Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 1

Махров Алексей Михайлович

Это теперь моя война. Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 1

1 февраля 1942 года

День

«Эмка» мягко шуршала покрышками по утрамбованному снегу. Я сидел на заднем сиденье и смотрел, как мимо проплывают московские улицы. Город жил своей суровой, военной жизнью. У подъездов – горы сложенных дров, на окнах – кресты из бумажных лент, у витрин магазинов – мешки с песком. Люди на тротуарах шли быстро, не поднимая глаз, кутаясь в воротники шинелей и пальто. Женщины в платках тащили санки с дровами или мешками. Где–то вдали, над крышами домов, виднелись аэростаты заграждения – серые, неповоротливые киты, охраняющие небо Москвы.

В салоне служебного автомобиля начальника ШОН Владимира Захаровича пахло бензином, кожей сидений и ваксой для сапог. Шофёр – тот же молодой парень в ушанке, что встречал меня после госпиталя, молчал, изредка поглядывая в зеркальце заднего вида. Я тоже молчал, вспоминая недавние события.

Всего месяц назад мы сидели с прадедом и ребятами в моей старой квартире на улице Горького, пили коньяк, обмывали ордена, встречали Новый год. А потом я вернулся в «Сотку», чтобы закончить обучение и сдать выпускные экзамены.

Экзамены... Это была не просто проверка навыков. Это была проверка на прочность, на вшивость, на умение не обделаться в тот момент, когда всё вокруг летит в тартарары.

Особенно запомнилась сцена с разминированием. Мне досталась «Tellermine 35», массивная плоская штуковина, похожая на огромную консервную банку с нажимным устройством посередине. На полигоне, в голом поле, при легкой метели и морозе под минус двадцать, я лежал на животе, в снегу, передо мной – мина. Инструктор стоял рядом и спокойно, словно мы находились в теплом учебном классе, сказал: «Механизм взведения активирован. При обезвреживании нельзя допускать рывков и перекосов. Приступайте, курсант».

Я скинул перчатки и начал разгребать снег вокруг мины, пальцы сразу закоченели. И в тот момент, когда я аккуратно поддел предохранительную чеку, прямо над ухом, в сантиметре от головы, инструктор выстрелил из пистолета. У меня окаменели мышцы спины, но руки не дрогнули, я внешне спокойно продолжил выкручивать эту чёртову чеку, хотя сердце колотилось где–то в горле, а в ушах звенело от выстрела. Только тогда, посмотрев на мои действия, инструктор, сунув «ТТ» обратно в кобуру, наклонился надо мной и тихо произнес: «Зачёт».

Меня экзаменовали в стрельбе из всех видов оружия, как отечественного, так и трофейного, на стрельбище и в тире. Проверяли как я ориентируюсь на местности в разное время суток и при любой погоде, как работаю с рацией и взрывчаткой, как прыгаю с парашютом с разных высот, как дерусь голыми руками и при помощи подручных предметов. Отдельно тщательно изучали мои познания в немецком – сразу три настоящих «носителя языка» вели долгие разговоры на разные темы, от бытовых, до служебных. И всё это – на пределе физических возможностей, без воды и пищи, с недосыпом, с постоянным чувством, что за тобой наблюдают и оценивают каждое твоё движение.

Но я выдержал. Потому что знал: от того, как я подготовлюсь сейчас, зависит, сколько немцев я убью потом. И сколько наших ребят останутся в живых.

Я оторвался от окна, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В голове сама собой начала выстраиваться картина – та, что я видел в сводках, в газетах, в разговорах с инструкторами. Обстановка на фронтах. То, что творилось сейчас, в первый день февраля сорок второго года.

Киев... Город держался, находясь в полуокружении. Его защитники были прижаты к Днепру, вели тяжёлые уличные бои, каждый дом, каждая улица превратились в крепость. Снабжение шло только через реку – под обстрелами, под бомбёжками, ценою невероятных усилий. Ситуация, как две капли воды, напоминала ту, что в моей истории произошла в Сталинграде.

Ленинград... До него немцы не дошли. Их остановили на Лужском рубеже. Город жил, работал, воевал, но не был в блокаде. Люди не умирали от голода сотнями тысяч. Дорога жизни была не нужна – потому что хватало обычных дорог, по которым шли поезда и грузовики.

Одесса... Тоже держалась в полуокружении. Тоже стояла насмерть. До Крыма немцы не дошли – уперлись в Днепр возле Херсона.

Центральное направление... После декабрьского прорыва Смоленск отбили. Теперь бои шли западнее него – возле Орши. Прорвавшаяся до Ярцево немецкая группировка хоть и была сильно потрёпана, но сумела выйти к своим. Потеряли большую часть бронетехники и артиллерии, но личный состав сохранили – почти та же история, что с Клейстом в сентябре на левом берегу Днепра.

Фронт сейчас проходил по линии: Великий Новгород – Витебск – Орша – Могилёв – Гомель – Чернигов – Киев – Черкассы – Кременчуг – Запорожье – Херсон.

Почему? Почему сложилась именно такая обстановка? В той истории, которую я знал по учебникам и мемуарам, всё было иначе. Киев пал. Ленинград попал в блокаду. Одесса была оставлена. Немцы стояли под Москвой.

А здесь – фронт застыл по Днепру. Не потому, что мы стали сильнее. Потому что немцам чуть–чуть не хватило сил. Немного здесь, немного там... Как в той старой песенке – не было гвоздя, подкова пропала, не было подковы, конь захромал, конь захромал – командир убит, командир убит – армия бежит.

И пару звеньев в этой цепочке разорвал я. Своими руками. Своим знанием. Своей ненавистью к этим тварям в серой форме.

Июнь сорок первого где–то под Ровно. Домик замученной фашистами обходчицы на переезде через железную дорогу. Я принял бой за эту хлипкую избушку, помог нашим прорваться и отсечь передовые немецкие части в Остроге. А накануне убил командира немецкой танковой дивизии. И этого хватило, чтобы фрицы потеряли темп, замешкались, а наши подтянули резервы и выстояли в первые, самые страшные дни.

Сентябрь сорок первого где-то под Уманью. Прорыв из окружения «Группы Глеймана», который наши превратили в контрудар. Под командованием моего прадеда части Красной Армии не бросили боевую технику, не стали выходить к своим малыми разрозненными группами, а, собравшись в мощный кулак, и получив необходимую помощь по «воздушному мосту», ударили из глубины вражеского тыла, устроили настоящий разгром 1–й танковой группы Клейста на плацдармах левого берега Днепра. Окружили, смяли, уничтожили. Из–за этого немцы не смогли перебросить подкрепления на север. Им не хватило сил проломить Лужский рубеж и выйти к Ленинграду. Не хватило сил на штурм Одессы. Не хватило сил на добивание Киева.

Не было гвоздя – подкова пропала. Не было подковы – конь захромал…

«Эмка» тем временем вырулила на площадь Дзержинского. Передо мной возникло массивное здание из серого камня – главное управление Народного комиссариата внутренних дел, то самое, которое в народе называли просто и без затей: «Лубянка».

Шофёр притормозил у неприметного подъезда сбоку, и, повернувшись ко мне, сказал:

– Удачи тебе, Игорь!

Я, коротко кивнув в ответ, выскочил из машины, хрустнув сапогами по утрамбованному снегу. Мороз тут же ущипнул за щёки, защипал в носу.

За массивной дверью в большом вестибюле с высоким потолком, возле «вахтера» в фуражке с васильковым верхом и краповым околышем, меня встретили знакомые лица боевых товарищей – Валуева и Альбикова. Только сейчас на их краповых петлицах красовались рубиновые «шпалы» – знаки различия лейтенанта Госбезопасности.

– Здорово, пионер! – прогудел Петя, протягивая руку. Ладонь у него была широкая, горячая, как печка. – Готов к новым подвигам?

– Здравствуй, Игорь, – кивнул Альбиков. Голос у него, как всегда, был спокойный, тихий, но в глазах я заметил лёгкое напряжение. Сегодняшняя встреча обещал стать экстраординарной.

– Привет, парни, – ответил я, пожимая руки. – Вас можно поздравить с повышением в звании? Молодцы, заслужили!

– Спасибо, Игорь! – ответил Хуршед, переглянувшись с Петром. – Не хочу портить тебе сюрприз, но…

– Пошли уже, не стоит заставлять начальство ждать! – Валуев глянул на друга, картинно сдвинув брови, и Хуршед не стал развивать тему.

Внутри здания было тепло, пахло мастикой для паркета, табачным дымом, и почему–то дегтярным мылом. Мы прошли через КПП, предъявив документы, поднялись на лифте с деревянной кабиной на четвёртый этаж и оказались в длинном коридоре с высокими потолками и дверями из тёмного дерева. Под ногами стелилась красная ковровая дорожка, прижатая к полу медными прутьями. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

У одной из дверей нас уже ждали. Майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко, всё такой же невзрачный, с лицом усталого бухгалтера и пронзительным взглядом серых глаз, коротко кивнул и жестом пригласил внутрь.

– Проходите, товарищи!

Мы вошли. Комната (видимо служебный кабинет Ткаченко) оказалась небольшой. Ее большую часть занимал тяжёлый письменный стол, рядом стоял приставной столик и четыре стула. На стенах висели портреты Сталина и Дзержинского. Высокое окно выходило во внутренний двор, и сквозь мутноватое стекло пробивался бледный дневной свет.

Но главным в кабинете был не интерьер. Главным был человек, стоящий у окна спиной к нам и разглядывающий что–то во дворе.

Он обернулся медленно, как будто давая нам возможность рассмотреть себя. Лаврентий Павлович Берия. Генеральный комиссар государственной безопасности. Человек, одно имя которого заставляло многих вздрагивать. В моём времени, в двадцать первом веке, о нём писали разное. Чаще – гадости. Но сейчас, здесь, в сорок втором, он был реальностью. Он был властью. И от его решения зависела моя дальнейшая судьба.

Берия был в повседневной форме – тёмно–серый френч с маршальской звездой на петлицах, брюки с лампасами, начищенные хромовые сапоги. Лицо – довольно худое и бледное, как у человека давно не выходящего из помещения на солнечный свет. Но за стёклами очков поблескивали внимательные глаза.

– Товарищ Берия, – начал Ткаченко, – разрешите представить бойцов специальной группы, участвовавших в ликвидации фон Бока и Гудериана.

Берия кивнул и подошёл ближе. Остановился напротив нас. Помолчал. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как тикают старые напольные часы в углу.

– Лейтенант Госбезопасности Валуев, – сказал Берия, глядя на Петю. Голос у него был негромкий, с характерным грузинским акцентом, но в нём чувствовалась сталь. – Лейтенант Госбезопасности Альбиков. Курсант Глейман.

Мы молча стояли, вытянувшись по струнке.

– Вы достойно проявили себя в деле, – продолжил Берия. – Незапланированная операция по устранению немецких генералов – это серьёзный удар по противнику. Враг понёс не только военные, но и моральные потери. Командование высоко оценило ваш успех и наградило высшими государственными наградами. – Он сделал паузу, обводя нас взглядом. – Однако мы приняли решение поощрить вас по линии нашего ведомства.

Он подошёл к столу, за которым стоял Ткаченко, и взял в руки небольшую коробочку, обтянутую красным бархатом.

– Товарищ Глейман, за успешное завершение курса обучения в Школе особого назначения и проявленные в ходе боевых операций качества вам присваивается специальное звание – сержанта Государственной безопасности! – сказал Берия, доставая из коробочки и вручая мне краповые петлицы с двумя рубиновыми «кубарями».

– Служу Советского Союзу! – уставной фразой ответил я.

– Поздравляю, – сказал Берия. Коротко. Сухо. Но в этом коротком слове чувствовалась тяжесть. – Но цену доверия вы знаете. Доверие надо оправдывать каждый день. Каждый час. Каждой минутой, проведённой в борьбе с врагом. А теперь оставлю вас с майором Ткаченко. Он введёт вас в курс нового задания. И учтите – я лично прослежу за его выполнением!

Он окинул нас ещё раз своим «фирменным» испытывающим взглядом, развернулся и вышел из кабинета, даже не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с мягким, но очень отчётливым щелчком.

Мы выдохнули. Все трое, кажется, одновременно. Ткаченко, глядя на нас, позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку.

– Садитесь, товарищи, – сказал он, указывая на стулья вокруг приставного стола. – Разговор будет долгий.

Мы расселись. Ткаченко разложил перед нами крупномасштабную карту Белоруссии с нанесённой линией фронта и множеством пометок красным и синим карандашами – стрелками, квадратиками, кружками, цифрами.

– Задание у вас будет серьёзное, – начал Ткаченко без предисловий. – Внедриться в окружение офицеров штаба Группы Армий «Центр» в Минске, чтобы получить доступ к оперативным планам немецкого командования на весенне–летнюю кампанию.

Я слушал, впитывая каждое слово.

– Ключевая фигура операции – Игнат Пасько. Вы его знаете как старшину из группы окруженцев. Он уже приступил к выполнению задания – в начале января прибыл в Минск.

Ткаченко посмотрел на меня, видимо, ожидая реакции. Я кивнул, давая понять, что помню Игната Михайловича.

– Настоящее имя Пасько – Игнат Павленко, – внезапно сказал Ткаченко. – Он бывший полковник Русской Императорской Армии.

От неожиданности я закашлялся. А Валуев с Альбиковым, хотя еще с Вороновки знали о прошлом старика, даже бровью не повели.

– Как узнали? – спросил Валуев. – И почему не посадили, если он бывший белогвардеец?

Ткаченко удивленно приподнял брови. Впервые за всё время общения с ним на его лице появилось что–то похожее на сильную эмоцию.

– А за что его сажать? – вопросом на вопрос ответил он. – Павленко – весьма ценный кадр. На него обратили внимание после операции в Лозовой. Провели проверку, установили личность. Выяснили, что участия в Гражданской он не принимал, и после нее в антисоветской деятельности не замечен. Просто тихо сидел в своей деревне, работал. А когда началась война, пошёл добровольцем в Красную Армию. На шестом десятке! За несколько месяцев дослужился от красноармейца до старшины. Сам, без блата, без связей. После командирских курсов, куда он был зачислен по рекомендации полковника Глеймана, бригадного комиссара Попеля и батальонного комиссара Гайдара, получил звание старшего лейтенанта. Я лично провел с ним установочное собеседование и решил, что он подходит для агентурной работы. По согласованию с НКО его перевели в ведомство НКГБ, в разведотдел.

Я промолчал, но внутри просто офигел: вот так, значит, работает пресловутая «кровавая гэбня» – вместо «десяти лет расстрела» человека отправляют на ответственное и опасное задание в тыл врага.

– По легенде Павленко изображает немецкого предпринимателя, – продолжал Ткаченко, – Бывший военный, майор в отставке, ветеран Рейхсвера. Зовут Манфред Ланге. Цель приезда в Минск – получить концессию на добычу полезных ископаемых, калийной соли. Под этой легендой он будет вращаться в кругах, где обсуждаются не только коммерческие, но и военные вопросы.

Он перевёл взгляд на меня.

– Ты, Глейман, будешь изображать молодого офицера в отпуске после ранения. Лейтенант Вернер Шварц, командир взвода третьей роты первого полка 227–й дивизии. Дивизия почти полностью полегла в декабрьских боях под Ярцево. Так что встретить «сослуживца» в Минске – шанс минимальный. Легенда чистая.

Я кивнул. Офицера из 227–я дивизии я уже с успехом отыгрывал в Смоленске и там это прокатило.

– Валуев, – Ткаченко повернулся к Пете, – ты будешь унтер–офицером в отпуске после ранения. Клаус Беккер, заместитель командира взвода третьей роты первого полка той же 227–й дивизии. Подчинённый Вернера Шварца. Это объяснит, почему вы вместе. Командир и его зам, оба после ранения, вместе едут в тыл отдыхать.

– Логично! – прогудел Валуев. – И за пионером присмотрю, чтобы не накосячил.

– Когда это я косячил? – не удержался я.

Ткаченко хмыкнул.

– Таким образом, мы охватим весь срез военнослужащих Вермахта: Павленко – старших офицеров, Глейман – младших, Валуев – нижних чинов. Любые полученные сведения могут быть перепроверены прямо на месте.

– А я? А как же я? – осторожно задал вопрос Хуршед, прекрасно понимая, что с его ярко выраженной азиатской внешностью он не сможет достоверно изобразить не только вражеского солдата, но даже и обычного «мирного» жителя столицы Белоруссии.

Но Ткаченко еще раз сумел удивить всех нас.

– А ты, Альбиков, будешь японцем. Массажистом Исидой Рю. Исида – это фамилия, а Рю – имя.

Я после этих слов чуть со стула не упал. А Хуршед только кивнул.

– Немецкий ты уже подучил, но все равно на бравого тевтонца не похож! – продолжал Ткаченко. – Поэтому мы придумали для тебя такую экзотическую легенду. Решили, что в данном случае, чем чудней – тем лучше! Уж азиата, говорящего по–японски с выговором Токийского университета, заподозрят в связях с советской разведкой в последнюю очередь. Как максимум – решат, что ты прислан Токуму Кикан для оценки ведения боевых действий союзника. Немцы воспринимают японцев, как дружественных иностранцев. Приемы массажа ты изучал, так что справишься. Откроешь «кабинет» или «салон», начнешь принимать офицеров. Для Павленко, Глеймана и Валуева это будет идеальное место для встреч.

– Понял, – тихо сказал Альбиков.

– Теперь о немцах, – Ткаченко помрачнел. – После ликвидации фон Бока, Группой Армий «Центр» командует генерал–фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. После Гудериана, 2–й танковой группой – генерал танковых войск Рудольф Шмидт. Судя по их последним действиям – это равноценная замена убитым, такие же опытные и чрезвычайно опасные враги.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на меня.

– А Абвергруппой «Валли–3» в Минске командует майор Вольфганг фон Вондерер.

Я почувствовал, как внутри что–то перевернулось. Руки сами собой сжались в кулаки. Я заставил себя разжать пальцы, положить ладони на колени. Спокойно. Только спокойно.

– Я с ним встречался, – сказал я ровно, насколько это было возможно. – В Смоленске. Он меня допрашивал. И... маму.

Ткаченко кивнул. Лицо его оставалось бесстрастным.

– Знаю, Глейман. И поэтому должен тебе кое–что объяснить. Вондерер... наш агент.

Я замер.

– Как это – наш агент?

– Его завербовали ещё летом, в плену. Он сдал всё и всех. Дал подписку, согласился работать. Ему «помогли» бежать и вернуться к своим. Сейчас он – наш агент в Абвере, присылает очень важные сведения, – медленно произнес Ткаченко.

– Но... – я почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость. – В Смоленске он пытал людей. Он пытал меня! Он пытал мою мать! Она умерла от его рук!

– Знаю, – повторил Ткаченко чуть громче. Голос его оставался спокойным, но в глазах мелькнуло что–то похожее на сочувствие. – Он должен был продолжать выполнять свои служебные обязанности, чтобы не выдать себя. Но даже став нашим агентом, Вондерер не перестал быть сволочью. И выполняет эти обязанности с… особой жестокостью.

Я молчал. Внутри всё клокотало. Я вспомнил лицо Вондерера и злобную усмешку на его тонких, бесцветных губах. Вспомнил обледенелое тело Надежды Васильевны во дворе штаба «Валли–3».

– Если бы ты знал пароль для связи с Вондерером, то смог бы остановить пытки, – сказал Ткаченко совсем тихо. – Но мы тебя к встрече с ним не готовили, просто не предполагали, что он внезапно сорвется из Минска и приедет в Смоленск. Чтобы присвоить себе все лавры после захвата штаба Западного фронта.

– А теперь? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– Теперь ты узнаешь необходимый пароль, – ответил Ткаченко. – Поскольку Вондерер – часть операции. Ты должен будешь выйти на него и заставить работать под своим жестким контролем. Но помни, Глейман: он наш агент. Он нужен нам живым и на свободе. Твои личные чувства... оставь за скобками. Это приказ!

– Понял, товарищ майор, – сказал я безжизненным голосом.

Ткаченко кивнул.

– И последнее. У вас будет связник с местным подпольем. Владелец букинистического магазина в Минске. Фамилия – Кофманн, Александр Игоревич. Оперативный псевдоним – «Пастор». Легенда – фольксдойче из Вильно, коммерсант средней руки. На самом деле он еврей, бывший партизан Гражданской, командир отряда. А до войны – председатель колхоза «Красная звезда».

Ткаченко наконец сел за свой стол, откинулся на спинку стула и обвёл нас взглядом.

– Задание сложное, товарищи. Шансы на успех... не стопроцентные. В Минске против вас будут работать Гестапо и жандармерия. Каждый второй житель может быть осведомителем. Но если мы добудем планы немецкого командования на весну–лето, это спасёт тысячи, десятки тысяч жизней наших бойцов. Возможно, решит исход всей кампании этого года.

Он помолчал.

– Готовность – три дня. Изучите материалы. Там всё: легенды, явки, пароли, фотографии, карты. Главное – не ошибитесь в деталях. Любая деталь может стоить жизни.

Мы встали.

– Помощник проводит вас до предоставленного в ваше распоряжение кабинета, – сказал Ткаченко, нажимая кнопку звонка. – Спать будете там же. Еду будут приносить. Спокойной работы.

Дверь открылась, и на пороге появился молодой человек в щеголеватой форме со знаками различия сержанта Госбезопасности. Он молча кивнул и пошёл вперёд по коридору. Мы двинулись за ним. Коридоры Лубянки были бесконечными – одинаковые двери, одинаковые лампы под потолком, одинаковый запах. Лифт, четыре этажа вниз, ещё один коридор, ещё одна дверь. Помощник достал ключ, открыл, пропустил нас внутрь и закрыл дверь с той стороны. Щёлкнул замок.

Мы оказались в просторной комнате без окон. Под потолком горела яркая лампа, заливавшая всё ровным белым светом. В центре комнаты стоял длинный стол, а на нём...

– Ни хрена себе, – выдохнул Валуев.

На столе лежали папки. Много папок. Очень много. Толстые, с тесёмками, с надписями от руки. Я насчитал штук двадцать пять, а может, и все тридцать. В три ряда. На каждой – номер, тема. «Легенда: Шварц Вернер», «Легенда: Беккер Клаус», «Легенда: Исида Рю», «Объект: Минск. Карты и схемы», «Абвергруппа–3. Структура и личный состав», «Связник: Пастор. Документы»...

Альбиков молча подошёл к столу, взял одну из папок, раскрыл. Внутри – машинописные листы, фотографии, карты, схемы.

– И на изучение всего этого нам дали всего три дня. – В полном офигении сказал я. – Да тут только на чтение неделя уйдёт, если без сна работать.

– Значит, будем работать без сна, пионер! – ответил Петя. – Садитесь, парни. Время пошло.

Валуев тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Альбиков сел напротив, аккуратно разложив перед собой первую папку. Я взял верхнюю – легенду Вернера Шварца – и открыл.

Тишина в комнате была абсолютной. Только шелест страниц, только наше дыхание, только тиканье часов на стене, отсчитывающих минуты той короткой передышки, что нам дали перед новым прыжком в самое пекло.

Глава 2

Глава 2

4 февраля 1942 года

День

Самолет тряхнуло на какой–то «воздушной кочке», и мне на мгновение показалось, что желудок подпрыгнул до горла. В щелях бомбоотсека переделанного под перевозку парашютистов «СБ» свистел ветер, мороз забирался под комбинезон, несмотря на меховую подкладку. В темноте, нарушаемой только тусклым светом небольшой лампы, фигура Валуева казалась спящим медведем – он сидел абсолютно неподвижно, положив руки поверх висящего на груди рюкзака.

– Подходим, – крикнул штурман, просунув голову из кабины. – Пять минут. Ветер боковой, будьте аккуратнее.

Я кивнул, хотя в темноте он вряд ли увидел мой жест. Сердце стучало ровно, но внутреннее напряжение потихоньку возрастало. Напряжение охотника, который знает, что зверь где–то рядом, но еще не видит его.

Петр наклонился ко мне, тронул за плечо.

– Готов, пионер? – голос его звучал глухо из–за высокого мехового воротника комбинезона.

– Всегда готов! – ответил я, и добавил одними губами: – Как Гагарин и Титов.

Красный свет зажегся неожиданно. Очень медленно, как мне показалось, распахнулся бомболюк, и в него ворвался морозный воздух, смешанный с мелкой снежной крупой. Внизу, насколько можно было разглядеть в разрывах облаков, простиралось черно–белое полотно сплошного лесного массива.

– Поехали! – крикнул Петр и шагнул в пустоту.

Я немедленно прыгнул следом, чтобы нас не разнесло при приземлении. Отсчитал три секунды, увидел «вспыхнувший» купол парашюта Валуева и сам рванул кольцо. Последовал рывок ремней подвесной системы, удар воздушной струи, на миг перехватившей дыхание, и наступила тишина. Слушались лишь свист ветра и шелест купола над головой.

Земля неторопливо приближалась. Где–то вдалеке тускло светились огоньки – скорее всего, город Лида. Немцы не соблюдали светомаскировку в глубоком тылу, чувствовали себя хозяевами. Я потянул за стропы, корректируя спуск, целясь в светлое пятно поляны на фоне темного леса.

Приземление оказалось мягче, чем я ожидал. Я провалился в снег почти по пояс, ледяные крупинки набились за воротник, обожгли шею. Несколько секунд ушло на то, чтобы отдышаться, оглядеться. Справа, метрах в пятидесяти, возился Петр, собирая купол – прием одновременной высадки сработал, нас не разнесло на большое расстояние.

Через десять минут мы стояли на опушке, глубоко закопав парашюты в снег под корнями старой ели. До весны их тут точно никто не найдет.

– Ориентир – железная дорога, – Петр перевесил рюкзак на спину, переложил пистолет из–за пазухи в набедренный карман, подышал паром на замерзшие ладони. – Лида в той стороне. Километров восемь, не больше. Удачно попали.

Первый километр дался легко. Лес стоял тихий, только иногда с веток срывался снег, падая с мягким шорохом. Луна пряталась за тучами, и это было нам на руку. Но когда лес кончился и началось поле, стало тяжелее. Снег здесь был глубокий, по колено, а местами и выше. Валуев, несмотря на свою громадную фигуру, шел легко, почти не проваливаясь, прокладывая для меня путь, словно грейдер, ровно и мощно дыша.

– Не отставай, пионер, – бросил через плечо Петя, не оборачиваясь. – В молодости я по такой целине и по сто верст ходил.

– Блин, тоже мне, старик, – усмехнулся я, стараясь ступать «след в след». – Ты старше меня всего лет на шесть.

Петя притормозил, глянул на меня, хмыкнул, но больше ничего не сказал.

К окраине Лиды вышли, когда небо на востоке начало светлеть – серо–розовая полоса прорезала тьму. Город лежал перед нами в низине: купол католического костела, крыши домов, тонкие столбики дыма из печных труб. Утро начиналось. Самое время для двух выздоравливающих офицеров Вермахта прогуляться по улицам.

На самом краю поля стоял покосившийся сарай – дощатый, крытый почерневшей соломой. Петр толкнул дверь, та жалобно скрипнула. Внутри пахло прелым сеном и мышами.

– Заходим, переодеваемся, – быстро осмотревшись, скомандовал Петр.

Мы стянули комбинезоны, и сразу задрожали от холода. Я расстегнул рюкзак, достал аккуратно свернутую немецкую форму. Серо–зеленое сукно, жесткое от мороза, неприятно холодило пальцы. Лейтенантский мундир сел на меня, как влитой – портной на Лубянке сработал на отлично. Петр натянул форму унтер–офицера из чуть более грубой ткани, шинель, затянул ремень.

– Сапоги не жмут? – спросил он, внимательно оглядывая меня.

– Нормально, – я потопал ногами. Хромовые сапоги, сшитые по мерке, были на размер больше, чтобы можно было надеть толстые шерстяные носки – ведь большая часть времени, отведенного на выполнение задания, приходилась на зиму.

Суконные шапки–кепи мы надели, чуть сдвинув набекрень – так носили фронтовики. На шею – шарфы–токи, на руки – перчатки. «Парабеллумы», наше «штатное оружие, уложили в кобуру с левой стороны, как это было принято у фрицев. В карман брюк Петя спрятал «Вальтер» ППК, а я проверенный «Браунинг Хай Пауэр» с магазином на тринадцать патронов.

Документы, «зольдбух» на имя лейтенанта Вернера Шварца, командира взвода третьей роты первого полка 227–й дивизии, и отпускное удостоверение, выписанное в госпитале Лиды, положил в нагрудный карман мундира, рядом со справкой о ранении.

– Вроде бы всё в порядке, – Валуев тщательно проверил мой внешний вид и остался довольным. Я тоже внимательно осмотрел напарника и лишних деталей, могущих выдать нас, не обнаружил.

– С богом, Петя!

– Мы же комсомольцы, у нас нет бога! – хмыкнув, медленно произнес Валуев.

– Похоже, дружище, что «русский бог» существует, иначе почему мы до сих пор живы? – улыбнулся я.

Мы закопали унты и комбинезоны в самом дальнем углу сарая и, осмотрев через щели в стенах окружающую местность, осторожно выбрались наружу. Холодный воздух обжег лицо и почти сразу забрался под тонкую шинель.

Дорога в Лиду вела через пустырь, заваленный обугленными досками и кучами битого кирпича. Потом потянулись дома – деревянные, с резными наличниками, но словно неживые. Во дворах чернели горки золы. Возле калиток висели аккуратные фанерные таблички с номерами и фамилиями новых хозяев, написанных готическим шрифтом. На столбах белели наклеенные объявления на немецком и русском: «За укрывательство евреев – расстрел», «За неподчинение приказам комендатуры – расстрел», «За нахождение на улице без пропуска после наступления комендантского часа – расстрел».

Город просыпался. Но люди попадались редко. Идущая навстречу женщина в ватнике и рваном платке, увидев нас, вжалась в стену, отвернулась, замерла, боясь дышать. Мальчишка лет десяти в огромных, явно отцовских, валенках, испуганно шмыгнул в первую попавшуюся калитку. Старик с палочкой перешел на другую сторону улицы, стараясь не поднимать на нас глаз.

– Как привидения, – тихо сказал Петр. – Ходят и боятся вздохнуть.

– Довели людей, суки фашистские, – ответил я так же тихо.

Мы вышли на более широкую улицу. Но и здесь особого «благоустройства» не наблюдалось – та же разруха и забвение. Снег, как мне показалось, не убирали с начала зимы, только протоптали узкие тропинки вдоль заборов. Сугробы высились чуть ли не метровые, грязные, с вмерзшими в них окурками, конским навозом, мусором. Мы свернули к госпиталю. Здание бывшей гимназии – трехэтажное, из красного кирпича, с высокими окнами – стояло на пригорке. Над входом болтался флаг с красным крестом на белом поле. У крыльца курили два немолодых солдатика в грязных белых халатах – видимо, санитары. Они лениво козырнули, увидев офицера.

– Где здесь канцелярия? – спросил я, имитируя саксонский выговор.

– Второй этаж, налево, герр лейтенант, – ответил санитар. – Только там нет никого. Время раннее, они раньше девяти утра на службу не приходят.

– Вот как, – я, сделав вид, что растерян, обернулся к Петру, но тот только пожал плечами. – Ладно, зайду попозже.

Санитары переглянулись.

– А чего вы хотели, герр лейтенант?

– Сослуживца ищу! Лейтенанта Фрица Брауна. Может видели – он невысокий блондин, ранение в голову?

– Вроде бы видели такого, – санитары снова переглянулись. – Но у нас тут множество народа лежало, всех не упомнишь. Вам в канцелярии точно скажут. Подойдите через пару часиков.

– Увы, камрады, нет у меня этих часиков, – вздохнул я. – Скоро поезд, еду на фронт.

– Так у нас тут все так. Лежат, лежат, а потом – раз, и на восток! – с извинительной интонацией сказал санитар.

Я грустно кивнул, делая вид, что разглядываю фасад, на самом деле запоминая детали: главный вход, два боковых, окна подвала зарешечены, пожарная лестница с торца, запущенный садик за покосившимся штакетником. Петр подошел ближе, и, вертя в пальцах портсигар, небрежно спросил со своим швабским акцентом:

– А столовая у вас где?

– Так в подвале, герр унтер. Там и кухня, и все дела, – охотно ответил санитар. – Раненых много, наверху свободных помещений для столовой нет.

– Сигареткой не угостите? – спросил Петя. – А то еще вчера вечером закончились. Теперь вот мучаюсь.

Санитар протянул пачку «Юно». Валуев взял одну сигарету, прикурил от протянутой спички, с видимым наслаждением затянулся.

– Спасибо, камрады, спасли, можно сказать!

– Пойдем, Беккер, а то на поезд опоздаем! – сказал я. – Удачи вам, камрады!

– Удачи на фронте, герр лейтенант! – санитары внезапно вытянулись по стойке «смирно» и щелкнули каблуками.

Мы пошли к вокзалу – местность и особенности здания госпиталя, в котором мы, якобы, пролежали около месяца, мы запомнили – на случай расспросов в контрразведке.

До вокзала нужно было пройти через базарную площадь. Я ожидал хоть какого–нибудь оживления, но площадь была практически безлюдна. Базарный день, видимо, не сегодня. Торговые ряды – деревянные прилавки под навесами – стояли пустыми. Только в углу, у покосившегося сарая, плюгавый мужичонка в рваном заячьем треухе торговал мерзлой картошкой и квашеной капустой из бочки. К нему выстроилась очередь из пяти женщин в платках, молчаливых, как на похоронах.

Но не они заставили меня замедлить шаг – посреди площади, на высоких деревянных помостах, стояли виселицы. Много – почти десяток. И на каждой висели тела.

Мы подошли ближе. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти ровно.

На груди у казненных болтались таблички из фанеры. С крупной надписью черной краской: «Jude». Несколько мужчин. Две женщины. И девушка.

Мужчины – раздетые до исподнего, босые, с синими промерзшими ступнями. На голове одного из них напялен черный котелок, привязанный веревкой к подбородку. Этот странный «перформанс» явно сделан уже после смерти повешенного, похоже, что с целью издевательства – в таком виде несчастный напоминал еврея с антисемитского плаката.

Женщины – пожилые, с растрепанными седыми волосами. Им, наверное, за шестьдесят.

А девушка... Ей лет семнадцать. Не больше. Длинная черная коса, перекинутая через плечо, свисает почти до пояса. Лицо – белое, шея неестественно вывернута, глаза открыты, смотрят в небо, рот распахнут в последнем крике. Из одежды на худом тельце – только легкое голубое ситцевое платьице. Тонкие худые ножки перетянуты у лодыжек широким ремнем.

Рядом с виселицами стояли три полицая в черных шинелях с белыми повязками на рукавах. На плече у каждого небрежно болталась русская трехлинейка. Один – молодой, с рябым лицом, что–то рассказывал, размахивая руками. Двое других слушали и ржали – громко, на всю площадь, будто в цирке, а не на месте казни.

– ...и, главное, легкая такая, падла, – голос рябого долетал до нас сквозь ветер. – Петля на шее никак не затягивается, и потому она дрыгается, как рыбка на крючке! Минут пять так болталась – живучая оказалась, падаль. Унтер Мерц над ней сжалился – на ногах повис всей своей тушей, только тогда эта сучка затихла.

Он вытянул шею, запрокинул голову, закатил глаза, высунул язык и начал мелко трястись, подергивая ногами, будто в конвульсиях – изобразил умирающую жертву.

– Вот так! – закончив «представление», с ухмылкой сказал полицай. – А мы стояли и корчились от смеха.

Его слушатели тоже зашлись от хохота. Один хлопал рябого по плечу, второй утирал слезы.

Я остановился. Внутри, в груди, поднялась такая волна ярости, что потемнело в глазах. Рука сама дернулась к карману, где лежал «Браунинг». Еще секунда – и я выхватил бы его. Три выстрела. Три трупа.

– Шварц, – голос Петра прозвучал жестко, как удар кнута. – Идем. На поезд опоздаем.

Он взял меня под локоть. Сильно, до боли, сжал руку и повел прочь от эшафота.

Я шел, четко отбивая промерзшими подошвами ритм, как на строевом плацу, глядя прямо перед собой. Но видел лишь девушку с черной косой и открытыми глазами, смотрящими в небо.

– Эй, герр офицер! – крикнул вслед рябой. – Гутен морген! Ха–ха–ха!

Я сжал зубы так, что скулы заболели.

– Не смей, – тихо, но очень отчетливо сказал Петр. – Не смей, Игорь. Ты понял?

– Понял, – выдавил я.

Ярость отступила, ее место в душе привычно заняла пустота. Я знал это чувство. Оно приходило всегда, когда смертей становилось слишком много – мозг отключал эмоции, чтобы не сойти с ума.

– Шушера подзаборная, тараканы, – тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли шагов на двадцать. – На малине таких голыми руками давят.

Я покосился на него. Лицо Валуева напоминало каменную маску.

– Я давно хотел спросить тебя, Петя… – сказал я, когда мы отошли метров на двести. – У тебя изредка такие словечки проскакивают… Откуда ты их знаешь?

– Это уголовный слэнг, пионер. Так называемая «Феня», – усмехнулся Валуев. – Я же не с рождения в органах служил. В детстве был беспризорником, полстраны объехал. Потом в банду попал, на подхвате был, на шухере стоял. В четырнадцать лет меня поймали и определили в школу–интернат имени Достоевского. Там из меня нормального человека сделали. Кинокартину «Путевка в жизнь» смотрел? Вот почти как там. Ладно, это длинная история, потом как–нибудь расскажу. Вон уже вокзал показался.

Привокзальная площадь оказалась довольно оживленной. Несколько десятков немецких солдат и парочка офицеров, четверо гражданских с чемоданами, похожих на чиновников из администрации. Вход в вокзал – длинное желтое здание с колоннами – охраняли два рядовых в касках и гефрайтер с автоматом на боку.

– Документы, битте, – строго глянув на нас, произнес автоматчик. Мы предъявили «зольдбухи» и отпускные удостоверения. Гейфрайтер лениво глянул, козырнул и посторонился, пропуская внутрь.

Внутри вокзала было тепло. Пахло углем, табаком, эрзац–кофе из цикория и чем–то кислым – похоже, что тушеной капустой. Зал ожидания был полон. Немцы сидели на скамьях, читали газеты, курили. Местные жались в углах, на чемоданах и узлах.

Мы прошли к расписанию. Поезд из Германии в Минск должен был прибыть через сорок минут на второй путь. Мы прошли к кассам, снова предъявили удостоверения и получили посадочные талоны в вагон второго класса.

– Есть время, – сказал Петр, оглянувшись по сторонам. – Перекусим?

– Давай.

В буфете было накурено так, что можно было вешать не только топор, но и еще парочку столярных инструментов. Мы взяли два стакана эрзац–кофе и две булки с повидлом. Сели за столик у окна, откуда был виден перрон.

Петя молча жевал булку, запивал кофе, рассеянно глядел по сторонам. Я смотрел, как за окном грузят какие–то ящики в товарный состав. За соседний стол уселся немолодой мужчина в дорогом шерстяном костюме и длиннополом сером пальто. С собой он принес местный кофеек, но, попробовав, и скривившись от отвращения, пить не стал, а развернул газету и принялся усиленно делать вид, что читает. А сам косился на посетителей буфета.

– Что задумался, Шварц? – вдруг спросил по–немецки Валуев.

– Считаю, – ответил я. – Я считаю.

– Чего?

– Дни. Когда вернемся в фатерлянд.

Петя хмыкнул.

– Мы пришли в эту дикую страну, чтобы убить всех этих русских свиней и захапать их дома и пожитки. И пока не сделаем этого, я домой не вернусь! – пробурчал Петя.

К счастью, скоро пришел наш поезд, состав из разноцветных пассажирских вагонов, дополненный платформами с охраной перед паровозом и парой теплушек в хвосте. Мы зашли в вагон второго класса – с деревянными лавками, обитыми коричневым дерматином, и печкой–буржуйкой в углу. В вагоне было тепло и накурено.

Свободных мест оказалось немного – почти все лавки занимали военные и чиновники в штатском. Под потолком плавали густые сизые облака табачного дыма, сильно пахло потом и дешевым одеколоном. В конце вагона, у окна, я заметил двоих. Молодой фельдфебель с круглым румяным лицом и оберлейтенант постарше, худощавый, с аккуратными усиками. Они сидели напротив друг друга, и рядом с ними пустовало два места.

– Разрешите? – я подошел к ним и показал на свободные места.

Фельдфебель вскинул голову, увидел лейтенантские погоны, и лицо его расплылось в приветливой улыбке.

– О, конечно, герр лейтенант! Прошу вас, прошу! – Он даже привстал, будто собирался уступить мне место у окна, но сразу плюхнулся обратно. – Садитесь, пожалуйста. Здесь свободно, мы никого не ждем.

Оберлейтенант тоже кивнул, чуть более сдержанно, но с явным уважением во взгляде – понял, что мы фронтовики. Мы сели. Фельдфебель смотрел на нас с таким выражением, будто мы были как минимум кавалерами Рыцарского Железного креста.

– Генрих Хофмайер, – представился он, протягивая руку. – Фельдфебель, штаб группы армий «Центр». А это мой земляк, оберлейтенант Ганс Шпайдель. Мы из Дрездена, вместе служим.

– Лейтенант Вернер Шварц, – ответил я, пожимая руку. – Мой заместитель, унтер–офицер Клаус Беккер. Двести двадцать седьмая пехотная.

Хофмайер удивленно присвистнул:

– Двести двадцать седьмая? Это же ваша дивизия почти вся полегла под Ярцево... – Он запнулся, подбирая слова. – Наслышаны, герр лейтенант. Очень наслышаны. Говорят, вы там дрались до последнего.

Шпайдель тоже посмотрел с уважением.

– Тяжело там было? – спросил он тихо.

– Всяко бывало, – уклончиво ответил я. – А вы, я смотрю, из отпуска?

– Так точно, – Хофмайер просиял. – Побывали дома, в Дрездене. Только вчера сели на поезд. А вы?

– Мы прямиком из госпиталя, нас только утром выписали, – ответил я. – Почти месяц провалялись.

– И теперь в Минск? – Хофмайер смотрел с живым интересом. – Надолго?

– Две недели отпуска после ранения. А там – опять на фронт.

– О, две недели – хороший срок! – Хофмайер оживился еще больше. Он вдруг хлопнул себя по лбу: – Слушайте, герр лейтенант, а выпить хотите? У нас вот, – он полез в вещмешок и извлек бутылку, завернутую в газету, – настоящий грушевый шнапс, домашний! Матушка сама гнала, специально для меня. Составите компанию?

Он смотрел с такой надеждой, что отказаться было бы просто невежливо.

– С удовольствием, – ответил я.

Хофмайер просиял, как начищенный медный таз. Он быстро достал складные стаканчики, ловко разлил мутную жидкость. Запахло фруктами и сивухой.

– За встречу! – провозгласил он. – И за наших фронтовиков!

Мы выпили. Шнапс обжег горло, разлился теплом. Самогон оказался крепким, градусов под шестьдесят.

– А чего в Минск, а не в рейх? – спросил Шпайдель. – После госпиталя обычно домой отправляются.

– Так у нас близких родственников почти не осталось, – пожал я плечами. – У Клауса тетка в Штутгарте, но она его видеть не хочет. Старые счёты. А у меня только старшая сестра, замужняя, с кучей ребятишек. Вот мы с Клаусом и решили: поедем в Минск, отдохнем по–человечески. Говорят, там сейчас прилично: рестораны, казино...

– О, это вы правильно придумали! – Хофмайер аж подпрыгнул на месте. – Мы с Гансом как раз там служим. В Минске сейчас – как в Берлине, честное слово! Рестораны, кабаре, девушки... Правда, холодно. Но вам, фронтовикам, к холоду не привыкать, да?

– Ага, мы привычные, – усмехнулся Петр, – ко всему.

Шпайдель смотрел на нас внимательно, но без тени подозрения. Скорее, с профессиональным интересом человека, который привык наблюдать и анализировать. Но взгляд его был мягким, даже сочувственным.

– Вы давно на фронте? – спросил он.

– С июня, – ответил я. – С самого начала. В группе Гудериана до Смоленска дошли, потом до Ярцево...

– Ох, это чертово Ярцево, – Шпайдель покачал головой. – Мы в штабе читали сводки. Кошмар. Говорят, русские там новые танки применяли.

– Применяли, – кивнул я. – И не только танки. У меня дырка в боку, при непогоде ноет.

– Когда русские прорвали фронт, и мы очутились в окружении, наш полк почти неделю держал оборону у деревни Скачково. Пока все окруженные не вышли, побросав технику... – медленно произнес Валуев. – От нашей роты только три человека осталось – я, Шварц и Фриц Браун.

– Да, страшное дело, – вздохнул Шпайдель. – А мы тут в тылу... Бумажки перекладываем, и стрелочки на картах рисуем. Иногда стыдно становится.

– Бросьте, герр оберлейтенант, – я махнул рукой. – Без ваших бумажек мы бы вообще не знали, куда наступать.

Хофмайер, который тем временем разлил по второй, вдруг спросил с какой–то детской надеждой в глазах:

– А скажите, герр лейтенант, вы, на фронте, верите, что мы победим? А то в тылу всякое говорят. Про то, что русские не сдаются, что у них танки лучше, что зима...

Он смотрел на меня так, будто я был оракулом, который должен предсказать исход войны. Я ответил твердо:

– Верим. Конечно, верим. Мы же их бьем? Бьем. Мы до Москвы не дошли? Не дошли, но это временно. Весной начнется новое наступление, и тогда мы их дожмем.

– За фюрера и рейх! – гаркнул Хофмайер, поднимая стакан.

– И за победу! За нашу победу! – кивнул я.

Мы выпили.

Дальше разговор потек легко и непринужденно. Хофмайер рассказывал о Дрездене, о своей невесте, о том, как они с Гансом в детстве бегали на Эльбу купаться. Шпайдель говорил меньше, но когда вступал в разговор – по делу, без лишних слов.

– Если хотите, лейтенант, мы можем показать вам город, – в какой–то момент предложил Шпайдель. – Хофмайер у нас знаток всех злачных мест.

– О, да! – подхватил Хофмайер. – Герр лейтенант, давайте завтра встретимся? Мы вас в такое место отведем – пальчики оближете! Ресторан «Норд» при гостинице «Дойчес Хаус». Лучшее место в Минске! Кухня отличная, вино, музыка. И офицеры там собираются приличные. Познакомим вас с интересными людьми.

Я посмотрел на Петра. Тот с энтузиазмом кивнул.

– Отлично, – ответил я. – Мы готовы! Где встречаемся?

– Давайте прямо у входа в ресторан, он находится на Кайзерштрассе, дом три. Мы закажем столик на семь, – предложил Хофмайер.

– Завтра в семь? Идет, – кивнул я.

– Идет! – Хофмайер просиял. – Вот это я понимаю, начало замечательной дружбы!

Он снова потянулся к бутылке, но Шпайдель мягко остановил его:

– Генрих, не налегай. Нам еще в Минске являться перед начальством.

– Да ладно, Ганс, мы ж для знакомства! – Хофмайер обиженно надул губы, но бутылку убрал.

За окном начало темнеть. В вагоне зажглись тусклые лампы. Поезд мерно стучал колесами, укачивая. Петр сидел, полузакрыв глаза, но я знал – он не спит, слушает каждое слово, запоминает каждую интонацию. Хофмайер начал травить пошлые анекдоты, Шпайдель рассказал пару смешных историй из штабной жизни.

Я смотрел в темное окно, за которым изредка проплывали огоньки каких–то деревень, и думал о том, что первые контакты налажены. Хофмайер – простодушный, болтливый, идеальный источник информации. Шпайдель – поумнее, поосторожнее, но тоже, кажется, проникся к нам уважением.

Поезд нес нас в Минск. Впереди были рестораны, казино, штабы и – где–то в глубине города – Вондерер, Павленко, Хуршед и Кофманн.

– Подъезжаем, – вдруг сказал Шпайдель, выглядывая в окно. – Минут через десять будем.

Хофмайер встрепенулся, начал собирать вещи.

– Герр лейтенант, вы не забудете? Завтра, в семь, «Норд»! Мы будем ждать!

– Не забуду, – пообещал я.

Поезд замедлил ход. За окном поползли огни вокзала, перрон, фигуры в шинелях.

– Счастливо оставаться, лейтенант! – Хофмайер протянул руку. – До завтра!

– До завтра, Генрих.

Шпайдель кивнул на прощание, и они вышли.

Мы остались вдвоем. Петр потянулся, хрустнул суставами.

– Повезло нам, – сказал он тихо. – Этот Генрих – вообще душа нараспашку. Болтать будет – заслушаешься.

– А второй?

– Второй поумнее, – Петр пожал плечами. – Но уважает фронтовиков. Это нам на руку.

Я кивнул. Мы встали, поправили шинели и ремни.

– Ну что, пионер? – Валуев посмотрел на меня. – Добро пожаловать в Минск. Начинаем работу.

Я усмехнулся и первым пошел к выходу.

Глава 3

Глава 3

4 февраля 1942 года

Вечер

Я спустился на низкий перрон по ступенькам вагона, густо покрытым черной копотью. Паровоз в голове состава издал громкий звук, похожий на полустон–полувсхлип какого–то большого зверя. Тусклые фонари едва разгоняли мрак. Пахнуло ледяным воздухом, угольной гарью и еще чем–то неуловимо чужим, немецким – вроде одеколона «Кёльниш Вассер». Вокзал оказался огромным, с высокими колоннами и лепниной под потолком. Над главным входом, там, где раньше висел портрет товарища Сталина, теперь красовался огромный флаг со свастикой, подсвеченный прожектором. Полотнище тяжело хлопало на ветру, словно живое.

– Красиво устроились, – тихо, почти беззвучно, одними губами, произнес Петр по–русски, глядя на флаг.

Мы смешались с толпой, вытекающей из вокзала. Людей было много – военные в серо–зеленых шинелях, чиновники в штатском с портфелями, и даже несколько женщин в меховых шубках и шляпках, которые выглядели на общем фоне абсолютно противоестественно, как инопланетянки. Немки шли, с любопытством оглядываясь по сторонам, громко смеясь, разговаривая между собой на берлинском диалекте, и я понял – они, скорее всего, жены офицеров, приехали навестить своих благоверных в далекой «варварской стране».

У выхода в город именно нас с Петей выловил патруль. Чем–то мы «приглянулись» немолодому фельджандарму с горжетом на груди, в сопровождении двух молодых автоматчиков. При этом солдатики скользнули по нам равнодушными взглядами, а вот старший патруля, увидев нашу парочку, «сделал стойку», как охотничий пёс.

– Документы! – вроде бы лениво бросил унтер, когда мы проходили мимо.

Я молча достал «зольдбух», протянул, Петя повторил мои действия. Фельджандарм довольно долго рассматривал удостоверения, а потом спросил:

– Давно с фронта?

– С фронта – больше месяца, а из госпиталя только утром выписались! В Минск приехали в отпуск после ранения, – ответил я. – Как догадались, что мы фронтовики?

– Здесь офицеры носят фуражки, а вы, лейтенант, в кепи! – сказал унтер, возвращая нам «зольдбухи» и козыряя. – Первым делом вам надо отметиться в комендатуре.

– А где она находится? – спросил Валуев.

– Идите вот по той улице, – унтер пальцем ткнул в начало довольно широкого проспекта. – Это Кайзерштрассе. Вам нужен дом семь, он с правой стороны. Не промахнетесь – там повсюду таблички с указателями висят.

Козырнув, фельджандарм повел своих подчиненных в поисках новой добычи.

Мы вышли на Кайзерштрассе, бывшую улицу Ленина. Здесь было по–настоящему людно. Стояли ряды легковушек, от «Мерседесов» до «Хорьхов», грузовики «Опель–блиц», мотоциклы с колясками. Дома, когда–то красивые, с лепниной и балконами, несли на себе следы войны: выбитые окна, заколоченные фанерой, ободранная штукатурка. Но тротуары были расчищены от снега, и по ним неторопливо фланировала «публика»: офицеры, унтера, просто солдаты. Многие с женщинами. Женщины были разные – некоторые одеты вызывающе ярко, накрашены, с химической завивкой, в туфлях на каблуках, которые цокали по обледенелым плитам. Другие – скромнее, в платках, но тоже с каким–то странным выражением на лицах – не то подобострастным, не то деловитым.

Военные и их спутницы громко переговаривались, ржали во весь голос, курили. В общем, вели себя как хозяева. Местные жались к стенам, торопливо проскальзывали мимо, стараясь не смотреть по сторонам. Но были и другие. Мне на глаза попался мужчина в дорогом драповом пальто с бобровым воротником, в каракулевой шапке, с тростью с серебряным набалдашником. Он разговаривал с каким–то офицером, улыбался, похлопывал его по рукаву. Рядом переминалась с ноги на ногу его спутница – молодая женщина в ярко–синем берете и длинном пальто с лисьим мехом.

Работали какие–то магазины – с вывесками на немецком. Из пекарни пахло свежим хлебом, а из кафе, двери которой «украшала» табличка «Nur für Deutsche», завлекательно благоухало настоящим кофе, и доносился женский смех и звон посуды.

– Как на Липовой улице в Берлине, честное слово, – довольно громко, чтобы услышали окружающие, сказал Петр. – Культурная жизнь!

Несколько проходящих мимо немцев оглянулись и улыбнулись при виде «фронтовика, только вчера «вылезшего из окопа». Но улыбнулись совершенно беззлобно, словно при виде какой–то милой экзотической зверюшки.

– А ты думал, здесь будет как в деревне, – ответил я так же громко. – Немцы принесли порядок в эту глухомань.

Как нас и предупреждал фельджандарм, на углах домов висели указатели: «Zum Bahnhof» – к вокзалу, «Zur Kommandantur» – к комендатуре, поэтому найти нужное нам место не составило большого труда.

Комендатура разместилась в бывшем Горкоме – массивном здание из темно–серого камня, с высокими окнами и колоннами. Над входом – традиционный флаг со свастикой, у дверей – два часовых в касках, с винтовками.

– Пришли, – зачем–то сказал Петр, констатируя очевидное.

Я удивленно покосился на товарища – похоже, что через каменную маску спокойствия, все–таки пробилось нервное напряжение от пребывания в логове врага, в окружении этих двуногих мразей.

Мы поднялись по широким ступеням, мимо часовых, которые даже не шелохнулись, и вошли внутрь. В вестибюле было тепло и светло. Горели яркие электрические лампы под высоким потолком. Пахло мастикой для паркета, и той особенной, канцелярской затхлостью, которая бывает в любых присутственных местах, независимо от страны и власти. Справа находилось окошко с надписью «Ordonnanzoffizier». За окошком сидел пожилой фельдфебель в очках с тонкой оправой и перебирал бумажки.

– Добрый вечер, – я подошел к нему. – Нам нужно отметиться. Мы только что прибыли в отпуск.

Фельдфебель поднял голову, глянул на нас поверх очков. Взгляд у него был предельно равнодушный.

– Документы, отпускные предписания, – сказал он скрипучим голосом.

Мы протянули бумаги. Фельдфебель долго их изучал, сверял с какими–то списками, потом поставил печать в специальную графу.

– Отдел расквартирования, второй этаж, комната двадцать семь, – сказал он, возвращая документы. – Получите ордер на жилье.

– Благодарю, – кивнул я.

Мы поднялись на второй этаж. Коридоры здесь были длинные, с высокими потолками, покрытые старыми красными ковровыми дорожками. У каждой двери – табличка с названием отдела на немецком. Двадцать седьмая комната оказалась в самом конце коридора. Мы постучали, вошли.

В комнате сидел молодой лейтенант с бледным, прыщавым лицом и усталыми глазами. Перед ним на столе стояла длинная коробка с рядами картонных карточек.

– Лейтенант Вернер Шварц, унтер–офицер Клаус Беккер, – представился я. – Прибыли в отпуск после ранения. Нужно жилье.

Лейтенант взял наши отпускные удостоверения, долго их изучал, потом принялся перебирать карточки в коробке.

– Есть свободная квартира на Юбилейной, тринадцать, квартира пять. Второй этаж, гостиная, две спальни, кухня, ванная. Печное отопление, дрова в подвале. Район приличный, недалеко от центра, – с интонацией профессионального риэлтора сказал немец, вопросительно посмотрев на меня.

Я кивнул, соглашаясь, он выписал ордер, поставил печать, протянул мне.

– Распишитесь в получении. Вот ключ. Комендантский час с десяти вечера до шести утра. После десяти – только по спецпропускам. За нарушение – гауптвахта, в лучшем случае. А в худшем – патрули стреляют без предупреждения. Особенно ночью. Будьте осторожны.

– Благодарю, – я взял ордер и ключ.

Мы уже собрались уходить, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел гефрайтер – молодой, подтянутый, с цепким, внимательным взглядом. Он окинул нас цепким взглядом и медленно произнес:

– Добрый вечер, герр лейтенант. Вы только что с поезда?

– Да, – ответил я, внутренне напрягаясь. – А в чем дело?

– Гауптман Функ настоятельно просит вас зайти для уточняющей беседы, – гефрайтер говорил вроде бы вежливо, но сразу стало понятно – от такого приглашения не отказываются.

Имя Функа мне было знакомо после чтения материалов при подготовке к операции. Он был контрразведчиком, заместителем Вондерера. Надо же, первый же день, первый час в Минске – и уже вызов. Петр стоял рядом, невозмутимый, как скала. Но я заметил, как у него чуть дрогнул уголок рта.

– Для уточняющей беседы? – переспросил я, изображая легкое недоумение. – Мы только что прибыли, устали. Какие могут быть уточнения?

– Обычная беседа, герр лейтенант, – гефрайтер натянуто улыбнулся. – Она не займет много времени. Пройдемте, это здесь рядом, в соседнем крыле.

– Хорошо, – ответил я, с тяжким вздохом. – Ведите.

Мы прошли по длинному коридору и поднялись на третий этаж. Здесь обстановка было скромнее – отсутствовали ковровые дорожки и дверные полотнища были сделаны из более дешевого дерева. Гефрайтер постучал в одну из дверей, приоткрыл ее и доложил:

– Герр гауптман, лейтенант Шварц и унтер–офицер Беккер по вашему приглашению.

– Впусти, – раздался из–за двери глухой голос.

Кабинет был довольно большим, обставленным с той тяжеловесной основательностью, которую немцы называют «грюндерцайт». Массивный дубовый стол, тяжелые кресла с высокими спинками, книжный шкаф, набитый папками. На стене – портрет фюрера и большая карта Белоруссии с пометками. За столом сидел человек в форме с погонами гауптмана, лет сорока, лысоватый, с аккуратными усиками и водянисто–голубыми глазами за стеклами пенсне на черном шнурке. Он не встал, не протянул руки. Просто кивнул на стулья перед столом.

– Садитесь, господа.

Мы осторожно присели. Гауптман Функ сложил руки на столе, внимательно посмотрел на меня, потом на Петра. Взгляд у него был тяжелый, липкий, словно он ощупывал нас, прикидывал на вес.

– Документы, – коротко сказал он.

Я в сотый раз за этот долгий день достал «зольдбух» и отпускное удостоверение, Петр – свои бумаги. Функ взял их, поправил пенсне и начал изучать. Долго, въедливо, перелистывая каждую страницу, сличая фотографии с оригиналами. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов и шелестом бумаг.

– Лейтенант Вернер Шварц, – наконец произнес Функ, не поднимая глаз. – Родился в Торгау. Саксония. Двадцать шестого марта тысяча девятьсот двадцать первого года.

– Так точно, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Торгау, – Функ поднял на меня глаза. – Красивый город. Я там был проездом несколько лет назад. Эльба, старый замок... Вы, наверное, хорошо знаете свой город?

– Конечно, герр гауптман, но не готов водить по нему экскурсии, – я позволил себе легкую, извиняющуюся улыбку. – Я уехал оттуда в тридцать девятом, поступил на службу. А до того... ну, школа, спортплощадка, пивная, где мы собирались с друзьями. Обычная жизнь.

– А как называлась пивная? – спросил Функ, впиваясь в меня взглядом.

– «Золотой лев», – с легкой ноткой ностальгии в голосе ответил я. – Хозяйку звали фрау Хельга, толстая такая, добрая. Она всем военным, посетившим ее заведение, наливала по кружке бесплатно. Правда, всего по одной.

Функ чуть заметно улыбнулся уголком губ.

– А церковь в Торгау? – спросил он. – Как она называется?

– Главная? – я сделал вид, что задумался. – Городская кирха Святой Марии. А есть еще замковая капелла, но она поменьше. В кирху мы ходили на рождественскую службу. Мать любила, чтобы всей семьей.

Функ кивнул, перевел взгляд на документы Петра.

– Унтер–офицер Клаус Беккер. Штутгарт. Тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения.

– Так точно, – Петр говорил с легким, мямлящим швабским акцентом.

– Штутгарт, – Функ снова посмотрел на меня, потом на Петра. – Виноградники, холмы. Вы, наверное, скучаете по родине, Беккер?

– Скучаю, герр гауптман, – Петр печально вздохнул, и вздох получился очень натуральным. – Особенно по швабским клецкам, которые моя матушка готовила. Здесь, в России, такого нет.

– А на какой улице вы жили в Штутгарте, Беккер? – продолжил допытываться Функ.

– На Хауптштрассе, тридцать два, – Петр ответил мгновенно. – Рядом с рыночной площадью. Дом такой старый, с лепниной. Его еще при отце последнего кайзера построили.

– А магазин на углу? – Функ не отставал. – Напротив вашего дома. Что там было?

– Там была булочная, – Петр улыбнулся, словно вспоминая приятное. – Хозяина звали Хельмут Зауэр. Он пек такие крендели с солью и тмином, что пальчики оближешь. Я каждое утро бегал туда за свежим хлебом. А после войны, если бог даст, опять зайду.

– Конечно зайдете, Беккер, – сказал Функ, откладывая документы в сторону. – Еще вопрос, господа. Ваша дивизия, двести двадцать седьмая пехотная. Где она формировалась?

– В Мюнстере, – ответил я. – В апреле сорок первого.

– Командир полка? – Функ смотрел на меня в упор.

– Оберст Фридрих Вильгельм фон Лютцов, – отчеканил я. – Погиб под Ярцево. Командование принял майор Штубер, но его тоже подстрелили... – я сделал паузу, опустил глаза. – Тяжелое ранение, эвакуирован в тыл. Не знаю, выжил ли.

– А командир вашей роты? – продолжал Функ.

– Гауптман Курт Майер, – ответил я. – Погиб на моих глазах. Мы его похоронили на окраине деревни Скачково, у старой березы. Земля была мерзлой, лопата с трудом ее брали.

Функ удовлетворенно кивнул. Он задал еще несколько вопросов – про школу, про первых учителей, про то, в каком полку служили отцы. Мы отвечали легко, без запинки. Легенды были выучены назубок, каждая мелочь, каждая деталь – вплоть до кличек соседских собак и сортов пива, которое подавали в местных пивных.

Функ выслушал наши ответы, снял пенсне, неторопливо протер стекла специальной замшевой тряпочкой, и после длинной паузы сказал:

– Что ж, господа, беседа окончена. Извините за беспокойство, но служба есть служба. Сами понимаете, мы должны быть бдительны.

– Мы понимаем, герр гауптман, – ответил я. – Вы делаете свою работу. Я бы на вашем месте тоже проверял каждого.

– Рад, что вы правильно относитесь к моей работе, Шварц, а то некоторые фронтовики начинают тут… корчить каких–то важных птиц, словно участие в боевых действиях дает им некое преимущество! – Функ встал, давая понять, что аудиенция окончена. – Желаю хорошо отдохнуть в Минске. Город, в общем–то, приличный. Есть рестораны, казино для офицеров, даже кинотеатр работает. Но будьте осторожны, не ходите в одиночку после наступления темноты по окраинам. И неукоснительно соблюдайте комендантский час.

– Благодарим за заботу, – мы встали, щелкнули каблуками.

Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и я только сейчас понял, как сильно вспотел за этот час в кабинете Функа.

– Похоже, что главную проверку «при входе» мы прошли, – тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли от комендатуры на безопасное расстояние. – Я уж думал, что этот гад нас на чем–нибудь подловит.

– А вот хер ему! – ответил я с нервным смешком. – Но тварь он, конечно, первостатейная, всю душу из меня вынул.

Юбилейная улица, где нам выделили жилье, находилась в центре, недалеко от того места, где в моем времени будет площадь Победы. Здесь было потише и менее людно, чем на Кайзерштрассе, зато на глаза стали попадаться немецкие парные патрули, стоящие, как мне показалось, через каждые двести–триста метров. Нас не останавливали, документы не проверяли, лишь провожали взглядами.

Дом номер тринадцать оказался большим, пятиэтажным, из красного кирпича, с аркой во двор. Правое крыло здания зияло черными провалами выбитых окон, стена была вся в сколах от осколков – следы июньских бомбежек сорок первого. Кое–где стекла заменили фанерой, наспех выкрашенной темно–серой краской.

Мы вошли в подъезд. Здесь было довольно чисто, но слегка попахивало кошачьей мочой и чем–то кислым. Дверь «нашей» квартиры находилась на втором этаже, обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера – видимо, с фамилией прежних владельцев. Петр достал ордер, сверил с номером на двери, кивнул. Я достал ключ и открыл дверь.

В прихожей было темно и холодно, пахло затхлостью и запустением. Петр чиркнул спичкой, осветил помещение, нашел на стене выключатель, щелкнул рычажком. Под потолком загорелась тусклая лампочка под стеклянным абажуром.

Мы огляделись. Прихожая была большая, с вешалкой у стены и старым комодом. На комоде стояла ваза – пустая, с отбитым краем. На стене висело зеркало в тяжелой деревянной раме, треснувшее наискосок. Мы прошли в комнату и зажгли большую хрустальную люстру. Правда, из десяти лампочек на ней горели всего три. Гостиная оказалась квадратной, площадью метров под тридцать, с высоким лепным потолком и огромным окном, выходящим во двор. Мебель – тяжелая, добротная: массивный диван с высокой спинкой, кресла, высокий шкаф–сервант с фарфоровой посудой за застекленными дверцами, круглый обеденный стол. На стене напротив – большой «восточный» ковер. И прямо на нем множество фотографий, висящих плотно, рамка к рамке.

Я подошел к стене и присмотрелся. Первым бросился в глаза носатый мужчина в пиджаке и галстуке, с усами, очень серьезный. А рядом – миловидная черноволосая женщина в шляпке, с младенцем на руках. На другой фотке – дети, мальчик и девочка, погодки, лет десяти–двенадцати, в школьной форме, с портфелями. У девочки огромный белый бант. На самом большом портрете – вся семья: муж, жена, трое детей. Все улыбаются. Судя по ярко выраженной внешности – евреи.

Я смотрел на семейный портрет, и внутри поднялось что–то тяжелое, давящее. Где они теперь? В гетто? В расстрельном рву? Или, может быть, успели уйти, эвакуироваться? Но если бы успели – забрали бы фотографии. Такие «реликвии» не бросают.

У меня перехватило горло, и я отошел к окну. За стеклом виднелся темный заснеженный двор.

– Готово, – раздался голос Петра из другой комнаты. – Чисто. Прослушки нет.

Я прошел в спальню. Здесь стояла широкая кровать с никелированными шишечками, платяной шкаф, трюмо с треснутым зеркалом. И деревянная колыбелька у стены.

Петр стоял у стены, зачем–то приложив к ней ухо и слегка постукивая по обоям кончиками пальцев.

– Стены толстые, соседи наши разговоры не услышат, – сказал он. – Но на всякий случай будем осторожны.

Он отлип от стены и показал на вторую дверь.

– Там ванная и уборная, а дальше по коридору – вторая спальня, с двумя кроватями, видимо, детская.

– Здесь жила еврейская семья с тремя детьми, – я кивнул в сторону гостиной, на фотографии. – Похоже, что сбежать они не успели – нет следов сборов в дорогу, все вещи на местах.

Петр прошел в гостиную, снял одну из рамок, повертел в руках.

– Оставим всё, как есть, – сказал он жестко. – Ничего не будем трогать. Если кто–нибудь спросит, скажем, что нам плевать на чужие фотографии.

Валуев повесил рамку обратно, тщательно выровнял.

– Не смотри на них, Игорь, – сказал Петя тихо, по–русски. – Не смотри. Работай.

– Наоборот, надо смотреть! – ответил я. – Да, это тяжело. Но мы должны знать ради кого работаем – ради спасения таких же советских людей, которые, в отличие от этой семьи, до сих пор живы.

Во входную дверь постучали. Три раза, громко, настойчиво. Мы переглянулись. Петр мгновенно оказался у стены, справа от двери, а моя рука скользнула в карман брюк, привычно нащупывая «Браунинг». Я шагнул в прихожую.

– Кто там? – спросил я по–немецки.

– Соседка! – из–за двери раздался женский голос, говорящий по–немецки с сильным акцентом. – Откройте, герр офицер, я пирог принесла!

Я вопросительно посмотрел на Петра. Тот кивнул, и я открыл дверь.

На пороге стояла женщина. Лет сорока, полная, краснощекая, в цветастом фланелевом халате, поверх которого был накинут пуховый платок. В руках она держала блюдо, накрытое белым полотенцем, от которого вкусно пахло сдобой. Лицо у нее было круглое, добродушное, с маленькими, любопытными глазками, которые так и бегали по мне, по прихожей, по Петру, появившемуся в дверях спальни.

– О, господи! – всплеснула она руками, увидев Петра. – Какой большой! Настоящий германец! А я думала, тут один офицер, а их двое! Ну, здравствуйте, здравствуйте, соседи!

Она говорила по–немецки, но с таким чудовищным акцентом, что я с трудом разбирал слова.

– Добрый вечер, фрау... – начал я.

– Пани Ядвига! – перебила она меня. – Я пани Ядвига. Живу рядом с вами, квартира шесть. Я работаю в комендатуре машинисткой и мне сказали, что в пустующую квартиру заедет молодой офицер. А новые жильцы – это хорошо, это порядок, это не какие–нибудь... – она понизила голос и оглянулась, словно боялась, что ее услышат. – Не те, кого выселили. А приличные люди, офицеры! Вот, я пирог испекла, с капустой и яйцом. Кушайте на здоровье!

Она бесцеремонно сунула мне в руки тарелку и шагнула внутрь, протискиваясь мимо меня в прихожую.

– Ой, а у вас тут и не топлено! – воскликнула она, оглядываясь. – Холодно, как на улице! Вы печку топили? Нет? А дрова есть? В подвале дрова, берите, там много, прежние хозяева заготовили, да не пригодилось им, – она хихикнула, и в этом смешке мне послышалось что–то нехорошее. – Вы берите, берите, не стесняйтесь. Это теперь всё наше, немецкое.

Она по–хозяйски прошла в гостиную, оглядела комнату.

– А мебель хорошая, – одобрительно сказала она. – Эти, – она махнула рукой куда–то в сторону фотографий, – они хорошо жили. Муж у нее был большой начальник в горсовете. И где теперь они? – она снова хихикнула.

Она говорила и говорила, не умолкая, перескакивая с темы на тему. Я стоял и слушал, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злоба. Петр стоял в дверях, невозмутимый, как скала, но я знал – он тоже все слышит, тоже все понимает.

– А вы надолго к нам? – спросила пани Ядвига, остановившись и уставившись на меня своими любопытными глазками. – В отпуск? Раненые? Ой, бедненькие! Война – это такое горе, такое горе! Мой отец, царство ему небесное, тоже воевал, только в ту войну, еще при кайзере под Танненбергом русских бил. Моя матушка – полячка, а отец – германец. Он в германской армии унтер–офицером служил. А теперь вы русских бьете, и правильно! Зверье они, что с них взять. Я это точно знаю – двадцать лет в этой проклятой стране прожила. Каждый день освободителей ждала, и вот пришла, наконец, доблестная германская армия!

– Фрау Ядвига, – перебил я ее, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Мы очень благодарны за пирог. Но мы только с дороги, устали, хотим отдохнуть.

– Ах да, да, конечно! – спохватилась она. – Я понимаю, я понимаю. Отдыхайте, отдыхайте. А если что надо – спрашивайте. Я тут всё знаю, всех знаю. Мне сам комендант говорит: «Ядвига, ты наша главная помощница!» – она снова захихикала. – Я в комендатуре работаю, машинисткой. Документы печатаю, приказы, всё такое. Если надо что – подскажу, помогу. Мы ж теперь соседи, свои люди. Ну, отдыхайте, отдыхайте. Завтра зайду, может, еще чего вкусненького принесу. Спокойной ночи!

Она наконец покинула квартиру, я тщательно закрыл за ней дверь и, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Пирог в моих руках все еще пах сдобой, но запах этот казался сейчас тошнотворным.

– Сука, – тихо, одними губами, сказал Петр. – Какая же сука.

– Работает в комендатуре, – ответил я. – Машинистка. Имеет доступ к документам. При этом безмерно болтлива. Через нее можно узнать много полезного.

– Да, согласен, она нам пригодится, – обреченно вздохнул Петр. – Надо быть с ней поласковей. Ладно, давай ужинать. Пирог есть, а чай?

Я прошел на кухню. Маленькая, но уютная комнатка с окном во двор. Плиты нет, вместо нее – воняющий керосином примус. Глубокая чугунная раковина с одним краном. И огромная дровяная водонагревательная колонка в углу. Петр прошел за мной, осмотрел колонку, зачем–то пощупал трубы.

– Завтра дров натаскаем, вымоемся, – сказал он, приступая к осмотру шкафчиков. – А вот и чай!

Он достал маленькую жестяную баночку, налил воды из–под крана в большой медный чайник, ловко зажег примус. Я наконец поставил на стол блюдо, которое так и держал в руках, снял полотенце. Пирог был красивый, с румяной корочкой. Я достал из рукава свой боевой нож и разрезал подарок «доброй соседки», положив по куску на тарелки с голубенькими цветочками, которые нашел в кухонном шкафу. Петя насыпал заварку прямо в кружки и залил ее кипятком.

– Приятного аппетита, – сказал товарищ, усаживаясь на табуретку.

Мы ели молча. Пирог оказался вкусным – тесто тонкое, начинки много. Но каждый кусок вставал поперек горла. Однако здоровые молодые организмы взяли своё – мы смели угощение до последней крошки.

После ужина Петр обошел квартиру еще раз, тщательно проверил все углы, заглянул за шкафы, под кровать. Потом достал из кармана «Вальтер» и положил его под подушку на кровати в детской, которая стояла ближе к окну.

– Будем спать по очереди, – сказал Петр. – Ты отдыхаешь первым. Через четыре часа сменю.

– Добро, – ответил я.

Я лег на кровать, не раздеваясь, только снял сапоги и шинель. Пружины жалобно скрипнули подо мной. В комнате было холодно – печь не топили, и мороз пробирался сквозь щели в окнах. Петр сел в кресло в гостиной, развернув его так, чтобы одновременно видеть входную дверь и окно. Положил на колени «Парабеллум», и замер, превратившись в каменное изваяние.

Я закрыл глаза, прокручивая в голове события этого длинного дня, начиная от прыжка с парашютом до визита говорливой соседки. Где–то вдали, на улице, прогрохотал грузовик, потом все стихло. Тишина давила на уши так, что звон в них казался оглушительным. В ней чудились шаги, шепот, чье–то дыхание за стеной. Но это всё было лишь игрой воображения, фантомами, которые выдавал уставший от избытка впечатлений и постоянного стресса мозг. Я заставил себя расслабиться, дышать ровно и внезапно для самого себя провалился в глубокий сон. Мне приснились Сталин и Берия, читающие моё письмо, отправленное в июне сорок первого из аэропорта в Броварах. Вердикт вождя по итогам чтения прозвучал, словно гром: «Враньё»!

Глава 4

Глава 4

5 февраля 1942 года

Утро

Я проснулся оттого, что закоченели пальцы на ногах. Даже сквозь толстые шерстяные носки холод пробрался к костям. В комнате было откровенно морозно. Дыхание вырывалось изо рта легким паром, оседающим инеем на воротнике шинели, которой я укрывался.

Петр сидел в том же кресле, всё в той же позе, словно и не двигался всю ночь. Только теперь «Парабеллум» лежал на столе рядом с ним, а сам Валуев задумчиво смотрел в окно, за которым начинал брезжить серый, нехотя просыпающийся рассвет. Услышав, что я завозился, он повернул голову.

– Выспался, пионер? Я не стал тебя будить.

– Выспался, – я сел на кровати, растирая затекшую шею. – Сколько времени?

– Около семи. Вставай, надо дровами заняться. Вчера так и не растопили, сейчас здесь минус двадцать будет, как на улице.

Я сунул ноги в сапоги, которые за ночь стали жесткими, словно деревянными, натянул шинель, застегнул ремень. Петя уже вышел в прихожую. Входная дверь была заперта на все замки и еще приперта тяжелым комодом, который Валуев, видимо, сдвинул ночью, чтобы никто не вломился.

– Осторожность никогда не помешает, – перехватив мой взгляд, пояснил Валуев. – Соседка наша уж очень шустрая. Вдруг у нее ключи от этой квартиры есть?

Мы отодвинули комод, открыли дверь и вышли на лестничную клетку. Здесь было так же холодно, как в квартире, и пованивало кошачьей мочой. Дверь в подвал оказалась не заперта – висячий замок болтался на пробое, но не был защелкнут. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Петр чиркнул спичкой – тусклый огонек выхватил из мрака аккуратно сложенные поленницы дров вдоль стен. Видимо, «прежние хозяева» действительно заготовили их на всю зиму. Дрова были березовые, колотые, сухие.

– Запасливые были люди, – негромко сказал Петр. – Жаль, что им не пригодилось.

Мы набрали по большой охапке, поднялись в квартиру. Пока возились с дровами, пока разжигали печь – изразцовую «голландку», занимавшую угол в гостиной – окончательно рассвело. Огонь весело затрещал, загудел в трубе, и по комнате поползло первое, робкое тепло. Петр прошел на кухню и поставил чайник на примус.

– Какой у нас план на сегодня? – спросил я, голодным взглядом окинув крошки от пирога на соседском блюде.

– Первый пункт программы: тебе надо вступить в контакт с Вондерером, –ответил Валуев, усаживаясь на скрипнувшую под его весом табуретку, и глядя на гудящее пламя под чайником.

Я кивнул, чувствуя, как сжимаются кулаки. При одном упоминании этого имени внутри привычно кольнуло чем–то острым и горячим.

– Он ждет связника в кафе «Линденалле» на Кайзерштрассе, каждый день в десять утра, – продолжил Петя. – Твоя задача – подойти, сесть за его столик, произнести пароль. Вондерер должен дать отзыв. После этого он поступает в твое распоряжение.

– А если эта сволочь устроит засаду? – спросил я.

– Я буду страховать тебя на улице. Много людей для захвата он не приведет – они будут заметны. Человека три–четыре, не больше. Плюс парочка снаружи, скорее всего в автомобиле. Отобьемся! – решительно сказал Петя. – Угоним какой–нибудь подвернувшийся под руку транспорт, поедем к одной из точек эвакуации. Но тогда операция будет сильно затруднена, хотя и не провалена – ведь в городе останутся Альбиков и Павленко.

– Принято! – спокойно ответил я, насыпая в кружки чай, который мы вчера нашли в шкафчике.

– Запомни самое главное – держи себя в руках! – Петр поднялся, снял с примуса закипевший чайник, разлил кипяток по кружкам и только потом повернулся ко мне и заглянул в глаза. – Я понимаю, что ты его ненавидишь. Но он наш агент. Ценный агент. Он нужен нам живым. Если он сдохнет – мы потеряем источник информации, который, возможно, спасет тысячи жизней. Ты меня слышишь?

– Слышу, – ответил я глухо.

– Слышать мало. Ты должен это принять. Внутри себя. Иначе сорвешься, и тогда хана всем нам.

Вместо ответа я сделал большой глоток чая и, конечно же, сразу обжег рот. Увидев мой конфуз, Петя усмехнулся.

– Выйдем в половине девятого. Прогуляемся по городу, осмотримся. Проверим, нет ли «наружки» возле кафе.

– Надо найти магазин «военторга», – сказал я. – Помнишь, жандарм у вокзала сказал, что здесь принято ходить в фуражках? Вот и надо ее прикупить. И еще несколько мелочей: носки, трусы, майки, носовые платки.

– А еще неплохо бы прикупить или заказать по дополнительному комплекту формы, – задумчиво ответил Валуев, спокойно прихлебывая из кружки, словно в ней был не чай, с температурой, близкой к точке закипания, а теплое молочко. – Мало ли что случится – испачкаемся или порвем. А мы должны быть красивыми!

Услышав последнюю реплику, я тихо рассмеялся – и понял, что мандраж от предстоящей встречи с Вондерером постепенно проходит – Петя именно этого и добивался.

Допив чай, я тщательно осмотрел обмундирование на предмет упомянутых Валуевым пятен и дырок, проверил документы: «зольдбух», отпускное удостоверение, справку о ранении. Привычно похлопал ладонью по карману брюк, где лежал «Браунинг Хай Пауэр». Петр подошел, поправил мне воротник, одернул ремень.

– Красавчик! – подколол Валуев. – Хоть сейчас на плакат про здоровый образ жизни

– Пошел ты, – беззлобно буркнул я.

Мы вышли на улицу. Утро было ясное. Солнце только поднялось над крышами и заливало улицы холодным золотистым светом, от которого снег искрился и слепил глаза. Над трубами домов поднимались столбики дыма – ровные, как свечи. Мороз пощипывал щеки, заставлял быстрее перебирать ногами.

Юбилейная улица была почти пуста. Только вдали, у поворота на Кайзерштрассе, маячили фигуры патрульных – два солдата в шинелях, с винтовками на плечах, переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться. Увидев нас, немцы подтянулись, собираясь, видимо, потребовать документы, но я их опередил.

– Привет, камрады! Подскажите, где найти магазин с мелочевкой, нам надо носки с трусами прикупить.

– Давно с фронта? – спросил патрульный с ноткой уважения в голосе.

– С фронта – больше месяца, – ответил Валуев. – Из госпиталя вчера выписали. Мы тут ничего толком не знаем.

– Солдатский магазинчик тут неподалеку, буквально за углом, – патрульный махнул рукой, показывая направление. Вы тут… поаккуратней, камрады – некоторые наши… сослуживцы любят подлавливать фронтовиков за нарушение уставного вида формы.

– Спасибо, дружище! – кивнул Валуев. – Учтем!

И мы спокойно удалились в указанном направлении. Выйдя на Кайзерштрассе, я остановился, оглядываясь. При дневном свете улица выглядела еще более «немецкой», чем вчера вечером. Стекла витрин магазинов, многие с вывесками, выполненными готическим шрифтом, были чисто вымыты и заставлены товаром – конечно, не для местных. Из булочной на углу пахло свежим хлебом, и я даже сквозь стекло видел аккуратные ряды буханок и булочек на полках. Людей на очищенных от снега тротуарах было уже довольно много. Немцы – военные и штатские – шли по своим делам, разговаривая, смеясь, попыхивая сигаретами. Местные, как и вчера, жались к стенам, торопились, стараясь не попадаться на глаза.

Нужный нам магазинчик «военторга» действительно оказался совсем рядом. Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик – мелодично, приятно. Внутри магазин оказался небольшим, но очень уютным. Пахло кожей, сукном, столярным клеем и еще чем–то неуловимо довоенным, мирным. Стены были увешаны полками, на которых царил идеальный порядок – рядами стояли картонные коробки с ярлычками. Под стеклом длинного прилавка поблескивали знаки различия. В углу стоял манекен, одетый в полевую форму гауптмана, с планшетом через плечо и биноклем на груди.

Стоящий за прилавком хозяин был стариком лет семидесяти, сухоньким, с идеально прямой спиной и белоснежными усами, какие носили офицеры старой кайзеровской армии. Из–под кустистых бровей на меня смотрели выцветшие голубые глаза. Очки в тонкой металлической оправе сидели на его носу так естественно, словно были частью лица. Увидев посетителей, он отвесил нам легкий поклон, практически – слегка кивнул.

– Доброе утро, герр лейтенант, – поприветствовал он меня, фактически проигнорировав Петю. – Чем могу служить?

– Доброе утро, – ответил я, оглядываясь. – Мне нужна фуражка. А то приехал с фронта в кепи, и здесь, в тылу, чувствую себя белой вороной.

– О, понимаю, герр лейтенант, понимаю, – старик закивал, выходя из–за прилавка. Двигался он медленно, с трудом переставляя ноги, но глаза оставались живыми и цепкими. – Здесь особое отношение к внешнему виду офицеров – комендант города – большой формалист. Позвольте узнать ваш размер?

– Пятьдесят седьмой, – ответил я. – Или пятьдесят восьмой. Точно не помню.

– Сейчас, сейчас, – старик подошел к полкам, снял несколько коробок, поставил на прилавок. – Прошу, герр лейтенант. Есть обычного образца, есть улучшенные – с более качественным сукном, с шелковой подкладкой. Рекомендую именно такую – и сидеть будет лучше, и носиться дольше.

Он открыл коробку и извлек фуражку. Серо–зеленое сукно тульи, лакированный козырек, темно-зеленый околыш с двумя серебристыми кантами, кокарда с орлом и венком – всё блестело, сияло новизной. Внутри – шелковая подкладка золотистого цвета и кожаный потничек.

– Работа дрезденской фабрики, – с гордостью сказал старик. – Лучшие мастера. До войны я сам ездил туда за товаром. Теперь, конечно, сложнее, но кое–что осталось из старых запасов.

Я примерил фуражку перед зеркалом, висевшим тут же, на стене. Сидела она идеально – плотно, но не давила. Из зеркала на меня смотрел совсем другой человек – не усталый фронтовик, а франтоватый молодой офицер.

– Беру, – сказал я.

– Прекрасный выбор, герр лейтенант, – старик довольно улыбнулся. – С вас восемнадцать рейхсмарок.

Я отсчитал деньги. И тут же, на глазах хозяина магазина, извлек из тульи пружинку и сделал залом. Так носили фуражки танкисты, летчики и пехотинцы–фронтовики.

– О, герр лейтенант недавно с фронта? – с уважением сказал старик. – Я не сразу понял, простите. Я сам в прошлую войну служил, под Верденом, в пехоте. Там такое было... – он покачал головой. – Не приведи господь никому. Берегите себя, герр лейтенант, – сказал он, после небольшой паузы. – Война еще не скоро закончится.

Я промолчал, не зная, что ответить. Старик смотрел на меня, и в его выцветших глазах было что–то такое... человеческое, что ли. Непривычное для немца.

– Спасибо, – ответил я.

– Если вам еще что–то понадобится – заходите! – предложил старик. – Я работаю до самого комендантского часа. Меня зовут Дитрих Книппер.

– Непременно воспользуюсь вашими услугами, герр Книппер! Мне понадобятся еще несколько аксессуаров, – кивнул я и вышел на улицу.

Петя, так и не проронивший ни слова, следом. Мы медленно прошлись по всей Кайзерштрассе, разглядывая дома, запоминая расположение переулков, подворотен, постов. Кафе «Линденалле» находилось почти в самом центре улицы, напротив бывшего Дома культуры комсостава, в котором теперь, судя по огромной яркой вывеске, разместился ресторан и казино «Палас». Кафе занимало первый этаж углового дома с высокими окнами, за которыми виднелись столики, накрытые белыми скатертями, и пальмы в кадках. Над входом – табличка с изображением липовой аллеи, выполненная в стиле модерн, и надпись готическим шрифтом: «Café Lindenallee».

Мы прошли мимо, даже не взглянув на вход, свернули в ближайший переулок, вышли на параллельную улицу, потом снова вернулись на Кайзерштрассе с другой стороны. Неторопливо огляделись. Никто не пялился на нас, в ближайших припаркованных машинах никого не было.

– Либо всё чисто, пионер, либо те, кто могут за нами следить, работают настолько профессионально, что я их не замечаю, – тихонько произнес Валуев.

– В любом случае, делать нечего – надо идти! – ответил я.

– До встречи осталось пять минут. Я зайду в булочную, возьму булочек и кренделей, – сказал я Петя. – Потом в гастроном, куплю чай, сахар, масло, колбасу. Витрины везде чистые, прозрачные, улицу отлично видно. Начнется заварушка – уходи в тот переулок, я прикрою. А если всё будет нормально – встречаемся в табачной лавке на углу Юбилейной.

Ровно в десять я толкнул дверь кафе «Линденалле». Внутри было тепло, пахло настоящим кофе и ароматным табачным дымом. Помещение оказалось довольно большим, с высокими лепными потолками, тяжелыми бархатными портьерами на окнах и множеством столиков, накрытых белоснежными скатертями. У стен стояли кожаные диваны, в углах – те самые пальмы в кадках, что я видел с улицы. За стойкой поблескивал лысиной «бариста», шоркая турками в ящике с песком, стоящем на жаровне. Рядом с ним в стеклянных витринах лежали пирожные и бутерброды.

Посетителей было немного. За столиком в центре зала двое офицеров в форме Люфтваффе обсуждали, судя по жестикуляции руками, какой–то воздушный бой. У окна сидел немолодой штатский в дорогом пальто и читал газету «Фёлькишер Беобахтер». А в дальнем углу, спиной к стене и лицом к входу, сидел ОН.

Майор Абвера Вольфганг фон Вондерер.

Первым, что бросилось мне в глаза – черная шелковая повязка. Она закрывала всю среднюю часть лица, крепилась тесемками где–то за ушами и придавала Вондереру сходство то ли со средневековым разбойником, то ли со смертельно больным человеком. Под повязкой угадывалась пустота – провал на месте откушенного носа. Поверх этого лоскута ткани блестели серо–стальные глаза с темными кругами под нижними веками. Майор сидел, изящно откинувшись на спинку стула, и курил длинную турецкую сигарету. На столике перед ним стояла недопитая чашка кофе и пепельница, уже полная окурков. Форменный мундир был расстегнут на верхнюю пуговицу.

В памяти мелькнула сцена: хрупкая Надежда Васильевна кидается на этого выродка, как выпрямленная пружина и вцепляется зубами ему в нос, а он орет от боли и ужаса, и стреляет ей в бок...

В груди вспыхнул огненный комок ненависти, сравнимый по температуре со звездой. Но я заставил себя замереть и, мысленно досчитав до десяти, выдохнуть. Спокойно. Только спокойно. Это работа.

Я подошел к Вондереру и нагло сел на свободный стул напротив него, бросив фуражку прямо на стол, рядом с его чашкой.

Фон Вондерер поднял на меня глаза. Сначала в них мелькнуло обычное раздражение – какой–то наглый лейтенантишка смеет вот так, без спроса, садиться за столик к старшему по званию. Потом раздражение сменилось недоумением, недоумение – узнаванием. И в этом узнавании я прочитал всё: шок, неверие, ярость, ненависть. Он смотрел на меня, как на призрака, как на ожившего мертвеца, который вдруг явился из могилы, чтобы предъявить счет.

На какое–то бесконечно долгое мгновение Вондерер замер. Рука с сигаретой застыла в воздухе. Глаза с красными прожилками лопнувших сосудов, впились в мое лицо с такой силой, что, казалось, я чувствую их физически – как два буравчика.

– Так ты выжил, щенок... – его голос прозвучал тихо, как шипение змеи. – Я надеялся, что ты сдох в Смоленске.

Внутри меня снова полыхнуло, но я заставил себя улыбнуться. Цинично, нагло, как улыбаются люди, у которых все козыри на руках.

– А в Берлине, говорят, теперь с кофе совсем плохо, – сказал я негромко, отчетливо выговаривая каждое слово пароля. – На бурду из толченых желудей перешли.

Я смотрел, как меняется его лицо. Вернее, та его часть, что была видна над повязкой. Ненависть сменилась удивлением, а потом пониманием, что наглый мальчишка, которого ему хотелось пристукнуть на месте, назвал пароль. Он осознал, что я – связник от его «хозяев». Тот самый человек, которому он теперь должен безоговорочно подчиняться.

Гамма эмоций, промелькнувшая на лице абверовца за какие–то три секунды, доставила мне почти физическое наслаждение. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается мстительная радость. Ну что, гад? Допрыгался? Теперь ты у меня на крючке.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и, глядя прямо в его глаза, начал тихонько напевать. Ту самую песенку, которую напевал в Смоленске, когда он поймал меня. И которая великолепно подходила к ситуации.

– Du, du hast, du hast mich... Du, du hast, du hast mich... Du, du hast, du hast mich...

Вондерер побледнел. Я видел, как краска схлынула с его щек, как побелели сжатые в тонкую линию губы. Глаза налились кровью, стали почти красными. Рука с сигаретой дрогнула, и пепел упал на белую скатерть.

– Du hast mich... Du hast mich gefragt... Du hast mich gefragt... Du hast mich gefragt... Und ich hab' nichts gesagt...

Я допел, улыбнулся еще шире и замер, глядя на него в упор.

В кафе было тихо. Только откуда–то из–за стойки доносилось бульканье кофе в турках, да офицеры Люфтваффе, перебивая друг друга, о чем–то горячо спорили, не повышая, впрочем голоса. Вондерер молчал, сверля меня взглядом. Потом его губы дрогнули, и он процедил сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг заискрил:

– Я сдам тебя. Прямо сейчас. Встану и пойду в СД. Скажу, что ты русский шпион. Тебя повесят, щенок.

Я рассмеялся. Тихо, но весело, словно он рассказал отличную шутку.

– Сдавай, Вольфганг. Иди. Только не забудь рассказать о расписке, которую ты дал на Лубянке. Где собственноручно написал, что обязуешься сотрудничать с советской разведкой. Оригинал остался у моих товарищей, но у меня на руках есть фотокопия. Как думаешь, сколько ты проживешь после того, как твое начальство узнает о предательстве? Они тебя даже судить не станут. Просто отведут в подвал и вышибут мозги. Так что иди. Я подожду.

Вондерер смотрел на меня, и ненависть в его глазах медленно, но неуклонно угасала. Он понимал, что я прав. Что он в ловушке. Что обратного пути нет. Тогда на лице майора застыла обреченность. Глубокая, тяжелая, как свинцовая плита.

– Желудей в Берлине много, – произнес он наконец мертвым, безжизненным голосом слова отзыва. – На всех хватит.

Я кивнул, давая понять, что принял его капитуляцию.

– Поздравляю, милый Вольфганг, – сказал я спокойно, даже ласково. – Ты поступаешь под моё командование. С сегодняшнего дня и до особого распоряжения.

Вондерер дернулся, словно от пощечины. Глаза его снова налились кровью, рука сжалась в кулак. Но он сдержался. Только схватил чашку с кофе и начал пить большими, жадными глотками, давясь и захлебываясь, словно это была не жидкость, а жидкий азот, который мог затушить пожар у него внутри. Допив, он поставил чашку на стол с такой силой, что та чуть не раскололась и глухо спросил:

– Чего ты хочешь?

– Для начала – информацию, – ответил я. – Мне нужны данные обо всех планируемых возглавляемым тобой штабом «Валли–3» контрразведывательных операциях. О карательных акциях. О внедренной агентуре. О планах абвера на весну и лето.

Вондерер молчал очень долго. Так долго, что я уже начал думать – не перегнул ли палку. Но он сломался. Я видел, как сломался. Плечи его опустились, голова чуть склонилась. Он стал похож на старика, хотя ему не было и пятидесяти.

– Хорошо, – процедил он наконец. – Я соберу необходимые сведения.

Я смотрел на него и чувствовал: он не сдался. Он сломался, но не сдался. В его глазах, даже потухших, всё ещё тлел огонек. Огонек ненависти, который ничем не затушить. Майор будет искать способ убить меня или подставить. Будет соблюдать букву соглашения, но только до тех пор, пока не найдет лазейку.

Но это уже неважно. Главное, что он будет работать на нас. А там посмотрим.

– Способ связи – прежний, – сказал я, вставая и беря со стола фуражку. – Будь здесь каждое утро в десять.

Я повернулся и пошел к выходу. Проходя мимо столика, за которым сидели офицеры Люфтваффе, поймал на себе их любопытные взгляды – видимо, мое поведение показалось им странным. Лейтенант, севший без спроса за столик к майору, что–то говоривший ему, а потом ушедший, даже не козырнув. Но я проигнорировал их, толкнул дверь и вышел на улицу.

Морозный воздух ударил в лицо, и я с наслаждением вдохнул полной грудью. В кафе, несмотря на запах кофе, мне казалось, что я задыхаюсь. Слишком тяжелой была атмосфера рядом с этим человеком. Слишком много ненависти, слишком много боли, слишком много воспоминаний.

Я медленно пошел по Кайзерштрассе, стараясь тщательно записать в памяти всё то, что только что произошло. Стараясь запомнить во всех подробностях каждую эмоцию на лице Вондерера, каждую складку на его черной шелковой повязке и каждое слово, которое я ему сказал. Это была работа. Просто работа. Самая грязная, самая тяжелая, самая необходимая работа на свете. Но это не означало, что от неё нельзя было получить хоть какое-то удовольствие.

Глава 5

Глава 5

5 февраля 1942 года

Вечер

Я медленно шел по Кайзерштрассе, стараясь дышать ровно и глубоко. Морозный воздух обжигал легкие, вырывался наружу облаками пара, но внутри все еще полыхало то странное, пьянящее чувство, которое я испытал в кафе. Унижение Вондерера было слаще любого самого изысканного блюда. Это порадовало меня даже сильнее, нежели бы я его просто прикончил. Я видел, как горели ненавистью его глаза, и как медленно, но неуклонно эта ненависть уступила место страху.

Валуев ждал меня в табачной лавке, делая вид, что, стоя у прилавка, внимательно изучает коллекцию трубок. Рядом с ним на полу лежали несколько бумажных свертков, перевязанных бечевкой.

Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик, точно такой же, как у Книппера, только звон был ниже, басовитее. В лавке пахло так, как, наверное, пахнет в раю для курильщиков – терпким табаком, вишневым деревом, старой кожей и еще чем–то пряным, восточным. Стены здесь были увешаны не полками с коробками, а деревянными панелями, на которых в идеальном порядке размещались, словно на витрине музея, курительные трубки всех мыслимых форм и размеров – от крошечных, похожих на наперстки, до огромных, с длинными изогнутыми чубуками, которые, наверное, весили как добрый пистолет.

За прилавком стоял пожилой лысоватый немец в клетчатом жилете поверх сорочки и с напомаженными усами, закрученными вверх, как у Сальвадора Дали. Он как раз показывал Валуеву какую–то особенно красивую трубку с янтарным мундштуком.

– Добрый день, – сказал я, подходя к прилавку. – Вот ты где, Клаус.

Валуев обернулся. В глазах его мелькнул вопрос, и я едва заметно кивнул – всё в порядке, контакт состоялся.

– Привет, Вернер! Смотри какую диковинку нашел! – ответил Петя, кивая на трубку.

– Да, я помню, ты уже давно мечтал о такой! – подыграл я.

– Да вот до сих пор думаю, – Валуев говорил с легким швабским акцентом, мямлящим, немного тягучим. – Хорошая вещь. Но дорогая.

– Бери, – я махнул рукой. – Считай, что это мой подарок! Я заплачу.

Продавец понимающе улыбнулся, упаковал трубку в бархатный мешочек, потом в красивую коробочку, перевязал красной ленточкой.

– Пятьдесят рейхсмарок, – неожиданно скрипучим голосом объявил усатый.

Цена оказалась приличной, но я без колебаний расплатился. Мы забрали свертки с продуктами и вышли на улицу. Солнце уже поднялось довольно высоко, и тени стали короткими, густыми, а снег на крышах искрился, словно гирлянда на новогодней елке.

– Ну? – коротко спросил Валуев, когда мы отошли от лавки на достаточное расстояние.

– Сломался, – ответил я так же коротко. – Будет работать, никуда не денется.

– Подробности потом, – кивнул Петр.

Мы дошли до Юбилейной, поднялись в квартиру. Внутри все еще было тепло после утренней растопки. Петр прошел в гостиную, пощупал «голландку», подбросил несколько поленьев, и через несколько минут в топке загудело пламя.

– Давай перекусим, – предложил Петя. – Я голодный, как черт.

Валуев прошел на кухню, зажег примус – тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Валуев поставил на него чайник, а сам вернулся в гостиную, где я уже разворачивал свертки.

– Ого, – сказал я, увидев содержимое. – Это ты удачно по магазинам прошелся.

В свертках обнаружились: буханка свежего пшеничного хлеба с румяной корочкой, от которой шел такой запах, что у меня свело скулы; большой кусок копченой колбасы, покрытой жирком и с крупинками специй на срезе; увесистый ломоть сыра – желтого, с дырочками, со «слезой»; жестяная коробочка с чаем, судя надписям на золоченой этикетке – грузинского; пачка сахара–рафинада – непривычно большие желтоватые кубики в коробке из толстого картона.

– Ну, раз уж мы тут в разведке, – усмехнулся Валуев, – то и питаться должны соответственно. А не баландой с немецких кухонь.

Вода закипела быстро. Петр заварил чай в большом фарфоровом чайнике, который нашелся в кухонном шкафу, и разлил по кружкам. Я нарезал хлеб, колбасу, сыр – ломти получились толстые, неровные, но от этого еще более аппетитные. Мы уселись за стол в гостиной, поближе к печке, от которой разливалось благословенное тепло.

Первые несколько минут мы ели молча, с голодной жадностью поглощая вкусняшки. Хлеб был божественный – с хрустящей корочкой и мягким, чуть кисловатым мякишем. Колбаса таяла во рту, оставляя привкус специй и дыма. Сыр немного щипал язык, но был настолько хорош, что я готов был съесть его весь, без остатка. Чай – настоящий, крепкий, терпкий – обжигал губы и разливался теплом внутри, окончательно прогоняя утренний холод.

– Рассказывай, – наконец сказал Валуев, откусывая очередной кусок хлеба с колбасой.

Я подробно, ничего не упуская, пересказал весь разговор с Вондерером. И про то, как он дернулся, когда узнал меня. И про то, как угрожал сдать в СД. И про то, как сломался, когда я напомнил ему о расписке и покорно произнес отзыв.

– Сломался – не значит сдался, – резюмировал Валуев, когда я закончил. – Это ты правильно понял. Он станет искать лазейку. Попытается тебя убить. Но пока – будет работать. А там посмотрим. Если даст хорошую информацию – можно его и дальше пасти. Если нет – ликвидируем. Как бешеную собаку.

Я кивнул, допивая чай. Валуев доел свой бутерброд, отодвинул кружку и посмотрел на меня усталыми глазами.

– Слушай, пионер. Я больше суток на ногах. Мне надо поспать хотя бы несколько часов. Разбуди меня ровно в шесть. У нас сегодня встреча в ресторане с теми попутчиками из поезда, Хофмайером и Шпайделем.

– Спи спокойно, мы, похоже, вне подозрений, – кивнул я. – Я пока в город схожу, осмотрюсь.

– Ты это... – Петр уже встал, но задержался. – Поосторожнее там. Увидишь деда Игната – переходи на другую сторону. Нам пока рано с ним на контакт выходить. И, конечно же, в букинистический не суйся. Перед встречей с «Пастором» нам надо будет всё вокруг тщательно проверить. Разведчики, обычно, именно на явках и связи проваливаются.

Валуев скинул сапоги, бросил шинель на спинку кресла и лег на кровать. Даже не лег – рухнул, как подкошенный. Через минуту он уже спал. Я прислушался – дышал ровно, глубоко. Богатырский сон.

Я аккуратно собрал со стола остатки еды, завернул их обратно в бумагу, убрал в кухонный шкаф, жалея об отсутствии привычного мне холодильника. Заварочный чайник помыл и поставил на подоконник в кухне – сушиться. Оделся, машинально проверил «Браунинг» в кармане брюк – на месте. Надел новую фуражку, поправил перед зеркалом, вышел на улицу.

Дневной Минск был совсем не похож на утренний или вечерний. Солнце висело высоко в небе, и город буквально сверкал. По Кайзерштрассе двигалось множество людей – офицеры и солдаты – деловой походкой, богато одетые гражданские и какие–то размалеванные дамочки – неспешной.

Я тоже пошел деловой, быстрой походкой, чтобы не выделяться на фоне «коллег». По сторонам не пялился, но на самом деле внимательно осматривался, почти не поворачивая головы, стараясь запомнить каждую мелочь. Свернул с Кайзерштрассе в переулок – узкий, с двухэтажными домами, выкрашенными когда–то в желтый цвет, а теперь облупившимися, с темными провалами окон. Из подворотни вдруг так сильно пахнуло гнилыми отбросами, что я невольно поморщился и ускорил шаг. По переулку вышел на параллельную улицу – Фридрихштрассе. Здесь было потише – навстречу попались всего несколько прохожих, судя по одежде – местных. Они жались к стенам, не поднимая лица.

Сделав по окрестностям приличный круг, я снова вышел на Кайзерштрассе, прошел мимо кафе «Линденалле». Внутри горел свет, посетителей значительно прибавилось – почти все столики оказались заняты. Вондерера среди них не было. Я прошел дальше, к магазину Книппера.

Услышав звон колокольчика, старик поднял голову от прилавка, где раскладывал коробки с форменными пуговицами.

– А, герр лейтенант! – улыбнулся он, узнав меня. – Я и не надеялся, что вы так быстро вернетесь. Чем могу служить?

– Добрый день, герр Книппер, – кивнул я, оглядывая полки. – Мне нужны кое–какие мелочи. Носки, трусы, майки. И, если есть, комплект повседневной формы – мой уже не первой свежести, а в тылу, сами понимаете...

– Понимаю, герр лейтенант, отлично понимаю, – закивал старик, выбираясь из–за прилавка. Он двигался медленно, с трудом переставляя ноги, но глаза его были живыми и цепкими. – Для фронтовиков у меня всегда все самое лучшее. Позвольте, я подберу.

Он подошел к полкам, снял несколько картонных коробок, поставил на прилавок.

– Носки – шерстяные, но тонкие, отличного качества. Трусы – из мягкого хлопка. Майки – тоже. А форма... Сейчас посмотрим, что имеется вашего размера.

Он ушел в подсобку, принес брюки и мундир из плотного серо–зеленого сукна, без погон и петлиц.

– Вот, примерьте, герр лейтенант. Сорок восьмой размер, рост третий. Должно подойти. Прошу вас сюда, за занавеску.

Я вошел в примерочную. Ремень с кобурой «Парабеллума» повесил на крючок для одежды, а «Браунинг» положил на пол, прикрыв сапогами. Старик этих манипуляций с оружием не увидел – деликатно отвернулся к полкам, делая вид, что рассматривает пуговицы. Брюки сели идеально – в талии чуть свободно, в бедрах – в самый раз, длина точно по росту. А вот с мундиром не повезло – он оказался узок в плечах.

– У вас фигура спортсмена, узкие бедра, широкие плечи, – критически оглядев меня, резюмировал Книппер, когда я вышел из–за занавески, чтобы посмотреться в зеркало. – Вряд ли вам подойдет что-то стандартного размера – вам придется шить мундир на заказ, по мерке. Я могу подсказать хорошего портного.

– Хорошо. На заказ, так на заказ, – с сожалением сказал я. – Сколько с меня за всё остальное?

– Носки – три рейхсмарки пара, возьмете три пары? Девять марок. Трусы – по две марки, майки – по три. Берете по две штуки того и другого? Десять марок. Брюки – двадцать пять. Итого... – он пошевелил губами, считая, – сорок четыре рейхсмарки.

Я отсчитал деньги. Старик аккуратно упаковал покупки в бумагу, перевязал бечевкой.

– Спасибо, герр лейтенант, – сказал он. – Заходите еще. А мундир вы можете заказать у герра Целлера. Он лучший портной военной одежды в городе. Его мастерская здесь недалеко, на Фридрихштрассе. На прошлой неделе я продал ему рулон замечательного сукна, наверняка он не успел израсходовать всё. Если скажите ему, что пришли по моей рекомендации – он обслужит вас без очереди. Иначе придется ждать неделю, а то и две – у него очень много клиентов.

– Обязательно воспользуюсь вашим советом, – пообещал я. – Мундир мне действительно нужен. Завтра же схожу к Целлеру.

– Передать ему, чтобы ждал? – спросил Книппер.

– Да, если вас не затруднит, – кивнул я.

– Не затруднит, мы по вечерам встречаемся за карточным столом, – улыбнулся старик.

– Передайте ему, что я зайду завтра в одиннадцать утра, – сказал я. – Спасибо, герр Книппер и всего хорошего!

Я вышел из магазина с бумажным свертком в руке – до широкого использования пластиковых пакетов додумаются еще не скоро. Я еще раз прошел по Кайзерштрассе до самого конца, мимо дорогих магазинов с невыносимо чистыми стеклами витрин, до площади, где стояло здание бывшего Дома культуры комсостава. Теперь над входом висела огромная цветная вывеска с надписью «Palast». Ресторан и казино для старших офицеров. У входа стояли двое патрульных, с винтовками на плече – но они явно не относились к числу охраны заведения, а просто остановились рядом, чтобы передохнуть на маршруте. Я прошел мимо, даже не взглянув в их сторону.

Свернул на Фридрихштрассе с другого конца. И почти сразу увидел пятиэтажный серый дом, носящий следы недавнего ремонта – замазанные раствором выбоины от осколков на стенах. На углу фасада висела вертикальная вывеска: «Deutsches Haus» – гостиница «Немецкий дом». На первом этаже размещался ресторан «Норд». Именно сюда нам предстояло идти вечером. Я запомнил расположение, приметил подворотни и переулки рядом – на случай, если придется уходить с боем.

Обошел квартал, вернулся на Юбилейную. Поднялся в квартиру. Петр спал богатырским сном – даже не пошевелился, когда я вошел. Я прошел в гостиную, сел за стол, развернул карту города с обозначениями на немецком, которую мы получили на Лубянке. Достал карандаш и начал аккуратно отмечать объекты, представляющие интерес для «офицеров в отпуске» – кафе, рестораны, магазины, всё, что успел запомнить.

Работа заняла около часа. Когда закончил, карта стала похожа на штабной план. Но ничего «криминального» на ней не обнаружил бы даже самый дотошный контрразведчик – все эти места предназначались для свободного посещения немецкими офицерами. Я отложил карандаш, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Мысли в голове выстраивались в ровные ряды: начало положено. Встреча с Вондерером высосала столько сил, сколько не высосал бы любой бой, но дело сделано – агент взят под контроль. Теперь надо добиться от него полезной информации.

Ровно в шесть я подошел к кровати и тронул Петра за плечо.

– Петя, вставай. Пора собираться.

Валуев открыл глаза мгновенно, как будто и не спал. Сел на кровати, потер лицо ладонями.

– Добро, – сказал он хрипловато. – Отлично отдохнул.

Мы по очереди умылись водой из–под крана – она была ледяной. Петр побрился опасной бритвой «Золинген», а я эту процедуру пропустил – щетина у меня вообще почти не росла. Так, легкий юношеский пушок над губой. Переоделись в чистое – я надел новые брюки и свежую майку под мундир. Валуев привел себя в порядок, причесался, проверил оружие.

– Форма у нас, конечно, не для ресторана, – заметил он, оглядывая меня. – Слегка помятая. Но сойдет. Фронтовикам простительно.

– На первый раз простительно, – усмехнулся я. – Потом придется соответствовать.

– Ладно, пошли. Время поджимает.

Мы вышли на улицу. Вечерний Минск встретил нас привычным холодом. Небо было чистым, и мириады звезд горели так ярко, как не бывает в больших городах. Дышалось легко, мороз слегка пощипывал щеки.

До Фридрихштрассе дошли минут за десять. Гостиница «Дойчес Хаус» светилась, как новогодняя елка – в некоторых окнах горел яркий свет, в других – приглушенный, сквозь шторы. У входа стоял швейцар в длинной ливрее и с бляхой на груди.

– Добрый вечер, господа, – поклонился он, когда мы подошли. – В ресторан? – в его речи чувствовался какой–то непривычный акцент. Было понятно, что он не «чистый» немец, а очередной фольксдойче, коллаборационист.

– Да, – ответил я. – Нас ждут.

– Прошу, – швейцар распахнул дверь. – Ресторан на первом этаже, направо по коридору.

Мы вошли. Внутри гостиница выглядела богато – мраморный пол, огромная люстра в холле. Пахло дорогим табаком и духами. Мы сняли шинели и головные уборы, отдали вещи в гардероб, поправили ремни и прически перед большим ростовым зеркалом и прошли из вестибюля направо.

Зал ресторана «Норд» оказалось огромным. Высокие, под три метра, потолки с лепниной и росписью в стиле ампир. Арочные окна, задрапированные тяжелыми бордовыми портьерами с золотыми кистями. Стены отделаны деревянными панелями темного дуба, на которых висели картины в массивных рамах – батальные сцены и пейзажи с видами Германии. Мне стало интересно: а что находилось в этом помещение до оккупации?

По центру зала в строгом порядке стояли круглые столы на четыре персоны, накрытые белоснежными скатертями, с хрустальными пепельницами и маленькими вазочками с живыми цветами (и это посреди зимы!). У стен располагались отдельные «кабинеты» с квадратными столами, отгороженные невысокими ширмами. В дальнем конце зала виднелась эстрада с роялем, но музыкантов видно не было.

За столиками сидели немецкие офицеры. Много офицеров. Мундиры с петлицами всех цветов, витые и «гладкие» погоны, поблескивающие нашейные кресты, орденские ленточки в петлицах. Воздух был густо пропитан запахом жареного мяса, соусов, кофе, дорогих сигарет и еще чем–то неуловимо сытным, праздничным, чуждым этому голодному, замерзшему городу.

Мы остановились на пороге, оглядываясь в поисках знакомых лиц. И тут же увидели Хофмайера. Фельдфебель сидел за столиком в углу, недалеко от эстрады, и махал нам рукой, широко улыбаясь. Рядом с ним сидел оберлейтенант Шпайдель – более сдержанный, с аккуратно зачесанными светлыми волосами и узким, интеллигентным лицом.

– Вернер! Клаус! – закричал Хофмайер, когда мы подошли. – Рад вас видеть! Садитесь, садитесь!

Он с уважением посмотрел на знаки отличия на моем мундире – медаль «За зимнюю кампанию», называемую в среде фронтовиков «Мороженое мясо», и значок «За штурмовую атаку».

Фельдфебель был уже немного навеселе – щеки раскраснелись, глаза блестели. Шпайдель, напротив, выглядел абсолютно трезвым и лишь слегка кивнул нам в знак приветствия.

– Добрый вечер, господа, – сказал я, усаживаясь. – Спасибо за приглашение. Шикарное место.

– А то! – Хофмайер довольно оглядел зал, словно являлся единственным владельцем этого заведения. – Лучший ресторан в городе. Ну, после «Паласа», конечно. Но туда нас, простых смертных, не пускают. Там только для старших офицеров. А здесь – демократия! И фронтовикам всегда рады.

Подошел официант – немолодой мужчина во фраке, с лицом, ничего не выражающим. Хофмайер, не глядя в меню, заказал:

– Четыре порции жаркого по–берлински, картофель отварной, пиво. Много пива. И шнапса для начала.

Официант кивнул и исчез.

– Ну, рассказывайте, – Хофмайер подался вперед, опершись локтями о скатерть. – Как устроились? Квартиру дали?

– Дали, – ответил Валуев со своим швабским акцентом. – На Юбилейной. Хорошая квартира. Большая гостиная, кухня, две спальни. Печка вполне работоспособная, долго держит тепло.

– Тепло – это сейчас главное, – вставил Шпайдель, впервые подавая голос. Говорил он тихо, спокойно, с расстановкой. – В этом городе без хорошего отопления не выжить.

Официант принес шнапс – четыре маленькие рюмки на подносе. Хофмайер поднял свою:

– Ну, за новую встречу! Прозит!

Мы выпили залпом. Шнапс обжег горло и приятно разлился теплом в желудке. Принесли пиво – большие керамические кружки, украшенные облачком пены. Хофмайер с наслаждением отхлебнул, вытер пену с усов и оглядел зал.

– Хотите, покажу вам здешних знаменитостей? – предложил он. – Я тут многих знаю. Снабжение, знаете ли, обязывает быть в курсе.

– С удовольствием послушаю ваш рассказ, – ответил я.

Хофмайер повернулся и кивнул в сторону столика в углу, где сидел немолодой майор с седыми висками и строгим, даже брюзгливым лицом. Он что–то вычитывал в бумагах, которые лежали перед ним, и время от времени делал пометки карандашом.

– Видите того майора? – сказал Хофмайер, понизив голос. – Это майор Штибер. Мой непосредственный руководитель. Начальник отдела снабжения группы армий «Центр». Старый хрыч, еще Первую мировую помнит. Если вы к нему попадете с каким–нибудь вопросом – готовьтесь к тому, что будет мурыжить вас часами.

Я присмотрелся к Штиберу. Действительно, тип еще тот – педант до мозга костей. Даже в ресторане сидит с бумагами.

– А вон там, – Хофмайер кивнул на другой столик, где сидел грузный майор с красным лицом и веселыми глазами, окруженный тремя младшими офицерами, которые подобострастно его слушали, – это майор Крюгер. Начальник транспортного отдела. Веселый мужик, но ворюга еще тот. Вы не поверите, он тайно собирает коллекцию автомобилей. Скупает краденое, реквизирует у местных – и собрал уже целый автопарк. Я сам видел у него русский лимузин «ЗИС–101». Он на нем по городу раскатывает, как «русский нарком». «Нарком» – это по–нашему министр.

– Богатый человек, – заметил Валуев.

– Богатый, – усмехнулся Хофмайер. – Но умный. Начальство его покрывает, потому что он с ними делится, да так, что все довольны. И грузы идут, и техника есть, и у начальства машины тоже появляются.

Он отхлебнул пива и продолжил:

– А вон там, у буфетной стойки, видите гауптмана с папкой? Это гауптман Вальтер, из отдела кадров. У него все по инструкциям. Бумажки любит больше, чем людей. Если у вас в документах хоть одна запятая не на месте – он вас замучает. Но если все правильно – сам поможет. Бессребреник, взятки не берет.

Я посмотрел на Вальтера – сухой, подтянутый, в очках, с идеальным пробором. Надо запомнить и поискать к нему подход – нам могут понадобиться какие–нибудь оригинальные документы.

– А этот, вон там, за столиком у окна, – Хофмайер понизил голос почти до шепота, – гауптман Шольц, из комендатуры. Вот с этим я вам не рекомендую знакомиться.

– Почему? – спросил я, хотя уже догадывался.

– Он странный человек. Любит лично ездить на облавы. Говорят, своей рукой расстреливал евреев, – Хофмайер поморщился. – Я не ханжа, война есть война. Но когда человек получает от этого удовольствие... Это неправильно.

Я посмотрел на Шольца. Обычное лицо, никаких особых примет. Средних лет, с блеклыми глазами и тонкими губами. Сидит, пьет кофе, смотрит в окно. И ни за что не скажешь, что этот человек – маньяк–убийца.

– А вон те двое, – Хофмайер кивнул на столик у стены, – контрразведчики.

Я обернулся и почувствовал, как внутри снова кольнуло. В отдельном «кабинете», в тени ширмы, сидел Вольфганг фон Вондерер. Черная повязка на его лице напоминало клеймо. Рядом с ним сидел молодой фельдфебель, похожий на добермана. Худощавый, аскетичный, с очень спокойными карими глазами. Он был абсолютно неподвижен, словно каменная статуя.

– Майор Вондерер, начальник штаба «Валли–3», – сказал Хофмайер. – А рядом его помощник, фельдфебель Мертенс. Интересный парень, вы про него не слышали?

– Нет, – честно ответил я.

– Я его еще до войны видел, он мой земляк. Был чемпионом Дрездена по боксу в тридцать восьмом году, – Хофмайер восхищенно покачал головой. – В среднем весе. Я несколько раз на его бои ходил, ставки делал.

Я смотрел на Мертенса. Тот сидел, не шевелясь, и, казалось, вообще не моргал. Только глаза его – спокойные, внимательные – медленно обводили зал. На мгновение наши взгляды встретились. Мертенс узнал меня, едва уловимо вздрогнул, и резко отвел глаза.

– А что у Вондерера с лицом? – с интересом спросил Валуев. – Повязка какая–то странная...

Хофмайер понизил голос до шепота и наклонился к нам ближе.

– Официально – он был ранен в бою с русскими, во время штурма Смоленска. Но на самом деле, парни, там весьма интересная история... Вы никому не расскажете?

– Конечно нет, – соврал я.

– Говорят, что нос ему откусила какая–то русская баба, – Хофмайер округлил глаза. – Представляете? Во время допроса. Она кинулась на него, как дикая кошка, и вцепилась зубами. Вондерер ее пристрелил на месте, но нос уже не вернешь. Теперь ходит с дырой. Над ним, конечно, посмеиваются. За глаза. В глаза – никто не рискнет. Он очень злопамятный тип.

– Теперь Вондерер всех русских ненавидит, – добавил Шпайдель спокойным голосом.

– А вон там, у входа, – снова заговорил Хофмайер после долгой паузы, – видите только что вошедшего в зал эсэсовца? Вот это птица высокого полета!

Я медленно обернулся. У входа в ресторан, разговаривая с мэтрдотелем, стоял высокий мужчина лет сорока, в серо–зеленой повседневной форме, на черных петлицах которой красовались знаки различия штурмбаннфюрера СС. Блондин с голубыми глазами, яркий образец «настоящего арийца» – правильные черты лица, волевой подбородок. У эсэсовца были широкие плечи, сильные руки, но довольно объемное пузо выдавало любовь к хорошей жизни.

– Это Аксель Корф, – сказал Хофмайер с уважением. – Штурмбаннфюрер СС. Спецпредставитель РСХА по борьбе с городским подпольем. Приехал в Минск неделю назад. Говорят, очень умный. Хотя в разговоре косит под простофилю – мол, я человек простой, из пролетариата. Но на самом деле он сын инженера–химика с завода BASF.

Я внимательно посмотрел на Корфа. Он выглядел как добродушный увалень – с губ не сходила легкая улыбка. Только глаза – холодные и внимательные – выдавали ум и жестокость. Похоже, что именно с ним нам придется сойтись в смертельной схватке.

– Знаете, чем он знаменит? – спросил Хофмайер.

– Чем? – поинтересовался Валуев.

– Он призер Олимпийских игр тридцать шестого года, – сказал Хофмайер. – Бронзовая медаль по вольной борьбе. Сам фюрер ему руку жал. Представляете?

Я представил. На мгновение по спине пробежали мурашки – Корф явно был гораздо опаснее Вондерера.

К счастью, в этот момент принесли жаркое. Огромные куски мяса, политые темным соусом, с отварным картофелем, посыпанным зеленью. Запах был такой, что у меня закружилась голова. Мы дружно набросились на еду. Мясо таяло во рту, соус был густым и пряным, картофель – рассыпчатым, нежным.

Хофмайер ел с таким аппетитом, словно не жрал неделю. Шпайдель – аккуратно, неторопливо, отрезая маленькие кусочки. Валуев работал вилкой и ножом с механической методичностью человека, который привык есть быстро, но не теряя достоинства.

За едой выпили еще пива, потом еще шнапса. Хофмайер раскраснелся еще сильнее, заговорил громче, размахивал руками.

– Знаете, парни, – сказал он, икая, – я рад, что мы познакомились. Ик… Помочь фронтовикам – честь для меня. Вы знаете, что такое настоящая война. Ик… А мы – тыловые крысы... – он с горькой усмешкой махнул рукой в сторону зала, – только и умеем, что бумажки перекладывать, да в ресторанах сидеть. А вы кровь проливали. Ик…

– Генрих, – мягко остановил его Шпайдель. – Не надо так громко.

– Да ладно, Ганс, – отмахнулся Хофмайер. – Тут все свои. Вернер, а хочешь, я тебя с полезными людьми познакомлю? – он вдруг оживился. – У меня тут много знакомых. И в снабжении, и в транспорте, и в штабе. Все что надо – достану. Или узнаю. Если тебе что–то нужно, конечно. Для настоящего героя – ничего не жалко!

– Спасибо, Генрих, – искренне поблагодарил я. – Ценю. Если что – обращусь.

– Обращайся, обращайся, – закивал Хофмайер. Он допил пиво, поставил кружку на стол и вдруг хитро прищурился. – Слушайте, парни. А хотите настоящего разгула?

– В смысле? – насторожился Валуев.

– Есть тут одно местечко, – Хофмайер понизил голос и оглянулся, проверяя, не слушает ли кто. – Кабаре «Варьете». Туда пускают всех, кроме рядовых. И девочки там... Красотки! – он закатил глаза и чмокнул губами. – Ну, вы понимаете.

Я переглянулся с Валуевым. Петр едва заметно качнул головой – не время.

– Спасибо, Генрих, – сказал я. – Обязательно сходим. Но сегодня, наверное, не получится. Завтра с утра по делам надо.

– Дела, дела... – Хофмайер разочарованно вздохнул. – Ну, как хотите. А место хорошее. В подвале гастронома на бывшей Юбилейной. Там такая вывеска скромная, «Варьете», но кто знает – тот заходит. Только учтите: туда лучше перед самым комендантским часом идти. И на всю ночь, чтобы патрулям на обратном пути не попасться.

Шпайдель поднялся из–за стола, аккуратно промокнул губы салфеткой.

– Генрих, мне пора. Завтра рано вставать. Вернер, Клаус, рад был пообщаться. Надеюсь, еще увидимся.

– Конечно, Ганс, – я тоже встал и пожал ему руку. – Спасибо за компанию.

Шпайдель кивнул, всунул под тарелку купюру в двадцать марок и ушел – четко, по–военному, ни одного лишнего движения. Хофмайер посмотрел ему вслед и вздохнул.

– Ганс – хороший мужик. Он был моим соседом в Дрездене – в доме напротив жил. Но слишком правильный. С ним особо не гульнёшь. Работает в оперативном отделе штаба Группы армий. Говорят, что он – ценный сотрудник. Мне он о службе не рассказывает, осторожный.

Хофмайер допил пиво, и жестом позвал официанта. Мы расплатились и вышли из ресторана. На улице мороз сразу взял за щеки. Хофмайер поежился, застегнул шинель на все пуговицы.

– Ну, парни, бывайте. Если что – я в снабжении, найдете. Заходите, всегда рад. И про «Варьете» не забывайте – сходите обязательно. Место отличное.

– Непременно сходим, Генрих, – заверил я. – Спокойной ночи.

Хофмайер зашагал в сторону центра, чуть пошатываясь, но держась молодцом. Мы с Валуевым пошли к Юбилейной. До комендантского часа оставалось всего ничего, поэтому шли быстро и молча, только снег скрипел под ногами.

– Ну, как тебе вечер? – спросил наконец Валуев.

– Информативно, – ответил я. – Штибер, Крюгер, Вальтер, Шольц, Вондерер, Мертенс, Корф. Теперь мы знаем их в лицо.

– Хофмайер – ценный источник, – заметил Петр. – Болтливый, наивный, уважает фронтовиков. Через него можно многое узнать. Но Шпайдель – это гораздо более интересный вариант. Как раз в оперативном отделе и занимаются планированием весенне–летней кампании. Если с ним аккуратно и ненавязчиво поговорить…

– А вот Корф... Показался мне весьма опасным типом, – я задумался. – Олимпийский призер, умный, хитрый.

– Будем иметь в виду, – кивнул Валуев. – И стараться не попадаться ему на глаза.

Мы подошли к дому на Юбилейной, поднялись, вошли, заперли дверь на все замки. Валуев, не снимая шинели, прошел к печке – та почти погасла, только угли тлели.

– Давай дрова, – скомандовал он. – Замерзнем к утру.

Я сходил в прихожую, принес охапку дров. Валуев ловко уложил их в печь, раздул угли, и через несколько минут в топке весело плясало пламя.

– Спать будем оба, без дежурства, – сказал Петр.

– А если за нами придут? – спросил я

– Вряд ли, – пожал плечами Валуев. – Мне кажется, что «вошли» мы чисто. Но если придут – отобьемся. Не впервой.

Валуев проверил «Парабеллум», положил его на тумбочку рядом с кроватью, а «Вальтер» под подушку. Я поступил аналогично. На этот раз разделись до белья, и забрались под одеяла. В комнате было тепло – печка гудела, разгоняя холод.

– Спокойной ночи, пионер, – тихо сказал Валуев по–русски, первый раз за день на родном языке.

– Спокойной ночи, Петя.

Я закрыл глаза и провалился в сон – глубокий, без сновидений, как в черную яму. За окном выл ветер, заметая следы. Ночь укрыла Минск снежным одеялом, и город замер в ожидании нового дня.