Это теперь моя война! Книга 4. Прорыв выживших

Глава 1

Махров Алексей Михайлович

Это моя война! Книга 4. Прорыв выживших

Эпиграф

На горе, на горочке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку лупит пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой–то матерью наш геройский взвод.

Мы землицу лапаем скуренными пальцами,

Пули, как воробушки, плещутся в пыли...

Митрия Горохова да сержанта Мохова

Эти вот воробушки взяли да нашли.

Тут старшой Крупенников говорит мне тоненько,

Чтоб я принял смертушку за честной народ,

Чтоб на колоколенке захлебнулся кровушкой

Растакой–раз этакий этот сукин кот.

Я к своей винтовочке крепко штык прилаживал,

За сапог засовывал старенький наган.

"Славу" третьей степени да медаль "отважную"

С левой клал сторонушки глубоко в карман.

Мне чинарик подали, мне сухарик бросили,

Сам старшой Крупенников фляжку опростал.

Я ее испробовал, вспомнил маму родную

Да по полю ровному быстро побежал.

А на колоколенке сукин кот занервничал,

Стал меня выцеливать, чтоб наверняка.

Да, видать, сориночка, малая песчиночка

В глаз попала лютому – дрогнула рука.

Я ж винтовку выронил да упал за камушек,

Чтоб подумал вражина, будто зацепил.

Да он, видать, был стрелянный – сразу не поверил мне

И по камню–камушку длинно засадил.

Да, видно, не судьба была пули мне испробовать...

Сам старшой Крупенников встал, как на парад.

Сразу с колоколенки, весело чирикая,

В грудь влетели пташечки, бросили назад.

Я рыдал без голоса, грыз землицу горькую,

Я бежал, не думая, в горку напрямик.

Жгла меня и мучила злоба неминучая,

Метил в колоколенку мой "голодный" штык.

Горочки–пригорочки, башни–колоколенки...

Что кому назначено? Чей теперь черед?

Рана не зажитая, память не убитая –

Солнышко, да полюшко, да геройский взвод...

(«Колоколенка», стихи Леонида Сергеева)

Глава 1

10 сентября 1941 года

День первый, ночь

Мой прадед, полковник РККА Петр Дмитриевич Глейман пришел в расположение нашей группы под вечер. При виде полковника все вскочили и вытянулись по стойке «смирно».

– Вольно! – сказал Петр Дмитриевич. – Начну без преамбул, товарищи! Для вас есть очень важное задание. Штаб фронта рекомендовал вашу группу как максимально опытных людей. Итак: час назад воздушной разведкой пятьдесят пятого ИАП обнаружен аэродром противника, на котором массируются значительные силы, как истребителей, так и бомбардировщиков. Самое неприятное, что новый аэродром находится всего в двадцати километрах от нас. И, базируясь на него, вражеская авиация не только полностью перекроет воздушное снабжение нашей моторизованной группы, но и нанесет серьезный урон нашим наземным силам. Пятьдесят пятый ИАП понес сегодня большие потери и качественно прикрыть наши ударные части не сможет. Сами понимаете, товарищи, что подлетное время с нового немецкого аэродрома до любого из наших подразделений – считанные минуты. Они будут висеть над головами беспрерывно, как во время отступления в июле! Дальше, до самого Днепра, густых лесов почти нет – мы будем как на ладони. Нас просто выбомбят!

– А нельзя отправить туда пару батальонов с бронетехникой? – спросил я. – Ведь самое лучшее ПВО – наши танки на вражеских аэродромах!

– Мы так и хотели, сынок, но не выйдет! – посмотрел на меня прадед. – Те наши части, которые имеют топливо и боеприпасы, либо втянуты в бои, либо совершают марш. Никого из них мы не можем задействовать. Тем более, что аэродром в стороне от основного направления нашего движения. И, скорее всего, прикрыт ПТО. Не дураки ведь фрицы, выкладывать нам такой объект в трехчасовой доступности на блюдечке.

– К тому же через час стемнеет! – сообразил я. – А до изобретения приборов ночного видения еще полвека! Да самый опытный колонновожатый не сможет привести туда более–менее крупное подразделение в полной темноте по незнакомой местности!

– Про приборы ты мне потом подробно расскажешь, сынок! – удивленно сказал прадед. – Но в целом ты прав – сегодня нам их с земли не достать. А завтра будет поздно! Поэтому командование фронта предложило альтернативу: нанести по вражескому аэродрому массированный удар ночными бомбардировщиками. Теми же самыми ТБ-3, которые участвуют в создании «воздушного моста», их экипажи уже хорошо изучили наш квадрат. Но для точного наведения на цель им нужна «подсветка»!

– Ясно, товарищ полковник! Сделаем, дело знакомое! – сразу кивнул Валуев. – Сколько сигнальных ракет дадите?

– Сигнальных ракет… нет! – пожал плечами и тяжело вздохнул полковник. – Всё истратили в предыдущих боях.

– Так… а как? – растерялся великан.

– Врезать бронебойно-зажигательными по самолетам или складу горючего! – предложил я. – Охеренная подсветка получится!

– Ну… как вариант! – поджал губы Валуев. – Сделать это будет гораздо сложнее, но… Да, это возможно! Сделаем, товарищ полковник! Транспортом обеспечите?

– У нас есть лишний трофейный грузовик. Думаю, что на нем вам будет сподручней ездить по немецким тылам! – обрадовал Петр Дмитриевич и, кивнув мне на прощание, ушел.

– Так, товарищи, слушай мою команду! – сказал Валуев. – Альбиков, Алькорта, принять на баланс транспортное средство! Проверить его полностью, от воздухозаборника до выхлопной трубы! Не дай бог он где-нибудь заглохнет! Не забудьте пополнить боекомплекты!

– Хуршед, у особистов лишние стволы появились! Среди которых есть ручник и даже легкий миномет! Заберёте сами или мне помочь? – сказал я.

– Думаю, что с Аркадием Петровичем я сам договорюсь! – усмехнулся Альбиков.

– А мы с Игорем начнем облачаться в немецкую форму, пока светло. А то потом в темноте можем что–нибудь напутать в деталях! – закончил Валуев. – Встречаемся здесь через полчаса!

Альбиков и Алькорта ушли, а Петр повернулся ко мне и сказал:

– Я сегодня днем местных интендантов посетил, презентовал им парочку трофейных пистолетов, у нас этих «стрелялок» уже приличный запас набрался, а взамен получил десяток комплектов немецкой униформы, – Валуев достал из шалаша несколько объемистых тюков. – На этот раз переодеваемся полностью, не только мундир и фуражку напяливаем. Ты, пионер, так и будешь изображать молодого лейтеху. Надеюсь, его документы не потерял? Нет? Ну, и молодец! У меня документы унтера, а Хуршеду и Хосе, с их мордами, все-таки лучше близко к проверяющим не подходить!

– Ты хочешь и ребят немцами переодеть? – уточнил я, имея в виду совершенно неарийскую внешность обоих товарищей.

– Рискованно, но, надеюсь, что в темноте к ним особо приглядываться не будут! – догадался о моих сомнениях Валуев. – Все разговоры с противником – на тебе! Я всего несколько общеупотребительных фраз вызубрил, ну и могу не слишком беглую речь разобрать. Уж извини, перед войной меня для боевых действий на другом направлении готовили.

– Неужели японский учил? – недоверчиво спросил я.

– Японский язык как раз Хуршед учил, даже какой-то особенный выговор токийского университета весьма достоверно изображал! Должен был военного инженера отыгрывать, – огорошил меня Петр. – А мне китайский достался... Ладно, это всё дело прошлое, а сейчас о настоящем: легенда стандартная: мы разведгруппа 25-й немецкой моторизованной дивизии, едем по своим секретным делам по заданию командования. Если начнут спрашивать насчет конкретной цели поездки, то скажешь, что мы ищем секретный аэродром русских. Давай, выбирай бриджи по размеру!

Я достал из тюка несколько штанов и методом прикладки стал выбирать подходящие. Таковых нашлось аж две штуки и после примерки одна пара села на мою худую жопу почти идеально. Затем я надел мундир, подобрал из тюка офицерский ремень и портупею, а Валуев вручил мне кобуру для «Парабеллума», напомнив, что немцы носят оружие с левой стороны. Полностью облачившись во вражеские шмотки, я встал и вытянулся по стойке «смирно», а Петя несколько раз обошел вокруг меня, самым внимательным образом проверяя униформу, наличие и правильное расположение знаков различия, эмблем и всех необходимых аксессуаров. Юный офицерик, «подаривший» мне мундир, ничем особенным по младости лет проявить себя не успел и никаких наград, даже значка «Отличник гитлерюгенда», не имел. Что сильно упросило нам задачу по составлению образа. Новичок, он новичок и есть, в таком стиле мне и надо «бутафорить».

– Так, ну вроде всё в порядке! – резюмировал Валуев, после пятого нарезанного вокруг меня круга. – Ты, пионер, лицо нашей группы, тебе с врагами в непосредственный контакт вступать, будь посерьезней! А то, как я заметил, на тебя в критической ситуации какой-то кураж нападает! Это, конечно, лучше, чем трусливый мандраж, но тоже опасно! Не перебарщивай, старайся в разговоре с немцами без своих обычных шуточек обходится. Наоборот – толику робости подпусти, если с офицером диалог завяжется – они все старше тебя по званию! А вот если с нижними чинами заговоришь, то цеди через губу – типа, ты барин, а они быдло! Всё понял?

– Так точно, херр унтер! Постараюсь исполнить в лучшем виде! – Я даже каблуками щелкнул, старательно примерив на себя маску.

– Ну, блин, опять прикалываешься! – не оценил моих усилий Валуев.

– Никак нет, херр унтер!

Петя только обреченно рукой махнул, мол, что взять с малолетнего дурня.

Тут как раз подоспели Альбиков и Алькорта.

– Докладывайте! – приказал Валуев.

– Грузовик французской компании «Ситроен», бортовой тентованный, грузоподъемность три четверти тонны, движок на двадцать восемь лошадок. В Америке такие машины называют «пикапами», – начал говорить Хосе и внезапно, подняв глаза к небу, добавил: – В моем родном городке на таком грузовичке молочник ездил...

Покосившись на замолчавшего товарища, докладывать продолжил Хуршед:

– Резина в хорошем состоянии, неизношенная, двигатель явно после капиталки, но тоже неплох. Барахлил карбюратор, движок глох на низких оборотах, потому нам эту машинку и отдали, мол, возьми боже, что нам негоже! – усмехнувшись, Хуршед добавил: – Но Хосе быстренько что-то там подкрутил, подрегулировал и движок сразу заурчал, как домашний котенок!

– Да ерунда там была! – очнулся от воспоминаний по родине Алькорта. – Грязь в поплавковой камере, от того и настройка подачи топлива сбилась. Я всё исправил, за свою работу отвечаю! Машинка в нормальном состоянии, доедет куда угодно!

– Миномет у особистов мы забрали! К нему восемь мин, – добавил Альбиков, – винтовочных патронов аж три цинка на складе взяли и немецкий пулемет с двумя полными лентами и пятью пустыми. Склад боепитания как раз сворачивался, они нам готовы были всё, что угодно отдать, чтобы лишний груз не тащить. А вот сигнальных ракет реально нет! Ни одной. Так что... придется импровизировать.

– В штабе мне дали частоты и позывные для связи с летунами! – сказал Алькорта. – Ориентировочное время начала налета – полночь. Ночь ожидается безветренная, малооблачная, Луна в первой четверти. Света для бомбардировки должно хватить.

– Принято! – ответил Валуев и посмотрел на наручные часы. – У нас еще четыре часа в запасе. Как раз успеем до предполагаемого места размещения аэродрома добраться и всё там обнюхать. Переодевайтесь, орлы, выдвигаемся через десять минут.

Темнота опустилась на лес густой, почти осязаемой пеленой. Воздух был сухим, прогретым за день на солнце, пропитанным запахом хвои. Где-то далеко наверху, за густыми кронами деревьев, мерцали редкие звезды, но их свет не пробивался сквозь плотный полог ветвей. Дорога, по которой двигался наш пикапчик «Ситроен», представляла собой узкую просеку, изрытую танковыми гусеницами. Фары, приглушенные синей краской, выхватывали из мрака всего метров пять перед капотом – стоящие вдоль колеи черные «заборы» елей и сосен, да следы траков, уходившие в неизвестность.

В кузове, затянутом брезентом, глухо позвякивали запасные канистры. Валуев, крутил «баранку», я сидел рядом с ним на правом сиденье. Альбиков и Алькорта разместились позади.

– Ты уверен, что мы едем в правильном направлении? – спросил я, пытаясь разглядеть во тьме хоть что–то.

– Только что проехали развилку на Лозовую, я эту дорогу вчера хорошо запомнил, – ответил Валуев, не отрывая глаз от дороги. Его массивная фигура, облаченная в унтер-офицерский мундир, почти не шевелилась, только пальцы время от времени постукивали по рулю. Я снова позавидовал его способности видеть в темноте. – Аэродром должен быть километрах в пяти, скорее всего рядом с зенитной батареей, которую мы с тобой днем обнаружили.

До нужного места мы доехали за час. Кому-нибудь несведущему расскажи – потратили целый час на пять километров пути – он будет смеяться. Мол, пешеход бы справился быстрее. Но здесь были свои правила дорожного движения…

Валуев остановил пикап на обочине, заглушил движок и бесшумно, как большой кот, выскользнул наружу. Я последовал за ним. За деревьями, в том направлении, где должна была находиться вражеская батарея, сейчас было тихо. А ведь большая воинская часть издает множество звуков даже ночью. Тем более, зенитчики, которые по роду своей деятельности должны сейчас бдить на постах.

– Это точно то самое место? – уточнил я.

– Под ноги посмотри! – проворчал Валуев, не отрывая взгляда от леса. – На земле остались следы шин нашего мотоцикла. А вот там, чуть дальше, тропинка, по которой немцы воду из ручья таскают. Но, вообще–то, эта странная тишина меня пугает… Так быть не должно! Хуршед, присмотри, я схожу, прогуляюсь…

Сержант растворился во мраке, как приведение. Из кузова вылез Альбиков, встал рядом, закрыв глаза и начал медленно поворачивать голову слева направо и обратно. Мне показалось, что его уши при этом шевелятся от напряжения, но это был фантом моего воображения.

– Засады здесь точно нет! – наконец сказал Хуршед, приоткрыв один глаз. – Ни звуков, ни запахов я не слышу!

– Похоже, что мы пустышку вытянули! – резко ответил Валуев, внезапно появляясь прямо перед нами. – Там никого нет. Передислоцировали немцы батарею. Придется аэродром вслепую искать.

Начались бестолковые мотыляния по окрестностям. Мы проезжали метров пятьсот, останавливались, глушили мотор, выходили из «Ситроена» и слушали ночь. Но везде было тихо. Я от досады прикусил губу. Время текло, как песок в перевернутых часах. До полуночи – часа «Ч» – оставалось все меньше и меньше, а мы все еще кружили по этим чертовым проселкам, словно слепые котята. Предварительный расчет разведки предполагал, что немецкие бомберы разместят в радиусе двадцати километров, а мы отмахали уже тридцать, но цель так и не обнаружили

Пикап резко остановился, я чуть было не впечатался мордой в запотевшее лобовое стекло – Валуев ударил по тормозам. Впереди, перекрывая дорогу, стоял самодельный шлагбаум, а рядом виднелись два силуэта в характерных немецких шлемах. В тусклом свете фар у них на груди блеснули стальные горжеты. Рядом стоял мотоцикл с коляской.

– Жандармы, – прошептал Петр, и его рука потянулась к ППД, лежавшему между сиденьями. – Интересно, что это они посреди леса забыли? Пионер, сходи-ка, уточни обстановку. А я тебя подстрахую. Алькорта, Альбиков, будьте наготове!

Я глубоко вдохнул, поправил на голове офицерскую фуражку, вложил в рукав нож, и неторопливо открыл дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принеся запахи сгоревшего бензина и дешевого табака.

– Хальт! Папирен, битте! – раздался резкий окрик.

Ко мне шагнул фельдфебель полевой жандармерии – плотный, с квадратной челюстью и короткими ногами. На его груди висел автомат, почему-то устаревший МП-28 с торчащим вбок магазином-улиткой. За ним, держа наготове винтовку, стоял второй жандарм, помоложе.

– Гутен абенд, – я вытянулся и козырнул, спокойно разглядывая жандармов. – Лейтенант Дитрих Шульц, 25-я моторизованная дивизия.

Жандарм взял мое удостоверение, поднес к висевшему на столбике керосиновому фонарю, разглядывая так придирчиво, будто искал следы подделки.

– Куда следуете? – спросил он, внимательно изучая мое лицо.

– Выполняем специальное задание командования, – я сделал вид, что колеблюсь, затем добавил конфиденциальным тоном: – Мы полковые разведчики, возвращаемся в расположение своей части. Весь день искали секретный аэродром русских. И нашли! Похоже, что там высадился большой десант.

– Тоже мне, секретный… – повернув голову к своему напарнику, пробурчал жандарм. – Весь день там огромные русские самолеты садились. Только слепой бы их не нашел!

Молодой жандарм послушно кивнул и опустил винтовку «к ноге».

– Говорят, что где-то рядом наши «небесные нибелунги» свои бомбардировщики развернули! – высокопарно сказал я.– Завтра разнесут этих обнаглевших русских свиней ко всем чертям!

– Так и будет, лейтенант! – ответил фельдфебель, возвращая «зольдбух».

– Они же вроде где-то рядом с зенитчиками разместились? – небрежно спросил я.

– Не знаю, лейтенант! – усмехнулся обладатель квадратной челюсти. – Да если бы и знал – не сказал! Вдруг вы русские шпионы!

Я от души рассмеялся, настолько нелепо–точной оказалась шутка жандарма. Фельдфебель, сделав, видимо, для себя какую–то пометку в уме, добавил:

– Будьте осторожны, Дитрих, русские ездят по этим лесам на танках! Возвращайтесь поскорее в свою часть! Желаю доброго пути! – козырнув, фельдфебель откинул в сторону ствол деревца, служивший шлагбаумом.

– Данке, – я козырнул в ответ и щелкнул каблуками, решая в уме судьбу этих фашистов – прирезать их, расслабившихся, прямо сейчас – это не составило бы никакого труда – нож из рукава уже соскользнул в мою ладонь, или не возится – придется ведь трупы в лес оттаскивать, мотоцикл прятать…

Решив, что овчинка не стоит выделки, я вернулся к «Ситроену» и сел в кабину, успокаивающе кивнув Валуеву, держащему на колянях ППД. Мы тронулись, и только когда шлагбаум скрылся за поворотом, я выдохнул.

– Что–нибудь полезное узнал? – спокойно спросил Петр.

– Только то, что бомбардировщики реально забазировались где–то в этом районе, – ответил я. – Но точного места эти гаишники не знали. Убивать их не стал – не хотел тратить время на уборку тел.

– Ну, и правильно, что не стал! – кивнул Валуев, бросив на меня быстрый взгляд. – А то я уже начал опасаться, что ты решил в одиночку войну выиграть и режешь всех подряд.

До полуночи оставалось сорок минут. Мы уже начали терять надежду.

– Похоже, задание провалено, – хрипло сказал Валуев. – Аэродром – призрак.

– Слушай, Петь, мне кажется, что я знаю, где этот чертов аэродром, – медленно сказал я, прокручивая в голове недавнюю встречу с патрулем полевой жандармерии.

– Ну–ка, просвети! – повернул ко мне голову сержант.

– Ты верно сказал, что жандармам нечего делать ночью посреди леса! А если это пост регулировщиков у поворота с основной дороги к аэродрому? Всех непричастных они пропускают после проверки документов, а причастных направляют на нужную дорожку.

– Так вроде бы не видно там съезда в сторону… – задумчиво сказал сержант.

– А он замаскирован! Несколько кустов срубили и поставили поперек колеи! – предположил я. – Мы в темноте не разглядели! Давай вернемся и проверим! Захватим фельдфебеля и поспрашиваем с пристрастием?

Валуев задумался. Внезапно впереди, за поворотом, мелькнул слабый свет.

– Стоп! – прошептал Петр и притормозил.

Машина замерла. Я прищурился, стараясь разглядеть источник света. Это были фары – две пары: одна выше, другая ниже. Грузовик и легковушка. Они стояли посреди дороги, двигатели работали на холостых.

– Черт! – тихо выругался Петр. – Похоже, что это офицер высокого ранга и его сопровождение. Многовато для нас... Но придется проехать мимо них. Если развернемся – заподозрят.

– Значит, разыграем спектакль, – я глубоко вдохнул, ощущая, как сердце забилось чаще. – Заодно узнаем обстановку.

Мы медленно двинулись вперед. Свет фар приближался, и вскоре я смог разглядеть машины: легковой «Хорьх–901» и трехтонный «Опель–Блитц». В кузове грузовика могли сидеть и два десятка солдат – под тентом в темноте не видно. В легковушке на заднем сидении виднелись две головы в фуражках с высокими тульями.

Из «Хорьха» вышел молодой офицер, с раздвоенным подбородком и желтыми петлицами Люфтваффе. Он подошел к нашему «Ситроену», держа руку возле кобуры.

– Кто такие? – спросил он. – Ваши документы!

Я медленно открыл дверь и вылез, стараясь держаться чуть неуверенно – как и полагается юному лейтенантику, попавшему в ночную переделку.

– Лейтенант Дитрих Шульц, 25–я моторизованная дивизия, – сказал я, протягивая удостоверение.

Немец бегло просмотрел «зольдбух», затем окинул меня оценивающим взглядом и едва заметно усмехнулся, увидев мое безусое лицо. Я тоже успел рассмотреть его в бледном свете приглушенных фар – он был старше меня всего лет на пять и, судя по нашивкам, относился к техническому составу Люфтваффе, а не к летному.

– Заблудились? – спросил авиатехник.

– Никак нет, мы следуем по заданию командования, – спокойно ответил я, стараясь почтительно, но не подобострастно. – А вы кто такие?

– Простите, не представился! – лейтенант непроизвольно поморщился. – Оберлейтенант Трумп, 2–я авиадивизия. Мы ищем аэродром нашей части. Но в этой чертовой темноте ничего не видно.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Похоже, что они искали тот же аэродром, что и мы.

– Аэродром? – я сделал удивленное лицо. – Он же в трех километрах позади нас! Мы только что проехали поворот к нему. Там еще пост фельджандармерии стоит…

Оберлейтенант нахмурился, затем обернулся к «Хорьху».

– Херр оберст! Кажется, мы совсем немного не доехали!

Из машины вышел полковник с малиновыми петлицами главного штаба Люфтваффе – высокий, сухопарый, с жестким взглядом и тонкими губами. Он медленно подошел, приглядываясь ко мне и пикапу за моей спиной.

– Я оберст фон Штайнер. Что здесь происходит?

– Этот офицер утверждает, что мы не доехали до поворота на аэродром, – доложил оберлейтенант. – Он сказал, что там стоят жандармы, как нас и предупреждали в штабе.

Полковник, прищурившись, посмотрел на меня в упор.

– Вы точно знаете, где он находится?

– Да, херр оберст, – я уверенно кивнул. – Мы только что оттуда.

– Тогда проводите нас.

– Но у нас свое задание, – я сыграл робкое сопротивление.

– Лейтенант, я приказываю! – рявкнул раздосадованный полковник.

– Слушаюсь, херр оберст! – покорно кивнул я, оборачиваясь к «Ситроену», как бы за моральной поддержкой. – Нам нужно развернуться, а дорога здесь узкая. Я уточню у своего водителя, сможет ли он это сделать прямо здесь, не зацепив деревья. Айн момент!

– Давайте быстрее, лейтенант! – брюзгливо сказал полковник, поворачиваясь и делая пару шагов к своему «Хорьху». – Вы же нам путь перегородили…

Я отошел к пикапчику и, наклонившись к окошку водительской двери, быстро пересказал Валуеву суть разговора с немцами.

– Это отличная возможность проверить твою догадку, пионер! Не вызовем подозрения у жандармов, если повторно приедем к ним – вроде как заблудившимся камрадам помогаем. Иди, скажи оберсту, что мы с радостью их проводим, а я пока развернусь. Альбиков, Алькорта, максимальное внимание! Глядите назад на едущие за нами автомобили в четыре глаза!

Я вернулся к стоящему на дороге оберлейтенанту (полковник уже сел в легковушку) и торопливо выпалил:

– Всё в порядке, сейчас начнем движение. Следуйте за нами!

Время поджимало, поэтому сержант вел «Ситроен» на максимальной в текущих обстоятельствах скорости – около тридцати километров в час. Поэтому к шлагбауму жандармов мы приехали почти в два раза быстрее, чем ехали от него. «Хорьх» и «Опель» сильно отстали – свет их фар едва виднелся далеко позади.

Давешний фельдфебель, поудобнее перехватив шейку приклада своего автомата, внешне неторопливо сместился в сторону, чтобы держать под обстрелом весь наш пикап. Я торопливо выбрался наружу и подошел к «квадратному», усиленно делая вид, что крайне раздосадован.

– Что случилось, дорогой Дитрих? Неужели заблудились? – язвительно спросил фельдфебель.

– Заблудились! Но не мы! – скривился я, словно от зубной боли. – По пути встретили машину со штабными офицерами и херр оберст велел проводить его к вам!

– Ого! Целый оберст в нашей глуши! – буркнул «квадратный», не выглядя, впрочем, особо удивленным. И добавил совсем тихо, буквально себе под нос, но я расслышал: – Только его для «флеш–рояля» не хватало – оберлейтенант, гауптман, майор и оберстлейтенант уже проехали.

Фельдфебель, услышав объяснение нашего неожиданного возвращения, внешне успокоился, перестал лапать свой антикварный пистолет–пулемет и, посмотрев на белые пятна фар приближающихся автомобилей, взмахом руки велел своему напарнику поднять шлагбаум.

– Проезжай, лейтенант, не загораживай проезд!

– Так мне все равно нужно будет развернуться – наше подразделение располагается в другой стороне! – ответил я.

– Ну, вот там дальше и развернешься – через пару сотен метров удобная полянка! – отмахнулся от меня «квадратный». – Давай, вали отсюда, не мешай работать! Жду тебя обратно не раньше чем через пять минут, понял? Не торопись с разворотом!

Мы послушно поехали в указанном направлении, но Валуев остановил пикап всего метров через пятьдесят от поста. Заглушив двигатель и погасив фары, мы вышли из «Ситроена» и принялись прислушиваться. Хуршед тоже высунул голову из–под брезента и «шевелил ушами», слегка поворачивая голову из стороны в сторону.

«Хорьх» и «Опель» остановились у шлагбаума. Но, простояв всего около минуты, внезапно… пропали – звук двигателей затих, свет фар погас.

– Похоже, что ты прав, пионер! – тихо сказал сержант. – Есть там поворот на какую–то «тропиночку», ведущую куда–то в сторону. Иначе они бы уже нас догнали – дорога–то одна! Ладно, давай развернемся, как нам будущий покойник подсказал… Жандармов надо будет ликвидировать – добром они нас к аэродрому не пропустят. Сделать это надо максимально бесшумно – если аэродром рядом, охрана услышит выстрелы и переполошится.

– Петя, а тебе не показалось, что фельдфебель себя как–то чересчур самоуверенно вел – для стоящего в лесной глуши в компании всего одного напарника? – задал я, мучивший меня с первого проезда через шлагбаум, вопрос.

– Ну, я не настолько ваш разговор понял… – пожал плечами гигант.

– Намекаешь, что рядом в прикрытии еще несколько человек может сидеть? – уточнил сержант Альбиков. – Я бы так и сделал! Двое на виду, двое в «секрете». Или четверо прикрывающих. С пулеметом!

Валуев раздумывал всего секунд десять.

– Хуршед, за руль! Езжай к посту через пять минут. Старшего на посту – берите живьем. А я проверю ваше предположение! – сказал Петр и растворился в ночном лесу.

Мы развернули пикап на указанной фельдфебелем поляне и вернулись к уже начавшему надоедать шлагбауму и его «стражу». Понятно, что никаких других машин здесь не было – «Хорьх–901» и «Опель–Блитц» укатили в неизвестном направлении.

– О, дорогой Дитрих, что–то вы к нам зачастили! – издевательским тоном произнес «квадратный», сразу открывая шлагбаум.

Но, проехав под ним, наш пикап все равно остановился. Я неторопливо вылез из кабины и с видимым удовольствием потянулся. Фельдфебель посмотрел на меня с некоторым удивлением, но развивать тему не стал. Мол, ну что еще этому надоедливому мальчишке нужно… Я шагнул к нему, демонстративно держа руки подальше от кобуры с «Парабеллумом» – заложил их за спину. Сзади за поясом у меня был заткнут «Наган» с «Брамитом».

Наступившая после выключения двигателя «Ситроена» тишина, казалась тягучей, как смола. Она давила на уши, заставляя кровь стучать в висках громче, чем барабанная дробь. Пахло хвоей, нагретым металлом, бензиновым выхлопом и едва уловимым запахом человеческого пота. Я стоял перед фельдфебелем, улыбаясь с видом счастливого человека, нащупывая шершавую рукоять «Нагана».

– Вы что, милый Дитрих, решили подышать свежим лесным воздухом? – процедил «квадратный» с едва уловимым в голосе презрением, но его глаза, маленькие и колючие, вдруг забегали по сторонам. Он явно почувствовал неладное.

Его напарник, молодой парень с румяным лицом, лениво переминался с ноги на ногу, небрежно придерживая за ремень висящую на плече винтовку «Маузер–98к». Керосиновый фонарь на столбе шлагбаума отбрасывал желтоватый, мертвенный свет, выхватывая из мрака лишь клочок утрамбованной земли, колею дороги и силуэты людей. Лес вокруг стоял черной стеной. И где–то там, в его глубине, сейчас пробирался Петя Валуев. Успеет ли он снять замаскированных караульных?

Пора. Медлить больше нельзя – на квадратной морде фельдфебеля появилось странное выражение, ладонь обхватила шейку приклада «МП–28».

Я плавным движением выхватил из–за пояса «Наган» с накрученным глушителем. Фельдфебель замер на мгновение, уставившись на толстый черный цилиндр, его мозг отказывался верить в то, что он видит. Его руки машинально начали поднимать антикварный пистолет–пулемет, когда я всадил ему пулю в мясистую часть правой ляжки.

Раздался тихий выстрел. Советский ПБС «Брамит» снова великолепно справился со своей работой – звук был глухим, напоминая удар полена по подушке. Фельдфебель охнул, больше от неожиданности, чем от боли, и рухнул на одно колено, схватившись за бедро. Из темного пятна на серой штанине тут же выступила густая, черная в желтом свете фонаря кровь.

А я уже целился в молодого жандарма. Тот замер, его глаза стали круглыми, как пуговицы. Пуля ударила его в колено. Он издал короткий, сдавленный стон, и повалился на бок, выронив винтовку.

В тот же миг дверь кабины «Ситроена» распахнулась, и оттуда, словно пущенная из лука стрела, вылетела темная тень Хуршеда Альбикова. Он не бежал, он стелился над землей, его сапоги почти не оставляли следов на утоптанном грунте. Он метнулся влево от дороги, в непроглядную темень меж стволов, и растворился там бесшумно и мгновенно.

Практически одновременно с заднего борта пикапа, откинув брезент, спрыгнул Хосеб Алькорта. Он приземлился мягко, как кошка, и, не делая ни единого лишнего движения, ринулся направо, вглубь леса, за спины жандармов. Его силуэт исчез между деревьями, словно его и не было.

Молодой жандарм лежал без движения, сразу вырубившись от болевого шока – по лицу разлилась бледность, глаза закатились под лоб. А вот «квадратный», хоть и был ранен, оказался крепким орешком. Его рожа перекосилась от боли и ярости, но он, рыча сквозь стиснутые зубы, попытался поднять свой допотопный «Шмайссер».

– Алярм! – сиплый крик вырвался из его глотки. – Аляр…

Я не дал ему поднять тревогу. Вторая пуля из моего «Нагана» ударила ему в левую ляжку, чуть выше колена. Хлопок был таким же приглушенным, но на этот раз я услышал противный хруст ломаемой кости. Крик фельдфебеля превратился в захлебывающийся вой. Он, не выпуская из рук автомат, повалился на спину, судорожно хватая ртом воздух.

Я бросился к нему, вырвал из его ослабевших пальцев «МП–28», и, присев на одно колено, укрылся за мотоциклом с коляской. Револьвер отправился обратно за пояс, а автомат уставился стволом на ближайшие кусты. Я затаил дыхание, вжимаясь в землю, и замер. В ушах стоял оглушительный звон. От адреналина слегка подрагивали руки.

Наступила та самая, оглушительная тишина, которая бывает только перед бурей или после нее. Она длилась бесконечно. Секунды растягивались в минуты. Я слышал, как хрипит молодой жандарм, как фельдфебель скрежещет зубами от боли, как где–то далеко в лесу кричит сова. И больше ничего. Ни шагов, ни выстрелов, ни окриков. Только тревожное, давящее безмолвие. Лес словно затаился, наблюдая за нами.

И вот, слева, из той самой тьмы, куда скрылся Альбиков, послышался едва слышный шорох. Я напрягся, подняв ствол, но тут же узнал легкую, крадущуюся походку Хуршеда. Он вышел из мрака, как призрак, его смуглое лицо было серьезным и сосредоточенным. В одной руке он держал окровавленный нож, в другой – трофейный «Вальтер Р38». Сержант медленно подошел ко мне, бдительно оглядываясь по сторонам, и присел рядом.

– В кустах, метрах в десяти, – тихо, почти беззвучно прошептал он, – стоял еще один мотоцикл. «Цюндапп» с коляской. На сошках – «МГ–34». Рядом два жандарма. Курили, придурки... По запаху я их и учуял.

Я лишь кивнул, сглатывая комок в горле.

– Игорь, ты это… Автомат с предохранителя сними! – посоветовал Альбиков.

Я полыхнул от стыда, но послушно исполнил совет старшего товарища.

Прошла еще одна мучительная минута. Тишина снова сомкнулась вокруг нас, став еще более зловещей. Я уже начал беспокоиться за Хосеба, как справа, из чащи, донесся легкий шорох – ветки кустов аккуратно разошлись в стороны и через мгновение из темноты материализовался Алькорта. Его мундир был густо засыпан хвоей, на кулаке виднелась длинная царапина, но дышал он ровно и спокойно. В глазах баска читалось холодное удовлетворение хищника.

– Тут такая история: в двадцати метрах отсюда укрыт мотоцикл с коляской, «Цюндапп» с пулеметом. Два жандарма. Дремали… Так и не проснулись, олухи. – Так же тихо, как Альбиков, доложил Хосеб.

Мы переглянулись. Шесть человек с тремя мотоциклами – почти отделение полевой жандармерии. Значит, наши подозрения оправдались. Пост был необычным. Это был укрепленный КПП.

Но где же Петр? Почему его нет? Тревога начала медленно подниматься из живота, сжимая горло. Он ушел в лес один, а мы уже нашли «секреты»…

Мы замерли в ожидании, вжавшись в тень мотоцикла. Каждая секунда давила на психику. Где–то в вышине пролетела ночная птица, бесшумно скользя крылом по бархату неба. Ветер шелестел верхушками сосен, и этот мирный, убаюкивающий звук казался сейчас страшной насмешкой.

И только через пять долгих, бесконечных минут, показавшихся вечностью, слева, откуда появился Альбиков, раздался сдавленный кашель. Мы все вздрогнули, вскинув оружие. Из–за ствола толстой ели, медленно, чтобы его узнали, вышел Валуев.

Он был весь в темных пятнах, которые даже в этом свете было нетрудно опознать, как кровь. Его массивная фигура двигалась чуть тяжелее обычного, но он был спокоен. В одной руке он нес свой ППД, в другой – немецкий автомат «МП–40». Его лицо, осунувшееся и усталое, было серьезным.

– Ну и шухер мы тут устроили, хорошо, что сработали тихо… – его голос был хриплым, но в нем звучали знакомые насмешливые нотки. – Неподалеку, в лощинке, стоял легкий броневик. «Адлер». И рядом четыре жандарма. Унтер и трое рядовых. Развели крохотный костерок, кипятили воду для кофейника. Обсуждали, как завтра «Иванам» достанется от бомберов. Пришлось повозиться, чтобы уработать их без звука.

Я выдохнул с облегчением. Одиннадцать. Целое отделение. И броневик.

– Поворот к аэродрому точно где–то рядом, – нормальным голосом, не шепча, сказал я, поднимаясь во весь рост. – Иначе бы здесь не находилось столько жандармов.

Я подошел к фельдфебелю. Он лежал на спине, глядя на меня ненавидящими, полными животной злобы глазами. Его зубы были сжаты, изо рта текла струйка слюны с кровью.

– Где аэродром? – спросил я по–немецки, приставив ствол «Шмайссера» ко лбу жандарма.

– Geh zur Hölle, du russische Schwein! – прохрипел он в ответ. – Мой фюрер… меня отблагодарит…

Терять время было нельзя. Я махнул рукой Алькорте. Тот подошел к молодому жандарму, все еще лежавшему без сознания, и резким движением ткнул его пальцем в рану на колене. Жандарм взвыл от дикой боли и мгновенно пришел в себя, его глаза, полные ужаса, забегали по нашим лицам.

– Где аэродром? – повторил я свой вопрос, наклоняясь к нему. – Мы видели, как машины куда–то свернули. Где съезд?

Парень, весь дрожа, сжал губы и замотал головой, пытаясь быть стойким. Слезы текли по его бледным щекам. Я выпрямился, взглянул на фельдфебеля, который смотрел на своего подчиненного с одобрением, и затем, одним резким, отработанным движением, провел клинком ножа по его горлу. Фельдфебель несколько раз дернулся, издавая булькающие звуки, и затих. Кровь хлынула на землю, черная и густая. Молодой жандарм закричал – тонко, по–бабьи, закрыв лицо руками.

– Последний шанс, – ледяным тоном сказал я, приседая перед ним и вытирая клинок о его же мундир. – Или ты присоединишься к нему, или скажешь, где поворот к аэродрому. Выбор за тобой.

– Dort! Dort! – захлебываясь слезами и истерикой, он указал дрожащим пальцем чуть вправо от того места, где стоял их мотоцикл. – Die Tarnung! Die kleinen Tannenbäumchen! – Он забормотал, что съезд замаскирован срубленными елками. Что дорога новая, ее только сегодня проложили саперы. Что до аэродрома два километра.

Мы кинулись к указанному месту. И действительно, несколько воткнутых в землю срубленных елочек, которые издалека казались просто частью подлеска, при ближайшем рассмотрении образовывали своеобразный быстросъемный «заборчик». Выдернув их, мы увидели свежую, укатанную гусеницами трактора колею, уходящую в черноту леса. Земля на ней была темной, влажной, пахла свежим дерном и глиной.

– Есть! – коротко бросил Валуев. – А я уж думал, что не найдем…

До полуночи оставалось всего ничего. Сердце бешено колотилось, время сжалось до предела.

– Хосе, связь! – скомандовал Петр.

Алькорта кивнул, и полез в кузов «Ситроена». Через короткое время оттуда высунулась его голова, увенчанная наушниками.

– Связь с лидером дивизии бомбардировщиков установлена. Я указал им наш квадрат. Подлетное время – десять минут. Они ждут подсветки цели.

Я повернулся к молодому жандарму. Он смотрел на меня с немым ужасом, понимая, что наступил его конец. Я поднял «Наган». В глазах парня мелькнула мольба, но я не собирался оставлять в живых мерзкую фашистскую гадину. Пожалею его сейчас – и он потом замучает русскую женщину или ребенка. Глухой хлопок – и во лбу оккупанта образовалось непредусмотренное природой отверстие.

Затем мы быстро, молча и слаженно, затащили трупы фельдфебеля и юнца в густые заросли возле дороги. Туда же закатили мотоцикл. Альбиков и Алькорта быстро метнулись к спрятанным в зарослях двум другим «байкам» и вернулись, таща пулеметы и коробки с лентами. Валуев, благосклонно кивнув при виде трофеев, погасил висящую на столбике керосиновую лампу и скомандовал:

– По машинам!

Мы втиснулись в кабину и кузов. «Ситроен» рванул с места, слегка пробуксовав по свежей земле. Пикап нырнул в узкий, как щель, тоннель, прорубленный в сплошной стене леса. Ветки хлестали по лобовому стеклу и брезенту кузова, скрежетали по бортам, словно пытаясь остановить нас, не пустить к цели. Дорога была по–немецки аккуратной – хоть и узкой, но прямой и хорошо укатанной. Валуев гнал машину на бешеной скорости – не менее пятидесяти километров в час. Мы мчались навстречу неизвестности, навстречу вражескому аэродрому, чтобы устроить ему апокалипсис местного масштаба. Часы в моей голове безжалостно отсчитывали последние секунды до полуночи.

Внезапно лес расступился. Мы выскочили на огромный, укатанный гусеницами тракторов луг. И замерли, открыв рты от изумления и ужаса – прямо перед нами раскинулся немецкий аэродром. Он был огромен, как спящий монстр. Десятки самолетов выстроились в ровные ряды. Узнаваемые угловатые контуры «Юнкерсов–87», более изящные «Хейнкели–111», истребители «Мессершмитт–109», стоящие на краю, как стражники. По периметру поля тускло светили синие маскировочные лампы, подсвечивая фигурки часовых и легкие зенитки на колесах – «Флак–38». Вдалеке угадывались очертания бочек с топливом и штабелей ящиков с боеприпасами. Воздух густо пах авиационным бензином, маслом и свежескошенной травой.

– Мать честная… – выдохнул Валуев, выключая фары. – Целая армада.

– А ведь это то место, где мы на «У–2» приземлились! – внезапно сказал Алькорта. – А вон и сарай, куда мы свой самолетик закатили!

– Отлично, за ним и укроемся! – решил Петр и направил «Ситроен» в сторону от подъездной дороги, вдоль кромки леса.

Удача была на нашей стороне – нас не засекли. Или, что более вероятно, засекли, но решили, что мы – «свои», раз так вольготно разъезжаем по немецким позициям. Укрыв пикап за сараем, мы вылезли и еще раз внимательно огляделись, составляя план нападения. До ближайшего самолета было метров семьсот – на пределе дальности стрельбы нашего «главного калибра» – ротного миномета.

На аэродроме вовсю готовились к завтрашнему «воздушному удару» – возле самолетов копошились фигурки техников, мелькали лучи ручных фонариков, доносились окрики и команды, лязгал металл, урчали генераторы и моторы заправщиков. Немцы чувствовали себя в полной безопасности в своем глубоком тылу.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали ровно полночь.

И в этот миг с востока, со стороны фронта послышался низкий гул. Он нарастал с каждой секундой, превращаясь в мощное, тяжелое, многослойное гудение, от которого задрожал, казалось, сам воздух. Завибрировала даже земля под ногами, словно звуковые волны передались сверху вниз.

Немцы на аэродроме замерли, задирая головы к небу. Гудение нарастало, заполняя собой все пространство от горизонта до горизонта. Оно шло не откуда–то из одной точки, а отовсюду сразу, сливаясь в единый, мощный аккорд.

И тогда мы увидели их.

На фоне усыпанного звездами, но безлунного неба начали проступать гигантские силуэты. Сначала – расплывчатые тени, затем – четкие, узнаваемые контуры. Тяжелые, неуклюжие, с гофрированной обшивкой и четырьмя моторами. «Летающие крепости» Сталина. ТБ-3.

Они шли на небольшой, по меркам стратегической авиации, высоте, может быть, метров восемьсот. Казалось, они плывут медленно и даже величаво, но это была иллюзия. Эскадрилья за эскадрильей, ярус за ярусом. Их было так много, что они закрыли собой полнеба, затмив звезды. Гул их моторов «М–17» превратился в сплошной оглушительный рев, от которого закладывало уши и сжималось сердце.

На аэродроме вспыхнула суматоха. Послышались тревожные крики. Синие лампы и ручные фонарики погасли. Фигурки людей бросились к зениткам.

– Хосеб, связь! Дай сигнал к атаке! – скомандовал Валуев, не отрывая взгляда от неба. – Хуршед, бей бронебойно–зажигательными по бочкам с топливом. Далековато, но ты справишься!

– У меня всего одна обойма «Б–32», – проворчал Альбиков, заряжая в свою снайперку патроны с черными головками пуль. – Дистанция до цели – больше тысячи метров. Не сомневайся, Петя, попаду!

– Игорь, бери пулемет и лупи по всему, что шевелится! Патроны не жалей! – продолжал распоряжаться Валуев. – Ну, а я испробую «лопату»! На пределе, конечно, но попробовать стоит.

Мы выстрелили почти одновременно. Бело–красные «кляксы» вспыхнувшего топлива осветили поле, как летнее солнце. Рванули бочки с топливом, два ближайших пикировщика, грузовик–заправщик. Это был наш сигнал. Цель обозначена.

У лидера бомбардировщиков ушло секунд тридцать на то, чтобы скорректировать курс эскадры. За это время я отстрелял полную ленту из «МГ–34», Валуев выпустил все имеющиеся восемь мин, Хуршед вдумчиво отработал свою единственную обойму «Б–32».

Потом мир вокруг нас взорвался!

Первые бомбы мы не увидели. Мы их почувствовали всем телом. Сначала – резкий, свистящий звук. Затем – ослепительные вспышки где–то в центре стоянки «Юнкерсов». И наконец – оглушительный, зубодробящий УДАР, который врезал нам по ушам. Гигантский столб огня и черного дыма взметнулся вверх, земля содрогнулась.

И это было только началом – с неба пошел настоящий стальной дождь. Свист и вой падающих бомб слились в непрерывную, леденящую душу, симфонию разрушения. Вспышки разрывов создали одно сплошное море огня. Земля ходила ходуном, подбрасывая наш пикап. Воздух наполнился воем, грохотом, и лязгом рвущегося металла.

Фюзеляжи и крылья немецких самолетов рвало на куски прямыми попаданиями. Их обломки, крутясь и сверкая, летали над полем, как какие–то адские мотыльки. Потом рванули штабели боеприпасов. Огромный огненный шар, ослепительно–белый в центре и кроваво–красный по краям, медленно, почти торжественно поднялся над аэродромом, поглощая всё вокруг. Вслед за ним вверх взметнулся гриб черного, маслянистого дыма. Ударная волна докатилась до нас, и обдала лица жаром, пахнущим горелой резиной, расплавленным металлом и жареным мясом.

Немцы метались в созданном нами аду. Были видны крошечные фигурки, бегущие и падающие, исчезающие в огненных вихрях. Зенитки беспорядочно палили в небо, но их трассирующие очереди проходили сквозь корпуса неуклюжих, но неумолимых гигантов, вроде бы не причиняя им никакого вреда.

ТБ-3, освещенные снизу заревом пожара, выглядели поистине апокалиптически. Они продолжали свой мерный, смертоносный полет сквозь разрывы и трассеры, сбрасывая свой груз с методичностью машин смерти. Их гофрированные бока отливали багрянцем, и казалось, что это плывут не самолеты, а призрачные корабли из преисподней.

Грохот стоял такой, что уже не воспринимался отдельными звуками. Это был сплошной, физически осязаемый рёв, бивший по телу. Дым и гарь щекотали ноздри и перехватывали дыхание.

Мы сидели возле сарая, завороженные открывшейся перед нами картиной «геенны огненной». Мы сделали это. Мы привели сюда смерть. И теперь наблюдали, как она работает.

Валуев первым очнулся от транса. Его лицо, освещенное багровым заревом, было серьезным и суровым.

– Всё, орлы. Задание выполнено. Пора валить, пока нас самих не накрыло, чисто по–дружески. Или фрицы не опомнились.

Мы залезли в пикап. «Ситроен» медленно тронулся с места. За спиной бушевало море огня, принесшее немцам заслуженное возмездие.

Глава 2

Глава 2

11 сентября 1941 года

День второй, утро

– Хосеб, выйди на связь с полковником Глейманом и доложи, что задание выполнено, аэродром противника полностью уничтожен. И летунам «телеграмму» отбей – сообщи, что на земле уничтожено восемьдесят немецких самолетов, склад ГСМ и боеприпасов. Пусть наши «сталинские соколы» порадуются! – велел Алькорте сержант, когда мы отъехали от разгромленного аэродрома на пару километров.

Зарево за нашей спиной было такое, что светилось, казалось, само небо, а едкая и маслянистая вонь сгоревшего бензина забивала любые другие запахи. Я сидел, прижавшись плечом к холодному металлу дверцы, и чувствовал, как адреналин, подпитывавший меня последние часы, начинает медленно отступать, оставляя после себя свинцовую усталость. Руки сами собой проверяли оружие: «Парабеллум» в кобуре, «Наган» за поясом, нож в рукаве. Привычный, успокаивающий ритуал.

– Хосеб, как связь? – не оборачиваясь, спросил Валуев. Его массивные плечи были напряжены, а глаза буквально впились в узкую полоску дороги, выхватываемую синими фарами.

– Шумят, Петя, сильно шумят! – донесся из–под брезента голос Алькорты. – Эфир просто взбесился! На всех частотах голосят открытым текстом! Наши радуются успеху, а немцы пытаются узнать, что случилось. Вызывают аэродром, но там молчат. Какой–то важный немецкий чин приказал послать туда роту, усиленную бронетехникой, для проверки обстановки.

Отходила наша группа в точности по тому маршруту, который мы прошли четыре дня назад, сразу после высадки и прорыва через расположение немецкого моторизованного батальона. Если мы продолжим двигаться в том же направлении, то проедем по всем местам наших предыдущих стычек с фашистами. Плохо в этом то, что на тех же позициях сейчас могут стоять новые блокпосты – уж очень эти точки были удобными для контроля за местностью. При этом именно с этой стороны немцы ожидали удара русских танков, поэтому должны были расположить там средства ПТО.

– Петя, – сказал я, глядя на темный лес, проплывающий за окном. – Нам нельзя ехать в ту сторону. Там сейчас вся немчура на ушах стоит. Наверняка все нервные, сначала стрелять будут, а потом документы спрашивать! Влипнем…

– Думаешь, я этого не боюсь? – Валуев резко крутанул баранку, объезжая свежую воронку. – Но нам нужно подольше отскочить, чтобы нас с разгромом аэродрома не связали.

Предчувствие меня не обмануло – едва мы миновали полянку, на которой уничтожили вражескую разведгруппу, возглавляемую покойным Дитрихом Шульцем, «подарившем» мне форму и документы, как выскочили на полной скорости прямо на тыловую позицию мощного оборонительного узла: довольно большая поляна, на которой сходились три дороги, буквально кишела растревоженными немецкими солдатами. Причина их тревоги была понятна – ярчайшее свечение над лесом мог увидеть даже слепой, да и грохот сюда наверняка доносился. Вдоль кромки леса стояли укрытые ветками легкие танки Pz–1 и Pz–2 в довольно большом количестве, как бы не целый десяток. А из кустов торчали стволы противотанковых пушек.

– Хальт, хальт! – закричал, увидев наш пикап, какой–то унтер. – Куда вы прётесь, придурки? Кто такие?

– Я лейтенант Шульц, полковая разведка! – сказал я, быстро выскочив из кабины. – Видите зарево за лесом? Там был аэродром нашей авиации. Русские прорвались туда на тяжелых танках! И скоро они будут здесь!

Унтер, выпучив глаза, бросился куда–то в сторону позиций орудий ПТО, а мы неторопливо пересекли поляну и снова углубились в лес. Здесь сержант «дал тапок в пол» и пикап помчался подальше от опасности, громыхая и позвякивая на колдобинах.

– Сейчас нас пронесло, второй раз так не повезет! – Сквозь сжатые от напряжения зубы, сказал Валуев. – Нужно найти укромное место, переждать шухер, а потом потихоньку выходить к своим. Вон там, справа, кажется, какой–то просвет.

Валуев затормозил. Мы вышли из «Ситроена» и огляделись. Просвет оказался старой заброшенной, заросшей мелкими кустами, просекой. Съезд на нее был завален буреломом, но сержант сумел мастерски «просунуть» наш «пикапчик» в узкую, почти невидимую щель между вековыми елями. Мохнатые еловые лапы обмахнули капот и стекло, прошуршали по брезенту тента, и… расступились, словно признав достойными для этого странного места. Мы проехали примерно два километра, углубляясь в непроглядную, давящую темень. Наконец, дорога вывела на небольшую полянку, посреди которой стоял полуразрушенный сарай, сколоченный из горбылей, с провалившейся крышей и выбитыми дверями, похожий на череп огромного мертвого зверя.

– Ну, вот нам и пристанище! – Валуев заглушил двигатель. – Всем тихо, как мыши! Хуршед, на разведку. Остальные – оправиться и проверить оружие.

Альбиков бесшумно растворился во мраке. Я вылез из кабины, с наслаждением потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы. Было слышно, как Алькорта позвякивает чем–то в кузове, похоже, что заряжает трофейные пулеметы.

В этот момент из леса, как тень, выскользнул Хуршед.

– Вокруг тихо, Петя. Ни души. Сарай пустой, только мыши да совы. Можно располагаться.

– Отлично! Игорь, – первый час на посту! – Распорядился Валуев. – Я второй, Альбиков – третий. Игорь, возьми один из пулеметов и установи напротив просеки. Хосеб, слушай эфир! Посидим здесь до рассвета, потом двинемся дальше.

Я достал из кузова «МГ–34» и пару «улиток» с патронами. Огневую точку обустроил в пустом дверном проеме. Затем Валуев отогнал «Ситроен» за сарай. Мы затаились. Но ночная тишина так и не наступила – небо в стороне аэродрома перестало светиться, но приглушенный гул моторов не утихал – немцы перегруппировывались. Я прислонился спиной к шершавой стене, и вдруг ощутил всю немыслимую тяжесть прошедшего дня. Веки сами собой слипались, а в ушах стоял оглушительный звон от взрывов.

– Спи, пионер, – тихо сказал бесшумно подкравшийся Валуев. – Я подежурю!

Я хотел было возразить, но тело не слушалось. Сон навалился на меня темной, тяжелой, но такой желанной волной.

Меня разбудил не звук, а чувство. Острое, животное чувство опасности, заставившее сердце выскочить из груди. Я мгновенно открыл глаза. Лес вокруг молчал, но эта тишина была какой–то зловещей. Я посмотрел на Хуршеда, сменившего на посту Петю. Альбиков сидел неподвижно, но его поза была неестественно напряженной, а правая рука лежала на прикладе пулемета.

– Слышишь? – он беззвучно шевельнул губами.

Я затаил дыхание, напряг весь свой слух. Сначала – ничего. Затем до меня донесся слабый звук, едва уловимый на фоне гудящих вдалеке двигателей, – треснула ветка. Потом снова и снова.

– Кто–то идет по лесу в нашу сторону, – так же беззвучно ответил я, и моя рука сама потянулась к «Парабеллуму». – И, похоже, не один!

В ту же секунду из–за угла сарая вышел Валуев, держа наизготовку «ППД». Сержант молча кивнул нам, показывая пальцем в сторону леса. Следом за Петей появился Алькорта, таща с собой второй пулемет и ящик с лентами. Мы залегли под прикрытием стены, превратившись в слух и зрение. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышен на всю округу. Прошла еще одна мучительная минута. Шорохи стали ближе. Теперь уже можно было различить негромкие, отрывистые фразы на немецком.

– … hier entlang… Spuren des Lastwagens…

– … jawohl, Herr Feldwebel…

Немцев было не больше десяти человек. И шли они довольно тихо. Значит, это не прочесывание местности обычными пехотинцами – те бы шумели на всю округу, топали сапожищами, громко перекликались. Да и какой нормальный немецкий офицер отправит своих подчиненных ночью в лес – они в темное время суток не воюют. Следовательно, на нас напоролись какие–то необычные солдаты. Шли по нашему следу или наткнулись случайно? Скорее второе… Но нам от этого не легче.

– Без команды не стрелять! – едва слышно выдохнул Валуев, припадая к своему «ППД».

Из–за ствола старой, полузасохшей ели показалась сначала тень, а потом возник четкий силуэт в непривычном головном уборе – кепке с длинным козырьком. Немец остановился, вглядываясь в очертания сарая. И в этот момент луч луны, пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал на лобовое стекло нашего «Ситроена». Немец, заметив блик, замер на секунду, его глаза расширились от неожиданности.

– Achtung, Kameraden, Gefahr![1] – негромко сказал неизвестный боец, припадая на одно колено и вскидывая к плечу винтовку, поверх ствола которой виднелась трубка оптического прицела.

– Was istdort? [2] – послышалось из кустов.

– Hier steht ein Auto! – удивленно сказал снайпер. – Und niemand ist in der Nähe![3]

Из–за деревьев на поляну, настороженно оглядываясь, вышли еще два немца с винтовками в руках.

– Огонь! – рявкнул Валуев, и мы врезали по врагу из всех стволов короткими очерядями.

Три первых фрица одновременно рухнули на влажную, поросшую мхом землю. Из леса раздались тревожные выкрики, и тут же в нашу сторону полетели первые, слепые, поспешно выпущенные вражеские пули. Они звонко ударили по стене сарая, выбивая щепки и труху.

– Дави их, мать–перемать! – заорал Валуев. – Не давай опомниться!

Я вжал спуск своего «МГ–34», плотнее вжимая брыкающийся приклад в плечо. Тяжелый грохот оглушал, но, вместе с тем, внушал какое–то странное спокойствие. Справа и слева от меня заработали еще два пулемета – Хуршеда и Алькорты. Наша огневая мощь была чудовищной, подавляющей. На каждую одиночную вспышку выстрела из леса мы отвечали длинными, сокрушительными очередями, которые срезали кусты и мелкие деревца, пробивали насквозь ветки и стволы елок. Мы стреляли почти не целясь, на звук и на вспышки, заливая предполагаемые позиции противника морем раскаленного металла. Воздух быстро наполнился едкими, горькими запахами пороховой гари и горелой листвы. Немцы, попавшие под этот шквал, были ошеломлены. Они явно не ожидали встретить в глухом лесу несколько готовых к стрельбе пулеметных расчетов. Их ответный огонь был нервным, беспорядочным и довольно быстро прекратился под нашим напором.

– Прекратить огонь! – скомандовал Валуев, и грохот стих, ударив по ушам внезапной тишиной. – Хуршед, вперед! Посмотри, что там. Осторожно!

Бой длился не больше трех минут. Для нас, лежавших за пулеметами с пылающими от жара стволами, они показалось вечностью. Дым и запах пороха плыли над поляной, тихо потрескивали падающие на землю, срезанные пулями ветки.

Альбиков кивнул, вытащил «Наган», и, пригнувшись, скользнул в черную пасть леса. Мы замерли в ожидании, вжимаясь в землю, вслушиваясь в каждый шорох. Прошло десять минут. Пятнадцать. Я уже начал беспокоиться, как из мрака вышел Хуршед. Стволом револьвера он толкал перед собой высокого, крупного немца в короткой пятнистой куртке. Фриц хромал, его лицо было перекошено от боли, а на бедре темнело большое пятно крови, перетянутое каким–то куском ткани. Жестами и пинками Альбиков заставил пленного встать на колени и положить руки на затылок.

– На опушке три трупа и в лесу еще пятеро, – доложил Хуршед. – Все в таких же камуфляжных куртках. Один оказался жив, пытался уползти. Ранен в ногу, я его наскоро перевязал. У всех на вооружении винтовки. У четверых – с оптикой.

Я внимательно разглядывал пленного, пока Валуев и Алькорта проверяли периметр. Это был здоровенный детина, лет двадцати пяти, с острым подбородком и двухдневной щетиной на лице. Вместо стандартного серого мундира Вермахта на нем была надета куртка с капюшоном из плотного авизента с черно–коричнево–белыми пятнами камуфляжа. На ногах – не привычные короткие сапоги с широкими голенищами, а высокие шнурованные ботинки из коричневой кожи, надетые поверх толстых, серых шерстяных носков. На голове кепка с длинным козырьком, с таким же, как на куртке, камуфляжным рисунком.

– Что скажешь, пионер? Кто эти солдатики? – спросил подошедший Валуев.

– Это егеря, Петя, – ответил я, отвернувшись от пленника. – Отборные бойцы, обученные воевать в горно–лесистой местности. Недаром они так тихо крались.

– Давай–ка, узнай у него по–быстрому, кто они такие и что делали ночью в лесу! – велел Петр. – Даю тебе пять минут. А мы начнем сворачиваться, придется искать другое укрытие, это спалилось.

– Как звать? – спросил я егеря по–немецки.

– Георг, – сквозь зубы процедил он, видимо, решив, что имя – не такая уж и важная информация.

– Ну что, Георг, говорить будешь? – я посмотрел ему в глаза. – Или тебя сразу расстрелять?

Немец, стиснув зубы, лишь презрительно сплюнул себе под ноги и отвернулся. Он был молод, силен и, видимо, до сих пор верил в непобедимость своей армии и скорое прибытие подмоги.

– Молчать будешь? – усмехнулся я. – Не хочешь по–хорошему. Ладно, тогда поговорим по–другому.

Я легонько пнул егеря носком сапога по ране на бедре. К чести вражины, он не взвыл от боли, а только зашипел и глянул на меня с такой ненавистью, что стало ясно – добром он нам ничего не скажет. И на кураже и адреналине стойко перенесет любые побои. А на более–менее вдумчивые расспросы и изощренные пытки у нас нет времени. Надо придумать что–нибудь жутко–экзотическое, чтобы его напугать.

– Так вот, Георг, – я присел на корточки перед ним. – Видишь того узкоглазого? – я кивнул на Хуршеда, который как раз возвращался из леса, таща пару снайперских винтовок и целую гирлянду патронных сумок убитых егерей. – Он китаец. Китай, если ты учил в школе географию, далекая восточная страна, известная своим варварством. За долгие столетия своей истории они изобрели множество видов пыток, которые европейцам не могут присниться даже в кошмаре. У меня весь остаток ночи уйдет на их перечисление. Ну, а мой приятель любит сажать людей на кол. Есть у него такая нехорошая привычка. В этом деле он достиг невиданных успехов – хорошо заточенный кол проходит через анус вверх по телу и выходит из горла – при этом жертва всё время остается в сознании, хотя и испытывает жуткие муки.

Георг нервно сглотнул, но промолчал.

– Хуршед! – крикнул я. – Принеси мне палку, метра полтора длиной и диаметром сантиметров пять…

Альбиков, ни слова не говоря, зашел в заросли и через полминуты вернулся, таща с собой срубленный пулей ствол молодого деревца – как раз нужных размеров. Видимо поняв мой замысел, Хуршед несколькими ловкими взмахами ножа обтесал верхушку колышка, придав ей вид наконечника копья. Скорчив зверскую рожу, Альбиков подошел к пленному и шлепнул его по заднице, проворчав что–то на узбекском.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Егерь, здоровенный, могучего телосложения мужчина, прошедший, наверное, не одну военную кампанию, вдруг разревелся. Не просто заплакал, а зарыдал, как маленький мальчик, захлебываясь соплями.

– Нет! Нет! Только не это! – завопил он, вскочив и попытавшись бежать. Но раненая нога немедленно подломилась, и егерь грузно шлепнулся на землю. Повязка на его ране соскочила, кровавое пятно прямо на моих глазах начало стремительно увеличиваться. – Я всё расскажу! Всё! Уберите этого азиата!

Хуршед вопросительно посмотрел на меня, я кивнул. Прорычав нечто угрожающее на родном языке, Альбиков ушел паковать трофеи. А доблестный солдат Вермахта сидел, трясясь, как от лихорадки, слезы ручьями текли по его начавшим бледнеть щекам.

– Ну, так что же ты можешь рассказать, Георг? – спросил я, по–прежнему не повышая голоса. – Кто вы такие и что тут делаете?

– Мы… мы из второй роты третьего батальона егерей, – всхлипывая, начал он. – Вчера днём нас отправили в лес… на поиски… – Егерь замолчал, и вдруг завалился на бок, потеряв сознание.

– Кого вы искали в лесу? – приведя пленного в чувство несколькими увесистыми пощечинами, уточнил я.

– Десантников… Русских десантников, – выдохнул немец. – Командование считает, что вчера в этом районе высадился большой десант. Нам приказали найти их лагерь и вызвать подкрепление для ликвидации…

– Сколько человек отправлено на поиски? – продолжал допытываться я.

– Таких групп, как моя, семь… Группы по восемь–десять человек… Я больше ничего не знаю! – Георг всхлипнул и вырубился, вытянувшись на земле. Я пощупал пульс – он практически отсутствовал. Вся штанина егеря была залита кровью – похоже, что пуля задела бедренную артерию и только наложенная Хуршедом повязка отсрочила смерть.

– Ну, что удалось узнать? – спросил подошедший Валуев.

– Это егеря из спецбатальона. Всего отправлено в лес семь групп по десять человек. Но ищут не нас, а лагерь русских десантников.

Мы переглянулись. На моих губах сама собой появилась усмешка. Немцы до сих пор верили в мифический десант! Они искали в лесах призраков, не подозревая, что прямо на них движется мощный механизированный кулак прорывающихся из окружения войск.

– Десантников, значит, ищут… – с непередаваемым оттенком иронии в голосе произнес Валуев и махнул рукой. – Садись в машину, пионер, мы уже собрались. Рассвет через час, как раз успеем подъехать к Лозовой, чтобы свои нас опознали при дневном свете и не пристрелили.

Остаток ночи сержант, не включая фар, практически на ощупь, вел «Ситроен» по узким проселочным дорогам. Лес постепенно редел, уступая место поросшим бурьяном заброшенным полям, изрытым свежими воронками от мин и снарядов. Похоже, что у Пети в голове был встроен «навигатор», потому что вскоре мы выехали на знакомую развилку, где накануне наши танки смешали с землей фашистский ротный «опорник».

Серый рассвет застал нас на обочине шоссе с укатанным гравийным покрытием. Воздух был холодным, влажным, пропитанным вонью далеких пожарищ. Мы молча сидели в кабине, вглядываясь в медленно проступающие вдалеке из утреннего тумана темные прямоугольники строений – то самое село Лозовая, которое авангард «группы Глеймана» отбил вчера в полдень. Оттуда не доносилось ни звука: ни выстрелов, ни гула моторов. Лишь настороженная, звенящая тишина, от которой сжималось сердце.

– Слишком тихо, – хрипло прошептал Хуршед из–под тента. – Где наши? Основные силы ведь здесь должны пройти?

– Насколько я помню карту – колонна не здесь должна проехать, а дальше, от Грушевки к Лозовой, а это километра три дальше по шоссе, – не поворачиваясь, ответил Валуев, продолжая тщательно, метр за метром, изучать лежащую впереди местность. – Сдается мне, нужно в село ехать. Только, сначала переоденемся, чтобы по нам сгоряча не бахнули!

Мы вылезли из пикапа и, укрывшись за его бортами, начали спешно переодеваться. С наслаждением сдирали с себя колючие, неудобные немецкие мундиры, сбрасывали тяжелые сапоги. Из тюка я достал свой, родной, пропахший дымом и потом маскировочный комбинезон, засаленный и протертый на коленях и локтях. Облачиться в него было невероятным блаженством – словно сбросил с себя не просто чужую одежду, а чужую кожу.

– Ну, вот, теперь мы снова бойцы Осназа. Но подходить к нашим надо предельно аккуратно – они сейчас нервные, как голодные волчата. – Сказал Валуев, привычно проверяя предохранитель «ППД». – Пионер, напомни, какой пароль для ударных частей?

– «Булава»! – ответил я. – И еловая ветка на головном уборе.

– Ветки на голове у нас, сидящих в кабине автомобиля, все равно никто не увидит! – усмехнулся Альбиков. – Предлагаю, как только увидим наших, выходить с поднятыми руками!

Мы снова сели в «Ситроен» и медленно тронулись вперед. Дорога поднялась вверх и вскоре перевалила через подножие холма, на вершине которого стояло село. Тут сержант резко дал по тормозам – внизу, в лощине, растянувшись на добрый километр, стояла колонна. Это была не беспорядочная толпа отступающих, измотанных бойцов. Это была настоящая готовая к бою стальная армада. Краса и гордость Красной Армии, собранная в мощный ударный кулак.

В голове колонны замерли тяжелые танки КВ–1. По нынешним временам их было много – семь штук. Своей массивностью и основательностью они напоминали крепости на гусеницах. За ними выстроились почти два десятка Т–34 – из–за скошенных броневых листов «тридцатьчетверки» походили на готовых к броску хищников. А дальше стояли многочисленные легкие танки: плавающие Т–37, двухбашенные Т–26, изящные БТ–5 и БТ–7.

Между стальными гигантами притаилась разношерстная бронетехника: бронеавтомобили БА–10 с пушками в башнях, юркие БА–20 и даже устаревшие, с цилиндрическими башенками, ФАИ.

А дальше плескалось настоящее море – десятки, а может и сотни машин. «Рабочие лошадки» Красной Армии – «полуторки» ГАЗ–АА; солидные, трехтонные ЗИС–5, «Захары», с высокими деревянными бортами. Возле них суетились люди – шоферы, проверяющие масло в моторах, пехотинцы, вылезшие из кузовов размять ноги и покурить.

Я смотрел на это скопище, раскрыв рот от изумления – никогда раньше, ни в прошлой жизни, ни в этой, мне не доводилось видеть сразу в одном месте такое огромное количество людей и боевой техники. Сердце мое заколотилось чаще. Это зрелище било в душу невероятной силой. Я почувствовал, как по щеке непроизвольно скатывается слеза.

– Qué fuerza! – восторженно произнес Алькорта, высунувшись из–под тента наполовину.

– Приехали… – с облегчением выдохнул Валуев, тоже немало впечатленный развернувшейся картиной.

Однако, эйфория не продлилась и двадцати секунд – нас заметили с броневика, выполняющего роль головного дозора. Я увидел, как башенный стрелок нырнул в люк и тут же ствол пулемета повернулся в нашу сторону.

– Петя, назад! – заорал я во все горло.

Валуев с хрустом сцепления врубил заднюю передачу, и мы скатились на другую сторону холма. Над «Ситроеном» с гудением прошла длинная очередь.

Я решил послушаться доброго совета Хуршеда и, выскочив из машины, медленно пошел по дороге вперед, подняв руки над головой. Меня встретили, едва я перевалил гребень холма – полдесятка красноармейцев навели на меня винтовки. Поежившись от вида черных дульных отверстий, я задрал руки выше и замер на месте.

– Стой! – запоздало крикнул молоденький лейтенант с перевязанной головой, выскочив перед бойцами. Его рука с направленным на меня «ТТ» слегка дрожала от напряжения, но в глазах читалась решительность. – Ты кто такой?

– Разведгруппа штаба фронта! Возвращаемся с задания! – Я постарался произнести эти фразы громко, четко и без угрозы в голосе.

– Какого штаба? – удивился лейтенант, не опуская пистолета. – Пароль!

Я глубоко вдохнул и выговорил по буквам:

– Б–у–л–а–в–а!

Последовала мгновенная реакция, но совсем не та, которую я ждал: раздался выстрел. Пуля со свистом пролетела в сантиметре от моего уха. Я инстинктивно рухнул на гравий, и завопил во всю мощь легких:

– Ты что творишь, черт чумной?! По своим стреляешь, сволочь!

– Свои? – переспросил лейтенант, опуская пистолет. – Мать твою, лежи, не рыпайся! Сейчас мы посмотрим, что вы за «свои»!

В этот момент из колонны послышался нарастающий звук автомобильного клаксона. К нам по обочине лихо несся трофейный немецкий «Tempo 1200» с открытым кузовом. Он резко затормозил, подняв облако пыли, в паре метров от меня, и из него, словно пробка из бутылки, выскочил полковник Петр Дмитриевич Глейман.

– Что тут у вас за стрельба? – громовым голосом прокричал он, окидывая взглядом опешившего от появления высокого начальства лейтенанта. Увидев меня, прадед спросил упавшим на несколько тонов голосом: – Сынок, ты как? Ранен?

– Нет, тарщ полковник! Но мог бы стать трупом! – ответил я, предусмотрительно не вставая, только приподняв лицо.

– Кузовков, отставить! – четко скомандовал Петр Дмитриевич. – Это свои! Игорь, можешь встать!

Я предусмотрительно дождался, когда дозорные опустят винтовки, а чрезмерно бдительный лейтенант Кузовков уберет «ТТ» в кобуру и только после этого встал.

– Лейтенант, ты ошалел? – задушевным голосом спросил я, подходя ближе к Кузовкову. Очень хотелось врезать ему в печень, а потом добавить в челюсть. – Я же назвал пароль, а ты палишь на поражение!

– «Булава» – вчерашний пароль! – спокойно ответил Кузовков. – Сегодняшний – «Гроза». Я действовал по уставу!

Тут прадед не выдержал, и порывисто обнял меня, кольнув небритой щекой. От него пахло табаком и пылью, и еще немного каким–то лекарством. Сжав мои плечи костлявыми, но сильными руками, Петр Дмитриевич прошептал на ухо:

– Прости его, сынок, он просто перестарался! Кузовков – парень очень толковый, другого в головной дозор бы не отправили!

– Ладно, проехали… – буркнул я, чувствуя, как меня «отпускает». – Обидно было бы схлопотать пулю от своих, вернувшись с опасного задания.

– Ты не ранен, Игорь? – еще раз спросил полковник. Я отрицательно мотнул головой. – А где твои товарищи?

Я не успел ничего ответить – красноармейцы снова вскинули винтовки. На дороге показались мои доблестные соратники, старательно тянущие руки к небу.

– Все живые, – тихо сказал прадед, мысленно пересчитав диверсантов, и громко скомандовал: – Кузовков, повторно, отставить! Докладывайте, сержант Валуев!

– Товарищ полковник! Группа вернулась с выполнения боевого задания! Аэродром противника уничтожен бомбардировкой в полночь. На земле сгорело до восьмидесяти единиц авиатехники, склад ГСМ и боеприпасов! Потерь в группе нет! – отчеканил Петр, вытянувшись по стойке «смирно».

Глейман медленно кивнул, его усталое, иссеченное ранними морщинами лицо озарила редкая, но искренняя улыбка.

– Молодцы! Я в вас не сомневался. Вы будете представлены к наградам! – Он обвел взглядом нашу четверку, и тут его взгляд упал на командира головного дозора. – А с вами, лейтенант, мы потом поговорим о точности исполнения устава. Продолжить движение!

Красноармейцы, виновато потупившись, опустили винтовки, и отошли к своему броневику. Не прошло и минуты, как колонна, взревев на все лады разномастными моторами, медленно, с пробуксовками и остановками отдельных машин, тронулась с места и поползла мимо нас в Лозовую.

Я стоял, оперевшись задницей на борт «Темпо», и вглядывался в лица танкистов, высунувшихся из люков, водителей грузовиков, вцепившихся в «баранки», пехотинцев, сидевших в кузовах. В них не было ни капли страха, только предвкушение от предстоящего боя. Во всем этом кажущемся хаосе чувствовалась несокрушимая сила.

Я повернулся к прадеду, и восторженно прокричал:

– Какая мощь!

Неожиданно сверху, перекрывая рев двигателей, раздался знакомый и ненавистный звук – нарастающий пронзительный, леденящий душу, вой.

– Воздух!!! – заорали в колонне.

Я инстинктивно укрылся за бортом «Темпо», запрокинув голову. Высоко в небе, сверкая консолями в лучах уже поднявшегося солнца, виднелись три «Юнкерса–87». Они уже начали пикировать на нас, включив сирены.

Колонна мгновенно превратилась в муравейник, по которому проехался сапог. Раздались отдельные, безвредные для летящих на такой высоте самолетов, выстрелы из винтовок. Шоферы грузовиков отчаянно крутили рули, пытаясь съехать с дороги, спрятаться в редких кустах. Но было уже поздно.

Ведущий «Юнкерс» стремительно снижался. Его визг стал невыносимым, пронизывающим все живое до костей. За ним, как тени, скользили ведомые. Тонкие, кажущиеся изящными, силуэты бомбардировщиков неумолимо приближались. Я видел, как от них отделились маленькие, темные, безобидные на вид «капли».

Они падали не на нас. Асы Люфтваффе выбрали самую опасную цель – тяжелые танки, идущие в голове колонны. Блеснула ослепительная вспышка, затем еще две. Над дорогой поднялись столбы огня и дыма, обломки взметнулись вверх на добрых тридцать метров. Но когда дым рассеялся, я увидел, что «кавэшки» невредимы – «белокурые рыцари» промахнулись – бомбы попали в ту самую «БА–20» с лейтенантом Кузовковым, что шла впереди. Броневик просто исчез, на его месте зияла большая воронка. Второй и третий «Юнкерсы» вообще угодили в голое поле, правее дороги.

Я оторвал взгляд от дымящейся ямы и посмотрел на уходящие бомбардировщики. Они плавно пошли в набор высоты, слегка покачивая «изломанными» крыльями, не обращая внимания на редкие трассирующие очереди зенитных пулеметов. В горле стоял ком. Меня захлестнули гнев, ненависть и горькое, щемящее чувство беспомощности.

– Это что же такое? Мы зря старались? – хрипло произнес я, не обращаясь ни к кому конкретно. – Эти твари делают, что хотят!

– Всего три штуки! – так же хрипло отозвался прадед, продолжая глядеть на небо.– Всего три стервятника! Вчера бы налетела целая стая, не меньше дюжины. Значит, вы работали не зря! Значит, прошлая ночь не прошла для них даром.

Из–за кромки леса, на бреющем полете, выскочили четыре маленьких, юрких, похожих на стрекоз истребителя «И–16». Они пронеслись над самой колонной так низко, что я видел голову летчика головной машины с бортовым номером «100» и пятна выхлопной копоти на капоте. Пехотинцы радостно замахали им руками и винтовками.

– Наши! Наши! Врежьте этим тварям, соколы! – заорали бойцы.

«Ишачки» сделали вираж с очень малым радиусом, и устремились в погоню. «Юнкерсы», поняв опасность, попытались уйти, резко набрав высоту. Но это оказалось ошибкой – скорость на подъеме упала, и истребители молниеносно их настигли. Пикировщики сбились в плотный строй, пытаясь прикрыть друг друга огнем бортовых стрелков. Но против сверхманевренных «И–16» это оказалось бесполезным – они не стали заходить в хвост, под смертоносные очереди пулеметов. Вместо этого они атаковали сбоку, парами, с обеих сторон.

Воздух наполнился гулким треском авиационных пушек «ШВАК» – совсем не таким, как сухая стрекотня немецких «МГ–15». Ярко–красные пунктиры трассеров прошили крылья и фюзеляжи бомбардировщиков. Первый «Юнкерс» вспыхнул почти сразу. Из его двигателя вырвался длинный язык пламени, который мгновенно перекинулся на кабину пилота. Самолет резко клюнул носом, перевернулся через крыло и рухнул на землю в километре от колонны, взорвавшись с ослепительной вспышкой.

Второй пикировщик, попытался свалиться в пике, но высота была еще небольшой и он не смог набрать скорость. «Ишачок» под номером «07», управляемый Тимуром Фрунзе, дал две короткие, точные очереди – и от «лаптёжника» отлетел вертикальный стабилизатор, а затем и часть крыла. Он беспомощно закрутился, срываясь в плоский штопор, и исчез за лесом.

Третий «Юнкерс», видя участь камрадов, отчаянно маневрировал на небольшой скорости, снизившись почти до верхушек елей, чтобы затруднить истребителям заходы в атаку. Но его медлительность оказалась роковой. Ведущий «И–16» с номером «100», тоже снизившись, зашел ему в лоб, и всадил длинную очередь прямо в кабину. «Фонарь» брызнул осколками стекол, «Штука» мгновенно врезалась в деревья, разваливаясь от ударов об стволы на куски.

Над полем боя снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь нарастающим гулом моторов «Ишачков». Четыре истребителя, сделав победный вираж над дымящимися обломками, легли на обратный курс. Они опять пролетели над колонной, качнув крыльями, приветствуя своих. В ответ им гремело громовое «Ура!», тысячи рук взметнулись вверх, каски и пилотки летели в воздух.

Я смотрел на это, и по моему лицу текли слезы. Не слезы горя, а слезы безумной, дикой гордости. Я обернулся к прадеду. Он стоял, высоко подняв голову, и смотрел на уходящие самолеты. Его глаза тоже блестели от сдерживаемых слез. Он обнял меня за плечи и крепко потряс.

– Видишь, сынок? Видишь? – его голос гремел, заглушая все вокруг. – Вот она, наша сила! Не смогли они нас сломить! Никогда не смогут! Запомни этот день!

– Враг будет разбит, победа будет за нами! – машинально ответил я.

[1] – Achtung, Kameraden, Gefahr! (нем.) – Внимание, товарищи, опасность!

[2] – Was ist dort? (нем.) – Что там такое?

[3] – Hier steht ein Auto! Und niemand ist in der Nähe! (нем.) – Здесь стоит автомобиль! И никого вокруг!

Глава 3

Глава 3

11 сентября 1941 года

День второй, полдень

Полковник Глейман еще раз крепко, по-отцовски, сжал мои плечи, его пронзительные, уставшие глаза на миг смягчились.

— Держись, сынок. Теперь ты со своими. — Он отступил на шаг, и его лицо снова стало жесткой, командирской маской. — Валуев, следуйте в хвосте колонны. Нам еще предстоит разговор, подробный. А пока — отдыхайте. Вы его заслужили.

Он развернулся, резко, по-военному, и быстрым шагом направился к своему «Темпо». Трофейный автомобиль фыркнул двигателем, развернулся на обочине, подняв облако серой пыли, и умчался вперед, к голове стального «питона».

Мы вернулись к нашему «Ситроену». После грохота взрывов и воя сирен мне показалось, что наступила почти идиллическая тишина, хотя рядом гудели сотни автомобильных моторов. Мы залезли в кабину, и Валуев, не спеша, аккуратно влился в общий поток, заняв место в самом хвосте гигантской колонны.

Движение шло относительно медленно, почти лениво. Первые три часа пути прошли на удивление спокойно. Над нами, в разрывах между редкими, пушистыми облаками, периодически проносились звенья наших истребителей — знакомые, успокаивающие силуэты «Ишачков». Их звонкое жужжание стало саундтреком нашего марша. «И-16» барражировали над колонной, как сторожевые псы, и их присутствие действовало на нервы куда лучше любого успокоительного.

Я высунулся в открытое окно, подставив лицо теплому ветру. Пейзаж за окном медленно менялся. Густые, почти непроходимые леса, ставшие на несколько дней нашим домом и убежищем, постепенно остались позади. Их сменили бескрайние, убранные поля, золотящиеся стерней, перемежаемые островками мелких, светлых рощ и перелесков. Изредка попадались небольшие деревеньки — пара десятков белёных хат под соломенными крышами, покосившиеся плетни, и полное отсутствие мирных жителей. Война прокатилась здесь своим катком, оставив после себя гнетущую, безжизненную «пустыню».

Главным свидетельством успешных действий наших передовых частей недавних боев была немецкая техника. Вернее, то, что от нее осталось. По обочинам дороги, словно скелеты доисторических чудовищ, чернели обгоревшие остовы вражеских машин.

— Обрати внимание, Петя, еще один «Панцер-два», — я ткнул пальцем в очередной почерневший корпус с оторванной башней. — Ни одного среднего танка нам до сих пор не встретилось. Только «единички» и «двоечки». А наших подбитых вообще не попадалось! — добавил я, всматриваясь в даль. — Ни одного «Т-34» или «КВ». Лишь фашистский железный хлам.

Валуев, не отрывая глаз от дороги, кивнул и сказал, усмехнувшись с довольным видом:

— Угу. Я еще три штуки чешских танков немного поодаль видел. Как их немцы обозвали – «панцер тридцать восемь». Для наших «кавэшек» и «тридцатьчетверок» всё это стадо – легкая добыча, просто помеха на пути. — Он помолчал, изучая еще несколько почерневших скелетов дальше по дороге и продолжил, но уже с грустью в голосе: — Это всё, конечно, очень хорошо – вот так идти по немецким тылам, без потерь, сжигая всё на своем пути. Но скоро мы выйдем к линии фронта, а там нам будут противостоять совсем другие танки. И другие, более опытные бойцы за их рычагами и прицелами орудий. Боюсь, что там мы кровушкой умоемся…

Я продолжал обозревать кладбище сгоревшей техники, по которому можно было изучать географию европейской промышленности – регулярно встречались немецкие грузовики «Опель» и «Мерседесы», французские «Рено» и «Ситроены», чешские «Шкоды» и «Татры». Все они были исковерканы, оплавлены, разворочены взрывами. Возле некоторых валялись трупы немецких солдат. Это зрелище — бесконечная вереница вражеских «погорельцев» — наполняло душу странным чувством. Не радостью, нет. Скорее, мрачным удовлетворением от справедливого возмездия, настигшего «евроинтеграторов» на просторах нашей страны. Каждый сгоревший танк, каждый развороченный грузовик означал, что кто-то из наших бойцов сделал свое дело на отлично. Что кто-то из них, возможно, ценой своей жизни, остановил врага, рвавшегося на восток.

Дальше мы ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Миновал полдень, солнце поднялось высоко, стало припекать. Густая пыль, поднятая тысячами колес, проникала в кабину пикапа, щекотала нос, оседала на вспотевшем лице. Однообразный рокот мотора и мерное покачивание сделали свое дело – я задремал, привалившись к дверце.

Проснулся от изменившегося ритма движения – пикап почти полз. Идущие впереди машины начали замедляться, затем совсем остановились. Сначала я подумал, что это очередная плановая остановка — проверить моторы, дать передохнуть водителям и сидящим в кузовах пехотинцам. Но тут издалека донесся грохот орудий.

Валуев нахмурился, тоже прислушиваясь.

— Похоже, авангард ведет бой. — Он выключил зажигание.

— Посмотрю, что там такое, — сказал я, открывая дверь кабины.

Жара ударила в лицо. В неподвижном воздухе висела густая кисея пыли. Почти сразу я услышал винтовочные выстрелы и треск пулеметных очередей. Причем интенсивность стрельбы нарастала. Где-то впереди разгоралось настоящее сражение. Я прошел вдоль остановившейся колонны. Бойцы, сидевшие в грузовиках, настороженно смотрели в сторону доносящихся звуков, некоторые уже спрыгивали на землю, разминая затекшие ноги.

Я увидел недалеко от дороги очередной почерневший корпус сгоревшего вражеского танка, от которого еще шел легкий дым и решил залезть на его броню, чтобы обозреть окрестности. Вблизи стало видно – судя по заклепкам в бронелистах, передо мной чешская «Прага». Рядом лежали два трупа в черных куртках с розовыми петлицами.

Не обращая внимания на запах горелого мяса из распахнутого люка, я взобрался на башню, слегка ободрав ладонь о горячий металл, и приложил к глазам трофейный бинокль «Цейсс» — еще один подарочек от покойного Дитриха Шульца.

Картина, открывшаяся мне, была одновременно ужасающей и величественной.

Прямо перед нами, километрах в двух, на пологом, поросшем жухлой травой холме, раскинулась довольно большая деревня. Почти четыре десятка беленьких домиков под почерневшими соломенными крышами, миниатюрная церквушка с покосившимся куполом в центре, огороды, обнесенные плетнями. И все это сейчас было окутано сизой дымкой порохового дыма и пыли, поднятой разрывами.

Наши грамотно штурмовали деревню, превращенную немцами в очередной «шверпункт». В атаку шли десять «тридцатьчетверок» и три «КВ». Они двигались зигзагами, делая короткие остановки. Стреляли спокойно, методично, размеренно, без суеты. За танками редкими цепями двигалась пехота. Примерно двести бойцов передвигались короткими перебежками, прикрывая друг друга огнем. Всё это вкупе напоминало слаженную работу какого-то смертоносного механизма.

Из деревни отвечали довольно плотным огнем. Из-за домов, из окон, из огородов били немецкие пулеметы и винтовки — вспышки выстрелов казались длинной мигающей новогодней гирляндой. Откуда-то с фланга по «кавэшке» ударила замаскированная немецкая противотанковая пушка — блеснула яркая вспышка, и… «КВ» неторопливо и величественно продолжил движение – снаряд рикошетил от лобовой брони гиганта, оставив лишь глубокую выбоину. «КВ» развернул башню, нашел вражеское орудие и вторым выстрелом накрыл его позицию.

— Ну, дают наши! — раздался рядом голос Валуева. Он тоже забрался на броню сгоревшей «Праги», встав рядом со мной, и щурился, всматриваясь в поле боя без бинокля. — Красиво работают. Как по учебнику.

— Танкисты — молодцы, — добавил Хуршед, неведомым образом оказавшийся с другой стороны от меня. Его орлиный глаз безошибочно оценивал обстановку. — Грамотно гасят огневые точки! Большинство попаданий не в стены, а в окна. Хотя стены таких хибар – плохая защита от трехдюймовых снарядов.

— А пехота не зевает, — вставил Алькорта, присоединившись к нашему импровизированному наблюдательному пункту. — Смотрите, на правом фланге уже к самым домам подобрались. Сейчас гранатами забросают.

Так и произошло. Несколько бойцов кинули гранаты в окна крайнего дома и после взрывов ворвались внутрь. Мне показалось (хотя это была причуда воображения), что я слышу оттуда одиночные контрольные выстрелы.

Бой достиг своей кульминации. Холм дымился и гудел от разрывов и стрельбы. Немцы дрались отчаянно, понимая, что отступать некуда. Но наши давили массой, огневой мощью и грамотными действиями.

Пехотинцы прорвались к домам еще в двух местах, а пара «тридцатьчетверок» подобралась на пистолетную дистанцию и расстреливали пулеметные гнезда в упор. Сопротивление немцев стало разрозненным, беспорядочным. Огонь ослабевал. Исход дела был предрешен. Это была уже не оборона, а агония. Русская пехота, уловив момент перелома, поднялась в полный рост и с громовым «Ура!» ворвалась в деревню.

Я опустил бинокль. Ладони у меня были влажными, во рту пересохло от напряжения, сердце билось часто-часто. Я увидел не абстрактный бой, а кровавую, тяжелую, но грамотную работу стойких, храбрых и чрезвычайно опытных бойцов, научившихся за несколько месяцев чудовищной бойни, крушить поганую немчуру профессионально, с умом, с минимальными потерями.

— Всё, — тихо сказал Валуев, спрыгивая с брони на землю. — Сейчас деревню зачистят, и колонна двинется дальше.

Мы молча пошли назад, к нашему «Ситроену». С холма еще доносились отдельные выстрелы, но главное было позади. Я обернулся и в последний раз посмотрел на дымящуюся деревню. В воздухе, помимо запаха гари и пороха, теперь витало еще одно чувство — непоколебимой уверенности в том, что мы неизбежно побьём фашистов. И ничто нас не остановит.

Прошло довольно много времени, почти час, прежде чем колонна начала оживать – первыми взревели дизели танков в голове, за ними запустили двигатели грузовики. Но до хвоста, где мы стояли, очередь еще не дошла. Я стоял, прислонившись к нагретому солнцем крылу пикапа и бесцельно глядел на небо. В ушах стоял звон, а перед глазами все еще стояли картины штурма — разрывы снарядов, бегущие цепи пехоты, грохочущие стальные чудовища.

Из состояния внутреннего созерцания меня вывел спокойный, чуть хрипловатый голос, прозвучавший прямо за спиной:

— Ну что, воин, как тебе наше скромное представление?

Я обернулся. Передо мной стоял высокий, сухощавый мужчина в форме батальонного комиссара. На его лице с крупными, добрыми чертами и умными, чуть усталыми глазами играла легкая, почти мальчишеская улыбка. Это был Аркадий Петрович Гайдар. Для всей страны — знаменитый детский писатель, автор повести «Тимур и его команда». Для нашей группы — начальник особого отдела, человек с холодным умом и твердой рукой. А для меня — еще и добрый старший товарищ, с которым мы успели несколько раз тесно пообщаться.

— Аркадий Петрович! — я выпрямился, машинально поправляя комбинезон и ремни.

— Вольно, вольно, Игорь, — он махнул рукой, и его улыбка стала шире. — Не тянись, здесь не парад. У меня парочка вопросов, как у корреспондента газеты. Ну, по совместительству, хе-хе… Ты как, видел штурм Новомихайловки? Оцени работу товарищей.

— Видел, — кивнул я, чувствуя, как волнение постепенно уходит. — Очень грамотно. Как по учебнику тактики. Танки и пехота действовали в тесной связке, прикрывая друг друга. Немцев вынесли в одну калитку. Минимальные потери, максимальный эффект.

— Согласен, — Гайдар достал из кармана гимнастерки потрепанный блокнот и карандаш. — Молодцы ребята. Командование умелое. А теперь, друг, расскажи-ка мне про свое дело. Про вчерашнюю ночь. Как это вам удалось устроить такой фейерверк?

— Да чего там рассказывать, Аркадий Петрович, — я пожал плечами. — Сделали дело и всё. Выполнили приказ.

— Игорь, не скромничай, — мягко, но настойчиво сказал Гайдар. — Такие дела в историю войдут. Надо зафиксировать для потомков.

И он начал задавать вопросы. Вопросы точные, детальные, выверенные — видна была рука не только писателя, но и опытного особиста. Он выспрашивал все: как мы нашли аэродром, как прошли через немецкие посты, как обозначили цель, как уходили. Я рассказывал, и к нам на каком-то этапе подключились Валуев, и Альбиков с Алькортой, внося свои поправки и дополнения. Гайдар внимательно слушал, лишь изредка уточняя детали, и его карандаш быстро бегал по страницам блокнота, оставляя за собой ровные строчки своего рода стенографии.

— Аркадий Петрович, а зачем так подробно? — не выдержал я наконец. — Для отчета в особый отдел?

Гайдар на мгновение поднял на меня глаза, и в них мелькнула та самая, знакомая по его довоенным фотографиям, озорная искорка.

— Отчет — это само собой. Но это, Игорь, для истории. И для «Комсомолки». Вот выберемся мы из окружения, выйдем к своим — а у меня уже два десятка готовых очерков будет. Про танкистов, про пехоту, про летчиков. И про вас, орлы, целая сага. Чтобы люди знали, как их сыновья, братья и мужья врага бьют.

Его слова висели в воздухе, такие простые и такие весомые, когда сзади послышался нарастающий треск мотоциклетного мотора. По обочине, ловко лавируя между грузовиками и группами пехотинцев, к нам подкатил трофейный немецкий «БМВ» с коляской. За рулем сидел лейтенант Вадим Ерке — высокий, худощавый, с лицом аскета и цепкими, всевидящими глазами кадрового разведчика. Он заглушил мотор, снял очки-консервы, смахнул со лба дорожную пыль.

— Товарищ комиссар, доброе утро! — кивнул он Гайдару, а затем взгляд его уперся в меня. — Игорь, очень кстати. Собирался тебя искать. В Новомихайловке пленного взяли. Судя по документам - оберст, начальник какого-то тылового управления. Говорит вроде бы на немецком, только с каким-то акцентом – из наших его никто понять не может. Разобрали лишь имя, звание и личный номер. Полковник Глейман сказал, что ты в их языке хорошо разбираешься. Поможешь?

— Помогу, конечно, — кивнул я.

— Сержант, отпустишь своего бойца? — Ерке повернулся к Валуеву.

— Дело важное, езжай, пионер! — Валуев хлопнул меня по плечу. — Аж целый немецкий полковник — редкая, ценная добыча. Важна каждая крупица информации о противнике. Не подведи, Игорь, расколи гада до самого донышка!

— Постараюсь, Петя, — я уже направился к мотоциклу и забрался в коляску на жесткое неудобное сиденье. — Поехали, Вадим.

«БМВ» рыкнул и рванул с места, заставляя меня схватиться за поручень. Мы понеслись вдоль колонны. Мимо нас проплывали лица бойцов — усталые, запыленные, но с искрой решимости в глазах. Вскоре впереди показалась захваченная (или освобожденная?) деревня Новомихайловка. Здесь, вблизи, картина разрушения предстала передо мной во всей своей неприглядной «красоте»: довольно большое, не менее сотни домов, поселение, было убито. Крыши большинства хат сгорели, обнажив почерневшие стропила. Стены домов были иссечены осколками и пулями, будто оспой. Кое-где еще горели пожары, распространяя тяжелый, сладковатый запах подгоревшего мяса. Белая церквушка в центре лишилась своего купола и части фасада.

Красноармейцы, еще не остывшие от боя, занимались своей тяжелой работой: перевязывали раненых прямо на обочине, на расстеленных плащ-палатках, выносили из-за домов тела павших товарищей. В центре деревенской площади, у покосившегося колодезного «журавля», уже лежал ровный ряд тел, накрытых серыми шинелями. Вроде бы немного, три десятка, но я сглотнул горький комок в горле. Цена даже самой успешной атаки всегда была одной и той же – жизни наших людей.

Другие бойцы занимались пленными. Несколько десятков немцев в грязной, порванной форме, с пустыми, потухшими глазами, сидели у стены большого сарая под присмотром двух пулеметных расчётов. В одном месте я заметил, как «гансов» выкуривают из погреба, куда они попрятались во время боя.

И повсюду валялось трофейное оружие — винтовки «Маузера», пулеметы «МГ-34» на сломанных станках, ящики с патронами, брошенные стальные каски.

— Вон там, в той избе, что с зелеными ставнями, — Ерке ткнул пальцем в один из немногих уцелевших домов. — Его там держат. Пойдем.

Мы вошли в сени, пахнущие кислой капустой и керосином. В горнице, у большого стола, на табуретке сидел человек. Возле него, с автоматом на груди, стоял молодой, хмурый красноармеец.

Пленный был невысок, полноват, но форма на нем, даже сейчас, после боя и пленения, была довольно чиста и опрятна. Его фуражка с высоким тульем лежала на столе рядом. Лицо — с парой мазков сажи на лбу, с пухлыми щеками, длинным носом и плотно сжатыми губами — выражало не страх, а скорее холодную, надменную усталость. На его витых погончиках красовались две золотистых звезды – знаки различия полковника. Он сидел неестественно прямо, положив руки на колени, и смотрел куда-то в стену перед собой, словно не замечая нашего присутствия.

— Herr Oberst, — тихо сказал я, делая шаг вперед.

Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, карие, но не теплые, а ледяные, остановились на мне. В них не было ни капли эмоций.

— Mein Name ist Werner Schmidt, — произнес он тихим голосом, сильно растягивая гласные и глотая окончания слов, как мекленбуржец – неудивительно, что никто из наших его не понял, уроженцев Мекленбурга не все «коренные» немцы понимают. — Oberst. Chef des Nachschubdienstes der Panzergruppe Kleist. Meine Personalnummer ist…

— Не надо официоза, херр оберст, — перебил я его. — Ваша имя, звание и должность мы уже услышали. Я здесь, чтобы поговорить с вами.

Шмидт внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло легкое удивление. Мой немецкий был слишком беглым и естественным для русского, но выглядел я при этом весьма странно, для привыкшего к порядку немецкого военного: вместо униформы установленного образца – грязный и потертый на коленках маскировочный комбинезон, на ремне трофейный нож и кобура с «Парабеллумом».

— О чем мы можем говорить? — спросил он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме высокомерия. — Вы победили в этом маленьком бою. Поздравляю. Это ничего не изменит.

— Изменит, капля камень точит! — парировал я. — Расскажите мне о Панцергруппе Клейста. Где сейчас ваши основные силы?

Шмидт усмехнулся — сухо, беззвучно.

— Вы думаете, я вам это расскажу? Вы можете меня расстрелять…

— Расстрелять? – я тоже смехнулся. – Вы рассчитываете так легко отделаться?

- Вы угрожаете мне… пытками? – приподнял бровь полковник. – Это недостойно цивилизованного человека!

- Вы не в Европе, херр оберст, здесь совсем другая война! – припечатал я. - Думаю, вы умный человек, и не захотите, чтобы финал вашей жизни стал весьма… неприятным?

Он помолчал, изучая мое лицо. Казалось, он что-то вычислял, взвешивал. Вряд ли угрозы физического насилия его напугали.

— Основные силы… — наконец начал он, растягивая гласные сильнее обычного, будто давая себе время на обдумывание. — Основные силы группы переправляются… Или уже переправились. На левый берег Днепра. Там сейчас… жарко.

Он сделал паузу, посмотрел в окно, на проходивших мимо наших бойцов.

— Генерал Маслов… ваш генерал… он оказался крепким орешком. Он контратакует. Постоянно. Его танки, его пехота… они бьют нас по головам на плацдармах. Мы закрепились у Черкасс, у Кременчуга… но это дорого стоит. Очень дорого. Каждый день… тысячи убитых с обеих сторон. Река красная от крови… — он замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнула то ли усталость, то ли что-то еще, тщательно скрываемое.

Он говорил долго, обстоятельно, временами сбиваясь на какие-то технические детали, которые я едва успевал улавливать. Он рисовал картину грандиозной битвы за днепровские плацдармы, где наши войска, вопреки всему, не просто держались, а яростно контратаковали. Его рассказ был полон скрытого, непроизвольного уважения к стойкости генерала Маслова и его солдат.

— А на этом берегу? — спросил я. — Что на этом берегу?

— На этом? — он махнул рукой, и этот жест был полон презрения. — Тыловики. Те, кого вы так легко… разбили. Основная борьба теперь там. — Он кивнул куда-то на восток. — Там решается судьба кампании. На левом берегу.

- Расскажите о снабжении ударных частей!

Полковник Шмидт снова пустился в пространные объяснения. Когда он закончил, в горнице повисла тишина. Я перевел дух, пытаясь осмыслить услышанное. Это была ценнейшая информация – в полосе наступления «группы Глеймана» находились ремонтные службы, склады боеприпасов и ГСМ. И Шмидт только что подробно рассказал, кто и где находится. И что самое интересное – всё это многочисленное и дорогое «хозяйство» прикрывают разрозненные охранные подразделения. Если мы пройдемся по немецкому тылу, как ураган, основные силы «Панцергруппы» Клейста останутся без патронов, снарядов и топлива! Прадед был абсолютно прав, планируя прорыв не по прямому и самому короткому пути на восток, а на юго-восток, чтобы лишить снабжения и отрезать ударные части немцев, завязшие в боях на плацдармах. Если план «выгорит», для танкистов Клейста наступит катастрофа – переправиться обратно на правый берег Днепра под ударами Красной Армии они не смогут.

И вдруг Шмидт снова поднял на меня свой ледяной взгляд. Но теперь в нем горел совсем другой огонь — огонь ненависти и презрения.

— А теперь скажите мне… — прошипел он, и его голос стал низким, ядовитым. — Скажите мне, как вы, немецкий офицер, могли пойти на это? Как вы могли надеть эти… обноски и начать служить этим… недочеловекам?

Я замер, не понимая.

— О чем вы, герр оберст?

— Не притворяйтесь! — его голос сорвался, впервые за весь разговор потеряв свое аристократическое спокойствие. — Ваш немецкий! Ваши манеры! Вы — один из нас! Вы — немец! И вы — предатель! Как вы могли продаться этим варварам?!

Я смотрел на него — на его искаженное ненавистью лицо, на его сжатые кулаки. И вдруг до меня дошло. Он всерьез считал меня своим. Немцем, перешедшим на сторону русских. В его картине мира, где все было расставлено по своим местам — высшая раса и недочеловеки, — мое безупречное владение языком и поведение просто не оставляли других вариантов.

Я медленно покачал головой. Гнев, который сначала зародился где-то глубоко внутри, вдруг уступил место странной, леденящей жалости.

— Нет, херр оберст, — тихо сказал я. — Вы ошибаетесь. Я не немец. Я русский. Родился и вырос в Советской России. И воюю за свою землю.

Он смотрел на меня несколько секунд, не мигая. Его лицо стало абсолютно пустым, будто из него вынули всю душу. Все его представления о мире, все его уверенность в превосходстве — все это в одно мгновение рухнуло под тяжестью этих простых слов. Он не сказал больше ничего. Он просто отвернулся и уставился в стену, в то же самое место, куда смотрел, когда мы вошли. Но теперь его прямая, гордая спина сгорбилась, а в его позе читалось что-то бесконечно сломленное.

Я посмотрел на Ерке. Тот молча кивнул, и мы вышли из избы, оставив пленного полковника наедине с его крахом. На улице по-прежнему пахло дымом и смертью. Я сделал глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от сладковатого запаха горелого мяса, что витал в воздухе. Солнце начало клониться к западу, тени от почерневших срубов и покорёженной техники удлинились, но припекало по-прежнему.

Прямо перед крыльцом, облокотившись на капот своего внедорожника, нас встретил сам полковник Глейман. Он курил, слегка ссутулившись, сунув левую руку в карман галифе. Его усталые глаза внимательно следили за нами. Рядом стоял его заместитель – бригадный комиссар Попель, держа раскрытую карту.

— Ну что, орлы? — голос Глеймана был хриплым от усталости и табачного дыма, но в нём чувствовалось напряжённое ожидание. — Раскололи оберста?

Ерке, щурясь на солнце, молча кивнул в мою сторону. Я выпрямился, хотел по привычке отдать честь, но вспомнил, что на мне отсутствует головной убор, и замялся. Полковник, увидев мое смущение, лишь махнул рукой, давая понять, что церемонии излишни.

— Так точно, товарищ полковник. Пленный дал показания. Обстоятельные.

— Я слушаю, сынок. — Глейман отбросил окурок, который описал в воздухе тусклую красную дугу и угас в серой пыли. — Излагай, пока память свежа.

Я начал докладывать, стараясь говорить чётко и обстоятельно. Слова лились сами собой — картина, нарисованная Шмидтом, была настолько ясной и детальной, что казалось, я вижу её перед глазами. Переправа основных сил Клейста через Днепр, ожесточённые бои на плацдармах, яростные контратаки генерала Маслова, река, красная от крови… Я рассказал о тыловых службах: ремонтных мастерских возле села Вербовое, складе горючего в цехах сахарного завода под Калиновкой. О главном складе боеприпасов, упрятанном немцами в заброшенной шахте у разъезда № 47, и о множестве других, чуть менее значимых объектах.

Глейман слушал, не перебивая. Его лицо, обычно непроницаемое, постепенно менялось. Усталость куда-то ушла, уступив место сосредоточенным раздумьям командира крупной воинской части, оценке открывающихся возможностей.

— Карту, Николай Кириллович! — резко бросил он Попелю, не отводя от меня взгляда. — Быстро!

Бригкомиссар разложил на капоте «Темпо» карту. Глейман прижал её углы полевым планшетом и тяжелым портсигаром.

— Мы сейчас здесь! Новомихайловка! — его палец, обветренный и шершавый, ткнул в условное обозначение нашей текущей позиции. — Покажи цели, сынок!

— Вот, товарищ полковник - Калиновка. Сахарный завод. К нему ведет своя железнодорожная ветка. Цистерны с топливом спрятаны в цехах. Охрана — две роты пехоты, усиленные десятком легких танков и зенитными установками «Флак–38» по периметру. И вот тут, Вербовое. В ангарах бывшей машинно-тракторной станции разместилась крупная ремонтная база. Там чинят подбитые «тройки» и «четвёрки». Охрана — рота пехоты, зенитная батарея. А еще здесь, здесь, и здесь… — Я показал на карте почти два десятка значимых объектов вражеской логистической инфраструктуры. – И вот самое «вкусное» - разъезд сорок семь. Рядом заброшенные соляные шахты. В пустых выработках, на глубине тридцать-сорок метров, запрятаны боеприпасы. По словам пленного, это главный артиллерийский склад для всей ударной группировки. Охрана – до батальона пехоты, несколько зенитных батарей, в том числе две тяжёлые – с пушками калибра восемьдесят восемь миллиметров.

Я выпрямился. Глейман молча изучал нанесённую мной виртуальную схему. Молчание затягивалось. Он водил пальцем по карте, что-то прикидывая, измеряя расстояния, оценивая маршруты. Его лицо было каменным.

— Ценнейшая информация, — наконец произнёс он тихо, больше для себя, чем для нас. — Просто бесценная. Теперь всё сходится. Теперь ясно, почему нас так яростно пытались остановить именно здесь, в этих холмах. Это был внешний периметр обороны их тылового района. А дальше… — он широко провёл ладонью по карте на юго-восток, — дальше — открытая степь. И открытый тыл. Никаких сплошных фронтов. Лишь очаги сопротивления вокруг ключевых точек.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видел у него лишь в моменты принятия судьбоносных решений.

— Группа Глеймана, — он произнёс это с лёгкой, едва уловимой иронией, — выполнила свою первоначальную задачу. Мы вышли из оперативного окружения. Мы разорвали кольцо их противотанковых засад. А теперь… Теперь мы не просто прорываемся к своим. Теперь мы можем нанести удар, который отзовётся эхом на всём южном фланге. Мы можем оставить танки Клейста без снарядов, патронов, и топлива. Мы можем превратить его ударный кулак в ржавеющую груду металла на том берегу Днепра.

Он снова склонился над картой, его голос стал жёстким, командирским, стальным.

— Маршрут движения будет скорректирован. Мы пройдёмся катком по этим объектам. Не в лоб, конечно. Разделимся на мобильные группы. Накроем их быстро и неожиданно. Без лишнего геройства, по-рабочему.

Он оторвался от карты, посмотрел на меня, и его взгляд снова стал отеческим.

— Молодец, Игоряша. Хорошо сработал. Доложу о твоем успехе по команде. А теперь отдыхайте. Дальше — работа для линейных частей.

Он шагнул ко мне, обнял за плечи, крепко, по-солдатски, хлопнул по спине и так же резко отпустил.

— Ерке, отвези Игоря к его группе.

— Есть! — козырнул лейтенант.

Глейман развернулся и быстрым, энергичным шагом направился к стоящей дальше по улице радийной машине, отдавая на ходу короткие, отрывистые приказания заместителю. Он снова стал не человеком, а воплощённой волей, мозгом и нервом всей нашей группы.

Мы с Ерке молча вернулись к мотоциклу. Я забрался в коляску, чувствуя странную опустошённость после напряженного доклада. По-хорошему, допрос надо было проводить под запись в протоколе, чтобы ничего не упустить, но уж как вышло… Сомнительно, что Шмидт повторит всё сказанное еще раз - я вспомнил ледяные, полные ненависти глаза оберста и непроизвольно поежился.

«БМВ» рыкнул и рванул с места. Мы понеслись обратно вдоль колонны, большая часть которой уже пришла в движение. Минуты через две я заметил что, от основных сил, от головы и центра длинного стального «питона», отделились несколько «щупалец». Три «Т-34», сопровождаемые парой грузовиков с пехотой, резко свернули на проселочную дорогу, уходя строго на юг. Ещё одна группа — два «КВ», пять «тридцатьчетверок» и два десятка «полуторок» с десантом — развернулась и на повышенной скорости пошла на восток, в направлении Калиновки. Это был уже не прорыв из котла. Это был запланированный рейд по тылам противника.

Мы добрались до «Ситроена», стоящего на обочине. Валуев, Хуршед и Алькорта бесцельно слонялись рядом, лениво наблюдая за суетой вокруг. Увидев меня, сержант поднялся, его лицо расплылось в ухмылке.

— Ну что, пионер, расколол гада? Или он тебя?

— Расколол, Петя, — я вылез из коляски, чувствуя приятную усталость во всём теле. Ерке кивнул на прощание и умчался по своим делам. — Он важной птицей оказался. Много интересного рассказал.

— Это из-за его информации эти странные манёвры начались? — Валуев кивнул в сторону уходящих групп. — Похоже, что нашлись жирные цели с небольшой охраной. Чую, скоро и нам не до отдыха будет. Наверняка самую сложную задачу доверят.

Мы заняли привычные места в пикапе, и «Ситроен» неторопливо покатился вслед за хвостом колонны основных сил. Я высунулся в окно, подставив лицо теплому ветру. Солнце заливало степь кроваво-золотым светом. Где-то там, впереди, очень скоро, в сумерках, заполыхают пожары — наши мобильные группы приступят к работе.

Глава 4

Глава 4

11 сентября 1941 года

День второй, вечер

Весь день наша колонна, заметно поредевшая и растянувшаяся, двигалась через выжженную солнцем равнину. С самого утра от основного ядра, этого стального сердца «группы Глеймана», отрывались мобильные группы – стаи хищных, быстрых псов, отправляющихся на охоту. Уходили парами «Т–34», увязая по башню в неубранных подсолнухах, за ними ехали «ЗИСы» и «полуторки» с пехотой; проносились, поднимая тучи пыли, легкие броневики «БА–20» и тяжелые пушечные «БА–10». Они растворялись в мареве горизонта, а мы, штабное ядро, ползли дальше, слушая доносящиеся издалека раскаты боя – короткие, яростные перестрелки, глухие взрывы. Авангард моторизованной группы сметал на своём пути мелкие, отчаянно сопротивляющиеся заслоны врага – от отделения до взвода, засевшие в редких деревеньках, у одиноких хуторов, на перекрёстках дорог.

К пяти часам вечера в колонне осталось около сотни грузовиков. Среди них – радийные машины с высокими антеннами; санитарные фургоны с имуществом полевого госпиталя, «украшенные» большими красными крестами на бортах; трехтонные «Захары», перевозящие снаряды и тянущие пушки; «полуторки» с зенитными установками в кузовах и на прицепах. Охраняли штаб моторизованной группы рота красноармейцев с самозарядными винтовками «СВТ–40» на трехосных «ГАЗ–ААА» и пять лёгких танков «БТ–5», замыкавшие походный порядок.

И вот, наконец, впереди, в золотистой дымке подступающего вечера, показалась очередная освобожденная ударным отрядом деревня. Довольно большая, почти как Новомихайловка, раскинувшаяся широко, с добротными, хоть и потрёпанными домами, с высокой, устремлённой в небо колокольней белой церкви в центре. Это была Вороновка.

Мы въезжали в неё медленно, но без особой опаски – авангард расчистил путь. Улица и дворы были пустынны. На площади, возле развороченного снарядом здания сельсовета, дымились два вражеских грузовика, «Опель–Блитц» и «Татра» – их обугленные остовы всё ещё были горячими. Колонна вползла в Вороновку, но машины с орудиями на прицепах сразу поехали дальше, к недалекой роще. В деревне остались лишь специальные штабные автомобили и взвод охраны. Моторы замолкали один за другим, и наступила относительная тишина, нарушаемая голосами бойцов и командиров. Красноармейцы, потягиваясь и разминая затекшие ноги и спины, спрыгивали с машин на землю. Я увидел вдалеке каштановые волосы Маринки и махнул ей рукой, но девушка меня не заметила.

Наш «Ситроен» приткнулся в тени уцелевшего сарая. Мы выбрались из кабины, ощущая каждой клеткой тела неподвижную землю под ногами после долгой тряски.

– Ну, вот и долгожданный привал, – хрипло произнёс Валуев, вытягиваясь во весь свой богатырский рост так, что суставы хрустнули.

– Только бы немецкие «стервятники» снова не нагрянули, – сказал Хуршед, зорким, ястребиным взглядом окидывая небо.

– Не нагрянут, скоро стемнеет, – уверенно сказал Алькорта. – Наши летуны по рации сказали, что активность хваленого Люфтваффе сегодня минимальна. Они, вероятно, после ночного разгрома аэродрома, пытаются стянуть к нам бомбардировщики с других участков фронта. Завтра наверняка прилетят и попытаются нас уничтожить. Но это будет завтра. А сейчас можно расслабиться.

– И даже едой запахло! – заметил я. – Цивилизация, блин.

Судя по тонким дымкам из печных труб, походные кухни начали готовить долгожданный ужин. Запах гречневой каши с тушёнкой мгновенно разнёсся по Вороновке, заставляя пустые желудки сжиматься от нетерпения.

Вдоль замершей колонны легкой походкой счастливого человека шел худощавый, если не сказать – тощий, командир с тремя «кубарями» на петлицах. Это был старший лейтенант Борис Кудрявцев, тот самый, которого мы с Валуевым вытащили из плена бандеровцев пять дней назад. Он был чист, выбрит и поразительно свеж на общем фоне запыленных и усталых красноармейцев. Поверх его гимнастёрки сверкала новая, ещё не успевшая вылинять портупея, а на носу красовались круглые очки в роговой оправе. Кудрявцев останавливался возле каждой машины и раздавал бойцам какие–то распоряжения – большая часть сразу заводила движки и уезжала куда–то вглубь деревни. Наконец очередь дошла до нас.

– А, мои спасители! – его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. – Как раз вас и искал. Добро пожаловать в пункт временной дислокации «группы Глеймана»!

– Старлей, а ты чего такой нарядный? – удивился Валуев. – Тебя большим начальником назначили?

– В самую точку, товарищ Валуев, – Кудрявцев шутливо щёлкнул каблуками. – Комендант деревни Вороновка, к вашим услугам. Имею для вас приятную новость: Командование приняло волевое решение – обосноваться здесь на несколько дней.

– На несколько дней? – переспросил я, чувствуя, как на душе становится тревожно. – Неужели горючка снова кончилась?

– Основная причина не в этом, но дефицит топлива при выборе места дислокации учитывался. Отсюда удобно посылать мобильные группы для разгрома немецких тылов, – объяснил Кудрявцев. – При этом штаб группы и вся буксируемая артиллерия будут стоять на месте в относительной безопасности. Местность тут удобнейшая для обороны. Со всех сторон деревню окружают рощи и перелески – идеально для устройства замаскированных позиций и укрытия техники. Немецкие авиаразведчики не сразу сообразят, что тут творится. А главное – видите вон то поле, за околицей?

Он указал рукой на запад, где до самого горизонта расстилалось огромное, убранное поле, золотящееся ровными рядами стерни.

– Урожай уже убрали, земля ровная и твердая, как стол. Идеальная площадка для устройства полевого аэродрома. Уж я–то в этом деле собаку съел – управлял аэродромами «Лесной» и «Лесной–2». А теперь обустрою тут аэродром «Степной». – Кудрявцев заразительно засмеялся над собственным незатейливым каламбуром. – Нашей моторизованной группе до сих пор остро необходимы топливо и боеприпасы – уже привезенных хватит на пару серьезных боев и две сотни километров марша. А уж после сегодняшних дальних рейдов по тыловым немецким складам, так и вообще – запасы почти на нуле. Но вот организуем площадку для приёма самолетов и уже этой ночью «ТБ–3» начнут завозить нам всё необходимое. И как только нарастим запасы – двинемся в дальнейший путь. Так что, товарищи, устраивайтесь поудобнее.

– Звучит, как приглашение на курорт, – усмехнулся Алькорта.

– Почти что, – улыбнулся в ответ Кудрявцев. – А теперь поехали, я вас провожу до ваших апартаментов.

Мы загрузились в пикап, старлей встал на подножку с водительской стороны и указал Валуеву маршрут по тихой, пустынной улице к краю деревни, к небольшому, но крепкому домику под тёмной, почти чёрной соломенной крышей. Стекла в крохотных, размером с носовой платок, оконцах были целы, но на них не было ни ставен, ни занавесок. Двор был пуст, лишь у самого забора под растрепанными яблонями торчал покосившейся сруб колодца.

– Вот ваш временный дом, – объявил Кудрявцев, распахивая скрипучую калитку. – Хозяева, судя по всему, бежали ещё до прихода немцев. Всё чисто, пусто и безопасно. И собственный источник воды имеется – не придется бегать на соседнюю улицу. Устраивайтесь!

Он кивнул нам на прощание и зашагал обратно к центру деревни, к своей кипучей комендантской деятельности. Мы поставили пикап под кронами яблонь, и зашли в сени, пахнущие пылью и старой древесиной. В горнице действительно было пусто – только поцарапанный деревянный стол, пара табуреток, русская печь. Но после холодных ночёвок в лесу это казалось царскими хоромами.

– Ну, не гостиница «Москва», однако чистенько и сухо, – я огляделся и показал большой палец. – Кто со мной на разведку к колодцу? Запах от нас, как от фрица, обожравшегося горохового супа.

Первым делом мы нашли в сенях ведро с веревкой и проверили колодец. На удивление, вода в нём оказалась холодной, чистой и невероятно вкусной. Мы тут же, для начала напишись от пуза, сняли с себя все оружие и аккуратно разложили рядышком, только руку протяни. А затем, скинув пропотевшие, прилипшие к спинам комбинезоны и майки, устроили настоящую помывку, по очереди окатывая друг друга водой из ведра.

– Не стесняйся, товарищ, санитарная обработка! – орал Пётр, обливая Хуршеда ледяной водой.

Хуршед, всегда стойко переносящий все тяготы и лишения службы, визжал как поросёнок, когда на него попадала холодная вода, а Валуев, хохоча до слёз, гонялся за ним с ведром по всему двору.

– Ай–яй–яй! Холодно, чёрт! Петя, я тебе отомщу!

– Ребята, вы чего как дети малые? – рассмеялся Алькорта, но тут же получил свою порцию освежающей водички прямо в лицо. – Ах, ты так! Ну, держитесь!

Началась весёлая кутерьма – ведь парням было не больше двадцати пяти лет. Мы обливали друг друга, смеялись, шутили, смывая с себя пот, пыль и напряжение последних суток. Это было простое, почти животное счастье – чувствовать на коже чистую воду, а не липкую грязь и пыль, видеть улыбки товарищей и слышать их смех, а не лай вражеских команд и свист пуль.

– Эх, сейчас бы в баньку, с веничком… – мечтательно сказал Валуев, подставляя лицо слабому ветерку.

– С чайком, с сахарком, – подхватил Алькорта.

– И чтобы немцы минут на четыреста забыли, что война идёт, – добавил Хуршед, уже серьёзно.

– Мечтать не вредно, – фыркнул я, полоская в ведре комбинезон. – Эти твари нас в покое никогда не оставят. – И добавил совсем тихо: – Даже после войны…

Внезапно на улице затарахтел знакомый мотоциклетный мотор. Тарахтение стихло у самых ворот, и через мгновение во двор вошёл Вадим Ерке. Его лицо было серьёзным и озабоченным.

– Игорь, ты тут. Отлично. Мне нужна твоя помощь, как переводчика. Разведчики собрали огромную кучу немецких документов. Нужно рассортировать их, чтобы пустой балласт с собой не таскать.

– Опять нашего стажера припахали? – хмыкнул Валуев, вытирая мокрые волосы ладонью. – Ладно, иди, пионер. Только к ужину возвращайся, а то эти обжоры всё сметут.

Я надел только что постиранную, ещё влажную майку, с трудом натянул мокрый и холодный комбинезон и вышел с Ерке за ворота. Мы втиснулись в коляску «БМВ», и он, развернувшись на узкой улице, рванул обратно к центру деревни.

Он остановился у такого же, как наш, но чуть побольше, домика. На его дверях было написано мелом: «Разведотдел. Без доклада не входить». Мы зашли внутрь.

В горнице, за большим деревянным столом, сидели двое. Один – совсем молодой красноармеец, почти мальчишка, старше меня на год–полтора, не больше, со спортивной, подтянутой фигурой и умными, живыми глазами. Второй – знакомый мне капитан Иван Бабочкин, мужчина плотного, крепкого телосложения, с грустным, усталым лицом. Это был тот самый командир, которого мы вырвали из лап бандеровцев вместе с Кудрявцевым и Вадимом Ерке. Весь стол был завален грудами документов – зольдбухами, толстыми рукописными журналами в коленкоровых обложках, бумагами россыпью и в картонных папках. Разведчики явно гребли с убитых фрицев всё, на чём стояла хоть одна буква.

– Игорь, знакомься, это красноармеец Артамонов Виктор, – Ерке кивнул на молодого бойца. – Капитан Бабочкин тебе знаком. Теперь наша группа переводчиков в сборе.

Я приветливо кивнул им, сел на свободную табуретку и взял первую попавшуюся папку. Работа закипела. Нужно было быстро просматривать документы, отделяя потенциально ценные разведданные от макулатуры. Я сразу заметил, что Артамонов работает с поразительной скоростью. Он бегло прочитывал документы, явно не задумываясь над переводом, словно знал немецкий, как родной. Стопки рассортированных бумаг возле него росли с поразительной быстротой.

– Ты здорово управляешься, – не удержался я, наблюдая, как он за минуту отсеял десяток листов. – Хорошо знаешь немецкий язык?

– Учил в университете, преподаватель хороший был, – смущённо улыбнулся Артамонов.

– В университете? – переспросил я. – В каком?

– В МГУ, – он снова улыбнулся. – Я на дипломата учился.

– Так разве тебе «бронь» не полагалась? – удивился я.

– Я ушел на фронт добровольцем, когда война началась. И только тут… – он махнул рукой на груду бумаг, – знание языка пригодилось.

– А ты не похож на будущего дипломата! – глядя на его широкие плечи, сказал я.

– Футболом увлекался, играл за юношескую сборную Москвы! – снова смущенно улыбнулся Артамонов, словно признался в чем–то предосудительном.

Капитан Бабочкин, напротив, работал медленно. Он водил пальцем по строчкам, шепча слова себе под нос, по слогам, с большим трудом понимая текст. Его знание языка было далеко от академического. Но нам сейчас была нужна и такая помощь.

Мы просидели почти два часа. За окном начали сгущаться сумерки, в горнице стало темно. Ерке зажёг керосиновую лампу, её тусклый свет озарял наши сосредоточенные лица и груды бумаг. Внезапно Вадим хлопнул себя ладонью по лбу, словно вспомнив нечто важное, резко встал и вышел из хаты. Но буквально через пять минут вернулся с четырьмя дымящимися котелками в руках.

– Простите, товарищи, чуть не забыл вас покормить, – извинился лейтенант. – Давайте сделаем перерыв, а то вы с голодухи перестанете соображать.

Запах гречневой каши с тушёнкой, который я чувствовал ещё на площади, теперь ударил в нос, вызывая волчий аппетит. Я не ел горячей пищи ровно сутки. Мы молча, с жадностью набросились на еду. В горнице слышался лишь звук ложек о жесть и наше тяжёлое дыхание.

В самый разгар ужина дверь скрипнула, и в горницу вошёл полковник Глейман. Он выглядел уставшим, но собранным. Его глаза сразу оценили обстановку – лампу, бумаги, нас, уплетающих кашу.

– Ну как, орлы, много интересного нарыли? – его голос был спокоен.

– Много, товарищ полковник, – отозвался Ерке, пытаясь встать.

– Сиди, сиди, – Глейман махнул рукой. – Вадим, Игорь, как закончите трапезу, сразу ко мне в штаб. Есть одно важное дело.

Он развернулся и вышел, оставив за собой лёгкий запах табака и дорожной пыли.

Мы с Вадимом переглянулись и принялись работать ложками с удвоенной скоростью. Что за важное дело могло появиться у командира группы на закате дня? Предчувствие чего–то нового, большого и, как всегда, опасного, зашевелилось у меня внутри, отгоняя усталость и навевая тревогу.

Быстро добив кашу, мы с Вадимом вышли из хаты. Солнце, огромное и багровое, почти коснулось зубчатой кромки далёкого леса на западе, превращая бескрайнюю степь в море теней и багрянца. Длинные, уродливо вытянутые тени от домов, редких деревьев, покосившихся плетней и припаркованных у заборов грузовиков легли поперёк улицы, сливаясь в одну сплошную полосу мрака. Воздух стремительно остывал, потянуло вечерней свежестью, смешанной с неизменными запахами войны – гарью, пылью и бензиновым выхлопом.

– Надо бы технику замаскировать! – машинально сказал я. – Не дай бог, немецкие стервятники налетят, а мы тут, как на ладони.

– Приказ на рассредоточение уже отдан! – ответил Ерке. – Сейчас бойцы закончат ужин и займутся техобслуживанием и маскировкой. Большую часть машин вообще в ближайшие рощи отгонят. К рассвету здесь будет тихая деревенская пастораль.

В этот момент, словно споря со словами лейтенанта о пасторали, над головой заревели авиадвигатели. Я машинально отступил под прикрытие стены и со страхом посмотрел на небо. Но это оказались свои – над Вороновкой пролетели «Ишачки». Много, почти два десятка. Видимо, весь уцелевший состав 55–го истребительного полка. На облюбованном старлеем Кудрявцевым поле вспыхнули и начали чадить густым черным дымом два десятка костров. Ориентируясь по этим «маякам» самолеты принялись аккуратно садиться на новый полевой аэродром. «Степной», так, кажется, назвал его наш неугомонный комендант.

– А вот и воздушное прикрытие пожаловало! – радостно сказал Ерке. – Ну, теперь хрен нас отсюда без тяжелых гаубиц выкуришь!

– Вадим, нас командир в штаб звал! – напомнил я улыбающемуся на радостях лейтенанту. – Куда идти, ты знаешь?

– Конечно, знаю! Пошли, – кивнул Ерке и повел меня через задний двор, по тропинке через огороды, на такой же задний двор дома, стоящего на параллельной улице. Здесь стояли часовые, которые пропустили нас только после озвучивания лейтенантом пароля.

– Ну, наконец–то, явились! – недовольно проворчал бригкомиссар Попель, когда мы протиснулись в горницу, копию той, которую мы покинули три минуты назад. – А тушенкой как от вас прёт… Набили небось пузо, как щенки на помойке?

– Угомонись, Николай Кириллович! – мягко, но решительно прервал своего заместителя полковник Глейман. – Парни культурно принимали пищу. Война войной, а обед по распорядку! Можно подумать, что ты сам только колодезной водицей питаешься!

Присутствующий здесь же начштаба полковник Васильев коротко хохотнул.

– Вот что, орлы, тут такое дело… – сказал Глейман, и замолк, словно не зная, с чего начать. Продолжил только после длинной паузы, за время которой поочередно переглянулся с Попелем и Васильевым. – Есть у немцев один тыловой объект, охрана которого нам не по зубам!

– Вернее, разгрызть этот орешек мы, конечно, сможем, особенно если навалимся всеми силами, но кровью умоемся так, что почти полностью потеряем боеспособность! – вмешался Попель.

– Речь идет об артскладе возле железнодорожного разъезда? – спросил Ерке.

– А ты, лейтенант, проницательный малый, не зря тебя в штабе фронта за аналитические способности хвалили! – сказал Васильев.

– Разъезд номер сорок семь. Склад устроен в заброшенных штреках соляной шахты, – припомнил я дневной разговор с немецким полковником Шмидтом. – Ни ударом артиллерии, ни налётом авиации его не уничтожить – боеприпасы находятся глубоко под землей. Захватить его можно только ударом с земли. Захватить, спуститься вниз и заминировать. Если, конечно, оберст не соврал и склад реально существует.

– Не похоже, что оберст нам врал – остальные указанные им объекты обнаружены и атакованы! – сказал Глейман. – К тому же час назад авиаразведка штаба фронта нанесла визит в указанный квадрат. Самолеты–разведчики подверглись массированному обстрелу с земли. Всё, как ты, Игоряша, сказал: как легкие скорострельные зенитки, так и тяжелые «восемь–восемь». Один из самолетов был поврежден и до своих не дотянул. Сомнительно, чтобы немцы так плотно прикрывали от атак с воздуха никчемный железнодорожный разъезд и старую шахту.

– Товарищ полковник, нам требуется провести разведку объекта непосредственно на местности! – сказал Вадим. – Тщательно проверить подступы к складу, систему оборонительных сооружений, количество личного состава и вооружение охраны.

Тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал пляшущие тени на стены. Дым папиросы полковника Глеймана сизыми кольцами уплывал во мрак под потолком.

– Ты верно понял, Вадим! – голос Петра Дмитриевича был усталым, но решительным. – Нужно увидеть глазами, пощупать руками. Без лишнего шума. Оценить – стоит ли овчинка выделки. Артсклад всей панцергруппы – цель, конечно, жирная. Но если надорвемся при его уничтожении – фронт лишится опытных бойцов и проверенной техники. Так что, слушай приказ, товарищ лейтенант: лично проведи разведку и доложи о вероятности успеха атаки объекта. Для усиления возьми группу Осназа сержанта Валуева. Они лишними не будут!

– Разрешите приступить к выполнению? – Вадим лихо бросил ладонь к околышу фуражки.

Бригкомиссар Попель, прислонившийся плечом к косяку двери, мрачно добавил:

– И возвращайтесь живыми! Это дополнение к приказу! Мне уже надоело матерям и женам похоронки писать.

– Так точно, товарищ бригкомиссар, – кивнул Ерке, его лицо в полумраке было серьезным и сосредоточенным.

– Тебя, лейтенант, я назначаю старшим, – сказал Глейман. – Но к советам диверсантов обязательно прислушивайся. Всё, ступай! Удачи!

Мы с Вадимом синхронно щелкнули каблуками, развернулись и вышли на крыльцо.

И замерли на мгновение, давая глазам привыкнуть к угасающему свету – солнце висело у самой линии горизонта. Яркая багровая полоса заката так и манила полюбоваться собой. Но я тряхнул головой и отвел взгляд от этой красоты.

– Ну что, Игорь, пошли будить твоих хулиганов, – хлопнул меня по плечу Ерке, и мы зашагали по деревенской улице к нашему дому на окраине.

Временный приют выглядел теперь по–хозяйски обжитым. Под раскидистыми яблонями стоял наш верный «Ситроен» с открытым капотом. Рядом, у покосившегося сруба колодца, сушились на веревке комбинезоны и майки. Из–за забора, от соседней хаты слышалось негромкое пение – несколько бойцов душевно выводили «Черного ворона».

В горнице пахло мокрым брезентом и вездесущей гречневой кашей с тушёнкой – на столе стоял накрытый чистой тряпицей котелок – товарищи оставили мне порцию, не зная, что я уже поел в разведотделе. Бравые сержанты госбезопасности, воспользовавшись короткой передышкой, отдыхали. Валуев, скинув сапоги, растянулся прямо на полу, подстелив пестрое лоскутное одеяло и, кажется, уже успел забыться сладким солдатским сном (солдат спит – служба идёт!). Хуршед сидел на лавке у входа, выполняя, видимо, обязанности часового, и чистил трофейный «Вальтер». Его смуглое лицо было спокойно и сосредоточено. Алькорта разложил на столе какие–то мелкие детали, в которых я, приглядевшись, с трудом опознал разобранный карбюратор – видимо, поплавковая камера снова засорилась.

– Командир, подъем. Есть работа, – тихо сказал я, касаясь плеча Валуева.

Его глаза открылись мгновенно, в них не было и тени сна – лишь деловая готовность. Он сел, костяшками мощных кулаков протер глаза.

– Что стряслось?

– Сейчас лейтенант расскажет…

Я влез на лавку за стол, достал из–за голенища сапога ложку, придвинул котелок и принялся с аппетитом уплетать с остывшую кашу. Ну и что, что вторая порция, не выбрасывать же?

Ерке, присев рядом на заскрипевшую табуретку и бросив на меня осуждающий взгляд (как будто этот котелок я у голодного ребенка отнял!), негромко сказал:

– Для всех нас есть задание, товарищи!

К столу придвинулись Валуев и Алькорта, только Хуршед остался сидеть на своем «боевом посту» у двери, навострив уши.

Коротко и четко лейтенант изложил суть дела.

– Ваша команда переходит под мое оперативное командование. Полковник Глейман поставил перед нами задачу: Обнаружить склад боеприпасов, предположительно находящийся в старых соляных выработках у разъезда сорок семь. Он прикрыт зенитками, пехотой. Наша задача – разведка. Без контакта. Оценить, зарисовать, доложить.

– Без контакта – это скучно, – хрипло усмехнулся Валуев, натягивая сапоги. – Подойти, посмотреть и уйти? Это не наш метод.

– Наш метод – выполнять приказ! – сухо парировал Ерке. – Есть идеи?

– Снова натянем вражеские «шкурки». Под видом заблудившихся солдат обшарим окрестности. Неплохо было бы устроить поблизости «лёжку», чтобы хотя бы в течение одних суток внимательно изучить объект. Но, вообще, обычно на разработку таких сложных целей уходит не менее трех дней, – задумчиво сказал Валуев и Алькорта согласно кивнул, машинально, почти не глядя, собирая детальки карбюратора в единое целое, словно играя в трехмерный паззл.

Я почувствовал, как в голове щелкает знакомый тумблер – сознание инженера, привыкшее искать нестандартные решения, начало работать.

– А почему под видом заблудившихся? – произнес я чуть громче, чем обычно. Все взгляды устремились на меня. – У нас же есть полный комплект формы и удостоверений двадцать пятой моторизованной дивизии. Вдобавок к ним я, при сортировке документов в разведотделе, видел бланки накладных и путевых листов с уже проставленными печатями и штампами. Заполним бумаги и изобразим тыловую команду, приехавшую на склад за пополнением боезапаса.

Ерке замер, его глаза загорелись азартом.

– Продолжай, Игорь.

– Мы сможем не просто посмотреть на объект издалека. Мы заедем прямо на его территорию. Абсолютно легально проедем через ворота. «Зарисуем» всё, что нужно: количество часовых и охраны в целом, расположение КПП, огневых точек охраны, зенитного прикрытия. Если прикинемся растяпами и затянем время погрузки, то поймем, что и как отгружают другим, и куда они после едут.

– У нас «Ситроен» с грузоподъемностью три четверти тонны! – перебил Алькорта. – Для «пополнения запасов» маловато будет. Заподозрят...

– Среди вчерашних трофеев есть «Опель–Блитц», – оживился Ерке. – С опознавательными знаками двадцать пятой дивизии. Бортовой номер я проверял лично. И документы в полном порядке – есть зольдбухи водителя и экспедитора. Они тоже на склад ехали, только продовольственный.

– Отличная идея, пионер! – пророкотал Валуев. – Снова станешь лейтенантом Дитрихом Шульцем. Покойный и не догадывался, что у него такая богатая загробная жизнь будет!

– Я готов, – кивнул я, чувствуя на затылке холодок.

– Нужен будет еще один человек, говорящий на немецком, – продолжил Ерке. – Я понимаю почти любого собеседника, и могу поддержать разговор, но не слишком сложный и недолго.

– А ты не хочешь Артамонова взять? – предложил я. – Парень прекрасно знает язык, к тому же спортсмен, обузой не будет.

– Он эпилептик! – огорошил Вадим. – Выяснилось, когда он пришел в военкомат добровольцем и его послали медкомиссию проходить. В армию взяли на нестроевую должность только после того, как он три письма Калинину написал!

– Ну, что же делать… – я развел руками. – Вместо горничной придется пользовать конюха…

– Что!? – одновременно спросили охреневшие друзья.

– Я говорю: всё равно его надо брать! Лучшего варианта нет. Пригляжу за ним. Если он при разговоре с немцами вдруг начнет в припадке биться – я его отмажу, скажу, что он «условно годный». У немцев целые роты состоят из больных – отдельно язвенники, отдельно с грыжами. Наверняка есть и рота эпилептиков.

Ерке посмотрел на меня с большим сомнением, но через минуту кивнул.

– Возьмем еще двух моих бойцов – сержанта Сухова и ефрейтора Верещагина, – сказал Вадим. – Оба немного понимают немецкий, но говорить на нем не могут. Зато отлично освоили трофейный «МГ–34».

План рождался на глазах, обрастая плотью и деталями. Мы рисовали схемы на пыльном полу, обсуждали легенду, распределяли роли. Валуев, изучив карту, медленно произнес, чеканя каждый слог:

– До склада восемьдесят километр? И ехать придется в полной темноте по незнакомым дорогам? – Он внезапно рассмеялся. – Ерунда! Я проведу. Для меня ночь – как для вас день. Врачи говорят, что это такая особенность зрения. И отличное «пространственное мышление», как сказал осматривающий меня доктор медицинских наук, – легко ориентируюсь на местности, едва взглянув на карту.

Сборы не заняли много времени. Мы вышли к машинам около девяти часов вечера, солнце уже полностью скрылось за горизонтом, и по степи разлилась темнота. На востоке появилась первая, яркая вечерняя звезда.

Я облачился в ставшую привычной форму лейтенанта Вермахта, тщательно проверив все детали обмундирования. У «Опель–Блитц» поймал за рукав Виктора Артамонова, и тихо сказал ему на ухо:

– Мы с тобой, Витя, основные контактёры с врагом, мы «лицо» отряда. Главное – не суетись и больше помалкивай. Говоришь, только если спросят напрямую. Всё остальное – на мне.

– Постараюсь не подвести, товарищ… о, простите… херр офицер, – с легкой улыбкой ответил Артамонов. Он, на удивление, был спокоен и собран.

Вадим в мундире ефрейтора сел за руль «Опеля», Виктор, изображающий экспедитора в звании унтера – рядом в кабину. Сухов и Верещагин, молодые парни, похожие друг на друга, словно близнецы, забрались в кузов, прикрыв куском брезента ручной пулемет «МГ–34».

Диверсанты заняли обычные места в «Ситроене» – Валуев за рулём, я на подхвате, Альбиков и Алькорта сзади под тентом. Заурчали моторы, и мы тронулись в путь, оставляя позади бурлящую, несмотря на ночное время, Вороновку – на поле, где сели истребители, красноармейцы под руководством Кудрявцева готовились к приёмке бомбардировщиков «ТБ–3».

Глава 5

Глава 5

11 сентября 1941 года

День второй, ночь

Валуев на «Ситроене» шел первым, его машина скользила по едва заметной в синем свете приглушенных фар полевой дороге, как призрак. Мы то ныряли в глубокие овраги, где колеса вязли по ступицы в сыром песке, то карабкались по крутым взгоркам, с которых открывались безжизненные просторы спящей степи. Ветер свистел в щелях кабины, неся с собой запахи полыни, холодной земли и далекого дыма. Я напряженно всматривался вперед, но, как ни старался, ничего не видел в темноте. Алькорта, сидевший сзади, периодически высовывал голову из–под тента, прислушиваясь к работе двигателя. Видимо капризный карбюратор не давал покоя. Хуршед тоже вылезал наружу со стороны водителя, но делал это с закрытыми глазами, задерживая дыхание – он словно пропускал через себя тьму, выискивая в ней малейшую угрозу.

Мы ехали несколько часов, изредка делая пятиминутные остановки. Внезапно за одним из поворотов, недалеко от небольшой рощицы, Валуев резко затормозил. Впереди, метрах в тридцати, угадывались очертания легкового автомобиля. Он стоял на обочине, неестественно накренившись. Рядом ни души.

– «Хорьх–901», – безошибочно определил Алькорта, высунувшись из кузова чуть ли не по пояс.

– Игорь, глянь, что там такое! – скомандовал Валуев. – Остальные – наготове.

Я вышел и осторожно двинулся к одинокому автомобилю, держа руку на заткнутом сзади за ремень «Нагане». Услышав шум подъехавших автомобилей, из «Хорьха» вылезли две фигуры. Один – высокий и худой, второй – чуть ниже ростом и поплотнее.

Лунный свет упал на их лица, и мое сердце резко и гулко ударило в грудную клетку. Я узнал их – худого оберлейтенанта Трумпа и полковника главного штаба Люфтваффе фон Штайнера. Ну, надо же – какие люди и без охраны? И снова в полночь, тенденция, однако. Как они здесь очутились, они же приехали на аэродром за десять минут до налета армады бомбардировщиков?

Трумп, увидев меня и тоже узнав, буквально воспрял духом. Его лицо расплылось в улыбке облегчения.

– Лейтенант Шульц! Donnerwetter! Да это просто удача! Вы не представляете, в какой переделке мы оказались!

– Херр оберлейтенант? Херр оберст? Что вы здесь делаете? – спросил я, усиленно делая вид, что тоже крайне удивлен этой встречей. Хотя… я реально был удивлен!

– Это было ужасно! Мы живы только божьим попущением! – запричитал Трумп. – Только чудом мы унесли ноги из гееены огненной, разверзшейся на аэродроме! Вы уже слышали об этом случае? Ночью, сразу после того, как вы столь любезно проводили нас до поста фельджандармов, русские нанесли по стоянкам самолетов удар чудовищной силы и разнесли всё в клочья! В налёте участвовало не менее тысячи огромных русских бомбардировщиков! Нас с полковником спасло, что мы не успели устроиться на ночлег и только подъехали к предназначенной нам палатке. Поэтому смогли запрыгнуть в машину и скрыться в лесу, как только упали первые бомбы. Мы ехали всю ночь, и весь день после полудня, надеясь добраться до своих… и вот! Мотор этого чертова «Хорьха», перегревающийся с самого утра, сейчас окончательно сдох!

Он захлебывался словами, рассказывая о кошмарном налете, о разбегающихся в панике «небесных нибелунгах», о том, как они блуждали по степи, как сидели несколько часов в какой–то роще, скрываясь от русских танковых патрулей. Фон Штайнер молчал, и его молчание было красноречивее соплей оберлейтенанта – оберст был напуган и подавлен.

Ситуация стала мне понятной – эти тыловые крысы банально обосрались при налёте «ТБ–3» – у страха глаза велики – Трумп насчитал тысячу русских бомбардировщиков, хотя их было чуть меньше сорока. И позорно сбежали, спасая свои шкуры, даже не попытавшись оказать помощь раненым или, как подобает офицерам, организовать управление выжившими. И им несказанно повезло, что их не намотали на траки танкисты рейдовых отрядов «группы Глеймана».

Однако, слушая эту истерику, я только молча кивал, делая сочувственное лицо. В темноте за моей спиной послышались еле слышные шаги. Валуев и Ерке, безмолвные, как тени, приблизились и замерли рядом, вслушиваясь в сбивчивую речь оберлейтенанта. Я уловил в их позах напряженную готовность к активным действиям.

– Прошу вас, Шульц, помогите выбраться к своим! Мы заблудились в этой проклятой русской пустыне, – внезапно подал голос оберст фон Штайнер и дрожащей рукой показал на степь.

В следующее мгновение Валуев, как тигр, сделал стремительный бросок. Его мощная фигура промелькнула в лунном свете без единого звука. Кулак вполсилы, только чтобы оглушить, врезался в челюсть полковника. А когда того откинуло на пыльный борт «Хорьха», сержант ловко завернул руки офицера за спину. Оберст попытался заорать и вырваться из захвата, но из его горла вырвался лишь какой–то жалкий клёкот. Петр, фыркнув от смеха, придавил его к машине, лишая всякой возможности сопротивляться.

Я, увидев начало атаки Валуева, среагировал мгновенно. Пока Трумп, остолбенев, таращился на то, как его спутнику бьют по морде, я нанес оберлейтенанту короткий, точный удар в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из его легких, глаза полезли на лоб от боли и непонимания. Он сложился пополам, и я, не давая опомниться, резко пробил ногой в бочину. В тощем теле авиатехника что–то хрустнуло, он пару раз дернулся и затих, лежа лицом вниз в дорожной пыли.

Ерке, не теряя ни секунды, быстрыми движениями сдернул с оберлейтенанта ремень с кобурой, и связал запястья офицерика его же портупеей, применив какой–то сложный узел.

– Ценная добыча, Петя, не спорю, – прошипел Вадим, повторяя операцию с ремнем на руках фон Штайнера, – но ведь у нас задание! Нам нельзя светиться! Теперь эти два «пассажира» у нас на шее повиснут!

– Мозги полковника Люфтваффе в штабе фронта на вес золота будут, – хрипло ответил Валуев, все еще прижимая к борту «Хорьха» скрипевшего зубами от бессильной ярости немца. – Жаль было упускать! К тому же они Игоря узнали, попросили помощи. И если бы он отказал, наша легенда прикрытия полетела бы ко всем чертям! Так что… захватить их – единственное оптимальное решение. Свяжем покрепче, засунем в рот кляпы – и в кузов под брезент. Сухов с Верещагиным присмотрят. Разберёмся с ними на обратном пути.

Объяснение Пети было простым и логичным. Я кивнул, соглашаясь. Адреналин еще кипел в крови, заставляя сердце биться чаще. Запах пота и страха от двух немцев смешивался с ароматом степной полыни.

– Was ist das? Verrat? – попытался выкрикнуть Трумп, но Ерке уже засовывал ему в рот скрученный в тугой комок его же собственный носовой платок.

Мы быстро и слаженно, работая как хорошо смазанный механизм, перетащили обездвиженных и обезоруженных офицеров к «Опель–Блитц». Сухов и Верещагин, поняв все без слов, приняли «груз», уложили немцев на дно кузова и накрыли брезентом.

– Алькорта, глянь, что там с «Хорьхом»! – велел Валуев, окидывая взглядом местность, – Может удастся его с толкача завести? Не оставлять же немцам такую машинку.

Хосеб спокойно кивнул, достал сумку с инструментами и подошел к капоту «Хорьха». Через несколько минут он захлопнул крышку капота, вытер руки ветошью и отрицательно помотал головой.

– Движок стуканул, – доложил баск. – Нужен капитальный ремонт. Им радиатор где–то пробило, и водичка из системы охлаждения потихоньку выливалась. А они перегрев игнорировали и гнали машинку на большой скорости.

– Тогда забирайте из салона их сумки и портфели и откатывайте «Хорьх» подальше в сторону! – скомандовал Валуев. – Пора валить. Место здесь нехорошее, задерживаться нельзя.

Мы снова пустились в путь. Но теперь я более–менее видел окружающую местность при свете яркого месяца. Воздух стал еще холоднее. Степь понемногу меняла свой характер – ровные участки стали сменяться невысокими, поросшими кустарником холмами, в ложбинах между которыми белели шапки тумана.

Около трех часов ночи, когда небо немного посерело, хотя до рассвета оставалось еще прилично, Валуев плавно затормозил и аккуратно съехал с дороги прямо в поле. Проехав по нему около пятисот метров, сержант поставил пикап за очередным холмиком и заглушил двигатель. Ерке на «Опеле» повторил наш маневр.

Мы вышли из автомобилей и прислушались. Тишина, наступившая после рокота моторов, была оглушительной. Из нее стали проступать ночные звуки – далекий крик ночной птицы, стрекот цикад, шелест ветра в сухой траве.

– Чуешь? – шепотом спросил Валуев у подошедшего Ерке.

Я втянул носом воздух. Сквозь «ароматы» бензинового выхлопа, пыли и полыни явственно проступал новый запах – угольной гари, машинного масла и чего–то едкого, химического, чем пропитывают шпалы.

– Железная дорога где–то рядом, – так же тихо ответил Ерке.

– И не просто дорога. Чуть дальше, в километре от нас, должен быть тот самый разъезд номер сорок семь. Мы почти у цели. Дальше пойдем пешком, осмотрим окрестности, – решил Валуев. – Хуршед, остаешься с машинами. Держи ухо востро. Игорь, иди первым. Ерке и Алькорта, за ним.

Вадим, хоть и являлся номинальным командиром объединенной разведгруппы, благоразумно не стал спорить с Валуевым и «качать» права, выясняя, кто из них главнее. Насколько я успел понять, Ерке, хоть и являлся профессиональным разведчиком, большую часть своей службы провел в штабах Южного фронта и 12–й армии, на должности аналитика, и полевой работой не занимался – пойти на такой шаг его заставили чрезвычайные обстоятельства – попадание в окружение. Вообще–то, формально Вадим и Петр были равны – специальное звание «сержант государственной безопасности» условно соответствовало воинскому званию лейтенант РККА.

Мы оставили машины у подножия холма и осторожно взобрались на его вершину. Здесь запахи железной дороги стали явственнее. И к ним добавился сладковатый, неприятный запах разлагающихся трупов – видимо, неподалеку лежали неубранные тела убитых животных или людей.

Валуев поднял руку, призывая к абсолютной тишине. Мы залегли на самой «макушке» холма, за густыми зарослями терновника. Пресловутое «пространственное мышление» Пети не подвело и на этот раз, – он четко вывел нас на самую лучшую точку для наблюдения за объектом. Перед нами открылась шикарная панорама, с обзором на двести семьдесят градусов, освещенная лунным светом. Разъезд №47 находился от нас в восьмистах метрах. Небольшая станционная постройка из темного, почерневшего от времени кирпича с провалившейся кое–где крышей. Рядом длинный деревянный сарай, скорее всего, бывший склад. Возле убогих строений протянулись четыре параллельные ветки железнодорожных путей, сливающиеся за «стрелками» и семафором в одну колею. На одной из веток стоял небольшой эшелон – паровоз и пять грузовых вагонов.

– Похоже, что боеприпасы сюда немцы привозят составами по «железке», а потом перегружают на грузовики, – сказал Вадим, жадно разглядывая «картинку».

– Нет, они и дальше везут боеприпасы в вагонах! – возразил Валуев. – За кирпичным домиком – боковая «жэ–дэ» ветка. Уходит отсюда на север.

– Именно там и должна находиться заброшенная шахта! – кивнул Ерке. – Только этой отдельной ветки к шахте на карте не было!

– Видать, немцы ее для своих нужд недавно построили! – пожал могучими плечами Валуев. – Это сильно упрощает им логистику. Мне другое интересно: а как они ящики со снарядами из штреков на поверхность тягают? Не пердячим ведь паром? Для этого они слишком ленивы.

– Мне это тоже интересно… – после небольшой паузы, сказал Ерке. – По моим сведениям, шахта заброшена еще до революции, так что любое оборудование уже бы сгнило.

– Если там не вертикальный шурф с подъемником для вагонеток, типа большого лифта, а наклонная штольня, то особые механизмы и не нужны – если по штольне проложить рельсы, то можно катать туда–сюда легкие платформы, типа дрезин. Два человека легко могут передвигать таким способом груз, весом до тонны! – неожиданно выдал нам информационный «блок» Алькорта.

– Откуда такие познания? – удивленно спросил я.

– Эускади – горная страна, у нас каждый четвертый – шахтер, – ответил Хосеб. – Мой старший брат был горным инженером, пока его франкисты не расстреляли.

Несмотря на глухую ночь, жизнь на разъезде кипела. На путях и возле эшелона копошились крошечные фигурки людей. Горели тусклые электрические фонари, установленные на временных столбах. Слышался отдаленный лязг железа, скрежет, команды.

– Вижу три тяжелых зенитки. Калибром восемьдесят восемь, – сообщил Валуев, не отрывая от глаз трофейный немецкий бинокль. – Две по флангам, одна за сараем. Расчеты на местах.

– И пулеметы по периметру, – добавил Ерке, – «МГ–34», не меньше четырех огневых точек. Серьезно они здесь обосновались. Если на разъезде такая охрана, то что на самом складе?

– Поедем, да проверим! – предложил Валуев. – Автомобильная дорога к шахте идет левее, огибает вот те холмы. А мы зайдем с другой стороны, сделаем большой крюк, чтобы шум моторов не услышали.

– Хорошо, поехали! Здесь мы увидели достаточно, – согласился Вадим, вставая и машинально отряхивая колени.

– Куда ты встал, hijo de puta! – рявкнул Алькорта, хватая Ерке за штаны и валя его на землю одним рывком. – Восток у нас за спиной, тебя на фоне светлеющего неба отлично видно!

– Простите, – немного испуганно пробурчал Ерке. – Не подумал…

– Ладно, пошли обратно… – сказал Петя. – Вы топайте к машинам и там меня ждите. А я схожу и посмотрю, откуда этот мерзкий трупный запашок исходит. Вон там, сбоку, какой–то овражек виднеется.

Мы отползли с вершины холма и стали осторожно спускаться вниз, а сержант, пригнувшись, скользнул куда–то в сторону. Ждать его у грузовиков пришлось довольно долго, минут пятнадцать. Он, как всегда бесшумно, вышел из–за кустов и тяжело навалился на капот «Ситроена», словно в одночасье лишился сил.

– Это наши там… лежат, – скрипнул зубами Петя. – Красноармейцы. Убитые. Много. Почти двести человек. Судя по отсутствию ремней и любого другого снаряжения – пленные. Видимо их использовали при строительстве новой ветки к шахте, а потом расстреляли за ненадобностью. Косили из пулеметов – на телах множественные пулевые отверстия.

– Суки… – я тоже скрипнул зубами, с трудом сдерживая ярость. – Я давно понял: немцы – не люди, а двуногие твари.

– Кажется, теперь я начинаю догадываться, почему ты всех встречных «гансов» и «фрицев» режешь, как скот, – сказал Валуев. – Ладно, я уже отдышался, поехали, посмотрим на сам склад.

Мы сделали по степи, прямо по бездорожью, большой крюк и приехали к шахте со стороны, противоположной железной дороге. Холмики здесь оказались более высокими и с крутыми склонами. Вероятней всего это были древние курганы. Мы снова тем же составом, вчетвером, поднялись на вершину.

Солнце уже окрасило «нежным светом» стены… Нет, вот как раз стен здесь не было – территория размерами, примерно, триста на четыреста метров была огорожена тремя рядами колючей проволоки. За «колючкой» тянулась изломанная линия траншей, усиленных в узловых точках пулеметными ДЗОТами. Далее, в глубоких капонирах стояли многочисленные зенитки – вперемешку легкие «Флак–38» и тяжелые «Флак–37». Где–то три десятка легких и десяток тяжелых.

Поблескивающая под светом предрассветного солнца железнодорожная колея тянулась от разъезда №47 и уходила, как мне показалось, прямо в большую дырку в земле. Но это была оптическая иллюзия – проморгавшись, я увидел, что вход в штольню, как верно предположил Алькорта, находится на склоне низкого, но очень широкого холма.

По обе стороны от «железки» виднелись вытоптанные прямоугольные площадки – скорее всего на них парковались грузовики для погрузки боеприпасов, которые выкатывали из штольни на дрезинах или чём–то похожем.

Я дотошно, буквально по миллиметру, изучал систему обороны. Все было продумано до мелочей. Подступы к складу простреливались насквозь. Любую попытку атаки с воздуха или с земли встретил бы шквальный перекрестный огонь. Полковник Шмидт не солгал. Это была настоящая крепость.

– Втихаря близко не подобраться, ни ночью, ни днем, – мрачно констатировал Валуев, зарисовав схему расположения траншей и капониров орудий ПВО. – А штурмовать – только зря людей положить.

– Если «группа Глеймана» всей мощью навалится, с получасовой артподготовкой из всех стволов, то разгрызть этот орешек сможет, – тихо сказал Ерке. – Но полковник прав – овчинка выделки не стоит!

– Единственный шанс проникнуть на объект – использовать придуманную нами «легенду» о посыльных за боеприпасами, – так же тихо ответил я. – Уничтожить подземный склад можно только изнутри!

Валуев несколько минут молча наблюдал за объектом, его лицо в темноте было непроницаемо.

– Ладно, мы увидели достаточно, – наконец произнес он. – Возвращаемся к машинам. Будем готовиться к утреннему визиту, устроим этим ублюдкам веселый денек!