Это не было ошибкой

Пролог

Самец белой куропатки не знал, что является гордой официальной птицей-символом штата Аляска. Да и откуда ему знать? Он же птица. Но за то, тем, чем он сейчас занимался действительно стоит гордиться. Он, в отличии от многих самцов, например, того же человеческого вида, участвовал в воспитании птенцов, а сейчас, не ощущая страха (если птицы вообще могут его ощущать) он уводил хищника, опасно приблизившегося к гнезду, вглубь ледяной пустоши, разреженной лишь горами. К сожалению самец белой куропатки не был самкой, а на земле наступила весна. Потому оперение его головы изменило цвет: с идеального для маскировки в снегах белого на каштаново-коричневый, как и подобает для самца в брачный период. Самец белой куропатки не заметил, что залетел туда, где обычно птицы не летают, за много поколений в их генетической памяти эта территория отмечена, как опасная. Он был увлечен одной задачей — спасти потомство.

Самка белоголового орлана не знала, что является главным национальным символом Соединенных Штатов Америки. Да и откуда ей знать? Она же птица. Но зато, в этой гонке она точно была главной, потому что была выносливее и сильнее самца белой куропатки, а расстояние между ними стремительно сокращалось. Но сейчас, сам факт наличия этого расстояния играло ей на руку (на лапу?), она конечно же и об этом не знала. Самка белоголового орлана тоже не заметила, как в погоне переместилась в опасную зону. Она была увлечена одной задачей — охотой.

Самец белой куропатки внезапно застыл, съежился, и стремительно упал вниз по выпуклой дуге. Самка белоголового орлана не успела поймать его на лету, потому ей пришлось приземлиться на снег и выудить провалившегося на несколько десятков сантиметров самца белой куропатки. Только этот факт спас белоголовую птицу от той же участи, которая постигла ее обед — мгновенная смерть от столкновения с одним из самых мощнейших магнитных полей, созданных человечеством.

Прямо перед крылатыми созданиями находится объект, на который не то чтобы залетным птицам, но даже президенту любой (я не шучу, действительно любой) страны нет шанса попасть. Но мы, мой дорогой друг, получим такую уникальную возможность.

Магнитные поля — это всего лишь один из слоев защиты, скрывающих от лишних глаз научный центр “Генезис Фарм”. С воздуха он выглядит как естественный ледниковый наддув: геодезические купола сверху покрыты радиопоглощающей белой пеной, имитирующей снег, тепловой выхлоп реакторов пропускается через подземные змеевики, остужаясь до температуры вечной мерзлоты, а лазерные дальномеры по периметру глушат любую гражданскую оптику, решившую сфокусироваться на этом квадрате с пролетающего над центром самолета. Голографические маскировочные поля, системы подавления радиосигнала и генераторы ложных спутниковых снимков всегда активны, как и композитные панели, глушащие тепловой след — на случай, если купол, дальномеры и радиаторы подведут. Но даже если и поля с системами подавления не помогут, в центре имеются и другие способы решения проблем, влекущих рассекречивание. Способы дальнобойные и мощные.

Центр «Генезис Фарм» не существует на картах. Для спутников он был шумом — случайным отражением северного сияния, артефактом ионосферы. Для самолетов — зоной турбулентности, которую обходят десятью градусами вправо. Для мира — это было просто еще одно белое пятно на Аляске, где вечная мерзлота поглощала все: звуки, тепло, следы. Ловушки для дронов — от помех до ложных целей, всегда активны, но еще ни разу не понадобились, может кого-то и манит зрелище северного сияния, которое обитатели “Генезис Фарм” имеют удовольствие видеть чаще, чем кто либо другой, только вот ледяная пустыня не выглядит привлекательной для такого созерцания. Разве что может случайно залететь пара крылатых созданий, как наши друзья из начала повествования, которым повезло меньше, чем другому крылатому созданию, живущему в самом центре, но о нем позднее.

Место для центра было выбрано крайне удачное, но в этом нет ничего удивительного. Ведь может показаться, словно центр проектировали не люди, а параноики с научными степенями, только вот на самом деле — это почти правда. Научный фармакологический центр “Генезис Фарм” проектировали великие умы, это место, созданное учеными для ученых. И здесь действительно наука граничит с одержимостью.

В этом высокотехнологичном ковчеге, на единственном кусочке Аляски, который, хоть и не на государственном уровне, но все-же принадлежит русским, живет наука, жадность и страх. А еще там живет несколько десятков золотых умов. Ученые, являющиеся ведущими в своей сфере, защитившие от двух и более докторских диссертаций, имеющие по несколько степеней, номинанты на нобелевскую премию, и даже ее лауреаты.

Здесь работают наследники научных династий или гении с «доказанным коэффициентом полезности». У каждого из них есть личная дизайнерская лаборатория, со всем необходимым новейшим оборудованием, под нужды конкретного ученого, кабинет, присоединенный к лаборатории и номер на верхнем ярусе, не уступающий президентскому люксу. Разве что наоборот, превосходящий, ведь обычный президентский люкс вряд ли может похвастаться видами на северное сияние, которое жители верхнего яруса “Генезис Фарм” могут наблюдать, благодаря уникальным маскировочным полям, работающих лишь на зрение тех, кто находится снаружи. Эти номера оснащены гранитными стенами с инкрустацией метеоритного железа, пахнет там дорогим фильтрованным воздухом, с ионизацией альпийских лугов, обслуживание же производит только персонал в униформе от Loro Piana. И никому не приходило в голову, что это пустая трата денег на понты, потому что эти самые понты сопровождали с самого детства местных носителей золотых умов. При проектировании центра, вероятно, наоборот руководствовались тем, как бы найти больше возможностей для пустой траты денег, ничем другим панорамный ресторан с прозрачной крышей на самом верхнем ярусе (в обычном жилом доме он был бы чердаком) объяснить невозможно.

Кроме наших драгоценных ученых таким номером может похвалиться нынешнее руководство, а также три психолога, общение с которыми является обязательным для большей части жителей “Генезис Фарм”. Но постой, кажется тебе бросилась в глаза одна фраза, и появилась догадка, что раз есть “верхний ярус” то наверняка есть и нижний?

Так-то оно да не так. Средние этажи научного центра заняты описанными ранее лабораториями, просторным холлом, столовой (а соответственно и кухней, но скрытой от изнеженных глаз наших гениев), местами для отдыха, такими как спортивный зал, бассейн и конечно же теннисный корт, любимое развлечение богачей, как же без него? Удивительно, что никто не подал идею организовать в центре конюшню, чтобы удовлетворить рвение к еще одному, не менее любимому их развлечению, но пока что без коней.

На нижних этажах, все же называемых цоколем, а не нижним ярусом, так как расположены эти этажи уже под землей, оборудовано просторное бомбоубежище, и тем, кто находится внизу было бы быстрее и легче всего спастись в случае его необходимости, но на этом, увы, плюсы цоколя заканчиваются.

Там, внизу, размещено множество технических помещений, закутков, где ведут свою работу те, кто обеспечивает центру статус секретного. Но кроме того, в цоколе есть и жилые комнаты. Ну а куда еще селить этих многочисленных программистов, уборщиков, лаборанток, посудомоек и поваров, техников и прочих слесарей? Стоит заметить, персонал, обслуживающий номера верхнего яруса не в счет, VIP горничные уровня A, повара, выкупленные из мишленовских ресторанов и личные ассистенты тех ученых, которым они нужны, конечно же имеют свои метры на верхнем ярусе, без панорамных окон, правда, но чем богаты. Но даже они про жителей цоколя говорят “подземельщики” и недовольно морщат носик. В комнатах цоколя нет окон, обстановка внутри простая, чтобы покрыть минимум потребностей с помощью однотипной дешевой мебели из IKEA и не менее дешевых кондиционеров.

Жители цоколя хоть и не являются ведущими учеными, все, без исключения, имеют высшее образование и являются высококвалифицированными специалистами своего дела. Что касается ассистентов и лаборантов — это те люди, что имеют красные дипломы, за спиной многих из них научные статьи (хвалиться которыми на верхнем ярусе считается дурным тоном, как похвалиться последней моделью Vertu — очевидным для их статуса и положения), кое-кто даже защитил докторскую. Ими движет страсть и расположенность к открытиям. Но пришли они в науку из амбиций, а не из династий — без денег, без связей, без имени, но с острыми локтями и надеждой пробиться. Только вот пропасть между цоколем и верхним ярусом почти никем не была преодолена, как бы человек не старался, за исключением нескольких единичных случаев за десятки лет существования центра, которые многим уже кажутся просто байкой. Но это не освобождает от обязательства предоставить личный перспективный проект, любого человека, желающего приблизиться к заветным лабораториям, пусть даже протирать пробирки. И если разделение на ярусы в данном центре жоще, чем в средневековом замке, как бы его руководство не пыталось делать вид, что они прогрессивны и не делят людей по статусу, то необходимость быть отданным науке от и до — у любых работников лаборатории не делится.

Как и снаружи, внутри научного центра действовала многоуровневая система защиты: электронные двери, за которые попадают строго по пропускам, отсутствие связи с внешним миром, постоянная проверка профпригодности, обязательное посещение психологов, необходимость строго следовать правилам центра. Сюда не попадают случайные люди, отсюда не выносят секреты, любая утечка информации из этой крепости могла стоить карьеры, свободы и… жизни. Здесь живут лучшие умы — и здесь же кипят зависть, соперничество и амбиции.

Но не смотря на всю эту важность, серьезность и секретность в центре “Генезис Фарм” четыре раза в год происходят масштабные Фуршеты, для которых, вероятно, и был построен тот ресторан на самом верху. Ведь любители отдыхать на полную и сорить деньгами не могут отказать себе в этом даже в таком месте, как засекреченный научный центр, затерянный в тундре и снегах Аляски. Каждый сезон прилетают частные Airbus A380 или Boeing 747-8 (о вкусах не спорят, не все выбирают одну модель) с родственниками местных ученых, учредителями, спонсорами, чиновниками (правда только, если они могли в перспективе стать спонсорами), модными учеными внешнего мира, а также знаменитостями, в основном актерами, играющими великих умов и супергероев.

За три дня до фуршета грузовые дроны и вертолеты начинают тоннами завозить в центр устриц Жилардо, охлажденного камчатского краба, черную икру, шампанское Dom Pérignon и прочие вкусности, перечисляя которые, я бы наверное заполнила половину текста от пролога. Главная цель — вручение «Золотого Гранта» — нелимитированный бюджет на следующий квартал, ну и награждение успешных. Ради этого последние идут на откровенный саботаж, забыв о чести своих династических фамилий: подкручивают конкурентам настройки центрифуг, воруют презентации и распускают слухи, не лично, конечно, а через купленные руки, тело от которых обитает в цоколе.

Так развлекаются небожители с верхнего яруса, но есть источник дофамина, доступный и для остальных обитателей научного центра “Генезис Фарм”. Та самая птица, которой повезло намного больше, чем самцу белой куропатки из начала повествования, да и больше, чем самке белоголового орлана, если быть честной. Это африканский серый попугай, который свободно передвигается по всему центру (это продлится недолго), но логово его находится в холле, в виде клетки, вокруг которой висят бархатные алые портьеры, ведь богатство должно быть богатым, не так-ли, мой друг? Он получает только самый качественный корм, вручную отобранный персоналом кухни, среди них даже есть шутка — если кто-то устает, но не хочет использовать законное время на обед, то говорит, театрально вздыхая: “пойду на корм попугаю”.

Однако, лучший корм, среди кормов всех птиц мира, не мешает ему требовать у проходящих мимо людишек, кусочек яблока, или другой еды, с которой человек имел неосторожность появиться в холле. И если человек не делится, то слышит возмущенный крик: «Почему ты бросаешь вызов судьбе, сэр? Это дурной тон!». Попугай, которого кстати зовут Лорд Генри, является точкой пересечения любви всех, кто постоянно находится в центре, вне зависимости от статуса. Любовь, все таки, великий уравнитель, и это не последний раз, когда она даст нам в этом убедиться.

1. Та самая глава, где все пойдет не так.

— Ну же, миленький, скажи ми-ле-ди — Стася протянула вперед ладонь с лежащим на ней кешью, попугай на лету забрал гостинец и тут же вернулся на свой наблюдательный пункт — верхушку фонтана. Молча.

— Он говорит только тогда, когда сам изволит возжелать, — усмехаясь заметил Вениамин Фрейн, который, проходил мимо и остановился понаблюдать за тщетными попытками Стаси.

— Знаю, Вениамин Львович, но не могу перестать пытаться, — ответила Стася, в свою очередь заметив оттопыренный карман его пиджака Armani, и мысленно усмехнувшись тому, какие веселые будут сессии у его сегодняшних пациентов, после содержимого по его мнению, совсем не заметной фляжки.

Психолог удалился в сторону столовой, если он и хотел поболтать со Стасей, то, услышав обращение к себе, явно обиделся на отказ называть его просто — по имени. Конечно же, Стася упомянула его отчество не случайно. Не смотря на то, что девушка искренне любит учится, и не только в профессиональной сфере, все же она терпеть не может, когда ее поучают. Уже через пол минуты ей стало бесконечно жаль одинокого Вениамина, явно пытающегося подружиться и сказавшего свое замечание не со зла. На следующем сеансе Стася твердо решила быть мягкой.

Она бросила разочарованный взгляд на попугая, со вздохом села на один из пугающе мягких, огромных диванов и тут же посмотрела вокруг себя, не помяла ли чего, не было ли у нее грязи на одежде, которая способна немедленно превратиться в пятна на буржуйской мягкой мебели.

Честно говоря, находиться в холле ей нравилось и не нравилось одновременно. Она была без ума от Лорда Генри, и даже не обижалась на его нежелание ответить хоть одним из нескольких сотен слов, известных ему. Только вот обстановочка вокруг удручала, может кого и удручает вид слякоти или серых стен, Стасю же на органическом уровне отталкивал откровенно кричащий шик обстановки в холле. Стену украшало огромное арочное окно, по бокам с которым соседствовали еще два обычных, но больших окна, почти в пол открывали вид на заснеженные горы, отсюда часто было видно северное сияние, и если бы это было единственным шиком холла, то вопросов у Стаси бы не возникало. Только вот явно оригинальные картины на стенах, этот фонтан, дорогущие горшки с не менее дорогущими цветами, итальянские кресла и диваны, мраморный пол, по которому страшно ходить, столики, как она однажды увидела в каталоге, стоящие больше их с мамой квартиры и безупречные бархатные портьеры даже, блин, у попугая… Все это вызывало зуд и дискомфорт, но выбора не было. Дима просил подождать здесь, чтобы пойти в столовую вместе.

Холл был единственным местом с элитной обстановкой, в которое имел доступ любой обитатель центра, он был лицом “Генезис Фарм”, которое должны видеть все, вероятно, дабы помнить, что мы находимся на территории напыщенных толстосумов.* А на фоне лабораторий, столовой и тем более помещений цоколя, холл казался словно созданным не для этого здания. Или же она, Стася, создана не для этого места? Даже если и так, оно надежнее всего, и о своем решении присоединиться к жителям центра, девушка не жалела.

*[Прим.автора: Стася не знала, что каких-то пару десятилетий назад обитатели цоколя не имели права омрачать своим присутствием холл, спроектированный итальянскими дизайнерами, славящимися безупречным вкусом. Раньше вместо холла для того, чтобы добраться в столовую обычным смертным приходилось проходить по узкому коридору, соединяющему зону приема пищи и лестницы цокольных этажей. Но новый директор, считающийся слишком прогрессивным по мнению многих акционеров, открыл холл для всех, чтобы сделать помещение местом, отражающим общность обитателей научного центра “Генезис Фарм”]

Время шло, а друг все не показывался. Где его черти носят? Договаривались же всегда ходить на этот дурацкий обед вдвоем. Обязательный общий прием пищи в одном помещении для жителей верхнего яруса и цоколя Олег Корнилов, директор центра, ввел полгода назад, за месяц до прибытия сюда Стаси. Подготовил гостеприимный подарочек, ничего не скажешь. Совместное время, которое по мнению Олега Корнилова должно объединять людей на фоне общей страсти к науке и совместных задач, превращалось в маскарад позора. Небожители бросали на выходцев из цоколя презрительные взгляды, не особо скрываясь обсуждали их и фыркали, некоторые им скалились в ответ. Происходили тихие стычки, которые потом могут перерасти в проблемы уже на рабочем месте, или же в потерю этого самого места.

Для Стаси каждое посещение этого ада — ад, и она точно не хотела терпеть унижения, либо идти в заведомо неравный бой с теми, кто во власти повлиять на ее положение. Девушка до паники боится вылететь отсюда, потому обычно пропускала обед, питаясь подножным кормом, или готовя сама себе на небольшой, но очень даже уютной кухоньке, расположенной в жилой части цоколя, так же мудро обычно поступают и многие другие. Но сегодня директор будет присутствовать на обеде лично, так что всем придется сделать вид, что они довольны и дружны. Не понятно, правда, зачем.

Девушка не выдержала ожидания и порыскав в карманах решила произвести еще одну попытку выйти на разговор с Лордом Генри. Но птица лишь исправно ела орешки, но молчала. Молчала.

Мимо проходил один из небожителей, попугай резко обернулся на него, даже крошку ореха уронил, потому что заговорил.

— Сэр, вы сегодня особенно блестите! Наверное, новый слой высокомерия нанесли? — Стася чуть не хрюкнула от смеха, а соперник Лорда Генри даже не поднял головы от планшета. Похоже, он не услышал комментария в свою сторону.

— Не расстраивайся, дружок, — прошептала Стася — такие как он не обращают внимание почти ни на что. Кроме себя и своей науки. Одним словом — доктор скукота.

— ДОКТОР СКУКОТА! ДОКТОР СКУКОТА! — загорланил попугай, впервые за долгие месяцы попыток повторив слова Стаси, а арочный потолок немедленно наделил его крик эхом.

Девушка залилась краской, и немедля поспешила удалиться, не оборачиваясь. Обратил ли на нее внимание обитатель верхнего яруса, догадался ли он, что это лаборантка невольно научила попугая такому обращению, проверять вовсе не хотелось.

Обед проходил спокойно, напряжение и вражда не выходили за рамки, только лишь витали невидимой дымкой в воздухе, которую можно было почти ощутить, словно озон перед грозой. Более того, при директоре некоторые, кто лелеял надежду завести дружбу с небожителями, набрались смелости и заводили разговоры, которые последним приходилось скрипя зубами поддерживать. Правила центра, чтоб его, иногда били не только по нижним этажам. Стася с любопытством посматривала на этих мечтателей, но сознательно избегая любого зрительного контакта, особенно со спустившимися сверху. Как говорится, не смотри хищнику в глаза, ведь в дикой природе прямой и длительный зрительный контакт воспринимается как открытый вызов, угроза или демонстрация агрессии. Девушку же устраивало ее положение мирно жующей свою травушку газели, не вступающей в конфликт и готовой дать деру при первой необходимости. Так же, с не меньшим любопытством, она поедала киноа с какими-то неведомыми ей ранее, явно морскими гадами, — общие обеды всегда отличались подобными блюдами, которых в обычной жизни никогда бы ей и не отведать. В момент очередного занесения ко рту ложки рядом с ней скрипнул стул.

— Опять его высматриваешь? — спросил Дима, снимая наушники и вешая их на шею. Парень поставил перед собой поднос с тарелками, на них красовались все виды мяса, которые были сегодня предложены, и в компании к белку — одинокий огурец.

— Мне незачем, после обеда же увидимся, — насупилась Стася, и тут же ушла в нападение: — почему ты опоздал? Я попала в такое идиотское положение!

— Задержало начальство, нужно было проверить трафик из центра, кто-то очень умный нашел способ обходить блокировки и воспользоваться соцсетями, — Стася тут же сменила выражение лица с обиженного на испуганное. Дима снизил голос: — нет, я не о том маленьком исключении, которое делаю для тебя. Если ты не заметила, “кто-то очень умный” звучало с сарказмом, а я — чистый гений. Так что за положение у тебя там случилось?

— Фух… я уже было испугалась.

— Не бойся, Миронова, если я обещал цифровой щит, то он у тебя будет.

— Тю, рыцарь деланный, — Стася хихикнула. —И кем оказался этот умник?

— Одна талантливая маникюрщица с верхнего яруса.

— Что? — хихиканье перешло в смех.

— Я серьезно. Ей бы не ногти пилить, а рядом со мной сидеть и заниматься цифровой безопасностью центра. Она захотела посмотреть новые тренды на дизайн, понимаешь ли, и, судя по ее запросам потом любезно предоставила доступ всем остальным сотрудникам салона. Прически, оформления бород, новые технологии татуажа, чего там только не было.

— И чем это… ну, закончится? — спросила Стася, внезапно перестав смеяться и осознав, что здесь такие проступки не прощают. В подтверждение ее догадки Дима махнул рукой в сторону, тем самым показывая на мир за границами центра. — Глупо.

— А анонимный аккаунт с видео лаборантки из секретного центра вести не глупо?

— Ни одежды, что бы меня выдала, ни оборудования, которое есть только тут, я не свечу. Только маленькие детали, которые могут находиться в какой угодно лаборатории в этом мире. К тому же, мой аккаунт на английском. У меня все под контролем.

— Ага, моим, — друг шуточно нахмурил брови, но это выражение перешло в серьезное, когда он увидел человека за спиной Стаси.

— Настенька, как закончишь, приходи в лабораторию, я буду тебя ждать в зоне холодильной аппаратуры.

— Да, конечно, Марк Павлович! — Стася сглотнула не проживав, и с секунду подумав, осталась ли еда во рту и на зубах, решила остановиться на улыбке одними губами и паре взмахов ресниц, которые тут же посчитала лишними.

— Милая, мы же не чужие. Сколько раз просить обращаться ко мне по имени?

— Но… — девушка неловко окинула взглядом людей вокруг себя. В отличие от обычных совместных обедов, когда элита садилась на столы, буквально стоящие в возвышении, а цоколь там, где придется, в этот раз обитатели центра сидели вперемешку, как того требовал директор.

— А, — Марк махнул рукой и понимающе улыбнулся, продемонстрировав очаровательные ямочки на щеках. — Да при ком угодно называй по имени, не думай о такой ерунде.

— Хорошо М-марк!

— Х-хорошо М-м-марк, — тут же передразнил ее Дима, стоило собеседнику Стаси удалиться. — Ты как собачка! Любого готова порвать за Настеньку, трясешь паспортом у лица, крича с пеной у рта, что имя Стася не сокращение, а фактическое, использованное при регистрации. Но этому соболю только улыбаешься!

— Да ну тебя, это просто уважение к руководителю. Он ведущий дерматолог центра в конце концов. У него есть восхитительная идея, создать средство для таких как ты, которое без вреда для кожи выведет даже тьму веснушек. Правда, пока эта идея еще в зачатке. Но это будет прорыв!

— А в итоге он лишь клепает коммерческие заживляющие гели, которые особо ничем друг от друга не отличаются, и уж точно ничем не отличаются от старого доброго пантенола, — друг закатил глаза, а после отвел взгляд. **

**[Прим.автора: Тут стоит заметить, что Дима отвел взгляд из-за легкой обиды. Дело в том, что его задело то, как Стася упомянула его веснушки, словно нечто, от чего каждый непременно захочет избавиться. Потому что Дима любил свои веснушки и даже гордился ими. Внешность таких парней, как Дима называют модельной, его веснушки имеют красивую форму и расположены так, что придают лицу практически ангельское очарование. Четкие скулы, брови идеальной формы и яркие зеленые глаза, вкупе с густыми, слегка вьющимися коричневыми волосами, окончательно обеспечивали парню перспективу большого успеха в сфере моделинга. Они с родителями всерьез рассматривали такую перспективу и ходили на фотосессии и пробы, мальчик даже снялся в рекламе очень дорогого конструктора, за гонорар с которой родители купили новую машину. Но длилось это примерно до двенадцати лет. Именно в этом возрасте стало трудно отрицать, что Дима — гений информатики и просто рожден для работы с кодами, шифрами и промтами, и судьба ему в раннем возрасте получить награду в виде необходимости носить очки, а не в виде рекламных контрактов с дорогими брендами. Он никогда не скажет об этом Стасе, несмотря на то, что они близкие друзья уже около десяти лет, потому что считает тему неловкой и неуместной. Так что я решила рассказать это тебе сама, мне то стесняться нечего.]

— Гели, которые пользуются успехом. И между прочим, к последнему я приложила руку, причем нехило, — она нарочито гордо вздернула подбородок.

— А имя твое хоть где-то в этой работе упоминается?

— Да что ты занудничаешь? — Стася вскочила. — Между прочим, сейчас он работает над докладом по регенерации эпидермиса, а это путь к кремам с омолаживающим эффектом…

— Ты с ума сошла? Это же твое направление! — Дима тоже поднялся. — Скажи-ка мне, кто правит его формулы и ошибки в расчетах, кто как бы случайно накидывает идеи? Твой проект для входа в “Генезис Фарм” буквально называется “Эпидерма”! Я думал, что ты почти перестала над ним работать, когда он выполнил роль входного билета в это место. Но нет же, работаешь, только не для…

— Хватит, — процедила Стася. — Если судить по твоей логике, то все у всех воруют.

— Не все. Лишь некоторые самовлюбленные…

— Мне пора.

— Он даже не дал тебе нормально поесть, пришел и подорвал посреди обеда, — крикнул вслед Дима, но Стася уже неслась прочь, бешеная, как фурия.

Но счастливая, и с бабочками в животе, ведь он ее ждет.

Конечно, она влюблена в Марка! До нелепого, до мыслей перед сном, до дрожи в коленях, и что в этом плохого?

Стася протирала столы, сверяла расходники и украдкой смотрела на Марка, улыбающегося, теплого, который обсуждал с ней крема и биопсии, правда никогда не замечал, как дрожат ее руки, когда она подает ему пробирки, но это и ни к чему. Ее секрет должен остаться ее секретом, пока у него не появится подобный.

От мысли о взаимности сердце Стаси подскочило и ухнуло к пяткам.

— Настенька, милая, я совершенно запамятовал, ты вроде обещала подсказать мне по методике? Сама понимаешь, я закончил простое образование очень давно, много неважного и базового выветрилось.

— Да, конечно, — она помедлила, краснея от того, каким идиотским способом предоставила ему записку с уточнением по методике, не любовную, но все же, когда она это делала, на губах витала блаженная улыбка. — Она у вас в кармане.

Марк нахмурился, удивленно вскинул брови, но тут же мягко улыбнулся, и у Стаси отлегло. Какой же он все-таки понимающий и добрый, и какая же у него красивая фамилия, а как горячо он выглядит, всего лишь расстегнув две пуговицы на рубашке. Стася Соболева, звучит, же? Она сама не заметила, как хихикнула.

— Вы что-то сказали? — он вскинул голову, отвлекаясь от микроскопа и одна из его прядей немного сбилась, придавая красавчику слегка нелепый и милый вид.

— Нет, я… чихнула, — она в ту же секунду она начала корить себя за глупую и совсем не нужную ложь, но взглянув на часы спохватилась. — Простите, Марк Павлович, то есть Марк. Но я сейчас быстренько приберусь и мне нужно бежать, сегодня моя очередь дежурства у одного из докторов, который отказался от постоянной лаборантки. Извините, что не могу сегодня задержаться.

— Правда? — он грустно качнул головой, отчего его прекрасные локоны пришли в плавное движение, и, похоже неосознанно, выпятил губу. — А я думал, у нас только-только начало получаться.

“У нас только-только начало получаться”, — прозвучали в голове его слова, неужели он имеет ввиду то, о чем она думает?

— Ну, если я правда очень нужна, — она замялась. Выходит, если она задержится тут и потом пойдет в лабораторию по дежурству, то сегодня ни минуты не уделит своему проекту, и даже не сможет прочитать пару страниц “Куджо” Стивена Кинга перед сном. Только душ и на боковую, так себе денечек.

— Очень нужна.

— Хорошо, я задержусь! — Слова вырвались раньше, чем она даже попыталась их обдумать.

Когда Марк прощался со Стасей, уходя спать, она вновь заметила его странное выражение лица. Мужчина на секунду сморщился, словно ему не нравится запах, было сложно убедить себя, что ей это кажется. Это сильно печалило, потому что аромат, которым она пользовалась, был очень важен для девушки. А когда она все-же почти смогла отбиться от мысли, что Марку не нравится “Snoopy” малиновый щербет, память все же подкинула пару моментов, когда дерматолог морщился и уточнял, так сильно ли она, Стася любит конфеты, которыми от нее опять пахнет?

Она взглянула на часы. Почти двенадцать, около часа, а может и полтора на уборку, стерилизацию, замену расходников, и она будет свободна… для новой работы. Без Марка в лаборатории решение задержаться уже не казалось таким уж классным.

Зато у них наметился явный прорыв, Марк наконец, понял, какие именно изменения Стася предложила внести и начал пробовать варианты их внедрений. Пока безрезультатно, но ведущий дерматолог центра оценил идею, так что все точно должно получиться.

Стася осмотрела фронт работы, вздохнула, вспомнив, что нет с собой наушников, неужели нужно как Дима, постоянно таскать их на себе, на случай если понадобятся? Или ходить с рюкзаком по центру? Но это явно будет выглядеть нелепо. Спуститься за наушниками до цоколя? Нет, это предположительная трата времени, минимум двадцати минут, а Стася, как только ушел предмет ее придыханий, уже начала зевать.

Включив подкаст “Дневники Лоры Палны” прямо на динамике телефона, она взялась за уборку. Уже к середине выпуска про Спесивцева девушка пожалела о своем поступке. Тишина лабораторий и пустой коридор, видневшийся за открытой дверью, наводил страха. Она тревожно захлопнула дверь, выключила подкаст и ускорилась, как только могла, в спешке разбила одну мерную колбу и, чертыхаясь начала собирать разбитое стекло.

Как вообще могут уложиться в человека настолько противоположные черты? Чуть ли не заячья пугливость и любовь к ужасам и тру крайму? Тот, кто создавал восприятие мира Стаси, наверняка проводил эксперименты, или вообще развлекался.

На миг она задумалась о том, что вообще-то есть причина наличию в ней словно бы полярных черт и интересов, но помотала головой, отгоняя мысли. Не время предаваться унынию. Впереди уборка в еще одной лаборатории. И если тут все привычно и словно витает дух прекрасного Марка, то в лаборатории по дежурству она была лишь несколько раз. Стасе почти не попадались смены в правом крыле, где эта сама лаборатория находилась. От того, что место было почти незнакомым, становилось очень жутко.

Правое крыло частично состояло из отдела магнитных разработок. Это один из самых засекреченных, даже для обитателей “Генезис Фарм”, отделов, сотрудников которого, видит разве что только руководство. Такой статус делал правое крыло словно бы призрачным, пустым. Или она сейчас себя накручивает?

Закончив свою основную работу, девушка нехотя поплелась на вторую работу. Но приблизившись, с облегчением заметила, что в ее точке назначения кто-то есть. Не придется шарахаться, как зайцу от каждого звука, или того хуже — вслушиваться в звенящую тишину.

“Только бы не маньяк, или же призрак”, — тут же пролетело в тревожной головушке. Стараясь не думать о том, что доктора и врачи часто становятся самыми бессердечными маньяками, потому что теряют понимание ценности человеческой жизни, из-за специфики работы, Стася медленно приближалась.

Облегчение девушки длилось недолго. Когда фигуру стало возможным рассмотреть, Стася не смогла сдержать разочарованный стон. Только этого еще не хватало. Лица мужчины не было видно, он стоял спиной, но по осанке, задникам темно коричневых ботинок, наверняка стоявщих, как почка, и по виднеющемуся над воротником докторского халата вороту кашемировой водолазки, стало точно ясно: перед ней, собственной персоной, стоял доктор скукота.

Что вообще он тут делает в пол второго ночи, какого ляда так задержался? Нормальные люди уже спят! Стася переплела волосы из хвоста в небрежный пучок, застегнула халат, чтобы не было видно принта на футболке, и молясь, чтобы доктор скукота не запомнил ее после инцидента с Лордом Генри, практически неслышно прокралась в лабораторию.

Мужчина замер на секунду, явно ощутив ее присутствие, но не обернулся и продолжил работу над вычислениями, к счастью он находился в компьютерной зоне — где ей ничего не нужно убирать. Не выпуская из одной руки планшета, он в то же время сосредоточенно стучал по клавиатуре второй рукой и постоянно сверял данные. Даже не поздоровался и не удостоил взглядом, ну и она тогда не будет. Какой напыщенный индюк нарисовался! Стася решительно не могла понять, что лучше — одиночество в полупризрачном крыле, или компания человека, с которым явно скучно даже его коллегам-занудам.

Поначалу работа шла медленно, потому что приходилось разбираться в том, где тут что находится. Девушка старалась действовать как можно тише, чтобы не дай кот, влюбленный в свой планшет индюк не обернулся и не узнал ее.

Вскоре работа была почти завершена — доктор скукота в отличие от Марка и многих своих коллег, клал все инструменты обратно на место, закрывал оборудование и складывал расходники в мусорку, именно складывал — Стася видела аккуратные стопочки в ведре. Заметить, что в лаборатории только что велась работа, можно было разве что по нескольким микро и крио пробиркам, которые мужчина оставил в холодильной зоне и положению нескольких центрифуг, которыми явно совсем недавно пользовались. Девушка вынула пакет с немногочисленным мусором из корзины, и уже было хотела обернуться и попрощаться — каким бы доктор скукота не был индюком, его аккуратность сэкономила Стасе почти пол часа жизни на сон.

Только вот обернуться она не успела. Тело начало обмякать, в глазах стремительно темнело.

“Все-таки маньяк” — пронеслось у девушки голове и она упала, едва успев схватиться за стол, что лишь немного смягчило падение, так как быстро рука ослабла.

2. Глава, в которой мы понимаем, что именно пошло не так.

Когда Артур* открыл глаза, лаборантка, показавшаяся смутно знакомой, возилась около его холодильного оборудования, что тут же привело мужчину в чувство.

*[Прим.автора: Да, дорогой друг, я использую всем приевшийся способ повествований в формате POV (Point of View), и искренне надеюсь, что тебя не сильно будет раздражать то, что мы следим не за одним, а за двумя людьми. История, которую я хочу поведать, обязывает. К тому же никто из них ни вел дневника и не писал длиннющих писем сестре, как у Мэри Шелли (той, что написала Франкенштейна), и я почти уверена, что тебе ой как бы не понравилось читать половину событий романа в виде дневника, без диалогов. Так что давай договоримся: ты даешь данному формату повествований шанс, а я… а я буду тебе благодарна за это, и расскажу интересную историю.]

— Вы не могло бы осторожнее? Там хранятся ценные образцы, стоит только некорректно закрыть или же сбить выставленную температуру, и беды не миновать.

Девушка явно раздраженно обернулась, несколько не вежливо и нарочито вздохнула, водя по генетику недовольным взглядом.

— Ну извините, что искала для вас воды. Вы долго не приходили в себя, я вообще то помочь хотела.

— Вода в крайнем холодильнике, на котором надпись “Food&H2O”, — он кивнул в сторону бытового холодильника, который, строго говоря отличался от рабочего оборудования и без всяких надписей.

— Надо же, — девушка нервно хихикнула, вызвав этим желание у Артура переместиться в любое другое помещение, он решительно избегал общества неуравновешенных людей. — Я просто увидела буквы и цифры, даже не стала читать, подумав, что это название образцов или типа того. А это всего лишь надпись о еде и воде.

Лаборантка несколько секунд выжидающе посмотрела на генетика, вновь невежливо вздохнула, открыла холодильник, достала бутылку “ROI Mineral Water” и, подойдя, протянула ее Артуру. Он не хотел пить, но почему-то взял бутылку. От осознания того, что поступил иррационально, похоже сморщился, потому что девушка спросила.

— У вас что-то болит?

— Нет.

Артур ответил кратко. Он совершенно не поддерживал традицию, которая развита в обществе — разглагольствовать и говорить в нескольких предложениях то, что можно сказать одним словом.

Мужчина осмотрелся. Ничего не изменилось, все вещи на своих местах. Но по какой-то причине он потерял сознание, кстати, насколько?

Артур увидел 2:45 на своих часах модели “Calatrava” от “Patek Philippe” — подарке матери на день рождения. То, что у Артура уже были такие часы, и он буквально с ними сидел на праздновании, ни ее ни его даже не смутило. Запасные дают спокойствие, что если испортятся одни, он может их быстро заменить на удобные и проверенные.

Итак, выходит, что он был без сознания более, чем пол часа. Это понять удалось, непонятно другое. По какой причине он терял сознание, если буквально вчера проходил чекап организма, который показал идеальные результаты, а сегодня вовремя принял с помощью пищи и электролитов необходимые для организма микроэлементы.

Тогда остается одно. Время. Прошло пол ночи, и сегодня не первый раз за последний месяц, когда он задерживается в лаборатории до раннего утра. Значит, это результат накопленного недосыпа. Увы, он не мог сейчас иначе, сейчас, когда до желанной формулы, к которой он шел более десяти лет, так близко. Формула, которая замедлит старение человека на 15%, словно бы уже виляла перед ним хвостом, и ему оставалось лишь догнать, и схватить ее за этот самый хвост.

— Я сначала, простите, конечно, но подумала что это вы напали на меня, — вновь заговорила девушка, чем немало привела генетика в раздражение. Артур не любил звук человеческих шагов, а ее шаги были практически не слышны, как и деятельность, у него даже мелькнула идея отметить данную лаборантку как предпочтительную. Но ее бессмысленная болтовня приводит к решению, что такой отметки она не удостоится. Тем временем болтушка продолжала: — С тряпкой, пропитанной хлороформом например, которую я не успела заметить или почувствовать, потому что мгновенно начала выключаться. Но, очнувшись, увидела, что вы без сознания тоже. Мне даже немного стыдно, что я о вас так подумала.

— Меня зовут Артур Игоревич Лазарев. А вас как зовут?

— Стася Миронова, — представилась лаборантка, упустив отчество.

— Чтож, Анастасия, спешу вас огорчить. Вы слишком много смотрели низкокачественного кино, которое развило в обществе заблуждение. На экране этот метод показывают как безотказное средство: жертва теряет сознание за одну секунду. В реальной жизни это работает совершенно иначе. Чтобы человек уснул от хлороформа, ему нужно непрерывно вдыхать пары вещества от пяти до десяти минут. Более того, жертва не отключится мгновенно и успеет оказать активное сопротивление. А самое важное — хлороформ очень быстро испаряется на воздухе, поэтому просто носить смоченную тряпку в кармане бесполезно, и это я уже молчу о том, насколько вещество токсично, и как легко ошибиться с дозой и привести к удушью с летальным исходом, вместо сна. Постойте, вы тоже теряли сознание?

— Меня зовут Стася! — девушка посмотрела на Артура с нескрываемой злостью. — Зачем вы коверкаете мое имя? Или вы считаете, что у любого имени должен быть длинный вариант? Кто же вы тогда? Артуриан, получается? И да, мир не крутится вокруг вас, и да, я тоже теряла сознание, о чем вам и говорила, перед вашей бессмысленной тирадой про хлороформ!

Артур долго смотрел на собеседницу, но все же не сказал и слова, вместо этого начал мерить помещение шагами. Он решил не объяснять ей, что ее случай — это очень редкое исключение, а ее имя практически всегда является лишь вариацией полного имени “Анастасия”. Девушка уже показала свою невежественность, отреагировав с обидой и агрессией на самое важное, что человек может дать человеку — на знания, которыми он поделился. Вновь тратить энергию на обучение этой хамоватой лаборантки общеизвестным вещам Артур более не желал.

К тому же было кое-что еще, чем сейчас стоило занять мысли — если они оба потеряли сознание, то, очевидно, причиной тому не недосып Артура, а что-то иное. Что могло подействовать на обоих.

Впрочем, не столь важно, они могут сообщить о данной ситуации руководству и пускай оно решает. Главное, что они оба целы и невредимы.

— Почему у вас в формуле ошибка? — спросила лаборантка, незаметно для Артура оказавшаяся около мониторов и бесцеремонно тыча пальцем в табличку, стоящую на столе, на которой было выгравировано “Mr. NA”.

— Это шутка.

— Шутка? Больше похоже на ошибку.

— Я же сказал… — Артур вздохнул, ему не нравилось, что она вообще приблизилась к зоне его расчетов. — Ладно, слушайте, Матричная РНК пишется “mRNA”, первая буква маленькая, остальные заглавные. Но ведь может звучать как «Mr. NA». Словно он самый вежливый и деловой из всех РНК — всегда при костюме, несет код прямо к рибосоме.

— То есть, юмор, на который способен человек вашего положения, это шутка про то, что клеточная биомолекула, которая отвечает за передачу генетической информации и синтез белков в организме, вежливая и носит костюм?

— Прошу прощения, но эту шутку не всем дано понять, — Артур пожалел, что вообще объяснял ей принцип шутки, но тут же схватился за свои слова, “понять”. Как она поняла, что это за формула и тем более, что это именно формула с ошибкой, а не просто какой нибудь неизвестный ей мистер Н.А.? — Ваша специализация, это генетика?

— Не-а — девушка рассматривала информацию на горящих экранах мониторов, Артур тут же подскочил к столу и ревностно заблокировал экран планшета, на котором хранилась самая важная для него информация, она вдруг улыбнулась. — Но сейчас, мне кажется, словно да.

— Так да или нет? Учились вы на кого? Дело в том, что я помню каждого, кто хоть как-то связан с генетикой и находится в центре. Вас нет среди этих людей, вы не указывали даже данное направление, как дополнительный талант. Иначе бы я знал.

— Я дерматолог.

— Дерматолог, который умудрился заработать купероз? — сорвались с его губ слова о том, что он заметил еще в момент, когда она приблизилась, передавая бутылку с водой. Он замолк от стыда, общество этой дамочки привело его к подобному ей, не вежливому поведению.

Девушка нервно провела по щеке, где даже под матирующим кремом Артур все равно видел последствия перенесенного кожного заболевания.

— Он был получен случайно, при перепаде температур, и уже вылечен! А сейчас я использую необходимый уход, чтобы устранить последствия. Как вы вообще его рассмотрели?

Артур промолчал. Вопрос был резонным и он задался им сам. Дело не в зрении, а в том, что он не знал ранее слово “купероз”. Тем более не знал о том, что это именно обретенное по неосторожности заболевание кожи, а не, например, заразное или зависящее от генетической предрасположенности. Откуда это слово в его голове?

Он взял в руки планшет, который только что ревностно заблокировал, и ввел пароль. Полистал данные сегодняшнего дня.

Проморгался. Полистал еще раз.

Нет, только не это.

Его дедуктивный склад мышления работал безотказно. Он сложил все, что было известно и осознал, что потерял, а точнее какую ценность обменял. Обменял на какую-то бессмыслицу!

Мужчину начало трясти, он открыл на большом экране страницу с частью своей главной формулы, в ее прежней, недоработанной вариации.

—Скажите мне, что вы видите?

Девушка внимательно посмотрела на экран, потом на Артура, потом снова на экран и отвернулась, как-то глупо и по детски выпятив губу. Артур нахмурился, ему казалась совершенно неуместной такая мимика для взрослого человека.

— Вы шутите?

— Нет. Скажите, что вы видите, Стася?

— Что количество гексан нуклеотида делится на десять частиц, а нужно наоборот, чтобы формула работала на вычисление более точного индекса регенерации организма. Ведь, похоже, именно его вы пытались тут найти. Поэтому я и хотела понять, в этой нелепой ошибке тоже кроется какая-то шутка?

— Отвечаю на ваш вопрос, вовсе нет, это не шутка. Это моя ошибка, которую я сделал после двух суток без сна, но на следующий день исправил. Где вы получили знания, которые позволили вам увидеть ошибку в формуле ведущего генетика с тремя докторскими?

— Я… не знаю, — девушка замолчала, она испуганно сглотнула и стала озираться.

— Я исправил эту ошибку давно, когда работал над этой частью формулы. Но сейчас, — он тоже сглотнул, но не испуганно, а обреченно — То, что выведено на экране для меня лишь буквы и цифры с черточками. Зато я знаю, что в креме, который вы используете для заживления последствия перепада температур, отсутствуют ангиопротекторы: рутин и эсцин, которые уменьшают хрупкость сосудов и снижают проницаемость капилляров. Вы видимо повелись на модную баночку или бренд, но не додумались прочитать точный состав.

— Этого не может быть… — лаборантка без разрешения села на кресло от “Okamura” с умными элементами управления, встроенными в подлокотники, и запрокинула голову, молча воззрившись в потолок.

— Похоже, что может, — Артур набрал воздуха в легкие и произнес то, что не хотел даже думать, не то чтобы говорить. — За стеной проводят тесты по созданию нового типа магнитных волн, руководство не довольно, что часть лабораторий не имеет полноценного обзора из окон, из-за геодезических куполов покрытых радиопоглощающей пеной. Поступил приказ отделу за стеной разработать магнитное поле, которое будет заменять купол, чтобы для визуальной маскировки центра работали только два магнитных поля, и ничего не мешало огромным окнам центра выполнять свою функцию. Что я бы не советовал делать, если бы меня спросили, потому что даже у нас может произойти сбой, и полностью полагаться на технику, когда есть физический способ укрыть центр от всего мира — глупо. Сейчас способы конспирации взаимозаменяемы, а вот они хотят это изменить.

— Все яйца в одну корзину, — прошептала девушка, все еще разглядывая потолок.

— О какой корзине вы говорите, Стася? Какие яйца? — Артур всплеснул руками, редкий случай для экономного на движения мужчины, редкий и особенный. — Мы тут не еду обсуждаем, а катастрофу. Неужели вы все еще не поняли, что их эксперименты с изменением магнитных волн буквально перетасовали наши знания?

— Это не так, — голос девушки звучал неуверенно. — Я помню, что я Стася, помню свое прошлое и как сюда попала. И учитывая вашу манеру речи, вы тоже помните, кто вы.

— Речь не о такой ерунде, как личность. Речь о наших профессиональных знаниях.

В лаборатории повисла тишина. Девушка медленно опустила голову и перевела взгляд на Артура.

— Разве такое возможно? Я не видела ни одного фильма, чтобы…

— Прошу, не вынуждайте меня вновь проводить лекцию о том, как далеки от правды факты, которые массово внушает людям кинематограф.

Он взглянул на стоящее в углу кресло от “Giroflex Leonardo” и поморщился — оно явное доказательство тому, что выбор самого дорогого не всегда обеспечивает качеством и удобством. Это старое кресло должны были еще вчера забрать, но видимо у персонала цоколя перестановки в расписании и они потеряли запрос. Старое кресло послужило Артуру неделю и он буквально ощущал костями его не подходящесть и ждал, когда прилетит вертолет с новым, и конечно же, отчаянно не хотел в него сейчас садиться. Почему она не выбрала это, неподходящее ему кресло, которое так и стоит пустует? Почему села на то, что идеально физиологически подходит Артуру? А ему, между прочим, надо заботиться о своей спине, еще столько генетических свершений впереди, весь мир открыт для его амбиций.

— Пройдемте в кабинет, там есть более удобные кресла, — наконец предложил Артур, махнув рукой в сторону двери, которая вела из лаборатории в кабинет.

— Да ладно, и это не плохое, — девушка пожала плечами. — К тому же, очень поздно и мне пора идти к себе. Я закончила работу.

— Неужели вы не понимаете в какую ситуацию мы попали? — Он едва сдерживал гнев, медленно и четко проговаривая каждое слово. — Мы должны остаться здесь, на случай, если отдел разработки магнитных волн пустит вторую волну, которая вполне может вернуть все как было.

— Такое может быть? — В голосе девушки прозвучала надежда, Артуру почему-то стало стыдно. Он не был уверен, что такое может быть, но ведь была крохотная вероятность. Но почему ему должно быть стыдно? Это она захватила его кресло, и называет “неплохим”!

Лаборантка нехотя согласилась, они переместились в кабинет, где Артур тут-же сел в мягкое кожаное кресло и предался размышлениям. Девушка же начала медленно обходить помещение и изучать его, около стены с лауреатами нобелевских премий семьи Лазаревых она задержалась дольше.

— Вы не всегда были генетиками, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она. — Я знаю этого мужчину, он писал прекрасную литературу. Только фамилия у него вроде-бы была другая…

— Он писал под псевдонимом. И да, если в семье больше одного ребенка, то иногда позволительно, чтобы один из них выбрал иной путь, чем наше семейное дело.

— Разве это не жестоко?

— О чем вы?

— Когда у человека нет шансов выбрать то, чем он хочет заниматься.

— А вы разве выбрали дерматологию сами?

— Конечно!

— Дерматологию? — Артур не менял выражение лица, но его тон все-же отразил снисходительность, которой сквозило его отношение к кожной профессии.

— Вы говорите так неуважительно. Но если бы не было дерматологов, не удалось бы выявлять рак кожи на ранних стадиях. Это десятки тысяч спасенных жизней. Дерматологи внедрили дерматоскопию и, и, и… — девушка посмотрела на Артура полными ужаса глазами, и побледнев, прошептала. — Я не помню.

— Дерматологи внедрили дерматоскопию и картирование родинок, что позволило выявлять опасную меланому на ранних, полностью излечимых стадиях. — Сказал за нее Артур то, что уже вертелось на языке, хотел он того, или нет. — Это снизило смертность от самого агрессивного рака кожи в десятки раз.

Стася отвернулась, Артуру на секунду показалось, что глаза ее заблестели. Он мысленно взмолился, чтобы девушка не заплакала. Сколько бы он не пытался освоить технику приведения женских особей в спокойствие во время состояния плача, у него ни разу этого не получалось. Статьи и форумы на данную тему оказались совершенно бесполезными, забитыми всякой ерундой про выдуманные ощущения — чувства.

К его облегчению Стася все-же не заплакала, подошла к книжному шкафу и принялась изучать корешки бесценных собраний классиков, философов и ученых, которыми Артур гордился. Бесцеремонно и недовольно вздыхая, она отвернулась от полок с видом, словно там была неприятная для нее бульварщина и, в этот момент, заметила книгу на постаменте за стеклом.

Над постаментом были расположены специальные лампы, которые обеспечивали иное освещение, чем во всем кабинете, оно способствовало должному хранению и уходу за книгой. Стеклянный бокс был оснащен датчиками регуляции температуры. Ее брови взлетели вверх, а лицо тут же отразило живой интерес. Артур заранее мысленно вздохнул.

— А это что такое?

— Подарок родителей к моей первой номинации на нобелевскую премию.

— А сколько раз номинировали? А кто в итоге забрал премию вместо вас?

— Один. Но первая, не значит последняя. Будут еще. Кто забрал и не помню, не забиваю мозг бессмысленной ерундой.

Конечно Артур помнил. Помнил того лауреата из Азии, работами которого восхищался, еще до того, как они оказались номинантами на одну награду, а значит — конкурентами. Помнил, как был зол, и, вернувшись домой уничтожил все файлы и статьи хранящиеся на его компьютере, написанные более успешным генетиком. Помнил, как в голове пролетела странная и глупая мысль, что он жалеет о своем рождении в России, потому что специалисты из Азии который раз оказываются на вершине. Помнил, как злился, что он сам не стал этим самым специалистом из Азии. Но этой девушке, имя которой какой-то час назад он не знал, да и не хотел знать, об этом говорить не нужно.

— Так, — она начала заламывать руки и странно улыбаться, словно ребенок у киоска со сладостями, Артур нахмурился. — Может, вы откроете и покажите ее мне? Мы все равно здесь застряли до утра, так что…

— Вы с ума сошли? Дать вам в руки первое издание фундаментального труда Чарльза Дарвина «Происхождение видов» тысяча восемьсот пятьдесят девятого года?

— А что такого? Я хорошо знаю английский.

— Там не просто английский! Там язык, который, который сложен для понимания большинства людей…

— Это вы меня сейчас так тупой назвали? — девушка нахмурилась и скрестила руки. — Ну раз я тупая, то посмотрю картинки.

— Вы не сможете. В этой книге нет изображений животных, растений или окаменелостей. Лишь всего один единственный рисунок — большая раскладная литографическая схема, объясняющая дивергенцию видов и принципы естественного отбора. «Схема расхождения таксонов» или древо жизни, наверное так вам будет понятнее.

— Вместо извинения вы вновь унизили мой интеллект? — она направилась к выходу. — С меня хватит, я ухожу.

— Постойте, волны с настройками как сегодняшняя, наверняка в другие дни не будут пускать, они внесут правки для следующих испытаний, и тогда у нас не будет шанса получить обратно то, что изменилось!

— Мне скучно, у меня нет с собой ни наушников, ни книг.

— Я могу, — Артур замялся, давать в руки чужачке один из своих планшетов, пусть даже тот, на который еще не перенесены результаты сегодняшней работы, он вовсе не хотел. Но она действительно была намерена уйти.

— Что вы можете?

— На моем планшете скачана большая библиотека, там есть книга на… — он помолчал пару секунд, подбирая слова, — разный вкус.

— Я сделаю вид, словно не заметила, как вы только что оскорбили мой вкус в литературе, потому что согласна с вашим желанием вернуть все как было до волны. Несите ваш планшет.

Девушка села на диван и выжидающе посмотрела на Артура. Он растерялся. Она предлагает ему самому идти и что-то подносить ей? Это возмутительно!

— Так вы дадите мне планшет, или нет?

Он молча сходил к мониторам и забрал оттуда один из планшетов, по пути обратно открыл приложение с библиотекой, протянул ей. От нее повеяло чем-то сладким, чем-то, у чего точно есть воспоминание. Он отошел. Не время думать о запах и прошлом.

— Только не выходите из этого приложения.

— Окей.

Она ввела один запрос в поисковой строке и тут же углубилась в чтение. Как легкомысленно она решила, на что потратить бесценное время и чем заполнить свое я. Ты — это то, что ты знаешь. Артуру уже и без того было понятно из каких знаний она состоит, но теперь он убедился в своей догадке окончательно.

Бесценные полчаса тишины, во время которых Артур продумал что делать в случае если… В самом худшем, в общем, случае. С каких книг начать возвращение своих знаний, некоторые из них были в его библиотеке и он тут же перенес книги на стол, в очередь на повторное изучение. Он не помнит все, но в нем осталась база, костяк, а еще он помнит какую литературу и статьи ему нужно изучить, чтобы снова стать собой.

Он достал бумажный блокнот — редкий случай, когда пользуется не электронным носителем. Но сейчас он нервничал и когда нервничал, ему давало спокойствие видеть физически свой план и путь исправления, который можно потрогать. Для начала, он прописал дисциплины, все необходимое для их изучения, далее примерное время, которое на это уйдет. Со скидкой на базу знаний, которая возможно ему поможет, и без нее. Оба варианта выглядели пугающе, как он не пытался крутить и вертеть или менять литературу. Вернуть себе себя он не сможет в полноценном объеме быстрее, чем через пять лет.

— Я вижу, что вы пропустили этап Benchmark tests на последней версии исследования, — раздался голос Стаси, он медленно поднял на нее взгляд, отказываясь осознавать, что она набралась наглости и все-таки залезла в его записи, вместо чтения незнамо чего, он молчал, не в состоянии сказать и слова, она продолжала: — нужно запустить алгоритм на математических моделях с заранее известным оптимальным результатом. Это позволит проверить, насколько близко генетический алгоритм подошел к эталону, даст возможность понять куда двигаться, чтобы все работало.

— Немедленно отложите планшет, — Артур сам не узнал свой голос. Злой и холодный. В основном злой, потому что она позволила себе влезть в его труды, но еще и потому, что сейчас ее замечание казалось резонным, важным, базовым. Хотя еще пару часов назад он не жалел, что намеренно пропустил данный этап теста, считая его слишком примитивным и ненужным, так как он ищет новую формулу, и не видел необходимости проводить сравнения с известными.

— Ну и ладно, — она откинула планшет на диван и встала. — Я лишь хотела помочь, но вижу вы совсем мне не рады. И вот что еще. Вы конечно можете позволить себе ночь без сна, ведь сами решаете во сколько вам завтра встать и когда начать работать. А у меня работа начинается в конкретное время, с утра дежурство, днем я ассистирую своему руководителю, потом опять дежурство, а вечером два часа работы с моим проектом, и я не хочу вновь ими жертвовать. Потому пойду к себе в комнату и посплю хотя бы пару часов на моей замечательной кровати с самым жестким матрасом в мире, который словно спроектировали злые ученые, чтобы делать жизнь таким как я, еще невыносимее.

— Но нам надо находиться рядом, вы можете поспать у меня. Там прекрасная удобная кровать, матрас и подушки с эффектом памяти.

— Вы серьезно думаете что я настолько глупа, чтобы пойти к вам в койку под таким якобы невинным предлогом? — девушка покраснела и явно злилась. — Вы поставили себе целью оскорбить меня как можно сильнее?

— Нет же, просто… — Артур замолчал, даже если они будут находиться рядом, но наверху, они все равно не попадут под новую магнитную волну, если таковая произойдет здесь. — Позвольте я хотя бы вас…

Он замолчал, она вдруг рассмеялась.

— Я знаю, почему вы не договорили. Вспомнили, куда я направляюсь и притормозили свою автоматическую опцию джентльмена провожатора. Не переживайте, я не в обиде. Всего хорошего. Поспите тоже, может все и пройдет у нас.

— Стася, вы же понимаете, если о случившемся узнают…

— Артур**, я прекрасно понимаю, что аномалии в центре запрещены. Все, что не подходит под протоколы и не согласовано — вырезается нещадным способом. Я отправлюсь вон первым же рейсом, да и вас в таком случае не спасет даже ваше положение.

**[То, что обе сноски после имени Артура — это чистая случайность, честно. Здесь я хотела тебе раскрыть одну особенность Стаси, до которой скорее всего в повествовании дело не дойдет. Дело в том, что она уделяет большое внимание тому, как обращается к людям. Она проявляет таким образом свое отношение к тем, с кем напрямую не может войти в конфронтацию. Например в первой главе она намеренно назвала психолога по имени и отчеству, зная, что Вениамин хочет, чтобы она к нему обращалась по имени, выстраивая дружескую связь. Этим она отомстила ему за поучения по поводу попугая, а если быть совсем честной — он просто попал под горячую руку. В случае же с Артуром, который представился, озвучив свое отчество, она поняла что он напротив, жаждет к себе обращения по имени и отчеству. Потому она назвала его просто по имени, это ее ответная шпилька за его хоть и не намеренные, но унижения ее интеллекта.]

— Верно. Тогда вы понимаете и то, что мы должны молчать. Пока не найдем выход, да и когда найдем и все решим — тоже.

— Без проблем, для меня вылететь из этого места это вернуться в персональный ад, так что я буду молчать еще охотнее, чем вы. И простите, что влезла в файл с вашей работой, меня словно грыз червь любопытства и я не могла себя остановить. Ну все, бывайте.

3. Глава, в которой Артур делает то, что не подобает жителю верхнего яруса.

Артур открыл глаза ровно в одиннадцать утра, через пять часов и двенадцать минут после того, как коснулся головой подушки с эффектом памяти. Он просыпался без будильника с самого детства: организм, отлаженный, как швейцарский механизм на его запястье, не нуждался в постороннем вмешательстве. Это, наверное одно из первый его умений, которое требовал освоить отец — идеальные внутренние часы.

За панорамным окном белел прекрасный яркий северный день. Но это великолепие не поймало ни одного взгляда мужчины.

Он чувствовал себя отлично. Более того, он чувствовал себя лучше, чем обычно, и это было первым, что его смутило. Голова была ясной, тело легким, словно ночные события с лаборанткой и магнитной волной оказались лишь частью странного сна.

Обычно после ночных бдений в лаборатории тело мстило ему легкой тяжестью в затылке. Сегодня тяжести не было. Была лишь пустота, легкая, странная, словно из кабинета вынесли оборудование, к которому он привык, но еще не заметил, какое именно. Но даже эта пустота казалась по-своему приятной.

Мужчина сел в кровати, провел ладонью по гладкому шелковому покрывалу и усмехнулся собственной мнительности. Да, конечно, то бвл лишь сон. Какая дерматология? Какой обмен знаниями?

Он — Артур Игоревич Лазарев, потомственный генетик, наследник семейного состояния и холдинга “Лазарев Фармси”, воспитанный на дисциплине и лабораторной логике. Он мог позволить себе роскошь выбора: заниматься тем, что действительно нужно — и не соглашаться на компромиссы, на которые вынуждены идти даже многие его соседи с верхнего яруса. А его формула замедления старения на пятнадцать процентов по-прежнему принадлежала только ему. И еще нескольким людям, которые внесли свою лепту в финансирование проекта, разве что.

После нажатия на бесшумный (правда, только для него) звонок, горничная принесла кофе, явившись в момент, когда мужчина отвернулся — незаметно, бесшумно, как и подобает. Черный, без сахара, из зерен, о происхождении которых Артур знал больше, чем о происхождении большинства своих коллег.

Он сделал глоток, сел за стол и открыл на планшете план презентации, назначенной на вечер. Слайды воспринимались легко. Графики регенеративного индекса, кривые экспрессии, таблицы с данными по контрольным группам. Артур пролистал их до конца, потом еще раз с начала. Никакого сильного недостатка знаний он не заметил. Цифры складывались в привычные цепочки, термины звучали родными. Все в порядке. Он даже кивнул сам себе, как кивал студентам-слушателям, когда те не делали грубых ошибок.

И тогда мысль, которая осторожно стояла на пороге сознания все утро, наконец вошла без стука. Ночь. Лаборантка с нелепым именем. Магнитные волны. Его планшет в чужих руках. Ее глаза, бегающие по его формулам и выискивающие ошибки. Мог ли это быть сон? Артур не относился к людям, которые видят сны, во всяком случае, не относился к людям, которые их запоминают. Но накопленный недосып, как известно, порождает и не такие иллюзии. Он читал об этом статью в “Nature Neuroscience”, и, что характерно для него, помнил, в каком именно году она вышла.

Артур допил кофе. Пустота внутри никуда не делась, но он решил, что это всего лишь голод, и заказал завтрак.

В полдень поступил видеозвонок. На экране появилось лицо, которое он знал лучше собственного, потому что смотрел на него чаще, чем в зеркало. Валерия Лазарева снисходительно улыбалась, расположившись в идеальном кадре: строгий костюм, безупречная прическа, за спиной фон — библиотека их московского особняка, та, в которой она посчитала уместным добавить колонны. Женщина давно не была вовлечена в научную деятельность, но всегда создавала вокруг себя интеллектуальный флер, чтобы соответствовать своему происхождению а главное супругу и сыну.

— Артур, я по делу, — голос матери был похож на дорогой фарфор: безупречно гладкий, о который легко порезаться, стоит лишь сжать слишком сильно. — Ты не забыл, что у тебя сегодня важная встреча?

— У меня сегодня выступление с презентацией.

— Разумеется, презентация. Но я говорю о Виктории. В два часа, наверху, конечно. Она вернулась вчера вечером, специально к твоему выступлению. И ты мог бы хотя бы сделать вид, что рад. Ей будет приятно.

Артур не посчитал необходимым даже кивнуть. Мать в очередной раз восприняла молчание как согласие, и в этом, надо признать, редко ошибалась. Он часто шел по пути наименьшего сопротивления во всем, что не несло научной важности — чтобы не тратить силы на спор, когда их можно вложить в работу. А когда Виктория впервые пришла к нему вечером в номер, он тоже спокойно принял новые правила игры. Если это прописали люди, отвечающие за не интересующие его сферы жизни, чтобы он мог сосредоточиться на важном — значит так тому и быть.

— Вика понимает твой мир, — продолжала мать, а Артур услышал за кадром звон льда в бокале отца, который, как обычно, не посчитал нужным показаться, или же посмотреть на сына. — Она не будет мешать работе. Ее отец уже говорил с советом об азиатском рынке. Дельные вещи говорит, сейчас Корея и Китай на коне. Тебе нужно лишь быть с ней любезным. Ты ведь точно умеешь быть любезным.

— Я умею быть точным, — ответил Артур, стараясь отмахнуться от мысли о своем азиатском конкуренте, который забрал его нобелевскую премию.

— Это почти одно и то же, — сказала мать и отключилась.

Артур попытался снова сосредоточиться на данных для доклада, но теперь мысли неприятно отвлеклись в сторону необходимости встречи с ней. Это раздражало.

Виктория Ланская. Доктор наук в двадцать пять, дочь акционеров, обладательница резюме такой безупречности, что его хотелось поместить в стеклянный бокс с регуляцией температуры рядом с Дарвином. Только вот Артур не сомневался, что резюме создавалось при деятельном участии людей, чьи фамилии совпадали с фамилией Виктории. Он также не сомневался, что Виктория знала об этом и не считала нужным стесняться. Ее бесконечные платья от кутюр смотрелись бы уместно в лаборатории при минус тридцати за окном, и, что самое удивительное, она действительно в них там появлялась.

Эта женщина была без пяти минут его невестой, о чем знали все люди в их окружении. Пять минут в данном случае измерялись сроком до подписания документов о финансировании финальной фазы испытаний. Артур относился к этому так же, как к запасным часам Calatrava: полезно, предсказуемо, и не вызывает никаких чувств.

Ресторан на самом верху центра открывался вечером, как раковина, и прозрачная крыша впускала внутрь все небо целиком. Только вот никто, из посетителей данного заведения никогда не поднимал голову в восхищении и не вертел головой, все это воспринималось как фон, белый шум — этих людей было не так просто удивить. Над столами уже дрожали первые зеленые ленты сияния, живая музыка — тихий джаз — звучала из угла, где сидел квартет в строгих костюмах и дополнял атмосферу звуком — негромко, будто боялся потревожить тишину, за которую здесь готовы были платить больше, чем за устриц. Пахло трюфелем, дорогим воском, которым был натерт паркет и очень холодным воздухом, который пропускали через специальные фильтры, чтобы гости ощущали Аляску, не ощущая при этом Аляски.

Виктория уже сидела за столиком у стекла и выглядела так, словно ее сюда не посадили, а установили, как арт-объект. Костюм цвета слоновой кости, сшитый ее личным портным в Милане, туфли Prada на тонком каблуке, шелковая блузка Yves Saint Laurent, волосы, уложенные волосок к волоску, свежий макияж, явно нанесенный профессионалом, ногти цвета остывшего шампанского. Она улыбнулась Артуру так, как улыбаются тем, кто уже внесен в план. Зеленой галочке в чек-листе.

— Ты опоздал, — сказала она вместо приветствия, продолжая улыбаться, словно забыв о том, какое выражение сейчас выдает ее лицо.

— Актуализируй свои часы, — он ответил это даже не сверяя времени, потому что знал точно, что не мог опоздать.

— Я заказала тебе стейк из семги, ты его любишь. — Виктория мельком взглянула на тонкий платиновый браслет на левой руке, с циферблатом, украшенным нежно розовыми камнями и предпочла сменить тему, лишь бы не признавать свою неправоту.

Артур не любил стейк из семги, но никогда не говорил об этом достаточно громко, чтобы кто-то из его окружения заметил. Белок полезене, потому он промолчал и сейчас.

— Папа считает, — Виктория аккуратно разрезала розовую мякоть на своей тарелке, — что препарат нужно сразу выводить на премиум-рынок Азии. Мы упакуем его как “эликсир вечности”. И хочу напомнить сразу. Никаких бесплатных квот для госсектора, Артур. Это убьет маржу.

Артур кивнул. Пианист перешел к чему-то более быстрому.

— Сингапур, Гонконг, потом Токио, — продолжала она. — Пятнадцать процентов замедления, это же не цифра, это религия. Мы дадим им религию в ампулах.

Артур снова кивнул. Он смотрел на ее лицо и поймал себя на том, что не слушает. Точнее, слушает не ее, а что-то внутри собственной головы, что заговорило само, без разрешения, ровным и уверенным голосом, каким он сам читал лекции, когда это ему было мало-мальски интересно.

Микрошлифовка, две, может быть, три процедуры, последняя не позднее месяца назад. Филлеры на основе гиалуроновой кислоты в скулах, введены умело, но чуть избыточно, отсюда легкая неподвижность средней трети лица. Под тональным средством, плотным, профессиональным, на подбородке и вдоль линии челюсти проступали очертания периорального дерматита, стрессового, судя по локализации. Роговой слой истончен, кислотные пилинги делались слишком часто.

Артур моргнул. Голос внутри замолчал, как радио, которое выключили, но продолжал звучать в ушах остаточным гулом.

Он все еще напичкан знаниями из сферы дерматологии. Значит, это был не сон. Неужели это был не сон?

Виктория задумчиво посмотрела на жидкость в бокале, качнула его, отчего она прошлась по стеклу медленной пленкой, затем сказала что-то еще про дистрибуцию. Артур перевел взгляд с ее скул на ее руки, потом на тарелку, потом снова на лицо, и вдруг с холодной, почти лабораторной ясностью понял вещь, которую раньше не позволял себе формулировать.

Виктория была пластиковой. Не в смысле красоты, красота ее как раз была натуральной, доработанной, но натуральной. Пластиковой была она сама, приложение к бизнес-плану двух семей, аккуратно вложенное в конверт вместе с договорами. Она говорила о его формуле, как о линейке кремов. Она называла религией на продажу то, что он десять лет собирал по нуклеотидам и чем жил каждую секунду бодрствования.

Но почему он заметил это только сейчас? Она ведь всегда была такой и его, честно говоря, это совершенно не беспокоило. Именно такие женщины полагались в спутницы мужчине его круга.

Но разве он был обязан здесь сидеть? Если его родители вновь обеспечат проект условиями для продолжения испытаний, он подпишет все, что потребуется. Хоть в ЗАГСе, хоть кровью на договоре с дьяволом. Но… время. Время это единственное, чего у него не было в избытке, и тратить его на этот разговор было так же иррационально, как взять бутылку воды, когда не хочешь пить. Слишком большая плотность иррациональных поступков на одни сутки.

На секунду стихла музыка, кто-то из музыкантов фальшиво взял ноту, а значит, вероятнее всего — его часы в центре сочтены.

— Мне пора готовиться к презентации, — он положил салфетку на стол.

— Я буду выступать с тобой? — спросила Виктория, и в ее уверенном голосе на секунду пропала та самая нотка, которая делала его уверенным.

— Ты же не готовила эту презентацию?

— Нет.

— Я согласился на решение наших родителей включить твое имя в список ученых, работающих над проектом. Но ты будешь только именем в бумагах. Я не позволю тебе мешаться в самой работе и в том числе на докладе по последним результатам. Он важен.

— Но… это и моя специализация тоже, отец сказал…

— Виктория, я буду выступать один, ты не готовилась, — прервал он ее на полуслове и поднялся. Потом, уже стоя, добавил, потому что голос внутри снова заговорил, а он еще не научился его затыкать. — И еще. Твоя кожа обезвожена. Перестань использовать пилинги с кислотами, ты убиваешь роговой слой.

Он вышел, не оглядываясь, и потому не увидел, как Виктория Ланская, доктор наук и обладательница безупречного резюме, сидела с приоткрытым ртом, забыв про семгу, и медленно, очень медленно и растерянно поднимала руку к собственной щеке.

Зал для внутренних собраний был устроен так, чтобы каждый, кто выходил к кафедре, чувствовал себя одновременно очень важным и очень маленьким. Амфитеатр из темного ореха поднимался тремя ярусами к потолку, где вместо люстры висело световое кольцо, имитирующее дневной свет. Вокруг витал запах чужого дорогого парфюма, смешанного в такой концентрации, что различить отдельные ноты было невозможно, только общий запах денег. Артур на секунду замер, вспомнив, что совсем недавно он ощущал что-то другое, иной аромат, несущий иные ощущения. Но не стал заострять внимание на отвлекающих мыслях. Если мысль не работает на цель — она лишняя.

Артур вышел, кивнул залу, и первый слайд лег на экран за его спиной.

Первые семь минут прошли ровно. Он говорил то, что знал наизусть некоторую простую базу, которая была известна большей части его слушателей, и слова выходили из него сами, как выходит дыхание. Но на восьмой минуте нужно было перейти от общего к частному, от постановки задачи к механизму, Артур открыл рот, чтобы назвать точку контроля, вокруг которой строилась вся основная часть работы.

И не назвал.

Он посмотрел на планшет. Прочитал. Произнес. Слова прозвучали правильно, но он произнес их так, как читают вслух текст на языке, который знаешь плохо: с верной интонацией и полным непониманием. В зале это заметили не сразу. Но заметили. И уже сделали пометки на своих планшетах. В конце концов он выступал перед лучшими — коллегами, конкурентами, руководителями и немногими ассистентами, которые получили допуск к подобному мероприятию. Людьми, которые с малых ногтей искали ошибки во всем вокруг себя и у всех.

Они заметили, когда он второй раз опустил взгляд в планшет, и третий, и когда на вопросе о механизме подавления теломеразы вдруг замолчал, растерянно, как человек, забывший, зачем вошел в комнату.

— Интересно, — раздался тягучий голос из первого ряда. — Я правильно понимаю, что вы делите гексануклеотидный блок на десять? Не наоборот? Разве это не базовый просчет?

Тем временем Олег Коваль, задавший этот самый вопрос, хищно улыбался. Он всегда улыбался так, словно был акулой, которую по недоразумению одели в костюм от Brioni. Генетик, конкурент, человек, чья лаборатория находилась через две стены от лаборатории Артура и чья фамилия на протяжении последних трех лет стояла в списках на Золотой Грант второй. Всегда второй. Артур знал, каково быть вторым. Он никогда не забудет того парня на Нобелевской.

Артур посмотрел на экран. На слайде действительно стояла старая, не исправленная версия. Та самая, которую он видел ночью. Та самая ошибка, которую он сделал после двух суток без сна и исправил на следующий день. Он был уверен, что заменил слайд. Или не заменил? Он не был уверен ни в чем.

— Это… — начал он и замолчал.

По залу прошел шепот. Негромкий, как шелест бумаги, но Артур услышал его так, как слышат первый камень, скатившийся с горы перед лавиной. Кто-то на втором ярусе наклонился к соседу. Кто-то покачал головой. И кто-то, он не увидел кто, даже позволил себе короткий смешок. Наверняка неотесанные бескультурные ассистенты с цоколя.

Смешок был над ним, Артуром. Впервые в жизни над ним.

В первом ряду сидела Виктория. Ее лицо говорило без слов “если бы рядом выступала я, не было бы этого позора.” Она успела переодеться в деловое платье, которое от вечернего отличалось, по мнению Артура, только отсутствием одной пуговицы, и уже быстро, не глядя, пальцы быстро стучали по экрану смартфона последней модели. Виктория всегда меняла телефон на самый новый и дорогой, когда выбиралась в мир из центра.

Не было сомнений в том, кому уходили сообщения в мессенджере, созданному специально для “Генезис Фарм” и допуск к которому был лишь у жителей верхнего яруса и главных спонсоров. Человеку, чьи любимые слова звучали так “выход на азиатский рынок”, и который сейчас начал взвешивать, не повлияет ли данный доклад на предполагаемую цену препарата и в целом на его финансирование и необходимость вкладывать в семью Лазаревых такую ценную инвестицию, как Виктория.

Артур похолодел. Опустил взгляд на свои руки, лежащие на кафедре. Пальцы были его: длинные, с ухоженными ногтями, с едва заметным шрамом на указательном от разбитой в семнадцать лет колбы. Он помнил, как звали собаку из его детства, Дарвин, разумеется. Помнил все свои принципы и все свои решения. Помнил вкус коллекционного виски отца, который тот наливал ему по глотку в день каждой защиты.

Он остался Артуром.

Но вся его наука, все десять лет работы в лучших университетах мира, все ночи, все формулы, испарилась. А на ее месте, аккуратно разложенное, как инструменты в его собственной лаборатории, лежало подробнейшее, энциклопедическое знание кожных болезней, акне, дерматитов, строения подкожной клетчатки, и он мог, стоя перед сотней коллег-генетиков, с точностью до сезона определить, кто из сидящих в зале забыл этим летом про санскрин.

— Прошу прощения, — голос его прозвучал так ровно, что сам Артур ему не поверил. — Я неважно себя чувствую. Позвольте на этом завершить.

Он завершил. Презентацию проекта, на который уходила большая часть финансирования центра в области генетики. Взял планшет, кивнул залу и пошел к выходу мимо трех ярусов ореховых кресел, чувствуя, как каждый взгляд оставляет на спине отметину.

У самых дверей, среди слушателей ассистентов, которые сидели на верхних рядах, как бедные родственники, он увидел ее. Ночная лаборантка. Стася, а не Анастасия. Она смотрела на него снизу вверх, с ужасом и с чем-то еще, чему Артур не сразу подобрал слово, а когда подобрал, слово это оказалось хуже ужаса.

Сожаление.

Она его жалела. Девчонка из цоколя с нулевыми шансами добиться чего-либо в науке и недолеченным куперозом на щеках жалела его, Артура Игоревича Лазарева. Кто она такая, чтобы его жалеть?

Он почувствовал, как внутри поднимается злость, горячая, неаккуратная, совершенно ненаучная, и вышел, закрыв дверь чуть громче, чем позволял этикет.

В лаборатории было тихо, и тишина эта раньше была его любимой. Мужчина замер на секунду, вдохнул аромат стерильности и нового оборудования. Все как и должно быть, никаких ярких акцентов. Свет он включил не весь, только над рабочей зоной у мониторов, холодильные шкафы гудели в полумраке ровно, как всегда, храня образцы, о назначении которых Артур теперь мог бы прочитать разве что на этикетках.

Он схватил первый планшет. Открыл файл с расчетами. Буквы, цифры, черточки. Схватил второй. То же самое. Перебрался в кабинет и подошел к стеллажу, выдернул с полки томик Альбертса, толстый, зачитанный до мягкости на корешке, открыл на репликации. Прочел абзац. Прочел его снова. Слова были знакомы, каждое в отдельности, но вместе они не складывались, как не складывается разговор на чужом языке, из которого выучил только приветствия. И очень сильно чесались руки проверить значения половины из этих самых слов.

Артур взял труды Страйера. Взял книгу Льюина. Взял собственные тетради двухлетней давности, синие, исписанные его почерком. Раскладывал на столе книги, как раскладывают карты в пасьянсе, который не сходится, впрочем, о существовании пасьянса он пока не знал. Стены внутреннего храма его знаний рушились не с грохотом, а тихо, беззвучно, как оседает снег с купола, и он стоял посреди этих бесшумно падающих стен. Совершенно потерянный.

Фундамент конструкции его мира исчез. На его месте осталась ровная, аккуратная плита, и на ней можно было построить что угодно, кроме того, что он строил всю жизнь.

Артур опустил взгляд на планшет, который все еще держал в руках, и вместо формулы увидел собственные пальцы, сжимающие его. Кожа на костяшках была сухой, с мелкими чешуйками, результат ежечасной обработки антисептиком. Трансэпидермальная потеря влаги, подумал он совершенно ясно. Нарушен липидный барьер. Ему нужен крем с церамидами и холестерином в соотношении три к одному. Наносить крем следует на влажную кожу, и ни в коем случае не тот, что стоит у него в ванной, потому что там в составе спирт на третьей позиции.

Он медленно, не замечая, как едва шаркает ногами, вернулся в зону лаборатории, сел на любимое кресло, даже не заметив, что не любимое все-таки убрали. И воззрился в потолок, как та самая лаборантка ночью, которая точно ему не приснилась.

Это действительно случилось.

Бесконечная лестница, у которой, как оказалось не было напарника в виде лифта, закончилась дверью, дверь открылась по его универсальному пропуску, и Артур оказался в коридоре, где пахло совсем иначе.* Не альпийскими лугами. Пахло разогретым пластиком кондиционеров, чем-то жареным и, кажется супом, а также тем неопределимым запахом, который стоит в местах, где живут много людей в маленьких комнатах: стиральный порошок, освежители воздуха, нак оторых написано “Альпийские луга”и которые этими лугами вовсе не пахнут, влажные полотенца. Лампы горели через одну, и в их мерцающем, желтоватом свете стены цвета овсянки казались еще более безнадежными, чем были на самом деле.

*[Прим.автора: Дорогой друг, я должна на секунду здесь заострить внимание, потому что то, что произошло дальше, заслуживает отдельного вздоха. За все десятилетия существования центра “Генезис Фарм” не было зафиксировано ни одного случая, когда обитатель верхнего яруса по собственной воле спускался в цоколь. Не было такого случая, потому что не было такой необходимости: все, что нужно небожителю, поднимается к нему само. Так что, когда Артур Игоревич Лазарев, не до конца осознавая собственных действий, миновал холл, где Лорд Генри проводил его подозрительным молчанием, и ступил на лестницу, ведущую вниз, он, сам того не зная, вошел в историю центра. Историю, которую, впрочем, никто кроме меня, не записал, и никто, кроме тебя, не прочел.]

Он шел по коридору, читая таблички на дверях. Фамилии, набранные одинаковым шрифтом на одинаковых пластиковых карточках, вставленных в прозрачный футляр — для возможности быстрой замены. Петров. Ахмедова. Сун. Какой еще Сун? Азия точно решила преследовать его. Коридор поворачивал, раздваивался, снова поворачивал, и Артур, который мог по памяти нарисовать план любого этажа наверху, дважды прошел мимо одной и той же двери с наклейкой в виде рыжего кота, прежде чем понял это. Где-то за стеной играла музыка с басами. Где-то смеялись. Где-то работала стиральная машина, и звук ее был таким домашним и простым, что Артур на секунду остановился, не понимая, что именно его в нем царапнуло.

Миронова. Табличка была такой же, как все остальные, только в правом нижнем углу красовался крошечный стикер с малиной. Артур понял, что так жители цоколя проявляют свою индивидуальность.

Он постучал.

Дверь сразу открылась, и он застыл, забыв, зачем здесь оказался.

Лаборантка стояла на пороге в большой футболке с кислотным принтом, который он не разглядел, в мягких носках вместо тапок и с пакетиком в руках, из которого шел резкий, химический запах чего-то, что по всем законам этого мира не должно было называться едой. По крайней мере не едой для людей. Она молча смотрела на него. Он молчал. Перевел взгляд от рук, с явно откусаной кутикулой на указательном пальце правой, на лицо. Но не смог сконцентрировать внимание на ее лице, волосы девушки были убраны в хвост, но часть прядей пропущена, по бокам и сзади. Совершенно неправильно и ассиметрично пропущена. Артур не видел такого давно, или никогда? Все, кто попадался ему на глаза всегда были одеты и ухожены соответственно дресс-коду. Даже садовник и механик в родительском поместье.

Он продолжал молчать. Хотелось развернуться и уйти, забыть, что спускался сюда, забыть о причине, которая его на это сподвигла.

Секунда. Две. Три.

— Эм… сегодня у меня не было смены у вас, — не выдержала девушка. — Так что ну… я уже отдыхаю. Вы, простите, время видели? Почти полночь.

Почти полночь? Артур опустил взгляд на Calatrava. Стрелки утверждали, что она права. Он не заметил, как прошли последние часы. Он не заметил, как прошел день. Мужчина мазнул взглядом поверх ее плеча и увидел, что было, в общем-то, неудивительно — беспорядок. Вещи лежали не на своих местах, и, что хуже, у них, судя по всему, и не было своих мест.

— У вас, — он кивнул на угол, — полка. На полу.

— И что?

— Она должна висеть.

— Она висит в моем сердце, — совершенно серьезно сказала она, а потом как-то снисходительно, словно смотрит на ребенка, улыбнулась. — Заходите, госпожа Мари Кондо. Не хочу, чтобы кто-то из моих увидел, как у моего порога трется небожитель.

Он постарался пропустить шпильку мимо ушей и шагнул внутрь, морщась от хаоса. Книги лежали (а может, все-таки валялись?) стопками на полу, на столе, на подоконнике, которого не было, потому что в цоколе не было окон, но который она, судя по всему, соорудила из двух одинаковых икеевских тумбочек, водрузила туда страшный полуживой цветок и сымитировала наличие окна с помощью занавесок. Плед комом лежал на кровати с тем самым матрасом, о котором она говорила ночью (кстати, почему их прямым помощникам не выделяют удобное место для сна? Это иррационально). Кружка с недопитым чем-то ярко-красным. На стене, приколотые кнопками, три постера, на которых были кровь, зубы и что-то, что Артур предпочел не рассматривать. Беспорядок раздражал его, как зубная боль, ровно, непрерывно, отвлекая от всего остального, заставляя мысли скакать.

И как вообще, скажите на милость, она достала все эти нелепые вещи в блоке, где каждому выдавался одинаковый набор одинаковых предметов и мебели?

И кто такая эта Мари Кондо? Если она сравнивает его с женщиной, дело явно не во внешности, а в деятельности или поступках. Артур сделал мысленную пометку выяснить, пометку, о которой он, забегая вперед, не забудет, а выяснив, будет долго и молча размышлять — то был комплимент или оскорбление?

Лаборантка закрыла за ним дверь. Он так и остался стоять у самого порога, просто теперь с внутренней стороны. Не решаясь пройти дальше, потому что дальше не было ни одного квадратного сантиметра, который казался бы безопасным.

— Послушайте, — Артур заставил себя сосредоточиться на причине своего прихода. — Никто не должен узнать. Ни про сбой, ни про обмен. Нам обоим это невыгодно.

— Согласна.

— У нас с вами договоренность о неразглашении.

— Так ведь обсудили еще вчера. Уговор — молчим.

— Это не все.

Девушка молча сверлила его взглядом. В тусклом свете настольной лампы, единственной включенной в комнате, ее лицо казалось моложе, чем в лаборатории. И упрямее.

— Мне будет нужна ваша некоторая помощь… с моей формулой, — сказал он, и каждое слово выходило так, словно он вытаскивал его из себя пинцетом. — Пока все не образуется… я не могу остановить работу, понимаете?

Его собеседница, не отворачиваясь и не меняясь в лице, запустила руку в пакетик, достала оттуда сырный крекер, сунула этот оранжевый углеводно-химический ужас в рот и пару секунд хрустела. Просто хрустела. Глядя на него. После чего выражение ее лица сделалось подозрительно похожим на то, которое появлялось у его няни, шведки с железным характером, перед тем как она сообщала маленькому Артуру, что отдаст ему учебники обратно только после часа прогулки на свежем воздухе.

Артур сглотнул от этой поразительной схожести, девушка же склонила голову на бок и протянула ему пакетик с “угощением”. Он нервно замотал головой.

— Я заметила, — наконец, заговорила она. — На презентации. Что ж. Обсудим.

И в этот момент Артуру стало по-настоящему страшно. Не так, как в зале, когда над ним смеялись, и не так, как в лаборатории, когда рушились стены. Иначе. Он стоял у двери в комнате без окон, пахнущей крекерами и малиной одновременно (это вообще, законно?), и понимал свое положение с той же ясностью, с какой час назад прописывал себе верный состав крема, глядя на собственные руки…

Он впервые в жизни нуждается в женщине. Не в имени на бумагах, не в приложении к плану, ни в матери и ее одобрении ради его целей.

В конкретной, растрепанной, хрустящей едой, содержащей всю таблицу Менделеева (а может и больше), женщине, явно не понимающей концепцию тапок.

Без которой он теперь не мог обойтись ни одного дня.

4. Глава, в которой Стася обнаруживает, что изменения коснулись и ее, но не спешит из-за этого расстраиваться. Поначалу.

Дверь закрылась за небожителем с тихим щелчком, и Стася еще некоторое время стояла посреди комнаты с пакетиком крекеров в руке, как персонаж, у которого зависла загрузка. В воздухе повисла смесь запахов: ее аромата “Snoopy” Малиновый щербет, сырного крекера и инородного дорогого парфюма с древесными нотами, который небожитель принес с верхнего яруса.

Господи, как же она тупо выглядела. Хрустеть крекером, глядя человеку в глаза, чтобы потянуть время, это работало в каком-то фильме, она точно помнила, что работало, там герой еще так медленно жевал, а все вокруг ждали. Но в фильме героем был крутой богатый мачо, а не лаборантка в носках с ежиками, и крекер, кажется, в фильме был не с ароматизатором “сыр, идентичный натуральному”. Она поморщилась. Потом решила, что ей плевать, что он о ней думает. Потом решила, что решила это слишком быстро, и это подозрительно. Потом решила, что ей плевать подозрительно это или нет.

Она села на кровать, матрас отозвался знакомым враждебным хрустом, взяла с тумбочки “Куджо” и открыла на заложенной странице. Прочитала абзац. Сенбернар все еще был бешеным, женщина все еще сидела в “пинто”, ничего не изменилось. Она прочитала абзац еще раз и поняла, что ни слова не запомнила.

Он готов был помочь с финансированием “Эпидермы”. Он согласился, что они будут тратить минимум час в день на ее работу. Стася сама, лично, своим ртом выбила из наследника фармацевтической империи эти условия, и он кивнул с таким видом, будто она попросила у него подать салфетку, ну или соль. Или что они там подают друг другу на их чертовых банкетах в поднебесье?

А теперь Стася сидела и не понимала, зачем они ей.

Потому что “Эпидерма” была написана с одной целью, и цель эта не имела отношения к науке. Проект был билетом. Ключом. Тем самым персональным перспективным исследованием, без которого в “Генезис Фарм” не пускали даже пробирки протирать. Она написала его за четыре месяца, на кофе, который не пила литрами, и на страхе, который пила центрами. Написала, прошла все отборы и проверки, не без помощи лучшего друга, конечно. И центр сомкнулся вокруг нее, как купол, как радиопоглощающая пена, как самые мощные магнитные поля, созданные человечеством, и снаружи осталось все, что должно было остаться снаружи. Центр дал ей защиту от всего, что находится за его стенами, и ото всех.

И Дима, если уж совсем честно, был прав. Она действительно начала отдавать Марку крупицы своих наработок. Не в лоб, конечно, а как бы невзначай: “а если попробовать так”, “а мне вот кажется”, та самая записочка в карман халата. До Диминых слов она вообще этого не замечала, а теперь осознала и сама себе казалась героиней тру-крайм подкаста, только не той, которую ищут, а той, которая сама в подвал спустилась и отрывает от себя кусочки чтобы подарить харизматичному маньяку. Наверное, стоило это прекратить. Наверное.

Ее взгляд упал на полку. Полка лежала на полу вдоль стены, аккуратно, между прочим, с книгами, расставленными и разложенными по четкой логике: по прочитанности, тематике, очереди на прочтение… и полка абсолютно никому не мешала. В голове тут же прозвучал жеманный голос доктора скукоты.

— У вас полка на полу, — передразнила его девушка, сморщив нос и сощурившись до состояния китайской мудрости. — Так взял бы да повесил ее мне. Ага, конечно. Его белые рученьки в жизни молотка не держали. Он молоток, наверное, только в музее видел, за стеклом, с подписью “молоток, восемнадцатый век, подарок родителей к первой номинации на золотого мальчика года”.

Она хмыкнула, но смешно ей было ровно до того момента, как память подкинула его лицо. Не в холле, не на кафедре, а вот здесь, у двери, когда он бормотал, глядя куда-то мимо нее: “Сейчас вы единственная, кто может довести формулу до конца. Доведите. Я сделаю все, что попросите. А потом мы разберемся, как вернуть наши компетенции обратно”. Паника. Настоящая, как у людей, а не как у роботов из дорогих часов и водолазок. Внешность которого, все же, неизменно была при нем.

И что она могла у него попросить? Да денег же! Надо было просить денег! На нормальную квартиру для мамы, например, или хотя бы на удобный матрас. А она, по какой-то неведомой ей самой причине, вспомнила его лабораторию, эти шкафы, эти центрифуги, которые стоили, кажется, как целый город, и то, что он может открыть ей доступ к подобному застыло в голове. Представила “Эпидерму” не как билет, а как проект, живой, с реальными данными и шансами на реализацию, и запросила это раньше, чем подумала. Рот сработал быстрее мозга, классика жанра.

Как же он нервничал. Стася снова хмыкнула, на этот раз тише. Ее саму все это почему-то почти не трогало. Сегодня на работе она только терла пробирки и меняла расходники, Марк с ней даже толком не заговаривал, зато с большим вниманием изучал ее записочку, ту самую, романтично подброшенную в карман. Она не была обязана постоянно продвигать и улучшать свой проект. Раз в полгода защитить его необходимость перед комиссией, и все, а в остальное время можно спокойно делать механическую работу и ждать, пока эта мешанина в головах рассосется. Пока случится новая магнитная волна, или что еще им было нужно? Должны же их мозги в конце концов встать на место. Как позвонок после хорошего хиропрактика.

Зато доктору скукоте сегодня пришлось на презентации не сладко. Она вспомнила зал, шепот, этого мордоворота в костюме с первого ряда и себя на крайнем месте, у двери, где она позволила себе нервно хихикнуть (честно, не со зла), после чего потом два часа надеялась, что он не заметил. Вспомнила его лицо на выходе, потерянное, почти по-детски испуганное, и вздрогнула. Вот что бывает, когда сосредотачиваешь всю жизнь на чем-то одном. Не зря же придумали колесо жизненного баланса, восемь секторов, все дела.

В комнате тихо гудел дешевый кондиционер, за стеной кто-то смотрел сериал на полной громкости, либо это не громкость полная, а стены худые. Зато этот бубнеж добавлял ощущения дома, уюта, настоящести жизни. Стася уснула с книгой на груди раньше, чем размышления успели довести ее до неудобной мысли о том, что сама она этим колесом тоже не пользуется. И раньше, чем тело начало ныть от матраса, явно выбранными для жителей цоколя, чтобы они поменьше улыбались.

— Ну и как сходила? — Дима, успевший занять самый дальний от небожителей стол, у стены с вентиляционной решеткой, откуда пахло кухней и жареным луком, нещадно отгрызал кусок мяса, полностью игнорируя лежащий на подносе нож.

— Куда? — не поняла Стася, стреляя беглыми взглядами в сторону немногочисленных представителей верхнего яруса.

Ничего удивительного в том, что их столы почти пусты. Здесь в основном те, кто получал удовольствия от демонстрации власти и роскоши, истинные же небожители не считали нужным кичиться своим положением, и если нет обязательной необходимости присутствовать в столовой, то предпочитали есть икру ложками у себя на вершине. Доктор скукота не был исключением, только он, наверное, ел прямо в лаборатории, из холодильника с идиотской надписью “Food&H2O”. Кто вообще подписывает продуктовый холодильник имитацией под формулу, в которой часть слова действительно формула? Только истинные зануды. Интересно, сегодня у него такая же истерика, как вчера, или он уже перешел на стадию торга?

— На выступление Лазарева, — терпеливо напомнил Дима. — Ты же попросила достать проходку, потому что он выступал с темой, близкой к твоему омоложению эпидермы.

— О! Да. Спасибо. Было прикольно, правда, выступающий быстро свернул лавочку из-за плохого самочувствия.

— Слышал, — кивнул друг и довольно улыбнулся, отчего веснушки на его скулах разбежались, как конфетти. — Обожаю, когда кто-то из закрытого клуба высших гениев тупит и ошибается. Прямо согревает.

— А что, все об этом знают?

— Одна из главных тем вечерних переписок. — Дима понизил голос, хотя за соседним столом сидели только две посудомойки, обсуждавшие сериал, и активно делали вид, что этот самый стол протирают. — Золотой мальчик. Наследник фармацевтической империи, которая владела нехилым пакетом акций нашего центра еще до того, как он стал международным, плюс десятки лабораторий по миру. У чувака не только три патента в области теломерного синтеза но и абсолютное отсутствие эмпатии. Он избавлялся от ассистентов так, что они вылетали из центра совсем, а он, по-моему, даже не замечал. У него куча злопыхателей, и то, что он держится особняком, его не спасает.

— Меня никогда не перестанет поражать, что вы читаете наши переписки, — передернула плечами Стася.

— Ну мы же типа служба безопасности, — склонил голову на бок Дима и все-таки взялся за нож. — Да и не читаем мы все. Большая часть переписок небожителей засекречена. Как, например, у вчерашней звезды вечера. Кстати, кое-кто писал, что у него внешность британского сеттера. Мне кажется, похож.

— Он реально похож, — рассмеялась Стася, представив ночного гостя с длинной породистой мордой, стоящего у ее двери и печально глядящего на полку, которая (О БОЖЕ!) стоит, а не висит. — Ему бы еще уши.

— Так значит, — Дима немного помычал с набитым ртом и проглотил, — ты решила вернуться к работе над “Эпидермой”? Я просто не могу представить другой причины для твоего похода на ту презентацию.

— Неожиданно даже для меня самой… но, похоже, да, — не соврала Стася.

Дима посмотрел на нее поверх очков долгим взглядом человека, который читает не только чужие переписки, но и чужие лица (ну, или по крайней мере делает вид), и Стася с большим интересом уставилась в тарелку, где лежало что-то зеленое, спиральное и, судя по всему, дорогое.

— Ладно, мне пора, — он засунул в рот последний кусок. — К нам прибыла еще пара гениев, надо убедиться, что они не привезли с собой способов наладить связь с внешним миром. Или, не дай бог, идей.

Друг встал, одно движение и наушники переместились с шеи на голову. Стася осталась доедать, думая, что Дима прав насчет необходимости оставить при себе проект, хотя сама еще не понимала, зачем.

В лаборатории Марка пахло так, как пахло всегда, и Стася могла бы узнать этот запах с закрытыми глазами: спирт, теплый пластик планшета, ноты его парфюма с бергамотом, от которого у нее в первые недели кружилась голова. Аромат исходящий от дерматолога был свежим и дорогим, но не таким тяжелым, как у Лазарева. Свет здесь был мягче, чем у генетиков, Марк не любил холодные лампы и выбил себе теплые, и в этом свете его локоны переливались, как в рекламе шампуня.

— Настенька, подскажи, пожалуйста, почему у меня не идет реакция при смешении компонентов? — ласково пропел Марк и очаровательно улыбнулся, ямочки в комплекте. — Все сверял по твоим записям. Ох, я замучался. Поможешь разобраться в этой ерунде? Совершенно выскочила из головы база, ты же знаешь, я весь витаю в будущих открытиях.

На дрожащих ногах Стася приблизилась к красавчику и заглянула в его планшет с ее гипотезами. Потом внимательно осмотрела пробирку, на дне которой мутнело что-то неубедительное и непознанное. А какое должно быть? Прищурилась, осмотрела еще внимательнее. Уровень неопознанности содержимого пробирки и незнания того, каким оно должно быть не изменился.

Девушка сглотнула, снова перевела взгляд на планшет, где стояли цифры, проценты, соотношения.

Все как один совершенно ей незнакомые.

— Может, ошибка в дозировках? — мельтешил Марк, принявшись сначала листать бумаги, после чего метнувшись к компьютеру. — Не могу определить где именно случился поворот не туда. Выручай, Настенька.

Тем временем Стася размышляла о том, что кажется поняла, каково людям с дислексией.

Она пробегала взглядом то, что было под ее носом раз за разом. Но как будто и не читала вовсе. Буквы были знакомы и слова она легко распознавала: коллаген, пептидный комплекс, концентрация, дозировка. Но это было как смотреть на меню в ресторане небожителей: “рыба красная” — понятно, знаем. А что с ней сделали и почему это стоит как крыло от самолета, уже выглядело как загадка на эльфийском или дотракийском.

В той части существа и сознания, где раньше располагалась ее любимая дерматология, интерес к которой она получила в наследство от мамы в паре с волосами цвета салонного дорогого блонда, было пусто. А на месте пустоты, как чужая мебель — дорогая, бездушная и неудобная, в ее собственной комнате, стояла чертова генетика Лазарева, и она даже примерно понимала, куда это можно приткнуть, но точно не сюда. Вроде бы.

Ну вот и настал момент, когда этот безумный обмен коснулся и ее. Не “плевать, что коснулся” а “неприятно, чтоб его, коснулся”.

— Простите, я… — выдавила из себя Стася и добавила в принципе-то правду: — не вижу ошибок.

— Уверены? Все согласно вашим записям.

— Если там есть ошибка, то скорее вы ее найдете, нежели я, — она невинно похлопала глазами, пытаясь добавить во взгляд восхищения и обожания. В этот раз не искреннего. — Вы же ведущий дерматолог центра.

— Еще не самый ведущий, — Марк снова улыбнулся, на этот раз чуть натянуто, ямочки испарились. — И мы ведь это исправим?

Стася посмотрела на часы. Ее смена закончилась полчаса назад, и она с внезапным облегчением вспомнила, что должна уже быть в правом крыле.

— Простите, Марк. Мне пора на следующее дежурство.

— Уже? — он разочарованно протянул последнюю букву, как ребенок, у которого забирают гаджет.

— К сожалению. Очень требовательный генетик, — скороговоркой пробормотала Стася, молясь всем богам дерматологии, чтобы он не задал больше ни одного вопроса по регенерации эпидермиса. По теме, которую она раньше могла обсуждать часами и обожала это делать. Что ж, следовало признать: это было неприятно. Как будто у нее забрали любимую песню и оставили только мотив. Только вот в ее случае это было не так опасно, как в случае фанатика, надеющегося продлить человечеству жизнь. Ее жизнь, в конце концов, никак не зависела от формул. Ну, если не считать того, что благодаря ее собственному проекту она находится под защитой центра.

— Жаль. Ну что ж, до завтра.

— Завтра у меня нет смены у вас.

— То есть как? — Марк захлопал глазами, шагнул к монитору, открыл корпоративную программу и ахнул. — Надо же. Я забыл запросить именно тебя, и мне приставили какую-то новенькую лаборантку. Софию Фетисову. — Он с секунду напряженно помолчал и добавил тоном человека, которому принесли не тот заказ: — Она даже не дерматолог. Неужели мы ничего с этим не сможем сделать?

— Боюсь, что нет. Мои смены уже прописаны. Простите, я, видимо, забыла вам напомнить отправить запрос.

Какого черта она извиняется? Это его работа и решение выбрать свободную и подходящую лаборантку! Она ведь не его ассистентка и тем более не секретарша. Только вот… она напоминала ему об этом больше для себя, но с этой мешаниной мозгов многое совсем вылетело из головы.

— Ничего. Если с новым проектом все пройдет хорошо, я смогу запросить у руководства закрепить тебя за мной навсегда, — Марк подмигнул и, сощурившись на Стасю, которая уже трижды проверила чистоту рабочего места и теперь переминалась с ноги на ногу, добавил: — У тебя все хорошо?

— Да, конечно! Всего доброго!

И она пулей вылетела из лаборатории, в которой, если честно, ей все еще было медом намазано. Только вот теперь к меду примешалось что-то еще. Страх? А что, если он как-то поймет, что нужных ему знаний у нее больше нет? Будет ли она ему тогда нужна? Будет ли он хотеть, чтобы рядом с ним по вечерам была именно она?

Конечно, будет. Он же сам говорил, что они не чужие люди.

Конечно же она знала, что врет сама себе.

Лаборатория Артура была как всегда идеальной: холодный белый свет, запах металла, спирта и его парфюма — того же, что и вчера. Вы только посмотрите, какой тут образовался мистер Постоянство. Оборудование блестело, как будто его полировали каждый час. Стася подозревала, что возможно он так и делал, вспомнив насколько все тут было аккуратно и чисто даже в прошлый раз, когда она вел активную работу и еще не был лишен своей генетической религии.

Артур выглядел нервным и сильно невыспанным. Под глазами лежали тени, аккуратные, как все у него, но тени. Похоже, от тревожных мыслей не спасали даже самые дорогие матрасы и подушки с эффектом памяти. Стася почувствовала что-то среднее между злорадством и жалостью, и поспешно выбрала злорадство, оно было безопаснее.

— Вы что, в покер играли? — не выдержала она, уставившись на его мешки под глазами.

— Вы говорите какую-то небылицу. Я не играю в азартные игры. Это развлечение для совершенно другой касты людей.

Стася вздохнула. Все с ним понятно. Человек с золотой ложкой не только во рту, но и, кажется, в голове.

— Это образное выражение. Означает, что человек выглядит усталым, невыспавшимся…

— В чем связь?

— Неважно, — она махнула рукой. — Каков фронт работы?

— Для начала, — мужчина нервно замялся и протянул ей три планшета, одинаковой модели, в одинаковых чехлах цвета мокрого асфальта, — вам нужно найти, на каком из них правильная вариация нынешнего этапа работ.

— В чем проблема посмотреть по датам обновления?

— Я потерял профессиональные знания, а не интеллект, — не преминул поумничать зануда. — Если бы решение было таким простым, я бы его уже применил. На случай… вторжения конкурентов я настроил синхронное обновление дат и времени на всех версиях, но при этом легко мог определить актуальную. До некоторых событий.

— Ладно, — Стася пожала плечами, села на кресло, чем вызвала у небожителя короткий нервный тик (она что, блин, должна была стоять?), и углубилась в графики.

— Давайте переместимся в кабинет? — предложил он, и Стася закатив глаза согласилась и села в кресло в кабинете. Его территория, его правила. То что он постоянно нервничает, когда она находится посреди колыбели его знаний не ее проблемы. Да и чего нервничать? Он уже эти самые знания потерял.

Артур сел неподалеку, на диван, снова метнув на нее почему-то недовольный взгляд, и принялся читать толстую книгу с корешком цвета сушеной крови, очевидно, не самую увлекательную. Рядом лежал бумажный конспект.

Она просидела полтора часа в полной тишине, которую нарушали только шелест страниц, ровный гул холодильников через стену и скрип его ручки, дорогой, тяжелой, с таким звуком, будто она не пишет, а, блин, гравирует.

Стеклянный стенд с нетрогайэтокниганедляглупых отражал ее собственное сосредоточенное лицо, бледное, с выбившейся прядью. Витал напряженный запах стерильности, кедра и чего-то холодного. Наверное, так пах намек на человечность ее компаньона. Один вариант она исключила быстро: он был построен так стройно и красиво, что явно предназначался для того, чтобы конкурент пошел по нему, как по ковровой дорожке, и упал в яму, своровав не гениальный труд, а глянцевую пустышку. Остальные два были сложнее. Самое дикое было то, что ей действительно был понятен смысл его вычислений и принцип работы формул. Она смотрела на теломерные кривые и видела не иероглифы, а логику, чистую, ясную, почти красивую. Только вот еще ей нужно было понять ход мыслей этого человека, а вот это никакая магнитная волна не могла вложить. Они поменялись только профессиональными знаниями, а не логикой или чувствами. Хотя, если бы они поменялись чувствами, она бы явно и стопроцентно сейчас ощущала целое ничего.

Стася усмехнулась, он тут же раздраженно дернул бровью.

— Что вы делаете? — не выдержала Стася.

— Возвращаю потерянные знания, — ответил он, не поднимая глаз.

— Генетику? Серьезно?

— Конечно. Это смысл моей жизни. И если вы сами выбрали дерматологию, я удивлен, что вы не занялись тем же самым. Разве это не главное в вашей жизни?

Иногда главное в жизни, подумала Стася, это спасти свою шкуру и своих близких. Только вот таким, как этот напыщенный индюк, из семьи, где деньги скорее наследуются, чем зарабатываются, этого не понять. Он, наверное, думает, что “бежать со всех ног” это только про марафон.

— Я вроде как занята работой над вашим супер важным открытием, — напомнила она.

— Да. Благодарю.

— И напомню, что мы договорились: если тратим два часа на ваш проект, то тратим минимум час на мой.

— Конечно, — он отложил книгу и конспект, в котором мелькнула страница, исписанная мелким аккуратным почерком, и натянуто улыбнулся так, будто улыбку ему прислали с доставкой вертолетом и он еще не разобрался с инструкцией. — Ваш проект. Данные по нему. Давайте, я начну с ним знакомиться.

Стася замерла. Сглотнула.

— Я… забыла принести.

— Понял, — кивнул он, явно не удивившись.

“Напыщенный индюк, — пронеслось у нее в голове. — Было бы у него столько же работы, сколько у меня, я бы на него посмотрела”. Она еще пятнадцать минут сверяла версии, потом встала.

— У меня голова кругом. Я склоняюсь к этому планшету, что там финальная работа. Но лучше посмотреть завтра на свежую голову.

— Хорошо. Я запросил вас на все смены, которые были открыты к бронированию.

Бронированию? Она ему что, отель? Букинг с бесплатной отменой?

— Славно, у нас много работы, — ответила она, украв пару минусовых градусов у его голоса— И сегодняшний час дерматологии переносим на завтра.

— Но… уговор был в рамках одного дня. — пробормотал он, не заметив, как у нее дернулась бровь.

Она молча сверлила его недобрым взглядом, но, похоже он его не распознал.

Мужчина встал, поправил замявшийся край белоснежного халата и продолжил:

— Тем более. Не хотелось бы быть таким прямым. Но проект, который подарит человечеству дополнительные годы жизни, и проект, который поможет женщинам дольше выглядеть красиво и молодо… У них разная важность. Потому будет правильным больше погрузиться в мою работу. Как и обещал, я помогу с финансированием вашего.

Стася проморгалась. То, насколько он был уверен в своей правоте, в своей власти, в том, что мир устроен ярусами и он живет на верхнем, с которого может указывать кому угодно, ее поражало. Она отложила планшеты, встала и медленно к нему подошла. Размеренная ленность, с которой она приблизилась, видимо, напугала небожителя, и он дернул ногой, чтобы сделать шаг назад. Но сдержался. Похвально. Только вот напомнить ему об уговоре все же стоило.

— Вы правы, годы жизни это важно. Только вот клетки эпидермиса тоже хотят жить, Лазарев! Они не просто чешуйки, они защищают нас от этого чертова холода и прочей дряни внешнего мира! И раз уж вы теперь специалист в дерматологии, то вам следовало бы знать, что уходовой косметикой для лица пользуются более шестидесяти шести процентов мужчин. В том числе и вы, я знаю запах крема и всех его составляющих, эта чертова магнитная волна память на запахи у меня не отбила! Ваши слова полны мизогинии и лицемерия. — Он растерянно смотрел ей прямо в глаза, а она даже не заметила, как ткнула его указательным пальцем в грудь, в очередную его кашемировую водолазку, под которой, к ее удивлению, оказалось что-то вполне твердое и теплое. Надо же, оно живое. — И хочу напомнить главное. Я не ваша личная ассистентка, даже если, как вы выразились, меня можно забронировать. Вы бронируете мое рабочее окно на механическую помощь с оборудованием, а не все мое внимание и время! И уж тем более не бронируете меня!

— Простите, госпожа Миронова, — пролепетал явно испуганный генетик и все-таки сделал шаг назад.

Девушка развернулась, буркнула “до завтра” и вылетела из его напичканной дорогущим оборудованием, но абсолютно нищей на уважительное отношение лаборатории.

Да, она может забивать на свой вклад в науку, страсть к дерматологии и мечту о самом омолаживающем креме в мире, отдаваясь страданиям и переживаниям о пережитом. Она может даже не работать над проектом и умолять его важность для себя.

Но никто, черт возьми, кроме нее не смеет унижать ее работу!

Вениамин вальяжно утопал в кресле напротив, забросив одну ногу на другую. Карман его пиджака был традиционно оттопырен фляжкой, а на лице лежало выражение человека, у которого все под контролем, потому что он ни за что не отвечает.

Стася покосилась на арочное окно холла, за которым уже ползли по небу первые зеленые намеки на ставшего привычным северное сияние, на фонтан, журчащий так дорого, будто в нем текла не вода, а что-то из погребов Dom Pérignon, и вздрогнула.

— Разве сессии не должны проходить в комфортной для пациента обстановке? — не выдержала она.

— Вы не любите это помещение. И нам надо проработать данный вопрос. Ваше отношение к месту, в котором вы находитесь. Вашу преданность делу, так сказать.

— Это месть за Львовича? — подняла брови Стася и поерзала на точно таком же, как у психолога, невероятно мягком и раздражающем этой самой мягкостью кресле. Оно проглатывало ее, как болото, только болото хотя бы не стоило как машина. Или почка. Хотя почка, наверное, дешевле.

— К тому же я не нанятый вами лично специалист. Я представитель организации, и моя обязанность защищать ее интересы. Так что же вам тут так не нравится, Стася?

— Ваша единственная докторская, как старое вино, сэр, — раздался голос Лорда Генри с верхушки фонтана, и оба собеседника обернулись. Один из торопыжек-умников с нижнего яруса, никогда не снимающий белого халата и явно надеявшийся однажды пробиться наверх, остановился и воззрился на попугая с довольной улыбкой, уже, кажется, представляя, как перескажет это вечером в чате. Попугай выдержал паузу профессионального оратора и закончил: — Чем дольше существует, тем больше отдает уксусом.

Улыбка торопыжки медленно сползла.

— Забавно, — хихикнула Стася. — Похоже, существуют люди, которые считают, что Лорд Генри может отвесить полноценный комплимент и не добавить издевки.

— Похоже, этот парень редко поднимает нос от своих исследований и еще реже слушает слова того, кого не считает своим учителем, — развеселился Вениамин. К нему подошел парень из столовой и передал крафтовый бумажный пакет, который психолог принял с той аккуратностью, с какой принимают новорожденных. — Что ж, идем?

— Мы просто ждали, пока вам принесут выпивку? — Стася закатила глаза. — Не обязательно было выставлять это как борьбу с психологически тяжелым местом.

— Нужно же мне что-то писать в отчетах, душенька, — расплылся в улыбке мужчина и поднял пакет, осмотрительно держа его за донышко. — К тому же лезть в личные для психолога аспекты жизни не стоит. Иначе вам могут заменить специалиста. Кого предпочтете? Доктора Железная Рука или скейтера, уверенного в терапии через короткие ролики?

— Только вас, — расплылась в улыбке Стася. — Кстати, о личном. Опека над дочерью все еще полностью у бывшей жены? Чем она это аргументирует?

— Ну, — Вениамин взглянул на пакет и спрятал его во второй карман, отчего пиджак от Armani приобрел силуэт хомяка, — когда ты работаешь на засекреченном объекте без возможности писать ребенку в соцсети, сложно доказать, что этот ребенок тебе нужен… Но, как мне показалось по последнему созвону, бывшая согласна, чтобы я приехал на Новый год и провел его рядом с дочерью.

— Вы, ваша дочь, она и ее горячий красавчик? — присвистнула Стася. — Интересный квартет получается.

— Ох, не говорите. Но мне удалось отсудить себе Джесси. Только вот запрос на привоз сюда собаки отклонили.

— Почему? — тут же расстроилась Стася.

— Директор сказал, что в этих стенах теперь будет жить кот, — грустно причмокнул психолог.

— Значит, кота при наличии попугая можно, а собаку при наличии кота нельзя? — тут же справедливо возмутилась Стася. Но в глубине души была рада. Котов она, если быть честной, любила сильнее.

— Вероятно, смотря кто просит, — резонно ответил мужчина и начал возиться с ключами у двери своего кабинета, за которой пахло кожаными креслами, старыми книгами и, совсем немного, коньяком.

Девушка улыбнулась, предвкушая спокойную болтовню в течение еще целого часа, после которой получит подпись на бланке: психологически чиста, способна продолжать работу в центре. Как же ей повезло с психологом. Дима, которого определили к Железной Руке, а точнее, к немке Елене Войт, жаловался каждую пятницу: женщина устраивала настоящие допросы с тестами, и, насколько было известно, за последний год действительно выписала двум обитателям “Генезис Фарм” билет в теплые края. Так ласково здесь называли увольнительную.

Вениамин открыл дверь. Стася набрала воздуха побольше и оставила за порогом кабинета весь ворох мыслей, который таскала за собой последние дни, как рюкзак с камнями.

О том, что она ощущала себя самой настоящей предательницей, скрывая от Димы происходящее. Но… в конце концов, он был сотрудником службы безопасности. Он помог ей сюда попасть, и так же быстро мог помочь отсюда вылететь. Не по злобе, а потому что таковы правила, а Дима правила уважал больше людей, за исключением, может быть, ее. Но проверять это точно не хотелось.

О том, что Марк начал замечать: Стася уже не так полезна, как прежде. Она просто подавала пробирки и ассистировала, как, по идее, и должна была с самого начала. Только вот красавчик Соболев привык к другому. Раньше она предлагала гипотезы, которые он успешно выдавал за свои, хотя об этом она старалась вообще не думать, как не думают о том, что в любимом кафе тараканы. Марку изменения не нравились, и намеками он уже дал понять, что доволен ею не так, как раньше. Ей было страшно стать бесполезной для обожаемого человека, и в этот раз она забрала его вопросы и задачу “на подумать” с собой. Пускай решает доктор скукота. В конце концов, он всему виной, в том числе и тому, как Марк злится, что не успевает забронировать ее время, потому что Лазарев в очередной раз его опередил. У Лазарева все под контролем, все вовремя и все до зубного скрежета верно.

Если из-за этого напыщенного индюка из правого крыла она потеряет связь, которую выстраивала с Марком крупицу за крупицей, то она самолично, к чертовой бабушке, одним движением сотрет и его идиотскую формулу, и его смысл жизни.

5. Глава, в которой Артур делает Стасе подарок и не понимает, почему его за это не благодарят.

Артур замер и не мог заставить себя отвести взгляд от руки, в которой она держала термос. Термос был кислотно-малинового цвета, что само по себе его не удивляло, но дело было не в цвете. После того как девушка сделала глоток чего-то, что походило на кофе разве что оттенком, по наружной стенке термоса медленно поползла маленькая коричневая струйка. Рука с термосом медленно двигалась к столу возле пищевого холодильника, к матовой столешнице, на которой за три года не появилось ни одного постороннего следа. Струйка добралась до нижнего края. Рука опустилась. Артур наконец обрел дар речи.

— Простите, Стася?

Она быстро поставила термос на до этой секунды идеально чистую поверхность и обернулась. Капля, довершая начатое, стекла на стол и аккуратно разместилась у самого донышка, как точка в конце предложения.

— Что вы хотели, Лазарев? — абсолютно спокойно, в неизвестно который раз обратилась к нему по фамилии девушка.

— Чтобы вы не ставили на стол термос, по которому текут явно липкие капли непонятно чего. Используйте подставку.

— Это горячий шоколад. Не могу пить кофе, слишком горький, — она пожала плечами. — Все равно мыть его мне, а не вам.

Он не нашелся, что ответить, и углубился в чтение. Учебник лежал перед ним раскрытый на главе о механизмах репликации, и за последние двадцать минут Артур перечитал один и тот же абзац четырежды, с каждым разом понимая его чуть лучше и раздражаясь этим чуть сильнее. Но не прошло и получаса, как девушка встала и полезла в его холодильник. Не в пищевой. В его. Артур нахмурился. Не слишком ли… В этот момент он заметил, как Стася извлекла из-за штатива с криопробирками апельсин, который он туда совершенно точно не клал.

— Вы… приносите сюда свои вещи?

— Это продукты, и да. Я же теперь тут постоянно нахожусь. Что-то не так?

Все было не так. Ему не нравилось, что на его территории появлялись предметы, не согласованные с ним, в том числе съедобные, и особенно съедобные, потому что съедобные предметы имели свойство пахнуть.

— Я… нет. Просто кладите пищу в холодильник для пищи.

Она промолчала, села к монитору и уставилась в его графики, при этом, не глядя, принялась чистить апельсин. Он почти заставил себя отвернуться, почти вернул взгляд к репликации, когда обнаружил, что она отложила в сторону мякоть вместе с оранжевой кожурой, стянула с дольки тонкую белую полоску альбедо и съела ее.

— Простите, вы не заметили, как… — начал он.

— Нет, я все вижу. Я сейчас поправлю формулу, мне так удобнее оставлять межвариант.

— Я не про формулу.

— А про что? — обернулась девушка и отправила в рот еще одну полоску белой концентрированной горечи.

— Неважно.

Вероятно, она не перепутала составляющие апельсина случайно. Окончательно Артур в этом убедился, когда, ободрав с фрукта всю белую пленку до последнего волокна, девушка зашвырнула в ведро для использованных расходников абсолютно нетронутый, круглый, оранжевый биологический мусор.

Не пьет кофе, потому что горький, но ест от апельсина одно лишь альбедо. Абсолютно все в захватчице его знаний было устроено в полную противоположность логике, и это поражало Артура так, как поражает несходящийся баланс в отчете, где каждая строка по отдельности верна. Как она вообще сюда попала?

Мужчина опустил глаза на планшет, в котором сейчас был открыт ее проект, и теперь, понимая каждый смысл, каждую связку и каждую цифру “Эпидермы”, был вынужден признать очевидное. Она попала сюда потому, что была гениальна в своей области. Не талантлива, не способна, не перспективна, а гениальна, и признание это далось ему с немалым усилием.

Артур еще раз посмотрел на мусорное ведро. С того угла, под которым он сидел, содержимого видно не было. Но он знал, что там лежит апельсин, и знание это раздражало его невыносимо, физически, как раздражает песчинка под веком. Он все-таки не выдержал.

— Весьма странно, что вы знакомы с принципами Мари Кондо, но при этом отрицаете факт наличия разных мусорных корзин под разный тип отходов.

— А? — девушка оторвалась от клавиатуры. Она уже прилипла к большому монитору и что-то правила в одном из блоков с версиями для теста, и Артур старался не смотреть на это. Сам факт, что кто-то другой ковыряется в его детище, был из разряда тех вещей, о которых лучше не думать, если хочешь сохранить ритм сердца в норме.

— Апельсин.

— Я не ем сам фрукт, — отмахнулась лаборантка.

— Я понял. Но его следует выбросить в ту корзину, что у пищевого холодильника. Вы же знаете, что весь мусор, который производит центр, отправляется на переработку, и…

— Вот черт! — она вскочила, присела на корточки, выудила фрукт и отнесла его туда, где ему следовало быть. — Задумалась и не заметила, мне жаль. Слушайте, Лазарев… вы правда знаете о Мари Кондо? Мне кажется, то, о чем она пишет, совсем не входит в ваши интересы и так сказать зоны жизненных процессов.

Артур замер. Признаваться, что в ночь их разговора он не знал, кто эта женщина, и полтора часа читал статьи о японке, разработавшей систему организации пространства и наведения порядка, он не собирался. Как не собирался признаваться и в том, что был тем ее сравнением в шуточной манере молча и глубоко оскорблен.

— А мне кажется, судя по вашему жилищу и поведению в целом, что вы книгу не читали, а просто посмотрели картинки.

— Хоть это и крутая манга, и да, я купила ее из-за популярности, но я честно-честно не только смотрела картинки, — девушка улыбнулась и смотрела на Артура, как ему показалось, на пару секунд дольше необходимого.

Мужчина почувствовал себя странно, спешно уткнулся в ее планшет и решил сменить тему.

— Так значит, вы хотите, чтобы я нашел ошибки в расчетах некоего Марка Соболева, верно? Кто он?

— Ну, что-то типа научного руководителя.

— Он помогает вам с продвижением в исследовании?

— Не совсем… Мы, в общем-то, работаем скорее над его исследованием. Я просто до того, как все это случилось, — она закатила глаза и развела руками, изобразив, по всей видимости, магнитную волну, — почти всегда дежурила у него. Он словно бы мой босс был.

— И почему нам с вами нужно исправлять…

— Чтобы он не понял, что я изменилась! В плане профессиональных знаний.

— Но вы не должны помогать ему в этом. Предполагается, что с учетом позиции, которую он занимает, это он должен помогать вам искать ошибки.

Девушка вздохнула. Долго и устало, так, как вздыхают люди, которым приходится объяснять очевидное.

— Просто сделайте это. Если хотите, чтобы наш секрет не раскрыли, и если хотите, чтобы мне не пришлось дополнительно работать над этим вопросом, что снизит мою полезность уже в вашем проекте.

— Ладно.

Мужчина сделал несколько пометок на распечатке с протоколом последних исследований этого самого Марка Соболева, постучал ручкой по бумаге и подозвал девушку.

— Он перепутал дозировки здесь и тут, и в компонентах допустил ошибку относительно вот этой инструкции, которая, судя по ясности и точности, написана явно не им. Ах да, и еще. Очевидно, что начиная с момента, как случилась наша… ситуация, все его выводы и продвижение в проекте происходят методом угадывания. А угадывать у него явно не получается.

— Так направьте его.

Артур вздохнул. Ему почему-то не нравилось то, что девушка, очевидно безвозмездно, делилась своими наработками с другим человеком, и не нравилось так, как не нравится наблюдать за тем, как редкий реактив выливают в раковину. Но, впрочем, это было не его дело.

— Хорошо.

Однако уже через полчаса, в течение которых он написал для Соболева пометки по исправлению и вернулся к учебнику, в углу лаборатории раздался тихий, ритмичный звук. Шик. Шик. Шик.

Артур поморщился и обернулся. Ясное дело, источником звука была Стася. Она методично оттирала со стеклянной перегородки засохший след от маркера, и губка в ее руке двигалась с той монотонностью, с какой двигается маятник в кабинете плохого гипнотизера.

— Простите, но… Вы не могли бы производить фрикции со стеклом в другое время? Мозг работает на частоте гамма-ритмов, а вы вносите в него белый шум.

Девушка замерла. Опустила губку. В ее, как он сейчас рассмотрел, чуть припухших от недосыпа глазах не было ни капли пиетета перед ним, и это всякий раз приводило мужчину в растерянность.

— Послушайте, Лазарев. Если я не сотру этот маркер до проверки, служба безопасности спишет с моей зарплаты стоимость замены бронестекла. А моя зарплата равна стоимости шнурков от ваших ботинок. Так что потерпите мои фрикции еще четыре минуты.

Артур совсем опешил. Обычно лаборанты при его появлении мимикрировали под кафель. Да, у них с этой девушкой были совершенно иные обстоятельства, но то, как она позволяла себе… И тут он замер от догадки.

— Откуда там вообще взялся след от маркера?

Стася покраснела, отвернулась и поводила по остаткам следа тем самым пальцем, которым не так давно тыкала прямо ему в грудь.

— Ну, я его уронила. Маркер был открытым, и как-то так вышло.

Он хотел сказать что-то язвительное про уровень ее интеллекта, ограниченный мыльным раствором, но промолчал, вспомнив о последствиях и о том, что сейчас в заложниках у этой девушки с губкой находилось его будущее.

Как всегда, она ушла раньше. Провела с его “AR15” оговоренные три часа, один час они поработали над ее “Эпидермой”, после чего Стася скинула халат в его шкаф и удалилась в свой хаос.

Иначе ее жилище назвать было невозможно. Мужчина вспомнил стоявшую на полу полку, открыл корпоративную программу и в несколько кликов создал заявку на приход мастера в комнату жилого блока цоколя, которая сейчас числится за Стасей Мироновой. Вот и всех дел. Она могла сделать это сама.

Некоторое время он посидел в задумчивости, глядя, как на экране мониторов медленно вращается трехмерная модель, а затем открыл то, что она изменила в проекте сегодня. Открыл данные, сглотнул.

Он попытался вспомнить формулу, ту самую, с которой начинался блок, и вместо привычной генетической дорожки в голове вспыхнули другие слова. Термины, категории, алгоритмы лечения. Не про старение организма. Вновь про кожу. Про воспаления, дерматозы, регенерацию и биоинженерные матриксы.

Он потер виски и попытался вызвать в уме трехмерную модель теломеразы.

“Слой шиповатых клеток эпидермиса состоит из пяти-десяти рядов полигональных кератиноцитов, соединенных десмосомами”, — услужливо, с готовностью ученика отличница, выдал его мозг.

Ничего не возвращалось, хотя прошла уже уйма дней. Лаборатория гудела своими холодильниками, за окном начиналось сияние, а в голове у ведущего генетика центра аккуратными рядами лежали кератиноциты.

Хоть им обоим и приходилось проводить все больше времени вместе, чтобы делать друг за друга ключевые моменты, Стасе все-же было проще: она могла переключиться на свою механическую рутину, на пробирки, расходники и губки. Артуру же не повезло. Если он пытался провести хотя бы базовое исследование из тех, с которых начинал годы назад, ему приходилось обращаться к ней с вопросами почти на каждой строчке, и каждый такой вопрос стоил ему перешагивания через собственную личность. Ведь он был генетиком, его профессия и есть он. А теперь он стал пуст на свою главную составляющую.

На следующий день был дедлайн сдачи отчетов по последним трем месяцам работы. К счастью, Артур сдал свой еще до трагедии с магнитной волной, и сейчас был особенно себе благодарен за привычку делать все заранее. Но защищать отчеты полагалось все равно вслух, при остальных генетиках, и потому Артур выучил свой от корки до корки, зная, что Олег Коваль не упустит возможности повторить ситуацию, пережитую на докладе.

Зал для собраний встретил его тем же ровным беспощадным светом кольца под потолком и тем же запахом денег, растворенным в озоне проекторов. Артур вышел, и сорок минут сложнейшего доклада с трехмерными моделями теломеров прошли так, как проходят репетиции у людей, которые не делают ошибок. Способность зубрить, которую в детстве няня-шведка почему-то называла его единственным недостатком, выручила. Зал сдержанно кивал. Лицо Олега, слушающего с той внимательностью, с какой хищник слушает шорох в траве, к концу доклада выглядело не самым довольным: ему не за что было ухватиться.

Следом на трибуну вышла Кира Бельская.

Она прибыла в центр на прошлой неделе и выглядела совершенно неподобающе месту и статусу. На ней были подростковые кроссовки на массивной подошве, потертые джинсы и худи, все, разумеется, дорогих брендов, но сам факт такого выбора одежды был необычен для местной элиты. Волосы длиной по лопатки были окрашены явно у выдающегося колориста. Артур помнил, как однажды мать хотела себе окрашивание градиентом и в итоге недовольно бросила эту идею, не сумев найти мастера должного уровня; она сказала тогда, что волосы — один из главных признаков статуса. У Киры же на голове был безупречный переход от почти черного у корней к темно-серому, почти пепельному, с розовым отливом на концах, и цвета эти, будучи абсолютно разными между собой, перетекали друг в друга так, словно их развели на палитре. Стоило посмотреть, чем владеет ее семья.

На экране появился один-единственный слайд, сделанный, судя по шрифту, в Paint.

— Короче, — произнесла девушка, отпивая из жестяной банки то, что, к ужасу Артура, по всей видимости, было энергетиком. — Я планировала вырастить из стволовых клеток эпидермис, но забыла добавить фактор роста и уехала кататься на собачьих упряжках. Вы в курсе, что у центра есть собачьи упряжки? Ой, в общем. Они взяли и сами дифференцировались в роговицу глаза. Причем идеальную. Вот график. Всем спасибо, я спать.

По залу пролетел удивленный ропот. Девушка поймала одобрительный кивок от их директора, Корнилова, сидевшего в центре первого ряда, и покинула помещение, довольно ухмыляясь. Кто-то справа зашептал, что она явно попала сюда по ошибке и долго не продержится.

Артур же смотрел на слайд и не верил своим глазам. Это было абсолютно антинаучно. Она нарушила семь этапов стерилизации. Почему ее клетки жили, а его контрольные образцы почти всегда гибли через трое суток?

Вероятно, как раз потому, почему Корнилов позволил ей сдать отчет одной картинкой, нарисованной, скорее всего, за полчаса до выступления. Эта девушка явно была ленивым Моцартом в области генетики, которого никто не воспринимал всерьез, и не воспринимал исключительно по ошибке. Она единственная во всем зале могла составить достойную конкуренцию, а не напыщенные пустые на знания акулы в костюмах, набитые костюмами акулы. Но заметил это, похоже, только Артур.

Стася приходила в его лабораторию в часы, которые Артур успевал забронировать, и да, ему приходилось делать это в ту же минуту, как новые дни в расписании становились доступными. Это раздражало. Для продвижения обоих проектов им нужно было работать именно вместе, объясняя логику друг другу своих личных решений по проекту и хода мыслей и меняясь, дорабатывая друг за другом уже более сложные процессы. В остальное время они изучали азы собственных профессий, Стася тоже углубилась в учебники первого и второго курса по дерматологии, которые, разумеется, на всякий случай были загружены в его онлайн-библиотеку. Они часто молча засиживались допоздна, то в работе, то в изучении, то в генетике, то в дерматологии, под ровный гул холодильников и шелест страниц, так что Артуру пришлось начать спокойно относиться к тому, что в его холодильнике стали появляться ее боксы кислотных цветов для еды, пакеты с химическими снеками и не менее химическая газировка, а в мусоре то и дело сиял рыжим боком ободранный от альбедо апельсин. Правда, теперь всегда в правильной корзине.

Почти сразу Артур обнаружил, что с момента поступления в “Генезис Фарм” девушка не продвигала свой проект, лишь защищала его актуальность, когда был на то запрос. Но стоило случиться этой неприятной ситуации и его проекту оказаться под угрозой, как ей вдруг приспичило развивать “Эпидерму”. Что это было, если не действие назло ему?

Был и еще один раздражающий аспект. Некий Марк постоянно конкурировал с ним за часы девушки. Несколько раз проект почти вставал, потому что Стася приходила лишь на пару часов после смены у этого самого Марка, и когда Артур вежливо попросил напоминать ему о брони, она по непонятной причине разозлилась и сообщила, что не является его секретаршей. Артур остановился на мысли о расписании, вспомнил человека, который явно получал от Стаси больше помощи, чем полагается от простой лаборантки, и наконец сложил одно с другим. Тот самый Марк. Тот самый, за которым он теперь еженедельно вычищал очевидные и базовые ошибки.

Зато из хорошего: лаборантка уже обсуждала его проект так, будто прошла половину пути вместе с ним. Он мог поддерживать разговор, логику, гипотезы, построенные на общих знаниях, но стоило копнуть глубже, и перед Артуром вставал темный лес. Перед Стасей, вероятно, тоже.

Она видела его недочеты. Она задавала неудобные вопросы. Она не восхищалась им, а Артур привык, что люди либо боятся, либо восхищаются. И это раздражало.

— Вы должны помочь мне закончить быстрее, — сказал он однажды, когда они в очередной раз были погружены в процесс, расписание которого Артур теперь вел лично.

“Понедельник.

“AR15” — четыре часа.

“Эпидерма” — полтора часа.

Артур — два часа изучения дневника второго года испытаний.

Стася — подготовка к тесту конца третьего семестра первого курса”.

Доступ к расписанию был только у них двоих, и каждый вечер оно стиралось автоматически.

Она подняла брови.

— Должна?

— Вы теперь… часть моего проекта. Вольно или нет.

— А вы — часть моего. — Она холодно улыбнулась, что делала очень редко, и от того выглядело это непривычно, как снег в июле. — Только мой проект — это не ваша вечная молодость, а мой шанс стать кем-то.

Артур сжал челюсть.

— Я запросил для вас доступ к ресурсам и оборудованию. Вскоре мы будем работать в двух лабораториях. Когда все завершится, я помогу вам найти путь к публикациям, помогу с диссертацией. С рекомендациями.

— Вы купите меня?

— Я договорюсь.

— Нет, — сказала она тихо. — Вы не договоритесь. Вы попросите, а точнее просто скажете, и для вас откроются все дороги. Только вот вы и так это сделаете в рамках нашего первого уговора. И я не собираюсь уступать вам свое время и менять условия.

Артур смотрел на нее и видел не лаборантку, а человека, который не развалился под его статусом.

Его злило это, а еще злило испытывать эмоции в моменты, когда надо было сосредотачиваться на процессе. Но раньше… он никогда не замечал за собой, что ожидает преклонения перед собой и своей фамилией, а общение с Мироновой дало ему понять: преклонение было всегда. Просто он принимал его, как принимают воздух с ионизацией альпийских лугов на верхнем ярусе — не задумываясь, откуда он берется.

Все шло сносно, пока не наступил день, когда девушка, похоже, в очередной раз осознала, что ничего не понимает в собственном исследовании, а главное, в работе этого самого Соболева, очередной фрагмент которой принесла для правок. Она изначально выглядела взвинченной и, казалось, была настроена поругаться еще направляясь к нему.

— Если бы вы не торчали в кабинете полночи, а пошли к себе, как это делают нормальные специалисты высшего звена, — начала она грубым и обиженным тоном, — я была бы здесь одна на момент волны, и ничего бы не произошло.

Стоило промолчать. Он не был таким, как она, и отвечать в подобной манере было ниже его достоинства. Он экономил движения и слова.

— Если бы вы пришли проводить уборку в корректное время, согласно расписанию, вас бы уже не было здесь на момент волны, и ничего бы не произошло, — ответил Артур раньше, чем успел заставить себя промолчать.

— Ваше занудство испортило нам обоим жизнь! Не будь вы таким фанатичным с этой формулой, не торчали бы тут так долго!

— А если бы вы побольше уделяли внимания своей формуле, то, возможно, вам не пришлось бы мыть пробирки!

Девушка замолчала и лишь захватила ртом воздух. Он понял, что сказал лишнего, но не знал, как извиниться, чтобы не принижать себя.

— Что за скандал? Ты что, ругаешься с… обслугой? — послышался знакомый голос. Тот, который совсем не хотелось сейчас слышать. Обладательница голоса была одета в удобные светлые брюки, кашемировый джемпер и белоснежный, отглаженный до хруста халат, она явно намеревалась участвовать в его деятельности.

— Здравствуй, Виктория, — ровно поздоровался он, наблюдая, как Стася отвернулась и пошла к столу с расходниками изображать деятельность лаборантки. — Это лаборантка, не обслуга.

— Здравствуй, милый. — Будущая мадам Лазарева чмокнула его в щеку и обдала удушающей волной аромата Versace, которая, по правде говоря, больше подошла бы его матери и почему-то показалась ему вообще инородной для этого помещения. Девушка кивнула в сторону Стаси. — Надеюсь, ты это заменишь?

— Что “это”?

— Помощницу, Артур! К тому же, я думаю, тебе не нужны какие-то чужие лаборантки. Я заметила, что ты сдаешь в последнее время, и решила прийти и вместе с тобой продолжить работу над проектом.

— Не заменю.

— Почему?

— Она полезна и опытна. И нет, я уже говорил: мне не нужно ничье участие в работе над моей формулой.

В глазах Виктории начал было зарождаться нехороший огонек, но тут же погас. Она еще раз скользнула взглядом по Стасе, улыбнулась со вздохом и окончательно успокоилась. Впрочем, как и всегда: Виктория умела гасить в себе эмоции так же быстро, как умела их выбирать наиболее выгодно сочетаемые элементы одежды, и Артур подозревал, что за этим умением тоже стоял чей-то счет.

— Дорогой, уже конец ноября. Скоро зимний фуршет. Обслуга уже готовится, ко мне приходил опросник с пожеланиями по меню. Нам нужно обсудить наряды, чтобы мы хорошо сочетались, — она смягчила голос и улыбнулась приветливо, насколько умела. — Как твои или мои родители, понимаешь? Будет пресса, и хоть никто не узнает, где проходил фуршет, все же лица, которые там соберутся…

— Я буду в брюках, водолазке и халате, — спокойно ответил он и к своему удивлению обнаружил, что получил удовольствие от замаскированного под кашель хихиканья в зоне стола с пробирками.

Но в следующую секунду мужчина нахмурился и посмотрел на непривычно прямую спину лаборантки. Хихиканье было подозрительно знакомым. Даже кашель был ровно таким же, как в день доклада. Неужели это она тогда засмеялась в аудитории? Артур почему-то хотел, чтобы это оказалось неправдой, но предпочел не размышлять, почему.

— Артур! Это не смешно! — все же вышла из себя Виктория и тряхнула идеально уложенными локонами. — На следующий год запланирована наша помолвка, и не думаю, что она будет далеко от свадьбы. Моя мама с секретарем уже составляют список гостей. Мы же должны показывать себя как надежная чета, и…

— Черный костюм, брюки и галстук, белая рубашка, — перебил он. Разговор начал утомлять.

— Какого хоть бренда?

— Добрый вечер. Простите, не потревожу? — послышался незнакомый голос, и в лабораторию вошел мужчина в белом халате и с совершенно незнакомым лицом.

Да что это такое? С каких пор его святая святых, при оборудовании которой было рассчитано, чтобы ни один посторонний звук не проникал в эти стены, превратилась в проходной двор?

Лаборантка вздрогнула, развернулась и, прижимая к себе колбу, которую натирала последние пять минут, уставилась на вошедшего глазами, как у олененка из того мультфильма, который Артур однажды посмотрел, гостя с матерью у невыносимо глупого, по его мнению, мальчика. У того мальчика были только яркие книжки с картинками.

— Немного помешали. Кто вы? — вздернула бровь Виктория, явно нацеленная на конфликт и не прочь оторваться на незнакомце. Что ж, если так, он будет только благодарен непрошеному гостю.

— Простите, насколько я знаю, смена Настеньки закончилась час назад…

Настеньки? Артур вспомнил ночь их знакомства, во время которой совершенно точно уяснил, как именно записана эта девушка в документах. Значит, незнакомец не в курсе? Тем временем последний уже тянул руку Виктории к губам, сладко улыбаясь.

— Еще раз извиняюсь, не представился. Должно быть, потому что не ожидал увидеть здесь столь прекрасное создание. Виктория Ланская, верно? Восхищен, восхищен вашими работами и вами лично. Я Марк Соболев, ведущий специалист в отделе дерматологии. Пока один из ведущих. Но нахожусь всего в паре шагов от нового открытия, которое позволит мне выгодно подняться в рейтинге.

— Ох, я слышала, вы работаете над кремом с омолаживающим эффектом, — вдруг расплылась в улыбке Виктория. — Очень жду результатов.

— Как и все мы, — подмигнул Марк.

Ах, так вот кто это. Тот самый великий гений, который явно строит из себя больше, чем стоит. Артур смотрел на него так, как смотрят на образец под микроскопом: локоны, уложенные с расчетом на небрежность, две расстегнутые пуговицы, улыбка, явно включающаяся быстрее, чем мысль. Глаза гостя уже метнулись к Стасе.

— Дело в том, что за полгода я привык, что мне ассистирует Настенька. А она, согласно расписанию, уже полчаса как свободна. Так что, если вы не против, я бы украл девушку у вас. Она мне нужна для незначительной помощи…

— Конечно, забирайте, — махнула рукой Виктория так, словно у нее за столом попросили передать соль. — Если что, вызовем другую поломойку.

— Настенька ассистентка, а не менеджер по уборке помещений, — возразил Марк, после чего обменялся с Викторией снисходительными, полными насмешки взглядами, из которых было ясно, что разница между ассистенткой и поломойкой обоим представлялась чисто терминологической. Девушка же, услышав эти слова, но не увидев тех самых взглядов, воззрилась на дерматолога еще более полными обожания глазами.

И Артур вдруг понял, что ему это не нравится.

Не то, что она смотрела на кого-то так. Точнее, не только это. Ему не нравилось, что человек, за которого он вычищал ошибки первокурсника, стоял здесь и принимал этот взгляд как должное, как принимают чаевые в хороших ресторанах. Что он говорил “Настенька”, не зная, что перед ним не Настенька, потому что ему было плевать на имя. Что “незначительная помощь”, за которой он пришел, оказывалась, судя по распечаткам в столе Артура, полным ведением его проекта.

— Просто в последнее время ее расписание постоянно занято, похоже, что она постоянно тут. Понимаю, ее таланты сложно недооценить.

— Ох, Марк, да забирайте. — пропела Виктория. — Главное, не забудьте про наше знакомство на первых ограниченных партиях вашего препарата.

— Ну разве можно забыть о столь эффектной девушке? Никогда! Спасибо, я отправлю вам другую лаборантку взамен… — расплылся в улыбке дерматолог, словно все было решено. И эту улыбку захотелось стереть с той же тщательностью, с какой Стася стирала маркер с бронестекла.

— Нет, — коротко вставил Артур, и все трое воззрились на него. — Данный специалист нужен мне здесь в те часы, которые я заранее закрепил за своей лабораторией. Если вам нужно, чтобы девушка консультировала вас, постарайтесь в следующий раз вовремя внести правки в расписание, как того требует протокол.

На миг повисла тишина, в которой было слышно, как гудят холодильники. Марк еще раз попытался выдавить улыбку, но не справился. Вероятно он заметил и слово “консультировала” и тон, с которым это слово было сказано.

— Ладно, еще раз благодарю. Настенька, вы нужны совсем ненадолго, пройдете со мной?

Девушка кивнула, попрощалась и трусцой побежала за дерматологом. Артур вздохнул, представляя, как ей придется сейчас выкручиваться перед Соболевым, который был абсолютно уверен, что ведет ее к себе за консультацией и продвижением работы. Только вот она этих самых консультаций больше обеспечить ему не могла.

Он бы боролся до последнего, но закрепленные за его лабораторией часы действительно закончились. Но с этим нужно было что-то делать.

— Это было грубо, — обратилась к нему Виктория, когда шаги стихли в коридоре.

— Да, это было грубо. Ты говорила о девушке, словно она мебель или низшее звено эволюции.

— Я не об этом! Я пообещала ее Марку Соболеву, это полезное знакомство, а ты зачем-то уперся в свои протоколы. И не стоит отрицать, что она низшее звено. Для того чтобы мы все об этом помнили, таких, как она, и селят в цоколь.

— Чтобы попасть сюда, она создала и защитила проект по дерматологии, у которого при хорошем оборудовании и финансировании блестящее будущее. При этом ей не помогали ни родители, ни их деньги.

Вика пару секунд смотрела на него, замерев. Вероятно, считала про себя до пяти, чтобы успокоиться. За это Артур (который сам удивился своим словам и позиции), честно говоря, был ей благодарен: два скандала с двумя разными женщинами за один час — это было бы для него слишком.

— Надень темно-синий костюм-тройку, галстук и подходящую обувь. Я пришлю тебе ткань с образцом оттенка, — наконец сказала она. — Мне же не надо передавать эту просьбу через твою мать, и ты ко мне прислушаешься?

— Надену, — устало кивнул Артур и с облегчением посмотрел вслед уходящей почти невесте.

В день, когда Олег Корнилов устроил очередной обязательный совместный обед (обязательный лишь потому, что вновь присутствовал сам), Артур, глубоко недовольный необходимостью идти в столовую, сидел с телефоном и вводил запрос в поисковую строку. Поисковик, разрешенный к использованию жителям верхнего яруса, был разработан специально для них и, по слухам, стоил как небольшой спутник.

“Что такое кринж”.

Мужчина воровато покосился на сидящую рядом Викторию, которая в этот момент мило беседовала с Соболевым. Тот, вероятно, ни на секунду не обиделся после ситуации со Стасей, а напротив, рассчитывал, что они теперь чуть ли не друзья. К ним подошла еще одна девушка, и Марк представил ее как Софию Фетисову, сообщив, что она сейчас заменяет Стасю и ассистирует ему. Артур скользнул взглядом по девушке, и ему почему-то не было нужно заглядывать в ее дело или проект, чтобы точно понять — она именно ассистирует, а не консультирует.

Тем временем поисковик предложил статью из Urban Dictionary с пометкой: “Sir, это неприличное слово”.

Артур задумался и вспомнил обстоятельства знакомства с этим словом. Стася болтала с каким-то Димой по телефону в его лаборатории, во время обеда, когда он находился в кабинете и не должен был ее слышать (по ее мнению). Она сказала: “Видео получилось каким-то кринжом, надо переснять или иначе смонтировать”.

Почему она это говорила? И что за видео?

Мужчина не любил пробелов в знаниях, потому стремился все выяснить.

Как только Артур решил все же открыть статью о неприличном слове, его вывел из задумчивости писклявый голос Софии, которая, по всей видимости, использовала возможности совместного обеда по полной и уже подсела к не очень довольной этим Виктории.

— Офигеть! — протянула их новая знакомая. — Это же, блин, кот!

В самом деле. Приковывая к себе взгляды всей столовой, в зал вошла его новая конкурентка в области генетики Кира Бельская. В руке вновь была банка энергетика, а рядом вальяжной, царственной поступью шло огромное мохнатое существо шоколадного цвета. Оно доставало девушке до колена, при том что девушка была высокой и обута в кроссовки на платформе.

Артур незаметно сфотографировал шерстяное нечто и отправил снимок ИИ-консультанту. Тот выдал:

“Представитель породы мейн-кун, судя по размеру, шерсти и кисточкам на ушах. Однако, вероятнее всего, это другая, пока неизвестная порода, так как для мейн-кунов шоколадный окрас полностью исключен”.

Он полистал фотографии. Точно мейн-кун, сомнений не было. Но окрас. Неужели она…

— Ага, шоколадный не просто редкий. Его вывела лично я, и больше ни у кого таких красавцев нет, — хвастливо сообщала Бельская какой-то восторженно сюсюкающей девушке из цоколя. — А теперь позвольте пройти к моему столу, вы немного перегородили мне дорогу…

И в этот миг все разговоры резко стихли, словно кто-то призвал к вниманию, хотя никто не призывал. Артур проследил за взглядами присутствующих и тоже поднял голову.

— Тоже мне великий генетик! — кричал Лорд Генри с позолоченной жерди под потолком (подобные приспособления были размещены во всех общих и не только местах в центре, дабы у любимчика директора была возможность перемещаться и удобно размещаться), возмущенно покрякивая между словами. — Запишите в свою ДНК, леди: мне нужно в туалет. Срочно. Прямо на того, чьим окрасом вы гордитесь.

Следом за угрозой моментально последовали действия, но ленивая и вальяжная Бельская уже схватила свое мохнатое открытие в охапку и отскочила в сторону за секунду до того, как птичий помет шлепнулся на мраморную плитку ровно там, где они стояли.

— Спасибо за предупреждение, сэр! Я вам очень благодарна за прогноз погоды! — весело ответила девушка, и по столовой прокатился одобрительный шепоток и смешки. В основном от представителей цоколя, разумеется, которые могли себе позволить подобное поведение.

— Лохматое недоразумение, не предусмотренное даже селективной наукой!

После этих слов попугай, явно огорченный, что первый снаряд не нашел цели, а второй еще не готов, гордо улетел в холл.

Артур вздохнул. Главное, чтобы такие шоу происходили вне этажа с лабораториями. Но что-то подсказывало ему: раз девушка, способная внести правки в породе исключительно в окрас и исключительно ради своего желания “хочу это же, но другого цвета”, добилась разрешения привезти кота в центр и притащила его в столовую, опасаться следовало не только конкуренции с ее стороны, но и шерсти в пробирках.

Вечерней смены Артур ждал особенно сильно. С сегодняшнего вечера все должно было измениться: вечно недовольная лаборантка, которая тратила на “AR15” ровно оговоренное количество часов и минут и даже ставила будильник, чтобы, не дай бог, не помочь ему лишнюю секунду, обязательно преисполнится благодарности и станет участвовать в его работе внимательнее и старательнее.

Все утро она провела у Соболева, но часы после обеда он успел занять вовремя. Соболеву стоило быть порасторопнее, если он надеялся закончить первую версию своего препарата к зимнему фуршету, на котором такие, как он, рассчитывали выбить дополнительное финансирование.

Артур несколько раз сменил позицию, в которой планировал встретить Миронову.

На стуле у зоны мониторов? Выглядело солидно, но она знала, что в изображенном на этих самых мониторах он теперь понимал примерно ничего.

Может быть, у микроскопа? Новые образцы, которые она вывела, он еще не изучал. Но опять же… что он увидит, если уставится на них?

Когда пришла лаборантка, Артур сидел в глубоком кресле в кабинете, освещенный холодным светом лампы над постаментом с трудом Дарвина, и читал то, что раньше казалось ему зазубренным фундаментом, а теперь было смутно знакомым и практически непонятным.

— Простите. Марк попросил зайти к нему еще на полчаса после обеда, — девушка вздохнула. — С каждым разом все сложнее находить причины, почему я не могу все ему подправить здесь и сейчас. Но раз я приношу правки на следующие дни, так что он в принципе доволен.

— Главное, что вы добыли весь файл с его проектом. Я уже работаю над полными правками.

— Спасибо, — Стася прошла к узкому шкафу, где висели его халаты, а с некоторых пор и ее, открыла и достала один.

— У меня для вас две новости, — наконец произнес Артур слова, которые давно жаждал произнести, потому что был уверен: после них все изменится в лучшую сторону.

— Какие?

— Вот два документа, — он кивнул на стол.

Девушка тут же схватила верхний листок.

— Это то, о чем я думаю? — благоговейно прошептала она и сглотнула.

— Да. Бланк передачи в ваше пользование одной из пустующих лабораторий на этом этаже. Я имел смелость запросить оборудование согласно вашим потребностям, которые вывел после знакомства с проектом. Он получил достойное финансирование, но теперь нам придется докладывать о процессе чаще и подробнее, чтобы оно было документально оправдано.

— Спасибо вам большое. Как вам удалось?

— Я… попросил, — ему почему-то стало стыдно, и взгляд ушел в сторону сам собой.

— А это что?

— Оу, ну это просто облегчение нашей задачи. Вы же сами не очень довольны, что вас дергают из одной лаборатории в другую. Так у вас будет меньше нагруженности.

Девушка молча читала. В кабинете нависла неприятная, гнетущая тишина, и Артур не понимал, почему. Он же сделал как лучше. Наконец она подняла глаза и прошептала одними губами, которые словно побелели, и явно не от радости:

— Какого черта, Лазарев?

— Что, простите? — Артур не мог поверить, что такое обращение действительно относилось к нему.

— У нас был уговор просто о помощи! О взаимопомощи. А вы приписали все мои часы себе? Вы официально прикрепили меня к своей лаборатории, как… какую-то центрифугу? Я для вас оборудование, да? Согласно должностной, да?

— Стася, вы не правы. Я, наоборот, написал комплиментарный запрос с описанием ваших талантов и необходимостью закрепить вас на постоянное ассистирование мне. Теперь вы официально моя помощница. Что в этом плохого? Теперь вам не придется оправдываться перед тем человеком, почему вы не можете больше выполнять за него работу. Теперь вы официально можете проводить здесь время, потому что это ваша работа, и да — согласно должностной инструкции и этому постановлению, и…

— Оправдываюсь я перед тем человеком или нет — это мое дело! Ясно? Что приходится мне делать, а что нет! Я обещала ему помощь на протяжении всего проекта, и я свое слово сдержу. Я всегда держу слово. В отличие от некоторых.

После чего девушка, не дав ему вставить ни слова, вихрем устремилась в зону лаборатории. Некоторое время оттуда доносился звон и без того чистого и разложенного по местам оборудования, стук ящиков и шелест расходников, и через двадцать минут, которые Артур просидел в растерянности, она вернулась. Спина была прямой, лицо ровным, голос вежливым до стерильности.

— Артур Игоревич, я разложила все по местам, лаборатория готова к работе. Какие есть еще для меня задачи в рамках моей помощи вам, согласно данной, — она кивнула в сторону бумаги, все еще лежавшей на его столе, — документации?

— Стася, сегодня по нашему расписанию…

— Какому расписанию?

Он замолчал. Эта девушка явно играла с ним в какую-то игру, правила которой ему вовсе не хотелось изучать.

— Расписанию работ над нашими проектами, конечно. Мы помогаем друг другу и…

— Простите, но я не могу вам помочь. Я совершенно не разбираюсь в генетике. Вы, должно быть, в силу занятости не видели моего личного дела: я специалист в области дерматологии. Скромный специалист нижнего звена. Так, простите, я повторю, для меня будут задания? Нужно разобраться с накладными, быть может, поправить опись? Просто я сейчас проверила, все актуализировано.

— Нет, не нужно…

— В таком случае я вас оставлю. Отметьте, пожалуйста, в расписании, что часть моих часов перенаправлена на личный проект по причине моей ненадобности в ассистировании вашему. Если появится работа согласно моей должностной — зовите, я мигом прибуду. А теперь я пойду в свою лабораторию. И да, очень сильно вас благодарю за то, что искренне и безвозмездно порекомендовали мой проект к финансированию и помогли с получением личной лаборатории и оборудования.

И она ушла. Дверь закрылась с тем дорогим, беззвучным касанием, которое стоило центру отдельной строки в смете.

Артур остался сидеть в звенящей тишине. Он не мог понять, чем девушка была недовольна и как так вышло, что она завела его в положение, при котором он сам назначил ее на конкретные работы, и она была готова выполнять только эти работы. При том что обещанные им лабораторию и финансирование она уже получила в полном объеме.

Он посмотрел на постановление. На стройные, безупречные формулировки, над которыми провел вечер.

Впервые за много лет Артур Игоревич Лазарев сделал все правильно и остался в проигрыше. И самое неприятное было даже не в этом. Самое неприятное было в том, что ему хотелось не выиграть, а понять.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь: как человек с тремя докторскими степенями мог не понять, что нельзя оформить женщину в собственность, пусть даже через корпоративную программу и с комплиментарной формулировкой. Так вот, я тебе скажу. Мог. Более того, он был убежден, что делает ей одолжение, и убежденность эта ничем не отличалась от той, с которой его мать дарила ему вторые часы Calatrava. Лазаревы в принципе понимали заботу как выдачу правильных предметов и возможностей правильным людям. А то, что у людей могут быть иные мнения, в этой системе ценностей не предусматривалось, как не предусматривался шоколадный окрас у мейн-кунов. Впрочем, как мы с тобой уже убедились, то, что не предусмотрено, рано или поздно может зайти в столовую на своих четырех.]

6. Глава, в которой воздушные замки рушатся и освобождают пространство, а полка и матрас, наоборот, встают на место.

— …и вот так, — улыбалась Стася в камеру телефона, прислоненного к штативу с колбами, — если у вас нет специального держателя для пробирок, а есть только коробка от чая и канцелярский нож, то за пять минут вы делаете себе… та-дам!

Она повернула к объективу картонную коробку с восемью аккуратными дырками, в которых стройно, как солдатики, стояли пробирки. На коробке еще было видно слово “Earl Grey”, но это уже был контент, а не пробел в конспирации: чай, слава богу, пили и за пределами секретных центров.

— Лайфхак от вашей лаборантки. Никакого дорогого оборудования, только руки и…

Дверь ее новой лаборатории беззвучно открылась, Стася к этому за две недели все еще не привыкла: в цоколе двери хлопали честно и громко, как в фильмах про общаги. Она метнулась к штативу, схватила телефон, ткнула в экран куда попало и повернулась с лицом человека, который вообще-то просто проверял почту.

На пороге стоял Лазарев. В халате, водолазке, с планшетом под мышкой и с выражением лица, которое у него означало либо “я пришел просить”, либо “я обнаружил каплю на столе”. В следующую же секунду пахнуло кедром и антисептиком.

Хотелось надеяться, что он ничего не заметил, принесла же нелегкая…

— Вы… снимали? — тут же сунул нос не в свое дело он.

— Что? Нет. Селфи. Для мамы. Ну, отправлю, когда будет связь. То есть никогда не отправлю. Просто для истории.

Артур пару секунд смотрел на штатив с коробкой от чая, потом на нее, потом, кажется, решил, что понять это не в его силах, и не стал пытаться. Или сделал вид. С ним никогда не поймешь, у него на лице одна и та же заставка практически всегда.

Она посмотрела на свою лабораторию его глазами и внутренне поежилась. Помещение в секторе правого крыла B-14 стояло пустым лет пять, и когда Стасе выдали ключ-карту, внутри пахло пылью вперемешку с чьей-то забытой тоской. Теперь здесь пахло горячим шоколадом, новым пластиком оборудования, которое привезли вертолетом (два ящика с надписями, от которых Дима присвистнул, а она пожала плечами: ну коробки и коробки) и, немножко, малиной. На подоконнике, которого тут тоже не было (зато было окно!), но который она соорудила из двух тумбочек, стояли книги. На стене висел плакат с обложкой “Куджо”. На холодильнике магнитом в виде совы держалось расписание.

— Стася, — начал Артур, и она напряглась, потому что, как показала практика, по имени он называл ее только в двух случаях: когда паниковал и когда был очень серьезен. — Я пришел… откатить.

— Что откатить?

— Постановление. О закреплении вас за мной, как личной ассистентки. Я могу отозвать его, я проверил процедуру, это займет два рабочих дня. Вам просто надо подписать, тут. Я… — он посмотрел куда-то в район ее левого плеча, — я поступил некорректно. Я полагал, что делаю лучше, но ошибся.

Вот это поворот. Стася медленно положила телефон на стол экраном вниз. Девушка вздохнула. После пары часов неиствования и злости она наконец обдумала свое новое положение и осознала — он дал ей повышение. И теперь, каким бы оно ни было… она не была готова от него отказываться.

— То есть вы пришли извиниться?

— Я пришел сообщить, что осознал последствия, — он отвел взгляд, переминался с ноги на ногу. — И что готов их устранить.

— Это и есть извинение, Лазарев. У нормальных людей оно короче и с “прости”.

— Простите меня, пожалуйста, — сказал он сразу, без паузы, как отвечают на тесте, когда знают ответ, потом посмотрел ей прямо в глаза, затем на руки, сглотнул. — Мне очень нужна ваша помощь, без вас я не справлюсь.

Ей вдруг стало смешно и почему-то тепло, и очень сложно было запретить себе заставить его повторять слово “пожалуйста”. Что-то в его голосе было настоящим, усталым, сломанным. И ей вдруг стало его жаль — этого человека, который умел все, кроме как просить, не приказывая. Интересное знание: наследника фармацевтической империи можно выдрессировать всего за несколько недель в версию почти человека. Нужно всего лишь отобрать его любимую игрушку.

— Не надо откатывать, — сказала она.

— Не надо?

— Зарплата выросла и это оборудование… Мне прислали новую сетку, там сумма ежемесячной оплаты, которую я не ожидала увидеть, работая тут. — Она не стала говорить, что от этой цифры ей почему-то было не только радостно, сколько почти тошно, как от слишком сладкого. — Оставим. Но с условиями.

— Слушаю вас.

— Первое: теперь командую я. Не в смысле науки, кто что делает, а в смысле распорядка. Когда, сколько, где. Второе: час в день на “Эпидерму” святой, не переносится, даже если у вас там теломеры горят. Третье: у меня есть работа с Соболевым и обязательства, и мне нужна гибкость графика. Если Марк просит зайти, я захожу, а вы не делаете вот это лицо.

— Какое лицо?

— Вот это. Как будто вам выдали грамоту за победу в конкурсе умников второго класса вместо нобелевской премии.

Он попытался сделать другое лицо, и вышло только хуже.

— Я не хочу быть кэпом, — начал он, явно готовясь к чему-то длинному, — но вы должны понимать, что скорость…

— Кэпом? — Стася подняла брови. — Вы капитан Очевидность?

— Я не был капитаном, — с достоинством ответил Артур. — Я, если продолжать аналогию, был скорее командующим.

— Вы вообще знаете, что такое “кэп”?

— Я слышал это слово от вас. По телефону. С неким Димой.

— И решили ввернуть.

— Я адаптируюсь, — сухо ответил он, и Стася честно, изо всех сил, не засмеялась, потому что человеку, который совсем недавно стоял у ее двери в цоколе с лицом побитого сеттера, пораженного своим поражением, надо было дать хоть немного пространства для маневра.

— Ладно. Условия принимаются?

— Принимаются, — сказал генетик, а она увидела, как у него разжались пальцы на планшете. Он нервничал. Он действительно нервничал, этот человек, чья фамилия, по словам Димы, открывала любые двери в Бостоне и Женеве и который вместо всех этих дверей выбрал запереться в ледяном бункере. И теперь сидел, точнее стоял, у нее в лапках, и она могла бы пнуть, но почему-то не хотела.

— И еще, — сказал он уже в дверях, — полка. Ее повесили?

Стася вспомнила. Пару дней назад, в семь утра, в дверь постучал мужик в фирменном комбинезоне с бейджем “Менеджер по работе с мебелью” и лицом человека, которого разбудили ради чего-то очень важного. У него был перфоратор в кофре, который выглядел дороже всей ее комнаты, и планшет, на котором горело “ЗАЯВКА: ПРИОРИТЕТ VIP”. Он посмотрел на ее полку на полу, загадочно кивнул, вынес ее в коридор, и через десять минут на стене висела другая — не типовая, положенная для каждой комнаты в цоколе, а явно дорогая, качественная. Из светлого дерева, с невидимыми креплениями, с подсветкой, которая включалась от движения. Стася смотрела на нее, как на инопланетянина, который зачем-то прилетел жить к ней в цоколь. Книги она туда поставила. Но с тех пор в комнате что-то было не так, как будто среди ее родных людей поселился один в костюме.

— Повесили, — сказала она. — Спасибо. Она красивая. Но совершенно не моя. Впрочем, наполнение это исправит.

Артур посмотрел на нее, кажется, с полным непониманием, и она впервые заметила, что глаза у него не темные, как ей казалось при холодном свете его лаборатории, а серые, с чем-то зеленым у зрачка, как лед над мелководьем. Стася отвернулась к штативу с коробкой от чая и сделала вид, что там что-то очень важное.

Расписание Стася переписала сама, от руки, на листе, который висел на ее холодильнике под совой: “AR15” — три часа, “Эпидерма” — час, Марк — по запросу, а поздним вечером еще одна встреча в одной из лабораторий, где они, как двое двоечников перед сессией, учили друг друга своим же профессиям. Он принял это расписание, но все же настоял на ведении электронного формата и сам перенес информацию в таблицу.

Артур объяснял ей теломеры, она ему кератиноциты. Вернее, наоборот: она объясняла ему теломеры, потому что теперь все изменилось.

Но иногда ближе к полуночи, когда мониторы отражались в темных стеклах и холодильники гудели свою колыбельную, происходили настоящие разговоры. В которых, впрочем, они все еще учили друг друга.

— Вы не умеете видеть людей, — заметила она, наблюдая, как он пятый раз перечитывает письмо от Корнилова, пытаясь понять, доволен ли директор.

— Я вижу, — тут же обиженно отозвался он.

— Вы смотрите на слова. Смотрите на паузы. Вот он написал “с интересом ознакомился”. Что это значит?

— Что он ознакомился. И ему было интересно.

— Это значит “я прочитал две строки, мне не понравилось, но я пока не решил, что с вами делать”. Это как читать состав крема, только состав людей.

А через день прилетела ответка:

— Вы не умеете держать лицо. Когда Соболев говорит вам “Настенька”, у вас поднимаются уголки губ, а вы этого не замечаете. Когда Виктория входит в комнату, у вас сжимаются плечи. Вас можно читать, как ту версию книги Мари Кондо, что вы выбрали — по картинкам.

— И как надо?

— Никак. Не показывать ничего. Это экономит время и добавляет защиты.

— Это делает вас похожим на заставку загрузки.

— Зато никто не знает, что грузится.

Ей было не совсем приятно оттого, что он был прав. И чуть-чуть приятно, что он смотрел так внимательно, чтобы быть правым и помогать ей.

Была еще одна ночь, когда он вдруг попросил ее позвать Диму. Не так прямо, конечно, не именно Диму, его просьба звучала обтекаемо: “Нужно пригласить человека с доступом к системным логам, которому вы доверяете. Нужно кое-что проверить”. Стася долго думала, потом поняла, что Артур явно знает о том, что она дружит с одним из айтишников, и позвала. Дима пришел мрачный, как человек, которому не сказали половины из того, что от него хотят, посидел за его монитором сорок минут, потом откинулся в кресле и сказал:

— Запись о попытке доступа к архиву вашей работы. Попытка удаленная. И я бы сказал, что она слишком правильная, словно часть информации для доступа у человека есть.

— Вот поэтому я не соглашался на постоянную ассистентку, кого угодно можно купить! — начал метаться за спиной друга ее новый официальный начальник.

— В смысле запись о попытке? — спросила Стася, проигнорировав удивленно вздернутые брови Димы (вероятно, он отметил, что кричать о том, что никого не нанимаешь, потому что все продажные, прямо при том, кого совсем недавно нанял, — минимум странно).

— В смысле, когда человек лезет туда, куда нельзя, он оставляет грязь. Тут грязи нет. Все идеально оформлено, все тайминги по протоколу. Так пишут те, у кого допуск выше, чем у меня. Или те, кто очень хорошо знает, как под это мимикрировать.

Артур помолчал. Потом сказал “спасибо”, и Стася увидела, как Дима удивился. Она тоже.

— Настенька, ты сегодня опять не ко мне?

Марк сел напротив, поставил поднос с салатом на стол. Стася чуть не подавилась. Он подсел к ней, да еще и не в общий день, а просто так. В ее сторону полетела пара удивленных и завистливых взглядов. Дима, сидящий рядом, немного отодвинулся, интуитивно, но она заметила.

Ямочки, локоны, две раскрытые пуговицы на рубашке — весь набор, заставляющий стучать сердце быстрее. В столовой стоял теплый гул обеда, пахло трюфельным маслом и печеной тыквой, а от Марка бергамотом, и раньше от этого сочетания у нее внутри что-то таяло. Сейчас таяло тоже, но как-то не полностью, как мороженое, которое достали из морозилки лишь минуту назад.

— У меня расписание и новая должностная, Марк, у вас же есть к ним доступ. И я же приносила вам правки в среду.

— Правки, — он вздохнул и провел рукой по волосам, после чего одна пружинистая прядь тут же сбежала, а Дима хмыкнул, якобы чему-то в телефоне, но было очевидно, над чем. — Настенька, мне нужны не правки. Мне нужен человек рядом. Ты же понимаешь, как мне тяжело без тебя в лаборатории. Все эти новенькие… — он поморщился. — Софья эта. Она даже путает пипетки.

— Она не дерматолог, вы сами говорили. Но вы ее обучите.

— Вот именно. А ты моя. — Он посмотрел ей в глаза, и она почувствовала, как поднимаются те самые уголки губ, и вспомнила голос Артура: “вас можно читать”. Заставила уголки опуститься. — Я хотел сказать, мы с тобой команда. Не бросай меня ради этого… — он кивнул куда-то вверх, где на возвышении небожители ели икру. Словно бы не был одним из них: да, его семья не владела акциями центра, но он жил на верхнем ярусе, разве что его научная позиция была на нижнем среди верхних. — Он же тебя явно не ценит.

“Он платит мне зарплату, о которой я и не мечтала, а ты только обещал однажды сделать официально ассистенткой, — подумала Стася. — Он выбил мне лабораторию и новейшее оборудование. Он повесил мне полку, пусть и не сам, пусть и инопланетную. А что сделал ты, Марк?”

Она удивилась своей мысли и быстро ее спрятала, как записку в карман халата. Откуда это вообще?

— Я никого не бросаю. Я вернусь, когда будут часы для дополнительных работ.

— Ты что-то холодная стала, — протянул Марк с обидой маленького мальчика в голосе, снова случайно выпятив губу. Случайно ли? — Это он на тебя так влияет.

Она промолчала, а он ушел с подносом, на котором так и стоял нетронутый салат. Не попрощавшись, даже без улыбки, а Стася подумала, что вот сейчас она должна была расстроиться до дрожи в коленках. Проверила колени. Колени были в порядке. В этом нет ничего удивительного, просто у нее было сейчас много проблем и явно не до любви.

— Ух ты… — прошептал Дима, — ты что, его сейчас отшила?

Она хотела было ответить, что все дело исключительно в обстоятельствах, раскрыла рот, но:

— Мяу, — раздалось у ее ног, только это было не скромное “мяу”, как от ее кошки Глаши. Это был звук, который издает существо размером с тумбочку, когда явно хочет, чтобы его заметили.

Шоколадный, пушистый, царственный кот Киры Бельской. Она и назвала его как-то по-шоколадному, но Стася забыла, как. Он шел мимо ее стола, не глядя, как модель на подиуме, и направлялся прямо к арке, за которой был холл. К фонтану. К попугаю.

— Э, нет, — сказала Стася и встала.

Лорд Генри сидел на своем любимом месте, на верхушке фонтана, и делал вид, что замечать происходящее ниже его достоинства. Кот вошел в холл медленно, с расстановкой, и начал огибать фонтан с той стороны, где струя воды перекрывала попугаю обзор. Стася догнала кота в три шага, встала между ним и фонтаном и села на корточки.

— Слушай, Сникерс, или как тебя там…

— Баунти, — раздался ленивый голос от арки. Кира стояла, привалившись к колонне, с жестяной банкой в руке и с невероятно эффектными розово-пепельными концами волос, которые в свете арочного окна выглядели как что-то из аниме, но дорогого, высокобюджетного. — Он не тронет. Он воспитанный.

— Он охотится.

— Он общается.

— Он общается так, что у птицы стресс, а у птицы, между прочим, словарный запас больше, чем у половины наших коллег. — Стася выудила из кармана кешью, протянула ладонь. Лорд Генри спикировал, взял, вернулся на фонтан. — Вот. Видите? Он нервничает, у него хватательный рефлекс ускорен.

— Ваши манеры поражают своим отсутствием, сэр! — попугай нервно захлопал крыльями, обращался он к коту. Как всегда, к кому угодно, только не к той, что носит всегда для него орехи в кармане.

— Вы ветеринар? — спустя секунду поинтересовалась Кира.

— Я дерматолог. Ну, была. Ну, в общем, не важно.

Кира подошла ближе, посмотрела на кота, на попугая, на Стасю, и в ее скучающих глазах что-то мелькнуло. Не насмешка. Что-то вроде “о, интересно”.

— Баунти, ко мне, — сказала она, и шоколадный монстр, вздохнув всем телом, так как ему пришлось отвлечься от охоты, развернулся и пошел к хозяйке. Кира присела на край дивана, того самого, пугающе мягкого, и похлопала рядом. — Сядь.

— Мне пора…

— Тебе пора через восемь минут, я видела твое расписание. Сядь. Клубнику будешь?

Из кармана худи появился контейнер с клубникой. Зимой, на Аляске. Стася взяла одну, потому что отказываться от клубники, находясь среди снега, было бы преступлением против человечества, и села.

— Наш Лазарев, — сказала Кира, не глядя на нее и почесывая кота за ухом, животное начало утробно мурчать, и, к счастью Стаси, закрыло глаза, — смотрит на тебя так, будто ты последний флакон инсулина на планете. Вы спите?

Стася подавилась клубникой.

— Что? Нет! Мы работаем. Я лаборантка, ой ассистентка. Он… он мой… у нас проект.

— Угу, — девушка разглядывала клубнику и обворожительно улыбалась, продемонстрировав, что на стоматологов в ее семье деньги есть.

— Серьезно.

— Я и говорю: угу. — Кира наконец посмотрела на нее, и взгляд был спокойный и очень внимательный. — Просто имей в виду, что я это вижу. И значит, видит еще кто-то. У него вроде как невеста есть.

Ага, невеста, которая не отличает Стасю от тумбочки, пожалуй, тут она в безопасности. Девушка встала. Клубника была очень вкусная, а разговор очень стремный.

— Спасибо. За клубнику. Мне пора.

— Постой, а кудрявый красавчик с веснушками. Что между вами?

— Он друг, — ошалело прошептала Стася от такого наглого допроса едва знакомым человеком.

— Значит, между вами ничего нет, и ты не обидишься? Если, ну…

— Он друг. И мне правда пора.

— Заходи, — сказала Кира ей в спину. — У меня есть еще. И кот ленивый, ему нужен кто-то, кто будет его гонять.

В коридоре Стася прижалась лбом к холодной стене.

“Не доверяй ей, — сказала она себе. — Очередная богатая наследница скучает во льдах, ей нужна игрушка, ты для нее сериал. Ты не должна спутаться еще с кем-то из небожителей, общение с ними чревато тем, что когда ты им надоешь, они могут выпнуть не только из жизни, но и из центра.”

Богатые не дружат с цоколем, они его смотрят. Зачем она вообще подсела? Что за допрос, что за разговор?

К счастью, Артур сделать этого не мог. Во-первых, так делали небожители с теми, с кем спят, а они не спят, чего бы там эта кошатница ни придумала. Во-вторых, (тут уголки губ у Стаси снова поползли наверх и даже сильнее, чем при виде Соболева), он от нее зависим.*

*[Прим.автора: Она не заметила, как на другом конце коридора остановился Лазарев с папкой, в которой находились врученные ему Викторией прогнозы продаж еще не существующего препарата (тот самый Лазарев, который никогда и ничего вокруг себя вне лаборатории не замечал!) и пару секунд смотрел, как она стоит, прижавшись лбом к стене. Потом молча ушел, покачав головой. Про себя он назвал ее “нелепой девчонкой с цоколя”, и вслух этого никто не слышал, так что я расскажу тебе сама.

Только мы же с тобой знаем, какого жанра эта книга, и про то, что они еще не осознали и не говорят даже себе, мы уже догадываемся.

Ах да, дорогой друг, я знаю, что “нелепая девчонка с цоколя” звучит обидно. Но я прошу тебя обратить внимание не на слова, а на то, что человек, который никогда ни на кого не смотрел дольше секунды, простоял в коридоре три. Считай это лабораторным журналом. Мы фиксируем наблюдение и пока не делаем выводов.]

Дима нашел ее в лаборатории Артура, в час, когда самого Артура там не было, а она сидела с его планшетом и вычищала для Марка очередной десяток ошибок, которые Лазарев подчеркнул красным, с пометками из серии “как так-то?! ведущий дерматолог? ведущий к незнанию?”.

— Не многовато вокруг тебя небожителей? — нахмурился друг.

— О чем ты?

— Лазарев, Соболев, теперь еще Бельская с котом, я вас видел. Ты в цоколе теперь только спишь. И то не всегда.

— Дим, я работаю. Кстати, Бельская спрашивала о тебе…

— Стась, — перебил он, снял очки, протер их краем футболки, и она поняла, что сейчас будет серьезно. — Я знаю тебя десять лет. Я протащил тебя сюда. И я знаю, когда ты врешь. Что происходит?

Она открыла рот. Она хотела сказать. Правда хотела. “Нас с Лазаревым перемешало магнитной волной, я теперь знаю генетику, а он знает, какой у меня крем, и мы прячем это от всех, потому что нас выгонят, а мне нельзя, ты же знаешь, мне нельзя туда, назад. Ты ведь знаешь это как никто другой”.

— Ничего, — сказала она. — Просто много работы. Правда.

Дима надел очки.

— Ладно, — сказал он тем голосом, которым говорят “неладно”. — Я рядом. Если что.

Он ушел, и она поняла, что впервые за десять лет соврала человеку, который ее спас. И что этот самый человек имел доступ к любым логам и данным центра, и что если он захочет узнать, он узнает.

Марк тем временем стал появляться в лаборатории Лазарева. Не в часы Стаси, а в ее свободные, которые она тем не менее проводила с Артуром. Соболев все же вычислил ее расписание с той точностью, с которой не мог вычислить дозировку в собственной формуле. Заходил, улыбался, спрашивал что-нибудь про оборудование, стоял рядом, пока Стася заполняла опись, дышал бергамотом ей в затылок. Артур явно злился, но как люди, у которых лицо-заставка: тихо, в челюсть.

— Марк Павлович, у вас есть конкретный вопрос? — спросил он однажды, не отрываясь от учебника.

— Помилуйте, Артур Игоревич. Я, как и Настенька, просто провожу тут свободные часы. Пополняю знания по смежным проектам. Это же поощряется, верно? Могу, кстати, помочь. У меня свежий взгляд.

— Спасибо. Вашего взгляда здесь и так более чем достаточно.

Стася хихикнула. Только она и Артур понимали, что речь о косых расчетах Соболева, а не о его настоящих, фактических и физических взглядах.

— Как знаете. — Марк подмигнул Стасе и ушел, а Стася подумала: он никогда не приходил ко мне в цоколь. Ни разу за полгода. А сюда ходит через день.

Вечером она сидела в архивном блоке, ей хотелось оказаться там, где ее никто не сможет застать врасплох — уж слишком часто это стало происходить. Это было длинное помещение с низким потолком, где вдоль стен стояли шкафы с бумажными протоколами, которые никто не открывал, потому что все было в цифре, но регламент требовал хранить. Пахло бумагой и пылью, лампы горели тускло, желто, как в библиотеке ее детства, где они с братом прятались от дождя. Она любила это место. Здесь никто не ходил.

Перед ней лежал блокнот Марка. Кожаный, с тисненой монограммой, он дал его ей “для совместной работы”: “Пиши прямо туда, Настенька, мне так удобнее”. И она сидела над раскрытой страницей с ручкой в руке уже полчаса и не могла написать ни слова.

Потому что вчера она посмотрела на свои конспекты по генетике, и ей показалось, что почерк меняется. Буквы стали уже, наклон ровнее, “т” с длинной палкой, как пишет он. Артур Лазарев. Она не знала, что можно проснуться однажды и обнаружить у себя чужой почерк. И если она напишет в блокнот Марка этими новыми буквами, все запутается окончательно.

А что от нее останется настоящей?

Если не почерк, не дерматология, не воздушные замки с фамилией Соболева, то что? Кто она для этого места, если у нее даже буквы чужие? Лишь человек, который прячется для сохранности своей жизни. Но для чего ей эта жизнь?

И она вдруг заплакала, закрыв лицо руками, боясь накапать на явно дорогой кожаный блокнот.

Дверь открылась.

— Стася, я вас искал, — прозвучал чуть запыхавшийся голос Артура. — Нужно сегодня пройти третий блок, я, кажется, нашел несоответствие в данных за второй год испытаний. Вам следует перепроверить, и…

Она убрала руки от лица, подняла покрасневшие глаза. Зачем прятать лицо? С ним в этом нет смысла. Он стоял в дверях и смотрел на планшет, не на нее. Как всегда видел лишь свою работу, свои цифры, планы, амбиции. Но не людей. Не ее.

— …если мы не сверим до завтра, не успеем подготовить отчет, а Корнилов…

— Артур.

— …просил его к пятнице, и я хотел обсудить вашу схему регенерации, там есть точка, где…

— Артур, оставьте меня в покое.

Золотой мальчик наконец поднял глаза. Она не знала, что он увидел, потому что он ничего не отметил про глаза, про нос, про то, что у нее в руках блокнот, который он точно узнал.

— Мне казалось, мы договорились о…

— У меня есть и другая работа! — Она встала так резко, что стул поехал. — Есть Марк и мои обещания. Есть мой проект, маленький, но мой! Я не могу все время тратить на ваши теломеры! Я не… я не центрифуга, мы это проходили! А еще я не высыпаюсь, чертов матрас иногда хочется просто сжечь к чертям собачьим!

Он стоял и молчал. И это было хуже всего: он не спорил, он, видимо, просто не понимал происходящее, потому что явно не умел. Он смотрел на нее так, как смотрят на прибор, который выдает неверные данные, и ищут, где ошибка.

— Хорошо, я вас понял, — сказал он наконец. — Завтра.

И вышел.

Стася села обратно, взяла блокнот Марка и все-таки написала в нем одну строку. Формулу, которую он просил, переписала с подготовленной распечатки Артура. Своим новым, чужим почерком.

Библиотека для нижнего яруса была одна на весь цоколь и называлась “гостиная”, потому что там стояли два продавленных дивана, чайник, кофемашина времен царя Гороха и три стеллажа с книгами, которые кто-то когда-то привез, кто-то оставил, а кто-то, судя по закладкам из фантиков, читал очень внимательно. Стася любила ее больше архива. Здесь пахло чьим-то чаем и старой бумагой, и никто не спрашивал, почему у тебя красные глаза. Пару дней назад тут была самая настоящая вечеринка, потому что случилось то, что объединило многих незнакомых между собой или же, того хуже, конкурирующих людей. Кто-то сверху наконец услышал мольбы кого-то снизу и лоббировал их интерес в плане замены матрасов. Абсолютно каждому жителю нижних ярусов сменили матрас, и теперь в том числе и Стася, имели шанс выспаться — если на то было время.

А сейчас она сидела со своим личным (а не библиотечным) “Крампусом” Брома в обеденный перерыв, ела из контейнера рис с курицей, который сварила сама на цокольной кухне, и следила за тем, как рогатый бог рождества разносит городок. В детстве они с братом читали подобное вслух друг другу под одеялом с фонариком. Ему было страшно, она говорила, что ей тоже, чтобы не было обидно. Но они все равно читали. В новую жизнь Стася вступила с его привычкой: бояться, но читать дальше.

И с еще одной: чаще оборачиваться на шаги в коридоре. Но это уже не от брата. Это от другого человека, который три года подряд учил ее, что шаги за спиной это не всегда мимо.

Стася проморгалась, загребла ложку риса, с удовольствием отправила в рот и всем своим естеством углубилась в чтение.

— Настенька! — Марк вошел в гостиную так, как входят в место, где никогда не были и не собирались: брезгливо оглядев диваны, чайник, стеллаж и ее с книгой одним взглядом, в котором читалось “как мило”, где у “мило” есть свои кавчки. Он посмотрел на обложку Брома, на рогатого, на кровь, и чуть заметно сдвинул брови, как смотрят на брошенный мимо урны фантик. Потом вдруг наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, словно он всегда так делал и это было в порядке вещей. Сердце было замерло, но тут она увидела, как дернулся его нос. Реакция на ее запах — малиновый щербет. Он всегда так морщился, а она всегда надеялась, что показалось. Как вообще можно не любить запах малины? Это как не любить щенков, или котят. Как говорят в народе — у таких людей нет сердца.

— Я тебя искал. Слушай, у меня тут акне, ну, исследование по акне, помнишь, я говорил? Надо набросать пару идей к четвергу. Чисто набросать, ты же у нас генератор базы, а я доработаю. Посидишь вечерком, придумаешь идеи для исследования? Часика два?

— Соавторство? — спросила она. Сама не поняла, откуда взялось это слово. Оно как будто пришло из чужого почерка, потому что если она начинает проект с идей, а он дальше подхватывает, а она правит… — это соавторство.

Марк засмеялся. Мягко, тепло, как смеются над ребенком, который спросил, можно ли ему за руль.

— Ну какое соавторство, Настенька, это же наброски. Идеи. Ты же наш маленький гений, тебе это ничего не стоит. А потом, конечно, когда выйдем на серьезный уровень…

— Другие хотя бы обещают это, — раздался голос от двери. Соболев поморщился еще сильнее, словно ему под нос вылили ведро духов Стаси. Ну или наложили чего-то коричневого и “ароматного”.

София — та самая, что сейчас ассистирует Соболеву. Она стояла с кружкой и смотрела на Стасю с выражением, которое Стася не могла разобрать: то ли жалость, то ли злорадство, то ли “добро пожаловать в клуб”.

— Простите? — спросила Стася.

— Ничего, — София пожала плечами и ехидно улыбнулась. — Я восхищаюсь, вас вон зовут, “маленький гений”. Ради вас даже спустились… сюда. Это точно войдет в историю.

Марк обернулся к ней, и лицо у него на секунду стало другим, не теплым, а раздраженным и быстрым, как у человека, у которого две встречи назначены на одно время.

— София, вы что-то хотели?

— Чаю, — сказала она и действительно пошла к чайнику.

Марк снова повернулся к Стасе. Улыбка вернулась на место, как ставят обратно упавшую рамку с фото.

— Так что, посидишь после работки?

Стася проморгалась, словно какая-то пленка застила ей глаза, а звук доносился из-за бронестекла, а потом проморгалась еще раз…

Он никогда не спрашивал, почему у нее именно эти духи, хотя ладно, он не мог знать важности. Но он ни разу не спросил, что она читает. Он ведь даже не знал, что ее зовут Стася. Он видел спасательный круг, и круг был удобный, и круг плавал сам.**

**[Прим.автора:И вот тут, дорогой друг, наконец-то случилось то, что мы ждали с первой ее главы. Что-то в девушке щелкнуло. Не громко. Так щелкает выключатель в комнате, в которой ты давно сидишь и думаешь, что видишь, а на самом деле сидишь в темноте и все себе придумала — озаряюще. Она увидела гостиную, продавленный диван, откровенно усмехающуюся Софию у чайника, которая наверняка уже сделала вывод, что Стася спит со своим начальством. И, наконец, Марка, наклонившегося над ней с тем же лицом, с которым он наклонялся над пробирками, что реакция пойдет сама по себе. Полгода. Ночные правки. Записочки в карман. “Наш маленький гений”. “Мы же не чужие”. Стася Соболева, звучит же… Она наконец-то поняла, что звучит это как мечта школьницы, или тема, которую действительно стоит обсудить с психологом. Поняла и проснулась. Не до конца, конечно, из-под влияния нарцисса так просто в один прыжок выйти может не каждая. Но проснулась.]

— Посижу, — спокойно ответила она, потому что еще не умела не соглашаться, но была готова учиться. — Только идеи будут в моем блокноте. Не в вашем.

— Как скажешь, — легко согласился Марк, потому что ему было все равно, чей блокнот. И ушел.

София налила чай, села на второй диван, посмотрела на нее поверх кружки.

— А я то думала, почему он на мои намеки не реагирует, так дело в вас, — девушка покачала головой, закатила глаза. — Вы правда думаете, что он вас куда-то возьмет? Аккуратнее, если он захочет заменить любовницу, он может вас просто вышвырнуть, чтобы не маячили.

Стася не ответила. Она открыла Брома на нужной странице и стала читать дальше. Как всегда. Бояться и читать дальше.

Даже не задумавшись, почему именно сейчас она вдруг научилась не тратить энергию на бесполезные разговоры с ничего для нее не значащими людьми.

На “Генезис Фарм” надвигался ежеквартальный, на этот раз — зимний фуршет. Небожители и те немногие обитатели цоколя, которые надеялись на приглашение, возбужденно обсуждали наряды и гадали, кто из особенных гостей на этот раз посетит их центр.

Три дня подряд над центром гудели вертолеты, постепенно привозящие гостей, а грузовые дроны, похожие на летающие холодильники, садились на площадку у бокового входа так часто, что Лорд Генри перестал комментировать и просто нахохлился в клетке с видом “я вам потом все выскажу”. В цоколе говорили, что везли устриц с французским именем, краба, икру, шампанское, тоже с французским именем, и лед. Отдельно лед. Стася не понимала, зачем везти лед на Аляску, но Дима объяснил, что это специальный лед, для скульптур, и что за него, наверное, заплатили как за ее образование. Стася не стала уточнять, сколько стоит ее образование, потому что не знала.

А еще, совершенно неожиданно, ей пришло приглашение. Настоящее, на плотной бумаге, с тиснением, в конверте, который доставил парень в костюме, с таким лицом, будто нес бомбу. Она быстро пробежалась глазами по тексту.

“Артур И. Лазарев имеет честь пригласить А. Миронову”.

Ниже мелко, от руки, тем самым ровным почерком с длинной палкой у “т”:

“Каждый ведущий специалист может пригласить одного человека. Мне некого. Если вам интересно — приходите.”

Она перечитала “мне некого” три раза. А потом узнала у Димы, что Соболев за прошедшие полгода приглашал на фуршеты дважды. Оба раза лаборанток. Обе после этого сменили лабораторию, первая и вовсе — вскоре покинула центр. София, судя по всему, стремится стать третьей попыткой.

Конечно, Стася пойдет! Как бы ей ни было плевать на все эти пафосные встречи, все же ее захватило общее любопытство о гостях и том, что на этих самых фуршетах происходит. А еще... она наконец-то увидит ту самую панорамную крышу.

Платье у Стаси было одно, черное, до колена, купленное еще до центра для защиты диплома. Она надела его, посмотрела в зеркало, сказала себе “нормально”, побрызгалась малиновым щербетом и пошла наверх.

Ресторан под прозрачной крышей был похож на то, как в фильмах показывают жизнь богатых, только без монтажа: все сразу и одновременно. Сияние над головой, живой квартет, ледяная скульптура в виде двойной спирали ДНК посреди зала, вокруг которой стояли столы с едой, названий которой Стася не знала и не хотела знать. Пахло устрицами, деньгами, духами в количестве, которое хотелось разбавить водой, и очень холодным воздухом. Гости были такими, о которых Дима говорил “я его видел на обложке”, и Стася узнала как минимум одного актера, игравшего супергероя. Он ел краба и выглядел уставшим и скучающим.

Артура она увидела сразу. Он стоял у ледяной спирали в темно-синем костюме-тройке, с галстуком того же цвета, и Стася, честно, не была готова к тому, что увидела.

В халате Артур был достоин звания доктор скукота. В костюме же он был… ну, как кто-то, на кого смотрят с восхищением и удовольствием. Синий ему несомненно шел, оттенял глаза и придавал всему образу такой легкий шарм. У Виктории точно есть вкус, и в одежде и в мужчинах.

Стоял Артур очень прямо и очень растерянно, словно ему сказали “стой здесь и улыбайся”, но он умел только первое. Рядом с ним стояла женщина в серебристом, с фарфоровым лицом, и держала его за локоть так, как держат зонт. Его мать. Стася поняла это а не по лицу, а по тому, как женщина себя держала. Он пару раз упоминал ее, и стало ясно — она изысканная и требовательная.

— Ты пришла, — присвистнула Кира, возникнув сбоку с тарелкой. На ней было платье, короткое, черное и кроссовки. Около кроссовка с невозмутимым видом восседал Баунти. — Ну хоть кто-то живой, ну, кроме моего шоколадного друга. Пробовала морского ежа?

— Что?

— Я так и думала. Держи. — На тарелке лежало что-то оранжевое в раковине, похожее на язык. — Сбрызни лимоном, теперь ложечкой. Прямо так. Не бойся, это просто море.

Стася почему-то послушалась, зачерпнула, положила в рот. Это и правда было море. Соленое, странное, как будто ей в рот запихнули отпуск.

— Ого.

— А теперь икру. Нет, не на хлеб, просто с ложки. Ты в цоколе такого не увидишь, а тут все равно выкинут.

Они стояли у стола и ели икру с ложки (что подтверждало слух, бродящий по цоколю о занятиях небожителей), и это было первое за много недель, что Стася делала здесь просто так, без расписания. Кира рассказывала, кто есть кто: тот с бородой — сингапурский доктор Хан, представитель другого научного центра, и он явно приехал переманивать генетиков, вон та — амбассадор чего-то, вон те двое — блогеры, которых притащили “для молодежной аудитории”, что казалось странным — центр ведь не был открыт для большой общественности. Они снимали ледяную спираль так, будто она могла обидеться. А Стася смотрела, где Артур.

Артура зажали японские инвесторы и, по всей видимости, к ним присоединился его отец. Мать держала его за локоть и что-то говорила, показывая на него рукой, как показывают экспонат, и Стася прочитала по губам “как молодой Маск”, и увидела, как у Артура сжалась челюсть. Она уже знала это движение.

София тоже получила свое предложение, она обнаружилась у Марка. Точнее, на Марке: висела на его руке в чем-то блестящем, смеялась громко, а Марк улыбался, ямочками, всему залу сразу. А потом в поле его зрения попала Виктория Ланская в бордовом, с идеальными волосами и идеальным декольте, и Марк как-то очень естественно и легко отделился от Софии, как отделяется пленка с апельсина, а через минуту уже целовал Виктории руку, склонившись ровно настолько, чтобы это выглядело галантно, но не подобострастно. Виктория смеялась. Артур стоял в трех метрах и, кажется, этого не заметил. Или заметил, и ему было все равно, что для Стаси было еще интереснее.

София осталась одна с бокалом. Постояла. Посмотрела вокруг. И пошла к Артуру.

Стася смотрела, как будто это был сериал, Кира стояла рядом и явно занималась тем же самым, только вот откровенно усмехаясь. София дождалась, пока хватка матери Лазарева ослабнет и мужчина попытается от нее отделиться, подошла, встала рядом, что-то сказала, наклонив голову, тронула его рукав. Артур не повернулся. Она сказала еще что-то, засмеялась, положила руку ему на предплечье. Артур посмотрел на руку так, как смотрел на каплю ее горячего шоколада у термоса. Потом поднял глаза, обвел зал, нашел взглядом Стасю у стола с икрой и, не сказав Софии ни слова, шагнул в ее сторону. Просто пошел. Оставив на середине фразы инвестора, мать и Софию с рукой в воздухе.

София посмотрела на Стасю. Потом на его спину. Потом на Стасю. И лицо у нее стало таким, что Стася поставила ложку — на всякий случай, чтобы показать, что она безопасна и безоружна, — а после и вовсе отступила на шаг.

— Вы здесь, — отметил очевидное Артур.

— Вы меня пригласили.

— Да. — Он помолчал. — Спасибо.

— За что?

— За то, что пришли. Мне нужно было… — он посмотрел через плечо на мать, которая что-то говорила инвесторам с извиняющейся улыбкой. — Мне нужно было иметь возможность куда-то отойти.

— Я подставка для побега?

— Вы… точка выхода.

— Это одно и то же, Лазарев. Синий вам идет, — сказала она вдруг, потому что это было правдой, а правду в этот вечер говорить было легко. Может, из-за икры.

Он посмотрел на нее так, как будто она сказала что-то на языке, которого он не знал, и не смог загуглить.

— Артур, дорогой! — Виктория возникла между ними, как рекламная пауза, и взяла его под руку. — Фотограф ждет нас с тобой у спирали. Идем. — Она скользнула взглядом по Стасе, сказала: — Милочка, там у бара кончился лед.

Стася пошла на балкон. Что-то внутри принялось неприятно и очень уж настырно копошиться. Хотя, в общем-то, ничего плохого или неожиданного не случилось.

Балкон был застекленный, с подогревом пола, но все равно холодный, а за стеклом лежала белая пустота, над которой шевелилось сияние. Здесь никого не было. Она прижалась лбом к стеклу, как тогда к стене в коридоре, а потом смотрела, как в отражении, там, в зале, Виктория обнимает Артура у ледяной ДНК. Вспышка, и еще вспышка, затем Виктория берет микрофон у квартета и что-то говорит, и зал аплодирует, и Стася читает по губам: “весной”.

— Она намекает на свадьбу, — сказала Кира, выйдя на балкон с бокалом. — Все хлопают. Лазарев стоит, как будто ему сообщили результат анализа. Он ведь даже не сделал ей предложение.

— Мне все равно, — чуть более резко, чем этого того стоило, ответила Стася.

— Угу. — Кира встала рядом, прислонилась к стеклу спиной. В ее ногах разместился большой шоколадный кот. Как она добилась возможности его сюда притащить? Неважно. — Слушай. Я не буду лезть. Но дам совет, потому что ты мне нравишься и потому что я в этой среде выросла. Лазаревы акулы. Все, вся семья. Даже вроде как безобидный золотой мальчик, который словно повесил на тебя ментальный GPS-трекер. Если он тебе нравится, а он тебе нравится, не спорь, заставь его переписать достаточно важной документации на себя до того, как ляжешь с ним в постель, включить в авторство и все такое. После будет поздно, после ты будешь “помощница, которая помогала, потому что ему нужна была только помощь”. А вообще, лучше не связывайся с такими, как он. И как — уф, господи, даже говорить противно — Марк Соболев.

Стася повернулась.

А где-то внутри взвыла сирена. Та самая, которая три года назад опоздала, но сейчас она наконец-то начала реагировать.

Она не хотела обсуждать ни сирену, ни Марка, зато, вспомнив, что Кира сама из небожителей, прищурилась.

— Тебя Виктория подослала?

Кира засмеялась, умудрившись наполнить смех любопытством.

— Меня? Господи. Ланская со мной не разговаривает с тех пор, как я на приеме у ее родителей ушла кататься на лыжах вместо того, чтобы делать вид, что мы с ней подружки. Нет, меня никто не подсылал. Мне плевать на их тусовки и эти гранты вообще! Я вообще здесь, потому что мне двадцать девять а меня все равно сватают всем подряд: старым, молодым, с яхтами, с фондами, с тремя подбородками. Молодым на самом деле редковато. Мама составляла таблицы более выгодной продажи меня замуж. Я сбежала на Аляску, потому что сюда не долетают женихи. Только вертолеты с крабом. А мама получает хорошую сумму за мое участие в местных проектов, потому проект с отдачей меня какому-нибудь хрычу милостиво отложила. Вот и вся моя тайна.

Стася молчала. Смотрела на нее, на этот розовый градиент, на кроссовки под платьем, на человека, который делал отчеты в Paint и выращивал идеальные роговицы, забыв про них. Артур как-то между делом упомянул о ней, сказал, что она его конкурентка. Только вот судя по ее настрою конкурировать с Лазаревым Кира совсем не планирует. Отдавать должное за право находиться тут — максимум. Как, собственно, и Стася. По крайней мере раньше, до того, как потеря ее науки напомнила о ее любви к этой самой науке.

— Я здесь из-за бывшего, — вдруг сказала она.

Кира не пошевелилась, но ощутимо прислушалась.

— Он… все началось три года назад. Сначала все было хорошо, знаешь, как в фильмах. Даже слишком хорошо, как я потом поняла. А потом стало нехорошо, резко и навсегда. Я какое-то время надеялась, что все вернется к тому, что было вначале. Но было только хуже. — Стася неосознанно потерла запястья, на которых когда-то пришлось освидетельствовать синяки, после того, как Егор ее “просто не хотел отпускать делать глупости, потому что любит”, когда она пыталась сбежать домой. — Потом он не понял, что мы расстались. Он ждал у подъезда. Он писал маме. Он знал, где я работаю, где учусь, где покупаю хлеб. Полиция сказала, что пока он ничего не сделал, они тоже ничего не сделают. Дима, ну, мой друг, о котором ты спрашивала, он сделал так, что меня стало трудно найти. Мы общались с ним редко, я знала, что он нашел какую-то крутую работу в крутом месте, и однажды, приехав на праздники, он застал меня… со следами, — Стася поежилась, — в общем-то, от встречи с Егором. Дима сказал: есть место, куда не попадет никакой Егор и куда не долетают вообще никакие сообщения, только надо доказать, что я сильна в своей области. Я написала свой проект за четыре месяца. На самом деле наработки у меня были давно… но как-то руки не доходили. И вот я тут.

Кира долго молчала. Потом осушила бокал.

— Вот же кусок свинины.

— Я никому не говорила, и даже от мамы скрывала, — прошептала Стася, пораженная тому, что поделилась со своей новой знакомой.

— Я тоже, — ответила Кира. — Про таблицы. Хотя их как раз и составляла моя мама, но я имею в виду, что больше никому не говорила.

Стекло отразило, как в зале Артур снял с плеча руку Виктории. Как что-то сказал матери. Как мать сказала что-то ему, и он не ответил. Как он пошел через зал, мимо инвесторов, мимо спирали, мимо Софии, к балкону. Виктория смотрела ему в спину с лицом, на котором тональный крем не мог замаскировать уже ничего. Эмоции не замаскируешь.

Стася увидела это в отражении и не обернулась. Пусть Кира думает, что она не обращает на это внимания. Пусть он тоже так думает. Она смотрела на сияние. И считала шаги. Двадцать. Он всегда останавливался у двери, никогда не входил сразу.

Дверь балкона открылась. И на волне резкого страха Стася выскочила в общий зал, даже не попрощавшись с Кирой. Пусть стоят там вдвоем, все такие загадочные и богатые. Зря она говорила с этой девчонкой, ой зря.

Стася была готова молиться, чтобы тот взгляд Виктории, полный недовольства и хищной ярости, относился к Кире, а не к ней.

Пусть лучше невеста Артура ее считает за мебель и обслугу, так спокойнее.

В какой-то момент Стася поняла, что Марк пропал еще за несколько дней до фуршета.

Не в смысле пропал — она ведь его видела в ресторане. В смысле перестал к ней подходить. Не звал в столовой, не появлялся в лаборатории Лазарева в свободные часы, не писал через корпоративку “Настенька, на пять минут”. Стася заметила это на третий день и на четвертый после фуршета, а вскоре поняла, почему.

— Я закрыл его задачу, — оповестил Артур, не поднимая глаз от очередного учебника. — Всю. Полимер, дозировки, протокол. Отправил через ваш аккаунт в среду, вы же дали мне доступ. Там-то было три недели работы для человека, который понимает, что делает, и три года для него — но только с чьей-то помощью. У него все заработало. Ему больше не нужно.

— Ему больше не нужно, — повторила Стася.

— Это было ваше условие. Гибкость. Я подумал, что если убрать причину запросов, вопрос гибкости отпадет.

Она растерянно стояла посреди его лаборатории, в холодном свете, среди гула холодильников, и понимала, что вот сейчас должна разозлиться. Что он опять решил за нее и не посоветовался. Опять сделал “как лучше”. Но злости не было. Была ясность, как после умывания ледяной водой: Марк приходил каждый день, пока она была нужна, и не пришел ни разу, когда стала не нужна. Это была не ревность к Артуру, как она позволила себе однажды предположить. Ревнуют к человеку. Это было собственничество: ревность к вещи, которую взяли другие.

— Семья у него, кстати, — продолжил Артур, перелистывая страницу, — почти богатая. Достаточно, чтобы попасть сюда. Недостаточно, чтобы с кем-то здесь конкурировать. Я ознакомился с его досье. Дед сделал состояние на дженериках, отец потратил половину, сын пытается вернуть остальное чужими руками. Это распространенная модель.

— Вы его пробили?

— Мне было интересно, с кем вы делитесь наработками бесплатно.

— Это не ваше дело.

— Согласен, — сказал он и не извинился.

А Стася, к своему стыду вспомнила, что Марк просил для нее наработки по акне, значит, была надежда, что он снова с ней свяжется, что она все еще нужна.

Вечером Дима принес сплетни, как приносят пиццу: на кухню цоколя, горячими. Стася готовила макароны с тушенкой, гордо именуемые “по-флотски”, и эти сплетни, как часто бывало, оказывались вкуснее ужина.

Хоть Стася и бубнила, как некрасиво следить за переписками жителей “Генезис Фарм”, она обожала возможность добытую оттуда информацию обсуждать.

— София Фетисова чуть не улетела в теплые края. Она кричала после фуршета, что выйдет замуж за Лазарева, потому что он на нее “явно не просто так смотрел”. Ланской доложили, а та подала заявку на пересмотр допуска. А потом, — Дима сделал паузу, — они встретились. Вдвоем, в кабинете Ланской. И заявка исчезла.

— А что они решили?

— Не знаю. Переписки нет. Но София вышла оттуда с растерянным лицом и перестала болтать ерунду.

Стасе стало страшно. По-настоящему, до холода в пальцах. Она дорожила своим местом и ощущала себя тут как за надежной стеной. Только вот вокруг этой стены ходили люди с заявками на пересмотр допусков.

Марк вновь объявился, внезапно — с розами и приглашением на свидание. В ресторан наверху, тот самый, под прозрачной крышей, только теперь без ледяной ДНК и с обычными столами.

— Мы так давно нормально не сидели, Настенька, — сказал он, разливая вино, которое, судя по лицу официанта, стоило дороже ее полки, а она не могла понять, как можно назвать их паузу в общении “давно не сидели”, когда они вообще никогда вместе не сидели. — Я хочу загладить вину. Был занят, ты же понимаешь, проект закрывал, дедлайны. Но я думал о тебе. В марте Женева, конференция по регенеративной дерматологии. Я хочу взять тебя с собой.

Пару месяцев назад она бы расплакалась от счастья прямо в тарелку. Сейчас она смотрела на него, на теплый свет, на ямочки, на бергамот, и думала: он красивый. Правда красивый. И пустой. И Стася почему-то была абсолютно уверена, что София оказалась на зимнем фуршете рядом с ним не просто по дружбе, ей точно пришлось отработать приглашение.

— Спасибо, — пробормотала она. — Подумаю.

— И еще, — он поправил локоны. — По поводу исследования по акне. Помнишь, мы обсуждали? Когда будет готово и сможешь отдать блокнот? Мне нужно все доработать, ты же понимаешь.

— Все готово, он у меня с собой.

— Прекрасно! — Марк просиял. — Я как раз смогу на днях вставить это в статью. Под моим именем, ты понимаешь, я же основной автор, и в соавторы придется взять коллегу, я ему должен. Но тебя обязательно упомяну. В благодарностях, но…

— Нет.

Он не понял. Улыбка осталась, брови поднялись.

— Что “нет”?

— Это уйдет под моей фамилией, Марк. — Она услышала свой голос и не узнала его: ровный, без уголков губ. — Соавтором. Не в благодарностях. А знаете, что еще лучше? Я выложу свое исследование только под своей фамилией, а вы сделаете свою работу сами, и намного гениальнее моей, у меня ведь только глупая и бессмысленная база. И будьте аккуратнее с мыслями о создании для меня проблем, иначе мой, ох точнее ваш полимер неизвестно по какой причине превратится в желе.

Марк смотрел на нее. Долго. В его глазах сменилось несколько выражений, и ни одно из них не было теплым, как свет в его лаборатории, с которым она его по глупости ассоциировала.

— Ты изменилась, — сказал он наконец.

— Мне нужно идти, — улыбнулась Стася и встала, с каким-то непонятным, незнакомым удовольствием ощущая, как он растерянно смотрит ей вслед.

Тем временем “Эпидерма” развивалась. Впервые за полгода она шла не как билет, а как проект: с данными, с образцами, с графиками, в которых она сама (сама!), с чужой генетикой в голове и своей упрямостью в руках, нашла точку, где регенерация нервной ткани и регенерация кожи почему-то смотрели друг на друга как в зеркало, не идентичное, но зеркало. Она не знала пока, почему. Но догадывалась, что это важно.

Девушка открыла корпоративную программу, увидела сообщение от неизвестного отправителя:

“Уважаемая А. Миронова. Так как ваш проект включен в перечень перспективных исследований центра на следующий квартал, прошу о встрече для обсуждения возможного сотрудничества. О. Коваль, ведущий специалист отдела генетики”.

— Не многовато ли генетиков на квадратный метр, — сказала она вслух, обращаясь к магнитику в виде совы. — Сначала доктор скукота, потом Бельская с котом, теперь этот тип. Что вам всем от меня надо? У меня кожа! Кожа, понимаете?

Сова молчала. Стася пошла к Лазареву, потому что о таких письмах теперь докладывала ему первому, ведь это могло повлиять на секретность их секрета, и это ее уже почти не бесило.

Артур стоял в своей лаборатории у пищевого холодильника и пытался открыть банку. Стеклянную, с закручивающейся крышкой, с какими-то маринованными штуками, которые ей не были знакомы. Он держал банку двумя руками и крутил крышку, пыхтя и что-то нашептывая. Стася усмехнулась, какой он… человек, когда никто не видит. Тем временем крышка не крутилась. Он поменял хват. Крышка не крутилась. Он посмотрел на банку с недоумением и, кажется, с легкой обидой, как на прибор, который не читал инструкцию.

Стася молча зашла и сразу подошла к генетику, забрала у него банку, перевернула, три раза стукнула по дну рукояткой ножа, лежавшего на столе, перевернула обратно и открыла. Раз. Крышка щелкнула.

Артур смотрел на нее так, как по его же рассказу смотрел на слайд Бельской с роговицей.

— Это что за нанотехнология?

— Это жизнь, Лазарев. — Она поставила банку на стол. На подставку. — Вы что, никогда сами банки не открывали?

Он подумал. Честно подумал.

— Нет, — сказал он. — Мне… ее открывали обычно.

— Вот письмо, — перешла к делу девушка. — От Коваля.

Он прочитал.

— Не встречайтесь лучше.

— Я и не собиралась, но я не могу отказать. У нас с вами разное положение, вы же понимаете это?

— Понимаю. — Он помолчал. — Стася. У вас в проекте есть точка. На стыке нервной ткани и эпидермиса. Вы ее видите?

— Вижу. Но не понимаю.

— Я тоже. Но мне кажется, — он сказал это так осторожно, как будто нес банку, которую только что открыли, — что там мы оба и к ней стоит присмотреться.

Марк пришел в четверг.

Стася знала, что придет, с того момента, как Дима шепнул ей на кухне, что список перспективных проектов разослан всем ведущим специалистам (откуда о ней и узнал тот самый Олег), и что Соболев прочитал его как минимум трижды, и что первым в списке стояла “Эпидерма”, а его полимер девятым.

Он вошел в ее лабораторию, о которой узнал лишь после рассылки, без стука, это даже не пришло ему в голову. С планшетом, с удушающим запахом бергамота, с улыбкой, которая на этот раз включалась чуть медленнее и неохотно и, судя по всему, с полнейшей амнезией, словно того самого разговора о соавторстве и ее ухода по-английски не было.

— Настенька, здравствуй! Поздравляю, слышал про список. Я подумал, тебе нужна консультация. К тому же, стоит проконтролировать, чтобы у нас случайным образом не оказалось совпадений. Ты не думай, я не обвиняю, просто у тебя был доступ ко всем моим наработкам. Ладно, к чему я… хочу помочь. Ты же понимаешь, такой уровень, это уже не наброски, тут нужен опыт, я мог бы курировать…

Он осекся. Потому что за вторым столом, спиной к двери, в холодном свете, среди ее коробок от чая и его учебников, сидел Лазарев. Артур даже не обернулся. Он перевернул страницу распечатанных данных по последним тестам “Эпидермы”.

— Артур Игоревич. Не знал, что вы тут.

— Я тут часто, — сказал Артур странице.

— Я к Настеньке. По поводу ее проекта. Хотел предложить помощь, поскольку…

— Не мешайте, — сказал Артур и наконец повернулся. Лицо у него было ровное, все та же заставка, но Стася уже умела читать паузы. — В этом проекте все исследования оригинальны с момента прихода госпожи Мироновой в центр. Все датировано, все залогировано. Кстати, было бы здорово, если бы в вашем проекте, Марк Павлович, этого не оказалось. Насколько я знаю, она иногда обсуждала с вами идеи раньше.

— Чего “этого”?

— Ее исследований. — Артур смотрел на него с такой поразительной вежливостью, которая хуже грубости. — Вы уж перепроверьте свое детище. Не украли ли чего. Случайно, конечно. Неприятно будет, если что-то совпадет. Знаете, это просто поднять по датам и вычислить. Какие формулы и гипотезы где раньше появились. Я, например, умею. Служба безопасности тоже.

В лаборатории стало тихо.

Марк перевел взгляд на Стасю. Она стояла онемев, у своего стола, с пипеткой в руке, и не двигалась.

— А она что-нибудь скажет? — спросил он Артура. Как спрашивают хозяина о собаке.

— Она здесь, — ответил Артур. — Вы можете попытаться обратиться напрямую. Только вот дама не хочет контакта с вами. А вы так этого и не поняли.

Марк постоял. Улыбка все еще была на месте, но уже не держалась, сползала, как тональный крем к вечеру. Он посмотрел на Стасю еще раз, и в этом взгляде было что-то, чего она раньше не видела, а может, видела и называла другим словом. Оценка. Сколько стоит тратить на нее время и сколько будет стоить то, что она решила взяться за собственные исследования.

— Ясно, — нарочито весело пропел он. — Что ж. Удачи с проектом, Настенька.

— Меня зовут Стася, — наконец обрела она дар речи. — Не Анастасия, не Настя и даже не Настенька.

Он вышел, сделав вид, что не расслышал ее.

Стася поставила пипетку. Руки не дрожали. Она посмотрела на них: свои, с чужим почерком, с обкусанным ногтем на мизинце, с пятнышком маркера, которое не отмывалось. Потом на Артура, который уже вернулся к чтению, как будто ничего не произошло, только страница под его пальцами так и не перевернулась. Она уже запомнила скорость, с которой он поглощает информацию, и если бы он занимался именно этим, то в лаборатории прозвучал шелест.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что, — ответил генетик странице. И (Стася не могла поверить своим глазам) усмехнулся. — Он мешал.

— Мне или вам?

Артур подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить, и это было единственное, что ей нравилось в нем с самого начала, еще когда все остальное терпеть не могла.

— Работе.

По его тону, по дрогнувшим ресницам и напряженным скулам, она поняла, что он врет. И что у лжи этой есть причина вне должностной инструкции. И что ей это, кажется, нравится больше, чем должно.

На месте только что рухнувших воздушных замков стояла лаборатория B-14, пахнущая шоколадом и кедром, с совой на холодильнике (которую, кстати, ей пришлось приклеить двусторонним скотчем, так как на эти новые буржуйские холодильники магниты не крепились) и с человеком, который не умел открывать банки, но умел выгонять из ее жизни тех, кого она сама выгнать не решалась.

Она вернулась к столу. Взяла пипетку. И впервые подумала не о том, что тут удобно прятаться, а о том, что она на своем месте.

— Теперь высыпаетесь? — вдруг нарушил тишину Артур.

— Что, простите?

— Матрас удобен?

— Д-да, спасибо, — выдавила Стася из дрогнувших от понимания его поступка рук выскочила колба. Второй раз с того самого дня, но не последний.***

***[Прим.автора:В этот момент наша успешная лаборантка бегло подумала о том, что теплый свет вокруг Марка не гарантировал теплоты человеческой, а холодный вокруг Артура не означал, что в нем нет умения позаботиться о близких. Но следом она осознала, что сам факт этих мыслей в ее голове — это как идти против природы, и прогнала их. А позже, даже тогда, когда скрывать уже ничего не нужно было, не признавала, что в этот самый момент занималась классически любимым занятием — сравнивала мужиков. Потому что уж будем честны, Артуру не пришлось расстегивать две пуговички, чтобы быть горячим.]

7. Глава о настырной точке между третьим и четвертым ребром и психологическом просвещении.

Артур открыл глаза в шесть сорок три. Это было на семнадцать минут раньше, чем он вставал даже в самые продуктивные периоды жизни. Какое-то время он лежал неподвижно и смотрел в потолок. За панорамным окном стояла полярная ночь, густая, как чернила, и маскировочные поля пропускали внутрь только красоту, отсекая холод.

Указательный палец правой руки лежал у него на груди, чуть левее грудины, между третьим и четвертым ребром. Туда несколько недель назад уперся палец лаборантки, требующей уважения к клеткам эпидермиса.

Он не помнил, как положил туда руку. Судя по тому, что кожа под пальцем успела нагреться, палец лежал там уже давно.

Артур убрал руку. Полежал. Вернул обратно.

Давление в тот вечер было незначительным, продолжительность контакта не превышала двух секунд. На следующее утро он зачем-то осмотрел это место в зеркале ванной. Никакой гиперемии, никакой гематомы, эпидермис интактен. С медицинской точки зрения не произошло ничего. С любой другой точки зрения, которую он способен был сформулировать, тоже. И все же точка (не зрения) на груди помнила прикосновение так отчетливо, как не помнил его даже сам Артур. Это было ненаучно, и он ненавидел все ненаучное.

Иррационально, подумал он. И не убрал руку.

Дверь номера открылась без стука. Пропуск на его этаж был у пятерых: у него, у горничной уровня A, у службы безопасности, у директора и у Виктории Ланской. Горничная всегда стучала хоть и беззвучно и появлялась, когда он отворачивался, если он вызывал сам. Безопасность стучала громко, и звук этот не вызывал ощущения безопасности. Директор не приходил никогда. Значит, Виктория.

Она в облаке аромата Versace, таком густом, что его хотелось разбавить. На ней был халат из шелка цвета шампанского, завязанный так, чтобы развязаться от одного взгляда. Волосы уложены, лицо свежее и очевидно подготовленное, хотя до завтрака оставалось больше часа. Артур отметил, что периоральный дерматит под тональным средством стал менее заметен. Отметил и то, что пилинг она все-таки сделала, всего несколько дней назад, вопреки его совету.

— Ты рано, — сказала она и присела на край кровати,. — Я думала, придется будить.

— Меня не нужно будить.

— Знаю, милый. Твои внутренние часы. — Виктория улыбнулась и провела ладонью по шелку, от колена к бедру. — Твоя горничная, кстати, опять посмотрела мне в глаза, когда я выходила из лифта. Прямо в глаза, представляешь? Надо будет сказать управляющему. Эти люди совсем распустились с тех пор, как Корнилов открыл им холл.

Артур молчал. Ее рука скользнула к его руке, все еще лежавшей на груди, и накрыла ее. Ногти цвета остывшего шампанского. Холодные пальцы. Она наклонилась, и прядь ее волос коснулась его щеки.

Раньше он принял бы это так же, как принимал стейк из семги: без удовольствия, но и без сопротивления, потому что это ему нужно по статусу, потому что сопротивление требует сил, а силы нужны для работы. Раньше их встречи были частью соглашения, записанного в невидимых протоколах двух семей, и Артур относился к ним как к сверке отчетности раз в несколько дней. Но сейчас он взял ее за запястье и снял ее руку со своей. Аккуратно, как снимают пипетку со штатива.

— Не сегодня.

Виктория выпрямилась. Секунду она смотрела на него, и ее лицо ничего не выражало, потому что умело ничего не выражать.

— Не сегодня, — повторила она. — Интересно. Сегодня, вчера и позавчера тоже “не сегодня”. Ты заболел?

— Нет.

— Устал?

— Нет.

Артур и сам не знал ответа. Он честно перебрал варианты, как перебирают реактивы на полке: усталость исключена, он спал шесть часов двенадцать минут; физиологических нарушений нет, чек ап был идеален; стресс присутствовал, но стресс не мешал ему раньше. Ни одна переменная не объясняла результат. Он смотрел на Викторию, безупречную, одобренную его матерью, и не хотел, чтобы она находилась здесь, на его покрывале. Причина не формулировалась.

Зато где-то на краю сознания, там, где не полагалось быть никаким мыслям, кроме рабочих, стояла точка чуть левее грудины. И тонкий голос, говоривший “Лазарев” так, будто это ругательство, прибереженное для особого случая.

— Это из-за фуршета? — спросила Виктория. Голос ее похолодел ровно на столько градусов, на сколько полагалось по ее внутреннему регламенту. — Ты до сих пор злишься, что я объявила про весну?

Про фуршет Артур думал чаще, чем следовало. Думал о нем так, как думают о неудачном эксперименте, в котором одна переменная повела себя вопреки расчетам.*

*[Прим.автора: Сейчас мы надолго улетим во флешбек Артура. Более того, мы улетим в те события, которые нам уже известны, ведь мы были там со Стасей. Да, прямо посреди разговора переметнемся в воспоминания Артура.

Но, Дорогой друг, ты должен простить мне этот литературный грех, он честно во благо. Ведь так мы сильнее прочувствуем, каково было Виктории, которая все это время ждала ответа, и рядом с которой Артур действительно замер и улетел в воспоминания на несколько минут.

Все ради полного погружения, как говорится.]

Про себя он называл эти вечера Балом хищников.

Он ненавидел подобные мероприятия с семи лет. Именно тогда мать впервые поставила его на табурет посреди малой гостиной московского особняка, в костюме, сшитом по мерке, и велела рассказать гостям, чем отличается митоз от мейоза. Он рассказал. Гости аплодировали так, как аплодируют дрессированной собаке. Отец в тот вечер впервые положил ему руку на плечо, и Артур запомнил вес этой руки на всю жизнь: вес одобрения, которое нужно отрабатывать. С тех пор его регулярно ставили на табурет, только табуреты немного изменились, становились выше: благотворительные вечера, приемы фонда, открытия лабораторий. “Представлять семью.” “Общаться с инвесторами.” “Быть лицом бренда.” Он умел и ненавидел это делать. Эти две истины уживались в нем так же мирно, как “Food&H2O” и криопробирки в соседних холодильниках.

На зимнем фуршете он стоял у ледяной спирали. В руке он держал третий бокал минеральной воды ROI и считал минуты до момента, когда уход перестанет считаться неприличным. Этикет центра допускал уход через два часа сорок минут после начала. Прошло пятьдесят три.

Японские инвесторы вежливо кивали. Мать же демонстрировала таланты своего стоматолога.

— Артур, как молодой Маск, — говорила она по-английски с безупречным оксфордским произношением. — Такое же видение. Такая же смелость.

Артур чувствовал, как сводит челюсть. Маск строил ракеты, покупал социальные сети и публично ошибался в вещах, которые Артур считал базовыми. Сравнивать с ним человека, который десять лет собирал формулу по нуклеотидам, было все равно что сравнивать хирурга с человеком, громко режущим торт. Но инвесторы кивали, а мать сжимала локоть.

Потом подошел доктор Хан.

Сингапурский генетик был невысоким, седым на висках, с внимательными глазами, которые, казалось, ничего не оценивали, зато все запоминали. Представитель другого научного центра, не менее закрытого и не менее богатого. Все знали, что он приезжал переманивать генетиков и ради этой возможности инвестировал в “Генезис Фарм”.

— Доктор Лазарев. Наслышан. — Рукопожатие было сухим и коротким. — Мы в Сингапуре вышли на одиннадцать и восемь десятых процента замедления на приматах. Любопытно было бы сравнить подходы. Вы ведь работаете через регуляцию гексануклеотидного блока?

Артур кивнул. Он знал, что работает через регуляцию гексануклеотидного блока. Знал так, как знают название города, в котором никогда не были, но не мог поддерживать разговор подробно. Хан ждал. Мать ждала. Инвесторы ждали, улыбаясь.

— Детали являются конфиденциальными, — сказал Артур. — Вы же понимаете.

— Разумеется, — ответил Хан. Улыбка у него была вежливой и совершенно азиатской, и Артур вдруг вспомнил другого азиата, другую сцену, другой проигрыш.

А затем Хан ушел к Олегу Ковалю. Коваль пожал ему руку двумя ладонями, как старому другу, и через плечо Хана посмотрел на Артура с улыбкой акулы, которая чует кровь за три километра.

Это была змеиная яма, только змеи в ней носили Brioni и Prada, а вместо шипения звучал джаз. Каждый в этом зале кого-то покупал или продавал себя. Марк Соболев отцепил от локтя свою лаборантку, как бирку от новой рубашки, и уже целовал руку Виктории.

Шампанское лилось так, словно оно ничего не стоило. Для людей в этом зале оно действительно ничего не стоило.

И посреди всего этого стояла она.

Артур увидел Стасю случайно, в промежутке между плечом японского инвестора и спиной Хана. Скромное черное платье до колена. Такие платья надевают на собеседование или на похороны, туда, где главное — не выделяться. Волосы собраны кое-как, выбившаяся прядь.

Тарелка в руке.

Она заворожено смотрела вверх.

За все годы в центре Артур ни разу не видел, чтобы кто-то в этом ресторане поднимал голову. Прозрачная крыша впускала внутрь все небо, и сияние над залом дрожало зеленым и фиолетовым живое, огромное. Но для людей в этом зале оно было фоном, заставкой на мониторе, белым шумом за деньги. Никто не смотрел наверх.

А Стася стояла, запрокинув голову, приоткрыв рот. Весь зал вокруг нее двигался, жевал, продавал, покупал. Она одна была неподвижна, и неподвижность эта была не как у мертвых образцов, а как у тех, кто слишком жив, чтобы суетиться.

Артур не понимал, почему не может отвести взгляд. Он видел сияние тысячи раз. Он не видел ни разу, как на него смотрят, каким может быть взгляд той, кто смотрит.

— Артур, дорогой! — Виктория возникла рядом и взяла микрофон у квартета.

Он помнил, как она постучала ногтем по микрофону. Как зал затих. Как она произносила, лучась улыбкой, в которой не было ни грамма натурального, кроме зубов: “Мы с Артуром счастливы сообщить, что весной…” Дальше были аплодисменты, вспышки, чьи-то поздравления и хлопок по плечу, от которого расплескалась вода в бокале.

Предложения он не делал. Ни весной, ни зимой, никогда. Даты не обсуждались ни с ним, ни в его присутствии. Кто-то за него просто решил, что весна подходит, а он узнал об этом вместе с японскими инвесторами. Неожиданная злость поднялась в нем так же, как на докладе: горячая, неаккуратная, совершенно ненаучная.

И он сделал то, чего не сделал бы никогда прежде. Ни о чем не думая он стал искать глазами лаборантку.

Зачем, он не знал. Ему нужно было увидеть ее лицо, просто понять, слышала ли она те же слова. Какую реакцию он надеялся найти, какая переменная ему требовалась, он не сформулировал ни тогда, ни потом. Он просто искал ее в зале так, как ищут выход в задымленном помещении.

Он нашел ее в отражении стекла. Стася стояла на застекленном балконе, одна, в своем черном платье, прислонившись лбом к стеклу, за которым лежала белая пустота.

Японский инвестор говорил что-то о логистике в Осаке. Артур не дослушал. Он снял с плеча руку Виктории. Мать что-то сказала ему по-русски, тихо и отчетливо, так, как она говорила, когда ему было девять и он собирался уйти с приема в библиотеку. Он не ответил. Он пошел через зал, мимо инвесторов, мимо спирали, мимо лаборантки Соболева, тянувшей к нему руку. Двадцать шагов. Он всегда останавливался перед дверью, всю жизнь, он не знал почему. Остановился и в этот раз. Секунда. Две.

Он открыл дверь.

На балконе уже стояла Кира Бельская с пустым бокалом. У ее ног лежал огромный шоколадный кот и смотрел на Артура с кровожадным любопытством. Стаси не было. Он успел заметить, как в противоположной двери мелькнул край черного подола.

— Опоздали, Лазарев, — пропела Кира, не оборачиваясь. — Упорхнула, едва вы коснулись ручки. Поздравляю с весной, кстати. Ну, вы понимаете что я имею ввиду.

Он постоял на балконе, пытался вспомнить, что собирался сказать, когда шел сюда. Какую фразу, какой вопрос. И не мог. Там было пусто, как на слайде без данных. Он не знал, зачем шел. Знал только, что должен был идти, бросив японских инвесторов, мать и невесту.

А еще он был рад, что она сбежала. Потому что, окажись она на балконе, ему пришлось бы что-то сказать. А сказать было нечего. Или было нечто такое, для чего у него не существовало слов. Только ощущение.

— Вы ее напугали, — лениво добавила Кира, а ее кот зевнул. — Хотя, может, и не вы. В зале сейчас есть кое-кто пострашнее.

Он проследил за ее взглядом. Виктория стояла у спирали с микрофоном в опущенной руке и смотрела на балкон. Тональный крем, нанесенный профессионалом, не мог замаскировать того, что у нее было на лице. Ярость.

Уже в лифте мать сказала всего одну фразу, глядя на свое отражение в зеркальной стене: “Ты унизил нас при японцах”. Отец сказал на одну фразу больше, чем обычно говорил сыну за месяц: “Ланские — это Азия, Артур. Азия — это будущее. Не порть будущее.”

В ту ночь Артур не спал и ощущал точку на груди.

**[Прим.автора: Включаем наши телепорты, и возвращаемся в настоящее, вжух!.]

— Нет, — наконец, ответил он. — Я не злюсь из-за весны.

Это было правдой. Он злился, но не из-за весны. Причину злости он формулировать не стал.

Виктория встала. Поправила пояс халата, который так и не пригодился, и посмотрела на него сверху вниз. Этот взгляд он видел у матери, когда повар подавал блюдо не той температуры.

— Тогда слушай, милый. — Голос стал приторно ласковым. — До Рождества ты объявишь о помолвке. Официально. С кольцом, при твоих родителях и моих. Со всем, что полагается. Если нет, я поговорю с Игорем Всеволодовичем.

— О чем ты хочешь поговорить с отцом?

— О твоем странном поведении. О том провальном докладе. О том, что ты бегаешь от меня по всему центру, как от налоговой. И о том, что ты водишь дружбу с прислугой из цоколя. — Она произнесла “прислугой” медленно, с удовольствием, как произносят название дорогого вина. — Мне доложили, что ты туда спускался! Твой отец, как мне кажется, будет очень внимателен к этой информации. Особенно накануне подписания документов по финансированию финальной фазы.

Артур смотрел на нее: на безупречную кожу, под которой медленно разрушался роговой слой, на идеальную улыбку без искренности и на угрозу, выверенную до мелочей.

Отказать он не мог. Проект длился десять лет, в нем было пятнадцать процентов, и теперь началась финальная фаза. Если отец узнает хотя бы часть правды, то одним звонком закроет проект. Все ради репутации.

— До Нового года, — сказал Артур.

— До Рождества.

— До Нового года, Виктория. Мне нужно закончить квартальную отчетность. Одна неделя тебя не разорит.

Она задумалась, подсчитывая выгоду.

— До Нового года, — согласилась она. — Но ни минутой позже. И, Артур… — Она уже стояла в дверях, а шелк ее платья мерцал в полумраке.

— Передай своей поломойке, чтобы не путалась под ногами. Не хотелось бы пересматривать ее заявку на допуск.

Дверь закрылась бесшумно, как и полагалось на этом ярусе.

Артур лежал и смотрел в потолок. Палец снова был на груди, между третьим и четвертым ребром.

Пусть отправляет сколько угодно запросов на пересмотр, он оспорит каждый.

На общий обед в тот день он шел через холл. Корнилов зачастил и снова почтил столовую своим присутствием, и значит, снова предстояло сидеть вперемешку, изображать товарищество и есть то, что сегодня выбрал шеф. Хорошо хоть завтрак и ужин не превращали в эту пытку.

Холл пах мокрым мрамором от фонтана и оранжерейными лилиями в горшках. Сквозь арочное окно лилось тусклое полярное полуденное небо, серо-синее, без солнца, и в этом свете алые бархатные портьеры вокруг клетки Лорда Генри выглядели особенно нелепо. Кто в этом центре решил, что попугаю необходим бархат? Артур допускал, что знает ответ: тот же человек, что заказал для зала собраний кресла из ореха, а в ресторан — прозрачную крышу. Человек, для которого богатство должно было быть видно в каждом сантиметре вокруг. Тот, кто понял — день с собой в могилу не унести и тратит их в этой жизни.

Лорд Генри сидел на жерди возле клетки и был не в духе. И особенно болтлив.

Мимо фонтана проходил ассистент с верхнего яруса, молодой, в белоснежном халате, с яблоком в руке. Нос он держал так высоко, что рисковал удариться о потолок.

— Отведай моей шпаги, нечестивец, или подай мне плод! — потребовал попугай.

Ассистент не повернул головы. Он надкусил яблоко. Хруст разлетелся под сводами, как выстрел.

— О, позор на седины моей матушки! — трагически взвыл Лорд Генри и захлопал крыльями. — Смерд!

Ассистент ускорил шаг. Кто-то у колонны прыснул.

Следом через холл торопливо прошла та самая лаборантка Соболева, София. Шла она со стороны лифтов верхнего яруса, хотя жила в цоколе. Волосы, обычно уложенные с тщательностью человека, мечтающего о лучшей жизни, были растрепаны, воротник халата подвернут внутрь. Лорд Генри повернул к ней голову с медлительностью судьи.

— Куртизанка низшего сословия! — проскрипел он на весь холл. — Прикрой ланиты!

София вспыхнула до корней волос и почти побежала к столовой. Артур запомнил направление, откуда она пришла, и то, как она прятала лицо. Запомнил машинально, как запоминал все, что не укладывалось в схему.

А потом Лорд Генри увидел его.

— ДОКТОР СКУКОТА! — заорал попугай с таким восторгом, будто встретил старого друга. — ДОКТОР СКУКОТА! ДОКТОР СКУКОТА!

Эхо трижды отразилось от арочного потолка и пропало в листьях лилий. Двое посудомоек у стены замерли с таким видом, будто их застали за чем-то неприличным.

Он когда-то слышал эти слова. Но тогда не придал им значению. А теперь они звучат при нем и в его сторону второй раз. Почему? Попугаи не изобретают слов. Попугаи повторяют. Значит, кто-то произнес это в этом холле. И этот кто-то…

Память подкинула короткий, сдавленный, замаскированный под кашель смешок из последнего ряда аудитории. Ну не может быть, они тогда не были даже знакомы.

— Прочь с дороги, чернь! — добавил Лорд Генри, распушив перья на загривке.

— Генри, — не выдержал Артур. — Еще одно слово, и я подарю тебя коту. Одна дамочка привезла такого. Ты слышал?

Попугай нахохлился, приняв вид глубоко оскорбленного пэра Англии.

— Какая дерзость для человека столь низкого происхождения! — Хлопки крыльев, возмущенные, частые. И обращение уже не к нему. — Не смей приближаться!

Под клеткой, распластавшись по мрамору, лежал мейн-кун Баунти. Шоколадный, огромный, неподвижный, как пушистая контрабанда, которую провезли через таможню, потому что таможенник не поверил своим глазам и подумал, что это мягкая игрушка. Он смотрел на попугая. Во взгляде его читались вечность и голод.

Артур успел подумать, что животное явно ждало, пока птица отвлечется. И что птица отвлеклась. На него. Баунти прыгнул.

Для существа размером с тумбочку прыжок был почти красивым: мощный толчок задних лап, вытянутое тело, растопыренные когти. Он целился в верхний край открытой клетки, куда Лорд Генри как раз шагнул с жерди. Но прыжок рассчитала природа, а не генетик. Кот не долетел ровно на десять сантиметров, врезался в алую бархатную портьеру и вцепился в нее всеми двадцатью когтями.

Портьера, сшитая итальянской мастерской и рассчитанная на то, чтобы красиво висеть, а не выдерживать десять килограммов шерстяного шоколада, поехала вниз. Кольца зазвенели по карнизу, как тибетские колокольчики. Баунти провернулся в бархате, запутался лапами, запутался головой, и через секунду под клеткой висел алый кокон, из которого торчал пушистый хвост и доносилось утробное, полное экзистенциального ужаса “мррраууу”.

Лорд Генри смотрел на это сверху, склонив голову набок.

— Вы опозорили весь свой род, сэр, — произнес он с тихим, глубоким удовлетворением.

С лестницы сбегали двое из обслуживающего персонала. От колонны лениво отлепилась Кира Бельская с неизменной банкой энергетика в руке. Как такой гениальный мозг, как ее, может не понимать, что очевидно губит здоровье этой химией?

— Баунти, — сказала она без малейшего беспокойства. — Мы же договаривались. Ты общаешься. Ты не охотишься.

Кокон ответил сдавленным рыком.

Артур не стал слушать, пошел дальше, к столовой. Стоило признать, что зрелище доставило ему удовольствие. Такое же, как иногда доставляет безупречно сходящийся график. Он не знал, радуется он неудаче кота или неудаче всего происходящего в центре, который в последние недели казался все менее упорядоченным и все более живым.

За обедом Стася сидела через четыре стола от него, рядом со своим айтишником. Когда из холла донесся очередной вопль Лорда Генри, она подняла голову и засмеялась. Артур не смотрел на нее. Он смотрел на свою тарелку. Но и без того перед глазами было ее лицо, с которым она смеялась.

Он начал избегать Викторию.

Начал не сразу и не сознательно. Просто в какой-то момент заметил, что строит маршрут от номера до лаборатории так, чтобы не проходить мимо мест, где она обитала. Что обедает в кабинете. Что на ее звонки отвечает через одиннадцать секунд, а не через три, как раньше. Что на ее сообщения пишет одно слово там, где раньше писал два.

Стася заметила это раньше него.

— Вы пойдете на ужин с Викторией, — прошипела она однажды вечером, прижимая к груди планшет, как щит. — И будете говорить о репликации ДНК так, как я вам написала на этой шпаргалке. — Артур взглянул на бумажку в ее руке. Эта девушка неисправима, ей обязательно нужно кому-то писать шпаргалки, он улыбнулся краем губ. Даже меньше чем на секунду. — Если она поймет, что ваш мозг пуст, она вызовет службу безопасности!

— Я не пойду, — неожиданно для себя отрезал Артур.

Он сидел на ящике с сухим льдом, который утром доставили для транспортировки образцов. Такое с ним было впервые в жизни — сидеть на ящике было некорректно, он это понимал. Но кресло стояло у мониторов, а у мониторов стояла она. Из-под крышки ящика тянулся тонкий белый туман и стелился по полу лаборатории, придавая помещению вид сцены из низкобюджетного фильма ужасов, которые так любила припоминать под случай Стася. Пахло спиртом, кедром его парфюма и малиной, которой, как он понял, пахло теперь везде, где она находилась больше часа, даже после ее ухода. Почему этот запах так знаком ему? Может, он любил в детстве малину. Хотя следует быть честным, даже в детстве он любил только науку. Его воспитали ее любить.

— Она невыносима, — продолжил он. — Она три часа обсуждает котировки акций своего отца.

— Она ваша невеста!

— Она одобренный инвест-проект моей матери, Стася. Не путайте термины.

Он не понимал, зачем сказал это. Да и вообще, он сказал это впервые вслух, даже с родителями это так не называл. Это были те слова, которые можно было знать но нельзя было говорить.

Она подняла брови. Потом положила планшет на стол, аккуратно, на подставку. Он отметил это, и ему стало на полградуса теплее, несмотря на ящик со льдом. Она подошла ближе и присела на корточки прямо в туман, чтобы смотреть ему в лицо снизу вверх.

— Послушайте. Вы шарахаетесь от нее уже две недели. Даже я это вижу, а я смотрю на вас только в рабочие часы. — Он хотел возразить, что это не так. Они проводили рядом не только рабочее время но и все свободное. Но промолчал. — Она не дура, Лазарев. Она выросла в той же банке с пауками, что и вы. Если она заподозрит, что с вами что-то не так, она начнет копать. А если начнет копать, докопается. И тогда полетим мы оба. Вы в свою золотую клетку. А я туда, где меня могут найти.

Последние слова она сказала тише. Артур не знал, кто должен ее найти. Знал только, что это слово, “найдут”, она произносила так же, как некоторые его коллеги произносили слово “рак”.

— Поэтому, — продолжила она уже прежним тоном, — вы пойдете. Выучите вот эти три блока. Просто вызубрите и все. Здесь базовая репликация, здесь теломераза, здесь пара свежих статей, которые она могла читать. Я буду на связи. Если провалитесь, переводите разговор на свадьбу. Или на свадебное путешествие. Женщины вроде нее могут говорить о Мальдивах часами, это безопасная тема.

— Вы предлагаете мне обсуждать с Викторией свадебное путешествие.

— Я предлагаю вам помочь нам выжить.

Артур долго смотрел на нее.

Три ночи. Три ночи подряд он не спал, закрывая за Соболевым его полимер, дозировки, протокол. Выверял то, что человек с тремя докторскими выверил бы за неделю, а человек с чужими знаниями выверял методом проб и ошибок и бессонницы. Он делал это для того, чтобы у Соболева не осталось ни одного повода приходить к ней, звать ее, дышать тошнотворным бергамотом ей в затылок. Он ни разу не сказал ей, чего это стоило.

А теперь она сидела на корточках в тумане сухого льда и отправляла его на ужин к Виктории.

Внутри что-то неприятно сжалось. Не боль и не злость. Что-то третье, чему у Артура не было названия. Оно напоминало ощущение, когда отправляешь рукопись в журнал и получаешь ее назад с пометкой “не соответствует тематике”.

И еще что-то странное и незнакомое, точнее знакомое только из детства. Потом он это чувство исключил. Обида?

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.

Он встал с ящика. Туман потянулся за полами халата.

— Отлично, — сказала она ему в спину. Голос прозвучал странно, и он не стал оборачиваться, чтобы проверить почему. — Но я придумала еще и подстраховку.

Стася назвала это операцией “Суфлер”. Артур счел название пошлым, но альтернативы не предложил да и смысла в названии не видел.

Ресторан на вершине центра в будний вечер был тише, чем на фуршете, и оттого еще дороже. Квартет сменило одинокое фортепиано. Прозрачная крыша впускала сияние, на которое по-прежнему никто не смотрел. Официанты двигались бесшумно, как в театре кабуки, и Артур вдруг вспомнил, что никогда не видел их лиц. Не потому, что они их прятали. Потому, что он никогда не смотрел. Он поднял голову, посмотрел. Лица ничего не выражали, но он знал, что выражений на лицах не было не от отсутствия эмоций, а потому что кто-то решил что так надо. Тоже самое однажды произошло и с лицом Артура.

Виктория выбрала столик у стекла, как всегда. Бордовое платье, жемчуг, волосы уложены волной, удушающий запах дорогих духов. Она улыбалась ему так, как улыбаются, пересчитывая деньги.

В правом ухе у Артура сидел крошечный беспроводной наушник, не больше горошины телесного цвета. Его принесла Стася, и он был совершенно не заметен, не смотря на короткую стрижку. Наушник был подключен к внутренней корпоративной линии. На другом конце, в лаборатории B-14, напротив вопиюще неподходящего для лаборатории предмета, висящего на холодильнике, сидела Стася, готова включиться в разговор. Шпаргалку он выучил.

— Ну наконец-то, — сказала Виктория, когда официант разлил воду. — Я уже начала думать, что ты переехал жить в свою пробирку.

— Много работы.

“Скажите, что соскучились”, — прошелестел в ухе голос Стаси.

— Соскучился, — выдавил из себя Артур.

Виктория удивленно подняла бровь. Потом улыбнулась шире. Артур почувствовал себя так, будто только что солгал в научной статье и кого-то предал этим. Но ведь он не первый раз говорит ей эти слова из вежливости. Почему так неприятно?

Официант поставил перед Викторией тарелку с тартаром из тунца. Виктория посмотрела на тарелку, потом на официанта. Молодой, аккуратный, с идеально отглаженной белой рубашкой. Он стоял почтительно и чуть ближе, чем следовало, чтобы поправить положение бокала.

— Вы не могли бы не дышать над моей тарелкой? — ласково спросила Виктория. — Я понимаю, внизу у вас так принято. Но здесь люди едят.

Официант побледнел, извинился и отступил на два шага. Виктория проводила его взглядом, в котором не было злости. Была лишь та естественная брезгливость, с которой смотрят на насекомое на подоконнике.

— Подземельщики, — она картинно закатила глаза. — Корнилов открыл им холл, теперь они думают, что им открыли все. Папа говорит, это временно. Следующий совет акционеров поставит вопрос о возвращении старых правил.

Раньше Артур не заметил бы этого. Он был уверен, что раньше не заметил бы. Виктория говорила так всегда, мать говорила так всегда, и все в его окружении говорили так всегда, и для него это было таким же фоном, как сияние над головой. Теперь он смотрел на официанта, стоявшего у колонны с неподвижным лицом, и вспоминал запах супа и стирального порошка в коридоре цоколя. Стикер с малиной на табличке. Стиральную машину, звук которой был таким домашним, простым и незнакомым.

“Лазарев, вы тут? — прошептала Стася. — Не молчите, вы подозрительно молчите.”

— Кстати, — сказала Виктория, изящно подцепив вилкой кусочек тунца, — я читала в “Cell” новую работу. Про теломеразную активность. Интересно твое мнение.

“Блок два, — мгновенно сказала Стася. — Про активность теломеразы в стволовых клетках. Скажите, что это ожидаемый результат, и спросите про выборку.”

— Это ожидаемый результат, — сказал Артур. — Меня больше интересует выборка.

— Выборка там приличная, — Виктория пожала плечом. — Меня удивило другое. Они пишут, что теломераза активна в стволовых клетках взрослого организма постоянно, а не только в эмбриональный период. Я думала, это давно известно.

Артур открыл рот. Закрыл. В шпаргалке этого не было. Точнее, было что-то похожее, с другими формулировками, и в его голове сейчас две версии столкнулись и рассыпались, как неудачно поставленный пасьянс. Его захлестнула ясная, холодная, ни на чем не основанная уверенность, что Виктория говорит глупость.

Что она вообще ничего не понимает и никогда не понимала. Что ее резюме купили, а докторскую написали за нее. И что он совсем не хотел здесь сидеть.

— Это абсурд, — заявил он. — Ты ошибаешься.

“Лазарев! — прошипел наушник. — Она права! Черт возьми, она права, это база, ты же ее знаешь! Переходите к свадьбе. Немедленно!”

Артура обдало жаром. Он, как всегда, сидел прямо, с лицом-заставкой, как называла его Стася, и кипел от ярости. Но злился не на Викторию, а на то, что она права. Женщина, которую он считал пластиковым приложением к бизнес-плану, знала то, что он сам знал десять лет назад, но теперь уже не знал. В эту секунду она была ученым, а он — нет.

Виктория смотрела на него, чуть прищурившись. Он видел, как она считает. Как запоминает.

— Где бы ты хотела провести медовый месяц?

Прищур сразу исчез. Лицо Виктории просветлело, будто на нем включили подсветку — как на полке с невидимыми креплениями.

— Милый! — защебетала она. — Я думала, ты никогда не спросишь.

Следующий час и двенадцать минут Артур слушал о Мальдивах. Да, Виктория оказалась настолько предсказуемой. О частной вилле на сваях. О том, что на соседнем острове “слишком много местных, они везде, это портит вид”. О Сейшелах, “где персонал хотя бы знает свое место”. О том, что в Портофино будет Ланская-старшая, и потому Портофино исключается. О том, что свадебное платье будет шить тот же человек, что шил платье принцессе одного маленького, но очень богатого государства. Артур кивал. Официант больше не подходил к столу ближе чем на полтора метра. Сияние за стеклом горело, никем не замеченное.

“Вы молодец, — сказала в какой-то момент Стася в его ухе, очень тихо, уже без шипения. И он понял, что она знала, насколько этот разговор против его природы. — Правда. Я… горжусь.”

Он не ответил. Не мог ответить. Но почувствовал, как что-то в груди, на той самой точке между третьим и четвертым ребром, потеплело.

А потом она зевнула в микрофон, забыв, что он слышит. Длинно, со стоном и причмокиванием. Артур чуть не улыбнулся посреди рассказа о белом песке и снова почувствовал это неприятное сжатие. Она сидела в лаборатории одна, в одиннадцать вечера, зевала, и помогала ему ужинать с женщиной, на которой он должен был жениться.

Вскоре Артур понял, что знание, которое у него осталось, похоже на атлас без рельефа: названия есть, высоты нет. Он решил, что Стася должна получить обратное: высоту без названий. То, что она понимала интуитивно, благодаря проклятой волне, ей нужно было облечь в формулировки.

Зубрежка теперь стала их общим ресурсом. Он зубрил учебник, она понимала его детальный смысл. И вместе они составляли одного полноценного генетика.

И тоже самое, но наоборот — в дерматологии.

Они занимались по вечерам, в часы, отмеченные в расписании как “взаимное обучение”. В один из посещений он заметил теплую настольную лампу, которую Стася притащила неизвестно откуда. Под лампой желтел круг, в круге лежали учебник, ее блокнот с кислотно-розовой обложкой и его ручка. На подоконнике-самоделке в темноте окна отражался полуживой цветок.

Артур надел очки для чтения. Оправа Tom Ford, черепаховая, тонкая. Он начал носить их полторы недели назад, когда количество прочитанных за день страниц стало переваливать за четыреста. Стася увидела их впервые и секунду смотрела так, будто он надел маскарадный костюм. Потом отвернулась и что-то очень внимательно записала в блокнот. Он не был уверен, что это касалось генетики.

— Запоминайте, — строго сказал Артур. — Праймер прикрепляется к три-штрих-концу матричной цепи…

— Погодите, — Стася строчила в блокноте, высунув кончик языка.

— То есть праймер — это буквально база? Он фиксирует основу, а дальше полимераза начинает наваливать стиль?

Артур медленно снял очки.

— Что начинает делать полимераза?

— Ну, наваливать. — Стася оторвалась от блокнота и посмотрела на него с полной серьезностью. — Синтезировать цепочку по красоте. Это же чистая имба, Лазарев!

Артур молча положил очки на стол. Ему не нравилось не понимать то, что ему говорят и то, значение чего он мог быстро найти. Молча взял планшет, открыл внутренний поисковик. Вбил: “Что такое имба в генетике”.

Поисковик подумал, но видимо подумал плохо и выдал ему форум игроков в Dota 2. Кто-то по имени xX_ShadowFiend_Xx писал, что новый патч сделал одного персонажа “полной имбой, разрабы вообще в себе?”

Артур долго смотрел на экран. Потом поднял на Стасю взгляд, которым, должно быть, инквизиторы смотрели на тех, кто утверждал, что Земля вращается.

— Миронова, — произнес он ледяным голосом. — Если вы скажете слово “имба” на защите где бы то ни было, хоть перед комиссией Минздрава, хоть перед Корниловым, хоть перед собственной матерью, я лично заспиртую вас в колбе объемом пять литров.

Секунду она смотрела на него. Потом прыснула и засмеялась. Потом согнулась над блокнотом, уткнувшись в него лбом, и смеялась так, что вздрагивали плечи, а лампа отбрасывала на стену ее прыгающую тень.

— Вы… — выдохнула она сквозь смех. — Вы что, умеете шутить?

— Я не шутил.

— Шутили! Я видела. У вас левый уголок губ дернулся.

— Никакой уголок у меня не дергался.

— Дернулся. — Она вытерла глаза ладонью и посмотрела на него с таким торжеством, будто нашла у него неизвестный науке ген. — Вы сами учили меня следить за уголками. Вот я и слежу.

— Я говорил про ваши уголки.

— А я слежу за всеми.

Он надел очки обратно. Посмотрел в учебник. Строчки плыли. Уголок губ, левый, действительно подрагивал, и Артур никак не мог заставить его остановиться.

С тех пор подобное случалось почти каждый вечер. Он объяснял, она переводила на свой язык, он проверял перевод по поисковику и чаще всего попадал на форумы, которые не имели никакого отношения к науке.

“Коваль флексит”, — сказала она, когда Олег прошел по коридору с новыми часами, вытянув руку перед собой и любуясь ими. Артур погуглил и обнаружил, что Коваль, по всей видимости, демонстрировал свое благосостояние с помощью мышечного сокращения. Это не вязалось с картиной, но спорить он не стал.

Гуглил он чаще всего под столом. Держал планшет на коленях, экраном вниз, и поворачивал, только когда Стася отворачивалась к мониторам. Однажды она обернулась раньше, чем он успел убрать экран. Посмотрела на его колени. Потом ему в лицо. Потом снова отвернулась.

— Я ничего не видела, — сказала она мониторам.

Он был уверен, что она видела все.

Про то, что Стася явно снимала видео Артур не забывал.

Он помнил штатив, коробку от чая, ее поспешное “селфи для мамы”.

Помнил разговор по телефону, подслушанный из кабинета: “кринж, надо переснять”. Он не любил пробелов. А пробел, связанный со Стасей Мироновой, раздражал его сильно.

Он сложил факты и пришел к точному вывожу. У нее был аккаунт в соцсети, где-то там, во внешнем мире. Выхода во внешний мир у жителей цоколя не было. Значит, кто-то этот выход ей обеспечивал. Кто-то, с кем она дружила десять лет и кто, по ее же словам, “протащил” ее сюда.

Отдел цифровой безопасности занимал три помещения в цоколе, в самом конце технического крыла. Артур спустился в цоколь в этот раз без единой мысли, что это не подобающе, но он не заметил разницы восприятия.

В помещении стоял гул серверов, низкий, ровный, как дыхание огромного спящего животного. Синие светодиоды мигали в полумраке. Пахло нагретым металлом, пылью с вентиляционных решеток и энергетиком, пустые банки которого стояли на подоконнике. Окна, разумеется, не было, но подоконник был. В цоколе, похоже, подоконники были чем-то вроде религии.

Дима сидел в наушниках, развалившись в кресле, и смотрел на шесть мониторов сразу. Когда Артур вошел, он не обернулся. Потом обернулся. Потом медленно снял наушники и повесил их на шею.

— Доктор Лазарев. — Интонация была такой, что это “доктор” звучало как “сэр” у Лорда Генри. — Чем обязан?

— Мне нужен доступ, — сказал Артур. — Во внешнюю сеть. К аккаунту госпожи Мироновой.

В серверной стало очень тихо. Даже серверы, казалось, прислушались.

Дима смотрел на него долгим взглядом поверх очков, потом снял очки и долго протер их краем футболки.

— Какого аккаунта?

— Я знаю про аккаунт. Я знаю, кто обеспечивает ей доступ. Я не собираюсь никому сообщать. — Артур помолчал и сказал фразу, которую отрепетировал заранее: — Служба безопасности в одном вашем лице не сможет просматривать каждое ее видео с той тщательностью, какая требуется. А я знаю, что в лаборатории способно выдать центр. Какая деталь оборудования, какой ракурс. Я буду лично следить, чтобы ничего лишнего не просочилось.

Это была ложь. Аккуратная, логичная, выверенная, как пустышка на третьем планшете, построенная так, чтобы по ней шли, как по ковровой дорожке.

Дима вздохнул. Долго думал, но все же качнул головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы небожитель, я подземельщик, и если вы решите, что вам это надоело, вылечу я. А за мной она. А ей нельзя вылетать. — Он надел очки обратно. — Нет.

Артур кивнул. Он не был удивлен. Он развернулся к двери.

— Постойте.

Он обернулся. Дима смотрел не на него, а на один из мониторов, где бежали строчки кода.

— Вы правда будете следить? Чтобы она не спалилась?

Артур подумал. Честно подумал. Лгать второй раз одному и тому же человеку оказалось сложнее, чем он предполагал.

— Я буду смотреть очень внимательно, — сказал он.

А вот это была правда.

Дима еще раз вздохнул, развернулся к клавиатуре, и его пальцы застучали с той скоростью, с какой Стася чистила апельсин, чтобы добраться альбедо.

— Отдельный канал, — сказал он, не оборачиваясь. — Только ее страница, только просмотр. Если я увижу, что вы с этого канала полезли куда-то еще, хоть на погоду в Москве, я закрою вам все и напишу рапорт. И мне плевать на вашу фамилию. И если с ней что-то случится из-за вас…

Он не договорил. Артур понял, что договаривать и не требовалось.

— Спасибо, — сказал он.

Дима обернулся, и на его лице снова было это выражение, с каким он выслушал “спасибо” в ночь проверки логов. Удивление человека, увидевшего, как кот залаял.

В ту ночь Артур не спал до четырех.

Аккаунт назывался @quiet_labrat. Восемьдесят четыре тысячи подписчиков. Двести семнадцать видео. Ни одного лица.

Артур узнал ее по рукам.

По обкусанной кутикуле на указательном пальце правой руки. По тонкому белому шраму у основания большого, которого он поначалу не замечал, а теперь захотел узнать, откуда он. По тому, как она держала пипетку: слишком высоко, неправильно, по протоколу так нельзя, но у нее получалось работать в этом положении точнее, чем у тех, кто держал правильно.

И по голосу. Она говорила по-английски, чисто, с мягким акцентом, который в ее исполнении звучал как намеренная краска. В этом голосе было то, чего Артур никогда не слышал.

Свобода. Она смеялась в кадре, когда роняла штатив. Она как заговорщица, рассказывала, как сделать держатель для пробирок из коробки от чая — то самое видео, за съемкой которого он ее застал. Потом показывала, как разложить инструменты, чтобы найти их с закрытыми глазами. Рассказывала про книги.

Про книги было больше всего, словно аккаунт надо было называть не “лабораторная крыса”, а “книжный червь”. Руки демонстрировали “Куджо” Стивена Кинга так, чтобы прикрывать пальцами название на русском, а голос говорил, что на самом деле история не о бешеной собаке, а о том, что худшее всегда случается, когда ты заперт и никто не приходит. Руки держали “Крампуса” Брома, и голос замолк на секунду, прежде чем сказать: “Я читала такое в детстве с братом. Под одеялом. Ему было страшно, и я говорила, что мне тоже. Иногда нужно сказать, что тебе тоже страшно, и тогда можно продолжать, потому что первое страшно станет чуть меньше”.

Артур пересмотрел это видео трижды.***

***[Прим.автора: Дорогой друг, здесь я должна уточнить одну вещь, которая кажется мне очень важной для понимания масштабов происходящего. До прошлого года Артур Игоревич Лазарев был уверен, что TikTok — это звук, который издают часы. Причем недорогие. Он знал это слово, потому что так называла свои наручные часы его шведская няня, и не видел причин подвергать это знание сомнению. Когда он впервые наткнулся на это слово в статье о влиянии коротких видео на когнитивные функции, то около минуты всерьез решал, при чем здесь хронометрия. Так вот. Этот человек, для которого до недавнего времени TikTok тикал, а “кринж” был неприличным словом, в ту ночь посмотрел двести семнадцать видео подряд, включая восьмисекундное, где лаборантка просто роняет пробирку, говорит “oops” и выключает камеру. И даже его он посмотрел четыре раза. Считай это очередной записью в нашем лабораторном журнале. Выводы все еще не делаем.]

Около трех часов ночи он наткнулся на видео, опубликованное полгода назад. Руки в перчатках, пробирки, голос, объясняющий принцип работы одного компонента в заживляющей формуле. Простой, изящный принцип. Артур знал его. Теперь, со знаниями дерматолога в голове, он узнал бы его где угодно.

Этот компонент был ключевым в коммерческом геле Марка Соболева, выпущенном три месяца назад. Под авторством Марка Соболева. Ни одного упоминания Мироновой, даже в благодарностях.

Дата видео была неоспорима. Дата публикации геля тоже.

Артур чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он давно перестал удивляться, хотя и не мог назвать. Это не было злостью на Соболева. Это было хуже. Это было осознание того, что Стася отдавала этому человеку свое, лучшее, свое изящное, свое найденное, и делала это так, как дарят подарки. А он принимал это не задумываясь, откуда оно берется.

Так же, как принимал сам Артур все это время. До недавнего времени.

Он сохранил дату в отдельный файл. Назвал файл “Соболев. Хронология”.

— Можно включить музыку? — спросила Стася.

Был поздний вечер. Час взаимного обучения давно кончился. Начался тот неопределенный период, который не значился ни в одном расписании и который Артур мысленно называл “после”. Они сидели в его лаборатории. Он за учебником дерматологии, толстым, как кирпич, с яркими фотографиями поражений кожи, которые когда-то вызвали бы у него брезгливость, теперь — профессиональный интерес. Она за мониторами, среди его графиков.

Музыку в этой лаборатории не включали никогда. Музыка вносила хаос в гамма-ритмы.

— Как хотите, выбирайте сами, — сказал Артур.

Она удивленно обернулась. Он сам удивился своим словам не меньше, но виду не подал. В последнее время его часто удивляли собственные слова.

Стася взяла телефон, поковырялась, и из маленького динамика полилось что-то негромкое, мрачное, со звонким женским вокалом, агрессивной барабанной долбежной, болезненной нежностью в каждой ноте. Группа называлась “Билборды”, она сказала это между делом, отворачиваясь к мониторам. Хотя он не спрашивал.

Артур слушал. Сначала невнимательно, потом все сосредоточеннее. Пели о крови. О холоде. О том, как кто-то лежит в ванной и умирает, истекая кровью и заливая соседей, о том что человек безумно нужен, но появившись в жизни тянет на дно, чтобы вытащить обратно и утопить вновь.

— Стася, — сказал он наконец. — Почему вы включили музыку о крови и смерти?

— Это песни о любви.

— Но там поют о…

— Я знаю, о чем там поют. — Она не обернулась. Голос был ровным, может быть, слишком ровным. — Но почувствуйте смысл. Как я учила вас на письме Корнилова. Не слова. Паузы. Что за словами.

Артур отложил учебник. Слушал.

“В полной темноте

В мысли о тебе я погружаюсь

Снова тот же сон

Но я даже не сопротивляюсь

Не могу помочь

Накрывает ночь, как на повторе

Хочется доплыть

Но знаю, всë равно утонешь

В полной темноте

В мысли о тебе я погружаюсь

Снова тот же сон

Но я даже не сопротивляюсь

Убегаю прочь

Накрывает ночь, как на повторе

Хочется доплыть

Но знаю, всë равно утонешь”****

****[Прим.автора: Слова из текста песни “В полной темноте” группы“Билборды”. Да, знаю, самой непривычно использовать примечание по назначению. Но возможно это мой хитрый план, чтобы ты, дорогой читатель, ощутил любопытство, что за музыку наш доктор больше не очень то и скукота изучает.]

Мелодия болезненно скакала, вокал летал на верхних нотах, а фоном ему шла энергичная музыка, которая словно бы совсем не подходила таким словам. Но при этом подходила идеально.

Он ощутил в музыке сильные страдания, кричащую боль, но без слез. Не потому, что не больно, а потому, что уже отпустило, но отболеть не перестало.

Он посмотрел на Стасю. На то, как она сидела перед мониторами и не двигала мышкой уже четыре минуты. На ее отражение в темном экране. Глаза были открыты и смотрели не на графики.

Марк больше не приходил, не писал, не звал ее “Настенька” в столовой. Она сама его прогнала, не без его, Артура, помощи конечно. Он видел это, он при этом присутствовал. Она знала теперь, что Марк был пустым, красивым (что сомнительно, но у каждого свой вкус) ничем. Она поняла это. Артур видел, что она поняла.

И все равно она страдала.

Он ведь заметил тогда в ее руках тот блокнот и заплаканное лицо. Но не смог решить ничего, кроме как запросить в цоколь новые матрасы, потому что только в этой проблеме он смог разобраться.

И вдруг он понял — она страдала не по Марку. По той, кем она была рядом с Марком. По девушке, которая полгода назад приехала в ледяной бункер, увидела красивого мужчину и поверила в сказку. По наивной, влюбленной, дарящей свое лучшее. Этой девушки больше не было. Она умерла, и Стася стояла над ее могилой под эту песню и не плакала, она прощалась.

Артур сидел, не шевелясь. Внутри что-то медленно переворачивалось, как переворачивается образец в центрифуге перед тем, как расслоиться.

Он понял. Впервые в жизни он понял чувства другого человека. Не классифицировал, не рассчитал, не вывел логически из набора симптомов. Понял. Как понимают, что кто-то рядом с тобой хоронит часть себя и делает вид, что просто смотрит на графики.

Это было открытие. Он совершал открытия и раньше. Три патента в области теломерного синтеза, номинация на Нобелевскую премию, десятки статей. Но ни одно из них не ощущалось так, как это. Словно открыл дверь в собственной квартире, в которую не входил тридцать с лишним лет, и обнаружил за ней комнату.

Песня кончилась. Началась следующая, такая же.

— Вам нравится? — спросила Стася, все так же не оборачиваясь.

— Я понимаю, — обтекаемо ответил Артур.

Она обернулась. Посмотрела на него долгим странным взглядом. Потом отвернулась снова и наконец сдвинула мышку.

Вечером, у себя в номере, Артур открыл поисковик и набрал: “Как пережить конец влюбленности”.

Поисковик выдал ему четыре тысячи статей. Он открыл первую. “12 шагов к исцелению разбитого сердца”.

Шаг первый: принять. Шаг второй: позволить себе плакать. Шаг третий: заняться ароматерапией. Он закрыл статью на ароматерапии.

Открыл вторую. Там советовали составить натальную карту, чтобы понять, каким образом ретроградный Меркурий повлиял на выбор партнера. Он закрыл вторую.

Открыл третью. Там был тест “Какой ты тип брошенной женщины”, с картинками.

Он закрыл поисковик.

Данные были ненадежными, выборка нерепрезентативной, методология отсутствовала. Если у тебя нет достоверных источников, ты идешь к эксперту. Этому его научили в семь лет.

Психологов в центре было трое. Вениамин Фрейн, который пил из фляжки и, по слухам, подписывал все бланки не глядя. Молодой человек, практиковавший терапию короткими видео, что после двухсот семнадцати видео @quiet_labrat Артур уже почти не считал абсурдом. И Елена Войт, за которой он был закреплен.

Ее называли Железной Рукой. Артур никогда не интересовался почему. Выяснил он это в первую же секунду, когда она пожала ему руку в дверях своего кабинета. Хватка была такой, что у Артура хрустнули суставы. Он уважительно кивнул. В этом было что-то надежное, как в хорошей центрифуге. А потом оказалось, что и в терапии хватка у нее железная.

Кабинет Войт был полной противоположностью всему остальному центру. Никакого бархата, никакого мрамора, никаких карти. Белые стены. Стальной стол. Два кожаных кресла темно-серого цвета, строгих, без единой лишней линии. Стеллаж с папками, расставленными по цвету корешков. На столе ни единой лишней бумажки. Пахло кофе и чем-то хвойным. Артуру здесь нравилось безоговорочно.

Войт, удивленная его приходу вне расписания, села напротив. Строгий серый костюм, светлые волосы, собранные в тугой узел, очки без оправы. Она смотрела на него с плохо скрываемым изумлением. Артур Лазарев за все годы в центре ни разу не посещал психолога сверх обязательного минимума.

— Чем могу быть полезна? — ее голос имел редкий вид немецкого акцента, который казался мягким.

— У меня вопрос. И у вас точно должен быть ответ, так как вы являетесь профессионалом в таких вещах. Как поддержать коллегу, которая потеряла не отношения, а влюбленность? Не партнера, а мечту, надежду. Версию себя, которая существовала в этой надежде.

— Кого вы имеете в виду?

— Это не имеет значения для ответа.

— Вообще-то имеет. — Она сложила руки на столе. — Но хорошо, продолжайте.

— Она сама уже понимает, что он не заслуживал ее. Сама разорвала связь. Но все же скорбит. Я хочу понять, что делать тому, кто находится рядом. Какие действия эффективны. Желательно со ссылками на исследования.

Войт задумчиво сощурилась, остановив взгляд на папках.

— Простите, ссылок не будет. Мне нужно понять контекст. Объект влюбленности, скажем так… Он манипулировал ею?

— Да.

— Использовал в своих целях?

— Присваивал результаты труда. Отстранялся, когда переставал нуждаться. А потом появлялся с таким видом, словно и не пропадал. Давал надежду, что есть что-то между ними, а потом вел себя так, словно такая мысль невозможна.

— Это похоже на классический газлайтинг. Ну и нарциссизм, конечно.

Артур нахмурился.

— Процедура насыщения горючим газом? Не вижу связи. Хотя, если рассматривать это метафорически… Газ, который воспламеняется при малейшей искре…

Во взгляде психолога впервые за время разговора мелькнуло что-то очень похожее на растерянность. Такую растерянность, вероятно, испытывал бы хирург, у которого пациент на операционном столе спрашивает, почему ему удаляют не аппендикс, а зонтик.

— Газлайтинг, доктор Лазарев, — начала она с расстановкой, как говорят с иностранцем, — это форма психологического насилия. Название пришло из фильма, где муж постепенно убеждал жену в том, что она сходит с ума. Приглушал газовые лампы в доме и говорил, что ей это кажется.

— О! — воскликнул Артур. Подумал, что иногда что-то черпать из фильмов бывает полезным. — Это многое объясняет.

— Что именно?

— Она часто сомневается в собственной компетентности. И я сам слышал, как ее к этому тот самый нарцисс подводит.

— Ясно, — голос ее смягчился. — Слушайте внимательно, раз уж вы любите протоколы. Первое. Не пытайтесь чинить. Человек, который потерял мечту, не нуждается в решении. Он нуждается в свидетеле. В ком-то, кто видит, что потеря реальна.

— Свидетель, — повторил Артур. — Понял.

— Второе. Не обесценивайте. Никаких “он тебя не стоил” и “найдешь лучше”. Даже если это правда. Особенно если это правда. Человек сам это знает. Когда ему говорят это вслух, он слышит: “Ты была дурой, что верила”.

Артур медленно кивнул. Он собирался сказать ей именно это, про Соболева. Более того, у него был файл с хронологией.

— Третье. Назовите потерю. Люди часто не позволяют себе горевать о том, чего “на самом деле не было”. О влюбленности без отношений. О надежде без обещаний. Им кажется, что они не имеют права. Дайте им это право. Скажите, что это считается.

— Считается, — повторил Артур. Он заучивал пункты.

— И четвертое. — Войт посмотрела на него поверх очков. — Следите за телом. Люди, потерявшие мечту, часто наказывают себя работой. Перестают спать, перестают есть, перестают замечать боль. Обратите внимание на руки, на глаза, на то, как человек сидит. Иногда поддержка — это просто принести поесть. Или заставить лечь спать. Или обработать рану, которую человек сам не заметил.

— Руки, глаза, осанка, — Повторил он. Потом поднял голову. — Благодарю. Это было крайне информативно.

Артур встал. Войт тоже встала.

— Доктор Лазарев, — сказала она, когда он уже взялся за ручку двери. — Вы уверены, что спрашиваете о коллеге?

Артур обернулся.

— Уверен, — сказал он. — А о ком еще?

Войт посмотрела на него долгим, пристальным, профессиональным взглядом. Потом что-то записала в блокнот. Одно слово. Артур не видел, какое. Много позже он будет гадать, какое именно, но так и не решится спросить.

Применять полученный протокол оказалось сложнее, чем записывать.

На следующий день, когда Стася заполняла опись, стоя у холодильника с совой, он подошел и встал рядом. Молча. Свидетель.

Она посмотрела на него. Он смутился и посмотрел на сову.

— Вам что-то нужно? — вскинула бровь девушка.

— Нет.

— Тогда почему вы стоите тут, как надгробие?

Он подумал. Протокол не предусматривал этого вопроса.

— Вы потеряли не человека, — сказал Артур, глядя на сову. — Вы потеряли версию себя. Которая верила. Это… — он запнулся, подбирая слово, и выбрал то, что предлагала Войт, — считается. Как потеря. Вы имеете право горевать.

Тишина. Холодильник гудел. Сова смотрела на него пустыми пластиковыми глазами.

— Лазарев, — медленно сказала Стася. — Вы что, к психологу ходили?

— Я провел исследование, — уклончиво ответил Артур.

Он все еще смотрел на сову, потому что смотреть на Стасю было почему-то невозможно. Краем глаза он видел, как у нее дрогнули уголки губ. Потом еще раз. И в этот раз они дрогнули для него. Или из-за него.

Она отвернулась к холодильнику и очень долго, очень тщательно поправляла сову, которая была приклеена на двусторонний скотч и поправляться не собиралась.

— Спасибо, — сказала она сове. Голос был хриплым.

8. Глава, в которой доктор скукота впервые искренне смеется над чьей-то шуткой и происходит то, что мы ждали с самого начала.

— Вам надо отдохнуть, — сказала Стася на третий час работы, в ее лаборатории, под совой на холодильнике. — Вы залипли.

— Я не… что я сделал?

— За-лип-ли. Зависли. Перестали быть полезным членом общества.

Артур потер виски. Последние двадцать минут он действительно смотрел на один и тот же абзац о гранулярном слое эпидермиса и думал совсем не о гранулярном слое.

— У вас свое наречие.

— У нас, — поправила она. — Мы почти ровесники, дедуля. Просто вы всю жизнь провели с микроскопом, а я среди живых людей.

Она поставила перед ним чашку. Большую, кислотно-желтую, с нарисованным улыбающимся солнцем. Из чашки поднимался пар, а на поверхности плавали белые мягкие кубики.

— Что это?

— Какао. С маршмеллоу. Вы пьете черный кофе, как злодей из нуара. Это, кстати, кринж.

— Я такое не пью, — сообщил он, она молчала.

Но сделал глоток. Сладко, тепло и непривычно. Он хотел сказать, что это слишком сладко, что сахар вреден, что гликирование коллагена под действием избытка глюкозы ускоряет старение кожи. Но вдруг Артур понял, что ему нравится.

— Неплохо.

— Кстати, — она вдруг хихикнула, взяла маркер. — Я придумала для вас шутку.

И написала крупно: “tRNA → “try, NA””.

И ниже, мельче: “Транспортная РНК: “попробовала… неа”. История ее жизни: таскает аминокислоты, но половину времени сомневается, тот ли это кодон”.

— Ну? — спросила она, обернувшись.

Артур посмотрел на надпись. На “try, NA”. На маленькую фигурку, которую она нарисовала рядом с вопросительным знаком над головой.

И засмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а засмеялся по-настоящему, откинувшись на стуле, громко, заливисто.

— Я впервые вижу смешную шутку, — сказал он, отдышавшись, — созданную не мной.

— Вы серьезно считаете, что ваша “Mr. NA” смешная?

— Она гениальна.

— Лазарев, — Стася покачала головой, но улыбалась так, что ее улыбка, кажется, занимала всю лабораторию. — Вы безнадежны.

Он допил какао. До последнего маршмеллоу. Чашку с солнцем отнес к раковине и вымыл сам.

А через два дня он нашел ее в своей лаборатории в половине второго ночи, после того, как они уже попрощались и он ушел первым.

Он вернулся за планшетом, который забыл на столе, что само по себе было беспрецедентно. Артур Лазарев не забывал вещей. Свет не горел, только слабо светились дисплеи холодильников. Он включил лампу над рабочей зоной и увидел ее.

Стася сидела на полу, привалившись спиной к шкафу с расходниками, и держала руки перед собой ладонями вверх. Держала так, будто они были чужими и она не знала, что с ними делать. Она плакала. Тихо, беззвучно, без всхлипов. Слезы просто текли и капали с подбородка на халат.

Руки у нее были в трещинах.

Артур подошел ближе и присел на корточки, как сама она недавно в тумане сухого льда. Кожа на тыльной стороне ладоней и костяшках была сухой, шелушащейся, покрасневшей. На костяшках указательного и среднего пальцев, на сгибах, трещины разошлись до крови. Мелкие, глубокие, как разломы на пересохшей земле. Кое-где выступила сукровица и засохла темными точками.

Ледяной воздух вентиляции, прогоняемый через фильтры. Тальк перчаток. Спиртовой антисептик пятнадцать раз за смену. Бесконечное мытье оборудования. Ни одного защитного крема. Классическая картина контактного раздражения, осложненного трансэпидермальной потерей влаги. Барьерный слой разрушен, и если ранее с ней такого не происходило — потому что она знала. Но то было до магнитной волны и до разбитого сердца.

Руки, подумал Артур. Войт говорила: руки.

— Я не могу их согнуть, — прошептала Стася, не поднимая головы. — Я хотела доделать опись. И не могу согнуть. Каждый раз трескается снова. Это так глупо. Я же дерматолог. Была дерматологом.

Он встал и ушел в кабинет, не сказав ни слова. Слышал, как она всхлипнула ему вслед, впервые за все время громко, и в этом всхлипе было “конечно, уходите”. Он вернулся через минуту.

В руке у него была небольшая стеклянная баночка без этикетки. Внутри — густая, полупрозрачная, чуть желтоватая масса. Безводный ланолиновый матрикс с церамидами, холестерином и свободными жирными кислотами в соотношении три к одному к одному, без отдушек, без спирта, без консервантов. Он синтезировал ее сам на прошлой неделе, в собственной лаборатории, в два часа ночи. Он говорил себе, что делает это для практики — насколько глубоко в нем укоренились новые знания. Что это просто упражнение.

Он синтезировал ее после того, как три вечера подряд смотрел, как она морщится, беря пипетку. Он ведь замечал, что она гробит кожу рук, он даже подготовил решение этой проблемы. Но не сказал об этом вслух и не обсудил. И сейчас наконец понял, что повел он себя, мягко говоря, глупо.

Артур снова присел перед ней на корточки. Открыл баночку, зачерпнул немного пальцем и начал медленно втирать мазь в трещины на коже ее рук. Сначала в костяшки, потом в тыльную сторону ладони, затем между пальцами. Осторожно, едва касаясь, как касаются образца, который может разрушиться от неверного движения.

Стася замерла и перестала плакать. Смотрела на свои руки в его руках.

— Ваша кожа — барьерный орган, Миронова, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Первая линия защиты от всего внешнего мира. От холода, от инфекций, от всего, что хочет проникнуть внутрь. Зачем вы пытаетесь стереть себя с лица земли?

Она долго молчала. Мазь впитывалась медленно, оставляя на коже тонкий блестящий слой.

— Потому что если я остановлюсь, Лазарев, — сказала она наконец, очень тихо, — я вспомню, как мне страшно.

Он не спросил, чего она боится. Войт говорила: не чинить, а быть свидетелем.

Он поднес ее правую руку ближе. Посмотрел на трещину на костяшке указательного пальца, самую глубокую, уже блестящую от мази. И, не думая, не рассчитывая, не классифицируя свой поступок, невесомо коснулся ее губами.

Она вздрогнула.

— Пока я здесь, — сказал Артур, не отпуская ее руки, — вам нечего бояться.

Они сидели так еще некоторое время. Она не отнимала руки, только смотрела на него расширенными глазами, которые снова напомнили Артуру мультик про олененка. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым, как то невидимое напряжение, которое, по ее словам, висело в столовой на совместных обедах. Только это напряжение было другим. Он не знал слова, чтобы его описать.

В коридоре прозвучали шаги. Ночной обход охраны.

Стася отдернула руку. Артур встал. Когда охранник заглянул в дверь, доктор Лазарев стоял у мониторов с планшетом, а его ассистентка сидела на полу у шкафа и перебирала коробки с перчатками.

— Все в порядке, доктор?

— В полном, — ответил Артур.

Охранник ушел. Стася не поднимала головы. Артур не поворачивался. Баночка стояла на полу между ними, открытая.

— Наносите дважды в день, — сказал он мониторам. — И обязательно на влажную кожу. И пока все не пройдет, под перчатки используйте хлопковые подкладки. Я закажу их.

— Хорошо, — сказала она коробкам.

Когда она ушла, он еще долго стоял у мониторов. Губы помнили. Помнили точно так же, как точка на груди.

Интеграцию баз данных обсуждали на общем собрании через два дня. Общем — значит были все, только в этот раз без еды и обязательства делать вид, что общаются.

Зал из темного ореха, три яруса, световое кольцо под потолком, общий запах денег. Тема была скучной, технической и касалась в основном айтишников и заведующих лабораториями: как объединить разрозненные архивы исследований в единую систему доступа. Артур сел на верхний ряд, среди ассистентов, как бедный родственник на свадьбе богатой кузины. Он сказал себе, что сделал это, потому что тема его не интересовала и ему было удобно сидеть у выхода. Стася сидела на том же ряду, через три кресла. Он видел ее боковым зрением.

Говорили час. Корнилов в первом ряду делал заметки. Олег Коваль лениво листал планшет. Кира Бельская спала, положив голову на спинку кресла впереди, и ее розово-пепельные волосы свисали, как у сказочной принцессы, заснувшей от укола веретена, только вместо веретена у нее была очередная банка энергетика. Виктория сидела в первом ряду, прямая, безупречная, в светлом костюме.

Когда обсуждали совместимость форматов данных, Стася подняла руку. Робко, на полвысоты. Корнилов кивнул ей.

— Если использовать единую систему тегирования по стадиям исследования, — проговорила немного дрожащим голосом она, — а не по отделам, то пересекающиеся проекты можно будет находить автоматически. Например, регенерация тканей в дерматологии и в генетике…

— Ну, помощникам из младшего состава легко рассуждать о высоких материях, — раздался громкий, бархатный, насмешливый голос из второго ряда, — когда они просто перепечатывают чужие графики. Правда, Анастасия?

Марк Соболев повернулся к залу. Улыбка, ямочки, две расстегнутые пуговицы — его постоянный безвкусный набор. Он улыбался всем присутствующим сразу, как на фуршете. Словно даже сейчас пытается продать свою задницу.

— Твой потолок, — продолжил он ласково, так, как говорят с ребенком, — следить, чтобы в автоклаве вода не зацвела.

По залу прокатился смешок. Негромкий, но явно громче чем однажды звучал в его, Артура, сторону. Кто-то во втором ряду, кто-то на третьем ярусе. Так смеются люди, которые рады, что смеются не над ними.

Виктория в первом ряду брезгливо повела плечом.

— Действительно, — сказала она, не оборачиваясь ни к кому, в пространство, — давайте не тратить время на линейный персонал.

— Хотя, — Марк сделал паузу, выверенную, как в хорошей рекламе, — некоторым линейным сотрудникам лаборатории и финансирование достаются не через перспективные проекты, а иным, всем известным, древним способом. Обслуживающий персонал, в конце концов, для того и нужен. Обслуживать.

Смешок стал громче. Кто-то присвистнул.

Артур посмотрел на Стасю. Она сидела белая как мел. Руки, покрытые его мазью, лежали на коленях, сжатые в кулаки. Она только и успела открыть рот, чтобы ответить.

Артур встал. Он знал, что будут последствия, но еще знал, что готов рискнуть и последствия его не так пугали, как то, что Стася навсегда запомнит эту встречу, как унизительную. Он хотел это изменить и мог.

Он поднимался медленно. Это не было эффектом. Просто ноги, словно чужие, отказались двигаться быстрее. В зале стало тихо. Сначала затихли те, кто сидел рядом. Потом те, кто сидел ниже, потому что заметили волну тишины. Потом весь зал, до первого ряда. Тишина распространялась сверху вниз, как иней по стеклу.

Артур Лазарев никогда не вставал на собраниях, если не выступал с заранее оговоренной темой. Артур Лазарев никогда ни за кого не вступался. Это знали все.

Он спустился по ступеням. Ореховое дерево под ногами было гладким, отполированным тысячами дорогих подошв. Шаги звучали громко, отчетливо. Он подошел к Марку, дерматолог поднялся. Встал вплотную. Он был выше Соболева на полголовы, и Соболеву пришлось поднять подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

От Марка пахло все теми же духами. Приторно, как от человека, который обливается дезодорантом, чтобы скрыть вонь.

— Коллега Соболев, — сказал Артур негромко. Он не повышал голоса. Но в этой тишине его голос был слышен даже на верхнем ярусе. — В вашей последней статье о регенерации тканей допущена критическая ошибка в расчете проницаемости клеточной мембраны. Коэффициент диффузии завышен на порядок. Вы бы ее заметили, если бы читали первоисточники, а не компиляции из Википедии. Более того, базовый принцип действия вашего коммерческого геля, выпущенного три месяца назад, был описан другим человеком за три месяца до его публикации. Даты зафиксированы. Я их проверил.

Марк побледнел. Ямочки исчезли.

— Все ошибки за вас, — продолжил Артур, — полгода исправлял, как вы выразились, “линейный персонал”. Госпожа Миронова. И ее зовут Стася. Не Анастасия. Стася. Это записано в ее паспорте, в ее личном деле и в ее проекте, который стоит первым в списке перспективных исследований центра. Ваш стоит девятым, эти места распределяет комиссия во главе с директором. Вы не знали этого? Или даже осознавая вашу разницу в интеллекте и таланте не в вашу пользу все же решили отомстить базарным способом?

Кто-то в зале коротко выдохнул. Кира Бельская проснулась, подняла голову, моргнула и тихо, отчетливо присвистнула. А потом даже хлопнула пару раз.

Артур повернулся к залу.

— С сегодняшнего дня, — сказал он так, как говорят о протоколе, — госпожа Миронова является моим главным партнером по проекту AR15, я подготовлю все бумаги. Потому что она мне активно и действенно помогает в данном вопросе и я, в отличии от некоторых готов признать этот факт публично и задокументировать. Любые вопросы о ее компетенции вы можете задать мне. Лично. — Он снова повернулся к Марку. — А теперь извинитесь.

Тишина была абсолютной. Артур слышал, как где-то в вентиляции гудит воздух, прогоняемый через фильтры.

Марк смотрел на него. Губы шевельнулись. Взгляд метнулся к Виктории, будто в поисках поддержки. Виктория сидела неподвижно, не сводила с Артура сосредоточенного взгляда.

— Прошу прощения, что задел вас, — выдавил Марк. Не глядя на Стасю, конечно.

— Не мне, а ей,— настоял Артур и добавил шепотом, чтобы слышно было только этому нарциссу. — Если конечно не готовы утонуть вместе со своей карьерой, а чем вас потопить я уже нашел.

Марк тут же поднял голову. Посмотрел на верхний ряд.

— Прошу прощения, — повторил он громче, в сторону Стаси. — Стася.

Артур кивнул. Развернулся. Пошел обратно вверх по ступеням.

Корнилов в первом ряду снял очки и что-то быстро записал в планшет. Олег Коваль улыбался, и в этой улыбке было что-то очень нехорошее, очень внимательное. Виктория смотрела ему в спину. Он чувствовал ее взгляд между лопатками, как лазерный прицел.

Стася на него не смотрела. Она сидела, глядя прямо перед собой, и лицо у нее было такое, какого он не видел никогда. Ни ужаса, ни благодарности, ни восторга. Что-то гораздо более сложное. То, что он еще не научился читать.

Она поймала его в техническом шлюзе.

Шлюз соединял лабораторное крыло с лестницей на технический этаж. Узкое помещение между двумя герметичными дверями, с решетчатым полом, под которым гудели трубы, и голыми стенами, выкрашенными в тускло-серый. В этот час там шла плановая проверка резервного питания: основной свет не горел, мигали только аварийные лампы. Красный, темнота, красный, темнота. Пахло металлом, озоном и технической смазкой. После собрания Артур шел к себе самым коротким путем — через этот самый шлюз, потому что не хотел ни с кем встречаться.

Дверь за ним не успела закрыться, как в нее проскользнула Стася. Она дернула его за рукав халата, развернула к себе и толкнула спиной к стене. Толкнула несильно, но он все равно отступил на шаг.

— Вы с ума сошли? — Голос ее был низким, яростным. В свете аварийной лампы лицо то вспыхивало красным, то пропадало. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Я исправил несправедливость.

— Вы подставили меня! — Она ткнула пальцем ему в грудь. Туда же. Между третьим и четвертым ребром. Опять. Артур вздрогнул так, что это, наверное, стало видно даже в мигающем свете. — Под удар Виктории! Вы видели ее лицо? Вы видели? Она теперь меня сожрет! Она подаст заявку на пересмотр моего допуска, и я вылечу отсюда первым же рейсом, и никакой главный партнер меня не спасет и никакое первое место в списке перспективных проектов! Вы понимаете, что для вас это просто сцена и звездная минута, а для меня — жизнь? Жизнь, которую я могу легко потерять оказавшись снаружи!

— Она ничего вам не сделает.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я не позволю.

— Вы не позволите! — Она засмеялась, коротко, зло. — Вы даже банку открыть не можете! Вы не можете отказать ей в ужине, не можете сказать своей матери “нет”, не можете…

— Я все могу, — сказал Артур.

— Да что вы можете?

Она стояла очень близко. Красный свет, темнота. Ее палец все еще упирался ему в грудь. Тот палец, о котором он часто вспоминал и уже давно сдался, пытаясь отогнать эти воспоминания. Ее дыхание было частым, неровным, горячим. Пахло малиной — запахом, освежитель для белья с которым он теперь запросил использовать для всех его домашних вещей, озоном, металлом. Он видел ее глаза, огромные, злые, блестящие. Видел губы. Видел прядь, выбившуюся у виска.

Красный. Темнота.

Он не помнил, кто сделал первое движение. Потом, ночью, в своем номере, он будет восстанавливать эту секунду, как восстанавливают протокол сорванного эксперимента, и так и не сможет с уверенностью сказать. Он помнил только, что в следующий миг ее губы были на его губах. Или его губы на ее. Что это было не нежно. Совсем не нежно. Это было жадно, почти по-звериному, как будто они оба долго сидели в запертой машине под палящим солнцем, а бешеный сенбернар из одной из ее любимых книг ходил снаружи, и вот дверь наконец открылась и они рванули вперед. Друг к другу. Его руки на ее талии, ее пальцы в его волосах, сминая идеальную стрижку. Решетчатый пол, гул труб, красный свет, темнота.

Красный.

Они отшатнулись друг от друга одновременно, как от оголенного провода.

Стася стояла у противоположной стены, прижимая пальцы к губам. Его халат сбился на плече. Сердце колотилось так, что было слышно в ушах.

— Это… — начала Стася.

— Стресс, — перебил Артур. — Выброс кортизола и адреналина после публичного конфликта. Физиологическая реакция.

— Да. — Она кивнула слишком быстро. — Да, стресс. Конечно.

— Вы меня спровоцировали, — это вырвалось раньше, чем он успел подумать. — Вы прижали меня к стене. Вы подошли слишком близко. Вы снова коснулись меня этим своим… пальцем! Это было провокацией.

— Я? — Она только сейчас отняла пальцы от губ, и глаза ее снова вспыхнули злостью. — Да у вас самомнение размером с галактику! Вы решили, что можете при всех объявить меня своим партнером, не обсудив со мной, а потом еще…

— Потом еще что?

Красный. Темнота.

— Ничего. Ничего не было. Давайте забудем.

— Ничего не было, — согласился Артур.

Она вышла из шлюза первой. Артур остался стоять у стены, в мигающем красном свете, и смотрел на решетчатый пол, под которым гудели трубы.

Ночью он не спал. Лежал и раз за разом восстанавливал хронологию. Он шел к двери, она вошла следом, толкнула его к стене, ткнула пальцем в грудь. Он сказал: “Я могу”. Она спросила: “Что вы можете?” И тогда…

И тогда он наклонился. Он. Не она.

Артур Лазарев лежал в темноте номера, под шелковым покрывалом, и невидя смотрел в потолок. Впервые в жизни он был инициатором поцелуя. Никогда прежде. Ни с Викторией, которая приходила к нему сама, по протоколу. Ни с немногочисленными женщинами до нее, которые тоже приходили сами, потому что к Лазаревым всегда приходили сами. Он никогда никого не целовал первым.

Он не знал, что способен на это.

Оказалось, способен.

Палец уже привычно лежал на груди. Между третьим и четвертым ребром. *

*[Прим.автора: Дорогой друг, позволь мне пояснить, потому что это важно.

Ну, во-первых потому что это любовный роман и мы прекрасно знали, к чему в конце концов придет их вынужденное сближение. Но не только поэтому. Дело в том, что Артуру Игоревичу Лазареву было двадцать восемь лет, и у него были женщины. Немного, конечно, и все одобренные, все вписанные в чей-то план, все приходившие к нему сами.

Виктория приходила сама. До нее была дочь швейцарского банкира, которая тоже приходила сама. До нее однокурсница из Кембриджа, которая после первого совместного семинара сама спросила, не хочет ли он кофе. Он никогда не делал первого шага. Не потому, что стеснялся, а потому, что не видел необходимости: все, что ему было нужно, приходило к нему само.

Так что в этом шлюзе, под мигающими лампами, случилось событие, которое для него весило больше, чем провал на докладе. Он захотел. И сделал. И совершенно не знал, как с этим быть дальше. Я, впрочем, знаю.

Но не скажу. Пока.

А и еще, на случай если тебе интересно: Стасе — двадцать три года, а Виктории и Кире пятьдесят на двоих, и делить надо ровно на два. Сомневаюсь, что кто-то из них это огласит в тексте, так что… не благодари.]

На следующий день они делали вид, что ничего не было. Это получалось у них настолько хорошо, что Артур начал подозревать: а может, ничего не было на самом деле?

Они уже закончили с запланированными работами по его проекту и переместились к ней. Но она и там сидела за монитором, а он за учебником. Между ними было три метра, потому что в этот раз они неосознанно разместились как можно дальше друг от друга. Он пересчитал: три метра двенадцать сантиметров, если брать от края ее кресла до края его стола.

Строчки учебника снова стали буквами и цифрами с черточками. Утром, еще в собственной лаборатории, он легко прочитал целую главу. А сейчас все расплывалось, смысл терялся.

Стася тоже сидела неподвижно, уставившись в графики, и хмурилась. Минут через двадцать она встала и подошла к его столу, чтобы взять распечатку. Встала рядом. Совсем близко, сантиметрах в тридцати.

И строчки встали на место.

Артур моргнул. Прочитал абзац. Понял. Каждое слово, каждую связь, логику, красоту. Как будто кто-то протер запотевшее стекло.

Стася тоже замерла с распечаткой в руках. Посмотрела на графики на его планшете, лежащем рядом без внимания. Лицо ее медленно менялось.

— Лазарев, — прошептала она. — Я понимаю вашу теломеразную кривую. Не просто понимаю. Я понимаю, почему вы выбрали именно этот интервал. Я словно вижу ваш ход мыслей. Его логику.

— Отойдите, — сказал он.

— Что?

— Отойдите на три метра. Это эксперимент.

Она отошла. Строчки снова поплыли. Она вернулась. Строчки встали. Отошла. Поплыли. Вернулась.

Они провели этот эксперимент одиннадцать раз, с разными расстояниями и разными текстами. Артур записывал результаты. Порог синхронизации составлял примерно полтора метра. Ближе полутора метров их знания словно перетекали друг в друга. Не полностью и не мгновенно, но ощутимо, и каждый начинал понимать в своей бывшей профессии больше, чем понимал в одиночку. И каждый понимал логику решений по проекту новой профессии больше, чем понимал до этого.

Дальше полутора метров все возвращалось. Она становилась генетиком без ключей к дерматологии, лишь с зазубренным в последние дни пулом знаний. Он становился дерматологом, для которого генетика была иностранным языком, кроме небольших базовых вещей и того что он, в свою очередь вызубрил с момента смешения.

А вскоре они отметили, что если проводили рядом несколько часов, эффект сохранялся какое-то время и после расставания. Утром он читал главу легко, потому что накануне они просидели рядом до полуночи.

— Значит, нам нужно быть рядом, — сказала Стася, глядя на его записи. — Близко.

— Да.

— Часто.

— Да.

Она посмотрела на него. Он смотрел в блокнот.

— Если нас будут видеть вместе столько, сколько нужно, — сказала она, — начнутся разговоры. Особенно после собрания. Особенно при вашей невесте.

— Да, — сказал Артур в третий раз. Слово “невеста” неприятно царапнуло, и он не стал разбираться почему.

Так появилась их новое место — кладовая.

Хранилище расходников примыкало к B-14 с тыльной стороны. Узкое, без окон, с металлическими стеллажами до потолка. Коробки с перчатками, пачки фильтровальной бумаги, флаконы со спиртом, пробирки в запечатанных упаковках. Лампа под потолком работала через раз и мигала, как в фильмах, которые любила Стася. Пахло спиртом, картоном и, после первого же вечера проведенного там ими, к его радости — малиной.

Там они проводили “нерабочие” часы. Вставали, чтобы уместиться, почти вплотную между стеллажами, каждый со своей книгой или планшетом. Читали. Иногда учили друг друга вслух, шепотом, будто их кто-то мог услышать. Если кто-то входил в их крыло, в кладовой их было не видно. Артур понимал, что в этом есть что-то абсурдное: ведущий генетик центра, наследник фармацевтической империи, в конце концов сын человека, которому принадлежит немалый пакет акций в самом “Генезис Фарм”, прячется в чулане для перчаток. Но он также понимал, что никогда еще не читал с такой скоростью и так глубоко.

И никогда он еще не стоял так близко к человеку так долго.

А глубокой ночью они встречались в самой B-14, когда крыло пустело и даже ночной обход проходил только раз в два часа. Эти встречи не всегда были просто рабочими. Иногда они отвлекались на обучение другим навыкам.

Он учил ее холодности. Маскировке и умению держать себя бесстрашно среди акул.

— Не улыбайтесь, когда вас хвалят, — говорил он. — Кивайте. Коротко. Один раз.

— А если мне приятно?

— Тем более не улыбайтесь. Если человек знает, что вам приятно, у него появляется рычаг.

— Боже, какая у вас была грустная жизнь.

— Кивок. Один раз.

Она кивала. Один раз. И улыбалась. Он качал головой.

Она учила его видеть людей. Заставляла объяснять формулы так, будто он говорит с ребенком.

— Представьте, что мне восемь лет, — говорила она. — И я ничего не знаю про теломеры.

— Вы знаете про теломеры больше меня.

— Представьте!

— Хорошо. — Он думал. — Теломеры — это… колпачки. На кончиках шнурков. Каждый раз, когда клетка делится, колпачок немножко стирается. Когда он стирается совсем, шнурок начинает растрепываться, и клетка…

— И клетка?

— Умирает.

— Вот. — Она расцвела. — Вот так надо объяснять Виктории. Про шнурки. Она поймет.

— Виктория понимает про теломеры.

— Вы говорили, что она пластиковая.

— Я говорил, что она пластиковая как человек. Не как ученый. У нее есть неплохая база знаний.

Стася смотрела на него долго, и он не мог прочитать ее взгляд. Он знал только, что это был не тот взгляд, каким она обычно на него смотрела.

Она смеялась, когда он путал названия кремов. Название линейки ухода он однажды произнес как название химического соединения и получил от нее лекцию о маркетинге. Она перестала отводить глаза, когда он на нее смотрел. Это он заметил не сразу, а когда заметил, долго не мог понять, что изменилось. Раньше в ее взгляде, направленном на него, всегда было что-то настороженное, как у газели у водопоя. Потом это исчезло.

А он начал замечать.

Как она поправляет волосы, когда нервничает. Не заправляет прядь за ухо, как делают многие, а наоборот, вытаскивает еще одну, словно ей нужно больше беспорядка, чтобы чувствовать себя в безопасности. Как она кусает нижнюю губу, когда сосредоточена на его генетических схемах.

Всегда левый уголок, всегда в одном и том же месте. Месте, которое он помнил на вкус. Как она пахнет. Не дорогими духами, как Виктория, а . антисептиком, ланолином его мази и малиной. Теплой, почти детской, конфетной малиной. Он не понимал, почему этот запах кажется ему знакомым. Откуда-то издалека, из той части памяти, куда он никогда не заглядывал. В последние дни он даже пытался заглянуть, но ничего не находил. Никаких воспоминаний, лишь ощущения.

И было еще кое-что. Артур начал ловить изменения в своем поведении. Когда лаборант в коридоре уронил поднос с пробирками, Артур не подумал “некомпетентность”, а подумал “он, наверное, не спал”.

Он обрел непривычную и внезапную способность переживать. Сначала решил, что это побочный эффект синхронизации знаний, что вместе с генетикой и дерматологией в полуторах метрах между ними перетекает что-то еще.

Потом понял, что нет. Это было не чужим. Его собственный мозг, его собственная способность, которую он всю жизнь в себе игнорировал. Магнитная волна не меняла его характер, а лишь открыла дверь, которую он держал запертой. И если быть честным — эту дверь открыло общение со Стасей.

Она же менялась в другую сторону. В спорах становилась резкой, почти жестокой. Однажды она вынесла приговор одной из его гипотез так холодно и точно, что он вспомнил собственного отца. В ней появилась расчетливость. Иногда она смотрела так, как смотрел он сам: будто решая, сколько времени на это стоит тратить.

— Вы меня портите, — бросила она однажды, похоже, заметив это за собой.

— Вы меня тоже, — неожиданно честно ответил он.

Под мигающей лампой ее глаза казались то темными, то светлыми.

— Вам страшно?

— Нет.

— Врете.

Он вздрогнул. Потому что это была правда. И потому что она знала, что это правда. И потому что никто за всю его жизнь не говорил ему “врете” с такой уверенностью. Никто не смел. Никто не видел его настолько хорошо, чтобы знать наверняка. До встречи с ней.

Олег Коваль начал захаживать в начале второй недели декабря.

Под предлогом “старых общих дел”. Лет пять назад они с Артуром действительно участвовали в одном совместном проекте, давно закрытом и давно забытом. Тогда Артур даже не жил тут на постоянной основе. Коваль вспомнил о нем внезапно и зачастил, спрашивал что-то про архивы того проекта. Артур отвечал односложно. А потом Коваль отходил к Стасе.

И шептался с ней.

Они стояли у холодильника с совой, склонившись друг к другу, и говорили тихо. Коваль то и дело оглядывался на Артура. Стася тоже. Артур смотрел в учебник. Строчки плыли, хотя Стася стояла в двух с половиной метрах от него, на границе порога, и знания то возвращались, то уходили, как радиоволна в горах.

Однажды он увидел, как она выходит из лаборатории Коваля

А однажды Коваль пришел, когда Стася сидела у мониторов, бледная после бессонной ночи. Он подошел к ней, наклонился и положил руку ей на плечо.

— Стася? Вы в порядке?

Артур почувствовал жжение. Горячее, неприятное жжение чуть левее грудины.

Он сразу попытался классифицировать ощущение. Тахикардия, есть. Повышение артериального давления, вероятно. Напряжение жевательных мышц, определенно. Непреодолимое желание убрать руку Коваля с ее плеча. Не просто убрать, а сломать эту руку в запястье. Совокупность симптомов указывала на…

Ревность?

Это было невозможно. Он ненавидел хаос, а Стася была воплощением хаоса: термос с подтеком, поедание альбедо вместо мякоти, полка на полу, кислотные боксы в его холодильнике, коробка из-под чая вместо штатива. К тому же, ревность предполагала наличие права. А у него не было никакого права. У него была невеста, помолвка до Нового года и отец, у которого было одно любимое слово: “Азия”.

— Я… все в порядке, — прошептала Стася.

И посмотрела не на Коваля. На него. Прямо ему в глаза, через всю лабораторию.

Коваль проследил ее взгляд. Посмотрел на Артура, улыбнулся. Убрал руку с ее плеча медленно, почти демонстративно, как убирают фигуру с шахматной доски после выигранного хода.

— Не буду мешать, — сказал он. — Доктор Лазарев. Стася.

И ушел.

Артур дождался, пока шаги затихнут в коридоре. Дождался, пока закроется дверь. Потом отложил учебник.

— Что между вами? — вдруг спросил он.

Стася медленно повернулась.

— В смысле?

— Коваль. Он приходит сюда постоянно. Вы шепчетесь. Вы ходите в его лабораторию. Что между вами?

Она помолчала.

— Я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что не могу. — Она сжала губы. — Никому. Вообще. Это не мое, Лазарев. Это не моя тайна.

Жжение в груди стало сильнее. Артур смотрел на нее, и в голове сама собой выстраивалась совсем другая логическая цепочка, холодная и безупречная, как на третьем планшете-пустышке. Коваль — его конкурент. Коваль три года второй. Коваль был на докладе и заметил ошибку первым.

Кто-то дважды пытался проникнуть в архив его работы, причем так правильно, будто у него была часть данных для доступа. А у кого было больше данных для доступа, чем у той, что сидела за его мониторами каждый день? Коваль смотрел на Стасю, Стася смотрела на Коваля, и оба смотрели на него…

— Вы играете против меня, — сказал он. — Вместе с ним.

Стася застыла. Лицо ее медленно побелело.

— Что?

— Это логично. Он мой конкурент. Кто-то пытается получить доступ к моему архиву. У вас есть почти все пароли. Он приходит к вам. Вы не можете сказать, о чем вы говорите. Если построить модель…

— Модель, — повторила она. Тихо. Очень тихо. — Вы построили на меня модель.

— Я анализирую данные.

— Вы анализируете данные. — Она встала. Медленно, аккуратно, слишком аккуратно. — Я неделями сижу с вами в чулане для перчаток. Я учу вас как вести себя с Викторией, я правлю ваши графики, я… — голос дрогнул, и она не договорила. — А вы строите модель. Спасибо, Артур Игоревич. Очень информативно.

Она вышла. Артур сидел в пустой лаборатории. Строчки учебника плыли. Жжение в груди никуда не делось. Он понимал, что модель логична, что данные ее подтверждают, что любой здравомыслящий аналитик пришел бы к тому же выводу. А еще понимал, что сказал что-то непоправимое. И не понимал, почему второе понимание весит в сто раз больше первого.**

**[Прим.автора: Дорогой друг, я не буду сейчас раскрывать тебе, о чем на самом деле шептались Олег Коваль и Стася Миронова, потому что это не моя тайна. Точнее, моя, но не сейчас. Скажу тебе только одно: Олег Коваль прекрасно знал, как Артур смотрит на него, когда он кладет руку на плечо его ассистентки, даже догадывался что то хочет сделать с этой самой рукой. И клал эту руку не случайно. Акулы, как известно, существа кровожадные.]

Тревога в “Генезис Фарм” звучала не так, как звучит тревога в обычных местах. Никакого воя сирен, никакого красного мигания. По коридорам разливался мягкий трехтональный перелив. Даже о катастрофе здесь сообщали с хорошими манерами.

Артур в этот момент стоял у кафедры малого зала совещаний и докладывал Корнилову о ходе работ над “AR15”. Доклад был промежуточный, закрытый, всего на семь слушателей. Стася стояла рядом с планшетом и держала на экране шпаргалку, крупным шрифтом, как для слабовидящих. Артур дважды за двенадцать минут бросал на нее взгляд. Оба раза она едва заметно кивала: верно, продолжайте. И оба раза он ловил себя на том, что проверяет не шпаргалку, а ее лицо.

Перелив раздался на тринадцатой минуте. Корнилов посмотрел на браслет, побледнел ровно на один тон и поднялся.

— Коллеги, прошу всех со мной. Всех, кто в этой комнате.

В комнате, кроме Артура и Стаси, была еще и Кира Бельская, чей доклад стоял следующим. Она сидела с ногами в кресле, в явно мятом худи, что было почти невозможно — прислуга держала одежду в идеальном состоянии, и с банкой энергетика. Выглядела девушка так, будто пришла не докладывать, а переждать погоду — но Артур не велся на ее напускную безалаберность. Он не упускал из мыслей то, что соседнем кресле восседал шоколадный мохнатый гигант, которого она вывела сама.

Ситуационный зал располагался на минус первом уровне. Артур знал о его существовании, как знают о существовании собственной селезенки: где-то есть, работает, думать об этом незачем. Зал был круглым, с низким потолком. Вместо стен стояли экраны, и холодный синий свет от них ложился на лица так, что все присутствующие казались слегка утопленными. Пахло пережаренным кофе и мужским потом, который не смог перебить даже фильтрованный воздух. Серверы гудели ниже холодильников его лаборатории, на полтона глуше и тревожнее.

За центральным пультом уже сидел Дима. При виде Стаси он на секунду поднял брови, а при виде Артура опустил их обратно, медленнее, чем поднимал. Встретившись взглядом с расплывшейся в улыбке Бельской и вовсе отвернулся.

На главном экране, в белесой каше бурана, пульсировали три тепловых пятна: оранжевые, неровные, живые.

— Три человека, — отчеканил начальник охраны периметра Рудаков, человек, чья шея была шире его словарного запаса. — Четыре и две десятых километра до внешнего контура. Движутся на северо-восток, к северному куполу. Если ветер стихнет, через час с небольшим они увидят антенное поле.

— Это катастрофа, — Корнилов расстегнул пуговицу пиджака, что для него было равносильно разорванной рубашке. — Если они выложат координаты в соцсети, нас засекут спутники!

— Верно, Олег Викторович, — негромко поправил Дима, не отрываясь от монитора. — Судя по экипировке, это блогеры. У одного, кстати кейс от дрона.

— Варианты, — потребовал Корнилов.

Рудаков заговорил тоном человека, который зачитывает меню.

— Первое: задержание. Мои люди выходят, забирают, изолируют. Минус: трое пропавших блогеров исчезают окончательно, их ищут, копают, находят нас. Второе: акустический барьер. Разворачиваем их направленным звуком, дезориентируем. Минус: могут не развернуться, а упасть. Третье, — пауза была короткой, почти деликатной, — над седловиной висит снежный карниз. Направленный подрыв, сход, стихия. Спишем на несчастный случай. Буран все спишет. Вопросов не будет.

В зале стало тихо. Серверы продолжали гудеть, словно их это не касалось.

Артур отметил, что молчат все, как впрочем и он сам. Его мозг уже начал раскладывать третий вариант на переменные: вероятность обнаружения, объем снежной массы, время реагирования внешних спасательных служб. Он поймал себя на этом и почувствовал что-то, чему не нашел классификации. Как будто открыл собственный холодильник и обнаружил там чужой, давно испорченный продукт.

Скрипнул стул.

— Вы с ума сошли?

Это была Стася, в халате поверх футболки с кислотным принтом, в зале, где решали, как списать на стихию трех человек. Планшет она прижимала к груди, как щит, и Артур видел, что у нее дрожат пальцы.

Голос же не дрожал.

— Это живые люди. Никаких лавин. Никаких акустических… что это вообще такое? — она обернулась к Диме. — Дим, их ищут? Они пропали официально?

Дима на мгновение замер, но пальцы уже бежали по клавиатуре.

— Новостная лента Фэрбенкса. Трое блогеров, два дня назад ушли в “экстремальный хайкинг”. Поиски приостановлены из-за бурана.

— Вот! — Стася развернулась к Корнилову так резко, что прядь из небрежного пучка хлестнула ее по щеке. — Их ищут. Значит, мы не будем их ловить. Мы будем их спасать. Переодеваемся в гражданских поисковиков-волонтеров, выезжаем навстречу, “случайно” находим. Поим горячим, говорим, что они забрели в зону сейсмических испытаний и тут все закрыто. И уводим на запад, подальше от куполов, к точке, куда прилетит настоящий спасательный вертолет. Его можно вызвать анонимно, как будто мы волонтеры, которые их нашли. Они получают спасение, мы — их молчание. Все живы. Операция… — она запнулась и закончила уже тише, неуверенно, опасаясь что в этот раз могут высмеять ее привычку называть все подряд операциями и давать им названия: — Ну, пусть будет “Аляска-Рейнджер”.

Рудаков смотрел на нее, как смотрят на муху, которая вдруг заговорила.

— А кто поедет? Мои люди выглядят как мои люди.

— Значит, поедут не ваши люди.

Корнилов молчал четыре секунды. Артур считал.

— Служебные снегоходы не подойдут, — наконец произнес директор. — Маркировка, броневставки, они похожи на реквизит из фильма про конец света. Рудаков, запросите с базы в Анкоридже два гражданских Ski-Doo. Оранжевых, как у настоящих спасателей. Новых, без номеров. Сброс у внешнего ангара, за вторым контуром. Сорок минут.

— Это по тридцать тысяч долларов за штуку, — буркнул Рудаков.

— Это дешевле трибунала, — ответил Корнилов и посмотрел на присутствующих. — Кто умеет водить?

Тишина вернулась. Физики, генетики, дерматологи, программисты. Те самые люди, которые умели рассчитать траекторию снегохода до миллиметра и не умели завести его.

— Я умею, — сказал Артур и услышал собственный голос с некоторым опозданием, будто его транслировали с задержкой.

На него посмотрели все. Стася тоже.

— У родителей шале в Куршевеле, — пояснил он, потому что взгляды требовали пояснений. — И в Аспене. Свой снегоход с одиннадцати лет. Это было… обязательной частью семейного отдыха.

Отец считал, что Лазарев должен уметь управлять всем, что имеет мотор и цену выше средней зарплаты. Это было, пожалуй, единственное отцовское требование, которое Артуру нравилось выполнять.

— И я, — Кира подняла руку с банкой. — Прекрасно вожу.

— Нужен медик, — сказал Корнилов.

— Нужен кто-то из безопасности, кто знает легенду и не разболтает, — добавил Рудаков, скосив глаза на пульт.

— Кудрявый два курса отучился в медицинском, — неожиданно сообщила Кира и поставила банку на подлокотник кресла Димы. — Я читала его личное дело. Случайно. Беру его к себе.

Дима покраснел так стремительно, что Артуру на мгновение захотелось измерить скорость капиллярного наполнения. Внутренний голос, ставший за эти недели привычным, как тиканье часов, уже подсказал: вазодилатация, эмоциональная эритема лица и шеи, безвредна.

Экипировочная напоминала бутик, в котором по ошибке забыли повесить ценники. Вдоль стен висели термокостюмы Arcteryx на кедровых плечиках, ботинки с подогревом стояли в нишах с индивидуальной подсветкой, а в воздухе держался запах новой мембранной ткани, кедра и чего-то стерильного. Пол был теплым. Артур не знал, что в центре есть это помещение. Как выяснилось, он вообще многого не знал о месте, в котором прожил последние три года.

— Вам нужно выглядеть как человек, которому хочется подчиняться, — заявила Стася, застегивая на себе ярко-красный костюм, который был ей велик на размер.

— Я всегда так выгляжу.

— Нет. Вы выглядите как человек, которому хочется подать заявление об уходе, — закатила глаза девушка. Отвернулась.

Он не нашелся, что ответить, в этот раз как раз принесли из его номера шубу из волка, отцовскую. Мать упаковала ее при переезде “на случай протокольной охоты с партнерами”, и Артур ни разу ее не надевал: она пахла отцом, его сигарами и его требованиями. Сейчас он надел ее поверх термокостюма, натянул перчатки Hestra из оленьей кожи, повернулся к Стасе, и она замолчала.

Молчала она около трех секунд. Для Стаси это было очень долго.

— Да, — наконец произнесла она. — Вот так подчиняться кому-нибудь захочется.

И отвернулась к зеркалу, где тут же принялась заправлять за ухо прядь, которая никуда не выбивалась. Артур уже знал, что это означает. Она нервничает.

В другом углу экипировочной Кира, уже одетая, подставила Диме спину.

— Застегни мне молнию сзади, у тебя пальцы айтишника. Ловкие.

— Там… там есть петля на бегунке, ты сама можешь…

— Могу, — согласилась Кира и шуточно надула губы. — Но почему-то не выходит.

Дима застегнул. Очки у него запотели, хотя в экипировочной было плюс двадцать два.

— Слушай, — Кира понизила голос, обращаясь к Диме, а Артур расслышал ее только потому, что стоял ближе, чем им казалось, — я тебе скажу одну вещь, только ты не ори. Снегоход я водила ровно пятнадцать минут назад. На видеохостинге. Смотрела туториал, пока все спорили про лавину.

— Что?!

— Я же попросила не орать. У меня хорошая мышечная память. Я на собачьих упряжках катаюсь, там тоже есть тормоз. Кажется.

Артур отметил про себя, что это надо учесть в плане, и тут же решил не учитывать. У них оставалось тридцать одна минута.

Внешний ангар стоял за вторым магнитным контуром, и дорога к нему шла по служебной галерее, где лампы горели ровно и бесшумно, а стены постепенно сменяли дорогой композит на голый бетон, словно центр по мере удаления от себя переставал притворяться. Сам ангар гудел. Ветер бился в ворота снаружи так, что металлические ребра отзывались низким стоном. Внутри пахло холодным железом, топливом и выхлопом двухтактного двигателя. Этот запах Артур помнил из детства и почему-то был ему рад.

Два снегохода стояли посреди ангара, новые, оранжевые, еще в заводской пленке на панелях. За каждым тянулись грузовые сани-волокуши с бортами, в которых лежали термоодеяла, аптечка и термосы. Вертолет уже ушел. О нем напоминали только следы полозьев на снегу у распахнутых ворот и техник в оранжевом комбинезоне, который снимал пленку с руля так бережно, будто снимал повязку с ожога.

— Протокол, — произнес Артур и сам удивился, как естественно прозвучало это слово. — Управлять должен уметь каждый. На случай, если водитель выйдет из строя. Госпожа Миронова, за руль.

Стася посмотрела на снегоход так, как, должно быть, смотрела героиня “Куджо” на своего сенбернара.***

***[Прим.автора: Если тебе показалось, что в главах Артура часто упоминается данная книга — не удивляйся. Все потому, что доктор Лазарев в данный момент ее читает. И это его первая в жизни художественная книга, которую он читает не по списку, не потому-что должен знать сюжет по статусу, а потому что стало любопытно узнать. Как сам сюжет так и Стасю, через прочтение того, что нравится ей.]

— Я в жизни не водила ничего сложнее велосипеда. Это же как мотоцикл?

— Это проще. И сложнее.

Артур застегнул на ней шлем, щелкнул замком под подбородком и проверил ремешок двумя пальцами. Она смотрела на него сквозь визор, не мигая. Потом он сел позади, и места на сиденье сразу стало критически мало.

Встроенный в шлемы интерком шипел, и сквозь это шипение Артур слышал ее дыхание. Частое, неровное.

— Положите руки на рукоятки, — сказал он и накрыл ее ладони своими. Даже сквозь две пары перчаток ее руки казались маленькими. — Левая — тормоз. Правая — газ. Не смотрите вниз, смотрите вперед. Я направлю.

— Я боюсь, — призналась она.

— Я здесь, всегда с вами.

Он сказал это раньше, чем подумал, и на секунду растерялся, потому что это была не инструкция. Это не входило ни в какой протокол.

— Я чувствую ваше дыхание у меня в ухе, — пробормотала она.

— Что?

— Ничего! Едем!

Снегоход дернулся, рявкнул и рванул к воротам с таким ускорением, что Артур инстинктивно сжал ее руки и прижался к ней всем телом. Волчья шуба сомкнулась вокруг них обоих, и в этом коконе из меха, кожи и рева мотора Стася вдруг вжалась в него спиной, всей спиной, до лопаток.

Артур перестал думать примерно на полторы секунды. Для него это был рекорд.

Она была обижена за то глупое обвинение с его стороны, которое он теперь честно признает было лишь продуктом ревности. И постоянно сбегала, сейчас бежать ей было некуда. Четыреста килограммов машины, буран и его руки поверх ее рук.

— Мягче, — сказал он на первом повороте, когда она рванула руль, и сани за ними повело юзом. — Не крутите руль. Переносите вес. На меня. Откиньтесь на меня.

— Я и так мягкая!

— Не на поворотах.

Она откинулась. Он наклонился вместе с ней, и снегоход, послушный, как хорошо откалиброванная центрифуга, вошел в дугу ровно. Стася вскрикнула, коротко, по-птичьи, и вжалась затылком в его плечо, в волчий мех. Артур под шлемом улыбнулся. Он не видел своего лица, но знал, какое у него выражение.

— Вы делаете это хорошо, — сказал он, и голос вышел грубее, чем он рассчитывал. — Еще чуть-чуть… вот так.

В интеркоме щелкнуло, и ворвался голос Бельской, меланхоличный, как прогноз погоды.

— Лазарев. Если вы прямо сейчас начнете совокупляться на снегоходе за тридцать кусков баксов, я сниму это на GoPro и продам в National Geographic как брачные игры полярных олигархов. Отлипните от девчонки, мы людей спасать едем.

— Бельская, отпустите тангенту, — отчеканил Артур. — Я провожу инструктаж.

— Так вот как это теперь называется.

Тангенту она не отпустила. Возможно, забыла. Возможно, нет. Артур склонялся ко второму.

— Держись крепче, кудрявый, — донеслось из интеркома, и сквозь снежную взвесь Артур увидел в боковом зеркале, как второй снегоход вихляет за ними, будто пьяный. — Можно и пониже, я не против.

— Я держусь за поручень, — голос Димы звучал так, словно его пытали.

— Поручень у тебя за спиной. Ты держишься за воздух.

— Кира, ты едешь боком!

— Я еду творчески. Смотри лучше, как он ее обучает. Это не инструктаж, это прелюдия. Если бы я пила, делала бы глоток за каждое “вот таааак”.

Пауза. Шипение. Затем голос Димы:

— Он умеет водить и учить умеет.

— Да, золотой мальчик умеет кататься на папиных игрушках, — фыркнула Кира. — Но ты посмотри, как она к нему прижалась. Это не страх, кудрявый. Это вайб.

Артур почувствовал, как Стася под его руками окаменела. Спина осталась прижатой, но девушка замерла.

— Бельская, — произнес он ледяным голосом, которым когда-то увольнял ассистентов. — Тангента.

Щелчок наконец-то принес тишину. Только ветер, мотор и дыхание Стаси в его ухе, которое явно стало еще чаще.

Через полтора километра Артур включил общую частоту, чтобы скорректировать курс, и обнаружил, что на втором снегоходе словно что-то изменилось. Только то, что их слышно люди со второго снегохода неизменно не заметили.

— Возьми левее на два часа, — говорил Дима. — Там наст, я видел на тепловизоре перед выездом.

— Ты мой навигатор? Оу, я не против, чтобы ты управлял мной.

— Я твой медицинский эксперт. Обязан следить, чтобы водитель был цел.

— О-о-о, — протянула Кира. — А как же быть с моим быстро бьющимся сердечком? Осмотришь меня позднее?

— Если перевернемся, — добавил Дима, и в его голосе явно была слышна улыбка, — я хотя бы умру рядом с самым дорогим окрасом волос на Аляске, как его называют в перепис… неважно.

Секундная пауза. Даже ветер, казалось, притих.

— Кудрявый, — голос Киры стал ниже, без привычной ленцы. — Ты вообще в курсе, что сейчас флиртуешь?

— Я… провожу медицинское наблюдение.

— Проводи. Мне нравится.

Артур снова выключил общую частоту. Ему почему-то стало неловко, как становится неловко, когда открываешь чужую лабораторию и застаешь там не опыт, а что-то личное.

— Они… — начала Стася в интерком.

— Проводят медицинское наблюдение, — сказал Артур.

И впервые за долгое время он понял, что она смеется. Не услышал, почувствовал: спиной, через волчий мех, через термокостюм, через все слои, которые их разделяли.

Тепловые пятна обрели форму у скального выхода, похожего на обломанный зуб. Три фигуры в костюмах таких цветов, какие природа никогда бы не одобрила: розовом, салатовом и черном с огромным красным логотипом Supreme на спине. Они жались друг к другу под скалой, и один из них, в салатовом, держал перед собой телефон на вытянутой руке.

— День третий, — хрипел он в камеру по-английски. — Мы, кажется, умрем. Лайкайте и подписывайтесь…

Стася спрыгнула со снегохода раньше, чем Артур успел заглушить мотор, и побежала к ним, проваливаясь в снег по колено и размахивая руками.

— Эй! Эй, чилл, чилл! Мы вас нашли! — Английский у нее был беглым и полным слов, которых Артур не встречал ни в одном научном журнале. — Вы реально легенды, что выжили, без шуток, рил! Мы поисковый отряд, нас скинули с вертолета искать вас. Отряд… — крошечная пауза, в которую Артур успел понять, что она импровизирует, — “Кэп”. Отряд “Кэп”.

“Кэп”. Он помнил это слово. То самое, которое он когда-то неудачно ввернул в разговоре и получил в ответ ее смех. “Я был скорее командующим”.

— No cap? — недоверчиво переспросила девушка в розовом. В носу у нее было кольцо, покрытое инеем.

— No cap, — торжественно подтвердила Стася.

Артур не понял, что это значит (позже Стася объяснит, что это на молодежном сленге значит “без лжи”). Но он видел, как у всех троих опустились плечи. Как девушка в розовом всхлипнула и засмеялась одновременно. Как напряжение уходило из их тел плавной кривой, как температура в инкубаторе после отключения нагрева. Он стоял рядом в волчьей шубе, прямой и молчаливый, в роли, которую Стася ему назначила: главный спасатель, которому хочется подчиняться. Как выяснилось, чтобы в этой роли быть убедительным, достаточно было просто молчать. Молчать Артур умел лучше всего.

Второй снегоход подъехал, почти не заваливаясь набок. Дима выбрался из-за спины Киры, подхватил аптечку и подошел к парню в куртке Supreme. Тот держал руки под мышками.

— Покажите пальцы, — сказал Дима по-английски.

Артур посмотрел на протянутые руки и ничего не смог с собой поделать. Голос внутри заговорил сам, ровно и уверенно.

— Не растирайте снегом, — произнес он негромко, наклонившись к Диме. — Кожа бледная, восковая, мраморность на дистальных фалангах, пузырей нет. Первая степень. Сухое тепло, теплое питье, никакого алкоголя. Через двадцать минут появится жжение и покраснение, это нормально, реперфузия.

Дима медленно повернул голову.

— Вы же генетик.

Артур почувствовал, как под шубой стало жарко.

— Он много читает про выживание, — быстро вставила Стася, возникнув рядом с термоодеялом.

— Бушкрафт, — выпалил первое слово по теме пришедшее на ум Артур. Это слово он знал из рекомендаций поисковика, а в трудную минуту пригодится все.

Дима смотрел на него еще две секунды, потом на Стасю, потом кивнул и принялся заворачивать чужие руки в термоткань. Артур знал этот кивок. Он значил, что вопрос не снят, а просто отложен.

Тем временем парень в черном, опустился на колени у кейса и защелкал замками.

— Надо снять с воздуха, бро, — бормотал он. — Для превью. Нас спасают, это же миллион просмотров…

— Нет, — сказал Артур.

— Да ладно, чувак, минута…

И дрон взмыл. Черный, с четырьмя винтами, с красным огоньком на брюхе. Он поднялся метров на тридцать, завис, словно принюхиваясь к бурану, и уверенно двинулся на северо-восток.

Артур мысленно рассчитал расстояние до внешнего контура и перестал дышать.

Метров через триста дрон вдруг застыл, будто налетел на стекло. Съежился. И рухнул вниз по выпуклой дуге.****

****[Прим.автора: Помнишь, дорогой друг, самца белой куропатки из пролога? Того, что уводил хищника от гнезда и не заметил, как залетел туда, где птицы не летают? Я обещала, что о крылатых созданиях мы еще поговорим. Так вот: генетическая память у дронов отсутствует, и о том, что эта территория отмечена как опасная, пластиковая птица знать не могла. Да и откуда ей знать? Она же дрон. Самец белой куропатки, будь у него возможность высказаться, наверняка счел бы это справедливым. Но он, к сожалению, не мог. Он же птица. И к тому же, как ты помнишь, мертвая.]

— Какого… — парень в черном смотрел на пустое небо, приоткрыв рот.

— Батарейки, — мгновенно отреагировала Стася с сочувствием, достойным похоронного агента. — Литий-ион на минус тридцати, классика. Их нельзя в такой холод запускать.

Ни одна мышца на ее лице не дрогнула. Артур вспомнил, как учил ее держать лицо, и почувствовал что-то похожее на гордость. Или на страх. Он не был уверен, что хочет, чтобы она научилась этому слишком хорошо.

Потом она раздавала какао. Из собственного термоса, кислотно-малинового, того самого, по стенке которого когда-то стекла коричневая капля на его идеальную столешницу. Сейчас по стенке опять потекло, прямо на перчатки девушки в розовом, и Артур обнаружил, что ему совершенно все равно на перчатки, но похоже термос протекает.

Кира тем временем стояла поодаль, опираясь на руль снегохода, и с откровенным, нескрываемым удовольствием наблюдала за Димой.

— А ты чертовски убедителен в роли спасателя, — сообщила она ему, когда тот подавал замерзшей девушке плед. — Я почти поверила, что ты готовил эту эвакуацию всю жизнь.

—Я просто стараюсь делать свою работу качественно, — отозвался Дима, бросив на Киру быстрый, но явно уже не такой смущенный взгляд.

— Послушайте меня, — говорила Стася, присев перед ними на корточки. Голос у нее стал серьезным и мягким одновременно. — Вы забрели в зону сейсмических испытаний. Поэтому никаких видео отсюда, окей? Никаких координат. Иначе у вас могут быть очень большие проблемы, вплоть до обвинения в шпионаже. Мы вас спасли, так что давайте без контента — и все будут жить долго и счастливо.

— Мы никому, — прошептала девушка в розовом, сжимая термос обеими руками. — Клянусь.

— No cap? — уточнила Стася.

— No cap.

Вертолет настоящих спасателей должен был прибыть на координаты точки в десяти километрах к западу, на плоское плато, которое заранее выбрал Рудаков.

Двое туристов лежали в санях-волокушах за снегоходом Киры, завернутые в термоодеяла, как в фольгу. Третья, в розовом, сидела в их санях за ними. Стася снова была за рулем, Артур снова сзади. Теперь, когда никто не заваливался и не кричал, стало заметно, что держаться так близко уже не было необходимости. Он не отодвинулся. Она тоже.

Вертолет спасателей вынырнул из бурана через сорок минут: сначала звук, потом два размытых прожектора, потом рев, от которого снег поднялся стеной. Девушка в розовом, уже забираясь в кабину, вдруг развернулась и обняла Стасю, крепко, по-детски. Термос она увезла с собой.

Стася смотрела, как вертолет растворяется в белом, и молчала.

— Ваш термос, — напомнил Артур.

— Пусть будет у нее, — пожала плечами она. — Ей нужнее.

Тишина ангара показалась неестественно резкой после мотора. Техник в оранжевом комбинезоне бежал к их снегоходу, протягивая руки, чтобы помочь Стасе спрыгнуть.

Артур оказался быстрее. Он сам не понял, как. Просто в какой-то момент его руки уже держали ее за талию, и он снимал ее с сиденья. Техник остановился в двух шагах, моргнул и ушел заниматься санями, так ничего и не сказав.

— Артур Игоревич, благодарю, — она вскинула подбородок, резко отстранилась. — Но я и сама могла спуститься.

— Простите, — почему-то пробормотал он, осознавая, что она если и забыла о своей обиде, то уже вспомнила. И почему-то это “Артур Игоревич” звучало как удар или даже оскорбление из ее уст.

Он смотрел на нее, на тающие снежинки, запутавшиеся в ее ресницах, на покрасневший от мороза нос, на след от ремешка шлема под подбородком. Мысленно он уже прописывал ей бальзам с пантенолом и ланолином для обветренной кожи и понимал, что прописывает его не потому, что так велел внутренний дерматолог. Ему сильно хотелось позаботиться, но он не был уверен, что теперь она эту заботу примет.

У вторых ворот Дима снимал с Киры шлем. Бережно, двумя руками, потом стряхнул снег с ее волос, которые, похоже в шлем не помещались.

— У тебя концы заиндевели, — сказал он. — Теперь ты полностью пепельная.

— И это опять не флирт? — прищурилась Кира.

— Это наблюдение.

— Мне нравятся твои наблюдения, кудрявый.

И Дима, который за весь вечер ни разу не посмотрел на Артура без подозрения, улыбнулся. Так, что веснушки разбежались по скулам.

Артур смотрел на них и вдруг понял вещь, которая раньше не укладывалась ни в одну из его схем. Эти двое только что обменялись информацией, не имеющей никакой научной ценности. Но оба выглядели так, словно получили грант.

9. Глава, в которой радиатор чинит Серега, а Артур ломает швейцарский нож, срывает тост и рушит остатки репутации доктора скукоты.

Кухня цоколя в половине второго ночи была похожа на декорацию к фильму, в котором герой после тяжелого дня варит себе что-то на одной конфорке и смотрит в стену. Две плиты, микроволновка с наклейкой “НЕ ГРЕЙТЕ РЫБУ!!!” (три восклицательных знака, выстраданные коллективом), общий холодильник, в котором каждый контейнер был подписан маркером, как вещдок. Под потолком гудела вытяжка, пахло чьей-то гречкой, хлоркой и тем самым освежителем “Альпийские луга”, который никакими лугами не пах. Стася стояла у плиты в двух толстовках и помешивала в кастрюльке горячий шоколад.

Пить его было не из чего. Термос, тот самый, кислотно-малиновый, улетел сегодня в Фэрбенкс вместе с девушкой с кольцом в носу. Стася ни секунды не жалела. Ну, может, одну секунду. Сейчас.

Она налила шоколад в кружку с надписью “Лучший в мире сотрудник” (прошлый хозяин комнаты явно получил ее в шутку, ведь комнату он покинул, отправившись в теплые края, а не на верхний ярус) и прокрутила в голове сцены еще раз. Как сериал, который пересматриваешь, чтобы убедиться, что главный герой правда сказал то, что сказал

Она ведь заскочила в B-14 за планшетом на минуту. Щеки еще горели после бурана, а под ребрами фонило ощущение тяжелого волчьего меха за спиной и того, кто в него был одет. Олег Коваль вырос на пороге сразу, будто караулил за углом

“Слышал про буран. Какая смелость”, — сказал он и опустил ей на плечо тяжелую, теплую ладонь с перстнем.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, я понимаю: два Олега в книге, да еще с фамилиями на одну букву, могут запутать при чтении. Но что я могу поделать, если их так зовут? К тому же это не так ужасно, как было в школе у Стаси. В ее классе учились три Насти, и ее с ними все равно путали, несмотря на то, что она, как мы уже знаем, вовсе не Настя. Так что держи в уме: Корнилов — директор, Коваль — генетик с улыбкой акулы. Если перепутаешь, не страшно. Мы тут вообще для другого собрались.]

“Все хорошо, спасибо.” — ответила она, ощущая, что сама заходит в глотку удаву, но ведь… это было не так. Не так ведь?

Тогда Коваль сжал ее плечо, улыбнулся куда-то поверх ее головы и ушел. Стася обернулась и увидела в дверях Лазарева. Он стоял с двумя стаканами из автомата в руках. Потом она узнает, что в одном был чай, а в другом горячий шоколад, первый в его жизни купленный собственноручно.

Артур кажется хотел помириться, но в этот момент данное желание явно испарилось.

Стася посмотрела на него, на эти стаканы, на подставку. Прошло три часа после того, как он буквально поймал ее в ангаре до спасательной операции и очевидно не спешил отпускать после. Три часа после его очаровательного взгляда растерянного, но благородного щенка сеттера, в ответ на ее обращение по имени и отчеству. Три часа, после того как он, словно нелепый школьник не мог оторвать взгляда от ее губ и явно не понимал, что она этот взгляд замечает. Сейчас они показались вечностью.

Она молча забрала планшет и ушла.

Сейчас же Стася отпила шоколад, обожгла язык и зашипела на кружку, как Лорд Генри на Баунти. Хотя, казалось бы — попугаи не должны уметь шипеть.

Если уж совсем честно. Было, что вспоминать, например как она пришла к этой точке общения с Олегом.**

**[Прим.автора: Дорогой друг, собирайся, мы отправляемся в полноценный флешбек.]

Кабинет Олега Коваля выглядел как президентский номер в пятизвездочном отеле. Он был явно пафоснее чем у Артура, потому что у Лазарева все было сосредоточено на удобстве и науке, Коваль же демонстрировал шик.

Но Стася видела подобные помещения в сериалах, где в таких номерах обычно кого-нибудь находили мертвым. Панорамная стена с видом на ледник. Ковер, в котором тонули кроссовки. Кожаные кресла цвета коньяка и сам коньяк в графине на отдельном столике. Пахло свежемолотым кофе, дорогой кожей и одеколоном с хвойными нотами и чем-то еще — уверенностью человека, который всегда второй, но знает, как стать первым. На столе дымилась крошечная чашка эспрессо, и Стасе ее конечно не предложили.

Девушка неловко переминалась с ноги на ногу, ждала. Когда тебя зовет ведущий генетик с верхнего яруса, “нет” в словаре цоколя не предусмотрено.

— Присаживайтесь, Анастасия, — Олег указал на кресло. — Вы прекрасно выглядите. Синий цвет вам к лицу. Хотя, — он посмотрел на нее нарочито мудрым взглядом, — белый халат ведущего научного сотрудника подошел бы вам гораздо больше.

Стася напряглась, пальцы вжались в подлокотники кресла, в которое она послушно села.

— Я всего лишь консультант-ассистент.

— Бросьте. — Он мягко улыбнулся, и улыбка у него была такая, словно ее выдали в комплекте с костюмом от Brioni. — Я двадцать пять лет в фундаментальной науке. Я умею отличать тех, кто подает пинцет, от тех, кто понимает, зачем он нужен. Лазарев использует вас, не так ли? Вытягивает идеи, чтобы замазать свои провалы?

Стася промолчала и вцепилась пальцами в подлокотники. Ну надо же, сколько защитников от использования вокруг нее развелось. Марк защищал ее от Артура, Артур от Марка, теперь вот Коваль от Лазарева. Прямо не лаборантка, а заповедник.

— Я предлагаю вам перевод в мой отдел. — Олег наклонился вперед, и хвойный запах стал ближе. — Должность старшего теоретика. Личный кабинет, не в заброшенном секторе, а здесь, на приличном этаже. Втрое к окладу. Вы перестанете быть тенью. Вам нужно лишь сделать одну маленькую нелепицу, — он подождал, чтобы она уточнила, не дождался и продолжил. — Передать мне черновые записи Лазарева по пятнадцатому протоколу. И подтвердить, если потребуется, некоторые… наблюдения о его текущем состоянии. Недееспособности, скажем так. А я защищу вас от его семьи.

Вот тут у Стаси похолодели пальцы. “Недееспособность”. Он не просто подкатывал с вакансией. Он что-то видел. Доклад, отчеты, то, как Артур постоянно оглядывался на нее за подтверждением. Синхронность.

Или она себя накручивает?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Понимаете. — Коваль откинулся назад и вздохнул так, будто она его разочаровала, но он, как добрый дядюшка, прощает. — Вы понятия не имеете, какие они, Анастасия. Лазаревы. Вы для них расходник. Как перчатки. Их меняют после каждой процедуры.

— Спасибо за кофе, — сказала Стася, хотя кофе ей так и не дали, и встала.

Уже у двери она услышала:

— Подумайте. Предложение бессрочное.

Второй раз Коваль пришел сам. В B-14, днем, когда Артур сидел у Корнилова с отчетом. Не в костюме, а в кашемировом свитере, с помятым лицом, и сел не в кресло, а на ее табуретку у окна-из-тумбочек. Как будто хотел казаться меньше.

— Вениамин Фрейн говорил, что вы умеете слушать, — начал он без предисловий. Олег вздохнул, даже с небольшим протяжным стоном.

Стася мысленно пообещала Вениамину, что его фляжку она однажды выльет в фонтан.

— Он… сказал это не мне. Просто за ужином, — поморщился Олег. — У нас с ним, как выяснилось, похожие обстоятельства. Бывшая жена. Дочь, ваша ровесница. И мальчик с девочкой двенадцати лет, близнецы. Бывшая супруга подала на ограничение общения. Аргумент — “отец на засекреченном объекте, дети его не видят, какой это отец”. — Он посмотрел в окно на белую пустоту. — Мои близнецы словно остались без отца. Я пропустил все их дни рождения, кроме первого. Знаете, что они мне сказали по последнему звонку? “А ты кто?” Пошутили, конечно. Дети ведь шутят, они говорят знакомым, что потеряли отца.

И вот тут Стася, со всеми своими сиренами, красными флагами и уроками, выученными на Егоре и совсем немножечко на Марке, дала слабину. Потому что голос у Коваля дрогнул на слове “шутят”, и дрогнул по-настоящему. Потому что потеря отца разнополыми близнецами особенно трогала. Или страдание Олега очень хорошо сыграно, но какая разница, когда тебя так легко пробивает на жалость? Неважно, но она подписалась на их общение после истории про близнецов.

Она рассказала ему, как Вениамин записывает для дочери аудиосказки, которые потом передают с вертолетом. Как адвокат советовал ему фиксировать каждое письмо и каждую попытку связаться. Коваль слушал внимательно. На прощание сказал:

— Никому, хорошо? В этом центре слабость — это валюта. Не хочу, чтобы мою обменяли.

Она пообещала. А Стася всегда держала слово.

Потом был третий раз, уже у него. Он позвал вернуть книгу, которую ей одолжил после разговора о детях, (называлась она “Чувство и чувствительность”), она тогда брать книгу не хотела, но он настоял. А потом начал рассказывать о прошлом. Двенадцать лет назад, нейродегенерация, первые испытания. Контрольная группа погибла за одну ночь. Сбой охлаждения, сказал он. Заключение о халатности подписал совет, и первой в совете стояла фамилия Игоря Лазарева. Финансирование через месяц ушло на ранний этап того, что сейчас называется “AR15”, точнее то, что формула сына имеет базу в виде формула отца не доказано. Но когда ты, дескать, второй среди специалистов своей области, а если по совести, то вообще первый — такое заметно.

— Артур тогда был студентом, — сказала Стася быстрее, чем подумала.

— Конечно, — легко согласился Коваль. — Сын за отца не отвечает. Сын за отца только получает.

Она не разозлилась на Артура. Честно, даже не пыталась. Зато внутри застряла заноза. Коваль словно знал, куда ее всадить, и следующей фразой вогнал поглубже.

— А вы знаете, для кого будет ваше “AR15”? Над которым вы вместе работаете, и не смотрите так — нет смысла отрицать. Хоть это Лазарев уже признал документально. Сингапур, Гонконг, Токио. Премиум-сегмент. Никаких квот для госсектора, Ланская была категорична, я присутствовал на обсуждении. Пятнадцать процентов жизни для тех, у кого и так есть все. — Он помолчал. — Если этот проект закроют как неэтичный, ваша “Эпидерма” получит многое из того, что сейчас уходит на него. Я лично прослежу. Кожа, которая заживает у всех. А не только у тех, кто летает частными бортами.

— Нет, — сказала Стася.

— Я ничего не прошу. Я просто говорю, как есть.

Она ушла. Но вторая заноза осталась. Потому что про квоты, про Азию, про “религию в ампулах” она уже слышала. От Виктории, во время операции “Суфлер”, через наушник, пока Артур пытался не утонуть в разговоре о репликации. Потом он сообщил, что она всегда об этом болтает, и в этом нет смысла. Она и тогда усомнилась. Теперь — сильнее.***

***[Прим.автора: А вот мы и возвращаемся.]

Стася допила шоколад и вымыла кружку. Почему она не рассказала Артуру?

Потому что тайна про детей Олега ей не принадлежала. Потому что предложение она отклонила, а значит, и рассказывать было не о чем. Потому что пришлось бы сказать “Коваль подозревает, что вы пустой на знания”, а она помнила, каким Артур пришел тогда к ней в цоколь ночью: побелевший, как лист, с глазами, в которых рушились стены. Второй раз она такого видеть не хотела.

Но все же обиделась на то, что он не спросил. Сделал вывод. Как делают выводы по неполной выборке. А люди, которые делают выводы вместо вопросов, — это красный флаг размером с простыню. Уж это Стася знала точно. Она разбиралась в подобном дерьме.

Утром она пришла в B-14 первой, в семь сорок, и увидела на своем столе термос.

Матовый, графитовый, тяжелый даже на вид, как будто его выточили из куска ночного неба. У основания тонкой гравировкой вилась веточка малины: три ягодки, два листика, каждый прожилками. Под термосом лежала карточка из плотной бумаги с тиснением, как у приглашения на фуршет. Тот самый почерк, с длинной палкой у “т”:

“Простите. Я был неправ. А.Л.”

Стася открыла крышку. Термос был пуст и пах новым металлом и чуть-чуть кедром, будто его долго держали в руках. Она налила туда горячий шоколад, который принесла с собой, закрутила и поставила на край стола. На подставку.

Спасибо она не сказала.

Лазарев пришел в девять ноль-ноль, как по будильнику. Кивнул. Она кивнула. Он сел за второй стол, раскрыл учебник по дерматологии (третий курс, глава “Буллезные дерматозы”), достал из нагрудного кармана халата очки, надел их и погрузился в чтение.

Очки.

Стася видела их у него и раньше, пару раз, мельком. Но теперь, видимо, он носил их постоянно: чтение сутки напролет не проходит бесследно даже для отлаженного швейцарского механизма. Тонкая темная оправа, прямоугольные линзы. Он поправлял их средним пальцем, когда хмурился, и смотрел поверх, когда хотел что-то сказать и передумывал.

Это бесило. Потому что очки ему шли. Чертовски шли! Он был в них горяч настолько, что хотелось подать жалобу в службу безопасности на нарушение техники безопасности в лаборатории.

Она отвела взгляд и уставилась в свой монитор.

— Артур Игоревич, мне нужны данные по третьей серии.

Он вздрогнул. Незаметно, плечи дернулись на миллиметр, как стрелка прибора.

— Сейчас.

— Артур Игоревич, вы оставили протокол открытым.

Вздрогнул.

— Артур Игоревич, центрифуга освободилась.

Он снова вздрогнул.****

****[Прим.автора: К обеду Стася произнесла “Артур Игоревич” одиннадцать раз. Артур считал. Не специально, просто его мозг, привыкший считать все подряд, от ударов пульса до шагов в коридоре, фиксировал эти два слова так же, как фиксирует удары. Он зафиксировал эту цифру, и потом долго не мог понять, зачем.]

Молчание в лаборатории было гуще, чем до шлюза. До того самого поцелуя, о котором они договорились не вспоминать. “Это просто стресс”, вроде бы сказала тогда она. “Безусловно”, кажется, согласился он. И теперь это “безусловно” стояло между их столами, как третий стол, невидимый.

Стася смотрела на его шею, там, где воротник водолазки чуть отходил, когда он наклонялся к странице. На запястья, выглядывающие из рукавов халата. На ухо, по которому очки уходили дужкой назад. Ловила себя на этом. Отворачивалась. Через пять минут ловила снова.

Он тоже смотрел. Она знала, потому что каждый раз, когда поворачивалась, он оказывался очень увлечен буллезными дерматозами.

После обеда перешли в его лабораторию. Лазареву поручили собрать квартальные отчеты по отделу генетики, и он выполнял это особенно тщательно, так как стал человеком, который больше ничего по отделу генетики выполнять не может. Все стопки были выровнены, файлы названы по единой системе, на мониторе висела табличка: у кого сдано, у кого нет.

В шестнадцать пятьдесят пять дверь открылась без стука, и на стол шлепнулась папка. Шлепнулась неудачно, раскрылась веером, и по столешнице разъехались распечатки с графиками, один из которых явно был нарисован от руки.

— Вот, — сказала Кира. — Стволовые. Готово.

Она была в худи цвета пыльной розы и кедах на такой платформеа паздо от нее пахло энергетиком и почему-то мандаринами. Это, конечно, подкупало.

Артур посмотрел на часы.

— Дедлайн был в семнадцать ноль-ноль. Сейчас шестнадцать пятьдесят пять.

— И что? Я сдала до. Закрывай протокол.

— Это непрофессионально. Наука требует дисциплины, а не импровизации в последний момент.

Кира оперлась руками о стол и склонилась к нему.

— Артур, дорогой, ты родился с палкой в заднице? У меня талант. Таланту не нужен дедлайн. Таланту нужен кофе и вай фай

— Судя по графикам, у вас нет ни того, ни другого, — ровно ответил Артур и поправил очки.

Стася поспешно отвернулась. Дурацкие очки и дурацкое движение, которым он их поправляет

— А у тебя нет жизни. Или есть? — Кира перевела взгляд на стеллаж с расходниками, у которого Стася изображала инвентаризацию. — О, Стасюш, привет. Заметила, что наш гений сегодня особенно зажат? — Она подмигнула. — Я к тебе как-нибудь заскочу.

И ушла, оставив раскрытую папку, запах мандаринов и Артура, который по одному собирал листы и выравнивал их по краю.

Стася могла бы вступиться. Уже придумала даже, как сказать Кире, что это не палка, а осанка, и что он за последние недели переучил два курса дерматологии и отчитался наизусть перед двумя Олегами.

Но промолчала. Он обвинил ее в предательстве, и даже красивый термос с веточкой этого пока не отменял.

Радиатор в ее комнате сломался в тот же вечер. Вечера она теперь проводила у себя, а не над их проектами и едва ощутимыми точками между ними. Сломался он не драматично, с грохотом и паром, как в хоррорах, а тихо и подло: просто перестал быть теплым. Стася поняла это в девять, когда обнаружила, что сидит в двух толстовках, под пледом, в носках с ежиками поверх других носков и все равно видит кончик собственного носа, потому что он красный.

Заявку в корпоративку она кинула, но цоколь не верхний ярус. Здесь приоритет “VIP” горит только тогда, когда за тебя попросит кто-то сверху. Мастер обещал прийти “в течение суток”, что на языке цоколя означало “в течение вечности или как минимум недели”.

В дверь постучали в девять двадцать. Три удара, ровных, с одинаковыми интервалами, как метроном.

Она открыла. Лазарев стоял на пороге в в брюках, очередной водолазке (водолазка навела на вопрос: “почему его сравнивали с Маском, а не Джобсом?” Но вопрос быстро скрылся), без халата и к радости Стаси без очков. Он держал в руках пакет из белого картона без логотипа.

— Добрый вечер.

— Добрый, Артур Игоревич.

— Я пришел извиниться, — он привычно вздрогнул, что Стася отметила не без удовольствия, но говорил глядя ей прямо в глаза, а не на левое плечо, как в прошлый раз. Прогресс. — Лично. Термос это… предмет. Предмет не извиняется. Я обвинил вас без доказательств. Это было ненаучно. И подло.

Стася прислонилась к косяку.

— И?

— И я хотел попросить у вас книгу. Бумажную.

Такого поворота от человека, давшего понять, что думает о ее книжных вкусах еще в ночь магнитной волны, она не ожидала, поэтому просто отступила в сторону.

Он вошел и огляделся. Комната со времени его первого визита изменилась, но не так, как ему, наверное, хотелось бы. Хоррор-постеры никуда не делись, к ним добавилась лягушка в шляпе, которую ей подарила соседка Ахмедова. По стене вилась гирлянда из маленьких лампочек-звездочек, контрабандная, с воли. Стопки книг на полу поредели, потому что большая их часть переехала на новую полку. Светлое дерево, невидимые крепления, подсветка от движения. Сейчас эта полка была набита так плотно, что корешки “Кэрри”, “Мизери” и трех томов тру-крайма про Чикатило упирались в самое благородное дерево на всем нижнем ярусе.

— У вас здесь… уютно, — сказал Артур таким тоном, каким говорят диагноз.

— Присаживайтесь.

Он с подозрением бросил взгляд на табуретку.

— Это безопасно?

— Да, Артур Игоревич. Она стоит меньше, чем ваш завтрак, но выдержит даже ваше эго.

Он поморщился (от первого предложения, не от второго) и сел. Табуретка выдержала, а он выдохнул, но тут же завертел головой.

— Почему так холодно?

— Радиатор умер. Причина смерти неизвестна, вскрытие не проводилось.

Артур встал, подошел к батарее, приложил ладонь. Нахмурился и надел очки. Стася отвернулась.

— Попробую починить. Там наверняка простая резьбовая система.

— Вы?

— У меня есть инструмент. — Важно сообщил Лазарев, из кармана явился красный швейцарский нож, с гравировкой. — Подарок отца на шестнадцатилетие. В нем двадцать восемь функций.

— А вы пользовались хоть одной?

Он подумал прежде чем ответить.

— Штопором. Однажды.

Стася смотрела, как небожитель присаживается у ее батареи, и гадала, зачем он вообще таскает эту штуковину в кармане. Тем временем он взялся за вентиль. Вентиль не откручивался. Он сменил хват, сменил лезвие, сменил угол, как тогда с банкой, и Стася уже открыла рот, чтобы посоветовать ему постучать по нему рукояткой.

Раздался щелчок.

Он замер. Посмотрел на руку. В руке была половина ножа, а вторая половина, с отверткой и остальными двадцатью восемью функциями, лежала на полу у батареи.

Лазарев молча смотрел на обломок так, как смотрел в первую ночь на свои формулы.

— Простите, — тихо сказала Стася, хотя извиняться было не за что.

— Ничего, — сказал он. — Это просто вещь.

Но обломок в карман убрал аккуратно.

Через несколько минут пришел Серега. Серега был огромным, веселым, в синем комбинезоне с пятнами, пах машинным маслом и жареной картошкой, при нем был ящик с инструментами размером со Стасину тумбочку. Заявку он увидел в общей корпоративке, а жил через три двери.

— Мироновна! Замерзла, мышка? Щас сделаем.

Он глянул на батарею, хмыкнул, глянул на обломок ножа у Артуровой ноги, хмыкнул еще раз, но ничего не сказал, за что Стася была ему благодарна, и быстро что-то подкрутил, что-то стравил, где-то постучал. Батарея булькнула, зашипела и потеплела.

— Воздух в системе. Классика, — Серега вытер руки о комбинезон. — Ты, Мироновна, в следующий раз меня зови, ну ее эту корпоративку, она для тех, у кого времени, как у пенсионеров. О, а это Кинг? Моя жена его обожает. А как по мне, как-то стремновато там все.

Стася засмеялась.

Артур молча стоял у полки. Когда Серега ушел, помахав на прощание ключом, в комнате стало тепло и тихо. Ненадолго.

— Он вам нравится?

— Кто? Серега? Он женат, у него трое детей и собака по имени Тостер.

— Я не об этом.

Стася развернулась к нему.

— А о чем?

Артур молчал. Смотрел на лампочки-звездочки. Потом снял очки, убрал их в тонкий футляр, затем в карман брюк. А Стася не поняла огорчило это ее или обрадовало.

— Ни о чем.

— Вы хотели книгу, — напомнила она, когда пауза начала становиться совсем неудобной.

— Да. — Он повернулся к полке. — Я прочел “Куджо”. В электронном виде. Хотел бы попробовать… как вы. На бумаге.

Стася моргнула. Он прочел “Куджо”? Где? Когда? А, ну да, в его онлайн-библиотеке, наверное, было все, от Дарвина до Донцовой.

— И как вам?

— Медицински достоверно, — серьезно сказал он. — Инкубационный период бешенства, стадии заболевания, неврологическая симптоматика. Автор консультировался со специалистами. Мне… понравилось. Особенно то, что никто не виноват. Просто летучая мышь. Просто собака. Просто не та дорога.

Стася смотрела на него и не знала, что сказать. Он только что объяснил смысл книги точнее, чем она сама когда-то пыталась объяснить Диме. Она тоже видела смысл в том, что никто не виноват, но случайности могут быть судьбоносными.

— Выбирайте.

Он провел пальцем по корешкам, медленно, как будто читал шрифт Брайля, и вытащил томик в темно-синей обложке с отелем на снежном склоне.

— Это.

— “Сияние”? — Стася подняла брови. — Вы уверены? Это книга про мужика, который зимой в изолированном отеле в горах сходит с ума и пытается убить свою семью.

— Я читал аннотацию, — сказал Артур и прижал книгу к груди.

Затем дверь за ним закрылась, а Стася поняла, что стоит посреди комнаты с глупой улыбкой. И что в комнате теперь тепло. И что термос с веточкой, который она зачем-то принесла вечером с собой, стоит на тумбочке рядом с кроватью. И что она его, кажется, простила. Но пока сообщать об этом не планирует.

Некоторое время она металась и пыталась себя чем-то занять, вскоре сдалась и легла, привычно загребла одеяло обеими ногами, закрыла глаза и вспомнила очки.

Праздник назначили через четыре дня. Корнилов в рассылке назвал его “торжественным приемом в честь блестящей операции по сохранению конфиденциальности”, а в цоколе, конечно, сразу переименовали в “Фуршет Спасенной Жопы”. Стася уверяла себя, что это грубо, но смеялась каждый раз.

Родители Артура не прилетели: над Беринговым проливом стоял циклон. Об этом Стася узнала от Димы, который узнал из логов диспетчерской, и выдохнула так громко, что Дима посмотрел на нее поверх очков долгим и очень неудобным взглядом.

Пригласили и тех из цоколя, кто участвовал в операции. То есть Диму, Стасю и почему-то техника в оранжевом комбинезоне, который отдирал пленку со снегоходов и теперь стоял у стены в костюме, явно взятом напрокат у кого-то на размер меньше, и выглядел как человек, который случайно попал в чужой сон.

Стася была в том же черном платье. Другого у нее не было. Ресторан наверху снова раскрылся над головами, как раковина, и небо стояло над столами целиком. Сияние в тот вечер было особенно густым, изумрудным, с сиреневой каймой по краям, и медленно переливалось, будто кто-то гладил огромную занавеску с той стороны мира. Квартет играл что-то струнное. Воздух был захвачен трюфелем, морем, топленым маслом и духами в концентрации, от которой щипало глаза.

Еду везли три дня. Кира (возникшая рядом со Стасей явно на правах подруги, в смокинге, настоящем, мужском, идеально сидящем конечно, а из под которого тем не менее виднелось худи. Капюшон торчал из-за воротника, как у школьника, который пришел на выпускной с надеждой быстро свалить) рассказала, что трюфели прилетели из Перигора отдельным бортом, потому что везти их в общем грузе “унизительно для трюфеля”. Икра была белужья. Стася слышала, что белугу нельзя, но Кира пожала плечами: “по старым запасам”, и сказала это так, как говорят “по бабушкиному рецепту”. Мраморная говядина лежала на льду розовыми пластинами, похожими на срез ткани под микроскопом. Живые камчатские крабы шевелились в специальном бассейне с подсветкой, и гости выбирали себе краба, как выбирают щенка. Посреди стола, на отдельном постаменте, как Дарвин в кабинете Артура, лежали японские дыни. Идеально круглые, с сеточкой на кожуре, каждая в своей маленькой коробочке.

— Сколько стоит дыня? — шепнула Стася.

— Как подержанная машина, — ответила Кира. — Хорошая подержанная машина.

— Это же просто дыня!

— Это дыня, которую массировали, — сказала Кира с непроницаемым лицом. — Каждый день. Вручную.

Стася решила, что Кира врет. Потом решила, что с этими людьми никогда не знаешь.

Отдельно, у стены, стоял оливье. Оливье с камчатским крабом в хрустальной вазе размером с таз. Стася подумала, что это самое русское, что она видела в центре, и почему-то растрогалась.

А в центре зала, где на прошлом фуршете стояла ледяная ДНК, теперь сверкала новая скульптура. Изо льда был вырезан снегоход, во всех подробностях, с гусеницей и лыжами. На снегоходе сидела одна фигура в длинной шубе. Одна. Стася обошла скульптуру дважды и не нашла ни второй фигуры, ни хотя бы намека на нее.

— Ледяной Лазарев, — сказала Кира временно пропадавшая где-то, снова оказавшись рядом. У ноги Бельской, в ошейнике с золотой фурнитурой, сидел Баунти, огромный и шоколадный. Стася очень хотела его погладить, а еще больше — обнять. Но пока стеснялась. — Скульптор старался. Шуба как настоящая. Не хватает только тебя, но тебя, видимо, растопили заранее.

Для Баунти принесли отдельную фарфоровую тарелку, и на ней лежала крабовая фаланга, аккуратно очищенная. Кот ел ее медленно, с достоинством, отставив одну лапу.

— Ты ему краба почистила?

— Официант почистил. Я только попросила. Баунти, фу, не чавкай, мы в приличном месте.

Баунти не прекратил. Чавкал он, впрочем, с достоинством.

Кира вновь исчезла через минуту. Потом появилась с другой стороны колонны с двумя канапе в каждой руке, протянула одно Стасе, одно сунула в рот, а два оставшихся явно несла кому-то. Стася проследила взгляд Киры и увидела Диму. Дима стоял у бара в своем единственном пиджаке, который в прошлый раз надевал на защиту диплома (у них, выходит, было что-то общее), и держал бокал с таким видом, будто это не бокал, а граната без чеки. Кира подошла к нему, вложила канапе ему в руку, что-то шепнула на ухо, и Дима покраснел до корней кудрей.

Стася почувствовала укол. Мелкий, злой и очень некрасивый. Совсем некрасивый и неуместный. Потом Кира вернулась, а Дима остался у бара, но смотрел теперь не в бокал, а на Киру, и Стася отвернулась.

Артур стоял у ледяного снегохода. Темно-синий костюм, тот же самый, не новый. Рядом с ним стояла Виктория в платье цвета шампанского, которое ей шло, как идет золотая рамка дорогой картине: безупречно и совершенно неинтересно. Виктория привычно держала его за локоть. Улыбалась своей идеальной фарфоровой улыбкой. Смеялась чьим-то шуткам, запрокидывая голову ровно на столько градусов, чтобы было видно линию шеи, но не было видно второго подбородка, которого, впрочем, и не было.

Стася потянулась к столу за эклером, скорее чтобы занять руки, чем от голода, и почувствовала, как тонкая бретелька платья соскользнула с плеча. Поправила, не глядя. Эклер оказался с какой-то фисташковой штукой внутри и таял во рту, как совесть у Марка Соболева.

Марк, кстати, тоже был здесь. У окна, с бокалом, с ямочками, с Софией и в конечно же расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Появились они к середине вечера, и причина их опоздания была слишком очевидна. София была растрепанная, с заколкой, сбившейся набок, с помадой, чуть смазанной с левого края. Стася задумалась. Нет, не то чтобы она не жалеет, что Марк не пытался с ней переспать. Но все же интересно, почему? Ответ пришел сам собой: потому что тогда пришлось бы долго тянуть отношения, либо жертвовать ее полезностью в работе. Хоть в чем-то он был мудр и не путал женщин для удовлетворения потребности животного характера с женщинами для решения рабочих вопросов.

Корнилов постучал ложечкой по бокалу. Звон разлетелся над залом, как колокольчик, и квартет смолк на полуноте.

— Друзья! Коллеги! Дорогие гости! — Директор поднял бокал с Dom Pérignon две тысячи восьмого года. Стася знала, какого года, потому что это было написано на бутылке крупно, чтобы все знали, что это две тысячи восьмой. — Четыре дня назад наш центр стоял на пороге катастрофы. И только благодаря хладнокровию, решительности и гениальной интуиции одного человека мы с вами остались в информационной безопасности. За доктора Лазарева и его блестящее решение!

Зал зааплодировал. Громко, дружно, с тем энтузиазмом, с каким аплодируют люди, которым выгодно аплодировать. Виктория сияла, как будто это ее похвалили. Кто-то крикнул “браво”.

Стася смотрела в пол. Потом в потолок.

Сияние над головой медленно переливалось. Изумруд переходил в сирень, сирень гасла, и из темноты снова поднимался изумруд. Никто не смотрел вверх. Ни один человек в этом зале, где над их головами буквально горело небо. Кроме нее. Она смотрела и думала, что если уж на тебя не смотрит никто, то можно хотя бы смотреть на что-то красивое.

Она конечно не замечала, что пока она любуется природной красотой, есть человек, который любуется ею.

Артур поставил бокал.

Поставил громко, так, что звук прошел по залу, как трещина по льду. Аплодисменты споткнулись и стихли.

— Это была не моя идея, — сказал он.

Голос у него был негромкий. Стася уже знала этот голос. Им он выгонял из ее лаборатории Марка.

— Это была идея Стаси Мироновой. Она придумала операцию. Она договорилась с туристами. Она спасла конспирацию центра, пока в ситуационном зале обсуждали, как списать трех человек на лавину. Я лишь стоял рядом и молчал.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как в бассейне шевелятся крабы.

Стася перестала дышать. Все головы, словно по команде, повернулись к ней. Она стояла у стены с половиной фисташкового эклера в руке, и ей захотелось стать частью обоев.

Виктория громко фыркнула. Не себе под нос, а так, чтобы все слышали.

— Естественно. Линейный персонал из цоколя справился со своей единственной ролью — решением сопутствующих мелких проблем. Хоть какая-то от них польза.

По рядам небожителей пробежал шепоток, согласный и ленивый, как рябь по воде.

Артур медленно повернулся к Виктории. Смотрел на нее долго, так, что она перестала улыбаться уже на третьей секунде. Потом вдохнул, и в этом вдохе было столько разочарования, что его, кажется, увидели даже крабы.

— От тебя ожидаемо, — вдруг улыбнулся он. — Но ты пожалеешь.

Артур снял ее руку со своего локтя. Не резко и тем более, не грубо. Как снимают перчатку после процедуры, аккуратно, двумя пальцами. Рука Виктории на секунду сжалась на его рукаве, но вот он уже вышел на середину зала, под ледяной снегоход с одинокой фигурой, и лицо у него было белым. Стася почему-то сразу поняла — от гнева.

— Вы, — сказал он тихо, но так, что задрожали, кажется, сами стекла купола, — сборище трусливых, лицемерных… — он не договорил вслух то, что хотел, потому что те слова не допускало его воспитание, но зал все понял. — Вы собирались убить трех человек лавиной, чтобы спасти свои кресла. Эту базу, ваши гранты и ваши репутации спасла девушка, имя которой вы даже не пытались узнать. Это ее план, это она в буране поила тех людей какао из собственного термоса, и сочиняла легенду, по которой им нельзя приближаться. А вы даже не внесли ее в приказ о премировании.

Кто-то уронил вилку, но снова вернулась тишина.

Корнилов первым пришел в себя. Улыбнулся широко, как политик на выборах, и шагнул к Артуру.

— Артур Игоревич! Ну что вы, право слово! Мы безмерно ценим ваш вклад! Вы перенервничали, это понятно, такой стресс… Ваша интуиция позволила вам правильно направить лаборанта, это ли не лидерство? Мы сейчас же подготовим вам благодарность!

Следом, словно эхо, включились другие голоса.

— Артур Игоревич, вы абсолютно правы, мы учтем…

— Доктор Лазарев, я всегда говорил, что у вас обостренное чувство справедливости…

— Артур, дорогой, конечно, конечно…

Они подходили к нему по одному. Извинялись перед ним. Заглядывали в глаза ему. Благодарили его за то, что он указал им на их ошибку. Трогали за плечо его.

На Стасю по-прежнему никто не смотрел. Даже теперь. Даже когда ее имя уже прозвучало на весь зал. Будто его произнесли на языке, которого здесь никто не знал.

И тогда от колонны раздался свист. Громкий, в два пальца, такой, каким свистят на футболе. Все головы снова повернулись.

— Миронова — молодец! — крикнула Кира и подняла бокал. — Стася, ты лучшая! Кто не согласен, тот пусть сам в буран едет!

— Мяу, — басом подтвердил Баунти от тарелки с крабом.

Техник в костюме не по размеру вдруг захлопал. Один. Потом к нему присоединился Дима. Две пары рук в огромном зале. Звук был жалким.

— О-о-о, — протянула Кира как-то кривя губы в усмешке и глядя на Артура. — Вот это я понимаю. Драма на миллион. Твой ход, золотой мальчик?

Артур ее не слышал, он уже шел к Стасе. Через зал, мимо Корнилова с его благодарностями, мимо ледяного снегохода, мимо Виктории, у которой тональный крем уже не справлялся со злостью и возмущением, вырвавшимися прямо на лицо. Двадцать шагов. Он остановился рядом.

Девушка дернула его за рукав, не думая о том, что это движение видели все.

— Хватит, — прошептала она. — Прошу вас. Вы делаете хуже.

— Нет, — он посмотрел на нее. И в его глазах не было ни капли привычного льда, взгляд пылал. — Вы заслуживаете, чтобы вас заметили. Даже если этот зал сгорит дотла.

И он просто взял ее за руку. Вместе с эклером. Фисташковый крем выдавился между их пальцами, а он этого, кажется, даже не заметил. Тот самый человек, который неделями выговаривал ей за каплю шоколада на столешнице.

Стася попыталась высвободиться. Все смотрели. Небожители, редкие инвесторы, Виктория, София, Марк, чье лицо в этот момент было, пожалуй, лучшим, что Стася видела за все полгода в центре. Для него она была пылью на фоне золота, и пыль не должна стоять посреди зала и держать за руку наследника фармацевтической империи, но она и не держала. Это он держал крепко. Так же, как держал ее руки на руле снегохода.

— Отпустите, пожалуйста, — выдохнула она. — Все смотрят.

— Пусть.

Кира подняла бокал, но уже не залу, а куда-то в сторону. Только себе. Потом подхватила со стола два канапе, взяла под руку подошедшего Диму и повела его к выходу. Баунти потрусил следом, волоча поводок (который Стася заметила только сейчас и была готова биться о заклад, что кто-то, узнав что Бельская поработала не только над расцветкой кота, но и над его размером, выбил решение о необходимости наличия поводка на исскуственно увеличенном в размерах коте в данный вечер, и Кира его выполнила, по-своему). Дима обернулся на пороге и посмотрел на Стасю, потом на Артура, потом на их сцепленные руки, лицо у него было нечитаемым.

Стася шагала вслед за Артуром и вдруг подняла глаза к потолку. Сияние горело. И теперь с рукой в чужой руке (чужой ли?), перемазанной фисташковым кремом, она поняла, что больше не одна смотрит вверх.

Он тоже смотрел, тоже шел с задранной вверх головой. Так, словно видел это небо впервые.