Это теперь моя война! Книга 7. Игра переходит в эндшпиль

Глава 1

Махров Алексей Михайлович

Это теперь моя война. Книга 7. Игра переходит в эндшпиль

Глава 1

9 февраля 1942 года

Ночь

– Собрались переезжать, молодые люди? – спросил Корф максимально дружелюбным тоном с легкой долей иронии. – Помочь вещички погрузить?

Я стоял, замерев, положив ладонь на борт кузова «Шкоды». Холодный металл обжигал пальцы даже сквозь перчатку. Валуев стоял, не шевелясь, опустив руку с пистолетом вдоль тела, внешне совершенно спокойный, и только вспухшие на скулах желваки выдавали его напряжение. Я лихорадочно просчитывал варианты на прорыв с боем – один хуже другого – все они заканчивались нашей с Петей немедленной смертью. Оставалась единственная возможность выжить – попытаться уболтать врагов.

А Корф тем временем не спеша обошел пикапчик, носком начищенного сапога потрогал тело Марцина. Поляк лежал лицом в снег, вздернув связанные руки. Кровь из раны на спине уже не текла – замерзла на морозе, превратившись в темно–бурую корку.

Пар от дыхания изо рта штурмбанфюрера вырывался ровными клубами – он дышал размеренно, как сытый хищник. Но при этом эсэсовец двигался максимально осторожно – ни разу не встал между нами и автоматчиками, не перекрывал им сектора стрельбы.

– Что здесь произошло, Шварц? – наконец спросил Корф, поднимая на меня холодные голубые глаза.

Его тон был по–прежнему дружелюбный, почти светский. Но в глубине зрачков таилась сталь. Ладно, начнем «бутафорить»…

– Герр штурмбанфюрер, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – я могу все объяснить.

– Ну–ка, попробуйте, Шварц! – весело предложил Корф. – Интересно послушать!

– На меня напал вот этот бандит! – сказал я, указывая рукой на тело аковца. – Мне удалось отбиться при помощи унтер–офицера Беккера. Мы связали бандита и хотели отвезти его в комендатуру. Но при виде ваших солдат этот тип хотел сбежать. И Беккеру пришлось пристрелить его.

– Очень, очень интересная история, Шварц! – Корф отошел от тела и встал напротив меня, заложив руки за спину. – Вы ведь не против поехать с нами в управление и там дать показания?

– Конечно, герр штурбанфюрер! – послушно кивнул я. – Мы ведь все равно собирались в комендатуру.

– Вот и отлично! – Корф улыбнулся так радостно, словно я согласился отправиться вместе с ним на веселую вечеринку. – Сдайте оружие! – Он повернулся к автоматчикам и негромко, почти лениво скомандовал: – Роттенфюрер, заберите пистолеты у лейтенанта и его спутника.

Один из эсэсовцев шагнул вперед, предварительно поставив автомат на предохранитель (завел рукоять взведения затвора в фигурный вырез на ствольной коробке). Впрочем, обыскивать меня он не стал – просто протянул раскрытую ладонь и я сам положил на нее «Парабеллум». Валуев поступил аналогично.

– Герр штурмбанфюрер, – подал я голос, когда наше оружие перекочевало к роттенфюреру, – мы арестованы?

Корф снисходительно улыбнулся.

– Ну что вы, Шварц. Вы задержаны до выяснения обстоятельств.

Нас привезли в самый конец Кайзерштрассе, к массивному четырехэтажному серому дому с колоннами у входа. Управление РСХА в Минске разместилось в здании бывшего Института народного хозяйства. Не смотря на то, что служебное время закончилось минут сорок назад, светились почти все окна на фасаде – сотрудники явно не торопились расходиться по домам.

Нас провели через центральный вход – мимо часовых с рунами на черных петлицах и автоматами «МР–40» на груди, через просторный вестибюль с гранитными полами, где шаги отдавались гулким эхом под высоким потолком, вверх по широкой лестнице на третий этаж. В коридорах было светло – яркие электрические лампы под потолком горели в полный накал. Кабинет Корфа я опознал по надписи на блестящей латунной табличке на массивной дубовой двери: «SS–Sturmbannführer Axel Korff. Sonderbeauftragter des RSHA». Внутри было просторно – «квадратов» сорок, не меньше. Огромный письменный стол, заваленный бумагами и папками с грифом «Geheim», стоял боком к высокому арочному окну. Возле него возвышалось пухлое кожаное кресло, обитое темно–зеленой кожей. Другой мебели, вроде стульев для посетителей, в помещении не было. Только в углу примостился монструозный сейф «Ostmark» высотой в человеческий рост, с двумя ручками и сложным наборным замком. Стены украшали портреты фюрера, Гиммлера и почему–то Кальтенбруннера в золоченых рамах. Напротив стола висела большая карта–схема Минска с окрестностями, утыканная булавками с разноцветными флажками. За окном, забранным частой решеткой, виднелась темная громада костела Святого Иосифа – его острые готические шпили чернели на фоне звездного неба.

Справа от стола стоял наш «старый знакомый» – обершарфюрер Краузе с раскрытой папкой в руках. Увидев Валуева, он наклонился и прошептал что–то на ухо присевшему в свое зеленое кресло Корфу. Тот, похоже, от полученной информации искренне удивился – поскольку пялился на Петю почти полминуты. Приведшие нас конвоиры (из «группы захвата») так и остались в кабинете, замерев у входа, не выпуская автоматы из рук.

Корф, перестав сверлить глазами Валуева, откинулся в кресле, сцепил пальцы на довольно объемном животе и перевел взгляд на меня. Молчание затягивалось. Я чувствовал, как Петя рядом со мной напряжен, словно сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться.

– Итак, лейтенант Шварц, – произнес Корф после долгой паузы, – позвольте рассказать вам, что я знаю. А вы поправите меня, если я ошибусь.

Я молча кивнул. Сердце колотилось где–то в горле, но внешне я оставался абсолютно спокойным.

– Час назад в комендатуру прибежала женщина, – Корф говорил медленно, растягивая слова, будто смакуя дорогое вино. – Некая Ядвига Ковальчик. Фольксдойче, работает машинисткой в отделе гауптмана Штольца. Штольц характеризует ее исключительно положительно. Так вот, она была в истерике. Настоящей истерике – с рыданиями, заламыванием рук и прочими женскими штучками. Заявила, что на нее и ее соседей – немецких офицеров напали какие–то бандиты. Что она видела кровь на лестнице. Что слышала шум борьбы за стеной. Что боится за свою жизнь. – Корф сделал новую «театральную» паузу, отслеживая нашу реакцию. – Естественно, дежурный офицер доложил мне. И я решил лично разобраться в ситуации.

Похоже, что Ядвига – двойной агент. Аковцы запугали ее или купили, заставили прийти к нам в квартиру для проверки. Но когда ситуация вышла из–под контроля, когда запахло жареным, страх перед немцами пересилил. И она побежала в комендатуру, чтобы выслужиться и отвести от себя подозрения. Умная, расчетливая сука.

Корф смотрел на меня, ожидая ответа. Я выпрямился еще сильнее и включил «идеального офицера Вермахта».

– Соседка сильно преувеличила масштабы происшествия, но по сути – права! – четко сказал я, глядя прямо в холодные голубые глаза эсэсовца.

– Правда? – Корф сменил позу – наклонился вперед, положил руки на столешницу. – И в чем же она преувеличила?

– Докладываю по существу! Сегодня, приблизительно в четырнадцать часов тридцать минут, я возвращался в квартиру, предоставленную мне и унтер–офицеру Беккеру комендатурой города Минска. В подъезде дома номер двенадцать по Юбилейной улице на меня было совершено нападение. Неизвестный, вооруженный ножом, атаковал меня со спины, нанеся удар в область поясницы…

– Вы ранены? – перебил Корф. В его голосе мне почудилась издевка.

– Так точно, герр штурмбанфюрер. Легкое ножевое ранение в левый бок.

Я снял ремень с пустой кобурой, расстегнул шинель, за ней мундир, и задрал майку. Рана была неглубокая, но выглядела внушительно – длинный порез, с запекшейся по краям кровью. Корф подался вперед, разглядывая рану с интересом естествоиспытателя, изучающего редкий экземпляр. В кабинете было тепло, но я почувствовал, как по голой коже пробежал холодок.

– Действительно, ножевое, и совсем свежее. Клинок, судя по характеру пореза, узкий, длинный и очень острый. Продолжайте, Шварц! – закончив разглядывать ранение, сказал Корф, снова откидываясь на спинку кресла.

– Благодаря боевому опыту, полученному на Восточном фронте, я сумел отразить нападение. В ходе короткой рукопашной схватки нападавший был обезоружен и нейтрализован. На шум борьбы из квартиры вышел унтер–офицер Беккер, который помог мне связать пленного. – Говоря это, я медленно застегнул мундир и шинель. Движения были плавные, размеренные – ни следа нервозности. Идеальный строевой офицер, попавший в неприятную, но не смертельную ситуацию. – Допросив пленного, мы выяснили, что он является бойцом так называемой Армии Крайовой, подпольной организации. Мы приняли решение доставить пленного в комендатуру для дальнейшего следствия.

– Почему вы не вызвали патруль? – спросил Корф, разглядывая меня с каким–то новым интересом.

– Герр штурмбанфюрер, – я фронтовик!– я позволил себе легкую усмешку. – На фронте мы привыкли действовать быстро и не всегда по уставу. Я решил, что сообщники пленного могут вмешаться и отбить его. Поэтому принял решение доставить бандита лично.

Корф усмехнулся и расслабленно откинулся в кресле. Обменялся взглядами с Краузе (тот слегка пожал плечами), потом снова подался вперед, уперся локтями в стол и посмотрел на меня в упор.

– Вы не находите, Шварц, что все это выглядит очень странно?

– Так точно, герр штурмбанфюрер! – ответил я, опять вытягиваясь в струнку. – Но я привык действовать, а не размышлять о том, как мои действия выглядят со стороны. На фронте это помогало мне выживать там, где другие погибали. Если вы хотите наказать меня за излишнее рвение в поимке врага – я приму любое взыскание!

Корф принялся внимательно разглядывать меня, словно я вдруг превратился в какое–то невиданное сказочное существо, вроде жар–птицы. Он был профессионалом и чуял в моем объяснении какую–то фальшь – но прямых доказательств у него не было. Со стороны мои действия выглядели несколько сумбурными, но не преступными – действительно, какой–то бандит напал на немецкого офицера, тот отбился, скрутил злодея, собрался везти его в комендатуру, но не довез – бандит попытался сбежать и был убит.

– Вы поступили храбро, Шварц, – наконец сказал Корф. – Но одновременно и глупо. Если вы так беспокоились из–за нападения сообщников, могли отправить за патрулем своего товарища.

Я промолчал. Валуев, стоящий рядом, тоже не проронил ни звука. Тишина в кабинете стала густой и вязкой, как кисель. И тут дверь распахнулась, и в помещение буквально ворвался Вондерер – без стука, без доклада, распахнув створку, как говорится «с ноги». Черная повязка, закрывающая отсутствующий нос, делала его похожим на персонажа дешевого романа ужасов. Глаза горели лихорадочным блеском. Он тяжело дышал, будто только что бежал.

– Аксель, найдено тело моего помощника, фельдфебеля Мертенса! – громко сказал он с порога, не замечая нас. – В сугробе, во дворе дома на Юбилейной. На трупе следы многочисленных увечий. Ему сломали руки, ребра, раздробили гортань, – Вондерер говорил быстро, глотая слова, его голос срывался на высоких нотах. – Ты же знаешь, Аксель, что Мертенс был чемпионом по боксу. Чтобы забить его насмерть в рукопашной схватке, потребовалось бы минимум трое! А то и четверо.

Абверовец замолчал, переводя дыхание, и только тут заметил нас, торчащих посреди кабинета по стойке «смирно». Его глаза удивленно расширились, в них мелькнул ужас, но он почти мгновенно взял себя в руки, лицо приняло прежнее холодно–надменное выражение.

– Шварц? – он перевел взгляд с меня на Корфа. – Аксель, что здесь происходит? Что этот лейтенант делает в твоем кабинете?

Корф сложил руки на столе. Его лицо было непроницаемо.

– Ты очень вовремя, Вольфганг. Лейтенант, утверждает, что на него напал какой–то бандит. И что он героически отразил нападение, захватил нападавшего и собирался доставить его в комендатуру.

Вондерер посмотрел на меня. Я ответил ему спокойным, даже безмятежным взглядом, в котором не было ни мольбы, ни страха – только холодная уверенность. Абверовец должен был понять, что если я утону, он пойдет на дно вместе со мной.

– На Шварца напал бандит? – переспросил Вондерер, – эти твари все–таки добрались до тебя, Вернер? – в его голосе зазвенел металл. – Ты цел?

– Небольшой порез на боку, герр майор! – скривился я, словно от внезапно накатившей боли. – Ничего страшного! Не в первый раз.

– В смысле – добрались? – насторожился Корф. – Вольфганг, ты знал об угрозе?

– Конечно, знал, Аксель! – Вондерер величественно выпрямился, расправил плечи и повернулся к Корфу. – На днях Вернер явился ко мне и сообщил, что за ним следят какие–то подозрительные люди.

– То есть – за вами, Шварц, следили уже давно? – реально, без игры, удивился Корф.

– Если быть точным – три дня! – ответил я. – Люди в гражданской одежде, несколькими парами, сменяя друг друга.

– А почему вы не обратились, в комендатуру? – спросил Корф.

– Я не был уверен, что слежка действительно ведется – я не профессионал в таких делах, – пожал я плечами. – Просто наблюдательный.

– Вернер обратился ко мне, как к доброму знакомому и старшему офицеру! – добавил Вондерер. – Я тебе уже говорил, Аксель: мы познакомились с ним в Смоленске.

– Да, я помню, Вольфганг, ты что–то такое упоминал. И что произошло дальше? – прищурившись, спросил Корф.

– Я убедился, что за Вернером действительно следят и, зная его исключительную храбрость и находчивость, попросил помощи в поимке бандитов, – ответил Вондерер. – Мы решили ловить их «на живца». Вернер был настолько любезен, что согласился оказывать мне всяческое содействие. И подтянул своего товарища. В дальнейшем лейтенант Шварц и унтер–офицер Беккер действовали под моим непосредственным руководством. В целом, операция по разгрому подпольной организации почти закончена.

– Что–что? Какая еще операция? Почему я о ней ничего не знаю? – Пальцы Корфа нервно забарабанили по столешнице.

Вондерер подошел к столу и сел на его край – с видом человека, имеющего на это полное право. Он достал портсигар, извлек из него тонкую коричневую сигарету, прикурил, выдохнул дым. Всё это он проделал предельно неторопливо и изящно. Его пальцы совсем немного подрагивали, но заметить это можно было только внимательно приглядевшись.

– Я не хотел беспокоить тебя, Аксель, до полного прояснения ситуации, – начал говорить Вондерер, глядя на Корфа. – Всё это было слишком странно и непонятно – зачем кому–то следить за простым пехотным офицером, прибывшем в город в отпуск после ранения. Мне нужно было тщательно проверить все обстоятельства, Аксель. Поэтому я не стал сразу сообщать тебе.

– Вот как? – Корф поднял бровь. – И что вышло в итоге? Ты сказал, что операция закончена?

– Я сказал, почти закончена! – Вондерер стряхнул пепел прямо на пол. – Сегодня утром по наводке Вернера мы взяли одного из следивших. Он быстро раскололся на допросе – пришлось, правда, немного поработать, но результат того стоил. Он дал адреса явочных квартир. Мы провели обыски и поймали еще одного подпольщика. Таким образом, благодаря храбрым действиям лейтенанта Шварца, мы сумели вскрыть подпольную сеть Армии Крайовой в Минске. Но, похоже, что один из бандитов сумел выскользнуть из раскинутой сети и решил отомстить Вернеру, напав на него с ножом.

Корф молчал, переваривая информацию. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сцепленных на столе.

– А что там с Мертенсом? – спросил он через минуту.

Вондерер уже окончательно обрел уверенность – снова нагло стряхнув пепел на паркет, абверовец пустился в объяснения:

– Похоже, что он стал первой жертвой этих бандитов. Я только что из морга. Ему сломали обе руки – предплечья, лучевые кости. Сломали ребра – с четвертого по седьмое с левой стороны. А потом добили ударом в горло – раздробили щитовидный хрящ. Похоже, что бедолага угодил в засаду – и его забили насмерть толпой.

– Время смерти установили? – уточнил Корф, зачем–то посмотрев на стоящего рядом обершарфюрера Краузе.

– Это не представляется возможным – тело лежало в сугробе, промерзло насквозь, – пожал плечами Вондерер. – Это могло быть как два дня назад, когда он пропал, так и сегодня утром.

Корф кивнул и перевел взгляд на меня. Я чувствовал, как он прокручивает в голове разные варианты, мысленно проверяет детали, ищет нестыковки в словах Вондерера. Но рассказ абверовца был довольно логичным и с легко проверяемыми фактами. Я по–прежнему стоял посреди кабинета навытяжку, глядя прямо перед собой. Ни моем лице не было ни тени эмоций, ни малейшего намека на волнение или страх. Только легкое недоумение – неужели меня, доблестного офицера Вермахта, можно хоть в чем–то подозревать?

Вдруг Корф улыбнулся.

– Выходит, что лейтенант Шварц помогал Абверу проводить спецоперацию по ликвидации подполья? – медленно произнес эсэсовец, и в его голосе снова зазвучали ироничные нотки. – Вел себя как настоящий герой, лично схватил одного из бандитов! Это нуждается во всяческом поощрении! Вольфганг, когда будете составлять рапорт обо всем произошедшем, дайте Шварцу самую высокую оценку! Я, со своей стороны, тоже отмечу его в докладе.

– Конечно, Аксель! – кивнул Вондерер. – Я даже буду настаивать на награждении лейтенанта Шварца Железным крестом. А теперь, давай отпустим его и унтер–офицера и обсудим дальнейшее течение операции по ликвидации подполья. Абвер должен работать в связке с СД.

– Согласен, надо отпустить наших… э–э–э… гостей, – сказал Корф добродушным тоном. Он встал, обошел стол и подошел ко мне. – Лейтенант Шварц, приношу вам свои извинения за это... недоразумение. Вы действовали как храбрый и инициативный офицер. Именно такие люди нужны Рейху.

Я щелкнул каблуками и рявкнул:

– Благодарю, герр штурмбанфюрер!

Корф похлопал меня по плечу. Его ладонь была тяжелая, как кузнечный молот, и широкая, как лопата.

– Однако, – добавил он, и голос его снова стал холодным, а улыбка исчезла, как стертая тряпкой, – я бы хотел, чтобы вы и унтер–офицер Беккер оставались в городе. На случай, если у меня возникнут дополнительные вопросы. Вы ведь не планируете никуда уезжать?

– Никак нет, герр штурмбанфюрер, – ответил я. – Мы с унтер–офицером Беккером не покинем Минск без соответствующего приказа до конца отпуска.

– Вот и славно, – Корф вернулся за стол и сел. – Можете быть свободны. Оружие вам вернут внизу, у дежурного офицера.

Мы с Валуевым синхронно вытянулись и отдали честь. Вондерер благожелательно кивнул, продолжая сидеть на краю стола. Я развернулся через левое плечо и вышел в коридор. Петя – за мной. Шаги наши звучали по красной ковровой дорожке приглушенно, почти неслышно.

Дверь закрылась у нас за спиной. Мы остались в длинном, ярко освещенном коридоре, пахнущем хлоркой и табаком. Я почувствовал, как по спине стекает струйка холодного пота. Майка прилипла к телу, хотя в здании было не жарко.

Мы спустились на первый этаж. Эсэсовец за стойкой – молодой парень со знаками различия унтерштурмфюрера – вернул нам оружие. Я машинально проверил магазин «Парабеллума» и наличие патрона в патроннике – всё было «штатно», оружие явно не трогали. Нас действительно отпускали. Хотя я понимал, что Корф ни на секунду не поверил во все эти сказки. Но формально прав оказался Вондерер – он действительно вскрыл подпольную сеть. И теперь Корф на какое–то время затаится, пока не соберет достаточно улик или пока абверовец не допустит ошибку.

Мы вышли на улицу. Мороз ударил в лицо с новой силой – градусов двадцать пять, не меньше, если судить по тому, как мгновенно заледенели ресницы. Небо очистилось, и над крышами Минска сияли яркие, колючие звезды. Луна – почти полная – висела над костелом Святого Иосифа и заливала улицы мертвенным серебристым светом. От этого света снег казался голубым, а тени от домов – черными, как деготь. Воздух был сухой и колючий, каждый вдох царапал горло.

До Юбилейной добрались за пятнадцать минут. У подъезда по–прежнему стояла «Шкода» с откинутым бортом – удивительно, что наличие машины без опознавательных знаков не привлекло внимание «группы захвата». Или ее присутствие сочли незначительным на общем фоне. Тело Марцина исчезло – только темное пятно на снегу и несколько замерзших капель крови напоминали о недавних событиях.

Мы поднялись в квартиру. Валуев запер дверь на засов, проверил окна, задернул плотные шторы. Потом прошел на кухню и тяжело опустился на табурет. Я сел напротив. На столе все еще стояла корзинка с пирожками, которую нам вручила Ядвига.

Я сунул руку под салфетку, нащупал уже остывший пирожок и принялся жевать, практически не чувствуя вкуса. Быстро смолов один, достал второй. Петя некоторое время смотрел на меня, словно на тихого идиота, но потом сам достал угощение и составил мне компанию. Мы молча уничтожали подарок соседки, как говорили в 21 веке – заедали стресс.

– Петя, нам пиздец! – сказал я негромко, когда мы прикончили все пирожки.

В свете керосиновой лампы лицо Валуева казалось вырезанным из темного дерева – резкие черты, глубокие тени под глазами, жесткая складка у рта. Он поднял на меня глаза и усмехнулся. Усмешка получилась кривая, невеселая.

– Согласен, пионер. Это провал. Нас отпустили, но мы теперь засвечены по полной программе. Корф с нас глаз не спустит. За каждым шагом будет следить. Каждый контакт – проверять. Каждое слово – анализировать. Мы не сможем работать. Мы не сможем встречаться с товарищами, не сможем собирать информацию. Миссия, ради которой нас забросили в Минск, фактически провалена. Остается одно – доложить в Центр и запросить эвакуацию. Какое позорище… И недели ведь не прошло…

Я покачал головой.

– Уходить нельзя. Уйти – значит, признать поражение.

– Тогда что? – Петя смотрел на меня в упор. Глаза его, темные, глубоко посаженные, не мигали. – Сидеть и ждать, пока эта сволочь соберет доказательства? Пока Вондерер не сломается и не сдаст нас?

Я встал, прошелся по кухне – от окна к двери, от двери к окну. Половицы скрипели под сапогами. За окном, в серебристом лунном свете, чернели голые ветки деревьев. Морозные узоры на стекле сверкали, как алмазы, – причудливые ледяные цветы, распустившиеся за ночь. Тишина была такая, что я слышал, как шуршат за окном ветки деревьев.

– Петя, вопрос с Корфом надо решать радикально! – сказал я, остановившись у окна и глядя на замерзший город.

Валуев молчал. Я повернулся к нему. Он сидел, наклонившись, уперев локти в колени, и смотрел на свои руки. Большие, сильные руки, способные свернуть шею любому.

– Радикально? – переспросил он, не поднимая глаз. – Ты имеешь в виду – ликвидировать?

– Да. И как можно быстрее. Корф упертый и рано или поздно разоблачит нас. А без него любое дело против двух заслуженных фронтовиков заглохнет – по факту нам нечего предъявить, кроме его звериного чутья.

Валуев поднял голову и посмотрел на меня. В его темных глазах не было ни сомнений, ни страха – только холодный расчет профессионала, оценивающего задачу. Он обдумывал мое предложение не с точки зрения морали – этот вопрос для нас давно был решен, – а с точки зрения тактики. Я видел, как работает его мысль – быстро, четко, как хорошо смазанный механизм. Возможно ли это? Какие ресурсы нужны? Каковы риски? Оценив все вводные, товарищ кивнул – коротко, скупо, по–деловому.

– Хорошо, отработаем этого урода!

Мы оба понимали, что это жест отчаяния, но собирались сражаться до конца.

Глава 2

Глава 2

9 февраля 1942 года

Ночь

– И вот еще что, Петя, – сказал я, отодвигая опустевшую корзинку. – Мы так и не прояснили вопрос с аковцами – какого хрена они за мной следили? Надо бы пробить эту тему до донышка. У нас теперь немчура на хвосте, еще только пшеков не хватало! Что тебе покойный Голя наговорил?

– Наговорил на две высших меры, – усмехнулся Валуев. – Но касательно лично тебя – ничего конкретного! Сказал, что в Минске большая подпольная сеть. И, якобы, чуть ли не с довоенных времен – сам Голя в Минск приехал в сороковом году. Кроме своей пятерки он никого в лицо не знал, тут у них с конспирацией всё замечательно, но от «пана Кшися» слышал, что таких пятерок в городе несколько десятков. И что их люди сумели проникнуть во многие немецкие учреждения и чуть ли не в штаб Группы Армий. Но мне кажется, Голя врал, цену себе набивал или пытался запугать.

– Может Вондерер что–нибудь прояснит? – задумчиво спросил я. – Он же, по его словам, кроме старика–связного, на явочной квартире еще кого–то схватил.

– Нам с тобой нужно соседку расспросить! Ядвига – довольно «толстая» ниточка ко всей этой компании. И если ее допросить с пристрастием, то много интересного узнаем, – медленно проговорил Валуев. В его голосе не было угрозы – только констатация факта. Как будто он предлагал отвинтить гайку или протереть оптику. – Те, которых взял Вондерер – простые боевики, они не могут много знать – как тот же Голя. А вот Ядвига… Сам же сказал, что видел ее с тем типом из ресторана, похожим на убитого с хутора.

– Предлагаю навестить пани Ядвигу, – сказал я, вставая. – Прямо сейчас!

Валуев поднялся, молча проверил оружие.

– Навещать даму в столь поздний час вроде бы неприлично, но мы ведь по–соседски! – буркнул он. – Пойдём!

Мы вышли в прихожую, Валуев приоткрыл дверь, выглянул на лестничную площадку. Там было темно, хоть глаз выколи – последняя лампочка над лестничным пролётом перегорела, похоже, сразу после визита ненормального пшека. Из мрака привычно пахнуло кошачьей мочой и кислой капустой. Новых запахов, вроде свежего табачного дыма, к счастью, не чувствовалось.

– Чисто, – шепнул Валуев и шагнул к двери квартиры Ядвиги.

Постучал – три коротких удара костяшками пальцев. В ответ – тишина. Ещё раз – погромче. За дверью даже половицы не скрипнули.

– Может, спит? – предположил я шёпотом.

– Время–то – детское – еще даже десяти нет, – Валуев прижался ухом к дверному полотну. Слушал секунд десять, потом отстранился. – Ни звука.

– Подождем, когда вернется? – неуверенно предложил я.

– Нет! Зайдем и осмотримся! – решительно сказал Валуев и полез во внутренний карман мундира.

Он извлёк маленький замшевый портмоне, виденный мной в Смоленске, развязал тесёмки, достал пару отмычек. Присел на корточки, сунул в замочную скважину сначала одну – тонкую, с крючком на конце, потом вторую – плоскую, с насечкой. Повозился с минуту, чуть слышно поскрипывая металлом. Я стоял на стрёме – смотрел в обе стороны лестничного марша, держа руку в кармане на «Браунинге».

– Есть, – с удовлетворением прошептал Валуев.

Замок щёлкнул. Петр медленно нажал на ручку, приоткрыл дверь на ширину ладони. Из щели пахнуло тёплым, спертым воздухом – смесью духов, жареного лука и ещё чего–то сладковатого, похожего на ваниль.

– Стой здесь, страхуй! – чуть слышно скомандовал Петя и скользнул в прихожую прямо, как мне показалось, через эту узкую щель. – Всё чисто, никого нет! – выдохнул он буквально через пару секунд, распахнув дверь пошире. – Гостей тут явно не ждут!

Я тщательно запер вход в нашу квартиру и пошел вслед за товарищем «в гости». У Ядвиги горел свет – видимо, она убежала из дома второпях. Ее квартира была точной зеркальной копией нашей – та же планировка, те же высокие потолки с лепниной, те же филёнчатые двери. Но обставлена по–другому: мягче, женственнее. На окнах – занавески из плотного бордового бархата, на полу – плюшевый ковёр с геометрическим узором (выцветший, но ещё вполне целый). В углу прихожей стоял дубовый комод с фарфоровой вазой, в вазе – засохшие цветы, похожие на астры. На стене висело зеркало в резной раме, с мутноватым пятном посередине – старое, дореволюционное, похоже, что антикварное.

– Обыскиваем, – шепнул Валуев. – Только старайся всё класть на место.

Мы разошлись по комнатам. Я прошёл в гостиную – там стоял круглый стол, покрытый вышитой скатертью, два венских стула с витыми ножками (аналогичные стояли и у нас в квартире, видимо, из одного «гарнитура»), этажерка с книгами (в основном немецкие романы) и фарфоровыми безделушками: собачками, танцовщицами, смеющимися детьми. На стенах – репродукции картин голландских мастеров. Всё вокруг – чистое, аккуратное, без единой пылинки.

Здесь пахло теми же духами, только гуще – Ядвиге явно понравился мой подарок и она, наверное, извела уже полфлакона – рядовой служащей–фольксдойче такая роскошь, как настоящие французские «Коти», была не по карману.

Я быстро пролистал книжки с полки – в них ничего не было, ни один листочек с цифирками шифрограммы не выпорхнул со страниц на пол. В безделушках тоже не обнаружилось тайников с ядами и симпатическими чернилами. Но я мужественно продолжил обыск – перевернул и тщательно проверил стол и стулья на предмет полых ножек, заглянул за зеркало и картины.

Валуев тем временем работал в спальне. Распахнул большой платяной шкаф из карельской берёзы, перебирал висящие на плечиках платья, аккуратно завернутые в марлевые чехлы. Внизу стояли две пары туфель на низком каблуке, и круглая коробка из–под шляпы. В коробке почему–то оказалась пустота. Но Петю это не остановило и он дотошно обшарил стопки постельного белья на полках.

– Смотри, – сказал Валуев, выпрямляясь. – Тут что–то есть.

Между двух простыней лежала довольно толстая пачка денег – советские рубли, польские злотые, немецкие марки. Видимо, Ядвига готовилась к любому развитию событий.

Пока Валуев возился со шкафом, я заглянул под кровать и перевернул матрас. Кровать была железная, с никелированными шишечками на столбиках изголовья, с провисшей панцирной сеткой. Матрас – толстая перина, набитая гусиным пухом, поверх – шелковая простыня кремового цвета, две пухлых подушки в наволочках с кружевными оборочками, почему–то узкое и тонкое одеяло из рыжеватой верблюжьей шерсти с пододеяльником, украшенным аляповатыми цветами – ирисами и розами.

На прикроватной тумбочке стояла небольшая керосиновая лампа под синим абажуром, и пустая стеклянная пепельница (хотя Ядвига не курила – в квартире не пахло табачным дымом). На стене над кроватью висело несколько фотографий в простых деревянных рамках: на первой – молодая Ядвига в светлом платье, с голыми руками и короткой стрижкой, стоит на фоне каких–то ворот, похожих на вход в парк. Улыбается открыто, беззаботно. На второй – две тетки постарше, но с похожими на Ядвигу лицами (мать и сестра?), позируют на крыльце деревянного дома, похожего на загородную дачу. Третий снимок – групповой: несколько улыбающихся пар на пикнике. Белые скатерти, расстеленные прямо на земле, бутылки, тарелки, корзинки со снедью – но всё какое–то чужое, нерусское, явно заграничное.

Я выдвинул ящик тумбочки. Внутри лежала катушка ниток, две пачки аспирина и потрёпанная пожелтевшая старая фотография, размером «девять на двенадцать». Причем катушка была донельзя странной – длинной и толстой, как баклажан – такие только на прядильных фабриках бывают. Тут же лежал скомканный мужской носок, покрытый какими–то подозрительными разводами.

Стараясь не прикасаться к этим предметам, я извлек фотокарточку. И замер…

– Петя, глянь–ка, – позвал я негромко.

Он подошёл, заглянул через плечо. На снимке были изображены два молодых человека, стоящих плечом к плечу. На обоих одинаковые «охотничьи» костюмы: френчи полувоенного образца с большими накладными карманами, брюки–гольф, грубые ботинки с крагами. Сфотографированы на фоне какого–то железнодорожного моста.

У одного – пышные, лихие усы, у второго – чисто выбритое лицо. Оба – красавцы, косая сажень в плечах, с наглыми, самоуверенными улыбками. Лет им по двадцать пять – двадцать семь, не больше.

– Усатый похож на того типа, которого мы зарезали на хуторе Врадиевка в сентябре. Только там он был гораздо старше, – медленно произнес Петя.

– А второй, без усов – тот самый «стиляга» из ресторана «Норд», – сказал я. – Только моложе на два десятилетия, но те же черты лица: острый подбородок, крючковатый нос, тонкие губы с презрительным изгибом. Но почему их рожи кажутся такими странными?

– Так это же близнецы! – внезапно сказал Петр

Я присмотрелся внимательнее. И ведь верно подметил мой товарищ – усы были главным отличием этих парней: усатый казался старше, брутальнее, а гладковыбритый – моложе и нахальнее. Но форма бровей, разрез глаз, даже ямочки на подбородке – одинаковые. Просто из–за растительности сходство не бросалось в глаза сразу.

В голову полезла циничная мысль: а зачем эта фотка лежит у кровати в тумбочке? Ядвига на неё смотрит перед сном? А может, и не только смотрит? Учитывая странный комплект из катушки ниток, напоминающий фаллоимитатор и носка–презерватива… Я представил себе эту увядшую тётку, которая тискает выцветшую карточку и… Мысленно сплюнул.

– Точно близнецы! – сказал я, убирая фотокарточку в карман, а потом, на всякий случай, вытирая пальцы о штанину. – Значит, тогда, на хуторе, я не промахнулся – чётко отработал. Не мог он выжить после такого удара!

– Но почему второй, который сейчас в Минске, вдруг на тебя «стойку» сделал? – задумчиво спросил Валуев. – Он же не мог тебя до сей поры видеть?

– А вот придет Ядвига – мы у нее и спросим! – ответил я. – По всему видать: она их отлично знает. Раз их фотку в таком интимном месте держит.

Валуев хмыкнул, но ничего не ответил. Он продолжил обыскивать комнату – проверил подоконники, дверные коробки, плинтусы, печное поддувало. Я прошёл на кухню и увидел на столе недоеденный ужин: тарелка с какой–то бурдой, вроде картофельной похлебки, заветренный кусок хлеба. В мойке – грязная кастрюля. Соседку явно выдернули из дома «по тревоге» – сидела себе тетка, ужинала, предвкушала отдых в постели на шелковой простыне в компании фаллоимитатора.

– Чисто, – сказал Петя, вернувшись из спальни. – Ни бумаг, ни оружия, ни радиотехники.

– Скорее всего, Ядвига – мелкая сошка. Самое низшее звено в добыче сведений, – кивнул я. – Но знает больше, чем ей положено по «должности».

Мы провозились в квартире, наверное, с полчаса. Я уже начал подумывать, что Ядвига не вернётся до утра – осталась ночевать в комендатуре. Но в этот момент в замке входной двери звякнул, проворачиваясь, ключ. Мы с Валуевым переглянулись и встали в спальне за платяным шкафом.

Вошла Ядвига. Я видел её в щель между дверью и косяком – усталую, с потухшим лицом. Она закрыла дверь, задвинула засов, скинула пальто прямо на пол. От пухового платка избавилась на ходу, уже в комнате, стряхнув его на спинку стула. Затем села, стянула сапожки, вслед за ними шерстяные носки. Всё делала медленно, механически, как заведённая кукла.

Потом прошла на кухню, зажгла там свечу и выставила ее на подоконник. И только после этого прошла в спальню, расстегивая пуговки блузки. Но завершить «стриптиз» не успела – едва Ядвига перешагнула порог комнаты, Валуев бесшумно выскользнул из–за шкафа и накрыл её рот ладонью. Другой рукой обхватил поперёк груди, не давая дёрнуться. Она оказалась неожиданно сильной для своих лет, брыкалась, мычала в ладонь, пыталась лягнуть Петю ногой в пах. Я подскочил, взял ее за горло и слегка сжал.

– Тихо, пани, – прошептал я ей прямо в ухо. – Свои. Соседи. Не шуми!

Глаза Ядвиги расширились от ужаса, лицо побледнело, а из ноздрей вырвался свистящий выдох. Она мгновенно обмякла, и Валуев потащил её к венскому стулу с гнутыми ножками. Усадил, не отпуская рта. Я быстро оглянулся – взгляд упал на брошенный пуховый платок. Сделав Пете знак, по которому он резко отнял ладонь ото рта, запихнул платок вместо кляпа. Он не влез целиком – большая часть торчала наружу, словно застывшая прямо «в полёте» блевотина. Убедившись, что Ядвига может только мычать, Валуев схватил поясок от халатика и ловко связал соседке руки, заведя их за спину. Потом сходил на кухню, принес оттуда бельевую веревку и примотал вяло трепыхавшуюся женщину к спинке стула.

– Не доверяю я этим бабам, – пояснил Валуев, заметив мой взгляд. – Вроде бы затихнет, а потом ка–а–а–ак бросится...

Ядвига тяжело дышала через нос, и немедленно бросаться на нас вроде бы не собиралась. Её грудь ходила ходуном, она смотрела на нас дикими, перепуганными глазами.

Я придвинул к ней второй стул, сел напротив, наклоняясь вперёд. Постарался придать лицу выражение полного равнодушия.

– Пани Ядвига, – сказал я тихо, почти ласково. – Давайте спокойно поговорим. Вы нам всё расскажите, как на исповеди, а мы не сделаем вам больно. Договорились?

Она помотала головой – сначала отрицательно, потом, спохватившись, кивнула. Я вытащил кляп. Ядвига глотнула ртом воздух – жадно, с присвистом, как выброшенная на берег рыба. Её била крупная дрожь – руки тряслись, ноги мелко подрагивали, даже плечи ходили ходуном под ситцевой блузкой.

– Почему вас так быстро… из «безпеки» выпустили? – прошептала она. Из–за волнения ее польский акцент стал еще более явственным. – Я думала… я думала, вас будут держать всю ночь…

– А наши друзья в контрразведке быстро разобрались и отпустили нас! – усмехнулся я. – Не ожидала такого поворота?

– Нет! – слишком быстро ответила Ядвига, и её глаза снова забегали. – Нет, конечно… Я знала, что там во всем разберутся. Простите, герр офицер! Я хотела как лучше… правда…

– Ну–ка, чучело, расскажи подробнее, что ты вообще хотела! – Валуев шагнул ближе, нависая над Ядвигой как скала. – Откуда ты узнала, что в нашу квартиру вломились бандиты? И чью кровь ты видела кровь на лестнице? Зачем ты нас подставила, сука?

Он не повышал голоса – говорил ровно, почти спокойно, но с какими–то рычащими нотками в голосе, от которых даже у меня по спине побежали мурашки. Ядвига съёжилась, втянула голову в плечи.

– Меня заставили… – прошептала она. – Они сказали, если не сообщу… то убьют меня… я… я испугалась…

– Кто заставил? – спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Ядвига замолчала, уставившись в пол. В комнате было тихо – только тикали ходики на стене, отбивая секунды, и где–то за окном проехала машина, шурша шинами по утоптанному снегу.

– Какие–то бандиты, – наконец выдохнула она. – Я их не знаю. Они… они встретили меня по пути со службы. Сказали, чтобы я зашла к вам в квартиру и посмотрела кто у вас… в гостях…

– Врёшь, к тебе домой приходили! – перебил Валуев и легонько, без замаха, шлепнул её по щеке. – У тебя свет остался включенным и на столе недоеденный ужин.

Шлепок получился звонкий – в тишине комнаты он прозвучал как хлопок в ладоши. Ядвига взвизгнула, дёрнулась, стул под ней скрипнул.

– Не надо, герр офицер! – запричитала она. – Не надо меня бить! Я всё скажу, всё, что знаю!

– Вот и говори, – велел Валуев. – И без глупостей.

– Я уже полгода работаю на польское подполье, – выпалила Ядвига, и её лицо вдруг обмякло, словно с него сняли маску. – Они меня заставили… ещё в августе… почти сразу после начала оккупации города. Они угрожали… Сказали, что убьют меня… я сильно испугалась и потому согласилась. Я передавала им всё, что узнавала в комендатуре. Какие офицеры приезжают в Минск, с какими целями, где живут.

Валуев чуть усмехнулся – криво, одними уголками губ.

– И как же ты, этническая немка, решилась предать свой народ и своего фюрера? – спросил он с лёгкой, едва уловимой иронией. – Говори, с кем именно ты контактировала? Кому передавала сведения? Где встречалась? Как часто, в каком месте?

Ядвига вдруг выпрямилась, вздёрнула подбородок. В её глазах мелькнул фанатичный огонёк.

– Можете пытать меня, – сказала Ядвига, и в её голосе зазвенел металл. – Я больше ничего не скажу! Это моя душевная тайна!

И тут же зарыдала – громко, взахлёб, безудержно. По её щекам потекли слёзы, размазывая остатки пудры, нос покраснел, она трясла головой, вздрагивала всем телом – и стул под ней ходил ходуном.

– Душевная тайна, – повторил я задумчиво. – Ну–ну.

Мне надоел этот цирк. Я поднялся, прошёл на кухню, набрал кружку ледяной воды из крана. Вернулся в комнату – Ядвига всё ещё рыдала, только уже тише, с подвыванием. Я размахнулся и выплеснул воду ей прямо в лицо.

Она взвизгнула, дёрнулась, принялась трясти мокрыми волосами. Блузка на груди промокла, обрисовав обвисшую грудь. Жалкое зрелище – ничего общего с той девицей на фотографии, молодой и красивой. Постепенно она затихла, только всхлипывала и шмыгала носом, не поднимая глаз.

Я полез в карман, достал ту самую фотографию – близнецы на фоне моста.

– Милая Ядвига, – сказал я, помахивая снимком перед её лицом. – Вы узнаёте этих людей?

Она побледнела ещё сильнее, если такое было возможно. Губы задрожали. Она смотрела на фотографию так, словно увидела привидение.

– Я… я не знаю… Откуда это у вас? – прошептала она. – Вы обыскивали мои вещи? Это просто случайные люди! Я не знаю, кто они.

– Удивительно, но их знаю я! – сказал я с усмешкой. – Знаю обоих мужчин, изображённых здесь. Причём одного из них я лично убил в сентябре прошлого года, на хуторе Врадиевка. Зарезал прямо в постели с юным любовником. Перед смертью он верещал, как поросёнок.

Ядвига замерла. Глаза её расширились. В них плескалась ненависть – чистая, неприкрытая, без примеси страха.

– Так вот, что случилось с Томеком, – тихо, почти беззвучно произнесла она. – Я чувствовала, что он не вернётся…

– Кто эти люди? – рявкнул Валуев и дал ей пощёчину – на этот раз настоящую, с размаху, так, что голова Ядвиги мотнулась в сторону, а из носа брызнула кровь.

– Братья Бесага, – выдохнула она, сплёвывая кровь на выцветший ковёр. – Томаш и Франц. Томека я не видела много лет… а Франтишек сейчас в Минске.

– Франтишек – тот самый, с которым я застал тебя днем в подворотне? – уточнил я.

Ядвига обреченно кивнула.

– А откуда ты их знаешь? – спросил я с нарастающим интересом. – И как давно?

Ядвига вздохнула – тяжело, надрывно, как перед прыжком в пропасть.

– Двадцать лет назад, сразу после «Великой войны», я познакомилась в Вильно с двумя братьями – Томашем и Франтишеком Бесага. Они были офицерами польской армии. Красавцы – высокие, стройные, с наглыми глазами и белозубыми улыбками. Они снимали комнату в том же доме, где жила я. Мы быстро сошлись. Иногда мы не вылезали из постели целый день.

Валуев удивлённо поднял бровь.

– Ты спала с ними обоими? – спросил он с любопытством. – Одновременно?

Ядвига вздёрнула подбородок – с некоей гордостью, даже с каким–то вызовом.

– Да! – сказала она звонко. – Мы спали вместе! Я любила их обоих. Они были разными – Томек нежным и ласковым, а Франтишек – грубым и страстным. Но я не могла выбрать между ними. А они… они не ревновали. Они делили меня, как солдаты делят котелок похлёбки на привале. Это была странная любовь, но всё–таки это была любовь.

Я не удержался и цинично хихикнул.

– Так ты, Ядзя, оказывается, была весьма прогрессивной девушкой! Понравился тройничок?

Ядвига не ответила. Опустила голову, уставилась в пол. Плечи её вздрагивали – но теперь уже не от страха, а от стыда.

– Я любила их обоих, – повторила она тихо. – И они любили меня. А потом их перевели в Варшаву, и связь оборвалась.

Валуев нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Его лицо было непроницаемо – ни сочувствия, ни раздражения, только холодная сосредоточенность оперативника, который готовит следующий вопрос.

– Это всё, конечно, весьма занимательно, – сказал он. – Но нас больше интересует настоящее время. Какое отношение имеют братья Бесага к сегодняшнему происшествию?

Ядвига посмотрела на него снизу вверх – устало, покорно, с какой–то затравленной обречённостью.

– Они служили в «Офензиве».

– «Двуйка»? Второй отдел польского генштаба? – уточнил Валуев.

– Да. Они завербовали меня и отправили в Советский Союз. Я дала расписку, получила оперативный псевдоним «Мимоза», прошла обучение – как собирать информацию, как шифровать и передавать сообщения, как устраивать тайники, как обнаруживать слежку. Всё это казалось мне страшно интересным. А потом меня отправили в Советский Союз. Велели осесть в Минске, помогли устроиться на работу в городской комитет большевиков. Но в конце двадцатых годов связь была потеряна. Франтишек появился в Минске вскоре после начала оккупации, в августе прошлого года, под видом коммерсанта–фольксдойче из Мемеля. Нашёл меня и велел добывать сведения из комендатуры.

– С кем ещё ты контактировала? – спросил я.

– Больше никого я до сегодняшнего дня не видела.

– А зачем поляки следили за мной?

Ядвига растерянно пожала плечами.

– Франтишек сказал, что видел вас во сне. Что вы как–то причастны к пропаже его брата. И вдруг он увидел вас в ресторане. Но во сне вы были не в немецком мундире, а в советской гимнастёрке. Он решил проверить вас.

– Какая чушь, – усмехнулся я. Но потом задумался. – А впрочем… они же близнецы. Чёрт его знает, как это работает…

В этот момент снаружи, на лестничной площадке, послышался какой–то шум. Словно там пытались тихо себя вести несколько человек – но у них это плохо получалось.

Валуев мгновенно заткнул Ядвиге рот её же шалью. Я достал «Браунинг» из кармана и припал ухом к дверному полотну. От входа в нашу квартиру доносились звуки: звук осторожных шагов двух или трех человек, шёпот, приглушенный лязг металла. Кто–то пытался открыть замок на двери.

Валуев подошёл ко мне, шепнул:

– Это явно не немцы, те бы ногой двери открывали.

– Похоже, что это поляки пришли за нами, – так же шёпотом ответил я. – Вот только не пойму – зачем им так рисковать?

Я кивнул, вернулся к Ядвиге. Достал нож из рукава, и приставил клинок к её горлу. Она замерла, не дыша.

– Сейчас я выну кляп изо рта, – прошептал я. – И ты ответишь на один вопрос. Пикнешь, дёрнешься – зарежу. Поняла?

Она в знак согласия часто–часто заморгала. Я вытащил шаль из ее рта, сильно прижав нож к ее коже – она не видела, что клинок прижимался обухом.

– Это поляки? – спросил я. – Твой Франтишек и его люди?

Ядвига судорожно вздохнула, пытаясь набрать воздуха.

– Франтишек встретил меня после комендатуры, – зашептала она, глотая слова. – Когда я вышла, он стоял за углом. Я сказала ему, что вас забрали в СД. Он велел мне проверить – есть ли кто–нибудь в вашей квартире. Он хотел ее обыскать. Хотел найти какие–нибудь улики – оружие, радиостанцию, поддельные документы. Я поднялась к вам, постучалась – никто не ответил. Я подумала, что вас будут держать в «безпеке» всю ночь. И подала Франтишеку сигнал – зажгла свечу на окне.

– Сколько их? – спросил я, сильно нажимая на нож.

– Не знаю, – прошептала Ядвига, и слёзы снова потекли по её щекам. – Франтишек сам и, наверное, двое–трое из Армии Крайовой. Поверьте, они не хотят вас убивать!

– Ага, чайку заскочили выпить! – хмыкнул я. – Или чего покрепче!

Я снова заткнул ей рот шалью – на этот раз покрепче, так, что Ядвига замычала от боли. Потом повернулся к Валуеву.

– Ну что, Петя, пойдём, познакомимся с коллегами по опасному бизнесу? – сказал я по–русски. – Похоже, что пан Франтишек Бесага сам пришёл к нам в гости. Будет невежливо не встретить его с хлебом–солью.

Услышав русскую речь, Ядвига дёрнулась, замычала отчаянно, попыталась вскочить со стула. Валуев не дал ей подняться – коротко, без замаха, ударил кулаком в затылок. Ядвига обмякла, голова её упала на грудь, изо рта вырвался тихий хрип. Она потеряла сознание.

– Работаем тихо, стрелять только в крайнем случае! – скомандовал Петя.

Я перехватил «Браунинг» в левую руку, в правой зажал нож. Валуев тоже взял «Вальтер» в левую руку, а на правую надел огромный, под стать кулаку, кастет.

Мы переглянулись. Валуев кивнул. Я медленно, бесшумно распахнул дверь. На площадке никого не было – но в нашей квартире горел свет, и слышались приглушенные голоса.

– Работаем! – прорычал Петя.

И мы бесшумно двинулись навстречу врагам, которые сами пришли в наше логово.

Глава 3

Глава 3

9 февраля 1942 года

Ночь

Из прихожей нашей квартиры на лестничную площадку падал тусклый желтоватый свет – дверь была слегка приоткрыта, буквально на ширину пальца. Я прижался плечом к дверному косяку, и, приблизив ухо к щели, прислушался. Валуев замер рядом.

Судя по звукам шагов, незваных гостей было двое или трое. И вели они себя крайне неосторожно, непрофессионально – не оставили подстраховку перед дверью. Я оглянулся на напарника и показал ему три пальца. Петя кивнул и тыкнул в меня стволом «Вальтера», показывая, чтобы я атаковал первым. Сжав рукоять ножа, я рванул дверь, распахивая ее полностью, и, пригнувшись, влетел в прихожую, сразу уходя в сторону, чтобы не маячить на фоне темного проема.

Поляков оказалось трое, и они не особо таились. Один, коренастый, в расстёгнутом полушубке и низко надвинутой ушанке, копался в прихожей – выгребал содержимое из карманов шинелей. Второй, длинный и тощий, в сером драповом пальто возился в гостиной, перебирая бумажки на столе. Третий стоял в глубине комнаты, у шкафа – я видел только его спину, широкую, обтянутую дорогим чёрным кашемиром, каракулевый воротник, и меховую шапку–пирожок на голове.

Коренастый успел обернуться на шум, но слишком медленно. Лицо его – круглое, с редкой щетиной и маленькими, заплывшими глазками – исказилось от ужаса. Рот открылся, но крикнуть он не успел. Я ударил ножом снизу вверх, целя под рёбра, в печень. Клинок вошёл по самую рукоять, пробив толстую дублёнку, как бумагу. Поляк всхлипнул, обмяк, начал заваливаться на пол. Я придержал его за воротник от окончательного падения, оставив нож в ране, чтобы не забрызгать прихожую кровью.

Петя гигантской тенью проскользнул мимо меня и одним прыжком оказался рядом с тощим. Кулак с кастетом описал короткую дугу и врезался поляку в висок. Череп звонко хрустнул, мужик рухнул ничком, с ровной спиной, как сухое дерево во время урагана. Рядом со стуком упал пистолет, старенький, с вытертым до белизны воронением «ВИС», который он, видимо, держал в руке, но не успел воспользоваться. Сапоги несколько раз скрежетнули по паркету, оставляя черные следы.

Здоровяк в кашемировом пальто оказался куда проворнее. Он сместился в сторону окна, одновременно выбрасывая вперёд правую руку. В ней было зажато какое–то странное оружие – толстая металлическая трубка. Раздался негромкий звук, похожий на щелчок пальцами. Петя, уже начавший движение к врагу, резко ушёл влево, пригнувшись – пуля прошла впритирку с его плечом и ударила в дверной косяк, выбив щепу. Валуев, не теряя темпа, сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию. Я начал вскидывать «Браунинг», уже понимая, что не успеваю, что вторым выстрелом вражина убьет моего товарища, но поляк вдруг, ловко вскочив на подоконник, ударил ногой в раму.

Занавески взметнулись, словно сигнальные флаги, стекло брызнуло осколками, которые, дребезжа, покатились по половицам. Но пробить вторую, наружную раму окна здоровяк не успел – Петя настиг его, ухватил за полу развевающегося пальто и рванул назад. Враг, не удержавшись, рухнул навзничь, со «всей дури» приложившись спиной. От падения его массивного тела по дому прокатилась волна вибрации.

Валуев навалился сверху, прижал его коленом к полу так, что затрещали рёбра. Я подскочил и наступил сапогом на запястье врага, заставляя его выпустить оружие. Вдвоём мы быстро скрутили врага – завели руки за спину, рывком подняли, усадили на многострадальный венский стул с гнутыми ножками, стянули запястья бельевой верёвкой, так и валяющейся рядом после «визита» Марцина.

Пленник вяло сопротивлялся, оглушенный падением на пол. Я примотал поляка к спинке стула с такой силой, что верёвка врезалась в дорогую ткань пальто, и наклонился, подбирая его странное оружие.

С виду это действительно была толстая металлическая трубка – около дюйма в диаметре, длиной сантиметров тридцать. Снизу торчала короткая пистолетная рукоятка, без наклона, почти вертикальная, с пластмассовыми накладками. Я повертел оружие в руках, пытаясь понять принцип работы. На тыльной части ствольной коробки обнаружился небольшой рычажок. Я потянул за него – и трубка–затвор подалась назад, открыв патронник. Внутри тускло блеснула стреляная гильза, самая обычная, «девять миллиметров парабеллум».

Я понял, что это пистолет с ручным перезаряжанием, не самозарядный. После каждого выстрела стрелку нужно дёргать этот рычажок, чтобы выбросить гильзу и дослать новый патрон. Вот почему поляк не стрелял еще раз – не было времени на перезарядку. Но в целом, идея для бесшумного оружия удачная – отсутствие лязгающего механизма сводит шум выстрела практически к нулю. Я припомнил, что видел эту модель в «Рунете» – английский «Велрод», предназначенный для шпионов и коммандос.

Поляк – мужчина лет сорока пяти, с округлыми, словно вылепленными из теста чертами лица, огромным красноватым носом и толстыми, как сардельки губами, смотрел на меня в упор светло–серыми, слегка навыкате, глазами и шептал – тихо, но с такой концентрированной злобой, что слова, казалось, обжигали воздух:

– Ty niemiecki psie. Ty ścierwo. Ty skurwysynu. Zgnijesz w piekle, morderco...

Его лицо показалось мне знакомым. Присмотревшись, я понял, что это один из тех двух «топтунов», что пасли меня позавчера. Тогда я носком сапога перевернул труп тощего – вокруг его переносицы расплылся багрово–фиолетовый кровоподтёк, но черты всё еще были узнаваемы – второй «топтун». Подошёл к коренастому, что валялся в прихожей, осмотрел его и, вернувшись в гостиную, тихо сказал Валуеву:

– Петя, это те самые парни, что следили за мной до появления Марцина.

– Голя мёртв. Ещё одного, как говорил Вондерер, абверовцы взяли на конспиративной квартире. Оставалось трое… – задумчиво проговорил Валуев, снимая с кулака кастет и убирая его в карман.

– И все трое – здесь. Похоже, «пятёрка» аковцев уничтожена в полном составе.

– Марек, Янек, Радек, Тодек, Болек, Кшись, – Валуев громко и неторопливо перечислил имена, названные Марцином.

При имени Кшись пленный едва заметно вздрогнул. Совсем чуть–чуть – дёрнулся уголок рта, на мгновение напряглась шея. Но я заметил. Валуев тоже заметил – его губы тронула лёгкая усмешка.

– Ага, – протянул Петя, подходя к стулу и наклоняясь к самому лицу поляка. – Значит, ты и есть командир пятёрки. Пан Кшись собственной персоной. Ну, здравствуй, ясновельможный. Мне про тебя Марек много интересного рассказал. Очень, знаешь ли, разговорчивый парень оказался.

Лицо Кшися перекосилось. Он дёрнулся в путах, на шее вздулись вены, ноздри расширились, дыхание стало частым, прерывистым, словно у загнанного зверя.

– Ty kłamiesz, ty psie! – прохрипел он. И добавил на неплохом немецком, почти без акцента: – Марек не мог ничего вам сказать!

– Ну почему же не мог? – лениво, с расстановкой произнёс Валуев, выпрямляясь во весь свой громадный рост и глядя на Кшися сверху вниз. – Очень даже мог. Выложил всё, как на духу. В том числе сообщил адреса конспиративных квартир... Первая – в доме семь на Брестской улице, в подвале, где когда–то была пекарня. Вторая – на Немиге, в доме одиннадцать, вход через ворота за заброшенным сквериком. Абвер уже работает по адресам. Твоих людей взяли и сейчас они наперегонки «поют».

Кшись молчал. Его грудь тяжело вздымалась, на лбу выступили бисеринки пота. Я видел, как в его глазах борются страх и ненависть, и ещё что–то – какая–то мрачная решимость, свойственная людям, которые уже смирились с неизбежным.

– Будьте прокляты, немецкие псы, – произнёс он, наконец, медленно, с расстановкой, словно выплёвывая каждое слово. – Можете мучить меня. Я ничего не скажу!

Валуев усмехнулся – широко, почти добродушно. Но в этой усмешке было что–то такое, от чего у меня самого пробежали мурашки.

– Ещё как скажешь, – проговорил он с насмешкой.

Петя неторопливо полез в карман мундира и извлёк странный инструмент. Это были щипцы – металлические, с длинными, чуть изогнутыми зазубренными губками и удобными деревянными ручками. Валуев покрутил инструмент перед глазами Кшися, давая хорошо рассмотреть. Металл тускло блестел в свете лампы.

– Знаешь, что это такое? – мягко спросил Валуев. Голос его звучал почти интимно, доверительно. – Это яйцекрут. Немцы знают толк в таких вещах. С помощью этого замечательного инструмента можно развязать язык любому мужику. Даже самому упрямому. Принцип простой – захватываешь, сжимаешь и вращаешь. Не спеша так, с чувством, с толком, с расстановкой. Говорят, боль адская. Некоторые даже с ума сходят прямо во время процедуры, не дожидаясь финала.

Лицо Кшися побелело как полотно. Губы задрожали. Я, стоя за спиной Пети, с трудом сдержал улыбку – в руках у Валуева были щипцы для колки сахара, найденные, видимо, в кухонном шкафу. Не думаю, что их можно было использовать по тому принципу, который озвучил мой товарищ, но выглядело это приспособление крайне угрожающим, особенно в сочетании с Петькиной харизмой.

Валуев сделал шаг к пленному и решительно взялся за его брючный ремень. Кшись забился в путах, замычал, попытался отодвинуться вместе со стулом – ножки заскрежетали по полу, – но Петя, придержав пленника, ловко расстегнул пряжку.

– Nie dotykaj jaj! – вдруг выкрикнул Кшись срывающимся голосом. – Nie dotykaj, słyszysz! Ja wszystko powiem! Wszystko!

«Не трогай яйца! Я всё скажу! Всё!» – мысленно перевёл я. Поляк обмяк на стуле, словно из него вынули позвоночник. Голова упала на грудь, плечи затряслись. Он часто дышал, хватая ртом воздух, по щекам текли слёзы.

Петя отпустил ремень, выпрямился, убрал щипцы обратно в карман, одобрительно похлопал Кшися по щеке – легонько, почти ласково. Подмигнул мне с довольной улыбкой.

– Вот и славно, вот и умница! – произнёс он тоном доброго доктора, закончившего осмотр холерного пациента. – И не пришлось руки марать, а то вы, обычно, ссытесь и срётесь во время… разговора.

Поляк облизал пересохшие губы, сглотнул.

– Рассказывай, пан Кшись. Для начала скажи: сколько человек в твоей организации?

– Сотни полторы, может, две, – ответил Кшись. Говорил он тихо, запинаясь, но по–немецки – почти без акцента. – Точно не знаю. У меня своя ячейка – пятеро боевиков и связник. Какие парни… были. Мы вместе ещё с Бреста, с тридцать девятого... Марек пропал утром, старика Янека загребли при облаве. Он, видимо, сразу всех сдал – на квартире на Брестской схватили Болеслава. Радек и Тодек – здесь… – он кивнул в сторону трупов на полу.

– А вот интересный момент, – задумчиво сказал Валуев. – Вас, можно сказать, практически за жопу взяли – вся пятёрка разгромлена, явки под колпаком, вас считай, что и нет уже. А вы, с упорством, достойным лучшего применения, полезли к нам в квартиру. Зачем? За каким дьяволом? Что вы хотели здесь найти?

Кшись отвёл взгляд, уставился в стену. Молчал долго, минуту или две. Валуев снова достал из кармана «яйцекрут», демонстративно пощелкал им перед глазами пленника. Поляк вздрогнул, замотал головой.

– Нам приказал ястреб, – выдавил он наконец очень тихим голосом, опуская голову так низко, что подбородок упёрся в грудь.

– Кто? – удивлённо переспросил Валуев. – Что ещё за ястреб?

Кшись поднял глаза. В них появилось какое–то новое выражение – похожее на предвкушение мести.

– «Ястреб» – оперативный псевдоним нашего куратора, – с каким–то мазохистским удовлетворением проговорил он. – Его настоящего имени я не знаю. Он появился в Минске в августе прошлого года. Прибыл якобы из Англии, от польского правительства в изгнании. Привез деньги, оружие, радиостанции. Он координирует всю работу – даёт задания, собирает информацию от разных ячеек, посылает донесения в Лондон. Я с ним до этой недели встречался раз пять, не больше. Всякий раз в разных местах. Это он, сука, виноват в разгроме нашей ячейки – не будь его тупых приказов, мы бы никогда так не подставились!

Я шагнул ближе, присел перед стулом на корточки, заглянул поляку в глаза.

– Он носит серое пальто с бобровым воротником? – спросил я медленно, чётко выговаривая каждое слово. – Вязаную кепку? Предпочитает яркие галстуки?

Кшись посмотрел на меня с удивлением, смешанным с ужасом. Видимо, он до сих пор не мог понять, откуда нам так много известно. Паузу он держал секунд пять, потом кивнул – обречённо, словно прощаясь с последней надеждой.

– Да. Он носит яркие галстуки. Всегда. Всякий раз разные. Это его... его отличительная черта. Как метка.

Я повернулся к Валуеву:

– Это Франц Бесага.

Кшись вдруг заговорил – быстро, сбивчиво, с какой–то злой горечью в голосе:

– Это он велел нам следить за немецким офицером, – он мотнул головой в мою сторону. – Бессмысленное занятие, которое привело всех нас к гибели! Мы теряли время, демаскировали себя – и ради чего? Я с самого начала говорил, что это плохая идея... Но «Ястреб» настаивал. Мне показалось, что он хотел поквитаться с немцем по каким–то личным причинам!

Валуев переглянулся со мной и снова повернулся к поляку.

– Где этот «Ястреб» сейчас?

Кшись вдруг усмехнулся – криво, недобро, с каким–то злорадством, которое показалось мне неуместным в его положении.

– Остался снаружи, курва, – сказал он, и его губы растянулись в ухмылке. – Сказал, что тылы прикроет.

Я выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– Так он сейчас где–то рядом? Прямо здесь?

– Здесь он, здесь... – Кшись кивнул, глядя на меня всё с тем же злорадством. – В подворотне дома напротив. Ждёт от нас вестей.

Я рванулся к двери, на ходу выдёргивая из кармана «Браунинг». На лестничной площадке было темно – хоть глаз выколи. Я замер на мгновение, прислушиваясь и вглядываясь во мрак. Что–то было не так. Ведь мы оставили дверь в квартиру Ядвиги приоткрытой, но сейчас площадка была абсолютно тёмной. Впрочем, размышлять было некогда. Я отметил этот нюанс в уме и птицей слетел вниз по ступенькам, перемахивая через две.

Выскочил из подъезда – и меня словно ударили по лицу ледяной ладонью. Мороз стоял градусов двадцать пять, не меньше, и я сразу почувствовал, как стынут щёки, как леденеют руки, сжимающие рукоять пистолета. Лунный свет заливал Юбилейную серебристым сиянием. Сугробы вдоль дороги искрились миллионами крошечных алмазов, а тени от домов лежали на снегу чёткими чёрными силуэтами, словно вырезанными из бумаги. Воздух был сухим и колючим – каждый вдох царапал горло. Где–то вдалеке, на Кайзерштрассе, слышался гул автомобильных моторов.

Я рванул через проезжую часть к дому напротив. Вход в подворотню чернел, словно распахнутая пасть неведомого зверя. Воняло оттуда соответственно – мочой и каким–то тухляком. Снег у входа был притоптан, виднелись многочисленные следы сапог, ведущих вглубь и обратно – видимо сюда часто заглядывали, чтобы поссать, немецкие солдаты на маршруте между кабаками и борделем.

Осторожно заглянув за угол, я никого не обнаружил. Подворотня оказалась длинной – метров пятнадцать, не меньше. Сквозной проход вел через весь дом, с улицы во двор. Сводчатый потолок низко нависал над головой, стены были выложены старым красным кирпичом, местами покрытым изморозью. Под ногами – утоптанный снег, «украшенный» многочисленными желтыми лужицами. Запах мочи был настолько сильным, что слезились глаза.

Я бесшумно, прижимаясь к стене, прошел по тоннелю, держа пистолет наготове, и вышел во двор. Там тоже было пусто – только штабеля дров у стен, сломанные самодельные санки, да засыпанная почти полностью собачья будка с обрывком цепи. В окнах дома – ни единого проблеска света. Я обошёл двор по периметру, проверил все поленницы, и даже заглянул в будку. Никого. Бесага ушёл – видимо что–то заподозрил.

Я медленно побрёл обратно, чувствуя, как мороз пробирается под мундир – я выскочил на улицу в чём был, забыв накинуть шинель. Пальцы, сжимавшие «Браунинг», онемели настолько, что я их уже не чувствовал. Холод пробирал до костей, заставляя мышцы непроизвольно дрожать.

Я уже подходил к нашему подъезду, когда тишину разорвали выстрелы.

Они грянули внутри дома – приглушённые стенами, но вполне отчётливые. Пистолетные, определил я машинально. Один, второй, третий... Я считал автоматически, на одних рефлексах – четыре, пять, шесть, семь. Выстрелы следовали подряд, почти без пауз, – кто–то выпустил весь магазин одной непрерывной серией. Потом, после длинной паузы, раздалось еще два выстрела.

Я бросился бежать к подъезду, уже не обращая внимания на скользкий наст под ногами. Сердце колотилось где–то в горле. Петька! Он бы не стал палить вот так – бегло, до полного исчерпания патронов в магазине. Значит, это напали на него? Чёрт, чёрт, чёрт...

Входная дверь распахнулась, и из подъезда выскочил мужчина. Высокий, в длинном сером пальто с бобровым воротником, в вязаной кепке, надвинутой на самые брови. В правой руке он сжимал пистолет. Франтишек Бесага собственной персоной – «Ястреб», куратор минского подполья Армии Крайовой.

Увидев меня, он мгновенно вскинул оружие. Но пистолет только сухо щелкнул курком. Осечка! Или закончились патроны в магазине. Я понял это интуитивно – он расстрелял весь боезапас там, наверху.

Я выстрелил секундой позже и… промахнулся! Дистанция была «смешной» – шесть–семь метров, не больше, но подвели онемевшие пальцы. Бесага метнулся в сторону стоявшей неподалеку «Шкоды». Я припал на одно колено, сжал «Браунинг» обеими руками, и нажал на спуск. Две пули, одна за другой, с интервалом в долю секунды, ушли к цели. И снова – мимо! Чуть сместив прицел, я сделал еще одну «двоечку» и, наконец, попал.

Поляк вскрикнул, пошатнулся, но устоял на ногах и укрылся за кузовом нашего грузовичка. Я метнулся вправо, огибая машину с другой стороны по большой дуге.

Бесага сидел на снегу, привалившись спиной к заднему колесу пикапа, и трясущимися руками менял магазин. Я услышал, как щёлкнул рычажок затворной задержки, как рамка затвора с лёгким звоном встала на место, досылая патрон. Оружие врага снова было готово к бою.

Краем глаза уловив движение «на фланге», поляк выстрелил, не целясь – я едва успел отпрыгнуть назад, за угол кузова. Пули противно взвизгнули возле уха.

Теперь нас разделял только корпус пикапа. Я стоял у капота, пригнувшись, переводя дыхание. Бесага сидел у заднего колеса, с другой стороны. Ситуация патовая. Кто первый высунется – тот и покойник.

Я упал на снег плашмя, распластавшись на животе. Снег обжёг щёки холодом, набился в рукава. Из–под днища «Шкоды» мне было видно пространство за машиной – я разглядел одну ногу Бесаги, обутую в дорогой кожаный сапог, тщательно прицелился и выстрелил три раза подряд.

Бесага закричал – дико, пронзительно, по–звериному. Его тело дёрнулось, но он не выпал из–за прикрытия, как я рассчитывал. Вместо этого он, вывернув руку, просунул пистолет под днище и выпустил весь магазин в мою сторону! Пули взбили снежные фонтанчики в считанных сантиметрах от моего лица. Оглушённый, ослеплённый снежной крошкой, я откатился в сторону, вскочил на ноги и, рванув дверь кабины, нырнул внутрь. Прополз на коленках по сиденью на другую сторону, и буквально выпал прямо перед поляком, в метре от него.

Бесага скрючился возле колеса, зажимая окровавленной ладонью простреленное плечо. Его пистолет – «Вальтер ППК» – валялся рядом на снегу с замершей в заднем положении затворной рамкой. Видимо, поляк расстрелял все патроны.

– Попался, гадёныш! – сказал я по–русски, медленно вставая.

Он поднял на меня глаза. В лунном свете его лицо казалось белым, как бумага. Тонкие, плотно сжатые губы, крючковатый нос, глубоко посаженные глаза, горящие лютой, нечеловеческой ненавистью.

– Хер тебе, краснопузая сволочь! – на чистом русском ответил Бесага и резким движением вытащил из внутреннего кармана заляпанного снегом дорогого пальто гранату «Ф–1».

Я не стал дожидаться, когда он выдернет чеку и нажал на спуск.

Пуля ударила Бесагу в грудь, точно в сердце. Поляк дёрнулся, выгнулся дугой, изо рта выплеснулась тёмная струйка крови. Его тело начало медленно сползать на снег, глаза ещё мгновение оставались открытыми, глядя куда–то мимо меня, в морозное звёздное небо, а потом закатились.

Я выдохнул. Пар изо рта вырвался густым облаком и тут же растаял. Руки дрожали – то ли от холода, то ли от выплеска адреналина. Я постоял так несколько секунд, глядя на мёртвого врага, потом опустил пистолет.

И в этот момент тишину разорвал пронзительный свист. Он доносился издалека, со стороны поворота с Юбилейной на Кайзерштрассе. Свистели в полицейский свисток. Патрульные услышали выстрелы и подняли тревогу.

У меня были считанные секунды, чтобы уточнить обстановку. Я сунул «Браунинг» в карман и, наклонившись над телом Бесаги, быстро обшарил его карманы. Ничего особенного – смятая пачка сигарет, зажигалка, бумажник с рейхсмарками, связка ключей. И ещё – маленькая записная книжка в кожаном переплёте. Я сунул всё это за пазуху, не глядя, и рванул в подъезд. Перепрыгивая через ступеньки, поднялся на второй этаж, и сунулся было в нашу квартиру. И… чуть было не получил пулю в живот – стреляли из гостиной.

– Петя, свои! – я протянул в дверной проем пустые руки.

– Ты, что ли, пионер? – после долгой мучительной паузы раздалось в ответ. – Заходи, только медленно…

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, вошел в квартиру. Валуев стоял на одном колене за креслом, с дымящимся «Вальтером» в руке. На рукаве левой руки Пети расплывалась кровавое пятно. У его ног лежал мертвый Кшись – стул опрокинулся набок, и поляк валялся на полу, заляпав его мозгами из простреленной головы. По комнате гулял ледяной сквозняк – в окне зияла большая дыра.

– Что здесь произошло? – выдохнул я, переводя дыхание.

– Ворвался какой–то мужик в сером пальто. С порога открыл огонь. Высадил по нам весь магазин, сучара… Я видел, что дверь открывается, но подумал, что это ты вернулся – не сразу отреагировал, – мрачно ответил Петя, убирая пистолет. – Руку мне зацепил... Кшися наповал. Я выстрелил в ответ, он убежал.

– Это был Бесага, – сказал я. – Я его в подворотне не нашел, а когда возвращался, то услышал выстрелы из дома. И тут он прямо на меня выскочил. Пришлось его…

– Ну, раз ты здесь, значит, он остался там… – буркнул Петя. – Поделом козлу! Вот только интересно: как он в дом проник мимо тебя?

– Потом разберёмся! – Махнул я рукой. – Сейчас не до этого! Сюда направляется патруль с Кайзерштрассе. У нас минута, может, две.

– Сходи, соседку проверь! – скомандовал Петя, устало садясь в кресло, служившее ему укрытием. – А патрульным скажешь, что на нас снова бандиты напали. И куда только комендатура и фельджандармерия смотрит? Развели, понимаешь, в городе настоящее бандитское гнездо – честному фронтовику отдыхать не дают! – усмехнулся Петя побелевшими губами – он явно потерял много крови – пятно на рукаве расползалось с большой скоростью.

Я быстро прошел в квартиру Ядвиги и обнаружил ее тело с перерезанным горлом, так и примотанное к стулу.

Картина складывалась такая: Бесага, почуявший неладное, вышел из своей засады в подворотне в тот момент, когда мы с Петей допрашивали Кшися. И первым делом нанес визит своей старой любовнице. Спасать ее он даже не планировал – судя по тому, что не стал развязывать. Просто ликвидировал ненужного свидетеля и пошел дальше, зачищать «поляну». Скорее всего, со мной на лестнице он разминулся всего на минуту.

Услышав свист прямо под окнами, я спустился вниз. Возле подъезда стояли трое – фельдфебель с бляхой полевой жандармерии на груди и двое солдат с карабинами. Они рассматривали труп Бесаги, притулившийся возле «Шкоды».

– Герр лейтенант, – вытянулся фельдфебель, увидев мои погоны. – Прошу прощения за беспокойство. В вашем районе слышали стрельбу. Мы обнаружили тело гражданского. Можете сказать, что здесь произошло?

Глава 4

Глава 4

9 февраля 1942 года

Ночь

– Я лейтенант Вернер Шварц. На меня и моего товарища унтер–офицера Беккера совершено вооружённое нападение, – ответил я, выдерживая спокойный, даже несколько усталый тон, как и положено фронтовику, которого пытались убить уже не в первый раз. – Какие–то бандиты. В гражданской одежде, хорошо вооружённые. Проникли в квартиру. Мы оказали сопротивление.

Фельдфебель внимательно выслушал меня, не перебивая, лишь один раз покосился на труп Бесаги. Потом перевёл взгляд на окна второго этажа, где горел свет, и снова на меня.

– Герр лейтенант, мне нужно немедленно доложить в комендатуру. Такое происшествие... – он замялся, подыскивая нужное слово и одновременно доставая свисток, – ...выходит за рамки обычных нарушений. Я обязан вызвать дежурного офицера.

– Разумеется, фельдфебель. Действуйте.

Фельдфебель вскинул свисток к губам и издал длинную, переливчатую трель, которая пронзила морозный воздух. Ему ответили почти сразу – три коротких свистка. Через пару минут со стороны Кайзерштрассе быстрым шагом подошли еще два солдата в стальных касках, с бляхами–горжетами на массивных цепочках, с карабинами «Маузер» наизготовку. Старший коротко объяснил им ситуацию и отправил одного из вновь прибывших – молодого парня с испуганными глазами – за подмогой в комендатуру. Патрульный, смешно перебирая ногами в непомерно больших сапогах, бегом исчез за поворотом, а фельдфебель повернулся ко мне.

– Герр лейтенант, я бы хотел осмотреть место происшествия. Это необходимо для доклада.

– Прошу за мной, – я кивнул на дверь. – Только предупреждаю: зрелище не для слабонервных.

Мы вошли в тёмный подъезд. К привычному запаху кошачьей мочи и кислой капусты примешивалась новая нотка – пахло свежей кровью, как на скотобойне. Света на лестнице по–прежнему не было, так что поднимались мы практически на ощупь, гуськом, гулко топая сапогами по выщербленным каменным ступеням. Звук шагов метался меж обшарпанных стен, поднимался вверх по лестничному пролёту и затухал где–то под крышей.

На втором этаже я толкнул плечом нашу дверь, и на площадку упал сноп желтоватого света из прихожей.

– Прошу, господа, – я сделал приглашающий жест рукой.

Фельдфебель вошёл первым. Солдаты, задержавшись на мгновение, последовали за ним. Я видел, как изменились их лица, когда они осознали масштаб произошедшего – у старшего натурально отвисла челюсть, младший, парень с веснушками, машинально перекрестился.

В квартире царил настоящий хаос. Тела Тодека и Радека всё так же валялись на полу – одно у двери в прихожую, второе посреди комнаты. Пока меня не было, Петя отвязал труп Кшися от стула и теперь поляк лежал в неестественной позе, а лужа крови под ним растеклась широко, почти до самого порога, и уже начала подсыхать, превращаясь в тёмную, липкую корку. Из разбитого окна в комнату вливался морозный воздух, шевелил занавески, заставляя их колыхаться, словно погребальный саван. На стенах виднелись пулевые отверстия – штукатурка вокруг них осыпалась, обнажив красный кирпич. На полу под подоконником сверкали осколки стекла.

Валуев сидел в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Его левая рука была наспех перетянута бинтом, прямо поверх мундирного сукна, но повязка уже насквозь пропиталась кровью. Лицо Петра осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но, увидев жандармов, он нашёл в себе силы усмехнуться.

– Ну что, господа, – произнёс он слабым, но всё ещё ироничным голосом, – полюбуйтесь. Это вам не пьяных камрадов возле борделя ловить.

– Майн Готт... – выдохнул фельдфебель. – Сколько же их было?

– Трое здесь, – ответил я, – один на улице. Итого четверо. Хорошо вооружённые. У них были пистолеты и холодное оружие.

«Велрод», которым орудовал Кшись, бесследно исчез – я понял, что Петя успел припрятать такое ценное оружие до прибытия патруля.

Фельдфебель наклонился, поднял «ВИС», повертел в руках.

– Это армейское оружие, – заметил он. – Такие были на вооружении у поляков.

– Вот именно, – подтвердил я. – Полагаю, бандиты действовали по наводке. Не исключено, что наводчиком была наша соседка – некая пани Ядвига Ковальчик. Она работала машинисткой в комендатуре и проявляла к нам, офицерам, излишний интерес.

Фельдфебель поднял на меня удивлённый взгляд, но ничего не сказал – только кивнул и продолжил осмотр.

Минут через пятнадцать в квартиру вошёл офицер. Немолодой, полноватый, лет около пятидесяти, но при этом в звании лейтенанта. Его красное одутловатое лицо выражало крайнюю степень раздражения – такое бывает у человека, которого бесцеремонно подняли с тёплой постели посреди ночи.

– Я лейтенант Леман, дежурный офицер комендатуры, – брюзгливым тоном пробурчал красномордый прямо с порога. – Что, черт побери, здесь происходит? Опять отморозки–фронтовики перепились и устроили пальбу? Еще и какого–то местного пристрелили…

Тут он увидел «картину маслом» – трупы на полу, кровавую лужу и замолк на полуслове.

Я демонстративно встал по стойке «смирно» и сухо доложил:

– Герр лейтенант, около часа назад в мою квартиру проникли неизвестные гражданские лица, вооружённые пистолетами и ножами. Они явно знали, что здесь проживают отпускники–фронтовики, как вы нас назвали – отморозки, и рассчитывали на трофеи. Но мы в этот поздний час были абсолютно трезвы, и сумели оказать нападавшим достойное сопротивление. В ходе схватки мой товарищ получил ранение.

– Прошу прощения за резкие и необдуманные слова, герр лейтенант! – сразу же «включил заднюю» Леман, «врубившись» в обстановку. – Я уважаю наших доблестных фронтовиков и не имел желания… вернее, не хотел… вас обидеть.

Я молча кивнул в знак принятия извинений.

Леман тяжело вздохнул, словно соглашаясь на неприятную, но неизбежную работу, прошёлся по комнате, брезгливо обходя по периметру лужу крови. Постоял над телами, зачем–то потрогал ногой осколки стекла. Подошёл к окну, выглянул наружу и снова вздохнул – ещё тяжелее.

– Они проникли к вам через окно? – спросил Леман. – Тут довольно высоко…

– Нет, они вломились в дверь, – ответил я. – В окно попала пуля.

– Но на двери нет повреждений! – проявил «чудеса наблюдательности» Леман.

– Я подозреваю, что сначала они нанесли визит нашей соседке фрау Ковальчик. У нее были ключи от нашей квартиры – она является старшей по дому! – я предложил логичное объяснение.

– Как вы сказали? Фрау Ковальчик? – нахмурился Леман. – Знакомая фамилия…

– Она служит машинисткой в комендатуре, – подсказал я.

– Ах, да! – Леман хлопнул себя по лбу. – Точно! Вспомнил ее. Ябеда. Вечно стучит обо всём и обо всех своему начальнику гауптману Шольцу. – Где она живет?

– В квартире напротив, – для наглядности я вышел на лестничную площадку и указал рукой на дверь в квартиру соседки.

– Дривс, возьми кого–нибудь и загляни в ту квартиру! – скомандовал Леман фельдфебелю.

Фельджандармы взяли наизготовку карабины и осторожно приблизились к двери. Фельдфебель толкнул стволом створку и она тут же распахнулась.

– Не заперто! – доложил Дривс, не оборачиваясь, словно мы не стояли в паре метров у него за спиной и сами не видели произошедшее. – Захожу!

Он и второй солдат резко ускорились – буквально влетели в дверь, чуть не застряв в проеме, и скрылись в глубине квартиры.

– Там еще один труп! – Дривс вышел через десяток секунд.

Мы с Леманом прошли в гостиную. Труп пани Ядвиги сидел на стуле, примотанный верёвкой, с запрокинутой головой и зияющей раной на горле – глубокой, почти до самого позвоночника. Кровь залила ей всю грудь, стекла на пол, образовав на полу большую, почти чёрную в сумраке лужу. Густо пахло чем–то приторно–сладким, отчего к горлу подступала тошнота.

Лейтенант Леман замер на пороге, словно наткнулся на невидимую стену. Лицо его, и без того красное, побагровело ещё сильнее. Стоявший в углу патрульный вдруг нагнулся и начал блевать, не выпуская, впрочем, из рук «Маузер».

– Это... это она? – выдавил Леман, хотя вопрос был явно риторическим. – Фрау Ковальчик?

– Так точно, герр лейтенант, – подтвердил я. – Она.

Не успел он что–либо ответить, как с улицы донёсся шум мощных моторов. Я подошёл к окну и увидел, как к подъезду, разбрасывая в стороны снежную пыль, подкатывает чёрный лимузин «Мерседес» – длинный, приземистый, с хищным профилем и плотными шторками на задних окнах. За ним, чуть поотстав, следовал армейский грузовик «Опель–Блиц».

Дверца «Мерседеса» распахнулась, и из него неторопливо, словно на прогулке, вышел штурмбанфюрер СС Аксель Корф. Следом из машины вылез обершарфюрер Краузе, с кожаной папкой под мышкой.

Корф что–то скомандовал (я не услышал за стеклами) и из–под тента «Опеля» стали выскакивать эсэсовцы в камуфляжных куртках с автоматами «МР–40» на груди. Они быстро, без суеты, очень профессионально оцепили дом. Двое автоматчиков замерли у тела Бесаги возле «Шкоды», ещё двое – у арки подворотни на противоположной стороне улицы.

Корф, внимательно осмотрев тело поляка, направился к подъезду. Краузе – тенью за ним. Я вышел встречать их на лестничную площадку.

Штурмбанфюрер поднимался медленно, с тем особым достоинством, которое свойственно людям, облечённым большой властью и привыкшим, что мир вращается вокруг них. Его голубые глаза смотрели с деланным добродушием.

– А, лейтенант Шварц, – произнёс он, увидев меня, и его губы растянулись в знакомой ироничной полуулыбке. – Я начинаю подозревать, что вы некий ходячий магнит для неприятностей. Стоило мне на пару часов потерять вас из виду, как вы снова устроили небольшое сражение. Вам бы в отпуск почаще ездить – глядишь, и война бы сама собой закончилась за неимением противника.

– Герр штурмбанфюрер, – я вытянулся по стойке «смирно», щёлкнув каблуками, – рад доложить, что противник уничтожен.

– Сейчас посмотрим, – Корф вальяжно кивнул на дверь квартиры и, не дожидаясь приглашения, вошёл внутрь.

Подошёл к телу Радека в прихожей, наклонился, аккуратно, двумя пальцами потрогал рукоятку ножа, так и торчащую из печени. Хмыкнул – коротко, неопределённо. Достал белоснежный платок, неторопливо вытер руки. Затем прошел в гостиную. Остановился над скрюченным телом Кшися, носком начищенного до зеркального блеска сапога перевернул труп на спину, и несколько секунд смотрел на дырку в голове. Снова хмыкнул. Перевёл взгляд на труп Тодека. Я ожидал нового многозначительного хмыканья, но Корф промолчал, начав оглядываться по сторонам. Я физически ощутил, как его взгляд сканирует каждую деталь. Потом он увидел «ВИС», который фельдфебель Дривс положил на стол.

– Польский пистолет, – констатировал он. – Старый, но в хорошем состоянии. Что ж, по крайней мере, это не какие–то там хулиганы с заточками. Профессионалы.

Закончив осмотр «места преступления», Корф повернулся ко мне. В его глазах плясали бесенята – он явно наслаждался ситуацией.

– А вы, Шварц, умеете находить друзей, – произнёс он с этой своей ироничной ухмылочкой, которая уже начинала меня бесить. – Где бы вы ни появились – вокруг вас немедленно образуются трупы.

Я вытянулся ещё больше – так, что, казалось, позвоночник сейчас хрустнет.

– Герр штурмбаннфюрер, я приехал в Минск из госпиталя после тяжелого ранения, чтобы отдохнуть и подлечиться. А вместо этого вынужден отбиваться от вооружённых бандитов в собственном жилище. Это уже второе нападение на меня за сутки. И после первого никто не удосужился принять хоть какие–нибудь меры безопасности! Прошу оградить меня от посягательств криминальных элементов!

Корф выслушал мою тираду, не перебивая. Его полуулыбка не исчезла, но стала какой–то более... оценивающей, что ли. Он явно прокручивал мои слова в голове, анализируя, ища скрытый смысл.

– Оградить вас от посягательств? – переспросил он задумчиво. – Вы, вроде бы, сами неплохо справляетесь. Впрочем, вы правы – нападения на вас – это наша недоработка. Думаю, что мы обеспечим вам охрану. Минимум – как важному свидетелю. А максимум...

Он не договорил – на лестнице послышались громкие голоса, и в квартиру ввалились офицеры комендатуры, во главе с гауптманом Шольцем, начальником отдела, в котором работала покойная Ядвига.

Шольц был полной противоположностью Корфу. Если штурмбанфюрер излучал физическую мощь и грубую энергию, то гауптман казался воплощением канцелярской сухости. Средних лет, высокий, неестественно прямой, словно аршин проглотил, он носил очки в тонкой металлической оправе, и стёкла этих очков как–то неприятно поблёскивали, скрывая выражение блеклых глаз. Губы у него были поджаты так, что казались одной тонкой ниточкой. Его мундир, не смотря на поздний час, был безупречен, словно футляр, в который упаковали музейный экспонат. Я припомнил, что Хофмайер характеризовал гауптмана, как садиста, лично участвующего в расстрелах подпольщиков.

Увидев Корфа, Шольц чуть заметно поморщился – отношения между РСХА и армейцами традиционно были прохладными, если не сказать враждебными. Но дисциплина есть дисциплина: приветствуя эсэсовца, гауптман вскинул ладонь к околышу фуражки – вяло, без искры, но формально безупречно.

– Штурмбанфюрер, какими судьбами? Мне доложили о стрельбе на Юбилейной. Я счёл своим долгом прибыть лично, ведь безопасность – мой сектор ответственности.

– И правильно сделали, гауптман, – дружелюбно сказал Корф, не отвечая на приветствие. – Как видите, здесь произошло настоящее побоище. Бандиты осмелились напасть на лейтенанта Шварца и его сослуживца унтер–офицера Беккера.

Комендачи с отвращением огляделись. Один из них, зажав рот, убежал на кухню и принялся там громко блевать. В комнату вошел обершарфюрер Краузе. Подошел к Корфу и что–то шепнул ему на ухо. Штурмбанфюрер радостно улыбнулся, словно услышал о каком–то приятном событии и обратился к Шольцу:

– Гауптман, у меня для вас... гм... новости. Пройдите в соседнюю квартиру. Только приготовьтесь – зрелище там тоже не самое приятное.

Шольц, недоумённо подняв бровь, проследовал за Корфом. Я пошёл за ними. Краузе, бесшумно ступая, замыкал процессию.

Когда гауптман увидел труп Ядвиги, примотанный к стулу, он побелел как полотно. Рот его приоткрылся, и на мгновение он стал похож на выброшенную на берег рыбу – такой же беззвучный, беспомощный, с выпученными от ужаса глазами.

– Это... это фрау Ковальчик, – прошептал он, и голос его сорвался, дав петуха. – Моя машинистка. Она... что она здесь делает?

– Вы разве не в курсе, что она здесь живет? В смысле – жила? – с нарочитой ленцой спросил Корф, явно наслаждаясь замешательством Шольца. – Судя по всему, именно через нее бандиты смогли проникнуть в квартиру лейтенанта Шварца. А ее устранили, как ненужного свидетеля. Но, что самое неприятное для вас – она могла перед смертью выдать врагу множество ваших секретов. Вам придется полностью пересмотреть работу своего отдела.

Шольц начал что–то лепетать – о допусках, о секретоносителях разной категории. Корф слушал его с видом смертельной скуки, а потом просто отмахнулся – широким, почти царственным жестом.

– Довольно, гауптман. Советую вам лично перепроверить досье всех ваших сотрудников, набранных из местного населения. Всех до единого.

В разгар этой кутерьмы, появился майор Вольфганг фон Вондерер. Он вошёл в квартиру стремительно, ни с кем не здороваясь. Чёрная повязка, закрывающая нижнюю часть лица, в полумраке делала его похожим на какого–то ниндзю. Серо–стальные, холодные глаза быстро обежали комнату, фиксируя всё: трупы, кровь, выбитое окно, следы от пуль.

Он обошёл тела, задержавшись возле каждого на пару секунд. Потом приблизился к Корфу, который наблюдал за ним с лёгким интересом.

– Аксель, мне только что доложили о происшествии. Ты не поверил моим словам, что лейтенанту Шварцу грозит опасность – и вот результат! – произнёс Вондерер негромко, но так, что в наступившей тишине его голос услышали все. – Фельдфебель Мертенс убит в рукопашной схватке совсем недалеко отсюда. Явно работала та же банда.

– Как видишь, Вольфганг, всё обошлось! – улыбка сползла с лица Корфа – он явно почуял в словах «коллеги» обвинение в непрофессионализме.

– Как ты себя чувствуешь, Вернер? – Вондерер повернулся ко мне. – Ты не ранен?

Его слова были формальным проявлением заботы, но в его взгляде, устремлённом на меня поверх чёрной повязки, читалась холодная, тщательно подавляемая ненависть. Зрачки его расширились, а желваки под кожей щёк заходили ходуном – казалось, ещё немного, и он сорвётся, выхватит пистолет и выстрелит прямо мне в лоб. Но он даже не шевельнулся. Просто смотрел – долго, пристально, словно запоминая каждую чёрточку моего лица.

Я выдержал этот взгляд. Не отвёл глаза, не моргнул. Мы оба знали, что я держу его на коротком поводке и в любой момент могу сдать в Гестапо. Пауза затянулась. Корф, заметив эту безмолвную дуэль, чуть склонил голову набок, словно любопытный пёс, учуявший что–то интересное. Но тут Вондерер резко перевёл взгляд на Валуева, так и сидящего в кресле с окровавленной рукой.

Вондерер подошёл к нему. Наклонился, осмотрел повязку, густо пропитанную кровью, взглянул на его побелевшее лицо и заострившиеся скулы. Потом резко выпрямился и, повысив голос, обратился к присутствующим:

– Господа! Раненый унтер–офицер истекает кровью у вас на глазах! – В его голосе звенело ледяное презрение. Так мог бы говорить аристократ, обнаруживший, что его слуги забыли принести ему свежие подштанники. – Где элементарное представление о помощи боевому товарищу? Кто–нибудь вызвал врача?

Корф чуть поморщился – роль спасителя раненых была не в его стиле, но и возразить на такую постановку вопроса было нечего.

– Санитаров уже вызвали, герр майор, они прибудут с минуты на минуту, – неуверенно произнес Шольц. – Верно, Леман?

Лейтенант Леман только пожал плечами, явно забыв про пострадавшего.

– С минуты на минуту! – передразнил Вондерер. – А за эту минуту он может потерять ещё литр крови! Нет уж, я сам отвезу его в гарнизонный госпиталь. Мой автомобиль у подъезда. Так будет быстрее.

Поняв замысел абверовца, я шагнул вперёд:

– Герр майор, фельдфебель Беккер – мой товарищ. Я помогу ему дойти до машины.

– Хорошо, лейтенант. Берите его под руку! – скомандовал Вондерер.

Мы вдвоём подхватили Петра. Он реально потерял много крови и находился в предобморочном состоянии, поэтому его тяжелое тело обмякло. Положив себе на плечо его раненую руку, я помог товарищу встать на ноги. Вондерер поддерживал его с другой стороны. Мы вышли из квартиры, оставив Корфа и комендачей, и медленно, ступенька за ступенькой, спустились вниз.

На улице было по–прежнему морозно. Эсэсовцы, стоявшие в оцеплении, провожали нас настороженными взглядами, но молчали. За кордоном, на другой стороне улицы, скопилось несколько зевак – в основном немецких солдат, скорее всего шедших из кабака в бордель, и пара–тройка местных жителей, которые, несмотря на приближающийся комендантский час, рискнули высунуть нос из дома. Их фигуры, тёмные и неясные в лунном свете, маячили у стен домов.

Мы подвели Валуева к «Хорьху–901». Водитель – молодой гефрайтер с бесцветным, незапоминающимся лицом – расторопно распахнул дверцу. Петю усадили на заднее сиденье, и он, откинувшись на мягкую спинку, прикрыл глаза. Выглядел он плохо – лицо осунулось, губы побелели, пульс, который я нащупал на его запястье, был слабым и неровным.

Вондерер, кивнув мне, отошёл на несколько шагов от машины и, достав из кармана шинели портсигар, закурил ароматную турецкую сигарету.

– Что здесь произошло на самом деле, Игорь? – шепотом спросил он, выпуская струйку дыма в морозный воздух.

– На нас действительно напали какие–то бандиты, – ответил я так же тихо. – Похоже, мы сегодня сковырнули верхушку какой–то подпольной организации.

– Похоже, что эти подпольщики приняли тебя за немецкого офицера и решили расправиться с врагом. Не обидно, Игорь? – усмехнулся Вондерер. – Пострадать от рук своих же… товарищей?

– Обидно, конечно, – я пожал плечами, решив не рассказывать Вондереру о тонкостях взаимоотношений Советской власти и Армии Крайовой. – Я ведь работаю автономно, без связи с местными. Вот они и ошиблись. Издержки профессии… Бывает…

– Не жалко своих… хм… сограждан? Ты ведь сегодня четверых убил? – Вондерер затянулся. Кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте, подсвечивая его внимательные глаза – он тщательно отслеживал мою реакцию на свои провокационные вопросы.

– Да чего их жалеть, Вольфганг! – максимально рассеянно, как о чем–то несущественном, ответил я. Пусть абверовец считает меня бесчувственным ублюдком – ему будет сложнее зацепить меня, как тогда, в Смоленске. – Бабы еще нарожают!

Вондерер удивленно хмыкнул и задал самый животрепещущий вопрос:

– Твоя маскировка под немца не пострадала?

– Нет. Всё чисто! – уверенно ответил я – все свидетели были мертвы. – Для всех мы так и остались фронтовиками, которые оказали сопротивление бандитам.

– А Корф? – Вондерер покосился на освещённые окна квартиры. – Что он думает?

– Корф ничего не поймёт, – сказал я твёрдо, хотя сам далеко не был в этом уверен. – По крайней мере, пока. А ты упирай на версию о нашем с тобой сотрудничестве на почве борьбы с подпольем. Обвиняй его в том, что он, поддавшись каким–то негативным эмоциям, не обеспечил защиту доблестным фронтовым офицерам.

Вондерер помолчал, докуривая сигарету. Потом бросил окурок в снег – тот зашипел и погас.

– Я сам решу, как мне вести дела, – ответил абверовец. – Ладно, подробности сегодняшнего происшествия расскажешь завтра в «Линденалле». Как обычно – в десять.

Он сел в «Хорьх», аккуратно притворив дверцу. Автомобиль взревел мотором и, пробуксовав в снегу, сорвался с места. Красные габаритные огни быстро растворились в морозной дымке.

Я постоял ещё несколько секунд, провожая машину взглядом. Мороз щипал щёки, забирался под шинель, заставляя мышцы непроизвольно дрожать. Я уже повернулся, чтобы идти обратно к подъезду, но вдруг краем глаза уловил какую–то странность на другой стороне улицы.

За цепочкой эсэсовцев маячила женская фигура. Она была одета в драный, не по размеру большой полушубок, из–под которого виднелся подол тёмного платья и валенки, и закутана в старую пуховую шаль, низко надвинутую на лоб. Женщина стояла неподвижно, словно изваяние, и смотрела прямо на меня.

В этот момент один из эсэсовцев, стоявших в оцеплении, повернулся, услышав из подворотни подозрительный звук, и включил электрический фонарик. Его луч скользнул по улице и на долю секунды выхватил из темноты лицо женщины – это была Лотта, певица из кабаре «Варьете». Та самая, с которой я провёл позапрошлую ночь, обеспечивая себе алиби на время убийства Мертенса.

Свет фонарика переместился дальше, и лицо снова исчезло в тени. А через мгновение исчезла и сама фигура – отступила назад, и растворилась в темноте, словно её и не было.

Я медленно пошёл к подъезду, раздумывая, что могла делать кабацкая «звезда» на месте происшествия. Её квартира находилась неподалеку, но в кабаре буквально через десять минут должен был начаться новый «Рабочий день» – не до блуждания по улицам. Просто шла мимо? Случайно оказалась поблизости? Услышала про перестрелку и остановилась из чистого любопытства? Но тогда почему она стояла в тени, пряча лицо? Почему выглядела, как ободранная ворона? Почему, узнав меня, тут же смылась, словно призрак? Чего она испугалась? Или – что гораздо хуже – что она здесь высматривала?

Я поднялся по лестнице, и вошел в квартиру. В комнате было холодно – из разбитого окна по–прежнему тянуло морозом, и дыхание людей вырывалось изо рта маленькими облачками пара. Суета продолжалась. Пришли эсэсовцы с носилками, чтобы вынести трупы. Краузе заканчивал осмотр, собирал с пола стреляные гильзы. Гауптман Шольц и офицеры комендатуры стояли у дверей, негромко переговариваясь. Корф возвышался у окна, заложив руки за спину. Он смотрел на ночной Минск – тёмный, притихший, с редкими, дрожащими огоньками в окнах.

Эсэсовец, казалось, почувствовал моё присутствие – или просто закончил обдумывать какую–то свою мысль. Не оборачиваясь, он вдруг произнёс – громко, так, чтобы слышали все присутствующие:

– Господа, я беру расследование в свои руки. Шольц, вы и ваши люди свободны. И вот еще что… – добавил он, когда обрадованный, что с него сняли ответственность, гауптман, пятясь, двинулся к выходу. – Господа, здесь невозможно жить!

Он помолчал, всё ещё глядя в окно на заснеженные городские крыши. Потом резко, всем корпусом, повернулся и обратился к офицерам комендатуры, не успевшим выскочить из комнаты:

– Эта квартира превратилась в мертвецкую. Посмотрите вокруг. Пол в крови, окно выбито, стены изрешечены пулями. Это не жильё, это... – он поморщился, подбирая слово, – ...поле боя. Лейтенант Шварц – боевой офицер, герой Восточного фронта. Кавалер Железного креста. Он не должен ютиться среди луж крови и осколков стекла, словно бездомный пес.

Корф сделал паузу. Его голубые глаза обвели комнату, на мгновение задержались на мне – цепко, оценивающе, и снова скользнули к офицерам комендатуры. Те стояли навытяжку, боясь пошевелиться, и только гауптман Шольц нервно сжимал и разжимал кулаки.

– Организуйте ему новую квартиру, – сказал Корф и вдруг резко добавил, и в голосе его звякнул металл, не терпящий возражений: – Прямо сейчас!

Офицеры замерли. Формально они не подчинялись Корфу, но спорить со спецпредставителем РСХА – себе дороже. Гауптман Шольц послушно кивнул:

– Так точно, герр штурмбанфюрер. Я лично прослежу.

Корф в последний раз обвёл комнату взглядом, задержался на мгновение на мне, но ничего не сказал. Затем, не прощаясь, направился к выходу, задев плечом косяк. Краузе захлопнул папку и последовал за ним. Уже на пороге Корф обернулся и негромко, но внушительно бросил через плечо:

– Шварц, завтра я вызову вас для беседы. Будьте готовы.

Глава 5

Глава 5

10 февраля 1942 года

Утро

Пробуждение было странным – тихим, спокойным, без привычного уже ощущения опасности, которая сжимает горло холодной ладонью. Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в белый потолок, не понимая, где нахожусь. Потом память услужливо подбросила картинки вчерашнего вечера: рукопашная, перестрелка, трупы, трупы, трупы, кровавые лужи, ухмылочка Корфа, бледное лицо Пети на заднем сиденье «Хорьха».

Я сел на кровати и осмотрелся.

Комната была небольшой, но обставленной с той добротной, тяжёлой роскошью, которая была характерна для квартир высокопоставленных советских чиновников. Широкая кровать с резной деревянной спинкой, массивный платяной шкаф, плотные бархатные шторы на окне.

Я встал с кровати и прошёл в просторную гостиную с кожаным диваном и парой кресел вокруг низкого столика. На полу лежал толстый ковёр, приглушающий шаги. На стенах виднелись пустые прямоугольники от снятых фотографий. В небольшой чистой кухнеобнаружил блестящий новенький примус, белую эмалированную раковину с большим медным краном, деревянные полки с чистой посудой.

А еще здесь было центральное отопление. Чугунные радиаторы под окнами мерно пощёлкивали, распространяя сухое, приятное тепло. Не нужно было возиться с дровами, растапливать печь, ждать, пока прогреется вода в титане. Цивилизация! Квартира явно принадлежала до войны какому–то секретарю Горкома и сейчас предназначалась для размещения высоких немецких чинов.

Я вспомнил, как около полуночи лейтенант Леман вёз меня на служебном «Опеле» по ночному Минску. Всю дорогу он брюзжал – монотонно, безостановочно, как заевшая грампластинка. Я слушал его вполуха и молча кивал. Лемана это, кажется, устраивало – ему нужен был не собеседник, а благодарный слушатель.

– Второй раз за неделю меня среди ночи по тревоге подняли, – бубнил он, не отрывая взгляда от дороги. – У меня давление, мне нельзя такие нагрузки. Я, между прочим, выслужился ещё при кайзере. В шестнадцатом году ефрейтором начинал, на Западном фронте. Потом унтер–офицер, Железный крест, ранение под Верденом – осколок в бедре, до сих пор к непогоде ноет. Списали. В тридцать девятом, когда началась польская кампания, призвали из резерва и присвоили лейтенантское звание за выслугу лет. Мог бы уже гауптманом быть, а то и майором. Но характер у меня, знаете ли, неуживчивый. А начальство этого не любит. Вот и сижу в комендатуре на бумажной работе.

Я поддакнул что–то неопределённое, и Леман, удовлетворённый моим сочувствием, продолжил бубнить что–то про нахальных юнцов и коллег, которые не понимают настоящей работы. За оставшуюся часть пути он обругал всё и всех, даже зиму и снег.

Квартира, которую он мне предоставил, располагалась в новом доме на углу Фридрихштрассе и Красной – в особо охраняемом районе, где селилось преимущественно немецкое командование. Подъезд был чистым, лестница – широкой, с коваными перилами. Дверь в квартиру – массивная, дубовая, с новеньким замком.

– Вот, располагайтесь, – буркнул Леман, вручая мне ключи. – Квартира предназначалась для какого–то интендантского полковника, но он застрял в Бресте, разбирается с какими–то эшелонами. Так что живите пока. Много не пейте, по ночам не стреляйте, больше трех шлюх не приводите. И вообще – постарайтесь вести себя тихо – в соседях у вас два полковника и генерал.

И ушёл, шаркая сапогами по лестнице.

Теперь, при свете дня, квартира выглядела ещё более комфортной. В ванной комнате обнаружилось настоящее «чудо» – душ. Я с наслаждением пустил горячую воду и долго стоял под упругими струями, чувствуя, как смывается напряжение последних дней. Потом насухо вытерся полотенцем, оделся. Новый мундир от Целлера, не взирая на вчерашние приключения, продолжал радовать – старик сшил его на совесть – тонкое сукно сидело идеально, нигде не тянуло, не морщило. Привычно проверив оружие, я вышел на улицу около восьми утра – с утра предстояло сделать несколько дел: навестить Петю в госпитале, пообщаться с нужными людьми в кафе, забрать вещи со старой квартиры.

Минск встретил меня морозом и голубым безоблачным небом. Снег искрился под лучами солнца так, что резало глаза. Воздух был сухим и колючим, каждый вдох царапал горло, но в этом холоде чувствовалась бодрящая свежесть. По Фридрихштрассе в сторону центра города двигались редкие прохожие – в основном немецкие офицеры, и пара–тройка гражданских чиновников с озабоченными лицами. Мимо пронесся «Опель–капитан», обдав тротуар снежной пылью. На перекрёстке фельджандармы проверяли документы у местного жителя – тот стоял, втянув голову в плечи, и угодливо кивал.

В гарнизонный госпиталь я пошёл длинным путём – сначала по Красной, потом свернул на Брестскую. Шел неторопливо, прогулочным шагом, но по дороге осторожно проверялся: не останавливался у витрин магазинов, разглядывая отражения, – это было бы слишком грубо, а просто дотошно фиксировал всех прохожих – не мелькнет ли кто дважды на одном маршруте. Под конец зашёл в булочную и купил десятков свежих пирожков – угощение для Пети. Слежки не было. То ли Корф так и не удосужился установить наблюдение, то ли его люди ещё не успели выйти на работу – в любом случае, это был хороший знак.

Госпиталь располагался в здании бывшей городской больницы – старинном трёхэтажном здании с лепниной по фасаду. Над входом покачивалась табличка с готической надписью «Garnisonlazarett». Внутри приемного покоя в этот утренний час было пусто. На звук моих шагов из боковой двери вышла пожилая женщина в белом халате и чепце.

– Я могу помочь герру офицеру? – спросила она по–немецки с ганноверским акцентом. – Я дежурная медсестра Бергер.

– Думаю, что да – можете, фрау Бергер! – я улыбнулся даме максимально доброжелательно. – Вчера к вам должны были привезти моего друга – унтер–офицера Беккера. Я хочу уточнить состояние его здоровья.

– А, вы про этого балагура Клауса? – тоже улыбнулась женщина. – Ему сделали операцию минувшей ночью – почистили рану, поставили дренаж. Ранение оказалось не таким серьёзным, как выглядело, пробиты мягкие ткани, кость не задета. Но крови он потерял много. Врачи говорят, что через пару недель встанет в строй.

– Я могу его увидеть? – спросил я.

– К сожалению, сейчас это невозможно! – категорично заявила Бергер, согнав с лица улыбку. – Он еще спит. Ему надо набираться сил.

– Тогда передайте ему мой гостинец, – сказал я, насильно впихивая в руки медсестре кулек с пирожками. – Ему ведь нужно хорошо кушать! Он это дело любит!

– Вообще–то это не положено, но… – замялась Бергер. – Но я передам. Как вас представить?

– Лейтенант Шварц, – я слегка наклонил голову. – Скажите ему, что в городе всё спокойно.

– Правда? – переспросила Бергер. – Когда вчера привезли Клауса, все очень испугались – нам сказали, что на него напали какие–то бандиты.

– Да, всё тихо, не беспокойтесь! – кивнул я, поворачиваясь к двери. – Угроза миновала!

Последние слова были откровенной ложью, но медсестре об этом знать не стоило.

До «Линденалле» я дошел минут за десять, кафе встретило меня привычными запахами кофе и свежей сдобы. В углу тихо играло радио. Посетителей было немного, человек десять и почти все они уставились на меня, словно увидели ожившую статую командора. Бариста за стойкой кивнул мне, как старому знакомому, а немолодой официант поспешил навстречу, чуть ли не кланяясь.

– Герр лейтенант! Рад видеть вас в добром здравии. Позвольте передать вам мои соболезнования в связи с ранением вашего товарища.

– Благодарю, – сдержанно ответил я. – Я сяду за столик в углу. Кофе, пожалуйста. И яичницу с беконом. Двойную порцию.

– Сию минуту, герр лейтенант. Всё будет в лучшем виде, – официант поклонился с достоинством вышколенного халдея и скрылся за стойкой.

Я прошёл в глубину зала и занял столик у стены – тот самый, за которым мы сидели с Вондерером во время нашей первой встречи. Отсюда хорошо просматривался вход, а спину прикрывала стена. Шинель и фуражку я повесил на стоявшую рядом вешалку.

Завтрак принесли через несколько минут. Настоящий кофе, крепкий, ароматный, и фарфоровую тарелку, на которой красовались четыре желтка и два ломтика бекона – и это у них такая двойная порция? Я с огромным удовольствием приступил к трапезе – последний раз я ел горячее вчера днем.

Вондерер появился ровно в десять. Вошёл быстрым шагом, как всегда ни с кем не здороваясь, и цепким взглядом обвёл зал. Он кинул прямо на стол перчатки и фуражку (явно копируя мой жест), сел напротив и сразу закурил, достав из кармана портсигар.

– Не могу сказать, что рад тебя видеть, Игорь, – высказался он после длинной паузы.

– Взаимно, милый Вольфганг! – ответил я, продолжая есть. Век бы его мерзкой рожи не видеть.

Он выпустил струйку ароматного турецкого дыма, нагло целясь мне в лицо, но я даже не поморщился. Пусть фрондирует в эдакой детской манере, главное – чтобы с поводка не сорвался.

– Расскажи, что произошло. Мне нужно знать подробности ночного нападения, чтобы прикрыть тебя. Кто на вас напал?

Я неспешно прикончил яичницу, отложил вилку, вытер губы салфеткой, сделал глоток кофе и только после этого ответил, понизив голос:

– Всё началось вчера утром. Я указал тебе на слежку. Двое гражданских – старик и юноша. Ты задержал старика, но парень сумел уйти. И прибежал ко мне, хотел зарезать. Я скрутил его и собирался как следует допросить, но тут вмешался Корф. Юнец был убит при попытке к бегству, а нас увезли в управление РСХА. Ты вмешался, выгородил меня, сказал Корфу о том, что мы проводим совместную операцию по устранению подполья. И это, как не удивительно, оказалось правдой – ты упомянул, что удалось разговорить старика и вскрыть несколько явок… – тут я замолчал, многозначительно поглядывая на абверовца.

– Верно, старика быстро раскололи, даже бить не пришлось, – кивнул Вондерер. – Он сказал, что работает на некую Армию Крайову – подпольную организацию, представляющую интересы польского правительства в изгнании. Назвал адреса, мы быстро съездили по ним. На одной из квартир, на Немиге, одиннадцать, встретили вооруженное сопротивление. В ходе завязавшейся перестрелки один бандит был убит на месте, второму удалось скрыться.

– Плохо работаешь, Вольфганг! Упустил головореза! А он пришел вечером ко мне на квартиру, – попенял я Вондереру, глядя на него поверх чашки. – И подмогу привел. Мы просто чудом отбились.

– Лучше бы ты сдох, щенок! – не выдержал и пробурчал Вондерер.

Я усмехнулся, неторопливо попивая кофеек.

– Не дождешься, милый Вольфганг! Я подхвачу простуду на твоих похоронах.

Вондерер хотел сказать что–то обидное, но сдержался, затянувшись несколько раз сигаретой.

– Старик рассказал еще что–нибудь интересное? – спросил я после затянувшейся паузы.

– Увы, он умер сразу после допроса, – Вондерер скривился, словно откусил лимон. – Сердце не выдержало.

– Получается, что все концы к Армии Крайовой сейчас обрублены? – уточнил я. – Обыск тел бандитов что–нибудь дал? – и тут я вспомнил, что так и не заглянул в блокнот, найденный мной у Бесаги – закрутился, забыл.

– Ничего особенного! – пожал плечами Вондерер. – Все они имели вполне законные документы. Все – не местные, приехавшие из Польши или из Прибалтики. Двое – те, которые в дорогих пальто – фольксдойче, занимались мелкой коммерцией.

– Одного из них я пару дней назад в «Норде» видел! – небрежно обронил я.

– И ничего мне не сказал? – возмутился Вондерер.

– Ну, вот сейчас говорю! Сильно это тебе помогло? – усмехнулся я.

Вондерер с задумчивым видом затушил сигарету в пепельнице и сразу прикурил новую.

– Как–то всё это странно… – затянувшись, медленно произнес он. – Они ведь были на грани поимки – и всё равно пришли к вам. Зачем?

– Это и для меня загадка! – соврал я. – Вот ты и разберись!

– Так ведь все подозреваемые убиты, все концы обрублены! – возмутился Вондерер.

– Ты – контрразведчик, не мне тебя учить, как работать! – усмехнулся я и тут же перешел на деловой тон: – Что написали в отчете?

– А, в отчете… – рассеянно сказал абверовец, думая о загадке. – Официальная версия: Бандитское нападение с целью ограбления. У каждого из них был пистолет и нож. Фронтовики оказали достойное сопротивление, хоть и получили ранения. Вас еще и наградить могут!

– А что думает Корф? – спросил я.

– Корф тоже ничего не накопал, – усмехнулся Вондерер. – Неофициально я поставил его в известность, что действовали не простые бандиты, а подпольщики с целью мести. Я сказал ему, что убийство Мертенса и нападение на вашу квартиру – дело рук одной банды. Но Корф – не дурак! – покачал головой абверовец. – Если он что–то заподозрит, вам конец. И мне заодно.

– А что ему подозревать? – я пожал плечами. – Вроде бы всё чисто: мы вскрыли подпольную ячейку, они решили отомстить, мы отбились, трупы в наличии. Нет ни единого намёка, что за нами стоит русская разведка.

Вондерер помолчал, стряхивая пепел в бронзовую пепельницу.

– Как же я жалею, что связался с вами... – тихонько, на самой грани слышимости, пробурчал абверовец. – Вы просто варвары…

– А вот не хрен было на нашу страну нападать, Вольфганг! – разозлился я. – Я тебе уже говорил в прошлом году: здесь Европа кончилась – Азия началась!

Мы молча просидели несколько минут, испепеляя друг на друга взглядами. Вондерер первым отвел глаза.

– Ладно, теперь о текущих делах. – Вондерер закурил очередную сигарету. – Одна из тех радиостанций, про которые я упоминал, вышла в эфир в три часа ночи. Точное место нам установить не удалось, но примерный район – центр города. Передача была довольно длинной – почти пять минут.

– Если этот «скрипач» связан с поляками, то мог сообщить о провале, – предположил я.

– Возможно, – кивнул Вондерер. – Я, рано или поздно, это выясню.

– Вот и выясняй, Вольфганг! Следующая встреча – завтра, здесь же, в то же время, – сказал я и небрежно махнул рукой, – свободен!

Вондерер затушил недокуренную сигарету, резко поднялся, схватил со стола фуражку и перчатки и, не прощаясь, пошёл к выходу. Я проводил его взглядом и заказал ещё кофе. Знал, что с минуты на минуту появится Корф – его утренний ритуал был мне известен.

Действительно, не прошло и четверти часа, как дверь кафе распахнулась, и в зал вошли штурмбанфюрер Корф и Игнат Михайлович Павленко, он же Манфред Ланге.

Павленко выглядел весьма броско и представительно: дорогое пальто из бордового габардина с горностаевым воротником, «охотничья» шапка из меха соболя на голове, трость с серебряным набалдашником. Большие пушистые «кайзеровские» усы расчёсаны и уложены с особой тщательностью. Он держался прямо, смотрел на окружающих чуть свысока.

Корф что–то втолковывал ему на ходу, жестикулируя и заглядывая в глаза. Павленко слушал с лёгкой, чуть снисходительной улыбкой. Я вспомнил, как в ресторане «Норд» Корф подавал ему шапку и перчатки, и улыбнулся про себя: штурмбанфюрер явно имел виды на богатого предпринимателя – то ли рассчитывал на долю в каком–то деле, то ли просто хотел заручиться поддержкой человека, у которого были выходы на высшее руководство.

Они заняли столик у окна и заказали кофе и булочки. Я делал вид, что поглощён своим кофе, но краем глаза наблюдал. Корф говорил безостановочно, Ланге время от времени кивал. Потом Корф, обведя взглядом зал, заметил меня и сделал приглашающий жест.

Я поднялся, взял свою чашку и пересел за их столик. Павленко приветствовал меня лёгким кивком – вежливым, но без особых эмоций, как и положено человеку, чей социальный статус значительно выше статуса простого лейтенанта.

– Наслышан, наслышан, Шварц… – добродушно проворчал Игнат Михайлович. – О вчерашнем происшествии уже говорит весь Минск! Вы вели себя при бандитском налёте, как и подобает настоящему немецкому офицеру–фронтовику – храбро и тактически грамотно.

– О, да! – кивнул Корф. – Перебили всех нападавших, причем двоих – в рукопашном бою.

– Моей особой заслуги тут нет. Половина успеха принадлежит моему товарищу унтер–офицеру Беккеру! – скромно ответил я.

– Шварц, генерал Вальзам–Йорг просил меня сообщить, что сегодня вечером в «Паласе» состоится очередная игра, – усмехнувшись в усы, сказал Павленко. – Вы приглашены! Генерал сказал: «Если лейтенант Шварц так же хладнокровен за карточным столом, как в бою, то партия обещает быть интересной». И добавил, что жаждет реванша за прошлый ваш успех.

При упоминании приглашения Корф заметно помрачнел. Его губы сжались в тонкую нитку, а глаза утратили свой обычный добродушный блеск – ему не нравилось, что какой–то лейтенантишка получил доступ в высший офицерский круг, куда его, Корфа, не приглашали.

– Что ж, – ответил я, обращаясь к Павленко, – почту за честь. Благодарю вас, герр Ланге.

– Не меня благодарите, а генерала, – усмехнулся Павленко. – Я всего лишь передал весточку.

Корф молчал, неторопливо поедая булочки с кремом. Его лицо постепенно разгладилось, но я чувствовал, что его недовольство никуда не делось – просто ушло поглубже.

В этот момент дверь кафе снова открылась, и в зал вошёл азиат в лисьей шубе, под которой виднелся полувоенный френч из тёмно–синего сукна с высоким стоячим воротником – такие носили японские офицеры в отставке, и в минском кафе это выглядело чужеродно, хотя и вполне респектабельно. У него было смуглое, с резкими чертами лицо, узкие, внимательные глаза и безупречно вежливая улыбка, которая, казалось, приклеена к лицу намертво – Хуршед Альбиков мастерски отыгрывал японца.

– Кто это? – удивленно спросил Павленко.

– О, это очень занимательный человечек! – Корф, заметив интерес «герра Ланге», оживился. Его недовольство, вызванное отсутствием приглашения в «Палас», мгновенно забылось – он посмотрел на азиата с каким–то хищным интересом. – Это Исида Рю, японский массажист, прибывший в Минск для открытия салона. Я проводил с ним ознакомительную беседу позавчера, когда он приехал.

– Японец – здесь? Во время войны? – сыграл удивление Павленко.

– А вот, представьте себе! – хохотнул Корф. – Сказал, что бывший военный, комиссован после ранения, решил «посмотреть Европу».

– И не нашел другого места, кроме Восточного фронта? Сдается мне, что он – шпион! – фыркнул Павленко.

– Вы очень проницательны, герр Ланге! – «прогнулся» Корф. – Мне тоже показалось, что он работает на Токуму Кикан – это японская разведка.

– Приехал посмотреть на месте, как мы бьем русских? – вставил я свои «пять пфеннигов».

– А вот мы у него сейчас и спросим, – с улыбкой произнёс Корф и, сделав повелительный жест рукой, громко позвал: – Герр Исида! Прошу к нашему столу.

Альбиков приблизился. Его лицо не дрогнуло, улыбка оставалась всё той же – вежливой, непроницаемой. Он отвесил глубокий поклон в японском стиле – с прямой спиной и, выпрямившись, произнёс на немецком с сильным акцентом:

– Guten Morgen, meine Herren. Es ist mir eine große Ehre, eingeladen zu werden.

«Доброе утро, господа. Для меня большая честь быть приглашённым» – мысленно перевел я.

– Присаживайтесь, герр Исида, – Корф указал на свободный стул. – Я как раз хотел познакомиться с вами в… так сказать, неформальной обстановке. Ведь вы первый японец в Минске за всю войну, и это... любопытно.

Альбиков сел, аккуратно положив руки на столешницу. Я поймал его взгляд – на долю секунды, не дольше, – и мы поняли друг друга без слов – игра продолжается.

Подошел официант и вопросительно посмотрел на нового гостя.

– Grüner Tee, – коротко сказал Хуршед.

Я ожидал, что повторится вчерашнее представление, но официант довольно быстро принес большую чашку со светло–желтым, почти прозрачным напитком. Видимо, «японец» все–таки сумел объяснить персоналу, что ему требуется.

– Итак, герр Исида, – Корф отхлебнул кофе и склонил голову набок, разглядывая Альбикова, как энтомолог разглядывает редкую бабочку. – Расскажите нам о Японии. Я, признаться, мало что знаю о вашей стране. Только то, что вы союзники Рейха, и что ваши лётчики пару месяцев назад удачно разбомбили какой–то американский город.

Альбиков с достоинством кивнул.

– Япония – страна древних традиций, герр штурмбанфюрер. Мы чтим предков и уважаем гостей. Что касается войны... – он сделал паузу, подбирая слова, – наши героические армия и флот прогонят длинноносых гэйдзинов с просторов океана.

– Вы – бывший офицер, – сказал Павленко. – Что сподвигло вас заняться массажем?

– Я был тяжело ранен во время штурма Нанкина, – ответил Хуршед. – Меня комиссовали из армии. Пришлось долго восстанавливаться. В том числе и с помощью традиционного японского массажа. Я вылечился и понял – моя миссия – помогать людям. Но не всем, а только доблестным воинам. Поэтому я приехал сюда, чтобы оказывать помощь храбрым немецким офицерам. Массаж шиацу, иглоукалывание – всё это очень эффективно при посттравматической реабилитации.

– Любопытно, – Корф потёр подбородок. – У меня, знаете ли, старая спортивная травма. Правое колено побаливает. Может быть, вы посмотрите? Где вы планируете вести прием клиентов?

– Вчера я нашел подходящее помещение, – ответил Альбиков. – Скромный подвальчик на Фридрихштрассе. Там требуется небольшой ремонт, но я надеюсь через пару дней принять первых пациентов. Почту за честь, герр штурмбанфюрер, увидеть вас среди первых посетителей.

– Вы считаете, что какими–то шаманскими методами можете лечить людей? – с иронией спросил я, решив немного «потроллить» старого товарища.

Альбиков отхлебнул чай, промокнул губы салфеткой и ответил:

– Японская медицина, герр лейтенант, насчитывает тысячелетия опыта. Мы научились лечить тело через энергию «ки». Европейские врачи режут и пичкают таблетками, а мы восстанавливаем баланс духа и тела. Наши методы творят чудеса.

– Энергия «ки»? – переспросил Корф с глумливой ухмылкой. – Это что–то вроде животного магнетизма, о котором пишут в дешёвых брошюрах?

– Вы напрасно иронизируете, герр штурмбанфюрер, – Альбиков изобразил лёгкую обиду. – Это настоящая наука. В Токийском императорском университете, который я имел честь окончить, существует целый факультет традиционной медицины.

– Вы закончили университет в Токио? – оживился Павленко. – Я, знаете ли, учился в Гейдельберге, потом в Берлине, но Токио – это нечто запредельное. Расскажите, как там организовано обучение?

Альбиков повернулся к нему и, сохраняя всё ту же вежливую полуулыбку, принялся описывать устройство Токийского университета – систему лекций и экзаменов, назвал несколько имён профессоров. Я слушал вполуха, отмечая про себя, что Хуршед шпарит наизусть, как по писаному – годы подготовки не прошли даром.

Корф слушал внимательно – он изучал японца, как изучают карту перед боем – выискивал слабые места, несостыковки, оговорки.

– Герр Исида, – вдруг прервал он плавную речь Альбикова, – а почему вы выбрали именно Минск? В Берлине, я слышал, можно открыть медицинскую практику. А вы забрались в прифронтовой город, где по ночам стреляют, а местное население поголовно враждебно.

Альбиков даже не моргнул.

– В Берлине уже открыли свои салоны и клиники несколько японских целителей. Среди них, насколько я знаю, большая конкуренция. К тому же, они лечат, в основном, гражданских. А здесь, поблизости от Восточного фронта, я могу быть полезен именно раненым воинам. Кроме того, – он чуть понизил голос, – меня интересует Россия.

– Вот как? – бровь Корфа поползла вверх. – Чем же?

– Я хочу увидеть русских людей вблизи. Изучить их, понять мотивацию. Ведь рано или поздно мы будем с ними воевать. Никакой отчёт не заменит личного опыта.

– Хм, а вы весьма предусмотрительны, герр Исида! – одобрительно кивнул Павленко. – Что–нибудь уже накопали?

– Пока рано делать выводы, – уклончиво ответил Альбиков. – Я здесь всего несколько дней.

– А скажите, герр Исида, какие европейские товары пользуются в Японии спросом? – продолжил Павленко. – Я как коммерсант интересуюсь: что может быть вам интересно? Что ценится?

Альбиков изобразил задумчивость.

– Европейские товары в Японии всегда в цене. Особенно немецкая оптика. Но сейчас, во время войны, поставки затруднены. Нейтральных стран всё меньше. Впрочем, если у вас есть выходы на португальцев или шведов, можно что–то придумать. Я мало смыслю в коммерции, но могу свести вас с нужными людьми в Токио – когда война закончится.

– Боюсь, она закончится нескоро, – мрачно сказал Корф.

– Тем больше времени на подготовку, – невозмутимо парировал Альбиков и снова отхлебнул чай.

Я молча наблюдал за этой сценой. Альбиков гениально играл свою роль. И судя по тому, как Корф расслабился и откинулся на спинку стула, проверку Хуршед проходил успешно.

– Ого! – Корф посмотрел на часы. – Уже одиннадцать! Мне пора.

Он поднялся, бросил на стол несколько купюр и посмотрел на меня:

– Шварц, я жду вас в управлении РСХА ровно в полдень. Не опаздывайте. Нужны официальные показания о ночном нападении. Сами понимаете – формальность, но протокол есть протокол.

– Так точно, герр штурмбанфюрер! – я встал и вытянулся по стойке «смирно». Альбиков последовал моему примеру, а Павленко остался сидеть, лишь слегка махнув Корфу ладонью на прощание.

Эсэсовец вышел из кафе, и в зале сразу стало как–то светлее, словно ушло давящее присутствие большой силы. Павленко проводил его взглядом и чуть заметно усмехнулся. Альбиков подождал, пока дверь за Корфом закроется, обвёл взглядом стол и вдруг наклонился вперёд. Его вежливая японская улыбка никуда не делась, но вдруг как–то мгновенно стала теплой, дружеской «своей».

Он шёпотом произнёс по–русски:

– Ну, здравствуйте, товарищи.

Я почувствовал, как внутри что–то разжимается. Трое своих за одним столом в центре вражеского города. Это было похоже на короткий глоток свежего воздуха в душной камере.

– Здравствуй, Хуршед, – так же тихо ответил я. – Рад тебя видеть. Добрался нормально?

– Нормально, – кивнул Альбиков. – Но муторно: плыл через Балтику на катере в Швецию, а оттуда пароходом в Германию. Сюда приехал через Берлин. Там даже набрался наглости и зашел в японское посольство – и никаких подозрений не вызвал. Документы отличные, легенда – тоже. Здесь поселился пока в гостинице «Европа», номер триста двенадцать. Вчера нашел помещение под салон.

– Подходящее? – спросил Павленко. – А то могу помочь с арендой, у меня есть несколько знакомых.

– Не стоит беспокойства – место хорошее. Хоть и скромное. Подвальчик на Фридрихштассе, двадцать четыре. Раньше там была прачечная. Сейчас там голые стены и крысы. Нужен ремонт, но это даже хорошо – будет повод часто выходить в город, искать рабочих, закупать материалы. Хозяин – местный фольксдойче, запросил недорого.

– Корф, похоже, тебе поверил, – заметил я. – Даже попросил посмотреть колено.

– Это – очень перспективный контакт, – Альбиков чуть улыбнулся. – Если удастся завоевать его доверие, доступ к информации расширится.

– Осторожнее с ним, – предупредил Павленко. – Корф – хитрый и опасный противник. Он подозревает всех, и его добродушие – маска.

– Я уже догадался, – Альбиков кивнул. – Он умён, въедлив, но я хитрее. Справлюсь.

– Что с Беккером? – спросил меня Игнат Михайлович. – Я слышал, он ранен?

– Получил сквозное пулевое ранение в руку. Сейчас отдыхает в гарнизонном госпитале. Оперирован, состояние стабильное. Врачи говорят – через пару недель встанет на ноги.

– Петька ранен? – удивился Хуршед. – Что произошло?

Я коротко рассказал о противостоянии с аковцами.

– Хреново! – констатировал Альбиков. – Не успели приехать, уже проблемы.

– Любые проблемы можно решить! – преувеличенно бодрым тоном заявил я.

– Орел! – усмехнулся Павленко. – А теперь давайте о деле, – Игнат перешёл на деловой тон. – В «Паласе» сегодня вечером будет несколько ключевых фигур из штаба Группы армий «Центр». Генерал Вальзам–Йорг собирает интересную компанию для покера. Но тебе, Игорь, следует держаться подольше от Эльзнера, раз уж он тебя заподозрил.

– Эльзнер может быть опасен? – спросил Альбиков.

– Эльзнер – офицер старой школы, аристократ. Без веских оснований тревогу поднимать не будет, – пояснил Павленко. – Но опасаться его следует – не давать ему новых фактов о себе. Понял, Игорь?

– Понял, – кивнул я. – На рожон переть не буду!

– Тогда – всё, – Павленко отодвинул чашку. – Нам пора расходиться. Хуршед, ты первый.

Альбиков поднялся и, громко, по–японски, с глубоким поклоном, произнёс:

– Аригато годзаимас, мина–сама. Мата оай симасё. (Благодарю вас, господа. Ещё увидимся)

Он вышел из кафе, оставив нас с Павленко вдвоём.

Старый полковник допил кофе, промокнул усы салфеткой, потом поднял на меня свои спокойные серые глаза.

– Ну что, Игорёк, партия плавно переходит в эндшпиль. Не опаздывай к штурмбанфюреру. Он этого не любит. До вечера! Встретимся в «Норде» в шесть.

Он усмехнулся и вышел – прямой, подтянутый, с той особой офицерской выправкой, которая въедается в человека на всю жизнь.

Я остался за столиком ещё на пару минут, допивая остывший кофе и обдумывая услышанное. Потом поднялся, надел шинель и фуражку, поправил ремень с кобурой, кивнул баристе и вышел на улицу. Солнце стояло уже высоко, снег искрился, и морозный воздух был свеж и бодрящ. Погода откровенно «радовала» - но мне сейчас было не до красот – предстоял новый раунд смертельно опасной игры.