Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 1

Махров Алексей Михайлович

Это моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 1

29 ноября 1941 года

Утро

Луч света бил в госпитальную палату. Он не грел, а лишь подсвечивал пылинки, лениво танцующие в стерильном воздухе. Я стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и глядел на заиндевевшие ветки старого клена во дворе госпиталя и на серое, низкое небо, с которого сыпалась снежная крупа. Конец ноября в Москве – это уже, практически зима.

Из газет я знал, что фронт стабилизировался по Днепру. Киев и Смоленск до сих пор держались. Это был уже не тот 1941 год, который я помнил по учебникам истории. Реальность довольно сильно изменилась. Немцы были остановлены, но, к сожалению, не разбиты. Мы лишь выиграли время. Купленное, в том числе, и кровью Хосеба Алькорты, бойца нашей диверсионной группы. Разгром танковой армии Клейста был всего лишь локальным успехом, искрой в кромешной тьме. Угроза вражеского наступления на центральном направлении витала в воздухе, как запах озона перед бурей. Тревога, словно холодный и тяжелый камень, лежала на душе.

Дверь скрипнула, и в палату вошла Анна Петровна. За прошедшие два месяца ее лицо, испещренное морщинами, стало для меня почти родным.

– Ну, вот тебя и выписывают, сынок, – сказала она, положив на уже заправленную кровать стопку одежды. – Держи форму. Не новая, но чистенькая. А я для тебя еще и гимнастёрку с шароварами погладила, чтобы ты красивым был.

Я смотрел эту простую русскую женщину, моего ангела–хранителя. Кормившую меня бульоном с ложечки, менявшую «утку», обтиравшую губкой мое исхудавшее тело, когда я лежал пластом. Она была для меня олицетворением человечности, что оставалась даже в аду. Помнится, седьмого ноября, ее глаза сияли гордостью, когда она, присев на краешек кровати, шепотом, словно доверяя великую тайну, рассказывала мне о параде на Красной площади.

– Спасибо вам, тетя Нюра. За все, – от души поблагодарил я. В горле стоял ком.

– Да что ты, родной… – она смущенно отвела взгляд, поправила безупречно белый, несмотря на все тяготы, платочек на голове. – Главное – береги себя там. Чтоб ко мне обратно не попал. Выздоравливайте все и возвращайтесь к своим матерям. Живыми.

В ее глазах блеснули слезы и, чтобы скрыть их, тетя Нюра быстро вышла, оставив меня наедине с военной формой, пахнущей дегтярным мылом.

Солдатская гимнастерка защитного цвета с «голыми» петлицами, шаровары с растянутыми «коленками», поношенная шинель из колючего сукна, кирзовые сапоги, с аккуратно наложенными заплатами на голенищах. Одевался я медленно, каждое движение отдавалось глухой болью в правом боку, где остался большой багровый рубец. Грубая ткань гимнастерки показалась неожиданно приятной. Шинель легла на плечи непривычной тяжестью. Растоптанные сапоги неожиданно сели, как влитые.

Бросив взгляд на опустевшую палату, на выщербленный паркет и высокий потолок с лепниной, я внезапно отчетливо вспомнил всех своих «гостей».

Несколько раз приходил Аркадий Петрович Гайдар. Он вваливался в палату, как порыв свежего ветра, пахнущего махоркой и пылью фронтовых дорог. В его глазах всегда плясали веселые искорки.

– Лежишь, значит, нежишься, а я по тебе соскучился! – гремел его хриплый голос.

Гайдар садился на табурет, привычным жестом доставал коробку папирос «Казбек», вспоминал, где находится, и с сожалением убирал ее обратно в карман гимнастерки. Он приносил свежие, пахнущие типографской краской, номера «Комсомольской правды». Его очерки были живыми, дышащими правдой, но из–за требований военной цензуры абсолютно обезличенными. Он писал о «группе бойцов под командованием товарища В.», о подвиге «отважного сержанта А.», о «юном разведчике Г. проявившем чудеса хладнокровия и отваги». Он мастерски создавал образы, не раскрывая имен.

– Я про все ваши дела расскажу, Игорь! Народ должен знать, какие у нас герои воюют! – с воодушевлением говорил Аркадий Петрович. – Увы, пока без указания фамилий и точных мест. Но после войны мы обязательно всё это перескажем, уже со всеми подробностями.

Как–то раз он сообщил важную новость.

– Старшина Пасько поступил на ускоренные командирские курсы в Горьком. Его не только я рекомендовал, но еще и бригкомиссар Попель. Я узнавал позднее у преподавателей на курсах – сказали, что голова у него светлая и все знания он на лету схватывает.

Я хихикнул, представив себе седого ветерана за одной партой с юными будущими лейтенантами. Но мысль о том, что Игнат Михайлович, с его огромным военным опытом и недюжинной храбростью, станет настоящим командиром Красной Армии, согрела душу.

В середине октября меня навестил Петр Дмитриевич Глейман. Лицо его было обветрено и осунулось, но в глазах горел знакомый, стальной огонь. На новенькой темно–зеленой, с красноватым отливом, коверкотовой гимнастёрке блестели ордена.

– Ну, привет, Игоряша, – его мощная, жилистая рука сжала мою ладонь, и в этом рукопожатии была вся его непоказная, суровая отцовская любовь. – Выкарабкиваешься, я смотрю. Молодец.

– Ты какими судьбами в Москве, папа? Как там твои бойцы? – спросил я.

– Нормально всё с бойцами – вывели нашу группу с правого берега! Мы ведь почти две недели после твоей эвакуации немчуре прикурить давали, Лозовую удерживали. Противник несколько раз бросал против нас довольно крупные соединения. Но никак не мог сконцентрировать значительные силы, поэтому мы их по частям били. Как сообщала разведка – в штабе группы армий «Юг» настоящая паника была, мы им все коммуникации разрушили. Говорят, что фельдмаршал Рундштедт в отставку подал. Однако всякому празднику приходит конец… Вот и мы уже на последнем издыхании были – люди вымотались, техника износилась, снабжение по воздуху не покрывало всех потребностей. И комфронта генерал–полковник Кирпонос дал команду на соединение со своими. Фронт стабилизировался по Днепру – подвижных резервов у фрицев на юго–западном направлении нет.

Прадед тяжело вздохнул и продолжил:

– Мы вывели весь личный состав, и почти всю технику. На самом верху, в Ставке, решили мою группу не расформировывать, а создать на ее основе новое соединение – танковую дивизию. Нас отвели под Тулу, для отдыха и пополнения людьми и вооружением. А меня, как видишь, в Москву вызвали. Для подведения итогов нашей боевой работы и награждения. Я хотел попутно тебя навестить и Надюшу, но твою маму дома не застал – она мне записку оставила, что пошла добровольцем в армию. Получила назначение на должность переводчика в штабе Западного фронта.

Полковник помолчал, изучая мое бледное лицо.

– Мне доложили, что из Лозовой вы с боем прорывались. Какой счет, сынок?

– Двести сорок четыре, – ответил я четко, глядя ему прямо в глаза. – В том числе и оберлейтенант Хельмут Робски. Тот самый, что в июне приказал раздавить детей гусеницами танков. Я его нашел. И казнил.

Петр Дмитриевич медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение.

– Одной тварью меньше, Игоряша.

Мы долго сидели молча, глядя на льющийся из окна тусклый свет осеннего дня. Два солдата, отец и сын, прадед и правнук в одном лице, связанные странным вывертом судьбы и общей войной.

В конце октября ко мне пришел майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко. Невзрачный человек с лицом бухгалтера и пронзительным, буравящим взглядом, в серой форме с четырьмя «шпалами» на краповых петлицах. Мой куратор в НКГБ, беседовавший со мной в июне и давший мне рекомендацию для поступления в Школу особого назначения.

Жестом остановив мой порыв встать, он вручил мне коробочку с орденом и орденскую книжку.

– Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 октября 1941 года вы награждены орденом Красного Знамени за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко–фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество. Примите мои поздравления. – Его голос был сухим и безэмоциональным.

– Служу трудовому народу! – я хотел сказать это громко и бодро, но вышло тихо и хрипло.

Ткаченко кивнул, сел на табурет и положил руки на колени.

– Я назначен начальником сектора «Запад» в разведывательном отделе НКГБ. Мы занимаемся заброской агентуры, и специальными операциями в тылу врага. Ваш немецкий язык, Игорь, ваш уникальный опыт… общения с вражескими офицерами, проявленная при этом хладнокровность, будут там крайне востребованы. Я вас приглашаю к себе. После госпиталя и окончания занятий в «Сотке». Хватит вам, Игорь, по лесам с винтовкой бегать. Ваши знания и навыки принесут больше пользы, чем умение метко стрелять.

Он не стал ждать ответа, поднялся, похлопал меня по плечу и вышел, оставив меня с новым орденом в руках и с новой развилкой на моем нелегком пути.

Последними, в середине ноября, приходили Ерке и Артамонов. Их визит был самым шумным и радостным. Оба сияли, как начищенные медные пуговицы. Вадим не скрывал удовлетворения.

– Меня, Игорь, вернули на прежнюю должность в разведотдел штаба Западного фронта! – радостно сообщил он. – Признаюсь, эти вылазки в тыл к немцам… это не совсем мое. Я всегда был больше штабной крысой, чем полевым разведчиком.

Виктор Артамонов показался мне каким–то… возмужавшим. Он словно обрел внутренне спокойствие.

– Я поступил в Школу особого назначения. Приглашение пришло. Сказали, что знание языка противника и практический опыт его применения очень пригодятся. Буду учиться вместе с тобой, – огорошил новостью Витя. – Спасибо тебе, Игорь! Если бы не твоя поддержка там, в Лозовой… я бы, наверное, не справился.

Мы тогда долго разговаривали, вспоминали бои и товарищей, живых и мертвых.

Из воспоминаний меня вырвал голос Анны Петровны:

– Сынок, ты готов? Там за тобой машина пришла.

– Готов, тетя Нюра! – я взял руку пожилой медсестры и неожиданно поцеловал ее ладонь, пахнущую карболкой.

А потом, не оглядываясь, зашагал к выходу.

На улице меня окатило свежим холодным воздухом, пахнущем печным дымом и бензиновым выхлопом. Мелкий снег тут же принялся цепляться за грубую ткань шинели. Я спустился по скользким, нерасчищенным ступеням и остановился, удивленно глядя на поджидавшую меня у тротуара машину. Это была черная «Эмка» самого начальственного вида. Из–за руля ловко выскочил молодой парень в ушанке и шинели без знаков различия.

– Курсант Глейман? – уточнил шофер.

– Он самый, – ответил я.

– Владимир Захарович велел вас встретить! – пояснил шофер, открывая заднюю дверцу «Эмки».

Выходит, что начальник ШОН лично прислал за мной свой «экипаж».

Я бросил последний взгляд на бело–голубое, с колоннадой и бельведером, здание госпиталя, где провел два с лишним месяца своей жизни. Затем развернулся и шагнул к машине. Война ждала. И я был к ней готов.

Глава 2

Глава 2

15 декабря 1941 года

Полдень

Морозный, хрустальный воздух обжигал легкие, словно иголками. После долгой, грязной оттепели зима вступила в свои права резко и бесповоротно. Снег, выпавший прошлой ночью, лежал нетронутым белым полотном, искрящимся под косыми лучами низкого декабрьского солнца. Ветви вековых елей и сосен, тяжелые от снежных шапок, склонялись до самой земли, образуя над натоптанными тропинками причудливые своды. Воздух был насыщен свежим, смолистым ароматом, и эта лесная идиллия казалась обманчиво мирной, словно где–то там, за высоким забором с колючей проволокой, не шла война.

А в широких коридорах главного здания Школы особого назначения, которую ее обитатели называли «Сотка» или просто «Лес», всегда царили тишина и покой. Из–за тяжелых, плотно закрытых дверей учебных классов не доносилось ни звука – ни голосов преподавателей, ни скрипа мела. Каждая группа занималась по своему, индивидуальному расписанию, в строгой изоляции от других. Я даже не знал точно, сколько всего человек училось в этих стенах. Двести? Триста? Усадьба, притаившаяся среди густого леса на двадцать пятом километре Горьковского шоссе, с ее разбросанными по запущенному парку деревянными домиками–общежитиями, легко могла вместить и не такое количество.

Мое возвращение в школу после госпиталя было встречено без лишнего пафоса, но с заметным интересом. Орден Красного Знамени на моей гимнастерке, лишенной каких–либо знаков различия, говорил сам за себя. В этом странном учебном заведении, где средний возраст преподавателей переваливал за пятьдесят, а курсантам было всего по шестнадцать–семнадцать лет, где царила подчеркнуто неформальная атмосфера и обращение друг к другу исключительно по имени–отчеству, боевая награда была весомее любых званий. Я ловил на себе взгляды однокашников – не праздные, а оценивающие, внимательные. Эти ребята, отобранные для особой работы, понимали цену, заплаченную за орден.

Судя по уровню преподавателей, отбору учеников и специфическим предметам в расписании, из нас готовили не простых диверсантов. Меня после ранения особо не «мучали» – «всего лишь» обучали минно–взрывному делу, работе радиостанций и основам шифрования, методам закладки тайников, организации встречи с агентами, уходу от наружного наблюдения, и прочая, и прочая, и прочая.

Физическое состояние мое было, мягко говоря, не идеальным. Багровый рубец на боку напоминал о себе тупой болью при каждом резком движении. Восстановить мои кондиции взялись два пожилых преподавателя. Гурам Петрович был тренером по рукопашному бою. Антон Иванович учил владению ножом. Они не мучили меня бегом по кругу или отжиманиями. Нет. Они заставляли мое тело вспоминать, как правильно работать. Медленные, плавные движения, с минимальной нагрузкой на пресс, проработка мышц рук и ног, суставов. Это была не физкультура, а тонкая, ювелирная работа по починке поврежденного «боевого механизма».

Гурам Петрович, крепкий и жилистый мингрел с короткими седыми усами и руками, словно выкованными из стали, учил меня не столько рукопашному бою, сколько искусству уворачиваться и использовать инерцию противника против него самого, заканчивая каждый прием молниеносным ударом в болевую точку. Его методика была далека от спортивной – это была наука быстрого убийства в условиях тотального ограничения в пространстве. В специально построенном макете мы отрабатывали схватку в коридоре и купе вагона поезда.

– Используй левую руку, боец, – говорил он своим мягким, певучим голосом. – Большинство людей – правши и подсознательно ожидают удара справа. А ты бей ребром ладони, по горлу. Быстро, коротко. И все, фриц уже не крикнет.

Антон Иванович, сухопарый, с «благородным» лицом потомственного дворянина и цепкими, длинными пальцами, был мастером ножевого боя. Его занятия и вовсе напоминали странный, почти медитативный ритуал.

– Нож, Игорь, это не просто железка, – наставлял он, закладывая за спину руки и не спеша прохаживаясь по кругу. – Это продолжение твоей воли. Ты должен чувствовать его, как часть себя. Держи легко, не сжимай, а то рука устанет. Помни – одно движение. Одно. В сердце, в печень, в шею. И назад.

Я мысленно окрестил эти занятия «физиотерапией для убийц». Но нельзя было не признать – их методы работали. Мое тело, ослабленное ранением и долгим лежанием на госпитальной койке, постепенно возвращало утраченную гибкость, координацию и, что важнее всего, уверенность.

Утром, за завтраком, наша группа из шести человек собралась в небольшой столовой, больше похожей на домашнюю кухню. Виктор Артамонов, уже успевший приобрести здесь репутацию вундеркинда благодаря своим лингвистическим способностям, что–то оживленно обсуждал с Михаилом Барских. С Мишей, худощавым высоким брюнетом, мы вместе выбирались из ада Приграничного сражения на Западной Украине в июне. Он был одним из немногих, кто знал меня еще «до» – до того, как сознание пятидесятилетнего инженера вселилось в тело его шестнадцатилетнего деда.

Тут дверь распахнулась, и в столовую вошел наш преподаватель по радиоделу, сутулый, вечно озабоченный Илья Самуилович. Его лицо было белее снега за окном.

– Внимание, – его голос, обычно тихий, прозвучал резко и громко, заставив всех замолчать. – Только что по спецсвязи поступило сообщение. Немецкие войска перешли в массированное наступление на центральном направлении, на участке Западного фронта.

В столовой повисла гробовая тишина. Слышно было, как посвистывает на плите закипающий чайник.

– Прорыв севернее Смоленска. Город в оперативном окружении. Штаб фронта, находившийся на его окраине, подвергся атаке. 2–я танковая группа под командованием Гудериана стремительно продвигается на восток.

У меня похолодело внутри. Несмотря на все наши усилия, несмотря на разгром Клейста на юге, история катилась по старой, ухабистой колее. Фактически, началась операция «Тайфун». Только на два с половиной месяца позже. Морозы, сковавшие грязевую распутицу, дали немецкой технике необходимую мобильность, которой ей так не хватало осенью. Выходит, что разгром танковой армии Клейста лишь отсрочил неизбежное? Или дал нам шанс, который мы не сумели использовать? Ледяной ветер, бивший в оконные стекла столовой, казался теперь предвестником чего–то гораздо более страшного.

Витя первым нарушил тишину, стукнув кулаком по столу так, что задребезжала посуда.

– Черт! Значит, всё зря? Немцы все равно рванули к Москве? А в штабе фронта… Там же Вадим… лейтенант Ерке…

Я молча сжал кулаки под столом. Кроме Вадима, в том же штабе должна была служить переводчицей Надежда Васильевна Глейман – моя прабабушка, жена полковника Глеймана.

– Игорь? – настороженно сказал Мишка. – Ты снова зубами скрежещешь!

– Просто… просто… – я с трудом разжал сведенные челюсти. – Просто… Там моя мать! В Смоленске… в штабе фронта…

Мишка кивнул, его лицо вытянулось от удивления. Одногруппники посмотрели на меня с сочувствием.

Однако, как бы нам не хотелось немедленно мчаться на запад, спасать своих и наказывать врагов, пришлось идти на занятия. Но рассказ Ильи Самуиловича о коротковолновых передатчиках я слушал вполуха. А перед глазами видел не радиосхему, а карту страны, на которой жирные черные стрелы устремились к Москве. Я чувствовал себя опустошенным. Все, что мы сделали на Днепре, все наши жертвы – оказалось неспособным переломить ход войны.

Ровно в полдень, когда занятие подходило к концу, дверь в класс открылась, и на пороге появился дежурный. Его взгляд сразу нашел меня.

– Игорь, Виктор, – коротко бросил он. – К Владимиру Захаровичу. Немедленно.

Кабинет начальника ШОН находился на втором этаже, в большой комнате с эркером. Я был здесь всего несколько раз – последний визит сделал после возвращения из госпиталя. Массивная дубовая дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Виктор последовал за мной.

Кабинет был просторным, но аскетичным. Высокие окна с видом на заснеженный парк, голые стены, огромный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько разномастных стульев. Владимир Захарович, человек лет пятидесяти с невозмутимым, почти бесстрастным лицом, сидел за столом. Рядом с ним, отрешенно глядя на верхушки елей, стоял невысокий, плотно сбитый мужчина в форме НКГБ с четырьмя шпалами в петлицах – майор Госбезопасности Ткаченко.

Владимир Захарович жестом указал нам на стулья. Его голос был ровным, без эмоций, но каждое слово падало, как гиря.

– Последние новости уже знаете? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

– Так точно, – кивнул я.

– Ситуация критическая. Штаб Западного фронта в Смоленске атакован передовыми частями Гудериана. Связь прервана. По последним отрывочным данным, в городе идут уличные бои. Значительная часть штабистов погибла или пропала без вести. Но не все.

Он сделал паузу, давая нам осознать сказанное.

– Сегодня около шести утра по спецсвязи поступило сообщение от лейтенанта Ерке. Он и доложил о начавшейся атаке штаба. А потом добавил, что успел уничтожить большинство оперативных документов разведотдела. Кроме одной папки – досье на агентов, лично внедренных им в глубокий тыл противника. Уничтожение этих документов приведет к безвозвратной потере связи с нашей агентурной сетью.

Майор Ткаченко, не поворачивая головы, тихо добавил:

– Сеть на оккупированной территории создавалась с самого начала войны, к ее созданию не только Ерке руку приложил.

Владимир Захарович продолжил:

– Лейтенант сказал, что не будет прорываться с оставшимися силами. Он собирается залечь в городе, переждать первые, самые ожесточенные бои, оценить обстановку и лишь затем попытаться выйти к своим, спрятав досье. Место, где он собирается спрятать папку с документами, будет известно только ему.

– Он принял единственно верное решение, – снова тихо добавил Ткаченко.

– Что требуется от нас с Виктором? – спросил я, уже примерно понимая, что нам предстоит.

– Ваша задача – проникнуть в Смоленск, – наконец повернувшись к нам, сказал Ткаченко. – Найти Ерке. Найти досье. И вернуться с ним. Всей группой или по частям – неважно. Важна папка.

– Вас мы отправляем потому, что вы знаете Ерке в лицо, – объяснил мотивацию командования Владимир Захарович. – И он вас знает. В чужом городе, в условиях уличных боев и зачисток, это критически важно. С вами отправится группа прикрытия – пять диверсантов из Осназа. Командовать операцией будет лейтенант Госбезопасности Семенов. Бойцы прибудут в школу через несколько часов.

– Время – наш главный враг, – добавил Ткаченко. – У вас будет всего два–три дня на поиск лейтенанта Ерке. Потом неразбериха закончится, и немцы примутся зачищать город, прочесывая квартал за кварталом. Вопросы?

Вопросов не было. Была лишь ледяная тяжесть тревоги на душе и знакомая горячая волна впрыснутого в кровь адреналина от предчувствия неизбежного жестокого боя. Нам предстояло действовать на незнакомой местности, в условиях стремительно меняющейся обстановки – ну, что могло пойти не так?

– Тогда приступайте к подготовке, – заключил начальник школы. – Идите на склад. Трифон Аполлинариевич ждет. Подберите оружие и снаряжение. Как только прибудет группа прикрытия, вас вызовут.

Мы вышли из кабинета. Молча спустились по лестнице и вышли на крыльцо. Морозный воздух снова ударил в лицо, но теперь он не казался свежим. Он пах порохом и кровью далекого сражения.

Склад представлял собой длинное, низкое кирпичное здание, затерявшееся на окраине парка. Внутри пахло оружейным маслом и щелочью. Полки, заставленные ящиками с патронами, гранатами, минами, уходили в полумрак. За длинным деревянным столом на высоких ножках, стоял молодой мужчина лет тридцати – начсклада Трифон Аполлинариевич. Как я понял из разговора с Валуевым – бывший боец Осназа, потерявший ногу на каком–то задании еще до войны. Он был душой этого места, гением вооружения и снаряжения.

– А, курсанты Глейман и Артамонов! – сказал он, увидя нас. – Слышал, в гости к фрицам собираетесь? Ну, не с пустыми же руками! Я уже всё приготовил.

Он ловко, несмотря на протез, развернулся к полкам и стал доставать с них оружие. И не просто какое–то, а мое личное, с которым я прошел огонь и воду.

Первым появился на столе «Парабеллум» с памятной щербинкой на стволе – следом от осколка немецкой гранаты, которую накрыл собой, спасая меня, лейтенант Петров. Пистолет был не просто оружием, он был реликвией, напоминанием о долге и цене жизни.

Рядом легла длинная винтовка «АВС–36». Довольно редкое оружие, отбитое мной у немцев в одном из первых боев. По моим чертежам, идею для которых я, если честно, украл у будущего пулемета «КОРД», в мастерских ШОН ей сделали новый, многокамерный дульный тормоз–компенсатор. Теперь эта тяжелая автоматическая винтовка была куда более управляемой. Из нее можно было вести непрерывный огонь не только лежа с упора, но и с колена, и даже на бегу.

Следом Трифон выложил старый, добрый, поверенный в десятке перестрелок «Наган» с «БраМитом». Настоящее бесшумное оружие для тихих дел темной ночью.

И последним начсклада, с ловкостью фокусника, вытащил на свет мой последний трофей – «Браунинг Хай Пауэр».

– Откуда это всё у вас, Трифон Аполлинарьевич? – изумился я. – Меня ведь в бесчувственном состоянии в Москву привезли.

Оружейник усмехнулся.

– А это тебе Петька Валуев привет передал. Самолично привез сюда и сдал. Сказал – хозяин придет, спросит. И форму немецкую притащил. Два комплекта. Лейтенанта пехоты и оберлейтенанта Люфтваффе.

В груди колыхнулось что–то теплое. Петя… Он не забыл. Он хозяйственно прибрал весь мой арсенал и доставил его к месту моей службы, понимая, что всё это добро пригодиться. Такой поступок значил больше любых слов.

– «Браунинг Хай Пауэр». Редкая птица в наших краях. Я про него только читал, но до недавнего времени не видел. Это, можно сказать, лебединая песня легендарного конструктора–оружейника Джона Браунинга, – с явным удовольствием в голосе сказал Трифон, бережно протирая пистолет ветошью. – Магазин на тринадцать патронов. Обрати внимание – произведен в Канаде. Ты где его надыбал?

Я взял в руки свой трофей. Он лежал в ладони удивительно удобно, словно был ее продолжением. Эргономика, опережавшая время. Качественная сталь, отличная отделка. Поистине, шедевр оружейного искусства.

– Не поверите, Трифон Аполлинариевич, на одном глухом малоросском хуторе у педераста отобрал, – я не удержался и заржал. Начсклада и Артамонов посмотрели на меня в некотором обалдении. – Долгая история, потом как–нибудь расскажу.

– Ладно, – покладисто кивнул Трифон. – А теперь Артамонов.

Вите он выдал «Вальтер», «Наган» и «ППД».

Получив оружие и щедрый запас патронов к каждому стволу, мы с Виктором принялись разбирать, проверять, чистить и смазывать каждую единицу оружия, понимая, что от работы этих сложных механических устройств будет зависеть наша жизнь. Привычный ритуал успокаивал. За окном медленно сгущались ранние зимние сумерки.

Нашу «медитацию» прервало появления самого начальника школы. Увидев Владимира Захаровича, начсклада машинально вытянулся в струнку и рявкнул:

– Здравжелаю, тарищ комбриг!

– Добрый день, Триша! – совсем не по–военному ответил «грозный начальник». – Не тянись, не на плацу!

Так вот, оказывается, какое звание было у легендарного разведчика, мельком подумал я.

– Ребята, у меня плохие новости! – тяжело вздохнул Владимир Захарович. – От прорвавшихся из Смоленска красноармейцев и командиров получена информация, что город практически полностью захвачен немцами. Операция отменяется!

Глава 3

Глава 3

15 декабря 1941 года

Вечер

Повторный вызов застал нас в тот момент, когда мы выходили из столовой, успев проглотить по миске густой пшенной каши и выпить кружку крепкого сладкого чая. Ранние зимние сумерки уже полностью поглотили подмосковный лес, превращая знакомые тропинки в едва угадываемые темные просеки между сосен. Небо, затянутое сплошной пеленой низких облаков, не давало света, и лишь белизна снега позволяла хоть как–то ориентироваться в сгущающейся тьме. Воздух был неподвижным, морозным и густым, обжигающим легкие при каждом вдохе, пахнущим хвоей, свежестью и далеким, едва уловимым дымком печных труб. Дежурный, появившийся из темноты, произнес наши фамилии и коротко велел следовать за собой, без каких–либо пояснений. Мы молча развернулись и пошли обратно к главному зданию.

Кабинет Владимира Захаровича, как и несколькими часами ранее, встретил нас разительным контрастом тепла и уюта с холодной, безжалостной реальностью за окном. За столом, по–прежнему невозмутимый и собранный, сидел начальник школы. Рядом стоял майор Госбезопасности Ткаченко, а у стены сидел на стуле незнакомый нам военный в армейской повседневной форме со знаками различия капитана – одна «шпала» на петлицах.

– Входите, – жестом пригласил Владимир Захарович, откладывая в сторону папку с бумагами. – Знакомьтесь. Лейтенант Госбезопасности Семенов. Командир группы прикрытия из состава Осназа.

Семенов поздоровался с нами кивком головы. Он был молод, лет двадцати пяти, невысокого роста, но с широкими, крепкими плечами и цепким, спокойным взглядом серых глаз. Его лицо было ничем не примечательным, но за этой обычностью явно скрывался матерый профессионал своего дела.

– Операция не отменена, но ее условия скорректированы с учетом новых обстоятельств, – без лишних предисловий начал Владимир Захарович, сложив руки на столе. – Теперь вам предстоит проникнуть в Смоленск под легендой немецких офицеров. Высадка – на парашютах в окрестностях города. Группа товарища Семенова обеспечит прикрытие и захватит транспорт. Дальше – действуете полностью автономно, без какой–либо связи с командованием. Основная задача неизменна: найти лейтенанта Ерке и добыть досье.

Майор Ткаченко, молча слушавший до этого, открыл потертый кожаный портфель и извлек несколько комплектов документов, разложив их на столе веером.

– Вот ваши легенды, – его голос был сухим и деловым, без единой эмоции. – Несколько комплектов, на разные имена, из разных немецких подразделений. Объединяет их одно – все они оформлены на лейтенантов пехоты, чтобы вам не нужно было вносить на ходу изменения в обмундирование. Здесь же – документы на различные марки автомобилей. Используйте те, что будут соответствовать захваченному транспорту.

Я взял в руки один из зольдбухов. Качество печати было отличным, шрифт четким, все штампы и печати выглядели абсолютно аутентично – на подлинные удостоверения я успел насмотреться в сентябре. Я бегло просмотрел остальные документы – пропуска, маршрутные листки. Всё было в полном порядке – специалисты разведотдела НКГБ учли малейшие нюансы

– Вопросы? – спросил Владимир Захарович, обводя нас взглядом.

– Каковы наши шансы на успех, учитывая, что город уже занят немцами? – тихо спросил Виктор.

– Шансы есть всегда, – ответил Ткаченко своим низким, немного хриплым голосом. – Лейтенант Ерке – опытный разведчик. Уже несколько раз попадал в переплет, но сумел выкрутиться. Справится и сейчас. Он залег, и теперь все зависит от того, насколько быстро и незаметно вы сможете его найти.

– Эвакуация запланирована? – спросил я.

– Правильный вопрос! – Ткаченко впервые, на моей памяти усмехнулся. – В Смоленске мы вас, увы, никак поддержать не сможем. Но организуем встречу за пределами города. И даже не одну. Смотрите сюда!

Достав из того же портфеля карту Смоленской области, Ткаченко подробно рассказал о возможных путях отхода из города и показал три точки, где нас будут ждать группы эвакуации. Причем все они были на западе от Смоленска. Только сейчас, увидев размах операции, я понял, какое значение придает командование возвращению досье.

Больше вопросов не было. Получив документы и исчерпывающие инструкции, мы втроем – я, Виктор и лейтенант Семенов – вышли из кабинета и направились на склад. Было всего около шести часов вечера, но ночь уже вступила в свои права – окончательно стемнело, мороз крепчал, снег громко скрипел под сапогами.

На оружейном складе горел яркий свет, и Трифон Аполлинариевич ждал нас, опираясь на край высокого стола, напоминающего прилавок.

– Значит, все–таки летите? Под легендой немецких офицеров? – уточнил он.

Я молча кивнул

– Ну что ж, сейчас экипируем вас по полной программе! Меня предупредили, я все подготовил. Два комплекта формы пехотных лейтенантов, оружие, патроны…

– Только личное оружие, – сказал Семенов. – Длинные стволы не брать. Выдай им по два пистолета.

Трифон выложил на «прилавок» мой «старый, добрый» «Парабеллум» и трофейный «Браунинг Хай Пауэр». Виктору выдал «Парабеллум» поновее и «Вальтер П38».

Мы молча принялись за тщательную проверку оружия. Привычные, почти автоматические движения – оттянуть затвор, нажать на спусковой крючок, услышать щелчок ударника – действовали успокаивающе.

– «Парабеллум» – в кобуру с левой стороны, на виду, как полагается образцовому немецкому офицеру, – посоветовал Семенов, с одобрением наблюдая за нашими действиями. – Второй пистолет – в карман брюк. В критической ситуации пользоваться лучше именно им.

Затем мы переоделись. Немецкая офицерская форма – шерстяной китель, брюки–галифе, фуражка с высокой тульей, сапоги с квадратными шляпками гвоздей на подошве, тонкая шинель, ремень с прямоугольной пряжкой. Для меня этот «наряд» стал привычной рабочей одеждой, необходимой для выполнения задачи, личиной, которую требовалось носить безупречно. Поверх шинелей мы надели мешковатые белые маскировочные комбинезоны. Фуражки, до поры, аккуратно упаковали в заплечные мешки, туда же сложили патроны для пистолетов – двести штук, несколько стандартных немецких пачек, – и прочее необходимое снаряжение. На головы надели простые солдатские шапки–ушанки.

Проверив и подогнав снаряжение под чутким надзором Семенова, мы вышли со склада. У ворот школы нас уже ждала черная «Эмка». Дорога на аэродром показалась бесконечной и мрачной. Фары машины выхватывали из непроглядного мрака лишь небольшой кусок заснеженной дороги да стену темного леса по обочинам. Виктор сидел неподвижно, как истукан, глядя куда–то вглубь себя.

– Волнуешься? – тихо спросил я.

– До дрожи в коленках, – так же тихо ответил он. – Но мы должны это сделать.

Аэродром встретил нас редкими, приглушенными огнями фонарей на низких ангарах и одиноко стоящим на краю взлетной полосы самолетом «ПС–84», советской лицензионной копией американского «Дугласа DC–3». Рядом с ним, топая ногами, чтобы согреться на морозе, ждали пятеро бойцов Осназа в белых комбинезонах с висящими на груди «ППД». При виде командира они перестали топтаться и вытянулись.

Семенов, подойдя к ним, окинул взглядом их экипировку и коротко кивнул.

– Бойцы, слушай мою команду! Летим в тыл врага. Задание – сопроводить этих парней до Смоленска. Внимательно на них посмотрите, запомните лица. Беречь их пуще зеницы ока! Прикрывать даже ценой собственной жизни!

По строю диверсантов прошло быстрое движение, но уточнять, кто мы такие и почему нас надо беречь, никто не стал.

– Высаживаемся прямо на лес северо–западнее города. На случай повисания на дереве – держите под рукой стропорез, – продолжил Семенов. – После приземления собираемся и двигаемся строго на юг, к дороге Смоленск – Красково. Сигнал для опознания своих – троекратный стук клинком ножа по стволу оружия. Звук резкий, в лесу его ни с чем не спутать. Вопросы?

Вопросов не было.

Мы поднялись по трапу в салон самолета. Внутри пахло бензином, машинным маслом, и почему–то чем–то цитрусовым, лимонами или мандаринами. Похоже, что пилоты ждали только нас – едва бойцы сели на узкие дюралевые скамейки, уже прогретые двигатели взревели, и «ПС–84» покатил по утрамбованному снегу взлетной полосы, постепенно ускоряясь. Через минуту мелкая дрожь фюзеляжа прекратилась – мы взлетели. Я глянул в иллюминатор. Снаружи мелькнули тусклые огни аэродрома, а затем осталась лишь сплошная чернота. Мы летели на запад, прямо в жерло войны.

Примерно через два часа, внизу, в разрывах облаков, стали видны многочисленные вспышки – оранжевые, белые, изредка красные. То тут, то там. Это была линия фронта. Беззвучное, с нашей высоты, светопреставление. От этого зрелища, одновременно прекрасного и ужасающего, по коже побежали мурашки. Где–то там, в этой адской мясорубке, гибли люди. Наши люди. И снова в иллюминаторе воцарилась мгла.

Семенов, сразу после взлета облачившийся в ватные куртку, штаны и белый комбинезон, придвинулся ко мне и проорал прямо в ухо, перекрывая рев моторов:

– Пятнадцать минут до точки выброски! Давай помогу надеть парашют!

Вещмешок пришлось повесить на грудь, а запасного парашюта вообще не было. Раскрытие основного купола должен был обеспечить длинный фал, что несколько облегчило мне десантирование. Вскоре транспортник начал снижаться, бойцы зашевелились на своих местах.

– Приготовиться! – громко скомандовал Семенов, поднимаясь со своего места.

Мы встали, защелкнули карабины фалов на тросике под потолком салона, Семенов быстро прошелся вдоль импровизированного строя и проверил крепления. Пилот дал сигнал, и бортмеханик, пробравшись мимо нас, открыл люк. Внутрь ворвался ледяной ветер и оглушительный рев моторов. Один за другим, не колеблясь, бойцы Осназа исчезали в черном провале люка. Стоящий впереди меня Виктор оглянулся, его лицо в свете тусклого салонного фонаря было искажено странной улыбкой. Он что–то крикнул, явно залихватское, но слова утонули в грохоте движков. Тогда Витя резко показал сжатый кулак с оттопыренным большим пальцем. Я в ответ кивнул и сделал то же самое. Секунда – и напарник провалился во тьму. Я шагнул следом за ним.

Резкий удар встречного потока воздуха, свист в ушах, несколько секунд неконтролируемого падения в кромешном мраке, резкий рывок за лямки, и над головой с тихим шелестом распахнулся шелковый купол. Наступила почти полная тишина, нарушаемая лишь легким посвистыванием ветра в стропах. Я плавно раскачивался под куполом, вглядываясь в черно–белую поверхность земли далеко внизу. Спуск занял несколько минут. Приземление было мягким, в глубокий, пористый сугроб. Я быстро собрал парашют, отстегнул подвесную систему, выкопал в снегу неглубокую яму, затолкал туда огромный комок мокрого шелка и присыпал сверху, стараясь максимально скрыть следы. Достав «Парабеллум» из кобуры, я замер на несколько долгих минут, напрягая слух, пытаясь уловить малейший звук.

Вокруг царила тишина, поскрипывали голые черные ветки. Где–то очень далеко, на горизонте, угадывалось слабое, размытое зарево – должно быть, горел Смоленск или какие–то прифронтовые деревни. Я начал медленно, крадучись, продвигаться в направлении «небесной подсветки», стараясь не производить шума, обходя завалы бурелома. И вдруг на фоне звуков природы я уловил нечто неестественное – металлическое звяканье. Дзинь, дзинь, дзинь. После небольшой паузы щелчки повторились. Где–то неподалеку явно находился кто–то из нашей группы.

Я достал из рукава нож и три раза постучал клинком по стволу «Парабеллума», а потом замер, затаив дыхание, вглядываясь в черные силуэты деревьев. В ответ – ничего. Лишь налетевший порыв ветра пошевелил верхушки сосен, сбросив с них пласты снега.

Сделав несколько десятков шагов в сторону, откуда мне послышался условный сигнал, я снова постучал ножом по пистолету. И на этот раз, после короткой паузы, из чащи донесся ответный троекратный стук. Негромкий, но четкий. Еще один внезапно прозвучал слева.

Первым из темноты материализовался Семенов. Он двигался бесшумно, с короткими остановками, во время которых его белый комбинезон сливался со снегом, и лишь темное пятно лица под капюшоном выдавало его приближение.

– Глейман? – шепотом спросил Семенов.

– Я, – так же тихо ответил я.

– Видел Артамонова?

– Нет. Пока только вас.

– Ладно, разыщем! – уверенно сказал Семенов и три раза постучал ножом по кожуху автомата.

На звук сигнала один за другим выходили бойцы Осназа. Подошел и Виктор, тяжело дыша.

– Я… я чуть не сел жопой на кол! – выдохнул он. – В сугробе рядом с местом приземления обломанный ствол молодой сосны торчал. Каких–то полметра и…

– Главное, что цел, – отрезал Семенов, пересчитывая своих людей. – А где Петров?

Мы простояли еще минут десять, периодически подавая сигналы. В ответ – лишь тишина. Лес молчал, словно проглотив одного из нас.

– Время вышло, – голос Семенова был жестким, без тени сомнения. – Ждать больше не можем. Идем к дороге. Если Петров жив – то выйдет на запасную точку сбора к деревне Щучкино.

Никто не возразил. Мы построились в цепочку, и Семенов, сверившись с компасом, повел нас на юг. Двигались медленно, ноги проваливались в снег по колено, хруст валежника казался невероятно громким. Часы показывали половину десятого, когда сквозь деревья блеснули огни автомобильных фар. Мы замерли, затаившись за стволами елей. Впереди, метрах в шестидесяти, виднелась дорога. И по ней двигался нескончаемый, как мне показалось сгоряча, поток немецкой техники. В основном разномастные грузовики, но изредка мелькали угловатые силуэты бронемашин.

– Почему такая активность глубокой ночью? – буркнул я, машинально считая автомобили.

– Да какая ночь, время–то детское, всего десять вечера! – прошептал Семенов, припав к моему уху. – К тому же они в прорыв идут и немалыми силами, несколько дивизий на довольно узком участке фронта. И им требуется сотни тонн горючего и боеприпасов. Вот и везут… Эдак они до полуночи кататься будут. Но мы так долго ждать не можем. К тому же просветы между колоннами есть – минут по пять. Вполне можно успеть захватить подходящий транспорт. Наша цель – одиночный грузовик, легковушка, даже мотоцикл. Ты, Глейман, сиди здесь со своим напарником, а я пока людей расставлю.

Семенов скользнул вдоль цепи диверсантов, отдавая распоряжения. Двух бойцов послал на фланги, приказав им контролировать подходы с востока и запада. Еще двоих разместил в непосредственной близости от дороги, за большим сугробом, который намело у обочины. Меня с Витей он оставил в резерве, возле себя.

– Глейман, Артамонов, ваше место здесь, – командир осназовцев указал на вывороченный корень старой сосны, представлявший собой идеальное укрытие в паре десятков метров от места засады. – Не геройствуйте. Ваши навыки понадобятся позже, в городе.

Я кивнул, соглашаясь, – самым дурацким в данной ситуации было бы словить шальную пулю и из–за этого провалить задание. Минуты тянулись мучительно медленно. Мороз пробирался сквозь слои одежды, цеплялся за тело ледяными когтями. Я чувствовал, как коченеют пальцы на руках и ногах. Пар от дыхания застывал на отворотах шапки. Эта напряженная тишина, периодически прерываемая рокотом моторов, была куда страшнее грохота боя.

Мы пропустили три небольших, по пять–семь машин, колонны. Наконец с запада показались огни фар одиночной машины. Трехосный грузовик с кузовом без тента. На капоте – трехлучевая звезда.

– Глейман, что скажешь? – не оборачиваясь на нас, спросил Семенов.

– Похоже, это «Мерседес–Бенц Л3000» в варианте артиллерийского тягача.

– Берем? – зачем–то уточнил Семенов.

– Не самое подходящее, мягко говоря, средство передвижения для пехотных офицеров, которых мы должны изображать, – буркнул я. – Но время поджимает, да и мороз… Я уже ног не чувствую. Еще полчаса и обморожение гарантировано.

– Значит, берем, – прошептал Семенов и коротко свистнул, давая команду на захват. – В кузове никого, в кабине максимум двое. Главное – сделать все быстро.

Мерседес, покачиваясь на ухабах, поравнялся с укрытием диверсантов. Один из них приподнялся над сугробом и вскинул «Наган» с толстой трубкой глушителя. Выстрела из–за шума мотора я вообще не услышал. Грузовик проехал еще метров десять, и, внезапно вильнув, сполз на обочину, где заглох, угодив в глубокий снег. К нему немедленно метнулись белые силуэты осназовцев. Рванули дверцу со стороны водителя. Из кабины выпало тело фрица с дыркой в голове. Внезапно изнутри раздался испуганный возглас, и тут же прогремел выстрел – ближайший боец начал медленно оседать на укатанный колесами снег.

Скорее всего в грузовике сидел еще один фриц, дремавший рядом с водителем. Поэтому диверсанты его не увидели сразу. А он, проснувшись от холода при открывании двери, шарахнул по нашим.

Я сам не понял, как рванул вслед за Семеновым. Попавший под неожиданный выстрел диверсант был мертв, лицо превратилось в кровавое месиво. Вторая дверь распахнулась, и оттуда, ошалело озираясь, выкатился полный, лысеющий немец в офицерской шинели, но без фуражки. Он закричал что–то неразборчивое, заполошно пальнул несколько раз из пистолета и рванул в лес, однако почти сразу увяз в сугробе.

Я вскинул «Парабеллум» и выстрелил ему в спину. Попал точно в середину силуэта – дистанция была плевая, всего метров десять. Увидев, что непосредственная опасность ликвидирована, Семенов наклонился над убитым диверсантом.

– Колька, братишка, ну как же так? – поняв, что любая помощь бесполезна, отчаянно воскликнул лейтенант.

Мы растерянно замерли рядом. Но Семенов мгновенно взял себя в руки.

– Трупы в лес! – скомандовал он. – Глейман, Артамонов, в машину!

Когда мы с Витькой влезли в теплую кабину, я за руль, командир осназовцев медленно подошел к нам и, отчетливо скрипнув зубами, медленно и четко произнес:

– Мы на этом задании уже двоих потеряли. Всё ради того, чтобы вывести вас на цель. Не подведите, парни!

Глава 4

Глава 4

15 декабря 1941 года

Поздний вечер

Доставшийся нам «Мерседес» оказался на удивление покладистой машиной – двигатель завелся с полоборота. По звуку стало понятно, что под капотом грузовика – дизель. Врубив заднюю передачу, я плавно отпустил сцепление. Глубокий снег на обочине, в котором увязла передняя ось, не удержал нас – мотор утробно рыкнул, ведущие колеса пару секунд пробуксовали, а затем «Мерседес» послушно выкатился на утрамбованную колею дороги. Переключив передачу, я поехал на восток, быстро удаляясь с места засады – в зеркальце заднего вида показались многочисленные фары очередной немецкой колонны.

На сиденье между мной и Виктором лежала фуражка убитого офицера, и прямо в ней валялась гильза от пистолетного патрона. В кабине воняло дешевым табаком, и чем–то сладковато–приторным, парфюмерным, неприятным до тошноты. Я до половины опустил стекло на дверце, впуская внутрь ледяной воздух, чтобы хоть как–то вытеснить этот мерзкий запах.

Первым делом мы избавились от улик, выкинув фуражку в окно. Затем скинули белые комбинезоны и шапки–ушанки. Теперь надо было «прописаться» на захваченном транспорте.

– Вить, пошарь по кабине, поищи всё, что походит на документы. Нам надо понять, что везли покойные фрицы и куда направлялись. Подозрительные они какие–то – ехали в одиночку, в кузове какие–то ящики под брезентом. Причем явно тяжеленные – их всего десяток, а движок тянет на пределе.

Артамонов начал осматриваться в кабине, подсвечивая себе фонариком. И почти сразу наткнулся на худой портфель из кожезаменителя, валяющийся на полу в ногах пассажира. В портфеле лежала тонкая пачка бумаг.

– Здесь накладная и маршрутный лист! – бегло проглядев найденные бумаги, сказал Виктор. – Мы, оказывается, везем противотанковые мины «Tellermine 35». Со склада в Орше. Транспортировка осуществляется силами саперного батальона двести двадцать седьмой пехотной дивизии. Ответственный за транспортировку – оберлейтенант Курц. Водитель – гефрайтер Браун.

– Ничего похожего в наших документах нет! – вздохнув, ответил я. – Когда на КПП нас спросят, почему пехотные офицеры везут мины на грузовике саперного батальона – придется импровизировать.

– У нас есть комплект удостоверений для двести двадцать седьмой дивизии! – просиял Виктор, залезая в свой вещмешок. – Вот, зольдбух на имя лейтенанта Клауса Беккера, командира взвода из второй роты первого полка.

– Посмотри в моем мешке! – не отрывая рук от руля, посоветовал я.

– Ага, у тебя тоже есть удостоверение на офицера этой дивизии, – покопавшись около минуты, обрадовал Артамонов. – Ты у нас лейтенант Вернер Шварц, командир взвода третьей роты первого полка. Мы с тобой, стало быть, соседи. Так что мы будем говорить при проверке насчет груза?

– Скажем, что водитель и экспедитор отравились во время обеда в Орше. И нас слезно попросили доставить груз, раз мы все равно едем в ту же дивизию.

– Бред! – мотнул головой Артамонов. – Спалимся!

– Ну, тогда придумай что–нибудь поумнее! – усмехнулся я. – Только побыстрее, скоро будет Смоленск.

Дорога вела на юго–восток – где небо было окрашено в оранжево–багровый цвет. Вскоре по обочинам начали попадаться первые признаки войны – еще дымящиеся воронки от снарядов, обгоревшие остовы грузовиков, брошенные гужевые повозки. Вскоре мы настигли какую–то колонну и пристроились в хвост. Минут через десять нас догнала другая колонна, и теперь мы ехали, аккуратно соблюдая дистанцию, в потоке немецкой техники. В основном это были грузовики «Опель» и «Мерседес», изредка мелькали легковые «Хорьхи–901» и даже трофейные советские «ГАЗ–АА».

Примерно через двадцать минут движения, в ложбине между холмиками, показался контрольно–пропускной пункт на въезде в город – шлагбаум из свежеспиленного бревна, пулеметные точки, обложенные мешками с землей, две больших брезентовых палатки. Рядом с ними грелись у костра два десятка немецких солдат в белых маскхалатах поверх шинелей.

Головная машина колонны перед нами, задержавшись у шлагбаума всего на пару минут, резво покатила дальше. За ней и все остальные. Я потихоньку тронулся следом, стараясь «слиться» с впередиидущим грузовиком. Но проскочить КПП не вышло – шлагбаум рухнул буквально в паре метров перед капотом. Пришлось тормозить.

К водительской двери неторопливо подошел немец, молодой парень с обветренным красным лицом, с неразличимыми под маскхалатом знаками различия. Но, судя по висевшему на груди автомату «МП–40», никак не меньше унтера. Его страховали три солдата с винтовками.

– Документы, господин лейтенант, – автоматчик небрежно поднес руку к виску, его глаза были пустыми и уставшими.

Я молча протянул ему наши зольдбухи и маршрутный лист.

– Двести двадцать седьмая пехотная? – уточнил солдат, бегло просматривая книжки при свете фонарика. – Вы сильно от своей части отстали. Они после захвата города ушли на восток.

– У нас была непредвиденная задержка в Орше, – я пожал плечами. – Все планы полетели к черту.

Солдат кивнул, его лицо оставалось каменным.

– Чтож, бывает, господин лейтенант. Человек предполагает, а бог располагает. А это украшение у вас откуда? – он ткнул пальцем в дырку на лобовом стекле.

– Нас обстреляли из леса неподалеку отсюда. Вероятно, русские диверсанты, – я сказал чистую правду.

На лице автоматчика впервые мелькнула какая–то эмоция.

– Чертовы русские свиньи! Никак не успокоятся! Неподалеку, говорите?

– Километров пять–шесть, – ответил я.

– А почему в маршрутном листе стоят фамилии оберлейтенанта Курца и гефрайтера Брауна? – автоматчик задал самый неприятный для нас вопрос, внезапно вскинув на меня ставший внимательным взгляд.

– Они получили ранение в Орше и командование, зная, что мы направляемся в ту же дивизию, попросило нас доставить груз, – спокойно ответил я.

– Это при утреннем воздушном налете на железнодорожную станцию? – уточнил автоматчик.

– Нет! Отравились супом из горохового концентрата! – вроде бы пошутил я, усмехаясь как можно более цинично.

Солдат коротко хохотнул и оглянулся на своих замерзших товарищей, безучастно наблюдавших за нашей беседой.

– Гороховый концентрат – опасная вещь! – с улыбкой сказал автоматчик. – Приводит к подрыву пердаков! Ладно, пропуск у вас есть?

– Пропуск? – я сделал удивленное лицо. – Разве наших документов недостаточно? Видите ли, мы из пополнения. Должны получить новые назначения в штабе дивизии. А он, насколько я знаю, размещен в городе.

Солдат на мгновение задумался, затем решительно вернул мне зольдбухи.

– Пропуска ввели днем, после захвата города, господин лейтенант. Новый комендант приказал проверять всех. Однако… – он снова обернулся на своих товарищей, словно ища у них поддержки, но они безмолвствовали. – Чёрт с ним! Проезжайте. Штаб вашей дивизии сейчас размещается в трехэтажном здании на центральной площади, возле комендатуры. Езжайте все время прямо, никуда не сворачивая и не пропустите.

– Спасибо, – я кивнул ему с подчеркнутой благодарностью. – Скажи, в городе спокойно?

Автоматчик мрачно хмыкнул.

– Спокойно? Нет, господин лейтенант. Оставшиеся в городе русские ведут охоту за нашими офицерами. Стреляют и сразу уходят в развалины. Вам лучше не щеголять в фуражках. Первым делом наденьте каски, чтобы не выделяться среди солдат.

Он махнул рукой дежурным у шлагбаума. Те лениво подняли бревно, и мы медленно въехали в оккупированный Смоленск.

То, что мы увидели, сложно было назвать городом. Это были руины. Сплошные, тотальные руины. Улицы были завалены битым кирпичом, обломками балок, исковерканными железными конструкциями. Целые кварталы стояли черными, обгорелыми скелетами, из которых поднимались в небо столбы густого дыма. Воздух был горячим и едким, он щипал глаза и горло. Снег на улицах был утоптан тысячами сапог, перемешан с грязью, пеплом и кирпичной крошкой. Повсюду валялись выброшенные из домов при взрывах вещи – одежда, разбитая мебель, книги с обгоревшими корешками.

Несмотря на поздний час, на улицах было людно. Немецкие патрули, по три–четыре человека, с винтовками наизготовку, нервно озираясь, шагали вдоль развалин. У перекрестков стояли легкие бронетранспортеры «Sd.Kfz. 251», с которых пулеметчики неотрывно следили за пустыми выжженными коробками зданий. Изредка проползали тентованные грузовики и мелькали мотоциклы с колясками и без.

Но кроме оккупантов, на улицах виднелись и гражданские люди. Местные жители. Закутанные в лохмотья, с пустыми, безразличными лицами, они брели куда–то, таща мешки со скудными пожитками или копошились в развалинах, пытаясь вытащить из–под завалов что–то ценное. Немцы не обращали на них никакого внимания, словно это были безмолвные тени, часть этого разрушенного пейзажа.

Но я несколько раз поймал на себе их взгляды, полные немой ненависти. Взгляды, от которых по спине бегали мурашки. Немцы, кажется, их не замечали, но я–то чувствовал. Каждый такой взгляд был словно укол иглой.

Мы медленно ползли по центральной улице, стараясь не задеть груды кирпича и не угодить в воронки. Вскоре наш «Мерседес» въехал на довольно большую площадь. Здесь разрушения были чуть менее масштабными. В центре стоял памятник Ленину, сильно поврежденный осколками, а по периметру – несколько каменных зданий дореволюционной постройки. Одно из них, трехэтажное, с массивными колоннами у входа, явно было искомым штабом 227–й пехотной дивизии. У входа, освещенного двумя большими керосиновыми лампами, дежурил усиленный караул – шесть солдат при одном пулемете. Офицеры с портфелями то и дело входили и выходили из здания, их лица были озабоченными и усталыми.

Я припарковал наш грузовик в стороне от входа, среди двух десятков штабных машин, и заглушил мотор. Теперь стало слышно отдаленную стрельбу где–то на окраинах, лай собак, приглушенные команды на немецком.

– Ну что, лейтенант Беккер, – сказал я по–немецки, настраиваясь «бутафорить». – Пойдем доложимся о своем прибытии. Помни легенду. Мы из пополнения, прибыли из–под Орши, прикомандированы к дивизии для дальнейшего распределения. Я – твой старый друг со времен училища.

– Понял, лейтенант Шварц, – кивнул Виктор, и я с удовлетворением отметил, что его голос звучал достаточно твердо.

Мы вылезли из кабины, расправили шинели, подтянули ремни, поправили на голове фуражки, и направились к освещенному подъезду, прямо в логово врага. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Морозный воздух обжигал легкие, но запах гари здесь был еще сильнее. Чтобы добавить себе уверенности, я похлопал ладонью по карману, через три слоя одежды ощутив угловатые формы «Браунинга», моего тайного козыря.

Мы с Виктором поднялись по широкой мраморной лестнице, на ступенях которой валялись осколки стекла и куски штукатурки. Стены и колонны были испещрены следами от пуль и осколков. Возле широких дверей висела разбитая красная табличка, на которой можно было различить надпись «Городской комитет ВКП(б)».

Часовые мельком глянули в наши удостоверения и спокойно пропустили нас в здание бывшего Горкома партии. Дежурный офицер, оберлейтенант с заспанным лицом и аккуратно подстриженными усиками, сидел за заваленным бумагами столом в просторном вестибюле. Он что–то писал, но, увидев нас, отложил перо. Рядом стоял и зевал во весь рот гефрайтер с автоматом на боку. В воздухе висела густая смесь запахов табака, пота, пороха, оружейной смазки и чего–то химического.

– Господа офицеры, чем могу служить? – вежливо спросил дежурный.

– Лейтенанты Шварц и Беккер, – я щелкнул каблуками, отдавая честь. – Прибыли в распоряжение штаба двести двадцать седьмой пехотной дивизии. Вот документы.

Я протянул ему наши зольдбухи. Оберлейтенант лениво взял их и начал просматривать.

– А, из пополнения… – пробормотал он. – Опоздали, господа. Ваши подразделения ушли вперед, на восток. Здесь только тыловые службы и часть штаба дивизии. Вам нужно явиться к майору фон Вицлебену, начальнику оперативного отдела. Он занимается распределением офицерского состава.

– Благодарю, господин оберлейтенант, – я кивнул. – Где мы можем найти майора?

– Кабинет на втором этаже, в конце коридора. Но он сейчас очень занят и вряд вас примет. Дивизия полностью втянулась в бои с русскими, и, как это всегда бывает, вся логистика покатилась к черту в задницу.

– Так что же нам делать, господин оберлейтенант? – удрученно спросил Витя.

– Спать до утра! – решительно сказал дежурный. – Вы же прямо с дороги? Расквартировать вас в приличном доме я не могу. В городе сейчас крайне неспокойно. Местное население настроено враждебно, действуют русские диверсанты. Оставайтесь в штабе. На третьем этаже есть несколько свободных комнат. Правда, там нет коек, но одеяла вам выдадут, я распоряжусь. К счастью, отопление здания еще работает, не замерзнете. Что еще? – оберлейтенант устало потер виски.

– Нам бы чего перекусить! – шагнул вперед Виктор. – Мы не ели весь день, только грызли крекеры из сухого пайка.

– Горячей пищи не будет до шести утра, но вам нальют кофе, а потом…

Он не договорил. С улицы донесся резкий звук винтовочного выстрела, а затем сразу же – пулеметная очередь. Потом еще одна. Я машинально отстегнул крышку кобуры и потянул наружу «Парабеллум».

Дежурный мгновенно преобразился. Усталость слетела с его лица, глаза стали острыми, как у хищника.

– Опять! – рявкнул он, вставая из–за стола. – Гефрайтер! Немедленно узнать, что происходит!

Автоматчик рванулся к дверям, на ходу передергивая затвор «МП–40». Оберлейтенант обернулся к нам. Я уже достал пистолет, а Витя немного замешкался.

– Видите, господа? Город кишит недобитыми русскими! – одобрительно кивнув мне, сказал дежурный. – Нам только предстоит навести здесь порядок. Мы…

Его слова утонули в новой пулеметной очереди, на этот раз более длинной. Стекло в одном из окон вестибюля со звоном вылетело, осыпая осколками паркет. Снаружи донесся короткий крик.

Дежурный, не меняясь в лице, крутанул ручку стоящего на столе полевого телефона.

– Комендантский взвод, ко входу номер один. Немедленно. Русские у самого порога! – удивительно спокойным голосом сказал оберлейтенант.

Он положил трубку и, обернувшись к нам, сделал жест рукой в сторону дверей.

– Господа офицеры, сходите на улицу и оцените обстановку. Обеспечьте прикрытие выходящему взводу.

Приказ был отдан тоном, не терпящим возражений. Я кивнул, стараясь придать лицу выражение решимости «доблестного офицера Вермахта».

– Будет сделано, господин оберлейтенант.

Я толкнул массивную дверь, и мы с Виктором выскользнули на лестницу. Морозный воздух, пахнущий гарью и порохом, ударил в лицо. Висевшие у входа керосиновые лампы погасли и площадь перед штабом погрузилась в темноту. Освещение давали лишь отсветы пожаров на низких облаках.

Прямо на каменных ступенях, в неестественной позе, раскинув ноги, как пьяная потаскуха, лежал гефрайтер–автоматчик. Темное пятно расползалось по его шинели вокруг темного отверстия на груди. «МП–40» валялся рядом и я, машинально подхватив оружие, резко рванул за ближайшую колонну. Витька не отставал. Едва мы спрятались, как в пустом оконном проеме полуразрушенного четырехэтажного дома напротив блеснула вспышка выстрела. Потом еще и еще. Короткие очереди, по три–четыре патрона, прошлись по всему парадному подъезду бывшего Горкома. Пули с противным визгом рикошетили от мраморных плит лестницы, откалывали куски штукатурки с колоннады.

Это был не немецкий «МГ–34» с его пронзительным, как разрываемая ткань, звуком выстрелов. И не станковый «Максим» – тот бы сейчас лупил длинными очередями «на подавление». Это явно был ручной «ДП–27», ведущий огонь прицельно и экономно. Немецкие часовые, засевшие за колоннами и мешками с землей, отвечали беспорядочной пальбой, больше для самоуспокоения. Я увидел, как ближайший к нам фриц высунул винтовку из–за укрытия и пальнул куда–то в небо. Вспышка на мгновение осветила его перекошенное от страха совсем молодое лицо.

Я передернул затвор и, не показываясь из–за колонны, выпустил весь магазин куда–то «в ту сторону», создавая видимость «боевой активности».

В этот момент тяжелая дверь штаба распахнулась, и из нее, как пчелы из горящего улья, поперли солдаты взвода охраны. Человек пятнадцать, в касках, с винтовками и парой «МП–40». Невидимый русский пулеметчик тут же от души врезал по ним, завалив троих. Но их командир, коренастый унтер–офицер, оказался опытным бойцом – спрятавшись за мешками, он принялся отдавать короткие команды, повинуясь которым солдаты быстро сбежали с крыльца и резво рассредоточились, используя штабные машины на стоянке как укрытия.

Общая ситуация начала меняться. Немцы, оправившись от первоначальной паники, под четким руководством своего унтера, начали действовать как слаженный механизм. Они развернулись в редкую цепь и короткими перебежками, прикрывая друг друга огнем, стали продвигаться к дому, откуда вел огонь «ДП–27». Пулеметчик перенес огонь на них, но теперь ему приходилось вести стрельбу по множеству целей, мелькавших в полумраке. Интервалы между его очередями становились все длиннее и, наконец, выстрелы совсем смолкли.

Через несколько минут, показавшихся вечностью, первые солдаты достигли цели. Один из них швырнул в выбитое окно первого этажа гранату–«колотушку». Раздался приглушенный толстой кирпичной стеной взрыв, из всех проемов выбросило клубы пыли. Следом за этим несколько фигур, крича что–то трудноразличимое, ворвались внутрь. Прогремели пара одиночных выстрелов, короткая автоматная очередь, и на площади воцарилась тишина, оглушительная после недавней канонады.

– Нихт шиссен, нихт шиссен! – завопил коренастый унтер, поднимаясь из своего укрытия.

– Нихт шайзен, нибелунги! – усмехнулся я себе под нос. – Можете сменить обдристанные подштанники.

Сразу несколько автомобилей со стоянки включили фары. Лучи света уперлись в фасад полуразрушенного дома, выхватывая из тьмы зияющие пустотами оконные проемы, свисающие балки и груды битого кирпича. В одном из окон второго этажа показалась фигура немецкого солдата. Он что–то крикнул и показал руками крест. Похоже, что угроза была ликвидирована.

Я почувствовал, как напряжение медленно уходит из мышц, но не стал торопиться и выходить на открытое место. Вдруг Виктор схватил меня за локоть и прошептал в самое ухо:

– Игорь, смотри! Вон там!

Я посмотрел в направлении его взгляда. В свете фар стало видно, что на углу дома, из которого стрелял русский пулемётчик, на серой, обшарпанной штукатурке нарисован мелом небольшой, едва заметный знак. Три короткие горизонтальные линии, а слева от них одна большая вертикальная. Стилизованная буква «Е». Это явно был сигнал от лейтенанта Вадима Ерке: «Я был здесь».

Глава 5

Глава 5

16 декабря 1941 года

Утро

Сердце учащенно забилось в груди, уже не от страха, а от азарта охоты. Мы нашли след. Первую ниточку, ведущую к нашей цели. Знак казался совсем свежим, его еще не размыло снегом. Вадим был где–то рядом, и, возможно, наблюдал за этой перестрелкой прямо сейчас, откуда–то из укрытия. Получается, что он каким–то образом заметил наше появление. Да, право было наше командование, когда отправило для встречи с разведчиком нас с Витей – людей, которых Ерке отлично знал в лицо.

– В доме никого нет! – доложил унтеру вернувшийся солдат из взвода охраны. – Только россыпь стреляных гильз. Русский успел уйти.

Тем временем в дверях штаба появился дежурный оберлейтенант. Он окинул взглядом площадь, залитую светом фар, увидел тело гефрайтера на ступенях, потом покосился на автомат в моих руках и мрачно хмыкнул.

– Господа офицеры! – крикнул он нам. – Благодарю за содействие. Полагаю, инцидент исчерпан. Прошу вернуться внутрь, я доложу майору фон Вицлебену о вашем участии в отражении атаки.

Мы с Виктором переглянулись. Возвращаться прямо сейчас в штаб было последним, чего мы хотели. Нам нужно было идти по следу Ерке, пока он не остыл.

– Господин оберлейтенант, с вашего разрешения, мы осмотрим тот дом, – сказал я, делая вид, что колеблюсь между долгом и опасением. – Вдруг там остались какие–нибудь улики, которые позволят найти русского диверсанта? А то ваши солдаты, с их прямым подходом, могли их пропустить.

Оберлейтенант задумался на секунду, затем пожал плечами.

– Хорошая мысль, лейтенант Шварц. Действуйте. Но будьте осторожны – в развалинах могут быть мины–ловушки или другие сюрпризы. Возьмите с собой пару солдат для подстраховки.

– Не стоит, – поспешно парировал я, укладывая «одолженный» «МП–40» на труп его владельца. – Мы справимся вдвоем. Не будем отвлекать ваших людей от охраны штаба.

Дежурный, казалось, был лишь рад снять с себя лишнюю ответственность.

– Как знаете. Докладывайте о находках.

Мы внешне неторопливо, стараясь не выглядеть подозрительно поспешными, направились через площадь к дому, на котором был нарисован знак. Свет фар погас, и пространство впереди снова залила непроглядная тьма. Пришлось подсвечивать себе фонариками, чтобы просто не переломать ноги в переплетении сломанных балок и перекрученных листов кровельного железа. Возле угла лежала груда битого кирпича, лишь слегка припорошенная снегом. Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что за нами никто не поглядывает, я поковырялся в куче носком сапога. И через пару секунд из нее выкатилась пустая консервная банка. Еще раз оглянувшись, я быстро подхватил жестянку и потянул Виктора в переулок. Там, полностью скрывшись от глаз любых наблюдателей, я внимательно осмотрел находку при свете карманного фонарика.

Яркая, почти нетронутая этикетка. «Килька в томате». «Крышка» вскрыта чрезвычайно аккуратно и загнута внутрь.

– Совсем свежая, этикетка не облезла, ни одного пятна ржавчины, – тихо сказал Виктор, заглядывая мне через плечо. – Ее тут кто–то бросил недавно.

Я ковырнул пальцем зубчатую кромку загнутой «крышки». Она поддалась с легким скрипом. Под ней лежал клочок газеты. Довольно чистый, словно банку тщательно вытерли от остатков содержимого. Я осторожно извлек его и развернул. Бумага была грубой, серой, с обрывком напечатанного текста, а на белом «поле», неровно, простым карандашом, была выведена тарабарщина: «рккф ось над цать».

– Что это? – прошептал Виктор, вглядываясь в каракули. – Шифровка? РККФ… это же Рабоче–Крестьянский Красный Флот? Какое отношение флот имеет к Смоленску?

Я сжал бумажку в кулаке, чувствуя, как внутри закипает нечто, похожее на азарт детектива, взявшего след. Это послание мог оставить Вадим. Но смысл написанного ускользал, превращаясь в бессмысленный набор букв.

– Черт его знает, – проворчал я, пряча записку в карман шинели. – Может, ерунда какая? Но банку здесь оставили специально. Идем, осмотрим дом.

Мы принялись прочесывать полуразрушенный дом комната за комнатой. Внутри воняло гарью и мокрой штукатуркой. Лучи наших фонарей скользили по разбитым половым доскам, вывороченным дверным коробкам, осколкам стекла. Поднявшись на второй этаж по скрипучей лестнице, мы наткнулись на огневую позицию русского пулеметчика. Возле дальней стены большого помещения, видимо бывшего когда–то гостиной, лежал массивный дубовый шкаф–сервант. За ним, на полу, сверкала россыпь стреляных гильз. Я наклонился, поднял одну. Латунная, пахнущая едким дымом бездымного пороха.

– Почти под сотню штук, не меньше, – тихо прокомментировал Виктор, вороша гильзы носком сапога. – Два полных диска к «ДП» отстреляли.

Я оглянулся по сторонам. Позиция была выбрана блестяще. Отсюда, из глубины комнаты, пулеметчик был практически невидим с улицы. Шкаф служил отличным прикрытием от ответного огня и осколков. А три широких оконных проема, лишенных стекол и рам, обеспечивали прекрасный сектор обстрела – всю площадь перед бывшим Горкомом, парадный подъезд и стоянку машин. Всё это четко указывало, что нападение на штаб 227–й дивизии было осуществлено опытным профессионалом, а не отчаявшимся окруженцем.

– Смотри, – Артамонов направил луч фонаря в угол за шкафом.

Там валялось несколько окурков и пустая коробка от папирос «Беломорканал». Я пригляделся – картонные мундштуки бычков были смяты по–разному. Похоже, что пулеметчик был не один. И они провели здесь достаточно времени, чтобы спокойно покурить, дожидаясь подходящей цели.

Сердце забилось чаще. Это был не спонтанный выстрел в спину врагу. Это была тщательно спланированная и хладнокровно исполненная диверсия. Призванная привлечь наше внимание к нужному зданию. На стене которого начертали знак «Е», а рядом прикопали банку с запиской. Все это было частью продуманного плана – чувствовалась рука Вадика.

Мы провели в развалинах около получаса, промерзнув в своих тоненьких шинелях до костей, но больше ничего существенного не нашли. Немецкие солдаты прочесали здание после боя – и ничего ценного не оставили. Холод стал невыносимым, и мы решили вернуться в штаб, пока наше отсутствие не вызвало лишних вопросов.

Дежурный, оторвавшись от бумаг, приветливо кивнул нам, как старым знакомым.

– Нашли что–нибудь интересное, господа офицеры?

– Нашли огневую позицию пулеметчика. Он явно хорошо подготовился к обстрелу. Нам повезло, что потери оказались такими небольшими – с той точки он мог положить гораздо больше наших солдат.

– Наверное вы, Шварц, сбили ему прицел своим ответным огнем! – вроде как похвалил оберлейтенант. – Идите отдыхать. Гефрайтер, проводи господ офицеров в свободную комнату.

Автоматчик, практически брат–близнец убитого часом ранее, провел нас на третий этаж, в небольшой кабинет какого–то мелкого партийного функционера. Комната была загромождена массивным письменным столом и огромным кожаным диваном с высокой вертикальной спинкой.

– Располагайтесь, господа офицеры, – сказал сопровождавший нас солдат, подавая два тонких солдатских одеяла, колючих на ощупь. – Утром разбудим.

Дверь закрылась. Я, сбросив шинель и фуражку, плюхнулся на диван. Пружины жалобно заскрипели, взметнулось облачко пыли. Виктор, скинув сапоги, устроился прямо на столе, завернувшись в одеяло с головой. Снаружи доносились отдаленные выстрелы, редкие пулеметные очереди. Оккупированный город не спал. Он выл от боли и ненависти. И где–то там, среди развалин, прятался Вадик Ерке, неся на себе груз секретов, которые могли стоить жизни десяткам наших людей.

Я уже начал проваливаться в легкую, нервную дремоту, когда до меня донесся голос Артамонова. Он говорил очень тихо, словно для себя, но при этом, не забыв о конспирации, на немецком.

– Знаешь, Игорь... летом, во время боев... мне было страшно. Но, в то же время была ясность… я был среди своих… А враги были впереди. Я стрелял в них, они стреляли в меня. Здесь же... здесь всё иначе.

Витя замолчал, прислушиваясь к очередному отдаленному выстрелу.

– Я только сейчас понял, что такое настоящий страх. Когда видишь врагов не в прицел, а рядом с собой. И сидишь не в окопе, а ходишь среди них. В городе, который они буквально сожрали, медленно разжевав. Тогда, в Лозовой, я, если честно, не успел этого осознать – все прошло довольно быстро, да и старик прикрывал нас надежно, как скала. А здесь я словно голый… Я был готов к перестрелке, к прорыву с боем... но я не был готов к этому. К этому ощущению, что ты среди врагов, которые так похожи на обычных людей…

Он снова замолчал, и было слышно, как он сглатывает.

– Там, на КПП, когда тот автоматчик смотрел наши документы... у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Я думал: Сейчас он что–то заподозрит. Скажет что–то не то. И мне придется... мне придется убить его. Просто потому что наша легенда важнее его жизни. А он ведь мой ровесник, совсем молодой парень... И это... это гораздо страшнее, чем идти в атаку – там не видишь их лиц.

Его голос дрогнул. Он рывком сел на столе, кутаясь в одеяло.

– В этом и есть весь ужас войны, Витя, – что нам приходиться убивать… этих… тварей. Брать грех на душу, – вздохнул я, глядя в темный потолок. – Не мы выбрали такую судьбу – они решили сами, когда напали на нашу страну. И теперь вопрос стоит так: или мы их, или они нас. Причем, если победят они, то уничтожат на нашей земле всё живое. Убьют всех, кого ты знал – девушек, женщин, стариков, детей… Их надо остановить, даже ценою своей жизни, ценою своей души!

Витя молчал почти минуту, но потом продолжил тем же сбивчивым шепотом.

– Я боюсь не смерти, Игорь. Я боюсь ошибиться. Боюсь подвести тебя, подвести командование. Боюсь, что мой немецкий язык не будет достаточно хорош, что меня выдаст акцент. Боюсь, что взгляд будет не тот. Боюсь, что не смогу выдержать этого давления, этой лжи, в которой мы живем каждую секунду.

– Это нормально, Витя, – успокоил я напарника. – Не боятся только умалишенные, не осознающие опасности. Мы делаем тяжелую, но очень нужную работу. Просто пойми это и работай спокойно.

Витя медленно лег и вроде бы действительно успокоился. Но минут через пять, когда я снова начал проваливаться в сон, Артамонов снова начал шептать, уже не обращаясь ко мне, а просто выплескивая всё накопившееся на душе.

– Эти люди на улицах... их взгляды... Они смотрели на нас, на эти мундиры, и я кожей чувствовал их ненависть. Она была физической, как жар от огня. Они видели во мне чудовище. И по–своему они правы. Мы притворяемся теми, кто убивал их семьи, сжигал их дома. Мы носим вражескую форму, вражеское оружие, даже вражеские лица. И я не могу оправдаться перед ними, не могу сказать: «Я свой! Я не тот, за кого себя выдаю!»

Он, наконец, умолк, исчерпав себя.

– Просто помни: те взгляды, эта ненависть – они не к тебе лично. Они к мундиру, – тихо сказал я, хотя напарник не ждал ответа – я говорил для самого себя, испытывая схожие эмоции. – А под немецким мундиром мы остаемся теми, кто мы есть. И мы здесь для того, чтобы таких мундиров на нашей земле стало меньше.

Я повернулся на скрипучем диване спиной к Артамонову и почти мгновенно уснул, словно провалился в черный омут. Нам обоим нужно было хоть немного отдохнуть. Завтра предстоял новый день в аду, где мы были вынуждены играть роль демонов.

Утром мы проснулись от гула моторов и приглушенных команд, доносящихся с улицы. В окно пробивался серый, зимний свет. В половине седьмого молодой солдат в мешковатой форме принес завтрак – две кружки жидкого, горького эрзац–кофе, по вареному яйцу и по ломтю серого хлеба, смазанного тонким слоем маргарина. Еда была скудной, но горячий кофе хоть немного разогрел окоченевшие тела – температура в помещении не превышала пятнадцати градусов тепла.

Пока мы ели, я снова достал злосчастную записку. Разложил ее на столе рядом со скорлупой.

– Давай еще раз, – сказал я Виктору. – РККФ. Красный Флот. Что у флота есть в Смоленске? Флотские экипажи? Матросы?

– Могли сформировать отряд моряков для сухопутного фронта, – предположил Виктор, с юношеским аппетитом жуя плохо пропеченный хлеб с безвкусным маргарином. – Например из Днепровской флотилии. Я слышал, что так делали. Но при чем тут «ось над цать»? Ось… как у телеги? Над чем?

– Ос – это такой полосатый мух! – вспомнил я старый анекдот. И тут у меня в голове что–то щелкнуло. – «Ось над цать»… это же наше русское, просторечное, «осьнадцать»! Восемнадцать! Выходит, что это… число!

Я замер, уставившись на бумажку.

– Постой–ка, – медленно сказал я, словно боясь спугнуть догадку. – А если это… адрес? Восемнадцать – номер дома, а «РККФ» это… Название улицы?

Я достал из–за пазухи карту Смоленска, которую нам выдали в «Сотке». Мы развернули ее на столе, заваленном крошками. Мой палец заскользил по улицам города. И почти сразу нашел. Небольшая улица, идущая параллельно Днепру. «Краснофлотская».

– Вот черт! – выдохнул Виктор. – Похоже, ты прав! Краснофлотская! Краснофлотская, восемнадцать!

Ощущение было сродни удару током. Все встало на свои места. Простейший, но гениальный шифр, понятный только носителям русского языка! Ерке указал нам место встречи.

– Значит, он ждет нас там, – в голосе Виктора зазвенела надежда. – Идем?

– Немедленно, – я уже натягивал шинель. – Пока немцы не опомнились и не отправили нас на фронт.

Мы быстро собрались и вышли в коридор, намереваясь проскользнуть к выходу. Но удача отвернулась от нас. У лестницы нас перехватил тот же дежурный оберлейтенант.

– А, господа лейтенанты! Как раз вас ищу. Господин майор фон Вицлебен готов вас принять. Прошу за мной.

Отступать было некуда. Мы последовали за ним по длинному, продуваемому сквозняком коридору на второй этаж. Кабинет майора оказался просторным, с высокими окнами, заклеенными крест–накрест полосками бумаги. Воздух был густым от сигаретного дыма – и это в семь утра. За столом, заваленным картами и донесениями, сидел болезненно худой офицер лет сорока. Кожа на его лице имела нездоровый, желтоватый оттенок, как у человека с больной печенью.

– Лейтенанты Шварц и Беккер? – голос фон Вицлебена оказался тихим и безжизненным, как у смертельно уставшего. – Ваше участие в отражении вчерашней атаки на штаб не осталось незамеченным. Приятно видеть таких молодых, но отважных офицеров.

– Спасибо, господин майор, – мы вытянулись и щелкнули каблуками.

– У меня есть для вас назначение, – майор внезапно закашлялся, и, схватившись за правый бок, скривился от боли. – В вашем предписании указаны должности взводных во второй и третьей ротах первого полка. Но вчера вечером большие потери в командном составе понес второй полк. Третий батальон полностью лишился офицеров. Учитывая вашу вчерашнюю отвагу, я решил назначить вас ротными командирами. Ваша часть ведет бои за расширение прорыва в пятидесяти километрах отсюда, восточнее Ярцево.

Ого, подумал я, мы только вчера прибыли в расположение дивизии, немного постреляли, а карьера уже в гору пошла! Впрочем, основная заслуга в это принадлежит нашим бойцам на фронте, сумевшим уничтожить столько фрицев, что им приходится затыкать потери сопливыми лейтенантами.

– Попутная машина с боеприпасами отправляется на фронт через два часа! – продолжил фон Вицлебен. – Вы поедете на ней. Ваш долг – принять командование своими солдатами как можно быстрее.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Мы козырнули и молча вышли из кабинета. В коридоре я прислонился к прохладной стене, чувствуя, как бешено стучит сердце.

– Что будем делать? – прошептал Виктор. – За два часа мы не успеем найти Ерке.

– Придется бежать, – сквозь зубы пробурчал я.

– Объявят дезертирами, – Витя нервно прикусил губу. – И уже через три часа все патрули в городе будут нас искать.

– Не страшно! Просто поменяем легенду, – решительно сказал я. – Будут искать лейтенантов Шварца и Беккера. Значит, их не должно остаться. Устроим взрыв, чтобы все подумали, что мы погибли.

– Взорвем штаб? – глаза Виктора расширились от удивления. – Но как?

– У нас есть грузовик, в кузове которого лежат противотанковые мины. Почти полторы тонны. «Tellermine 35» – прекрасная, мощная штука. Рванет так, что даже обугленных трупов двух глупых лейтенантов не останется. Шварца и Беккера просто спишут, как героически погибших при исполнении своего воинского долга.

Мы спустились в вестибюль. Дежурный оберлейтенант что–то писал, лишь приветливо кивнув нам. Мы вышли на крыльцо. Утро было морозным, серым. Воздух по–прежнему щипал глаза гарью. Наш «Мерседес», покрытый инеем стоял там же, где мы его и оставили – на самом краю стоянки. Соседние места были пусты – часть машин утром разъехались.

Мы подошли к грузовику. Я открыл дверцу кабины. Запах табака и парфюмерии все еще витал внутри. Я сел на сиденье водителя, и попытался завести движок. Стартер с натугой крутанулся пару раз и замолк. Оно и понятно – чтобы запустить дизель после морозной ночи, надо устроить настоящие «танцы с бубнами» – прогреть картер паяльной лампой, залить горячую воду в систему охлаждения, присоединить свежий аккумулятор. Но нам, в принципе, не было нужды куда–то ехать – до фасада здания штаба было всего метров тридцать. А от взрыва тонны тротила у них не только стекла вылетят.

Я забрался в кузов. Под брезентом аккуратно стояли деревянные ящики. Я вскрыл один из них. Внутри, утопленные в стружке, покоились две тяжелые, круглые, темно–серые сковородки. Рядом лежали стандартные капсюли–детонаторы «Zündschraube 35». Все было как на блюдечке. Осталось лишь придумать, как всё это заставить работать.

Я выпрямился и огляделся по сторонам. Немецкие солдаты сновали вокруг, занимаясь своими делами. Никто не обращал на нас особого внимания. Витя тоже залез в кузов и зачем–то пощупал ледяной корпус мины.

– Ну, и как мы это сделаем? – спросил Виктор. – Тут же детонатор нажимного типа. К тому же, если мне память не изменяет, рассчитанный на вес в девяносто килограммов.

– Есть одна идея, – я ухмыльнулся. – Детонатор я сделаю из подручных материалов. Не зря занятия по минно–взрывному делу посещал. Вить, слушай внимательно. Сходи в штаб, и принеси кусок мыла. А лучше два. И найди какой–нибудь шнурок. Или тонкую бечевку. Метра три длиной. Еще нужен обычный карандаш.

– Мыло? Шнурок? Карандаш? – Артамонов смотрел на меня как на сумасшедшего.

– Давай, Вить, шустрее двигай булками! У нас мало времени! Вопросы потом!

Чтобы не маячить у всех на виду, я накрыл мины брезентом и спрыгнул с кузова. Затем открыл капот «Мерседеса» и принялся с задумчивым видом изучать двигатель, покрытый темными ледяными каплями замерзшего конденсата. Внезапно за спиной раздался сдавленный смешок. Я оглянулся – рядом стояли два молодых солдатика. Один из них, с конопатой рожей, улыбнулся и спросил с едва заметной издевкой в голосе:

– Проблемы с техникой, господин лейтенант? Помощь требуется?

Второй, с ярким румянцем на щеках и ярко–голубыми глазами, сказал более серьезным тоном, незаметно пихнув в бок своего товарища:

– В такой мороз, господин лейтенант, эти дизели – сущее наказание. Нужно паяльной лампой прогреть. У нас в парке есть...

– Спасибо, солдат! Я буду благодарен за любую помощь! – усмехнувшись в ответ, сказал я. – Не ожидал, что за ночь его так прихватит. Думал, что теперь придется ждать оттепели.

Конопатый улыбнулся еще шире, явно наслаждаясь видом офицера–недотёпы.

– Так мы сейчас мигом всё нужное принесем, господин лейтенант! – обрадовал голубоглазый.

Солдаты быстрым шагом ушли куда–то за здание штаба. Вернулись минут через десять с паяльной лампой и двумя ведрами горячей воды. Началось самое настоящее «колдовство». В моей прошлой жизни мне как–то довелось «оживлять» дизель на сорокаградусном морозе – ярчайшие воспоминания о двухчасовом мытарстве навсегда врезались в память.

Витька появился только через час.

– Мыло я в уборной взял, карандаш в чьем–то кабинете стянул, но вот с бечевкой пришлось повозиться! Еле нашел! Носили бы они ботинки, шнурки бы с кого–нибудь снял, – тихо сообщил Артамонов, передавая мне «компоненты» для монтажа «детонатора».

– Следи за солдатами! – велел я. – Чтобы они от работы на меня не отвлекались!

С этими словами я полез в кузов и принялся собирать «адскую машинку». Сердце колотилось как бешеное. Каждый скрип шагов поблизости заставлял меня вздрагивать. Но «русский бог» был милостивым – никто меня не побеспокоил. Я быстро закончил работу, тщательно замаскировал заряд под брезентом и спрыгнул на землю, машинально отряхивая руки.

– Готово, – тихо сказал я напарнику. Виктор вздрогнул так, что фуражка чуть не упала с головы. – Пора валить. Рванет минуты через три.

– А эти? – Витя кивнул на увлеченных реанимацией двигателя солдатиков.

– А эти станут лейтенантами Шварцем и Беккером, – ответил я, доставая зольдбух и бросая его под «Мерседес».

Витя последовал моему примеру. И мы неторопливо, прогулочным шагом двинулись прочь со стоянки. Однако, когда мы проходили мимо парадного подъезда, на крыльцо выскочил знакомый оберлейтенант.

– Лейтенанты Шварц и Беккер! – резко окликнул он. – Где вас черти носят? Вас майор фон Вицлебен ищет! Бегом в штаб! Колонна снабжения в ваш полк уходит через полчаса.

Это был провал. Еще минута и грузовик взлетит на воздух. Я инстинктивно сунул руку в карман штанов и потащил наружу «Браунинг», мысленно готовясь к перестрелке с часовыми у колоннады – начал прикидывать в кого буду стрелять после оберлейтенанта, куда побегу, где укроюсь…

Но в этот момент с другой стороны площади раздался взрыв. Негромкий, явно от ручной гранаты, но совсем рядом. Окна в здании штаба задребезжали, часовые у входа тут же присели, вскидывая винтовки.

– Диверсанты! – закричал кто–то. – С северной стороны!

Оберлейтенант мгновенно забыл о нас с Виктором. Его лицо исказилось яростью, он громко скомандовал:

– К бою!

Воспользовавшись всеобщей паникой, я схватил Артамонова за рукав и потащил за собой. Мы рванули в противоположную от взрыва сторону, вглубь разрушенного города, оставляя за спиной немецкий штаб и грузовик с притаившейся внутри смертью.

Руины Смоленска приняли нас в свои объятия. Мы шли быстрым шагом, не оглядываясь, и уже миновали полтора квартала, углубляясь в лабиринт разрушенных улиц, когда сзади рвануло так, что дрогнула земля. С окружающих развалин слетел покрывающий их слой снега, воздушная волна сбила нас с ног и протащила несколько метров по обломкам.

Мы с трудом привстали и обернулись. Над площадью поднимался грибовидный, словно от атомной бомбы, столб черного маслянистого дыма. Затем показались гигантские, многометровые языки красно–оранжевого пламени.

Сработало. Лейтенанты Вернер Шварц и Клаус Беккер только что героически погибли при взрыве боеприпасов.