Это любовное письмо пахнет кровью

Глава 1

Поминальная служба почти закончилась.

Тихая речь служителя храма едва царапала мой слух.

Было так шумно, что все звуки сливались в один непрерывный гул, давящий на уши.

Казалось, толща мутной воды все еще отделяет меня от всего остального мира, и я медленно погружаюсь на рыхлое илистое дно. Темнота сначала хватает меня за лодыжки, затем кусает за судорожно сжатые пальцы, а после — смыкается над головой. Я в последний раз закрываю глаза, и становлюсь ракушкой. Я бы определенно предпочла стать ракушкой. Крохотной, беспечной и блестящей.

Ревущей подобно шторму в ненастную ночь.

Вот только, похоже, я стала чем-то другим, и от ракушки мне достались лишь едва сдерживаемые гнев и ярость водной стихии.

Доктор Тейл после короткого осмотра к явному неудовольствию мачехи заключил, что со мной все в полном порядке.

Но я знала лучше.

Что-то совершенно точно было не так.

Потому что в тот день, когда автомобиль рухнул с моста, когда мой жених Артур не справился с управлением, испугавшись темной фигуры волка внезапно выросшей на нашем пути подобно призраку, сотканному из ночного тумана в свете тусклого фонаря, горящего над воротами заброшенного дома в конце улицы, погиб не только он.

Но и я.

Ледяная вода разорвала мои легкие на части.

Тяжелые юбки тянули вниз.

Луна на прощание погладила меня по волосам, равнодушно улыбнувшись.

А потом я вновь открыла глаза. Ночной воздух обдувал мои щеки, мокрая ткань неприятно липла к коже. Я лежала на мосту в полосе лунного света, и сломанные перила скрипели, словно насмехаясь над моей бедой.

Все решили, что я каким-то образом смогла побороть течение и выбраться из воды, но я не представляла себе, как бы мне это удалось. Я не умела плавать. Я не могла связно мыслить. Я так боялась умереть, что страх полностью парализовал меня. Я потеряла сознание. Я хорошо помнила, как мое сердце в последний раз тяжело бухнуло в груди, изо всех сил стараясь удержаться на плаву, а после мир померк.

Очнувшись я хотела заплакать, но слезы не текли.

Я прислушивалась к своему сердцебиению, и оно казалось мне столь редким, что от этого кружилась голова.

Горло перехватило, оно опухло и болело так сильно, словно каждую секунду его снова и снова резали ножом. Я не могла кричать, не могла издать ни звука, да и кого бы я позвала на помощь посреди леса на хрупком мосту через дикую реку? Если мне нужна была помощь, я должна была ее привести. Сама бы я не справилась. Я попыталась было спуститься вниз, чтобы найти автомобиль, найти Артура, если ему все еще можно было помочь… Но теперь бегущая вода показалась мне кипятком, и я отскочила в сторону как ошпаренная. Еще одна попытка. Затем еще одна. На четвертой я поняла, что вне зависимости от моего желания по какой-то причине я не могу войти в воду.

Я должна была найти того, кто смог бы.

Я лишь подумала об этом, а уже в следующее мгновение я стояла перед знакомым крыльцом, и мачеха, открывшая дверь, разбуженная неясным шумом посреди ночи, испуганно таращилась на меня своими круглыми лягушачьими глазами. Я едва слышала собственное сердце, зато ее колотилось так, что мне казалось, еще немного, и я оглохну.

Как же я смогла пройти все это огромное расстояние за столь короткий срок?

Заскрипели ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Кто-то внутри дома спускался вниз.

— Ариана, кого там принесло на ночь глядя? — раздался недовольный хриплый голос отца. — Отошли их прочь и закрой дверь! Я устал от того, что наш дом превратился в проходной двор!

Шаги его были тяжелыми, а походка неровной. Он, наверное, даже не помнил о том, что домой должно было принести по крайней мере меня. Он вообще редко замечал меня, и даже тогда его взгляд был полон неясной эмоции, которую я так и не смогла разгадать.

— Мама, кто там? — раздался следом визгливый голос Анжелики.

Сводная сестра сбежала по ступенькам куда легче, мигом обогнав главу семейства. Ее румяное лицо мелькнуло за плечом мачехи. И тут же перекосилось от ужаса.

— Ты же сказала, что сегодня она…

Мачеха сердито поджала губы и резко обернулась, шикнув на нее.

Изо рта мачехи не вылетело ни звука, но я услышала ее голос так ясно, словно она вопила на весь двор.

“Что с водителем?» — забеспокоилась она, быстро оценив мою вымокшую до нитки одежду и бледный вид, и принялась вглядываться в ночную темноту за моей спиной, словно там должен был прятаться кто-то еще.

Она помассировала тонкими пальцами висок, словно пытаясь унять внезапную головную боль.

“Поверить не могу. У этого идиота была всего одна задача. Я заплатила такую огромную сумму. Как можно было пустить все псу под хвост! Даже, если ничего не вышло с проклятием, неужели нельзя было решить вопрос как-то еще? Зачем он притащил ее сюда? Что, если она что-то поняла, что если она расскажет кому-нибудь, что тогда делать? А, неважно. Кто ей поверит? Неважно. Свадьба не скоро. Придумаю что-нибудь еще.”

Я вопросительно наклонила голову в сторону, разглядывая мачеху, подмечая мельчайшие изменения в выражении ее лица.

В выражении лица резко побледневшей Анжелики, которая принялась судорожно дергать мать за рукав, словно что-то осознав.

И я тоже медленно кое-что осознавала.

Изначально отвезти меня домой должен был личный водитель госпожи Ларри, но Артур подговорил горничных, чтобы те отвлекли его, и сам скользнул на место водителя, с силой захлопнув за собой дверцу. Он оставил поместье Ларри позади прежде, чем я успела отругать его за то, как легкомысленно он себя вел.

— Давай, давай, — улыбнулся он, в его зеленых глазах сверкали искорки смеха, — не делай вид, что ты не рада. Разве ты бы предпочла провести несколько часов в компании нашего старика Фреда? А? Разве он симпатичнее, чем я?

— У тебя же завтра экзамен. Тебе нужно отдохнуть. А так ты вернешься домой посреди ночи. А на экзамене провалишься, потому что не сможешь собрать мозги в кучу.

— Тогда завтра вечером у меня будет повод прийти и умолять тебя утешить меня!

— Мечтай.

Дорогу перед нами заволокло туманом. И из этого тумана посреди моста выскочил черный волк. Нет, теперь понятно, что это был не волк. Должно быть, это был огромный черный пес. Призрак. Знак наведенного смертельного проклятия.

— Однажды ты утонешь, — предрекла мне гадалка на прошлогодней летней ярмарке, ее острый красный ноготь больно впился в мою ладонь. — Так обрывается твоя смертная жизнь, деточка.

Тот пес приходил за мной.

Все знали, что Ариана никудышная ведьма, но у нее было много знакомых куда более искусных в магическом ремесле. На что было наведено проклятие? Не на меня. Слишком высок риск быть обнаруженной. На автомобиль? Слишком сложно. Должно быть, она дала водителю госпожи Ларри какую-то вещь. Он спрятал ее под сидением? В багажнике?

Наверное, Фред знал, как выбраться из озера, когда автомобиль пойдет ко дну.

А Артур нет.

Артур ничего не знал.

Наконец в дверях показался отец.

— А, это ты, — недовольно вздохнул он.

Затем его взгляд скользнул по моему платью.

— Почему ты выглядишь как мокрая мышь? — заплетающимся языком поинтересовался он. — Женщина должна следить за собой. Смотри, — погрозил он пальцем, — как бы Артур Ларри не передумал жениться на такой никчемной девчонке.

На лице мачехи загорелась торжествующая ухмылка.

Анжелика нахмурилась.

Горло все еще саднило, но я все же смогла прохрипеть:

— Не думаю, что теперь он женится хоть на ком-то.

— О чем ты…

— Потому что он мертв.

Анжелика вскрикнула и бросилась вглубь дома. Ариана побежала за ней. Остались лишь мы с отцом. Кряхтя он натянул пальто, криво нахлобучил шляпу и вышел из дома.

— Я должен отправить письмо, — сказал он, не решаясь посмотреть на меня.

И спешно пошел прочь.

Я хотела зайти в дом, но почему-то не находила в себе сил переступить порог. Привалившись спиной к стене я сползла вниз и уставилась на старый куст шиповника.

— Не оставайся на улице, — бросил отец, отойдя на приличное расстояние, но все же остановившись и обернувшись. — Иди в свою комнату.

И вот два дня спустя — Артур лежал в гробу.

Крышка была закрыта и украшена цветами.

Стояла невыносимая жара, но я едва ее ощущала, несмотря на толстую черную ткань платья.

Госпожа Ларри уже несколько раз порывалась броситься на меня и расцарапать мне лицо, она бы предприняла куда больше попыток, если бы не господин Ларри, который все еще старался сохранить репутацию достойного человека. Даже если их горе было безгранично. Фреда нигде не было видно. А Анжелика убивалась так, словно погиб ее, а не мой жених. Впрочем, возможно, она и в самом деле уже считала Артура своим.

Какая ирония.

Ариана так заботилась о том, чтобы мечты ее дочери сбылись, что утопила их собственными руками.

Люди вокруг не открывали ртов, и все равно казались мне очень шумными.

Солнце ощущалось невыносимым.

У меня болело горло.

И я старалась смотреть на носки своих туфель, потому что всякий раз, как мой взгляд поднимался выше, он устремлялся к Ариане. К ее нервному испуганному лицу. Истерично подрагивающим пальцам. Она боялась.

Она должна была бояться.

Она отняла мою жизнь.

Она отняла человека, которого я любила.

Как она могла?

Как она могла так поступить?

Не в силах больше сдерживаться я расцепила руки и направилась к ней. Пусть она ответит. Пусть она хотя бы извинится. Разве то, что она сделала, не стоило хотя бы извинений?

Она недоуменно посмотрела на меня, когда обнаружила, что теперь между нами всего пара шагов. Стоящий рядом с ней отец дернулся. Он бы все равно не успел.

Моя рука инстинктивно метнулась к ее шее.

Но была перехвачена.

Также, как Ариана не заметила моего приближения, я упустила тот момент, когда позади меня оказался человек, который теперь с силой держал меня за руку, не позволяя сдвинуться с места.

Я сердито обернулась, намереваясь влепить тому, кто так бесцеремонно схватил меня, пощечину прежде, чем вернуться к Ариане, но весь мой пыл угас, когда мой взгляд столкнулся с пристальным темным взглядом, таким же, как мой, как мамин, кажется, единственного родственника, который еще помнил, как меня зовут.

— Ох, Розалия, — успокаивающе похлопал меня по тыльной стороне ладони дядя Дориан. — Ты выглядишь нездоровой. Должно быть, это из-за солнца. В такой темной одежде легко схлопотать тепловой удар. Давай отойдем куда-нибудь в тень.

Глава 2

Несмотря на тяжелые шторы, создававшие привлекательную в столь яростную жару тень и прохладу, нежный запах свежих цветов в подвесных горшках и высокую трель колокольчика над входом, чей плачущий звук ударял посетителя в самое сердце, кроме нас в просторном, затененном зале не было ни души.

Столики пустовали.

Кафе располагалось слишком близко к городскому кладбищу, чтобы суеверные горожане не принялись шептаться о том, что в полночь, полдень, да и вообще в любой час, ведь магия не смыкает глаз никогда, за твой столик вполне может подсесть мертвец. В воображении местных болтунов призраки только так перелезали через кладбищенскую ограду ради того, чтобы плюнуть кому-нибудь в чай.

Меня куда больше интересовало то, как хозяйке удается удерживать бизнес на плаву, несмотря на все эти слухи.

От чашек с травяным отваром едва заметно поднимался пар.

Прежде я с трудом могла уловить аромат роз, которые дарил мне Артур, но сейчас я без труда могла определить, что в этом красном кипятке заварены крапива, шиповник и душица.

— Что ты хотела сделать? — спросил дядя Дориан. — Там. На кладбище. Чего ты надеялась добиться?

Он спрашивал о том, что я собиралась сделать с Арианой, конечно же. Ему не было любопытно, он просто хотел, чтобы я произнесла то, что мы оба и без того знали, вслух.

Впервые я встретила дядю Дориана на похоронах матери, и тогда я нашла его немного жутким, несмотря на то, что все его черты были мне хорошо знакомы. Бледный и худощавый. С темными волосами и столь же темными глазами. Весь состоящий из острых линий — он всегда улыбался. С его лица не сходила тонкая сочувствующая улыбка похоронного агента, словно он уже заранее знал, что в ближайшем будущем с собеседником не случится ровным счетом ничего хорошего, но ничего не мог поделать, разве что — тяжко вздыхать и в мимолетном жесте поддержки похлопывать по плечу. Это выглядело и ощущалось невероятно фальшиво. В тот раз я даже не захотела с ним говорить.

Делу не помогало и то, как враждебно по отношению к нему был настроен отец. Его глаза горели от горя и гнева. Дядя Дориан приехал для того, чтобы забрать меня, потому что, по его словам, мне больше нечего было делать в родном доме, но отец велел ему убираться вон, даже не дослушав. Даже не пригласив его войти. Это было так далеко от его обычной любезности по отношению к посторонним, как только было возможно.

— До тех пор, пока в ней больше от человека, чем от любого из вас, она останется со мной! — рявкнул отец и сердито хлопнул дверью. — Тут нечего обсуждать!

Тогда он еще не потерял голову от Арианы. Позднее его ответ наверняка бы изменился, но дядя Дориан, к великому сожалению моего отца, больше никогда не поднимал этот вопрос, несмотря на свои постепенно ставшие рутинными визиты на праздники. Он хотел наладить общение со мной. Потому что у него больше не было сестры, и я была всем, что от нее осталось.

Когда-то дядя Дориан пугал меня, но впоследствии я научилась ценить его искреннюю фальшь. Она была столь блестящей, что никого не пыталась обмануть. Он носил ее лишь из вежливости, но никогда в действительности не прятал своего истинного отношения.

— Я хотела, чтобы она извинилась, — наконец ответила я.

— Я никогда не видел, чтобы люди со свернутыми шеями извинялись, Розалия, а ведь я доктор, я всякого повидал.

— Я не собиралась…

— Да-да, — отмахнулся он. — Я тебя понимаю. Но это очень импульсивно и не рационально. У мертвых нет чувства вины, они освобождены от этого бремени.

Я опустила взгляд.

Если бы в тот самый первый раз я уехала с дядей Дорианом, все могло сложиться по-другому. Я бы никогда не встретила Артура. И он бы не умер. Как горько осознавать, что с самого начала эта дорога вела меня к обрыву. Дорога, огороженная со всех сторон высокой оградой, через которую я все равно не смогла бы перелезть.

Лучше бы гадалка предостерегла о гибели не меня. Лучше бы она сказала, что мое невезение утащит в могилу того, кого я люблю.

Тогда бы я обязательно его разлюбила.

— Стоило попробовать, — в бессильной ярости пробормотала я. — Может, ты ошибаешься, потому что я не могу сказать этого о себе.

— Потому что ты не мертва. Во всяком случае не в полном смысле этого слова.

— Какой еще тут может быть смысл? Сам ведь сказал, что ты доктор! Разве ты не видишь, что со мной определенно что-то не так?!

— Розалия, хватит, — сказал он, и это прозвучало очень мягко. — Не говори глупости, сядь на место и пей отвар.

Только после его слов я поняла, что подскочила и изо всех сил вцепилась пальцами в столешницу. Я медленно разжала их, сжала руки в кулаки и опустилась на стул. Царапины на столешнице выглядели очень глубокими. Словно их оставил дикий зверь.

Дядя Дориан побарабанил пальцами по столу, мыча что-то себе под нос. Он смотрел на меня в упор, улыбался и молчал. Так прошло несколько минут, прежде, чем я поняла, что он и вовсе ничего не скажет, пока я не успокоюсь. Он не собирался сердиться на меня, и сражаться со мной, пусть даже на словах, он бы тоже не стал.

Я подняла чашку и сделала несколько небольших глотков. Вкус был приятный, но какой-то масляный и вязкий. Такой, что несмотря на всю сладость двух кубиков сахара, которые я бросила в отвар, хотелось его выплюнуть.

Дядя Дориан откинулся на спинку стула, перекинув через нее одну из рук.

— Я скажу, что с тобой не так, — он наклонил голову в сторону, словно проверяя, что я его слушаю.

Я слушала.

— Ты практически не хочешь есть. Не хочешь пить. Не плачешь. Не спишь. Ты ходишь быстрее, чем успеваешь подумать, куда идешь. Думаю, ты также сломала по крайней мере одну дверную ручку, дернув дверь на себя. Твое сердце бьется так редко, что тебе кажется, ты вот-вот потеряешь сознание. Я пока что прав?

Я ничего не ответила, слишком пораженная, чтобы говорить, и он продолжил.

— Тебя раздражает солнце. Тебе тяжело, когда его лучи касаются тебя. Если бы в ближайшие два дня шел дождь, ты бы не смогла переступить через лужи, тебе пришлось бы обходить их, и не только ради того, чтобы не намочить юбку. Если бы ты решила навестить кого-то из подруг, тебе бы пришлось ждать их личного приглашения, прежде чем последовать за дворецким. Но, на самом деле, вряд ли ты что-то из этого делала, потому что сейчас ты меньше всего хочешь видеть других людей. Ведь они очень громкие. Не так ли?

— Я…

В тот момент я осознала, что тишина, которая царила вокруг нас сейчас в дни после аварии стала для меня весьма непривычной. Чужие мысли текли в мою голову вне зависимости от того, хотела я этого или нет. Но дядю Дориана я… не слышала.

Почему?

— Потому что я умею закрывать свое сознание, — ответил на незаданный вопрос дядя Дориан. — Для того, чтобы не слышать других, и для того, чтобы они не слышали меня. Ты тоже научишься со временем.

— А что насчет остального? Станет лучше? — спросила я.

— Смотря что ты подразумеваешь под словом «лучше». Ты научишься контролировать скорость и силу. Твое сердце почти совсем перестанет биться. Вот так.

Наклонившись над столом, он взял меня за руку и приложил мои пальцы к своему запястью, туда, где доктора отсчитывали у пациентов пульс. Прошло полминуты, минута, затем две, но я так и не ощутила ни единого удара.

— Лишь в минуты опасности. И, конечно же, когда ты будешь колдовать.

Упоминание колдовства натолкнуло меня на мысль. Я подумала о том, как мало я знала о дяде Дориане, и какую странную репутацию он приобрел в наших краях в свои короткие визиты. Таксисты ненавидели его, потому что свежие шуршащие купюры, которыми он расплачивался с ними, на следующий день неизменно рассыпались в труху. Собаки испуганно поджимали хвосты, когда он проходил мимо. И в храм он никогда не заходил. Даже в большие праздники. Мог ли он быть колдуном? Как Ариана?

— Близко, но нет, — хохотнул он.

Если не колдун…

Если не колдун, подумала я, то оставался лишь один вариант.

— Да, — кивнул дядя Дориан. — Мы не колдуны, Розалия. Мы вампиры.

В моей голове немедленно возникли все те ужасные истории, которые я слышала. Теперь для меня стало совершенно очевидным то, почему все это время у меня так болело горло. Почему я так хотела вонзить ногти в чью-нибудь плоть. Почему я чувствовала такую злость. Потому что это был голод.

— Мне придется пить кровь, — ужаснулась я. — Я проклята, и я буду охотиться на людей ради того, чтобы продлить это отвратительное существование.

— Не сразу. И все совсем не так как ты думаешь…

Я замотала головой.

— Я не хочу! Как это прекратить?!

Я не хотела умирать, вовсе нет, я просто не хотела так жить. Это были совсем разные вещи.

Впервые улыбка дяди Дориана треснула подобно льду на захваченном весной замерзшем озере. Солнце превратило морозную красоту в грязь и слякоть. Вся веселость стекла с его лица.

— Прекратить? Я сказал, что ты сможешь колдовать, — медленно повторил он, сердито хмурясь. — А ты спрашиваешь меня о том, как тебе поскорее лечь в могилу? Что это за выражение ужаса на твоем лице? Ты хоть понимаешь, как сильно тебе повезло? Богиня ночи дала тебе второй шанс, и эта жизнь…

— Это не жизнь! — перебила я его. — Что хорошего в том, что я стану чудовищем?!

— Я чудовище? — спросил он.

— Что?

— Я похож на чудовище? — повторил дядя Дориан, не сводя с меня тяжелого взгляда.

Моим первым порывом было сказать — нет. Нет, это невозможно, потому что ты совсем не такой. Ты не очень приятный, но хороший человек, и я никогда не видела в тебе ничего настолько дурного, но… Но правда была в том, что я не знала. Я видела его, может, два раза в год, и никогда подолгу. Я много рассказывала о себе, а он о себе практически не говорил. Я даже не могла с уверенностью сказать, был ли он женат, была ли у него семья, и где они жили. Я узнала о том, что он доктор, но ничего о том, в каком университете он учился, и какую именно ветвь медицины изучал.

Если так подумать, дядя Дориан был незнакомцем, которому я доверяла лишь потому, что я не могла заставить себя отвернуться от этого лица, захлопнуть перед ним дверь, потому что оно было слишком похоже на мамино.

— Или, — продолжил дядя Дориан, когда я так ничего и не сказала, и его слова, те самые слова, которые последовали дальше вонзились в мою грудь подобно раскаленному ножу, и заставили замереть, — может быть, чудовищем была твоя мать?

— О чем ты говоришь? Мама не такая!

Дядя Дориан приподнял брови.

— Не такая? Но, Розалия, как же так? Ведь она тоже была вампиром.

— Нет.

— Да.

— Нет!

— От того, что ты крикнешь еще громче, правда не изменится, — покачал головой дядя Дориан. — Почему, как ты думаешь, ты смогла переродиться? Все из-за того, что в тебе течет ее кровь. Кровь, благословленная богиней ночи. Люди любят сочинять небылицы. Как будто бы вампирами становятся те, кого укусили вампиры. Или те, кого колдуны подняли из могилы с помощью темных чар. Все это неправда. Это вовсе не проклятие и не какой-то ужасный вирус. Это наследие, которым нужно гордиться. Если бы не оно, мы бы с тобой сейчас тут не разговаривали. Твоя жизнь закончилась бы в той реке, а теперь она закончится ой как не скоро. Если, конечно, ты постараешься не делать глупостей. Таких, например, как попытка убить свою мачеху у всех на глазах.

— Мама умерла, — указала я на очевидное несоответствие.

Если быть вампиром было так здорово, если их жизнь была столь долгой, то почему я столько лет подряд подметала ее могилу?

— Потому что она нарушила законы, — сказал дядя Дориан.

— Какие еще законы?

— Наши законы. Которым мы следуем именно ради того, чтобы не стать чудовищами. Во всяком случае, не полными чудовищами.

Я хотела ухватиться за эту тему, потому что он намекал на то, что мама переступила эту границу, но она не могла, она просто не могла так поступить, она такой не была, но мои руки оказались слишком слабыми, чтобы удержать нить разговора.

— Сейчас ты еще не полноценный вампир, — сказал дядя Дориан. — Ты еще не полностью приняла наследие, и поэтому тебе так тяжело. Но, когда ты примешь его, тебе сразу станет намного легче. Не переживай, я помогу тебе. Ты не будешь одинока на этом трудном пути.

В вечную темноту. Он не сказал этого, но я очень хорошо понимала, что именно это и скрывается за всеми его красивыми словами. И тем не менее какое-то небольшое любопытство заставило меня заинтересоваться тем, о чем он говорил.

— Для того, чтобы принять наследие, я должна что-то сделать? — спросила я.

Это наверняка будет связано с питьем крови.

Это ужасно.

— Да. После того, как богиня ночи благословила тебя, у тебя есть тридцать лунных дней на то, чтобы принять наследие твоей крови. Для этого ты должна выбрать животное. Хищника-покровителя. А после ты должна будешь выпить его кровь. После этого ты приобретешь некоторые его способности, усиленные магией, и сможешь обращаться в него, когда возникнет такая необходимость. Также ты сможешь общаться с его сородичами и даже подчинять их своей воле.

— Не человеческую кровь? — удивилась я.

— Конечно же, нет, — недовольно фыркнул дядя Дориан. — Человеческая кровь не годится. Если попробуешь ее, скорее всего, сойдешь с ума. Она невероятно усиливает способности, это правда, но это слишком опасно. Нет, Розалия. Тебе нужна кровь хищника. Подумай об этом. Это очень важный выбор, который определит весь твой дальнейший магический путь, поэтому к нему нужно подойти со всей ответственностью. Это выбор, который встает перед каждым вампиром. Даже перед теми, кто был им с самого рождения.

Интересно, какого хищника в момент своей инициации выбрал он.

— Что будет, если я этого не сделаю? Не буду пить ничью кровь?

— Богиня ночи заберет благословение обратно, и ты умрешь. На этот раз окончательно.

Я почувствовала, как мои губы тронула улыбка, хотя не ощущала никакой радости. Должно быть, это было что-то нервное. Я никак не могла поверить в то, что все это произошло со мной.

— Как ты узнал об аварии? — спросила я.

Если верить дяде Дориану, не появись он на кладбище так вовремя, я могла бы совершить нечто непоправимое. Непоправимое, ха. Какая ирония.

— Твой отец сообщил мне.

Я вспомнила о том, как отец и в самом деле убежал в ночь, бросив что-то о том, что ему нужно отправить письмо.

— Письма идут очень долго, — заметила я.

— Он отправил его не почтой.

О, должно быть, это были какие-то вампирские чары.

Дядя Дориан утверждал, что я должна радоваться, но я не знала, чему. Я проживу очень долгую жизнь. Невероятно долгую. И на протяжении всей этой жизни меня будут связывать по рукам и ногам законы, которые не позволят мне отомстить. Артур будет мертв, Ариана состарится и умрет, а я так и буду продолжать сожалеть.

— В любом законе можно отыскать лазейку, — вновь прочитал мои мысли дядя Дориан.

Он очень хорошо чувствовал мое настроение, и он пытался дать мне надежду. Слишком очевидно, чтобы не заметить, но я ощутила проблеск нежности, из-за того, что он хотя бы пытался. За все эти дни больше никому не было дела до моих чувств.

— Но, возможно, ты не захочешь, — продолжил дядя Дориан.

— Почему нет? — улыбнулась я.

— Ты научишься колдовать, — вновь пообещал он. — Все пути магии ночи будут открыты перед тобой, и ты сможешь пойти по любому из них. Но лишь один путь настолько зыбок и узок, что мало кому удается ступить на него. Я говорю о способности говорить с мертвыми. Вызывать их. Возвращать в наш мир. Я говорю о некромантии, Розалия. Это самая капризная и сложная ветвь магии ночи, потому что она принадлежит даже не богине ночи, а самой смерти. А смерть готова говорить на равных лишь с тем, кто не ходит у нее в приспешниках. Ты понимаешь, о чем я сейчас говорю?

Я смотрела на него во все глаза. Вот это было настоящей надеждой. Эти слова зажгли передо мной дорогу из тысячи фонарей, которые тянулись вдоль темного леса. И я готова была идти по ней до тех пор, пока она не приведет меня туда, куда я хотела. Магия, способная вернуть того, кто умер…

— Использовать некромантию может лишь тот вампир, который не отнимал жизнь, — сказал дядя Дориан.

— И много таких вампиров ты знаешь? — спросила я.

Дядя Дориан надолго замолчал, пока наконец с неохотой не признался.

— Одного. Я знаю ровно одного такого вампира. Но, кто сказал, что у тебя не получится стать вторым, верно?

Я медленно кивнула. Если для того, чтобы овладеть некромантией, мне нужно было отпустить Ариану, пусть будет так. Я и вовсе забуду о ней. Она не настолько важна.

— Ты будешь учиться постепенно, — сказал дядя Дориан. — Но не здесь. Здесь тебе больше нечего делать. Есть то, чему я должен научить тебя как можно скорее, без чего не получится покинуть это место, поэтому, думаю, мы задержимся здесь еще на пару дней. Я снял комнату на втором этаже. Подумай о том, нужно ли тебе собрать какие-то вещи.

Вещей было совсем немного, я бы управилась за полчаса.

— Мы поедем на автомобиле? — спросила я. — Или на поезде?

Я понятия не имела, как далеко живет дядя Дориан. Это мог быть автомобиль, мог быть поезд. В любом случае, я не думала, что смогу сесть в любой из них. Я бы лучше пошла пешком. Неважно, сколько пришлось бы идти. Судя по всему, сейчас я бы выдержала и очень длинную дорогу.

— Нет, — покачал головой дядя Дориан. — Мы не поедем ни на автомобиле, ни на поезде. На самом деле, это именно то, чему я хочу научить тебя в эти два дня. Что ты думаешь, — он взял небольшую паузу для того, чтобы провести пальцем по краю чашки, заставив ее петь, — о том, чтобы научиться летать?

Глава 3

Мы летели над бурей.

Две черные вороны, скрытые вспышками молний и стеной дождя. Выл ветер. Ночь разлилась вокруг подобно чернилам, ее тонкая мягкая темнота светилась по краям отблесками лунного света, скрытого за плотными тяжелыми грозовыми облаками, и миллионы звезд по ту сторону ненастья смотрели вниз блестящими глазами, полными необъяснимой тоски. На волнах метался корабль. Захваченная стихией щепка, которой суждено было утонуть.

Я больше на него не смотрела.

Богиня ночи была щедра, для каждого своего ребенка она подготовила дары. Силу, скорость, способность читать мысли и — способность к превращению.

— Таким будет твое первое превращение. И таким же станет последнее, — сказал дядя Дориан.

Ворона считалась священной птицей богини ночи. Жизни ее детей были очень длинными, и все же даже им однажды суждено было встретить смерть. Магия хищника-покровителя не могла последовать за вампиром за грань, эта магия принадлежала смертному миру, и в пламени погребального костра осыпалась пеплом и возвращалась в землю.

Вампиры верили, что после смерти их души принимали облик ворон и расправляли черные крылья, потому что так богиня ночи защищала их в последнем пути до своего чертога, где их ждало вечное умиротворение в сотканном ей мире сказочных сновидений, где любое желание души, упущенное при жизни, могло исполниться. Но никакая забота не бывает абсолютной. Богиня ночи указывала своим детям путь, но не все они желали следовать по нему. Кто-то отворачивался, кто-то цеплялся за мир, которому он больше не принадлежал. Обида, злость и сожаления мешали им отправиться дальше.

— Если увидишь на кладбище черную ворону, пристально наблюдающую за тобой, — предостерег меня дядя Дориан в самый первый день после похорон Артура, когда мне только предстояло научиться превращаться, — ей может оказаться неупокоенная душа вампира, и, кто знает, что задержало ее на земле. Не приближайся к ней без необходимости. Особенно если ты не знаешь, кто именно скрывается под этими блестящими черными перьями.

Он толкнул калитку и посторонился, пропуская меня вперед. Я не понимала, зачем он повел меня на кладбище. Разве нельзя было учиться где-то еще? Вряд ли для уроков требовалось так много места.

— А если знаю?

— Тогда помоги ей избавиться от сожалений и пойти дальше.

Дядя Дориан сказал, что, чем дольше душа оставалась на земле, тем меньше в ней теплилось надежды завершить все свои дела. А, когда гасла надежда, тяжесть сожалений тянула ее крылья вниз все сильнее и сильнее, пока душа не начинала — каменеть.

После этих слов я вспомнила о том, что всегда находила невероятно странным. Мы неспешно шли по центральной дорожке, но, пронзенная догадкой, я стремительно свернула с нее и побежала мимо высохших деревьев к тому клочку травы, который за столько лет был вытоптан моими ногами.

Среди бесконечной череды ровных могильных камней, плоских и безучастных, как лица могильщиков, которые их устанавливали, лишь на могиле моей матери можно было увидеть каменную фигуру распахнувшей крылья вороны, возвышающуюся над постаментом. Как-то раз я спросила отца, почему он распорядился установить именно такой памятник. И он сказал, поморщившись и нахмурившись, и в то время я подумала, что это боль, но, куда вероятнее, это был страх:

— Потому что она все еще с нами.

Тогда я решила — потому что он все еще скучает. Не может отпустить. Хочет сохранить иллюзию того, что он всегда сможет прийти и поговорить с ней, что она будет там. Хочет всякий раз видеть это напоминание о ней, а какое напоминание могло быть лучше, чем подобная статуя, ведь, конечно же, она напоминала о ней, потому что ее звали Ровенна, и он выбрал то, в чем запечатлелось ее имя, но...

Но он ни разу не посетил ее могилу со дня похорон.

— Один раз ему все же пришлось, — подслушав мои мысли сказал дядя Дориан.

Я с трудом услышала его, хоть и поняла, какой именно раз он подразумевал.

Все было до смешного очевидным.

На какую почту мог отправиться мой отец поздней ночью? Как мог дядя Дориан так быстро получить его послание? И кому еще, кроме моей матери могло быть дело до моей судьбы?

Говорят, самые быстрые послания — с того света.

Я смотрела на памятник, и каменная ворона, которая во все прошлые разы была неподвижна и безучастна, теперь выглядела живой. Сложив черные крылья и наклонив голову в сторону она смотрела на меня крохотными блестящими глазами, и это парализовало меня настолько, что я бы задохнулась, если бы сейчас мне нужно было дышать также часто, как раньше, когда я еще была человеком. Ворона несколько раз моргнула, а потом перевела совершенно осмысленный взгляд на дядю Дориана и сердито каркнула, разбив абсолютную тишину этого места.

Все это время он тихо стоял за моей спиной, и лишь теперь после небольшой заминки сделал несколько шагов вперед и, присев на корточки, положил ладонь на постамент. Несколько раз похлопал по нему. И, когда он отнял ладонь, не отрывая взгляда от птицы, что следила за каждым его движением, из глубины ночи к памятнику слетелись десятки крошечных огоньков. Они падали на памятник и к нашим ногам, прыгали по дорожке, бежали к калитке — и все они превращались в бархатцы, стоило им коснуться чего-то и перестать сверкать. От могилы и до выхода с кладбища протянулась дорога из цветов.

— Тебе уже пора, Ровенна, — мягко сказал дядя Дориан. — Теперь за Розалией присмотрю я. Прощай.

И, прежде, чем я успела осознать происходящее, птица сорвалась с постамента и исчезла в ночной темноте.

Цветы медленно таяли, и вскоре от магии дяди Дориана не осталось и следа.

— Если ты хочешь научиться летать, — сказал дядя Дориан, не давая мне времени на то, чтобы погрузиться в смятение, — ты должна подумать о чем-то полном надежды. Сейчас... Сейчас для тебя это будет довольно сложной задачей. Я понимаю. И именно поэтому я привел тебя сюда.

— Зато я не понимаю, — я помотала головой. — Чем это поможет? Я... Все это время мама была здесь, а я об этом даже не знала. А теперь ее снова нет.

Стыд, запоздалый, но от этого не менее разрушительный, захватил меня с головой.

— Когда ты только рассказал мне о некромантии, о возможности вернуть мертвого к жизни, о ком я подумала? О ком? Об Артуре? Но разве он был единственной моей потерей? Почему я не подумала... о ней? Почему я никогда не думала о ней, даже после того, как она все эти годы оставалась здесь ради меня? Что я за дочь после этого? Она даже не взглянула на меня прежде, чем исчезнуть.

— Ты подумала о ней сейчас, — дядя Дориан успокаивающе похлопал меня по плечу.

Если бы я могла сейчас плакать, я бы рыдала от обиды на саму себя, я бы все вокруг залила слезами.

— Она знает об этом, — продолжил дядя Дориан. — Нет ничего ужасного в том, что свежая рана болит сильнее, чем застарелый шрам. Розалия, все хорошо. Посмотри на меня, ладно? Именно об этом я и говорил тебе. Если ты научишься этой магии, ты все это сможешь исправить. Ты сможешь вернуть все, что потеряла. Понимаешь?

Верно.

Если сейчас у меня и была надежда на что-то, то только на это.

И все равно на то, чтобы научиться превращаться мне потребовалась целая неделя.

Еще два дня ушло на то, чтобы дождаться грозы. Место, в которое мы направлялись было окружено защитными чарами, которые ослабевали и пропускали кого-то лишь тогда, когда естественным барьером для чужаков и без того становилась природа.

И вот наконец после бесконечных облаков и чернеющей внизу толщи воды я увидела землю.

Посреди Холодного моря на Туманных островах сверкали темные башни дворцов, горели яркие огни фонарей, и сияли драгоценные камни на мостовых Объединенных королевств ночи.

Глава 4

Я стояла на залитой солнцем поляне.

Низкое ясное небо практически касалось моей головы, и, казалось, стоит только протянуть руку, и она увязнет в белых облаках — тиграх, львах и зайцах, стремительно бегущих по небу за растаявшими вместе с ночной прохладой звездами. Деревья с их острыми листьями шелестели, и этот шелест был похож на смех привлеченных чьей-то неловкостью и досадой зевак на ярмарочной площади.

Было ли это воспоминанием?

Потому что тепло небесного светила не душило меня, ужасная боль не сжимала голову тисками, и единственным неудобством был яркий свет, вынуждающий меня жмурить глаза или смотреть вниз.

Белые лепестки ромашки падали из моих рук, и подхваченные ветром уносились прочь вместе со словами, которые я нашептывала им вслед. Круг за кругом я хотела знать — что чувствует человек, о котором я думаю?

Терпкий травяной запах щекотал нос.

Таких полян было не счесть вокруг поместья Ларри.

Я приложила одну из ладоней к своей груди и ощутила мерное тяжелое буханье сердца в грудной клетке.

Теперь в этом было что-то неправильное, неуместное.

Вторя моим мыслям в лучах солнца словно слезы засверкали капли росы. Ветер прокатился по идеальному зеленому полотну под моими ногами, взметнув вверх пушинки одуванчиков, и ленты моей шляпы рванули за ним, словно кокетки преследующие на балу симпатичного офицера.

Скользкий шелк мягко развязался, и шляпа под тяжестью моих волос рухнула вниз, в траву, и, словно это была и не шляпа вовсе, а ядовитая змея, темное проклятие, искра от погребального костра, трава тут же принялась сохнуть и чернеть.

Чернота расходилась во все стороны — чернильное пятно на дорогой летней блузке, которую уже не спасти.

Она добралась до деревьев, до каждой из их ветвей, и вскоре вокруг меня остались лишь труха и пепел, в которые упал последний лепесток ромашки.

Я не могла вспомнить, какой исход гадания он предрекал.

Я присела, потянувшись за шляпой, но прежде, чем мои пальцы коснулись белого кружева, которое мне так не шло, несмотря на то, как сильно я им дорожила, потому что это был подарок, в поле моего зрения попали острые носы черных лакированных мужских туфель.

Их обладатель остановился всего в двух шагах от меня, а я все равно не могла уловить ни звук его дыхания, ни биение его сердца.

Был ли это Артур?

Может быть, он пришел сказать, что тот последний лепесток ромашки означал, что меня любят. Но какой прок от этого знания был теперь?

Я вскинула голову, устремив взгляд на этого человека, но солнце оказалось столь ярким, оно нависло за спиной незнакомца над самым горизонтом огромным воспаленным от долгого чтения покрасневшим глазом великана, что я увидела только дрожащую в этом жарком мареве тень.

Тень и блестящую жемчужную брошь, подобно оскалу дикого зверя сверкнувшую в накрывшей меня в ту же секунду темноте.

Когда я открыла глаза и резко села на кровати, вокруг было также темно, как и в моем сне. Только едва заметно колыхались тяжелые темные шторы, и пыль кружилась в крохотной полоске света, пробивающейся сквозь них. Я приложила руку к груди, но ни один удар сердца не потревожил мою ладонь.

А следом все же раздался стук.

Это была горничная, и ей пришлось постучать ещё несколько раз для того, чтобы передать приглашение к ужину.

Комната, которую предоставил мне дядя Дориан находилась на втором этаже в южном крыле поместья.

Дядя хотел дать мне возможность передохнуть и привести мысли в порядок, пообещал не беспокоить, велел слугам не докучать мне. И поэтому выбрал один из самых тихих уголков дома.

Такой же молчаливый, как и украшавшие его портреты. Я обнаружила их совершенно случайно, и в то же время вряд ли их можно было не заметить при всем желании.

Они тянулись вдоль всей длинной ровной стены коридора, соединяющего крыло с главным корпусом поместья. На каждой из картин были изображены молодые женщины в строгих темных платьях. Их нежные лица светились от тоски, а лунный свет, льющийся из панорамных окон серебрил застывшие в их глазах слезы.

Девушки были чем-то неуловимо похожи между собой, и все вместе эти картины походили на единую коллекцию, объединенную общей идеей. Вероятно, все они принадлежали кисти одного и того же мастера.

Я подошла ближе к той из картин, которая выглядела наиболее тусклой, и присмотрелась. Но стоило мне зацепиться взглядом за жемчужный браслет, выглядывающий из-под длинного широкого рукава девушки, как я больше ничего не видела и ни о чем не могла думать. Потому что мысленно вновь вернулась в свой сон.

Дядя Дориан сказал, что вампиры не видят сладких грез или пугающих кошмаров. Лишь утешения и предостережения, посланные богиней ночи. И лишь тогда, когда магия изматывает их до предела.

Всего одного превращения оказалось достаточно для того, чтобы я испытала это на себе.

Но чем же был мой сон?

Если бы я только увидела Артура, я бы без сомнения посчитала этот сон утешением. Но тем мужчиной не мог быть Артур. Артуру не нравился жемчуг. В роду Ларри тот был на плохом счету.

Их семейная легенда гласила, что однажды в бабушку Артура влюбился морской дух.

Когда она была молодой, и у нее ещё не было детей, а муж долго не возвращался из плавания, она каждый день ходила на причал и подолгу стояла на нем, вглядываясь вдаль.

И со временем стала ощущать чей-то тяжелый взгляд, направленный на нее из холодной темной воды, укрытой морской пеной.

А потом одной холодной ночью дед Артура наконец не постучался в дверь родного дома. Его нежный голос звал жену, умоляя открыть дверь. Разбуженная этим стуком и окрыленная радостью от того, что он вернулся домой, бабушка Артура сбежала вниз по лестнице и уже готова была распахнуть дверь, но, посмотрев в окно, увидела, что на улице бушует страшная буря.

Какой же силы должен был быть шторм на море? И в такой ужасный шторм корабль решился приблизиться к берегу?

Невозможно.

Разве смог бы ее любимый вернуться к ней в такой день?

Нет, нет и нет, за дверью совершенно точно был кто-то другой.

Бабушка Артура очень испугалась в ту ночь.

Догадавшись, что она раскусила его обман, морской дух принялся свирепствовать. Он то плакал, признаваясь ей в любви, то злился на нее за жестокость и черствость, упрекая в хладнокровии и равнодушии, то угрожал, обещая отыскать ее мужа в открытом море и пустить его корабль ко дну. Он сказал, что за все пролитые им из-за разбитого сердца слезы бабушке Артура придется заплатить.

Но он так и не смог войти в дом, и утром на крыльце о его присутствии напоминали лишь несколько тусклых жемчужин. И даже они испарились уже к следующему утру.

Дед Артура благополучно вернулся домой, а морской дух больше не напоминал о себе и не искал бабушку Артура, но с тех пор, стоило кому-то из семьи Ларри взять в руки жемчужное украшение — с ним непременно случалась беда.

Поэтому Артур бы ни за что на свете, даже в загробном мире не надел бы жемчужной броши.

Это был не он. Но, если не он, то кто? Было ли это предупреждением от богини ночи? Кого в таком случае мне следовало остерегаться?

Мое внимание привлек раздавшийся слева протяжный скрип. В самом конце коридора, перед лестницей чуть приоткрылась небольшая практически полностью сливающаяся со стеной дверь. За ней оказалась небольшая комнатка, отведенная под художественную мастерскую. Вот только выглядела та совсем заброшенной. Мольберт покосился, тюбики с краской, сваленные кучей на столике у дальней стены, покрылись пылью, а кисти выглядели столь потрепанными, что никто не рискнул бы ими рисовать.

Немного постояв в этой комнатке, задержавшись из-за щекочущего чувства в сердце, я все же так и не смогла объяснить даже самой себе, что именно казалось мне таким тревожным в этом месте, и поскорее пошла прочь, плотно прикрыв за собой дверь.

Может, мне просто тяжело было смотреть на чужие следы, постепенно исчезающие в пыли. Когда-то кому-то здесь нравилось рисовать.

Но этого кого-то здесь больше не было.

Столовая оказалась светлой и просторной, выдержанной в голубых тонах. Ее украшали вазы с цветами и причудливые статуи животных. Овальный стол в центре комнаты был не таким большим, как я ожидала. Вокруг него помещалось всего шесть стульев.

Но даже так некоторые из них пустовали.

Моего прибытия ожидали всего два человека, и атмосфера, которую создавало их присутствие, совсем не подходила яркости помещения. Они выглядели так, словно поссорились прямо перед тем, как я вошла, и теперь не желали разговаривать друг с другом. Даже не смотрели друг на друга. Что же произошло? Еда уже стояла на столе, так что я просто заняла стул, находящийся на достаточном расстоянии от них обоих.

Заметив меня дядя Дориан попытался натянуть на лицо улыбку.

— Рад, что ты все же спустилась к нам. Блюда только что подали. Если захочешь чего-то еще, говори. Я не был уверен в том, что именно тебе нравится.

Я тоже натянуто улыбнулась, не отрывая взгляда от стола. Мне нравился зефир. Запеченный сладкий картофель. Яблочный сок. Ничего из этого на столе не было. Ничего из этого мне не удалось бы съесть уже никогда. Жидкость в чашках. Мясо на тарелках. Высушенные бордовые цветы на шпажках. Даже похожие на пастилу плитки в хрустальных вазочках. Все за этим столом едва ощутимо пахло кровью.

— Тебе понравилась комната? Не слишком темная? Или, может быть, маленькая? Если тебе неуютно, я подыщу что-нибудь другое.

— Не нужно, — я покачала головой, эта комната была куда больше, чем та, что принадлежала мне в родительском доме. — Все хорошо. Очень красиво. Там раньше жил кто-то другой?

В больших поместьях комнаты, в которых никогда никто не останавливался, не были редкостью. Даже целые этажи могли пустовать. Но южное крыло, несмотря на пыль в некоторых углах, таким не выглядело.

— Да. Твоя мать.

— Значит, и мастерская принадлежала ей? — поинтересовалась я.

Дядя Дориан нахмурился.

— Мастерская?

— Мастерская возле лестницы. С мольбертом. В коридоре с картинами плачущих девушек. Их она нарисовала? Не знала, что мама любила рисовать.

— Розалия, в южном крыле нет никаких картин или мастерской, — уверенно сказал дядя Дориан. — Даже если что-то и было раньше, Ровенна все забрала с собой, когда сбежала из дома.

Я вздохнула.

Там все до такой степени покрылось пылью, что он туда, наверное, очень давно не заходил. Не удивительно, что он не помнил.

Слева от меня раздался смешок, и выражение лица дяди Дориана мгновенно посуровело. Все его внимание переключилось на молодого человека, сидящего с нами за столом. Должно быть, он был не старше меня. Точно не старше Артура. А может и нет. Истинный возраст вампиров был огромной загадкой.

У насмешливого господина были столь же темные, как и у дяди Дориана волосы. Темные глаза, скрытые за круглыми очками в позолоченной оправе. Высокомерие, дрожащее на кончиках длинных пальцев, крутящих серебряную вилку, было необычайно отталкивающим.

— Мне кажется, ты забыл представиться прежде, чем что-то говорить, Кристофер, — сердито сказал дядя Дориан.

И за столом повисла неловкая тишина.

Глава 5

Упрек дяди Дориана прозвучал как колокол на пустом дворе. Своевременно, но бестолково. Ночью, когда весь мир убаюкан в люльке снов, кто, кроме звонаря и небес, в силах внять его громоподобному звону? Только в сердце бодрствующего эта суровая музыка способна пробудить дрожь вины. И только того, чей слух способен уловить ее, она наделена властью пожурить и ущипнуть за щеки, оставив на месте тонких лишенных человеческого тепла пальцев бледно-красные пятна стыда.

Тот, кого дядя назвал Кристофером, услышав укоряющий звон, притворился глухим и спящим.

Он бросил мне улыбку. Острую как порез от бумаги. Слабый, но неожиданный, незаслуженный и оттого еще более обидный. Рассеченная кожа всегда болит так, что на глаза наворачиваются слезы. Но только поначалу. Всякая боль притупляется, если ты чувствуешь ее постоянно.

А я чувствовала.

Кристофер, наверное, не знал об этом, откуда бы ему знать, но я давно уже привыкла к тому, что мне нигде не рады.

Он ни капли не удивил меня подобным отношением.

Госпожа Ларри с самого начала смотрела на меня так, словно я была ободранной дворнягой, которую горячо любимый сын притащил с улицы, заверяя всех вокруг в том, что она бесценна и очень ему дорога. Из жалости. Из любопытства. Потому что нянечка переусердствовала, воспитывая в нем сочувствие ко всему жалкому и никчемному. Досада в глазах госпожи Ларри дрожала как кипящая вода. Но в слова она допускала лишь смирение. И его мягкая прохладная рука ласково накрывала ожог даже тогда, когда я знала, что именно за ним стоит. У всякой забавы есть свой срок, а сердца детей жестоки, потому что они еще не осознают того, как ценен каждый его удар. Госпожа Ларри готова была на время спрятать недовольство, как кошки прячу когти, когда они сыты, обласканы вниманием и просто хотят спать. Она ждала и верила, что рано или поздно я надоем Артуру.

Но так и не дождалась.

Эта мысль отчего-то не принесла мне злорадного удовлетворения.

Даже, если это было унизительно и несправедливо, я бы предпочла уступить ядовитым надеждам госпожи Ларри, если это означало, что хотя бы одна из нас не потеряет Артура.

Я больше не могла плакать, и от этого было как будто бы лишь тяжелее.

Отношение Арианы делало меня посмешищем, а длинный лживый язык Анжелики — последней в списке тех, чьей компании были бы рады на чаепитии.

Если бы в доме дяди меня ждал другой прием, если бы мир вдруг повернулся ко мне своей мягкой стороной только потому, что прямо сейчас я ни в чем так не нуждалась, как в утешении, это заставило бы меня растеряться куда сильнее.

Кристофер промокнул и без того сухие губы салфеткой, поднялся из-за стола и, так и не проронив ни слова, зашагал прочь из столовой. Он сделал всего несколько шагов, и водоворот теней, темных лент из прозрачного дыма, всплеск магии, красивой, но неаккуратной, как обтрепанный край старого пальто, обнял его со всех сторон, закрутил и унес прочь как унес бы грозовые облака ветер, испугавшийся раскаленного летнего солнца.

Глаза дяди Дориана подобно тому самому солнцу полыхнули обжигающим огнем недовольства.

А я ощутила лишь легкое разочарование из-за того, что не смогла в полной мере удивиться. Кристофер был воплощением нового таинственного мира, полного загадок и тайн, но продемонстрированное им хорошо знакомое мне пренебрежение низводило все величие волшебства ночи в его исполнении до ярмарочного фокуса, построенного на обмане и ловкости рук.

Невидимые слуги подхватили блюда и приборы Кристофера и унесли прочь. Легкие и незаметные, словно сотканные из воздуха. Кому принадлежала магия, сотворившая их? Дяде? Или Кристоферу? Как знать. Они очень хорошо знали его характер, и, судя по их реакции, не стоило рассчитывать на то, что он вернется.

— Прости за это, — сказал дядя Дориан. — Позже я поговорю с ним. Ему следовало вести себя прилично. Я заставлю его извиниться за столь неподобающее отсутствие манер.

Он не смотрел на меня, словно ему было неловко из-за произошедшего, так неловко, что он не знал, куда себя деть. Побарабанив пальцами по столу и сердито поджав губы, он наконец взял в руки приборы и принялся методично разрезать лежащий перед ним на тарелке стейк. На аккуратные ровные части. Лишь для того, чтобы отвлечься. Безо всякого намерения это съесть.

Я не просила об этой неловкости. Мне не нравилось, когда кто-то брал ответственность за чужую грубость на себя.

— Он как будто бы ожидает, что извинятся перед ним, — отметила я, надеясь на то, что эмоции уступят место фактам, я бы предпочла объяснения, а не извинения, в извинениях нет ни помощи, ни надежды, это просто слова. — Это похоже на обиду.

— Ему не на что обижаться, — возразил дядя Дориан, нож прошелся по тарелке с резким скрипом, пробирающим до костей.

Возможно, дядя Дориан в это верил. Но это вовсе не означало, что он не мог ошибиться. Чванливая надменность Кристофера напомнила мне то снисходительное раздражение немногих университетских друзей Артура, с которыми мне не посчастливилось познакомиться однажды, когда я ждала его после экзамена возле ворот университета, разлившееся по их лицам, когда он меня представлял. Оно сквозило в каждом их выдохе и в каждом вдохе, и бесполезно было просить их избавиться от него, отбросить в сторону, снять, как при знакомстве снимают шляпу, потому что это было бы равносильно тому, чтобы попросить их перестать дышать.

Тогда я впервые поймала себя на странной мысли.

Я подумала о том, действительно ли я знала Артура так хорошо, как мне хотелось верить?

Нежный прекрасный цветок по ошибке способен вырасти на поле из сорных цветов. Но навсегда ли он останется собой? Вряд ли. Может быть, на сезон. А потом он все равно выродится и одичает. Станет таким же, как и все те, среди кого ему суждено цвести.

Это была недолгая мысль, и тогда я быстро о ней забыла.

Мне вообще не следовало так думать.

Тогда у нас с Артуром были планы, но у его друзей тоже были планы, и сквозящие в каждой их фразе, в каждом намеке, в каждом жесте и улыбке, не касающейся глаз, неприязнь и недовольство, те же самые, которые я увидела на лице Кристофера — они были похожи на цепкий колючий репей. Словно говорящий мне — я был здесь раньше, и потому это тебе стоит смотреть под ноги, чтобы ненароком не упасть и не пораниться.

Это было похоже на укус паука.

Пускай он и не способен прокусить кожу, одно лишь его намерение отравить вас, внушает опасение.

— Кристофер из тех, кто болезненно воспринимает появление в доме чужаков? — спросила я, посчитав, что верно поняла его реакцию.

— Уж если кто и чужак в этом доме, — сухо сказал дядя Дориан, — так это он.

Я взяла в руки бокал, покрутила и поставила обратно.

— Разве он не твой сын? — удивилась я.

— Нет.

Я могла только смотреть на дядю, в ожидании объяснений.

— Кристофер — мой ассистент, — объяснил он, отложив приборы в сторону, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Мой студент. Один из самых талантливых. Ему немного недостает дисциплины, конечно, ты и сама только что видела, но это поправимо, и в будущем он станет по-настоящему блестящим доктором. Возможно, куда лучше, чем я. С одной стороны, это немного пугает, мне завидно и грустно, но в то же время именно на это я и надеюсь. Что рано или поздно он меня превзойдет.

Это был отблеск неизвестной мне жизни дяди Дориана, мелькнувший в витраже, возле которого я остановилась. И, хотя соблазн был велик, я понимала, что столь сложную картину следует рассматривать по частям. Если попытаться охватить взглядом все разом, в глазах зарябит, и закружится голова.

— Это не объясняет того, почему он живет в твоем доме.

Дядя Дориан передал свою тарелку невидимым слугам, так ни разу к ней и не притронувшись.

— Он сын моих близких друзей. И, после того, как они оступились, я взял ответственность за заботу о нем на себя.

— Оступились?

— Нарушили наши законы.

— Те, которые не дают стать чудовищем? Как те, которые нарушила мама?

Дядя Дориан ничего не ответил, и по одному его взгляду я поняла, что не стоит продолжать этот разговор. Это очень ясно дало мне понять, что ответ на оба моих вопроса — да. И это делало Кристофера похожим на меня. Но вряд ли он сам так думал.

— Сколько ему лет? — спросила я.

— Двадцать шесть.

— А сколько ему было, когда его родители оступились?

— Шесть. Розалия, к чему эти вопросы?

Ни к чему. Просто моя догадка оказалась верной.

— Не заставляй его извиняться, — попросила я.

— Кого? Кристофера? — дядя округлил глаза от удивления. — Ещё чего не хватало, такое ему спускать. Ты его не знаешь, а я да. У него волчий нрав, он ужасно чёрствый. Только дай слабину, он искусает тебя до крови неприятными колкими фразами, и не поморщится. Не нужно его жалеть.

— Понимаю. Но все равно пожалею, — сказала я. — Потому что, даже если я не знаю его, я его понимаю. Он живет здесь двадцать лет. Вряд ли он считает, что он чужой в этом доме.

Наверное, это было глупо, но я не могла ничего с собой поделать.

— Ты не Кристофера, ты вот об этом вот пожалеешь, о своем решении, — пообещал дядя Дориан. — Вот прямо завтра и пожалеешь, я ручаюсь, что так оно и будет.

— А что будет завтра? — спросила я.

— Завтра я собирался познакомить тебя с городом, с некоторыми людьми, купить необходимые вещи. Да и на академические курсы для принявших наследие тебя не помешало бы записать. Но так уж вышло, что завтра я должен в срочном порядке явиться во дворец. Вызов от королевской семьи, сама понимаешь, проигнорировать его я не могу. Так что мне придется оставить тебя на попечение Кристофера. Заодно и посмотрим, как быстро ты поменяешь свое мнение о том, следует ему извиняться или нет.

— Посмотрим.

Неловко признавать, но дядя Дориан оказался прав. Вот только требовать извинений к тому времени, как я поняла это, все равно уже было поздно.

Глава 6

Когда я возвращалась в свою комнату, поднимаясь по лестнице, мне захотелось вновь взглянуть на мастерскую. Если она принадлежала матери, в ней должны были сохраниться ее следы. Отпечатки пальцев на неудавшихся полотнах, наброски, которые пришлось перечеркнуть, кисти, на которых засохли капли краски, которую она использовала последней. Даже если эти следы принадлежали призраку, звезде, рухнувшей в глубины темного неба, на моих глазах исчезнувшей в вечерней вспышке, я хотела ухватиться за эти следы изо всех сил и потянуть на себя в надежде на то, что их искры зажгут пламя, способное согреть мою печаль.

И не только мою.

Дядя Дориан не позволял утешать себя, но горькая задумчивость не покидала его лица даже тогда, когда он улыбался.

Вот только в южном крыле больше не было и следа мастерской. И портреты плачущих девушек, украшавшие коридор, тоже — исчезли.

***

Черная фигурка вороны вылетела из настенных часов и закаркала мне в спину, когда между мной и парадной дверью оставалось всего несколько шагов. Когда я обернулась, она уже скрылась за резными дверцами, сверкнув в их тени рубиновыми глазами, словно обещанием чего-то дурного.

Может, виной тому было само новое и незнакомое место, а, может, то, что привело меня сюда и без того большое несчастье, но я не могла отделаться от скребущегося внутри коготками котенка чувства тревоги.

Куда пропала мастерская?

Картины?

Может быть, дядя был прав, ничего этого здесь никогда не было, все эти девушки в жемчужных браслетах мне лишь приснились. Но что предвещал этот сон? Сны о жемчуге всегда предвещают слезы. Как глупо. Теперь я нее способна плакать. А, будь я все ещё в силах плакать, разве я и без того уже не выплакала бы все глаза?

Я посмотрела на циферблат.

Полотно едва заметно светилось нежным серебряным светом, мягким как шелк наволочек мягкой безопасной постели, и все же цифры с дрожащими завитушками выглядели так, словно хотели сбежать.

Такой теперь будет моя жизнь?

Тик-так.

Сколько не крутись — ты стоишь на месте.

Тени настенных ламп вытянулись и задрожали, словно пытаясь ухватить меня за подол, и, убегая от них, я переступила порог и оказалась снаружи.

Низкое небо было светлым от звёзд. Луна парила над миром как хрустальный кулон на тоненькой цепочке. Ветер был холодным, но это был приятный холод, как холод компресса, положенного на синяк, как мазь, которой обработали ссадину, чтобы она не болела. Так сладко пахло цветами, словно богиня ночи разбила флакон любимых драгоценных духов прямо в облаках.

Наступила полночь.

Кристофер стоял возле ограды, заложив руки за спину и устремив взгляд к звёздам. Он выглядел уставшим. На нем был уже другой, совсем не тот, что за ужином, костюм. Холодный отблеск темной зеркальной ткани делал его похожим на потустороннего привратника. Казалось, вот-вот подует ветер и развеет его искрящийся силуэт.

— Простите, — сказала я, поравнявшись с ним и остановившись напротив, но на расстоянии достаточном для того, чтобы не долетел плевок, — кажется, я заставила вас ждать.

В ответ я получила взгляд столь спокойный, что на какую-то долю секунды даже засомневалась, не почудилась ли мне та ядовитая неприязнь за ужином. Но нет. Столь же безмятежным, что и его взгляд, тоном Кристофер сказал:

— Не извиняйтесь. Я бы предпочел, чтобы вы и вовсе не пришли.

На языке горчило, и улыбка выглядела бы неуместной, но и обиды такая откровенная грубость не стоила.

Кристофер пытался побольнее задеть меня, но все его попытки были слишком очевидны и потому выглядели нелепо. Я, привыкшая к похожим на медленный яд насмешкам мачехи, издевкам Анжелики резким и сокрушительным как спущенная петля на идеально связанном свитере, и снисходительным ухмылкам госпожи Ларри, острым, как иглы, притаившиеся в обивке мягкого кресла, ощущала лишь недоумение.

К тому же, хотела я того или нет, мне было не обойтись без провожатого. И Кристофер, кажется, был единственным, кто согласился на эту роль вне зависимости от того, с каким ущербом для реквизита он намерен был ее исполнить.

За воротами нас не ждали ни автомобиль, ни экипаж. Лишь широкая темная аллея утопала в тумане, и деревья с острыми алыми листьями по обе стороны от нее несли свой почетный караул.

— Мне сказали, что вы предпочитаете пешие прогулки, — ответил на мою молчаливую заминку Кристофер, резво направившись вниз по улице и не оставив мне иного выбора, кроме как последовать за ним.

Единственным, кто мог сказать ему это, был дядя Дориан. И он, должно быть, также объяснил — почему.

Я не хотела вновь проваливаться в воспоминания, которые разрывали меня на части, и потому принялась отстраненно размышлять о том, что никто, похоже, не сказал Кристоферу, что честность привлекательна лишь тогда, когда она приятна. Неужели не нашлось ни одного человека?

— Ни одного, — внезапно улыбнулся он, почти искреннее, во всяком случае мне именно так показалось, и вместе с интересом к столь резкой перемене его настроения я ощутила досаду от осознания того, что плохо закрыла свое сознание, и теперь все мои горькие мысли, должно быть, текли прямо к ногам того, кто с радостью бы меня в них утопил. — Я не вожу знакомств с лицемерами подобного толка. Того же советую и вам. Хотя и понимаю, что это довольно сложно. Ведь всегда легче найти общий язык с кем-то близким по духу, не так ли?

А, может быть, и нет.

Уж если Кристоферу было известно, что творилось в моей голове, неужели он не мог придумать оскорбления получше и побольнее?

Мы вышли на набережную, с которой открывался вид на темное море, на скалы, среди которых сверкали башни дворца королевской семьи. Где-то там сейчас был дядя Дориан. А где-то глубоко под столь же темными и коварными водами — душа Артура. И, может быть, если я научусь говорить с духами, я смогу получить ее обратно.

Однажды он сказал мне, что всякое недопонимание можно разрешить словами. Он очень сильно верил в то, что людям просто недостает времени на то, чтобы поговорить друг с другом, отсюда и все проблемы.

И у меня, и у Кристофера времени было достаточно. И, даже если я не чувствовала ничего от его словесных укусов, ни боли, ни смущения, эти раны все ещё способны были однажды загноиться и принести беду. Я хорошо помнила, что то ограждение на мосту, которое снёс автомобиль Артура, выглядело очень крепким. Достаточно безопасным для того, чтобы не бояться быстрой ледяной реки по ту сторону.

Для этого разговора мне не нужно было даже открывать рот, достаточно было подумать, он все равно подслушивал, но я никогда никому не отказывала в вежливости.

— Вы не умеете или не хотите скрывать свою враждебность? — спросила я, в упор посмотрев на Кристофера.

Поддавшись влиянию момента он тоже шагнул к перилам и завороженно смотрел вниз. До тех пор, пока мой вопрос не заставил его дернуться от неожиданности и нахмуриться от недовольства.

— А есть разница?

— Да, — кивнула я. — Потому что, если вы не хотите, я это запомню.

— А если не умею, забудете? — весело спросил он, скрестив руки на груди.

— Тогда, — сказала я, — я запомню, что вы довольно жалкий господин.

Кристофер очень долго молчал, прежде чем наконец сказать то, что меня удивило:

— Да уж, вы и правда очень похожи на свою мать.

Дядя сказал, что Кристоферу двадцать шесть. Что ему было шесть, когда его родители оступились. Кристофер был старше меня на целых семь лет, и, если однажды он и видел мою мать, до того, как она сбежала из дома, из Объединенных королевств ночи в мир людей, он был ребенком.

И она была куда моложе.

Конечно, я сейчас была очень похожа на нее.

— Кажется, это единственное приятное, что вы сказали мне с момента нашего знакомства, — улыбнулась я.

Но Кристофер не улыбнулся мне в ответ.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Если думаете, что это комплимент.

Он скользнул взглядом вниз и в сторону. Развернулся и медленно пошел вперёд. И, пока я смотрела ему вслед, туман обволакивал его со всех сторон, словно обнимая и утешая, хотя кому тут ещё нужно было утешение, и кто кого задирал, меня вдруг посетила догадка.

Что, если неприязнь Кристофера никогда не была направлена лично на меня? С чего бы? Он меня не знал. Но один мой вид приводил его в ярость.

Потому что я была похожа на маму.

Родители Кристофера оступились. Так сказал дядя Дориан. И мама тоже оступилась. Так сказал дядя Дориан.

Что же случилось?

Я не знала.

Но, кажется, Кристофер — знал.