Этнофагия

Глава 1

Штиль. Город изнывал от жары и просил у моря пощады. И даже я, человек, нисколько не верующий в силу заклинаний, в какой-то момент безвольно присоединился к его мольбам. Желание отсеять больных и слабых, по-видимому, было основной движущей силой людей, разработавших парадную форму городской стражи Симпáна. Самый разгар лета, а я упакован в металлический шлем, кожаный нагрудник, нáручи от плеча до локтя, сапоги до колен, бронированную юбку и зелёный плащ из добротной тяжёлой ткани. В другой день можно было позволить себе облачение полегче, но сегодня мы встречаем важных гостей. Хорошо, что природа снабдила меня крепким здоровьем, иначе я бы давно спëкся!

В порту, несмотря на жару, царила страшная суета, а ночью город и вовсе будет стоять на ушах. Бухта кишела мелкими яхтами и лодчонками: со всех островов архипелага в Симпáн стягивалась богема - и всё ради пьесы, которую ставил в Амфитеатре первый в истории драматург нечеловеческого происхождения. Соберутся представители всех гильдий и объединений, а вместе с ними и самое разнообразное жульё. Событие это должно было произвести эффект культурной бомбы, ибо многие до сих пор считали искусство прерогативой людей. Насколько я понимаю свою работу, в такой день наша помощь должна пригодиться.

Лично меня определили в конвой таласанской делегации, чему я был несказанно рад, поскольку эти существа всегда вызывали у меня живой интерес. Возможность быть свидетелем необычных вещей, в принципе, была одной из причин, по которым я охотно терпел лишения, связанные со спецификой своей работы.

К вечеру непреклонная стихия, хоть и нехотя, но всë же подчинилась течению времени, и большое красное солнце опустилось за горизонт позади меня. Жара понемногу спала. Мягко гасли ярко голубые краски моря, и с ними померк золотой блеск песка. Безоблачное небо над Симпáном пронзали первые звëзды, в то время, как в порт прибывали последние важные гости из таласанской делегации.

Рабочие всех возрастов и мастей суетливо подвозили на причал специально оборудованные тележки с прозрачными бортами, в которых представители морского народа могли путешествовать по суше. Фамильяры, выбранные для их сопровождения, по случаю праздника украсили свои хвосты разноцветными бантами. Мне оставалось констатировать, что зверолюд за все сто пятьдесят с лишним лет сожительства с человечеством, так и не освоил концепцию высокой моды.

При помощи специальной "лапы" рабочие погрузили первого таласанца в тележку на электрическом приводе, едва не сбрасывая бедолагу обратно в воду. Мы не вмешивались в этот процесс и молча наблюдали за погрузкой. В девяти случаях из десяти - это основная деятельность городской стражи.

- Фу! Воняет, как будто кто-то сдох! - возмущается старший сержант.

Его звали Илья Лаврецкий. Роста в нём - метр шестьдесят пять, а гонора хватило бы на четверых урсов. Он был по-детски капризен и без конца грыз ногти, особенно, когда нервничал. За спиной его все называли Илюшей, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то обратился к нему подобным образом.

- Почему "как будто"? Здесь каждый день кто-нибудь умирает.

- Да, но воняет не поэтому.

Я знал, что он имеет ввиду. Следует признать, что зверолюду нужно сделать серьёзные шаги навстречу гигиене, особенно некоторым фамильярам. Но старший сержант не любил в них не только это. Илюша называл себя гуманистом третьей волны. Он только и ждал, чтобы кто-нибудь дал ему возможность поговорить о превосходстве человеческой расы. Особенно в день, когда его выбрали для сопровождения презренных таласанцев.

Поминая всё это, я воздержался от комментариев. Вообще, если я когда-нибудь хочу продвинуться по службе и стать сыщиком, то лучше мне помалкивать. Это не потому, что я думаю или планирую что-то крамольное. Нет. Всё это в прошлом, ибо принесло только боль и стыд. Теперь я в системе, необходимость существования которой для меня совершенно очевидна. Однако я по-прежнему старался быть честным - а это свойство официальные структуры категорически не поощряют. За три с половиной года бесплодных попыток получить повышение я хорошо уяснил этот факт.

- Воняет дохлой рыбой, Артём, - не унимался сержант. - Ты что, не чуешь?

- Привыкаешь, - с максимально безразличной миной сказал я.

Ненавижу таких, как он. Поступил на службу год назад, но уже стал моим шефом. Говорят, папа постарался. Но, с моей точки зрения, Илюша, как и любой хитрец и, к тому же, клеветник, вполне мог бы справиться с продвижением по службе и сам.

- И, по-твоему, это нормально? - спросил он, демонстрируя мне свои кривые зубы.

- Нормально ли то, что таласанцы пахнут рыбой? Вопрос риторический, - сказал я и тут же пожалел об этом.

- Пахнут! - воскликнул сержант. - Воняют, а не пахнут!

- Вы очень чувствительны, сержант, - заметил я. - Уверен, что это помогает в работе.

- Младший сержант Муромский, - процедил Илюша, особо выделяя мой низкий ранг. Ядом в его голосе можно было отравить крупное животное, но не меня. - Нельзя говорить то, чего говорить нельзя, понял меня?

- Нет, - честно ответил я.

- Вот поэтому ты и тянешь лямку столько лет, - сказал сержант. - Ты политический импотент.

Обвинение в политической импотенции со стороны человека, втихаря называющего представителей дружественной разумной формы жизни "рыбьими мордами" - это уже слишком, подумал я и сказал:

- По-моему, наши гости готовы.

Лаврецкий вытащил палец изо рта, сплюнул себе под ноги и небрежной походкой двинулся в сторону тележек с таласанцами. Около каждой из них стоял фамильяр. При взгляде на этих странных существ, отдалённо напоминавших образы из старинных сказочных книг, сержант поджал губы и нахмурился так, что у него сформировались надбровные дуги, от чего сам он стал похож на обезьяну.

Я следовал рядом и гадал, для кого он устроил этот спектакль? Оба мы знаем, что ему придётся вести себя вежливо. Город давно взял курс на мультикультурализм, и стабильные отношения, как с урсами, так и с морским народом и с фамильярами, невероятно важны для дальнейшего процветания архипелага - и всего человечества, коль скоро мы не знаем, живут ли люди где-то ещё. Как выразился на брифинге капитан Лебядкин: "Будете им хамить - придётся потом целовать их под хвост. Такая нынче политика". Сомневаюсь, что Илюша горел желанием исполнить нечто подобное.

Самоходные тележки, в которых перевозили таласанцев, были довольно массивными. По сути, это бассейн с небольшим количеством воды, оснащённый ходовой частью. Спереди находилось сидение для фамильяра, управлявшего тележкой при помощи руля и пары рычагов. Двигалась эта конструкция не быстрее пешехода, и у неё были очевидные проблемы с подъёмом в гору, но сегодня подобных задач никто и не ставил. Амфитеатр находится в десяти минутах ходьбы отсюда, а когда мы прибудем на место, заботливые рабочие отнесут дорогих гостей в специально оборудованную водную ложу.

Общение с таласанцами было затруднено тем, что человеческая речь им недоступна. Они всё прекрасно понимали, но сказать, к сожалению, не могли, поскольку дыхательные пути у них расположены на спине. Звуки, которые таласанцы издавали ртом, и близко не напоминали человеческую речь, но вполне позволяли им высказывать идеи любой степени сложности. Люди с большим трудом осваивали основы их необычного наречия, а вот фамильяры, напротив, оказались удивительно хороши и в распознавании речи морского народа, и в переводе её на человеческие языки, с которыми у этих сообразительных, но наивных созданий, также не было никаких проблем.

Так и повелось - за каждым прибывшим на сушу таласанцем закрепляли фамильяра, который выполнял роль слуги и переводчика. За такую работу могли и убить - настолько хорошо им платили. Тем из них, кто не знал языков, оставалось служить урсам, как это исторически сложилось, или же работать на людей - слугами, курьерами, разнорабочими. Среди них было немало жуликов всех весовых категорий, но редкий фамильяр занимал хоть сколько-нибудь значимую должность в Альянсе архипелага. Пожалуй, я мог бы пересчитать их по пальцам одной руки. Поэтому, наверное, старший сержант, искренне презиравший таласанцев и урсов, но всё же вынужденно считавшийся с их силой, к фамильярам показательно и неизменно относился, как к самым что ни на есть тупорылым животным.

- Слышь, псина, - сказал он, когда мы приблизились к процессии. - Вы готовы?

Фамильяр фыркнул, запрыгнул на водительское кресло и испуганно кивнул. Его короткая шерсть была красивого серого оттенка. Приплюснутое лицо и круглая голова с высоким лбом выдавали в нём принадлежность к семье Чен. Он был одет в бежевый хитон из прямоугольного куска ткани, заколотый на его узких плечах медными пряжками и стянутый кожаным поясом в том месте, где у людей находится талия. Длинный лоснящийся хвост у самого основания украшал нелепый зелёный бант, заодно прикрывавший отверстие в хитоне. Поза фамильяра выдавала происходившую в нём вселенскую борьбу достоинства с напряжением. Таласанец, располагавшийся в бассейне позади него, вдруг громко застрекотал, но слуга почему-то ничего не перевëл, а вместо этого, наоборот, совершенно притих.

- Что он сказал? - грозно вопрошал Илюша.

- Ничего такого, что заслуживает вашего слуха, господин сержант, - ответил фамильяр.

- Это решать мне, - возразил Лаврецкий. - Ещё раз - что он сказал?

- Сущую ерунду, нелепицу...

- Отвечай, иначе пойдёшь работать на псарню! Будешь убирать дерьмо за своими безмозглыми предками до конца дней!

Фамильяр жалобно заскулил, поджав уши. Его большие круглые глаза и плоская морда выражали тяжкие внутренние муки. Он то и дело крутил головой, поочерёдно смотря, то на нас, то на таласанца, который в ответ снова что-то протрещал.

- Я жду, псина, - настаивал Лаврецкий.

Слуга потупил голову и наконец заговорил, глядя себе под ноги:

- Господин Рафаэль просит вас не называть меня псиной в его присутствии. Однако, по его словам, это оскорбляет не столько меня, сколько вас. Поэтому он также просит меня быть терпимым, если вы всё-таки продолжите попытки унизить собственное достоинство. Пока вы не ответили резче, чем следует, смею напомнить вам о декрете номер сорок два, запрещающем наказывать переводчика, как не наказывают и гонца, принёсшего дурную весть...

Когда фамильяр договорил, хвост его пришёл в движение, а глаза снова забегали от Илюши к таласанцу. Выслушав эту отповедь, старший сержант весь аж побагровел, но, к его чести, ничего не сказал. Вместо этого он дал мне знак, что будет замыкать шествие, и прошёл в конец процессии. Интересно, на ком и как он выместит злобу в этот раз?

Впрочем, нет. Совершенно не интересно. Гораздо интереснее без назойливого контроля со стороны Илюши перекинуться парой слов с таласанцем.

- Добро пожаловать в Симпáн, господин Рафаэль, - сказал я и отдал честь. - Младший сержант Артём Муромский к вашим услугам. Я отведу вас и вашу свиту в Амфитеатр, где вы будете находиться под покровительством господина мэра. Следуйте за мной.

Житель моря в ответ медленно кивнул. Илюша окликнул рядовых стражников порта и приказал им присоединиться к нам. Те встали по обе стороны от каждой из тележек (всего их было десять штук), и мы не спеша двинулись.

Грунтовая дорога постоянно поднималась чуть вверх, но не настолько круто, чтобы создавать серьезные неудобства для таласанцев. Несмотря на то, что основной поток гостей уже миновал, по пути мы встретили множество охотников до заработка - от бродячих торговцев артефактами до музыкантов и даже пары факиров. Всех их вежливо отстранили подальше от тележек, но последним я всё-таки бросил несколько бронзовых монет - приручение огня с детства кажется мне настоящей магией.

Местные зеваки глазели на наш обоз без особого интереса - в Симпáне находится постоянное посольство Талáсии, и здесь ими никого не удивишь. Чего нельзя сказать про жителей других островов, для визита на которые зверолюду требовалась виза и разрешение на работу. Получение сих привелегий было связано со значительными бюрократическими трудностями. Симпáн в этом плане стал чистой воды социальным экспериментом - котлом, в котором добровольно и по принуждению варились вместе представители нескольких разумных форм жизни. Горожане, а особенно наш мэр, очень гордились таким положением вещей. Но надо сказать, что их точку зрения разделяли далеко не все жители Альянса.

Не дожидаясь, пока я придумаю повод для разговора, Рафаэль задал вопрос первым. Фамильяр озвучил его мысль прямой речью:

"Что вы думаете о пьесе, которую мы сегодня будем смотреть?"

- А при чём здесь я?

"Ну я же вас спросил, значит, при том".

Я усмехнулся. Легко соскочить с острой темы не получалось. Помолчав в раздумьях, я сказал:

- Ведь только сегодня премьера. Что можно сказать о произведении, не посмотрев его?

Таласанец снова что-то прочирикал, но фамильяр промолчал. Я не стал уточнять, о чëм была речь, а вместо этого задал встречный вопрос:

- А что вы сами думаете об этом?

"Я думаю, что урсы не обделены чувством прекрасного, однако человека или таласанца в драматургии ему не превзойти. Даже фамильяры гораздо тоньше чувствуют социальные мотивы. Однако, посмотрим. Вы верно сказали, что сначала мы должны увидеть результат, а уж потом выносить суждение. Надеюсь, мы сможем обсудить эту пьесу после премьеры, на обратном пути".

- Я тоже на это надеюсь, - сказал я и больше не проронил ни слова до самого Амфитеатра.

Каждый раз при общении с ними у меня возникало такое странное зловещее чувство, будто я говорю с ожившей куклой. Я всегда успешно подавлял в себе это ощущение, но вполне могу понять, что происходит в душе тех, кто на это не способен.

Таласанцы, в отличие от урсов и фамильяров, по-настоящему чужды нам. Их территории имеют ещё одно пространственное измерение, вследствие чего мышление морского народа порой трудно постижимо для детей суши. Судя по всему, они произошли от дельфинов. Их морды были не такими вытянутыми, а в передних плавниках имелись самые настоящие локти, но сомнений в их родословной возникнуть не могло.

История нашего с ними сотрудничества довольно интересна, если не сказать - удивительна. Первые триста лет после Коллапса остатки человечества были слишком озабочены выживанием за пределами ставших непригодными для жизни материков. Великая Хворь охватывала любого человека, который высаживался на большую Землю, и никто до сих пор не знает, как с ней бороться. Многочисленные экспедиции, организованные смельчакам и героями, все до единой сгинули, поэтому покорение старого мира было отложено до лучших времён.

Говорят, что Коллапс произошёл очень быстро - за считанные месяцы не стало почти всего человечества и большей части млекопитающих. Выжили лишь те, кто достаточно долго дрейфовал в море, а затем высадился на островах греческого архипелага. За первые триста лет последние люди смогли построить здесь островной Альянс и частично восстановить цивилизацию, постепенно нарастив свою численность до примерно ста семидесяти тысяч человек.

А затем пришли они - мутировавшие потомки морских животных, учредившие свой первый подводный город на месте затопленной Венеции. Люди быстро наладили с ними взаимовыгодный обмен ресурсами и артефактами. Не успел улечься первый культурный шок, как спустя пару десятков лет, таласанцы отбуксировали в бухту Симпáна судно, кишащее существами, будто бы сошедшими со страниц детских книг. Это были урсы и фамильяры - животные, ставшие разумными вследствие какого-то загадочного эксперимента или явления природы. Они бежали с материка в поисках спасения от агрессивной фауны, занявшей место вымерших во время Коллапса видов. К счастью, они оказались невосприимчивы к Хвори и не являлись её носителями, поэтому после длительного карантина, гости архипелага заселили Симпан. С тех пор прошло несколько поколений, и зверолюди постепенно ассимилировались среди людей, перенимая нашу культуру и язык и, как будто, становясь всё более человекообразными с каждым следующим поколением.

Немудрено, что насчёт всего этого существовало огромное множество мнений, в том числе и непримиримых. За годы службы в городской страже я хорошо изучил их все, и мог с уверенностью сказать, что ни одна из группировок не смогла прийти к непротиворечивой позиции. Это и не удивительно. Наверное, вообще все существа во вселенной являются носителями греха предубеждения. Жаль только, что знают об этом далеко не все.

Так за праздными размышлениями я и не заметил, как мы миновали базарную площадь, обошли с правой стороны парк с городской ратушей и наконец вышли по широкой дороге, освещённой фонарями, к Амфитеатру, чей величественный вид должен был напоминать людям о том, что человечество снова встало на путь покорения Земли. Его высокие стены были построены из каменных блоков, скреплённых между собой по древней технологии - без использования раствора, но его просторные арки светились электрическими огнями. Амфитеатр окружали высокие платаны с голыми белыми стволами и раскидистыми кронами. Порой, гуляя здесь поутру, когда никого нет, я ощущал себя персонажем из сказки.

На главном входе таласанцев принял местный персонал. Нам же заранее было приказано по прибытии занять посты для усиления охраны высокопоставленных лиц, что мы и сделали.

Трибуны Амфитеатра были разделены на несколько уровней. Верхний был предназначен для тех, кто побогаче, а нижний - для всех остальных. Общая вместительность площадки была не так уж и велика - всего-то пара тысяч сидячих мест.

Нас с Илюшей определили в сектор, в котором сидели представители гильдии юристов. Не в последнюю очередь это случилось благодаря его великосветскому папе. Наверное, снова хочет преподнести своему нерадивому сынишке какой-нибудь ценный урок - желательно на глазах у сослуживцев. Насколько я понимаю, садизм и пренебрежение чужим мнением - это у них семейное.

И, словно в подтверждение моих мыслей, Лаврецкий старший, завидев нас, встал со своего ложа и, вытирая руки о просторную пурпурную накидку, провозгласил:

- А вот и он - гордость матери, но не отца! Пришёл защищать нас, сынок? Вот, что бывает, когда плохо учишься. Ну-ка, дай-ка посмотреть, начищены ли до блеска твои сапоги... Я всегда говорил, что по ботинкам о человеке можно узнать очень многое.... Ну вот, что и требовалось доказать.

Раздались отдельные смешки его прихлебателей. Илюша стоял молча и краснел. Мне даже стало его жалко. Чуть-чуть.

На улице совсем стемнело. Прозвенел первый звонок. Подготовка к представлению займет ещё минут двадцать. Здесь, под деревянной крышей в свете дорогостоящих электрических ламп царит необычайное возбуждение. Последний месяц мэр только и говорит, что об этой пьесе, поэтому все крупные объединения прислали своих представителей. Жрецы обосновались по правую руку от ложи мэра, расположенной напротив сцены. Правее них уселись торговцы, разодетые в дорогие льняные ткани пёстрых оттенков, а ещё дальше находится ложа таласанцев, снизу от которых терпеливо выжидают урсы. Даже инженеры выделили средства на несколько билетов для своих представителей, хотя и обошлись дешёвыми местами.

Рядом со мной же собрались самые отъявленные слуги культа словесной эквилибристики. Беседы этих людей изобиловали ядом и туманом, но порой были весьма интересны. Я занял свою позицию у входа в их ложу и сделал вид, что меня не существует. Илюша встал подле своего отца, вернувшегося на своё место, и снова принялся за свои ногти - воистину, островок стабильности в море сегодняшней неопределённости.

Массивную голову Степана Лаврецкого венчала блестящая лысина. Оставшиеся жидкие седеющие волосы свисали до его заплывших от лишнего веса плеч. Казалось, что кто-то слизнул растительность с его макушки, а остальное господин адвокат просто забыл сбрить. Что ж, у богатых свои причуды. Определённо такая причёска делала его невероятно узнаваемым. Уверен, что это было осознанно. Суд - полноценное шоу со всеми вытекающими, поэтому повадка и внешний вид старшего Лаврецкого были тщательно откалиброваны. Несмотря на свою тучную фигуру, он твёрдо держал осанку и вообще, при некоей своей экстравагантности, выглядел внушительно и статно. Когда глава семейства слушал кого-либо, лицо его выражало лишь бесконечное недоверие, а когда говорил, то его непреклонный тон и низкий бархатный голос делали всë сказанное гораздо убедительнее, чем оно было на самом деле.

Степан Андреевич, разумеется, знал о себе всё это и активно этим пользовался. Между прочим, его семья содержит множество разнообразных животных на своих фермах, в том числе и в научных целях. Не удивлюсь, если господин адвокат отрабатывает на публике какие-нибудь тайные приёмы дрессировки. Уж больно замечательная чепуха находила у людей отклик, будучи вложена в его уста.

- Вот послушай мою историю, - сказал Степан Андреевич, беспардонно перебивая Ямáду, который в этот момент, активно жестикулируя, что-то рассказывал остальным. - Извини, Такáси. Это как раз о том, что ты говорил. Так вот, послушайте. Третьего дня заявляется в суд некий Евстигней Платонов. Заявляется не просто так, разумеется, а с требованием, притом довольно экзотичным. Дескать, его отец нанял поденщика для строительных работ на участке. Тот в процессе употребил лишнего и после небольшого чисто бытового конфликта посадил фамильяра, служащего в доме, в яму, после чего благополучно его там забыл и вернулся к работе. Через три дня, когда отец упомянутого Евстигнея сунулся в яму, то обнаружил там окоченевший труп своего любимого слуги, чем конечно же был весьма огорчён. В результате виновника бросили в ту самую яму и оставили его там ровно на три дня. Казалось бы, справедливо, но поденщик-то возьми, и умри, от самой обычной жажды. Требование же Евстигнея заключалось в том, чтобы его отца судили за убийство. В свою защиту он привлёк всю мощь общественного мнения - на его стороне выступали жрецы Всеединства, члены сообщества матерей и профсоюза вольнонаёмных рабочих, и черт-те кто ещё. Отец же вышеозначенного неблагодарного отпрыска нанял одного только меня. Кто скажет, за счёт чего я победил?

- Очевидно, что вы были умнее, Степан Андреевич, - вбросила из дальнего угла Наташа Кирсанова - известная интриганка с внушительным бюстом.

- О, нет, моя дорогая! Разве можно быть умнее жреца? Разве можно знать о морали больше тех, чья работа - наставлять нас и вести нас на пути к благочестию? Нет и ещё раз нет. На этом поле я бы проиграл. Я не стал спорить с ними о богоугодном и благочестивом, а вместо этого сначала подумал о мотивах истца. Почему Евстигней делает то, что он делает? Неужели он и впрямь так озабочен вопросами божественной морали, что способен посадить своего собственного отца? Отвечаю вам - нисколько нет. Евстигней просто-напросто задумал прибрать к рукам ферму своего родителя. После небольшого расследования, выяснилось, что именно он подговорил поденщика запереть фамильяра в яме, и именно он отключил воду, подведëнную туда моим клиентом из колодца. Таким образом обвинение было выдвинуто со злым умыслом, что согласно многочисленным прецедентам принято трактовать в пользу обвиняемого. И уаля - мой клиент на свободе, в то время, как Евстигней лишён наследства и отправлен добывать соль. Мораль сей басни такова - не бывает идеальных людей. Если кто-то пытается судить с позиции глобальной справедливости, всегда проще доказать, что этот человек сам несправедлив, чем оспорить его требование. Учитесь, пока я жив. Эй, фамильяр! Вина всем за мой счёт!

Раздались жиденькие аплодисменты. Я не испытывал и капли приязни ко всем этим людям. Хотя, к чёрту эвфемизмы! Их довольные сытые рожи, их уверенность, их помешанность на себе и их псевдоинтеллектуализм - каждая деталь их лживого бытия была мне глубоко противна. В молодости я участвовал в студенческом бунте, направленном против гильдии юристов. Тогда дело закончилось совершенно необязательной трагедией, из-за которой капитан до сих пор испытывает сомнения в моей лояльности, а все мои бывшие друзья-бунтари считают меня предателем.

Но, если честно, мне плевать и на тех, и на других. Я изменился и понял, чем правда отличается от истины. В правду верят, а истина - реальна. Мои соратники хотели совершить доброе дело, а в итоге убили невинного человека, находящегося при исполнении. Их правда была про жизнь, но истина оказалась про смерть.

Сегодня, спустя почти шесть лет с тех пор, я пытаюсь жить по другим правилам. Я понимаю, что гильдия юристов является важным противовесом другой фракции, к которой я, к слову, питаю ещё меньше приязни. Речь конечно же про жрецов Всеединства. И, хотя правдой было бы утверждение, что и те, и другие - мошенники, но следует признать, что в их спорах иногда рождается истина. А для меня, как и для системы в целом, безликая и слепая истина всегда предпочтительнее любой доброй правды и уж тем более прекрасной лжи.

Именно поэтому я молча занимал своё место и делал свою работу вместо того, чтобы выхватить меч и разрубить всех этих людей пополам, погибнув затем от многочисленных ранений. Нет. Терроризм - явно не для меня. К тому же, в архипелаге встречаются существа пострашнее богатых демагогов. Убийцы, насильники, грабители и разбойники - именно они-то и являются злом в самом привычном смысле этого слова. И его никогда не убудет.

Возможно вам кажется, что я слишком много рассуждаю, но поверьте мне, такова уж профессия стражника. Мы умеем быть начеку, находясь при этом внутри собственной психической реальности. Отсутствие этого навыка, пожалуй, делает человека непригодным к несению нашей службы.

Что ещё пригодилось бы любому стражнику - так это бесконечный мочевой пузырь. Я попросил младшего по званию подменить меня и спустился с трибуны, в общественный туалет, устроенный в виде наклонного канала вдоль стены подвального помещения. Когда я поднимался обратно, то осознал вдруг, насколько голоден. В принципе, я ничего не потеряю, если пропущу первые пару минут представления. В противном случае полуторачасовое стояние с пустым желудком в окружении всех этих замечательных личностей, могло привести меня к нервному срыву.

Я свернул на улицу и бодрым шагом двинулся в сторону палаток с уличной едой. Сейчас здесь не слишком людно, ведь пьеса вот-вот начнётся. Только шныряют из одного тёмного угла в другой торговцы краденым. Но мне не до них. Я вполне заслужил свою лепёшку с мясом. А лучше - две. Жалко, что нельзя отполировать результат пивом или вином, но я обязательно позволю себе это чуть позже, когда скину плащ в караульной.

Зайдя под навес, я подобно хищному животному бросился к шашлычнику, давясь слюной, сделал заказ и бросил на стол серебряную монету. Только после этого я из профессиональной этики окинул взглядом посетителей. Атмосфера здесь царила мрачная. Единственная электрическая лампа находилась на стойке по центру шатра. В мангале потрескивал раскалённый докрасна уголь. В дальнем углу стояли у круглой деревянной стойки и пили пиво двое типов, одетых в закалённую морскими ветрами одежду. Они покосились на меня, но сделали вид, что им всё равно. Я взял их на заметку и повернулся обратно к бару, снимая ненавистный шлем.

На раздаче стоял Вольдемар. Выглядел он как и все урсы - говорящий мишка с чуть более цепкими лапами, более плоской, прошу прощения, мордой и более развитым плечевым поясом, чем у предка-медведя. На нём был надет замаслянный тряпичный фартук неопределённого цвета.

- Большой день для вашего народа, - сказал я, только чтобы отвлечься от чувства голода, пока собирают моё блюдо.

- Ты же знаешь, мне чужие лавры ни к чему, - ответил урс утробным басом. - Не будь я Вольдемар. К тому же билеты уж больно дорогие. Три золотых! На это можно неделю жить.

- Это да, - ответил я. - А что говорят те, кто при деньгах?

- А что тут можно сказать, Артём? - спросил Вольдемар, ставя передо мной миску с лепëшками и стакан компота. - Зверолюд играет человека - шутка ли? Да двадцать лет назад такое нельзя было и вообразить. А теперь у нас не только шерстяной актёр, но и режиссёр. Задницы взорвутся - это всё, что я знаю. Если честно, не уверен, что это то, что нам сейчас нужно.

- Полнофью фофлафен!

- Приятного аппетита.

- Шпахыба.

Быстро покончив с едой, я запил её добрым стаканом компота и, водрузив шлем обратно на голову, поспешил вернуться на пост. Напоследок я ещё раз глянул на пару незнакомцев в углу. Один из них показался мне до боли знакомым, но я, хоть убей, не мог вспомнить обстоятельства, при которых мы встречались, да и разбираться с этим не было времени.

Аккурат под третий звонок, я занял свою позицию в ложе, где обнаружил, что у Степана Андреевича посетитель. Я стоял довольно близко и обильно потел после плотного ужина. В общем шуме зала мне было отчётливо слышно каждое их слово.

- Глупцы! - возмущался гость. Его лицо скрывал капюшон. - Они и впрямь надеятся, что люди валом повалят на трибуны и будут платить свои кровные за представление, в котором между нами и зверолюдом нет различий? Их целью должен быть заработок денег! Ставка на иллюзии никогда не приводит к обогащению!

- Жрецы бы поспорили с вами, - заметил Лаврецкий старший.

- Туше, - ответил мужчина. - Но я вынужден думать наперëд. Когда эта, с вашего позволения, пьеса, провалится, в чëм я уверен более, чем наверняка, то руководство не сможет выплатить нам долг - колоссальный, между прочим, долг. Всё, чего я прошу сейчас - это иметь ввиду нас при составлении своего графика на ближайшее время.

- Я учту вашу озабоченность, господин Штольц, - ответствовал адвокат. Услышав свою фамилию, гость вздрогнул. - А сейчас давайте лучше посмотрим непосредственно на предмет ваших опасений. Быть может, всё решится ещё до того, как представление закончится.

- Именно поэтому я и взял билет в вашу ложу, - сказал Штольц. - Время, знаете ли - ценнейший ресурс.

- О, уж я-то знаю, могу вас заверить, - в голосе Лаврецкого появилась напряжённая нотка. - Поэтому давайте всё-таки помолчим.

Его предложение было принято без дальнейших замечаний. Вскоре зал притих, а фамильяры притушили свет везде, кроме сцены, построенной посреди арены. Поскольку представление можно было смотреть только с одной стороны, задняя часть амфитеатра пустовала. Таким образом в зале было всего около тысячи человек, плюс прислуга и охрана. Все они затаили дыхание в ожидании представления, которое должно изменить правила театрального дела. Вступил с заглавной темой разношерстный оркестр, расположенный за сценой, упал занавес, актёры начали играть свои роли.

То, что чуда не произошло, стало понятно в первые же пятнадцать минут - любому человеку, который имеет хоть какое-то отношение к искусству. Странно слышать это от стражника, но в юности я баловался героической поэзией, весьма популярной у моих однокашников, а также состоял в академическом драмкружке, поэтому сказать, что у меня нет вкуса, нельзя.

И, о, боги, это было ужасно. Ужасно само по себе - безотносительно острых вопросов, которые произведение порождало своей социальной тематикой и попутным нарушением всех устоявшихся общественных норм. Уверен, что Вольдемар, захоти он стать драматургом, создал бы более удачную картину, чем то кошмарное нагромождение пафосных перлов и противоестественных решений, свидетелями которых мы стали. Клянусь, я бы покончил с собой, если бы оказалось, что автором сего опуса оказался я. Это было настолько плохо, что мне и спустя время причиняет физическую боль попытка изложить словами его суть. Честно говоря, зная урсов, я был готов к тому, что скорее всего людям придётся проявить сноровку, чтобы полюбить эту пьесу - было бы желание. Но даже у меня, человека весьма дружного со зверолюдом, такое желание могло бы возникнуть разве что под пытками. Можете себе представить, что происходило с менее благосклонно настроенной публикой.

Штольц покинул ложу первым. Напоследок он кивнул адвокату Лаврецкому, и тот ответил ему тем же. Лицо Степана Андреевича украшала загадочная ухмылка, природу которой я установить не смог. От мыслей об этих двоих меня отвлекли звуки, идущие со сцены.

Первый помидор прилетел в голову главному герою фамильяру в тот момент, когда он признавался в любви прекрасной даме. По сюжету он был человеком, заключённым в тело фамильяра злым волшебником в белом халате. Герой сокрушался, что они с возлюбленной не могут вступить в более близкую связь и задавался вопросом, может ли человеческое воображение вынести и стерпеть подобный союз.

Что ж, практика показала, что не может. После невинного обстрела овощами и яйцами в зале поднялся низкий неодобрительный гул. Какие-то уроды начали швырять в актёров заранее припасëнные камни. Актрисе, игравшей предмет любви героя, булыжник угодил прямо в бровь. Блеснув в электрических огнях, брызнула кровь, и девушка упала, пытаясь отползти к противоположной стороне сцены.

- Скотоложцы! - закричал кто-то поверх шума, и зал окончательно сошёл с ума от переизбытка чувств.

- Идите и разберитесь с этим, ребята, - сказал Лаврецкий старший.

Меня не нужно было просить дважды. Я приказал двум рядовым держать вход в ложу, а сам, не дожидаясь Илюши, направился вниз на бушующие трибуны. К месту перепалки уже стягивалась стража, стоявшая с боков сцены. Один из них отправился помогать раненой актрисе. По пути я свистнул ещё несколько человек и показал пальцем на группу хулиганов с камнями в переднем ряду. Разобраться, кто есть кто, было очень трудно, поскольку вообще все посетители выражали своё негодование. Фамильяры, попавшие под руку, разбегались, кто куда. Трое из тех, кто бросал камни в актёров, перескочили через заграждение и побежали по песку арены к воротам с противоположной стороны. У них нет шансов проскочить охрану, поэтому я концентрируюсь на тех, кто по-прежнему находится в толпе. Там, куда я иду, начинается настоящая свалка. Люди дерутся, кричат и швыряются друг в друга всем, что попадается под руки. Либо бить всех подряд, либо...

Я достал пистолет и сделал предупредительный выстрел в воздух. Рядом кто-то протяжно завизжал.

- Тихо! - инстинктивно рявкнул я и выстрелил ещё раз.

Подождав секунду, пока уляжется первый шок, я отчётливо и громко сказал:

- Именем Альянса! Приказываю вам остановиться и занять свои места! Сядьте и положите руки на колени так, чтобы я их видел. Если будете сотрудничать, никто не пострадает!

В одной руке я держал это смертоносное чудо кустарного ремесла, а другую положил на рукоятку висевшего на поясе меча. Кажется, это произвело должный эффект. Я уже говорил, что ходил в драмкружок. Так вот, злодеев играть приятнее всего. Наверное поэтому многие становятся злыми в обычной жизни. Ибо, как известно, вся наша жизнь - игра, а игры должны быть интересными.

Представление, конечно же, было безнадёжно сорвано. Мне ещё придётся отчитаться за эти две пули, но я был уверен, что всё сделал правильно. Как стражник, я должен охранять покой граждан и минимизировать ущерб - а что, как не покой выражали сейчас эти ясные лица?

Конферансье объявил о завершении представления. Троих беглецов связали и бросили в темницу. Остальных переписали и вывели по одному. Всё это время я поглядывал на ложу урсов, в которой царило удивительное спокойствие. Представляю себе, что они думали. Людишки подрались из-за пьесы, поставленной одним из них. Сомневаюсь, что они могли оценить, насколько плохим было это поделие в глазах людей. Уж больно прикладное мышление у урсов. Может быть поэтому они так безнадёжно плохи в драматургии? Кто знает? Факт остаётся фактом - сегодня общественность была потрясена. Но для этого, вроде бы и собирались, так?

Когда все необходимые оперативные действия были выполнены, пришло время проследить за тем, чтоб таласанцев вернули в воду целыми и невредимыми. Ещё не хватает проблем и с ними. Мне хотелось поскорее покончить с этим, поэтому я повсюду искал Илюшу, но спустя десять минут бесплодных блужданий, я решил, что справлюсь с задачей и сам.

Водная ложа находилась справа от сцены, на верхнем уровне - напротив того места, откуда ещё недавно кидали камни. Чуть правее и ниже неë находилась ложа урсов, которые к этому моменту почти все разошлись. Пока я дошёл до таласанцев, то заметил, что ни единый член администрации не стал дожидаться завершения нашей работы. Наверное, они разбежались ещё раньше, чем я выстрелил.

Таласанцы без конца стрекотали. Кажется, дебаты были довольно горячими. Я спустился вниз, позвал рабочих, распорядился о погрузке и отправился ко входу, чтобы организовать конвой.

На улице тоже творилось нечто неладное. Выйдя, я обнаружил, что несколько фонарей разбиты. Капитан Лебядкин собственной персоной стоял у гостевого входа с факелом в руке, раздавая инструкции подоспевшему подкреплению. Шеф был очень крупным мужчиной с квадратными плечами, квадратной головой и квадратным мышлением. С таким человеком бесполезно искать компромисс.

- Муромский! - крикнул капитан, едва я попал в поле его зрения. - Это ты стрелял там внутри?

- Так точно, капитан.

- Ты что, идиот?

- Никак нет, капитан. Обстоятельства требовали остановить насилие предупредительным огнём.

- Кто отдал приказ?

- Никто, капитан. Я принял решение самостоятельно, - ответил я.

- Рапорт!

- Сейчас? - спросил я и посмотрел на тех, кто вынужден был ждать, пока мы закончим этот нелепый обмен репликами.

Капитан что-то недовольно проворчал и спросил:

- А что у тебя сейчас?

- Везу таласанцев в гавань. Старший сержант Лаврецкий...

- Забудь про него. У нас тут ЧП. Найдены трупы троих фамильяров. Действует организованная группа, возможно несколько ячеек. Я выделю тебе людей в помощь. Как можно быстрее и аккуратнее смойте наших гостей обратно в море. Как понял меня, Муромский? Повтори!

- "Забудь про него. У нас тут чепэ. Найдены трупы..."

- Немедленно заткнись, умник хренов, и приступай к работе! Чтоб завтра с утра был рапорт!

- Так точно, капитан!

Здесь стоит отметить, что намедни господин мэр отказался от усиления стражи, назвав опасения Лебядкина "смехотворными и беспочвенными". Даже представлять себе не хочу, чем всё это кончится для нашего города...

Я отдал честь и поспешил к площадке, на которой были припаркованы тележки для таласанцев. Некоторых из них уже погрузили в воду. За мной выдвинулся небольшой отряд вооружённых стражников, должным образом проинструктированных капитаном. Когда я оказался у тележки с Рафаэлем, то обнаружил, что его фамильяр сменился. Такое случается не часто, поэтому я спросил:

- А куда делся тот, который вëз его сюда?

Новенький поджал хвост и выпалил на одном выдохе:

- Не имею понятия.

Рафаэль что-то прострекотал.

"Его забрал из ложи тот, другой сержант", - перевёл фамильяр.

На душе у меня стало неспокойно. Неужели Илюша решил под шумок избавиться от невольного обидчика? Вообще, способен ли мой старший сержант на нечто подобное? Как личность - определённо, но как персона - не уверен. Слишком серьёзные последствия ждали его в случае разоблачения. Он не мог рассчитывать, что я закрою глаза на подобные вещи. В итоге я прогнал эти мысли, поскольку в них не было никакой пользы.

- Ты знаешь, как его звали?

- Чен Чен, господин, - сказал фамильяр. - Его зовут Чен Чен.

И действительно, что ж я его хороню раньше времени? Впрочем, я пессимист. Честно говоря, не могу поверить, что наш мир позволяет изгоям и одиночкам, вроде меня, безболезненно функционировать и даже находить свою нишу. Наверное можно найти в этом положении дел повод для радости. Жаль, далеко не во всём мои ожидания столь же превосходным образом неверны.

Когда тележки выстроились в ряд, а стражники заняли свои места, я дал сигнал к старту. На сей раз мы могли позволить себе ускориться, поскольку всё время двигались под уклоном к морю. Я шёл быстрым шагом и отчаянно вглядывался во тьму, которая начиналась сразу же за фонарями, освещавшими нашу дорогу. Казалось, будто мы движемся через какое-то фантастическое ущелье прямиком в царство мёртвых.

Рафаэль вдруг заговорил.

"Кажется, я был прав", - озвучил фамильяр.

- Вам от этого лучше?

"Нисколько. На самом деле, всё прошло гораздо хуже, чем я ожидал. Боюсь, что в ложе был поставлен вопрос о временном закрытии посольства Талáсии".

- И при чëм здесь я?

"Ну я же вам говорю, значит, при том".

Мне пришлось заметить:

- Второй раз это звучит неубедительно.

"Согласен. Но я знал, что вы оцените шутку. В общем-то именно поэтому я вам всё это и говорю. Вы единственный человек, который разговаривает со мной, как равный. Без снисхождения и притворства, без попыток размыть или обострить границу между нашими видами, без осуждения или же наивного восторга. Вы просто говорите то, что думаете, и делаете то, что говорите. У нас такое поведение считается признаком благородства. Я решил отплатить вам той же монетой".

- Весьма польщён, - несколько ошарашенно ответил я.

Тем временем, таласанец продолжал стрекотать. Бедный фамильяр еле за ним поспевал:

"Должен сказать, что мои соплеменники очень озабочены реакцией местной публики. Они рассматривают убийства ни в чëм не повинных фамильяров как акт этнической ненависти. Скорее всего Талáсия выдвинет определённые требования к Альянсу, но их ещё предстоит сформулировать. Сдаётся мне, что начинаются времена, когда способность наших народов к кооперации будет испытана на прочность. Если наше пребывание в Симпáне станет нежелательным, я хочу просить вас быть моим контактным лицом. В свою очередь, я поделюсь с вами адресом человека, который всегда знает, как меня найти".

- Зачем вам это нужно? Я всего лишь младший сержант. У меня нет обширных связей. И с чего вы взяли, что всё вдруг станет так плохо?

"Может и не станет. Но я вижу, что вы, как и я, существо, способное на контакт. А именно контакты нам и понадобятся, если ситуация выйдет из под контроля".

Я подумал, что в его предложении есть смысл, и нет ничего предосудительного.

- Ваш человек сможет найти меня в квартире над трактиром братьев Вайнеров. Пусть спрашивает у управляющего.

"Хорошо, я запомню. Мой контакт живёт на улице Энергетиков, дом 3, квартира 5. Её зовут Анастасия".

- Женщина? - вырвалось у меня.

"Кажется, да. Вам виднее".

- И действительно...

Никто в здравом уме не осмелился бы напасть на нашу процессию, поэтому оставшийся путь мы одолели без происшествий. Вскоре мы попрощались, таласанцы нырнули обратно в родную для них среду, а я, наконец-то оказался в собственном распоряжении. По-крайней мере, до утра. Ни с кем не прощаясь, я отправился в караульную башню, чтобы сбросить снаряжение.

Занятно, что эта второсортная пьеска, которая сама по себе ничего не стоит, может разругать всё сообщество, вместо того, чтобы служить заявленной цели социальной справедливости и равенства. Не находите? Острые места, которые успешно сглаживались на протяжении поколений, вновь были заострены одним взмахом неумелого пера.

Я понимал, чего боялся Рафаэль. Таласáнцы очень ревностно относились к соблюдению прав зверолюда, всякий раз находя тот или иной способ давления на общество Альянса. В конце концов, они поставляли на острова множество вещей, без которых жизнь стала бы заметно хуже. Взять хотя бы кораллы, из которых люди делают особо прочный цемент для своих построек. Откажись они поставлять их, и мы снова начнём рубить бесценный лес. А если они это сделают, то тут же вылезут всяческие обязательства и долги, которые на фоне идейного конфликта, люди могут и аннулировать. Встречные санкции потянут за собой серию ответных действий, и с таким трудом налаженные связи оборвутся в один миг. И что дальше? Война? Не представляю, как будет выглядеть подобный конфликт. Да и рано делать далеко идущие выводы. Сегодня все на эмоциях. Утро вечера мудренее.

С этой мыслью я и лёг спать.

Глава 2

Я сплю как убитый. Не важно, что произошло со мной сегодня - нет такой эмоции, которая сможет остановить меня от падения в бездну маленькой смерти, несущей полное освобождение. Ни снов, ни каких-либо иных прозрений - только бесконечная усталость, сладкая дрема, а затем чудесное пробуждение под настойчивый звон старых маятниковых часов.

Но сегодня меня разбудил кот. Его звали Маркиз, и он обожал ходить по моим волосам. Долго я лежал и терпел это, но кот требовал моего внимания всё громче и громче. Кажется, я забыл покормить беднягу вчера ночью... Сетуя на собственную безответственность перед любимым питомцем, я присел в своей односпальной кровати, как вдруг меня охватило странное чувство, знаете, как будто вот-вот я вспомню что-то важное; будто только что случился какой-то ужас, но что и почему - не ясно. Я посмаковал это ощущение и, не найдя ему применения, с лёгкостью выплюнул его, поднявшись кормить своего рыжего усатого демона.

Насколько мне известно, коты и собаки архипелага всегда оставались котами и собаками, такими, какими их знали люди до Коллапса. Может быть, это не вполне справедливо в отношении собак, ведь за последние пятьдесят лет одна только семья Лаврецких вывела с десяток пород. Но коты... Различия в их разновидностях никогда не были столь разительны, как у псовых. Мой преподаватель природоведения и вовсе говаривал, что кошки совершенны и поэтому не нуждаются в заметном эволюционном преображении.

Думаю, он был близок к правде, хотя я и не считаю чем-то особенным тот тип совершенства, который произрастает из бессознательного. Ведь подобные совершенства окружают нас повсеместно, так? Изящество мысли я всегда ценил превыше изящества природы. Конечно, я отдаю себе отчёт в том, что первое не только исторически произрастает из второго, но и полностью обязано ему вообще в любой момент времени. Тем не менее, мне случалось встречать людей, физически совершенных - и столь же уродливых в своих идеях; попадались мне и существа, выглядевшие насмешкой над замыслом, но при этом мысль их была кристально чиста. И я всегда предпочитал первым - вторых.

Моего отношения к котам и собакам, всё это, разумеется, никак не затрагивало, ибо Маркиз совершенно точно разумен. Когда я говорил с ним, его карие глаза искали мои глаза. Кот знал, что я знаю, что он знает.

Я нарезал ему остатки мясной колбасы и поменял воду, предварительно вымыв миски. Хвала тому, кто приспособил угробленные коммуникационные системы этого острова для учреждения канализации и водопровода. Не говоря уж об электричестве! Симпáн питало несколько источников энергии - основной электростанцией является гелиоконцентратор, расположенный на южном плато выше города. По пути оттуда к Горе вы встретите и ветряки, и генераторы, использующие силу речного течения. Ну а непосредственно на Горе энергию запасали в виде грузов, поднятых наверх любым желающим за определённую плату, и сбрасываемых потом вниз на тросах для генерации тока. Тех, кто подрабатывал таким образом называли сизифами - весьма популярный способ раздобыть несколько монет в обмен на физический труд.

Не хотел бы я жить в век, менее просвещённый, чем нынешний. Впрочем, век более просвещённый закончился Коллапсом. Остаётся заключить, что я живу в идеальное время!

На этой позитивной ноте я облачился в хитон и сандалии и подошёл к зеркалу. Артём Муромский ещё молод. Сейчас у меня крепкое тело с небольшим количеством совершенно необходимого жира. Так было не всегда. С детства я посвящал гораздо больше времени чтению и музыке, чем гимнастике. Я приобрел хорошую форму только в Академии Стражей уже после того, как переехал в Симпáн с родного острова. Подумать только, прошло шесть с половиной лет! И все они здесь, на моём лице в отражении. Нижняя челюсть с годами заострилась, придавая мне ещё большее сходство с отцом, чем прежде. Лоб стал выше. Оформились скулы, хмурятся густые брови, а глубоко посаженные большие серые глаза словно пытаются скрыть что-то от меня самого.

Странно, подумалось мне. Ведь я совершенно не чувствую всего этого. Почему у меня такое лицо, будто кто-то нагадил мне в утреннюю кашу? Я чего-то о себе не знаю? Или это связано с тем чувством, которое я испытал при пробуждении? Что же это было? Предчувствие? Воспоминание? Я прислушался к себе изо всех сил, но оно снова ускользнуло и улетучилось... Тогда я прогнал позорное уныние со своего лица, напоминая себе, что сам являюсь творцом собственной судьбы. Мне грех жаловаться. Шея, пожалуй, могла бы быть и подлиннее... Но вполне сойдёт и так.

- Пока, демон! - сказал я коту. - Увидимся вечером. Долго не гуляй.

Я спустился в трактир. Было слишком рано для посетителей, и почти все стулья в заведении висели на столах, перевёрнутые вверх ногами. Но Вайнеры всегда обеспечивали своих постояльцев приличным завтраком. Отдельный стол для гостей был накрыт, как и обычно, простой и вкусной едой - яйца, колбаса, рыба, хлеб, сыр, фрукты, чай. Глядя на бочку с пивом, я вспомнил, как вчера мечтал о стакане доброго пенного, но так и не отведал его, по итогу предпочтя возлияниям сон. Сейчас пиво уже не казалось такой хорошей идеей. Ну ладно. Может, как-нибудь потом...

Я набрал еды и уселся за общий стол. Там уже сидел фамильяр по имени Яннис. Он был выдающимся студентом школы фамильяров - настолько, что за его комнату платила мэрия. Яннис обычно был неразговорчив с соседями, поскольку день в упомянутой школе был подобен дню в тренировочном лагере отряда спецназа. С утра он экономил силы, а к вечеру их уже не оставалось. Однако сегодня он находился в чрезвычайном возбуждении. Не нужно быть этнографом экспертом, чтобы понять это по фамильяру - они совершенно не умеют скрывать свои чувства. Пожалуй, эти существа могут действовать вопреки эмоциям, но не похоже, чтобы они умели подавлять их невербальные проявления. При этом на их лице никогда нельзя прочитать каких-либо нюансов течения мысли. Для выражения подобных вещей у них нет необходимых лицевых мышц, поэтому, говоря с ними, всегда следует внимательно слушать интонацию.

Яннис был, как и многие его собратья, гладкошëрстным. Блестящий чëрно-коричневый окрас придавал ему стильный, но несколько лощëный вид. Большие плоские уши свисали вдоль его приплюснутого лица, увенчанного длинным, относительно невысоким морщинистым лбом. Он был одет в лёгкую сетчатую накидку. На руках у фамильяров было всего по четыре пальца. Ими Яннис сжимал вилку, держа её так, будто собирался воткнуть в меня.

- Приятного аппетита, - выпалил фамильяр, дождавшись, пока я набью рот едой. Он безбожно картавил. - Вы слышали?

Мне пришлось довольно долго жевать, чтобы ответить:

- Да, слышал, спасибо. И вам.

Яннис издал звук, похожий на чих. Я отодвинул тарелку подальше, изо всех сил стараясь делать это наименее демонстративно.

- Всё шутите, - сказал он.

- А вы выражайтесь яснее, - ответил я. - Слышал ли я - про что?

- Вчера убили троих моих соплеменников! Это беспрецедентный акт вероломного насилия!

- Быстро же слухи ползут, - с сожалением заметил я, ковыряя остывающий завтрак и сдерживая предательскую улыбку. Он что, специально подбирает слова, на которых сможет потгхенигховаться в грассировании?

- А вы предпочли бы умолчать об этом? - почему-то казалось, Яннис сам не верит, что задаёт мне этот вопрос.

- Расследованием должны заниматься профессионалы, - вяло отбился я. - Уверен, что убийц накажут. Спите спокойно.

- Я был там, - сказал Яннис. - И видел, что вы сделали.

- Да?

- Ещё как! - сказав это, фамильяр аж завибрировал. - Вы остановили драку людей с фамильярами! Я всем расскажу о том, что вы защитник нашего брата! Нам нужны такие, как вы! Я возглавляю студенческое движение...

- Нет! - неожиданно для самого себя воскликнул я и посмотрел в его большие чёрные глаза, полные надежды на отклик и понимание с моей стороны. Увы, я вынужден отказать ему в столь приятной иллюзии. - Я просто остановил драку. Это моя работа. Никакой специфической любви к какой-то отдельной расе или этносу у меня нет. И вам не советую увлекаться. Всего хорошего!

Я не стал доедать, а вместо этого отнёс грязную посуду на кухню и молча покинул трактир. Яннис не сводил с меня глаз, но также ничего не сказал. Наверное, со стороны всё это выглядело очень глупо. Впрочем, никто этого и не видел, поскольку стояло слишком раннее утро - остальные постояльцы начнут просыпаться только через час. Ох, рано встаёт охрана...

Солнце едва поднялось над морем. В воздухе гулял мягкий рассеянный свет. Я жил на три квартала выше здания городской ратуши, неподалёку от которой находится Корпус Стражей со всеми его казармами, административным зданием и собственной Академией. По пути на работу я встретил в переулках пару коллег, торговца, готовившего к разгрузке телегу с бочками, полными живой рыбы, а ещё бригадира-урса, который руководил группой фамильяров-уборщиков в оранжевых хитонах. После вчерашнего извилистые каменно-глинистые дороги города были завалены мусором, какую-то часть которого рабочие успели сложить в кучи, потихоньку начинавшие смердеть. Надеюсь, их вывезут до того, как солнце вступит в свои права.

Покинув богатый квартал, преимущественно застроенный двух- и трёхэтажными розовато-белыми домами из кораллового цемента, я очутился на главной площади, или, как еë ещё называют - агóре. Её поверхность выложена из камня - как и транспортные жилы, ведущие в центр Симпáна с разных сторон. На площади было довольно оживлённо - работники суда и администрации спешили в свои кабинеты; торговцы раскладывали товары на прилавках по краю площади, центр которой рассекали несколько электрических тележек, набитых всяческих добром. Казалось, всё идёт своим чередом.

Я заглянул в караульную, принял душ и переоделся в повседневную форму. Мои бëдра защищали файлиды из кожи, соединëнные между собой при помощи шнуровки и заклёпок, формируя эдакую подвижную бронированную юбку, которая называется файлеус. Лёгкий нагрудник из дубленой кожи также неплохо пропускал свежий воздух, что не могло не приносить облегчение в нашем климате.

Капитан Лебядкин поймал меня в коридоре, когда я как раз шёл к нему.

- Муромский! Ко мне!

Я еле удержался от того, чтобы гавкнуть.

- Так точно.

Кабинет капитана представлял собой эхо и результат его спартанского воспитания. Здесь он устраивал совещания, здесь же и дремал, когда было нечем заняться. В левом углу стояла идеально заправленная кушетка. Из прочей мебели - массивный прямоугольный стол, да несколько стульев, один из которых был чуть выше остальных. Напротив каждого стояла чернильница с пером. С правой стороны находилось окно с деревянными ставнями, выходящее во внутренний двор. Со второго этажа было отлично видно, как маршируют новобранцы. На стене позади стула, на котором возвышался своей массивной фигурой Лебядкин, красовалась эмблема Корпуса Стражей - скрещенные пистолет и кинжал. Прямо перед ним лежали какие-то документы.

Я стоял, ожидая разрешения сесть. Капитан изучающе смотрел на меня, постукивая пальцем по столу. За крупными чертами его лица таились непостижимые для меня мысли. Наконец, Лебядкин взял лист чистой конопляной бумаги из стопки справа от себя и протянул его мне.

- На, - сказал он. - Садись. Пиши рапорт.

Я последовательно изложил суть событий в Амфитеатре с моей точки зрения, благо, литературный жанр мне не чужд. Капитан, наискось прочитав эти, между прочим, весьма остроумные и точные дефиниции произошедшего, бросил бумагу в общую стопку, мгновенно потеряв к ней всякий интерес.

- Ты понимаешь, почему я тебя не повышаю, Артём? - спросил он, отвечая на немой вопрос в моих глазах

- Позволите говорить честно?

- Ну попробуй.

- По-моему, я довольно хорошо справляюсь со своей работой, - констатировал я. - У меня нет ни одного дисциплинарного взыскания за всё время обучения и службы. И высокие показатели по раскрытию и предотвращению мелких краж. Я никогда не опаздываю и ни в чëм ни разу не скомпрометировал Корпус. Если честно, капитан, я действительно не понимаю, почему вы меня не повышаете.

"А вместо этого повышают Лаврецкого, который вчера во время экстремальной ситуации покинул свой пост", - додумал я, но говорить этого не стал.

Лебядкин покачал головой и громко выдохнул через нос.

- Ты дерзкий малый, - сказал он. - Этого никто не любит.

- Вы сами говорили, что всенародная любовь - не главная цель нашей профессии.

- Ха-ха! - Лебядкин вдруг уронил свои тяжёлые руки на стол, отчего все бумаги разом подскочили в воздух. Я вздрогнул вместе с чернильницами. - Ты меня подловил! Ладно. Должен признать, ты действительно хорошо справляешься. Вчера ты действовал по уставу и всё сделал, в общем, правильно. И да, лидер должен понимать, что сам несёт ответственность за свои поступки. Некогда думать о том, что скажут другие, когда необходимо сделать то, что дóлжно. В этом плане ты меня полностью устраиваешь...

"Но... "

- ...но есть одно обстоятельство, которое мешает мне рассматривать твою кандидатуру непредвзято.

- Если вы о том случае, когда я учился в юридической академии...

- Чего? - поморщившись перебил меня капитан.

Я тут же проклял себя за длинный язык. Надо было просто молчать... Но теперь не отвертишься, придётся заканчивать мысль.

- Когда я жил на Ми́коносе, то был исключён из академии за дружбу с людьми, которые убили стражника..., - признался я. - Я думал, вы знаете.

- С чего ты вообще взял, что мне есть дело до этого? - раздражённо поинтересовался Лебядкин. - Я что, по-твоему, дурак? Пытаешься отвести разговор от нежелательной темы?

- При всëм уважении, капитан, я не понимаю, о какой теме идёт речь, - сказал я.

Уголки его губ поползли вниз, а взгляд стал ещё более суровым.

- Речь, конечно, идёт о твоём брате.

Вдруг словно пелена рассеялась у меня перед глазами. Я стою посреди комнаты с ружьём в руках. Оно выглядит огромным. На полу в луже крови лежит мой отец. Кажется, он без сознания. Из его живота торчит нож. Я стреляю в собственного брата, которого окончательно поглотило безумие, долгие годы точившее его незаурядный ум. Ум, который я вышиб из него одним пальцем, забрызгав его кровью и серым веществом нашу родную маму.

Вот, что снилось мне сегодня ночью, а я категорически не хотел этого вспоминать. Странно, что капитан заговорил как раз об этом. Такие ситуации обычно заставляют людей верить в тонкую мистику жизни. Что до меня... Мне кажется, вряд ли у вселенной есть на мой счёт какой-либо план. И уж точно капитан Лебядкин говорит всё это не для того, чтобы вписаться в нарратив моей жизни.

Наверное, я молчал слишком долго, потому что капитан поинтересовался:

- Что, совсем нечего сказать?

- А что конкретно вы хотите знать? - спрашиваю я, чувствуя страшную сухость во рту.

- Только самое важное. Твоя версия событий - не для протокола.

- Но зачем вам это, капитан? - недоумеваю я. - Какое это может иметь отношение к моему повышению?

- Такое, что твой брат был болен. Я должен быть уверен, что не сделаю старшим сержантом шизофреника. Без обид.

Пришло моё время вздыхать и выдыхать.

- Ну хорошо, - сказал я. - Начнём с того, что мы с Добрыней братья только по матушке.

- Это обнадёживает! - заметил капитан. - Продолжай.

Я сглотнул. Нечасто мне приходилось вспоминать об этом.

- О-хо-хо..., - выдал я, ожидая, пока мысль сложится в слова. - Ладно, с чего начать? Мой отец женился на маме, когда Добрыне было пять лет. Через год на свет появился я. Когда мне исполнилось восемь, я стал замечать, что брат сильно меняется. Он замкнулся на себе, перестал общаться со мной и родителями, всё время был раздражён и часто говорил непонятные вещи. Так продолжалось довольно долго. Когда пришло время поступать в академию, Добрыня провалил вступительные экзамены и обвинил преподавателей в заговоре. А потом он решил, что мой отец также приложил к этому руку. Их отношения совершенно разладились. Добрыня стал всё реже бывать дома, навещая нас, только когда папа был на работе. Мне он рассказывал совершенно невероятные вещи, которые, как я уже знал тогда, не могут оказаться правдой...

- Например?

- Ну, например, что у нас в подвале живёт невидимый человек. Или что почтальон приносит в письмах хворь и хочет всех обокрасть. Что люди могут разговаривать мыслями, не открывая рта... Много было странностей. А в какой-то момент появились какие-то загадочные "они", которые говорили ему, что делать, чтобы мир стал лучшим местом. И однажды они приказали ему убить моего отца... Я ему помешал. Вот и вся история.

Лебядкин молча смотрел мне прямо в глаза не менее тридцати секунд. Я выдержал это испытание с честью.

- Хорошо, - сказал он. - В смысле, ничего хорошего, но суть я уловил, и меня твой рассказ полностью удовлетворяет. Поэтому дальше молчи и слушай внимательно, старший сержант Муромский.

Я почувствовал вдруг, как по телу разливается приятное тепло. На контрасте с мрачным осадком, который остался у меня после погружения в прошлое, мысль о внезапном повышении в должности ощущалась, как добрый глоток вина.

- Спасибо за оказанное доверие! - вставая, сказал я и отдал честь.

- Нет, ты идиот? Сказал же, заткнись и слушай, а то разжалую к чëртовой матери.

Я кивнул и вернулся на стул. Спинки у него не было, поэтому файлиды свободно свисали с боков.

- Итак, ввожу в курс дела, - сказал капитан. Мне показалось, что его тон вдруг разом изменился, чтобы теперь учитывать мой новообретëнный ранг. Это ощущение было приятным. - Всех вчерашних жмуров зарезали и обокрали. Все они учились в школе фамильяров. Ночью ребята прочесали округу, но взять никого так и не смогли. Те трое, что швырялись камнями, утверждают, что ничего об этом не знают. Пока я тут разбираюсь с этим дерьмом, мне нужно, чтобы ты взял под защиту и привёл сюда этого горе-режисёра. Ходят слухи, что театр задолжал крупную сумму ростовщикам. После такого фиаско, боюсь, они не скоро смогут расплатиться. Плюс, пока не ясно, кто убил слуг, лучше нам приглядывать за всеми, кто имел отношение к этому спектаклю. Наша основная версия в том, что на острове высадилась диверсионная группа, цель которой - дестабилизация отношений между нами и зверолюдом. Хотя, у меня есть определённые соображения, но об этом поговорим потом. Как понял меня, Муромский? Повтори задачу.

- Как можно быстрее организовать конвой для господина Беорна и привести его сюда, - суммировал я, опуская ненужные детали.

- Кого-кого?

- Так зовут режиссёра. Беорн.

- Похрен, как его звать. Бери Илюшу - и чтоб к обеду урс был у меня в кабинете. Не забудь зайти за новыми знаками отличия. И возьми у Пшеницына адрес, он знает. Вопросы?

- Лаврецкого?!

- Да, - сказал капитан. - Теперь он твой младший сержант. Развлекайтесь. Свободен.

Я нашёл решение капитана ироничным. Это было подозрительно, ведь у шефа нет чувства юмора. Он же видел, как Илюша вёл себя по отношению ко мне. Зачем Лебядкину вот так унижать сына знаменитого адвоката? Не становлюсь ли я инструментом в чьей-то подковëрной игре?

Приняв это всё во внимание, я решил, что не буду глумиться над Илюшей, а вместо этого попробую быть с ним помягче. Кто-нибудь же должен разорвать порочный круг дедовщины и насилия? Хотя, перед тем, как подписаться под подобным манифестом, неплохо было бы выяснить судьбу Чен Чена.

В первую очередь я спустился на этаж и зашёл к лейтенанту Пшеницыну за сержантской медалью и шевронами. Он выдал их мне, почти не глядя, полностью погружённый в бумажную работу.

- Лейтенант, могу я задать вопрос?

Пшеницын, не поднимая головы, промычал что-то себе под нос.

- Среди убитых сегодня ночью фамильяров числится некий Чен Чен?

- Нет, - всё так же, глядя в документы, отвечал лейтенант. - Я занят.

- Спасибо. А адрес Бео...

- Медвежий Вал, дом один!

Я поспешил выбежать из его кабинета, пока в меня не полетели канцелярские принадлежности.

Значит, нет. Что ж, Илюша получает своё право на индульгенцию. А вот и он!

- Младший сержант Лаврецкий! - не удержался я. - Ты ли это?

Теперь Илюша обязан обращаться ко мне уважительно.

- Так точно... Сержант, - отвечал он, буквально излучая вокруг себя желание провалиться сквозь землю.

Я не стал его поправлять, а вместо этого отвёл в тихий угол и спросил:

- Скажи на милость, куда ты вчера определил фамильяра по имени Чен Чен?

Казалось, Илюшу сбил с толку этот вопрос. Лаврецкий нахмурился, как ребёнок, а пальцы его потихоньку сами собой заскользили в сторону рта.

- Понятия не имею, о чём вы, сержант, - сказал он и принялся грызть ноготь на указательном пальце.

- Врëшь, Илюша! - сказал я, и только после этого понял, что именно я сказал. Споткнулся о первую же кочку...

Глаза Лаврецкого поползли на лоб. Похоже, он знал о существовании этой клички, и страшно её ненавидел. Он вытащил палец изо рта и сжал челюсти. Сдерживаемое им возмущение выступило в виде пятен красного цвета на лице и шее.

Сомнений нет - это война. С другой стороны, так проще. Маски сброшены. Не похоже, чтобы Степан Андреевич сильно заботился о судьбе своего младшего сына. Может быть даже, что мне за это ничего не будет. Субординация есть субординация.

- Пока что я тебя ни в чём таком не подозреваю, - сказал я.

- А в чём меня подозревать? - набычился Илюша.

- Ну, если ты в курсе, вчера убили троих фамильяров. Плюс, этот ваш конфликт со слугой таласанца. Он мне потом рассказал, что ты увёл Чен Чена ещё с трибуны, в то время, как должен был помогать остальным остановить насилие. Тебе есть, что сказать по этому поводу? Зачем тебе понадобился тот фамильяр?

Лицо Илюши вдруг приобрело триумфальные черты. Он высокомерно опустил уголки губ и слегка сморщил нос, будто учуял где-то здесь дерьмо.

- Вы, старший сержант, должно быть, рехнулись на почве любви к братьям нашим меньшим. И возомнили себя сыщиком.

- Соблюдай субординацию, - сказал я.

- Ну а что? Он пропал, этот Чен Чен, или как? Ко мне какие вопросы?

Это был удар под дых. И действительно, я ничего не знаю о судьбе искомого фамильяра, и, если быть честным, не имел права задавать Илюше этот вопрос. Капитан уже наказал его за то, что случилось вчера. Любые мои санкции излишни.

Ответить, тем не менее, необходимо. Желательно что-нибудь нейтральное. Нельзя терять авторитет.

- Я хочу с ним поговорить. Где мне его искать?

Илюша, конечно, почувствовал мой финт, но был вынужден ответить:

- Я свёл его со своим отцом. Ему нужен новый слуга для специфических нужд, а этот оказался как раз с подходящим набором... умений. Узнав, сколько будут платить, собакéн взял задаток, и сам с удовольствием бросил свою работу.

- Специфических нужд?

- Нужны только очень смелые, видишь ли.

- Допустим, - сказал я. - А почему сразу не сказал мне? Зачем врал, что не имеешь понятия, о чём речь?

- Это что, допрос? Ну арестуй меня тогда за враньё, что поделать... Иногда я скрываю свою личную жизнь от посторонних. Такой уж я парень.

- Лучше обращусь к твоему отцу.

- Удачи, - без тени искренности напутствовал меня Илюша.

Община урсов находилась на обходном пути к Горе, на которой многие из них время от времени сизифили. В конце концов, никто из разумных не мог сравниться с ними в физической силе. Эти крупные зверолюди живут в больших круглых домах из спрессованной глины и соломы. Место для них выбирается со строгим соблюдением этикета и с учётом мнения каждого члена общины. Вокруг такого дома должно быть достаточно свободного пространства, на котором желательно иметь не менее двух деревьев. Из-за этих правил, район урсов уже мало напоминал город. Скорее это были небольшие хозяйства, стоящие друг от друга на значительном, по меркам городской застройки, удалении. Там дальше начинались поля, засеянные льном, коноплëй и другими культурами.

Жизненный девиз урсов можно было сформулировать следующим образом: "Дружи на расстоянии - дерись в ближнем бою". Среди них есть немало кузнецов и других мастеров на все руки. Но больше всего они любят холодную сталь. Каждый уважающий себя урс, даже если не носит с собой оружия, хранит дома семейную реликвию - кинжал, передаваемый из поколения в поколение. Изготовление подобного ножа считается заявлением о начале собственной династии, а пропажа его приравнивается к гибели рода. Многие урсы владеют холодным оружием получше большинства людей. Это долгое время вносило определенное напряжение во взаимоотношения наших рас. Проблему решили тем, что им законодательно запретили пользоваться огнестрелом, который они и без того презирали. В итоге люди вроде бы почувствовали себя в безопасности и успокоились, хотя о какой безопасности может идти речь, когда против тебя стоит ста пятидесяти килограммовая разумная машина для убийства? Не знаю, не знаю...

Сначала мы с Илюшей передвигались на самоходном экипаже, но здесь он стал бесполезен, поэтому мы спешились. Улица Медвежий Вал располагается по самому центру посёлка с неровными грунтовыми дорогами. Стража тут присутствует в самом номинальном количестве, ибо урсы привыкли решать дела между собой и редко обращались в городские суды.

Солнце начинает припекать. Совсем скоро начнётся самое трудное время - как раз, когда мы двинемся обратно.

- А как будет правильно, урси́ха, или урся́нка? - спрашивает вдруг Илюша.

- Правильно - у́рса.

- Пф, ну и бред, - отмахивается младший сержант. - У́рса-фигу́рса.

- Давай-ка потише с этим тут.

Я свернул на указателе, стараясь ступать по протоптанным дорожкам, не забредая лишний раз на частные территории. Урсы принципиально не пользовались заборами, но они прекрасно обходились и без них. За нарушение границ частных владений можно было и по голове получить. Конечно, нам бояться было нечего, но я знал их обычаи и не хотел привлекать к нам лишнего внимания.

Многие из них проснулись к этому часу, но пока сидели дома со своими семьями и завтракали. Несколько кузнецов уже приступили к работе, наполняя воздух энергичным перезвоном, к которому присоединялся аромат горячего хлеба и жареной рыбы. У кого-то убежали гуси, и на них залаял дворовый пёс. Фамильяры и фамильярки бегают по дорожкам туда-сюда, неся в руках кто-что: воду, еду и самый разнообразный хлам.

Посёлок не был лишён электрического снабжения, но использовалось оно только для самых важных вещей, таких как, например, общественная холодильная камера. Урсы прекрасно видят в темноте, поэтому идеей электрификации своего гетто они не загорелись (ха-ха), особенно принимая во внимание, что для этого придётся впустить на свою частную собственность столько чужаков, "которые всё тут перевернут вверх дном".

Что тут сказать, упëртый народец. Но и примечательный многими интересными чертами.

После весьма продолжительных попыток достучатся до хозяина, я толкнул входную дверь его жилища, украшенную извилистыми узорами. Урсы никогда не запирались. Воровство в общине каралось отрубанием пальцев. Да и пробраться к кому-то из них незамеченным от всех остальных было попросту невозможно.

Дом Беорна был построен вокруг огромной сосны. Внутри стоял соответствующий аромат. Я открыл ставни на одном из окон и впустил внутрь свет. Пол, видимо, был залит коралловым бетоном, поверх которого уложили ровные ряды шлифованных деревянных досок. На них тут и там лежало несколько замызганных ковров. Вокруг центрального древа была устроена стойка с книгами и кухонными принадлежностями. Справа она обрывалась. Там была устроена печь, труба от которой поднималась параллельно стволу сосны и выходила через крышу.

Слева же, у самой стенки я увидел нечто, что сразу определил как алтарь Двенадцати. Такой был у них в каждом доме. Здесь лежат вещи, символизирующие мудрость первых урсов, объединивших народ и обучивших их языку, земледелию и ремёслам. По-крайней мере, так гласит их легенда. Одной из таких вещей был ритуальный клинок, которого как раз на месте не оказалось. Это меня сразу же насторожило. Такой нож часто используется для так называемых "благородных убийств".

- Никого нет! - озвучил Илюша.

- Угу.

- Ну и ладно! - сказал младший сержант. - Нам же лучше. Может, будем в Корпусе ещё до жары. А там и обед...

- Ты ничего не путаешь? - поинтересовался я. - Или капитан приказал вернуться с пустыми руками?

- Никак нет, сержант, - скривившись, ответил он. - Ну и какие будут указания?

- Сходи к соседям и спроси, вернулся ли хозяин домой вчера вечером.

Пока Илюша опрашивал зевак, собравшихся у самой границы территории Беорна, я осмотрелся повнимательнее и обнаружил рядом с алтарём какую-то записку, написанную хорошим убористым почерком.

"Дорогой Беорн!" - прочитал я. - "Ваш талант, несправедливо осуждённый завистниками, поразил моё существо до самой глубины души. Посмотрев лишь половину этой несравненной пьесы, я глубоко проникся вашим незаурядным мастерством. Боюсь представить, что будет, когда я увижу её целиком! Как человек, сочувствующий вашим идеям, я намерен оказать вашей труппе поддержку, в которой вы несомненно нуждаетесь после столь прискорбно неудачной премьеры. До меня дошли слухи о вашем плачевном финансовом положении. Если вы понимаете, о чëм я, то жду вас завтра в общине Всеединства на площади Единения как можно раньше с утра, ибо я должен буду отбыть с вашего прекрасного острова незамедлительно. Просто приходите и ждите меня там. Я вас узнáю".

- Если вы понимаете, о чëм я..., - повторил я вслух.

- Ушёл часа три назад, - объявил Илюша, вернувшись с улицы. - А ночью тут был курьер.

- Да, и принёс письмо, - сказал я, протягивая ему записку.

Илюша пробежал её глазами и засмеялся самым гаденьким смехом из тех, что мне доводилось слышать.

- Тхе-тхе-тхе-тхе-тхе...

Первый раз такое слышу, честное слово.

- Ну и жополиз! - сказал он, возвращая мне листок. - Интересно, кто это? Наверняка, этот придурок Андерсон с Пароса. Больше я таких кренделей не знаю.

- Кто это? - спросил я.

- А, - Илюша махнул рукой. - Поднялся на торговле воздушными пузырями с рыбьими мордами. Чёртов придурок. Приезжал как-то к моему отцу.

- Ладно, - сказал я. - Тогда пошли.

- Куда?

- В общину Всеединства, куда ещё? Надо доставить Беорна в Корпус. Таков уж приказ.

- Вот вечно те... вам, сержант, не сидится на месте, - пожаловался Илюша, подбираясь к самой границе моего терпения. - Я имею ввиду, мы же просто можем передать ему через соседей, чтобы он прибыл в наше распоряжение. Откуда столько ненужного рвения?

- Понимаешь, - сказал я, подумав. - Мы с тобой стражи, Илья. Защитники разумной жизни на Земле. Ты этого не знаешь, или не хочешь знать, однако это так. Ты помнишь текст клятвы, которую давал, когда заступал на службу?

- Клятвы? Ты шути...те? Кто вообще помнит клятву? Её учат один раз, чтобы рассказать во время присяги.

- А что такое, по-твоему, присяга? - спросил я.

- Ну - клятва?

- И что происходит, когда ты клянëшься в чём-то?

- Не знаю... Ты проходишь тест? Получаешь лычки? Зачем мы вообще об этом говорим?

- Затем, чтобы ты вспомнил о своих обязательствах перед обществом!

- Я и так служу обществу, - сказал Илюша. - Причём, за гроши. Пойдёмте уже, сержант. Здесь воняет.

Осознав бесполезность своих попыток воззвать к благородству Илюши, кое до сих пор оставалось объектом чисто гипотетическим, я бросил это гиблое дело и сосредоточился на нашей задаче. Зачем Беорн взял кинжал? Из соображений безопасности? Наверняка же он знал про убийства фамильяров. Я бы тоже на его месте оглядывался по сторонам. Не зря ведь капитан нас сюда прислал?

А может, Беорн хочет продать свой нож за долги? Интересно, такое хотя бы в теории возможно?

Что ж, есть только один способ выяснить это.

В общину Всеединства мы прибыли через добрый час. Сначала пришлось вернуться в город, чтобы поменять транспорт и снова выехать - уже в другую сторону. В конце концов мы оставили и этот экипаж, ибо заехали на плотно застроенный невысокими жёлтыми домами крупный утёс. Общиной называют верхний квартал этого района, построенный вокруг храмового комплекса Всеединства, пик которого был самой высокой точкой в городе. Здесь собираются все, кого только можно себе вообразить, а также и те, кого вообразить нельзя.

Площадь Единения, прилегающая одной из сторон к стенам храмового комплекса, окружена домами, между которыми может втиснуться разве что пара человек. Все здания здесь отличаются своими габаритами, формой и положением в общей сетке, так что множество мелких улочек этого района образуют самый настоящий лабиринт.

Я поднял голову, чтобы оценить направление движения по солнцу. Стены домов были выкрашены в выцветшие, когда-то бывшие яркими цвета. Между окнами тянулись верёвки и провода. Тут и там на них развешена чья-то одежда. Из открытых ставней, в которые никогда не попадает прямой луч света, раздавались детские крики, смех и ругань взрослых. Какие-то пацаны швыряли друг в друга хламом из окон напротив.

Наконец, мы выбрели на площадь, хотя и значительно правее, чем я ожидал. Солнце висело прямо над нашими головами. Под ним, как под золотой дырой в голубом небесном куполе, собралась, похоже, вся местная публика. Видимо, в связи со вчерашним, предвиделось большое количество гостей храма. Разве торговцы бижутерией и магическими амулетами могли пропустить такое?

- Поспрашивай пока, видел ли кто-нибудь Беорна здесь с утра, - сказал я Илюше. - А я пойду поговорю со жрецами.

- Ага... То есть, так точно.

На самом деле, мне плевать на субординацию. Я пользуюсь ей, потому что она важна для функционирования стражи, но я не верую в неё, если вы понимаете, о чем я... Мне даже как-то некомфортно от того, что мы с Илюшей поменялись ролями так внезапно. Я видел, как он страдает, выжимая из себя это "вы", и как больно ему от моего "ты". И часть этого страдания передавалась мне.

- Илья, - сказал я, перед тем, как отправиться в храмовый комплекс - Предлагаю компромисс. Давай на "ты". Мне так проще. Потому что это уже просто какой-то цирк! Но ты будешь называть моё звание полностью. Договорились?

Илюша посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и сказал:

- Ты всë-таки очень странный тип, ты знаешь об этом, старший сержант? Странно говоришь и совершаешь странные поступки. Ты вообще непонятный. Вот скажи прямо, ты за нас или за них?

- Кто в данном случае есть мы, а кто - они? - спросил я.

- Ну понятно, - сказал Лаврецкий. - Опять началось...

Он не дал мне возможности ответить, развернулся и ушёл опрашивать местных. Что это вообще такое сейчас было, спрашивается? Как человек с его взглядами прижился в страже? У самого Лебядкина один из лучших друзей - урс. Нет, среди людей полно бытовых шовинистов, не новость это и в отношении всех остальных рас, но вот настолько откровенных расистов, как Илюша, я давно не припомню. Интересно было бы посмотреть на его круг общения.

Собственно, я спросил Лаврецкого про клятву, потому что в ней есть следующие строки: "Клянусь ставить закон и порядок превыше своего личного мировоззрения". Были там и другие мудрые слова, которые прекрасно заполнили ту дыру, что оставил в моей душе опыт, пережитый в детстве и юности.

Когда я вылетел из юридической академии, мало что могло меня утешить. Я не убивал того стражника, меня там даже не было. Но ребята отправились на акцию с моего полного благословения. Я даже писал стихи в их славу. Нам казалось очень остроумным, что студенты юридического открыто выступают против своей гильдии. Справедливости ради, на то были свои причины - кредитное образование в те годы приобрело угрожающий размах. Благодаря попустительству со стороны юристов, а может и откровенному сговору, доказать который, впрочем, не удалось, Штольц и его семья пытались сделать своими потенциальными слугами всё образованное население Миконоса. Согласитесь, мир в руках ростовщиков - перспектива мрачная. Мой отец чуть не положил свою карьеру на этом деле. Но как раз его действия - а именно, тонкая дипломатия при использовании определённого количества компромата - дали результат. А вот наша "низовая" поддержка привела к полному фиаско. Вместо того, чтобы выкрасть нужные нам для разоблачения сговора документы, мои бывшие друзья напоролись на стражника и в ходе драки лишили его жизни, за что их впоследствии казнили.

Это был момент, когда я перестал понимать, где добро, а где зло. Кто я? Убийца собственного брата, с которым теперь не разговаривает родная мать? Горе-поэт, вдохновляющий людей на безумства?

Отец всегда учил меня, что право на счастье может заслужить лишь хороший человек. Но хороший ли я человек? Как это понять?

Тогда мне и попался на глаза рекламный проспект городской стражи Симпáна. Должно быть, его подкинул мне как раз отец, прекрасно понимавший мои муки, как и то, что подобные вопросы каждый свободный человек должен закрыть самостоятельно. "Клянусь защищать мир!" - гласила фигурная надпись сверху листовки. Я весь вечер просидел, склонившись над ней и размышляя о том, куда и как направить свою судьбу. И в итоге поклялся - сначала себе, а спустя три года учёбы, и всему Альянсу во время официальной церемонии. С тех пор я стою на страже мира. И что бы это, чëрт побери, ни значило, это наполняет мою жизнь хоть каким-то смыслом.

Ну а сейчас мне предстоит зайти в место, обитатели которого пытаются приватизировать самое понятие "смысла жизни". Нетрудно представить, что я думаю о попытках жрецов навязать всем подряд свою версию нравственности. Однако я стараюсь не вступать в теологические споры, поскольку невозможно договориться с людьми, если они не хотят договориться. Когда дело касается религии, разумные твари склонны разговаривать в режиме монолога, и их мало интересует чужое мнение. Впрочем, должен заметить, что если спор двух религиозных людей о природе божественного не перерос в драку, значит вы имеете дело с истинно верующими. Таких я уважаю, хоть и не понимаю – моя личная вера сводится к тому, что люди живут и умирают, и до жизни всё то же самое, что и после.

Я подошёл к двухметровым вратам комплекса. По обе стороны от тяжёлых деревянных дверей, закованных в стальные рамы, стояли рядовые стражники. Один из них, завидев меня, отдал честь, и второй, стоявший поодаль, машинально за ним подхватил.

- Вольно, - сказал я. - Какие новости, ребята?

Ответил тот, что был ближе ко мне. Я знал, что его зовут Марат, но больше ничего сказать о нëм не мог.

- Поздравляю с повышением, старший сержант! У нас тут сегодня какой-то наплыв. С утра прибыло уж очень много фамильяров, и не только. Многие уже там, внутри. Да и тут, как видите... Я взял на себя ответственность вызвать подкрепление.

- Хвалю, - сказал я. - Какой вообще настрой у народа, что говорят?

Марат покачал головой, и чёрные кудри, торчавшие из-под его шлема пришли в движение.

- Болтают, что фамильяров убили.

- Это понятно... А урс с ритуальным кинжалом тебе на глаза не попадался? Зовут Беорн. Такой, с белым пушком на шее. Мог быть одет в чёрную панаму, какие носят режиссёры.

- Нет, - уверено ответил Марат. - Их, новых, сразу здесь видно.

Это потому что большинство урсов были к религии, как и к драматургии абсолютно равнодушны. Однако небольшое их количество действительно озабоченных философией и судьбами мира имело довольно большой вес в обществе, вне зависимости от степени их компетенции. Особенно эта тенденция усилилась в последние десять лет. Люди сами раздували из урсов больших звёзд, заслуживали те того, или нет.

Вдруг я почувствовал за своей спиной какое-то организованное движение. Обернувшись, я увидел, как народ расступается, чтобы пропустить необычную процессию.

Четверо фамильяров несли на специальных носилках таласанца. Ещё двое время от времени опрыскивали морского жителя водой. Спереди шёл нарядный слуга с гордо вздëрнутым носом. Он держал за руку девушку с удивительно белой кожей - я сразу признал в ней актрису из вчерашней пьесы. Еë правый глаз и бровь были скрыты белой повязкой.

- Пропустите юрискóнсульта! - возвещал он. - Юрискóсульт от Талáсии сделает заявление!

Фамильяр отпустил руку своей спутницы и предъявил Марату бумагу с печатью мэрии. Тому оставалось лишь подчиниться. Интересно, подумалось мне. Представляю себе, что скажет капитан, когда узнает, что мэрия разрешает массовое мероприятие без согласования с Корпусом. Я решил, что не могу пропустить такое, и зашёл во внутренний дворик сразу вслед за носилками с таласанцем.

Символом Всеединства был круг. Если сторонники этой веры в чём-то соглашались, то соединяли большой и указательный пальцы. Этим же жестом жрецы заканчивали каждую свою фразу. Храмовый комплекс, разумеется, также был круглой формы, как и окна в подсобных и иных помещениях, разбросанных в неочевидном порядке по всей территории - религия вообще очень любит явный символизм и неявный порядок.

Каменно-глинистые стены очерчивали внутренний двор и напротив входа сходились на торцах непосредственно Храма, имевшего вид широкой медленно сужающейся кверху башни. Её поверхность была обшита каким-то древним тёмно-серым материалом, лëгким и гладким, который люди выменяли у таласанцев ещё на заре формирования Альянса. Ко входу в башню вели каменные ступени, по бокам от которых росли два воистину идеальных кипариса, образующих портал в самое сердце местной религии.

Идти туда, слава богу, не пришлось. Перед лестницей был заранее заготовлен резервуар с водой, в который фамильяры и сгрузили свою живую ношу. Таласанец расположился поудобнее и посмотрел на своего помощника. Старший слуга, тот, который шёл спереди, встал на небольшой пьедестал, установленный рядом, помог взобраться на него своей спутнице, а затем сказал громко и отчётливо, так чтобы его услышали все пятьсот с лишним персон, заполнявших двор.

- Слово берёт его превосходительство юрисконсульт от Талáсии!

Неясный шум сотен голосов притих. Гость суши сделал в знак приветствия неуклюжее движение своим недоразвитым локтем и застрекотал по-таласански.

"Жители Симпáна! Граждане Альянса!" - озвучил фамильяр. - "Вчера мы стали свидетелями того, как были попраны принципы, формирующие наше общество. Взаимоуважение и терпимость, которые были провозглашены общественным договором, оказались всего лишь маской, скрывающей высокомерие, злобу и зависть тех, кто от природы имеет более выгодное положение. Правительство Талáсии призывает вас решительно осудить произошедшие вчера беспорядки и убийства! Кроме того, мы требуем от местных властей выдать зачинщиков и всех причастных для международного суда, а также принести официальные извинения за халатное отношение к организации охраны на вчерашней премьере. Но это ещё не всё. Среди горожан ходят слухи о якобы ужасном качестве постановки, но как, я спрашиваю вас, как можно судить о произведении, не посмотрев его целиком? Невежество, которое порождает подобные отзывы, просто поражает своей глубиной. Совершенно очевидно, что любой, утверждающий подобное - шовинист и враг Альянса. Поэтому первым нашим требованием, будет повторный показ пьесы, чтобы все разумные существа смогли оценить её качество по достоинству!"

Сначала раздались неуверенные аплодисменты, быстро переросшие в настоящую бурю. Фамильяры, пришедшие сюда в поисках справедливости, были полностью удовлетворены. Некоторые из них в возбуждении подпрыгивали и кричали таласанцу слова поддержки. Кажется, я слышал и откровенный лай. Послушники Всеединства, одетые в чёрные робы, перевязанные на поясе куском каната, молча стояли и хлопали.

Таласанец издал несколько щелчков, и фамильяр сказал, дождавшись пока публичный взрыв эмоций утихнет:

"Нельзя позволить, чтобы люди пренебрежительно относились к праву на жизнь и самоопределение таких, как мы с вами! Не забывайте, что человечество находится в зависимости от вас! Не позволяйте им обращаться с собой, как с животными! Деритесь за свои права!"

На этих словах настоящее безумие поглотило толпу. И если бы в тот самый момент не открылись врата и в них не ввалились силы вызванного Маратом подкрепления, то, клянусь, верующие вполне могли двинуться в сторону центра города, и неизвестно ещё, чем бы всё это закончилось.

Несколько залпов в воздух успокоили всякое движение в дворе. Моя школа!

- Внимание! - проревел сильный мужской голос. - Нам поступило сообщение о заложенной бомбе! Всем немедленно покинуть комплекс и отойти за пределы установленного периметра! Сопротивление бесполезно и навредит вам и окружающим!

Стражники быстро организовали коридор, через который выводили всех по одному. Во главе отряда был лично капитан Лебядкин. Он и стрелял. Увидев меня, он подошёл и спросил:

- А ты что здесь делаешь? Я же сказал тебе, привези мне урса. Прохлаждаться вздумал? Или в религию ударился?

- Никак нет, капитан! - сказал я, протягивая ему листок с посланием для режиссёра. - Беорна не было дома, но я нашёл на его алтаре эту записку.

Капитан скользнул глазами по тексту.

- Так... И? Нашёлся?

- Никак нет, капитан! Он взял с собой родовой нож... Илюша опрашивает местных на площади, может ему что-то удалось выяснить.

- Дерьмо! - выругался капитан, убирая записку в поясную сумку. Кажется, это было его любимое слово. - Иди ищи его, понял? Если нужна какая-то поддержка, обращайся к лейтенанту. Не найдëте - можете не возвращаться. А я пошёл, нанесу визит старому пердуну-мэру. Повтори!

- Визит старому пердуну-мэру, - сказал я.

- Тебя однажды закопают за твой юмор, Муромский. Давай-ка, не задирай нос! Бегом найди мне эту медвежью шкуру! Пошёл, пошёл!

И я действительно от него убежал. Это было очень удобно, и совершенно не противоречило моим планам. Пока я пробирался к выходу на площадь, то услышал краем уха кусок чьего-то разговора и притормозил, чтобы послушать:

- Да чего ты рассказываешь? Драка началась, когда начали кидать камни. Все так говорят.

- Ты там был? А я был! И я всё видел вот этими вот глазами! Так что не надо мне тут ля-ля, понял? Какой-то конченный расист в шевронах лейтенанта не выдержал и начал стрелять. Утихомирили его вроде. А потом всех вывели, и пьесу уже было не досмотреть. Это всё специально! Думаешь, почему среди стражи нет ни одного фамильяра? Это называется системный расизм! Мы, люди, все ужасные расисты от природы. С этим в первую очередь надо бороться.

- А пьеса-то, хоть интересная была?

- Очень!

- Ну а где он, лейтенант-то этот?

- А я знаю? Кто ж тебе теперь его покажет? Сделал дело, получил свои денежки, да и был таков. Поди уже переехал на другой остров - и в ус не дует.

Не люблю местную публику, а особенно таких вот "я-там-был-и-всë-видел". Откуда они вообще берутся? Зачем он врёт? Просто так? То я, значит, защитник фамильяров, то шовинист-маньяк. Хорошо, что капитан в курсе, как всë в точности произошло.

Покинув комплекс вперёд очереди, я снова оказался на площади Единения. Капитан дотошно организовал всё, перед тем, как зайти с отрядом внутрь. Железные заграждения, которые хранили в караульной башне на въезде в район, были расставлены таким образом, чтобы разбить единый поток людей на три коридора, ведущих прочь с площади. Стражи внимательно контролировали процесс, мгновенно пресекая любые попытки к нарушению порядка эвакуации. Одного буйного положили лицом в землю. Я пролез между сегментами, вышел на свободное пространство и огляделся в поисках Илюши. Он тут же меня заметил и подошёл.

- Что там за фигня происходит? - спросил он.

- Шеф накрыл несанкционированный митинг, - сказал я. - А у тебя что?

- Может быть, кое-что, - загадочно сказал Илюша.

- Объяснись.

- Пошли.

Он провёл меня через несколько улочек, а когда мы вышли на небольшой перекрёсток, в котором не уместиться и одной телеге, ткнул пальцем в нищего, завëрнутого в серую ткань с огромными дырками на спине. Он сидел на углу дома, и казалось, что плющ, обвивающий весь первый этаж, растёт прямо из него. Перед ним лежала небольшая миска, в которой блестело несколько бронзовых монет.

- Вот этот крендель сказал, что видел его.

Я подошёл ближе и увидел, что красная от постоянного пребывания на беспощадном солнце кожа этого человека потрескалась от сухости. Голова у него почти что лысая, если не считать жидкой наполовину седой бороды. Болячки и струпья на теле окружены чем-то белым. Длинные грязные потрескавшиеся ногти не видели ухода годами. Всё это мгновенно разбудило во мне гигиеническое чувство. Да уж... Не хотел бы я скушать такой "крендель"!

- Эй, гражданин! - позвал я. - Нам нужна твоя помощь.

- Скажи ему то, что сказал мне! - потребовал Илюша. - Он видел его, а где - не говорит!

- Да погоди ты! - прикрикнул я.

- Я даже не гражданин..., - ответил мне вдруг нищий. - Я просто сижу здесь и надеюсь на милость существ, более удачливых, чем старый Жюль.

В уголках его мутных глаз я заметил оттенок иронии - единственный признак здоровья на этом избитом жизненными неурядицами лице.

- Ты видел урса по имени Беорн сегодня утром? Знаешь, кто это?

- Я вижу многое, господин, - сказал Жюль скрипучим голосом. - Но помню далеко не всё. Особенно, когда дело касается страшных вещей. Может быть, если люди начнут лучше понимать мои намёки, то каждый получит своё, и жизнь наша станет немного лучше...

С этими словами нищий отодвинул от себя миску с добычей.

- Я уже дал тебе монет! - возмутился Илюша.

- И услышал то, чего они стóят, - разведя руками, сказал Жюль.

Я достал серебро из поясной сумки и показал ему.

- Говори.

Муть в его глазах слегка прояснилась.

- Дай-ка рассмотреть её поближе, - сказал он, протягивая руку к деньгам.

В ответ я продемонстрировал ему намерение убрать монету обратно в сумку.

- Постой! - энергично выпалил Жюль. - Не горячись, сержант! Её блеск прекрасно видно и оттуда.

- Продолжай.

- Медведь прошёл здесь с утра пораньше.

- Как он выглядел? - спросил я.

- С белым пушком такой, в чёрной панамке.

Я бросил ему монету, и она упала на ткань между его ног.

- Он был один? Куда он пошёл?

Жюль попробовал серебро на зуб - штук десять их он ещё сохранил. Настроение его значительно улучшилось.

- Я спал - вон в том деревянном ящике у входа в дом. Он разбудил меня и спросил, как дойти до площади Единения. Здесь же чëрт ногу сломит. А потом, минут через десять - промчался пулей в другом направлении. Мне показалось, что за ним кто-то гонится, поэтому я спрятался и накрылся тряпками, чтобы меня никто лишний раз не трогал.

- Кто за ним гнался?

- Я не видел. Но он точно был один.

- Человек?

- Не знаю.

- В какую сторону они побежали?

- Вон туда, - нищий показал своим костлявым пальцем вдоль одной из улиц.

- Спасибо, Жюль, - сказал я. - Тебе бы врачу показаться...

- Это вряд ли, господин сержант, - возразил нищий. - Я всё равно скоро умру.

Я пожал плечами и оставил его в покое. Мы с Илюшей, не сговариваясь, двинулись в направлении, которое указал Жюль. На первой же развилке я заметил какой-то предмет, лежащий в сухой пыли. На поверку это оказался метательный дротик испачканный в чьей-то крови. Его кованый наконечник был сделан из хорошей стали, а деревянная ручка увенчана красивым жёлтым оперением. Прекрасный экземпляр. Подобрав оружие, я пригляделся к следам на пыльной дороге, прошёлся вперёд на несколько метров, и когда ничего не нашёл там, то обратился на соседнюю улицу, где и обнаружил искомые следы крови.

- Сюда, - сказал я Илюше. - Будь на чеку.

Лаврецкий поджал губы, кивнул и вытащил из ножен меч.

- Убери.

- М?

Я достал из кобуры пистолет и сказал:

- У него дротик. В узком проходе... Неужели это надо объяснять?

- Что? - недовольно спросил младший сержант.

- Возьми пистолет, - попросил я. - Пошли.

Илюша подчинился, и я убрал дротик в сумку. Вытаскивая оружие, Лаврецкий ядовито хмурился. Традиционно стража не часто прибегала к огнестрельному оружию. Во-первых, не всякий пистолет стрелял. Во-вторых, изготовление пуль и новых орудий, быстро приходящих в негодность, стоило Корпусу немалых средств. И, наконец, в-третьих, стрельба была разрешена только людям, поэтому практика данной смертоносной привилегии на глазах у зверолюда могла вызвать нежелательную реакцию общества, вне зависимости от причин. Стрельбу без негативных последствий для карьеры мог позволить себе только тот, кто точно знал, что делает. Илюша таким не был, но мне было чуть спокойнее от того, что он приглядывает за мной. Тот, кто бросил этот дротик, явно наделён недюжинной силой - или же должным умением.

Улица становилась всё у́же и в конце концов закончилась тупиком. Мы вернулись на то место, где в последний раз видели следы крови и осмотрелись. С обеих сторон нас окружали глинобитные дома, в которых протекала повседневная семейная жизнь.

Всё это время где-то протяжно выла собака. Сначала я не придавал значения этому тревожному звуку, но постепенно он всё сильнее обособлялся на фоне неспешного городского шума. Было в голосе этого пса что-то такое, что не соответствовало местной почти что провинциальной атмосфере. В нём явственно слышались страх, замешательство и шок.

- Тихо! - машинально сказал я.

- Да я вообще-то молчу, - скривив очередную гримасу, сказал Илюша.

- Тщ!

Я пошёл по следам обратно и обнаружил между домами небольшой проулок, буквально в полметра шириной. В первый раз мы его пропустили, глядя себе под ноги в поисках следов крови. Пройти тут можно было разве что боком. Прислушавшись, я убедился в том, что гнетущий меня собачий вой доносится как раз оттуда.

- За мной.

Заметив на стене следы засохшей, но относительно свежей крови, я понял, что мы идём в правильном направлении. Собака продолжала завывать, срываясь в скулёж. Звук становился всё ближе. Наконец, выйдя из-за очередного угла, мы его увидели. Пëс дворовой раскраски на какое-то время замолчал, посмотрел в нашу сторону, зевнул, сделал оборот вокруг своей оси и снова заскулил, чуть поджимая хвост и всё время глядя в нашу сторону.

- Привет, дружок, - сказал я.

В ответ тот громко залаял, то ли на нас, то ли для нас.

- Вот тебе и дружок, старший сержант, - посмеиваясь, сказал Илюша. - Собака есть собака.

- Что это вообще должно значить?

- А то что, животные - не люди. С ними нельзя дружить по-настоящему. У них нет сознания. Ты умрёшь, а она сожрëт твоё лицо.

- Это кобель.

- Как скажешь.

- А ты большой знаток животных, как я посмотрю, - огрызнулся я.

- А чего тут знать? - спросил Илюша. - У моего отца на ферме таких сотни.

- А кроме того, твой отец - выдающийся философ сознания?

- Что за чушь..., старший сержант?

- Не может существо, не наделённое сознанием, испытывать страх.

Лаврецкий примолк. Я снова обратил внимание на пса. Он подпрыгивал на передних лапах и растерянно вилял прижатым хвостом.

- Что случилось, дружок?

Илюша фыркнул, но я его проигнорировал. Собака облизнулась, начала водить носом вверх-вниз и пролаяла что-то на своëм.

- Иди ко мне, - позвал я, и животное, склонив голову, подчинилось.

Я погладил его по голове. Пёс трясся от возбуждения, но был рад ласковому прикосновению.

- Что такое? - спросил я, утрированно озираясь по сторонам. - Где? Покажи!

Животное чихнуло, подпрыгнуло на передних лапах и один раз гавнкуло, глядя мне прямо в глаза.

- Покажи, - повторил я. - Где?

Пёс потянулся прочь от моих рук и снова залаял, удаляясь от нас вглубь улицы. Я проследовал за ним. Илюша, закатив глаза, присоединился к нам. Дорожка заканчивалась небольшим внутренним двориком, в который не выходило ни единое окно. Посреди небольшой прямоугольной земляной площадки стоял закрытый на шпингалет сарай. Пёс подбежал ко входу и неистово залаял, пытаясь подкопаться под дверь.

Я впустил внутрь приглушённый свет переулка. В нос мне сразу ударил неприятный кисло-сладкий запах, отдающий железом. Основная часть помещения оставалась слева вне поля моего зрения. Похоже, это было хранилище для всякого хлама, который уже не пригодится, но выкидывать жалко. Прямо перед входом спинкой к стене стояло кресло-качалка, заваленное газетами и листовками, прижатыми сверху небольшим гипсовым бюстом кого-то из первосвященников. В углу свалены ржавые лопаты со сломанными черенками. Помещение явно заливало. Древесный пол пошёл волнами, облупился и местами был покрыт чёрными сухими наростами неясной природы.

Со сдавленным писком собака нырнула внутрь, и я зашёл вслед за ней. То, что я увидел, не сразу сложилось в осмысленную картину. Знаете, иногда бывает, ищешь вещь, и в упор её не видишь, потому что представляешь её себе совсем иначе или ожидаешь найти в другом месте. Так и сейчас, я искал Беорна и таки нашëл, однако состояние его сильно разнилось с тем, которое представлял себе я, даже с учётом моего пессимизма. Собака залилась натуральными рыданиями.

- Уведи, - сказал я Илюше, застывшему у меня за плечом. - Оставайся снаружи. Ничего никому не говори.

Он издал булькающий звук и, ногами подгоняя собаку, за что ему полагается хорошенько всыпать, ломанулся наружу.

От жертвы меня отделял лишь стол на х-образных ножках. Косые лучи солнца разрубали его поверхность пополам, отражались от пыльного старого зеркала на стене и высвечивали в сумраке силуэт висящего вверх ногами Беорна. Верёвка связывала его ноги и тянулась через крюк на потолке прямо возле стены к такому же крюку над столом. Его руки были разведены в стороны, насколько позволяла ширина сарая, и прибиты к стене гвоздями, коробка с которыми лежала тут же, возле брошенного молотка. Режиссёр был раздет - панамка и накидка сброшены в угол - но с него сняли далеко не только одежду...

Хорошо, что меня совершенно не пугает вид крови. Я подошёл ближе. Похоже, ему перерезали горло собственным клинком, а лишнюю кровь слили в испачканный цементом таз, которой предусмотрительно был поставлен убийцей под голову несчастного. На ней недоставало аккуратно срезанных ушей, носа и губ. Следов борьбы не видно. Значит жертва уже была без сознания. И то хорошо... Но это означает, что дротик, лежавший в моей сумке, вполне мог быть отравлен. Я приказал себе держать руки подальше ото рта, пока не вымою их с мылом.

Какой же силой и наглостью надо обладать, чтобы одолеть урса, а затем вот так затащить его тушу под потолок? Да к тому же, посреди жилого района, пусть и в самый ранний час?

Я решил ничего не трогать, пока не прибудут эксперты Корпуса, однако всё же огляделся в поисках клинка или каких-либо улик, указывающих, кто мог это сделать. Видимо, родовой нож Беорна убийца унёс с собой как трофей. Скорее всего, он импровизировал. Это место не похоже на заранее подготовленный плацдарм. Сомнения в этой гипотезе вызывали только крюки, которые были так удачно приспособлены под данную зловещую экспозицию. Рассмотрев потолок, я обнаружил, что такие же крепления свисают ещё в нескольких местах. Похоже, здесь раньше что-то подвешивали и сушили. Вероятно, убийца догнал жертву неподалёку и, обнаружив столь удачное место, уже решил оторваться по полной.

Нет никаких сомнений, что мы имеем дело с рецидивистом, а может быть и профессиональным убийцей. Я слышал, что где-то на островах существует тайная секта ассасинов, но всегда относился к этим слухам со скепсисом. Глядя же на это жуткое перевёрнутое распятие, повешенное над ванночкой, наполненной бурой свернувшейся кровью, я видел руку мастера, умеющего, если потребуется, использовать подручные средства и даже обладающего определённым творческим порывом в своëм кровавом ремесле.

Но зачем ему, чëрт побери, понадобились его уши, нос и губы? Что это ещё за извращенская жуть? Я наклонился вниз и чуть развернул голову, чтобы посмотреть на Беорна в привычной плоскости. При этом я как-то неудачно пошатнулся, и кожаный шлем соскочил на пол. Поднимая его, я бросил случайный взгляд под стол и заметил вещь, которая совершенно точно не могла принадлежать владельцу этого богом забытого сарая. Дорогая бронзовая застёжка, на которой были выгравированы какие-то символы, словно светилась собственным внутренним светом. Меня так и подмывало подобрать её и рассмотреть получше. Ничего же страшного не случится, если я просто гляну, что на ней написано, а потом положу обратно, чтобы эксперты дотошно зафиксировали всё для дальнейшей реконструкции произошедших здесь событий?

Легко убедив себя в этом, я взял застёжку и увидел на ней хорошо знакомый символ - схематическое изображение раскрытой книги, на каждой странице которой было написано по одной букве.

"С.Л."

От неожиданности, я распрямился и ударился головой об столешницу, свалив с неë молоток, которым убитого приколотили к стене. Вот уж сохранил место преступления в неприкосновенности!

На грохот прибежал Илюша, и я незаметно убрал найденную застёжку за пояс. Собака осталась на улице.

- Будем докладывать шефу?

- Конечно, - сказал я, растирая ушибленное место. - Останься. Запри снаружи и никого не впускай. Лучше и сам как-нибудь схоронись незаметно. Если кто-то спросит, что ты стережёшь, отвечай, что не знаешь, но имеешь однозначный приказ. Если придёт хозяин, дай ему чуть серебра и скажи, чтоб помалкивал. Будет протестовать, направляй в Корпус, пусть пишет запрос.

- Откуда столько сложностей?

- Решение о степени гласности того или иного резонансного дела должен принимать капитан. Ты что, не читал внутренний устав?

Подобрав молоток, я вернул его на место и надел шлем обратно на голову. Мы вышли наружу. Пёс куда-то исчез.

- А что, есть внешний? - запоздало сострил Илюша.

- Вообще-то, да. Есть Кодекс Стражей Симпáна. Это, грубо говоря, детальная версия нашей присяги Альянсу. А есть внутренний устав - там прописаны наши обязательства по отношению к Корпусу и, в частности, к капитану. Как ты, блин, сдал экзамены в Академии, если не знаешь всего этого?

- Я учился экстерном, - сказал Илюша.

- Но это же не означает, что... А, ладно, просто плевать. Жди. Я скоро вернусь, или кто-нибудь другой вернётся и сменит тебя.

- А если вернётся тот, который, ну..., - здесь он замялся. - Который...

- Убил?

- Ну типа.

- Не думаю, что он вернётся, - сказал я. - Но как насчёт - арестовать его?

- А пожрать? - спросил Илюша, помолчав.

- Уж потерпи..., - напутствовал его я, уходя.

- Только давайте там быстрее! - крикнул мне вслед Илюша. - Я серьёзно! Я с самого утра ничего не ел!

- Ну вот, что ты орëшь? - спросил я риторически, зайдя за угол.

Если я правильно понимаю, капитан должен быть в мэрии. Значит, туда и лежит мой путь.

Глава 3

Я разыскал брошенную нами повозку и на полной скорости, насколько это позволял внушительный вес аккумуляторов, сигналя и браня нерасторопных пешеходов, помчался докладывать Лебядкину о произошедшем. Через каких-то десять минут я миновал Амфитеатр и подъехал к парку.

Градоначальник, как и прочие чиновники, агораномы и главы политий, заседал в здании ратуши. Это был трёхэтажный особняк благородного голубоватого оттенка, стоявший посреди роскошного райского сада. Извилистая дорожка, проложенная посетителями между растущих в свободном порядке оливковых и апельсиновых деревьев, вела к торцу здания. Горихвостки, обитающие здесь, встретили меня, безмятежно порхая с ветки на ветку и сверкая своими красноватыми крыльями и хвостами.

Сейчас обеденный перерыв, поэтому здесь почти никого нет. Это священное право - право на приём пищи по расписанию - работники мэрии в своё время заслужили через суд. Чиновники ненавидят переработки.

Окна и балконы ратуши были распахнуты и пестрели цветами и зеленью. В воздухе помимо вездесущего цитрусового оттенка витали запахи розмарина и герани. Откуда-то изнутри доносился голос капитана. Или мне показалось?

Я обогнул здание и вышел к широким каменным ступенькам, ведущим к главному входу. Перед ними стоило несколько самоходных экипажей. На первом прибыл кто-то из Всеединства - он был закрытого типа и украшен всей соответствующей символикой; другой арендован у транспортной гильдии в порту, такие есть только там; а третий принадлежал капитану.

Отдав честь бойцам спецназа, дежурившим у входа я сказал:

- Мл... Старший сержант Муромский! Прибыл со срочным донесением для капитана.

- Боюсь, твой капитан сейчас занят, - ответил один из них, останавливая меня жестом.

Их лица скрыты за серыми платками. Они были хорошо вооружены и ещё лучше обучены. Спецназу нельзя обращаться друг к другу по имени - бойцы каждый день использовали новые позывные. Они служили исключительно людям и формально находились в подчинении союза агораномов, регулирующих торговые операции и следящих за выполнением финансовых обязательств. Их непосредственным начальником уже много лет был немногословный и редко появлявшийся на публике человек по имени Али Хасан. Его отряды охраняли объекты и лиц государственной важности по всему Альянсу и являлись, в общем-то, отдельной административной единицей, юридически не включённой в гильдию стражей. В определённом смысле, полномочия спецназа были значительно шире. Эти люди считались настоящими воинами человечества. Я пару раз видел Али Хасана в кабинете у шефа, и на вид он вполне оправдывал это определение. Его парализованное с одной стороны бородатое смуглое лицо не вызывало ничего, кроме желания поскорее выйти и подышать свежим воздухом. Настоящий убийца - как и эти двое.

- Дело государственной важности, - сказал я, поразмыслив обо всëм этом.

Глаза ближайшего ко мне спецназовца чуть округлились:

- Брешешь?

- Зачем мне врать? - спросил я. - Чтобы потерять должность?

- Ну, - ответил хасановец, переглянувшись с напарником. - Пошли.

- Спасибо, - сказал я и, сдав оружие, нырнул внутрь, оставляя позади декоративные колонны, обрамляющие высокий арочный вход.

- Рискуешь карьерой, салага, - бросил мне боец, когда мы пересекали широкое фойе по направлению к лестнице.

- Риска нет, - сказал я. - К сожалению.

- Большое дерьмо?

- Пока нет, но может им стать, если я буду медлить.

- Да ладно, чего ты начинаешь? Идём же.

Мы поднялись на второй этаж и повернули налево. В этом крыле как раз находились кабинет мэра и зал совещаний. Пока мы шли, голос капитана стал наконец-то слышен отчётливо. Любой человек, наделённый хоть каплей здравого смысла, распознал бы в нём угрозу с первого звука. Наверное, дверь в кабинет была приоткрыта. Спецназовец остановил меня в самом начале коридора.

- Не выдам! Нет! - прогремел Лебядкин на всю ратушу.

Голос, отвечавший ему, было трудно разобрать, но, кажется, он принадлежал мэру.

- Абсолютно исключено! - жёстко сказал капитан. - Они будут осуждены за хулиганство! Закон есть закон!

Зазвучал другой голос, но слова, сказанные им, потонули в порыве ветра, ворвавшемся в окно.

- А меня это не волнует, - сказал Лебядкин, после чего раздался громкий скрип стула. - Это наши преступники! И судить их - нам!

- Стойте! Вы куда? - возмущённо воскликнул мэр.

- Там кто-то есть, - сказал шеф.

Дверь в кабинет вдруг открылась от лёгкого толчка.

- Муромский? - грянул появившийся в проходе Лебядкин. - Какого чёрта ты тут делаешь? Ты что, преследуешь меня?

- Так точно, капитан, - сказал я, отдавая честь. - Прибыл с секретным донесением.

Шеф бросил в меня свой самый тяжёлый взгляд.

- Только не говори, что...

Я поджал губы и скосил глаза на хасановца. Капитан вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. На его квадратном лице не мелькнуло ни единой эмоции, но мы поняли друг друга.

- Спасибо, - сказал Лебядкин моему спутнику. - Дальше я с ним сам.

Тот уважительно кивнул и перед тем, как уйти, задержался, чтобы сообщить:

- Сержант сказал, что дело, видишь ли, "государственной важности"...

- Та-ак, - на распев протянул капитан, предлагая бойцу продолжить мысль.

- Всё думаю, не шельмец ли? Уж больно дерзкий у него манер. Нехорошо врать спецназу. Пацаны такое потом долго помнят.

Я вопросительно поглядел на него. В глазах хасановца читалась нескрываемая неприязнь.

- Будь спокоен, друг, - сказал Лебядкин. - Это у него просто рожа такая. Сержант поступил правильно, что пришёл. Он действует в интересах человечества. Я за него ручаюсь.

- Что ж! - объявил боец, мгновенно изменив свой тон с угрюмого на бодрый и жизнерадостный. - Тогда предлагаю тебе, салага, рассмотреть возможность вступления в наши ряды.

Подробно фокуснику он ловким движением достал из ниоткуда листовку и вручил мне. На ней был изображëн витрувианский человек. Надпись наверху гласила: "Клянусь защищать человечество!"

- Отставить! - рявкнул капитан, но негромко, а как бы шутя. - Все ценные кадры к вам утекают!

Тут у меня окончательно сформировалось ощущение, что эти двое хорошо знакомы.

- Это потому что вы не за тех воюете.

- Я пока ни с кем не воюю, - сказал шеф.

- Пока, - многозначительно вымолвил воин.

Напоследок он отдал нам честь и ушёл.

- Кто это был, капитан? - спросил я, когда тот отдалился на почтительное расстояние.

- Если расскажу, придётся тебя убить, - ответил шеф, и я не понял, шутит ли он. - Что у тебя? Только быстро и тихо.

- Так точно, - сказал я и перешёл на шёпот. - Суммируя... Труп Беорна висит вниз головой с перерезанным горлом в одном из сараев посреди трущоб общины Всеединства. Ему... удалили уши, губы и нос... Никто пока об этом не знает. На полу я нашëл это, - я протянул капитану застёжку. - Мне пришлось её спрятать от Илюши. Он стережёт вход.

Капитан, мрачнея на глазах, рассмотрел бронзовую поделку на свету. В его руке она казалась значительно меньше.

- Степан Лаврецкий, - негромко сказал он, глядя на изображëнные на ней буквы. - Хм. Ладно. Жди меня на улице. Мне надо тут закончить с этими буквоедами. Судя по твоему описанию, мертвее наш мишка точно уже не станет.

Пожалуй, он прав. Когда я вышел, то обнаружил, что агитировавший меня воин куда-то исчез вместе с арендованным экипажем. Зато сюда прибежал пëс, который помог найти тело Беорна. Вот это да! Неужто, шëл по следу? Увидев меня, он громко залаял с самыми дружелюбными намерениями. Подойти он, однако, не осмелился.

- А куда делся ваш напарник? - спросил я, забирая своё оружие у второго хасановца.

- Какой напарник? - спросил он. - Не неси чепухи. Иди уже давай, куда шёл.

- Я жду капитана, - сказал я и позвал собаку.

- Ну жди. Только не надо со мной болтать, понял? Я тебе не подружка.

- И действительно.

"Вас с ней так легко перепутать", - добавил я про себя. Конечно же про себя. Ведь никому не хочется получить кинжал в бок за острый язык. По-крайней мере, не мне. Я вполне могу посмеяться и сам с собой.

Хотя, надо признать, что не такая уж это была и шутка - короткий список моих бывших состоял из редкостных тяжелохарактерных истеричек. Говорят же, что мальчики неосознанно ищут себе женщин, похожих на их матерей? Впрочем, по мере того, как осознанность медленно просачивалась в мой идеалистический мозг, я всё больше понимал, что длительное сожительство с противоположным полом мне попросту обременительно. Я никогда не видел, чтобы отец ухаживал за матерью. А с тех пор, как случилось то, что случилось, они и вовсе стали друг другу как чужие. Отношения моих родителей были безнадёжно отравлены горем и взаимным отторжением, поэтому подражать им было бы глупо. Учиться на своих ошибках у меня тоже получалось не очень хорошо. Поэтому пару лет назад после очередной закончившейся совершенно опустошительным разрывом связи я решил, что гетеры меня вполне устроят. Конечно, нельзя исключать, что однажды встречу ту самую, но я не питаю на этот счёт особенных иллюзий.

Мои не слишком романтические размышления были прерваны голосом капитана:

- Муромский! Брось пса. Садись ко мне, поехали в Корпус, расскажешь, что в точности произошло, и что ты видел. Соберём команду.

Так мы и сделали. Пёс-сыщик ещё некоторое время бежал за нами и громко лаял. Казалось, что он ещё не всё нам рассказал.

- Капитан, давайте возьмём его.

- Зачем?

- Он сначала привёл меня к трупу Беорна, а теперь нашëл в центре города. Вдруг он умеет идти по следу и сможет нам помочь?

- Резонно, - сказал шеф и остановил экипаж.

Стоило мне позвать пса, как тот сам запрыгнул в открытое сверху багажное отделение.

- Любит кататься! - заметил я. - Может это собака Беорна?

- Выясним потом. Поехали!

Выслушав мой доклад, капитан забрал у меня окровавленный дротик и всю оставшуюся дорогу о чём-то напряжëнно думал, глядя строго перед собой. Думаю, пешком мы бы дошли быстрее - нам всего-то нужно было пересечь главную площадь и объехать главное здание Корпуса - но шеф хотел вернуть экипаж на стоянку. По пути нам встретился караван, гружëнный коралловым цементом, наверняка направлявшийся на стройку нового гелиоконцентратора. Большая часть рабочих, сопровождавших груз, были урсами, но попадались среди них и очень крупные мужчины. Некоторые громко шутили и кидались друг в друга рябиной, как малые дети; бригадир безо всякой охоты напомнил им о порядке.

Когда мы остановились у служебного входа в Корпус, Лебядкин повернулся ко мне и сказал:

- Послушай теперь сюда. Происходит нездоровая чепуха, ты согласен?

- Так точно, капитан.

- Ты пришёл в первую очередь ко мне, и, надо думать, сделал это, исходя из определенных соображений, так?

- Да, капитан.

- Ну и? Есть ли какая-нибудь связь между всеми этими событиями?

- А она есть?

- Мне хочется послушать, что ты скажешь на этот счёт, - сказал капитан. - Считай это тестом на сообразительность.

- Зачем вам моё мнение?

- Я рассматриваю возможность использовать тебя на полную катушку. Грядёт что-то очень нехорошее. Эти убийства ещё покажутся нам цветочками.

Что ж, это был честный ответ. Я сделал то, чего от меня просили - задумался.

Пожалуй, ситуация обостряется слишком резко. Этому должно быть какое-то простое и понятное объяснение. Почему таласанцам вдруг стало так важно, что где-то кого-то убили? Не помню, чтобы они вступались за права фамильяров, убиенных, например, урсами - что как раз не было редкостью. Да и наоборот происходит частенько. А сейчас они сразу же объявляют ноту протеста, хотя преступники даже ещё не найдены, и этническая принадлежность убийц пока должна быть под вопросом. Как будто таласанцы только и ждали чего-то подобного. Не бывает, чтобы стабильные отношения рвались в одночасье - подобным вещам всегда что-то предшествует.

Сказав всё это капитану, я продолжил:

- Есть ли связь между зарезанными вчера фамильярами и убийством Беорна - не так уж важно, поскольку эту связь всё равно обнаружат и озвучат. Таласанцы в открытую пытаются поссорить нас с остальным зверолюдом. Правда, я не очень понимаю причины. Мне казалось, что в наших отношениях царит оттепель. Что до убийства Беорна, то тут тоже не понятно. Вряд ли это был Лаврецкий. Не похож он на человека, способного на такое. Ни физически, ни... Хотя, кто его знает? Во всяком случае, у нас есть записка, можно сверить почерк...

- Неплохо, - сказал капитан. - Но есть нюанс. Нас пытаются поссорить не со зверолюдом, а между собой. Ведь, что такое зверолюд, Артём?

- Э...

- С точки зрения силы - это совершенно ничтожная вещь. Они нам не соперники. С моей же точки зрения - даже наоборот. Они союзники. Если не считать таласанцев, конечно.

- А что с ними, собственно, не так?

Лебядкин проигнорировал мой вопрос и спросил:

- Куда, по-твоему, Муромский, катится этот мир? К чему всё это идёт?

- В философском смысле?

- Опять начинаешь острить? - почти разочарованно спросил капитан.

- Как можно? - возмутился я. - Я и вправду не понимаю вопрос.

- Ну хорошо, в задницу прелюдии. Люди развиваются, Артём. Люди плодятся. Людям нужно кушать. Мы стали жить хорошо. Сильно лучше, чем раньше. У нас взрыв рождаемости. Если мы продолжим в таком темпе, то рано или поздно мы столкнëмся с необходимостью зеселить Большую Землю.

- А как же Хворь? - закономерно поинтересовался я. - А все эти чудовища, о которых рассказывают?

- Рассказывают..., - усмехнувшись, сказал Лебядкин. - Ты хоть раз сам видел чудовищ?

Я промолчал, хоть сегодня и узрел творение рук чудовища.

- И я не видел, - подытожил шеф.

- Вы хотите сказать, капитан, что Хвори и жутких тварей с материка не существует?

Капитан помолчал. Казалось, он принимал какое-то решение. Я никогда не видел шефа таким - скованным и скрытным. Наконец он негромко заговорил:

- Ты прав, что действия таласанцев имеют под собой дополнительные мотивы. Это хитрые и эгоистичные существа с обострённым чувством своего превосходства. Наше доверие к ним давно исчерпано. Ты знал, что они помнят всё, что когда-либо слышат и видят?

- Нет, - с удивлением признался я.

"То-то же", - сказало мне выражение лица шефа.

- В общем, они постоянно темнят и недоговаривают. Поэтому Семьи стали готовить секретную экспедицию на Большую Землю. Корабль снаряжали в отдалённой бухте, куда морской народец никогда не заходит - там для них слишком солёная вода. Послали лучших из людей... А пару дней назад на Миконосе были найдены обломки, вынесенные морем к берегу. На них обнаружили следы от дробилок кораллов, которые наши замечательные инженеры выдают таласанцам в большом количестве, чтобы потом наши купцы могли выменять у них добытый нашими же средствами ресурс. Ты за мной поспеваешь?

- Повторить?

- Суммируй, как ты скажешь.

- Таласанцы знают, что мы знаем, что они знают, - выдал я.

- Ну сказал ты охренительно тупо, но суть именно такова, да, - сказал капитан. - Идут танцы с бубнами. Два дня все друг другу улыбаются, но знают, что что-то не так. И тут, как нельзя некстати - это грëбаная пьеса, будь она проклята. И убийства... И что это для нас означает, Артём?

- Что фамильяров и Беорна убрали по заказу таласанцев?

- Это, во всяком случае, не исключено, - сказал шеф. - Они боятся нас. Пошли! Всё, что я тебе сказал - остаётся между нами, иначе я тебя вмиг отдам хасановским отморозкам, понял?

- Так точно, капитан. А что делать с собакой?

- Отведи к кинологам.

Пока я возился с псом и обещал ему вернуться, Лебядкин распорядился собрать опергруппу, в которую входили два эксперта и шестеро стражников. Одним из них оказался Марат - видимо, капитан оценил его старание.

Чтобы незаметно забрать тело Беорна, нам придётся использовать складной паланкин. Шеф хотел объявить об убийстве, когда страсти улягутся. А самое главное, он расчитывал скрыть от широкой общественности жуткие подробности вроде слитой крови и отрезанных ушей, носа и губ. Подчёркнутое отношение к жертве, как к животному, могло совершенно свести с ума всю Общину.

Впрочем, тот же факт заставлял меня сомневаться, что убийца выполнял чьё-то поручение. Это не выглядело заказным делом. Это был бенефис. Импровизированное послание горожанам. "Смотрите! - кричали его действия. - Я могу забрать жизнь и надругаться над вашей моралью!" Конечно, нельзя исключать, что это представление специально поставлено, чтобы вызвать соответствующее впечатление об убийце и направить следствие по ложному следу, но мне так не казалось.

Мы взяли четыре экипажа и отправились в общину. Я снова ехал с шефом. Неладное почувствовалось ещё на подъезде к тамошнему району. В сторону трущоб, куда мы направлялись, явно стягивался народ. Сначала я подумал, что мне показалось. Но потом в движении пешеходов, как и их поведении стала прослеживаться определённая закономерность. Все они куда-то спешили, были очень возбуждены, а на нас смотрели, как на врагов народа. Шеф поймал мой взгляд, и я понял, что он думает о том же. Притормозив, Лебядкин крикнул одному из бродяг:

- Уважаемый! А куда это все так ломятся?

В ответ босой поджарый мужчина лет сорока рассмеялся в голос и сказал:

- Ай-да стража у нас! Ничего это вы и не знаете! Убили режисёра! Зарезали, как свинью, и искалечили прямо у вас под носом, пока вы народ на площади щемили! Тьфу на вас!

У капитана было развито поистине офицерское чувство собственного достоинства, поэтому он оставил замечание нищего без внимания, взяв из него только нужное и значимое.

- Вот дерьмо! - выругался он, когда мы спешились, чтобы продолжить свой путь по узким улочкам общины.

Люди по-прежнему стекались по направлению к месту преступления. Мимо нас прошла группа подростков, наполовину состоявшая из фамильяров. Все они одеты одинаково, и у каждого на руке была красная повязка.

- Шовинисты! - сказал один из них и тут же затерялся среди остальных.

- Что ты сказал, пшенó? - возмутился Марат.

- Отставить! - приказал шеф.

- Прошу меня извинить, капитан.

- Убийцы! - раздалось вдруг с другой стороны.

Это были две женщины запредельного возраста. Старушки шли, держась друг за дружку, и казалось, что они вот-вот развалятся на части, стоит только подуть ветерку. Однако словесной прыти эти дамочки с возрастом явно не утратили.

- Тюремщики! - возопили они хором.

- Разгильдяи!

Каждый будет испытан собственными грехами. Я бунтовал и ненавидел всякую власть, но вот он я - в форме стражника противостою иррациональному гневу народа, за который так ратовал в своё время. Я нашёл эту жизненную иронию весьма поучительной. Но я не мог больше быть таким, как прежде. Эти люди не знают, о чëм говорят, им просто нужно выместить досаду на то, что жизнь вообще со всеми обходится нечестно.

Тем временем капитан взял из багажного отделения карту и надел кожаный шлем.

- Где это точно? - спросил он меня.

Изучив развёрнутую им бумагу, я ткнул пальцем во внутренний дворик. Шеф подумал секунду и сказал:

- Поляков! Корчагин! Римский! Буданов! Слушай сюда - каждый из вас собирает малую группу. Восток, север, запад, юг. Идите в обход и зовите наших, сколько сможете. Как наберётся человек по десять, стягивайтесь с разных сторон к этой точке. Остальные увидят, подтянутся. Ваша задача - проредить публику и, в итоге, освободить нам вот эту дорогу, - капитан провёл пальцем вдоль узкой линии между домами, ведущей в итоге к тому месту, где мы находились. - Скажите, что объявлен режим чрезвычайной ситуации, что идëт подкрепление, что преступление будет наказано. Всех загоняйте по домам. Несогласных убеждаем. Силу не применять, до тех пор, пока на вас не нападут. Если ситуация обостряется, шлите бойца на соседний фланг за подмогой. Огнестрел запрещаю! Возьмите матюгальники. Пошли!

Четверо стражников исчезли выполнять поручение. Капитан обратился к остальным:

- Гусейнов! Бацев! Отыщите место, где мы сможем забраться на крыши. Это должно быть где-то здесь, - он ткнул пальцем в карту. - Пойдём пóверху. Расстояние между домами тут не больше метра. Спрыгнем сразу во дворик, и посмотрим заодно сверху на всё это безобразие. Жду вас здесь! Пошли!

Ещё пара бойцов скрылась в направлении общины. Остались мы, да двое экспертов - художник и медик.

- Вытаскивайте паланкин, - сказал капитан. - И берите всë необходимое. Чувствую, будет весело.

Мы подчинились. Конструкция паланкина была весьма хитроумной. Инженеры Симпана знают своё дело. Достаточно просто развернуть аллюминиевые направляющие, и в итоге получается палатка, которую можно носить за ручки как вдвоём, так и вчетвером. Было решено пока что оставить её в сложенном состоянии.

Через три минуты вернулся Марат.

- Капитан! Есть место!

- Вперёд.

- Так точно, - ответили мы с Гусейновым хором.

Эксперты переглянулись. Они состояли в гильдии учёных и не должны следовать субординации в том виде, в каком это требовалось от нас.

- А кто это понесёт? - спросил один из них.

- Вы и понесëте, - сказал капитан. - Или мне дать тебе меч?

Эксперт замялся, и мы выдвинулись, перешагнув через камни, выставленные, чтобы закрыть въезд колëсному транспорту.

Местные нас сторонились. Народ всё прибывал. Марат повёл нас прочь от главной улицы, куда стягивались люди, и указал в один из узких проходов между двухэтажными домами, покрытыми жёлтой штукатуркой. Он пошёл спереди, остальные выстроились змейкой. Я замыкал шествие. Вскоре я увидел, как капитан карабкается по деревянной лестнице, приставленной к одному из домов. Наверху его уже ждал Бацев. Он подал Лебядкину руку.

- Крыши вроде вполне сносные, - объявил капитан. - Живее!

Учёные выглядели напряжённо, но выполняли свою работу ответственно. Я их вижу редко, и даже не знаю, как кого из них зовут. Наверное, Лебядкин бы не взял абы кого? Кажется, они нормальные ребята, просто такая деятельность была им внове. Паланкин причинил нам с ними множество неудобств, но в итоге все мы успешно забрались наверх, за что безо всякого предупреждения были ошарашены эстетическим чудом Симпана.

Отсюда, куда ни глянь, открывался совершенно сногсшибательный вид. Лишь редкие перистые облака вдали разрушали впечатление абсолютной глубины неба. Солнце по левую руку от меня прошло к этому моменту значительную часть своего небесного пути. Море звенело голубым блеском справа, на географическом севере.

Если посмотреть на запад, то непременно упираешься взглядом в шпиль храма Всеединства. На юго-востоке зеленела покрытая вечнозелёными лесами неизменная Гора, в долине которой можно было разглядеть правильные черты сельскохозяйственных угодий. К слову, всего десять семей, среди которых есть и семья Лаврецких, владели большей частью тамошних ферм.

На южном плато, покрытом сухой, потрескавшейся землëй, сверкали зеркала первого гелиоконцентратора. За рекой на юго-западе пестрели всеми оттенками зелёного смешанные леса; между ними было устроено несколько небольших посёлков. А ещё там были руины, но их отсюда не разглядеть.

Центр же Симпана с его Амфитеатром и административными зданиями находился в низине прямо у меня за спиной. Он был отделён от общины парковой зоной, небольшой речкой и несколькими слоями относительно правильных кварталов. Ещё дальше вдоль берега в последние двадцать лет выросли кварталы, в которых жили переимущественно фамильяры. Там же находилась и школа, в которой учился Яннис.

Всё это я успел пронаблюдать, пока мы шли к месту убийства. Шеф выбрал удачную точку для захода - значительную часть переулков, которые попадались у нас на пути, можно было просто перемахнуть размашистым шагом. Но чем ближе мы подходили, тем больше возникало поводов глядеть вниз. Сначала меня привлëк шум. Где-то громко разговаривали, каждый о своём, и вычленить из этого равномерного бубнежа что-то конкретное было невозможно. Улочки становились шире. Внизу бродили существа всех мастей и социальных слоёв. В основном, конечно, относительно бедных, но попадались и более или менее обеспеченные граждане. Их легко было отличить по одежде. Некоторые из них показывали на нас пальцами, и тогда слышалось негромкое: "Бу-у-у!", или какой-нибудь смелый крик вроде: "Ловите убийцу, нечего по крышам бегать!"

- Следовало бы провести с этими сволочами разъяснительную беседу, - сказал Лебядкин, заметив, что наш боевой дух тает. - Но до этого дойдёт, бойцы. Не обращайте внимания. У нас есть задача поважнее.

Я бунтовал, когда общество находилось перед лицом кризиса образования. Теперь же у нас новый кризис. Природа его мне пока не до конца ясна, ведь мы, в принципе, как заметил Лебядкин, живём в эпоху изобилия. Но сам факт кризиса, конечно, налицо. В таких случаях бороться надо с причиной, а не с последствиями, поэтому я полностью поддерживаю тактику капитана. Стража не должна выставлять себя злом. Она должна бороться с ним.

Мы перепрыгнули через очередной проулок, и искомый внутренний дворик оказался прямо перед нами. Картина, открывшаяся нашим глазам, не могла внушать спокойствия. Илюша в компании нескольких стражников пытался оттеснить от сарая напирающую на него толпу. Мы оказались позади них и пока что не видели вход в помещение. Зато мы прекрасно видели, что у всех бойцов оголены клинки, а один из них даже взвëл арбалет. Это определённо останавливало от опрометчивых действий первый ряд, чего нельзя сказать о тех, кто не попадал в зону поражения. Нет-нет, а в наших коллег прилетали овощи, битое стекло и даже камни.

- Отдайте тело! - кричал кто-то из середины. - Дайте похоронить по-урски!

- Как вы могли такое проворонить? - сокрушался тощий подросток. - Вы же стражи!

- Да только если они сами это и сделали! - подлил порцию масла в огонь лысый, как таласанец, мужчина с огромными круглыми серьгами в обоих ушах. - А так называемая "бомба" у храма - отвлекающий манёвр!

Я время от времени поглядывал на капитана. Что я вижу? Сложное чувство? Смесь презрения и милосердия? Сегодня он и впрямь предстаёт передо мной в новом свете.

Пройдя через одному ему понятную внутреннюю борьбу, Лебядкин вдруг выхватил рупор, висящий на поясе, и, используя всю свою повелительную харизму, сказал:

- Граждане и гости Симпана! С вами говорит капитан Корпуса Стражей Михаил Лебядкин! - после этих слов, разнесшихся над трущобами, шум толпы чуть притих.

Шеф снял шлем и бросил его себе под ноги, подставив свою квадратную голову под лучи послеобеденного солнца. Он выглядел, как настоящий римский легионер, вещающий с трибуны на народном собрании.

- Вы пришли требовать справедливости! Что ж, я тоже! - продолжал он. - И я требую справедливости для нас - стражей! Ещё вчера, когда я предложил нашему дорогому мэру усиление охраны на время торжеств, то получил отказ в самой грубой и унизительной форме. Господин Ван дер Ваальс вновь принял желаемое за действительное и счёл сумасбродной саму мысль, что в нашем городе может произойти нечто подобное. Теперь же, когда я должен расследовать обстоятельства этих убийств, вы - граждане и гости Симпана - вы называете меня и моих бойцов, поклявшихся защищать не только человечество, но и весь мир - убийцами, разгильдяями и тюремщиками?! А что вы прикажете нам делать с тем, кто совершил это безжалостное убийство? Оставить его на свободе?

- Нет! - раздались одинокие крики в толпе.

- Что вы прикажете сделать с тем, кто совершает подобное?! - прорычал капитан, подогревая толпу.

- Казнить его!

- Поймать и убить!

- Сделать с ним то же самое!

- Кастрировать эту сволочь!

- Четвертовать!

- Повесить!

- Народная воля - и есть в данном случае закон! - прогремел на весь район капитан. - И я на вашей стороне! Ведь именно я и должен его ловить! Кто защитит вас, если не будет городской стражи? Уж наверное это будет не наш многоуважаемый мэр!

- Вот именно, - сказал кто-то во втором ряду.

- Нам не нужна твоя защита! - возразил анонимный возглас.

Я только сейчас понял, что мы стоим против солнца. Гигантский силуэт шефа выглядел воистину эпично, а сам он при взгляде снизу, должно быть, светился.

- Послушайте меня все вы - и передайте тем, кто не слышит! - толпа к этому моменту полностью умолкла. - Чтобы поймать убийцу, мы должны сплотиться! Люди, урсы, фамильяры - все мы! Любой, у кого есть сведения о том, что здесь произошло, может подойти к одному из стражей и изложить свою версию устно, в порядке очереди. Если у вас нет на это времени - идите домой и запишите свои показания, пока свежа память! Наши спецы всё внимательно изучат. Но сейчас! Сейчас мы должны забрать тело! И вы - никто из вас - не должны этому мешать! Попытка вмешательства будет расценена как попытка сокрытия улик!

- Но мы должны похоронить его в общине! - потребовал взрослый урс, окружённый сородичами помоложе.

- Тело усопшего передадут вашей общине завтра со всеми почестями! Даю вам слово офицера! - заверил Лебядкин. - А теперь - попрошу всех разойтись!

Тут же, как по волшебству зазвучали голоса бойцов, посланных шефом заранее.

- Объявлен режим чрезвычайной ситуации!

- Идите домой!

- Преступление будет наказано!

Вовремя они подоспели... Надо признать - организационный и ораторский талант Лебядкина неоспорим.

Капитан подобрал шлем и ловко спрыгнул во дворик со второго этажа. Илюша и другие стражники убрали мечи в ножны, а подоспевшее подкрепление разбило толпу на несколько разрозненных групп. Бойцы начали выводить народ через освобождённые от зевак тесные проулки. Некоторые раздавали хлеб. Тот, кто предложил эту мысль, определëнно заслужит очки репутации. Вскоре нам принесли приставную лестницу, и по ней оставшаяся часть группы спустилась во двор. Трюк капитана повторять никто не решился.

Шеф тем временем пошёл осмотреть место преступления лично и велел всем оставаться снаружи.

Возможно, не так уж много народу сразу придало этому должное значение, но он сделал в своей речи мощное политическое заявление. Выступить с открытой критикой мэра при подчёркнуто дружелюбной к зверолюду повестке - и это на территории организации, которую Лебядкин терпеть не может... Он действует, как пассионарий - использует всё, что есть под рукой, чтобы перехватить инициативу. Это сознательный и отчаянный шаг.

Не удивлюсь, если третьим в кабинете мэра в обед был сам Бернардо Гатти - первосвященник Всеединства. Теперь, когда Лебядкин проповедует перед его паствой, он этого так не оставит. Следующий шаг за мэром и церковью. Насколько я понимаю, они не были вовлечены в отправку секретной экспедиции на Большую Землю. Их прочные связи с таласанцами полностью исключают такой расклад. Сейчас Ван дер Ваальс и Гатти более всего нуждаются в сохранении и укреплении статуса кво. Явный перекос сил в сторону людей изменит всю структуру общества, а следовательно и приведёт к уничтожению их институций. Думаю, они это прекрасно понимают.

- Муромский! Лаврецкий! Ко мне! - крикнул Лебядкин из сарая.

Мы, разумеется, повиновались. Зайдя, я, говоря языком эвфемизмов, был премного ошарашен.

Верёвка, державшая Беорна под потолком, была обрезана. Видимо, тело сначала рухнуло ногами на стол, а затем, повалив его набок, опрокинуло таз с собственной кровью. Кисти вывернулись под неестественным углом, и казалось, что они вот-вот соскользнут с гвоздей, на которые нанизаны. Почти весь пол был залит свернувшейся липкой субстанцией. Повсюду брызги крови; каким-то образом они достигли гипсового бюста напротив входа и придали ему вид некоего орудия убийства.

Прошло, наверное всего пару часов, а может и меньше, с тех пор, как я был здесь в последний раз. И если раньше это место напоминало некое безумное экстравагантное представление, то сейчас мы стали свидетелями совершенно тупорылой и бессмысленной драмы жизни. Особенно усугубляли ситуацию мухи и другие насекомые, вовсю приступившие к утилизации тканей и телесных жидкостей Беорна. Сладковатая горько-железная вонь, источаемая начавшим разлагаться трупом и вездесущей кровью, доводила омерзительность всей этой картины до состояния обескураживающе безупречной полноты.

- Итак, - сказал шеф.

- Капитан, мы...

- Твою версию я знаю, - оборвал меня он. - Мне интересно, что скажешь ты, Илья.

Лаврецкий молчал, потупив взор. Его тонкие губы сложились в привычную гримасу обиды и отвращения. Тянулись медленные секунды.

И тут Лебядкин отвесил Илюше такую оплеуху, что у того с головы сорвало шлем. Лаврецкий полетел вслед за своей амуницией и повалился на пол, перемазавшись в зловонной жиже.

- За что?!

Он заскулил от полученных травм и закрылся руками, будто это могло его как-то защитить. Затем, видимо, немного придя в себя, Илюша вспомнил про своё высокое происхождение.

- Что вы себе позволяете? - спросил он чуть смелее.

- Что я́ себе позволяю, щенок?! - заорал на него капитан.

Я сделал шаг назад и закрыл входную дверь. Хоть шансов на приватность это не прибавляло, но по-крайней мере мне так стало спокойнее.

- Ты у меня под Суд Кенгуру попадёшь за нарушение устава! И никакой папочка тогда тебе не поможет. Понял? Говори, скотина, что здесь случилось? Почему пустил сюда посторонних? Отвечай!

На последнем слове капитан с силой топнул ногой, и мне показалось, что подскочил даже прилипший к полу труп Беорна, не говоря уж о вполне живом Илюше.

- Я... Я отошёл-то....ох-х...всего-то на десять минут! - всхлипывая и срыгивая воздух, забормотал он. - Я нашёл тут в сарае замок. Повесил его на дверь, забрал ключ, пошёл до ближайшей уличной еды. Вас не было слишком долго! В контракте прописано, что обед по расписанию! Нельзя, что ли, по-человечески?! - здесь Илюша наконец-то поднялся на ноги и, взяв в руки первый же попавшийся кусок ткани, принялся вытираться им от крови. - Ты, сержант, тоже молодец, ушёл и не сказал, когда будешь. Сам-то, поди, поел! Обещал, что меня подменят, а в итоге на меня забил! Час стою - никого; ещё стою полчаса - всё ещё никого! А ведь уже можно сто раз было съездить! Ну я и подумал, что застрял здесь, и если не поем сейчас, то к вечеру рискую окочуриться. На крайняк, я б себе замену нашёл сам.

Один глаз у капитана стал больше другого. На левом виске пульсировала жилка. Да и я, слушая Илюшу, чувствовал, что тупею с каждой секундой.

- Что было потом? - выдавил шеф сквозь зубы. - Как сюда зашли посторонние? Кто всё это сделал?

- Так хозяин пришёл! - сокрушался Лаврецкий. - Не было, не было - и, бац, пришёл! Увидел замок на двери, а у него есть запасной ключ. Это ж его замок, из этого самого сарая! Этого я не предвидел, тут признаю́ свой косяк! Но зачем он тут всё перевернул, я без понятия. Может, освободить его хотел? А потом уж растрезвонил на всю округу. Я пришёл с подмогой, и увидел тут это вот всё. И народ попëр. Но мы никого не впустили больше. Отстояли, так сказать. Я думал, вы хоть оцените!

Говоря это, Илюша дрожал всем телом. Вид у него был жалкий. Реакцией же капитана стал безудержный громоподобный хохот. Наверное, сказывалось накопившееся напряжение.

- Ну это уж вообще! - отсмеявшись, сквозь слезы вымолвил Лебядкин. - Я даже уже и знаю, что сказать... Ты меня убил наповал, Лаврецкий. Думаю, нам с тобой пора заканчивать наше охренительно плодотворное сотрудничество. Бить я тебя больше не буду, можешь выдохнуть. Если ты не совсем потерян, то согласишься с тем, что это было заслужено. А теперь сдай оружие - и иди-ка умойся. Нам предстоит визит к твоему отцу. Ты мне надоел.

Когда Илюша оказался снаружи, шеф сказал мне:

- Ты пойдёшь с нами.

- Капитан?

- Прощупаем, как адвокат связан с... С этим, - Лебядкин показал на труп. - Привыкай, Муромский. Ты влип в это дерьмо по уши. Будешь держаться меня - далеко пойдёшь. Но если предашь - берегись! Пошли!

Поручения были розданы, работа налажена, а мы были готовы выдвигаться. Признаться, давненько вокруг не происходило столько всего сразу.

Лебядкин позвал меня свистом и показал пальцем на Илюшу. Тот качал воду из колонки возле сарая, смывая с себя последние следы крови.

- Надо идти, - сказал я, подойдя к Лаврецкому.

- Ага, - бросил он и ещё раз умылся, забрызгав водой и меня. - Иду.

Он явно не испытывал желания подчиняться, но у него не было выбора. Суд Кенгуру - очень серьёзная процедура. Когда её инициируют, решение о приговоре провинившемуся бойцу принимает совет капитанов Альянса. Али Хасан туда, к слову, тоже входил. На моей памяти таких процессов было лишь три, и все они закончились смертями обвиняемых. Обжалованию приговор Суда Кенгуру не подлежит. При таких раскладах Илюше остаётся полагаться только на благосклонность своего отца и его связи с Лебядкиным, природа которых пока что оставалась для меня загадкой.

- Где сейчас твой отец? - спросил шеф.

- Не знаю, - буркнул Илюша. - Сами ищите его.

- Как ты разговариваешь с капитаном?! - крикнул из-за моего плеча подслушавший наш разговор Марат.

- Гусейнов, иди отсюда! - приказал Лебядкин. - Это тебя не касается.

- Но я знаю, где будет Степан Лаврецкий, капитан! - с жаром тряся своими чёрными кудрями, сообщил Марат. - У моей семьи служит фамильяр. Сегодня вечером он идёт на встречу выпускников в их школе. Там будут выступать все крупные инвесторы и учредители. Насколько я знаю...

- Лаврецкий спонсирует школу, - закончил за него капитан. - Спасибо, Марат. А теперь вали отсюда, пожалуйста. Делай, что приказано.

- Так точно! - отсалютовал Гусейнов и удалился.

Он на дух не переносил Илюшу и, конечно, был рад способствовать его наказанию. Всем известно, что младший сын вовсе не является любимчиком Степана Андреевича, а скорее наоборот. Может, Илюша и не заслуживает смерти, но хорошая взбучка ему точно не повредит.

Мой отец любил говаривать: "Знаете, как люди становятся сволочами? Им всё сходит с рук!". Думаю, он за всю свою адвокатскую карьеру ни разу не произнëс более меткой формулировки. Но я выяснил с годами, что есть существа, которые не перестают пожирать других, даже когда сталкиваются с чем-то, что им не по зубам. Они просто не знают, что можно жить иначе. Их невозможно пристыдить или переубедить - только победить. Кажется, Илюша - как раз один из них. Что ж, как поют наши барды: "Добром и милостью не сдюжить с плутовством!"

- Значит так, - сказал шеф. - Вы двое пока идёте в Корпус и оба пишете подробные рапорты, начиная с того момента, как мы с вами разошлись у храма. Лаврецкий! Сбежишь - не уйти тебе от Суда Кенгуру, я тебя предупредил в последний раз. Повтори приказ!

- Написать рапорт и сидеть в караульной, - апатично сказал Илюша. - Не убегать.

- Муромский, ты за него в ответе, - обрадовал меня шеф. - Ждите меня. От всех остальных обязанностей на сегодня освобождаю. Если кто-то что-то будет спрашивать, шлите их сюда, ничего никому не говорите.

- Так точно, капитан.

Я конечно предпочёл бы связать Илюшу, но вроде бы для этого не было объективных причин. Мы пошли пешком. На правой щеке у Лаврецкого краснела гематома. Он помалкивал и лишь время от времени двигал челюстью из стороны в сторону. На первом же перекрёстке я, повинуясь зову желудка, повёл нас к шатру с уличной едой. Не вполне осознавая себя, я заказал у повара-фамильяра плов с бараниной. Умяв двойную порцию, я запил её, залпом осушив стакан апельсинового сока.

- Ты жрёшь, как животное! - сказал Илюша.

- Ммм, - ответил я, блаженно поглаживая живот. - Ну ты-то, я смотрю, совсем не голодный? Наверное, поел по расписанию?

- Да пошёл ты!

- А вот это отставить! - пригрозил я. - Ты не в том положении, чтобы хамить старшему по званию. На что ты вообще рассчитываешь, ведя себя подобным образом?

- А я уже ни на что не рассчитываю..., - сказал вдруг Илюша, резко потупив взор.

Он выглядел таким потерянным, даже ногти грызть перестал. Опять мне стало его жаль. Что за гадская способность у него такая - при всей своей враждебности вызывать к себе жалость?

- В смысле? - спросил я.

- Мне что Суд Кенгуру, что отчий суд - всё едино. Он меня просто размажет... Я ему как бельмо на глазу. Нежелательный сын шестой по счëту жены. А теперь ещё и такой позор... А ведь всё это из-за тебя! Это ты нас привëл в этот переулок. Тебе не сиделось на месте! Неужели тебе совсем, ни капли не стыдно, Артём? Такое ощущение, что ты вот просто псих какой-то. Даже не понимаешь, что подсираешь людям, когда делаешь что-то. Вижу цель - не вижу препятствий? Думаешь, твоя жизнь важна? А как насчёт тех, кто тебя окружает? Мы же напарники, ты нëс за меня ответственность, но всё равно бросил меня там на полтора часа, зная, что я голодный, и теперь я должен...

- Заткнись! - неожиданно для себя крикнул я, вскочив из-за стола. - Заткнись на хрен сейчас же, пока я тебя не отлупил!

На моё удивление, Илюша поджал плечи и сказал:

- Так точно... сержант.

Удивительно или нет, но это действительно работает. Доминирование. Чистая инстинктивная ярость. Хищное желание избавиться от раздражителя самым жестоким образом, не взирая на любые последствия и социальные договоры. Это и есть главное оружие любого животного - готовность лишиться рассудка, санкционировать собственное безумие и какое-то время жить без будущего. К сожалению, в отличие от меча или пистолета, такое оружие нельзя оставить дома.

Вообще-то, я сторонник той идеи, что подчинение себе других должно вести к повышению степени социальной ответственности. Но Илюша-таки меня вывел. Стоило дать небольшую слабину и самую малость отпустить требования субординации, как он тут же решил откусить мне руку. Хвала небу, больше мы с ним не разговаривали до самого вечера.

Когда капитан прибыл в Корпус, я уже второй час с чистой совестью спал в караульной после прекрасного освежающего душа. С бумажной работой я покончил довольно быстро. А вот Илюша, разумеется, решил поступить наоборот, поэтому к тому моменту, как нас вызвали на ковёр, он всё ещё не закончил рапорт. Лебядкин отобрал у него исписанные кривыми буквами листы и велел нам ждать снаружи.

Дорога до школы прошла без происшествий. Илюша ехал на заднем сидении возле аккумуляторов и помалкивал. Я глядел по сторонам, пытаясь очнуться после дневного сна. Район образованных фамильяров почти весь построен из кораллового цемента. Здесь дома стоят очень плотно друг к другу. Их естественные плавные формы и круглые входные двери - это продукт таласанского дизайна.

За пределами этих мест фамильяры не могут иметь своего жилья. Исключением, пожалуй, является община Всеединства, но там их собственность зачастую утверждают через подставных лиц, которыми обычно выступают жрецы. Схема работает много лет. Здесь же фамильярам позволено приобретать недвижимость и жить крупными семьями рядом с себе подобными. Это единственная территория во всём Альянсе, которую они могут назвать своей.

Такое положение дел может показаться дискриминацией, если не знать, что десять лет назад у них не было и этого. По факту социальное положение фамильяров неизменно улучшается год от года, и это отлично видно по состоянию района. Ещё несколько лет назад здесь всё было изрисовано непристойностями, а теперь мы едем через ухоженные улицы, очерченные аккуратными живыми изгородями.

Школа фамильяров - это Н-образное двухэтажное здание, выделяющееся на фоне остальных домов в первую очередь своими размерами. Здесь может одновременно заниматься до пятисот будущих слуг, готовящихся зарабатывать достойные деньги в богатых домах.

Мы подъехали к служебному входу как раз в тот момент, когда начиналась торжественная часть - во всяком случае, музыка внутри играла соответствующая.

- Иди ищи своего отца, - сказал Лебядкин, не поворачивая головы. - Если он не сможет выйти, вернёшься за нами. Пошёл!

Лаврецкий выполз из экипажа и, поднявшись по пандусу походкой висельника, исчез внутри. Охранники-фамильяры, вооружённые железными дубинками, даже не шелохнулись, когда он проходил мимо. Право городской стражи на передвижение по их району было абсолютным, а Илюша по-прежнему был облачён в кожаный доспех.

- Капитан, можно задать вопрос?

- Валяй.

- А у убитых вчера фамильяров тоже отрезали что-нибудь?

- Нет, - сказал капитан. - Это грубые убийства с целью ограбления. Множественные ранения. Их хотели наказать и опустить. Все трое учились в этой школе и, не стесняясь, щеголяли доходами. Я думаю, кто-то из прибывших на остров искателей приключений просто охренел, когда увидел, что живëт хуже говорящей собаки.

- Шеф! - возмутился я.

- Успокойся, толерантный ты мой, - сказал капитан. - Это то, кем фамильяров считают убийцы. Если я буду жевать сопли и не смогу представить себе их образ мышления, то какая будет от меня польза? Я преступников должен поймать, в конце концов, или доказать, что их не существует? Я тебе не сраный мэр!

- Простите, капитан, - сказал я. - Привычка.

- Засунь её себе подальше, понял? - огрызнулся Лебядкин. - Ребята пасут порты и мелкие бухты и проверяют всех подозрительных личностей. Я дал распоряжение шерстить торговцев краденым и ломбарды. Если всплывёт что-то из вещей фамильяров, мы об этом узнаем.

Минут через пять вернулся Илюша.

- Отец сейчас будет держать речь перед выпускниками.

- Значит, пойдëм и послушаем, что он им скажет, - предложил капитан, вылезая из экипажа. - Сегодня у нас прямо день речей! Зал суда разросся до масштабов всего чëртова города!

Когда шеф ступил на пандус, охранники навострили свои мохнатые уши, переглянулись и замерли. На его фоне они выглядят детьми.

- Бинг! Бруно, - сказал он им по очереди.

- Здравия желаю, капитан! - ответили фамильяры хором и хором же завиляли хвостами.

- Рад вас видеть, - Лебядкин пожал им обоим руки. - Как поживает мама Рен?

- Всё хорошо, дядь Миш, - сказал Бинг. - Идëт на поправку. Спасибо за...

- Ну-ну, довольно этой чепухи. Забыл, что я говорил? Отворяй лучше калитку.

- Прости, дядь Миш, - с чувством сказал фамильяр и открыл перед нами дверь, чуть склонив голову в почтительном жесте.

Мне стало стыдно за то, что я указал капитану на его грубый язык. Говорящие собаки... Ну а кто такие фамильяры, если не говорящие собаки? Что они, хуже от этого стали? Или люди не произошли в своё время от обезьян? Конечно, если в добродушной беседе бросить человеку в лицо, дескать, он ничто иное, как говорящая обезьяна, то ничего хорошего из этого не выйдет. С фамильярами всё то же самое. Однако, в целом, я мог бы без всякой задней мысли назвать людей говорящими обезьянами. Если так подумать, то вообще ничто в нашем мире этому высказыванию не противоречит. А взять урсов? Им любое упоминание о дальнем родстве с медведями и вовсе льстит. Само их наименование, как я слышал, происходит от слова "медведь" на одном из мёртвых языков прошлого.

Отсюда понятно, что слова могут менять значение в зависимости от ситуации и точки приложения наших сил. Истина часто оборачивается ложью, будучи сказана в неправильное время и в неправильном месте. Потому что слова - это труха. Ярлыки на вещах - а порой и без самих вещей. Звуки для игры без чётких правил. Средство самовыражения. Ими можно жонглировать бесконечно, и даже тогда это ничего не скажет о вас. Лишь действия человека раскрывают его истинную суть - и капитан явно не тот, кого мне следует учить терпимости.

Техники и служащие школы пропускали нас повсюду без лишних вопросов. Пройдя через подсобные помещения и кухню, мы оказались в коридоре ведущем за кулисы. За стенкой слева от нас равномерно шумел зал. Оттуда же, напугав Илюшу, раздался вдруг зычный голос Степана Андреевича:

- Добрый вечер, дорогие выпускники, а также студенты и гости школы фамильяров!

Капитан хорошо ориентировался здесь и вмиг вывел нас на небольшую, скрытую от публики занавесом площадку, находившуюся сбоку от сцены. Илюша остался стоять в коридоре. Зал мы отсюда не видели. Лаврецкий старший, стоявший в лучах элекрического света, тут же нас заметил и отвесил небольшой кивок в знак приветствия. Ни капитан, ни тем более я на этот жест никак не отреагировали. Впрочем, адвокат уже продолжал свою речь:

- Сегодня мы собрались здесь, чтобы праздновать, но события эти, увы, омрачены гибелью наших выдающихся учеников! Память о них навсегда останется с нами! Почтим усопших минутой молчания!

Зал притих.

- Выпускники и студенты! - сказал Лаврецкий, рассчитав свою идеальную минуту. - Мы живём во время, когда ваше будущее наконец-то оказывается в ваших руках. Сегодня вы сами решаете - стать ли успешным членом общества, пройдя нашу суровую школу, или же превратиться в бессмысленный отброс, чью жизнь определяет случай. Этот конкурентный мир наконец-то обеспечил вам право на лучшую судьбу. Будь я на вашем месте, то испытывал бы, пожалуй, искреннюю благодарность человечеству. Ведь так было не всегда! Помните о клятве своих предков?! Простите мне эти исторические отсылки, но как можно говорить о нынешнем, не поминая прошлое? Ведь одно есть законный наследник другого. В годы Прибытия, когда ваши предки служили урсам, жизнь их скорее напоминала удел рабов. Тогда, видя благосклонность человечества, семеро глав ваших крупнейших семей принесли людям присягу на поколения вперëд. Наши прадеды вступились за них, защитив фамильяров от произвола прежних хозяев и обеспечив их пищей, кровом и, самое важное - знаниями. Все вы до единого здесь собравшиеся - есть потомки тех самых семей, и вы унаследовали как их привилегии, так и обязанности. Я хочу, чтобы вы помнили это. Вы впитали нашу культуру и полюбили её - а мы полюбили, приняли и обучили вас. Фамильяр - верный друг и слуга человека. И пусть так будет и впредь. Всё это не отменяет, однако, того, что мир полон жестоких и опасных личностей. О борьбе с ними вам расскажет капитан Корпуса Стражей Михаил Лебядкин, почтивший сегодняшнее мероприятие в знак уважения к вашему образу жизни! Прошу вас, капитан! Идите сюда, на сцену!

Шеф и бровью не повёл. Он расправил плечи и, чеканя шаг, будто репетировал этот выход всю неделю, подошёл к Степану Андреевичу и положил ему руку на плечо. Зал разразился криками одобрения. Многие в открытую гавкали. Лаврецкий, выглядевший до этого вполне внушительно и достойно, на фоне капитана стал вдруг похож на человека, случайно забредшего на сцену. Лебядкин поблагодарил оратора, показал ему на меня, мол, иди туда, и занял его место за стойкой.

Степан Андреевич выглядел неудовлетворëнным повышенной готовностью капитана принять вызов. Прежде, чем иметь дело с шефом, он рассчитывал получить что-нибудь, с чем можно будет работать, желательно в виде тезисов. Заставив Лебядкина говорить на публику, старый пройдоха-адвокат, видимо, надеялся вывести шефа из равновесия и спровоцировать на нечто необдуманное. Я видел, как эти надежды таяли на лице Степана Андреевича, пока тот смотрел на Лебядкина, включившегося в игру с первой подачи.

Адвокат встал ко мне спиной, не одарив меня и подобием интереса. Шеф прокашлялся и заговорил голосом, чуть севшим после недавней речи, но всё таким же громким и отчётливым:

- Дорогие друзья! Степан Андреевич безусловно лукавит, когда говорит, что у вас есть выбор, - после этих слов по залу пробежался настороженный шёпот. Перед тем, как продолжить, капитан дал этой мысли настояться. - Ведь все мы, вне зависимости от своего происхождения, находимся под сенью закона и обязаны его соблюдать! Исторически сложилось так, что за порядком в Альянсе смотрят именно люди. В глазах большинства жителей нашего государства вы всё ещё остаётесь гостями и диковинкой, несмотря на то, что большинство из вас знает слов побольше меня! - кажется, тут я услышал в зале смех. - Вы должны понимать это, мои дорогие друзья. И я подчеркиваю, что мы с вами именно друзья - но до тех лишь пор, пока каждый из нас соблюдает установленный закон. У меня отличная память на лица, и я вижу, что многие из вас сегодня присутствовали при речи господина юрисконсульта в общине. Увы, при всëм уважении к нашим морским соседям, они ни черта не понимают, о чём говорят, и в итоге, вместо того, чтобы помочь поймать преступников, сеют семена раздора между нашими народами! - в ответ на это зал разделился. Прозвучало как одобрение, так и недовольный бубнëж. - Безусловно, мы стремимся к миру и законности. Но не следует принимать желаемое за действительное! Вслед за таласанцами многие горожане вообразили вдруг, что такой вещи, как дискриминация не существует. Так они пытаются внушить вам, что вы в безопасности. Но это лишь иллюзия. Настоящую безопасность может обеспечить лишь городская стража и сила оружия! Будем реалистами - мы с вами знаем, что среди каждой расы есть существа, считающие себя лучше других по праву рождения. Многие из них готовы из злобы и отчаяния пойти на преступление и даже убийство! И я не буду утверждать, что ваших студентов убили не люди - потому что я не знаю, кто это сделал! Мы должны быть кристально честны, когда говорим о таких вещах. На данный момент прошло слишком мало времени. То же самое касается и второго вопиющего инцидента, произошедшего сегодня в общине. Существует ли между этими преступлениями связь - покажет время. Но уже ведутся все необходимые оперативные работы, и вы, дорогие друзья, наконец можете стать частью этого процесса! - здесь капитан сделал паузу, чтобы у публики накопились вопросы, и по звуку я понял, что зрители заинтригованы. Лаврецкий так и стоял неподвижно спиной ко мне. Ну и дурацкая всё-таки у него причёска...

И тут капитан сделал заявление, которое, наверное, войдёт в историю:

- Я объявляю набор фамильяров и урсов в Корпус Стражей Симпана!

Шеф ещё некоторое время пытался что-то добавить про численность и особенности этой новой структуры, но слова его потонули в совершенно безумном водовороте эмоций, вспыхнувших в зале. Лаврецкий склонил голову чуть набок и закрыл ладонями щëки. Кажется, не этого он добивался, предоставляя капитану свою публику.

Когда с этой вакханалией чувств было покончено, Лаврецкий вернулся за стойку и объявил начало фуршета. Откуда-то из зала зазвучала музыка - струнный квартет играл хорошо, но не отлично. Капитан подмигнул мне и сказал:

- Понеслась. Назад дороги нет.

Именно так. Шеф творил историю прямо у нас на глазах. На секунду у меня возникло ощущение, что я герой какой-то фантастической повести. Редко когда в жизни я видел, чтобы действия одного человека приводили к существенному влиянию на мир в целом. Но то, что сейчас сделал капитан... Всё это уже давно предрекали социологи и футуристы - наше общество постепенно переходило от этнически-родовой модели к старой доброй государственной. Шеф не зря использовал это слово - государство. Альянс в понимании многих всё ещё был абстрактным формированием, союзом мыслящих существ, объединённых торговыми отношениями. Но будучи государством, Альянс становился в первую очередь территорией, населённой определёнными народами. Задача государства - защищать интересы тех, кто его образует. Исходя из этой концепции, таласанцы были именно "соседями" Альянса, а не его членами. В их распоряжении находилась огромная территория, и мы вообще-то знаем очень мало о том, что происходит в их мире. И не то, чтобы они особенно торопились делиться информацией. Люди не имеют никакого влияния на внутреннюю политику Таласии, так с чего бы ей обладать каким-либо влиянием на политику людей?

С одной стороны, всё это звучит логично... Но мне очень не нравилось напряжение, растущее между нашими видами. Не хотелось бы своими действиями как-то способствовать открытому конфликту. Нет сомнений, Лебядкин сделал то, что дóлжно. Но теперь мы столкнëмся с последствиями цивилизационного масштаба. А такие вещи никогда не протекают бескровно...

Капитан послал меня за Илюшей, а затем Лаврецкий старший отвёл нас в одну из аудиторий. Солнце ещё не окончательно ушло за горизонт, и здесь царила тёплая предвечерняя атмосфера. Рядом с преподавательской стойкой стояли в ряд скелеты человека, фамильяра, таласанца и урса. Морской народ и впрямь выглядел инородно. У всех остальных был прекрасно развитый плечевой пояс, широкий таз, прямой позвоночник и прямые конечности, заканчивающиеся пальцами. Пожалуй, ступни фамильяров были как будто недоразвитыми и казались искусственно приклеенными к тонким ножкам, а ещё бросались в глаза их маленькие четырëхпалые кисти. Но в остальном, мы были очень похожи. Такие же закруглённые черепа с высокими лбами и массивными нижними челюстями, позволяющими свободно разговаривать. Видно, что у зверолюда чуть более вытянутые физиономии, но по сравнению с их предками, черта эта была весьма незначительна.

- Капитан, могу я поинтересоваться истинной целью твоего визита, как и причинами столь радикального заявления, сделанного только что? - спросил Лаврецкий, сев в учительское кресло и оставив нас стоять. - Если конечно подобные вещи достойны ушей сих юных отроков.

Он имел ввиду нас с Илюшей.

- Дорогой мой Степан Андреевич, - сказал капитан. - Я здесь уж точно не для того, чтобы танцевать с тобой словесами. Твой сынок, которого я по твоей же настойчивой просьбе определил в стражу, сотворил такое, что служить он у меня больше не будет. Зная о твоей давней любви называть всякое обвинение в сторону своей семьи безосновательным, я привëл свидетеля, которого ты можешь здесь же и опросить методами, которые предполагает твоя профессия.

Лаврецкий бросил на меня короткий взгляд и снова посмотрел на шефа.

- В этом нет нужды, - сказал он, махнув рукой в сторону двери. - Илья напишет заявление сейчас же.

- Иди, - подтвердил капитан.

Илюша вышел из аудитории быстрым размашистым шагом, не преминув хлопнуть дверью.

- Имбецил, - бросил ему вслед Степан Андреевич. - Прошу извинить меня за то, что дал жизнь этому бесполезному отродью. Кажется, я был пьян, когда мне показалось, что его мамаша чего-нибудь стоит.

- Не моя компетенция, - сказал капитан. - У нас есть более важное дело.

- У нас? - уточнил адвокат, явно намекая, что моë присутствие здесь излишне.

- Это старший сержант Муромский, - представил меня капитан. - Он остановил драку вчера во время пьесы.

- Да-да, припоминаю, - морща лоб, отвечал Лаврецкий. - Славная работа, сержант.

Я коротко кивнул, ожидая, куда повернётся разговор.

- Но здесь он вовсе не по этой причине, - продолжил капитан.

- Интересно, по какой же?

- Сержант Муромский обнаружил сегодня тело режисёра Беорна, убитого с особой жестокостью.

- Какой кошмар, - сказал адвокат буднично. - И при чëм здесь я?

Капитан вытащил из поясной сумки застёжку и положил её на стол перед Лаврецким.

- Это было найдено им на месте преступления.

Адвокат взял в руку безделушку и, покрутив её между пальцами, протянул обратно шефу.

- Это поясная застёжка для кошеля, - объяснил он. - Есть у любого, кто когда-нибудь брал у меня гонорар. Или у того, кому достался кошель вследствие самых обычных обстоятельств. Ты ничего этим не докажешь. Да и какой у меня мотив? Это же бред! Ты что, решил власть захватить и начал копать под крупных игроков? Ничего у тебя не выйдет. Гильдия ответит решительным протестом. Ты потеряешь всё!

- Я и не собираюсь ничего доказывать, - пояснил капитан. - Я знаю, что ты вчера был дома, и, уж прости, но такой бочонок как ты вряд ли способен собственноручно догнать и убить взрослого урса. Плюс, не настолько же ты кретин, чтобы послать на дело кого-то, кто своими действиями укажет на твою семью. В твоей невиновности у меня сомнений нет. Но кто-то пытается тебя подставить, и я хочу понять, кто. Хотел было спросить, есть ли у тебя враги, но после такой отповеди, вспоминаю, что, конечно, есть. Напомню и тебе, Степан Андреевич, кое-что - я среди них до сих пор не числился. И не советую я тебе попадать в число моих врагов! Ой, как не советую!

Лаврецкий долго хмурился, стуча указательным пальцем по столу.

- Допустим, - сказал он. - Допустим, ты, Михаил Геннадиевич, пытаешься меня защитить. В таком случае я готов принять твою посильную помощь. Но зачем же ты лезешь со своим уставом в чужой монастырь? К чему была вся эта чепуха про фамильяров в Корпусе? Это же неслыханно! Ты просто не понимаешь проблем, с которыми столкнëшься.

- Просвети же меня, - предложил капитан.

- Фамильяры абсолютно бесхребетны, - в голосе Лаврецкого зазвучали лекторские нотки. - Большинство их при всей своей языковой изысканности не смогли бы самостоятельно сформулировать смысл и цель своей жизни. Я не ошибусь, если скажу, что их такие мысли пугают. Обученные по нашей методике фамильяры легко повторяют предложения длинной в несколько десятков слов, услышав их лишь раз, но при этом, они не смогли бы сказать тебе и словечка о том, почему они делают то, что делают. Их знания полностью оторваны от опыта. Их руки плохо приспособлены для мелкой и кропотливой работы. Они способны лишь болтать без умолку, есть, совокупляться и спать. Их сознание, хоть и похоже на человеческое, но не является таковым. Фамильяры прекрасно подражают, но делают это без всякого понимания принципов, которые используются для создания оригинальных конструкций. У них нет и не может быть амбиций. Всё, чего они хотят - это быть хорошими мальчиками и девочками. Их душа на генетическом уровне поражена страхом принятия решений. Подобной публикой очень удобно управлять, но, увы, из них получаются плохие управленцы. Вы с ними намучаетесь, и люди будут протестовать.

- Да? - спросил капитан. - А мне кажется, в общине эту новость примут благосклонно.

- Вот, значит, твой теперешний контингент, Михаил Геннадиевич? Бомжи и нищие? Таким ты видишь будущее Симпана и всего Альянса? Все сидят кружочком и держатся за ручки, подыхая от голода и дизентерии? Интересно, что на это скажут в администрациях остальных островов? Ты не на тех ставишь!

- В отличие от церкви, я не возвещаю будущее, - сказал Лебядкин. - Но я вижу, откуда исходит угроза. И ты, Степан Андреевич, это тоже видишь. За наши же деньги идёт воспитание наших собственных врагов. Студентов школы преспокойно окучивают в церкви, внедряя им мысли о том, что нам не нужно подчиняться - но пока это приносит тебе доход, ты предпочитаешь закрывать на всё глаза. Я понимаю, тебе просто невыносимо думать о потерях. Но представь, пожалуйста, на секундочку, чем нам это всё грозит? Если мы не перехватим инициативу, то эту школу скоро попросту сожгут. Неужели нет лучшего способа заработка, чем выстрел себе в ногу? Как ты можешь продолжать с ними торговать после того, как узнал об экспедиции?

- Мы не можем это обсуждать при нëм, - отрезал Степан Андреевич, старательно избегая взгляда в мою сторону.

- Он уже знает достаточно, - сказал капитан. - Поэтому ещё как можем.

- Но не будем! - потребовал адвокат и гордо задрал подбородок.

- Муромский, - сказал мне капитан. - Вольно. Свободен до завтра.

- Так точно.

На город опускались сумерки. Я поболтал немного с Бингом и Бруно про Лебядкина. Они по секрету сказали мне, что их мама Рен служила у шефа, когда тот был ещё лейтенантом. Она давно вышла на заслуженный отдых и находилась теперь на попечении своих сыновей. Время от времени капитан делал ей какой-нибудь подарок, а недавно оплатил лечение тяжёлого перелома бедра. Фактически, он спас ей жизнь.

Вот такой у нас капитан! Но должно же быть в нём что-то плохое? Неизвестно, куда приведёт нас его зашкаливающая активность. Хочется верить, что в светлое будущее, но интуиция подсказывает мне, что это отнюдь не так. Я много читал о военных диктатурах прошлого и имею некое представление о том, куда может завести безоговорочное подчинение харизматичному лидеру. В конце концов, не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Было бы интересно послушать мнение таласанцев о происходящем. Не политическое заявление, а именно неформальное мнение. Но, учитывая обстоятельства, вряд ли мне скоро представится такая возможность...

Глава 4

По пути домой я стал свидетелем исхода таласанцев. Вереница тележек, ведомых фамильярами, увозила прочь посла, а также его семью и свиту. Юрисконсульт вроде бы тоже был среди них - я узнал его по белому пятну на одном из плавников.

Что ж, они доигрывают свою партию. А может, и испугались после громкого убийства Беорна. Это могло означать, что таласанцы к нему никакого отношения не имеют. В любом случае их спешная эвакуация вполне вписывается в логику происходящего.

Следующий шаг - торговые санкции на дары моря. Мы это уже проходили, когда морской народ настоял на дополнительных поставках оборудования от гильдии инженеров. Не будет новых дробилок и насадок на плавники - не получите больше кораллов, затопленных кладов и ценных артефактов. Ультиматум тот был с позором выполнен. Неудивительно, что теперь они считают подобные методы давления вполне рабочими.

Я показался в трактире братьев Вайнеров как раз к ужину. Сюда захаживали все, кому не лень, но в основном публика была приличная. Аркадий и Борис - так звали владельцев трактира - были известными пивоварами, и чаще здесь обедали те, кто уважал, как их самих, так и их дело. Конечно, уважение к пенному может приводить ко всяческим эксцессам, но двухствольное ружьё братьев до сих пор оказывалось достаточным аргументом и без необходимости в применении по назначению.

К тому же многие знали, что я служу в Корпусе, и откровенный криминалитет сюда поэтому не совался. Вайнеры даже сделали мне скидку, лишь бы я не переезжал в место подешевле. Обожаю подобное взаимовыгодное сотрудничество. Настоящие симбиотические отношения. Всегда бы так.

За стойкой сегодня работал урс по имени Вильгельм. Его шерсть была чуть светлее, чем у большинства сородичей, поэтому друзья называли его Оранжевым Вилли. Он поздоровался со мной и протянул какую-то бумажку.

- Тут была женщина, тощая такая, высокая. Рыжая, - видно было, что последний факт пришёлся ему по душе. - Просила передать это тебе лично в руки.

- И что там?

- Больно мне нужны твои любовные послания, - сказал урс. - За кого ты меня принимаешь? За вуайериста-гуманофила?

- Смешно, - сказал я. - Ладно, спасибо, Вилли. Распорядись принести мой ужин.

- Хорошо. Обращайся.

В записке аккуратным фигурным почерком было написано всего три слова: "Завтра вечером. Анастасия".

Прочитав сей ребус, я снова обратился к урсу:

- А она больше ничего не сказала?

- Ах, да! - сказал он, ударив себя по лбу. - Просила передать привет от какого-то Рафаэля.

- Ясно.

Мне явно не следовало разбираться с этим на голодный желудок. Я сел за привычное место, отведённое для постояльцев, и скоро фамильяр-гарсон, появляющийся здесь лишь по вечерам, принëс мне ужин - куриный шашлык, большую лепёшку хлеба, зелёный салат, жареную картошку и добрый кувшин вина.

- Обычно я не пью вина за ужином, - удивился я, принимая посуду из рук фамильяра. - Это за дополнительную плату? Может, лучше пивка?

- Напиток вон от того мужчины, - сказал слуга, указывая на противоположный угол.

Я сощурился, пытаясь найти знакомое лицо, и чуть было не уронил кувшин, когда взгляд мой пал на знакомые тонкие льняные штаны и просторную майку сшитую на заказ. Как и другие зажиточные жители Миконоса, он никогда не уважал хитонов и накидок.

- Отец!

Мы не виделись сколько? Шесть с половиной лет, если не считать той мимолётной беседы в день моего поступления на службу. Ну ладно, честнее будет сказать, что с нашей встречи прошло три с половиной года, хотя мы с ним тогда и не успели ничего толком обсудить.

- Ешь-ешь, - сказал он, пересекая трактир по направлению ко мне.

Разумеется, я пропустил его слова мимо ушей, вскочил, пожал ему руку, а затем и обнял. Сердце моë ускорило свой бег, кровь прилила к вискам, и у меня даже чуть закружилась голова. Такой знакомый запах. Запах папы. Как он умудряется сохранять его? Мне кажется, что от меня каждый день рази́т по-разному, в зависимости от места, в котором я несу свою службу.

- Что ты здесь делаешь? - спросил я, отпрянув и вглядевшись в его лицо внимательнее.

У отца явно добавилось морщин. Да и седина, когда-то украшавшая его голову благородным пепельным оттенком, теперь почти полностью покрыла её. Только щегольская бородка сохранила пока свой густой оттенок, но и ей скоро придётся сдать свои позиции.

- Я, по-твоему, не могу приехать к сыну просто так? - хитро сощурившись, спросил он.

- Если бы мог, приезжал бы?

- А ты по-прежнему неплохо фехтуешь словом, - заметил папа.

- А ты по-прежнему не сказал мне, зачем приехал.

- Неужели, с тобой не сработает даже и лесть? - делано восхищается он. - Растёшь! Похоже, в Корпусе действительно учат чему-то полезному!

- Этому научил меня ты, когда объяснял, как переводить тему, чтобы не отвечать неудобные на вопросы.

- В самом деле?

- А вот это было слабовато, - заметил я.

Отец рассмеялся.

- Ладно, этот раунд твой! Ох, как же я скучал по нашим словесным баталиям! Давай-ка, сядем, я тебе всё расскажу, ну и ты заодно поделишься, как у тебя складывается. В любом случае в этот раз я надолго. Не ручаюсь, что видеться будем часто, но уж точно чаще, чем раньше!

- Хорошо!

- Да, - согласился отец, садясь за стол.

- Ты ел? - спросил я.

- Да, Тëмыч. Я поел. Кушай.

"Тëмыч"! Это обращение бесцеремонно вырвало меня из действительности и бросило на добрые двадцать лет назад, во времена, когда я ещё не знал, что такое убить родного брата. Безоблачное, беззаботное состояние, сравнимое, наверное, с тем, что должен бы испытывать истинно бессмертный и бесплотный дух. Не это ли чувство ищут люди, ударяющиеся в религию?

Я был слишком голоден, чтобы продолжать эту мысль. Отец смотрел, как я поглощаю ужин и улыбался. Видно, что для его лица это была не самая привычная форма существования.

- Ты хотя бы жуй, - посоветовал он.

Я проглотил кусок куриного филе и сказал:

- Спасибо. Без тебя я бы с этим ни за что не разобрался.

Я планировал пошутить, но вышло жестковато. Толком и не знаю, почему я это сказал. Наверное, потому что в глубине души был обижен на отца. На них обоих, на жизнь, на всё, что случилось, чтобы разделить нас.

- Ты повзрослел, - чуть хмурясь, сказал он. - Но всё такой же самоуверенный.

- Да? - удивился я.

- Ну ничего, когда первый раз сложишься пополам от язвы, тогда и сменишь свои пищевые привычки.

- Серьёзно, пап, заканчивай, - попросил я. - Чего ты начинаешь?

- Соскучился, - признался вдруг он, и я заметил стоящие в его глазах слëзы.

- Я тоже.

Некоторое время мы сидели напротив друг друга молча. Громких рыданий и всякой такой сентиментальщины не случилось. Мы своё, наверное, уже выплакали, а та влага, что порой касается наших глаз - это всего лишь конденсат и эхо пережитой боли. Ибо самой боли уже не осталось. Она вымерла от голода в той пустыне, в которую превращается душа каждого человека, справившегося с настоящим горем.

- Как там мама?

- Честно сказать, я и не знаю, - ответил отец, разливая вино по глиняным стаканам.

- В смысле?

- Не переживай, она здорова, и всё такое, но... Мы с ней разводимся, Тëмыч.

Сказав это, он извинительно опустил глаза и замолчал в ожидании моего вердикта.

Не скажу, что я удивился, но я этого не ожидал. Столько усилий было приложено ими, чтобы сохранить лицо в высоком обществе - родители могли бы написать пособие о том, как избегать травли. Представляю, что говорили в кулуарах администрации Миконоса после всего, с чем столкнулась моя семья. Старший сын рехнулся и был убит младшим, после чего последний вступил в молодёжную группировку и был отчислен из Академии. На репутации фамилии Муромских всë это, конечно, сказывалось самым плачевным образом, но папа с мамой сохраняли внешнюю невозмутимость до последнего, и со временем люди перестали придавать этим историям значение. Скучно теребить то, что никак не откликается. Хищники предпочитают живую дичь.

- Ну..., - сказал я и поднял стакан. - Выпьем за прекрасных дам.

Отец посмотрел на меня и улыбнулся одними губами. Мы соединили стаканы. Мне не нужно было объяснять, почему они расходятся. Если я хоть чуть-чуть похож на своего отца, то вообще не представляю, как он смог прожить с одним человеком так долго. Наверное, он герой.

Хотел бы я быть на стороне матери в этом вопросе, но она сама не позволила мне это сделать. Я отнял у неё последнее живое напоминание о её первой любви - папе Добрыни, погибшем в море ещë до моего рождения. Не исключено, что мать вообще никогда не любила моего отца. Я вполне мог оказаться плодом социально-экономического союза. К этому осознанию я пришёл довольно рано, и меня подобное положение вещей, в общем, не обижало. Если подумать, все мы подходим под это определение.

Вино было с кислинкой. Я такое не люблю. На самом деле, я вообще вино не люблю, поэтому позвал фамильяра и всё-таки заказал себе пива.

- Я же угощаю! - возмутился отец.

- Извини, пап, но я буду пить то, что мне хочется, - сказал я. - Но каждую каплю - за твоё здоровье.

- Что ж, это аргумент, - согласился он.

Когда стакан мой был полон вайнеровского тëмного, мы продолжили беседу, более не касаясь семейного вопроса.

- Итак, ты хотел объяснить мне, зачем ты всё-таки явился в Симпан, - напомнил ему я, чувствуя, как хмель потихоньку начинает овладевать мной.

Отец огляделся по сторонам и сказал:

- Бери стакан, пойдём подышим свежим воздухом.

Мы вышли в сумерки. Перед трактиром стоит несколько человек и урсов. Некоторые курят длинные тонкие трубки с табаком. По непринуждённому характеру их беседы я понял, что город пока не отдаёт себе отчёта в том, что сегодня произошло.

- Завтра здесь не будет так тихо, - закончил я свою мысль вслух.

- Почему? - поинтересовался отец, отхлебнув вина.

- Даже не знаю, с чего начать, - сказал я и, последовав его примеру, приложился к стакану. - Последние два дня все как с цепи сорвались.

- И это вполне ожидаемо.

- Кем? Уж точно не мной. Ещё позавчера я был младшим сержантом и занимался мелкими кражами, а сегодня я будто втянут в цивилизационный конфликт на самом высоком уровне! Это какой-то бред!

- Это не бред, Тëмыч, - возразил отец. - Это жизнь. На самом деле, всё происходит так, как должно, и именно поэтому я здесь.

- С этого момента, пожалуйста, поподробнее, - попросил я.

- Я приехал, чтобы поддержать твоего капитана.

- Вы знакомы?!

Отец утвердительно покачал головой.

- И довольно давно. Стал бы я намекать тебе на работу в страже Симпáна, если бы не был уверен, что ты окажешься в хороших руках?

Скажу честно - это никогда не приходило мне в голову. Всё это время я думал, что работаю в организации, которая считает меня инородным телом и терпит только потому, что нет закона, способного запретить мне быть стражником.

- Так это твоими заботами я не получал повышение?

- Лебядкин называет это "блатом наоборот", - сказал отец. - Он хотел, чтобы ты научился подчиняться приказам и набрался опыта на улицах перед тем, как сам получишь кого-то в подчинение. К тому же ты с самого начала создал у него не очень хорошее впечатление.

- Но Лаврецкий...

- Да перестань ты! - перебил меня отец. - Капитан поставил Илью над тобой только для того, чтобы тот поскорее проявил своё истинное лицо, и от него можно было бы избавиться.

- Откуда ты всё это знаешь? - удивился я.

- Я был сегодня в Корпусе и, пока ты спал, беседовал с Лебядкиным о наших следующих шагах.

- Ваших - это чьих?

- Мы называем себя иллюминатами. Это организация, которая стремится создать на основе Альянса единое централизованное государство со столицей в Симпáне.

- И кто будет править им? Тиран?

- За кого ты меня принимаешь? - серьёзнее, чем я ожидал, спросил отец. - Мы намерены провозгласить республиканский строй. Власть Семей приобрела угрожающие масштабы. Они держат под контролем производство почти всей еды и техники, и при этом у них нет ни плана, ни даже приблизительной стратегии развития. Им никто не указ. Они говорят, что рынок расставляет всё по местам. Но провозглашëнная ими так называемая свободная торговля - это, в итоге, только такая торговля, которая служит исключительно их обогащению. Новые законы пишутся каждый день - и почти ни один из них не создаётся для того, чтобы улучшить жизнь наёмных рабочих и крестьян. Тем временем потихоньку намечается перенаселение. Ещё чуть-чуть - и любой контакт с чужаками большинством будет воспринимается как угроза личному пространству, а значит и повод для драки. Такими темпами недолго осталось до очередного коллапса! И всё это на фоне того, что таласанцы уже совершенно в открытую не пускают нас на материк и топят наши корабли, пропагандируя при этом в церквях дружбу народов. Это безумие необходимо остановить!

- Скажем так, это не лишённый амбиций план, - заметил я.

Кажется, отец тоже начинает хмелеть.

- Это и просто, и сложно одновременно, - продолжал он. - Всё упирается в Али Хасана и других командиров. Общественным мнением можно манипулировать. У меня родился, не побоюсь этого слова, гениальный план, но для его осуществления нам необходимо заручиться железобетонной поддержкой капитанов. Нам нужно убедить их в том, что человечеству необходимо это государство! Пусть титульным этносом будут люди, но мы не можем больше вычеркивать зверолюд из общественно-политического процесса. Настаёт момент, когда мы должны признаться себе: несмотря на то, что человеческая культура рождена нашими предками, её потомками могут быть не только люди. Я буду помогать Лебядкину вести переговоры с капитанами и готовить к воплощению мою идею по превращению его в символическую фигуру нашего движения. И когда наступит правильное время - мы просто возьмём власть в свои руки. При идеальном раскладе это должно произойти относительно бескровно.

- Ну ты даёшь, отец, - сказал я, допивая пиво.

Подразумевалось, что я отвечу что-то более осмысленное, но мне не хотелось. На сегодня с меня достаточно политики.

- Хватит нам сидеть, сложа руки, - серьёзно добавил отец.

- Возможно ты и прав. Но сейчас мне, увы, пора спать, сложа не только руки, но и ноги, и всё остальное туловище. Пойду-ка я?

- Тëмыч?...

- Да?

- Я люблю тебя.

- Я тоже тебя люблю, пап.

- Я так рад, что ты наконец присоединился к нам!

Я побрёл домой, так ничего и не сказав ему по поводу своего отношения к их планам. У меня и мнения-то на этот счёт пока не было. Мы как будто поменялись с отцом местами - теперь я рассуждаю, как старик, а он снова вступил в фазу подросткового бунтарства. Всё-таки я поклялся защищать мир, а их затея, несмотря на её благородство, откровенно говоря, попахивает войной; мне нравилась моя служба с еë умеренным количеством шоковой терапии, и я почти уже смирился с тем, что больших перемен в жизни мне не видать — и тут, нате, выньте, распишитесь — добро пожаловать в радикальную банду собственного отца! Чудеса, да и только.

Опять-таки, а есть ли у меня выбор? На данном этапе мне не терпелось узнать, что же там на уме у таласанцев. Видимо, придётся завтра навестить эту самую Анастасию. Встреча с Рафаэлем могла бы многое прояснить. Если уж обстоятельства вынуждают меня выбирать сторону, то я сделаю это обдуманно. Особенно сейчас, когда я точно знаю, какие вопросы мне хотелось бы задать морскому народу. Было бы глупо упускать такую возможность. Значит, так я и поступлю.

Заглянув на кухню, я поднялся по лестнице в свои апартаменты. Маркиз встретил меня громким мяуканьем. Я принёс ему немного его любимой мясной колбасы, за что был сразу же всячески обласкан и одобрен. Это был чертовски длинный день, и сон без снов как всегда благополучно перенёс меня в следующее утро.

Никогда, слышите меня, никогда не смешивайте вино с пивом - даже в самых малых количествах. Клянусь, я открыл глаза от ощущения, будто кто-то пытается вытащить из меня душу. Почти литр воды, выпитый залпом, серьёзно делу не помог. Кусок в горло тоже не лез. Лихо - это, пожалуй, лучшее слово, которое может описать феномен похмелья.

Добравшись в этом омерзительном состоянии до Корпуса, я сразу же попал в водоворот событий. Шеф с утра пораньше собрал сержантский брифинг во внутреннем дворике. У меня даже не хватило времени сходить в душ, поэтому, стоя в шеренге, я чувствовал себя весьма и весьма гадко.

- Муромский! - гаркнул Лебядкин, проходя мимо. - Что с тобой?

У него и самого вид был истощённый - щёки обросли щетиной, а под глазами появились синяки.

- Всë в порядке, капитан, - отвечал я негромко.

- Соберись! - приказал он. - И все вы - соберитесь, ясно?! У нас хренова прорва работы, и я надеюсь, что вы с ней справитесь на должном уровне! Ввожу в курс дела! Вещи убитых фамильяров найдены охотниками в лесу чуть выше города. Это делает гипотезу разбойного нападения нереалистичной. Учитывая характер нанесённых травм и отсутствие финансового интереса, можно, наверное, заключить, что убийцы являются подростками. Кто ответит - сделали они это по собственной воле, или по наводке?

- Скорее всего второе, капитан, - сказал Марат, привлекая к себе внимание остальных. С утра шеф повысил его до младшего сержанта. - Я знаю эту публику. Они бы не стали выкидывать вещи, а сдали бы их в ломбард...

- На чëм бы и попались, - подхватил его шеф. - Но кто-то их предупредил. Кто-то объяснил маленьким сволочам, как и что сделать, а возможно и профинансировал их деятельность. Поэтому! Гусейнов! Бацев! Вы пойдëте в секцию боевых искусств "Дитя человеческое" и передадите мастеру Тельману, что я жду его у себя в обед. Заодно поспрашивайте, где кто был из местной молодёжи во время спектакля. Если кто-то будет вести себя агрессивно - пакуйте сразу. Только без жести. Приступайте.

Марат с напарником без лишнего шума скрылись в здании Корпуса.

- Движемся дальше, - сказал капитан. - Сегодня мы рассчитываем на солидный поток рекрутов. Поэтому наша задача - обеспечить безопасность прибывающих и убывающих. Чтобы отсеять хотя бы часть неподходящих кандидатов заранее, ночью мы напечатали несколько тысяч листовок со всей нужной информацией. Распределите их равномерно между торгашами - пусть раздают их всякому зверолюду, которого увидят. Ваши лейтенанты укажут, какие улицы занять. Те, кто находится в подчинении Пшеницина, останутся охранять приёмную комиссию. За подробностями - к нему. Вопросы?

Молчание.

- В таком случае, приступаем.

- Так точно, капитан! - гаркнули все хором, отчего голова моя чуть не раскололась пополам.

- Муромский! Останься.

Дождавшись, пока все они уйдут, капитан отвёл меня в тень гигантского дуба, растущего во дворе, и сказал:

- А теперь о главном — юрисконсульт от Таласии сейчас находится в нашем морге.

- Живой?

- В морге!

- Мëртвый?!

- Очень! - заверил меня капитан. - И у него не хватает...некоторых частей.

- Как так? - удивился я. - Я же видел, как они съезжали!

- Они и съехали, - сказал шеф. - А около пяти утра таласанец был найден в лапе на одном из дальних причалов около лодочного склада. Надо отдать рабочим должное, они не стали поднимать шум и тут же сообщили нам. Я взял их под арест до выяснения обстоятельств. Поэтому знаем об этом пока что только ты, я, да ещё несколько человек.

- Когда только вы всё это успеваете, капитан? Вы вообще спите?

- На том свете отоспимся, - огрызнулся Лебядкин. - Выдвигаемся на место преступления.

- Так точно!

Мы пошли пешком той же дорогой, которой я возил таласанцев, и по пути не обменялись ни единым словом, что меня полностью устраивало, учитывая, как лихо мне было. Отец что, пьёт креплëное? Я сделал-то всего несколько глотков! Хороших глотков, полноценных, позволивших мне должным образом убедиться в том, что напиток это, в сущности, гадкий. И приступить к тëмному... В котором, если мне не изменяет память, процентов семь алкоголя...

Ого! Кажется, я только что в полной мере осознал и даже принял причины собственного тяжёлого состояния. Жаль, что это никоим образом не помогает от него избавиться! Усугубляло ситуацию и то, что Лебядкин делал четыре шага там, где я едва успевал сделать шесть, и мне постоянно приходилось ускоряться, чтобы поспеть за ним. В какой-то момент мне захотелось выть от безнадёги и безысходности, одолевших мой похмельный мозг. Я возненавидел себя, капитана и весь мир, но продолжал идти, стиснув зубы.

У въезда в порт Лебядкин наконец сбросил скорость и переключился на прогулочный шаг. Благодаря судьбу за благосклонность, я присоединился к нему, изображая теперь его игрушечного телохранителя. Пот тëк с меня ручьями, выводя из оскорблëнного организма ту гадость, которую я ему скормил намедни.

Сегодня пятница. Порт жил своей обычной жизнью. Крупных кораблей люди не строят, да и нет столько доступной древесины на островах, чтобы обеспечить создание серьёзного флота. Вырубку леса было решено остановить. Путешествия на материк попросту запрещены, к тому же, любой намёк на саму возможность соприкосновения с Хворью, истребившей человечество и породившей ужасных монстров, приводил суеверных моряков в ужас. Поэтому судоходство Альянса ограничивалось грузовыми и пассажирскими перевозками между островами архипелага. Основную часть кораблей в порту составляли баржи, рыболовные баркасы и небольшие лодки.

Конечно, здесь уже не так оживлённо, как было в вечер злополучного спектакля. Рабочие разгружали мешки неправильной формы, наполненные раздробленными кораллами, чтобы затем отнести их в пункт переработки, устроенный здесь же, в порту; рыбаки снаряжали свои шхуны для скорого выхода в море; готовились утренние рейсы на другие острова - их немногочисленные пассажиры топтались в ожидании на причалах.

Я почувствовал на себе слабый северный ветер, несущий неожиданную прохладу и облегчение моим мукам. Море предвещало смену погоды. На самом горизонте клубились белые облака – но дождя сегодня, наверное, не будет.

- Ты же виделся вчера с отцом? - спросил Лебядкин, всю дорогу столь угрюмо молчавший.

- Да, капитан.

- И? Что скажешь? Ты с нами?

- Вы говорите про иллюминатов? - уточнил я.

- Я говорю конкретно про Сергея Владимировича Муромского и про меня, - сказал он. - Мне плевать, как это называется. Всю эту хрень выдумывает он.

- Не сочтите меня нигилистом, капитан, но если бы вы лично рассказали мне о целях своей кампании, то определиться было бы гораздо проще.

Лебядкин бросил в меня свой коронный взгляд, и будь я ребёнком, меня, наверное, сбило бы с ног. Но я устоял.

- Резонно, - наконец сказал шеф. - Для начала мы должны покончить с властью Семей, пока они не покончили с собой - и со всеми остальными заодно. Затем Альянс должен быть перестроен в республику. Выберем консулов, учредим сенат, народное собрание и палату представителей. Судами будет заниматься магистрат, который возглавит твой отец. Зверолюд должен быть ассимилирован, а анклавы и гетто уничтожены. Моë главное требование – единый справедливый закон для всех! Вся эта прецедентная чепуха приводит к тому, что убийцы и воры гуляют на свободе, будучи в полном праве. Лаврецкие, Штольцы, Ямáды, Кирсановы, Ван дер Ваáльсы, Гáтти - все они окончательно потеряли связь с реальностью! Они не видят дальше собственного носа. Если Семьи и дальше будут рулить делами Альянса, то он загнётся под собственным весом, и мы снова откатимся в варварское состояние. Сейчас нам требуется прочное основание, на котором будет стоять гражданское право Альянса. И твой отец как раз занимается этим вопросом.

- Чем именно?

- Пишет Конституцию Новой Республики.

Я присвистнул.

- Ничего себе!

- Вот именно, - сказал капитан. - Так ты с нами или нет?! Отвечай, Муромский, не томи!

- Позволите быть честным?...

- Задолбал... Позволяю!

- Я безусловно с вами, капитан! - отвечал я. - Ведь это и без того моя работа! Что до отца, то я сначала хотел бы прочитать, что он такого там написал. Помнится, как-то он сочинил один выдающийся, по его словам, сонет, а в итоге оказалось, что это ужасная дрянь...

- Ты что, вздумал издеваться надо мной?! - остановившись, вопрошал Лебядкин.

- Никак нет! - оправдывался я. - Я просто к тому, капитан, что вкусы разнятся, и во вселенной уже существуют вещи, написанные рукой моего отца, с которыми я категорически не согласен. Не буду скрывать, всё же, что ваш план мне очень импонирует...

- Яблоко от яблоньки, - сказал шеф и махнул на меня рукой. - Допустим, я попрошу его показать тебе черновик.

- Спасибо, капитан! Ценю ваше терпение!

Последняя фраза явно оказалась лишней. Лебядкин посмотрел на меня, как на какого-то морского гада, извивающегося в ведре с себе подобными, и громко цокнул языком.

- Тяжёлый ты малый, Муромский, - сказал он. - Я готов терпеть твою хвалëную честность до тех пор, пока в ней есть здравое зерно. Но предупреждаю тебя, если ты будешь мне хамить или ещё хоть раз попробуешь морочить мне голову своими шуточками, то мы с тобой просто-напросто подерëмся – как мужчина с мужчиной. Будь попроще, иначе я из тебя всё это дерьмо разом выбью! И мне будет плевать, что ты Серëгин сын, понял?

- Так точно, капитан, - вырвалось у меня само собой.

Каким-то образом шеф одной интонацией умудрился вызвать у меня иррациональный стыд за собственную скрытую браваду. Я стоял, не столько испуганный перспективой быть избитым, сколько сбитый с толку. Кажется, капитан только что вернул мне то, что я вчера отвесил Илюше, только сделал он это, в отличие от меня, спокойно и непринуждённо. Вот, чем настоящая власть отличается от воинственного кукареканья.

"Я тоже хочу уметь так делать!" - со всей ясностью вдруг осознал я.

Видя по моей реакции, что его слова возымели правильный эффект, Лебядкин сказал:

- Вот и хорошо. А теперь пошли. Мы почти на месте.

Юрисконсульта нашли в самом отдалённом секторе порта. Попасть сюда можно только через ворота, которые сейчас охраняют стражники, оставленные здесь после спешной эвакуации тела таласанца. Ребята отдали нам честь и пустили на территорию лодочного склада.

Сразу за крупным прямоугольным амбаром возвышается скала, уходящая в море. Дальше вдоль берега ходу не было - либо придётся огибать скалу вплавь, либо возвращаться назад и вставать на дорогу ведущую наверх в посёлок фамильяров. Прилежащая территория склада захламлена всякой всячиной - от стройматериалов до деталей и частей кузова самоходных экипажей. Деревянный причал уходит в море метров на двадцать. В самом его конце расположена механическая "лапа" - прибор для безопасного изъятия таласанцев из воды.

- Вон там он и висел, - сказал капитан. - Убит из арбалета с тридцати метров. Спецы сказали, что стреляли с крыши амбара. Мы туда пока не совались. Народ начал просыпаться, и пришлось свернуться, чтобы не поднимать лишний шум.

- Вы сказали, у него не хватало каких-то частей...

- Плавников. Медик заверил меня, что их отрезали уже после смерти. Орудовали тем же самым инструментом, что и в случае с Беорном.

- Ритуальным ножом?

- Скорее всего, - сказал капитан.

- Но почему преступник использует оружие урсов? - мой вопрос, казалось, напрашивался сам собой. - Может быть, он и сам урс?

- Почему бы не использовать хороший нож? - спросил в ответ капитан. - К тому же, не встречал я урса, который пользовался бы арбалетом. У них пальцы не пролазят в затвор, да и держать им его не слишком удобно. Разве что, модификация... Нужно будет опросить оружейников. Ладно. Пойдём обыщем амбар и залезем на крышу. Причал мы уже осмотрели. Там ничего интересного.

Внутри склада, открытого со стороны моря, мы увидели несколько рядов лодок, расположенных на специальных поставках. Некоторые висели на крюках, закреплённых на потолке. Слева вдоль стены стоят полки с инструментами. Там же хранятся изъеденные солью насосы, вёдра, якоря, канаты и прочие неизменные атрибуты морского дела.

По центру склада находится зона ремонта, но все еë верстаки пустуют. Кажется, здесь редко ведутся какие-то работы. Это место скорее похоже на кладбище кораблей, чем на их временное обиталище. На мой дилетантский вкус, бóльшую часть этих лодок можно смело списывать в утиль.

- Чуете, шеф? - спросил я.

- Что?

- Вот сейчас потянуло чем-то...

- Осмотрим лодки, - сказал капитан. - Начну со стороны моря, а ты двигайся мне навстречу.

Я направился в противоположную часть склада и открыл широкие ставни. Миллионы пылинок разом отразили ворвавшийся внутрь свет, на мгновение ослепив меня. Мне вроде бы становится лучше - сквозь муки похмелья чуть проклюнулся аппетит. Но двигаться всё равно лень. Найдя приставную лестницу, я с глухими стонами взобрался по ней к ближайшей лодке, укрытой плотной зелёной тканью. Там не нашлось ничего необычного.

- Интересно, что юрисконсульт забыл здесь ночью? - спросил я, волоча лестницу дальше.

- Я думаю, общался с кем-то, кому доверял, раз позволил поднять себя на лапе, - ответил Лебядкин. - Ух ты ж, ë-моë!

- Капитан?

- Иди сюда, Муромский.

Я поставил лестницу рядом с ним и поднялся повыше. На дне обследуемой шефом лодки лежали в загустевшем желе из собственной свернувшейся крови два тела, завëрнутые в парусину с ног до головы и обмотанные верёвками. Мне показалось, что убийца наспех пытался сложить из них древний символ инь-янь, но у него не хватило места, чтобы очертить круг. Несомненно запах исходил именно отсюда.

Лебядкин перевесился через борт, надрезал парусину и чуть приподнял еë край, заглянув под ткань.

- Человек, - констатировал он. - Ну-ка...

Капитан перелез через борт и, сидя так, что его ноги не касались мерзкой красной жижи, оголил голову первому трупу, срезав с неё парус своим острым, как бритва, кинжалом. Согнувшись над покойником, Лебядкин сморщил лоб, протянул руку к его нижней челюсти и чуть повернул голову, чтобы мне стало видно лицо.

- Знаешь его?

Что-то бурлящее вдруг поднялось из глубин моего естества и вырвалось наружу. Да, меня стошнило. Нет, мне не стыдно. Мне хватило ума сделать это мимо колыбели кошмаров, обнаруженной капитаном.

- Муромский! - воскликнул Лебядкин. - Что с тобой такое?

- Похмелье, - признался я, отплевавшись.

- Очнись! - приказал шеф.

- Так точно, капитан!

Я был почти благодарен этому мертвецу за то, что он со мной сделал. Ужасно признавать, что столь омерзительная процедура может приносить так много пользы, но мне стало заметно лучше.

- Первый раз его вижу, - сказал я наконец.

Шеф поставил ногу на поперечную перегородку и ловко перешагнул через трупы, оказавшись напротив того места, где стоял прежде. Он повторил процедуру со вторым свёртком. Этого типа я тоже видел впервые. Оба - мужчины за сорок. Первый гладко выбрит, второй бородат, как морской разбойник.

- Обыщи оставшиеся лодки, - приказал капитан. - Я полез на крышу.

Сказано - сделано. Таская лестницу от стойки к стойке, я размышлял о своём начальнике. Меня подкупала активность Лебядкина. Он любит работать в поле и находится в прекрасной форме. Конечно, в этот раз у него есть личный интерес, а кроме того, им движут и соображения секретности, но даже не будь это так, его деятельная натура непременно проявила бы себя, и он всё равно лазил бы по крышам и искал мертвецов по складам вместе с сержантским составом. Из него может выйти вполне добротный консул, одновременно близкий народу, но и учитывающий сложность и неоднозначность общественно-политических процессов. В этом у меня не было никаких сомнений. Сомнения были лишь в том, что система, которую собираются построить иллюминаты, будет способна гарантировать безотказный механизм передачи власти компетентным последователям. Общества, построенные на силе и харизме одной единственной личности, потенциально уязвимы для разрушительных междоусобиц, поскольку их лидеры внезапно смертны. Допустим, Лебядкин достигнет своей цели и сможет реорганизовать Альянс в централизованное государство. Кто будет после него? Я, что ли?

Меня позабавила эта мысль. Меньше всего в жизни я хотел бы заниматься политикой, да и, будем реалистами, я с такой задачей столкнуться не готов, ни умственно, ни эмоционально. Но теперь, как выразился капитан, я всë равно "по уши в этом дерьме". Раз нельзя этого избежать, придётся включиться...

Что ж, тогда конституция, которую пишет мой отец, должна быть безупречной! Пока я не буду в этом убеждён, я не смогу поддержать сей проект от чистого сердца. Угроза со стороны таласанцев тоже, пожалуй, должна стать более осязаемой, чтобы я поверил в неё. Остаётся надеяться, что Анастасия поможет мне прояснить этот момент сегодня вечером.

На крыше, как и в амбаре, больше не нашлось ничего интересного. Шеф послал стражников за опергруппой, и когда те прибыли, мы оставили место преступления в заботливых руках экспертов. Теперь дело за опознанием.

Время шло к полудню. Город жил своей жизнью, но повышенная активность бросалась в глаза. Основной поток новых рекрутов из зверолюда ожидается вечером, после того, как глашатай сделает официальное заявление, но некоторые фамильяры, свободные от контрактных обязательств, уже стягиваются к Корпусу. Узнав капитана, они картинно отвешивали ему честь. Урсы, ждущие своей очереди возле шатров приëмной комиссии на главной площади, одобрительно кивали и уступали нам дорогу.

Боже мой, да я иду рядом с живой легендой!

Мы поднялись по ступеням и зашли в главное здание Корпуса, где на самом входе нас остановил свежеиспечëнный младший сержант Гусейнов.

- Капитан! - крикнул он громче, чем следовало бы. - Мы задержали двоих членов секции. Мастер Тельман вызвался их сопровождать. Он ждёт наверху у вашего кабинета.

- Скажи, Гусейнов, давно ты здесь находишься? - спросил его шеф так, будто разговаривал с ребёнком.

Марат изменился в лице, не осознавая своей ошибки.

- Наверное, полчаса, - сказал он. - Или сорок минут.

- Ты посещал школу?

- Да, капитан! Лучшую школу Па́роса!

- Следовательно, ты умеешь писать?

- Конечно, капитан! - заверил его Марат. - И весьма грамотно!

- Тогда почему я ещё не читаю твой рапорт? - поинтересовался Лебедкин. - Что я должен заключить из твоего доклада? Грамотно, Гусейнов – это когда всё понятно. Запомни это, если хочешь оставаться сержантом! За что вы их задержали? Как разворачивались события? Вот, ты пришёл в секцию. Что было дальше?

Марат кивнул, выпрямился по стойке смирно и подробно, порой даже слишком, изложил свою версию произошедшего. Мол, подростки вели себя неадекватно; Бацеву заплевали плащ, пока тот не видел; слово за слово, малолетние сволочи начали обзываться и оскорблять стражу в лице капитана, за что самые агрессивные из них и были безжалостно скручены мордой в пол. Мастер Тельман согласился, что поведение его воспитанников было неприемлемым, но теперь хочет подать протест за несимметричное по силе воздействие со стороны Марата.

- Симметричное воздействие?! - негодовал тот, выразительно жестикулируя. - Это что же я теперь должен воровать у вора, а не отправлять его на каторгу? При всëм уважении, капитан, эти козлы заслуживают гораздо более сурового наказания! Они обозвали ВАС шавкой! Да за одно это их надо отдубасить до состояния сплошного синяка!

- Вот, значит, как, - сказал Лебядкин. - Ладно. На будущее, Гусейнов, сдерживай свой псих, понял меня? Репутация Корпуса - это и твоя ответственность тоже.

- Да я их даже не до крови, так, по корпусу, чтоб больно, но не видно...

- Марат! - прорычал шеф. - Охренел?!

- Так точно, капитан! Извините! Исправлюсь!

- Рапорт всё ещё должен быть у меня на столе! И передай при случае своему отцу, чтобы зашёл ко мне. Скажи, что у меня к нему деловое предложение.

- Есть!

- Пошëл!

Гусейнов не исчез бы быстрее, даже растворись он в воздухе – ноги унесли его прочь со скоростью ветра. Вопреки моим ожиданиям, шеф пошёл к камерам предварительного заключения, а вовсе не на лестницу, ведущую на второй этаж.

- Тельман подождёт, - сказал он. - Пошли, чего встал? Мне нужна будет твоя помощь во время допроса. Заодно научишься.

Я проследовал за капитаном. Задержанных бросили в отдельные камеры. Сейчас в темницах находились ещё трое хулиганов, те самые, которые швырялись камнями на премьере. Шеф отпустил стражу, усадил меня за стол в тесной дежурке и проинструктировал:

- Зайди в камеру через пять минут и скажи, что второй всё слил. Всё понятно?

- Да, капитан.

- Покажи, как ты это будешь делать, - попросил Лебядкин.

Я привлëк весь свой скудный драматургический опыт, постучал по столу и озвучил:

- Капитан! Второй всё слил!

- Пойдёт, - сказал шеф. - Пять минут!

Я отмерял нужное время, переворачивая песочные часы на столе дежурного. Здесь же, среди документов лежала куча всякой всячины, не имевшей отношения к работе: какие-то головоломки, кусок полированного железа, который использовали как пресс-папье, книги и многочисленные деревянные безделушки, выполненные одной и той же техникой. Видимо, дежурный их и изготавливал в свободное от работы время. А может, и прямо на работе.

Прошло пять минут. Я постучал в дверь камеры, в которой находился шеф, и сделал, как было велено. Заключённый стоял в углу перед нависшей над ним громадной фигурой. Это был очень коротко стриженный молодой человек - жилистый, крепкий, но пока что не до конца сформировавшийся. Его левый глаз украшал большой фиолетовый фингал, судя по его состоянию, появившийся несколько дней назад, а правый бицепс рассекала длинная засохшая царапина.

Когда я произнёс свою реплику, парень вздрогнул, но быстро собрался и с вызовом во взгляде задрал подбородок. Шеф молча развернулся, и мы вышли.

- Повторим? - предложил Лебядкин и направился к другой камере, показывая мне свою гигантскую пятерню. - Пять минут. Потом заходишь и говоришь то же самое.

Наш второй клиент оказался гораздо менее воинственным на вид. Аккуратно стриженные волосы и ногти выдавали в нём потомка богатой семьи. Когда он услышал, что "второй всё слил", его глаза округлились, а руки затряслись. Мы ненадолго вышли.

- А ну-ка, - сказал мне Лебядкин. - Сделай морду позлее!

Я скривил мину презрения - это всё, на что меня хватило.

- Вроде того, да, - одобрил шеф. - А теперь осталось лишь немножко надавить. Первый - безотцовщина. Совершенный отморозок. Алиби на вечер спектакля у него нет, но показания с него не выбить. Он скорее удавится, чем предаст своих. А вот этот милый мальчик - никто иной, как Андрей Дудочник - сын крупнейшего производителя конопляной бумаги во всём Альянсе. Папочка отдал своего отпрыска в секцию, чтобы того научили держать удар, но он решил, что проще будет сорить деньгами и примкнуть к молодёжной группировке. Большая удача, надо сказать, учитывая наши дальнейшие шаги. Ладно, пошли.

- Ну вот и всё, Андрюша, - объявил капитан, когда мы вернулись обратно. - Дружок твой решил всё свалить на тебя. Закончилась сладкая жизнь. Поедешь добывать соль.

- Враньё! - истерично крикнул в ответ Дудочник младший. Сколько ему? Шестнадцать?

- Враньё или нет, но пока мне нечего противопоставить его показаниям, - сказал шеф. - Он признался в том, что сделал, и сказал, что ты спонсировал нападение на фамильяров в вечер спектакля.

- Это не правда! - глаз Андрюши коснулись слëзы.

- Ну если бы ты мне рассказал, где ты и твои друзья были позавчера вечером, то я мог бы опровергнуть его слова, - предложил Лебядкин. - Если это клевета, то докажи это!

В ответ парень разразился глухими рыданиями.

- Ты думаешь, что стал им товарищем, Андрей? - продолжал давить капитан. - Это заблуждение, с которым тебе лучше распрощаться прямо сейчас. Кто ты - и кто они? Для этих ребят ты просто денежный мешок - источник дополнительного дохода. Они никогда не воспринимали тебя всерьёз. Ты - потомок благородных аграриев, а они - уличные отбросы, готовые сожрать любого, кто им не по нраву. Для них нет таких понятий, как честь. Некоторые из них даже читать не умеют! Это просто малолетнее зверьё. Ты им не ровня. Они это знают. И поэтому сейчас ты становишься козлом отпущения.

- Это Лаврецкий! - закричал вдруг Андрюша. - Это он дал им денег! Я здесь ни при чём! Я сразу их отговаривал!

- И правильно делал! - похвалил его капитан и показал мне жестом, чтобы я принёс писчие принадлежности. - Какой Лаврецкий? Их много.

- Илья! - услышал я, покидая камеру.

"Вот те на!", - думал я, забирая со стола дежурного бумагу, перо и чернила.

- Организуй надзор за Тельманом, - сказал шеф, встречая меня снаружи камеры. - Если вздумает уйти - не отпускать ни под каким предлогом. Можно посадить его ко мне в кабинет. Про то, что слышал здесь, ничего ему не говори. А лучше, никому ничего не говори!

- Так точно, капитан! - ответствовал я и ушёл искать Марата, чтобы сбросить на него заботу о мастере боевых искусств. Мне давным-давно полагалось поесть.

Гусейнов, как и ожидалось, обнаружился в караульной, пишущим свой первый сержантский рапорт. На полу под ним в большом количестве валялись испачканные исправлениями черновики.

- Как успехи? - спросил я.

- Так себе, - признался он. - Сто лет не излагал мысли на письме. Получается какая-то чушь.

- Советую писать первое, что приходит в голову. Шеф умеет вычленять полезную информацию из любого бреда, а кроме него эти бумажки никто не читает. Поверь, всем плевать, насколько ты хорошо это написал.

Сам-то я стремлюсь писать отчёты и рапорты красиво и понятно, особенно, когда мысли не заняты посторонними делами. Но сейчас мне нужно, чтобы Марат занялся кое-чем другим. Урок словесности можно устроить и после работы, к тому же, количество казённой бумаги, уже ушедшее на рапорт, только что потерявший всякую актуальность, казалось мне явно избыточным.

- Возьми уже какую-нибудь версию, - сказал я, указывая на листки на полу. - Заведи Тельмана в кабинет капитана, там и допишешь.

- Так точно, старший сержант, - ответил Марат, отрываясь от письма. - Кажется, я закончил.

- Вот и славно.

Я отправился на площадь перекусить, сообщив молодому стражнику на входе, чтобы он также ни при каких обстоятельствах не выпускал Тельмана. Вроде бы, теперь я могу с чистой совестью идти.

Агора к этому моменту была заполнена самой разнообразной публикой, хоть приёмная комиссия пока и не работала. Фамильяры и урсы, горящие желанием вступить в Корпус, толпились небольшими скоплениями в ожидании официального объявления. Их, наверное, было не больше сотни. Вообще, если уж я заговорил о численности тех и других, то следует упомянуть, что на весь архипелаг их насчитается, ну, может бы, процентов пятнадцать от общего населения. И если бы это число не стремилось к двадцати тысячам, то, наверное, было бы не о чем говорить. Конечно, история взаимодействия между урсами и фамильярами изобилует жестокостью по отношению к последним и злоупотреблением властью со стороны первых; и вряд ли можно представить себе мир, в котором фамильяры снова переметнутся к старым хозяевам, чтобы объявить войну людям. Но ничто не мешает им обретать самосознание. Даже наоборот - всё этому способствует. Когда фамильяры только прибыли на Симпáн, они были полузверьми. Теперь, спустя сто тридцать лет, они уже вполне полулюди. Естественно, что они захотят больше самостоятельности в выборе своего жизненного пути. Не могли же они не заметить своих новообрëтенных достоинств? Да никакие обеты их полуразумных предков уже никогда не убедят современную публику. Вопреки убеждению Лаврецкого, многие фамильяры вполне готовы и очень даже хотят взять жизнь в свои руки.

Я почти отстоял свою очередь к Вольдемару, когда услышал чей-то окрик:

- Артëм! Сержант Муромский!

Признаюсь, я искал глазами человека, поэтому и не сразу понял, кто ко мне обращается. Это оказался Яннис, как всегда, одетый с иголочки. С ним шëл другой знакомый мне фамильяр, также завëрнутый в дорогую ткань.

- Приветствую, - сказал я, пожимая им обоим руки. - Какая встреча, Чен Чен!

- Вы знакомы? - удивился Яннис.

- Виделись раз, - сказал я. - Дражайший! А куда же вы убежали в день премьеры? Если это, конечно, не секрет. Мне показалось, или у вас с таласанцами был действующий контракт?

Только договорив, я понял, что Чен Чен был настроен отнюдь не по-светски, и весь мой приятельский непринуждённый тон делал ситуацию идиотской. Уши и хвост фамильяра были поджаты, а его наивные чёрные глаза, смотревшие на меня из-под глубокой скорбной складки на лбу, таили в себе рáвно ужас и надежду на помощь.

- Что-то случилось? - участливо спросил я.

Фамильяры одновременно кивнули и схватились друг за друга.

- Он видел кое-что! - заявил Яннис, привлекая внимание окружающих.

- Артём. Ты будешь заказывать или как? - спросил вдруг из-за моего плеча Вольдемар.

До чего же не вовремя! Секунду я постоял в раздумьях, но долг-таки перевесил голод.

- Нет, Вольдемар! Увы!

- Ну заходи попозже, я тут весь день сегодня. Следующий!

Я подтолкнул фамильяров в сторону здания Корпуса и попросил:

- Только помалкивайте, пока мы не окажемся внутри.

Когда мы поднялись по лестнице, молодой стражник, стоявший на входе, отдал честь и потребовал от моих спутников пропуск.

- Это свидетели преступления, - сказал я.

- Капитан велел...

- Капитан велел и мне! - перебил его я. - Старший сержант Муромский. Под мою ответственность.

- Так точно, сержант, - ответил боец, помявшись.

Я отвëл Янниса и Чен Чена в комнату для допросов, располагавшуюся в том же крыле, что и камеры предварительного заключения. По пути мы заскочили туда, и дежурный, ковыряя ножом новую деревянную болванку, сообщил нам, что шеф уже отправился к себе. Процедура взятия показаний была мне хорошо знакома, поэтому я решил избавить капитана от лишней болтовни, коль скоро он занят с мастером Тельманом.

В комнате для допросов не было окон - освещение создавалось двумя электрическими лампами. Хорошая звукоизоляция этого помещения обеспечивала полную секретность. Я взял лист из стопки бумаги, лежавшей передо мной, и пригласил гостей за длинный прямоугольный стол. Они уселись напротив меня.

- Итак, - сказал я. - Что случилось?

Фамильяры наперебой затараторили каждый о своëм.

- Убийца! Он застрелил...

- Пришёл ко мне ночью и...

- Успел прыгнуть в воду...

- Я его успокоил, а потом...

- Большой серый человек в маске!

- Тихо! - закричал я, стукнув рукой по столу. - Друзья! Вы издеваетесь? Пожалуйста, по очереди. Чен Чен! Можно на ты? Яннис?

- Да.

- Это честь! - воскликнул Яннис.

- Ага. Итак, Чен Чен. Начнëм с тебя.

Так увещеваниями и наводящими вопросами спустя, наверное, битый час я наконец-то смог восстановить картину произошедшего и даже запечатлеть её на бумаге.

Выяснилось, что Чен Чена под угрозой аннулирования лицензии вынудили выполнять всяческие неофициальные поручения для дедушки Илюши. Андрей Лаврецкий уже давно готовился отправиться к праотцам, но по-прежнему имел огромное влияние на торговлю во всём Альянсе. Одним из первых заданий Чен Чена стало сопровождение торгового представителя Лаврецких и члена гильдии инженеров на встречу с юрисконсультом для установления альтернативных путей торговли – на случай эмбарго с одной из сторон. Ведь на самом деле никто не хотел терять доходы и возможности, которые предоставлял регулярный обмен ценностями. Может, демарш таласанцев и был связан с необходимостью ослабить и дестабилизировать человечество, но они точно не собирались терять тех выгод, которые приносило сотрудничество с двуногими. То же самое было справедливо и применительно к людям.

Собственно, во время этой встречи и произошло нападение. Убийца действительно стрелял с крыши. Сначала он с ужасающей точностью смертельно ранил людей. Болт, предназначавшийся Чен Чену воткнулся в руку запаниковавшему инженеру, и фамильяр успел спрыгнуть в воду. Всю ночь он затем скрывался в скалах, маскируя свой запах водорослями, мхом и пахучими растениями, а потом поднялся по утёсу в посёлок фамильяров, где уже пришёл к матери своего старого друга Янниса. Она отмыла бедолагу от нечистот и уложила спать. Перед занятиями Яннис, как обычно зашёл к ней в гости и, выслушав историю Чен Чена, рассказал тому, что фамильяры отныне могут служить в Корпусе. И вот они здесь.

- Ты видел преступника? - спросил я. - А запах? Это человек?

- Да! - твёрдо сказал Чен Чен. - Ветер дул с его стороны, и я сначала учуял третьего человека, поэтому осмотрелся. Тогда я его и заметил - на крыше. На нëм был какой-то плащ и шляпа с широкими полями. Я видел его лишь мгновение перед тем, как он начал стрелять.

- Что за маска?

- Было темно, но мне показалось на секунду, что это череп, - сказал Чен Чен, хрустя пальцами. - А из-под маски будто бы торчала борода.

- Больше ничего? Ты не наблюдал, как он орудует на пристани?

- Какой там?! - взвизгнул фамильяр. - Мне важнее было спасти свою шкуру! Что теперь будет? Вдруг, он запомнил меня? Что мне теперь делать?

- Для начала, успокойся, - сказал я. - Сегодня ты сможешь вступить в Корпус. Получишь кинжал, железную дубину и расположение капитана - всё получше, чем находиться на побегушках у Лаврецких. В любом случае, мы тебя защитим. В ближайшее время ты не должен покидать это здание, понял?

- Да.

- Тебя, Яннис, это тоже касается.

- С удовольствием побуду здесь! - сказал фамильяр, виляя самым кончиком хвоста.

- Только давайте найдëм место, где вы не задохнётесь.

Я отвёл их в КПЗ, распорядился выделить им камеру с окном, а заодно и накормить. Хоть кто-то же должен поесть в этот обеденный час!

Капитан к тому моменту уже закончил с Тельманом и, взяв с него подписку о невыезде с острова, занимался приготовлениями к официальному заявлению и дальнейшему открытию пунктов приёмной комиссии. По словам Марата, шеф пребывал у себя в кабинете в весьма хмуром настроении. Что ж, пойду обрадую его!

Выслушав мой доклад и прочитав мой рапорт, Лебядкин сказал:

- Хорошая работа, Муромский. Хвалю.

Я кивнул в знак благодарности.

- Что теперь, капитан? - спросил я, когда понял, что шеф не собирается продолжать.

- Я думаю, - сказал он. - Надо бы сообщить семьям погибших. Отправляйся домой к убитому инженеру. Скажи им всё, как есть. Быстро не уходи, останься на чай, поспрашивай, какие настроения у их брата в целом. Что думают про мои решения, в частности. Понял меня?

- Да, капитан. А как быть с Лаврецкими? Я тут подумал, может Илюша натравил малолетних уродов на фамильяров, чтобы угодить своему дедушке?

- И зачем это старику?

- Я не знаю, - признался я. - А зачем это Илюше? Из чистой этнической ненависти?

- Дело в том, Муромский, что пока ты добывал нам столь ценные сведения, твоё собственное знание успело несколько устареть.

"Не часто услышишь от шефа столь витиеватую мысль", - подумал я. Тем временем, он продолжал:

- Мастер Тельман дал показания, которые обеспечивают железное алиби обоим задержанным. Они якобы были на сборах, и тридцать свидетелей готовы будут подписать любую хрень, которую тренер только попросит. Марат ещё не знает, но мне придётся их отпустить, иначе город просто утонет в крови фамильяров.

- Но мы же с вами точно знаем, что Илюша спонсировал нападение?

- Мы с тобой - да. Но Андрюша изменит показания и скажет, что хотел оклеветать старшего товарища в отместку за какую-нибудь чепуху..., - капитан с презрением выдохнул воздух через нос. - Ты что, забыл, с кем мы имеем дело? Это Лаврецкие! Не важно, что мы знаем – важно, что мы можем доказать. Первый же разговор задержанных со Степаном Андреевичем - и мы в глубокой заднице. Ещё будем публично извиняться.

- Что же вы собираетесь с этим делать, капитан? - не сдержался я. - Ведь все ниточки ведут к ним! Сначала застёжка эта, будто нарочно брошенная на месте преступления, теперь убийство людей Лаврецкого, не говоря уж о связях Илюши с малолетними преступниками.

- Лаврецким конец. В этом можешь не сомневаться, - сказал Лебядкин. - Но в суде нам их не победить. Кроме того, будет трудновато установить мотив убийства собственного человека и срыв выгодной для себя же сделки, не находишь?

- Я и не говорил, что он это сделал! - возразил я. - Я лишь сказал, что ниточки ведут к ним.

- Ниточки! - зарычал на меня капитан. - Ты что, швея, Муромский?! Или страж?

- Страж, капитан!

- Тогда ищи мне преступника, а не ниточки, понял?

- Так точно!

Капитан чуть успокоился.

- Первое, что нужно сейчас сделать - это установить мотив этих преступлений. И если теория, объясняющая убийство урса, плохо объясняет случай с таласанцем, то мне она не подходит. Допустим, Лаврецкий заказал Беорна, чтобы сорвать повторные показы и разорить труппу, получив огромный судебный контракт от Штольца. И это могло бы быть правдой, если Степан Андреевич уже не достиг бы своих целей менее суровыми средствами. Это он заплатил хулиганам, бросавшим камни в актёров и сорвавшим пьесу. Но зачем же ему убивать должников и разрушать собственные цепочки поставок? Это бред, и я в это не верю. Совершенно точно оба убийства совершил один и тот же человек, но непохоже, чтобы он работал на Лаврецких. Зачем он отрезает части тел? Почему не отрезал ничего у людей? Зачем тогда их убил? Кому выгодны все эти смерти? Этого я пока не могу понять. У меня есть одна догадка, и если я прав, то у нас серьёзные проблемы.

- Хасановцы? - предположил я.

- Надеюсь, что нет, - сказал Лебядкин, постучав пальцами по столу.

- Капитан, а как выглядело место преступления, когда вы прибыли?

- В каком смысле?

- Ну... Оно казалось вам хоть чуть-чуть... Художественным, что ли? Ужасным и красивым одновременно?

Лебядкин посмотрел на меня, как на психбольного.

- Не подумайте ничего плохого, - поспешил оправдаться я - Просто вы сказали, что на причале не нашлось ничего интересного. А из показаний фамильяров следует, что там должны быть следы крови. Значит, убийца их смыл? А зачем он это сделал? Зачем тратить время на такую чепуху, когда оставляешь труп висеть у всех на виду?

- Без понятия, - сказал капитан, мотая квадратной головой. - Идеи?

- Мне кажется, он делает из убийства шоу. Произведение искусства, если можно так сказать. Беорн тоже был специально обработан. Вы не видели изначальную картину – всё было сделано очень аккуратно. Кровь слита, руки прибиты к стене. А здесь было что-то, кроме отрезанных плавников?

- Завязанный рот и по арбалетному болту в каждом глазу - считаются?

Я пожал плечами. Капитан почесал заросший щетиной подбородок.

- Ладно. Мне нужно дать ориентировку на преступника, - сказал он, не возвращаясь к затронутой мной теме. - Выполняй, что я тебе приказал, Муромский. Вечером жду с докладом.

- Так точно, капитан!

Глава 5

Сначала я, разумеется, пообедал. Уже потом, чтобы получить адрес искомого человека, мне пришлось зайти в реестр, который находится в мэрии. Там я сообщил скучающей полной даме за сорок, что покойного звали Юрий Шатов, и что он состоял в инженерной гильдии - после чего мне пришлось ещё полчаса ждать, пока она поднимет все бумаги, попутно кидаясь оскорблениями за то, что у меня вообще возникла нужда искать какого-то там Шатова.

- Необходимо сообщить его семье, что он погиб, - поделился с ней я.

- Сколько же морóки живым из-за мёртвых, - посетовала она в ответ. - Вот тебе адрес. Вот список родни. А теперь иди отсюда, надоел! Сил моих больше нет. Уйду сегодня пораньше. Премию-то мне, небось, никто не выпишет за то, что я тут с тобой ковыряюсь!

Она так и не заткнулась, пока я не закрыл дверь. Ужасный тип личности. Впрочем, есть не так уж много способов навредить живым, сидя в архиве, поэтому я всë-таки вышел от неё, не обнажая меча.

Юрий Шатов мог позволить себе жильё всего в паре кварталов от Амфитеатра. Где-то там, выше по дороге находится и улица Энергетиков, на которой меня ждëт сегодня загадочная рыжая женщина Анастасия. Я ещё не знаю, как распоряжусь своим маленьким секретом про контакт с таласанским связным. Это зависит от результатов нашей с ней встречи. Как бы то ни было, обожаю, когда появляется возможность объединить дела - это создаёт ощущение какого-то дополнительного смысла в жизни. Кажется, что всё схвачено, и, следовательно, всё получится.

Хотя, что тут может получиться? Совершенно не понятно.

Народ всё прибывает на площадь. Сердце у меня вдруг сжалось от нехорошего предчувствия, но, не найдя ему ясного выражения, я решительно отбросил все страхи. Как говорится, фарш назад не провернуть - если уж сходит сель, то это необратимо. Будь, что будет, а я буду делать, что дóлжно. Иного и не остаётся.

Я пошёл пешком и был на месте уже через двадцать минут. Это относительно тихий квартал, в котором живут уважаемые образованные люди. Сейчас около половины четвёртого. Дети возвращаются домой со школы, смеясь и громко беседуя. Впереди их ждёт несколько часов свободы, пока родители не вернутся с заработков. Я завидую их беспечности и вере в то, что возможно всё – хоть и не хочу снова стать таким. Странно, что люди умеют испытывать столь противоречивые чувства.

Я поднялся на третий этаж нужного мне дома из красного кирпича и постучался в тяжёлую дубовую дверь. Мне открыла заспанная женщина, на вид лет сорока. Насколько я понял, это была его жена.

- Здравствуйте. Вы к кому?

- Старший сержант Муромский. Здравия желаю. Маргарита Шатова?

- Да.

- Мне жаль это сообщать вам..., - сказал я и вдруг запутался в словах, не в силах говорить дальше.

Жена покойного положила правую руку на грудь, будто сразу же поняла, что за новость я принёс. У неё были длинные вьющиеся каштановые волосы, тонкие черты лица и большие круглые глаза, которые теперь норовили вылезти из орбит.

- В чём дело? - настороженно спросила она.

Я наконец собрался с мыслями и сказал:

- Ваш муж был найден мёртвым сегодня утром в городском порту. У нас есть приметы подозреваемого, и мы делаем всё, что в наших силах, но сейчас любая информация от вас может стать ключом к поимке убийцы. Могу я зайти?

Маргарита пошатнулась и сделала шаг назад, выставив перед собой указательный палец:

- Ну нет, - сказала она. - Я отказываюсь... Я сплю!

- Мне жаль...

- Пошёл ты к чёрту!

Я уж было думал, что придётся отбиваться, но вместо того, чтобы пойти в наступление, Маргарита обмякла и рухнула в обморок. Благо, на полу был постелен ковёр с длинным ворсом, спасший её от последствий падения. Я зашёл внутрь, дружелюбно помахав в знак приветствия соседям, показавшимся в общем коридоре. Мужчина и женщина средних лет, чистые, одетые просто, но со вкусом, подошли к открытой входной двери и наблюдали, как я поднимаю хозяйку квартиры с пола, а затем несу её в гостиную.

- Уважаемый! Вы не просветите нас, что здесь происходит? - интеллигентно поинтересовался мужчина.

Он был невысокого роста с аккуратно стриженной бородой и седеющими волосами до плеч.

- Конечно, - ответил я, устраивая вдову на софе в полусидячем положении. - Вы знаете Юрия Шатова?

- Да, - ответил он. - Как не знать?

Жена соседа лишь испуганно кивнула.

- К сожалению, он мëртв, - сказал я. - Его убили в порту сегодня ночью.

- Какой кошмар! - воскликнула женщина, потянув руки ко рту. - За что? Кто?

Она была не сильно выше своего мужа, и явно чуть старше. В повадке её светились ум и живое сочувствие, а её возрастная полнота смотрелась совершенно естественно и легко, вряд ли произрастая из обжорства.

- У нас есть свидетель, но он видел не достаточно для опознания, - ответил я. - Убийца был одет в плащ и шляпу с широкими полями. Физически крепкий, даже очень. Бородатый. Это вам ни о чём не говорит?

Супруги синхронно покачали головами.

- А как к вам, значит, обращаться, молодой человек? - спросил муж.

- Ах, да, прошу прощения. Старший сержант Муромский, - представился я. - А вы?

- Эдуард и Вероника Скворцовы, - ответил он.

- Мы иногда сотрудничали с Юрием, когда ему требовались сложные расчёты, - сказала его жена. - Он не очень дружил с теорией!

- Но у него на редкость сильный прикладной ум!

- Это да, - согласилась с мужем Вероника. - Золотые руки!

Кажется, эти люди знают достаточно много.

- Если у вас есть какая-то информация о том, над чем Юрий работал в последнее время, то я с удовольствием выслушаю вас.

- Он ничего плохого никому никогда не сделал..., - прозвучал вдруг убитый горем голос позади меня.

Повернувшись лицом к Маргарите, я понял, что она очнулась почти сразу и слышала весь наш разговор. По щекам вдовы текли слезы. Она немигающим взглядом смотрела перед собой, сжав кулаки до побелевших костяшек.

- Юра..., - сдавленно сказала она и наконец громко заревела, закрыв лицо ладонями. - Что я скажу Настеньке?! Как мне теперь быть? Юра-Юрочка... Кто это с тобой сделал? Дайте мне сюда эту тварь!

Она ударила кулаком по софе и больно ушиблась, расстроившись от этого ещё больше. Соседка деловито прошла через всю комнату, села рядом с Маргаритой и обняла её, положив голову несчастной себе на грудь.

- Ну-ну, - приговаривала она, поглаживая женщину по спине. - Поплачь-поплачь, Марго. Все там будем раньше или позже...

Пока вдова приходила в себя, я позволил себе оглядеться. Квартира Шатовых занимала целых четыре комнаты, не считая просторной прихожей и кухни. Также здесь обнаружился отдельный санузел - роскошь, которую могли себе позволить далеко не все домá. Поскольку это здание, как и многие в этом районе, построено гильдией инженеров преимущественно для себя и своих семей, удобство в нём было вещью само собой разумеющейся.

Кроме очевидного функционального совершенства квартира Шатовых могла похвастаться и множеством необычных предметов с особенной судьбой. У самого окна стояла деревянная лошадка на изогнутых салазках, видимо сделанная папой для своей дочери. На столе покойного я заметил блестящий механический прибор с множеством зубчатых колёс и пружин. Кажется, эта штука предсказывает движение небесных тел. Таких были изготовлены единицы. Здесь же прижатые большой подзорной трубой лежали чертежи других сложных механизмов, а на небольшой подставке красовалась деревянная модель самоходного экипажа, выкрашенная в чёрный цвет и покрытая блестящим лаком.

Мебель в доме была добротная, но без изысков. Покрашенные в светло-бежевые тона стены украшали картины самых разнообразных жанров. Нельзя сказать, что обстановка была роскошной. Здесь просто-напросто уютно, отсюда и возникало ощущение, что ничего не следует менять.

Похоже, что Шатовы были по-настоящему счастливой семьëй. Как жаль, что столь трудно создаваемая идиллия оказалась разрушена одним метким выстрелом...

Ну, может быть, двумя. Сути дела это не меняет, так?

Когда Маргарита снова обрела способность ясно мыслить, мы собрались на кухне. Хозяйка сама попросила соседей остаться. Я положил шлем на стол перед собой и подождал, пока все устроятся. Файлеус, как и меч, висевший у меня на левом боку, мешали бы мне усесться удобно. Устав запрещает снимать оружие при посторонних, поэтому я решил, что постою.

- Так кто это сделал? - спросила меня Маргарита, спрятав руки под столом.

Она отлично держалась, но взгляд её был направлен куда-то сквозь меня - только так она могла слушать, но не принимать близко к сердцу.

- Я уже говорил, что личность мы установить не смогли, - отвечал ей я. - Но мы уверены, что убийца вашего мужа также убил и режиссёра Беорна.

- Того урса, который ставил пьесу? - уточнил Эдуард. - Как же она, значит, называется? "Ксенофилия"? Или нет, по-другому...

- "Этнофагия", - напомнил я.

- Точно!

- Но какая связь? - слишком уж проницательным тоном поинтересовалась Вероника. - Где Юра, а где – театр?

- Мы думаем, что ваш муж не был основной целью, - обращаясь к хозяйке, сказал я. - Юрисконсульт от Талáсии также был найден мёртвым неподалёку от того места, где... где лежал ваш муж и ещё один мужчина.

- Кто? - затаив дыхание, вопрошала соседка Вероника.

- Мигель Родригес, торговый представитель семьи Лаврецких, - ответил я и по их реакции заключил, что, если они и знают, о ком идёт речь, то им его почему-то совсем не жаль.

- Я видела этого типа несколько раз, - сказала Маргарита. - Сначала он приходил по поводу шара, а потом они договорились с мужем о поставках дробилок и насадок на плавники для таласанцев.

- Шара? - переспросил я.

- Юра построил воздушный шар, - пояснил Эдуард.

- К нему многие тогда приходили, когда он занимался, - продолжала вдова. - Спрашивали, насколько управляемый полёт, можно ли наладить коммуникации между островами посредством шаров... Но как раз по этой части Юре было нечем похвастаться.

- Не взлетел?

- Отчего же? - снова встрял Эдуард. - Ещё как, значит, взлетел! Вот только его аппарат - чисто пëрышко в руках стихии. Управлять им, да к тому же при полёте на такие расстояния... На данном этапе это кажется самоубийственной затеей.

- Это правда, - согласилась Маргарита. - Всё, что он смог им предложить - это аттракцион, который как раз собираются запускать неподалёку от подножия Горы. За один серебряк шар с пассажиром поднимают на пятнадцать минут. Юра очень верил в успех этой затеи... Так он хотел раздобыть средства на строительство новой, более управляемой модели.

- И преуспел бы! - заверила меня Вероника.

- Ну..., - засомневался Эдуард, но тут же получил пинок под столом. - Такая вероятность была!

Мы обсудили ещё кое-какие проекты и изобретения усопшего. Маргарита то и дело срывалась в слëзы, но от поддержки друзей и расслабляющего чая ей стало заметно лучше. А может и от моего участливого тона и клятвенных заверений в том, что убийца будет пойман?

Должен сказать, что делал я всë это совершенно искренне. По итогу беседы у меня сложилось окончательное впечатление, что Юрий Шатов своей судьбы никак не заслужил. Это разбудило во мне праведное желание поскорее изловить мерзавца, совершившего подобное. Но вообще, мне свойственно думать о своих чувствах, поэтому, пока Вероника с Эдуардом вспоминали различные не слишком важные для дела истории из жизни, я обратил внимание, что убийство Беорна подобной бурной реакции у меня не вызвало. Клянусь, если бы мне прямо сейчас сказали, что я могу вернуть в мир живых только одного из двух, я без раздумий выбрал бы Шатова.

Было ли это следствием того, что первый - урс, а второй - человек? Я не раз слышал от представителей Всеединства, что все люди по своей природе шовинисты. Неужели и я один из них? На сознательном уровне я уверен, что дело совершенно не в этом. Но в чëм? В пользе для общества? Это и есть моя наивысшая ценность? Не сказал бы... По моему опыту, вред обществу частенько доставляет как раз острое желание ему помочь; польза же зачастую является побочным эффектом банального трудолюбия.

А может, я так холоден к горе-режиссёру, потому что Юрий оставил на свете дочь, а Беорн - нет?.. Ну так и у меня детей нет. Тем не менее, уверяю, что возникни у меня выбор между спасением самого себя и даже самого плодовитого во всех отношениях учёного – я выбрал бы себя.

Значит, дело не в пользе и не в детях. Мы всегда выбираем только то, что нам больше нравится. Почему из двух существ, такое глубокое сочувствие у меня вызывает только одно из них? Дело в таланте? В сообразительности? В осмысленности? В искусности? В нахождении на своём месте? В том, что кто-то ещё любит этого человека? Всё это сразу? Моё мнение на этот счёт должно быть окончательным?

Будем честны, невозможно относится ко всем разумным одинаково только потому, что они разумны. О существе дóлжно судить по деяниям его - так учил меня отец, и так я буду учить своих детей, если они когда-то появятся. Исходя из этой простой мысли, я понял вдруг, что просто-напросто ничего не знаю о Беорне, кроме того факта, что он поставил, пожалуй, самую пафосную, глупую и несвоевременную пьесу в истории. Отсюда и недостаток моего к нему сочувствия, как и к упомянутому Родригесу.

Тогда я напомнил себе, что в жизни бывает по-разному. Я, к примеру, застрелил родного брата. Вряд ли будет хорошей идеей завязывать новые знакомства с такого пассажа? Наверное, и в судьбе Шатовых найдутся вещи, узнай о которых в первую очередь, я получил бы не самое приятное впечатление. Ведь у каждого есть свой скелет в шкафу.

Твёрдо вознамерившись при первом же случае узнать побольше о Беорне и его роли в написании "Этнофагии", я наконец-то решился выполнить просьбу шефа и сменил тему разговора:

- А почему у вас не служит фамильяр? Вроде бы работы по дому хватает.

- О, что вы, - сказала Маргарита. - Это совершенно ни к чему. Ребёнок у бабушки в посёлке на руинах, а Юра... Юра бы никогда... Он считает, что фамильяры должны стать нашими друзьями, а не слугами. Считал...

Договорив, она крепко зажмурилась, сдерживая слёзы.

- Сегодня-завтра их начнут зачислять в городскую стражу, - сказал я. - Урсов тоже.

- А оружие? - несколько напрягшись, спросил Эдуард. - Им же нельзя носить пистолеты?

- Им выдадут кинжалы и дубинки, - поделился я последней информацией. - Это будут небольшие отряды ополчения. На большее они пока и не способны. Если взрослый урс и грозный противник, то фамильяр - существо довольно уязвимое. Так что придётся искать им работу по способностям. Обыски, взятие следа, патрулирование. Приравнивание их обязательств к людским будет попросту не эффективно.

- Но с чего вдруг у капитана стражи такой, значит, приступ невероятной толерантности? - поинтересовался Эдуард. - И как на это отреагирует школа фамильяров? Городская стража будет платить процент её учредителям, как это делается сейчас, если слуга уходит в найм? Не думаю, что у вашего капитана есть столько денег, хоть он и из прямых потомков первых семей.

Шеф не снабдил меня особыми инструкциями на случай подобных вопросов. Он лишь сказал - говори, как есть. Но что-то мне подсказывает, что прежде, чем раскрывать карты, сначала лучше узнать, какую систему ценностей исповедуют мои новые друзья.

- Как вы думаете, что важнее - авторитет закона или авторитет личности? - спросил я сразу у всех присутствующих.

- Закона, конечно, - сказал Эдуард. - Власть некоторых личностей абсолютно лишена всякого смысла!

- Капитан считает так же, - заверил их я и поспешил ретироваться, пока между нами не всплыли какие-нибудь невольные противоречия.

Сообщив напоследок вдове, что тело Юрия, согласно традиции, можно будет забрать только после заката солнца, я попрощался и вскоре вновь очутился на улице.

Тени значительно удлинились. На улицы выползли первые гуляки. "Вечером". Кажется, так было сказано в записке? Что ж, я идеально вписываюсь в установленные рамки. "Точность - вторая вежливость", - как говорит мой отец.

Улица Энергетиков, дом три - это длинное угловое здание на пересечении с Бульваром Строителей. Большая часть его жителей работает на главном гелиоконцентраторе вахтовым методом. Половина дома, таким образом, всегда пустует, а жители другой половины приглядывают за имуществом соседей. Подобный уклад привел к особому духу общежития, который царил здесь - и только здесь.

Следуя указателям, я без труда нашёл нужное жилище и, сняв шлем, постучал в резную деревянную дверь, украшенную разноцветными узорами. Мне открыла высокая девушка с нежной бледной кожей и тëмно-рыжими вьющимся волосами до плеч. Она была одета в воздушный светло синий сарафан. Её тонкую шею украшали разноцветные бусы с каким-то продолговатым предметом в качестве основного украшения. Сообразив, что разглядываю место, где он находится, слишком долго, я посмотрел ей в глаза. Оттуда, со дна двух карих колодцев, на меня смотрело существо самодостаточное и в полной мере сознающее своё физическое совершенство. Под её снисходительно-насмешливым взглядом, я тут же почувствовал себя нелепым и угловатым. А ещё мне показалось, что я жутко воняю. Или не показалось?...

Прекрасное создание, на радость старушке паранойе, поморщило свой точëный носик и спросило:

- Кто вы по знаку зодиака?

- Дева, - машинально ответил я.

- Так и знала.

- Разумеется!

- Вы что, язвите мне?

- Мне уйти? - хмурясь спросил я.

- Нет, - ответила она после недолгих, но очень выразительных раздумий. - Проходите.

Девушка открыла дверь шире и пропустила меня, сделав несколько шагов вглубь своего жилища. В голову мне ударил запах каких-то благовоний. Я проследовал за хозяйкой, изо всех сил стараясь не пожирать её глазами. В конце концов, я на службе!

- Я сейчас приду, - сказала она и упорхнула в дальнюю комнату.

Тем временем, я осмотрелся. Стены в гостиной почему-то были разного цвета. Чёрную украшал глиняный барельеф в человеческий рост, изображавший величественного крылатого ящера. В углу стоял террариум со змеями. По деревянному полу были разбросаны чётки и разноцветные нитки и бусы. Самодельная некрасивая, но функциональная мебель стояла, как попало. На столе лежали гадальные карты, а полки ломились от камешков и амулетов.

Белая стена у меня за спиной оказалась девственно чистой, если не считать тёмного дверного проёма, ведущего обратно в прихожую. На светло-голубой стене висели картины причудливых стилей, в том числе и такие, на которых Анастасия была изображена голой. Признаюсь, это меня чуть смутило, но я быстро пришёл в себя, поскольку нагота её не имела под собой сексуального подтекста. Либо это такой приём, либо художник - женщина. Я решил прояснить этот вопрос при случае.

Случай представился сразу же.

- Это автопортрет, - сказала Анастасия, проследив мой взгляд.

- Красиво, - признался я.

- Разумеется!

Она вернула мне мой же пассаж. Счесть это кокетством или агрессией? Увы, за её ироничной миной было не разглядеть истинных мотивов. Передо мной стоял непревзойденный профессионал притворства. Астролог, мистик, таролог, художник и, наверное, певец – это вполне вписывается в её творческое амплуа. Что до меня, то я, раскусив этот орешек, с лёгкостью скинул с себя оковы Настиного очарования и впервые с тех пор, как учуял запах этих благовоний, посмотрел на ситуацию трезво.

Да, теперь она для меня никакая не Анастасия. Настя - и точка. Ибо то, как мы называем людей и вещи, действительно влияет на то, как мы с ними потом взаимодействуем.

- Настя, - сказал я, и её брови взметнулись в подобии искреннего возмущения. - Можно на ты? Можешь называть меня Артёмом или Тёмычем, мне всё равно. Я здесь не по работе, и, насколько я понимаю, это не свидание. И всё-таки ты пригласила меня к себе, так что потрудись объяснить, что я здесь делаю, к тому же, на голодный желудок?

Да, я очень много ем, но почему-то не толстею. Есть подозрение, что это как-то связано с тем, сколько пота с меня сходит за рабочий день.

- У меня есть суп, - сказала она, мгновенно подхватив мою фамильярность, и будто даже слегка расслабившись. - Ещё тёплый. Пройди на кухню.

Удивленный этой наилучшей для меня реакцией я проследовал, куда сказано, и сел на табурет за небольшим квадратным столиком, над которым висела какая-то штука, сотканная из толстых шерстяных ниток. Настя сняла с печи глиняный горшок и поставила передо мной, снабдив эту вожделенную композицию деревянной ложкой и куском хлеба.

- Ешь. Расскажу, что смогу.

Я кивнул, положил шлем на стол и приступил к трапезе, стараясь не упускать смысла её слов. Суп был на удивление хорош, поэтому для концентрации внимания требовалось прилагать значительные усилия. Однако, общий смысл я уловил.

Таласанцы нашли что-то на мелководье. Что именно, она мне, конечно, не скажет. Но им нужен человек, который мог бы оказать им услугу.

- Им нужна пятерня? - заключил я, дожевав хлеб. Второй кусок Настя не предложила.

- Вроде того, - неохотно согласилась она.

- А почему это не сделать, ну.... Тебе? Зачем вам новый человек, который ещё не понятно на чьей стороне воюет?

- А на чьей ты стороне?

- Я поклялся защищать мир, - сказал я. - Следовательно, я на стороне мира.

- Скажи мне, ты веришь в баланс, Артём?

Похоже, Настя опять пыталась применить на мне свои колдовские чары, но я, увы, заражён грехом скептицизма, поэтому её флюиды не привнесли значительных искажений в деятельность моего разума.

- Что ты имеешь ввиду?

- Ты уклоняешься от ответа, - упрекнула она меня.

- Я действительно не знаю, о каком балансе ты говоришь, - ответил я, отхлебнув ещё супчика. - В мире есть вещи, которые существуют за счёт баланса, а есть вещи, которые возникают только из-за его нарушения. Думаю, что абсолютный баланс всего и вся, если и достижим, то смертельно опасен для всего сущего. Но при чём здесь моя вера в баланс и находка таласанцев? Почему я, а не ты? Ты уж прости, но этот вопрос кажется мне более насущным, чем пространные рассуждения о вселенском балансе.

Кажется, это был удар под дых. Ну и хорошо, этого я и добивался. Все в этом мире пытаются друг друга использовать. Нельзя позволять другим вить из себя верёвки. Если я помогу, то я помогу, потому что знаю, зачем делается дело. Видимо, после спектакля Рафаэль счёл меня человеком, достойным доверия. Болтал даже что-то о благородстве, как мне помнится. С учётом сложившихся обстоятельств я мог бы разыграть карту двойного агента. В конце концов, я бы и сам был не против побольше узнать о внутреннем укладе таласанцев, особенно в такой момент. Может быть, есть способы вернуть всё на свои места, найти новые точки соприкосновения между нашими народами?.. Наивно? Может быть. По крайней мере, я пытаюсь что-то сделать.

- Дело не в том, что нужен ты, а не я, - сказала Настя после напряжённого молчания, в процессе которого мы оба обдумали все за и против. - Там нужны двое. Это раз. И два - говорят, что ты защитник зверолюда.

- Говорят и не такое, - уклончиво заметил я.

- Так ты можешь помочь? Сегодня же вечером? Нам придётся уехать, но ненадолго.

- Куда?

- Этого я тебе не скажу, пока ты не решишь – либо ты с нами, либо против нас.

- Кого это - вас? - вкрадчиво поинтересовался я.

- Ноэ́тиков. Сапие́нтов.

- И что это означает?

- Ноэтика - это такая таласанская философия, - пояснила Настя с эдакой менторской ноткой в голосе. - А сапиенты - это все разумные твари в мире. Ноэтика говорит, что все мы одинаковые в своей сути – дети самонаблюдающей живой вселенной. Это совсем новое движение. Пока что я единственный представитель человечества, исповедующий эту точку зрения.

В этих словах звучала гордость первопроходца. Её жизнь явно приобретала подлинный смысл в свете этой идеологии.

- Да неужели? - спросил я, не удержавшись от возражения. - Разве в общине Всеединства не исповедуется полное равенство всех рас?

- Это другое, - ответила Настя, отмахнувшись. - Всеединство построено на лжи. Их духовенство и близко не подошло к тому уровню равенства, который провозглашает ноэтика. Они говорят, что вести себя праведно требует Бог, что Бог накажет, если сделать зло. Понимаешь? А ноэтика говорит, что взаимопомощь и доброта - это естественное явление для всякой разумной породы. Не будь их, не было бы и нас со всеми нашими размышлениями о добре и зле. Причина в нас самих, а не в Боге. Бог просто смотрит мир нашими глазами.

- А что там было про баланс? - спросил я, дивясь причудливому рисунку её метафизических выкладок.

Не думал я, что можно так глубоко закопаться в эти дебри. В моём понимании фамильяр не равен человеку, как человек не равен таласанцу или урсу. У всякого вида были свои недостатки и преимущества, и действительно постепенно происходило некое уравновешивание в социальной сфере. Но сказать, что мы имеем одинаковые исходные нельзя. Сказать это - значит перечеркнуть всякие пути к истинному взаимопониманию, а следовательно, и к сближению.

- Баланс необходим всему, - уверенно продолжала свою проповедь Настя. - Если люди слишком разовьются, то другие сапиенты окажутся под угрозой истребления. Природа уже показала нам, чем заканчивается доминирование человеческой расы.

Ай, да Настя! Она же только что подтвердила, что экспедицию на Большую Землю затопили именно таласанцы! Вот, что бывает, когда не знаешь, что именно известно твоему собеседнику. Я намотал это на ус.

- И что же вы хотите? Замедлить прогресс людей?

- Нет, - ответила она. - Мы хотим, чтобы существовала система сдержек и противовесов между разными видами. Мы должны быть максимально взаимозависимы и при этом должны иметь право и возможность обороняться, если придётся. Игра должна быть честной.

Честность? Хорошо бы, подумал я и сказал:

- Это не игра. Это борьба за существование.

- В политическом смысле - игра.

- Что-то какая-то слишком кровавая игра, - заметил я.

- Вот именно это мы и должны изменить, - уверенно декларировала Настя. - Никто не обижает сильного союзника. Слабого наоборот - гнобят и эксплуатируют.

Я попросил паузу, чтобы подумать. Учитывая планы капитана, действия мои могут быть расценены, как государственная измена, но поскольку государство пока что не было формализовано в полной мере, я, в принципе, мог претендовать на скромный статус шпиона иллюминатов. В любом случае, придётся потом объяснять Лебядкину, почему я не вернулся в Корпус в столь важный день, и что я вообще делал у "этой таласанской подстилки" (так и слышу его голос).

Обмозговав этот тонкий политический момент, я объявил свои условия:

- Перед тем, как отправиться с тобой, я должен знать две вещи. Я почти согласен помочь, но если эти вещи останутся тайной, то я выберу отступить и забыть нашу встречу.

- Спрашивай, посмотрим, - предложила она, картинно пожав плечами.

- И предупреждаю, что если мы идём доставать таласанцам какое-то хитрое оружие из времён до Коллапса, то я буду вынужден попросту арестовать тебя. Я должен знать, какую именно дверь мы идём открывать.

Вижу, что со своим предположением про дверь я попал в самую точку. Даже актёрские таланты не спасли Настю от удивлённого взмаха бровями.

- Это не оружие, - помедлив, ответила она. - Это старинный компуктер!

- Это что?

- Компуктер. Штука, которая позволяет считать большие числа. Благодаря ему мы сможем делать то, что раньше казалось волшебством! Таласанцы будут продавать числа людям, и сапиенты смогут развиваться в гармонии. Баланс сил будет восстановлен!

Наверное, она имела ввиду компьютер. Так я понял, что она родом с Пароса. К сожалению, знание о том, как создавать мыслящие машины было давно утеряно или забыто, но само слово сохранилось на некоторых островах в искажённом виде. На Паросе компуктерами называют обычные деревянные счёты. Я знаю это, потому что один из моих бывших соратников, тот, которого казнили, тоже был с Пароса. Он начинал с того, что мечтал стать первым честным казначеем, а закончил убийцей невинного. Ещё один пример того, как добрые намерения становятся причиной катастрофы. Кто может гарантировать то, что таласанцы не используют компьютер для создания оружия? С их-то природной памятью они могут не то, чтобы вернуть баланс сил, а вообще перевернуть всю чёртову систему с ног на голову.

- Я уже сказала тебе больше, чем должна была, - сказала Настя, видя мои колебания. - Найдя компуктер, ты сможешь сам убедиться, опасен он или нет. Рафаэль почему-то верит, что ты будешь способен принять честное решение... В чём лично я сомневаюсь!

- Действительно, что он во мне такого нашёл? - вторя её возражению, удивился я. - Я же общался с ним меньше часа.

- У них очень развитая интуиция, - заверила меня Настя.

Значит, таласанец признал во мне потенциального предателя рода людского? Неприятненько...

- Какой второй вопрос ты хотел прояснить?

"Самое главное!"

- Во сколько мы будем дома? - спросил я. - Мне надо кормить кота!

- О! - искренне удивилась Настя.

Почему-то это прозвучало чуть-чуть обидно. Похоже, моё лицо выражало это чувство без всяких слов, потому что она тут же заверила меня, что мы точно вернёмся до наступления утра, и предложила выдвигаться немедленно.

- Чем раньше пойдём, тем раньше вернёшься.

- Но не могу же я пойти в таком виде! - говоря это, я указал на файлеус, прикрывающий мои бёдра.

- У меня есть мужская одежда, - сказала Настя.

Я не стал уточнять, откуда. Облачившись в неприметную накидку, делавшую меня похожим на торговца бижутерией, я чуть успокоился. У накидки есть капюшон, которым можно прикрыться от посторонних взглядов. Шлем пришлось оставить у Насти. Она прикрыла плечи льняным платком и больше ничего с собой не взяла.

Мы покинули город, воспользовавшись арендованным самоходным экипажем. Вопреки уговорам Насти, я взял с собой кинжал и пистолет.

- Ты действительно хочешь поехать ночью за город без оружия? Сейчас? - спросил я. Кажется, её это убедило.

Солнце скрылось за крышами домов. Небо всё ещё светилось остатками дневного тепла, но на улицы уже спустились сумерки.

Повозка, умело управляемая столь хрупкой на вид девушкой, вывезла нас на грунтовую дорогу, вдоль которой вразнобой росли оливковые и лавровые деревья.

В пути не приключилось ничего примечательного. Мы нехотя перебросились несколькими замечаниями и фактами из личного опыта. Оказалось, что Насте недавно исполнилось двадцать пять, а ещё она дочь священника с Пароса. Теперь понятно, откуда такая религиозность и презрение культа Всеединства одновременно.

Когда ехать дальше стало невозможно, мы спешились, привязав экипаж на специализированной стоянке под сенью гигантской сосны, служившей также и ориентиром для потерявшихся. Потом мы долго шли во мраке под тусклым светом Луны прочь от руин, в сторону моря. Настя молча шагала рядом. Почему-то мне казалось, что она взведена, как пружина. Или это ночные тени так искажают наши лица?

- Сюда, - негромко позвала она и начала аккуратный спуск по довольно крутому склону. Конечно, это не то же самое, что карабкаться по Горе, но при неудачном стечении обстоятельств один неосторожный шаг, и болезненное падение закончилось бы на голых камнях, которые без труда добили бы то, что от меня к этому моменту осталось. Учитывая всё сказанное, я смотрел под ноги и старался поспеть за Настей, которая скакала впереди, как горная козочка, будто была рождена ради этого занятия.

Внизу обнаружилась небольшая бухта, которую никаким другим способом, кроме как пешком, найти было бы невозможно - настолько хорошо скрывали её от чужих глаз пышная растительность и белые скалы. Лишь маленький клочок песчаной суши в самом низу превращал это место в настоящую бухту. Там к небольшому каменному выступу была привязана лодчонка на двоих

- Что-то ты не слишком торопишься, - упрекнула меня Настя. - А как же твой кот?

- Ты не веришь, что у меня есть кот? - стараясь не поскользнуться на влажных камнях, спросил я.

- Может, и верю, - сказала она. - Вообще, девы ладят с котами. Если уважают их. Но ты какой-то странный. Не совсем дева. Ты как будто немного весы.

- Это как?

- Ты дипломат...

"Только не это", - подумал я, и, спрыгнув на песок, сказал:

- Скорее всего, дело здесь не в знаке зодиака. Я бывал в этой жизни всяким, а знак всё тот же.

- Конечно нет, - сказала Настя компетентно. - Дело в звёздах и их расположении в момент твоего рождения на свет. Знаки зодиака - это упрощение для простаков и начинающих. Чисто примерная вещь. Факторов, на самом деле, очень много. В разном возрасте они проявляются по-разному.

- Ну да..., - буркнул я, тщась выдумать повод, чтобы сменить тему.

Мой брат поневоле учил меня отличать правду от истины и должное от действительного. Всё детство я жил в эпицентре прогрессирующего безумия, которое большую часть времени лилось на меня в своей самой безобидной - вербальной форме. Поток дезинформации был поистине велик и непрерывен, и мне пришлось проделать немалую работу, чтобы опровергнуть всю ту бредятину, которую наговорил человек, чей опыт мне было положено перенимать. В результате, я выбрал довольно строгий познавательный механизм, которому теперь следовал инстинктивно - так, будто от этого зависит моя жизнь. Имя ему - наука, и этот механизм полностью исключает астрологию из списка вещей, на которые следует опираться при принятии каких-либо решений в этой жизни.

Но, пожалуй, Насте этого сообщать не стоит. Всё равно поймёт неправильно. Хотя и поддерживать такую беседу у меня намерения не было, поэтому, стоило ей открыть рот, как я перехватил инициативу:

- А далеко нам плыть? Что-то не вижу вёсел.

- Они нам не понадобятся, - сказала Настя, наверное, огорчившись моим безразличием к астрологии.

Продолговатый предмет на её шее оказался свистком. Девушка несколько раз с силой дунула в него, и мне даже показалось, что я почувствовал что-то, но звука, как такового не услышал. Через пару минут в тёмной воде зашевелились плавники таласанцев.

- Чувствую себя неуютно, когда пользуюсь таким, - сказала Настя. - До Коллапса люди использовали их в специальных тюрьмах для других сапиентов. Люди не слышат эти звуки, но для таласанцев это звучит как вой младенца.

- Работает же, - сказал я. - Вроде, не маленькие, должны понимать разницу...

- Ну да, - помедлив, ответила она. - Полезай в лодку.

Я сделал, как меня просили. Настя отвязала верёвку и последовала за мной, издав, как мне показалось, звук, похожий на те, которыми общаются таласанцы. Под водой ко дну лодки крепилась специальная сбруя, в которую впряглись несколько представителей морского народа. Нас мягко сняли с песка и медленно потащили сквозь узкое ущелье, прямиком в открытое море.

Выйдя из бухточки, мы оказались наедине с полной Луной. Тёмные силуэты нескольких таласанцев периодически показывались над поверхностью, чтобы блеснуть в лучах ночного светила и скрыться во тьме подводных глубин. Скоро мы набрали хорошую скорость.

"Интересно, сколько в них лошадиных сил?" - подумалось мне, но, пожалуй, не стоит так шутить сейчас!

- Ты знаешь их язык? - вместо этого спросил я.

- Нельзя понять ноэтику, не поняв таласанский..., - и тут она снова издала высокий стрекочущий звук.

- Таласанский...

- Язык.

- О, - понимающе отозвался я. - А скажи ещё что-нибудь?

Настя распрямила плечи, задрала подбородок и застрекотала. Если честно, выглядело это ну просто уморительно.

Я не смеялся, наверное, исключительно из вежливости, а может быть, боялся оказаться разоблачёным невеждой. Если и была у меня в этот момент уверенность хоть в чём-то, то это в том, что человек не может издавать эти звуки, оставаясь в своём уме! Интуиция, права она, или нет, упорно твердила, что люди так себя не ведут. Это смотрелось и отталкивающе, и занятно.

Но Насте, судя по её повадке, было все равно. Стрекоча по-таласански, она не проявляла и капли той наигранности, с которой встретила меня несколькими часами ранее.

Видимо, искренняя Настя всегда была очень странной девочкой, поэтому ей и пришлось научиться изображать нормального человека...

- Что это означает? - спросил я, чтобы нарушить возникшую неловкую тишину.

- Это таласанская пословица, - ответила она. - "Привычки побеждают добро".

Так я и сидел дальше напротив неё, стараясь не выдавать своих смешанных чувств. Мы отплыли от берега километров на двадцать. А то и больше. Отсюда и днём едва ли было бы видно Симпан - ну разве, что Гору. Наверное, нас можно засечь оттуда, но у наблюдателя для этого должен быть телескоп. А ночью шансов быть обнаруженными практически не было.

Стояла безветренная погода. Безоблачное небо блестело тысячей маленьких точек, образующих Млечный Путь. Тёплая летняя ночь струилась на нас серебряным лунным светом сквозь пропитанный солью воздух. Мы плавно раскачивались на волнах, слушая плеск воды и отдалённые редкие крики птиц. Вскоре на горизонте показалось еле заметное тёмное возвышение.

- Что там такое? - спросил я.

- Насыпь, - сказала Настя. - А за ней - дверь.

- Посреди моря?

- На самом деле, здесь очень мелко. Под нами когда-то был небольшой утёс, но уровень моря сильно поднялся после Коллапса. Весь старый Симпан под водой...

- И куда ведёт эта дверь?

- По словам Рафаэля, в старинную станцию связи одного из последних альянсов старых людей.

- Хм...

Мы приблизились к насыпи, и тогда я осознал масштабы стройки. Пологие стенки из уплотненного морского грунта, смешанного с какой-то растительностью и залитого коралловым цементом, уходили глубоко в море, образуя кольцо. Вся конструкция выглядела лопнувшим волдырём на гладкой поверхности моря.

- И всё это без помощи людей? - спросил я, присвистнув.

Я действительно был впечатлён. Отсутствие столь привычной нам пятерни делало таласанцев абсолютно беспомощными в строительстве. По крайней мере, таково было общее мнение. Однако они-таки смогли растащить песок со дна моря и устроить насыпь, чтобы потом откачать воду из внутреннего периметра. Если бы не многочисленные приспособления, которые были изготовлены гильдией инженеров для таласанцев, я думаю, они бы эту насыпь никогда не собрали. Но даже и с ними, работа здесь была проделана большая. По сути, они построили настоящий мини-остров в форме кольца. Много ли искусственных островов создали люди за последние триста лет? Если честно, не припомню ни одного. Интересно, на что ещё способны наши морские друзья?

"Им палец в рот не клади", - предупреждал меня шеф перед тем, как определить в сопровождение их делегации в день спектакля. Тогда его слова показались мне излишне драматичными и чуть ли не параноидальными. Как быстро всё меняется!

Мы причалили и спешились. Таласанцы вылезли из сбруи, и я затащил лодку на песок. Ширина кольца была всего метра полтора. Изнутри стенки были закреплены сетчатым каркасом неизвестного происхождения. Внутренняя область – метров пять в диаметре. С обратной стороны из тьмы колодца торчал закреплённый скобами шланг. Лунный свет не доставал до дна.

Я обернулся и увидел, что с нами остался один из таласанцев. Он вытащил морду из воды и сказал что-то.

- Это Рафаэль, - сказала Настя. - Я буду переводить.

- Приветствую, - сказал я громче, чем хотел.

Таласанец качнулся вперёд, будто бы кивая мне. Я ответил тем же.

"Я рад, что вы согласились составить нам компанию".

- Право, не знаю, на что вы рассчитываете, - ответил я Насте.

"Мы просто хотим знать, что находится внутри этого помещения", - перевела она. "Наши источники говорят, что ты, к тому же, должен был изучать древневсеобщий язык - англиш". Действительно?

Кажется, последний вопрос принадлежал лично Насте. Я не удержался и спародировал её тон:

- "Действительно"?..

- Я тебя чем-то обидела? - удивилась она.

- Нет, но я чувствую предвзятое отношение с твоей стороны, и природа его мне не очень ясна.

- А ты весь из себя такой беспристрастный, так, что ли? - возмутилась Настя. - Я видела, как ты рассматривал мои картины. Этот смешок, застрявший в твоих глазах – там живёт вся невысказанная критика и всё твоё самомнение. От меня не спрячешься за вежливостью.

- Что же я тогда тут делаю?

- Ты до сих пор так и не спросил, что тебе будет за оказанную тобой услугу, - сказала она. - Ты хочешь поступить правильно и действительно считаешь себя единственным источником знания, которому можно доверять. Не знаю, хорошо это или плохо...

- Это неправда, - спокойно ответил я.

- Что именно?

- Себе я тоже не доверяю!

Нас прервал недовольный таласанский стрёкот. Настя ответила Рафаэлю на его языке. Они перебросились ещё несколькими фразами. Я снова чуть не рассмеялся, но успешно сдержал улыбку. Хотя теперь я уже и не знаю, что там написано на моём лице! Остаётся надеяться на темноту.

"С другой стороны есть лестница", - снова перевела Настя. - "Спускайтесь вниз. Там вы найдете масляную лампу. Разожгите её и следуйте инструкциям на двери. Конструкция затвора должна быть вам интуитивно понятной. Когда окажетесь внутри, попробуйте найти источник электропитания или какое-то освещение. Судя по всему, оно должно работать - я слышу очень слабый ультразвуковой сигнал, исходящий оттуда. Если это так, то где-то там должен быть и компуктер. Ваша задача найти его, и по возможности отыскать какую-то документацию или техническое руководство. В остальном, действуйте по ситуации. Вероятно, там найдётся немало полезных артефактов. Я вам полностью доверяю. Сейчас вы наш единственный шанс на сбалансированное будущее!".

Я не знаю, как это объяснить, но у меня только сейчас начало складываться впечатление, будто что-то в этой ситуации глубоко неправильно. Не может быть, чтобы во всём Альянсе Таласия не смогла найти лучшего, чем я, кандидата для такой работы. Допустим, им не известно о моих политических и личных связях с капитаном. Но разве для всего этого не сгодилась бы, например, парочка фамильяров? Зачем звать стражника и... Кого? Дочь священника? Интересно, как её фамилия? Не Гатти ли, слу́чаем?

- А официальные власти Таласии знают про это место? Или хотя бы, что мы сейчас здесь? - спросил я.

"Мы находимся на частной территории", - уклончиво ответил Рафаэль. - "Чиновникам Таласии не обязательно знать, во что я играю в своей воде". Это идиома...

- Понятно, - сказал я.

"Что именно вам понятно?"

- Что идиома. И что вы своего рода ренегат. Ваше правительство может очень остро ударить по тем, кто сотрудничает с людьми в такое время. Я не ошибаюсь?

"То же самое касается и вас, насколько мне это известно", - ответил Рафаэль настиным голосом.

- Прежде, чем я пойду туда, я хочу знать, зачем? Какова осязаемая цель этого мероприятия?

Таласанец помолчал, видимо, тщательно обдумывая детали ответа. Значит, собирается либо соврать, либо не договорить.

"Я хочу заключить союз с побеждающей стороной. Единственный способ выживания для нас - это привить людям ноэтический взгляд на жизнь. Ваш вид неистребим. Это доказано опытным путём. На вашей стороне банальная анатомия. Нам не остаётся ничего, кроме честного сотрудничества. Порознь мы уничтожим друг друга. Вместе мы изменим облик планеты и отправимся в космос!"

Я представил Рафаэля, рассекающего в тележке Море Спокойствия и улыбнулся.

"Чиновники Таласии не понимают, что без людей всё это недостижимо!", - продолжила перевод Настя. "Этноцентрические законы Таласии стали препятствием на пути к воплощению этой мечты. Морской народ давно привык ощущать себя царём природы. Нам принадлежит пространство, размерами превосходящее все территории старых людей, вместе взятые. И всё же, мы ничего не сможем противопоставить людям, если они получат свою прежнюю мощь. А вы её обязательно получите. Парадокс в том, что Таласия пользуется ресурсами и продукцией людей, тем самым способствуя вашему развитию, и одновременно с этим мы пытаемся ему препятствовать при помощи санкций и поверхностной идеологии Всеединства, в которую в самой Таласии никто не верит. Я убеждён, что объединение на основе ложного учения может привести только к очередному коллапсу".

- И что же вы собираетесь делать с компьютером, если он работает?

Настя взметнула брови, когда услышала другой вариант этого слова, но от себя ничего не сказала.

"Я собираюсь оставить его в своём частном пользовании. Таласия, конечно, знает, что я веду стройку, но не имеет права проникать в мою воду. Если мои подданные умеют хранить язык за зубами - а это так и есть - то существование этого помещения останется тайной. А потенциальные возможности компьютера огромны. Строительство, медицина... Всё зависит от того, что именно хранится в его памяти. В первую очередь я планирую продавать сложные вычисления людям взамен на изготовление определённых приборов, которые смогут повысить шансы таласанцев и людей на мирное и равное сосуществование".

Что ж, по крайней мере, версии Насти и Рафаэля совпадали. Возможно эти двое действительно не имели никакого отношения к затопленной экспедиции на большую землю. Но спрашивать напрямую я об этом не стал, поскольку это выдало бы мои связи с иллюминатами.

- Ладно, - сказал я. - Пошли.

Лестница была влажной и скользкой. Я два раза чуть не сорвался. Казалось, стенки колодца, выложенные сеткой, вот-вот обвалятся, утопив меня здесь под своими обломками. Видимо, сюда постоянно заливает вода. Повернув голову назад, я снова отметил шланг, тянущийся наверх с самого дна.

Внизу я разжёг при помощи спичек закреплённую на стене лампу и уставился на символ на массивной железной двери частично покрытой ржавчиной. Звезда в круге и четыре стрелы, направленные в разные стороны. В дрожащем свете лампы это выглядело как символ какой-нибудь секты. Меня вновь посетило нехорошее предчувствие, похожее на то, что я испытал днём на городской площади.

- А кто оставил это здесь? - спросил я у Насти, пока та без каких-либо заметных затруднений спускалась по скользкой лестнице.

- Кого? Лампу? Я.

- То есть, ты сюда уже ездила?

- Ну разумеется, - раздражённо бросила она, спрыгивая на мокрое дно. - Как бы я ещё нас сюда привела?

- Часто? Ночью?

- А в чём вообще вопрос?

- Пытаюсь понять, одни ли только мы знаем об этом месте, - объяснился я.

- Думаешь, я совсем дура? - спросила она с вызовом.

- Я думаю, насколько хорошо тебя было видно в подзорную трубу?

Настя оставила это замечание без комментариев.

- Хватит трепаться. Хватайся вон за то железное кольцо слева. А я буду здесь, - она встала с противоположной стороны двери. - На счёт три попробуем повернуть против часовой стрелки.

- Ладно.

Я приложил вращательное усилие и железные прутья, расположенные снизу и сверху кольца чуть сдвинулись.

- Ещё! - почти свирепо потребовала Настя.

Я нажимал, как мог, и думал о том, что во мне, по всей видимости, живёт два человека. Один из них умный, а другой дурак. Умный собирает информацию и держит язык за зубами. Он копит силу. Дурак же ответственен за отвагу и самовыражение. Это именно дурак сердится, когда умный бессилен. Он же ворчит, жалуется и обвиняет, в том числе и свою вторую половину - умника. Это он стрелял в воздух там в Амфитеатре, и тот же самый дурак изо всех сил пытается сейчас открыть эту дверь, между прочим, подвергая себя серьёзным репутационным рискам.

Умная половина терпит эти выходки вовсе не вопреки себе. Просто часто так получается, что всего нужнее ей оказывается именно дурак. Зачем? Наверное, чтоб брать то, что нужно. Без дурака умный давно застыл бы на месте, не в силах совершить ни единого поступка. Я бы ни за что не оказался здесь, действуй я хоть сколько-нибудь умно. Ведь информации всегда недостаточно, планы всегда неполны, а неизбежный регресс в бесконечность любой моральной дилеммы обезволивает ум. Дураку эти понятия, слава богу, неведомы, поэтому он и суёт свой нос, куда не следует. А умник потом с этим разбирается.

Динамично? Вполне. Жизнь - это разность потенциалов, как говорит мой отец.

На этой мысли я почувствовал вдруг, что замок наконец-то поддался. Дальше дело пошло легко. Штыри, удерживавшие утопленную в железобетонную коробку дверь, скребясь о стенки, вышли из углублений, а с внутренней стороны что-то щёлкнуло.

- Спаси нас, Господи! - вырвалось у меня непроизвольно.

- Ты правда веруешь в Бога? - удивлённо спросила Настя.

- Нет, - признался я. - Но я слышал, что Господь любит всех в равной степени.

- Богу на тебя плевать, Артём, - сказала Настя. - Ты для него просто инструмент познания.

Этот разговор постепенно превращался в затянувшуюся философскую беседу "о-ничём-и-ни-о-чём", как мы это называли в студенческие годы. Так бывает, когда у вас устанавливаются дружеские отношения с людьми, которые исповедуют взгляд на мир, в корне противоположный вашему.

- Как и...

Мой не слишком остроумный ответ был прерван скрипом открываемой двери. Луч света от лампы выхватил небольшой участок кафельного пола и стену, покрытую серой сталью. В нос мне сразу же ударил невероятно затхлый запах, как будто открыли сундук со старыми мокрыми тряпками.

Настя сделала короткий шаг назад и подняла тыльную сторону ладони к лицу. Её взгляд был направлен вперёд в самое сердце тьмы. Она сняла лампу со стены колодца, вытянула руку с ней перед собой и молча направилась внутрь, другой рукой прижав свой льняной платок к носу, чтобы не задохнуться от стоящей там болезненной вони.

Я пошёл вслед за ней и понял вдруг, какие именно ассоциации разбудили во мне эти тленные миазмы.

- Склеп, - сказал я. - Пахнет склепом.

Настя бросила на меня короткий взгляд, но ничего не сказала. Мы сделали несколько шагов вглубь коридора, и вдруг она остановилась, так резко, что я чуть было не сбил её с ног.

- Тут лестница.

Я выглянул из-за её плеча. Стальные решётчатые ступеньки вели куда-то вниз. Поручни сделанные из матово-серых металлических трубок крепились к стенам, на которых через равные промежутки висели пыльные стаканы погасших сотни лет назад ламп. У потолка были закреплены какие-то шланги или провода. Отсюда не видно дна, и это не вызвало ни единого позитивного отклика в моей душе.

- Дай, пожалуйста, лампу, - попросил я.

- Зачем?

Я не счёл нужным объяснять, поскольку уже сказал волшебное слово.

- Просто дай, - мягко потребовал я.

Настя поджала губы, но подчинилась. Получив в руки источник света, я вернулся ко входу и осмотрел открытую нами дверь изнутри.

Табличка, которую я там обнаружил, гласила:

***

EMERGENCY EXIT

In Case of Emergency:

1. Stay calm and move quickly but safely.

2. Follow the illuminated signs.

3. If smoke is present, stay low to the ground.

4. Assist those in need as you exit.

This Door is Alarmed.

For Your Safety, Do Not Re-enter the Bomb Shelter Until Cleared by Authorities.

***

- Что там написано? - услышал я голос Насти позади себя.

Она не отставала от меня ни на шаг и случайно коснулась моей руки животом, вызвав тем самым каскад мурашек, которые так и остались моим маленьким секретом.

- Тут говорится, что это аварийный выход из бомбоубежища, - ответил я, не отступая от неё.

- Что же это за бомбы, что скрыться от них можно только в подземелье?

"Бомбами" на Паросе называли праздничные петарды. К счастью ли, к беде ли, наука о взрывчатых веществах была практически полностью забыта. И хотя порох и селитру Альянс использовал довольно широко, современному человеку, никогда не видевшему архивных изображений последствий бомбардировок, будет трудно поверить в существование подобных сил.

- Химическое и ядерное оружие - никогда не слышала о таком?

- Откуда мне знать про какое-то там ядрёное оружие? - раздражённо ответила Настя. - Я учила катехизис Всеединства, когда другие дети ходили в обычную школу.

- В школе это не изучают. Но ты что, вообще ничего не знаешь о мире до Коллапса?

- Знаю побольше других! - насупилась она. - Просто оружие не входит в область моих интересов.

- Но оно повсюду, - заметил я. - Всё может стать оружием, от карандаша до философии!

- Я не обязана с этим считаться!

- Не обязана, - согласился я, помедлив.

Я задумался о том, какие же мы с ней разные. Как сильно отличаются миры, которые мы создаём в своих головах на основе наших знаний и наблюдений! Попытавшись представить себе вселенную глазами Насти – мир, в котором астрология имеет вполне достаточное обоснование, мир, где я рисую себя голышом, сидя перед зеркалом, мир, в котором мои мысли и слова могут звучать как последовательность свистков и щелчков – я потерпел полное и безоговорочное фиаско.

"Нет, я её совершенно не понимаю".

В таких случаях я обычно говорю что-нибудь нейтральное и самоочевидное, что-то такое, с чем могли бы согласиться даже последние психи. Этому меня научило общение со старшим братом. Так проще вернуть иллюзию взаимопонимания, в которой я, если честно, предпочитаю пребывать большую часть времени, проведённого в чьей-либо компании.

- Никто никому ничего не обязан, если только он сам этого не обещал, - добавил я после очередного раздумия.

По крайней мере, она не стала спорить – уже хорошо! Я хотел было отвернуться от таблички, как вдруг моё периферийное зрение выхватило странные отметины снизу двери. Присев на корточки, я разглядел их поближе. Что могло оставить такие повреждения на столь крепкой стали? Тогда я опустил взгляд ниже и увидел под огромным слоем пыли на полу пятна высохшей крови.

- Похоже, кто-то пытался выйти, и ему этого сделать не дали, - предположил я. - Пожалуй, я поведу. Пропусти.

Настя снова не стала спорить, и я, вытянув перед собой лампу, нырнул в неизведанное.

Лестница увела нас ещё метров на десять под землю, и вдруг я выхватил среди правильных индустриальных форм предметы, имевшие явно биологическое происхождение. Я цыкнул и жестом попросил Настю остаться здесь, а сам спустился пониже, чтобы разглядеть свою находку. Там моим глазам открылась дикая картина, словно пришедшая в наш мир из чьих-то больных кошмаров.

Небольшая площадка перед очередной массивной дверью была усыпана человеческими останками, брошенными как попало. Такое ощущение, что здесь специально складывали тела, чтобы перекрыть путь к выходу особенно суеверным. Хотя, "складывали", пожалуй, неудачное слово. Больше было похоже на то, что их сюда швыряли прямо поверх старых, не особенно заботясь о памяти об усопших, как и об эффективности используемого пространства.

В одной из старых книг я видел изображения мумий. Некоторые из этих несчастных были очень похожи на них. Истлевшая одежда на трупах едва прикрывала их сухие кости, обтянутые остатками высохшей кожи. Те, что лежали снизу, давно почернели и почти полностью разложились. Затхлый смрад, царивший здесь, определённо исходил отсюда. Но, похоже, что открытая нами дверь всё же впустила сюда достаточное количество воздуха, поскольку я мог спокойно дышать, находясь рядом с этой ужасающей братской могилой.

Я услышал осторожные шаги позади себя и вспомнил про Настю. Она спускалась ко мне, прикрыв ладонью рот.

- Что здесь случилось? - прошептала она в ужасе.

Я наспех изложил свою версию.

- Думаешь, это те, кого убили там, внутри? Преступники?

- Не знаю, - ответил я. - Мне кажется, некоторые из них совсем маленькие. Дети...

Мы стояли и молча разглядывали представший перед нами калейдоскоп ужасов. Ни я, ни Настя не хотели формулировать никаких предложений, связанных с нашими дальнейшими действиями.

Но стоять здесь до утра тоже не выход.

- Лампа не вечная, - напомнил я, разорвав плотную тишину, нависшую над этим мрачным могильником. - И напоминаю, что мне ещё кормить кота.

Упоминание о Маркизе чуть развеяло атмосферу безнадёги и ужаса, поселившуюся в наших сердцах. Где-то там всё ещё есть живые, которым мы нужны. Этих людей, увы, уже не вернуть...

- Надо попасть внутрь, - твёрдо заявила Настя. - Это всё равно должны быть мы. Сейчас или потом.... Это придётся убрать.

"Это?!" - подумал я так громко, что чуть не сказал вслух. Настя, видя моё возмущение, поспешила объяснить своё небрежное отношение:

- При церкви, в которой я росла, всегда было похоронное агенство. Перемещение мертвецов - часть повседневности. Уверяю тебя, эти люди выглядят лучше большинства из тех, кто к нам поступал... Они ещё скажут нам спасибо, когда мы их похороним.

Ну конечно! Как я не подумал об этом? Верующим, должно быть, гораздо проще относиться к смерти, ведь они верят в жизнь иную. Это для меня эти кости - последнее, что осталось от их владельцев. Люди и есть их тело, всё оно вместе, включая нервы, кожу и кости. Для Насти же останки, обнаруженные нами, были всего лишь бренной оболочкой, вместилищем чего-то более ценного, чем плоть, и теперь покинувшего этот мир ради более полноценного опыта. Что ж, воистину, блажен тот, кто верует!

- Не помешало бы побольше света, - сказал я, собрав волю в кулак. - Я бы вернулся сюда с необходимым оснащением, взял с собой мешки и инструменты и развесил бы на стенах факелы. Так невозможно работать. О чём вы думали вообще, когда планировали исследование этого убежища?

- Я думала, что мы найдём, где здесь включается свет, найдём ком... компьютер и ты скажешь, работает он, или нет! - повысив голос, сказала Настя. - Откуда мне было знать, что за дверью будет тоннель в ад?

- И что же ты предлагаешь? - спросил я, не желая верить в то, что услышу.

- Я предлагаю начать разгребать. Сделаем столько, сколько успеем, пока есть свет.

Эту работу я бы не поручил даже злейшему врагу. Люди рассыпа́лись в прах у меня в руках. В бледном свете единственной лампы мне то и дело чудились ожившие гримасы мертвецов. Я отрывал им конечности и сгребал их в кучу справа от двери. Настя занималась левой стороной. Было душно, и я начал обильно потеть. Когда с большей частью крупных частей было покончено, оголился пол, покрытый плотным слоем некоей засохшей субстанции бывшей когда-то частью этих тел.

- Откроем, - сказала Настя и схватилась за металлическое кольцо со своей стороны.

В этот раз замок поддался без больших затруднений. Я схватился за массивную ручку и дёрнул дверь на себя. Вопреки моим ожиданиям, новый поток нестерпимой вони не сбил меня с ног. Напротив, дверь чуть приоткрылась, и возникшая тяга сразу же захлопнула её. Мы провозились с ней ещё несколько минут прежде чем смогли надёжно закрепить вход, открыв дверь нараспашку. Для этого пришлось сгрести мертвецов с настиной стороны в более плотную кучу.

Лампа продолжала гореть, и в ней всё ещё оставалось много масла. Похоже, что она могла проработать ещё несколько часов. Честно говоря, это меня расстроило. Мне совсем не нравилось то, что мы здесь обнаружили, и все мои инстинкты кричали, что отсюда нужно срочно уходить, пока не обнаружилось чего-нибудь похуже.

За дверью нас ждал очередной коридор с кафельным полом. Бетонные стены были изрисованы надписями на разных языках. Буквы разного размера громоздились друг на друга, будто ведя какой-то спор. Часть надписей была на англише. Я разобрал несколько. Одна из них, самая крупная, гласила: "WE'RE DOOMED".

Сделав небольшой зигзаг, коридор вывел нас к развилке. Справа был вход в какое-то помещение, слева очередной поворот, ведущий дальше вглубь бомбоубежища. Я пошёл направо и обнаружил там ещё один труп, лежавший напротив чего-то, подозрительно напоминавшего алтарь. Деревянная фигура человека, прибитого к кресту, возвышалась над нами, с укоризной разглядывая всё происходящее. По комнате были разбросаны стулья и всякий мусор. С обеих сторон альтаря стояли почти догоревшие свечи. Спички, которые я использовал, были сделаны из смеси бертолетовой соли, сульфида сурьмы и гуммиарабика. Они страшно воняют, но ради улучшения обзора я готов был потерпеть.

Труп оказался самоубийцей. Он сжимал в руках какое-то навороченное старинное ружьё, направленное в область шеи. Нижняя челюсть была раздроблена, а сам череп расколот в области затылка сквозной пулей.

Оружие! Вот та находка, которая изменит правила игры. Глядя на обстановку, я очень сомневался в том, что мы обнаружим здесь рабочее электрическое оборудование. Похоже, что местные и сами под конец своей жизнедеятельности перешли на примитивные источники света. А вот об оружии такого сказать нельзя. Здесь сухо, следов какой-либо коррозии на железе нет. Даже если эта штука уже не стреляет, наши спецы разберут её на части, изучат вдоль и поперёк и, чего уж там, вполне вероятно, что починят.

Да уж! Не этого ожидает Рафаэль от нашей небольшой операции.

Настя потянула меня к выходу.

- Пойдём, - сказала она. - Тут ничего нет.

- Я бы так не сказал, - ответил я. - Но, так и быть, пошли.

Мы вернулись в коридор и двинулись было дальше, как вдруг услышали позади себя какие-то звуки. Что-то скрежетало и стучало и явно приближалось к нам. Настя впилась мне в бицепс обеими руками, и я почти ощутил, как её душа ушла мне в пятки. Меня снова пронзили мурашки, но на этот раз их природа была совершенно иной. Насколько я помню, единственные люди, которых мы здесь обнаружили, были мертвы. Мой скептический разум мгновенно отбросил версию с живыми мертвецами, и тогда я понял, что мы действительно находимся в опасности. Кто бы сюда ни шёл, он здесь находиться не должен. Как бы в подтверждение моим мыслям из темноты прозвучали гулкие голоса, явно принадлежавшие здоровым взрослым людям. Слов я разобрать не смог. Похоже, они нашли груды костей, сваленные у входа.

Я достал пистолет и направил перед собой. Шаги затихли в тот момент, когда новоприбывшим стало видно отражённый свет, добивающий до них из-за угла.

- Именем Али Хасана и всего человечества! - прогремел суровый мужской бас. - Сдавайтесь или будете уничтожены!

Глава 6

Мой мозг сработал молниеносно.

- Старший сержант Муромский! - крикнул я во тьму. - Городская стража Симпа́на при исполнении!

Забегая вперёд, скажу, что это мне никак не помогло. Хасановцы заломили меня так, что в какой-то особенно болезненный момент мне показалось, будто они пытаются методом проб и ошибок изобрести новый морской узел. Или сделать из меня алмаз. В ответ на любые попытки что-то сказать или даже пикнуть мне сразу же прилетала особенно неприятная затрещина, поэтому я довольно быстро смирился с тем фактом, что разговора не будет. Отец всегда говорил, что я сообразительный. Что бы он сказал о скорости моей реакции на этот раз? Надо было сразу лечь мордой в пол, или же всё-таки следовало попытаться вести себя так, будто ничего незаконного не происходит? А происходит ли? И с чьей стороны? Эх, закон нынче - дело тонкое!

Впрочем, результат один. Эти парни явно не собирались церемониться. Думаю, и сам чёрт получил бы звездюлей, если бы сегодня составил нам с Настей компанию.

Её они, кстати, не трогали, а только бросили короткое "заткнись", когда она попыталась высказаться в мою защиту. Слава богу, ей хватило ума замолчать. Один из хасановцев достал саблю и указал Насте на выход. Меня вытащили следом. Поднимаясь по лестнице в полусогнутом положении, я гадал, как они, чёрт побери, нас выследили? Неужели всё время держали это место на примете? Увы, я мог лишь гадать.

Хасановцев было шестеро, по двое в каждой из трёх причаливших лодок. Нашу лодчонку обыскали. Таласанские сбруи вытащили из креплений и погрузили как вещдок. Нас с Настей разделили и я, хромой, избитый, уставший и снова голодный, был пристёгнут кандалами к сиденью, после чего мне завязали глаза. Хасановцы налегли на вёсла, и мы двинулись в путь, который, как мне показалось, занял гораздо больше времени, чем тот, который проделали мы с Настей, влекомые таласанской упряжкой.

Описывать дальнейший маршрут не имеет ни малейшего смысла. Замечу только, что за это время моё сочувствие к слепым приумножилось многократно. Как великолепно, однако, быть зрячим, особенно когда твоя судьба, а возможно и жизнь, висит на волоске. Зрение внушает нам контроль, оно - основа воображения у большинства. Каково это - не иметь возможности видеть с самого рождения? Где воображает своё "я" такой человек? Не знаю, почему, может из-за нескольких крепких ударов по затылку, эти вопросы сейчас казались мне насущнее тех, что были связаны с моим арестом.

С моим. Арестом!

Я арестован... Кто бы мог подумать? Старший сержант Артём Муромский задержан за подозрительные связи с таласанским подданным и, возможно, промышленный и военный шпионаж в пользу Таласии. О-хо-хо... Лучше бы я пошёл сегодня домой кормить Маркиза. Кстати, кто теперь будет его кормить? Нет, я понимаю, что он не пропадёт, он вечно подъедает обрезки на кухне, но он же будет ждать. Ему нравится внимание.

Наверное, мне и правда отбили голову. О чём я вообще думаю? Не следует ли мне лихорадочно перебирать в голове спасительные сценарии? Придумывать, что отвечать, когда начнут спрашивать? А ведь спрашивать непременно начнут. Откуда это придурковатое спокойствие?

Последний вопрос навёл меня на мысль о том, что я уже точно знаю, что буду говорить. Всё просто. Я буду говорить правду, а люди пусть решают, стоит ли за ней какая-нибудь истина.

Хасановцы со мной не разговаривали. Когда мы причалили, меня отстегнули от сиденья, помогли выбраться из лодки и довольно грубо сопроводили до самоходной повозки, в которой я провёл остаток пути, вдыхая суровые ароматы, исходившие от моих тюремщиков. У кого-то из них грибок. Возможно, у всех!

Я понял, что мы заезжаем на охраняемую территорию. Несколько раз мы останавливались и ждали, пока нас пропустят. Наконец мы остановились, и дверь рядом со мной со скрипом открылась. С меня сорвали повязку и приказали:

- Вылазь.

Я обнаружил себя посреди пустого деревянного амбара в окружении хасановцев. Ворота, через которые мы сюда заехали, были закрыты. Свет исходил от масляных ламп, расставленных в случайном порядке, так что каждый из нас отбрасывал несколько теней. Они плясали вокруг нас, словно наблюдая за разворачивающейся драмой моей жизни и выжидая, чтобы потом забрать меня в свой мир.

Лица хасановцев были скрыты серыми тряпичными масками. Каждый был подвязан небольшим коричневым куском ткани в области пояса. Они чуть расступились и пропустили ко мне, предположительно, главного. Пока он неспешно вышагивал, я представил себе свою смерть и решительно отверг её. Нужно что-то предпринять. Но сперва я должен понять, как они видят эту ситуацию.

- Ну и что ты там делал, мой юный друг?

Я узнал его сразу. Это был тот самый хасановец, который сопровождал меня к Лебядкину в мэрии, а потом предложил мне вступить в их ряды.

- Только не ври мне, - рекомендовал он. - Дилемма твоя довольно простая. Говори правду, и доживёшь до утра. А попытаешься выкрутиться и сделать вид, что ничего особенного не происходит – мы тебя убьём. Понял?

- Да.

- Тогда отвечай на вопрос. Что ты делал на этом объекте и откуда знаешь свою сообщницу?

- Она мне не сообщница, - сказал я. - Я действую в интересах капитана нашего гарнизона. Расследую серию убийств зверолюда, в том числе и таласанца. Настя оказалась хорошим другом одного из тех, кого я сопровождал в Амфитеатр вместе с таласанской делегацией в день убийства троих фамильяров. Она сама вышла со мной на связь буквально вчера. Мне показалось, таласанец может рассказать что-то, что будет нам полезно.

- Кому - нам? - спросил хасановец.

Они не могут не знать. Строя свои далеко идущие планы, шеф должен был в первую очередь наладить связи с Али Хасаном и его головорезами. Кажется, создание государства людей, вполне вписывается в их видение. Я поставил на это предположение всё без остатка.

- Капитану Лебядкину и тем, кто поддерживает его стремление провозгласить Республику, отдельную от Таласии, - сказал я и мысленно добавил: "И свободную от власти Семей", но говорить этого не стал, поскольку мне было неизвестно, что они думают на этот счёт.

Воины переглянулись.

- Что посулила тебе эта рыбина за участие во вскрытии убежища? - сурово обратился ко мне второй хасановец, стоявший справа от меня. Он был крупнее первого, и голос у него был ниже и злее.

- Право принять решение, как использовать то, что там найдено.

- С чего такая милость по отношению к человеку?

- А у него был выбор?

- Да. И он выбрал тебя.

- Я остановил крупную драку у него на глазах. Видимо, он счёл меня дипломатом.

- Или зверолюбом? - огрызнулся ещё один хасановец.

- Этот таласанец - ренегат и религиозный фанатик, - сказал я. - Он планировал продавать людям вычисления на гипотетической машине, которую надеялся там обнаружить.

- И ты согласился на эти позорные условия?

Я выдержал взгляд хасановца с достоинством.

- Я согласился открыть дверь и зайти внутрь. В первую очередь, я хотел удостовериться в том, что таласанцы не получат в руки какое-нибудь страшное оружие из прошлого. Уж лучше это буду я, чем какой-нибудь предатель или психопат.

- Значит, ты не предатель? - едко поинтересовался тот, что заговорил со мной первым.

- Я действительно не считаю, что совершил нечто предосудительное, - честно ответил я. - Напротив, я пошёл за разведданными и даже получил их. С моей же стороны ни Настя, ни таласанец не получили и не услышали ничего такого, чего им нельзя было бы дать или сказать. Я понимаю расклад сил и уверен, что капитан Лебядкин...

Вдруг здоровенный хасановец, чью большую бороду невозможно было скрыть за повязкой, рассмеялся в полный голос.

- Расклад сил! - давясь от смеха, прорычал он, и я сразу же узнал голос самого Али Хасана. - Он понимает "расклад сил"! Послушай сюда, щенок! - тон его резко изменился. - Ты пошёл через голову и решил проявить самодеятельность там, где нужно было сидеть на заднице ровно и делать только то, что скажут. Возможно, ты и не врёшь нам, но может так оказаться, что ты гораздо хуже предателя. Ты неопределившийся. Нейтральный. А в наше время нейтральный – это знаешь, кто? Враг!

Он замолчал, и я понял, что могу ответить.

- Я поклялся защищать мир, - сказал я. - И следую этой клятве.

Али Хасан с полминуты рассматривал меня, как какую-нибудь диковинку. Наконец он разорвал тишину вердиктом:

- Что ж, если ты так уверен в себе, то пусть состоится Суд Кенгуру!

Сильное заявление! Кто-то даже присвистнул. Зачем Али Хасан придаёт этому делу такую публичность? Для меня это оставалось загадкой.

Тем временем, лидер спецназа продолжил:

- Властью данной нам союзом агораномов мы будем расследовать обстоятельства твоей сегодняшней вылазки. У тебя есть пять дней на сбор доказательств и убеждение капитанов в собственной доброй воле, после чего состоится заседание, на котором в ходе прений будет решена твоя судьба. Проиграешь суд простым количеством голосов - умрёшь. Не явишься в суд - и будешь приговорён к смерти заочно. До тех пор можешь быть свободен. Эй! Завяжите ему на хрен глаза и отвезите домой! Я голодный, как собака! Пора и честь знать!

Я стоял, словно во сне. Меня схватили за плечо, чтобы погрузить обратно в экипаж, но вместо того, чтобы послушно воспользоваться возможностью как можно скорее уехать, я почему-то спросил:

- А что вы сделали с Настей?

- Ты же говорил, что она тебе не сообщница?

- Так и есть, - сказал я. - Мы с ней придерживаемся абсолютно разных взглядов на жизнь... Но она красивая и готовит недурственный суп!

Некоторые хасановцы рассмеялись, и даже тот, что держал меня, ослабил хватку.

- Закатай губу, сержант! - сказал Али Хасан. - Она обещана другому, поэтому мы отправили её домой. Девчонка избегает семейных обязательств и водит дружбу с неправильной стороной. Но у неё влиятельные родственники. Так что придётся тебе выкручиваться из этой истории самому. Всё, хватит болтать! Грузите его!

Мне снова завязали глаза и посадили в экипаж. Перед тем, как отправиться в путь, хасановцы меняли батареи, и пока они этим занимались, меня начал одолевать сон. После этой своего рода промежуточной развязки, моя судьба чуть стабилизировалась, по крайней мере, на пять дней. Осознание того, что завтра я всё ещё буду жив, окончательно развязало руки усталости, которая вдруг обрушилась на меня проливным дождём и увлекла в довольно безумный по своему содержанию сон.

Обычно я не помню снов, да и этот, если честно, вспоминается как сквозь туман. Знаю, что шла война. Что люди убивали других людей, и что зверолюд воевал за обе стороны. Я пытался выяснить, кто есть кто, но никто так и не смог мне толком объяснить, почему или хотя бы с кем мы воюем, и кто всё это начал.

Потом появилось оружие - сначала пулемёты, которые косили жертв пачками, а затем и бомбы, стирающие с лица земли саму землю. Не было больше ни правил, ни законов, и все об этом знали. Остались только подозрения, жадность и право силы - только они и выжили.

Мы всё бегали и бегали какими-то коридорами и переулками. Кто - мы? Не помню! Вроде бы, Настя там была. А ещё там был Беорн - весь в крови, без носа, ушей и губ. Он говорил, что ни в чём не виноват, и что его неправильно поняли. А потом оказалось, что это меня неправильно поняли, и что во всём виноват я. Не понимаю, как это вышло, и, наверное, никогда уже не пойму, поскольку на этом самом моменте меня разбудили хасановцы.

Они действительно знали, где я живу, что говорило о том, что я некоторое время нахожусь под присмотром. Не исключаю, что хасановцы видели здесь и моего отца, и даже знали, о чём мы с ним тогда разговаривали. Да уж! В мешке шила не утаишь...

Меня выгрузили и оставили наедине с предрассветной тишиной. В этой чистой субстанции я вдруг распознал собственные мысли и понял, что оружие моё конфисковано хасановцами, а шлем лежит у Насти на улице Энергетиков. Завтра..., то есть, сегодня, придётся объяснять шефу ещё и это. Господи, как хотя бы не проспать работу? Интересно, сколько сейчас? Судя по цвету неба, никак не меньше половины четвертого утра.

Мне было холодно, меня знобило от усталости и обезвоживания, мне хотелось есть, в общем, состояние моё было, прямо скажем, плачевным. Однако, всё могло быть гораздо хуже. Сегодня я мог с равной вероятностью утонуть, быть застреленным, задушенным или зарезанным. Как говорится, спасибо, что живой!

Придя в свою комнату, я был обласкан кошачьим вариантом матершины, но всё равно был рад видеть этого рыжего засранца. По случаю своего освобождения, я открыл Маркизу консервы, которые производят на бойне при трактире. Тот аж заверещал от удовольствия, дрожа всем телом и втираясь мордочкой в стеклянную банку с мясом.

- Приятного аппетита, - сказал я перед тем, как провалиться в сон прямо в одежде.

Спать в бронированной юбке - задача не из тривиальных, но благодаря смертельной усталости я справился с этим без больших сложностей. Они возникли уже с утра, когда я обнаружил, что моё тело больше не способно функционировать с прежней лёгкостью.

Маятниковые часы прозвенели прямо по центру моего мозга, взорвавшись миллионом болезненных брызг, мгновенно добравшихся до самых стенок моего черепа. На затёкших ногах остались следы от файлеуса, руки, спина и шея болели от изощрённых приёмов, которыми меня скрутили хасановцы, а голова гудела от их же затрещин. Надо отдать им должное, били они меня интеллигентно, так, что не осталось явных следов на лице. Тем не менее, внутри я был разбит всмятку.

Спал я, наверное, часа три. Даже Маркиз решил пропустить утренние побегушки, поскольку ждал меня допоздна. Но я не имею права на отдых. Я стою на страже мира, а мир, со всей, очевидностью, в опасности. К тому же, если я ничего не сделаю, то меня казнят. Поэтому выбор невелик - придётся идти на работу.

Я наскоро набрал холодной воды, умылся и побрился, отвоевав себе таким образом немножко утраченной харизмы. Мой хвалёный аппетит куда-то пропал, поэтому я отправился в Корпус на голодный желудок и путь этот проделал в автоматическом режиме, не видя никого и ничего вокруг себя. Где-то на площади я стал отмечать, что краски необычайно блеклы для этого часа и, подняв голову вверх, понял, что небо затянули серые облака.

Погода вторит моему настроению. Я что, действительно персонаж сказки?

Эх, какая нелепость! Откуда это бестолковое желание оказаться главным героем истории? Мало мне приключений? С другой стороны, будь я в сказке, то мог бы надеяться на высшую справедливость... Хотя, кто сказал, что высшая справедливость придётся мне по нраву?

Сбитый с толку этими горе-философскими размышлениями я кое-как доковылял до здания Корпуса, где новобранцы фамильяры и урсы мастерили сцену из деревянных досок. Двигались они не сильно лучше меня, и видно было, что вчера они выпили больше обычного. Шатры, вставшие на площади на время работы приёмной комиссии, никуда не делись. Значит, сегодня действо будет продолжено, а Лебядкин скорее всего произнесёт речь.

Представив реакцию шефа на мою историю, я встрепенулся. С чего начать мой рапорт? С визита к Шатовым, конечно. Начну с хорошего, в середине будет небольшой провис, зато ближе к концовке хорошие парни снова оказываются на свободе! Отличный план, не так ли?

Кого я обманываю? Мне конец! Я должен был вернуться с докладом вечером, а возвращаюсь утром - без оружия и с приговором от Али Хасана, который теперь официально оповещён мною о политических планах Лебядкина. И я считал себя шпионом иллюминатов? О чём я думал? Позор мне! Ох, позор...

Чувство стыда разбудило во мне что-то ещё, некое неопределённое воспоминание о забытом мною обязательстве. Да, шеф просил меня вернуться с докладом, но была ещё какая-то причина, по которой я хотел вернуться в Корпус...

Чен Чен и Яннис! Я же оставил их в камере! Да, фамильяров должны были покормить, но дальнейших распоряжений на их счёт я не дал, поэтому они скорее всего ещё там... Нужно их навестить!

Я решил сделать это незамедлительно, но оказалось, что капитан уже взял свидетелей под личную опеку и забрал мой отчёт об их допросе. Сознавая неизбежность контакта с высшими силами в его лице, я вооружился бумагой и отправился в комнату для допросов писать самый длинный рапорт в своей жизни.

Когда с ним было покончено, мой измученный организм начал подавать признаки жизни в виде совершенно остервенелого чувства голода, которому, к сожалению, было суждено мучать меня как минимум до обеда. Нужно было думать об этом раньше... Сжимая в руках листки, исписанные попытками оправдать собственное фиаско, я походкой живого мертвеца направился на второй этаж в кабинет шефа. Там был посетитель, но, несмотря на это, капитан позволил мне зайти. Я встал у двери под его тяжёлым взглядом, в котором таилось столько всего, что у меня перехватило дух.

- Это старший сержант Муромский, - представил он меня сидевшему напротив него полному лысому мужчине в дорогих тканях.

"Где твой меч, сволочь?" - спрашивали его глаза.

Я отдал честь.

- Он знает Андрея, - продолжил Лебядкин. - Не так ли, Артём?

- Так точно, капитан, - ответил я.

Я понятия не имел, о ком идёт речь.

- Вот, скажи, Артём, разве он создаёт впечатление малолетнего преступника?

Тон шефа предполагал только один правильный ответ.

- Нет, капитан, нисколько.

- Парень из другого теста, правильно я говорю?

- Совершенно верно.

Гость озабоченно разглядывал этот спектакль, теребя ткань своей богатой накидки. В комнате не было жарко, но его лысина покрылась испариной.

- Я согласен отчасти, - сказал он. - Клуб мастера Тельмана – действительно жёсткое место. Но это именно то, что нужно моему сыну! Он совершенно размяк от роскоши и стал ни на что не способен!

- Господин Дудочник! - откинувшись на спинку стула и разведя руки в стороны, сказал Лебядкин. - Я не пытаюсь вас воспитывать и тем более не говорю вам, как воспитывать своего сына. Я просто указываю, что он там - инородная субстанция, и они это чуют. Это может плохо для него кончиться. Вы должны приглядывать за своим сыном, если хотите, чтобы с ним всё было в порядке. Эти люди никогда не примут его и бросят в огонь первым, когда потребуется жертва. Я бы рекомендовал другое место для развития его мужского начала, - сказав это, Лебядкин принял более непринужденную позу. - Например, он может стать кадетом Корпуса Стражей.

Наконец-то мне стало ясно, с кем разговаривает капитан! Анатолий Дудочник - глава синдиката производителей конопляной бумаги и тканей. Марат приводил его сына для допроса вместе со вторым, лысым парнем с царапиной на бицепсе.

- Подумайте об этом, - напутствовал гостя капитан. - Дисциплина, воля, субординация, отвага и терпение - всё это культивируется здесь. И, в отличие от конторы Тельмана, у нас этим заняты не какие-нибудь сосунки, которые возомнили себя воинами света, а профессиональные стражи. Артём, что скажешь о своём обучении?

- Лучшее время в моей жизни! - ответил я.

Я не лукавил. Многое прояснилось в моей непутёвой голове в ту пору.

Анатолий Дудочник положил руки на свои толстые ляжки и сказал:

- Но вы делаете стражами фамильяров. Это что же, мой сын будет учиться с ними за одной партой?

Капитан, должно быть, готовился к подобным вопросам, потому что ответил мгновенно:

- Только на тех дисциплинах, которые будут общими для людей и зверолюда.

- Это абсолютно неприемлемо! - сказал Дудочник громче, чем нужно, и встал, толкнув свой стул назад со скрипом и грохотом.

Лебядкин не шелохнулся. Он спокойно смотрел на своего посетителя, ожидая аргументов.

- Люди не должны учиться вместе с...с этими! - заявил промышленник. - Делайте, что хотите со своими детьми, если вам на них плевать, но мой сын будет заниматься вместе с такими же, как он, а не с говорящими собаками и медведями!

- Я вам битые полчаса объясняю, что Андрей вовсе не такой же, как отморозки из "Дитя Человеческого". Они его не примут!

Дудочник скорчил мину презрения и возмущённо затараторил, задрав подбородок:

- И что же, это сразу означает, что он такой же, как эти ваши любимые зверюшки?

- Зверолюд составляет пятнадцать процентов населения островного Альянса, - сказал Лебядкин, чуть склонившись вперёд. - Бо́льшая часть тех, кто подал вчера заявку, знает русский язык лучше любого из тех, кто занимается у Тельмана; и половина этой части, так же свободно владеет ещё и таласанским.

- Это всего лишь трюки, - отмахнулся Дудочник. - Можно надрессировать кого угодно. Человек - это совершенно другой уровень!

- При этом, сыночка своего надрессировать никак не выходит, так?

А вот это было грубо. Видимо, был достигнут некий предел терпения шефа.

- Что вы сказали? - возмутился гость.

- Ровно то, что вы слышали, Анатолий Сергеич! - сказал Лебядкин и встал из-за стола, мгновенно заполнив собою всё пространство. - Я устал объяснять очевидные вещи взрослому человеку. Обвинений вашему сыну предъявлено не будет. Моё предупреждение вы получили. Делайте с этим, что хотите, вы свободный человек. Но дальнейший разговор я нахожу бессмысленным. Вас сопроводят.

Шеф указал промышленнику рукой на выход.

- Доберусь как-нибудь сам! - надменно бросил Дудочник и вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь.

- Шеф, я...

- Рапорт! - потребовал Лебядкин и вытянул перед собой свою гигантскую лапищу. - И закрой дверь!

Я сделал, как велено, пересёк кабинет в пару шагов и передал ему бумаги. Взвесив моё послание, он спросил:

- Это что? Поэма? Почему так много?

- У меня был очень насыщенный вечер, капитан, - сказал я. - И, кажется, я угодил в неприятности...

- Ну, - сказал шеф и сел обратно за стол. - Что за неприятности? В двух словах, пока я не вник в твою писанину.

- Али Хасан назначил мне Суд Кенгуру.

Глаза капитана округлились.

- Это что же?.. Уже через пять дней? - неожиданно для меня спросил он.

- Да. Я думал, вы спросите, за что...

- Это я узнаю из рапорта, - сказал капитан. - Если я правильно понимаю, Али Хасан собирается вытащить гнойник на поверхность и нашёл подходящий повод, чтобы собрать всех капитанов в одном месте. Это будет не суд, а референдум, совет, и вовсе не о твоей участи, Артём, а об участи всего Альянса! События ускоряются слишком быстро. Мы должны предпринять решительные шаги...

- То есть, он в курсе ваших планов по созданию Республики? - рискнул спросить я.

- Почему ты спрашиваешь?

- Ночью я оказался в бомбоубежище старых людей. Хасановцы меня там застукали. Я видел древнее оружие. Вероятно, рабочее, или близкое к этому. Не знаю, сколько там его и какого именно типа, но теперь оно принадлежит им. Было бы лучше, если бы мы с ними были на одной стороне, так?

Лебядкин посмотрел мне в глаза в поисках лжи.

- Как ты оказался в грёбаном бомбоубежище? Я же послал тебя к инженерам!

- Всё есть в рапорте, - пообещал ему я. - В мельчайших деталях.

Лебядкин взглянул сначала на кипу бумаг в своей руке, затем на меня, и снова на рапорт. Сделав обречённый вдох, он сказал:

- Ты не умеешь отличать главное от второстепенного, Муромский!

- Согласен, - буркнул я.

- Пошёл отсюда вон за новым оружием, - сказал шеф, садясь обратно за стол. - И зайди на псарню, там с твоей собакой творится какая-то чертовщина.

- С моей собакой?! - удивился я.

- А кто просил взять пса с собой? Я? - спросил Лебядкин. - Жду на сержантском брифинге через полчаса. Пошёл!

Я отдал честь и вышел из кабинета.

Странно, но я ещё жив, и даже не понижен в должности. Мне казалось, что шеф будет в ярости. Наверное я чего-то не понимаю, или же у него есть проблемы посерьёзнее.

Взять хотя бы Дудочника и его сынишку. Лебядкин явно пытался наладить связь с крупным игроком перед большой бучей и предлагал ему своё покровительство. Но промышленник отверг предложение, причём в довольно грубой форме. То ли толстяк и впрямь не понимает, к чему идёт нынешняя ситуация, то ли связан обязательствами с теми, кого капитан собирается низвергнуть. Время покажет.

Первым делом я заскочил к лейтенанту Пшеницыну и смиренно попросил новый меч, пистолет и шлем. Смиренно - потому что только так можно было получить у него что-либо. Пшеницын был идеальным бюрократом и ко всему содержимому оружейки относился, как к личной собственности.

- Что-то я не вижу, чтобы ты сдавал оружие, а уже собрался получать! - сказал он в ответ на мою просьбу.

Его вытянутое лошадиное лицо, как и застывшее на нём выражение триумфа, буквально умоляли о хорошем пинке.

- Я и не сдавал, - подтвердил я. - Оно было утрачено в ходе задания. По распоряжению капитана, мне следует выдать новый комплект.

- Оригинал распоряжения можно увидеть? - попросил Пшеницын.

Мы стоим в окружении десятков пистолетов, мечей и комплектов формы, а он задерживает меня здесь так, будто я забираю последнее!

- Это было устное распоряжение.

- Тогда ничем помочь не могу, - сказал Пшеницын. - Эдак любой придёт и скажет, что капитан велел выдать ему оружие. Сейчас здесь столько ошивается левой публики, что неизвестно, чего ждать!

- Но лейтенант! - сказал я в праведном возмущении. - Мы работаем вместе несколько лет!

- И ты до сих пор ничего не понял?

Помолчали.

- Понял, - сказал я и вышел из оружейки ни с чем.

Пшеницын был прав, но не то, чтобы очень. Ему не обязательно было записывать приёмку, чтобы выдать мне новый комплект. Достаточно было указать в журнале серийные номера полученных мной экземпляров. На самом деле, не было такого нормативного акта, который говорил бы, что у одного стражника может быть только один комплект оружия на руках. Я учился на юридическом и точно это знаю. Этот вопрос остро обсуждался, когда вскрылись хищения патронов, но правила так и не изменили.

Однако спор с этим благородным слугой придуманных им самим правил попахивал бесполезной тратой времени, а поскольку время, в свете грозящего мне разбирательства, приобрело особую ценность, то я не стал бодаться, а вместо этого отправился прямиком на псарню.

Моё ночное бдение снова дало о себе знать приступами ломоты во всём теле. С трудом спустившись по лестнице на первый этаж, я миновал дежурного и вышел во внутренний дворик. В дальней его части, в том месте, которое было скрыто от меня растущим здесь огромным дубом, находилась дверь, ведущая в отдел кинологов, который стражи между собой называли псарней. Оттуда, пройдя здание насквозь, я смогу попасть на их тренировочную площадку - она находилась снаружи, позади здания Корпуса, бывшего, по сути, настоящей крепостью посреди города.

А ведь здесь можно довольно долго держать осаду, подумалось мне почему-то. Да уж... Не хотелось бы стать свидетелем такой ситуации! Предчувствия мои, однако, твердили, что подобное развитие событий вполне возможно. Тьма неопредёленности сгущалась над Симпаном и всем Альянсом, и каждый из живущих ощущал это в мельчайших изменениях быта и окружающей действительности. Растут цены. Расцветает преступность. Народ распадается на группы, которые друг друга открыто ненавидят. И даже небо, словно чувствуя грядущую беду, вдруг покрасило мир в оттенки серого.

Входя на псарню, я сразу же ощутил запах сырости, смешанный с резким ароматом шерсти и собачьего дерьма. Дверь скрипнула на старых петлях, и за ней открылось помещение, где время словно остановилось. На стенах были видны обветшавшая краска и трещины в кирпичах. Пол выложен грубыми досками. У входа стояло ведро с водой, а рядом — несколько тряпок, которые когда-то были чьей-то одеждой.

Прихожая плавно переходила в коридор, ведущий наружу. Оттуда доносился непрерывный собачий лай. Пройдя чуть вперёд, и свернув направо, я попаду в кабинет главного кинолога, а по левую руку расположено несколько закрытых комнат для передержки.

Дворик снаружи, куда я заглянул через решетчатую дверь, напоминал крепость в миниатюре - эдакий аппендикс на теле Корпуса, если смотреть на него сверху. В центре был устроен настоящий тренировочный загон. Клетки, сделанные из прочного металла, стояли рядами вдоль забора из блоков кораллового бетона. В каждой клетке было по собаке, и все они находились в крайней степени возбуждения. Больше всех бесновался пёс, который помог мне найти труп Беорна. Бедняга заливался уже почти беззвучным лаем. Я сразу понял, что он и был источником беспокойства для остальных, включая нескольких кинологов, собравшихся метрах в пяти от его клетки и пытавшихся что-то обсуждать в стоявшем во дворе шуме.

Я толкнул дверь, и она оказалась не заперта. Кстати говоря, это нарушение мер безопасности. Ну и ладно. Не моя вотчина. Оказавшись во дворе, я сразу же направился к местным специалистам сквозь полосу препятствий.

- Как ты сюда зашёл?! - возмутился Петя-Саша.

Да, именно так его и называли. Почему - не имею ни малейшего представления. Он работал здесь задолго до меня и проработает ещё столько же, нисколько не меняясь год от года. Всё та же залысина, та же неухоженная борода и хитрый взгляд. Одним словом, Петя-Саша.

- Всё в порядке, я безоружен, - пошутил я и сразу понял, что, если хочу быть услышанным, то говорить нужно значительно громче. - Дверь открыта нараспашку, в дежурке никого нет!

Петя-Саша что-то бормотнул себе в бороду и крикнул своему коллеге сквозь собачий лай:

- Касторыч! Ты заходил последний?

- Да нет! - ответил тот. - Ты и заходил.

- Пэ. Пэ-пэ, - пропел Петя-Саша. - Ну значит такой я молодец! Зачем пожаловал, Артёмка? У нас, видишь, тут собачка умом тронулась. Орёт со вчерашнего дня, уже голоса нет, а всё равно орёт! Не спит, еду не берёт, огрызается. Других собак с ума сводит. Думаем её отсадить для начала!

- Так это всё-таки она или он?

- Собачка-то?! Ну, это кобель, если ты об этом. Просто я их всех так называю! Собачки. Потому что они хорошие мальчики и девочки. В основном, - добавил он, глянув на клетку с беснующимся псом. - А собаки - это те, кто выписывает нам бюджет! Псарня всмятку, а Пшеницын всё жмётся так, будто из собственного кармана выкладывать приходится!

- Согласен, - сказал я. - Это у него не отнять.

- Да у него вообще ни хрена не отнять! - заключил Петя-Саша. - Ну да ладно. Ещё раз спрашиваю, зачем пожаловал? У нас тут как бы дела!

Для этих людей подобный уровень шума, видимо, был в пределах комфортной нормы. Но я, если честно, ввиду моих ночных похождений, начинал испытывать физическую боль от стоявшей вокруг какофонии. Казалось, что я вот-вот сойду с ума и в безумном экстазе начну лаять на серое небо, присоединившись к бесноватому собачьему хору.

- Можем мы выйти отсюда на минуту? Всего на минуту. Мне хреново.

Петя-Саша понимающе кивнул, пообещал коллегам вернуться, и вывел меня обратно в коридор подальше от суеты.

- Ну? - спросил он, когда мы оказались у самого входа на псарню. - Так это твой, что ли, пёсик?

- Он помог мне найти труп режиссёра Беорна, - сказал я. - Вполне вероятно, что он принадлежал ему.

- Помог? - переспросил Петя-Саша. - Это как? Предложил свою помощь, сказал: "Так и сяк, Артёмка, тушка Беорна лежит там-то и там-то"?

- Смешно, - сказал я.

- Ну я реально не понимаю, что ты пытаешься мне сказать, ты уж прости. В зоологии не принято приписывать зверю хотелки и уж тем более желание поделиться информацией, - сказав это, Петя-Саша развёл руками. - Это, батенька, называется антропоморфизм.

- А фамильяры, урсы, таласанцы? - не в силах сопротивляться этой дискуссии, спросил я. - В их-то способности это делать ты не сомневаешься?

Петя-Саша сморщил нос. Так он делает, когда не знает точного ответа на вопрос.

- Они более продвинутые, - сказал он. - У них почти человеческие мозги, насколько мы можем судить. Если честно, сходство просто жуткое, наводящее на всякие нехорошие мысли об их происхождении. У зверолюда гораздо больше общего с нами, чем с собственными предками. Это, прямо скажем, неестественно... Но оставим это умствование. Что там с собакой?

Снова он предложил интересную тему и резко с неё соскочил. В этом весь Петя-Саша.

- Я считаю, что этот пёс запомнил запах убийцы и умеет брать след, - сказал я.

- И? Какой от этого толк, если он бросается на людей?

- Вдруг он чует здесь что-то такое, что может напоминать ему об убийце? Он очень беспокойно себя вёл тогда, но потом совершенно расслабился и даже поехал с нами в экипаже. Он не дикий. Это домашний пёс, который скучает по своему хозяину и пытается нам что-то сказать, но не может, и сходит от этого с ума.

Петя-Саша в открытую рассмеялся.

- Да ты телепат, Артёмка! Не думал я, что ты умеешь читать мысли животных. Столько лет работаю, но сам так и не научился. Поделишься секретом мастерства?

Я пропустил эту колкость мимо ушей и продолжил думать вслух:

- Может что-то изменилось вчера в обстановке? Что-то принесли новое или я не знаю...

- Хм..., - вдруг промычал Петя-Саша тоном, лишенным скепсиса. - Ну вообще, там всё сейчас угваздано поглотителем запахов, поскольку у Касторыча руки из задницы растут. Как раз вчера он его там и пролил.

- Интересно, для собаки отсутствие запаха - это тоже запах? Как чёрный цвет?

- Если ты хочешь знать, может ли собака учуять поглотитель запахов, то ответ - да.

- А где вы берёте этот самый поглотитель запахов? - спросил я.

- Я купил его у химика по имени Витольд Шпинбергбо́цен. Он держит аптеку здесь неподалёку на Зелёной улице.

- Как, говоришь, его зовут?!

- Не заставляй меня повторять это! - воскликнул Петя-Саша. - Странный тип. Я имею в виду, очень странный. Но в плане смесей и веществ - гений.

- Спасибо! - сказал я, не веря своей удаче. - Уверен, если пса пересадить, то он успокоится. Я вернусь его проведать!

- Договорились, - сказал Петя-Саша и выпроводил меня наружу, закрыв псарню изнутри.

К этому времени капитан уже собрал всех сержантов во дворе. Я оказался на брифинге безоружный, но вооруженный первой полноценной зацепкой. Если честно, мне казалось, что всё произойдёт наоборот, но так даже лучше, правильно?

- Почему до сих пор не при оружии? - возмутился шеф, проходя мимо меня.

Построения ещё не было, поэтому пока царила неформальная атмосфера.

- Лейтенант Пшеницын отказался выдать мне комплект на основе устного постановления и потребовал официальную бумагу.

- Ах, вот, как, - сказал Лебядкин, как мне показалось, чуть удивившись такому повороту.

- Кроме того, - позволил себе добавить я. - На псарне парни жалуются на плохое снабжение с его стороны.

- Что-нибудь ещё? - почти издевательским тоном поинтересовался шеф.

- Если речь про Пшеницына, то он выдал мне рваный доспех! - выпалил вдруг Марат.

- Это у него запросто! - поддакнул Бацев.

- Отставить разговорчики! - гаркнул капитан. - Вы знаете, как писать докладные записки! Не нужно мне здесь устраивать базар!

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом листьев гигантского дуба, под сенью которого проводилось наше собрание.

- С лейтенантом я поговорю, - сказал капитан уже более человечным тоном. - Все, кому нужно что-то обновить - напишите мне список необходимого для себя и своих прямых подчинённых. Но в следующий раз вместо того, чтобы расписываться за рваный доспех, проверяйте всё самостоятельно и требуйте замены, если видите нарушение! Не надо молчать о проблемах, и они не превратятся в систему. Вам это понятно?

- Так точно, капитан, - ответил ему наш нестройный хор.

- Стройся!

Мы подчинились. Лебядкин отошёл, чтобы его было лучше видно всем, и громогласно заговорил:

- Ввожу в курс дела! Наш уважаемый мэр, находящийся под влиянием небезызвестных ростовщиков Штольцев, требует, чтобы мы выдали таласанцам в качестве жеста доброй воли троих хулиганов, задержанных во время спектакля за то, что они бросали в актёров камнями. Моя позиция заключается в том, что ребята нарушили законы Симпана и, следовательно, должны быть осуждены здесь, а не где-то посреди океана, где их, со всей очевидностью казнят за то, чего они не делали. Есть ли у кого-нибудь идеи, отчего наш замечательный градоначальник так одержим идеей сбагрить этих троих подальше?

- Чтобы заткнуть им пасть! - горячо воскликнул Марат.

- Вот именно! - согласился шеф. - А зачем?

- Чтобы они молчали!

- Ну разумеется, Марат, но о чём?

- О том, что он их и нанял?

- А зачем он их нанял?

- Чтобы они кидали камнями в актёров?

Лебядкин буркнул себе под нос что-то грубое, но продолжил цепочку наводящих вопросов:

- А какую цель преследовал Ван дер Ваальс, способствуя срыву пьесы, которую он сам же лоббировал и продвигал?

- Я не понимаю, шеф, - сдался Марат, тряся чёрными кудрями.

Остальные молчали. Шеф смотрел на нас, как на идиотов.

- Штольцы навязали кредит заведомо провальной постановке заведомого глупца Беорна и обещали адвокату Лаврецкому заведомо выигрышное дело, на всякий случай подсадив в публику провокаторов - тех троих, о ком идёт речь. Мэр хочет выдать их таласанцам, чтобы скрыть участие Штольца, и получить откат. При этом директор Амфитеатра, находящегося в подчинении городского вече, вынужден будет отдать его Штольцам за долги. Мы наблюдаем хитроумную схему захвата городской собственности в частные руки. Наша задача, как стражей Симпана - предотвратить это беззаконие! Амфитеатр - это не только памятник культуры, но и мощное средство пропаганды. Суд над упомянутыми хулиганами состоится завтра вечером. Если они дадут показания публично, то мы раскроем порочную связь между мэром и Штольцами и сохраним Амфитеатр в ведении города. Поэтому одна из ваших задач сегодня и завтра - обеспечить их полную, абсолютную безопасность! - капитан изучающе посмотрел на нас, убеждаясь, что до каждого дошёл смысл сказанного. - Теперь перейдем к городским мероприятиям. Сегодня большой день! Я произнесу речь перед новыми кадетами и всеми гостями Корпуса. В программе музыканты, актёры, викторины, вот это вот всё. Расстановка сил стандартная для подобных мероприятий. Сценарий и диспозицию получите у Пшеницына. Кто-то из вас должен остаться с заключёнными на всё это время. Усильте охрану Корпуса младшим составом, но предварительно пусть расставляют заграждения по меткам. Предотвращайте любые провокации – они всенепременно будут. На случай больших волнений и серьезных преступлений разрешаю использовать огнестрельное оружие. Всем всё ясно?

- Так точно, капитан! - рявкнули в ответ мы.

- Ваша клятва?!

- Клянусь защищать мир! - возопили мы ещё бодрее.

Наш боевой дух определённо воспрял под воздействием его пылкой речи.

- Вольно!

Когда все разошлись, Лебядкин подозвал меня к себе.

- Ты влип, Муромский, - сказал он.

- Знаю, - ответил я.

Капитан помедлил, словно взвешивая слова, что для него было нехарактерно, и добавил:

- Но с моей точки зрения, ты всё сделал правильно. Я помогу тебе с твоей тяжбой. Исход Суда Кенгуру теперь напрямую связан с исходом нашей кампании. А перед этим у нас ещё хренова прорва дел!

Не могу сказать, что я испытал огромное облегчение от его слов, но у меня определённо прибавилось шансов выйти сухим из воды.

- Спасибо, капитан, - искренне сказал я.

- Не благодари, Муромский. Ты сейчас просто инструмент. Смотри, как бы тобой не начали забивать гвозди.

- Кажется, у меня появилась зацепка в деле Беорна, - вдруг выпалил я, инстинктивно набивая себе цену.

- Кажется?

- Собака, которая помогла его найти, ведёт себя неадекватно, когда чует поглотитель запахов. Я считаю, что убийца мог пользоваться таким, чтобы скрыть свой аромат от ищеек. Эту субстанцию производит некто Витольд Шпингер... Шпинберг...бо́цен. Кажется. Я планирую навестить его и уточнить список покупателей.

- Допустим, - сказал капитан. - Что ж, навести. К двум часам чтоб был у сцены. А вечером мы с тобой, Артём, отправимся на Парос, так что лучше бы тебе заранее позаботиться о своём коте!

- Что?! - удивился я.

- Да! Твой кот! - кивая повторил шеф. - Ты вставил своего грёбаного кота в рапорт! Какого хрена, Муромский? Ты кто? Сказочник? Или страж?!

- Простите шеф! - сказал я. - Я был немножко не в себе...

- Свободен.

- А оружие?

- Вр-вр-вр..., - проворчал шеф. - Пошли!

Получив наконец свою амуницию, я отправился в аптеку на Зелёной улице. Состояние моё никак нельзя было назвать нормальным, или даже трезвым. От отсутствия сна в голове было такое ощущение, что мозг отделился от черепа и теперь болтается при ходьбе. Я шёл сквозь утреннюю суету городской ярмарки, а в уме то и дело возникали какие-то чудны́е миражи и образы, сливавшиеся в невозможное для выражения словами месиво. Каждое такое миниатюрное безумие существовало не больше секунды, лишь чтобы раздражить моё воспалённое сознание и сгинуть навсегда, оставляя меня с горьким ощущением соприкосновения с чем-то, о чём лучше ничего не знать.

В этом состоянии я бессознательно приплыл к прилавку Вольдемара, источавшему запах жареного мяса. Вновь оживший голод вернул меня из страны грёз и напомнил о том, что я такое. Я животное. Я должен поглощать живое, чтобы жить. И как же это, чёрт побери, вкусно!

Умяв добрую порцию шашлыка из баранины и запив стаканом бодрящего апельсинового сока, я почувствовал себя значительно лучше и по крайней мере перестал испытывать эти жуткие искажения ума, от которых знакомое становилось неузнаваемым.

Зелёная улица вытекала прямо из городской площади, поэтому путь мой был недолгим. Вывеска с чашей, вокруг которой извивалась змея, бросилась в глаза издалека. Подойдя ближе, я изучил доску, на которой мелом было аккуратно выведено "Витольд Шпинбергбо́цен. Потомственный аптекарь". В Корпусе есть штатный лекарь, который обеспечивает нас всем необходимым, поэтому в этом заведении я был впервые.

Я дёрнул за ручку и, насилуя колокольчик, закреплённый на тяжёлой входной двери, зашёл в просторное помещение аптеки.

Прямо напротив меня располагался очаг. Дом был одноэтажный, и труба вела сразу на крышу. Серый уличный свет пробивался сквозь украшенные причудливым орнаментом оконные рамы, придавая всему внутри металлический оттенок и создавая ощущение какой-то параллельной действительности. В самом углу, слева от очага, на подставке красовался старинный глобус, окружённый сушеными цветами. Слева же от входа стояли высокие деревянные шкафы заполненные стеклянными и глиняными флаконами разной формы и размера. Некоторые были похожи на капли, другие на цилиндры, встречались и более причудливые формы, например, в виде кристаллов. Один из шкафов был полон разноцветных порошков, источавших наверное сразу все запахи, которые только способен воспринимать человеческий нос.

Я подошёл ближе и заметил, что рядом с каждой кучкой лежит бумажка с надписью. Я хотел прочесть хотя бы одну, но вдруг услышал негромкий кашель и обернулся.

Справа за большим деревянным столом сидел сам Витольд Шпинбергбоцен, увлечённо стригущий ногти специальным приспособлением. На его рабочем месте царила творческая неразбериха: в беспорядке лежали склянки с реагентами, какие-то бумаги, пипетки, весы, маятник Ньютона и ещё куча всяческой мелочи, вовсе не выглядевшей хламом. Хозяин этого богатства - пожалуй, ему ещё нет сорока лет - был одет в пижонский чёрно-белый пиджак странного покроя с поднятым воротником и укороченными рукавами. Его длинные русые волосы были собраны в небрежный пучок.

- Вы так и будете здесь бродить? - поинтересовался он, отвлекаясь от ногтей. - Это не музей, в конце концов.

Большие серо-зелёные глаза Витольда сверкали от нетерпения.

- Прошу прощения, - сказал я. - Старший сержант Муромский. Я здесь по делу, связанному с убийством урса по имени Беорн.

- О, режиссёр той глупой пьесы...

- Знакомы с ним?

- Нет. Присаживайтесь, - уже дружелюбнее сказал Витольд, указывая на стул напротив себя.

Я решил, что постою, о чём и сообщил.

- Как хотите, - ответил хозяин и отложил свои щипчики. - Итак, в чём ваш вопрос конкретно ко мне?

- Есть основания полагать, что убийца пользуется поглотителем запахов, который вы производите.

- Так. И?

- Не было ли среди покупателей этого состава подозрительных личностей?

- Подозрительных? - несколько жеманно переспросил аптекарь. - Вы даже не представляете, какие персонажи захаживают сюда! Всем нужно лечение, всем нужна косметика. Не смотрите, что здесь дорого! Для большинства деньги не имеют значения, когда речь идёт о здоровье или репутации. Так что подозрительных, я бы сказал, большинство. И это одна из деликатных причин, по которым я не хотел бы лишний раз нарушать тайну их личной жизни, если вы понимаете, о чём я. Может быть, у вас есть что-нибудь более конкретное? Приметы?

- Крупный мужчина с бородой в чёрном плаще и в шляпе с широкими полями.

- Да! - сказал Витольд. - Конечно, я помню его!

Я не мог поверить своим ушам.

- Кто? Когда?! - почти вскрикнул я.

- Половина моих клиентов, - ответил Витольд. - Всегда.

- Вы издеваетесь надо мной? - разозлился я.

- А вы? - спросил он. - Вы давно были в порту? То, что вы описали - буквально собирательный образ тамошней публики. И все они ходят ко мне за средствами от поноса, запаха, грибка, гонореи и прочих напастей. Это основная часть моего дохода!

Снова тупик! Я начинал приходить в бешенство. Как же изловить этого ублюдка? Неужели он не оставляет следов?

- Это не может быть постоянный клиент..., - подумал я вслух. - Убийца появился в городе недавно и, возможно, действует чужими руками. Не исключаю, что он послал сюда кого-то со списком необходимого, вместо того, чтобы идти сюда самому...

Витольд резко зажмурился, словно ударенный током, но раньше, чем я смог что-либо предпринять, он также резко открыл глаза и выпалил:

- А человек со списком был!

- Неужели?

- Да! И, как это ни странно, в нём был искомый состав! - заявил аптекарь схватившись за свой длинный подбородок пальцами левой руки. - Это было четыре дня назад!

"За день до спектакля!"

- Как он выглядел?

И тут случилось то, что в народе называют совпадением. Словно по велению незримого повествователя, в чьих руках находится наш мир, обстоятельства сложились таким образом, что в заведение Витольда Шпинбергбо́цена пожаловал обладатель тех самых примет, которые тот намеревался мне описать. Прозвенел колокольчик, и аптекарь, указуя обеими руками на показавшегося в дверях бородатого мужчину в старой кожаной куртке, почти торжественно произнёс:

- Да вот, собственно, и он!

Тень узнавания мелькнула на лице вошедшего, и сам я, казалось, откуда-то его знал.

- Стой! - крикнул я и сделал шаг в его сторону, но тот резко отступил назад, развернулся и скрылся в переулке.

Я бросился за ним. Тяжёлая входная дверь с глухим стуком закрылась у меня перед носом, что отобрало несколько драгоценных мгновений. Оказавшись на улице, я посмотрел по сторонам и заметил подозреваемого бегущим в сторону площади сквозь увеличивающийся поток пешеходов. Его пропитанную морской солью куртку и гнездо немытых волос было ни с чем не спутать.

Я сорвался с места и побежал по мостовой, придерживая меч левой рукой. Горожане шли на ярмарку в прогулочном режиме и возмущённо охали, когда я проносился мимо них.

- Держи его! - кричал я, впрочем, безрезультатно.

Прибавив ходу, я тут же чуть не врезался в толстую даму в бесформенном зелёном платье, и даже потерял своего оппонента из виду, но вдруг его куртка снова мелькнула впереди. Он скрылся в побочном переулке, не добегая до площади.

Я ринулся вдогонку и, добравшись до поворота налево, увидел, как он исчезает за следующим.

- Стой, сволочь!

Двухэтажные дома стояли друг от друга на расстоянии, позволявшем разъехаться паре самоходных экипажей. Я нырнул в этот лабиринт с проворством лисы, дивясь, что мой организм вдруг перестал чувствовать боль, преследовавшую меня с самого момента пробуждения.

Ещё несколько пролётов беглец был на шаг впереди, но и я не отставал. В какой-то момент мне показалось, что его движения стали менее собранными, и вдруг он пропал. Словно сквозь землю провалился.

Я пробежал ещё дом вперёд, вернулся, сходил в другую сторону, лихорадочно озираясь по сторонам. Куда он мог деться? Устал и спрятался?

Вытащив меч из ножен, я направился к зданию, возле которого видел беглеца в последний раз. Это был двухэтажный бетонный дом на восемь квартир с общим подъездом и небольшим палисадником. В этом районе жили чиновники и их семьи. Непритязательное, но дорогое жильё.

Лестничный пролёт было видно снаружи через большое круглое окно, расположенное прямо по центру фасада ровно между этажами. На первый взгляд, там было тихо и пусто, словно во всём доме никого нет. Я подошёл к подъезду и открыл дверь левой рукой, держа меч наготове.

В этот самый момент что-то со свистом ударило меня в живот. Я пошатнулся и сделал шаг в сторону, уйдя с прохода и осмотрев себя. Из кожаного доспеха, прикрывающего меня спереди, торчал небольшой метательный нож. Он застрял в материале брони под углом и не достиг живота, но при желании, выпячив пузо, я мог бы коснуться лезвия изнутри.

Я выдернул нож из доспеха и машинально убрал его в поясную сумку.

- Сдавайся! - крикнул я, стоя сбоку от двери.

- Да пошёл ты на хрен! - прозвучал хриплый ответ. - Возьми меня, если сможешь, Артемиус!

Это прозвище вернуло меня во времена, когда голова моя была забита мыслями о всеобщей справедливости. Так я подписывал свои стихи и прозу, и так называли меня ближайшие соратники - Артемиус Муромский...

Так вот, значит, откуда я помню этот обречённый взгляд!

- Елисей? - спросил я. - Это ты?!

- Иди сюда и узнай свою смерть, крыса!

Я убрал меч в ножны, достал пистолет и встал, прижавшись к стене плечом. Затем резким движением головы заглянул внутрь и увидел, как мой враг убегает на второй этаж, скрывшись за лестничным пролётом.

- Стрелять буду! - предупредил я и, держа пистолет перед собой, пошёл за ним следом.

Стоило мне подняться по первому пролёту, как я услышал звук бьющегося стекла. Поднявшись выше, я понял, что беглец проломил окно в подъезде и выпрыгнул наружу. На полу были следы крови. Я решил не повторять его судьбы, спустился вниз и выбежал наружу, где вдруг понял свою ошибку.

Мне нужно было оставаться здесь и просить прохожих, чтобы они прислали подмогу, а я купился на его дешёвый понт!..

Проклиная свою самонадеянность, я вновь погнался за бандитом. Силы постепенно покидали меня. Елисей это был или нет, но прыти ему не занимать. Однако он был ранен, и, по видимому, вовсе не безобидно, поскольку теперь оставлял за собой кровавые следы.

- Вор! - закричал я ему вслед, не замедляя бег. - Лови вора! В кожаной куртке! Стой!

Он бежал в сторону площади по расширяющейся улице. Некоторые прохожие обратили внимание на погоню. Я не кричал "убийца", потому что это звучит страшно, а воров все вокруг ненавидят.

Что-то внутри меня ухмылялось, предвкушая, как жертва попадёт в лапы хищника. Он дичь, я охотник. Он жалок и слаб, а я вершина цепочки. Не это ли чувствуют маньяки-убийцы, преследуя своих жертв? Или же это прерогатива всех, кто в силу каких-либо причин играет роль догоняющего?

Так или иначе, это придало мне сил. У меня открылось второе дыхание. Ускорив свой бег, я быстро сокращал расстояние и кричал:

- Держи вора! Держи его!

Вдруг мой противник, пробегая мимо кучи мусора, не убранного ещё со вчерашнего дня, потерял равновесие и рухнул на землю. Падая, он вытащил перед собой руки и успел развернуться перед тем, как его тело коснулось земли.

Я неумолимо приближался. Позади беглеца начала собираться кучка зевак, перекрывших ему путь на площадь. Он попятился, вскочил на ноги и выхватил из чехла на поясе мачете, угрожая мне и остальным.

- Пошли прочь!

Гражданские начали разбегаться, кто куда.

Я понял, что не могу стрелять в такой неразберихе, поэтому убрал пистолет в кобуру и снова выхватил меч. Пробиваясь сквозь бегущих мне навстречу ополоумевших от ужаса прохожих, я в несколько решительных перебежек оказался возле своего оппонента. Он наконец-то понял, что удрать не выйдет, и принял бой, исторгнув из себя нечто похожее на боевой клич.

Я сбил его первую атаку, но оказалось, что враг затеял серию ударов. Провалившись влево, он тут же нанёс боковой удар, который я смог отбить только благодаря не таким уж бессмысленным теперь упражнениям. Третье колющее движение было направлено в сторону моей головы в надежде, что я рванусь в контратаку и сам наткнусь на клинок. Однако я, ожидая этого, легонько сбил его удар, сделал полшага назад и принял стойку.

- Сдавайся! - крикнул я. - У тебя нет шансов. Скоро придёт подмога! Мы в центре города! На что ты рассчитываешь?

- Мне нечего терять, Артемиус! - прохрипел в ответ Елисей. Несомненно это был он. Тот же пафос, тот же надлом. - Моя жизнь ни хрена не стоит! Иди и забери её, сторожевая псина! Ведь так и должно быть!

Он стукнул себя по груди свободным кулаком и снова бросился в атаку. Несколько рубящих ударов сверху заставили меня отступить, но мне удалось поймать его ритм и сбить их. Тогда Елисей попытался угостить меня кулаком в голову, но я подставил под удар шлем. Матерясь, он отскочил назад. Я не дал ему передышки и сам перешёл в наступление. У меня не было намерения его убивать, поэтому я старался повредить в первую очередь конечности, нанося рубящие удары и замахиваясь поочередно справа и слева. Две моих атаки не нашли своей цели, третья была сбита почти случайно, и тогда я изловчился ткнуть его ногой в пах. Бандит согнулся пополам и поймал сокрушительный удар по затылку ручкой моего меча. Он рухнул на пыльную мостовую бесполезным мешком с костями, потеряв сознание. Занавес.

Тяжело дыша, я убрал меч в ножны, вытащил из порезанных стеклом пальцев беглеца мачете и отбросил его подальше, после чего заломил ему руки сзади и сцепил их наручниками. Он начал подавать признаки жизни, и я наступил на его шею коленом, свободной рукой обыскав карманы. Нашлась некая бумага, фляга с каким-то лютым пойлом и небольшая склянка с зеленоватым порошком. Всё это я сразу же убрал в поясную сумку. Кажется, оружия у него больше нет.

Пот залил мне глаза, поэтому я снял шлем и положил его рядом. Вдруг кто-то коснулся моего плеча. Я вздрогнул ибо вспомнил, что мы с Елисеем здесь не одни. Обернувшись, я узрел обгоревшую лысину старого Жюля, склонившегося передо мной в почтительной позе.

- Я начинаю подумывать о карьере стража, молодой господин. Кажется, я помог тебе во второй раз! Надеюсь, что оплата твоя будет не менее щедрой!

Он поднял на меня свои мутные глаза и беззубо ухмыльнулся.

- Какая ещё оплата?! - возмутился я его наглости.

- Что же ты думаешь твой друг сам упал, пока бежал от тебя по этому переулку? Старый Жюль слышал, как ты кричал "лови вора", и поступил точно так, как ты и просил. Теперь твоя очередь оказать мне встречную услугу.

Я огляделся по сторонам в поисках поддержки.

- Этот нищий дурак говорит правду, - сказала пожилая женщина, торговавшая тыквенными семечками на углу. - Сомневаюсь в его добром намерении, но подножку бандюгану поставил он.

- Спасибо, добрая старая карга, - сказал Жюль. - А теперь помолчи, не мешай сержанту платить по счетам.

- Это я старая? - возмутилась горожанка. - Ты себя видел? Ставлю мешок вот этих семок, что ты начал бомжевать раньше, чем я потеряла невинность. Падла вонючая. Тьфу на тебя!

Жюль пожал плечами и переключил своё внимание на меня, наклонившись почти к самому моему лицу. Лохмотья едва прикрывали его срам, но ему было всё равно.

- Я ковырялся вот в этой мусорной куче, - сказал он. - И мог бы ковыряться в ней и дальше прямо сейчас. Но я решил помочь!..

- Получишь серебряную монету, если приведёшь сюда патруль! - сказал я, начиная сходить с ума от столь близкого соседства с этим индивидуумом. Женщина с семечками была права. Жюль жутко вонял.

- Готово, - сказал он и протянул перед собой руку ладонью вверх.

Я вытянул шею, осмотрелся и действительно увидел приближавшийся к нам патруль. Жюль улыбался всеми десятью зубами. Это были самые лёгкие деньги в его жизни.

Глава 7

По пути в Корпус Елисея вырвало. Наверное, сотрясение мозга. Что ж, я считал это разумной платой за попытку меня убить.

Патрульные помогли отконвоировать моего бывшего соратника прямо до камер предварительного заключения, где я оформил его как подозреваемого по делу Беорна, а также вменил ему вооружённое нападение на стража. Затем Елисея осмотрел врач, который вытащил из его ноги кусок стекла и зашил рану. Осмотрев голову пациента, он постановил, что удар по затылку был действительно хороший. Я поблагодарил его и поинтересовался общим состоянием задержанного.

- Жить будет, - заключил тот, погладив свою блестящую лысину, и я таким образом получил формальное разрешение продолжить следственные мероприятия. Шеф был очень чувствителен к соблюдению протоколов. "Правила написаны кровью!" - всегда говорил он. Я не кровожадный и не стремился написать кровью Елисея ещё пару правил. Но мне было необходимо поговорить с ним, причём как можно скорее. Если он и есть убийца, то сострадания его состояние вызывать не может. Если же нет, то всё равно нужно понять, на кого он работает. Кто знает, когда будет нанесён следующий удар? Не готовится ли прямо сейчас новое дерзкое убийство?

Перед тем, как приступить к допросу, я решил взглянуть на записку и показать спецам склянку с порошком, поэтому вышел из камеры, оставив прикованного к нарам Елисея приходить в себя.

Бумага оказалась списком вещей. Я пробежался по нему глазами. Встречалось разное, от марганцовки и зубного порошка до одежды и оружия. Перечень был довольно длинным, поэтому я отложил его доскональное изучение. Имело смысл сначала допросить Елисея.

Эксперты по веществам находились в этом же крыле, и скоро я был у них. В должности младшего сержанта мне не приходилось работать с этими людьми, поэтому я тут никого не знал, хотя и бывал в лаборатории с мелкими поручениями. Здесь же, в соседнем блоке находился морг и отдел судебной экспертизы. Большая часть персонала работала и там, и там.

Мне открыл до боли знакомый мужчина. Чуть позже я вспомнил, что он входил в группу спецов, забиравших тело Беорна. Это был невысокого роста человек с доброй хитрецой в глазах. Я представился, показал баночку с зельем и спросил, не может ли он помочь мне идентифицировать это загадочное вещество.

- Это ка́ту, - слёту сказал эксперт.

- Как?

- Порошок из листьев кату. Стимулятор. Недавно появился на рынке. Раньше все просто жевали листья.

- Допустим, - с недоверием сказал я. - А откуда вы знаете?

Он прищурился одним глазом.

- Гарантирую, сержант. Откройте.

- А вдруг там яд?

- Дайте сюда.

Он забрал у меня баночку и вытащил пробковую затычку из горлышка. Высыпав немного себе на ладонь, он внимательно рассмотрел зеленоватое вещество, взял чуть на палец, слизнул и пару раз почавкал.

- Ну, - сказал он, скривившись. - Что и требовалось доказать...

Эксперт сплюнул себе под ноги, растёр плевок ботинком и вернул мне склянку, предварительно её закрыв.

- Очень быстрая экспертиза, - заметил я.

- Не благодарите, сержант.

- Но откуда вы узнали про содержимое флакона до того, как вскрыли его?

- Ну..., - чуть замялся эксперт. - У этой субстанции всего один производитель, и он предпочитает стандартную тару. Я видел такие сто раз.

- И как зовут производителя? - спросил я.

- Некто Фёдор Платонов. Крупный фермер. У него закупаются все аптекари Альянса.

Знакомая фамилия... Не его ли сынок пытался прибрать к рукам ферму отца?

- А что оно делает, это кату?

- Притупляет боль, фокусирует внимание, придаёт сил и уверенности, помогает в общении...

- Звучит, как что-то хорошее, - заметил я.

- Как бы не так! - сказал эксперт. - Люди с него становятся дикие. Не спят по несколько суток и в итоге совершенно дуреют, делают всякие глупости. Я бы его запретил, честное слово! Не может организм постоянно брать в долг. Отдавать придётся в любом случае! Таково моё мнение, но дрянь становится всё популярнее...

Я поблагодарил его за помощь и побрёл обратно к Елисею, ловя себя на мысли, что не хочу туда идти. Этот человек стал для меня чем-то вроде машины времени. Занятно - чтобы попасть в будущее, я должен неизбежно вернуться в прошлое и окунуться в тот период, который я считал полностью завершённым. Ничто в этой жизни не проходит бесследно...

И тут я дошёл до той точки, когда мой собственный настрой напугал меня больше, чем то, что его вызвало. С чего я вдруг так распереживался? Нет ли более удобной жизненной позиции перед допросом столь важного фигуранта? У урсов есть поверье, будто наши поступки возвращаются в виде поступков других по отношению к нам. Не припомню, чтобы я пытался убить кого-то в последние годы. Исходя из этой логики, я вполне мог надеяться, что скоро придёт моя очередь возвращать поступки!

Я решительно отбросил сомнения, открыл дверь камеры и зашёл внутрь. Елисей сидел на нарах, опершись локтями о колени и склонив голову вниз. Верхнюю одежду у него забрали, так что он остался в одних трусах и грязной накидке, которую носил под курткой. На руках и ногах виднелись выцветшие татуировки - сплошь черепа, якоря, сабли, цветы, да ленточки с девизами. Грязная копна волос свисала по обе стороны головы и смешивалась с бородой, такой же густой и немытой. Серый свет из единственного окошка придавал этому образу трагичный вид.

Услышав скрип, он не шелохнулся. Я закрыл за собой дверь и встал напротив него.

- А ты горазд ударить по ближнему, Артемиус! - хрипло сказал он, глядя в пол.

Он, конечно, намекал на моего брата. Как непривычно встретить кого-то, кто знает так много о моём прошлом! Я не поддался на провокацию, но должен признать, что его укол достиг своей цели.

- Почему ты пытался убежать, а затем убить меня?

- А ты разве не хотел меня поймать? - спросил Елисей, подняв на меня свои карие глаза.

Красные прожилки на розоватой склере тянулись во все стороны от мутной радужки. Когда-то ясный и умный взгляд теперь был замылен. Его тело изношено, а голос уничтожен дымом, криками и алкоголем. Он выглядел так, будто ему сорок пять, хотя мы с ним одногодки. Неужели, такое вообще возможно?

- Хотел, - подтвердил я.

- Вот поэтому я и убегал, - сказал Елисей. - Я испугался за свою жизнь! Говорят, стража нынче особенно не церемонится.

Он оскалился, видимо, понимая, какую чепуху несёт, но попытка была неплохая.

- Эта хрень сработала бы, если бы тебя допрашивали жрецы, - осадил его я. - Можешь не надеяться соскочить. Ты пытался меня убить! Этого вполне достаточно, чтобы казнить тебя. На кого ты работаешь? Для кого делаешь покупки? Рассказывай чистосердечно, и я посмотрю, что можно сделать, чтобы тебя не расстреляли.

Елисей откинулся назад и опёрся спиной о стену, сложив сцепленные кандалами руки перед собой.

- Так вот, значит, какой ты стал?! - делано удивился он. - Добился власти, шавка? Я ни хрена тебе не скажу! Понял?

Закончив свою отповедь, он потеребил цепь, которой был прикован к нарам, и отвернулся от меня к окну.

Что там говорил эксперт про ка́ту? Помогает в общении? Хм. А не помочь ли немножко моему несговорчивому другу, подумал я, и достал из сумки склянку с порошком, отметив, как его глаза при этом округлились.

- Что это? - спросил я.

- ...лекарство, - соврал Елисей.

- Серьезно? Ты принимаешь лекарства? Болеешь?

- Да. У меня...мигрени.

- В таком случае, скорее прими своё лекарство, - предложил я, протягивая ему флакон с ка́ту. - Мы же не садисты какие-нибудь. Ты по-прежнему гражданин Альянса. До тех пор, пока тебя не казнят за попытку меня убить!

Елисей скривил злобную мину, вытащил пробку с характерным звуком, закинул голову кверху и дрожащими руками, скреплёнными цепью, высыпал какую-то часть содержимого склянки себе в рот.

- Убей меня на хрен прямо сейчас и дело с концом, - пожевав немного, сказал он. - Для тебя это будет лучше всего, поверь мне.

- Что ж, блеф - это в твоём репертуаре, - сказал я.

- Блеф? Ты думаешь, я боюсь смерти? - спросил Елисей. Он закрыл глаза и покачал головой, словно в экстазе, в котором, видимо, и пребывал благодаря "лекарству". - Трус среди нас только один - и это ты. Знаешь, почему ты здесь сидишь? Потому что Ярик тогда пошёл с нами, а ты остался дома писать свои стишки.

Он что, попытался меня пристыдить? Нет, это уже слишком! Я знаю, что должен уметь отделять личное от рабочего, но Елисей воспользовался средством, от которого моя кровь бурлит почти мгновенно. Этот хмырь с зелёными зубами, дегенерат и притворщик пытается меня пристыдить?

- С кем это, с вами? - уточнил я. - Не ты ли умолял судью принять во внимание тот факт, что ты "всего лишь стоял на стрёме"? И теперь ты хвастаешься передо мной тем же самым? Как ты смеешь ставить мне в укор то, что я не пошёл "с вами", когда ты сам первым дал показания против остальных?

- Не все обязаны были умирать тогда! - видно было, что этот аргумент он обдумывал множество раз. - Они попались и заплатили за это. Если бы мы все отдали свои жизни, то борьба оказалась бы напрасной!

- Как же ты жалок! - выплюнул из себя я. - Как всегда прикрываешь высокой целью своё приспособленчество. Ничего не изменилось...

- Кто бы говорил?! - совершенно очнувшись, прорычал Елисей. - Ты стал частью того, с чем мы боролись!

- А с чем мы боролись?

- С властью! - с жаром выпалил он, помолодев на глазах. - С теми, кто делает из людей то, чем стал я!

- Так это власть с тобой сделала, а не ты сам? - спросил я. - Интересный взгляд на проблему! Увы, ошибочный! С чьей властью ты воюешь теперь? Готов поспорить, что ты ввязан в схемы, которые питают местный олигархат. Пока ты играешь в народного мстителя, сильные мира сего твоими руками пытаются раздербанить Альянс по частным владениям. Мы в Корпусе пытаемся это остановить, но откуда тебе, уличной грязи, знать о таких вещах? Ты не жертва, Елисей. Ты шестёрка. И всегда ею был. Жалкий ублюдок, который совершенно потерял человеческое лицо - вот, кто ты есть. На твоих руках кровь невинных, и ты имеешь совесть толковать мне здесь о чести? Напомни, что мы делали с такими людьми в Братстве?

Слушая меня, Елисей сжимал и разжимал кулаки, производя своими путами нервирующий металлический лязг. Кажется, я нащупал правильное направление для беседы. Елисей всегда был идеалистом. Его главная проблема - патологическая склонность к самообману. Если я смогу убедить его, что мы находимся с одной стороны идеологических баррикад, то он запросто пойдёт на сотрудничество.

- Лично я никого не убивал в тот день! - выпалил наконец он.

Интересное уточнение, подумал я и спросил:

- Но ты считаешь, то Ярик поступил правильно, когда застрелил того мужчину?

- Стражника?

- Человека, - сказал я, но где-то в глубине души услышал голос Насти: "Сапие́нта!"

Елисей медлил с ответом, агрессивно выдувая воздух ноздрями.

- Он оказался не в том месте, не в то время! - сказал он вдруг неожиданно громко.

- Как и ты? - спросил я. - На кого ты работаешь, Елисей? Чей это список вещей? Я могу списать твою агрессию по отношению ко мне на предубеждение и личную неприязнь, но я не могу спустить тебе соучастие в убийствах. Если ты поможешь мне, то, быть может, останешься в живых.

- Я не помогал убивать! - заявил Елисей с жаром. - Я всего лишь курьер! Я не знал, что он сделает с медведем!

Бинго!

- Кто - он?! Говори! - нависнув над ним, потребовал я.

- Я не знаю! Мы общаемся при помощи птицы.

- Как это?

- Каждый день на квартиру в Общину прилетает птица. Обычный почтовый голубь. Иногда в тубусе на груди лежит послание с заданием. Я выполняю задание, оставляю закупку в тайнике и таким же образом получаю зарплату.

Какая интересная схема, подумал я. Полная анонимность между исполнителем и заказчиком. Мудро. Надо взять на вооружение.

- Но чья эта птица?

Елисей начал ломаться.

- Говори! - потребовал я. - Назад дороги нет!

Он глубоко вздохнул и снова задрал голову кверху, показав мне свою красную шею.

- Я задолжал денег, понятно? - сказал он, опуская бороду обратно на грудь. - Столько, сколько не зарабатывают.

- Каким образом?

- Делал ставки с опасными людьми, - пряча глаза, признался Елисей. - Мне казалось дело стопроцентное. А теперь... А теперь я в кармане у Лаврецких. Ношусь по всему альянсу, выполняя различные поручения, в надежде, что однажды мой долг будет зачтён. И всё это во имя благополучия моей сестры и племянника! Если я перестану выполнять приказы, то они пострадают, а этого я себе никогда не прощу. Поэтому лучше мне умереть здесь! Я достаточно причинил зла людям...

Так-так-так, подумал я. И снова на арене всплывают Лаврецкие. Так или иначе всё упиралось в них. Одного я не мог понять - зачем адвокату убийство Беорна, когда для достижения его финансовых и материальных целей ему было достаточно сорвать пьесу? Подобной избыточности, к тому же способной привлечь дополнительное внимание к истории с приватизацией Амфитеатра, от адвоката Лаврецкого ждать не приходилось. Этот тип всегда делал ровно столько, сколько нужно. Его участие в убийствах не имело никакого смысла, учитывая то, что он продолжал торговать с таласанцами, и юрискольнсульт был его партнёром.

Что до Елисея, то его история, признаюсь, меня тронула, хотя его склонность жалеть себя, откровенно говоря, раздражала. Теперь он сидит и почти что плачет... Лучше бы он думал о зле, которое причиняет людям, перед тем, как швырнуть в меня нож!

- Всё это не объясняет, почему ты от меня убежал.

- Ты крикнул "стой", - сказал Елисей.

- А можно уже перестать умничать? - попросил я. - Напоминаю, что я тебе не приятель. Ты знал, что тебе есть, что скрывать. Знал, что причастен к чему-то.

Елисей рассмеялся и тут же зажмурился от боли в затылке.

- Я живу такую жизнь..., - сказал он, отдышавшись, -...что, поверь мне, бежать есть, от чего. Но ты прав. Я знаю кое-что. Это я передавал записку для Беорна. Мне приказали переписать её своим почерком и уничтожить оригинал. И я знаю, к чему это привело. Поэтому и сбежал. Я понимаю, что, в случае чего, стану козлом отпущения.

- Послания, которые ты получал, они всегда были написаны одной рукой?

- Да, - сказал Елисей. - Но, надо сказать, в последнее время кое-что изменилось.

- Например?

- В списках стали появляться странные вещи. Что-то, что легко можно купить, выйдя в город. Обычно меня просили достать что-нибудь особенное, нужно было морочиться, дёргать людей. А тут пошла всякая требуха... Какая-то одежда, книги, оружие, духи, порошки... Я подумал, что это странно, но не стал заморачиваться. В конце концов, с этими людьми меньше знаешь, крепче спишь.

Я кивал ему и размышлял. Мне не казалось, что Елисей - тот, кого мы ищем. Было не похоже, что он врёт, учитывая дозу ка́ту, которую он всадил перед нашей беседой. Чёрт, да это настоящая сыворотка правды! Надо рассказать шефу про этот способ ведения допроса.

Что можно сделать сейчас? Первое, что приходит в голову - проследить птицу до места, откуда её присылают. Можно ставить деньги на то, что это будут владения Лаврецких, куда нас, конечно, никто не пустит без специального ордера на обыск, который может выдать только лично капитан городской стражи и только при условии наличия достаточных оснований. Какие основания считать достаточными - вопрос скорее риторический, но несомненно адвокатская Гильдия найдёт способ защитить частные владения своего крупнейшего покровителя и инвестора.

Тем не менее, если птица существует, то существует и таинственный заказчик. Лаврецкий это, или кто-то из его персонала - этот вопрос вторичен до тех пор, пока с Елисея не сняты подозрения.

- Во сколько прилетает птица? Куда? - внутренне расставив приоритеты, спросил я.

- Улица Спасения, дом два, квартира шесть, - уже безо всякого сопротивления ответил Елисей. - Каждый проклятый день в восемь вечера чёртов голубь прилетает и ждёт, пока его впустят - и только после этого сваливает.

- Так, - сказал я, решив подытожить нашу беседу. - Я проверю твою историю про птицу. Если ты не врёшь мне, то я сниму обвинение в нападении, но не в соучастии убийству.

- Надо думать, меня за это в два раза слабее казнят?

- Тебя не казнят только если будет доказано, что ты невиновен, - сказал я. - Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы опровергнуть твои слова. Если у меня не получится, что ж... Значит, ты говоришь правду.

- Что за долбанутый бред ты мне сейчас сказал?

- Это называется наука, Елисей, - ответил я и уже было развернулся к двери, но он встрепенулся всем телом и позвал меня:

- Артемиус! Моя сестра и племянник! Даша и Матвей! Помоги им. Пожалуйста..., - это слово далось ему с трудом. - Они живут там, на улице Спасения. Сегодня-завтра я должен доложить о работе и сделать закладку, иначе с ними может что-нибудь случиться... Защити их. Помоги уехать на другой остров, приставь к ним охрану... Сделай что-нибудь! Ты же страж!

Забавно. Ещё недавно я был для него шавкой и сторожевой псиной. Теперь же, когда Елисей впал в мою зависимость, он снова проявляет формализм. Я не стал упрекать его в этом, ведь я ошибся. Он всё же не окончательно потерял человеческое лицо. Ему важны эти люди.

- Я подумаю, что можно сделать, - сказал я и вышел из камеры, распорядившись кормить заключённого по расписанию.

В коридоре я разминулся с небольшой процессией. Несколько рядовых вели троих хулиганов в дальнюю камеру по приказу капитана. Шеф не стал применять к ним дополнительных карательных мер, поскольку те слили имя своего заказчика - одного из шестёрок ростовщика Штольца. Они сделали это, поскольку знали, что на них хотят повесить убийства фамильяров, произошедшие в день премьеры, и отдать таласанцам ради несправедливого суда, который позволит урегулировать назревающий международный конфликт. Однако за хулиганство им всё равно грозили общественные работы и серьезный штраф, который скорее всего придётся отрабатывать, устроившись подсобным рабочим в Корпусе. Лебядкин очень бережно относился к людскому ресурсу и всячески стимулировал использование труда заключённых во благо общества.

Время шло к обеду, суета в Корпусе набирала обороты, а у меня уже было такое впечатление, будто прошла целая вечность с тех пор, как я еле живой покинул жилище. Поэтому я отправился в пустующую караульную, чтобы принять душ и дать своим многострадальным конечностям хотя бы час отдыха. Сил писать рапорт о поимке и допросе Елисея категорически не было. Да чего уж там, у меня не было сил даже есть, а это говорило о многом.

К сожалению, всё это нисколько не интересовало окружающий мир. В тот самый момент, когда моя спина коснулась благословенной поверхности матраса, в дверь постучали, а затем в проходе показался Яннис. Его приплюснутая рожица выражала крайнюю обеспокоенность, а короткая блестящая шёрстка дрожала от волнения.

- Сержант Муромский! - сказал он, сильно картавя.

- Это несправедливо, - пробормотал я себе под нос.

- Дежурный по этажу сказал, что вы тут!

- Ну спасибо ему большое...

- Чен Чен просит вас навестить его!

- А почему он не придёт сам? - спросил я с плохо скрываемым раздражением.

- Ему стало дурно! - сказал Яннис извинительно. - Он без конца твердит что-то о Лаврецких. Говорит, что его отравили! Просит вас прийти и выслушать его на случай, если он не переживёт этот день!

- Всё так плохо?!

Яннис вздрогнул всем телом. Я не понял, что означает этот жест.

- Сейчас он в лазарете. Его смотрит ваш врач, - сказал он. - Температура почти под сорок! Если поднимется ещё на градус, то он может не выкарабкаться!

Моё раздражение как рукой сняло. Спешно одевшись во всё ещё грязную после драки форму, я последовал за Яннисом. Приходилось превозмогать. Хорошо хоть у меня в шкафчике хранился запасной хитон. При мысли о соприкосновении чистой кожи с мерзкой мокрой от пота тканью меня аж встряхнуло. Ну и чистюля же я порой!

Лазарет при Академии стражей, куда поступили Чен Чен и Яннис, находился на втором этаже с противоположной стороны двора. Мы зачем-то пошли в обход по узким коридорам Корпуса, собрав по пути все кабинеты, даже такие, о которых я слышал впервые. Мой проводник же, будучи в нашем заведении новичком, вёл себя так, будто прожил здесь всю жизнь. Видимо, ориентируется на запах, решил я. Интересно будет посмотреть на фамильяров в качестве ищеек. Раскрываемость может заметно улучшиться!

В лазарете пахло медицинскими травами и химикатами вперемешку с вонью немытых тел, крови и, как ни странно, табака. Большинство коек пустовало. Я здесь не бывал давно и удивился, обнаружив, что большой зал разделён на два помещения при помощи непрозрачной светлой ткани. В ближней ко входу части находились на содержании несколько человек: один рядовой, у которого не доставало правой кисти, младший сержант с проникающим ранением в живот, двое человек спали в дальнем углу, и ещё был какой-то болеющий желтухой старик, вероятно, отставной офицер.

Нас встретил тот самый врач, который не так давно зашивал Елисея.

- Что? - спросил он, приподняв левую бровь. - Опять?

Он был низкого роста, но повадка у него была, можно сказать, крупная. В каждом его движении чувствовались уверенность и компетентность.

- Нет, - сказал я, рассматривая своё отражение в его блестящей лысине. - Я пришёл к фамильяру по имени...

- Он здесь такой один. Пока что. Пойдём.

Врач пересёк лазарет, раздвинул руками ткань и нырнул в проход. Мы с Яннисом последовали за ним. Обстановка здесь ничем не отличалась от соседнего помещения.

- А зачем разделили зал? - спросил я.

- Зверолюд будем содержать отдельно. Такое требование личного состава.

- Кто отдал приказ, если не секрет?

- Начальство, - сказал врач. - Послушайте, сержант, не заставляйте меня отчитываться ещё и перед вами. Ваш чин не располагает к этому. Вот больной, давайте поговорим о нём, если хотите.

Сказав это, он приблизился к койке с Чен Ченом и указал на него рукой. Тот полусидел-полулежал на подушках, высунув язык. Вид у него был не столько больной, сколько ошарашенный. Хотя, что я могу знать о виде больного фамильяра?

Облизнувшись, Чен Чен вымолвил:

- Сержант! Спасибо, что пришли! Мне стало чуть лучше..., - и замолчал, тяжело дыша.

- Что с ним? - спросил я врача.

- Трудно сказать, - ответил он, пожав плечами. - Говорит, что его отравили вот этим.

Хозяин лазарета достал из кармана своей светлой накидки чёрный бархатный мешочек и высыпал на ладонь несколько белых шариков.

- Что это? - спросил я.

- Без понятия, - сказал доктор.

Он убрал шарики обратно в мешочек и передал его мне.

- Это лекарство, которое мне дал врач в поместье Лаврецких, - устало промолвил Чен Чен. - После медосмотра он объявил, что у меня какая-то болезнь. Там, понимаете? Внизу. Но ничего серьезного, если я буду принимать эти пилюли... Я съел чуть больше нужного, но совсем чуть-чуть! Это же лекарство! Оно не должно так влиять!

- Ну ты же сам сказал, что переборщил? - заметил я.

- Мне кажется, они травят нас чем-то! - неожиданно пылко сказал Чен Чен, подавшись вперёд. - Я видел такие же мешочки у других фамильяров в школе. Но никто не говорит, что это такое, как будто стесняются, что про них узнают что-то постыдное. Теперь я понимаю, почему! Кому захочется признаваться в таких болячках? Но это ещё не всё, сержант. Я слышал также, что некоторых внешне здоровых фамильяров оперируют на ферме Лаврецкого, чтобы якобы вырезать какой-то там отросток из кишечника. Здесь что-то нечисто! Артём! Вы же защитник зверолюда! Выясните, что там происходит, и мы получим шанс свергнуть Лаврецких!

- Похоже, что у вашего друга бред, - сказал лысый доктор, выслушав эту тираду. - Ему надо отдохнуть.

- Что?! - возмутился было Чен Чен, но стоило доктору положить ему руку на лоб, как он рухнул обратно на подушки, будто заколдованный.

- У него снова поднимается жар, - заключил медик. - Оставьте нас, пожалуйста. Мне надо работать.

Мы с Яннисом послушно покинули лазарет. Он молча разглядывал меня, ожидая вердикта.

- Что ты знаешь об этом лекарстве? - спросил его я, пока мы возвращались в сторону караульной.

- Увы, не больше, чем сказал Чен Чен, - сказал Яннис. - К счастью, я абсолютно здоров. Что до операции на кишечнике - действительно, подобные вещи происходят. Мне сделали такую, когда я был ещё совсем щенком. Говорят, я был слишком активный, непослушный, можно сказать, и это как-то связано с этим отростком. С тех пор я ни разу не посещал врача с серьёзными болячками.

- Интересно, - сказал я, разглядывая мешочек с загадочными белыми шариками. - Попробую отдать это одному знатоку лекарств. Посмотрим, что он скажет.

- Спасибо!

Яннис зачем-то проводил меня до са́мой караульной и ушёл, вновь рассыпавшись в благодарностях. Я зашёл внутрь и посмотрел на часы. До выступления шефа оставалось ещё чуть более часа. Этот день тянется так долго... Сон, к сожалению, совершенно пропал, поэтому, чтобы не тратить времени впустую, я решил вновь наведаться в гости к господину Шпинбергбоцену, чтобы расспросить его про содержимое мешочка Чен Чена. Как аптекарь, он должен был знать толк в таких вещах. К тому же, я хотел поговорить с ним ещё кое о чём.

Минуя толпу, собравшуюся на площади, я понял, почему шеф был с утра так серьёзен. Видимо, пока я занимался своими делами, настроения успели накалиться, и все ждали скорейшей развязки затеянной шефом реформы. Ранее стоявшие отдельными кучками фамильяры и урсы стали образовывать смешанные толпы. Среди гуляк можно было также встретить немало людей, в основном молодых. Я сразу узнал тех пацанов из общины Всеединства, которые носили красные повязки на плече. На почтительном расстоянии от них и от зверолюда ошивались лысые подростки похожие на выходцев из "Дитя Человеческого". Попадались здесь торговцы всякой мелочью, шаржисты, музыканты и вся обычная для подобных сборищ публика.

Насколько я мог судить, количество зверолюда желающего вступить в ряды стражей Симпана, превзошло все мыслимые ожидания. Шефу придётся нелегко, когда настанет время объявить, что только малая часть из тех, кто уже успел выразить неудовольствие своим прежним нанимателям, будет действительно принята в Академию, а затем и в Корпус.

Я внутренне пожелал ему удачи и нырнул на Зелёную улицу прочь от площадной суеты.

Через считанные минуты я был на месте. Услышав колокольчик, Витольд Шпинбергбоцен оторвался от чтения какой-то бумаги, приспустил очки на нос и взглянул на меня с неподдельным интересом.

- Ну как? - спросил он так, будто я только что вышел. - Догнали?

- Догнал, - сказал я.

Он опустил уголки губ вниз и кивнул, отложив бумагу в сторону.

- Рад слышать!

- Отчего же?

- Я всегда выступаю на стороне нашей доблестной стражи, сержант! - заверил меня аптекарь. Какой же дурацкий пучок волос у него на голове! - Если бы не господин Лебядкин и его бойцы, боюсь, наш город поглотил бы хаос.

- Но вы не против незаконных делишек своих клиентов?

- Не пойман – не вор! - разведя руками, сказал Шпинбергбоцен и перехватил инициативу. - Итак, раз вы разобрались с нашим общим знакомым, но всё равно вернулись, я полагаю, у вас есть какой-то вопрос?

Изворотливый, однако, подумал я, и, протянув ему "лекарство" Чен Чена, сказал:

- Мне нужно узнать, что это такое.

- А где вы это взяли, если не секрет? - спросил Витольд.

Он поковырялся в мешочке и положил на стол перед собой один единственный шарик из общей кучи.

- Его принимают некоторые фамильяры, - отвечал я. - Если переборщить - вызывает волны жара, перепады в настроении, паранойю. Говорят, что это лекарство для мочеполовой системы. Но есть подозрения, что это не совсем так.

- Какие познания в анатомии и медицине, сержант! - вбросил Витольд.

Я пропустил это замечание мимо ушей и продолжил:

- Фамильяр, который дал мне это, утверждает, что его это так называемое лекарство травит, а не лечит. Я хочу знать, что это, и почему этим кормят некоторых из них.

- Хорошо, а почему бы вам не пойти напрямую ко врачу, выписавшему эти пилюли? - справедливо поинтересовался Витольд.

Я аж примолк на мгновение, не в силах подобрать правильных слов, но быстро нашёлся:

- Какой же мне смысл брать экспертизу у подозреваемого?

Шпинбергбоцен опять одобрительно опустил уголки губ и кивнул несколько раз. Похоже, это было его любимое выражение лица.

- Вы правы, сержант - сказал он. - Об этом я не подумал. Что ж, именно таких пилюль я не встречал. Они, по правде говоря, похожи на что угодно, а фамильяр у меня гость не частый. Однако, я могу попробовать узнать состав химическими методами или хотя бы определить функцию вещества по косвенным признакам.

- Как это?

- Ну, - сказал Шпинбергбоцен и откинулся на спинку стула. - Изучить его влияние на мышей, например.

- У вас есть лабораторные мыши? - удивился я.

- Конечно, - нахмурившись, сказал Витольд. - При каждой уважающей себя аптеке есть виварий. Я же не хочу убить своих клиентов! А кроме того я содержу змей и некоторых насекомых, чтобы извлекать из них яды.

- Вы продаёте людям яды?!

- Я делаю лекарства из ядов, сержант. Это не одно и то же.

Я вынужден был согласиться.

- Любую химию следует испытывать на животных. Древние придумали это не зря, - заключил аптекарь.

- И сколько займет такое исследование? - поинтересовался я.

- А этого никто не знает, - ошарашил меня он. - Исследование начинается и кончается тогда, когда того захочет исследователь! Эффекты могут проявиться сразу, через месяц или никогда.

- И сколько это будет мне стоить?

- Серебряную в день.

Я присвистнул, но уже знал, что всё равно заплачу ему. В худшем случае мне осталось жить четыре с половиной дня, поэтому я предложил следующее:

- Я плачу пять серебряко́в вперёд и могу вернуться в течение пяти дней, спросить, что да как.

- По рукам, - сказал Витольд и забрал у меня серебро, после чего сразу же добавил: - Только бесплатно за это время будет всего один визит. В любой из дней. А вот дополнительные контакты по этой теме уже потребуют оплаты в ещё одну серебряную.

Это был откровенно низкий трюк. Оказалось, что Витольд Шпинбергбоцен – настоящая акула бизнеса. Мне не оставалось ничего, кроме как принять его условия.

- Раз уж вы ободрали меня как липку, - сказал я, - ответьте мне ещё на пару вопросов, если вас не затруднит.

- Лояльность клиентам – девиз этого заведения, сержант! - ответил Шпинбергбоцен, разглядывая моё серебро на свету.

- Что вы знаете про порошок ка́ту?

- У всех свои слабости, я всё понимаю, - кивая, сказал он. - Сколько вам надо?

- Я спросил не об этом.

- Тогда переформулируйте, - попросил Витольд.

- Вы сами его изготавливаете?

- Нет, я закупаю его у единственного поставщика - господина Платонова. Поставки согласованы с союзом агораномов через посредство гильдии адвокатов. Всё легально!

- В этом я не сомневался, - сказал я. - Мне интересно побольше узнать о фермах Фёдора Платонова. Вы много всего у него закупаете? Что именно, если не секрет?

- Регулярно, - ответил Витольд. - В основном травы, соки, экстракты и экзотические штучки растительного происхождения. Я использую всё это для изготовления лекарств и других препаратов.

- Но порошок ка́ту вы покупаете в готовом виде? - уточнил я.

- Именно так. Я не знаю рецептуры, - говоря это, Шпинбергбоцен сделал жест, обозначающий "не-могу-же-я-знать-всё". - Она выглядит не очень сложной, но мне гораздо дешевле брать готовый продукт, чем организовывать производство подобной сомнительной субстанции.

- А что-нибудь ещё из лекарств на его фермах производят?

- Есть несколько необычных составов, - сказал Витольд. - Тамошний химик большой специалист, однако его личность остаётся для меня загадкой. Все дела ведут торговые представители Лаврецких.

- А они здесь при чём? - я уже не удивлялся, слыша эту фамилию, когда дело касалось мутных делишек.

На лице аптекаря мелькнула тень презрения.

- В этом я с вами согласен! - выпалил он. - Они здесь совершенно не при чём, но именно их миньоны устраивают и заверяют большинство сделок между поставщиками и закупщиками. Эдакая паразитическая прокладка. Хотите купить материалы или топливо в среднем и большом количестве? Будьте любезны отстегнуть им процент. Вот только деньги эти пойдут не на улучшение инфраструктуры торговли или логистики - нет, этими терминами никто не оперирует столетиями! - тут Шпинбергбоцен не на шутку разошёлся, и перешёл на повышенный тон. - Эти деньги пойдут в карман тому, кто при помощи них возьмёт с вас ещё больше денег в следующем раунде, поскольку инфляцию, которую они же сами и стимулируют своими действиями, никто не отменял! При этом производственные мощности не растут. Видите ли, нельзя! У нас существуют реальные законы, сдерживающие рост среднего бизнеса! Вот такая вот абсурдная ситуация, в которой мы живём, сержант! Ещё какие-нибудь вопросы будут?!

Я смотрел на него и пытался понять этого человека, но не мог. Сначала он показался мне высокомерным нарциссом, затем мелькнули черты жадного дельца, а теперь он с жаром толкует мне о социальной справедливости. Тем не менее, все эти вещи уживались в нём в какой-то своей причудливой гармонии. Одно стало ясно наверняка – передо мной потенциальный союзник.

- Капитан Лебядкин ведёт кампанию против беззакония на улицах и в торговле, - сказал ему я.

- Я знаю, что делает господин Лебядкин, - ответил Шпинбергбоцен. Он уже успокоился и теперь сидел, сложив руки на животе. - Это может дорого ему стоить.

- Действительно? Но вы с ним согласны?

- Я согласен, что нужно что-то менять.

- Думаю, мы с вами поняли друг друга, - сказал я. - Узнайте, что делают эти пилюли, и возможно мы станем на один шаг ближе к переменам.

Витольд сконцентрировал всё своё внимание на маленьком белом шарике, лежащем на столе. Казалось, будто он пытается уничтожить его взглядом.

- Я сделаю, что смогу, - ответил он наконец.

Не знаю, почему, но это дело казалось мне невероятно важным. В таких вещах я предпочитаю слушать свою интуицию. В конце концов, пять серебряков – не столь большая цена за стратегический союз.

Попрощавшись с аптекарем я поспешил обратно к Корпусу, где уже вовсю кипели приготовления к выступлениям официальных лиц. Сцена - а именно, деревянный помост высотой полтора метра - возвышалась над площадью так, чтобы любому пришедшему было видно выступающих. По всему периметру на флагштоках развевались знамёна с нашей символикой, благо погода была ветреная. Задник оформили огромным куском тёмной ткани, на котором красовалась обведённая белой каймой алая эмблема Корпуса – скрещенные кинжал и пистолет. Снизу в изящную ленточку был вписан наш девиз: "Клянусь защищать мир!" Подол сцены был полностью скрыт от посторонних взглядов похожей по текстуре тканью, а саму её отделяли от людей невысокие заграждения, вдоль которых выстроился наш личный состав в новенькой форме. Вот, значит, для кого берегли остатки!

Ну что ж... Надо признать, что выглядело всё это достаточно эпично, даже несмотря на хмурое небо. В суете я и не заметил, что на самом деле вся площадь была украшена традиционными цветами корпуса - красным, коричневым и чёрным. Шеф не поскупился на достойного художника. С такими изображениями хотелось себя ассоциировать. Глядя на всё это я даже испытывал что-то вроде гордости за то, какой путь я в итоге избрал. Представляю, что могут испытывать на этот счёт более романтично настроенные личности. Геральдика всегда была важнейшей частью группового сознания, и Лебядкин, то ли интуитивно, то ли в силу опыта, отдал этому должное при подготовке к мероприятиям. Шеф вообще создавал впечатление человека, который в точности знает, что он делает.

В отличие от меня. Если честно, я к этому моменту уже совершенно расклеился, но служба есть служба, поэтому ваш покорный слуга оказался позади сцены вовремя. До главного входа в Корпус от непрозрачного задника оставалось ещё метров пятнадцать. В этом пространстве хранился реквизит и куча всякого хлама. Шеф стоял на крыльце и разговаривал с кем-то из важных людей, поэтому я встал на каменной лестнице неподалёку от них, ожидая, пока меня заметят. Попрощавшись со своим собеседником крепким рукопожатием, Лебядкин подозвал меня к себе.

- Что у тебя? - жёстко спросил он. - Чёртов выход задерживается! Говори, пока есть время.

Сквозь тяжелую ткань задника сцены до нас доносились приглушенные голоса толпы. Их ожидания висели в воздухе подобно дождю, который вскоре обещало городу серое небо.

- Убийца работает на Лаврецких, - сказал я. - У меня есть свидетель, написавший письмо Беорну по указке убийцы.

- Это он тебе сам сказал?

- Я напишу рапорт чуть позже, капитан, - пообещал я.

- Да неужели? - делано впечатлился он.

Видно было, что мысли его заняты вовсе не этим.

- Капитан, я прошу выписать ордер на обыск владений Лаврецкого! - потребовал я. - Всё указывает на него.

- Нет, - коротко ответил Лебядкин.

- Но мы знаем, что Илюша заказал убийства фамильяров, и молчим! - возмутился я. - Мы знаем, что Лаврецкий помогает отобрать Амфитеатр у города, и тоже молчим! А теперь мы знаем, что кто-то из его шестёрок был последним, кто видел Беорна в живых! И об этом мы тоже промолчим? Давайте уже придём к нему и...

- ...посмотрим только на то, что они нам покажут, - закончил за меня Лебядкин. - Ты ни хрена не понимаешь в этой ситуации, Муромский. Если я ударю сейчас, то Лаврецкий попробует выставить меня узурпатором или идиотом - что он и без того делает при помощи бумажной продукции производства господина Дудочника. Ты имел честь видеться с ним с утра. А уже к обеду они наладили выпуск таких вот пасквилей.

Капитан протянул мне листовку с карикатурой. На ней был нарисован он сам, рубящий топором сук, на котором сидит. Надпись над картиной гласила: "Капитан-Болван!"

- Но когда мы сможем сделать свой ход? - недоумевал я. - Убийца не дремлет! Мы так и будем сидеть и ждать, пока он заберёт чью-то ещё жизнь?

Капитан сделал полшага вперёд и, встав ко мне вплотную, сказал:

- Пора расставить приоритеты, Артём. Ты больше не можешь просто быть стражем. Я уже говорил тебе – ты по уши в этом дерьме. Ты не можешь ничего требовать, не можешь спасти всех и уж точно не сможешь выйти чистеньким. Это больше не какая-то понятная игра по правилам, не карьерная лестница. Забудь про режиссёра! Сейчас ты должен убедить капитанов в своей доброй воле, а мне нужно увериться, что наши союзники действительно находятся на нашей стороне. И только потом мы сможем действовать. Нельзя бить, пока кулак не сжат по-настоящему крепко! Если ударим сейчас, то погибнем сами и тогда уж точно не сможем никого защитить. Ты это понимаешь, Муромский?

В тот самый момент, когда я открыл рот, чтобы ответить, прогремел оглушительный взрыв. Такого я не ощущал никогда в своей жизни. Время словно замерло. Глухой удар сотряс землю, и я почувствовал, как вибрация пробежала по моим ногам, заставив сердце замереть в груди. Пыль и обломки взметнулись в воздух. Я инстинктивно наклонился, укрываясь за каменными поручнями. Взрывная волна прокатилась по мне, заставляя зажмуриться от нестерпимого потока света и звука. Открыв глаза, я заметил, как кусок металла вырвался из облака пыли и, со свистом рассекая воздух, вонзился прямо в плечо капитана. Тот издал хриплый звук и рухнул на землю.

Я замер, не веря своим глазам.

- Капитан! - закричал я, бросившись к нему.

Его лицо исказилось от боли. Он попытался подняться на локтях, и я увидел кровь, сочащуюся из раны. Сердце в моей груди заколотилось чаще.

- Держитесь! Я вас вытащу! - крикнул я, прикрывая его собой.

Толпа за сценой взревела в панике. Крики людей и вой зверолюда смешались с треском разрушающегося дерева и грохотом падающих предметов. Некоторые бросились в стороны, другие же остались на месте, не понимая, что происходит. Я чувствовал, что действовать нужно быстро и в несколько движений оттащил капитана за каменный выступ, где помог ему усесться.

- Отвали, со мной всё в порядке! - сказал он, оправившись от первого шока. - Просто царапина! Иди и выясни, что происходит! Организуй эвакуацию! Пошёл!

- Зажмите рану! - крикнул я напоследок и под брань капитана бросился к краю сцены, стараясь не споткнуться о щепки и обломки.

Вокруг царил хаос: люди, фамильяры и урсы метались в разные стороны, кто-то падал, кто-то пытался помочь другим подняться. Задник сцены был разорван, а место взрыва превратилось в большую чёрную яму среди развалин. Я насчитал множество погибших, на первый взгляд не меньше двадцати. Все, кто был перед сценой попали под основной удар. Тем, кто стоял по бокам, пришлось чуть полегче.

Я окрикнул нескольких рядовых, отделавшихся лёгким испугом, и приказал им искать наших, чтобы организовать спасательные работы. Дым рассеивался, горожане по большей части разбежались с площади, и за всем этим остывающим шумом я услышал вдруг странные серии глухих щелчков, доносящиеся со стороны Корпуса. Взлетев по лестнице, я увидел, как капитана собирают в охапку несколько бойцов. Они явно собирались отнести его внутрь, в лазарет.

- Подождите! - крикнул я, достал пистолет и, обогнав их, оказался у главного входа.

Щелчки становились громче. Иногда они звучали так часто, что сливались в непрерывный треск – т-р-р-р!!! При каждом таком звуке мне почему-то хотелось моргать.

Открыв тяжёлую входную дверь, я попал прямиком в королевство ужаса. Среди битого стекла лежали тела пятерых стражей. Я узнал троих из них, и в моей груди будто разверзлась чёрная яма. Ноги и руки вдруг стали ватными, а биение сердца начало ощущаться где-то в животе. Я оторвал взгляд от своих мёртвых товарищей и увидел на стенах и мебели, повсюду, куда ни посмотри - пулевые отверстия. По крайней мере, они напоминали пулевые. Их количество внушало ужас. Мой двухзарядник показался мне бесполезной игрушкой.

Снова раздались хлопки и какие-то крики. Из-за особенностей архитектуры Корпуса, понять, откуда исходит звук, было почти невозможно. Где они? На втором этаже?

Нагнувшись, я прокрался через фойе к стойке дежурного, также изрядно пострадавшей, присел на колено и прислушался. Фойе занимало оба этажа. Метрах в семи справа и слева от меня находились две лестницы, ведущие наверх.

Звуки приближались, и напряжение росло с каждой секундой. Бессонная ночь и все прочие неурядицы, словно сговорившись, напомнили о себе одновременно и ударили по моему организму скачком давления. В висках застучало, а вспотевшая ладонь едва удерживала пистолет.

Вдруг я увидел какое-то движение на втором этаже. Чуть подавшись назад, я попробовал заглянуть на площадку, нависающую надо мной, и заметил там знакомое лицо. Это был Марат. Он выглядел испуганным, что на его обычно героической физиономии смотрелось обескураживающе неуместно. Гусейнов специально привлёк моё внимание ради одного единственного жеста – приложенного к губам указательного пальца. Он просил меня, нет, он молил заткнуться и не двигаться.

И тут до меня дошло, что кроме нас с ним здесь до сих пор почему-то никого нет. Неужели все просто разбежались?

Голоса усиливались, и я наконец определил, что они исходят с обратной стороны стойки. Там находился вход в камеры предварительного заключения. Я затаился, держа пистолет наготове, но чувствуя себя при этом мышью, выбежавшей на открытое поле. И что дёрнуло меня пойти сюда? Долг? Самоуверенность? Думать об этом было поздно.

Услышав громкий топот, я сразу вслед за этим разобрал слова:

- Иди-ка посмотри там, животное!

Эти сволочи находились в каких-то десяти метрах от стойки. Единственное, что сдерживает их от того, чтобы убить меня - несколько непрозрачных слоёв дерева. Я слушал их неровное дыхание, как оно отражается от стен и заполняет фойе кровожадным азартом, и старался ни о чём не думать.

- Чисто! - закричал кто-то издалека

- Чисто! - вторил ему напарник.

- Куда вы нас тащите? - раздался молодой взволнованный голос.

- Заткнись! - последовал ответ. - Пошли!

То, что произошло дальше будет трудно описать. Я помню лишь последовательность изображений. Сначала надо мной возник человек в чёрном. Его лицо было скрыто серой тряпичной маской, а руки сжимали нечто очень похожее на ружьё. Чтобы направить на него пистолет, мне пришлось бы развернуться всем корпусом. Без шансов.

На мгновение наши глаза встретились, и я узрел в них свой смертный приговор. Это был взгляд человека, который убивает ради удовольствия. Я закрыл глаза, приняв неизбежное одним решительным выдохом. Какую-то бесконечно малую долю секунды я, наверное, и был мёртв, но вдруг меня разбудил короткий возглас, словно пришедший из другой вселенной:

- Нет!

Человек в чёрном мельком взглянул наверх, и этого времени мне хватило, чтобы чуть развернуться и выстрелить. Отдача болезненно ударила в основание запястья, но цель была достигнута. Раненый в бок боец отступил на шаг назад. Его левая рука отпустила оружие, и я успел нажать на второй спусковой крючок – на сей раз из более удобного положения. Пуля попала ему в грудь. Его отбросило ударом, и он начал стрелять, не целясь. Первая очередь ушла в стойку дежурного слева от меня, разрывая в щепки то, что от неё осталось. Звук был такой громкий, что было больно ушам. Подчиняясь исключительно бессознательному, я метнулся в обратную сторону к лестнице, теряя из вида своего противника. В этот момент раздались новые выстрелы справа, но я успел распластаться по полу прежде, чем пули пронзили меня насквозь. Два громких хлопка сверху оборвали серию, выпущенную мне в спину, и в фойе раздался вопль:

- Он мёртв! Беречь патроны! Пошли-пошли!

Кажется, они решили бросить своего и предпочли уйти. Я лежал на бетонном полу в пыли́ и ще́пе, сжимая в руке ставший бесполезным пистолет, и пытался смириться с собственным бессилием. Мне не оставалось ничего, кроме как ждать, пока они уйдут, и пытаться унять бешеный ритм своего сердца. Только когда звуки совершенно стихли, я позволил себе встать и осмотреться.

При взгляде на трупы, я поблагодарил судьбу за то, что не присоединился к ним. Понятно, почему не нашлось других желающих повоевать с этими ребятами. Подобной мощи просто нечего противопоставить. Первая же очередь расставила всё по своим местам. Подумать только, рабочее автоматическое оружие... Приручённая смерть. Сила, способная забрать десятки жизней за считанные секунды! Разное можно услышать о находках времён зарождения Альянса, и бо́льшая часть этих слухов – чушь. Но сегодня ночью я собственными глазами видел похожий прибор в неплохом состоянии в бомбоубежище. А сколько таких бомбоубежищ по Альянсу? И у кого ещё есть такое оружие? Очевидно, что в дальнейшем оно сыграет ключевую роль. Готовы ли мы ответить симметрично? И главное, кому?

Я подошёл к трупу нападавшего и ногой отодвинул от него автомат – так вроде назывались эти штуки до Коллапса. Кто вообще мог осуществить такое нападение? Неужели, хасановцы? Уж больно похожа экипировка, можно сказать, идентична...

Если это так, то следовало признать, что мы в полной заднице.

- Сержант! - услышал я негромкий полушёпот.

Это был Марат. Он по-прежнему был наверху. Я развернулся к нему и со всей искренностью сказал:

- Спасибо, Марат! Ты спас мне жизнь!

- Я промахнулся, - сказал он, пожав плечами.

- Ты его отвлёк!

- Это да, но..., - ответил он. - Спрячьтесь, сержант! Вдруг они вернутся?!

- Я так не думаю, - сказал я. - Свой улов они унесли.

- А что там за грохот был снаружи?!

- Капитан! - воскликнул я и ринулся к дверям, но они открылись сами собой.

В проходе появились Бацев и Поляков. Оба держали пистолеты наготове. За ними толпились наши коллеги.

- Бросай оружие! - закричал кто-то из них.

- Бросай пороть чушь! - огрызнулся я. - Где капитан?!

- Эвакуирован в госпиталь! - ответил кто-то после неловкой паузы.

- Бегом внутрь! Соберите раненых!

Повернувшись к ним спиной, я вернулся в фойе и осмотрел автомат. Похоже, убийца полностью разрядил боезапас. Я одолжил у двоих убитых офицеров их оружие и запасные патроны, оставив свой пистолет на полу. Бойцы Корпуса, зашедшие внутрь, пытались отойти от шока.

- Ма-а-ать моя женщина... Что здесь произошло? - спросил кто-то из них.

- Вооруженное вторжение! - сказал я. - Не стойте студнем! Проверьте камеры предварительного заключения. Ищите раненых!

Началось какое-то шевеление. Марат сбежал ко мне по лестнице и тоже вооружился.

- Надо бы их проследить, - сказал я. - Бацев! Поляков! Вы за нами.

- Ты ненормальный, - в восхищении сообщил мне Марат.

Мы кивнули другу другу и пошли искать путь, которым эти ублюдки проникли внутрь. Сделать это оказалось не трудно, поскольку они всю дорогу несли с собой хаос и разрушение. На входе в правое крыло мы обнаружили ещё двоих убитых. Оба были одеты в кадетскую форму. Даже если бы они и хотели, всё равно ничего не могли бы сделать. Их расстреляли в упор, как скот, не зная пощады. От осознания этого внутри у меня всё забурлило, словно моя душа превратилась в кипящий суп, который вот вот выплеснется из тела. Я не мог представить себе, чтобы человек сделал такое, оставаясь в своём уме. Чёртовы психи!

Так, двигаясь по следам проникновения мелкими перебежками и копя злость, мы оказались во внутреннем дворике. Картина, открывшаяся нам, ужасала. Из восьми человек, найденных здесь, только трое были ранены, и те притворялись мёртвыми до тех пор, пока не убедились, что мы свои. Всех остальных смерть застала врасплох. Лишь вековечный дуб, растущий посреди Корпуса, словно и не заметил произошедшего.

Я отослал Бацева назад, чтобы он позвал на помощь.

- Куда они пошли?! - спросил я трясущегося в поту кадета, которому отстрелило несколько пальцев на правой на руке.

- Помогите! Помогите, пожалуйста! - только и смог выдавить из себя он.

- Они зашли с псарни! - срывающимся голосом крикнул мне рядовой, раненый в голень. - Позовите медика, сержант, умоляю! Очень больно!

- Уже позвал! - рявкнул в ответ я.

И вдруг словно духи предков воззвали к моей натуре и потребовали от меня действия. Нечто большее, чем я сам, поднялось внутри и расправило крылья. Оно хотело объединить своё племя и внушить ему уверенность.

- Какова наша клятва?! - услышал я свой собственный голос, подчиняясь этому иррациональному импульсу.

Ребята переглянулись. Раненый рядовой надул щёки и чуть ли не заплакал.

- ...клянусь защищать мир! - сказал Марат негромко.

- Не слышу! - подзадорил их я, пьянея от охватившего меня куража.

- Клянусь защищать мир!!! - крикнули все, кто присутствовал, включая меня.

- Помощь в пути, - пообещал я пострадавшим и направился в сторону псарни. - Поляков! Гусейнов! За мной!

Дверь была открыта нараспашку. Я с замиранием сердца заглянул внутрь, но не обнаружил ожидаемой кровавой бани. Пройдя внутрь, я постучал в одну из комнат для передержки, откуда доносился приглушённый собачий лай.

- Стража! - крикнул я, стараясь держаться подальше от входа. - Откройте!

- Открыто! - ответил голос Пети-Саши.

Я потянул ручку на себя, и вдруг дверь ударила меня прямо в лицо. Обалдело отступив назад, я увидел того самого пса, что привёл меня сначала к Беорну, а потом и к Елисею, (что бы там ни говорил об этом Петя-Саша). Он радостно гавкнул, подбежал ко мне и попытался поставить на меня передние лапы. Я присел на колено и почесал ему за ухом. Хоть у кого-то сегодня дела пошли на лад. Пора бы дать ему кличку, что ли...

Эту мысль прервал показавшийся из-за двери испуганный до чёртиков Петя-Саша.

- Он-ни ушли? - спросил он, заикаясь. - Гд-де К-касторыч?

Никогда не видел, чтобы он заикался.

- Не знаю, - сказал я. - Но ты лучше уходи. И собаку забери. Кто-то ещё кроме вас тут был?

- Нет, - ответил он. - Н-наши все были на площади. Или н-на обеде. Кто как.

- Всё, иди, - сказал я. - Не мешай.

Мы пропустили его вместе с собакой назад и двинулись дальше по коридору во внешний дворик псарни. К счастью, нападавшие оказались милосердны к братьям нашим меньшим, и никто из питомцев псарни не пострадал. Собаки сходили с ума в своих вольерах, им было страшно, но все они были в полном здравии. Чего, к сожалению, нельзя было сказать о Касторыче. Его хладный труп лежал в луже крови посреди полосы препятствий. На теле кинолога я насчитал как минимум три ранения. Каждое из них было фатальным само по себе. У меня возникло такое ощущение, что его добили. От этой идеи мне стало не по себе. Буквально несколько минут назад я и сам был на волоске от смерти, и мысли о том, что было бы, случись всё чуть иначе, теперь, наверное, навсегда останутся со мной. Но пока что им нельзя давать хода.

Я изучил местность на предмет чего-нибудь необычного, и заметил, что с одной из бетонных стен псарни свисает три одинаковых каната. Через минуту мы втроём карабкались по ним. Марат пришёл к финишу первым, и это его чуть не погубило. Стоило ему показать голову над карнизом, как на относительном удалении раздался уже знакомый нам треск, и через секунду пули с сухим шлепком врезались в стену неподалёку. Испугавшись, Марат отпустил было руки и чуть не упал, но всё-таки успел схватиться за канат.

- Ну? Видел их? - спросил я.

- Нет, - сказал Марат. - Ни хрена себе, дальность! Сколько была задержка между звуком и попаданием? Секунда? Полторы? Да он пальнул метров с пятиста!

Не удовлетворившись его ответом, я попробовал исследовать вопрос самостоятельно, внемля, разумеется, опыту коллеги. Едва мои глаза выглянули наружу, я понял, в чём наша проблема. Дорога всё время поднималась наверх. Она проходила мимо псарни, поворачивала налево и там наверху впадала в другую дорогу, которая уже вела прочь из города. До определенного момента мы будем у них как на ладони, а после убийцы смогут попасть в любую дикую гавань острова.

Это фиаско. Корпус Стражей - защитников этого мира - был публично побит и унижен на своей же территории.

- Отставить погоню, - сказал я, с трудом приняв очевидное. - Нам их не поймать.

Глава 8

Вы когда-нибудь спрашивали себя, в чём смысл жизни? Если да, то вы бывали в самой глубокой западне, которую только может предложить философия. Во-первых, чьей жизни? Вашей? Нашей с вами? Жизни, в целом? Или имеется ввиду вся вселенная и некий глобальный космический смысл? Во-вторых, смысл по определению может быть только у сознательной деятельности. Всякий смысл, который существует, был рождён в человеческой голове. Объективный же мир находится за её пределами и, увы, движим неразрешимыми противоречиями. Это было одним из первых открытий, завершивших период моей бунтарской юности.

Какой может быть смысл в том, что сегодня умерло столько народу? У всех у них были цели, мечты, планы, надежды, друзья, родственники... Многие вели или старались вести вполне осмысленную жизнь.

А теперь их не стало. Погасли целые вселенные со своими центрами в виде их разумов... Можно много высоких пассажей придумать, пытаясь как-то почтить их добрые имена, но всё это их не вернёт. Если в глобальном масштабе у нашего мира и есть смысл, то сегодня его точно убавилось.

Почти весь состав нашей гвардии занимался разбором завалов. К нам присоединилось большое количество волонтёров, особенно из числа фамильяров. Были здесь и урсы, но они не кучковались, поэтому их присутствие не бросалось в глаза. За полтора часа мы отыскали всех раненых и параллельно организовали полевой госпиталь прямо там, на площади. Горожане несли из дома ненужные матрасы, тряпки, чистую воду в глиняной посуде, еду, спирт для обеззараживания и даже какие-то лекарства. Впереди нас ждала куда менее приятная работа. Среди погибших числилось немало стражей - наших товарищей и коллег. Их тела пока пришлось оставить, чтобы уделить время живым.

Небо хмурилось серыми красками, готовое оплакать мёртвых. Настроения приобретали стихийный характер. Первый шок сменился гневом, когда от бессилия народ начал сочинять, что следует сделать с убийцами. Потом всё же пришло осознание, что они успешно скрылись с добычей, и на лагерь, несмотря на все усилия добрых граждан, опустилась глубочайшая хтонь.

Что до меня, то я был настолько истощён физически и эмоционально, что, казалось, разучился чувствовать. Тысячи мелочей, из которых была собрана ясная картина реальности, вдруг стала просто тысячью мелочей. Некоторое время я помогал, чем мог, и смотрел на происходящее глазами пришлого человека, словно ничего этого не может быть. Где-то на задворках моего сознания всё это время хлопала крыльями птица, о которой говорил Елисей. Я ещё не знал, как прослежу её, но начал прикидывать идеи, и в голове чуть прояснилось. Возникло ощущение, что где-то я читал об этом...

А потом появился капитан. Он уверенно шагал через завалы, и по возможности благодарил пришедших за помощь. Его левая рука лежала в повязке, что придавало его воинственному образу абсолютно законченный вид. С ним в качестве охраны и подкрепления шли стражи из общины Всеединства, где, как выяснилось, сегодня тоже проходит какое-то мероприятие, наверняка устроенное, только чтобы украсть у нас публику. Капитан продрался сквозь хаос, царивший перед сценой, и поинтересовался у медиков состоянием некоторых раненых. Услышав неутешительный ответ, он выругался.

К тому моменту мы уже почти закончили с оказанием первой помощи выжившим. Некоторых, к сожалению, не удалось спасти. От бессилия было обиднее всего. Мы стражи... Мы должны защищать этот мир. Но как спастись от такого оружия? Страх поселился в сердце каждого, кто увидел его в действии сегодня. Я и сам боялся.

- Стражи Симпана! - возвестил капитан в рупор, перекрикивая голоса десятков людей. Чтобы его было слышно, он забрался на деревянный стол, откуда и продолжил свою речь. - То, что случилось сегодня не может быть прощено! Враг нанёс свой удар слишком поздно, в день, когда мы, наконец, решили объединиться. И, хотя зло, которое сотворили эти животные, - он выделил это слово, - пугает своими масштабами, вместе мы сможем наказать тех, кто это сделал! Не дайте себя запугать!

- Но кто это сделал?! - задался справедливым вопросом один из сержантов.

Капитан хотел что-то сказать, но его перебил звук горна, донесшийся с другого конца площади.

- Хасановцы! - закричал кто-то вдалеке.

На площади началось шевеление. Капитан спрыгнул на землю. Стражи инстинктивно потянулись к нему и сформировали живой щит. Я разместился в первом ряду. Зеваки разбежались или попрятались, но нашлись и те, кто остался неподвижен, пребывая то ли в апатии, то ли в бреду.

Вдалеке ударил гром; пошёл теплый мелкий дождь. Отряд из пятнадцати хасановцев показался из-за завалов и временных построек полевого госпиталя. Некоторые из них несли в руках точно такое же оружие, которое использовали нападавшие. Они не целились в нас, но пальцы их были поставлены на спусковые крючки. Я почувствовал, как сжалось моё сердце, как и сердца моих товарищей. Неужели нас расстреляют на глазах у изумлённой публики?..

Не было смысла бежать, как не было смысла стоять на месте и ждать своей смерти. Я достал пистолет и направил его на хасановцев; остальные последовали моему примеру. Наши гости ответили симметрично. Мне захотелось что-то крикнуть перед тем, как в нас начнут стрелять, но вдруг я почувствовал, как что-то с силой пнуло меня в плечо. Это был капитан. Он растолкал нас своими могучими локтями, будто не замечая ранения, и вышел навстречу головорезам Али Хасана со словами:

- Если вы несёте нам смерть, то дайте сказать последнее слово!

Они молча продолжили движение. Кто-то сзади меня нервно заёрзал. Я обернулся и, заметив Марата, зачем-то подмигнул ему. Тот в ответ рассеянно хихикнул.

Наконец один из хасановцев вскинул левую руку, и отряд остановился метрах в десяти от нас.

- Мы предлагаем тебе защиту, капитан! - сказал он.

Я сразу же узнал его голос. За последнее время я встретил этого человека трижды, но до сих пор ничего приятного о нём сказать не мог. Вряд ли мы бы подружились в повседневной жизни.

- И от кого же вы нас будете защищать? - спросил капитан.

- От тех, кто способен на подобное, - сказал хасановец, окидывая взглядом разруху, царящую вокруг. - Али Хасан выражает соболезнования Корпусу Стражей Симпана и предлагает оставить здесь в качестве поддержки нескольких наших бойцов, вооруженных вот этим, - он поднял автомат выше. - Взамен он просит повременить с приёмом зверолюда в ряды Корпуса, чтобы не накалять обстановку.

Взгляды метнулись на капитана. Фамильяры, попрятавшиеся по периметру площади и жаждущие сплетен, навострили уши. Что он выберет? Как оправдается?

- А если я не соглашусь с этим условием, что тогда? - спросил он.

- Тогда мы уйдем, чтобы доложить Хасану о твоём решении, и вы останетесь беззащитны перед врагом.

Повисло молчание, в котором стало слышно мелкую морось дождя. Капитан несколько раз вдохнул и выдохнул.

- Вы в курсе, что нападавшие были одеты как вы? - спросил он.

Хасановцы переглянулись, но ничего не сказали, ожидая продолжения мысли. Лебядкин не заставил себя ждать:

- И теперь вы приходите сюда и требуете отмены решения, во время чествования которого произошло нападение. Знаете, как это выглядит?

Хасановец перенёс вес тела на другую ногу, бряцнув амуницией.

- Как шантаж? - предположил он.

- Вот именно.

- Однако это были не мы.

- Докажи́те! - потребовал капитан.

- Али Хасан не должен ничего доказывать, - сказал боец. - Он равноправный капитан. Стали бы мы предлагать помощь, если бы хотели вашей смерти? Пока что мы имеем ваши слова против наших. Нет никаких оснований считать, что на вас напали наши соратники. Мы союзники Корпуса. Ты бросаешься обвинениями, которые могут дорого вам стоить!

Меня взбесила эта риторика. То, что делали хасановцы, не могло быть актом чистого альтруизма, иначе этот разговор вёлся бы за закрытыми дверями. Их предложение было выдвинуто публично с одной единственной целью - хасановцы рассчитывали на мгновенный социальный эффект. Всё, что сказано здесь и сейчас станет правдой в глазах тех, кто это услышит, вне зависимости от того, является оно истиной или нет. Но, в конце-то концов, у нас имелось нечто получше слов - вещественные доказательства.

- Капитан! - крикнул я. - Мы с Маратом достали одного из них! Он лежит там, в фойе.

- Я промахнулся..., - буркнул себе под нос Марат.

Странно, во время потасовки мне показалось, что именно его выстрелы оборвали автоматную очередь, но я решил не заострять на этом внимания. Иногда драку помнишь не совсем так, как было на самом деле.

- Ну пошли посмотрим на него вместе, - сказал капитан.

Пока мы перемещались к месту недавней перестрелки, я думал о требовании хасановцев. С каждым шагом мне становилось яснее, что они не могли оказаться организаторами нападения. Во-первых, сбежавшие знали о том, что один из них остался лежать здесь, но новоприбывших хасановцев это, казалось, удивило. Во-вторых, если только у них есть такое оружие, то что мешает Али Хасану устроить государственный переворот и захватить всю власть в Альянсе? Если он этого не делает, а наоборот, предлагает союз одной из фракций, следовательно он знает, что кто-то из игроков способен ему противостоять.

Конечно, он действует в своих интересах и использует ситуацию для продвижения собственной повестки. А заключается она в защите человечества от посягательств со стороны других видов, иными словами, в гуманизме. Али Хасан не мог позитивно отнестись к решению шефа о приёме в Корпус урсов и фамильяров. С другой стороны, он никогда не утверждал, что тех или других следует истреблять. Его позиция сводилась к тому, что зверолюд должен попробовать удачи в создании собственного общества где-нибудь на Большой Земле, коль скоро они не восприимчивы к Хвори, истребившей старое человечество.

Во всяком случае, Хасан и Лебядкин были согласны в одном – Таласия должна существовать отдельно от сухопутной части Альянса. Возможно, у них было разное видение будущего, но их ближайшие цели вполне совпадали. Это было ещё одной причиной, по которой я решил для себя, что хасановцы не имели никакого отношения к нападению.

Мы подошли к зданию Корпуса, и капитан распорядился, чтобы часть сопровождения осталась снаружи. Хасановцы поступили так же, и мы зашли внутрь группой из десяти человек. Погибших в перестрелке стражей уже отнесли в морг. Я распорядился не трогать труп убийцы, поэтому он остался там, где я его и оставил. Мы приблизились к нему, пиная осколки и щепки под ногами. Он лежал на боку, сложив ноги в неестественном положении. На его лице по-прежнему была надета серая маска, такая же как у хасановцев.

- Скоты́! - сказал их старший. - Ну-ка, давайте посмотрим на его рожу.

Хасановец нагнулся, развернул труп на спину и одним резким движением сорвал ткань с его головы. Марат аж вскрикнул от удивления, увидев то, что было скрыто ею - вместо каких-либо черт лица перед нами возникло изуродованное жуткими шрамами месиво, давным-давно зажившее и после этого изуродованное вновь неоднократно. Вместо губ у него были рваные полоски разной длины, едва прикрывавшие полусгнившие зубы. Через всю правую щёку тянулся шов, будто специально сделанный, чтобы нанести увечье, а не избавить от него. Нос также не остался цел: одна ноздря была удалена, а вторая порвана. И самое странное в этом всём было, пожалуй, вытатуированное на его лбу слово "РАБ".

- Не наш, - сказал хасановец после длительного молчания, которым закончилось это зловещее разоблачение. - У нас запрещены татуировки...

Кто-то из его товарищей фыркнул.

- Тихо! - приказал он. - В общем, точно не наш. Я лично знаю всех бойцов. Ручаюсь.

Капитан перевёл взгляд с трупа на меня, с меня на хасановцев и сказал:

- Я тебе верю. Но предложение Али Хасана я всё равно отвергаю – по двум причинам. Во-первых, хоть у вас и есть оружие, я ни за что не поверю, что у вас или у них, да у кого-либо вообще есть достаточное количество патронов. Нападавшие вели беспорядочную стрельбу, пытаясь убедить нас в своей бесконечной огневой мощи, но это блеф. И вы, и я знаем, что патроны - невозобновляемый ресурс. Поэтому они будут использовать их только тогда, когда ситуация накалится до предела. Своих целей они достигли, поэтому ожидать скорого повторения демарша вряд ли стоит. К тому же, теперь и у нас есть один экземпляр. Мы усилим обычные меры безопасности, этого должно быть достаточно..., - капитан помолчал, убеждаясь, что договорил мысль до конца. - Во-вторых, я не позволю моим стражам выглядеть тряпками, нуждающимися в защите. Вы у меня в гостях, так что проявите должное уважение. Если Али Хасан хочет предложить мне какую-либо сделку, то он знает, где меня искать. Мои двери для него всегда открыты. Мы уважаем ваше желание помочь. Но, увы, наша дружба не настолько прочна, чтобы мы смели просить вас выполнять нашу работу. Может быть, личный разговор с вашим капитаном что-то и изменит в этом отношении, но пока мне вам больше сказать нечего. Поэтому сейчас я прошу вас освободить помещение и дать нам вести расследование самостоятельно.

Хасановец перемялся с ноги на ногу, вздохнул, и покачав головой, ответил:

- Хозяин - барин, капитан. Хозяин - барин...

Только он собрался идти, как массивная деревянная дверь со скрипом открылась. Внутрь зашёл один из наших бойцов, а сразу вслед за ним шагал никто иной, как мой родной отец. Он был одет в чёрные бархатные штаны и мокрую льняную рубашку. Завидев меня, он радостно помахал рукой и, придерживая сумку, висящую на плече, поспешил ко мне, чтобы поздороваться.

- Тёмыч! - сказал он и схватил меня за плечи. Его седые волосы были мокрыми от дождя. - Живой?!

Я не понял, был ли это вопрос или просто точное наблюдение, поэтому ответил коротким кивком. На более рьяное выражение чувств не оставалось сил.

- Всё в порядке, - сказал я, освобождаясь от его рук. - Рад тебя видеть!

- Он убил одного из нападавших, - сказал Лебядкин, косясь на хасановцев.

Я внутренне поблагодарил шефа за это напоминание. В конце концов, Али Хасан был одним из тех, кто решит мою судьбу на Суде Кенгуру. Неприятно это признавать, но вся эта ужасная ситуация вполне может сыграть в мою пользу.

- Я горжусь тобой, сын! - сказал отец и переключился на капитана. - Михаил Геннадьевич! Вижу, что тебя потрепало! Кто мог устроить такое?

- До свадьбы заживёт, - отмахнулся капитан и указал на труп здоровой рукой. - Знакомая тебе физиономия?

Отец схватился рукой за лямку и чуть наклонил голову, чтобы получше разглядеть кашу, которую из себя представляло лицо убийцы.

- Господи! Артём! Что ты с ним сделал?

Хасановцы рассмеялись в голос. Мне вся эта юмореска начала казаться абсурдом. Юмор - хороший способ снять напряжение, но не когда необходимо принимать правильные решения.

- Это не смешно, - сказал я. - Мы чуть не погибли!

- Остынь, пацан, - сказал хасановец.

- Старший сержант, - поправил его я.

- Муромский младший, - бросил в ответ он. - Не нужно мне здесь щеголять субординацией, паря. Ты хорошо дрался, а теперь помолчи, пока не сказал лишнего. Усёк?

Я усёк.

- Что ж, давайте обыщем его, - предложил вдруг мой отец. - Может у него есть какие-нибудь татуировки или шрамы, которые расскажут о нём побольше?

- Этим займутся специалисты, - сказал шеф и обратился к старшему хасановцу. - Мы будем держать вас в курсе. Моё приглашение остаётся в силе.

Они достаточно тепло попрощались, и спецназ покинул помещение. Капитан отдал необходимые распоряжения и пригласил нас с отцом в свой кабинет. Мы переглянулись, одновременно пожали плечами и последовали за ним.

Оказавшись за закрытыми дверями в спартанском минимализме своей обители, шеф дал волю эмоциям.

- Дерьмо! - крикнул он, ударив здоровой рукой по столу. - Мы их накажем!

- Ты уж прости, Михаил Геннадьевич, но как ты собрался их наказывать, если не секрет? - спросил мой отец. - У тебя есть автоматы? Гранаты? Мины? Что там ещё могло гипотетически дожить до наших времён? Зачем ты вообще отпустил хасановцев?

- Я объяснил, зачем, - ответил шеф. - Или ты не слышал? Или ты не понял?

- Да нет, просто думал, может быть есть какие-то скрытые мотивы?

- У нас нет времени на скрытые мотивы! Штольцы объявили нам войну! Враг ждёт, что мы окопаемся и в страхе неминуемой расправы отдадим власть любому, кто предложит нам помощь. Желательно тому, кто не станет им мешать. Но мы не подарим им этого удовольствия! Вместо этого мы ударим словом и начнём действовать открыто. Ты принёс текст?

- Текст? - переспросил отец и сразу же спохватился. - Текст! Конечно!

Он вытащил из сумки лист бумаги, на котором аккуратным почерком были выведены некие параграфы и, протягивая его капитану, с придыханием сказал:

- Конституция Республики Сухопутных Народов!

Лебядкин пробежался глазами по бумаге и сказал, отдавая документ мне:

- На. Если есть, что возразить, говори сейчас.

Я удивился подобной чести.

- Но при чём здесь моё мнение, капитан?

- При том, что ты станешь первым стражем, присягнувшим на верность новой Конституции, - объявил шеф. - Что автоматически сделает тебя моим прямым подзащитным. Так что заткнись, сядь и читай!

Оставалось подчиниться.

Как я уже упоминал в разговоре с шефом, мой отец был вполне способен на интеллектуальное насилие, поэтому изначально я был настроен скептически. Однако после первого прочтения одностраничного манифеста, в котором в шести коротких пунктах с пронзительной ясностью формулировались главные принципы новой Республики, у меня осталось вполне приятное послевкусие; а уже после второго я сказал этому тексту "да".

Деловой язык новой конституции был практически безупречен. Подобные документы не пишут в одиночку, и я сообразил, что у меня в руках плод работы целой коллаборации, готовой вступить в большую игру. Быть может, я смотрел на Священный Грааль современного права! До сих пор ещё ни разу мне не доводилось держать в руках юридической бумаги, в которой никто не пытался запутать мысль, чтобы оставить лазейки для нарушений; напротив, Конституция, представленная иллюминатами была создана людьми, которые устали от противоречий и хотели разрешить особенно наболевшие из них раз и навсегда.

В первую очередь она концентрировалась на понятии гражданства, как на государствообразующем, и устанавливала для граждан различные социальные гарантии, вроде доступа к образованию и медицине, в то же время, стимулируя их к участию в общественной жизни при помощи учреждения этих же структур. Отдельно упоминалось, что гражданами нового государства смогут стать только представители сухопутных народов. В то же время Республика формулировала устойчивое развитие, как главный вектор государственной деятельности, что в неявной форме подразумевало развитие промышленности и скорую попытку экспедиции на большую землю.

Последнее было также частью повестки Али Хасана. Сомневаюсь, чтобы он согласился уравнять урсов, фамильяров и людей в гражданском отношении; но, чтобы сбагрить зверолюд на континент, ему как минимум потребуется доставить их туда. Таким образом, вопрос не в том, предаст ли он шефа, а в том, когда он это сделает.

Политика же Семей мне была не очень понятна. Оставалось постановить, что такой вещи попросту не существует; каждый тянет одеяло на себя, и из этого рождается некое неконтролируемое коллективное движение, не затухающее только потому что живые существа отказываются подыхать просто так. Они что, не понимают, что их ждёт, если Али Хасан возьмёт дело в свои руки? Наше счастье, что он до сих пор не стремился стать тираном, но нельзя сказать, что лидер гуманистов не был честолюбив. Эта идея вызвала у меня стойкое ощущение, что впереди нас неизбежно ждёт ещё более страшное кровопролитие, которое решит судьбу Альянса, а возможно и всей разумной жизни на Земле. Из двух альтернатив власти Семей, я определенно голосовал бы за план Лебядкина – при всей его амбициозности. Оставалось лишь надеяться, что шеф знает, на какие рычаги жать в этой партии, и мы пройдём по узкой тропе наилучших из плохих возможностей.

Пока я размышлял обо всём этом, капитан что-то писал. Отец сидел у окна во двор и делал вид, что не следит за моей реакцией. Без сомнения, он уже знал, что случится дальше.

Я принял решение.

- Я с вами, - сказал я, нарушая тишину.

Капитан отложил перо и посмотрел на меня исподлобья. Впервые в его тяжёлом взгляде я прочитал признаки одобрения.

- Встань.

Я подчинился, и Лебядкин, гремя стулом, встал вместе со мной.

- Подними правую руку.

Я поднял.

- Скажи: "Клянусь в верности Республике!"

Я сделал в точности, как он просил, и теперь стоял с поднятой рукой, вопросительно глядя на капитана.

- Текст клятвы доработаем, - после неловкой паузы сказал он. - Нарекаю тебя первым Стражем Республики и дарую тебе звание младшего лейтенанта.

Почему-то я не испытал на этот счёт ровным счётом никаких чувств, и, наверное, по мне это было видно, поскольку капитан продолжил:

- Не благодари. Для всех остальных ты пока что старший сержант. И опусти уже руку. Наша главная работа впереди. Во время своего путешествия ты должен будешь передать копии Конституции и кое-какие письма нужным людям.

- Моего путешествия? - переспросил я. - Вы говорили, что мы поедем на Парос вместе?

- Я должен остаться здесь, чтобы разобраться с последствиями нападения, - сказал шеф. - Увы, тебе придётся убеждать капитанов в своей доброй воле самостоятельно. Со своей стороны могу предложить рекомендательное письмо.

От письма я, конечно, не отказался, но скажу честно, что у меня несколько поубавилось энтузиазма в связи с предстоящими встречами. Я больше не мог рассчитывать на железобетонную харизму шефа и должен был как-то убедить всех этих людей, половину из которых я никогда в жизни не видел, проголосовать за меня на Суде Кенгуру.

Видя моё смятение, отец встал с подоконника и сказал:

- Всё будет нормально. Я продумал твой маршрут до мелочей! Завтра с утра ты отправишься на Парос вместе с господином Гусейновым...

- Отец Марата? - уточнил я.

- Да. Он приближённый главного казначея Альянса. Рамиль будет возвращаться на Парос, а ты выступишь в качестве его телохранителя. Там ты должен будешь встретиться с капитаном Минаевым. Нам он в аудиенции отказывает, но не принять подсудимого не имеет права. Приготовься к неприятному разговору и ни на что не рассчитывай. Тем не менее, документы и письмо ему обязательно передай и понаблюдай за ним, попробуй узнать, что у него на уме. После этого встретишься с нашими агентами среди местного Всеединства. Связной выйдет на тебя через господина Гусейнова. Потом отправляйся на Ми́конос, - при упоминании родного острова я вздрогнул. Отец понимающе кивнул. - Да, капитан Хрипунов выступает на стороне Лаврецких и по-прежнему тесно связан со Штольцами. Увы, это ещё один безнадёжный и даже опасный вариант. Не будь ты под юрисдикцией Суда Кенгуру, тебя вполне могли бы убить за то, что ты им передашь. Однако ты в некотором смысле неприкосновенен, и мы просто обязаны использовать эту возможность, чтобы бросить свои требования на стол. Лучшего случая может не представиться, - отец дал мне секунду на осмысление этой идеи. Насколько я понял своим воспалённым мозгом, для меня это означало как нечто плохое, так и нечто хорошее. - Когда закончишь с Хрипуновым, нужно будет заскочить в Академию. Нынешний ректор Артур Глебович - достойный человек. Он рассматривает перспективу создания отдельных факультетов для фамильяров и урсов. Правда, рассматривает долго и неохотно. Тут для него тоже есть письмо. После встречи с ним тебе будет удобно добираться до Андроса, - говоря это отец начал загибать пальцы, всякий раз, когда упоминал нового человека. - Капитан Бурлак, как известно, человек непредсказуемый, и от него можно ожидать, чего угодно. Когда будешь разговаривать с ним, не дай ему повода прицепиться к словам... Я серьёзно, следи за языком, Тёмыч! Он может создать тебе кучу проблем на ровном месте. Далее... По нашим данным, капитан Кирсанов сейчас гостит у Бурлака в честь недельного турнира, поэтому на Ти́нос тебе ехать не придётся. То же самое касается Си́роса - мы с капитаном держим связь с Али Хасаном по своим каналам. Поэтому в последнюю очередь тебе останется заехать к Ивану Федоровичу Ефремову на Архолос. Это наш человек, и визит к нему был бы чистой формальностью, но мне нужно, чтобы ты забрал у него отчёт о проделанной работе. Я не могу доверить это кому-то ещё..., - помолчав, отец почесал подбородок и добавил. - Ну вроде бы всё!

- Звучит, как что-то простое! - отшутился я, испытыв вдруг один из самых беспощадных приступов голода в жизни. Словно мой желудок обрёл собственную волю, и первым его решением стало отключение мозга. Я почувствовал, что совершенно отупел, и видимо, был не одинок в осознании этого факта.

- Я подробно зафиксировал весь твой путь, адреса и имена в отдельной бумаге..., - с сочувствием глядя на меня, заверил отец. - И подписал все необходимые пакеты документов.

Я кивнул.

- Груз получишь с утра перед тем, как отправиться в порт, - сказал капитан, подытоживая. - Вопросы есть?

Хорошо, что хоть не попросил повторить приказ!

За сегодняшний день я пережил столько, сколько некоторые не переживают за всю жизнь. И, видимо, моя способность к здравомыслию всё-таки дала течь, поскольку, восстав против инстинкта самосохранения, из моего рта вдруг выпрыгнула не дававшая мне покоя идея:

- Шеф, давайте проследим птицу!

Предложение это было принято без большого энтузиазма, но в итоге капитан согласился меня выслушать.

Подавив тянущее чувство в животе, я попросил достать карту Симпа́на. Мой план предполагал участие как минимум десятерых бойцов, каждый из которых будет вооружён подзорной трубой и сигнальными огнями. Я старался излагать мысль как можно проще, в первую очередь, чтобы самому не запутаться.

- В восемь вечера птица прилетает сюда, на улицу Спасения, - сказал я, указывая пальцем на точку в районе общины Всеединства. - Дальше у неё не так уж много вариантов, если так подумать. В море ей ходу нет. Либо она летит в город или через город в район фамильяров и далее в лес, к урсам. Либо движется наверх к гелиоконцентратору, Горе и частным фермам. Мы можем разбить стражей на группы и расставить их на определённых позициях. Четверо бойцов на самых высоких точках с разных сторон скоординируют операцию при помощи флажков, которые будут означать разные стороны света. Они укажут направление поиска тем, кто потерял птицу из вида. Пусть зелёный цвет означает, что птица замечена. Красный - что пусто. Так, по цепочке мы сможем вести её достаточно далеко. Кто знает, вдруг она приведёт нас прямо к Лаврецким?

- Звучит чересчур оптимистично, - сказал шеф. - Даже если и приведёт, то что? Мы это уже обсуждали...

- Михаил Геннадич! - вклинился вдруг в обсуждение мой отец. - Вдруг парень прав? Пускай попробует.

Капитан поморщился и сказал:

- Перед тем, как привлекать личный состав к этой авантюре, я бы рекомендовал тебе удостовериться, что птица вообще существует. Это раз. Два - ребята сегодня не в состоянии для новых приключений. И ты не в состоянии. У тебя важная миссия! Тебе нужно привести себя в порядок и явиться сюда к семи утра в полном здравии.

- Но убийца...

- Если история с птицей окажется правдой, то мы снарядим Марата для выполнения твоего плана, - отрезал шеф. - Иди на улицу Спасения и разнюхай там всё, а затем отправляйся домой. Завтра доложишь. Повтори приказ!

- Идти на улицу Спасения и явиться с докладом с утра, - сказал я.

- Вольно!

Я отдал честь, пожал руку отцу и покинул кабинет шефа, устремившись к выходу. Пересекая фойе, я отметил, что труп убийцы уже унесли, а рабочие собирают новую стойку дежурного. Не сомневаюсь, что шеф постарается сделать так, чтобы к утру ничто не напоминало о нападении.

Дождь закончился. Гонимый нарастающим чувством голода, я вышел на террасу, где к своему удивлению обнаружил, что младший состав выстроился в плотную шеренгу перед главным входом. Протиснувшись вперёд, я увидел руководившего ими Марата, а внизу – толпу фамильяров, собравшихся у лестницы, на том месте, где шеф получил своё ранение. Их было около тридцати, может чуть больше и выглядели они возбуждённо.

- Что здесь происходит? - поинтересовался я.

- Не знаю, - сказал Марат. - Пришли только что и чего-то ждут. Разгонять не берёмся.

Кто-то из фамильяров услышал наш разговор, и скоро все они, навострив уши, смотрели на нас. Те, кто оказался сзади, попытались прорваться поближе; но когда свои же их не пустили, они встали с боков и таким образом полностью перекрыли лестницу, преградив мне путь к самой важной субстанции в жизни - к еде.

Признаюсь, первой моей реакцией была агрессия, но на мгновение отвоевав у желудка каплю здравого рассудка, я обратил внимание, что все они носят повязку на левой руке, совсем как капитан. Ни у кого из них не было видно серьёзных ран, поэтому я предположил, что это был такой символический жест.

- Сержант Муромский! - услышал я знакомый голос Янниса и сразу же приметил его в толпе себе подобных.

Фамильяр коснулся правой рукой своего левого плеча и вскинул её в приветственном салюте. Остальные повторили за ним, издав подобие боевого клича. Некоторые мои коллеги положили руки на рукоятки мечей.

Яннис сделал уверенный шаг нам навстречу и сказал громким и ясным голосом:

- Мы, Тайное Общество Свободных Фамильяров, пришли выразить свою преданность Корпусу Стражей Симпана! Впервые человек пролил кровь за нашего брата! И мы отплатим вам тем же! Нас много! У каждого из стоящих здесь есть друзья, которые последуют за нами. Примите же нас в свои ряды, или оставьте здесь, чтобы хозяева прикончили нас - ибо мы больше не станем им служить!

Закончив свою пламенную речь, Яннис топнул ногой и снова салютовал. Его картавость уже не звучала так комично. Фамильяры одобрительно заверещали. "Тайное Общество? После подобного бенефиса им придётся подумать о сокращении названия!", - подумалось мне, но я оставил эту шутку при себе. Не стал я также рассказывать, что капитан получил ранение вовсе не из-за них, а потому что мешал захвату Амфитеатра Штольцами. В конце концов, выводы зависят от того, с какого момента начать рассказывать эту историю. Если взглянуть на события более широко, то к нападению, конечно, привела общая политика шефа, включавшая в себя в том числе и поддержку фамильяров. Но для подобных тонкостей момент был неподходящий. Эти создания пришли, чтобы примкнуть к нам, и мы должны будем их принять. В отличие от хасановцев они не предлагали помощь, а просили её.

- Я позову капитана, - сказал Марат и скрылся в здании Корпуса.

Фамильяры продолжали галдеть, и стража выглядела несколько потерянной. Никто не хотел очередного кровопролития на ровном месте, но напряжение росло.

- Ну и денёк!

- Теперь будем отбиваться от их хозяев?..

- Всё под контролем, бойцы! - соврал я. - Не надо болтать. Эй, вы! - крикнул я фамильярам. - Перестаньте шуметь и ждите капитана молча! Проявите уважение к погибшим!

Фамильяры выполнили приказ с маниакальной демонстративностью: они встали по стойке "смирно" и закрыли рты свободной конечностью. Это несколько развеселило и успокоило стражей. Наступила тишина. Прошла минута, за ней вторая. Наши гости не двигались, сжимая свои челюсти руками. Мне начало казаться, что на меня косо смотрят. Наконец двери открылись, и из них, скрипя сапогами, вышел в гордом одиночестве капитан.

- Почему всё ещё здесь?! - спросил он меня первым делом, но слова его потонули в возгласе, который одновременно издали фамильяры при его появлении.

"Пошёл отсюда!" - проговорил он мне одними губами, и я, не долго думая, сбежал вниз по лестнице навстречу зверолюду. Яннис попытался меня остановить, чтобы что-то сказать, но я махнул ему рукой, жестом попросил их расступиться и покинул террасу Корпуса раньше, чем снова услышал голос шефа.

Из-за дождя под ногами было грязно. На площади царили серость и уныние. Полевой госпиталь частично разобрали, но несколько крупных палаток пока оставили. Рядом с ними на лавочках и прямо на земле лежало большое количество цветов. Похоже, внутри находились тела погибших...

Я покинул агору с тяжёлым сердцем и пустой душой. Набив желудок первым попавшимся по пути жареным мясом и не получив от еды никакого удовольствия, я взял заряженный самоходный экипаж у ближайшей караульной и поехал на улицу Спасения по узкой грязной дороге. Мысли мои блуждали в голове безо всякого лейтмотива. Любые попытки думать о чём-то одном проваливались. В конце концов я подчинился автоматизму и каким-то образом оказался на стоянке при въезде в Общину. Дальше придётся идти пешком.

По адресу, который дал мне Елисей, я обнаружил двухэтажное общежитие на двадцать семей. Дома́ на улице Спасения стояли плотной застройкой и безо всякого порядка, поэтому мне пришлось поблуждать. Здесь в квартирах площадью двадцать четыре квадратных метра обитали те, над кем решила посмеяться судьба. В каждом таком помещении было по две разделённых деревянной перегородкой комнаты. Также жильцам был доступен общий туалет и душевая на первом этаже. Кухня и подобие обеденной комнаты находились на втором, хотя обычно в таких местах жильцы едят у себя в комнате. Поднимаясь по лестнице, я слышал, как хлопают двери - местные уже знали, что пришёл стражник. Вероятно, каждому из них было что скрывать.

Я нашёл нужную квартиру и постучался в дверь.

- Лёш, ты? - услышал я звонкий женский голос. - Чего так долго?

Щёлкнул шпингалет и дверь с силой открылась наружу, угодив мне по лбу. Шлем смягчил удар, но не сделал его менее неожиданным. Я отступил на полшага назад и встретился глазами с хозяйкой. Даша - так её звали. Мгновенно определив мой статус, и, видимо, не сочтя его подобающим, она попробовала захлопнуть дверь. Я успел подставить ногу, о чём тут же пожалел из-за острой боли, пронзившей мизинец. Раздался крик, который, не будь он таким высоким, был бы вполне уместен с моей стороны. Женщина сделала несколько шагов внутрь своей бедно обставленной коморки с единственным окном, всё время продолжая кричать. Я распахнул дверь пошире, и мне показалось, что с увеличением проёма пропорционально выросла и громкость её вопля. Из соседней комнаты выбежал пацан лет восьми. Расплакавшись, он подбежал к хозяйке, схватился за полы её длинной юбки и закричал:

- Не забирай у меня маму!

Однажды меня отправили помогать Пете-Саше на псарню, и мне так там понравилось, что я стал наведываться к нему время от времени. Поначалу я не очень понимал зверей, но за непринуждённой беседой я узнал от нашего кинолога много всего такого, что оказалось применимо и к людям. Одним из таких озарений было то, что животные выполняют определённые действия с надеждой на ожидаемый результат. И если результат не наступает, то зверь зачастую впадает в ступор. Даша хотела скандала. Поэтому я не стал разжигать пожар её истерики, а вместо этого сделал шаг внутрь, закрыл за собой дверь, снял шлем и молча встал, наблюдая за тем, как она потихоньку остывает. Пацан, одетый в грубый хитон, наконец отпустил юбку и теперь просто смотрел на меня с недоверием.

- Вы закончили? - поинтересовался я.

- А я ещё не начинала! - едко бросила мне хозяйка. Ей было чуть за тридцать, но видно, что, не взирая на трудную жизнь, она смогла сохранить всю свою природную бойкость. - Вообще-то стража имеет право обыскивать дома́ только если было чепэ! У нас в общине никакого чепэ не было, я точно знаю! Это у вас там, в центре чёрт-те что творится. Вот и иди в центр, ищи убийц! А я напишу жалобу в наш приход! Понятно?! Нет полицейскому беспределу!!!

- Нет полицейскому беспеределу! - тонюсеньким сопрано повторил пацан.

Она специально говорила очень громко, чтобы слышали соседи, и я из чистой вредности включился в эту игру.

- Старший сержант Муромский, городская стража Симпана! - представился я. - Ваш брат Елисей обвиняется в соучастии в убийстве и вооружённом нападеннии на стражу! Сегодня утром он пытался убить меня на глазах у свидетелей, поэтому уверяю, что оснований для визита у меня более, чем достаточно! Учитывая положение, в котором вы, по словам Елисея, окажетесь в случае его ареста, вы должны быть весьма и весьма обеспокоены.

- Поняла, - сказала после секундной паузы Даша и судорожно вздохнула. - Ладно. Присядьте. Матвей, иди погуляй перед домом.

Мальчик прошёл мимо меня, пожирая глазами мой меч.

- Если станешь стражником - дадут такой же, - подмигнув, сказал ему я.

В ответ пацан скорчил презрительную мину, фыркнул и выбежал вон. Если честно, я ожидал больше уважения к пострадавшей стороне, но это всего лишь ребёнок. Причина его поведения стояла прямо передо мной.

- Я вас слушаю, - сказала она. - Присесть, к сожалению, не на что. И не кричите, тут стены картонные... Что вы сделали с Лёшей?.. То есть, что ему грозит?

- В худшем случае – казнь, - не стал скрывать я.

Даша резко втянула воздух и поднесла руку ко рту.

- За что?

- Я уже сказал, за что, - ответил я и добавил немножко подробностей.

Услышав ответ, она закусила нижнюю губу.

- И зачем вы пришли? Денег у меня всё равно нет... Господи, да теперь нам с Матвеем, считай, трындец..., - сказав это, Даша села на единственный стул и подпёрла голову руками.

Она не заплакала - просто смотрела в пол, упёршись локтями в колени. Похоже, это был не первый такой случай в её жизни, поскольку обычно люди иначе реагируют на смертельную опасность.

- Я могу вам помочь, - сказал я.

- С фига́ ли? - подняв на меня голову, спросила Даша.

- Есть несколько причин. Во-первых, я хочу отследить птицу, которая по словам Елисея прилетает сюда каждый вечер. За это я сниму с него обвинения. Во-вторых, он просил меня помочь вам. Мы давно с ним знакомы, и я верю, что он ещё может исправиться. В-третьих, моё начальство выступает против тех, кому должен твой брат, - надеюсь, я правильно расценил её "с фига ли", как приглашение к переходу на "ты". - Враг моего врага - мой друг, понимаешь?

Она кивнула.

- И главное, мне нужен кто-то, кто будет кормить моего кота, пока я в отъезде, - закончил я.

- Ты гонишь? - поинтересовалась она.

- Нисколько, - заверил её я. - Поэтому сейчас мы дождёмся птицу, а затем вы собираете свои вещи и мы уходим. Ближайшие несколько дней, вы с Матвеем будете жить у меня.

- Какие ещё вещи? - спросила она, окидывая взглядом полупустую комнату.

- Любые, - ответил я. - Если хочешь, можешь ничего не брать. Полотенца я вам выдам.

- Полотенца? - переспросила Даша, вылупившись на меня, словно я говорил на таласанском.

- Ага. А ещё, вас будут кормить в таверне, над которой я живу. Бесплатно.

- Послушай, парень, - сказала она с неожиданной игривой ноткой в голосе. - Так ты что, получается, не женат?!

Я впервые посмотрел на неё, как на женщину. Каштановые волосы, собранные в узел на макушке, вполне ухоженная белая кожа, широкие бёдра, красивая длинная шея... Но что-то было в её лице и повадке, что меня отталкивало. Какая-то черта, за которой угадывалось нечто, что я никогда не смогу принять. И проверять эту догадку не хотелось. Сама мысль о том, чтобы переспать с ней показалась мне какой-то некрасивой и излишней. И дело было вовсе не в том, что она лет на шесть старше меня.

- Какая разница? - отбился я, как мог.

- Издеваешься? - делано удивилась Даша. - Как - какая разница? Женат - это одно, а не женат - это совсем другое! К женатому я бы ни за что не поехала, тем более к такому красавчику. Я не из тех барышень, что ломают семьи. Ну а подружка у тебя есть?

- Есть, - краснея, сказал я.

- Врёшь! - сказала Даша и широко улыбнулась, поняв, что интуиция её не подвела.

Она вся как будто помолодела. Я знаю этот типаж. Их территория - это сплетни и сальные шуточки о том, что обычно прячут от других. Видя, что я моложе её, она попыталась перехватить инициативу и пустить нашу беседу в скользкую колею, где в каждую мысль так или иначе будет вложен секс. Она мамочка, а я – у неё на побегушках. Мне подобные развлечения были не интересны.

- Боюсь, что тебе нечего мне предложить в этом плане, - сказал я. - И давай больше не будем поднимать эту тему.

- А что я недостаточно хороша для тебя? - делано обиделась она. - Или ты играешь за другую команду, если ты понимаешь, о чём я?

- Я не играю. Я пытаюсь спасти твою жизнь, пока ты делаешь вид, что ничего страшного не происходит, - мне показалось, что самое время для отрезвляющей тирады. - Что с тобой вообще такое? Пять минут назад ты кричала как резаная от одного моего вида, а теперь пытаешься меня соблазнить? Как это понимать?

- Женщин надо любить, сержант, а не понимать! - парировала Даша. - Ну ничего, я тебя научу...

Я хотел было снова возмутиться, как вдруг меня привлёк стук, исходивший со стороны окна.

- Что там?

- Наверное, птица...

- Уже восемь вечера? - удивился я.

Даша раздвинула занавески, и действительно на подоконнике с обратной стороны сидел довольно крупный голубь, на груди которого специальными ремешками был закреплён небольшой опечатанный воском тубус.

- Так, - сказал я. - Что дальше?

- А ничего. Если открыть окно, он запрыгнет внутрь. Если оставить там, то улетит через пять минут.

Я задумался, что важнее - узнать, что может быть в следующем послании, или сохранить нашу анонимность? Если, например, убийца потребует от Елисея ответа, и не получит его, будет ли это означать, что птица больше не прилетит? Не стоило ожидать, что злодей раскроет свою личность в одном из этих писем, поэтому я решил не трогать тубус. Гораздо важнее было узнать откуда прилетела птица. Не сегодня, так завтра.

- Как попасть на крышу? - спросил я.

- Налево по коридору до конца, - ответила Даша, выразительно жестикулируя. - Там выход на крыльцо, оттуда по приставной лестнице.

- Я скоро вернусь, - сказал я и отправился наверх.

Поверхность крыши была сырой от дождя. Я примерно определил положение квартиры, из которой пришёл, и стал ждать. Через пару минут голубь взмыл прямо у меня перед глазами и направился вглубь острова. Тубус делал его довольно заметным. Я пожалел, что не взял подзорной трубы или бинокля и быстро потерял птицу из вида, но одно было ясно наверняка - она приходит вовсе не из центра города, не из порта и не из района фамильяров. На самом деле, голубь полетел именно туда, куда я и ожидал.

Что ж, пускай это облегчит работу Марату! Ну а мне уже давно пора домой. На горизонте чуть прояснилось. Глядя, как солнце медленно склоняется к закату, я вдруг понял, насколько сильно устал. События сегодняшнего дня при любой попытке их осмысления превращались перед моим мысленным взором в какую-то жуткую мешанину без начала и конца. Неужели всё это и впрямь случилось со мной? Последний раз я испытывал нечто подобное, когда выстрелил в родного брата...

Не знаю, сколько я так простоял, глядя в сторону моря, но когда спустился, Даша и Матвей уже ждали меня у выхода, сложив свои немногочисленные пожитки в вещмешок.

- Ты же поможешь, - сказала Даша, протягивая его мне.

Это звучало не как вопрос, а как утверждение, и оказалось именно им - притом абсолютно верным. Конечно же, я помог. Как видно, моим новым соседям не терпелось поскорее покинуть сию скорбную обитель, и я их в этом полностью поддерживал. Уже через двадцать минут мы ехали на самоходном экипаже в сторону ближайшей к моему дому караульной башни, где я мог припарковать машину. Матвей был в абсолютном восторге от поездки и всё время просил меня посигналить и "добавить газу". Поначалу я даже сопереживал его детскому энтузиазму, но под конец пути он, откровенно говоря, начал меня раздражать этими своими "а сделай это", "а сделай то". Слава богу, длилось это недолго.

По прибытии в трактир братьев Вайнеров, мы зашли на кухню за мясными обрезками и отправились в мою комнату. Маркиз выскочил встречать меня и сразу же был одарен всеми подобающими его статусу почестями. Я было переживал насчёт того, как сложатся их с Матвеем взаимоотношения, но кажется рыжему демону пацан пришёлся по душе. Кот внимательно обнюхал ребёнка, после чего потянулся, задрал хвост и потёрся мордочкой о его руки. Матвей был в восторге. Даша смотрела на это со смесью умиления и горечи. Я не стал лезть ей в душу и оставил гостей устраиваться, а сам забежал к владельцам, чтобы сообщить, что у меня будут жить посторонние, и заодно оплатить питание впрок.

По пути назад я встретил Оранжевого Вилли. Он остановил меня у входа в зал на первом этаже и сказал:

- Мои соболезнования, Артём. Говорят, вы сегодня прошли через ад...

На мгновение я растерялся, не находя подходящих слов, и наконец сказал:

- Да...

- Яннис съехал с квартиры сегодня, - продолжал Вилли. - Он заходил забрать вещи и в двух словах рассказал, что случилось. Это ужасно...

- Да.., - снова согласился я.

- Я хочу сказать тебе, что урсы в явной форме ещё не высказывались на этот счёт, и всё такое, но вообще наш брат стоит за вашего капитана! Однозначный и понятный закон - вот, что нужно Альянсу! - казалось глаза Вилли загорелись цветом его шерсти. - Я и сам подумываю вступить в гвардию. Что думаешь? Возьмут меня?

- Да, - ответил я.

- Класс! Значит, скоро будешь моим начальником! А пока - бывай!

Он по-братски похлопал меня по плечу, и я получил очередную возможность убедиться в том, что взрослый урс - это большое и крепкое существо с очень тяжёлой рукой. Пожалуй, нам такие нужны!

Когда я вернулся, Даша уже переоделась в вечернее. Она постелила Матвею на софе, а сама расположилась на моей кровати. Пацан, судя по ровному сопению, уже видел какие-то там по счёту сны.

- Быстро он, - сказал я.

- А ты где спишь? - беззастенчиво спросила она.

- Переночую в Корпусе. А с утра уеду на четыре дня.

"Или навсегда", - подумалось мне, но озвучивать я этого не стал.

- Очень жаль!

Я оставил данное замечание без внимания, а вместо этого рассказал Даше про график работы трактира и другие бытовые мелочи.

- И самое главное - не высовывайтесь! - напутствовал я её напоследок. - Если люди Лаврецкого начнут искать тебя, то обязательно найдут. Лучше всего вообще никуда не ходить.

- И чем мне здесь заниматься?

- У меня здесь неплохая библиотека. Читай сыну книги.

- Пф, - фыркнула она.

- Зря ты воротишь нос от книг, - серьёно сказал я. - Знания - это то, благодаря чему такие, как Лаврецкий, используют таких, как Елисей.

- Я думала, это не про знания, а про деньги.

- А откуда берутся деньги?

- Эх, если б знать..., - мечтательно ответила она. - А что, тут есть книги про то, где взять денег?

- Не совсем... Но у меня есть книги, в которых рассказывается, как устроены люди. Эти знания, пожалуй, можно использовать, чтобы тянуть из них деньги.

- И как называется?

- "Общая психология", например. Это очень старая книга. Рукописная. А оригиналов, наверное, и не осталось...

- Ты странный, - заявила вдруг Даша, беспардонно перебив меня. - И занудный. Вроде молоденький, а говоришь, как старик.

Обычно меня трудно сбить с толку, но ей это определённо удалось. Я разозлился, как щенок, у которого отобрали игрушку. Я тут распинаюсь перед ней, а она... Какого чёрта она вообще всё это говорит мне? Я что, просил пачку определений на ночь глядя?

- Да нет, это просто некоторые взрослые нынче говорят и думают, как дети, - сказал я.

- Бе-бе-бе! - воспоследовал ответ.

Подавляя желание вышвырнуть её из своей кровати, я сделал шаг к выходу. Даша вроде бы нормальный человек, а вроде не совсем... В чём именно проявлялась её тёмная сущность, я пока не понял. Как жаль, что времени на альтернативное решение всех проблем просто нет!

И вдруг мне пришла неплохая, как показалось, идея.

- Я попрошу стражника приходить и проверять тебя каждый день.

- А это обязательно?

- Тебе и твоему сыну хотят навредить, а я тебя защищаю! - не выдержал я. - Господи! Ну что с тобой не так? Сколько можно?

- Всё-всё! - сказала она. - Я же прикалываюсь, блин. Спасибо тебе большое за крышу над головой и жратву, и всё это. Правда! Просто я первый раз тусуюсь со стражем, и, знай ты, что я... в общем, поверь мне, это просто дико.

- Понимаю, - сказал я. - Наверное.

- В Общине все называют стражей шавками. Особенно фамильяры, которые работают на таласанцев. Они прям смакуют это словечко...

- Зачем ты мне это говоришь?

- Ну, - начала отвечать Даша и на секунду замялась. - Ты вроде точно не шавка!

- Вроде точно, - повторил за ней я. - Эм... Ну ладно. Спасибо! Наверное... Пожалуй, мне пора идти.

- Мы будем ждать тебя, красавчик! - сказала она на прощание. - Возвращайся с победой! Целоваться, так и быть, не будем!

Я взял запасной ключ и вышел в опускающиеся на город сумерки. Небо ещё сильнее затянуло облаками, и мне вдруг стало ясно, что это случится сегодня. Новое убийство. Луна больше не охраняет город своим серебряным сиянием, и скоро тени превратятся в истиный мрак. Будь я убийцей, я бы обязательно воспользовался ситуацией. Особенно, когда внимание общественности отвлечено на нападение. Сотни семей стали жертвами сегодняшней атаки. Убийцу могут и забыть, и он обязательно захочет напомнить о себе. Ведь он художник - по крайней мере, так он себя воспринимает.

Я брёл по мрачным переулкам и пытался представить себе ход его мысли. Кто будет следующим в этом списке? Почему он убил Беорна и юрисконсульта с некоей выдумкой и даже пафосом, а тела людей стыдливо сложил в лодку? Это не имело никакого смысла, если только убийца не хотел подчеркнуть особое ритуальное значение смертей этих двоих. Но почему именно они? Как они связаны между собой?

Единственное, что приходит в голову - та самая злосчастная пьеса. Беорн её поставил, а юрисконсульт высказался в поддержку и даже хотел собрать повторный показ. Значит ли это, что следующей жертвой станет кто-то из труппы?

Шеф хотел, чтобы я занялся "делами поважнее"; были у меня и личные причины для того, чтобы покинуть остров – но это дело никак не шло у меня из головы. А самое интригующее во всём этом было то, что убийца как-то связан с нашими политическими оппонентами.

Семьи были опасны не только из-за того, что прибрали к рукам всю торговлю и не имели никакого плана. Весь их образ жизни был глубоко порочен. Они считали себя лучше других и готовы были пожертвовать всем ради того, чтобы укрепить эту иллюзию. Кто знает, какие тёмные тайны скрывают на своих фермах Лаврецкие? Я чувствовал, что ключ к уничтожению их репутации находится где-то там, на территории их владений. Вопрос только в том, как и когда пробраться туда незаметно?

За этими размышлениями я не заметил, как пришёл к Корпусу. На площади, несмотря на вечерний сумрак, продолжались работы. Последствия взрыва почти разгребли. Как я и думал, завтра с утра всё будет выглядеть так, словно ничего не произошло.

Главный вход был закрыт после восьми вечера, и поэтому мне пришлось отправиться на западный караул, чтобы зайти через служебный и отметиться у дежурного.

Внутри было гораздо больше народа, чем обычно. Многие трудились допоздна и решили остаться на работе, чтобы продолжить помогать с утра. Кажется тень тлена, витавшая над Корпусом весь день, слегка уляглась. Люди, попадавшиеся мне по пути в караульную, выглядели уставшими, но хотя бы не рассеянными. С Бацевым и Поляковым мы даже задержались и чуть поговорили. Оказалось, что весь личный состав в курсе моего "подвига". Сознавая, сколько случайностей привело к тому, что человек по имени Артём Муромский каким-то чудом до сих пор жив, я счёл слово "подвиг" не самым подходящим. Я бы предпочёл - "безрассудное поведение, которое по случайности не повлекло серьёзных последствий для жизни". Бацев сказал, что, к сожалению, ёмкий термин для этого ещё не изобрели, поэтому я решил отныне использовать для этих целей слово "подвиг " – и таким образом избавил себя от очередной нравственной дилеммы.

После этой весьма поучительной лингвистической разминки путь мой лежал в душевые, где я с особым тщанием смыл с себя всю скверну прошедшего дня.

А вот теперь пора и баиньки...

В караульной стояло несколько кушеток, на которых можно отдыхать, когда заступаешь на суточный график. Учитывая количество оставшихся здесь бойцов, я испытывал некое беспокойство по поводу наличия свободных коек, но к моему удивлению, было занято только одно место, и то оккупировал Марат. Он лежал на спине, накрывшись лёгким одеялом до пояса, и смотрел в потолок немигающим взглядом. Рядом с ним на тумбочке догорала масляная лампа. Я зашёл и закрыл за собой дверь, но младший сержант словно не замечал меня. Рассудив, что это не моё дело, я застелил койку напротив, плюхнулся на неё и потянулся, испытав при этом величайшее из возможных наслаждений (ну ладно - возможно, одно из величайших). Некоторое время я вообще ничего не соображал, а просто ворочался, как червяк, давая каждой клеточке тела хорошенько убедиться в том, что я наконец нахожусь в горизонтальном положении. Нанежившись вдоволь, я развернулся, лёг на спину и тоже посмотрел в потолок. Ничего интересного я там не обнаружил, поэтому краем глаза снова обратил внимание на Марата. Не поворачивая головы, он вдруг спросил:

- Ты когда-нибудь задавался вопросом, в чём смысл жизни?

- У каждого он свой, - уклончиво ответил я. - Для кого-то в работе, для кого-то в детях, друзьях, близких. Некоторым хватает и слов. А что?

- Я видел, как они расстреливали парней в упор, - сказал Марат, и я понял, что он едва сдерживает слёзы. - Миха, Стас, Душман... Они даже пикнуть не успели. Они ползли друг по другу и по полу смертельно раненые, а эти...эти мрази продолжали стрелять в них, как в какие-нибудь мешки с песком. Даже животных так не убивают... Они стреляли и смеялись... А я... Я испугался до чёртиков, понимаешь? Я упал и не мог пошевелиться, просто притворился мёртвым...

Марат схватил покрывало так крепко, что у него побелели костяшки, и наконец зарыдал в полную силу. Я приподнялся и сел, свесив ноги с койки. Младший сержант пытался унять свои чувства, закрыв лицо руками, и мне оставалось только ждать. Слова пока что были излишни.

Я отличаюсь от большинства людей, которых знаю, одной интересной деталью - в детстве мне пришлось убить родного брата, чтобы спасти отца. Это кровавое событие оставило неизгладимый отпечаток на моей психике, и с тех пор я не помню, чтобы смерть меня сильно удивляла. Да, я терял близких и всякий раз искренне плакал по ним, но к крови и смертоубийству у меня было чисто техническое отношение. И даже больше - я знаю, что в экстренной ситуации мог бы не моргнув глазом сотворить нечто ужасное, поэтому и стараюсь держаться от таких ситуаций подальше. В последнее время, правда, это получается не слишком хорошо.

- Как ты можешь быть таким спокойным? - словно вторя ходу моей мысли, спросил Марат. Он перестал плакать, но всё ещё всхлипывал при попытке вздохнуть.

- Ты хорошо знал этих ребят? - спросил в ответ я.

- Мы были как братья...

- Мне жаль, Марат, - искренне сказал я. - Терять друзей всегда тяжело.

- А ты что, никого тут не знаешь?

- Знаю. Просто... Они же мне не друзья, - как всегда, мне было трудно высказывать честное мнение о таких вещах, но такой уж пошёл разговор. - Их смерть меня шокирует, но не больше, чем чья-либо ещё. Сегодня много народу погибло, в том числе и среди зверолюда. Как сопереживать им всем? Сердце не разорвётся?

- У тебя что, нет друзей? - серьёзно спросил Марат.

Я задумался. И действительно...

- Наверное, нет, - ответил я, залезая обратно под одеяло. - Сейчас нет.

- Это же какая-то чепуха! - возмутился Марат, развернувшись на меня и опершись на локоть. Кажется, к нему вернулись жизненные силы. - Что значит - нет друзей? Люди тебя уважают!

- Я переехал сюда с Миконоса, а с возрастом друзей заводить становится сложнее.., - попытался оправдаться я. - Почему-то все взрослые люди смотрят на дружбу по-разному.

Возникла пауза, и каждый из нас видимо думал о своём.

- Я докажу тебе обратное, - наконец сказал Марат. - Я буду твоим другом.

Мне захотелось улыбнуться.

- Пойдёт, - сказал я. - Тогда сделай мне одолжение, дружище.

- Так-так-так! - воскликнул Марат. - Кажется, я начинаю понимать, почему у тебя нет друзей!

Это и впрямь было забавное замечание.

- Нет, я не хочу взять у тебя денег, - отсмеявшись, заверил его я. - Всё гораздо хуже... Мне нужно, чтобы ты проследил одну птичку и проник на фермы Лаврецкого, пока я буду в отъезде.

- А капитан? - спросил Марат, мгновенно вернувшись к серьезному тону.

- Что касается птицы - он тебе поможет. А вот второй пункт желательно провернуть так, чтобы отвести от него всякое подозрение.

- Как?

- Импровизируй, - предложил я.

- И что мне там искать?

- Для начала Илюшу Лаврецкого.

- Подонок! - выругался Марат.

- Но может быть что-то ещё...

- Например?

- Например, убийца режиссера и юрисконсульта, который скорее всего работает на Лаврецкого, - сказал я. - Но я не сомневаюсь, что на этих фермах найдётся и другой компромат.

- Значит, шпионаж? Игра не по правилам?

- А нас сегодня убивали по правилам?

Марат помолчал, обдумывая услышанное.

- Что ж, - наконец сказал он. - Я в деле! Накажем этих чёртовых ублюдков всеми правдами и неправдами!

Глава 9

Я проспал почти семь часов, но мне всё равно было мало. Чтобы запустить подкошенный передрягами последних дней организм, пришлось в кои-то веки через боль и стенания сделать зарядку. Покончив с этим малоприятным самоистязанием, я явился в кабинет шефа ровно к назначенному времени, гадая, какие новые приключения принесёт мне день грядущий.

Я уже говорил, что я пессимист? Должен был, ведь это истинная правда. В ожидании отца Марата я представил себе с десяток способов, которыми можно будет погибнуть во время этой поездки. Впрочем, ни один из них не удовлетворял моему эстетическому чувству, поэтому мне всё же удалось прогнать эти мысли.

Отец упаковал все необходимые письма у меня на глазах, ещё раз подробно проговаривая мой маршрут.

- Что-нибудь обязательно пойдёт не так, - сказал он в напутствие. - Вчера вечером мы получили тревожное сообщение от нашей агентуры. На островах неспокойно: все поняли последние события по-своему, и неравнодушных не осталось. Поэтому постарайся не ввязываться в открытые конфликты. Если надо - ври безбожно! Твоя миссия невероятно важна, Тёмыч! И особенно важно, чтобы ты добрался до Архолоса в самую последнюю очередь и встретился там с капитаном Ефремовым - от успеха его проекта может зависеть исход грядущего переворота!

- Значит вот, что происходит, - заметил я. - Военный переворот?

В разговор включился капитан.

- Военным этот переворот сделали наши оппоненты! - прорычал он. - И скоро на нас всех обрушится лавина дерьма, которую они спровоцировали! Теперь важно лишь то, кому достанутся осколки Альянса, и на каких принципах будет создаваться новое государство!

- Вы думаете, крах абсолютно неизбежен? - спросил я.

Этот вопрос и впрямь был важен. Меня не покидали сомнения: а не Лебядкин ли является причиной всех этих событий? Впрочем, одного воспоминания о вылизанной лысине Степана Лаврецкого и его сыночке мне хватало, чтобы понять, что это не вполне справедливо. Однако скепсис - это тот путь, который я не в силах запретить своему разуму.

- Разобщение уже коснулось всех слоёв общества, - ответил капитан, подойдя к окну во внутренний двор. Казалось, что он говорит это не мне, а вековечному дубу, вокруг которого был построен Корпус. - Даже в общине Всеединства на Паросе произошёл раскол - радикальное крыло в открытую ставит человека ниже зверолюда. Умеренных это не устраивает. Доходит до открытых столкновений на улицах столицы.

- Самое смешное в том, что радикалы - это в основном люди и есть! - заметил мой отец.

- Нет, - сказал капитан, повернувшись к нам. - Самое смешное, что все, кроме них самих, считают этих никчёмных болванов нашими союзниками только потому, что они тоже в некотором роде выступают за расширение прав зверолюда! - шеф медленно выдохнул воздух, раздувая щёки. - Но всё это касается не только верующих! В столице бастуют мусорщики; на Миконосе начались студенческие волнения; из-за голода и плохих условий содержания заключённые с Андроса отказываются работать даже под страхом смерти - что привело к дефициту соли! У нас почти кончился лес и скоро закончится чистая вода. Крах абсолютно неизбежен!

Это звучало, как приговор, и мне было нечего возразить.

- Но как мы планируем победить? Я имею ввиду...

Поймав грозный взгляд капитана, брошенный в мою сторону, отец взял на себя ответ:

- Создавая коалиции и выступая единым фронтом, как же ещё? - он посмотрел на меня, как на несмышлёныша, и я почувствовал вдруг, что сейчас со мной говорит не главный юрист иллюминатов, а мой родной папа. Раньше он постоянно объяснял мне всякое. - Мелкие производители, уставшие платить конские пошлины Семьям пытаются наладить альтернативную систему обмена ценностями. Я обратил внимание на эту тенденцию довольно давно, и, при сотрудничестве с представителями казначейства, мы реализовали пробный вариант схемы, которая ляжет в основу торговой политики Республики. Никто из этих игроков не может составить конкуренцию Лаврецким, Гатти или Штольцам, но в совокупности они являют собой значительную силу. Все эти люди готовы выступить, когда потребуется.

- А когда это потребуется?

Отец пожал плечами и посмотрел на шефа.

- В день твоего суда, - сказал тот. - Поэтому, мать твою, не опоздай!

- Да, - подхватил отец. - Пожалуйста, Тёмыч, следи за временем. Уехать с Андроса на Архолос можно будет только на ефремовском пароме, который ходит один раз в день около семи вечера. Не задерживайся нигде слишком долго..., - отец посмотрел мне в глаза, будто хотел убедиться, что я его слышу. - Заседание будет проходить в Амфитеатре через четыре дня в полдень. Если всё пройдёт гладко, ты вернёшься в вечер четвёртого дня...

Я без труда обнаружил противоречие в его словах, ведь он сам начал с того, что всё наверняка пойдёт наперекосяк. Если честно, такой прогноз выглядел вполне обосновано, но мне не хотелось искать изъяны в нашем плане. В конце концов, альтернатив у меня не было.

Отец Марата задержался на двадцать минут. Он вошёл в кабинет, принеся всевозможные извинения и поздоровался с каждым из нас за руку. Рамиль Гусейнов оказался невысоким полным мужчиной с восхитительными чёрными кудрями, которые он без видимых изменений передал своему сыну вместе с блестящей смуглой кожей. Но телосложение всё же досталось младшему сержанту по материнской линии - Марат перерос своего папу почти на голову. Помощник казначея был нетороплив, самодостаточен и по-свойски дружелюбен. Каждым своим жестом или предложением он как бы заодно сообщал вам: "Я вас прекрасно понимаю". Эта его способность расположить к себе окружающих благотворно сказалась и на общей атмосфере. Капитан перестал хмуриться, а отец и вовсе улыбнулся, услышав от бывшего однокашника какую-то бородатую шутку. Не помню её содержание, но я заметил тогда, что юмор этого человека нисколько не походил на юмор хасановцев - господин Гусейнов шутил, чтобы облегчить душу себе и окружающим, а вовсе не из желания плюнуть смерти в лицо. Это ещё больше настроило меня в пользу папы Марата. Несмотря на внешнюю беспечность, он сразу показался мне надёжной и основательной личностью. Мы вместе позавтракали в столовой Корпуса, более не касаясь животрепещущих тем, после чего я переоделся в гражданское, проверил свой пистолет и вооружился кинжалом вместо меча. Закончив с приготовлениями, мы отправились в порт.

Погода чуть-чуть наладилась. Сквозь утренний туман, медленно струившийся над поверхностью воды, доносились крики чаек. Легкий солёный ветерок принёс с собой запахи моря и свежей рыбы. Перистые облака спокойно плыли по нежно-синему небосводу, не замечая ни наших тревог, ни следов грядущей катастрофы, о которой так много говорил шеф. Мой взгляд скользил по горизонту, где сливались небо и вода, и я чувствовал, как в груди разгорается предчувствие больших перемен.

Вдруг я понял для себя, что с тех пор как поступил в Академию Стражей, я так и не покидал Симпан. Шесть с половиной лет я прожил здесь, и это место стало мне новым домом. Я изучил его улочки и знал, как тут всё устроено. Мне нравился этот остров со всей его противоречивой историей и в прямом смысле разношёрстной публикой. Но у оседлости есть и обратная сторона, и имя ей - рутина. Конечно, события последних дней мало соотносились с этим понятием, однако, став стражем, я определённо встал в некую колею. Работа, дом, кот, сон - а затем новый цикл. Я любил свою жизнь, но что-то в этом всём было глубоко неправильно.

Марат верно заметил, что у меня нет друзей; я их и не искал. Я искал лишь способ успокоить свою совесть и принести пользу миру, разрушению которого способствовал в юности. Но оказавшись в порту на пороге неизведанного и увидев открывшиеся мне необъятные просторы глубоко-синего моря, я вдруг испытал острый позыв сбросить с себя все клятвы и обещания, освободиться и уплыть отсюда подальше - пусть и на Большую Землю, чтобы превратиться в монстра, лишь бы не обратно в эту вязкую реальность, где я всем вокруг должен... И для чего я вообще живу? Чтобы защищать мир? От чего? От него самого́?

Мои философские размышления прервал папа Марата.

- Ты давно бывал в столице, Артём? - спросил он, перешагивая через борт небольшой шхуны, на которой нам предстояло провести минимум пять часов.

- Ещё будучи студентом юридического, - ответил я.

- О, тогда ты увидишь, как всё изменилось...

- В лучшую сторону?

- Кому как, - сказал господин Гусейнов, чуть скривившись. - Но по большей части – нет. Иначе меня бы здесь не было.

Капитана звали Никос. Вместе с ним на борту помимо нас присутствовали его старший помощник Димитрий, матрос по кличке Серый и безмолвный слуга господина Гусейнова, прибывший в порт заранее. Последний был невысок ростом, коренаст и абсолютно лыс. Он не поздоровался со мной, и за всё время погрузки не проронил ни слова, что меня совершенно не заботило - я с лёгкостью принял тот факт, что наши вселенные вовсе не обязаны пересекаться.

- Таласанцы со вчерашнего дня возят только коммерческие рейсы, - посетовал бородатый Никос, закуривая трубку. - Поэтому пойдём по старинке - с попутным ветром. Но это не страшно, ибо сегодня нам благоволят боги.

Ветер быстро наполнил поднятые паруса и шхуна заскользила по воде. Я почувствовал, как лодка набирает ход, оставляя позади порт, который к этому времени превратился в настоящий балаган с его криками торговцев и звуками разгружаемых ящиков. Небо было ясным, и солнце поднималось всё выше, окрашивая море в яркие оттенки синего и зелёного. Как и обещал капитан, мы шли с попутным ветром, и это обнадёживало – по крайней мере, нам предстояло спокойное плавание.

Первые несколько часов прошли в ни к чему не обязывающей беседе и баловстве. Серый пытался поймать морскую птицу в сеть, но та оказалась хитрее, и в итоге матрос чуть не свалился за борт, вызвав всеобщий взрыв смеха. Я смотрел за тем, как вода омывает борта нашей шхуны и тревога, с которой я покидал Симпан, постепенно растворялась в солёном воздухе.

Время шло. Мы устроили небольшой обед, освежившись водой из бочки и перекусив хлебом с оливковым маслом. На горизонте постепенно вырисовывался зелёный контур нашего пункта назначения - крупнейшего острова Альянса. Мы шли уже около трёх часов, и я понимал, что пройдена большая часть пути. К полудню ветер немного усилился, и мы набрали скорость. Вода плескалась вокруг нас, оставляя за шхуной белую пенистую дорожку. Я ловил моменты тишины между разговорами команды, наконец чувствуя себя полным энергии и готовым к любым испытаниям. От сомнений, терзавших меня дома, не осталось и следа. Удивительно, как быстро люди умеют переходить от отчаяния к жизнеутверждению! Пожалуй, об этом должен помнить каждый, кто вдруг решит лишить себя жизни.

После пяти с лишним часов в пути, мы наконец-то приблизились к берегу. Парос встретил нас мягкими волнами и тёплыми лучами солнца. Я прижимал к себе сумку с бумагами, разглядывая город, построенный из обломков древних морских лайнеров, и чувствовал прилив нетерпения.

История образования Альянса была покрыта мраком. Официальная версия, одобренная Первыми Семьями, утверждала, что местные жители полностью вымерли к тому моменту, когда один из трёх кораблей с выжившими сел на мель неподалёку от архипелага. Когда стало ясно, что судно не спасти, люди предприняли отчаянные вылазки на острова и обнаружили, что здесь можно жить. Не знаю, зачем, но я представил себя одним из них, и у меня захватило дух!

Никос уверенно вёл шхуну к берегу, и Димитрий уже готовился бросить якорь. Скоро мы трое благополучно ступили на землю, и попрощавшись с моряками отправились в казначейство. Грузчик господина Гусейнова так и не проронил за всю поездку ни звука, и я решил, что он, наверное, глухонемой.

Я помнил столицу, как город стали, стекла и камня, и в этом отношении она нисколько не изменилась. Изменилось кое-что другое – здесь стало очень грязно. Металлические конструкции, некогда могучие, теперь служили лишь напоминанием о великом прошлом: они ржавели и гнили, приспособленные под самые разные нужды. Мы нырнули в проулок, в котором повсюду валялся всякий хлам. Стены некоторых домов были сделаны из разноцветных бутылок, скреплённых раствором. Часть их была исписана краской и непристойными рисунками.

Сначала мне подумалось, что это просто неудачный район, но вскоре мы повернули на главную улицу, и я с удивлением обнаружил, что вымощенная гладкими плитами дорога также была покрыта грязью и мусором. Среди жителей среднего достатка, торопившихся по своим делам, взад-вперёд шастали не очень хорошо одетые люди, не вызывавшие никакого доверия. Каменные здания, обшитые листьями сто раз перекрашенного ржавого железа, словно мрачные стражи времени, безмолвно возвышались над всем этим безобразием. Их фасады обвивали лианы и цветы, растущие безо всякого порядка, и это лишь приумножало общую безрадостную атмосферу.

- Почему здесь так грязно? - спросил я с растущим чувством протеста против происходящего.

- Забастовка мусорщиков,- ответил господин Гусейнов. - После убийств в Симпане, официальный профсоюз наёмных фамильяров потребовал увеличения зарплат и гарантий безопасности. Мэрия ответила отказом и добавила, что профсоюзу, если он надеется на какие-то поблажки, следует обратиться непосредственно к Лаврецким за снижением зарплатной комиссии. Чем это закончилось, я думаю, рассказывать излишне...

- Да, капитан, кажется, говорил что-то об этом...

- Столица умирает под тяжестью неразумного управления, - войдя в некий раж, продолжал папа Марата. - Поэтому я и поддерживаю идею создания Республики. И поэтому ты должен ответственно выполнить то, что тебе поручили. Возможно, судьба всего Альянса в твоих руках, Артём. Ты это понимаешь?

- Вы преувеличиваете, Рамиль Рашитович, - сказал я.

- Конечно, ты не единственный элемент этой битвы, - ответил он. - И даже не самый мощный. Но своими действиями ты можешь произвести решающий эффект. Есть колеблющиеся силы, вроде Минаева или непредсказуемого Бурлака. Ситуация развивается слишком быстро, и подготовить почву для союза с ними Михаил Геннадьевич не успел. От того, как ты с этими людьми, эм-м, провзаимодействуешь, на самом деле, зависит довольно многое. В частности - прольётся ли кровь везде, или только в специально отведённых для этого местах.

- А кровь прольётся в любом случае?

- Несомненно, - безо всякого удовольствия ответил господин Гусейнов. - Но, как было сказано в одной шутливой поэме: "Лёгкие решения ведут к трудной жизни, а трудные – к интересной". Так? Первую часть этого афоризма мы, пожалуй, что исследовали полностью, и, кажется, пришло время заняться второй.

- Но как мне расположить этих людей к себе? - недоумевал я. - Я же ничего про них не знаю!

- Всё проще простого, мой мальчик! - сказал папа Марата. - Они должны видеть в тебе пользу. Дай им то, что им нужно. Попытайся убедить их, что для них в новом миропорядке ничего не изменится. Они должны чувствовать, что сила останется за ними, и что их богатство и влияние лишь приумножатся. Неспроста в Конституции Республики утверждается федеративная модель. Твой капитан в точности знает, что он делает. Просто следуй его логике.

- И сила действительно останется за ними?

Господин Гусейнов прищурился и, чуть помедлив, промолвил:

- Далеко не за всеми.

- Но убедить их в этом всё равно необходимо?

- Политика, она такая... Ну вот мы и на месте! Проводи-ка меня до кабинета, а потом я объясню тебе, как добраться до виллы Минаева.

Здание казначейства было построено из кораллового бетона уже в новейшее время. Передняя его часть представляла собой крытую галерею, образованную колоннадой и увенчанную треугольным аттиком. На фоне царившей вокруг разрухи столь величественное задание выглядело последним бастионом цивилизации. Впрочем, это касалось всех правительственных учреждений, которые попадались нам по пути.

- Одного не могу понять, - сказал я, пройдя в вестибюль вслед за господином Гусейновым. - Допустим, бастуют фамильяры. Но почему люди не идут работать мусорщиками? Неужели приятно жить в таком вот...

Я не мог подобрать лучшего слова, чем "дерьмо", но, заметив впереди почтенную публику казначейства, промолчал.

- Этому есть несколько причин, - ответил Рамиль Рашитович, приглашая нас с молчаливым грузчиком пройти в левое крыло здания, планировкой своей очень напоминавшего Корпус. Когда мы поравнялись, помощник казначея продолжил свою мысль. - Во-первых, за это платят смехотворно мало. Большинство фамильяров имеют льготы в посёлке на Симпане, и им может вполне хватать этих грошей, чтобы кормить семью. Местные же предпочитают мелкий криминал и торговлю из-под полы́ - на этом можно сделать гораздо больше денег, прикладывая гораздо меньше усилий. Во-вторых, исторически эта работа закрепилась именно за фамильярами, которые, как ты знаешь, работают у людей и урсов слугами. Стереотип диктует, что быть мусорщиком унизительно для свободного гражданина...

- Но неужели нет никого, кто не боялся бы работать руками?! - дивился я.

- Последним мешает третья причина. В порыве невероятной щедрости за профсоюзом фамильяров, фактически, было закреплено право на выполнение этих работ. А раз так, то с юридической точки зрения теперь, чтобы быть мусорщиком необходимо некое право, которого, как ты понимаешь, у людей нет, поскольку никто в здравом уме не стал бы подобное право отстаивать! В итоге имеем то, что имеем.

- Но на что рассчитывает градоуправление?

- На то, что солидарность фамильяров не выдержит проверки временем, и они начнут работать "в чёрную", - господин Гусейнов сказал это так, будто озвучивал детскую арифметическую истину. - Чего мы, конечно же, не допустим! Любые попытки фамильяров заработать на улицах сейчас пресекаются, как со стороны профсоюза, так и с нашей стороны.

- С нашей? Вы имеете ввиду иллюминатов? - уточнил я.

- Именно.

- То есть, технически, мы способствуем захламлению улиц Пароса?

- На данном этапе - да, - помявшись, ответил Рамиль Рашитович, после чего открыл передо мной высокую деревянную дверь, из-за которой доносились звуки горячего спора. - Но не мы начали эту забастовку. Мы лишь поддержали её. Заходи.

Мы оказались в небольшом хорошо освещённом кабинете, из которого можно было попасть в ещё одно помещение - судя по всему, там обыкновенно и заседал помощник казначея Пароса. В предбаннике же обнаружилось сразу двое человек, временно заткнувшихся при нашем появлении. Одним из них, насколько я понял, была секретарша Рамиля Рашитовича. Она окопалась в бумагах, прячась за столом от своего посетителя - одетого в дорогую синюю ткань небритого мужчины средних лет с небольшим пивным животом. Мне показалось, что, зайдя, мы предотвратили почти неизбежное смертоубийство.

- Рамиль Рашитович! - сказали они одновременно.

- Вам придётся самому объяснить этому человеку, почему его просьба совершенно смехотворна...

- Я знал, что вы вернулись! Скажите на милость, отчего ваш работник отказывается записать меня к вам на аудиенцию? Что это за непрофессионализм?

- Я поэтому здесь и работаю, чтобы избавить его от необходимости контактировать с такими, как вы! - заявила секретарша, и её большие чёрные глаза взметнулись на начальника.

- Неслыханно! - возмутился посетитель.

- Феликс Александрович..., - устало обронил господин Гусейнов. - Это опять вы...

- Вы должны выслушать меня!

- Я уже вас выслушал неоднократно. Я не могу ничего сделать с этим, понимаете?

- Но вы же заодно с капитаном Лебядкиным? - мужчина в синем вскочил и хотел было схватить Рамиля Рашитовича за рукава дорогой накидки, но тот вовремя подал сигнал, что делать этого не стоит. Посетитель замер напротив него и продолжил излагать свою идею. - Он же не хочет отдавать Амфитеатр Штольцам?! Почему просто не выкупить его? Да, в кредит, но я смогу отбить затраты! Они меня обманули, но мы соберём новую творческую команду, найдём нового режиссёра, уволим всех, кого нам навязали эти сволочи! Повторный показ по всем островам, только с нормальным, изначальным сценарием! Вокруг все только и говорят, что об этом! Мы можем использовать этот скандал! Представьте себе, какое узнавание?! Я смогу! В этот раз я точно смогу! При правильном сценарии, грамотной постановке и недорогих билетах она станет хитом! Это пьеса задаст по-настоящему важные вопросы и сделает это правильно!

- Какие, например? - поинтересовался я. - И как, говорите, вас обманули?

- А вы кто? - раздражённо бросил посетитель, наконец обратив на меня внимание.

- Старший сержант Муромский, - ответил я. - Я веду расследование убийства режиссёра Беорна и таласанского юрисконсульта. Поэтому всё, что вы говорите мне чрезвычайно интересно. Честно говоря, жалею, что мы не встретились раньше, - я протянул ему руку, и он пожал её.- Так какие, говорите, вопросы собиралась поднять ваша пьеса?

- Например, откуда взялся зверолюд? - сказал Феликс Александрович, выпучив глаза. - Что это ещё за чудо природы?! Все считают, что они произошли от животных, но так ли это на самом деле?

- Что вы имеете в виду? - спросил я, поминая слова Пети-Саши о странностях в строении мозга фамильяров.

Кажется, Феликс Александрович был рад, что ему наконец дали высказаться.

- Лично мне всегда казалась, что проще сделать из человека животное, чем наоборот, - сказал он уже спокойнее. - Разве это не очевидно? Именно с этой теории и началась разработка "Этнофагии". Что если зверолюд - это и есть люди? Тогда окажется, что разница между нами не так велика, как принято считать... За эту идею и ухватился Ван Дер Ваальс - он почувствовал, что тема зайдёт среди адептов Всеединства, поэтому привлёк к производству Бернардо Гатти, а тот, в свою очередь, уже подключил своих таласанских единомышленников. Таким образом я получил весьма многообещающую поддержку, когда обратился за кредитом к Штольцам. Мне выдали гораздо больше средств, чем я собирался потратить, и разум мой, наверное, помутился... Эх, если бы я знал тогда, во что выльется эта затея, то ни за что не пошёл бы у них на поводу и не взял эти грязные деньги...

- Они чинили препятствия постановке?

- Хуже! - воскликнул Феликс Александрович. - Они ей помогали! А вернее будет сказать, что полностью взяли дело в свои руки и извратили задумку! И начать они решили с того, что наняли на должность режиссёра урса, единственным художественным достижением которого был небольшой сборник стихотворений! Стихотворений, понимаете?! Я протестовал, но мне угрожали реструктуризацией платежей, после которой я, в принципе, мог смело пойти и утопиться. А потом случилась премьера и все эти убийства...

В разговор вступил Рамиль Рашитович.

- Это очень грустная история, но таких денег вам никто не даст, - не вкладывая лишних эмоций, сказал он. - К тому же, это не мои деньги. Вы хотите взять средства из бюджета Альянса на погашение частного долга. По сути, мы с вами просто возьмём и переложим общественные деньги в карман Штольцам. Этого никто не одобрит, и даже подпиши я бумагу, после провала вашей пьесы исполнять такое предписание никто не возьмётся.

- Но меня же просто убьют! - взмолился Феликс Александрович.

Помощник казначея помолчал, размышляя о чём-то, и сказал:

- Самое страшное, что может случиться вами - это банкротство юридического лица, которое вы представляете по доверенности союза агораномов. Да, это позволит Штольцам отобрать у города Амфитеатр... И я хочу, чтобы вы в полной мере осознали, что это только ваша вина, Феликс Александрович! - сказав это, отец Марата сделал выразительную паузу. - Лично вы при этом не пострадаете - это я вам могу сказать с абсолютной уверенностью. Вы всем нужнее живой.

Мужчина в синем опустил плечи и сказал:

- Равнодушие страшнее всего...

- Вовсе нет, Феликс Александрович, - возразил господин Гусейнов. - Страшнее всего - когда вас сжирает акула! Мой вам совет - сидите тихо и не отсвечивайте. Быть может, в ближайшее время ваша проблема станет не актуальна. А сейчас вам придётся уйти. Артём?

Я вспомнил, что нахожусь на работе, и сделал шаг навстречу Феликсу, указав ему на дверь. Тот проворчал что-то себе под нос и, задрав подбородок, выскочил из кабинета.

- Транжира и идиот, - заключил Рамиль Рашитович, когда мы зашли в его кабинет. К моему удивлению, молчаливый грузчик уже успел где-то оставить вещи и проследовал за нами. - Подело́м. Строит из себя философа и жертву системы, а на деле - льстец, пижон и бездельник.

Кабинет господина Гусейнова произвёл на меня впечатление противоположное тому, которое вызывал он сам. Все ящики и шкафы здесь были плотно закрыты. На стенах не висели портреты и награды, как это водится у чиновников, зато в углу стояло в горшке небольшое лимонное дерево. Бумаги, лежавшие на столе, были перевёрнуты, так что содержание их оставалось скрыто от чужих глаз. На полу был постелен мягкий разноцветный ковёр.

- А кто он? - спросил я и сразу уточнил. - Я имею ввиду, кем работает Феликс Александрович?

- Работал, - поправил меня отец Марата. - Производственным и исполнительным директором Амфитеатра. Первым и последним! Лично я думаю, что его должность специально была учреждена, чтобы приватизировать Амфитеатр. Но доказать это, конечно, нельзя... Впрочем, фарш назад не провернуть! У нас есть дела поважнее! - с этими словами Рамиль Рашитович открыл ящик стола и достал оттуда резную деревянную шкатулку с красной бархатной крышкой. - На случай, если ты не сможешь уболтать капитанов, мне велели передать тебе кое-что.

- Интересно, - сказал я, ожидая развития.

Господин Гусейнов аккуратно открыл крышку и выудил изнутри склянку с мелким желтоватым порошком, блестящим на солнце.

- Это афлатоксин, - сказал он, легонько встряхнув сосуд. - Делается из плесени, растущей на испорченных злаках и орехах.

- Это что, яд? - насторожился я.

- Двести миллиграммов этой субстанции убивают человека за несколько дней, причём симптомы проявляются не сразу, - завороженно проговорил Рамиль Рашитович. - День или два жертва может чувствовать себя в полном порядке, а потом у неё разрушается печень... Чего только не придумают!

Честно говоря, не ожидал подобной кровожадности от этого доброго пухлячка. Я сглотнул и сказал:

- Вообще-то я не планировал никого убивать.

- А вчера в Корпусе планировал?

- Это другое! - возразил я. - Меня самого́ пытались убить!

- А что, разве Суд Кенгуру не является угрозой твоей жизни? - спросил господин Гусейнов. - Не вижу принципиальной разницы.

- А я вижу! - сказал я прежде, чем обдумал ответ. Словно какой-то бесплотный дух вселился в это тело и воспользовался моим речевым аппаратом, чтобы озвучить единственно возможные слова. Я привык доверять этому ощущению и не планировал начинать сомневаться в нём теперь.

Повисло напряжённое молчание, и я задался вопросом, а не пытался ли помощник казначея использовать меня для того, чтобы устранить своих личных конкурентов?

- Если эти люди выступят против против Республики, то нас ждёт кровопролитие, какого не видел Альянс, - сказал господин Гусейнов, будто подслушав мои мысли. - Я понимаю, что ты сейчас ощущаешь. Тебе это кажется неправильным, злодейским даже! Но либо они с нами – либо против нас. Такова реальность, в которой мы живём. Это не детский утренник. Когда речь идёт о власти, сантиментам не может быть места! Недостойные пользуются этим и преуспевают. А достойные лелеют надежды на высшую справедливость и проигрывают. Так быть не должно! Если мир и общество работает по определённым правилам, то разумному человеку нужно их не только знать, но и пользоваться ими. Знание без практического смысла - мёртвый груз!

- Скажу вам честно, что всё это звучит, на мой вкус, жестковато, - признался я.

- Твоих братьев по оружию безжалостно убили! - не унимался помощник казначея. Его аргументы становились всё весомее и громче. Мне даже послышался определённый азарт в его голосе. - Ты отомстил за одну жизнь, но счёт далёк от равного! В конце концов, ты присягнул новой Конституции. Теперь борьба с её врагами - твой долг. И я уверен, что ты примешь правильное решение, если понадобится!

Рамиль Рашитович говорил всё это с прежней свойскостью, но доверие моё к нему пошатнулось. Да, я присягнул главному закону Республики, но там не было написано, что я должен буду кого-то убить.

- А почему капитан не приказал мне этого сам и зачем мы обсуждаем это при постороннем? - спросил я, косясь на лысого мужчину в коричневой рубахе, стоявшего позади меня и по-прежнему хранившего молчание.

- Капитан не может отдавать такие приказы, - сказал Рамиль Рашитович так, будто это было что-то самоочевидное. - Как он сохранит образ борца за справедливость, одобряя подобные шаги? Никто этого не поймёт. Поэтому такие вещи должны делать мы - бойцы невидимого фронта. Михаил Геннадьевич прекрасно понимает, что некоторые инициативы в текущих обстоятельствах неизбежны, хотя и не могут исходить от него напрямую, - говоря это, помощник казначея положил склянку с ядом перед собой, и тут же достал вторую и третью. - Что до моего гостя, то из-за него переживать не стоит. Во-первых, ты мог бы уже догадаться, что он глухонемой. Для этого не надо быть сыщиком, да? Во-вторых, ему предстоит сделать то же самое, что и тебе, так что вы с ним, можно сказать, коллеги... У тебя есть связка с письмами, на которой написано "Ля Буль". Она предназначена ему.

Я покопался в сумке, спрятанной под моим серым плащом, и действительно обнаружил там искомый пакет. Ля Буль хмуро кивнул мне, принял письма и погрузился в чтение одного из них, убрав остальные за пазуху рубахи.

- И кто его цель? - спросил я, кивая головой в сторону "грузчика".

Рамиль Рашитович поморщился, будто услышал матерную брань.

- Мне кажется, ты неправильно меня понял, - сказал он. - Мы не убийцы... Мы просто...

- Почему же? - перебил его я, решив, что пришло время взять ситуацию под контроль. - Я убийца. Бессмысленно притворяться, что это не так. Но я не дурак и никому не позволю собой манипулировать. Капитан дал мне вполне чёткие указания, и я буду их придерживаться. Я так понимаю, что инициатива, о которой вы толкуете, исходит непосредственно от вас, и мне понятна ваша логика. Я даже, пожалуй, возьму этот смертельный экстракт, но обещать, что применю его по назначению, не стану, и при первой же возможности доложу капитану обо всём, что видел и слышал. Если у вас на этот счёт возражений нет, то разговор, пожалуй, имеет смысл продолжить...

Я замолк, надеясь на какую-нибудь разоблачительную реакцию с его стороны, но к моему удивлению, брошенная мною дерзость была воспринята со смехом.

- И впрямь, яблоко от яблоньки! - воскликнул господин Гусейнов, широко улыбаясь. - Хорошо, Муромский младший. Так и быть, возражений не имею!

Он протянул мне руку, и я рефлекторно её пожал, смущённо улыбаясь, обескураженный его врождённой обаятельностью. Меня не покидало ощущение, что мной манипулируют, однако теперь все карты лежали на столе. Вернее, почти все карты...

- Вы должны рассказать мне, кто станет мишенью Ля Буля, - потребовал я, всё ещё держа господина Гусейнова за руку. Он попытался освободиться, и мне пришлось отпустить его.

- Первосвященник Бернардо Гатти, - сказал Рамиль Рашитович, плохо скрывая недовольство.

Кажется, он начинал понимать, что я не стану фигурой в его личной игре. Однако помощник казначея умело совмещал свои политические и личные интересы, поэтому нам в любом случае было по пути.

- Думаете, это хорошая идея? - спросил я.

- Я думаю, что тебе пора на виллу Минаева, мой мальчик, - ответил господин Гусейнов, акцентируя внимание на разнице в нашем возрасте. - Уже почти четыре часа дня, и если хочешь поспеть на Миконос сегодня ночью, то тебе следует поторопиться. Оставь трудные решения тем, у кого хватит на них смелости.

Что это было? Камень в мой огород? Очередная манипуляция? Надо отдать господину Гусейнову должное - сегодня я узнал о политике больше, чем за всё время обучения на юридическом факультете. Жаль только, что это оказалось так утомительно. Если вчера насилию подвергали в основном моё тело, то сегодня непрерывной атаке был подвергнут мой многострадальный мозг. Честно говоря, я даже и не знаю что давалось мне легче... Но одно я знал точно - если я немедленно не пообедаю хорошим куском мяса, то убью кого-нибудь и безо всякой высокой цели!

Я забрал у господина Гусейнова два флакона с ядом, карту, путеводитель по Паросу и абонемент на использование городских самоходных экипажей. Распрощавшись со своими противоречивыми союзниками, я направился в столовую казначейства, которая, по слухам, не претерпела никаких изменений с тех самых пор, как построили это здание. Что ж, должен сказать, что кормили там отменно: неудивительно, что никому не приходило в голову ничего здесь менять. Зачем чинить то, что не сломано?

Сытный обед чуть было не сморил меня, поэтому я сходил умылся и прогнал сон при помощи небольшой зарядки в коридоре возле уборной. Выйдя на улицу, я прошёл пару кварталов вглубь острова до ближайшей караульной. Её коническая башня была сделана из железа и отдалённо напоминала уменьшенную копию шпиля в Общине Всеединства на Симпане. Площадка перед ней была расчищена от мусора; припаркованные там экипажи охраняли стражники. Их форма отличалась от нашей - плащи были тёмно-серые, а шлемы высокие, заострённые сверху. Один из бойцов проверил мой абонемент и, возвращая его, спросил:

- Куда держите путь?

- На виллу капитана Минаева, - ответил я.

Стражник осмотрел меня с ног до головы, пытаясь определить мой статус. Не преуспев в этом, он сказал:

- Ехать наверх бесполезно. Там уже вовсю идёт шествие. До границы города лучше идти пешком.

- Какое ещё шествие?

- Не местный, - заключил боец.

- Так точно, - сказал я.

- Шествие Всеединства, - объяснил он.

- В честь чего, если не секрет?

- Так, самый длинный день в году!

Точно! Летнее солнцестояние! В суете последних событий, я как-то и забыл о календарных датах. Тем временем, праздник этот занимал довольно важное место в жизни Всеединства. Их символизм был завязан на круг, и солнце, разумеется, было его важной частью. Считалось, что его свет - это и есть сила творения, при помощи которой Бог создаёт всё сущее. В этом было здравое зерно, но лично мне казалось, что один из элементов в данной теории совершенно необязателен. С другой стороны, невозможно доказать отсутствие чего бы то ни было, поэтому я обычно избегаю споров с верующими – даже в пределах собственного воображения.

Сверившись с картой, я выбрал кратчайший путь до дороги, ведущей на виллу Минаева, и нырнул в плотную городскую застройку.

Первые десять-пятнадцать минут я шёл между угрюмыми трёхэтажными домами, сделанными из серого кирпича. Расстояние между ними позволяло разъехаться паре экипажей, но тропа была полностью пешей - в самом её начале висел соответствующий знак. Перед некоторыми зданиями здесь росли невысокие апельсиновые и оливковые деревья; на лавочках рядом с подъездами судачили о своём старушки; их мужья играли в домино на небольшом отдалении. В воздухе пахло смесью жареного мяса и цитрусов. Здесь было не так грязно, как на других улицах - видимо, местные продолжали следить за порядком, даже несмотря на то, что у них не было на это формального права.

Не успел я порадоваться столь примечательной сознательности жителей этого района, как в ноздри мне ударила жуткая гнилостная вонь, исходившая от огромной кучи отходов, сваленной на границе кварталов. Вокруг с противными воплями кружили чайки, распугивая голубей и другую мелкую живность.

Я закрыл нос пальцами и поспешил прочь, очутившись в не менее мрачном месте. По мере удаления от центра, жилые дома мельчали и выглядели всё хуже. Прилавки с фруктами и рыбой стояли прямо возле растущих мусорных куч. Несколько раз на тротуар рядом со мной с хлюпаньем приземлялись нечистоты, не глядя выброшенные кем-то прямо из окна. Возможно, пойти дворами было не самой удачной затеей, но у меня не имелось лишнего времени на досужую прогулку по достопримечательностям столицы, поэтому оставалось только смириться и терпеть.

Одолев ещё квартал, я увидел впереди проход на широкий проспект. В щели между домами мелькнули фигуры в чёрных рясах, перевязанные на поясе кусками каната. Так одевались только монахи Всеединства. Я понял, что догнал шествие, и, не в силах побороть любопытство, прибавил шаг. Процессия оказалась впереди меня, успев значительно продвинуться вверх по улице и оставляя за собой эхо праздника. Здания больше не загораживали вид на остров, и я наконец смог разглядеть вдали живописные пейзажи Пароса.

С одной стороны раскинулись зелёные холмы, покрытые оливковыми рощами и виноградниками; их ярко зелёная листва будто светилась на фоне синего неба. На горизонте виднелись скалистые вершины поросшие кустарником, цветами и травами. Внизу в долине извивалась подобно гигантской серебряной змее река, воды которой использовались для орошения полей, очерчивавших её берега. Плотная сеть каменных каналов забирала воду из общего потока, чтобы распределить живительную влагу по долине и обеспечить острову несколько урожаев в год. Отсюда эти сооружения выглядели настоящим инженерным чудом. Пожалуй, опасения таласанцев насчёт изобретательности людей не лишены для них смысла - искусственный остров, сотворённый подданными Рафаэля, впечатлял, но не шёл ни в какое сравнение с тем, на что были способны хорошо организованные двуногие.

Где-то там, в скалистой дали вели свой повседневный быт жители нескольких небольших деревушек. Парос - довольно большой остров. Здесь также было два небольших города, но оба они стояли далеко за холмами. Вилла же Минаева находилась по пути в рабочекрестянское поселение, устроенное по ту сторону долины. Чтобы попасть туда, мне придётся обогнать шествие. Я понятия не имел, куда они идут, и хотел сделать это раньше, чем верующие перекроют нужную мне дорогу. Они растянулись почти на километр, распевая религиозные гимны, разбрасывая цветы и осеняя каждого встречного ритуальным жестом Всеединства - это когда ваш большой и указательный пальцы образуют круг, а остальные остаются обращены вверх, к небу; при этом кисть описывает окружность перед лицом собеседника и возвращается в исходное положение. Издалека это выглядело так, будто каждый из них пытался дирижировать своим собственным невидимым оркестром.

Среди адептов был и зверолюд. Фамильяры и урсы обязаны иметь разрешение на работу, чтобы находиться на Паросе, поэтому здесь не встретишь откровенных маргиналов, какие обитали в Общине на Симпане. Столичная шерстяная братия была аффилирована с Лаврецкими, и при желании Степан Андреевич мог лишить лицензии любого из них. Не думаю, что среди участников шествия я встречу хотя бы одного из бастующих мусорщиков.

Мне стало интересно, что на уме у местного зверолюда, и я поспешил за всеми, надеясь раствориться в толпе, чтобы послушать, о чём толкует народ.

В ста метрах позади процессии шёл отряд стражников. Я поравнялся с ними и опередил их вопрос:

- Я не местный.

- Поздравляю, - сказал тот, что был ближе ко мне. Я не понял, шутил ли он.

- А куда это все идут? - спросил я как можно более буднично.

- Куда-куда? Да никуда, - ответил стражник. - Куда Его Преосвященство решит, туда и пойдут. Погуляют, да разойдутся к ночи. Каждый год одно и то же... Скорее бы домой!

- Спасибо!

- Эй! - окликнул меня он, когда я собрался уходить. - А ты что, проверяющий какой, или стражник?

- А что, по мне заметно? - удивился я, поглядывая, не торчит ли из под плаща пистолет.

Боец пожал одним плечом и ответил:

- Никто из этой публики не стал бы у нас ничего спрашивать. Для них это позорно. Следовательно, ты не из них. А из кого? Парень ты крепкий, плюс, синяки вон на руках - и на лбу ссадина, - он указал на неё пальцем. - Попадаешь в передряги, стало быть. При этом одет хорошо - не похож на гопника, который ищет себе лишних приключений на задницу. В общем, такова моя интуиция.

- Из тебя получится отличный сыщик, коллега, - сказал я и протянул ему руку. - Действительно, я страж Симпана. Старший сержант Муромский. Только не надо отдавать мне честь, я здесь инкогнито.

- Что же вы сразу не сказали?.., - чуть растерявшись спросил стражник и тут же спохватился. - Инкогнито - это типа анонимно, что ли? Неформально?

- Да.

- Понятно! - воскликнул он, и несколько бойцов подтянулись к нам поближе, чтобы послушать, о чём идёт речь. - А что у вас там произошло вчера? Купцы привезли страшные новости с утра пораньше. Правда, что на Корпус напали?!

Я в общих чертах рассказал им о произошедшем, за эти несколько минут заново пережив всё, что случилось. Несмотря на мощные защитные механизмы, которые моя психика обрела вследствие одного яркого инцидента из детства, у меня затряслись руки. Когда я договорил, бойцы выразили мне свои соболезнования, и некоторое время мы шли молча, погружённые в траур. Звуки праздника, доносившиеся спереди, быстро окрасили ситуацию в сюрреалистические тона. Абсурд момента был прерван вопросом:

- А правду про вашего капитана говорят, будто он сам обследует места преступлений?

- Так точно, - ответил я.

- И что он раненый пришёл помогать разбирать завалы?

- Да, всё так и было.

- Уважуха! - сказал второй стражник, тот, что был помоложе.

- Да уж, а нашего с дивана не поднять! - вставил слово его товарищ. - Я и забыл, как он выглядит!

Бойцы негромко рассмеялись. Я решил воспользоваться их дружелюбием, чтобы разузнать побольше о Минаеве, и задал вопрос, который интересовал меня больше всего:

- А как ваш капитан относятся к зверолюду? Есть какая-то официальная позиция?

Ребята переглянулись, словно я поднял запретную тему.

- На решение вашего капитана никакой реакции не было, - ответил мне первый стражник. - Как будто ничего не произошло!

- Ну а вы сами что думаете? - поинтересовался я. - Не для протокола, разумеется.

- Я думаю, - сказал он, - что престиж нашей профессии на нуле. Эти, - стражник кивнул на процессию впереди нас, - уже ни во что нас не ставят, а мы должны их защищать? С какого хрена, спрашивается? Сегодня трое наших ребят получили камнями по шлемам от неравнодушных прохожих, которым тоже вся эта возня не нравится, как и нам.

- Жопа! - сказал молодой стражник.

- Вот именно! - подтвердил его старший товарищ. - Зверолюд надо растворить среди населения островов, как это начали делать на Симпане - всем давно ясно, что это такие же разумные твари, как мы. Как их воспитай, такими они и будут. Что мы, дикие, что ли? Но вместо этого городские власти создают анклавы, в которых волосатые уже вовсю начали упражняться в теориях о собственном превосходстве. Есть среди них достойные личности, но я не знаю ни одного такого, кто состоял бы в Общинах. Так что, старший сержант, моё личное мнение таково - если это будет продолжаться и дальше, то зверолюд таким образом просто вырежут под корень. Если они не сольются с нами и полностью не примут нашу модель, то народ их отвергнет, и беды не миновать. Что до капитана Минаева: пока никто не умер, его ничто не колышет; а когда умер, то уже поздно – такая примерно у него политика.

Отметив чрезвычайно низкий уровень лояльности местной стражи, я поблагодарил их за интересную беседу, после чего вклинился в толпу верующих, поглощённый звуками музыки, песнопений и праздной болтовни. Торговцы бижутерией и вещами со всевозможной символикой культа были тут как тут. Я не успел сделать и двухсот шагов, как мне попытались продать шар для предсказаний, пару круглых магнитов, которые громко трещали, если их подбросить, и оберег от предвзятого судьи (должно быть, ценная штука, но я всё-таки отказал). Один урс на полном серьёзе хотел за десять золотых втюхать мне козла с выбритыми на боках кругами. Когда я спросил, почему зверь сто́ит так дорого, продавец сказал мне, что я обезьяна и жлоб, и ушёл раньше, чем я понял, что произошло. Такого обращения я, если честно, никак не ожидал, и первым моим желанием было догнать и избить эту сволочь, однако мне предстояла более важная миссия, поэтому я ускорил шаг и перестал реагировать на обращённые ко мне слова и жесты, перейдя в режим наблюдения.

В целом, шествие носило мирный характер, но его политический подтекст не выходил у меня из головы. В какой момент Всеединство скатилось от пропаганды всеобщего равенства к абсурдному зверошовинизму? Неужели они не понимали, чем им это грозит? Что именно в их изначальной парадигме привело к столь уродливой мутации? Или это чисто таласанское влияние? Ответов на эти вопросы у меня не было, но мне очень хотелось бы их получить, поэтому я внимательно всматривался в участников праздника, пытаясь разглядеть какую-то одну общую для всех них черту.

Вскоре моё внимание привлёк крупный транспарант, поднятый над толпой чуть впереди. Я поспешил туда, но на дороге становилось тесновато. Скорость шествия упала до лёгкого прогулочного шага, и мне приходилось постоянно маневрировать, чтобы продвинуться вперёд. Оказавшись сбоку от плаката, я наконец-то смог разглядеть изображение, нарисованное на нём. Это был не слишком подробный портрет режиссёра Беорна - я узнал его по белому пушку и характерной чёрной панамке.

Вокруг урсов, державших транспарант, плотным кольцом двигались монахи Всеединства, одетые в чёрные рясы. В самом центре, прямо под тканью плаката степенно вышагивал Бернардо Гатти - первосвященник Церкви Всеединства, приговорённый к смерти господином Гусейновым около часа назад. В отличие от поджарых послушников, тучный глава ордена был одет во всё белое и буквально светился в лучах солнца. Заметив, что он говорит с одним из верующих, я растолкал народ, надеясь сложить хоть какое-то мнение об этом человеке, о котором я прежде лишь слышал. Монахи придерживали толпу, оставляя духовному лидеру место для свободной ходьбы, но я смог подобраться достаточно близко, чтобы расслышать конец его речи:

- Мы должны следить за тем, чтобы люди не получали больше дозволенного фамильярам и урсам! Только так мы сможем добиться настоящего равенства! Это и будет нашей жертвой во имя единства разнообразия, установленного Господом!

Ну и чепуха, подумал я. Не лучше ли следить за тем, чтобы фамильяры имели доступ к необходимому для достойного существования минимуму? Нет, вместо этого он предлагает урезать возможности людей, утверждая при этом, что зверолюд уже полностью равен им в этическом смысле. Либо я чего-то не понимаю, либо это был отборный бред, подобный тому, которым меня потчевал в юности мой бедный брат. Была и третья возможность - Бернардо Гатти озвучивал именно то, что думал. Почти прямым текстом он говорил своим людям: "Мы лишим вас всего", а те, вместо того, чтобы дать ему хорошего пинка, радовались, насколько добродетельными и сострадательными они будут выглядеть, жертвуя собственной свободой и благополучием в пользу существ, которые их ни во что не ставили.

Я послушал первосвященника ещё немного, и моя неприязнь к нему росла. Глава ордена убеждал свою публику, что экономические неурядицы - это не следствие плохого управления, а некий неизбежный рок, против которого есть лишь один способ - "затянуть пояса". Не могу сказать, что сказанные им слова оправдывали вердикт Рамиля Рашитовича, но после услышанного я решил для себя, что, пожалуй, не стану сильно переживать, если с Бернардо Гатти случится какая-нибудь беда. Такие люди, как он, не хотят разбираться, что правильно, и как надо - они уже это знают. Каждое из их утверждений - это просто ещё одно уравнение, созданное для того, чтобы описать ситуацию в выгодном для себя свете. Слушая Гатти, я понял, что он и впрямь верил, будто реальность изменится только потому, что он произнесёт слова в правильном порядке; словно этот человек не умел отличать понятия от объектов, которые те представляют. Для него всё, что только можно сказать, при случае могло оказаться правдой.

Может, это и было той общей чертой, которую я тщетно выглядывал в участниках шествия - чертой, которую невозможно определить на глаз, будь перед нами человек, урс, фамильяр или таласанец?

И тут, словно желая подтвердить мои умозрительные теории, первосвященник озвучил то, на что я не смог промолчать.

- Не бывает абсолютной правды, - сказал он, отвечая одному из верующих.

- Вы в этом абсолютно уверены? - громко поинтересовался я.

- Э... А вы, прошу прощения, кто? - грозно взглянув на меня исподлобья, спросил Бернардо Гатти.

Как же я был рад прервать поток его сознания!

- Просто странствующий философ.

- Идите, куда шли, - сказал он, потрясая вторым подбородком, и послушники, не дожидаясь приказа с его стороны, вытолкали меня подальше от своего лидера.

Я не стал сопротивляться и уже через несколько минут оказался впереди шествия, чувствуя невероятное облегчение от того, что суета вокруг меня улеглась. Скоро я добрёл почти до самой границы города. Дома́ здесь стояли одноэтажные, но у каждого был свой небольшой огороженный участок земли. Эдакие небольшие деревянные особнячки, в которых жили семьями. Мне понравился этот район - по крайней мере, здесь было чисто. К этому моменту я уже сильно обогнал шествие и надеялся, что празднующие обойдут эта улицу стороной.

Я хотел было снова взглянуть на карту, чтобы уточнить, где мне свернуть, но краем глаза заметил конус караульной башни, и через каких-нибудь пять минут уже ехал вглубь острова на самоходном экипаже, чувствуя огромное облегчение в ногах. Эти повозки собирали на Архолосе, куда я должен буду отправиться в самую последнюю очередь. Нужно будет не забыть выразить слова признательности и глубокого уважения тамошним инженерам, снабжающим весь Альянс столь замечательными машинами!

Вилла Минаева стала заметна издалека. Она была устроена под холмом, у основания которого раскинулась на пару десятков гектар очаровательная равнина, вмещавшая самые разнообразные ландшафты: от полей с посевами и пастбищ до искусственных прудов и спортивных площадок. Я также заметил немало самоходных экипажей, припаркованных, как у въезда на территорию, так на стоянке внутри. Похоже, что не только верующие праздновали самый длинный день лета, и на вилле Минаева намечалась какая-то сходка.

Дорога забирала вниз, и, чем ближе я подбирался к пропускному пункту, тем меньше видел, что находилось за высоким забором, отделявшим этот райский уголок от остальной части острова. На самом въезде был устроен деревянный шлагбаум. Там меня остановили стражники, чтобы проверить документы.

- Приглашение, - потребовал один из них.

Это был усатый мужчина средних лет, который, без сомнения, проработал на этой должности лет десять - так на вас может смотреть только человек, для которого вы часть повседневной рутины. Я представился и дал ему бумаги, которые специально для этого подготовил мой отец.

- Суд Кенгуру! - присвистнув, сказал стражник. - Ни хрена себе, сержант! Что же ты натворил?

- Ничего такого, что заслуживало бы твоего внимания, - огрызнулся я.

Вообще-то я не хотел, чтобы это прозвучало так высокомерно, но, как говорится, слово - не воробей. Мужик скорчил кислую мину и, возвращая мне распечатанное письмо, бросил встречную шпильку:

- Не долго тебе осталось хамить окружающим, мой дорогой! Но пока - наслаждайся. Ни в чём себе не отказывай! Пропустите его!

Я миновал ворота, и оказался на территории виллы, где меня сразу же попросили выйти из экипажа, обыскали и отобрали оружие. Увидев кучу писем в сумке, к оставшемуся её содержимому охрана большого внимания не проявила, поэтому склянки с ядом, хранившиеся на самом её дне, остались при мне. По правде говоря, я про них совсем забыл, и, лишь когда стражник заглянул внутрь, вдруг вспомнил. Я даже испугаться не успел. Нужно бы, что ли, придумать какую-нибудь легенду на случай, если мне придётся объяснять кому-то, что находится в этих вовсе не подозрительных герметичных склянках!

- Сейчас - налево; и паркуетесь на стоянке. Оттуда до виллы на рикше.

До особняка я добрался без приключений, но фамильяры, правившие двухколёсную повозку, вели себя странно. Мне показалось, что они слишком напряжены, и тогда я попытался разрядить атмосферу светской беседой, однако у меня ничего не вышло. На вопрос, нравится ли им тут работать, они переглянулись и промолчали, а когда я спросил, что именно за мероприятие проводит сегодня господин Минаев, то мне показалось, что они вот-вот бросят прутья, к которым крепилась кабина рикши, и дальше мне придётся идти пешком.

На самом деле, у меня было не так уж много времени, если я рассчитывал поспеть на какой-нибудь транспорт до Миконоса. Хоть сегодня и самый длинный день в году, всё же, он не бесконечен, и через четыре-пять часов, около половины десятого, солнце скроется за горизонтом. Выход в море ночью был сопряжён с большими трудностями, и мне в любом случае придётся выложить круглую сумму тому, кто повезёт меня – ведь до Миконоса не менее пяти часов ходу. Однако после заката мои шансы найти подходящую посудину устремятся к нулю, поэтому, как только фамильяры подвезли меня к поместью, я выскочил из рикши и поспешил к лестнице.

- Мужчина! - крикнул мне вслед фамильяр.

Он стоял, выпучив глаза и раздувая ноздри. Я уж думал, что слуга собирается рассказать мне какую-нибудь страшную тайну виллы Минаева, но всё оказалось гораздо прозаичнее.

- А чаевые?! - потребовал он.

Именно потребовал! Поначалу это меня взбесило, но волна возмущения, прокатившаяся по моей душе, быстро улеглась, уступив место любопытству. А здешний зверолюд - совсем не тот, что на Симпане. Вот почему они так стремятся получить разрешение на выезд? Несмотря на то, что в правовом смысле они здесь более скованы, отношение к ним со стороны работодателей и властей в целом было более, чем уважительным. А к хорошему, как известно, быстро привыкаешь.

- Увы, но нет, - сказал я и ушёл вверх по лестнице, гадая, какими словами они будут меня крыть.

Я не дал ему денег не потому, что мне было жалко казённых монет. Если этот тип считает, что имеет право требовать у меня, то я имею полное право не выполнять его требование. Так?

Постучавшись в огромную резную дверь, я заметил вдруг, что у меня снова трясутся руки. В детстве отец учил нас с братом прислушиваться к своим чувствам и описывать их словами. Он говорил, что так мы тренируем своё сознание и произвольный контроль. Не знаю, прав ли он, но мне это точно помогало, поэтому я закрыл глаза на пару секунд и взглянул на себя со стороны.

Пожалуй, я стал слишком раздражительным. Причины были очевидны, но легче от этого не становилось. За последние несколько дней я столкнулся с явным переизбытком внезапных вызовов судьбы: меня били руками и ногами; в меня стреляли из автоматического оружия и чуть не взорвали; меня возили с мешком на голове к месту, где вполне могли убить; я перетаскал гору трупов в подземном бомбоубежище и созерцал несколько мертвецов посвежее в самых жутких кондициях; ну и, в конце концов, меня самого приговорили к смертному суду. И это только то, что я смог вспомнить навскидку – не говоря уж о жутком недосыпе.

Стараясь дышать ровнее, я сжал руки, чтобы унять предательскую дрожь в пальцах, и попробовал вспомнить то ощущение, которое поймал, пока мы добирались до Пароса - уверенный, спокойный взгляд в неизвестность. И я почти что ухватил это чувство за хвост, но был возвращён в реальность внезапно открывшейся дверью.

В проходе стоял красивый высокий фамильяр, одетый в чистую чёрную рубашку и прекрасно сидевшие на нём вельветовые штаны, очевидно, сделанные на заказ. Я только теперь понял, что совершенно не вписываюсь в требования этикета - на мне был серый льняной плащ поверх хлопковой рубашки с широкими рукавами, лёгкие брюки, спускавшиеся чуть ниже колен, да тонкие кожаные ботинки, единственным достоинством которых было удобство. Дворецкий, видя столь бедное платье, крякнул от возмущения, но ничего не сказал и пропустил меня внутрь.

Мне предложили сдать плащ и сумку в гардероб, но я отказался.

- Ваша фамилия, пожалуйста, - спросил меня мужчина, одетый как слуга. Он стоял за небольшой стойкой возле гардероба и отмечал гостей в списке.

- Муромский, - на автомате сказал я, прекрасно понимая, что услышу в ответ.

- Вас нет в списке, - констатировал проверяющий, оторвавшись от бумаги.

- Так точно, - подтвердил я. - Я здесь по особому поручению от начальства.

В подтверждение своих слов я показал ему удостоверение стражника, а также письмо, отмеченное личной печатью капитана Лебядкина и подписанное каллиграфическим почерком моего отца - "капитану Минаеву. Совершенно секретно". Мне вовсе не улыбалось рассказывать всем подряд про Суд Кенгуру, чтобы отвечать потом на закономерные вопросы, поэтому я испробовал более тихий способ добиться аудиенции Минаева.

Слуга внимательно изучил печать и, уверившись в её подлинности, сказал:

- Господин Минаев в данный момент принимает у себя высоких гостей. Как член гильдии, вы можете подождать его в комнате отдыха. Я попрошу проводить вас.

В моей душе было поднялась новая волна протеста, но, с другой стороны, не об отдыхе ли я только что мечтал?

- А там у вас кормят? - вырвалось у меня непроизвольно.

- Да, там есть закуски.

- Ну ладно! - согласился я, предвкушая перекус. - Допустим, я подожду.

Вилла Минаева вполне могла бы носить статус крепости. Это был роскошный особняк, исполненный в том же стиле, что и здание казначейства, только не такой большой. Комната отдыха оказалась просторной залой с высокими окнами, ведущими в сад. Вдоль них стояли столы с разнообразными явствами, некоторые из которых я видел впервые. Немногочисленные гости набирали еду в глиняные тарелки и общались возле небольших высоких столиков, расставленных в случайном порядке. Вдали комнаты в уютной прохладе возле каменного фонтанчика в форме таласанца стояли аккуратные диванчики. На одном из них сидели и тихо общались две девушки.

Я сразу же узнал эти рыжие кудри и молодое стройное тело. В богатом зелёном платье она выглядела гораздо более недоступной, чем в том лёгком сарафане, что был на ней в прошлый раз. Некоторое время я разглядывал её издалека, думая о том, что ни за что не оказался бы здесь, если бы не она. По-крайней мере, не в таком качестве. Нет, я не мог винить её в случившемся; мои решения - это только моя ответственность. Но влияние Насти на мою судьбу являлось неоспоримым фактом. Удивительно, что мы с ней оба благополучно пережили события позавчерашней ночи и к тому же встретились так скоро. Интересно, что на этот счёт думает астрология?

Мне в принципе нечего было терять, да и заняться тоже было нечем, поэтому я дожевал кусок еле тёплой пиццы, запил его стаканом виноградного сока и уверенным шагом направился в сторону диванчиков.

Настя заметила меня, не успел я начать движение - словно только этого и ждала. Я неспешно шагал к ним, наслаждаясь её искренним удивлением, но когда подошёл ближе, обнаружил на лице девушки прежнее отстранённо-высокомерное выражение лица.

- Здравствуйте, - сказала она на опережение. - Вам что-то подсказать?

Она сделала вид, что не знает меня и одновременно умудрилась спросить, что я тут делаю. У этой девушки действительно есть голова на плечах, подумал я, и ответил:

- Добрый вечер, благородные дамы! Старший сержант Муромский к вашим услугам. А не знаете ли вы, когда хозяин собирается присоединиться к гостям?

- А с чего вы взяли, что этот вопрос следует задать именно нам? - кокетливо поинтересовалась брюнетка в простом чёрном платье, с которой беседовала до этого Настя. По её повадке я понял, что статус у неё пониже.

- О, вы выглядите осведомлёнными, - сказал я, надеясь, что на этом возражения закончатся.

- И как вы это определили? - спросила Настя.

Она держалась с достоинством королевы - как истинная Анастасия. Но я-то знал, что она всего лишь Настя - никем непонятая девочка, которая мечтала сбежать из дома и сделать что-нибудь важное в этой жизни. Подобный контраст между этими образами лишний раз напомнил мне о глубине её актёрского таланта.

- Без сомнения, капитан Минаев не смог бы оставить прекрасных дам в неведении относительно таких вещей.

- Видите, госпожа? - сказала брюнетка. - Слухи о вашей помолвке уже поползли!

Я бросил вопросительный взгляд на Настю и та, на мгновение смутившись, ответила:

- Матильда! Будь любезна, доложи на кухню, чтобы обновили закуски. Я хочу горячего.

Служанка нахмурилась, но после секундных раздумий кивнула и молча ушла выполнять поручение.

- Привет, - сказал я, когда мы остались наедине.

Настя пугливо осмотрелась и, убедившись, что нас никто не слышит, ответила:

- Так ты живой?!

Что это было? Неужели я слышал искреннюю радость в её голосе?

- Пока что, да, - сказал я. - Но вероятно, это ненадолго.

- В смысле?

- Али Хасан назначил мне Суд Кенгуру.

- Бред! - сказала Настя. - Не проще ли ему было тебя убить?!

- Похоже, что под это дело он решил устроить окончательное голосование по таласанскому вопросу, - ответил я и сменил тему, пока мы не коснулись явных противоречий в том, как видим всю эту ситуацию. - А о какой помолвке идёт речь, если не секрет? Не похоже, что ты горишь желанием выйти за кого-то замуж.

Настя чуть задрала подбородок и поджала губы. Черты её лица заострились, а в глазах появился яростный блеск. Но несмотря на пережитый внутри пожар, она спокойно ответила:

- Я и не стремлюсь. Мой отец выдаёт меня за Минаева, чтобы обрасти новыми связями и укрепиться в церковной иерархии. Но я ему этого удовольствия не доставлю!

Старая как мир схема. Родственные и дружеские связи - всё в этой жизни строится на них. Посмотрите на любые властные структуры, любые гильдии и творческие объединения. Все вокруг - чей-то брат или сват. И даже я вовлечён в эту историю на самом высоком уровне вовсе не потому, что обладаю какими-то особыми способностями или качествами. Нет - я здесь только из-за того, что мой отец, который учился в своё время с папой Марата, пристроил меня на работу по знакомству к человеку, вместе с которым они вместе хотят устроить грёбаную революцию! Человек с улицы попросту не мог оказаться в моём положении. "Воистину, семья - ячейка общества!", - подумал я, и спросил:

- И что же ты намерена делать?

- Бежать, конечно, - ответила Настя. - Я сделала вид, что полностью осознала свои ошибки и раскаялась. Устроила им настоящее возвращение блудной дочери - всё, как они представляли себе в своих влажных фантазиях. Бедная обманутая девочка, оказавшаяся не в то время, не в том месте, не с теми людьми, - сказав это, она посмотрела на меня так, будто имела ввиду именно меня. - Мой отец настолько хочет гордиться своей маленькой победой, что проглотил эту чушь целиком и полностью. Теперь ходит и рассказывает всем, какой он мудрый и хороший родитель... А когда его бдительность совсем ослабнет, я просто исчезну.

- Отличный план, - сказал я. - Искренне надеюсь, что ты провернёшь его до своей первой брачной ночи!

Настя вспыхнула, и мне показалось, что она меня сейчас ударит, однако этого не произошло.

- А тебе-то какое дело? - спросила она вдруг, и тут пришло моё время смутиться.

- Я... Э-э-э. Как бы..., - промямлил я нечленораздельно.

На лице Насти мелькнуло триумфальное выражение.

- Ты что, ревнуешь?

И тут я совершенно посыпался. Если бы не шум, привлекший всеобщее внимание, клянусь, я бы развалился на части у всех на глазах, и тело моё пришлось бы выносить оттуда в горшочке. Некоторое время я стоял, оторванный от действительности, принимая тот факт, что меня тянет к Насте какой-то невидимой силой. Мне захотелось вдохнуть запах её волос, прижать её к себе и защитить от всех опасностей и несправедливости этого мира. Её тонкая длинная шея, её восхитительная гибкая талия, аккуратные упругие груди и нежные розовые губы - всё это было обещано мне в одном коротком взгляде, преобразовавшем мои тревоги в одно конкретное желание.

Я бы разглядывал её бесконечно, но звуки скандала вдруг вырвали меня из сладкого забытья.

- Прочь! Отойдите прочь!

Мне показалось, что я знал этот голос. Обогнув фонтан, закрывавший обзор, я увидел Феликса Александровича - производственного директора Симпанского Амфитеатра. Богатые гости разбегались от него кто куда. Его небритое лицо покраснело от огромного количества употреблённого алкоголя, а дорогая синяя рубашка была расстёгнута до живота, оголив заплывшую жиром волосатую грудь. Я подошёл ближе и заметил в его руке большой кухонный нож, который он держал так, словно собирался воткнуть его кому-то в подбородок.

- Падаль! - прорычал он, направляясь к столам с едой. Подойдя к ним, Феликс начал сбрасывать блюда на пол, стаскивая их вместе со скатертями, и продолжал кричать. - Вы только и можете, что жрать! Но вы уже мертвы! В душе вы мертвы! Вам на всё плевать, кроме себя любимых! На ваших глазах можно творить любые злодеяния, пороть любую чушь, а вы и рады, лишь бы хватило жратвы! Равнодушие, жадность и невежество - вот ваши главные грехи! Падаль! - ещё раз сказал он, потрясая ножом перед собой.

Все это время я подбирался ближе: в конце концов, я стражник. Работа с такой публикой - моя специальность.

- Вы думаете, что так просто от меня избавитесь? - продолжал орать директор. - Просто забудете обо мне, как будто Феликса и не было на этой Земле? Спишете меня в утиль без последствий? Не тут-то было!

Вообще, отчаявшиеся существа, будучи в подвыпившем состоянии, всегда превращаются в невменяемых. Одни пытаются навредить себе, другие - окружающим. К какому виду психически неуравновешенных относился Феликс Александрович, я пока сказать не мог, но большой опасности для меня он в любом случае не представлял. Я взял медный поднос с одной из стоек и направился прямиком к нему.

- Пошёл прочь, ничтожество! - закричал он, выставив нож прямо перед собой, когда я оказался напротив него.

- Брось нож! - приказал я, повысив голос.

- Заставь меня!

Я не стал дожидаться, пока дозвучит его реплика и сделал решительный рывок навстречу Феликсу, выставив перед собой поднос, и надеясь выбить у него нож вращательным движением, когда он воспользуется им.

Но всё случилось совсем не так, как я ожидал...

Вместо того, чтобы атаковать, мужчина, окончательно обезумев, издал пронзительный вопль, какого я никогда в жизни не слышал, и воткнул нож себе в шею. Крик сразу же оборвался. Феликс отступил пару шагов назад и встал на одно колено посреди сброшенной им со столов еды, по-прежнему держа нож в руке. Сделав над собой последнее усилие, он резко вытащил лезвие из горла и тут же рухнул на пол, извиваясь и издавая жуткие булькающие звуки. Кровь хлынула в разные стороны так, словно находилась под большим давлением. Раздался громкий женский визг - это была Матильда, только что вернувшаяся с кухни. К ней быстро присоединилось ещё несколько голосов. Феликс тщетно попытался закрыть рану обеими руками, и у меня вдруг возникло ощущение, что в последние мгновения своей жизни он всё-таки понял, что погорячился. Но, как он сам и пророчествовал сегодня в казначействе, для него было уже слишком поздно...

Глава 10

Капитан Минаев принял меня только спустя полтора часа. Примечательно, что если бы не кровавый инцидент, частью которого я стал, то наша встреча так бы и не состоялась. По словам управляющего, поначалу хозяин виллы ответил на просьбу об аудиенции отрицательно, и только когда стало ясно, что я и "тот смельчак, который остановил психа" – это одно лицо, Минаев соблаговолил выслушать меня. Что ж, оставалось поблагодарить Феликса Александровича за столь самоотверженную жертву ради блага Республики. Если так подумать, его смерть была совершенно невыгодна Штольцам, и неизвестно ещё, к каким последствиям она может привести, ведь теперь банкротить стало некого. Что ж, пускай с этим разбирается Рамиль Рашитович.

Кабинет, в котором капитан Минаев принимал гостей, находился на втором этаже виллы. Его окна смотрели на берег искусственного озера, выкопанного у подножия зеленеющего холма, что очевидно должно было создавать атмосферу единения с природой. Однако, первое, что бросалось в глаза - это баснословно дорогая деревянная мебель. Особенно выделялся большой полированный стол, за которым и восседал местный капитан. Я никогда не видел такой текстуры, узора и оттенка - ничего подобного современное человечество точно не производило. Неужели этот стол - свидетель старого мира? Артефакт с Кораблей?

Книжные полки ломились от редчайшей литературы, в том числе и изданной до Коллапса; на стенах висели портреты предыдущих капитанов Па́роса; а прямо за мной, над самой входной дверью, висела огромная подкова. О лошадях, как и многих других видах остались лишь воспоминания, но символизм связанный с ними никуда не делся. Полагаю, у Минаева были все основания считать себя удачливым человеком.

Это был крупный мужчина, явно пренебрегавший гимнастикой последний десяток лет. Его большой жадный рот, такие же большие уши с массивными мочками и глубоко сидящие хитрые глаза создавали впечатление, будто он принадлежит к какой-то особой нечеловеческой породе. Минаев обладал тем типом внешности, когда определить на глаз, сколько ему лет, было невозможно - капитану с равной вероятностью могло быть как сорок, так и пятьдесят пять. Этому особенно способствовали рябые щёки, плавно переходящие в солидный второй подбородок, покрытый лёгкой щетиной, а также залысина на высоком морщинистом лбу.

На столе перед ним стоял прозрачный кувшин с вином, видимо разбавленным, бокал и тарелка с сыром. Капитан смотрел бумаги, связанные с Судом Кенгуру, и время от времени кунал кусочки твёрдого сыра в мёд, после чего отправлял их в рот, всякий раз облизывая свои толстые пальцы, одетые в золотые и серебряные кольца. Я сидел напротив и пытался сдержать отвращение, рвущееся на мою физиономию при мысли о том, как Настя...

- Не вижу ни хрена страшного в том, что ты имеешь дела с таласанцами, но меня интересует другое, - отложив бумаги, спросил Минаев и вперил в меня свои узкие глаза. - Что тебя связывает с моей будущей женой?

Должен признать, этот вопрос застал меня врасплох. Ну конечно же он знал, что нас задержали вместе! Как я мог об этом не подумать?

Обычно в такие моменты мой мозг принимает странные решения. Так случилось и теперь.

- Религия, - ответил я, не веря тому, что говорю.

- Религия, говоришь? - недоверчиво отозвался капитан. - Это какая?

- Ноэтика. Это...

- Всё, не продолжай, - перебил меня Минаев, откинувшись на спинку своего гигантского стула. - Она мне все уши ей прожужжала. Я ничего не понял, и вряд ли пойму сейчас. Но религия - это хорошо. Религия важна. Я и сам верующий, - сказав это, капитан покрутил кольца на пальцах и причмокнул. - Значит, ты не какой-нибудь её хахаль?

- Нисколько, - сказал я.

- Как ты оказался с ней в том бомбоубежище?

- Она попросила помочь, и я не отказал.

- Признайся, рассчитывал на что-нибудь посерьёзнее, а? - спросил Минаев, постучав пальцами по столу.

Я смутился, ища подходящий ответ.

- Я не люблю заглядывать слишком далеко в будущее, капитан.

Он рассмеялся в голос. Звук этот напомнил мне лай бешеной собаки.

- Ладно, не надо корчить из себя евнуха, сержант! Настенька - поистине лакомый кусочек, - говоря это, он буквально облизнулся. - И теперь она принадлежит мне. Надеюсь, на этот счёт у тебя возражений не будет?

Возражения, конечно, были, но, учитывая обстоятельства, я оставил их при себе.

- Нет, - сказал я, мысленно загоняя склянку с афлатоксином Минаеву в глотку. Идея Рамиля Рашитовича теперь не казалась мне такой уж злодейской, но тут капитан ошарашил меня очередным заявлением:

- Ну тогда, учитывая твой сегодняшний подвиг при защите моих гостей, я не вижу никаких проблем в том, чтобы проголосовать за тебя на Суде Кенгуру. Похоже, Али Хасан решил поставить таласанский вопрос на широкое обсуждение. Ты всего лишь разменная монета, парень, и нет смысла объяснять тебе все эти тонкости.

Как хорошо, что все это понимают, подумал я, и сказал:

- Я ценю это, капитан.

- Ну тогда проваливай, - ответил он, осушив бокал вина.

- Есть ещё одно небольшое дельце, - сказал я. - Капитан Лебядкин просил передать вам какие-то бумаги.

Взгляд Минаева сделался жёстче.

- Что ему нужно?

- Без понятия, - соврал я.

Уроки политики от господина Гусейнова не прошли даром. Если местный капитан видит во мне объект для покровительства, то нужно позволить ему это. Не было никакого смысла вступать с ним в политические споры. Моя задача состояла в том, чтобы передать Минаеву послание и, по возможности, сгладить его реакцию.

Я достал из сумки письмо, заверенное фамильной печатью Лебядкина, и положил его на стол перед собой так, будто там не было и не могло быть ничего сверхординарного. Минаев вскрыл конверт кинжалом, хранившимся в одном из ящиков, и вытащил несколько листов бумаги, среди которых я признал и копию Конституции. Учитывая связь Минаева со Всеединством и таласанцами, я сильно сомневался в том, что он воспримет послание иллюминатов позитивно. И поначалу так оно и было - читая Конституцию, капитан издавал звуки, похожие на бурление горячего источника. Однако, когда он перешёл к письму, выражение его лица начало меняться с презрительно-насмешливого на тревожно-заинтересованное. Покончив с ним, Минаев с подозрением посмотрел на меня и сказал: "Сиди здесь", а сам встал и, хромая, как будто у него затекли ноги, вышел из кабинета. Конверт он забрал с собой.

Я сразу же бросил взгляд на графин с вином, и сердце моё стало колотиться чаще. Я мог сделать это прямо сейчас: исполнить инициативу господина Гусейнова и решить проблему неопределившегося капитана; а заодно - спасти Настю из его толстых лап. Моя рука сама потянулась к сумке с ядом, но ей помешали как разум, так и совесть. Как это решение скажется на будущем архипелага? Не зря же капитан дал мне именно письма, а не какой-нибудь хитроумный яд? Он хотел действовать словом и ясно дал это понять. И потом, Минаев сказал, что поддержит меня на Суде Кенгуру. Убив его, я лишусь одного голоса в свою пользу. Конечно, всё ещё оставалась Настя и её печальная судьба наложницы натурального гоблина, но не слишком ли это круто для того, кто поклялся защищать мир - убить человека ради полузнакомой девушки? По сути, у меня не было ни единого доказательства того, что Минаев - злодей в привычном смысле этого слова. Кроме того, Настя, похоже, не только собиралась, но и могла решить эту проблему самостоятельно.

Капитана не было около десяти минут. Всё это время я сидел, раздираемый противоречиями, и в итоге так ничего и не предпринял. Хозяин кабинета вернулся, держа в руках всё тот же конверт.

- Хочешь сказать мне, что ничего не слышал о том, что здесь написано? - спросил он, пополнив свой бокал вина.

И как он только умудрялся не пьянеть? На его месте я бы уже не мог и двух слов связать, но Минаев держался прямо-таки по-богатырски.

- Не в моих правилах читать чужие письма, - отвечал я. - Я приехал сюда с совершенно другой проблемой...

- Допустим..., - сказал капитан. - Тогда скажи мне - чисто как страж Симпана - твои сослуживцы поддерживают идею о том, что зверолюд может служить наравне с вами?

- Мы отнеслись к этому решению с пониманием, - осторожно ответил я.

- Да? - спросил Минаев, проглотив последний кусок сыра, после чего рухнул обратно в кресло и запил лакомство вином. - Здесь бытует мнение, что на вашем острове зверолюд всячески притесняют, поэтому им и стали выдавать больше виз. Это неплохой бизнес и модное явление в последнее время, но они всё равно остаются здесь лишь слугами, хоть и почётными. Как же так вышло, что на Симпане зверолюд получит право быть стражами раньше, чем где-либо в Альянсе?

- Не всему, что говорят, можно верить, - подумав, сказал я. - У нас очень разнообразный город, и мне доводилось видеть всякое - и хорошее, и плохое. Мне кажется, системного притеснения зверолюда со стороны городских властей нет уже давно. Просто их там много - гораздо больше, чем здесь. Некоторые ведут криминальный или полудикий образ жизни. Каждый день что-нибудь с кем-нибудь, да происходит. Достаточно раз оказаться на улицах Симпана, чтобы увидеть, что это неизбежно.

- Ты намекаешь, что мне нужно почаще покидать эту виллу? - грозно вопрошал Минаев, которому, видимо, наконец-то ударил в голову алкоголь.

- Я ни на что не намекаю, - сказал я.

Мы помолчали. После небольших раздумий капитан положил руки на стол и объявил:

- Чёрт с тобой, сержант! Аудиенция окончена!

Всем своим видом он дал мне понять, что до рукопожатия с ним я ещё не дорос, и я не имел ничего против. Выйдя из кабинета Минаева, я словно в тумане добрёл до лестницы, ведущей на первый этаж, где мне навстречу выскочила заплаканная Матильда.

- Это вы! - сказала она навзрыд.

- Похоже на то! - ответил я. - Что случилось? Почему вы плачете?

- Что случилось?! Вы правда не помните? Тот мужчина!... Кровь повсюду! Он мог убить кого-нибудь! А где была наша стража, спрашивается?! Вы - герой! - сказав это Матильда бросилась меня обнимать. - Ах, это было ужасно!

Я похлопал её по плечу и легонько отстранил от себя. Прошло почти два часа, а она всё ещё в истерике. С такими дамочками лучше не связываться.

- Всегда рад помочь! Но сейчас мне нужно идти...

- Стойте! - крикнула она, вытирая слёзы, и я даже испугался такой прыти, но она лишь передала мне свёрнутый клочок бумаги и торопливо объяснилась. - Госпожа просила дать вам это!

Я развернул записку и прочитал там всего одно слово - "ТАЛАСАНЕЦ".

- Она ничего больше не сказала? - спросил я в недоумении.

- Нет!

- А где она сейчас?

- Лучше вам с ней здесь не пересекаться, - почти шёпотом посоветовала мне Матильда и убежала наверх.

Красивая женщина, подумалось мне. Но слишком уж нервная.

Я спустился на первый этаж и сразу же свернул в комнату отдыха, полагая, что записка намекает на фонтан, возле которого мы с Настей общались незадолго до последнего представления Феликса Александровича. Но похоже, что я ошибся - зал был опечатан, а у входа дежурили стражники. Внутрь никого не пускали. Не видя альтернатив, я покинул виллу, а затем и охраняемую территорию. Усатый стражник вернул мне оружие со словами:

- Говорят, ты убил директора Амфитеатра? Ты везде такое устраиваешь?

- Я никого не убивал! - отнекивался я. - Не сегодня!

- Ага, - буркнул мужчина. - Ну бывай. Пропустите его! Живее!

Я не стал дополнять чужую ложь позором объяснений, но его слова меня задели. Ещё не хватало, чтобы поползли слухи, что старший сержант Артём Муромский - лейтенант иллюминатов - убил должностное лицо, вовлечённое в махинации Штольцев. Вне зависимости от того, правда ли это, наши враги могут воспринять это как встречный ход. Теперь я уже не был уверен, что смерть Феликса Александровича так уж полезна иллюминатам, ведь если бы это было правдой, то, полагаю, Рамиль Рашитович решил бы вопрос загодя.

От всех этих хитросплетений планов, мотивов и сил у меня разболелась голова. Мне вдруг страшно захотелось пива, и не нашлось ни одной причины, по которой я мог бы себе отказать. Я доехал до города на максимально возможной скорости и припарковал экипаж у караульной башни. Было около половины девятого вечера. Погода стояла хорошая, поэтому я всё ещё рассчитывал найти кого-то, кто согласится править лодку ночью.

Сменив транспорт, я направился в порт - на этот раз мой путь лежал через центр города. Солнце клонилось к закату, заливая улицы струящимся золотым светом, и, если бы не мусор, скопившийся на тротуарах, то было бы вполне возможно насладиться картиной вечернего Пароса. На дорогах и тротуаре, повсюду можно было наблюдать следы сегодняшнего шествия Всеединства - цветы, ленточки, перья и конфетти. Дома, построенные с акцентом на благородство и величие, выглядели на фоне всего этого разноцветного беспорядка, как слишком старые родители слишком молодых детей, пришедшие на вечеринку, на которую их никто не звал. До кучи, на фасадах некоторых зданий появились корявые надписи и рисунки. "Фамильяр - фамильяру - фамильяр!", "Бог видит всё!", "Едины под солнцем", "Отдай излишек!", "Король Беорн" - вот лишь малая доля из того, что я успел прочитать, пока ехал в порт. Глядя на это безобразие, я вспомнил о записке, которую получил от Матильды.

"ТАЛАСАНЕЦ". Что бы это вообще могло значить? Это я-то таласанец? Или кто? Или Настя имела ввиду Рафаэля? А он здесь при чём? Этот ребус казался мне неразрешимым. Ну неужели так сложно просто написать именно то, что имеешь ввиду? К чему все эти загадки?!

Город остывал от дневной лихорадки. Торговцы разбирали свои лотки, закрывались точки с уличной едой. Всё это сильно мешало проезду. Я бросил экипаж у ближайшей караульной башни и пешком миновал стадион, городскую администрацию и рыночную улицу, оказавшись в порту в четверть десятого.

Солнце медленно скатывалось в морскую бездну, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Волны мягко накатывали на берег, отражая последние лучи света. На причалах уже почти никого не было, только разгружались задержавшиеся в море рыбаки и креветочники. Побеседовав с ними, я понял, что ни о какой поездке на Миконос не может быть и речи. Изнеженные моряки отказались везти меня даже за двойную цену. Ещё неделю назад в этом не было бы никакой проблемы, но вот уже несколько дней таласанцы бойкотируют морские перевозки. Без их упряжек путь занимал в два, а то и в три раза дольше, и не всякий рыбак вообще смог бы довезти меня до Миконоса на парусах и вёслах. Вдруг выяснилось, что спецов, подобных Никосу осталось не так-то и много.

Сколь позорное, однако, положение дел, как для моряков, так и для меня, подумал я, повернувшись спиной к морю. Придётся искать себе жильё на ночь здесь, в порту, и отчаливать с восходом солнца. Если так будет продолжаться и дальше, то я могу и не успеть провернуть всё задуманное! С другой стороны, у меня будет ещё три полных дня на то, чтобы посетить три острова. В принципе, это осуществимо, если только погода и дальше будет благоволить мне.

Я спросил у рыбаков, где находится ближайшая таверна с постоялым двором, и вскоре оказался у двухэтажного глинобитного здания с большой прямоугольной вывеской на крыше. На ней красивыми жёлтыми буквами было написано - "ТАЛАСАНЕЦ".

"Вот те на!", - подумал я. Было ли случайностью, что я набрёл именно на эту таверну, пока шёл из порта? Или это можно назвать совпадением? А может быть, это предопределение, ведь других постоялых дворов поблизости нет? Господи, о чём вообще думала Настя, когда передавала эту записку?

Я зашёл внутрь, и в нос мне ударила вонь разлитого пива, смешанная с запахом пряностей и жареных морепродуктов. Свет от масляных ламп и тусклых свечей придавал этому заведению мрачноватую атмосферу погреба. Грубые стены были обвешаны деревянными конструкциями и морскими артефактами, а под потолком висели растянутые сети. За стойкой работал средних габаритов мужчина с синюшными татуировками на руках, груди и даже лице. В основном зале за длинным столом сидела шумная компания моряков. Они выглядели усталыми, но и довольными тем, что могли наконец пропустить рюмку-другую с коллегами. Один из них затянул грустную песню, и остальные быстро подхватили:

Где ты, милая моя?

Я весь день рыбачил.

Почему же ты ушла,

Что всё это значит?

Я кормил свою семью,

Но не видел счастья.

А теперь один живу...

Помогают братья.

Где мой сын и где любовь,

Что была меж нами?

Как найти всё это вновь

Здесь, под парусами?

Я устал, но всё ж пою,

Потому что – море!

Море, я тебя люблю!

Море лечит горе!

Закончив на этой позитивной ноте, рыбаки вытерли свои скупые слёзы, соединили кружки и громко выпили. Мне их песня понравилась - она была простой и искренней, а песням это обычно к лицу.

Не обнаружив Насти в первом зале, я прошёл по узкому коридору возле кухни и оказался во втором помещении. Здесь обстановка была значительно менее шумной. За столиками сидели какие-то подозрительные типы, крайне напрягшиеся при моём появлении. Здесь Насти тоже не оказалось, поэтому я поспешил обратно и заказал у хозяина порцию жареной рыбы с мятой картошкой, грибной суп, лепёшку остывшего хлеба и литр светлого нефильтрованного.

Пока готовилась еда, я уточнил, есть ли свободные комнаты, и, получив положительный ответ, сразу же заплатил за ночь. Затем в ожидании заказа я поговорил с рыбаками, представившись юристом с Миконоса. Они сказали мне, что пойдут в море часов в пять утра, и я за приемлемую цену договорился с одним из них о путешествии на родной остров. Пожалуй, всё шло неплохо, даже хорошо.

Еда тоже оказалась вполне сносной. Я покончил с ужином за пятнадцать минут и сделал огромный глоток пива, осушив добрую половину литровой порции. В голове сразу стало как-то мягко и свежо. Мне захотелось закрепить успех, и я неспешно продолжил наслаждаться напитком.

В тот самый момент, когда на стол опустилась пустая кружка, в таверну зашёл некто. Росту в нём было не больше ста двадцати сантиметров, что маловато даже для фамильяра, поэтому я поначалу принял его за ребёнка; однако, когда он откинул капюшон и показал миру свою кучерявую бороду, я наконец сообразил, что передо мной стоит карлик. Я встречал нескольких таких людей, но не был близко знаком ни с одним из них. Увидев меня, он ещё раз осмотрелся по сторонам, словно убеждаясь, что я - это не кто-то другой, и бодрым шагом направился прямиком ко мне. Рыбаки продолжали травить друг другу пьяные байки и не обратили на карлика никакого внимания.

- Господин Муромский? - спросил он, встав рядом с моим стулом. Наши глаза как раз находились на одном уровне. Мне почему-то казалось, что голос у него тоже будет "маленьким", но вопреки всему этот человек обладал глубоким бархатным тембром и звучал более чем импозантно.

- Да, - сказал я, протягивая руку для приветствия. - А вы?..

- Меня зовут Ло́бо, - представился карлик, ответив на рукопожатие. - Я здесь по поручению от Анастасии Павловны. Если вас не затруднит, пройдёмте со мной наружу?

Наверное, я как-то выдал свои подозрения, ведь я всегда всех во всём подозреваю - работа такая. Видя мои сомнения, Лобо склонил голову набок и сказал:

- Уверяю, вам не о чем переживать. Скорее уж сто́ит переживать ей. Прошу вас!

Я кивнул и встал, гремя стулом. Выпитый литр пива волной омыл меня изнутри, оставив после себя равномерный розовый шум, словно отделивший моё сознание от собственного тела. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться в привычное состояние. Отрыжка сильно помогла делу, но и запустила на лице Лобо каскад довольно занятных эмоций. Я сделал глубокий вдох и выдавил из себя короткое "простите".

Карлик снисходительно улыбнулся.

- Бывает.

- Обычно я не пью...

- Все так говорят, - сказал Лобо и, не дожидаясь моей реакции, пошёл к выходу. - Пойдёмте же!

Я последовал за ним, почему-то испытывая смущение в присутствии этого человека. Уж больно хорошие манеры у него были - настолько, что я сам себе стал казаться каким-то неотёсанным. Только сейчас я задумался о том, как служба сказывалась на моём поведении и мироощущении. Не зря же говорят, что с кем поведёшься, от того и наберёшься? Я был воспитан в зажиточной семье, и у моих родителей никогда не было глубокой связи с той частью населения, которую обычно называют "народом". Отец, конечно, считал себя нородоборцем, но едва ли он был одним из них, не говоря уж о матери, которая всю жизнь занималась книгопечатанием и отличала живое от неживого исключительно по культурным признакам, в частности, по умению читать и писать. Подобное высокомерие, осознанное в случае моей матушки и не очень - в случае отца, очевидно, было присуще и мне. Но за последние шесть с половиной лет я столкнулся с таким количеством интересных личностей и противоречивых историй, что мои собственные определения жизни, счастья и разума претерпели значительные изменения, а где-то и размылись до самых общих черт, лишившись ненужных подробностей. Я будто наконец понял "простой человеческий язык" - а ведь раньше мог бы три часа доказывать принципиальную невозможность корректного определения этого термина! Впрочем, у моего преображения были и негативные стороны - я стал грубее, злее, жёстче. Эти качества позволяют выжить одиночке, но убивают социальных животных. Интересно, каков в итоге окажусь я?

Лобо провёл меня за угол таверны, и мы оказались в тёмном переулке - слишком тёмном, чтобы заниматься там законной деятельностью. Я положил руку на рукоять кинжала, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

- Артём!

Она вышла мне навстречу из тени. Полоска света упала ей на лицо. Как и Лобо, Настя была одета в длинный синий плащ с капюшоном, который скрывал её пышные кудри.

- Спасибо, Лобо! - сказала она моему спутнику, после чего передала ему небольшой кожаный кошель.

- Госпожа всегда может положиться на бывшего партнёра по труппе! - ответил он ей и напутствовал меня. - Береги её, понял? И больше не пей! Алкоголь - убийца мечты! Послушай старого Лобо - я знаю, чём говорю!

Карлик не стал жать мне руки и, словно приведение, растворился в темноте позади Насти, оставив нас наедине. Я сразу же задал ей вопрос, который интересовал меня более всего:

- Скажи на милость, а как я должен был узнать существовании этого заведения?

- А как узнал? - спросила она в ответ.

- У рыбаков.

- Ну вот.

- И к чему такая секретность?

- Потому что Матильда читает мои письма и не умеет врать! - ответила Настя нетерпеливо. - Я привезла её с собой из родного поместья. Если бы её поймали с моей запиской для тебя, то допросили бы. А она сказала бы только то, что знает. Ведь само по себе слово "таласанец" мало что говорит. Это по-своему популярное место, но не среди тех, кто обитает на вилле Минаева, да и Матильда про него ничего не знает. Вот если бы я назначила встречу и указала время, то они сразу бы поняли, что речь о каком-то месте или заведении... Поэтому я и написала только название, а Лобо дала твоё описание и поставила его следить за входом.

Я несколько раз моргнул, прогоняя хмель из головы.

- Эм-м... Понятно... Ну и что тебе от меня опять нужно? В прошлый раз твоё предложение закончилось сама знаешь, чем.

- Я уезжаю с тобой!

- Чего? Куда? Нет! - машинально ответил я.

- Ты должен увезти меня обратно на Симпан! - потребовала она.

- Во-первых, я не еду на Симпан, а во-вторых, ты что, моей смерти желаешь? Тебя же хватятся!

- Я положила в своей комнате служанку. Никто не посмеет вломиться к полуголой невесте капитана! Они обнаружат мою пропажу, дай Бог, к полудню. Все знают, что я люблю поспать!

- Так, - сказал я, не зная, чем продолжить.

- Что значит, что ты не едешь на Симпан? - не дав мне опомниться, спросила Настя. - А куда ты едешь?

- На Миконос, затем на Андрос. А после - на Архолос, - доложил я. - И только потом домой. Я же тебе говорил про Суд Кенгуру.

- Ну и что? - спросила она.

- Я должен навестить капитанов, чтобы убедить их в своей доброй воле. Такова традиция...

- Откуда мне знать ваши эти традиции? И что мне теперь делать?

- Я не знаю..., - ответил я. - Как насчёт - вернуться домой и использовать для побега кого-то, кого за это не вздёрнут на ближайшем столбе? Например, того же Лобо? Я думал, у тебя всё схвачено!

Позади меня в проулке показались рыбаки. По запаху стало понятно, что они вышли покурить. Кто-то из них, мелькая огоньком, хотел было зайти за угол, чтобы помочиться, но увидев наши силуэты, передумал. Настя схватила меня за рукав рубашки; в ответ на её прикосновение что-то тяжело ухнуло у меня в груди.

- Мне нужно всё обдумать, - сказала она. - Я в любом случае не могу вернуться домой сейчас. Разве что рано с утра.

- Та-а-ак, - протянул я.

- Ты же снял здесь комнату?

- Ну да.

- Я пережду у тебя, - сказала она и уверенным шагом направилась в сторону галдящих возле входа в трактир рыбаков.

Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за Настей. Я быстро нагнал её и хотел уже открыть ей дверь, как меня окликнул хриплый мужской голос:

- Если хочешь привести шлюху - надо доплатить.

Это был татуированный владелец заведения. Видимо, он вышел перекурить вместе с завсегдатаями.

- С чего ты взял, что она шлюха? - возмутился я.

- Предлагаешь мне подежурить возле двери и проверить? Мне насрать, кто она, хоть святая. Если живёте вдвоём - то двойная оплата. Ещё будут вопросы?

Алкоголь внутри меня ответил на эти слова предложением безжалостного насилия, но Настя успела схватить меня за руку.

- Просто заплати! - сказала она негромко.

- Умница, - похвалил её владелец.

- А с чего ты такой дерзкий? - поинтересовался я у мужчины. Рыбаки позади него пришли в движение и все как один повернулись посмотреть на меня.

- Ну засуди меня, чертила!

Ах, вот оно, что! Теперь мне всё стало ясно. Похоже, мужики рассказали ему, что я адвокат. Я, право, не привык, что со мной так разговаривают, ведь большую часть времени проводил в форме стражника. Ещё бы - никому не охото получить меч или пулю в брюхо!

Сообразив, что гнев трактирщика имел под собой скорее классовую, чем личную природу, я выдохнул и сказал:

- Расслабься, отец. Я всё оплачу.

- Две серебряных, - сказал он.

- Ладно.

- С каждого!

Рыбаки, скалясь и дымя папиросами, смотрели на меня. Пока я думал, тянуться к пистолету или к деньгам, Настя бросила трактирщику точно такой же кошель, какой дала до этого Лобо.

- Возьми! - сказала она ему. - И помалкивай! Если я могу столько заплатить за ночь, представь, что я сделаю с твоей хибарой, если захочу!

Владелец заведения присвистнул, взвесив в руке своё вознаграждение. Внутри оказалось гораздо больше серебра, чем он просил.

- Не иначе, ты альфонс? - поинтересовался он у меня, всё ещё напрашиваясь на зуботычину. - Впрочем, за такие деньги вы можете быть хоть людоедами. Добро пожаловать!

Он отдал мне честь и отвернулся. Мне это показалось ироничным, и я едва сдержался, чтобы не вломить ему хорошего пинка. Рыбаки перестали обращать на нас с Настей внимание; я открыл перед ней входную дверь, и мы прошли внутрь, слыша позади себя начало интереснейшей беседы.

- Делись!

- С хрена ли?!

- Был бы ты такой дерзкий, если бы мы тут не стояли?

- Да пошли вы!

Позади хлопнула дверь, и голоса стали неразборчивыми. Что ж, надеюсь, они обдерут его, как липку - или хотя бы возьмут хороший налог!

Меблированные комнаты находились на втором этаже. Мы зашли в моё временное жилище, и я зажёг масляную лампу, которая висела при входе. Обстановка внутри была бедная - истёртый ковёр едва прикрывал неровный пол, широкая деревянная кровать занимала пол комнаты, а в оставшейся половине располагались кресло качалка, да видавшая виды тумбочка, на которой стояло несколько свечей. Единственное окно выходило в мрачную подворотню, где мы недавно распрощались с Лобо. За спинкой кровати был нарисован большой белый круг - символ Всеединства. На стене прямо напротив него висело замызганное зеркало.

- Тесно, - заметил я.

И действительно, места здесь было даже меньше, чем в коморке, из которой я забрал Дашу и Матвея. Кстати, как они там поживают, и как дела у моего несравненного кота? При мысли о Маркизе мне вдруг стало грустно. Надеюсь, он там не голодает, и этот гиперактивный ребёнок его не обижает!

- Спать совершенно не обязательно, - сказала Настя.

- Кому как, - заметил я.

Мне не улыбалось провести ночь в кресле-качалке.

- Если хочешь, ложись, - предложила она. - Я посижу.

Я не стал спорить и, чувствуя смертельную усталость, сбросил ботинки, носки и плащ, оставшись в бриджах и рубашке: в таком виде я и устроился на кровати. Положив сумку и оружие слева от себя и откинувшись на подушку, прислонённую к спинке, я устало уставился на Настю, ожидая, что она скажет.

- Ты веришь в судьбу, Артём? - спросила она, глядя куда-то в сторону.

- Не-а.

- Почему?

Странно, но у меня был ответ на этот вопрос.

- Я не верю, что будущее и прошлое вообще существуют вне нашего воображения.

- И?

- Раз не существует будущего, то ничего не определено, пока оно не случилось, так? События же приходят не из будущего, а из настоящего...

Мне эта мысль казалась простой и понятной.

- Но ведь у всего есть конкретные причины? - возразила Настя, теперь глядя прямо на меня. - Если делать одно и то же, то получится то же самое?

- А если подумать и сделать другое, то что получится?

Настя замялась, размышляя.

- Но ведь у мыслей тоже есть свои причины? - сказала она и, легко качнувшись на кресле, вдруг встала напротив меня.

- Если ты управляешь этими причинами, то ты управляешь своей судьбой. Сложность только в том, чтобы правильно понять себя и свои действия...

Я не успел договорить. Она подошла ближе и положила мне указательный палец на губы. Я вдохнул её сладкий аромат и следующие полчаса существовал где-то за пределами этой вселенной. Мы слились и пожрали друг друга, как два эпицентра чистой жажды. Внешний мир перестал существовать; исчез и я сам, растворившись в вибрациях и головокружительных па. Мы были там вместе - чем-то одним, трепещущим и живым; а потом была яркая вспышка - и мы снова стали лишь двумя людьми, не готовыми мириться со своей судьбой.

Я лежал рядом с ней, любуясь её совершенным телом, и думал о том, что будет дальше. Должен сказать, что тревогу как рукой сняло - теперь мне казалось, что я справлюсь с любыми сложностями. Ошибочное чувство, но необходимое, чтобы побеждать, поэтому я не стал его оспаривать.

Настя тоже ничего не говорила, а только смотрела на меня, щурясь и покусывая нижнюю губу.

- А почему ты сказала, что не смогла бы вернуться домой сегодня ночью? - спросил я.

- Ну..., - ответила она, мечтательно закатив глаза. - Должна же я была как-то сюда попасть!

- Какое коварство!

Настя злодейски рассмеялась, но тут же вышла из образа и сказала:

- Нет. На самом деле, вечером здесь беда с транспортом. После десяти экипаж в аренду взять уже нельзя. Экономия электроэнергии.

- О.

- Ага.

- Ну так, что ты намерена делать дальше? - спросил я, вытаскивая затёкшую руку из-под Насти.

- В смысле, что я намерена делать? - удивилась она. - Я еду с тобой!

- А что изменилось с тех пор, как мы обсуждали это в первый раз? - поинтересовался я, поднимаясь на подушке.

Фальшивому возмущению Насти не было предела. Она схватила вторую подушку и ударила меня ей по голове несколько раз.

- Что изменилось?! Ах ты, скотина! Воспользовался мной, чтобы сразу же бросить?

Я взял Настю за руки, прекратив этот совершенно необязательный спектакль.

- Перестань, - попросил я. - Мы оба знаем, кто и кем тут воспользовался. Я не возражаю, если что, но, пожалуйста, не надо строить из себя невинность.

Она отдёрнула руки и, закрывшись от меня покрывалом, сказала:

- Пошёл ты!

- Я хочу тебе помочь, - заверил её я. - Но я не буду делать это себе во вред. Как-то это чересчур - требовать от мужчины пожертвовать собой на первом же свидании, тебе не кажется?

- Это не свидание!

- Ты поняла, о чём я. У нас обоих есть обязательства перед другими людьми. Я должен выполнить свои, а ты хочешь избежать своих. В этом ключе мы и должны думать. Чего ты достигнешь, уехав со мной на Миконос?

- Не знаю, - немного успокоившись, сказала Настя. - Все мои друзья на Симпане. По крайней мере, я сбегу от этого жирного борова!

- Но надолго ли? - спросил я.

- А что я могу?

- Он тебя обижает?

Настя покачала головой.

- Пока нет. Всеединство не поощряет добрачную связь..., - сказала она, снова ложась рядом со мной. - По-моему, Минаев болеет чем-то, и поэтому в последнее время обратился в веру. Чувствует, что его время уходит. Лицемер! Я нужна ему лишь в качестве свиноматки для его презренного помёта! А чтобы отпрыски обладали правом наследования, они должны быть зачаты в браке.

Я заметил, как она скривилась, произнося слово "зачаты", и мне самому стало противно и обидно.

- И на какой день назначена свадьба?

- Через три дня.

- То есть, через день после моего Суда?

- Выходит, что так.

В моей голове начал зреть поистине злодейский план.

- У меня есть яд, - признался я и, покопавшись в сумке, лежавшей рядом с кроватью, вытащил оттуда склянку с желтоватым порошком.

"Если Минаев действительно болен, делает ли это мой жест менее неприглядным?", - почему-то подумалось мне.

- Интересно! - оживилась Настя.

- Это особый яд, - объяснил я. - Он действует только через день или два. В теории..., - я запнулся, не веря, что говорю это. - В теории ты можешь подмешать это в его еду накануне Суда Кенгуру. Он отдаст за меня голос – а затем отдаст богу душу.

- Ты же не веришь в Бога?

- Тебе же понятно, что я имею ввиду?

- Да, - сказала Настя. - Он сдохнет.

Это слово, и то, как она его произнесла, больно резануло мой слух. Неужели я становился одним из них - хладнокровным интриганом, использующим любые средства для достижения своих целей?

Пожалуй, шеф был прав. Игры закончились. Больше невозможно оставаться нейтральным, безучастным и всепрощающим. Рано или поздно на нашем пути возникают те, чьи жизни фундаментально противоречат нашим. Вопрос не в том, кто имеет право, а кто нет. На самом деле права нет ни у кого. Важно только то, кто в итоге выживает, а кто подыхает; кто использует возможности, а кто оказывается ужален в спину.

Руководствуясь этими соображениями, я продолжил плести чёрную нить нашего с ней заговора:

- Держись от Минаева подальше пару дней до свадьбы, и тебя никто не заподозрит. Если он действительно болен, как ты говоришь, то его смерть будет выглядеть вполне закономерно. Остаётся только вопрос с тем, кто станет исполняющим обязанности капитана Пароса, но это решать не нам.

- Мне это до фонаря, - сказала Настя.

- Я так и думал.

Мы ещё долго провалялись, болтая обо всём подряд. Жаль, что люди не умеют помнить момент перехода в состояние сна - наверное, это было бы похоже на телепортацию в другой, дивный мир. Впрочем, с утра у меня возникло именно такое ощущение, с той разницей, что я совершенно не помнил, как уснул, и мир, в котором я очутился, не был таким уж дивным.

Солнечный свет разрушил и без того хлипкую иллюзию уюта, и я обнаружил себя в какой-то убогой лачуге, абсолютно голым и одиноким. Настя ушла. В моей сумке не доставало одной склянки с ядом. Всё ещё валяясь на кровати, я вспомнил события вчерашнего вечера, весь наш разговор – и ужаснулся. Мой ужас усилился, когда по бодрому шуму, доносившемуся из окна, я понял, что безбожно проспал - время близилось к полудню.

Подавив первый импульс к панике, я оделся и, насколько это было возможно, привёл себя в порядок в общей уборной. "Торопись не спеша", - как говорит мой отец. Поэтому перед тем, как арендовать лодку, я даже успел перекусить яичницей с беконом и хлебом.

"Защищаю ли я мир, санкционируя убийство Минаева?" - думал я, покидая трактир. Погода стояла ясная, но далеко не безоблачная. По городу плыли гигантские тени; со стороны моря дул прохладный ветерок. Всю дорогу до причалов я был погружён в размышления, не замечая никого вокруг.

Имеет ли теперь смысл моя изначальная клятва? Отец сказал бы, что технически я давал её Альянсу, дни которого сочтены, и поэтому теперь я должен быть верен Республике. И действительно, я присягнул Конституции, и присягнул бы ещё раз, потому что она была чертовски хорошо написана. Но одного согласия мало. Любая клятва накладывает обязательства, и в моём случае между двумя обещаниями, данными мною в разное время, нарастало противоречие.

Когда я обещал Альянсу бороться с силами, угрожающими миру, я имел ввиду вовсе не верность устоявшейся системе. Я имел ввиду именно то, что сказал: "Клянусь защищать мир!" Я держался за эту максиму, потому что хотел искупить то, что сделал, смыть кровь и позор со своих рук. Ещё недавно это было так просто! Верность клятве прощала и упрощала всё. В каком-то роде она заменила мне религию и совесть. Ты безошибочен, когда следуешь своей вере, и моя вера в то, что сильный обязан защищать мир, а не уничтожать его, была абсолютной. Есть преступники, а есть добропорядочные граждане - и никаких вопросов.

А теперь я очутился в обстоятельствах, когда снова стало актуально всё то, от чего я бежал, но уже на совершенно ином уровне. Как определить, кто преступник, если существует два противоположных лагеря, две разных парадигмы, два Закона? Уже погибли десятки живых душ, и скорее всего погибнут ещё. Из безликого врага, которыми представали в нашем юношеском воображении Штольцы и ему подобные, они превратились во врагов совершенно конкретных. Если раньше наш протест был движим максимализмом, то теперь он вызван необходимостью выжить - и определить судьбу всего архипелага.

Получается, что мы всё-таки были правы, но по неправильной причине? Означает ли это, что стражник, погибший от рук моих студенческих соратников, был такой же необходимой жертвой, какой станет Минаев? Что последние шесть с половиной лет я посвятил побегу от неизбежной реальности?

Самое неприятное в этих вопросах было то, что ответ на них можно было смело выбирать произвольным образом. Хоть да, хоть нет, хоть всё это вместе, хоть ни то, ни другое - фактов это не изменит. Есть мы, и есть они. Выживет сильнейший.

Команда, которая могла отвезти меня срочным рейсом, нашлась только спустя полчаса бесплотных метаний по причалам. Я отдал морякам порядочную сумму, и мой кошель изрядно опустел: ещё одно досадное последствие вчерашнего безрассудства.

Команда состояла из трёх человек; кроме меня пассажиров не было. Погрузившись в лодку вслед за капитаном, я поприветствовал матросов и уселся на скамейку.

- Слыхали? - сказал старший остальным. - В Симпане опять убийства!

Я тут же оживился и спросил:

- А конкретно?

- Говорят, порешили актёров!

- Каких? - спросил я, но почему-то понял заранее, что он ответит.

- Фамильяра и юную девицу, - сказал капитан.

- И что с ними?

- Точно не знаю, но рассказывают вещи прямо-таки жуткие, - сказал он. - Мол, нашли их при каких-то очень уж грязных обстоятельствах. Даже рассказать стрёмно, чесслово.

Капитан сложил указательный палец с большим, и я было подумал, что он осенит меня кругом Всеединства, однако вместо этого он несколько раз ткнул пальцем другой руки в образовавшуюся щель, и сказал:

- Говорят, девка совсем была конченая.

Рыбаки хором сплюнули от отвращения.

- Офигеть! - только и сказал я.

- Да-а..., - согласился моряк. - Вот до чего доводит вседозволенность!

Убийца явно вошёл во вкус и не собирался останавливаться. Невозможность предпринять что-либо на этот счёт нервировала. Кто этот сумасшедший ублюдок, и зачем он это делает? Неужели, его так огорчило содержание "Этнофагии", что он решил убить всех причастных? А не потому ли Феликс слетел с катушек, что узнал об этой новости раньше других?

Оставалось только мысленно желать Марату удачи с его заданием.

Я больше никак не стал комментировать услышанное и почти до самого конца нашего плавания, спал. Поначалу капитан пытался вывести меня хоть на какой-то разговор, но я реагировал не слишком охотно, и вскоре он бросил свои попытки, переключившись на подчинённых. Спустя пару часов ровное качание лодки убаюкало меня.

Миконос встретил нас необычайной суетой. Все прибывшие суда́ должны были пройти досмотр, что создало в гавани натуральный затор. Дорога сюда заняла почти пять часов, и ещё около часа мы блуждали в ожидании, пока нам дадут причалить. Время работало против меня, но шансы на успех всё ещё были. Допустим, сегодня я уже не уеду, но, по сути, мне нужно всего-то заскочить в пару мест, и всё. Сначала в местный Корпус к Хрипунову, а затем - в Академию. И, возможно, домой, а может и в гостиницу, я ещё не решил. И никаких больше сюрпризов, сумасшедших с ножами и Насть - только простое пошаговое выполнение заранее спланированных действий.

Жаль только, что о моих планах ничего не было известно тем, кто занимался досмотром. Эти люди явно не торопились...

Когда очередь наконец дошла до нас, я спрыгнул на причал, и ко мне сразу подошёл сержант с помощником. Он потребовал документы, а также уточнил цель визита. Форма на нём была точно такой, какой я помню её с детства: алый плащ, лёгкий кожаный шлем с красивым оперением, а на нагруднике выгравирован небольшой лавровый венок.

- Приехал навестить родных, - сказал я, передавая ему удостоверение стражника. - А отчего здесь такая суета?

- Ты страж Симпана? - недоверчиво косясь на меня, спросил он.

- Так точно.

- И ты не знаешь, отчего суета?

- Из-за нападения на Корпус?

- Капитан хочет быть уверен, что это не повторится здесь! - сказал стражник и вернул мне документы. - Оружие, запрещённые вещества, что-нибудь такое везём?

"И то, и другое", - подумал я.

- Пистолет и кинжал.

- Это можно, - отмахнулся он. - А ещё? Багаж?

- У меня его нет, только сумка с письмами.

Стражник посмотрел на уже отплывшую лодку, на которой я прибыл.

- Без багажа? - ещё раз уточнил он.

- Ага.

Он помялся, видимо, желая что-то спросить или рассказать, но вместо этого сплюнул в море и пропустил меня, перейдя к следующей лодке.

Учитывая связи капитана Хрипунова со Штольцами, можно было ожидать, что тот либо сам стоит за нападением на Корпус Стражей Симпа́на, либо каким-то образом его покрывает. Весь этот цирк с усилением таможенных мер казался мне избыточным. И дураку ясно, что при желании всё необходимое можно было провезти на остров через дикие гавани. В таком случае, чего добивался местный капитан? Имитировал бурную деятельность, чтобы успокоить граждан? Или у этого рейда была более глубокая и сложная причина? Ответы на эти вопросы лежали где-то там, среди белокаменных стен города, который я однажды покинул, чтобы обрести себя.

Я погрузился в его улочки, испытывая странное ощущение жамевю, когда знакомое вдруг предстаёт в новом свете. На первый взгляд, это был всё тот же город, но мельчайшие детали, делавшие его именно "моим", стёрлись. Поначалу у меня даже возникло впечатление, что я приехал в какой-то другой, фальшивый Миконос из параллельной вселенной. Знакомые вывески исчезли, появились новые; где-то перекрасили дома; вырубили часть парка под городскую застройку; дети почему-то не бегали по улице, хотя было самое время для игры в "стражей и разбойников" или в "банки".

Я глядел по сторонам, тщетно ища тот самый город, который когда-то знал, и вдруг, то ли подсознательно, то ли случайно, набрёл на тихий пустой двор – исключение из правил, в котором время словно замерло. Даже штукатурка на домах была облуплена в тех же самых местах, что и двадцать лет назад. Посреди этого безмолвного заповедника времени росла пара кипарисов между которыми я, бывало, ходил в детстве, воображая, будто это портал в другой мир. Не устояв перед мистическим искушением, я вновь исполнил этот детский ритуал, и понял вдруг, что дело было вовсе не в Миконосе; он-то как раз жил своей обычной жизнью. Это я изменился: больше не существовало никаких порталов; мужик, который повесился вон на том дубе, когда нам было по двенадцать лет, теперь не воспринимался таинственной фигурой; да и сам Город - только так мы в юности называли Миконос - перестал быть центром вселенной и превратился в один из прочих городов. Воистину, невозможно войти в одну реку дважды.

Стряхнув с себя мрачное осознание скоротечности бытия, я поспешил в местный Корпус Стражей, чтобы успеть передать Хрипунову ультиматум иллюминатов. Отец справедливо заметил, что при таких раскладах убедить его проголосовать за меня на Суде Кенгуру будет проблематично. С другой стороны, у Хрипунова не найдётся железных аргументов против моих контактов с таласанцами. Скорее всего, он, как и Минаев, сразу же поймёт политическую подоплёку этого суда.

Зная всё это, как бы поступил на моём месте политик? Соврал бы? Прикинулся бы таласофилом? Рассказал бы, что был несправедливо обвинён своими же и попросил бы протекции?

Лично я предпочёл бы сделать так, чтобы письмо шефа оказалось у Хрипунова каким-нибудь волшебным бесконтактным образом. Но неуважение к ритуалу Суда Кенгуру могло стоить мне голосов оставшихся капитанов. Известно, что Бурлак и Кирсанов - два закадычных друга - на всех предыдущих процессах голосовали против обвиняемых, основываясь лишь на несоблюдении теми протокола - то есть, до аргументов даже не доходило.

Если я хочу победить в этой тонкой игре, я должен сделать всё по правилам.

Однако насчёт того, как презентовать себя капитанам, никаких специальных указаний не было, поэтому я решил, что буду импровизировать. Если шеф прав, и нас действительно ждёт переворот, то всё, что я поведаю Хрипунову, попросту сотрётся из истории вместе с ним и его союзниками. И да будет так!

Я задержался, чтобы перекусить пирожками с мясом из уличного лотка, после чего хорошо знакомые тропы вывели меня на Судебный проспект - широкую улицу, которая тянулась отсюда до самой границы города. Там она продолжалась хорошо укреплённой дорогой, ведущей вглубь острова - на каменоломни.

Миконос, к слову, всегда был очень богат камнем, пригодным для строительства домов, поэтому зависимость местной экономики от кораллового бетона была минимальна. По-видимому, это как-то мешало таласанцам укрепить здесь своё культурное влияние: прошло шесть с половиной лет, а вокруг так и не наблюдалось никаких следов их дизайна.

Вообще, Гильдия Юристов, базировавшаяся здесь, хоть и вела активную торговлю с морским народом, но всё же предпочитала дистанцироваться от Всеединства. Помню, как в какой-то короткий период священники начали вмешиваться в судебное производство, взывая в присяжных и зрителях скорее к морали, чем к здравому смыслу. Быстро отметив пагубное влияние таких выступлений на общественное сознание, Гильдия устроила несколько показательных судов, во время которых вскрылись жуткие подробности из жизни парочки проповедников Всеединства. А когда образ непогрешимого служителя Господа достаточно сильно пошатнулся в общественном сознании, то его добили несколькими меткими театральными постановками. Бернардо Гатти быстро смекнул, к чему идёт дело, и выступил тогда с официальным заявлением, в котором Всеединство соглашалось, что религия не должна быть властна над земным законом. В ответ Гильдия ослабила вожжи, отменило новую театральную премьеру, и всё вернулось на круги своя. Только на время, конечно же.

Так, размышляя о том, о сём, я шёл вверх по Судебной улице и с ностальгией разглядывал оштукатуренные белые фасады трёхэтажных каменных домов. Отрадно было видеть родной город чистым и ухоженным, особенно после того, что я наблюдал на Паросе. Однако в дни моей юности на Судейской улице повсюду стояли лотки с едой, художники рисовали шаржи, играли музыканты, гуляла молодёжь: в общем, место было популярное. Мы с друзьями шутили, что просто пройдясь по Судейской снизу вверх, можно полностью понять жизнь. Теперь же здесь царила тишина. Редкие прохожие, что попадались мне по пути, косились на меня с недоверием и обходили друг друга стороной.

Здание Корпуса, как и в Симпане, прилегало к городской площади. Я перешёл мощёную дорогу, по которой за всё время моей прогулки не проехало ни одного экипажа, и двинулся вдоль высокого забора. На самой финишной прямой навстречу мне из-за угла вышла пара стражников, активно обсуждавших что-то.

- У меня там брат учится! И что, я должен теперь идти против него?! - возмущался рядовой стражник.

- Если он нарушает закон - то должен! - отвечал ему младший сержант. - В нашем деле нужно быть ответственным!

- А он нарушает?!

Тут они наконец-то заметили меня и замолчали.

- Документы, - подойдя ближе, потребовал сержант. У него были узкие глаза, рябые щёки и большой нос неправильной формы.

Молодой стражник остался стоять, где был, наблюдая за работой старшего товарища.

- А разве проверка документов свободных граждан происходит не только в случае чепэ? - поинтересовался я, доставая из сумки бумаги.

- Адвокат? - скривившись, спросил сержант, принимая мои документы. - Страж!

- Так точно.

- Здравия желаю!

Они отдали честь, поскольку были ниже по званию, но всё же я был вне своей юрисдикции, поэтому выполнять мои приказы эти люди ни за что бы не стали. Эти двое находились в прямом подчинении Хрипунова, и будут делать только то, что одобрил бы он. Все мы это прекрасно понимали, поэтому младший сержант вернул мне бумаги и как ни в чём ни бывало продолжил свой допрос.

- С какой целью на Миконосе?

- Несу важное послание для капитана Хрипунова.

- Что за послание?

- От капитана Лебядкина.

- Отдайте мне. А уж я передам его нашему капитану, - подумав предложил младший сержант.

Экий ушлый тип, подумалось мне. Хочет угодить старшему, чтобы заслужить свой кусок пирога.

- Сообщение конфиденциальное, - сказал я. - На нём фамильная печать. Я имею право отдать его только лично в руки господину Хрипунову.

- Капитана всё равно нет на месте, - разведя руками, сказал сержант.

- А где я могу его найти?

- Я не стану докладывать кому попало, - ответил сержант и собирался было уйти, но я окрикнул его.

- Эй! Я тебе не кто попало! - протестовал я, намеренно перейдя на "ты". - Погибли мои товарищи, а ты просто развернёшься и уйдёшь? А что, если с вами случится то же самое – и всё из-за того, что мой капитан не успел рассказать что-то важное твоему? Кто будет нести за это ответственность? Ты?

"Не можешь воздействовать силой - пристыди", - как говаривал мой отец. Удар пришёлся точно в цель. Передо мной стоял человек, который хотел создавать впечатление ответственного, поэтому иного выбора, кроме как помочь мне, у него не оставалось.

- Ладно, будь по-твоему, - сказал сержант, поразмыслив. - Хотя я не одобряю того, что среди вас теперь служит зверолюд. Эдак мы и с ними тоже окажемся коллегами!

- Тебя это так пугает?

- Все наши беды от них! - заявил он с излишним жаром. - Если бы они не лезли во все щели, в каждую профессию, а оставались бы теми, кто они есть - слугами человека - то не было бы никаких проблем, и никакого бунта в Академии не произошло бы!

- Какого ещё бунта?

Сержант сплюнул себе под ноги перед тем, как ответить. Видно было, что он не особенно любил разговаривать.

- Ректор Академии выступил вчера перед своими выкормышами с заявлением, в котором сказал, что наш капитан, дескать, запретил создавать кафедру для зверолюда. Те начали возбухать и оскорблять нас - стражу! Сначала просто обвиняли в прислуживании "тирану", а потом в ход пошли камни. Это вылилось в несколько стычек на улицах. В итоге, один студент погиб, а остальные забаррикадировались. Капитан сейчас находится во временном лагере около Академии. По закону нам нельзя туда заходить, автономия, какая-то, хреномия, блин, короче, но если студентики сегодня же не дадут заднюю, то обязательно будет штурм. Такие дела!

Я был ошарашен этой новой информацией, но главное для себя уяснил.

- Вы же сейчас как раз туда и идёте?

- Вот именно, - сказал сержант.

- Тогда я с вами!

Он проворчал себе под нос какие-то ругательства и махнул головой помощнику. Я перешёл через дорогу первым и пошёл вверх по улице.

- Знаешь, куда идти? - спросил сержант, догоняя меня.

- Я здесь родился,- ответил я.

- А зачем уехал? - в голосе стражника сквозил скепсис. - Не может же человек в здравом уме уехать на грязный Симпан из лучшего города Альянса?

- А с чего ты взял, что Симпан - грязный? - поинтересовался я. - Ты в столице давно был? Вот где грязь!

- Всё равно, - не унимался он. - Все знают, что на Симпане самый высокий уровень убийств, особенно среди зверолюда. Потому что контроля за ними у вас там совсем нет! А теперь они ещё и стражники! Охренеть можно! Я служил в корпусе три года перед тем, как получить право носить оружие, а эти? Пришли на всё готовенькое? И против кого они используют это оружие? Против нас же?

- Никто и не собирается раздавать им оружие просто так, - сказал я. - То, что у вас здесь рассказывают про Симпан, не имеет отношения к реальности.

- А что имеет?

- Зверолюд существует, так?

- Ну допустим.

- Они размножаются, учатся человеческим традициям, их становится всё больше, так?

- Да! - согласился сержант, поглядывая на подчинённого, который шёл рядом с нами и молча слушал разговор с полуоткрытым ртом.

- И куда их девать, спрашивается? - поинтересовался я. - Уничтожить?

Глаза стражника сверкнули.

- Нет, - сказал он, отведя взгляд. - Уничтожать нельзя. Это не по-людски!

- Тогда что с ними прикажешь делать, сержант? Мы же не можем заморозить мир! Правда в том, что если мы на данном этапе не дадим зверолюду человеческих прав, то они однажды попробуют лишить этих прав нас самих! И если уж ты не готов их истреблять, то должен понимать, что их численность будет только расти. Скажи мне, что лучше - образованные, погруженные в человеческую культуру зверолюди, или враждебные нам поселения на пока что необитаемых островах архипелага?

Сержант угрюмо молчал. Я и не заметил, как мы одолели большую часть пути до Академии. Она стояла на самом краю города - в восточной его части. С трёх сторон её территория была огорожена высоким каменным забором, а с четвертой обширное внутреннее пространство обрывалось отвесным утёсом, ведущим прямиком в море. Главное здание Академии - громадный четырёхэтажный особняк в форме равностороннего треугольника - находилось ровно по центру этих угодий. Таким образом, проникнуть внутрь можно было только через главные ворота, сделанные из массивного дерева, и укреплённые широкими бронзовыми стяжками. Непосредственно перед Академией располагался небольшой парк, в котором под идущим к закату солнцем устроил свою временную стоянку капитан Хрипунов. Здесь на небольшом удалении друг от друга стояло несколько крупных шатров. Весь периметр охраняла стража. С разных сторон к лагерю стягивались снятые со своих постов бойцы. Кто-то укреплял лагерь, и готовился к долгой ночи, другие собирались в кучи и шептались, видимо, пытаясь угадать, что в итоге решит капитан.

Как уже заметил мой угрюмый спутник, Академия обладала автономией - это означало, что стража не имела права находиться на её территории, а за порядок в кампусе отвечала местная милиция из числа самих студентов. Это право было утверждено ещё когда я посещал школу, и с тех пор оно воспринималось мной как нечто естественное и неотъемлемое. Хотя каждые несколько лет и случались инциденты, когда преступники прятались на территории Академии, такие ситуации всегда заканчивались тем, что нарушителей в итоге выдавали властям. Мысль о том, что кто-то собирается штурмовать эту "священную землю", как мы её называли в своё время, просто не укладывалась у меня в голове. Наверное, я был такой не один, поскольку в поведении местной стражи также читалась какая-то растерянность.

Меня подвели к одному из лейтенантов и тот, опросив меня и получив все нужные ему ответы, забрал моё оружие и сопроводил меня в главный шатёр. По бокам от открытого вечернему солнцу входа стояли стражники. Они сделали шаг мне навстречу, но старший кивнул им, и меня пропустили. Вход был открыт, и я свободно зашёл внутрь.

Хрипунов сидел за грубым деревянным столом, отбрасывая большую тень на ткань позади себя. Прямо перед ним во плоти и крови стояла моя родная мать.

Глава 11

Есть мнение, что свою маму надо любить. Насколько мне известно, оно распространено, как у нас, так и у зверолюда. Считается, что это вопрос ценностей в целом.

Но допустим, человек не любит свою маму. Вряд ли можно его переубедить, просто напомнив ему о долге? О долге, собственно, перед кем? Перед обществом? Или перед мамой? А если эта мама не давала ничего в долг? Если ей было плевать? Если она использовала ребёнка, как куклу для воплощения своих иллюзий? Если учила плохому?

Кто-то скажет - а как же жизнь? Она же дала жизнь!

Но жизнь мы берём взаймы вовсе не у матерей, а у черноты космоса, которой потом и отдаём её без остатка. На мой взгляд, тут баланс сводится и без привлечения третьих сил. Поэтому вопрос о том, кто и сколько должен своей матери, я считаю сугубо личным.

Быть матерью и быть ребёнком - хорошо. Прекрасно и правильно, когда мать любит детей, и дети отвечают ей взаимностью. Но, как бы это ни было трудно признавать, далеко не все мамы и их дети - хорошие.

Я много думал об этом, поскольку наши с матерью отношения трудно назвать гладкими. Люблю ли я её? О, как бы я хотел сказать: "Да"! И как хотел бы услышать эти слова от неё... Но, к сожалению, единственного человека, которого она любила, я лично и отправил на тот свет.

Хотя мама и без того всегда была... Скажем так, человеком со странностями.

Всю свою жизнь она посвятила развитию книгопечатания, продолжая дело своего отца. Её союз с семьёй Муромских был социально-экономичемким шагом, который в итоге органичным образом увеличил доходы как производителей бумаги, так и Гильдии Юристов - её активных потребителей.

Однако несмотря на столь редкостный прагматизм в личной жизни и быту, в философском отношении рациональным человеком маму назвать было никак нельзя. Она имела странную, граничащую с абсурдом слабость ко всему, что было написано на бумаге, и всерьёз считала, что печатное слово обладает особой метафизической силой, способной изменять реальный мир. Я всегда понимал это как неплохую метафору, но её объяснения этого эффекта были куда более буквальными. Конечно, в детстве на фоне прогрессирующего безумия Добрыни - ребёнка от её первого брака - выходки мамы выглядели просто баловством или причудами. Но с годами мне всё больше казалось, что её душа является вместилищем того же недуга, что пожрал моего брата. Просто по какой-то причине мама никогда не переходила черту дозволенного этикетом.

Я не могу сказать, что испытал с её стороны какое-либо зло в этой жизни, но и добра, честно говоря, тоже не припоминаю. Между нами как будто никогда и не было связи. Я всегда был для неё неожиданностью, неприятным последствием, связанным с брачными обязанностями. Отец мечтал завести ребёнка и, по её же словам, просто вынудил её родить меня...

Почему я рассказываю это?.. Мне жаль это признавать и жаль жить в мире, в котором эта мрачная истина имела место, но я был совсем не рад видеть свою мать. И не думаю, что она была рада видеть меня.

Хрипунов поднял на меня глаза первым. У него был грозный и вместе с тем невыспавшийся вид. Красные прожилки в громадных белках его глаз и густая щетина на волевом подбородке выдавали, что в последнее время ему хватало забот. Капитан в нетерпении покрутил кончики своих роскошных усов. Казалось, он хотел поскорее продолжить разговор с гостьей и был раздражён моим внезапным появлением, но по уставу я должен был дождаться его вопроса, прежде чем доложить.

- Who do I see? - воскликнула мама, разглядев меня получше. В семье мы порой использовали этот язык чтобы обсуждать секретики у всех на глазах. - Have you come to visit me? Or this man?

Знанием англиша я также был обязан ей. И за это я ей, конечно, благодарен. Но душа моя хотела бы от матушки совсем иного.

- Since you're both here, what's the difference? - спросил я в ответ.

- For me? Or for you?

- Хватит этой тарабарищины! - потребовал Хрипунов, хлопнув ладонью по столу.

Мама вздрогнула.

- Зачем так пугать?!

- Вы знакомы? Что тебе надо, пацан? Что у тебя в сумке?

- Здравия желаю, капитан, - начал было отвечать я. - Сержант Муром...

- Это мой сын, - сказала мама.

Гордости я в её голосе не услышал. Почему-то это было обидно.

- Он у тебя что, умственно отсталый? - поинтересовался капитан буднично, видя моё замешательство.

- Обычный, - всё так же строго ответила она.

- Иди сюда, - приказал он.

Я подчинился и встал напротив него, словно заколдованный. Мама оставалась по правую руку. Она не изменила своему аскетическому стилю и ходила в точно таком же сером платье, в котором была, когда я видел её в последний раз. Но сегодня её длинные волосы были собраны в косу, что делало её и без того строгий вид прямо-таки авторитарным.

- С какой целью здесь, Муромский? - спросил Хрипунов. - Не похоже, что ты ладишь с матерью, поэтому мне остаётся предположить, что ты тут не ради неё.

- Конечно, нет, - сказала мама соглашательски. - За шесть с половиной лет ни письма, ни весточки. Я его еле узнала вообще...

- Лида, помолчи, - попросил Хрипунов теплее, чем я ожидал, и мать действительно примолкла. - А тебе, сынок, я скажу вот что. У нас тут студенческое восстание, и я надеюсь, что ты не отнимаешь моё время зря. Итак, твой выход. Я жду.

Рассусоливать не было никакого смысла.

- Али Хасан назначил мне Суд Кенгуру, - сказал я и достал нужные бумаги. - Здесь сопроводительное письмо от капитана Лебядкина. Вместе с ним он передал вам послание от себя лично.

Мама держала руки на груди и молча наблюдала за происходящим. Хрипунов взял у меня документы и открыл первый конверт. Изучив его содержимое, он бросил на меня скептический взгляд. Я стоял, адресуя капитану встречный немой вопрос.

- Расскажи мне, что ты делал на таласанских раскопках на самом деле? - поинтересовался он, прищурившись ещё сильнее.

- Женщина, - ответил я, пожав плечами.

Кажется, капитан принял этот аргумент, потому что углубляться в тему не стал. Вместо этого он сконцентрировался на втором конверте. Прочтя пару пунктов, он положил конституцию на стол и склонился над ней, время от времени беззвучно шевеля губами. Когда с этим было покончено, Хрипунов изучил ещё и письмо, лежавшее вместе с его копией конституции. Всё это время я стоял, обмениваясь с матерью осторожными взглядами. Она старательно делала вид, что ничего необычного не происходит, и у неё получалось на удивление хорошо. Видимо, годы практики "морды кирпичом" не прошли бесследно.

- Угу, - обобщил капитан, оторвавшись от бумаг. - Значит, Лебядкин решил устроить государственный переворот?

- Это было бы верно, если бы существовало государство, - ответил я, не подумав.

Глаза Хрипунова чуть округлились.

- Значит, ты его сторонник?

- Он мой начальник, - попытался уклониться я.

- Не морочь мне голову, - жёстко сказал капитан. - Я спросил тебя не об этом. Ты присягал ему в верности?

Он попросту загонял меня в угол.

- Да, - ответил я после двусмысленной паузы.

Хрипунов хмыкнул.

- Почему? Попал под влияние его харизмы?

Я промолчал.

- Миша Лебядкин, которого я знаю - мафиози, популист и тиран, - сказал Хрипунов с чувством осознанного превосходства. - Твой капитан собирается разрушить систему, которая формировалась несколько столетий, но что он предлагает взамен? Старые формулы, которые привели человечество к краху?

- При всём уважении... Я думаю, что так будет правильнее.

- Неужели? Это почему?!

Я хотел было ответить, но Хрипунов перебил меня:

- Вот она - проблема современного поколения! Вы даже не задаёте себе этот вопрос — "почему"?

- Почему же? - спросил я, обнаружив в себе готовность к дискуссии. - Я, например, задаю.

У меня не было плана действий. Я не знал, что буду говорить. Но если капитан начал полемизировать, значит он был открыт к аргументам. Мне даже на мгновение показалось, будто он хотел, чтобы я переубедил его. Может быть их дружба с Лаврецкими пошатнулась?

- Ну тогда потрудись ответить на него, - потребовал Хрипунов.

- Потому что иначе мы просто вымрем, - сказал я. - И вы окажетесь капитаном развалин.

Капитан зло ухмыльнулся и показал на меня ладонью, глядя в сторону моей матери.

- Ты слышала? - возмутился он и снова повернул голову ко мне. - Пророческая чушь! Лебядкин запугивает вас, малолетних дебилов. Он дестабилизирует ситуацию, чтобы потом обвинить власти Альянса в некомпетентности. Это же классический захват власти! Вернее, попытка захвата, которую мы, разумеется, обязаны будем пресечь.

Я не знаю, почему, но у меня вдруг закипела кровь.

- Вы хотите сказать, капитан, что мы в Корпусе сами себя поубивали, чтобы «дестабилизировать ситуацию»?

Хрипунов отреагировал на мой нажим сменой позы. Он откинулся в кресле и, сложив руки на груди, сказал:

- Вероятность того, что в этом замешан твой капитан, скажем так, ненулевая. Где он был во время нападения? Стоял подальше от бомбы и стрельбы. Так? А потом отказался от помощи Али Хасана, потому что знает, что бояться ему нечего.

- Вы неплохо осведомлены о событиях того дня, - заметил я.

- Такие новости расходятся быстро, - ответил он, вернув руки на стол. - У нас есть свои каналы, в этом можешь не сомневаться. А вот в том, что задумал твой капитан, я бы на твоём месте ой-как сомневался. Под маской правдоруба сидит тиран и убийца.

Капитана ранили, а этот тип пытается представить его убийцей? Вот он, риторический талант политика — способность убедительно назвать чёрное белым! И пусть среди моих союзников попадались люди с нечистыми помыслами, но подобного двоемыслия я за ними не наблюдал. По крайней мере, пока.

- Погибли мои товарищи! - повысив голос, сказал я.

Стражники, стоявшие снаружи, сделали шаг внутрь, но Хрипунов остановил их жестом. Они поворчали что-то, с презрением разглядывая меня, после чего вышли. Моя мать даже не шелохнулась в ответ на это секундное напряжение.

- И погибнут снова, если Лебядкин не одумается, - сказал Хрипунов, привлекая моё внимание.

Я не понял, была ли это угроза, или, как выразился бы мой собеседник, «пророческая чушь», поэтому решил сместить фокус беседы.

- А что, если мы найдём в картине Республики место и для вас? - спросил я.

- Ты смеешь мне что-то предлагать, щенок?

- Я посланник и первый лейтенант Республики, - храбрясь, сказал я. - У меня нет права говорить от имени иллюминатов, но я понимаю их замысел. Главный вопрос заключается вот в чём - что изменится для вас лично, если вы останетесь выполнять здесь свои обязанности в качестве капитана, нисколько не потеряв в правах и достатке? Исчезнет нелепая прослойка ничего не производящих коммерсантов, доход города увеличится. Все останутся в выигрыше - кроме тех, кто набивает себе карманы за чужой счёт.

- Ты предлагаешь мне вступить в ваш скользкий зверолюбивый заговор? - Хрипунов сипло рассмеялся от этой мысли. - Дальше что? Платить вам налог, вместо того, чтобы брать с вас процент? С каких пор волки служат овцам?

- Капитан всего лишь легализует сложившуюся действительность, - парировал я. - Демография Симпана такова, что зверолюд больше нельзя игнорировать. И нельзя одновременно вести дела с Таласией, но при этом ограничивать урсов и фамильяров в правах. Это же шизофреническая ситуация! Она ни к чему хорошему точно не приведёт. Зверолюд эволюционирует очень быстро. Где-нибудь станет тоненько, а затем котёл взорвется. Поэтому ваш запрет их кафедры я считаю ошибочным шагом! - сказав это, я посмотрел на свою мать. - В конце концов, они умеют читать и писать. Это ли не доказательство их разумности?

Мать хмыкнула, и мне показалось, что я слышал в её тоне одобрение. Капитан перестал смеяться посмотрел на меня таким странным взглядом, словно решал, жить мне или умереть.

- Я ничего не запрещал, - наконец сказал он. - И с Таласией я никаких дел не веду.

- Значит, меня дезинформировали, - оправдался я. - Но ведь вы знаете, что Лаврецкие подпольно торгуют с Таласией?

Хрипунов с гулким стуком поставил свои массивные локти на деревянный стол.

- Я знаю всё, мой мальчик, - сказал он. - Я знаю то, что тебе и не снилось, а также то, чего лучше бы тебе и не знать вовсе.

- Тогда вы знаете, что Али Хасан хочет использовать Суд Кенгуру, чтобы вынести на обсуждение таласанский вопрос? Могу ли я спросить о вашей позиции на этот счёт, чтобы передать её своему капитану без искажений?

- Послушай, пацан.., - устало бросил мне Хрипунов. - Ты слишком много разговариваешь. Уверен, это и будет стоить тебе жизни.

- Я всего лишь пытаюсь остановить кровопролитие, - сказал я. - К тому же моя жизнь и без того стоит на кону.

Услышав эти слова, Хрипунов откинулся на стуле и осмотрел меня с ног до головы, словно впервые увидел. Он было хотел сказать что-то моей матери, но, поймав её взгляд, передумал.

- Ну и как ты собрался доказывать мне свою добрую волю? - спросил он после недолгих размышлений. - Пока что я вижу перед собой пособника бунтаря и прямого идеологического противника. Как ты можешь догадаться, счёт не в твою пользу. Если бы не неприкосновенность, дарованная статусом подсудимого, я бы уже усадил тебя за решётку. На что ты вообще рассчитываешь?

- Хоть я и служу у капитана Лебядкина, но я кроме всего прочего поклялся защищать мир, - сказал я. - Ритуал Суда Кенгуру подразумевает, что вы можете дать мне задание, чтобы проверить мои доблести. Иными словами, я к вашим услугам...

Капитан обнажил свои большие зубы в очередной снисходительной ухмылке.

- И чем ты вообще можешь быть полезен? Сегодня мы штурмуем Академию. Мне не нужно, чтобы под ногами болтался человек, не знающий нашей тактики.

- Но обязательно ли её штурмовать? - спросил я.

Хрипунов наклонился вперёд и посмотрел на меня исподлобья.

- Слушай сюда, щенок, - сказал он. - Ты ещё не дорос до того, чтобы критиковать мои решения!

- Но я не хотел сказать, что ваше решение плохое! - объяснился я. - Я хотел предложить себя в качестве переговорщика.

- С чего ты взял, что они станут с тобой разговаривать?

- Ну, во-первых, я не состою в страже Миконоса, поэтому не попадаю под Положение об Академическом Иммунитете и могу свободно пройти внутрь, требуя убежища. А во-вторых, я учился здесь на юридическом. Бросил как раз после участия в подобных волнениях. Я понимаю, что движет этими людьми и как они мыслят.

- И как же они мыслят?

- Это идеалисты, капитан, - сказал я. - Они верят в силу слова, даже когда это ведёт к ошибкам. Правда вместо фактов.

- Чепуха какая-то.

- Так точно, - подтвердил я. - А можно ли узнать, что именно совершили преступники, которых нужно выдать, чтобы вы рассмотрели возможность отложить штурм?

- Они избили стражника и подожгли самоходную тележку, принадлежавшую офицерам нашего Корпуса! - по тону Хрипунова было ясно, что он принял это событие близко к сердцу. - Одного из них ранили, он умер на месте, ещё двое скрылись. По нашим данным, ректор лично впустил их и гарантировал им убежище. И это только один из многих эпизодов вчерашнего дня! Всех они не выдадут никогда, но всех мы и не опознаем...

- Значит, ваша цена за отмену штурма – это ректор Артур Глебович и двое поджигателей? - уточнил я. - А что им за это будет? Что мне предложить им?

Хрипунов громко почесал небритый подбородок и сказал:

- У пацанов погиб товарищ, это само по себе цена... Но отпустить их с миром я не имею права. Вопрос престижа власти! - говоря это, Хрипунов расправил плечи чуть шире. - Так и быть, они отделаются показательными общественными работами, если пойдут на сделку со следствием и свалят основную вину на мертвеца. А с ректором Решетниковым мы будем решать вопрос в суде. Скорее всего, его сместят с должности за клевету.

- Клевету какого рода?

- Он утверждал, что я запретил создание кафедры зверолюда.

- Но вы этого не делали?

- Да никто не создавал такой кафедры! - взорвался Хрипунов. - Я уже устал объяснять! Нет такого документа за подписью Решетникова, в котором была бы описана её структура и учебный курс. Зверолюд давно посещает Академию в качестве вольных слушателей, и слухи об отдельном подразделении постоянно возвращаются. Но лично я считаю это вредной затеей! И исходя из того, что ты говорил, заключаю, что ты со мной согласен.

Я кивнул. И действительно, сегрегация - не самое лучшее решение. Создание кафедры зверолюда может выглядеть прогрессивным шагом, но на деле углубит изоляцию между нашими культурами, до кучи поместив раскол непосредственно в мозговой центр альянса (или лучше сказать, будущей Республики?)

- Короче говоря, - продолжил капитан. - Клянусь, я бы запретил, но запрещать просто-напросто нечего! Я не знаю, чего добивается старый хмырь Решетников, пуская идиотские слухи и провоцируя студентов на агрессию по отношению к страже, но надеюсь выяснить это сегодня же. Будет ли для этого применена сила - теперь зависит только от тебя, Муромский. Даю тебе времени до десяти вечера. То есть, у тебя есть ещё три с половиной часа. Если вернёшься со студентами и ректором, проголосую за тебя на Суде Кенгуру. Но если после этого мне придётся убить тебя в борьбе за власть, то уж не обессудь! Позови стражу.

- Так точно, капитан, - сказал я и отдал честь, скосив глаза на мать. Она на меня не посмотрела.

Хрипунов дал какие-то инструкции своим бойцам, после чего вручил мне синюю ленточку, которую я закрепил на плаще спереди. Помеченный таким образом я оказался снаружи. Там мне вернули оружие и равнодушно бросили посреди лагеря наедине со своими проблемами. Оглядевшись в свете уходящего дня, я навскидку определил направление и потихоньку двинулся в сторону Академии. Стражи Корпуса Миконоса, попадавшиеся мне по пути к главным воротам, поглядывали с недоверием, но больше меня никто не трогал и, что ещё лучше, вопросов никаких не задавал.

Высокий забор Академии был отделён от парка длинной узкой аллеей, вдоль которой были расставлены уютные фонарные столбы. Глядя на них я испытал неожиданный приступ сентиментальности. Здесь происходило немало безумств и экспериментов моей юности. Первый взрослый поцелуй, первая драка из-за женщины, первые стихи, первые попытки понять, что я такое - всё это вершилось в свете этих безмолвных свидетелей ночи.

Я понял, что по-своему люблю Академию, хоть и бросил её тогда, и, наверное, бросил бы ещё раз, учись я в ней теперь.

Но не всё так просто. Я - это только я. Академия давала нам возможность быть собой, открыто выражать свои мысли. И мы эксплуатировали эту возможность на полную катушку. В этом был наш самый любимый грех, и в этом была наша самая главная привелегия. Люди, обросшие семьями и обязательствами, не могут позволить себе городить великолепную чушь, подобную той, что сочиняют студенты в стенах этого заведения. Они и не должны, им это будет вредно. Но нельзя отнимать у юности право задавать каверзные вопросы.

Не буду скрывать – я неосознанно симпатизировал бунтарскому духу студентов, вставших за зверолюд. Ведь я был одним из них. В то же время, ключевое слово - "был". Слишком рьяное желание быть справедливым зачастую подталкивает людей к несправедливым поступкам. Это бич любого общества, построенного на служении той или иной версии справедливости.

Итак, Академию следовало спасти от неё же самой. Подойдя к главным воротам, я исполнился решимости защитить это место от вторжения и громко постучал кулаком по массивной двери.

В ответ никакой реакции не последовало. Хуже того, мне не открывали битые полчаса. Я свистел, кричал, барабанил в дверь ногами, но так ничего и не добился. Наконец в порыве дурацкого отчаяния я выстрелил в небо.

- Брось оружие! - услышал я тут же крик позади себя.

Их было трое, но издалека уже стягивались и другие стражники. Бойцы направили на меня свои пистолеты. Вряд ли они попадут с такого расстояния, но я решил не испытывать судьбу и демонстративно положил оружие на землю. Один из них, старший сержант, уверенно двинулся вперёд, остальные шагнули вслед за ним, но, увидев синюю ленту у меня на шее, он остановился. Его спутники посмотрели сначала на него, потом на меня.

- Неприкасаемый, - сказал страж утвердительно, как бы в ответ на собственные мысли. - Могу я спросить, зачем вы стреляли?

Так вот, что в точности значила эта ленточка. Интересно, как много таких неприкосновенных в составе Корпуса Миконоса? Раньше такого, насколько я помню, не было...

- Пытался привлечь внимание осаждённых, чтобы вступить с ними в переговоры, - сказал я.

- Это не осада, - поправил меня старший сержант. - Академия находится на добровольной изоляции.

- А вы, ребята, здесь просто устроили пикник? - поинтересовался я, наблюдая за тем, как толпа стражников, собравшихся послушать этот разговор, стремительно растёт.

Сержант нахмурил густые светлые брови, выбивавшиеся из-под шлема. Он был старше меня.

- Если ваша позиция и впредь будет идти в разрез с позицией капитана Хрипунова, я буду вынужден поддать сомнению вашу неприкосновенность, - с лёгким нажимом сказал он.

Подняв обе руки вверх и демонстрируя всякое отсутствие угрозы со своей стороны, я попробовал объясниться:

- Я послан вашим капитаном ради чрезвычайных переговоров с дирекцией Академии. Если они согласятся выдать преступников, то вам не придётся брать штурмом членов собственных семей. Как вам такая идея?

Послышались одобрительные голоса. Или мне показалось?

- Они не пускают стражу внутрь, - сказал кто-то из второго ряда. - Переговоры невозможны, пока они сами не выйдут.

- Меня пустят, - уверил я. - Я из другой юрисдикции.

Слыша это, старший сержант чуть не рассмеялся.

- Надежда умирает последней! Если вы думаете, что они выйдут на стрельбу, то глубоко заблуждаетесь.

Он был в чём-то прав. Чтобы попасть внутрь, мне явно нужна была помощь, о чём я их и попросил открытым текстом.

- Кто вы такой? - спросил сержант в ответ.

- Я дипломат.

Только сказав это, я понял, что говорю словами Насти. Это заставило меня улыбнуться. Видимо, мой беспечный вид каким-то образом дополнил картину в голове старшего сержанта, и он наконец опустил пистолет.

- Можете подобрать своё оружие.

Воссоедившись со своим двухствольником, я обратился к собравшимся около главных ворот стражам Миконоса с вопросом:

- Ну так, что? Поможете?

Их было около двадцати человек, и по случаю среди них оказался тот самый рядовой, который молча сопровождал меня в лагерь Хрипунова вместе со своим сержантом. Когда мы столкнулись взглядами, он поднял руку и сказал:

- У меня есть кошки.

- Молодец! - крикнул кто-то из старшего состава.

В ответ все громко рассмеялись, что чуть снизило градус напряжения.

- Я про хрень, которая, чтоб по стене лазить! - объяснился рядовой, когда веселье улеглось.

- Но кошка лазить только по дерево! - дебильновато ответил ему другой стражник, чем вызвал новый взрыв смеха даже у меня.

Вдруг раздался выстрел. Понял я это не сразу, но спустя мгновение отметил, что стреляли из такого же пистолета, как у меня. Звук шёл с территории Академии. Все мы замолкли одновременно. Стражи достали оружие и направили его в разные стороны в поисках источника звука.

- Сгруппировать фронт! - крикнул старший сержант. - Отступить! Фокус на ворота!

И тут я увидел то, чего ещё не наблюдал в своей карьере в Корпусе. По команде старшего бойцы Хрипунова, не сговариваясь, распределились в шахматном порядке и начали движение с периодическими перестановками. Они не имели готовой схемы, но действовали в зависимости от поведения ближайших бойцов. Больше всего меня удивила скорость ответа на приказ и изящество, с которым был достигнут оптимальный результат - с нашим оружием попадание в кого-то конкретного было крайне маловероятно.

Так вот, что Хрипунов говорил о знании их тактики! Он действительно практиковал новые методы ведения уличной войны! Это делало его поистине опасным оппонентом и желанным союзником в предстоящих событиях, отменить которые, к сожалению, уже попросту невозможно...

Стражники буквально растворились за деревьями в парке. Я добежал до забора Академии и встал вплотную к стене, следя за тем, чтобы по нелепой случайности стрелок не оказался прямо у меня над головой.

- Ваша тактика устрашения не сработает! - раздался грубый мужской голос из-за ворот. Он был полон ярости и внутренней силы. - Мы тоже вооружены! Зверское убийство, совершенное псами Альянса, должно быть осуждено! Мы предупреждаем! Если кто-то из вас, стражников, ступит на территорию Академии, то погибнут люди!

Я взял небольшую паузу, чтобы дать говорившему остыть и прислушаться к тишине, царящей у ворот. Услышав его осторожные шаги, я громко произнёс:

- Я здесь один!

Шаги затихли.

- Что тебе нужно? - уже с меньшей бравадой в голосе спросил мужчина. Из-за высоких ворот, разделявших нас, его голос казался чуть приглушённым, но я отлично слышал каждое его слово.

- Я принёс Артуру Глебовичу кое-какие бумаги от капитана Лебядкина, - сказал я так, чтобы меня слышал только он, но не стражники, наблюдавшие за мной издалека. - Кроме того, я надеюсь остановить штурм и договориться.

- Кто ты такой?

- Артём Муромский. Офицер Корпуса Симпана.

- Стражам нельзя внутрь! - почти что прорычал в ответ мужчина.

- Я учился в этой Академии и знаю, что не попадаю под действие Иммунитета, - сказал я. - Поскольку у меня здесь нет профессиональных полномочий, то и ограничений также нет. Прецеденты были, вам ли не знать.

Только теперь я услышал второй голос. Оказывается, всё это время говоривший был не один.

- Нет! Мы тебя всё равно не пустим! - заявил он по итогу их переговоров. - Академия находится на изоляции!

- Тогда я требую убежища!

- Уходи, если хочешь послужить доброму делу!

Этот ответ меня, признаюсь, удивил, но я быстро нашёлся, что ответить. В ход пошла старая уловка: не можешь воздействовать силой – пристыди.

- Хороша же Академия, воспитывающая законотворцев и плюющая на закон! - крикнул я. - И чем тогда вы отличаетесь от Хрипунова, который хочет сделать то же самое?

Мне показалось, что в повисшей тишине я услышал скрип их мыслей. На самом деле, у них не было выбора. Они попросту обязаны меня впустить – обязаны по своим же собственным высоким стандартам.

Громко звякнул тяжёлый металлический засов и одна из воротин подалась вперёд. Я сделал шаг от стены и в возникшем проёме увидел вооруженного пистолетом человека с рыжими вьющимися волосами. Он был молод, но по-мужицки крепок.

- Сдай оружие, - потребовал он.

Я протянул пистолет рукоятью вперёд.

- Кинжал тоже, - сказал он, кивнув на мой пояс.

Я подчинился. Секунду он смотрел на меня молча, затем отошёл в сторону и пропустил меня внутрь. Позади него стояла троица единомышленников. Все они были молоды и вооружены. Это уже далеко не те хрестоматийные протестующие дети, которыми когда-то были мы. Я словно кожей почувствовал презрение, исходившее от них, поэтому решил по возможности воздержаться от навязчивых подко́лов, просившихся на язык. Бунтовщики внешне напоминали банду немытых бомжей. Они были одеты в изношенные летние пиджаки пастельных тонов, запачканные белые рубашки и короткие штаны одинакового покроя. Один из них вместо головного убора носил академический парик, а у другого на щеке красной краской было нарисовано сердце. Третий вообще был весь в крови, но, видимо, не в своей. Ему рыжий передал моё оружие. Все они были небриты и на каждом из лиц можно было заметить следы недавних столкновений с идеологическими оппонентами.

Их пистолеты были направлены мне в корпус. Я бросил короткий взгляд в их черные дула, и мне вдруг явилось мимолётное видение, как неправильной формы кустарные пули вырывают плоть из моего тела, а я валюсь на землю, истекая кровью и задыхаясь...

Усилием воли я прогнал эту картину из головы. У меня нет времени на это! Прошёл уже целый час, а я только что пробрался внутрь. С учётом того, что мне нужно будет вернуться к Хрипунову с результатом, хватит ли мне два часа на то, чтобы убедить этих вот ребят сдаться? Вспоминая свою дикую юность, я имел все основания считать, что надежды на это почти нет, но, как говорит мой отец, сомнения лишь увеличивают вероятность неудачи. Боишься - не делай. Делаешь - не бойся.

- Здравствуйте! - сказал я, когда рыжий закрыл за мной ворота. - Уверяю вас, что не знаю таких единоборств, которые позволили бы мне справиться с вами в рукопашном бою, друзья. Поэтому не могли бы вы убрать это чудо техники от моей груди? Я не кусаюсь. Я пришёл договариваться.

- Ты неприкасаемый, - сказал тот, что был с сердцем на щеке. На его длинном узком лице застыло высокомерное выражение.

В ответ на эту претензию я развязал отличительную ленту и бросил её себе под ноги.

- Больше нет.

Рыжий бунтовщик хмыкнул.

- Этот жест здесь ничего не значит, - сказал он. - Неприкасаемый теряет свой статус на территории Академии.

- Тогда зачем было об этом упоминать? - спросил я.

- Мы ненавидим неприкасаемых! - манерно заявил тип в парике.

- Не сомневаюсь, - сказал я, теряя терпение. - Но я давно не был на Миконосе, и новые порядки мне пока не очень понятны. Хрипунов дал мне эту ленту, чтобы стража допустила меня к воротам Академии. Я приговорён к Суду Кенгуру и должен выполнять его поручения. Кроме того, у меня здесь важное послание для вашего ректора. Возможно вам, революционерам доморощенным, известно, что капитан Лебядкин пытается внедрить Конституцию? Так вот, её копия, заверенная всеми печатями, лежит в этой сумке. Не могли бы проводить меня к Артуру Глебовичу, чтобы мы с ним обсудили возможные компромиссы на пути к созданию более справедливого общества? Или вы так и будете стоять здесь и тратить моё, а главное - своё время?

- Никаких компромиссов быть не может! - заявил длиннолицый.

- С чего ты взял, что решать тебе? - поинтересовался я. - Или ты местный тиран, и Академия перестала быть домом разумного диалога?

Бунтарь с сердцем на щеке сделал было шаг мне навстречу, но его схватил за руку покрытый кровью невысокий товарищ.

- Никакого насилия! - хриплым голосом сказал он. - Мы предоставили ему убежище. Он имеет право говорить свободно.

- Хорошо, Сократ, - ответил длиннолицый, отдёргивая руку. - Только потом что? Позволить ему жить у меня дома?

К счастью, эту реплику все пропустили мимо ушей.

- Покажите ему Решетникова, - сказал Сократ. - Я пойду на крышу, посмотрю, что там происходит в лагере у Хрипунова, и приду.

- Он готовится штурмовать вас через два с половиной часа, - сообщил я на всякий случай.

Сначала я бы ни за что не определил Сократа как их мозговой центр, но оказалось, что его молчаливость была лишь прикрытием. С самого начала разговора этот человек обдумывал что-то, планировал дальнейшие действия. Он совершенно точно был их главарём, или одним из так называемой "основы". Интересно, чья на нём кровь?

- Не думал, что они пойдут на это так скоро..., - сказал он наконец. - Внутренний двор мы не удержим, они просто перелезут через забор. Даже если раним первых, они возьмут количеством... Тогда нужно укрепить баррикады на входе в главное здание! Дозаложить окна на первом этаже мешками с песком! Приготовьте всё, что можно использовать, как оружие!

- Они пожалеют! - прорычал рыжий.

- Приступайте немедленно, - приказал Сократ. - Общий сбор! А ты, иди сюда.

С этими словами он поманил меня к себе ручкой. Пока остальные ретировались в сторону Академии, я сделал несколько шагов ему навстречу.

- Скажи мне, за кого ты на самом деле? - спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Несмотря на молодость, было в его лице что-то проницательное и уставшее. Широкий лоб и большие грустные глаза лишь усиливали этот эффект. Но видел я в этом человеке и одержимость идеями - точно такую же, которую я когда-то прославлял в своих друзьях мятежными стихами. Я не знал, что ответить, не потому что хотел соврать, а потому что не знал на самом деле.

- Однажды я поклялся защищать мир, и с тех пор пытаюсь делать это на свой лад, - в итоге сказал я. - Совсем как вы, ребята.

Сократ скептически повёл бровью и ответил:

- Ты не такой, как мы.

- Не сейчас, - заметил я расплывчато.

- Все вы - псы Альянса, - отрезал Сократ. - Часть системы. Вы думаете, что принимаете собственные решения, а на деле лишь адаптируетесь к системе, как паразиты. Как мог вообще человек, учившийся в Академии, пойти в стражники? Что приводит свободный дух к столь позорной деградации?

- Чувство справедливости, - ответил я.

Как объяснить человеку годы личного опыта в одном предложении? Это невозможно. Я выбрал этот ответ, ибо знал, что справедливость и совесть - это единственное, что понимают эти люди. Логика абсолютно бессильна против их аргументов. Здесь оперировать нужно было чувствами.

- И, пожалуй, желание искупить ошибки молодости, - добавил я, глядя на то, как меняется выражение его лица.

Кажется, мне удалось затронуть в нём какие-то струны, поскольку лицо Сократа чуть смягчилось.

- Хорошо, - сказал он. - Значит у тебя ещё сохранилась совесть. Сегодня она тебе понадобится. Следуй за мной...

Мы двинулись вслед за остальными по гравийной дорожке, ведущей ко входу в Академию. Я только теперь огляделся и понял, что внутренняя территория почти не претерпела изменений за время, пока меня здесь не было. Трёхэтажное здание Академии было сделано из крупных блоков тёмного камня и по-прежнему выглядело монументально. Вдоль дорожек, тянущихся к нему с разных сторон, стояли черные фигурные скамейки, сделанные руками искусных кузнецов. По левую руку красовалась оранжерея. При её постройке использовались самые большие стёкла, когда-либо изготовленные в Альянсе. Настоящий шедевр инженерной мысли! Справа находилось футбольное поле и другие спортивные сооружения. Два общежития - мужское и женское - стояли чуть дальше, за Академией, почти на краю утёса. Воздух пропах морской солью. Атмосфера стояла тихая, почти что умиротворённая, и совершенно не соответствовала обстоятельствам. Если не считать пары десятков студентов, вооружённых в лучшем случае кинжалами, в худшем - граблями и вилами из подсобных помещений, на всей внутренней территории Академии как будто никого и не было.

- Сколько вас здесь всего? - спросил я, подсчитывая их шансы на успех.

- Около полутора сотен! - гордо сказал Сократ, поднимаясь по лестнице, ведущей к главному входу.

На этом моменте моя вера в его рациональность окончательно рухнула. На что он, чёрт побери, рассчитывал?

- Может быть я не знаю о каком-то секретном оружии или козыре у вас в рукаве? - поинтересовался я как мог ненавязчиво.

- Наш козырь – знание, - пафосно бросил мне он, после чего постучался в дверь особым замысловатым образом.

- Платон в пещере! - крикнул женский голос изнутри.

- Огонь настоящий! - ответил Сократ.

Дверь открылась. Я наблюдал за всей этой дурацкой конспирологией с тенью смущения. Мы и сами баловались таким в юности. Но, будучи стражником, я знал, что вынести эту дверь для бойцов Хрипунова будет не сложнее, чем помочиться.

То, что я увидел внутри, также не способствовало вере в способность местной публики хоть как-то противостоять грядущему штурму. Повсюду висели плакаты с лозунгами в поддержку прав зверолюда на образование и другие художества. Бунтовщики гораздо больше времени уделяли общению и обустройству пространства, чем подготовке к битве.

Фойе превратилось в подобие общежития. Многие спали прямо здесь, можно сказать, со зверолюдом в обнимку. Запах стоял специфический. Они были дезорганизованы, и по-моему, некоторые из них ещё и выпили крепкого.

Продираясь сквозь этот безнадежный ужас, я спросил Сократа:

- Но почему вас так мало?

- Остальные ушли, когда была объявлена изоляция. У кого-то родственники в администрации, у кого-то брат стражник, - говоря это, он брезгливо поморщился. - Все всего боятся. Боятся потерять насиженное место, - на этих его словах мы свернули налево и нырнули вниз, в подвал. Коридор широкий, но тёмный. Я знал, куда мы шли.

- Кто-нибудь из руководства ещё остался, кроме ректора?

- Остались те, кто готов бороться за свои законные права до последней капли крови! - отчеканил в ответ Сократ. Он явно оттачивал свои ораторские навыки перед зеркалом.

Мы спустились на самое дно Академии и оказались у входа в главное хранилище знаний Альянса. Библиотека была здесь ещё до прибытия сил, сформировавших Альянс. Всё здание Академии, да и её идея, возникли вокруг этой бесценной находки. Конечно, Корабли изначально несли с собой какое-то количество книг, но оно не шло ни в какое сравнение с тем массивом информации, который достался людям после повторного заселения Миконоса.

- Хрипунов отключил нас от городской электрической сети, - сказал Сократ поднимая одну из масляных ламп, стоявших у входа. - Ещё одно преступление, которое никто не заметит.

Я молча вооружился вторым источником света и шагнул внутрь за Сократом. Мы всё шли и шли среди однообразных полок, до потолка забитых книгами, и им не было конца. Какое богатство! Величие этой ситуации, впрочем, омрачало одно обстоятельство - подавляющее большинство этих произведений было написано на греческом, англише или мёртвых языках. Многие книги, так и лежали мёртвым грузом, недоступные для нашего разумения. В своё время моя мать стояла во главе отдела, который занимался поиском и сопоставлением многоязычных изданий для восстановления мёртвых наречий, но дело забуксовало в результате прохладного отношения Семей ко всему, что могло бы хоть как-то изменить устоявшийся баланс сил в Альянсе. Миф о том, что люди до Коллапса были в той или иной степени прокляты за свои научные изыскания, активно пестовался в культуре. Короче говоря, денег не дали, и работа почти встала, держась лишь на плечах отдельных энтузиастов. В результате, качественные переводы на русский язык, которым пользовались в архипелаге почти все без исключения, существовали, даст бог, лишь у четверти книг. Дабы ускорить процесс, филологический факультет, помнится, хотел ввести англиш и греческий в качестве обязательных платных языков, но тогда Союз Матерей вместо благой воли увидел в этом попытку Академии использовать бедных студентов ради переводов "никому не нужных старых книг" - и всё это не просто бесплатно, а за свой же счёт! В общем, дело замяли, и теперь языки учит только тот, кому это интересно.

- Сюда! - сказал Сократ, указуя лампой в один из рядов между стеллажами.

Мы зашли в раздел "Философия". Я протёр немало пар штанов на этих скамейках, и, надо сказать, неплохо проводил здесь время. Хорошая философия - это всегда весело, и, да будет вам известно, что женщины любят ушами.

Сократ замедлил шаг, и я последовал его примеру. Воздух здесь стал тяжелым и маслянистым с отчетливой сальной нотой и легким дымком тлеющего фитиля. За всей этой палитрой запахов пряталась нездоровая кислая вонь, постепенно становившаяся всё заметнее. Не самый подходящий аромат для библиотеки.

- Здесь, - сказал Сократ и вытянул руку с фонарём перед собой.

Я поравнялся с ним и сделал ещё несколько шагов вглубь ряда, не веря своим глазам. Передо мной сидел мертвец с вышибленными мозгами. Его облитое горючими маслами тело раскинулось на стуле в расслабленной позе, склонившись чуть на бок и лениво развесив руки по сторонам. Я посмотрел себе под ноги и понял, что и сам стою в луже масла. Внутри у меня что-то сжалось.

- Как это понимать? - спросил я, лихорадочно прокручивая в голове путь к выходу из Библиотеки.

- А тебе как кажется? - спросил Сократ в ответ.

Я решил рассмотреть картину получше. Ходить здесь с зажжёнными лампами было плохой идеей, но в конце концов, расследование обстоятельств смерти - и есть моя настоящая работа. По крайней мере, я знал, куда смотреть.

Впрочем, и дураку было понятно, что мы имели дело с самоубийцей. Рядом с правой рукой на залитом маслом полу валялся пистолет. Позади стула я заметил поваленную на бок канистру. На столе перед трупом лежали перо и чернила.

- Что было в записке? - спросил я, аккуратно неся лампу на середину соседнего стола. - И убери подальше огонь, ради бога!

Сократ не сдвинулся с места. Свободной рукой он залез во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда сложенную несколько раз грязную бумагу и протянул её мне. Забрав её, я отошёл обратно к своей лампе. Текст был написан взволнованной, но уверенной рукой. Я зачитал его вслух:

"Служители Разума и Совести! Я проиграл! Мы проиграли! Олигархат Альянса - этот клубок ядовитых змей - жадно пожирает все институции, и у нас кончилось противоядие. Театр Пароса, Стадион на Сиросе, Амфитеатр Симпана, а скоро и Библиотека - всё это будет принадлежать им. Враг хитёр! Он прибегает к любым уловкам и любым средствам. Он хватает нас за самые уязвимые места и откусывает по мере необходимости, будучи при этом неуязвим к любым законным требованиям!

Но я больше их не боюсь! Вы знаете, что на меня клевещут, чтобы лишить меня должности. Вы знаете, сколько раз мне угрожали. И я больше не боюсь этого! Мне семьдесят три года, и я уже достаточно пожил. Я не боюсь умереть! Я боюсь только за свою семью! Моя дочь и внуки получили прямые угрозы от псов Хрипунова. Я стою перед немыслимым выбором! Всю свою жизнь я посвятил служению разуму и свободе. Но если я не откажусь от своего курса - то пострадают мои близкие...

Было бы проще, если бы я тоже не был грешен... Я смертно грешен перед всеми вами! Я помогал скрывать такое, о чём, к сожалению, не нахожу в себе смелости рассказать даже на смертном одре! Тайна эта скрыта в Библиотеке, но я решил унести этот секрет с собой, ибо отказываюсь принимать в этом дальнейшее участие...

И уходя, я оставляю вам, своим любимым подопечным, право выбирать. Все эти знания, которыми я окружён, пока пишу своё послание..., - здесь его торопливый почерк становился слишком размашистым, - не имеют для них никакой ценности! Они боятся и отрицают их, при этом, строят своё общество исключительно на достижениях науки! Это лицемерие и явится причиной нашего общего краха!

Принимайте же решение, мои юные бунтари! Отдать им всё, или лишить их того, что у вас так или иначе отнимут?

Ваш Артур Глебович Решетников."

Далее стояла большая подпись, занимавшая всё оставшееся пространство. Я стоял, молча разглядывая её и размышляя о подлинности записки.

- И что ты намерен делать? - спросил я Сократа, решив, что это не так уж и важно.

Бунтарь стоял с лампой в руке и завороженно разглядывал огонь. Пляшущие на испачканном кровью лице тени придавали ему вид злобного гения.

- Огонь настоящий..., - сказал он так, что у меня зашевелились волосы на затылке.

Нужно было срочно вмешаться. Когда мой брат начинал проявлять признаки обостряющейся шизофрении, я обычно искал способы "заземлить" его, напомнить о том, каков на вкус реальный мир.

- Как тебя зовут? - спросил я.

Кажется, подействовало. На секунду Сократ выплыл из небытия и повернул голову на меня.

- Ты знаешь, как меня зовут.

- Я знаю только то, как тебя называют, - сказал я. - У тебя есть настоящее имя?

- Было, - сказал он. - Это не твоё дело.

- Ты прав, - согласился я. - Ну так, что вы намерены делать? Это безумие нужно остановить!

- Да, - ответил он. - И мы это сделаем!

Сказав это, он вытянул руку с лампой над лужей с горючим маслом.

- Ты не посмеешь! - сказал я, инстинктивно сделав шаг вперёд.

- Я - нет, - сказал Сократ. - Это сделаешь ты.

Его левая рука вынырнула из тьмы, и я увидел в ней свой двухствольник.

- Бери лампу! - приказал он.

Я покосился в сторону, но не сдвинулся.

- Может, не надо?

- Бери грёбаную лампу, пока я не застрелил тебя, псина!

"Не застрелит".

- Мне всегда казалось, что в устах защитника зверолюда это ругательство звучит неуместно! - сказал я, так и не подчинившись.

- Заткнись! - гаркнул Сократ.

- Ну вот, кажется, и пал последний бастион свободы слова!

Он выстрелил в пол рядом со мной, чем мгновенно оглушил нас обоих. Несколько секунд я приходил в себя. Сквозь вату лёгкой контузии пробился голос Сократа:

- Что, думаешь, у меня рука дрогнет?

"Нет", - подумал я. - "Но теперь я знаю, что в этом пистолете кончились пули".

- Решетников прав, - сказал он. - Вы, псы Альянса, просто пожираете нас! Вчера такие как ты убили моего друга без суда и следствия. Мне следовало бы просто забрать твою жизнь взамен его. Но я не такой, как вы. Я проявлю милосердие! Ты готов? Раз ты такой правильный, то решение примешь ты. Бросай лампу в масло, и я не трону тебя. Откажешься, и спасёшь Библиотеку ценой своей жизни. Докажи свою верность идее! Кто-то должен принести жертву!

- Почему не ты?

- Я заплатил свою цену! - огрызнулся Сократ. - Я не могу решать за всех!

- Ну а я вообще не имею ко всему этому отношения!

- Все вы имеете к этому отношение! - обвинял меня Сократ. - Каждый из вас виновен! Даже молчание - это само по себе преступление. Но вы... Вы не народ! Вы считаете народ за скот, а сами - хуже крыс!

- А ты считаешь, что народ - это Марк Аврелий?

Мимолётная неуверенность, которую я почуял в нём в эту секунду, отозвалась мгновенным взрывом адреналина. Животное, живущее где-то глубоко внутри, приказало напасть, и я подчинился, сделав два быстрых шага вперёд. Он нажал на курок. Глухой щелчок - и его глаза округлились от недоумения. В этот самый момент я нанёс, пожалуй, самый точный прямой удар в своей жизни. Хруст сломанного носа эхом прокатился по коридорам. Сократ ударился затылком о книжные полки и выронил масляную лампу из ослабшей руки. Она каким-то чудом не разбилась, описала дугу по полу и остановилась, ударившись о ножку стола.

Я, не раздумывая, рванулся к ней, но это было ошибкой. Сократ уже приходил в себя. Истекая кровью из носа, он издал вопль безудержной ярости и схватил меня за лодыжку. Он был силён. Сильнее, чем казался.

Мы повалились в масляную лужу. Тягучая вонючая жидкость забрызгала нас обоих. В двадцати сантиметрах от моей головы тлел огонёк, который мог превратиться в наш погребальный костёр. Сократ пытался подмять меня в клинче, но скользкое масло мешало ему ухватиться. В какой-то момент он ослабил хватку, и мне удалось развернуться. Я увидел, как он лезет руками за пояс, чтобы достать кинжал и лягнул его пяткой в голову - прямо по сломанному носу. Раздался крик чистого безумия. Сократ потянулся обеими руками к лицу, и я успел повалить его на спину. Пока он рычал и хаотично брыкался, я пытался завладеть его кинжалом. Скользкие от масла пальцы соскакивали. Я решил попробовать перевернуть его на живот, чтобы заломить руки за спиной, и чуть отодвинулся от него. Но Сократ не дал мне отдыха. Он сгруппировался и резко распрямился, вломив мне обеими ногами в грудь. Я упал на спину и закашлялся, пытаясь восстановить сбившиеся дыхание. Я видел, как Сократ встаёт и берёт с чистого стола вторую лампу, но ничего не мог с этим сделать. Драгоценные секунды оказались потеряны. Мне оставалось только пятиться на руках. Я искал опоры, пока наконец не упёрся спиной в левую ногу мертвеца.

Вот и всё... Безоружен, повержен, приговорён к смерти безумцем...

- Зачем ты это делаешь, идиот?! - спросил я в сердцах. - Кому от этого будет лучше?

На секунду мне показалось, что вопросы попали в точку. Сократ замер, занеся руку с фонарём над головой, но ход его мысли был недолгим.

- Неплохая попытка! - прорычал он, и по его тону я понял, что мне пришёл конец. - Пусть всё горит!

Я было рванулся в попытке встать, но поскользнулся на вонючей смеси масла и крови и рухнул на пол, запутавшись в собственном мокром плаще. "Огонь настоящий!", - мелькнуло у меня в голове, и я закрыл глаза в предчувствии ослепительной боли. А затем был звук. Такой приглушённый и тупой, словно с силой порвали мокрый холст. За ним последовал другой звук - более густой, как будто воткнули палку в мокрую землю. Сократ тяжело ухнул, и началась какая-то возня.

Я сообразил, что всё ещё жив, и открыл глаза. Позади лидера бунтарей стоял урс. Одной лапой он держал Сократа за голову, а другую спрятал у него за спиной. Послышались чьи-то ещё шаги, и из-за спины урса появился длинноухий фамильяр, одетый в темную жилетку и короткие штаны. Он прыжком вскочил на стол и схватился за руку с горящей лампой, пытаясь её отобрать.

- Отпусти! - потребовал он.

Сократ что-то просипел и начал потихоньку оседать на пол. Наконец он выпустил лампу из ослабших пальцев, и урс положил бунтаря на пол, сделав шаг назад. Снова раздался влажный металлический звук.

- О-о-х-х-х, - вырвалось у Сократа, и я заметил в лапе урса окровавленный кинжал. Он вытер его об одежду своей жертвы и убрал оружие в ножны.

- Я говорил, что убью тебя, если ты попробуешь сделать это? - спросил урс. - Ты не слушал. Ты никогда нас не слушал...

- Предатели! - слабеющим голосом хрипел бунтовщик. - Я же за вас! Всё - ради вас...

- Ты всегда был только за себя, Сократ, - сказал фамильяр, поставив лампу на стол. - Плохой сапиент.

Ответ прозвучал совсем тихо.

- Пошёл ты, псина...

- Что и требовалось доказать! - заключил фамильяр.

Сократ лениво выдохнул со звуком, который издают в моменты глубочайшего смирения, и окончательно смолк. Мне почему-то стало его жаль.

- Глупец, - резюмировал урс, качая головой.

- Ты в порядке? - спросил меня фамильяр.

Он аккуратно обошёл масляные лужи и протянул мне свою четырёхпалую лапу. Я ухватился за него грязной рукой и кое-как, с грехом пополам, поднялся на ноги.

- Наверное, в порядке, - сказал я, аккуратно приоткрыв свою сумку с письмами. Внутри было сухо, даже склянка с афлатоксином не разбилась. Наверное, какое-то особое стекло.

- Хорошо. Тогда подвинься.

Фамильяр нырнул под стол, вытащил оттуда вторую лампу и аккуратно унёс её подальше.

- Ты убил его, - тупо констатировал я, гляда на Сократа. В голове у меня гудела одна и та же нота.

- Пожалуйста, - сказал урс.

Я стоял, словно во сне, бесконечно проигрывая в голове случившееся, словно мог что-то изменить, если бы заметил пробелы в роковой цепи этих событий.

- А что нужно было с ним сделать? - спросил фамильяр, вырывая меня из плена бесполезной рекурсии. - Мы слышали ваш разговор целиком. Мы все здесь чуть не сгорели!

- Сжечь Библиотеку?! - возмущался урс, свысока глядя на труп. - Он и раньше вызывал у меня вопросики, но это уже просто за гранью! Если бы ему это удалось, его бы казнили! Палач должен быть мне благодарен.

- Уголовный Кодекс, глава пятая, - подтвердил фамильяр. - Предотвращение действий, способных повлечь повреждение имущества, принадлежащего муниципальным образованиям. С расширением о величине ущерба и поправкой о гипотетическом нанесении вреда здоровью гражданам Альянса. Дело закрыто!

А он действительно неплохо знал кодекс. Приятно было иметь дело с образованными.

- Только если вы сможете доказать свою правоту, - не мог не заметить я.

Я включился в игру, поскольку потихоньку начал возвращаться в реальность. Сквозь шок пробивался звериный голод. Обычно это верный признак того, что я оживаю.

- Аттис, - представился фамильяр.

Ещё раз лапу он мне тянуть не стал, ограничившись коротким взглядом на мои испачканные в крови и масле кисти. Я понял намёк без слов и навязываться не стал.

- Хельмут, - представился урс.

- Артём Муромский, - сказал я, обдумывая своё и наше общее положение. - Перед тем, как мы продолжим эту замечательную юридическую перепалку, скажите мне, друзья, как по-вашему, было ли слышно выстрел снаружи?

Мои спасители переглянулись.

- Мы в подвале, - сказал Аттис. - Если до сих пор никто, кроме нас, не пришёл, то вряд ли придёт в ближайшее время. Все заняты обороной.

- Никому не охото сидеть в подвале с мертвецом, - добавил Хельмут, кивая на тело ректора. - Люди до смешного суеверны.

"Хорошо. Допустим, - подумал я. - Что мне делать теперь? Выйти к бунтовщикам с головой их предводителя на штыке и потребовать преклонить колено?"

Шутки шутками, но я был близок к тому, чтобы выкинуть что-нибудь в этом духе... Разумеется, только в случае, если не найдётся разумного решения.

- Хрипунов собирается штурмовать Академию, - сказал я.

- И сколько остаётся до штурма? - спросил Аттис.

- Чуть больше двух часов, прикинул я, растирая ладони. Как же мерзко ощущались масляные руки!

- А какая в нём теперь необходимость? - спросил Хельмут, вновь указывая на трупы.

Я крепко задумался. Изначально капитан требовал выдать ректора и двух зачинщиков уличных беспорядков. Принеси я ему их, завёрнутых в ткань, по идее, Хрипунов должен бы удовлетвориться и закрыть глаза на то, что зачинщиков оказалось чуть меньше, чем двое. Потеряв лидеров, бунт захлебнётся через пару дней и временная изоляция Академии закончится сама собой.

Если бы я хотел реализовать этот сценарий, то проблема была бы только в том, чтобы пронести тела несчастных мимо соратников Сократа и не словить при этом пулю. Но я не хотел. Почему? Не уверен. Что-то мешало мне просто взять и сработать чисто в интересах Хрипунова. В конце концов, я стражник и лейтенант Республики. В само́м уничтожении места преступления для меня, как для человека клятвы, было что-то кощунственное. По-хорошему, для правильного расследования нужно было привлекать хасановцев. В том, как лежат эти тела, в масле и крови на полу содержалась достоверная история случившегося здесь. Общественное мнение меня раздавит. Если я вынесу отсюда улики, то просто не будет причин верить мне, когда придёт время давать показания. А это время рано или поздно приходит. И в моём случае дата суда была известна заранее...

- Если я просто вернусь к Хрипунову и скажу, что ректор и Сократ мертвы, то он мне не поверит, - сказал я, продолжая размышлять, но уже вслух. - Или же сделает вид, что не поверит. Он не станет ждать независимой экспертизы с другого острова. Не тот момент. Мне показалось, что ему очень сильно нужно попасть на территорию Академии. Не слишком-то он мне помогал, когда я предложил себя в качестве переговорщика. Даже наоборот, мешал - отправил к бунтовщикам с синей лентой неприкасаемого на шее и ничего не сказал! Он вёл себя так, будто изначально рассчитывал на моё фиаско. Ему всё равно, выдадите вы кого-нибудь, или нет. Хрипунов хочет попасть внутрь любой ценой и сделает это.

- Но зачем ему это? - спросил Аттис, включаясь в ход моей мысли. - Это будет непопулярный шаг, особенно, если выяснится, что была возможность договориться.

- Да он просто озверел! - эмоционально вбросил Хельмут. - Ему правила неписаны! Оскорбление стражника - каторга. Несообщение о преступлении - каторга. Отказ от сотрудничества при розыскных мероприятиях - каторга. Отказ отдать движимое имущество офицеру в ходе исполнения его прямых обязанностей - что?

- Каторга? - предположил я.

- Неправильно, - сказал Хельмут. - Штраф! Но суть ты уловил.

- Суть в том, - подхватил Аттис с жаром, - что Академия была единственным местом, где можно было скрыться от этой идиократии! А Хрипунов говорит, что всё это служит "созданию позитивного образа стражника"!

- Столица разваливается, - сказал я, пытаясь понять логику местного капитана. - Он видит это и пытается таким образом предотвратить распад. Его ошибка в том, что он лечит болезни Пароса на Миконосе. Исторически здесь гораздо слабее таласанское влияние и гораздо сильнее влияние академической мысли.

- Он цементирует то, что работает только благодаря постоянному движению! - сказал Аттис.

- Прекрасный образ! - невольно похвалил его я. - А теперь наша задача - понять, что именно Хрипунов хочет от взятия Академии под свой контроль? Он не может одной рукой обвинять капитана Лебядкина в тирании, а другой нарушать Иммунитет Академии и думать, что никто не обратит на это внимание. Чтобы преодолеть это противоречие, ему потребуется веская причина.

Я осмотрелся ещё раз, в поиске подсказки или хотя бы намёка на решение. Мой взгляд остановился на предсмертной записке ректора. Интуиция подсказала - ответ содержался в ней. Почему-то я был уверен: Хрипунов знал про тайну Решетникова, спрятанную в Библиотеке. Он сам говорил, что погружен во все грязные секреты Альянса. Возможно, его функция заключалась в том, чтобы не дать скелетам вывалиться из шкафа? Он вроде бы и дал мне шанс, но при любом исходе решал свою проблему. Хитрая сволочь!

- Как вы думаете, - спросил я, указывая на письмо, лежащее на столе, - о каком конкретно грехе говорит ректор в своей записке? Что именно он покрывал?

- Ректор был хорошим сапиентом, - сказал Аттис, помотав головой. Я обратил внимание, что он второй раз пользуется этим таласанским определением.

- Ты исповедуешь ноэтику?

Фамильяр посмотрел на меня с хитрым прищуром. Его длинные бархатные уши красиво блестели в жёлтом свете масляной лампы. Илюша Лаврецкий называл таких "породистыми". Он чем-то напоминал мне Чен Чена.

- Нет, - сказал он, подумав. - Я ничего не исповедую. Просто... Нахожу этот термин удачным.

"Врёт или недоговаривает", - решил для себя я, но решил не заострять на этом внимание. Я задал ему другой вопрос, который всплыл в моей голове в связи с недавней болезнью Чен Чена.

- А ты знаешь что-нибудь о пилюлях, которые выдают некоторым фамильярам в школе на Симпане?

- Я родился на Миконосе, - сказал Аттис. - Меня воспитали, как человека, и я никогда не посещал эту презренную фабрику слуг!

- Это познавательно, но я спросил не об этом...

Аттис вскинул брови и склонил голову чуть на бок.

- Мне ничего не известно о пилюлях, но я знаю, что они там что-то делают с ними! - глаза его вспыхнули праведным гневом. - Все выпускники этой школы либо откровенно зомбированные идиоты, либо напрочь лишённые чувства собственного достоинства трусы! Я устал от того, что подобных мне вечно собирают в одну кучу и судят и учат под одну гребёнку! Что Лаврецкие, что этот идиот, - фамильяр кивнул на мёртвого бунтаря. - Все они стараются для "нас", только я вот за всю жизнь так и не понял, кто такие эти самые "мы"! Не Сократу потом ходить на эти занятия и сидеть в окружении полуобразованного быдла, с которым его уравняют, просто потому он выглядит, как они. Не Лаврецким потом убирать дерьмо за зажиточными паразитами, не имея права ни на личную жизнь, ни на даже потомство!

- А что мешает иметь потомство? - удивился я. Одна жуткая догадка тлела на задворках моего сознания, но пока что не было никаких доказательств. Придётся ждать результатов работы аптекаря Шпингергбоцена. Надеюсь, он не тратит моё серебро зря!

- Все выпускники школы подписывают бумагу, в которой обязуются воздержаться от рождения потомства на протяжении всего срока возврата долга за образование, - сказал Аттис. - За нарушение наказывают потерей лицензии, а щенков отбирают и отдают на воспитание в школу. Я лично знаю тех, кому нельзя рожать до особого распоряжения со стороны медицинского отдела. Так прописано в их контракте.

А вот это уже попахивало неприкрытым контролем рождаемости фамильяров! Если такое всплывёт... Как жаль, что спасти Библиотеку от захвата, по всей видимости, невозможно... Но я всё ещё мог напакостить Хрипунову достаточно, чтобы он пожалел, что хотел использовать меня в качестве своего троянского коня.

Я сбросил засаленный плащ на пол и снял с себя сумку, перекинутую через плечо.

- Могу я попросить вас достать оттуда письма?

Пока Аттис возился с бумагами, я засунул руки в карманы бриджей и, как мог, вытер руки об единственный чистый клочок ткани, оставшийся на мне. Заметив моё затруднение, Хельмут снял свою невзрачную накидку и бросил её мне.

- Вытрись, - сказал он.

- Спасибо...

Когда с этим было покончено, я осмотрел содержимое сумки, выложенное на стол.

- Какое-то зелье, - сказал урс, разглядывая склянку с желтоватым порошком.

- Просто лекарство, - соврал я и осторожно взял за края одну из копий Конституции Новой Республики. - Вот, что на самом деле важно!

- Что это? - спросил Аттис, принимая бумагу из моих рук.

К счастью, оба они потеряли всякий интерес к яду.

- Это документ, который я привёз ректору, - сказал я. - Прочтите.

Хельмут взял себе вторую копию, а я тем временем решил систематизировать содержимое сумки. За кипой листовок первым обнаружилось письмо для капитана Бурлака с фамильной печатью Лебядкина. Его я отложил в сторону. Вторым же оказался конверт, подписанный моим отцом и предназначенный лично Решетникову. Я, не долго думая, вскрыл его.

"Уважаемый Артур Глебович! В это неспокойное время, когда вашей жизни и жизни вашей семьи угрожает прямая опасность, я предлагаю вам руку помощи, в которой вы, как мне известно, остро нуждаетесь с тех самых пор, как вскрылись ваши манипуляции с мёртвыми душами на бюджетном отделении. Прошу вас не паниковать при чтении этих строк! Уверяю вас, что сохраню вашу личную тайну - при одном условии. Поддержите Республику! Господин Гусейнов со своей стороны гарантирует вам, что преступления, совершённые вами против казны Альянса, в случае установления Республики будут забыты. Раздайте Конституцию среди своих студентов и скажите нужные слова, как вы умеете. У вас абсолютно гипнотический ораторский дар! Примкните к нашим рядам, и через несколько дней всё это закончится! Не бойтесь ничего! Ваших родственников заберут и отвезут в безопасное место наши агенты. Если люди Хрипунова решат арестовать вас - просто сдавайтесь. Лебядкин консолидирует интеллигенцию и промышленников по всему Альянсу. Скоро власть Семей окончательно рухнет! Через неделю мы с вами будем жить в совершенно новом мире! Празднуйте скорую победу и избавление от бремени! Ваш вечный ученик, Сергей Владимирович Муромский."

- Чёрт! - сказал Аттис, отрываясь от чтения. - Довольно неплохо сформулировано. Отдаю должное этим вашим иллюминатам!

- Добро, - подтвердил Хельмут и протянул мне свою копию Конституции. - Жаль, что она не настоящая.

- Дарю, - сказал я, отказываясь принять лист с текстом. - Конституция настоящая. Я одним из первых присягнул на ней Республике.

- Это не делает её настоящей, - усмехнувшись, ответил Хельмут.

- А что делает Конституции настоящими? - спросил я совершенно серьёзно.

Он промолчал.

- Вера, - сказал за него я, чувствуя, что не закончил свою мысль. - И если вы двое верите в то, что там написано, то идите и раздайте копии вашим соратникам. Пускай студенты увидят, что есть альтернатива тому скотскому состоянию, в которое скатывается Альянс! Пускай знают, что нельзя решить проблемы ассимиляции, оставаясь в прежней парадигме! Ваш ректор был прав в стремлении отстоять законные права Академии, но он не понимал главного. Символ без сапиента, его созерцающего - это пустое место, - говоря это, я видел, как взметнулись уши Аттиса. - Не важно, захватит ли Хрипунов территорию Академии! Важно лишь то, что будет в голове у тех, кто явится в назначенный день на поле брани за новое будущее, и будем ли мы едины!

Я глубоко вздохнул, борясь с адреналином в крови. В попытке изобразить из себя оратора, я не на шутку разошёлся... Это опасно. Можно увлечься и наговорить чепухи.

- И когда наступит этот день? - спросил Хельмут скептически.

- Через..., - говоря, я начал загибать пальцы, - ... два с половиной дня.

- И что конкретно случится через два с половиной дня? - уточнил Аттис, почёсывая ухо.

- На Симпане состоится большая буча, исход которой решит судьбу Республики и этой Конституции. И вы двое приглашены!

Хельмут громогласно рассмеялся. Урсы всегда любили хорошую драку, а особенно - дуэли на ножах. По этой причине среди них убийство вообще не считалось чем-то особенным. Большинство летальных случаев регулировалось внутренними правилами общин, и ни люди, ни таласанцы, ни тем более фамильяры в эти дела не лезли, за исключением самых громких случаев. Это объясняло лёгкость, с которой он убил Сократа, но одновременно и ужасало.

- Раздайте копии Конституции соратникам, - повторил я, возвращаясь к насущным вопросам. - Раздайте и уходите из Академии через забор. А Хрипунову оставьте пустое здание и эти два трупа вместе с запиской. Пускай он сидит и гадает о том, как много мы знаем про тайну Решетникова!

- Ты говоришь, "мы", - сказал Аттис. - Но что это для тебя значит?

- Мы, - повторил я. - Это те, кто спас Библиотеку от гибели.

В ответ фамильяр чуть не рассмеялся.

- Какое узкое определение!

- Да, - сказал я. - И благодаря ему ты теперь точно знаешь, что такое "мы".

- Хм...

Аттис перестал улыбаться и глубоко вздохнул с закрытыми глазами.

- Хорошо, - произнёс он наконец голосом, полным решимости. - Я сделаю то, что ты говоришь. Но не потому, что выступаю за этого твоего Лебядкина. Я сделаю это потому, что ТЫ меня попросил.

Его ответ меня полностью устроил. Кажется, между нами возникло редкое взаимопонимание, которого у меня давно ни с кем не было.

- Думаете они вас послушают?

- О! - воскликнул Аттис. - Уж нас-то послушают. Это же всё ради НАС, забыл?

- И то верно, - согласился я.

Мне определённо нравился этот тип. Мы с ним в чём-то были похожи. Оба - белые вороны в плену вечного самоопределения.

- А ты, Хельмут? - спросил его фамильяр. - Поможешь?

- Деваться вроде некуда, - сказал тот, пожав плечами. - Со стражей здесь биться бесполезно! Они нас просто сметут. Будь здесь три десятка урсов в железном доспехе, пушки, да снабжение с моря, то разговор был бы совсем другой!

- Мне нравится, как ты мыслишь, Хельмут, - сказал я. - Жаль, что не ты - лидер восстания.

- А мне оно надо? Я хожу сюда читать!

- Ну а ты? - спросил Аттис. - Что будешь делать ты?

- Я просто вернусь к Хрипунову и скажу ему всё, как есть. Правду.

- Прям вот так? - переспросил он меня. - Правду-матку, всю до конца?

Кажется, я понял его намёк.

- Ах, да... Я вас не знаю, вы меня не знаете. Разумеется. Как иначе?

- Тогда кто убил Сократа? - задумчиво спросил урс. Странное у них всё-таки чувство юмора, ей-богу...

- Это был я. Я убил Сократа, когда он пытался поджечь Библиотеку.

- Договор! - сказал Хельмут и понял кулак в воздух. Я ответил ему тем же.

- Ты хорошо знаешь территорию? - спросил меня Аттис.

- Да.

- Тогда спрячься где-нибудь на часик-полтора, - предложил он. - Нам нужно время, чтобы собрать всех в фойе. Как почувствуешь, что пора, уходи любым удобным для тебя способом.

- А если они спросят вас, где Сократ?

Фамильяр поджал губы, размышляя.

- Скажем, что он сбежал?

- Его дружки знают, что он повел меня к Решетникову, - сказал я. - Рано или поздно они придут искать сюда.

- Надо спрятать тело, - заключил Хельмут.

Мне не хотелось с ним соглашаться, но он был прав. Критически важно, чтобы Сократа никто не нашёл вплоть до самого штурма, иначе весь наш план трещал по швам.

- Спрячем его в подсобке у уборщика, - предложил Аттис. - Там же и отмоемся.

- Добро, - сказал Хельмут.

"До чего слаженный коллектив", - подумалось мне.

- Не забудьте листовки.

- Мы пойдём первыми, - сказал фамильяр, принимая у меня копии Конституции. - Приятно было познакомиться, Артём. Пусть тебе сопутствуюет удача.

- Взаимно, Аттис! Хельмут.

Урс сердечно пожал мне руку, после чего бесцеремонно схватил труп Сократа и поволок его, оставляя на полу позади себя широкий кровавый след. Лёгкость, с которой он это делал, вдруг вернула меня к мыслям об убийствах на Симпане. А что если убийца - не человек? Что если он пользуется поглотителем запахов, чтобы скрыть от фамильяров тот факт, что он - урс? Я испытал что-то вроде катарсиса со знаком минус. Это казалось настолько удачной догадкой, что у меня закружилась голова. Одного я не понимал: почему он убивает зверолюд и отрезает им части тел? С другой стороны, в нынешних реалиях чего только не встретишь! Как жаль, что нет прямой связи с капитаном...

Тем временем, мои новые друзья дошли до первого перекрёстка. Я молча наблюдал за тем, как они растворяются во тьме между книжных рядов.

- Если ты его так и будешь тащить по полу, то его найдут, - послышался наставительный голос Аттиса.

- Он грязный! - протестовал Хельмут. - И воняет!

- Разверни его другой стороной и неси!

- Ладно-ладно.

Они оставили мне обе лампы, ведь зверолюд прекрасно ориентируется в темноте. Я нашёл на полу свой разряженный пистолет и, покопавшись на самом дне сумки из-под писем, обнаружил там несколько пуль. К сожалению, я понял, что мой кинжал пропал вместе с Сократом, только после того, как перезарядил двухствольник и убрал оставшее содержимое сумки обратно внутрь. Но все же я был не безоружен, что несколько успокаивало. Ещё минут пять я выжидал в компании мертвеца, размышляя о том, куда бы спрятаться, и наконец вспомнил про отличное укромное место за оранжереей, куда мы ходили в юности, чтобы покурить украденные у родителей папиросы.

Вышел я из Библиотеки тем же путём, что и пришёл, и, слава богу, никто не пытался меня остановить. На улице почти стемнело. Я лёг на траву и молча смотрел в небо, обдумывая произошедшее и гадая, как там поживает мой Маркиз. Где-то в половине десятого я перелез через забор почти у самого утёса, и, испытывая поистине демоническое чувство голода, двинулся обратно в лагерь капитана Хрипунова.

Глава 12

Бойцы Хрипунова изловили меня ещё на подходе к лагерю. Вернее, они попытались меня изловить, но, когда выяснилось, что я с ног до головы покрыт горючим маслом, всё-таки поитересовались у меня, собираюсь ли я сопротивляться аресту за нахождение в ненадлежащем виде в муниципальном парке. Я сказал им, что сопротивление бессмысленно, ведь никакого ареста не последует. Мы вместе посмеялись, а потом я показал им письма с фамильной печатью капитана Лебядкина и официально, по всем правилам потребовал встречи с Хрипуновым. Далее последовал набор стандартных отговорок. К счастью, я уже имел опыт общения с местными стражниками и успел кое-что понять об их жизненной перспективе.

- Подумайте, сколько ресурсов будет затрачено на бессмысленное действие. Возможно, кто-нибудь из вас умрёт.

- Ага! - сказал один из задержавшей меня троицы. - Или я потеряю зарплату за то, что привел бомжа в шатёр к капитану.

Пришло время тяжёлой артиллерии.

- Вы не понимаете, в какое дерьмо ввязались, друзья, - сказал я. - Видите эти документы? Они должны оказаться на столе вашего капитана до начала штурма. Если помешаете этому, то будьте уверены, что вас накажут. Будете до конца своих дней работать бесплатно, а детям своим завещаете одни только долги. Вот и вся история.

Бойцы приглянулись.

- Тогда давай их сюда, - сказал тот, что выглядел постарше.

И это мы тоже уже проходили.

- Конфедициально! - крикнул я с напускным возмущением. - Ты что, не видишь, фамильную печать?

Я потряс письмами у него перед лицом, надеясь, что в темноте он не сможет разглядеть адресатов, среди которых Хрипунова конечно уже не было.

Мой спектакль сработал. Пока меня вели через кордоны, я наблюдал за приготовлениями к штурму. Стражи подтянули к выходу из парка лестницы и другую технику. Там же я заметил отряд лучников и бойцов с большими металлическими щитами, в верхней части которых были сделаны небольшие прорези. Повсюду горели факелы, и в их рваном свете моя грязная уставшая голодная туша отбрасывала десяток теней.

- Вам что, правда, ребята, охота ворваться туда с оружием и застрелить кого-то из этих жалких студентов? - поинтересовался я у своих провожающих.

Сначала они ничего не ответили, но спустя полминуты один из них спросил меня:

- Кого интересует, чего хотим мы?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Насколько я понял, на Миконосе искусственно формировался своеобразный культ вокруг профессии стражника, и тем не менее, эти люди чувствовали, будто ни на что в этой жизни не влияют. Это было огромным заблуждением.

Я полистал кипу документов, которую по-прежнему нёс в руках, выудил оттуда двумя пальцами пару копий Конституции и вручил их стражникам. Остальные бумаги я также аккуратно, чтобы не запачкать, убрал в свою замызганную сумку.

- Этот документ написан теми, кого интересует, - сказал я, изучая их реакции. - Не обязательно читать сейчас. Посмо́трите, когда будет удобно.

Они не успели ничего сказать, поскольку мы уже пришли, но я знал, что вирус сомнения запущен. Текст Конституции был написан столь безупречно, что впору вслед за моей матерью было начать верить в волшебную силу печатного слова. И действительно, все нынешние волнения, неразрывно связаны с появлением на свет этих клочков бумаги, исписанных символами, имеющими значение только для тех, кто не спит.

Слова, буквы... Воображаемые конструкции, живущие по своим же воображаемым правилам, попадают существу в мозг и, о чудо, кардинально меняют его поведение в реальном мире. Насколько такая сила является волшебной? Вопрос, наверное, чисто спекулятивный. Но определённую, хоть и не абсолютную, силу за словом следует признавать. Вдруг Конституция и станет тем невидимыми мостом между стражами Миконоса и студентами, когда придёт время выбирать? Ведь стало чуждое таласанское слово "сапиент" чем-то, что позволило мне и Аттису лучше понять друг друга?

Мой отец часто говорил мне, что ключ к любой спорной ситуации - это правильно подобранные слова. Но, читая его послание Решетникову, я понял, что он лукавил. Или просто выпендривался, тут я не могу быть уверен... Ведь слова сами по себе ничего не значат. Значение имеет в первую очередь то, за какие рычаги ты можешь позволить себе при помощи них дёргать, и знаешь ли ты, как именно это делается.

Стражники, стоявшие на входе в шатёр, узнали меня. Они доложили своему капитану, после чего брезгливо обыскали меня и отобрали пистолет. Зайдя, я застал, как Хрипунов раздавал последние указания четверым лейтенантам в красивой новенькой форме. Они стояли по стойке "смирно". Их полированные наплечники блестели в свете нескольких масляных ламп. Заметив меня, капитан прервался.

- Задание выполнено, капитан! - сказал я во всеуслышание. - Зачинщики бунта мертвы!

Стражники одновременно заглянули в шатёр.

- Ты... Чего? - переспросил Хрипунов, хмурясь. - Я вообще-то тебя не за этим посылал.

- Бунтовщики пытались поджечь Библиотеку, - доложил я. - Мне пришлось вмешаться. Ректор Решетников покончил с собой. Его тело и предсмертная записка лежат в библиотеке. Формальный лидер восстания, некто Сократ, спрятан в подсобке уборщика там же. Студенты разошлись. Штурм больше не нужен! - я сказал это достаточно громко, чтобы было слышно и снаружи шатра. - По законам Альянса требуется независимая экспертиза, и я предлагаю вам услуги Корпуса Стражей Симпана, чтобы урегулировать этот тонкий дипломатический нюанс. После того, как мы проведём расследование обстоятельств смерти ректора, Альянс сможет выбрать нового руководителя Академии демократическим путём.

Когда я договорил, в шатре на какое-то мгновение повисло густое молчание. Тишину рассёк грубый голос капитана:

- Арестуйте этого человека по подозрению в двойном убийстве.

Лейтенанты стояли, как вкопанные, словно боялись испачкать свою шикарную амуницию.

- Капитан? - сказал один из них. - По закону...

- Я здесь закон! - рявкнул Хрипунов.

Через секунду я оказался на коленях в наручниках, застёгнутых у меня за спиной.

- Если то, что говорит этот юнец - правда, то он убил гражданина Альянса, - сказал капитан. - Иммунитет, дарованный Судом Кенгуру, не распространяется на убийство. А поскольку отсюда проверить его слова никак нельзя, то операция остаётся в силе! Если в Академии никого нет, то штурм превращается в лёгкую прогулку. Проверим, его версию и, если надо, заберём тела. Не оставлять же их там гнить, в самом деле...

- Тела могут забрать медики, - предложил я.

- Заткнись! - властно сказал капитан. - Сдайте его в изолятор до выяснения обстоятельств.

Я не успел и пикнуть, как один из лейтенантов выволок меня из шатра и повёл куда-то в полусогнутом состоянии. Уже совсем стемнело, поэтому я мало что различал вокруг. Тело моё было разбито, а измученный разум отступил и предался мыслям о еде. Всё это время руки были задраны вверх у меня за спиной. Вернувшись в реальность, я обнаружил, что мы удалились подальше от чужих глаз и теперь находились в самой глухой части парка. Я узнал это место по Бревну - большому поваленному дереву, которое лежало здесь, наверное, десятилетиями. Под Бревном был довольно глубокий овраг с пологими земляными стенками - идеальная площадка для игр детского воображения. Я провёл здесь немало времени, будучи ребёнком.

Мы подошли к краю оврага, и я вдруг понял, что меня привели сюда вовсе не для того, чтобы запереть в изолятор. Сердце моё сжалось от дурного предчувствия. Неужели - сейчас? В меня вгонят пулю, и я свалюсь вниз, истекая кровью, брошенный умирать наедине с собственным ужасом? От этой мысли по всему телу побежали холодные мурашки.

Лейтенант наконец-то отпустил мои руки. Чувствуя тупую боль в пояснице, я распрямился и повернулся лицом к нему. Он был примерно моего возраста, может, чуть старше. На голове у него был кожаный шлем с бронзовыми пластинами и красивым красным оперением. Судя по блеску его доспехов, они ещё ни разу не были в настоящем бою. В руках у моего спутника был пистолет.

- Спускайся, - приказал он.

- А вы уверены, что это соответствует вашей должностной инструкции? - спросил я, чтобы потянуть время и понять его намерения чуть лучше.

- Ты тупой?

Я не стал спорить и, аккуратно перебирая ногами пыльную землю, спустился на самое дно оврага, оказавшись в итоге непосредственно под Бревном. Сейчас он меня на нём и повесит...

- Я знаю твою мать, - сказал лейтенант, прерывая мои мрачные размышления.

Это было так неожиданно, что я ответил той же монетой:

- К сожалению, не могу сказать того же про себя!

Было темно, но я заметил, как он нахмурился. Его пистолет был направлен в землю, что несколько понижало ставки.

- Шутить будешь? В такой-то ситуации?

- Я не шучу. Просто выражаюсь образно...

- Образно выражаясь..., - сказал лейтенант жёстко, - ... тебе крышка. Каюк. Тебя прихлопнут, как комара. Эти образы достаточно понятны для тебя?

- Да.

Добавить было нечего.

- Хорошо, - сказал он. - Теперь скажи мне, что было в предсмертной записке Решетникова? Ты читал её?

- А кто ТЫ такой? - спросил я совершенно законно.

Перед тем, как ответить, лейтенант чуть замялся.

- Меня зовут Данила... Хрипунов, - сказал он, снимая шлем. - Я сын нашего капитана и воспитанник твоей матери. Она рассказала мне о твоей миссии в Академии.

"Воспитанник моей матери", - повторил я за ним в уме и поймал себя на мысли, что почти завидовал этому парню.

- И на чьей же стороне она в этом конфликте? - поинтересовался я.

- ТЫ спрашиваешь об этом МЕНЯ? - удивился он.

- Я же говорю, что не шучу. Мы с мамой не очень ладим...

- Ты заблуждаешься, если так думаешь, - сказал он. - Но это ваши личные дела. Я знаю одно: спасение Библиотеки от огня - подвиг, а не повод для ареста. Мой отец лично дал тебе полномочия, а затем отказался принимать во внимание твой доклад. Он хочет нарушить закон. Мы все это видим, но никто не понимает, зачем ему далась эта чёртова Академия! Штурм и раньше казался избыточной мерой, а после твоего демарша он и вовсе потерял всякий смысл. Тем не менее, отец продолжает гнуть свою линию. Я думаю, что он что-то ищет. Что-то, что спрятано на территории Академии. Что-то, из-за чего Решетников покончил с собой...

Мне понравилось, как он мыслит. Оставалось лишь подтвердить его догадки.

- Ректор упоминал про какую-то страшную тайну, которую он покрывал много лет, - сказал я. - Но, к сожалению, старик не нашёл в себе сил признаться. Лишь упомянул, что секрет хранится где-то в Библиотеке.

- Что-нибудь ещё?! - с надеждой спросил он.

- На эту тему - нет, - ответил я. - Он писал, что его семье угрожали.

- Угрозы - чистая правда, - сказал Данила опустив взгляд в землю. - Увы, мой отец сошёл с ума... Он верит только в иерархию, силу и стабильность. Он так озабочен сохранением статус-кво, что весь остров теперь пашет только на Корпус! Стражи получают хорошую зарплату, но не могут купить ни хорошего вина, ни мяса в суп! Ничего этого нет на рынке - приходится заказывать с других островов и ждать... Ну и зачем нам эти блестящие штучки, и эта власть, если дети не могут съесть кусок мяса? Корпус не должен расти бесконечно! Если все станут стражами, то кого тогда мы будем охранять?

- Ты задаёшь правильные вопросы неправильному человеку, - заметил я.

- Отец не станет меня слушать, - ответил Данила с горечью.

Я не стал ждать, пока события случатся сами собой. Судьба подарила мне шанс, и я решил им воспользоваться.

- Помоги мне.

- Как?

- Отпусти меня, - сказал я без затей. - А затем используй своё влияние, чтобы свергнуть отца. Вставай на сторону Республики!

Кажется, я услышал, как он скрипнул зубами.

- Ради чего?

Я подыскал подходящие слова и ответил:

- А ты сам решай, ради чего. Но необходимость назрела, и ты это знаешь, иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Я вижу, что ты всё ещё лелеешь надежды на мирное урегулирование. Но ты сам видишь, оно не помогает. Фарш назад не провернуть! Бойня уже началась, и она перерастает в полноценную гражданскую войну. Ты не был там, когда моих товарищей расстреливали в упор из автоматического оружия... Ты не видел этого! Тот, кто прибегает к таким методам борьбы, должен быть уничтожен!

Пока я говорил это, внутри у меня снова поднимался кипящий суп из невыразимых эмоций. Данила слушал молча. Его покрытые по́том короткие чёрные волосы блестели в лунном свете, пробивавшемся сквозь кроны деревьев.

- И что мы получим взамен власти Семей? - спросил он.

Резонный вопрос. К счастью, я знал точный ответ.

- Государство, отдельное от Таласии. Социальные и коммунальные службы на деньги налогоплательщиков. Э-э. Базовое образование для всех. Акционерные общества вместо мафиозных альянсов! Гражданское равноправие вне зависимости от расовой принадлежности... Никаких анклавов и культурных гетто! Полная интеграция зверолюда в человеческую культуру и демократические выборы главы Республики... после переходного периода, - кажется , я перечислил основное. - У меня в сумке лежат копии Конституции. Возьми себе одну и размножь. У моей матери огромный книгопечатный ресурс. Если она поддержит Республику, то с её помощью мы выиграем информационную войну на Миконосе!

Данила подошёл ко мне, убрал пистолет в кобуру и, не снимая с меня наручников, вытащил из сумки, перекинутой у меня через плечо, изрядно поредевшую кипу бумаг. Затем он отошёл на пару шагов назад и положил документы на невысокий плоский пень, после чего вытащил из поясной сумки длинные охотничьи спички.

- Здесь не только Конституция, - заметил Данила, раскладывая бумаги. - Тут письма Бурлаку, Кирсанову, Ефремову... Ты эмиссар Лебядкина!

- А также фигурант Суда Кенгуру, - сказал я. - И через два дня, когда в Амфитеатре на Симпане соберутся все капитаны, так или иначе случится нечто громкое!

- Возможно, в этом есть зерно истины..., - сказал Данила задумчиво рязглядывая текст Конституции.

- В смысле? - уточнил я.

- Отец активно конфискует суда́ за контрабанду последние пару дней. Мне кажется, он готовит флот для... выездной работы. Когда он отправится на Симпан, то прихватит с собой весьма боеспособный отряд. Возможно, штурм - это ещё и репетиция более масштабных действий.

- Тогда лично займись отбором стражи для этой поездки, - сказал я. - Раздай им Конституцию и в решающий момент возьми командование на себя!

- А ты сказочник! - подкллол меня Данила, туша спичку.

- Отнюдь! - сказал я. - Я видел, как это делается. Грядёт серьёзное столкновение крупных сил, и у меня нет сомнений в том, что дойдет до стрельбы. В момент, когда нужно принимать решение, убить или быть убитым, люди ухватятся за любую тростинку, которая позволит им избежать этой необходимости. Дай им надежду, когда почувствуешь, что земля уходит из-под ног, и они пойдут за тобой.

- Ты не понимаешь...

- Нет, это ты не понимаешь! - настаивал я. - Сегодня твой отец зайдет в Академию и будет унижен перед собственными людьми и городской интеллигенцией. Его главный козырь - попытка обвинить моего капитана в тирании - будет потрачен на поиск какого-то тёмного секретика, о существовании которого теперь всем известно. Как-то это не клеится с его репутацией безупречного стража порядка! Не удивлюсь, если он вслед за бунтовщиками захочет поджечь Библиотеку, чтобы тайна Решетникова не всплыла на поверхность.

- Ты преувеличиваешь, - сказал Данила. - Для этого достаточно никого не пускать внутрь.

- Для жителей Альянса это будет равносильно её сожжению, - заметил я. - Твой отец принимает непопулярные решения в кризисной ситуации. Лучшего момента для того, чтобы выступить против него, может не представиться.

Данила сложил бумаги в кучу и забрал себе одну копию Конституции. Остальное он засунул обратно в сумку, после чего снова отошёл от меня.

- Я не могу тебя отпустить, - сказал он. - Если отец узнает о нашем сговоре раньше, чем я заручусь поддержкой бойцов, то меня просто повесят в назидание остальным.

- Даже тебя? - удивился я.

- В особенности, меня! - с жаром сказал Данила. - Воин, казнивший сына за измену - это почти святой. Я не доставлю ему такого удовольствия!

- Ну и что дальше? Ты посадишь меня в тюрьму, и меня казнят за двойное убийство? Уверен, у тебя есть идеи получше!

Данила стоял молча в раздумьях. Пока он соображал, я огляделся по сторонам и сел на пень, чтобы немного передохнуть. В темноте я увидел, как мой спутник поднимает свой шлем с земли и водружает его на голову.

- Я знаю, как отправить тебя к Бурлаку, но тебе это не понравится, - сказал он.

- Вкусы разнятся, - ответил я.

- Не на этот счёт, - заверил меня Данила. - Ты поедешь вместе с другими заключёнными. Между Миконосом и Андросом с некоторых пор круглосуточно курсирует баржа. После голодного бунта на соляных копях в тюрьме резко сократилось количество рабочих рук. Пополняется оно из числа бунтующих, ибо наши тюрьмы переполнены. Я отправлю тебя в изолятор, из которого сегодня планируется ночная отгрузка.

Звучало так, будто повезут овощи, а не людей. Он был прав, эта идея мне не нравилась.

- И тебе это сойдёт с рук?

- Формально ты останешься в системе, - сказал Данила, блестя доспехами в лунном свете. - Спишем это на ошибку логистики. Нельзя будет сказать, что я тебя отпустил, при этом ты окажешься на один шаг ближе к своей цели.

- И как мне там связаться с Бурлаком? Не думаю, что начальник тюрьмы ходит на профилактические беседы с новоприбывшими!

- Всё конфискованное имущество рано или поздно попадает к нему. Твои письма всенепременно вызовут у Бурлака живой интерес. Думаю, что он сам тебя найдёт.

В этом была какая-то своя извращённая логика, но существовал один важный нюанс.

- Бурлак не должен прочитать письмо, предназначенное Ефремову, - сказал я.

- Оставь его мне, - предложил Данила. - Я отправлю его Ивану Антоновичу завтра же с утра с первыми лучами солнца.

Можно ли ему доверять? Выполнит ли он обещанное и не передумает ли перед лицом настоящей опасности? У меня не было никаких гарантий.

- В сумке лежит ещё кое-что, - сказал я перед тем, как согласиться. - И тебе придётся это у меня забрать, чтобы Бурлак не задавал мне вопросов, на которые я не хочу отвечать.

- Что именно?

- Склянка с ядом, - сказал я. - Он называется афлатоксин. Не имеет ни вкуса, ни запаха. Убивает не сразу, но стремительно.

Я встал и повернулся к нему боком, приглашая снова поковыряться у себя в сумке. Данила сначала вытащил оттуда письмо Ефремову, а затем и флакон со смертельно опасной субстанцией.

- Зачем тебе это? - спросил он, рассеянно разглядывая яд во мраке ночи.

- Именно такие вопросы я и имел в виду, - ответил я.

Данила усмехнулся, но всё-таки убрал бумаги и флакон в поясную сумку.

- Республика не гнушается сомнительных методов...

- А что, в нашей ситуации есть какие-то несомненные методы? - спросил я. - Предлагаешь подать на твоего отца в суд?

Он не ответил на эти вопросы, но и не нужно было. Мы оба знали, что закон в привычном смысле на Миконосе больше не работал.

- Пошли, - сказал Данила, доставая пистолет из кобуры. - Штурм скоро начнётся. Я должен успеть вернуться в лагерь.

Идти с прямой спиной было значительно удобнее. На выходе из парка Хрипунов младший передал меня сержантскому составу.

- А за что его?

- Тунеядец, - сказал Данила. - В третий изолятор. С описью личных вещей, всё по протоколу.

- Так точно! - ответил сержант и осторожно взялся за браслеты у меня на руках. - Он весь в каком-то дерьме...

- Пускай отмоется, - разрешил лейтенант. - И дайте ему тюремную робу.

- Спасибо, - сказал я, не скрывая иронии.

- Спасибо скажи за право потрудиться на благо Альянса, бомж! - сказал сержант, хватая меня за браслеты. - Пошёл! И откуда вы только такие беретёсь... Нет бы найти нормальную работу, а они слоняются без дела и ждут, когда их накормят. Здоровый же мужик, вон, посмотри на себя! Ну ничего, Бурлак тебя научит уму-разуму, узнаешь, что такое работать за свой хлеб. Глядишь, и исправишься, станешь нормальным человеком!

Сержант причитал всю дорогу. Вместе с ним шёл его молчаливый помощник. Двадцать минут мы шагали по пустырю в обход городской застройки, чтобы не смущать жителей богатого района, после чего свернули в сторону моря. Здесь его словарный запас, к счастью, иссяк, и мы пошли вдоль просёлочной дороги молча.

Кажется, я понял, куда мы направлялись. Раньше здесь был детский лагерь "Лидеры", но он разорился ещё во времена моей юности. Поддерживать раздутую инфраструктуру, рассчитанную на детей самых богатых, стало слишком дорого, и однажды на его воротах появился огромный железный замо́к. Мы с друзьями называли это место "заброшкой" и лазили туда, несмотря на строжайшие запреты со стороны старших. Всякое рассказывали про то, что там якобы происходило, но я в эти истории никогда не верил и ни одной из них подтверждений не находил.

Судя по огоньками, которые виднелись вдали, в лагере восстановили угольный генератор и снова запустили электрическую сеть. Мы пошли прямиком к охраняемому КПП, где моё отныне бесправное тело передали в заботливые руки местных вертухаев.

- Радуйся, бродяга! - сказал мне один из них. - Ты успел к ужину!

После весьма унизительной процедуры обыска, в ходе которой меня раздели догола, я наконец-то принял душ в едва тёплой воде. Следует отдать им должное, по просьбе мне даже выдали мыло! Да и серая тюремная роба под счастливым номером "7" была достаточно просторной и сухой, что после прилипших к ногам просаленных бриджей также доставило мне определённое удовольствие. На ужин все заключённые третьего изолятора собрались в общей столовой, которая располагалась в большом ангаре посреди лагеря. Получив свой вечерний паёк, в который входили кусок хлеба и добрая порция грибной похлёбки, я даже подумал, что жизнь начинает налаживаться. Видимо, мой оптимизм каким-то образом просочился на лицо, поскольку мужик, стоявший на раздаче, счёл необходимым напомнить о грустной правде жизни:

- Твоя последняя нормальная еда! На Андросе будете жрать всякую парашу для свиней.

Я поблагодарил его за эту обнадёживающую информацию и нашёл себе место в углу зала рядом с каким-то мужиком вороватого вида, уплетавшим суп с редким аппетитом. Присев напротив него спиной к стене, я видел почти всю столовую. Здесь были как люди, так и фамильяры с урсами. Охрана, вооружённая по классике мечами, пистолетами и дубинками, стояла по периметру, отслеживая каждый наш шаг. Их было больше, чем нужно, чтобы просто внушить нам страх наказания, и меньше, чем нужно, если каждый из заключённых вдруг сочтёт бунт делом чести. При правильной организации, мы бы их смели. Главное - завладеть оружием... "Стоп, - подумал я, ловя себя на подсознательном планировании побега с неизбежными человеческими потерями. - Я здесь не за этим!"

Покончив с ужином, я просто сидел и отдыхал за деревянным столом, ожидая, пока дадут какой-нибудь сигнал к построению, как это обычно бывает в таких заведениях. Ноги ныли от бесконечной ходьбы, грудь в месте, куда пришёлся удар Сократа, дышала жаром, а ещё, кажется, у меня начала болеть поясница. Я расправил плечи, хрустнув позвонками, и тут позади мужчины, ещё недавно так вкусно уплетавшего суп, возник силуэт урса.

- Артём! - сказал он так, что заключённый вздрогнул от страха.

- Господи!

- Хельмут, - ответил ему урс. - А теперь подвинься. Мне нужно поболтать с приятелем.

Мужчина, ворча, повиновался. Хельмут бросил неуклюжие слова благодарности и сел на его место.

- За что люблю тюрьму - так это за то, что здесь всё по справедливости, - сказал он. - Если ты силён, то ты силён.

- Если не считать охраны, - заметил я.

- Если не считать охраны, - согласился он, разведя передо мной лапами. - Что ж, вижу, что ты всё-таки исполнил своё обещание и взял на себя то, о чём мы говорили?

- Да, - сказал я. - Но я здесь не из-за этого. За то, о чём мы говорили, дают побольше того, что нам грозит.

- И действительно, - согласился урс задумчиво.

Я впервые видел Хельмута при относительно ярком освещении. Его короткий тёмно-коричневый мех отливал благородным серебристым оттенком.

- Смею предположить, что ты здесь тоже не из-за того, о чём мы говорили?

- Смекаешь, - ответил он. - Я нелегал. Меня уволили из книжной лавки за плохое общение с посетителями. Потом закончилась рабочая виза. Нужно было возвращаться на Симпан и искать новую работу оттуда, рассылать письма, всё такое, а это дохлый номер. Долго, дорого... Особенно после того, как начались таласанские санкции. Поэтому я и прятался в Академии. Потому что больше негде. Думал, пережду бурю, а потом как-нибудь легализуюсь, устроюсь, благо, мир не без добрых созданий. Увы, у вселенной на этот счёт оказались другие планы... А ты? Тебя-то за что в итоге повязали?

Я искоса поглядел на мужика, который, хоть и отсел в сторону, но прекрасно слышал наш разговор.

- За тунеядство, - сказал я всеми возможными способами намекая Хельмуту, что не хочу поднимать эту тему при посторонних. К несчастью, урсам от природы был абсолютно непонятен человеческий язык тела.

- Чушь какая-то! - воскликнул он так громко, что привлёк внимание охранников.

- Тише, друг мой, - взмолился я.

- А что они мне сделают? - спросил он меня уже спокойнее. - Посадят меня?

За этими словами последовал самодовольный смех. Охранники и впрямь не вмешивались.

- Я здесь третий раз за пять лет, - сказал Хельмут. - Держись меня, и полгода пролетят незаметно.

"Нет уж, спасибо, не надо", - подумалось мне. Хотелось бы выйти пораньше.

- А что стало с Аттисом? - спросил я. - Он в порядке?

- Он местный, - сказал Хельмут и махнул лапой, как бы говоря, что никаких проблем быть и не могло.

- Третий раз за пять лет, - повторил я почему-то.

Мою мысль прервал цикличный звуковой сигнал, похожий на клаксон самоходного экипажа. Охрана встала по стойке "смирно", а заключённые, включая меня, с большим недоверием озирались по сторонам в поисках источника этого богомерзкого звука. Из противоположной части ангара раздался усиленный матюгальником голос:

- Зэки! Кто был - тот знает. Разбиваемся на пары, строимся в две колонны и организованно покидаем столовую. На улице, не разбивая строй, прямо по дорожке чешем к жилому корпусу. Сразу предупреждаю! Не пытайтесь убежать - по территории бегают злые собаки, которые оттяпают вам задницы начисто!

Мне показалось, что Хельмут при этих словах поёжился. Я одними бровями задал ему немой вопрос.

- Ненавижу собак! - объяснил он. - Про задницу - не шутки...

- Понял, - сказал я. - Учту.

Впрочем, я и не собирался бежать. Больше всего меня интересовало, когда уже за нами прибудет баржа, на которой мы отправимся на Андрос. Данила сказал, что они ходят круглосуточно, но сколько их? Одна? Две? Путь туда, по моим самым общим прикидкам, занимает не меньше четырёх часов. Значит отъезд может с равной вероятностью произойти как прямо сейчас, так и через восемь-девять часов. Я принял этот факт стоически, хотя перспектива восьмичасового ожидания насторожила. Что, если за это время Хрипунов спохватится и найдёт меня?...

С другой стороны, почему бы не поспать? Какая разница, в каком состоянии меня скрутят: на взводе, или в глубокой безмятежности? За сегодняшний день я пережил достаточно неожиданностей, а ведь хотел всё сделать по плану... Но, как и предупреждал мой отец, всё пошло наперекосяк. Тем не менее, я каким-то чудом двигался к своей цели.

Проголосует ли за меня теперь Хрипунов на Суде Кенгуру, вопрос, конечно, спорный, но я был вправе считать, что достиг опредёленных результатов. Что Данила, что бунтующие студенты - ценные союзники в предстоящих событиях.

На этой позитивной ноте я рассмеялся вслух. Заключенные, молча шагавшие вдоль одноэтажного жилого корпуса в холодном электрическом свете, тут же зашушукались. Охранники демонстративно звякнули оружием, и голоса стали звучать реже.

- Ты чего? - спросил Хельмут.

- Никогда не думал, что буду так доволен тем что оказался в тюрьме, - сказал я негромко.

- Ты начинаешь втягиваться, - ответил он. - Лучше раньше, чем позже.

Его тюремная философия начала меня забавлять. Было в ней что-то очень жизнелюбивое и одновременно фаталистичное. Хельмут не считал себя заключённым, он просто адаптировался к новым правилам игры, оставаясь собой, и продолжая получать удовольствие там, где это возможно. Что ж, тут было, чему поучиться...

Нас развели по камерам, в каждой из которых было по четыре двухэтажных койки. У меня был седьмой номер, поэтому я поселился, можно сказать, у самого входа в здание. Хельмута отправили спать к ему подобным. Фамильяров тоже селили отдельно. Я не знал, как к этому относиться. Я чувствовал себя в присутствии зверолюда абсолютно спокойно, но этому способствовали шесть лет на Симпане. В реакции же местных чувствовалось некое напряжение. Конечно, урс - это не медведь в полном смысле слова, и есть у них свои уязвимые места из-за особенностей строения скелета, но редкий человек мог бы тягаться с Хельмутом на равных. На фоне некоторых заключённых он выглядел настоящим гигантом. Поэтому определённая логика в расселении урсов и людей была. Живут же в тюрьмах отдельно сильный и слабый пол?

Но чем это отличалось от создания кафедры зверолюда в Академии? И там, и там есть иерархия, неформальные союзы, травля. В чём критическая разница? Почему здесь сегрегация - это благо, а там - вред?

Я лежал на своей койке, запертый в тесной тёмной комнате с ещё семью бедолагами и думал, думал, думал, то чувствуя вдохновение, то полностью теряя нить рассуждения. Я чувствовал, что обе идеи верны, но не мог придумать такого правила, которое бы подружило их в рамках одной системы. "А может быть, разница в том, что в Академии физическая сила просто не считается, ибо любой, кто её применит, сразу же проиграет?" Это показалось мне хорошим объяснением, которое никто, увы, не приемлет... А дальше я погрузился в долгожданный глубокий сон.

Обычно я не вижу сновидений. Так было и в этот раз. Моё сознание на какой-то промежуток времени исчезло как явление природы. Не было ничего, и я не заметил бы, если бы так осталось навсегда. Сон был такой крепкий, что, когда я вдруг открыл глаза, то не сразу смог сообразить, где нахожусь.

- Никому не двигаться! - раздался голос снаружи. - Всем оставаться на нарах! Заходим.

Моя койка располагалась снизу, слева от входа. Открылась дверь, и я увидел, как в комнату зашли стражи с лампами в руках. С ними был человек в сером костюме, чьи руки были свободны.

- Седьмой! - сказал он. - Кто из вас седьмой?

Честное слово, я не понимал, о чём он. Я просто смотрел на этого человека в совершенном отупении и ждал, чем всё закончится.

- Там же табличка висит на кровати! - сказал недовольный голос из дальнего угла. - Можно поспать уже?

- Лучше бы ты включил голову перед тем, как сюда попал! - ответил ему мужчина в костюме.

И тут до меня дошло, что он называл мой номер. Хрипунов меня нашёл! Эта мысль, словно холодной водой окатила меня изнутри.

- Я седьмой, - сказал я, окончательно проснувшись.

- Вставай, - приказал один из стражников. Их было двое. - Лицом к нарам. Руки за спину.

Меня заковали в наручники и вывели из комнаты под испуганный шёпот соседей по несчастью. Затем мы, не торопясь, миновали вестибюль и оказались на улице. Отсюда я видел лишь столовую, да водонапорную башню на пригорке за ней. Тревожно шумели цикады. В чёрном ночном воздухе, пропитанном холодным электрическим светом, бурлила пыль и плясали мелкие насекомые. Я было замер, но охранники подтолкнули меня, и мы обошли жилой корпус, оказавшись на дороге, ведущей в бывшую дирекцию. Полагаю, Хрипунов не стал изобретать велосипед, и использовал местные помещения в соответствии с их исходным функционалом. Это было рационально. Точно также Республика надеялась унаследовать институты Альянса. Но сможет ли?..

Дорога огибала большой фонтан, который на первый взгляд напоминал груду крупных каменных блоков, сваленных как попало. Сейчас он не работал. Всё давно поросло мхом и травой.

- Каменный цветок..., - вырвалось у меня.

Мужчина в костюме чуть замедлил темп, и охранники, сопровождавшие нас, автоматически подстроились.

- Кто-то ещё помнит, - сказал он.

Я разглядел его получше. Это был человек средних лет, с небольшой залысиной на макушке, совершенно не похожий на стражника, ни речью, ни повадкой, ни одеждой.

- Это самое малое из того, что изменилось не в лучшую сторону, - сказал я.

Мужчина, не сбавляя шага, смерил меня взглядом с ног до головы и спросил:

- Имеете в виду что-то конкретное, или это общее замечание?

Я заметил, как он переключился на "вы", но не понял, уловка это, или просто жажда нормального диалога.

"Зачем он вообще меня это спросил? Он ренегат? Или издевается перед тем, как отдать меня в лапы Хрипунову? Как сложно стало жить..."

Мне вдруг захотелось высказать ему всё, что я думаю о мироустройстве в одном ёмком предложении, но, как я ни пытался, у меня не получилось найти нужных слов. От обиды на себя я решил, что не стану открывать политические карты первому встречному интеллигенту, пусть даже и на пороге разоблачения. Если уж отрицать - то до конца!

- Закон о тунеядстве, на мой взгляд, жестковат, - сказал я по результату всех этих рассуждений.

- Что ж..., - сказал он. - Лень и неопредёленность человека не красят!

Охранники протолкнули меня внутрь каменного двухэтажного административного корпуса. Здесь конвой сменился - один из тех, кто сидел на проходной, проводил нас через фойе, а затем по длинному узкому коридору вплоть до двери с надписью "Переговорная. Не входить!"

- Ну вот и всё, - сказал мужчина в костюме.

Не снимая с меня наручники, он дёрнул за ручку и жестом пригласил меня войти. Напротив меня была голая стена. Я сделал шаг внутрь, и дверь за мной закрылась. Сейчас Хрипунов начнёт играть со мной, как кошка с мышкой, а если надо, то и запытает до смерти! Закончилось славное приключение Артёма Муромского, блудного сына революции...

Я обречённо повернул голову вправо, чтобы посмотреть в глаза своей смерти, но увидел человека, которого ожидал встретить меньше всего.

- Мы не договорили, - сказала мама. - Тебе так не кажется?

- Кажется, - согласился я и огляделся.

Из мебели в комнате был один круглый стол, покрытый густой коричневой краской, да несколько стульев. Единственное окно с железными решётками вело прямиком в бездну ночи. Мать стояла возле него и выглядела в своём строгом сером платье посланницей из иного мира, по случайности оказавшейся втянутой в земные дела. Мы были с ней наедине, но даже теперь она не подошла, чтобы обнять меня. Телесный контакт у нас был не принят.

- Присядь, - предложила она, выдвинув один из стульев из-за стола.

Мои руки были сцеплены за спиной, поэтому я отказался:

- Спасибо. Я постою.

- Как хочешь, - безучастно сказала она и почему-то замолчала, оставив меня гадать о причинах её визита.

- Не похоже, что ты решила вытащить меня из тюрьмы, - заметил я, нарушая неловкую тишину.

- Это выходит за пределы моих возможностей. Директор лагеря - мой старый должник, но он теперь человек подневольный, как и его нынешние клиенты..., - сказав это, она потребила спинку стула, которую так и не выпускала из рук. - Я пришла кое-что прояснить.

- Что ты делала в шатре у Хрипунова? - спросил я, не дав ей продолжить.

Мать чуть скривилась, но ответила:

- Просила его уберечь Библиотеку от ненужного вреда в случае, если бунтовщики забарикадируются там или будут использовать книги, как щит! - после этих слов её глаза вдруг вспыхнули неподдельным огнём.

Насколько я знал свою мать, это вполне вписывалось в её модель поведения. Она никогда не спрашивала ни у кого разрешения и использовала своё влияние, когда считала нужным.

- И что же, он согласился? - поинтересовался я.

- Формально, да, - сказала она, поджав губы. - Но после оккупации Академии Хрипунов опечатал Библиотеку и с тех пор оттуда не выходил. Не пустили даже меня!

Это действительно было пощёчиной для моей матери - куратора стольких программ, связанных с расшифровкой древних текстов. Но важнее было то, что Хрипунов действительно искал что-то в Библиотеке, и теперь этому было прямое подтверждение.

- О какой же тайне говорил Решетников в своей записке?

- Я не знаю, - сказала мама, почти безразлично пожав плечами. - Вероятно, это был блеф, чтобы вынудить капитана нарушить Академический Иммунитет...

- Ты сама-то в это веришь?

- Вообще-то, это я пришла к тебе, чтобы задавать вопросы!

- Какие? - спросил я. - Зачем?

- Весь в своего папашу..., - сказала она, обречённо вздыхая.

Меня эта риторика почему-то взбесила, и я дал волю эмоциям.

- А в кого мне ещё быть? - спросил я. - В тебя, что ли? Ты никогда и не пыталась быть для меня примером!

- С каких это пор пример для подражания должен подстраиваться под подражателя? - парировала мама. - Ты когда книгу читаешь, тоже требуешь от неё, чтобы в ней всё было написано, как тебе надо? Нет! Ты берёшь, то, что дают, и пытаешься это осмыслить. В обратную сторону это не работает! Обычно человек сам выбирает себе примеры для подражания. И ты выбрал отца. Так тебе было проще! Ты, как и он, всегда выбирал то, что проще.

- Я спас твою драгоценную Библиотеку от адского пламени! - воскликнул я, делая шаг вперёд.

Мать распрямила грудь и встретила меня обоймой убийственных аргументов:

- Это не "моя библиотека", а - Библиотека! Для меня ты сделал не больше, чем для остальных. Но и для них ты сделал не так уж и много, будем честны. Никто ничего ни для кого не делает просто так! Нетрудно представить, что там произошло на самом деле, и я думаю, что, если ты кого и спасал, то только себя самого. К тому же, ценой чужой жизни... Если бы ты в тот момент был в выгребной яме, то спас бы и её! Так что уйми свою гордыню и отвечай на мои вопросы, пока не истекло наше время!

Я стоял, словно ударенный под дых, не в силах произнести ни слова. Я и забыл, что она так умеет... Пока я пытался обрести дар речи, мама окончательно перехватила инициативу. Она вытащила из небольшого кармашка подозрительно знакомый, сложенный вчетверо лист бумаги и спросила:

- Ты хоть понимаешь, что за этот текст и за всё, что вы делаете, вас с отцом ждёт виселица?

- В день моего суда будет провозглашён новый закон.

- Наивное дитя...

- Я не дитя! - огрызнулся я. - Я был на других островах и видел реальную обстановку - и на улицах, и в кулуарах. Грядёт резня и последующий раздел трупа! Альянсу не выстоять без гражданских реформ и расширения на Большую Землю. Если оставить всё, как есть, то мы раньше поубиваем друг друга!

- То, что ты говоришь, действительно похоже на пророческую чушь, - заявила мать.

Я устал играть с ней в политику и перешёл к сути.

- Если ты считаешь меня круглым идиотом, а Альянс Семей - наилучшей формой правления, то объясни тогда, зачем ты пришла сюда в тайне от капитана? Сдала бы меня с Данилой Хрипунову - и дело с концом. К чему все эти вопросы?

Мать вздохнула коротко, и мне показалось на секунду, что сейчас она скажет наконец, что я нужен ей, что она пришла навестить меня, потому что я был её единственным живым сыном...

- Я хочу понять расклад сил, - сказала она. - Моя великая миссия - сохранить и приумножить печатное знание любой ценой! Я хочу знать, кто победит, заранее.

"Интересная позиция!" - подумал я. Впрочем, по-другому она никогда не мыслила.

- Увы, мы имеем дело со случаем, когда твои действия напрямую повлияют на результат, - заметил я. - Если уж мы перешли на этот язык, то я готов поделиться с тобой информацией - взамен на информацию с твоей стороны.

Молчание длилось ровно секунду.

- Хорошо, - сказала мама, наконец отставив стул в сторону. - Я первая. Кто из крупных игроков стоит за Лебядкиным? Я знаю, с кем водится твой отец, и поэтому имею определённое представление о том, кто написал это, - она развернула Конституцию и продолжила говорить, глядя в её текст. - Не буду скрывать, сам по себе текст вполне разумный. И, если я напечатаю его, он обретёт ещё большую силу. Но, к сожалению, господин Лебядкин для меня - совершенная загадка. Я поддержу его, только если буду уверена, что он может победить. А в этом у меня есть большие сомнения.

Я много размышлял о своём шефе. Он определённо был неординарной личностью и, очевидно, верил в то, что делал, но моя мать, наверное, хотела услышать не об этом.

- У него своего рода джентельменский союз с Али Хасаном, - сказал я. - Минаев, кажется, колеблется. Казначейство, крупные и средние производители, члены торговой и инженерной гильдии, огромный пласт зверолюда, включая студентов школы Лаврецких - все они выступят за Лебядкина в день Суда Кенгуру.

Мама убрала свёрнутую Конституцию обратно в карман и спросила:

- Но почему именно тогда?

- Это быстрый способ собрать всех капитанов в одном месте. Суд затеял Али Хасан. Насколько я понимаю, вопрос вращается вокруг Таласии и признания её отдельным юридическим субъектом со всеми вытекающими. Лаврецкие, чьи основные доходы приносит воспитание переводчиков с таласанского и торговля дарами моря, очевидно, не готовы пойти на такой шаг. Порвав связи с морским народом, они уничтожат инфраструктуру, в которой вертится огромное количество денег. А где Лаврецкие, там и Штольцы, и Платоновы. По сути, всё упирается в них, и в силу оружия. Если капитаны выступят на стороне республиканского строя...

- Капитаны не выступят, - перебила меня мать. - Бурлак - самодур, которому смена власти не пойдёт на пользу. Кирсанов - торговый партнёр Платонова. Минаева не уважает собственная стража. Хрипунова ты имел возможность оценить сам. Ну а Али Хасан - открытый расист. Он устранит Лебядкина, когда достигнет при помощи него своих промежуточных целей на пути к установлению Царства Людей. В итоге, зверолюд вырежут под корень, а Таласия устроит нам морскую блокаду, и мы вымрем здесь, наслаждаясь собственной исключительностью. Такой исход ты себе не представлял?

Честно сказать, я не ожидал от неё столь глубокого понимания ситуации. С другой стороны, мама поставляла книги на каждый из остров Альянса. Она один из тех крупных игроков, о которых сама и спрашивала. Она акула. А я просто лягушонок, которого ещё не сожрали, потому что он слишком мал, и существует добыча покрупнее.

- Не только Минаева не уважает собственная стража, - сказал я. - Сегодня Хрипунов потерял доверие очень многих, включая и твоего "воспитанника".

Я выделил это слово, но, клянусь, сделал это не специально. Словно что-то внутри меня сдуру нажало на газ, когда оно возникло на моих устах.

- Кого ты имеешь ввиду? - уточнила мама, корча недовольную мину.

Мне потребовался вдох, чтобы продолжить.

- Данилу, - сказал я чуть ли не по слогам.

Мама нахмурилась и сложила руки в замок на груди.

- Я занималась с ним на дому много лет. Академический Иммунитет не позволяет стражам посещать лекции и Библиотеку, но капитан хотел дать старшему сыну хорошее образование. Так я стала вхожа в их дом. Поверь, я вхожа во много домов, и у меня есть множество воспитанников. Это совершенно естественно для преподавателей, тебе так не кажется?

- Мне кажется, он тобой восхищается, - сказал я.

- А ты? - спросила мама. - Ты мной восхищаешься?

Я впал в ступор и ответил так, как всегда отвечаю в такие моменты:

- Трудно сказать...

- Почему?

- ...

- Почему?!

"Ладно", - подумал я. - "Я скажу это".

- Ты была так холодна со мной... Мне нужно было не много. Но у тебя этого не оказалось.

Мама убрала руки с груди и упёрла их в бока. Поза говорила сама за себя. Сейчас она вспомнит мне ЭТО. Она скажет, что я его убил... Убил её любимого сына. А я вывалю ей всё то, что прокручивал в голове тысячи раз. "Я пытался спасти отца! Добрыня был безумен! Я просто хотел, чтобы все помирились, но один человек решил забрать жизнь другого, и я не мог не вмешаться..."

Все эти мысли совершенно вскипятили мой рассудок. Я стоял с руками, скованными позади, и смотрел на мать в ожидании битвы, которую планировал с того самого дня. Сейчас мы наконец-то обсудим то, о-чём-нельзя-говорить...

- А ты что, думаешь, я читала Даниле сказочки на ночь и целовала его в лобик перед сном?

Ответ матери произвёл на меня эффект, сравнимый с ударом мокрой тряпкой по лицу.

- Э-э-э, - только и смог вымолвить я.

- Уверяю тебя, что Данила ненавидел меня лютой ненавистью, когда я заставляла его учить греков наизусть, - тем временем, продолжила она. - Просто он взрослее тебя, и понимает, что польза, которую это дало, проявила себя со временем. Я не сюсюкалась с тобой, потому что мы живём в ужасном мире, который постоянно пытается нас сожрать. Ты стоишь здесь передо мной - воин, дипломат, взрослый мужчина, и ноешь о том, что я не дала тебе должного воспитания? Послушай себя!

Не скажу, что мой мир изменился от её слов. Но что-то во мне вдруг щёлкнуло. Я осознал для себя, пожалуй, самую важную вещь в своей жизни. Моя мать не винила меня в смерти Добрыни. Я выдумал это, потому что не понимал её и пытался объяснить её поведение доступными мне средствами... Я и не мог её понять, не увидев ту самую "взрослую" жизнь, о которой она толкует. Учитывая запутаную природу последней, мама не могла не отдавать себе отчёт в роковой обусловленности тех событий. Она не любила Добрыню больше меня. Ей было более или менее не до нас обоих. Она человек идеи, отличный педагог и ужасный родитель. Увы, я должен принять это, как данность.

В конце концов, в её словах была доля истины. Я взрослый. Всю ту заботу, которая мне требовалась, я мог дать себе сам. Ну или, по крайней мере, я мог бы попытаться найти её где-то.

Завуалированная похвала в её словах также не ускользнула от моего внимания, но в совокупности с остальным посланием привкус остался горький.

- Ты права, - сказал я, отступая. - К тому же, не нужно смешивать личное и... вот это.

- Я рада, что мы друг друга поняли, - сказала мама и продолжила, чуть помедлив. - Полагаю, ты хотел бы получить какую-то информацию взамен своей относительно бесполезной болтовни?..

- Было бы неплохо, - согласился я.

Это почти напоминало уступку с её стороны, и я оценил этот жест вежливым кивком.

- Спрашивай, - сказала мама, кивая мне в ответ.

Если честно, я рассчитывал, что она сама вывалит мне самую мякотку, но мать была в своём репертуаре. Никаких поблажек, особенно для своих. Каждый диалог с ней - это завуалированный урок жизни. Чтобы получить то, что мне нужно, я должен точно знать, что ищу. Что ж, оставалось подражать лучшим из лучших!

- Расскажи мне о связях Хрипунова с Семьями.

Мать поджала губы и склонила голову набок.

- Правильный вопрос, - сказала она. - В последнее время отношения между ними несколько охладели.

"Что не играет на руку ни ему, ни им".

- В связи с чем?

Мама глубоко вздохнула и спросила:

- Ты что-нибудь слышал про экспедицию на Большую Землю?

- Да, - сказал я, и её брови чуть округлились. - Её потопили таласанцы.

Тут ей пришлось удивиться ещё раз.

- Всё правильно, - сказала она. - Но знаешь ли ты, чей корабль Семьи взяли в аренду для осуществления своей задумки?

- В аренду? - удивился я.

- Ну а как же ещё? Анонсировать такое путешествие, не вызвав массовой истерии насчёт Великой Хвори, невозможно. Этого никто не хотел. Но запрет на вырубку леса не позволил бы сделать в тайне от общественности новое большое судно, способное преодолеть такое расстояние. Из всех судов, которые есть в Альянсе, только две галеры Хрипунова подходили для этого. На одной из них ты сегодня отправишься на Андрос. Вторая была уничтожена.

- Тюремщики называют их баржами...

- Это, чтобы вы не разбега́лись раньше времени, - сказала мама.

Я хохотнул. Пожалуй, мы с ней в чём-то похожи.

- И что же теперь Хрипунов?

- Он требует оплаты аренды судна за весь срок его отсутствия. Долг растёт каждый день и недавно перешёл реалистичный рубеж. Штольцы, спонсировавшие операцию, прикинули, и объявили о банкротстве фирмы, которая заключала договор аренды. В итоге, Хрипунов остался ни с чем, хотя изначально голосовал против экспедиции, и согласился только из-за денег. Ему, конечно, дали немного, но он утверждает, что, учитывая цену на древесину, это не покроет и пятой части расходов на постройку нового такого судна. Штольцы отмалчиваются, а Хрипунов, тем временем, сходит с ума от желания как-нибудь им насолить.

"Поэтому он и заперся в Библиотеке", - осенило меня. - "Капитан хочет найти какой-нибудь компромат на Семьи, но вовсе не для того, чтобы защитить систему. Никакой системы нет! Каждый сам за себя!"

- Не важно, что скажут капитаны, если люди не пойдут за ними, - сказал я матери, всё больше надеясь склонить её к сотрудничеству. - Ты можешь помочь изменить облик архипелага! Распечатай Конституцию и распространи её так широко, как сможешь!

- И зачем мне это? - скептически поинтересовалась она.

- Республика установит бесплатное базовое образование для всех! Когда Альянс Семей пойдёт на нечто подобное, и, главное, кто за это заплатит?

Она молчала.

- Правильные ответы: никогда, никто! - продолжил я. - В нынешних обстоятельствах знание остаётся скорбным уделом избранных единиц! Разве ты не хочешь провозгласить его реальной ценностью!

- И ты думаешь, что все эти люди, иллюминаты, будут чисты на руку?

- Если никто из них в отдельности не будет наделён властью, сопоставимой с властью Лаврецких, то мы с ними, пожалуй, разберёмся.

Этот ответ почему-то позабавил мою мать. Однако, узнать, что именно стало причиной её реакции я не смог, поскольку в дверь постучали.

- Мне жаль вас прерывать, но пора идти! - объявил директор лагеря, выглядывая из-за двери. - Пора!

- Ты больше ничего не хочешь мне сказать? - спросил я маму напоследок.

Она бросила короткий взгляд на директора и сказала:

- Запомни, Артём: от уверенности до самоуверенности - один шаг.

Глава 13

Лагерь был расположен в полукилометре от берега, в неглубокой долине окружённой низкими холмами. Нас вывели с территории строем, по двое, и направили по узкой каменистой тропе в бухту. Начало́ светать. Вокруг гулял назойливый ветер. Мы поднялись на вершину холма и наконец увидели море. Там в цветах утренней зари зловеще качалась на тёмных волнах тюремная галера Хрипунова.

Мы спустились, и я смог разглядеть её название. "Сцилла" - гласила небрежная, но не лишённая чувства стиля надпись на борту. Полагаю, её затопленную таласанцами сестру звали "Харибда". Это было неказистое деревянное судно не менее тридцати метров в длину и семи-восьми в ширину. Над главной палубой возвышалось две мачты со спущенными парусами и несколько надстроек. На носу располагался небольшой полубак для лучников и таран, а на корме находился ахтеркастль с каютами капитана и рулевого.

Из-за своих низких бортов эта посудина вряд ли могла надолго выходить в открытое море. Не представляю, на что рассчитывали Семьи, когда арендовали у Хрипунова такой корабль под нужды экспедиции. По рассказам наших учёных, незадолго до Коллапса материк был частично затоплен. До Большой Земли было не менее пяти дней плавания при попутном ветре. В худшем случае путешествие могло растянуться на недели. Капризное море и без того представляло смертельную угрозу, но после погрузки мне стало понятно, что судно, вроде этого, едва ли могло взять с собой достаточно пресной воды и провизии. До Андроса мы, конечно, доплывём, но о дальнем плавании можно было и не мечтать.

Два массивных понтона из тёмного дерева были вбиты в дно бухты, служа причалами. С берега к ним вели широкие деревянные настилы. Напротив них под навесами находился склад, откуда нам пришлось, потея и проклиная судьбу, таскать на галеру воду и бочки с солониной и сухарями. Небольшой трюм, находившийся непосредственно под галерейной палубой, быстро переполнился, поэтому мы расставляли груз везде, где прикажут, закрепляя его ремнями и верёвками.

Холодный утренний свет, пробивавшийся через небольшие отверстия в борту, раскрашивал тесное помещение в поистине хтонические оттенки. Повсюду воняло солью, кровью и дерьмом.

Ме́ста на банках оставалось совсем немного. Меня усадили у левой стенки и приковали к закреплённому наверху веслу. Рядом, не спрашивая ни у кого разрешения, сел Хельмут, повторивший мою участь с энтузиазмом добровольца. Я кивнул ему и стал ждать.

Здесь собралось примерно пятьдесят заключённых, из которых только четверо оказались урсами, и ещё я насчитал шестерых или семерых фамильяров. Охранники не проявляли излишней жестокости, но и не церемонились. Их было около двадцати человек, не считая матросов и капитана. Вооружены они были не только пистолетами и мечами, но и копьями, стрелами и плетьми. Я быстро прикинул в уме расклад сил. Бунт стоил бы нам очень дорого. Представить себе такой поворот событий можно было бы только в случае самого крайнего отчаяния.

- Главное - не рыпайся, - сказал Хельмут, вторя моим мыслям. - И не разговаривай с ними. С этого момента ты больше не человек. Ты зэк. Все зэки равны, потому что хуже зэка может быть только смертник, а они не в счёт. Будешь корчить из себя личность - огребёшь. Понял?

- Кажется, - сказал я.

- Без "кажется"! Держись меня, и всё будет нормально. Андрос - та ещё дыра.

- Хорошо...

- Хорошо не будет, - снова поправил меня Хельмут. - Нормально - в лучшем случае.

Я решил, что лучше промолчать.

Подготовка к отплытию заняла ещё полчаса. За это время солнце поднялось над горизонтом. Это означало, что на часах сейчас должно быть около половины седьмого утра. Время утекало, как песок сквозь пальцы. Послезавтра состоится Суд Кенгуру, а я каким-то образом ещё должен очутиться на Архолосе... Из-за поднимавшейся в душе тревоги я готов был крутить веслом сколько потребуется, лишь бы поскорее оказаться в пункте назначения. Не думаю, что на "Сцилле" можно было найти второго такого желающего.

Впрочем, с первым ударом барабана, задавшим ритм нашим движениям, реальность незамедлительно вернула меня с небес на землю. Всё, что нужно знать о работе гребца на галере: это очень и очень изнурительный труд. Уже через час некоторых из заключённых рвало прямо на пол. Остатки вчерашней похлёбки смывали морской водой, но и без того зловонный воздух быстро пропитался омерзительной кислой нотой, которая сопровождала нас на протяжении всего пути.

Место у борта оказалось наихудшим. В лицо постоянно летели брызги, а из-за короткого рычага грести было мучительно тяжело. В какой-то момент Хельмут заметил мои страдания и почему-то решил взять на себя бо́льшую часть работы. Его мощные гребки буквально потащили наше общее весло, пока я лишь беспомощно цеплялся за рукоять.

- Спасибо! - отдышавшись, сказал я.

- Не болтать! - угрожающе прорычал стражник у меня за спиной. - Греби давай!

Так продолжалось, наверное, два-три часа. У меня на руках появились первые мозоли, и в душе я уже десять раз проклял план Данилы Хрипунова. Оказаться на этой галере - было худшим опытом в моей недолгой жизни. Я блуждал в воображении и пытался как-то отвлечься от безрадостной действительности, но у меня не получалось. Мысли, подобно моим рукам, вставали в непрерывные циклы без начала и конца. Ломота в мышцах слилась в непрерывный фон, за которым я перестал слышать плеск воды и стоны других заключённых.

Спустя, кажется, целую вечность моё сознание-таки растворилось в ритме монотонного движения. Я был словно жук, кативший навозный шарик, и даже не помню, как заглох барабан. Просто тянуть весло стало труднее, и моя новая предсказуемая действительность вдруг рухнула. Повернувшись в недоумении к Хельмуту, я понял, что он перестал грести. Только теперь я сообразил, что всякое движение на палубе остановилось. Барабанщик опустил колотушки, и в наступившей тишине было слышно только настойчивое посвистывание ветра в снастях.

– Тихо! – донёсся сверху чей-то приглушённый голос.

Мы замерли, держась за рукояти и не понимая, что происходит.

– Поднять паруса! – раздался уже отчётливый крик с верхней палубы.

- Попутный ветер!

Непродолжительный эпизод всеобщего ликования был прерван криком надсмотрщика:

- Сушите вёсла!

Хельмут показал, что делать, и мы закрепили весло в горизонтальном положении перед собой так, что на него теперь можно было опереться и немного отдохнуть. Пока я приходил в себя, охрана распечатала бочки с солониной. Запах еды, пускай и в таком гадюшнике, разбудил во мне зверский аппетит, и я замер в нетерпении, опасаясь, что с нами не поделятся. К счастью, я ошибался. Перекусив, стражники раздали каждому по порции сухарей и солёного мяса, а потом пустили по кругу кувшины с пресной водой. Глоток прохладной жидкости вызвал каскад живительных мурашек по всему телу, и минут десять я просто сидел, разглядывая через отверстие в борту, как над горизонтом клубятся облака, и жалея, что нельзя попросить вторую порцию. Духота и усталость сделали своё дело, и я в надежде, что меня никто за это не накажет, облокотился на весло и уснул.

Не знаю точно, сколько мне позволили пробыть в этом состоянии. Проснулся я от тычка в бок.

- Ты чего-то мычал, - сказал Хельмут. - Эдак проспишь самое интересное!

Я ошалело уставился на него, быстро теряя последние крупицы захватывающего сюжета, в который был только что погружён. Мне снилось, что я был... Где?..

- Ты о чём? - только и смог выдавить из себя я.

- А ты посмотри вон туда, - сказал Хельмут и кивнул в сторону отверстий в борту.

Я проследил его взгляд и понял, что он имел ввиду.

В километре от нас стоял на мели один из Кораблей - тот самый, с поломки которого началась колонизация архипелага. Отсюда нельзя было разглядеть гигантские буквы на его борту, но я помнил это название ещё со школьной скамьи. В длину "Андрей Новиков" насчитывал никак не меньше четырехсот метров. Тёмные листы железа столетиями покрывались солью и ржавчиной. Его нос был высоко вздёрнут, будто в последней попытке сбежать, а корма глубоко ушла в воду. Посередине зиял чудовищный разлом от удара о риф. Возле него у ватерлинии располагались примитивные причалы, построенные уже в новое время. Корабль выглядел как гигантский ископаемый зверь, застывший в смертельной агонии. На его фоне тюремная галера Хрипунова показалась мне беспомощной букашкой в руках стихии. Подумать только! Если природа так легко избавилась от тех, кто способен создать нечто подобное, на что мы вообще рассчитываем?

С другой стороны, если Великая Хворь прошла, то что ещё мы найдём на Большой Земле? Оружие? Источники энергии? Технологии и машины? Плодородные земли? Или всё-таки чудовищ? Неудивительно, что Семьи однажды решили отправить туда экспедицию. Их ошибка была в том, что они попытались сэкономить при попытке обмануть настоящего хозяина морей - Таласию.

Альянс вообще не был приспособлен для принятия крупных финансовых решений. Любая инициатива на уровне всего архипелага мгновенно встречала сопротивление других игроков. Бесконечная война всех против всех. Боюсь, что, если мы начнём заселять материк, предварительнно не утвердив Конституцию, то нас ждёт возможно самая длинная эпоха варварства в истории...

Я ярко представил себе это - расселение в поисках новых земель, а затем организация изолированных сообществ, которые однажды, ведомые голодом или холодом, идут друг на друга войной. Это казалось вполне реалистичным сценарием... Что, к сожалению, не отменяло его умозрительности.

Тогда я спросил себя, а стоит ли борьба против столь эфемерной опасности тех средств, которые я вынужден применять здесь и сейчас? И, увы, вопрос оказался риторическим. Хотел я того, или нет, каждый мой шаг так или иначе наступал кому-то на глотку. Как и говорил шеф, я в этом дерьме по уши... Не было смысла корчить из себя невинность. Но и в хладнокровного убийцу я превращаться не хотел! Где бы найти тот самый пресловутый баланс, о котором толковала мне Настя?..

- Говорят, что люди родились в чреве этого корабля, - сказал вдруг Хельмут негромко.

Я плавно вынырнул из собственных мыслей и снова вспомнил, где нахожусь. Попутный ветер гнал нас навстречу цели. "Андрей Новиков" нашёл свою гибель в часе гребли от Андроса, а значит совсем скоро мы будем на месте.

- Кто так говорит? - спросил я.

- Наши. На Симпане.

Такой версии я ещё не слышал. Если так подумать, я почти ничего не знал о культуре урсов, за исключением самых общих деталей. Теперь это казалось мне странным, ведь, по сути, их мифы - единственный источник информации о том, что творилось на материке в период Великой Хвори.

Я, насколько мог, вежливо изложил эти вопросы Хельмуту, то и дело поглядывая на стражу. Кажется, все немного расслабились. Нижнюю палубу заполнил негромкий бубнёж, и мы могли пообщаться, не привлекая лишнего внимания.

- Ну вот взять хотя бы Алтарь Двенадцати, - сказал я. - Кто такие эти Двенадцать?

- Это долгая история, - сказал Хельмут уклончиво, что лишь разожгло мой интерес.

- Ты торопишься? - спросил я.

- Это долгая история, и она мне не нравится, - уточнил он.

- Ладно, - сказал я. - Как хочешь.

Мы замолчали. Мне показалось, что я расслышал крики чаек, поселившихся на Корабле. Я выглянул наружу через отверстие в борту в надежде определить время по солнцу и увидел, как одна из птиц садится прямо на наше с Хельмутом весло. На мгновение наши глаза встретились. Клянусь, у этой чайки был такой вид, будто я ей что-то должен.

- Привет, - зачем-то сказал я.

В ответ птица издала противный вопль, неуклюже развернулась, взмахнула крыльями и улетела. Я почему-то вспомнил о Маркизе. Он бы ни за что так со мной не поступил... Интересно, как он там поживает, мой бесстыжий рыжий демон? Подкармливает ли его Даша, как я её просил?..

Вдруг Хельмут заговорил. По ритму и возвышенному тону я сразу понял, что это стихотворение:

- Зигмунд сталь принёс медведю,

Рунар научил резьбе,

Гергард дал нам земледелье,

Ульрих дом построил мне,

Хейльмод - это первый знахарь,

Генрик - мастер по шитью,

Гуннар показал, как драться,

Хартмут ввёл гончарный круг,

Альберт дал нам чисел десять,

Тревир - ясный кодекс чести,

Фридхельм научил быть вместе,

Фольквар спел об этом песню.

- Ого! - сказал я с нескрываемым восхищением. - Это народное?

- Ага, - сказал Хельмут, скривившись. - Вернее, это то, что мы должны считать таковым.

- Что ты имеешь ввиду?

- Я имею ввиду, что автор этих строк даже не урс. Мы учим её в раннем детстве, как какую-то мантру, и никому не приходит в голову вопрос - а кто все эти многоуважаемые мудрецы? Откуда они взялись? - сказав это, Хельмут показал мне свои острые зубы и облизнулся. - Увы, об этом история, понимаешь, умалчивает. Зато я вот, например, точно знаю, что эти строки написал некто Иван Зимин как раз в период, когда первые урсы прибыли на Симпан. Я сам лично видел оригинальный документ в Библиотеке.

Я несколько раз моргнул, обдумывая услышанное.

- Это означает, что...

- Это означает, что никакой такой исконной культуры урсов никогда не было, - сказал Хельмут, пожав плечами. Для него это явно была болезненная тема, но я решил его не прерывать. - Если верить бумагам, выходит, что зверолюд, прибывший на архипелаг на заре Альянса, был откровенно дикий. В попытке их как-то цивилизовать ваш брат сочинил для нас всю ту же самую чепуху, что была у вас, только в профиль. Со своим, так сказать, колоритом... Потихоньку и людям стали рассказывать, что всё это, мол, наше исконное. Так и пошло-поехало. А исконного, если так покопаться, выходит, что и нет! Письменности у урсов до контакта с людьми не было, соответственно, никаких свидетельств о том, что было до нашего прибытия на Симпан, нет. Одни только сказки о чудовищах, которые мало чем отличаются от ваших. А вообще, не исключаю, что это они же и есть!

Мне потребовалось несколько секунд на осознание масштаба открытия, которое совершил Хельмут.

- Ты кому-нибудь ещё говорил об этом? - спросил я.

- Кому? С чего бы?

Его ответ меня позабавил. Урсы действительно странные существа.

- Как думаешь, остальные должны знать правду?

- Какая разница? - спросил Хельмут.

- Ну выходит, что кто-то другой писал ваш кодекс...

- А твою Конституцию кто писал? Ты сам?

- Нет, - сказал я.

- А если бы урс написал хорошую Конституцию, то ты присягнул бы ей?

Жаль, но на его лице было не разобрать эмоций. Помедлив, я ответил:

- Если бы это не отменило действующую присягу - будь уверен, что присягнул бы.

Хельмут громко хмыкнул.

- Знаешь..., - сказал он, немного погодя. - Ты странный человек.

Я не знал, что ответить, и, слава богу, мне не пришлось придумывать, потому что вдруг раздался крик надзирателя:

- Всем заткнуться!

- На вёсла! - донёсся до нас осипший голос сверху.

Следующий час мы провели молча за работой. Теперь грести было гораздо проще, возможно, потому что нас подхватило морское течение. "Сцилла" прибыла в тюремный порт Андроса, когда время перевалило за два часа дня. Дотащив груз по покрытым белой пылью понтонам, мы наконец очутились на берегу. Прямо перед моими глазами раскинулся огромный, ослепительно белый котлован, разделённый множеством дорожек на зоны неправильных форм. Мне сразу же захотелось пить. Сквозь стоявшую в сухом воздухе мелкую взвесь я разглядел кучки заключённых, занятных на выработке - кто-то орудовал киркой, другие грузили крупные куски соли в тележки и везли их в дробилку, а часть их была вовлечена в деятельность, которую я охарактеризовать затруднялся. Со всех сторон котлован окружали холмы, покрытые бедной растительностью, на одном из которых, судя по всему, располагались административные здания. В склоне другого я заметил россыпь странных отверстий.

- Землянки, - объяснил Хельмут. - Не боись, там живут только те, кто работает внизу. Для всех остальных - вон те бараки.

Он указал пальцем в основание третьего холма.

- А внизу - это где? - спросил я.

- Тут соляной купол. В котловане работают те, кто попался по мелочи. Тунеядцы, алкаши. Особо опасных и буйных обычно отправляют в шахты. Они здесь ещё со старых времён.

- И глубоко там?

- Очень...

По его тону я понял, что Хельмут выяснил это на личном опыте.

- Не кипишуй, - сказал он и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упал. - Это всего-то на полгода!

Я хихикнул.

- А, это опять ты! - крикнул проходивший мимо портовый стражник.

- Я вообще-то у себя дома, и тебя не звал! - ответил ему Хельмут.

- Твой приятель? - поинтересовался я.

- Долго объяснять. Не бери в голову. Просто держись меня, и всё будет нормально.

Нас снова построили в колонну по двое. Туда-сюда сновали надзиратели с собаками. Их покрытая белой пылью форма отличалась песочными тонами, но в целом была стандартной для любого Корпуса. Хельмут смотрел на животных с нескрываемым отвращением. Они платили ему взаимностью.

По пути из порта я обратил внимание на сгоревший амбар и следы огня на ещё нескольких постройках. Кое-где были выбиты стёкла. Кажется, отец упоминал о голодном бунте в колонии. Насколько я помню, это было как-то связано с дефицитом соли, но было трудно поверить в эту версию. Да здесь же всё к чёртовой матери завалено этой солью! Огромные кучи мешков лежали сваленные под навесами неподалёку от причалов, и при этом я не заметил ни одного корабля на погрузке. Соли было столько, что она ничего не должна стоить...

И тут до меня дошло, что дефицит был искусственно срежиссирован для того, чтобы поднять жизненно важный товар в цене. Это было бы самым разумным объяснением тому, что я здесь видел. Самое прискорбное, что не существовало органов, которые могли бы как-то регулировать такие вещи. Бурлак владел ресурсом и распоряжался им так, как считал нужным. Непросто же будет убедить его отдать свою власть иллюминатам!

Впрочем, для того, чтобы хотя бы попытаться, мне ещё нужно было как-то попасть к нему на ковёр, не спровоцировав при этом охрану на избыточные воспитательные меры. Я не собирался провести ближайшие полгода под землёй, и поэтому решил, что первое время не буду рассказывать о своей миссии всем подряд.

- Ты знаешь здесь кого-нибудь, кто может устроить мне встречу с Бурлаком? - спросил я Хельмута, пока нас вели по сухой пыльной тропе, огибавшей соляной купол.

- Не думаю, что капитан станет встречаться с заключённым, - сказал он. - К тому же, сейчас у него другие заботы.

- Это какие?

- Мы приехали в неделю Игр. Они проводятся раз в три месяца. Там за холмами стоит Арена. Я думаю, Бурлак всё время находится там. Обычно это так и есть. В ближайшие дни можешь даже не рассчитывать его увидеть.

Это совершенно не вписывалось в мои планы.

- Но мне нужно! - сказал я, понимая, сколь беспомощно это звучит.

- Всем нужно! - сказал Хельмут. - Я думаю, тут у каждого зэка к Бурлаку есть свои вопросики. Если бы он встречался с каждым из них, то главным давно был бы кто-нибудь другой. В последний раз, когда я слышал, чтобы зэк требовал встречи с капитаном, бедолагу просто бросили в шахты на месяц, где он и пропал с концами. Так что я бы на твоём месте не быковал лишний раз.

- Ну может быть есть хоть кто-то из тех, что чином повыше? - не сдавался я.

- Есть знакомые, но не настолько, чтобы я мог их о чём-то просить, - ответил он. - Здесь это не так работает.

- А как?

- Что - как?

- Как тут работает ЭТО?

Хельмут посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и спросил:

- Что в точности ты хочешь узнать?

- Как попасть к Бурлаку в самые кратчайшие сроки?

- Зачем?

- А это имеет значение?

- Мне всё равно, что ты хочешь от него, - сказал после недолгой паузы Хельмут. - Вопрос только в том, готов ли ты заплатить за это цену.

- И что/почём?

- Это не смешно, Артём, - упрекнул меня он. - Я знаю только один способ попасть туда, где сейчас находится Бурлак - согласиться на участие в Играх. А это означает - убивать, или быть убитым. Третьего не дано.

Честно говоря, это звучало, как самый плохой план из всех возможных, поэтому я мысленно отложил решение как минимум до ближайшего приёма пищи.

- Звучит так, будто ты что-то имеешь против убийств.

Это было сказано неуклюже и грубо, но Хельмут ухмыльнулся. По крайней мере, мне так показалось.

- Я - нет. Но ты-то имеешь, так? - сказал он. - К тому же, ты плохой боец. Мой тебе совет - отсиди тихо свой срок, забудь всё, что было прежде, найди себе подружку и поселись где-нибудь в деревне. А дерьмо это политическое оставь тем, кому не жалко себя и других. Я и сам подумываю после каторги вернуться на Симпан и принять уже свою судьбу среди сородичей. Пора остепениться.

На секунду я представил себе такую жизнь, полную мещанских радостей, но на фоне грядущих событий мысль о том, что хоть кого-то всё это не коснётся, показалась мне излишне оптимистичной.

- Главное, чтобы было куда возвращаться, - сказал я. - Грядёт война, Хельмут. Хотим мы этого, или нет. Если я откажусь от действий в момент, когда могу на что-то повлиять - что тогда я скажу своим гипотетическим детям? Что струсил в момент истины? Этому я должен буду их учить? Сдаваться и выбирать путь наименьшего сопротивления? Да они же сами и пошлют меня. И будут правы.

Хельмут помолчал немного и сказал:

- Что ж, это справедливо.

Мы преодолели большую часть пути до бараков. Оставалось лишь пройти по деревянному мосту через небольшую речку, питавшую эту страну вечной сухости живительной влагой. Со стороны котлована до нас доносились крики заключённых и ритмичные звуки ударов металла о камень. Я посмотрел вниз и увидел под мостом несколько фигур в тёмных одеждах в сопровождении стражников. Они были в каких-нибудь пяти метрах от меня. В ту самую секунду, когда я уже собирался отвернуться, один из этих людей, словно чувствуя на себе мой взгляд, поднял голову вверх.

Узнавание мгновенно потянуло за собой шок. Перепутать эту физиономию с чем-то ещё было невозможно. Нет, я не знал этого человека лично и никогда его прежде не встречал. Но я видел такого, как он - намеренно изувеченного, того, чьё лицо было превращено кем-то в жалкую пародию, маску, собранную из неправильно сросшихся частей. На лбу у него большими синюшными буквами было вытатуированно слово "РАБ".

Процессия быстро скрылась под мостом, а я встал, как вкопанный, ощущая, поднимавшуюся внутри бурю.

- Пошёл! - крикнул надзиратель, болезненно подталкивая меня в спину рукоятью меча.

Я подчинился, но меня не покидало желание броситься вниз и начать пытать этих людей с целью выведать у них имена заказчиков. Впрочем, очевидно, что Бурлак тоже в теме. Не исключено, что он и стоял за нападением на Корпус, хотя я скорее поверю, что заключённых сдавали в аренду.

- Куда ведёт эта дорога? - спросил я Хельмута, сгорая от невозможности что-либо предпринять.

- Какая?

- Под мостом, вдоль речки.

- На шахты. А что?

- Ты когда-нибудь видел здесь изуродованных людей с татуировкой "РАБ" на лбу?

Хельмут, хмурясь, покосился на меня и ответил:

- Видел.

- Кто они?

- Не знаю. Они не разговаривают.

- Принципиально?

- Нет, у них вырезаны языки, - сказал Хельмут. - Ходят слухи, что это проигравшие на Играх. Те, кого спасли местные врачи. Теперь их жизнь принадлежит Бурлаку. Я видел нескольких, когда угодил в шахты за драку на первой ходке. А какое тебе до них дело? Это же жалкие твари, на них даже мне смотреть противно.

- Точно такие же уроды убили моих товарищей во время нападения на Корпус Симпана, - сказал я, с трудом сдерживая гнев. - Они истребляли нас, как скот, добивая раненых! Одного из них я застрелил, но остальные скрылись. Я должен узнать, кто их заказчик!

- А ну-ка, заткнись! - заорал шедший позади стражник и ударил меня дубиной по плечу.

Я остановился и резко вдохнул воздух сквозь сжатые зубы. Тупая боль быстро трансформировалась и пульсом отдалась во всей левой половине тела ноющими спазмами.

- О-ё-ё! - выдал наконец я.

- Заткнись! - повторил вертухай. - Хочешь ещё?

- Нет, спасибо, - тяжело дыша, сказал я. - Рука у тебя несчастливая, начальник.

- А, значит, ты решил пошутить? - набычился надзиратель. У него было злое квадратное лицо. - Поиграть в шутника вздумал?

- Вовсе нет.

- "Вовсе нет"? - передразнил он, покачивая головой из стороны в сторону. - Ты чё, самый умный? Интеллектуал? Слышь, парни, у меня тут очередной интеллектуал!

Атмосфера вокруг меня стремительно накалилась. Вся процессия встала. Другие надзиратели стянулись на помощь своему коллеге.

- Ну чего ты? - спросил он. - Ещё есть чего сказать?

- Да, - ответил я, потирая руку и морщась. Я возненавидел эту сволочь, и ненависть эта заставила меня сказать то, чего я говорить не собирался. По-крайней мере, не сейчас и не в такой форме. - Меня зовут Артём Муромский. Я нахожусь под действием иммунитета Суда Кенгуру и попал сюда по недосмотру стражи Миконоса. Также я несу важное послание вашему начальнику от капитана Лебядкина. Мои документы должны были прийти вместе с судном, на котором мы прибыли. Ударь меня ещё раз, и мы посмотрим, кто из нас будет смеяться последним!

В ответ мне прилетел болезненный тычок под дых. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, и ощущая, как все моё тело пытается сжаться в ту точку, куда пришёлся удар. Хельмут, стоявший позади, тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

- Бросьте это говно в шахты, пусть подумает о своём поведении, - приказал старший, пока я пытался вздохнуть. - До завтра воды не давать!

Говорил же шеф, что меня однажды закопают за мои остро́ты? Кажется, этот момент наступил. Двое охранников повалили и зафиксировали меня на пыльной земле. Я вновь почувствовал холодную сталь наручников на руках.

- Встать! - закричал один из них и резко дёрнул браслеты вверх, чуть было не вывихнув мне плечо.

Новый взрыв боли пронзил моё сознание. Внутренности кипели от гнева, но я понимал, что любые мои слова или действия вызовут новый всплеск агрессии, и поэтому молчал.

- Чего вылупились?! - обратился надзиратель к заключённым. - Стройся в колонну!

Вокруг началось брожение. Меня увели с руками задранными кверху за спиной. Всю дорогу я видел перед собой лишь белый песок, да собственные ноги в простых сандалиях, которые мне выдали ещё в лагере на Миконосе. Тюремная роба постепенно покрывалась вездесущим белым налётом. Мы спустились с пригорка и двинулись вдоль ручья под мост по той самой дороге, ведущей в шахты. Соль скрипела у меня на зубах. Хотелось пить. Мысль о том, что меня оставят без воды до утра, казалась невыносимой. Я убеждал себя, что что-нибудь обязательно придумаю, и держался за одну только эту мысль.

Вскоре мы свернули от ручья и пошли вдоль склона холма. Через несколько минут мы оказались на широкой утрамбованной площадке. Мне дали распрямиться, и я осмотрелся по сторонам, ища хоть какой-нибудь намёк на спасение. Здесь под навесами измученные жаждой заключённые складировали мешки с солью, которые либо на носилках, либо волоком тащили из шахты. Вход туда представлял собой углублённый в склон холма портал, высотой в человеческий рост и шириной метра полтора. Его обрамляли грубо тёсаные деревянные балки, сцепленные каким-то раствором и металлоломом. Я не нашёл эту конструкцию ни надёжной, ни безопасной.

Солнце здесь почему-то светило ярче, чем я привык, возможно из-за обилия вездесущей белой пыли. Несколько заключённых, среди которых был и урс, грузили мешки в большую деревянную телегу. Четверо вооружённых пистолетами охранников наблюдали за ними, прячась в тени самого крупного навеса. Там же стояли бочки, на которых можно было сидеть, а также стол с письменными принадлежностями. Ещё двое надзирателей стояли непосредственно у входа. У всех, кроме зеков, на лицах были тканевые повязки.

Меня грубо пнули и подвели к навесу со словами:

- Принимайте тунеядца.

Один из охранников сел за стол, подвинул к себе журнал и спросил:

- Особые указания?

- Не давать питья до утра.

Надзиратель шахты сделал какую-то отметку в журнале, после чего отпустил мой конвой. Его коллеги подошли ближе. Он посмотрел на меня исподлобья и спросил:

- Первый раз?

- Первый, - ответил я.

- Попался под руку Горынычу?

- Не знаю.

- Знаешь, - сказал он. - Только он тут зэков жаждой мучает, других таких нет. Воду ты свою получишь, потому что должен отработать какое-то время и не сдохнуть. Эти дебилы с котлована ни хрена не понимают, что человек в шахте без воды - это убыток, а не экономия. Если будешь делать то, что тебе сказано, а не исполнять отсебятину, то скоро снова окажешься на поверхности. Понял меня?

Я кивнул.

- Скажи: "Да, я тебя понял, надзиратель!"

- Да, я тебя понял, надзиратель, - сказал я, чувствуя себя полнейшим дерьмом.

Наверное на это и был рассчёт. Я должен был осознать свою полную зависимость от них. Теперь одной рукой они будут бить меня и лишать жизненно важного, а другой - спасать в последний момент от гибели, и подкармливать, пытаясь вызвать во мне животную благодарность. Сначала они отнимут у меня личность и самоуважение, а потом попытаются подменить их лояльностью к собственному тюремщику. А если я быстро израсходую ресурс или прямо откажу им в преданности, то меня просто убьют...

- Отныне ты инструмент и должен отрабатывать свою стоимость, - сказал надзиратель, лишь подтверждая мои мысли. У него был тяжёлый проницательный взгляд. - Мне не нужно, чтобы ты сдох, понял? За каждый килограмм поднятой тобой соли, я получаю маленькую, но прибавку. Поэтому ты должен соблюдать технику безопасности. Киркой я тебе долбить пока ничего не дам. Потолок может пойти слоями, надо знать, где и как бить, это тебе покажет напарник. Пока будешь собирать куски в носилки и таскать груз к выходу. Подпорки не трогать! Они держат свод. Если услышишь, "Камень!", падай к ближайшей стене. Как понял?

- Я тебя понял, надзиратель, - ответил я.

- А ты обучаемый! - сказал он. - Это хорошо . Это редкость! Найдите ему напарника и пусть приступает.

Мне показалось, что мы вышли на достаточный уровень доверия, чтобы я мог попытаться выбраться отсюда. Чем я наврежу, если скажу ему о своём положении? Как говорил Хельмут, что он со мной сделает? Посадит?

- Надзиратель, - сказал я осторожно, в момент, когда его помощники взяли меня под руки. - Могу я обратиться к вам, как коллега?

- Ты? Мой коллега? - спросил он. - Не рассказывай сказки, номер семь.

- Я Страж Симпана! - объявил я громче, чем собирался. - Меня зовут Артём Муромский, и я веду расследование нападения на Корпус, в ходе которого погибли мои товарищи. В этой шахте работают изуродованные люди с татуировками "РАБ" на лбу.

Когда я упомянул об этом, надзиратель аж вздрогнул, после чего вперил в меня свои умные прагматичные глаза.

- Продолжай, - сказал он, и охранники чуть ослабили хватку

- Я знаю, что это сделали они!

- Да неужели?

- Труп с точно такой же физиономией лежит сейчас у нас в морге, и этот факт скоро станет известен всем. Я прошу вас отвести меня к капитану Бурлаку для продолжения следственных действий. Среди моих документов есть письмо от Михаила Лебядкина, заверенное его фамильной печатью, а также сопроводительная записка, в которой подтверждается, что я фигурант Суда Кенгуру, и не могу быть осуждён за мелкие правонарушения. Учитывая любовь капитана Бурлака к соблюдению формальностей, если поможете мне, то наверняка пойдёте на повышение. За мной так или иначе придут, но тот, кто воспрепятствует моему появлению на Суде, должен будет отвечать по всей строгости закона.

Говорят, что ложь становится убедительнее, если добавить к ней капельку правды. В этом случае всё было наоборот: я добавил к правде капельку лжи. Оставалось надеяться, что надзиратель не разглядит мелких трещин в логике моей истории.

- Отведите его в шахту, - сказал он младшим по званию, оставив мой рассказ без комментариев.

Меня взяли под руки. Преодолев портал, мы очутились в узком коридоре с тёмными влажными стенами, и я пошёл спереди. Под ногами хрустела соль. Пахло известью, грязными людьми и прогорклым животным жиром, который использовался в лампах для освещения. Дорога всё время забирала вниз, и я чувствовал, как резко падала температура и поднималась влажность. Тюремная роба вмиг покрылась испариной, и от этого мне стало ещё холоднее. Наконец мы вышли в крупную горизонтальную камеру в полтора человеческих роста. Отсюда можно было двинуться дальше через несколько тоннелей поменьше. Здесь в холодном полумраке был устроен склад для оборудования и пустых мешков, а также ещё один пункт охраны.

- А где эти? - недовольно поинтересовался один из стражников. У него были усы, он был полноват и тяжело дышал, словно кто-то всё время держал его за горло. - Где они там шляются?

- Ушли пожрать, - ответил мой конвоир.

- Охренеть! - сказал второй стражник, тощий и высокий. - А нам типа не нужно жрать? Молодые совсем берега попутали?

- Разберётесь сами, Сан Саныч. Я им не указ.

Тощий пробурчал что-то и махнул рукой, обозначив, что разговор окончен. Отовсюду доносились приглушённые удары железа о породу, кашель и редкие, но многократно отражённые от стен голоса. Двое заключённых вышли из тьмы, молча сбросили соль в кучу в углу и унесли носилки обратно в тоннель.

Сан Саныч подошёл ко мне, держа руку на рукояти кинжала и спросил:

- Ты понимаешь, что бежать некуда?

- Да.

- Будешь рыпаться - зарежу, - сказал он. - Или он пристрелит.

Усатый стражник утвердительно кивнул и вытащил пистолет из кобуры. С меня сняли наручники и ещё раз проинструктировали.

- Слишком далеко уйдешь - потеряешься и сдохнешь. В третьей камере найдешь себе напарника. У него как раз помощничек отвалился - уехал на Игры, ну и убили его в первый же день.

- Дебил! - поддержал его усатый.

- Пошёл, - сказал Сан Саныч и показал пальцем на невысокий тоннель. - Вон туда. Просто иди вниз. Всё время держись левой стороны, пока не встретишь кого-нибудь. Спроси Евстигнея. Он должен быть недалеко. Скажи, что ты его новый напарник. И подстегни его там!

Имя показалось мне странно знакомым.

- Пить! - попросил я, чувствуя, как, несмотря на высокую влажность, трескаются мои губы.

Мне выдали небольшой мех, полный теплой горьковатой воды.

- Это до завтра, - сказал усатый. - Обед ты пропустил. Ужин в семь. На ужин подойдёте сюда вдвоём. Работаем до десяти тридцати. Отбой в одиннадцать. В пять подъём. Все понятно?

- Да.

- Тогда, пошёл!

Здесь оказалось ещё темнее. Редкие лампы, развешенные вдоль левой стенки, едва освещали пространство под собой. Между этими жалкими островками неровного света зияла абсолютная тьма, идти через которую было одновременно и страшно и противно. Я несколько раз наступал в холодные солёные лужи, отчего мелкие ранки и заусенцы на ногах стали жутко щипать.

Вскоре коридор чуть расширился, и мне попались первые добытчики. Двое лысых мужчин среднего возраста укладывали крупные куски соли на носилки. Их инструменты лежали на земле. Увидев меня, один из них бросил взгляд в сторону своей кирки.

- Где мне найти Евстигнея? - спросил я, опережая их вопросы.

- Дальше.

Уходя, я чувствовал их взгляды у себя на затылке.

Следующими были двое урсов. Они колотили соль так, что в небольшой камере, расчищенной ими, было не продохнуть от пыли. Я молча прошёл мимо, пропустив затем два поворота направо, и всё время держась левой стороны, как мне и было сказано. Холод потихоньку перестал меня беспокоить. Наверное, тело привыкло после резкого перепада температур.

Следующая развилка привела меня в полноценную небольшую комнату, вдоль стен которой стояли деревянные распорки, защищавшие помещение от обрушения. Четыре масляные лампы давали почти нормальное освещение. Мужчина лет тридцати пяти или сорока с небольшой залысиной на затылке сидел на земле, подмяв под себя ноги. Рядом с ним лежали носилки набитые под завязку каменной солью.

- Евстигней?

- Кто спрашивает? - властно спросил он.

Я удивился этой интонации здесь. Мне были знакомы эти нотки чувства своего природного превосходства. Я наслушался их от людей вроде старшего Лаврецкого.

- Новый напарник, - объяснил я. - Артём.

- Жаль, - сказал он. - Уж лучше палач...

Я стоял напротив, а он сидел, не шевелясь. Так прошла минута или две. Тишину прервали двое зэков, ворвавшихся в камеру с носилками.

- Ты задолбал! - сказал один из них Евстигнею. - Из-за тебя падают показатели! Каждый килограмм поверх плана - минус минута срока! Неужели не хочется отсюда выбраться пораньше?

- Меня отсюда никто не выпустит, - ответил Евстигней. - Поэтому мне насрать на ваши показатели.

Зэк не унимался:

- Ты подводишь коллектив, понимаешь? Нельзя просто так тут рассиживаться, пока остальные работают! Я сейчас доложу Санычу, что ты ни хрена не делаешь! И убери это с прохода!

- Ой, иди в жопу! - в сердцах сказал Евстигней.

Оба зэка были моложе и крупнее его. Они были истощены, но вполне способны на значительный ущерб. Не понимаю, на что он рассчитывал. Видимо, этот человек и впрямь был в отчаянии. Мне стало его жаль.

- Не горячитесь на ровном месте, - сказал я, заметив, как один из них стал опускать носилки на землю. - Не может же он один унести всё это?

- Пусть накладывает меньше и тащит волоком! - ответил второй зэк. - Я ему уже говорил!

- Погодите, мужики! - говоря это, я поднял руки вверх. - Меня как раз прислали ему помочь. Может быть, вопрос исчерпан? Или мы и дальше будем тратить время и силы на вот это вот всё? Что потом? Подерёмся и удвоим свой срок? Или всё-таки выполним план?

Повисло напряжённое молчание. Евстигней, не меняя позы, безучастно разглядывал огонёк в одной из ламп.

- Хрен с ним, - сказал второй зек. - У него, наверное, крыша поехала! Пойдём, а то я задолбался.

В ответ его напарник агрессивно выдохнул воздух через нос.

- Если мы вернёмся, а это всё ещё будет лежать здесь, то я доложу Санычу! - бросил он нам напоследок. - Отправишься в карцер на недельку, посмотрим, как ты запоёшь!

Они вышли, обогнув лежавший у них на пути груз, и мы с Евстигнеем снова остались одни. Я взялся за носилки и отволок их с прохода. Мой напарник посмотрел на меня так, словно увидел приведение.

- Лицо у тебя знакомое, - тихо сказал он. - Где-то я тебя видел. Ты не с Симпана, случаем?

- Последние шесть с половиной лет жил и работал там, - ответил я, решив временно не упоминать о своей профессии. Зэки не очень любят стражников - это аксиома.

- Евстигней Платонов, - сказал он, протягивая мне руку.

Это имя взорвалось в моей голове миллиардом брызг. Тот самый Платонов, которого Степан Лаврецкий отправил на соляные копи за попытку прибрать к рукам недвижимость отца! Тот самый Платонов, на чьих фермах производили кату и другие экзотические вещества. Тот самый Платонов...

Я пожал его сухую крепкую ладонь, и он, не спросив предварительно о помощи, всем весом опёрся на мою руку. Не ожидая подобного коварства, я чуть наклонился вперёд и напряг спину, чтобы удержаться. Под ногами скрипнула соль. Евстигней встал, и я распрямился вслед за ним. Он был выше меня сантиметров на пятнадцать.

- Спасибо, что вмешался, Артём, - сказал он, глядя на меня сверху вниз и не выпуская моей руки. - Это было совершено необязательно, но, признаюсь, ты меня тронул.

- Э-э-э, - вырвалось у меня. - Пожалуйста.

- Будь я сейчас дома, я бы одарил тебя по полной программе, будь уверен, - продолжил Евстигней. Его рука по-прежнему сжимала мою. - Но, к сожалению, мы с тобой застряли в этой жопе, поэтому могу только предложить тебе потаскать вот эти камни за приятной беседой. Как тебе такое, а?

В его поведении было что-то театральное. Он знал о своей харизме и не скрывал её. Ему хотелось верить, но в то же время, было ощущение, что Евстигней разговаривал не только со мной, но и с кем-то ещё.

Я с трудом высвободил руку и прямо спросил его:

- Ты сын Андрея Платонова?

Он чуть отстранился от меня и ответил вопросом:

- А что?

- Я слышал историю про поденщика, которого запер без воды твой отец.

- Ты что, адвокат? - спросил он ещё более недоверчиво.

- Я Страж Симпана, - сказал я, отметив про себя, что действительно горжусь этим званием. - По долгу службы часто бывал на заседаниях в качестве сопровождения. А до этого учился на юридическом, но бросил.

- Образованный, значит, да? - уточнил Евстигней, то ли в шутку, то ли ради красного словца.

- В какой-то мере, - ответил я.

- Хо-хо! Значит, ты слышал историю про поденщика, - сказал Евстигней. - И что же ещё ты слышал? Что говорят о том, за что я здесь?

Я поднял глаза в тёмный потолок, вспоминая детали беседы, подслушанной мной на премьере "Этнофагии". Странно, это случилось всего несколько дней назад, а сейчас кажется, что прошло чуть ли не полтора года...

- Говорят, это ты лишил пленника воды, желая таком образом скомпрометировать отца и получить его фермы в наследство. Если я ничего не путаю, конечно.

- Вот же ублюдки! - вспыхнул Евстигней. - Я этого не делал! Весь этот суд был сплошным цирком! Лаврецкий крутил фактами, как хотел, и никому даже не пришло в голову проверять результаты его так называемого "расследования"! Им было не важно, за что я сяду. Им было важно, чтобы я сел!

- Но почему?

- Я знаю кое-что, - сказал он. - Я знаю слишком много!

- Тогда почему бы им тебя просто не убить?

Глаза Евстигнея чуть округлились.

- Отец боится брать грех на душу, - ответил он, помедлив, и глубоко вздохнул. - Я его единственный наследник, и он всё ещё надеется получить от меня внуков. А вот хрен ему! - тут он сделал выразительный жест. - Ну и до кучи, у меня есть тайники с компроматом на всех. На моего отца, на Лаврецких, на Штольцев, на Бурлака, Кирсанова - на всех, понимаешь?! Они боятся, что эти документы всплывут, если меня убрать. Пока я жив, они могут надеяться выпытать у меня их местонахождение.

Я нашёл ироничным, но и закономерным тот факт, что встретил возможно самого ценного союзника Республики на самом дне Альянса. Нам с Евстигнеем явно было, что обсудить, но нас снова прервали двое зэков, возвращавшихся с пустыми носилками.

- Ну чисто два сапога пара, да? - возмущался тот, что выглядел старше. - Теперь вдвоём будете стоять лясы точить и ни хрена не делать, да?

- Всё в порядке! - сказал я. - Мне проводят ликбез.

- Ликбез?! - повторил он. - Задолбали, блин! Если, когда мы понесём следующую партию...

- То ты доложишь Санычу! - закончил за него Евстигней, почёсывая заросшее недельной щетиной лицо.

- Ты зря нарываешься, я не шучу!

- Это ты зря надрываешься. Никто мне ничего не сделает, а ты засунешь язык в задницу и продолжишь таскать соль.

Это не звучало, как угроза. Скорее, как констатация факта. Что-то в голосе Евстигнея остановило мужчину от развития конфликта, но ярость его никуда не делась.

- Я тебя предупредил! - бросил он напоследок и дёрнул за ручки носилок, подгоняя напарника. - Пошли!

Я провожал их взглядом, пока они не скрылись во мраке тоннеля, ведущего вглубь шахты.

- Дебилы, - заключил Евстигней. - Теперь, когда такая сволочь смеет указывать мне, я вообще ничего делать не буду. Пускай кастрируют меня, режут, убивают, мне плевать! - сказав это, он сел обратно на землю, подмяв под себя ноги.

- Ну а мне что прикажешь делать? - спросил я. - Побороться за твоё право ничего не делать и остаться здесь с тобой навсегда?

Евстигней хрипло хихикнул.

- И жили они несчастно, и сдохли в один день под завалами! - сказал он и рассмеялся в голос.

Я его воодушевления не разделял.

- Я серьёзно.

К моему удивлению, он перестал смеяться.

- Ну хорошо, давай серьёзно. Для начала, как ты сюда попал, и что тебе нужно?

И тогда я рассказал ему всё, что знал про планы иллюминатов, Конституцию и грядущий Суд Кенгуру. А заодно и про нападение на Корпус и людей с изуродованными лицами. Не знаю, сколько времени на это ушло, да и говорил я сбивчиво, но, кажется, я смог создать для Евстигнея более или менее складную картину происходящего. Закончил я тем же, с чего и начал свой рассказ:

- Мне нужно попасть к Бурлаку.

Евстигней большую часть времени просто слушал, иногда задавая вопросы. Когда с этим было покончено, он сказал:

- Я знаю Лебядкина, хотя это, конечно, тёмная лошадка. Он не был вхож в дом моего отца. Но, судя положениям вашей Конституции, мы на одной стороне... Ты даже не представляешь себе, что скрывают Лаврецкие. Чудовищные, бесчеловечные вещи! Никто им этого не простит! Если на Суде Кенгуру всплывёт правда, то у вашей идеи действительно может появиться шанс.

- О чём конкретно ты говоришь?

Евстигней закрыл глаза и, скорчив горькую мину, начал перечислять:

- Хирургический и химический контроль рождаемости. Скрещивание зверолюда и отбраковка неудачных экземпляров. Настоящая вивисекция, включая операции на открытом мозге в полном сознании, тестирование веществ и методов идеологической обработки... Ад для тех, кто там очутился! И длится это даже не годами и не десятилетиями, а на протяжении поколений!

Я просвистнул. Конечно, все эти откровенния не прозвучали для меня, как гром среди ясного неба. Мне было ясно, как белый день, что Лаврецкие вовлечены в нечто подобное. Пилюли Чен Чена, рассказы про вырезанные отростки, студенты-фамильяры, перешедшие границы дозволенного и убитые по заказу Илюши - всё указывало на это. Вопрос был только в масштабе их манипуляций, и он поражал.

Хотя, теперь всё вставало на свои места. Школа Лаврецких действительно представала в этом свете "фабрикой слуг". А если принять во внимание, что Хельмут говорил о культуре урсов, то можно было прийти к довольно мрачным выводам. Семьи с самого начала определили зверолюд, как нечто чужеродное. Люди пытались всеми средствами контролировать и направлять своих новых соседей по несчастью, не давая им развивать самобытную культуру, а вместо этого подсовывая им ту или иную заранее опредёленную роль. И если ты не вписывался в эту роль, то тебя просто убивали. Или делали бесплодным и эксплуатировали до последней капли крови. И всё это под соусом гуманности и уважения к "инаковости".

Однако Семьи просчитались в одном - вода везде найдёт течь. С каждым поколением, с каждой новой тысячей новорожденных, зверолюд всё сильнее осознавал как свою силу, так и собственное гражданское достоинство. Они брали от культуры людей не только то, что им подсунули, но и всё остальное - непокорность, реактивность, склонность задавать неудобные вопросы. Точно также, как таласанцы способствовали развитию людей, закупаясь нашей техникой и внедряя свою философию, так и люди способствовали развитию фамильяров и урсов, пользуясь их услугами и сочиняя для них мифы. Занятно, что в попытке контроля и те, и другие вырастили себе могущественных соперников.

- А какие конкретно документы могут всё это подтвердить? - спросил я, когда наконец собрался с мыслями.

Евстигней поднял на меня голову и широко улыбнулся. У него были отличные зубы, и улыбка ему шла. За ней я, кажется, увидел того, кем был её владелец на самом деле.

- О, документы очень красочные, - сказал он. - Протоколы операций, дагерротипы, зарисовки, статьи с обоснованием тех или иных методов воздействия на зверолюд. А главное - списки. Все, кого истребили, все, кого считают "порочной ветвью", все, с кем проделывали какие-либо манипуляции. Доктор Ямада - личный врач моего отца - фиксирует всё с маниакальной точностью. Он истинный злой гений...и совершенно точно психопат. Когда я узнал, когда увидел всё это, я..., - говоря это, Евстигней отвёл глаза.

Я хотел было спросить, где конкретно искать эти документы, но вдруг услышал топот двух пар ног, доносившийся из дальнего тоннеля.

- Может для вида отнесём хотя бы одни носилки? - предложил я, сделав шаг в сторону груза. - Они же сейчас опять начнут...

Я не договорил. Из тоннеля навстречу мне вышли двое, но это были вовсе не те зеки-трудоголики. Передо мной, одетые во всё чёрное стояли люди без лиц, уроды, у которых украли человеческую внешность. У обоих на лбах были нанесены небрежные татуировки "РАБ".

Я сразу понял, что они пришли за мной. В груди что-то ухнуло.

Евстигней схватился за кирку, лежавшую рядом, вскочил на ноги и протянул её мне. Я принял оружие, поблагодарив его кивком. Один из уродов сделал знак второму, и оба достали из-за поясов ножи. Нас разделяло несколько метров. Евстигней нагнулся, не опуская взгляда, задрал штанину и тоже вытащил откуда-то нож. Его лезвие было вдвое длиннее, чем у наших оппонентов. Мне стало понятно, почему он совсем не боялся тех зэков.

Убийцы переглянулись. Кажется, они не ожидали такого отпора, однако это их не остановило. Они приняли боевые стойки и стали медленно расходится в разные стороны, держа нас в поле зрения. Мы стояли посреди комнаты. Евстигней сразу приметил себе "своего", а я переключил своё внимание на второго.

- Пошли вон, твари! Я Платонов! Вы не посмеете меня тронуть! Вы знаете правила!

В ответ они зарычали, как дикие собаки. Из плохо сшитых лоскутных ртов брызнули слюни. Наконец один из них бросился на меня, метясь ножом куда-то в область живота. В тот же момент за моей спиной начал движение Евстигней. Я сделал шаг назад в образовавшуюся за собой пустоту и плашмя обрушил кирку на руку нападавшего. Он не выпустил нож, но я успел нанести второй удар наотмашь прямо по его искалеченной физиономии, мгновенно превратив её в кровавую кашу. Убийца взвыл и сделал два неаккуратных шага назад. Я замахнулся, чтобы нанести сокрушительный удар по его голове, но вдруг получил сильный толчок в спину и буквально рухнул в объятия врага. Мы повалились на землю. Быстро осознав бесполезность кирки в клинче, я отпустил её и, чуть развернув свой корпус, вцепился в ослабшую руку с ножом.

Его пальцы никак не разжимались, и вскоре ублюдок стал приходить в себя. Он обхватил меня ногами, вращая рукой с ножом и пытаясь таким образом освободить её. Чувствуя, что это у него получается, убийца аж заверещал. Я никогда не слышал таких звуков от людей. В этом животном возгласе читалось истинное, свободное от норм морали безумие.

Я не справлялся с его напором. Словно крик делал его сильнее, и забирал силу у меня! Я был в одном шаге от того, чтобы сдаться, но вдруг со всей обескураживающей ясностью понял: "Я же тоже могу использовать эту силу". И тогда я зарычал - яростно, до пелены в глазах, сжав зубы с усилием, способным их сломать. Рука с ножом превратилась в добычу. Я укусил ублюдка за кисть, хищно вгрызаясь в его плоть, и он наконец разжал пальцы, выронив оружие. Не помня себя от животной ярости, я схватился за нож и несколько раз глубоко нашпиговал ноги, обхватившие мой корпус.

Раздался вопль чисто человеческой боли. Я освободился и вскочил. Убийца отползал от меня на руках, мыча что-то нечленораздельное и оставляя на земле обширные следы крови, которые в тусклом освещении ламп казались чёрными.

Я оглянулся и увидел на земле два тела. У входа в тоннель на спине лежал изуродованный убийца. Из его шеи торчал длинный нож. Кровь, пульсируя, вытекала, растворяя соляные кристаллы. В его подрагивающей руке я заметил второй окровавленный нож.

Евстигней лежал рядом, зажав обеими руками рану в животе, и громко дышал. Я вернулся глазами к своему противнику. Он дополз до стены и остановился возле деревянной перепорки. Из ран на внутренней стороне его бедра толчками била кровь. Тёмная лужа росла и растекалась, устремляясь в сторону носилок с солью. Мычание убийцы превратилось сначала во всхлипы и стоны, а затем в быстрое судорожное дыхание. Через несколько секунд затихло и оно.

Он умер. Я убил его собственными руками. Мне и раньше приходилось лишать человека жизни, но в этот раз всё ощущалось по-другому. Мои руки и тюремная роба были покрыты липкой алой кровью. Я должен был ликовать, потому что смог отомстить и выжить, но чувствовал лишь опустошение и смертельную усталость. На мгновение я забыл, где нахожусь. Из забытья меня выдернул голос Евстигнея.

- Помоги..., - хрипло сказал он.

Я подошёл к нему и сел на одно колено, отложив нож в сторону. Даже в тусклом свете ламп я заметил, как побледнела его кожа. Рана находилась с левой стороны живота, под рёбрами. Евстигней прижимал её обеими руками и размеренно дышал, надувая щёки. Тюремная роба под его пальцами пропиталась кровью.

- Надо промыть рану, - сказал я и пошарился вокруг в поисках меха с водой.

Ранение, насколько я мог судить, было не слишком глубоким. Кровь вокруг раны была гораздо темнее той, что была у меня на руках, и я заключил, что это хороший знак. Я снял рубашку, вывернул её наизнанку, скомкал и приложил к промытой ране.

- Держи крепко. Я позову на помощь!

- Погоди! - сказал Евстигней, схватив меня за руку. - Я помогу тебе. Вам. Но если ты не готов рискнуть, то и я не буду... Как по-твоему, это справедливо?

- Потом поговорим!

- Нет, не потом! - сказал он, повысив голос. Из под рубашки вырвалась тонкая струйка крови. - Они пришли за тобой раз, значит придут ещё раз...

Я промолчал. Евстигней судорожно вздохнул и продолжил:

- Ты должен согласиться на участие в Играх, Артём. Это последний шанс что-то изменить! Сейчас, когда придёт охрана, потребуй этого при свидетелях... Они не смогут отказать.

- Мы теряем ТВОЁ время!

- Заткнись! - отрезал Евстигней. Он всё сильнее потел, но словно не замечал этого. - Дай мне слово офицера, что будешь биться на Играх, и я скажу, где прячу документы, способные потопить Лаврецких.

- Можно подумать, у меня есть выбор, - сказал я.

- Ошибаешься, - сказал Евстигней. - Выбор есть всегда. Просто мы не всегда готовы принимать последствия. А ты готов?

Я смотрел на краснеющую рубашку и думал только о том, что время уходит. Если его не посмотрят врачи, то он попросту умрёт от заражения крови.

- Да, - сказал я. - Я готов! Я буду биться на Играх. Только пожалуйста, можно я позову на помощь?

- Мы с тобой повязаны... Мы убивали вместе, - пробормотал Евстигней и ещё раз дёрнул меня за руку. Кажется, он начинал бредить. - Ты найдёшь то, что тебе нужно, в архиве Симпана. У всех на виду - там, где никто не станет искать! В хранилище есть сейф, оформленный на человека по имени Иван Брагин. Пароль - один, девять, восемь, четыре. Запомнил?

- Девятнадцать, восемьдесят четыре, - сказал я.

- Да, - подтвердил Евстигней. - Теперь иди. И дай-ка мне нож...

Я передал ему оружие, а сам бросился к выходу из шахты.

- На помощь! Человек ранен! Помогите!

Глава 14

Странно, но по пути наверх я не встретил никого. Тоннель был абсолютно пуст, словно все разбежались по чьей-то злой воле. Я миновал две камеры и скоро оказался на площадке, где раньше стояла охрана. Здесь также никого не было.

Первый шок прошёл, и я задумался о том, как убийцы вообще могли узнать, что я их искал. В комнату Евстигнея можно было попасть тремя способами. Уроды пришли откуда-то из-под земли. Я не знал, связаны ли между собой разные тоннели, но исключать этого было нельзя. Тот, кто рассказал убийцам обо мне, мог позаботиться и о том, чтобы не оставалось свидетелей.

Я сразу же понял, кто это. На роль доносчика подходил только один человек - администратор шахты. Вместо того, чтобы передать Бурлаку мои документы, он наверняка решил выслужиться перед своим капитаном, устранив неудобного человека. Вот только он не учёл того, что его безмозглые рабы в горячке ранят не того, кого нужно!

Я взял курс на выход из шахты. По мере подъёма воздух становился теплее. Свет в конце тоннеля манил к себе, и больше всего на свете мне хотелось выбежать навстречу жаркому солнцу, чтобы никогда больше не возвращаться в этот мрачный соляной ад. Но шёпот интуиции остановил меня. Каким-то задним умом я вдруг увидел, как меня расстреливают в упор из засады, и замедлил шаг. Оказавшись в нескольких метрах от выхода, я громко и отчётливо объявил:

- Говорит номер семь! Я требую участия в Играх!

Ответом мне была тишина.

- Кто-нибудь меня слышит?! Я требую участия в Играх!

Наконец сверху донёсся хруст чьих-то шагов. Я прижался к стенке тоннеля, но в проходе так никто и не появился.

- Ты там один, сынок? - услышал я полный яда голос администратора. - Скажи, что ты натворил?

- Я требую участия в Играх, слышите меня! - повторил я. - Ваши рабы напали на Платонова! Он тяжело ранен, но ещё жив! Помогите ему, если не хотите закончить свою карьеру в этой шахте!

Сверху послышались другие голоса, среди которых особенно ярко выделялась ехидная интонация Сан Саныча. Я поблагодарил судьбу за свидетелей.

- Лицом на землю! - приказал администратор.

Послышались чьи-то шаркающие шаги. Я не стал ничего выдумывать и лёг животом на холодную смесь песка, соли и камня, вытянув руки перед собой, так, чтобы их было видно. Впереди шли Саныч и его усатый упитанный друг, оба вооружённые пистолетами. Заметив их, я напомнил о своём требовании:

- Я при свидетелях заявляю, что требую участия в Играх!

- Наденьте на него браслеты! - крикнул администратор из-за их спин.

Сан Саныч отдал свой пистолет пухляку, и тот, тяжело сипя, нацелил на меня все четыре дула. Чтобы завести руки за спину меня пришлось уложить мордой в землю.

Вдруг рядом приземлилась потрескавшаяся от сухости ступня в добротной кожаной сандалии.

- Где Платонов? - спросил меня администратор.

- В правой ветке, три камеры вниз, в горизонтальной комнате, - ответил я, чувствуя во рту вкус крови.

- Вы двое - вниз! - приказал администратор двум замыкающим.

Они перешагнули через меня и исчезли.

- А этого..., - сказал он, - Этого в карцер.

- Никак нет, товарищ сержант! - неожиданно для всех ответил Сан Саныч. Он сделал особый упор на последнем слове. - Капитан ясно распорядился, немедленно высылать всех желающих сразу на Арену, вне зависимости от тяжести преступления. Сезон тухлый, нужны новые бойцы... Здесь же, перед входом это и обсуждалось, или я что-то путаю?

- Не пытайся судить за капитана, - предостерёг его администратор.

- А я и не пытаюсь, - ответил Саныч. - Я чётко следую инструкции. В отличие от тебя. Мы вообще-то с тобой находимся в одном звании, и тот факт, что ты сидишь там снаружи со своими бумажками, не даёт тебе права переписывать устав! "Если человек хочет драться за свободу, то он обязан драться". Не я это сказал. Слова капитана! Бросишь его в карцер, и всю шахту лишат премии.

- В смысле, лишат премии?! - возмутился усатый. - Как это? Я возражаю!

- Дурак! - сказал администратор. - Сам же об этом и пожалеешь.

- Ещё ни разу не жалел, выполняя инструкции, - ответил ему Саныч, после чего помог мне встать. - Если есть какие-то претензии, милости прошу изложить их в письменном виде. Пускай капитан сам решит, кто из нас двоих прав. А до тех пор я буду исходить из того, что его слово сто́ит больше твоего. Дай-ка сюда мой пистолет.

Усатый вернул ему оружие. Я ощутил тычок в спину и расценил это как приглашение к выходу. Сопротивление было не в моих интересах, поэтому я с радостью подчинился и пошёл навстречу солнцу.

Саныч провёл меня через охрану на выходе из шахты. Их было всего двое человек. Значит, администратор пытался минимизировать количество тех, кто знал об операции. Мы задержались ненадолго, чтобы стражи обсудили происходящее.

- Чё там? - спросил один из них.

- Мокруха, - сказал Саныч.

- Да ладно?!

- Первый раз, что ли? Идите кто-нибудь один, помогите. Я повёл этого в изолятор, заодно пожру.

Мы оставили их позади и пошли вдоль кучи мешков с солью в проход, ведущий в противоположную от котлована сторону. Дорога всё время забирала наверх, ведя нас на вершину холма. Солнце преодолело большую часть своего небесного пути. Одинокие деревца и невысокие сухие кусты отбрасывали тени чуть длиннее собственного роста. По моим ощущениям было около четырёх-пяти вечера. Суд Кенгуру неумолимо приближался, и шансов, что я доберусь до него живым становилось меньше с каждой минутой. Но всё-таки, я двигался к цели, и не в последнюю очередь благодаря помощи казалось бы совершенно случайных людей.

- Спасибо, что вступился за меня, - сказал я Санычу, шедшему позади меня.

- Мне плевать на тебя, парень, - ответил он. - Ты дебил. Тебя там просто порвут на части. Для меня главное было осадить этого придурка. Мы с Потаповым третью смену пропускаем обед из-за его племянничка. Петух недобитый! Думает, раз женат на двоюродной племяннице капитана, то ему всё можно. А, если так подумать, что он сделал? Самовольно остановил работу шахты! Прервал добычу и никому не объяснил, зачем! Нам сказал, чтобы мы шли есть, а смену мы не сдали по правилам. Ну и остались мы. Вернулись в шахту, а он не пускает внутрь, бормочет что-то. Да за такое отстраняют от должности! И я надеюсь, что так оно и будет!

"Вот те на!", - подумал я, внутренне смеясь над собственной сентиментальностью. Оказывается я стал разменной монетой в мелочной склоке двух сержантов. Ну конечно! Как сказала бы моя матушка: "Никто ничего ни для кого не делает просто так!" Как бы то ни было, я был рад, что там оказался именно Саныч. Чтобы вытворять такое, нужно наизусть знать устав своего Корпуса. Не уверен, что кто-нибудь другой на его месте полез бы в бутылку.

Оказавшись на вершине холма, я узрел очередной экзотический пейзаж. Передо мной лежала выжженная на несколько квадратных километров долина, слева омываемая морем бирюзовог цвета. Посреди неё стоял чудовищный, громоздкий деревянный монстр Арены. Рядом с ним роилось в суете небольшое временное поселение, тысячи на две жителей. Ещё дальше, прямо напротив нас, вдалеке виднелся город, устроенный на склонах нескольких холмов, а справа, сразу за рекой, начинался жидкий наполовину вырубленный лес. Котлован с его суетой и криками остался позади.

Я сделал несколько шагов вперёд и увидел внизу небольшой участок земли, окружённый с двух сторон непроходимым скальным ландшафтом, а с оставшихся - высоким забором. На территории было несколько построек - деревянный ангар, двухэтажный каменный дом уродливой формы и две вышки с лучниками. Туда-сюда ходили охранники с собаками. Саныч требовательно подтолкнул меня к тропинке, ведущей вниз.

- Слышь, - сказал он. - Не на прогулке...

"И действительно", - подумалось мне. - "Я же буквально иду на собственный убой!"

- Думаешь, меня там убьют? - спросил я, спускаясь, и услышал, как Саныч фыркнул у меня за спиной. - Что смешного?

- Да, малой, - последовал ответ. - Я думаю, тебя убьют!

- Спасибо...

- Ты мне не спасибкай, понял? - рявкнул он, подгоняя меня. - Это тебе не поможет! Тебе, по сути, ничто уже не поможет. Ты думаешь, наверное, что умеешь драться. Может быть даже оружие в руках держал настоящее, этого я не исключаю. Но на Арене тебя ждёт не просто драка. Тебя ждёт Игра, паря. Знаешь, что это такое?

- Нет.

- Тем хуже для тебя! - сказал Саныч. - Но тут и без этого, чисто по математике выходит, что тебе скорее всего кранты. Играют шестеро - а побеждает один. Как видишь, вероятность сдохнуть чуть выше пятидесяти процентов.

- Ты знаешь теорию вероятностей? - удивился я.

- Вероятно тебе следует заткнуться, вот, что я знаю, - ответил он.

Остаток пути мы проделали молча. Спуск занял не больше пяти минут. По дороге нам попался полуистлевший дохлый ишак. Он лежал на обочине, бесстыдно распространяя зловонные миазмы. Из-под изношенной шкуры зверя тут и там торчали наружу куски скелета. Тысячи мух и червей роились в его брюхе, разбирая на части то, что однажды было цельным и живым. Вдруг я увидел себя таким: мёртвым и разлагающимся, беспомощным и бессмысленным. В ответ на это тревожное видение во мне поднялась буря протеста. "Я не хочу этого! Не хочу гнить в какой-нибудь яме, пожираемый насекомыми! Я должен выбраться отсюда живым!"

Если и был способ избежать участия в Играх, то он был связан с письмами капитана Лебядкина, которые остались где-то там, в административных зданиях котлована. Когда мы оказались в двадцати шагах КПП, я вновь осторожно обратился к Санычу:

- Мои документы. Их необходимо передать Бурлаку.

- Что ещё? Девочку и прохладительный напиток? - спросил Саныч и хрипло рассмеялся.

- Я несу официальное послание от капитана Лебядкина, - сказал я, делая акцент на слове "официальное". - На письмах стоит его фамильная печать. Они предназначены для вашего капитана. Всё по уставу. Если передашь их ему, то несомненно будешь возгаграждён.

Саныч почесал небритый подбородок, но ничего не ответил. Я остановился у забора, сделанного из древнего материала - тонкой металлической сетки. Скорее всего, вся секция вместе с воротами, была произведена на свет ещё до Коллапса. Стражники давно заметили нас, но неторопливо вышли из тени, лишь когда мы подошли вплотную.

- Я фигурант Суда Кенгуру, - сыграл я свою последнюю карту. - Ты знаешь закон. Меня нельзя судить за мелкие правонарушения. Я здесь по ошибке стражи Миконоса!..

- Чё он там бормочет? - крикнул один из стражников из-за забора. - Буйного нам привёл опять? Почему без рубашки? Почему в крови?

- Студентик, - ответил ему Саныч. - Подрался.

- Значит, буйный, - с недоверием заключил стражник.

- Морозик, ты впустишь, или так и будешь меня тут мариновать? Во-первых, я хочу жрать. Во-вторых, буйных ведут по-другому, всегда вдвоём. Тебе что, устав подарить?

- Да всё-всё, - ответил Морозик, снимая замок. - Чё ты начинаешь?

- Нет, чё ТЫ начинаешь?! - не унимался мой спутник.

- Прошу прощения, Сан Саныч, - сдался стражник, пропуская нас внутрь. - Ты, конечно, как всегда прав.

Второй охранник всё это время молчал и с глупой ухмылкой наблюдал за Морозиком. Я прошёл мимо, а он даже на меня не посмотрел.

- Ну всё, оставляй его нам, запишу на твой счёт плюс один.

- Покорми́те. Он не жрал, - сказал Саныч и двинулся к уродливому каменному дому, который, по видимому, служил административным целям. А ещё там должна быть столовая...

Мысли о еде чуть было не затмили чувство благодарности, которое я испытал вдруг по отношению к своему тюремщику. Саныч говорил, что ему плевать на меня, и все же соизволил отдать особое распоряжение на мой счёт. Это оставляло хрупкую надежду на то, что он всё-таки уделит внимание моим документам. Хотя, как показывала практика, его мотивация могла сильно отличаться от того, как её понимал я.

У Морозика был длинный крючковатый нос, уставшие серые глаза и большие передние зубы, что в совокупности придавало ему странный отрешённый вид. Его напарник носил шлем с наносником, из-за чего разглядеть черты лица было затруднительно. Одно оставалось с ним всю дорогу до ангара - его дурацкая ухмылка, о природе которой мне оставалось лишь гадать.

У входа нас встретили ещё двое стражников.

- У нас комплект, - сказал им Морозик.

- Понял! - ответил ему боец. - Что-то в этом сезоне плохо собирается. Уже и резерва не осталось, считай, последние четыре команды.

- Ссут! - сказал второй охранник.

- А ты бы не зассал? - спросил напарник Морозика.

- А при чём здесь я?

- Ну ТЫ же говоришь.

- Да, но ссут-то ОНИ.

- А как насчёт тебя?

- А как насчёт ТЕБЯ?

- Слышь...

- Эй! Отставить болтовню! - гаркнул Морозик. С его внешностью это выглядело комично, но всё же сработало. - Вы чего, одурели уже от жары? У нас комплект. Это означает, что мы приступаем к брифингу и готовим команду к отправке на Арену. Если успеем за сегодня, получим прибавку.

- Так точно, сержант, - ответили охранники, после чего завели меня внутрь ангара, защищённого от природного воздействия лишь номинально. В окнах не было стёкол, а в крыше зияли огромные дыры, через которые внутрь проникал не только солнечный свет, но и вездесущая белая пыль. В дальней части, ровно напротив нас, я заметил огороженное металлической сеткой пространство, где ютились на матрасах пятеро заключённых. Большую часть ангара занимало поле, на котором палкой были начерчены какие-то линии и круги. По периметру стояло несколько арбалетчиков. Я чувствовал землю под ногами и понял, что ангар стоит на сваях. Всё это было похоже на тренировочный полигон или закрытую спортивную площадку.

Охранники провели меня через поле. Пока мы приближались к клекте с заключёнными, тень узнавания мелькнула у меня в голове, и, приглядевшись, я узнал в одном из двух урсов Хельмута. Он сидел в углу, с большим интересом разглядывая стену перед собой. Помимо него в клетке было ещё четверо заключённых, трое из которых были людьми. Все они держались поодиночке.

- Мой друг! - сказал я.

Наши глаза встретились, и я увидел в его взгляде сразу столько всего, что растерялся и не знал, как себя вести.

- Артём..., - с глубоким выдохом сказал Хельмут, когда с меня сняли наручники. - Зачем ты здесь?

- Меня пытались убить, - ответил я, заходя внутрь.

- Кто?

- Те изуродованные люди с татуировками.

- Ох, Артём..., - сказал он, качая головой. - Зря ты на это согласился.

Он встал и пожал мне руку. Остальные заключённые смотрели на нас, как на юродивых. Все они оставались на своих местах, и никто из них не выказал желания поприветствовать меня. Я отвёл Хельмута в дальний угол клетки и сказал ему шёпотом:

- Лаврецкие проводят эксперименты над зверолюдом.

- Какие?

- Они занимаются вивисекцией! Я знаю номер ячейки, в которой хранятся доказательства...

- И?

- Я должен успеть вернуться в Симпан до Суда Кенгуру, чтобы рассказать об этом там!

- И поэтому ты согласился на Игры? - спросил Хельмут. - Не вижу логики.

- Я же говорю, меня пытались убить там! - сказал я, привлекая внимание других заключённых. Пришлось чуть успокоить тон. - Если бы я остался в шахтах, то не дожил бы до утра!

- Ну если задача была дожить до утра, то ты её выполнил, - сказал Хельмут. - Скорее всего нашу игру поставят уже в завтрашний график.

- А ты-то здесь что делаешь? - спросил я. - Ты же вроде собирался остепениться и поехать обратно на Симпан? Не вижу логики, как ты скажешь.

Хельмут показал мне свои острые зубы.

- Я победитель двух сезонов, - сказал он. - Решил попробовать себя ещё раз, пока говорил тебе про Игры. А что? Гасишь придурков, которые сами этого просят, и свободен... В этот раз за победу обещают полную легализацию. Это лучше, чем сидеть тут полгода, как было у меня в первый раз. А сдохнуть я не боюсь.

Я мельком оглядел нашу тюрьму и спросил:

- Это и есть наша команда? И с кем мы будем биться?

- Команда? - переспросил Хельмут, посмотрев через плечо на сокамерников. - Мне кажется, ты не понял, Артём. Все в этой клетке, включая меня и тебя, будут вынуждены кого-то убить, или умрут сами, и в итоге останется только один. Думаю, о команде речи идти не может. Как видишь, ребята не торопятся подружиться, да и мне, честное слово, неудобно от того, что придётся тебя убить...

Его слова резанули меня словно ножом. Сначала я подумал, что он шутит, но не уловил иронии в его интонации, поэтому уточнил:

- А это обязательно?

- А что выбрал бы ты? - спросил он в ответ.

Я не был готов к этому вопросу.

- Надеюсь, выбирать не придётся.

- А если придётся? - не отставал Хельмут.

Я посмотрел ему в глаза и сказал:

- Я выберу то же самое, что привело меня сюда. То же, что выбрал тогда в Библиотеке.

- И что же это конкретно, если не секрет?

Ну вот. Он совершенно обезоружил меня! Чтобы ответить на вопрос Хельмута без помощи интеллектуальных уловок, мне пришлось заглянуть внутрь себя настолько честно, насколько это было возможно. И там, глубоко на дне, я обнаружил одну единственную истину, которой было просто нечего противопоставить:

- Я выберу себя. Своё.

- Вот именно, - сказал Хельмут одобрительно. - И нечего тут стесняться. Всё, что делается для других, делается для себя. Все хотят жить и оказаться на стороне победителей. Но, увы, не всем суждено...

Я ждал продолжения, но он почему-то замолчал.

- Что ты имеешь ввиду?

Хельмут по-дружески положил свою тяжеленную лапу мне на плечо и сказал так, чтобы его слышал только я:

- Будь уверен, что в последний миг, когда между нами встанет смерть, я тоже выберу своё.

Это прозвучало жутко. Словно я только сейчас осознал всю серьёзность ситуации, в которую угодил. Как и всегда в таких случаях, я пытался шутить.

- Ты вроде говорил, что, если я буду держаться тебя, то всё будет нормально!

- А ещё я говорил не быковать на охрану, - сказал Хельмут, убирая лапу с моего плеча. - В любом случае, я...

Его прервал пронзительный свист, многократно отразившийся от стен ангара. Я инстинктивно повернул голову на звук. К нам приближался небольшой отряд стражников во главе с Морозиком. Все они были вооружены длинными деревянными палками.

- Всем встать!

Зэки неохотно подчинились. Двое из них точно были здесь в первый раз. Они суетились на ровном месте и оглядывались по сторонам в поисках примера для подражания. Ещё двое - мужчина лет тридцати пяти и урс с выцветшей серой шкурой - зашевелились в последнюю очередь.

- Итак, у нас тут три ветерана и три новичка, - сказал Морозик. - Публика ждёт яркой Игры, поэтому мы проведём пробный матч и пройдёмся по правилам. На всякий случай предупреждаю - будете финтить, получите болт в грудину. Это понятно?

В ответ никто не проронил ни слова.

- Хорошо, - заключил Морозик. - Слушайте внимательно, потому что от этого зависит ваша жизнь! Значит, правила простые, но есть нюанс, как говорится. Игровое пространство делится на большое поле, где происходят сражения, и маленькую зону, откуда производятся броски, - он ткнул палкой в воздух у себя за спиной. - Посреди поля в кругу стоит жестяной цилиндр. Его называют "банкой". Банку охраняет ведущий, проигравший в предыдущем кону или в жеребьёвке. По ходу игры чередуются разные фазы. В первой фазе игроки по очереди бросают своё оружие в банку. Если сбили - то ваш ранг повышается. Чем выше ранг - тем более смертоносное оружие и хорошую броню вы получаете. Задача ведущего в этой фазе поднимать сбитую банку и возвращать её на место... Оружие игроков остаётся лежать там, куда оно упало после бросков. Здесь всё понятно?

Никто не ответил, и Морозик продолжил:

- Вторая фаза начинается с момента, когда последний игрок делает свой бросок. Если он сбивает банку, то ведущий должен в первую очередь вернуть её на место. Игроки в это время бегут на поле, чтобы подобрать своё оружие, и ещё раз сбить банку в ходе коллективного противостояния с ведущим. После этого они, опять же - бегом, возвращаются на зону. Задача ведущего теперь - коснуться или ранить одного из игроков и сразу же сбить банку, пока это не сделал кто-то другой. Если раненый после сбития банки может продолжать игру, то он становится ведущим. Если игрока убивают, то назначается жеребьёвка. Что там ещё? - Вопрос не был адресован кому-то конкретно. Морозик помолчал, словно вспоминая стихотворение. - Ну да... Можно, значит, опередить ведущего, и сбить банку после того, как он вас коснулся. В таком случае жеребьёвка происходит только между вами и ведущим. Вы также можете успеть вернуть банку на место и сбить её ещё раз до того, как остальные игроки вернутся на зону - тогда назначается новая жеребьёвка. Вопросы?

Чем дольше я его слушал, тем больше убеждался, что знаю эту забаву, а вернее, её прототип. Мы играли в неё всё детство. На Миконосе она так и называлась - "банки", а на Паросе её почему-то окрестили "пекарь". Правила были почти идентичны, за исключением того, что не нужно было никого убивать.

- А чем отличаются ранги? - спросил я.

- Правильный вопрос, - ответил Морозик. - С шахи по десятку все дерутся деревянными палками. Валет получает меч, дама - алебарду и шлем, а королю к шлему выдают одноручный топорик и щит. Начиная с вальта каждый следующий ранг достаётся за четыре сбития.

- А туз? - спросил один из новичков.

- Что туз?

- Что дают тузу?

- До туза, как правило, дело не доходит! - ответил Морозик и оголил свои длинные передние зубы в усмешке. - Гораздо раньше в команде останется только один. Но если ты станешь тузом, то, я думаю, капитан тебя-таки отпустит, ха-ха!

Его помощник, тот что ходил с дурацкой ухмылкой, поддержал смех начальника каким-то особо гадким хихиканьем.

- Ещё вопросы?

- Да, - сказал я. - Когда нас покормят?

- Тебе палец в рот не клади!

- Палец не надо. Лучше суп, кусок мяса и хлеб.

- А-а, юморист, - протянул Морозик. - Такие дохнут первыми.

- Это лучше, чем умереть последним, но голодным, - сказал я дерзко. Терпеть больше не было никаких сил. - Вы слышали, что сказал Сан Саныч. Не знаю, как остальные, но лично я не ел со вчерашнего вечера! Чтобы развлекать толпу, нужна энергия. Зрелище есть, а хлеба нету? Неправильно это!

Надзиратель посмотрел на меня изучающе. Я видел, что часть его хотела возразить мне просто "потому что". Но, кажется, я нажал на правильный рычаг. Местный капитан не просто устраивал гладиаторские бои. Он развлекал народ уникальным шоу. Обычная драка с применением смертельного оружия редко длится дольше минуты. Это варварское представление, получать удовольствие от которого могут только совсем уж простые и испорченные умы. Здесь же игроки должны были каждый следующий раунд вступать в коалиции с теми, кто, возможно, только что пытался их убить, или же с теми, кого им придётся убить потом. Тактические и стратегические аспекты Игры позволяли уравнять шансы сильных и слабых. Должен признать, в этом была своя особая смертельная драматургия. Возможно, Бурлак не так прост, как могло бы показаться на первый взгляд.

- Принеси-ка хлеба и вяленого мяса этому штриху, - сказал Морозик помощнику после довольно длительных размышлений.

Дурацкую ухмылку на лице стражника сменила самая кислая мина из всех, что я видел, однако спорить он не стал. Оставив свою палку стоявшему рядом коллеге, помощник направился к выходу из ангара.

- Выпускайте их.

Нас выстроили вдоль линии на зоне и вооружили палками. Всё это время мы были на мушке у арбалетчиков, стоявших по периметру поля.

- Калечить друг друга запрещено! - сказал Морозик, стоя на безопасном расстоянии. - Приберегите прыть для Арены. Удары обозначаем только номинально! Тот, кто нанесёт другому травму, получит симметричное ранение от меня лично. Это ясно? Два раза повторять не буду.

Я покачал головой в такт с остальными, хотя и не собирался этого делать. Волей-неволей я стал одним из НАС, а перед нами в этот момент стояли ОНИ. Даже несмотря на то, что нам предстояло убивать друг друга, я уверен - каждый из заключённых чувствовал это. Тюремщики жили в реальности, в которой смерть таких, как мы, была обыденностью. Им ничего не угрожало - и этот факт заставлял зэков ненавидеть их.

Морозик ещё некоторое время объяснял нам нюансы Игры. Перед тем, как мы начали, успел вернуться помощник Морозика. Он бросил хлеб и мясо в песок мне под ноги, после чего рядом приземлился небольшой мех с водой. Я поднял глаза и увидел, что идиотская ухмылка вернулась на его лицо. Благодарность показалась мне излишней, поэтому я поднял хлеб, отряхнул его, промыл вяленое мясо частью тёплой воды и молча съел всё до последней крошки, представляя себе при этом, как делаю чучело из этой сволочи.

Следующий час мы провели за тренировками. Жеребьёвка осуществлялась при помощи броска костей. Её результаты, как и любые изменения в статусе игроков, озвучивались рефери во всеуслышание. Кто в каком ранге и каким образом убит? Кто становится ведущим в новом раунде? В какой последовательности выбывают игроки? Как объяснил нам Морозик, вокруг Игр вращалась целая индустрия ставок, составлявшая немалую долю экономики острова, поэтому все этапы обставлялись с большой помпой, а рефери также выполнял функцию комментатора и своего рода конферансье.

Раз за разом мы бросали палки, а затем пытались сбить банку в битве с ведущим. Я наблюдал за другими игроками и пытался разгадать их стиль. Один из новичков, белобрысый парень по имени Саша, был примерно моего возраста, а может и младше. При всей своей хулиганской внешности, он совершенно растерялся. По ходу игры стало понятно, что парень испытывал трудности с запоминанием правил. Второй оказался более смышлёным и гораздо более опасным противником. Он был коренаст, носил короткую бороду и называл себя Отцом. Серого Урса звали Бальдур. Я заметил, что он бережёт левую ногу, стараясь на неё не опираться, и машинально запомнил эту слабость. Если не считать меня и Хельмута, оставалась ещё молчаливая гора мышц по имени Евгений. Он двигался довольно неуклюже, но хорошо понимал логику Игры и умел экономить силы, которых у него и без того было в избытке.

Раунд за раундом, потихоньку между нами стали вырабатываться негласные приёмы. Ветераны оттягивали на себя внимание ведущего и мы, новички, без всяких слов соображали, когда следовало поднять своё оружие с земли и нанести удар по банке. Морозик всё время дополнял правила мелкими деталями:

- Дама имеет право бросить алебарду в банку во время битвы! Но это чревато. Далеко вы снаряд таким образом не собьёте, и скорее всего ведущий успеет вернуть банку на место и сбить её ещё раз ещё до того, как вы подберёте своё оружие.

- Зачем тогда нужна эта тупая способность? - спросил Саша, тяжело дыша после возвращения на зону.

- Иногда бывает выгодно стать ведущим, - сказал Морозик. - Или спасти другого игрока.

- Зачем мне кого-то спасать? Это же игра на выживание!

- С таким подходом ты сдохнешь даже быстрее нашего юмориста...

- А что я делаю не так? - недоумевал хулиган.

- Ой, всё! - отмахнулся от него Морозик. - Новый раунд!

Всё происходило очень быстро. Сражения редко длились дольше трёх касаний, и игра сама по себе была очень динамичной. Я и не заметил, как меня поглотил почти детский азарт, а другие игроки стали вызывать у меня симпатию. Настоящее оружие нам, конечно, не выдали, но, стоило мне осознать, что это неизбежно, как сердце сжалось в ледяном предчувствии рокового исхода. Мышцы словно сковал впрыск какой-то тормозящей субстанции, и мне впервые стало по-настоящему страшно за себя и остальных.

Я хорошо знал это чувство. Оно посещает каждого перед первым спаррингом. Оно разрушает волю и лишает последних шансов на успех. Невозможно противостоять страху - его можно только не замечать. Мне ничего не оставалось, кроме как отвлечься и сделать вид, что ничего особенного не происходило. Только в таком состоянии я мог рассчитывать на свои рефлексы в драке.

Мы закончили тренировку, когда Хельмут стал вальтом. За это время я неплохо приноровился сбивать банку, припомнил множество важных аспектов Игры и дослужился до десятки. Подготовка к отправке на Арену заняла ещё полчаса. Пока мы ждали погрузки, я вернулся мыслями к своей миссии, и скрепя сердце признался себе, что даже если выживу в Играх, то всё равно никаким образом не успею на Архолос к капитану Ефремову. Оставалось лишь надеяться, что Данила Хрипунов смог передать ему письмо Лебядкина, как и обещал.

Перед отправкой нам выдали новые свободные хитоны, а ещё я наконец-то смог до конца смыть с себя кровь. Затем нас заковали в наручники и погрузили в тесную деревянную клетку, установленную на широкую самоходную телегу. Мы сели на изъеденные солью скамьи буквально нос к носу. Спереди и сзади от нас расположились на специальных присадках по четыре стражника. Ещё один правил повозкой, сидя на отдельном месте. Над клеткой водрузили знамя с эмблемой Игр. Это был грубо вышытый на изношенном полотнище чёрный контур, в центре которого красовалась подчёркнутая двумя скрещенными ножами пиковая масть.

- Всё готово, - сказал Морозик, осматривая клетку напоследок. - Не стесняйтесь взаимодействовать с публикой, карасики. Ну поехали!

Дорога заняла не больше двадцати минут. Выбравшись за пределы изолятора, мы всё время двигались по прямой сквозь изрезанную сухими трещинами долину и никуда не сворачивали. По левую руку от нас раскинулось бирюзовое море. Солнце прошло большую часть дневного пути. Стены Арены становились всё ближе. Отсюда этот кадавр выглядел так, словно его собрали из подручных материалов пьяные великаны. Это был хоть уродливый, но гигант. Всего Арена насчитывала три этажа, и своей вместительностью она превосходила Амфитеатр Симпана раза в полтора-два.

По мере приближения всё отчётливее становились звуки толпы. Вдруг я заметил, как со стороны посёлка, прилегавшего к Арене, в нашу сторону движется небольшая группа людей.

- Кто это там? - спросил я Хельмута.

- Глашатаи, - ответил он.

- Не понял, - признался я.

- Те, кто расскажет о нас остальным. Чем больше подробностей, тем больше поводов для хитроумных коэффициентов. Лудоманы верят, что могут предсказать исход схватки на основе того, что узнают от глашатаев.

- Интересно, - подумал я вслух.

- Да не особо, - сказал Хельмут.

Мы продолжили плавное движение вперёд и замедлили скорость до прогулочной непосредственно перед встречавшей нас делегацией. Я насчитал там около двадцати человек и ещё пяток фамильяров, один из которых ехал верхом на ишаке. Большинство их были одеты в свободные накидки и головные уборы, защищавшие от прямых лучей солнца. Все они были хорошо знакомы со стражниками, сопровождавшими нас, и после непродолжительных приветствий, мы совершенно остановились, а клетку окружила толпа, обрушившаяся на нас с тысячей вопросов и замечаний. Морозик приказал нам встать, и мы подчинились.

- Эй, белобрысый! Покажи зубы!

- Два урса в команде? Ставки на людей взлетят.

- Ни хрена себе! Смотри, какой парень здоровенный!

- Эй, борода! За что тебя посадили?

- Отвали! - грубо отрезал Отец.

- А, дерзкий! Так и запишем!

- Хельмут Меткий! - крикнул кто-то из толпы. - Третий раз?! Предвижу ажиотаж!

После этих слов кучка возле нас уплотнилась. Некоторые даже пытались потрогать моего приятеля-урса. Теперь я понял, почему стража относилась к нему по-особому. Хельмут был здесь своего рода звездой. Я же наблюдал за происходящим в некоем отрешении. Мы стояли там как рабы на смотринах, а эти торгаши и спекулянты пытались найти способ перепродать нашу плоть подороже.

В недрах моей души поднялось чувство праведного протеста. Я бессильно сжал челюсти и смотрел поверх глашатаев, словно их не существовало. Взгляд мой упёрся в фамильяра, сидевшего на муле чуть позади. Он просто разглядывал всё это столпотворение и, судя по выражению морды, внимательно слушал. Наши глаза случайно встретились, и я зачем-то решил выиграть эту дуэль, чем спровоцировал его на разговор.

- За что тебя посадили? - спросил он меня, подведя своего мула почти вплотную к заднему ряду.

- За службу Новой Республике! - бросил я в ответ достаточно громко, но крик утонул в десятке голосов.

- Кому? - переспросил фамильяр, наклонившись вперёд.

- Новой Республике! - повторил я громче, привлекая всеобщее внимание. - И Первой Конституции! Меня зовут Артём Муромский! Я страж Симпана и фигурант Суда Кенгуру! От меня пытаются избавиться, чтобы Бурлак не смог получить важное сообщение от капитана Лебядкина! - когда я сказал это, в меня словно вселился какой-то древний дух. Я ощутил всеми фибрами, что наступил самый правильный момент для пропаганды. - Время Альянса Семей подходит к концу! Ему на смену придёт новый порядок с настоящим гражданским правом для каждого, вне зависимости от расы! Послезавтра! - я сделал паузу, восстанавливая сбившееся от избытка чувств дыхание. - Послезавтра начнётся новая эра, и Арена, на которой гибнет столько душ, будет уничтожена до основания!!!

Повисла гробовая тишина. Хельмут посмотрел на меня, словно собирался что-то сказать, но передумал и отвернулся. Я стал разглядывать глашатаев и стражу, ища в них малейшие признаки совести.

- Брехло! - крикнул Морозик. - Этот штрих здесь за тунеядство и дебош. У студентика крыша поехала, возомнил себя народоборцем!

Раздался взрыв хохота, но смеялись далеко не все. Я видел, что часть публики изучала меня, как, наверное, аптекарь Шпингергбоцен изучал своих многострадальных мышей. "Кстати, как он там? Надеюсь, деньги не ушли в никуда... Господи, да о чём я только думаю в такой-то момент?!"

- Тунеядец на Арене? - спросил мужчина с большим пивным животом. - Зачем рисковать своей жизнью по такому ничтожному поводу?

- А у него бред величия! - ответил Морозик, вызвав очередную волну смеха.

Должен признать, что этот тип неплохо чувствовал толпу. Неудивительно, что надзиратель работал ещё и рефери на Играх.

- Ну всё! - сказал он, видя, что я собираюсь с мыслями для нового заявления. - Нам пора ехать!

- За Конституцию! - крикнул я фамильяру на ишаке, подняв выше руки в браслетах. - Во имя Новой Республики! Несите весть!

- Заткнись, полудурок! - приказал мне Морозик. - А то на Арену выйдет перфорированная версия тебя, уяснил? Ты что-то заигрался. Всё, твой звёздный час подошёл к концу. Пацаны, если будет ещё что-то такое базарить, уймите его там как-нибудь. Только корректно!

Я промолчал, но напоследок ещё раз потряс руками над головой. Мы медленно набрали скорость, удаляясь от толпы глашатаев. Никто из них не пошёл за нами. Вместо этого вся процессия не торопясь двинулась в сторону посёлка возле Арены. Насколько я понял, парадный вход находился как раз там, нас же повезли в обратном направлении. Пока ещё не начало темнеть, и прямо сейчас проходила очередная Игра. Шум толпы становился всё сильнее. Время от времени он превращался в самый настоящий рёв:

- У-бей! У-бей! У-бей!

Я сел обратно на скамью. Остальные заключённые теперь разглядывали меня с интересом, но начать разговор никто не пытался. В воздухе стоял стойкий запах древесной гнили, пота, крови и металла. Телега шла вдоль стен, обставленных строительными лесами и мешками с песком. Первый ярус Арены построили из грубо обработанного камня и глины, смешанной с соломой. Два этажа над ним были собраны в основном из дерева, корабельных мачт, палубного настила, шлюпок, дверей и переборок. Встречались и цельные листы железа с огромными заклёпками и странными круглыми окошками.

Наконец мы оказались у высоких решётчатых ворот, где нас выгрузили и выстроили в колонну. За воротами начинался спуск в подвал. Это был длинный, слабо освещённый коридор. Чем глубже мы спускались, тем прохладнее становилось. Сверху доносились приглушённые крики толпы. Иногда я чувствовал, как прямо надо мной вибрирует земля. В какой-то момент тоннель раздвоился, и мы повернули направо, выйдя в итоге в круглое помещение, где нас передали местной охране.

- Да хранит тебя Всеединый! - воскликнул тощий стражник лет пятидесяти, пожимая руку Морозику. - Собрал-таки ещё одну команду!

- Далеко ходить не пришлось, как говорится.

- Ну и хорошо! - сказал мужчина, творя круглое знамение правой рукой. - Я уж думал в этом сезоне не отыграюсь!

- Ты никогда не отыграешься, Степаныч,- ответил ему Морозик ласково. - Ты больной человек, но, увы, отказываешься это признавать.

- Да? - хрипло переспросил стражник. - А кто угадал, что Алёхина зарубят алебардой в тринадцатом раунде? У меня нюх!

- Видать, он тебя подвёл, раз тебе теперь нужно отыгрываться?

- Иногда, чтобы победить, надо проиграть! - парировал Степаныч.

- Ну ты зови в следующий раз, когда тебе надо будет проиграть, - сказал Морозик, похлопывая его по плечу. - Я с тобой с удовольствием сыграю! А пока, разведи-ка этих по камерам и дай им пожрать чего-нибудь на ночь. Особенно не прессуй. Тут трое ветеранов. Драка должна быть яркой. Капитану понравится.

- Что, и пинчища ввалить нельзя никому лишний раз? - делано возмутился Степаныч. - Какое тогда удовольствие вообще от этой работы?

Морозик махнул на него рукой, позвал своих людей и вышел тем же путём, которым мы пришли. Нас же распределили по одиночным камерам. Внутри не обнаружилось ни окон, ни нар. Под ногами был холодный земляной пол, в углу смердила яма с чьим-то отходами. Единственный свет, который добивал до сюда, исходил от масляной лампы, висевшей на стене в коридоре. Когда дверь за мной закрылась, я сел на кучу соломы и стал в тишине разглядывать, как пляшут на камне уродливые тени от решётки.

Поначалу мысли без всякого порядка громоздились в голове одна на другую. Я думал о том, зачем я здесь, и что меня ждёт впереди, и потихоньку начинал сходить с ума в этом бесконечном цикле от бессилия. Даже и не знаю, сколько времени прошло таким образом. Может, пятнадцать минут, а может и час. Казалось, что минула вечность.

Потом мне просунули через дырку внизу двери еле тёплую похлёбку со следами куриного белка и кусок чёрствого хлеба. Бульон чудесным образом вдохнул в меня тень прежней надежды, и я, разложив сено более равномерно, лёг и предался тому, к чему более всего располагала темнота. Я включил воображение.

Через несколько лет после убийства Добрыни, когда я в очередной раз не мог уснуть, отец научил меня одной необычной игре разума.

- Ты не обязан думать то, что рождается в голове само по себе, - сказал тогда он, сидя у моей кровати. - Не обязан подчиняться. Ты вправе лепить из мыслей всё, что тебе хочется. Понимаешь?

- Не очень, - отвечал я, утирая слёзы.

- Ну представь себе что-нибудь и попробуй удержать этот образ в голове.

- Что например?

- А что угодно! - сказал он, потрясая руками. Он всегда так делал, когда верил в то, что говорил. - Я вот обычно представляю себе Древо. Роскошное такое гигантское Древо, одно-одинёшенько висит в пустоте и светится в лучах невидимого солнца. А я, как вольный дух, лишённый плоти, гуляю по его ветвям, путешествую по его тканям, слежу за каплями воды и мелкой паутиной прожилок на каждом листочке...

Помню, как его слова заворожили меня. И как трудно было удерживать в голове стабильную "картинку" собственного Древа. Беспокойный детский ум то и дело норовил внести хаос в эти видения, но я боролся, пока наконец не обрёл власть над собственным воображением.

Даже не знаю, почему, но в какой-то момент я бросил заниматься этим. Скорее всего, дело было в усталости. Когда валишься с ног после тренировок в Академии Стражей, то засыпается легко и безо всяких там психологических приёмчиков. К тому же, ещё недавно у меня не было столько поводов для головной боли, и я думал, что знаю себя и свои принципы. Но кто я теперь? Пушечное мясо, убийца и отравитель...

- Стоп! - сказал я себе вслух.

Стоило настроиться на нужный лад, как рой беспокойных мыслей снова зашуршал где-то в затылке, чтобы сбить меня с толку!

Проворочавшись ещё минут пять, я совершенно свалял сено, поэтому мне пришлось встать, чтобы перестелить своё лежбище. Покончив с этим, я лёг на спину, стараясь дышать ровно.

"Да пошло всё к чёрту!"

Лёгкое мысленное усилие, и во тьме перед глазами возникло оно. Это было моё Древо - единственное в своём роде. Гиперреальное, но абсолютно невозможное. Его могучие корни свисали в ничто, высасывая энергию прямо из космоса, а длинные несущие ветви давали начало сотням отростков поменьше. Жизнь и свет сочились сквозь него непрерывным потоком. На какое-то мгновение я даже смог забыть обо всём и раствориться в ощущении полного слияния с собственной фантазией. Казалось, момент равновесия был достигнут. Мой разум превратился в абсолютно гладкую поверхность, и с лёгкостью пропускал сквозь себя любые возмущения...

Но мысль о равновесии не прошла бесследно. Сначала она породила смутное беспокойство, а затем дрожь, грозившую коллапсом стране моих грёз. Я попытался прогнать эти мысли, но иллюзия уже перестала подчиняться моему замыслу. Листья Древа потемнели, покрылись ржавчиной и опали. Жизнь и свет иссякли, и видение невероятной чистоты исчезло. Вместо него из черноты космоса на меня с самодовольной ухмылкой глядела Настя.

Приняв с позором это ментальное поражение, я открыл глаза и тупо уставился во тьму перед собой. В голове была сплошная муть: я как будто хотел спать, но ни за что не смог бы уснуть. Я несколько раз моргнул, но глаза никак не привыкали к темноте. Тогда я решил принять положение поудобнее, и сделал над собой усилие, но пошевелиться почему-то не смог - чувство было такое, словно меня привязали к полу ремнями. От этой мысли мне сразу же стало не по себе. Я хотел было выругаться, но у меня получилось издать лишь сдавленный стон. Тогда я попробовал просто сказать хоть что-нибудь, позвать на помощь, но результат оказался тем же - меня словно лишили дара речи!

На место удивлению пришёл страх. "А что, если меня накачали какими-нибудь наркотиками и прямо сейчас оперируют, чтобы превратить в жалкого уродливого раба?"

Я по-прежнему ничего не видел, но, обратившись в слух, разобрал в коридоре нарастающий шум, похожий на звук прибоя. Через несколько секунд щёлкнул засов, и снова наступила тишина. Мне было не видно вход, но я почувствовал, что в камеру зашёл некто. Сначала он просто стоял там. Мой рот снова изверг какую-то нечленораздельную чепуху. Визитёр отреагировал немедленно. Он бесшумно приблизился, и вдруг я ощутил, как на меня село нечто живое, покрытое твёрдой длинной шерстью. Я не видел тварь, но чувствовал её вес у себя на груди и вдыхал её тленный смрад.

Думаю, природа придумала вопль ужаса с какой-то целью. Мне хотелось закричать, но я не мог, и от этого ужас становился только сильнее. Тварь сидела на моей груди, клацая своей зубастой пастью, а я не был способен ни отвернуться, ни плюнуть ей в рожу. Я словно забыл, как двигаться...

Сердце взяло бешеный ритм, и на задворках моего сознания зажёгся далёкий, но яркий белый свет. Чувство полного бессилия разбудило где-то в глубине слепую ярость, подобную той, что помогла мне убить раба из шахты. Вопреки внутреннему сопротивлению, я, мыча, как умственно отсталый, начал давить сквозь свой непослушный рот проклятия:

"Я разорву тебя пополам голыми руками, тварь! Я сожру тебя, если придётся! Пошла к чёрту! Пошла к чёрту! Пошла к чёрту, я сказал!!!"

Свет становился всё ярче, и я черпал в нём новые силы. Но был ещё и страх - не страх твари, а чего-то другого. Движение навстречу свободе было подобно попытке плыть вверх по водопаду. Я словно вылазил сам из себя, и после пересечения черты назад дороги могло не оказаться... Но это не имело значения. Я продолжил бороться и вдруг каким-то фантастическим зрением увидел собственное безвольное тело. Сквозь тьму стали проступать мутные контуры стен моей камеры. Тварь дрогнула, и я одним неимоверным усилием воли сбросил её, вскочив на ноги и готовясь к драке.

Ответом мне была тишина. Это был всего лишь дурацкий сон...

Глава 15

Эта ночь была сущим проклятьем! Стоило мне перевернуться на спину, как меня снова поглощал ужасный сонный паралич. Лежать на боку тоже было неудобно, от этого не только затекали плечи, но и болели тазовые кости. В итоге я собрал сено в небольшую кучу, свернулся на ней в позе эмбриона, и кое-как всё-таки уснул, хотя всё равно просыпался несколько раз - сначала от холода, потом от желания справить нужду - и после этого ещё подолгу лежал, думая о смерти и гадая, в сколь убогом состоянии я окажусь к Играм.

К счастью, четвёртое по счёту пробуждение оказалось не таким суровым, как все предыдущие. Словно мой мозг наконец сжалился над организмом, и позволил ему хорошенько отдохнуть в своё отсутствие. Я не имел представления, сколько сейчас времени, но подозревал, что снаружи стояло раннее утро, поскольку оказался в этой камере точно не позднее захода солнца, то есть, около восьми часов вечера.

Начался последний день перед Судом Кенгуру. Сегодня меня может ждать лишь два противоположных исхода - домой на Симпан, или под землю здесь, на Андросе. Третьего не дано... Я не был готов ко всему этому, но должен был через это пройти. Я принял оба эти факта и больше не боялся. Сегодняшняя ночь выкорчевала из меня последние ростки сомнений и страха.

Размышляя в таком ключе, я начал испытывать первые признаки утреннего голода. Это был хороший, но тревожный сигнал. Говорят, аппетит - признак здоровья, но голодный я теперь точно не усну, а кормили здесь, прямо скажем, так себе. Пророчество повара из лагеря на Миконосе сбывалось в полной мере. Зэки действительно жрали здесь всякую парашу для свиней.

"Ну ничего", - думал я, потихоньку разминая мышцы. - "Скоро это закончится. Так или иначе". По идее, за упражнениями время должно было пойти быстрее, но мне и без того предстояло сегодня драться, поэтому вскоре от массажа я перешёл к полноценной зарядке. Засов щёлкнул в момент, когда я делал отжимания. В душе мелькнуло и сразу же погасло воспоминание о сегодняшнем ночном кошмаре. Дверь открылась, но никто не вошёл. Я встал на одно колено, а на второе поставил обе руки, чуть склонившись корпусом вперёд.

- Твоя фамилия Муромский? - раздался голос Степаныча из коридора. - Это ты там про политику затирал?

- Да, - сказал я, унимая дыхание. К этому времени пот лил с меня ручьём.

- Встать лицом к стене, руки за спину, ноги на ширине плеч.

- Куда мы идём?

- Заткнись, Вася!

- Я не Вася!

- А у меня будешь Вася, понял? - набычился Степаныч. - Делай, что сказано. Или вы тут все с ума с утра посходили, а?!

Я не стал уточнять, кого он имел ввиду, и позволил заковать себя в браслеты. Затем меня вывели наружу двое стражников, и мы снова очутились в круглом помещении, откуда, насколько я понял, можно было попасть, как в арсенал и казармы, так и на трибуны. Мы выбрали один из коридоров, который в итоге привёл нас к деревянной лестнице, идущей куда-то наверх. Поднявшись по ней, мы попали в сеть подсобных помещений, соединённых общим коридором, из которого можно было проникнуть во все ложи первого яруса. Под ногами лежали грубо сколоченные треснувшие доски. Через некоторые секции нам приходилось перепрыгивать. Из-за сцепленных за спиной рук, мне было тяжеловато держать равновесие. Не настолько, чтобы упасть, но всё равно неудобно.

Арену готовили к завершению сезона, поэтому её внутренности кишели активностью. Уборщики выносили остатки вчерашнего дебоша, ремонтники устраняли последствия вандализма. Пахло едой, и, чем дальше мы шли, тем сильнее становился запах. Я воспылал надеждой, что меня ведут к источнику этого чудесного аромата и даже на время перестал думать о побеге.

- Сюда, - сказал стражник, отодвигая высокую ширму из плотной черной ткани.

Я сделал шаг внутрь и оказался в небольшом пространстве, огороженном с двух сторон. Это было что-то вроде шлюза для прислуги. Здесь хранилась чистая посуда, и всякая мелочёвка, которая могла понадобиться сильным мира сего во время отдыха - полотенца, столовые приборы, а также вещи, о функциях которых мне оставалось только гадать.

Сомнений не было только в одном - там, за следующей ширмой находилась вожделенная пища. Нельзя сказать, что судьба была благосклонна ко мне в последние дни, но в этот раз, похоже, мне улыбнулась удача - перед смертью я хотя бы смогу поесть! Я усмехнулся этой мысли вслух.

- Заткнись! - сказал стражник дежурно. - Стойте здесь.

Он скрылся за ширмой на мгновение ослепив нас ворвавшимся снаружи светом. Мы остались вдвоём с его напарником. Это был молодой парень, на вид даже младше Марата. Я решил ухватиться за возможность и установить контакт. Времени размениваться на мелочи не было, поэтому я начал, что называется, в лоб.

- Ты знаешь, что из проигравших делают рабов? - сказал я негромко, так, чтобы меня слышал только он.

Я видел, как он вздрогнул при упоминании о них. Такой же эффект это возымело на администратора шахты.

- Значит, ты знаешь, - заключил я.

- Заткнись! - сказал он не слишком убедительно. Командный голос ещё не прорезался.

- Ты знаешь, что людей здесь содержат, как скот? Что лесов почти не осталось? Что дефицит соли - липовый? Что на арене гибнут ради потехи толпы те, кто мог бы приносить твоему острову пользу?

- И что?

Я решил броситься в атаку:

- Можно задать тебе вопрос?

Ответом было молчание. Я счёл это разрешением продолжить:

- Вся эта система глубоко несправедлива. Это неоспоримый факт. Ты это видишь. Все это видят. Почему такие, как ты, молодые и горячие, способные на подвиг, выбирают служить несправедливости?

Парень сглотнул. Кажется, я затронул какую-то интимную струну его души.

- Отвали от меня, Тунеядец, - сказал он по итогу своих метаний. - Это всё твоя пропаганда!

- А с чего ты взял, что я тунеядец?

- Тебя здесь все так теперь называют.

"Вот оно, что! - подумал я. - Обо мне говорят... Значит, мой вчерашний бенефис перед глашатаями возымел свой эффект!" Это было неожиданно, но, по-своему, обнадеживающе. Если разговоры о Новой Республике и Конституции всё-таки пошли, это означало, что на тему реформ был спрос даже среди местной публики.

Дёрнулась ширма и из-за неё появился старший стражник.

- Я что, разрешал болтать? - рявкнул он, после чего грубо потянул меня за плечо. - Пошёл! Тебя хочет видеть капитан.

Оказавшись снаружи, я сразу же ослеп от утреннего солнца. Руками было не закрыться, поэтому я щурился, едва различая, куда иду. Постепенно боль в глазах утихла, и я понял, что мы находимся в главной ложе. Через натянутую сверху тонкую сетку было видно песок Арены и пустующие трибуны. Спереди находилась обзорная площадка, где стояло несколько роскошных кресел. Двумя ступеньками ниже, прямо посередине ложи, ломился от различных явств длинный прямоугольный стол. Около него, на больших красных диванах, спиной к Арене сидело в неформальной обстановке несколько важных людей.

Первой я признал Наташу Кирсанову - большегрудую светскую львицу. Она часто бывала на Симпане, и в последний раз я видел её в день злополучной премьеры в Амфитеатре, когда Лаврецкий старший рассказывал всем историю пленения Евстигнея Платонова. Сегодня на ней был надет просторный сарафан, едва скрывавший её многочисленные преимущества. Она сидела, закинув ногу на ногу и попивала какой-то напиток через соломинку.

Рядом с ней в расслабленной позе полулежал в льняных бриджах и рубашке её муж - Олег Кирсанов, капитан Тиноса. Он посмотрел на меня так, словно только и ждал, что я войду, и я непроизвольно кивнул ему, чем лишь заставил его нахмуриться.

По центру стола сидел капитан Бурлак собственной персоной. Это был лысый коренастый мужчина чуть за пятьдесят, в отличной форме. Одет он был в простой хитон из хорошей ткани. Перед капитаном стояло блюдо с мясом в кляре, и он как раз отправил очередной кусочек в рот. Я смотрел, как он жуёт, и видел в нём настоящего хищника. Этот человек был не из тех, кто стал бы кичиться своим статусом или рассуждать о юридических тонкостях. В каждом его движении читалась холодная уверенность в себе и почти что звериная непринуждённость.

Слева от него на отдельном диванчике сидел какой-то богач в накидке, шитой золотыми нитками. Он смотрел на меня, как на какую-нибудь зверюшку, словно размышляя, сколько денег можно будет поставить на мою смерть.

Стражник подвёл меня ближе, и мы остановились в паре метров от стола. Запах еды начал сводить меня с ума. Разнообразное мясо, свежий горячий хлеб, фрукты, соки, сыры и сладости... Я был в одном шаге от отчаянного прыжка прямо в центр этого гастрономического оазиса. Словно чувствуя мои внутренние позывы, стражник вдруг схватил меня за браслеты и с силой дёрнул назад. Внезапная боль в запястьях вернула меня с небес на землю.

- Значит, ты эмиссар Миши Лебядкина, - сказал Бурлак, вытирая пальцы влажной тряпочкой.

- Так точно, - ответил я.

Капитан поднял на меня глаза и ухмыльнулся, блеснув железным клыком в верхнем ряду.

- Я прочитал его письмо, - сказал он и отбросил тряпочку в сторону. - Зря он это затеял. Его убьют. И тебя убьют.

- Кто? Ваши рабы с изувеченным мордами? Они уже пытались.

Наташа Кирсанова громко икнула. Богач, сидевший по левую руку от меня, нервно заёрзал на своём месте. Бурлак, хмурясь, спросил:

- Что тебе о них известно?

- То, что я уже отправил на тот свет двоих, - сказал я. Мне было нечего терять, и это чувство окрыляло. Учитывая обстоятельства, хуже уже быть не могло. - И первый участвовал в нападении на Корпус Симпана. Которое, между прочим, нарушает Конвенцию о Капитанской Независимости от двести восемьдесят пятого года, будучи вопьющим актом гнусного политического терроризма!

- Хм. Двоих, говоришь?..

Бурлак откинулся на спинку дивана и чуть склонил свою блестящую лысую голову на бок.

- Скажи мне, ты голодный? - спросил он совершенно неожиданно после чего взял в правую руку вилку и зацепил ею два кусочка мяса в кляре. - Давай, не стесняйся! По кусочку за каждого!

С этими словами он встал, обогнул стол и подошёл ко мне вплотную. Страж, стоявший позади, чуть крепче сжал мои браслеты. Бурлак поднёс вилку с мясом прямо к моему лицу. Поскольку он сам только что ел из-за этой тарелки, у меня не возникло никаких дурных предчувствий. Когда еда коснулась моих губ, капитан чуть подтолкнул вилку вперёд. Я открыл рот, вцепившись в жареную тёплую плоть с жадностью, какой не ожидал сам от себя. Мясо оказалось плотным, жирным, со странным рыбно-мясным вкусом и специфическим запахом. Не в моём положении было жаловаться на повара, но тем не менее я спросил:

- Что это? Никогда не ел ничего подобного.

- Таласятина, - ответил Бурлак, буравя меня глазами. - Мясо молодого таласанца.

Сначала я не поверил тому, что услышал. Потом мои уши вспыхнули от обиды за то, как ловко меня провели. А секундной позже я вспомнил Рафаэля: как обсуждали мы с ним провальную пьесу Беорна, и как он мечтал об идеальном балансе во взаимоотношениях между людьми и таласанцами. И тут меня вырвало.

- Это омерзительно!!! - сказал я, отплёвывась.

- Да?! - спросил Бурлак, потрясая вилкой у меня перед лицом. - А ты знал, что если ихние самцы пожирают своё потомство, то их за это даже не судят? Почему им можно, а мне - нет? Что? Культурный шок? Ну тогда вот тебе новость - они поставляют мне мёртвых детёнышей сами! И мы с тобой сейчас жрём их совершенно законным образом.

Меня снова вырвало.

- Вижу, как ты потихоньку избавляешься от иллюзий, - сказал капитан, похлопав меня по плечу. - Не нужно мне здесь апеллировать к закону и порядку, понял? Правда на стороне сильного!

- А как же Суд Кенгуру? - спросил я, истекая слюной и склонившись головой вниз.

- Ну да, точно, - сказал Бурлак. - Как иронично, что тебе пришлись не по вкусу те, с кем ты пытался наладить контакты! Но ирония на этом не заканчивается, не так ли?

Я промолчал.

- Не понимаешь, о чем я? Ну хорошо, я тебе объясню, - сказав это, капитан присел на одно колено, чтобы наши лица оказались на одном уровне. - Ты, видимо, сам не осознаёшь главного противоречия, с которым тебя послали твои кураторы. Али Хасан вынес тебе обвинение в преступном сговоре с таласанцами. Если дело закончится тем, что иллюминаты учредят Республику, отдельную от вражеской Таласии, то ты автоматически окажешься первым изменником в её истории. Вот увидишь, Хасан будет голосовать против тебя, несмотря на союз с твоим капитаном. Они не станут начинать свою кампанию с противоречия. Лебядкин будет вынужден поддержать его голос, и ты останешься один против остальных капитанов. Тебя послали на убой, как бешеную свинью. Ты - жертва, необходимая им для гамбита. Ну как? Проясняется?

Закончив, Бурлак встал, и стражник помог мне распрямиться. Могло ли быть правдой то, что он говорил? Возможно... Я не знал. Я уже ничего не знал... Но я не верил, что отец пошёл бы на такое предательство. Слишком многое нас связывало. Я спас ему жизнь однажды. Не думаю, что он горел желанием отомстить за это. Что до шефа... Тут всё было несколько сложнее, но он лично обещал мне протекцию, и я был склонен ему доверять.

- Пусть так, - сказал я, глядя Бурлаку в глаза. - Но я остаюсь верен своей присяге. Согласно правилам Суда Кенгуру, я должен явиться к вам загодя, чтобы доказать свою добрую волю. Я исполнил ритуал при свидетелях и жду от вас и вашего коллеги, господина Кирсанова, адекватной данным обстоятельствам процедуры. Я поклялся защищать мир и утверждаю, что не совершал ничего, что противоречило бы действующим законам Альянса. Суд Кенгуру как раз и существует, чтобы перепрыгивать политические и юридические споры простым и понятным способом. Ваш голос - против голосов других капитанов. Всё, чего я от вас жду, так это справедливого решения по моему делу.

- А почему бы мне просто не воткнуть тебе вилку в глаз, щенок? - спросил капитан, сверкая своим железным клыком и вращая в руке столовый прибор словно нож.

- Вы запросто можете это сделать, - сказал я. - Но это будет означать, что мы живём в абсолютной анархии. Со мной или без меня, она сожрёт свой собственный хвост и рухнет. Я видел всю подноготную Альянса. Ваши ресурсы не бесконечны. Однажды вы перебьёте всех, кто делает вилки. Что будете делать тогда? Возьмётесь за ложки?

Повисло молчание, через секунду разорванное безудержным хохотом Бурлака. Он держался за животик и громко гоготал, как какой-нибудь гигантский ребёнок. Все, кроме меня, подхватили, и некоторое время в ложе царила атмосфера воскресного пикника, на котором встретились старые друзья.

- Ложки! - утирая слёзы, сказал Бурлак. - Ну насмешил! Да ты, никак - философ?

- Я дипломат, - ответил я, и тут уже стало смешно мне.

- Ты труп, парень! Все мы ходячие трупы. Дело вовсе не в анархии. Так устроен мир.

- Мир может быть устроен по-разному...

- Мир пытается нас уничтожить! - отрезал капитан, рубанув вилкой воздух у меня перед лицом. - Ты поклялся защищать то, что ненавидит тебя с самой первой секунды твоего существования! Знаешь, почему первые семьи полностью вычеркнули из истории доколлапсные религии? Потому что все они предлагали спасение после конца света. Но конец света произошёл, а спасения не случилось. Выжившие грешники просто продолжили коптить небо, всё время находясь на грани вымирания. Мир - это не друг и не товарищ. Не помощник. Эта тварь пытает нас сменой дня и ночи, огнём и водой, голодом и жаждой. И побеждает не тот, кто прав, а тот, кто не сдох. Только способность драться за жизнь даёт силу и право на власть!

- И поэтому вы устраиваете эти Игры, - заключил я.

- И поэтому тебе, щенок, всё равно придётся в них участвовать, - сказал Бурлак, многозначительно кивая головой. - Если ты думаешь, что твой статус подсудимого что-то меняет, то ты заблуждаешься. Я не позволю тебе сорвать завершающую игру сезона. Слишком много денег стоит на кону. Господин Андерсон, например, поставил двадцать золотых на то, что ты не доживёшь до вальта, но теперь я вижу, что он колеблется.

Богач бросил на капитана усталый взгляд и ответил, пожимая плечами:

- Даже если я ошибся, смею вас заверить, что всё равно вернусь на Парос в изрядном плюсе.

- Счастье-то какое, - сказал Бурлак совершенно неискренне и вернулся вниманием ко мне. - Итак. Сделка проста. Ты выходишь на Арену и доказываешь своё право на жизнь. При позитивном для тебя исходе мы вместе едем на Симпан. Ради смеха я даже проголосую за тебя на Суде Кенгуру. Думаю, господин Кирсанов меня в этом поддержит?

- С превеликим удовольствием! - ответил тот, притягивая к себе сопротивлявшуюся жену. - Дорогая, ты же поедешь с нами?

- Я только оттуда! - не скрывая недовольства, сказала она.

- Это не увеселительная прогулка! - рявкнул Бурлак. - Мы поедем туда, чтобы убивать или быть убитыми. Нам придётся снарядить с собой лучших людей, чтобы положить конец этому нелепому бунту! Если ты выживешь на Арене, Муромский, то я дам теме последний шанс выбрать сторону победителя. Дерись хорошо, а иначе..., - здесь он больно ткнул меня вилкой в живот, - ...иначе тебя проткнут насквозь и разрубят на куски. Согласен с этими условиями?

Я сжал челюсти и медленно кивнул. Капитан нажал на вилку сильнее.

- Не слышу ответ!

- Да! - почти крикнул я. - Я согласен.

Бурлак поджал губы, удовлетворенно покачал головой и оставил меня в покое.

- Уведи отсюда это дерьмо.

Когда стражник развернул меня спиной к Арене, я увидел, что позади нас всё это время висел огромный якорь, закреплённый на допотопных цепях. Я невольно прикинул в голове, сколько усилий и изобретательности потребовалось, чтобы затащить эту громадину сюда, и развёл бы руками в недоумении, если бы они не были сцеплены за спиной браслетами.

Следующие пару часов я снова провёл в темноте камеры, разминаясь и приводя себя в тонус. То и дело мне чудилось, что из угла за мной следит эта мерзкая тварь из моего сна. Затем за мной снова пришли. Это был Морозик со своим ухмыляющимся помощником. Они опять заковали меня в наручники и спустя пять минут блужданий в почти полной темноте мы вышли в широкое помещение с низкими потолками. Посреди него стоял грубый деревянный стол, за которым обедали оставшиеся игроки. Вокруг стояла вооружённая стража. Метрах в пятнадцати впереди было видно сквозь решётку игровое поле. Оттуда уже доносился шум толпы. Мы находились прямо под трибунами.

Браслеты в очередной раз сняли, и я сел на скамейку рядом с Хельмутом, с подозрением разглядывая жареное мясо лежавшее на тарелке передо мной.

- Если хочешь жить подольше, не ешь слишком много, - предупредил меня он. - И совсем не пей вина.

- А для храбрости не надо? - спросил вдруг белобрысый. Видно было, что он уже пригубил.

"Как же его звать?... Саша?"

- На здоровье! - ответил Хельмут и подвинул ему свой кувшин. - Вот, возьми и моё. Ни в чём себе не отказывай.

Некоторые рассмеялись, но смех вышел не слишком задорный, скорее истеричный. Я ещё некоторое время зачем-то боролся с собой, но голод всё же победил. На этот раз обошлось обычной свининой. Я самозабвенно вгрызался в её, благодаря небеса за то, что свиньям не дан дар речи. Кусок свежего хлеба и вовсе показался мне вершиной кулинарного мастерства. Но, следуя совету своего товарища по несчастью, я не стал доедать всё, и решил потерпеть, пока чувство голода не уляжется.

- Ты веришь в загробную жизнь, Артём? - спросил меня Хельмут, когда я отодвинул от себя тарелку.

Эти слова прозвучали, как выстрел в тишине.

- Нет, - сказал я, ловя на себе взгляды остальных.

- Почему?

- Слишком уж хорошо, чтобы быть правдой. А ты?

Хельмут ответил, глядя строго перед собой:

- Я думаю, никто не уходит навсегда.

- Многое в этом мире исчезает бесследно, - не согласился я.

- Только то, что изначально было плохо сделано..., - сказал он и посмотрел мне в глаза. - Скажи, зачем ты делаешь всё это?

- Что - это?

- Библиотека, рабы, конституция. Чего ради ты на самом деле стараешься? Зачем попёрся в эту задницу?

Я крепко задумался над его словами и мельком глянул на остальных. У каждого из них была своя понятная причина. Все они были преступниками, которым разрешили искупить вину другим преступлением. Но как среди них оказался, чёрт побери, страж Симпана? Пожалуй, это вопрос, ответ на который мог потребовать целой книги.

- Однажды я поклялся защищать мир, - сказал я по итогу своих размышлений. - Просто это у меня дерьмово получается.

Хельмут обнажил свои острые зубы в ухмылке, смысл которой остался для меня загадкой.

- Удачи тебе, Артём.

- Спасибо... Даже и не знаю, как желать тебе встречной удачи...

- Не нужно, - сказал он примирительно. - Мне удача не нужна. Это я нужен удаче.

Больше мы не разговаривали. Традиция совместного приёма пищи перед Игрой могла показаться странной, но, зная Бурлака, я понимал её логику. Он хотел, чтобы мы пропитались симпатией друг к другу. Это было залогом хорошего шоу. Заключённые чувствовали эту манипуляцию подсознательно и старались лишний раз не идти на контакт с тем, в кого в итоге придётся воткнуть меч. Нам не запрещали говорить, но из всех, кто был за столом, в диалог в итоге вступили только мы с Хельмутом. Здоровяк Евгений так и помалкивал, нервно подёргивая своими мышцами, блондин совершенно потерял фокус и витал в облаках, а Отец, наоборот, собрался и глядел в одну точку. Что до Бальдура, то он даже ни разу ни на кого из нас не посмотрел. Кажется, он один был готов к настоящей драке. При взгляде на него мне почему-то становилось неуютно. Я держал его слабость в голове и был готов воспользоваться ею, когда предоставится такая возможность.

Вдруг со стороны Арены до нас донёсся протяжный вой медных труб.

- Тихо! - крикнул Морозик.

Мелодия повторилась. Один длинный звук, два коротких и ещё пять средних, опевающих главный тон. Основной голос поддерживал другой, более низкий, что создавало эдакое натужное рычание, щекотавшее воздух. Зарисовка звучала и помпезно, и варварски одновременно - идеальное попадание в настроение.

- Начинается! - сказал надзиратель. - Халява окончена, карасики! Всем встать!

Нас построили в колонну по двое и повели к выходу на Арену, откуда теперь доносилась однообразная почти шаманская музыка: трубы повторяли одинаковые рисунки с незначительными вариациями, а барабаны закручивали ритм по бесконечной спирали. Поверх всего этого звучал мужской хор, к которому постепенно присоединялись трибуны. Мы приблизились к решётке, отделявшей внутреннее помещение от шлюза, ведущего непосредственно на игровое поле, и я выглянул наружу.

- ВСЯ НАША ЖИЗНЬ - ИГРА! - бесконечно повторяли слившиеся воедино голоса.

Скоро их звук полностью перекрыл музыку.

- Сейчас закончатся танцы! - прокричал нам Морозик. - Девки уйдут в другую сторону, а я пойду на Арену! Стойте, ждите в загоне, пока я не скажу "Встречайте последнюю команду сезона!" Это будет сигнал вам выйти и построиться на зоне. Там уже будут лежать ваши палки. Всё понятно?

Он дунул в свисток, висевший на шее, и открыл решётчатую дверь. Шлюз представлял собой углубление в трибунах, отгороженное высокими деревянными стенами по бокам. Зайдя внутрь, мы сразу же оказались на виду у посетителей второго и третьего ярусов, располагавшихся над нами. Толпа заревела, словно ожившее чудовище.

- Хельмут! Посмотри на меня, мишка!

- Скала! Я помню тебя, дружище! Задай им жару!

- Бальдур Смелый! Убийца медведей!

- Смотрите, это он!

- Тунеядец!

- Который? Вон тот, с белой шевелюрой?

- Да нет, это хмырь, дурачок, мясо!

- Этого размотают в первых раундах.

- Да вон же он, стоит за урсом!

Слыша это, я поднял голову и увидел на втором ярусе несколько лиц, обращённых ко мне с чем-то вроде чисто человеческого интереса. Я помахал им рукой, и они радостно помахали в ответ. Этот милый обмен любезностями показался мне совершенно диким, учитывая кровожадность обстановки, в которой он произошёл. Однако что-то мне подсказывало, что это был далеко не предел контрастной терапии, на которую был способен Андрос. Смерть здесь означала жизнь, а закон был изменчив. Этот остров - одно большое противоречие, разрешить которое в рамках существующей системы невозможно. Если мы победим... Когда мы победим, я лично позабочусь о том, чтобы это гнездо безумия было уничтожено до основания!

Музыка стихла, и Морозик вплотную приблизился к границе Арены. Когда гомон толпы тоже чуть улёгся, он по какому-то сигналу своих коллег вышел на жёлтый песок под новый оглушительный вопль. Охрана подтолкнула нас вперёд, остановив там, где только что стоял Морозик. Он тем временем размахивал обеим руками над головой, приветствуя публику. Видно было, как ему это нравится, как тонет он в обожании публики. Его свежий кожаный доспех блестел на солнце, и сам он весь светился под шквалом несколько тысяч приветственных возгласов. Там, в изоляторе, он был просто ещё одним старшим сержантом. Здесь же он был почти богом, существом, чьи действия мгновенно влияют на поведение толпы. Представить себе, что такие, как Морозик, пойдут против системы было попросту невозможно. Пчёлы не воюют против мёда.

Отсюда нам стало видно почти всю Арену. Нижние ярусы были устроены в виде изолированных лож. Там, огороженные сеткой, на изысканной резной мебели, попивая роскошные вина, сидели самые богатые и безжалостные задницы Альянса. Над ними был расположен уровень со скамейками - трибуны для тех кому хватило денег на сидячие места. Между ними туда-сюда сновали торговцы всякой всячиной. Верхний же ярус представлял собой полуоткрытую площадку, местами лишённую крыши над головой и всякого ограждения. Здесь собрались настоящие фанаты - некоторые из них держали в руках самодельные плакаты с изображениями или кличками любимых игроков. Была там и физиономия Хельмута, словно нарисованная ребёнком с дефицитом внимания, и большой баннер со словом "ТУНЕЯДЕЦ", и кое-какие шедевры с символикой Игр - меч, воткнутый в сердце, разбитая бутылка на фоне красной лужи, большие макеты игральных карт - и множество другой занятной всячины. Но наибольший интерес у меня вызвала большая красная надпись, которую держали неподвижно двое человек.

"АРТЁМ! ПОМОЩЬ ИДЁТ!"

Сначала я подумал, что мне показалось, и даже протёр глаза на всякий случай, но надпись никуда не делась. Это было именно оно. Прямое недвусмысленное послание. Но кто из моих союзников мог знать, где я? Данила Хрипунов? Неужели, он разработал план моего спасения? Но как он может рассчитывать остановить ход Игры? Все подступы к Арене просматривались на несколько километров в разные стороны. Там и мышь не проскочит незамеченной...

Я развернулся к Хельмуту и сказал ему негромко:

- Посмотри вон туда.

Он проследил направление мего взгляда.

- Так. И?

- Любым способом тяни время.

- А кто мне это даст сделать? - спросил он, кивая на остальных.

- Послушайте! - сказал я им. - Не обязательно друг друга убивать! Помощь идёт! Затягивайте игру, насколько это возможно!

- Отпустить тебя, чтобы ты потом всадил мне меч между булок? - спросил Отец. - Спасибо, не надо.

- Заткнули пасти! - рявкнул стражник, стоявший позади. - Договариваться бесполезно. Если станете поддаваться, то будете освистаны, и капитан назначит поединок до смерти. Смотрим вперёд, молча ждём сигнала!

Я развернулся к Арене. Морозик как раз поднял руку в жесте, требовавшем тишины. Трибуны смолкли, и он озвучил громким и отчётливым голосом:

- Дорогие друзья! Подходит к концу второй сезон Игр! Мы видели многие славные битвы, но сегодня нас ждёт нечто особенное! Впервые в истории целых три ветерана сойдутся в смертельной схватке за право называть себя королём Арены!

Под конец его речи я расслышал ещё несколько голосов, которые громко повторяли всё сказанное для верхних рядов. Он сделал выразительнвй жест правой рукой и публика ответила взрывом аплодисментов и свиста.

- Увы, сегодняшний праздник жизни и свободы омрачён горькой потерей! - продолжил Морозик, сжимая кулак над головой. Трибуны неохотно успокоились. - Вчера днём Его Преосвященство, патриарх церкви Всеединства Бернардо Гатти отдал Богу душу, скончавшись в своей постели от внезапной хвори!

- Туда ему и дорога! - крикнул кто-то из ложи прямо над нами. Я задрал голову кверху, но разглядеть ничего интересного не смог.

Реакцию толпы нельзя было назвать однозначной. Кто-то сразу же закричал: "Бу-у!" Его поддержал нестройный хор голосов, но я готов поклясться, что слышал и крики одобрения. Большинство же вообще никак не отреагировали на новость.

- Я предлагаю почтить светлую память Владыки Кольца Всеединства минутой молчания! - объявил Морозик, перекрикивая зарождавшуюся перепалку между сторонниками и противниками Гатти.

Из специальной оркестровой ложи снова прозвучали медные трубы. Вряд ли прошла полная минута, но за это время в моей голове пронеслась целая лавина идей. Значит, Рамиль Рашитович таки нанёс свой смертельный удар, и Ля Буль отравил старого демагога... Всё это время, пока я ездил по капитанам с официальными посланиями, иллюминаты продолжали подпольную борьбу. Насколько далеко шеф смог раскинуть свои щупальца? И сколько потенциальных сторонников Республики находилось сейчас на трибунах? Эти мысли давали мне надежду, и я ухватился за них, как за последний шанс сохранить здравый рассудок. "Помощь идёт!" Я не был в этом уверен, но поверил в это просто на всякий случай.

Очередной гудок вернул меня в реальность.

- Встречайте последнюю команду сезона! - воскликнул Морозик.

Грянули барабаны. Их поддержал медный оркестр.

Сзади что-то закричал стражник, но его голос утонул в поднявшейся шумихе. Я сделал шаг на песок навстречу палящему солнцу и полностью отдался моменту. Ноги сами понесли к центру Арены. Ложа капитана находилась по правую руку. Там на четырёх комфортабельных креслах сидели всё те же лица, с которыми я столь омерзительно позавтракал. Воспоминание о том, что сделал со мной с утра Бурлак, отозвалось вспышкой ярости, но я приберёг её для Игры.

Узнал я и господина Ван Дер Ваальса, расположившегося в соседней ложе вместе с мэром Миконоса и двумя жрецами Всеединства. Хорошо же отдыхает руководство Симпана в момент, когда родной остров грозится взорваться подобно вулкану! Неужели Лебядкин взял под контроль городскую администрацию? Я искренне надеялся, что так оно и было.

Музыка стихла. Мы подобрали палки - довольно увесистые дубины из ясеня чуть больше метра в длину - и выстроились в линию напротив Бурлака. Морозик встал перед нами, как купец рекламировавший свой товар, и снова успокоил толпу выразительным жестом, вслед за чем громогласно объявил:

- Вниманию почтенной публики представляю сегодняшних бойцов! Хельмут Меткий! Вор и нелегальный иммигрант. Чемпион уже трёх сезонов! Любимец толпы и отважный борец!

Толпа ответила громким тёплым приветствием, прекратившимся по взмаху руки Бурлака. Морозик продолжил представление:

- Евгений "Скала" Удальцов! Чемпион тридцать пятого сезона, человек, убивший свою жену, и ищущий искупления!

В этот раз публика была менее благосклонна, но свою долю аплодисментов Евгений получил.

- Бальдур Смелый! Убийца медведей! - от этих слов трибуны снова взорвались восторгом. Морозик пытался что-то добавить, но смог говорить, только когда все успокоились.

- Следующий игрок - впервые на Арене. Встречайте, Сергей "Отец" Троицкий. Вор-рецидивист, пьяница и дебошир. Убил друга в бытовой ссоре и, насколько нам известно, ни о чём не жалеет!

Реакция толпы на это была предсказуемой. Отца в открытую освистали, называя его всякими гадкими словами. На арену полетел мусор, еда и даже камни, которые впрочем до нас не долетели.

- Вы ничего не знаете! Пошли к чёрту, ублюдки! - закричал в ответ Отец, потрясая перед собой палкой, за что был обласкан ещё более изобретательно. Шум не стихал, пока Бурлак наконец не остановил бардак взмахом своей длани.

- Александр "Заноза" Попов, - объявил Морозик, перекрикивая толпу. - Браконьер, шут гороховый и жалкий неудачник, который несомненно умрёт первым к нашему всеобщему удовольствию!

Взрыв смеха несколько разрядил обстановку. Я краем глаза посмотрел на Сашу и увидел, как его бледные щёки вспыхнули нездоровым румянцем.

- И наконец, Артём "Тунеядец" Муромский! - объявил Морозик, отсмеявшись. - Несчастный сумасшедший, который возомнил себя движущей силой революции! Отчаянно хочет сдохнуть, лишь бы никогда не работать!

Как минимум части публики его подкол достиг. Толпа смеялась и свистела, однако обошлось без мусора и камней. В принципе, его попытка выставить меня ничтожеством была мне на руку. Чем худшим бойцом меня подозревают, тем меньшего от меня ждут, следовательно, тем выше фактор неожиданности и тем вероятнее моя победа.

Голоса и свист почти стихли, когда вдруг с трибуны, находившейся у меня за спиной, раздался задорный, почти радостный молодецкий вопль:

- Да здравствует революция!

- Работа - это отстой! - поддержал его кто-то в шутку.

- Тунеядец! Тунеядец! Тунеядец! - начал скандировать первый.

Сперва его поддержали два мужских голоса рядом. Потом подключился кто-то из соседнего сектора. А через несколько мгновений вся Арена в едином порыве скандировала моё новое прозвище.

- ТУ-НЕ-Я-ДЕЦ! ТУ-НЕ-Я-ДЕЦ! ТУ-НЕ-Я-ДЕЦ!

Я стоял потрясённый, не в силах ни пошевелиться, ни сказать что-либо. Больше всего меня интересовала реакция Бурлака. Конечно же, капитан сделал вид, что ничего особенного не происходило. Когда публика угомонилась, он встал со своего кресла, сделал два шага вперёд и, ничем не выдавая своих эмоций, если они у него вообще были, громогласно объявил:

- Да начнётся Игра!

Под аплодисменты нас отвели на зону. Перед нами метрах в двадцати стоял лёгкий, по всей видимости, аллюминиевый цилиндр, высотой около одного локтя и диаметром не больше двадцати сантиметров. По всему периметру Арены дежурила охрана, вооружённая пистолетами, арбалетами и всяческим колюще-режущим. Морозик подошёл к нам и сказал:

- Теперь у вас порядковые номера. Хельмут - первый, Скала - второй, - Бальдур - третий, Отец - четвёртый, Заноза - пятый, Тунеядец - шестой. Все споры за пределами драк решает он, - с этими словами надзиратель вытащил из набедренного кармашка крупный чёрный игральный кубик с белыми точками на гранях. - Если ваше число выпало сверху, значить вам стеречь банку. Понятно, карасики? И не вздумайте бить друг друга, если это не предписано правилами. Преднамеренные дружественные атаки будут караться весьма неприятными ранениями. Ну что готовы?

Морозик подбросил кубик, и тот совершив десяток оборотов в воздухе, рухнул в песок.

- Получите свои выплаты все, кто ставил на... ЧЕТЫРЕ! - объявил он для публики.

Ответом был смешанный вдох радости и разочарования. Отец грязно выругался и пошёл по направлению к банке, постукивая палкой по земле. К нему подошёл стражник, они обменялись парой слов, после чего ведущий занял позицию метрах в семи от банки, а стражник вернулся на свой пост.

- В первом раунде бросаем в порядке, согласно своему номеру, - сказал нам Морозик. - Потом - в порядке возврата на зону. Кто первый вернулся после битвы, тот первый бросает в следующем раунде. Но вы можете не забивать этим башку. Я все равно буду объявлять очерёдность и ранги для тотализатора. Ну... С Богом!

Хельмут занял позицию. Мы находились чуть поодаль позади него. Отсюда банка не казалась лёгкой целью. Хельмут встал левым боком к полю и, опираясь на заднюю ногу, развернул туловище вправо, зарядив его, как пружину. Бросок был очень сильный. Если бы палка улетела за пределы игрового поля, то его могли бы оштрафовать и лишить одного ранга. Но пока что лишать было нечего, а кроме того Хельмут не промахнулся. Раздался высокий звон и цилиндр отлетел на несколько метров. Палка обогнала его и упала чуть дальше справа.

- Хельмут - семёрка! - объявил Морозик, спровоцировав публику на очередной отклик. - Отличный темп!

Скала промахнулся, Бальдура также ждала неудача. После него бросал Саша Заноза, который ко всеобщему удивлению получил новый ранг. Однако дубина осталась лежать в опасной близости к банке, поэтому у него не было никаких шансов самостоятельно поднять её во время битвы. В следующей фазе от него не будет никакого толка.

Мой бросок был последним. От волнения я вложил чересчур много сил, и палка улетела слишком далеко. Стоило ей коснуться земли, как мы ринулись на поле, кто-куда. Я немножко замешкался по сравнению с остальными, поскольку они готовились бежать уже в момент моего броска. Но, слава богу, внимание Отца сразу же было приковано к Саше. Видимо, он надеялся по-быстрому вырубить слабое звено и успеть вернуться к цилиндру до того, как остальные поднимут оружие. План бы сработал, если бы его жертва не обладала свободой воли и животным страхом, который похоже активировал в ней какие-то скрытые ресурсы. Огибая игровое поле по правому флангу, я видел как Отец безрезультатно гоняется за петляющим, подобно спятившему зайцу, Сашей и теряет время.

Тем временем Хельмут и остальные почти добежали до своих палок. Осознав это, преследователь отказался от своей затеи и побежал охранять банку. Вскоре и я завладел своим оружием. Мы окружали ведущего с четырёх сторон. Саша бесполезно болтался на заднем фоне, бормоча что-то про то, как ему жаль, что он ничего не может.

Чтобы попасть на зону в качестве игрока, ведущий обязательно должен был коснуться нашей плоти перед тем, как сбить цилиндр. Для этого ему нужно было как-то пробиться сквозь нашу защиту. Время было на нашей стороне. Отец сделал выпад в сторону Скалы, и в этот момент я увидел возможность для удара. Я рванулся вперёд, но по нелепой случайности буксанул на песке и чуть не упал. Отец отреагировал на это мгновенно. Он прыжком повернулся ко мне и занёс дубину для без сомнений болезненного удара, но в этот момент раздался звук сбитой банки, отправленной Хельмутом к самому краю площадки. Все игроки рванулись на зону, включая и Сашу, которому теперь ничто не мешало вернуть себе палку. Первый раунд был позади.

Пока что игра почти ничем не отличалась от тренировочного брифинга, но я знал что это впечатление обманчиво. Воздух между нами словно сгустился. Я видел, как изменилось поведение всех игроков, как собраны и внимательны они стали. Даже Занозу перестало шмонать из стороны в сторону. Все мы понимали, чем грозит остальным появление вальта. Сейчас задачей каждого становилось не только продвинуться в ранге, но и помешать продвинуться остальным. Поэтому рациональный игрок дал бы Отцу проломить мне голову, перед тем как сбить банку. Я оценил эту любезность со стороны Хельмута и тихонько поблагодарил его.

- Надеюсь, ты прав, - сказал он в ответ.

Морозик объявил результаты и порядок бросков, и начался новый раунд. В этот раз мне всё-таки удалось подняться до семёрки, но вместе со мной поднялись и остальные. Сложность была в том, что палки Скалы и Бальдура лежали скрещенные неподалёку от банки. Хельмут, получивший статус восьмёрки, опять произвёл сильный бросок и поэтому мог надеяться обогнуть ведущего. То же самое касалось и моей палки - она лежала буквально в нескольких метрах левее. Единственным, кто не сбил банку оказался Саша. Он бросил снаряд так вяло, что тот даже не долетел до цилиндра. Пробегая мимо, я понял, что он сделал это нарочно - отказался от возможности поднять статус, чтобы поскорее заполучить палку в битве.

На этот раз Отец выбрал другую тактику. Он остался охранять оружие наиболее опасных бойцов, позволив остальным свободно перемещаться по полю. Бальдур и Скала начали медленно обходить его с двух сторон. Мы с Хельмутом тем временем взяли широкую траекторию и добежали до своих палок, а Саша поднял свою. Отец разрывался между перекрестием и цилиндром, не решаясь атаковать кого-то конкретного. Во мне проснулось что-то вроде азарта, и я решил попробовать напасть из-за спины. Я вернулся по тому же флангу назад и оказался на одной стороне с Сашей, который стоял на безопасном расстоянии от Отца и имитировал бурную деятельность. Вместо того, чтобы атаковать самому, я положился на догадливость своих опытных коллег и с криком изобразил ложную атаку, заведомо экономя энергию для резкой остановки. Маневр сработал безошибочно. Отец повернулся ко мне и приготовился ставить блок. В этот момент Бальдур бросился к своей палке, схватил её и нанёс сокрушительный боковой удар ему по голове.

Я никогда прежде не слышал такой звук. Очень высокий такой "тюк", в котором был однако устрашающий объём и примесь треска. Брызнула кровь. Через мгновение раздался оглушительный вопль толпы - гораздо громче, чем всё, что я до этого слышал. Отец обрушился на землю, словно мешок с мясом, после чего его тело начало биться в конвульсиях. Я подошёл ближе и увидел, как из кровавой каши торчат наружу осколки височной кости. Он выпучил глаза, дёрнулся ещё раз всем телом и перевернулся на бок, словно пытаясь вздохнуть.

- Кх-га!

Изо рта брызнула кровь вперемешку со слюной. Ноги вытянулись в струну, а левая рука, оставшаяся сверху, наоборот, согнулась и прижалась к груди. Подбежали стражники и развели нас по сторонам. Ещё минуту или две Отец лежал на песке, хрипя и булькая, а потом наконец издал предсмертный стон и умер.

Трибуны ответили тишиной. Это показалось мне странным и даже возмутительным. Они же здесь вроде бы ради этого и собрались! Я посмотрел в сторону капитанской ложи и увидел, как Бурлак радостно хлопает в ладоши на фоне гигантского якоря, висящего у него за спиной. По крайней мере, его реакция была последовательной...

- Отец выбывает от руки Бальдура во втором раунде! - закричал Морозик, изучив труп. - Объявляется жеребьёвка!

Раздался звук труб. Толпа словно оттаяла, и снова поднялся шум. На арену выбежали двое фамильяров с носилками. Они погрузили на них мертвеца, припорошили следы крови песком и почти бегом скрылись. Нас отвели на зону, где надзиратель снова использовал свой игральный кубик.

На этот раз быть ведущим выпало Скале. Хельмут поднялся до девятки, Бальдур стал восьмёркой, а Саша промахнулся. Я снова бросал последним, и на этот раз удача мне улыбнулась, но палка воткнулась в землю и упала в каких-нибудь трёх метрах от позиции ведущего. Пока Скала бегал за цилиндром, мы успели пройти значительную часть игрового поля. Бальдур с Хельмутом оказались впереди меня, а Саша как обычно бежал куда угодно, кроме места схватки. Мне почему-то показалось, что я успею схватить свою палку и отбежать подальше, пока Скала будет водружать цилиндр на место, поэтому я прибавил ходу. Уже через несколько шагов я понял, что с большой вероятностью просчитался, но было поздно останавливаться. Мои глаза сконцентрировались на цели, и вдруг я заметил периферийным зрением, как в Скалу что-то врезалось. Его словно сбило самоходным экипажем!

Я вздрогнул и рефлекторно проследил движение. Это был Хельмут. Он на полных парах влетел в ведущего с плеча, и того, несмотря на всю его внушительную массу, отбросило на добрые пару метров. Публика охнула. Сразу вслед за этим я услышал звук сбитой банки - Бальдур завершил третий раунд. Я поднял свою палку и вместе с остальными вернулся на зону, финишировав третьим.

- Фол! - раздался крик со стороны поля.

Это был Скала - на вид целый и невидимый, разве что очень пыльный. Вопреки всем правилам, он бежал за своим обидчиком на зону с явно агрессивными намерениями.

- Фол! - опять крикнул он.

Хельмут наконец достиг зоны и развернулся к преследователю. Скала, не сбавляя скорости, бросил в него свою дубину и продолжил движение вперёд. Мой приятель не растерялся. Он сбил снаряд красивым рубящим движением, но таким образом оказался в неудобной позе - обе руки оказались слева, что мешало нанести встречный сильный удар. Хельмут попытался отбиться наотмашь, но не успел - Скала вломил ему прямого в челюсть, а затем нанёс серию ударов в корпус, после чего отскочил назад, разорвав дистанцию, как делают только профессиональные бойцы.

Со всех сторон к нам не торопясь стягивались стражники, вооружённые арбалетами и алебардами. Публика ревела от безумия. Это было поразительно, но урс и впрямь дрогнул перед человеком! Я видел, как подкосились его ноги, и как пришлось ему приходить в себя.

- Какого хрена? - прорычал Хельмут. Оклемавшись, он выбросил свою палку подальше. - Я порву тебя голыми руками!

- Пошёл ты! Я не вернул цилиндр! - заорал на него Скала, отступая. - Силовая разрешена только во время битвы! А битва начинается, когда я ставлю цилиндр на место! Ты пытался меня искалечить не по правилам! Это фол! Я требую, чтобы его опустили на один ранг!

Наконец "подоспела" стража и вместе с ними Морозик. Он держал в руках пистолет, что все сразу же поняли как недвусмысленное предложение к примирению. Хельмут сплюнул и оголил окровавленные клыки в жуткой ухмылке.

- Ты знаешь, что тебя ждёт, - сказал он Скале, слегка успокоившись.

- Тишина! - потребовал рефери и использовал свой свисток.

Трибуны на это никак не отреагировали. Тогда он подал знак музыкантам. Трубы зарядили очередной пафосный мотив и потихоньку волнение улеглось. Морозик поднял руку с пистолетом в воздух и объявил:

- Скала лишается одного звания и опускается до шахи!

- Что?! - возмутился тот. - Вы издеваетесь? Я уже был здесь, я знаю правила! Это нечестно!

- Фаза битвы начинается с момента броска последнего игрока! - сказал Морозик канцелярским тоном, чем спровоцировал недовольство как минимум четверти публики. - Это правило действует уже шесть сезонов! Незнание законов не освобождает от ответственности!

Слыша эти слова, я чуть не рассмеялся. Трудно было подобрать предложение, более неподходящее этому месту. Все четыре слова были здесь абсолютно неуместны. Я не наблюдал вокруг ни закона, ни свободы, ни ответственности, да и "знание" правил Игры в общем смысле знанием не являлось.

Похоже, Скала также был не согласен с этой формулировкой, поскольку закричал:

- Да вы, что тут, охренели, что ли, все?!

Стражники как по команде направили на него своё оружие. Небольшая группа недовольных на трибунах быстро разрасталась, и на Арену снова полетел мусор.

Морозик демонстративно отделился от нас и пошёл в сторону капитанской ложи.

- Вы хотите справедливости?! - спросил он толпу.

- ДА! - гремела та, давясь слезами и хохотом.

- Тогда пусть нас рассудит мудрейший! Скажи, капитан, как поступить нам в этой ситуации?

Впервые за всё время с начала Игры на Арене воцарилось подлинное молчание. Бурлак встал со своего кресла и подошёл ближе к сетке. Отсюда казалось, что якорь за его спиной вот-вот упадёт ему на голову. Ах, как бы мне этого хотелось...

- Скалу ввёл в заблуждение опыт, а не праздность и невежество. Это можно простить. Игроки квиты! Продолжаем Игру.

- Да будет так! - провозгласил Морозик.

Кажется, толпа была довольна решением. Мудрейший дал им то, чего любому разумному существу так хочется - справедливость вопреки правилам и предписаниям. Не важно, что это суррогат. Главное, что - вопреки. Тот факт, что Бурлак собственноручно утверждал правила, которые нарушал, видимо, никого не смущал.

Хельмут и Скала почти синхронно выругались, но обоим пришлось принять решение капитана. Мы вернулись на позиции, и начался четвёртый раунд. Видимо, все потихоньку пристрелялись - каждый из игроков сбил банку и продвинулся на один ранг вперёд. Заноза стал восьмёркой, мы с Бальдуром поднялись до девяток, а Хельмут, бросавший последним, теперь был в одном шаге от того, чтобы завладеть холодным оружием.

Он начал фазу боя со стремительного наступления. Едва палка соскользнула с его пальцев, он побежал вперёд, словно пытаясь её догнать. Старт был такой резкий, что мне буквально пришлось глотать пыль, поднятую его ногами. Я добежал до своего оружия и, развернувшись, увидел, как Хельмут, замахивается, чтобы ударить по хребту склонившегося над банкой Скалу. Тот каким-то чудом извернулся, и палка, свистнув, воткнулась в песок.

Они оказались напротив друг друга в боевых стойках. Урс немедленно бросился в атаку. Скала попытался ткнуть его палкой в морду, но это оказалось плохой идеей - Хельмут просто-напросто отобрал её, как игрушку, и резко сократил дистанцию.

Непродолжительный клинч быстро перешёл "в партер". Скала обхватил обидчика обеими ногами и попытался атаковать боковыми. Хельмут задрал плечи, чтобы закрыть голову, взял лапы в замок и обрушил весь свой вес прямо на лицо врага. Ответные удары стали реже и слабее. Тогда урс повторил атаку. А потом ещё пять или шесть раз. Когда враг перестал подавать признаки жизни, Хельмут встал и, упёршись ногой в корпус несчастного, схватил его за правую руку, изо всех сил потянул её на себя, скручивая по оси сустава. Раздался тупой хлопок. Скала моментально пришёл в себя и издал вопль, исполненный такого количества боли, что притихли трибуны.

Как они могли желать всего этого? Как кто-нибудь мог всего этого желать? Лично мне хотелось орать вместе со Скалой, но ведь и я тоже молчал. Молчал, задавая себе тот же самый вопрос, который возник в голове у каждого из нас, ублюдков, собравшихся здесь: "Неужели оторвёт?"

Сквозь нечеловеческие вопли Скалы я расслышал влажные звуки расходящихся и рвущихся мышц. В этот момент в поле моего зрения попал Бальдур - он, слегка прихрамывая, возвращался на зону, словно ничего особенного не происходило.

Вдруг раздался резкий сухой треск, и крик прервался глубоким шумным вздохом. Хельмут чуть присел и совершил решающий рывок, в итоге оставшись в руках с окровавленной культёй, из которой торчали обломки неестественно белых костей. Он отшвырнул её в сторону, как какой-нибудь мусор и повернулся лицом к своей жертве.

- Я же сказал, что порву тебя голыми руками...

Слыша это, я почувствовал, как у меня холодеет в ногах. Подобная сила ужасала. Из раны поверженного хлестала яркая алая кровь. На песке рядом с ним пульсирующими толчками росла лужа более тёмного, почти вишнёвого цвета.

Я уже думал, что всё кончено, но вдруг Скала всхлипнул и протяжно замычал. Вопреки всему, жизнь всё ещё теплилась в нём, хотя ресурсов его могучего организма хватило не надолго. Поток крови потихоньку замедлился, и вскоре гигант замолк навеки.

Поднялся низкий рокот. У меня не было сомнений, что Скала только что стал легендой. Никто не радовался его смерти, и дело было вовсе не в гигиеническом отвращении к расчленению людей (насколько я мог судить, на Андросе к таким вещам относились более или менее нормально). У погибшего оказалось немало искренних поклонников среди посетителей верхнего яруса, и все они одновременно выражали своё недовольство.

- Бу-у-у!!!

Ещё бы! Человек, способный бросить вызов урсу! Это действительно впечатляло. Но, к сожалению, не в меньшей степени впечатляло то, с какой бескомпромиссной жестокостью эта иллюзия была развенчана.

Стража медленно кружила вокруг Хельмута, с ног до головы покрытого кровью врага. Нас, оставшихся игроков, изолировали на зоне. Я учуял неприятный запах позади, повернул голову и понял, что Саша обмочился. Парень прятался за мной от циничного взгляда Бальдура, стуча зубами. Его колотил озноб. Хоть я и чувствовал себя чуть получше, но я полностью разделял его беспокойство. Наши с ним шансы выжить в этой мясорубке стремились к нулю. Вся надежда была на то, что в следующем раунде Хельмут получит право на меч и убьёт Бальдура. А потом...

Глядя на окровавленную фигуру моего приятеля-урса в окружении стражи, сомневаться в том, что он "выберет своё" не приходилось. В поисках поддержки я бросил взгляд на трибуны, но плакат, обещавший помощь, почему-то исчез. Мне пришла в голову сумасшедшая мысль - а не придумал ли я его? Вдруг это была галлюцинация, попытка моего подсознания подсунуть разуму уютную ложь на пороге смерти?...

Хельмут поднял лапы вверх и отошёл от мертвеца на несколько метров. Морозик медленно, словно идя по тонкому льду, приблизился к телу и осмотрел его. На его побледневшем лице читалось искреннее изумление.

- Скала выбывает в четвёртом раунде от руки Хельмута! - объявил он в результате своих нехитрых изысканий, чем спровоцировал очередную бурю общественного недовольства.

На этот раз не помогли ни жесты, ни свист, ни крики, ни залп медных труб. Публика начала скандировать:

- ФОЛ! ФОЛ! ФОЛ! ФОЛ!

Морозик чуть не сорвал голос, пытаясь их перекричать, а потом всё-таки психанул и выстрелил в воздух. За мгновение затишья, последовавшее после всеобщего вдоха изумления, он успел проорать:

- Решает слово капитана!!!

С этим уже никто спорить не стал. Внимание толпы переключилось на главаря. Бурлак медленно поднялся из своего кресла, поднял правую руку и объявил:

- Во время боя формально правила нарушены не были! Но!!! - тут он сделал выразительную паузу. - Хельмут не вернулся на зону после завершения раунда! За неуважение к регламенту я лишаю его одного ранга!

Последовали одобрительные возгласы, аплодисменты и свист, и капитан добавил:

- Приступайте к жеребьёвке!

Рабочие унесли тело. На его месте осталось большое чернеющее пятно. Мы снова оказались на исходной. Хельмут избегал встречи со мной взглядом, но я подошёл к нему с сзади и тихонько шепнул:

- У Бальдура болит левая нога...

Он всё-таки глянул на меня через плечо, но ничего не ответил, и вообще никак не дал понять, расслышал ли моё послание.

Игра с каждым раундом всё больше напоминала обычную драку. Битва ветеранов разворачивалась с особой жестокостью, но неудивительно, что до туза дело вообще никогда не доходило. Если сражение на палках могло запросто закончиться смертью, то легко представить себе, что будет потом...

Морозик бросил свой кубик, и он дважды подряд определил ведущим выбывшего первым Отца. Третья попытка указала на Сашу. Тот побледнел ещё сильнее и даже попытался убежать, но тут же был схвачен стражей.

- Нет! - кричал он, вырываясь из их крепкой хватки. - Отпустите! Я передумал! Нет! Пожалуйста!!! Я хочу отсидеть! Отправьте меня обратно в тюрьму! Я всё сделаю! Ну пожалуйста! Не на-адо!!!

Морозик подошёл и отвесил бедолаге пощёчину, тем самым оборвав его стенания.

- Заткнись! - сказал он. - Откажешься драться - пристрелю на месте, понял?!

В ответ парень расплакался, роняя на песок слюни, и обмяк, повиснув на руках у стражников. Они перехватили его поудобнее и потащили на позицию ведущего, где просто бросили на песок. Морозик водрузил цилиндр на место собственноручно, после чего использовал свой свисток, обозначив начало пятого раунда.

Хельмут и Бальдур с лёгкостью перешли в статус десяток. Саша упорно отказывался подниматься, и дважды его работу выполнял стражник. Как всегда после жеребьёвки мой бросок был последним. Я прогнал все мысли из головы, продышался и хорошенько прицелился.

"Слишком высоко!" - подумал было я, глядя, как моя палка вращается в воздухе, но сила тяжести всё же сделала своё дело. Раздался звук сбитого цилиндра. Оба урса уже бежали по полю, и я с большим отставанием бросился им вдогонку. Мы довольно быстро подобрали оружие, но столкнулись с очевидным препятствием - Саша Заноза лежал безвольным куском мяса и никак не реагировал на происходящее. Чтобы завершить раунд, мы должны были ещё раз сбить банку, но она так и оставалась на песке с тех пор, как я сделал бросок.

Бальдур приблизился к ведущему первым, но не стал ничего предпринимать, а лишь остановился рядом, опершись на свою палку. Вскоре рядом оказались и мы с Хельмутом.

- Не убивайте! - сквозь слёзы скулил Саша, закрыв голову обеими руками. - Пожалуйста, не убивайте меня! Я не хочу умирать... Не хочу...

Мы переглянулись, не зная, что делать.

- Он нарушает правила! - сказал Бальдур утробным голосом. - Пускай вмешается вертухай!

Прибежал Морозик.

- Правила не нарушены, - сказал он. - Вы должны помешать ему вернуть цилиндр в круг!

- Но он ничего не делает, - заметил я. - Нечему тут мешать. Сколько тебе лет, пацан?!

- Семнадцать!

Женская половина публики в ответ на это признание горько охнула.

- Я не буду марать руки о ребёнка, - сказал Бальдур.

- Ещё как будешь! - пригрозил ему Морозик.

- Да? Нас тут вообще-то трое. Если хотите, можете скормить засранца Хельмуту.

- Пошёл ты!

- Сам виноват, брат, - сказал ему Бальдур. - Тебе реально оставалось только сожрать грёбаного ублюдка!

Раздался звук судейского свистка.

- Молчать! - закричал Морозик и направил пистолет на голову Саши. Надзиратель не выпускал огнестрел из рук с тех самых пор, как Хельмут сделал то, что он сделал. - Вставай, ничтожество! Иди и умри с честью, как полагается мужчине!

- Нет никакой чести в том, чтобы сдохнуть здесь, - сказал я.

- Тебя забыли спросить, Тунеядец! - рявкнул Морозик и снова обратился к Саше. - Я считаю до трёх. Раз...

- Пожалуйста! Пожалуйста..., - взмолился пацан, вытянув правую руку в сторону надзирателя. - Я сделаю всё, что хотите! Всё, что хотите! Умоляю!

- Два..., - продолжал счёт Морозик, брезгливо отступая.

Трибуны затаили дыхание.

- Я буду служить вам до конца своих дней. Я могу быть вам полезен! Ну пожалуйста! Мама, мамочка, прости меня!...

- Пощады! - крикнул одинокий голос из дальнего ряда.

- Три! - сосчитал Морозик.

- СТОП! - грянул словно из ниоткуда голос капитана Бурлака. Он стоял перед сеткой с вытянутой рукой, привлекая к себе всеобщее внимание. - Этот человек сказал, что готов служить! Что ж, мы можем дать ему такую возможность! И, хотя ценой такой службы всё равно станет его жизнь, подсудимый сможет слегка отсрочить свою кончину. Я предлагаю публике решить его судьбу демократическим путём!

Толпа одобрительно загудела. У меня не было никаких сомнений в том, какую участь капитан приготовил для Саши. Всё-таки хозяйственный человек - Бурлак. Не прошло и дня, а он уже пытался компенсировать потери в стане своих рабов.

Трубы сыграли очередной марш. Морозик вышел на середину поля, призывая трибуны к тишине.

- Глас народа - да будет услышан! - провозгласил он. - Итак... Пощада или смерть?!

Вопрос был поставлен, и Арена за секунду превратилась в безумный кипящий паноптикум, готовый взорваться от напряжения. Началась война громкостей. Часть зрителей скандировала слово "смерть", а другая часть просила "пощады". В какой-то момент голоса слились воедино.

- СМЕРТЬ ПОЩАДЫ! СМЕРТЬ ПОЩАДЫ! - слышалось мне отовсюду.

Капитан стоял на площадке перед сеткой, приставив левую ладонь к уху, чтобы показать, что он слушает. Правую руку он сложил в классический жест судьи - кулак с оттопыренным большим пальцем, направленным вбок. Крики стали громче. Складывалось ощущение, что спор идёт из-за судьбы Вселенной, а не насчёт жизни и смерти ещё вчера никому неизвестного малолетнего браконьера. Бурлак точно знал, что делал. При таком уровне страстей на Арене, легко было не заметить, как весь Альянс превращается в её подобие. После увиденного здесь даже новые порядки, заведённые Хрипуновым на Миконосе, выглядели просвещённым центризмом и симптомом мудрого управления.

Капитан начал медленно поворачивать палец вниз, чем вызвал нарастающий шквал протеста. Он ещё немного подразнил публику, после чего вдруг резко поднял палец вверх. Выдох облегчения прокатился по всей Арене. Заиграли барабаны. Через пару квадратов их подхватили остальные музыканты, и на короткий промежуток времени установилась почти карнавальная атмосфера. Стражники схватили всё ещё рыдавшего Сашу и потащили его в загон, из которого мы выходили на игровое поле.

- Они сделают из него чудовище...

Я сказал это не кому-то конкретному, а просто выразил мысли вслух.

- Ну тебе это точно не грозит, - пообещал мне Бальдур.

- Почему ты оставил его в живых? - спросил я. - Ничего же не изменилось.

Он покачал головой из стороны в сторону, глубоко вздохнул и сказал:

- Поэтому и оставил.

Я не нашёлся, что ответить. Когда со всеми формальностями было покончено, Морозик призвал толпу к порядку, и мы вернулись к Игре. Стоило ему достать игральный кубик, как моё сердце непроизвольно сжалось от страха, который до этого словно бы отступал в тень. Против меня играли двое взрослых урсов, способных, как показывала практика, буквально разорвать человека на части. Стать ведущим в этом раунде означало бы для меня верную смерть.

Я затаил дыхание. Бросок и... Жребий пал на Хельмута.

- Что наша жизнь? Секунды эйфории после боя! - философски сказал он, а затем обратился ко мне. - Не мешкай. Делай, что должен...

Я проводил его взглядом до позиции ведущего. Тем временем на зону подошёл ещё один стражник. У него в руках было два ржавых одноручных меча. Следующий раунд обещал публике кровь, и та несомненно жаждала её.

Морозик вышел на середину Арены и объявил:

- Успейте сделать свои ставки, друзья! Кто кого? Станет ли вальтом Тунеядец?! Или Бальдур завалит Хельмута Кровожадного?!

Эти слова вызвали на трибунах странное копошение, длившееся пару минут. Морозик не давал начать фазу бросков, пока представители тотализатора не стрясли с посетителей свой минимум.

- Шестой раунд! - сообщил он, когда жадность спекулянтов была наконец удовлетворена.

Раздался свисток. Бальдур, почти не целясь, бросил свою палку и попал точно в цель. Стражник бросил меч ему под ноги со словами:

- Сбивать банку разрешено только после касания своей палки мечом!

- Я в курсе, - сказал Бальдур, с довольным видом поднимая оружие с песка.

От вида вооруженного урса мысли мои пришли в страшный беспорядок. Я словно во сне встал перед линией, отделявшей зону от игрового поля. За секунду в голове пронеслось с десяток сценариев, ни один из которых не вёл к моему спасению. Мне предстояло выбирать из просто смерти, жуткой смерти, бесчестной смерти - или их комбинации... От осознания роковой неизбежности происходящего вдруг что-то щёлкнуло внутри меня. Я почувствовал острое желание высказаться и изобразил в воздухе жест, которым Морозик обычно привлекал толпу. Та, к моему удивлению, подчинилась.

- Вы выбрали это сами! - закричал я, срывая голос. - Но если в вас ещё осталась хоть капля совести, то вы знаете, что здесь творится самое настоящее зло! Вами управляет хищник, тиран и убийца! - с этими словами я бросил свою палку в сторону капитанской ложи. - Но в вашей же власти его остановить!

Несколько стражников оставили свои посты и пошли в мою сторону.

- Я прибыл сюда, как дипломат, но меня бросили на Арену для вашего развлечения! - продолжал я свою речь, отступая на игровое поле. - По праву, дарованному мне Конституцией, я, Артём Муромский, страж Симпана и первый лейтенант Новой Республики приказываю вам арестовать капитана Бурлака за преступления против человечности!

Один из подоспевших стражников без разговоров дал мне в глаз. В мозгу блеснула вспышка белого света, сразу за которой пришла боль. Я растерянно отшатнулся, но второй стражник подхватил меня сзади, взяв мои руки в замок. На пару секунд Арена погрузилась в тишину.

- Тунеядец прав! - раздался одинокий крик, эхом разнесшийся по арене. - Долой Бурлака! Долой Игры! До-лой! До-лой! До-лой!

Несколько голосов подхватили было скандирование, но раздался какой-то шум, и крики сменились воплями недоумения.

- Э! Ты что, охренел?

Я обернулся и увидел, как на втором ярусе одного из секторов завязалась потасовка. Двое мужчин пытались отбиться от ещё троих. Одного из них в итоге схватили за ноги и протащили через несколько рядов, разбив ему лицо. Второй побежал наверх, расталкивая посетителей. За ним бросились в догонку, но сразу же нашлись те, кто оказался на стороне меньшинства. Некоторые посетители с третьего яруса перелезли через ограждение и присоединились к драке. Со всех сторон к сектору стягивались стражники.

- К порядку! - призвал публику Бурлак, впервые воспользовавшись мегафоном. - Не рассчитывай продать нам свою трусость по цене справедливости, Тунеядец! Ничто не остановит Игру! Нарушители будут наказаны!

Грянувшая музыка едва перебивала вой трибун. Гематома под моим глазом стремительно росла. Меня привели на зону, поставили перед линией и вручили в руки снаряд. Вдруг я учуял в воздухе гарь.

- Чувствуете запах? - спросил я.

- Ты мне надоел! - ответил он и направил пистолет мне в лицо.

Я рефлекторно поморщился...

- Бросай! Считаю до трёх. Раз...

...встал на свою позицию и замахнулся...

- Два!

... последний взгляд на цель и...

- Три!..

Раздался звук сбитого цилиндра. Стражник без промедления бросил меч мне под ноги. Когда я поднял его и начал движение, Бальдур уже был на полпути к своей папке, а Хельмут подобрал цилиндр и бежал к центру, чтобы вернуть его на место и получить право атаковать. Я бросился вперёд, не имея никакого представления о том, что буду делать дальше.

Раздался чей-то пронзительный крик: "Пожар!". Я заметил как Морозик разглядывает что-то за моей спиной, притормозил и посмотрел назад. Над третьим ярусом, там, где в самом начале Игры колыхался баннер с моим прозвищем, в небо бил судорожный столб белого дыма. Посетители в панике метались по сектору, словно муравьи. Их слитный рёв окрасился в цвета ужаса. Через секунду дым почернел, превратившись в тяжёлую, жирную тучу, которая начала оседать на трибуны. Послышался сухой частый треск.

Я вернулся вниманием на поле. Бальдур с Хельмутом так и не вступили в драку и тоже остановились. Часть стражников Арены бросили свои посты и начали стягиваться к дымящемуся сектору, другие наоборот бежали прямиком к выходу.

- Почему встали?! - истерично кричал Морозик, по очереди угрожая нам пистолетом. - Продолжайте схватку!!!

Ответом ему стал низкий грохот, сопровождаемый воплем невероятного ужаса. Целая секция второго яруса обвалилась, увлекая за собой два десятка людей. Из пролома вырвался огненный язык, осыпая искрами головы тех, кто давился в узких проходах, пытаясь пробиться к лестницам. Запах гари, едкий и удушливый, накрыл всю Арену. Не успел я всё это осознать, как раздался громкий хлопок со стороны капитанской ложи. Гигантский якорь, закреплённый на массивных цепях, завалился вперёд, утягивая за собой одну из опор. Бурлак и его гости спрыгнули со своих кресел вперёд, собравшись на небольшой площадке перед сеткой.

- Капитан в опасности! Спасайте капитана! - кричали отовсюду.

Начался формленный хаос. Пожар распространялся с огромной скоростью, пожирая секцию за секцией. Люди прыгали с третьего яруса на второй, ломая ноги и руки, лишь бы избежать давки, в которой задыхались те, кто пытался попасть на лестницу. Про нас словно забыли.

Морозик, потерявший было всякий интерес к жизни, вдруг направил пистолет на меня и завопил:

- Это всё ты! Твоих рук дело! Я не позволю тебе разрушить всё, что мне дорого!

Мне оставалось только зажмуриться. Раздался глухой, сухой и очень громкий удар, а сразу за ним последовал отвратительный зернистый хруст.

- А-а-а!!!

Я вздрогнул и открыл глаза. Прямо у меня под ногами валялся пистолет Морозика, а сам он стоял передо мной на коленях. Его правая рука болталась под неестественным углом. Он придерживал её левой и стенал во весь голос:

- Ты сломал мне руку! Вы все заплатите! К порядку! К порядку!

Хельмут оборвал его жизнь ударом палки по горлу и забрал его кинжал. Я заметил, как к нам бегут ещё двое стражников, вооружённые алебардами, и, не долго думая, застрелил одного из них. Разъярённый Бальдур издал боевой клич урсов, и второй надзиратель бросился от нас наутёк.

- Бежим! - крикнул я им обоим.

Они направились к загону, в котором нас содержали перед Игрой, но я остановил их, указав на противоположную сторону.

- Туда!

- Но там сейчас всё загорится! - возразил Бальдур.

- Туда уходили танцоры и музыканты после открытия, и туда же утаскивали трупы! - сказал я, удаляясь от него. - С обратной стороны нет прямого выхода! Пойдём туда - и увязнем. Там всё закрыто, и куча стражи! Никто не будет спасать заключённых. Выход - вон там! - я ткнул дулом вперёд. - Доверьтесь мне!

Оба урса последовали за мной. Чем ближе мы подходили к трибунам, тем страшнее становилась какофония исходивших оттуда звуков. Огонь беспощадно пожирал деревянные конструкции, обрушивая их одну за другой вместе с людьми, которые за них держались. Я чувствовал жар на своей коже даже отсюда и не смог бы представить себе, каково было оказаться в эпицентре этого ада. Никто не заслуживал такой смерти...

Вдруг ровно оттуда, куда мы направлялись, навстречу нам выбежала дюжина человек. Судя по их одежде, это были посетители второго яруса. Две женщины, видя, кто движется им навстречу, схватили друг друга за руки и громко закричали. Их мужчины растащили их в разные стороны, освобождая нам дорогу. Похоже они надеялись переждать пожар в центре Арены. Это была не самая плохая идея, но, увы, не для нас.

Огонь подкрадывался с левой стороны. Ворота в загон разумеется были открыты, и мы забежали внутрь, оказавшись под навесом. Отсюда через широкий проход в стене мы попали в коридор из которого можно было выйти на трибуны, воспользовавшись лестницей, или же спуститься в подвал. Путь наверх означал бы смерть. Если подземелья Арены были устроены одинаково по всему периметру, то следовало ожидать, что где-то там с обратной стороны был другой выход.

- Нам вниз.

- Дай-ка, я пройду, - сказал мне Хельмут, попутно изучая свой новый кинжал.

- Но у меня есть пистолет, - возразил я.

- Можешь его выбросить. Морозик стрелял в воздух во время Игры. Вторую пулю ты всадил в стражника. Считай.

Я поразился его наблюдательности.

- И действительно...

Он выставил лезвие перед собой и нырнул в плохо освещённый каменный коридор, как какой-нибудь расхититель гробниц. Я убрал пистолет за пояс, перехватил меч поудобнее и последовал за ним. Замыкал процессию Бальдур. Надо сказать, что теперь в компании этих ребят, я чувствовал себя гораздо комфортнее.

По правую руку от нас находились помещения с реквизитом и всякой всячиной. Все отсюда давным-давно разбежались. Коридор вывел нас в круглое помещение, из которого было два выхода.

Бальдур громко кашлянул, и я принюхался. Дым начал проникать даже сюда.

- Надо идти! Если не поторопимся, то отравимся.

Мы выбрали широкий проход и взяли левее - по всей логике выход должен был быть там. Дорога потихоньку начала забирать наверх. Впереди замаячил белый уличный свет, манящий и предостерегающий.

- Не могу поверить, - бросил мне Хельмут через плечо. - Ты был прав!

- Не торопись, дружище, - сказал я шёпотом. - Смотри в оба. Снаружи нас могут встретить.

- Если будут стрелять, то нам конец, - заметил Бальдур.

Стоило ему договорить, как сверху что-то громко ухнуло, и с потолка посыпалась пыль. Запах гари усиливался.

- Тогда какой план? - остановившись метрах в пятнадцати от выхода спросил Хельмут.

Я взглянул на них глазами стражника, и решение пришло сразу же.

- Дай-ка мне свою накидку, - сказал я Бальдуру.

- Зачем?

- Я притворюсь пострадавшим, и посмотрю, что там снаружи.

- И что будет, если они там?

- Я крикну "помощь идёт"! - предложил я. - Так вы будете знать, что у вас гости.

- Так себе перспектива, - не унимался Бальдур.

Его упёртость начинала меня злить.

- По крайней мере, они не будут ждать вашей засады! - сказал я, срываясь с шёпота на хрип. - У тебя есть идеи получше? Если хочешь, можешь выбежать под арбалетный обстрел с голой задницей прямо сейчас!

Бальдур посмотрел на меня каким-то особым недовольным медвежьим взглядом, но всё же молча снял с себя накидку, оставшись в одной набедренной повязке. По всему его телу виднелись крупные проплешины, обнажавшие под серой шерстью розовую, почти человеческую плоть. На немой вопрос в наших с Хельмутом глазах, он ответил односложно:

- Кислота.

В другой день это разожгло бы во мне интерес, но учитывая контекст происходящего, объяснение казалось избыточным. Я начал облачаться в накидку прямо поверх своего хитона. Она пахла мокрой собакой и мускусом. В этой одежде не по размеру, да ещё и с растущим фингалом под глазом я должен был выглядеть, как классический пьяница и лудоман.

- То, что нужно!

Оставив свой меч Хельмуту, я попросил его отдать мне кинжал, который было проще спрятать в складках накидки. Он неохотно, но согласился.

- Я рад, что мы не убили друг друга, ребята, - сказал я им напоследок.

- Не торопись, - вернул мне фразочку Хельмут. - Быть может, всё ещё впереди!

Бальдур сдавленно хихикнул.

- Ты ненормальный, - сказал он.

- Факт, - согласился Хельмут.

Снаружи доносились крики, стоны и шум разрушений, но альтернативой была смерть от удушья, поэтому выбирать особо не приходилось. Я оставил своих спутников позади и быстрым шагом, имитируя поведение пострадавшего, двинулся навстречу свету. В конце коридора были вырублены ступеньки. Я взбежал по ним и оказался в полости под вторым ярусом внутри внешнего периметра Арены. Здесь было очень жарко. Дым пробивался сквозь доски и стелился по земле. Стражники давно покинули свои посты и побросали даже то, что могло бы пригодиться. В нескольких метрах от меня слева в стене зияла огромная дыра, судя по всему, запланированная там изначально. Через неё сюда проникал дневной свет. Было видно как возле Арены в страшном беспорядке бегали люди, урсы и фамильяры. Я вернулся за своими и издалека предупредил их:

- Это я! Всё чисто!

Мы вышли за пределы периметра со стороны моря и словно попали в чистилище. Обожжённые жертвы лежали прямо на песке в опасной близости от стены. Раненых переносили прямо на себе или при помощи подручных средств, импровизированных носилок и кусков ткани. Пока мы делали первые шаги прочь от Арены, рядом с нами упало несколько отчаявшихся прыгунов, переломавших себе все конечности. Никому из них уже нельзя было помочь...

Вдруг прямо передо мной возник тот самый стражник, с которым я разговаривал перед завтраком у Бурлака. Молодой парень, обвинивший меня в пропаганде. Я налетел на него совершенно случайно и чуть не упал, пытаясь сохранить равновесие. Сначала он не узнал меня, но спустя мгновение наши глаза встретились. Я видел, как он принял неправильное решение и потянулся к пистолету. Слишком медленно. Кинжал с хрустом вошёл ему в подбородок, пронзив нёбо и дотянувшись до мозга. Его глаза закатились и остекленели, после чего он рухнул на землю безвольной массой. Я отпустил клинок, забрал у стражника пистолет и накрыл его накидкой Бальдура, словно он был жертвой пожара. Всё произошло так быстро, что даже Хельмут не понял откуда у меня взялся пистолет.

- Я начинаю подозревать, что ты колдун, - сказал он. - Это ж надо...

Ему не дал договорить страшный низкий скрежет, подобного которому я ещё никогда не слышал. Словно трещали суставы пожилого Титана, решившего наконец растоптать мир за грехи. Огромный металлический лист, крепившийся ржавыми цепями к двум высоченным мачтам, потерял одну из опор и под действием силы тяжести обрушился вниз подобно исполинскому маятнику, погребая под собой тех, кто наивно полагал, что сразу за пределами периметра их ждала безопасность. По толпе свидетелей прокатилась новая волна паники. Огонь перешёл от закуски к пиру, выжигая толстенные балки, словно это была бумага. Я видел такие пожары. Они сжирают всё до основания.

Не было никаких сомнений: мы наблюдали конец Арены. Но став свидетелем этого зрелища, клянусь, я не испытал ни единой приятной эмоции. Я искренне надеялся, что Бурлак мёртв. Однако смерть всех остальных в мои приоритеты не входила.

К счастью, большая часть публики смогла покинуть трибуны, отделавшись синяками, ссадинами, и в худшем случае надышавшись дыма. Трудно было оценить потери прямо сейчас, но я лично видел, как погибло никак не меньше ста душ. Кто бы ни осуществил этот поджог, он был настоящим психопатом...

- Кто, куда? - спросил Хельмут, пока мы двигались сквозь хаос, царивший вокруг. Каждый из нас без труда нашёл себе новые тряпки и замотался в них.

- Нам надо разделиться, - предложил я, постепенно придя в себя от шока.

- Я тоже так думаю, - сказал Бальдур.

- А я нет, - не согласился Хельмут. - Нас будут искать. У вас есть варианты свалить с острова? Мне надо на Симпан. Тебе, как я понимаю, тоже. Ты думал о том, как будешь добираться?

- Полчаса назад я не думал, что выживу!

- Пессимист? - уточнил Бальдур.

- В философском смысле - да.

- Я тоже.

- Очень приятно, - сказал я, подавая ему руку.

- И мне! - ответил он, вмеру крепко сжав её.

- Эй! - крикнул Хельмут, перерывая наш обмен любезностями. - А это что ещё за хрень?

- Где? - почти раздражённо спросил я.

- Да вон там! - сказал он показывая пальцем в сторону моря.

Я внимательно изучил водную гладь, но ничего примечательного на её поверхности не нашёл.

- Да не там! В небе!

- Ого! - вырвалось у меня непроизвольно, стоило мне поднять глаза выше.

Я видел такие только в книжках про старые времена! Не думал, что кому-то хватит смекалки и ресурсов, чтобы изготовить рабочий прототип, способный нести полезную нагрузку... Только недавно Эдуард и Вероника Скворцовы уверяли меня, что создание управляемого воздушного шара - это сложная техническая задача, которая не далась даже такому таланту, как Юрий Шатов. Перед нами же был не просто воздушный шар...

В небе над Андросом, величественно, словно летучий замок, несомый давно забытым волшебством, плыл самый настоящий дирижабль.

Глава 16

- Что такое дирижаба? - спросил Бальдур. - Оно живое?

Я ответил ему не сразу, поскольку в этот момент был занят тем, что щупал растущую над правым глазом гематому. Мы отошли достаточно далеко, чтобы не чувствовать жар, и двигались, мимикрируя под всеобщую суету. Избегать чужого внимания было нетрудно: с одной стороны грохотала Арена, извергая из своих гнилых недр столп чёрного дыма, отравлявший небеса, а с другой....

- Дирижабль, - объяснил я Бальдуру, стараясь отвлечься от пульсирующей боли на лице. - Летающий корабль. Машина.

- До чего дошло! - восхитился он. - И сколько в ней помещается народу, в этой дерижабле? На вид здоровая!

Я рукой прикрыл глаза от солнца и пригляделся к диковинке, медленно рассекавшей небо в полутора километрах от нас. Корабль выглядел в точности, как на картинках из древних книг. Птицы рядом с ним казались мелкими чёрными точками. Сразу под засаленным сигарообразным корпусом находился киль, ниже которого были подвешены две гондолы и, по всей видимости, пассажирская кабина, составлявшая с килем единое целое. Позади обеих гондол вращались крупные лопасти размером, наверное, с человеческий рост. Вдоль бортов кабины были установлены небольшие треугольные крылышки из плотной ткани, закреплённые на упорных кронштейнах.

- Думаю, человек двадцать, - сказал я, поймав на себе подозрительный взгляд.

- Негусто! - заметил Бальдур. - Зачем тогда столько места?

- Баллон заполнен лёгким горючим газом, - объяснил я. - Люди... Пассажиры сидят во-он в той люльке снизу по центру.

- Такая громадина ради двадцати рыл? Тьфу!

- О, это ты зря! - сказал я, ещё раз осторожно коснувшись гематомы. - Ты даже не представляешь себе, насколько это всё меняет...

- А что для тебя "всё"? - спросил Бальдур.

Я ненавижу спорить о словах, поэтому сделал глубокий вздох в поисках лучшего ответа. Убедившись, что рядом нет никого, кто мог бы нас подслушать, я сжато, насколько это возможно, изложил ему политический контекст происходящего:

- Способность Таласии влиять на политику архипелага до сих пор опиралась на полный контроль морских перевозок, так? В свою очередь, право Семей брать торговую комиссию с перевозимого товара вытекало из их договорённостей с Таласией. Нет транспортной монополии - нет предсказуемых рычагов влияния. С появлением воздушных перевозок им придётся принять новую реальность и начать договариваться, иначе они будут разорены. Но всё это цветочки на фоне возможностей, которые дирижабль даст нам в изучении материка!

- Нам? - влез в разговор Хельмут. - Ты так говоришь, словно у тебя есть ключи от этой штуки.

- У меня их нет, но это наши союзники...

- Почему ты так в этом уверен?

- Есть только один человек, который мог построить нечто подобное, - рассудил я. - Иван Ефремов - капитан Архолоса и наш главный союзник в борьбе с властью Семей. Я думаю, что Данила Хрипунов всё-таки смог передать ему письмо капитана Лебядкина.

- Кто такой Данила Хрипунов? - спросил Бальдур.

- Мятежный сын капитана Миконоса, вставший на сторону Республики, - ответил я. - Он помог, когда Хрипунов старший арестовал меня по надуманной причине. Я уверен, что эта штука летит сюда за мной. Но мне непонятно другое...

- Что?

- Кто взорвал опору якоря и поджёг Арену?

- Публика, - без тени усмешки заявил Хельмут. - Ты их зажёг и они... Сдетонировали!

- Плохая шутка, - сказал Бальдур.

Я с ним согласился.

- Это больше было похоже на спланированную акцию. Я ещё могу поверить в спонтанность пожара, но хлопок со стороны капитанской ложи... Это классическая диверсионная тактика - нападение с двух флангов. Нас размотали подобным образом в Корпусе.

- "Размотали", - смакуя, повторил за мной Хельмут. - Говоришь, как настоящий зэк! Впрочем, так же ты и выглядишь!

- С кем поведёшься, от того и наберёшься, - отбрехался я.

- Ну и что всё это значит? - спросил Бальдур, обернувшись на ужасы, оставленные нами позади. - Что где-то там у Арены бродят твои союзники и возможно ищут тебя?

- Думаю, да, - сказал я.

- И как они выглядят? Хотя бы - кто это?

- Я не знаю. Вот бы забраться повыше...

- Или дать им недвусмысленный знак, - предложил Хельмут. - Который поймут только они.

- Например? - спросил я.

Он пожал плечами.

- Тебе виднее.

Ничего такого мне в голову не пришло. Да и как бы мы нарисовали этот знак? Кровью?

- Хорошо, давайте разработаем собственный план, без всяких там гипотетических союзников, - предложил я. - Нам во что бы то ни стало нужно попасть на дирижабль. Какие-нибудь идеи?

- Не похоже, что он летит сюда, - сказал Бальдур, повернувшись лицом к морю.

Я поднял глаза и убедился, что он прав. Корабль разворачивался к острову левым боком.

- "Гефест", - прочитал я вслух название, начертанное на баллоне с газом бурыми трёхметровыми буквами.

Неудивительно, что дирижабль показался Бальдуру живым существом. Сетка, удерживавшая гигантский баллон с газом, издалека выглядела подобием шерсти, на которой поселились букашки-птицы; а гондола была исполнена с изяществом, к которому обычно прибегает природа при создании костей скелета.

- Он улетает? - насторожился Хельмут.

- Я думаю, он будет кружить на месте..., - сказал я. - Подходить к Арене слишком опасно, даже если не брать во внимание огонь. Стражники могут от страха начать стрелять. Думаю, капитан рассмотрел, что здесь произошло, и теперь показывает, что дальше не пойдёт.

- А ты-то откуда это знаешь? - недоумевал Бальдур. - По-моему, он сейчас улетит, а ты просто выдумываешь.

- Не улетит, - настаивал я. - Здесь всё то же самое, что и в Игре. Помнишь, когда я притворился, что атакую, чтобы отвлечь внимание Отца? Я знал, что ты воспользуешься случаем, и ты это сделал. Но мы не договаривались. Нам не нужно было знать друг друга, чтобы скооперироваться. Нужно было лишь понимать положение, цели и потребности союзника.

- Подождём, - предложил он.

- Нет времени ждать, - сказал я. - Если Бурлак выжил, то он организует наши поиски, чего бы ему это ни стоило. Мы должны воспользоваться моментом.

- И куда мы пойдём?

- Туда.

Я показал пальцем в сторону плоской полупустыни, лежавшей между Ареной и морем.

- Но там ничего нет, тупик, - сказал Бальдур. - Ни порта, ни причалов. Это мертвый залив с очень солёной водой. Там даже рыба не водится.

- Тем лучше для нас, - сказал я. - Пошли!

Мы были вооружены, нас было трое, и каждый из нас умел убивать. Это лишь укрепляло мою веру в успех - даже боль над глазом слегка отступила. Уже через несколько минут стало понятно, что я был прав насчёт "Гефеста". Судно снова поворачивалось к острову правым боком.

- Беру свои слова обратно, - нехотя признал Бальдур.

Я начал ему что-то отвечать, но мой голос потонул в грохоте. Позади нас окончательно рушились стены Арены. Я остановился, завороженный этим апокалиптическим зрелищем. Одна секция увлекала за собой другую. Они падали внутрь, поднимая в небо гигантские огненные шары, плевавшиеся дымом и осколками. Люди давным-давно разбежались, кто куда. Если внутри и оставались посетители, то теперь все они несомненно были мертвы.

Высокая волна серого пепла накрыла окрестности, и мы поспешили прочь в сторону моря. Наш путь лежал между двух холмов, формировавших границы долины. По левую руку ещё можно было разглядеть изолятор, в котором нас обучали правилам Игры. Я забрал правее. Это увеличивало время в пути, но так мне было спокойнее. Перед нами лежала сухая пропитанная солью равнина. Лишь редкие кусты акации и пучки травы торчали тут и там в случайном порядке, а ещё время от времени мне под ноги бросались мелкие ящерицы, словно специально испытывавшие свою судьбу.

На полпути я обратил внимание, что Бальдур вышагивает как то уж слишком бодро.

- А что было не так с твоей ногой? Почему ты больше не хромаешь?

- Ничего, - ответил он.

- Но ты же хромал?

- Все, кто анализирует, попадаются на этот трюк.

- Не понял...

- Я симулировал! - сказал Бальдур, не сбавляя темпа. - Вводил вас в заблуждение, чтобы вынудить целить в ногу. На этот случай у меня припасена парочка движений.

- Хитро́..., - признал я. - Но чем плох анализ?

- Тем, что ты думаешь зависимостями, а не сутью.

- А в чём суть?

- Суть - в моменте, - сказал Бальдур, чуть замедлив шаг. - Я же не всё время хромал. Ты заметил только то, что я тебе показал специально. А потом придумал теорию, которая могла тебя и погубить, сложись всё чуть иначе. В моменте решает тело, опыт, рефлекс. Ум только всё портит. Если тебе приходится анализировать, значит ты ещё не готов.

- Но я всю жизнь анализирую! - возразил я.

- Ну может ты просто не готов к жизни? - риторически парировал он.

Ох и не понравилась мне эта его теория!

- Это был аналитический вывод или моментальный? - съязвил я.

- Интуитивный, - сказал Бальдур. - Ты не обязан отвечать...

- Почему же? Я отвечу! - сказал я громче, чем планировал, и остановился. Не знаю почему, но его вопрос задел меня за живое. - Да, я, чёрт побери, не готов к жизни! А кто-нибудь вообще может быть готов к жизни?! Вот лично ты был готов к тому, что кто-то выжгет на тебе эти проплешины? А как быть готовым к тому, что такие, как Бурлак, жрут таласятину? Довериться интуиции? Вокруг царит хаос! Вишенкой на торте станет наш полный отказ от анализа и блаженное пребывание в состоянии потока!..

- Мы говорим об одном и том же, - сказал Бальдур примирительно. - Опыт - сын ошибок трудных... Неопытность легко обмануть. Это всё, что я имел в виду. Не кипятись. Всем бывает нелегко.

- Вы не устали болтать об этой чепухе в такой момент? - законно поинтересовался Хельмут.

Кажется, я просто устал. Я знал, что был прав, но всё равно чувствовал, что зря взъелся на Бальдура. В его словах тоже была доля истины. Иногда ум действительно всё портит. Парадокс в том, что разбираться с этим приходится при помощи всё того же ума.

- Прости, - сказал я, подавив желание выругаться. - Пошли!

Мы продолжили движение вперёд. По правую руку от нас на холме стоял невзрачный город, застроенный глинобитными домами. Его самой высокой точкой был храм Всеединства, расположенный, на вершине утёса, подобно маяку. Солнце нещадно палило голову, и я уже начинал жалеть, что мы не озаботились питьём.

Поверхность еле заметно, но неуклонно забирала вверх, отчего ноги уставали сильнее обычного. Пройдя ещё метров четыреста, мы наконец пересекли верхнюю точку долины, и я увидел впереди сквозь призрачный танец миражей несколько человекообразных фигур. Они бежали к почти отвесному склону холма, туда, где бирюзовое море встречалось с подножием утёса.

- Вон там! - крикнул я, показывая пальцем в их сторону.

- Вижу, - сказал Хельмут. - Думаешь, это те, кто нам нужен?

- Не знаю. Прибавим? - предложил я.

Они нас конечно же заметили и тоже ускорились, но расстояние сокращалось быстро. Среди беглецов я заметил фамильяра, а кроме того - женщину, замотанную в чёрную одежду с ног до головы. Она-то и тормозила остальных. Её соратники активно жестикулировали, подгоняя. В какой-то момент стало понятно, что им от нас не уйти, и женщина остановилась. Оставшиеся члены группы убежали чуть вперёд. Фамильяр вернулся назад первым. Он встал у нас на пути и вытащил из ножен на поясе кинжал. Я схватил рукоять пистолета покрепче, остановился и прицелился в него.

- Бросай оружие!

Бальдур и Хельмут уже двигались с боков, чтобы зайти ему за спину. Мы словно снова оказались в Игре. На мгновение у меня перед глазами снова вспыхнули ревущие трибуны. Я прогнал видение, тряхнув головой. Фамильяр тем временем присмотрелся к нам получше.

- Вы - игроки?! - закричал он и опустил свой кинжал. - Тунеядец?

В его голосе нашлось место как удивлению, так и облегчению.

- Да, - сказал я и, вторя его миролюбивому жесту, направил пистолет в землю. - А вы кто такие?

- Свои! - властно сказала женщина в чёрном, стоявшая у него за спиной.

Я сразу же узнал её голос, но не мог поверить своим ушам. Передо мной стоял человек, чьё присутствие здесь казалось шуткой.

- Что ты здесь делаешь?! - спросил я, подходя ближе.

- Работу твоего отца! - сказала мама, экономным движением сняв накидку с лица.

Трое её соратников, похожие на бездомных, убежали вперёд на пару сотен метров и там остановились. Мне показалось, что все ждут какого-то дружелюбного сигнала, поэтому я демонстративно убрал пистолет за пояс и показал пальцем на парящий в небе над морем дирижабль.

- Я правильно понимаю, что это за вами?

- Да, - сказала мама.

- Но зачем приехала ты? - недоумевал я.

Её подельники, одетые чуть ли не в лохмотья, стали приближаться. Хельмут молча пошёл им наперерез.

- У меня было множество причин, - ответила мама, сопроводив урса взглядом. - Не трогайте их! Это честные люди!

- Всё будет нормально, - невинно сказал он. - Я же просто поздороваться...

- Только постарайтесь обойтись без своего фирменного рукопожатия!

В ответ Хельмут показал маме зубы и, сложив руки на груди, встал между ней и её людьми, словно вышибала из столичного трактира.

- Приветствую! - сказал он им. - Меня зовут Хельмут.

- Приветствую! - слегка поклонившись, ответил ему бородатый мужчина в засаленной чёрной шляпе. - Я Демид. А это Игнат и Григор.

Его спутники выглядели молодыми версиями его самого. У Игната были усы и большие синяки под глазами, а Григор носил небрежную жидкую бородку. Они мрачно кивнули, и на этом разговор исчерпал себя.

- Кто поджёг Арену? - спросил я маму прямо.

- Мы обсудим это позднее, - сказала она. - Скоро на этот пляж сбежится весь Андрос - просто чтобы поглазеть на дирижабль.

- Там столько трупов и раненых..., - напомнил я, содрогнувшись от одной этой мысли. - Думаю, у них есть дела поважнее.

- С каких пор люди делают то, что важно, а не то, что хочется? - возразила мама.

- Она права, - вмешался Бальдур. Он смотрел в сторону Арены, растянув указательными пальцами уголки глаз. - Они уже идут.

- Пойдёмте! - сказала мама требовательно. - У подножия утёса спрятана лодка. Ефремов поднимет нас с моря.

- И мы все туда влезем? - морща нос, спросил Хельмут.

- Да, - сказал ему один из троицы. - Должны.

- Вы с самого начала это планировали? - обратился я к матери. - Убить сотню-другую людей и сбежать?

- Не только людей, - с лёгким нажимом заметил Бальдур.

- Всё несколько сложнее, - сказала мама. - Но если ты сейчас же не пойдешь с нами, то я буду вынуждена признать, что воспитала идиота!

- Так это твоя мать?! - воскликнул Хельмут и картинно поклонился ей.

- Она права, - снова сказал Бальдур. - Надо идти.

Не споря более ни секунды, мы побежали к береговым скалам. Мама сразу же отстала, запутавшись в неудобном одеянии. После непродолжительной словесной перепалки её, несмотря на отчаянный протест, аккуратно подхватил на руки Хельмут, и мы значительно ускорились. Путь к подножию утеса лежал между валунов, обточенных солью и ветрами. Храм Всеединства, стоявший высоко на скале, исчезал за утесом по мере нашего приближения.

Оказавшись в тени, я почувствовал настолько резкий перепад температуры, что меня зазнобило. В нос ударил запах йода, а в месте с ним вонь гниющей рыбы и водорослей, выброшенных на узкую полоску галечного пляжа. Я прикоснулся руками к лицу и, охнув от неожиданной боли, аккуратно пощупал изрядно выросшую гематому. Опухоль пульсировала с каждым ударом сердца и грозила вскоре полностью закрыть глаз.

- Вот скотина! - выругался я вслух.

Фамильяр, шедший впереди меня вздрогнул и, повернувшись ко мне полубоком, спросил:

- Вы это о ком?

Я показал на свой синяк.

- О том, кто это сделал.

- О, понимаю, - сказал он. - А чем, по-вашему, скотина отличается от животного?

Чувствуя в его словах какой-то подвох, я взял паузу и перепрыгнул через несколько крупных камней, прежде чем ответил ему.

- Не всякое животное пригодно в пищу. Но любую скотину можно съесть.

Кажется, что в меня вдолбили эти определения ещё в яслях.

- Интересно..., - сказал фамильяр. - Могу ли я заключить из этого, что вы были бы не прочь съесть того, кто оставил вам это увечье?

Когда он сказал это, я вдруг ощутил на языке вкус таласятины... Воспоминание об утреннем визите к Бурлаку мелькнуло перед моим мысленным взором хаотичным видением из параллельного мира.

- Что за чушь?! - выругался я, прогоняя наваждение. - Зачем понимать всё так буквально? Или все вокруг вдруг посходили с ума?!

- Прошу прощения, - поспешил извиниться фамильяр. - Я ритор и честно пытаюсь понять, чем отличается животное от скотины, человек от животного, а зверолюд - от человека. Я верю, что корень всех наших проблем кроется в отсутствии правильных определений вещам и понятиям...

- Ритор? - переспросил я, испытывая нарастающий скепсис. Его вычурная манера изъяснятся невероятно раздражала, но я почувствовал, что от этого типа можно было узнать гораздо больше, чем хотела бы рассказать мне мама. - Как вас зовут? Откуда вы знаете мою мать?

- Моё имя - Симон, - представился он. - Трудно не знать человека, который спас и возродил столько древних книг. Весь Альянс находится в неоплатном долгу перед вашей матушкой. Вчера она прибыла на Андрос, чтобы присоединиться к Ефремову, который должен был вытащить вас из тюремного заключения. Однако в тюрьме вас не оказалось, да и точного времени прибытия дирижабля капитан Архолоса не уточнил, поскольку не было никакой спешки. Лидия зашла ко мне по старой дружбе, и так уж вышло, что я подрабатываю глашатаем в посёлке у Арены. Едва она упомянула про Конституцию и Новую Республику, я сразу же вспомнил Тунеядца и его пламенную речь. Путём нехитрого умозаключения, мы пришли к выводу, что он это вы.

Берег значительно сузился, превратившись в узкую полоску, омываемую невысокими волнами. На небольшом отдалении от берега словно застывшие в море облака, торчали из-под воды тут и там соляные отложения. Мы растянулись в колонну и осторожно ступали по камням и гальке. В воздухе висела солёная мелкодисперсная взвесь, потихоньку пропитавшая одежду насквозь. Раны, ссадины и порезы на моём теле начали болезненно пощипывать - и о многих из них я узнал только что.

Мы с Симоном замыкали шествие. Он теперь шёл чуть впереди меня.

- Кто поджёг Арену и взорвал опору якоря? - спросил его я. - Кто держал плакат? Что там вообще произошло?

- Плакат - идея вашей матушки, - ответил Симон. - Она уверена, что любое написанное слово обладает тем большей силой, чем больше умов его узрит. Кроме того, мы тянули время и хотели придать вам сил. Единственный, кто мог вытащить вас из Игр своим вето - это другой капитан. Никто не знал, когда явится Ефремов, поэтому нам пришлось импровизировать...

- И вы решили сжечь всех?

Симон резко остановился и развернулся ко мне, вытянув правую лапу вперёд.

- Мы не имеем никакого отношения к пожару! - протестовал он. - Мы ответственны только за взрыв опоры в капитанской ложе. И то - это была крайняя мера...

- А где в этот момент была моя мать?

- Она..., - начал было говорить фамильяр, но осёкся. - Хм. Честно говоря, я не знаю... Мы встретились в условленном месте уже после подрыва якоря.

Я не стал никак это комментировать, и мы догнали остальных. Береговая полоса вывела нас к небольшому гроту, замаскированному в скале. Хельмут наконец опустил мою маму на ноги. Мы с Бальдуром, не сговариваясь, расположились по обе стороны от прохода. Демид и его помощники, ничего никому не говоря, по очереди зашли внутрь. Симон хотел было к ним присоединиться, но сделал резкий шаг назад, принюхиваясь.

- Тут кто-то есть!

Не успел он это сказать, как мы услышали громкий щелчок, за которым из грота донёсся сдавленный мужской крик:

- А-а!

- Григор!

Ещё один щелчок утонул в очередном вопле, на сей раз исполненном лютой ярости. Я взял пистолет на изготовку, заглянул внутрь и увидел, как Демид вонзает кинжал в живот какому-то некрупному мужичку, вооружённому арбалетом.

- Ах ты, сучонок!

Погрузив клинок в его плоть, Демид сделал резкое движение вверх, разрезая таким образом внутренности несчастного, а затем отбросил его тщедушное тело с неожиданной лёгкостью. Григор валялся на камнях рядом с лодкой, истекая кровью. В его рёбрах застрял арбалетный болт. Товарищи сразу же бросились к нему.

- На помощь!

Я сделал несколько шагов по расширяющемуся коридору и осмотрелся в тусклом свете. Всё указывало на то, что убийца прятался здесь один. Отметив эту странность, я поспешил к его телу, а когда подошёл ближе, то понял, что передо мной лежит со вспоротым брюхом подросток лет тринадцати. Вид его неоформившегося тельца, столь брутально расчлененного, на мгновение вырвал меня из этой реальности. Почти так же выглядел Добрыня, когда я высадил ему в живот пулю из отцовского ружья.

Борясь с дрожью в руках, я бросил короткий взгляд в глубину грота и там, за деревянной лодкой, привязанной к острому камню, заметил следы костра и какой-то музыкальный инструмент, похожий на лютню.

"Почему он прятался здесь? Может, мы случайно заняли его секретное место? Откуда у него арбалет? Зачем стрелял? Просто испугался?.."

Я никогда не получу ответов на эти вопросы. Только не от него... Пацан угасал в агонии, пытаясь трясущимися ручками вернуть свои развороченные внутренности на место. Он не мог ни дышать, ни стонать. Клянусь, когда я встал над ним, то он посмотрел на меня, как на какого-нибудь демона. Под этим взглядом я впервые в жизни почувствовал, что такое быть воплощением зла.

Этот ужас необходимо было прекратить... Кто-то должен был... Я достал пистолет, открыл рот, чтобы не заложило уши, и выстрелил парню в голову, оборвав его бессмысленную агонию. Трое союзников моей мамы схватились за уши и повернули ко мне свои удивлённые физиономии. И тогда словно что-то щёлкнуло у меня в голове, окончательно сорвав все тормоза.

Не раздумывая ни секунды, я отправил последнюю пулю Демиду в лицо, бросил пистолет в Игната и пошёл на него врукопашную. Внезапность сыграла мне на руку, но в самый ответственный момент Григор, истекавший кровью на земле, сделал мне подножку. Я упал на колени, разбив их в кровь. Игнат выхватил кинжал и ринулся ко мне, чтобы нанести смертельный удар, но его буквально смело увесистым камнем, прилетевшим со стороны входа. Я попятился назад, царапая кожу на ладонях, извернулся и увидел, как Хельмут, вооружённый мечом, отрубает Григору голову двумя точными ударами подряд. Покончив с ним, он добил и Игната. Вся троица была убита за считанные секунды...

Я отодвинулся от растущей лужи крови и встал, тяжело дыша.

- Мне кажется, твоя мама расстроится! - сказал Хельмут, вытирая клинок об одежду одного из трупов.

В проходе показался Бальдур.

- Что здесь случилось, чёрт побери?! - воскликнул он.

- Они убили ребёнка..., - сказал я рассеянно.

Хельмут помог мне выпрямиться, и я показал им тело мальчика. В голове у меня гудело. Правый глаз совершенно заплыл. По ногам текла кровь из разбитых коленок.

- Они убили ребёнка..., - повторил я. - Он вспорол ему брюхо, как поросёнку...

Бальдур медленно обошёл грот, осмотрев трупы, остановился напротив меня и заключил:

- Пацан был вооружён. А ещё у него дырка в голове...

- Выстрел милосердия..., - объяснил я. - А после я застрелил Демида.

- Но мальчик напал первым! - настаивал Бальдур.

- Ты же сам отказался убивать пацана! - в сердцах напомнил ему я.

- Саша был безоружен, - возразил он. - А тут явная самооборона.

- Да и дети бывают разные..., - подкинул камней в мой сад камней Хельмут.

- Нет! - рявкнул я, чувствуя, как закипают мои внутренности. - Опасности уже не было! Демид стоял прямо перед ним! Он выбрал выпотрошить ребёнка, как скотину! Я видел, как это произошло! Он сделал это, потому что хотел!

- А потом ты сделал то, что хотел! - раздался под сводом грота властный голос моей матери.

Она зашла сюда вместе с Симоном и теперь все мы, живые и мёртвые, собрались внутри.

- Да, - ответил я.

- Что вы наделали? - испуганно пробормотал фамильяр, глядя на трупы.

- Убили тех, кто был им близок! - сказала ему моя мама. Её голос заполнил собой пространство и полностью подчинил себе атмосферу. - Увы, это в его стиле...

Слыша это, я с удивлением обнаружил, что её слова пролетели мимо меня, не задев при этом ни единого нерва. Что-то умирало во мне с тех самых пор, как я покинул Симпан с поручением капитана, и теперь этот мучительный процесс был завершён. Вместо того, чтобы оскорбиться, я решил перехватить инициативу.

- А лично ты предпочитаешь массовые убийства?

Деланое выражение её лица сказало мне больше, чем я хотел услышать.

- О чём ты говоришь? - как ни в чём ни бывало соврала она.

- Ты подожгла Арену, - сказал я.

Её брови удивлённо взметнулись, словно это было не совсем то, что она ожидала услышать.

- О, нет, сынок! - всё так же властно отвечала она. - Это МЫ подожгли Арену. Все мы. И ты в том числе.

- Это что ещё за дешёвая демагогия? - возмутился я.

- Я всего лишь раздала листовки и указала радикалам на явные недостатки в конструкции Арены. Ваша Конституция сама по себе взрывоопасна, особенно в таких местах и в такое время. - Её голос набирал силу по мере того, как она говорила. - Ничего этого не произошло бы, не будь система Бурлака гнилой насквозь, и не будь ты столь красноречив в попытках спасти свою шкуру. Вы с Лебядкиным затеяли это, вам теперь и расхлёбывать эту кашу! Или ты думал, что революция - это когда все друг друга по головке гладят? Что придёт новая власть, и всё вдруг станет хорошо? А вот и не будет! А знаешь, что будет?

Я молчал, словно загнанный в угол школьник, и взглядом искал поддержки у Хельмута, но тот сделал вид, что не замечает меня.

- Будет вот это, - продолжила она, показав пальцем на обезглавленный труп Григора.

- И это даёт нам моральное право на сжигание сотен людей?

- Не только людей, - буркнул Бальдур.

- Не только людей, - согласился я.

- А кто дал вам моральное право забирать жизни Григора и Игната? - возразила мама. - У нас здесь что, чемпионат по моральному праву? Напоминаю, что право - область компетенции твоего отца, но никак не моя. Пожар - это стихийное бедствие, и каждый из нас приложил к нему руку в той или иной мере. Лично я ничего не поджигала и своими глазами не видела, чтобы кто-нибудь что-либо поджигал. Думаю, такой ответ тебя не устроит, но такова правда.

Неожиданно для всех в разговор вступил Симон:

- Если пожар - стихийное бедствие, то и убийство этих троих можно счесть лишь несчастливой случайностью.

Я посмотрел на него, как на сумасшедшего, и он продолжил свою мысль:

- Я не утверждаю, что это правильный взгляд на вещи. Но будучи ритором, не могу не заметить, что ситуация допускает подобную трактовку, особенно в свете озвученных Лидией мыслей о распределённой ответственности.

- Ты умеешь говорить нормально? - небрежно спросил его Хельмут.

Фамильяр сначала замешкался, но ответил, не изменяя своему штилю:

- Я вижу, что мы с вами оказались в спорной ситуации, и предлагаю договориться. Обе стороны обвиняют друг друга в избыточных действиях. Но могла ли Лидия воспрепятствовать пожару? Не думаю. Мог ли Артём не наказать несправедливость, учитывая, через что ему пришлось пройти сегодня во имя Новой Республики? Сомневаюсь. Григор и Игнат бесспорно поддержали бы своего родственника, поэтому их смерть в данном случае более чем закономерна и остаётся на совести Демида, который, будучи их наставником, предстал садистом и жестоким убийцей детей. Действия же Хельмута можно охарактеризовать, как силовую поддержку офицеру, находящемуся при исполнении, - тут Симон сделал паузу, как бы убеждаясь в уме в правильности своих построений. - Согласитесь, если взглянуть на ситуацию под этим углом, то окажется, что никто ни в чём не виноват, и что все мы с вами большие молодцы. Как вам такая идея? Давайте не будем усугублять и без того непростое положение. Дирижабль не будет ждать нас вечно.

Повисло напряжённое молчание.

- И что, вы просто бросите эти тела здесь? - спросил Бальдур.

Все мы переглянулись.

- А что нам ещё остаётся делать? - спросила мама. - Фарш назад не провернуть.

Бальдур бросил на неё взгляд, в котором загадочным образом смешивались уважение и неприязнь.

- Понятно, - сказал он. - И вы ничего не скажете их семьям?

В разговор снова встрял Симон:

- Если мы расскажем им, то вскроем свои связи среди обслуги Бурлака. Пусть лучше родня считает, что они погибли в пожаре. Их голоса присоединятся к общей скорби.

"У этой сволочи действительно хорошо подвешен язык", - подумал я.

- Ладно, - сказал Бальдур, подумав немного. - Дело ваше. Но я этого не одобряю. Неупокоенные души множат несчастья.

- С этим мы справляемся и без них, - ответила ему мама.

Никто не сказал никому "согласен". Мы не жали друг другу рук, но тем не менее единогласно приняли новую реальность примерно такой, какой её и обрисовал Симон. Потому что это было очень удобно,

- и все это понимали. Когда мы наконец выволокли лодку из грота, то я обнаружил, что делать вид, будто ничего особенного не произошло, стало ещё проще. Я знал, что нарушил закон, но я также понимал, что мне ничего за это не будет. Скольких я уже убил? Я начинал сбиваться со счёта, и судьба Демида меня, к собственному стыду, никак не волновала. "Так ему и надо! - шептал ожесточённый голосок внутри, усыпляя совесть и всякие сомнения. - Ты сделал то, что было необходимо! Он был плохим человеком! Он убил ребёнка! Ты имел право!" И ни тот факт, что пацана застрелил я сам, ни то, что до сегодняшнего дня я ничего не знал о погибших, - уже ничто не смогло бы меня переубедить.

Мы готовили лодку к спуску на воду, храня мрачное молчание, словно производили погребальный обряд, а не бежали из ненавистной тюрьмы. Никогда ещё я не испытывал такой ужасной горечи от собственной победы. Мне оставалось лишь с отрешением наблюдать за тем, как душа моя черствеет, покрываясь защитной скорлупой цинизма. Хуже всего, что осознание этого не помогало, а напротив ускоряло процесс моего молчаливого отречения от веры в прежние идеалы. Я больше не защищал мир... Да и стоило ли его защищать? До сих пор мир платил мне за это в лучшем случае равнодушием. В худшем же - бил больно с размаху, и не только по мне, но и по всем, кто меня окружал.

В километре к северу от нас в небе до сих пор кружил заветный дирижабль. Взглянув на него, я почему-то испугался, что он сейчас улетит и оставит нас здесь лицом к лицу с нашими грехами. Кажется, все испытали что-то подобное и поэтому немного заторопились. Мы по очереди залезли в лодку, а затем Бальдур с Хельмутом столкнули её на воду и забрались внутрь. Это была простая деревянная конструкция метров пять с чем-то в длину и полтора с небольшим в ширину. На дне нашлось четыре весла. Для баланса веса и сил мы расположились в шахматном порядке, так чтобы с каждого борта было по одному урсу. Мама уселась на небольшой присадке на носу.

- Мы бы здесь не уместились, - сказал Хельмут налегая на весло. Ответом ему было молчание. - План изначально был дерьмо...

- Это был запасной план на случай, если потребуется экстренная эвакуация! - сказала мама, как мне показалось, слегка обижено. - Его предложил Иван Антонович.

- Ефремов? - удивился я. - Он успел прислать ответ?

- Греби давай, - прикрикнул Хельмут. - А то влево тащит!

Я покорно вернулся к работе.

- Да, - сказала мама. - Я даже успела написать ему ещё разок. Непосредственно перед тем, как выехать сюда вчера вечером.

- Быстро вы спелись, - заметил я.

- С умными людьми всегда просто.

Мы уже отошли достаточно далеко от берега, но из-за повышенного содержания соли за бортом по-прежнему не было видно никаких признаков жизни. Вода была слишком прозрачной. Казалось, что дно находилось прямо под нами.

- Кажется, он нас заметил! - крикнул Хельмут, бросив весло.

Мы мгновенно последовали его примеру.

- Летит прямо сюда! - сказал Симон, закрывая глаза от солнца.

Я вместе с остальными поднял глаза к небу. "Гефест" дрейфовал в нашу сторону подобно восставшему из мёртвых древнему богу. Бальдур, сидевший справа от меня, присвистнул. Я полностью разделял его эмоции. Размеры дирижабля попросту не укладывались в голове, противореча всякой интуиции. Как могло нечто столь громадное быть столь лёгким?

Поначалу мне показалось, что он шёл слишком быстро, но лопасти чуть изменили угол, и машина начала замедлять свой ход, а потом и снижаться, накрывая нас своей исполинский тенью. Мы спокойно покачивались на волнах, потрясённые этим зрелищем. В конце концов дирижабль завис метрах в двадцати над водой, и из открывшегося в гондоле люка выпала верёвочная лестница. К её концу было привязано грузило. Оно рухнуло в воду, и мы как по команде схватились за вёсла.

Лестница слегка раскачивалась, но сохраняла вертикальную ориентацию и выглядела надёжно. Мы подгребли поближе, и Хельмут схватился за неё. Я взглянул наверх и с удивлением увидел там чьё-то лицо. Кто-то высунулся из люка прямо у нас над головами и помахал нам. Я хотел помахать ему в ответ, но вдруг у меня закружилась голова. Ощущение было такое, словно лодка вдруг самовольно решила уплыть у меня из под ног. В голове стало мутно, а сердце бешено заколотилось. Я поискал вокруг себя опору и, не найдя её, начал заваливаться назад. Если бы меня вовремя не подхватил Бальдур, то я, пожалуй, упал бы в воду.

- Ты чего? - спросил он.

- Не знаю..., - чувствуя, как головокружение постепенно отступает. - Просто устал...

- Осталось чуть-чуть.

- Да.

- Я пойду первая! - сказала мама, вцепившись в перекладину до побелевших костяшек.

- Хочешь объясниться с капитаном загодя? - поинтересовался я.

Она высокомерно хмыкнула и перелезла на лестницу.

- Будь осторожна...

- Не переживай.

Скоро маме исполнится пятьдесят, но она никогда не была склонна к полноте и находилась в неплохой форме для своего возраста. Ступенька за ступенькой, аккуратно перехватывая обеими руками каждую секцию, мама начала свой подъём. Дирижабль всё это время немножко кренило в сторону, и мы были вынуждены подгребать, чтобы уменьшать угол наклона. Когда мама прошла половину пути, в воду неподалёку от лодки рухнуло что-то тяжёлое. Я вздрогнул от неожиданности и повернул голову на крик, раздавшийся сверху. Мама сидела на лестнице, просунув одну ногу между ступенек. Видимо, вторая нога соскочила от неожиданности.

- БЕЗ ПАНИКИ! - раздался басовитый вопль сверху. - БАЛЛАСТ!

- Предупреждать надо! - раздражённо крикнула мама.

- ПРЕДУПРЕЖДАЮ! - ответил голос, и из дальней части гондолы вывалился ещё один мешок с песком.

К счастью, мама обладала качеством, которое, как теперь кажется, досталось мне именно от неё. Я имею ввиду упёртость. Если я решил что-то сделать, то буду долбить, пока не добьюсь результата. Смотря за тем, как она подтягивалась на одних руках, чтобы снова встать на ноги, я даже испытал что-то похожее на фамильную гордость. Последний десяток метров она преодолела без происшествий. На самом верху маму подхватили две пары рук. Когда они помогли ей забраться внутрь гондолы, я с облегчением выдохнул.

Дальше дело пошло значительно быстрее. Симон покорил эту высоту с проворством акробата - казалось, что он всю жизнь тренировался. Вообще, фамильяры не переставали меня удивлять. Следующим полез Хельмут. Когда он очутился на лестнице, мне показалось, что та начала чуть заметно погружаться в воду, но это прекратилось, как только из гондолы выпал очередной груз. На лодке остались только мы с Бальдуром.

- Иди, - бросил мне он.

- Сначала ты, - ответил я. - Без меня не улетят.

- Если ты считаешь, что я полезу в чрево этого чудища ради вашей дурацкой революции, то я должен тебя разочаровать. Мне не нравятся ваши методы!

- Хорошо, - сказал я. - Тогда почему ты ещё здесь?

- Я хочу отомстить.

- Кому?

В ответ Бальдур показал мне зубы. Я заметил, что Хельмут тоже так делал, когда не хотел говорить.

- Его фамилия Ямада. Это человек Лаврецких, с которыми, насколько я понимаю, вам предстоит сразиться.

- КАКИЕ-ТО ПРОБЛЕМЫ?! - закричали нам сверху.

- Нет, всё нормально! - ответил я. - Дайте минуту!

- Он сделал это со мной, - сказал Бальдур, кивая на розовеющие проплешины на своих предплечьях. - Я помогу вам достать эту тварь. Я знаю, где он прячется. Взамен я требую полную амнистию и выплату моих долгов... И никаких обязательств за пределами этой задачи!

- Такие вещи надо обсуждать не со мной.., - по старой привычке ответил я.

- А с кем мне их обсуждать? - спросил Бальдур с лёгкой насмешкой в голосе. - Не ты ли представлялся первым лейтенантом Новой Республики? Поблизости есть кто-то старше тебя в табеле о рангах? Если ты забыл, вы тут и более острые вопросы решали без особых затей...

А ведь он был прав.

- Хорошо, - сказал я. - Услуга за услугу. Никто не будет требовать от тебя верности общему делу. И можешь забыть про долги кредиторам и судебной системе. Взамен ты поможешь проникнуть в лаборатории доктора Ямады. Мы оставляем его тебе и не предъявляем никаких обвинений. А за это ты помалкиваешь о том, что видел сегодня в гроте. Кажется, я всё учёл?

- Откуда ты знаешь про лаборатории?

Удивление в голосе Бальдура было искренним. Я позволил себе насладиться секундным триумфом осведомлённости.

- Я много чего такого знаю. Ты не единственный, кого пытались сломать на фермах Платоновых и Лаврецких. Они создали целую систему эксплуатации зверолюда. И не только зверолюда! Хороша революция или плоха, но то, чем заняты там эти люди - это самое настоящее зло. Тебе почему-то не хочется это признавать, но мы с тобой находимся по одну сторону баррикад. Мы одинаковые.

- НУ ЧТО ТАМ?!!! - требовательно прокричал голос сверху.

- Мы ещё обсудим это, - сказал мне Бальдур и всё-таки начал взбираться по лестнице.

Пока он лез наверх, я бросил взгляд в сторону берега. Чёрный столп дыма разрезал пронзительное голубое небо пополам, ветвясь на самом верху подобно ядовитому древу. Отсюда я не мог разглядеть подробностей, но одно было очевидно - дирижабль видели все, кто только мог. Как и говорила мама, на берегу собралось, наверное, всё население Андроса. Я даже боялся представить себе, какой эффект это произведёт на общественность в первое время. А сколько будет теорий о связи прибытия дирижабля с пожаром на Арене...

Сверху сбросили ещё пару мешков, и я наконец перебрался на лестницу, оставив пустую лодку дрейфовать в мёртвых водах залива. Уже на самом верху я отметил, что у гондолы есть второе дно. Видимо, на нижнем уровне хранились батареи и груз. Несомненно, дирижабль капитана Ефремова, человека, ответственного за создание и поддержание инфраструктуры самоходных экипажей, работал на электричестве. Об этом свидетельствовал и низкий гул, исходивший от обоих двигателей. Интересно, что ещё найдётся в его арсенале?

Двое крепких мужчин в одинаковых выцветших синих рубашках, помогли мне подняться на ноги, свернули лестницу на специальной лебёдке и закрыли за мной люк. Я оказался в камере размером три на три в задней части дирижабля. Свет исходил от электрической лампы на потолке. Вдоль стены были закреплены различные приспособления - запасная лестница, разнообразные металлические крюки, надувные бублики для спасения утопающих и всякая мелочь. Дверь, ведущая в пассажирский отсек, была закрыта. Другая дверь, судя по всему, вела в машинное отделение заднего движителя.

- Здравия желаю! - сказал один из ефремовцев, тот, что выглядел постарше. Сказав это, он отдал честь. Мы с ним оказались примерно одного возраста. У него была короткая стрижка под "ёжик" и мощная нижняя челюсть, выбритая до блеска. Чем-то он мне напомнил Лебядкина. Его напарник - крепкий парень с добрыми глупыми глазами - запоздало присоединился к официальному приветствию.

Мне было трудно возвращаться к этому языку. Я почесал свой заросший подбородок и попытался представить себе, как выгляжу. Из одежды на мне были лишь разодранные бриджи, да сандалии. Наверняка от меня страшно смердило, но я этого уже не замечал. Правый глаз полностью заплыл, и я не смог бы его открыть, даже если бы захотел. Тело, руки и ноги были покрыты кровоточащими ссадинами и бурой грязью, а губы треснули от сухости.

Видя моё замешательство, ефремовец пояснил:

- Как лейтенант, вы выше нас по званию.

- Откуда вы знаете?..

- Мы все присягнули Конституции Новой Республики, - ответил он и чуть склонил голову в знак солидарности. - Иван Антонович объяснил нам, что вы эмиссар капитана Лебядкина. Помотало вас!

- Когда-нибудь я напишу об этом книгу, - отшутился я, лишь бы этот разговор прекратился. - Но пока что давайте оставим формальности. Как вас зовут?

- Денис, - ответил он.

- Макар, - представился второй.

- Артём! - сказал я. - Скажи мне, Денис, на этом чуде техники есть еда и питьё?

- Конечно! Вы даже можете принять душ прямо здесь. А потом вас посмотрит наш врач.

- Здесь?! - удивился я.

- Да, - ответил Денис и добродушно улыбнулся. - Горячая вода подаётся из контура охлаждения. Встаёте вон в тот угол, и используете рычаг, чтобы открыть лейку. Вода уйдет в слив... Макар, принеси полный комплект одежды. А свои тряпки можете бросить туда - напротив. Остальные пойдут после вас...

- Хорошо, - в нетерпении сказал я. - Но сначала - питьевой воды. Пожалуйста!

Я видел, как он подавил желание сказать что-то ещё. Они вышли и через минуту вернулся Макар. Он принес мне мех с водой, мыло, полотенце, новые бриджи и синюю рубашку - такую же, какая была и на нём самом. Искренняя благодарность с моей стороны слегка разгладила морщины на его лице, и я наконец-то остался один, вооружённый горячей водой и мылом.

Смыв с себя скверну прошедших дней, я почувствовал себя значительно лучше, хотя это было далеко небезболезнено. В процессе я сорвал несколько застывших болячек, и они начали кровоточить. Оставшиеся раны раскрылись под горячей водой подобно бутонам роз под лучами солнца, и единым диссонансным хором возопили моему разуму о боли. Особенно неприятно было вымывать грязь с подбитого глаза: внутрь попало мыло, а я даже не мог открыть его, чтобы промыть - это было слишком больно... Однако результат того стоил - под конец водных процедур я словно стал другим человеком. Может быть, не здоровым и полным сил, но и не таким, который разваливался бы на части. Сквозь дискомфорт и боль проклюнулось чувство голода, и в моей жизни ненадолго появился вполне конкретный смысл.

Я осушил мех до дна и каким-то шестым чувством ощутил, что дирижабль набирает высоту. Равномерный гул двигателей чуть повысил тон и стал настойчивее. Натянув новые бриджи и рубашку, я вышел и очутился в техническом помещении, где меня ожидал Денис. Конструкция гондолы и впрямь напоминала скелет гигантского животного. Изогнутые шпангоуты из светлого дерева уходили в стены и крепились к продольным балкам стальными подпорками. Между ними, на стенах и низком потолке, была натянута серая маслянистая парусина, местами усиленная тонкими прожилками-рейками. Вдоль правого борта тянулся ряд тяжёлых рычагов и маховиков. Они торчали из металлических коробок, привинченных к шпангоутам. От каждого рычага к потолку уходил стальной тросик в маслянистой оплётке. Другие тросы уходили вниз. Рядом с рычагами висели небольшие таблички из латуни с выгравированными на них обозначениями.

Возле всего этого великолепия возились двое ефремовцев. Их руки и одежда были испачканы смазкой. Когда мы проходили мимо, оба незатейливо отдали мне честь. Я рассеяно махнул им в ответ, но они уже вернулись к своим обязанностям.

- Что это за место? - спросил я Дениса.

- Пост газового хозяйства, - ответил он. - Отсюда управляют клапанами, когда автомат не справляется.

- Автомат? - переспросил я.

- Ну да, - Денис кивнул в сторону каких-то хитрых приборов с циферблатами. - Иван Антонович спроектировал систему сам. Клапаны наверху открываются, если давление газа слишком высокое. Но ребята больше доверяют рукам...

- Ничего себе! - искренне восхитился я.

- Капитан - гений, - убеждённо заявил Денис и открыл передо мной дверь в следующий отсек. - Проходите, лейтенант.

Это была основная каюта. Здесь сидели мои спутники и шестеро членов команды "Гефеста". Интерьер был чисто утилитарный. Два ряда сидений располагались вдоль фанерных стен напротив друг друга, оставляя проход открытым. Над каждым вторым местом находилось небольшое круглое окошко.

- А вот и он! - крикнул Хельмут, вскочив мне навстречу.

Все повернулись в мою сторону, и на секунду в каюте повисла тишина. Я застыл в проходе, чувствуя себя школьником, опоздавшим на экзамен.

- Я всё им рассказал! - заверил меня Хельмут, втаскивая меня внутрь за руку.

Я последовал за ним, чувствуя, растущую тревогу и лёгкое головокружение. Почему-то мне совершенно не хотелось быть здесь. С каждым шагом, сделанным вглубь общего отсека, было всё труднее дышать.

- Тройное "ура" герою Новой Республики лейтенанту Муромскому! - провозгласил один из членов команды.

Остальные сразу же подхватили:

- Ура! Ура! Ура-а-а!

Вопль всеобщего ликования вышиб из меня холодный пот. Что-то изменилось в моём восприятии, словно сломался автомат, который отвечал за иллюзию целостности. В висках застучала кровь, ноги налились ватой, а тело покрылось крупными мурашками. Лица присутствующих стали казаться бездушными масками. Откуда ни возьмись в голову пришла дурацкая идея: "А что, если я сейчас умру?" За ней со дна души вихрем поднялся страх, приливными волнами разрушая последние остатки моей самости.

- Всё в порядке? - спросил Хельмут, хлопая меня по плечу.

Помню, как я хотел сбросить с себя его лапу и выйти куда-нибудь, но вдруг весь мир сделал резкий разворот вокруг своей оси, и свет погас.

"Умираю", - подумал я и даже успел смириться с этим. Но смерть не приходила. Вместо неё мне явился мост из золотого света, на котором стояла нагая женская фигура. Время словно замерло. Я видел, как вокруг моего тела столпились обеспокоенные товарищи, но сам я находился где-то ещё, в каком-то ином мрачном измерении, вернуться откуда можно было, лишь пройдя по золотому мосту.

В затылок дышал холод. Интуиция твердила, что если обернусь, то непременно замёрзну насмерть. Подойдя ближе, я узнал в женщине Настю. В левой руке она держала крупное гусиное перо. Её распущенная рыжая шевелюра сияла в лучах золотого света, а тело было таким желанным. Мне захотелось прикоснуться к ней, и я подчинился импульсу, но оказалось, что передо мной лишь фантом - бесплотный призрак.

- Ты мне снишься? - спросил я её зачем-то.

В ответ Настя с невозмутимым видом воткнула мне в глаз перо. Я закричал, но почему-то не услышал собственный голос. Тогда же я понял, что кричал не от боли, а от неожиданности. Почему-то из-за этого мне стало очень стыдно. Я выдернул перо из пустой глазницы, и оно рассыпалось в прах прямо у меня в руке, а затем и Настя растворилась в золотом свечении, которое разгоралось всё ярче. Я сделал уверенный шаг в эту бесконечную реку и только тогда провалился в короткий, но глубокий сон без сновидений.

Приходить в себя было тяжело. Я лежал на койке, накрытый одеялом до пояса. Прямо надо мной висела большая электрическая лампа. Почему-то было трудно сфокусироваться. Я чувствовал давление на глаз, но боли, как раньше, это уже не причиняло. Коснувшись рукой лица, я нащупал повязку, наложенную вокруг головы и полностью закрывавшую обзор справа.

- Где я? - спросил я, приподнимаясь на локтях.

- Очнулся! - раздался грубый мужской голос из глубины каюты. - Всё нормально, не суетись. Вот, выпей это.

Я повернул голову правее и заметил Ефремова собственной персоной. Он встал рядом и протянул мне небольшой мех.

Кажется, последний раз я видел капитана во время своей церемонии посвящения. Он совсем не изменился с тех пор. У Ефремова было высокое благородное лицо с прямым точёным носом и большими полукруглыми бровями. Грядущая старость уже читалась в морщинах возле глаз, но тело его по-прежнему было крепким и полным энергии. Как и остальные члены команды, он был одет в простую синюю рубаху.

- Ну? Не робей. Это поможет восстановиться.

Раны на моем теле были замазаны какой-то белой субстанцией. Испытывая страшную ломоту во всём теле, я присел на кушетке и принял из его рук напиток. На вкус он оказался кислый с лёгким ягодным оттенком.

- Ты знаешь, кто я?

- Да.

- Хорошо, - сказал Иван Антонович, присаживаясь в кресло напротив. - Мы тебя подлатали, пока ты был в отключке. Пришлось сделать надрез на гематоме. Давление на глаз было слишком высоким. Ты мог частично потерять зрение или схватить заражение крови, если бы мы не вмешались.

- Спасибо..., - поблагодарил его я и отложил мех в сторону.

Эффект напитка действительно оказался бодрящим. Боль в мышцах понемногу отступала, а в голове чуть прояснилось. Я наконец сообразил, что мы находимся в личной каюте Ефремова. Здесь было тесно, но довольно уютно. На небольшом столике возле капитанского кресла была разложена морская карта архипелага.

- На здоровье! - дружелюбно сказал Ефремов. - Это самое малое, что мы могли сделать. Говорят, ты спас Библиотеку от пожара? Готов поспорить, об этом будут слагать песни!

Странно, но мне было некомфортно от такой постановки вопроса. В конце концов, это именно Хельмут остановил Сократа. Я лишь оспорил мнение этого психа и в итоге чуть не сгорел заживо. Однако мы договорились, что убийство Сократа висит на мне, и пока что не было причин нарушать этот договор.

- Я был там не один..., - уклончиво ответил я.

- Не нужно ложной скромности, - сказал Иван Антонович. - Я тоже здесь не один, однако ж без меня "Гефест" никто бы не построил. Можешь не сомневаться, что твой вклад в общее дело будет оценён по достоинству.

- Жаль только, что сделанного не воротишь...

- Объяснись, - потребовал капитан. В голосе его прорезались стальные нотки.

Я вздохнул, подбирая слова. Перед глазами у меня возникло видение растерзанного Демидом пацана.

- Разве справедливо, что в войне двух фракций умирают невинные? - спросил я.

Ефремов чуть расслабился и закинул ногу на ногу.

- О справедливости речи нет, - признал он, внимательно изучая меня. - Впрочем, как и о двух фракциях.

- А о чём тогда речь? За что, по-вашему, мы воюем? И главное - против кого?!

- Я понимаю твоё замешательство..., - сказал капитан извинительно. - Но, увы, одна из главных сложностей нынешнего конфликта как раз и состоит в невозможности точно определить врага. Ты повидал архипелаг и должен был заметить, что так называемые Семьи Альянса - это не вполне целостная структура. И вообще - это не вполне структура. Каждый тянет одеяло на себя, и в результате этой возни возникает некое трение - энергия, которой в итоге питаются все остальные. Альянс вырос как грибы, естественно, в полном согласии с законами природы. И сегодня этот путь ведёт нас к катастрофе...

Я прервал его, подняв руку. Капитан кивнул, позволяя мне сделать ремарку.

- Я знаю все эти аргументы, капитан... Но при всём уважении... Я также знаю, что наши агенты не гнушаются ни отравлением, ни шантажом, ни даже убийством десятков непричастных. Как мы сможем гарантировать, что Новая Республика не превратится в то, с чем она борется? Что её не возглавит тиран?

Даже мне казалось, что я зашёл слишком далеко, но Иван Антонович, судя по всему, наслаждался этой беседой. Пока он размышлял над ответом, я сделал ещё один глоток целительной жидкости и спустил ноги с кровати.

Ефремов начал ответ со вполне резонного вопроса:

- А как ты можешь гарантировать то, что будешь жив завтра? Всё, что ты можешь сделать - попытаться предотвратить гибель, опираясь на свои знания и опыт. С тиранией всё то же самое. Такой человек, как Миша Лебядкин, и впрямь может захотеть подчинить себе всё. Он харизматичен, умён, у него обширные связи, он понимает нужды простого народа, а ещё его по какой-то причине уважает Али Хасан. Всё это опасные качества, которые делают его идеальным символом революции, но и сулят нам определенные трудности. Не сейчас - нет. В этом я уверен. Но вот завтра..., - тут Ефремов громко цокнул языком. - Что ж, этого я не исключаю... В любом случае, уж лучше пусть это будет он, чем все остальные, вместе взятые. Неужели ты думаешь, что другие капитаны не предлагали мне сговор для укоренения своей единоличной власти? Разве что, Али Хасан и Кирсанов воздержались. Один - потому что думает, будто ему моя помощь не нужна, а второй слишком труслив, чтобы спорить с остальными. И Бурлак, и Хрипунов, и Минаев, и Лебядкин - все они приглядывались к тому, как можно использовать мою энергетическую монополию. Но лишь твой капитан изъявил желание сделать это во благо всего общества, а не только своего кошелька. Ну а затем и поддержал нашу Конституцию словом и делом.

- Вашу Конституцию? - переспросил я, глазея на голубое небо через круглое окошко чуть правее Ивана Антоновича.

Он проследил мой взгляд и кивнул.

- Совершенно верно. Она была написана в стенах Института Механики. Твой отец преподавал там обществознание последние четыре года, - сказав это, Ефремов встал и жестом пригласил меня присоединиться. - Мы много общались с ним, пока он жил на Архолосе. О том, что наше общество оказалось в больной ситуации. Что нам навязывают религию и экономику существа, которые буквально держат нас в заложниках при помощи лжи...

Я сунул ноги в сандалии, схватил с изголовья кровати рубашку и подошёл к капитану. Вид из окна не произвёл на меня никакого впечатления. Далеко впереди море сливалось с небом, и казалось, что мы просто зависли над водой в неподвижности.

- Вы про таласанцев? - спросил я. - Вы не верите в Хворь и чудовищ?

- Чёрта с два я верю в чудовищ! - прохрипел в ответ Ефремов и громко раскашлялся. - К-ха! Чего на самом деле хотят таласанцы? Вот самый важный вопрос! И никто не знает ответ.

- А вы что об этом думаете? - спросил я, отрываясь от иллюминатора.

- Лично я уверен, что они ставят над нами какой-то изощрённый социальный эксперимент, - сказал Ефремов. - Эксперимент, который потихоньку выходит из-под контроля...

- Точно так же, как выходят из под контроля эксперименты Лаврецких и Платоновых над зверолюдом? - заметил я.

- Что ты имеешь в виду? - спросил Ефремов как-то слишком уж серьёзно. - Ты знаешь что-то конкретное, или просто повторяешь слухи?

- В шахтах Андроса я встретил Евстигнея Платонова...

- Так он живой?!

- Сейчас - не знаю, - сказал я. - На нас напали, его ранили, возможно, смертельно... Но перед тем, как мы с ним расстались, он рассказал, что спрятал доказательства издевательств над фамильярами в одной из ячеек городского архива Симпана. Дагерротипы, письма, планы, протоколы опытов с ферм Лаврецких и Платоновых - он утверждал, что там есть всё, чтобы разоблачить их живодёрскую сеть...

Ефремов схватил меня за предплечье и сжал его так сильно, что я вскрикнул.

- Извини! - сказал он, чуть ослабив хватку. - Но ты точно не врёшь мне?!

- Ячейка оформлена на имя Ивана Брагина, - сказал я, пытаясь высвободиться. - Пароль - тысяча девятьсот восемьдесят четыре. А ещё, кажется, Бальдур знает, где находится секретная лаборатория доктора Ямады. Это всё, что мне известно.

Услышав это, Иван Антонович наконец отпустил меня.

- Извини..., - повторил он. - Но теперь я тебя не понимаю. Зная всё это, как ты можешь спрашивать меня, против кого мы воюем? Разве тебе это самому не очевидно? Разве ты оказался здесь не потому, что остаёшься верен этой внутренней правде?

- Я знаю, чем плохи Штольцы, Лаврецкие, Платоновы и им подобные, - ответил я. - Просто я начал сомневаться в том, что мы станем им хорошей заменой...

- Что за чушь?! - раздражённо воскликнул Иван Антонович. Я даже вздрогнул от неожиданности, так громко это прозвучало. - Я понимаю, что ты через многое прошёл, но очнись ты уже наконец! Мы сейчас выбираем не между добром и злом, Артём! Мы выбираем не сторону и не высшую справедливость, а законность как таковую. Нет головы, которую можно было бы отрубить, чтобы поставить на её место свою. Сломана вся система! И правда в том, что вызвали этот хаос вовсе не мы! Это сделали жадные до денег и власти вивисекторы и извращенцы, которые решили, будто могут управлять историческим процессом, не выходя из дома! Они привели нас за ручку прямиком в эту эпоху разобщённого мира. Ты знаешь это. Мы лишь раскачиваем лодку, которой всё равно суждено перевернуться. И нам всем предстоит заплатить за это свою цену. Грядёт бойня. И, когда она начнётся, я тебе от всей души советую на время забыть о высоком. Иначе ты просто-напросто погибнешь!

Мне нечем было крыть. Капитан был прав. Кажется, я действительно требовал от реальности невозможного...

Пока я думал о его словах, в дверь громко постучали.

- Двадцать минут до высадки! - узнал я голос Дениса.

- Иди к остальным, - сказал мне Ефремов. - Обсудим грядущий Суд в Корпусе. Сейчас мне нужно встать у руля.

Я отдал ему честь, но Ефремов отмахнулся и пожал мне руку.

- Этот разговор останется между нами, - пообещал он. - Я уважаю честный поиск истины. Но если ты подведёшь Республику в ответственный момент, то я не встану на твою сторону. Надеюсь, это тебе понятно.

- Разумеется, капитан, - ответил я.

- Свободен.

В общей каюте прибавилось ефремовцев - были заняты почти все сидячие места. Когда я зашёл, большинство их сделало вид, что меня не существует. Наверное, боялись, что я снова упаду в обморок... "Стыд-то какой..."

- Артём! Сюда!

Это был Симон. Он усадил меня рядом с мамой, и я заметил, как она задержала взгляд на моём лице.

- Твой глаз...

- Всё в порядке, - сказал я. - Спасибо...

Мне показалось, что она кивнула в ответ, но разговор дальше не пошёл. Чистый и благоухающий Хельмут сидел напротив и беседовал о чём-то с Бальдуром. Увидев меня, он поднял кулак вверх - точно также, как сделал тогда в Библиотеке. Я ответил ему тем же.

- И с тех пор в каждом урсе это чувство вины воспитывают, понимаешь? - продолжал Хельмут свой рассказ. - Но мы никогда не угнетали фамильяров! Нашу историю полностью переписали. А ты говоришь, традиции...

- При чём здесь это? - спросил Бальдур. - Ты мне говоришь про прошлое, а я тебе - про сейчас! Про этот самый момент...

На "этом самом моменте" они меня и потеряли. Я отвернулся и заметил, как несколько ефремовцев начали с интересом обсуждать увиденное в иллюминаторе. Любопытство взяло верх и через секунду я присоединился к ним. Вскоре не осталось никого, кто не смотрел бы наружу.

Никогда я ещё не видел остров с такой высоты. Да и никто не видел, наверное, с самого Коллапса. Мы зашли на территорию Симпана с востока, и путь наш лежал над руинами, деревнями и лесами, а затем и над Горой. Отсюда поверхность казалась картой, нарисованной рукой всемогущего демиурга. Я затаил дыхание, не веря, что стал частью столь грандиозного события.

- Всем вернуться на свои посты! - крикнул Денис, заглянув в общую каюту. - Снижаемся! Будет закладывать уши, это нормально! Чистяков, Горячев, Рябошапка - идите сюда, будем ловить мачту.

- А где мы высаживаемся, сержант? - спросил я, перед тем, как он исчез за дверью. - Где-то там, возможно, бродят люди с автоматическим оружием. В городе может быть опасно. Боюсь, как бы нас не сбили...

- На площадке у Гелиоконцентратора, - ответил он. - Это огороженная территория. Там же и подзарядимся. Не бойтесь, лейтенант, у капитана всё под контролем. Иван Антонович...

- Гений, - закончил за него я.

- Так точно, - сказал Денис и ушёл, пропустив впереди себя помощников.

Я сел обратно рядом с мамой, испытывая странное чувство предвкушения. Симпан давно стал мне вторым домом, и теперь, возвращаясь сюда, я ощушал, что принадлежу этому месту гораздо сильнее, чем Миконосу, где провёл детство и юность. А ведь ещё пять дней назад я об этом и не подозревал... Как иронично, что нужно было уехать отсюда, чтобы наконец понять это.

Снижение заняло ещё восемь или десять минут. Двигатели выключились, и на месте их ровного гула словно образовалась дыра. После этого мы ещё несколько минут висели в неподвижности. Наконец дверь в общую каюту открылась, и в проходе появился сияющий своей удивительной харизмой Ефремов.

- Дорогие друзья! - сказал он. - Добро пожаловать в столицу Новой Республики.

Глава 17

Несмотря на неунимавшийся ветер, высадка прошла без происшествий. Ефремовцы открыли люк и криками координировали работу наземной команды, потрясённой видом громадной чудо-машины. Ребята в форме стражей Симпана приняли швартовы и под мат и улюлюканье закрепили дирижабль на ржавой железной башне, которую, судя по её состоянию, кто-то водрузил здесь ещё лет за сто до Коллапса. Корабль продолжил мучительно медленно снижаться и в конце концов завис в паре метров над землёй. Стражи подтащили снизу грубый деревянный трап, и мы, не без их помощи, спустились на землю.

Я спешился в числе первых и сразу же ощутил на лице жар и влажность. Все были страшно взволнованы. Чудо, которое Иван Антонович явил Симпану, настолько изумило некоторых из присутствующих, что те расплакались.

- Здравия желаю, капитан! - крикнул один из сержантов, помогая Ефремову ступить на трап. - Но как такое возможно?! Мы думали, Михаил Геннадьевич...

- Что? - спросил капитан опираясь на его руку.

- Ну... Преувеличивает..., - ответил тот.

- Ничего особенного. Технология, - сказал Ефремов, и, отказавшись от дальнейшей помощи, сошёл с трапа на песок.

- О, - только и сказал стражник ему вслед.

- Скоро у нас будет десяток таких! - крикнул кто-то из ефремовцев и вызвал каскад одобрительных возгласов.

- Конец морской гегемонии Таласии!

- Конец власти Семей!

- Вперёд - на материк!

- Ура! Ура!!!

Я оторвал глаза от царившей рядом с "Гефестом" суеты и, встав в стороне от трапа, огляделся. Мы находились на южном плато, выше города. В воздухе пахло озоном, смазкой и ржавчиной. Чуть поодаль раскинулось поле зеркал закреплённых на кривых металлических и деревянных опорах. Они концентрировали солнечный свет на трёх огромных железных баках с кипящей водой. Когда ефремовцы поутихли, я расслышал гул турбины - ещё одного продукта научного гения капитана Архолоса.

- Тёмыч! - раздался знакомый голос.

Я инстинктивно развернулся в поисках отца. Он торопился со стороны КПП в сопровождении двух стражников.

- Живой? Что с глазом?

- Царапина, - отмахнулся я, пожав ему руку. - А где капитан?

Отец притянул меня и обнял. Я ответил ему взаимностью.

- Геннадич занят в городе, - сказал он, отпустив меня. - Готовится.

- К чему?

- Вот ты мне и...

По какой-то причине он подавился своими словами. Я проследил его взгляд и заметил маму, шедшую к нам в обход трапа. Наверное, мне должно было стать неловко, но вдруг я осознал, что не испытываю ничего особенного в связи с этой встречей.

- Здравствуй.

Папа не сделал и шага по направлению к ней.

- Привет, Серёжа, - ответила она.

Секунду они постояли молча, общаясь лишь глазами.

- Уверен, что потянешь задуманное? - спросила мама, прерывая немую дуэль ничьёй.

- Кто-то же должен быть уверен, - сказал отец, чуть задрав подбородок. - Так ты с нами?

Мама помолчала, глядя в сторону моря.

- Всё в любом случае рухнет, да? - спросила она, и мне показалось, что я слышал в её голосе искреннюю горечь. - Всё всегда рушится...

- Так или иначе. Мы сделали свои ходы и назад дороги нет. Если отступим, то придёт анархия. Мы вымрем на этих островах, пожрав друг друга...

- Перестань..., - устало попросила она. - Я с вами вовсе не потому, что верю, будто вы сможете построить лучший мир. Я здесь только из-за того, что вы поддержали бесплатное образование для всех. Только это и может что-нибудь изменить...

Кажется, отца удивил этот ответ.

- Что ж... Рад слышать! - сказал он, играя бровями. - Тогда предлагаю проехать в Корпус, чтобы, так сказать, сверить часы!

Напряжение, с которым они общались, вдруг показалось мне смехотворным. Я по очереди посмотрел на родителей, на их серьёзные лица и выразительные позы, на весь этот безмолвный спектакль - и рассмеялся. Не от всей души, а только от той её части, что выжила после всего, через что я прошёл.

- Ты чего? - удивился отец моей реакции.

- Вы двое..., - сказал я, подавляя накатившую истерику. - Несовместимы!

- В каком смысле? - с претензией спросила мама. Отец заинтересованно молчал. Воистину, небеса столкнули двух самых разных людей в мире, и он дал трещину!

- Поехали, - сказал я, приняв, что ничего не смогу им объяснить. - Нет времени выяснять отношения.

Я пошёл в сторону КПП, не дожидаясь их. Слишком много слов я слышал за время этой поездки. И ни за одним из них не стояла абсолютная правда. Каждый из игроков был порочен... Но после встречи с такими людьми, как Бурлак, начинаешь яснее видеть границу между добром и злом. Мне больше не нужно было объяснять, против чего мы стоим. Я видел это собственными глазами.

Нас рассадили по самоходным экипажам, коих здесь собралось около двух дюжин. Уместилась вся команда Ефремова, не считая тех, кто остался следить за дирижаблем. Отец пригласил меня сесть к нему. Хельмут, Бальдур и остальные выехали впереди нас. Стало понятно, что вокруг комплекса Геликонцентратора значительно усилили охрану. По словам отца, по лесу ходили "наши" и докладывали в штаб о любых скоплениях нежелательных сил.

- Всё зашло так далеко? - спросил его я, когда мы проезжали по безлюдным улицам Симпана. Зрелище было непривычное, и в голове невольно зашевелились ассоциации с Миконосом.

- Мы перекрыли дорогу для кортежа, - ответил отец, без труда уловив настоящий смысл моего вопроса. - На крышах дежурят наши люди...

- А это не избыточно?

- К кровопролитию готовимся не только мы. В городе слишком много оружия. До кучи, в общине Всеединства появился какой-то народный вожак, выступающий за объединение с Таласией... Все чувствуют, что завтра случится передел.

В здании, напротив которого мы проезжали, трусливо задёрнула шторы какая-то старушка. Я представил себе происходящее её глазами и молча ужаснулся.

- Нам нужно зайти в Архив.

- Зачем? - спросил отец с каким-то странным напряжением в голосе.

- Я раздобыл пароль от ячейки Платонова. Там лежит компромат на Лаврецких.

- Что именно?

- Вивисекция, - ответил я, вспомнив нужное слово. - Отчёты об экспериментах, журналы, изображения, имена, фамилии, явки... Всё, что нужно, чтобы отобрать у них школу фамильяров и получить в мэрии ордер на обыск ферм. Я полагаю, что убийца режиссёра Беорна и таласанского юрисконсульта живёт или работает именно там.

- Даже так?

Отец поджал губы, а потом сказал негромко:

- Звучит, как что-то ценное, Тёмыч, но, увы, архива больше не существует...

- Как это?!

- Он сгорел.

- Но он же в мэрии...

- Мэрия ликвидирована. Как вредительский и лицемерный орган.

То, как равнодушно объявил об этом отец, разбудило нехорошие подозрения. Мы тряслись, проезжая по камням центральной площади, и, даже глядя на это уродливое обугленное пепелище собственными глазами, я всё равно отказывался верить...

- А это обязательно было делать? При чём здесь здание?

- Здание - это символ, - сказал отец. Видно было, что он продумал ответ заранее. - Когда капитан пришёл к Ван Дер Ваальсу с предложением присягнуть Конституции, тот с удовольствием его принял. Но на следующий же день старый трус бежал с Симпана в неизвестном направлении, не оставив никаких упоминаний о произошедшем. В итоге, когда мы показали чиновникам подписанную мэром присягу, они не только признали бумагу поддельной, но и до кучи предъявили нам обвинение в подлоге! Вдумайся - агораном приказывает страже арестовать капитана, действующего в рамках закона! Этот казус было невозможно разрешить мирным способом!

- И всё-таки при чём здесь здание?

- Пойми, для чиновников символом их положения был вовсе не документ - официальный и легальный - а определённое место, в котором они чувствовали себя, как хозяева. Мы дали им двое суток...

- Вы сожгли мэрию вместе с людьми?...

- Тёма...

- Не надо мне тёмкать! - взбесился я. - Ты мне рассказываешь сейчас про какие-то там законные действия, а потом окажется, что вы сожгли их там заживо? Это тот тип историй? Про необходимые жертвы?

- Это революция, сынок, - сказал отец, став жёстче и голосом, и повадкой. - Так делается дело! Они знали, на что шли! Они выбрали...

- Ты не знаешь, что они выбрали! - перебил его я. - Каждый из них мог выбрать всё, что угодно, кроме того, что предлагали вы, и это бы его не спасло. Не нужно делать вид, что ты знаешь, о чём они думали перед смертью...

- Что ты хочешь услышать? - спросил отец с вызовом. - Что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц?

- Просто признай, что вы их убили, потому что они вам мешали! - предложил я, безуспешно пытаясь себя успокоить. - Не нужно этих "мэрия ликвидирована" и "омлетов". Ты когда-нибудь убивал человека? Сам? Своими руками?!

Он помотал головой.

- А я убивал, - сказал я. - Не раз, не два, и не три! Я забрал жизни четверых, пап. И меня пугает, что из нас двоих только я знаю, что убить человека - это далеко не то же самое, что разбить несколько яиц!

Мы приехали. Экипаж полностью остановился и перед выходом отец взял меня за руку.

- Там была такая суматоха..., - пробормотал он, явно борясь с собой. - Никто этого не хотел. Всё начиналось, как провокация, попытка прощупать границы... Ни они, ни мы не давали заднюю, пока не произошла катастрофа...

Я внимательно изучил лицо своего отца. Кажется, он верил в то, что говорил.

- Я знаю, как это бывает, - ответил я, отдёрнув руку. - И тоже делал страшные вещи в ужасных ситуациях. Но я не хочу драться за идиотов, которые сознательно упустили такой шанс сделать всё "относительно бескровно"... У вас была возможность раскопать архив, завладеть всей их документацией, получить законные рычаги. А вы просто решили убить всех и всё уничтожить?

- Ты рассуждаешь, как твоя мать.

- Плоть от плоти, - ответил я. - Как и от твоей.

Его позабавило это замечание, но уже через секунду он вновь стал серьёзен.

- И что это всё, в сущности, означает? Что ты больше не хочешь служить Республике? Отказываешься от своей присяги и обязанности выполнять приказы?

- Трудно выполнять приказы того, что ещё не существует, - заметил я.

- Для тех, кто в неё верит, Республика существует уже сейчас.

- Оставь это для разъяснительной работы с молодёжью...

Отец пропустил подкол мимо ушей.

- Так что? - спросил он.

Я вышел из экипажа и посмотрел на здание Корпуса. Ефремов ещё не приехал, но рядом уже были припаркованы несколько экипажей. Позади них, там, где ещё недавно стояла сцена, вопросительно молчала пустая городская площадь. У меня почему-то возникло ощущение, будто я не был здесь много лет.

- Есть запасной вариант, - сказал я, борясь с желанием послать всё к чёрту.

- Вариант чего? - спросил отец, пропуская меня к лестнице.

- Разоблачения медицинских экспериментов Лаврецких и Платоновых.

- Разве это так уж срочно? Мы доберёмся до них так или иначе.

"Неужели он не понимает?" - возмутился я мысленно.

- Ополчения из зверолюда и нашего личного состава не хватит, чтобы выстоять против хорошо тренированных людей Хрипунова, - я начал загибать пальцы по мере перечисления. - Плюс бурлаковские бойцы и рабы, кирсановцы, частная охрана Лаврецких и Штольца, бунтовщики из Всеединства... И подвешенный в воздухе Али Хасан. Если зверолюд не выступит против Лаврецких единым фронтом, если мы не спровоцируем справедливый бунт, то велика вероятность, что нас просто раздавят со всех сторон. Если утратим инициативу, то Всеединство запросто перехватит симпатии зверолюда, и тогда мы получим теократию вместо Республики...

Я сделал несколько шагов по ступенькам, и перед глазами у меня возникли картины схватки в день нападения на Корпус. Вон там лежал капитан перед тем, как я зашёл внутрь...

- И в чём же заключается твой вариант? - спросил отец, поспевая за мной. Кажется, мне удалось его заинтересовать.

- С нами сюда приехал урс, который утверждает, что знает, где находится пыточная доктора Ямады. За эту информацию он требует ни много ни мало его голову и свою полную амнистию.

Отец махнул стражникам, и они открыли двери. Мы попали в фойе, в котором собралось немало бойцов, желавших поприветствовать капитана Ефремова лично. В наскоро сделанном ремонте угадывались следы недавней бойни: грубо сколоченный пост дежурного выглядел жалким подобием своего предшественника, стены были усеяны пулевыми отверстиями, а кусок резной перилы на лестнице сбоку заменили на плоскую доску.

По пути туда мне пришлось лично поприветствовать с десяток коллег, тянувших мне свои руки. К своему стыду, имён их я вспомнить не смог. Вообще-то подобный избыточный интерес к моей персоне был неординарным событием.

- Что им всем от меня нужно?

Отец махнул мне рукой и ответил, лишь когда мы отошли подальше от остальных и встали под лестницей.

- Тёмыч... Я всё хотел сказать тебе, что по-настоящему горжусь тобой! - говоря это, он чуть расслабил плечи, словно сбросил с них какую-то ношу. - Мы получали кое-какие донесения о твоей деятельности. В частности, письма от господина Гусейнова, капитана Минаева и твоей матери. Я знаю, что ты расскажешь нам гораздо больше, но того, что мне известно, уже достаточно, чтобы сказать - на данный момент ты сделал для революции больше, чем кто-либо из нас!

С этими словами он впервые протянул мне руку как равному, и я по-товарищески пожал её.

- И чего же я, по-вашему, такого сделал?

- Самое главное - спас Библиотеку от уничтожения. А следовательно, и всех нас от варварства. Это геройский поступок, который в наилучшем свете показывает истинные намерения Республики. Твоя доблесть была отмечена публично, поэтому не удивляйся дополнительному вниманию. Стражам нужны примеры для подражания, и ты отлично подходишь на эту роль. Поздравляю!

- Если бы я спас нас от варварства, то мы с тобой обсуждали бы что-нибудь другое, - заметил я.

Мне не нравилось слушать о собственных достижениях, тем более в свете их общественного значения. Я не хотел быть примером для подражания. Я прекрасно знал, что делал, и чего не делал.

- Ты передёргиваешь, - сказал отец. - Ты полностью заслужил свою славу!

- Мне помогли.

- Кто?

- Урс по имени Хельмут и его друг, фамильяр Аттис.

- Это же золотые подробности для публики, Артём! Они здесь, эти двое?

- Только урс, - сказал я. - Чемпион бурлаковских Игр.

- Хельмут, - повторил отец имя, словно пробуя его на вкус. - Это звучит!

- Прекрати! - попросил я резче, чем сам мог ожидать. Меня почему-то стало раздражать это его новое амплуа главного республиканского пропагандиста. - У нас остались вечер и ночь. Если не добудем компромат и не найдём способ доходчиво донести его содержание до значительной массы зверолюда, то можно считать нашу битву проигранной.

Покончив с этой тирадой, я пошёл к ступенькам.

- Так всё-таки, это и твоя битва? - спросил меня отец вдогонку.

Я вцепился в деревянную балку, заменявшую перилу, остановился и сказал:

- Перестань проверять мою лояльность, отец. Я всё видел и понял, как это работает. Ты и сам не веришь в общее дело на том уровне, которого требуешь от меня. Это смешно!

- Ты не можешь говорить это наверняка...

- Я читал твоё письмо Решетникову! - сказал я. - Я знаю, как ты мыслишь. Свой остаётся своим только до тех пор, пока он удобен. Политические союзы держатся не на клятвах, а на целесообразности. Но от меня тебе нужна именно клятва, да?

При упоминании письма, папа изменился в лице. Я понял, что не должен был знать об этом.

- Это был дипломатический шаг! Решетников хоть и выступал за Республику, но всё-таки был растратчиком. Нельзя верить вору, поэтому нам нужны были какие-то рычаги. И...

Его прервали крики приветствий, доносившиеся со стороны главного входа. Это зашли ефремовцы во главе со своим капитаном.

- Иди к Геннадичу, - сказал отец. - Я распоряжусь разместить твоих друзей и вернусь вместе с твоей матерью.

- Бальдур должен пойти с нами.

- Это который из двух?

- Серый.

Он кивнул мне и нырнул в растущую в фойе толпу. Я поднялся по лестнице на второй этаж, почему-то вспомнив вдруг о Маркизе. Бедный мой кот! И как я только дошёл до того, чтобы поселить с ним родственников человека, которого сам же и упрятал в тюрьму? Наверное, я всё-таки идиот и сволочь. Возможно, и то, и другое!

- Артём!

Я оторвался от своих мрачных мыслей и поднял голову на звук. Эту грассированную "р" было невозможно ни с чем перепутать.

- Яннис!

На нём была надета форма стража Симпана, адаптированная кем-то под фамильяров. Выглядела она странновато, но я думаю, дело было как в спешке, с которой её изготавливали, так и в моей собственной привычке. Пока Яннис шёл мне навстречу по коридору, я успел подумать: если даже у меня, сторонника интеграции зверолюда, возникают такие ощущения, то что же тогда говорить об остальных? Наверное, он что-то такое уловил в моём лице, поскольку вдруг встал, как вкопанный. Это произошло так неожиданно, что я обернулся, думая, будто он увидел кого-то у меня за спиной. Но там никого не оказалось. А когда я повернулся обратно, то Яннис уже стоял по стойке смирно.

- Прошу прощения, лейтенант Муромский! - крикнул он и отдал честь. - Вы без формы, и я пренебрёг субординацией по неопытности!

- Успокойся, - сказал я. - Не мели чепухи. Как дела? Как там старина Чен Чен?

Яннис помолчал, борясь с внутренними противоречиями, но всё-таки чуть расслабился. Я протянул ему руку, и он её пожал.

- Всё хорошо, - наконец выдавил из себя он. - Чен Чен оказался чрезвычайно склонен к языкам, но, увы, категорически непригоден для службы. Комиссия рекомендовала отправить его на Архолос, чтобы он учился и учил других. Пока что он живёт в фамильярских казармах.

- То есть, ты хочешь сказать, что зверолюд спит отдельно от людей?

- Не совсем, - сказал Яннис. - Каждый "типаж", как теперь это называют, живёт отдельно и обучается сообразно своим наклонностям и физическим возможностям.

- Звучит, как утопия, - заметил я.

- Утопию мы и пытаемся воплотить!

- Разве? А я думал, что мы пытаемся отвоевать Альянс у Семей, чтобы управлять им, как нам вздумается.

Яннис несколько раз выразительно моргнул.

- И это тоже, - сказал он с ноткой сомнения в голосе. - Просто мне хочется выступать "за", а не "против".

- Любая война ведётся "против", - настаивал я. - Врага надо знать в лицо, иначе можно навредить невинным.

- Наверное... Может быть, ты прав, - видно было, что Яннис борется с мыслью о насилии. - И кто конкретно, по-твоему, - наш враг?

- Лаврецкие и Платоновы.

- Почему именно они? Почему не Штольцы?

- Потому что Штольцы - просто спекулянты и мошенники. А Лаврецкие поколениями проводят ужасные медицинские эксперименты, чтобы вывести породу послушных фамильяров. Они исследовали вас, как крыс...

Физиономия Янниса приобрела угрожающие черты. Он чуть вздёрнул плечи и сказал:

- Но никто этому не верит! Это считается "теорией заговора" даже среди членов нашего движения за свободу фамильяров. Нет явных доказательств! - на этих словах глаза его словно вспыхнули. - А какие ещё доказательства им нужны, спрашивается?! Неужели так трудно просто открыть глаза? Школа фамильяров существует, чтобы воспитывать рабов. Разве этого не достаточно? А эти пилюли! Что в них - так и не ясно! Чен Чен пошёл на поправку с тех пор, как перестал их принимать, и набирает вес. Это не нормально!

- Вот ты и поможешь нам разобраться с пилюлями, - сказал я, подхватив его энтузиазм. - Сходи-ка на Зелёную улицу к аптекарю Шпинглер...шпин...бен...блин... Как его?.. Шпин-берг-боцену! Вот! Скажи, что от меня. Осведомись о результатах его исследования. Вернёшься, доложишь мне лично. Поторопись, а то он скоро закроется! Я буду у капитана.

Выслушав меня, Яннис на секунду пропал в своих мыслях.

- Так точно, лейтенант! - опомнившись, сказал он и отдал честь. - Что-нибудь ещё?

Я задумался, чем ещё он мог бы быть полезен. Сама возможность отдавать приказы была заманчивой, но я не хотел ею злоупотреблять.

- А где Марат? Ты его видел?

Яннис покачал головой.

- Ладно, - сказал я. - Выполняй. Доложишь дежурному, если меня не будет. Или моему отцу. Сегодня я планирую достать доказательства. Если нам это удастся, то мне ещё потребуется помощь. Твоя и твоего общества свободных фамильяров. Понял меня?

- Так точно! - крикнул Яннис уже бодрее.

- Хорошо, - сказал я и похлопал его по плечу. - Работай.

Он поднял на меня свои большие глаза, полные безоговорочной веры в успех, отвесил салют и пошёл к лестнице походкой победителя.

Кажется, ему нравилось выполнять приказы. Ещё недавно нравилось это и мне... Но почему вообще разумное создание отдаёт свою волю в руки другого с таким рвением и удовольствием? Не из-за врождённой ли веры в чужую добродетель и естественных сомнений в своей собственной? Как разорвать этот круг, не превратившись в идиота или чудовище?

Все эти вопросы возникли в голове одновременно. У меня не было на них однозначных ответов, но я чувствовал, что должен искать фундамент где-то там. Вдруг мне захотелось действия, событий, решений - чего угодно, что окончательно разрушит висящую над архипелагом политическую неопределённость. Я сделал глубокий вдох, расправил плечи, хрустя позвоночником, и поспешил в кабинет шефа.

Возле дверей дежурили приятели Марата.

- Приветствую, лейтенант! - воскликнул Бацев и вытянулся в струну. Поляков последовал его примеру.

- Вольно, ребята. Оставим формальности.

- Вот это я понимаю! - сказал Поляков. - Наш человек! А что с глазом? Ослеп?

- Пройдёт, - отмахнулся я. - Скажите лучше, где Марат? У него получилось сделать то, что я его просил?

Сержанты взволнованно переглянулись, и в тот же миг у меня возникло дурное предчувствие.

- Марат пропал, - сказал Бацев. - Мы трижды пытались отследить птицу, но каждый раз что-нибудь мешало.

- Оказалось, что это не единственный грёбаный голубь над Симпаном! - вставил Поляков.

- Да. Ну в общем, мы облажались, но Марат сказал, что придумал, как поймать убийцу.

- А вчера не пришёл в Корпус! И сегодня его нет.

Они разговаривали по очереди, словно братья-близнецы.

- И как он собирался его ловить? - спросил я, чувствуя растущее беспокойство за товарища.

- Этого я не знаю! Он сказал, что ещё надо продумать какие-то детали, - ответил Бацев. - Марат никогда не пропадал со службы... Я боюсь, как бы не вышло чего...

- Это да, - согласился я. - А что там у шефа?

- Нам сказали, что будет собрание...

- Но пока что там только бумажный магнат, да казначей со своим слугой, - подхватил Поляков. - Думаешь, завтра будет бойня, как в день атаки?..

- Думаю, да.

- Но кто за кого, в итоге? - спросил Бацев. - А то что-то нету ясности.

- И что говорят на островах?

- Всё сложно, ребята, - признался я. - Могу только сказать, что выбора у нас нет - мы должны победить, иначе нам конец. Поэтому держитесь друг друга и не расслабляйтесь.

Поляков уважительно поджал губы, отдал честь и сказал:

- Так точно, товарищ лейтенант!

Бацев коротко улыбнулся и повторил ритуал за приятелем. Я ответил им тем же и постучался в дверь.

- Войдите! - раздался изнутри уверенный голос шефа.

Теперь посреди кабинета располагался большой круглый стол, на котором была нарисована довольно подробная карта архипелага. Шеф стоял возле окна. Его квадратное лицо плотно заросло щетиной, что старило его лет на десять. Левую руку по-прежнему удерживала повязка. Во дворе позади него зеленел вековечный дуб.

Ближе ко мне на стуле возле стола сидел человек, которого я уже видел в этом кабинете. Грузный лысый мужчина в дорогих тканях, сын которого состоял в секции "Дитя человеческое".

- Здравия желаю, капитан! - сказал я, соблюдая устав.

- Муромский! - воскликнул шеф, приглядевшись. - Ты ли это?

Видимо, он и впрямь меня не узнал. Я почесал небритую щёку и ответил:

- Так точно, шеф.

- Что-то я не вижу твой рапорт?! - рявкнул он, но сразу же выдал себя улыбкой. - Шучу!

Лебядкин решительно сократил расстояние между нами и обнял меня здоровой рукой. Подобная фамильярность даже мне показалась избыточной.

- А это лейтенант Муромский, - представил он меня своему посетителю, придерживая меня за локоть. - Герой и Первый Страж Республики. Он знал вашего сына и пытался подсказать ему верный путь.

Я похлопал глазами, силясь вспомнить фамилию паренька, которого мы допрашивали по делу об убитых после премьеры фамильярах.

- Спасибо, - сказал мужчина. - Вы всё это время были правы... Я и не подозревал, что они...

Вдруг он сглотнул и прервался.

- А что случилось? - спросил я.

- Андрюшу Дудочника зарезали свои же за то, чего он не говорил, - ответил капитан. - Сорок пять ножевых ранений. Звериная жестокость!

Секунд пять я молчал, осмысляя услышанное.

- А чего именно он не говорил?

Капитан сжал мой локоть сильнее и сказал:

- Мы считаем, что его подозревали в сливе заказчика убийства. Но, как мы с тобой выяснили, он ничего не знал, и поэтому не мог ничего слить.

- Ублюдки! - выругался Дудочник старший.

- Они заплатят, - заверил его шеф.

С этими словами он отпустил меня и предложил мне рукопожатие.

- Молодец, Муромский! У нас мало времени, поэтому присядь-ка вон туда, рядом с моим местом, и подожди, пока соберутся остальные, чтобы ввести всех в курс дела одновременно.

Я подчинился, но стратегические па, продемонстрированные капитаном, ввергли меня в угрюмое настроение. Союз с Дудочником был построен на лжи. Хоть я и не сомневался в том, что парня убили свои, но врать о его законных показаниях против Илюши Лаврецкого не входило в мои планы. Хотя скорее всего шеф уже не рассчитывал добраться до Лаврецких законными способами. Речь шла о прямой конфронтации - войне на уничтожение. А в такой войне, по всеобщему разумению, любые средства хороши.

Через несколько минут в дверь постучали. Первой в кабинет зашла моя мать. За ней шагал отец, но он пропустил вперёд капитана Ефремова и одного из его людей. После него в дверном проёме возникла округлая фигура Рамиля Рашитовича Гусейнова. Замыкал процессию Бальдур. При его виде я поднял кулак, и урс ответил мне тем же. От этого дружеского жеста мне стало чуть теплее на душе.

После приветствий, когда все уселись за круглым столом, капитан встал рядом со мной и произнёс вступительную речь:

- Добро пожаловать на Симпан, друзья Республики! Как вы должны были заметить, на нашем острове вступила в силу Конституция. Однако далеко не все разделяют наш энтузиазм - это касается как тех, кто находится на Симпане сейчас, так и тех, кто прибудет сюда завтра в связи с назначенным Али Хасаном Судом Кенгуру.

- А где сам Али Хасан? - спросил Ефремов. - И как он смотрит на зверолюд в форме стражей? Ни за что не поверю, что он с этим смирится.

- Пока что мирится, - сказал шеф. - Это в его интересах. Сейчас Хасан занимается приготовлениями. Он хочет выступить гарантом безопасности мероприятия.

- А оно будет безопасным? - спросил Рамиль Рашитович. - После всего случившегося об этом можно и не мечтать! Напоминаю вам, что Ля Буля поймали и казнили. Установление его связей со мной - дело одного дня. Мне пришлось бежать с Пароса! Наконец, мой сын пропал! Если затянем ещё и оставим всё, как есть, то нам конец!

- Без паники! - приказал капитан. - Капитан Минаев в своём письме заверил меня, что заинтересован в перемене политического строя, если тот будет способствовать экономическому росту. Фактически, если не считать наёмников и частные охранные организации некоторых из игроков, против нас до сих пор выступали лишь Хрипунов, Бурлак и Кирсанов. Что касается их точки зрения на данный момент - об этом расскажет лейтенант Муромский, которого мы посылали к ним в качестве эмиссара Республики. Артём?

Капитан сел, и жестом предложил мне говорить. Я начал было вставать, но он остановил меня:

- Не нужно. Лучше подумай хорошенько и расскажи нам то, чего нам не достаёт.

- Вы хотите, чтобы я выразил своё мнение, шеф, или рассказал в точности, как прошла моя поездка? - уточнил я.

- Только самое важное, Муромский. Как я учил.

- Ну... Хорошо. Я считаю, что Минаеву верить нельзя. Он приспособленец и, без сомнения, встанет на сторону победителя в последний момент. Хрипунов же готов к полномасштабной уличной войне. Он учинил на Миконосе настоящий полицейский беспредел. Конфискует суда у гражданских и, я думаю, готов пригнать завтра на Симпан немалые силы. Ему не нравится идея Республики, однако он также не союзник Лаврецким и Штольцам. На самом деле, он хочет взыскать с них плату за использование утопленного таласанцами корабля. Кроме того, его сын, Данила, образовал внутри стражи собственную фракцию, но судить о глубине её влияния я не берусь. Что касается Бурлака и Кирсанова, не уверен, живы ли они, поскольку сегодня Арена была уничтожена огнём до основания.

- Что?! - воскликнул мой отец, не скрывая восторга от этой новости.

- Да, - сказал я. - Но не переживай. Всего лишь сотня-другая людей пострадали.

Не стану скрывать - то, как в ответ на эти слова скривилось его лицо, доставило мне определенное удовольствие.

- Если они живы, то без сомнения прибудут сюда, чтобы отомстить, - продолжил я. - Не исключено, что с местью придёт кто-нибудь из преемников.

- И как они все здесь окажутся? - спросил папа.

- А какой ход в этой ситуации, по-вашему, сделает Таласия? У меня нет никаких сомнений, что они с удовольствием помогут врагам Республики.

- Но дипломатические отношения разорваны!

Его наивность в некоторых вопросах начинала меня пугать.

- Ага! - ехидно согласился я. - И поэтому Лаврецкий продолжал торговать с таласанцами в обход санкций? Ты что, шутишь? Конечно, они им помогут! Прямо сейчас помогают через своих людей во Всеединстве! Я одного не понимаю... Можно мне задать прямой вопрос, капитан?

В кабинете пару секунд висела полная тишина.

- Ну попробуй, - скептически предложил шеф.

- Какой у вас вообще был план насчёт завтрашнего Суда Кенгуру? Как вы собираетесь защищать меня? Если я взаимодействовал с враждебной Республике Таласией, то получается, что я предатель?

Молчание в ответ стало для меня тревожным сигналом.

- Дайте-ка угадаю! - сказал я, обращаясь ко всем сразу. - Вы просто планируете убить всех, кто не подпишет присягу?

- Ну...

- А вы не думали о том, что капитаны будут ожидать этого?

- Традиция предписывает им прибыть с личной гвардией, - сказал отец. - Мы встретим их, как почётных гостей. Так написано в приглашениях, которые ты им передал. Они будут чувствовать себя в относительной безопасности... и когда...

- Перестань! - попросил я, брезгуя слушать дальше. - Мало того, что вы задумали зло, так вы ещё и недооцениваете врага! Вы устроите бойню, которой ещё не бывало! Готов поспорить, что автоматы, с которыми нападали на Корпус, по-прежнему спрятаны где-то на острове. Мы должны использовать другие возможности!

- А ты думал, это будет лёгкая прогулка?

- Отставить балаган! - крикнул капитан и ударил кулаком по столу. - Какие возможности ты имеешь ввиду?

- У нас есть информационная бомба! - сказал я. - Бальдур! Расскажи им.

Всё внимание обратилось на урса, отчего ему с виду стало немного не по себе.

- На Лаврецких работает некий доктор Ямада, - сказал он, чуть собравшись. - Садист и извращенец. В юности я провёл некоторое время в его пыточной. Эти следы на моём теле..., - говоря это, Бальдур показал проплешины на руках. - Он исследовал на мне какую-то кислоту. Я сбежал, но видел ужасные вещи! Отбраковку неподходящих... Усыпление щенков фамильяров.... Попытки скрестить их с собаками, урсами и людьми... И многое такое, что даже описать бы вам не смог... Этот...человек...он фиксирует всё, что делает. Его архив хранится там же. Изображения, дневники - все свидетельства его жутких преступлений и их связи со школой Лаврецких. Это вам интересно?

- Да, - ответил мой отец, быстро кивая капитану.

Среди остальных также прокатилась волна оживления.

- Хорошо, - сказал Бальдур. - Тогда предлагаю вам сделку - я покажу вам, как туда попасть, а в ответ требую амнистию... и жизнь доктора Ямады.

- Амнистию? - переспросил капитан. - А что ты сделал?

- Амнистия означает, что ничего, - со спокойным достоинством ответил Бальдур.

Шеф в ответ хмыкнул, но спорить не стал.

- Мы должны проникнуть туда сегодня! - сказал я, возвращая разговор к насущному.

- Допустим, вы достали компромат на Лаврецких, - проговорил Рамиль Рашитович, скрещивая руки на груди. - Как это влияет на исход Суда Кенгуру? Мы должны говорить о том, как расставить силы в Амфитеатре и порту, а ты предлагаешь нам заняться детективным расследованием в разгар войны? Это трата времени!

Господин Гусейнов, очевидно, готов был идти ва-банк, поскольку потерял своё положение в столице и мог надеяться на восстановление прежней должности только при установлении там Республики.

- Отчаянье редко подсказывает стратегически верные ходы, - сказал я ему и переключил внимание на отца. - Я уже говорил тебе! Мы не победим, если просто прикажем нашим убивать всех подряд. Нас запомнят, как палачей! Мы должны спровоцировать и направить праведный гнев - это наш единственный шанс удержать власть и симпатии народа.

- И как ты собираешься это сделать? - продолжал упорствовать в отрицании Рамиль Рашитович.

- При помощи печатного слова, - сказал я, мельком смотря на мать. - Мы растиражируем компромат. Насколько я помню, господин Дудочник способен произвести за ночь значительное количество листовок.

- Это так, - согласился бумажный магнат. - Но макеты должны быть подготовлены особым способом... Это требует времени. Я не уверен, что мы сумеем сделать достаточно копий с живых документов... А сколько их надо?

- Много. Тысячи страниц.

- Теоретически это возможно, - вклинилась вдруг в беседу мама. - Мы сталкивались с такой задачей, когда бастовали против кредитов на обучение.

- Было дело, - согласился с ней отец.

- Отлично! - заключил я. - Распространим их силами ополчения. Можно даже задействовать дирижабль!

- Летать над городом слишком опасно, учитывая наличие автоматического оружия, - сказал Ефремов. - Нас могут попросту сбить. Если только...

- Тогда воздушный шар! - предложил я. - Разбросаем листовки над общиной Всеединства. Пусть получше познакомятся со своими покровителями!

- И на какой эффект от подобного демарша ты рассчитываешь? - поинтересовался Лебядкин.

- Пускай наёмники Штольцев, Лаврецких и Платоновых имеют дело с гражданским бунтом. Это скуёт их силы. Плюс, любое их ответное действие будет воспринято, как санкция на собственное тотальное уничтожение. В это время мы сможем решить свои проблемы с политическими оппонентами в Амфитеатре и за его пределами. Разумеется, начав с разумного диалога. Капитаны не дураки, и не станут бороться за тех, кто уже проиграл.

- Гладко было на бумаге, да забыли про овраги! - процитировал народную мудрость господин Гусейнов. - А ты не думал что будет, если у тебя ничего не получится? Если нет никакого компромата?

- Ну тогда нам всего лишь придётся вернуться к предыдущей стратегии в духе "убивай всех, господь разберётся, кто праведен, а кто грешен", не так ли?

Бальдур, слыша мою шутку, заразительно хохотнул, но извинился, когда его никто не поддержал.

- Хорошо! - прервал неловкое молчание Лебядкин своим командным голосом. - Я согласен на твои условия, Бальдур. Согласен ли ты вступить в стражу и присягнуть Конституции?

- Нет, спасибо, - ответил урс. - Я хотел бы отомстить и, с вашего позволения, пожить для себя...

Все сидевшие за столом переглянулись.

- Ладно, - сказал шеф, помедлив.

- Но ты будешь чтить законы Республики, - подхватил его мой отец. - И нынешняя амнистия никак не касается тех преступлений, что ещё тобой не совершены!

- Я вижу, что вы полны оптимизма на мой счёт, - заметил Бальдур устало. - Но так и быть - по рукам. Всегда есть какой-нибудь закон...

- Да будет так, - сказал шеф подняв кулак в воздух в классическом приветствии урсов. - Теперь говори.

- Это даже ближе, чем вы могли думать, - ответил урс. - Насколько я знаю, лаборатория находится где-то под школой фамильяров.

- "Насколько ты знаешь"?, - повторил за ним Лебядкин. - "Где-то"? Не так обычно сообщают точные координаты, если ты понимаешь, о чём я. И за это ты торговался?

Слыша эту критику, Бальдур оскалился.

- Я знаю, что это под землёй, и знаю, где заканчивается тоннель, через который я сбежал, - сказал он. - Он тянется на сотни метров и выходит из отвесной скалы. Я покажу вам вход.

- А ты уверен, что его не замуровали за столько лет? - спросил господин Гусейнов.

- Я ни в чём не уверен, - ответил урс спокойно. - Кроме того, что хочу отомстить.

- Для того, чтобы мы рисковали жизнями стражей Республики, нужно что-то покрепче, чем твоя неуверенность, - требовательно сказал Лебядкин. - Расскажи больше о своём побеге и об этом месте вообще. Есть ли охрана внутри? Сколько помещений? Куда конкретно ведёт тоннель, о котором ты говоришь?

Бальдур глубоко вздохнул, видимо борясь с разными нехорошими мыслями. Со мной тоже происходило нечто подобное. Капитан говорил о риске, в котором не было бы никакой нужды, не будь архив уничтожен вместе с мэрией...

- Место странное,- сказал урс напряжённо. Ему явно было неприятно говорить об этом. - Думаю, его построили Старые Люди ещё до того, как Двенадцать подарили урсам культуру. Я больше нигде не видал таких материалов - блестящее железо, белая плитка... И... Значит, там несколько больших залов. Ямада использует их для разных нужд. И есть множество комнат поменьше, даже не могу сказать, сколько именно... В некоторых из них содержали таких как я, пленников, но нас было не много. Помощники приходили с ним только, когда это было необходимо, и это всегда были одни и те же люди. Мне показалось, что он скрывал что-то даже от них...

- И как же ты бежал? - спросил Рамиль Рашитович. Его требовательность начинала казаться мне навязчивой. - Не похоже, чтобы оттуда можно было уйти через парадный вход.

- Мне помогли, - сказал Бальдур коротко и замолчал.

- Кто?

- Тот, кого я никогда не видел.

- Другой пленник? - предположил мой отец.

- Нет, я так не думаю.

- Почему? - спросил капитан.

- Это длинная история, - уклончиво ответил урс. - Я правильно понимаю, что вы стеснены во времени?

- Ты понимаешь правильно, - сказал шеф. - Но ты не понимаешь главного. Я дарую тебе амнистию в обмен на информацию. Мне нужно знать всё, что относится к делу, и что может повлиять на ход операции. Если тебе помогли, значит в ближайшем окружении Ямады водится наш потенциальный союзник? Мы можем его использовать ещё раз?

- Я же вам говорю, что не знаю, кто это. Однажды ночью я проснулся от какого-то шума снаружи. Я лежал в абсолютной темноте, пытаясь прийти в себя после очередной пытки кислотой. И вдруг кто-то открыл дверь в мою комнату - кто-то без запаха. Я думал, что меня снова потащат на стол... - Бальдур тряхнул головой, словно прогоняя эти мысли. - Но вместо этого ночной гость спросил меня: "Что для тебя важнее всего, урс?" Представляете себе такое? В общем, не знаю, что мной двигало, это было восемь лет назад, но я сказал: "Крепкий сон". А он рассмеялся и говорит: "Тебе здесь не место". И ушёл. Где-то через неделю я нашел у себя под подушкой записку, в которой говорилось, что в стенке над печью, в которой Ямада сжигал отходы, есть решётка, через которую можно сбежать. Той же ночью дверь в мою комнату снова открылась. Я ждал, пока гость заговорит, но ничего не происходило. Ноги сами понесли меня к свободе. Я вышел и на ощупь добрался до печи. В стенке действительно нашлась решётка ведущая в вентиляционную шахту, через которую я и выбрался наружу. Разумеется, я всё за собой закрыл, а спуститься вниз со скалы было уже делом техники... Ну вот, собственно, и вся история.

Когда он договорил, в кабинете повисла мёртвая тишина. Стало слышно крики стражей, тренировавшихся во дворе.

- Кошмар, - обронил капитан Ефремов негромко.

- То, через что ты прошёл..., - начал говорить мой отец.

- Это ужасно! - перебила его мама. - Нельзя издеваться подобным образом над разумным существом, умеющим читать и писать! Почему ты молчал всё это время?

- Да я не то, чтобы молчал, мадам, - сказал Бальдур. - Язык - главная причина того, почему я оказался на Арене. Но, увы, моего голоса хватило только на то, чтобы подкормить пару теорий заговора, да запустить слухи о собственном сумасшествии.

- Именно поэтому нам и нужны вещественные доказательства! - подытожил я, привлекая к себе общее внимание. - Согласны?

Присутствующие снова многозначительно переглянулись. Все ждали реакции шефа.

- Звучит резонно, - объявил он. - Я думаю, мы ничего не теряем, если попробуем туда проникнуть. Можно планировать операцию. Муромский! Сейчас ты вооружаешься у Пшеницына, идёшь домой и приводишь себя в порядок. И даже не вздумай принимать во всём этом участие, понял? Ты нужен мне живой и невредимый здесь завтра в десять утра. Вопросы?

- А кто привлечёт общество свободных фамильяров к распространению листовок?

- Ты не единственный здесь, у кого есть мозги, - сказал отец. - И единственный, у кого совсем нет ресурсов. Тебе следует немножко заземлиться, Артём. Слава может вскружить голову!

- Какая слава? - возмутился я. - О чём ты говоришь? Сами же использовали моё имя для своих целей! Я здесь вовсе не для славы. Я просто пытаюсь поступить правильно!

- Это похвально, - сказал шеф. - Но если ты и дальше будешь нарушать субординацию, то получишь дисциплинарное взыскание, как и любой другой страж Республики. Это понятно?

Мне пришлось проглотить свой протест, хотя далось это нелегко.

- Так точно, капитан, - ответил я.

- Займись собой, - продолжил шеф. - Ты похож на бродягу после медосмотра. Получи новую форму и иди домой писать рапорт. Я не шучу! Опиши всё в мельчайших подробностях. Это исторически важная задача, Муромский! По твоим записям мы будем потом восстанавливать историю становления Республики! У нас достаточно бойцов, способных на подвиги и без тебя. Я не могу рисковать главным фигурантом Суда Кенгуру на данном этапе. Как понял меня?

- Прекрасно понял, капитан.

- Повтори приказ.

Не знаю, почему, но меня словно холодным душем окатило, когда он сказал это. Я бросил беглый взгляд на остальных в поисках поддержки, но ситуация лишь начала казаться мне ещё более унизительной. Чтобы успокоиться, мне пришлось сжать зубы и выпустить воздух через нос.

- Вооружиться, получить форму, идти домой, писать рапорт и приводить себя в порядок, - сказал я, едва скрывая своё неудовольствие.

- Свободен, - заключил он. - Остальных прошу остаться. Скоро прибудет лейтенантский состав, обсудим расстановку сил и сформируем группу для вылазки в лабораторию.

Я встал, скрипнув стулом, и коротко поклонился. В животе у меня заурчало от проснувшегося в одно мгновение голода. Пока я не вышел из кабинета, никто так и не проронил больше ни слова.

- Как успехи? - спросил Бацев почти шёпотом, когда дверь за мной закрылась.

- Что ты притворяешься? Мы всё слышали! - зашипел на него Поляков.

- Так, для приличия...

- А Арена правда уничтожена?

- Да, - сказал я. - Сгорела до тла.

- Туда и дорога, - кивнул Бацев.

- Наверное...

- Отдыхай, брат! Завтра большой день!

Я махнул им рукой и побрёл к лестнице, чувствуя растущую усталость. Первым делом следовало вооружиться. Сообразив, что мне нужно в другую сторону, я развернулся и снова прошёл мимо Бацева с Поляковым, чувствуя неловкость от необходимости снова с ними говорить. К счастью, они просто кивнули мне в знак поддержки, и через минуту я уже стоял перед дверью, ведущей в правое крыло Корпуса. И вроде бы, хотелось поскорее освободиться, но я всё же решил, что ничего не потеряю, если сначала зайду в столовую. Поскольку до ужина был ещё час, в меню были холодный рис, котлеты, наполовину состоявшие из хлеба, да мутный компот из сухофруктов. После диеты, которой меня потчевали на Андросе, меня данные блюда полностью устраивали. Вряд ли здесь вообще можно было когда-нибудь встретить более довольного посетителя.

Я был так увлечён едой, что прикусил язык, когда на стул напротив меня плюхнулся человек.

- Артёмка! Тебя не узнать! Но меня бородой и повязкой не обманешь! Я смотрю на повадку! Столь самозабвенно предаваться чревоугодию можешь только ты.

- Петя-Саша! - воскликнул я, дожевав кусок хлеба. Жизнь начала возвращаться в моё измученное тело. Мы оба привстали и пожали друг другу руки. - Как дела? Какие новости?

- Какие могут быть дела? - философски спросил он, теребя пальцами свою неопрятную бороду. - Касторыча вот похоронили... Плакали все очень. Хороший был мужик. Но тут много кого хоронили...

- Да...

- Говорят, ты стал вроде как молот революции? - вдруг сменил тему он. - Влиятельная персона? М?

- С чего ты взял? - спросил я и насторожился, поняв, что ему что-то от меня нужно. - Что случилось?

- В общем... Я думаю, что Пшеницын - предатель, - серьёзно сказал Петя-Саша. - Это он занимался снабжением псарни. Он знал все слабости нашей обороны, а ещё у него был сценарий мероприятия и план диспозиции. Я уверен, что это он установил бомбу с часовым механизмом в ночь или с утра перед нападением. У него был доступ. Больше некому!

- Ого, - сказал я. - Ладно, а доказательства у тебя есть?

- Доказательства? - ехидно переспросил Петя-Саша. - Помнишь свою собачку, которая теряла голову от поглотителя запахов?

- Ну.

- Точно также она среагировала на Пшеницына, когда он с наглой рожей пришёл к нам подписать отказ от претензий к его работе по снабжению.

- Это в его духе...

- Да, - согласился Петя-Саша. - Ещё как в его духе! В общем, ничего я подписывать конечно не стал, а вместо этого выгнал его и стал думать, а зачем Пшеницыну использовать поглотитель запахов? Разве только, чтобы скрыть что-то, так?

- Полагаю, что да. Но что это доказывает?

- Не знаю, но я могу доказать, что он посещает публичный дом, который принадлежит Штольцам. "Чулки и Цветки". Я проследил его и даже знаю имена гетер, оказывавших ему услуги. Пшеницын у них под колпаком!

Пожалуй, Петя-Саша действительно мог оказаться прав.

- Но что я могу сделать? - спросил я в недоумении.

- Ты теперь лейтенант, так? Он тоже лейтенант. Инициируй расследование. Я думаю, если вы обыщете склад, то найдётся много всего интересного.

Я помолчал в раздумьях.

- Доказательства косвенные, - пришлось признать мне по итогу. - А расследование - это слишком долго.

- Но ты же знаешь, что я прав! - настаивал Петя-Саша. - Что он приготовил для нас завтра? Пшеницына надо остановить! Он должен ответить за то, что сделал!

Я никогда не видел его таким. Обычно кинолог сохранял отстранённую циничную позицию, но видимо события последних дней обратили в политику даже таких, как он.

- Как зовут шлюх?

- Вера и Роза.

- Что ж, - сказал я, отодвигая от себя тарелку. - Я как раз иду к Пшеницыну. Вот и поговорим.

- И что ты хочешь ему сказать?

- Посмотрим.

На самом деле, у меня уже возник кое-какой план, просто мне пока не хотелось говорить о нём Пете-Саше. Я решил попробовать сделать всё в лоб, поскольку мне было нечего терять, а моя жажда деятельности никуда не делась.

Кинолог проследовал за мной. Кабинет Пшеницына находился буквально за углом. Я постучался в дверь и открыл, не дожидаясь ответа. Пшеницын сидел на своём привычном месте и занимался какой-то бумажной работой. Я сделал шаг внутрь и закрыл за собой.

- Я разве разрешал войти? - сурово осведомился владелец кабинета.

- А мне разве требуется разрешение от равного по званию? - спросил я.

Пшеницын поднял на меня взгляд, и глаза его округлились.

- А. Слышал о твоём повышении, Муромский. Ну допустим, ты вправе, но банальную вежливость никто не отменял.

- Я не считаю нужным опускаться до приличий, когда речь идёт о предательстве.

Вот он, момент истины. У Пшеницына чуть взметнулись брови. Его плечи подались назад, а глаза забегали по сторонам в поиске нежелательных свидетелей. Я ясно увидел, что он прекрасно понял, о чём я говорил.

- Что ты несёшь? - спросил лейтенант, пряча страх за высокомерием.

- Я принёс привет от Веры и Розы, - продолжил я свою психологическую атаку. - Господин Штольц считает, что ты отлично справился с работой. Хотя, за соблюдением расписания всё-таки следовало следить внимательнее.

Странно, но я не чувствовал ничего особенного, произнося эту ложь. Кажется, за время поездки я наконец-то научился врать. Это не давалось мне так легко со времён посещения драматического кружка в юности.

- Я не понимаю, о чём ты говоришь, Муромский, - ответил Пшеницын, убрав руки под стол. Без сомнений, сейчас он направил на меня ствол пистолета, закреплённого под столешницей.

- Застрелишь меня - и потеряешь своего единственного союзника в Корпусе, - сказал я. - А кроме прочего - вызовешь на себя гнев и подозрения со стороны этих полудурочных идеалистов. Что ты им скажешь? Что я пришёл тебя ограбить?

Дослушав меня, лейтенант вытащил руки из-под стола и положил их перед собой, сцепив пальцы в замок.

- Что тебе нужно, и на чьей ты стороне? - спросил он осторожно.

На его лбу проступили крупные капли пота. Кадык сделал несколько нервных движений.

- Я на твоей стороне, - ответил я. - Но ты спёкся, Пшеницын. Капитан начинает что-то подозревать. Я только что от него. Если ты так и останешься здесь сидеть, то тебя сегодня же и повесят. Говорю тебе это только потому, что ты ещё можешь оказаться нам полезен.

Я выдержал его взгляд без колебаний. Передо мной и впрямь сидел предатель, виновный в смерти десятков живых душ. К этому моменту на его лице не читалось ни одной человеческой эмоции, кроме страха.

- Вооружи меня и выдай новую форму по правилам, - сказал я ему. - А затем проваливай, пока не поздно.

Он посмотрел на меня так, словно я был артефактом из далекого прошлого - со смесью интереса и страха. Тем не менее, лейтенант встал из-за стола и послушно скрылся среди полок с амуницией. В какой-то момент мне показалось, что сейчас он выскочит из-за шкафа и всё-таки застрелит меня. Если бы Пшеницын был невиновен, то это, пожалуй, было бы самым нормальным ответом на мой блеф. Однако ничего подобного не произошло, что окончательно убедило меня в его предательстве.

Лейтенант вернулся и сложил на столе новую форму, снова исчезнув среди полок. Второй раз он явился, неся в руках новенький меч в кожаных ножнах и кобуру с пистолетом. Я принял из его рук оружие и закрепил его на поясе, пока он делал какие-то пометки в бумагах. Покончив с записями, Пшеницын встал передо мной и спросил:

- Это всё? Я могу идти?

- Нет, - ответил я, достав пистолет и взведя курок. - Именем Республики ты арестован за совершение теракта, повлекшего гибель стражников и гражданских.

Дуло моего двухзарядника смотрело Пшеницыну в грудь. Он не сразу понял, что произошло, а когда сообразил, лицо его исказилось в жуткой гримасе.

- Ах ты, ублюдок! - прорычал он, дрожащим ртом. Не знаю, что больше его разозлило - сам арест, или то, каким образом я вывел его на чистую воду.

- Только рыпнись, - сказал я. - Лёг на пол! Лицом вниз! Руки за спину!

Но лейтенант меня не послушал. Думаю, он знал, что его ждёт вне зависимости от степени сотрудничества со следствием. Пшеницын попытался ударить меня по руке, надеясь направить ствол пистолета в сторону, но не успел закончить движение. Прогремел выстрел. Пуля вошла прямо в центр грудной клетки. Лейтенант даже пикнуть не успел - он схватился руками за ранение и наклонился вперёд, как складной нож. Ещё через секунду он упал на пол, мгновенно потеряв сознание.

Позади меня открылась дверь. В неё ввалился Петя-Саша, но его тут же вытащили двое стражников, направивших на меня свои пистолеты.

- Бросай оружие! - приказал один из них.

- Лейтенант Муромский?! - спросил второй, узнав меня.

Я подчинился и сказал:

- Идёт внутреннее расследование! Лейтенант Пшеницын обвиняется в теракте и сопротивлении аресту. Позовите врача! Он нужен нам живым!

В этот самый момент раненый кашлянул и очнулся. Под ним медленно растекалась лужа крови. Первый стражник кивнул второму, и тот скрылся за дверью.

- Ненавижу вас всех! - прохрипел Пшеницын, скребя ногтями по полу. - Мерзкие животные...

Это были последние слова, которые он произнёс.

Глава 18

Главный плюс высокого положения в иерархии - это презумпция доверия со стороны системы. Представляю себе, что бы сейчас происходило, если бы я всё ещё находился в должности младшего сержанта. Удивительно, но вместо того, чтобы положить мордой в пол, меня просто попросили выйти из кабинета, где я, борясь со звоном в ушах, изложил суть произошедшего собравшимся вокруг меня стражам. Кто-то послал за экспертами, и они явились почти сразу. Петя-Саша активно мне поддакивал и обещался отвести любого желающего в "Чулки и Цветки". Желающих не нашлось, зато нашлось место народному гневу.

- Предательство!

- Я же говорил, что он не просто так задержался на работе в ночь перед нападением!

- Вот мразь!

- Не хоронить его!

- Скормить собакам!

- При чём здесь собаки?! - возмущался Петя-Саша. - Сами жрите такую дрянь!

В какой-то момент мне показалось, что тело Пшеницына вот-вот вынесут и разорвут на части. Толпа у входа в кабинет росла и становилась всё более шумной, пока наконец не появился капитан собственной персоной.

- Отставить бардак! - гаркнул он ещё на подходе. - Смирно!

Это произвело мгновенный эффект - стражи выстроились в шеренгу так быстро, словно репетировали это всю жизнь. Шеф молча прошагал мимо них и остановился передо мной.

- Всем, кто не имеет отношения к произошедшему, вернуться на свои посты, - приказал он остальным, не сводя с меня глаз.

Бойцам не нужно было объяснять дважды - они разбрелись с таким же энтузиазмом, с которым только что встали в строй. Петя-Саша остался, как и двое стражников, зашедших в кабинет сразу после убийства. Внутри всё ещё возилась троица экспертов. С ними был тот самый низкорослый мужчина с доброй хитрецой в глазах, который сопровождал нас во время вылазки за телом Беорна. Я махнул ему рукой, но он меня, кажется, не узнал.

- Ты начинаешь меня беспокоить, Муромский, - сказал шеф. - Отовсюду, где ты был, приходят дурные новости. Что здесь случилось?

Мне было не впервой излагать подробности запутанных ситуаций, поэтому за словом в карман лезть не пришлось. Я описал ему случившееся в самых общих чертах, привлекая Петю-Сашу в качестве свидетеля. Не обошёл я стороной и блеф, результатом которого стала моя уверенность в виновности Пшеницына.

- Не мне вам объяснять, капитан... Революционная обстановка требует решительных действий, - сказал я в завершение своей истории. - После того, что мы узнали, необходимо срочно обыскать Амфитеатр на предмет ещё одной бомбы!

Капитан посмотрел на меня без всякого удовольствия.

- Ты лезешь через голову, Муромский. Приказы здесь пока что отдаю я.

Признаюсь, меня этот выпад удивил. Неужели он и впрямь со мной соревновался?

- Это предложение, шеф, а не приказ, - пояснил я. - Если он сделал это один раз, то должен был сделать ещё раз! Закончить начатое. Собака опознала поглотитель запахов позавчера - через несколько дней после нападения. Значит он пользовался им для чего-то совсем недавно.

Капитан ничего не ответил и сделал несколько шагов внутрь кабинета, остановившись неподалёку от трупа, над которым крутились эксперты.

- Зачем ты его застрелил? Живой он был бы ценнее.

- И что бы мы от него узнали? Что за нападением стоят Штольцы? Это понятно и так.

Я юлил. Конечно, живой Пшеницын был бы ценнее. Но он таковым, увы, уже не был, а мне нужно было как-то перехватить инициативу, пока меня не сделали крайним.

- Может и так, - сказал капитан, отступая от застывшей лужи крови, в которую чуть не угодил ботинком. - А может и нет. Это было глупо и поспешно...

- Глупее и поспешнее, чем сжигание мэрии? - не удержался я.

- Что ты имеешь ввиду? - свирепея на глазах, спросил шеф.

- Он пытался выбить у меня пистолет! - сказал я. - И я нажал на курок. У меня "отлично" по уставной этике, капитан. Я знаю, что поступил правильно. Пшеницын - предатель Корпуса и убийца. Он получил по заслугам! А ведь далеко не про всякую жертву революции можно сказать то же самое... Если их жизни можно было забрать без всяких законных последствий, то что говорить о жизни этого подонка и злостного врага Республики?

Петя-Саша и эксперты все как один посмотрели на капитана в ожидании его ответа.

- Это порочная логика, Муромский, - сказал Лебядкин. - Я не могу наказать тебя, поскольку формально ты вправе. Да и люди не поймут меня. Но я могу отстранить тебя от службы до выяснения обстоятельств по делу Пшеницына. Что я, пожалуй, и сделаю... Давай сюда кобуру и ножны. Иди домой! И молю тебя, не вмешивайся ни во что! Если снова ослушаешься, то клянусь, я засажу тебя в камеру для сохранности!

Я молча расстегнул пояс и отдал ему амуницию.

- Вопросы есть? - спросил он, забирая из моих рук меч.

- Я всё равно должен явиться в Корпус в десять утра?

- Можешь прийти к половине двенадцатого в Амфитеатр. Ты не на службе, но ты всё ещё главный фигурант Суда Кенгуру.

- Не поймите меня неправильно, шеф, - сказал я. - Но есть юридическая загвоздка.

- Какая?

- Фигурантом Суда Кенгуру может быть только действительный страж одного из Корпусов.

- И что? Ты хочешь сказать, что не придёшь? - спросил капитан, едва не рассмеявшись.

- Вовсе нет, - ответил я. - За это полагается смертная казнь. Я хочу сказать другое... Формально на меня по-прежнему распространяется иммунитет... По закону вы не можете отстранить меня до Суда.

- По какому закону? - уточнил Лебядкин. - По закону Альянса?

- По такому закону, по которому собран этот Суд.

- Насколько мне известно, он существует, чтобы перескакивать через закон.

- Капитан, - сказал я примирительно. - Если честно, учитывая внезапно обретённую мною известность, я боюсь, что мне может угрожать опасность. Не забирайте у меня оружие в такой момент! Я вам обещаю, что не использую его никаким образом, кроме как для самообороны. Мы же только что разоблачили заговорщика! Мы на одной стороне! Не нужно меня наказывать за то, что приближает победу Республики. Это не пойдёт никому на пользу...

Капитан смерил меня самым пронзительным взглядом, на который только был способен.

- Яблоко от яблоньки..., - буркнул он недовольно, но всё-таки протянул мне ножны с пустой кобурой. - Ладно, возьми. Я не знаю, чем крыть твой проклятый язык. Ты вроде бы говоришь по делу. Но я беспокоюсь за тебя. И твой отец беспокоится. Мы только что обсуждали Игры и твою роль в уничтожении Арены. Ты видел слишком много дерьма за последнюю неделю!

- То ли ещё будет! - сказал я, поднимая брошенный на пол пистолет.

Дополнительные пули и форма лежали на столе, заботливо подготовленные для меня покойным Пшеницыным. Я отдал честь капитану, поклонился остальным, сгрёб всё необходимое в охапку и поспешно удалился, пока не возникли новые причины меня задержать.

Нести одежду в руках было невыносимо, поэтому я заскочил ненадолго в караульную и переоделся. Пшеницын в кои-то веки угадал с размерами. Не потому ли, что при подборе формы считал меня своим союзником? Не знаю. Но факт оставался фактом - она сидела отлично, а такое раньше случалось редко.

Перед тем, как покинуть Корпус, я заглянул на пост дежурного и спросил, не передавал ли мне кто-нибудь чего-нибудь. Дежурные - особая каста стражников. По их непробиваемому выражению лица никогда нельзя сказать заранее, скажут они вам "да" или "нет". Так и сейчас невероятный пофигизм, исходивший от моего вынужденного собеседника, почти убедил меня в том, что пора бы мне идти, как вдруг я услышал:

- Есть письмо, лейтенант. Его принёс фамильяр. Уж больно взволнован был. От Шпигнер... Шпинглер... Господи, боже ты мой всеединый, Шпинберберг... Нет. Я сдаюсь, лейтенант, это какой-то кошмар, язык сломаешь! Такие фамилии надо запрещать!

- Каким образом? - спросил я.

- Что, каким образом?

- Каким образом запрещать?

- Не знаю, - сказал дежурный. - Сказать всем, чтоб перестали, а иначе мы им языки в узел завяжем!

- Может сработать, - согласился я. - Так что там с письмом?

- Да вот же оно.

Я взял из его рук дорогой коричневый конверт, заверенный фамильной печатью, и вышел на улицу. Было около восьми вечера. Тени от зданий значительно удлинились. Скоро город поглотят сумерки. Я спустился с лестницы, миновал два пункта охраны и, оказавшись за пределами прилегающей к Корпусу территории, отклеил от дорогого конверта печать Шпинбергбоцена. В нём лежал один единственный лист не менее дорогой бумаги, на котором каллиграфическим почерком было написано следующее:

"Уважаемый господин Муромский! Результаты анализа вещества из выданных Вами пилюль показывают, что его функция заключается не только в подавлении фертильности, но и в инактивации естественного для высших млекопитающих исследовательского инстинкта. Проще говоря, это инструмент необратимой химической кастрации с элементами транквилизатора. Вынужден констатировать, что моё исследование потребовало значительных ресурсов, поэтому, чтобы получить официальный сертификат, заверенный моей печатью, Вы должны зайти ко мне завтра утром и доплатить ещё пять серебряных монет. Стоимость бумаги включена. Ваш В. Шпинбергбоцен".

"Вот же, жадная сволочь!", - подумал я. Но дело своё аптекарь знал хорошо - этого было не отнять. У меня оставались кое-какие деньги в домашнем тайнике... Наверное, придётся расплатиться ими. Я думаю, в суде нам бы не помешал красиво оформленный документ. А ещё лучше будет в назидание за жадность привлечь Шпинбергбоцена в качестве свидетеля! Отлично!

Я стоял и наслаждался собственным коварством в лучах вечернего солнца, как вдруг услышал своё имя.

- Артём!

Это был капитан Ефремов. Он шёл в сопровождении Дениса и Макара из его гвардии.

- Капитан, - кивнул ему я.

- Что это у тебя? - спросил он, указав на открытый конверт в моих руках. - Письмо от возлюбленной?

Я протянул ему заключение аптекаря и сказал:

- Я думаю, это может быть интересно капитану Лебядкину.

Он прочёл послание и громко хмыкнул.

- О каких пилюлях идёт речь?

- Лаврецкие раздают их некоторым фамильярами за особые заслуги. Шеф в курсе.

- Безумие..., - промолвил Ефремов негромко и убрал бумагу в конверт. - А давай-ка мы довезём тебя до дома? Мне хотелось бы поговорить наедине.

- Здесь ехать минут пять, - сказал я.

- Это будет достаточно. Какой адрес?

- Трактир братьев Вайнеров.

Он проводил меня к чёрному крытому экипажу. Его вооружённые спутники сели снаружи по обе стороны от кабины. За рулём был Денис - тот, который помогал мне забираться на дирижабль. Я предложил ему показать дорогу, но он объяснил, что сам родом с Симпана, и знает, где это. Мы медленно двинулись вдоль площади под равномерный шум электромоторов.

- Ты становишься слишком заметной фигурой на доске, мой юный друг, - сказал Ефремов.

Мы сидели друг напротив друга. Он пилил меня взглядом так, словно хотел залезть мне под кожу.

- Слишком? - переспросил я. - Слишком для чего?

- Для себя самого, если не сможешь доказать обратное.

- Вы говорите загадками, капитан.

- Тебе нет и тридцати лет! Крупные игроки не воспринимают тебя, как лидера. Они не могут себе этого позволить. Однако за сегодняшний день мне стало ясно, что в низах о тебе начинает складываться определенный миф. "Дипломат", "Тунеядец", "Эмиссар", "Иллюминат", "Первый Страж". У тебя много имён. Это опасное положение. Гораздо опаснее, чем у рядового солдата. Я хочу, чтобы ты это в полной мере осознал. Став символом революции, ты становишься инструментом. У инструмента не может быть собственной воли. Если инструмент начинает вести себя так, как ему вздумается, то его выбрасывают.

- Вы хотите сказать, что капитан Лебядкин избавится от меня? Что от меня отвернётся собственный отец?

Я с трудом верил своим ушам. Ещё недавно я слышал нечто подобное от Бурлака, но тогда это казалось бесстыдной манипуляцией. А теперь собственный союзник предостерегал меня от того же.

- Я не утверждаю, что они предадут тебя открыто, - сказал Ефремов. - Но подсознательно они будут тяготеть к тому, чтобы контролировать тебя и всё, что происходит вокруг твоей персоны. У нас уже есть один лидер революции. Второго быть не может.

- Но почему именно Лебядкин? - спросил я. - Почему вы сами не выступили в качестве основного гаранта Конституции?

Казалось, этот вопрос смутил Ивана Антоновича. Он поджал губы и еле заметно покачал головой.

- Это грозило бы большими проблемами для жителей Архолоса, - сказал он наконец. - К тому же, я не большой любитель публичности. Лебядкин показал, что готов нести перед городом ответственность за свои поступки. Он хороший лидер для будущей Республики. Я полностью поддерживаю его кандидатуру, но сам... У меня попросту нет времени на все эти управленческие дела. Я хочу решать инженерные задачи. Создание государства - одна из них. Когда мы с этим покончим, я надеюсь приступить к созданию флота летающих машин, чтобы наконец исследовать континент...

- Вы уже летали туда? - спросил я с надеждой, позабыв на мгновение о предмете нашего разговора.

Ефремов покачал головой.

- Как только будет готов второй опытный образец дирижабля, мы сразу же это сделаем.

- А почему именно "Гефест", если не секрет?

- Гефест ковал оружье богу, - нараспев протянул Иван Антонович.

- "Персей Пегаса собирал в дорогу", - машинально закончил за него я. - Откуда это?

- "Злые песни Гийома дю Вентре", - ответил капитан. - Эту книжку в своё время издала твоя мать.

- Я помню... Мы зачитывались ей, когда были студентами...

Ефремов покачал головой и, хитро прищурившись, сказал:

- Знаешь, что примечательно? Никакого Гийома дю Вентре не существовало. Это вымышленный персонаж, которого придумали двое политических заключённых, чей комментарий твоя мама решила не включать в издание.

- И почему она так поступила?

- Формально - ради экономии бумаги. Но настоящая причина в том, что на долгой дистанции искусство работает лучше политики. Госпоже Муромской нужны были аргументы против Всеединства, и она нашла их в стихах. Несгибаемый бунтарь - гораздо более выгодный образ, чем двое измученных интеллигентов, в итоге проигравших.

- Не сказал бы, что это честно...

- О, об этом нет и речи.

Мы выехали на улицу, в конце которой находился трактир братьев Вайнеров. Экипаж громко трясся на мощёной дороге, зато это маскировало наш разговор. Я не мог поверить, что скоро окажусь дома и наконец увижу своего замечательного кота.

- Так что же мне теперь делать? - спросил я, совершенно искренне ища совета.

- Если ты не хочешь, чтобы тебя раздавили свои же, то разоблачение Лаврецких должно исходить от тебя, - сказал Ефремов убеждённо. - Весь этот Суд Кенгуру - профанация правосудия. До него вообще доводить нежелательно, хотя, с учётом временных рамок, я думаю, этого нам не избежать. Предложенный тобой сценарий направленного гражданского бунта - действительно хороший ход. В случае успеха, он гарантирует нам победу. Но чтобы выжить в завтрашней политической мясорубке, инициировать это событые должен ты.

- Но какое вам дело до меня? - недоумевал я. - Вы знаете меня лично меньше суток.

Экипаж остановился напротив трактира. Я выглянул в окошко. В моём переулке словно никто и не слышал ни про какую революцию.

- Если разоблачителем выступит Михаил Геннадьевич, то он получит слишком много очков доверия, - сказал Ефремов. - Мы не можем допустить формирования культа личности, а ты слишком молод, чтобы стать вождём. Мы должны соблюдать определённый баланс. Сейчас он хороший лидер, но так будет не всегда. После подписания присяги капитанами, мы организуем выборы, и у других кандидатов тоже должны быть шансы.

- Нет ничего более постоянного, чем временное, - процитировал я своего отца. Честно говоря, делать это становилось всё труднее.

- Всё постоянное колеблется, - парировал Ефремов. - Всё, что колеблется, имеет период. Обычно этот период краток. Главное - вовремя вмешаться.

У меня ещё не было спора с настоящим учёным-философом. Я просто не нашёлся, что ответить.

- Иди, - сказал Иван Антонович. - Макар останется дежурить здесь - для порядка и на случай, если от меня что-то потребуется.

Я пожал ему руку и выбрался из экипажа.

- Макар! - крикнул капитан изнутри. - Наблюдай. Сними здесь комнату, если потребуется.

- Понял, шеф!

- Только не нужно за мной ходить по пятам, - попросил я. - Мне хотелось бы наконец-то побыть самому по себе.

- Без проблем, - сказал Макар. - Я буду снаружи.

Я помахал им всем на прощание и пошёл домой. Сюрпризы начались уже на первом этаже - оказалось, что Оранжевый Вилли здесь больше не работал, поскольку вступил в ополчение. Вместо него за стойкой стоял какой-то невзрачный мужик. Мне почему-то стало от этого грустно. Я прошмыгнул мимо трактира и пошёл сразу на лестницу, ведущую на жилой этаж. Ключа у меня разумеется, с собой не было, но перед тем, как идти к Вайнерам за запасным, я всё же решил постучаться - вдруг Даша с Матвеем дома?

Дверь оказалась не заперта. Сделав два шага внутрь, я сразу почувствовал неладное. Чего-то не хватало... Коврика под ногами. И зеркала в прихожей...

Я закрыл дверь на щеколду, углубился внутрь своего жилища и вскоре убедился в том, что меня обокрали. Всё, что можно было унести незаметно или спустить через окно ночью, вынесли подчистую. Не осталось ни книг, ни консервов, ни запасов крупы, ни посуды, ни вилок с ложками - ничего. Я стоял один посреди голых стен и ободранной мебели - даже модные тканевые накидки, купленные мной ещё при въезде, были украдены. Тайник в углу возле кровати - моя единственная надежда на сытный ужин - разумеется тоже был обнаружен и безжалостно выпотрошен.

"Вот и помогай после этого людям", - подумал я. Всё это было настолько неожиданно, насколько и закономерно. Чувствуя, что надолго усвою этот урок, я горько рассмеялся, и в этот момент в окно запрыгнул Маркиз.

- Мой рыжий демон! - воскликнул я. - Иди ко мне сюда!

Кот изогнулся, сгорбив спину, издал громкое "мяу", изящно спрыгнул с подоконника и поспешил ко мне. Я встал на одно колено и приветствовал питомца, как полагается, хорошенько его расчесав. Питался он по-прежнему хорошо, и сейчас, судя по набитому брюху и не слишком высокому уровню болтливости, был сыт. Это укрепило мою веру в то, что Маркиз пришёл лишь для того, чтобы поздороваться.

- Похоже, нас с тобой ограбили, - сказал я, садясь на пустую кровать. - Цена гостеприимства!

Кот последовал за мной, прыгнул мне на колени, и громко заурчал, лоснясь к моим рукам. Я потрепал его за шею, и как был в форме, лёг, а Маркиз в итоге устроился у меня на животе.

- Прости меня дружок, - сказал я ему, борясь с зевотой. - Ты не представляешь себе, где я был... Там все друг друга жрут...

Я бормотал ещё что-то, и даже, вроде бы, испытал в какой-то момент настоящее озарение, но к сожалению, сути его я не запомнил - всё стёр сон, в который я незаметно провалился.

Проснулся я от того, что кот спрыгнул с живота. Скрип половых досок и чей-то утробный бас сообщили моему организму полную боевую готовность, и спустя мгновение я уже был на полу за кроватью, держа в руках пистолет, направленный на входную дверь.

Через окно в комнату струился лунный свет. Кто-то вежливо постучался. Я рассудил, что гипотетическим убийцам это вряд ли пришло бы в голову.

- Кто там? - спросил я, поднимаясь на ноги. Пистолет я пока держал наготове.

- Это Бальдур.

Я сразу же признал его голос.

- Что... Что ты тут делаешь? Который час?

От взрыва адреналина сон как рукой сняло.

- Полночь! Так и будешь говорить со мной через дверь или всё-таки пустишь нас?

- Нас?

- А можно не орать посреди ночи в коридоре и не мешать постояльцам?! - голос принадлежал одному из братьев Вайнеров, по-моему Борису. Похоже, он принял немного на грудь. Я поспешил к двери, но споткнулся в темноте о кресло и больно ударился пальцем.

- Ай! С-с-с...

- Мы пришли к лейтенанту Муромскому по работе, - вмешался другой голос, хорошо знакомый мне своей неисправимой картавостью.

- А ты вроде здесь больше не живёшь? - удивился в ответ хозяин.

Тут я наконец открыл дверь.

- Приветствую, Борис! - сказал я, неуклюже пряча оружие за спиной. - Всё нормально, это ко мне.

Гости зашли внутрь, и я закрыл дверь перед лицом пьяного Вайнера, державшего в руках масляную лампу. Комната погрузилась в цвета ночи.

- Живёшь, как аскет, - уважительно сказал Бальдур, осмотревшись.

- Меня ограбили, - сказал я. - Даже лампу со спичками унесли...

- Кто? - возмутился Яннис.

- Те, кому я помог. Долгая история.

- О...

- Сочувствую, - сказал Бальдур.

- Зачем вы пришли?

- Мы намерены отправиться за доказательствами! - заявил фамильяр чересчур звонко.

- Тише, - попросил я. - Соседи же! Садитесь.

- Прошу прощения...

- Ещё раз. Зачем вы пришли именно ко мне? Лебядкин же предлагал спланировать операцию.

- Он и спланировал, - сказал Бальдур, присаживаясь на ободранное кресло. - Только потом начал ставить мне условия. Мол, жизнь Ямады мне достанется лишь после справедливого суда, и всё в таком духе. Я сказал, что если встречу этого извращенца, то живым ему от меня не уйти в любом случае! И никакой суд не в силах на это повлиять. На что твой капитан пообщелал мне трибунал, если я исполню своё намерение. Такая вот амнистия!

Я задумался. Очевидно, нас с Бальдуром специально разделили, чтобы я не мог продавить требования товарища.

- Шеф начинает юлить, поскольку становится заложником своего образа, - сказал я негромко. - Он больше себе не принадлежит.

- А ты? - спросил урс. - Кому принадлежишь ты?

Этот вопрос был глубже, чем казалось. Столкнувшись с философской громадой, таившейся под его поверхностью, я решил, что слишком устал для поиска честного ответа, который, к тому же, мог мне не понравиться.

- Ты пришёл говорить о свободе воли? - спросил я, переводя разговор в практическое русло.

Глаза мои стали привыкать к темноте, и я разглядел, что Бальдур остался в синей рубахе, которую ему выдали ефремовцы. Под его левой грудью в ножнах был закреплён кинжал.

- Я пришёл, потому что не верю твоим людям, - ответил он. - Такие, как они, запросто грохнут меня, как только я раскрою им точку входа, чтобы забрать всю славу себе!

Такую версию я, честно сказать, не продумывал, но мы с Бальдуром явно мыслили в одном направлении.

- Хотелось бы верить, что нет, - признался я. - Раньше это были достойные люди...

- Раньше - это до того, как они собрались в шайку?

- Вроде того...

- Ты тоже сомневаешься, - сказал Бальдур. - Поэтому тебе я верю. Я видел, что ты из себя представляешь, как боевая единица, и знаю, что тобой движет совесть, а не рассчёт. Мне понятно, что ты не главный, и что не всё зависит от тебя. Но ты мне обещал! Помоги мне добраться до этого урода и возьми свой компромат! - с этими словами он достал из ножен свой родовой клинок.

- Но Ямады там может не оказаться, - заметил я. - Судя по твоему рассказу, он там не живёт.

- Иногда он оставался. Это зависело от... разных вещей. В любом случае, лучшего шанса добраться до Ямады у меня может не быть. Я наконец-то не один. Мы вооружены, у нас есть всё, что нужно, чтобы влезть наверх... А если ты присоединишься, то нам это и вовсе сойдёт с рук. Это идеальный момент! Сама судьба подсказывает нам правильный путь! Я верю, что сегодня Ямада окажется там.

- А если нет?

- Ну тогда я суеверный дурак, - сказал Бальдур, пряча клинок в ножны. - Но хотя бы смогу навредить ему разоблачением! Меня это устроит.

Его аргументы показались мне достаточными. Я действительно заключил с ним сделку, и поэтому должен был довести это дело до конца, - хотя бы чтобы не упасть в глазах у самого себя. Но судьбоносность момента всё-таки вызывала у меня сомнения. Я чувствовал, что за нашей встречей стоит не столько воля рока, сколько замысел конкретного человека.

- Вы же разговаривали с капитаном Ефремовым наедине? - спросил я из чистого любопытства.

- Да, - ответил урс. - А что?

- Это он свёл вас и надоумил идти ко мне?

- Иван Антонович пришёл ко мне с письмом от аптекаря, которое я же и оставил у дежурного, - сказал Яннис. - Капитан искал Общество Свободных Фамильяров. Ему нужны были добровольцы. Разумеется, я вызвался незамедлительно!

- Ефремов выделил нам снаряжение и подмогу, - добавил Бальдур. - В порту для нас должны приготовить лодку со всем необходимым. Двое бойцов ждут нас снаружи.

Значит, Иван Антонович решил провернуть эту операцию за спиной у шефа, вне зависимости от того, присоединюсь я к ней или нет. Осуществив разоблачение руками стражей Архолоса, он не даст Лебядкину стать единоличным спасителем в глазах народа. Однако Ефремов не горел желанием тянуть одеяло на себя, поэтому ему было желательно, чтобы это сделал я. Надо отдать ему должное. В отличие от других, он не заставлял меня делать то, что ему нужно, а скорее мягко стимулировал. Пожалуй, в его политических манипуляциях даже чувствовалась некая доля уважения. Он знал, что я соглашусь, но позволял мне сделать это добровольно.

- Ладно, - сказал я. - Пошли.

Как и говорил Бальдур, снаружи нас ждала подмога. Возле трактира был припаркован самоходный экипаж. За рулём сидел Денис - старший сержант с волевой челюстью, который вёз меня сегодня домой. На соседнем сидении расположился Макар. Оба были вооружены по уставу и облачены в кожаные нагрудники.

- Можем ехать, - сказал им Бальдур, и мы втроём погрузились в кабину.

Яннис сел рядом со мной. Он весь дрожал от возбуждения, но помалкивал. Я знал, что ему это стоило немалых усилий.

Вскоре мы выбрались на нормальную дорогу. Город выглядел пустым и неприветливым даже для ночного времени. Мы не встретили ни нищих, снующих между домами, ни мелких воришек, ищущих куда бы припрятать краденное до утра, ни даже бродячих собак. Зато на въезде в порт нас остановил патруль хасановцев.

Данила сразу же спешился, Макар присоединился к нему, и они вместе пошли навстречу чёрному экипажу, еле заметному в ночи. Прошла минута. Из темноты вынырнула фигура в серой маске, вооружённая автоматическим оружием. У меня похолодело в ногах. Этот человек мог убить нас троих за доли секунды.

К счастью, вместо этого он подошёл к экипажу с моей стороны, заглянул через открытую шторку и спросил:

- С какой целью приехали?

Я узнал этот голос. Мы встречались с ним несколько раз. Сначала он пытался вербовать меня в ряды хасановцев, а затем поймал на раскопках Рафаэля. Ну а после - пришёл к шефу с предложением охраны Корпуса руками стражей Сироса. Это был один из первых помощников самого Али Хасана.

- По поручению капитана, - сказал я спокойно.

А вот теперь и он меня узнал. Честно говоря, мне было непонятно, к добру ли это.

- А, лейтенант Муромский! Или мне лучше называть вас Тунеядцем? Вижу, что вы себя совсем не бережёте.

Эта фальшивая вежливость не ускользнула от моего уха, но по крайней мере он дал мне понять, что намерен соблюдать субординацию.

- Если бы не берёг, мы бы с вами не разговаривали, - сказал я.

Хасановец бросил долгий изучающий взгляд на Бальдура и Аттиса, разогнулся в спине и помахал кому-то в темноте.

- В чём конкретно заключается поручение? - спросил он, снова обратившись ко мне.

- Мы ищем тайник, содержащий компромат на семью Лаврецких.

- Он находится в порту?

- Нет, - вмешался Бальдур. - Люди капитана Ефремова уже должны были приготовить для нас лодку.

- Я не с тобой разговариваю, пушистик, - огрызнулся хасановец. - Будь любезен обращаться ко мне по званию. Или вас пока этому не научили?

Я ожидал, что Бальдур сейчас же выйдет из экипажа и сделает что-нибудь ужасное. Но тот, к моему удивлению, ответил спокойно и с достоинством:

- Ты мне не хозяин, и я никому не служу. Капитан Лебядкин даровал мне амнистию за то, что я помогаю вам, обезьянам.

- Ты же понимаешь, что я могу тебя арестовать до выяснения обстоятельств?

- Сорвёте нашу миссию..., - сказал я, -... и завтра будете отбиваться от вдвое большего количества врагов. Не мешайте, или столкнётесь с последствиями. На меня распространяется иммунитет Суда Кенгуру. Бальдур действительно получил амнистию, и я являюсь свидетелем. Двое наших сопровождающих - люди капитана Ефремова. Яннис служит в Корпусе. Почему мы вообще должны перед вами отчитываться? Разве мы с вами не заодно?

Из темноты в сопровождении второго стража Сироса вышли Денис и Макар. Раздался негромкий смех. Кажется, они неплохо ладили.

- Хорошо, - сказал хасановец примирительно. - Значит, слушайте сюда. Мы отвечаем за безопасность в порту. Такова договорённость между нашими капитанами. Строительство идёт третью ночь. Тут куча оружия. Бочки с зажигательными смесями, требушеты, баллисты... Часть из этого спрятано в необычных местах. Нельзя, чтобы здесь шастал, кто попало.

- Это разумно, - согласился я.

- Ваших бойцов мы отправили на дальний причал и выделили им лодку. В некоторых местах проплыть уже нельзя, там установлен частокол и цепи на случай, если кому-то из капитанов покажется хорошей идеей атаковать остров с моря.

- С таким же успехом они могут высадиться в диких гаванях, - заметил я.

- Этим вопросом занимаются ваши, - ответил хасановец. - Здесь мы просто хотим направить всех гостей на конкретные точки по выделенным коридорам. Короче, чтобы всё было под контролем.

- Вы готовитесь к осаде...

- Осады случаются, когда кто-то хочет захватить власть.

- Получается, что мы захватчики?

- Нет никаких "нас", - сказал хасановец. - Али Хасан помогает вашему капитану за право Сироса на суверенитет. Нам ваша Республика глубоко до фонаря. Мы наёмники. Наша задача обеспечить безопасность - и мы делаем это. Ещё какие-нибудь вопросы?

Меня его ответ слегка ошарашил.

- Нет.

- Ну вот и всё. Можете ехать. Дальний северный причал.

С этими словами он оставил нас. Макар с Денисом попрощались с новым приятелем, и мы двинулись дальше. На набережной, освещённой ровным лунным светом, стояли ряды бочек. В них поблёскивала маслянистая жидкость с резким запахом селитры. Все лапы для подъёма таласанцев были убраны с причалов. На крышах трёх пакгаузов бойцы возились с огромными арбалетами, направленными в море. Тут и там из мешков с песком были собраны импровизированные укрытия для лучников. Во всём порту я не обнаружил ни одного признака гражданской деятельности. Это означало только одно - фактическая блокада Симпана уже началась. Вряд ли один дирижабль сыграет решающую роль в снабжении острова. Даже при своём богатстве ресурсами, Симпан не мог обеспечивать своих жителей всем необходимым. Если завтра мы не достигнем своих целей, то нас просто заморят голодом...

- Приехали, - крикнул Макар, прервав мои мрачные размышления. - Дальше пешком.

Пока мы вылазили из экипажа, ефремовцы вытащили из багажного отделения подсобные средства - страховочные пояса из сыромятной кожи, кованые железные крючья и длинный пеньковый канат. Каждый взял ношу себе по силам, и отряд двинулся на территорию лодочного склада, туда, где мы с капитаном нашли тело Шатова. Несколько хасановцев дежурили на входе, но они пропустили нас без лишних вопросов. Отплывать предстояло с того самого причала, на котором висел труп юрисконсульта. Там застыли две подозрительно знакомые фигуры. В воде возле них покачивалась на волнах вместительная лодка с железной лебёдкой, закрепленной на носу.

- Свои! - крикнул Денис на подходе.

- Артём!

- Хельмут! - удивился я. - Симон! А вас как сюда занесло?

- Нас разместили с ефремовцами, - ответил урс, пожав мне руку. - Они же и попросили помочь.

Симон сначала вежливо представился Яннису и только потом обратился к остальным:

- Совместная работа людей и зверолюда пойдёт на пользу имиджу Республики!

- Давайте хотя бы сейчас не будем о политике! - попросил я. - Раз все на месте, то я предлагаю стартовать.

Море встретило нас неуверенными медленным волнами. Денис погрузился в лодку первым и положил свой груз под скамейку. Хельмут горячо поприветствовал Бальдура, пропустил его вперёд и прыгнул за ним, чуть было не опрокинув судно. Яннис и Симон были следующими. Я проверил, на месте ли моя поясная сумка, и присоединился к остальным, а затем Макар отвязал швартовы от причальных уток и тоже шагнул на борт.

В лодке нашлось всего четыре весла. Бальдур с Хельмутом без вопросов взяли себе по одному. Ефремовцы их молча поддержали. Мне и фамильярам оставалось лишь избавиться от ноши, усесться по разные стороны и вглядываться в серебряный сумрак ночи. Я расположился на носу возле лебёдки. Рядом с моими ногами лежала пара гарпунов и большая кожаная сумка, в которой обнаружилось несколько молотков, деревянные клинья, два арбалета, болты к ним и ещё три мотка каната. Здесь же прямо под моей лавочкой стояло три масляных лампы.

- Неплохо подготовились! - сказал я.

- Есть кое-что покруче! - налегая на весло, ответил Денис. - Зажигательные гранаты!

- Мы едем выкрасть компромат, а не сжечь там всё к чёрту! - предостерёг его я.

- Да я... по-онял! - ответил он, пытаясь успеть за темпом гребли, который навязывали урсы. - Ну мало ли?! Штука... Одним словом - огонь!

- Понятно, - сказал я, испытав острое желание сменить тему. - Сколько нам ещё плыть?

- Это там, за утёсом, - сказал Бальдур, кивая в сторону скалы по правую руку от нас. - Логово спрятано в толще породы.

Путь занял не больше двадцати минут. Я снова ощутил вкус соли во рту. Лёгкий ветер принёс редкие крики чаек. Начал чесаться глаз под повязкой. В какой-то момент нас подхватило морское течение, и ребятам пришлось от души нажать на вёсла, чтобы нас не унесло в море. Неудивительно, что сюда лишний раз никто не плавал... Оставалось благодарить судьбу за необычайно яркую звёздную ночь.

- Вон там, - сказал Бальдур и вдруг перестал грести. - Вход вон там.

Я проследил движение его лапы. Скала выглядела в лучшем случае негостеприимно. Внизу серые валуны торчали из воды, затрудняя доступ к крутому каменистому склону. В центре, на высоте примерно пятнадцати метров, можно было разглядеть большое круглое пятно, поросшее плющом, но все равно заметное. Я представил себе наше восхождение туда. Одна ошибка - и мы полетим вниз навстречу зубастым обломкам скал.

- Как ты оттуда слез? - спросил я.

- Наискосок, - ответил он. - Нужно взять чуть дальше, там неглубоко. Нам повезло, что сейчас отлив. Яннис вскарабкается наверх и скинет нам пару верёвок.

- А почему бы нам не спуститься сверху?

- Там частные владения школы, - сказал Макар. - Никто бы нас не пустил без лишних вопросов. Во всяком случае, не сегодня.

- Ясно. Тогда вперёд?

Компания снова налегла на вёсла, и мы подобрались ближе к скальной породе. Впереди несколько крупных валунов торчали из воды, свидетельствуя о небольшой глубине. У одного из них наверху имелся угловатый выступ. Мы подплыли ближе. Хельмут спрыгнул за борт и, оказавшись по пояс в воде, привязал лодку.

- Твой выход, Яннис, - сказал Бальдур.

Фамильяр с энтузиазмом кивнул и бросился к сумке, лежавшей возле меня. Перекинув два мотка верёвки через голову, он взял карабины и несколько деревянных клиньев и убрал всё это в наплечную сумку вместе с молотком. Одну масляную лампу ребята закрепили у него на поясе на спиной.

- Глубоковато здесь! Верёвка намокнет, мне будет тяжело!

- А кому сейчас легко? - спросил Хельмут с нескрываемой иронией.

- Вода затопит лампу! - ответил Яннис. - Отнеси меня поближе!

- У меня есть приятель, - сказал урс, мелленно бредя к корме. - Такой же как ты, инициативный...

- И что?

- Да ничего.

С этими словами он протянул Яннису руки, подхватил его, словно пёрышко, и унёс к скалам. Макар выдал мне кожаный пояс и объяснил, что будет происходить дальше. Тем временем, восхождение началось. Движения фамильяра были плавными и уверенными, а четырёхпалые лапы оказались на удивление цепкими. Я хотел было выразить своё восхищение вслух, как вдруг Яннис чуть не сорвался. Мы затаили дыхание, но он не запаниковал и с лёгкостью нашёл новую опору. Было видно, что фамильяр знал, своё дело. Симон и Бальдур выдохнули хором и принялись собираться. Наконец Яннис добрался до тёмного пятна и ухватился за его край, повиснув на руках. Ещё один рывок - и он оказался в тоннеле. Вскоре из тьмы вниз были сброшены обе верёвки, дотянувшиеся аккурат до поверхности моря.

- Симон! - сказал Макар.

- Готов! - ответил фамильяр. - Хельмут!

- Что?! - проревел в ответ тот.

Он только что вернулся назад и вымок насквозь. Его тёмная шерсть пристала к телу, и я в который раз обратил внимание, насколько же на самом деле мы с ними похожи.

- Можешь отнести и меня? - попросил Симон.

- Вы издеваетесь? - взмолился Хельмут.

- Пошли уже все вместе, - сказал Бальдур. - Держите вещи над головой. Я понесу Симона.

На том и порешили. Макар остался в лодке, а остальные отправились к скале. Море было слишком холодным для этого времени года. Я начал понимать, почему Хельмут ворчал с тех пор, как оказался снаружи. Мы пару раз обошли груды острых камней, сделав зигзаг, и вышли к скале. Берега, как такового, здесь не было. Вода полностью закрывала ступни, но волны сильно не беспокоили, сдерживаемые естественной преградой.

Симон подхватил верёвку прямо с плеч Бальдура и поднялся гимнастическим способом за считанные минуты.

- Пойдёшь следующим? - спросил меня Бальдур.

Я схватился за канат, намереваясь повторить подвиг Симона, но Хельмут вдруг остановил меня.

- Лучше закрепи верёвку на поясе, - сказал он наставительно. - Они тебя подтянут. Не нужно дёргать судьбу за яйца.

Я подавил в себе иррациональную вспышку раздражения и решил прислушаться к товарищу. В конце концов, в прошлый раз, когда меня отправили в соляные шахты, он был прав.

Закрепив карабин на петле страховочного каната, я подтянулся на руках, и Симон с Яннисом начали вытягивать меня наверх. Должен признаться, что это значительно упрощало подъём, и я вряд ли бы справился без их помощи, особенно с таким грузом на плечах. Скала была слишком скользкой и гладкой, чтобы помогать себе ногами, поэтому приходилось, по сути, висеть на руках. Влажный воздух и пот на ладонях тоже делу не помогали. А преодолев, наверное, две трети подъёма, я вдруг ощутил, что канат обмяк. Сила притяжения направила моё бренное тело по направлению к центру Земли под всеобщий крик удивления. Не было времени даже на испуг - настолько быстро всё произошло. Я пролетел пару метров и повис в кожаном поясе, как в люльке. Сердце моё бешено колотилось, а внутренности словно похолодели. Я обхватил страховку руками, поднял голову вверх и тут же пробуксовал ещё немного - но сразу же резко остановился.

- Артём! Держись! - крикнул Симон, и рядом со мной упала ещё одна верёвка.

Мне пришлось чуть-чуть раскачаться, оттолкнувшись от скалы, чтобы достать до неё. Это было страшно, но альтернативой было сорваться и переломать все кости, а этого я боялся ещё больше.

- С меня пиво, Хельмут! - крикнул я, ухватившись за канат.

- Два! - последовал ответ.

Не знаю, почему, но я рассмеялся. Урсы меня поддержали. Кровь забурлила от адреналина. Мне вдруг очень захотелось жить - и жить на полную катушку, без оглядки на клятвы и последствия. Это чувство было сродни помешательству, а может и откровению. Я был счастлив, что судьба позволила мне пройти через всё это, встретить новых странных друзей и стать полноправным членом Клуба Случайно Выживших Мальчиков. Воистину, только смертность делает нас живыми.

- Ты в порядке?! - озабоченно крикнул Денис. Видимо, он не разделял нашего веселья.

- Да! Более, чем!

Я не врал. У меня действительно открылось второе дыхание, а возможно даже и третье. Дальнейший подъём прошёл без происшествий. Фамильяры помогли мне подняться, и я наконец оказался в тоннеле, ведущем в глубокую непроглядную тьму. Из-за зарослей, сюда почти не проникал свет. Здесь было тесно, но мне удалось встать в полный рост. Вся труба была, наверное, метра три в диаметре.

- Мне жаль, - сказал Яннис негромко. Он выглядел совершенно разбитым. - Это выглядело надёжно!

Оказалось, что металлическая перила на стенке, к которой он привязал канат, лопнула от ветхости. К моему счастью, ребята успели меня подстраховать.

- Всё нормально, - заверил его я. - Давайте вытащим остальных.

Следующим был Денис. Он помог нам поднять Бальдура, а потом они вдвоём подтянули и Хельмута. Когда все собрались, я вытащил спички из поясной сумки и зажёг лампы, заставляя тень отступить глубже в тоннель - но не исчезнуть.

То, что открылось нашим глазам, не сразу сложилось у меня в уме в осмысленную картину. Поначалу мне показалось, что грязные от сажи стены были покрыты какой-то живностью, но приглядевшись, я понял, что вижу буквы и слова - сотни внешне никак не связанных между собой надписей, сделанных разноцветными мелками.

Я вооружился лампой и подошёл ближе. Симон присоединился ко мне.

- "Человек - венец природы", - прочитал он вслух первое, что попалось на глаза. -

Я пригляделся к соседней области:

- "Человек человеку волк".

- "И создал Господь человека по образу и подобию своему", - раздался голос у нас за спинами.

Это был Денис. Он смотрел на противоположную стену, держа фонарь на уровне головы.

- Что это ещё за хрень?

- Не знаю, - сказал я. - Меня больше интересует, где сейчас находится тот, кто это написал. Будьте начеку! Прикрывай меня.

Я достал пистолет и с лампой в руках направился в глубину тоннеля. Денис спешно присоединился ко мне, а за ним змейкой последовали и остальные. В лицо мне постоянно дул слабый тёплый ветер. Я сделал всего десяток шагов внутрь и напоролся на стоянку - относительно свежее кострище. Вот, значит, откуда столько копоти на потолке и стенах!

Возле кучки прогоревших дров валялась лежанка из сена и медная кастрюля с остатками какой-то еды. Там же нашлись мелки, которыми были исписаны стены при входе.

- Кто станет здесь жить?

- Хороший вопрос! - сказал я, оглянувшись назад. - Ребята! Вы что-нибудь чуете?

Вдоль стены прошмыгнул вперёд Яннис. Он подошёл к лежаку и чуть наклонил голову вперёд, будто бы удивившись чему-то.

- Я не понимаю этот запах, - сказал фамильяр. - Словно есть что-то, но я не могу понять...

- Это был человек?

- Не знаю!

- Вот, как? - спросил я. Мне в голову пришла одна догадка, но пока что было рано судить. - Симон, Бальдур, Хельмут! Подойди-ка сюда!

Я прошёл чуть дальше, пропуская их к лежаку. Тоннель впереди меня по-прежнему отвечал абсолютной тьмой.

- Чуете что-нибудь необычное?

В ответ зверолюди одновременно зашмыгали носами. Это выглядело странновато. Я чуть было не рассмеялся, но всё-таки сдержался.

- Странное ощущение, - сказал Симон протяжно.

- Как тень вместо рисунка, - подхватил Хельмут.

- Да! - согласился Яннис. - Чувство, что что-то должно быть, но его нет.

Это был довольно странный разговор об ощущениях, которые мне никогда не было суждено испытать. Говорят, по части обоняния зверолюд живёт в совершенно другом мире. Но мне всё-таки хватило мозгов, чтобы понять, что именно они пытались описать.

- Бальдур! Это он? Твой спаситель? Человек без запаха?

- Может, и не человек,- ответил он, задумчиво качая головой.

"Вот оно!"

- Он использовал поглотитель запахов,- сказал я. - Как и серийный убийца, который отправил на тот свет режиссёра Беорна...

- Ты хочешь сказать, что это одно лицо? - спросил Бальдур. - Зачем тому, кто убивает зверолюд, спасать подростка-урса? Мало ли тех, кто прячет свой запах от других?

Логика была на его стороне, но интуиция кричала мне, что мы напоролись на нечто важное. Слишком уж удобное здесь было логово для того, чтобы переждать любую бурю.

- А все эти надписи? - спросил я. - Они здесь были, когда ты бежал?

- Я не знаю, - сказал он. - Не помню... Вроде бы нет. Я не обращал внимания.

- Далеко ещё идти?

- Метров... Не знаю... Я спасал свою жизнь, Артём! Дай-ка, я пройду...

Он отобрал лампу у Янниса и обошёл меня, возглавив процессию. Я пожал плечами и последовал за ним. Бетонный тоннель казался бесконечным, хотя в итоге на то, чтобы достичь тупика, ушло всего минут пять.

- Здесь, - сказал Бальдур, указывая на ржавую решётку в нижнем левом углу стены. Высотой она была чуть выше моих коленей.

Я попросил его подвинуться и подошёл ближе.

- Так. И куда, говоришь, конкретно ведёт этот лаз?

- Если ползти по прямой, то окажемся у потолка одной из комнат.

- Значит, мы на месте, - заключил я, только чтобы собраться с мыслями. - Кто пойдет первым?

- Я.

- Может, имеет смысл Яннису провести тихую разведку?

- Если нас заметят, то нас заметят, - сказал Хельмут из-за моей спины. - Надо идти без колебаний.

- Лезть туда без огнестрельного оружия глупо! - сказал Денис. - Я буду первым. Расступитесь.

Он сказал это таким голосом, что мы беспрекословно подчинились. Ефремовец подошёл к решётке, встал на одно колено и дёрнул её на себя. Сначала она не поддалась, но со второй попытки ему удалось буквально вырвать её из стены. Конструкции было столько лет, что штыри, державшие раму в бетоне, успели сгнить.

- Долго лезть? - спросил Денис, заглядывая внутрь.

- Метров двадцать.

- Я привяжу к себе верёвку. Если всё будет нормально, спущусь внутрь и дёрну три раза. Если нет... Ну, действуйте по ситуации.

Ефремовец принялся воплощать свой план, а я тем временем не мог избавиться от мыслей об убийце и поглотителе запахов. Это должен был быть он. Но кто он? Почему убивал? И как он связан с Ямадой? Я чувствовал нутром, что истина где-то рядом, но не мог быть уверен в этом наверняка.

Данила вооружился пистолетом, распластался на земле и по-змеиному пополз в вентиляционную шахту. За ним тянулась верёвка, которую по мере продвижения разматывал Яннис. Время тянулось с ужасающей медлительностью. У нас была одна тонюсенькая точка входа, и мы даже не могли подсмотреть, куда в точности идём. Это страшно нервировало.

В какой-то момент движение полностью остановилось, но вдруг верёвка резко дёрнулась вперёд, увлекая за собой Янниса. Тот сделал пару шагов и устоял на ногах только потому, что успел скинуть несколько колец с мотка. Я хотел было чем-то помочь ему, но мне не пришлось. Снова последовало затишье. Мы застыли, прислушиваясь к редким шумам, доносившимся изнутри. Наконец Денис дёрнул верёвку три раза подряд, и в отряде вновь воцарился оптимизм. Ничто не указывало на столкновение с врагом.

- Я отнесу ему лампу! - вызвался Яннис и последовал за ефремовцем.

Никто не успел ему возразить. Следующим в дырку протиснулся Бальдур.

- Останешься здесь? - попросил я Хельмута. - Мало ли, вернётся местный житель?

- Переться сюда, чтобы пропустить самое интересное? - возмутился урс. - Издеваешься? Снаружи дежурит Макар. Пацан вооружён до зубов, в том числе гранатами и пистолетом. Я думаю, он справится с поддержкой нашего тыла.

- Ну хорошо, убедил. Тогда вперёд.

Я полез последним, толкая перед собой лампу. Стенки шахты, в отличие от решётки, были сделаны из какого-то очень долговечного материала с матовым покрытием. Я не увидел следов коррозии, лишь грязь, очевидно, принесённую кем-то снаружи. Значит этим лазом пользовались неоднократно.

Я никогда не любил замкнутых пространств, поэтому торопился присоединиться к остальным. Хельмут принял лампу из моих рук, а потом помог мне спуститься. Неуверенный свет масляных горелок открыл нашим глазам картину пугающе механического порядка. Это была комната размером примерно пять на восемь, посреди которой стояла большая железная штуковина, вроде котла, занимавшая большую часть площади. Вверх от неё тянулась широкая труба, которая впивалась в трёхметровый потолок и, видимо, уходила куда-то дальше. Стены и полы были покрыты гладкой белой плиткой, потрескавшейся от времени.

Денис держал на мушке ближайший видимый выход - дверь с большой круглой ручкой посередине. Фамильяры спрятались за металлическими ящиками, стоявшими вдоль стены. Хельмут с интересом разглядывал котёл, осторожно щупая его корпус.

- Не похоже, что тут кто-то есть, - сказал я Бальдуру. - Мы хорошо пошумели.

- Здесь много комнат...

С этими словами он коснулся пальцами ритуального ножа на своей груди и пошёл прямиком на выход. Я последовал за ним. Бальдур схватился обеими руками за кольцо и повернул его против часовой стрелки. Раздался звук стали, скребущей бетон. Дверь открывалась внутрь. Я сделал шаг назад, нацелив пистолет в представший нашим глазам сумрак, и почувствовал лёгкий впрыск адреналина. Лампа высветила ещё одно закрытое помещение, больше похожее на шлюз между комнатой, в которой мы находились, и остальной частью комплекса. Мы зашли туда и огляделись. Это место напоминало хозяйственный склад. Вдоль стен висели полки и столешницы, на которых хранились различные инструменты - от ножниц и молотков до таких, о назначении которых оставалось только гадать. Под столешницами стояли ряды ящиков. Ничего такого, на чём следовало бы задерживать внимание.

Следующая дверь привела нас в тёмный коридор, расположенный перпендикулярно нашему движению. Под потолком тянулись какие-то провода. Стены были покрыты серой штукатуркой. Бальдур достал кинжал из ножен и пошёл налево. Этот коридор вывел нас в более обширное пространство шириной метров восемь, напоминающее внутренний дворик тюрьмы. Сплошной бетонный козырёк, идущий вдоль стен на двухметровой высоте, формировал второй ярус. Слева от нас - и сверху и снизу - находились металлические двери, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. По правую руку стояли в ряд крупные клетки, в которых явно периодически кого-то содержали. Я видел нечто подобное на псарне. Петя-Саша называл их отсадниками.

- Здесь Ямада показывал результаты начальству, - сказал Бальдур, подёргивая левым ухом. - Он называл это "смотринами". А вон там его "офис".

Его лапа указывала на металлическую дверь, расположенную на втором ярусе прямо над клетками.

- Офис? - переспросил Яннис. - Это ещё что?

- Не знаю, - сказал Бальдур. - Так он называл место, в котором делал и хранил записи. А сбоку от него, вон там, левее - его пыточная.

- Здесь есть свет? - спросил я.

- Автомат где-то должен быть, - уверенно заявил Денис. - Иначе зачем все эти провода? А вот эти длинные штуки вдоль потолка? Это же лампы?

- Да, - ответил Бальдур. - Свет есть, но я не знаю, как его включить.

- Наверняка где-нибудь у входа есть рубильник, - сказал ефремовец. - Какой смысл ставить его где-то ещё, так? Должна быть комната с генератором, трансформатором, или что-нибудь типа того. Пришёл - щёлк - и готово. Иван Антонович сделал бы именно так.

- Увы, я не знаю, как Ямада попадает сюда с поверхности. Но это должно быть где-то там, - сказав это, урс показал лапой в противоположную сторону дворика. - Во всяком случае, лестница на второй этаж - там.

- Значит, пошли!

Мой внутренний скептик вдруг засопротивлялся лёгкости, с которой мы стали относиться к своей задаче. Как говорила моя мама: "От уверенности до самоуверенности один шаг". И мне очень не хотелось бы этот шаг совершать.

- Денис! - окликнул я ефремовца, уже шагавшего к выходу на лестницу. - Мы не знаем, что можем встретить здесь.

Он остановился и глянул на меня через плечо как-то слишком уж загадочно, однако ничего не сказал, а вместо этого кивнул и взял в левую руку кинжал.

Вдруг мне стало яснее, почему он так рвался вперёд. Мы с ребятами прошли через такое, что порой вели себя, как бессмертные - смеялись перед лицом угроз и с лёгкостью говорили о, казалось бы, немыслимом. Денис вырос на Симпане, а значит познал хулиганскую юность. Но он подчинил свою жизнь наукам. Он офицер, но реального боевого опыта у него так и не было. Не было шанса доказать себе, что он останется честен с собой в экстремальной ситуации.

Боюсь, что доказательства могут его удивить, но кто я такой, чтобы мешать чужому становлению, так? Шесть дней назад понимал ли я, как сегодня будут звучать для меня же мои собственные клятвы? Совершенно точно, нет. Поверил бы я в столь быструю метаморфозу? Тоже нет. Так и Денис не понимал, что подражать нам - плохая идея. Но у него просто не было выбора. Мужчина вынужден доказывать свою доблесть перед опытными бойцами. Такова жизнь.

Денис ушёл вперёд на разведку. Мы побрели за ним, производя много шума. И вдруг среди топота ног, шёпота и шороха одежды я расслышал совершенно чужеродный элемент. Тонкий, как комариный голосочек, еле заметный, словно скрытый за одеялом, звучал детский плач.

- Тихо! Слышите?

Мы постояли несколько секунд, пытаясь понять, откуда идёт звук.

- Это наверху! - уверенно объявил Симон. - В одной из комнат слева.

Яннис кивнул в знак согласия.

- Мы должны проверить все камеры, - сказал я. - Нельзя оставлять здесь пленников.

- Если только найдём ключи..., - заметил Хельмут.

- Пошли, - сказал Бальдур и нырнул в проход, ведущий на лестницу.

Поднявшись на второй ярус, мы оказались неподалёку от входа в пыточную. И хотя нашей настоящей целью был "офис" Ямады, пройти мимо этого места было бы преступлением.

- Здесь он проводил свои эксперименты? - спросил я.

- Да, - выдавил Бальдур сквозь зубы.

Хельмут молча взялся за кольцо на двери и повернул его. Я шагнул внутрь, держа перед собой лампу и пистолет. Сводчатый потолок делал это помещение похожим на ангар или казарму. Справа тянулась вереница шкафов и стендов, усеянная оборудованием и склянками, содержание которых я пока не разглядел. Слева стояли койки, стойки и кресла. Там, где должны были располагаться ноги и руки, были закреплены кожаные ремни. При взгляде на иные приборы, очевидно, предназначенные для работы с живыми существами, воображение рисовало самые страшные и отвратительные сцены. Я подошёл ближе к одному из шкафов и непроизвольно охнул.

- Что там? - озабоченно спросил Симон.

- Тут..., - я силился подобрать слова, но не смог и помахал остальным рукой, теряя дар речи.

Это были недоношенные дети... Не эмбрионы, не что-то среднее, а почти сформировавшиеся младенцы, месяце на пятом. Я не разбираюсь в таких вещах, но все они выглядели немного странно, словно были наделены каким-то еле уловимым уродством, точная природа которого от меня ускользала, но всё равно щекотала нервы.

- Что это за хрень?! - воскликнул Хельмут в полный голос. Я впервые слышал от него столь полную и неприкрытую эмоцию. - Это что такое?! Как это?!...

Присмотревшись внимательнее, я прочитал надписи, сделанные от руки на пожелтевших листках, приклеенных к основаниям склянок:

- "Урс, двадцать восемь недель". "Урс, двадцать три недели". "Фамильяр, тридцать две недели". "Фамильяр, двадцать недель". "Таласанец, восемнадцать недель"..., - и тут взгляд мой упал на то самое. - "Человек, двадцать семь недель"...

- Немыслимо! - прошептал Яннис. - Это нельзя оправдать...

- А если это мертворождённые? - возразил Симон. - Погибший плод можно изучать, в этом в принципе ничего такого нет. Это наука.

- Это наука?! - взревел вдруг Бальдур. - Вся ваша наука служит злу!

- Вся ли? - парировал ритор. - Фонарь в твоих руках тоже служит злу?

- Отставить базар! - гаркнул я, прерывая бесполезный спор. - Я не знаю, чему там служит наука, но Ямада со всей очевидностью, служит злу. И всё-таки... Посмотрите на них... Вам это не кажется странным? Они же почти одинаковые. Все, за исключением таласанцев!

Повис тот редкий тип молчания, который действительно свидетельствовал о согласии. Сходство было столь очевидным, что отрицать его мог бы только слепой. Точно так же бросалась в глаза и чужеродность таласанского плода.

- Пожалуй, это верно, - заключил Симон после брезгливого, но дотошного изучения содержимого склянок. - И что это, в сущности, означает?

- Различия между нами могут быть сильно переоценены, - философски заметил я.

- Но не с таласанцами?

- Не знаю. Ты же ритор, вот и разбирайся.

Глаза Симона округлились, а уголки его губ упали вниз.

- Хорошо, я подумаю, - сказал он, похоже, приняв мой вызов всерьёз.

По мере продвижения вглубь "пыточной" нам открывались новые глубины падения и пренебрежения любыми устоявшимися нормами. Размер склянок на полках и стойках увеличивался. Чаще там плавали отдельные деформированные конечности или головы с различными уродствами, но некоторые из них содержали полностью развитые тельца младенческого возраста. Там был и двухголовый фамильяр, и одноглазый циклоп непонятной расы, у которого не было челюсти, и даже человеческий малыш с хвостом, как у зверолюда... Я никогда ничего подобного не видел. Зрелище поразило меня столь глубоко, что я забыл, зачем мы пришли.

- Да как это вообще возможно?! - сокрушался Хельмут. - Кто вообще делает такое?

- А не ты ли вчера оторвал человеку руку? - спросил я.

- Это другое! - возразил он. - Не оторви я ему руку, он может быть оторвал бы её тебе. А это - что? Коллекция детских трупиков? Это просто за гранью!

Я вынужден был признать, что в его словах была доля истины. Это место было логовом тьмы, чего-то такого, о чём не хочется говорить и думать, даже когда знаешь точно, что оно существует. Глядя на весь этот кошмар, я автоматически пытался примерить на себя шкуру Ямады, но моё нутро отвергало саму возможность такой проекции. Вездесущая белая плитка лишь усиливала атмосферу тихого ужаса, царившую вокруг.

- А что там за ширмой?

- Отдельная операционная.

- Посмотрим?

Бальдур раздвинул широкие полоски из грязного полупрозрачного материала, висевшие на входе, и я заглянул внутрь. На большом прямоугольном столе, занимавшем центр комнаты, лежал пленник. Он был без сознания. Его руки и ноги были привязаны кожаными ремнями. На нём почти не было одежды. Я подошёл ближе и увидел изувеченное до безобразного состояния мускулистое тело. Лицо пленника чем-то напоминало морды рабов из шахт капитана Бурлака - губы, уши и нос были почти бесформенными, а на щеках и лбу - следы порезов и множества швов. Болезненно-бледная кожа была покрыта шрамами от ожогов, ранений и операций. Руки казались какими-то неправильными и слишком длинными, а ноги наоборот - короткими. Не будь я реалистом, я бы решил, что бедолагу собрали по частям прямо на этом столе. Я подошёл поближе, коснулся его шеи и нащупал едва ощутимый пульс.

- Живой.

- Но ничем не пахнет, - протянул Хельмут задумчиво.

Оказалось, что остальные успели подтянуться в операционную.

- Так точно, - подтвердил Яннис из-за его спины. - То же чувство, что было в тоннеле. Кто это?

- Это пленник Ямады, - сказал Бальдур. - Отвяжем его.

- Погодите, - сказал я.

- В каком смысле, погодите? - возмутился урс. - Ты же сам сказал, что...

- Он в глубокой отключке, - перебил его я. - Куда ты его сейчас понесёшь? Ему не составит большого труда подождать спасения ещё немного. У нас есть конкретная задача. А ещё где-то здесь заперт ребёнок, может, и не один. Давайте обыщем "офис" Ямады, найдём ключи от камер и для начала соберём всех, кто хотя бы может ходить.

Повисло неприятное молчание.

- Я должен ему, - сказал Бальдур.

- Я знаю, - ответил я.

- Хорошо, - заключил урс, глядя мне в глаза. - Пошли за твоими документами.

- Моими?

- Ну не моими же? Тебе ими распоряжаться...

Я оставил этот пассаж без комментариев, но не без внимания. Бальдур знал, что у меня были вопросы к тому, кто лежал на столе. Ведь не всякая жертва невинна, и зло вполне способно причинять боль другому злу. Моё подсознание кричало мне, что ошибки нет, но разум всё ещё отказывался воспринимать картину целиком. Как убийца, предположительно работавший на Лаврецких, мог оказаться на операционном столе у собственных хозяев? Разве что, попал в немилость за самодеятельность? Пожалуй, это было не исключено, но у меня не было главного - доказательств.

Я вышел из операционной вслед за остальными, как вдруг включился свет. Это произошло не сразу. Лампы загорались по очереди, мигая и словно бы набираясь сил, потихоньку высвечивая всё новые, незамеченные нами прежде экспонаты выставки ужасов доктора Ямады. Симон инстинктивно схватился за Хельмута, как за спасательный круг. Яннис выхватил кинжал и встал спиной к ближайшей стене. Бальдур, шедший во главе колонны, остановился. Я поравнялся с ним и направил пистолет на выход из пыточной.

- Либо Денис нашёл рубильник..., - сказал я.

- ...Либо вернулся хозяин, - закончил за меня он.

- Пойдём.

Мы вдвоём вышли на бетонный козырёк, и тихонько прокрались к проходу на лестницу. В белом свете ламп логово Ямады выглядело невероятно уныло, словно его создавали для содержания душевнобольных. Никаких красок и декораций, чтобы не дай бог не разбудить бесконтрольное воображение пациентов. Ума не приложу, для чего древние могли использовать место, вроде этого...

- Стой, - сказал Бальдур шёпотом и настороженно принюхался. - Это Денис.

Я видел, как тело урса на мгновение приняло боевую позу. Он хотел драки и мести, но, увы, Ямада сегодня не явился.

За добытый ефремовцем свет Симон присвоил ему прозвище Прометей, и все единогласно согласились, что это звучало отлично. А потом мы показали Денису пыточную, и его дважды вырвало на пол. Придя в себя, он сказал:

- Мы должны забрать с собой эти склянки. Хотя бы часть из них...

- Посудина-то у нас не бездонная, - заметил Хельмут.

- Значит, кто-то должен вернуться к Макару и отправиться вместе с ним за подмогой, - рассудил я. - Нужно ещё минимум две лодки. А мы пока займёмся архивом и пленными.

- Я пойду! - сказал Яннис, нервно подёргивая хвостом. - Мне здесь не нравится.

- Хорошо. Попробуйте обернуться за час. И закрепите наверху лебёдку, чтобы мы могли спустить всё необходимое побыстрее.

- Что-нибудь ещё?

- Да! - вмешался Денис. - Возьми с собой один из препаратов и передай Макару. На случай, если мы застрянем здесь.

- Препаратов? - переспросил фамильяр.

Ефремовец показал пальцем на заспиртованного одноглазого младенца. Яннис коротко сглотнул.

- Это обязательно?

- Да.

Я обернул колбу в ткань, которую нашёл тут же, и Яннис осторожно убрал в её сумку.

- Только не разбей! - напутствовал его Хельмут.

Фамильяр в ответ громко фыркнул, но ничего не сказал. Через минуту он уже пересекал внутренний дворик, на пути к точке входа. Все остальные во главе с Бальдуром отправились в кабинет Ямады.

Внутри нас ожидал интересный сплав хаоса и порядка. Большой деревянный стол, явно оказавшийся здесь уже в новое время, был завален стопками бумаг, словно недавно хозяин что-то в них искал. На большой чёрной доске, занимавшей большую часть стены по левую руку от нас, мелом были нарисованы какие-то формулы и символы, смысл которых был мне не понятен. Дальнюю же часть помещения занимали шкафы и полки с аккуратно рассортированными по алфавиту папками и книгами.

Я сделал несколько шагов внутрь и первым делом обыскал тумбочку, возле стола. Там обнаружилась большая связка одинаковых ключей.

- Осмотрите камеры, - сказал я, передавая её Денису. - Только будьте осторожны. Пленники не обязательно будут невинны и беззащитны. Хельмут. Помоги им. Мы с Бальдуром изучим бумаги.

Как только я договорил, взгляд мой упал на папку, лежавшую поверх других документов. Большие чёрные буквы, аккуратно выведенные на желтоватой бумаге, буквально умоляли о моём внимании.

- "Проект Минотавр", - прочитал я вслух. - Это ещё что?

- Не знаю, - ответил Бальдур. - Но я знаю, где он хранит зарисовки и дагерротипы.

- Можешь принести?

Урс угрюмо кивнул и скрылся где-то в глубине архива. Я взял интересовавшую меня папку и принялся изучать её содержимое. И, чёрт побери, это был самый странный документ, который мне когда-либо доводилось держать в руках. В нём Ямада рисовал себя честным исследователем, который, в отличие от других, отважился заглянуть правде в глаза, не боясь быть непонятым или отвергнутым.

"Нет ни одного прямого доказательства происхождения сухопутного зверолюда от псовых и медвежьих", - утверждал он во вступлении. "Напротив, большинство морфологических и биохимических факторов, включая репродуктивную систему, демонстрируют удивительное сходство, когда мы сравниваем человека и, к примеру, урса. Кроме того, замечено, что внедрение определённых веществ на разных стадиях развития организма может предотвратить формирование звериных черт (увы, не всех). При этом проведение тех же операций на таласанских зародышах даёт обратный эффект - у них полностью пропадают чисто "человеческие" черты, такие, как, например, интеллект. Это не только позволяет нам в перспективе изобрести ультимативное оружие против таласанцев, но и проливает свет на однозначно искусственное происхождение зверолюда в ходе некоего эксперимента".

До сих пор это читалось, как учебник из параллельной реальности, в котором, к тому же, содержалась действительно сенсационная информация. Петя-Саша говорил об этом, Феликс Александрович об этом кричал, Беорн поставил об этом пьесу: мы и зверолюд - это часть одной ветви. Все мы - люди. Хотя с таласанцами, насколько я понял, вопрос был не так однозначен. Лаврецкие давно знают об этом, но скрывают, поскольку построили свою индустрию вокруг эксплуатации фамильяров.

Чувствуя всё возрастающий интерес, я листнул дальше и попал на страницы одной из самых жутких хроник, которые только видел этот свет. Это была история мерзких превращений, сопровождённая карандашными иллюстрациями и заметками к ним. Ямада пытался создать человека из зародыша урса. Он повторял этот эксперимент множество раз на протяжении десятков лет, выращивая и умерщвляя на разных стадиях десятки "особей", как он их называл. Дело не ограничивалось использованием "веществ". При достижении подопытными определённого возраста он начинал применять различные механические приспособления для деформации их черепа и формы скелета. Результаты измерений были дотошно изложены здесь же - всё до последнего миллиметра.

Писал Ямада также и об идеологическом воспитании своих подопечных. "Чтобы стать людьми, они должны считать себя людьми". Сложности, связанные с прививанием этой мысли в условиях почти тюремного содержания были изложены в отдельной главе.

Но самой большой проблемой по мнению экспериментатора было воссоздание человеческого лица. В конечном счёте, он приходил к выводу, что для формирования правильной идентичности звериные черты лица следует "элиминировать хирургически, даже если это приводит к уродству".

Последние главы были посвящены конкретным биографиям трёх условно удавшихся "прототипов", живших в разное время. Двое из них были давно мертвы, а вот дата смерти третьего отсутствовала. Я окунулся в его жизнеописание и обнаружил на последних страницах свежую зарисовку пленника, лежавшего сейчас в операционной. Те же шрамы, те же удлинённые руки. Снизу рисунка стояла подпись: "Объект заболел бредовыми идеями о собственном величии и нанёс значительный ущерб нашей деятельности. По всей видимости, использование полноценного гибрида в деликатных целях нежелательно без дополнительного идеологического воспитания. Если Платоновы не примут программу, то придётся свернуть проект".

Последние слова будто случайно просочились на бумагу - уж больно рефлексивно для Ямады. Но это было то, что нужно. Конкретное подтверждение связи этого места с Семьями.

Я закрыл папку, испытывая смесь отвращения и триумфа. Мы сделали это. Мы вывели этих моральных уродов на чистую воду! Но выдержит ли Новая Республика ту правду, что мы здесь обнаружили? Это станет ясно завтра.

Глава 19

- Один не разговаривает, - сказал Симон. - Но ведёт себя хорошо. Я дал ему сухарь. Кажется, ему понравилось. Остальные щенки в порядке. Мы поселили их вместе. Думаю, лучше пока их не трогать - они вздрагивают от любого шороха.

Мы стояли посреди кабинета Ямады, окружённые сумками с документами. Весь архив вывести, очевидно, не получилось бы. На поиск действительно зубодробительных историй требовалось время.

- Дети, - поправил я, умом всё ещё находясь в бумагах Ямады. - Не щенки.

- Дело семантики, - отмахнулся ритор. - У меня бы, к примеру, язык не повернулся назвать свою морду лицом. С щенками то же самое.

Меня повеселило это замечание. Никогда не думал о том, как фамильяры воспринимают человеческие лица.

- Я думаю, то, что мы здесь нашли, должно бы убедить любого, что разницы между нами нет.

- Согласен, - сказал Симон. - Щенки остаются щенками, даже если они человеческие.

Он заставил меня улыбнуться ещё раз.

- Похоже, у тебя отличное настроение, - заметил я.

Фамильяр ответил, повысив голос:

- Конечно! Мы сделали великое дело! Эти...эти дети. Он растил их на убой! Четверо малюсеньких фамильярчиков, которые никому никакого зла в этой жизни не сделали, сидели здесь взаперти, страдая от ежедневных пыток! Это что угодно, но не наука! Это зло, и мы противостоим злу!

- Слышал бы ты себя вчера.

- Видел бы я вчера то, что видел здесь сегодня...

- М-да, - сказал я зачем-то.

- Что теперь? - спросил Симон.

Я окинул взглядом кучу документов, в которую мы с Бальдуром успели привнести немалый беспорядок. Это был не просто компромат - это была культурная бомба, заложенная под всем архипелагом. Ковыряясь в этих бумагах, я начал понимать, что вся история Альянса - одна большая ложь. Не хватало лишь какого-то небольшого элемента, чтобы пазл сложился окончательно.

- Нам нужно ещё немного времени, чтобы разобраться во всём этом, - сказал я. - Подготовьте к эвакуации пленника из операционной. Но не развязывайте его. Лучше полностью обездвижить. Он может быть опасен.

Бальдур посмотрел на меня, состроив недовольную мину. Мы только что обсуждали с ним, что пленник никак не мог оказаться его спасителем - не сходились даты из досье. В то же время, он идеально попадал под описание убийцы. Физически сильный, работал на Лаврецких и, возможно, имел свои извращённые мотивы. Я попытался объяснить Бальдуру, что предпочёл бы для начала переговорить с пленником в безопасной обстановке, но сначала встретил стену непонимания. Похоже, что новость о спасении детей всё-таки чуть-чуть сместила его перспективу, потому что на этот раз он возражать не стал.

Благодаря Яннису, к трём часам ночи, наша небольшая тайная операция превратилась в полномасштабное вторжение. Пока мы пытались определиться с тем, что именно могли забирать, а что пришлось бы оставить, явилась подмога, и масштабы её превзошли все мои ожидания.

Оказалось, что по пути в Корпус Янниса с Макаром остановил хасановский патруль. Ребята честно рассказали им о сути нашей вылазки и в качестве доказательства предъявили им склянку с заспиртованным уродцем. Содержимое её настолько потрясло стражей Сироса, что было собрано немедленное совещание, в ходе которого они решили выделить нам помощь. Собрание это происходило на открытом воздухе, и, разумеется, привлекло внимание стражи Симпана. Слово за слово, народным голосованием решили, что действовать необходимо сейчас, а разбираться - потом. Разумеется, высшее начальство в лице Лебядкина и Хасана формально одобрило эту беспрецедентную совместную спасательную операцию, но узнали они о ней лишь непосредственно перед отплытием бойцов. Стражи объединились и отправились за истиной по собственному желанию. И получив её, они вели себя так, как и должны были - сначала отрицали, а потом впали в ярость. Пытаясь направить эту энергию в конструктивное русло, я собрал небольшой брифинг, и объяснил суть стоящей перед нами задачи, а именно - вывезти отсюда всё, что только можно, начиная с архива и склянок, и заканчивая пленниками и приборами для их пыток.

С этого момента, время пошло чуть быстрее. Покончив с сортировкой документов наиболее вопиющего содержания, я почувствовал себя опустошённым и...лишним. Дальше эта машина была вполне способна ехать сама. Я сделал всё, что мог, и мне банально требовался отдых. С тех пор, как эта мысль пришла в голову, у меня уже не получалось принимать активное участие в операции. Не спрашивая ни у кого разрешения, я вернулся к вентиляционной шахте, а после, кряхтя и фыркая, выбрался обратно в тоннель, через который мы пришли. В сумке у меня лежала папка с документами по проекту "Минотавр".

Возле спуска дежурил молодой хасановец. Его лицо было закрыто серой повязкой, как и у всех стражей Сироса.

- Лейтенант! - сказал он, глянув на мои шевроны, и нехотя отдал честь. - Что там?

- То, что никому не понравится, - ответил я. - Поможешь мне спуститься?

- Артём! - это был голос Бальдура.

Видимо, он заметил, как я сбежал от суеты, царившей в логове Ямады, и последовал за мной. При появлении урса хасановец маленько напрягся.

- Ты что, просто уйдешь?

- А что мне ещё здесь делать?

- А как же пленники? Ты обещал, что их спасут.

- И их спасут, - заверил его я. - Там полный бункер отцов. Что я вообще могу знать о детях, тем более травмированных? Мы их нашли, и мне этого достаточно.

- А тот, на столе?

- Мы это обсуждали.

- Но он жертва...

- Он убивал по заказу Лаврецких, а потом решил, будто может выбирать цели сам. За что и оказался в немилости. Тебя спас из плена его предшественник, которого Ямада казнил незадолго до того, как подрос следующий экземпляр. Всё это чёрным по белому изложено здесь, - я постучал по своей сумке левой рукой. - Если этот тип убивал, то мне всё равно, враг он Ямаде или друг. Когда в жизни жертвы наступает момент, после которого ей прощаются убийства?

- Но ведь и ты убивал, - сказал Бальдур. - И не всегда по делу, надо сказать. Но вот ты здесь, уходишь на своих двух героем-разоблачителем. В чём разница?

- Вы странные, - встрял вдруг в разговор хасановец.

- Тебя кто спрашивает, салага? - огрызнулся я, и парнишка притих, отойдя от нас подальше.

На самом деле, меня задел вопрос Бальдура. Действительно, а в чём разница? Не только ли в том, что волею случая сегодня убийца оказался привязан, а я нет?

- Я не наёмник, - сказал я. - Я сражаюсь, потому что вынужден.

- Спорное заявление, - заметил урс.

Я вдруг почувствовал, что за его непримиримостью стоит вовсе не отчаянное желание поспорить на ровном месте. Он был голоден, и голод этот нельзя было утолить обычной пищей.

- Послушай, - сказал я, понизив тон. - Я не один из них, понял? Мы с тобой бились плечом к плечу!

- Но ведёшь ты себя, почти как они, - сказал Бальдур. - Не совсем. Но почти! Ты пытаешься извернуться там, где пространство позволяет манёвр. Вписаться в поворот. Тобой пользуются, ты это понимаешь и всё равно делаешь то, что сказано. Следующий шаг - приспособленчество. Политика...

Он произнёс последнее слово так, словно от него воняло.

- А что мне ещё, чёрт побери, делать?! - взорвался я. - Чего ты от меня ждёшь? Ты пришёл отомстить Ямаде, и я тебя поддержал, хотя мог сейчас спокойненько спать в своей кроватке. Я не управляю расписанием этого сукиного сына и не могу выложить его тебе на блюдечке здесь и сейчас, хоть ты обосрись! Что мне ещё тебе пообещать, чтобы ты понял, что я на твоей стороне? Какую твою кровавую фантазию я должен одобрить? - здесь пора было бы остановиться, но я вошёл во вкус. - Знаешь, что? После того, что мы здесь нашли, Ямаду скорее всего казнят. Я могу попросить капитана сделать тебя палачом! Зная его, результат гарантировать, конечно, нельзя. Но я замолвлю словечко, если тебе нужно. Нормально? Это тебя устроит?

Бальдур посмотрел на меня, как на дурачка, и сделал шаг мне навстречу. Я инстинктивно отступил назад, но урс схватил меня за руки и вдруг крепко обнял - по-братски, как обнимают, когда случается большое горе.

- Выдыхай, - сказал он, похлопывая меня по спине. - Я всё понял. Извини.

Его слова поразили меня. Со мной ещё никто такого не проворачивал. Вся горечь мира свалилась мне на голову в этот момент. Мне почему-то стало жаль - себя, других... Всех, кто обречён крутиться в этом колесе, не имея ни ответов, ни предназначения.

- Я так устал, брат.., - сказал я, чувствуя, как ком подкатывает горлу.

По щеке сами собой покатились слёзы. Бровь под повязкой снова зачесалась. Я психанул, отодвинулся от Бальдура руками и снял ткань, стыдясь того, что так расчувствовался. Слипшийся от сухой крови глаз вдруг открылся.

- Ты перегорел, - заключил он. - Тебе и правда надо отдохнуть. Я останусь и прослежу, чтобы всё прошло нормально. У нас впереди длинная ночь!

- Ты же собирался дальше быть сам по себе?

- Я хочу видеть, как этот поганый ублюдок сделает последний вдох, - сказал Бальдур. - Пока я с вами, есть надежда принять в этом участие. Считай, что мы с тобой квиты.

Я пожал ему руку, и мы попрощались. Обниматься больше не стали. Они с хасановцем помогли мне спуститься вниз, благо пояс всё ещё был на мне. В море возле камней было закреплено шесть лодок, большинство из которых пустовали. Сразу же оказавшись по колено в воде, я поднял вещи и оружие повыше и пошёл по направлению к транспорту. Было холодно. В голове царил хаос: обрывки изображений из документов Ямады, лица детей в банках - всё это смешалось в вязкую кашу, болтавшуюся в такт волнам.

Подойдя ближе, я признал Макара в одной из лодок. Он принял у меня из рук вещи и помог забраться внутрь. Я перевалился за борт бесполезным куском мяса и с трудом поднялся из лужи, образовавшейся подо мной на дне. Помимо Макара и незнакомого мне хасановца в лодке оказались те, кого я никак не ожидал здесь увидеть.

- А вы что здесь делаете? - спросил я.

- А ты что здесь делаешь? - передразнил меня Поляков.

- Капитан сказал, что ты не при делах! - подхватил его Бацев.

- Вот, значит, как? Ну, как видишь, при делах. Твоя очередь.

- Мы всё это спровоцировали, - сказал Поляков.

- Да, - подтвердил Бацев. - Голосование - моя идея.

- Мы знали, что ты здесь...

- ...потому что заехали к тебе по пути в порт...

- ...а тебя уже не было!

- Арендодатель у тебя, конечно...

- Козёл, - заключил Поляков..

Эти двое не переставали меня удивлять. Если они продолжат в том же духе, то нужно будет придумать им одно имя на двоих. С трудом выдержав их напор, я сказал:

- Мне нужна ваша помощь.

- Ты наш первый лейтенант, - сказал Бацев. - Приказывай.

"Ах, да!" Я никак не мог привыкнуть к своему новому статусу. Мои звания и прозвища менялись чаще, чем я успевал с ними как-то освоиться.

- Отвезите меня в порт. А потом возвращайтесь сюда и помогите вывезти архив.

- У меня есть приказ - сторожить лодки, - сказал хасановец.

Не знаю, что на меня нашло, но он меня взбесил, как только открыл свой рот. Тем не менее, я попробовал объясниться.

- У меня тут с собой документы, которые должны попасть в Корпус как можно скорее. Если мы хотим завтра - а вернее, уже сегодня - не только выжить, но и победить, то счёт идёт даже не на часы, а на минуты! Бумаги надо скопировать, напечатать и распространить. Пока мы вывезем весь архив, уже начнёт светать.

- Ты мне не начальник, - ответил он. - Я никуда не поеду.

- Слушай сюда, узколобый - прорычал я. - Я, конечно, умею пользоваться веслом, но если ты вздумал саботировать эту миссию, то я тебе клянусь, что ты будешь своей мелочной шкурой лично отвечать перед Али Хасаном! Понял меня?

Хасановец медленно кивнул, хмуро косясь на остальных.

- Да.

- Тогда поехали, - сказал я.

Бойцы отвязали лодку от скального выступа и нажали на вёсла. На сей раз морское течение помогало движению, поэтому путь обратно потребовал меньше времени и усилий. Всю дорогу мы провели молча. Море транслировало полное равнодушие по отношению к происходящему, успокаивая мои расшатанные нервы. После высадки на причале, я поблагодарил ребят за помощь и побрёл к выходу с территории лодочного склада, еле переставляя ноги. Даже и не знаю, как я оказался на дороге - мой мозг попросту отключился, пока в какой-то момент я не услышал грохот патрульного экипажа, приближающегося со спины. За рулём сидел страж Симпана. Я освистнул его и попросил подбросить меня до Корпуса.

- Запрыгивайте, лейтенант! Вы ранены?

Я коснулся засохших швов на брови. Опухоль всё ещё прощупывалась, но глаз открывался почти полностью. Должно быть, когда я сорвал повязку, рана снова чуть открылась, и теперь у меня было такое лицо, будто я плакал кровавыми слезами...

- Не смертельно, - сказал я и плюхнулся на заднее сиденье, как мешок с костями.

Пока мы ехали, начало светать. В Корпусе кипела жизнь. Его территорию превратили в неприступную крепость, учтя все слабые места, сделавшие нас уязвимыми в день теракта. Меня встретили с большим подозрением, но всё-таки пропустили. За третьей линией заграждений на площадке перед лестницей, ведущей внутрь, я обнаружил нечто примечательное - корзину от воздушного шара, вместе с разложенной на земле тканью, пристёгнутой к ней стропами. Вокруг шара были выставлены предупреждающие знаки, а неподалёку дежурили стражники. Похоже, что Ефремов наведался на Гору и конфисковал изобретение покойного Шатова. "Нужно будет проследить, чтобы Маргарите выплатили компенсацию", - подумалось мне. Я поклялся себе вспомнить о нуждах вдовы позже и вернулся мыслями к текущей обстановке.

Воздушный шар здесь. Значит, капитаны тоже готовились выполнить свою часть работы, но Ефремов отказался использовать для этого дирижабль. Его можно было понять. Глупо было ставить под удар единственный прототип, когда для выполнения задачи вполне подходила более дешёвая альтернатива.

Фойе изменилось до неузнаваемости. Дежурную стойку убрали, чтобы освободить пространство под импровизированный военный склад. Здесь хранились аркебузы, пистолеты, холодное оружие, броня и другие предметы амуниции. Видимо, это было сделано, чтобы облегчить доступ к оружию в случае эскалации. Поднимаясь на второй этаж, я вдруг задумался - а кому вообще лучше было бы передать документы Ямады? Мне не очень хотелось выслушивать гневные тирады капитана по поводу нарушения приказа. Где конкретно находился Ефремов, я не знал. Зато я имел все основания считать, что мама остановилась в гостевом крыле. Она всю жизнь занималась печатью, и знала в точности, что делать дальше.

Ноги сами понесли меня по коридорам, и вскоре я оказался у входа в "гостиницу для богатых", как мы её между собой называли - дальнее от входа крыло, выделенное под проживание высокопоставленных гостей Корпуса. Дежурный - подтянутый, но очень сонный мужчина лет сорока - проверил у меня документы и чрезмерно услужливо для стража спросил:

- Вы к кому, лейтенант?

- К госпоже Муромской, - сказал я.

Мой собеседник прочистил глаза и зевнул, прикрывая рот ладонью.

- Но она не одна... Это срочно?

Я чуть не подавился собственным языком, когда он это произнёс.

- Очень!

- Хорошо, я её позову.

Дежурный отлучился на минутку и вернулся в своё кресло.

- Она сейчас придёт, - сказал он. - А что случилось, если не секрет?

Я хохотнул, слыша этот вопрос. Мы явно прожили последнюю неделю по-разному.

- Да ничего. Всё нормально! Вам так не кажется?

Дежурный пожал плечами.

- Не знаю, просто вы выглядите эм-м...

- Так, словно меня пытались сожрать?

- Вроде того.

- В каком-то смысле, так оно и было, - сказал я. - Скажу вам больше, процесс этот продолжается прямо сейчас.

Повисло неловкое молчание. Он явно не был готов к подобной метафоричности и не знал, что ответить. А может быть, он думал, что я сумасшедший. Меня устраивали оба варианта.

Мама пришла через несколько минут. На ней был найдёт светлый лёгкий сарафан.

- Ты звал меня.

Она сказала это утвердительно. Не было ни приветствия, ни банальной материнской заботы. Чёртов дежурный проявил больше интереса к моему ужасающему внешнему виду! От этой мысли мне стало невероятно гадко на душе, но я научился это подавлять. Нельзя плавать в бассейне, который пуст.

- Мы были в логове Ямады, - сказал я, доставая папку с бумагами. - Здесь свидетельства зверств, которые он совершал. Через час или два сюда привезут целый архив. Но действовать надо уже сейчас.

Она взяла документы у меня из рук и бегло изучила их в тусклом электрическом свете.

- Святые небеса..., - пробормотала она, напоровшись на первую зарисовку. - Омерзительно...

- Всё гораздо хуже, чем тебе кажется, - сказал я. - Это информационная бомба. Взорвите её. Оформите правильно и бросьте в народ... А мне нужно поспать... Иначе я просто не дотяну до Суда.

Мама всё ещё глядела в бумаги. Её глаза увеличивались с каждой перелистнутой страницей.

- Ты молодец, Артём, - сказала она, оторвавшись наконец от папки. - Это меняет всё. Это больше, чем мы могли ожидать...

Неожиданная похвала от матери сбила меня с толку. В глубине души я ожидал, что она скажет что-нибудь в духе: "Зря старался, тащи-ка папку пожирнее".

- Дежурный сказал, что ты не одна, - обмолвился вдруг я. - Не уверен, что меня это касается, но...

- Это твой отец, - оборвала меня мама.

- Вы снова вместе?

- А это важно?

- Не знаю, - признался я.

- Вот и я не знаю... Но ты хорошо потрудился. Теперь у всех есть общий враг. Это должно сработать, - мама закрыла папку и посмотрела на меня совсем иначе, не как это бывало раньше. - Иди спать. Я всё сделаю.

Она встала и ушла, не оборачиваясь. Такая уж у меня мать. Снежная королева каменных джунглей.

Я попрощался с дежурным и отправился прямиком в караульную. Многие остались сегодня в Корпусе, но большинство стражей уже спали. Или правильно было бы сказать - "ещё"? Гадая, сколько же сейчас на часах, я попросил дозорного разбудить меня в десять утра и принял тёплый душ, где не без отвращения смыл с себя скверну последних суток. Шрам на брови снова начал кровоточить. Бесчисленные царапины и раны по всему телу защипали от мыла, что вероятно и позволяло мне всё ещё бодрствовать. Глянув на себя в зеркале, я тихо ужаснулся, достал из личного шкафчика бритвенные принадлежности и наконец-то привёл свою физиономию в порядок, а потом пробрался в спальную комнату и под храп десятков бойцов лёг на свободное место, аккуратно сложив вещи рядом с койкой.

Давно я не испытывал столь подлинного удовольствия. Все мышцы моего тела наперебой запели мне хвалебную песнь. Я позволил себе раствориться в этих вибрациях, и спасительный сон не заставил себя ждать.

- Лейтенант Муромский! Подъём! Почему не сдали оружие на ночь?

Сначала я разозлился, что кто-то мешал мне уснуть, но вдруг понял, что обстановка вокруг изменилась. Стало значительно светлее, соседние койки пустовали. Ощущение было такое, словно я моргнул и мгновенно перенёсся в будущее на несколько часов. При всём этом я чувствовал себя вполне отдохнувшим.

- Вас хочет видеть капитан. Немедленно!

Надо мной стоял дозорный. Он выглядел бледным и уставшим. Похоже, подходил конец его смены. Я вскочил и начал облачаться в форму.

- Оружие надо вообще-то сдавать, - повторил он. - Правила для кого написаны? Только для сержантского состава? Мне же потом влетает...

- В этот раз не влетит, - заверил его я. - Спасибо, что разбудили. Дальше я сам.

Дозорный скорчил недоверчивую мину, махнул на меня рукой и вышел.

Я не торопясь сходил в уборную, умылся и почистил зубы, стараясь не подчиняться панике. При мысли о грядущем Суде мне показалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но я знал, что если поддамся этому чувству, то проиграю с самого начала.

- Будь, что будет, - сказал я своему отражению в мутном зеркале и громко выдохнул. - Пора.

Кабинет капитана охраняли двое молодых бойцов, чьих имён я не знал. Один из них доложил, и меня впустили внутрь, предварительно забрав у меня оружие. Такое случалось впервые.

- Муромский! - крикнул Лебядкин, не вставая из-за стола.

- Здравия желаю, капитан!

Дверь за мной захлопнулась.

- Не верю! - ответил он, стукнув кулаком по столешнице.

- Вы думаете, я желаю вам смерти?

- Нет, Муромский, я думаю, тебе на меня плевать. Иначе я объяснить такое самоуправство не могу. Ты что, решил поиграть в героя?

- Никак нет, капитан. Я просто пытался хранить верность своему слову. Я точно не хочу быть героем.

- Но у тебя это получилось! - сказал Лебядкин. - Народ разве что песен пока не сочиняет про Тунеядца, поджигателя Арены и разоблачителя Семей. Знаешь, что это означает?

- Что они ни черта не понимают? - предположил я.

- Перестань-ка ёрничать, на хрен! - огрызнулся капитан. - Сегодня, когда речь зайдет о Новой Республике и переходном периоде, мне нужно, чтобы ты поддержал мою кандидатуру на роль Хранителя Конституции. И не просто поддержал, а объяснил своим новым поклонникам, почему, выбирая меня, они выбирают и тебя. Вопросы есть?

- Да, - ответил я, и массивные брови капитана округлились. - Как ваше плечо, шеф?

Не то, чтобы мне было очень интересно, как там поживает его чёртово плечо, но я хотел напомнить капитану, что был расположен к нему всё это время.

Лебядкин чуть поменялся в лице. Кажется я прочитал на нём смущение.

- Всё нормально, - ответил он, потеребив повязку здоровой рукой. - Спасибо...

Вдруг я почувствовал, что лучшего времени и места для того, чтобы выговориться без последствий, может уже не представиться.

- Капитан...

- Что?

- Вы же не думаете, что я в самом деле собираюсь бороться с вами за власть?

Мой вопрос прозвучал ударом колокола. Его эхо висело в воздухе ещё несколько оглушительных секунд. Я решил продолжить, пока не нарвался на профессиональное отрицание:

- Не поймите меня неправильно, шеф. Я не обвиняю вас ни в чём, но теперь я понимаю, как работает политика. Уверен, что мой отец уже объяснил вам в красках, как важен имидж единогласного авторитета, особенно в смутное время,- после этих слов Лебядкин сменил выражение лица с возмущённого на заинтересованное. - Двух лидеров революции быть не может. Но вы подумайте сами, какой из меня лидер? Хороший лидер должен вдохновлять, заботиться, видеть будущее... Я не умею ничего из этого. Я не верю почти ни во что. Если такой образ мышления привить каждому, то мир рухнет! Никто не будет знать, зачем всё это, как не знаю этого я... Честно говоря, капитан, если мы сегодня выживём, то завтра же я подам в отставку. Поэтому за мою якобы стремительную политическую карьеру вы точно можете не переживать. Её не существует в природе.

Капитан помолчал, обдумывая услышанное.

- Один древний философ говорил, что власти заслуживает только тот, кому она не нужна, - сказал он, сверля меня глазами. - Но не беспокойся, Муромский, я уберегу тебя от неё, насколько это в моих силах. Ты проделал огромную работу, и отрицать это невозможно, хотя я не одобряю прямого непослушания. Но если тебе и впрямь нет дела до судьбы Республики... Мы, так и быть, освободим тебя от присяги, когда всё чуть успокоится. Но моё условие остаётся в силе. Если ты начнёшь пороть вот эту вот нигилистическую чепуху на публике, то клянусь, я найду способ тебя заткнуть. Сегодня ты остаёшься лейтенантом Республики и моим прямым подчинённым. Возражения есть?

- Никак нет, капитан, - сказал я, недолго думая. - Именно это я и хотел предложить...

- Хорошо. Тогда ввожу в курс дела. - С этого момента Лебядкин переключился в режим начальника стражи, который шёл ему гораздо больше, чем новый политический образ. - Твоя матушка объединила усилия с Дудочником. Они чего-то там нахимичили и сделали кучу копий материалов и агитплакатов с изображениями жертв, но это заняло слишком много времени. Сейчас девять утра. Раздача на улицах началась полчаса назад. Экспонаты из лаборатории Ямады мы отправили прямиком в школу фамильяров - вместе с кое-какими документами. Бинг, Бруно, Яннис и Симон взяли это на себя. Хельмут с Бальдуром занялись распространением в посёлке урсов. Люди Ивана Антоновича освоили воздушный шар, но буквально только вылетели. Они должны будут разбросать листовки над Общиной Всеединства, которую мы на всякий случай изолировали от остальной части города. Пускай поварятся в своём соку и хорошенько подумают о своих покровителях! - в этих словах звучал настоящий азарт. - Мы ожидаем прибытия капитанов в течение часа или полутора. Как только наблюдатели с Горы подадут сигнал, мне придётся отправиться в порт. А для тебя, тем временем, у меня есть одно деликатное заданьице.

- Звучит, как угроза, шеф, - сказал я, вспомнив про упоминание "деликатных" целей в документах Ямады.

- Ты сам навлекаешь на себя эти угрозы, Муромский. Это же твоими стараниями в камере предварительного заключения находится непонятное нечто?

- Вы имеете ввиду пленника Ямады? "Минотавра"?

- Его самого, - подтвердил Лебядкин. - Почему ты настоял на его задержании?

- Я считаю, что он убил режиссёра Беорна, таласанского юрисконсульта... и не только их.

- А доказательства у тебя есть?

- Ну... Косвенные...,- признал я. - В документах чёрным по белому написано, что он выполнял для Лаврецких разные поручения, а потом слетел с катушек. Он сильный, ему хватило бы прыти затащить Беорна под потолок... Он пользовался поглотителем запахов... Его рукам не нужна модификация арбалета - они почти человеческие...

- Всё это туфта, - сказал капитан. - Нет у тебя доказательств. Но они есть у меня! Ребята нашли на базе Ямады дротики, парик, накладную бороду, плащ и маску в виде черепа. Всё в точности, как в показаниях Чан Чена.

- Чен Чена, - неосознанно поправил я.

- Плевать! Мы знаем, что этот уродец - именно тот, кого мы искали. Но мне нужен простой и ясный мотив. Я хочу показать ублюдка сегодня в суде. Было бы преждевременно выставлять разумное существо на всеобщее осмеяние и осуждение, не имея на руках ясного заявления с его стороны. Тебе, как бывшему законнику, так не кажется? М?

- Вы боитесь, что он ляпнет лишнего?

- Я боюсь, что он вообще не разговаривает, - сказал капитан. - Смотрит в стену. Иногда рычит. Наши боятся к нему подходить, больно уж у него морда пугающая. И когти на ногах... Раз уж ты это дело в какой-то степени вёл и педалировал, то и показания брать у него тебе. Согласен?

Мотив нужен был шефу вовсе не для себя. Он понимал, что мотива потребует публика. В какой-то степени мне и самому было интересно пообщаться с существом с такой непростой судьбой. Кроме прочего, я по своей природе был лишён всякого суеверного страха, который, вероятно, мешал другим смотреть на пленника трезво. Сейчас он был не опаснее любого зверя в клетке.

- Звучит резонно, шеф, - сказал я.

- Вот и приступай, - заключил он. - В половине двенадцатого тебя заберут в Амфитеатр.

- Так точно.

Я отдал честь привычным жестом и вышел из кабинета, почему-то чувствуя себя обманутым. Вроде бы, и выложил всё начистоту, но ничего не изменилось. Забрав у стражей оружие, я подумал, что, пожалуй, это ощущение могло быть связано с пропущенным завтраком. Допрашивать чудовищ на голодный желудок было ещё худшей затеей, чем идти в таком состоянии к капитану, поэтому по пути в темницу я заглянул в столовую и плотно перекусил. На выходе меня громко приветствовал один из младших сержантов.

- Здравия желаю, лейтенант Муромский! Вы...я...э-э...честь!

Окончательно запутавшись в собственных мыслях, он прошмыгнул мимо. Я дошёл до темницы, стараясь больше никому не попадаться на глаза.

На столе дежурного царил всё тот же творческий беспорядок, который я застал, когда мы с капитаном допрашивали Дудочника младшего. Только деревянных безделушек стало больше. Он впустил меня без лишних слов, хотя на лице у него отчего-то читалось недоумение, граничащее с отрицанием.

- У меня приказ допросить пленника Ямады, - сказал я.

- Монстра? - уточнил страж. - Допросить? Не особо-то он разговорчивый... Его бы пристрелить, чтобы не мучился своим жалким существованием...

- Это не вам решать, - сказал я. - Где его содержат?

- Мы поместили его в одиночку. Сеточная дверь прямо напротив поста смотрителя.

- Спасибо.

Я хорошо знал это место. Не дожидаясь сопровождения, я нырнул в нужный коридор и вскоре напоролся на сборище надсмотрщиков, столпившихся в проходе. Прямо по курсу находился вход в ту самую камеру, куда я и шёл. Там за сетчатой металлической дверью, облокотившись спиной на стену, сидел на полу убийца. Стражи боялись подойти к камере ближе, чем на пару метров, но совсем не стеснялись в выражениях, обсуждая диковинку.

- Ты видел его морду? А когти? Как какой-то леший!

- А кожа? Вроде человеческая, а бледная, как поганка!

- Ну и урод!

- И чего, получается, что это человек? Или урс? Или кто?

- Богомерзкий гибрид!

Весь этот галдёж явно не помогал делу.

- Внимание! - громко и отчётливо сказал я, пробравшись ближе к сетке. - Выставка окончена, ребята, возвращайтесь на свои посты. Мне нужно поговорить с пленником наедине. Приказ капитана Лебядкина!

Присутствовавшие испуганно приветствовали меня и начали потихоньку разбредаться, кто куда. Остался лишь смотритель одиночного блока.

- Вас это тоже касается, - сказал я.

- Но это моё рабочее место, лейтенант.

- Сходите перекусить. Я вас подменю.

- Ладно...

Мужчина вышел и запер за собой дверь. Я остался один на один с существом, терроризировавшим мой любимый город. Убийца на меня никак не реагировал. Я подошёл ещё ближе к сетке и коснулся её рукой, но он даже ухом не повёл. Был только один способ достучаться до него - выступить его адвокатом.

- Как тебя зовут? - спросил я, но ответом мне была лишь угрюмая тишина. Пришлось продолжать наугад. - Я здесь, чтобы выслушать тебя. Мы знаем, через что ты прошёл, и знаем, что ты убивал. Но если ты сможешь доказать, что был вынужден совершить все эти преступления под давлением, то избежишь виселицы. С твоей стороны было бы разумно дать хоть какие-то показания.

Он снова оставил меня без комментариев. Я напряг извилины, силясь подобрать ключи к его восприятию. Кажется, Ямада упоминал про бред величия... Может ли быть так, что убийца искренне считал себя лучше других? Патологический нарцисс с лицом хтонического демона?

- Они не понимают тебя, - сказал я. - Но, кажется, я понимаю. Ты жаждал самовыражения, но твои покровители всю жизнь держали тебя в рамках. Они считали тебя вещью. В то время, как ты - человек.

Мне показалось, что убийца дрогнул, когда я сказал это, поэтому я сразу же подхватил:

- Ты человек со своим чётким видением. Ты сам решаешь, что истинно, а что ложно. Я сам такой. Но нам с тобой нужна еда, деньги, стимуляторы, одежда, крыша над головой, гарантии безопасности... В какой-то момент приходит понимание, что мы не можем выйти из системы, потому что зависим от неё. И тогда наступает черёд импровизации, так? Что, если использовать систему в своих целях? Что, если вцепиться ей в горло и навязать свои правила? А ещё лучше - пустить её под откос, чтобы освободиться по-настоящему! Я прав?

Даже и не знаю, что я бы говорил, промолчи он в ответ, но, к моему глубочайшему восторгу, он сказал:

- Продолжай...

Голос убийцы был похож на карканье гигантской вороны. Из-за повреждённых губ он едва заметно шепелявил. И, тем не менее, он разговаривал!

- Лаврецкие уже уничтожены. Через пару часов тебя выставят на всеобщее обозрение и будут допрашивать. Если ты хочешь остаться в живых, то должен будешь рассказать свою историю. Можешь попрактиковаться в этом на мне.

- А тебе-то какое дело, останусь ли я в живых? - утробно прохрипел монстр.

- Никакого, - признал я. - Но я думал, что ТЕБЕ будет до этого дело.

Он сипло рассмеялся, но захлебнулся кашлем. Его мускулистое тело смотрелось гротескной шуткой природы на фоне общего состояния его здоровья. Отдышавшись, убийца сказал:

- Вряд ли эти животные позволят мне жить. Я всем им встал поперёк горла.

Значит, интуиция меня не подвела. Надписи на стенах тоннеля, ведущего в логово Ямады, определённо принадлежали ему.

- Но ты сможешь оставить им своё наследие, - продолжил я. - Объяснить им разницу.

- Зачем?

- А зачем ты начал мне отвечать?

Убийца наконец-то повернул ко мне свою изувеченную физиономию, медленно встал и подошёл вплотную к двери. Я убрал руку с сетки, но успел побороть желание отойти назад.

- Как тебя зовут?

Он был выше сантиметров на десять и смотрел на меня сверху вниз.

- Я первый спросил, - ответил я, разглядывая плохо сшитый подбородок, покрытый неравномерно растущей щетиной.

Монстр засмеялся и забрызгал мне лицо слюнями. Я вытерся полой плаща, стараясь скрыть своё отвращение.

- А ты забавный! - сказал он, осмотрев меня с ног до головы. - Но и не пустой, в отличие от тех шавок, что меня сюда притащили.

- Я пришёл сюда не развлекаться.

- А зачем ты пришёл? Вряд ли для того, чтобы увековечить моё имя.

- Я здесь за твоей версией истины. По новой Конституции ты - гражданин Республики, а следовательно имеешь право на защиту.

- Да что ты говоришь?

- Я говорю правду, - настаивал я. - Наш главный враг не ты, а твои наниматели. Мы должны понять их стратегию. Для этого нужно отделить тех, кого приказывали убить они, от тех, кого ты решил устранить по собственному желанию. Хотя, у меня есть теория на этот счёт, но хотелось бы получить её подтверждение из твоих уст.

- И в чём же она заключается?

- Я думаю, что ты по какой-то причине возненавидел "Этнофагию", - по тому, как вздрогнул убийца в ответ на эти слова, я понял, что иду верным путём. - Ты убил её режиссёра и актёров труппы. Но я не уверен в том, что произошло в порту с юрисконсультом. Исходя из манеры, с которой ты отнёсся к его трупу, я делаю вывод, что истинной целью Лаврецких в ту ночь всё-таки был Юрий Шатов. Уж больно им не нравилась идея воздушного сообщения между островами. А таласанца ты убил, за то, что он хотел спонсировать повторный показ.

Монстр положил правую руку на сетку и приблизился к ней вплотную. Его карие глаза горели безумием. Но это было не то яркое помешательство, которое обычно читается на лице шизофреника. На своём горьком опыте с братом я хорошо знал, как выглядит ТОТ тип безумия. Здесь было нечто совсем иное - убеждённость, непреклонность, ярость и жажда справедливости. Все эти черты могли бы сослужить ему неплохую службу, если бы не произрастали из больной картины мира. "С другой стороны, разве наш мир не болен? - подумал я. - Неужели здоровым остаются только иллюзии?"

- Ты видишь глубоко, - сказал монстр. - Но ты не видишь главного.

- Чего же?

Он ухмыльнулся и показал мне свои зубы, часть которых была заменена на железные протезы.

- Я не ненавижу саму пьесу. Я ненавижу то, что они с ней сделали. Они вывернули наизнанку моё детище и превратили его в фарс.

- Твоё детище?! - повторил я, думая, что мне послышалось.

- Да. Вся эта история про происхождение зверолюда от людей. Думаешь, откуда это взялось? От прямого свидетеля. Несколько лет я втайне писал черновик, и однажды Ямада его нашёл. Он даже порадовался моим творческим наклонностям, но текст в итоге отобрал и строго запретил мне писать. Его больше интересовала моя способность выполнять различные поручения без лишних вопросов. И с этим я справлялся на отлично, за что получал вполне приемлемое вознаграждение. Но когда я увидел, что они сделали с моей задумкой, когда прочитал имя Беорна под названием, над которым думал три месяца, я понял, что не смогу им этого простить. Они сделали из моей истории балаган, порнографическое посмешище! И всё это только, чтобы набить свои карманы... Я готов был продавать им своё тело, но в этот раз почувствовал, что меня лишили чего-то ещё. Словно растоптали кусок моей души... И тогда я подумал, раз у меня есть душа, это ведь значит, что я человек? Я больше не животное! Я человек! И теперь я сам решаю, человек передо мной или тупая скотина!

Договорив, убийца задрал подбородок вверх и расправил плечи. Он завёл сам себя всеми этими признаниями, но выплеснуть злобу было не на что. Вокруг него были лишь голые бетонные стены и металлическая решётка.

- Меня зовут Артём, - сказал я, в попытке отвлечь его от мыслей о немедленном возмездии.

Кажется, это сработало. Убийца стал дышать реже и уставился на меня так, словно видел впервые.

- Астерий, - наконец прорычал он.

- Вижу, что в моём отношении ты определился?

- Ты назвал меня человеком, - сказал он. - Не вижу причин отказывать тебе в том же. Пока что не вижу.

Это был хороший сигнал. Значит теория криминалистики была не так уж и бесполезна!

- Поэтому я предлагаю тебе сделку, - продолжил Астерий, и в том, как он это сказал, звучала неожиданная угроза.

- Какого рода?

- Вы меня отпускаете, и ваш юный охотник за голубями не подыхает от жажды и голода, связанный и беспомощный.

"Марат!" - пронеслось у меня в голове.

- О чём ты говоришь?

- Очень убедительное отрицание, - похвалил меня убийца. - Я почти поверил. Но, к сожалению, я читал дневник бедолаги, где он раз тридцать упоминает некоего Артёма. Полагаю, фамилия у тебя - Муромский? Ага, ну вот! Мир тесен! Парнишка думал перехитрить меня и отправил мне письмо, написанное рукой Елисея. Но я-то знал, что его взяли за жабры. И всё же, мне было интересно, кто это такой хитрый, поэтому я написал в ответ и договорился о закладке. А дальше - дело техники. Я занимаюсь слежкой много лет. Переиграть сопляка было плёвым делом, учитывая, что он попёрся на дело в одиночку.

Он не блефовал. Слишком много точных подробностей. Значит, Марат находился где-то без доступа к воде и еде уже... Больше двух суток? Сегодняшние день и ночь и правда могли оказаться для него последними. Волна беспокойства прокатилась по моему телу - чувство было такое, словно мне впихнули в желудок кусок льда. Я вспомнил день нападения - как Марат спас мне жизнь, а потом предложил свою дружбу... Кулаки сами собой сжались в бессильной злобе. Он попал в этот переплёт из-за меня.

- А он точно ещё жив? - спросил я. - Как ты можешь это доказать?

- Никак, - ответил Астерий, отступив в полумрак своей камеры. - Но если парень крепкий, то некоторое время он должен протянуть. Отпусти меня, и я расскажу, где он.

- Ты поймал рыбку, которая тебе не по зубам, - сказал я. - Марат - сын казначея Республики. Тебя просто запытают до смерти. Никто не станет верить тебе на слово.

- Не думаю, что меня начнут пытать до того, как предъявят публике.

- До этого остались считанные часы. Это лишь ненадолго отсрочит неизбежное. Ты жертва, но по закону - и по старому, и по новому - ты преступник. Убийца невинных. Твой единственный шанс расположить к себе систему - отдать нам Марата в знак глубокого раскаяния.

- И потерять свой единственный козырь?

- Нет у тебя никаких козырей, Астерий, - сказал я, умышленно называя его по имени. - Ты попался. Не может быть такого исхода, при котором ты просто выйдешь отсюда. Но ты можешь выторговать свою жизнь, если сам проявишь инициативу. У меня к тебе есть встречное предложение. Пока что я не стану докладывать начальству про Марата. Это всё равно ничего не изменит в ближайшие пару часов. А ты обдумай хорошенько то, что я говорю. Договорились?

- Он считает тебя другом, ты знаешь об этом? - спросил убийца вместо ответа. - Пишет, что хочет быть, как ты - бесстрашным, идущим на выручку в любой ситуации, готовым пожертвовать собой ради других... Но ты на самом деле не такой. Ты циничный хмырь, который выбрал быть хорошим, потому что так удобнее.

- Неплохое определение, - похвалил его я. - Увидимся через пару часов. Думай!

Он ничего не ответил. Его манипуляции достигли своей цели, но я решил этого не показывать. Через пять минут я уже стоял перед кабинетом шефа, но того не оказалось на месте. Похоже, капитаны начали потихоньку прибывать. Время близилось к половине одиннадцати утра. Я невольно представил себе, как Марат лежит где-то связанный, находясь на грани жизни и смерти, и крепко задумался о том, как можно было бы ему помочь.

Симпан слишком большой, чтобы случайная догадка оказалась верной. Значит, стоило поискать намёки в том, что рассказал мне Астерий. Он упоминал про дневник Марата. И говорил так, словно это было его настольным чтивом в течение последних дней. Но где мог находиться дневник сейчас? Помнится, шеф говорил, что в логове Ямады нашлись какие-то личные вещи убийцы. Они должны были храниться на складе вещественных доказательств. Значит, туда и лежал мой путь.

Каково же было моё удивление, когда я обнаружил, что там теперь заведовал мой старый приятель Оранжевый Вилли. Одетый по форме, он сидел за деревянной стойкой возле двери, ведущей в дебри склада, и делал какие-то записи в журнале.

- Литр светлого! - пошутил я. - И кусок мяса побольше!

- Кого я вижу! - воскликнул урс, отрываясь от бумаг. - Увы, больше я не наливаю!

Мы горячо поздоровались за руку.

- Какими судьбами здесь?

- За меня поручился Боря Вайнер, - ответил Вилли. - Хвалил за хороший учёт. А тут как раз требовался внимательный кладовщик. Парнишу, который здесь сидел раньше, ранили во время нападения. Пока он не поправится, буду отсиживаться в подвале. Один плюс - все слухи стекаются сюда.

- Рад, что тебе не скучно, - сказал я. - Слушай, я тут по делу. Мне нужно взглянуть на вещи, которые привезли ночью после рейда на логово Ямады.

Вилли навострил уши.

- Ты был там? - спросил он, чуть подавшись вперёд.

- Да.

- Это правда?

- Что именно?

- Что мы с вами - одно и то же? Что урсы с фамильярами не произошли от медведей и собак?

- Похоже на то, - сказал я.

- И это всё, что ты скажешь?

- Ну... Это не противоречит ничему, что я знаю.

В ответ Вилли сморщил лоб и показал мне зубы. Трудно сказать, что это означало.

- Выходит, всё, чему нас учили с детства - легенды и сказания, а возможно и вся история заселения Архипелага - это ложь? - спросил он. - Сказочка для прикрытия?

- Может быть. Но для прикрытия чего?

- А вот это надо ещё подумать! Ходят всякие слухи. Говорят, хасановцы нашли что-то. Какую-то машину из прошлого, типа электрической книги или вроде того. Парни шепчутся, что сегодня Хасан собирается рассказать об этом во время Суда Кенгуру.

Вот это да! Неужели он имел в виду компьютер Рафаэля? Дело действительно принимало интересный оборот. Но у меня были другие заботы.

- Это всё очень интересно, Вилли, - сказал я. - Но мне действительно нужно посмотреть вещи. Мой друг в опасности. Есть шанс, что ключ к его спасению находится на этом складе.

- По-хорошему, надо бы разрешение..., - извиняющимся тоном ответил он.

- У меня его нет, - признался я. - Капитан уже уехал в порт встречать гостей. Времени его искать - тоже нет.

Вилли кивнул в знак понимания, встал и открыл мне дверь, ведущую на склад.

- Друг - это святое, - сказал он. - Всё, что привезли сегодня ночью, сложили в дальнем левом углу. Пришлось расчистить под это целую секцию. Я устал записывать новые позиции.

- Хочешь сказать, что у тебя есть опись?

- Конечно. Иначе, зачем я здесь?

- А там не было чего-нибудь вроде блокнота или журнала?

- Было, - сказал Вилли. - Вернее, есть. Пойдём.

Он включил свет. Мы миновали несколько рядов открытых деревянных шкафов высотой до самого потолка. На полках хранилась всякая всячина так или иначе связанная с преступлениями - оружие, наркотики, предметы, ставшие орудиями убийства по нелепой случайности, одежда, драгоценности - и множество самых неожиданных вещей. Когда мы оказались на месте, я вдруг понял, почему Оранжевый Вилли был так настроен. Склянки из логова Ямады хранились именно здесь.

- Безумие! - сказал урс, всхлипнув от охвативших его чувств. - Столько страданий... А зачем? Зачем он всё это делал?

Увы, ответы на его вопросы хранились где-то в документах "доктора", и мне они были неизвестны.

- Блокнот! - напомнил я.

- Ах, да, - опомнился Вилли и потянул меня за руку в сторону следующего шкафа. - Значит, здесь у меня вещи, которые отложил лично капитан. Мешочек кату, два метательных дротика, родовой кинжал урса, черный плащ, маска в форме черепа, накладная борода, парик, шляпа и обувь. В плаще есть внутренний карман, там лежала вот эта книжица. Почерк - мрак, читать, от греха подальше, не стал. Да и не положено мне...

Я забрал у него блокнот, думая о том, что Вилли, пожалуй, был слишком уж болтлив для своей должности. Говорить я ему, конечно, ничего не стал. В конце концов, он помогал мне, нарушая правила. Это следовало ценить.

- Спасибо, - сказал я. - Мне нужно это изучить.

- На здоровье, - ответил урс. - Я вернусь на пост, а ты ковыряйся, сколько потребуется. Можешь сесть вон там.

Я последовал его совету и приземлился на деревянный ящик, стоявший возле стенки. Вилли был прав - почерк был отвратительный. Настолько, что некоторые страницы были попросту нечитабельны. Но из того, что я разобрал, было ясно, что у меня в руках действительно дневник Марата. А вернее было бы сказать - записная книжка. В основном она состояла из заметок, которые были бы понятны только ему. Время от времени попадались абзацы, в которых он делился всякими мыслями. Астерий не соврал - Марат действительно упоминал меня несколько раз. Но уж точно не тридцать! Среди прочего я узнал множество расхожих цитат, не всегда записанных правильно. А ещё Марат рисовал всяких забавных существ - и делал это не без выдумки. Последние заполненные страницы явно были посвящены планам по слежке за голубем. Здесь я нашёл подробный список необходимого, а также весьма условную карту Симпана, на которой моё внимание больше всего привлекла Гора. Фермы Лаврецких и Платоновых занимали обширную часть подножия вулкана. От общины Всеединства в сторону них тянулась стрелочка. Некоторое время я тупо разглядывал её, и вдруг моё воображение само собой продлило нарисованную Маратом линию.

Гора. Разве можно было придумать лучшее место для того, чтобы спрятаться? Она огромна. Там найдутся десятки, если не сотни тайных пещер и расщелин, где можно было бы схорониться на любой разумный срок. Насколько я понимал, убийство юрисконсульта стало последней каплей в терпении Лаврецких. Попав в немилость, Астерий был вынужден где-то жить. Старое место в тоннеле, ведущем в логово Ямады, уже не подходило для уединения, но пещерная эстетика была явно ему не чужда.

Сомнений быть не могло - Марат где-то там, на Горе. Я ещё раз пролистал его записную книжку в поисках подтверждения или опровержения этой идеи, но не слишком преуспел. Единственной зацепкой, хоть как-то относящейся к делу, оказался Елисей, чьё имя было словно второпях записано Маратом на последней странице.

Мне не хотелось снова с ним разговаривать. Его чёртова сестра меня ограбила, и у меня не было никаких причин ожидать, что Астерий предложил Марату сделать закладку прямо у входа в свою берлогу. Но Елисей мог знать что-то. Что-то, о чём нельзя было говорить до того, как правда выбралась наружу. Теперь у этого сукиного сына не получится надавить на мою жалость!

Время неумолимо поджимало. Преисполнившись решимости, я убрал записную книжку Марата в поясную сумку и почти побежал на выход. Вилли не стал меня задерживать, а лишь поднял кулак в традиционном жесте урсов. Я ответил ему тем же и поспешил обратно в темницы. На этот раз путь мой лежал в следственный изолятор - туда, где содержали подсудимых. Он находился в одном крыле с камерами предварительного заключения, но работал там специально обученный персонал. Меня быстро сориентировали, и вскоре я оказался у камеры Елисея.

- Подсудимый! - гаркнул двухметровый сержант через небольшую решётку. - Лечь на пол лицом вниз! Руки за спину! Заходит офицер!

Скрипнул засов. Стражник зашёл внутрь, первым делом заключив руки Елисея в браслеты. После этого он помог пленнику встать, пристегнул его сцепленные кисти к торчавшему из стены железному кольцу при помощи вторых наручников и отчитался:

- Субъект готов к допросу, лейтенант. Я буду снаружи. Если что-то пойдет не так, дайте знать.

Сержант вышел, чеканя шаг, и мы с Елисеем вновь оказались лицом к лицу. Вот только я его не узнавал. Он был гладко выбрит, от чего казалось, что у него изменилась форма лица. Исчезли синяки под глазами, волосы были подстрижены и аккуратно уложены. Вместо видавшей виды кожаной куртки на нём была надета обычная тюремная роба. Передо мной словно сидел совсем другой человек. И лишь печальные глаза и осанка загнанного зверя выдавали в нём всё того же Елисея.

- Ну здравствуй, - сказал я. - Вижу, что тюрьма идёт тебе на пользу.

Его лицо скривилось было в гримасе презрения, но вдруг что-то в нём словно погасло, и Елисей вернулся к прежнему внешне безразличному состоянию.

- Из-за тебя меня казнят, - только и сказал он.

- Что?!

- Что слышал.

- За что конкретно?

- За покушение на жизнь стража при исполнении, - пояснил Елисей.

- С применением холодного оружия, - напомнил я. - Под воздействием кату. Будучи на испытательном сроке...

- Ну и что?

На этот вопрос не существовало правильного ответа. Но мне было, что ему сказать.

- Ты даже не поинтересовался у меня, как там Даша с Матвеем.

Похоже, удар пришёлся по цели. Непробиваемое выражение лица Елисея дрогнуло.

- А ты знаешь?!

- После того, как мы с тобой поговорили в прошлый раз, я забрал её из общины и поселил у себя.

Казалось он был обескуражен этой новостью.

- Ты... Я не думал, что...

- А потом она меня ограбила и исчезла, - закончил я свою историю.

- Что ж, сочувствую..., - ухмыльнулся Елисей. - Но не от всего сердца.

Я ощущал его страх физически, видел, как он прятался за бравадой, пытаясь сделать вид, что всё в порядке. Мне и самому было свойственно нечто в этом духе. В конце концов, мы воспитаны в одном учебном заведении в одно и то же время. Мы были людьми своей эпохи. Я прекрасно понимал, как он мыслил. Люди моего поколения будут набивать себе цену вплоть до того, как окажутся в пасти самой смерти - и даже тогда только половина из них признается себе, что в какой-то момент они всё же сделали тот самый единственный шаг, ведущий от уверенности до самоуверенности. Но я устал танцевать с ним. Пришло время использовать свою новообретённую власть на полную катушку.

- Хочешь спасти свою продажную шкуру? - спросил я риторически. - Тогда помоги мне.

Пауза была недолгой.

- Как?

- Ты вообще в курсе последних новостей?

- Каким образом?

- Твоим нанимателям конец. Мы поймали того, с кем ты держал связь через голубиную почту. Сегодня власть Семей падёт.

- И что потом?

- Пока не знаю. Но в том, что к концу дня Лаврецких с Платоновыми поднимут на вилы, сомнений нет. Они умудрились настроить против себя вообще всех. Системе дешевле сбросить этот балласт и двинуться дальше.

Я знал, что Елисей, как бывший бунтарь-революционер, прекрасно понимал этот язык.

- Допустим, - сказал он. - Если вы такие молодцы, то чем я могу помочь?

- К тебе приходил мой товарищ, Марат.

- Да. Просил написать письмо для заказчика. Если бы я знал, к чему меня приговорят на следующий же день, то он бы шёл лесом...

- Он пропал. Помоги мне найти его.

- Как? - спросил Елисей, окидывая камеру безнадёжным взглядом.

- Просто отвечай на вопросы. Что было в письме?

- Да всё по стандарту. Список "продуктов" и место закладки.

- Что за место?

- Одна поляна в лесу за городом. Ничего особенного. Я каждый раз делал новые тайники.

Бесполезно. Астерий выстроил анонимную систему взаимодействия с помощниками и вычислить его таким образом было невозможно.

- Значит, ты ничем мне не поможешь, - заключил я. - Ну... Бывай, Елисей. Земной путь твой был краток и непримечателен.

Развернувшись к нему спиной, я занёс руку, чтобы постучать в дверь, но меня остановил отчаянный возглас:

- Стой!

- Стою.

- Я проследил за ним, - сказал Елисей, потея и переминаясь с ноги на ногу. - Из любопытства. Думал, это даст мне что-то, какие-то рычаги. Один раз! Но лучше бы я этого не делал! Никто мне не поверит!

- Что именно ты видел? Говори!

Голос его стал тише, словно он боялся, что нас подслушают.

- Ты не веришь в такие вещи, Артемиус! Никогда не верил. Но я видел его своими глазами. Это не человек, понимаешь? Это какой-то демон. Я видел в подзорную трубу, как он жрал сырое мясо! Если вы кого-то и поймали, то точно не его...

- До какой точки ты его проследил?

- Я шёл за ним полночи до самого утра. Но потерял у входа в ущелье с обратной стороны Горы. Рискнуть пойти дальше мог бы только самоубийца... А рассказать об этом я не решался. Кто знает, на что способна эта тварь? Ещё непонятно, он служит Лаврецким, или они ему!

Я не мог поверить своим ушам. Кажется, моя версия подтверждалась. Что до Елисея... У его страха были слишком большие глаза. Хорошо, что он завязал со стимуляторами.

- Это не демон, и он уже ни на что не способен, - сказал я. - Это химера. Ямада пытался сделать из урса человека. И у него это отчасти получилось, поскольку, как выясняется, у нас с ними общее происхождение. Этот парень - псих, ошибка природы, но он не монстр. Урсы порой едят сырое мясо, когда под рукой нет огня.

Елисей молча хлопал глазами, пытаясь переварить услышанное.

- Химера..., - растерянно повторил он. - Из плоти и крови.

"Не прогуливал бы естествознание - не порол бы такую чушь и избежал бы своей скотской участи", - подумал я и сказал:

- Вот именно.

План поисков уже сформировался в моей голове. Несколько элементов вдруг сложились подобно пазлу, и я увидел картину целиком.

- Я пришлю за тобой пару бойцов с собакой. Она знает запах убийцы и умеет вести след. Помоги им найти Марата, и я договорюсь о твоей амнистии. По рукам?

Елисей посмотрел мне в глаза. Вся его поза выдавала подчинение. Он знал, что должен мне - и с моральной, и с юридической, и с чисто прагматической точки зрения - но не хотел этого признавать. Поэтому я и предложил ему это именно, как сделку со следствием.

- Ты всегда был лучше меня..., - пробормотал он рассеянно. - И теперь ты тычешь мне в морду своей милостью? Это унизительно... Но, кажется, я это заслужил. Я просто больше не могу найти причин ненавидеть тебя...

Признаюсь, мне доставляло садистское удовольствие наблюдение за тем, как рушилась картина мира Елисея. И я рад был содействовать данному процессу, поскольку это был единственный способ пробудить в этом отбросе нормального человека. Ибо этот человек, судя по всему, там всё-таки был.

- Жди здесь, - пошутил я напоследок и наконец позвал сержанта.

Следующие мучительно долгие пять минут я потратил на написание заявления на "проведение следственных действий" с Елисеем. На поиск Бацева с Поляковым ушло ещё минут десять, прежде чем я сообразил привлечь к этому делу младший сержантский состав. Я дал бойцам нужные инструкции, а сам отправился на псарню.

Петя-Саша был как никогда громогласен.

- О, мрачный мститель, вершитель судеб, защитник слабых! - кричал он, встречая меня крепкими объятиями во внутреннем дворике, неподалёку от места, где мы нашли тело Касторыча. - Вот он - человек, который делает, а не только говорит!

Несколько работников псарни приветственно засвистели.

- Перестань, - смущаясь, ответил я. - Я по делу.

- А как иначе? - спросил Петя-Саша. - Я весь внимание!

- Помнишь собачку, которая помогла нам разоблачить Пшеницина?

- Разумеется! Лучший боец! Теперь его так и зову - Сыщик.

- Он понадобится для поисковой операции.

- Я и мои собачки к твоим услугам! - ответил кинолог. - Кого ищем?

- Лейтенант Муромский!

- Прибыли в ваше распоряжение!

Это были Бацев и Поляков - как раз вовремя для того, чтобы я успел сформулировать цели предстоящей им миссии.

- Приветствую! - сказал я. - Слушайте внимательно. Мне не до шуток.

- Так точно!

- Марат попал в плен. Предположительно он находится в одной из пещер с обратной стороны горы. Подсудимый номер шестьдесят три - Елисей Разумовский - знает, где находится вход. Заберите его из изолятора - заявление я уже заполнил. Когда он проводит вас до точки - отпустите. А дальше ищите Марата с собакой. Он должен быть где-то там, вероятно связан и обездвижен. Возьмите с собой ещё кого-нибудь в поддержку. Я не могу пойти с вами, потому что нужен в Амфитеатре. Но Марат там уже третий день, и бог знает, в каком он состоянии..., - я выдохнул, мысленно подводя черту. - Мысль ясна?

- Отличный план, - сказал Петя-Саша. - Только почему в нём задействована одна собака?

- Она очень остро реагирует на поглотитель запахов, - напомнил я. - А это почерк нашего похитителя.

- Дайте мне одну личную вещь Марата, и у вас будет хоть десяток ищеек. Если нужно, я выделю людей в поддержку. Мы прочешем хоть всю Гору за день.

- Отлично! Вот и займитесь этим. Удачи!

Я попрощался с ними, чувствуя, что Марат находился в хороших руках. "Если это не даст результатов... Что ж, тогда Астерий может готовиться ко встрече с господином Гусейновым и кем-нибудь вроде Ля Буля".

Впереди маячил Суд Кенгуру. Самое смешное, что никто даже не понимал, что это в точности такое. Референдум капитанов? Аварийный люк для государственного переворота? Необходимый юридический инструмент для решения спорных ситуаций и выработки новых регламентов? К процедуре прибегали так редко, что в какой-то момент её вовсе хотели признать противозаконной. Однако капитаны всё же отстояли своё право, как это ни комично - при помощи Суда Кенгуру и казни всех неугодных. В мире, опирающемся на силу, по-другому быть не могло.

И всё же, сегодняшний процесс должен был стать последним. Если Республика утвердит свою власть, отныне и впредь законы будет диктовать она.

Лебядкин говорил, что за мной приедут. Я решил подождать снаружи. Шпинбергбоцен, будь он неладен, мог оставаться в своей аптеке. У меня не было для него денег, да и на фоне доказательств, которые мы получили в ходе рейда на логово Ямады, бумажка с фамильной печатью эксцентричного химика уже не казалась такой уж большой необходимостью. Вполне можно обойтись и его письмом, в котором чёрным по белому всё было написано.

Я открыл двери и вышел навстречу предполуденноу зною.

Глава 20

Штиль. Город изнывал от жары. Наступило время решающей битвы. Это читалось в каждом жесте стражи, в каждом взгляде случайного прохожего, в каждом звуке, наполнявшем стоячий воздух новой столицы. Симпан больше никогда не будет прежним, и у него было всего два возможных пути - тотальное уничтожение или сияющая слава. Третьего не дано.

Назначенный шефом конвой забрал меня от ворот, ведущих на территорию Корпуса, около половины двенадцатого. Мы пошли пешком и окунулись прямиком в революционную действительность. По городу шастали глашатаи и крикоры, занимавшиеся изобличением Лаврецких. Те граждане, которые нам попадались по дороге, обычно держались небольшими группами возле собственных домов. Многие окна были наглухо заколочены досками. Некоторые дома пустовали и выглядели разграбленными. Их стены были исписаны революционными лозунгами. И это была не бедная часть города! Боюсь представить, что творилось во Всеединстве!

Наконец мы вышли к Амфитеатру. Вдоль дороги через равные промежутки дежурили стражи, а случайные гражданские совсем перестали попадаться на глаза. Похоже, это был коридор для важных гостей. Что, похоже, касалось и меня.

Доступ на сегодняшнее представление жёстко ограничили. На поляне справа от входа на арену собрались представители гильдий и союзов. Всего их было человек, наверное, сто. Для них под открытым небом был устроен фуршет, охраняемый хасановцами с автоматическим оружием. Справа на небольшом отделении толпа стражей суетились вокруг палатки, установленной в тени платанов. Это была делегация с Пароса. Я узнал их форму по высоким шлемам и тёмно-серым плащам. Значит, Минаев уже здесь. И он пока что был жив...

"Интересно, а взял ли он с собой Настю?" - подумал я, и воспоминание о нашей мимолётной близости отозвалось уколом глупой ревности.

В реальность меня вернул настойчивый звук клаксона, раздавшийся у нас за спинами. Мои спутники сошли с дороги на травку и утащили меня за собой, чтобы пропустить целую роту алых плащей, сопровождавших тяжёлый бронированный экипаж, на крыше которого реяло красное знамя с лавровым венком - фамильный герб Хрипуновых и символ стражи Миконоса. У них не было автоматического оружия, по крайней мере на виду, зато многие из них несли длинные щиты из странного серого материала, блестевшего на солнце тысячей маленьких искр. Были среди них и стражники, вооружённые арбалетами и тяжёлым холодным оружием.

Проезжая мимо нас, экипаж вдруг дал по тормозам. Процессия остановилась с небольшой задержкой. Из кабины вылез Хрипунов старший. Стража мгновенно взяла его в кольцо, буквально закрыв своими телами.

- Отойдите, - сказал он, пытаясь пробиться поближе ко мне. - А вот и наш беглец!

- Добро пожаловать на Симпан, капитан, - ответил я. - Надеюсь, вам нравится наш остров свободы?

- Посмотрим, как ты запоёшь на Суде.

- Посмотрим, - согласился я.

Хрипунов громко хмыкнул, подкрутил свои роскошные усы и пешком направился к главному входу. Его бойцы спешно последовали за ним. Часть из них осталась, чтобы сопроводить экипаж до стоянки. Мы дождались, пока они пройдут вперёд, и спокойно вернулись на дорогу. Хасановцы и наши разглядывали стражей Миконоса с большим подозрением, но помалкивали. Ожидая своей очереди на вход, я поздоровался с несколькими знакомыми бойцами, и все они, как один, пожелали мне удачи. Когда затор рассосался, меня обыскали охранники. Я думал, что у меня совсем отберут оружие, но меч всё-таки оставили - традиция это позволяла. Мы с сопровождающими миновали проходы на трибуны и очутились на песке арены, где уже царило изрядное напряжение. Хрипунов со своей свитой, среди кого я признал и его сына Данилу, временно занял восточную часть поля. Алые плащи стражей Миконоса поползли по трибунам, занимая позиции рядом с нашими бойцами. Тёмные фигуры хасановцев и люди Ефремова в синих рубашках также кучковались неподалёку. Похоже, всё это входило в договоренности, чтобы ни у кого не было возможности уничтожить противника одним ударом. Все это понимали, и всех это нервировало.

Точно так же как и в день премьеры "Этнофагии" организаторы не планировали использовать весь Амфитеатр. Под наблюдателей и участников на самом деле была выделена лишь незначительная часть элитных мест на западной стороне, как раз там, где снаружи сейчас происходил фуршет. Напротив была построена длинная невысокая сцена без задника, на которой стояло несколько рядов скамеек и трибун для выступлений, а также куб высотой с человеческий рост, накрытый плотной тканью.

Конвоиры отвели меня ближе к сцене, где собрались некоторые мои союзники, включая отца и капитана Ефремова. Возле них как бы невзначай дежурил старший сержантский состав обоих Корпусов.

- Здравия желаю, - сказал я.

- Взаимно, - ответил Ефремов, широко ухмыльнувшись.

- Привет, Артём!

- Привет, пап.

- Только не называй меня так во время процесса, ради бога!

- А как тебя называть?

- По регламенту - "господин куратор".

- Ладно. Когда начнём? И как это вообще будет выглядеть?

- Пока ждём, - сказал отец. - Геннадич должен вернуться из порта с минуты на минуту. Нам доложили, что Бурлак и Кирсанов всё-таки прибыли единым флотом.

- А Минаев почему живёт в палатке?

Папа закатил глаза.

- Ему здесь жарко. Пижон. Выделывается.

- Ясно, - протянул я. - А как обстановка в городе?

- Сынок, я тебе кто - информбюро? Иди сядь вон туда и сиди, пока не вызовут, - он указал рукой на скамейку на сцене.

- А вот это было обидно, - сказал я.

Отец выдохнул через нос и чуть опустил плечи.

- Прости... Мы все на нервах. Никто ничего не знает... Без капитанов не начнём точно. Регламент я объявлю позже. Первым говорить будет Али Хасан, поскольку он инициировал процесс. Потом у тебя возьмут показания. Мы рассчитываем, что слишком много тебе вещать не придётся, поскольку фокус потихоньку сместится на Лаврецких и Республику, когда Лебядкин возьмёт слово.

- Но капитаны всё равно будут голосовать жить мне, или умереть?

- Эта часть тоже планируется, да...

- Не такие уж у меня и высокие шансы, - заметил я.

- С чего ты взял? Али Хасан на нашей стороне. Трое капитанов за тебя автоматически.

- Да, но трое - автоматически против, - сказал я. - Хрипунов меня ненавидит, Бурлак с Кирсановым - и подавно.

- Минаев вообще-то отзывался о тебе хорошо, - напомнил отец. - Поэтому перевес всё равно на твоей стороне.

- Он думал, что я богобоязненный юноша, которого с его невестой связала религия. Но под присягой-то мне придётся сказать правду?

- Ты сдурел?! - возмутился отец. - Какую ещё правду?

- Про то, зачем я полез с ней в этот чёртов таласанский бункер.

- А зачем ты туда полез?

- Формально, чтобы получить разведданные для иллюминатов.

- А на самом деле?

Я поморщился, стараясь подобрать нужные слова. Ничем, кроме как любопытством это было не назвать. Однако по прошествии времени я понимал, что в тот вечер оно не ограничивалось одними только таласанцами.

Отец сделал шаг мне навстречу и, приблизившись почти вплотную, спросил злым шёпотом:

- Ты что, переспал с Настей Романовой?

- Ну...

- Ты дебил, - заключил он, отодвигаясь. - Шишкой думаешь?! От этого человека зависит твоя судьба!

- В тот момент всё было не так однозначно..., - как мог оправдался я. - Поддержите мою версию про разведку. А религия... Ну... Я что-нибудь придумаю. Продолжу прикидываться верующим. Он и сам не очень хорошо разбирается в этих вопросах. Вряд ли ему всё это слишком важно. Главное, чтобы моя легенда сходилась.

- Зачем ты вообще ему это наплёл? - негодовал отец.

- Ты же сам сказал: "Ври безбожно!"

- Но я же не буквально...

Нас прервал звук горна, донесшийся со стен Амфитеатра.

- Капитан! - возвестили крикоры, дублируя друг друга.

- Все по местам! Можно приглашать гильдийцев!

Меня-таки усадили на сцене. На скамейках рядом со мной потихоньку собирались наблюдатели - уцелевшие члены аппарата управления города, разумеется присягнувшие Конституции, и другие уважаемые граждане, не состоявшие в гильдиях, но имевшие значительный вес, в том числе, на других островах. Представителей союзов и рыбу помельче разместили в ложе напротив, как обычных зрителей без права на возражения и замечания.

Пока заполнялись сидячие места, арену наводнили бойцы из гвардий Бурлака и Кирсанова. Форма у них была одинакового песочного оттенка, поэтому отличить их друг от друга было затруднительно. Однако я сразу же признал капитана Андроса по характерной блестящей лысине. Он тяжело хромал, но передвигался без чужой помощи. Вскоре после него явился и Минаев в сопровождении Насти. Походка толстяка стала ещё более неуклюжей. Он держал свою будущую невесту за плечо, словно трофей, хотя я догадывался, что ему попросту было так проще ходить.

Брожение на арене приобретало всё более хаотичный характер, пока вдруг не появился Лебядкин. Всё-таки было что-то особенное в этом человеке. Одним своим видом он давал понять, кто здесь главный, и возникало ощущение, что это качество невозможно приобрести - с ним можно только родиться. Шеф лично подошёл к каждому из капитанов, включая откуда ни возьмись материализовавшегося Али Хасана, и обменялся с ними по паре слов, неизменно здороваясь за руку. Никто из этих людей не озаботился ничем подобным, что было весьма показательно.

Отец тем временем руководил рассадкой, пытаясь убедить их собраться перед сценой, где полукругом стояло семь деревянных стульев. По итогу переговоров, капитаны прихватили с собой телохранителей, а их гвардии перемешались между собой на арене, чтобы все оказались в одинаковых условиях.

Минаев повсюду таскал с собой Настю. Она была одета в дорогой синий сарафан с золотой вышивкой. При её приближении сердце моё заколотилось чуть чаще, но не настолько, чтобы выпрыгнуть из груди. Нас связывала, как страсть, так и яд. Личный опыт научил меня по возможности избегать такой комбинации.

Она прошла мимо. Я переключил внимание на окружающих и понял вдруг, что до сих пор не видел здесь ни одного урса или фамильяра. Похоже, это посчитали избыточным, учитывая, что для них сегодня была приготовлена иная роль. Если распространители сработали как следует, большая часть города уже жила в новой реальности. Суд нужен был лишь, чтобы легализовать её.

Наконец-то все заняли свои места, но галдёж не прекращался. Отец поднялся на сцену и встал за центральную кафедру. Он подал сигнал рукой, с трибун снова раздался звук горна и потихоньку шум голосов стих.

- Дорогие друзья и гости Симпана! - голос отца был четким и ярким. Видно было,что он репетировал. - Меня зовут Сергей Муромский. До сих пор я возглавлял экспертную комиссию Гильдии Юристов. Сегодня я выступаю куратором этого необычного процесса, инициированного капитаном Хасаном ввиду очевидного кризиса, с которым столкнулся архипелаг в последнее время. Давайте будем уважительно относиться друг к другу. Наша главная задача - не допустить разрушения того, что было построено с таким трудом! Спасибо!

Раздались жидкие аплодисменты, вероятно от подсадных. Трибуны быстро подхватили.

- Для формулировки повестки я приглашаю на сцену капитана Хасана, - говоря это, отец указал на кафедру, стоявшую напротив него. - Прошу!

Моя скамейка стояла недалеко от края сцены, и капитаны были у меня как на ладони. Каждый сидел в окружении собственной свиты. Хасан встал и не торопясь прошёлся мимо них. Люди на трибунах зашептались. Настя спряталась за спинкой стула Минаева, и затаилась там, как мышь. Кирсанов тоже зачем-то приволок свою жену... Удивительно, что эти изнеженные сволочи вообще остались живы после того, что произошло на Андросе! Скользнув глазами дальше, я остановился на Бурлаке. Он поймал мой взгляд и подмигнул, ухмыляясь так, словно мы с ним делили какой-то интимный злой секрет. Я не стал ему подыгрывать и присмотрелся к свите Хрипунова. Данила всё ещё был рядом с отцом, в окружении нескольких алых плащей. Он упорно продолжал делать вид, что меня не существует, и я понимал его тактику. Стратегия, увы, оставалась загадкой.

Али Хасан поднялся на сцену. Его наполовину парализованное лицо выражало лишь суровую решимость и готовность к любому исходу. Он встал напротив моего отца и положил руки на кафедру, взяв пальцы в замок. Папа взмахнул рукой, и звуки горна заставили публику замолчать. Всё это до боли напоминало мне Игры капитана Бурлака. По довольной физиономии ублюдка видно было, что он чувствовал здесь себя, как дома.

- Коллеги! - грянул Али Хасан своим хорошо узнаваемым утробным басом. - Скажу вам прямо! Я назначил этот процесс, потому что Таласия - наш враг, а не союзник!

Трибуны зашептались.

- Да! - перекричал их капитан. - Они в открытую топят корабли, которые пытаются пройти за линию блокады, а мы всё равно продолжаем с ними торговать и даже позволяем им диктовать наши законы! Это абсурд! Так больше продолжаться не может, и поэтому я считаю идею отдельного от Таласии государства - хорошей и правильной. Увы, традиционно стоявшие у власти Семьи оказались плотно связаны с врагом. И не нужно так вздыхать! Именно врагом! Таласанцы хотят навязать нам свой образ мысли. Они пытаются сдерживать наше развитие и не пускают нас на материк!

- Но на материке царит Хворь! - возразил пожилой мужчина в зелёной накидке, сидевший позади меня.

- Исходя из того, что мы обнаружили в одном из бункеров, следует, что это не так.

Присутствуюющие закопошились в ожидании продолжения.

- Всему своё время, господа! - объявил Хасан. - История этой находки началась с того, что мои ребята заметили необычную активность на мелководье вдали от берега Симпана. Таласанцы возвели под водой хитроумное сооружение, целый искусственный остров, при помощи которого они получили доступ ко входу в древнее бомбоубежище. Вскрыть его им помогал на тот момент младший сержант городской стражи Симпана Артём Муромский, который поступил неразумно, учитывая вступивший в силу разрыв дипломатических отношений с Таласией. Чтобы оценить легальность его действий, формально и собран этот суд. Перед тем, как перейти к обсуждению возможных путей выхода из кризиса, я предлагаю побыстрее разобраться с официальной частью и проголосовать за или против главного фигуранта, благодаря которому мы сегодня собрались. Все вы видели его и имели с ним беседу. Если он достоин, то и дело мы здесь обсуждаем нешуточное. Если же мы тратим здесь время зря, значит пусть он прольёт свою кровь.

От последних слов Хасана меня прошиб холодный пот. Всё это время я пытался уловить сигналы в его речи и смотрел за тем, как реагируют другие. Я видел, как скривился Хрипунов, когда услышал про утопленные корабли, и заметил, как кивнул Хасану Минаев, когда тот умолчал об участии Насти, но когда дело коснулось меня, рассудок сдался. От волнения задрожали ноги. Это ощутилось, как бесстыдное вторжение - собственное тело перестало меня слушаться.

- Я призываю к ответу лейтенанта Артёма Муромского, - объявил Хасан, успокаивая толпу.

Все взгляды устремились на меня. Словно во сне я поднялся со скамейки и сделал несколько шагов по направлению к кафедре, на которую указывал мне отец. Солнце нещадно палило голову - казалось, что у меня вот-вот закипят мозги.

- Поведай почтенной публике о причинах, которые привели тебя в тот бункер? Что именно было в планах у таласанцев? Что было обещано тебе за помощь?

- Меня привело туда любопытство, - сказал я, чувствуя ужасную сухость во рту. - Всё началось с премьеры печально известной пьесы под названием "Этнофагия". Когда убили её режиссёра, все приняли это за проявление нетерпимости, но у нас были сомнения. Одной из версий был таласанский след. Пьеса была поставлена с целью обанкротить искусственную общественную организацию, которой был передан в ведение Амфитеатр. Эта организация была напрямую связана с таласанским юрисконсультом через подставное лицо Семей...

- Пожалуйста, не отклоняйся от темы, - попросил отец. - Вернёмся к бункеру. Как ты там оказался?

- Да, господин куратор, - сказал я, нарвавшись на чуть заметную ухмылку на его лице. - На премьере присутствовал представитель таласанской делегации, с которым у меня состоялась небольшая светская беседа. Он представился Рафаэлем. По его словам, он ренегат, существо вне системы. Мне он показался идеалистом. Он утверждал, что нашёл компьютер - вычислитель из прошлого. Рафаэль не хотел, чтобы машина досталась его сородичам, потому что считал их культуру слишком "этноцентрической". Таласанцы в любом не могли получить доступ к нему, по причине своей физической ограниченности, поэтому он хотел разделить эту находку с людьми. К тому же, насколько я понял, так ему велела его религия.

- Ты хочешь сказать, что, таласанец, с которым ты держал связь, сам считал свой собственный народ угрозой человечеству? - спросил Али Хасан.

- Да, - ответил я. - Это выглядело именно так.

- О каком тогда равенстве вообще может идти речь?! - взревел он, обращаясь к публике. - Кучка коммерсантов уничтожает человеческую культуру за её же счёт - вот, что на самом деле происходит. Но я вас уверяю, что это ещё не конец! Сегодня мы дойдём до самых основ!

После этих слов Хасан громко кашлянул и снова переключился на меня:

- Что до тебя, Муромский... Из этого свидетельства, и глядя на твой послужной список, я заключаю, что ты верный слуга своего Корпуса и человечества. Ты помог нам вскрыть эту язву и своими действиями показал уважение к традиции. Я не вижу причин голосовать против тебя на этом процессе, хотя и сам поставил под сомнение твои доблести. Но такова уж моя работа - блюсти порядок. Ты же выполнил свою миссию с честью. Претензии с моей стороны сняты.

Подсадные снова зааплодировали, и толпа с удовольствием подхватила.

- Пускай теперь другие капитаны зададут свои вопросы! - объявил отец, когда всё чуть успокоилось. - Я приглашаю на сцену Михаила Геннадиевича Лебядкина.

Спектакль был разыгран, как по часам. Я начинал видеть логику в происходящем. Иллюминаты не вываливали на публику всю правду сразу. Они хотели провести её через конкретную цепочку умозаключений, из которой стало бы ясно, что провозглашение Республики - единственный разумный шаг. Я снова увидел в этом нечто общее с Играми - мы слушали друг друга и подстраивались на ходу. И каждому была отведена своя роль.

Шеф встал и уверенно зашагал к кафедре. Рука его по-прежнему покоилась в повязке. Хасан вернулся на своё место. Я видел, как они кивнули друг другу, когда встретились на полпути. Эстафета была передана.

- Лейтенант Муромский! - грянул Лебядкин. - Никого не удивит, что я отдам свой голос за тебя, поскольку ты мой подчинённый, и к тому же, хорошо знающий свою работу, - сказав это, он подмигнул мне и повернулся к капитанам. - Лейтенант привёз всем вам наше послание - открытое предложение выступить единым фронтом против Лаврецких, Платоновых, Штольцев и других хорошо известных вам фамилий.

- Но это военный переворот! - крикнул всё тот же немолодой мужчина, сидевший среди почтенной публики на сцене.

- Вовсе нет! - возразил капитан. - Это переворот к законности! Если бы Семьи были разумными управленцами, они бы не занимались разрушением Альянса и бесчеловечными медицинскими экспериментами над зверолюдом!

Кто-то дёрнул за верёвочку, и ткань, скрывавшая содержимое куба, стоявшего в глубине сцены, упала на деревянные доски. По трибунам промчался возглас всеобщего удивления. Это была клетка, разделённая на две одинаковых прямоугольных половины. В одной из них на подстилке из сена лежал без сознания Астерий. Во втором отсеке были составлены один на другой экспонаты из лаборатории Ямады - всего около десяти штук.

Это был тот самый момент. Капитан становился разоблачителем, спасавшим архипелаг из пасти безумцев. Люди повставали со своих мест, пытаясь разглядеть диковинку получше. Страже потребовалось около пяти минут на то, чтобы рассадить всех по своим местам, ибо даже среди них нашлись те, кого пришлось успокаивать. Смешанный состав гвардий только всё усугубил.

- Что это за чертовщина?! - грянул Лебядкин, перекрикивая толпу. - Вам тоже приходит в голову этот вопрос?! Всё это - результаты деятельности карманного алхимика Степана Лаврецкого по кличке доктор Ямада. Помимо жутких экспериментов на детях, он занимается изготовлением пилюль, вызывающих у фамильяров бесплодие. Их, в свою очередь, распространяют Лаврецкие в рамках секретной программы контроля численности зверолюда.

- А что это за монстр спит на полу? - спросил кто-то позади меня.

- Муромский! - позвал меня Шеф. - Ты с ним разговаривал. Объясни!

Я кивнул.

- Это урс. Профессиональный убийца из личной гвардии Лаврецких. Его тело пытались сделать человеческим уже после рождения при помощи химии и... разных странных приспособлений. Его зовут Астерий. Он делал грязную работу, но потом слетел с катушек и начал убивать по своему усмотрению. Лаврецкие его изловили, и, похоже, готовились от него избавиться. В каком-то смысле, мы его спасли.

- Но как можно сделать урса человеком?!

- Ямада пишет, что у людей и сухопутного зверолюда общее происхождение, - сказал я. - В этих склянках можно найти разные стадии развития плода... Они действительно идентичны... Изменения проявляются на последнем месяце беременности и углубляются на протяжении всей жизни.

Толпа начала гудеть.

- Сухопутного зверолюда? - крикнул Али Хасан со своего места. - А что насчёт таласанцев?!

- Насчёт этого ясности нет, - признал я. - Ямада допускает, что они действительно являются потомками обычных афалин...

Не думал я, что мои слова произведут такой фурор. Трибуны буквально взорвались обсуждениями. Каждый пытался что-то доказать своему собеседнику, и даже стража вступила в ожесточённую полемику друг с другом, позабыв о своей племенной принадлежности.

- К порядку! - призвал отец, но его голос утонул в растущей вакханалии.

Грянул звук горна, однако и он был проигнорирован большинством.

- Я требую слова! - раздался вдруг крик по левую руку от меня.

Это был бледно-рыжий мужчина чуть за пятьдесят, одетый во всё белое. Видно было, что он тратил немалые средства на уход за собой. Мне он показался странно знакомым.

- Меня зовут Андрей Романов! Я представляю Общину Всеединства, и требую слова немедленно!

Мой ум пронзило внезапное осознание. "Неужели, это и есть отец Насти?!" На мужчину стало обращать внимание все большее количество людей. Видя это, он сделал несколько шагов по направлению к свободной кафедре и повторил своё требование. Отец дал сигнал рукой, и его поддержал горн. На этот раз призыв к тишине сработал.

- Пускай выскажется господин Романов!

- Спасибо! - поблагодарил он. - Дорогие друзья! Господа капитаны! Я вынужден говорить прямо! Вы слышали эти сказки? Эти так называемые доказательства, конечно, впечатляют, но ничего на самом деле не доказывают. Они показывают нам эмбрионы в банках и пытаются выдать их за свидетельство пыток! Задайтесь лучше другим вопросом, а где доказательства того, что сами обвинители чисты?

Я сразу же узнал эту тактику. Старый добрый приём Степана Лаврецкого, притом сформулированный удивительно точно. Связь между этими людьми лежала на поверхности.

- Я обвиняю капитана Лебядкина и его приспешников в убийстве первосвященника Бернардо Гатти! - объявил Романов после паузы. - Вы думаете, это случайность, что Гатти умер накануне всех этих событий? Нет! Это спланированная акция по уничтожению всех, кто не согласен с новым порядком! Капитан Лебядкин не справедливости хочет! Он хочет власти. И ради этой власти он готов уничтожить не только Гатти, но и церковь, и мэрию, всех, кто встанет у него на пути! Посмотрите на то, что сегодня творится в Общине! Она заблокирована и наводнена пропагандой, чтобы её жители переубивали друг друга в междоусобной войне, которая их вообще не должна касаться. Мы видим восхождение тирана. И если вы не дадите ему отпор, то вы следующие! Уже уничтожена мэрия. Церковь - их следующая цель. А потом они придут за вашими семьями!

Реакцию людей трудно было назвать однозначной. Не так уж много сторонников Всеединства здесь было, хотя в бога так или иначе верили, наверное, почти все. Этот культ постепенно терял силу в глазах просвещённой общественности, но пользоваться всё большей популярностью среди низших слоев, поэтому с ним всё же приходилось считаться.

- Надеюсь, господин Романов потрудится предоставить доказательства своей теории? - попросил мой отец.

- Мы поймали убийцу! - ответил Настин папа. - Бернардо Гатти отравил человек из его церковного окружения - двойной агент по имени Ля Буль, неоднократно замеченный рядом с Рамилем Рашитовичем Гусейновым - ныне помощником казначея на Паросе и, насколько мне известно, будущим министром финансов Республики. Врачи установили, что для убийства был использован афлатоксин - хитрый яд без вкуса и запаха, который убивает в течение нескольких дней. Именно его и обнаружила стража Пароса при обыске тайников Ля Буля. Как видите, доказательства исчерпывающие. Приговор уже привели в исполнение, и мы будем добиваться того, чтобы господин Гусейнов и капитан Лебядкин явились в суд в качестве обвиняемых по делу о заказном убийстве!

Я уже привык к последовательным волнам тишины и криков, поэтому новый взрыв общественного возмущения меня никак не тронул. Пока публика спорила об услышанном, взгляд мой упал на капитана Минаева. А не слишком ли бледным он был по сравнению с прошлой нашей встречей? Я отвернулся, надеясь, что мне показалось.

- Эти обвинения смехотворны! - воскликнул Лебядкин. - Всеединство всегда было склонно не замечать очевидного, но в этот отрицание фактов вышло за все разумные пределы! Во-первых, вассал моего вассала - не мой вассал. Во-вторых, я не отдавал такого приказа и сомневаюсь в том, что это сделал господин Гусейнов. Бернардо Гатти славился своими противоречивыми заявлениями. К его убийству вполне мог привести раскол внутри общины.

- Клевета! - отбился господин Романов.

- Хватит!

Кричал Али Хасан. Он встал со своего места и возвращался на сцену, продолжая говорить:

- Не вам болтать о чистоте обвинителей, Андрей Анатольевич! Всеединство - это прямой наследник секты, погубившей древний мир! Вы - причина Коллапса!

До людей не сразу дошёл смысл сказанного, но постепенно в Амфитеатре воцарилось молчание.

- Что вы несёте?!

Голос господина Романова эхом разнёсся в тишине, нарушаемой лишь дыханием.

- Мы нашли в том бункере не просто машину, - ответил Али Хасан. - Мы нашли летопись! И да будет вам известно, что Хворь распространили первые Семьи! И символом их тогда было ничто иное, как круг.

- Зачем? Кто будет делать такое?! - посыпались вопросы со всех сторон.

- Чтобы очистить Землю и потом заселить её вновь! - отвечал капитан Сироса, вставая за свободную кафедру. - Мир стоял на грани глобальной войны. Все против всех. Поэтому Семьи создавали собственные анклавы. Они отвергли религии прошлого, собрали десятки тысяч последователей и построили гигантские корабли, надеясь пережить последствия коллапса, который сами и спроектировали. Но всё пошло наперекосяк. Вместо быстрого очищения мира от людей случился глобальный апокалипсис. Континент стал непригоден для жизни на века. Выжившим пришлось дрейфовать в море несколько десятилетий, прежде чем высадиться здесь. И знаете, кого они здесь обнаружили? - господин Романов не стал отвечать на этот вопрос. Он, как и все вокруг, лишь молча хлопал глазами и слушал. - Местных! А теперь подумайте, в кого их превратили ваши любимые отцы-основатели?

- Вы же не хотите сказать, что...

- Я не хочу сказать, - перебил Али Хасан. - Но говорю! Потому что это сущая правда. Ваша секта истребила и ассимилировала местных, а оставшихся каким-то образом превратила в зверолюд, чтобы обратить их в рабство!

Это звучало достаточно безумно, чтобы оказаться правдой.

- Помнится, вы и сами не возражали против рабства и до сих пор не пускаете зверолюд на Сирос! - парировал Романов. - Но рабовладелец в итоге я?

- Находки из лаборатории доктора Ямады всё меняют! Мы не знали всей правды. Теперь знаем. Сухопутный зверолюд не произошёл от животных. Это люди. Я это признаю. Наши главные враги - Таласия и её союзники в собственных рядах!

То, что сказал Али Хасан, полностью перевернуло игру. Не знаю, чему я больше удивился, тому ли, что Архипелаг был построен руками отмороженных колонистов, или тому, что капитан Сироса вдруг изменил свою точку зрения относительно зверолюда. Столь сильный сдвиг в его мировоззрении, произошедший за одну ночь, натолкнул меня на мысль, что в истории жалких остатков человечества, коими являлся Альянс, воистину наступала новая эра.

С трибун раздались крики одобрения. Большинство людей устало от бесконечного напряжения между нашими расами, тем более на Симпане. Заявление Али Хасана мгновенно сняло часть напряжения, царившего в Амфитеатре, хотя и добавило ощущения общей растерянности.

- К порядку! - объявил отец. - Мы должны продолжать процедуру! Андрей Анатольевич, вернитесь на место, пока вас не вернули туда силой. Ваши аргументы я, как куратор, признаю ничтожными. Вы можете подавать какие угодно жалобы в инстанции, которые сочтёте подходящими. Но здесь и сейчас вы права голоса лишены. В случае нарушения - будете оштрафованы за неуважение к Суду. Вопросы есть?

- Какие могут быть вопросы? - риторически ответил господин Романов, разведя руками. - Мне с вами всё совершенно ясно.

С этими словами он сошёл со сцены и направился к выходу с Арены. Лебядкин шепнул что-то стражнику, стоявшему рядом, и тот сопроводил отца Насти наружу. Куда они пошли после этого, лично я знать не хотел.

- Слово предоставляется капитану Бурлаку! - объявил папа.

Услышав свою фамилию, капитан Андроса встал со стула, но никуда не пошёл.

- Я буду говорить отсюда! Уважаемого куратора это устроит?

- Могу я поинтересоваться, в чём причина такого пренебрежения традицией?

- Самоуважение, - сказал Бурлак. - Я здесь не для того, чтобы плясать вприсядку на сломанной ноге перед кучкой бумажных червей. Я не должен объяснять никому из них, что я делаю, и зачем.

- Тогда зачем вы приехали?

- Я приехал, чтобы уплатить свой долг вот этому парню! - капитан Андроса показывал пальцем на меня. - Слышишь меня, Тунеядец?! Я помню про наш уговор! Ты думаешь, я забыл? Если ты выживешь в моих Играх, то я проголосую за тебя. Ты лишил меня всего. Уничтожил целую индустрию, с которой кормилось множество ртов! И вот я здесь, чтобы честно признать своё поражение. Дамы и господа! Вы не знаете, с кем имеете дело! Перед нами тот, кто может сожрать любого! Высший хищник! Я скажу так - если вашу чёртову Республику возглавит Муромский, то я за. В пекло Лебядкина! Он слишком много говорит. Он вояка. Если вы хотите увидеть по-настоящему живучую сволочь, которая может вытащить нас всех из задницы, то вам нужно присмотреться к лейтенанту. Я всё сказал!

Бурлак сел обратно на стул и подмигнул мне. Это было уже слишком. Лебядкин посмотрел на меня так, словно это я подговорил сукиного сына сказать всю эту чепуху. Я ответил шефу взглядом, полным отрицания. Постепенно на его лице проявилось выражение лица, которое я понял как: "А ну-ка сделай с этим что-нибудь!" Пожалуй, он был прав.

- Капитан Бурлак, наверное, шутит! - крикнул я. - Меня пугает политика! Хранителем Конституции должен быть Михаил Геннадьевич, которому я присягнул лично. Он не раз доказывал свою доблесть и эффективность в качестве руководителя.

- Значит, я ошибся! - проорал со своего места Бурлак. - Раз ты не можешь принять власть, то ты не высший хищник. Я отказываюсь от своих слов и голосую за твою немедленную казнь!

Выдох всеобщего недовольства донёсся с трибун, вселяя в меня надежду, что большинство людей всё-таки имело правильные представления о справедливости.

- Это ваше последнее слово, капитан? - переспросил мой отец.

- По данному вопросу - да! - небрежно бросил в ответ Бурлак.

Мой статус вернулся на исходную. Секунду назад я думал, что перевес на моей стороне. Но, похоже, всё снова упиралось в Минаева. Я посмотрел в его сторону, надеясь увидеть там Настю. Капитан Пароса обильно потел, пыхтел и закатывал глаза, обмахивая себя веером. Я снова обратил внимание на необычный цвет его лица. Теперь он казался мне жёлтым.

- Что ж, - заключил папа не без сожаления. - Ваш голос учтён, капитан! Следующим я попрошу высказаться капитана Ефремова!

Я знал, почему он не вызывал Кирсанова. Если бы это дурачок голосовал сейчас, то повторил бы за Бурлаком. Если же Кирсанов увидит, что перевес на моей стороне, то он вполне может пойти за большинством. Так уж он был устроен. Что касается Хрипунова... Тот сидел с надменном видом и вёл себя так, словно он уже победил. Учитывая известный мне расклад сил, эта бравада была не слишком понятна. Не исключено, что у него были припасены какие-то козыри.

Иван Антонович отнёсся к процедуре со всем уважением. Он вышел на сцену, поздоровался лично с некоторыми людьми, занимавшими скамейки, и встал за кафедру, подняв руку в приветственном жесте.

- Уважаемые жители Альянса и граждане Республики! - сказал он.

Это двойственное обращение выглядело глубоко продуманным шагом. Похоже, Ефремов пытался разоружить саму суть противостояния и перевести разговор в философское русло, снизив таким образом градус напряжения.

- Мы, учёные, часто видим мир, как иерархию, - продолжил Иван Антонович. - От простого к сложному, от маленького к большому, от количества к качеству. Казалось бы, и в политике всё точно так же: высшие чины стоят над нижними, большая рыба ест маленькую. Но однажды я подумал, а что будет, если посмотреть на эту иерархию с позиции личных ценностей? Становятся ли идеалы человека всё более возвышенными на пути его возвышения в обществе? - слова эти повисли в воздухе, вызвав ровно такой эффект, который и собирался спровоцировать капитан - люди задумались. Дав этой паузе настояться, он продолжил. - Безусловно наши идеалы могут обретать некий масштаб по ходу пьесы, но это свойство любой человеческой мысли, которой дают время на развитие. Продвижение по службе автоматически не наделяет нас более развитой способностью понимать и осмысливать различные контексты. Напротив, богатея и приобретая власть над другими, личность со временем погружает себя в эхо-камеру, собранную почти полностью из своих собственных предпочтений. В результате связь с реальностью, которую этот человек по долгу службы призван осмысливать и регулировать, почти полностью теряется. Понимаете механизм? - Ефремов окинул трибуны строгим лекторским взглядом. - Что мы увидим, оказавшись на самом верху такой системы? Разве, просветлённых старцев, которые знают все секреты мироздания, но скрывают их от остальных, чтобы те по неразумению не уничтожили мир? Вовсе нет. Мы увидим кучку безумцев, одержимых лишь желанием воплощать свои иллюзии в реальность. А реальность будет стабильно отвечать на это кризисами и катастрофами. Именно таков был порядок, предлагаемый нам Семьями. Республика предлагает разорвать порочный круг и обеспечить сменяемость людей, занимающих управляющие должности. На мой взгляд - это самое простое и элегантное решение нашей очень трудной проблемы. А именно такие решения мне, как учёному, нравятся больше всего, поэтому я и голосую сегодня за нашего фигуранта и Конституцию, которую он представляет, - на этих словах подсадные вытащили из публики новую дозу аплодисментов. Иван Антонович подождал пока они стихнут и продолжил. - Я не стану касаться этической стороны вопроса, поскольку знаю о морали не больше вашего. Но, как инженер, могу сказать вам одно - морская блокада больше не проблема. На Архолосе обнаружено месторождение природного водорода. Скважина глубиной всего сто метров даёт полторы тысячу кубических метров газа в сутки. Мы ожидаем, что источник не иссякнет многие годы. Этого хватит, чтобы построить полноценный флот летающих кораблей, подобных тому, что вы видели над островом вчера.

- И сколько времени потребуется на полное замещение морских перевозок? - поинтересовался пожилой мужчина, который уже не раз вмешивался с вопросами.

- Переходный период может затянуться на год или больше, особенно если Таласия будет саботировать нашу деятельность..., - признал Ефремов.

- И что мы будем делать тогда?

- Мы разрабатываем логистический план, стараясь учесть потребности всех островов. Но, полагаю, нам придётся так или иначе вступить с ними в конфликт.

- Вы хотите сказать, что хотите объявить Таласии войну?!

Слово это мгновенно пробудило всплеск возбуждённого гомона среди присутствующих.

- Они уже это сделали, когда начали топить наши корабли! - вмешался Лебядкин. - Пятьдесят человек погибли только за последние два года. Конфликт находится в самом разгаре, и именно поэтому мы здесь сегодня и собрались! Экспансию на материк не остановить!

- Но как же Хворь? Откуда вы знаете, что она исчезла?

Слово снова перехватил Ефремов.

- В летописях, добытых Али Хасаном, говорится, что у болезни есть срок годности, если можно так выразиться. Так она была придумана. Создатели заложили что-то типа предохранителя. В каждом следующем поколении вирус должен был упрощаться, пока наконец не стал неактивным. По моим расчётам этот процесс должен был закончиться сто пятьдесят лет назад.

- А что если ваши расчеты не верны?! - не унимался старик. - Что, если вы притащите Хворь сюда?

- Полагаю, облёт территории на высоте птичьего полёта не должен привести к таким последствиям, - ехидно заметил Ефремов. - Не держите нас за идиотов, в конце-то концов! Разумеется, мы проведём разведку со всеми возможными предосторожностями!

Кажется, эти слова убедили публику окончательно. Отец подвёл черту его выступлению:

- Спасибо, Иван Антонович! Напоминаю всем, что счёт: три-один в пользу фигуранта!

Когда аплодисменты стихли, в тишине остался висеть чей-то крик:

- Капитан! Капитан!

Я обернулся и увидел нескольких стражников, покрытых гарью, вбежавших на арену через главный вход.

- Чрезвычайная ситуация!

Лебядкин сорвался со сцены и добежал до них раньше, чем они успели сказать что-нибудь ещё.

- Смотрите! Дым!

Кричавший показывал пальцем в сторону города. И действительно, в небе над Симпаном росла огромная чёрная полоса. Люди повставали со своих мест, обеспокоенно обсуждая увиденное.

- К порядку! - призвал мой отец, вскинув правую руку вверх, но торжественный залп горна, последовавший за этим, лишь умножил тревожную атмосферу.

- Началось! - закричал Бурлак, смеясь голосом безумца.

- Тихо! - призвал Али Хасан. - Всем оставаться на своих местах!

Лебядкин тем временем закончил разговаривать с обгоревшими бойцами, отпустил их и поспешил вернуться на сцену.

- Друзья! - объявил он примирительным тоном. - Соблюдайте спокойствие. Вы в полной безопасности! Однако в городе действительно разворачиваются драматические события! В результате разоблачения экспериментов доктора Ямады, школа фамильяров находится в огне. Экстремисты из Всеединства прорвали блокаду, но их уже отловили и допрашивают. Часть сил уходит на противостояние с мародёрами и провокаторами, но, в целом, сил трёх Корпусов вполне хватает, чтобы держать ситуацию под контролем. Если все мы объединимся под общим флагом Республики, то сможем остановить всё это сегодня же!

- Мечты, мечты! - вступил в разговор Хрипунов старший.

Лидер алых плащей последовал примеру Бурлака и остался на своём месте. Он подкрутил усы фирменным жестом и продолжил говорить, не вставая со стула:

- Ты, Миша, обещаешь нам мир, но мы тут же получаем войну. Как так? Кто возместит эти убытки? Откуда возьмутся средства на противостояние с Таласией? Придётся чем-то жертвовать. Чем пожертвуешь ты?

- Вообще-то, Володя, они и твой корабль утопили, - заметил шеф.

- Мне плевать, кто его утопил, - ответил Хрипунов. - Не они брали его у меня в аренду. Человек должен просчитывать риски, когда принимает решения. Иначе ему не место среди таких, как мы.

- Насколько мне известно, обязательства по выплатам взяли на себя Штольцы, - сказал Лебядкин. - Почему бы тебе не задать вопрос про убытки им?

- А я и задал. Но ответ, увы, меня разочаровал. Когда сорвалась их афера с Амфитеатром, они потеряли кучу денег. Которые в итоге достались вам.

- Нам ничего не доставалось! - возразил капитан. - Не нужно считать их упущенную выгоду за реальные деньги. Это порочная логика!

- Что ж, - сказал Хрипунов. - В любом случае, я не могу позволить так к себе относиться. Я потомок капитанов, правящих с самого основания Альянса! Вашей Республике потребуются ресурсы на войну. Отдайте мне эту сферу. Сделайте меня министром обороны. И тогда получите мой голос.

- Мы не можем принимать такие решения здесь! - сказал отец.

- Ну тогда и я не стану принимать никаких решений, - сказал Хрипунов. - С меня хватит этой клоунады. Я голосую против вашего этого эмиссарика. Пускай сдохнет, а мы с вами будем разбираться потом - когда ваш грязный остров начнёт загибаться от голода. Я, в отличие от вашей никчёмной Республики, не собираюсь рвать отношения с Таласией.

- Но воевали бы с ней, если бы мы дали вам ресурсы?

- И с большим удовольствием!

- Барыга! - возмутился Али Хасан. - Ты всегда был продажным куском дерьма!

Прямое оскорбление одного капитана другим было событием беспрецедентным. Многие замолчали, ожидая, что за этим последует.

- Стража! - воскликнул Хрипунов. - К оружию!

Арена мгновенно преобразилась. Алые плащи двигались почти машинально. Они разом покинули свои позиции и сформировали группы по четыре и шесть человек, окружив себя серебристыми щитами и направив оружие на ближайших к ним противников. Объединённые силы трёх Корпусов отреагировали мгновенно - каждый выхватил первое, что попалось под руку. На трибунах началась было паника, но хасановцы быстро угомонили гражданских благим матом. Охрана закрыла своими телами капитанов. Люди, находившиеся на сцене, включая меня, были полностью парализованы своей уязвимостью.

Во всей этой суматохе я заметил фигуру капитана Минаева, оттолкнувшего от себя стражу и медленно шагающего по направлению к сцене. На полпути он остановился, словно теряя равновесие, но всё-таки собрался и дошёл до ступенек. Там его встретил мой отец, предложив свою помощь, но чуть было не угодил в струю рвоты, вдруг вырвавшуюся изо рта капитана. Минаев сделал ещё несколько неуверенных шагов и рухнул на сцену. Это наконец привлекло внимание остальных.

- Врача! Здесь есть врач? - закричал отец, склонившись над ещё живым телом, но стражи Пароса подбежали и оттащили его подальше. Несколько наших решили, что это было слишком оскорбительно по отношению к господину куратору и вступили с ними в перепалку.

Минаев тем временем поднял голову и посмотрел на меня. Белки его глаз совсем пожелтели. Он выглядел изнурённым, словно съеденным изнутри.

- Ты! - сказал он, указав на меня пальцем. - Вино! Ты подсыпал мне эту дрянь в вино! Будь ты проклят!

- Стража! - раздался вопль Хрипунова старшего.

Алые плащи одновременно сомкнули щиты, грянув громом на весь Амфитеатр.

- Пришло время подвести грёбаные итоги! - продолжил он, выходя из-за спин своих телохранителей. Данила всё это время оставался чуть поодаль. - Вы видели, что произошло?! Капитан Минаев назвал имя своего отравителя! Капитан, вы слышите?

- Он мёртв! - изумлённо сообщил один из стражей Пульс, прощупав пульс.

Публика ахнула.

- Надо думать, это можно засчитать, как голос против, - предложил Хрипунов. - Таким образом, счёт три-три! Кажется, пришло время спросить капитана Кирсанова, что он думает по поводу всего этого?

- Я против! - провозгласил Кирсанов, не выглядывая из-за собственной стражи. - Смерть Тунеядцу!

Не ожидал я, что конец моей жизни определит кусок дерьма, не способный на самостоятельное мнение. Хотя... Я начинал думать, что иначе не бывает.

- Вот и всё! - объявил Хрипунов старший. - Да свершится правосудие! Стража! Взять его!

Он кивнул своим телохранителям, и они выдвинулись в мою сторону. К моему удивлению, никто не пытался их остановить. Чёртов сукин сын умудрился сыграть по правилам этого безумного судилища и сделать так, что я проиграл. У меня словно земля ушла из-под ног, когда я понял, что мои союзники вполне могли принять такой исход.

Но, к моему счастью, в этой игре был ещё один спящий игрок.

- Нет! - воскликнул Данила Хрипунов, сделав шаг по направлению к отцу. - Так больше продолжаться не может!

Стражи Миконоса остановились в ожидании развязки. Люди на трибунах притихли, наблюдая за происходящим, словно за сюжетом запутанной пьесы.

- Кто это у нас тут открыл свою пасть? - спросил Хрипунов старший.

- Тот, кто остановит тебя! - сказал Данила, подражая его властности. - Арестуйте этого человека!

Он обращался к алым плащам, которых послали за мной. В ответ капитан Миконоса в голос рассмеялся.

- Перечитал девичьих романов, сынок? - поинтересовался он. - Думаешь, я идиот? Я вычислил твой план ещё до того, как он родился. Ты увёл пленника лично, а потом он якобы попал не в тот изолятор. Не трудно было сложить два плюс два, знаешь ли. Чему вас только учат в этих книгах? Уведите его отсюда, ребята. Дома я всыплю ему ремня.

Данила аж покраснел от злобы и обиды.

- Давай биться! - закричал он, выхватив меч. - Ты и я!

Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг понял, что пришло время поступка. Все точки сошлись в этом моменте, словно на острие клинка. Рука сама потянулась к рукояти меча.

- Именем Республики! - закричал я, вытаскивая оружие из ножен. - Я обвиняю капитана Хрипунова в измене и требую его немедленного трибунала!

Раздался выстрел. Метили в меня, но упал человек, стоявший позади. Ещё секунду в Амфитеатре стояла оглушительная тишина, мгновением позже сменившаяся адской агонией звука. Воздух затрещал от залпов и очередей. Поднялся страшный крик. Я пригнул голову и спрыгнул со сцены. Рядом брызнула чья-то кровь.

Не разбирая дороги, я побежал к ближайшему проходу на трибуны. Рядом свистели пули, вгрызаясь в песок. Отовсюду звучали мат и крики боли. Один из стражей Бурлака заметил меня и вознамерился подстрелить, но сам пал под градом арбалетных болтов. Я перепрыгнул через борт и старался держаться возле земли. Чуть выше разбегались, кто куда, люди с трибун. К чести некоторых стражей, они пренебрегли сражением и помогали зрителям покинуть опасную зону. Я сбросил плащ и бесполезный нагрудник, чтобы сойти за нейтрального, и прополз немного вдоль борта, отделявшего трибуны от арены. Метров через двадцать я заметил впереди знакомый синий оттенок. Это была Настя.

Я подобрался ближе и попытался окликнуть её, но в этот момент несколько пуль прошили борт прямо у меня перед лицом. Сердце снова чуть не выпрыгнуло из груди. Оставаться здесь было безумием, чем бы эта перестрелка ни закончилась. Я поднялся на колени и полез вперёд на четвереньках. Настя сидела, оперевшись спиной на борт и обхватив голову руками.

- Как так? Это всё из-за меня! Я дура! Дура...

Она плакала и не заметила, как я подобрался. Чтобы не напугать, я позвал её шёпотом:

- Настя!

- А?

Вздрогнув, она повернулась ко мне.

- Выход там, - сказал я, указав пальцем по ходу своего движения. - Пошли. Пошли, говорю!

Она рассеянно кивнула и поползла вперёд. Наверху вдоль нашего следования по трибунам бежали испуганные гражданские. Ещё через пару десятков метров мы оказались напротив прохода между секциями, куда и нырнули, вскочив на ноги. В тени плотной стенки из кораллового бетона мне стало значительно спокойнее.

- Ты в порядке? - спросил я.

Мимо нас пробежало несколько человек.

- Да... Не знаю...

- Спрячься!

- А ты?

- Там мой отец. Я должен убедиться, что он жив.

- Артём! - крикнула она, вцепившись в меня, словно я был её собственностью. - Это из-за нас. Ты понимаешь? Этого можно было избежать!

- Я так не думаю, - сказал я, освобождаясь от её пут. - На это нет времени! Беги на выход.

Она поцеловала меня в щёку и исчезла в коридоре. Секунду я стоял, не зная, что делать. Всё происходящее казалось каким-то безумным кошмаром, которому не было конца. Вдруг я заметил, что стрельба полностью прекратилась и посмотрел направо. Прямо по курсу находилась разорённая кубическая клетка с доказательствами. Из разбитых склянок вывалились почти все экспонаты Ямады - они лежали на полу мерзкой мокрой кучей. Решётчатая дверь соседнего отсека была открыта настежь.

Астерий сбежал.

Глава 21

Я стоял за бетонной перегородкой и вслушивался в тревожные звуки, доносившиеся с арены. Кто-то молил о помощи, кто-то рыдал, то ли от боли, то ли от убийственного чувства потери. Мне было страшно выглядывать наружу, но не потому, что я мог быть убит случайной пулей. Перестрелка, со всей очевидностью, закончилась. Я боялся увидеть её последствия.

- Да здравствует Республика!

- Ура! - поддержал кто-то один.

К нему присоединились другие. Голоса становились громче. Я вышел к борту, и моим глазам открылось поле боя. Пахло порохом и кровью. Первым делом я обратил внимание на кучи тел алых плащей, сваленые вперемешку с их переломанными с щитами. Хасановцы уже стягивались к ним, направив на мертвецов дула своих автоматов. На песке под их ногами лежали раненые и убитые стражи объединённых сил. Трибуны почти пустовали - большинство, как и я, сбежали в первые же мгновения. Один человек валялся возле прохода с простреленным затылком. Ещё несколько гражданских принимали помощь стражей.

Те, кто остался цел, начали подтягиваться к сцене. Я двинулся вдоль борта, стараясь разглядеть отца среди выживших, но пока не преуспел.

- Муромский! - услышал я крик из толпы.

Это был капитан Ефремов. Он махал рукой, призывая присоединиться к нему. Я убрал меч в ножны, перескочил через борт и пошёл по песку арены. Справа от меня валялась ещё одна куча тел. Алые плащи упали, там, где стояли, толком не успев ничего предпринять.

- На что они, чёрт побери, рассчитывали? - удивлялся один из хасановцев, подойдя к ним.

Я задержался, чтобы выслушать ответ.

- Видишь эту хреновину? - спросил его напарник, подняв окровавленный серебристый щит. - Это древний композит.

- Чё?

- Вачо! Материал особый. Не берут его пули из мушкета. Посмотри сюда, - он показал на небольшую вмятину на поверхности. - Это мушкет.

Хасановец передвинул палец чуть ниже, к трём почти идеальным отверстиям толщиной с мизинец, и добавил:

- А это - наши птички.

- Муромский, твою ж мать, ты идёшь или нет?!

Я прибавил шаг, размышляя над услышанным. Значит, Хрипунов совершил фатальный просчёт... Вот, откуда его самонадеянность. Капитан Миконоса недооценил мощь автоматического оружия, и мнимое тактическое преимущество обернулось оглушительным провалом.

Толпа густела. Чтобы пробиться к Ефремову, мне пришлось расталкивать людей руками. В какой-то момент стало понятно, что вокруг уж слишком тихо. Протиснувшись между очередной парой стражей, я оказался на площадке перед сценой, где с ужасом осознал причину этого молчания. Четверо из семи капитанов Альянса были мертвы. Стражи аккуратно уложили их тела рядом, не зная, что делать дальше. Мой отец стоял на коленях перед трупом шефа и почти бесшумно рыдал.

Я почувствовал, как земля вновь уходит у меня из-под ног. Капитан Лебядкин - Лидер Революции и Хранитель Конституции Новой Республики - пал, несмотря на всё обилие заглавных букв в своём титуле. Это казалось нереальным, невозможным - почти абсурдным! Но глаза мне не врали... Грудь шефа была залита кровью, ладони плотно сжаты в кулаки. Входное отверстие находилось в области сердца. Даже с закрытыми глазами лицо Лебядкина сохраняло выражение радикального несогласия с судьбой. Капитан оставался собой до самого конца...

Шок был так силён, что я не знал, что чувствовать. Мир слетел с катушек окончательно. Глядя на пожелтевший труп Минаева, я почувствовал, как к горлу подступает рвотный позыв, но сумел его побороть. Хрипунов лежал рядом, продырявленный в нескольких местах - как пулями, так и холодным оружием. Неподалёку в окружении нескольких безоружных алых плащей стоял Данила. Его меч был покрыт кровью по самую рукоять.

Четвёртым был Бурлак. Кто-то прострелил ему голову прямо между глаз. Если и могло быть хоть какое-то утешение во всём произошедшем, то это было именно оно. Нет, я не радовался его смерти, ибо к этому моменту совершенно потерял способность испытывать радость. Однако я понимал, что с его смертью Республика гарантированно побеждала, даже несмотря на скоропостижную кончину своего формального лидера. Лидера можно переизбрать - для этого и была написана Конституция. И присягнувшие ей теперь были в абсолютном большинстве.

Единственным неудобным звеном оставался капитан Кирсанов, который с невозмутимым видом разглядывал трупы, пытаясь при этом ухватиться покрепче за свою жену. Его бойцы, как и бойцы Бурлака добровольно сложили оружие. Насколько я понял, никто из них так и не вступил перестрелку. Их полная безыдейность играла нам на руку, но и вызывала у меня определённое беспокойство. С одной стороны, я их понимал - как можно хранить верность таким сволочам? С другой стороны, никто не держал их на службе силой. Оппортунист - это плохой союзник, поэтому верить им до конца было нельзя.

Постепенно даже далёкие крики помощи и боли, всё ещё доносившиеся с трибун, прекратились или сменились тихими стонами. В возникшей тишине накапливалась какая-то особенная плотность, грозившаяся вылиться в новый непредвиденный виток безумия. Кто-то должен был перехватить инициативу, чтобы взять ситуацию под контроль. Стоило мне подумать эту мысль, как её тут же воплотил Али Хасан. Старый волк всегда умудрялся оказаться на шаг впереди.

- Бойцы! - крикнул он. - Сегодня все вы стали защитниками человечества! Капитан Лебядкин мёртв, но дело Республики будет жить! Предадимся скорби потом! Сейчас мы должны славить его мужество и стойкость! Тройное "ура" Михаилу Геннадьевичу! Ура!

- Ура! Ура-а-а! - подхватили стражи каждого из Корпусов. Не все, но очень многие.

Шум голосов стих и Али Хасан продолжил:

- Чтобы избежать дальнейшей распри, я предлагаю немедленно назначить капитана Ефремова временным Хранителем Конституции!

Клянусь, мне казалось, что он назовёт свою кандидатуру. И, судя по удивлённому выдоху, прозвучавшему со всех сторон, я был такой не один

- Это нелепость! - возразил Ефремов. - Очевидно, что для этой роли лучше подходит сам Али Хасан. Если бы не он, мы бы здесь сегодня вообще не собрались. До сих пор капитан демонстрировал лишь трезвый подход, в то время, как мне в социальных науках не хватает его уверенности в собственной правоте. Я встречно голосую за него.

Отец утёр слезы рукавом, отпрянул от тела Лебядкина и сказал посаженным голосом:

- Значит, вы оба хотите, чтобы решал капитан Кирсанов? А что? Это иронично! Почему бы и нет? Капитан! Что скажете?

Кирсанов помолчал, хлопая глазами. Наташа шепнула ему что-то на ушко, и он ответил:

- Я предлагаю на эту роль...себя!

Это рассмешило даже тех, кто всё ещё ронял слёзы.

- Меня всегда поражала ваша глубокая неспособность на разумную деятельность, - сказал папа, с горкой ухмылкой на устах. Я никогда его таким не видел.

- Вы сами дали мне слово, - напыщенно возразил Кирсанов. - Я воспользовался им так, как посчитал нужным!

- Вы думаете, что вам дали слово? - съехидничал папа. - А это точно не было что-то другое?

Я почувствовал, что начинаю злиться. Неужели они не видели главного?

- Господа! - крикнул я. - Напоминаю вам, что город в огне! И если мы сейчас же не объединимся, чтобы завершить начатое, то все эти жертвы окажутся напрасны!

В толпе послышались голоса одобрения. Кажется, я угодил в нужный нерв.

- Тунеядец прав! - крикнул кто-то из-за чужих спин.

- Что конкретно ты предлагаешь? - спросил Ефремов, любезно предоставляя мне инициативу.

- Арестовать Лаврецких, Платоновых и Штольцев и предать их суду по законам Республики! - сказал я.

Кажется, это простое и понятное предложение пришлось всем по душе.

- Да!

- И то верно!

- Долой Семьи!

- Смерть Ямаде!

- Они к этому готовы, - заметил Али Хасан. - Только идиот спустил бы всё на тормозах. У этих сволочей есть автоматы и взрывчатка.

- А что вы рассчитывали делать после Суда? - поинтересовался я. - Пригласить Лаврецких для консультаций?

- Твой юмор неуместен, Тунеядец. Ты сам же организовал всё так, чтобы зверолюд взял этот вопрос в свои руки.

- А вы планируете просто дождаться, пока их перестреляют?

- Я думаю, что для них это вопрос чести,- сказал Хасан.

- Нет, капитан, - возразил я. - Для них это вопрос жизни и смерти! Посмотрите, что стало с алыми плащами под пулями автоматов! Наёмники Штольцев их просто уничтожат.

Али Хасан молчал. На его наполовину парализованном лице читалась глубокая борьба с самим собой. Для такого человека, как он, было немыслимо в открытую выступить в поддержку зверолюда, а уж тем более поддерживать организованный ими бунт. Это противоречило всему его имиджу.

- Это люди, - сказал я. - Они больше не животные, капитан. Вы сами видели доказательства. Это люди, которые вынуждены существовать, подобно животным. И всё только потому, что так решили другие люди, которые давным-давно мертвы! Это безумие необходимо остановить сегодня!

Хасан посмотрел на меня исподлобья. Все взгляды были прикованы к нему. Мне показалось, что сейчас он даст мне в челюсть.

- Ты слишком много на себя берёшь, - сказал он негромко.

- Все мы так делаем, - ответил я. - И раз уж взялись, то нести нужно до конца.

Стражи поддержали меня одобрительным гулом.

- Мы не знаем, что в точности там встретим, - уже мягче заметил Хасан.

- Значит, пойдут добровольцы.

- У нас тоже есть взрывчатка, - сказал вдруг Ефремов, заставив тем самым замолчать всех.

- Много?

- Хватит, чтобы открыть любую дверь, - заверил Иван Антонович.

- Но почему мне раньше никто не говорил о взрывчатке?

- По той же самой причине, товарищ капитан, по которой вы не хотите поддержать восстание урсов и фамильяров, - слыша это, Хасан склонил голову, и Ефремов продолжил. - Кроме того... Кто бы сел в дирижабль, зная, что с нами полетит бомба, способная дробить скалы?

- Вы? - предположил мой отец.

Иван Антонович громко рассмеялся. Этот звук было так странно слышать здесь, среди всего этого ужаса. Он был, словно луч чистой жизненной силы.

- Что ж, взрывчатка немного меняет дело, - дипломатично признал Али Хасан.

- Значит, решено? - уточнил Ефремов.

- Остаётся один важный вопрос! - прервал их мой отец. Кажется, он потихоньку обрёл контроль над собой. - Верность! Капитан Лебядкин был живым воплощением воли и разума! Он отдал свою жизнь за дело, которое должно дать нам всем второй шанс! И мы, если желаем действовать сообща, должны быть связаны той же клятвой, которую дал он. Мы собрались здесь с одной целью, и никто никуда не пойдёт, пока воля капитана не будет исполнена полностью!

- И в чём же она заключалась? - вызывающе поинтересовалась Наташа Кирсанова.

- В присяге, - ответил папа.

- Что это вообще значит?

- Присягните Республике - или умрите, - объяснил ей Али Хасан.

Из его уст это звучало, как приговор. Некоторые из разоружённых бойцов беспокойно зашевелились, но их быстро успокоили правильными приёмами, достаточно вежливыми, чтобы не вызвать вопросов у сомневающихся.

- Третьего не дано, - с сожалением подтвердил Ефремов.

- Пусть всякий, кто клянётся чтить Конституцию, преклонит колено! - потребовал Хасан. - Оставшиеся стоять, да отправятся ко всем чертям!

Договорив, он подошёл к телу Лебядкина и согнулся перед ним в позе подчинения. Его примеру последовали сначала хасановцы, затем ефремовцы, а потом и все остальные. От меня не ускользнул тот факт, что отец, несмотря на своё искреннее горе, продолжал революционную борьбу. Это заставило меня иначе посмотреть на него. Быть может, он всё-таки верил во всё это по-настоящему?

Потерявшись в этих мыслях, я сообразил, что мне пора бы присоединиться к ритуалу, когда все уже стояли на коленях. Под влиянием чьего-то напряжённого кашля я таки подчинился общему порыву, хотя присягать второй раз не было никакого смысла. Но разве это кому-нибудь объяснишь?

Тело шефа находилось в каких-нибудь трёх метрах от меня. Его лицо казалось таким чужим... Только теперь я со всей неотвратимой ясностью понял, что капитана Лебядкина - моего наставника, капитана и человека железной воли - больше не существует. Я ощутил было подступившие слёзы, но вдруг внутри меня словно хлопнули дверью, и всякие чувства разом пропали. Осталось лишь тревожное осознание абсолютной неизбежности случившегося. Так ведь обычно и случается, когда человек бросает вызов системе - он умирает раньше срока. Вопрос только в том, сколько он протянет, и какой след оставит после себя.

Шеф мог бы гордиться собой. Он ушёл легендой, и это было заслуженно. Его энергии хватило, чтобы начать процесс, но Республике этого оказалось мало - ей потребовалась жертва, из которой потом вырастет миф. Не исключаю, что капитан внутренне был готов к чему-нибудь в этом духе.

Первым с колен встал Ефремов. Я думаю, он перехватил инициативу сознательно, подтверждая таким образом органически установившийся дуумвират.

- Да здравствует Республика! - объявил он. - Ура!

- Ура! Ура! - подхватили ефремовцы, поднявшись за свои капитаном в едином порыве. К ним без промедления присоединились все остальные.

На осознание новой реальности мне потребовалось какое-то время. Я смотрел по сторонам, чувствуя всем сердцем, будто что-то изменилось, но не понимая, что именно. Тот же Амфитеатр, те же люди, то же время суток... Но другая страна. Это ощущение было настолько тонким, что любая попытка прислушаться к нему, разрушала его.

Пока Ефремов шептал что-то Хасану на ухо, взгляд мой снова упал на пустую клетку. Один из прутьев был перебит пулей. Похоже, Астерий просто отогнул его в сторону и спокойненько выбрался, воспользовавшись суматохой. Не исключено, что он подобрал оружие с одного из трупов... Интересно, куда он направился теперь? Не туда ли, где ребята сейчас искали Марата?

Эта мысль мне не понравилась. Петя-Саша при всей своей энергичности, был кинологом, в не воином. То же самое касалось и его коллег. Смогут ли они дать отпор профессиональному убийце, если он выйдет на них со спины? У меня были в этом большие сомнения.

- Лейтенант Муромский! - воскликнул Али Хасан требовательно. Вокруг меня мгновенно образовалось пустое пространство. - Готов ли ты возглавить полицейскую операцию, о которой говорил?

Стражи смотрели на меня с таким воодушевлением, что поначалу я не нашёлся, что сказать.

- Перед тем, как ответить, я должен указать на одно неотложное обстоятельство, капитан! - сказал я, стараясь звучать в подобающем ситуации тоне. - Убийца Беорна сбежал!

- Кого? - переспросил Хасан. Его бойцы ответили непристойным гоготанием.

- Химера! - прокричал я, указывая пальцем на клетку. - Проект "Минотавр". Эксперимент доктора Ямады!

- Что ж, свобода кажется справедливой наградой за всё, что он пережил, - заметил Ефремов.

- Вы не понимаете, капитан! Это серийный убийца! На его счету как минимум шестеро - и это только то, что удалось доказать.

- Оглянись вокруг, Муромский! - грянул Хасан нетерпеливо. - Тебе не кажется, что это не главное сейчас? Или ты испугался исполнить то, что сам и предложил? Вздумал загребать жар чужими руками?

Услышав это, я окончательно решил для себя, что Али Хасан мне не нравится.

- Я снарядил поисковую операцию в логово убийцы сегодня с утра...

- Зачем?

- В ходе допроса он рассказал, что взял в плен Марата Гусейнова.

- Сына Рамиля Рашитовича? - уточнил Ефремов.

- Да. У меня есть все основания предполагать, что убийца первым делом отправится на свой схрон, чтобы пополнить припасы и переждать бурю. Именно это место сейчас и ищут наши люди с помощью свидетеля.

- Ты организовал поиск логова убийцы без привлечения стражи? - с ухмылкой спросил Али Хасан. - Что могло пойти не так?

- Сержанты Бацев и Поляков сопровождают кинологов. Но они неопытны и не ожидают столкновения с вооруженным противником. Я должен им помочь!

- Ты должен служить Республике!

- Веди нас, Тунеядец! - воскликнул кто-то из толпы.

Его поддержали остальные. Через секунду стражи, бряцая оружием, скандировали:

- Ту-не-я-дец! Ту-не-я-дец!

- Марат спас мне жизнь! - закричал я, подняв руку над головой. - Я затащил его в этот переплёт, и я его оттуда вытащу!

Бойцы потихоньку притихли и позволили разговору продолжиться.

- И как ты собрался его там искать? - поинтересовался Али Хасан. - У тебя есть координаты входа?

К этому времени план уже созрел у меня в голове.

- Нет, но у наших ребят с собой десяток собак, знающих запах убийцы. Мы возьмём с собой солому, на которой он лежал в клетке. Я знаю примерную область, где могло бы находиться его логово. Дойдём туда, и они сами нас найдут.

- Планируешь блуждать по Горе, пока мои ребята будут ложиться под пули? - не унимался Хасан.

- Я думаю, это может сработать, - вмешался вдруг Ефремов. - К тому же, сержант Гусейнов - верный слуга своего Корпуса. Капитан Лебядкин лично отметил его за доблесть, проявленную во время нападения наёмников Штольцев. Было бы неблагодарно с нашей стороны так отнестись к соратнику. Республика должна платить лояльностью за лояльность. Я не вижу препятствий для этой операции. Несколько человек не сыграют роли в грядущем сражении. Что скажете, бойцы?

Иван Антонович обращался только к своим, но среагировали на его речь и многие другие.

- Пускай идёт!

- Трус!!!

- Спасите Марата!

Али Хасан смотрел за всем этим с большим неудовольствием. Кажется, даже его гвардия была на моей стороне. Тем временем к Ефремову подошли двое стражей в синих рубашках. Иван Антонович обменялся с ними несколькими репликами и потребовал тишины.

- Они отправятся с тобой, - сказал он, указывая на Макара с Денисом. - Берите всё необходимое и приступайте к поискам.

- Так точно, капитан, - ответил я с облегчением.

- Капитан! - раздался крик из-за спины Хасана. - Я хотел бы составить им компанию.

Я узнал его голос. Это был тот самый тип, который взял меня в бункере. На нём по-прежнему была серая маска, скрывавшая нижнюю половину лица.

- И ты туда же? - проворчал Али Хасан.

- Сегодня мы все присягнули Республике, - ответствовал страж, выходя из-за своего капитана. - Уродец похитил нашего сослуживца. Его нужно изловить и казнить в числе первых в назидание остальным. Уж лучше это сделаю я, чем Тунеядец. Сукиному сыну достаётся слишком много славы!

Раздался взрыв всеобщего хохота. Стражи снисходительно хлопали меня по плечу, и, признаюсь, я и сам улыбнулся, повинуясь настроению толпы. Однако по спине у меня бежал холодок, а мысли мои были далеки от комедии. Я всё думал о том, как он сказал "в числе первых". Значит, вот, как они видели ближайшее будущее архипелага - серия казней, ультимативное возмездие... Что ж, это мнение было не лишено своей зловещей логики. И разве можно было с этим что-нибудь поделать?..

- Хорошо! - сказал Хасан, знаком призывая к тишине. - Бедуин идёт с Тунеядцем. Остальные! Сбор на площадке перед выходом через пять минут! Лейтенанты и старший сержантский состав - остаться. Кореец - свяжись с Буданом, он должен был принимать сводки.

- Вы слышали приказ! - громогласно подтвердил Ефремов. - Задушим эту заразу!

- Так точно! - ответили хором разгорячённые стражи. Небольшое количество высокопоставленных гражданских, которые всё ещё оставались в Амфитеатре также присоединилось ко всеобщему ликованию. Я уличил правильный момент, кивнул своим напарникам и ретировался на сцену. Там возле клетки, из которой сбежал Астерий, горячо спорили двое экспертов из Корпуса. Они уже собрали в мешки выпавшие из разбитых склянок эмбрионы, но предметом их спора был другой экспонат.

- Наркоман! - объявил один из них. - Иначе я не могу это объяснить...

- Да это же сколько надо сжирать, чтобы не почувствовать такую дозу?

- Ну... Гарантирую, что он почувствовал. Я вломил ему столько, что должен был до утра спать...

- Ага! Прибалдел, да очухался...

Я подошёл ближе и ворвался в диалог:

- Как думаете, когда он очнулся? После выстрелов?

- Я думаю, он и не спал, лейтенант, - ответил второй эксперт. - Судя по тому, как он резво смотал удочки, урод притворялся, что в отключке. Ждал удобного момента...

- Для чего?

- Не знаю, - сказал он, пожимая плечами. - Для нападения при перевозке или типа того... Я бы на его месте тоже так сделал. Терять-то нечего...

- А что насчёт прута? - спросил я.

- Похоже на рикошет. Или шальную пулю...

- Думаете, случайность?

- Случайностей не существует, - сказал первый эксперт многозначительно. - Но не всегда можно установить причину и предсказать последствия.

- Хм, - только и смог выдать в ответ я.

На сцену подтянулись Денис и Макар. Они принесли мне шлем, пистолет, пули и небольшой красивый кинжал в кожаных ножнах. За ними вальяжно вышагивал помощник Хасана, которого тот назвал Бедуином. У него помимо прочего был автомат, что я, в свете специфики нашей задачи, счёл добрым знаком.

По моему назиданию каждый взял немного сена из клетки, распихав его по карманам и сумкам, после чего мы смешались с толпой и покинули Амфитеатр. Снаружи творилась ещё большая неразбериха, чем внутри. На лужайке перед входом валялось четыре трупа, в которых я признал представителей юридической гильдии. Судя по всему, их расстреляли в упор. Часть гражданских пыталась прорваться к ним, но их сдерживали объединённые силы корпусов. Тех, кто выказывал сопротивление, крутили на месте. В воздухе пахло гарью и железом. К Амфитеатру стягивались новые стражи, некоторые из которых явно побывали в боях.

- Мятежники из Всеединства! - крикнул один из них в ответ на мой вопрос. - Они прорвали блокаду и грабят Симпан!

Мы озабоченно переглянулись. Путь к Горе лежал через город.

- Как будем добираться? - спросил Денис.

- Возьмём мой экипаж, - предложил Бедуин. - Доедем до леса, а дальше пешком. - Он направился к выходу из парка, не дожидаясь нашего ответа. Лучшей опции никто не предложил, поэтому все просто последовали за ним.

Чёрный хасановский экипаж был припаркован у сторожевой башни возле входа на охраняемую территорию. Здесь дежурило порядка двадцати стражей. Они держались кучками, вооруженные и крайне возбуждённые. Стоило нам подойти ближе, как на нас обрушилась лавина их голосов.

- Здравия желаю!

- Что там случилось?

- Капитана убили?!

- Кто теперь главный?

- В городе стрельба!

- Сюда идут бунтовщики!

- Нам нужна подмога!

- Не все сразу! - прикрикнул на них Бедуин. - Что за бардак?!

Это немножко помогло.

- Хасан и Ефремов живы, - сказал я. - Республика провозглашена. Ситуация под контролем. Держать оборону! Без острой нужды никого не убивать! За нами идут остальные. Дальнейшие распоряжения получите от них.

- Так точно, лейтенант!

- Поехали! - крикнул Бедуин, забираясь на водитеское сидение. - Нет времени на этих трусов. Спасибо, что хоть батареи поменяли.

Мы втроём запрыгнули в кабину. Экипажи хасановцев отличались от тех, что Лебядкин заказывал для Корпуса Симпана. Водитель находился внутри, в передней части машины. Он сидел на небольшом возвышении, обозревая дорогу через металлическую сетку спереди и по бокам кузова. В задней стенке прямо над головами пассажиров также была вмонтирована ещё одна сетка.

Хасановец положил автомат себе на колени, и экипаж тронулся в сторону городской застройки. Вдалеке над крышами поднимался чёрный дым.

Когда мы пересекли первый квартал, атмосфера вокруг сгустилась. Здесь было на удивление тихо, словно все попрятались по углам, выжидая в западне. Изредка вдалеке можно было услышать чьи-то крики.

Бедуин неплохо ориентировался в Симпане - он правильно выбрал кратчайший путь и свернул в сторону городской площади на Зелёную улицу. Здесь явно орудовали мародёры. Стеклянные витрины были разбиты, на земле валялась одежда и другие вещи, которые не успели унести. Стражи, вооружённые огнестрельным оружием, разгоняли зевак криками.

Мы медленно проехали возле аптеки Шпинбергбоцена. Её тоже разграбили. Я поискал владельца глазами, но его нигде не было видно. Зато неподалёку обнаружился знакомый мне бомж по имени Жюль. Бездомный шёл вдоль задний, эффективно сливаясь с окружением - не знай я его, то, может, и не заметил бы. Но слишком уж отложилась в моей памяти эта изъеденная ветром загорелая лысина, покрытая белыми струпьями.

- Как обстановка? - крикнул я ему, когда мы проезжали мимо.

Жюль вздрогнул, но, кажется, признал меня. Бедуин чуть притормозил.

- Кто это?

- Да так, - отбрехался я.

- Неспокойно, - сказал бомж, в надежде разглядывая заднюю приступку экипажа. - Все друг друга зачем-то убивают! Может заберёте старого Жюля отсюда?

- Что это у тебя в карманах? - вмешался хасановец.

- То, что там лежит.

С этими словами Жюль сделал еле заметный шаг назад и принял непринуждённую позу.

- Выворачивай карманы! - приказал Бедуин, выходя из экипажа.

То, что произошло дальше, я видел словно в замедленном действии. Жюль развернулся к нам спиной и дал дёру в проулок. Бедуин как-то по особенному дёрнул плечом, и я в кратчайший миг уловил его намерение. Пока он вскидывал автомат для прицельной стрельбы, я успел выскочить из экипажа и броситься хасановцу в ноги. И всё же его палец успел нажать на курок. Короткая сухая очередь пронзила воздух, а затем и стены домов. В наступившей вслед за этим смертоносным всплеском тишине раздались крики Жюля:

- Не убивайте! Не убивайте! Не убивайте...

Каждый его следующий вопль становился всё тише. Бедуин грозно зарычал и ударил меня прикладом по шлему.

- Отпусти, придурок! Он убегает!

- Пусть идёт!

В этот момент подоспели Денис и Макар. Они на удивление вежливо обезоружили Бедуина и растащили нас. Когда мы оба оказались на ногах, след Жюля уже простыл.

- Охренел?! - взревел на меня хасановец.

- Нельзя убивать людей на улице без суда и следствия!

- Он мародёр! Враг порядка и Республики!

- Ты так уверен?

Бедуин бросил мне презрительную ухмылку и нырнул в проулок. Через минуту он вернулся с несколькими флаконами кату и чего-то ещё.

- Всё повыбрасывал от страха! - заключил Макар.

- Ладно, - признал я. - Он мародёр. Но я не помню такого пункта Конституции, в котором говорится, что людей нужно убивать на улице выстрелом в спину.

- Зато я помню такой приказ со стороны Али Хасана, - сказал Бедуин.

- А не слишком ли дорогое удовольствие - тратить пули на бомжа? - совершенно спокойно спросил Денис, изучая автомат.

- Мне хватило бы одной пули! Если бы не этот кретин, - хасановец указал пальцем на меня, - убыток бы был компенсирован в полной мере. Такому мусору, как этот тип, не место в Новой Республике!

- Не тебе решать.

- А кому? Тебе? И что ты решил? Набить тюрьму такими вот уродцами и кормить их за общественный счёт во время кризиса?

Честно говоря, я о таких вещах вообще никогда не думал, поэтому промолчал.

- Пришёл День Великой Чистки! - продолжил Бедуин. Похоже, он принял моё молчание, за слабость. - Мы избавимся от всех, кто нам мешает - и тогда! - тогда общество начнёт функционировать правильно само по себе!

У меня не было ни сил, ни желания опровергать эту безумную теорию. На кону стояла жизнь Марата.

- У нас есть задание! - напомнил я. - Мы не должны отвлекаться на то, что происходит в городе!

- Ты же сам его и остановил!

- Я его знаю!

Слыша это, Бедуин несколько раз хлопнул глазами.

- Ну так бы сразу и сказал!

- А что это изменило бы?

- Что это изменило бы? Шутишь? Кто будет стрелять в своих?

- Даже если свои - это мародёрствующий мусор? - недоумевал я.

- Такова политика, - пожимая плечами, сказал Бедуин.

- А какова мораль? - спросил Макар.

- Какова политика, такова и мораль.

- Мне не нравится такая политика.

- Значит ты должен не любить и мораль!

- Подмена понятий! - возмутился Денис.

- Я лишь озвучил факты, - сказал Бедуин. - Для вас же будет лучше, если вы примете мир таким, какой он есть.

Ефремовцы молча переглянулись. Мне тоже было нечего сказать. Вчера я убил человека за то, что тот вспорол брюхо ребёнку. Был ли я хоть в чём-то лучше Бедуина? Хотя сказать этого наверняка нельзя, я не мог позволить ему убить безоружного.

- Верните оружие, - потребовал хасановец.

Денис вопросительно посмотрел на меня, и я ему кивнул.

- Это останется между нами, - сказал Бедуин, принимая автомат из рук ефремовца. - Но если кто-нибудь из вас ещё раз коснётся этой штуки, то она окажется у него в заднице, понятно?

- Ты здесь не главный, - отрезал я. Нельзя было позволять ему перехватывать инициативу. - Прибереги свой пыл для реального противника. Поехали!

Мы втроём развернулись к нему спиной и залезли обратно в экипаж. Бедуин рассеянно поглядел по сторонам, словно в надежде всё же кого-нибудь подстрелить, но вокруг стояла тишина - все, кто мог, давно разбежались прочь от переполоха, который мы здесь устроили.

- В следующий раз, когда мы увидим что-нибудь подозрительное, лучше сразу говори, свои это или не свои! - недовольно пробурчал Бедуин, усевшись за руль.

- Поехали, - сказал я.

Он бросил на меня косой взгляд через плечо, но ничего не ответил. Экипаж двинулся вперёд. На подъезде к городской площади нас попросили выйти из экипажа для проверки документов. Там мы стали свидетелями последствий недавних боёв. Лотки с товарами были разгромлены вдребезги и растасканы на баррикады. Посреди площади валялось несколько трупов с красными повязками на плечах - совсем ещё дети. Среди них было и несколько фамильяров. Нам сказали, что мятежников в итоге оттеснили в восточную часть города, где теперь их отлавливали чуть ли не по одному. Некоторые местные предоставляли всеединцам укрытие, что осложняло их поиск и одновременно подпитывало атмосферу всеобщей паранойи.

Стражи Симпана подсказали нам безопасный путь прочь из города. Благодаря их указаниям мы объехали разгоравшийся в жилом секторе пожар и уже через двадцать минут выехали на дорогу, ведущую к Горе. Городское безумие было позади, но расслабляться было рано. Несколько раз в нас откуда ни возьмись летели камни и стекло. Хвала небесам, Бедуин не стал останавливаться, чтобы устроить разборки со стрельбой.

Скоро пригород остался позади. Деревья всё плотнее смыкались вокруг экипажа, пока мы наконец не оказались в лесу. Вокруг было на удивление тихо - даже птицы куда-то попрятались. Этой же дорогой мы ехали с Настей ночью, когда меня приговорили к Суду Кенгуру. Круг замкнулся... На секунду я полностью выпал из реальности, провалившись в воспоминания. Всё-таки она была чертовски хороша в ту ночь...

Экипаж вдруг резко затормозил, и, признаюсь, я даже успел испугаться.

- Там впереди кто-то есть, - сказал Бедуин, передавая мне небольшую подзорную трубу. - И их больше, чем хотелось бы.

Я пролез в переднюю часть экипажа и воспользовался прибором. С фокусом пришлось повозиться, но в итоге я разглядел в лесной чаще целую толпу зверолюда.

- Свои.

- Ты уверен? Если у них есть шерсть, это ещё не значит, что они хорошие.

- За кого ты нас принимаешь? - возмутился Денис.

- А за кого вы себя выдаёте? - парировал хасановец.

- Успокойтесь, - сказал я. - С ними Бальдур. Я его знаю. Это тебя устроит?

В ответ он промычал что-то недружелюбное, но я рассудил, что это означало "да", поэтому никак его вокализации комментировать не стал. Похоже, что я угадал с реакцией, потому что снова говорить: "Поехали", не пришлось - Бедуин нажал на педаль самостоятельно. Через минуту навстречу нам, перекрыв узкую лесную дорогу, выдвинулись несколько урсов. За ними начал подтягиваться остальной зверолюд, и тут я с удивлением понял, что сильно недооценил их количество. Здесь собрались сотни фамильяров и урсов, и большинство их были вооружены - как холодным, так и огнестрельным оружием. Многие были одеты в форму Корпуса Симпана, а следовательно, состояли в ополчении.

Видя всю эту разношёрстную публику, от которой исходил к тому же весьма специфический аромат, Бедуин неспокойно заёрзал и положил свободную руку на автомат, лежавший у него на коленях.

- Всё в порядке, - сказал я. - Не надо паранойи.

Хасановец посмотрел мне в глаза и, видимо, оценив наши шансы на выживание в возможном противостоянии, вернул руку на руль. Экипаж полностью окружили, и мы были вынуждены остановиться. Десятки фамильяров одновременно пытались заговорить с нами через решетчатые окна в боковых дверях. К счастью, никто из них не предпринимал попыток проникнуть внутрь или перевернуть машину. А вот на крышу один из них всё-таки запрыгнул - то ли от избытка чувств, то ли по какой-то иной причине. Бедуин снова потянулся за оружием, и я решил вмешаться:

- Матюгальник есть?

Хасановец недовольно кивнул, вытащил из-под сиденья рупор и молча передал его мне.

- Именем Республики! - закричал я. - Отойдите от экипажа! Мы пришли помочь!

Моя тирада не возымела эффекта сразу, поэтому я повторил её ещё два раза. Потихоньку волнение снаружи начало утихать. Фамильяры, стоявшие напротив моей двери разошлись, чтобы пропустить кого-то вперёд. Я вышел наружу и оказался лицом к лицу с Хельмутом. Рядом с ним, широко улыбаясь, стоял Аттис. Эти двое спасли мне жизнь.

- Друзья! - крикнул я, не сдерживая чувств, и тут же заметил другие знакомые лица - Бальдур, Симон, Яннис, Оранжевый Вилли, Бинг, Бруно и Вольдемар также были здесь. Мы горячо приветствовали друг друга, сначала неформальными объятиями, а затем и официальным салютом. На фоне этой почти семейной сцены напряжение чуть спало, но мои спутники вылезли из экипажа, и беззаботное настроение сразу же испарилось. Видя в руках хасановца автомат, зверолюди притихли и зловеще зашептались между собой.

- Аттис! - воскликнул я. - Какими судьбами?

Фамильяр был одет в грязный университетский костюм, но кажется его это не смущало.

- Хрипунов окончательно затянул гайки на Миконосе, - сказал он. - Я решил, что должен помочь покончить с этим и отплыл на Симпан вчера вечером, когда узнал о пожаре на Арене. Раз уж мы смогли уничтожить эту махину, то должно получиться и всё остальное.

- Мы?

- Да, - кивнул Аттис. - Мы. Ты, я и все, кто хочет достойной жизни. Один в поле не воин.

- Вроде раньше ты был иного мнения?

- Не пойди я против системы сейчас, то уже бы лежал на дне какой-нибудь ямы за нарушение комендантского часа, - сказав это, Аттис картинно вздёрнул нос. - Я выбираю свободу! Если это означает союз с такими же, как я, то так тому и быть. Не бывает свободы без добровольного бремени обязанностей друг перед другом.

- Хорошо сказано! - одобрил Симон.

Я кивнул в знак согласия, но поддерживать этот тон не стал. Пришло время ввести их в курс дела и обсудить дальнейшую диспозицию. Этим ребятам явно не хватало организации.

- Мы принесли новости! - сказал я громко. - Хрипунов, Бурлак и Минаев мертвы Республика провозглашена, и отныне все вы обладаете равными с людьми правами!

Такого взрыва эмоций я, честно говоря, не ожидал. Воздух пронзил лай, свист и победоносные кличи всех сортов. Хельмут подскочил ко мне, схватил за подмышки и поднял в воздух. Толпа сомкнулась и подхватила меня на руки. Через мгновение они начали раскачивать моё беспомощное тело вверх и вниз, скандируя:

- РЕС-ПУ-БЛИ-КА! РЕС-ПУ-БЛИ-КА!

Всё это длилось несколько минут, но показалось мне вечностью, особенно в свете того, что я сознательно умолчал о смерти Лебядкина. Когда меня всё-таки поставили на ноги, и всеобщее ликование чуть затихло, я спросил:

- Кто здесь главный?

- С этим есть сложности, - сказал Хельмут. - Голосуют за меня, но я не военачальник, а боец... Нужен кто-то посмышлёнее.

- Ладно... Зачем вы здесь вообще собрались?

- Первая волна фамильяров пошла на фермы без подготовки, - вступил в разговор Яннис. Он по-прежнему безбожно картавил, но в этот раз мне было не смешно. - Почти все они учились в школе Лаврецких. В основном, молодые... Нарисовали плакаты и двинулись туда колонной, требуя от Лаврецких "правды и прозрачности". Ополчение ждало сигнала от капитана, поэтому их даже никто не поддержал оружием. Через какое-то время в город вернулись жуткие вести - наёмники просто расстреляли шествие в упор..., - на этих словах голос его дрогнул. - Все выжившие сейчас здесь, среди нас. Новый снабженец распорядился принять их в ополчение и вооружить.

- Убийцы! - крикнул кто-то в отдалении.

- Сволочи! - поддержали его с другой стороны.

- Смерть Лаврецким!

- Смерть! Смерть! Смерть!

Они проскандировали это слово раз двадцать, прежде чем я крикнул в рупор:

- Стоп! Хватит! Сохраняйте трезвый рассудок! Вам нужен план, чтобы победить, иначе вас точно также уничтожат!

Это возымело определённый эффект. Вопли поутихли.

- И каков план?!

- Ждите подкрепления! Объединённые силы Корпусов готовят полицейскую операцию. У них есть автоматическое оружие и взрывчатка. Насколько я знаю, есть только одна дорога, ведущая из города на фермы, поэтому они должны будут пройти здесь. Вставайте под командование Ефремова и Али Хасана и присоединяйтесь к рейду.

- А что с Лебядкиным? - спросил Бальдур, до этого хранивший молчание.

"Ах, как же не вовремя...". Я сделал паузу и понял, что не смогу соврать, будто не знаю о судьбе шефа.

- Капитан пал в перестрелке, - сказал я. - Ефремов и Хасан назначены равноправными Хранителями Конституции.

Это мрачное известие все встретили молчанием. Кто-то из фамильяров заплакал. Бедуин медленно обошёл экипаж и встал рядом со мной.

- Нам пора, - напомнил он, прервав тишину. Его глаза выражали то ли искреннюю заинтересованность, то ли крайнее подозрение. Из-за маски, закрывавшей нижнюю половину лица, было совершенно невозможно понять, что у него на уме. Однако он был прав.

- Дело капитана живёт! - сказал я и сделал салют. - Мы победили на бумаге. Осталось дожать! Ждите подкрепления, люди! А нам нужно ехать дальше.

- Ты не участвуешь в штурме? - удивился Хельмут. - Я думал, это твоя идея.

- Мой друг в опасности. Убийца, работавший на Лаврецких, по-прежнему на свободе. Сначала я должен закончить с этим. Я в первую очередь страж. Мы присоединимся к вам, как только будем уверены, что с Маратом всё в порядке.

- Это благородно! - заключил Аттис. - Дружба - это святое, мой друг!

Мы пожали руки под всеобщее одобрение.

- Да будет так! - объявил Хельмут. - Эй! Расступились! Дайте людям дорогу!

Я попрощался с остальными и вернулся на своё место в экипаже. Ефремовцы и Бедуин последовали моему примеру, и мы продолжили свой путь к Горе под вой и улюлюканье зверолюда.

- Не думал, что у них есть принципы..., - задумчиво сказал хасановец, когда толпа оказалась за пределами видимости.

Я предпочёл оставить его наедине с этой мыслью, и большую часть оставшегося пути мы провели в тишине.