Это не было ошибкой

Пролог

Самец белой куропатки не знал, что является гордой официальной птицей-символом штата Аляска. Да и откуда ему знать? Он же птица. Но зато тем, чем он сейчас занимался действительно стоит гордиться. Он, в отличие от многих самцов, например, того же человеческого вида, участвовал в воспитании птенцов, а сейчас, не ощущая страха (если птицы вообще могут его ощущать) он уводил хищника, опасно приблизившегося к гнезду, вглубь ледяной пустоши, разреженной лишь горами. К сожалению, самец белой куропатки не был самкой, а на земле наступила весна. Потому оперение его головы изменило цвет: с идеального для маскировки в снегах белого на каштаново-коричневый, как и подобает самцу в брачный период. Самец белой куропатки не заметил, что залетел туда, где обычно птицы не летают, за многия поколения в их генетической памяти эта территория отмечена, как опасная. Он был увлечен одной задачей — спасти потомство.

Самка белоголового орлана не знала, что является главным национальным символом Соединенных Штатов Америки. Да и откуда ей знать? Она же птица. Но зато, в этой гонке она точно была главной, потому что была выносливее и сильнее самца белой куропатки, а расстояние между ними стремительно сокращалось. Но сейчас, сам факт наличия этого расстояния играло ей на руку (на лапу?) она, конечно же и об этом не знала. Самка белоголового орлана тоже не заметила, как в погоне переместилась в опасную зону. Она была увлечена одной задачей — охотой.

Самец белой куропатки внезапно застыл, съежился, и стремительно упал вниз по выпуклой дуге. Самка белоголового орлана не успела поймать его на лету, потому ей пришлось приземлиться на снег и выудить провалившегося на несколько десятков сантиметров самца белой куропатки. Только этот факт спас белоголовую птицу от той же участи, которая постигла ее обед — мгновенная смерть от столкновения с одним из самых мощных магнитных полей, созданных человечеством.

Прямо перед крылатыми созданиями находится объект, на который не то чтобы залетным птицам, но даже президенту любой (я не шучу, действительно любой) страны нет шанса попасть. Но мы, мой дорогой друг, получим такую уникальную возможность.

Магнитные поля — это всего лишь один из слоев защиты, скрывающих от лишних глаз научный центр “Генезис Фарм”. С воздуха он выглядит как естественный ледниковый массив: геодезические купола сверху покрыты радиопоглощающей белой пеной, имитирующей снег, тепловой выхлоп реакторов пропускается через подземные змеевики, остужаясь до температуры вечной мерзлоты, а лазерные дальномеры по периметру глушат любую гражданскую оптику, решившую сфокусироваться на этом квадрате с пролетающего над центром самолета. Голографические маскировочные поля, системы подавления радиосигнала и генераторы ложных спутниковых снимков всегда активны, как и композитные панели, глушащие тепловой след — на случай, если купол, дальномеры и радиаторы подведут. Но даже если и поля с системами подавления не помогут, в центре имеются и другие способы решения проблем, влекущих рассекречивание. Способы дальнобойные и мощные.

Центр "Генезис Фарм" не существует на картах. Для спутников он был шумом — случайным отражением северного сияния, артефактом ионосферы. Для самолетов — зоной турбулентности, которую обходят десятью градусами вправо. Для мира — это было просто еще одно белое пятно на Аляске, где вечная мерзлота поглощала все: звуки, тепло, следы. Ловушки для дронов — от помех до ложных целей, всегда активны, но еще ни разу не понадобились, может кого-то и манит зрелище северного сияния, которое обитатели “Генезис Фарм” имеют удовольствие видеть чаще, чем кто-либо другой, только вот ледяная пустыня не выглядит привлекательной для такого созерцания. Разве что может случайно залететь пара крылатых созданий, как наши друзья из начала повествования, которым повезло меньше, чем другому крылатому созданию, живущему в самом центре, но о нем позднее.

Место для центра было выбрано крайне удачное, но в этом нет ничего удивительного. Ведь может показаться, словно центр проектировали не люди, а параноики с научными степенями, только вот на самом деле — это почти правда. Научный фармакологический центр “Генезис Фарм” проектировали великие умы, это место, созданное учеными для ученых. И здесь действительно наука граничит с одержимостью.

В этом высокотехнологичном ковчеге, на единственном кусочке Аляски, который, хоть и не на государственном уровне, но все же принадлежит русским, живет наука, жадность и страх. А еще там живет несколько десятков золотых умов. Ученые, являющиеся ведущими в своей сфере, защитившие две и более докторские диссертации, имеющие по несколько степеней, номинанты на Нобелевскую премию, и даже ее лауреаты.

Здесь работают наследники научных династий или гении с "доказанным коэффициентом полезности". У каждого из них есть личная дизайнерская лаборатория, со всем необходимым новейшим оборудованием, под нужды конкретного ученого, кабинет, присоединенный к лаборатории и номер на верхнем ярусе, не уступающий президентскому люксу. Разве что наоборот, превосходящий, ведь обычный президентский люкс вряд ли может похвастаться видами на северное сияние, которое жители верхнего яруса “Генезис Фарм” могут наблюдать, благодаря уникальным маскировочным полям, работающие лишь на зрение тех, кто находится снаружи. Эти номера оснащены гранитными стенами с инкрустацией метеоритного железа, пахнет там дорогим фильтрованным воздухом, с ионизацией альпийских лугов, а обслуживание же производит только персонал в униформе от “Loro Piana”. И никому не приходило в голову, что это пустая трата денег на понты, потому что эти самые понты сопровождали с самого детства местных носителей золотых умов. При проектировании центра, вероятно, наоборот руководствовались тем, как бы найти больше возможностей для пустой траты денег, ничем другим панорамный ресторан с прозрачной крышей на самом верхнем ярусе, (в обычном жилом доме он был бы чердаком) объяснить невозможно.

Кроме наших драгоценных ученых таким номером может похвалиться нынешнее руководство, а также три психолога, общение с которыми является обязательным для большей части жителей “Генезис Фарм”. Но постой, кажется тебе бросилась в глаза одна фраза, и появилась догадка, что раз есть “верхний ярус” то наверняка есть и нижний?

Так-то оно да не так. Средние этажи научного центра заняты описанными ранее лабораториями, просторным холлом, столовой (а соответственно и кухней, но скрытой от изнеженных глаз наших гениев), местами для отдыха, такими как спортивный зал, бассейн и конечно же теннисный корт, любимое развлечение богачей, как же без него? Удивительно, что никто не подал идею организовать в центре конюшню, чтобы удовлетворить рвение к еще одному, не менее любимому их развлечению, но пока что без коней.

На нижних этажах, все же называемых цоколем, а не нижним ярусом, так как расположены эти этажи уже под землей, оборудовано просторное бомбоубежище, и тем, кто находится внизу, было бы быстрее и легче всего спастись в случае необходимости, но на этом, увы, плюсы цоколя заканчиваются.

Там, внизу, размещено множество технических помещений, закутков, где ведут свою работу те, кто обеспечивает центру статус секретного. Но кроме того, в цоколе есть и жилые комнаты. Ну а куда еще селить этих многочисленных программистов, уборщиков, лаборанток, посудомоек и поваров, техников и прочих слесарей? Стоит заметить, персонал, обслуживающий номера верхнего яруса не в счет, VIP горничные уровня A, повара, выкупленные из мишленовских ресторанов и личные ассистенты тех ученых, которым они нужны, конечно же имеют свои метры на верхнем ярусе, без панорамных окон, правда, но чем богаты. Но даже они про жителей цоколя говорят “подземельщики” и недовольно морщат носик. В комнатах цоколя нет окон, обстановка внутри простая, чтобы покрыть минимум потребностей с помощью однотипной дешевой мебели из IKEA и не менее дешевых кондиционеров.

Жители цоколя хоть и не являются ведущими учеными, все, без исключения, имеют высшее образование и являются высококвалифицированными специалистами своего дела. Что касается ассистентов и лаборантов — это те люди, что имеют красные дипломы, за спиной многих из них научные статьи (хвалиться которыми на верхнем ярусе считается дурным тоном, как похвалиться последней моделью “Vertu” — очевидным для их статуса и положения), кое-кто даже защитил докторскую. Ими движет страсть и расположенность к открытиям. Но пришли они в науку из амбиций, а не из династий — без денег, без связей, без имени, но с острыми локтями и надеждой пробиться. Только вот пропасть между цоколем и верхним ярусом почти никем не была преодолена, как бы человек ни старался, за исключением нескольких единичных случаев за десятки лет существования центра, которые многим уже кажутся просто байкой. Но это не освобождает от обязательства предоставить личный перспективный проект, любого человека, желающего приблизиться к заветным лабораториям, пусть даже протирать пробирки. И если разделение на ярусы в данном центре жестче, чем в средневековом замке, как бы его руководство не пыталось делать вид, что они прогрессивны и не делят людей по статусу, то необходимость быть полностью преданным науке от и до — у любых работников лаборатории не делится.

Как и снаружи, внутри научного центра действует многоуровневая система защиты: электронные двери, за которые попадают строго по пропускам, отсутствие связи с внешним миром, постоянная проверка профпригодности, обязательное посещение психологов, необходимость строго следовать правилам центра. Сюда не попадают случайные люди, отсюда не выносят секреты, любая утечка информации из этой крепости могла стоить карьеры, свободы и… жизни. Здесь живут лучшие умы — и здесь же кипят зависть, соперничество и амбиции.

Но несмотря на всю эту важность, серьезность и секретность в центре “Генезис Фарм” четыре раза в год происходят масштабные фуршеты, для которых, вероятно, и был построен тот ресторан на самом верху. Ведь любители отдыхать на полную и сорить деньгами не могут отказать себе в этом даже в таком месте, как засекреченный научный центр, затерянный в тундре и снегах Аляски. Каждый сезон прилетают частные “Airbus A380” или “Boeing 747-8” (о вкусах не спорят, не все выбирают одну модель) с родственниками местных ученых, учредителями, спонсорами, чиновниками (правда только, если они могли в перспективе стать спонсорами), модными учеными внешнего мира, а также знаменитостями, в основном актерами, играющими великих умов и супергероев.

За три дня до фуршета грузовые дроны и вертолеты начинают тоннами завозить в центр устриц “Жилардо”, охлажденного камчатского краба, черную икру, шампанское “Dom Pérignon” и прочие вкусности, перечисляя которые, я бы, наверное, заполнила половину текста от пролога. Главная цель — решение о том, кому достанется нелимитированный бюджет на следующий квартал, ну и награждение успешных. Ради этого последние идут на откровенный саботаж, забыв о чести своих династических фамилий: подкручивают конкурентам настройки центрифуг, воруют презентации и распускают слухи, не лично, конечно, а через купленные руки, тело от которых обитает в цоколе.

Так развлекаются небожители с верхнего яруса, но есть источник дофамина, доступный и для остальных обитателей научного центра “Генезис Фарм”. Та самая птица, которой повезло намного больше, чем самцу белой куропатки из начала повествования, да и больше, чем самке белоголового орлана, если быть честной. Это африканский серый попугай, который свободно передвигается по всему центру (это продлится недолго), но логово его находится в холле, в виде клетки, вокруг которой висят бархатные алые портьеры, ведь богатство должно быть богатым, не так-ли, мой друг? Он получает только самый качественный корм, вручную отобранный персоналом кухни, среди них даже есть шутка — если кто-то устает, но не хочет использовать законное время на обед, то говорит, театрально вздыхая: “пойду на корм попугаю”.

Однако, лучший корм, среди кормов всех птиц мира, не мешает ему требовать у проходящих мимо людишек кусочек яблока, или другой еды, с которой человек имел неосторожность появиться в холле. И если человек не делится, то слышит возмущенный крик: "Почему ты бросаешь вызов судьбе, сэр? Это дурной тон!". Попугай, которого, кстати, зовут Лорд Генри, является точкой пересечения любви всех, кто постоянно находится в центре, вне зависимости от статуса. Любовь, все-таки, великий уравнитель, и это не последний раз, когда она даст нам в этом убедиться.

1. Та самая глава, где все пойдет не так.

— Ну же, миленький, скажи: “ми-ле-ди”, — Стася протянула вперед ладонь с лежащим на ней кешью. Попугай на лету забрал гостинец и тут же вернулся на свой наблюдательный пункт — верхушку фонтана. Молча.

— Он говорит только тогда, когда сам изволит возжелать, — усмехаясь, заметил Вениамин Фрейн, который проходил мимо и остановился понаблюдать за тщетными попытками Стаси.

— Знаю, Вениамин Львович, но не могу перестать пытаться, — ответила Стася, в свою очередь заметив оттопыренный карман его пиджака Armani, и мысленно усмехнувшись тому, какие веселые будут сессии у его сегодняшних пациентов, после содержимого по его мнению, совсем не заметной фляжки.

Психолог удалился в сторону столовой, если он и хотел поболтать со Стасей, то, услышав обращение к себе, явно обиделся на отказ называть его просто — по имени. Конечно же, Стася упомянула его отчество не случайно. Несмотря на то, что девушка искренне любит учиться, и не только в профессиональной сфере, все же она терпеть не может, когда ее поучают. Уже через полминуты ей стало бесконечно жаль одинокого Вениамина, явно пытающегося подружиться и сказавшего свое замечание не со зла. На следующем сеансе Стася твердо решила быть мягкой.

Она бросила разочарованный взгляд на попугая, со вздохом села на один из пугающе мягких, огромных диванов и тут же посмотрела вокруг себя, не помяла ли чего, не было ли на ее одежде грязи, способной немедленно превратиться в пятна на буржуйской мягкой мебели.

Честно говоря, находиться в холле ей нравилось и не нравилось одновременно. Она была без ума от Лорда Генри, и даже не обижалась на его нежелание ответить хоть одним из нескольких сотен слов, известных ему. Только вот обстановочка вокруг удручала, может, кого и удручает вид слякоти или серых стен, Стасю же на органическом уровне отталкивал откровенно кричащий шик обстановки в холле. Стену украшало огромное арочное окно, по бокам с которым соседствовали еще два обычных, но больших окна, почти в пол. Они открывали вид на заснеженные горы, отсюда часто было видно северное сияние, и если бы это было единственным шиком холла, то вопросов у Стаси бы не возникало. Только вот картины на стенах, фонтан, дорогущие горшки с не менее дорогущими цветами, мраморный пол, по которому страшно ходить, столики, как она однажды увидела в каталоге, стоящие больше их с мамой квартиры и бархатные портьеры даже, блин, у попугая… Все это вызывало зуд и дискомфорт, но выбора не было. Дима просил подождать здесь, чтобы пойти в столовую вместе.

Холл был единственным местом с элитной обстановкой, в которое имел доступ любой обитатель центра, он был лицом “Генезис Фарм”, которое должны были видеть все, вероятно, дабы помнить, что они находятся на территории напыщенных толстосумов.* А на фоне лабораторий, столовой и тем более помещений цоколя, холл казался словно созданным не для этого здания. Или же она, Стася, создана не для этого места? Даже если и так, оно надежнее всего, и о своем решении присоединиться к жителям центра, девушка не жалела.

*[Прим.автора: Стася не знала, что каких-то пару десятилетий назад обитатели цоколя не имели права омрачать своим присутствием холл, спроектированный итальянскими дизайнерами, славящимися безупречным вкусом. раньше вместо холла обычным смертным, чтобы добраться до столовой, приходилось проходить по узкому коридору, соединяющему зону приема пищи и лестницы цокольных этажей. Но новый директор, считающийся слишком прогрессивным по мнению многих акционеров, открыл холл для всех, чтобы сделать помещение местом, отражающим общность обитателей научного центра “Генезис Фарм”]

Время шло, а друг все не показывался. Где его черти носят? Договаривались же всегда ходить на этот дурацкий обед вдвоем. Обязательный общий прием пищи в одном помещении для жителей верхнего яруса и цоколя Олег Корнилов, директор центра, ввел около полугода назад, за месяц до прибытия сюда Стаси. Подготовил гостеприимный подарочек, ничего не скажешь. Совместное время, которое, по мнению Олега Корнилова, должно объединять людей на фоне общей страсти к науке и совместных задач, превращалось в маскарад позора. Небожители бросали на выходцев из цоколя презрительные взгляды, не особо скрываясь, обсуждали их и фыркали, некоторые им скалились в ответ. Происходили тихие стычки, которые потом могут перерасти в проблемы уже на рабочем месте, или же в потерю этого самого места.

Для Стаси каждое посещение этого ада — ад, и она точно не хотела терпеть унижения, либо идти в заведомо неравный бой с теми, кто во власти повлиять на ее положение. Девушка до паники боится вылететь отсюда, потому обычно пропускала обед, питаясь подножным кормом, или готовя сама себе на небольшой, но очень даже уютной кухоньке, расположенной в жилой части цоколя, так же мудро поступали и многие другие. Но сегодня директор будет присутствовать на обеде лично, так что всем придется сделать вид, что они довольны и дружны. Не понятно, правда, зачем.

Девушка не выдержала ожидания и порыскав в карманах, решила произвести еще одну попытку выйти на разговор с Лордом Генри. Но птица лишь исправно ела орешки, но молчала. Молчала.

Мимо проходил один из небожителей, попугай резко обернулся на него, даже крошку ореха уронил, потому что заговорил.

— Сэр, вы сегодня особенно блестите! Наверное, новый слой высокомерия нанесли? — Стася чуть не хрюкнула от смеха, а соперник Лорда Генри даже не поднял головы от планшета. Похоже, он не услышал комментария в свою сторону.

— Не расстраивайся, дружок, — прошептала Стася, — такие как он не обращают внимание почти ни на что. Кроме себя и своей науки. Одним словом — доктор скукота.

— ДОКТОР СКУКОТА! ДОКТОР СКУКОТА! — загорланил попугай, впервые за долгие месяцы попыток повторив слова Стаси, а арочный потолок немедленно наделил его крик эхом.

Девушка залилась краской, и немедля поспешила удалиться, не оборачиваясь. Обратил ли на нее внимание обитатель верхнего яруса, догадался ли он, что это лаборантка невольно научила попугая такому обращению, проверять вовсе не хотелось.

Обед проходил спокойно, напряжение и вражда не выходили за рамки, только лишь витали невидимой дымкой в воздухе, которую можно было почти ощутить, словно озон перед грозой. Более того, при директоре некоторые, кто лелеял надежду завести дружбу с небожителями, набрались смелости и заводили разговоры, которые последним приходилось скрипя зубами поддерживать. Правила центра, чтоб его, иногда били не только по нижним этажам. Стася с любопытством посматривала на этих мечтателей, но сознательно избегая любого зрительного контакта, особенно со спустившимися сверху. Как говорится, не смотри хищнику в глаза, ведь в дикой природе прямой и длительный зрительный контакт воспринимается как открытый вызов, угроза или демонстрация агрессии. Девушку же устраивало ее положение мирно жующей свою травушку газели, не вступающей в конфликт и готовой дать деру при первой необходимости. Так же, с не меньшим любопытством, она поедала киноа с какими-то неведомыми ей ранее, явно морскими гадами — общие обеды всегда отличались подобными блюдами, которых в обычной жизни никогда бы ей и не отведать. В момент очередного занесения ко рту ложки рядом с ней скрипнул стул.

— Опять его высматриваешь? — спросил Дима, снимая наушники и вешая их на шею. Парень поставил перед собой поднос с тарелками, на них красовались все виды мяса, которые были сегодня предложены, и в компании к белку — одинокий огурец.

— Мне незачем, после обеда же увидимся, — насупилась Стася, и тут же ушла в нападение: — Почему ты опоздал? Я попала в такое идиотское положение!

— Задержало начальство, нужно было проверить трафик из центра, кто-то очень умный нашел способ обойти блокировки и воспользоваться соцсетями, — Стася тут же сменила выражение лица с обиженного на испуганное. Дима снизил голос: — Нет, я не о том маленьком исключении, которое делаю для тебя. Если ты не заметила, “кто-то очень умный” звучало с сарказмом, а я — чистый гений. Так что за положение у тебя там случилось?

— Ай, забей… Фух… я уже было испугалась.

— Не бойся, Миронова, если я обещал цифровой щит, то он у тебя будет.

— Тю, рыцарь деланный, — Стася хихикнула. — Скажи лучше, кем оказался этот умник?

— Одна талантливая маникюрщица с верхнего яруса.

— Что? — хихиканье перешло в смех.

— Я серьезно. Ей бы не ногти пилить, а рядом со мной сидеть и заниматься цифровой безопасностью центра. Она захотела посмотреть новые тренды на дизайн, понимаешь ли, и, судя по ее запросам, потом любезно предоставила доступ всем остальным сотрудникам салона. Прически, оформления бород, новые технологии татуажа, чего там только не было.

— И чем это… ну… закончится? — спросила Стася, внезапно перестав смеяться и осознав, что здесь такие проступки не прощают. В подтверждение ее догадки Дима махнул рукой в сторону, тем самым показывая на мир за границами центра. — Глупо.

— А вести анонимный аккаунт с видео лаборантки из секретного центра — не глупо?

— Ни одежды, что меня бы выдала, ни оборудования, которое есть только тут, я не свечу. Только маленькие детали, которые могут находиться в какой угодно лаборатории в этом мире. К тому же, мой аккаунт на английском. У меня все под контролем.

— Ага, моим, — друг шуточно нахмурил брови, но это выражение перешло в серьезное, когда он увидел человека за спиной Стаси.

— Настенька, как закончишь, приходи в лабораторию, я буду тебя ждать в зоне холодильной аппаратуры.

— Да, конечно, Марк Павлович! — Стася сглотнула, не прожевав, и, секунду подумав, осталась ли еда во рту и на зубах, решила остановиться на улыбке одними губами и паре взмахов ресниц, которые тут же посчитала лишними.

— Милая, мы же не чужие. Сколько раз просить обращаться ко мне по имени?

— Но… — девушка неловко окинула взглядом людей вокруг себя. В отличие от обычных совместных обедов, когда элита садилась на столы, буквально стоящие в возвышении, а цоколь там, где придется, в этот раз обитатели центра сидели вперемешку, как того требовал директор.

— А, — Марк махнул рукой и понимающе улыбнулся, продемонстрировав очаровательные ямочки на щеках. — Да при ком угодно называй по имени, не думай о такой ерунде.

— Хорошо М-марк!

— Х-хорошо М-м-марк, — тут же передразнил ее Дима, стоило собеседнику Стаси удалиться. — Ты как собачка! Любого готова порвать за Настеньку, трясешь паспортом у лица, крича с пеной у рта, что имя Стася не сокращение, а фактическое, использованное при регистрации. Но этому соболю только улыбаешься!

— Да ну тебя, это просто уважение к руководителю. Он ведущий дерматолог центра в конце концов. У него есть восхитительная идея — создать средство для таких, как ты, которое без вреда для кожи выведет даже тьму веснушек. Правда, пока эта идея еще в зачатке. Но это будет прорыв!

— А в итоге он лишь клепает коммерческие заживляющие гели, которые особо ничем друг от друга не отличаются, и уж точно ничем не отличаются от старого доброго пантенола, — друг закатил глаза, а после отвел взгляд. **

**[Прим.автора: Тут стоит заметить, что Дима отвел взгляд из-за легкой обиды. Дело в том, что его задело то, как Стася упомянула его веснушки, словно нечто, от чего каждый непременно захочет избавиться. Ведь Дима гордился своими веснушками. Внешность таких парней, как Дима, называют модельной, его веснушки имеют красивую форму и расположены так, что придают лицу практически ангельское очарование. Четкие скулы, брови идеальной формы и яркие зеленые глаза, вкупе с густыми, слегка вьющимися коричневыми волосами, обеспечивали парню перспективу большого успеха в сфере моделинга. Они с родителями всерьез рассматривали такую перспективу и ходили на пробы, мальчик даже снялся в рекламе конструктора, за гонорар с которой родители купили новую машину. Длилось это примерно до двенадцати лет. Именно в этом возрасте стало трудно отрицать, что Дима — гений информатики и просто рожден для работы с кодами, шифрами и промтами, и судьба ему в раннем возрасте получить награду в виде необходимости носить очки, а не в виде рекламных контрактов с брендами. Он никогда не скажет об этом Стасе, несмотря на то, что они близкие друзья уже около десяти лет, потому что считает тему неловкой и неуместной. Так что я решила рассказать это тебе сама, мне то стесняться нечего.]

— Гели, которые пользуются успехом. И между прочим, к последнему я приложила руку, причем нехило, — она нарочито гордо вздернула подбородок.

— А имя твое хоть где-то в этой работе упоминается?

— Да что ты занудничаешь? — Стася вскочила. — Между прочим, сейчас он работает над проектом по регенерации эпидермиса, а это путь к кремам с омолаживающим эффектом…

— Ты с ума сошла? Это же твое направление! — Дима тоже поднялся. — Скажи-ка мне, кто правит его формулы и ошибки в расчетах, кто как бы случайно накидывает идеи? Твой проект для входа в “Генезис Фарм” буквально называется “Эпидерма”! Я думал, что ты почти перестала над ним работать, когда он выполнил роль входного билета в это место. Но нет же, работаешь, только не для…

— Хватит, — процедила Стася. — Если судить по твоей логике, то все у всех воруют.

— Не все. Лишь некоторые самовлюбленные…

— Мне пора.

— Он даже не дал тебе нормально поесть, пришел и подорвал посреди обеда, — крикнул вслед Дима, но Стася уже неслась прочь, бешеная, как фурия.

Но счастливая, и с бабочками в животе, ведь он ее ждет.

Конечно, она влюблена в Марка! До нелепого, до мыслей перед сном, до дрожи в коленях, и что в этом плохого?

Стася сверяла расходники и украдкой смотрела на Марка, улыбающегося, теплого, который обсуждал с ней крема и биопсии, правда никогда не замечал, как дрожат ее руки, когда она подает ему пробирки, но это и ни к чему. Ее секрет должен остаться ее секретом, пока у него не появится подобный.

От мысли о взаимности сердце Стаси подскочило и ухнуло к пяткам.

— Настенька, милая, я совершенно запамятовал, ты вроде обещала подсказать мне по методике? Сама понимаешь, я закончил простое образование очень давно, много неважного и базового выветрилось.

— Да, конечно, — она помедлила, краснея от того, каким идиотским способом она передала ему записку с уточнением по методике, не любовную, но все же, когда она это делала, на губах витала блаженная улыбка. — Она у вас в кармане.

Марк нахмурился, удивленно вскинул брови, но тут же мягко улыбнулся, и у Стаси отлегло. Какой же он все-таки понимающий и добрый, и какая же у него красивая фамилия, а как горячо он выглядит, всего лишь расстегнув две пуговицы на рубашке. Стася Соболева звучит, да? Она сама не заметила, как хихикнула.

— Вы что-то сказали? — он вскинул голову, отвлекаясь от микроскопа, и одна из его прядей немного сбилась, придавая красавчику слегка нелепый и милый вид.

— Нет, я… чихнула, — в ту же секунду она начала корить себя за глупую и совсем не нужную ложь, но взглянув на часы спохватилась. — Простите, Марк Павлович, то есть Марк. Но я сейчас быстренько приберусь и мне нужно бежать, сегодня моя очередь дежурства у одного из докторов, который отказался от постоянной лаборантки. Извините, что не могу сегодня задержаться.

— Правда? — он грустно качнул головой, отчего его прекрасные локоны пришли в плавное движение, и, похоже неосознанно, выпятил губу. — А я думал, у нас только-только начало получаться.

“У нас только-только начало получаться”, — прозвучали в голове его слова, неужели он имеет ввиду то, о чем она думает?

— Ну, если я правда очень нужна, — она замялась. Выходит, если она задержится тут и потом пойдет в лабораторию по дежурству, то сегодня ни минуты не уделит своему проекту, и даже не сможет прочитать пару страниц “Куджо” Стивена Кинга перед сном. Только душ и на боковую, так себе денечек.

— Очень нужна.

— Хорошо, я задержусь! — Слова вырвались раньше, чем она даже попыталась их обдумать.

Когда Марк прощался со Стасей, уходя спать, она вновь заметила его странное выражение лица. Мужчина на секунду сморщился, словно ему не нравится запах, было сложно убедить себя, что ей это кажется. Это сильно печалило, потому что аромат, которым она пользовалась, был очень важен для девушки. А когда она все же почти смогла отбиться от мысли, что Марку не нравится “Snoopy” малиновый щербет, память все же подкинула пару моментов, когда дерматолог морщился и уточнял, так сильно ли она, Стася любит конфеты, которыми от нее опять пахнет?

Она взглянула на часы. Почти двенадцать, около часа, а может и полтора на уборку, стерилизацию, замену расходников, и она будет свободна… для новой работы. Без Марка в лаборатории решение задержаться уже не казалось таким уж классным.

Зато у них наметился явный прорыв, Марк наконец понял, какие именно изменения Стася предложила внести и начал пробовать их внедрять. Пока безрезультатно, но ведущий дерматолог центра оценил идею, так что все точно должно получиться.

Стася осмотрела фронт работы, вздохнула, вспомнив, что нет с собой наушников, неужели нужно, как Дима, постоянно таскать их на себе, на случай, если понадобятся? Или ходить с рюкзаком по центру? Но это явно будет выглядеть нелепо (о небольших наушниках, которые помещаются в карман, она, очевидно, не подумала). Спуститься за наушниками до цоколя? Нет, это бессмысленная трата времени, минимум двадцати минут, а Стася, как только ушел предмет ее воздыханий, уже начала зевать.

Включив подкаст “Дневники Лоры Палны” прямо через динамик телефона, она взялась за уборку. Уже к середине выпуска про Спесивцева девушка пожалела о своем поступке. Тишина лабораторий и пустой коридор, видневшийся за открытой дверью, наводила страх. Она тревожно захлопнула дверь, выключила подкаст и ускорилась, как только могла, в спешке разбила одну мерную колбу и, чертыхаясь, начала собирать разбитое стекло.

Как вообще могут ужиться в одном человеке настолько противоположные черты? Чуть ли не заячья пугливость и любовь к ужасам и тру-крайму? Тот, кто создавал восприятие мира Стаси, наверняка проводил эксперименты, или вообще развлекался.

На миг она задумалась о том, что вообще-то есть причина, по которой в ней уживаются словно бы полярные черты и интересы, но помотала головой, отгоняя мысли. Не время предаваться унынию. Впереди уборка в еще одной лаборатории. И если тут все привычно и словно витает дух прекрасного Марка, то в лаборатории по дежурству она была лишь несколько раз. Стасе почти не попадались смены в правом крыле, где находилась эта самая лаборатория. Из-за того что место было почти незнакомым, становилось очень жутко.

Правое крыло частично состояло из отдела магнитных разработок. Это один из самых засекреченных, даже для обитателей “Генезис Фарм” отделов, сотрудников которого видит разве что руководство. Такой статус делал правое крыло словно бы призрачным, пустым. Или она сейчас себя накручивает?

Закончив свою основную работу, девушка нехотя поплелась на вторую работу. Но приблизившись, с облегчением заметила, что в ее точке назначения кто-то есть. Не придется шарахаться, как зайцу от каждого звука, или того хуже — вслушиваться в звенящую тишину.

“Только бы не маньяк или же призрак”, — тут же пролетело в тревожной головушке. Стараясь не думать о том, что доктора и врачи часто становятся самыми бессердечными маньяками, потому что теряют понимание ценности человеческой жизни, из-за специфики работы, Стася медленно приближалась.

Облегчение девушки длилось недолго. Когда фигуру стало возможным рассмотреть, Стася не смогла сдержать разочарованный стон. Только этого еще не хватало. Лица мужчины не было видно, он стоял спиной, но по осанке, задникам темно-коричневых ботинок, наверняка стоявших, как почка, и по краю кашемировой водолазки, видневшемуся над воротом докторского халата, стало точно ясно: перед ней, собственной персоной, стоял доктор скукота.

Что вообще он тут делает в пол второго ночи, какого ляда так задержался? Нормальные люди уже спят! Стася переплела волосы из хвоста в небрежный пучок, застегнула халат, чтобы не было видно принта на футболке, и молясь, чтобы доктор скукота не запомнил ее после инцидента с Лордом Генри, практически неслышно прокралась в лабораторию.

Мужчина замер на секунду, явно ощутив ее присутствие, но не обернулся и продолжил работу над вычислениями, к счастью он находился в компьютерной зоне — где ей ничего не нужно убирать. Не выпуская из одной руки планшета, одновременно сосредоточенно стучал по клавиатуре второй рукой и постоянно сверял данные. Даже не поздоровался и не удостоил взглядом, ну и она тогда не будет. Какой напыщенный индюк нарисовался! Стася решительно не могла понять, что лучше — одиночество в полупризрачном крыле, или компания человека, с которым явно скучно даже его коллегам-занудам.

Поначалу работа шла медленно, потому что приходилось разбираться в том, где тут что находится. Девушка старалась действовать как можно тише, чтобы, не дай кот, влюбленный в свой планшет индюк не обернулся и не узнал ее.

Вскоре работа была почти завершена — доктор скукота в отличие от Марка и многих своих коллег, клал все инструменты обратно на место, закрывал оборудование и складывал расходники в мусорку, именно складывал — Стася видела аккуратные стопочки в ведре. Заметить, что в лаборатории только что велась работа, можно было разве что по нескольким микро и крио пробиркам, которые мужчина оставил в холодильной зоне и положению нескольких центрифуг, которыми явно совсем недавно пользовались. Девушка вынула пакет с немногочисленным мусором из корзины, и уже хотела обернуться и попрощаться — каким бы доктор скукота не был индюком, его аккуратность сэкономила Стасе почти полчаса жизни на сон.

Только вот обернуться она не успела. Тело начало обмякать, в глазах стремительно темнело.

“Все-таки маньяк” — пронеслось у девушки в голове и она упала, едва успев схватиться за стол, что лишь немного смягчило падение, так как рука быстро ослабла.

2. Глава, в которой мы понимаем, что именно пошло не так.

Когда Артур* открыл глаза, лаборантка, показавшаяся ему смутно знакомой, возилась возле холодильного оборудования, что тут же привело мужчину в чувство.

*[Прим.автора: Да, дорогой друг, я использую всем приевшийся способ повествований в формате POV (Point of View), и искренне надеюсь, что тебя не сильно будет раздражать то, что мы следим не за одним, а за двумя людьми. История, которую я хочу поведать, обязывает. К тому же никто из них ни вел дневника и не писал длиннющих писем сестре, как у Мэри Шелли (той, что написала Франкенштейна), и я почти уверена, что тебе ой как бы не понравилось читать половину событий романа в виде дневника, без диалогов. Так что давай договоримся: ты даешь данному формату повествований шанс, а я расскажу интересную историю.]

— Вы не могли бы осторожнее? Там хранятся ценные образцы, стоит только некорректно закрыть или же сбить выставленную температуру, и беды не миновать.

Девушка явно раздраженно обернулась, несколько невежливо и нарочито вздохнула, водя по генетику недовольным взглядом.

— Ну извините, что искала для вас воды. Вы долго не приходили в себя, я вообще-то помочь хотела.

— Вода в крайнем холодильнике, на котором надпись “Food&H2O”, — он кивнул в сторону бытового холодильника, который, строго говоря, отличался от рабочего оборудования и без надписей.

— Надо же, — девушка нервно хихикнула, вызвав у Артура желание переместиться в любое другое помещение, он решительно избегал общества неуравновешенных людей. — Я просто увидела буквы и цифры, даже не стала читать, подумав, что это название образцов или типа того. А это всего лишь надпись о еде и воде.

Лаборантка несколько секунд выжидающе посмотрела на генетика, вновь невежливо вздохнула, открыла холодильник, достала бутылку “ROI Mineral Water” и, подойдя, протянула ее Артуру. Он не хотел пить, но почему-то взял бутылку. От осознания того, что поступил иррационально, он, похоже, сморщился, потому что девушка спросила.

— У вас что-то болит?

— Нет, — кратко ответил Артур.

Он совершенно не поддерживал традицию, распространенную в обществе — разглагольствовать и говорить в нескольких предложениях то, что можно сказать одним словом.

Мужчина осмотрелся. Ничего не изменилось, все вещи на своих местах. Но по какой-то причине он потерял сознание, кстати, насколько?

Артур увидел 2:45 на своих часах модели “Calatrava” от “Patek Philippe” — подарке матери на день рождения. То, что у Артура уже были такие часы, и он буквально с ними сидел на праздновании, ни ее, ни его это не смутило. Запасные дают спокойствие, что если испортятся одни, он может их быстро заменить на удобные и проверенные.

Итак, выходит, что он был без сознания более чем полчаса. Это понять удалось, непонятно другое. По какой причине он терял сознание, если буквально вчера проходил чекап организма, который показал идеальные результаты, а сегодня вовремя принял с помощью пищи и электролитов необходимые для организма микроэлементы.

Тогда остается одно. Время. Прошло полночи, и это был не первый раз за последний месяц, когда он задерживался в лаборатории до раннего утра. Значит, это результат накопленного недосыпа. Увы, он не мог сейчас иначе, сейчас, когда до желанной формулы, к которой он шел более десяти лет, так близко. Формула, которая замедлит старение человека на 15%, словно бы уже виляла перед ним хвостом, и ему оставалось лишь догнать, и схватить ее за этот самый хвост.

— Я сначала подумала, простите, конечно, что это вы на меня напали, — заговорила девушка, чем немало привела генетика в раздражение. Артур не любил звук человеческих шагов, а ее шаги были практически не слышны, как и деятельность, у него даже мелькнула идея отметить данную лаборантку как предпочтительную. Но ее бессмысленная болтовня приводит к решению, что такой отметки она не удостоится. Тем временем болтушка продолжала: — С тряпкой, пропитанной хлороформом, например, которую я не успела заметить или почувствовать, потому что мгновенно начала выключаться. Но, очнувшись, увидела, что вы без сознания тоже. Мне даже немного стыдно, что я о вас так подумала.

— Меня зовут Артур Игоревич Лазарев. А вас как зовут?

— Стася Миронова, — представилась лаборантка, упустив отчество.

— Чтож, Анастасия, спешу вас огорчить. Вы слишком много смотрели низкокачественных фильмов, которые сформировали у людей ложное представление. На экране этот метод показывают как безотказное средство: жертва теряет сознание за одну секунду. В реальной жизни это работает совершенно иначе. Чтобы человек уснул от хлороформа, ему нужно непрерывно вдыхать пары вещества от пяти до десяти минут. Более того, жертва не отключится мгновенно и успеет оказать активное сопротивление. А самое важное — хлороформ очень быстро испаряется на воздухе, поэтому просто носить смоченную тряпку в кармане бесполезно, и это я уже молчу о том, насколько вещество токсично, и как легко ошибиться с дозировкой, что приведет к удушью с летальным исходом, вместо сна. Постойте, вы тоже теряли сознание?

— Меня зовут Стася! — девушка посмотрела на Артура с нескрываемой злостью. — Зачем вы коверкаете мое имя? Или вы считаете, что у любого имени должен быть длинный вариант? Кто же вы тогда? Артуриан, получается? И да, мир не крутится вокруг вас, и да, я тоже теряла сознание, о чем я вам и говорила, перед вашей бессмысленной тирадой про хлороформ!

Артур долго смотрел на собеседницу, но не сказал ни слова, вместо этого начал мерить помещение шагами. Он решил не объяснять, что ее случай — это очень редкое исключение, а ее имя практически всегда было лишь вариацией полного имени “Анастасия”. Девушка уже показала свою невежественность, отреагировав с обидой и агрессией на самое важное, что человек может дать человеку — на знания, которыми он поделился. Вновь тратить энергию на обучение этой хамоватой лаборантки общеизвестным вещам он больше не желал.

К тому же было кое-что еще, чем стоило занять мысли — если они оба потеряли сознание, то, очевидно, причиной тому не недосып Артура, а что-то иное. Что могло подействовать на обоих.

Впрочем, не столь важно, они могут сообщить о данной ситуации руководству и пускай оно решает. Главное, что они оба целы и невредимы.

— Почему у вас в формуле ошибка? — спросила лаборантка, незаметно для Артура оказавшаяся около мониторов и бесцеремонно тыча пальцем в табличку, стоящую на столе, на которой было выгравировано “Mr. NA”.

— Это шутка.

— Шутка? Больше похоже на ошибку.

— Я же сказал… — Артур вздохнул, ему не нравилось, что она вообще приблизилась к зоне его расчетов. — Ладно, слушайте, Матричная РНК пишется “mRNA”, первая буква маленькая, остальные заглавные. Но ведь может звучать как"Mr. NA". Словно он самый вежливый и деловой из всех РНК — всегда при костюме, несет код прямо к рибосоме.

— То есть, юмор, на который способен человек вашего положения, это шутка про то, что клеточная биомолекула, которая отвечает за передачу генетической информации и синтез белков в организме, вежливая и носит костюм?

— Прошу прощения, но эту шутку не всем дано понять, — Артур пожалел, что вообще объяснял ей принцип шутки, но тут же схватился за свои слова, “понять”. Как она поняла, что это за формула и тем более, что это именно формула с ошибкой, а не просто какой-нибудь неизвестный ей мистер Н.А.? — Ваша специализация — генетика?

— Не-а — девушка рассматривала информацию на горящих экранах мониторов, Артур тут же подскочил к столу и ревностно заблокировал экран планшета, на котором хранилась самая важная для него информация, она вдруг улыбнулась. — Но сейчас мне кажется, что да.

— Так да или нет? Учились вы на кого? Дело в том, что я помню каждого, кто хоть как-то связан с генетикой и находится в центре. Вас нет среди этих людей, вы не указывали даже данное направление, как дополнительный талант. Иначе бы я знал.

— Я дерматолог, ну… в центре лишь лаборантка дерматолога.

— Дерматолог, который умудрился заработать купероз? — сорвались с его губ слова о том, что он заметил еще в момент, когда она приблизилась, передавая бутылку с водой. Он замолк от стыда, общество этой дамочки привело его к подобному ей, не вежливому поведению.

Девушка нервно провела по щеке, где даже под матирующим кремом Артур все равно видел последствия недавно перенесенного кожного заболевания.

— Он был получен случайно, при перепаде температур, и уже вылечен! А я использую необходимый уход, чтобы устранить последствия. Как вы вообще его рассмотрели?

Артур промолчал. Вопрос был резонным и он задался им сам. Дело не в зрении, а в том, что он не знал ранее слово “купероз”. Тем более не знал о том, что это приобретенное из-за неосторожности заболевание кожи, а не, например, заразное или зависящее от генетической предрасположенности. Откуда это слово в его голове?

Он взял в руки планшет, который только что ревностно заблокировал, и ввел пароль. Полистал данные сегодняшнего дня.

Проморгался. Полистал еще раз.

Нет, только не это.

Его дедуктивный склад мышления работал безотказно. Он сложил все, что было известно и осознал, что потерял, а точнее какую ценность обменял. Обменял на какую-то бессмыслицу!

Мужчину начало трясти, он открыл на большом экране страницу с частью своей главной формулы, в ее прежней, недоработанной вариации.

—Скажите мне, что вы видите?

Девушка внимательно посмотрела на экран, потом на него, потом снова на экран и отвернулась, как-то глупо и по детски выпятив губу. Артуру показалась совершенно неуместной такая мимика для взрослого человека.

— Вы шутите?

— Нет. Скажите, что вы видите, Стася?

— Что количество гексаннуклеотида делится на десять частиц, а нужно наоборот, чтобы формула работала на вычисление более точного индекса регенерации. Ведь, похоже, именно его вы пытались тут найти. Поэтому я и хотела понять, в этой нелепой ошибке тоже кроется какая-то шутка?

— Отвечаю на ваш вопрос, вовсе нет, это не шутка. Это моя ошибка, которую я сделал после двух суток без сна, но на следующий день исправил. Где вы получили знания, которые позволили вам увидеть ошибку в формуле ведущего генетика с тремя докторскими?

— Я… не знаю, — девушка замолчала, она испуганно сглотнула и стала озираться.

— Я исправил эту ошибку давно, когда работал над этой частью формулы. Но сейчас, — он тоже сглотнул, но не испуганно, а обреченно. — То, что выведено на экране для меня лишь буквы и цифры с черточками. Зато я знаю, что в креме, который вы используете для заживления последствия перепада температур, отсутствуют ангиопротекторы: рутин и эсцин, которые уменьшают хрупкость сосудов и снижают проницаемость капилляров. Вы видимо повелись на модную баночку или бренд, но не додумались прочитать точный состав.

— Этого не может быть… — лаборантка без разрешения села на кресло от “Okamura” с умными элементами управления, встроенными в подлокотники, и запрокинула голову, молча воззрившись в потолок.

— Похоже, что может, — Артур набрал воздуха в легкие и произнес то, что не хотел даже думать, не то чтобы говорить. — За стеной проводят тесты по созданию нового типа магнитных волн, руководство недовольно, что часть лабораторий не имеет полноценного обзора из окон, из-за геодезических куполов покрытых радиопоглощающей пеной. Поступил приказ отделу за стеной разработать магнитное поле, которое будет заменять купол, чтобы визуальная маскировка центра обеспечивалась только двумя магнитными полями, и ничего не мешало огромным окнам центра выполнять свою функцию. Что я бы не советовал делать, если бы меня спросили, потому что даже здесь может произойти сбой, и целиком полагаться на технику, когда есть физический способ укрыть центр от всего мира — глупо. Сейчас способы конспирации взаимозаменяемы, а вот они хотят это изменить.

— Все яйца в одну корзину, — прошептала девушка, все еще разглядывая потолок.

— О какой корзине вы говорите, Стася? Какие яйца? — Артур всплеснул руками, редкий случай для экономного на движения мужчины, редкий и особенный. — Мы тут не еду обсуждаем, а катастрофу. Неужели вы все еще не поняли, что их эксперименты с изменением магнитных волн буквально перетасовали наши знания?

— Это не так, — голос девушки звучал неуверенно. — Я помню, что я Стася, помню свое прошлое и как сюда попала. И учитывая вашу манеру речи, вы тоже помните, кто вы.

— Речь не о такой ерунде, как личность. Речь о наших профессиональных знаниях.

В лаборатории повисла тишина. Девушка медленно опустила голову и перевела взгляд на Артура.

— Разве такое возможно? Я не видела ни одного фильма, чтобы…

— Прошу, не вынуждайте меня снова проводить лекцию о том, как далеки от правды факты, которые массово внушает людям кинематограф.

Он взглянул на стоящее в углу кресло от “Giroflex Leonardo” и поморщился — оно было явным доказательством тому, что выбор самого дорогого не всегда обеспечивает качеством и удобством. Это старое кресло должны были еще вчера забрать, но, похоже потеряли запрос. Старое кресло послужило Артуру неделю и он буквально ощущал костями его неудобство и ждал, когда прилетит вертолет с новым, и конечно же, отчаянно не хотел в него садиться. Почему она не выбрала это кресло, которое ему так не подходило и стояло пустым? Почему села на то, что идеально физиологически подходит Артуру? А ему, между прочим, надо заботиться о своей спине, еще столько генетических свершений впереди, весь мир открыт для его амбиций.

— Пройдемте в кабинет, там есть более удобные кресла, — наконец предложил Артур, махнув рукой в сторону двери, которая вела из лаборатории в кабинет.

— Да ладно, и это не плохое, — девушка пожала плечами. — К тому же, очень поздно и мне пора идти к себе. Я закончила работу.

— Неужели вы не понимаете в какую ситуацию мы попали? — Он едва сдерживал гнев, медленно и четко проговаривая каждое слово. — Мы должны остаться здесь, на случай, если отдел разработки магнитных волн пустит вторую волну, которая вполне может вернуть все как было.

— Такое может быть? — В голосе девушки прозвучала надежда, Артуру неожиданно стало стыдно. Он не был уверен, что такое может быть, но ведь была крохотная вероятность. Но почему ему должно быть стыдно? Это она захватила его кресло, и называет “неплохим”!

Лаборантка нехотя согласилась, они переместились в кабинет, где Артур тут же сел в мягкое кожаное кресло и предался размышлениям. Девушка же начала медленно обходить помещение и изучать его, около стены с лауреатами нобелевских премий семьи Лазаревых она задержалась дольше.

— Вы не всегда были генетиками, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она. — Я знаю этого мужчину, он писал прекрасную литературу. Только фамилия у него вроде бы была другая…

— Он писал под псевдонимом. И да, если в семье несколько детей, то иногда позволительно, чтобы один из них выбрал иной путь, чем семейное дело.

— Разве это не жестоко?

— О чем вы?

— Когда у человека нет шансов выбрать то, чем он хочет заниматься.

— А вы разве выбрали дерматологию сами?

— Конечно!

— Дерматологию? — Артур не менял выражение лица, но его тон все же отразил снисходительность, которой сквозило его отношение к кожной профессии.

— Вы говорите так неуважительно. Но если бы не было дерматологов, не удалось бы выявлять рак кожи на ранних стадиях. Это десятки тысяч спасенных жизней. Дерматологи внедрили дерматоскопию и, и, и… — девушка посмотрела на Артура полными ужаса глазами, и побледнев, прошептала. — Я не помню.

— Дерматологи внедрили дерматоскопию и картирование родинок, что позволило выявлять опасную меланому на ранних, полностью излечимых стадиях. — Сказал за нее Артур то, что уже вертелось на языке, хотел он того, или нет. — Это снизило смертность от самого агрессивного рака кожи в десятки раз.

Стася отвернулась, Артуру на секунду показалось, что глаза ее заблестели. Он мысленно взмолился, чтобы девушка не заплакала. Сколько бы он не пытался освоить технику приведения женских особей в спокойствие во время состояния плача, у него ни разу этого не получалось. Статьи и форумы на данную тему оказались совершенно бесполезными, забитыми всякой ерундой про выдуманные ощущения — чувства.

К его облегчению Стася все же не заплакала, подошла к книжному шкафу и принялась изучать корешки бесценных собраний классиков, философов и ученых, которыми Артур гордился. Бесцеремонно и недовольно вздыхая, она отвернулась от полок с видом, словно там была неприятная для нее бульварщина и, в этот момент, заметила книгу на постаменте за стеклом.

Над постаментом были расположены специальные лампы, которые обеспечивали иное освещение, чем во всем кабинете, оно способствовало должному хранению и уходу за книгой. Стеклянный бокс был оснащен датчиками регуляции температуры. Ее брови взлетели вверх, а лицо тут же отразило живой интерес. Артур заранее мысленно вздохнул.

— А это что такое?

— Подарок родителей к моей первой номинации на Нобелевскую премию.

— А сколько раз номинировали? А кто в итоге забрал премию вместо вас?

— Один. Но первая, не значит последняя. Будут еще. Кто забрал и не помню, не забиваю мозг бессмысленной ерундой.

Конечно Артур помнил. Помнил того лауреата из Азии, работами которого восхищался, еще до того, как они оказались номинантами на одну награду, а значит — конкурентами. Помнил, как был зол, и, вернувшись домой уничтожил все файлы и статьи хранящиеся на его компьютере, написанные более успешным генетиком. Помнил, как в голове пролетела странная и глупая мысль, что он жалеет о своем рождении в России, потому что специалисты из Азии который раз оказываются на вершине. Помнил, как злился, что он сам не стал этим самым специалистом из Азии. Но этой девушке, имя которой какой-то час назад он не знал, да и не хотел знать, об этом говорить не нужно.

— Так, — она начала заламывать руки и странно улыбаться, словно ребенок у киоска со сладостями, Артур нахмурился. — Может, вы откроете и покажите ее мне? Мы все равно здесь застряли до утра, так что…

— Вы с ума сошли? Дать вам в руки первое издание фундаментального труда Чарльза Дарвина "Происхождение видов" 1859 года?

— А что такого? Я хорошо знаю английский.

— Там не просто английский! Там язык, который сложен для понимания большинства людей…

— Это вы меня так тупой назвали? — девушка нахмурилась и скрестила руки. — Ну раз я тупая, то посмотрю картинки.

— Вы не сможете. В этой книге нет изображений животных, растений или окаменелостей. Лишь одно изображение — большая раскладная литографическая схема, объясняющая дивергенцию видов и принципы естественного отбора."Схема расхождения таксонов" или древо жизни — наверное, так вам будет понятнее.

— Вместо извинения вы вновь унизили мой интеллект? — она направилась к выходу. — С меня хватит, я ухожу.

— Постойте, волны с настройками как сегодняшняя, наверняка в другие дни не будут пускать, сотрудники отдела внесут правки в настройки следующих испытаний, и тогда у нас не будет шанса получить обратно то, что изменилось!

— Мне скучно, у меня нет с собой ни наушников, ни книг.

— Я могу, — Артур замялся, давать в руки незнакомке один из своих планшетов, пусть даже тот, на который еще не перенесены результаты сегодняшней работы, он вовсе не хотел. Но она действительно была намерена уйти.

— Что вы можете?

— На моем планшете скачана большая библиотека, там есть книга на… — он помолчал пару секунд, подбирая слова, — разный вкус.

— Я сделаю вид, словно не заметила, как вы только что оскорбили мой вкус в литературе, потому что согласна с вашим желанием вернуть все как было до волны. Несите ваш планшет.

Девушка села на диван и выжидающе посмотрела на Артура. Он растерялся. Она предлагает ему самому идти и что-то подносить ей? Это возмутительно!

— Так вы дадите мне планшет, или нет?

Он молча сходил к мониторам и забрал оттуда один из планшетов, по пути обратно открыл приложение с библиотекой, протянул ей. От нее повеяло чем-то сладким, чем-то, у чего точно есть воспоминание. Он отошел. Не время думать о запахе и прошлом.

— Только не выходите из этого приложения.

— Окей.

Она ввела один запрос в поисковой строке и тут же углубилась в чтение. Как легкомысленно она решила, на что потратить бесценное время и чем заполнить свое я. Ты — это то, что ты знаешь. Артуру уже и без того было понятно из каких знаний она состоит, но теперь он убедился в своей догадке окончательно.

Бесценные полчаса тишины, во время которых Артур продумал что делать в случае, если… В самом худшем, в общем, случае. С каких книг начать восстановление знаний, некоторые из них были в его библиотеке и он тут же перенес книги на стол, в очередь на повторное изучение. В памяти осталась база, костяк, а еще он помнил какую литературу и статьи ему нужно изучить, чтобы снова стать собой. Волна не уничтожила знания полностью. Она вырвала отдельные связки между фактами, методиками и практическими навыками. Он даже мог помнить отдельные термины, вспомнить ошибку, но не мог самостоятельно восстановить весь ход рассуждений.

Артур достал бумажный блокнот — он редко пользовался не электронным носителем. Но сейчас он нервничал и когда нервничал, ему давало спокойствие видеть физически свой план и путь исправления, который можно потрогать. Для начала, он прописал дисциплины, все необходимое для их изучения, далее примерное время, которое на это уйдет. С учетом базовых знаний, которые, возможно, ему помогут, и без нее. Оба варианта выглядели пугающе, как он не пытался крутить и вертеть или менять литературу. Вернуть себе себя он не сможет в полноценном объеме быстрее, чем через пять лет. Для любого другого человека это был бы срок. Для Артура — почти приговор. Приговор к отстранению от того, чем он жил последние годы.

— Я вижу, что вы пропустили этап benchmark-тестирования на последней версии исследования, — раздался голос Стаси, он медленно поднял на нее взгляд, отказываясь осознавать, что она набралась наглости и все-таки залезла в его записи, вместо чтения незнамо чего, он молчал, не в состоянии сказать и слова, она продолжала: — нужно запустить алгоритм на математических моделях с заранее известным оптимальным результатом. Это позволит проверить, насколько близко генетический алгоритм подошел к эталону, даст возможность понять, куда двигаться, чтобы все работало.

— Немедленно отложите планшет, — Артур сам не узнал свой голос. Злой и холодный. В основном злой, потому что она позволила себе влезть в его труды, но еще и потому, что сейчас ее замечание казалось резонным, важным, базовым. Хотя еще пару часов назад он не жалел, что намеренно пропустил данный этап теста, считая его слишком примитивным и ненужным, так как он ищет новую формулу, и не видел необходимости проводить сравнения с известными.

— Ну и ладно, — она отложила планшет на диван и встала. — Я лишь хотела помочь, но вижу вы совсем мне не рады. И вот что еще. Вы, конечно, можете позволить себе ночь без сна, ведь сами решаете во сколько вам завтра встать и когда начать работать. А у меня работа начинается в конкретное время, утром у меня дежурство, днем я ассистирую руководителю, потом снова дежурство, а вечером два часа работы над собственным проектом, и я не хочу опять ими жертвовать. Потому пойду к себе в комнату и посплю хотя бы пару часов на моей замечательной кровати с самым жестким матрасом в мире, который словно спроектировали злые ученые, чтобы делать жизнь таких, как я, еще невыносимее.

— Но нам надо находиться рядом, вы можете поспать у меня. Там прекрасная удобная кровать, матрас и подушки с эффектом памяти.

— Вы серьезно думаете что я настолько глупа, чтобы пойти к вам в койку под таким якобы невинным предлогом? — девушка покраснела и явно злилась. — Вы поставили себе целью оскорбить меня как можно сильнее?

— Нет же, просто… — Артур замолчал, даже если они будут находиться рядом, но наверху, они все равно не попадут под новую магнитную волну, если таковая произойдет здесь. — Позвольте я хотя бы вас…

Она вдруг рассмеялась.

— Я знаю, почему вы не договорили. Вспомнили, куда я направляюсь и притормозили свою автоматическую опцию джентльмена провожатора. Не переживайте, я не в обиде. Всего хорошего. Поспите тоже, может все и пройдет у нас.

— Стася, вы же понимаете, если о случившемся узнают…

— Артур**, я прекрасно понимаю, что аномалии в центре запрещены. Все, что не подходит под протоколы и не согласовано — вырезается нещадным способом. Я отправлюсь вон первым же рейсом, да и вас в таком случае не спасет даже положение.

**[То, что обе сноски после имени Артура — это чистая случайность, честно. Здесь я хотела тебе раскрыть одну особенность Стаси, до которой в повествовании дело не дойдет. Дело в том, что она уделяет большое внимание тому, как обращается к людям. Она проявляет таким образом свое отношение к тем, с кем напрямую не может войти в конфронтацию. Например в первой главе она намеренно назвала психолога по имени и отчеству, зная, что Вениамин хочет, чтобы она к нему обращалась по имени, выстраивая дружескую связь. Этим она отомстила ему за поучения по поводу попугая, а если быть совсем честной — он просто попал под горячую руку. В случае же с Артуром, который представился, озвучив свое отчество, Стася поняла что он напротив, жаждет к себе обращения по имени и отчеству. Потому она назвала его просто по имени, это ее ответная шпилька за его хоть и не намеренные, но унижения ее интеллекта.]

— Верно. Тогда вы понимаете и то, что мы должны молчать. Пока не найдем выход, да и когда найдем и все решим — тоже.

— Без проблем, для меня вылететь из этого места это вернуться в персональный ад, так что я буду молчать еще охотнее, чем вы. И простите, что влезла в файл с вашей работой, меня словно грыз червь любопытства и я не могла себя остановить. Ну все, бывайте.

3. Глава, в которой Артур делает то, что не подобает жителю верхнего яруса.

Артур открыл глаза ровно в одиннадцать утра, через пять часов и двенадцать минут после того, как коснулся головой подушки с эффектом памяти. Он просыпался без будильника с детства: организм, отлаженный как швейцарский механизм на его запястье, не нуждался в постороннем вмешательстве. Это одно из первых умений, которое требовал освоить отец — идеальные внутренние часы.

За панорамным окном белел прекрасный яркий северный день. Но это великолепие не поймало ни одного взгляда мужчины.

Он чувствовал себя отлично. Более того, он чувствовал себя лучше, чем обычно, и это было первым, что его смутило. Голова была ясной, тело легким, словно ночные события с лаборанткой и магнитной волной оказались лишь частью странного сна.

Обычно после ночных бдений в лаборатории тело мстило ему легкой тяжестью в затылке. Сегодня тяжести не было. Была лишь пустота, легкая, странная, словно из кабинета вынесли оборудование, к которому он привык, но еще не заметил, какое именно. Но даже эта пустота казалась по-своему приятной.

Мужчина сел в кровати, провел ладонью по шелковому покрывалу и усмехнулся собственной мнительности. Да, конечно, то был лишь сон. Какая дерматология? Какой обмен знаниями?

Он — Артур Игоревич Лазарев, потомственный генетик, наследник семейного состояния и холдинга “Лазарев Фармаси”, воспитанный на дисциплине и лабораторной логике. Он мог позволить себе роскошь выбора: заниматься тем, что действительно нужно — и не соглашаться на компромиссы, на которые вынуждены идти даже многие его соседи с верхнего яруса. А его формула замедления старения на пятнадцать процентов по-прежнему принадлежала только ему. И еще нескольким людям, которые внесли свою лепту в финансирование проекта, разве что.

После нажатия на беззвучный (правда, только для него) звонок, горничная принесла кофе, явившись в момент, когда мужчина отвернулся — незаметно, бесшумно как и подобает. Черный, без сахара, из зерен, о происхождении которых Артур знал больше, чем о происхождении большинства своих коллег.

Он сделал глоток, сел за стол и открыл на планшете план презентации, назначенной на вечер. Слайды воспринимались легко. Графики регенеративного индекса, кривые экспрессии, таблицы с данными по контрольным группам. Артур пролистал их до конца, потом еще раз — с начала. Никакого сильного недостатка знаний он не заметил. Цифры складывались в привычные цепочки, термины звучали родными. Все в порядке. Он даже кивнул сам себе как кивал студентам-слушателям, когда те не делали грубых ошибок.

И тогда мысль, которая осторожно стояла на пороге сознания все утро, наконец вошла без стука. Ночь. Лаборантка с нелепым именем. Магнитные волны. Его планшет в чужих руках. Ее глаза, бегающие по его формулам и выискивающие ошибки. Мог ли это быть сон? Артур не относился к людям, которые видели сны, во всяком случае, не относился к людям, которые их запоминали. Но накопленный недосып, как известно, порождает и не такие иллюзии. Он читал об этом статью в “Nature Neuroscience”, и, что характерно для него, помнил, в каком именно году она вышла.

Артур допил кофе. Пустота внутри никуда не делась, но он решил, что это всего лишь голод, и заказал завтрак.

В полдень поступил видеозвонок. На экране появилось лицо, которое он знал лучше собственного, потому что смотрел на него чаще, чем в зеркало. Валерия Лазарева снисходительно улыбалась, расположившись в идеальном кадре: строгий костюм, безупречная прическа, за спиной фон — библиотека их московского особняка, та, в которой она посчитала уместным добавить колонны. Женщина давно не была вовлечена в научную деятельность, но всегда создавала вокруг себя интеллектуальный флер, чтобы соответствовать своему происхождению, а главное — супругу и сыну.

— Артур, я по делу, — голос матери был похож на дорогой фарфор: безупречно гладкий, о который легко порезаться, стоит лишь сжать слишком сильно. — Ты не забыл, что у тебя сегодня важная встреча?

— У меня сегодня выступление с презентацией.

— Разумеется, презентация. Но я говорю о Виктории. В два часа, наверху, конечно. Она вернулась вчера вечером, специально к твоему выступлению. И ты мог бы хотя бы сделать вид, что рад. Ей будет приятно.

Артур не посчитал необходимым даже кивнуть. Мать в очередной раз восприняла молчание как согласие, и в этом, надо признать, редко ошибалась. Он часто шел по пути наименьшего сопротивления во всем, что не несло научной важности — чтобы не тратить силы на спор, когда их можно вложить в работу. А когда Виктория впервые пришла к нему вечером в номер, он тоже спокойно принял новые правила игры. Если это прописали люди, отвечающие за не интересующие его сферы жизни, чтобы он мог сосредоточиться на важном — значит так тому и быть.

— Вика понимает твой мир, — продолжала мать, а Артур услышал за кадром звон льда в бокале отца, который, как обычно, не посчитал нужным показаться, или же посмотреть на сына. — Она не будет мешать работе. Ее отец уже звонил с советом об азиатском рынке. Дельные вещи говорит, сейчас Корея и Китай на коне. Тебе нужно лишь быть с ней любезным. Ты ведь точно умеешь быть любезным.

— Я умею быть точным, — ответил Артур, стараясь отмахнуться от мысли о своем азиатском конкуренте, который забрал его нобелевскую премию.

— Это почти одно и то же, — сказала мать и отключилась.

Артур попытался снова сосредоточиться на данных для доклада, но теперь мысли неприятно отвлеклись в сторону необходимости встречи с ней. Это раздражало.

Виктория Ланская. Доктор наук в двадцать пять, дочь акционеров, обладательница резюме такой безупречности, что его хотелось поместить в стеклянный бокс с регуляцией температуры рядом с Дарвином. Только вот Артур не сомневался, что резюме создавалось при деятельном участии людей, чьи фамилии совпадали с фамилией Виктории. Он также не сомневался, что Виктория знала об этом и не считала нужным стесняться. Ее бесконечные платья от кутюр смотрелись бы уместно в лаборатории при минус тридцати за окном, и, что самое удивительное, она действительно в них там появлялась.

Эта женщина была без пяти минут его невестой, о чем знали все люди в их окружении. Пять минут в данном случае измерялись сроком до подписания документов о финансировании финальной фазы испытаний. Артур относился к этому так же, как к запасным часам “Calatrava”: полезно, предсказуемо, и не вызывает никаких чувств.

Ресторан на самом верху центра открывался как раковина, и прозрачная крыша впускала внутрь небо целиком. Только вот никто, из посетителей данного заведения никогда не поднимал голову в восхищении и не вертел головой, все это воспринималось как фон, белый шум — этих людей было не так просто удивить. Над столами уже дрожали первые зеленые ленты сияния, живая музыка — тихий джаз — звучала из угла, где сидел квартет в строгих костюмах и дополнял атмосферу музыкой — негромко, будто боялся потревожить тишину, за которую здесь готовы были платить больше, чем за устриц. Пахло трюфелем, дорогим воском, которым был натерт паркет и очень холодным воздухом, который пропускали через специальные фильтры, чтобы гости ощущали Аляску, не ощущая при этом Аляски.

Виктория уже сидела за столиком у стекла и выглядела так, словно ее сюда не посадили, а установили как арт-объект. Костюм цвета слоновой кости, сшитый ее личным портным в Милане, туфли Prada на тонком каблуке, шелковая блуза Yves Saint Laurent, волосы, уложенные волосок к волоску, свежий макияж, явно нанесенный профессионалом, ногти цвета остывшего шампанского. Она улыбнулась Артуру, как улыбаются зеленой галочке в чек-листе.

— Ты опоздал, — сказала она вместо приветствия, продолжая улыбаться, словно забыв о том, какое выражение сейчас выдает ее лицо.

— Актуализируй свои часы, — он ответил это даже не сверяя времени, потому что знал точно, что не мог опоздать.

— Я заказала тебе стейк из семги, ты его любишь. — Виктория мельком взглянула на тонкий платиновый браслет на левой руке, с циферблатом, украшенным нежно-розовыми камнями и предпочла сменить тему, лишь бы не признавать свою неправоту.

Артур не любил стейк из семги, но никогда не говорил об этом достаточно громко, чтобы кто-то из его окружения заметил. Белок полезен, потому он промолчал и сейчас.

— Папа считает, — Виктория аккуратно разрезала розовую мякоть на своей тарелке, — что препарат нужно сразу выводить на премиум-рынок Азии. Мы упакуем его как “эликсир вечности”. И хочу напомнить сразу. Никаких бесплатных квот для госсектора, Артур. Это убьет маржу.

Артур кивнул. Квартет перешел к чему-то более быстрому.

— Сингапур, Гонконг, потом Токио, — продолжала она. — Пятнадцать процентов замедления, это же не цифра, это религия. Мы дадим им религию в ампулах.

Артур снова кивнул. Он смотрел на ее лицо и поймал себя на том, что не слушает. Точнее, слушает не ее, а что-то внутри собственной головы, что заговорило само, без разрешения, ровным и уверенным голосом, каким он сам читал лекции, когда это ему было мало-мальски интересно.

Микрошлифовка, две, может быть, три процедуры, последняя не позднее месяца назад. Филлеры на основе гиалуроновой кислоты в скулах введены умело, но чуть избыточно, отсюда — легкая неподвижность средней трети лица. Под профессиональным тональным средством, на подбородке и вдоль линии челюсти проступали очертания периорального дерматита, вероятно, стрессового, судя по локализации. Роговой слой истончен, кислотные пилинги делались слишком часто.

Артур моргнул. Голос внутри замолчал, словно радио, которое выключили, но продолжал звучать в ушах остаточным гулом.

Он все еще напичкан знаниями из сферы дерматологии. Значит, это был не сон. Неужели это был не сон?

Виктория задумчиво посмотрела на жидкость в бокале, качнула его, отчего она прошлась по стеклу медленной пленкой, затем сказала что-то еще про дистрибуцию. Артур перевел взгляд с ее скул на руки, потом на тарелку, потом снова на лицо, и вдруг с холодной, почти лабораторной ясностью понял вещь, которую раньше не позволял себе формулировать.

Она была пластиковой. Не в смысле красоты, красота ее как раз была натуральной, доработанной, но натуральной. Пластиковой была она сама, приложение к бизнес-плану двух семей, аккуратно вложенное в конверт вместе с договорами. Она говорила о его формуле как о линейке кремов. Она называла религией на продажу то, что он десять лет собирал по нуклеотидам и чем жил каждую секунду бодрствования.

Но почему он заметил это только сейчас? Она ведь всегда была такой и его, честно говоря, это совершенно не беспокоило. Именно такие женщины полагались в спутницы мужчине его круга.

Но разве он был обязан здесь сидеть? Если его родители вновь обеспечат проект условиями для продолжения испытаний, он подпишет все, что потребуется. Хоть в ЗАГСе, хоть кровью на договоре с дьяволом. Но… время. Время это единственное, чего у него не было в избытке, и тратить его на этот разговор было так же иррационально, как взять бутылку воды, когда не хочешь пить. Слишком большая плотность иррациональных поступков на одни сутки.

На секунду стихла музыка, кто-то из музыкантов фальшиво взял ноту, а значит, вероятнее всего — его часы в центре сочтены.

— Мне пора готовиться к презентации, — он положил салфетку на стол.

— Я буду выступать с тобой? — спросила Виктория, и в ее уверенном голосе на секунду пропала та самая нотка, которая делала его уверенным.

— Ты же не готовила эту презентацию?

— Нет.

— Я согласился на решение наших родителей включить твое имя в список ученых, работающих над проектом. Но ты будешь только именем в бумагах. Я не позволю тебе вмешиваться в саму работу в том числе на докладе по последним результатам. Он важен.

— Но… это и моя специализация тоже, отец сказал…

— Виктория, я буду выступать один, ты не готовилась, — прервал он ее на полуслове и поднялся. Потом, уже стоя, добавил, потому что голос внутри снова заговорил, а он еще не научился его затыкать. — И еще. Твоя кожа обезвожена. Перестань использовать пилинги с кислотами, ты убиваешь роговой слой.

Он вышел, не оглядываясь, и потому не увидел, как Виктория Ланская, доктор наук и обладательница безупречного резюме, сидела с приоткрытым ртом, забыв про семгу, и медленно, очень медленно и растерянно поднимала руку к собственной щеке.

Зал для внутренних собраний был устроен так, чтобы каждый, кто выходил к кафедре, чувствовал себя одновременно очень важным и очень маленьким. Амфитеатр из темного ореха поднимался тремя ярусами к потолку, где вместо люстры висело световое кольцо, имитирующее дневной свет. Вокруг витал запах чужого дорогого парфюма, смешанного в такой концентрации, что различить отдельные ноты было невозможно, только общий запах денег. Артур на секунду замер, вспомнив, что совсем недавно он ощущал что-то другое, иной аромат, несущий иные ощущения. Но не стал заострять внимание на отвлекающих мыслях. Если мысль не работает на цель — она лишняя.

Артур вышел, кивнул залу, и первый слайд лег на экран за его спиной.

Первые семь минут прошли ровно. Он говорил то, что знал наизусть: некоторую базу, которая была известна большей части его слушателей, слова лились привычным потоком, как выходит дыхание. Но на восьмой минуте нужно было перейти от общего к частному, от постановки задачи к механизму, Артур открыл рот, чтобы назвать точку контроля, вокруг которой строилась вся основная часть работы.

И не назвал.

Он посмотрел на планшет. Прочитал. Произнес. Слова прозвучали правильно, но он произнес их так, как читают вслух текст на языке, который знаешь плохо: с верной интонацией и полным непониманием. В зале это заметили не сразу. Но заметили. И уже сделали пометки на своих планшетах. В конце концов он выступал перед лучшими — коллегами, конкурентами, руководителями и немногими ассистентами, которые получили допуск к подобному мероприятию. Людьми, которые с малых ногтей искали ошибки во всем вокруг себя и у всех.

Они заметили, когда он второй раз опустил взгляд в планшет, и третий, и когда на вопросе о механизме подавления теломеразы вдруг замолчал растерянно, как будто, забыл, зачем он здесь.

— Интересно, — раздался тягучий голос из первого ряда. — Я правильно понимаю, что вы делите гексануклеотидный блок на десять? Не наоборот? Разве это не базовый просчет?

Тем временем Олег Коваль, задавший этот самый вопрос, хищно улыбался. Он всегда улыбался так, словно был акулой, которую по недоразумению одели в костюм от Brioni. Генетик, конкурент, человек, чья лаборатория находилась через две стены от лаборатории Артура и чья фамилия на протяжении последних трех лет стояла в списках на Золотой Грант второй. Всегда второй. Артур знал, каково быть вторым. Он никогда не забудет того парня на Нобелевской.

Артур посмотрел на экран. На слайде действительно стояла старая, не исправленная версия. Та самая, которую он видел ночью. Та самая ошибка, которую он сделал после двух суток без сна и исправил на следующий день. Он был уверен, что заменил слайд. Или не заменил? Он не был уверен ни в чем.

— Это… — начал он и замолчал.

По залу прошел шепот. Негромкий, как шелест бумаги, но для Артура шепот напоминал первый камень, скатившийся с горы перед лавиной. Кто-то на втором ярусе наклонился к соседу. Кто-то покачал головой. И кто-то, он не увидел кто, даже позволил себе короткий смешок. Наверняка неотесанные бескультурные ассистенты с цоколя.

Смешок был над ним, Артуром. Впервые в жизни над ним.

В первом ряду сидела Виктория. Ее лицо говорило без слов “если бы рядом выступала я, не было бы этого позора.” Она успела переодеться в деловое платье, которое от вечернего отличалось, по мнению Артура, только отсутствием одной пуговицы, и уже быстро, не глядя, пальцы быстро стучали по экрану смартфона последней модели. Виктория всегда меняла телефон на самый новый и дорогой, когда выбиралась в мир из центра.

Не было сомнений в том, кому уходили сообщения в мессенджере, созданному специально для “Генезис Фарм” и допуск к которому был лишь у жителей верхнего яруса и главных спонсоров. Человеку, чьи любимые слова звучали так “выход на азиатский рынок”, и который начал взвешивать, не повлияет ли данный доклад на предполагаемую цену препарата и в целом на его финансирование и необходимость вкладывать в семью Лазаревых такую ценную инвестицию, как Виктория.

Артур похолодел. Опустил взгляд на свои руки, лежащие на кафедре. Пальцы были его: длинные, с ухоженными ногтями, с едва заметным шрамом на указательном от разбитой в семнадцать лет колбы. Он помнил, как звали собаку из его детства, Дарвин, разумеется. Помнил все свои принципы и все свои решения. Помнил вкус коллекционного виски отца, который тот наливал ему по глотку в день каждой защиты.

Он остался Артуром.

Но вся его наука, все десять лет работы в лучших университетах мира, все ночи, все формулы, испарилась. А на ее месте, аккуратно разложенное как инструменты в его собственной лаборатории, лежало подробнейшее, энциклопедическое знание кожных болезней, акне, дерматитов, строения подкожной клетчатки, и он мог, стоя перед сотней коллег-генетиков, с точностью до сезона определить, кто из сидящих в зале забыл этим летом про санскрин.

— Прошу прощения, — голос его прозвучал так ровно, что сам Артур ему не поверил. — Я неважно себя чувствую. Позвольте на этом завершить.

Он завершил. Презентацию проекта, на который уходила большая часть финансирования центра в области генетики. Взял планшет, кивнул залу и пошел к выходу мимо трех ярусов ореховых кресел, чувствуя, как каждый взгляд оставляет на спине отметину.

У самых дверей, среди слушателей ассистентов, которые сидели на верхних рядах как бедные родственники, он увидел ее. Ночная лаборантка. Стася, а не Анастасия. Она смотрела на него снизу вверх, с ужасом и с чем-то еще, чему Артур не сразу подобрал слово, а когда подобрал, слово это оказалось хуже ужаса.

Сожаление.

Она его жалела. Девчонка из цоколя с нулевыми шансами добиться чего-либо в науке и недолеченным куперозом на щеках жалела его, Артура Игоревича Лазарева. Кто она такая, чтобы его жалеть?

Он почувствовал, как внутри поднимается злость, горячая, неаккуратная, совершенно ненаучная, и вышел, закрыв дверь чуть громче, чем позволял этикет.

В лаборатории было тихо, и тишина эта раньше была его любимой. Мужчина замер на секунду, вдохнул аромат стерильности и нового оборудования. Все как и должно быть, никаких ярких акцентов. Свет он включил не весь, только над рабочей зоной у мониторов, холодильные шкафы гудели в полумраке ровно, как всегда, храня образцы, о назначении которых Артур теперь мог бы прочитать разве что на этикетках.

Он схватил первый планшет. Открыл файл с расчетами. Буквы, цифры, черточки. Схватил второй. То же самое. Перебрался в кабинет и подошел к стеллажу, выдернул с полки томик Альбертса, толстый, зачитанный до мягкости на корешке, открыл на репликации. Прочел абзац. Прочел его снова. Слова были знакомы, каждое в отдельности, но вместе они не складывались, словно речь на незнакомом языке, из которого выучил только приветствия. И очень сильно чесались руки проверить значения половины из этих самых слов.

Артур взял труды Страйера. Взял книгу Льюина. Взял собственные тетради двухлетней давности, синие, исписанные его почерком. Раскладывал на столе книги как карты в пасьянсе, который не сходится, впрочем, о существовании пасьянса он пока не знал. Стены внутреннего храма его знаний рушились не с грохотом, а беззвучно, и он стоял посреди этих бесшумно падающих стен. Совершенно потерянный.

Фундамент конструкции его мира исчез. На его месте осталась ровная, аккуратная плита, и на ней можно было построить что угодно, кроме того, что он строил всю жизнь.

Артур опустил взгляд на планшет, который все еще держал в руках, и вместо формулы увидел собственные пальцы, сжимающие его. Кожа на костяшках была сухой, с мелкими чешуйками, результат постоянной обработки антисептиком. Трансэпидермальная потеря влаги, подумал он совершенно ясно. Нарушен липидный барьер. Ему нужен крем с церамидами и холестерином в соотношении три к одному. Наносить крем следует на влажную кожу, и ни в коем случае не тот, что стоит у него в ванной, потому что там в составе спирт на третьей позиции.

Он медленно, не замечая, как едва шаркает ногами, вернулся в зону лаборатории, сел на любимое кресло, даже не заметив, что не любимое все-таки убрали. И воззрился в потолок как та самая лаборантка ночью, которая точно ему не приснилась.

Это действительно случилось.

Бесконечная лестница, у которой, как оказалось, не было напарника в виде лифта, закончилась дверью, дверь открылась по его универсальному пропуску, и Артур оказался в коридоре, где пахло совсем иначе.* Не альпийскими лугами. Пахло разогретым пластиком кондиционеров, чем-то жареным и, кажется супом, а также тем неопределимым запахом, который стоит в местах, где живет много людей в маленьких комнатах: стиральный порошок, освежители воздуха, на которых написано “Альпийские луга” и которые этими лугами вовсе не пахнут, влажные полотенца. Лампы горели через одну, и в их мерцающем, желтоватом свете стены цвета овсянки казались еще более безнадежными, чем были на самом деле.

*[Прим.автора: Дорогой друг, я должна на секунду здесь заострить внимание, потому что то, что произошло дальше, заслуживает отдельного вздоха. За все десятилетия существования центра “Генезис Фарм” не было зафиксировано ни одного случая, когда обитатель верхнего яруса по собственной воле спускался в цоколь. Не было такого случая, потому что не было такой необходимости: все, что нужно небожителю, поднимается к нему само. Так что, когда Артур Игоревич Лазарев, не до конца осознавая собственных действий, миновал холл, где Лорд Генри проводил его подозрительным молчанием, и ступил на лестницу, ведущую вниз, он, сам того не зная, вошел в историю центра. Историю, которую, впрочем, никто кроме меня, не записал, и никто, кроме тебя, не прочел.]

Он шел по коридору, читая таблички на дверях. Фамилии, набранные одинаковым шрифтом на одинаковых пластиковых карточках, вставленных в прозрачный футляр — для возможности быстрой замены. Петров. Ахмедова. Сун. Какой еще Сун? Азия точно решила преследовать его. Коридор поворачивал, раздваивался, снова поворачивал, и Артур, который мог по памяти нарисовать план любого этажа наверху, дважды прошел мимо одной и той же двери с наклейкой в виде рыжего кота, прежде чем понял это. Где-то за стеной играла музыка с басами. Где-то смеялись. Где-то работала стиральная машина, и звук ее был таким домашним и простым, что Артур на секунду остановился, не понимая, что именно его в нем царапнуло.

Миронова. Табличка была такой же, как все остальные, только в правом нижнем углу красовался крошечный стикер с малиной. Артур понял, что так жители цоколя проявляют свою индивидуальность.

Он постучал.

Дверь сразу открылась, и он застыл, забыв, зачем здесь оказался.

Лаборантка стояла на пороге в большой футболке с кислотным принтом, который он не разглядел, в мягких носках вместо тапок и с пакетиком в руках, из которого шел резкий, химический запах чего-то, что по всем законам этого мира не должно было называться едой. По крайней мере не едой для людей. Она молча смотрела на него. Он молчал. Перевел взгляд от рук, с явно откусанной кутикулой на указательном пальце правой, на лицо. Но не смог сконцентрировать внимание на ее лице, волосы девушки были убраны в хвост, но часть прядей пропущена, по бокам и сзади. Совершенно неправильно и асимметрично пропущена. Артур не видел такого давно, или никогда? Все, кто попадался ему на глаза всегда были одеты и ухожены соответственно дресс-коду. Даже садовник и механик в родительском поместье.

Он продолжал молчать. Хотелось развернуться и уйти, забыть, что спускался сюда, забыть о причине, которая его на это сподвигла.

Секунда. Две. Три.

— Эм… сегодня у меня не было смены у вас, — не выдержала девушка. — Так что ну… я уже отдыхаю. Вы, простите, время видели? Почти полночь.

Почти полночь? Артур опустил взгляд на запястье. Стрелки утверждали, что она права. Он не заметил, как прошли последние часы. Он не заметил, как прошел день. Мужчина мазнул взглядом поверх ее плеча и увидел, что было, в общем-то, неудивительно — беспорядок. Вещи лежали не на своих местах, и, что хуже, у них, судя по всему, и не было своих мест.

— У вас, — он кивнул на угол, — полка. На полу.

— И что?

— Она должна висеть.

— Она висит в моем сердце, — совершенно серьезно сказала она, а потом как-то снисходительно, словно смотрит на ребенка, улыбнулась. — Заходите, госпожа Мари Кондо. Не хочу, чтобы кто-то из моих увидел, как у моего порога трется небожитель.

Он постарался пропустить шпильку мимо ушей и шагнул внутрь, морщась от хаоса. Книги лежали (а может, все-таки валялись?) стопками на полу, на столе, на подоконнике, которого не было, потому что в цоколе не было окон, но который она, судя по всему, соорудила из двух одинаковых икеевских тумбочек, водрузила на него страшный полуживой цветок и сымитировала наличие окна с помощью занавесок. Плед комом лежал на кровати с матрасом, о котором она говорила ночью (кстати, почему их прямым помощникам не выделяют удобное место для сна? Это иррационально). Кружка с недопитым чем-то ярко-красным. На стене, приколотые кнопками, три постера, на которых были изображены кровь, зубы и что-то, что Артур предпочел не рассматривать. Беспорядок раздражал его, как зубная боль, ровно, непрерывно, отвлекая от всего остального, заставляя мысли скакать.

И как вообще, скажите на милость, она добыла все эти нелепые вещи в блоке, где каждому выдавался одинаковый набор одинаковых предметов и мебели?

И кто такая эта Мари Кондо? Если она сравнивает его с женщиной, дело явно не во внешности, а в деятельности или поступках. Артур сделал мысленную пометку выяснить, пометку, о которой он, забегая вперед, не забудет, а выяснив, будет долго и молча размышлять — то был комплимент или оскорбление?

Лаборантка закрыла за ним дверь. Он так и остался стоять у самого порога, просто теперь с внутренней стороны. Не решаясь пройти вглубь, потому что дальше не было ни одного квадратного сантиметра, который казался бы безопасным.

— Послушайте, — Артур заставил себя сосредоточиться на причине своего прихода. — Никто не должен узнать. Ни про сбой, ни про обмен. Нам обоим это невыгодно.

— Согласна.

— У нас с вами договоренность о неразглашении.

— Так ведь обсудили еще вчера. Уговор — молчим.

— Это не все.

Девушка молча сверлила его взглядом. В тусклом свете настольной лампы, единственной включенной в комнате, ее лицо казалось моложе, чем в лаборатории. И упрямее.

— Мне будет нужна ваша некоторая помощь… с моей формулой, — сказал он, и каждое слово выходило так, словно он вытаскивал его из себя пинцетом. — Пока все не прояснится… я не могу остановить работу, понимаете?

Его собеседница, не отворачиваясь и не меняясь в лице, запустила руку в пакетик, достала оттуда сырный крекер, сунула этот оранжевый углеводно-химический ужас в рот и пару секунд хрустела. Просто хрустела. Глядя на него, после чего выражение ее лица сделалось подозрительно похожим на то, которое появлялось у его няни, шведки с железным характером, перед тем как она сообщала маленькому Артуру, что отдаст ему учебники обратно только после часа прогулки на свежем воздухе.

Артур сглотнул от этой поразительной схожести, девушка же склонила голову на бок и протянула ему пакетик с “угощением”. Он нервно замотал головой.

— Я заметила, — наконец, заговорила она. — На презентации. Что ж. Обсудим.

И в этот момент Артуру стало по-настоящему страшно. Не так, как в зале, когда над ним смеялись, и не так, как в лаборатории, когда рушились стены. Иначе. Он стоял у двери в комнате без окон, пахнущей крекерами и малиной одновременно (это вообще, законно?), и понимал свое положение с той же ясностью, с какой час назад он прописывал верный состав крема, глядя на собственные руки…

Он впервые в жизни нуждается в женщине. Не в имени на бумагах, не в приложении к плану, не в матери и ее одобрении.

В конкретной, растрепанной, хрустящей едой, содержащей всю таблицу Менделеева (а может и больше), женщине, явно не знакомой с концепцией тапок.

Без которой он теперь не мог обойтись ни одного дня.

4. Глава, в которой Стася обнаруживает, что изменения коснулись и ее, но не спешит из-за этого расстраиваться. Поначалу.

Дверь за небожителем закрылась, а Стася еще некоторое время стояла посреди комнаты с пакетиком крекеров в руке как персонаж, у которого зависла загрузка. В воздухе повисла смесь аромата ее духов, сырного крекера и инородного дорогого парфюма с древесными нотами, который небожитель принес с верхнего яруса.

Господи, как же она тупо выглядела. Хрустеть крекером, глядя человеку в глаза, чтобы потянуть время, это работало в каком-то фильме, она точно помнила, что работало, там герой еще так медленно жевал, а все вокруг ждали. Но в фильме героем был крутой богатый мачо, а не лаборантка в носках с ежиками, и крекер, кажется, в фильме был не с ароматизатором “сыр, идентичный натуральному”. Она поморщилась. Потом решила, что ей плевать, что он о ней думает. Потом решила, что решила это слишком быстро, и это подозрительно. Потом решила, что ей плевать подозрительно это или нет.

Она села на кровать, матрас отозвался знакомым враждебным хрустом, взяла с тумбочки “Куджо” и открыла на заложенной странице. Прочитала абзац. Сенбернар все еще был бешеным, женщина все еще сидела в “Pinto”, ничего не изменилось. Она прочитала абзац еще раз и поняла, что ни слова не запомнила.

Он готов был помочь с финансированием “Эпидермы”. Он согласился, что они будут тратить минимум час в день на ее работу. Стася сама, лично, своим ртом выбила из наследника фармацевтической империи эти условия, и он кивнул с таким видом, будто она попросила у него подать салфетку, ну или соль. Или что они там подают друг другу на их чертовых банкетах в поднебесье?

А теперь Стася сидела и не понимала, зачем они ей.

Потому что “Эпидерма” была написана с одной целью, и цель эта не имела отношения к науке. Проект был билетом. Ключом. Тем самым персональным перспективным исследованием, без которого в “Генезис Фарм” не пускали даже пробирки протирать. Она написала его за четыре месяца, на кофе, который пила литрами, и на страхе, который пила центрами. Написала, прошла все отборы и проверки, не без помощи лучшего друга, конечно. И центр сомкнулся вокруг нее, как купол, и снаружи осталось все, что должно было остаться снаружи. Центр дал ей защиту от всего, что находится за его стенами, и от всех.

И Дима, если уж совсем честно, был прав. Она действительно начала отдавать Марку крупицы своих наработок. Не в лоб, конечно, а как бы невзначай: “а если попробовать так”, “а мне вот кажется”, та самая записочка в карман халата. До Диминых слов она вообще этого не замечала, а теперь осознала и сама себе казалась героиней тру-крайм подкаста, только не той, которую ищут, а той, которая сама в подвал спустилась и отрывает от себя кусочки, чтобы подарить харизматичному маньяку. Наверное, стоило это прекратить. Наверное.

Ее взгляд упал на полку. Полка лежала на полу вдоль стены, аккуратно, между прочим, с книгами, расставленными и разложенными по четкой логике: по прочитанности, тематике, очереди на прочтение… и полка абсолютно никому не мешала. В голове тут же прозвучал жеманный голос доктора скукоты.

— У вас полка на полу, — передразнила его девушка, сморщив нос и сощурившись до состояния китайской мудрости. — Так взял бы да повесил ее мне. Ага, конечно. Его белые рученьки в жизни молотка не держали. Он молоток, наверное, только в музее видел, за стеклом, с подписью “молоток, восемнадцатый век, подарок родителей к первой номинации на золотого мальчика года”.

Она хмыкнула, но смешно ей было ровно до того момента, как память подкинула его лицо. Не в холле, не на кафедре, а вот здесь, у двери, когда он бормотал, глядя куда-то мимо нее: “Сейчас вы единственная, кто может довести формулу до конца. Доведите. Я сделаю все, что попросите. А потом мы разберемся, как вернуть наши компетенции обратно”. Паника. Настоящая как у людей, а не как у биороботов из дорогих часов и водолазок. Внешность которого, все же, неизменно была при нем.

И что она могла у него попросить? Да денег же! Надо было просить денег! На нормальную квартиру для мамы, например, или хотя бы на удобный матрас. А она, по какой-то неведомой ей самой причине, вспомнила его лабораторию, эти шкафы, эти центрифуги, и то, что он может открыть ей доступ к подобному, застыло в голове. Представила “Эпидерму” не как билет, а как проект, живой, с реальными данными и шансами на реализацию, и запросила это раньше, чем подумала. Рот сработал быстрее мозга, классика жанра.

Как же он нервничал. Стася снова хмыкнула, на этот раз тише. Ее саму все это почему-то почти не трогало. Сегодня на работе она только терла пробирки и меняла расходники, Марк с ней даже толком не заговаривал, зато с большим вниманием изучал ее записочку, ту самую, романтично подброшенную в карман. Она не была обязана постоянно продвигать и улучшать свой проект. Раз в полгода защитить его необходимость перед комиссией, и все, а в остальное время можно спокойно делать механическую работу и ждать, пока эта мешанина в головах рассосется. Пока случится новая магнитная волна, или что еще им было нужно? Должны же их мозги в конце концов встать на место. Как позвонок после хорошего хиропрактика.

Зато доктору скукоте сегодня пришлось на презентации не сладко. Она вспомнила зал, шепот, этого мордоворота в костюме с первого ряда и себя на крайнем месте, у двери, где она позволила себе нервно хихикнуть (честно, не со зла), после чего два часа надеялась, что он не заметил. Вспомнила его лицо на выходе, потерянное, почти по-детски испуганное, и вздрогнула. Вот что бывает, когда сосредотачиваешь всю жизнь на чем-то одном. Не зря же придумали колесо жизненного баланса, восемь секторов, все дела.

В комнате тихо гудел дешевый кондиционер, за стеной кто-то смотрел сериал на полной громкости, либо это не громкость полная, а стены худые. Зато этот бубнеж добавлял ощущения дома, уюта, настоящести жизни. Стася уснула с книгой на груди раньше, чем размышления успели довести ее до неудобной мысли о том, что сама она этим колесом тоже не пользуется. И раньше, чем тело начало ныть от матраса, явно выбранного для жителей цоколя, чтобы они поменьше улыбались.

— Ну и как сходила? — Дима, успевший занять самый дальний от небожителей стол, у стены с вентиляционной решеткой, откуда пахло кухней и жареным луком, нещадно отгрызал кусок мяса, полностью игнорируя лежащий на подносе нож.

— Куда? — не поняла Стася, стреляя беглыми взглядами в сторону немногочисленных представителей верхнего яруса.

Ничего удивительного в том, что их столы почти пусты. Здесь в основном те, кто получал удовольствие от демонстрации власти и роскоши, истинные же небожители не считали нужным кичиться своим положением, и если нет обязательной необходимости присутствовать в столовой, то предпочитали есть икру ложками у себя на вершине. Доктор скукота не был исключением, только он, наверное, ел прямо в лаборатории, из холодильника с идиотской надписью “Food&H2O”. Кто вообще подписывает продуктовый холодильник имитацией под формулу, в которой часть слова действительно формула? Только истинные зануды. Интересно, сегодня у него такая же истерика, как вчера, или он уже перешел на стадию торга?

— На выступление Лазарева, — терпеливо напомнил Дима. — Ты же попросила достать проходку, потому что он выступал с темой, близкой к твоему омоложению эпидермы.

— О! Да. Спасибо. Было прикольно, правда, выступающий быстро свернул лавочку из-за плохого самочувствия.

— Слышал, — кивнул друг и довольно улыбнулся, отчего веснушки на его скулах разбежались как конфетти. — Обожаю, когда кто-то из закрытого клуба высших гениев тупит и ошибается. Прямо согревает.

— А что, все об этом знают?

— Одна из главных тем вечерних переписок. — Дима понизил голос, хотя за соседним столом сидели только две посудомойки, обсуждавшие сериал, и активно делали вид, что этот самый стол протирают. — Он же золотой мальчик. Наследник семьи, которая владела нехилым пакетом акций центра еще до того, как он стал международным, плюс десятки лабораторий по миру. У чувака не только три патента, но и абсолютное отсутствие эмпатии. Он избавлялся от ассистентов так, что они вылетали из центра совсем, а он, по-моему, даже не замечал. У него куча злопыхателей, и то, что он держится особняком, его не спасает.

— Меня никогда не перестанет поражать, что вы читаете наши переписки, — передернула плечами Стася.

— Ну мы же типа служба безопасности, — склонил голову на бок Дима и все-таки взялся за нож. — Да и не читаем мы все. Большая часть переписок небожителей засекречена. Как, например, у вчерашней звезды вечера. Кстати, кое-кто писал, что у него внешность британского сеттера. Мне кажется, похож.

— Он реально похож, — рассмеялась Стася, представив ночного гостя с длинной породистой мордой, стоящего у ее двери и печально глядящего на полку, которая (О БОЖЕ!) стоит, а не висит. — Ему бы еще уши.

— Так значит, — Дима немного помычал с набитым ртом и проглотил, — ты решила вернуться к работе над “Эпидермой”? Я просто не могу представить другой причины для твоего похода на ту презентацию.

— Неожиданно даже для меня самой… но, похоже, да, — не соврала Стася.

Дима посмотрел на нее поверх очков долгим взглядом человека, который читает не только чужие переписки, но и чужие лица (ну, или по крайней мере делает вид), и Стася с большим интересом уставилась в тарелку, где лежало что-то зеленое, спиральное и, судя по всему, дорогое.

— Ладно, мне пора, — он засунул в рот последний кусок. — К нам прибыла еще пара гениев, надо убедиться, что они не привезли с собой способов наладить связь с внешним миром. Или, не дай бог, идей.

Друг встал, одно движение — и наушники переместились с шеи на голову. Стася осталась доедать, думая, что Дима прав насчет необходимости оставить при себе проект, хотя сама еще не понимала, зачем.

В лаборатории Марка пахло так, как пахло всегда, и Стася могла бы узнать этот запах с закрытыми глазами: спирт, теплый пластик планшета, ноты его парфюма с бергамотом, от которого у нее в первые недели кружилась голова. Аромат, исходящий от дерматолога был свежим и дорогим, но не таким тяжелым, как у Лазарева. Свет здесь был мягче, чем у генетиков, Марк не любил холодные лампы и выбил себе теплые, и в этом свете его локоны переливались как в рекламе шампуня.

— Настенька, подскажи, пожалуйста, почему у меня не идет реакция при смешении компонентов? — ласково пропел Марк и очаровательно улыбнулся, ямочки в комплекте. — Все сверял по твоим записям. Ох, я замучался. Поможешь разобраться в этой ерунде? Совершенно выскочила из головы база, ты же знаешь, я весь витаю в будущих открытиях.

На дрожащих ногах Стася, осознавшая, что вчера ей лишь повезло, что у Марка не возникло вопросов, приблизилась к красавчику и заглянула в его планшет с ее гипотезами. Потом внимательно осмотрела пробирку, на дне которой мутнело что-то неубедительное и непознанное. А какое должно быть? Прищурилась, осмотрела еще внимательнее. Уровень неопознанности содержимого пробирки и незнания того, каким оно должно быть не изменился.

Девушка сглотнула, снова перевела взгляд на планшет, где стояли цифры, проценты, соотношения.

Все как один совершенно ей незнакомые.

— Может, ошибка в дозировках? — мельтешил Марк, принявшись сначала листать бумаги, после чего метнувшись к компьютеру. — Не могу определить, где именно случился поворот не туда. Выручай, Настенька.

Тем временем Стася размышляла о том, что кажется, поняла, каково людям с дислексией.

Она пробегала взглядом то, что было под ее носом раз за разом. Но как будто и не читала вовсе. Буквы были знакомы и слова она легко распознавала: коллаген, пептидный комплекс, концентрация, дозировка. Но это было как смотреть на меню в ресторане небожителей: “рыба красная” — понятно, знаем. А что с ней сделали и почему это стоит как крыло от самолета, уже выглядело как загадка на эльфийском или дотракийском.

В той части существа и сознания, где раньше располагалась ее любимая дерматология, интерес к которой она получила в наследство от мамы в паре с волосами цвета салонного дорогого блонда, было пусто. А на месте пустоты стояла чертова генетика Лазарева.

Ну вот и настал момент, когда этот безумный обмен коснулся и ее. Не “плевать, что коснулся”, а “неприятно, черт возьми, коснулся”.

— Простите, я… — выдавила из себя Стася и добавила в принципе-то правду: — не вижу ошибок.

— Уверены? Все согласно вашим записям.

— Если там есть ошибка, то скорее вы ее найдете, нежели я, — она невинно похлопала глазами, пытаясь добавить во взгляд восхищения и обожания. В этот раз не искреннего. — Вы же ведущий дерматолог центра.

— Еще не самый ведущий, — Марк снова улыбнулся, на этот раз чуть натянуто, ямочки испарились. — И мы ведь это исправим?

Стася посмотрела на часы. Ее смена закончилась полчаса назад, и она с внезапным облегчением вспомнила, что должна уже быть в правом крыле.

— Простите, Марк. Мне пора на следующее дежурство.

— Уже? — он разочарованно протянул последнюю букву как школьник, у которого забирают гаджет.

— К сожалению. Очень требовательный генетик, — скороговоркой пробормотала Стася, молясь всем богам дерматологии, чтобы он не задал больше ни одного вопроса по регенерации эпидермиса. По теме, которую она раньше могла обсуждать часами и обожала это делать. Что ж, следовало признать: это было неприятно. Как будто у нее забрали любимую песню и оставили только мотив. Зато в ее случае это было не так опасно, как в случае фанатика, надеющегося продлить человечеству жизнь. Ее жизнь, в конце концов, никак не зависела от формул. Ну, если не считать того, что благодаря ее собственному проекту она находится под защитой центра.

— Жаль. Ну что ж, до завтра.

— Завтра у меня нет смены у вас.

— То есть как? — Марк захлопал глазами, шагнул к монитору, открыл корпоративную программу и ахнул. — Надо же. Я забыл запросить именно тебя, и мне приставили какую-то новенькую лаборантку. Софию Фетисову. — Он с секунду напряженно помолчал и добавил тоном человека, которому принесли не тот заказ: — Она даже не дерматолог. Неужели мы ничего с этим не сможем сделать?

— Боюсь, что нет. Мои смены уже прописаны. Простите, я, видимо, забыла вам напомнить отправить запрос.

Какого черта она извиняется? Это его работа и решение выбрать свободную и подходящую лаборантку! Она ведь не его ассистентка и тем более не секретарша. Но если честно… она напоминала ему об этом больше для себя, но с этой мешаниной мозгов многое совсем вылетело из головы.

— Ничего. Если с новым проектом все пройдет хорошо, я смогу запросить у руководства закрепить тебя за мной навсегда, — Марк подмигнул и, сощурившись на Стасю, которая уже трижды проверила чистоту рабочего места и теперь переминалась с ноги на ногу, добавил: — У тебя все хорошо?

— Да, конечно! Всего доброго!

И она пулей вылетела из лаборатории, в которой, если честно, ей все еще было медом намазано. Но теперь к меду примешалось что-то еще. Страх? А что, если он как-то поймет, что нужных ему знаний у нее больше нет? Будет ли она ему тогда нужна? Будет ли он хотеть, чтобы рядом с ним по вечерам была именно она?

Конечно, будет. Он же сам говорил, что они не чужие люди.

Конечно же она знала, что врет сама себе.

Лаборатория Артура была всегда идеальной: холодный белый свет, запах металла, спирта и его парфюма — того же, что и вчера. Вы только посмотрите, какой тут образовался мистер Постоянство. Оборудование блестело словно его полировали каждый час. Стася подозревала, что, возможно, он так и делал, вспомнив, насколько все тут было аккуратно и чисто даже в прошлый раз, когда она вел активную работу и еще не был лишен своей генетической религии.

Артур выглядел нервным и сильно невыспанным. Под глазами лежали тени, аккуратные, как все у него, но тени. Похоже, от тревожных мыслей не спасали даже самые дорогие матрасы и подушки с эффектом памяти. Стася почувствовала что-то среднее между злорадством и жалостью, и поспешно выбрала злорадство, оно было безопаснее.

— Вы что, в покер играли? — не выдержала она, уставившись на его мешки под глазами.

— Вы говорите какую-то небылицу. Я не играю в азартные игры. Это развлечение для совершенно другой касты людей.

Стася вздохнула. Все с ним понятно. Человек с золотой ложкой не только во рту, но и, кажется, в голове.

— Это образное выражение. Означает, что человек выглядит усталым, невыспавшимся…

— В чем связь?

— Неважно, — она махнула рукой. — Каков фронт работы?

— Для начала, — мужчина нервно замялся и протянул ей три планшета, одинаковой модели, в одинаковых чехлах цвета мокрого асфальта, — вам нужно найти, на каком из них правильная вариация нынешнего этапа работ.

— В чем проблема посмотреть по датам обновления?

— Я потерял профессиональные знания, а не интеллект, — не преминул поумничать зануда. — Если бы решение было таким простым, я бы его уже применил. На случай… вторжения конкурентов я настроил синхронное обновление дат и времени на всех версиях, но при этом легко мог определить актуальную. До некоторых событий.

— Ладно, — Стася пожала плечами, села на кресло, чем вызвала у небожителя короткий нервный тик (она что, блин, должна была стоять?), и углубилась в графики.

— Давайте переместимся в кабинет? — предложил он, и Стася закатив глаза согласилась и села в кресло в кабинете. Его территория, его правила. То, что он постоянно нервничает, когда она находится посреди колыбели его знаний не ее проблема. Да и чего нервничать? Он уже эти самые знания потерял.

Артур сел неподалеку, на диван, снова метнув на нее почему-то недовольный взгляд, и принялся читать толстую книгу с корешком цвета сушеной крови, очевидно, не самую увлекательную. Рядом лежал бумажный конспект.

Она просидела полтора часа в полной тишине, которую нарушали только шелест страниц, ровный гул холодильников через стену и скрип его ручки, дорогой, тяжелой, с таким звуком, будто она не пишет, а, блин, гравирует.

Стеклянный стенд с “нетрогайэтокниганедляглупых” отражал ее собственное сосредоточенное лицо, бледное, с выбившейся прядью. Витал напряженный запах стерильности, кедра и чего-то холодного. Наверное, так пах намек на человечность ее компаньона. Первый вариант она исключила быстро: он был построен так стройно и красиво, что явно предназначался для того, чтобы конкурент пошел по нему, как по ковровой дорожке, но упал в яму, своровав не гениальный труд, а пустышку. Остальные два были сложнее. Самое дикое было то, что ей действительно был понятен смысл его вычислений и принцип работы формул. Она смотрела на теломерные кривые и видела не иероглифы, а логику, чистую, ясную, почти красивую. Только вот еще ей нужно было понять ход мыслей этого человека, а вот это никакая магнитная волна не могла вложить. Они поменялись только профессиональными знаниями, а не логикой или чувствами. Хотя, если бы они поменялись чувствами, она бы явно и стопроцентно сейчас ощущала целое ничего.

Стася усмехнулась, он тут же раздраженно дернул бровью.

— Что вы делаете? — не выдержала Стася.

— Возвращаю потерянные знания, — ответил он, не поднимая глаз.

— Генетику? Серьезно?

— Конечно. Это смысл моей жизни. И если вы сами выбрали дерматологию, я удивлен, что вы не занялись тем же самым. Разве это не главное в вашей жизни?

Иногда главное в жизни, подумала Стася, это спасти свою шкуру и своих близких. Но таким, как этот напыщенный индюк, из семьи, где деньги скорее наследуются, чем зарабатываются, этого не понять. Он, наверное, думает, что “бежать со всех ног” это только про марафон.

— Я вроде как занята работой над вашим супер важным открытием, — напомнила она.

— Да. Благодарю.

— И напомню, что мы договорились: если тратим два часа на ваш проект, то тратим минимум час на мой.

— Конечно, — он отложил книгу и конспект, в котором мелькнула страница, исписанная мелким аккуратным почерком, и натянуто улыбнулся, словно улыбку ему прислали с вертолетом и он еще не разобрался с инструкцией. — Ваш проект. Данные по нему, давайте, я начну с ним знакомиться.

Стася замерла. Сглотнула.

— Я… забыла принести.

— Понял, — кивнул он, явно не удивившись.

“Напыщенный индюк, — пронеслось у нее в голове. — Было бы у него столько же работы, сколько у меня, я бы на него посмотрела”. Она еще пятнадцать минут сверяла версии, потом встала.

— У меня голова кругом. Я склоняюсь к этому планшету, что там финальная работа. Но лучше посмотреть завтра на свежую голову.

— Хорошо. Я запросил вас на все смены, которые были открыты к бронированию.

Бронированию? Она ему что, отель? Букинг с бесплатной отменой?

— Славно, у нас много работы, — ответила она, украв пару минусовых градусов у его голоса.— И сегодняшний час дерматологии переносим на завтра.

— Но… Уговор был в рамках одного дня. — пробормотал он, не заметив, как у нее дернулась бровь.

Она молча сверлила его недобрым взглядом, но, похоже он его не распознал.

Мужчина встал, поправил замявшийся край белоснежного халата и продолжил:

— Тем более. Не хотелось бы быть таким прямым. Но проект, который подарит человечеству дополнительные годы жизни, и проект, который поможет женщинам дольше выглядеть красиво и молодо… У них разная важность. Потому будет правильным больше погрузиться в мою работу. Как и обещал, я помогу с финансированием вашего.

Стася проморгалась. То, насколько он был уверен в своей правоте, в своей власти, в том, что мир устроен ярусами и он живет на верхнем, с которого может указывать кому угодно, ее поражало. Она отложила планшеты, встала и медленно к нему подошла. Размеренная ленность, с которой она приблизилась, видимо, напугала небожителя, и он дернул ногой, чтобы сделать шаг назад. Но сдержался. Похвально. Но напомнить ему об уговоре все же стоило.

— Вы правы, годы жизни — это важно. Только вот клетки эпидермиса тоже хотят жить, Лазарев! Они не просто чешуйки, они защищают нас от этого чертова холода и прочей дряни внешнего мира! И раз уж вы теперь специалист в дерматологии, то вам следовало бы знать, что уходовой косметикой для лица пользуются более шестидесяти шести процентов мужчин. В том числе и вы, я знаю запах крема и всех его составляющих, эта чертова магнитная волна память на запахи у меня не отбила! Ваши слова полны мизогинии и лицемерия. — Он растерянно смотрел ей прямо в глаза, а она даже не заметила, как ткнула его указательным пальцем в грудь, в очередную его кашемировую водолазку, под которой, к ее удивлению, оказалось что-то вполне твердое и теплое. Надо же, оно живое. — И хочу напомнить главное. Я не ваша личная ассистентка, даже если, как вы выразились, меня можно забронировать. Вы бронируете мое рабочее окно на механическую помощь с оборудованием, а не все мое внимание и время! И уж тем более не бронируете меня!

— Простите, госпожа Миронова, — пролепетал явно испуганный генетик и все-таки сделал шаг назад.

Девушка развернулась, буркнула “до завтра” и вылетела из его напичканной дорогущим оборудованием, но абсолютно нищей на уважительное отношение лаборатории.

Да, она может забивать на свой вклад в науку, страсть к дерматологии и мечту о самом омолаживающем креме в мире, отдаваясь страданиям и переживаниям о пережитом. Она может даже не работать над проектом и умолять его важность для себя.

Но никто, черт возьми, кроме нее не смеет унижать ее работу!

Вениамин вальяжно утопал в кресле напротив, забросив одну ногу на другую. Карман его пиджака был традиционно оттопырен фляжкой, а на лице лежало выражение человека, у которого все под контролем, потому что он ни за что не отвечает.

Стася покосилась на арочное окно холла, за которым уже ползли по небу первые зеленые намеки на ставшее привычным северное сияние, на фонтан, журчащий так дорого, будто в нем текла не вода, а что-то из погребов “Dom Pérignon”, и вздрогнула.

— Разве сессии не должны проходить в комфортной для пациента обстановке? — не выдержала она.

— Вы не любите это помещение. И нам надо проработать данный вопрос. Ваше отношение к месту, в котором вы находитесь. Вашу преданность делу, так сказать.

— Это месть за Львовича? — подняла брови Стася и поерзала на точно таком же, как у психолога, невероятно мягком и раздражающем этой самой мягкостью кресле. Оно проглатывало ее, как болото, правда болото не стоило как машина. Или почка. Хотя почка, наверное, дешевле.

— К тому же я не нанятый вами лично специалист. Я представитель организации, и моя обязанность защищать ее интересы. Так что же вам тут так не нравится, Стася?

— Ваша единственная докторская, как старое вино, сэр, — раздался голос Лорда Генри с верхушки фонтана, и оба собеседника обернулись. Один из торопыжек-умников с нижнего яруса, никогда не снимающий белого халата и явно надеявшийся однажды пробиться наверх, остановился и воззрился на попугая с довольной улыбкой, уже, кажется, представляя, как перескажет это вечером в чате. Попугай выдержал паузу профессионального оратора и закончил: — Чем дольше существует, тем больше отдает уксусом.

Улыбка торопыжки медленно сползла.

— Забавно, — хихикнула Стася. — Похоже, существуют люди, которые считают, что Лорд Генри может отвесить полноценный комплимент и не добавить издевки.

— Похоже, этот парень редко поднимает нос от своих исследований и еще реже слушает слова того, кого не считает своим учителем, — развеселился Вениамин. К нему подошел парень из столовой и передал крафтовый бумажный пакет, который психолог принял с той аккуратностью, с какой принимают новорожденных. — Что ж, идем?

— Мы просто ждали, пока вам принесут выпивку? — Стася закатила глаза. — Не обязательно было выставлять это как борьбу с психологически тяжелым местом.

— Нужно же мне что-то писать в отчетах, душенька, — расплылся в улыбке мужчина и поднял пакет, осмотрительно держа его за донышко. — К тому же лезть в личные для психолога аспекты жизни не стоит. Иначе вам могут заменить специалиста. Кого предпочтете? Доктора Железная Рука или скейтера, уверенного в терапии через короткие ролики?

— Только вас, — расплылась в улыбке Стася. — Кстати, о личном. Опека над дочерью все еще полностью у бывшей жены? Чем она это аргументирует?

— Ну, — Вениамин взглянул на пакет и спрятал его во второй карман, отчего пиджак от Armani приобрел силуэт хомяка, — когда ты работаешь на засекреченном объекте без возможности писать ребенку в соцсети, сложно доказать, что этот ребенок тебе нужен… Но, как мне показалось по последнему созвону, бывшая согласна, чтобы я приехал на Новый год и провел его рядом с дочерью.

— Вы, ваша дочь, она и ее горячий красавчик? — присвистнула Стася. — Интересный квартет получается.

— Ох, не говорите. Но мне удалось отсудить себе Джесси. Но увы запрос на привоз сюда собаки отклонили.

— Почему? — тут же расстроилась Стася.

— Директор сказал, что в этих стенах теперь будет жить кот, — грустно причмокнул психолог.

— Значит, кота при наличии попугая можно, а собаку при наличии кота нельзя? — тут же справедливо возмутилась Стася. Но в глубине души была рада. Котов она, если быть честной, любила сильнее.

— Вероятно, смотря кто просит, — резонно ответил мужчина и начал возиться с ключами у двери своего кабинета, за которой пахло кожаными креслами, старыми книгами и, совсем немного, коньяком.

Девушка улыбнулась, предвкушая спокойную болтовню в течение еще целого часа, после которой получит подпись на бланке: психологически чиста, способна продолжать работу в центре. Как же ей повезло с психологом. Дима, которого определили к Железной Руке, а точнее, к немке Елене Войт, жаловался каждую пятницу: женщина устраивала настоящие допросы с тестами, и, насколько было известно, за последний год действительно выписала двум обитателям “Генезис Фарм” билет в теплые края. Так ласково здесь называли увольнительную.

Вениамин открыл дверь. Стася набрала воздуха побольше и оставила за порогом кабинета весь ворох мыслей, который таскала за собой последние дни.

О том, что она ощущала себя самой настоящей предательницей, скрывая от Димы происходящее. Но… в конце концов, он был сотрудником службы безопасности. Он помог ей сюда попасть, и так же быстро мог помочь отсюда вылететь. Не по злобе, а потому что таковы правила, а Дима правила уважал больше людей, за исключением, может быть, ее. Но проверять это точно не хотелось.

О том, что Марк начал замечать: Стася уже не так полезна, как прежде. Она просто подавала пробирки и ассистировала, как, по идее, и должна была с самого начала. Только вот красавчик Соболев привык к другому. Раньше она предлагала гипотезы, которые он успешно выдавал за свои, хотя об этом она старалась вообще не думать. Марку изменения не нравились, и намеками он уже дал понять, что доволен ею не так, как раньше. Ей было страшно стать бесполезной для обожаемого человека, и в этот раз она забрала его вопросы и задачу “на подумать” с собой. Пускай решает доктор скукота. В конце концов, он всему виной, в том числе и тому, как Марк злится, что не успевает забронировать ее время, потому что Лазарев в очередной раз его опередил. У Лазарева все под контролем, все вовремя и все до зубного скрежета верно.

Если из-за этого напыщенного индюка из правого крыла она потеряет связь, которую выстраивала с Марком крупицу за крупицей, то она самолично, к чертовой бабушке, одним движением сотрет и его идиотскую формулу, и его смысл жизни.

5. Глава, в которой Артур делает Стасе подарок и не понимает, почему его за это не благодарят.

Артур замер и не мог заставить себя отвести взгляд от руки, в которой она держала термос. Термос был кислотно-малинового цвета, что само по себе его не удивляло, но дело было не в цвете. После того как девушка сделала глоток чего-то, что походило на кофе разве что оттенком, по наружной стенке предмета медленно поползла коричневая струйка. А рука с термосом двигалась к столу возле пищевого холодильника, к матовой столешнице, на которой за три года не появилось ни одного постороннего следа. Струйка добралась до нижнего края, а Артур наконец обрел дар речи.

— Простите, Стася?

Она быстро поставила термос на идеально чистую до этой секунды поверхность и обернулась. Капля, довершая начатое, стекла на стол и разместилась у самого донышка, как точка в конце предложения.

— Что вы хотели, Лазарев? — абсолютно спокойно, неизвестно в который раз обратилась к нему по фамилии девушка.

— Чтобы вы не ставили на стол термос, по которому текут липкие капли непонятно чего. Используйте подставку.

— Это горячий шоколад. Не могу пить кофе, слишком горький, — она пожала плечами. — Все равно мыть его мне, а не вам.

Он не нашелся, что ответить, и углубился в чтение. Учебник лежал перед ним раскрытый на главе о механизмах репликации, и за последние двадцать минут Артур перечитал один и тот же абзац четырежды, с каждым разом понимая его чуть лучше и раздражаясь этим чуть сильнее. Но не прошло и получаса, как девушка встала и полезла в его холодильник. Не в пищевой, а в его. Артур нахмурился. Не слишком ли… В этот момент он заметил, как Стася извлекла из-за штатива с криопробирками апельсин, который он туда точно не клал.

— Вы… приносите сюда свои вещи?

— Это продукты, и да. Я же теперь тут постоянно. Что-то не так?

Все было не так. Ему не нравилось, что на его территории появлялись предметы, не согласованные с ним, в том числе съедобные, особенно съедобные, потому что они имели свойство пахнуть.

— Я… Просто кладите пищу в холодильник для пищи.

Она промолчала, села к монитору и уставилась в его графики, при этом, не глядя, принялась чистить апельсин. Он почти заставил себя отвернуться, почти вернул взгляд к репликации, когда обнаружил, что она стянула с фрукта тонкую белую полоску альбедо и съела ее.

— Простите, вы не заметили, как… — начал он.

— Нет, я вижу. Я поправлю формулу, но мне удобнее оставлять межвариант.

— Я не про формулу.

— А про что? — обернулась девушка и отправила в рот еще одну полоску белой концентрированной горечи.

— Неважно.

Вероятно, она не перепутала составляющие апельсина. Окончательно Артур в этом убедился, когда, ободрав с фрукта всю белую пленку до последнего волокна, девушка зашвырнула в ведро для использованных расходников абсолютно нетронутый, круглый, оранжевый биологический мусор.

Не пьет кофе, потому что горький, но ест от апельсина одно лишь альбедо. Абсолютно все в захватчице его знаний было устроено в полную противоположность логике, и это поражало Артура. До сегодняшнего дня он вообще не понимал, как она вообще сюда попала.

Мужчина опустил глаза на планшет, где был открыт ее проект, и теперь, понимая каждый смысл, каждую связку и каждую цифру “Эпидермы”, был вынужден признать очевидное. Она попала сюда потому, что была гениальна в своей области. Не талантлива, не способна, не перспективна, а гениальна, и признание это далось ему с немалым усилием.

Артур еще раз посмотрел на мусорное ведро. С того угла, под которым он сидел, содержимого видно не было. Но он знал, что там лежит апельсин, и знание это раздражало его невыносимо, физически, как песчинка под веком. Он все-таки не выдержал.

— Весьма странно, что вы знакомы с принципами Мари Кондо, но при этом отрицаете факт наличия разных мусорных корзин под разный тип отходов.

— А? — девушка оторвалась от клавиатуры. Она уже прилипла к монитору, что-то правила в одном из блоков с версиями для теста, и Артур старался не смотреть на это. Сам факт, что кто-то ковыряется в его детище, был из разряда тех вещей, о которых лучше не думать, если хочешь сохранить ритм сердца в норме.

— Апельсин.

— Я не ем сам фрукт, — отмахнулась лаборантка.

— Я понял. Но его следует выбросить в корзину у пищевого холодильника. Вы же знаете, что весь мусор, который производит центр, отправляется на переработку, и…

— Вот черт! — она вскочила, присела на корточки, выудила фрукт и отнесла его туда, где ему следовало быть. — Задумалась и не заметила, мне жаль. Слушайте, Лазарев… вы правда знаете о Мари Кондо? Мне кажется, то, о чем она пишет, совсем не входит в ваши интересы и так сказать сфер вашей жизни.

Артур остался неподвижен. Признаваться, что в ночь их разговора он не знал, кто эта женщина, и изучал статьи о японке, разработавшей систему организации пространства и наведения порядка, он не собирался. Как не собирался признаваться и в том, что был тем ее сравнением в шуточной манере глубоко оскорблен.

— А мне кажется, судя по вашему жилищу и поведению в целом, что вы книгу не читали, а просто посмотрели картинки.

— Хоть это и крутая манга, и купила я ее из-за популярности, но я честно-честно не только смотрела картинки, — девушка улыбнулась и смотрела на Артура, как ему показалось, на пару секунд дольше необходимого.

Мужчина почувствовал себя странно, спешно уткнулся в ее планшет и решил сменить тему.

— Значит, вы хотите, чтобы я нашел ошибки в расчетах некоего Марка Соболева? Кто он?

— Ну, что-то типа научного руководителя.

— Он помогает вам с продвижением в исследовании?

— Не совсем… Мы, в общем-то, работаем скорее над его исследованием. Я просто до того, как все это случилось, — она закатила глаза и развела руками, изобразив, по всей видимости, магнитную волну, — почти всегда дежурила у него. Он словно бы мой босс был.

— Но почему вам нужно исправлять…

— Чтобы он не понял, что я изменилась! В плане профессиональных знаний.

— Но вы не должны помогать ему. Предполагается, что с учетом его позиции, это он должен помогать вам искать ошибки.

Девушка вздохнула. Долго и устало, будто ей приходится объяснять очевидное.

— Просто сделайте это. Если хотите, чтобы наш секрет не раскрыли, и если хотите, чтобы мне не пришлось дополнительно работать над этим вопросом, что снизит мою полезность уже в вашем проекте.

— Ладно.

Он сделал несколько пометок на распечатке с протоколом последних исследований этого самого Марка Соболева, постучал ручкой по бумаге и подозвал девушку.

— Он перепутал дозировки здесь и тут, и в компонентах допустил ошибку относительно инструкции, которая, судя по ясности и точности, написана явно не им. И очевидно, что начиная с момента, как случилась наша… ситуация, все его выводы и продвижение в проекте происходят методом угадывания. А угадывать у него тоже не получается.

— Так направьте его.

Артур вздохнул. Ему почему-то не нравилось то, что девушка, очевидно безвозмездно, делилась своими наработками с другим человеком, это ощущалось так, словно редкий реактив выливают в раковину. Но, впрочем, это было не его дело.

— Хорошо.

Однако уже через полчаса, в течение которых он написал для Соболева пометки по исправлению и вернулся к учебнику, в углу раздался тихий, ритмичный звук. Шик. Шик. Шик.

Артур поморщился и обернулся. Источником звука, конечно, была Стася. Она методично оттирала со стеклянной перегородки засохший след от маркера, и губка в ее руке двигалась с удивительно раздражающей монотонностью.

— Простите, но… Вы не могли бы производить фрикции со стеклом в другое время? Мозг работает на частоте гамма-ритмов, вы вносите в него белый шум.

Девушка замерла, опустила губку. В ее чуть припухших от недосыпа глазах не было ни капли пиетета перед ним, и это всякий раз приводило мужчину в растерянность.

— Послушайте, Лазарев. Если я не сотру этот маркер до проверки, служба безопасности спишет с моей зарплаты стоимость замены бронестекла. А моя зарплата равна стоимости шнурков от ваших ботинок. Так что потерпите мои фрикции еще пару минут.

Артур совсем опешил. Обычно лаборанты при его появлении мимикрировали под кафель. Да, у них с этой девушкой были иные обстоятельства, но то, как она позволяла себе… И тут он замер от догадки.

— Откуда там вообще взялся след от маркера?

Стася покраснела, отвернулась и поводила по остаткам следа тем самым пальцем, которым не так давно тыкала прямо ему в грудь.

— Ну, я его уронила. Маркер был открытым, и как-то так вышло.

Он хотел сказать что-то про уровень ее интеллекта, ограниченный мыльным раствором, но промолчал, вспомнив о последствиях и о том, что в заложниках у этой девушки с губкой находилось его будущее.

Как всегда, она ушла раньше чем он. Провела с его формулой “AR15” три часа, час они поработали над ее “Эпидермой”, после чего Стася скинула халат в его шкаф и удалилась в свой хаос.

Иначе ее жилище назвать было невозможно. Мужчина вспомнил стоявшую на полу полку, открыл корпоративную программу и в несколько кликов создал заявку на приход мастера в комнату жилого блока цоколя, которая сейчас числится за Стасей Мироновой. Вот и все, она могла сделать это сама.

Некоторое время он посидел в задумчивости, глядя, как на экране мониторов медленно вращается трехмерная модель, а затем открыл то, что она изменила в проекте сегодня.

Он попытался вспомнить формулу, ту самую, с которой начинался блок, и вместо привычной генетической дорожки в голове вспыхнули другие слова. Термины, категории, алгоритмы лечения. Не про старение организма. Вновь про кожу, воспаления, дерматозы, регенерацию и биоинженерные матриксы.

Он потер виски и попытался вызвать в уме трехмерную модель теломеразы.

“Слой шиповатых клеток эпидермиса состоит из пяти-десяти рядов полигональных кератиноцитов, соединенных десмосомами”, — услужливо, с готовностью отличника, выдал его мозг.

Ничего не возвращалось, хотя прошло несколько дней. Лаборатория гудела, за окном начиналось сияние, а в голове у ведущего генетика центра аккуратными рядами лежали кератиноциты.

Хоть им обоим и приходилось проводить все больше времени вместе, чтобы делать друг за друга ключевые моменты, Стасе все же было проще: она могла переключиться на механическую рутину, на пробирки, расходники и губки. Артуру же не повезло. Если он пытался провести хотя бы базовое исследование, с которого начинал годы назад, ему приходилось обращаться к ней с вопросами почти на каждой строчке и каждый такой вопрос стоил ему перешагивания через собственную личность. Ведь он был генетиком, а его профессия и есть он. И он стал пуст на свою главную составляющую.

На следующий день был дедлайн сдачи квартальных отчетов. К счастью, Артур сдал свой еще до трагедии с магнитной волной, и сейчас был благодарен себе за привычку делать все заранее. Но защищать отчет полагалось все равно вслух, при остальных генетиках, поэтому Артур выучил свой наизусть, зная, что Олег Коваль не упустит возможности повторить ситуацию, произошедшую на докладе.

Зал для собраний встретил его ровным беспощадным светом кольца под потолком. Артур вышел, и сорок минут сложнейшего доклада с трехмерными моделями теломеров прошли без запинок. Способность зубрить, которую в детстве няня-шведка почему-то называла его единственным недостатком, выручила. Зал сдержанно кивал, лицо Олега, к концу доклада выглядело не самым довольным: ему не за что было ухватиться.

Следом на трибуну вышла Кира Бельская.

Она прибыла в центр на прошлой неделе и выглядела совершенно неподобающе месту и статусу. На ней были подростковые кроссовки на массивной подошве, потертые джинсы и худи, все, разумеется, дорогих брендов, но сам факт такого выбора одежды был необычен для местной элиты. Волосы длиной по лопатки были окрашены у явно выдающегося колориста. Артур помнил, как однажды мать хотела себе окрашивание градиентом и в итоге недовольно бросила идею, не сумев найти мастера должного уровня: и сказала тогда, что волосы — один из главных признаков статуса. У Киры же на голове был безупречный переход от почти черного у корней к темно-серому, почти пепельному, с розовым отливом на концах, и цвета эти, будучи абсолютно разными между собой, перетекали друг в друга так, словно их развели на палитре. Стоило узнать, чем владеет ее семья.

На экране появился один слайд, сделанный, судя по всему, в Paint.

— Короче, — произнесла девушка, отпивая из жестяной банки то, что, к ужасу Артура, по всей видимости, было энергетиком. — Я планировала вырастить из стволовых клеток эпидермис, но забыла добавить фактор роста и уехала кататься на собачьих упряжках. Вы знали, что у центра есть собачьи упряжки? Ой, в общем. Они взяли и дифференцировались в идеальную роговицу глаза. Вот график. Всем спасибо, я спать.

По залу пролетел удивленный ропот. Девушка поймала одобрительный кивок от директора, сидевшего в центре первого ряда, и покинула помещение, довольно ухмыляясь. Кто-то справа зашептал, что она явно попала сюда по ошибке и долго не продержится.

Артур же смотрел на слайд и не верил своим глазам. Это было абсолютно антинаучно. Она нарушила семь этапов стерилизации. Почему ее клетки жили, а его контрольные образцы почти всегда гибли через трое суток?

Вероятно, именно потому, почему Корнилов позволил ей сдать отчет одной картинкой, нарисованной, похоже, за полчаса до выступления. Эта девушка явно была ленивым Моцартом в области генетики, которого никто не воспринимал всерьез, исключительно по ошибке. Но она единственная во всем зале могла составить достойную конкуренцию, а не напыщенные пустые на знания акулы в костюмах. Но заметил это, похоже, только Артур.

Стася приходила в его лабораторию в часы, которые Артур успевал забронировать, и да, ему приходилось делать это в ту же минуту, как только новые дни в расписании становились доступными. Это раздражало. Для продвижения обоих проектов им нужно было работать именно вместе, объясняя друг другу логику своих решений по проекту и хода мыслей, меняясь, дорабатывая друг за другом уже более сложные процессы. В остальное время они изучали азы собственных профессий, Стася тоже углубилась в учебники первого и второго курса по дерматологии, которые, разумеется, на всякий случай, были загружены в его онлайн-библиотеку. Они часто засиживались допоздна, то в работе, то в изучении, то в генетике, то в дерматологии, так что Артуру пришлось научиться спокойно относиться к тому, что в его холодильнике стали появляться ее боксы для еды кислотных цветов, пакеты с химическими снеками и не менее химическая газировка, а в мусоре то и дело сиял рыжим боком ободранный от альбедо апельсин. Правда, теперь всегда в правильной корзине.

Почти сразу Артур обнаружил, что с момента поступления в “Генезис Фарм” девушка не продвигала свой проект, лишь защищала его актуальность, когда на то был запрос. Но стоило случиться этой ситуации и его проекту оказаться под угрозой, как ей вдруг приспичило развивать “Эпидерму”. Что это было, если не действие назло ему?

Был и еще один раздражающий аспект. Некий Марк постоянно конкурировал с ним за часы девушки. Несколько раз проект почти вставал, потому что Стася приходила лишь на пару часов, после смены у этого самого Марка, и когда Артур вежливо попросил напоминать ему о брони, она беспричинно разозлилась и сообщила, что не является его секретаршей. Артур задержался на мысли о расписании, вспомнил человека, который явно получал от Стаси больше помощи, чем полагается от простой лаборантки, и наконец сложил одно с другим. Тот самый Марк, за которым он теперь еженедельно вычищал очевидные и базовые ошибки.

Из хорошего: лаборантка уже обсуждала его проект так, будто прошла половину пути вместе с ним. Он мог поддерживать разговор, логику, гипотезы, построенные на общих знаниях, но стоило копнуть глубже, и перед Артуром вставал темный лес. Перед Стасей в ее теме, вероятно, тоже.

Она видела его недочеты и задавала неудобные вопросы. Она не восхищалась им, а Артур привык, что люди либо боятся его, либо восхищаются. И это раздражало.

— Вы должны помочь мне закончить быстрее, — сказал он однажды, когда они в очередной раз были погружены в процесс, расписание которого Артур теперь вел лично.

“Понедельник.

“AR15” — четыре часа.

“Эпидерма” — два часа.

Артур — два часа изучения дневника второго года испытаний.

Стася — подготовка к тесту третьего семестра первого курса”.

Доступ к расписанию был только у обоих, и каждый вечер стиралось автоматически.

Она подняла брови.

— Должна?

— Вы теперь… часть моего проекта. Вольно или нет.

— А вы — часть моего. — Она холодно улыбнулась, что делала очень редко, и от того выглядело это непривычно. — Только мой проект — это не ваша вечная молодость, а мой шанс стать кем-то.

Артур сжал челюсть.

— Я запросил для вас доступ к ресурсам и оборудованию. Вскоре мы будем работать в двух лабораториях. Когда все завершится, я помогу вам найти путь к публикациям, помогу с диссертацией, с рекомендациями.

— Вы купите меня?

— Я договорюсь.

— Нет, — сказала она тихо. — Вы не договоритесь. Вы попросите, а точнее просто скажете, и для вас откроются все двери. Только вот вы и так это сделаете в рамках нашего уговора. И я не собираюсь уступать вам свое время или менять условия.

Он снова ждал, что она отступит. Она не отступила.

И Артура злило это, а еще злило испытывать эмоции в моменты, когда надо было сосредоточиться на процессе. Но раньше… он никогда и не замечал за собой, что ожидает преклонения перед статусом и своей фамилией, а общение с Мироновой дало ему понять: преклонение было всегда. Просто он принимал его не задумываясь, откуда он берется.

Все шло сносно, пока не наступил день, когда девушка, похоже, в очередной раз осознала, что ничего не понимает в собственном исследовании, и в работе этого самого Соболева, очередной фрагмент которой принесла для правок. Она выглядела взвинченной и, казалось, была настроена поругаться уже по пути к нему.

— Если бы вы не торчали в кабинете полночи, а пошли к себе, как нормальные специалисты высшего звена, — начала она грубым и обиженным тоном, — я была бы здесь одна на момент волны, и ничего бы не произошло.

Следовало промолчать. Он не был таким, как она, и отвечать в подобной манере было ниже его достоинства. Он экономил движения и слова.

— Если бы вы пришли проводить уборку в корректное время, согласно расписанию, вас бы уже не было здесь на момент волны, и ничего бы не произошло, — ответил Артур раньше, чем успел заставить себя промолчать.

— Ваше занудство испортило нам обоим жизнь! Не будь вы таким фанатичным с этой формулой, не торчали бы тут так долго!

— А если бы вы побольше уделяли внимания своей формуле, то, возможно, вам не пришлось бы мыть пробирки!

Девушка замолчала, захватила ртом воздух. Он понял, что сказал лишнего, но не знал, как извиниться, чтобы не принижать себя.

— Что за скандал? Ты что, ругаешься с… обслугой? — послышался знакомый голос. Обладательница голоса была одета в удобные светлые брюки, кашемировый джемпер и белоснежный, отглаженный до хруста халат, она явно намеревалась участвовать в его работе.

— Здравствуй, Виктория, — поздоровался он, наблюдая, как Стася отвернулась и пошла к столу с расходниками изображать деятельность. — Это лаборантка, не обслуга.

— Здравствуй, милый. — Будущая мадам Лазарева чмокнула его в щеку и обдала удушающей волной “Versace”, которая, по правде говоря, больше подошла бы его матери и почему-то показалась ему вообще инородной для этого помещения. Девушка кивнула в сторону Стаси. — Надеюсь, ты это заменишь?

— Что “это”?

— Помощницу, Артур! К тому же, думаю, тебе не нужны какие-то лаборантки. Я заметила, что ты сдаешь в последнее время, и решила прийти вместе с тобой продолжить работу над проектом.

— Не заменю.

— Почему?

— Она полезна и опытна. И нет, я уже говорил: мне не нужно ничье участие в работе над моей формулой.

В глазах Виктории начал было зарождаться нехороший огонек, но тут же погас. Она еще раз скользнула взглядом по Стасе, улыбнулась со вздохом и окончательно успокоилась. Виктория умела гасить в себе эмоции так же быстро, как выбирать наиболее выгодно сочетаемые элементы одежды, и Артур подозревал, что за этим умением тоже стоял чей-то счет.

— Дорогой, уже конец ноября. Скоро зимний фуршет. Обслуга уже готовится, приходил опросник с пожеланиями по меню. Нам нужно обсудить наряды, чтобы мы сочетались, — она смягчила голос и улыбнулась приветливо, насколько умела. — Как твои или мои родители, понимаешь? Будет пресса, и хоть никто не узнает, где проходил фуршет, все же лица, которые там соберутся…

— Я буду в брюках, водолазке и халате, — спокойно ответил он и к своему удивлению обнаружил, что получил удовольствие от замаскированного под кашель хихиканья в зоне стола с пробирками.

Но в следующую секунду мужчина нахмурился и посмотрел на непривычно прямую спину лаборантки. Хихиканье было подозрительно знакомым. Даже кашель был ровно таким же, как в день доклада. Неужели это она тогда засмеялась? Артур почему-то хотел, чтобы это оказалось неправдой, но предпочел не размышлять, почему.

— Артур! Это не смешно! — все же вышла из себя Виктория и тряхнула идеально уложенными локонами. — На следующий год запланирована наша помолвка, и не думаю, что она будет далеко от свадьбы. Мама с секретарем уже составляет список гостей. Мы уже должны показывать себя как надежная чета, и…

— Черный костюм, брюки и галстук, белая рубашка, — перебил он. Разговор начал утомлять.

— Какого бренда?

— Добрый вечер. Простите, не потревожу? — послышался голос, и в лабораторию вошел мужчина в белом халате и с совершенно незнакомым лицом.

Да что это такое? С каких пор его святая святых, при оборудовании которой рассчитано, чтобы ни один посторонний звук не проникал в эти стены, превратилась в проходной двор?

Лаборантка вздрогнула, развернулась и, прижимая к себе колбу, которую натирала последние пять минут, уставилась на вошедшего глазами, как у олененка из того мультфильма, который Артур однажды посмотрел, гостя с матерью у глупого, по его мнению, мальчика. У того мальчика были только яркие книжки с картинками.

— Немного помешали. Кто вы? — вздернула бровь Виктория, явно нацеленная на конфликт и не прочь оторваться на незнакомце. Что ж, если так, он будет только благодарен непрошеному гостю.

— Простите, насколько я знаю, смена Настеньки закончилась час назад…

Настеньки? Артур вспомнил ночь их знакомства, во время которой совершенно точно уяснил, как именно записана эта девушка в документах. Значит, незнакомец не в курсе? Тем временем последний уже тянул руку Виктории к губам, сладко улыбаясь.

— Еще раз извиняюсь, не представился. Должно быть, потому что не ожидал увидеть столь прекрасное создание. Виктория Ланская, верно? Восхищен, восхищен вашими работами и вами лично. Я Марк Соболев, ведущий специалист в отделе дерматологии. Я нахожусь всего в паре шагов от нового открытия, которое позволит мне еще сильнее подняться в рейтинге.

— Ох, слышала, вы работаете над кремом с омолаживающим эффектом, — вдруг расплылась в улыбке Виктория. — Очень жду результатов.

— Как и все мы, — подмигнул Марк.

Ах, так вот кто это. Тот самый великий гений, который явно мнит о себе больше, чем стоит. Артур осмотрел его как образец под микроскопом: локоны, уложенные с расчетом на небрежность, две расстегнутые пуговицы, улыбка, явно включающаяся быстрее, чем мысль. Глаза гостя уже метнулись к Стасе.

— Дело в том, что за полгода я привык, что мне ассистирует Настенька. А она, согласно расписанию, уже свободна. Так что, если вы не против, я бы украл девушку у вас. Она мне нужна для незначительной помощи…

— Конечно, забирайте, — махнула рукой Виктория так, словно у нее за столом попросили передать соль. — Если что, вызовем другую поломойку.

— Настенька ассистентка, а не менеджер по уборке помещений, — возразил Марк, после чего обменялся с Викторией снисходительными, полными насмешки взглядами, из которых было ясно, что разница между ассистенткой и поломойкой обоим представлялась чисто терминологической. Девушка же, услышав эти слова, но не увидев тех самых взглядов, воззрилась на дерматолога с еще более полными обожания глазами.

И Артур вдруг понял, что ему это не нравится.

Не то, что она смотрела на кого-то так. Точнее, не только это. Ему не нравилось, что человек, за которого он вычищал ошибки первокурсника, стоял здесь и принимал этот взгляд как должное. Что он говорил “Настенька”, не зная, что перед ним не Настенька, потому что ему было плевать на имя. Что “незначительная помощь”, за которой он пришел, оказывалась, судя по распечаткам в столе Артура, полным ведением его проекта.

— Просто в последнее время ее расписание занято, похоже, что она постоянно тут. Понимаю, ее таланты сложно недооценить.

— Ох, Марк, да забирайте. — пропела Виктория. — Главное, не забудьте про наше знакомство на первых ограниченных партиях вашего препарата.

— Ну разве можно забыть о столь эффектной девушке? Никогда! Спасибо, я отправлю вам другую лаборантку взамен… — расплылся в улыбке дерматолог, словно все было решено. И эту улыбку захотелось стереть с той же тщательностью, с какой Стася стирала маркер с бронестекла.

— Нет, — коротко вставил Артур, и все трое воззрились на него. — Данный специалист нужен мне здесь в те часы, которые я заранее закрепил за своей лабораторией. Если вам нужно, чтобы девушка консультировала вас, постарайтесь в следующий раз вовремя внести правки в расписание, как того требует протокол.

На миг повисла тишина, нарушаемая лишь гудением оборудования, Марк попытался выдавить улыбку, но не справился. Вероятно, он заметил и слово “консультировала” и тон, с которым оно было сказано.

— Ладно, еще раз благодарю. Настенька, вы нужны совсем ненадолго. Пройдете со мной?

Девушка кивнула, попрощалась и трусцой побежала за дерматологом. Артур вздохнул, представляя, как ей придется сейчас выкручиваться перед Соболевым, который был абсолютно уверен, что ведет ее к себе за консультацией и продвижением работы. Только вот она этих самых консультаций больше обеспечить ему не могла.

Он бы боролся и дальше, но закрепленные за его лабораторией часы действительно закончились. С этим нужно было что-то делать.

— Это было грубо, — обратилась к нему Виктория, когда шаги стихли в коридоре.

— Да, это было грубо. Ты говорила о девушке, словно она мебель или низшее звено эволюции.

— Я не об этом! Я пообещала ее Марку Соболеву, это полезное знакомство, а ты зачем-то уперся в свои протоколы. И не стоит отрицать, что она низшее звено. Для того, чтобы мы все об этом помнили, таких, как она, и селят в цоколь.

— Чтобы попасть сюда, она создала и защитила проект по дерматологии, у которого при хорошем оборудовании и финансировании блестящее будущее. И ей не помогали ни родители, ни их деньги.

Вика пару секунд смотрела на него, замерев. Вероятно, считала про себя до пяти, чтобы успокоиться. За это Артур (который сам удивился своим словам и позиции), честно говоря, был ей благодарен: два скандала с двумя разными женщинами за один час — это было бы для него слишком.

— Надень темно-синий костюм-тройку, галстук и подходящую обувь. Я пришлю тебе ткань с образцом оттенка, — наконец сказала она. — Мне же не надо передавать эту просьбу через твою мать, и ты ко мне прислушаешься?

— Надену, — устало кивнул Артур и с облегчением посмотрел вслед уходящей почти невесте.

В день, когда Олег Корнилов устроил очередной обязательный совместный обед (обязательный потому, что присутствовал сам), Артур, глубоко недовольный необходимостью идти в столовую, сидел с телефоном и вводил запрос в поисковую строку. Поисковик, разрешенный к использованию жителям верхнего яруса, был разработан специально для них и стоил как небольшой спутник.

“Что такое кринж”.

Мужчина воровато покосился на сидящую рядом Викторию, которая в этот момент мило беседовала с Соболевым. Тот, вероятно, ни на секунду не обиделся после ситуации со Стасей, а напротив, рассчитывал, что они теперь чуть ли не друзья. К ним подошла еще одна девушка, и Марк представил ее как Софию Фетисову, сообщив, что она сейчас заменяет Стасю и ассистирует ему. Артур скользнул по ней взглядом, и ему почему-то не было нужно заглядывать в ее дело или проект, чтобы точно понять — она именно ассистировала, а не консультировала.

Тем временем поисковик предложил статью из “Urban Dictionary” с пометкой: “Sir, это неприличное слово”.

Артур задумался и вспомнил обстоятельства знакомства с этим словом. Стася болтала с каким-то Димой по телефону в его лаборатории, во время обеда, когда он находился в кабинете и не должен был ее слышать (по ее мнению). Она сказала: “Видео получилось каким-то кринжом, надо переснять или иначе смонтировать”.

Почему она это говорила? И что за видео?

Мужчина не любил пробелов в знаниях, потому стремился все выяснить.

Как только Артур решил все же открыть статью о неприличном слове, его вывел из задумчивости писклявый голос Софии, которая, по всей видимости, использовала возможности совместного обеда по полной и уже подсела к Виктории, уже не слишком довольной.

— Офигеть! — протянула их новая знакомая. — Это же, блин, кот!

Он поднял голову и увидел. Приковывая к себе взгляды всей столовой, в зал вошла его конкурентка в области генетики, Кира Бельская. В руке вновь банка энергетика, а рядом вальяжной, царственной поступью шло огромное мохнатое существо шоколадного цвета. Оно доставало девушке до колена, при том, что она была высокой и обута в кроссовки на платформе.

Артур незаметно сфотографировал шерстяное нечто и отправил снимок ИИ-консультанту. Тот выдал:

“Представитель породы мейн-кун, судя по размеру и кисточкам на ушах. Однако, вероятнее всего, это другая, пока неизвестная порода, так как для мейн-кунов шоколадный окрас полностью исключен”.

Он полистал фотографии. Точно мейн-кун, сомнений не было. Но окрас. Неужели она…

— Ага, шоколадный не просто редкий. Его вывела лично я, и больше ни у кого таких красавцев нет, — хвастливо сообщала Бельская какой-то восторженно сюсюкающей девушке. — А теперь позвольте пройти к столу, вы немного перегородили мне дорогу…

И в этот миг все разговоры резко стихли, словно кто-то призвал к вниманию, хотя никто не призывал. Артур проследил за взглядами присутствующих и тоже поднял голову.

— Тоже мне великий генетик! — кричал Лорд Генри с позолоченной жерди под потолком (подобные приспособления были размещены по всему центру), возмущенно покрякивая между словами. — Запишите в свою ДНК, леди: мне нужно в туалет. Срочно. Прямо на того, чьим окрасом вы гордитесь.

Угроза немедленно была исполнена, но ленивая и вальяжная Бельская уже схватила свое мохнатое открытие в охапку и отскочила в сторону за секунду до того, как птичий помет шлепнулся на мраморную плитку ровно там, где они стояли.

— Спасибо за предупреждение, сэр! Я вам благодарна за прогноз погоды! — весело ответила девушка, и по столовой прокатился одобрительный шепоток и смешки. В основном от представителей цоколя, разумеется, которые могли себе позволить подобное поведение.

— Лохматое недоразумение, не предусмотренное даже селективной наукой!

После этих слов попугай, явно огорченный, что первый снаряд не нашел цели, а второй еще не готов, гордо улетел в холл.

Артур вздохнул. Главное, чтобы такие шоу происходили вне этажа с лабораториями. Но что-то подсказывало ему: раз девушка, способная внести правки в породу исключительно в окрас и исключительно ради своего желания “хочу это же, но другого цвета”, добилась разрешения привезти кота в центр и притащила его в столовую, опасаться следовало не только конкуренции с ее стороны, но и шерсти в пробирках.

Вечерней смены Артур ждал особенно сильно. С сегодняшнего вечера все должно измениться: вечно недовольная лаборантка, которая тратила на “AR15” ровно оговоренное количество часов и минут и даже ставила будильник, чтобы не помочь ему лишнюю секунду, обязательно преисполнится благодарности и станет участвовать в его работе внимательнее и старательнее.

Все утро она провела у Соболева, но часы после обеда он успел занять вовремя. Соболеву стоило быть порасторопнее, если он надеялся закончить первую версию своего препарата к зимнему фуршету, на котором такие, как он, рассчитывали выбить дополнительное финансирование.

Артур несколько раз сменил позицию, в которой планировал встретить Миронову.

На стуле у зоны мониторов? Выглядело солидно, но она знала, что в изображенном на этих самых мониторах он теперь понимал примерно ничего.

Может быть, у микроскопа? Новые образцы, которые она вывела, он еще не изучал. Но опять же… что он поймет, если посмотрит на них?

Когда пришла лаборантка, Артур сидел в глубоком кресле в кабинете, освещенный холодным светом лампы над постаментом с трудом Дарвина, и читал то, что раньше казалось ему зазубренным фундаментом, а теперь было лишь смутно знакомым.

— Простите. Марк попросил зайти к нему еще на полчаса после обеда, — девушка вздохнула. — С каждым разом все сложнее находить причины, почему я не могу все ему подправить здесь и сейчас. Но я приношу правки в следующие дни, так что он в принципе доволен.

— Главное, что вы добыли весь файл с его проектом. Я уже работаю над полной доработкой.

— Спасибо, — Стася прошла к шкафу, где висели его халаты, а с некоторых пор и ее, открыла и достала один.

— У меня для вас две новости, — наконец произнес Артур слова, которые давно жаждал произнести, потому что был уверен: после них все изменится в лучшую сторону.

— Какие?

— Вот два документа, — он кивнул на стол.

Девушка тут же схватила верхний листок.

— Это то, о чем я думаю? — благоговейно прошептала она и сглотнула.

— Да. Бланк передачи в ваше пользование одной из пустующих лабораторий на этом этаже. Я имел смелость запросить оборудование согласно вашим потребностям, которые вывел после знакомства с проектом. Он получил достойное финансирование, но теперь придется докладывать о процессе чаще и подробнее, чтобы оно было документально оправдано.

— Спасибо большое. Как вам удалось?

— Я… попросил, — ему почему-то стало стыдно, и взгляд ушел в сторону сам собой.

— А это что?

— Оу, ну это просто облегчение нашей задачи. Вы же сами не очень довольны, что вас дергают из одной лаборатории в другую. Так у вас будет меньше нагрузки.

Девушка молча читала. В кабинете нависла неприятная, гнетущая тишина, и Артур не понимал, почему. Он же сделал как лучше. Наконец она подняла глаза и прошептала одними губами, которые словно побелели, и явно не от радости:

— Какого черта, Лазарев?

— Что, простите? — Артур не мог поверить, что такое обращение действительно относилось к нему.

— У нас был уговор просто о помощи! О взаимопомощи. А вы приписали все мои часы себе? Вы официально прикрепили меня к своей лаборатории, как… какую-то центрифугу? Я для вас оборудование, да? Согласно должностной, да?

— Стася, вы не правы. Я, наоборот, написал положительный запрос” с описанием ваших талантов и необходимостью закрепить вас на постоянное ассистирование мне. Теперь вы официально моя помощница. Что в этом плохого? Теперь вам не придется оправдываться перед тем человеком, почему вы не можете больше выполнять за него работу. Теперь вы официально можете проводить здесь время, потому что это ваша работа, и да — согласно должностной инструкции и этому постановлению, и…

— Оправдываюсь я перед тем человеком или нет — это мое дело! Ясно? Я обещала ему помощь на протяжении всего проекта, и я свое слово сдержу. Я всегда держу слово. В отличие от некоторых.

После чего девушка, не дав ему ответить, вихрем устремилась в зону лаборатории. Некоторое время оттуда доносился звон и без того чистого и разложенного по местам оборудования, стук ящиков и шелест расходников, а через двадцать минут, которые Артур просидел в растерянности, она вернулась. Спина была прямой, лицо ровным, голос вежливым до стерильности.

— Артур Игоревич, я разложила все по местам, лаборатория готова к работе. Какие есть еще для меня задачи в рамках моей помощи вам, согласно данной, — она кивнула в сторону бумаги, все еще лежавшей на его столе, — документации?

— Стася, сегодня по нашему расписанию…

— Какому расписанию?

Он замолчал. Эта девушка явно втягивала его в какую-то игру, правила которой ему вовсе не хотелось изучать.

— Расписанию работ над нашими проектами, конечно. Мы помогаем друг другу и…

— Простите, но я не могу вам помочь. Я совсем не разбираюсь в генетике. Вы, должно быть, в силу занятости не видели моего личного дела: я специалист в области дерматологии. Скромный специалист нижнего звена. Так, простите, повторю, для меня будут задания? Нужно разобраться с накладными, быть может, поправить опись? Просто я сейчас проверила, все актуализировано.

— Нет, не нужно…

— В таком случае я вас оставлю. Отметьте, пожалуйста, в расписании, что часть моих часов перенаправлена на личный проект по причине моей ненадобности в ассистировании вашему. Если появится работа согласно моей должностной — зовите. А теперь я пойду в свою лабораторию. И да, очень сильно вас благодарю за то, что искренне и безвозмездно порекомендовали мой проект к финансированию и помогли с получением личной лаборатории и оборудования.

И она ушла. Дверь закрылась с тем дорогим, беззвучным касанием, которое стоило центру отдельной строки в смете.

Артур остался сидеть в тишине. Он не мог понять, чем девушка была недовольна и как так вышло, что она завела его в положение, при котором он сам назначил ее на конкретные работы, а она была готова выполнять только эти работы. При том, что обещанные им лабораторию и финансирование она уже получила в полном объеме.

Он посмотрел на постановление. На стройные, безупречные формулировки, над которыми провел вечер.

Впервые за много лет Артур Игоревич Лазарев сделал все правильно и остался в проигрыше. И самое неприятное было даже не это. Самое неприятное было то, что ему хотелось не выиграть, а понять.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, скучал по мне? А вот и я. И я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь: как человек с тремя докторскими степенями мог не понять, что нельзя оформить женщину в собственность, пусть даже через корпоративную программу и с комплиментарной формулировкой. Так вот, я тебе скажу. Мог. Более того, он был убежден, что делает ей одолжение, и убежденность эта ничем не отличалась от той, с которой его мать дарила ему вторые часы “Calatrava”. В семье Лазаревых заботились странно: выдавали друг другу правильные предметы и возможности, а потом искренне не понимали, почему этого оказалось недостаточно. То, что у людей могут быть иные мнения, в этой системе ценностей не предусматривалось, как не предусматривался шоколадный окрас у мейн-кунов. Впрочем, как мы с тобой уже убедились, то, что не предусмотрено, рано или поздно может зайти в столовую на своих четырех.]

6. Глава, в которой воздушные замки рушатся и освобождают пространство, а полка и матрас, наоборот, встают на место.

— …и вот так, — улыбалась Стася в камеру телефона, прислоненного к штативу с колбами, — если у вас нет специального держателя для пробирок, а есть только коробка от чая и канцелярский нож то за пять минут вы делаете себе… та-дам!

Она повернула к объективу картонную коробку с восемью аккуратными дырками, в которых стройно, как солдатики, стояли пробирки. На коробке еще было видно слово “Earl Grey”, но это уже был контент, а не пробел в конспирации: чай, к счастью, пили и за пределами секретных центров.

— Лайфхак от вашей лаборантки. Никакого дорогого оборудования, только руки и…

Дверь ее новой лаборатории беззвучно открылась. Стася к этому за две недели все еще не привыкла: в цоколе двери хлопали громко. Она метнулась к штативу, схватила телефон, ткнула в экран куда попало и повернулась с невинным лицом, словно просто проверяла почту.

На пороге стоял Лазарев. В халате, водолазке, с планшетом под мышкой и с выражением лица, которое у него означало либо “я пришел просить”, либо “я обнаружил каплю на столе”.

Хотелось надеяться, что он ничего не заметил, принесла же нелегкая…

— Вы… снимали? — тут же сунул нос не в свое дело он.

— Что? Нет, да. Селфи для мамы. Ну, отправлю, когда будет связь. То есть никогда не отправлю. Просто для истории.

Артур пару секунд смотрел на штатив с коробкой от чая, потом на нее, потом, кажется, решил, что понять это не в его силах, и не стал пытаться. Или сделал вид. С ним никогда не поймешь, у него на лице одна и та же заставка практически всегда.

Она посмотрела на свою лабораторию его глазами и внутренне поежилась. Помещение B-14 в секторе правого крыла стояло пустым лет пять, и когда Стасе выдали ключ-карту, внутри пахло пылью вперемешку с чьей-то забытой тоской. Теперь здесь пахло горячим шоколадом, новым пластиком оборудования и, немножко, малиной. На подоконнике, которого тут тоже не было (зато было окно!), но который она соорудила из двух тумбочек, стояли книги. На стене висел плакат с обложкой “Куджо”. На холодильнике магнит в виде совы.

— Стася, — начал Артур, и она напряглась, потому что, как показала практика, по имени он называл ее в двух случаях: когда паниковал и когда был очень серьезен. — Я пришел… откатить.

— Что откатить?

— Постановление о закреплении вас за мной, как личной ассистентки. Я могу отозвать его, я проверил процедуру, это займет два рабочих дня. Вам просто надо подписать, тут. Я… — он посмотрел куда-то в район ее левого плеча, — поступил некорректно. Я полагал, что делаю лучше, но ошибся.

Вот это поворот. Стася медленно положила телефон на стол экраном вниз и вздохнула. После пары часов неистовства и злости, она наконец обдумала свое новое положение и осознала — он дал ей повышение. И теперь, каким бы оно ни было… она не была готова от него отказываться.

— То есть вы пришли извиниться?

— Я пришел сообщить, что осознал последствия, — он переминался с ноги на ногу. — И что готов их устранить.

— Это и есть извинение, Лазарев. У нормальных людей оно короче и начинается с “прости”.

— Простите меня, пожалуйста, — сказал он сразу, без паузы, потом посмотрел ей прямо в глаза, затем на руки, сглотнул. — Мне очень нужна ваша помощь, без вас я не справлюсь.

Ей вдруг стало смешно и почему-то тепло, и очень сложно было запретить себе заставить его повторить слово “пожалуйста”. Что-то в его голосе было настоящим, сломанным. И ей было его жаль — этого человека, который умел все, кроме одного: просить, не превращая просьбу в приказ. Интересное знание: наследника фармацевтической империи можно выдрессировать всего за несколько недель в версию почти человека. Нужно всего лишь отобрать его любимую игрушку.

— Не надо откатывать, — сказала она.

— Не надо?

— Зарплата выросла и это оборудование… И сумма ежемесячной оплаты, которую я не ожидала увидеть, работая тут. — Она не стала говорить, что от этой цифры ей почему-то было не столько радостно, сколько почти тошно, как от слишком сладкого. — Оставим, но с условиями.

— Слушаю вас.

— Первое: командую я. Не в смысле науки, кто что делает, а в смысле распорядка. Когда, сколько, где. Второе: час в день на “Эпидерму” святой, не переносится, даже если у вас там теломеры горят. Третье: у меня есть работа с Соболевым и обязательства, и мне нужна гибкость графика. Если Марк просит зайти, я захожу, а вы не делаете вот это лицо.

— Какое лицо?

— Вот это. Как будто вам выдали грамоту за победу в конкурсе умников второго класса вместо нобелевской премии.

Он попытался сделать другое лицо, вышло только хуже.

— Я не хочу быть кэпом, — начал он, явно готовясь к чему-то длинному, — но вы должны понимать, что скорость…

— Кэпом? — Стася подняла брови. — Вы капитан Очевидность?

— Я не был капитаном, — с достоинством ответил Артур. — Я, если продолжать аналогию, был скорее командующим.

— Вы вообще знаете, что такое “кэп”?

— Я слышал это слово от вас. Вы говорили по телефону с неким Димой.

— И решили ввернуть.

— Я адаптируюсь, — сухо ответил он, и Стася честно, изо всех сил, не засмеялась, потому что человеку, который совсем недавно стоял у ее двери с лицом побитого сеттера, пораженного своим поражением, надо было дать хоть немного пространства для маневра.

— Ладно. Условия принимаются?

— Принимаются, — сказал генетик, а она увидела, как у него разжались пальцы на планшете. Он действительно нервничал, человек, чья фамилия, по словам Димы, открывала любые двери в Бостоне и Женеве и который вместо всех этих дверей выбрал запереться в ледяном бункере. И теперь сидел, точнее стоял, точнее оказался в ее руках, и она могла бы пнуть, но почему-то не хотела.

— И еще, — сказал он уже в дверях, — полка. Ее повесили?

Стася вспомнила. Пару дней назад, в семь утра, в дверь постучал мужик в фирменном комбинезоне с бейджем “Менеджер по работе с мебелью” и с недовольным лицом. При себе у него был перфоратор в кофре и планшет, на котором горело “ЗАЯВКА: ПРИОРИТЕТ VIP”. Он посмотрел на ее полку на полу, загадочно кивнул, вынес ее в коридор, и через десять минут на стене висела другая — не типовая, положенная для каждой комнаты в цоколе, а явно дорогая, качественная. Из светлого дерева, с невидимыми креплениями, с подсветкой, которая включалась от движения. Стася смотрела на нее, как на инопланетянина, который зачем-то прилетел жить к ней в цоколь. Книги она туда поставила. Но с тех пор в комнате что-то было не так, как будто среди ее родных людей поселился один в костюме.

— Повесили, — сказала она. — Спасибо, она красивая. Но совершенно не моя. Впрочем, наполнение это исправит.

Артур посмотрел на нее, кажется, с полным непониманием, и она впервые заметила, что глаза у него не темные, как ей казалось при холодном свете его лаборатории, а серые, с чем-то зеленым у зрачка, как лед над мелководьем. Стася отвернулась к штативу с коробкой от чая и сделала вид, что там что-то очень важное.

Расписание Стася переписала сама, от руки, на листе: “AR15” — три часа, “Эпидерма” — час, Марк — по запросу, а поздним вечером еще одна встреча в одной из лабораторий, где они, как двое двоечников перед сессией, учили друг друга своим же профессиям. Он принял это расписание, но настоял на ведении электронного формата и сам перенес информацию в таблицу.

Артур объяснял ей теломеры, она ему кератиноциты. Вернее, наоборот: она объясняла ему теломеры, потому что теперь все изменилось.

Но иногда ближе к полуночи, когда мониторы отражались в темных стеклах и холодильники гудели свою колыбельную, происходили настоящие разговоры. В которых, впрочем, они все еще учили друг друга.

— Вы не умеете видеть людей, — заметила она, наблюдая, как он пятый раз перечитывает письмо от Корнилова, пытаясь понять, доволен ли директор.

— Я вижу, — тут же обиженно отозвался он.

— Вы смотрите на слова. Смотрите на паузы. Вот он написал “с интересом ознакомился”. Что это значит?

— Что он ознакомился. И ему было интересно.

— Это значит “я прочитал две строки, мне не понравилось, но я пока не решил, что с вами делать”. Это как читать состав крема только состав людей.

А через день прилетела ответка:

— Вы не умеете держать лицо. Когда Соболев говорит вам “Настенька”, у вас поднимаются уголки губ, а вы этого не замечаете. Когда Виктория входит в помещение, у вас сжимаются плечи. Вас можно читать как ту версию книги Мари Кондо, что вы выбрали — по картинкам.

— И как надо?

— Не показывать ничего. Это экономит время и добавляет защиты.

— Это делает вас похожим на заставку загрузки.

— Зато никто не знает, что грузится.

Ей было не совсем приятно оттого, что он был прав. И чуть-чуть приятно, что он смотрел так внимательно, чтобы быть правым и помогать ей.

Была еще одна ночь, когда он попросил ее позвать Диму. Не так прямо, конечно, не именно Диму, его просьба звучала обтекаемо: “Нужно пригласить человека с доступом к системным логам, которому вы доверяете. Нужно кое-что проверить”. Стася поняла, что Артур явно знает о том, что она дружит с одним из айтишников, и позвала. Дима пришел мрачный, недовольный тем, что ему не сказали половины из того, что от него хотят, посидел за монитором Артура десять минут, потом откинулся в кресле и сказал:

— Запись о попытке доступа к архиву вашей работы. Попытка удаленная. И я бы сказал, что она слишком правильная, словно часть информации для доступа у человека есть.

— Вот поэтому я не соглашался на постоянную ассистентку, кого угодно можно купить! — начал метаться за спиной друга ее новый официальный начальник.

— В смысле запись о попытке? — спросила Стася, проигнорировав удивленно вздернутые брови Димы — вероятно, он отметил, что кричать о том, что никого не нанимаешь, потому что все продажные, прямо при том, кого недавно нанял, — минимум странно.

— В смысле, когда человек лезет туда, куда ему нет хода, он оставляет грязь. Тут грязи нет. Все идеально оформлено, все тайминги по протоколу. Так пишут те, у кого допуск выше, чем у меня. Или те, кто очень хорошо знает, как под это мимикрировать.

Артур помолчал. Потом сказал “спасибо”, и Стася увидела, как Дима удивился. Она тоже.

— Настенька, ты сегодня опять не ко мне?

Марк сел напротив, поставил поднос с салатом на стол. Стася чуть не подавилась. Он подсел к ней, да еще и не в общий день, а просто так. В ее сторону полетела пара удивленных и завистливых взглядов. Дима, сидящий рядом, интуитивно отодвинулся.

Ямочки, локоны, две раскрытые пуговицы на рубашке — весь набор, заставляющий стучать сердце быстрее. В столовой стоял теплый гул обеда, пахло трюфельным маслом и печеной тыквой, а от Марка бергамотом, и раньше от этого аромата у нее внутри что-то таяло. Сейчас таяло тоже, но как-то не полностью.

— У меня расписание и новая должностная, Марк, у вас же есть к ним доступ. И я приносила вам правки в среду.

— Правки, — он вздохнул и провел рукой по волосам, после чего одна пружинистая прядь тут же сбежала, а Дима хмыкнул, якобы чему-то в телефоне. — Настенька, мне нужны не правки. Мне нужен человек рядом. Ты же понимаешь, как мне тяжело без тебя в лаборатории. Все эти новенькие… — он поморщился. — Софья эта. Она даже путает пипетки.

— Она не дерматолог, вы сами говорили. Но вы ее обучите.

— Вот именно. А ты моя. — Он посмотрел ей в глаза, и она почувствовала, как поднимаются те самые уголки губ и вспомнила голос Артура: “вас можно читать”. Заставила уголки опуститься. — Я хотел сказать, мы с тобой команда. Не бросай меня ради этого… — он кивнул куда-то вверх, где на возвышении небожители ели икру. Словно бы не был одним из них. Но ведь был же! Да, его семья не владела акциями центра, но он жил на верхнем ярусе. — Он же тебя явно не ценит.

“Он платит мне зарплату, о которой я и не мечтала, а ты только обещал однажды сделать официально ассистенткой, — подумала Стася. — Он выбил мне лабораторию и новейшее оборудование. Он повесил мне полку, пусть и не сам, пусть и инопланетную. А что сделал ты, Марк?”

Она удивилась своей мысли и быстро ее спрятала, как ту записку в карман халата. Откуда это вообще?

— Я лишь следую расписанию.

— Ты что-то холодная стала, — протянул Марк с обидой маленького мальчика в голосе, снова случайно выпятив губу. Случайно ли? — Это он на тебя так влияет.

Она промолчала, а он ушел с подносом, на котором так и стоял нетронутый салат. Не попрощавшись, даже без улыбки, а Стася подумала, что вот сейчас она должна была расстроиться до дрожи в коленках. Проверила колени — они были в порядке. В этом нет ничего удивительного, у нее сейчас много проблем и явно не до любви.

— Ух ты… — прошептал Дима, — ты что, его сейчас отшила?

Она хотела было ответить, что все дело исключительно в обстоятельствах, раскрыла рот, и:

— Мяу, — раздалось у ее ног, только это было не скромное “мяу”, как от маминой кошки Глаши. Это был звук, который издает существо размером с тумбочку, когда явно хочет, чтобы его заметили.

Шоколадный, пушистый, царственный кот Киры Бельской. Она и назвала его как-то по-шоколадному, но Стася забыла, как. Он прошел мимо ее стола, подобно модели на подиуме, он направлялся прямо к арке, за которой был холл. К фонтану, к попугаю.

— Э, нет, — мотнула головой Стася и встала.

Лорд Генри сидел на любимом месте — верхушке фонтана, и делал вид, что замечать происходящее ниже его достоинства. Кот вошел в холл медленно, с расстановкой, и начал огибать фонтан с той стороны, где струя воды перекрывала попугаю обзор. Стася догнала кота в три шага, встала между ним и фонтаном и села на корточки.

— Слушай, Сникерс, или как тебя там…

— Баунти, — раздался ленивый голос от арки. Кира стояла, привалившись к колонне, с жестяной банкой в руке и с невероятно эффектными розово-пепельными концами волос, которые в свете арочного окна выглядели как что-то из аниме, но дорогого, высокобюджетного. — Он не тронет. Он воспитанный.

— Он охотится.

— Он общается.

— Он общается так, что у птицы стресс. А у птицы, между прочим, словарный запас больше, чем у половины наших коллег. — Стася выудила из кармана кешью, протянула ладонь. Лорд Генри спикировал, взял, вернулся на фонтан. — Вот. Видите? Он нервничает, хватательный рефлекс ускорен.

— Ваши манеры поражают своим отсутствием, сэр! — попугай нервно захлопал крыльями, обращался он к коту. Как всегда, к кому угодно, только не к той, что всегда носит для него орехи в кармане.

— Вы ветеринар? — поинтересовалась Кира.

— Я дерматолог. Ну, была. В общем, не важно.

Кира подошла ближе, посмотрела на кота, на попугая, на Стасю, и в ее скучающем взгляде что-то мелькнуло. Что-то вроде “о, интересно”.

— Баунти, ко мне, — произнесла она, и шоколадный монстр, вздохнув всем телом, так как ему пришлось отвлечься от охоты, развернулся и пошел к хозяйке. Кира присела на край дивана, того самого, пугающе мягкого, и похлопала рядом. — Сядь.

— Мне пора…

— Тебе пора через восемь минут, я видела твое расписание. Клубнику будешь?

Из кармана худи появился контейнер с клубникой. Зимой, на Аляске. Стася взяла одну, потому что отказываться от клубники, находясь среди снега, было бы преступлением против человечества, и села.

— Наш Лазарев, — сказала Кира, не глядя на нее и почесывая кота за ухом, животное начало утробно мурчать, и, к счастью Стаси, закрыло глаза, — смотрит на тебя так, будто ты последний флакон инсулина на планете. Вы спите?

Стася подавилась клубникой.

— Что? Нет! Мы работаем. Я лаборантка, ой ассистентка. Он… он мой… у нас проект.

— Угу, — девушка разглядывала клубнику и обворожительно улыбалась, демонстрируя, что на стоматологов в ее семье деньги есть.

— Серьезно.

— Я и говорю: угу. — Кира наконец посмотрела на нее, взгляд был спокойный и очень внимательный. — Просто имей в виду, что я это вижу. И значит, видит еще кто-то. У него вроде как невеста есть.

Ага, невеста, которая не отличает Стасю от тумбочки, пожалуй, тут она в безопасности. Девушка встала. Клубника была очень вкусная, а разговор очень стремный.

— Спасибо за клубнику. Мне пора.

— Постой, а кудрявый красавчик с веснушками. Что между вами?

— Он друг, — ошалело прошептала Стася от такого наглого допроса едва знакомым человеком.

— Значит, между вами ничего нет, и ты не обидишься? Если, ну…

— Он друг. И мне правда пора.

— Заходи, — сказала Кира ей в спину. — У меня есть еще. И кот ленивый, ему нужен кто-то, кто будет его гонять.

В коридоре Стася прижалась лбом к холодной стене.

“Не доверяй ей, — сказала она себе. — Очередная богатая наследница скучает во льдах, ей нужна игрушка, ты для нее сериал. Ты не должна спутаться еще с кем-то из небожителей, общение с ними чревато тем, что когда ты им надоешь, они могут выпнуть не только из жизни, но и из центра.”

Богатые не дружат с цоколем, они его смотрят. Зачем она вообще подсела? Что за допрос, что за разговор?

К счастью, Артур прогнать ее из центра не мог. Во-первых, так делали небожители с теми, с кем спят, а они не спят, чего бы там эта кошатница ни придумала. Во-вторых, (тут уголки губ у Стаси снова поползли наверх и даже сильнее, чем при виде Соболева), он от нее зависим.*

*[Прим.автора: Она не заметила, как на другом конце коридора остановился Лазарев с папкой, в которой находились врученные ему Викторией прогнозы продаж еще не существующего препарата (тот самый Лазарев, который никогда и ничего вокруг себя вне лаборатории не замечал!) и пару секунд смотрел, как она стоит, прижавшись лбом к стене. Потом молча ушел, покачав головой. Про себя он назвал ее “нелепой девчонкой с цоколя”, и вслух этого никто не слышал, так что я расскажу тебе сама.

Только мы же с тобой знаем, какого жанра эта книга, и про то, что они еще не осознали и не говорят даже себе, мы уже догадываемся.

Ах да, дорогой друг, я знаю, что “нелепая девчонка с цоколя” звучит обидно. Но я прошу тебя обратить внимание не на слова, а на то, что человек, который никогда ни на кого не смотрел дольше секунды, простоял в коридоре три. Считай это лабораторным журналом. Мы фиксируем наблюдение и пока не делаем выводов.]

Дима нашел ее в лаборатории Артура, в час, когда самого Артура там не было, а она сидела с его планшетом и вычищала для Марка очередной десяток ошибок, которые Лазарев подчеркнул красным, с пометками из серии “как так-то?! ведущий дерматолог? ведущий к незнанию?”.

— Не многовато вокруг тебя небожителей? — нахмурился друг.

— О чем ты?

— Лазарев, Соболев, теперь еще Бельская с котом, я вас видел. Ты в цоколе теперь только спишь. И то не всегда.

— Дим, я работаю. Кстати, Бельская спрашивала о тебе…

— Стась, — перебил он, снял очки, протер их краем футболки, и она поняла, что сейчас будет серьезно. — Я знаю тебя десять лет. Я протащил тебя сюда. И я знаю, когда ты врешь. Что происходит?

Она открыла рот. Она хотела сказать, правда хотела. “Нас с Лазаревым перемешало магнитной волной, я теперь знаю генетику, а он знает, какой у меня крем, и мы прячем это от всех, потому что нас выгонят, а мне нельзя, ты же знаешь, мне нельзя туда, назад. Ты ведь знаешь это как никто другой”.

— Ничего, — сказала она. — Просто много работы. Правда.

Дима надел очки.

— Ладно, — сказал он тем голосом, которым говорят “неладно”. — Я рядом, если что.

Он ушел, и она поняла, что впервые за десять лет соврала человеку, который ее спас. И что этот самый человек имел доступ к любым логам и данным центра, и что если он захочет узнать, он узнает.

Марк тем временем стал появляться в лаборатории Лазарева. Не в часы Стаси, а в ее свободные, которые она тем не менее проводила с Артуром. Соболев вычислил ее расписание с той точностью, с которой не мог вычислить дозировку в собственной формуле. Заходил, улыбался, спрашивал что-нибудь про оборудование, стоял рядом, пока Стася заполняла опись, дышал бергамотом ей в затылок. Артур явно злился, но не теряя лицо-заставку: тихо, в челюсть.

— Марк Павлович, у вас есть конкретный вопрос? — спросил он однажды, не отрываясь от учебника.

— Помилуйте, Артур Игоревич. Я, как и Настенька, просто провожу тут свободные часы. Пополняю знания по смежным проектам. Это же поощряется, верно? Могу, кстати, помочь. У меня свежий взгляд.

— Спасибо. Вашего взгляда здесь и так более чем достаточно.

Стася хихикнула. Только она и Артур понимали, что речь о косых расчетах Соболева, а не о его настоящих, фактических и физических взглядах.

— Как знаете. — Марк подмигнул Стасе и ушел, а Стася подумала: “Он никогда не приходил ко мне в цоколь. Ни разу за полгода. А сюда ходит через день.”

Вечером она сидела в архивном блоке, ей хотелось оказаться там, где ее никто не сможет застать врасплох — уж слишком часто это стало происходить. Это было длинное помещение с низким потолком, где вдоль стен стояли шкафы с бумажными протоколами, которые никто не открывал, потому что все было в цифре, но регламент требовал хранить. Пахло бумагой и пылью, лампы горели тускло, желто, как в библиотеке ее детства, где они с братом прятались от дождя. Она любила это место. Здесь никто не ходил.

Перед ней лежал блокнот Марка. Кожаный, с тисненой монограммой, он дал его ей “для совместной работы”: “Пиши прямо туда, Настенька, мне так удобнее”. И она сидела над раскрытой страницей с ручкой в руке уже полчаса и не могла написать ни слова.

Потому что вчера она посмотрела на свои конспекты по генетике, и ей показалось, что почерк меняется. Буквы стали уже, наклон ровнее, “т” с длинной палкой, как пишет он — Артур Лазарев. Оказывается, можно проснуться однажды и обнаружить у себя чужой почерк. И если она напишет в блокнот Марка этими новыми буквами, все запутается окончательно.

А что останется от нее настоящей?

Если не почерк, не дерматология, не воздушные замки с фамилией Соболева, то что? Кто она для этого места, если у нее даже буквы чужие? Лишь человек, который здесь прячется для сохранности своей жизни. Но для чего ей эта жизнь?

Она вдруг заплакала, закрыв лицо руками, боясь накапать на явно дорогой кожаный блокнот.

Дверь открылась.

— Стася, я вас искал, — прозвучал чуть запыхавшийся голос Артура. — Нужно сегодня пройти третий блок, я, кажется, нашел несоответствие в данных за второй год испытаний. Вам следует перепроверить, и…

Она убрала руки от лица, подняла покрасневшие глаза. Зачем прятать лицо? С ним в этом нет смысла. Он стоял в дверях и смотрел на планшет, не на нее. Как всегда видел лишь свою работу, свои цифры, планы, амбиции. Но не людей.

— …если мы не сверим до завтра, не успеем подготовить отчет, а Корнилов…

— Артур.

— …просил его к пятнице, и я хотел обсудить вашу схему регенерации, там есть точка, где…

— Артур, оставьте меня в покое.

Золотой мальчик наконец оторвался от планшета. Она не знала, что он увидел, потому что он ничего не отметил про глаза, про нос, про то, что у нее в руках блокнот, который он точно узнал.

— Мне казалось, мы договорились о…

— У меня есть и другая работа! — Она встала так резко, что стул поехал. — Есть Марк и мои обещания. Есть мой проект, маленький по финансированию, но мой! Я не могу все время тратить на ваши теломеры! Я не… я не центрифуга, мы это проходили! А еще я не высыпаюсь, идиотский матрас иногда хочется просто сжечь к чертям собачьим!

Он стоял и молчал. И это было хуже всего: он не спорил, он, видимо, просто не понимал происходящее, потому что явно не умел. Он смотрел на нее так, как смотрят на прибор, который выдает неверные данные, и ищут, где ошибка.

— Хорошо, я вас понял, — выдал он наконец. — Завтра.

И вышел.

Стася села обратно, взяла блокнот Марка и все-таки написала в нем одну строку. Формулу, которую он просил, переписала с подготовленной распечатки Артура. Своим новым, чужим почерком.

Библиотека для нижнего яруса была одна на весь цоколь и называлась “гостиная”, потому что там стояли два продавленных дивана, чайник, кофемашина времен царя Гороха и три стеллажа с книгами, которые кто-то когда-то привез, кто-то оставил, а кто-то, судя по закладкам из фантиков, читал очень внимательно. Стася любила ее больше архива. Здесь пахло крепким чаем и никто не спрашивал, почему у тебя красные глаза. Пару дней назад тут была самая настоящая вечеринка, потому что случилось то, что объединило многих незнакомых между собой или же, того хуже, конкурирующих людей. Кто-то сверху наконец услышал мольбы кого-то снизу и лоббировал их интерес в плане замены матрасов. Каждому жителю цоколя сменили матрас, и теперь в том числе и Стася, они имели шанс выспаться — если на то было время.

А сейчас она сидела со своим личным (а не библиотечным) “Крампусом” Брома в обеденный перерыв, ела из контейнера рис с курицей, который сварила сама, и следила за тем, как рогатый бог рождества разносит городок. В детстве они с братом читали подобное вслух друг другу под одеялом с фонариком. Ему было страшно, она говорила, что ей тоже, чтобы не было обидно. Но они все равно читали. В новую жизнь Стася вступила с его привычкой: бояться, но читать дальше.

И с еще одной: чаще оборачиваться на шаги в коридоре. Но эта привычка уже не от брата. От другого человека, который три года подряд учил ее, что шаги за спиной это не всегда мимо.

Стася проморгалась, загребла ложку риса, с удовольствием отправила в рот и всем своим естеством углубилась в чтение.

— Настенька! — Марк вошел в гостиную, брезгливо оглядев диваны, чайник, стеллаж и ее с книгой одним взглядом, в котором читалось “как мило”, где у “мило” есть свои кавычки. Он посмотрел на обложку Брома, и чуть заметно сдвинул брови. Потом вдруг наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, словно он всегда так делал и это было в порядке вещей. Сердце замерло, но тут она увидела, как дернулся его нос. Реакция на ее запах — малиновый щербет. Он всегда так морщился, а она всегда надеялась, что показалось. Как вообще можно не любить запах малины? Это как не любить щенков, или котят. Как говорят в народе — у таких людей нет сердца.

— Здравствуйте, Марк.

— Я тебя искал. Слушай, у меня тут акне, ну, исследование по акне, помнишь, я говорил? Надо набросать пару идей. Чисто набросать, ты же у нас генератор базы, а я доработаю. Посидишь вечерком, придумаешь идеи для исследования? Часика два?

— Соавторство? — спросила она. Сама не поняла, откуда взялось это слово. Оно как будто пришло из чужого почерка, потому что если она начинает проект с идей, а он дальше подхватывает, а она правит… — это соавторство.

Марк засмеялся. Мягко, тепло, как смеются над ребенком, который спросил, можно ли ему за руль.

— Ну какое соавторство, Настенька, это же наброски. Идеи. Ты же наш маленький гений, тебе это ничего не стоит. А потом, конечно, когда выйдем на серьезный уровень…

— Другие хотя бы обещают это, — раздался голос от двери. Соболев поморщился еще сильнее, словно ему под нос вылили ведро духов Стаси. Ну или наложили чего-то коричневого и “ароматного”.

София — та самая, что сейчас ассистирует Соболеву. Она стояла с кружкой в руке и смотрела на Стасю с выражением, которое она не могла разобрать: то ли жалость, то ли злорадство, то ли “добро пожаловать в клуб”.

— Простите? — спросила Стася.

— Ничего, — София пожала плечами и ехидно улыбнулась. — Я восхищаюсь, вас вон зовут, “маленький гений”. Ради вас даже спустились… сюда.

Марк обернулся к ней, и лицо у него на секунду стало другим, не теплым, а раздраженным и быстрым, как будто, у него две встречи случайно назначались на одно время.

— София, вы что-то хотели?

— Чаю, — сказала она и действительно пошла к чайнику.

Марк снова повернулся к Стасе. Улыбка вернулась на место, как упавшая рамка с фото.

— Так что, посидишь после работки?

Стася проморгалась, словно какая-то пленка застила ей глаза, а звук доносился из-за бронестекла, а потом проморгалась еще раз…

Он никогда не спрашивал, почему у нее именно эти духи, хотя ладно, он не мог знать важности. Но он ни разу не спросил, что она читает. Он ведь даже не знал, что ее зовут Стася. Он видел спасательный круг, и круг был удобный, и круг плавал сам.**

**[Прим.автора:И вот тут, дорогой друг, наконец-то случилось то, что мы ждали с первой ее главы. Что-то в девушке озаряюще щелкнуло, она увидела гостиную, продавленный диван, откровенно усмехающуюся Софию у чайника, которая наверняка уже сделала вывод, что Стася спит со своим начальством. И Марка, его поведение. Полгода — ночные правки, записочки в карман. “Наш маленький гений”. “Мы же не чужие”. Стася Соболева, звучит же… Она наконец-то поняла, что звучит это как мечта школьницы, или тема, которую действительно стоит обсудить с психологом. Поняла и проснулась. Не до конца, конечно, из-под влияния нарцисса так просто в один прыжок выйти может не каждая. Но проснулась.]

— Посижу, — спокойно ответила она, потому что еще не умела не соглашаться, но была готова учиться. — Только идеи будут в моем блокноте. Не в вашем.

— Как скажешь, — легко согласился Марк, ему явно было все равно, чей блокнот. И ушел.

София села на второй диван, посмотрела на нее поверх кружки.

— А я то думала, почему он на мои намеки не реагирует, так дело в вас, — девушка покачала головой, закатила глаза. — Вы правда думаете, что он вас куда-то возьмет? Аккуратнее, если он захочет заменить любовницу, он может вас просто вышвырнуть, чтобы не мешали.

Стася не ответила. Она открыла Брома на нужной странице и продолжила читать.

Даже не задумавшись, почему именно сейчас она научилась не тратить энергию на бесполезные разговоры с ничего для нее не значащими людьми.

На “Генезис Фарм” надвигался ежеквартальный, на этот раз — зимний фуршет. Небожители и те немногие обитатели цоколя, которые надеялись на приглашение, возбужденно обсуждали наряды и гадали, кто из особенных гостей на этот раз посетит их центр.

Три дня подряд над центром гудели вертолеты, постепенно привозящие гостей, а грузовые дроны, похожие на летающие холодильники, садились на площадку у бокового входа так часто, что Лорд Генри перестал это комментировать и просто нахохлился в клетке с видом “я вам потом все выскажу”.

В цоколе говорили, что везли устриц с французским именем, краба, икру, шампанское, тоже с французским именем, и лед. Стася не понимала, зачем везти лед на Аляску, но Дима объяснил, что это специальный лед, для скульптур, и что за него, наверное, заплатили как за ее образование. Стася не с этим спорить, хотя ее образование по большей части оплачивалось бюджетными местами и грантами, и много чего стоит больше чем ее образование.

А еще, неожиданно, ей пришло приглашение. Настоящее, на плотной бумаге, с тиснением, в конверте, который доставил парень в серьезном костюме и с лицом, будто нес бомбу. Она быстро пробежалась глазами по тексту.

“Артур И. Лазарев имеет честь пригласить А. Миронову”.

Ниже мелко, от руки, тем самым ровным почерком с длинной палкой у “т”:

“Каждый ведущий специалист может пригласить одного человека. Мне некого. Если вам интересно — приходите.”

Она перечитала “мне некого” три раза. А потом узнала у Димы, что Соболев за прошедший год приглашал на фуршеты дважды. Оба раза лаборанток. Обе после этого сменили лабораторию, первая и вовсе — вскоре покинула центр. София, судя по всему, стремится стать третьей попыткой.

Конечно, Стася пойдет! Как бы ей ни было плевать на все эти пафосные встречи, все же ее захватило общее любопытство о гостях и том, что на этих самых фуршетах происходит, как происходит распределение самых больших бюджетов. А еще... она наконец-то увидит ту самую панорамную крышу.

Платье у Стаси было одно, черное, до колена, купленное еще до центра для защиты диплома. Она надела его, посмотрела в зеркало, сказала себе “нормально”, побрызгалась малиновым щербетом и отправилась наверх.

Ресторан под прозрачной крышей был похож на то, как в фильмах показывают жизнь богатых, только без монтажа: все сразу и одновременно. Сияние над головой, живой квартет, ледяная скульптура в виде двойной спирали ДНК посреди зала, вокруг которой стояли столы с едой, названий которой Стася не знала и не хотела знать. Пахло устрицами, деньгами, духами в количестве, которое хотелось разбавить водой, и очень холодным воздухом. Гости были такими, о которых Дима говорил “я его видел на обложке”, и Стася узнала как минимум одного актера, игравшего супергероя. Он ел краба и выглядел уставшим и скучающим.

Артура она увидела сразу. Лазарев стоял у ледяной спирали в темно-синем костюме-тройке, с галстуком того же цвета, и Стася, честно, не была готова к тому, что увидела.

В халате Артур был достоин звания доктора скукоты. В костюме же он был… ну, как кто-то, на кого смотрят с восхищением и удовольствием. Синий ему несомненно шел, оттенял глаза и придавал всему образу легкий шарм. У Виктории точно есть вкус, и в одежде и в мужчинах.

Стоял генетик очень прямо и очень растерянно, словно ему сказали “стой здесь и улыбайся”, но он умел только первое. Рядом с ним находилась женщина в серебристом, с идеальным лицом, и держала его за локоть — его мать. Стася поняла это не по лицу, а по тому, как женщина себя держала. Он пару раз упоминал ее, и стало ясно — она изысканная и требовательная.

— Ты пришла, — присвистнула Кира, возникнув сбоку с тарелкой. На ней было короткое черное платье и кроссовки. Около кроссовка с невозмутимым видом восседал Баунти. — Хоть кто-то живой, ну, кроме моего шоколадного друга. Пробовала морского ежа?

— Что?

— Я так и думала. Держи. — На тарелке лежало что-то оранжевое в раковине, похожее на язык. — Сбрызни лимоном, теперь ложечкой. Прямо так. Не бойся, это просто море.

Стася почему-то послушалась, зачерпнула, положила в рот. Это и правда было море. Соленое, странное, как будто ей в рот запихнули отпуск.

— Ого.

— А теперь икру. Нет, не на хлеб, просто с ложки. Ты в цоколе такого не увидишь, а тут все равно выкинут.

Они стояли у стола и ели икру с ложки (что подтверждало слух, бродящий по центру о занятиях небожителей), и это было первое за много недель, что Стася делала здесь просто так, без расписания. Кира рассказывала, кто есть кто: тот с бородой — сингапурский доктор Хан, представитель другого научного центра, и он явно приехал переманивать генетиков, вон та — амбассадор чего-то, вон те двое — блогеры, которых притащили “для молодежной аудитории”, что казалось странным — центр ведь не был открыт для большой общественности. Они снимали ледяную спираль так, будто она могла обидеться. А Стася смотрела, где Артур.

Артура зажали японские инвесторы и, по всей видимости, к ним присоединился его отец. Мать что-то говорила, показывая на него рукой, как показывают экспонат, Стася прочитала по губам “как молодой Маск”, и увидела, как у Артура сжалась челюсть. Она уже знала это движение.

София тоже получила свое предложение, она обнаружилась около Марка. Точнее, на Марке: висела на его руке в чем-то блестящем, смеялась громко, а Марк улыбался с ямочками, всему залу сразу. А потом в поле его зрения попала Виктория Ланская в бордовом, с идеальными волосами и идеальным декольте, и Марк как-то очень естественно и легко отделился от Софии, как пленка с апельсина, и через минуту уже целовал Виктории руку, склонившись ровно настолько, чтобы это выглядело галантно, но не подобострастно. Виктория смеялась, Артур стоял в трех метрах и, кажется, этого не заметил. Или заметил, и ему было все равно, что для Стаси было еще интереснее.

София осталась одна с бокалом. Постояла, посмотрела вокруг. И пошла к Артуру.

Стася смотрела, будто это был сериал. Кира стояла рядо и явно занималась тем же самым, только еще откровенно усмехаясь. София дождалась, пока хватка матери Лазарева ослабнет и мужчина попытается от нее отделиться, подошла, встала рядом, что-то сказала, наклонив голову, тронула его рукав. Артур не повернулся. Она сказала еще что-то, засмеялась, положила руку ему на предплечье. Артур посмотрел на руку так, как смотрел на каплю горячего шоколада у термоса. Потом поднял глаза, обвел зал, нашел взглядом Стасю у стола с икрой и, не сказав Софии ни слова, шагнул в ее сторону. Просто оставив на середине фразы инвестора, мать и Софию с рукой в воздухе.

Фетисова посмотрела на Стасю, потом на его спину и вновь на Стасю. Лицо у нее стало таким, что Стася положила ложку — на всякий случай, чтобы показать, что она безопасна и безоружна, — а после и вовсе отступила на шаг.

— Вы здесь, — отметил очевидное Артур.

— Вы меня пригласили.

— Да. — Он помолчал. — Спасибо.

— За что?

— За то, что пришли. Мне нужно было… — он посмотрел через плечо на мать, которая что-то говорила инвесторам с извиняющейся улыбкой. — Мне нужно было иметь возможность куда-то отойти.

— Я подставка для побега?

— Вы… точка выхода.

— Это одно и то же, Лазарев. Синий вам идет, — сказала она вдруг, потому что это было правдой, а правду в этот вечер говорить было легко. Может, из-за икры.

Он посмотрел на нее так, как будто она сказала что-то на языке, которого он не знал, и не смог загуглить.

— Артур, дорогой! — Виктория возникла между ними, как рекламная пауза, и взяла его под руку. — Фотограф ждет нас у спирали. Идем. — Она скользнула взглядом по Стасе, добавила: — Милочка, там у бара кончился лед.

Стася пошла на балкон. Что-то внутри принялось неприятно и очень уж настырно копошиться. Хотя, в общем-то, ничего плохого или неожиданного не случилось.

Балкон был застекленный, с подогревом пола, но все равно холодный, а за стеклом лежала белая пустота, над которой шевелилось сияние. Здесь никого не было. Она прижалась лбом к стеклу на мгновение, а потом смотрела, как в отражении, там, в зале, Виктория обнимает Артура у ледяной ДНК. Вспышка, и еще вспышка, затем Виктория берет микрофон у квартета и что-то говорит, и зал аплодирует, и Стася слышит одно слово: “весной”.

— Она намекает на свадьбу, — сообщила Кира, выйдя на балкон с бокалом. — Все хлопают. Лазарев стоит с лицом, словно удивлен новости больше всех. Он ведь даже не сделал ей предложение.

— Мне все равно, — чуть более резко, чем стоило, ответила Стася.

— Угу. — Кира встала рядом, прислонилась к стеклу спиной. В ее ногах разместился большой шоколадный кот. Как она добилась возможности его сюда притащить? Неважно. — Слушай. Я не буду лезть. Но дам совет, потому что ты мне нравишься и потому что я в этой среде выросла. Лазаревы — акулы. Вся семья. Даже вроде как безобидный золотой мальчик, который словно повесил на тебя ментальный GPS-трекер. Если он тебе нравится, а он тебе нравится, не спорь, заставь его переписать достаточно важной документации на себя до того, как ляжешь с ним в постель, включить в соавторство и все такое. После будет поздно, после ты будешь “помощница, которая помогала, потому что ему нужна была только помощь”. А вообще, лучше не связывайся с такими, как он. И как — уф, даже говорить противно — Марк Соболев.

Стася повернулась.

А где-то внутри взвыла сирена. Та самая, которая три года назад опоздала, но сейчас она наконец-то начала реагировать.

Она не хотела обсуждать ни сирену, ни Марка, зато, вспомнив, что Кира сама из небожителей, прищурилась.

— Тебя Виктория подослала?

Кира засмеялась, умудрившись наполнить смех любопытством.

— Меня? Ланская со мной не разговаривает с тех пор, как я на приеме у ее родителей ушла кататься на лыжах вместо того, чтобы делать вид, что мы с ней подружки. Нет, меня никто не подсылал. Мне плевать на их тусовки и эти гранты. Я вообще здесь, потому что мне двадцать пять, а меня все равно сватают всем подряд: старым, молодым, с яхтами, с фондами, с тремя подбородками. Молодым на самом деле редковато. Мама составляла таблицы более выгодной продажи меня замуж. Я сбежала на Аляску, потому что сюда не долетают женихи. Только вертолеты с крабом. А мама получает хорошую сумму за мое участие в местных проектах, поэтому проект с отдачей меня какому-нибудь хрычу милостиво отложила. Вот и вся моя тайна.

Стася молчала. Смотрела на этот розовый градиент, на кроссовки под платьем, на человека, который делал отчеты в “Paint” и выращивал идеальные роговицы, забыв про них. Артур как-то между делом упомянул о ней, сказал, что она его реальная конкурентка. Только вот судя по ее настрою, конкурировать с Лазаревым Кира совсем не планирует. Отдавать должное за право находиться тут — максимум. Как, собственно, и Стася. По крайней мере раньше, до того, как потеря ее науки напомнила о любви к этой самой науке.

— Я здесь из-за бывшего, — вдруг сказала она.

Кира не пошевелилась, но явно прислушалась.

— Он… все началось три года назад. Сначала было хорошо, знаешь, как в фильмах. Даже слишком хорошо, как я потом поняла. А затем стало нехорошо, резко и навсегда. Я какое-то время надеялась, что все вернется к тому, что было вначале. Но было только хуже. — Стася неосознанно потерла запястья, на которых когда-то пришлось освидетельствовать синяки, после того, как Егор удерживал ее, объясняя это любовью и заботой, когда она пыталась сбежать домой. — Потом он не понял, что мы расстались. Он ждал у подъезда, писал моей маме. Он знал, где я работаю, учусь, где покупаю хлеб. Полиция сказала, что пока он ничего не сделал, они тоже ничего не сделают. Дима, ну, мой друг, о котором ты спрашивала, он сделал так, что меня стало трудно найти. Мы тогда общались с ним редко, я знала, что он нашел какую-то работу в крутом месте, и однажды, приехав на праздники, он застал меня… со следами, — Стася поежилась, — в общем-то, от встречи с Егором. Дима сказал: есть место, куда не попадет никакой Егор и куда не долетают вообще никакие сообщения, только надо доказать, что я сильна в своей области. Я написала свой проект за четыре месяца. На самом деле наработки у меня были давно… но как-то руки не доходили. И вот я тут.

Кира долго молчала. Потом осушила бокал.

— Вот же кусок свинятины.

— Я никому не говорила, и даже от мамы скрывала, — прошептала Стася, пораженная тем, что поделилась со своей новой знакомой.

— Я тоже, — ответила Кира. — Про таблицы. Хотя их как раз и составляла моя мама, но я имею в виду, что больше никому не говорила.

Стекло отразило, как в зале Артур снял с плеча руку Виктории. Как что-то сказал матери. Как мать сказала что-то ему, и он не ответил. Как он пошел через зал, мимо инвесторов, спирали, Софии — к балкону. Виктория смотрела ему в спину с лицом, на котором тональный крем не мог замаскировать уже ничего. Эмоции не замаскируешь.

Стася увидела это в отражении и не обернулась. Пусть Кира думает, что она не обращает на это внимания. Пусть он тоже так думает. Она смотрела на сияние. И считала шаги. Двадцать. Он всегда останавливался у двери, никогда не входил сразу.

Дверь балкона открылась. И на волне резкого страха Стася выскочила в общий зал, даже не попрощавшись с Кирой, наплевав на предстоящее вручение грантов и распределение бюджетов. Пусть они и стоят там вдвоем, все такие загадочные и богатые. Зря она говорила с этой девчонкой, ой зря.

Стася была готова молиться, чтобы тот взгляд Виктории, полный недовольства и хищной ярости, относился к Кире, а не к ней.

Пусть лучше невеста Артура ее считает за мебель и обслугу, так спокойнее.

В какой-то момент Стася поняла, что Марк пропал еще за несколько дней до фуршета.

Не в смысле пропал — она ведь его видела в ресторане. Он перестал к ней подходить. Не звал в столовой, не появлялся в лаборатории Лазарева, не писал через корпоративку “Настенька, на пять минут”. Стася заметила это на четвертый день после фуршета, а вскоре поняла, причину.

— Я закрыл его задачу, — оповестил Артур, не поднимая глаз от очередного учебника. — Всю. Полимер, дозировки, протокол. Отправил через ваш аккаунт в среду, вы же дали мне доступ. Там было работы на пару недель для человека, который понимает, что делает, и три года для него — но только с чьей-то помощью. У него все заработало. Ему больше не нужно.

— Ему больше не нужно, — повторила Стася.

— Это было ваше условие — гибкость. Я подумал, что если убрать причину запросов, вопрос гибкости отпадет.

Она растерянно стояла посреди его лаборатории и понимала, что вот сейчас должна разозлиться. Что он опять решил за нее и не посоветовался. Опять сделал “как лучше”. Но злости не было, была лишь ясность: Марк приходил постоянно, пока она была нужна, и не пришел ни разу, когда стала не нужна. Это была не ревность к Артуру, как она позволила себе однажды предположить, а всего лишь собственничество к вещи, которую взяли другие.

— Семья у него, кстати, — продолжил Артур, перелистывая страницу, — почти богатая. Достаточно, чтобы попасть сюда. Недостаточно, чтобы с кем-то здесь конкурировать. Я ознакомился с его досье. Дед сделал состояние на дженериках, отец потратил половину, сын пытается вернуть остальное чужими руками. Распространенная модель.

— Вы его пробили?

— Мне было интересно, с кем вы делитесь наработками бесплатно.

— Это не ваше дело.

— Согласен, — сказал он и не извинился.

А Стася, к своему стыду, вспомнила, что Марк просил у нее наработки по акне, значит, была надежда, что он снова с ней свяжется, что она все еще нужна.

Вечером Дима принес сплетни на кухню цоколя еще горячими. Стася готовила макароны с тушенкой, гордо именуемые “по-флотски”, но эти сплетни снова оказались интереснее ужина.

Хоть Стася и бубнила, как некрасиво следить за переписками жителей “Генезис Фарм”, она обожала возможность добытую оттуда информацию обсуждать.

— София Фетисова чуть не улетела в теплые края. Она кричала после фуршета, что выйдет замуж за Лазарева, потому что он на нее “явно не просто так смотрел”. Ланской доложили, а та подала заявку на пересмотр допуска. А потом, — Дима сделал паузу, — они встретились. Вдвоем, в кабинете Ланской. И заявка исчезла.

— А что они решили?

— Не знаю. Переписки то нет. Но София вышла оттуда с растерянным лицом и притихшая.

Стасе стало страшно. По-настоящему, до холода в пальцах. Она дорожила своим местом и ощущала себя здесь за надежной стеной. Только вот вокруг этой стены ходили люди с заявками на пересмотр допусков.

Марк вновь объявился, внезапно — с розами и приглашением на свидание. В ресторан наверху, тот самый, под прозрачной крышей, только теперь без ледяной ДНК.

— Мы так давно нормально не сидели, Настенька, — сказал он, разливая вино, а она не могла понять, как можно назвать их паузу в общении “давно не сидели”, если они никогда вместе не сидели. — Я хочу загладить вину. Был занят, ты же понимаешь, проект закрывал, дедлайны. Но я думал о тебе. В марте Женева, конференция по регенеративной дерматологии. Я хочу взять тебя с собой.

Пару месяцев назад она бы расплакалась от счастья прямо в тарелку. Сейчас она смотрела на него и думала: он красивый, правда красивый. Но пустой. И Стася почему-то была уверена, что София оказалась на зимнем фуршете рядом с ним не просто по дружбе, ей явно пришлось отработать приглашение.

— Спасибо, — пробормотала она. — Подумаю.

— И еще, — он поправил локоны. — По поводу исследования по акне. Помнишь, мы обсуждали? Когда будет готово и сможешь отдать блокнот? Мне нужно все доработать, ты же понимаешь.

— Все готово, он с собой.

— Прекрасно! — Марк просиял. — Я как раз смогу на днях вставить это в статью. В соавторы, правда, придется взять коллегу, я ему должен. Но тебя обязательно упомяну. В благодарностях, и…

— Нет.

Улыбка осталась, брови поднялись.

— Что “нет”?

— Это уйдет с моей фамилией в соавторах, Марк. — Она услышала свой голос и не узнала его: ровный, без уголков губ. — Не в благодарностях. А знаете, что еще лучше? Я выложу свое исследование только под своей фамилией, а вы сделаете свою работу сами, и намного гениальнее моей, у меня ведь только глупая и бессмысленная база. Но будьте аккуратнее с мыслями о создании для меня проблем, иначе мой, ох точнее ваш полимер неизвестно по какой причине превратится в желе.

В его глазах сменилось несколько выражений, и ни одно из них не было теплым, как свет в его лаборатории, с которым она его по глупости ассоциировала.

— Ты изменилась, — сказал он наконец.

— Мне нужно идти, — улыбнулась Стася и встала, с каким-то непонятным, незнакомым удовольствием ощущая, как он растерянно смотрит ей вслед.

Тем временем “Эпидерма” развивалась. Впервые за полгода она шла не как билет, а как проект: с данными и с образцам в которых она сама (сама!), с чужой генетикой в голове и своей упрямостью в руках, нашла точку, где регенерация нервной ткани и кожи неожиданно отражали одни и те же закономерности. Она не знала пока, почему. Но догадывалась, что это важно.

Девушка открыла корпоративную программу, увидела сообщение от неизвестного отправителя:

“Уважаемая госпожа Миронова. Так как ваш проект включен в перечень перспективных исследований центра на следующий квартал, прошу о встрече для обсуждения возможного сотрудничества. О. Коваль, ведущий специалист отдела генетики”.

— Не многовато ли генетиков на квадратный метр, — сказала она вслух, обращаясь к магниту в виде совы. — Сначала доктор скукота, потом Бельская с котом, теперь этот тип. Что вам всем от меня надо? У меня кожа! Кожа, понимаете?

Сова молчала. Стася пошла к Лазареву, потому что о таком письме стоило сказать, ведь это могло повлиять на секретность их секрета, и это ее уже почти не бесило.

Артур стоял в своей лаборатории у пищевого холодильника и пытался открыть банку. Стеклянную, с закручивающейся крышкой, с какими-то маринованными штуками, которые ей не были знакомы. Он держал банку двумя руками и крутил крышку, пыхтя и что-то нашептывая. Стася усмехнулась, какой он… человек, когда никто не видит. Тем временем крышка не крутилась. Он поменял хват. Крышка не крутилась. Он посмотрел на банку с недоумением и легкой обидой.

Стася молча зашла и сразу подошла к генетику, забрала у него банку, перевернула, три раза стукнула по дну рукояткой ножа, лежавшего на столе, перевернула обратно и открыла.

Артур смотрел на нее так, как по его же рассказу смотрел на слайд Бельской с роговицей.

— Это что за нанотехнология?

— Это жизнь, Лазарев. — Она поставила банку на стол. На подставку. — Вы что, никогда сами банки не открывали?

Он честно подумал.

— Нет, — признался он. — Мне… их открывали обычно.

— Вот письмо, — перешла к делу девушка. — От Коваля.

Он прочитал.

— Не встречайтесь лучше.

— Я не хочу, но не могу отказать. У нас с вами разное положение, вы же понимаете это?

— Понимаю. — Он помолчал. — Стася. У вас в проекте есть точка. На стыке нервной ткани и эпидермиса. Вы ее видите?

— Вижу. Но не понимаю.

— Я тоже. Но мне кажется, — добавил он осторожно, — что там мы оба и к ней стоит присмотреться.

Марк пришел в четверг.

Стася знала, что придет, с того момента, как Дима шепнул ей на кухне, что список перспективных проектов разослан всем ведущим специалистам (откуда о ней и узнал тот самый Олег), и что Соболев прочитал его как минимум трижды, и что первым в списке стояла “Эпидерма”, а его полимер девятым.

Он вошел в ее лабораторию, о которой узнал лишь после рассылки, без стука, это даже не пришло ему в голову. С планшетом, с удушающим запахом бергамота, с улыбкой, которая на этот раз включалась медленнее и неохотно и, судя по всему, с полнейшей амнезией, словно того самого разговора о соавторстве и ее ухода с ужина не было.

— Настенька, здравствуй! Поздравляю, слышал про список. Я подумал, тебе нужна консультация. К тому же, стоит проконтролировать, чтобы у нас случайным образом не оказалось совпадений. Ты не думай, я не обвиняю, просто у тебя был доступ ко всем моим наработкам. Ладно, к чему я… хочу помочь. Ты же понимаешь, такой уровень, это уже не наброски, тут нужен опыт, я мог бы курировать…

Он осекся, потому что за вторым столом, спиной к двери, в холодном свете, среди ее коробок от чая и его учебников, сидел Лазарев. Артур даже не обернулся. Он перевернул страницу распечатанных данных по последним тестам “Эпидермы”.

— Артур Игоревич. Не знал, что вы тут.

— Я тут часто, — сказал Артур странице.

— Я к Настеньке. По поводу ее проекта. Хотел предложить помощь, поскольку…

— Не мешайте, — сказал Артур и наконец повернулся. Лицо у него было ровное, все та же заставка, но Стася уже умела читать паузы. — В этом проекте все исследования оригинальны с момента прихода госпожи Мироновой в центр. Все датировано, все залогировано. Кстати, было бы здорово, если бы в вашем проекте, Марк Павлович, этого не оказалось. Насколько я знаю, она иногда обсуждала с вами свои идеи раньше.

— Чего “этого”?

— Ее исследований. — Артур смотрел на него с такой поразительной вежливостью, что она звучала хуже грубости. — Вы уж перепроверьте свое детище. Не украли ли чего. Случайно, конечно. Неприятно будет, если что-то совпадет. Знаете, это просто поднять по датам и вычислить. Какие формулы и гипотезы где раньше появились. Я, например, это умею. Служба безопасности тоже.

В тишине Марк перевел взгляд на Стасю. Она стояла, онемев, у своего стола, с пипеткой в руке, и не двигалась.

— А она что-нибудь скажет? — спросил он, вернув взгляд к Артуру.

— Она здесь, — ответил Лазарев. — Вы можете обратиться напрямую. Только вот дама не хочет контакта с вами. А вы так этого и не поняли.

Марк постоял. Улыбка все еще была на месте, но уже сползала. Он посмотрел на Стасю еще раз, и в этом взгляде было что-то, чего она раньше не видела, а может, видела и называла другим словом. Оценка — сколько стоит тратить на нее времени и сколько будет стоить то, что она решила взяться за собственные исследования.

— Ясно, — нарочито весело пропел он. — Что ж. Удачи с проектом, Настенька.

— Меня зовут Стася, — наконец обрела она дар речи. — Не Анастасия, не Настя и даже не Настенька.

Он вышел, сделав вид, что не расслышал ее.

Стася отложила пипетку. Руки не дрожали. Она посмотрела на них: почти свои, с чужим почерком, с обкусанным ногтем на мизинце, с пятнышком маркера, которое не отмывалось. Потом на Артура, который вернулся к чтению, как будто ничего не произошло, только он так и не перевернул страницу. Она уже запомнила скорость, с которой он поглощает информацию, и если бы он занимался именно этим, то в лаборатории прозвучал шелест.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что, — ответил генетик странице. И (Стася не могла поверить своим глазам) усмехнулся. — Он мешал.

— Мне или вам?

Артур подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить, и это было единственное, что ей нравилось в нем с самого начала, еще когда все остальное терпеть не могла.

— Работе.

По его тону, по дрогнувшим ресницам и напряженным скулам, она поняла, что он врет. И что у лжи этой есть причина вне должностной инструкции. И что ей это, кажется, нравится больше, чем должно.

На месте только что рухнувших воздушных замков стояла лаборатория B-14, пахнущая шоколадом и кедром, с совой на холодильнике (которую, кстати, ей пришлось приклеить двусторонним скотчем, так как на эти новые буржуйские холодильники магниты не крепились) и с человеком, который не умел открывать банки, но умел выгонять из ее жизни тех, кого она сама выгнать не решалась.

Она вернулась к столу, потянулась к колбе. И впервые подумала не о том, что тут удобно прятаться, а о том, что она на своем месте.

— Теперь высыпаетесь? — вдруг нарушил тишину Артур.

— Что, простите?

— Матрас удобен?

— Д-да, спасибо, — выдавила Стася. От понимания его поступка у нее дрогнули руки, и колба выскользнула. Второй раз с того самого дня, но не последний.***

***[Прим.автора:В этот момент наша успешная лаборантка бегло подумала о том, что теплый свет вокруг Марка не гарантировал теплоты человеческой, а холодный вокруг Артура не означал, что в нем нет умения позаботиться о близких. Но следом она осознала, что сам факт этих мыслей в ее голове неестественны, и прогнала их. А позже, даже тогда, когда скрывать уже ничего не нужно было, не признавала, что в этот самый момент занималась классически любимым занятием — сравнивала мужчин. Потому что уж будем честны, Артуру не пришлось расстегивать две пуговички, чтобы быть горячим.]

7. Глава о настырной точке между третьим и четвертым ребром и психологическом просвещении.

Артур открыл глаза в шесть сорок три. Это было на семнадцать минут раньше, чем он вставал даже в самые продуктивные периоды жизни. Какое-то время он лежал неподвижно и смотрел в потолок.

Указательный палец правой руки лежал у него на груди, между третьим и четвертым ребром. Туда несколько недель назад уперся палец лаборантки, требующей уважения к клеткам эпидермиса.

Он не помнил, как положил туда руку. Судя по тому, что кожа под пальцем успела нагреться, палец лежал там уже давно.

Артур убрал руку. Полежал. Вернул обратно.

Давление было незначительным, контакт длился меньше двух секунд. Утром он осмотрел место в зеркале: ни гиперемии, ни гематомы, эпидермис интактен. С медицинской точки зрения ничего не произошло. И все же точка на груди помнила прикосновение отчетливо. Это было ненаучно, а он ненавидел все ненаучное.

"Иррационально", подумал он. И не убрал руку.

Дверь открылась без стука. Пропуск на его часть этажа был у пятерых: у него, у горничной уровня A, у службы безопасности, у директора и у Виктории Ланской. Горничная всегда стучала хоть и беззвучно и появлялась, когда он отворачивался, если он вызывал сам. Безопасность стучала громко, и звук этот не вызывал ощущения безопасности. Директор не приходил никогда. Значит, Виктория.

Она была в облаке аромата “Versace”, таком густом, что его хотелось разбавить. На ней был халат из шелка цвета шампанского, завязанный так, чтобы развязаться от одного взгляда. Волосы уложены, лицо свежее и очевидно подготовленное, хотя до завтрака оставалось больше часа. Дерматит под тоном стал менее заметен - пилинг все-таки сделала, вопреки совету.

— Ты рано, — она и присела на край кровати,. — Я думала, придется будить.

— Меня не нужно будить.

— Знаю, милый. Твои внутренние часы. — Виктория улыбнулась и провела ладонью по шелку, от колена к бедру. — Твоя горничная, кстати, опять посмотрела мне в глаза, когда я выходила из лифта. Прямо в глаза, представляешь? Надо будет сказать управляющему. Эти люди совсем распустились с тех пор, как Корнилов открыл им холл.

Артур молчал. Ее рука скользнула к его руке, все еще лежавшей на груди, и накрыла ее. Отполированные ногти, холодные пальцы. Она наклонилась, и прядь волос ее коснулась его щеки.

Раньше он принял бы это так же, как принимал стейк из семги: без удовольствия, но и без сопротивления, потому что это ему нужно по статусу, потому что сопротивление требует сил, а силы нужны для работы. Раньше их встречи были частью соглашения, записанного в невидимых протоколах двух семей, и Артур относился к ним как к сверке отчетности раз в несколько дней. Но сейчас он взял ее за запястье и снял руку со своей. Аккуратно, как пипетку со штатива.

— Не сегодня.

Виктория выпрямилась. Секунду она смотрела на него, и ее лицо ничего не выражало, оно умело ничего не выражать.

— Не сегодня, — повторила она. — Интересно. Сегодня, вчера и позавчера тоже “не сегодня”. Ты заболел?

— Нет.

— Устал?

— Нет.

Артур и сам не знал ответа. Он честно перебрал варианты: усталость исключена, он спал шесть часов двенадцать минут; физиологических нарушений нет, чек ап был идеален; стресс присутствовал, но стресс не мешал ему раньше. Ни одна переменная не объясняла результат. Он смотрел на Викторию, безупречную, одобренную его матерью, и не хотел, чтобы она находилась здесь, на его покрывале. Причина не формулировалась.

Зато где-то на краю сознания, там, где не полагалось быть никаким мыслям, кроме рабочих, стояла точка чуть левее грудины. И голос, говоривший “Лазарев” так, будто это ругательство, прибереженное для особого случая.

— Это из-за фуршета? — спросила Виктория. Голос ее похолодел ровно на столько градусов, на сколько полагалось по ее внутреннему регламенту. — Ты до сих пор злишься, что я объявила про весну?

Про фуршет Артур думал чаще, чем следовало.*

*[Прим.автора: Сейчас мы надолго улетим во флешбек Артура. Более того, мы улетим в те события, которые нам уже известны, ведь мы были там со Стасей. Да, прямо посреди разговора переметнемся в воспоминания Артура.

Но, дорогой друг, ты должен простить мне этот литературный грех, он честно во благо. Ведь так мы сильнее прочувствуем, каково было Виктории, которая все это время ждала ответа, и рядом с которой Артур действительно замер и улетел в воспоминания на несколько минут.

Все ради полного погружения, как говорится.]

Про себя он называл эти вечера Балом хищников.

Он ненавидел подобные мероприятия с семи лет. Именно тогда мать впервые поставила его на табурет посреди малой гостиной в костюме, сшитом по мерке, и велела рассказать гостям, чем отличается митоз от мейоза. Он рассказал. Гости аплодировали так, как аплодируют дрессированной собаке. Отец в тот вечер впервые положил ему руку на плечо, и Артур запомнил вес этой руки на всю жизнь: вес одобрения, которое нужно зарабатывать. С тех пор его регулярно ставили на табурет, только табуреты немного изменились, становились выше: благотворительные вечера, приемы фонда, открытия лабораторий. “Представлять семью.” “Общаться с инвесторами.” “Быть лицом бренда.” Он умел и ненавидел это делать.

На зимнем фуршете он стоял у ледяной спирали. В руке он держал бокал минеральной воды и считал минуты до момента, когда уход перестанет считаться неприличным. Этикет центра допускал уход через два часа сорок минут после начала. Прошло пятьдесят три.

Японские инвесторы вежливо кивали. Мать же демонстрировала таланты своего стоматолога.

— Артур, как молодой Маск, — говорила она по-английски с безупречным оксфордским произношением. — Такое же видение. Такая же смелость.

Артур чувствовал, как сводит челюсть. Маск строил ракеты, покупал социальные сети и публично ошибался в вещах, которые Артур считал базовыми. Сравнивать с ним человека, который десять лет собирал формулу по нуклеотидам, было все равно что сравнивать хирурга с человеком, громко режущим торт. Но инвесторы кивали, а мать сжимала локоть.

Потом подошел доктор Хан.

Сингапурский генетик был невысоким, седым на висках, с внимательными глазами, которые, казалось, ничего не оценивали, зато все запоминали. Представитель другого научного центра, не менее закрытого и не менее богатого. Все знали, что он приезжал переманивать генетиков и ради этой возможности инвестировал в “Генезис Фарм”.

— Доктор Лазарев. Наслышан. — Рукопожатие было сухим и коротким. — Мы в Сингапуре вышли на одиннадцать и восемь десятых процента замедления на приматах. Любопытно было бы сравнить подходы. Вы ведь работаете через регуляцию гексануклеотидного блока?

Артур кивнул. Он знал, что работает через регуляцию гексануклеотидного блока, но не мог поддерживать разговор подробно. Хан ждал, мать ждала, инвесторы ждали, улыбаясь.

— Детали являются конфиденциальными, — заявил Артур. — Вы же понимаете.

— Разумеется, — ответил Хан. Улыбка у него была вежливой и совершенно азиатской, а Артур вдруг вспомнил другого азиата, другую сцену и проигрыш.

А затем Хан ушел к Олегу Ковалю. Коваль пожал ему руку двумя ладонями, как старому другу, и через плечо Хана посмотрел на Артура с улыбкой акулы, почуявшей кровь.

Это была змеиная яма, только змеи в ней носили “Brioni” и “Prada”, а вместо шипения звучал джаз. Каждый в этом зале кого-то покупал или продавал себя. Марк Соболев отцепил от локтя свою лаборантку, как бирку от новой рубашки, и уже целовал руку Виктории.

Шампанское лилось так, словно оно ничего не стоило. Для людей в этом зале оно действительно ничего не стоило.

И посреди всего этого стояла она.

Артур увидел Стасю случайно, в промежутке между плечом японского инвестора и спиной Хана. Скромное черное платье до колена. Такие платья надевают на собеседование или на похороны, туда, где главное — не выделяться. Волосы собраны кое-как, выбившаяся прядь.

Тарелка в руке.

Она заворожено смотрела вверх.

За все годы в центре Артур ни разу не видел, чтобы кто-то в этом ресторане поднимал голову. Прозрачная крыша впускала внутрь все небо, и сияние над залом дрожало живое, огромное. Но для людей в этом зале оно было фоном, заставкой на мониторе, белым шумом за деньги. Никто не смотрел наверх.

А Стася стояла, запрокинув голову, приоткрыв рот. Мир вокруг нее двигался, жевал, продавал, покупал. Она была неподвижна, и неподвижность эта была не как у мертвых образцов, а как у тех, кто слишком жив, чтобы суетиться.

Артур не понимал, почему не может отвести взгляд. Он видел сияние тысячи раз. Но он видел впервые, как на него смотрят, каким может быть взгляд той, кто смотрит.

— Артур, дорогой! — Виктория возникла рядом и отобрала микрофон у квартета.

Он помнил, как она постучала ногтем по микрофону. Как зал затих. Как она произносила, лучась приторной улыбкой: “Мы с Артуром счастливы сообщить, что весной…” Дальше были аплодисменты, вспышки, чьи-то поздравления и хлопок по плечу, от которого расплескалась вода в бокале.

Предложения он не делал. Ни весной, ни зимой, никогда. Даты не обсуждались ни с ним, ни в его присутствии. Кто-то за него просто решил, что весна подходит, а он узнал об этом вместе с японскими инвесторами. Неожиданная злость поднялась в нем так же, как на докладе: горячая, неаккуратная, совершенно ненаучная.

И он сделал то, чего не сделал бы никогда прежде. Ни о чем не думая он стал искать глазами лаборантку.

Зачем, он не знал. Ему нужно было увидеть ее лицо, просто понять, слышала ли она те же слова. Какую реакцию он надеялся найти, какая переменная ему требовалась, он не сформулировал ни тогда, ни потом.

Он нашел ее в отражении стекла. Стася стояла на застекленном балконе, в своем черном платье, прислонившись лбом к стеклу, за которым лежала белая пустота.

Японский инвестор говорил что-то о логистике в Осаке. Артур не дослушал. Он снял с плеча чью-то руку. Мать что-то сказала ему по-русски, тихо и отчетливо, так, как она говорила, когда ему было девять и он собирался уйти с приема в библиотеку. Он не ответил, пошел через зал, мимо инвесторов, мимо спирали, мимо лаборантки Соболева. Двадцать шагов. Он всегда останавливался перед дверью, всю жизнь, он не знал почему. Остановился и в этот раз. Секунда. Две.

Он открыл дверь.

На балконе стояла Кира Бельская с пустым бокалом. У ее ног лежал огромный шоколадный кот и смотрел на Артура с кровожадным любопытством. Стаси не было. Он успел заметить, как в противоположной двери мелькнул край черного подола.

— Опоздали, Лазарев, — пропела Кира, не оборачиваясь. — Упорхнула, едва вы коснулись ручки. Поздравляю с весной, кстати. Ну, вы понимаете что я имею ввиду.

Он постоял на балконе, пытался вспомнить, что собирался сказать, когда шел сюда. Какую фразу, какой вопрос. И не мог. Там было пусто, как на слайде без данных. Он не знал, зачем шел. Знал только, что должен был идти, бросив японских инвесторов, мать и невесту.

А еще он был рад, что она сбежала. Потому что, окажись она на балконе, ему пришлось бы что-то сказать, а сказать было нечего. Или было нечто такое, для чего у него не существовало слов. Только ощущение.

— Вы ее напугали, — лениво добавила Кира, а ее кот зевнул. — Хотя, может, и не вы. В зале сейчас есть кое-кто пострашнее.

Он проследил за ее взглядом. Виктория стояла у спирали с микрофоном в опущенной руке и смотрела на балкон. На ее лице даже Артур смог считать одну единственную эмоция. Ярость.

Уже в лифте мать сказала всего одну фразу, глядя на свое отражение в зеркальной стене: “Ты унизил нас при японцах”. Отец сказал на одну фразу больше, чем обычно говорил сыну за месяц: “Ланские — это Азия, Артур. Азия — это будущее. Не порть будущее.”

В ту ночь Артур не спал и ощущал точку на груди.

**[Прим.автора: Включаем наши телепорты, и возвращаемся в настоящее, вжух!]

— Нет, — наконец, ответил он. — Я не злюсь из-за весны.

Это было правдой. Он злился, но не из-за весны. Причину злости он формулировать не стал.

Виктория встала. Поправила пояс халата, который так и не пригодился, и посмотрела на него сверху вниз. Этот взгляд он видел у матери, когда повар подавал блюдо не той температуры.

— Тогда слушай, милый. — Голос стал ласковым. — До Рождества ты объявишь о помолвке, официально. С кольцом, при твоих родителях и моих. Со всем, что полагается. Если нет, я поговорю с Игорем Всеволодовичем.

— О чем ты хочешь поговорить с отцом?

— О твоем странном поведении. О том провальном докладе. О том, что ты бегаешь от меня по всему центру. И о том, что ты водишь дружбу с прислугой из цоколя. — Она произнесла “прислугой” медленно, с удовольствием, как произносят название дорогого вина. — Мне доложили, что ты туда спускался! Твой отец, полагаю, будет очень внимателен к этой информации. Особенно накануне подписания документов по финансированию финальной фазы.

Артур смотрел на нее: на безупречную кожу, под которой медленно разрушался роговой слой, на идеальную улыбку без искренности и на угрозу, выверенную до мелочей.

Отказать он не мог. Если отец узнает хотя бы часть правды, то одним звонком закроет проект. Все ради репутации.

— До Нового года, — сказал Артур.

— До Рождества.

— До Нового года, Виктория. Мне нужно закончить квартальную отчетность. Одна неделя тебя не разорит.

Она задумалась, подсчитывая выгоду.

— До Нового года, — согласилась она. — Но ни минутой позже. И, Артур… — Она уже стояла в дверях, а шелк ее платья мерцал в полумраке. — Передай своей поломойке, чтобы не путалась под ногами. Не хотелось бы пересматривать ее заявку на допуск.

Дверь закрылась бесшумно, как и полагалось наверху.

Артур лежал и смотрел в потолок. Палец снова был на груди, между третьим и четвертым ребром.

Пусть отправляет сколько угодно запросов на пересмотр, он оспорит каждый.

На общий обед в тот день он шел через холл. Корнилов зачастил и снова почтил столовую своим присутствием, и значит, снова предстояло сидеть вперемешку, изображать товарищество и есть то, что сегодня выбрал шеф. Хорошо хоть завтрак и ужин не превращали в эту пытку.

Холл пах мокрым мрамором от фонтана и оранжерейными лилиями в горшках. В свете из арочного окна алые бархатные портьеры вокруг клетки Лорда Генри выглядели особенно нелепо. Кто в этом центре решил, что попугаю необходим бархат? Артур допускал, что знает ответ: тот же человек, что заказал для зала собраний кресла из ореха, а в ресторан — прозрачную крышу. Человек, для которого богатство должно было быть в каждом сантиметре вокруг. Тот, кто понял, что деньги с собой в могилу не унести и тратит их в этой жизни.

Лорд Генри сидел на жерди возле клетки, он был не в духе. И особенно болтлив.

Мимо фонтана проходил ассистент, молодой, в белоснежном халате, с яблоком в руке и высоко задранным носом.

— Отведай моей шпаги, нечестивец, или подай мне плод! — потребовал попугай.

Ассистент не повернул головы. Он надкусил яблоко, хруст разлетелся под сводами, как выстрел.

— О, позор на седины моей матушки! — взвыл Лорд Генри и захлопал крыльями. — Смерд!

Ассистент ускорил шаг. Кто-то у колонны прыснул.

Следом торопливо прошла лаборантка Соболева, София. Шла она со стороны лифтов верхнего яруса, хотя жила в цоколе. Волосы растрепаны, воротник халата подвернут внутрь. Лорд Генри повернул к ней голову с медлительностью судьи.

— Куртизанка низшего сословия! — проскрипел он. — Прикрой ланиты!

София вспыхнула и почти побежала к столовой. Артур запомнил направление, откуда она пришла, и то, как она прятала лицо, машинально, как запоминал все, что не укладывалось в схему.

А потом Лорд Генри заметил и его.

— ДОКТОР СКУКОТА! — заорал попугай с таким восторгом, будто встретил старого друга. — ДОКТОР СКУКОТА!

Эхо отразилось от арочного потолка и пропало в листьях лилий.

Он раньше слышал эти слова. Но тогда не придал им значению. А теперь они звучат при нем и в его сторону второй раз. Почему? Попугаи не изобретают слов. Попугаи повторяют. Значит, кто-то произнес это в этом холле. И этот кто-то…

Память подкинула короткий, сдавленный, замаскированный под кашель смешок из последнего ряда аудитории. Ну не может быть, они тогда не были даже знакомы.

— Прочь с дороги, чернь! — добавил Лорд Генри, распушив перья.

— Генри, — не выдержал Артур. — Еще одно слово, и я подарю тебя коту. Одна дамочка привезла такого.

Попугай принял вид глубоко оскорбленного пэра Англии.

— Какая дерзость! — Хлопки крыльев, возмущенные, частые. И обращение уже не к нему. — Не смей приближаться!

Под клеткой, распластавшись по мрамору, лежал кот. Шоколадный, огромный, неподвижный, как пушистая контрабанда, которую провезли через таможню, потому что таможенник не поверил своим глазам и подумал, что это мягкая игрушка. Он смотрел на попугая. Во взгляде читались вечность и голод.

Артур успел подумать, что животное явно ждало, пока птица отвлечется. И что птица отвлеклась, на него. Кот прыгнул.

Для существа таких размеров прыжок был почти красивым: мощный толчок задних лап, вытянутое тело, растопыренные когти. Он целился в верхний край открытой клетки, куда Лорд Генри как раз шагнул с жерди. Но кот не долетел, врезался в алую портьеру и вцепился в нее когтями.

Портьера, сшитая итальянской мастерской и рассчитанная на то, чтобы красиво висеть, а не выдерживать десять килограммов шерстяного шоколада, поехала вниз. Кольца зазвенели по карнизу, как тибетские колокольчики. Баунти провернулся в бархате, запутался лапами, запутался головой, и через секунду под клеткой висел алый кокон, из которого торчал пушистый хвост и доносилось утробное, полное экзистенциального ужаса “мррраууу”.

Лорд Генри смотрел на это сверху, склонив голову набок.

— Вы опозорили весь свой род, сэр, — произнес он с глубоким удовлетворением.

С лестницы сбегали двое из обслуживающего персонала. От колонны лениво отлепилась Бельская с неизменной банкой энергетика в руке. Как такой гениальный мозг, может не понимать, что губит свое здоровье этой химией?

— Баунти, — начала она без малейшего беспокойства. — Мы же договаривались. Ты общаешься, не охотишься.

Кокон ответил сдавленным рыком.

Артур не стал слушать, пошел дальше, к столовой. Но стоило признать, что зрелище доставило ему удовольствие.

За обедом Стася сидела через четыре стола от него, рядом со своим айтишником. Когда из холла донесся очередной вопль Лорда Генри, она подняла голову и засмеялась. Артур не смотрел на нее, но и без того перед глазами было ее лицо, с которым она смеялась.

Он начал избегать Викторию.

Не сразу и не сознательно. Просто в какой-то момент заметил, что строит маршрут от номера до лаборатории так, чтобы не проходить мимо мест, где она обитала. Что обедает в кабинете, а на ее звонки отвечает через одиннадцать секунд, а не через три, как раньше. Что на ее сообщения пишет одно слово там, где раньше писал два.

Стася заметила это раньше него.

— Вы пойдете на ужин с Викторией, — прошипела она однажды вечером, прижимая к груди планшет. — И будете говорить о репликации ДНК так, как я вам написала на этой шпаргалке. — Артур взглянул на бумажку в ее руке. Эта девушка неисправима, ей обязательно нужно кому-то писать шпаргалки, он на секунду улыбнулся краем губ. — Если она поймет, что ваш мозг пуст, то обратится в службу безопасности!

— Я не пойду, — неожиданно для себя отрезал Артур.

Он сидел на ящике с сухим льдом, который утром доставили для образцов. Такое с ним было впервые в жизни — сидеть на ящике было некорректно, он это понимал. Но кресло располагалось у мониторов, а у мониторов стояла она. Из-под крышки ящика тянулся тонкий белый туман и стелился по полу лаборатории, придавая помещению вид сцены из низкобюджетного фильма ужасов, которые она так любила припоминать под случай. Пахло спиртом, кедром его парфюма и малиной, которой, как он понял, пахло везде, где она находилась больше часа, даже после ее ухода. Почему этот запах так знаком ему? Может, он любил в детстве малину. Хотя следует быть честным, даже в детстве он любил только науку. Его приучили ее любить.

— Она невыносима, — продолжил он. — Три часа обсуждает котировки акций своего отца.

— Она ваша невеста!

— Она одобренный инвест-проект матери, Стася. Не путайте термины.

Он не понимал, зачем сказал это. Да и вообще, он сказал это впервые вслух, даже с родителями это так не называл. Это были те слова, которые можно было знать, но нельзя было говорить.

Она подняла брови. Потом положила планшет на стол, аккуратно, на подставку. Он отметил это, и ему стало на полградуса теплее, несмотря на ящик со льдом. Стася подошла ближе и присела на корточки прямо в туман, чтобы смотреть ему в лицо снизу вверх.

— Послушайте. Вы шарахаетесь от нее уже много дней. Даже я это вижу, а я смотрю на вас только в рабочие часы. — Он хотел возразить, что это не так. Они проводили рядом не только рабочее время но и свободное. Но промолчал. — Она не дура, Лазарев. И выросла в той же банке с пауками, что и вы. Если заподозрит, что с вами что-то не так, то начнет копать и докопается. И тогда полетим мы оба. Вы в свою золотую клетку. А я туда, где меня могут найти.

Последние слова она сказала тише. Артур не знал, кто должен ее найти. Заметил только, что слово “найдут”, она произносила с тихим ужасом.

— Поэтому, — продолжила она уже прежним тоном, — пойдете. Выучите вот эти три блока. Здесь базовая репликация, теломераза, пара свежих статей, которые она могла читать. Я буду на связи, если что, переводите разговор на свадьбу. Или свадебное путешествие. Женщины вроде нее могут говорить о Мальдивах часами, это безопасная тема.

— Вы предлагаете мне обсуждать с Викторией свадебное путешествие.

— Я предлагаю вам помочь нам выжить.

Артур долго смотрел на нее.

Три ночи подряд он не спал, закрывая за Соболевым его полимер, дозировки, протокол. Выверял, пользуясь неудобными чужими знаниями, методом проб, ошибок и бессонницы. Он делал это для того, чтобы у Соболева не осталось повода приходить к ней, звать ее, дышать тошнотворным бергамотом ей в затылок. И ни разу не сказал ей, чего это стоило.

А теперь она сидела на корточках в тумане сухого льда, глядела ему в глаза и отправляла на ужин к Виктории.

Внутри что-то неприятно сжалось. Не боль и не злость. Что-то третье, чему у Артура не было названия. Оно напоминало ощущение, когда отправляешь статью в журнал и получаешь назад с пометкой “не соответствует тематике”.

И еще что-то странное и незнакомое, точнее знакомое только из детства. Обида?

— Хорошо. Я пойду.

Он встал с ящика. Туман потянулся за полами халата.

— Отлично, — сказала она ему в спину. Голос прозвучал странно, он не стал оборачиваться, чтобы проверить почему. — Но я придумала еще и подстраховку.

Стася назвала это операцией “Суфлер”. Артур счел название пошлым, но альтернативы не предложил да и смысла в названии не видел.

Ресторан в будний вечер был тише, чем на фуршете. Квартет сменило одинокое фортепиано. Прозрачная крыша впускала красоты, на которые по-прежнему никто не смотрел. Официанты двигались бесшумно, как в театре кабуки, в Артур понял, что никогда не видел их лиц. Не потому, что они их прятали, а потому, что не смотрел. Он поднял голову, посмотрел. Лица ничего не выражали, но он знал, что выражений на лицах не было не от отсутствия эмоций, а потому что кто-то решил что так надо. Тоже самое однажды произошло и с лицом Артура.

Виктория выбрала столик у стекла, как всегда. Бордовое платье, жемчуг, волосы волной, удушающий запах духов. Она улыбалась ему так, как улыбаются, пересчитывая деньги.

В правом ухе у Артура сидел крошечный беспроводной наушник телесного цвета, не больше горошины. Его принесла Стася, и он был совершенно незаметен, несмотря на короткую стрижку. На другом конце, в лаборатории B-14, напротив вопиюще неподходящего для лаборатории предмета, висящего на холодильнике, сидела она, готовая включиться в разговор. Шпаргалку он выучил.

— Ну наконец-то, — вздохнула Виктория, когда официант разлил воду. — Я уже начала думать, что ты переехал жить в свою пробирку.

— Много работы.

“Скажите, что соскучились”, — прошелестел в ухе голос Стаси.

— Соскучился, — выдавил из себя Артур.

Виктория удивленно подняла бровь. Потом улыбнулась шире, а Артур почувствовал себя так, будто только что солгал в научной статье и кого-то предал этим. Но ведь он не первый раз говорит эти слова из вежливости. Почему так неприятно?

Официант поставил перед Викторией тарелку с тартаром из тунца. Она посмотрела на блюдо, потом на официанта. Молодой, аккуратный, в идеально отглаженной белой рубашке. Он стоял почтительно и чуть ближе, чем следовало, чтобы поправить положение бокала.

— Вы не могли бы не дышать над моей тарелкой? — ласково спросила Виктория. — Я понимаю, у вас так принято. Но здесь люди едят.

Официант побледнел, извинился и отступил на два шага. Она проводила его взглядом, в котором не было злости. Была лишь та естественная брезгливость, с которой смотрят на насекомое.

— Подземельщики, — закатила глаза девушка. — Корнилов открыл им холл, теперь они думают, что им открыли все. Папа говорит, это временно. Следующий совет акционеров поставит вопрос о возвращении старых правил.

Раньше Артур не заметил бы этого. Виктория говорила так всегда, мать говорила так всегда, и все в его окружении говорили так всегда, и для него это было таким же фоном, как сияние над головой. Теперь он смотрел на официанта, стоявшего у колонны с неподвижным лицом, и вспоминал запах супа и стирального порошка в коридоре цоколя. Стикер с малиной на табличке. Стиральную машину, звук которой был таким домашним, простым и незнакомым.

“Лазарев, вы тут? — прошептала Стася. — Не молчите, вы подозрительно молчите.”

— Кстати, — сказала Виктория, изящно подцепив вилкой кусочек тунца, — я читала в “Cell” новую работу. Про теломеразную активность. Интересно твое мнение.

“Блок два, — мгновенно отреагировала Стася. — Про активность теломеразы в стволовых клетках. Скажите, что это ожидаемый результат, и спросите про выборку.”

— Это ожидаемый результат, — сказал Артур. — Меня больше интересует выборка.

— Выборка там приличная, — Виктория пожала плечом. — Меня удивило другое. Они пишут, что теломераза активна в стволовых клетках взрослого организма постоянно, а не только в эмбриональный период. Я думала, это давно известно.

Артур открыл рот, закрыл. В шпаргалке этого не было. Точнее, было что-то похожее, с другими формулировками, и в его голове сейчас две версии столкнулись и рассыпались, как неудачно поставленный пасьянс. Его захлестнула холодная, ни на чем не основанная уверенность, что Виктория говорит глупость.

Что она вообще ничего не понимает и никогда не понимала. Что ее резюме купили, а докторскую написали за нее. И что он совсем не хотел здесь сидеть.

— Это абсурд, — заявил он. — Ты ошибаешься.

“Лазарев! — прошипел наушник. — Черт возьми, она права, это база, вы же ее знаете! Переходите к свадьбе. Немедленно!”

Артура обдало жаром. Он, как всегда, сидел прямо, с лицом-заставкой, как называла его Стася, и кипел от ярости. Но злился не на Викторию, а на то, что она права. Женщина, которую он считал пластиковым приложением к бизнес-плану, знала то, что он сам знал десять лет назад, но теперь уже не знал. В эту секунду она была ученым, а он — нет.

Виктория смотрела на него, чуть прищурившись. Он видел, как она считает, запоминает.

— Где бы ты хотела провести медовый месяц?

Прищур мгновенно исчез, лицо просветлело.

— Милый! — защебетала она. — Я думала, ты никогда не спросишь.

Следующий час и двенадцать минут Артур слушал о Мальдивах. Да, Виктория оказалась настолько предсказуемой. О частной вилле на сваях. О том, что на соседнем острове “слишком много местных, они везде, это портит вид”. О Сейшелах, “где персонал хотя бы знает свое место”. О том, что в Портофино будет мама, и потому Портофино исключается. О том, что свадебное платье будет шить тот же человек, что шил платье принцессе одного маленького, но очень богатого государства. Артур кивал. Официант больше не подходил к столу ближе чем на полтора метра. Сияние за стеклом горело, никем не замеченное.

“Вы молодец, — сказала в какой-то момент Стася, очень тихо, уже без шипения. И он понял, что она знала, насколько этот разговор против его природы. — Правда. Я… горжусь.”

Он не ответил. Не мог ответить. Но почувствовал, как что-то в груди, на той самой точке между третьим и четвертым ребром, потеплело.

А потом она зевнула в микрофон, забыв, что он слышит. Длинно, со стоном и причмокиванием. Артур чуть не улыбнулся посреди рассказа о белом песке и снова почувствовал что-то неприятное от осознания. Она сидела в лаборатории одна, зевала, и помогала ему ужинать с женщиной, на которой он должен был жениться.

Вскоре Артур понял, что знание, которое у него осталось, похоже на атлас без рельефа: названия есть, высоты нет. Он решил, что Стася должна получить обратное: высоту без названий. То, что она понимала интуитивно, благодаря проклятой волне, ей нужно было облечь в формулировки.

Зубрежка теперь стала их общим ресурсом. Он зубрил учебник, она понимала его детальный смысл. И вместе они составляли одного полноценного генетика.

И тоже самое, но наоборот — в дерматологии.

Они занимались по вечерам, в часы, отмеченные в расписании как “взаимное обучение”. В один из посещений он заметил настольную лампу, которую Стася притащила неизвестно откуда. Под лампой желтел круг, в круге лежали учебник, ее блокнот с кислотно-розовой обложкой и его ручка. На подоконнике-самоделке в темноте окна отражался полуживой цветок.

Артур надел очки для чтения. Оправа “Tom Ford”, черепаховая, тонкая. Он начал носить их полторы недели назад, когда количество прочитанных за день страниц стало переваливать за четыреста. Стася увидела их впервые и секунду смотрела так, будто он надел маскарадный костюм. Потом отвернулась и какое-то время прятала от него взгляд.

— Запоминайте, — строго сказал Артур. — Праймер прикрепляется к три-штрих-концу матричной цепи…

— Погодите, — Стася строчила в блокноте, высунув кончик языка. — То есть праймер — это буквально база? Он фиксирует основу, а дальше полимераза начинает наваливать стиль?

Артур медленно снял очки.

— Что начинает делать полимераза?

— Ну, наваливать. — Стася оторвалась от блокнота и посмотрела на него с полной серьезностью. — Синтезировать цепочку по красоте. Это же чистая имба, Лазарев!

Артур молча положил очки на стол. Ему не нравилось не понимать то, что ему говорят. Он молча взял планшет, открыл внутренний поисковик. Вбил: “Что такое имба в генетике”.

Поисковик подумал, но видимо подумал плохо и выдал ему форум игроков в “Dota 2”. Кто-то по имени xX_ShadowFiend_Xx писал, что новый патч сделал одного персонажа “полной имбой, разрабы вообще в себе?”

Артур долго смотрел на экран. Потом поднял на Стасю взгляд, которым, должно быть, инквизиторы смотрели на тех, кто утверждал, что Земля вращается.

— Миронова, — произнес он ледяным голосом. — Если вы скажете слово “имба” на защите где бы то ни было, хоть перед комиссией Минздрава, хоть перед Корниловым, хоть перед собственной матерью, я лично заспиртую вас в колбе объемом пять литров.

Секунду она смотрела на него. Потом прыснула и засмеялась. Потом согнулась над блокнотом, уткнувшись в него лбом, и смеялась так, что вздрагивали плечи, а лампа отбрасывала на стену ее прыгающую тень.

— Вы… — выдохнула она сквозь смех. — Вы что, умеете шутить?

— Я не шутил.

— Шутили! Я видела. У вас уголок губ дернулся.

— Никакой уголок у меня не дергался.

— Дернулся. — Она вытерла глаза ладонью и посмотрела на него с таким торжеством, будто нашла у него неизвестный науке ген. — Вы сами учили меня следить за уголками. Вот я и слежу.

— Я говорил про ваши уголки.

— А я слежу за всеми.

Он надел очки обратно. Посмотрел в учебник. Строчки плыли. Уголок губ, левый, действительно подрагивал, и Артур никак не мог заставить его остановиться.

С тех пор подобное случалось почти каждый вечер. Он объяснял, она переводила на свой язык, он проверял перевод по поисковику и чаще всего попадал на форумы, которые не имели никакого отношения к науке.

“Коваль флексит”, — сказала она, когда Олег прошел по коридору с новыми часами, вытянув руку перед собой и любуясь ими. Артур погуглил и обнаружил, что Коваль, по всей видимости, демонстрировал свое благосостояние с помощью мышечного сокращения. Это не вязалось с картиной, но спорить он не стал.

Гуглил он чаще всего под столом. Держал планшет на коленях, экраном вниз, и поворачивал, только когда Стася отворачивалась к мониторам. Однажды она обернулась раньше, чем он успел убрать экран. Посмотрела на его колени. Потом ему в лицо и снова отвернулась.

— Я ничего не видела, — сказала она мониторам.

Он был уверен, что она видела все.

Про то, что Стася явно снимала видео Артур не забывал.

Он помнил штатив, коробку от чая, ее поспешное “селфи для мамы”.

Помнил разговор по телефону, подслушанный из кабинета: “кринж, надо переснять”. Он не любил пробелов. А пробел, связанный со Стасей Мироновой, раздражал его сильно.

Он сложил факты и пришел к точному выводу. У нее был аккаунт в соцсети, но выхода во внешний мир у жителей центра не было. Значит, кто-то этот выход ей обеспечивал. Кто-то, с кем она дружила десять лет и кто, по ее же словам, “протащил” ее сюда.

Отдел цифровой безопасности занимал три помещения в цоколе, в самом конце технического крыла. Артур спустился в цоколь в этот раз без единой мысли, что это не подобающе, но сам не заметил разницы восприятия.

В помещении стоял гул серверов, низкий, ровный, как дыхание огромного спящего животного. Синие светодиоды мигали в полумраке. Пахло энергетиком, пустые банки от которого стояли на подоконнике. Окна, разумеется, не было, но подоконник был. В цоколе, похоже, подоконники были чем-то вроде религии.

Дима сидел в наушниках, развалившись в кресле, и смотрел на шесть мониторов сразу. Когда Артур вошел, он не обернулся. Потом обернулся, медленно снял наушники и повесил их на шею.

— Доктор Лазарев. — Интонация была такой, что это “доктор” звучало как “сэр” у Лорда Генри. — Чем обязан?

— Мне нужен доступ, — сказал Артур. — Во внешнюю сеть. К аккаунту госпожи Мироновой.

В серверной стало очень тихо. Даже серверы, казалось, прислушались.

Дима молчал долго, но все-же выбрал отрицание.

— О чем вы?

— Я знаю про аккаунт. Знаю, кто обеспечивает ей доступ. И не собираюсь никому сообщать. — Артур сказал фразу, которую отрепетировал заранее: — Служба безопасности в одном вашем лице не сможет просматривать каждое ее видео с той тщательностью, какая требуется. А я знаю, что в лаборатории способно выдать центр. Какая деталь оборудования, какой ракурс. Я буду лично следить, чтобы ничего лишнего не просочилось.

Это была ложь. Аккуратная, логичная, выверенная, как пустышка на третьем планшете.

Дима вздохнул, но все же качнул головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы небожитель, я подземельщик, и если вы решите, что вам это надоело, вылечу я. А за мной она. А ей нельзя вылетать. — Он поправил очки. — Нет.

Артур кивнул. Он не был удивлен, развернулся к двери.

— Постойте.

Он обернулся. Дима смотрел не на него, а на один из мониторов, где бежали строчки кода.

— Вы правда будете следить, чтобы она не спалилась?

Артур подумал, честно подумал. Лгать второй раз одному и тому же человеку оказалось сложнее, чем он предполагал.

— Я буду смотреть очень внимательно, — сказал он.

А вот это была правда.

Дима развернулся к клавиатуре, и его пальцы застучали с такой скоростью, с какой Стася чистила апельсин, чтобы добраться альбедо.

— Отдельный канал, — сказал он, не оборачиваясь. — Только ее страница, только просмотр. Если я увижу, что вы с этого канала полезли куда-то еще, хоть на погоду в Москве, я закрою вам все и напишу рапорт. И мне плевать на вашу фамилию. И если с ней что-то случится из-за вас…

Он не договорил. Артур понял, договаривать и не требовалось.

— Спасибо, — сказал он.

Дима обернулся, и на его лице снова было это выражение, с каким он выслушал “спасибо” в ночь проверки логов. Удивление человека, увидевшего, как кот залаял.

В ту ночь Артур не спал до четырех.

Аккаунт назывался quiet_labrat. Восемьдесят четыре тысячи подписчиков. Двести семнадцать видео, без лица.

Артур узнал ее по рукам.

По обкусанной кутикуле на указательном пальце правой руки. По тонкому белому шраму у основания большого, которого он поначалу не замечал, а теперь захотел узнать, откуда он. По тому, как она держала пипетку: слишком высоко, неправильно, по протоколу так нельзя, но у нее получалось работать в этом положении точнее, чем у тех, кто держал правильно.

И по голосу. Она говорила по-английски, чисто, с мягким акцентом, который в ее исполнении звучал как намеренная краска. В этом голосе было то, чего Артур никогда не слышал — свобода.

Она смеялась, когда роняла штатив. Она как заговорщица, рассказывала, как сделать держатель для пробирок из коробки от чая — то самое видео, за съемкой которого он ее застал. Потом показывала, как разложить инструменты, чтобы найти их с закрытыми глазами. Говорила про книги.

Про книги было больше всего, словно аккаунт надо было называть не “лабораторная крыса”, а “книжный червь”. Руки демонстрировали “Куджо” Стивена Кинга так, чтобы прикрывать пальцами название на русском, а голос говорил, что на самом деле история не о бешеной собаке, а о том, что худшее всегда случается, когда ты заперт и одинок. Руки держали “Крампуса” Брома, и голос замолк на секунду, прежде чем сказать: “Я читала такое в детстве с братом. Ему было страшно, и я говорила, что мне тоже. Иногда нужно сказать, что тебе тоже страшно, и тогда можно продолжать, потому что первое страшно станет чуть меньше”.

Артур пересмотрел это видео трижды.***

***[Прим.автора: Дорогой друг, здесь я должна уточнить одну вещь, которая кажется мне очень важной для понимания масштабов происходящего. До прошлого года Артур Игоревич Лазарев был уверен, что TikTok — это звук, который издают часы. Причем недорогие. Он знал это слово, потому что так называла свои наручные часы его шведская няня, и не видел причин подвергать это знание сомнению. Когда он впервые наткнулся на это слово в статье о влиянии коротких видео на когнитивные функции, то около минуты всерьез решал, при чем здесь хронометрия. Так вот. Этот человек, для которого до недавнего времени TikTok тикал, а “кринж” был неприличным словом, в ту ночь посмотрел двести семнадцать видео подряд, включая шестисекундное, где лаборантка просто роняет пробирку, говорит “oops” и выключает камеру. Даже его он посмотрел четыре раза. Считай это очередной записью в нашем лабораторном журнале. Выводы все еще не делаем.]

Около трех часов ночи он наткнулся на видео, опубликованное полгода назад. Руки в перчатках, пробирки, голос, объясняющий принцип работы одного компонента в заживляющей формуле. Простой, изящный принцип. Артур знал его. Теперь, со знаниями дерматолога в голове, он узнал бы его где угодно.

Этот компонент был ключевым в коммерческом геле Марка Соболева, выпущенном три месяца назад. Под авторством Марка Соболева. Без упоминания Мироновой, даже в благодарностях.

Дата видео была неоспорима. Дата публикации геля тоже.

Артур чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он давно перестал удивляться, хотя и не мог назвать. Это не было злостью на Соболева. Это было хуже — осознание того, что Стася отдавала этому человеку свое лучшее, свое изящное, свое найденное, и делала это так, как дарят подарки. А он принимал это не задумываясь, откуда оно берется.

Так же, как принимал сам Артур до недавнего времени.

Он сохранил дату в отдельный файл. Назвал файл “Соболев. Хронология”.

— Можно включить музыку? — спросила Стася.

Был поздний вечер. Час взаимного обучения давно кончился. Начался тот неопределенный период, который не значился ни в одном расписании и который Артур мысленно называл “после”. Они сидели в его лаборатории. Он за учебником дерматологии, толстым, как кирпич, с яркими фотографиями поражений кожи, которые когда-то вызвали бы у него брезгливость, теперь — профессиональный интерес. Она за мониторами, среди его графиков.

Музыку в этой лаборатории не включали никогда. Музыка вносила хаос в гамма-ритмы.

— Как хотите, выбирайте сами, — ответил Артур.

Она удивленно обернулась. Он удивился своим словам не меньше, но виду не подал. В последнее время его часто удивляли собственные слова.

Стася взяла телефон, поковырялась, и из маленького динамика полилось что-то незнакомое: мрачное, со звонким женским вокалом, агрессивной барабанной долбежной, болезненной нежностью в каждой ноте. Группа называлась “Билборды”, она сказала это между делом, хотя он не спрашивал.

Артур слушал. Сначала невнимательно, потом все сосредоточеннее. Пели о крови, боли, холоде. О том, как кто-то лежит в ванной и умирает, истекая кровью и заливая соседей, о том что человек безумно нужен, но появившись в жизни тянет на дно, чтобы вытащить на поверхность и утопить вновь.

— Стася, — сказал он наконец. — Почему вы включили музыку о крови и смерти?

— Это песни о любви.

— Но там поют о…

— Я знаю, о чем там поют. — Она не обернулась, так и смотрела в монитор. Голос был ровным, даже слишком. — Но почувствуйте смысл. Как я учила вас на письме Корнилова. Не слова, а паузы. Что стоит за словами.

Артур отложил учебник. Слушал.

“В полной темноте

В мысли о тебе я погружаюсь

Снова тот же сон

Но я даже не сопротивляюсь

Не могу помочь

Накрывает ночь, как на повторе

Хочется доплыть

Но знаю, все равно утонешь”****

****[Прим.автора: Слова из текста песни “В полной темноте” группы “Билборды”.

Самой непривычно использовать примечание по назначению. Но возможно это мой хитрый план, чтобы ты, дорогой читатель, ощутил любопытство, что за музыку такую наш “доктор больше не очень то и скукота” изучает.]

Мелодия болезненно скакала, вокал летал на верхних нотах, а фоном ему шла энергичная музыка, которая словно бы совсем не подходила таким словам. Но при этом подходила идеально.

Он ощутил в музыке сильные страдания, кричащую боль, но без слез. Не потому, что не больно, а потому, что вроде отпустило, но отболеть не успело.

Он посмотрел на Стасю. На то, как она сидела перед мониторами и не двигала мышкой уже четыре минуты. На ее отражение в темном экране. Глаза были открыты и смотрели не на графики.

Марк больше не приходил и не звал ее “Настенька” в столовой. Она сама его прогнала, не без его, Артура, помощи конечно. Она знала теперь, что Марк был пустым, красивым (что сомнительно, но у каждого свой вкус) ничем. Она поняла это, Артур видел, что она поняла.

И все равно она страдала.

Он ведь заметил тогда в ее руках тот блокнот и заплаканное лицо. Но не смог решить ничего, кроме как запросить в цоколь новые матрасы, потому что только в этом он смог разобраться.

Она страдала не по Марку. А по той, кем она была рядом с Марком. По девушке, что полгода назад приехала в ледяной бункер, увидела красивого мужчину и поверила в сказку. По наивной, влюбленной, дарящей свое лучшее. Этой девушки больше не было. Она умерла, и Стася стояла над ее могилой под эту песню и не плакала, она прощалась.

Артур сидел, не шевелясь. Внутри что-то медленно переворачивалось, как образец в центрифуге перед тем, как расслоиться.

Он понял. Впервые в жизни понял чувства другого человека. Не классифицировал, не рассчитал, не вывел логически из набора симптомов. А понял. Что кто-то рядом с тобой хоронит часть себя и делает вид, что просто смотрит на графики.

Это было открытие. Он совершал открытия и раньше. Три патента в области теломерного синтеза, номинация на Нобелевскую премию, десятки статей. Но ни одно из них не ощущалось так, как это. Словно открыл дверь в собственной квартире, в которую не входил почти тридцать лет, и обнаружил за ней комнату.

Песня кончилась. Началась следующая, такая же.

— Вам нравится? — спросила Стася, все так же не оборачиваясь.

— Я понимаю, — обтекаемо ответил Артур.

Она обернулась. Посмотрела на него долгим странным взглядом. Потом отвернулась снова и наконец сдвинула мышку.

Вечером, у себя в номере, Артур открыл поисковик и набрал: “Как пережить конец влюбленности”.

Поисковик выдал ему четыре тысячи статей. Он открыл первую. “12 шагов к исцелению разбитого сердца”.

Шаг первый: принять. Шаг второй: позволить себе плакать. Шаг третий: заняться ароматерапией. Он закрыл статью на ароматерапии.

Открыл вторую. Там советовали составить натальную карту, чтобы понять, каким образом ретроградный Меркурий повлиял на выбор партнера. Он закрыл вторую.

Открыл третью. Там был тест “Какой ты тип брошенной женщины”, с картинками.

Он закрыл поисковик.

Данные были ненадежными, выборка нерепрезентативной, методология отсутствовала. Если у тебя нет достоверных источников, ты идешь к эксперту. Этому его научили в семь лет.

Психологов в центре было трое. Вениамин Фрейн, который не расставался фляжкой и, по слухам, подписывал все бланки не глядя. Молодой человек, практиковавший терапию короткими видео, что после двухсот семнадцати видео quiet_labrat Артур уже почти не считал абсурдом. И Елена Войт, за которой он был закреплен.

Ее все называли Железной Рукой. Артур не интересовался почему. Выяснил он это в первую же секунду, когда она пожала ему руку в дверях своего кабинета. Хватка была такой, что у Артура хрустнули суставы. Он уважительно кивнул, в этом было что-то надежное, как в хорошей центрифуге. А потом оказалось, что и в терапии хватка у нее железная.

Кабинет Войт был полной противоположностью всему остальному центру. Никакого бархата, никакого мрамора— белые стены. Стальной стол. Два кожаных кресла темно-серого цвета, строгих, без единой лишней линии. Стеллаж с папками, расставленными по цвету корешков. На столе ни единой лишней бумажки. Артуру это место нравилось безоговорочно.

Войт, удивленная его приходу вне расписания, села напротив. Серый костюм, светлые волосы, собранные в тугой узел, очки без оправы. Она смотрела на него с плохо скрываемым изумлением. Артур Лазарев за все годы в центре ни разу не посещал психолога сверх обязательного минимума.

— Чем могу быть полезна? — ее голос имел редкий вид немецкого акцента, который казался мягким.

— У меня вопрос. И у вас точно должен быть ответ, так как вы являетесь профессионалом. Как поддержать коллегу, которая потеряла не отношения, а влюбленность? Не партнера, а мечту, надежду. Версию себя, которая существовала в этой надежде.

— Кого вы имеете в виду?

— Это не имеет значения.

— Вообще-то имеет. — Она сложила руки на столе. — Но продолжайте.

— Она сама уже понимает, что он не заслуживал ее. Сама разорвала связь. Но все же скорбит. Я хочу понять, что делать тому, кто находится рядом. Какие действия эффективны. Желательно со ссылками на исследования.

Войт задумчиво сощурилась, остановив взгляд на папках.

— Простите, но ссылок не будет. Мне нужно понять контекст. Объект влюбленности, скажем так… Он манипулировал ею?

— Да.

— Использовал в своих целях?

— Присваивал результаты труда. Отстранялся, когда переставал нуждаться. А потом появлялся с таким видом, словно и не пропадал. Давал надежду, что есть что-то между ними, а потом вел себя так, словно такая мысль невозможна.

— Это похоже на классический газлайтинг. Ну и нарциссизм, конечно.

Артур нахмурился.

— Процедура насыщения горючим газом? Не вижу связи. Хотя, если рассматривать это метафорически… Газ, который воспламеняется при малейшей искре…

Во взгляде психолога мелькнуло что-то очень похожее на растерянность. Такую растерянность, вероятно, испытывал бы хирург, у которого пациент на операционном столе спрашивает, почему ему удаляют не аппендикс, а зонтик.

— Газлайтинг, доктор Лазарев, — начала она с расстановкой, как говорят с иностранцем, — это форма психологического насилия. Название пришло из фильма, где муж постепенно убеждал жену в том, что она сходит с ума. Приглушал газовые лампы в доме и говорил, что ей это кажется.

— О! — воскликнул Артур. Он подумал, что иногда что-то черпать из фильмов бывает полезным. — Это многое объясняет.

— Что именно?

— Она часто сомневается в собственной компетентности. И я сам слышал, как ее к этому тот самый человек подводит.

— Ясно, — голос ее смягчился. — Слушайте внимательно, раз уж вы любите протоколы. Первое: не пытайтесь чинить. Человек, который потерял мечту, не нуждается в решении. Он нуждается в свидетеле, в ком-то, кто видит, что потеря реальна.

— Свидетель, — повторил Артур. — Понял.

— Второе: не обесценивайте. Никаких “он тебя не стоил” и “найдешь лучше”. Даже если это правда. Человек сам это знает. Когда ему говорят это вслух, он слышит: “Ты была дурой, что верила”.

Артур медленно кивнул. Он собирался сказать ей именно это, про Соболева. Более того, у него был файл с хронологией.

— Третье: назовите потерю. Люди часто не позволяют себе горевать о том, чего “на самом деле не было”. О влюбленности без отношений. О надежде без обещаний. Им кажется, что они не имеют права. Дайте им это право. Скажите, что это считается.

— Считается, — повторил Артур. Он заучивал пункты.

— И четвертое. — Войт посмотрела на него поверх очков. — Следите за телом. Люди, потерявшие мечту, часто наказывают себя работой. Перестают спать, перестают есть, перестают замечать боль. Обратите внимание на руки, глаза, на то, как человек сидит. Иногда поддержка — это просто принести поесть. Или заставить лечь спать. Или обработать рану, которую человек сам не заметил.

— Руки, глаза, осанка, — Повторил он, поднял голову. — Благодарю. Это было крайне информативно.

Артур встал, Войт тоже встала.

— Доктор Лазарев, — сказала она, когда он уже взялся за ручку двери. — Вы уверены, что спрашиваете о коллеге?

Артур обернулся.

— Уверен, — сказал он. — А о ком еще?

Войт посмотрела на него пристальным, профессиональным взглядом. Потом что-то записала в блокнот. Одно слово. Артур не видел, какое. Много позже он будет гадать, какое именно, но так и не решится спросить.

Применять полученный протокол оказалось сложнее, чем записывать.

На следующий день, когда Стася заполняла опись, стоя у холодильника с совой, он подошел и встал рядом. Молча — свидетель.

Она посмотрела на него. Он смутился и посмотрел на сову.

— Вам что-то нужно? — вскинула бровь девушка.

— Нет.

— Тогда почему вы стоите тут, как надгробие?

Протокол не предусматривал этого вопроса.

— Вы потеряли не человека, — сказал Артур, глядя на сову. — Вы потеряли версию себя. Которая верила. Это… — он запнулся, подбирая слово, и выбрал то, что предлагала Войт, — считается. Как потеря. Вы имеете право горевать.

Тишина. Холодильник гудел. Сова смотрела на него пустыми пластиковыми глазами.

— Лазарев, — медленно сказала Стася. — Вы что, к психологу ходили?

— Я провел исследование, — уклончиво ответил Артур.

Он все еще смотрел на сову, потому что смотреть на Стасю было почему-то сложно. Краем глаза он видел, как у нее дрогнули уголки губ. Потом еще раз. И в этот раз они дрогнули для него.

Или из-за него.

Она отвернулась к холодильнику и очень долго, очень тщательно поправляла сову, которая была приклеена на двусторонний скотч и поправляться не собиралась.

— Спасибо, — сказала она сове. Голос был хриплым.

8. Глава, в которой доктор скукота впервые искренне смеется над чьей-то шуткой и происходит то, что мы ждали с самого начала.

— Вам надо отдохнуть, — сказала Стася на третий час работы, в ее лаборатории. — Вы залипли.

— Что я сделал?

— За-лип-ли. Зависли. Перестали быть полезным членом общества.

Артур потер виски. Последние двадцать минут он смотрел на один абзац о гранулярном слое эпидермиса и думал совсем не о нем.

— У вас свое наречие.

— У нас, — поправила она. — Мы почти ровесники, дедуля. Но вы всю жизнь провели с микроскопом, а я среди живых людей.

Она поставила перед ним чашку. Большую, кислотно-желтую, с улыбающимся солнцем. Из чашки поднимался пар, а на поверхности плавали белые мягкие кубики.

— Что это?

— Какао. С маршмеллоу. Вы пьете черный кофе, как злодей из нуара.

— Я такое не пью.

Но сделал глоток. Сладко, тепло, непривычно. Он хотел сказать, что это слишком сладко, а сахар вреден, что гликирование коллагена под действием избытка глюкозы ускоряет старение кожи. Но вдруг понял, что ему нравится.

— Неплохо.

— Кстати, — она хихикнула, взяв маркер. — Я придумала для вас шутку.

И написала крупно: “tRNA → “try, NA””.

И ниже: “Транспортная РНК “попробовала… неа”.

История ее жизни: таскает аминокислоты, но половину времени сомневается, тот ли это кодон”.

— Ну? — спросила она, обернувшись.

Артур посмотрел на надпись. На “try, NA”. На маленькую фигурку, которую она нарисовала рядом с вопросительным знаком над головой.

И засмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а засмеялся, откинувшись на стуле, громко, заливисто.

— Я впервые вижу смешную шутку, созданную не мной.

— Вы серьезно считаете, что ваша “Mr. NA” смешная?

— Она гениальна.

— Лазарев, — Стася покачала головой, но улыбалась так, что ее улыбка, казалось, занимала всю лабораторию. — Вы безнадежны.

Он допил какао до последнего маршмеллоу и сам вымыл чашку с солнцем.

А через два дня он нашел ее в своей лаборатории в половине второго ночи. Вернулся за забытым планшетом и увидел: Стася сидела на полу, привалившись к шкафу, руки перед собой ладонями вверх, как чужие. Плакала тихо, беззвучно. Слезы текли и капали с подбородка.

Ее руки были в трещинах. Кожа сухая, шелушащаяся, покрасневшая. На костяшках указательного и среднего пальцев мелкие и глубокие трещины до крови. Классическая картина контактного раздражения: ледяной воздух, тальк перчаток, антисептик пятнадцать раз за смену, ни одного защитного крема. Раньше с ней такого не было — потому что она знала. Но то было до магнитной волны и разбитого сердца.

Войт говорила: руки, подумал Артур.

— Я не могу их согнуть, — прошептала Стася, не поднимая головы. — Я хотела закончить опись и не могу. Каждый раз трескается снова. Это так глупо, я же дерматолог. Была.

Он встал и ушел в кабинет, молча. Слышал, как она всхлипнула вслед, в этот раз громко, и в этом всхлипе было “конечно, уходите”. Он вернулся через минуту.

В руке у него была небольшая стеклянная баночка без этикетки. Внутри — густая, полупрозрачная, чуть желтоватая масса. Безводный ланолиновый матрикс с церамидами, холестерином и свободными жирными кислотами в соотношении три к одному к одному, без отдушек, без спирта, без консервантов. Он синтезировал ее сам на прошлой неделе, в собственной лаборатории. Он говорил себе, что делает это для практики — насколько глубоко в нем укоренились новые знания. Что это просто упражнение.

Он синтезировал ее после того, как три вечера подряд смотрел, что она морщится, беря пипетку. Он замечал, что она гробит кожу рук, он даже подготовил решение этой проблемы. Но не сказал об этом вслух и не обсудил. И сейчас наконец понял, что повел себя, мягко говоря, глупо.

Артур снова присел перед ней на корточки. Открыл баночку, зачерпнул немного пальцем и начал медленно втирать мазь в трещины на коже ее рук. Сначала в костяшки, потом в тыльную сторону ладони, затем между пальцами. Осторожно, едва касаясь.

Стася замерла и перестала плакать. Смотрела на свои руки в его руках.

— Ваша кожа — барьерный орган, Миронова, — сказал он не поднимая глаз. — Первая линия защиты от всего внешнего мира. От холода, инфекций, от всего, что хочет проникнуть внутрь. Зачем вы пытаетесь стереть себя с лица земли?

Она молчала. Мазь впитывалась медленно, оставляя на коже тонкий блестящий слой.

— Потому что если я остановлюсь, Лазарев, — прошептала она наконец, — то вспомню, как мне страшно.

Он не спросил, чего она боится. Войт говорила: не чинить, а быть свидетелем. Поднес ее правую руку ближе, посмотрел на самую глубокую трещину на костяшке указательного пальца, уже блестящую от мази. И, не думая, невесомо коснулся ее губами.

Она вздрогнула.

— Пока я здесь, — сказал Артур, не отпуская ее руки, — вам нечего бояться.

В коридоре прозвучали шаги. Ночной обход охраны.

Стася отдернула руку, Артур встал. Когда охранник заглянул в дверь, он стоял у мониторов с планшетом, а его ассистентка сидела на полу у шкафа и перебирала коробки с перчатками.

— Все в порядке, доктор?

— Да, — ответил Артур.

Охранник ушел. Баночка стояла на полу между ними, открытая.

— Наносите дважды в день, — сказал он мониторам. — Лучше на влажную кожу. И пока все не пройдет, под перчатки используйте хлопковые подкладки. Я закажу.

— Спасибо, — ответила она коробкам.

Когда она ушла, он еще долго стоял у мониторов. Губы помнили. Помнили точно так же, как точка на груди.

Интеграцию баз данных обсуждали на общем собрании через два дня. Артур сел на верхний ряд, среди ассистентов, и сказал себе, что сделал это потому, что тема его не интересовала. Стася сидела на том же ряду, через три кресла. Он видел ее боковым зрением.

Говорили час. Корнилов в первом ряду делал заметки. Олег Коваль листал планшет. Кира Бельская спала, положив голову на спинку кресла впереди, и ее розово-пепельные волосы свисали, как у сказочной принцессы, заснувшей от укола веретена, только вместо веретена была очередная банка энергетика. Виктория сидела в первом ряду, прямая, безупречная, в светлом костюме.

Когда обсуждали совместимость форматов данных, Стася робко подняла руку. Корнилов кивнул ей.

— Если использовать единую систему тегирования по стадиям исследования, — проговорила немного дрожащим голосом она, — а не по отделам, то пересекающиеся проекты можно будет находить автоматически. Например, регенерация тканей в дерматологии и в генетике…

— Помощникам из младшего состава легко рассуждать о высоких материях, — раздался громкий, насмешливый голос из второго ряда, — когда они просто перепечатывают чужие графики. Правда, Анастасия?

Марк Соболев повернулся к залу. Улыбка, ямочки, две расстегнутые пуговицы — его постоянный безвкусный набор. Он улыбался всем присутствующим сразу, как на фуршете. Словно даже сейчас пытался продать свою задницу.

— Твой потолок, — продолжил он, — следить, чтобы в автоклаве вода не зацвела.

По залу прокатился смешок. Негромкий, но явно громче чем однажды звучал в его, Артура, сторону. Так смеются люди, которые рады, что смеются не над ними.

Виктория в первом ряду брезгливо повела плечом.

— Действительно, — сказала она в пространство, — давайте не тратить время на линейный персонал.

— Хотя, — Марк сделал выверенную паузу, — некоторым линейным сотрудникам лаборатории и финансирование достаются не через перспективные проекты, а иным, всем известным, древним способом. Обслуживающий персонал, в конце концов, для того и нужен. Обслуживать.

Смешки стали громче.

Артур посмотрел на Стасю. Она побледнела, руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Она не успела открыть рот, чтобы ответить.

Артур встал. Он знал, что будут последствия, но еще знал, что готов рискнуть и последствия его не так пугали, как то, что Стася навсегда запомнит эту встречу, как унизительную. Он хотел это изменить и мог.

Он поднимался медленно, не специально. Просто ноги отказались двигаться быстрее. В зале стало тихо. Сначала затихли те, кто сидел рядом. Потом те, кто сидел ниже, потому что заметили волну тишины.

Артур Лазарев никогда не вставал на собраниях, если не выступал с заранее оговоренной темой. Артур Лазарев никогда ни за кого не вступался. Это знали все.

Он спустился по ступеням. Дерево под ногами было гладким, отполированным тысячами дорогих подошв. Он подошел к Марку и встал вплотную, дерматолог поднялся. Он был выше Соболева на полголовы, и обидчику Стаси пришлось поднять подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

От Марка пахло все теми же духами. Приторно, как от человека, который обливается дезодорантом, чтобы скрыть вонь.

— Коллега Соболев, — начал Артур негромко. Но в этой тишине его голос был слышен везде. — В вашей последней статье о регенерации тканей допущена критическая ошибка в расчете проницаемости клеточной мембраны. Коэффициент диффузии завышен на порядок. Вы бы заметили, если бы читали первоисточники, а не компиляции из Википедии. Более того, базовый принцип действия вашего коммерческого геля, выпущенного три месяца назад, был описан другим человеком за три месяца до его публикации. Даты зафиксированы. Я их проверил.

Ямочки на щеках Марка исчезли.

— Все ошибки за вас, — продолжил Артур, — полгода исправлял, как вы выразились, “линейный персонал”. Госпожа Миронова. И ее зовут Стася. Не Анастасия. Это записано в ее паспорте, в ее личном деле и в ее проекте, который стоит первым в списке перспективных исследований центра. Ваш стоит девятым, места распределяет комиссия во главе с директором. Вы не знали этого? Или даже осознавая разницу в интеллекте и таланте не в вашу пользу все же решили отомстить базарным способом?

Кто-то в зале коротко выдохнул. Бельская проснулась, подняла голову, моргнула и тихо, отчетливо присвистнула. Затем даже хлопнула пару раз.

Артур повернулся к залу.

— С сегодняшнего дня, — объявил он, — госпожа Миронова является моим главным партнером по проекту AR15. Потому что она мне активно и действенно помогает и я, в отличие от некоторых, готов признать этот факт публично и задокументировать. Любые вопросы о ее компетенции вы можете задать мне. Лично. — Он снова повернулся к Марку. — А теперь извинитесь.

Тишина была абсолютной. Артур слышал, как где-то в вентиляции гудит воздух, прогоняемый через фильтры.

Марк смотрел на него. Губы шевельнулись, взгляд метнулся к Виктории, будто в поисках поддержки. Виктория сидела неподвижно, не сводя с Артура сосредоточенного взгляда.

— Прошу прощения, что задел вас, — выдавил Марк. Не глядя на Стасю, конечно.

— Не мне, а ей,— настоял Артур и добавил шепотом, чтобы слышно было только этому нарциссу. — Если конечно не готовы утонуть вместе со своей карьерой, а чем вас потопить я уже нашел.

Марк тут же поднял голову. Посмотрел на верхний ряд.

— Прошу прощения, Стася.

Артур кивнул, развернулся, пошел вверх по ступеням.

Корнилов в первом ряду что-то быстро записал в планшет. Олег Коваль улыбался, и в этой улыбке было что-то нехорошее, очень внимательное. Виктория смотрела ему в спину. Он чувствовал ее взгляд между лопатками, как лазерный прицел.

Стася на него не смотрела. Она сидела, глядя прямо перед собой, и лицо у нее было такое, какого он не видел никогда. Ни ужаса, ни благодарности, ни восторга. Что-то гораздо более сложное, то, что он еще не научился читать.

Она поймала его в техническом шлюзе.

Шлюз соединял лабораторное крыло с лестницей на технический этаж. Узкое помещение между двумя герметичными дверями, с решетчатым полом, под которым гудели трубы, с голыми стенами, выкрашенными в тускло-серый. В этот час там шла плановая проверка резервного питания: основной свет не горел, мигали только аварийные лампы. Красный, темнота, красный, темнота. После собрания Артур шел к себе через этот шлюз, потому что не хотел ни с кем встречаться.

Дверь за ним не успела закрыться, как в нее проскользнула Стася. Она дернула его за рукав халата, развернула к себе и толкнула спиной к стене. Толкнула несильно, но он все равно отступил на шаг.

— Вы с ума сошли? — Голос ее был низким, яростным. — Вы понимаете, что сейчас сделали?

— Я исправил несправедливость.

— Вы подставили меня! Под удар Виктории! Она теперь меня сожрет! Подаст заявку на пересмотр моего допуска, и я вылечу отсюда первым же рейсом. Вы понимаете, что для вас это просто сцена, а для меня — жизнь?

— Она ничего вам не сделает.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я не позволю.

— Не позволите! — Она засмеялась, коротко, зло. — Вы даже банку открыть не можете! Вы не можете отказать ей в ужине, не можете сказать своей матери “нет”, не можете…

— Я все могу.

— Да что вы можете?

Она стояла очень близко. Красный свет, темнота. Ее палец все еще упирался ему в грудь. Тот палец, о котором он часто вспоминал и уже давно перестал пытаться отогнать эти воспоминания. Ее дыхание было частым, неровным, горячим. Пахло ароматом, освежитель для белья с которым он теперь запросил использовать для всех его домашних вещей — малиной. Он видел ее глаза, огромные, злые, блестящие. Видел губы, прядь, выбившуюся у виска.

Красный. Темнота.

Он не понял, кто сделал первое движение. Осознал только, что в следующий миг ее губы были на его губах. Или его губы на ее. Что это было не нежно, совсем не нежно. Это было жадно, почти по-звериному, как будто они оба долго сидели в запертой машине под палящим солнцем, а бешеный сенбернар из одной из ее любимых книг ходил снаружи, и вот дверь наконец открылась и они рванули вперед, друг к другу. Его руки на ее талии, ее пальцы в его волосах, сминали идеальную стрижку. Решетчатый пол, гул труб, красный свет, темнота.

Красный.

Они отшатнулись друг от друга одновременно.

Стася стояла у противоположной стены, прижимая пальцы к губам. Его халат сбился на плече. Сердце колотилось так, что было слышно в ушах.

— Это… — начала Стася.

— Стресс, — перебил Артур. — Выброс кортизола и адреналина после публичного конфликта. Физиологическая реакция.

— Да. — Она кивнула. — Стресс, конечно.

— Вы меня спровоцировали, — вырвалось у него. — Вы прижали меня к стене, подошли слишком близко. Вы снова коснулись меня этим своим… пальцем! Это было провокацией.

— Я? — Она только сейчас отняла пальцы от губ, глаза вспыхнули злостью. — Да у вас самомнение размером с галактику! Вы решили, что можете при всех объявить меня своим партнером, не обсудив со мной, а потом еще…

— Потом еще что?

Красный. Темнота.

— Ничего. Ничего не было. Давайте забудем.

— Ничего не было, — согласился Артур.

Она вышла первой. Артур остался стоять у стены, в мигающем красном свете, и смотрел на решетчатый пол, под которым гудели трубы.

Ночью он не спал. Лежал и раз за разом восстанавливал хронологию. Он шел к двери, она вошла следом, толкнула его к стене, ткнула пальцем в грудь. Он сказал: “Я могу”. Она спросила: “Что вы можете?” И тогда…

И тогда он наклонился. Он. Не она.

Артур Лазарев лежал в темноте и не видя смотрел в потолок. Впервые в жизни он был инициатором поцелуя. Никогда прежде. Ни с Викторией, которая приходила к нему сама, по протоколу. Ни с немногочисленными женщинами до нее, которые тоже приходили сами, потому что к Лазаревым всегда приходили сами. Он никогда никого не целовал первым.

Он не знал, что способен на это.

Оказалось, способен.

Палец уже привычно лежал на груди. Между третьим и четвертым ребром.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, позволь мне пояснить, потому что это важно.

Это любовный роман, и мы знали, к чему придет их вынужденное сближение. Но не только поэтому. Артуру Игоревичу Лазареву было двадцать восемь лет, и у него были женщины. Немного, конечно, и все одобренные, вписанные в чей-то план, все приходившие к нему сами. Виктория приходила сама. До нее была дочь швейцарского банкира, которая тоже приходила сама. До нее однокурсница из Кембриджа, которая после первого совместного семинара сама спросила, не хочет ли он кофе. Он никогда не делал первого шага. Не потому, что стеснялся, а потому, что не видел необходимости: все, что ему было нужно, приходило само.

Так что в этом шлюзе, под мигающими лампами, случилось событие, которое для него весило больше, чем провал на докладе. Он захотел. И сделал. И совершенно не знал, как с этим быть дальше. Я, впрочем, знаю. Но не скажу. Пока.

А и еще, на случай если тебе интересно: Стасе — двадцать три года, а Виктории и Кире пятьдесят на двоих, и делить надо ровно на два. Сомневаюсь, что кто-то из них это огласит в тексте, так что… не благодари.]

На следующий день они делали вид, что ничего не было. Это получалось так хорошо, что Артур начал подозревать: а может, ничего не было на самом деле?

Они уже закончили с работами по его проекту и переместились к ней. Но она и там сидела за монитором, а он за учебником. Между ними было три метра, потому что в этот раз они неосознанно разместились как можно дальше друг от друга. Три метра двенадцать сантиметров, если брать от края ее кресла до края его стола.

Строчки снова стали буквами и цифрами с черточками. Утром, еще в собственной лаборатории, он легко прочитал целую главу. А сейчас все расплывалось, смысл терялся.

Стася сидела неподвижно, уставившись в графики, и хмурилась. Минут через двадцать она встала и подошла к его столу, чтобы взять распечатку. Встала рядом, сантиметрах в тридцати.

И строчки встали на место.

Артур моргнул. Прочитал абзац, понял. Каждое слово, каждую связь, логику, красоту. Как будто кто-то протер запотевшее стекло.

Стася тоже замерла с распечаткой в руках. Посмотрела на графики на его планшете, лежащем рядом без внимания. Лицо ее медленно менялось.

— Лазарев, — прошептала она. — Я понимаю вашу теломеразную кривую. И почему вы выбрали именно этот интервал. Словно вижу ваш ход мыслей, их логику.

— Отойдите, — сказал он.

— Что?

— Отойдите на три метра. Это эксперимент.

Она отошла — строчки снова поплыли. Она вернулась — строчки встали. Отошла. Поплыли. Вернулась.

Они провели этот эксперимент одиннадцать раз, с разными расстояниями и разными текстами. Порог синхронизации составлял примерно полтора метра. Ближе полутора метров их знания словно перетекали друг в друга. Не полностью и не мгновенно, но ощутимо, и каждый начинал понимать в своей бывшей профессии больше, чем понимал в одиночку. И каждый понимал логику решений по проекту новой профессии больше, чем до этого.

Дальше полутора метров все возвращалось. Она становилась генетиком без ключей к дерматологии, лишь с зазубренным в последние дни пулом знаний. Он становился дерматологом, для которого генетика была иностранным языком, кроме небольших базовых вещей и того что он, в свою очередь, вызубрил с момента смешения.

А вскоре они отметили, что если проводили рядом несколько часов, эффект сохранялся какое-то время и после расставания. Утром он читал главу легко, потому что накануне они просидели рядом до полуночи.

— Значит, нам нужно быть рядом, — пожала плечами Стася, — близко.

— Да.

— Часто.

— Да.

— Если нас будут видеть вместе столько, сколько нужно — начнутся разговоры. Особенно после собрания. Особенно при вашей невесте.

— Да, — сказал Артур в третий раз. Слово “невеста” неприятно царапнуло, он не стал разбираться почему.

Так появилась их новое место — кладовая.

Хранилище расходников примыкало к B-14 с тыльной стороны. Узкое, без окон, с металлическими стеллажами до потолка. Лампа под потолком работала через раз и мигала, как в фильмах, которые любила Стася. Пахло спиртом, картоном и, после первого же вечера, к его радости — малиной.

Там они проводили “нерабочие” часы. Вставали почти вплотную между стеллажами, каждый со своей книгой или планшетом. Если кто-то входил в их крыло, в кладовой их было не видно. Артур понимал, что в этом есть что-то абсурдное: ведущий генетик центра прячется в чулане для перчаток. Но он также понимал, что никогда еще не читал с такой скоростью и так глубоко.

Он учил ее умению держать себя бесстрашно среди акул.

— Не улыбайтесь, когда вас хвалят, — говорил он. — Кивайте. Коротко. Один раз.

— А если мне приятно?

— Тем более не улыбайтесь. Если человек знает, что вам приятно, у него появляется рычаг.

— Боже, какая у вас была грустная жизнь.

— Кивок. Один раз.

Она кивала один раз. И улыбалась. Он качал головой.

Она учила его видеть людей. Заставляла объяснять формулы так, будто он говорит с ребенком.

— Представьте, что мне восемь лет, — говорила она. — И я ничего не знаю про теломеры.

— Вы знаете про теломеры больше меня.

— Представьте!

— Хорошо. — Он думал. — Теломеры — это… колпачки. На кончиках шнурков. Каждый раз, когда клетка делится, колпачок немножко стирается. Когда он стирается совсем, шнурок начинает растрепываться, и клетка…

— И клетка?

— Умирает.

— Вот. — Она улыбнулась. — Вот так надо объяснять Виктории. Про шнурки. Она поймет.

— Виктория понимает про теломеры.

— Вы говорили, что она пластиковая.

— Я говорил, что она пластиковая как человек. Не как ученый. У нее есть неплохая база знаний.

Она смеялась, когда он путал названия кремов. Название линейки ухода он однажды произнес как название химического соединения и получил от нее лекцию о маркетинге. Она перестала отводить глаза, когда он на нее смотрел. Это он заметил не сразу, а когда заметил, долго не мог понять, что изменилось. Раньше в ее взгляде, направленном на него, всегда было что-то настороженное, как у газели у водопоя. Потом это исчезло.

А он начал замечать. Как она поправляет волосы, когда нервничает: вытаскивает еще одну прядь, словно ей нужно больше беспорядка. Как она кусает нижнюю губу, когда сосредоточена на его генетических схемах. Всегда левый уголок, всегда в одном и том же месте. Месте, которое он помнил на вкус.

Как она пахнет. Не дорогими духами, как Виктория, а антисептиком, ланолином его мази и малиной. Теплой, почти детской, конфетной малиной. Он не понимал, почему этот запах кажется ему знакомым. Откуда-то издалека, из той части памяти, куда он никогда не заглядывал.

И было еще кое-что. Артур начал ловить изменения в своем поведении. Когда лаборант в коридоре уронил поднос с пробирками, Артур не подумал “некомпетентность”, а подумал “он, наверное, не спал”.

Он обрел непривычную способность переживать. Сначала решил, что это побочный эффект синхронизации. Потом понял, что нет. Магнитная волна не меняла его характер, а лишь открыла дверь, которую он держал запертой. И если быть честным — эту дверь открыло общение со Стасей.

Она же менялась в другую сторону. В спорах становилась резкой, почти жестокой. Однажды она вынесла приговор одной из его гипотез так холодно и точно, что он вспомнил собственного отца. Иногда она смотрела так, как он сам: будто решая, сколько времени на это стоит тратить.

— Вы меня портите, — бросила она однажды, похоже, заметив это за собой.

— Вы меня тоже, — честно ответил он.

— Вам страшно?

— Нет.

— Врете.

Он вздрогнул. Потому что это была правда. И потому что она знала, что это правда. И потому что никто за всю его жизнь не говорил ему “врете” с такой уверенностью. Никто не смел. Никто не видел его настолько хорошо, чтобы знать наверняка. До нее.

Олег Коваль начал захаживать в начале второй недели декабря.

Под предлогом “старых общих дел”. Лет пять назад они с Артуром действительно участвовали в одном совместном проекте, давно закрытом и давно забытом. Тогда Артур даже не жил тут. Коваль вспомнил о нем внезапно и зачастил, спрашивал что-то про архивы того проекта. Артур отвечал односложно. А потом Коваль отходил к Стасе.

И шептался с ней.

Они стояли у холодильника с совой, склонившись друг к другу, и говорили тихо. Коваль то и дело оглядывался, Стася тоже. Артур смотрел в учебник. Строчки плыли, хотя Стася стояла в двух с половиной метрах от него, на границе порога.

Однажды он увидел, как она выходит из лаборатории Коваля.

А однажды Коваль пришел, когда Стася сидела у мониторов, бледная после бессонной ночи. Он подошел к ней, наклонился и положил руку ей на плечо.

— Стася? Вы в порядке?

Артур почувствовал жжение. Горячее, неприятное жжение чуть левее грудины.

Он сразу попытался классифицировать ощущение. Тахикардия, есть. Повышение артериального давления, вероятно. Напряжение жевательных мышц, определенно. Непреодолимое желание убрать руку Коваля с ее плеча. Не просто убрать, а сломать эту руку в запястье. Совокупность симптомов указывала на…

Ревность?

Это было невозможно. Он ненавидел хаос, а Стася была воплощением хаоса: термос с подтеком, поедание альбедо вместо мякоти, полка на полу, кислотные боксы в его холодильнике, коробка из-под чая вместо штатива. К тому же, ревность предполагала наличие права. А у него не было права. У него была невеста, помолвка до Нового года и отец, у которого любимое слово: “Азия”.

— Я… все в порядке, — прошептала Стася.

И посмотрела не на Коваля. На него. Прямо ему в глаза, через всю лабораторию.

Коваль проследил ее взгляд. Посмотрел на Артура, улыбнулся. Убрал руку с ее плеча медленно, почти демонстративно, как убирают фигуру с шахматной доски после выигранного хода.

— Не буду мешать. Доктор Лазарев, Стася.

И ушел. Артур отложил учебник.

— Что между вами? — вдруг спросил он.

Стася медленно повернулась.

— В смысле?

— Коваль. Он приходит сюда постоянно. Вы шепчетесь, ходите в его лабораторию. Что между вами?

Она помолчала.

— Я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что не могу. — Она сжала губы. — Никому, вообще. Это не мое, Лазарев. Это не моя тайна.

Жжение в груди стало сильнее. Артур смотрел на нее, и в голове сама собой выстраивалась совсем другая логическая цепочка, холодная и безупречная, как на третьем планшете-пустышке. Коваль — его конкурент. Коваль три года второй. Коваль был на докладе и заметил ошибку первым.

Кто-то дважды пытался проникнуть в архив его работы, причем так, будто у него была часть данных для доступа. А у кого было больше данных для доступа, чем у той, что сидела за его мониторами каждый день?

— Вы играете против меня, — не выдержал Артур. — Вместе с ним.

Стася застыла. Лицо ее медленно побелело.

— Что?

— Это логично. Он мой конкурент. Кто-то пытается получить доступ к моему архиву. У вас есть почти все пароли. Он приходит к вам. Вы не можете сказать, о чем вы говорите. Если построить модель…

— Модель, — повторила она тихо. Очень тихо. — Вы построили на меня модель.

— Я анализирую данные.

— Вы анализируете данные. — Она встала. Медленно, аккуратно, слишком аккуратно. — Я неделями сижу с вами в чулане для перчаток. Я учу вас как вести себя с Викторией, я правлю ваши графики, я… — голос дрогнул, и она не договорила. — А вы строите модель. Спасибо, Артур Игоревич. Очень информативно.

Она вышла. Артур сидел в пустой лаборатории. Строчки учебника плыли. Жжение в груди никуда не делось. Он понимал, что модель логична, что данные ее подтверждают, что любой здравомыслящий аналитик пришел бы к тому же выводу. А еще понимал, что сказал что-то непоправимое. И не понимал, почему второе понимание весит в сто раз больше первого.**

**[Прим.автора: Дорогой друг, я не буду сейчас раскрывать тебе, о чем на самом деле шептались Олег Коваль и Стася Миронова, потому что это не моя тайна. Точнее, моя, но не сейчас. Скажу тебе только одно: Олег Коваль прекрасно знал, как Артур смотрит на него, когда он кладет руку на плечо его ассистентки. И клал эту руку не случайно. Акулы, как известно, существа кровожадные.]

Тревога в “Генезис Фарм” прозвучала не так, как звучит тревога в обычных местах. Никакого воя сирен, никакого красного мигания. По коридорам разливался мягкий трехтональный перелив. Даже о катастрофе здесь сообщали с хорошими манерами.

Артур в этот момент стоял у кафедры малого зала совещаний и докладывал Корнилову о ходе работ над “AR15”. Доклад был промежуточный, закрытый, всего на семь слушателей. Стася стояла рядом с планшетом и держала на экране шпаргалку, крупным шрифтом, как для слабовидящих. Артур дважды за двенадцать минут бросал на нее взгляд. Оба раза она едва заметно кивала: верно, продолжайте. И оба раза он ловил себя на том, что проверяет не шпаргалку, а ее лицо.

Перелив раздался на тринадцатой минуте. Корнилов посмотрел на браслет, побледнел и поднялся.

— Коллеги, прошу всех со мной. Всех, кто в этой комнате.

В комнате, кроме Артура и Стаси, была еще и Кира Бельская, чей доклад стоял следующим. Она сидела с ногами в кресле, в мятом худи, что было почти невозможно — прислуга держала одежду в идеальном состоянии, и с банкой энергетика. Выглядела девушка так, будто пришла не докладывать, а переждать погоду — но Артур не велся на ее напускную безалаберность. Он не упускал из мыслей то, что на соседнем кресле восседал шоколадный мохнатый гигант, которого она вывела сама.

Ситуационный зал располагался на минус первом уровне. Артур знал о его существовании, как знают о существовании собственной селезенки: где-то есть, работает, думать об этом незачем. Зал был круглым, с низким потолком. Вместо стен стояли экраны, и холодный синий свет от них ложился на лица так, что все присутствующие казались слегка утопленными. Пахло кофе и мужским потом, который не смог перебить даже фильтрованный воздух.

За центральным пультом уже сидел Дима. При виде Стаси он поднял брови, при виде Артура опустил их обратно. Встретившись взглядом с расплывшейся в улыбке Бельской, отвернулся.

На главном экране, в белесой каше бурана, пульсировали три тепловых пятна.

— Три человека, — отчеканил начальник охраны периметра Рудаков, человек, чья шея была шире его словарного запаса. — Четыре и две десятых километра до внешнего контура. Движутся на северо-восток, к северной зоне купола. Если ветер стихнет, через час с небольшим они увидят антенное поле.

— Это катастрофа, — Корнилов расстегнул пуговицу пиджака, что для него было равносильно разорванной рубашке. — Если они выложат координаты в соцсети, нас засекут спутники!

— Верно, Олег Викторович, — негромко подтвердил Дима, не отрываясь от монитора. — Судя по всему, это блогеры. У одного, кстати кейс от дрона.

— Варианты, — потребовал Корнилов.

Рудаков начал перечислять.

— Первое: задержание. Мои люди выходят, забирают, изолируют. Минус: трое пропавших блогеров исчезают окончательно, их ищут, копают, находят нас. Второе: акустический барьер. Разворачиваем их направленным звуком, дезориентируем. Минус: могут не развернуться, а упасть. Третье, — пауза была короткой, почти деликатной, — над седловиной висит снежный карниз. Направленный подрыв, сход, стихия. Спишем на несчастный случай. Тела найдут. Вопросов не будет.

В зале стало тихо. Серверы продолжали гудеть, словно их это не касалось.

Артур отметил, что молчат все, как впрочем и он сам. Его мозг уже начал раскладывать третий вариант на переменные: вероятность обнаружения, объем снежной массы, время реагирования внешних спасательных служб. Он поймал себя на этом и почувствовал что-то, чему не нашел классификации. Как будто открыл собственный холодильник и обнаружил там чужой, давно испорченный продукт.

Скрипнул стул.

— Вы с ума сошли?

Это была Стася, в халате поверх футболки с кислотным принтом. Артур видел, что у нее дрожат пальцы.

Голос же не дрожал.

— Это живые люди. Никаких лавин. Никаких акустических… что это вообще такое? — она обернулась к Диме. — Дим, их ищут? Они пропали официально?

Дима на мгновение замер, но пальцы уже бежали по клавиатуре.

— Новостная лента Фэрбенкса. Трое блогеров, два дня назад ушли в “экстремальный хайкинг”. Поиски приостановлены из-за бурана.

— Вот! — Стася развернулась к Корнилову так резко, что прядь из небрежного пучка хлестнула ее по щеке. — Их ищут. Значит, мы будем их спасать. Переодеваемся в гражданских поисковиков-волонтеров, выезжаем навстречу, “случайно” находим. Поим горячим, говорим, что они забрели в зону сейсмических испытаний и тут все закрыто. И уводим на запад, подальше от куполов, к точке, куда прилетит настоящий спасательный вертолет. Его можно вызвать анонимно, как будто мы волонтеры, которые их нашли. Они получают спасение, мы — их молчание. Все живы. Операция… — она запнулась и закончила уже тише, неуверенно, опасаясь что в этот раз могут высмеять ее привычку называть все подряд операциями: — Ну, пусть будет “Аляска-Рейнджер”.

Рудаков смотрел на нее, как смотрят на муху, которая вдруг заговорила.

— А кто поедет? Мои люди выглядят как мои люди.

— Значит, поедут не ваши люди.

Корнилов молчал четыре секунды.

— Служебные снегоходы не подойдут, — наконец произнес директор. — Маркировка, броневставки, они похожи на реквизит из фильма про конец света. Рудаков, запросите с базы в Анкоридже два гражданских “Ski-Doo”. Оранжевых, как у настоящих спасателей. Новых, без номеров. Сброс у внешнего ангара, за вторым контуром. Сорок минут.

— Это по тридцать тысяч долларов за штуку, — буркнул Рудаков.

— Это дешевле трибунала, — ответил Корнилов и посмотрел на присутствующих. — Кто умеет водить?

Тишина вернулась. Физики, генетики, дерматологи, программисты. Те самые люди, которые умели рассчитать траекторию снегохода до миллиметра и не умели завести его.

— Я умею, — сказал Артур и услышал собственный голос с некоторым опозданием, будто его транслировали с задержкой.

На него посмотрели все. Стася тоже.

— У родителей шале в Куршевеле, — пояснил он, потому что взгляды требовали пояснений. — И в Аспене. Свой снегоход с одиннадцати лет. Это было… частью семейного отдыха.

Отец считал, что Лазарев должен уметь управлять всем, что имеет мотор и цену. Это было, пожалуй, единственное отцовское требование, которое нравилось выполнять.

— И я, — Кира подняла руку с банкой. — Прекрасно вожу.

— Нужен медик, — сказал Корнилов.

— Нужен кто-то из безопасности, кто знает легенду и не разболтает, — добавил Рудаков, скосив глаза на пульт.

— Кудрявый два курса отучился в медицинском, — неожиданно сообщила Кира и поставила банку на подлокотник кресла Димы. — Я читала его личное дело. Случайно. Беру его к себе.

Дима покраснел так стремительно, что Артуру захотелось измерить скорость капиллярного наполнения. Внутренний голос, ставший за эти недели привычным, как тиканье часов, уже подсказал: вазодилатация, эмоциональная эритема лица и шеи, безвредна.

Экипировочная напоминала бутик: вдоль стен висели термокостюмы “Arcteryx” на кедровых плечиках, ботинки с подогревом стояли в нишах с индивидуальной подсветкой, а в воздухе держался запах новой мембранной ткани, кедра и чего-то стерильного. Пол был теплым. Артур не знал, что в центре есть это помещение. Как выяснилось, он вообще многого не знал о месте, в котором прожил последние три года.

— Вам нужно выглядеть как человек, которому хочется подчиняться, — заявила Стася, застегивая на себе ярко-красный костюм, который был ей велик на размер.

— Я всегда так выгляжу.

— Нет. Вы выглядите как человек, которому хочется подать заявление об уходе, — закатила глаза девушка.

Он не нашелся, что ответить. В этот момент принесли из его номера шубу из волка, отцовскую. Мать упаковала ее при переезде “на случай протокольной охоты с партнерами”, и Артур ни разу ее не надевал: она пахла отцом, его сигарами и его требованиями. Сейчас он надел ее поверх термокостюма, натянул перчатки, повернулся к Стасе, и она замолчала на несколько секунд.

— Да, — наконец произнесла она. — Вот так подчиняться кому-нибудь захочется.

И отвернулась к зеркалу, где тут же принялась заправлять за ухо прядь, которая никуда не выбивалась. Артур уже знал, что это означает. Она нервничает.

В другом углу экипировочной Кира, уже одетая, подставила Диме спину.

— Застегни мне молнию сзади, у тебя пальцы айтишника. Ловкие.

Дима застегнул. Очки у него запотели.

— Слушай, — Кира понизила голос, а Артур расслышал ее только потому, что стоял ближе, чем им казалось, — я тебе скажу одну вещь, только ты не ори. Снегоход я водила ровно пятнадцать минут назад. На видеохостинге. Смотрела туториал, пока все спорили про лавину.

— Что?!

— Я же попросила не орать. У меня хорошая мышечная память. Я на собачьих упряжках катаюсь, там тоже есть тормоз. Кажется.

Артур отметил про себя, что это надо учесть в плане, и тут же решил не учитывать. У них оставалось тридцать одна минута.

Внешний ангар стоял за вторым магнитным контуром, и дорога к нему шла по служебной галерее, где лампы горели ровно и бесшумно, а стены постепенно сменяли дорогой композит на голый бетон, словно центр по мере удаления от себя переставал притворяться. Сам ангар гудел. Ветер бился в ворота снаружи так, что металлические ребра отзывались низким стоном. Внутри пахло холодным железом, топливом и выхлопом двухтактного двигателя. Этот запах Артур помнил из детства и почему-то был ему рад.

Два снегохода стояли посреди ангара, еще в заводской пленке на панелях. За каждым тянулись грузовые сани-волокуши с бортами, в которых лежали термоодеяла, аптечка и термосы. Вертолет уже ушел. О нем напоминали только следы полозьев на снегу у распахнутых ворот и техник в оранжевом комбинезоне, который снимал пленку с руля так бережно, будто повязку с ожога.

— Протокол, — произнес Артур. — Управлять должен уметь каждый. На случай, если водитель выйдет из строя. Госпожа Миронова, за руль.

Стася посмотрела на снегоход так, как, должно быть, смотрела героиня “Куджо” на своего сенбернара.***

***[Прим.автора: Если тебе показалось, что в главах Артура часто упоминается данная книга — не удивляйся. Все потому, что доктор Лазарев в данный момент ее читает. И это его первая в жизни художественная книга, которую он читает не по списку, не потому-что должен знать сюжет по статусу, а потому что стало любопытно узнать. Как сам сюжет так и Стасю, через прочтение того, что нравится ей.]

— Я в жизни не водила ничего сложнее велосипеда. Это же как мотоцикл?

— Это проще. И сложнее.

Артур застегнул на ней шлем, щелкнул замком под подбородком и проверил ремешок двумя пальцами. Она смотрела на него сквозь визор, не мигая. Потом он сел позади, и места на сиденье сразу стало критически мало.

Встроенный в шлемы интерком шипел, и сквозь это шипение Артур слышал ее частое, неровное дыхание.

— Положите руки на рукоятки, — сказал он и накрыл ее ладони своими. Даже в двух парах перчаток ее руки казались маленькими. — Левая — тормоз. Правая — газ. Не смотрите вниз, смотрите вперед. Я направлю.

— Я боюсь, — призналась она.

— Я здесь, всегда с вами.

Он сказал это раньше, чем подумал, и на секунду растерялся, потому что это не входило ни в какой протокол.

— Я чувствую ваше дыхание у меня в ухе, — пробормотала она.

— Что?

— Ничего! Едем!

Снегоход дернулся, рявкнул и рванул к воротам с таким ускорением, что Артур инстинктивно сжал ее руки и прижался к ней всем телом. Волчья шуба сомкнулась вокруг них обоих, и в этом коконе из меха, кожи и рева мотора Стася вдруг вжалась в него спиной, всей спиной, до лопаток.

Артур перестал думать примерно на полторы секунды. Для него это был рекорд.

Она была обижена за то глупое обвинение с его стороны, которое он теперь честно признает лишь продуктом ревности. И постоянно сбегала, сейчас бежать ей было некуда. Четыреста килограммов машины, буран и его руки поверх ее рук.

— Мягче, — сказал он на первом повороте, когда она рванула руль, и сани за ними повело. — Не крутите руль. Переносите вес на меня. Откиньтесь на меня.

— Я и так мягкая!

— Не на поворотах.

Она откинулась. Он наклонился вместе с ней, и снегоход, послушный, как хорошо откалиброванная центрифуга, вошел в дугу ровно. Стася вскрикнула, коротко, по-птичьи, и вжалась затылком в его плечо. Артур под шлемом улыбнулся. Он не видел своего лица, но знал, какое у него выражение.

— Вы делаете это хорошо, — сказал он, и голос вышел грубее, чем он рассчитывал. — Еще чуть-чуть… вот так.

В интеркоме щелкнуло, и ворвался голос Бельской, меланхоличный, как прогноз погоды.

— Лазарев. Если вы прямо сейчас начнете совокупляться на снегоходе за тридцать кусков баксов, я сниму это на “GoPro” и продам в “National Geographic” как брачные игры полярных олигархов. Отлипните от девчонки, мы людей спасать едем.

— Бельская, отпустите тангенту, — отчеканил Артур. — Я провожу инструктаж.

— Так вот как это теперь называется.

Тангенту она не отпустила. Возможно, забыла. Возможно, нет. Артур склонялся ко второму.

— Держись крепче, кудрявый, — донеслось из интеркома, и сквозь снежную взвесь Артур увидел в боковом зеркале, как второй снегоход вихляет за ними, будто пьяный. — Можно и пониже, я не против.

— Я держусь за поручень, — голос Димы звучал так, словно его пытали.

— Поручень у тебя за спиной. Ты держишься за воздух.

— Кира, ты едешь боком!

— Я еду творчески. Смотри лучше, как он ее обучает. Это не инструктаж, а прелюдия. Если бы я пила, делала бы глоток за каждое “вот таааак”.

Пауза. Шипение. Затем голос Димы:

— Он умеет водить и учить умеет.

— Да, золотой мальчик умеет кататься на папиных игрушках, — фыркнула Кира. — Но ты посмотри, как она к нему прижалась. Это не страх, кудрявый. Это вайб.

Артур почувствовал, как Стася под его руками окаменела. Спина осталась прижатой, но девушка замерла.

— Бельская, — произнес он ледяным голосом, которым когда-то увольнял ассистентов. — Тангента.

Щелчок наконец-то принес тишину. Только ветер, мотор и дыхание Стаси в его ухе, которое стало еще чаще.

Через полтора километра Артур включил общую частоту, чтобы скорректировать курс, и обнаружил, что на втором снегоходе словно что-то изменилось. Только то, что их слышно людям со второго снегохода неизменно не заметили.

— Возьми левее на два часа, — говорил Дима. — Там наст, я видел на тепловизоре перед выездом.

— Ты мой навигатор? Оу, я не против, чтобы ты управлял мной.

— Я твой медицинский эксперт. Обязан следить, чтобы водитель был цел.

— О-о-о, — протянула Кира. — А как же быть с моим быстро бьющимся сердечком? Осмотришь меня позднее?

— Если перевернемся, — добавил Дима, и в его голосе явно была слышна улыбка, — я хотя бы умру рядом с самым дорогим окрасом волос на Аляске, как его называют в перепис… неважно.

Секундная пауза. Даже ветер, казалось, притих.

— Кудрявый, — голос Киры стал ниже, без привычной ленцы. — Ты вообще в курсе, что сейчас флиртуешь?

— Я… провожу медицинское наблюдение.

— Проводи. Мне нравится.

Артур снова выключил общую частоту. Ему почему-то стало неловко.

— Они… — начала Стася в интерком.

— Проводят медицинское наблюдение, — сказал Артур.

И впервые за долгое время он понял, что она смеется. Не услышал, почувствовал: спиной, через волчий мех, через термокостюм, через все слои, которые их разделяли.

Тепловые пятна обрели форму у скального выхода, похожего на обломанный зуб. Три фигуры в костюмах таких цветов, какие природа никогда бы не одобрила: розовом, салатовом и черном с огромным красным логотипом “Supreme” на спине. Они жались друг к другу под скалой, и один из них, в салатовом, держал перед собой телефон на вытянутой руке.

— День третий, — хрипел он в камеру по-английски. — Мы, кажется, умрем. Лайкайте и подписывайтесь…

Стася спрыгнула со снегохода раньше, чем Артур успел заглушить мотор, и побежала к ним, проваливаясь в снег по колено и размахивая руками.

— Эй! Эй, чилл, чилл! Мы вас нашли! — Английский у нее был полным слов, которых Артур не встречал ни в одном научном журнале. — Вы реально легенды, что выжили, без шуток, рил! Мы поисковый отряд, нас скинули с вертолета искать вас. Отряд… — крошечная пауза, в которую Артур успел понять, что она импровизирует, — “Кэп”. Отряд “Кэп”.

“Кэп”. Он помнил это слово. То самое, которое он когда-то неудачно ввернул в разговоре и получил в ответ ее смех. “Я был скорее командующим”.

— No cap? — недоверчиво переспросила девушка в розовом. В носу у нее было кольцо, покрытое инеем.

— No cap, — торжественно подтвердила Стася.

Артур не понял, что это значит (позже Стася объяснит, что это на молодежном сленге значит “без лжи”). Но он видел, как у всех троих опустились плечи. Как девушка в розовом всхлипнула и засмеялась одновременно. Как напряжение уходило из их тел плавной кривой, как температура в инкубаторе после отключения нагрева. Он стоял рядом в волчьей шубе, прямой и молчаливый, в роли, которую Стася ему назначила: главный спасатель, которому хочется подчиняться. Как выяснилось, чтобы в этой роли быть убедительным, достаточно было просто молчать. Молчать Артур умел.

Второй снегоход подъехал, почти не заваливаясь набок. Дима выбрался из-за спины Киры, подхватил аптечку и подошел к парню в куртке “Supreme”. Тот держал руки под мышками.

— Покажите пальцы, — сказал Дима по-английски.

Артур посмотрел на протянутые руки и ничего не смог с собой поделать. Голос заговорил сам, ровно и уверенно.

— Не растирайте снегом, — произнес он негромко, наклонившись к Диме. — Кожа бледная, восковая, мраморность на дистальных фалангах, пузырей нет. Первая степень. Сухое тепло, теплое питье, никакого алкоголя. Через двадцать минут появится жжение и покраснение, это нормально, реперфузия.

Дима медленно повернул голову.

— Вы же генетик.

Артур почувствовал, как под шубой стало жарко.

— Он много читает про выживание, — быстро вставила Стася, возникнув рядом, с термоодеялом.

— Бушкрафт, — выпалил первое слово по теме пришедшее на ум Артур. Это слово он знал из рекомендаций поисковика, а в трудную минуту пригодится все.

Дима смотрел на него еще две секунды, потом на Стасю, кивнул и принялся заворачивать чужие руки в термоткань. Артур знал этот кивок. Он значил, что вопрос не снят, а просто отложен.

Тем временем парень в черном, опустился на колени у кейса и защелкал замками.

— Надо снять с воздуха, бро, — бормотал он. — Для превью. Нас спасают, это же миллион просмотров…

— Нет, — сказал Артур.

— Да ладно, чувак, минута…

И дрон взмыл. Черный, с четырьмя винтами, с красным огоньком на брюхе. Он поднялся метров на тридцать, завис, словно принюхиваясь к бурану, и уверенно двинулся на северо-восток.

Артур мысленно рассчитал расстояние до внешнего контура и перестал дышать.

Метров через триста дрон вдруг застыл, будто налетел на стекло. Съежился. И рухнул вниз по выпуклой дуге.****

****[Прим.автора: Помнишь, дорогой друг, самца белой куропатки из пролога? Того, что уводил хищника от гнезда и не заметил, как залетел туда, где птицы не летают? Я обещала, что о крылатых созданиях мы еще поговорим. Так вот: генетическая память у дронов отсутствует, и о том, что эта территория отмечена как опасная, пластиковая птица знать не могла. Да и откуда ей знать? Она же дрон. Самец белой куропатки, будь у него возможность высказаться, наверняка счел бы это справедливым. Но он, к сожалению, не мог. Он же птица. И к тому же, как ты помнишь, мертвая.]

— Какого… — парень в черном смотрел на пустое небо, приоткрыв рот.

— Батарейки, — мгновенно отреагировала Стася с сочувствием, достойным похоронного агента. — Литий-ион на минус тридцати, классика. Их нельзя в такой холод запускать.

Ни одна мышца на ее лице не дрогнула. Артур вспомнил, как учил ее держать лицо, и почувствовал что-то похожее на гордость. Или на страх. Он не был уверен, что хочет, чтобы она научилась этому слишком хорошо.

Потом она раздавала какао. Из собственного термоса, кислотно-малинового, того самого. Сейчас по стенке опять потекло, прямо на перчатки девушки в розовом, и Артур обнаружил, что ему совершенно все равно на перчатки, но похоже термос протекает.

Кира тем временем стояла поодаль, опираясь на руль снегохода, и с откровенным, нескрываемым удовольствием наблюдала за Димой.

— А ты чертовски убедителен в роли спасателя, — сообщила она ему, — Я почти поверила, что ты готовил эту эвакуацию всю жизнь.

—Я просто стараюсь делать свою работу качественно, — отозвался Дима, бросив на Киру быстрый, но явно уже не такой смущенный взгляд.

— Послушайте меня, — заговорила Стася, присев на корточки. Голос у нее стал серьезным и мягким одновременно. — Вы забрели в зону сейсмических испытаний. Поэтому никаких видео отсюда, окей? Никаких координат. Иначе у вас могут быть очень большие проблемы, вплоть до обвинения в шпионаже. Мы вас спасли, так что давайте без контента — и все будут жить долго и счастливо.

— Мы никому, — прошептала девушка в розовом, сжимая термос обеими руками. — Клянусь.

— No cap? — уточнила Стася.

— No cap.

Вертолет настоящих спасателей должен был прибыть на координаты точки в десяти километрах к западу, на плоское плато, которое заранее выбрал Рудаков.

Двое туристов лежали в санях-волокушах за снегоходом Киры, завернутые в термоодеяла, как в фольгу. Третья, в розовом, сидела в их санях за ними. Стася снова была за рулем, Артур снова сзади. Теперь, когда никто не заваливался и не кричал, стало заметно, что держаться так близко уже не было необходимости. Он не отодвинулся. Она тоже.

Вертолет спасателей вынырнул из бурана через сорок минут: сначала звук, потом два размытых прожектора, потом рев, от которого снег поднялся стеной. Девушка в розовом, уже забираясь в кабину, вдруг развернулась и обняла Стасю, крепко, по-детски. Термос она увезла с собой.

Стася смотрела, как вертолет растворяется в белом, и молчала.

— Ваш термос, — напомнил Артур.

— Пусть будет у нее, — пожала плечами она. — Ей нужнее.

Тишина ангара показалась неестественно резкой после мотора. Техник бежал к их снегоходу, протягивая руки, чтобы помочь Стасе спрыгнуть.

Артур оказался быстрее. Он сам не понял, как. Просто в какой-то момент его руки уже держали ее за талию, и он снимал ее с сиденья. Техник остановился в двух шагах, моргнул и ушел заниматься санями.

— Артур Игоревич, благодарю, — она резко отстранилась. — Но я и сама могла спуститься.

— Простите, — пробормотал он, осознавая, что она если и забыла о своей обиде, то уже вспомнила. И почему-то это “Артур Игоревич” звучало как удар или даже оскорбление.

Он смотрел на тающие снежинки, запутавшиеся в ее ресницах, на покрасневший от мороза нос, на след от ремешка шлема под подбородком. Мысленно он уже прописывал ей бальзам с пантенолом и ланолином для обветренной кожи и понимал, что прописывает его не потому, что так велел внутренний дерматолог. Ему хотелось позаботиться, но он не был уверен, что теперь она эту заботу примет.

У вторых ворот Дима снимал с Киры шлем. Бережно, двумя руками, потом стряхнул снег с ее волос, которые, похоже все время торчали вне шлема.

— У тебя концы заиндевели, — сказал он. — Теперь ты полностью пепельная.

— И это опять не флирт? — прищурилась Кира.

— Это наблюдение.

— Мне нравятся твои наблюдения, кудрявый.

И Дима, который за весь вечер ни разу не посмотрел на Артура без подозрения, улыбнулся. Так, что веснушки разбежались по скулам.

Артур смотрел на них и вдруг понял вещь, которая раньше не укладывалась ни в одну из его схем. Эти двое только что обменялись информацией, не имеющей никакой научной ценности. Но оба выглядели так, словно получили грант.

9. Глава, в которой радиатор чинит Серега, а Артур ломает швейцарский нож, срывает тост и рушит остатки репутации доктора скукоты.

Кухня цоколя в половине второго ночи была похожа на декорацию к фильму, в котором герой после тяжелого дня варит себе что-то на одной конфорке и смотрит в стену. Две плиты, микроволновка с наклейкой “НЕ ГРЕЙТЕ РЫБУ!!!” (три восклицательных знака, выстраданные коллективом), общий холодильник, в котором каждый контейнер был подписан маркером, как вещдок. Под потолком гудела вытяжка, пахло чьей-то гречкой, хлоркой и тем самым освежителем “Альпийские луга”, который никакими лугами не пах. Стася стояла у плиты в двух толстовках и помешивала в кастрюльке горячий шоколад.

Пить его было не из чего. Термос улетел сегодня в Фэрбенкс вместе с девушкой с кольцом в носу. Стася ни секунды не жалела. Ну, может, одну секунду — сейчас.

Она налила шоколад в кружку с надписью “Лучший в мире сотрудник” (прошлый хозяин комнаты явно получил ее в шутку, ведь комнату он покинул, отправившись в теплые края, а не на верхний ярус) и прокрутила в голове сцены еще раз. Как сериал, который пересматриваешь, чтобы убедиться, что главный герой правда сказал то, что сказал

Она ведь заскочила в B-14 за планшетом на минуту. Щеки еще горели после бурана, а под ребрами фонило ощущение тяжелого волчьего меха за спиной и того, кто в него был одет. Олег Коваль вырос на пороге сразу, будто караулил за углом

“Слышал про буран. Какая смелость”, — сказал он и опустил ей на плечо тяжелую ладонь с перстнем.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, я понимаю: два Олега в книге, да еще с фамилиями на одну букву, могут запутать при чтении. Но что я могу поделать, если их так зовут? К тому же это не так ужасно, как было в школе у Стаси. В ее классе учились три Насти, и ее с ними все равно путали, несмотря на то, что она, как мы уже знаем, вовсе не Настя. Так что держи в уме: Корнилов — директор, Коваль — генетик с улыбкой акулы. Если перепутаешь, не страшно. Мы тут вообще для другого собрались.]

“Все хорошо, спасибо.” — ответила она, ощущая, что сама заходит в глотку удаву, но ведь… это было не так. Не так ведь?

Тогда Коваль сжал ее плечо, улыбнулся куда-то поверх ее головы и ушел. Стася обернулась и увидела в дверях Лазарева. Он стоял с двумя стаканами из автомата в руках. Потом она узнает, что в одном был чай, а в другом горячий шоколад, первый в его жизни купленный собственноручно.

Артур явно хотел помириться, но в этот момент желание испарилось.

Стася посмотрела на эти стаканы, на подставку. Прошло три часа после того, как он буквально поймал ее в ангаре до спасательной операции и очевидно не спешил отпускать после. Три часа после его очаровательного взгляда растерянного, но благородного щенка сеттера, в ответ на ее обращение по имени и отчеству. Три часа, после того как он, словно нелепый школьник не мог оторвать взгляда от ее губ и явно не понимал, что она этот взгляд замечает. Сейчас они казались вечностью.

Она молча забрала планшет и ушла.

Сейчас же Стася отпила шоколад, обожгла язык и зашипела на кружку, как Лорд Генри на Баунти. Хотя, казалось бы — попугаи не должны уметь шипеть.

Если уж совсем честно. Было, что вспоминать, например как она пришла к этой точке общения с Олегом.**

**[Прим.автора: Дорогой друг, собирайся, мы отправляемся в полноценный флешбек.]

Кабинет Олега Коваля выглядел как президентский номер в пятизвездочном отеле. Он был явно пафоснее чем у Артура, потому что у Лазарева все было сосредоточено на удобстве и науке, Коваль же демонстрировал шик.

Стася видела подобные помещения в сериалах, где в таких местах обычно кого-нибудь находили мертвым. Панорамная стена с видом на ледник. Ковер, в котором тонули кроссовки. Кожаные кресла цвета коньяка и сам коньяк в графине на отдельном столике. Пахло свежемолотым кофе, дорогой кожей, одеколоном с хвойными нотами и уверенностью человека, который всегда второй, но знает, как стать первым. На столе дымилась крошечная чашка эспрессо, Стасе ее не предложили.

Девушка неловко переминалась с ноги на ногу, ждала. Когда тебя зовет ведущий генетик с верхнего яруса, “нет” в словаре цоколя нет.

— Присаживайтесь, Анастасия. Вы прекрасно выглядите. Синий цвет вам к лицу. Хотя, — он посмотрел на нее нарочито мудрым взглядом, — белый халат ведущего научного сотрудника подошел бы вам гораздо больше.

Стася напряглась, пальцы вжались в подлокотники кресла, в которое она послушно села.

— Я всего лишь консультант-ассистент.

— Бросьте. — Он мягко улыбнулся, и улыбка у него была такая, словно ее выдали в комплекте с костюмом от “Brioni”. — Я двадцать пять лет в фундаментальной науке. Я умею отличать тех, кто подает пинцет, от тех, кто понимает, зачем он нужен. Лазарев использует вас, не так ли? Вытягивает идеи, чтобы замазать свои провалы?

Ну надо же, сколько защитников вокруг развелось. Марк защищал ее от Артура, Артур от Марка, теперь вот Коваль от Лазарева. Прямо не лаборантка, а заповедник.

— Я предлагаю вам перевод в мой отдел. — Олег наклонился вперед, хвойный запах стал ближе. — Должность старшего теоретика. Личный кабинет, не в заброшенном секторе, а на приличном этаже. Втрое к окладу. Вы перестанете быть тенью. Вам нужно лишь сделать одну нелепицу, — он подождал, чтобы ее уточнения, не дождался и продолжил. — Передать мне черновые записи Лазарева. И подтвердить, если потребуется, некоторые… наблюдения о его текущем состоянии. Недееспособности, скажем так. А я защищу вас от его семьи.

Вот тут у Стаси похолодели пальцы. “Недееспособность”. Он не просто подкатывал с вакансией. Он что-то видел. Доклад, отчеты, то, как Артур постоянно оглядывался на нее за подтверждением.

Или она себя накручивает?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Понимаете. — Коваль откинулся назад и вздохнул так, будто она его разочаровала, но он, как добрый дядюшка, прощает. — Вы понятия не имеете, какие они, Анастасия. Лазаревы. Вы для них расходник, как перчатки. Их меняют после каждой процедуры.

— Спасибо за кофе, — сказала Стася, хотя кофе ей так и не дали, и встала.

Уже у двери она услышала:

— Подумайте. Предложение бессрочное.

Второй раз Коваль пришел сам. В B-14, днем, когда Артур сидел у Корнилова с отчетом. Не в костюме, а в кашемировом свитере, с помятым лицом, и сел не в кресло, а на ее табуретку у окна-из-тумбочек. Как будто хотел казаться меньше.

— Вениамин говорил, что вы умеете слушать, — начал он без предисловий. Олег вздохнул, с небольшим протяжным стоном.

Стася мысленно пообещала Вениамину, что его фляжку однажды выльет в фонтан.

— Он… сказал это не мне. Просто за ужином, — поморщился Олег. — У нас с ним, как выяснилось, похожие обстоятельства. Бывшая жена. Дочь, ваша ровесница. И мальчик с девочкой двенадцати лет, близнецы. Бывшая супруга подала на ограничение общения. Аргумент — “отец на засекреченном объекте, дети его не видят, какой это отец”. — Он посмотрел в окно на белую пустоту. — Мои близнецы словно остались без отца. Я пропустил все их дни рождения, кроме первого. Знаете, что они мне сказали на последнем звонке? “А ты кто?” Пошутили, конечно. Дети ведь шутят, говорят знакомым, что потеряли отца.

И вот тут Стася, со всеми своими сиренами, красными флагами и уроками, выученными на Егоре и совсем немножечко на Марке, дала слабину. Потому что голос у Коваля дрогнул на слове “шутят”. Потому что потеря отца разнополыми близнецами особенно трогала. Или страдание Олега очень хорошо сыграно, но какая разница, когда тебя так легко пробивает на жалость? Неважно, но она подписалась на их общение после истории про близнецов.

Она рассказала ему, как Вениамин записывает для дочери аудиосказки, которые потом передают с вертолетом. Как адвокат советовал ему фиксировать каждое письмо и каждую попытку связаться. Коваль слушал, на прощание сказал:

— Никому, хорошо? В этом центре слабость — это валюта. Не хочу, чтобы мою обменяли.

Она пообещала. А Стася всегда держала слово.

Потом был третий раз, уже у него. Он позвал вернуть книгу, которую ей одолжил после разговора о детях, (называлась она “Чувство и чувствительность”), она тогда брать книгу не хотела, он настоял. А потом начал рассказывать о прошлом. Двенадцать лет назад, нейродегенерация, первые испытания. Контрольная группа погибла за одну ночь. Сбой охлаждения, сказал он. Заключение о халатности подписал совет, и первой в совете стояла фамилия Игоря Лазарева. Финансирование через месяц ушло на ранний этап того, что сейчас называется “AR15”, точнее то, что формула сына имеет базу в виде формула отца не доказано. Но когда ты, дескать, второй среди специалистов своей области, а если по совести, то вообще первый — такое заметно.

— Артур тогда был студентом, — сказала Стася быстрее, чем подумала.

— Конечно, — легко согласился Коваль. — Сын за отца не отвечает. Сын за отца только получает.

Она не разозлилась на Артура. Честно, даже не пыталась. Зато внутри застряла заноза. Коваль словно знал, куда ее всадить, и следующей фразой вогнал поглубже.

— А вы знаете, для кого будет ваше “AR15”? Над которым вы вместе работаете, и не смотрите так — нет смысла отрицать. Хоть это Лазарев уже признал документально. Сингапур, Гонконг, Токио. Премиум-сегмент. Никаких квот для госсектора, Ланская была категорична, я присутствовал на обсуждении. Пятнадцать процентов жизни для тех, у кого и так есть все. — Он помолчал. — Если этот проект закроют как неэтичный, ваша “Эпидерма” получит многое из того, что сейчас уходит на него. Я лично прослежу. Кожа, которая заживает у всех. А не только у тех, кто летает частными бортами.

— Нет, — сказала Стася.

— Я ничего не прошу. Я просто говорю, как есть.

Она ушла. Но вторая заноза осталась. Потому что про квоты, про Азию, про “религию в ампулах” она уже слышала. От Виктории, во время операции “Суфлер”, через наушник, пока Артур пытался не утонуть в разговоре о репликации. Потом он сообщил, что она всегда об этом болтает, и в этом нет смысла. Она и тогда усомнилась. Теперь — сильнее.***

***[Прим.автора: А вот мы и возвращаемся.]

Стася допила шоколад и вымыла кружку. Почему она не рассказала Артуру?

Потому что тайна про детей Олега ей не принадлежала. Потому что предложение она отклонила, а значит, и рассказывать было не о чем. Потому что пришлось бы сказать “Коваль подозревает, что вы пустой на знания”, а она помнила, каким Артур пришел тогда к ней в цоколь ночью: побелевший, как лист, с глазами, в которых рушились стены. Второй раз она такого видеть не хотела.

Но все же обиделась на то, что он не спросил. Сделал вывод. Как делают выводы по неполной выборке. А люди, которые делают выводы вместо вопросов, — это красный флаг размером с простыню. Уж это Стася знала точно. Она разбиралась в подобном дерьме.

Утром она пришла в B-14 первой, в семь сорок, и увидела на своем столе термос.

Матовый, графитовый, тяжелый даже на вид, как будто его выточили из куска ночного неба. У основания тонкой гравировкой вилась веточка малины: три ягодки, два листика, каждый прожилками. Под термосом лежала карточка из плотной бумаги с тиснением, как у приглашения на фуршет. Тот самый почерк, с длинной палкой у “т”:

“Простите. Я был неправ. А.Л.”

Стася открыла крышку. Термос был пуст и пах новым металлом и чуть-чуть кедром, будто его долго держали в руках. Она налила туда горячий шоколад, который принесла с собой, закрутила и поставила на край стола. На подставку.

Спасибо она не сказала.

Лазарев пришел в девять ноль-ноль, как по будильнику. Кивнул. Она кивнула. Он сел за второй стол, раскрыл учебник по дерматологии (третий курс, глава “Буллезные дерматозы”), достал из нагрудного кармана халата очки, надел их и погрузился в чтение.

Очки.

Стася видела их у него и раньше, пару раз, мельком. Но теперь, видимо, он носил их постоянно: чтение сутки напролет не проходит бесследно даже для отлаженного швейцарского механизма. Тонкая темная оправа, прямоугольные линзы. Он поправлял их средним пальцем, когда хмурился, и смотрел поверх, когда хотел что-то сказать и передумывал.

Это бесило. Потому что очки ему шли. Чертовски шли! Он был в них горяч настолько, что хотелось подать жалобу в службу безопасности на нарушение техники безопасности в лаборатории.

Она отвела взгляд и уставилась в свой монитор.

— Артур Игоревич, мне нужны данные по третьей серии.

Он вздрогнул. Незаметно, плечи дернулись на миллиметр, как стрелка прибора.

— Сейчас.

— Артур Игоревич, вы оставили протокол открытым.

Вздрогнул.

— Артур Игоревич, центрифуга освободилась.

Он снова вздрогнул.****

****[Прим.автора: К обеду Стася произнесла “Артур Игоревич” одиннадцать раз. Артур считал. Не специально, просто его мозг, привыкший считать все подряд, от ударов пульса до шагов в коридоре, фиксировал эти два слова так же, как фиксирует удары. Он зафиксировал эту цифру, и потом долго не мог понять, зачем.]

Молчание в лаборатории было гуще, чем до шлюза. До того самого поцелуя, о котором они договорились не вспоминать. “Это просто стресс”, вроде бы сказала тогда она. “Безусловно”, кажется, согласился он. И теперь это “безусловно” стояло между их столами, как третий стол, невидимый.

Стася смотрела на его шею, там, где воротник водолазки чуть отходил, когда он наклонялся к странице. На запястья, выглядывающие из рукавов халата. На ухо, по которому очки уходили дужкой назад. Ловила себя на этом. Отворачивалась. Через пять минут ловила снова.

Он тоже смотрел. Она знала, потому что каждый раз, когда поворачивалась, он оказывался очень увлечен буллезными дерматозами.

После обеда перешли в его лабораторию. Лазареву поручили собрать квартальные отчеты по отделу генетики, и он выполнял это особенно тщательно, так как стал человеком, который больше ничего по отделу генетики выполнять не может. Все стопки были выровнены, файлы названы по единой системе, на мониторе висела табличка: у кого сдано, у кого нет.

В шестнадцать пятьдесят пять дверь открылась без стука, и на стол шлепнулась папка. Шлепнулась неудачно, раскрылась веером, и по столешнице разъехались распечатки с графиками, один из которых явно был нарисован от руки.

— Вот, — сказала Кира. — Стволовые. Готово.

Она была в худи цвета пыльной розы и кедах на платформе, а пахло от нее энергетиком и мандаринами. Это, конечно, подкупало.

Артур посмотрел на часы.

— Дедлайн был в семнадцать ноль-ноль. Сейчас шестнадцать пятьдесят пять.

— И что? Я сдала до. Закрывай протокол.

— Это непрофессионально. Наука требует дисциплины, а не импровизации в последний момент.

Кира оперлась руками о стол и склонилась к нему.

— Артур, дорогой, ты родился с палкой в заднице? У меня талант. Таланту не нужен дедлайн. Таланту нужен кофе и вай фай

— Судя по графикам, у вас нет ни того, ни другого, — ровно ответил Артур и поправил очки.

Стася поспешно отвернулась. Дурацкие очки и дурацкое движение, которым он их поправляет

— А у тебя нет жизни. Или есть? — Кира перевела взгляд на стеллаж с расходниками, у которого Стася изображала инвентаризацию. — О, Стасюш, привет. Заметила, что наш гений сегодня особенно зажат? — Она подмигнула. — Я к тебе как-нибудь заскочу.

И ушла, оставив раскрытую папку, запах мандаринов и Артура, который по одному собирал листы и выравнивал их по краю.

Стася могла бы вступиться. Уже придумала даже, как сказать Кире, что это не палка, а осанка, и что он за последние недели переучил два курса дерматологии и отчитался наизусть перед двумя Олегами.

Но промолчала. Он обвинил ее в предательстве, и даже красивый термос с веточкой этого пока не отменял.

Радиатор в ее комнате сломался в тот же вечер. Вечера она теперь проводила у себя, а не над их проектами и едва ощутимыми точками между ними. Сломался он не драматично, с грохотом и паром, как в хоррорах, а тихо и подло: просто перестал быть теплым. Стася поняла это в девять, когда обнаружила, что сидит в двух толстовках, под пледом, в носках с ежиками поверх других носков и все равно видит кончик собственного носа, потому что он красный.

Заявку в корпоративку она кинула, но цоколь не верхний ярус. Здесь приоритет “VIP” горит только тогда, когда за тебя попросит кто-то сверху. Мастер обещал прийти “в течение суток”, что на языке цоколя означало “в течение вечности или как минимум недели”.

В дверь постучали в девять двадцать. Три удара, ровных, с одинаковыми интервалами, как метроном.

Она открыла. Лазарев стоял на пороге в в брюках, очередной водолазке (водолазка навела на вопрос: “почему его сравнивали с Маском, а не Джобсом?” Но вопрос быстро скрылся), без халата и к радости Стаси без очков. Он держал в руках пакет из белого картона без логотипа.

— Добрый вечер.

— Добрый, Артур Игоревич.

— Я пришел извиниться, — он привычно вздрогнул, что Стася отметила не без удовольствия, но говорил глядя ей прямо в глаза, а не на левое плечо, как в прошлый раз. Прогресс. — Лично. Термос это… предмет. Предмет не извиняется. Я обвинил вас без доказательств. Это было ненаучно. И подло.

Стася прислонилась к косяку.

— И?

— И я хотел попросить у вас книгу. Бумажную.

Такого поворота от человека, давшего понять, что думает о ее книжных вкусах еще в ночь магнитной волны, она не ожидала, поэтому просто отступила в сторону.

Он вошел и огляделся. Комната со времени его первого визита изменилась, но не так, как ему, наверное, хотелось бы. Хоррор-постеры никуда не делись, к ним добавилась лягушка в шляпе, которую ей подарила соседка Ахмедова. По стене вилась гирлянда из маленьких лампочек-звездочек, контрабандная, с воли. Стопки книг на полу поредели, потому что большая их часть переехала на новую полку. Светлое дерево, невидимые крепления, подсветка от движения. Сейчас эта полка была набита так плотно, что корешки “Кэрри”, “Мизери” и трех томов тру-крайма про Чикатило упирались в самое благородное дерево на всем нижнем ярусе.

— У вас здесь… уютно, — сказал Артур таким тоном, каким говорят диагноз.

— Присаживайтесь.

Он с подозрением бросил взгляд на табуретку.

— Это безопасно?

— Да, Артур Игоревич. Она стоит меньше, чем ваш завтрак, но выдержит даже ваше эго.

Он поморщился (от первого предложения, не от второго) и сел. Табуретка выдержала, а он выдохнул, но тут же завертел головой.

— Почему так холодно?

— Радиатор умер. Причина смерти неизвестна, вскрытие не проводилось.

Артур встал, подошел к батарее, приложил ладонь. Нахмурился и надел очки. Стася отвернулась.

— Попробую починить. Там наверняка простая резьбовая система.

— Вы?

— У меня есть инструмент. — Важно сообщил Лазарев, из кармана явился красный швейцарский нож, с гравировкой. — Подарок отца на шестнадцатилетие. В нем двадцать восемь функций.

— А вы пользовались хоть одной?

Он подумал прежде чем ответить.

— Штопором. Однажды.

Стася смотрела, как небожитель присаживается у ее батареи, и гадала, зачем он вообще таскает эту штуковину в кармане. Тем временем он взялся за вентиль. Вентиль не откручивался. Он сменил хват, сменил лезвие, сменил угол, как тогда с банкой, и Стася уже открыла рот, чтобы посоветовать ему постучать по нему рукояткой.

Раздался щелчок.

Он замер. Посмотрел на руку. В руке была половина ножа, а вторая половина, с отверткой и остальными двадцатью восемью функциями, лежала на полу у батареи.

Лазарев молча смотрел на обломок так, как смотрел в первую ночь на свои формулы.

— Простите, — тихо сказала Стася, хотя извиняться было не за что.

— Ничего, — сказал он. — Это просто вещь.

Но обломок в карман убрал аккуратно.

Через несколько минут пришел Серега. Серега был огромным, веселым, в синем комбинезоне с пятнами, пах машинным маслом и жареной картошкой, при нем был ящик с инструментами размером со Стасину тумбочку. Заявку он увидел в общей корпоративке, а жил через три двери.

— Мироновна! Замерзла, мышка? Щас сделаем.

Он глянул на батарею, хмыкнул, глянул на обломок ножа у Артуровой ноги, хмыкнул еще раз, но ничего не сказал, за что Стася была ему благодарна, и быстро что-то подкрутил, что-то стравил, где-то постучал. Батарея булькнула, зашипела и потеплела.

— Воздух в системе. Классика, — Серега вытер руки о комбинезон. — Ты, Мироновна, в следующий раз меня зови, ну ее эту корпоративку, она для тех, у кого времени, как у пенсионеров. О, а это Кинг? Моя жена его обожает. А как по мне, как-то стремновато там все.

Стася засмеялась.

Артур молча стоял у полки. Когда Серега ушел, помахав на прощание ключом, в комнате стало тепло и тихо. Ненадолго.

— Он вам нравится?

— Кто? Серега? Он женат, у него трое детей и собака по имени Тостер.

— Я не об этом.

Стася развернулась к нему.

— А о чем?

Артур молчал. Смотрел на лампочки-звездочки. Потом снял очки, убрал их в тонкий футляр, затем в карман брюк. А Стася не поняла огорчило это ее или обрадовало.

— Ни о чем.

— Вы хотели книгу, — напомнила она, когда пауза начала становиться совсем неудобной.

— Да. — Он повернулся к полке. — Я прочел “Куджо”. В электронном виде. Хотел бы попробовать… как вы. На бумаге.

Стася моргнула. Он прочел “Куджо”? Где? Когда? А, ну да, в его онлайн-библиотеке, наверное, было все, от Дарвина до Донцовой.

— И как вам?

— Медицински достоверно, — серьезно сказал он. — Инкубационный период бешенства, стадии заболевания, неврологическая симптоматика. Автор консультировался со специалистами. Мне… понравилось. Особенно то, что никто не виноват. Просто летучая мышь. Просто собака. Просто не та дорога.

Стася смотрела на него и не знала, что сказать. Он только что объяснил смысл книги точнее, чем она сама когда-то пыталась объяснить Диме. Она тоже видела смысл в том, что никто не виноват, но случайности могут быть судьбоносными.

— Выбирайте.

Он провел пальцем по корешкам, медленно, как будто читал шрифт Брайля, и вытащил томик в темно-синей обложке с отелем на снежном склоне.

— Это.

— “Сияние”? — Стася подняла брови. — Вы уверены? Это книга про мужика, который зимой в изолированном отеле в горах сходит с ума и пытается убить свою семью.

— Я читал аннотацию, — сказал Артур и прижал книгу к груди.

Затем дверь за ним закрылась, а Стася поняла, что стоит посреди комнаты с глупой улыбкой. И что в комнате теперь тепло. И что термос с веточкой, который она зачем-то принесла вечером с собой, стоит на тумбочке рядом с кроватью. И что она его, кажется, простила. Но пока сообщать об этом не планирует.

Некоторое время она металась и пыталась себя чем-то занять, вскоре сдалась и легла, привычно загребла одеяло обеими ногами, закрыла глаза и вспомнила очки.

Праздник назначили через четыре дня. Корнилов в рассылке назвал его “торжественным приемом в честь блестящей операции по сохранению конфиденциальности”, а в цоколе, конечно, сразу переименовали в “Фуршет Спасенной Жопы”. Стася уверяла себя, что это грубо, но смеялась каждый раз.

Родители Артура не прилетели: над Беринговым проливом стоял циклон. Об этом Стася узнала от Димы, который узнал из логов диспетчерской, и выдохнула так громко, что Дима посмотрел на нее поверх очков долгим и очень неудобным взглядом.

Пригласили и тех из цоколя, кто участвовал в операции. То есть Диму, Стасю и почему-то техника в оранжевом комбинезоне, который отдирал пленку со снегоходов и теперь стоял у стены в костюме, явно взятом напрокат у кого-то на размер меньше, и выглядел как человек, который случайно попал в чужой сон.

Стася была в том же черном платье. Другого у нее не было. Ресторан наверху снова раскрылся над головами, как раковина, и небо стояло над столами целиком. Сияние в тот вечер было особенно густым, изумрудным, с сиреневой каймой по краям, и медленно переливалось, будто кто-то гладил огромную занавеску с той стороны мира. Квартет играл что-то струнное. Воздух был захвачен трюфелем, морем, топленым маслом и духами в концентрации, от которой щипало глаза.

Еду везли три дня. Кира (возникшая рядом со Стасей явно на правах подруги, в смокинге, настоящем, мужском, идеально сидящем конечно, а из под которого тем не менее виднелось худи. Капюшон торчал из-за воротника, как у школьника, который пришел на выпускной с надеждой быстро свалить) рассказала, что трюфели прилетели из Перигора отдельным бортом, потому что везти их в общем грузе “унизительно для трюфеля”. Икра была белужья. Стася слышала, что белугу нельзя, но Кира пожала плечами: “по старым запасам”, и сказала это так, как говорят “по бабушкиному рецепту”. Мраморная говядина лежала на льду розовыми пластинами, похожими на срез ткани под микроскопом. Живые камчатские крабы шевелились в специальном бассейне с подсветкой, и гости выбирали себе краба, как выбирают щенка. Посреди стола, на отдельном постаменте, как Дарвин в кабинете Артура, лежали японские дыни. Идеально круглые, с сеточкой на кожуре, каждая в своей маленькой коробочке.

— Сколько стоит дыня? — шепнула Стася.

— Как подержанная машина, — ответила Кира. — Хорошая подержанная машина.

— Это же просто дыня!

— Это дыня, которую массировали, — сказала Кира с непроницаемым лицом. — Каждый день. Вручную.

Стася решила, что Кира врет. Потом решила, что с этими людьми никогда не знаешь.

Отдельно, у стены, стоял оливье. Оливье с камчатским крабом в хрустальной вазе размером с таз. Стася подумала, что это самое русское, что она видела в центре, и почему-то растрогалась.

А в центре зала, где на прошлом фуршете стояла ледяная ДНК, теперь сверкала новая скульптура. Изо льда был вырезан снегоход, во всех подробностях, с гусеницей и лыжами. На снегоходе сидела одна фигура в длинной шубе. Одна. Стася обошла скульптуру дважды и не нашла ни второй фигуры, ни хотя бы намека на нее.

— Ледяной Лазарев, — сказала Кира временно пропадавшая где-то, снова оказавшись рядом. У ноги Бельской, в ошейнике с золотой фурнитурой, сидел Баунти, огромный и шоколадный. Стася очень хотела его погладить, а еще больше — обнять. Но пока стеснялась. — Скульптор старался. Шуба как настоящая. Не хватает только тебя, но тебя, видимо, растопили заранее.

Для Баунти принесли отдельную фарфоровую тарелку, и на ней лежала крабовая фаланга, аккуратно очищенная. Кот ел ее медленно, с достоинством, отставив одну лапу.

— Ты ему краба почистила?

— Официант почистил. Я только попросила. Баунти, фу, не чавкай, мы в приличном месте.

Баунти не прекратил. Чавкал он, впрочем, с достоинством.

Кира вновь исчезла через минуту. Потом появилась с другой стороны колонны с двумя канапе в каждой руке, протянула одно Стасе, одно сунула в рот, а два оставшихся явно несла кому-то. Стася проследила взгляд Киры и увидела Диму. Дима стоял у бара в своем единственном пиджаке, который в прошлый раз надевал на защиту диплома (у них, выходит, было что-то общее), и держал бокал с таким видом, будто это не бокал, а граната без чеки. Кира подошла к нему, вложила канапе ему в руку, что-то шепнула на ухо, и Дима покраснел до корней кудрей.

Стася почувствовала укол. Мелкий, злой и очень некрасивый. Совсем некрасивый и неуместный. Потом Кира вернулась, а Дима остался у бара, но смотрел теперь не в бокал, а на Киру, и Стася отвернулась.

Артур стоял у ледяного снегохода. Темно-синий костюм, тот же самый, не новый. Рядом с ним стояла Виктория в платье цвета шампанского, которое ей шло, как идет золотая рамка дорогой картине: безупречно и совершенно неинтересно. Виктория привычно держала его за локоть. Улыбалась своей идеальной фарфоровой улыбкой. Смеялась чьим-то шуткам, запрокидывая голову ровно на столько градусов, чтобы было видно линию шеи, но не было видно второго подбородка, которого, впрочем, и не было.

Стася потянулась к столу за эклером, скорее чтобы занять руки, чем от голода, и почувствовала, как тонкая бретелька платья соскользнула с плеча. Поправила, не глядя. Эклер оказался с какой-то фисташковой штукой внутри и таял во рту, как совесть у Марка Соболева.

Марк, кстати, тоже был здесь. У окна, с бокалом, с ямочками, с Софией и в конечно же расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Появились они к середине вечера, и причина их опоздания была слишком очевидна. София была растрепанная, с заколкой, сбившейся набок, с помадой, чуть смазанной с левого края. Стася задумалась. Нет, не то чтобы она не жалеет, что Марк не пытался с ней переспать. Но все же интересно, почему? Ответ пришел сам собой: потому что тогда пришлось бы долго тянуть отношения, либо жертвовать ее полезностью в работе. Хоть в чем-то он был мудр и не путал женщин для удовлетворения потребности животного характера с женщинами для решения рабочих вопросов.

Корнилов постучал ложечкой по бокалу. Звон разлетелся над залом, как колокольчик, и квартет смолк на полуноте.

— Друзья! Коллеги! Дорогие гости! — Директор поднял бокал с “Dom Pérignon” две тысячи восьмого года. Стася знала, какого года, потому что это было написано на бутылке крупно, чтобы все знали, что это две тысячи восьмой. — Четыре дня назад наш центр стоял на пороге катастрофы. И только благодаря хладнокровию, решительности и гениальной интуиции одного человека мы с вами остались в информационной безопасности. За доктора Лазарева и его блестящее решение!

Зал зааплодировал. Громко, дружно, с тем энтузиазмом, с каким аплодируют люди, которым выгодно аплодировать. Виктория сияла, как будто это ее похвалили. Кто-то крикнул “браво”.

Стася смотрела в пол. Потом в потолок.

Сияние над головой медленно переливалось. Изумруд переходил в сирень, сирень гасла, и из темноты снова поднимался изумруд. Никто не смотрел вверх. Ни один человек в этом зале, где над их головами буквально горело небо. Кроме нее. Она смотрела и думала, что если уж на тебя не смотрит никто, то можно хотя бы смотреть на что-то красивое.

Она конечно не замечала, что пока она любуется природной красотой, есть человек, который любуется ею.

Артур поставил бокал.

Поставил громко, так, что звук прошел по залу, как трещина по льду. Аплодисменты споткнулись и стихли.

— Это была не моя идея, — сказал он.

Голос у него был негромкий. Стася уже знала этот голос. Им он выгонял из ее лаборатории Марка.

— Это была идея Стаси Мироновой. Она придумала операцию. Она договорилась с туристами. Она спасла конспирацию центра, пока в ситуационном зале обсуждали, как списать трех человек на лавину. Я лишь стоял рядом и молчал.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как в бассейне шевелятся крабы.

Стася перестала дышать. Все головы, словно по команде, повернулись к ней. Она стояла у стены с половиной фисташкового эклера в руке, и ей захотелось стать частью обоев.

Виктория громко фыркнула. Не себе под нос, а так, чтобы все слышали.

— Естественно. Линейный персонал из цоколя справился со своей единственной ролью — решением сопутствующих мелких проблем. Хоть какая-то от них польза.

По рядам небожителей пробежал шепоток, согласный и ленивый, как рябь по воде.

Артур медленно повернулся к Виктории. Смотрел на нее долго, так, что она перестала улыбаться уже на третьей секунде. Потом вдохнул, и в этом вдохе было столько разочарования, что его, кажется, увидели даже крабы.

— От тебя ожидаемо, — вдруг улыбнулся он. — Но ты пожалеешь.

Артур снял ее руку со своего локтя. Не резко и тем более, не грубо. Как снимают перчатку после процедуры, аккуратно, двумя пальцами. Рука Виктории на секунду сжалась на его рукаве, но вот он уже вышел на середину зала, под ледяной снегоход с одинокой фигурой, и лицо у него было белым. Стася почему-то сразу поняла — от гнева.

— Вы, — сказал он тихо, но так, что задрожали, кажется, сами стекла купола, — сборище трусливых, лицемерных… — он не договорил вслух то, что хотел, потому что те слова не допускало его воспитание, но зал все понял. — Вы собирались убить трех человек лавиной, чтобы спасти свои кресла. Эту базу, ваши гранты и ваши репутации спасла девушка, имя которой вы даже не пытались узнать. Это ее план, это она в буране поила тех людей какао из собственного термоса, и сочиняла легенду, по которой им нельзя приближаться. А вы даже не внесли ее в приказ о премировании.

Кто-то уронил вилку, но снова вернулась тишина.

Корнилов первым пришел в себя. Улыбнулся широко, как политик на выборах, и шагнул к Артуру.

— Артур Игоревич! Ну что вы, право слово! Мы безмерно ценим ваш вклад! Вы перенервничали, это понятно, такой стресс… Ваша интуиция позволила вам правильно направить лаборанта, это ли не лидерство? Мы сейчас же подготовим вам благодарность!

Следом, словно эхо, включились другие голоса.

— Артур Игоревич, вы абсолютно правы, мы учтем…

— Доктор Лазарев, я всегда говорил, что у вас обостренное чувство справедливости…

— Артур, дорогой, конечно, конечно…

Они подходили к нему по одному. Извинялись перед ним. Заглядывали в глаза ему. Благодарили его за то, что он указал им на их ошибку. Трогали за плечо его.

На Стасю по-прежнему никто не смотрел. Даже теперь. Даже когда ее имя уже прозвучало на весь зал. Будто его произнесли на языке, которого здесь никто не знал.

И тогда от колонны раздался свист. Громкий, в два пальца, такой, каким свистят на футболе. Все головы снова повернулись.

— Миронова — молодец! — крикнула Кира и подняла бокал. — Стася, ты лучшая! Кто не согласен, тот пусть сам в буран едет!

— Мяу, — басом подтвердил Баунти от тарелки с крабом.

Техник в костюме не по размеру вдруг захлопал. Один. Потом к нему присоединился Дима. Две пары рук в огромном зале. Звук был жалким.

— О-о-о, — протянула Кира как-то кривя губы в усмешке и глядя на Артура. — Вот это я понимаю. Драма на миллион. Твой ход, золотой мальчик?

Артур ее не слышал, он уже шел к Стасе. Через зал, мимо Корнилова с его благодарностями, мимо ледяного снегохода, мимо Виктории, у которой тональный крем уже не справлялся со злостью и возмущением, вырвавшимися прямо на лицо. Двадцать шагов. Он остановился рядом.

Девушка дернула его за рукав, не думая о том, что это движение видели все.

— Хватит, — прошептала она. — Прошу вас. Вы делаете хуже.

— Нет, — он посмотрел на нее. И в его глазах не было ни капли привычного льда, взгляд пылал. — Вы заслуживаете, чтобы вас заметили. Даже если этот зал сгорит дотла.

И он просто взял ее за руку. Вместе с эклером. Фисташковый крем выдавился между их пальцами, а он этого, кажется, даже не заметил. Тот самый человек, который неделями выговаривал ей за каплю шоколада на столешнице.

Стася попыталась высвободиться. Все смотрели. Небожители, редкие инвесторы, Виктория, София, Марк, чье лицо в этот момент было, пожалуй, лучшим, что Стася видела за все полгода в центре. Для него она была пылью на фоне золота, и пыль не должна стоять посреди зала и держать за руку наследника фармацевтической империи, но она и не держала. Это он держал крепко. Так же, как держал ее руки на руле снегохода.

— Отпустите, пожалуйста, — выдохнула она. — Все смотрят.

— Пусть.

Кира подняла бокал, но уже не залу, а куда-то в сторону. Только себе. Потом подхватила со стола два канапе, взяла под руку подошедшего Диму и повела его к выходу. Баунти потрусил следом, волоча поводок (который Стася заметила только сейчас и была готова биться о заклад, что кто-то, узнав что Бельская поработала не только над расцветкой кота, но и над его размером, выбил решение о необходимости наличия поводка на исскуственно увеличенном в размерах коте в данный вечер, и Кира его выполнила, по-своему). Дима обернулся на пороге и посмотрел на Стасю, потом на Артура, потом на их сцепленные руки, лицо у него было нечитаемым.

Стася шагала вслед за Артуром и вдруг подняла глаза к потолку. Сияние горело. И теперь с рукой в чужой руке (чужой ли?), перемазанной фисташковым кремом, она поняла, что больше не одна смотрит вверх.

Он тоже смотрел, тоже шел с задранной вверх головой. Так, словно видел это небо впервые.

10. Глава, в которой Рождество из приближающейся сказки превращается в предстоящий обязательный ад.

Он почти сразу отпустил ее руку, она почти не думала о том, что окончательно его простила и даже была благодарна и восхищена. Потому само собой произошло то, что происходило, когда между ними все было хорошо. Они опять оказывались рядом в не рабочее время.

Ночью они сидели в его лаборатории и ковыряли то, что официально ковырять было некогда. Те места, где “Эпидерма” и “AR15” вдруг оказывались похожими, как два отражения в неровном зеркале. Регенерация нервной ткани и регенерация кожи, теломерная кривая и кривая обновления кератиноцитов. Это было “просто из любопытства”, “тренировка новых знаний и возвращение своих”. Так они называли это вслух.

В такие моменты происходило нечто странное. Стася начинала понимать дерматологию. Не так, как раньше, не всем существом, а вспышками. Артур, судя по тому, как он все реже заглядывал в ее шпаргалки по генетике, переживал то же самое. Знания еще плотнее синхронизировались, когда они были рядом.

— Хан опубликовал предварительные данные, по схожей работе, — сказал Артур, не поднимая глаз от монитора. —Замедление клеточного старения.

— Это плохо?

— Каждый что-то от меня ждет. Коваль ждет падения. Ланские ждут, насколько я окуплюсь. Отец ждет, потому что Лазарев не имеет права быть вторым. У меня нет варианта быть не первым.

Он сказал это тихо, между делом, как говорят о погоде. А у Стаси что-то сжалось внутри, она увидела его страх — медленный, хронический страх, с которым живут годами и привыкают, как к шуму в ушах.

В горле образовался ком и стало жаль человека, у которого, кажется, никогда не было права просто быть и тем более выбирать.

Центрифуга в дальнем углу вдруг взвыла. Не ровным гулом, а истерично, громко. Повеяло паленым пластиком, и из-под корпуса брызнули искры.

Стася бросилась к ней, руки сами тянулись к крышке.

— Не трогайте!

Ее дернули назад за талию и прижали спиной к чему-то твердому и горячему. К нему.

— Вы с ума сошли, — выдохнул Артур ей в затылок. — Там напряжение, вас убьет.

— Там образцы!

— Образцы можно вырастить заново. Вас нельзя.

Свет мигнул, а над головой с тихим щелчком загорелись аварийные лампы. Тусклые, желтоватые, как в цоколе, и все вдруг стало мягче и страшнее одновременно.

— Щиток, — завертелась Стася. — Где щиток?

— За панелью у двери. Я не знаю, какой автомат.

— Я знаю. — Она высвободилась из его рук, он отпустил не сразу. Или показалось? — Посветите.

Он светил телефоном, она открыла панель, провела пальцем по ряду рычажков и нашла тот, над которым значилось “ЦФ-2”, дернула. Вой оборвался, искры погасли. Осталось лишь их частое, как после бега, дыхание.

Они сидели на полу у мертвой центрифуги, при аварийном свете, и ждали, пока остынет, чтобы снять панель и посмотреть, что сгорело. Сидели плечо к плечу, потому что стулья стояли где-то в темноте, и идти за ними не хотелось.

— Я был неправ, — сказал Артур в темноту. — Тогда. С Ковалем. Я увидел его руку у вас на плече и сделал вывод по одной точке. Это недопустимо даже для первокурсника.

Стася обхватила колени руками. Было тепло от его плеча и холодно от пола. Но она понимала, что ради этого плеча готова терпеть холод. Долго.

— Коваль предлагал мне перевод, — сказала она. —Оплату втрое выше. Взамен на ваши черновики и подтверждение, что вы… что с вами что-то не так. Он заметил. Может, не все, но заметил. Я отказалась. А все остальное, о чем мы шептались, это не мое. Он рассказал мне кое-что личное и попросил молчать. Я держу слово. Вы же знаете.

Артур молчал долго. Она чувствовала, как напряглось его плечо.

— Почему вы не сказали сразу?

— Потому что боялась, что вы опять сделаете что-нибудь “как лучше”. — Она выдохнула. — И потому что я всегда боюсь. Всегда. Что вы используете меня как инструмент, как центрифугу, а потом, когда все вернется на место, выбросите. Когда вам больше не нужна будет генетика в моей голове. Я постоянно это жду. Просыпаюсь и жду. Ложусь спать и тоже жду, что завтра проснусь, а того, что вам во мне нужно больше нет… и что значит все станет как прежде, как тогда, когда вы меня не замечали.

Он повернулся к ней. В и сейчас его лицо было совсем другим, не заставкой, а живым, резким, почти злым.

— Это не так, — сказал он так горячо, что она вздрогнула. — Слышите? Если бы генетика завтра вернулась, я бы все равно… — он осекся. — Это не так.

Она смотрела на него, а он на нее. Потом вдруг усмехнулся, криво, неумело:

— И центрифугу вы знаете лучше, чем я.

Стася засмеялась.

Центрифугу обесточили до утра а свет починили, и Артур ушел в кабинет. Стася повесила халат, взяла термос с недопитым шоколадом и уже почти дошла до двери.

Но остановилась, почему-то заглянула в кабинет.

Он вновь сидел на полу.

Артур Игоревич Лазарев, человек, для которого кресло подбирали по анатомическим параметрам, сидел на полу своего кабинета, на ковре, прислонившись спиной к дивану, окруженный распечатками, как крепостной стеной. Очки съехали, волосы, обычно лежащие волосок к волоску, растрепались на затылке, как будто он долго держался за голову. Над ним в стеклянном боксе светился Дарвин, и в этом холодном свете Артур выглядел таким потерянным, что Стася не выдержала и опустилась рядом. Поставила термос на ковер — без подставки, а он даже не посмотрел.

— Это моя схема, — сказала она, глядя на распечатку у него в руках. — Регенерация эпидермиса, третий этап.

— Да. Я нашел, где у вас стык с нервной тканью. Смотрите.

Он придвинул лист, повел пальцем по линиям. Объяснял ее собственную дерматологию, спокойно и точно, тем голосом, которым, наверное, когда-то объяснял студентам теломеразу. Поправил очки средним пальцем.

И Стася поняла, что не слышит ни слова.

Потому что опять эти очки. Потому что он наклонил голову, и прядь упала на лоб, и он сдул ее, как мальчишка. Потому что закатал рукава водолазки. Водолазки, кстати, оттенка “викунья”, Loro Piana, звучит как паста, она слышала, как он заказывал ее по телефону. Стася тогда разозлилась. Викунья. Вика. Виктория. Даже водолазка у него, получается, в ее честь.

А еще она слышала тогда, через наушник, во время операции “Суфлер”, как Виктория щебетала про свадьбу весной. И Артур молчал в ответ, а Стася сидела в здесь, внизу, с планшетом и чувствовала, как внутри что-то жжет, словно крапивница. Она не хотела называть это ревностью. Но самой себе, здесь, на ковре, при свете Дарвина, врать было уже бессмысленно.

А следом Стася вспомнила, как он сказал: “Она не мой выбор, а одобренный инвест-проект моей семьи”.

Он не признавал Викторию невестой. И этот факт не шел из головы.

Он перевернул лист и случайно коснулся ее кончиками пальцев, на секунду. И в голове у Стаси вспыхнула не генетика и не дерматология, а молния. Она повернулась, и не думая поцеловала его. Потому что, если бы думала — не решилась бы.

Жадно, как тогда под мигающими аварийными лампами, но мягче. Стася с наслаждением вдохнула аромат кедра и антисептика. Его очки, о которых она думала из ночи в ночь, ткнулись ей в скулу. Артур замер на долю секунды, затем его рука осторожно легла ей на затылок.

Она отстранилась первой, сердце колотилось так, будто снова неслась на снегоходе в буран. На языке вертелись слова, не “простите” и не “это было ошибкой”, а другие.

И в этот момент он поцеловал ее снова, нежно и медленно. И она растворилась в поцелуе так, словно это первый раз, когда она целовалась не потому, что боялась отказать, не потому, что кто-то ждал у подъезда. А потому что сама этого хотела.

Когда они наконец разомкнулись, Артур некоторое время смотрел на нее, потом сглотнул и серьезно заявил:

— Это было сигмово.

— Что?

— Сигмово, — повторил он менее уверенно. — Я слышал это слово. В одном из в… то есть в одном видео. Это же что-то хорошее?

Стася засмеялась так, что сложилась пополам, прямо на ковре, среди распечаток, хохотала она до слез, до икоты, прижимая ладони к лицу. Артур смотрел со все нарастающей тревогой.

— Я имел в виду, — торопливо начал он, — что это выходило за пределы трех сигм. Событие с вероятностью ниже ноль целых трех десятых процента — почти невозможное. Я не хотел вас оскорбить, я…

Стася, было успокоившись, прыснула вновь.

— Вы… — выдавила она. — Только что… назвали наш поцелуй… статистической аномалией…

— Я назвал его невозможным. Это не одно и то же.

И тут она увидела, явно и четко. Прямо на его лице, которое у него обычно показывало только заставку. Как в глазах что-то сдвинулось и челюсть напряглась. Как он, еще секунду назад растерянный и живой, вспомнил. Помолвку, родителей, инвесторов, договоры. Она почти услышала, как у него в голове шевелятся мысли о Виктории, и от этого стало так холодно, что смех замерз у нее в горле.

Он отстранился, немного — на ширину ладони, но эта ладонь была шире ледника за окном.

— Простите, — пробормотала Стася, поднимаясь так быстро, что хрустнули коленки. — Это была ошибка.

— Стася…

Она уже выбежала. Термос остался на ковре.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, Стася не видела того, что было дальше, и не может рассказать, так что расскажу я. Артур долго сидел на полу. Потом поднял руку и тронул губы кончиками пальцев, как трогают свежий шов, проверяя, не разошелся ли. Посмотрел на дверь. На ковре стоял графитовый термос с веточкой малины. Он поднял его, открутил крышку. Внутри плескался уже не горячий шоколад. Артур Лазарев, который за всю жизнь не выпил ни одного сладкого напитка по собственной воле и считал сахар ядом для когнитивных функций, сделал глоток. Было сладко. Со вкусом ее губ. Он допил до дна и потом долго держал пустой термос в руках, как держат пробирку с единственным в мире образцом.]

На следующий день Лазарев стал невыносим.

В девять ноль-ноль он вошел в свою лабораторию, где Стася уже сидела над серией, и первым делом достал из кармана термометр. Не обычный, а титановый, тонкий.

— Двадцать одна целая восемь десятых, — сообщил он пространству. — Должно быть двадцать одна целая и пять.

И пошел перенастраивать климат-контроль.

Потом он потребовал, чтобы все утро было посвящено “AR15”. Все утро. Не три часа, как в их расписании, а все. “Эпидерма” подождет, у нее нет сингапурского конкурента. Стася открыла рот, чтобы напомнить про уговор, и закрыла. Потому что он не смотрел на нее. Даже когда спрашивал про данные. Смотрел в монитор, в таблицу, в термометр, куда угодно.

А вскоре под потолком раздался хлопок крыльев. Лорд Генри, взъерошенный, как после драки в баре, влетел в приоткрытую дверь и забился на верхнюю полку стеллажа с реактивами.

— Что он здесь делает? — Артур поднял голову. — Это стерильная зона.

Ответ прибыл через три секунды на четырех лапах. Баунти влетел в лабораторию, как шоколадная торпеда, без поводка, без хозяйки и без каких-либо тормозов, проскользил по идеальному полу на поворотах, как хоккеист, и замер под стеллажом, глядя вверх взглядом, в котором читались вечность и голод.

— О, позор на седины моей матушки! — возопил Лорд Генри с полки. — Смерд! Прочь! Прочь, мохнатый плебей!

Баунти прижал уши, присел, собираясь прыгнуть. Потом передумал, потому что полка была слишком высоко даже для него. Обвел лабораторию взглядом, ища способ, и заметил на краю стола штатив с пробирками. Маленькими, аккуратными, с прозрачной жидкостью и этикетками, подписанными ровным почерком с длинной палкой у “т”.

Кот встал на задние лапы, положил передние на стол и деликатно, как дегустатор, лизнул крышку одной из пробирок. Потом попробовал взять ее зубами.

— Нет! — Артур вскочил так резко, что кресло Okamura откатилось к стене. — Нет, нет, нет! Это биоматериал стоимостью миллион долларов!

Баунти вдруг осмысленно посмотрел на него, не выпуская пробирки изо рта. Потом медленно опустил ее обратно в штатив, правда мимо гнезда. Пробирка покачнулась, но устояла. Кот спрыгнул на пол, и вышел из лаборатории. Лорд Генри проводил его торжествующим клекотом.

— Изыди, чтоб тебе вечно гоняться за собственным хвостом!

Артур стоял посреди лаборатории, бледный, и держал штатив обеими руками.

Стася медленно подошла, поправила пробирку, поставила ее ровно в гнездо.

— Правда миллион? — спросила она.

Он молчал. Потом снял очки.

— Нет. Я преувеличил. Но материал ценный.

— Насколько ценный?

— Три недели работы.

Лорд Генри на полке, кажется, тоже задумался, и лишь через полчаса тишины покинул их.

Весь оставшийся день Стася наблюдала за Артуром. Как он придирается к температуре, к порядку на столе, к тому, что она оставила открытым файл. Как отворачивается, стоит ей подойти ближе. Как говорит “госпожа Миронова”, хотя вчера дышал ей в затылок.

И к вечеру ее осенило. Так ясно, будто кто-то включил над ней холодную лабораторную лампу. Он делает ровно то, что делала она, когда пыталась остановить отношения, не вмешиваясь в них.

Он ее отталкивает! Специально. Строит из себя того самого доктора скукоту, каким был в первую ночь, потому что решил, что так будет лучше. Для нее. Чтобы уберечь от Виктории, от своей семьи, от того, чем пригрозил Коваль.

Глупец. Гениальный, титулованный, в очках, что ему безуговорочно идут… глупец.

Разве он не понимает, что ее так тянет к нему только сильнее?

Некоторое время она злилась на него, правда, самую малость. А после — решила провести эксперимент. Поежилась несколько раз потерла предплечья, и пробубнила. Совсем неслышно.

— Теперь даже тут холодно, ночами под старым одеялом мерзни, теперь и тут на работе мерзни. Прекрасно.

В этих словах не было ни секунды лжи, и девушка каждый раз меняя пододеяльник и замечая сбитые части наполнителя, или же загребая одеяло обеими ногами, старалась отбиться от мыслей сколько людей укрывалось одеялом, с которым они были так близки.

Артур на секунду замер, очевидно превратившись в слух. Но промолчал.

Стася ухмыльнулась, потому что он и прошлый раз молчал. Но его действия…

Дима пришел в пятницу, в семь вечера, когда Стася сидела в своей комнате с “Крампусом” и сырными крекерами и даже не думала о том, что Дима последнее время совсем пропал. Она думала о том, что сидит на новеньком одеяле, которые уже вечером после ее жалобы были заменены во всем цоколе. Жители ее этажа восторгались тем, как руководство заботливо к ним относится и обсуждали то, что сами того не замечая стали лучше работать и вкладываться в дело.

Выходит ее взаимоотношения с Лазаревым повышают КПД всего “Генезис Фарм”, это Стасю сильно забавляло и заставляло ощущать себя на маленькую капельку, но все-же всесильной.

Но до этого вечера она действительно замечала, что ее друг словно пропал. То есть не так, Дима был. В столовой, в коридоре, у пульта. Но он больше не сидел с ней на кухне по вечерам, не приносил сплетни горячими, как пиццу, не звонил, чтобы рассказать, кого еще поймали на обходе блокировок. После фуршета, после того, как ушел под руку с Кирой, он будто переехал на другую планету.

И Стасе это не нравилось. Некрасиво не нравилось. Она сама понимала, что это мерзко, что Дима не обязан отдавать ей каждую свободную минуту, что у него может быть своя жизнь. И все равно злилась, как ребенок, у которого забрали игрушку, хотя он с ней и давно не играл, но все равно считал своей. Она прекрасно осознавала, что это было самое откровенное собственничество. Прямо как у Марка, и от этой мысли ее мутило.

Дима не постучал. Просто открыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.

— Нам надо поговорить.

Голос был таким, что Стася отложила Брома.

— Дим?

— Магнитная волна, — сказал он. — Правое крыло. Отдел, который делает поле вместо куполов. Тестовый импульс в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое. Ты и Лазарев в его лаборатории. А на следующий день он проваливает доклад, который знал наизусть, а ты перестаешь понимать, что делаешь у Соболева.

Стасе стало холодно, хотя радиатор был исправен.

— Как ты…

— Как я узнал? — Дима засмеялся, но это был не смех. — Ваши странности были заметны и ранее, и меня поражало что вы проводите вместе столько времени, но я не подозревал, что возможно… подобное. А потом в буране он поставил диагноз обморожения первой степени, Стась. С реперфузией, с мраморностью дистальных фаланг. А он ведь генетик. И я две ночи сидел в логах, потому что я не идиот. Я сопоставил все. Отчеты, бронирования, запросы к библиотеке. Ты скачивала учебники по генетике для первого курса, он по дерматологии. Вы поменялись. Каким-то чертовым образом вы поменялись. А я об этом не знал.

— Дим, я хотела…

— Ты хотела? — Он наконец повысил голос. — Я нарушил ради тебя столько протоколов, что меня бы уже десять раз вышвырнули! Я протащил тебя сюда! Я прятал тебя от того урода! Я держал твой аккаунт, я врал начальству, я… а ты не сказала мне ни слова. Ты больше доверяешь ему. Небожителю, который до этого всего тебя за человека не считал!

— Я не могла! Он сам… мы оба… это случилось с нами обоими, Дим!

— Мне ты могла сказать! Мне! — Он снял очки и сжал переносицу, как делал Артур, и Стасю от этого жеста почему-то передернуло. Словно очки и это движение уже принадлежали в ее мире одному лишь Лазареву. — И знаешь, что еще? Вот тебе новость! Я сплю с Кирой. Не просто сплю. Мы вместе. Я влюбляюсь в нее, Стась, по-настоящему, и я наконец понял, каково это, когда все взаимно. Когда тебя видят. Когда на тебя смотрят не как на удобную функцию, не как на того, кто “всегда рядом, если что”.

Стася открыла рот и закрыла. Ее вдруг начало бить странной редкой дрожью, наполненной жаром.

— Конечно, я же не в твоем вкусе, — Дима говорил уже тихо, и от этого было хуже, чем от крика. — Я же не самовлюбленный ублюдок, способный использовать девушку. Или вообще избить. Такие, как я, для тебя грязь под ногтями, да? Но неужели ты думала, что я буду вечно ползать у твоих ног?

Это было так больно, что Стася даже не заплакала. Больно, потому что он прав. Больно, потому что они оба знали это, но молчали, такова была игра. Но Дима, похоже, играть в это более не намерен. Она просто смотрела на него, как смотрят на рану, которую не чувствуешь, потому что шок.

— Интернет я у тебя забираю, — сказал Дима и надел очки обратно. — Для твоего же блага. Доступ заморожен. Все, что ты можешь случайно слить, пока бегаешь по центру с головой, полной чужих теломеров, больше не выйдет наружу. И у твоего небожителя тоже забираю. Передай ему.

— У… Артура?

— Он выпросил доступ не так давно. Сказал, что лично проследит, чтобы с твоего аккаунта не просочилось лишнего. — Дима невесело хмыкнул. — Не знаю что у вас в голове, но я в этом участвовать не собираюсь. И Киру не втягивай, не смей. Она по наивности похоже уже видит в тебе подругу. Но я теперь вижу какая ты и не позволю использовать и ее.

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Стася сидела на кровати и смотрела на полку. На явно выбранную им полку. На “Сияние”, которого там не хватало. На пустое место между “Кэрри” и “Мизери”.

Он смотрел все ее видео. Лайфхаки с коробками от чая. Обзор на “Куджо”, где она миллион минут ревела над финалом и потом монтировала так, чтобы не было видно красного носа. Видео про то, как сделать держатель для пипеток из втулки от туалетной бумаги. Он читал книги, которые она советовала подписчикам.

Щеки горели так, будто она снова стояла у ледяной спирали с двумя блогерами и японской дыней.

Он знал ее больше, чем она думала. И от этого Стася вдруг почувствовала себя беззащитной.

Не в силах справиться со своими мыслями она отправилась к Вениамину. Не за подписью, не за “психологически чиста, способна продолжать работу”. За помощью. Впервые за полгода.

Кабинет пах, как всегда, кожей, старыми книгами и немножко коньяком. Вениамин сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и когда увидел ее лицо, медленно убрал фляжку из руки обратно в карман. Это, пожалуй, было самым профессиональным, что Стася видела от него за полгода.

— Душенька, — сказал он мягко, — вы сегодня ко мне или к психологу?

— К психологу.

— Так и понял. Тогда садитесь. — Он указал на кресло. — Я вас слушаю.

И она рассказала. Не все, конечно. Не про магнитную волну. Но про Диму. Про десять лет дружбы, основанной на том, чьим другом он был до нее. Про то, как они вместе переживали общую потерю. Про то, как он для нее стал заменять другого человека, но явно надеялся на роль парня. Про то, что она замечала это, но старалась игнорировать, потому что боялась, что если объяснится — его не станет в ее жизни. Про то, как он вытащил ее, как прятал, как всегда был рядом, как она привыкла, что он рядом, как принимала это, не задумываясь, как воздух. А за воздух ведь не надо платить, он просто есть. Про то, что никогда не видела в нем мужчину, он всегда был ей братом. Про то, что когда он ушел к Кире, ей стало так плохо, словно кто-то вынул у нее из-под ног пол, а она ведь даже не хотела с ним быть. Про ощущения жжения, явно распознанные как ревность, за которыми следовал стыд от этого самого ощущения.

Вениамин слушал, не перебивая.

— Знаете, как это называется, Стася? Когда человека держат рядом, потому что с ним безопасно, но не хотят быть с ним?

— Дружба? — с надежной прошептала она.

— Бомбоубежище, — сказал он. — Вы жили в Диме, как живут в бомбоубежище. Там тепло, там надежно, туда не долетают снаряды. Но в бомбоубежище не влюбляются. Из него выходят, когда бомбежка кончается. А вы боялись выйти, потому что для вас бомбежка не кончилась. Она у вас до сих пор ждет у подъезда, если я правильно понимаю.

Стася сжала подлокотники так, что побелели костяшки.

— Вы не виноваты, что не любили его так, как он вас, — продолжил Вениамин. — Но вы виноваты в том, что никогда не сказали ему об этом прямо. Потому что если бы сказали, пришлось бы признать, что бомбоубежище — это человек, а у человека есть чувства. Вот за это стоит извиниться. Не за то, что не полюбили.

Она вышла из кабинета через час, с красными глазами и подписанным бланком, на котором Вениамин, помимо стандартной формулировки, от руки дописал: “Проявила высокую способность к рефлексии”. Лорд Генри на фонтане проводил ее молчанием. Но, кажется, сочувствующим.

Диму она нашла на кухне цоколя, где он в одиночестве ел макароны прямо из кастрюли. Он поднял на нее взгляд и не отвернулся. Уже хорошо.

— Прости, — сказала Стася. Села напротив. — Прости меня, Дим.

Он молча жевал.

— Я видела в тебе брата, — сказала она. — Всегда. С тех пор, как… ну, ты знаешь. Ты занял это место, и я даже не спросила, хочешь ли ты его занимать. Я любила тебя. Правда любила. Но не так, как ты бы хотел. И мне было так удобно, так безопасно, что я не видела, как тебе от этого больно.

Дима положил вилку. Его взгляд был мягким, полным заботы и жалости. Стася поняла, что он ее уже простил и была готова разрыдаться. Но терпела.

— А про волну почему не сказала?

— Потому что боялась. — Она сглотнула. — Ты служба безопасности. Если бы ты решил, что по правилам меня надо выгнать, я бы полетела прямиком туда. К нему. Страх, что я вылечу отсюда и попаду Егору в лапы, застил мне глаза. Я не рискнула. Даже с тобой, хотя на самом деле я знаю, что ты бы меня не предал. Прости.

Дима долго смотрел на нее. Потом вздохнул, длинно и устало.

— Я бы не выгнал тебя, дура, — сказал он. — Никогда. Правила правилами, но ты — это ты. Ты моя семья.

— Я знаю. Теперь знаю.

— И ты меня… прости. За то, что наговорил. Про грязь под ногтями. Это было…

— Правдой. Ну… немного. Но я правда выбираю явно не тех парней, с этим сложно поспорить.** — Стася слабо улыбнулась. — Слушай, а Кира. Она мне нравится, правда. Она конечно ну… сумасшедшая, кормит кота крабами и свистит в два пальца посреди фуршета, но она… она тебя видит, или если быть точнее — с трудом отводит от тебя взгляд. Ой нет, точнее и отводить не пытается. В общем, я это заметила.

**[Прим.автора: Смею предположить, дорогой друг, что она настолько выбирает не тех парней, что я смею предположить, взбесила этим даже госпожу судьбу, и лишь потому что судьба решила вмешаться, Стася оказалась в нужное время в нужном месте.]

Дима вдруг улыбнулся. Широко, по-мальчишески.

— Я предпочитаю называть ее поведение альтернативно спокойным. Но ты мне скажи, это что, благословение?

— Это оно самое.

— Чтож, спасибо.

Он придвинул к ней кастрюлю и вторую вилку. Макароны были переваренными и без соли. Стася ела и думала, что вкуснее ничего в жизни не пробовала.

Через два дня, на протяжении которых Артур то пытался Стасю оттолкнуть, то забывался и тянулся к ней, он обнаружил пропажу.

Один из трех планшетов исчез из ящика в кабинете. Тот, который Стася в самом начале определила как ловушку для конкурентов:с ковровой дорожкой вычислений, ведущей прямиком в яму. Вместе с ним пропали шесть криопробирок из холодильной зоны. Не самых ценных, но достаточно ценных, чтобы у Артура побелели губы.

— Я могу написать заявление в службу безопасности, — сказал он. — Официально.

— И тогда они начнут копать, — ответила Стася. — Кто, что, почему. Кто имеет доступ. А доступ имею я. И начнут задавать вопросы про нас, высматривать наши перемещения. А вдруг они узнают про то, почему я знаю ваш проект лучше вас?

Он замолчал.

— У меня есть идея, — сказала она.

Идея была простой и для нее привычной. Попросить Диму. Но не напрямую — что для нее не привычно, а через Киру. Потому что запрос от Бельской, небожительницы с верхнего яруса, которая могла потребовать записи с камер хоть ради того, чтобы проверить, куда опять удрал Баунти, не вызовет ни у кого вопросов для всех. А главное, будет благосклонно принят Димой.

Кира согласилась мгновенно. Сказала: “Обожаю шпионские игры, у меня даже есть очки для них”. Дима вздохнул и сказал: “Вы все меня в могилу сведете”. Но записи принес.

Они смотрели их вчетвером в B-14, заперев дверь. Кира, Дима, Артур и Стася. На мониторе, в зернистом черно-белом изображении с коридорной камеры, мелькнула фигура — тонкая, невысокая, с узкими плечами. Быстро, на три секунды. В синем халате лаборантки, с капюшоном. Она прошла по коридору к двери в лабораторию Артура, двери, которая на время аварийного отключения стояла открытой на четыре минуты, пока система перезагружалась. Потом фигура вышла с чем-то плоским под мышкой.

— Это похоже на тебя, — тихо сказал Дима. — Телосложение. Походка.

— Это похоже на меня, — согласилась Стася.

Все помолчали.

— День и… время, — сказал Артур. — Посмотрите на время.

В углу экрана горело: 01:47.

Стася посмотрела на цифры. Потом на Артура, который лишь мельком взглянул на нее.

И они оба покраснели. Одновременно, как по команде. Мгновенно и до корней волос.

Потому что в 01:47 они сидели на ковре в его кабинете, за дверью, отделяющей кабинет от лаборатории, при свете Дарвина. И целовались. А потом она назвала это ошибкой.

Кира перевела взгляд с одного на другую, приподняла бровь и медленно, очень медленно растянула губы в улыбке.

— О, — сказала она. — Так вот оно что.

— Мы работали в кабинете, — быстро сказала Стася.

— Над схемой, — добавил Артур.

— Регенерации, — закончила Стася.

— Угу, — сказала Кира. — Над демографией.

Дима кашлянул в кулак.

— В любом случае, — сказал Артур ровно, но уши у него до сих пор горели, — это была не госпожа Миронова. Я это знал и до того, как увидел время.

Стася повернулась к нему. Он смотрел на экран, но она видела, как напряглись его скулы.

— Знали? — вздернула брови она.

— У вас есть доступ к любому из трех планшетов в любой момент. Зачем вам его красть еще и с вариантом пустышкой? Ночью? Во время отключения? — Он пожал плечами, коротко, экономно. — Это нелогично. А вы не бываете нелогичной там, где дело касается работы. Только там, где дело касается апельсинов.

Кира тихо присвистнула.

— Кто-то пытается ее подставить, — сказал Дима.

— И этот кто-то знал, что в ту ночь будет отключение, — добавил Артур. — Или сам его устроил.

Все переглянулись. Центрифуга. Искры. Щиток. Стася вспомнила, как запахло паленым пластиком, и ее передернуло.

Когда Кира с Димой собрались к выходу (Кира тянула его за руку, он плелся за ней, с таким лицом, словно его ведут на эшафот, но эшафот выглядит заманчиво), Стася поймала Диму у двери.

— Дим. Можно попросить?

— Опять?

— Мне нужно кое-что с воли. Через грузчиков. Устроишь?

И она продиктовала список. Сырные крекеры, три пачки, две пачки мармеладных червячков, горячий шоколад в пакетиках, двадцать штук. Гирлянду с маленькими лампочками-звездочками, еще одну, чтобы повесить в B-14. Две книги: “Ребекку” Дафны дю Морье и “Тайную историю” Донны Тартт. Беспроводную колонку, желательно в виде гриба.

— В виде гриба? — переспросил Дима.

— В виде гриба, — подтвердила Стася. — Мне нужно, чтобы было красиво и уютно даже в лаборатории. Это стимулирует работу.

Дима вздохнул, кивнул.

— Все будет.

Ночью Стася не могла уснуть.

Новый матрас, тот самый, который кто-то сверху лоббировал для всего цоколя был идеальным. Мягким там, где надо, упругим там, где надо, и совершенно бесполезным против мыслей, которые лезли в голову, как Баунти в лабораторию.

Она ворочалась. Перевернулась на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Одеяло сбилось, свалилось, было поднято и снова сбилось. Одеяло, которое появилось тут потому что он думал о ней.

Кедр. Вот о чем думала она. Древесный, теплый, с чем-то холодным внутри, как будто кто-то развел костер в снегу. Кедр и антисептик. Так пахло у него в лаборатории. Так пахло от его водолазок. Так пахло, когда он прижал ее к себе у центрифуги и выдохнул в затылок: “Вас нельзя”.

Холодный белый свет, в котором его волосы казались темнее, а глаза серее. Очки. Проклятые очки, которые он поправлял средним пальцем. И которые она теперь отказывалась воспринимать на других людях. Губы, сухие и теплые, которые умели быть и жадными, и такими осторожными, словно она из стекла.

Она зажмурилась и сжала край одеяла. В голову лезли всякие мысли.

С Егором все было иначе. Она хотела довериться, точнее отдаться. Раствориться в нем, стать его, позволить ему решать, потому что он решал так уверенно, или потому что внушил что решать может только он. А потом оказалось, что “стать его” означает стать вещью. Которую держат за запястья, чтобы не ушла, и увидев на этом месте синяки говорят — “я боялся что ты уйдешь делать глупости”. А она всего лишь хотела уйти туда, где безопасно.

Сейчас было иначе. Артур словно был для нее этим самым “безопасно”. И еще — она не хотела принадлежать Артуру. Она хотела быть с ним, рядом, вместе, наравне. Как две половины их проектов, не чтобы он решал за нее, а чтобы они решали вместе. Слиться, а не раствориться.

Стася села в кровати и уставилась в темноту.

Он засел у нее в голове. Буквально, генетикой, почерком, этой чертовой палкой у “т”. И не буквально тоже. Прочно, как гвоздь, как заноза, как та самая песня, которую слышишь утром случайно у проходящего мимо человека, а потом полдня не можешь выкинуть из головы.

Артур Лазарев. Доктор скукота. Человек, который не умел открывать банки, называл поцелуй статистической аномалией.

Она легла и сказала потолку:

— Приплыли.

Потолок молчал. Лягушка на постере — тоже. Но у лягушки, кажется, было понимающее выражение.

Ноги привычно загребли одеяло, в ее мыслях гвоздем засело то, что в этом самом одеяле и в матрасе существует неоспоримое присутствие, которое она практически ощущала. Его присутствие.

Кира пришла в цоколь вечером без Баунти, без Димы и без предупреждения. С пакетом продуктов, которые, как выяснилось, она сама выбирала на кухне верхнего яруса, пока шеф-повар из мишленовского ресторана смотрел на нее с ужасом.

— Хочу готовить, — объявила она с порога. — Спагетти и салат. Я умею. Видела в интернете.

— Это как со снегоходом? — уточнила Стася, которой подобревший Дима уже рассказал о ее “умею водить снегоход”.

— Это лучше. Здесь хотя бы нет гусениц.

На кухне в этот час было пусто, только кто-то из программистов в углу доедал лапшу быстрого приготовления, читая что-то на телефоне. Увидев Киру в худи, джинсах и с розово-пепельным градиентом, небрежно собранным в пучок, он поперхнулся, быстро доел и сбежал. Кира этого, кажется, даже не заметила.

Она достала пачку спагетти (итальянских, из какой-то маленькой пасты-фабрики, где, как она сказала, “каждую макаронину сушат вручную на солнце Апулии”) и, прежде чем Стася успела ее остановить, с хрустом переломила всю пачку пополам.

Стася застыла.

— Ты что сделала?

— Сломала. Чтобы в кастрюлю влезло.

— За это в Италии сажают, — прошептала Стася. — Пожизненно. Без права переписки.

— Мы не в Италии, — невозмутимо сказала Кира и высыпала обломки в холодную воду. — Мы на Аляске. Тут свои законы.

Стася вздохнула, вылила холодную воду, налила новую, поставила на огонь и выдала Кире нож и огурцы. Кира резала огурцы кругляшами разной толщины, как будто каждый кругляш был экспериментом с отдельной гипотезой или подростком, желающим проявлять свою индивидуальность во всем.

— Слушай, — сказала она, не отрываясь от огурцов. — Я тебе кое-что расскажу, только не ори.

— Почему все начинают разговор со мной с “только не ори”?

— Потому что ты орешь. — Кира смахнула огурцы в миску. — Помнишь зимний фуршет? Балкон?

— Помню. Я от вас сбежала.

— Ты сбежала, а он пришел. — Кира усмехнулась. — Ты бы его видела. Влетел на балкон, как будто за ним гнались, остановился в дверях и огляделся. А там я и Баунти. И больше никого. Знаешь, какое у него было лицо? Как будто ему вместо Нобелевки вручили грамоту за участие в школьном конкурсе “Казачок”. Он постоял секунд пять, я его конечно поздравила с планами на весну, — Кира злорадно захихикала. — А потом развернулся и ушел искать тебя по всему ресторану. Мимо Ланской, мимо своей матери. Та его пытались ухватить за рукав, он даже не остановился.

Стася перестала мешать воду в кастрюле.

— А на празднике который устроили в честь начала наших с Димой отношений, — продолжила Кира, пробуя огурец, —пока ты таращилась в потолок, к нему подкатывала топ-модель. Амбассадор клиники в Токио. Ноги от ушей, скулы как у пантеры. Он на нее даже не моргнул. Отвечал односложно, смотрел поверх ее головы. А когда ты потянулась за эклером и у тебя бретелька съехала, он так сжался, что японский инвестор, который как раз пожимал ему руку, чуть не остался без пальцев. Я все видела.

— Он… — Стася сглотнула. — Он просто…

— Он смотрит на тебя, как на последний флакон инсулина на планете. Я тебе это уже говорила. Ничего не изменилось. Только флакон стал еще последнее.

— “Еще последнее” не существует.

— Для Лазарева теперь существует. — Кира положила нож. — Про акул и про патенты я тебе тоже уже говорила. Повторять не буду. Но скажу другое. Он не такой уж токсик, как другие золотые мальчики. Я их видела вагон. Этот хотя бы честно не понимает, что делает.

Внутри у Стаси по старой привычке мигнула сирена. “Зачем она это говорит? Что ей нужно?” Мигнула и погасла. Потому что Кира теперь была с Димой. Потому что Кира свистела в два пальца на весь зал, когда никто даже не смотрел в Стасину сторону. Потому что Кира ломала спагетти, и это было не преступление, а просто… Кира.

Стася расслабленно улыбнулась.

— Спасибо. Но за своими патентами я как-нибудь сама прослежу.

— Вот это правильно, — кивнула Кира. — А теперь самое интересное.

Она достала из кармана худи маленькую флешку.

— Помнишь, я говорила, что работаю над микрочипами? Для котов. Чтобы отслеживать их здоровье, пульс, температуру. Я встроила один в ошейник Баунти. С микрофоном. Для тестов. — Кира понизила голос, хотя на кухне никого не было. — И Баунти, как выяснилось, обожает под дверью кабинета Ланской. Там всегда тепло, пол с подогревом.

Стася перестала дышать.

— София спит с Марком, — сказала Кира.

— Ну, это я как-то и так…

— И шпионит для Виктории.

Вот это Стасю удивило.

— Для Виктории?

— Ага. Помнишь, Дима рассказывал, что Ланская подала заявку на пересмотр допуска Софии, а потом они встретились и заявка исчезла? Вот тогда и договорились. София носит Ланской все, что видит и слышит. И это именно она доложила, что Лазарев ходил к тебе в цоколь. В тот день, когда у тебя сломался радиатор.

— Откуда она…

— Похоже, что следит целенаправленно. Видела, как Лазарев шел по вашему коридору с книгой под мышкой. — Кира вытащила из кипящей воды одну ломаную макаронину, подула и попробовала. — Сварилось. Где у вас дыршлаг?

Стася даже не попыталась исправить, к тому же вариант Киры звучал более подходящим, она молча подала дуршлаг. Спагетти были ломаными, огурцы разнокалиберными, а в голове у нее гудело, как в ситуационном зале.

— Ешь, — сказала Кира и поставила перед ней тарелку. — И не делай такое лицо. Мы с Баунти за тобой присматриваем.

Они продолжали прятаться.

Не от центра, потому что от центра прятаться было невозможно: камеры, логи, пропуска и Дима, который видел все и теперь видел даже то, чего видеть не хотел. Они прятались от чужих взглядов, которые после праздника стали следовать за ними повсюду, как стрелки компаса за магнитом. Небожители шептались. Цоколь шептался громче. Виктория молчала, и это молчание было хуже всего, как затишье перед бураном.***

***[Прим.автора: Я почти уверена, дорогой друг, что у тебя возникли на этот счет вопросы. И думаю тут не помешает мое объяснение. Учитывая то, что Виктория пластиковая не только как человек (по мнению Артура), она еще и была бы пластиковая, как персонаж, если бы я попыталась ввести ее главу, я объясню ее мотивацию тут сама, кратко. Не смотря на то, что произошло две вопиющих выходящих из рамок допустимого ситуации: Артур назначил явно без обсуждения с отцом девушку с цоколя своим соавтором и объявил об этом при всех, а после заступился за нее, устроив скандал на фуршете, Виктория молчала. Ее логика проста — если она пойдет в открытый конфликт, то он может перейти черту, после которой их запланированная свадьба сорвется. А она этого вовсе не хотела, Викторию устраивала перспектива жизни с тем, кто не видит дальше своего носа и не будет мешать ей проводить время с другими мужчинами. К тому же, когда Игорь Лазарев узнает о ошибках (по мнению Виктории) сам, а не от нее, уровень его бешенства будет неминуемо высоким. И все решится само, без ее участия.]

Колонку-гриб Дима принес уже через пару дней. Она была красной, в белый горошек, как мухомор из детской книжки, и включалась, если нажать на шляпку. Стася поставила ее на стол в B-14, и включила так тихо, что музыку можно было скорее почувствовать, чем услышать.

Не “Билборды”. Теперь помещение заполняла музыка о рождении чувств, а не о их смерти.

Она работала молча час. Он читал молча час. За окном лежала темнота.

В десять он встал.

Стася слышала, как он встал: скрип кресла, шаги. Не обернулась. Решила, что он пошел к холодильнику или к шкафу, вскоре послышался другой звук. Тихий, влажный, подозрительно аккуратный.

Она обернулась.

Артур стоял у стола с включенной лампой, а перед ним на стерильной чашке Петри лежал апельсин. Он держал в руке скальпель, и делал продольные надрезы по кожуре, от полюса до полюса, медленно, ровно, сосредоточенно.

Потом отложил кожуру и начал снимать альбедо. Белую пленку. Полоску за полоской, без разрывов, поддевая кончиком скальпеля и отделяя от мякоти педантично аккуратно. Каждую полоску он укладывал на соседнюю чашку Петри. Ровными рядами, как образцы.

Стася смотрела за этим не шевелясь. В грибе играла песня, а она не слышала ни слова.

Когда он закончил, на одной чашке лежал голый оранжевый шар, а на другой ровными рядами белели полоски. Стася потом пересчитала: двадцать три. Он отнес мякоть в пищевую корзину у холодильника, вернулся и поставил перед ней чашку.

— Вот, — буркнул он.

Она смотрела на чашку, потом на него и почувствовала, как дрожат губы.

Он побледнел. Она видела, как у него в глазах вспыхнула паника: сейчас она заплачет, а он очевидно не знает как себя в таких случаях вести, и форумы были бесполезны.

Но она засмеялась. Смеялась и плакала одновременно, вытирала глаза тыльной стороной ладони и брала белые полоски пальцами, одну за другой.

— Вы сняли альбедо скальпелем, — сказала она сквозь смех.

— Это самый точный инструмент в лаборатории.

— Вы уложили его в чашку Петри.

— Она стерильна.

— Лазарев… — Она взяла одну полоску. Горькая, чуть вяжущая. Самая вкусная в ее жизни. — Это самый странный и самый…

Он ждал окончания фразы. Она видела, что ждал, замерев у своего стола, как ждут результата анализа. Но она не закончила. Она ела горькие белые полоски, и слезы у нее высыхали, и песни в грибе сменялись одна другой, закрепляясь в ее памяти, как “музыка с того самого дня”.

Он вернулся к своему столу, к учебнику по грибковым поражениям кожи. Открыл на той же странице. Снял очки, протер, надел обратно.

Отец Артура позвонил в четверг.

Не видеозвонком, а по голосовой связи, на планшет, который лежал на столе в его лаборатории. Артур включил громкую связь машинально. Видимо, не ожидал, что это будет отец, потому что отец, по словам Артура, не звонил ему напрямую последние два года. Стася сидела у мониторов, разбирала серию. И слышала все.

Голос у Игоря Лазарева был низкий, неторопливый, с легкой хрипотцой, как у человека, который много курит сигары и никогда не повышает голос, потому что незачем. На фоне звенел лед в бокале. Стася знала этот звук по редким рассказам Артура. Отец, который не показывается в кадре, но всегда слышен.

— Мне звонил Ланской. Говорит, у тебя на прошлой неделе был… эпизод. На приеме.

— У меня было заявление.

— У тебя было представление. — Лед звякнул. — Я не звоню ради этого. Меня интересует проект. Тот самый. Пятнадцать процентов. Хан опубликовал свой, и японцы уже спрашивают, не перейти ли к нему. Мне нужны данные, которые сейчас есть к Рождеству. Лично мне в руки, в поместье. И еще, как я понял у тебя задержалась какая-то лаборантка, смени, это опасно для такого рода проекта.

Артур замер. Посмотрел на Стасю. Она смотрела в монитор так пристально, будто там решалась судьба мира.

— Она соавтор, — сказал Артур.

— Что?

— Она соавтор проекта. Активный. Без нее я не работаю.

Пауза. Лед. Долгая, очень долгая пауза.

— Ты это серьезно.

— Абсолютно?

— Тогда привези на Рождественские каникулы этого своего соавтора, — сказал Игорь Лазарев голосом, от которого у Стаси по спине побежали мурашки. — Посмотрим. А свое мнение на этот счет я выскажу тебе лично.

Связь оборвалась.

В лаборатории стало тихо, только гудели холодильники. Стася медленно повернулась к Артуру. Он стоял у стола, положив обе ладони на столешницу, и смотрел на планшет, как смотрят на гранату.

— Вы поедете со мной на Рождество, — сказал он наконец. — К родителям. Это нужно для проекта.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Рождество? — Стася моргнула. — Оно же у нас седьмого января.

— У нас ориентир на двадцать пятого декабря. — Он потер переносицу. — Родители много лет жили в Бостоне. Семья празднует по американскому календарю, потом остаемся на Новый год на каникулы.

— То есть неделя. С вашими родителями.

— Восемь дней.

— Вы меня утешили.

Он вздохнул, выпрямился и подошел ближе. Не вплотную, но ближе, чем стоял все последние дни, когда изображал доктора скукоту.

— Это правда, Стася. Все правда. Вы соавтор. И вы знаете, что мы… что наши знания лучше продвигаются, когда мы рядом. Я не смогу продолжать работать там один. Вы не сможете работать здесь одна. Это не предлог, это причина.

Она знала, что это была правда. Они проверяли. Когда он уезжал на двое суток на конференцию в Анкоридж, у нее в голове все сыпалось, как песок, генетика путалась, почерк скакал. Когда он вернулся, все встало на место за полдня.

— А Виктория? — спросила она. Тихо. Слишком тихо.

— Виктория приедет отдельно. Она гостья. Вы — соавтор.

Стася смотрела на него долго. На очки, на челюсть, на водолазку цвета “викунья”, который она уже, кажется, возненавидела навеки. На руки, которые сняли двадцать три полоски альбедо скальпелем.

Снаружи был мир. Там, за магнитными полями, за радиопоглощающей пеной, за ложными спутниковыми снимками, был мир, в котором жил Егор. Она полгода не выходила отсюда. Центр, а не Дима был ее бомбоубежищем, как сказал Вениамин. А теперь ее звали наружу. Туда, где снаряды.

Но в конце концов поместье Лазаревых — это не ее подъезд. Там охрана. Там высокие заборы.

А еще там будет лаборатория. Он точно устроил там лабораторию, он не может без нее. И они будут работать. И она сможет доделать свою формулы, продолжить проверять эту точку на стыке нервной ткани и кожи, которая не отпускала ее уже неделями.

И там будет Виктория, которая ее ненавидит. Которой она, Стася, почему-то совсем, ни капли, ни на секунду не хотела отдавать Артура. Даже на восемь дней, даже если он и не ее вовсе.

— Хорошо. Но если ваша мать меня съест, я буду кричать.

— Я не позволю.

— Вы не можете контролировать свою мать.

Артур помолчал. Потом снял очки, взглянул на нее. Глаза его были серые, с зеленым у зрачка, лед над мелководьем.

— Могу. Просто раньше не пробовал.

— Где это поместье?

— Под Москвой. — Он отвел взгляд к окну. — У нас есть дома в Бостоне, в Женеве, шале в Альпах и в Аспене. Но я настоял, чтобы Рождество мы встречали на Москве.

— Почему?

Он молчал так долго, что она решила, что не ответит.

— Потому что только там я почти чувствую себя дома, — произнес он тихо, будто признавался в чем-то постыдном, повторил. — Почти.

И Стасе вдруг расхотелось нервничать за себя. Потому что перед ней стоял человек с тремя докторскими, фамилией, открывающей любые двери и собственным снегоходом с одиннадцати лет. И у этого человека было лишь место, где он “почти” чувствовал себя дома.

Почти. Не абсолютно.

Ей стало его так жаль, что захотелось обнять. Прямо здесь,под взглядом совы на холодильнике. Она не обняла, но взяла со стола термос с веточкой малины, открутила крышку и протянула ему.

— Горячий шоколад, — сказала она. — Сладкий. Пейте, вам нужно.

Он посмотрел на термос, потом на нее.

И взял.

11. Глава, в которой нокаутная мышь объединяется со стаей котов, а за закрытой дверью звучит твердое «нет».

За день до отлета в столицу столовая "Генезис Фарм" напоминала поле боя, где главным оружием выступали подносы и светские сплетни, одной из главных незатухающих сплетен была дружба небожительниыа с обитательницей цоколя. Стася сидела у окна, судорожно ковыряя вилкой салат, пока Кира Бельская с ноги двигала соседний стул и вываливала на стол три гигантских чехла с одеждой, которые только что принесла ее ассистентка.

— У тебя что, есть ассистентка? — удивилась Стася.

— Конечно! Я хотела ассистента, но решила, что пощажу Диму. Много ревновать вредно.

Дима сидел рядом, ел котлету без ножа и молчал, довольным молчанием, потому что рядом щебетала та самая девушка и периодически подмигивала ему. А Стася почти смирилась, что самая важная девушка в его жизни — не она. Но что было очевидно — концепция ревности этому парню явно не знакома и знакомиться с ней он не планирует. Он казалось бы не слышал их разговора вообще, передал задачу решать проблему нервозности Стаси своей девушке, как эстафету — дескать стала подругой, расхлебывай.

— Слушай внимательно главное правило, — Кира Бельская сомкнула палочки для суши, глядя на Стасю с тем спокойствием человека, который вывел шоколадного мейн-куна на тридцать пять процентов больш, чем положено по породе и теперь считает, что способен на все. — никогда не говори, сколько что стоит. И никогда не спрашивай. Даже если тебе подадут суп в золотой супнице с гербом. Никогда не называй вещи дорогими. Если тебе покажут вазу за стоимость квартиры, говори: “Интересная работа”. Если тебе дадут устрицу, не спрашивай, живая ли она. Если тебе нальют вино, не надо нюхать его так, будто ищешь в нем ацетон.

— А если там будет ацетон?

— Тогда тем более не говори. У них ацетон называется “ноты дубовой бочки”.

Столовая гудела обеденным гулом. Пахло печеной тыквой, трюфельным маслом и почему-то корицей: кухня начала готовиться к Рождеству раньше календаря. Под потолком висели еловые гирлянды, живые, привезенные вертолетом, с крошечными серебряными шишками, и пахли они так, что Стасе хотелось встать на стул и засунуть их в нос.

— Я вообще не понимаю, зачем я туда еду, — простонала Стася и уронила голову на руки. — Я переживаю из-за всего сразу. Там его мать и отец, которые посмотрят на меня как на пятно на персидском ковре. Я еду в поместье, где мрамор дороже моей жизни, где женщина носит кимоно за полмиллиона. А я... я там вообще никого. Лаборантка. Соавтор по случайной милости. И главное — Виктория, будет там на правах будущей хозяйки.. Восемь дней, Кир. Восемь. Это как “Пила”, только с фуа-гра.

— Фуа-гра сейчас немодно, — со знанием дела мотнула головой Кира. — Будет что-нибудь деконструированное. Правило второе: вилки снаружи внутрь. Если не знаешь, что сказать, скажи “как интересно” и отпей. Правило третье: если Ланская улыбается, значит, бьет. Если не улыбается, значит, бьет сильнее, но без свидетелей. Если Виктория начнет извращаться — смотри ей в глаза и молчи. Это бесит их больше всего.

— Утешила. А когда не бьет?

— Правило четвертое. — Проигнорировала Кира вопрос и кивнула на чехлы. — Платья. Ты в том черном платье выглядишь как стажер на собеседовании, к тому-же Ланская видела тебя в нем дважды. У меня же их сорок семь, и большинство я ни разу не надевала, потому что мама покупала их под конкретных женихов. К счастью я взяла часть из них с собой. Вот это изумрудное — под нефтяного магната из Эмиратов. Черное с открытой спиной — под банкира из Цюриха, ему было семьдесят два. Бордовое бархатное — под сына сенатора, он оказался не заинтересован в невестах, и мы до сих пор переписываемся и дружим. Бери все три.

— Кира, я не могу носить вещи за триста тысяч…

— Можешь. Они заслужили выйти в свет не ради только продажи. — Кира подмигнула. — Вернешь с историями, а лучше если оставишь себе. Правило второе: не оправдывайся. Никогда. Ты — соавтор проекта, который стоит первым в реестре. Ты спасла центр от лавины и скандала. Ты — тут по праву.

— Я не уверена. И… кажется ты сбилась со счета, ты точно гений?

— Значит так, запомни! Платья — это броня. Если поедешь в свитере с катышками, мамаша Лазарева схавает тебя без термообработки. Значит так, смотреть нужно сверху вниз, а на вызывающие фразы Ланской лениво вздыхать.

— Говоришь, словно это легко, но для меня это чужой мир!

— Никому не легко. Я сбежала от идеи матери продать меня. На Аляску, с котом и месячным запасом энергетиков. Думаешь, не страшно? Ведь энергетики то кончатся. Но мы не должны показывать свой страх.

Дима, не отрываясь от котлеты, кивнул. Стася заметила, как Кира стащила у него огурец и почувствовала что-то похожее на умиление. Без прежнего укола, ну, почти без него.

Из холла донесся шум крыльев, затем кошачий вопль, и вся столовая, а точнее люди, находящиеся в ней (вне зависимости от социального положения) повернули головы в сторону арки.

Баунти сидел на бортике фонтана, рядом находился Лорд Генри — в опасной близости от шоколадной морды. Попугай распушил перья, и на секунду все, кажется, перестали жевать.

А затем Баунти резко повалился на спину, продемонстрировал попугаю мохнатое пузо и утробно заурчал.

— Сударь! — Лорд Генри взлетел на верхушку фонтана. — Вы позорите весь род кошачий! Где ваша ярость? Постыдитесь, вы же хищник!

Кира за спиной у Стаси прыснула в кулак.

— Я же говорила. Он просто хочет его одобрения.

А потом Лорд Генри увидел Стасю. Склонил голову набок. Прищурил глаз.

— Миледи!

Стася чуть выронила вилку.

Полгода. Полгода кешью, фисташек, миндаля и отборного корма для птиц, которого не постыдился бы и Дом Пьера Кардена, если бы тот кормил попугаев. И вот оно. “Миледи”. Сердце подпрыгнуло к горлу от счастья.

— Миледи! — повторил попугай на весь холл, и эхо под арочным потолком радостно подхватило его голос, и загорланил дальше во все птичье горло. — Вы и доктор скукота там, где благородным особам быть не подобает! Среди перчаток и спирта! А доктор скукота спускался в подземелье! Какой позор!

Счастье упало обратно, прямо в желудок, и там свернулось в тугой ком. В этот момент даже гул вентиляции показался громче. Стася замерла, вилка висела в воздухе. Кира медленно положила палочки. Дима наконец поднял голову от тарелки. Стася медленно села обратно и уставилась в тарелку.

— Ну, — сказал Дима. Впервые за весь обед. — Хотя бы миледи а не низкое сословие, как он отзывается о некоторых.

Стася тут же покраснела. В столовой повисла тишина, а затем рассыпалась шепотками, кто-то хихикнул и шепот пошел волнами, как круги по воде от брошенного камня. Девушка мысленно помолилась, чтобы обитатели центра списали крики птицы на его бред.

Кира медленно повернулась к Стасе.

— Чтож. Теперь, наверное, центр будет думать, что ты едешь в поместье не ради науки.

Стася посмотрела на Лорда Генри. Тот важно чистил перья, будто и не устроил ей социальную смерть.

— Я тебя больше не буду кормить, — прошипела она.

— Притеснение интеллектуальной индивидуальности! — немедленно возмутился негодник.

Стася вскочила.

— Я... мне надо работать, — выдохнула она и почти выбежала из столовой.

За спиной она слышала голос подруги:

— Баунти, сюда. А ты, пернатый сплетник... если такое повторится — сдам тебя в зоопарк на корм к удавам.

Мурлыканье прервалось. А волна сплетен прерываться не собиралась. Стася чувствовала ее за спиной и радовалась лишь тому, что Артура на обеде в столовой не было.

Самолет у Лазаревых был не самолетом, а номером в дорогущем отеле, который зачем-то подняли в небо. Внутри стоял диван. Кожаный, цвета топленого молока. Еще были кресла, в которых можно было утонуть, как в болоте, стол из какого-то дерева с разводами и спальня. Артур сказал “это BBJ а точнее Boeing Business Jet”, Стася кивнула с видом “а, ну да, конечно, BBJ, кто ж не знает”, а сама мысленно окрестила его “Боинг Батя Жжет”.

Виктория прибудет отдельно. Своим бортом, со своей стилисткой и, как выразилась Кира, “со своим эго, которому нужно отдельное кресло”. Это было единственное, что хоть как-то утешало.

Мест в салоне было шесть, с километровыми расстояниями между каждой парой. Сели они рядом. Стася не помнила, как так вышло: она села у иллюминатора, а он вроде бы собирался сесть напротив, но в какой-то момент почему-то оказался рядом что-то спросить, словно его туда вынесло течением. Между их креслами был подлокотник. Широкий, каких в обычных самолетах не бывает, но казалось, что его нет.

Под крылом плыла белая бесконечность. Стюардесса в идеальной форме принесла ему черный кофе, а ей какао. Он заказал его заранее. Стася заметила это, но промолчала.

Они делали вид, что все нормально. Что они просто коллеги, летящие в рабочую поездку, и совсем не сидят так близко, и что она уж точно не чувствует тепло его плеча. Что он не смотрит на нее, когда думает, что она не видит. Что она не высматривает, точно ли он смотрит.

После второго поцелуя (да и самого факта, что их было два!), после аккуратных полосок альбедо, после “можно, просто раньше не пробовал” все стало очень странным. Они не говорили о произошедшем. Работали, спорили, он ворчал на ее термос, она на его очки. Но каждый раз, когда он поправлял их средним пальцем, в животе что-то падало. А каждый раз, когда она наклонялась к его монитору, он переставал дышать. Она это замечала, хоть и убеждала себя, что ей кажется.

В салоне стоял запах натуральной кожи, шоколада и свежих роз, Стася даже повертела головой, но цветов не увидела. Неужели настолько реалистичный ароматизатор? Сколько же он тогда должен стоить?

Артур явно думал о другом запахе.

— Ваш парфюм… я давно хотел спросить. Что это?

— Детские духи, — горло вдруг сдавило. — “Снупи” Малиновый щербет.

— Постмодерн, ирония? — он сдвинул брови, явно пытаясь уложить это в понятную картину мира. — Протестуете против современной парфюмерной индустрии?

— Нет. — Она перевела взгляд. Облака за бортом лежали, как вата в коробке с елочными игрушками, как в коробке из ее детства. — Мне их брат подарил.

Он больше не спрашивал, явно почувствовав границу. Лишь протянул руку к столику, где стояла бутылка воды, и подвинул ее ближе к ней, чтобы она могла дотянуться. Стася это заметила и от этого маленького поступка стало еще сложнее дышать. Как же нечестно в их ситуации ему быть таким хорошим.

Стася видела в отражении стекла, как он смотрит на нее. Они так и просидели молча и рядом до самой точки назначения, плечом к плечу, делая вид, что между ними ничего не происходит, и каждый сантиметр воздуха не был заряжен напряжением, а в салоне не было миллиона сантиметров, которые они могли занять не теснясь.

Поместье было огромным, холодным и безупречным. Как сам Артур до недавнего времени.

Дорога от ворот к дому шла через парк, где старые ели стояли в снегу ровными рядами, словно их высадили по линейке, и, скорее всего, так оно и было. Дом вырастал из-за деревьев постепенно: сначала крыша с башенками, потом колонны, потом окна, в каждом из которых горел свет. Желтый, теплый, и все равно почему-то холодный. Как свет в витрине ювелирного, куда тебе заходить не положено.

Стася вылезла из машины (длинной, черной, с водителем в перчатках) в своих дутых неоновых ботинках на тракторной подошве, пуховике, который пережил четыре зимы и одно падение в лужу, и шапке с помпоном. Помпон был розовый. Она подумала об этом только сейчас. Перед главным входом стояли две машины: черный Rolls-Royce и старый винтажный Mercedes цвета темного вина, не нужно было уметь разбираться в машинах, чтобы знать, что эти стоят несметное количество деньжищ.

Холл встретил их мраморным полом, в котором отражалась люстра размером с машину, запахом воска, хвои и чего-то еще. Старой бумаги или денег, которые лежат в семье так давно, что успели запылиться. По стенам висели картины. Одну Стася узнала, она была известной: море, волна, корабль — Айвазовский. Настоящий, висит вот просто на стене. Рядом стоял человек в ливрее и не моргал. Стася тоже забыла моргнуть, когда наткнулась на явный подлинник Кандинского — единственного художника, которого она уверенно знала и на выставки работ которого ходила при любой возможности.

Навстречу вышла Валерия Лазарева.

В шелковом кимоно, с идеальной укладкой, и с фарфоровым лицом, безупречно гладким для ее возраста.

— Артур, дорогой. — Валерия поцеловала воздух рядом с щекой сына. Потом ее взгляд упал на Стасю и, как ожидалось, наполнился пренебрежением.

Осмотр длился три секунды. Стасе показалось, что ее просветили рентгеном и выставили ценник: “Уценка. Сорок девять рублей. Возврату не подлежит”.

— А это… ваш новый клининг-менеджер из крио-отсека? — Валерия мягко улыбнулась. — Почему она в обуви для сноуборда на паркете из карельской березы?

— Это Анастасия Витальевна Миронова, — сказал Артур раньше, чем Стася успела провалиться сквозь карельскую березу. — Мой ключевой научный соавтор. Без нее финальная фаза исследования невозможна.

В лице Валерии что-то резко изменилось.

Стася даже не поняла, что именно. Женщина не пошевелилась, не изменилась в лице. Но улыбка вдруг застыла, как воск, когда задуешь свечу. А за ее спиной в арке, ведущей в гостиную, стоял высокий мужчина с волосами, слегка припорошенными на висках благородной сединой и с бокалом, в котором ровно до этой секунды вальяжно звенел лед. Звенел, да перестал, а его рука с тяжелым перстнем дернулась — а лед неловко звякнул. Игорь Лазарев замер, не скрывая цепкого изучающего взгляда.

Секунда. Две. Три.

Но вдруг скандала не случилось. Игорь отпил из бокала. Лед звякнул снова.

— Добро пожаловать, — сказал он. Голос был низким, неторопливым, с хрипотцой. — Сара покажет вам комнату.

И ушел.

Стася стояла в холле в розовой шапке с помпоном и чувствовала себя так, будто только что прошла мимо собаки, которая почему-то не укусила. Хотя должна была. Хотя все в ее позе говорило, что точно укусит.

Но вскоре, когда Стася узнала, что Виктории не будет ближайшие три дня, вплоть до вечера Рождества, ее перестало пугать и расстраивать абсолютно все. Девушку наполнила отчаянная радость от того, что ближайшие дни будут практически спокойными.

Ее поселили в смежную комнату с его апартаментами. “Для удобства работы”, обозначил Артур так ровно. Между ними была дверь. С замком. С ее стороны.

Ванная оказалась размером с ее комнату в цоколе. Мрамор с фиолетовыми прожилками, как будто кто-то пролил на белый камень черничный сок. Ванна на львиных лапах. И краны. Золотые. Настоящие, наверное, золотые краны.

— Это лютый кринж, — пробормотала Стася, глядя на свое отражение в кране.

— Это мрамор Калакатта Виола, — раздалось за спиной, и она подпрыгнула. Артур стоял в дверях ванной с охапкой полотенец. Белых, пушистых, с вышитой монограммой “Л”. — Почти у всех горничных выходной перед праздниками. Я подумал, вам понадобятся.

Наследник фармацевтической империи. С полотенцами. Лично.

— Спасибо, — сказала Стася и почему-то не смогла посмотреть ему в глаза.

Он положил полотенца на мраморную полку, выровнял стопку по краю, помедлил.

— Не бойтесь, Стася. Здесь вы будете в безопасности, — сказал он. — Я… прослежу.

И ушел, закрыв за собой дверь. Замок она не заперла.

Потом она узнала, что бассейн в подвале наполнен водой, которую привезли с Фиджи. Спросила: “Танкером?” Артур сказал: “Не спрашивайте”. Узнала, что в домашнем кинотеатре кресла обтянуты кожей аллигатора, а система “умный дом” регулирует температуру в каждой комнате с точностью до десятой доли градуса. Узнала, что на втором этаже висят Бэкон и Рихтер. Кто это, она не знала. Но если они висели рядом с Айвазовским, наверное, тоже не из “Фикс Прайса”.

А еще она узнала, что в этом доме нет ни одной гирлянды. Ни одной. Стояла елка, огромная, до потолка, украшенная стеклянными шарами одного цвета, серебряного. Ровно, по линейке, как ели в парке. Без мишуры, без огоньков, без старых игрушек с облупившейся краской.

Это была не елка. Это была инсталляция “Рождество” в музее.

В первый же вечер Стася нашла в своей комнате огромный телевизор и разместила в комнате одну из своих гирлянд, которую (ох, как она была рада своему решению) закинула в чемодан “на всякий случай”.

— Так, — сказала она, когда Артур постучал в смежную дверь, чтобы обсудить завтрашний план работы. — Сегодня программа обязательная. Садитесь.

Она была в пижаме со Снупи. Он посмотрел на Снупи. Уголок его губ дрогнул, и Стася готова была поклясться, что он чуть не улыбнулся. Артур перевел взгляд на экран.

— Я не смотрю… это.

— Что “это”?

— Рождественские фильмы. Сентиментальную чепуху для людей, которым нечем заполнить пустоту. У нас много работы.

Стася посмотрела на него долгим взглядом.

— Лазарев. Вы прячетесь на Аляске под тремя метрами снега, чтобы не видеть людей. Не вам говорить про пустоту.

Он сел. Из вредности. На край кровати, прямой, как будто на деловой встрече, в идеально отутюженных брюках.

— На пол, — скомандовала Стася. Ее вдруг посетила ясная уверенность, что командовать она может.

— Что?

— На пол. Рождественские фильмы смотрят на полу. С пледом. С какао. Это закон.

— Какой закон?

— Физики. Рождественской физики.

Он с подозрением посмотрел на пол. Пол был паркетный, дубовый, с подогревом. Недовольно поворчал, но все-же сел. Она дала ему плед, кружку с какао и зефирками (которые привезла в чемодане, между платьями Киры) и включила “Один дома”.

— Жидкий диабет, — сказал он, глядя в кружку, закатывая глаза и явно делая вид, что еще не пристрастился к этому напитку.

— Пейте.

Первые двадцать минут он возмущенно комментировал.

— Это иррационально, — сообщил он, когда Кевин остался один. — Родители должны были позвонить в полицию сразу после посадки. Это халатность. Уголовно наказуемая.

— Тссс.

— И почему соседи не…

— Лазарев. Тсс.

Молчать он смогу не долго, когда начались ловушки, он вновь оживился.

— Удар тяжелым лакокрасочным изделием на такой скорости неминуемо вызвал бы перелом основания черепа. Этот грабитель физически не мог встать. А ожог от раскаленной ручки такой площади — это минимум вторая степень, с отслойкой эпидермиса и…

Она закрыла ему рот ладонью.

Он замолчал. Его губы были теплыми под ее пальцами, и она вдруг очень ясно это почувствовала. Он замер. Она замерла. На экране Гарри кричал, схватившись за голову, а они сидели на полу и не шевелились.

— Это магия, — она спешно убрала руку. — Или отчаянное веселье. Вы когда-нибудь веселились так, чтобы было больно?

В его глазах отражался экран, огоньки, и она сама.

— Сейчас. Мне больно от того, как сильно я хочу, чтобы это не кончалось. Это и есть отчаянное веселье?

У Стаси сбилось дыхание.

— Да, оно.

Потом Стася достала мандарин, почистила, сняла кожуру и принялась стягивать белые горькие полоски. Он не выдержал.

— Это… странно.

— Я люблю горькое. Ну, если оно в цитрусах, а в кофе нет.

— Это нелогично.

— Это вкусно, ну… для меня. Вкус не обязан быть логичным.

Он помолчал и вдруг протянул руку. Взял одну белую полоску с ее ладони, положил в рот, поморщился так, будто съел лимон.

— Ужасно.

— Я знаю, что не всем это понятно, — пожала плечами Стася. — Но это мое.

Когда старик сосед обнимал внучку в церкви, Артур перестал комментировать. А Стася шмыгала носом, натянув плед повыше, потому что всегда плакала на этом месте.

Уснула она где-то на середине второго фильма. Выбор пал на“Гринча”, для контраста, а потом голова стала тяжелой, и мир поплыл, и последнее, что она помнила — запах кедра и твердое плечо под щекой.*

*[Прим.автора: Кое-чего, дорогой мой друг, Стася узнать не могла — потому-что уснула, так что расскажу я. Артур сидел неподвижно до самого конца фильма. Потом еще час, пока не убедился, что она спит глубоко. Он, человек, который вставал из-за стола ровно в назначенное время с пяти лет, сидел на полу с затекшей ногой и не двигался, потому что боялся ее разбудить. Потом осторожно провел пальцами по ее волосам. И вдохнул — пахло малиной. Он знал этот запах, был уверен, что знал его задолго до Аляски. Где? Этого его идеальная память, которая помнила год выхода каждой статьи в “Nature”, вспомнить не могла. И это его беспокоило больше, чем он готов был признать.]

Лаборатория в поместье была оборудована так, что лаборатория Артура в “Генезис Фарм” рядом с ней выглядела как кабинет химии в сельской школе. Стася этого, конечно, так не формулировала. Она просто стояла на пороге с разинутым ртом, а Артур перечислял: секвенатор Illumina NovaSeq, крио-электронный микроскоп, еще что-то с немецким названием, на произношение которого у нее ушло бы три попытки. Все сияло, гудело и пахло тем же, что и в центре: стерильностью, металлом и немножко кедром. Потому что здесь был он.

— Это ваш отец все заказал?

— Это я заказал. Когда мне было пятнадцать. Но оборудование обновляется, конечно. — Он провел рукой по корпусу микроскопа. — Он считает, что Лазарев должен иметь возможность работать везде, где находится. Даже на каникулах.

— Особенно на каникулах, — поняла Стася.

— Особенно. Он считает, что в такие периоды появляется больше времени и сил для науки.

Они работали днем и ночью, в перерывах между завтраками, на которых Валерия смотрела на Стасю, как на пятно на скатерти, и ужинами, на которых Игорь не смотрел на нее вовсе. Лаборатория была островом. Единственным местом в этом огромном холодном доме, где Стася могла дышать. А еще таким островом была радостная мысль, что Виктория все еще не прибыла в поместье, к счастью она отправилась на какие-то модные показы.

А на третий день, с ними случилось то, что Стася потом называла “щелчком”.

Она сидела над теломерными кривыми из “AR15” и сверяла их с данными по регенерации эпидермиса из своей “Эпидермы”. Просто из любопытства, потому, что не давала покоя точка, где нервная ткань и кожа словно переглядывались. Артур сидел в очках (разумеется, черт его побери!), и листал протокол дерматологических каскадов.

— Стойте, — не выдержала она.

— Стою, — отозвался он. Это вызвало улыбку, так как подозрительно походило на юмор.

— Если ваш блок экспрессии повесить не на теломеры, а на мой каскад воспаления, который я… мы… который из “Эпидермы”. Если погасить клеточный шум, воспалительный фон, то теломераза будет работать не на износ, а…

— …а на восстановление, — договорил он.

Они с секунду смотрели друг на друга.

— Это не про кожу или старение, — прошептала Стася.

— Это союз, — продолжил Артур. — Воспаление и регенерация. Во всех тканях.

По спине побежали мурашки. Они тут же схватились за ручки и начали писать. На одном листе, с двух сторон, и их почерки, ее, ставший почти его, и его, в котором теперь мелькала ее круглая “а”, встречались посередине. Он брал протоколы из дерматологии и накладывал на них экспрессию. Она раскладывала генетическую часть на схемы.

Работали до рези в глазах, до пустого термоса и крошек на полу, которые он даже не заметил.

И к утру на листке явилась схема. Черновая, с десятком вопросительных знаков. Не “AR15” и не “Эпидерма”, а что-то неожиданно выросшее на стыке их исследований и знаний — гибрид.

Артур вдруг взял новый лист и, что-то написав, протянул ей.

“C – A – T + s → CATS”

— Посвящается вам, — заявил он без тени улыбки. — Добавил одно основание, и вместо генома получилась стая котов. Объясняется шутка так: ученые не понимают, как кошки попали в геном, но подозревают, что коты пролезли туда в охоте за мышами.

Стася сразу же засмеялась. А он выглядел гордым, словно после успешного эксперимента.

— Я тоже подготовила кое-что и наши шутки перекликаются, — хихикнула она и написала:

“KO mouse → K.O. mouse”

— Нокаутная мышь. Реальный термин, как вы знаете. Шутка в том, что у нее выключили ген и она в нокауте. У нас случился сплошной “Том и Джери”.

Артур перечитал и его плечи дрогнули, а он засмеялся, смех был низким, хрипловатым и совершенно мальчишеским.

Стася же перестала смеяться и просто смотрела.

Вот черт! Она влипла. Окончательно и бесповоротно. Как нокаутная мышь.

Рождественский ужин назначили на восемь. Кира была права: дресс-код. Смокинги, вечерние платья, фамильное серебро. Стася надела изумрудное, “под нефтяного магната”. Оно сидело так, будто Кира заранее знала ее размер и на самом деле платье было куплено ни для какого ни магната, а для цокольной мышки по имени Стася. Эта мысль заставила девушку вздрогнуть от стыда, а следом от благодарности.

Без десяти восемь она постучала в смежную дверь, чтобы спросить, где нужна столовая, потому что в этом доме их было, кажется, три. И застала Артура у зеркала.

Он пытался завязать галстук. Галстук сопротивлялся. Судя по лицу Артура, сопротивлялся уже минут пятнадцать.

— Вам помочь?

— Нет. — Он неловко дернул узел. — Я сам.

Узел получился кривым, толстым и каким-то… унылым. Стася прислонилась к косяку.

— Вы завязали узел, с которым люди ходят на рыбалку.

— Это виндзорский, — важно поднял нос мужчина, но взгляд у него был неуверенный.

— Это “морковка”. Дайте.

— Я сам. — Он нервничал так, что напряглась челюсть. — Обычно это делает камердинер. Но я…

— И вы не привыкли, что кто-то видит вас не идеальным, — предположила она и взялась за галстук.

Он не стал спорить. Стоял неподвижно, пока она развязывала узел, перекидывала широкий конец, делала петлю, и вновь, протягивала, и опять подтягивала. Пальцы помнили, она этого не хотела, но помнили.

— Вы разбираетесь в этом?

— Был опыт… — Она запнулась. Егор каждое утро протягивал ей галстук, не глядя, если узел получался неровным, он молчал. И это молчание было хуже крика. А вечером, после такого утра ей особенно страшно. — Неважно.

Артур заметил ее растерянность и чуть наклонил голову. Но не стал спрашивать. Просто смотрел на нее сверху вниз.

Она подтянула узел, поправила воротник — идеально. Подняла глаза и тут же поняла, что он стоит слишком близко, или она.

— Вы, — прошептал он, — мой самый опасный незапланированный эксперимент, Миронова. И я просто не могу от вас отказаться.

А затем он ее поцеловал.

И в этот раз вновь иначе, чем в предыдущие — медленно и глубоко, не скрывая того, насколько это поцелуй долгожданный. Пальцы зарылись ей в волосы, разрушая то, что она двадцать минут собирала перед зеркалом, но ей было совершенно все равно. Она услышала свой собственный тихий стон и не поверила, что это она. Вцепилась в лацканы его смокинга, чувствуя под тонкой рубашкой, как колотится его сердце. Так же быстро, как у нее. Так же живо.

В коридоре раздались шаги. Каблуки. Ровные, уверенные.

Они отпрянули друг от друга, как подростки, застигнутые родителями. Артур дышал так, будто пробежал марафон. Стася поправила ему галстук, который сама же и помяла, и выскочила в смежную дверь раньше, чем каблуки поравнялись с его комнатой.

— Артур, дорогой, ты готов? — пропел голос Виктории из коридора.

Она прилетела час назад, сердце Стаси летело в тартарары вплоть до этой секунду.

За ужином ее определили на дальний конец стола. Не за стол прислуги, конечно, до такого Валерия не опустилась. Но на место рядом с личным секретарем Игоря Лазарева, пожилым мужчиной, который весь вечер молча резал мясо на идеальные квадраты.

Столовая для торжеств длинной, с потолком, расписанным облаками, как в Эрмитаже. Хрусталь, серебро, свечи в канделябрах. Пахло трюфелем и терпким вином. Во главе стола сидел Игорь, по правую руку Валерия, по левую Артур. Рядом с Артуром справа восседала Виктория, сияя бриллиантами и свежим обвесом от Cartier. В бордовом платье, который ей, к сожалению Стаси, очень шел.

Когда Стася подошла к своему месту (на которое ей величественно указала Валерия, не переставая при этом очаровательно улыбаться), карточки с ее именем там не было.

Она нашлась рядом с Артуром. Слева. На месте, где, судя по недовольному лицу Виктории, должна была лежать совсем другая карточка, либо не должно быть никакой. Впрочем, согласно правилам этикета рассадка должна быть согласно карточкам, так что секретарь Игоря Лазарева так и остался в одиночестве.

Артур сидел с непроницаемым лицом и смотрел в окно.

Ужин состоял из двенадцати блюд. Шеф-повар, по словам Валерии, раньше работал су-шефом в Noma. Стася не знала, что такое Noma, но кивнула с видом знатока, как учила Кира. Подали “деконструированного оленя”. На тарелке лежали какие-то точки соуса, три кусочка мяса, пена и веточка, похожая на мох. Стася не удержалась и достала телефон, свой новенький незасвеченный айфон двенадцатой модели, который ей передали через Диму перед вылетом. Сфоткать для Киры. Хотя зачем? Кира наверняка едала и не такое.

Виктория посмотрела на ее телефон так, будто Стася достала из сумочки дохлую мышь. Потом неторопливо положила рядом со своей тарелкой свой. Последней модели, с золотой отделкой.

— У вас такой… винтажный телефон, — сказала она. — Это сейчас модно? Ретро?

— Как интересно, — невпопад протянула Стася и отпила. Кира гордилась бы.

Под столом ее колено касалось колена Артура. Она не знала, как так вышло. Стулья стояли близко, стол был старинный, ножки у него были резные, и места под ним было мало. Или много? Если быть честной, то да, много. Она могла бы отодвинуться, и он мог. Никто не отодвигался и тепло его ноги было единственным, что удерживало ее психику в нормальном состоянии в этой комнате.

— …и тогда куратор биеннале сказал, — щебетала Виктория, обращаясь к Валерии, — что эта инсталляция отражает экзистенциальное настроение потерянного поколения. Такая глубина и понимание…

Артур повертел в руках бокал. Стася знала, что содержимое называлось “Шато Марго” девяносто шестого года, потому что дворецкий произнес это вслух с таким благоговением, будто объявлял прибытие королевы.

— Согласен, — ответил Лазарев младший, отставив бокал. — Он конечно выдал базу, но его инсталляция — лютый оверпрайс. Я бы не стал чиллить в таком месте.

Вдруг стало слышно, как тикают часы в соседней комнате.

Дворецкий застыл с соусницей в руках, секретарь прекратил терзать мясо, Игорь Лазарев уронил вилку и костяной фарфор жалобно звякнул.

Виктория же взмахнула почти натуральными ресницами.

— Дорогой… что ты сказал?

Стася стискивала зубы и держалась изо всех сил. Чтобы не заржать как самый настоящий конь на весь этот расписанный пафосом зал.

Артур, похоже, понял, что облажался, пока пытался звучать молодежно. Но лицо осталось каменным, словно все так, как он и задумывал.

— Я использовал современную семантическую выжимку, — объявил он ровно. — Если ваш вокабуляр ограничен словарем Даля, то соболезную. Передайте спаржу.

Дворецкий передал спаржу.

Стася кашлянула в салфетку. Колено Артура под столом едва заметно дрогнуло.

Валерия отложила приборы и повернулась к Стасе с улыбкой. С той самой улыбкой, про которую Кира сказала: если хозяйка дома очаровательно улыбается, значит готовься к удару.

— Скажите, Стася, — она произнесла имя, как название дешевого вина, — а кем работают ваши родители? В нашей семье принято знать, из какого дома человек. Это многое говорит о… воспитании.**

**[Прим.автора: Дорогой друг, позволь мне забежать немного вперед и объявить, что Валерия прекрасно знала о том, кто родители Стаси, от того ее вопрос выглядит еще более подло, ну… на мой взгляд.]

Вот тут Стася растерялась. Потому что вопрос был простым, а ответить было почему-то сложно. Мама работала в районной поликлинике. Папы не было. Как сказать это за столом, морщат нос от того, что ты прожевал пищу недостаточное количество раз?

— Мама — врач, — пробормотала девушка. — Дерматолог.

— Районный, я полагаю, — растянула губы в фарфоровой улыбке Валерия. — А отец?

— Отец погиб.

— Ах, какая жалость, — сказала Валерия, а в голосе у нее не было ни капли жалости. — Что ж, это многое объясняет. Трудно привить манеры, когда растешь без…

— Мама. — Артур положил приборы. Тихо, но все вздрогнули. — Стася Миронова — автор проекта, который стоит первым в списке перспективных исследований центра на следующий квартал. Первым. Выше Коваля. Выше личного проекта от… Ланских. — Он не посмотрел на Викторию, но Виктория побледнела. — Она придумала операцию, которая спасла центр от рассекречивания. Без ее идей моя формула до сих пор стояла бы на месте. Я думаю, это многое говорит о воспитании. Больше, чем умение держать вилку тремя пальцами.

И взял Стасю за руку. Правда лишь столом.

Стася не смогла пошевелиться. Смотрела вниз, на их сцепленные пальцы и чувствовала, как горят щеки.

В этом огромном, холодном, безупречном доме, где на елке висят только серебряные шары, у нее есть кто-то, кто за нее. Не барин. Не наследник. Защитник.

Только вот не ее. Мысль о предстоящей помолвке, которую девушка гнала из своей головы всеми силами вдруг вернулась без приглашения. Стася сама не заметила, как выдернула руку из его руки, и на всякий случай, чтобы он не повторил действие, обе положила на стол.

После ужина они работали, да, после праздничного рождественского ужина. Стасю эта “традиция” поражала, но все лучше, чем находиться рядом с его родителями и невестой. К тому-же, когда Виктории не было рядом, Стасе довольно легко удавалось расслабляться и забывать о ее существовании.

Работали до трех ночи. Лаборатория гудела тихо и ровно, за окном падал снег, крупный и медленный, невероятно красивый, и будто бы более теплый, чем на Аляске. Схема обрастала подробностями. В какой-то момент Стася поймала себя на том, что смотрит не на монитор, а на то, как он хмурится поверх очков. А он очевидно смотрит не в протокол, а на ее губы.

Это было совершенно неправильным. Но ведь… она Виктория не настоящая еще не невеста? В таком случае то, что крутится в ее голове снижается на пару уровней по шкале подлой греховности?

Стася вздохнула. Ничего не снижается. И вдруг в ее голове пронесся голос Виктории, одно слово “поломойка”.

Поломойка, значит. Чтож, Виктории можно лишь посочувствовать, если Артур даже на поломойку смотрит с большим восторгом, чем на нее саму. И вдруг Стасе стало окончательно плевать на женскую солидарность, если не наоборот. Потому что слово “солидарность” наверняка Виктории вообще не было знакомо.

Она не помнила, кто встал первым. Не помнила, как они оказались в коридоре, потом у ее двери, потом за ней. Помнила только, что он спросил. Остановился на пороге, держа ее лицо в ладонях, и спросил почти беззвучно:

— Вы уверены?

А она сказала “да”. Не потому, что боялась отказать. Не потому, что так было надо. Потому что хотела. Много бесконечных ночей на матрасе и под одеялом, которые буквально отражали его присутствие в ее постели, но не были им.

Это было совсем не похоже на то, что она испытывала раньше. Одежда слетала с них и аккуратно между делом отправлялась на положенное место. Он был неловким и внимательным, осторожным и жадным одновременно, словно читал об этом в книгах, но впервые узнал, что книги врут. Артур все время смотрел ей в лицо, будто боялся пропустить хоть одну реакцию. А она запомнила, вид его очков на тумбочке, как горячо было его дыхание у виска и как он шептал ее имя, словно оно было единственным известным ему словом.

После они лежали в темноте и тишине. А снег за окном тихо ложился на земли Лазаревых. А его рука лежала на ее талии, и было слышно, как его сердце замедляется под ее щекой. Она не знала, о чем думал Артур, но она, к своему величайшему ужасу думала о том, что теперь совсем не хочет уступать его Виктории. И о том, что она, Стася, ничего не стоит против состояния Ланских — а значит изначально в проигрышном положении.

Проснулась девушка уже одна.

Он ушел через смежную дверь, а на подушке остался запах кедра. На тумбочке лежала книга, завернутая в плотную серую бумагу, перевязанная белой лентой.

Стася развернула. “Куджо”. Не ее, в мягкой обложке от “Эксклюзивной классики”. А другое, совсем совсем другое издание, на языке оригинала. Твердая обложка, старая, чуть выцветшая. Она открыла, и на титульном листе увидела размашистую подпись синими чернилами.

“Стивен Кинг.”

Она не знала, сколько это стоило. Не знала и не хотела знать. Сидела на кровати в одеяле и смотрела на эту подпись, пока буквы не расплылись.

Свой подарок она оставила у его двери еще вечером, до ужина. Тоже книгу. Доктор Сьюз, “Как Гринч украл Рождество”, тоненькую, с картинками, купленную через Диму за три копейки. На первой странице она написала: “В конце его сердце выросло в три раза. Ваше я проверю”. Эмоции, при написании этой записки были иными, чем те, которые она испытывала чиркая Марку записки с подсказками по методиками. Она точно знала, что эти ее слова будут иметь для читающего значение, а не только для нее.

За завтраком они не смотрели друг на друга. Совсем. Он резал омлет на идеальные квадраты. Она мешала какао. Виктория болтала про прием у каких-то Голицыных, которые по мнению Стаси, наверняка разбогатев сменили фамилию, или заполучили ее посредством брака.*** Валерия изредка кивала. Никто ничего не заметил.

***[Прим.автора: На правах рассказчика смею немного подушнить и предположить, что эти самые Голицыны могут быть всего лишь потомками крепостных, в тот момент, когда бывшие крепостные крестьяне получили фамилию Голицыны в процессе массовой паспортизации после отмены крепостного права в 1861 году. Стася кстати тоже об этом знает, но сейчас совсем не вспомнила, у нее, знаешь ли мысли сейчас заняты совсем, совсем другим.]

В коридоре после завтрака они столкнулись. Артур вперил в нее взгляд верного породистого сеттера. Только вот как раз верности в нем не было. И она хороша, блин!

— Это была ошибка, — сказала она быстро, глядя в стену. И сколько раз она будет это повторять, перед тем как перестанет это повторять? — Мы не должны были. Больше не стоит.

Он долго молча смотрел нее..

И кивнул. Не сказал “да” и не сказал “нет”. Просто кивнул.

А потом, в самом конце коридора, прежде чем свернуть за угол, обернулся.

И она заметила, что у него под мышкой был Гринч.

Ошибка была допущена еще дважды. Потом Стася перестала считать, но ей казалось, что ошибок было больше, чем проведенных в поместье дней, количество которых теперь казалось ничтожно маленьким.

Днем они изображали субординацию. “Госпожа Миронова, подготовьте данные”. “Артур Игоревич, центрифуга свободна”. Валерия наблюдала. Виктория наблюдала. Прислуга, кажется, тоже наблюдала: в этом доме у стен были не уши, а целые антенны.

Он проходил мимо нее в коридоре, не останавливаясь, не поворачивая головы, и бросал на ходу, почти беззвучно: “Вы сегодня прекрасны”. И шел дальше. А она стояла и чувствовала, как по спине бегут мурашки размером с кулак.

Она оставляла ему записки в лаборатории. На предметных стеклах, маркером, крошечные сердечки. Он находил их под микроскопом. Однажды при ней. Посмотрел в окуляр, замер, медленно поднял голову и так посмотрел на нее через всю лабораторию, таким счастливым взглядом восторженного подростка, что Стася чуть уронила пипетку.

Они посмотрели все рождественские фильмы, какие она смогла найти. “Реальную любовь”, где он полфильма возмущался, почему никто не говорит правду, а потом замолчал на сцене с карточками. “Гринча” еще раз, потому что он попросил. “Праздник” тридцать восьмого года, который он смотрел в детстве и который Стася, к собственному изумлению, тут же полюбила.

— Это вайб? — спросил он, старательно выговаривая слово. — То, что сейчас. Атмосфера?

Она вынула руку из ведра с попкорном.

— Когда вам хорошо, хотя вокруг беспорядок. Вы такое чувствуете?

Он не ответил, смотрел на ее губы. На крошку в уголке рта. Потом наклонился и снял эту крошку своими губами.

Этой же ночью Стася проснулась от стука. Не в свою дверь, в его. За смежной стеной. Ровный, настойчивый стук каблуком в дерево.

— Артур, дорогой. Это я.

Голос Виктории — бархатный и ядовито тягучий.

Тишина, за которой последовал щелчок замка. Стася вжалась в подушку и перестала дышать, ей было страшно от того, что она все услышит.

— Нет, Виктория, — сказал Артур. Ровно, без эмоций, как будто отклонял заявку в корпоративке. — Иди спать.

— Мы почти помолвлены. Ты же понимаешь…

— Я в курсе. Иди спать.

Щелчок. Стук каблуков по паркету — удаляющийся, быстрый, злой. Потом тишина.

Стася лежала в темноте и улыбалась в подушку так, что болели щеки. Она ненавидела себя за эту улыбку, и в тоже время внутренне порхала.

12. Глава, в которой мы узнаем историю прошлого Лорда Генри и не только его.

Стеклянная оранжерея, с куполом — как подобает, пряталась за восточным крылом. Артур сказал о ней вскользь, за обедом. Стася переспросила: “Настоящая? Своя собственная?” Он сначала посмотрел с искренним непониманием, но вскоре опомнился.

А вечером туда отвел.

Внутри было влажно и тепло, как летом после дождя. Орхидеи висели в воздухе и распространяли тропический аромат — белые, фиолетовые, пятнистые, похожие на бабочек, которые забыли улететь. Лимонное дерево стояло в кадке и было все в желтых плодах. Настоящие лимоны —в декабре, под Москвой. За стеклом бушевала метель, а здесь капала вода с листьев.

— Кто-то из родителей этим увлекается? — не выдержала Стася.

— Нет, оранжерея исключительно для того, чтобы выращивать цветы и фрукты, — потом добавил: — Я прихожу сюда, когда хочу побыть один.

Они шли по дорожке из светлого камня. Он показывал: вот эта орхидея с Борнео, ее везли в специальном контейнере, вот эта редкая, ее больше нигде в России нет, вот особенные лимоны, которые никто не ест, потому что они для красоты. Стася слушала и кивала и думала о том, что человек, который прячется в оранжерее, чтобы подумать, наверное, очень одинокий человек.

Телефон в кармане завибрировал. Потом зазвонил. Мелодия была медленная, нежная, какая-то песня из старого фильма, которую она поставила на звонок сто лет назад и забыла сменить.

Стася не стала брать трубку. Засмеялась, сама не зная чему, от какой-то нервной неловкости, вероятно.

А он вдруг протянул ей руку.

— Позвольте?

Она не поняла.

— Что?

— Танец. — Он был серьезен. Абсолютно. — Меня учили вальсу с шести лет. Если что, я подскажу.

Она положила ладонь в его руку. Он обнял ее за талию. Привлек к себе, вплотную. И повел.

Они танцевали среди орхидей под мелодию звонка из кармана ее джинсов. Артур вел уверенно, легко, так, что она почти не касалась пола, и смеялась, а он смотрел на нее сверху вниз с тем выражением, которого она раньше у него не видела. По крайне мере до того самого момента, когда он помог ей слезть со снегохода — мягким, беззащитным.

— Лазарев… — Она задыхалась, глядя на расстегнутый ворот его рубашки, всего одна пуговичка, явно лишь для удобства а не напускной случайной очаровательности. Но только сейчас она поняла, каково смотреть на точку, притягивающую взгляд намертво. — Что мы делаем?

— Я двадцать восемь лет жил в стерильном боксе, — тихо сказал он. — Я думал, что человеческие эмоции — это дефект сборки. А потом в мою голову влетела сумасшедшая девушка в стоптанных кроссовках, которая ест горькую кожуру от мандаринов и разговаривает цитатами из хорроров. Девушка, которой настоящая жизнь и открытость интересам не помешала стать талантливым… нет! Гениальным дерматологом. Я восхищаюсь вами, Стася. Безоговорочно.

Он наклонился. Она закрыла глаза.

Мелодия оборвалась.

А телефон в кармане начал пищать. Уведомления. Одно, второе, пятое, десятое. Сыпались, как град по стеклу.

Стася открыла глаза и отстранилась, так и не позволив этому прекрасному мигу стать еще прекраснее.

Что-то было не так. Она достала телефон и посмотрела на экран. И после увиденного кровь отхлынула от лица так быстро, что закружилась голова.

Семь пропущенных звонков с неизвестных номеров. Двенадцать сообщений. Она открыла первое.

Спутниковый снимок — сверху, с большой высоты. Парк с ровными рядами елей, дом с башенками, стеклянный купол оранжереи.

Под фото подпись: “Я соскучился. Прятаться больше нет смысла, мы должны быть рядом, ты же знаешь”.

Следующее: “Думала, я не узнаю, где ты?”

Следующее: “Настя. Ответь мне”.

Настя. Он всегда звал ее Настей. Всегда. С первого дня. Специально. Потому что знал, как она это ненавидит. А когда она делала замечание, отвечал, что ей просто стоит сменить имя в паспорте на “правильное” и покончить с “этой дурацкой историей про имя”.

Телефон выпал из рук, на каменную дорожку экраном вверх. На экране продолжали всплывать сообщения.

Стасю трясло. Она не могла вдохнуть. Воздух в оранжерее, влажный и теплый, вдруг стал густым и не проходил в легкие.

— Стася. — Голос Артура доносился откуда-то издалека. — Стася, посмотрите на меня.

Он держал ее за плечи.

— Это он, — выдавила она. — Егор. Он нашел. Он знает, где я.

И она все ему рассказала. Сидя на бортике кадки с лимонным деревом, пока за стеклом выла метель, а он сидел рядом и держал ее за руку и сочувственно смотрел в глаза. От чего ей хотелось выть еще сильнее, ведь она не имела права привыкать к этому взгляду.

Стася описала все с самого начала, как все началось три года назад. Каким Егор был идеальным, внимательным, дарил цветы и встречал после работы. Как потом стал встречать не после работы, а у работы, у подъезда, у магазина. Как они съехались, и он совсем незаметно, постепенно, стал решать, в чем ей ходить, с кем общаться, когда звонить маме. Как забирал телефон. Как в первый раз схватил за запястья, “просто чтобы не ушла делать глупости”, а потом извинялся и плакал, стоял на коленях и она поверила. И во второй раз поверила. А в третий раз ушла в травмпункт и написала заявление.

— Заявлений было четыре, — сказала она ровно, глядя на орхидею с Борнео. — И освидетельствования, но это не помогло. Его родители работают… в особых структурах. Не олигархи, но деньги и связи есть. Все закрывали. Одно заявление даже поленились закрывать, сделали вид, что потеряли.

Рассказала и про то, что она не первая. Что до нее были две девушки. И одна, вроде как после, уже когда Стася сбежала: та продержалась месяц, быстро поняла, кто он, и теперь тоже прячется где-то. Про то, как он говорил: “Ты либо будешь моей, либо я тебя сотру”. Про камеры в городе, и то, что он мог всегда знать, где она: у Егора был человек, который за деньги следил по городским камерам за тем о ком он якобы заботится.

— Я, наверное, засветилась, когда мы ехали из аэропорта, — сказала она. — Или когда выходила из машины. Где-то была камера. Где-то всегда есть камера.

— Поэтому Аляска, — медленно подвел итог Артур.

— Поэтому Аляска, — кивнула Стася. — Я уехала не только ради науки. Дима нашел место, где меня не найти. Никто не знает адреса, нет связи, нет соцсетей. Периметр, охрана, магнитные поля. Поэтому я так боюсь вылететь. За воротами центра он.

Артур молчал, но его рука напряглась в ее руке.

— Если он появится…

— И что ж вы, будете защищать? — Она слабо усмехнулась.

— Я не умею драться, — честно сказал он. — Но могу купить…

— Не надо ничего покупать. — Она положила палец ему на губы. — Просто будьте рядом. Этого достаточно.

Он поцеловал ее палец. Потом обнял так крепко, что стало трудно дышать, но по-хорошему.

Вторая волна сообщений пришла через сутки.

Стася сидела в библиотеке. А библиотека у Лазаревых была громадной, с винтовыми лестницами и корешками, по которым можно изучать историю книгопечатания. Артур показал ей полку с раритетами, где за стеклом стояло что-то на латыни и что-то, написанное, кажется, гусиным пером. Но читала она “Ребекку”, которую привезла с собой. Особняк, ревность, темные коридоры. Очень кстати, она, похоже, этот выбор сделала назло себе же.

Телефон завибрировал.

“Красивые интерьеры, Настя. Думаешь спрятаться за спиной Лазаревых?”

Номер снова неизвестный, воздух снова кончился.

Она не помнила, как оказалась на полу. Забилась в угол между двумя стеллажами, прижав колени к груди. Руки не слушались. Сердце колотилось в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Дыши. Дыши. Считай. Раз, два. Не получалось.

Там ее и нашел Артур.

Она услышала шаги и испугалась сильней. Ее вдруг посетила мысль, что это может быть Егор. Что он уже нашел ее! Шаги остановились, потом сорвались на бег.

Он молча, даже не спрашивая, выхватил телефон, прочитал. И Стася впервые увидела, как с него слетает все. Весь аристократический лоск. Вся заставка загрузки. В глазах появилось что-то первобытное, звериное.

— Опять он? — тихо спросил Артур.

— Да, как видишь. Он психопат, Артур. Он найдет меня, не нужно было мне покидать “Генезис Фарм”.

Артур опустился перед ней на колени. Прямо на паркет, в брюках от “Loro Piana”. Взял ее ледяные руки в свои.

— Посмотрите на меня. Стася. Посмотрите на меня.

Она подняла глаза. Глаза были абсолютно сухими, по какой-то неведомой причине она переживала преследования Егора без слез.

— Если этот человек приблизится к вам, я сделаю так, что его семья потеряет все, а он уедет руководить метеостанцией на Земле Франца-Иосифа. — Вы в безопасности, со мной. Слышите?

Она кивнула, потому что хотела поверить.

Он притянул ее к себе. Она уткнулась носом в его водолазку (оттенка “викунья”, конечно, но сейчас ей было плевать) и дышала его таким ставшим уже родным древесным ароматом, пока сердце не замедлилось.

Но стены не защищают от того, что внутри.

Ланская словно почуяла кровь. После той ночи, когда Артур не открыл ей дверь, она сменила тактику. Стала не громче, наоборот — тише, но ее издевки стали изощреннее и точнее, как скальпель.

Она не трогала Стасю при Артуре никогда. Но стоило ему отлучиться, как Виктория оказывалась рядом:

«Ваше платье. Кира Бельская, позаботилась на правах… покровительницы? Жаль огорчать, но вы явно не являетесь ее любимицей. Это прошлый сезон. И насколько я знаю, по этому лекалу сшито еще два экземпляра.”

“Вы так трогательно держите вилку. Словно это лопата, безумно умиляет.”

“Артур и раньше приводил… помощниц. Он щедрый, всем дает шанс, но они куда-то потом пропадают.”

Стася молчала как учила Кира: если Ланская бьет без свидетелей, лучший ответ — никакого ответа. Но колкости все-же цепляли, как занозы, особенно про помощниц. Она бы не удивилась узнать такое про Соболева, но неужто это касалось и Артура?

В один из таких моментов, за полдником, когда Артур с отцом в сотый раз обсуждали инвесторов из Азии, Виктория надела ту самую очаровательно убийственную улыбку и пропела .

— Валерия, вы говорили, что к Новогоднему ужину нужен сервиз? Тот, мейсенский. Прислуга сегодня с ног сбилась, бедняжки. Может быть, Стася поможет? Ей все равно нечем заняться, пока Артур занят. Ведь вы приехали помогать, разве нет так, дорогая?

Валерия улыбнулась такой сладкой и благосклонной улыбкой, что ей бы позавидовала гадюка.

— Прекрасная идея. Сара вас проводит, милочка. Поможете?

Отказать Стася не решилась. Не при хозяйке дома, которая смотрела на нее, как смотрят на прислугу, забывшую свое место, но все же в гостях у которой Стася была почти неделю, и судя по намекам Артура — останется еще на несколько дней.

Стася выдавила из себя улыбку и встала. Сара, пожилая экономка с седым пучком и слишком доброжелательным для этого места лицом шла впереди, несколько раз как-то странно, воровато оглянувшись.

Подвал был как второй дом под первым. Длинные коридоры с каменными сводами, винный погреб, кладовые. Вокруг была разложена сушеная лаванда, похоже, от моли. Тени от ламп плясали на стенах, как в фильмах ужасов.

У двери одной из кладовых молчавшая до этого момента Сара остановилась. Обернулась.

— Как зовут ваших родителей, девочка?

Стася растерялась.

— Анна и Виталий.

Сара на секунду закрыла глаза. Потом открыла, а в них появилось то, чего Стася не ожидала. Слезы.

— Я так и подумала, — сказала экономка тихо. — Когда услышала фамилию. Вы похожи на мать, у вас ее глаза и этот явно натуральный светлый цвет волос…

— Вы знали мою маму?

— Я здесь сорок лет. — Витиевато ответила Сара и открыла дверь кладовой. Внутри на полках стояли коробки с посудой, фарфор в соломе. Экономка прошла в самый дальний угол, отодвинула три коробки и достала четвертую. Картонную, старую, с выцветшей надписью маркером: “Архив. Не выбрасывать и не трогать”. — Я должна кое-что вам показать. Давно должна была. Но не знала кому. — Она сунула коробку Стасе в руки. Тяжелую. — Если спросят, вы нашли ее сами. Случайно. Я вам ничего не давала.

— Что это?

Сара посмотрела на нее с жалостью, от которой Стасе вдруг стало страшнее чем от сообщений Егора.

— Правда, девочка. Только правда не всегда то, что хочется знать.

Стася открыла коробку прямо там, на холодном каменном полу подвала, при желтом свете, как только Сара покинула кладовую.

Сверху лежали фотографии. Старые, с загнутыми уголками, с тем выцветшим оттенком, какой бывает у фото из девяностых и нулевых.

На первой были четверо молодых, смеющихся людей в белых на фоне лаборатории. Высокий мужчина с черными волосами, которые потом станут седыми. Женщина с фарфоровым лицом, которое тогда еще не было фарфоровым, а было живым, смешливым. Игорь и Валерия Лазаревы.

И рядом с ними, обнимая Игоря за плечо, стоял ее отец.

Стася узнала его сразу. Эту улыбку, чуть кривую, на одну сторону. Эту родинку над бровью. Эти руки. А главное, рядом с отцом, прижимаясь к нему сбоку, стояла мама. Молодая, с волосами цвета салонного блонда, который у Стаси был от нее. Смеялась, запрокинув голову.

Они выглядели как друзья.

Руки задрожали, она перевернула фото в поиске подписи и конечно же нашла ее. На обороте почерком, который она узнала бы из тысячи, маминым: “Наш безумный квартет. Первый год работы над “Айдиалом”. Генезис”.

Генезис.

Она перебрала другие фотографии. Лаборатория, конференция. Четверо на фоне какого-то плаката. И холл, тот самый холл “Генезис Фарм”, с арочным окном, с фонтаном. Только фонтан был другим, попроще. Мебель тоже. Не было бархатных портьер. Не было клетки. Не было конечно же и Лорда Генри.*

*[Прим.автора: И раз уж мы здесь, дорогой друг упоминаем нашего господина пернатого, пора рассказать, откуда в “Генезис Фарм” взялся Лорд Генри. Появился он там совершенно случайно. У Олега Корнилова (того, который директор, а не который конкурент Артура) была старая знакомая, обожающая исторические фильмы, особенно про мушкетеров, и часами смотревшая их вместе со своим попугаем. Однажды Корнилов оказался в двухнедельном отпуске в цивилизации, чтобы разобраться с личными документами. Знакомая попросила приютить птицу, пока она слетает на море, улетела и, увы, уже не вернулась. Возраст, я же сказала — знакомая была старая. Корнилов к тому времени успел привязаться к попугаю, который приветствовал его по утрам словами “Доброе утро, сударь, ваш камзол помят”, и забрал его с собой на Аляску. Любопытный факт: где-то в недрах документации “Генезис Фарм” хранится соглашение о неразглашении, где вместо подписи стоит отпечаток птичьей лапы. Когда его составляли, смеялись все. Но таков протокол. Птица, которая знает несколько сотен слов, по мнению службы безопасности, представляет потенциальную угрозу утечки информации. И, как мы уже видели, не зря.]

Под фотографиями лежали документы — протоколы, отчеты. Название проекта на каждой странице: “Айдиал”. Четыре человека в списке авторов: Лазарев И., Лазарева В., Миронов В., Миронова А.

А дальше — служебная записка. Акт об уничтожении контрольных образцов и основной части данных по выведению формулы. Подпись: Миронов В. И решение суда, “Генезис Фарм” против Миронова В., который отец Стаси, очевидно проиграл. Сумма ущерба принесенного центру. Сумма, от которой у Стаси потемнело в глазах, она не знала, что все было настолько ужасно.

А на самом дне лежала еще одна фотография.

Трое детей в снегу. Две девочки… нет, мальчик и девочка двух, может трех лет, одинаково светловолосые, в одинаковых комбинезонах, а рядом — темноволосый мальчик постарше, серьезный не по возрасту, который держал в руках что-то, похожее на лопатку. Позади виднелся дом. Этот дом, с башенками.

Стася узнала себя и Мишу по комбинезонам. Ее брат-близнец смеялся как всегда — открыв рот, от чего мама постоянно говорила, что к .

Она узнала и мальчика постарше.

Она вспомнила его. Смутно, как вспоминают сон. Мальчик, который строил из кубиков что-то закрученное, спиральное, и не давал Мише это ломать. Мальчик, который однажды сказал ей отчаянно нюхал ее и говорил их родителям, что она пахнет как конфета. А она запомнила, что ее хвалят и продолжила клянчить сладкую водичку. Духи тогда были другие, “Маленькая принцесса”. Детские, дешевые, и да… пахнущие малиной. Потом спустя долгие годы их перестали выпускать, и она страдала, а Миша копил карманные деньги, отказывался от школьных обедов и в итоге подарил ей “Снупи”. Малиновый щербет. Похожий запах, тот. Что с ней до сих пор.

Это был его последний подарок. Стася сидела на каменном полу подвала с фотографией в руках, и ее трясло. Появление сообщений от Егора вдруг начали казаться сущей ерундой.

Потому что она знала все подробности истории с “Айдиалом” и людьми, которые сломали жизнь ее семьи и чью фамилию ее мама не говорила. И вот к чему это привело.

Правды, о которой сказала Сара, все не было в коробке, этого не было ни в одной бумаге. Ее ей рассказала мама, когда Стасе исполнилось восемнадцать, за кухонным столом, над кружкой чая. Мама никогда не называла имен. Говорила: “они”. “Наши лучшие друзья с университета”. “Люди, которым мы доверяли”. Не называла компанию, не называла город. Говорила, что так безопаснее. Что Стасе не нужно знать.

Семнадцать лет назад. Две семьи, четверо ученых, одна формула. “Айдиал”. Идеал. Формула, которая должна была исправлять поврежденные гены, лечить наследственные болезни, над которой работало четыре перспективных ума.

А потом “они” начали менять направление. Незаметно. Что-то убирали, что-то добавляли. Родители Стаси спросили напрямую, и “они” ответили: ничего не меняли, это часть, которая удаляет из ДНК плохие последствия, лечит. Но папа не поверил. Залез в почту и документы на компьютере, как теперь стало понятно, Игоря Лазарева.

И все понял.

Формула давно уже не должна была стать той, что будет лечить. Она должна была стать прививкой, которую колют в детстве детям обоих полов, под видом обычной. И после которой человек не сможет иметь детей, никогда. И ее уже были готовы купить. Правительства некоторых страны. Чтобы решать, какие слои населения могут размножаться, а какие нет. Тихо, под видом заботы о здоровье детей.

Родители Стаси не могли позволить Лазаревым играть в бога, тем более используя для этого часть разработок Мироновых.

Они уничтожили все. Свою часть работы, без которой “они” не смогли бы восстановить формулу, а заодно все образцы. Отец взял вину на себя. Сказал, что уничтожал один. Чтобы маму не тронули.

Их все равно тронули обоих. Отца лишили научных степеней. Маме закрыли все пути в любое стоящее место. Суд с центром отец проиграл.

Продали квартиры, машины, дом. Влезли в долги. Отец работал разнорабочим на трех работах. А потом погиб на стройке. Упал с лесов.

Жизнь отца была застрахована. Застройщик выплатил большую компенсацию. Этих денег хватило, чтобы закрыть долги и начать жить. Скромно, по средствам, но жить.

И мама со Стасей обе знали, хотя никогда не говорили этого вслух: он не просто упал. Он лез туда, куда не нужно было лезть. Раз за разом. Туда, где опасно. Специально. Чтобы они смогли жить.

— Вот почему они меня ненавидят, — прошептала Стася каменным стенам. — Не из-за меня. Из-за того, что мои родители оказались людьми.

Она поднялась к себе, забыв про второй сервиз, который обещала Саре поднять. Забыв про все. Коробку взяла с собой.

Вытащила из шкафа чемодан. Начала кидать туда вещи. Без разбора и уж тем более без попыток складывать их. Руки не слушались, вещи падали мимо. Она плакала, но не замечала, что плачет, пока слезы не начали капать на руки, в которых она уже минуту держала один носок.

Открылась смежная дверь.

— Стася, я искал вас, Сара сказала… — Артур замер на пороге. Посмотрел на чемодан. На нее. На коробку на кровати. — Что случилось?

— Я уезжаю.

— Что? Почему?

— Потому что ваша семья, — она развернулась к нему, и голос сорвался, — ваша идеальная, безупречная семья уничтожила мою!

Он смотрел на нее, как на прибор, который выдал абсурдные данные.

— О чем вы, Стася?

Она вывалила содержимое коробки на кровать. Он подошел медленно, взял первую фотографию. Четверо в белых халатах, надпись на оборотной стороне.

— Это… мой отец. И ваш?

— Мой. — Она ткнула пальцем в документ. — “Айдиал”. Общая формула. Мои родители работали с вашими. Дружили с университета. А потом ваши родители решили сделать из формулы вакцину. Чтобы люди не могли иметь детей, чтобы контролировать популяцию, чтобы вести селекцию на человеческом уровне! Чтобы продавать эту возможность правительствам. Решать, кому размножаться, а кому нет. Мои родители узнали это и уничтожили все. И ваш отец за это отобрал у моего все. Степени, работу, имя. Мы продали все, что у нас было. Мы жили в долгах. Папа работал на стройке. И…

Она не договорила. Не смогла.

Артур стоял с фотографией в руках. Лицо у него было белым, он медленно качнул головой.

— Но это невозможно.

— Это правда, я нашла эту коробку в вашем подвале! Ваш отец еще и получает удовольствие, видимо, от хранения этих бумаг!

— Здесь акт уничтожения образцов. Подписанный вашим отцом. — Он взял документ, и Стася видела, как дрожат у него пальцы. — Решение суда, описан ущерб. Ваш отец уничтожил общую работу и это задокументировано. Про изменение в принципе работы формулы здесь нет ни слова.

— Потому что про нее никто не стал бы писать! Вы что, думаете, такое вносят в протоколы?

— Я думаю, что обвинение такого масштаба без доказательств — это клевета. — Голос у него вдруг стал холодным, лабораторным. Тем, первым, из ночи магнитной волны. — Вы сами учили меня не делать выводов по одной точке.

— Вот именно! — крикнула она. — Вот именно! А вы делаете! Вы берете одну бумажку, подписанную моим отцом, и не видите за ней ничего! Вы слепой, Лазарев! Вы всю жизнь слепой! Вы видите только то, что вам удобно видеть!

— А вы видите то, что вам рассказала мать! Ребенку! Без единого документа!

— Моя мама не лжет! И она мне рассказала это уже после совершеннолетия!

— А мой отец, по-вашему, чудовище?

Они стояли друг напротив друга посреди комнаты, с разбросанными по кровати фотографиями, и кричали. Впервые не как ученые и соавторы, не как два человека, которых свела магнитная волна, а как дети своих семей. Каждый защищал своих и был уверен в своей правде.

Стася замолчала первой, но успев обвинить Артура в том, что он идет по следам отца и подкрадывается к ее “Эпидерме”.

Артур опустил глаза на вторую фотографию. Ту, где трое детей в снегу.

— Это я, — огласил он уже очевидное.

— Вы.

— А это вы. — Палец коснулся светловолосой девочки. — И… Кто это?

Стася отвернулась к окну. Там мела метель, ели в парке гнулись под ветром, даже гнулись они аккуратно, как под линеечку. В этом доме не только Виктория пластиковая, ту пластиковое все. И тут ей, Стасе, не место.

Она все же ответила.

— Миша. Мой брат-близнец. Он погиб в аварии, когда нам было пятнадцать.

— Иногда мне кажется, — добавила она окну, — что я живу за двоих. Что во мне есть и он, и я.

— Тот аромат. Малина...

— Его последний подарок.

Он аккуратно отложил фотографию.

— Я вас помню, — он кивнул в подтверждение своим мыслям. — Не именно вас, а запах. Я всегда чувствовал, что знаю его… Но не понимал, откуда.

Она пожала плечами.

Артур взял решение суда, следом акт уничтожения, принялся их изучать.

— Пятнадцать процентов жизни. Сингапур, Гонконг, Токио. Никаких квот для госсектора. — С этими словами он поднял глаза, и было них нечто, похожее на ужас. — Родители хотели сделать жизнь товаром в прошлом. А я… делаю это в настоящем. Я даже не задумывался, просто наслаждался наукой.

— Задумайтесь. Пока не поздно.

Артур промолчал, но Стася видела, как в его глазах что-то рушится. Беззвучно, как оседает снег с купола.

Но он явно не верил до конца — цеплялся за отца, за фамилию, за то, на чем стоял всю жизнь. Это было его право, точно так же, как ее правом было верить маме.

Она достала телефон и набрала номер, который знала наизусть.

— Мам, привет. Забери меня, пожалуйста. Да, прямо сейчас.

Мама приехала через полтора часа. Сквозь метель, на старенькой машине, которую Стася помнила с детства. Когда Стася назвала адрес, в трубке повисла долгая, больная тишина. Следом мама сказала лишь: “Я еду”.

Девушка спустилась в холл с чемоданом, Артура не было. Он ушел к отцу, сказав: “Мне нужно поговорить с ним” и больше она его не видела.

Зато в холле ждала Валерия у подножия лестницы, в уже другом шелковом кимоно, с листком бумаги в руке и протянула его Стасе.

Чек с таким количеством нулей, что Стася сбилась со счета.

— Купите себе лабораторию, — мягко сказала Валерия. — Хорошую, где угодно. И исчезните из жизни моего сына, госпожа Миронова.

— Серьезно? Решили разыграть сцену из дорамы? — как бы не было страшно и жутко, на этом моменте стало смешно.

Валерия лишь молча закатила глаза.

Стася весело улыбаясь взяла чек и порвала его. Пополам, потом еще раз, потом еще. Мелко-мелко, как конфетти. затем бросила обрывки Валерии в лицо так, как видела это на экране. Только вот удовольствия это не принесло никакого.

Обрывки посыпались на кимоно, на идеальную укладку, на паркет из карельской березы.

— Моя семья, — сказала Стася, — не продается. В отличие от вашей.

Развернулась и выбежала на крыльцо, в метель. Без шапки, и в расстегнутом пуховике.

У крыльца стояла мамина машина, а рядом мама, с волосами припорошенными снегом. Стася врезалась в нее, вцепилась руками в ткань пуховика, как в детстве.

А в дверях дома стояла Валерия Лазарева и смотрела на маму. С обрывками чека в волосах.

Мама взглянула на нее лишь мельком.

Ни одна не сказала ни слова. Взгляды у обеих были такими, что снег между ними, казалось, должен был заледенеть еще сильнее.

Мама ничего не спрашивала, просто вела машину, изредка касаясь Стасиной руки. Девушка же молчала, смотрела в окно на метель и думала, что сейчас приедет домой, упадет в свою старую кровать, и все это окажется сном.

Когда они подъехали к дому, Стася заметила напротив подъезда знакомую машину с тонированными стеклами. Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар.

А рядом, прислонившись к капоту, стоял он. В черном пальто и с сигаретой. Высокий, красивый, с улыбкой, от которой три года назад у нее подкашивались колени.

Егор.

Он заметил их, выпрямился. Бросил сигарету в снег и улыбнулся еще шире.

Стася вжалась в сиденье и почти перестала дышать.

— Мама, — прошептала она. — Не останавливайся, пожалуйста.

Мама бросила взгляд на человека у черной машины и поехала дальше. Мимо подъезда, мимо Егора, мимо черной машины.

За угол, а там остановилась.

— Рассказывай все.

И Стася рассказала, выдала историю так подробно, как это было возможно второй раз за эти дни в течении трех лет. Про запястья и то, как она эти самые синяки от нее, мамы, прятала. Про заявления и то, почему она уехала в “командировку”, из которой нельзя звонить. Про сообщения, спутниковые снимки и доступ к камерам. Про то, что он не отпустит, никогда.

Мама слушала, стиснув руль так и замерев. Когда Стася закончила, мама достала телефон и набрала номер.

— Толя. Это Аня. Мне нужна помощь, всей семьи прямо сейчас. Дочь в беде.

Через сорок минут у дома тети Гали, куда мама отвезла Стасю, стояло шесть машин. Приехали все. Дядя Толя, огромный, с бородой и в тулупе. Двоюродные братья Костя и Рома, оба под два метра, оба бывшие хоккеисты. Тетя Галя с термосом и пирожками. Даже бабушкина сестра тетя Валя, восьмидесяти двух лет, в шубе и с тростью, которой, как она сказала, “могу и по хребту”. И седьмая, черная, тонированная как бы случайно появилась в отдалении, а рядом человек с сигаретой и улыбкой.

Стасю посадили в машину к дяде Толе. Костя и Рома просто подошли и встали у черной машины. Просто встали. Двое бывших хоккеистов, с руками, как лопаты, у водительской двери. Егор не смог сесть в машину. Не смог поехать следом. Не смог продолжить то, что задумал не вступив в драку с теми, кто может дать ему сдачи.

Дядя Толя вывез ее по трассе, где не было камер, в пригород, в частный дом к троюродной сестре.

Там Стасе предстояло прожить три дня, пока Дима через знакомых из центра не организует ей обратный рейс. И три дня она спала на раскладушке под пледом, который пах чужим стиральным порошком, ела пирожки тети Гали и ни разу не включила телефон.

Когда она садилась в неприметную машину, которая должна была отвезти ее на частный аэродром, мама обняла ее и сказала на ухо:

— Твой папа гордился бы тобой. И я горжусь. А это все — шелуха, переживем.

Стася не спросила, за что. Боялась, что заплачет и не сможет остановиться.

“Генезис Фарм” встретил ее белой пустотой, отсутствующим сиянием и Лордом Генри, который, увидев ее, промолчал, чему Стася теперь была рада.

Кира и Дима ждали в холле, девушка порывисто обнялась с подругой. Дима уже взял ее чемодан и неловко молчал, Стася знала эту самую неловкую тишину. Он переглянулся с Кирой, и окончательно развеял надежду, что неловкость показалась.

— Ты уже знаешь? — спросил он, пряча взгляд.

— Что именно?

Кира вздохнула и достала телефон. Открыла местный мессенджер и повернула экран к Стасе.

Фотография, а на ней бальный зал в поместье Лазаревых. Люстры, свечи, гости в смокингах и вечерних платьях. В центре зала — Виктория Ланская. В струящемся платье, с идеальной укладкой. Улыбающаяся и протягивающая руку к камере.

На ее безымянном пальце сверкало кольцо.

Рядом стоял Артур в черном костюме-тройке. С лицом, на котором застыла заставка загрузки.

Подпись: “Помолвка года. Лазарев и Ланская. 31.12. Поздравляем!”

Как быстро они все устроили, стоило Стасе только уехать. Радовало лишь то, что она этого не видела лично. Но… этого ведь стоило ожидать, и нечего удивляться.

Стася вернула телефон.

— Круто, — сказала она. — Я за них рада.

— Угу, — промычала Кира.

— Правда.

— Угу, — вторил своей девушке Дима.

Стася взяла у него чемодан и пошла к лестнице в цоколь.

Конверт она нашла на следующий день.

Он лежал на подушке ее кровати. Белый, без марки, без обратного адреса. А дверь была заперта. Она точно помнила, что заперла.

От конверта пахло. Сладким табаком и ванилью. Этот запах она узнала бы из тысячи. Этот запах три года жил на ее одежде, на ее подушке, у нее в волосах, в ее страхах.

Дрожащими руками она открыла конверт, сидя на полу, потому что ноги совсем не держали.

Внутри лежала фотография. Не спутниковый снимок. Нормальная фотография, сделанная с близкого расстояния, хорошей камерой. Она болтает с Кирой в холле “Генезис Фарм”, у фонтана.

На обороте одно лишь слово: “Нашел”.

Стася не помнила, сколько просидела на полу. Помнила, как не могла вдохнуть. Как стены комнаты без окон начали сдвигаться. Как она нашарила телефон и открыла корпоративный мессенджер, единственное, что работало в центре.

Но не помнила как и почему написала сообщение именно этому человеку. То есть причины, почему в таких случаях надо писать ему — все же очевидны.

“Вениамин Львович. Мне плохо. Пожалуйста”.

Он пришел через шесть минут, сам. Вениамин Фрейн, который ни разу за годы работы в центре не приходил к пациенту, а ждал в своем кабинете, с фляжкой и коньяком. Сейчас стоял в дверях ее комнаты в цоколе, растрепанный, запыхавшийся, как будто бежал по лестнице, ах да — он ведь и бежал.

Она молча открыла ему дверь, набрала воздуха но затряслась, так и не смогла ничего из себя выдавить. Психолог посмотрел на нее. Потом на фото и записку.

И выругался такими словами, которые небожителям ну точно не по статусу.

— Е-мое, — наконец выдохнул Вениамин и сел рядом с ней на пол. — Сталкер? Давно?

— Три года.

— И он здесь? В центре?

— Либо он сам, либо тот, кто ему помогает. — Стася показала на фото. — Это холл. Это снимали внутри.

Вениамин долго смотрел на фотографию. Потом достал из кармана фляжку, открутил крышку и протянул ей.

— Для профилактики.

Она мотнула головой.

— Надо рассказать Лазареву, — сказал Вениамин.

— Нет.

— Он же ваш рыцарь теперь, если я правильно читаю сплетни. Он за вас на весь ресторан орал.

— А теперь он обручился, — прошептала Стася. — С другой.

Вениамин забрал фляжку, отпил сам и фыркнул.

— Ну и дурак. — Он вернул крышку на место. — Но все равно скажите ему. Или скажу я.

Стася не ответила. Она смотрела на фотографию в своих руках и так хотела вернуться в ненавистное ей поместье, в ночь рождества, когда они лежали после их первой крупной ошибки и слышали сердца друг друга.

13. Глава, в которой Артур Лазарев узнает, кому принадлежит его жизнь, и что микроволновка — вовсе не стерилизатор.

Холл “Генезис Фарм” в первые январские дни напоминал гостиную богатого дома, где праздник уже отгремел, а хозяева из лени или суеверия не спешили разбирать украшения. Живые еловые гирлянды под арочным потолком пожелтели на кончиках, серебряные шишки тускло поблескивали. У подножия фонтана все еще возвышалась пирамида подарочных коробок, обтянутых алым бархатом в тон портьерам вокруг клетки Лорда Генри. Все они, конечно же, были пустыми и служили декорацией: в этом месте даже пустота должна была выглядеть дорого. В воздухе держались остатки корицы и хвои, смешанные с привычной фильтрованной свежестью, в которой кто-то когда-то решил развести альпийские луга посреди вечной мерзлоты.

Вертолет высадил Артура сорок минут назад, чемоданы уже унесли в номер, а он вместо того, чтобы подняться к себе, уже в третий раз пересекал мраморный пол от арки к фонтану и обратно, как маятник со сбившейся амплитудой. Он бродил по атриуму, ощущая, как трескается привычная структура его рационального мира. В воздухе витала удушливая тревога, и Артур впервые такое ощущал.

Внезапно из-за колонны вылетело огромное шоколадное тело. Баунти несся с такой целеустремленностью, как бывает у инвесторов, почуявших азиатский рынок, и пробежал так близко, что задел хвостом брючину Артура. Кот проскользил на повороте, но внезапно посреди разбега замер, будто у него кончился заводной механизм, зевнул во всю пасть и с невозмутимым видом взгромоздился на итальянское кресло, заняв все сиденье и половину подлокотника, брезгливо скинув декоративную подушку с вышитым логотипом центра.

Следом раздались хлопки крыльев.

Лорд Генри вылетел из-за портьер, описал круг у арочного окна и сел на золотую жердь над входом в столовую. Оттуда открывался лучший обзор на всех, кто заслуживал его осуждения, то есть на всех. Баунти тут же поднялся. Сонливость слетела с него, словно ее сдуло сквозняком, шоколадное тело вытянулось в напряженную линию, хвост взлетел вверх, распушился и медленно заходил из стороны в сторону, а огромные лапы бесшумно скользнули с кресла на мрамор.

— Я бы не советовала, — лениво предупредила Кира Бельская, появившаяся из арки следом за котом. Волосы с розово-пепельными концами были собраны в небрежный пучок, из которого торчал карандаш, явно забытый там еще утром.

Кот не послушал. Он подобрался почти вплотную к жерди, присел и подобрал задние лапы для прыжка. Лорд Генри взирал на него с выражением древнего аристократа, которому предъявили счет за отопление родового замка за последние три столетия.

Баунти прыгнул, попугай распахнул крылья, а кот, разумеется, не долетел — зацепился за край жерди, на секунду повис, как огромная шоколадная шуба на слишком хлипкой вешалке, и рухнул вниз. Но вместо того, чтобы вскочить и броситься снова, он вытянулся на мраморе во весь свой генетически отредактированный рост и замурчал так, что звук почти обрел эхо.

Лорд Генри наклонил голову и посмотрел на поверженного противника одним глазом.

— Какая неожиданная капитуляция, сэр, — произнес он с глубочайшим презрением. — Вы напали на империю, а закончили ковриком у камина.

Баунти замурчал громче. Быть ковриком у камина он, похоже, считал занятием приятнее, чем покорять империи.

Артур обнаружил, что улыбается. Улыбка возникла без его разрешения, как в последнее время возникало многое, и он не стал ее прогонять: она была первой за бесконечную неделю, прошедшую с тридцатого декабря. Лорд Генри заметил это движение губ, медленно повернул голову, и перья у него на загривке поднялись дыбом, так что он стал похож на взбитую подушку.

— Все должны знать! — провозгласил попугай, распушившись почти в полтора раза. — Доктор скукота ходил в цоколь! Он смеялся над шутками плебейки!

Несколько человек у фонтана обернулись. Две ассистентки с верхнего яруса, пившие кофе на мягком диване, переглянулись так, будто им бесплатно показали вторую серию мыльной оперы, которую они давно и безуспешно ждали.

— Я не смеялся, — проворчал Артур. За прошедшие недели он смирился с тем, что доктор скукота — это он, и прозвище прилипло к нему в стенах центра так же прочно, как фамилия. — Я называл это статистической аномалией.

— Запишите в протоколы! — не унимался Лорд Генри, перебирая лапами по жерди. — Доктор скукота теряет хватку!

Кира смотрела на Артура оценивающе и откровенно недобро. Такого взгляда он от нее прежде не получал: ни после упрека за сорванный дедлайн, ни после снегоходов, ни после фуршета, на котором она свистела в два пальца. Так смотрят на человека, который взял у тебя любимую книгу и вернул с кофейным пятном на титульном листе, да еще сделал вид, что так и было. К его величайшему сожалению он понимал, почему Бельская пепелила его взглядом и был согласен с тем, что она имеет на то право. Артур почувствовал, как к скулам приливает жар, поправил идеальный воротник своей водолазки, и поспешил уйти, изображая неотложные дела.

Неотложные дела ждали его в цоколе.

Лестница вниз оставалась такой же бесконечной и лишенной лифта. Артур прошел по коридору, который теперь знал наизусть, мимо двери с рыжим котом, мимо таблички Ахмедовой и таблички Суна, чья фамилия больше не вызывала у него азиатской паранойи (почти), и остановился у двери с крошечным стикером малины в правом нижнем углу.

Он постучал три раза, с одинаковыми интервалами.

Никто не ответил, но Артур слышал, как скрипнула кровать, с одним из тех матрасов, что он когда-то выбил для всего цоколя ради сна одного человека. Что-то мягко упало на пол, наверное, книга. А вскоре замерли у двери, так близко, что их разделяли сантиметры прессованного дерева. Из щели под дверью тянуло едва уловимым ароматом малины, и от этого запаха внутри у него что-то сжималось.

Он постучал снова, потом еще раз, тише, а потом просто обреченно приложил ладонь к двери.

Тишина за дверью была такой отчетливой, что Артур наконец понял то, чего раньше не понял бы. Она стояла по ту сторону, в полушаге от него, и молчала не потому, что не слышала. Это молчание и было ответом.

Он опустил руку и побрел прочь, а память снова возвращала его к тому кошмарному разговору с отцом — в тот час, когда Стася собирала вещи. *

*[Прим.автора: Дорогой друг, прежде чем мы узнаем, как пройдет первая встреча наших героев после событий предыдущих глав, придется вернуться назад, в тот самый день, когда Стася кидала вещи в чемодан, не складывая их. Ты ведь наверняка хотел спросить, что делала Артур, после того как ушел со словами “мне нужно поговорить с ним”. Я тоже хотела, поэтому проследила.]

Кабинет отца пах одинаково с самого детства Артура: кожей кресел, кубинскими сигарами из хьюмидора орехового дерева и старыми книгами, которые давно никто не открывал. Их держали ради корешков, подтверждающих статус владельца. В камине потрескивали березовые поленья, привезенные из какого-то особенного леса, где березы, вероятно, росли по линейке. Над камином висел портрет деда, основателя “Лазарев Фармаси”. Дед смотрел с полотна точно так же, как отец смотрел сейчас на Артура: поверх бокала, в котором медленно таял лед.

Этажом выше Стася прощалась с домом, где ее никто не ждал. Артур стоял перед отцовским столом с документами из коробки, выровненными в идеальную стопку, и руки у него не дрожали только потому, что он им это запретил.

— Вы не отрицаете, — произнес он, и это был не вопрос.

Игорь Лазарев неторопливо отпил, поставил бокал на кожаную подложку и откинулся в кресле. В этой позе он принимал партнеров, которым собирался отказать.

— Зачем мне отрицать то, что ты все равно выяснишь? У тебя дедуктивный склад ума, я сам его воспитывал. — Он едва заметно пожал плечами. — Да, “Айдиал” развивался в этом направлении. Да, Миронов уничтожил образцы и свою часть данных. Жалею я только о том, что не сохранил тогда копий всего, над чем мы работали вчетвером. Непростительная ошибка для ученого. В этот раз я ее не повторил.

— Что это значит?

— Это значит, что все, что попадает на технику в этом доме, копируется на наш сервер. Каждая строчка, каждый график, каждая твоя пометка на полях. Ты ведь не думал, что лаборатория, которую я оплатил, работает исключительно на тебя?

У Артура похолодели кончики пальцев. Это был не страх, а ярость, слишком большая, чтобы поместиться в теле: она отливала от конечностей и собиралась в груди тяжелым раскаленным комом. Он вспомнил лист, исписанный двумя почерками, ее и его, встречающимися посередине. Этот лист лежал во внутреннем кармане пиджака: ему безотчетно хотелось иметь при себе физическое доказательство того, что это действительно произошло. Все остальное они по его многолетней привычке стирали и переписывали десятки раз. Гибрид, пришедший им в голову в ночь “щелчка”, существовал пока только в их головах и на этом единственном листке. Эта мысль принесла облегчение, от которого стало стыдно, потому что оно было облегчением заговорщика.

— Вы хотели сделать товаром бесплодие, — медленно проговорил Артур. — Решать, кому рождаться, а кому нет.

— Мы хотели дать возможность решать, какое население будет устойчивым, — поправил отец. — Это был селекционный прорыв, который сорвали двое сентиментальных идиотов с недостаточным масштабом мышления. Тебе, как выясняется, его тоже не хватает. Ты даже не понимаешь, что именно тебе показали.

— Я понимаю достаточно, чтобы не позволить этому повториться.

— Только вот ты ни на что не влияешь. — Игорь подался вперед, и лед в бокале звякнул. — Голосование любым важным решениям в “Генезис Фарм” не проходит без моего участия. Финальная фаза твоих испытаний финансируется при моем участии. Одно мое слово, и деньги отзовут, лабораторию опечатают, а тебя вернут в Москву читать лекции первокурсникам о строении клетки.

— Тогда отзывайте. — Артур услышал собственный голос и удивился: ровный, почти скучающий, хотя внутри все звенело. — Я откажусь от наследства, от фамилии, от всего, что вы считаете моим до момента, пока я вам подчиняюсь. Мне безразлично.

В эту секунду дверь кабинета бесшумно открылась. Валерия Лазарева молча прошествовала сквозь кабинет и остановилась у камина. Отец нахмурился, он не терпел, когда в его разговоры вмешивались. Но мать улыбнулась ему так, как умела улыбаться только она и только ему, и складка на отцовском лбу разгладилась. Эти двое не только стоили друг друга но и явно умели общаться на уровне телепатии.

— Дорогой, — мягко улыбнулась Артуру мама, приняв у камина позу “боком” в которой всегда старалась быть на фотографиях, потому что выглядела в этой позе выше и стройнее. — Я же знаю, как дорога тебе эта девочка.

Артур посмотрел на мать, и на одно короткое мгновение в нем шевельнулась почти детская надежда. Женщина, которая дарила ему вторые идентичные часы, чтобы у него был запас спокойствия, сейчас скажет что-нибудь, что все изменит. Но увы, это была та же женщина, что дарила ему вторые часы, потому что ей было не важно даже попытаться узнать, что у него уже есть такие первые.

— Если ты хочешь, чтобы она не повторила судьбу своего отца, — продолжила Валерия тем же ласковым тоном, с тоскливой фальшивой улыбкой, — чтобы ей не пришлось идти работать… не знаю даже куда, кто ее возьмет с черной карточкой из “Генезиса”, то не впутывай ее в нашу лигу. Все давно решено, ты это прекрасно знаешь. Позволь девочке жить свою жизнь и развиваться настолько, насколько для нее возможно, а сам выполни свой долг. Уговор о помолвке с Ланскими, приглашенные гости, нанятая обслуга, оплаченный праздник. Ты сделаешь предложение в новогоднюю ночь. Остальное не важно.

— Не с Ланскими, а с Ланской, — не выдержал Артур, исправляя обобщение.

— Нет, милый. — Мать покачала головой так терпеливо, будто объясняла ребенку, почему нельзя трогать горячий чайник. — Именно с Ланскими. Ваш союз и есть в первую очередь помолвка двух империй, а потом и брак. Помнишь ту песню, которую мы слушали, когда ты был совсем маленьким? Про королей? — Она улыбнулась притворно грустно и тихо пропела: — Но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король.

Артур молчал и слышал, как скрипят его собственные зубы.

— А если ты не послушаешь мать, — добавил отец, снова берясь за бокал, — у твоей подружки не будет будущего в науке. Хотя, признаю, она талантлива. Я наблюдал за ходом вашей работы, хотя признаю: она Миронова, дочь своих родителей. Жаль, что гены в ее случае передали и не благоразумность.

И тогда Артур с отвратительной ясностью подумал сразу три мысли, одну за другой, как три кадра на пленке. Первое — его собственные родители не видели ничего дурного в том, чтобы сделать кражу интеллектуальной собственности Мироновых семейной традицией. Второе — он не позволит этому случиться во второй раз. И третье — в каком костюме он будет делать предложение Виктории. Третья мысль была хуже первых двух, потому что пришла сама, без сопротивления, а напротив — с полным смирением.

Он принял решение покориться внешне, сделав предложение Виктории, чтобы защитить Стасю и уберечь ее от репрессий своего клана.

Артур вышел из кабинета, не попрощавшись, и пошел искать Стасю. Запах малины висел в коридоре второго этажа, у лестницы, в ее комнате с распахнутой смежной дверью и даже на подушке, которую он неосознанно взял в руки, чтобы вдохнуть аромат. Самой Стаси нигде не было. Сара подстерегла его у лестницы и заговорила вполголоса, постоянно дергаясь и оглядываясь.

— Ее забрала мама, Артур Игоревич. Полчаса назад. — Экономка помолчала. — Ваша матушка перед этим выписала девочке чек, просила оставить тебя в покое. Она его порвала. На мелкие кусочки, прямо в лицо. Я потом собирала их с паркета.

Артур закрыл глаза. Он представил эту сцену так ясно, будто видел ее сам: Стася в расстегнутом пуховике, конфетти из нулей и мать, у которой впервые в жизни не нашлось подходящей улыбки. И вздохнул, к собственному сожалению понимая, что так, наверное, лучше. Его родители были не тем обществом, в котором такая девушка могла бы дышать.

Предложение он сделал согласно поданному ему расписанию — тридцать первого, без пятнадцати полночь, в бальном зале под люстрами, в черной тройке, которую выбрала мать. Виктория протянула руку, гости зааплодировали, вспышки фотографов сосредоточились на кольце. Артур все это время думал о другом. Об угрозах отца и о человеке, который упал с лесов, потому что недооценил опасность Лазарева старшего. О том, что Виктория, при всей ее пластиковости, не заслуживала того, что он позволял ей годами заблуждаться насчет их будущего. И о том, что заблуждался он сам, когда верил, будто ему безразлично, кто станет его женой. Думал он и о фотографиях, которые через пару часов попадут в корпоративный мессенджер “Генезиса” через те аккаунты, у которых всегда есть лазейка наружу. Согласованная, конечно. О том, как Стася их увидит. Он убеждал себя, что спасает ее от себя, от своей семьи и от своей фамилии, и это убеждение держалось на нем, как плохо подогнанный костюм.

Виктория пришла к нему во втором часу ночи в шелковом пеньюаре и тонком халате, накинутом так, чтобы обнажалось плечо. Артур открыл дверь, увидел ее и не сдвинулся с порога, тем самым показывая, что не намерен гостью впускать.

— Ты что теперь, будешь вечно меня отталкивать, вспоминая интрижку с поломойкой? — Ее голос сорвался на второй фразе, но все же вернулся к шипению. — Артур, проснись! Это наш мир. Ей в нем не место!

— Не смей ее так называть. Ты не стоишь ее и на йоту.

— А если родители потребуют наследников? Тогда ты тоже будешь меня избегать?

— Тогда мы воспользуемся инсеминацией. Наука, к счастью, продвинулась достаточно далеко, чтобы я не был обязан ложиться с тобой в постель.

— Ты с ума сошел? А как же супружеский долг?

— Мы еще не супруги. А этот долг, как я понимаю, прекрасно выполняет Марк Соболев.

Виктория на секунду онемела. Артур видел, как под безупречным тональным кремом проступили красные пятна: вазодилатация, эмоциональная эритема, безвредна. Потом она взяла себя в руки.

— Ревнуешь, значит? Я специально хотела проверить…

— Мне безразлично, что ты хотела. Но не нужно быть ревнивцем, чтобы слышать, о чем гудит весь верхний ярус. Спи с кем хочешь. Только имей в виду: если твои похождения подтвердятся и дойдут до моих родителей, их позиция на счет тебя изменится очень быстро. В семье Лазаревых помятые фрукты выбрасывают в урну.

Он закрыл дверь. Виктория еще пару минут простояла за ней. Он слышал ее дыхание, частое и злое, а потом стук каблуков по паркету, удаляющийся и неровный. Артур прислонился спиной к двери, достал из кармана лист с двумя почерками и долго смотрел на то место, где ее круглая “а” встречалась с его длинной палкой у “т”.

Всю жизнь Артур презирал Рождество, считая его сентиментальным мусором, избыточной тратой электричества и мишуры. Теперь та самая бессмысленная мишура, которой все еще был украшен центр, приковывала его взгляд в каждом коридоре. Золотые гирлянды на перилах лестницы, серебряные звезды над входом в столовую, крошечный венок над дверьми фитнес зала верхнего яруса, повешенный кем-то удивительно сентиментальным для их этажа. Каждая такая мелочь теперь напоминала ему о девушке, которая притащила в поместье гирлянду, и впервые за десятилетие наполнила одну из комнат поместья теми самыми волшебными огоньками.

Он думал о ней постоянно, с навязчивостью, которую раньше позволял себе только по отношению к формулам. О раздражении на ее костяшках от талька в перчатках, которое она никогда не лечила, потому что ей было некогда. О том, как всего пару недель назад, в три часа ночи, она сидела на полу лаборатории в обнимку с графитовым термосом и с горящими глазами доказывала ему, что теломераза упрямее любого человека и уступает только терпению. Там, внизу, в цоколе, пропахшем порошком и чужим супом, ходил живой вулкан в стоптанных кроссовках, который, сам того не зная, носил в себе его душу и сердце вместе с его генетикой.

Он увидел ее у фонтана через день после возвращения, за день до того, как им надо было встретиться в рамках рабочего расписания. Она стояла на мраморном бортике на цыпочках и протягивала Лорду Генри на ладони кешью, а попугай брал орехи с аристократической неторопливостью, словно делал ей одолжение. Серый свет из арочного окна падал на ее волосы, и они казались почти серебряными. Артур остановился в трех шагах и понял, что пришел сюда не случайно, хотя шел вроде бы в столовую.

— Добрый вечер.

Она вздрогнула всем телом, так резко, что кешью посыпались с ладони на мрамор. Обернулась, и в первую долю секунды на ее лице мелькнул не гнев, а чистый, животный испуг, какого он у нее раньше не видел. Потом она узнала его, и испуг сменился усталостью, а усталость — холодом.

— Артур Игоревич, здравствуйте.

— Нам нужно поговорить.

— Мы разговариваем. — Она спрыгнула с бортика и принялась собирать орехи, не глядя на него.

— Виктория мне претит, — сказал он тихо, так, чтобы не услышали ассистентки на диване. — Этот брак будет существовать только на бумаге. Я не…

Стася выпрямилась и рассмеялась. Смех был злой, короткий и совершенно на нее не похожий.

— Я видела фото. Черный вам, кстати, очень идет. И невесте идет аксессуар в виде вашего локтя, за который она так изящно держится. Особенно ей идет кольцо на безымянном пальце. Такой, знаете, крупный камень, прямо видно, что от души. Прошу вас, оставьте меня в покое хотя бы в последний выходной.

— Я даже не покупал этого кольца! Послушайте, Стася, это решение было принято не мной…

— А кем? Вашей тенью? Вы стояли там собственной персоной, я узнала вас по заставке на лице.

— Вы не понимаете, в каком положении я…

— Зато я прекрасно понимаю свое положение, — перебила она, и голос ее зазвенел так, что ассистентки совсем перестали делать вид, что пьют кофе. — Я понимала его с первого дня. Это вы, похоже, забыли, в каком положение поставили меня.

— Я… поймите, я пытался защитить…

— Кого?! Меня?! — она снова засмеялась. — А знаете что…

Они стояли друг напротив друга у фонтана, и Артур видел, как у нее дрожат губы и как побелели пальцы, сжимающие орехи. Он понимал, что если сейчас скажет что-нибудь не то, она уйдет, и уже не на минуту. Он не замечал, что за их спинами собралась небольшая аудитория: кто-то остановился с подносом, кто-то вышел из столовой и замер в арке, кто-то уже доставал телефон, чтобы вечером пересказать это в чате.

— Грядет дуэль! — вдруг проревел над ними Лорд Генри, хлопая крыльями так, что с верхушки фонтана полетели брызги. — Подайте мне мой секундантский камзол!

Стася замолчала на полуслове. Артур тоже. Только теперь они увидели людей вокруг, их любопытные лица и поднятые телефоны. Стася покраснела до корней волос, сунула оставшиеся орехи в карман и быстро ушла к лестнице в цоколь, не оглядываясь.

Работать вместе они, тем не менее, продолжили. Ни у одного из них не было выбора: знания друг друга продолжали медленно, как файл по плохому интернету, возвращаться только тогда, когда они находились рядом. Поэтому в назначенные часы Стася приходила в его лабораторию, кивала, садилась за второй стол и молча погружалась в работу. Они менялись проектами так же, как до поездки: она вела его “AR15”, он ее “Эпидерму”, а потом наоборот, чтобы каждый держал в руках и свое, и то, что досталось от волны. Холодильники гудели, центрифуги вращались, за окном изредка вспыхивало сияние, и в этом привычном шуме молчание между ними было почти осязаемым, как третий стол. Даже колонка гриб в те часы, когда они находились в B-14 передавала только тишину.

На третий день Артур не выдержал.

— Я хотел бы извиниться, — сказал он, не поднимая глаз от экрана планшета. Смотреть на нее было выше его сил. — Тогда, в поместье, я защищал своего отца, не подумав. Интуитивно, а когда подумал, понял, что ваши родители поступили правильно. Единственно правильно. Мне жаль, что я не сказал вам этого сразу.

Стася долго молчала. Он слышал, как она перестала стучать по клавиатуре.

— За это я вас прощаю, — наконец сказала она ровно. — Вы защищали свою семью, а я защищала свою. Это честно.

Артур поднял глаза, и она тут же отвела свои, но он успел увидеть в них то, что прежде бы пропустил: она не договорила, и все главное пряталось в оставшейся половине фразы.

— Но? — спросил он.

— Но то, что вы сделали предложение Виктории, а потом смотрите на меня вот так, — она сделала неопределенный жест рукой, будто пыталась нарисовать в воздухе его взгляд, — этого я вам не прощаю. Вы же пытались доказать мне, что вы не такой, как Марк.

— Я и не такой.

— Тогда почему вы пытаетесь слепить из меня любовницу, с которой вам еще и выгодно сотрудничать в работе?

Артур почувствовал, как у него холодеет в груди.

— Простите, я не… я не смею.

— Смели. Много раз смели. В доме ваших родителей, под носом у вашей невесты…

— Она еще не была…

— Это лишь бюрократия! — Стася вскочила, и стул отъехал к стене. — Слушайте, я тоже виновата, мы совершали эти ошибки вместе. Но хватит обманываться и обманывать меня.

После этого она перестала говорить с ним о чем-либо, кроме работы. А Артур начал замечать то, что раньше ускользнуло бы от его внимания. Стася стала вздрагивать от резких звуков. Когда хлопала дверь в коридоре, она поворачивала голову так быстро, словно ждала удара. Когда кто-то проходил мимо, она замирала, и пальцы на клавиатуре каменели. Стася больше не садилась спиной к двери. Раньше он бы решил, что это нервы или недосып. Теперь он точно понимал: она чего-то боялась.

К концу второй недели Стася оттаяла и даже улыбнулась, когда он по ошибке назвал ретиноевую кислоту “ретинолом для взрослых”, потом спросила, читает ли он “Сияние”. Он ответил, что дошел до сцены с живой изгородью и теперь не сможет смотреть на кусты в оранжерее без содрогания. Стася засмеялась, коротко, но Артур почувствовал себя так, будто после долгой серии отрицательных результатов получил первый положительный.

В этот момент дверь лаборатории открылась, и вошла Виктория.

В элегантном лазурном платье, которое он еще на ней ни разу не видел (а разве может быть иначе?), с бутылкой виски в руке, темной, пузатой, с этикеткой, на которой значился год, дающий понять что выдержка напитка превышает возраст любого из здесь присутствующих. На безымянном пальце сверкало безвкусное огромное кольцо.

— Привет от папы, — пропела она, ставя бутылку на столешницу, без подставки. Артур машинально отметил это и тут же разозлился на себя за то, что отметил. — Он считает, что пора обсуждать дату свадьбы. Май или июнь, как думаешь? Мама настаивает на Комо, но я склоняюсь к Тоскане, там свет мягче для фотографий.

Она даже не повернула головы в сторону Стаси. Словно на месте второго кресла стояла пустая центрифуга.

— Эх Артур, ты снова один? — Голос у нее был шелковым и лицемерным, похожим на голос его мамы в тот самый новогодний разговор.

— Я не один и я занят, — ответил он, поворачиваясь к микроскопу.

— Эх, гений ты мой, вечно занят. — Виктория обошла стол и положила руку ему на плечо. — Но для свадьбы тебе придется найти время, дорогой. Твоя мама уже заказала образцы приглашений.

Он выпрямился, снял ее руку со своего плеча тем же движением, каким снимал перчатку после процедуры, и посмотрел на нее так, что она перестала улыбаться. Чтож, похоже заставка на его лице дала брешь.

— Виктория. Уйди, пожалуйста. И забери виски, в лаборатории нельзя держать алкоголь, это нарушение протокола.

Она ушла, но бутылку оставила, и Артур еще долго чувствовал в воздухе удушающий Versace, которой видимо бутылка успела пропахнуть, пока его невеста держала ее в руке. Когда дверь закрылась, он повернулся ко второму столу.

— Стася, я… — он бешено перебирал варианты вопроса, на который бы она точно ответила. — Скажите, а что следует прочесть следующим, после “Сияния”?

Она сидела с прямой спиной и смотрела в монитор. Лицо выглядело неподвижным, эмоции спрятаны. Лучше бы накричала. Правда, лучше бы накричала.

— Я не обучена поддерживать иные темы для разговора кроме рабочих, Артур Игоревич, — сказала она вежливо и совершенно пусто. — Давайте продолжим работу.

В ту ночь он не мог уснуть.

Матрас с эффектом памяти, подушка, идеально повторяющая изгиб шеи, фильтрованный воздух с ионизацией и полная тишина верхнего яруса не помогали. Артур лежал на спине и чувствовал на груди точку. Ту самую, куда она когда-то ткнула пальцем, отчитывая его за мизогинию и лицемерие. С тех пор точка горела так, будто под кожей зажгли маленькую лампу.

Он лежал и наконец, впервые в жизни, позволил себе сформулировать то, что давно было очевидно любому человеку в центре, включая попугая. Он влюбился. Не в ее тело, хотя он думал о нем чаще, чем готов был признать. И не в ее готовность соглашаться, которой, впрочем у нее никогда не было. Он влюбился в упрямый блеск ее глаз, когда она спорила с ним о протоколе. В ее страсть к собственной науке, которую она полгода прятала даже от самой себя. В то, как однажды она забыла поужинать, потому что ей в голову пришла гипотеза, и она сидела над формулой до рассвета, а у ее локтя остывал нетронутый рис с курицей. Эта девушка свела его с ума одним прикосновением пальца, прикосновением, в которое даже не было вложено подобное намерение. И он, человек, который считал любовь маркетинговым конструктом производителей открыток, влюбился в нее, как сумасшедший. И сейчас он был готов на что угодно, чтобы просто ее увидеть. Не касаться, не объясняться, а просто увидеть. А если очень повезет — все же поговорить.

Он встал в половине третьего, надел водолазку, брюки и спустился вниз.

Уже у двери в цоколь ему пришла в голову мысль, которую он потом не мог объяснить ничем, кроме передозировки романтическим кино и… желанием впечатлить девушку.

Постучать в дверь, за которой молчат, он уже пробовал. Результат был отрицательным, а повторять неудачный эксперимент без изменения условий бессмысленно. Значит, условия нужно изменить. В фильмах, которые он смотрел в последние недели, влюбленные постоянно проникали друг к другу нестандартными путями: через окна, балконы, вентиляцию. Окон в цоколе не было, балконов тем более. Оставалась вентиляция.

Решетку воздуховода в техническом коридоре рядом с прачечной он открыл без труда: его универсальная ключ карта отпирала даже замок на обслуживающем щитке. Желая доказать, что он способен на импульсивные и нерациональные поступки, он снял решетку и залез в магистральный воздуховод, ведущий в жилой блок цоколя. Шахта внутри оказалась узкой и пыльной, Артур лег на живот и пополз, опираясь на локти, жалел, что его брюки такие узкие и мысленно репетировал то, что скажет, когда романтично спрыгнет с потолка в ее комнату.

“Стася, я откажусь от фамилии, от денег, от всего. И вот, кстати, я разработал для вас крем для кутикулы, я заметил, что вы ее… ну, в общем, так она смягчится”.

Он поморщился в темноте. Про кутикулу звучало не так романтично, как ему хотелось бы. Он попробовал иначе, прокручивая варианты, как версии протокола, и на третьем варианте локоть уперся во что-то холодное и неподвижное. Шахта в этом месте разветвлялась на три рукава. На схеме, которую он изучил в документации по климат-контролю, этого разветвления не было.

Он не знал, куда ползти дальше и пролежал в темноте минуты четыре, пытаясь восстановить в памяти планировку цоколя, когда впереди, за решеткой одного из рукавов, вспыхнул яркий белый свет фонаря и мужской голос произнес:

— Эй. Кто там? Выходим немедленно.

Выходить немедленно из вентиляционной шахты, как выяснилось, невозможно. Артур еле выбрался в технический коридор, пятясь, спиной вперед, в пыли, с паутиной в волосах. Его встретили двое сотрудников службы безопасности в темной форме, с фонарями и со ставшими совершенно растерянными лицами. Потому что он протянул им карту. Один из них поднес ее к считывателю на запястье, прочитал фамилию, побледнел и посмотрел на напарника. Напарник посмотрел на карту, потом на Артура, потом снова на карту, словно надеялся, что фамилия на ней изменится.

Карта его уровня открывала в центре абсолютно все двери, и формально Артур ничего не нарушал. Никакой протокол не запрещал наследнику фармацевтической империи ползать в три часа ночи по вентиляции цоколя. Просто такого протокола никто никогда не писал за ненадобностью.

— Нам… э-э… нужно все-равно доложить дежурному, — неуверенно сказал первый охранник.

— Не нужно, — раздался за их спинами знакомый голос.

По коридору шел Дима, в растянутой футболке, домашних штанах и очках, съехавших на кончик носа. За ним, взъерошенная, в огромной мужской толстовке, явно не своей, зевала и плелась Кира, а у ее ног неторопливо трусил Баунти, огромный, шоколадный и крайне заинтересованный происходящим.

— Я его забираю, — сказал Дима охранникам. — Под мою ответственность. Оформите как… проверку вентиляционной системы по моему запросу. Я утром все подпишу.

Охранники переглянулись с нескрываемым облегчением и тут же испарились.

— Идемте, — буркнул айтишник, кивнув Артуру. — Вам повезло, что они обсуждали странный звук из вентиляции в общем чате.

— Но как вы поняли, что это я?

— Чекнул камеры, и обнаружил как вас потянуло к прачечной, а после не вытянуло. Я умный, вы не знали?

Артур предпочел промолчать, впрочем был с другом Стаси в этом плане согласен.

Комната Димы находилась в дальнем конце того же коридора. Она была такой же, как у Стаси: без окон, с икеевской мебелью и дешевым кондиционером. Но если комната Стаси была хаосом с продуманной внутренней логикой, то эта выглядела как штаб, в котором кто-то готовится то ли взламывать Пентагон, то ли праздновать день рождения. Три монитора на столе, клубок проводов, фигурки из какой-то компьютерной игры на полке. Везде, на подоконнике, которого не было, на тумбочке, на полу у кровати, стояли пустые жестяные банки из-под энергетиков, а между ними шейкеры для коктейлей, мерные стаканчики и бутылочки с сиропами.

— Садитесь, обсудим, — сухо сказал Дима, указав на единственный стул. Сам он сел на кровать, Кира устроилась рядом, подобрав ноги и с любопытством уставившись на Артура. Бельская даже не пыталась скрывать улыбки, Баунти же улегся у ее ног, вытянувшись во всю подозрительно приближающуюся к двум метрам длину. — Вы понимаете, что сейчас сделали?

— Я пытался… — Артур запнулся, потому что правда звучала абсурдно даже в его собственной голове. — Я пытался попасть к Стасе.

— Это я и так понял, но! Через вентиляцию, в три часа ночи. Как в плохом боевике. — Дима тяжело вздохнул. — Вы понимаете, что такие истории вызывают проверки? А проверки вызывают вопросы? А у вас двоих в головах аномалия, о которой никто не должен знать?

Артур медленно поднял на него глаза.

— Вы знаете…

— Знаю, — айтишник скупо кивнул. — Вы сами проговорились в буран, когда ставили диагноз обморожения первой степени и рассказывали про реперфузию. Генетик, который так уверенно различает мраморность дистальных фаланг, это, знаете ли, подозрительно. Я посидел в логах, сопоставил, а потом Стася все подтвердила.

Артур перевел взгляд на Киру. Она рассмеялась, откинувшись на подушку.

— Ну что смотришь то? Я вообще-то тоже гений, Лазарев и все давно раскусила. Спросила у нее, почему у нее твой взгляд, движения и твой почерк. Она пыталась отпираться, но меня не обманешь, я работаю с нейронами и вижу паттерны. А еще отлично отслеживаю показатели слияния двух живых организмов. Ты, кстати, иногда говоришь ее интонациями. А она использует твои словечки: “следовательно”, “однако”, “в рамках данной парадигмы”. Она даже пару раз поправляла очки твоим движением, средним пальцем, хотя очков у нее нет.

— Это может быть следствием влюбленности, — вдруг возразил Артур и тут же отвернулся, чувствуя, как краснеет.

Дима открыл рот и так и остался сидеть. Кира тут же еще сильнее улыбнулась, медленно и широко.

— Тоже сначала так думала. Но нет, я абсолютно уверена, что это не оно. Я за вами следила. Это самый интересный эксперимент, который мне попадался за последние пять лет, не считая, конечно, этого красавца. — Она, не глядя, опустила руку и почесала Баунти за ухом, кот утробно замурчал. — Ты стал милее и человечнее. Она стала умнее и увереннее. Красота. Я ни во что не вмешиваюсь, и не собираюсь, но не пудри девушке мозги, иначе сварю тебя в своем инкубаторе для стволовых клеток. Шучу. Или нет?

Артур обвел взглядом комнату, банки и шейкеры, пытаясь занять глаза чем-нибудь, кроме этих двоих.

— Димасик помогает мне бороться с зависимостью, — пояснила Кира, проследив за его взглядом. — Делает коктейли, чтобы я забыла про энергосы. Почти получается.

— Наш рекорд семь часов, — гордо сообщил Дима, и в голосе его на секунду прорезалось что-то мальчишеское. — Это моя благодарность за то, что она добилась моего перевода от Железной Руки к парню с видеороликами. Теперь что ни сеанс, то праздник.

Потом он встретился взглядом с ночным гостем и праздник с его лица исчез.

Артур встал. Нужно было уходить, пока он не сказал или не сделал чего-нибудь еще более абсурдного, чем поход по вентиляции. Но уже у двери, взявшись за ручку, все же обернулся.

— Дима. Спасибо вам. За то, что увезли ее сюда и этим спасли Стасю от Егора.

Дима долго смотрел на него, и в его зеленых глазах было что-то очень взрослое и очень усталое.

— Она сестра моего погибшего лучшего друга. Это мой долг. — Он помолчал. — Но я присоединяюсь к словам Киры. Не смейте ее обижать. Иначе мне придется искать способ от вас избавиться. Ей нельзя покидать это место, и вы теперь знаете почему.

И в этот момент Артур, который никогда в жизни не разбирался в человеческих отношениях и считал их менее предсказуемыми, чем погода в Беринговом проливе, вдруг ясно увидел всю историю, будто ее разложили перед ним на схеме. Двое подростков, мальчик и девочка, которые хоронили одного и того же человека. Друга для него, брата для нее. Они сблизились на общей потере, а потом мальчик занял в жизни девочки пустое место брата, но повзрослев, влюбился в нее, может быть, просто потому, что никогда ни на кого другого от нее и не отвлекался. А девочка так и продолжала видеть в нем только того, кто стоит на месте брата. Артур посмотрел на лениво потягивающуюся Киру, и подумал, что некоторые истории все-таки заканчиваются хорошо, даже если не так, как планировалось.

Он так и не уснул — изучал. На экране, занимающем полстены и которым раньше не пользовался, он смотрел фильмы из общей видеобиблиотеки “Генезис Фарм”, которые раньше счел бы пустой тратой времени: “Гордость и предубеждение”, где человек его склада два часа говорил не то и в конце признавался под дождем. “Дневник памяти”, где мужчина читал любимой женщине историю их любви, потому что она ее забыла. “Вечное сияние чистого разума”, где двое стирали друг друга из памяти, а потом все равно находили друг друга. Это показалось ему таким болезненно знакомым, что на середине третьего фильма он поставил на паузу и долго сидел в тишине, трогая точку на груди.

На следующий день Артур принес в лабораторию контейнер, выкупленный у женщины на раздаче, с едой из столовой.

Решение было продиктовано не голодом, а чем-то, чему он не мог подобрать научного названия. Ему хотелось хотя бы в мелочах жить так, как жила она. Есть то, что ела она, из пластиковых контейнеров, а не с фарфора, который приносила горничная, неслышно появляясь за спиной. В контейнере лежали тушеная говядина и гречка. Артур никогда не ел гречку. Он решил, что это тоже эксперимент.

В зоне элитных лабораторий имелась собственная кухонная ниша: мраморная столешница, кофемашина, встроенный холодильник и микроволновая печь с сенсорной панелью и надписями на трех языках. Артур поставил туда контейнер, закрыл дверцу и долго изучал панель. Он знал, что еду помещают внутрь прибора, это он видел в одном из недавних фильмов. Он предполагал, что делается это ради обработки, по аналогии с автоклавом: микроволны уничтожают патогенную флору, и продукт становится безопасным. На панели нашлась кнопка с изображением снежинки. Логика подсказывала, что холод в сочетании с излучением даст наилучший стерилизующий эффект. Он нажал.

Микроволновка гудела долго. Артур стоял рядом, сложив руки за спиной, и терпеливо ждал.

Стася пришла через полчаса. Он понял это по аромату раньше, чем по шагам. В ее голосе, когда она окликнула его из дверей, слышалось что-то похожее на тревогу.

— Лазарев? Вы полчаса назад ушли за едой. Я подумала, вы… — Она осеклась, увидев его с контейнером в руках над мусорной корзиной. — Что вы делаете?

— Утилизирую биоматериал. — Артур смотрел на вынутый контейнер с глубоким разочарованием. — Обработка не удалась. Продукт остался холодный. Думаю, протокол стерилизации был выбран неверно.

Стася смотрела на него секунды три. Потом медленно подошла, забрала у него контейнер, открыла микроволновку и кивнула на панель.

— Вы нажали разморозку.

— Я предположил, что холод усиливает стерилизующий эффект.

— Стерилизующий, — повторила она, и уголки ее губ дрогнули. Артур видел, как она изо всех сил старается сохранить на лице ту вежливую пустоту, с которой встречала его последние недели, и как пустота эта, на его счастье, трескается. Счастье было ровно до ближайших ее слов. — Артур Игоревич. Еду в микроволновку кладут, чтобы разогреть. Не чтобы продезинфицировать. Вот так.

Она сняла с контейнера крышку, положила ее сверху наискосок, оставив щель, поставила контейнер внутрь и нажала две кнопки, коротко пояснив, что это мощность, а это время. Микроволновка загудела иначе, ровнее, и через минуту по кухонной нише поплыл запах тушеного мяса и гречки, совершенно не изысканный и от которого у Артура неожиданно свело желудок.

— Потом достаете, перемешиваете, чтобы прогрелось равномерно, и еще на минуту, — сказала она, не глядя на него. — Все. Никакой стерилизации. Просто еда, горячая.

— Просто еда, — повторил он.

Она поставила перед ним дымящийся контейнер и уже развернулась, чтобы уйти, когда он достал из кармана халата маленькую стеклянную баночку без этикетки. Он синтезировал этот состав ночами, пока пытался не думать о ее двери в цоколе.

— Это вам. Для кутикулы. Ланолин, пантенол, немного масла ши и масла косточек малины. Я подумал, что запах должен быть… понравится вам.

Стася взяла баночку и повертела в пальцах. Он видел, как она сглотнула, как на секунду опустились ее ресницы и как дрогнула рука, но она не сказала ничего из того, что было написано у нее на лице.

— Спасибо, — только и произнесла она. — И вот еще. Сегодня мне нужно уйти раньше. Кира и Дима пригласили меня посмотреть фильм.

Артур кивнул. Он понимал, зачем ей это нужно. Понимал, что ей надо пережить то, что произошло между ними, и что пережить это лучше в компании людей, которые любят ее и не делают ей больно. Понимал, что сам не имеет никакого права даже чувствовать то, что чувствовал. Но все равно чувствовал: острую, мелкую, и совершенно неуместную почти детскую зависть. Его не позвали. Конечно, не позвали. С чего бы?

— Хорошего вечера, — сказал он.

Она ушла. Он съел гречку, которая оказалась куда вкуснее, чем он ожидал, посидел над протоколом еще полчаса, не прочитав ни строчки, и тоже ушел, раньше обычного на целых четыре часа. Наверху он включил “Вечное сияние чистого разума” с того места, где остановился. Досмотрел до конца один, в идеально тихом номере, с видом на сияние.**

**[Прим.автора: И на этой печальной ноте, дорогой друг, когда оба наших героя страдают, правда, один — в компании друзей, я должна сообщить тебе кое-что важное. Их разбитые сердца спасли их разум. Буквально. Именно в этот вечер, в то самое время, когда по расписанию, которое было доступно в корпоративной программе, они должны были сидеть в его кабинете над общей работой, кое-что произошло. Некий человек решил “вернуть” им знания на место. Только сделать это он задумал усиленным магнитным импульсом, от которого их личности могли стереться полностью, оставив либо одни “чистые знания”, либо не оставив вообще ничего. Чтобы они больше не могли не только работать вместе, но и работать вообще. Он был безумен от горя и одержимости, этот человек, и потому рассчитывал импульс по расписанию их совместной работы. Только вот в соседнем с отделом магнитных разработок кабинете в этот вечер никого не было, потому что наши герои решили устроить киновечер (на самом деле это решила Кира). Кто был этот человек, мы узнаем позже. Пока просто запомни: иногда сорванные планы оборачиваются спасенным рассудком.]

А вскоре случилось то, что затронуло сердце каждого обитателя “Генезис Фарм”, на каком бы ярусе он ни жил и о чем бы ни мечтал.

Это произошло в обеденный час того самого дня, когда директор решил посетить общий прием пищи, когда холл был полон. Лорд Генри резко взлетел в свою клетку, обрамленную алыми бархатными портьерами, и принялся гордо расхаживать по жердочке, как по крепостной стене. Баунти сидел внизу и смотрел на него так пристально, что вокруг начали останавливаться люди.

И вдруг кот прыгнул, целясь в высоко размещенную огромную клетку и промахнулся. Лапы скользнули по бронзе, и он с шорохом съехал вниз, запутавшись в многострадальной бархатной портьере, которую, должно быть кому-то снова придется менять. Люди ахнули, кто-то засмеялся. Кот выпутался, отряхнулся с оскорбленным видом и тут же прыгнул во второй раз. Теперь он зацепился за край клетки и провисел достаточно долго, чтобы Лорд Генри успел закричать:

— Караул! Штурм! Где моя гвардия?

А на третий раз огромный кот все же взлетел по стойке, как по дереву, протиснулся в открытую дверцу клетки и накрыл Лорда Генри собой целиком.

Холл взорвался криками. Две уборщицы из цоколя, мывшие мраморный пол у арки, бросились к фонтану со швабрами наперевес, как с копьями. Повар из кухни верхнего яруса (временно помогающий в общей столовой из-за визита директора) выбежал в белом колпаке, сжимая половник. Кто-то из ассистентов визжал, кто-то снимал на телефон, кто-то звал охрану. Стася, стоявшая у фонтана с очередной горстью кешью, побелела и уронила орехи. Артур, как раз шедший через холл к лестнице, оказался рядом с ней раньше, чем успел подумать, и почему-то положил руку ей на плечо. Она не сбросила ее.

А потом все замерли.

Потому что из клетки не донеслось ни хруста, ни предсмертного крика. Оттуда донеслось мурчание, громкое, низкое и абсолютно блаженное. Кот лежал на боку заполнив собой всю клетку, и держал Лорда Генри в пушистых лапах, прижав к шоколадной груди, как любимую игрушку. И неистово, нежно, с закрытыми от наслаждения глазами, вылизывал ему хохолок.

— Фу! Мерзость! — возмущенно заорал Лорд Генри, растопырив крылья. — Ваши манеры отвратительны, сударь! Возмутительно! Продолжайте!

И не улетел.

Баунти продолжил. Попугай обалдело моргнул, перья у него на загривке медленно разгладились, и он тихо, почти растроганно, выдохнул:

— О… мон шер… вы столь порывисты…

Уборщицы опустили швабры. Повар опустил половник. Кто-то всхлипнул, кто-то засмеялся, и по холлу прокатилась волна того особенного умиления, которое объединяет людей гораздо сильнее, чем добровольно-принудительные общие обеды, введенные директором.

— Я же говорила, что он не тронет вашу драгоценную птицу, — закатила глаза Кира, протискиваясь сквозь толпу. — Ну, разве что расцелует.

Позже, когда толпа разошлась, а уборщицы вернулись к своим обязанностям, кот и попугай уснули вместе, прямо в клетке, свернувшись в одно шоколадно-серое целое. Баунти обнимал Лорда Генри лапой, а тот спрятал голову у него под подбородком.

— Это иррационально, — пробормотал Артур, глядя на них. Его рука все еще лежала на плече Стаси, и он только сейчас это заметил. Не убрал.

— Я не удивлена, что вы этого не поняли, — тихо ответила Стася, но в голосе ее не было прежнего холода. Была усталость и что-то похожее на нежность, обращенную, впрочем, к коту.

— Ему и не надо понимать, — раздался за их спинами голос, от которого Стася вздрогнула, а Артур наконец убрал руку. Виктория стояла в двух шагах, в белом кашемире, с идеальной укладкой, а за ней, как тень, маячило знакомое лицо, несомненно, София Фетисова. — Мой жених прекрасно знает разницу между хищником и дичью, которая питается подножным кормом.

— Тогда почему он связался с медузой? — лениво приподняла брови Кира, не отрывая взгляда от клетки.

По холлу, людям в котором ну очень повезло на дополнительное шоу, прошел смешок, сначала тихий, потом громче. Виктория открыла рот, чтобы ответить, но, видимо, не нашла ничего достаточно острого, вздернула нос и ушла, стуча каблуками по мрамору. София семенила за ней и что-то успокаивающе шептала.***

***[Прим.автора: Оказалось, Баунти было смертельно одиноко среди людей в белых халатах, и все это время он просто хотел обниматься. С этого дня кот и попугай спали вместе, составляя самую сюрреалистичную пару на Аляске, и обитатели центра ходили смотреть на них, как ходят смотреть на северное сияние. Но это вроде бы доброе и смешное происшествие ничуть не разбавило тоски Артура и нервозности Стаси, которая все так же вздрагивала от шагов за спиной. А причину ее нервозности пока что знаем лишь мы и психолог, которому девушка приказала соблюдать профессиональную этику и не раскрывать тайны ее страхов.]

Через пару часов Артур, заявив Стасе, что отлучится по делам (по сути он не обманул), пришел во владения Киры. Лаборатория у нее была такая же дорогая, как у него, но выглядела как комната старшеклассницы, которой подарили оборудование ради шутки. На столе стоял коктейльный шейкер. Кира сидела в кресле прямо с ногами и смотрела в планшет, из которого доносились крики на корейском. Артур посмотрел на это с глубочайшим осуждением, а потом, понимая, что пришел просить, стер осуждение с лица, насколько смог.

— Мне нужна ваша помощь.

Кира нажала на паузу и медленно подняла на него глаза.

— Ого. Золотой мальчик просит помощи у лентяйки? Мир перевернулся.

— Вы знаете. О нас. О… смешении.

Кира отложила планшет.

— И что собираешься делать? Предложить деньги за молчание? Я же сказала, что не сдам. Кстати, у моей семьи денег не меньше, чем у твоей.

— Нет, — Артур сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду. — Я признаю, что в некоторых вещах вы умнее меня. И прошу совета. Как защитить ее от всех. От моего отца, от аудита, от…

— От тебя самого?

Он уставился на замерший кадр на планшете. Опять азиаты, кто бы сомневался.

— Да. Если потребуется.

В скучающих глазах Бельской медленно появлялось что-то новое, похожее на уважение, только очень осторожное.

— Вот это поворот. Ладно. Слушай сюда, робот, вот тебе план. — Она наклонилась вперед, и Артур невольно наклонился тоже, будто сейчас услышит формулу решения его проблем, которая в последние дни была для него желаннее чем формула, за которой он гнался десятилетие. — Признайся ей уже.

— Но я не могу. Я помолвлен, я…

— Ой, тогда иди отсюда и не мешай мне смотреть дораму. — Кира снова взяла планшет и нажала на воспроизведение. — Доктор скукота и мямля. Как был, так и есть.

Артур не нашелся, что ответить, потому что она была.

Ноги привели его к кабинету Елены Войт. В ее взгляде был лишь флер любопытства, без удивления.

— Здравствуйте, доктор Лазарев. Присаживайтесь, чем могу помочь?

Он сел, сложив руки на коленях.

— Мне важно понять, как помочь коллеге. Как вести себя с человеком, потерявшим близнеца. Давно, но... Я боюсь навредить и хочу поддержать. Что я могу?

— Не бейте вопросами в лоб, — она поправила ручки на столе. — Не спрашивайте “Как это случилось?”, это может дать ощущение допроса. Лучше наводящие вопросы, мягкие. “Хотите рассказать о нем?” “Каким он был?” И оставьте право отказаться. Если она готова — скажет. Если нет, просто будьте рядом. Этого бывает достаточно.

Артур лишь в коридоре понял, что Войт сказала “она”. Хотя не знала о ком речь. Или знала?

А затем он забрел холл. У фонтана спали кот и попугай, над ними мигала гирлянда, которую никто так и не удосужился снять. Артур остановился задумчиво посмотрел на эту невозможную пару: хищник и птица, которым по законам природы полагалось быть врагами, лежали, прижавшись друг к другу, потому что одному было одиноко, а второй позволил к себе приблизиться.****

****[Прим.автора: Дорогой друг, сейчас мы находимся на пороге открытия. Великого, в рамках персонажей этой книги. Впервые за двадцать восемь лет Артур Игоревич Лазарев подумал о том, что раньше не помещалось в его картину мира, как шоколадный окрас не помещался в стандарт породы мейн-кунов. Его жизнь, возможно, принадлежит не отцу, не совету директоров, не фамилии на фасаде холдинга и не песне про королей, которую постоянно напевает мать. Его жизнь может принадлежать ему самому. Мысль была пугающей, но точка на груди, куда когда-то ткнули пальцем, в эту секунду горела так, словно давно знала ответ и ждала, когда до него дойдет. Интересно, а чтобы сказали гейши, узнав, что некая россиянка, не знакомая ни с одной техникой соблазнения, свела с ума мужчину одним касанием пальца?]

14. Глава, в которой доктор скукота лишается наследства, проекта и запланированного будущего, а ASMR больше не только бессмысленный приятный звук.

А через пару дней совет директоров запросил внеплановый отчет по последним работам над “AR15”. Еще и прибыл в полном составе, насколько Артуру было известно. Но его это совсем не интересовало. Его интересовало, рассказал ли Дима его соавтору по проекту о ночной неловкости и попадании в руки к сотрудникам службы безопасности. Или все же то, что называется “мужская солидарность” существует и спасет его от позора?

Конференц-зал Сектора “А” располагался этажом выше лабораторий. Его проектировали с расчетом, чтобы люди с деньгами чувствовали себя здесь богами, а люди с идеями просителями, которым позволили постоять у алтаря. Длинный стол из черного стекла отражал потолочные светильники так безупречно, что над ним и под ним словно висели два одинаковых неба. За панорамной стеной лежала белая пустота, которую в девять утра еще не успел разбавить короткий полярный день. Вокруг витал дух свежесваренного эспрессо из машины, которую привезли вместе с бариста, дорогой кожи кресел, мужских одеколонов и того самого специфического аромата сухой бумаги и колоссальных денег, от которого у Артур с детства закладывало уши. За столом сидели двенадцать человек. Большинство прилетели ночным бортом из Анкориджа и Цюриха. Люди, чьи деньги работают круглосуточно словно хотели бы знать, почему не круглосуточно работает все остальное.

Во главе стола, на месте модератора, сидел Олег Коваль и крутил в пальцах серебряный карандаш.

Артур никогда прежде не задумывался о том, что Коваль его ненавидит, хотя знал это так же точно, как знал свою группу крови. Это была та чистая, дистиллированная ненависть, на которую способен только крепкий ученый-середняк, успевший побыть первым в тот короткий промежуток, когда настоящий гений еще учился в университете. Много лет Артур гордо ее игнорировал: так не замечают сквозняк, если в кабинете достаточно тепло. Но с тех пор как Коваль начал появляться рядом со Стасей, класть руку с безвкусным перстнем ей на плечо и шептаться с ней о том, о чем она не могла рассказать никому, игнорировать стало невозможно. Сейчас, встретившись с Ковалем взглядом через черное стекло, Артур понял, что ненависть эта давно перестала быть односторонней.

Стася сидела рядом с ним, не позади, как сидели ассистенты, а за тем же столом, во втором кресле, которое Артур потребовал поставить рядом накануне. Это требование вызвало у секретаря совета приподнятые брови и паузу в две секунды, которую Артур теперь умел читать. Между их локтями оставалось сантиметров десять. От Стаси пахло ее ягодой и едва уловимо ланолином с маслом малиновых косточек. Она пользовалась кремом. Эта мысль тронула его настолько, что на секунду он забыл, где находится.

— Итак, Артур, — произнес Коваль, и то, что он опустил отчество, было сделано так же намеренно, как пауза перед репликой в хорошем спектакле. — Совет директоров ждет отчет по стабилизации маркера “AR15”. Мне, как одному из ведущих талантов центра, поручили провести опрос. Мы видим по представленным данным перспективу замедления клеточного распада на пять процентов. Где еще десять?

Артур поднялся и подошел к смарт-доске. Ладони под пиджаком мгновенно стали влажными, чего с ним не случалось со времен первой защиты, когда отец сидел в третьем ряду с бокалом воды в руке, как с бокалом виски. На доске светились его собственные графики, построенные три дня назад вместе со Стасей. Он выучил большую часть слов, и слова эти лежали в его памяти ровными рядами, как лежит зазубренный словарь чужого языка. Беда в том, что словарь не дает понимания логики.

— Мы наблюдаем… — Он услышал, как собственный голос опустился на полтона. — Мы наблюдаем некоторую резистентность мембранных структур.

Внутренний голос, тот самый, ровный и лекторский, который месяцами непрошено ставил диагнозы всем вокруг, на этот раз сорвался почти на крик: “Это эпителиальный пласт, при чем тут мембраны, ему нужна цинковая мазь!”

Коваль прищурился. Карандаш в его пальцах замер.

— Резистентность мембран, — повторил он медленно, с нескрываемым удовольствием. — Артур, вы оперируете терминами фельдшера из кожвендиспансера. Вы здоровы?

Кто-то из инвесторов у дальнего конца стола тихо кашлянул, секретарь опустил глаза в планшет. Артуру показалось, что пол под ногами становится тонким, как лед весной, он вспомнил зал для внутренних докладов, смешок на верхнем ряду и шепотки.

И вдруг рядом кто-то прочистил горло.

— Простите, доктор Коваль, — голос Стаси звучал так твердо, что Артур не сразу его узнал. Не было ни смешков, ни извиняющихся интонаций, которыми цоколь обычно говорит с верхним ярусом. — Доктор Лазарев имеет в виду конформационную жесткость липидного бислоя, вызванную избыточным окислением. Если ввести в буфер токоферол в пропорции один к тысяче, мы снимем натяжение и выйдем на расчетную кривую.

В зале стало неестественно тихо, двенадцать седых и не очень седых голов медленно повернулись к девушке, которую до этой секунды воспринимали как держатель для документов с функцией подачи воды. Стася стояла вперив взгляд перед собой. Только Артур, который был ближе всех, видел, что ее большой палец с силой прижимает ноготь указательного, одна из ее странных привычек в моменты волнения.

Губы Коваля тронула нехорошая улыбка.

— Лаборант суфлирует ведущему генетику проекта? Свежий взгляд на субординацию. Учтем в протоколе.

Артур вдруг ощутил, что паника, только что заливавшая ладони потом, вдруг ушел, уступив место чему-то твердому.

— Госпожа Миронова уже несколько недель соавтор проекта, — произнес он, а головы за столом принялись прятать взгляд. — Это закреплено документально, и, как я помню, вы упоминали об этом в одном из разговоров с ней. Вероятно, вы были заняты личным взглядом на субординацию и забыли изменения по ведущим проектам. В следующий раз актуализируйте информацию, если планируете задавать вопросы.

Как и ожидалось, Коваль сузил глаза до щелок, а Артур впервые в жизни испытал от этого не удовлетворение исследователя, чья гипотеза подтвердилась, а что-то более примитивное и приятное.

Дальше доклад шел гладко. Они говорили по очереди, передавая друг другу нить — когда Артур доходил до места, где его знания обрывались, Стася подхватывала раньше, чем пауза становилась заметной. Инвесторы кивали, секретарь стучал по планшету. Коваль до самого конца не произнес ни слова, только смотрел на них поверх сцепленных пальцев неотрывно и внимательно.

В коридоре, когда за ними закрылась дверь, Артур остановился.

— Спасибо. Вы меня спасли.

Стася пожала плечами и даже не посмотрела на него.

— Я спасала нас обоих. Если бы вас вышвырнули в теплые края, я бы отправилась следом. — Она помолчала, и он увидел, как у нее дрогнул уголок губ, тот самый. — И потом, вы так трогательно сказали про резистентность мембран. Жалко было смотреть.

Она ушла к лестнице, не дожидаясь ответа, а он остался в коридоре, вдыхая оставшийся после нее тонкий аромат малины из собственного крема.

Через два дня, в четверть четвертого, в кармане халата завибрировал телефон.

Артур сидел в лаборатории над протоколом, в котором уже второй час не мог перевернуть страницу. Стася ушла в холл покормить Лорда Генри. Ее не было четырнадцать минут, и он знал это точно, потому что последние дни считал минуты ее отсутствия с той же машинальной точностью, с какой когда-то считал шаги в коридоре. Номер на экране принадлежал кому-то из сотрудников службы безопасности. Он и раньше бы взял трубку, но теперь взял ее с почти точным пониманием, что звонит конкретный человек.

— Лазарев, слушайте и не перебивайте. — Голос у Димы был сухим и быстрым, было слышно, что он бежит и говорит одновременно. — Он здесь, Егор. Оформлен три недели назад техником по обслуживанию вентиляции под именем Евгений Горин. Пропуск технического персонала, доступ во весь цоколь и служебные коридоры. Я только что увидел его на камере у служебного лифта, узнал по походке, я ее навсегда запомнил, когда вытаскивал Стасю. Своих я вызвал, но они в другом крыле, минимум четыре минуты. Где она?

Артур крикнул: “Холл” и уже бежал.

Он ни разу за три года не бегал по коридорам центра. Бег по коридорам был чем-то из разряда тех вещей, которые делают другие люди: опаздывающие лаборанты, стажеры, дети, если бы в центре были дети ну и коты, а в центре с некоторых пор есть кот. Сейчас же мужчина несся мимо лабораторий, удивленных лиц за стеклянными перегородками, автомата с кофе, от которого отскочил ассистент. Полы халата хлопали по ногам, в мыслях стучало: четырнадцать минут, теперь уже шестнадцать.

У фонтана ее не было. Лорд Генри сидел нахохлившись, а у бортика валялись рассыпанные кешью. Артур заметил их и ощутил, как внутри что-то обрывается. Как он не догадался о причинах ее страхов? Попугай же повернул голову в сторону двери за колоннами, ведущей в служебный коридор. До того, как Корнилов открыл холл, цоколь ходил по нему в столовую, дабы не омрачать присутствием итальянский мрамор. Лорд Генри заговорил, почти без театральности:

— Туда, сир. Скорее.

Коридор был тесным, с низким потолком и тусклыми лампами, в нос ударило что-то сладкое, табачное, с ванильной нотой. Этот запах Артур никогда раньше не ощущал, но узнал мгновенно — Стася описывала его в оранжерее.

Егор стоял у стены в серой форме с логотипом центра на нагрудном кармане. Высокий и привлекательный той глянцевой красотой, которая так хорошо смотрится на обложках и так плохо держится при близком рассмотрении. Потому что при близком рассмотрении видна лишь его безнаказанность.

Одну ладонь он упер в стену рядом с головой Стаси и наклонился к ней так, что между их лицами оставалось не больше пятнадцати сантиметров. Стася не плакала и не кричала, ее глаза были огромными и совершенно пустыми на панику и на какие либо эмоции, лишь бросила пару взглядов на запястье левой руки, которое потирала правой. И как-то сразу стало ясно, как она тут оказалась.

— Ты думала, я тебя не найду, Настя? — говорил Егор тихо, почти ласково, и эта ласковость была страшнее крика. — Ты моя. Всегда была моей. Ты это забыла ненадолго, но я напомню.

Артур не помнил, как оказался между ними. Помнил только, что в какой-то момент перед ним было лицо Егора, а за спиной он чувствовал Стасю, ее дыхание у себя между лопаток, частое и мелкое, как у пойманной птицы. Драться он не умел. Он не ударил никого ни разу в жизни, даже в детстве, когда сын одного из отцовских партнеров сломал его модель двойной спирали. Но встал так уверенно, что Егор даже растерялся.

— Уйдите, — приказал он. — Это закрытая территория.

Егор выпрямился и окинул Артура ленивым взглядом.

— О, защитник, — ухмыльнулся он. — Купишь меня, бочок с деньгами?

Артур же услышал свой голос, что звучал в оранжерее: “Я не умею драться, но я могу купить”. Будто Егор подслушал его слабость.

— Нет, — ответил он и достал телефон. — Охрана рядом, а я записываю все, что вы говорите. И вам стоит знать, что я могу позволить себе лучших адвокатов. А вы проведете в тюрьме достаточно, чтобы осознать, что были не правы.

Улыбка на лице Егора дрогнула, он сделал шаг назад и в этот момент в конце коридора загрохотали шаги. Трое сотрудников службы безопасности в темной форме, а за ними запыхавшийся Дима, мимолетом кивнувший Артуру.

— Лицом к стене, — скомандовал старший охранник.

Егора развернули и защелкнули на нем наручники, он обернулся через плечо и посмотрел туда, где за его спиной Артура стояла Стася.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, предвосхищаю твои вопросы — да, им там можно заковывать в наручники тех, кто нарушает покой и безопасность. Там вообще действуют иные правила, чем в теплых краях.]

— Она уходит ото всех, слышишь, Лазарев? Кроме меня.

Коридор опустел, а запах табака так и висел в воздухе, как дым после выстрела.

У Артура вдруг задрожали руки, крупной дрожью, словно от холода. Колени стали ненадежными, и ему пришлось опереться о стену ровно там, где минуту назад лежала ладонь Егора. Он обернулся, чтобы сказать ей хоть что-то.

За спиной никого не было.**

**[Прим.автора: Согласна, что-то я зачастила, но, ведь ты, мой дорогой друг, конечно, хочешь знать, как Егору это удалось. Центр, в который не попадают даже президенты, пропустил сталкера с поддельной фамилией, в которой этот нарцисс даже оставил отсылку на себя. Все просто. Егор не искал Стасю, он искал Артура. Через знакомых из тех самых структур он выяснил, что Лазарев младший постоянно куда-то пропадает, а его вертолеты регулярно улетают из Анкориджа. Дальше помогли деньги, поддельные документы и вечная нехватка техников, готовых жить без окон. В комнату Стаси он попал уже с мастер-ключом, который выдают всем, кто обслуживает вентиляцию в цоколе. Помнишь, как недавно по этой самой вентиляции полз кое-кто другой? Разница между ними в том, что один полз, чтобы признаться, а второй — чтобы признали.]

Артур нашел ее у арочного окна.

Стася замерла, прижавшись лбом к стеклу. Снаружи взмывал ввысь серый вертолет службы безопасности, поднимая вихрь снежной пыли. Артур знал, куда он летит: в Анкоридж, где Егора передадут полиции вместе с доказательствами незаконного проникновения. Стася тоже знала, но смотрела на самолет глазами, полными такого ужаса, будто он не улетал, а приземлялся.

Артур подошел и не пытаясь ограничивать свой порыв, обнял ее сзади, а затем почувствовал, что девушку бьет мелкая дрожь. Обнял — не спрашивая разрешения, просто обхватил руками и прижал к себе спиной, как в тот день на снегоходе, когда она вжималась в волчий мех на поворотах.

— Он улетел, — сказал он ей в макушку. — Я не дам вас в обиду. Никогда больше. Слышите?

Вертолет немного накренился, лег на курс и быстро превратился в точку на сером небе. Стася следила за ним до самого исчезновения, а потом тихо, почти беззвучно, рассмеялась. Смех был горьким, как ее любимый альбедо.

— Вам вообще-то скоро нужно будет заботиться о другой, — сказала она, не оборачиваясь. — Не тратьте на меня силы.

Холл тем временем наполнялся людьми. Новость о задержании облетела центр быстрее, чем вертолет набрал высоту: к фонтану стекались доктора с верхнего яруса, техники из цоколя, кто-то стоял у колонн с телефоном, кто-то шептался сидя на диванах. Попугай сидел на спинке кресла, в котором вальяжно расположился его шоколадный друг, и подозрительно молчал.

— Артур, дорогой! — Голос, который он точно не хотел слышать, прорезал гул. — Что происходит? Весь центр говорит, что…

Виктория медленно шла от лестницы в светлом брючном костюме, за ней привычно семенила София. Ланская остановилась в трех шагах и взглянула на его руки, все еще обнимавшие Стасю, как на пятно, которое не отстирывается, хотя врядли она когда-либо в своей жизни стирала.

В эту секунду Артур вдруг понял.

Оно пришло не как вывод из цепочки рассуждений, а как вспышка, как тот самый “щелчок”, когда две формулы потянулись друг к другу.

Его жизнь принадлежала ему. И это он выбирает остаться рядом с той, чей покой ему важен, или прогнуться. Он более не согласен отдавать свою жизнь никому в пользование, она была ему нужна, вся.

Он разжал руки, но от Стаси не отошел. Встал рядом, прижавшись плечом к ее плечу, и повернулся к Виктории.

— Виктория, — произнес он негромко, но в холле, забитом, очевидно одними сплетниками, стало тихо, как в библиотеке. — Я расторгаю нашу помолвку. Здесь и сейчас, при свидетелях, чтобы не осталось недопонимания.

Виктория моргнула. Раз, другой. Улыбка на ее лице не исчезла, просто застыла, как воск на задутой свече. Она несколько раз медленно моргнула, явно пытаясь прогнать наваждение.

— Ты… что?

— Я никогда тебя не любил. Ни дня. Я позволял тебе заблуждаться насчет нашего будущего, потому что мне было безразлично, кто станет моей женой, и за это я виноват перед тобой. Но я больше не собираюсь жить по договору, подписанному моими родителями и твоим отцом. Я не собираюсь молчать, пока ты называешь талантливых людей поломойками и отправляешь их в подвал, лишь бы унизить. Я не собираюсь делать вид, будто не знаю, о чем гудит центр последние недели, ты знаешь это сама. — Он помолчал. — Прости. Но это правда, и тебе лучше услышать ее сейчас, чем через десять лет брака, в котором не будет ничего, кроме взаимной неприязни.

Несколько секунд Виктория стояла недвижимо. Потом у нее задрожал подбородок, следом губы, а после она затряслась в крике. Идеальная укладка рассыпалась, София что-то бормотала, Виктория не слушала.

Стася вдруг шевельнулась, Артур заметил, как ее страх сменился жалостью, почти мучительной, той, с которой она смотрела на него в день провала на докладе. Она сделала шаг к его бывшей невесте.

— Виктория, мне…

— Не подходи, крыса подземная! — взвизгнула Ланская и замахнулась, широко, от души, вложив в движение все годы лицемерной безупречности.

Ладонь не долетела. Чья-то рука легко перехватила запястье все еще окольцованой руки. Кира возникла словно из ниоткуда, в Диминой футболке, хмурая и с жестяной банкой в свободной руке. Похоже, коктейли опять сдали пост.

— Отвали от моей подруги, Ланская, — протянула она лениво, почти дружелюбно. — Или мы проверим мою меткость.

Виктория выдернула руку и отшатнулась. Артур больше на нее не смотрел, он взял Стасю за руку и потянул за собой. Прочь из холла, мимо колонн, телефонов, шепота и фонтана, у которого все еще лежали рассыпанные орехи.

Они не шли, а бежали. По коридору с лабораториями, по лестничному пролету, мимо автомата с кофе. На первом же повороте, за углом, где не было камер или были, но об этом никто из них не подумал, она остановила его, потянув за руку, развернула к себе, а он ее поцеловал. Или она его. Потом он так и не смог восстановить последовательность, хотя восстанавливать последовательности было его профессией. Поцелуй был торопливым, неловким, с привкусом соли от ее слез, которые, оказывается, все-таки появились, и страха, который отпускал их обоих медленно, по капле. С трудом оторвавшись друг от друга они побежали дальше, и через двадцать шагов снова остановились, и снова, у каждой стеклянной перегородки, у каждой двери, будто разучились делать что-то иное, кроме как проверять, что эти губы все еще не запрещено целовать.

В одной из лабораторий, мимо которой они проходили, дверь стояла открытой. На крышке инкубатора, как на троне, восседал Лорд Генри. Он, видимо, перелетел сюда из холла, едва стало ясно, что главная сцена переместилась. Рядом на лабораторном столе среди штативов лежал Баунти, растянувшись во весь свой невозможный рост.

— Молодые люди! — возопил попугай, распушившись и хлопнув крыльями. — Немедленно прекратите эту несдержанность! Это неприлично!

Баунти приоткрыл один глаз, а потом просто закрыл обратно, словно не увидел ничего необычного.

Стася засмеялась ему в губы, и он засмеялся тоже, впервые в жизни во время поцелуя, и потянул ее дальше, к лифту на верхний ярус.

Потом был его номер, гранитные стены с инкрустацией метеоритного железа, приглушенный свет, ионизированный воздух альпийских лугов, в котором вдруг запахло малиной. Потом был долгий, бесконечно долгий промежуток времени, в котором не было ни формул, ни фамилий, ни протоколов, а были только ее пальцы в его волосах, ее тихий смех у его виска и его собственное имя, которое она произносила так, будто это ее любимое слово, без отчества. Он больше не был неловким. Он был внимательным, потому что каждая из ее реакций теперь важнее любого результата, полученного за десять лет. Одежда в этот раз осталась на полу там, где упала, и Артур впервые в жизни не испытал ни малейшего желания ее поднять.

Позже она стояла у панорамного окна в его рубашке, которая доходила ей до середины бедра, и смотрела на северное сияние. Оно было особенно густым этой ночью и переливалось над белой пустыней так медленно, будто кто-то с той стороны мира гладил огромную шелковую занавеску. Артур лежал в постели, подложив руку под голову, и смотрел не на сияние, а на нее.

— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь.

— Сияние — это всего лишь заряженные частицы солнечного ветра, возбуждающие атомы кислорода и азота в верхних слоях атмосферы, — произнес он и тут же поморщился, потому что сказал совсем не то, что хотел. — Я имею в виду… вы прекраснее. Гораздо.

Она обернулась. Улыбнулась так, что у него перехватило дыхание, а потом склонила голову набок и прищурилась.

— Лазарев. Наденьте очки.

— Зачем? Я вас прекрасно вижу.

— Просто наденьте.

Он пожал плечами, нащупал на тумбочке очки и надел их. Средним пальцем поправил на переносице, как делал всегда. И увидел, как у нее резко изменилось лицо. Она покраснела от ключиц до корней волос, губы приоткрылись, в глазах вспыхнуло что-то такое, отчего ему стало одновременно смешно и жарко. А потом она медленно опустилась, почти на корточки, и начала подкрадываться к кровати, мягко переставляя ноги, смеясь и изображая хищницу. Точно так же Баунти подбирался к жерди, на которой сидел Лорд Генри.

— Стася, что вы делаете?

— Охочусь, — в конец захохотала она и прыгнула.

Как и способный Баунти, она долетела.

Ночью они лежали в обнимку. Стася устроилась у него на груди, а он прижимал ее к себе и вдыхал запах, который теперь, казалось, впитался в подушку, в простыни, в самый воздух номера. Сияние за окном почти погасло, и в темноте светилась только узкая полоска подсветки у пола.

— Мне было очень тяжело, — вдруг тихо сказала она, не поднимая головы. — После поместья, после коробки. Я лежала на раскладушке у троюродной сестры и думала о том, что спала с сыном человека, который загнал моего отца на ту опасную работу. Буквально спала, в его доме, под его крышей. Мне было так противно, что хотелось содрать с себя кожу. — Она помолчала. — А потом я долго думала, очень долго. И поняла, что это не ваш поступок. Вам было десять лет. Вы не он, не они. А сегодня вы стояли в холле перед всеми и расторгли помолвку, хотя знаете, что вас лишат всего, вы рискнули. Мой отец тоже рискнул, когда уничтожил образцы. Так что я, наверное, больше не могу видеть в вас врага.

Артур молчал, он боялся, что голос подведет. Он провел ладонью по ее волосам, медленно, от макушки до лопаток.

Потом он вспомнил белый кабинет с бонсаем на подоконнике и инструкции Елены Войт. Не бить вопросами в лоб. Задавать открытые. Давать право отказаться.

— Хотите рассказать о нем? — спросил он едва слышно. — О Мише, каким он был. Если не хотите, я пойму.

Она долго не отвечала. Он уже решил, что она уснула или не хочет говорить, и мысленно смирился с этим, но она все-же заговорила.

Миша был шумным. Смеялся, разевая рот, мама говорила, что туда залетит муха. Любил ужасы и боялся их, но всегда притворялся, что не боится. Любил готовить и с двенадцати умел печь торты, делала их для всех родственников на праздники. Им было пятнадцать, когда папин брат повез их к бабушке. Миша всегда сидел справа, у окна, это было его любимое место. Но в тот раз она села туда из вредности. Просто потому, что они поругались утром из-за наушников или последнего кусочка пирога, она не помнила. Стася собиралась вернуть ему место на заправке, уже придумала, как скажет небрежно: “ой, да садись ты, нытик”, будто ей все равно. До заправки оставалась пара километров, когда на перекрестке в них влетел грузовик с пьяным водителем.

— Миша погиб сразу, — прошептала Стася в темноту. — Дядя сломал руку и три ребра. А я без единой царапины, врачи были удивлены, что мы из одной машины. С тех пор мне кажется, что я украла его жизнь. Что если бы я не полезла на это место, он был бы жив, а я нет, и так было бы правильно. И как будто часть меня с тех пор отрезана.

— Стася, — начал Артур, подбирая слова. — Машину разбили не вы. Вы просто сели на другое место. Виноват тот, кто сел за руль пьяным. Он сделал выбор, который привел к трагедии, не вы. Вы тоже жертва той аварии, просто ваша рана не видна глазу.

Она всхлипнула, потом еще, и вдруг разрыдалась у него на груди. А он молча гладил ее. Артур так и не освоил технику приведения женщин в спокойствие во время плача, но, кажется, этого не требовалось. Требовалось просто быть рядом.

Когда она немного успокоилась, то заговорила снова. Про духи “Маленькая принцесса”, которые она выпросила у мамы в три года, схватив в магазине яркую баночку и не выпуская ее из рук до самой кассы. С тех пор малиновая водичка была у нее всегда. Годы спустя ее сняли с производства, и она плакала так, будто потеряла друга. А Миша скопил карманные деньги и подарил ей на день рождения флакон “Snoopy” малиновый щербет, самый похожий запах, какой смог найти.

— Я только недавно поняла, почему так полюбила этот запах, — сказала она, и он почувствовал, как она улыбнулась ему в грудь. — Когда я была совсем маленькой, сын друзей моих родителей нюхал мою макушку и говорил, что я пахну ягодками. Серьезный такой мальчик, любил составлять спиральки из конструктора. Мне это так понравилось, что я потом годами поливалась этой водичкой.

Артур закрыл глаза. Где-то очень глубоко в памяти, так глубоко, что туда не дотягивались даже статьи из “Nature” с годами выхода, шевельнулась картинка: снег, лопатка в руке, светловолосая девочка в комбинезоне, которая смеялась, когда он утыкался носом ей в шапку.

— Это был я, — вдруг осознал он.

— Вы, — улыбнулась она.

А потом рассказала, что и новые духи сняли с производства, она покупала остатки “Snoopy” пока у нее был интернет, за деньги, которые ей было стыдно называть даже самой себе. Что последний флакон стоит сейчас на ее полке в цоколе, наполовину пустой. Что больше найти их нигде не может.

Потом она рассказала про Диму. Про то, что он был лучшим другом Миши с первого класса, а после похорон они держались друг за друга, как за обломки после кораблекрушения. Что Дима словно перешел к ней по наследству, а сам унаследовал долг приглядывать за ней, как брат.

— Он мне сказал, — отозвался Артур. — Что это его долг. Тогда, в его комнате, после вентиляции.

Стася подняла голову и прищурилась.

— Какой такой вентиляции?

— Я вам потом расскажу. Когда-нибудь. Если вы пообещаете не смеяться.

— Не обещаю, — сказала она, уже улыбаясь, и снова положила голову ему на грудь, прямо на ту точку, куда когда-то ткнула пальцем.

Последнее, что он услышал, засыпая, было ее тихое признание про конверт на подушке и слово “Нашел” на обороте фотографии. И собственный голос, пообещавший ей, что больше никто и никогда не войдет в ее комнату без стука.

Внутренние часы разбудили его в семь. Первые несколько секунд он лежал неподвижно и смотрел на нее. Стася спала, свернувшись калачиком, подложив ладони под щеку, и светлые волосы разметались по подушке с эффектом памяти, которая, наверное, впервые запоминала чужую голову. Потом она открыла глаза, моргнула, обвела взглядом гранитные стены, потолок с приглушенной подсветкой, панорамное окно, за которым бледнело утреннее небо, и замерла.

— Я на верхнем ярусе, — сказала она хрипло, с таким изумлением, будто проснулась на Луне.

— Вы на верхнем ярусе.

— Подземельщица в покоях небожителя. — Она зарылась лицом в подушку и засмеялась. — Если Лорд Генри узнает, он объявит это государственной изменой.

Лорд Генри, как выяснилось позже, узнал. Но пока об этом не знал никто, кроме них.

Они не договаривались, куда пойдут работать, просто оделись и пошли в B-14, в ее лабораторию с настоящим окном и фальшивым подоконником из двух тумбочек, с совой на холодильнике, приклеенной на двусторонний скотч, и плакатом “Куджо” на стене. К середине утра, склонившись вместе над микроскопом так, что их головы почти соприкасались, они одновременно поняли, что больше не хотят возвращаться в его стерильную лабораторию с холодильником “Food&H2O”. Решили перенести сюда образцы, все до последней пробирки, и работать здесь.

Артур поймал себя на том, что следит за ней каждую секунду. Когда она пошла к холодильнику, он проводил ее взглядом. Когда вышла в коридор к кофемашине, отложил планшет и прислушивался к шагам, пока она не вернулась. Когда она сказала, что ей нужно на две минуты в уборную, он встал и пошел следом до самой двери. Стася остановилась, посмотрела на него с веселым изумлением и уперла руки в бока.

— Лазарев. Я на две минуты.

— Сто двадцать секунд, — сказал он серьезно. — Это много.

Она закатила глаза, но он видел, как дрогнули уголки ее губ, и видел, что ей это не неприятно. Он отошел на три шага и ждал у стены, считая, и досчитал до ста сорока семи, прежде чем дверь открылась.

Около одиннадцати в лабораторию ввалились Дима и Кира. Дима держал планшет так, словно нес горячую свежую пиццу, а Кира шла следом, хихикала и радостно кивала на каждое его слово, как болельщица на трибуне.

— Вы понимаете, что творится? — Дима плюхнулся на табуретку у окна-из-тумбочек и развернул к ним экран. — Все чаты центра со вчерашнего вечера гудят без остановки. Верхний ярус, цоколь, даже кухня, у них там своя группа, называется “Пойду на корм попугаю”, представляете. Главная тема: Лазарев променял саму Викторию Ланскую на девушку из цоколя. В чате верхнего яруса кто-то запустил голосование. Варианты: “это любовь”, “это помешательство” и “это новый эксперимент, и мы все в контрольной группе”.

— Лидирует третий, — сообщила Кира, заглянув ему через плечо. — Но второй быстро догоняет.

Стася повернулась к Артуру с таким выражением лица, что он приготовился к удару.

— Вот видите! — Она ткнула его пальцем в плечо, не в грудь, но он все равно почувствовал это место. — Вы меня вчера подставили. Перед всеми. Перед Викторией. Теперь она меня возненавидит окончательно, и София тоже, и полцентра заодно. Вы вообще думали, что делаете?

— Не думал, — честно признался Артур. — Впервые в жизни.

Она открыла рот, чтобы продолжить, но он видел то, чего не видели ни Дима, ни Кира: уголки ее губ ползли вверх. Она старалась их удержать, но они не слушались, как не слушалась ее прядь, которую она снова заправила за ухо, хотя та никуда не выбивалась. Ей было приятно. Ей было очень приятно, что он за нее заступился, и она ругалась на него только потому, что не знала, как иначе выразить эту приятность, не выдав себя с головой.

Кира заметила его взгляд и подмигнула.

— Читаешь ее, как этикетку на пробирке, да, Лазарев? Растешь.

Ближе к обеду, когда Дима с Кирой ушли, Артур откинулся в кресле, обвел взглядом коробки от чая, приспособленные под штативы, гирлянду из маленьких звездочек, которую Стася повесила над рабочим столом, и полуживой цветок на фальшивом подоконнике.

— Странно, — сказал он. — Но мне здесь почему-то комфортнее, чем в моей лаборатории.

Стася подняла голову от микроскопа и улыбнулась. Не губами, а всем лицом сразу.

— Мне тоже, — сказала она. — Но я то знаю причины, сама создавала этот комфорт.

Телефон начал вибрировать ближе к двум. Сначала пришло сообщение от матери, короткое и холодное: “Позвони немедленно”. Потом второе, третье, пропущенный звонок, еще один. Артур смотрел на экран и понимал, что кто-то уже доложил. Виктория или кто-то другой, очень добрый, сообщил Лазаревым старшим о расторгнутой помолвке, о сцене в холле и, вероятно, о голосовании в чате. Он перевернул телефон экраном вниз и продолжил работать.

В половине третьего на экране высветилось “Отец”.

И тело среагировало раньше разума. Годами отлаженный механизм сыновнего благоговения сработал безотказно, как рефлекс коленного сухожилия. Рука сама взяла телефон, палец сам провел по экрану, ноги сами вынесли его из лаборатории в коридор, за бронестекло, где Стася не могла слышать слов, но могла видеть его лицо.

— Ты с ума сошел? — Голос Игоря Лазарева был таким громким, что Артуру пришлось отодвинуть телефон от уха. Льда в бокале на этот раз не было слышно. Впервые на памяти Артура отец звонил без бокала. — Такое творить при всем центре? Как ты собираешься сглаживать вину перед Ланскими?

— Никак.

— Ты обязан жениться на их дочери как и подобает!

— Боюсь, отец, даже если бы вели себя как джентльмены, то стоит учесть, что я не первый кто сорвал ее цветок. Так что и жениться не мне. — Артур смотрел сквозь бронестекло на Стасю, которая склонилась над микроскопом, но то и дело вскидывала глаза на него. — А в последние недели у нее еще была связь за моей спиной. Расспросите свои источники в “Генезис Фарм”, у вас их достаточно. Вы узнаете имя.

В трубке повисла пауза, долгая и тяжелая. Артур слышал, как отец дышит, и мог поклясться, что тот хмурится.

— Что ж, — наконец произнес Игорь уже тише, с той расчетливой интонацией, которую Артур знал с детства. — Такой брак нам действительно не нужен. Если у нее не хватило ума грамотно все скрыть, она не будет достойным членом семьи Лазаревых. У нас с матерью есть еще пара вариантов. Кстати, ты уже познакомился с Кирой Бельской?

Артур на секунду перестал дышать.

— Отец, вы там с ума сошли? У Киры отношения. По любви. И…

— Эту проблему с отношениями решит ее мать. Она весьма практичная женщина.

— Нет. — Слово вырвалось само, твердо и громко, отскочив от бронестекла. — Я не буду вступать в брак с тем, кого вы мне пропишете. Я выберу себе невесту сам. По любви.

— Сын! — Голос отца тоже сорвался. — Для нас это невозможно! С большими деньгами приходит большая ответственность. Никому из нас не выпадало такой роскоши…

— Правда? — Артур вспомнил фотографию из коробки, четверых молодых людей в белых халатах, женщину с живым смешливым лицом и высокого черноволосого мужчину, который обнимал ее за талию. — А я видел, как вы с мамой обнимались на том фото, еще в “Генезис Фарм”. И смеялись. И что-то подсказывает мне, что вы тогда были влюблены.

Пауза.

— Это… Нам просто повезло. Неважно. В любом случае мы не шли против родителей.

— А я пойду.

— Тогда ты будешь лишен всего! Финансирования, наследства, холдинга…

— Лишайте, — рявкнул Артур так, что по ту сторону бронестекла Стася вздрогнула всем телом, и по тому, как она выпрямилась и застыла, он понял, что она услышала. Не слова, а тон. — Я ваш единственный актив для будущего. Других наследников у вас нет. И уж тем более нет других гениев родственников. Хотите исчезнуть из моей жизни, пожалуйста. Только не удивляйтесь, если, получая Нобелевскую премию, я не скажу ни слова о вашем участии в пути к ней.

— Ты кое-что забыл, — зашипел отец, и в этом шипении было что-то змеиное, чего Артур раньше в его голосе не слышал. — Я один из главных акционеров центра. Я вложил в тебя, в твое обучение и в твою работу миллионы!

— А заодно лишил меня детства и нормального эмоционального развития, — отбил Артур и отключил звонок.

Он стоял в коридоре с телефоном в руке и смотрел на свое отражение в бронестекле, поверх которого проступал силуэт Стаси у микроскопа. И вдруг, на слове “главных”, которое все еще звенело у него в ушах, в голове щелкнуло.

Один из главных, но не главный.

Отец никогда не был мажоритарием. Контрольный пакет голосующих акций “Генезис Фарм” принадлежал другому человеку, и именно поэтому совет директоров, скрипя зубами, терпел все его нововведения, одно абсурднее другого: попугая с правом свободного перемещения и соглашением о неразглашении, подписанным лапой, совместные обеды двух ярусов, праздник спасенной конспирации вне четырех фуршетов, кота размером с тумбочку. Совет терпел, потому что не мог иначе.

Артур открыл дверь лаборатории.

— Стася, пойдемте.

Она подняла голову. Глаза у нее были встревоженные, она видела его лицо за стеклом.

— Куда?

— К Корнилову. Срочно.

Она не задала больше ни одного вопроса. Сняла перчатки, повесила халат на крючок у двери и пошла за ним. Он взял ее за руку еще на пороге и не отпускал ни в коридоре, ни на лестнице, ни в лифте. Он не обращал внимания на тех, кто им попадался по пути, будто их не существовало вовсе. Существовала только ее ладонь в его ладони, чуть влажная от волнения и теплая. Мысль о том, что ее можно отпустить хотя бы на минуту, казалась ему теперь такой же абсурдной, как сухой лед в микроволновке.

Кабинет директора располагался на самом верху, под рестораном с прозрачной крышей. Артур был здесь всего дважды за три года, оба раза по поводу подтверждения финансирования, которое и без того уже согласовано отцом, оба раза недолго. Он помнил его смутно и поэтому оказался совершенно не готов к тому, что увидел теперь, когда впервые пришел сюда не за деньгами.

Кабинет человека, контролирующего один из самых засекреченных научных центров мира, был похож на гостиную очень старого профессора, который давно перестал заботиться о впечатлении. Здесь не было ни мрамора, ни итальянских кресел, ни картин, чья стоимость могла бы покрыть бюджет небольшой страны. Вдоль стен стояли книжные шкафы из темного дерева, забитые до отказа, книги лежали и поверх рядов, и стопками на полу. У окна стояло потертое кожаное кресло с пледом в шотландскую клетку, на журнальном столике лежала недоразгаданная газета с кроссвордом и огрызок карандаша. В углу возвышалась позолоченная жердь с маленькой табличкой: “Место его светлости”. Сейчас она пустовала, потому что его светлость наверняка спал в клетке с котом. Рядом на полке стояла стеклянная банка с кешью и выцветшая фотография пожилой дамы в широкополой шляпе с серым попугаем на плече.

Олег Викторович Корнилов сидел за письменным столом, заваленным бумагами, в вязаном свитере с оленями, в очках, сдвинутых на лоб, и ел мандарин. При виде их он не встал, но улыбнулся так тепло, будто к нему пришли любимые внуки, которые давно обещали и все никак не приезжали.

— Олег Викторович. — Артур шагнул вперед, не выпуская руки Стаси. — Если вы хотите, чтобы при вас произошло великое открытие, мне нужна ваша помощь.

— Ох, сколько раз я слышал эти слова, не счесть, — улыбнулся директор, положил мандариновую дольку в рот и кивнул на два стула перед столом. — Присаживайтесь. Я так полагаю, вы пришли по поводу той темы, на которую мне сегодня звонил ваш отец?

Артур медленно сел. Стася села рядом, их руки так и остались сцепленными между стульями.

— Смотря о чем он говорил.

— Требовал аннулировать соавторство госпожи Мироновой и включить в работу над “AR15” лично его. А еще переименовать формулу в “Лазарь-15”, потому что вы, по его словам, эгоистично указали в названии только первые буквы своего имени и не оставили пространства для фамилии. — Корнилов посмотрел на Артура с живым любопытством. — Любопытно. Это правда? Вы так хотели отделить свою работу от вашего батюшки?

Артур кивнул. Корнилов усмехнулся, и у глаз его собрались мелкие морщинки.

— Он был очень зол. Я не помню Игоря Лазарева в таком состоянии со времен его конфликта с… — директор сделал паузу, посмотрел на Стасю, — с предыдущими Мироновыми.

Стася застыла. Ее пальцы в руке Артура сжались так, что стало больно.

— Так вы… вы знали, кто я, — прошептала она.

— Конечно, знал, — махнул рукой Корнилов, будто она спросила, знает ли он, какой сегодня день недели. — Это засекреченный центр, госпожа Миронова. Я не мог позволить попасть сюда ученому со скандальной фамилией, не выяснив о нем все.

— Но все же позволили, — сказала Стася и как-то странно, почти церемонно, наклонила голову. Артур не сразу понял, что это был поклон. — Спасибо.

— Позволил, потому что Артур Игоревич очень талантлив, — ответил Корнилов и подмигнул ей.

Секунду Стася смотрела на него непонимающе, а потом вдруг прыснула в кулак, сообразив, чью именно фамилию директор считает скандальной. Артур тоже понял и почувствовал, как краснеют уши. Вероятно он впервые почувствовал противоположность гордости от того, что является носителем фамилии “Лазарев”.

— Игорь сказал, что у него много ваших наработок, сохраненных в поместье, — продолжил Корнилов уже серьезнее, откладывая мандариновую кожуру. — И напомнил, что формула частично принадлежит центру. С этим я вынужден согласиться. Итак, что вы собираетесь делать?

Артур и Стася переглянулись. В этом взгляде было все: страх, сомнение и решимость, которая медленно, как кристалл в пересыщенном растворе, росла у них обоих. Стася едва заметно кивнула. Артур глубоко вдохнул и начал рассказывать.

Про ночь, когда отдел магнитных разработок за стеной пустил тестовую волну, и они оба потеряли сознание. Про то, как поняли, что их профессиональные знания поменялись. Про месяцы, в течение которых они скрывали это, учили друг друга своим же профессиям, как двоечники перед сессией. Про то, что знания прежние возвращались и синхронизировались лишь тогда, когда они находились рядом. Про ночь в лаборатории поместья, когда две формулы вдруг потянулись друг к другу, и они поняли, что обе вели к одному механизму воспаления и регенерации во всех тканях, а не к коже и не к старению по отдельности. И про то, что отцу доступны только старые, неверные варианты проекта и разрозненные наброски, миллионная доля того, что они держат теперь в головах и на единственном листе бумаги. Стася добавляла подробности там, где он сбивался, и их голоса переплетались, как когда-то почерки на том самом листе.

Корнилов слушал молча, не перебивая и не выказывая удивления. Когда они закончили, он долго, внимательно рассматривал их, как интересный, но немного подозрительный образец.

— Хм, аномалия, — произнес он наконец. — А я-то думал… Ну, по слухам, у вас роман. А тут, оказывается, вот что.

— И роман тоже, — смущенно вставил Артур и тут же пожалел, что открыл рот, потому что Стася рядом покраснела так, что это было видно даже в теплом свете настольной лампы.

— Что ж, ладно. Работайте, — махнул рукой директор и кивнул на дверь. — Но Артур, вы обещали мне прорыв. Сдержите слово.

Стася моргнула.

— То есть это все? Вот так просто?

— Ага, — невозмутимо подтвердил Корнилов и взял новый мандарин. — Как и хотел Игорь Лазарев, я отстраняю вас обоих от работы над “AR15” и временно замораживаю данные проекта в том состоянии, в каком они были до подключения к работе госпожи Мироновой. Пока не подберу подходящую команду ученых для продолжения разработки. Подбирать буду долго. Очень долго. Вы же знаете, как сложно найти в наше время хорошего генетика. — Он неторопливо снял с мандарина кожуру одной длинной спиралью. — С сегодняшнего дня работаете исключительно над “Эпидермой”. Проект можно переименовать, раз уж у него теперь два автора. Есть идеи?

— ASMR15, — выпалила Стася.

Сказала она это быстро и слишком уверенно и Артур понял, что она придумала название давно, может быть, еще в поместье, когда две формулы потянулись друг к другу. Он мысленно разложил буквы, как раскладывают последовательность нуклеотидов, и увидел. “A” и “R” по краям, его “AR”, оставшиеся от прежней формулы. А между ними, внутри, как вложенный фрагмент, “S” и “M”. Стася Миронова. Она поместила себя внутрь него.

Он повернулся к ней, и она тут же отвела глаза.

— Название приятного звука, — улыбнулся Корнилов, не заметив или сделав вид, что не заметил неловкости. — Шепот, шорох, мурашки по спине. Как любопытно, мне нравится. Кстати, вам нужно забрать из лаборатории доктора Лазарева вещи. Многовато две лаборатории на один проект, инвесторы не одобрят.

— Мы уже почти все перенесли, — одновременно сказали Артур и Стася и так же одновременно замолчали, глядя друг на друга.

Корнилов засмеялся, тихо и добродушно.

— И еще, — добавил Артур, когда смех стих. — Я хочу защитить нашу общую работу от отца. Можем ли мы поставить фамилию Мироновой первой? Официально. Во всех документах.

— Это вам решать, — пожал плечами директор. — К тому же, раз вы присоединяетесь к ее личному проекту, так и будет по умолчанию. Вы теперь соавтор, Артур Игоревич. Второй. Привыкайте. — Он положил в рот мандариновую дольку, задумчиво пожевал и вдруг добавил тем же будничным тоном: — Кстати, Артур Игоревич, вы знали, что в чатах вас сравнивают с сеттером?

Артур застыл.

— Ч-что?

— Я тут прочитал парочку высказываний, больно уж смешные были… — Корнилов посмотрел на его лицо, кашлянул и махнул рукой. — Ой, неважно. Ступайте.

Они вышли из кабинета, дверь за ними закрылась с мягким щелчком, и несколько секунд они просто стояли в коридоре и смотрели друг на друга.

— Неужели все так просто? — прошептала Стася.

— А я люблю породу сеттера, — задумчиво пробормотал Артур, глядя в пространство. — Интересно, чем я заслужил такое сравнение?

Стася посмотрела на него, на его длинную фигуру, на серьезное лицо и чуть растерянные серые глаза, и захихикала, прикрывая рот ладонью. Смеялась она долго, до слез. Он смотрел на нее и так и не понял, что именно ее рассмешило, но это впервые в жизни не имело для него никакого значения.

В столовую они пошли вместе. По слухам, которые утром принес Дима, сегодня на обед обещали острые крылышки, а Стася их обожала. Артур узнал это только сейчас, по тому, как она ускоряла шаг, приближаясь к арке холла, и как втягивала носом воздух, пытаясь уловить запах.

У фонтана, на спинке дивана, сидел Лорд Генри. Прямо под ним на диване растянулся спящий Баунти, заняв все три посадочных места и свесив пушистый хвост до самого мрамора. Попугай чистил перья с видом стража у королевского ложа. Увидев их, он замер, склонил голову набок, раздулся вдвое и провозгласил на весь холл так, что эхо под арочным потолком подхватило каждое слово:

— Доктор скукота и мещанка! Какая трогательная история!

Люди у фонтана обернулись. Кто-то засмеялся, кто-то захлопал в ладоши. Стася вдруг рассмеялась тоже, легко, от души, и явно совершенно не обиделась на “мещанку”.

— Готов руки оторвать тому, кто подкупил его едой и научил так меня называть, — пробормотал Артур сквозь зубы, глядя на попугая с чувством глубокой научной неприязни.

Стася перестала смеяться. Покраснела от шеи до корней волос, медленно подняла на него глаза и так же медленно протянула к нему обе руки, ладонями вверх. Артур уставился на ее руки, потом на нее, ничего не понимая. Она закусила губу, засмеялась снова, беззвучно, одними плечами, и кивнула, указав пальцем себе в грудь.

Он понял.

Полгода кешью и фисташек, “миледи”, выкрикнутое на весь холл, “доктор скукота”, эхом отразившееся от потолка в самый первый день, когда он проходил мимо с планшетом и даже не поднял головы. Это была она. Все это время это была она.

— Ой, — сказал Артур. — То есть… целовать. Я имел в виду готов руки целовать. Готов целовать.

И при всех, посреди холла, у фонтана, на глазах у ассистентов, поваров, техников, уборщиц, спящего кота и торжествующего попугая, он взял ее протянутые руки и поцеловал сначала правую, в костяшки, где кожа все еще была шершавой от талька, а потом левую, в самую середину ладони.

Холл взорвался аплодисментами. Лорд Генри хлопнул крыльями и воскликнул:

— Браво, сударь! Вот это по-мушкетерски!

Баунти во сне дернул ухом и замурчал, как будто одобрял.

В тот же день, едва вернувшись в B-14, Артур сделал звонок, первый в его жизни, в котором он не упомянул ни отца, ни холдинг, ни фамилию на его фасаде. Он позвонил Генриху Штерну, адвокату, чье имя знали в Москве, Лондоне и Женеве и чьи гонорары были настолько неприличными, что о них не говорили вслух даже на верхнем ярусе. Артур поручил ему найти всех жертв Егора: двух девушек, которые были до Стаси, и одну, продержавшуюся после нее всего месяц. Найти, предложить защиту, охрану, если понадобится, а потом составить коллективный иск и довести его до конца, сколько бы ни длилось. Отдельно он велел поднять все четыре заявления Стаси и выяснить, кто их закрывал, кто терял и кто подписывал. Штерн выслушал его молча, а потом сказал: “Я давно ждал дела, за которое не стыдно взяться”. Это было лучшее, что Артур слышал за этот день, после слов Стаси о том, что он больше не враг.

Вечером, когда Стася ушла в душ в его номере наверху (это слово “его” уже начинало казаться ему неточным), Артур спустился на два этажа, к кабинету Вениамина Фрейна. К Войт он идти не решился. Некоторые вопросы, как он с удивлением понял, мужчина может задать только мужчине, даже если этот мужчина держит в кармане пиджака от Armani фляжку и не стесняется ее доставать.

Вениамин сидел, закинув ногу на ногу, и при виде Артура приподнял брови так высоко, что они почти скрылись в растрепанной челке.

— Лазарев. Какими судьбами? Что, Железная Рука отказала?

Артур сел на стул, а сам понял, насколько эти слова звучат двусмысленно. Но, конечно, промолчал.

— Вениамин Львович. Мне нужна консультация. — он чувствовал, как горят уши, но решился: — Как сказать женщине, что она — это все, что у меня есть, чтобы не прозвучало как цитата из бульварного чтива?

Вениамин не засмеялся, а посмотрел неожиданно теплым взглядом, достал фляжку, отвинтил крышку, отхлебнул.

— Ох, Лазарев…. А ты не говори красиво, не на Нобелевке ведь. Скажи: “Стася, без тебя я душный, глупый и несчастный”. — Вениамин подмигнул. — Поверь старому алиментщику: женщины обожают, когда гении признают свою беспомощность. Это для них особое удовольствие.

Артур кивнул. Мысленно повторил фразу, поблагодарил и ушел.

Поздно вечером они сидели в его номере на мягком ковре под пледом, который он заказал чтобы Стасе было уютнее: клетчатый, шерстяной, чуть колючий — как тот, что был у нее в цоколе. Перед ними светился экран с “Реальной любовью”, которую он смотрел только до середины. Стася прислонилась к его плечу, с тарелкой мандаринов на коленях. Она аккуратно отделяла белые полоски альбедо и ела их, а мякоть откладывала ему, будто так было заведено всегда, в мякоть ему вдруг оказалась очень вкусной.

На экране мужчина стоял на пороге чужой двери с карточками в руках и молча переворачивал их одну за другой, говоря женщине то, что не мог произнести вслух.

Артур смотрел не на экран, а на нее. На свет, скользящий по ее лицу, на каплю шоколада в уголке губ, на то, как она шмыгнула носом, когда на экране перевернулась последняя карточка.

“Стася, без вас я душный, глупый и несчастный”, — повторял он про себя, переведя совет Вениамина на единственно допустимое между ними “вы”. Слова стояли у него в горле, выстроившись в идеальную очередь, как выстраивались всю жизнь любые слова, кроме этих.

Он открыл рот.

— Что? — Стася подняла на него глаза, в которых отражалось сияние.

— Ничего, — сказал он. — Мандарин очень вкусный.

Она улыбнулась так, будто услышала то, что он не сказал, и положила голову ему на плечо. А он сидел неподвижно, чувствуя, как горит на груди та точка, куда она когда-то ткнула пальцем. И думал, что завтра обязательно скажет. Или послезавтра. Теперь у него впервые в жизни было на это время, и это время принадлежало ему.***

***[Прим.автора: Казалось бы, тут можно было бы и закончить историю. Но нет, может наши голубки и жмутся друг к другу, на этот раз легально, но они не единственные за кем и за чем мы тут следим, так что пока не конец.]

15. Глава, во время событий которой в центре остается только один Олег, а у таблички-шутки появляется напарница.

С тех пор как Баунти и Лорд Генри стали лучшими друзьями, холл “Генезис Фарм” превратился в подобие клуба стендап-комедии, куда приходили не за ужином, а за унижением. Особенно в обеденный час. Кто-то из цоколя даже повесил на колонне у фонтана самодельную табличку “Открытый микрофон. Выступает его светлость”. Ее сняли через час, потом повесили снова, потом снова сняли. В итоге служба безопасности, видимо, сдалась, и табличка осталась висеть, слегка покосившись, рядом с картиной, стоившей, по словам Димы, “как весь наш цоколь вместе с жильцами, включая их почки”.

Стася сидела на диване с пакетом сырных крекеров, слева, почти вплотную сидел Лазарев. Он делал вид, что читает, но страница не перелистывалась уже минут семь. Справа Кира крутила в пальцах бутылку минералки, как крутят конфету люди, бросающие курить. Пошла вторая неделя без энергетиков, и выражение лица у Киры было такое, словно у нее отобрали не напиток, а смысл существования. Дима ел бутерброд и иногда гладил ее по колену.

Лорд Генри восседал на верхушке фонтана, а прямо под ним на бортике дремал Баунти, свесив хвост в воду. Время от времени хвост дергался, и попугай с высоты недовольно на него косился.

Первым под раздачу попал Марк.

Он вышел из арки столовой под руку с Викторией Ланской. Стася чуть не подавилась крекером, потому что видела их вместе впервые, и выглядело это как реклама элитного кондиционера для волос, где модели забыли, что должны изображать любовь. Марк улыбался ямочками всему холлу сразу, Виктория держала его локоть так, словно зонт в погоду, которая еще не определилась.

— Сударь! — Лорд Генри распушился, разглядывая Марка одним глазом. — Девочка из цоколя моет пробирки лучше, чем вы думаете! Может, ей дадут Нобелевку, а вам — шишку!

У фонтана грохнули смехом. Марк споткнулся на ровном месте, посмотрел на попугая, потом почему-то на Стасю, будто подозревал, кто учил птицу некоторым словам, и ускорил шаг. Виктория при этом громко, на весь холл вздохнула и картинно прижала пальцы к виску, словно героиня немого кино, которой только что сообщили о гибели возлюбленного на войне.

— Брак это контракт, а не пьеса! — отреагировал Лорд Генри. — К чему такая драма?

Виктория прищурилась на попугая, будто прикидывала, сколько стоило бы такое чучело.

— Я его обожаю, — Кира сделала глоток минералки с видом, будто это яд. — Если покину центр, то украду его в рюкзаке.

— Не влезет, — покачал головой Дима.

— Найду рюкзак побольше.

Следующим был седой академик в твидовом пиджаке. Он проходил мимо и ворчал, что в его время в холле научного учреждения не было зверинца. Лорд Генри выдал торжественно, будто зачитывал приговор:

— Верите в традиции, сэр. Но это лишь способ мертвых диктовать условия живым!

Академик что-то буркнул и ушел. А Артур замер, и его лицо на секунду стало другим. Стася знала, о чем он подумал. О помолвке между семьями, которую он избежал чудом. Она толкнула его коленом, он посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся.

Последним под обстрел попал Вениамин — шел он с крафтовым пакетом, любовно держа его за донышко. Попугай встретил его взглядом, полным почти нежного сочувствия.

— Ах, лекарь душ! Помогаете другим разобраться в себе? Но в вашей фляжке ответов больше, чем в дипломах!

Вениамин отвесил Лорду Генри глубокий, придворный поклон, с прижатой к груди рукой.

— Справедливо, ваша светлость, — сказал он и пошел дальше.

Планшет Артура коротко пискнул. Он опустил глаза и нахмурился, между бровей легла та складка, которую Стася мысленно называла “режим синтаксического анализа”.

— От Хана.

— Того самого Хана?

— Того самого. — Он развернул планшет к ней. — Прочтите. Я не могу понять, что это.

Письмо было вежливым до тошноты и подписью на трех строчках с регалиями. Доктор Хан восхищался работами доктора Лазарева “с самого начала его блестящей карьеры”, отмечал “исключительную преемственность традиций семьи, от которой сын все-же отличается” и приглашал рассмотреть позицию ведущего исследователя в своем центре. В последнем абзаце было вот что:

“Если вам захочется сменить обстановку, двери нашего центра всегда открыты. У нас тепло и никто не назовет вас молодым Маском”.

Стася засмеялась.

— Что смешного? — Артур щурился с искренним научным недоумением. — Это оскорбление или комплимент?

— Оскорблимент, — выдавила Стася сквозь смех.

— Такого слова нет.

— Есть. Когда хвалят так, что хочется дать в нос. Как бабушка, которая говорит “ты так похудела, наконец-то смотреть приятно”.

Артур перечитал письмо, медленно, будто раскладывал на нуклеотиды.

— Оскорблимент, — повторил он задумчиво. — Внесу это в словарь.

— Словарь?

— Там сорок три слова. — Он взглянул поверх очков, и у Стаси в животе что-то знакомо оборвалось. — “Кринж” первое, что я туда записал.

Она хотела пошутить, но из столовой выбежала София Фетисова. С размазанной тушью, в блестящей блузке, которая совсем не подходила к ее лицу в эту минуту, с телефоном, зажатым в руке так, словно его хотели отобрать. Она пролетела мимо фонтана, добежала до лестницы в цоколь, села на верхнюю ступеньку и заплакала — громко, некрасиво. Так, словно все равно, кто смотрит.

Стася сама не поняла, как оказалась на ногах. Крекеры посыпались на мрамор, и Баунти тут же спрыгнул с бортика проверить, съедобны ли они. Артур успел поймать ее за запястье, легко, не удерживая, просто чтобы она почувствовала. Он смотрел на нее, и в этом взгляде было “вы уверены?” и одновременно “я здесь, если что”.

Стася кивнула, но пошла к лестнице и села на ступеньку рядом с Софией.

— Эй, — сказала она тихо и протянула Софии салфетку. — Держите.

Потом, подумав, открутила крышку термоса с малиновой веточкой, который почти всюду таскала с собой, и протянула и его.

София подняла голову. Глаза у нее были красными, тушь стекала по щекам двумя черными реками, и в эту секунду она была похожа не на хищницу, нацеленную на верхний ярус, а на девочку, которую забыли забрать из садика.

— Это что?

— Горячий шоколад. Сладкий. Помогает от всего, кроме кариеса.

София взяла термос двумя руками и сделала глоток. Потом еще один.

— Почему ты со мной так добра? — спросила она хрипло. — Я же тебя… я же про тебя такое говорила. И столько сделала.

— Потому что ты сейчас сидишь на лестнице и плачете, — пожала плечами Стася. — А я знаю, каково это, когда тебя выкидывают, как использованный расходник. Перчатку после процедуры.

София всхлипнула и засмеялась одновременно.

— Он меня выкинул. Марк. И она. Они вдвоем подали заявки на пересмотр моего допуска. Сразу оба, понимаете? Даже не стали ждать. — Она вытерла нос салфеткой. — А я ведь столько для них… И не только для них. Вы даже не представляете, что я делала.

Она произнесла последнюю фразу так, что у Стаси по спине пробежал холодок. Не жалоба. Признание, которое еще не решилось стать признанием.

София допила шоколад, вернула термос, встала, одернула блузку и посмотрела вниз, на ступеньки, ведущие в цоколь, будто видела их впервые.

— Мне нужно к директору, — сказала она. — Сейчас. Пока я не передумала. Спасибо за шоколад.

И ушла к лифтам на верхний ярус, ровно, не оглядываясь.

Стася вернулась к дивану. Лазарев уже собрал ее рассыпанные крекеры в пакет, выровняв их внутри, кажется, по размеру, и протянул ей.

— Вы ее жалеете, — сказал он. Не вопрос, наблюдение.

— Ага.

— После всего.

— Ага, — повторила Стася и села рядом, снова касаясь его коленом. — Я ее понимаю. Мы с ней пережили почти одно и то же, только мне повезло, а ей нет.

Лазарев долго смотрел на нее. Потом тихо сказал:

— Вам не повезло. Вы просто лучше.

У Стаси загорелись уши. Кира справа издала звук, похожий на стон умирающего лебедя, и простонала в бутылку с минералкой:

— Молю, дайте мне энергетик, я не могу на это смотреть без позитивной подпитки.

Вечером он попросил ее зайти в B-14. Именно попросил, не забронировал и не поставил в расписание, а написал в корпоративном мессенджере: “Если у вас есть минута, зайдите, пожалуйста, в лабораторию. Без спешки”. Стася перечитала это сообщение трижды, потому что “без спешки” от человека, который всю жизнь жил по секундомеру, выглядело как признание в любви на древнегреческом.

В лаборатории освещение давала только гирлянда над рабочим столом. Холодный белый свет был выключен. Сова на холодильнике смотрела в теплый полумрак с выражением “я все вижу, но молчу”. За окном сегодня северного сияния не было, но бесконечная белоснежная даль выглядела не менее волшебно.

Артур стоял посреди лаборатории с коробкой в руках. Обычная картонная коробка, без логотипа, перемотанная скотчем так неумело, что было совершенно ясно: упаковывал он ее сам. Бантик сверху съехал набок и выглядел жалобно, как ухо у бездомного кота.

— Это вам, — улыбнулся он.

Стася приняла подарок. Коробка оказалась тяжелой. Она долго воевала со скотчем, потому что он был намотан в несколько слоев, но все-же открыла.

Внутри, в гнездах из мягкой бумаги, лежали флаконы. Десять маленьких розовых флакончиков с нарисованной на этикетке белой собакой с черными ушками. Некоторые потертые, с выцветшими буквами, один с чуть сколотой крышкой, еще один с этикеткой на японском. “Snoopy Raspberry Sorbet”.

Стася замерла не веря своим глазам.

— Я… я не могу вернуть вам Мишу, — сказал Лазарев за ее спиной, и голос у него был полон волнения. — Я не могу вернуть вам семью, ваше положение, ту жизнь, которая у вас была до поступка моего отца. Я не могу отменить то, что мои родители сделала с вашими. Но я могу вернуть запах. Я могу купить вам детство обратно. Хотя бы капельку, если вы закроете глаза.

Стася взяла один флакон. Руки дрожали так, что крышка стукнулась о стекло. Она нажала на распылитель, брызнула на запястье, поднесла к лицу.

И увидела Мишу. Не вспомнила, а именно увидела. Как он смеялся, открыв рот во всю ширину, так что мама говорила про муху. Как протягивал ей коробку из-под печенья, завернутую в газету, на ее день рождения, и как у него горели уши от гордости. Как она развернула газету и завизжала так, что соседи постучали в стену.

— Где вы их взяли? — прошептала она. — Интернета нет, Дима отобрал.

— Через адвоката. Он умеет находить людей и вещи. Это аукционы в Японии, коллекционеры в Канаде, один склад в Огайо.

Стася не спросила, сколько стоило, иначе она бы не смогла это принять.

— И еще, — добавил он. — Я обещаю, что научусь воссоздавать его. Разложу на компоненты, найду каждую ноту и молекулу. Чтобы он никогда не кончался. Чтобы не нужно было экономить любимый аромат.

Он стоял в свете гирлянды, в своей вечной водолазке и смотрел так, будто ждал результатов анализа, от которых зависит жизнь.

Она заплакала и засмеялась одновременно и уткнулась ему лбом в грудь.

— Вы не умеете упаковывать подарки, — сказала она в водолазку.

— Я обучаюсь этому мастерству.

— Скотча там больше, чем упаковки.

— Для надежности.

Она засмеялась сильнее, а он обнял ее осторожно, и уткнулся носом ей в волосы.

— Вы пахнете ягодками, — улыбнулся он в ее макушку.

Новости про Егора пришли на следующее утро.

Генрих Штерн, адвокат с неприличными гонорарами, о котором Стася теперь думала исключительно как о супергерое в дорогом костюме, позвонил Артуру. Лазарев включил громкую связь, и они слушали вдвоем, сидя на краю кровати в его номере. Стася в его рубашке, он с чашкой какао, которое начал пить, потому что “кофе утром вызывает у меня теперь моральные терзания”.

Штерн нашел всех. Двух девушек, которые были до Стаси, и третью, ту, что продержалась всего месяц. Нашел через соцсети Егора, потому что тот, как многие самоуверенные идиоты, годами выкладывал фотографии с ними, подписывая их одинаковыми словами “моя” и “навсегда”. Все трое согласились на коллективный иск, как только узнали, что Егор задержан и что за них стоит человек, у которого денег и упрямства больше, чем у Егора и его семьи.

Одна из девушек рассказала то, о чем молчала годами: Егор принуждал ее к близости и не один раз. Другая рассказала, что у Егора было оружие без регистрации, со спиленным номером. Он хранил его в тайнике в гардеробной и однажды показывал “чтобы поняла, как серьезно он к ней относится”.

При обыске нашли и пистолет, и тайник, и пакеты с веществами, о которых Штерн сказал по телефону коротко, без названий, но так, что Стасе стало понятно: “особые структуры” в этот раз ему не помогут. Слишком много статей и доказательств, слишком опытный у Лазаревых адвокат.

— Меньше пятнадцати лет не будет, — подытожил Штерн. — Я прослежу. И, Артур Игоревич, передайте госпоже Мироновой, что все четыре ее заявления подняты. Сотрудники, которые их закрывали, уже дают объяснения. Одно, кстати, действительно потеряли. Но неизвестным чудом нашлась копия.

Артур отключил телефон. Стася сидела неподвижно, глядя в окно на бледное северное утро.

Три года. Три года она оборачивалась на шаги, вздрагивала от черных машин, пряталась на краю мира под магнитными полями. А теперь человек, от которого она пряталась, проведет в тюрьме столько лет, сколько ей было, когда она в последний раз держала Мишу за руку.

— Вы плачете? — тихо спросил он.

— Нет, — ответила Стася и вдруг поняла, что вообще-то плачет.

Он поставил кружку на тумбочку, на подставку, конечно, и обнял ее. Ничего не говорил. Он теперь знал, что иногда молчать правильнее.

Сплетни, как обычно, принес Дима. На кухню цоколя, где Стася варила макароны, а Лазарев сидел на табуретке, поджав длинные ноги, и с глубоким научным интересом наблюдал, как вода закипает. Табуретка под ним скрипела, но держалась. Стася уже начинала подозревать, что табуретка тоже влюбилась в Лазарева и теперь старается изо всех сил.

— Короче, — Дима плюхнулся на соседнюю табуретку и развернул к ним планшет. — Виктория и Марк официально вместе. Объявили вчера в чате верхнего яруса, с фото в обнимку. Родители Ланской, говорят, сначала были в бешенстве, что упустили, цитирую, “самого Лазарева”, но быстро смирились. Потому что Марк же продвинул свой полимер, получил под него финансирование, у него патенты на кремы, и вообще он, цитирую снова, “перспективный молодой специалист с хорошими манерами”.

Стася уронила ложку в кастрюлю.

— Полимер, — медленно повторила она. — Мой полимер. Ну, наполовину мой. Вторую половину ему закрыл вот этот товарищ на табуретке.

— Недели работы, — подтвердил Артур, не отрывая взгляда от кастрюли.

— То есть Ланские выдали дочь за мужика, чей главный проект написали мы, — Стася выловила ложку и уставилась на нее. — Это как в “Дьявол носит Прада”, только наоборот. Или как в “Отчаянных домохозяйках”. Короче, это прекрасно.

— Это еще не все. — Дима понизил голос, хотя на кухне, кроме них, был только парень из программистов, который ел лапшу в углу и делал вид, что не подслушивает. — Софию вчера выставили. Вечерним рейсом. Марк и Виктория подали заявки на пересмотр, но это даже не главное. Она сама пришла к Корнилову. С диктофонными записями.

— Какими записями? — без особого любопытства спросила Стася.

— Вот этого я пока не знаю, — признался Дима. — Записи засекречены, переписка тоже. Но Корнилов просил передать, что ждет вас обоих в кабинете в шесть.

Стася вдруг поймала себя на мысли, которая крутилась в голове уже несколько дней.

Коваль перестал к ней приходить.

Совсем. Ни в B-14, ни в столовой, ни в холле. Раньше он находил ее почти через день, с помятым лицом, с рассказами про детей, с этой тяжелой рукой с перстнем на плече. А теперь пропал. И последнее, что она от него слышала, было на совете директоров: “Лаборант суфлирует ведущему генетику?” Сказал так, будто она поломойка, по ошибке забредшая в зал со шваброй.

Она за него переживала, носила ему советы Вениамина про адвокатов, про то, как фиксировать каждое письмо. Она ему верила.

— Дим, — прошептала она, когда он закончил. — Можешь кое-что проверить? У Коваля есть дети? Близнецы, мальчик и девочка, двенадцать лет. И дочь моя ровесница.

Дима достал планшет и минуты три молча стучал по экрану. А Артур за это время ни разу не взглянул на кастрюлю, он смотрел на Стасю.

— Нет, — сообщил Дима. — Ни близнецов, ни дочери. Детей нет вообще. Был женат один раз. Жена умерла четыре года назад. Почти все время отдавал центру и проводил в центре.

Стася положила ложку на стол.

Близнецы. Мальчик и девочка. Для своей истории он выбрал именно близнецов. Не просто детей, а близнецов, разнополых, потому что знал. Он покопался в ее прошлом, нашел Мишу и сочинил себе страдание, которое попадет точно в цель. Пока она выбирала, какие слова сказать, чтобы его поддержать, он выбирал, какие слова сказать, чтобы ее надломить.

— Он изучил меня, — сказала она глухо. — Как образец. А я даже не догадалась его изучить.

Лазарев встал с табуретки, которая облегченно скрипнула, подошел и положил руку ей на плечо. Ту же самую руку на то же самое плечо, на которое когда-то клал свою Коваль, и Стася вдруг очень ясно почувствовала разницу. Та была тяжелой, как гиря. Эта — как одеяло.

Директор сидел за столом, заваленным бумагами, в явно самодельном вязаном свитере, и вновь ел мандарин. Он кивнул на стулья Артуру и Стасе и включил на планшете запись.

Голос Софии, чуть искаженный динамиком. Голос Коваля. Шуршание. Звон бокалов.

“Тебе нужно просто надеть белый халат с капюшоном. У вас похожее телосложение. Узкие плечи, походка. Камеры старые, детали не разглядят. Я устрою сбой охлаждения в центрифуге, дверь будет открыта. Возьмешь планшет из ящика в кабинете и пробирки из холодильной зоны. Неважно какие. Главное, чтобы на видео было похоже на нее”.

“А если он не поверит?”

“Поверит. Он Лазарев. Лазаревы верят только фактам, а видео — это факт. Он сам выставит ее за дверь, и я ему даже не понадоблюсь. Тем более свою роль я сыграл, и он наверняка подозревает Миронову в том, что она со мной в сговоре”.

Корнилов выключил запись.

Стася помнила ту ночь. Искры, запах паленого пластика, аварийные лампы и то, как Артур прижал к себе.

— Коваль хотел, чтобы вы от нее отказались, — сказал Корнилов, глядя на Лазарева. — Но не вышло.

— Он не знал, что Артур Игоревич теперь читает не только факты, — гордо сказала Стася. — Но и людей.

— Госпожа Фетисова выложила все, — продолжил Корнилов. — Записи, переводы на ее счет, переписку. Надеялась, что это обеспечит возможность остаться. Но она все-таки украла. Протокол есть протокол.

— А Коваль? — спросила Стася.

— Под арестом в своих апартаментах. Доступы отозваны, охрана у двери. Завтра в Анкоридж, а там им займутся. — Корнилов взял новый мандарин и задумчиво повертел его в пальцах. — Кстати, пока мы разбирались, всплыло еще кое-что. Но об этом позже. Я жду одного человека, который должен прийти и кое в чем признаться.*

*[Прим.автора: Пока Стася с Артуром слушали запись, а Корнилов мучил несчастный мандарин, дорогой друг, мы с тобой ненадолго заглянем туда, куда никто из них заглянуть не мог. В апартаменты Олега Коваля. Это было единственное помещение в центре, где стены обшили деревом, а не композитом. Олег сидел перед погасшим монитором, у которого отобрали доступ, и смотрел на фотографию в рамке на столе. На ней была молодая темноволосая женщина с болезненно бледным лицом, которая улыбалась так, будто знала какую-то тайну. Ее звали Елена. (Нет, не та Елена, которая Войт и Железная Рука. Я знаю, в этой книге и так избыток тезок, но жизнь, к сожалению, не согласовывает имена с рассказчиками.) Елена умерла четыре года назад от прогерии, редчайшего генетического заболевания, при котором тело стареет в десять раз быстрее нормы. Ей было сорок девять. Выглядела она на восемьдесят.

Олег Коваль не был злодеем из комиксов. Он был человеком, у которого, как он считал, украли жизнь. Двадцать лет он разрабатывал вектор для лечения саркомы, и проект закрыли на пороге клинических испытаний, потому что Игорь Лазарев перетянул на себя финансирование центра. А после ухода Игоря в бизнес Олег скурпулезно выбивал место на вершине среди генетиков центра, выбил, но ненадолго. Финансирование отобрали второй раз и снова из-за Лазаревых. Половина того, что он рассказывал Стасе, была правдой: Лазаревы действительно похоронили дело его жизни. Вторая половина, про близнецов, бывшую жену и детей была сочинена за одну ночь, когда он прочел досье Стаси.

Сначала он хотел ее соблазнить. Мужчина под шестьдесят с перстнем и одеколоном, да. Глупость, которую он потом так и не осознал — порадуемся, что хоть у кого-то высокая самооценка. Потом пробовал купить. Потом узнал, что она помогает Вениамину с последствиями развода, и понял, куда давить. А при Артуре нарочно клал руку ей на плечо, звал к себе с несчастным лицом, шептал “никому не говорите”, чтобы гений начал подозревать то, чего нет.

У него был зашифрованный канал связи с представителями “Sino-Swiss Bio”. Швейцарцы обещали собственную лабораторию и полный карт-бланш, но требовали входной билет, готовую формулу. И Коваль знал, у кого ее можно украсть.

А самое главное — магнитная волна. Много лет назад, еще работая рядом с Лазаревым-старшим, Олег однажды подумал, как было бы хорошо просто взять и забрать эту наследственную гениальность. Просто так, в шутку, мечтая. Иногда искал про такие возможности, как ищут в интернете виллы, на которые никогда не накопишь. И однажды нашел статью человека, утверждавшего, что поменял местами кошку и собаку с помощью магнитной волны определенной конфигурации. После эксперимента собака научилась запрыгивать на стол, а кошка начала выполнять команды. Все сочли автора статьи сумасшедшим. Все, кроме Олега Коваля.

Олег убеждал себя, что делает это ради людей. Что Лазаревы продадут формулу только миллионерам, а он выпустит ее для просто богатых. Ну, выходит — почти для всех. Что назовет одну из линий в честь Елены. Что готов подставить девчонку из цоколя ради миллионов, но не только денег на его счетах, но и миллионах тех, кого препарат спасет. И параллельно, в тех местах души, куда сам предпочитал не заглядывать, планировал, какой купит себе дом на Женевском озере, какой яхтой будет владеть и какое лицо будет у Игоря Лазарева, когда тот узнает, кто теперь первый.

Он смотрел на фото жены и думал, что у него остался козырь. Закладка в системе климат-контроля, которую он установил на всякий случай.]

Сирена была резкая и визгливая, словно кто-то наступил на хвост гигантскому коту. Стася и Артур были в B-14. Свет над головой мигнул, переключился на аварийный, механический голос заговорил из динамиков:

“Внимание. Критическое повышение давления в контуре охлаждения криохранилища Сектора “4”. Протокол “Альфа-Лок” через сто восемьдесят секунд”.

Это криохранилище находилось за стеной. Неделю назад они перенесли туда все физические носители. Образцы, диски с расчетами, три планшета и тот лист, исписанный двумя почерками. Корнилов сказал, что там надежнее всего: двойная бронедверь, автономное питание, система защиты, которую не взломает даже Дима. Ну, или Дима сказал, что не взломает, а Корнилов поверил.

— Носители, — Артур уже вставал.

Стася схватила его за рукав.

— Вы не пойдете!

— Если клапаны заблокированы, фреон заполнит хранилище за три минуты, и через пять там будет минус сто. Все пропадет. Работа всей моей жизни!

— А вы — вся моя! Я вас одного не пущу! — выкрикнула Стася.

Сирена выла, красный свет мигал. Голос из динамика отсчитывал: “Сто пятьдесят секунд”. А они стояли посреди лаборатории, и Стася держала его за рукав, смотрела, как у него меняется лицо. Как в его глазах что-то вспыхивает, гаснет и вспыхивает снова.

— Ладно, — сдался он. — Тогда идем вместе. Быстро. Дышите через рукав.

Дверь в криохранилище открылась его картой. Изнутри хлынул белый пар, ледяной, шипящий, с химическим запахом, от которого защипало в носу. Стася натянула рукав толстовки на ладонь и прижала к лицу. Хранилище было узким, со стеллажами вдоль стен, в углу из-под потолка хлестала белая струя, будто кто-то включил огнетушитель размером с Баунти.

Кейс с дисками и планшетами стоял на нижней полке. Артур схватил его и сунул Стасе в руки. Лист лежал в отдельной прозрачной папке. Его он спрятал во внутренний карман халата.

— Клапан! — крикнула Стася. На стене, в полуметре от двери, располагался маховик резервного сброса. Вокруг него уже образовалась корка инея. — Если провернуть, давление уйдет.

Они вцепились в маховик вдвоем. Металл обжигал холодом даже через рукава.

— Тяните на себя! — крикнула она.

Он рванул маховик: что-то хрустнуло у него в плече, а клапан со стоном поддался, провернулся. Струя фреона ослабла.

А за их спинами с глухим ударом упала бронированная плита гермодвери.

“Протокол “Альфа-Лок” активирован. Помещение изолировано”.

Темнота, только мигание красного стробоскопа и шипение газа, который все еще сочился сверху.

— Закройте глаза! — Голос Артура был почти приказной. — Фреон обморозит роговицу за сорок секунд! Уткнитесь в меня!

Он прижал ее к себе и накрыл голову полами халата. Стася уткнулась носом в спину и зажмурилась, перед глазами плыли цветные пятна.

— Лазарев. Мы же задохнемся.

— Резервная вентиляция включится через четыре минуты после сброса давления. Мы сбросили, нужно ждать.

— Вы уверены?

— Должно быть так.

Стася хмыкнула, а он извернулся и зарылся лицом в ее волосы. Даже среди химического холода они пахли малиной, снова щедро — запасы обновлены.

— Простите, — хрипло сказал он.

— За что?

— За то, что был слепым. Ненавидел то, что без вас я ничто. И… зависеть от кого-то. А теперь боюсь, что снова стану слепым кретином, каким был.

— Не станете. Я не позволю.

Он поцеловал ее. Отчаянно, со вкусом технической соли и обветренных губ. В этом поцелуе не было никакой науки, статистики или трех сигм. Лишь биология, которую не просчитать ни на одном суперкомпьютере, страх, и то, что сильнее страха. Но пока что не названо вслух.

Из динамика раздался треск, затем голос. Не механический, живой и очень раздраженный.

— Эй, голубки, живы? — Голос Киры. — Мы с Димасиком сидим в его штабе и пытаемся взломать вашу дверь, а вы там, судя по тепловизору, обнимаетесь. Могли бы хотя бы для приличия покричать.

— Кира, это служебный канал, — послышался на заднем плане голос Димы.

— Да мне плевать, вскрывай уже давай.

— Вскрываю. Тридцать секунд. Лазарев, отступите от двери. Стась, держись.

Через двадцать восемь секунд, Стася считала, гермодверь лязгнула и поехала вверх. В лицо ударил теплый воздух коридора и вой сирены, которая все еще не замолкала. Они вывалились наружу, держась друг за друга, споткнулись о порог и рухнули прямо на пол. Кейс прижат к груди Стаси, папка с листом к груди Артура.

Она лежала на спине, кашляла и смотрела на мигающую гирлянду под потолком. А потом начала смеяться — истерически, до слез, до икоты.

— Что смешного? — Лазарев приподнялся на локте и посмотрел на нее с тревогой. У него в волосах был иней, а очки съехали набок.

— Вы сказали “дышите через рукав”, — выдавила Стася сквозь смех. — В тот момент, когда я вам призналась. Самый романтичный мужчина на свете.

Лазарев посмотрел на нее, растрепанную, в инее и саже, и Стася увидела, как у него что-то сдвинулось в лице окончательно и бесповоротно. Как будто последний бастион пал без единого выстрела.

— Я пропал, — сказал он тихо, и Стася поняла, что он говорит это не ей, а себе.

Позже выяснилось, что Коваль, сидя под охраной в своих деревянных апартаментах, активировал закладку с личного устройства, которое у него не догадались отобрать. Наручные часы со встроенным передатчиком, такие дорогие, что охране даже в голову не пришло их проверить. Ирония, которую Лазарев, сам владелец двух одинаковых Calatrava, оценил с мрачным лицом.

После фреона Лазарев стал невыносим в новом смысле слова. Он не отпускал ее ни на шаг. Если Стася шла к холодильнику, он смотрел ей в спину. Если шла в туалет, ждал у двери, считая секунды. Если она задерживалась в столовой на пять минут дольше обычного, на телефон приходило сообщение “Все в порядке?” А через три минуты еще одно: “Стася?”

Поэтому, когда на следующий день ей нужно было пройти обязательную психологическую проверку после инцидента (протокол, ничего не поделаешь), она сообщила ему, куда идет. Он, кажется, не услышал, потому что сидел над образцами. А через сорок минут дверь кабинета Вениамина распахнулась так, что ручка ударилась о стену.

Лазарев стоял на пороге, запыхавшийся, бледный, с паникой в глазах, которую Стася раньше видела у него только в ночь магнитной волны.

А картина в кабинете, надо сказать, была маслом.

Стася сидела в кожаном кресле психолога, закинув ногу на ногу, с блокнотом Вениамина на коленях и его же ручкой. А Вениамин Фрейн, психолог “Генезис Фарм” со стажем и докторской, лежал на кушетке, укрытый пледом в шотландскую клетку до подбородка, и всхлипывал.

— …и тогда я понял, — говорил он сквозь слезы, — что фикус в моем кабинете — единственный живой организм на этой базе, который меня не осуждает…

Стася со знанием дела кивнула.

— Это классическая проекция, Вениамин. Вы переносите на растение потребность в безусловной любви, которой вам не хватало в детстве. Хотите, я принесу вам росток алоэ? О нем вообще можно не заботиться. Он вас простит за все.

Лазарев застыл в дверях.

— Миронова, — произнес он медленно. — Вы должны проходить терапию, а не оказывать ее.

Вениамин приподнялся на кушетке, высунул из-под пледа руку и погрозил Лазареву пальцем.

— Лазарев! Не смей давить на эту святую девушку! Она за полчаса закрыла мой гештальт две тысячи восемнадцатого года! Иди отсюда, у нас сессия!

Лазарев не ушел. Он постоял еще секунду, оценивая обстановку, а потом осторожно вошел и сел на стул в углу, сложив руки на коленях. Стася видела, как у него постепенно опускаются плечи. Как он выдыхает. Как смотрит на нее, будто сверяется с картой: вот она, здесь, живая, никуда не делась.

Вениамин рыдал еще минут пять про бывшую жену и фикус, потом высморкался в плед, сел, вытер глаза рукавом пиджака и посмотрел на Стасю так, как, наверное, смотрел на дочь, когда она в первый раз пошла.

— Знаете, душенька, — сказал он вдруг серьезно. — Я двадцать лет работаю психологом. Из них шесть на этой станции. И за все это время ни один человек не помог мне так, как вы. Вы лучший терапевт на “Генезис Фарм”. Лучше меня, лучше Войт, лучше этого скейтера с его роликами про котов. Вы просто слушаете. Никто здесь не слушает. Все только ждут своей очереди говорить.

Стася растерялась. Она подписала ему тот самый бланк “психологически стабилен” собственным почерком, который теперь немного был похож на почерк Лазарева, и отдала ручку обратно.

— Спасибо, Вениамин Львович.

— Просто Вениамин, — сказал он. — Душенька, я вас умоляю. Просто Вениамин.

— Просто Вениамин, — повторила Стася и улыбнулась.

Лазарев в углу кашлянул.

— А мне так можно?

— Вам? — Вениамин посмотрел на него поверх мокрого пледа. — Вам, Лазарев, сначала нужно научиться говорить женщине то, что я вам посоветовал. Вы сказали?

Лазарев покраснел. Вениамин фыркнул.

— Вот когда скажете, тогда и поговорим про имена.

Стася посмотрела на одного, на другого и поняла, что чего-то не знает. И что Лазарев ни за что ей не скажет.

Человек, который собирался с духом, пришел к Корнилову вечером того же дня. Корнилов позвал их тоже.

Был тот человек невысоким, в сером свитере с вытянутыми локтями, с тихим голосом и красными от недосыпа глазами. Говорил, глядя в пол, и Стася почему-то сразу подумала, что так выглядят люди, которые много лет жили в мире формул и только что обнаружили, что формулы иногда попадают в мир людей.

Он работал в отделе магнитных разработок, в правом крыле, том самом полупризрачном, где сотрудников видит только руководство. Полученный при помощи Коваля “перевод в центр” был для него счастьем: никто в научном мире не воспринимал всерьез его статью про кошку и собаку, а тут ему дали лабораторию, оборудование и финансирование. Коваль платил. А еще Коваль просил проводить эксперименты на приматах. Ну, во всяком случае так говорил, и в соседнем отсеке действительно держали двух макак, которых ученый видел на экранах мониторов. Он рассчитывал волну, настраивал катушки и в ту ночь, ночь тестового импульса, по команде Коваля запустил ее, думая, что меняет местами двух обезьян.

— Он сказал, что не получилось, — тихо говорил ученый, глядя на свои руки. — Что обезьяны остались прежними. Я неделю пересчитывал параметры, думал, что ошибся. А совсем недавно он попросил запустить вторую волну, усиленную. По расписанию, в определенный вечер, в определенное время. Сказал, что это для коррекции. Я запустил. А сегодня узнал, что в соседнем со мной помещении никаких обезьян нет. Никогда не было. Там кабинет доктора Лазарева.

Стася посмотрела на Лазарева. Лазарев смотрел на ученого неподвижно, и только пальцы, сжатые на колене, побелели.

Человек в сером свитере назвал дату второй волны. И это оказался тот вечер, когда они должны были работать в кабинете Лазарева по расписанию. Но Стася ушла смотреть фильм с Кирой и Димой, чтобы пережить то, что случилось в поместье, а он ушел к себе смотреть “Вечное сияние чистого разума”.

— Если бы мы были там, — медленно сказала Стася.

— Если бы вы были там, — эхом отозвался Корнилов, — вторая волна, по расчетам этого молодого человека, вернула бы знания туда, откуда они пришли. Но с таким усилением волны от ваших личностей мало что осталось бы. Возможно, ничего, остались бы лишь знания. А возможно, вы бы просто сошли с ума.

— Чистые знания, — сказал Лазарев глухо. — Без человека. Он хотел вытащить их из нас, как из сейфа.

В кабинете повисла тишина. Только тикали часы и шуршали на подоконнике какие-то бумаги под сквозняком от вентилятора. А потом Лазарев сказал фразу, от которой у Стаси побежали мурашки.

— Значит, магнитная волна не была ошибкой. Она была намеренной.

Стася повернулась к нему. Он смотрел не на Корнилова и не на ученого, а куда-то в пустоту, будто видел перед собой длинную цепочку событий, которые теперь вдруг сложились в одну формулу. Ночь, лаборатория, обморок, “Вы слишком много смотрели низкокачественного кино”, “Mr. NA”, купероз, Мари Кондо, апельсин, снегоход, Рождество.

— Ничего не было ошибкой, — ответила Стася. — Ни волна. Ни… все остальное. Все, что мы называли ошибками.

Лазарев медленно повернул голову и посмотрел на нее. Она увидела, как у него дрогнули губы, как он сглотнул, как смягчился его взгляд, совсем, до самого дна.

Корнилов кашлянул в мандарин.

— Я, конечно, рад, что у вас тут происходит важный эмоциональный момент, — сказал он. — Мы можем откатить обмен. Молодой человек знает, как рассчитать обратную волну. Безопасно, под контролем, с комиссией. Вы снова станете собой.

Они переглянулись. Это было то, о чем они мечтали в первые дни, когда Лазарев не мог сдать доклад, а она найти ошибку в формуле Марка. То, чего каждый из них уже побаивался.

— Нет, — сказали они одновременно.

Корнилов поднял брови.

— Не сейчас, — пояснил Артур. — Если откатим знания, мы не закончим формулу. Она держится на стыке, на том, что мы видим обе стороны одновременно. Измените нас сейчас, и мы снова станем двумя половинками, которые не помнят, как складывались в одно.

— Сначала формула, — кивнула Стася. — Потом откат.

Директор улыбнулся. Тепло, будто к нему приехали внуки.

— Вот это я понимаю. Работайте.**

**[Прим.автора: Ученый из отдела магнитных разработок признался сам и наказания не понес. Корнилов счел, что человек, искренне веривший, будто меняет местами двух макак, виноват разве что в излишней доверчивости, за это в “Генезис Фарм” тоже увольняют, но не таких редких гениев. Имя его так и осталось неизвестно, я его не назову, даже тебе. Скажу только, что сейчас он получает зарплату, которая многим и не снилась, его наняли спецслужбы кое-какой страны. И открою секрет: в лаборатории на другом конце света живет кошка, выполняющая команды и собака, умеющая запрыгивать на стол.]

Следующие недели стали самыми счастливыми и выматывающими в жизни Стаси. Было как смотреть “Во все тяжкие” и “Дневник Бриджит Джонс” одновременно, с той разницей, что вместо веществ у них была регенерация тканей, а вместо Бриджит вечно растрепанная она сама.

Игорь Лазарев пытался отозвать финансирование “Эпидермы”. Позвонил Корнилову трижды, угрожал советом директоров, министерством, судом, азиатскими партнерами и, кажется, даже высшими силами. Корнилов выслушивал и повторял: “Игорь, я тебя уважаю, но голосов для такого решения у тебя нет. А у меня есть.”

Об этом рассказал Дима, который имел доступ к записям звонков директора, созвоны с внешним миром прослушивались все, без исключения.

Кира все еще бросала энергетики. Это было отдельное представление, которое центр наблюдал с не меньшим интересом, чем роман кота и попугая. На третьей неделе Кира пришла в B-14, плюхнулась на табуретку у окна и объявила, что ненавидит этот мир, этот центр, этот снег и особенно людей, которые пьют кофе при ней. Потом достала из кармана худи пустую жестяную банку, которую, видимо, носила с собой как талисман, понюхала ее, застонала и швырнула в мусорную корзину у двери. Промахнулась. Банка с грохотом покатилась по полу и остановилась у ног Лазарева.

Лазарев медленно поднял ее, рассмотрел этикетку и аккуратно опустил в правильную корзину, ту, что для переработки металла.

— Вы бросаете сразу, — сказал он. — Не постепенно. С точки зрения нейрохимии это мучительно, но эффективно. Дофаминовые рецепторы восстанавливаются за три-четыре недели.

— Спасибо, доктор Скукота, — простонала Кира. — Мне сразу стало легче.

— Я серьезно. Пейте воду с лимоном. И ешьте горький шоколад, там теобромин.

Кира уставилась на него.

— Это что, забота? От тебя?

— Это протокол для достижения вашей цели, — смутился Лазарев.

Стася видела, как он отвернулся к монитору, чтобы спрятать покрасневшие уши. Кира тоже видела, но, к ее чести, промолчала.

Дима, кстати, теперь ходил к психологу с улыбкой. Раньше каждая пятница была для него днем страшного суда, Железная Рука выжимала из него соки тестами и опросами. А теперь его вел скейтер, тот самый, с короткими роликами.

— Сегодня показал видео, где кот боится огурца, — делился он, жуя бутерброд на кухне цоколя. — И сказал, что этот кот — я, а огурец — дедлайны. Когда я спросил, что делать, он показал еще одно видео, где этот кот уже спит на огурце. И спросил: “Понял?” Я кивнул. А она такой: “Ни фига ты не понял, но ты на правильном пути”. Лучшая терапия в моей жизни.

Однажды Кира зашла в B-14, подгадав момент, чтобы не было Артура. Покрутилась у стеллажа, проверила, не отклеивается ли сова, и спросила, глядя в сторону:

— Стась, это самое. Что любит Дима? Я хочу ему что-то подарить. У него все есть и я не хочу дарить ненужную фигню, которую он из вежливости поставит на полку.

Стася потерла нос тыльной стороной ладони и вдруг вспомнила. Две головы, рыжая и светлая, склоненные над маленьким серым экраном на лавочке во дворе. Писк восьмибитной музыки. Миша кричит “давай, давай, лови его”, а Дима сосредоточенно жмет на кнопки и кусает губу от усердия.

— Гейм Бой, — огласила она. — Серый, первой модели. И картридж с “Покемонами”, красными. Они с Мишей играли в него все детство, а потом Дима потерял, или он сломался. Но лет пять назад, увидел такой же в витрине комиссионки и стоял перед ней. Но ушел, так и не купив.

В глазах Киры плескалось обожание.

— Ты лучшая, — сказала она наконец.

Кира, кстати, защищала Стасю всюду. В столовой, когда двое ассистентов обсуждали, что “подземельщица, видимо, талантлива в определенных вещах, раз быстро поднялась”. Кира подошла к их столу и оповестила:

— Еще слово о ней, и я выведу из вашей ДНК все, что делает вас хоть немного не уродами. Хватит одной ночи и инкубатора. Проверим?

Они не захотели.

Второй раз случился у фонтана. Дама из отдела биохимии, говорила подруге: “Лазарев, конечно, оригинал, выбирать между Ланской и этой — как менять Эрмитаж на школьную стенгазету”. Кира, проходившая мимо обернулась:

— Знаешь, в чем разница между тобой и стенгазетой? Стенгазету хотя бы замечают.

Лорд Генри тут же радостно подхватил:

— Леди не стенгазета! Вы даже не стенгазета!

А в третий раз Киры не было. В очереди к кофемашине на лабораторном этаже кто-то за спиной Стаси вполголоса сказал: “Ну, понятно, как чем получила финансирование. Явно не диссертацией”. Стася обернулась прежде, чем успела подумать, посмотрела на говорившего, молодого генетика с идеальной укладкой, и сказала уверенным голосом, которому научилась у Артура:

— Я получила все за проект, который стоит первым в реестре перспективных исследований центра. Вашего проекта там нет вообще. Может, задумаетесь не о том, как и что получила я, а почему не получили вы?

Генетик покраснел. А у Стаси тряслись руки, пока она несла кофе и шоколад в лабораторию. Не от страха, а от чего-то совсем другого. Похоже было на гордость.

Формула не складывалась третью неделю.

Они сидели над ней сутками. Исписали маркером стеклянную перегородку: генетические цепочки слева, его почерком, с длинной палкой у “т”. Схемы регенерации справа, ее почерком, с круглыми “а”. Посередине они встречались, и там была дыра. Одно звено, один переход между каскадом воспаления и экспрессией теломеразы, который не работал. Когда они прогоняли модель, клетки на третьем цикле начинали делиться слишком быстро, и вместо регенерации получалось то, о чем вслух не говорят.

— Как в “Игры разума”, — сказала Стася в ночи на исходе третьей недели. Она сидела на полу, и грызла кутикулу на указательном пальце. — Помните, где Рассел Кроу видит формулы на окнах? Только он сошел с ума, а мы нет. Хотя я уже почти.

Артур, стоявший у перегородки, обернулся. Посмотрел на палец у ее губ, и что-то в его лице стало таким мягким, что Стася перестала грызть и опустила руку.

— Чего вы?

— Вы всегда это делаете. Сравниваете все с фильмами и грызете кутикулу, когда думаете или нервничаете.

Он подошел, присел рядом на корточки, достал из кармана баночку без этикетки, крем с ланолином и малиновыми косточками, взял ее руку и медленно, очень осторожно намазал кутикулу. Его пальцы были теплыми.

— Я бы не хотел, чтобы вы прекращали ни то, ни другое, если это вам необходимо. Только мажьте, прошу.

Стася не нашлась, что ответить. Просто смотрела на свою руку в его руке и думала, что если бы это был фильм, сейчас бы заиграла музыка, такая, со скрипками. А потом подумала, что у нее есть колонка-гриб и она может включить музыку сама. Но не включила, слишком было хорошо.

На следующий день в B-14 зашла Кира.

Без коктейля, без дорамы и без банки, просто поболтать. Она уселась на табуретку у окна и минут десять рассказывала про то, что Дима, кажется, собирается сделать ей предложение. Она нашла у него в ящике распечатку фотографий свадебных колец и теперь не знает, делать ли вид, что ничего не видела, или сделать предложение первой, чтобы он не успел и это навсегда стало их семейной шуткой. Стася слушала, кивала, вставляла “о господи” и “да ладно”. Артур сидел за вторым столом, делал вид, что не слушает, но, конечно, слушал.

А потом Кира замолчала на полуслове. Посмотрела на стеклянную перегородку, исписанную маркером, и склонила голову набок, совсем как Лорд Генри, когда разглядывал очередную жертву.

— А чего у вас стоп-кодон в регуляторе каскада стоит по дерматологической логике? — лениво спросила она.

Стася и Лазарев одновременно повернулись к ней.

— Что?

— Вот же. — Кира подошла к перегородке и ткнула пальцем в центр, туда, где сходились два почерка. — Вы поставили сигнал остановки так, как ставят в коже. Чтобы клетка остановилась, когда рана закрылась. А у вас тут уже не кожа, а теломеры. Им нужен генетический стоп, не механический. Переставьте на два кодона вперед, и клетка перестанет делиться, как бешеная, на третьем цикле. Вы просто думаете друг другом. Он думает, как ты, ты думаешь, как он, и в итоге в самом важном месте у вас перепутаны логики.

Артур подошел к перегородке, стер строчку и написал ее заново. На два кодона вперед, сел за компьютер и прогнал модель. Стася стояла за его спиной и смотрела на экран, не дыша.

Третий цикл: Клетки делятся, медленно и ровно. Останавливаются. Четвертый цикл. Пятый… Десятый.

Регенерация, замедление старения. Никаких осложнений.

— Сработало, — прошептала Стася.

— Я же гений, — закатила глаза Кира, плюхаясь обратно на стул. — Считайте это свадебным подарком. Ой не пяльтесь так. Но на свадьбу я все равно что-то принесу. Котенка, например.

Артур встал и повернулся к Стасе. Они пораженно смотрели то друг на друга, то на результат прогона.

— Мы сделали это, — сказала она.

— Да, — кивнул он. — Мы это сделали.

И тут же поцеловал ее. Прямо в лаборатории. Днем, при свете, при Кире, при сове на холодильнике и при открытой двери, за которой по коридору как раз шли двое лаборантов.

— Нас увидят, — прошептала Стася, когда он отстранился.

— Пусть видят, — сказал Лазарев. — Я устал скрывать лучшее, что со мной случилось.

Кира на табуретке громко хлюпнула носом.

— Помогите, — сказала она. — Мне правда нужен энергетик.

Патент оформляли в кабинете Корнилова. Директор жевал мандарин, юристы центра, трое мужчин в одинаковых костюмах, раскладывали на столе документы, а Стася читала каждую строчку дважды, потому что Лазарев научил ее не подписывать ничего непрочитанного. А он сам сидел рядом и держал ее за руку под столом.

— Я хочу, чтобы препарат был общедоступным, — сказала Стася, когда юристы дошли до раздела о ценовой политике. — Не для Сингапура, не для Гонконга и не для Токио. Для всех. Чтобы его могла купить моя мама на зарплату районного дерматолога. И чтобы были квоты для госсектора. И отдельная линия для детей с прогерией, бесплатная.

Юристы переглянулись. Один из них открыл рот, чтобы возразить, но Лазарев успел первым.

— Согласен, — сказал он. — Полностью. Бессмертие не должно быть привилегией богатых. Как, впрочем, и пятнадцать процентов жизни.

Корнилов отложил мандарин, вытер руки о брюки.

— Линию для людей с прогерией, — повторил он медленно. — Я правильно понял, почему именно прогерия?

— Правильно, — тихо сказала Стася. — В память о той, что носила имя Елена.

Корнилов кивнул и больше ничего не спросил. Только сделал пометку на краю документа, и Стася увидела, что он написал “Линия Е.”.

А потом дошли до названия.

— ASMR-15, — повторила Стася то, что они уже ранее решили.— И я хочу, чтобы ампулы открывались с приятным звуком. Таким, знаете, мелодичным щелчком. Как в ASMR-видео. Это же ASMR. Название приятного звука. Пусть человек, который колет себе лекарство, слышит что-то хорошее.

Юристы переглянулись снова. Корнилов засмеялся, тихо, добродушно, и придвинул к себе новый мандарин.

— Мне нравится, — сказал он. — Пометьте обязательное требование. Ампулы с приятным щелчком.

Препарат вышел в мае. Ампулы для инъекций, таблетки и линейка кремов с формулой в составе, в баночках того же графитового цвета, что и термос Стаси, с маленькой малиновой веточкой у основания. Это была идея Лазарева, и он так и не признался, что собирался сделать это с самого начала.

Цена была смешной. Ну, для верхнего яруса. Для цоколя нормальной. Для тех, кто зарабатывает как Стаси подъемной.

Через неделю после релиза Стася проснулась, открыла корпоративное письмо с цифрами продаж и смотрела на них минут пять. Там было столько нулей, что она сбилась со счета, как когда-то на чеке Валерии, только теперь эти нули были ее. Ну, их. Ее, Лазарева и центра, который как совладелец формулы стал, по словам Димы, “еще более пафосным и еще более до неприличия богатым”.

— Я не понимаю, сколько это, — спросила она Артура, протягивая планшет.

— Много, — ответил он.

— Насколько много?

— Достаточно, чтобы купить вашей маме дом. И всем вашим родственникам. И вашей тете Вале новую трость. Из золота, если захочет.

— Она захочет из дуба, — сказала Стася. — Чтобы по хребту было удобнее.

Лазарев засмеялся. Он теперь часто смеялся, и каждый раз Стася смотрела на него и не могла поверить, что когда-то называла его доктором скукотой.

А через две недели была вторая, согласованная волна.

Ее проводили в Секторе “4”, в огромном зале с гигантским тороидальным магнитом посередине. Магнит был похож на бублик размером с вертолет. В его центре стояли два физиологических кресла, а к ним тянулись пучки оптоволокна, мерцающие голубым. На галерее, вдалеке за бронестеклом сидела комиссия из Бостона, пятеро немолодых людей в одинаковых очках, и делала пометки в одинаковых планшетах. Рядом с ними стояли Корнилов в своем новом свитере крупной вязки (Стася начала подозревать, что вяжет он их сам), Кира, Дима и почему-то Вениамин, который держал в руках горшок с алоэ.

— Доктор Лазарев, вы подтверждаете согласие на дефрагментацию нейронных связей? — сухо спросил оператор по громкой связи.

Стася, уже ответившая на этот вопрос, сидела в своем кресле, бледная, с зажмуренными глазами. Она боялась, что вспышка сотрет не только генетику, но и все остальное. Ночь в криохранилище, альбедо в чашке Петри, вальс в оранжерее. Его слова “я пропал”.

Вдруг почувствовала, как через барьер между креслами его пальцы находят ее пальцы.

— Подтверждаю, — кивнул Артур. — Включайте вашу микроволновку.

Стася открыла глаза и уставилась на него. А потом расхохоталась прямо под гигантским бубликом, под взглядами бостонской комиссии.

Вспышка была синей.

Она чувствовала все — как что-то вытекает из ее головы, словно вода из ванны, а другое втекает обратно, знакомое, родное, ее. Купероз, ангиопротекторы, кератиноциты. Пять-десять рядов шиповатых клеток. Дерматоскопия и картирование родинок.

Когда волна стихла, они оба лежали на полу между креслами. Она не помнила, как упала. Но их руки так и остались сцепленными.

Вечером они сидели в его номере на верхнем ярусе. В их номере, поправила себя Стася, потому что в шкафу у него давно висела ее пижама со Снупи, на полке в ванной стоял ее крем, а на тумбочке у кровати красовался розовый флакон с белой собакой с черными ушами. Свет был мягким, за окном бушевала пурга. Стася сидела в его кресле, которое теперь тоже официально считалось общим, закинув ноги в шерстяных носках с лягушками на подлокотник, и листала книгу. Артур стоял у окна.

— Слушайте, Лазарев, — задумчиво протянула она. — Эффект отката почти завершился. Я сегодня утром пыталась вспомнить цикл Кребса на уровне вашей докторской и поплыла. Я снова просто дерматолог.

Лазарев отошел от окна, встал за креслом, оперся руками о спинку и поцеловал ее в макушку.

— Вранье.

— Почему?

— Потому что вы сегодня утром поправили меня в расчете экспрессии, даже не подняв головы от микроскопа, — сказал он. — А я сегодня утром пытался вспомнить, как лечить себорею, и понял, что помню только одно: кожу нужно беречь. Нам обоим что-то осталось. — Он развернул кресло к себе. — Моя генетика вернулась ко мне. Ваша дерматология к вам. Но кое-что эта волна откатить не смогла.

— Что? — улыбнулась Стася, закидывая руки ему на шею.

— Привычку думать вами, — сказал он. — И, слава богу, этот баг не лечится.

Позже, ночью, они лежали в темноте под одеялом, которое пахло малиной и кедром одновременно, и Лазарев уткнулся ей в макушку и вдруг сказал очень тихо:

— Знаете, когда я понял, что влип окончательно?

— Когда?

— Когда этот мужчина… Серега чинил вам радиатор. — Он помолчал. — Я стоял в углу у вашей полки с обломком ножа в кармане и физически ненавидел свои руки. Я хотел уметь бить по чугуну так, чтобы вы смотрели на меня тем взглядом, каким смотрели на него. Когда смеялись над его шуткой про жену и Кинга. Я полночи потом искал в поисковике, как быстро накачать предплечья и научиться пользоваться разводным ключом.

Стася приподнялась на локте и уставилась на него в темноте.

— Вы ревновали меня к Сереге?

— Я ревновал вас к Сереге, — подтвердил он с достоинством. — К Ковалю. К Диме. К Марку, хотя к Марку меньше, потому что он идиот и к моменту нашего знакомства вы явно тоже в этом убедились. К Кире, когда вы с ней смеялись на балконе. К Лорду Генри, когда вы кормили его кешью, а мне не давали. Ко всем. — Он помолчал. — Вы моя первая любовь, Стася. До вас я не видел ничего дальше науки. Я был готов позволить родителям выбрать мне жену, как выбирают поставщика реактивов. И мне было бы все равно. Совершенно все равно.

Стася долго молчала. Потом снова легла ему на грудь.

— А я бегала за другим, — сказала она тихо. — Вы знаете. Полгода носила ему записочки с подсказками, отдавала свою работу, мечтала о его фамилии. Стася Соболева, звучит же, думала я. А настоящим тем самым оказался тот, кого я терпеть не могла с первой ночи. Кого называла индюком и доктором скукотой. Кто сказал мне, что я слишком много смотрю низкокачественного кино.

— Вы действительно смотрите слишком много низкокачественного кино.

— Знаю, — сказала Стася. — Но вы теперь тоже.

Он засмеялся, и она почувствовала этот смех щекой, через грудную клетку.

Первые продажи отмечали в ресторане наверху, под прозрачной крышей. Корнилов устроил по этому поводу внеочередной фуршет, третий за квартал, и совет директоров, по словам Димы, “чуть не поперхнулся устрицами, но проголосовать против не смог”. Икра, крабы в бассейне, японские дыни, которые Кира назвала “массажными”, и посреди зала ледяная скульптура в виде ампулы, такой огромной, что в нее, кажется, можно было залезть. Когда официант открывал на подносе ампулы с шампанским, специальные, сувенирные, они щелкали так мелодично, что у Стаси по спине бежали мурашки.

Корнилов сиял, как начищенный самовар. Он ходил между столами в свитере со звездочками и всем рассказывал, что всегда верил в аномалии, что попугай — лучшее кадровое решение в истории центра и что он вообще давно подозревал, что у Лазарева с Мироновой “не только формулы”. Конкуренты, по слухам, злились. Доктор Хан, говорят, разбил чашку, узнав, что у них пятнадцать процентов без осложнений, а у него до сих пор восемь и лишь в проекции. Ланские, тоже по слухам, прислали поздравительную открытку, подписанную секретарем. Виктория и Марк пришли, постояли у ампулы, сфотографировались для чата и ушли, держась за руки так, будто держали друг друга в заложниках.***

***[Прим.автора: Корнилов был в восторге. А мы с тобой, дорогой друг, в восторге оттого, что в этой книге наконец остался только один Олег. Признаюсь честно, держать в голове двоих было утомительно даже мне. Олег Коваль, к слову, находится сейчас в учреждении, где не бывает северного сияния. Ждет суда за промышленный шпионаж, покушение и незаконные эксперименты на людях. Швейцарцы из “Sino-Swiss Bio” делают вид, что никогда о нем не слышали. Узнав, что линия препарата для людей с прогерией названа “Линия Е.”, он, говорят, долго молчал, а потом попросил у охраны бумагу и ручку. Что он написал, не знает никто. Письмо так и не было отправлено.]

Вскоре Лазарев попросил ее съездить с ним в Москву.

К маме. Но не его, а ее.

Квартира была маленькая, на четвертом этаже без лифта, с кухней, где помещались только стол, четыре табуретки и холодильник, увешанный магнитами из мест, куда ездили родственники. Стася вдохнула родной запах пирожков, укропа и маминых духов, простых, из бело-голубой коробочки, которую девушка помнила с детства. На подоконнике стояли фиалки в разномастных горшках. Мама разговаривала с ними, когда думала, что ее не слышат. Вспомнив это, Стася улыбнулась.

Артур сидел, поджав ноги. Мама поставила перед ним тарелку с пирожками и чай в кружке с надписью “Лучшему врачу”. Он смотрел на кружку так, будто держал фарфор.

— Анна Сергеевна, — начал он наконец. Голос был тихим и ровным, а Стася знала, сколько это стоило. — Я пришел просить у вас прощения. За моих родителей. За то, что они сделали вашей семье. Я знаю, что извинения ничего не вернут. Ни вашего мужа, ни работу, ни упущенные годы семейного счастья. Но я должен был это сказать. Лично, глядя вам в глаза.

Мама посмотрела на него через стол, на его чуть дрожащие руки, на испуганное лицо. Стася увидела, как дрогнули мамины губы.

— Вы похожи на него, — улыбнулась мама. — На Игоря в молодости. Когда мы вчетвером сидели в лаборатории до утра, еще до Генезиса и пили растворимый кофе из колб, кружек не было. — Она помолчала. — Но вы смотрите иначе. У него никогда не было такого взгляда. Даже тогда.

— Какого? — тихо спросил Лазарев.

Мама кивнула на Стасю.

— Вот такого. Когда вы на нее смотрите.

Лазарев покраснел до корней волос. Стася уставилась в свою чашку.

— Вы другой, — сказала мама и улыбнулась. — Я вижу. И если она вас выбрала, значит, вы того стоите. Моя дочь, знаете ли, однажды порвала чек с бог знает сколькими нулями прямо в лицо вашей матери. Она в людях разбирается. Ну, теперь разбирается.

— Мама!

— Что? — Мама пожала плечами. — Ешьте пирожки, Артур. Остынут.

И он ел пирожки. Три штуки. С капустой, с яйцом и луком, с картошкой. А потом мама обняла его в прихожей, на прощание, и сказала ему что-то на ухо, чего Стася не расслышала. А он кивнул так серьезно, будто подписывал клятву.

Уже в центре, он попросил о встрече в B-14. Опять “если у вас есть минута”, “без спешки”.

В лаборатории горела гирлянда. За окном переливалось сияние, особенно густое и яркое, будто кто-то включил его на полную мощность именно для этого вечера. На столе расположилась табличка.

Маленькая, с гравировкой. Такая же, как та, что есть у него: “Mr. NA”, только эта с другой надписью.

“ATP → A Tiny Power”

— Это вам, — Он заламывал руки за спиной. — Молекула энергии. АТФ, расшифровка: “A Tiny Power”, маленькая сила. Совсем крошечная, но именно она заряжает все живое. Каждую клетку, каждое движение и без нее ничего не работает. Я подумал, что это про вас.

Стася почувствовала, как сдавливает горло.

— Это… ваша первая шутка, которая вызывает не смех, а желание реветь.

— Это не шутка, — и он опустился на одно колено.

Сдавленное горло тут же отступило на задний план, в ушах заколотилось сердце. Неужели это происходит с ней, с ними?

Он достал из-за спины маленькую коробочку, бархатную, темно-синюю, и открыл.

Кольцо было тонким, серебристым, с маленьким камнем. Нежно-розовым, как… малиновый щербет. Стася узнала его. Она репостнула кольцо у себя в блоге давно, до того, как Дима отобрал интернет, до волны, до всего. С подписью “когда-нибудь”.

Он видел, он смотрел все ее видео. И запомнил.

— Стася Витальевна Миронова, — торжественно начал он, голос дрожал, совсем чуть-чуть. — Без вас я душный, глупый и несчастный. Мне велел так говорить один человек. Я думал, это звучит не научно, но ведь это самое точное определение из всех, что я мог бы дать. Вы — моя маленькая сила. Мой АТФ. Вы — то, без чего у меня ничего не работает. Вы выйдете за меня?

Стася смотрела на него, на кольцо, на табличку. На сияние, которое отражалось в его очках. На то, как он стоял на одном колене и, замерев, заворожено ждал ответа.

И засмеялась. Сквозь слезы, которые уже текли по щекам, сквозь ком в горле, который вернулся. Опустилась перед ним на колени, и их глаза оказались на одном уровне, взяла его лицо в ладони и ответила:

— Может, для начала, перейдем на “ты”?

Эпилог, в котором мы еще немного обсудим наших героев и попрощаемся.

Знаю, знаю, дорогой друг. Ты хочешь знать, что она ответила. Ну конечно, она ответила “да”. Только после того, как он целую минуту моргал, переваривая предложение перейти на “ты”, потом медленно будто слова на чужом языке, произнес: “Ты выйдешь за меня?” — а она расхохоталась так, что сова, как утверждала потом Стася, едва не отклеилась от холодильника и конечно же сказала то самое “да”.

Что ж, позволь мне рассказать, что было дальше. Раз уж я проследила за ними до этой минуты, было бы невежливо бросать их на полу лаборатории. Тем более обсуждать всякое “после” я обожаю не меньше, чем следить за самим процессом.

Поженились они не в Швейцарии, не на Комо и не в Тоскане, где говорят свет мягче для удачных фотографий. Они поженились в маленькой деревянной церкви в сорока километрах от “Генезис Фарм”, на краю поселка, где жили человек двести, три собачьих упряжки и одна очень удивленная священница. Стася была в простом белом платье до колена, которое выбрала сама, без Киры, что последнюю скажем так “немного” задело. Артур — в лабораторном халате поверх костюма. Он считал эту шутку невероятно оригинальной, а Стася — до слез трогательной. Правы, разумеется, были оба. На свадьбе кстати присутствовал и их котенок (хотя размер не позволял так его называть), Кира сама дала ему имя Сникерс, и Мироновы-Лазаревы его оставили.

Кольца им сделали из сплава двух вещей: стали того самого скальпеля, которым Артур когда-то снимал альбедо с апельсина, и обломка отцовского швейцарского ножа, сломанного о радиатор в цоколе (но это после того, как Артур узнал, что нож ранее принадлежал отцу Стаси, и изначально был подарком от ее отца его отцу, а его отец нож лишь передарил — сложный ножевой путь, но что поделать). Мастер, которому принесли эти два предмета, долго смотрел на них, потом на жениха с невестой и сказал, что за сорок лет работы ему ни разу не приносили ничего более странного. И ничего более романтичного.

Родители Артура на свадьбе присутствовали. За неделю до нее Артур поставил им ультиматум. Либо они лично извиняются перед Анной Мироновой за все: за правку общей формулы за спиной, за планы обман, за уничтоженную карьеру. Либо их не будет на свадьбе, а сам он сменит фамилию и откажется от наследства.

Лазаревы извинились. Сухо, коротко на стульях, которые скрипели под их величественными телами в дизайнерских вещах. Валерия, кажется, впервые в жизни сидела на чем-то, что стоило меньше ее перчаток. Анна выслушала, кивнула и предложила пирожки. Игорь, к удивлению всех, съел один. Валерия не притронулась. Общаться со Стасей и ее мамой после свадьбы они не стали, но делают исключения на общих праздниках.

В дань прежней дружбе родителей, тому “безумному квартету”, что смеялся когда-то на старой фотографии, Артур и Стася взяли двойную фамилию. Миронов-Лазарев и Миронова-Лазарева. Мироновых поставили первыми, и это именно Артур на этом настоял.

Виктория Ланская вышла замуж за Марка Соболева. Свадьбу сыграли на Комо, конечно, с фотографами из трех журналов и списком гостей, который составляла ее мать вместе с секретарем. Вскоре оба покинули центр. Марк открыл сеть косметологических клиник и сам ими заведует, параллельно продавая гели, которые по работе ничем не отличаются от старого доброго пантенола, за деньги, которые отличаются ну очень сильно. Виктория открыла салон консультаций по стилю для зажиточных людей Европы и оказалась в этом по-настоящему талантлива. Оказалось, что выбирать, кому какой цвет идет, у нее получается гораздо лучше, чем притворяться ученым. Они изменяют друг другу, оба, регулярно, и оба об этом знают. Но разводиться не планируют. Они нашли друг в друге идеальную пару: зеркало, которое отражает только то, что им хочется видеть. И, как ни странно, по-своему счастливы. Наверное, иногда лицемерие тоже бывает формой любви.

София Фетисова, к слову, работает теперь в небольшой клинике в Новосибирске ассистентом дерматолога, хотя поступая в “Генезис Форм” дерматологом и не была, и только после получила дополнительное образование в этой сфере. Ассистирует такому доктору, который действительно дерматолог, а не просто себя таковым считает. Говорят, она стала совсем другой. Говорят, держит на рабочем столе термос с горячим шоколадом.

Кира Бельская бросила энергетики. Окончательно. Последнюю банку она торжественно “сожгла” на костре во время прогулки на собачьих упряжках. Дима при этом держал над ней зонтик, хотя никакого дождя не было, просто потому, что “это выглядит торжественнее”. А потом, когда она отвернулась спрятал конечно же не сгоревшую банку в карман, чтобы выбросить ее в положенном месте. Кира это кстати заметила, но промолчала.

Когда Артур и Стася поженились, Кира и Дима уже были женаты. Предложение Кира сделала первой, на две недели раньше, чем собирался Дима, и он до сих пор не может ей этого простить. Поженились они тайно, в той же деревянной церкви, при свидетелях Стасе и Артуре, не позвав никого из семьи Киры. Ее мать, узнав об этом случайно от общих знакомых, была в таком бешенстве, что, говорят, разорвала пять таблиц с потенциальными женихами разом. Гейм Бой, кстати, Кира подарила. Серый, первой модели, с картриджем “Покемонов”, красных. Дима плакал и играет в него очень осторожно, но регулярно.

Когда формула была завершена, а Кира убедилась, что со Стасей все будет хорошо, они с Димой покинули “Генезис Фарм”. Открыли собственную айти-компанию, которая занимается кибербезопасностью. А еще открыли питомник редчайших шоколадных мейн-кунов, на тридцать пять процентов крупнее стандарта. Кира собирается довести цифру до пятидесяти. Когда Артур и Стася приезжают к ним в гости, она смеется и говорит, что тоже, кажется, зациклилась на пятнадцати процентах, только в ее случае это не продление жизни, а размеры котов.

Суд над Егором прошел и он действительно получил пятнадцать лет. Коллективный иск, четыре заявления Стаси, незарегистрированный пистолет со спиленным номером и все остальное, что нашли при обыске, сложились в обвинение, против которого не помогли ни особые структуры его родителей, ни их связи.

Вениамин Фрейн наконец бросил пить. Ну, почти. Фляжка все еще лежит у него в кармане пиджака от Armani, но теперь в ней чай с бергамотом. Корнилов научил. Он провел Новый год с дочерью, той самой, ради которой записывал аудиосказки. Бывшая жена, к его удивлению, тоже не возражала против его присутствия. А ее горячий красавчик оказался вполне приличным человеком и подарил Вениамину на прощание особый, африканский фикус, тем самым сподвигнув психолога на коллекционирование данных цветов. Вениамин пишет книгу. Называется она “Психология богатых идиотов”, и на первой странице стоит посвящение: “Стасе, лучшему терапевту на краю мира. Которая просто слушала”.

Доктор Хан подал заявку на Нобелевскую премию в области физиологии и медицины. Но комитет отдал ее Мироновым-Лазаревым потому что их совместная работа на стыке дерматологии и генетики оказалась по-настоящему революционной. Хан написал злобный пост в LinkedIn о том, что “современная наука потеряла уважение к традициям и узкой специализации”. Артур и Стася смеялись над этим за ужином. Кира прокомментировала пост одной строчкой: “Хан — лузер. Я бы его тоже обошла, но мне лень”.

Получая премию, Артур сдержал слово, данное отцу по телефону: о вкладе семьи Лазаревых он не сказал ни слова. Зато сказал о Викторе Миронове, отце жены, который однажды уничтожил дело своей жизни, чтобы никто не мог решать, кому рождаться, а кому нет. И о брате жены, Мише, которого никогда толком не знал, но который, как выяснилось, подарил ему самый важный запах в жизни.

Запах, к слову, Артур воссоздал. На это ушло восемь месяцев, сорок семь неудачных образцов и одна неловкая ночь, когда Стася застала его в лаборатории в три часа утра в окружении пробирок с малиновыми кетонами. Он плакал, потому что наконец получилось. Теперь “Snoopy Raspberry Sorbet” у Стаси никогда не кончится. Он делает его сам, маленькими партиями, в графитовых флакончиках с малиновой веточкой.

Баунти и Лорд Генри до сих пор спят вместе, в том самом кресле у фонтана, которое стоит, как годовое жалованье трех лаборантов. Табличку “Открытый микрофон” так и не сняли. Лорд Генри выучил очередную новую фразу и теперь каждое утро встречает Корнилова словами “Доброе утро, сударь, ваш свитер с оленями помят и совсем не по сезону”. В чем бы директор не был, он от этого в восторге.

Артур теперь сам завязывает галстуки. Плохо, но сам. Каждый раз морковкой, и каждый раз Стася смеется, а потом перевязывает. Он научился готовить яичницу, это единственное блюдо, которое он освоил, но готовит ее идеально, по протоколу, с точностью до секунды. Он смотрит со Стасей тру-крайм, слушает подкаст “Дневники Лоры Палны”, а так же смотрит фильмы ужасов, хотя ему страшно, и даже вскрикивает в самых жутких моментах.

На стене в их новом кабинете висят две фотографии. На первой четверо молодых людей в белых халатах смеются на фоне лаборатории, где кофе пили из колб по привычке, хотя это уже был Генезис Фарм. На второй двое в лабораторных халатах стоят у стеклянной перегородки, исписанной двумя почерками, которые встречаются посередине. На ней надпись маркером, сделанная обоими почерками:

“Синтез завершен”.

А на столе, рядом со стопкой учебников стоят две металлические таблички. “Mr. NA” и “ATP → A Tiny Power”. Вежливая молекула в костюме и маленькая сила, которая заряжает все живое.

Вот и вся история, дорогой друг. Помнишь, в самом начале я сказала тебе, что любовь — великий уравнитель и что это не последний раз, когда она даст нам в этом убедиться? Я не соврала. Она уравняла верхний ярус и цоколь, генетику и дерматологию, сына и дочь двух семей, которые однажды поклялись друг друга ненавидеть. Она уравняла кота и попугая. И, если быть совсем честной, уравняла даже нос с тобой: ведь ты дочитал до конца. А значит, тоже немножко влюбился, не в меня, а в эту историю (надеюсь).

Так что спасибо, что дал шанс этому формату повествования. Я обещала рассказать интересную историю. Надеюсь, получилось.

А если нет, ну что ж. Как говорит Лорд Генри:

— Почему ты бросаешь вызов судьбе? Это дурной тон!