et la révolution s'éteignent

Глава 1

22(Persil), Ventôse, II (12 марта, 1794г)

Маленькая гостевая флигеля, окутана приятным тёплым мраком. Тусклое сияние свечей и слабый пробивающийся через окна свет восходящего солнца. Молчание, которое было так необходимо после шумных заседаний. Принесённый Элеонорой чай. Неизменно крепкий. Неизменно без сахара. А был ли он когда-то у хозяев вовсе? Был. Но с большей долей вероятности госпожа Дюпле подсыплет яд, нежели ложку пресловутого сахара.

Арман смотрел в окно, выходившее на внутренний двор, со скукой и грезил о белом полусладком в кружке вместо гадкого чая. Антуан же в который раз перечитывал газету, и по лицу видно насколько он презирал каждую строку в отпечатанных полосах.

«Зачем тогда читает?»

Мирабо откинулся на спинку кресла и мельком глянул на него, сомневаясь, стоит ли спрашивать. У Сен-Жюста настроение паршивое. И не только сегодня. Злится, при чём много, но упрямо молчит. Как обычно. К его несчастью, друг был в прекрасном расположении духа и не сдержался от едкого комментария.

— Если и дальше будешь кривить лицо, рискуешь остаться с такой гримасой навсегда. – ехидный голос нарушил тишину, а вместе с тем и «покой» парня. — Поклонниц явно станет меньше.

Тот поднял хмурый взгляд на шутника, но "Le Pere Duchene" на столик отложил. Понимал, что очевидная провокация, но по какой-то причине игнорировать не стал. Как обычно.

— Лицо и поклонницы последнее, что меня волнует. – приняв за очередные нападки, ударил в ответ. — У нас есть более насущные темы для обсуждения. А ты всё шутки шутишь. Иногда я всерьёз думаю, что ты выполз не из подземного Парижа, а сбежал из цирка, – помимо раздражения пронеслось в его голосе что-то ещё.

Мужчина невольно улыбнулся. Не время для распрей, но так хотелось вытащить эту злость из него. Вернее, было необходимо.

— Не кусайся, я просто волнуюсь. Не мучай себя.

Сен-Жюст, готовый к любой колкости, замер. Ответ ввёл в ступор, но позволил смягчиться, хотя не стоило. Арман поднялся, прихватив с собой газету.

— Уже, наверное, наизусть всё выучил? – пройдя по периметру комнаты, медленно и с выражением зачитал, — Эти мерзкие падальщики без прелюдий сожрут гниющий труп Революции… – Антуана покоробило, а Мирабо с упоением вырвал ещё пару ярких выражений, — Якобинское гадство расползается по всему Конвенту, – чем дальше, тем сложнее держать серьёзный тон. — …безмозглый увалень рвётся возродить монархию?

Сен-Жюст прикрыл лицо рукой и обессиленно попросил.

— Прекрати.

Говорили тихо. За стеной располагалась спальня Робеспьера, потому старались не шуметь, но иногда забывались. Мирабо недовольно изогнул бровь, упирая руку в бок.

— Надо же, тебе, значит, можно, а мне, – поймав на себе предупреждающий взгляд, осёкся, миролюбиво меняя тему. — Эберу стоит книги писать с таким-то количеством воды. – он дразняще махнул скрученными страницами перед носом друга, — Тем более, я знаю, кто купит их среди первых.

Антуан отмахнулся.

— Ты невыносим, Арман. – и вскочив, попытался выхватить газету. — Это не смешно.

— С чего ты взял, что я шучу? – он вытянул руку вверх.

— Отдай.

И с искренним удивлением спросил.

— Зачем?

Сен-Жюст уперевшись носками в пол, едва успел коснуться уголка страницы, но мужчина ушёл в сторону, и тот, потеряв опору, свалился обратно в кресло.

— Сколько тебе лет? – сквозь зубы прошипел парень, пытаясь перевернуться, — Ведёшь себя как ребёнок.

Где-то над головой послышалось:

— А ты как ворчливый старик. – и через миг, макушка друга выглянула из-за подлокотника, — Может ты на самом деле не молодой амбициозный кавалер, а древний демон?

— Кто?! – Антуан уперся ладонями в мягкую обшивку, возвышаясь над затаившимся.

"Le Pere Duchene" на расстоянии вытянутой руки. Нужно было только выждать момент. Но Мирабо всё понял.

— Я так и знал. Молодость крадёшь? – растянувшись в довольной улыбке, он легко увернулся, когда парень выбросил руку вперёд.

Нырнув вниз, Антуан ударился грудью о подлокотник и чуть сполз, повисая на нём, а Арман тем временем вскочил на ноги. Оставалось лишь следить за тем, как он за несколько шагов оказался в другом конце комнаты. Подобные выходки – не новы, но каждый раз даже у Сен-Жюста, чрезмерно спокойного и терпеливого, казалось, вот-вот задёргается глаз.

— Это уже сюр. – пробубнил он себе под нос, поднимаясь, — Перестань дурачиться, немедленно.

Поправил одежду и растрепавшиеся волосы, не понимая, почему так злится. Тот же с напускным возмущением выдал:

— Какой сюр? У меня последние волосы от общения с тобой седеют. – он демонстративно выцепил единственную чёрную прядь. — Заметь, до встречи с тобой их было больше.

Повисла тишина. Антуан не был в силах ни ответить, ни отвести тяжёлый взгляд от настолько неоправданно самодовольного лица. Для него такое поведение воспринималось абстрактно. Он знал, но не понимал. Для чего?

И больше всего его волновало:

— Что ты несёшь, идиот?! Какие демоны?! – Сен-Жюст обошёл кресла, приближаясь к другу.

— А тебе и ответить на это нечего?

И оба сорвались с места. Носиться по комнате дело крайнее. Они лишь сделали круг, вновь замерев в противоположных концах комнатки. Мирабо упёрся локтем в спинку кресла и предупреждающе погрозил другу свёрнутой газетой.

— Антуан, даже не думай. Я не дам загрызть себя прямо под носом у Робеспьера.

Один оскалился, ступая на пару шагов вперёд, второй на столько же ретировался.

— Если тебе так не нравятся свои седые волосы, я могу их вырвать.

Так они перебежками наворачивали круги ещё минуту, шумно перешептываясь, перекидывались неисполнимыми угрозами. До тех пор, пока их не прервал Робеспьер. После характерного дверного скрипа, Максимилиан вышел из спальни и тут же вздрогнул, заметив столь ранних гостей. От неожиданности отпрянул назад, но смутившись собственной реакции раздраженно захлопнул дверь.

— Что вы тут делаете?

Замершие ещё до своего обнаружения Сен-Жюст и Мирабо натянули улыбки и попытались принять более естественные позы, но потрепанный вид выдавал.

— А вот и наш птенчик. Думали, не дождёмся.

Робеспьер, раскусив их картинность, нахмурился. Но акцентировать не стал.

— Только не говорите, что сидели здесь всю ночь.

Те, лукаво переглянувшись, не ответили.

— Ясно. – мужчина провёл ладонью по лицу, сбрасывая остатки сна.

Измотанный беспокойной ночью, бледный, словно упал лицом в гору отбеливающей пудры. Заметно, от болезни он до конца не оправился. Но раз мог стоять на ногах, значит если не сегодня, так завтра будет рваться на заседание. Робеспьер прошёл к друзьям, занимая центральное кресло. И заприметив знакомую газету в руках Армана, спросил:

— Что на этот раз?

Антуан мгновенно побледнел, а Мирабо, устроившись на подлокотнике рядом с Максимилианом, ответил.

— Пишут, что ты зазнавшийся мешок с потрохами. – пересёкшись с ним взглядами, процитировал. — "Неподкупный – мерзкий разрушитель Революции. – подпёр подбородок костяшками и сощурил глаза, — Как же тебе не стыдно? Истреблять врагов Революции, при том таковым же являясь? Не это ли самое греховное лицемерие их всех возможных?"

Робеспьер беззлобно усмехнулся и в непонимании произнёс.

— Эбер сошёл с ума? – обратился к Сен-Жюсту, надеясь, что то лишь нелепая шутка, — Он действительно это опубликовал?

Парень, едва сдерживая праведный гнев, вырвал из рук Армана газету, бегло проходя по полосам.

— Комитетам боле нельзя верить! Насколько бы Р. не пытался казаться добродетельным, его мотивы до тупости просты. Он, как и все члены Комитетов, борется за право решающего голоса. Его не волнует благосостояние народа. – прервался, выдёргивая другой кусок, — Граждане, очнитесь! Эти люди, вскормленные Революцией, теперь хотят бессовестно задушить её! Они морят нас голодом, когда сами погрязли в коррупции и борьбе за власть. И теперь, нажившись на наших страданиях, такие отъявленные воры как Дантон требуют разрушения всего, чего народ Франции так страстно добивался! Нельзя позволять Республике пасть под этой навозной кучей лжи. Нельзя позволить так бесстыже водить нас за нос, нельзя допустить чтобы Революция сгинула в тёмной пропасти наших «жалких» надежд. Революция всё ещё требует крови! Крови тех, кто так яро скалит свои гнилые зубы в её сторону. – закончив, бросил газету на столик. — Это полнейшее безумие, Максим. Теперь он втянул в эту войну и тебя.

Тот молча подтянул выпуск к себе, выглядывая дату.

12 (Orme), Ventôse, II.

Декаду назад.

— Мы не хотели тебя беспокоить. – виновато отозвался Сен-Жюст, предугадывая следующий вопрос.

После того, как Робеспьер посреди больничного выступил с речью в Конвенте, защищая Дантона, потом слёг на эту самую декаду и почти не приходил в себя. Трогать его не хотели, но и остальные члены Комитетов не спешили что-либо предпринимать.

— Спустя пару дней после выхода этого выпуска, Эбер пытался поднять мятеж, убеждая пойти на Конвент с оружием.

— Надо же, как и несколько месяцев до этого. – протянул мужчина, не без скрываемой иронии, — И как много за собой повёл?

— Его нападки недостаточно убедительны. Люди не понимают как упадок связан с "диктатурой". Так что за ним пошли только преданные санкюлоты. – Антуан отчеканил, подобно отчёту, и заключил, — Бунт успешно подавили.

Робеспьер устало потёр лоб, чувствуя, как поднимается температура. Прочитанное несомненно задело. Никто, даже самые мелкие газеты, не смели называть его одной несчастной буквой. Времена, когда его считали странным адвокатом из Арраса, прошли. И никаких «Р.» и «М.» в статьях даже самых ярых провокаторов не появлялось уже года два. Ещё оскорбительней – его обвинили врагом Революции. ЕГО. Хуже только то, что он чувствовал себя в крайне уязвимой позиции.

— А что за эту декаду сделали Комитеты?

И не услышав ответа помрачнел, прекрасно понимая – ничего.

— Мы, собственно, пришли сообщить. Я вынес этот вопрос на отдельное собрание. Сегодня.

— Превосходно. – с очевидным сарказмом протянул Робеспьер, поднимаясь, — Я иду.

Он уже было направился к выходу, но Антуан в спешке перегородил дорогу.

— Подожди. Куда идёшь? – растерянность и волнение затерялись в спокойном тоне, — Ты видел себя? На ногах еле стоишь.

Но тот одним движением отодвинул парня в сторону.

— Значит, понесёте на руках.

Сен-Жюст не дал и шагу сделать, схватив мужчину за рукав, оттянул обратно.

— Ты никуда не пойдёшь.

В зелёных глазах блеснула ярость. Робеспьер перехватил его руку и, вцепившись в чужой воротник, прошипел.

— Не смей мне указывать. – произнёс медленно и холодно.

В любой другой ситуации этот тон был сигналом к прекращению любых споров. Но не в этот раз.

— Максим, ты болен.

— Не моя вина в том, что они тянут до последнего, пока я сам не вмешаюсь. – попытался отстранится, но Антуан не отпустил.

— Позволь нам с этим разобраться.

Парень оглянулся на Армана, ища поддержку. И Мирабо до сего момента остававшийся в стороне, скучающе перебирая собранные в хвост волосы, отстраненно согласился.

— Мы… – показательно сделав паузу, ухмыльнулся, — справимся и без тебя.

Робеспьер окинул мужчину уязвлённым взглядом. Даже зная, что он говорит это нарочно, было… горько?

— Не сомневаюсь.

С этими словами Максимилиан вырвался из ослабшей хватки Сен-Жюста и ушёл прочь. В тишине спящего дома были слышны удаляющиеся шаги: он покинул флигель через лестницу, ведущую к основному корпусу дома. Антуан с досадой выдохнул, поднимая взор к белому потолку, а Мирабо с присущей ему язвительностью предостерёг.

— Смотри, рискуешь скоро стать очередной «запрещенной персоной» в этом доме.

Конечно, он намекал на хозяйку семейства Дюпле. Но парень только скептично покосился на друга.

— Тоже мне, проблема. Тебе данный титул не мешает постоянно сюда заявляться.

Тот в ответ развёл руками.

— Mon ami, разница между нами в том, что я разрешения не спрашиваю, а ты мальчик хороший и соблюдаешь правила приличия.

И отчасти был прав. А отчасти Сен-Жюст с этим не согласился.

— На удивление, ты слишком хорошего обо мне мнения. – он упёр руки в бока и с сомнением оглянулся на дверь, меняя тему, — Знаешь, думаю тебе лучше остаться здесь. Повезёшь Максима в Тюильри, а я приеду раньше. Нужно предупредить Комитеты. Не хочу, чтобы они опять переругались. – с небольшой задержкой добавил, — Сейчас не лучшее время. – тот молча кивнул, что вызвало подозрение. — И давай договоримся, что в этот раз ты тут ни с кем в полемику вступать не будешь.

Арман недовольно поморщился.

— Ничего не могу обещать.

Парень едва слышно вздохнул, уже предвидя очередную перепалку с мадам Дюпле. Просить о прочем дело бесполезное, потому он поспешил оставить Мирабо в тесной светлой комнате одного.

Впрочем, и Арман засиживаться здесь не горел желанием. Обождав, покинул флигель, как и Максим, спускаясь по лестнице. Вернулся бы он не скоро, а сидеть и ждать мучительно скучно. К тому же был уверен, Робеспьер хотел, чтобы он пошёл за ним. А в этом доме все желания «Столпа республики» исполнялись непременно.

Глава 2

Деревянные ступени под ногами тихонько поскрипывали. Стараясь не шуметь, мужчина спустился на первый этаж. Идей, куда в такую рань мог убежать больной и обиженный Максим, пока не было. Потому Арман осторожно выглянул в смежную столовую и огляделся. Пустующая комната ещё окутана предрассветным мраком, а вот через приоткрытую дверь кухни просачивалась тусклая полоса света.

Закралась губительно-сладкая надежда.

— «Может, я всё же смогу достать вино? На кухне найдётся пару лишних капель».

И в такт его мыслям дверь раскрылась шире. В проёме показалась молоденькая служанка с заставленным подносом. Хозяева дома просыпались рано. Возможно, она несёт завтрак кому-то из них. Выклянчить алкоголь у прислуги и раньше получалось. Арман, поняв, что предоставился прекрасный шанс, обошёл столовую, заходя с другого входа, чтобы не сталкиваться напрямую. Девушка тем временем неспеша направлялась в сторону лестницы. И натянув свою самую обворожительную улыбку, мужчина окликнул.

— Мадмуазель! – та вздрогнула и, застыв в центре столовой, обернулась. — Прошу подождите.

Нагнал за несколько шагов и, когда вблизи в полумраке лик его стал более различим, её испуг сменился изумлением, смешанным с подобием восхищения.

— Гражданин Мирабо?

Сыграв удивление, он хлопнул ресницами.

— Разве мы встречались прежде?

— Как же не знать Ангела Правосудия? – не уверенная, как лучше поступить, девушка сделала неуклюжий реверанс, держа поднос в одной из рук.

— Я глубоко польщён, что меня узнают столь прекрасные девушки. – бегло осмотрев содержимое подноса, с трепетом приметил фужер с алкоголем. — А вы, полагаю, одна из дочерей Дюпле?

Служанка смущённо улыбнулась, уводя взгляд в сторону.

— Что вы, я обычная прислуга.

Направились дальше, продолжая диалог.

— Ах, прошу простить, но вы выглядите так благородно для обычной служанки.

Она, переполненная плохо сдерживаемым восторгом, нервно хихикнула.

— Прошу, прекратите меня смущать. – спустя мгновение опомнилась, — А что же вы тут делаете в такой час?

По приближению к выходу они замедли шаг. Мирабо, добродушно улыбнувшись, ответил.

— Ох, это долгая история, но вам расскажу. – пропустил девушку вперёд и вышел в коридор следом, — Мы с Робеспьером хотели обсудить кое-что важное, сами понимаете, – та активно закивала, ловя каждое слово, — Но он отлучился, заверив, что скоро вернётся. Только вот, что-то так и нет его. Вы случайно не встречали?

Остановились у лестницы.

— Господин Робеспьер? Не уверена, но кажется я видела кого-то совсем недавно… – она повернулась в сторону двора, а Мирабо лёгким движением снял фужер с подноса, спрятав руку с ним за спиной девушки. — …прошёл мимо ателье. – она вновь посмотрела на мужчину, — Но не уверена, кто это был.

— Вы оказали мне колоссальную помощь, мадемуазель. – манерно поцеловал её руку, — Что ж, не смею больше задерживать.

Покрасневшая служанка смогла только кивнуть в ответ. И нехотя направилась на второй этаж, от потрясения даже не заметив пропажи.

— «А этот день, может, и не такой плохой», – подумалось Арману, пока он вдыхал пряный запах, вращая вино в бокале, — «Жаль, красное...» – выглянув во двор, он скептически покосился на ателье. — «Что ему там делать?» – вместе с тем пришло понимание, что Робеспьер мог уйти в свою приёмную.

Конечно, в приёмную. Куда ещё? Тем временем в узком дворике мелькнул силуэт. Арман шмыгнул обратно и скрылся в столовой. Нужно пройти через неё, потом через гостиную. Но он не успел пересечь и половины комнаты, как его вдруг окликнули.

— Арман!

Звонкий, полный строгости с примесью раздражения голос эхом разошёлся по просторному помещению. Тот закатил глаза и развернулся, одаривая хозяйку дома той же приторно-невинной улыбкой.

— Мадам Дюпле, рад видеть вас.

От откровенной лжи брови женщины поползли вверх.

— Вижу, ты себя здесь уже как дома чувствуешь. – скрестив руки на груди, она огляделась по сторонам с непривычной осторожностью, что-то выглядывая. — Сен-Жюст ушёл, почему ты ещё тут?

— Уйдёт Робеспьер, уйду и я.

Мирабо заметил панику в её глазах. Пытаясь скрыть эмоции, Франсуаза с пренебрежением кивнула на фужер, который тот всё ещё небрежно раскачивал в руке.

— Это бокал Мориса.

— В самом деле? Они что, именные? – с притворным сожалением он опустил взгляд на нетронутое вино, — Как печально, я же так хотел забрать его с собой.

— Не ёрничай и поставь на стол немедленно.

Арман утомлённо посмотрел сквозь женщину. Ему не было дела до её придирок, от одного её вида тошнило. Потому он, молча развернувшись, пошёл прочь из комнаты. Нужно найти Робеспьера. Мадам Дюпле едва не задыхаясь от ярости, выкрикнула ему в спину:

— Стой! То, что я ради Максима пускаю тебя в СВОЙ дом, не значит, что ты можешь разгуливать когда и где вздумается!

Но мужчина внимания на тирады не обратил, как ни в чём ни бывало залпом опустошая бокал в качестве моральной компенсации за бестолковый разговор.

— Не смей игнорировать меня, мерзавец! – Франсуаза на каблуках понеслась следом.

Она была глубоко убеждена, что пускать этого дьявола к Робеспьеру нельзя. Считала его общество опасным, от того губительным для такого светлого человека. Он не достоин. Мерзкий, грубый, хитрый, бесчеловечный. Нет, не достоин. Но Максимилиан неустанно находился под его влиянием. Почему? Он же прекрасно видел всю гниль этого жалкого человека.

Мирабо, чувствуя её всепоглощающую ненависть, замедлился, позволив догнать. Женщина нещадно впилась ногтями в плечо, в глубине души надеясь, что хоть на секунду ему стало больно.

— Господин Робеспьер тебя не ждёт. Уходи. – оттянула, вынуждая развернуться, и он поддался вновь. — Сейчас же! Прочь из моего…!

Мадам Дюпле замолкла, когда острие клинка грубо уткнулось в её грудную клетку.

— Если так, я предпочту услышать это лично от него. – надменно-ровный и холодный тон напугал. Арман без капли жалости надавил сильнее, заставляя даму отступить. — Франсуаза, пойми, я – не Шарлотта. Если ты будешь продолжать попытки рассорить нас с Максимом, я отрежу тебе голову.

Острая сталь поползла вверх к горлу. В этот раз он говорил серьёзно, и сомнений в том не было. Жестокий монстр. И ответить ему нечем.

— Ведёшь себя как бессовестная скотина! – мадам прослезилась и с силой сжала челюсти.

Специально говорила на повышенных тонах, в надежде что Робеспьер, чья приёмная находилась буквально в паре десятке метров, услышит. Она была готова даже напороться на меч, лишь бы только выставить этого ужасного человека в глазах Максима абсолютным злом. Может, тогда он наконец поймёт.

— А ты – как истерично-фанатичная буржуа. Я не скрываю своё истинное "я" за добродетелью. Кто из нас хуже?

— На что намекаешь, изверг, – чуть ли не рыча, она схватилась за лезвие, — Обвиняешь меня? В чём, интересно? В лицемерии и корысти? В предательстве?

— Я ни о чём конкретном не сказал, ты сама пришла к ответу. – его лукавая улыбка взбесила ещё больше, хотя казалось бы…

— Ты…! – Франсуаза отпихнула меч, полоснув по ладони, — Я вызываю охрану, – погрубевшим голосом пригрозила, указывая пальцем на него, затем на дверь, — И тебя выставляют отсюда в эту же секунду!

Порез неприятно жёг, кровь потекла по кисти, крупными каплями падая на пол.

— Ты говоришь это постоянно. – с долей разочарования отозвался Арман, убирая меч, — Однако, я всё ещё был и оставался здесь. Придумай что-то новое. Завтра расскажешь.

Он небрежно бросил пустой бокал, который до сих пор держал в левой руке, на диван. Беспомощность мадам Дюпле вызывала только презрительную жалость. Мирабо хотел было наконец уйти, но женщина упрямо пошла за ним.

— Я сказала, ты к нему не пойдёшь. – только она схватила его за предплечье, как оба замерли, заметив наблюдавшего за ними Робеспьера.

— Вы закончили? – грозный и измотанный, он застыл в проёме комнаты прижавшись плечом к дверной раме, — Арман, сколько тебя ждать?

— Уже бегу, мой господин, – последнее слово он выделил, топорно кланяясь хозяйке дома. — Было приятно пообщаться с вами, мадам.

Затем помчался к Робеспьеру, а та лишь потерянно прижала раненную ладонь к груди, пачкая светлое платье.

— Но Максим…

Мужчина поднял руку, призывая замолчать.

— Франсуаза, у меня нет времени. Извольте не втягивать меня в ваши лишённые разума разборки. – дождавшись, когда Арман пройдёт в приёмную, он закрыл дверь.

Мадам Дюпле какое-то время простояла недвижно. Не могла смириться с поражением. Не могла допустить того, что… ради кого? Это чудовище ему важнее? Робеспьер отрёкся от родной сестры в разы быстрее. Страшно и то, что она не могла никак избавиться от вездесущего Мирабо. Ему невозможно было даже запретить ступать на порог их дома. Охрана у входа всегда его пропускала, ведь их нанял Робеспьер. Они знали Армана и уговаривать их уловками бесполезно. Франсуаза пыталась, но мужчины отвечали коротко: «Робеспьер прикажет – пускать не будем». А Максим не прикажет. Да и был ли смысл? Этот гад ведь тогда через окно к нему залезет.

Две взволнованные служанки прибежали на шум, хоть и запоздало.

— Мадам, что-то случилось?

Та обернулась, ненароком демонстрируя окровавленную руку и заляпанное платье. Что вызвало панику.

— Что с вами?!

— Вы порезались?!

Они подбежали к Дюпле, обеспокоенно оглядывая на наличие заметных ран, но та отогнала их как назойливых мух.

— Всё со мной нормально. – вырвав из рук служанки свою, женщина направилась к выходу.

— Но как же?

И отмахнулась, раздражённо бросая.

— Лучше приберите здесь.

С этими словами она покинула комнату, сжимая и разжимая дрожащую ладонь.

Глава 3

Оказавшись в приёмной, Мирабо прошёл в другой конец комнаты, примечая выложенные на стол листовки и газеты, несомненно, авторства Эбера. Что-то в тех абзацах было обведено, подчёркнуто самыми разными линиями, где-то над строками нависали выведенные мелким почерком приписки. Закрыв дверь, Робеспьер вернулся к рабочему столу. Взявшись за один из выпусков "Le Pere Duchene", он принялся просматривать собственные заметки, попутно спросив.

— Где Антуан?

Арман упёрся в заставленный бумагами и письмами комод, заинтересованно оглядывая каждый уголок приёмной. Бывал здесь крайне редко.

— Будет ждать нас на месте. – засмотрелся на потолок, такой же белый, как и в комнатах флигеля, поймав себя на мысли, что жилище Дюпле никогда ему не нравилось.

— Замечательно.

Максим прищурился, разглядывая собственные надписи, и потянулся к лежащим неподалеку очкам. Надевать их не стал, занося линзы над газетой, но это мало помогло. В глазах по-прежнему двоилось.

— Насчёт Эбера. Что нашли?

Мирабо переключился на выстроенные вокруг него бумажные башни и лениво ответил, перебирая пальцами стопку писем.

— Есть имена шпионов, нанятых эбертистами. Их точки были и возле Отель-де-Виль, и у Тюильри. – выцепив несколько конвертов, поочередно их пересмотрел, — Сен-Жюст предоставит список сегодня на собрании. Комитет общей безопасности выдаст нам арест. – констатировав, заметил, что некоторые из писем аккуратно вскрыты, и очевидно, не Робеспьером, — Так же установлен факт сговора Эбера с Шометтом и Пашем. У нас есть возможность обвинить сразу троих.

Он отложил вскрытые письма отдельно и принялся перебирать другие.

— Паш и Шометт? Интересно. – однако отстранённый тон, казалось, намекал об обратном.

— Какое бы решение ни приняли, полагаю с должностей их сместят в любом случае. — Робеспьер кивнул, перелистывая страницы, а Мирабо осторожно дополнил, — Сен-Жюст и Кутон планируют выдвинуть мою кандидатуру на пост мэра.

Мужчина вдруг вздрогнул и поднял настороженный взгляд на Армана.

— Вот как. – отложив газету в сторону, он склонил голову, с подозрением глядя на друга, — А ты что думаешь?

Не совсем понимая его настроение, Мирабо наклонился подобно Робеспьеру.

— Я уже был комиссаром исполнительной власти. Теперь – государственный обвинитель. Но одно дело быть депутатом Коммуны, другое же – её возглавлять... Ответ казалось бы очевиден.

— Но?

— Но это слишком скучно. Я бы хотел стать кем-то поинтересней.

Максимилиан сцепил пальцы, подпирая подбородок.

— Рациональным решением было бы согласиться. Паш и его взгляды за последние месяцы движутся в противоположном направлении от наших, – прервался, вероятно, потеряв мысль.

Головная боль усилилась, вызвав мерзкое ощущение как от сильного удара по затылку. Робеспьер прикрыл глаза, массируя пульсирующие виски.

— Ты уверен, что лучшее решение…?

Максим перебил.

— Верно, лучшее. И да, уверен.

Арман задумчиво покрутил очередной вскрытый конверт. Всё меньше и меньше походило на совпадение. Но он не стал поднимать эту тему. Не сейчас.

— У меня есть предложение, – сам того не заметив, машинально убрал мешающуюся бумажку в карман жюстокора и размеренным шагом прошёл к Робеспьеру. — Не хочешь переехать жить ко мне?

— Переехать? – озадаченный, он обернулся к Мирабо.

— Птички всё чаще приносят вести о планируемом покушении. – руки опустились на натянутые плечи, бережно поглаживая. — Только одному Верховному Существу известно, говорят они о едином или же нескольких. – Арман наклонился, прижимаясь щекой к щеке, незаметно оценивая насколько высока температура чужого тела. — Мы вышли на Бонье, которому заказали твоё убийство. – пальцы сползли вниз по предплечью, — Вчера арестовали, допросили. Заказчик неизвестен. К нему обращались через посредников. И таких наёмников может быть неопределенное количество.

— Скверно. – только и ответил Максим, думая о том, как так вышло?

С определенного момента вслед за болезнью вдруг навалилось слишком много проблем. Может дело и в том, что не оказалось возможности решать их по мере поступления. Однако мужчине больше верилось во влияние извне. Но каковым являлся умысел Сил Высших: очередные испытания, предостережение, или предвещание о скорой смерти – он точно бы не сказал. Больше склонялся к последнему, и у него были на то основания. Что оставалось неизменным – Робеспьер терпеть не мог, когда всё выходило из-под контроля.

Он плотнее прижался к Мирабо, позволив себе утонуть в объятиях. Сжимая его холодные ладони в своих, убеждал себя в том, что в их руках всё ещё оставалась хоть капля контроля над собственными жизнями.

— Покинуть Дюпле есть смысл. На первое время. Определенно.

Говорить удавалось с трудом, мысли не складывались. И Арман, это понимая, попросил.

— Отдохни. Собрание назначено на вечер. От твоей речи не будет толка, если не сможешь и двух слов связать.

— Ты останешься?

— Иначе и быть не может.

Уговорить Максима лечь спать получилось не сразу. Он согласился лишь когда Арман заверил, что сам просмотрит его заметки и выпишет основные тезисы. Потому, отведя друга обратно в спальню, сразу приступил к делу, предугадывая часы нудной работы. Перетащив из приёмной газеты, заметки и прочее, не позабыв и об отложенных письмах, он устроился в комнатке, в которой до того с Антуаном и просидели ночь.

Вопреки опасениям, время пролетело незаметно. Сосредоточенный на статьях, Мирабо быстро вник в суть основных претензий Робеспьера. На самом деле, эта выписка была абсолютно условной. Он уверен, что Максим и половиной из этого не воспользуется, но так ему будет спокойней.

Через пару часов, закончив, отвлёкся на не дающие покоя письма. Догадок о том, что происходит было несколько. Но когда подтвердилась самая очевидная – мужчина искренне удивился. Содержимое большинства вскрытых писем было ничем иным как любовными признаниями или фанатичными восхищениями к «светлому, прекрасному, с чистой душой» Робеспьеру. И при таком исходе не пришлось даже гадать, кто устроил данную пакость.

Арман был уверен – виновник скоро объявится сам. Ведь на протяжении последних минут десяти слышал, как через звенящую тишину, прорывались осторожные шаги и шуршание сатиновой юбки. И примечал, что этот «некто» замирал у дверей, не решаясь войти. Уходил, но вновь возвращался.

Понимая, что долго эта маета не продолжится, мужчина устроился поудобнее. И принял непринужденный вид, читая очередное письмо. Ждать не пришлось. Дверь в конечном счёте отворилась. Краем глаза он заметил силуэт старшей дочери Дюпле, проскальзывающей внутрь комнаты. Лёгкой поступью она прошла мимо, присаживаясь в кресло напротив, подобно провинившемуся щенку. Взгляд её с неприкрытым ужасом вцепился в сложенные на краю стола раскрытые конверты. И без того тонкие губы сжались в линию. Не сказала ничего.

— «И всё же, такая предсказуемая», – улыбнувшись собственным мыслям, Мирабо начал диалог первым, — А вот и госпожа Робеспьер. Уж думал не дождусь.

Его тон девушке не понравился. Нахмурившись, она виновато опустила голову и сухо попросила.

— Арман, не нужно.

Но тот изогнул бровь, выказывая недовольство от сложившейся ситуации.

— Почему же? Раньше мне казалось тебе очень нравилось носить этот статус.

Элеонора вдруг выпрямилась, всеми силами сдерживая бушующее внутри возмущение. Натянула улыбку, цедя сквозь зубы.

— Это не имеет ничего общего с действительностью.

И Мирабо было известно, сколько боли скрывалось за этими словами. Потому он, едва сдерживая хитрую ухмылку, подпёр ладонью лицо.

— И разве не печально? Робеспьеру приходит так много восхищённых писем, – он махнул в воздухе листком бумаги, что по-прежнему держал в руке, — Любовное послание от молодой вдовы, – и склонил кисть в сторону Дюпле, подстрекая прочесть содержимое, — Оно не было вскрыто.

Элеонора с опаской взглянула на зажатый между двух длинных пальцев лист. Но через миг в порыве выхватила его, без какого-либо чувства такта пробегая по строкам чужих откровений.

«Мой дорогой Робеспьер, с первого дня революции я была восхищена тобой. Необъяснимое благоговение сокрушало меня всякий раз, как стоило увидеть твой милый многим профиль. С твоими величием и благодетельностью не сравнится никто и никогда. Я благодарна всем Высшим силам за то, что живу в единый временной промежуток с таким непревзойденным человеком. Ты давно стал являлся мне во снах, и с тех самых пор я не могу боле выбросить из головы ни лика твоего, ни голоса, что так будоражит нутро. Я полюбила тебя всей душой, но узы, связывающие меня с другим, нестерпимо душили больше года. И теперь, когда мой муж погиб на войне, когда я свободна, пишу тебе и прошу услышь мою боль.

Моё сердечное влечение к тебе не оспоримо. И хоть мне едва успел минуть второй десяток, уверена наверняка, что не увижу ни в одном мужчине того, кому захочу отдать своё сердце. Никому, кроме тебя.

Могу только грезить и тешить себя мыслями, что ответишь мне на это послание. Не останься равнодушным к признанию. Не отвергай, не обдумав. Я очень обходительна и хозяйственна. Окружу любовью и заботой. Имею годовой доход в 35 000 франков.

Если сердце твоё ещё никем не занято, дай мне шанс. Дай шанс нам…»

Мускулы на лице дрогнули. Элеонора дочитывать не стала, с презрением сжав письмо. Затем смутилась собственного гнева и отложила смятую бумагу на стол. Не зная куда деть руки, принялась разглаживать складки на платье. А Мирабо продолжил бередить рану.

— Признание в самых светлых и нежных чувствах столь трогательно. – он томно вздохнул, проводя пальцами по остальной стопке писем, — Боюсь представить, сколько подобных он прячет на своих полках. Робеспьер мог бы выбрать любую из тех до беспамятства одурманенных его персоной...

— Прекрати, Арман. – строго настояла девушка, не желая вестись на провокации. И не без довольства уверила, — Те несчастные дамы будут сгорать от своих ярких и мучительных чувств в ожидании ответа. Но Робеспьер не напишет ни одной из них. Кому как не нам знать, что он неприступней Валлетты.

Тот неопределенно пожал плечами.

— Троя будет более подходящим сравнением.

От сего замечания Дюпле сделала глубокий вдох, тая за ним утомляющее её саму раздражение. Мужчина же оставался невозмутим и явно напрашивался на пощёчину. Хотелось верить, что он не осознавал, как душит её подобными речами. Но его лукавство говорило о многом. Она знала, какое превосходство за тем скрывается, и это низвергало в ещё большее отчаяние.

Не желая уходить в долгое молчание, Мирабо поинтересовался:

— Зачем тогда читаешь эти письма?

Пришла очередь Элеоноры пожимать плечами. Она отвернулась, разглядывая окно. Видно, не была готова к более откровенным разговорам. Вот только Арман уже взбаламутил воду, подняв с тёмных глубин так упорно топимую тоску. Она теперь с нарастающей силой стискивала грудь, и девушка не представляла, чем можно её удержать, потому не подумав выпалила:

— Так мне легче принимать его равнодушие. Тешить себя тем, что страдаю не одна. Что есть те, кто где-то там далеко от Парижа сгорают в мучениях от любви к нему, даже не имея возможности когда-либо увидеться с ним. А я вижу Максима почти каждый день. Я могу находиться рядом, говорить с ним, касаться его. – и отрешённо добавила, — Так легче мириться с мыслью, что его сердце никогда не было и не станет моим.

Понимание того, сколь уязвимо её сердце, сводило с ума. Увы, недостижимы были даже небеса, отгороженные от неё незримыми стенами. Ей не стоило слишком уповать на них. Ибо возможно, Верховное Существо оставило за своей спиной великое множество иных путей, и в один прекрасный день все они стали недоступны. Так и выходит, что сидит она в Кносском лабиринте, запутанная чувствами и противоречивыми доводами разума. А что делать с этим не знает.

Элеонора, опомнившись, вздрогнула. Душеизлияния в её планы не входили, да и Мирабо совсем не тот, кому стоило выворачивать душу. Может он и придерживается образа дурашливо-взбалмошного, но девушка уверена, за ним пряталось достаточно демонов, которые запросто сожрут и костью не подавятся. Повернулась к собеседнику, обеспокоенная долгим молчанием. А он, словно ожидающий сигнала, с той же улыбкой уточнил.

— А был ли в мыслях вариант не страдать вовсе?

В его словах не слышалось обыденной иронии. Справедливости ради, Арман мог, воздержавшись от своих шуток, дать дельный совет. Зрит в корень он довольно часто, но также часто предпочитает это скрывать. Элеонора благодарно кивнула. Заметно задумалась, но вслух ничего не ответила. Да и не требовалось. Возник другой вопрос.

— Ты расскажешь Максиму?

— А зачем? Ты же не его тайные переписки читала. А до любовных посланий ему не особо есть дело.

— Что ж, резонно. – на ватных ногах она поднялась и осторожно подкралась к письмам, — Я заберу? – тот кивнул, и Дюпле взяла в охапку всю стопку сразу, — Лучше сожгу их. Ни к чему хранить вскрытые.

С этими словами направилась к выходу, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Но у самых дверей Мирабо вдруг сообщил.

— Кстати, забыл сказать, сегодня Робеспьер останется у меня.

Та замерла, успев коснуться дверной ручки, и обернулась в смятении.

— Как?

Но мужчина обделил её содержательным ответом.

— Вот так.

— Но он болен.

— Трис за ним присмотрит.

— Твоя аристократка разве умеет что-то кроме шитья?

— О, не переживай, она чудесно готовит, заваривает чай, а ещё прекрасно обращается с огнестрельным и холодным оружием. – его миролюбивая улыбка вызвала у Дюпле холод по коже. — Так что Максим непременно будет в безопасности.

— Матушка не будет в восторге. – да и ей самой эта весть малоприятна.

Тем не менее, их мнение явно никого не интересовало.

— Тогда будь добра, не говори ей об этом, пока мы не покинем дом. – просьба ощущалась приказом.

Желание скорее покинуть комнату возросло, и девушка, молча кивнув, выскочила в коридор. Без промедлений направилась к лестнице, но тут же развернулась и ринулась в противоположную сторону. Мысли, как стая испуганных птиц, неслись в голове, нагоняя друг друга, сталкиваясь и вновь разлетаясь. Чувства после разговора остались смешанные. Она не понимала, как вышло так нелепо выдать этому человеку свои тревоги. Сейчас это виделось грубейшей ошибкой, хоть и не ясно к чему именно могло привести.

— «Ещё и Максима забирает. Не просто так. Должна быть причина. Что-то случилось?». – пыталась убедить себя девушка. Но осознавала, что тревога, без сомнения, основана на чём-то другом. — «Вдруг, Максим сам того захотел? Он уже говорил о подобном когда-то. Вдруг он уедет, и не вернётся? Вдруг…»

Глава 4

Навязчивая мелодия, являясь частью сна, неумолимо угасала по мере пробуждения и, когда Робеспьер открыл глаза, исчезла вовсе. Возвращение в реальность разочаровало. Миг назад он был в театре, а сейчас его встречал мрак собственной комнатки. И не только.

От давящей духоты Максим сбросил с себя лёгкое покрывало, попутно замечая неподалеку тёмный силуэт. Кто-то стоял у стены рядом с дверью, но из-за закрытых ставней разглядеть деталей не вышло. Мужчина не смутился, приняв за своего друга, спросил:

— Долго тут стоишь?

Тишина. Казалось, он и не шелохнулся, продолжая недвижно скрываться в темноте. Ответ пришёл с задержкой.

— Я не уходил.

Утверждение посчиталось бы жутким, если бы это не был Мирабо. Максим угрюмо хмыкнул, с трудом сев в постели. Головная боль никуда не делась. Может, потому он и не принял в расчёт странности.

— Сколько времени?

Едва различимое:

— Седьмой час.

— Не пора? – обеспокоился Робеспьер, полагая, что Арман за тем и пришёл.

Заседание пропускать не хотелось. Попытался подняться на ноги, но от резкого движения стрельнуло в висок. Издав сдавленный стон, мужчина опустился обратно, хватаясь за голову.

— Чего ждёшь? – раздраженный безучастностью друга, бросил он, — Не стой как истукан, помоги мне или иди за прислугой. Мне нужно собраться.

Где-то над ним пролетело шелестящее:

— Ты меня вон не погонишь. Я ещё не ел.

Только сейчас Максим насторожился. Что-то в голосе Мирабо было чуждым: он на тон выше, неровный, колышущийся, словно мужчина был на грани истерики. Это напугало.

— Я не понимаю. – прошептал он, наблюдая за тем, как друг зажал рот рукой, сдерживая смех.

— Я не могу уйти-и. Моё место рядом с тобой. Ведь я должен помочь, не забыл? – сделал в воздухе неопределенный жест, делая акцент последней фразе, — Или даже спасти.

— От чего?

Максимилиан дрогнул, когда тот сдвинулся с места, подступая на шаг, и чуть поддался вперёд. Но темнота продолжала разъедать лицо, не давая различить ни единой черты.

— От тяжёлых мыслей, – щёки обожгло холодом, — Но для начала покорми меня, Робеспьер. Я голоден.

Низкий утробный тон разлился по коже ознобом, парализуя тело. И только сейчас до Максима дошло, что голос Мирабо принадлежать никак не мог. Внутри всколыхнулось стойкое чувство дежавю. Что бы он сейчас не видел, с досадой произнёс:

— Здесь никого нет…

Ему не ответили. Мужчина вглядывался в «собеседника» внимательней, пытаясь убедиться в его нереальности. И дверь подсобила, отворившись, разбивая фигуру. Ворвавшийся внутрь свет частично разогнал тьму, заставляя сощуриться. Робеспьер прикрылся ладонью, а застывший в проёме Мирабо, уточнил.

— Я слышал голос. Звал?

Тот в нежелании освещать недавнюю ситуацию ограничился кивком. Пусть будет так. Он звал.

— Сколько времени?

Едва различимое:

— Седьмой час.

Максим внезапно дёрнулся, но причина тому для Армана осталась загадкой.

— Нужно собираться… – тихо сказал мужчина, поднявшись на ноги. Найдя опору в подставленном предплечье друга, обозначил, — Мне что-то совсем нехорошо.

Они вышли из спальни, и Робеспьер напоследок оглянулся. Боязно было даже помышлять о том, что увидит там в темноте, потому рывком захлопнул дверь. Тёплые лучи уходящего солнца бережно принял в объятья. И чувствуя, как внутри него самого становится светлее, Максим решил, пусть весь мрак зримый и душевный останется сегодня за пределами той комнаты.

Следующий час его приводили в порядок. Стоило умыться, собрать волосы в тугой хвост на затылке и приодеться, как вид его заметно посвежел. Хоть осталась нездоровая бледнота, дневной сон явно пошёл на пользу. Улица же взбодрила вечерней прохладой, утихомирив головную боль. И пока мужчины ехали в Тюильри, Максим перечитывал сделанный Мирабо конспект, стараясь сосредоточить мысли на важном. В нынешнем состоянии его можно было легко отвлечь на сторонние темы или ввести в замешательство. А, предвидя очередные споры с Комитетами, подобного допускать никак нельзя. Робеспьеру претила только одна мысль выставить ненароком свою слабость.

Когда в окнах потянулись знакомые уныло-серые стены, мужчина нервно внушал себе:

— «Держать лицо. Быть спокойным. Воздерживаться от лишних диалогов. Внимательно слушать, когда разговор дойдёт до Эбера. Думать, прежде чем что-либо говорить. Держать лицо. Быть спокойным…»

Прибыли в аккурат к назначенному времени, и уже в Тюильри повстречали Сен-Жюста. Парень увёл Армана с собой, сославшись на что-то важное. Робеспьер не особо вникал. Спокойно отпустил их, раз надо, и отправился в зал один.

20.49

Робеспьер вошёл по-обыденному, молча кивнув обратившим на него внимание, занял свободное место между Кутоном и Барером. Собравшиеся члены Комитетов встретили его с очевидным напряжением. Причиной то само его появление или же очередные разногласия между друг другом – мужчину интересовало мало.

— Максим, отрадно видеть тебя в здравии. – Варенн, занимавший место председателя, наметил лёгкую улыбку, но кто мог знать, что за ней скрывалось на самом деле.

А определённо скрывалось. Да и Робеспьер на любезности настроен не был.

— И подумать не мог, что ты будешь рад этому больше всех, Николя.

Мужчина вздёрнул бровь, но ничего не ответил, обведя взглядом присутствующих.

Отсутствовало трое – Сен-Жюст, Мирабо и де Сешель. Последнего ждать не приходилось, уже год как не приглашали на заседания. А вот без остальных двоих начинать не будут.

— Что ж, начнём обсуждение с назначенного времени. – Бийо-Варенн сгрёб лежащие на столе документы и, ударив собранную стопку ребром о деревянную поверхность, отложил в сторону, — А пока хотел вернуться к вопросу о кампании. Карно… – окликнув мужчину, обратился к нему.

Максимилиан не слушал дальнейший диалог. Возникший шум в голове не давал сосредоточиться ни на одном озвученном слове. Подперев голову ладонью, он смотрел в никуда – на стены, пол, в самые дальние углы зала – и не видел ничего. Под кожей извивалась доселе неведанная отчужденность. Иррациональная, от того пугающая.

Ощущалось, что он не в этой комнате, может и не в этом мире.

На улице стемнело, свечей зажгли мало, и окутывающий мрак дополнял картину, вызывая видимость гулкой пустоты вокруг. Образы остальных слились с темнотой, исчезая за грань восприятия. Робеспьер был один.

Один?

На периферии возникло движение. Проявился силуэт – мрак натянулся осязаемым полотном, очертив его контуры. Как только Максим оглянулся, он нырнул обратно, оставив едва зримую рябь.

Знакомый сценарий.

— Робе-еспье-е-ер.

Тягучий с ноткой завывания голос был давно знаком и больше не пугал. Однако его обладатель продолжал скрываться.

— Робеспьер.

Раздалось более требовательно, но мужчина одним лишь взглядом осторожно осмотрел сгущающуюся тьму вокруг.

— «Что ты хочешь от меня?»

Вопрос адресованный некто прозвучал только в сознании. Максим не решался даже двинуться, ведь где-то в глубине осело понимание, что он всё ещё на заседании.

— Ты знаешь. – тональность менялась с каждым предложением, — Голод мучает меня. Я хочу крови, Робеспьер. – пронеслось мимо, холодно и скрипуче, подобно осколку стекла, оцарапавшему сталь. — Крови! Мне. Нужно. Больше. Крови!

Пронзительный крик, рычащий, полный ярости и отчаяния оглушил. Вместе с ним из глубины вырвалось нечто отдалённо похожее на человека, но таковым не являющееся. Оно с диким рёвом бросилось на мужчину, вытянув тощие когтистые руки. Тот дёрнулся, но сущность прошла сквозь него, вновь растворившись во мраке.

— Максим?

Робеспьер отстранённо огляделся. Пространство искажалось, уже не выглядя абсолютной пустотой – грани потекли разводами, будто возведённые восковые стены начали плавиться. Приглушённый зов повторился.

— Максим!

Вполне реальный толчок в плечо разрушил пелену. Стоило моргнуть, и тёплый свет зала рассеял наваждение. Гулкая тишина сменилась шумным спором, а перед глазами возник размытый образ Барера.

— С тобой всё нормально?

Он сжал его плечо, слегка тряхнув, и Робеспьер окончательно пришёл в себя.

— Да, нормально, – вымученно потёр ладонями лицо и выдохнул, задаваясь только одним вопросом, — «Что происходит?»

Бертран не поверил. Воспользовавшись вспыхнувшей между членами Комитетов перепалкой, он пододвинулся ближе.

— Ты бледный. Опять через силу притащился?

Тот отмахнулся.

— Пустяки, Берт.

— Какие же пустяки? Если ты в скором времени самоустранишься, стервятники Конвента будут только рады. Между прочим …

Двери раскрылись, и в зал спешно зашли двое. Все замолчали, приковывая внимание к пришедшим.

— Прошу нас простить, – бросил Сен-Жюст, занимая пустующее место рядом с председателем.

Арман же сел за противоположный стол, к Комитету общей безопасности.

— Вы опоздали. – недовольно заключил д'Эрбуа, и тут же получил раздраженный ответ.

— Была веская причина. Не отсчитывай. Я не в школе, да и ты – не учитель. – оглядев зал, обратился ко всем, – Поговорим об Эбере. Граждане, что будем делать?

По реакции стало понятно, что вопрос волновал многих. Жак-Николя нарушил тишину первым.

— А что делать?

Наигранное непонимание только разозлило Антуана. Хотелось ответить колкостью, но его опередил Кутон.

— Не строй из себя дурака, – простуженный строгий голос ударил плетью, — Ты прекрасно знаешь, насколько проблемным он стал.

Тот по не совсем ясным причинам продолжил гнуть свою линию, сместив акцент.

— Его нападки детский лепет, разве большую угрозу не представляет Дантон?

— Детский лепет? О чём речь? – вступил в диалог Робеспьер, — Он открыто подстрекает людей к восстанию. Дантон же – не делает ничего, абсолютно.

Д'Эрбуа возразил.

— Лукавишь. То, что нам неизвестно о его деятельности, не значит, что он бездействует. Вот с кем нужно разбираться в первую очередь. А Эбера достаточно будет припугнуть.

Максим одёрнул.

— Нет, недостаточно. – он поднялся, упираясь руками в стол, — Этот агитатор сам не знает чего хочет. – говорил, проскальзывая взглядом по каждому присутствующему, — Его мнение состоит из сплошных противоречий. Сначала выступает за полную дехристианизацию, затем утверждает, что Иисус был санкюлотом. Обвиняет Комитеты в деспотизме и терроре, хотя сам же поддерживает террор и требует больше крови. – заметив на большинстве лиц полное согласие, обратился к Колло, — Чем ты собираешься его «пугать»? Он согласится на твои условия, а затем сделает наоборот. Только предпринимать что-либо будет уже поздно.

Вадье поддержал.

— Максим прав. Нападки Эбера на Комитеты продолжаются достаточно долго. Если мы продолжим игнорировать, то покажем свою слабость, чем сами дадим призыв к действию.

Остальные подхватили:

— Очень опрометчиво не видеть в нём угрозу.

— Медлить опасно. Позволять подрывать доверие народа к нам – немыслимо.

— Но и о Дантоне забывать не стоит. – не унимался Бийо. — Он ведь тоже замышляет восстание.

— Это жалкие слухи. – холодно отозвался Максимилиан, пытаясь скрыть волнение, — У нас нет ни единого доказательства, подтверждающего эту данность. Как его можно винить?

— Робеспьер, обойдись без своих адвокатских уловок. – буркнул д'Эрбуа, взмахивая рукой, — Только наивный дурак поверит в честность и непричастность Дантона. Если арестовывать Эбера, то и о Дантоне забывать не стоит.

— Нет. – влез Барер, взволнованно убеждая, — Арест обоих вызовет слишком сильный резонанс. За этими двумя стоят разные стихии. Нельзя их смешивать.

— Верно. – хитро улыбнулся Мирабо, накручивая седую прядь на пальцы, — Если ударим сразу по двоим, они могут объединиться против нас. Рационально напасть на кого-то одного. Эбера.

— Допустим. – сдался Варенн, — На чём строим обвинение?

— На чём?! – Сен-Жюст вспыхнул, вскочив с места, — Он враг революции! С какого момента это стало недостаточным основанием?!

Арман дополнил за своего эмоционального друга.

— У нас достаточно доказательств…

Многозначительно посмотрел на Сен-Жюста, и тот, стащив со стола папку, вышел в центр зала.

— Здесь, – начал он, демонстрируя её всем, — Неопровержимые доказательства. И список контрреволюционных заговорщиков во главе Эбера, Шометта и Паша.

— Шометт и Паш?

Кто-то растерянно переглянулся, а кто-то уже был в курсе или, по крайней мере, догадывался. Антуан тем временем положил папку перед председателем и повернулся обратно к Комитетам.

— Они готовят восстание. Мэру Парижа не составит труда тайно собрать армию, граждане. Армию, которую когда-то мы также собирали против жирондистов. А теперь сами стали мишенью. С Эбером против нас пойдёт и часть Коммуны. Мы ведь не будем ждать, когда это случится?

Варенн с придирчивой внимательностью просматривал содержимое папки, пока остальные сгорали в тревожном ожидании.

— В прошлый раз его арест спровоцировал бунт. – припомнил Барер, — Он просидел в тюрьме всего пару дней. Где гарантия, что в этот раз ситуация не повторится?

— Тогда мы оказали ему поддержку, – также напомнил Робеспьер, — В этот раз будет иначе. Не забывайте, минимум половина санкюлотов встанет на сторону Мирабо.

Николя отложил документы и устало потёр переносицу. Антуан передал папку дальше. Она перешла в руки Колло. Те, кто сидел с ним рядом, также заглядывали в документы, другие же ради этого поднялись и окружили мужчину. Более терпеливые ждали, когда папка дойдёт до них.

— Это несомненно весомо, – Варенн сложил ладони, упираясь в них лбом, — Но одно дело арестовать Эбера и его приспешников… Вы же хотите отправить за ним мэра и видного прокурора Коммуны.

— Конвент отдаст мне любого по первому требованию. – мрачно заверил Максим, обращая взгляды на себя, — Если опасаетесь, я лично их успокою. Они не осмелятся защищать предателей.

Повисшая в зале пауза нарушилась Бийо.

— Выношу арест Эбера на голосование. Кто «за»?

Руки Кутона, Робеспьера и Сен-Жюста взмыли вверх. За ними лениво потянулся Мирабо. Большинство, в том числе и сам председатель, так же подняли руки.

— Решено. – обратившись к Комитету общей безопасности, приказал, — Готовьте обвинительный акт. Сейчас и подпишем.

Вадье кивнул и, вооружившись пером, принялся писать. Через пару предложений, уточнил.

— Имена?

Николя продиктовал.

— Эбер, Паш, Шометт, Клутс, Дюбюиссон, Гобель…

Робеспьер замер в ожидании. Он не позволил гневу взять вверх, но тот осел внутри тлеющей магмой. Подумалось:

— «Хочешь крови, ты её получишь.» – кому адресованы эти слова – Эберу или странному нечто из видений – Максим и сам не знал. Возможно, обоим.

Из мыслей вывел голос Марка.

— Готово, граждане. Ваши подписи.

Глава 5

23(Cochléaria), Ventôse, II (13 марта)

00.34

Как только документы подписали, за обвиняемыми выслали полицию. Мирабо и Робеспьер ушли с закрытием заседания, а Антуан задержался буквально на несколько минут. Попытался узнать у Карно, когда сможет вернуться на фронт, но он, собирая второпях свои бумаги, ушёл от прямого ответа, сказав, что не знает, и на данный момент его помощь не требуется.

Наглая ложь. Но прежде, чем Сен-Жюст успел возмутиться, Лазар уже скрылся в коридоре. Догонять его не было ни смысла, ни настроения. Закралась догадка, что то влияние Максима, который изначально и являлся виновником возвращения Антуана в Париж. Гадать привычки нет – спросит – узнает. Но позже, раз ему нездоровилось. И лучше не задерживаться, ведь друзья дожидались в экипаже.

Когда Сен-Жюст покинул зал, там оставался лишь Бийо-Варенн, остальные разбежались по своим кабинетам, либо отправились домой. Минуя просторные коридоры дворца, улавливались приглушённые голоса – совещания других комитетов часто затягивались до поздней ночи. Эхо шагов отскакивало от некогда блестящего пола. Задумавшись, Антуан засмотрелся на истёртый паркет, не заметив маякнувшую впереди фигуру. Внимание обратил, когда поравнялись, и чужое отражение проползло тёмным пятном по поверхности.

— Кого я вижу! – Сен-Жюст прошёл на несколько шагов дальше и остановился, когда до него долетели последние слова. — На кого Комитет общественного спасения открыл охоту в этот раз?

Он обернулся, в растерянности интересуясь.

— Вы обращаетесь ко мне?

— А вы видите здесь кого-то ещё?

Опознав в сокрытом полумраком человеке Моро, губа Антуана непроизвольно вздёрнулась. Как не повезло в огромном полупустом Тюильри столкнуться именно с ним.

— Мне не ведомо сколько голосов звучит в голове безумцев. – спародировал манеру Армана, чтобы вызвать раздражение у оппонента, — Но то, что им свойственно говорить с ними вслух – данность. Так что пардон, гражданин. Впредь изъясняйтесь яснее.

И двинулся дальше, надеясь, что на этом разговор окончен. Но собеседник так не считал.

— Не смейте убегать, Сен-Жюст!

Кристиан быстро догнал его. Успел угрожающе занести руку в сантиметрах от плеча, как Антуан, развернувшись, отступил, избегая непозволительной тактильности.

— Не забывайтесь, Моро.

Тот примирительно убрал руки за спину, но словесных нападок не прекратил.

— Что обсуждали Комитеты?

Сен-Жюст не без доли скептицизма оглядел парня. Всерьёз ли думал, что ему всё расскажут или… мигом отбросил прочие варианты. Всегда считал Кристиана недалёким.

— Не осведомлён, что в мои обязанности теперь входит докладывать о подобном кому-попало. – для пущего эффекта уколол ещё раз, — Очередное бредовое распоряжение Конвента?

В медовых глазах блеснул огонь. Парень хотел было ответить, но Сен-Жюст взмахнул рукой.

— У меня нет времени. Оставьте свой яд до следующего раза.

Скрывая за напускным безразличием злорадство, он ушёл. И в этот раз за ним не погнались. Цокот каблуков заглушило биение сердца. Не пристало игнорировать факт, что любое столкновение с этим человеком вызывало необъяснимую злобу. Антуан порывисто оглянулся, но коридор уже пустовал. Оно и к лучшему. Выйдя на улицу, парень приметил единственный экипаж неподалёку, и направился к нему. Его, как и обещано, ждали.

— Надеюсь, я не слишком задержался? – спросил он, аккуратно закрывая дверь кареты.

Робеспьер, похоже, спал, устроившись на плече Армана. Тот же покачал головой и хлопнул по стенке, давая сигнал извозчику. Как тронулись, заговорил.

— Мы едем ко мне. Останешься?

Сен-Жюст кивнул, устремляя взор в окно, за которым особо и не разглядеть улицы. Мирабо продолжать диалог не стал. Про себя отметил, что после возвращения из Бельгии он вёл себя отстранённо почти каждый раз как они виделись.

— «Избегал встречи с Максимом. Спорить меньше стал. Мыслями где-то в другом месте. Часто нервный. Что-то случилось».

О причине пришлось бы только догадываться. И беспокойство постепенно за эти недели возросло, как и сопровождающее его напряжение. Антуан мало когда сообщал о своих переживаниях и прочих проблемах. Как и Робеспьер, как и сам Мирабо. Так уж сложилось, что их троица не была привычна изливать душу даже друг другу. По крайней мере, за последние пару лет. Появилось чёткое убеждение, что сегодня с этим вопросом должно разобраться. Недосказанность в их положении пагубна до безобразия.

Арман внимательно всматривался в темноту улицы, будто надеясь разглядеть что-то в мутных пятнах. Тряхнуло. Он придержал друга, спасая от падения. Тот ухватился за его предплечье, вдруг обронив.

— Мне кажется, я слишком устал.

Фраза угнетающе повисла в последующей тишине, оставив мужчин в недоумении. Возможно, Максим и сам не заметил, как произнёс это вслух, так как вид его оставался безмятежным. Он глаз-то не разомкнул, будто и не ожидал продолжения диалога. Антуан глянул на Мирабо. Есть ли смысл что-то отвечать? Или проигнорировать? В этом не был уверен никто из них. Но Арман всё же спросил.

— От чего? – он склонил голову набок, задев щекой висок.

— От всего, друг мой. Абсолютно от всего.

Максим сжал в пальцах выглядывающее из-под чужого плаща кружево манжеты. А Сен-Жюст, подмечавший каждый раз столь незаметные жесты, нахмурился. Подобное не сказать, что редкость, но в такие моменты всегда жалила ревность. Неразумно отрицать тот факт, что Мирабо Робеспьеру ближе, чем кто бы то ни был, но… уголок губ дёрнулся. Парень выпрямился, сложил сцепленные руки на колене. В этом мерзком инфернальном чувстве не было смысла. И он вечно его подавлял. Иное считал непозволительным и неуместным. Как писал Вольтер: «Бурная ревность совершает больше преступлений, чем корысть и честолюбие». Он был выше этого.

— В тебе говорит усталость, – наконец выдавил парень, стараясь держать спокойный тон, — Если бы ты действительно отдыхал и лечился…

Максимилиан недовольно выдохнул и отстранился от друга, зажимая переносицу.

— Я не о том, – эта тема раздражала, и продолжать он её намерен не был. — Я считаю, что сделал всё что было в моих силах. – голос прозвучал решительно, хоть и тихо, — Я не могу жить в постоянном сомнении. Мы собрали вокруг себя паноптикум, и моя мнительность не даёт покоя. Я в каждом втором вижу потенциального предателя. – поджал губы, но всё же добавил, — Даже в тех, кого считал друзьями.

Зелёные глаза невольно обратились к Антуану, и его сердце в панике заметалось. Неужели речь о нём? Разумеется, он полагал, что настанет день, когда его попытки отдалиться заметят. Но неужели всё свелось к подозрениям в заговоре? К подобному раскладу план действий составлен не был. В голове мелькало множество вопросов. Что делать? Что говорить? Объяснить? Оправдания не привнесут ли больше подозрений? И прежде, чем парень успел ляпнуть какую-либо глупость, вмешался Мирабо.

— Сомневаешься в Демулёне?

Лицо мужчины помрачнело. Он кивнул, а Сен-Жюст с трудом сдержал облегчённый выдох и перевёл взгляд на спасителя. Тот загадочно улыбнулся, давая понять, что прекрасно заметил его испуг. И сложно определить, хорошо это или потом аукнется.

— Камиль определённо сблизился с Дантоном. – Максимилиан сцепил ладони, прижимая их к подбородку, — Меня беспокоят разговоры о том, что Жорж готовит восстание. Я не могу сказать, что верю в эти слухи, но также не могу быть уверен, что он однажды не пойдёт против меня.

— Однако продолжаешь защищать. – с иронией заметил Арман, водя пальцами по оконной раме.

—Дантон сильный союзник. – и с этим поспорить не мог никто. — Пока наши взгляды направлены в одну сторону, нет причин устранять друг друга.

Сен-Жюст, нервничая, поправил складки на одежде, напомнив:

— Комитеты видят в нём угрозу. Они в любом случае попытаются от него избавиться. Это вопрос времени. Если опасаешься его, думаю, не стоит.

Выдержав несколько секунд, Максим отвернулся к окну и со снисходительной улыбкой произнёс.

— Сейчас меня волнует лишь Камиль. Он ведом. А Дантон прекрасный оратор. В последние визиты мой друг был слишком обеспокоен. Мало того, ставил под сомнения мои решения, что на него не похоже. Уверен, к этому приложил руку Жорж. Он ведь тоже считает, что я чрезмерно радикален. Пытается ли повлиять на меня через Камиля, или настраивает против меня – не могу знать. Но если так, события могут пойти по совсем другому руслу. Я этого не допущу.

Каждое слово вбивалось гвоздями в кожу. Слышать от него подобное было больно. Ведь Антуан прекрасно знал, о каких «решениях» шла речь. К великому сожалению, он сам частично разделял мнение Камиля и Жоржа. Робеспьер становился всё более жестоким и кровожадным. Но как оспорить его действия, если всё в итоге закончится подозрениями в предательстве? Раньше с ним можно было спокойно обсуждать неоднозначные моменты и принимать более рациональные варианты. А сейчас? Что произошло за эти полгода? Его непреклонность всё больше вынуждала думать, что неверны доводы самого Сен-Жюста, но парень не мог всерьёз допустить такого расклада.

И он не сдержался, возразив.

— Не говори так! Демулён не столь глуп, чтобы не понять, что им манипулируют. Разве он не был таким же борцом за свободу и справедливость, как все мы? Может, стоит хотя бы прислушаться к его мнению?

Но мужчина остался непреклонен и в этот раз.

— Что за детский лепет, Антуан? Его слова лишены смысла. Там не к чему прислушиваться.

— Если бы Камиль услышал твои слова сейчас, уверен, он бы огорчился.

Тот, вздрогнув, посмотрел на товарища. На лице не удалось уловить ни тени ожидаемого недовольства. Наоборот. Глаза, до того отражавшие холод и непоколебимость, блеснули лукавым огнём. Он не пытался его скрыть. И вместо слов, вырвалась пугающая своей коварностью ухмылка. Сен-Жюста охватило странное чувство. Перед ним будто оказался совершенно другой человек, мысли которого на толику угадать не выйдет.

— Ну а ты, милый мой, огорчился?

Взгляд успел стать вновь жёстким и сосредоточенным. Казалось, всё его внимание сейчас сфокусировано на парне. На каждом лицевом мускуле, на дыхании, на малейшем жесте – всём том, что могло выдать его истинные мысли. Повисло молчание. Неприятное, липкое. Антуан старался не выдавать волнение, но поведение друга сбило с толку. Он, несомненно, знал правильный ответ, но по какой-то причине не мог издать и звука. Хотелось отвести взгляд, но тело не слушалось. Лёгкие разрывало, воздух грозил вылиться наружу.Сердце, словно совершая последний рывок, заколотилось с такой силой, что явно намеревалось пробить грудь. Каждый вздох стал пыткой. Тело наполнила свинцовая тяжесть. Максимилиан пробился сквозь завесу мучений, повторяя вопрос:

— Так, огорчился бы?

— Конечно нет! Я ни за что не…! – голос задрожал, от чего Антуану самому сделалось страшно. — Ты же знаешь, я доверяю тебе, как самому себе.

Такого с ним давно не случалось. А Робеспьер только шире улыбнулся, откидываясь на спинку сидения. В этом действии чётко прослеживалось довольство происходящим. Что вгоняло Сен-Жюста в большее смятение.

— Как неубедительно. — на лицо его вновь вернулась усталость. — Надеюсь в Конвенте ты выступаешь не так же? Или растерял свой ораторский гений на фронте?

Эти слова ранили в самое сердце. Но Сен-Жюст не мог злиться. Максим был прав. Нельзя показывать свою уязвимость. Не им. Парень опустил голову. Под маской бесстрастия проступил обжигающий стыд. Стыд за самого себя. За своё бессилие. За страх разоблачения. За все те чувства, которые ещё секунду назад снесли ударной волной самообладание. Нет. Лучше умереть, чем испытать их вновь…

Мирабо, ставший свидетелем нелепой, по его же мнению, перепалки, от комментариев воздержался. И остальное время друзья провели в утомлённом молчании. Каждый думал о своём, наблюдая за пролетающими мимо домами. А по приезду так же без лишних разговоров добрались до апартаментов. Двери им отворила недовольная Трис. Загнав в прихожую, отругала за то, что заявились так поздно. Робеспьер из её слов понял мало, перед глазами всё расплывалось. И только когда холодные руки женщины обхватили его лицо, стало легче.

— Ужас, тебя эти Дюпле не лечат что ли совсем?

Возмутилась она и, буркнув себе под нос пару очевидно обсценных слов на родном языке, приказала Мирабо увести больного с глаз долой. Антуана же потащила за собой на кухню. Тусклый свет прихожей сменился полумраком холодной спальни. И та прохлада отрезвила, как только голова опустилась на подушку.

— Арман, – мужчина позвал друга, наугад вытянув руку. — не уходи.

— Не ухожу. – он поймал его ладонь и опустился на край кровати.

Замолкли. Один собирался с мыслями, другой терпеливо ждал. Тишину заполнили далёкий скрип, звон посуды за стеной и свист ветра, гуляющего по чердаку. Знакомо, от того уютней находиться в стенах этой квартиры. Навевало воспоминания о доме в Аррасе, когда там было тепло и радостно. Когда ещё все были счастливы.

— Знаешь, у меня было достаточно времени, чтобы задуматься о вещах, о которых не желал думать прежде.

Робеспьер поднял взгляд на Армана, но разглядеть вышло лишь нависший над ним размытый силуэт, который не сливался с тьмой только потому, что лунный свет, бивший в окна, очерчивал его контуры. Тот свободной рукой убрал спавшие на бледное лицо пряди. Так же делал отец, когда укладывал маленького Максима спать.

— О чём, например?

Мужчина постарался отогнать наплывшие воспоминания. Не время, не сейчас. Прикрыв глаза, крепче прижал прохладную ладонь ко лбу.

— Как часто тебе пишет Орлеанский? И пишет ли?

— Разве ты сам не знаешь?

— Я не настолько одержим, чтобы контролировать такие пустяки.

Пустяки ли? Мирабо уверен, что тот лукавил, однако и врать бы не стал. Правда была где-то посередине. Первое время он определенно следил за перепиской с герцогом, возможно позже перестал, кто знает.

Честно ответил.

— Иногда. За этот год от него пришло только одно письмо. Ответ не от моего имени, не на его имя. Сам знаешь, ведение переписки с представителями королевской семьи могут расценить как контрреволюционные действия.

Робеспьер отстранённо кивнул, и только слепой не заметил бы, что его что-то гложет. Пришлось уточнить.

— Почему спрашиваешь?

Он отвернулся, надеясь, что мрак смажет позорные эмоции с лица.

— Когда пребываешь в бреду, и приходит во снах… – оборвался на полуслове, ненароком увидев в темноте пугающий образ. Стоило моргнуть – и он растворился, осев липким подобием страха внутри. — Я задумался над…

Прекрасно видно, как сложно ему произнести свои тревоги вслух. Опасения тому причиной или что другое, но Максим по обыкновению своему сомневался: нахмуренные брови, поджатые губы, сдерживающие рвущиеся наружу слова, замедленное дыхание, потому как, опускаясь в пучину размышлений неосознанно его задерживал. А ведь сомнения так губительны. Сколько раз ни повторяй, эта истина звучит в умах снова и снова.

Тем не менее, он продолжил:

— Есть ощущение, что я совершил много грубых ошибок, которые вряд ли смогу исправить. Как считаешь, может, для тебя было правильней уехать в Италию вместе с ним? Ты был бы счастлив?

Любого другого этот вопрос бы насторожил, заставляя усомниться не проверка ли. Но не Армана. Он догадывался, что подобные мысли беспокоили Робеспьера ещё с момента побега Филиппа.

— Мне казалось, мы давно прояснили эту тему, – тот не ответил. Слова излишни. Арману было известно, что именно он ждал сейчас от него, — Если бы этого хотел, уехал в любой момент. – говорил уверенно и спокойно, словно отдавал отчёт, — Первое время колебался. Всё же, служил Орлеанским двадцать лет. Но я не мог покинуть Францию. Даже за те давние мысли о побеге я чувствую вину перед республикой. И перед тобой. Ведь мы шли к революции вместе. – сменив тон, шёпотом продолжил, — Я остался. Ради революции, ради будущего Франции, ради народа. Какой смысл был начинать этот путь с тобой, чтобы, не пройдя и половины, бросить? Если тревожишься, что я жалею, то нет. Не жалею.

Слова прошлись ознобом по коже. Максимилиан, взволнованно выдохнув, зажмурился, скрывая блеск в намокших глазах.

— Я хочу в это верить, Арман, – пальцы поползли по мягкому покрывалу, словно что-то ища, — Но мне страшно, – очертив край царги, схватился за неё. — что однажды потеряю. – далее не озвучил, надеясь, что тот и так поймёт, — И всё больше кажется, что такой исход с каждым днём очевиднее.

Пугала происходящая в его уме фантасмагория. Обречённей становилось и от незнания, что с этим делать. Это переутомление, лихорадочный бред или нечто серьёзное, долгие годы прогрессирующее? Что бы то ни было, оно навязчиво преследует, убеждает, внушает. И чем дальше, тем больше логики и ясности Максим видел в тех идеях, что нашёптывало нечто из тени. А так ли оно являлось на самом деле?

Может, он давно находится под влиянием сидящего внутри монстра? Что если добродетель, к которой он яро стремился, не добродетель вовсе? Вдруг то чудовище извратило понимание, и он творил невообразимые зверства, не видя картину со стороны? Может, оправдано его называют тираном? Вдруг все близкие ему люди находятся рядом не потому, что искренне любят, а боятся? Неужели им правит Чудовище, заразив чистое сердце гниющей скверной?Тогда где настоящий Максим?

Внутренние тирады оборвал хриплый голос из глубины комнаты.

— Слёзы раскаяния не окупят горы отрубленных голов. – оно тогда не исчезло, и затаившись в углу, всё это время наблюдало. Теперь же, не в силах сдержать смех, застонало, — Не пытайся свалить с себя вину! Единственный монстр тут только ты!

Увидев, как долговязая фигура рывком поползла в их сторону, Робеспьер в тот же миг вскочил и, вцепившись в друга, испуганно зашептал.

— Скажи, что ты тоже это видишь! – он порывался спрятаться, убраться подальше, пока оно не дотянулось своими грязными лапами, но из-за упавших ему на плечи рук, не смог.

— Конечно вижу.

Спокойно, с каплей нежности произнёс Мирабо, словно обращался к маленькому ребёнку, что проснулся от ночного кошмара. Однако это только напугало.

— Как? – изумился мужчина и невольно задрал голову.

Чудовище уже возвышалось над ними. Сутулое, покрытое мокрой шерстью, с проплешинами, словно поражённое неведомой заразой. В огромных чернеющих пустотой глазницах горели маленькие точки. Как две далёкие звезды в небе, они мерцали, гипнотизируя, лишая всех мыслей, что могли зародиться в разуме при виде подобного ужаса. Сплющенная морда растянулась в широком оскале.

— Я не плод твоего воображения, Робеспьер, – снисходительный тон не показался враждебным. Оно наклонилось совсем близко, — Я существую само по себе, – и выдохнуло, от чего спутанные волосы колыхнулись.

Максима обдало чем-то сладким, цветочным, насыщенным. Затошнило. Существо же занесло лапу, намереваясь ткнуть когтем в его лицо, но Арман осторожно прижал друга к своей груди.

— Не смотри, – попросил он, поглаживая его по голове, — И не бойся. Оно тебе не навредит.

Во что верить? Происходящее казалось сном. Может провалился в небытие, как только привели в комнату?

Мужчина уткнулся носом в пропахшую дымом ткань рубашки, чтобы не видеть. Но присутствие монстра ощущалось, хоть смотри, хоть нет. Он ведь не может в самом деле стоять тут? В миллиметрах от них. Огромный, уродливый, непостижимо-невозможный.

— Ты не можешь его видеть, – тихо, словно боясь, что чудовище услышит, проговорил Максим, — Тут никого нет.

— Раз так, значит нет. – Арман снова согласился. — Показалось.

Легче не стало. А существо зашуршало рядом. Его дыхание ощутилось над самым ухом.

— Не думал, что твоего дознавателя тут нет? Может, он ненастоящий, и мы в этой комнате вдвоём?

Нет. Как бы то ни было, здравомыслие до конца не растеряно. Это сюр. Кто реальней – человек или тварь из сказки? Решив полностью игнорировать создание, Максимилиан обратился к другу.

— Ты слышишь что-то?

Тот невозмутимо улыбнулся.

— Дословно цитировать? – Робеспьер шутки не понял, и была ли она вообще. Но Мирабо продолжил более серьёзно, — Ты не монстр, Максим. И никогда им не был.

В тот миг пробил ужас – неужели действительно…? Как такое возможно? Он и догадаться не мог, что сам едва различимо проговаривал реплики чудовища, которые Арман, несомненно, и слышал.

— Забудь обо всём хотя бы на эту ночь. Обещаю, тебя никто не потревожит. Даже если оно стоит рядом.

От каждой фразы пробирал озноб. Что с этим делать? Как объяснять своё безумие? Однако сил выяснять происходящее не было. Мужчина обмяк в чужих руках, окончательно сдавшись. Ничего не понимая, ничего не различая.

— Я не сошёл с ума.

— Ты не сошёл с ума.

Тишина.

На этой неоднозначной ноте дверь приоткрылась. Трис, стуча каблуками, прошла в комнату, неся за собой полосу спасительного света. Робеспьер с трудом обернулся, всё так же крепко держась за Мирабо. Стройный силуэт женщины разбил видение, и на глазах стоящий позади монстр буквально рассыпался пылью в воздухе.

— Ну что, больной, – бодро улыбнувшись, она опустила поднос на прикроватную тумбу, — Госпожа Гейзенхаймер тебя сейчас вылечит.

Что-то опасное просочилось в голосе. Жестом приказав Арману исчезнуть, протянула Максиму чашку. Один без лишних слов ретировался, другой покорно принял горячий отвар. Столб пара умыл лицо приторным цветочным ароматом. Подозрительно знакомым.

Глава 6

Мирабо вернулся в прихожую. Вырвавшись из холодной темноты, что теперь сгущалась за спиной, ступил в объятья тёплого и мягкого полумрака. Тихонько прикрыл дверь. Пока Трис разбиралась с Робеспьером, ему предоставилась возможность поговорить с Антуаном наедине. Потому, не теряя времени, отправился на кухню. Там застал парня сидящим за столом среди разложенных трав. В угнетённом молчании он, вероятно, обязанный госпожой, медленно перемалывал засушенные цветы и корни в ступе. Появлению друга значение не придал, смотря в незримую точку перед собой.

— Веселишься, я смотрю.

Антуан вздрогнул и разжал пальцы. Деревянный пестик с глухим стуком ударился о толстую кайму. А мужчина улыбнулся, хоть знал, что на него не посмотрят, и лёгким движением переставив стул с другого угла, пристроился рядышком. Сен-Жюст возражать не стал. Отвёл глаза и начал совершенно спокойно:

— Как Максим? – спросил осторожно, явно боясь обсуждать друга.

Причина тому по-прежнему не была известна. И Арман решил не тянуть.

— Меня больше беспокоишь ты. – старался говорить мягко, чтобы лишний раз не пугать.

Хватило их с Робеспьером стычки. Однако Сен-Жюст напряжённо выпрямил спину.

— Ко мне есть претензии? – отодвинув от себя ступу с так и не измельчёнными травами, он схватился за пучок сушёного зверобоя, сминая пальцами.

Абсолютно перестал контролировать не только эмоции, но и действия. Заметно, пытался, но у него слабо выходило. Мирабо, наблюдая за происходящей картиной, наклонил голову, подпирая её рукой. Точно этюд одного актёра смотрел.

— Да уж, у меня их целый список.

Игнорируя его привычную шутливую манеру, Сен-Жюст обернулся, уставившись на приятеля в ожидании. Тот же, подражая собеседнику, взял связку трав, и перебирая листья, будто прочитал с них:

— Равнодушный, занудный, вредный, упёртый, немного высокомерный, так и хочется дёрнуть недовольную рожу за нос. – театрально прижав пальцы к губам, усмехнулся, — Ах, пардон, не тот список. – перевернув «букет», повторил ритуал, — Нервный, потерянный, часто избегает, почти не спорит, со многим соглашается, раздражающие замашки исчезли. – состроив недовольное лицо, придирчиво оглядел Антуана, — Какие ваши оправдания, гражданин, за столь вопиющее поведение? – тряхнул рукой, имитируя звонок в колокол, как на судебных заседаниях. — Предоставляется слово ответчику. Есть чем опровергнуть данные обвинения?

Парня же разбило искреннее изумление. Он замер, не зная, как реагировать, но вскоре разразился нервным смехом. Сдерживая истерику, прижал ладони к лицу, чтобы высвободить отразившийся на нём ужас. Второй раз он ловится на мушку и что непростительней – выдаёт себя с потрохами.

— Арман, ты меня до приступа доведёшь…

Несмотря на то, что Антуан постоянно выражал недовольство зачастую неуместными шутками, иронией и подколами, в глубине души всегда любил их. Подобные моменты позволяли забыть обо всех проблемах. Лишь на миг. Хотя бы на миг.

— Полно, ты и сам с этим прекрасно справляешься. – мужчина по-отечески приобнял его за плечо, — Обычно, когда болит, об этом сообщают врачу. Как же тебе повезло. Медицинское образование у меня имеется.

Голос полный фантомной теплоты и заботы ослабил тревожность Сен-Жюста. Натянутая спина расслабилась, приспуская плечи. К чему теперь притворяться? Потому он согласился.

— У меня определённо что-то болит. – мимолётно взглянул на приятеля, и Арману почудилось, что в глазах блеснуло нечто граничащее с отчаянием. Но тот быстро опустил ресницы, оставляя то загадкой, — Не знаю, что тебе ещё сказать.

— Например, какие же насущные темы нам стоило обсудить?

Спросил мужчина, ссылаясь на их утренний разговор. Он помнил каждое его слово, помнил каждую эмоцию, отразившуюся на лице. И Сен-Жюст отчего-то смутился. Вдруг дёрнулся в попытке подняться, а затем застыл, передумав. Его метания обуславливались простым непониманием. Что стоит озвучить, а что нет? Какие мотивы у друга? Ведь таких ситуаций до сего момента не случалось. Когда-то раньше Антуан безумно опасался мужчину. И даже сейчас, когда грубым и мрачным Мирабо оставался с чужими, когда ты больше не входишь в их число, когда, казалось, привык ко всем его странностям и больше не боялся… боялся. До дрожи в коленях. Когда тот непрерывно смотрит на него в ожидании, когда очень долго молчит, когда, придя к какому-то известному только ему выводу, хмурит брови и отводит взгляд в самый дальний угол.

До недавних пор причиняли беспокойство казавшиеся неуловимыми ускользающие слова, паузы, полутона, но теперь Антуану грезилось важным самому высказать их вслух. Иначе не имело смысла притворяться перед ним, а может, и перед самим собой. Парень опустил голову, словно уже сказал нечто постыдное. Каштановые волнистые пряди сползли вниз, закрывая лицо.

— Ты же понимаешь, к чему в последнее время всё идёт?

Истолковать эти слова можно было как угодно, потому в ответ и прозвучало не менее туманное:

— Полагаю, да. И это тебя беспокоит?

— Верно.

И Сен-Жюст замолк, опасаясь оказаться непонятым. Однако отступать было поздно. Он запустил реакцию, и каждая новая мысль равносильна взрыву. Чувствовал, как внутри из раза в раз что-то щёлкает, ломается, разлетается на мелкие осколки. Слишком долго скрывал ото всех сидящий внутри страх, который подобно голодному зверю выгрызал нутро так долго и больно. Весь необъятный мир сжался до крохотной комнатки, и кроме Мирабо в этом мире не было никого. Кто как не Ангел Правосудия сможет понять его? Именно сейчас. Никто.

Неловкая пауза заняла от силы несколько секунд.

— Максим изменился. – прошептал Антуан, ожидая, что в любой момент Робеспьер мог появиться поблизости, — Ты не мог того не заметить.

— Ему в данный момент приходится тяжело. Но не тревожься, рассудок пока остаётся при нём.

— Пока?

Он усмехнулся и поднял взор на полузашторенное окно, в чёрном стекле которого отражался огонь стоящих на столе свеч, его собственный лик и едва различимый профиль Мирабо. Хотелось понимать, какое у него самого мнение на этот счёт.

— Максим… устал. Если бы он, как и раньше, заботился о своём состоянии, возможно, текущего момента можно было избежать.

— Я не уверен, что дело только в том.

Мужчина отклонился, пропадая за отражением собеседника. Его не устраивало, что разговоры вечно сводились к Робеспьеру.

— Лучше обсудим то, что происходит конкретно с ТОБОЙ. – подперев рукой подбородок, Мирабо прищурился, — Говори.

Прозвучало требовательно и холодно. Точно очутившись в подвалах Шатле на допросе, Сен-Жюст вскинул голову, но повернуться не посмел, не желая вдруг увидеть на лице Ангела маску равнодушия, обыденную для преступников – людей чужих, ничего для него не значащих, тех, кто в сей миг сидит перед ним, а в следующий – всходит на эшафот. Антуан и не был уверен теперь насколько чужд сам. Они звались друзьями, но парень никогда не чувствовал себя таковым для Мирабо. От него всегда веяло покровительством нежели тёплым братским чувством, как было с тем же Максимом. Снисхождение, проворно прячущееся за приятельским тоном, преследовало Антуана все эти годы. От того он легко мог поверить, что Арман в любой момент может поменять отношение к нему, занеся в список врагов, как своих, так и Робеспьера, а, может, и всей Революции.

Друг или потенциальный враг? От этого в его понимании зависело многое. Как минимум разрушение даже той крошечной, парящей в чёрной пустоте комнаты. Наконец, переведя взгляд на мужчину, он узрел растерянность и беспокойство. А Арман увидел застывшие слёзы в светлых глазах и таящуюся на их глубине печаль.

— Ты… как? – он выпрямился, не понимая, что делать.

Парень же слабо качнул головой. Черты лица разгладились, сбросив абсолютно всё напряжение. Осталась одна усталость. Не физическая.

— Знаешь, я был уверен, что любовь к человечеству давно выжгла в наших сердцах всю остальную. Так было правильно. Мы жили ради Революции. И всё делали для неё, для народа.

Пока говорил, нервно тёр ладони, мял пальцы и теперь стало ясно, почему до этого не выпускал веник из рук – они дрожали. Вновь повернувшись к окну, затих. Глядя на самого себя, пытался понять, кто есть нынешний Сен-Жюст на самом деле? А Мирабо молчал, понимая, что он очень сильно в чём-то сомневается. Парень сменил тему.

— Ты знаешь каким Максим бывает нерешительным в важные моменты. – краем глаза заметив кивок, тяжело вздохнул. — И прекрасно понимаешь, как, местами, он зависим от нашего с тобой мнения. Хоть подчинения не признаёт, если правильно надавить, поддастся. – вновь повернулся к мужчине, — И я уверен, ты знаешь, что в моменты, когда он колебался, я толкал его к решению, которое сам считал правильным, даже если он был не согласен со мной… Вот только многие видят именно его в центре правительства. Они правы, но… – Антуан прикрыл глаза, чувствуя горечь от каждого слова. — Мы отправили десятки тысяч на эшафот. Но тираном считают его.

И с каждым словом он ощущал, как с громким, слышным одному ему громом, ломаются отстроенные вокруг каменные стены. А может стальные? А может не стены вовсе. Оковы? Сам не понимал, но хотелось верить, что это освободит его. Арман по-прежнему молчал, что заставляло нервничать больше. Ждать его реакции боязно. Говорить дальше тоже. Грудь от натиска незримой тяжести щемило. Парню казалось ещё немного и она, проломив ребра, вырвется наружу. Дыхание перекрыло, по крайней мере не ощущал, что дышит. Снова то самое отвратительное чувство. Прежде думалось, оно хуже смерти, но он упорно его игнорировал, продолжая:

— Тем летом Робеспьер сказал… – голос надломился, — сказал, что в наши расчёты и не входило преимущество долгой жизни. И я знал это. Многие знали. И понимали на что идут и что их может ждать. Многие были готовы бороться за свободу, за равенство, за Революцию ценой собственной жизни. Но когда я услышал эту данность в тот день… – Сен-Жюст закрыл лицо руками, и заговорил в разы тише, — Кажется в тот миг для меня всё перевернулось. И ни прошло ни для, чтобы я не вспоминал его слова. Я боюсь, что мог ошибаться. И эти ошибки подставили в первую очередь Робеспьера. Меня считают лишь мечом в его руках. И я так боюсь, что этот меч однажды отсечёт ему голову. Ты понимаешь?

Но когда Антуан повернулся, соседний стул пустовал. В первую секунду нашла паника. Неужели не было никого, и он проиграл диалог в голове? И только мигнувшее отражение в стеклянных дверцах серванта выдало собеседника.

— Я понимаю. – сложив руки на чужих плечах, он склонился над Сен-Жюстом, — Случается, что и самый искусный оратор теряет дар речи? – его тон был более, чем угрожающим.

Парень обернулся через плечо, пересекаясь взглядами. От непривычно-доброй улыбки впал в замешательство, а Мирабо продолжил.

— Не стоит винить себя в том, чего ещё не произошло. – он обошёл друга и облокотился на край стола, — Ты бываешь через-чур фанатичен. Это путает, от того и забываешь о некоторых важных деталях. Кто бы у власти ни стоял, всегда будут те, кто ею не доволен. Конвент боится Робеспьера, ведь если он увидит угрозу, то избавится от неё в ту же минуту. И да, людям свойственно ошибаться. Но не совсем правильно будет перекладывать ответственность только на себя. Максим несёт её в той же степени, что и ты. А Комитеты принимают решение коллегиально. Даже если вы с Робеспьером надавите… там же не дураки сидят, в самом деле. Потому и споры ведутся постоянно.

Сен-Жюст увёл взгляд в сторону. Как странно понимать, что мужчина озвучил настолько очевидные вещи, которые сам Антуан во внимание до сего момента принимать отказывался.

— Может, ты и прав…

Тот хлопнул себя по бёдрам и сошёл с места.

— Насчёт Максима, – прошёл вдоль стены, произнося тише, — Ты его слишком идеализируешь. Как бы того ни хотелось, он такой же человек, как и все. Да, справедливый, действительно неподкупный, искренне борется за будущее Франции. Но это не значит, что в остальном он так же непорочен.

Конечно, Сен-Жюст не понял, что конкретно Мирабо имел ввиду. И согласен, скорее, не был, но спорить не стал. Настроения по-прежнему нет. Он лишь молча проследил за тем, как Арман упал обратно на стул. Свечи от порыва погасли, потемнело, и прозрачный дым извиваясь потянулся к потолку.

— Если тебя успокоит, то могу пообещать, что чтобы ни произошло, я спасу и его, и тебя.

Слова его поразили Сен-Жюста позолоченной стрелой в самую грудь. Несмотря на то, что прозвучало слишком самоуверенно, он был серьёзен. И на удивление, в эти слова верилось. Кем бы ни был Мирабо – Посланником Великого Архитектора, как считали приземлённые граждане, хитрым манипулятором, как думали многие депутаты Конвента, или же обычным человеком, следующим за своей истиной. Антуан точно знал, что он особенный. Со стороны может и звучало слишком громко, отдавая флёром второсортного романа, но все они так или иначе играют отведённые роли. По воле судьбы, Верховного Существа, ряда случайностей – не важно. Их жизни имеют значение, их действия и слова способны менять многое. И по каким-то причинам казалось, Мирабо подвластно гораздо больше.

Сен-Жюст, годами ранее страстно вдохновлённый Робеспьером, помимо выступлений арасского адвоката параллельно анализировал и Мирабо, что практически всегда был рядом. Его выступления в Конвенте завораживали не меньше. Его имя, на протяжении пару десятков лет находящееся на слуху. Личность, окутанная лёгкой загадочностью. Всё это интриговало.

Кем он был на самом деле? Дознаватель, творящий зверства в Шатле, прославленный Вольтером, как несущий справедливость? Защитник королевской крови, охранявший Орлеанский дом и лично казнивший так ненавистного всеми незадачливого цареубийцу? Светлый символ революции, что принят был народом как Ангел Правосудия? Как занимательно было примечать, что его фигура принимала выгодный образ в зависимости от происходящего. Он подобно хамелеону ловко менял окрас. Оставаясь невидимым на виду у всех. Прежний Мирабо будто умирал и воскресал фениксом уже в новом обличии, другим человеком. Особенность будь то или банальная удача также нисколько важно не было. Сен-Жюсту хотелось верить в последнюю оставшуюся в его жизни константу. И ею оказался Мирабо.

— Уверен, что сможешь? – несмотря на воодушевление, Антуан сохранил долю скептицизма. — Стоит напомнить, что ты не герой эпоса?

На что Арман в ответ развёл руками.

— Не герой, но это меньшее, что я могу сделать для вас.

Хотелось верить, что слова эти искренни. Сен-Жюст прикрыл веки и упал в руки Армана. По горло погрязший в сомнениях, потерянный, не понимающий, кто прав.

— Тебя самого-то не придётся спасать? – он вдохнул аромат чабреца и дыма, коим пропахли волосы приятеля.

Стало спокойней. Тот же сгрёб парня в охапку, и, похлопывая по плечу, монотонно проговорил.

— Обо мне не беспокойся. Когда-нибудь и без того исчезну.

Максим протянул пустую чашку госпоже, но она тут же налила новую порцию.

— Пей ещё.

Мужчина поморщился, глядя то ли на поднимающийся столб пара, то ли на проглядывающуюся сквозь него Трис. Отвар, хоть и пах сладостью, сам по себе был ужасно горьким. Без особого энтузиазма он сделал короткий глоток.

— Надеюсь, мне не придётся выпить всё? – Робеспьер с опаской покосился на фарфоровый чайник, пытаясь угадать, сколько ещё гадости там оставалось.

Женщина в ответ нежно улыбнулась и присела напротив Максимилиана. Тёплый свет недавно зажжённых свечей мягко ложился на анфас, чуть округляя заметно осунувшееся лицо. С досадой вздохнув, она отвернулась, пока тот послушно потягивал отвар.

— Лучше скажи, что происходит с тобой? Так мы намного быстрее разберёмся с твоим состоянием.

— Нормальное у меня состояние, – буркнул Максим, делая очередной глоток. — Недомогание преследует меня периодически. Не вижу смысла строить из этого трагедию.

–Максим…

Только она хотела возмутиться, как послышались неразборчивые голоса Сен-Жюста и Мирабо. Робеспьер оглянулся на выход, но вскоре всё стихло, и Трис договорила.

— Есть ведь что-то, о чём ты нам упорно не говоришь?

И он кивнул, задумчиво переведя внимание в темноту.

— Я не считал, что оно стоит внимания, и предпочту не говорить сейчас. – посмотрев на женщину, понял по лицу, как сильно влетит, потому, кашлянув, добавил, — Не сегодня, если позволишь.

Нахмуренные чёрные брови её распрямились. Госпожа Гейзенхаймер вздёрнула подбородок, намеревалась что-то сказать, но не стала. Максим же внимательно смотрел на неё. Ровная аристократичная осанка и сложенные на коленях белые руки. Заколотые длинные волосы, кудрями спадающие с плеч. Зелёные строгие глаза. Как прекрасна она была, как молодо выглядела для своих лет. Ассоциации ненароком привели к человеку из прошлого. Как же она была не него похожа.

— «Вся в дядюшку». – в этот же момент Робеспьер осёкся, и стараясь отогнать непрошенный мысли, заговорил, — Не сердись, прошу. Оставь свою ярость для Мирабо. Уверен, ему она придётся по душе гораздо больше.

— Я вижу, ты то нем как рыба, то болтаешь слишком много. Только вот не там, где надо, – погрозив мужчине пальцем, Трис поднялась, — Мы не слепые, Максим. Будешь и дальше бегать от этого разговора, привяжем к стулу и будем пытать. – захватив пустой поднос, направилась к выходу, предупредив, — Скоро вернусь.

Обождав, когда комната опустеет, Робеспьер опечаленно вздохнул и отставил полупустую чашку. Думы его были совсем далеки от действительности. Не раз он ловил себя на желании вернуться в прошлое. На пять лет назад или ещё раньше. Когда они с Мирабо только встретились. Те года, как казалось теперь, были лучшими в его жизни. Он скучал по собраниям в Пале-Рояле, по спорам с членами клуба, по волнующему и восторженному чувству, загоравшемуся в груди так часто, до дрожи. В какой-то момент вспыхнувший в нём огонь погас так же стремительно и внезапно, как и появился. Это удручало.

Под ногами зашуршало. Максим нехотя опустил взгляд, наблюдая за тем, как Нечто выползает из-под кровати. Из узкой щели высунулась одна голова, остальное бы не пролезло. Горящие глаза уставились на мужчину, не мигая.

— Я тоже скучаю по тем временам. – проскрежетало оно, густо выдохнув, точно порываясь закашлять.

Вновь обдало цветочным ароматом, вновь затошнило. Робеспьер отвернулся, не желая смотреть на уродливую морду. Хотелось вскочить и выбежать, накрепко захлопнув дверь, а для надёжности придавить комодом. Но как это будет выглядеть со стороны?

— Поздняя ночь, полутьма в кабинете, крепкое вино и Мирабо рядом, разговоры о великом будущем Франции. Мне было так спокойно в те короткие мгновения. – последнее существо утробно проныло, скрежеща зубами. — Ты можешь всё это вернуть! Верни!

Внезапно оно дёрнулось, вгрызаясь в ногу мужчины. Максимилиан вздрогнул, но боли не почувствовал. Очередное напоминание, что он здесь один.

Когда Трис зашла на кухню, то застала спящего Сен-Жюста на плече Мирабо. Мужчина чуть склонился набок, давая понять, что заметил её присутствие. Та же, помедлив, двинулась к столу, стараясь случайно ничего не задеть.

— Mein Gott, почему тут такая темень? – аккуратно поставив поднос, она прерывистой поступью поспешила к окну и раскрыла шторы пошире, пропуская больше лунного света. Оглянувшись на мужчин, нахмурилась, — Спит?

Арман неуверенно хлопнул того по лбу кончиками пальцев. Не получив никакой реакции, кивнул. Трис выглянула в окно. Узкая улочка, плотно зажатая домами, пустовала. Бледной лентой утекала она во тьму, где окончательно растворялась. Фонарь тускло помигивал. Ветер разносил пыль по дороге. В доме напротив в паре окон горел свет. Не понимая, что пытается найти, женщина сложила губы в трубочку, бесшумно выдохнув. Раздумывала стоит ли говорить сейчас. Будто считав её мысли, Мирабо попросил.

— Говори уже. Пока я тоже не уснул.

А Трис, будто только и ожидая разрешения, тут же села за стол.

— Максим не в себе. – стараясь как можно тактичнее произнесла она, притянув поближе ступку, и неудовлетворённая работой Сен-Жюста, принялась мять травы сама, — Как по твоим наблюдениям?

— Он бредит. Видит искажённые образы. К нему кто-то приходит, он разговаривает с ними – сам с собой. – перечислил мужчина лишь малую часть и вынес свой скромный вердикт, — У Максима в голове каша. Он запутался. В своих чувствах, в своих убеждениях, не понимает, что делать дальше, что будет правильно.

Госпожа крепко задумалась. С давних пор подобное принято было звать сумасшествием, безумием, бесовством и прочими синонимами. Однако Земмельвейс разделял это состояние на подтипы, называя лаконичным «Seelenstörung». Трис читала каждую его работу, когда-то у неё был доступ и к прочим трудам дядюшки, какие свет не увидел и вряд ли увидит. Потому ей, как и Мирабо, хватало понимания – рано говорить непосредственно о болезни, рано говорить об истинном безумии.

— Максим истощён. И физически, и морально. Не удивительно, что подсознание пытается докричаться до него такими способами.

Арман согласно кивнул. Оставалось понять, как вывести его из этого состояния. По-хорошему, Робеспьера стоило оградить от раздражителя, поместить в спокойную среду, но зная его, это было практически невозможно. Пролежав на больничном месяц, Максим только и грезил поскорее вернуться к работе, игнорируя свою болезнь. Наивно полагать, что в этот раз будет иначе. И они оба это понимали. Раздосадованная Гейзенхаймер отставила посуду и поднялась.

— Как Антуан? – спросила она, уже позабыв зачем изначально приходила.

— Немногим лучше. Ничего, мы всё исправим.

Женщина ничего не ответила, рассеянно оглянулась на коридор и отправилась обратно к Робеспьеру, так ничего не взяв.

Мужчина тем временем продолжал сидеть на кровати, игнорируя конвульсии монстра.

— Вернуть…

Повторил он, вновь и вновь прокручивая слова существа. В самом деле Робеспьер какое-то время подумывал о том, чтобы уйти на покой. Как сказал прежде, устал. Однако что-то внутри него противилось этому желанию, взывая не бросать дело, которому так пламенно отдавался последние годы. Но разве не хватит? Когда-то давно матушка сказала, что важно уметь вовремя останавливаться. Иначе неровен час стать одержимым. Разве подобное допустимо? Конкретно в его системе координат – маловероятно. Одержимость застилает глаза, а через мутную пелену истины не увидеть. Что же мешает?

— Слабость. – скрипучий голос, походящий на женский и мужской одновременно, раздался совсем рядом, из-за спины. Мужчина обернулся, но не увидев никого, оглядел пол в поисках существа. Его не было. — Слабость и самообман.

Робеспьер занервничал, начиная хаотично озираться по сторонам. Он уже слышал его не раз, но… ужаснуло то, чему ранее значения не придал: голос не принадлежал Нечто. При пробуждении и на заседании к нему приходил кто-то другой. Этот кто-то явился и сейчас.

— Не позволяй им сбивать тебя с пути.

Мрачное наставление сопроводила проплывшая в темноте фигура. Снова. Теперь Максим жалел о том, что монстра поблизости не оказалось, да и возвращение Трис было бы очень кстати. Он с надеждой метнул взгляд к двери, там же прошла неугомонная тень. Она жаждала забрать всё его внимание, потому крутилась вокруг, насылая неутихающий шёпот, повторяющий уже сказанные фразы.

— Слабость.

— Слабость.

— Самообман.

— Не позволяй.

— Не позволяй им сбивать тебя с пути.

— Не позволяй.

Как бы ни хотелось уйти, тело не повиновалось, вынуждая следить за каждым движением. В очертаниях угадывалась женская фигура. Атрофированная, искажённая.

— Не позволяй… – она странно дёргалась, точно управляемая марионетка. Рванными шагами приближаясь к Робеспьеру, протянула к нему руки, — предать Революцию, предать меня.

— Предать Революцию? – пожалуй, единственное, что его действительно взволновало.

Смотря затуманенным взором на подступающую всё ближе и ближе, он всерьёз задумался о том, насколько желания его соразмерны с изначальными принципами. Если уйдёт, если оставит управление ненадёжным людям… вдруг он подвергнет Республику только большей опасности? Станет ли тогда сам злостным предателем? Наверняка станет. В таком случае, мог ли он себе позволить это допустить?

К счастью, омрачённые думы прервала Трис. Отворив дверь, она замерла на пороге. Показалось, Максим так и просидел в одной позе, не шелохнувшись. Фигура же с хрустом выгнулась, словно в момент кто-то переломал ей конечности, и с рёвом упала. Робеспьер безразлично следил, как она медленно проваливалась под пол. И на присутствие женщины никак не среагировал, даже когда та попыталась заговорить с ним. Бросив и без того тщетные попытки, Гейзенхаймер уложила друга спать. В беспамятство провалился быстро, но оставлять его не хотелось. Обождав несколько минут и убедившись, что Робеспьер точно уснул, женщина покинула комнату. Эту ночь, тяжёлую и полную сомнений, предстояло пережить им всем.

Глава 7

Сен-Жюст проснулся рано. Раскрыл глаза, как только лучи тронули плотный занавес, протиснувшись в мелкий зазор. Голова его так и покоилась на плече Мирабо, что всю ночь просидел с ним, не решившись потревожить. Рука мужчины держала крепко, освободиться, не разбудив, не вышло бы. Да и не хотелось. Поддавшись надежде на крохотную каплю покоя, парень прикрыл веки, но она обрушилась сиюсекундно. Раздался нарастающий цокот каблуков. Трис прошла мимо, и лицо тронуло лёгким дуновением, донеся яркий фиалковый аромат. Антуан не двинулся, оттягивая неизбежное, а Мирабо лениво приоткрыл один глаз, наблюдая за тем, как женщина старательно осторожно ставила тяжёлый поднос с фруктами на стол. Как только дело было сделано, она подняла взгляд на мужчину и резко выпрямилась, уперев руки в бока.

— А ты и не спишь, да.

— Я всю ночь не спал.

Отозвался тот, и Трис вздохнула, потянувшись к парню. Пытаясь привести в чувство и его, осторожно взъерошила кудрявые волосы, продолжая разговор.

— И почему?

— Было о чём подумать…

— И что надумал? – не вытерпел Сен-Жюст и отстранился сам.

Мужчина загадочно улыбнулся.

— Кажется, я знаю, что мы предложим сегодня Конвенту.

Хоть они и пришли раньше назначенного часа, в зале уже стоял гомон. Депутаты негодовали, споря с Барером, что стоял у трибуны.

— Комитеты пересекли все границы! – раздался звонкий голос Дюрана.

— Вседозволенность застлала вам глаза! – поддержал кто-то из толпы.

Барер пытался что-то ответить, но его перекрикивали, продолжая нападки.

— Граждане! – воскликнул вскочивший с места Моро, стуча кулаком по скамье. — Арестовать мэра! Арестовать Эбера! На каком основании?! Где акты обвинения?!

Мужчина бросал нервные взгляды по сторонам, надеясь, что кто-то придёт на помощь. И, к счастью его, откуда-то раздался крик Кутона:

– Все обвинения и доказательства будут предъявлены на суде! Или вы собираетесь покрывать предателей?!

— У вас каждый второй предатель! – выкрикнули с дальнего ряда.

— Мы устали от произвола Комитетов! Устали жить под страхом за каждое сказанное слово! – гневно отрезал ещё один.

Остальные члены Комитетов в перепалку не вступали. Возможно, уже отчаялись, а может и не пытались. Нервно наблюдая за происходящим, вероятно, ждали обещанного появления Робеспьера. Сен-Жюст в тот же миг сам бросился к трибуне. Заметив спешащую подмогу, Барер поскорее отступил.

Изрядно измотанный Рюль, занимавший место президента, приподнялся и зазвонил в колокол, призывая депутатов к молчанию. Но те проигнорировали, продолжая гневные возмущения. Антуан мельком оглядел перекошенные лица, осознавая, как ему всё это надоело. Глубоко вдохнув, схватился за края трибуны.

— Тишина в зале!

Раскатистый и властный восклик пронёсся по помещению, и все замолкли, удивлённо уставившись на Сен-Жюста. Тот, чуть не сорвавший голос, кашлянул в кулак и, не сказав ни слова больше, уступил место Мирабо.

— Граждане, – размеренный тон мужчины гулом отразился от высоких потолков. — Предугадывая все вопросы касательно арестов, произошедших этой ночью, отвечу кратко – факт сговора против Республики подтверждён. Суд решит остальное. – и пресекая новую волну возмущений, повысил голос, — Однако. – он строго оглядел собравшихся, даже если кто и собирался высказаться, не рискнул. — Сегодня мы здесь для другого. Комитет общественного спасения и Комитет общей безопасности решили вынести на обсуждение вопрос о создании нового – Комитета милосердия.

По залу прошёлся лёгких шёпот. Вопросы роились в головах депутатов, но никто не осмеливался первым нарушить молчание, пока Фуше не заговорил с напускной ленцой:

— Очень неожиданное предложение, – он переглянулся со своими товарищами, собираясь выяснить волнующий многих нюанс. — И кто войдёт в новый Комитет?

Мирабо встретил этот вопрос лёгкой, почти ободряющей улыбкой.

— Комитеты выдвигают наши и Сен-Жюстом кандидатуры. Остальных выберете вы. Пятеро от Конвента, Пятеро от Коммуны. Так будет более чем честно, верно?

Ответом ему было напряжённое молчание. Часть заметно оживилась, другие пребывали в сомнении. Антуан, запомнивший в какую сторону ушёл Барер, без труда нашёл и остальных членов Комитетов. Сложно было издалека оценить их реакцию на сие объявление. Хотя прекрасно представилось как у д’Эбруа задёргался глаз, а Бийо наверняка без остановки крутил кольцо на среднем пальце. Раздумья прервал Лежандр.

— Граждане, я хотел бы напомнить, что ни один новый Комитет не решит главной проблемы. – он обратился напрямую к Мирабо, пряча дрожащие руки за спиной, — Вы без особого труда можете повлиять на избрание кандидатов. Как минимум внести нужные имена от Коммуны. Пустые болванки, что будут следовать вашим указаниям. – оглянувшись назад, он поймал на себе множество встревоженных озвученной мыслью взглядов, — Мы здесь, чтобы защищать республику, а вместо этого видим её угнетение. Как Комитет милосердия поможет, если те же люди будут вершить судьбы?

Речи его давно не пользовались особым вниманием, но сейчас любого подозрения было достаточно, чтобы разжечь панику. По залу вновь волной пробежал шёпот, задевая тех, кто ещё раздумывал, и тех, кто уже был готов выкрикнуть согласие. Сен-Жюст напрягся, сжав челюсти. Слишком вопиющим и громким было высказывание.

— Луи, оставьте инсинуации при себе. – он встретил взгляд Лежандра, и на мгновение в его собственном блеснула угроза. Затем оглядел зал, спрашивая присутствующих, — Был ли хоть раз зафиксирован факт фальсификации голосов на переизбрании?

Никто не ответил. На том тему закрыли. Мирабо же сохранил прежнюю теплоту в голосе:

— Гражданин, вы, верно, путаете порядок с анархией. Власть принадлежит народу и осуществляется через нас. Революционный трибунал был необходимой мерой. Разве мы не стали ужасными, чтобы людям не пришлось быть такими?

Цитирование слов Дантона, с которыми в своё время согласились многие, заставило задуматься.

— Комитет милосердия – это шаг к большему равенству. Вы сетовали на излишнюю радикальность и необъективность Трибунала, но теперь отрекаетесь от возможности смягчить условия? – Лежандр побледнел, крепче сжимая край ограждения. Впрочем, теперь никто не спешил его поддерживать. — Мы видим проблему. Потому и нашли рациональным принять предложение Дантона и в этот раз.

— К тому же, – не выдержал Антуан, вступаясь, — как было сказано, представители Конвента и Коммуны будут избраны вами.

— Верно, от лица обоих Комитетов могу заверить, вмешиваться в избрание мы не будем. Пришло время прекращать бессмысленную вражду, вам так не кажется?

Монотонный мягкий голос обволакивал. Проскочило в словах что-то определённо важное, отражающее мысли и страхи многих. Было видно, как депутаты в передних рядах согласно закивали. Напряжение в зале чуть ослабло, но на задних скамьях шёпот не утихал. И Кристиан, что до сих пор слушавший молча, вдруг поднялся.

— Допустим. Звучит красиво. Но давайте говорить откровенно, что думает Робеспьер? Помниться мне, в прошлый раз он напрочь отказался обсуждать эту тему.

— Что ж, у него было достаточно времени передумать, не так ли?

Кроткая улыбка Мирабо не оставила парню возможности возразить. А вот безупречно гладкое лицо Сен-Жюста тронула тень беспокойства. Он покосился на друга, точно лишний раз убеждаясь, правильно ли поступают. Тот выглядел более чем умиротворённым, что придало уверенности.

— Робеспьер, – начал он, тщательно подбирая слова, — разделяет наши решения. Иначе бы мы здесь не стояли.

Кристиан хотел было сказать что-то ещё, но раздался звон.

— Достаточно! – голос Рюля эхом разнёсся по залу. — Вопрос о формировании Комитета милосердия будет поставлен на голосование. А теперь, граждане, предлагаю перейти к другим насущным делам. Прекратим разжигать страсти там, где требуются хладнокровие и порядок.

Под тяжёлым молчанием Мирабо и Сен-Жюст сошли с трибуны. На самом заседании пробыли почти до окончания. Решение мелких рядовых проблем заняло около двух часов, утомительней было обсуждение о принятии новых декретов, выслушивание отсчётов. Для Сен-Жюста собрание проходило невыносимо. Обсуждаемые моменты виделись крошечной песчинкой, затерявшейся в барханах более глобальных проблем. Он не мог сосредоточиться, вечно возвращая мысли к тревожащим именно его вопросам.

В итоге заскучавший Мирабо предложил парню покинуть заседание. Выйдя из зала, они остановились у колонн. Арман упёрся спиной в одну из них и скрестил руки на груди, обводя взглядом тех, кто толпился в вестибюле. Сегодня было на удивление людно.

— Мне не по себе. – Сен-Жюст пристроился рядом, устало разминая шею. — Нас разорвут на части.

— Это не важно, Антуан. – мужчина потянулся к нагрудному карману, но одёрнул руку. Как же хотелось закурить, — Главное, Конвент проглотит брошенную кость целиком. Иного выбора нет, и они это понимают. Остальное – пыль. – почувствовав на себе встревоженный взгляд парня, уверил, — С Комитетами я разберусь, не беспокойся.

Арман приметил много знакомых лиц. В том числе Дантона, окружённого толпой прочих мелких чиновников. Среди них удалось различить и Лежандра, что видимо улизнул раньше них. Парень же старался в ту сторону не смотреть. Задумчиво наблюдая за прилавком, где красовались свежие, принесённые утром выпуски газет, решился отойти взглянуть поближе. Надеялся ли он найти там что-то конкретное?

Мирабо продолжил наблюдать за Жоржем. Тот казался в хорошем расположении духа. Звонко говорил, смеялся, радушно обнимал подходящих к нему приятелей. Вероятно, только недавно вернулся в Париж.

— «Очередная фигура, с которой придётся разбираться». – утомлённый только этой мыслью, мужчина нахмурился.

Ощутив на себе пристальное внимание, Дантон оглянулся, мгновенно ловя серые глаза. Радостный оскал медленно спал, придавая лицу растерянность. Мужчина поддался вперёд, точно порываясь направиться к нему, но его одёрнул кто-то из толпы, а Армана внезапно схватили за локоть, уводя дальше от людей. Дантону только и осталось, что смотреть им вслед.

Оказавшись вдали от лишних ушей, Бийо остановился, но руки не отпустил.

— Что вы устроили? – прошипел он, дёрнув Мирабо на себя. — Как это понимать? – голос его был нарочно сдавлен, чтобы расслышал только Арман, — Решение Комитетов? С каких пор ты выступаешь от нашего имени? Почему Робеспьер не явился на заседание? Это выглядит крайне подозрительно, друг мой.

— Спокойно, Николя. – тот улыбнулся, поправляя воротник мужчины, — Я предупреждал, либо ты решаешь проблему, либо этим займусь я.

— Ты не дал мне времени!

— Я говорил, что не намерен долго ждать. – прищурился, заглядывая в тёмные глаза, — Чем ты занимался, пока я отлавливал клевретов Паша?

Николя сжал губы. Не найдя ответа, он ослабил хватку, признавая поражение.

— Что делать теперь?

— Теперь твоя задача успокоить остальных. Мы на вечернем собрании всё объясним. – Мирабо злорадно ухмыльнулся, наклонив голову. — Надеюсь, с этим справишься?

— Непременно.

Сен-Жюст пробегал по строкам статей «Старого кордельера» совсем не понимая их смысл. Шум заседания остался позади, но напряжение, накалившее воздух, просачивалось и сюда, не давая покоя. А суета вокруг не позволяла сосредоточиться: люди сновали мимо, нескончаемые обрывки разговоров, шелест газетных страниц у прилавка. Всё смешалось в какофонию, заполонившую голову до опустошения.

Он упустил момент похищения Армана. Потеряв счёт времени, не заметил и как из зала повалили толпы, сигнализируя об окончании собрания. А вот его фигуру Моро отыскал почти мгновенно. Взгляд наткнулся на Антуана случайно. Парень замер посреди дороги, вероятно, противясь мимолётной идее подойти. В него тут же врезались спешащие депутаты, поспособствовав быстрому принятию решения. И раздражённый Кристиан всё же приблизился к лавке. Остановился в трёх шагах от Сен-Жюста. Делая вид, что заинтересован здешним ассортиментом, осмотрел стопки газет, лениво пробегая по ним пальцами.

— Ищете что-то конкретное, гражданин? – освободившаяся торговка, подошла к мужчинам, но обратилась именно к Моро.

Тот, не особо пребывая в восторге, натянул улыбку.

— Отнюдь. Какую ни возьми, разве они не кричат об одном и том же?

Женщина, не уловившая суть вопроса, вернула натянутую улыбку. Заметив, как Антуан едва склонил голову, парень понял, внимание обращено на него.

— Удивительно, что люди умудряются вести баталии ещё и на бумаге. Столкновение идеологий, мнений, восприятий происходящего. Несомненно, лучше противостояние писаное чернилами, чем кровью. Однако одно не редко перетекало в другое. – точно утомившись от глупого вида торговки, он развернулся, упираясь поясницей в край прилавка, — Гражданин Сен-Жюст, приятно видеть, что вы находите время не только для арестов, но и более мирских занятий, как чтение. – после небольшой паузы, лукаво уточнил, — Или ищите какую газету закрыть следующей?

Антуан не сразу ответил. Бросив несколько монет на прилавок, свернул выбранный выпуск, неохотно повернув голову в сторону нежданного, да и не особо желанного, собеседника.

— Дебаты закончились, – отстранённо известил он. — Неужели вы так и не высказались до конца? – и оглянулся, ища Мирабо. — Что ж, дождитесь следующего собрания, я обязательно выслушаю.

Ожидал, что Моро тотчас вспыхнет. Но к удивлению, на лице его мелькнула тень досады.

— Ваши отговорки неизменны. Когда же настанет тот день, где вы решитесь меня выслушать?

Тихо ответил он, отклонив голову чуть назад, разглядывая высокие потолки. Сен-Жюст стушевался. По какой-то причине стало даже совестно, что он так долго игнорировал все попытки Кристина удержать диалог дольше минуты. Парень всегда понимал, что за всеми колкостями и сарказмом скрывалась иная причина. Он пытался что-то сказать, но возможно не хватало смелости.

— Интересно знать, по какой причине мы с вами так часто пересекаемся. Вы скоро станете моей тенью, Моро. Где не окажусь – вы возникаете рядом. Есть причины?

Антуан решил подыграть. В этот раз. Пусть будет так.

— Мне хочется знать лишь одно… сколько ещё будет твориться этот проклятый цирк?

Сен-Жюст, тем же временем неустанно ищущий Мирабо, среди мелькающих мимо лиц, изогнул бровь. Даже если у него закралась ничтожная надежда на адекватную тему для дискуссии, она в тот же миг испарилась. И посчитав, что это очередная провокация, не стал прятать раздражения.

— Откуда мне знать? Не я его устраиваю.

— Неужели? – Кристиан едва приподнял уголок губ, — Может, и не устраиваете, но определённо контролируете. – он скрестил руки на груди, вернув прищуренный взгляд на парня, — Или скажете, что не имеете никакой власти в Комитетах? Ангел террора лишь марионетка в руках Неподкупного?

Они взглянули друг на друга. Открыто, долго, испытывающе. Сен-Жюст, казалось, и не замечал вовсе как Моро был похож на него. Прежнего него. Упрямый, гордый, глубоко верящий в единственную для него, а значит и для всего мира истину. Тем не менее та схожесть не служила ответом на то, почему именно к нему прицепился этот назойливый мальчишка.

— Если бы было всё так просто… Говоря откровенно, мне бы хотелось многое изменить. И хочется верить, что ещё не поздно это сделать.

Искренний и прямой ответ слегка обескуражил. Моро не нашёл, чем ответить, а Сен-Жюст, наконец уловивший в толпе Мирабо, поторопился.

— У меня и впрямь мало времени, гражданин.

На том и простились. Странный разговор вскоре позабылся, ведь остальная часть дня прошла в напряжении. Разговор с Комитетами вышел тяжёлым, но Мирабо удалось привести ситуацию к соглашению. Так наивно подумалось парню. Не без помощи Бийо, что всячески старался сгладить углы. Как с тем покончили, оставшееся заседание отдали на обсуждение дальнейших действий, касательно взятых под стражу. Просидели до глубокой ночи. Так и не достигнув консенсуса, разбрелись.

Антуан бодро шёл аккурат за Мирабо, полагая, что в отличие от Комитетов, он прекрасно знал, что делать дальше. Ощущать себя слепым котёнком мало нравилось, но как такового выбора не было. И парень терпеливо ждал, когда и его посвятят в планы.

Коридоры, несмотря на позднее время, не пустовали. То и дело на пути возникали фигуры: кто-то сновал из одного кабинета в другой, чьи-то тени мелькали меж пролётов, кто-то шёл навстречу, кто-то семенил вдалеке. У самого выхода в Мирабо врезался хмурый мужчина. Не обронив даже банального «простите», он продолжил путь. Антуан задержался, смотря наглецу вслед. Арман же возмущения не разделил. Сбежав по ступеням, окликнул.

— Не стой столбом.

— Но…

Парень хотел возразить, но увидев, как стремительно друг отдаляется, бросился догонять. Вскоре их силуэты завернули на другую улочку и растворились в ночном мраке. Пройдя несколько минут в полнейшем молчании, Мирабо постепенно замедлял шаг, а после и вовсе остановился, зайдя за фонарный столб. Сен-Жюст замер рядом, следя за тем, как мужчина расправляет смятый клочок какой-то бумажки.

— Видишь кого-то? – тихо спросил он, не отнимая от неё взгляда.

Парень едва отклонился, делая вид, что отряхивает плащ. Бегло оглядев проулочек, по такой же схеме отвернулся в другую сторону, поправляя волосы.

— Пусто.

— Отлично.

Арман достал трубку и зажал зумами прикус, продолжая параллельно изучать содержимое записки. А Антуан, теперь догадавшись, что на самом деле произошло у выхода, упёрся спиной в столб, принимая относительно непринуждённую позу. Издалека их можно было принять за граждан, остановившихся на самый обычный перекур.

— И что там у тебя?

— Имена.

— Чьи?

— Так тебе и расскажи.

— Арман...

— Не беспокойся. Это по личным делам. Хотя, знаешь, я был бы не против увидеть сейчас список кандидатов в новый Комитет от Конвента.

— Думаешь, они его уже составили?

— А, думаешь, они будут тянуть? В их интересах сформировать Комитет до начала суда. И пока они отвлеклись на уловку…

Мирабо усмехнулся. Вскинув руку, словно одёргивая рукав, он уронил в него смятую обратно в комок бумажку. Антуан сдержал себя от вопроса, что же в той бумажки написано. Здесь определённо не стоило обсуждать подобные вещи.

— Идём?

Мирабо лениво мотнул трубкой.

— Куда торопиться? Постой, подыши воздухом.

Ещё минута, проведённая в тишине. Парень поёжился от внезапно пробежавшего по спине озноба. Растирая плечи, огляделся по новой: погруженные во тьму окна домов, тусклый фонарный свет, далёкое поскрипывание проезжающей на соседней улице телеги. От чего-то поднялась тревога, точно кто-то наблюдал за ними из-за угла. От пугающих мыслей, отвлекли.

— Отправишься домой?

— Пожалуй. Не хочу объясняться за сегодняшнее перед Максимом. Оставлю это на тебя.

— Ах, какой хитрый. – мужчина будто нарочно громко рассмеялся, пихнув друга в плечо. — А… кстати. – и сунул руку в карман, вынимая сложенный листок. — У Элеоноры скоро день рождения. Можешь в ближайшие дни заглянуть в эту цветочную лавку?

Антуан принял бумажку. Адрес, написанный незнакомой рукой, был ему известен.

— Нужно купить цветы?

— Нет, скажи хозяйке, что от меня. Она поймёт. Передашь потом, что скажет.

Сложно понять имели ли его слова двойственный смысл. Втягивает ли Арман его в свои шпионские игры или никакого подвоха нет, и дело только в цветах. Антуан вопросов не задавал.

— Понял.

— Что ж, тогда до встречи.

И они простились. Стоило им только разойтись по разным улицам, из теней спящих домов выплыли высокие фигуры, направившиеся следом. Погружённый в размышления, Сен-Жюст не заметил преследователей. Потому, когда его внезапно остановили, лишь растерянно оглядел мужчин, прежде чем его настиг первый удар.

Глава 8

Чужой кулак врезался в живот, пригвоздив к стене. Парень судорожно выдохнул, хватаясь за предплечье нападавшего. В широко распахнутых голубых глазах прочитался вопрос: «За что?»

— Нас просили передать, – заговорил бородатый верзила, сжав второй рукой горло Антуана, — Пора остановиться, Сен-Жюст. Иначе всё закончится очень плохо.

— Что ты несёшь, – зашипел парень и тут же получил по лицу.

От крепкой затрещины зазвенело в голове.

— Не строй дурака. – рявкнул тот и отпихнул его в сторону.

Угодив в руки другого, Антуан попытался вырваться, но он сдавил его, злорадно скалясь.

— Догадался уже поди. Вариантов не там много.

И пока один держал, второй ударил снова, ещё, и ещё. Они что-то говорили, но разобрать не получалось. Боль вытеснила всё. Сен-Жюст вздрагивал от каждого удара. Грудь сдавило, не давая возможности не то, что закричать, но и вдохнуть. Опомнился, только когда толкнули на землю. Парень упал на колени, разразившись кашлем.

— Тц, какие вы все депутатишки жалкие…

Громила поднял голову Антуана за подбородок, внимательно разглядывая лицо. Ожидая увидеть на нём неподдельный страх, но вместо этого узрел нечто походящее на усталость. Это разозлило. Не зная, чем уколоть, выплюнул:

— Ещё и на бабу похож. – на лице выступила мерзкая улыбка.

Второй ухмыльнулся следом.

—Так может мы… – он оттянул ворот плаща, и Сен-Жюст отбросил чужие руки, но его тут же перехватил другой.

— Тише, – бородатый потянул парня за запястья, поднимая на ноги. — Свою часть сделки мы выполнили. Теперь можешь нас не бояться.

Вновь придавив его к стене всем своим телом, он запустил руки под плащ.

— Мы можем стать друзьями, – он шарил по телу, проверяя карманы, — Может, есть что-то ценное? Подаришь? И будем защищать.

Но у Сен-Жюста с собой ничего не было, кроме бумажки с адресом. Да и он сомневался, что тот действительно что-то искал. Стало тошно. Положение спас громкий вопль.

— Что вы делаете?! Пошли прочь, ворьё!

Антуан сразу же узнал этот голос. Адрес лавки всё же перекочевал в карманы бандитов. Но испугавшись лишнего шума, мужчины отступили, скрываясь в ближайшем проулке. Парень медленно сполз по стене вниз и остался сидеть на холодной земле. Напуганный, отрешённый. Даже когда Моро подбежал к нему, пытаясь выяснить не ранен ли он, ничего не ответил. Лицо пустое, не выдававшее ни одной эмоции на удивление чётко дало понять какую бурю переживает Сен-Жюст внутри. Его могли убить. А он бы даже не узнал за что. Какая жалкая и бесславная кончина. Лучше бы он так и оставался на фронте. Больше бы пользы принёс. Но не так…

— Антуан? Антуан!

Лёгкая встряска выдернула из нахлынувших разом мыслей. Он взглянул на спасителя и, точно пьяный, протянул.

— Моро, что вы тут делаете?

Но он проигнорировал вопрос, осторожно беря его за предплечья.

— Вы как? Не ранены?

Сен-Жюст поднялся вслед за парнем. Заметно дрожал. И, шатаясь, облокотился о Кристиана, едва не упав обратно.

— Всё болит. – тихо оповестил он, прикрывая глаза. — Внутри, всё болит…

Моро растерянно огляделся, размышляя над тем, что делать.

— Вы живёте где-то поблизости?

Тот пожал плечами.

— Не уверен. Где мы?

Понимая, что здраво отвечать он сейчас не в состоянии, парень сдался.

— Просто скажите адрес. Я вас доведу.

Для удобства закинув его руку себе за шею, ухватился за талию, уже готовый тащить Антуана куда бы то ни было. А тому стало забавно от ситуации. И, подумав об Армане, выдал то, что, по его мнению, друг непременно бы сморозил.

— Вы на удивление добры ко мне. Не добьёте по пути?

— Спасибо за предложение, я подумаю.

Тот тихо рассмеялся и почти сразу разразился кашлем. Они медленно двинулись вдоль узкого переулка, в глубине души надеясь, что бандиты не решат вернуться.

Другим повезло меньше.

Мирабо нерасторопно шагал по улице, напевая под нос выдуманную на ходу мелодию. Влажный воздух нёс с собой запах сырости и дыма. Город затих окончательно, и редкого прохожего не встретишь. Именно поэтому он очень быстро заметил хвост. Хорошо зная здешние дворы, свернул в ближайший узкий переулок, ведущий в тупик. По мере приближения к дверям чужого дома, уловил ускорившиеся шаги. И ожидая удара, мгновенно среагировал на движение за спиной.

Арман едва успел увернуться. Чужой кулак чуть задел плечо. Второй удар – в бок, короткий, жёсткий, выбивающий воздух, он ради забавы позволил нанести. А затем, оглядел нападавших. Двое. Пугающие на вид, походящие на бродяг. Один даже показался знакомым. Их внушительные фигуры в полумраке только раззадорили.

— Кажется, у тебя есть то, что нужно нам, – процедил более крупный хриплым, простуженным, голосом.

Мирабо стиснул зубы, сдерживая смех. Изобразил растерянность и огляделся на дом, точно собираясь в нём укрыться. Его в тот же миг ухватили за воротник и отшвырнули к стене.

— Граждане, – ласковым голосом начал он, — вы наверняка спутали меня с кем-то другим. Уверен, что не могу ничего вам предложить…

Верзила, прижимавший его к стене, вцепился в длинные волосы и натянул вперёд, заставляя наклонить голову.

— Где список?

— Какой? – напугано хлопнув ресницами, Арман продолжал выводить мужчин. — Вы точно ошиблись.

И своей игрой он легко мог одурачить, если бы они не знали, кто именно стоит перед ними. Заказчик осведомил, мало того, настаивал на крайней осторожности действий, назвав этого человека опасным. Однако сейчас оба пребывали в замешательстве, хоть и не позволяли себе терять бдительность. Здоровяк нахмурился и приказал второму:

— Обыщи.

Тот послушно подступился. Прощупав карманы плаща, залез дальше. Из внутреннего достал очевидное – сложенные натрое страницы «Старого кордельера», отданного Сен-Жюстом. Вопросительно посмотрел на напарника.

— Есть там что?

Развернув каждую, он внимательно просмотрел листы и покачал головой. Пользуясь моментом, Мирабо лягнул держащего его громилу в живот. Тот отшатнулся с глухим стоном, а второй кинулся вперёд. Мужчина шагнул навстречу, всаживая локоть нападавшему в грудь. Смятые страницы разлетелись в стороны.

— Может, объясните, что за список вы ищите? – Арман деловито поправил рукава, давая бандитам время, — Или кто конкретно его ищет?

Те заметно напряглись, не зная, что делать.

— Дураков нашёл?

Здоровяк бросился к нему, другой же явно собирался напасть исподтишка, аккуратно обходя со стороны.

— Мы можем договориться по-хорошему. – не сдавался Мирабо, ударив первого под дых.

А когда второй дёрнулся к ним, в момент заметил блеснувший в лунном свете нож. Лезвие распороло ткань плаща. Тонкая боль обожгла предплечье. Он отступил, избегая новых ударов.

— По-хорошему не будет.

Ловкость оппонента виделась преимуществом посредственным. Потому мужчины торговаться не спешили. Новый выпад. Кулак попал в челюсть, второй – разбил губу. По какой-то причине Арман пропустил удары. Качнувшись, упёрся в стену, выдохнул и растянул губы в нехорошей улыбке. А те схватили, собираясь стянуть плащ. Вероятно, решили, что несчастная бумажка могла быть в него вшита.

— Я же просил… – раздражённый, Мирабо внезапно обмяк.

Рухнув вниз, с силой потянул за собой вцепившихся в него мужчин, и ринулся в сторону. Этого было мало, чтобы вывести из равновесия, но чтобы выскользнуть из хватки – вполне. Не упустив возможности, он подсёк ногу ближнего и, вскочив, толкнул в стену. Раздался громкий хруст. С более крупным решил не церемониться. Проблемно. Занеся руку за голову, Арман вынул спицу, что стягивала волосы на затылке, и одним точным ударом отправил её под кожу, прорывая артерию. Всё произошло слишком быстро, бандит и понять не успел. Только схватившись за горло, со страшным хрипом повалился на землю.

Выпрямившись, Мирабо отряхнулся и, переступив тушу, направился ко второму. Тот же, ожидая схожей участи, жалобно заскулил.

— П-пожалуйста не убивайте… я всё скажу! – прижав ладони к сломанному носу, с которого хлестала кровь, он не мог отвести взгляда от мёртвого напарника.

Мужчина сел на корточки рядом с ним, внимательно разглядывая лицо.

— Я уже встречал тебя. Но раз не могу вспомнить, это было давно.

— Месье, мы с вами не встречались.

— Имя.

— Ж-жорис. Жорис Варле.

Услышав фамилию, серые глаза посветлели. Виной всему вспыхнувшее в голове осознание или же упавший удачно лунный свет.

— Варле… точно. «Бешеный».

А вместе с тем и приспешник эбертистов. Как всё удачно складывалось.

— Дружок тоже? – получив в ответ кивок, продолжил допрос, — Что ты тут забыл? Твой брат, кажется, не бедствует. А ты почему-то шляешься по подворотням, выполняя грязные поручения.

Тот побледнел.

— Так получилось. Я исправлюсь! Только отпустите!

— Кто вас прислал?

­— Не знаю. Честно! Обратились к Итену. – он покосился на тело напарника, — А он позвал с собой. Но обещал, что ничего такого не нужно будет делать! Просто забрать список – и всё! Мы не собирались причинять вред…

В слова эти верилось слабо. Ведь именно он достал нож.

— Что должно быть в списке?

— Имена. Это всё что мне известно. Итен сказал, нужно искать имена.

Мирабо нахмурился.

— Значит, поступим так, – поднявшись, он плавно развернулся и коротким движением выдернул спицу из трупа, — Ты выведешь меня на заказчика.

— Я? Н-не уверен, что выйдет…

— А ты постарайся. – мужчина шагнул обратно, направляя окровавленное острие в сторону бандита. — Иначе ляжешь рядом с ним. И ты, и твой брат. И остальная родня до пятого колена.

Тот, бегло глянув на тело, застыл, кажется перестав дышать. Выбора у него не оказалось.

— Хорошо. Если у меня получится выйти на него, где найти вас?

— Думаю, догадаешься. Сегодня же нашли. – вспомнив о Сен-Жюсте, уточнил, — За мальчишкой тоже кто-то пошёл?

— Д-да…

Улыбнувшись, Мирабо потрепал того по кудрявым волосам.

— Молись богам, чтобы твои дружки его не тронули.

Мужчина активно закивал головой. И боле не представлял никакого интереса. Важным сейчас виделось благополучие Антуана, ведь кто мог знать, чем закончилось нападение. Может, он успел убежать, может, его поймали, но ничего не нашли и отпустили, а может и куда более худший сценарий. Позабыв о бедолаге, он ушёл, приняв решение пройтись по маршруту парня, дабы убедиться, что он не валяется без чувств в подворотне. И по дороге не мог не размышлять над произошедшим.

— «Как быстро зашевелились. Кто? И зачем им какие-то имена? «Бешеные» за последний год потеряли влияние, но ловко подмазались к эбертистам. Братья Варле уже отправлялись за решётку вместе с Эбером. Не удивлюсь, если и в этот раз он или его шестёрки обратились к ним за помощью. Имена… Решили, что мне сегодня передали имена? Чьи? Тех, кого хотят выдвинуть в Комитет милосердия? Знать, на кого давить? Не так быстро. Что-то другое. Список потенциальных предателей? Чтобы узнать, кого можно подставить... Нет, так можно додумывать бесконечно».

Побродив по улицам, Мирабо так никого и не повстречал. Это не могло не радовать. И только тогда, почти под утро, он отправился домой.

Глава 9

24(Pâquerette), Ventôse, II (14 марта, 1794г)

Кристиану повезло поймать извозчика. Антуан в себя не пришёл, но всё же назвал адрес, и через полчаса они уже были у нужного дома. Телега остановилась с тихим скрипом, и Моро первым спрыгнул на мостовую. Заплатив старику, помог вылезти и Сен-Жюсту.

— Мы приехали? – тихо спросил он и огляделся по сторонам, точно совсем не признавая местность.

— Да. Сможете идти сами?

— Не знаю.

Парень в сомнении нахмурился. Когда сделал шаг, Моро уловил едва заметный шаткий изъян в движении. Тогда подхватил под локоть.

— Идёмте, доведу вас до двери.

— Моро, не нужно… – протест был слабым, почти рассеянным.

Похоже, ему было неловко принимать помощь в принципе. Почему?

— Предпочтёте упасть у порога? – невозмутимо уточнил тот.

Антуан коротко выдохнул, но не стал спорить. Достав откуда-то из-за пазухи ключ, верно из потайного внутреннего кармана, передал парню. Прошли ко входной, с трудом поднялись по лестнице на второй этаж. Дверь поддалась с натужным скрипом. Квартира встретила их тишиной и лёгкой прохладой. Сен-Жюст, не сняв ни обуви, ни верхней одежды, упал на диван в гостиной и, откинувшись на спинку, прикрыл лицо рукой. Моро не ушёл дальше прихожей. Возможно, ему хотелось оставить парня, не беспокоить, а может дело совсем в другом.

— Антуан, – прищурившись, он оценил его реакцию, а точнее её отсутствие, и только тогда подошёл ближе. — как вы чувствуете себя?

Тот не ответил. Застыв вековой статуей, похоже уснул. Дыхание ровное, губы плотно сжаты. Даже во сне он казался напряжённым. Оно и не было удивительным. Оглянувшись на выход, Кристиан задумался. А затем, видимо решив что-то для себя, вздохнул и оглядел скромно обставленную комнату: в лунном свете проступали тёмные силуэты стола, тумбы и книжного шкафа, на полках которых теснились тома, некоторые сложенные в горизонтальные стопки. Захотелось посмотреть поближе. И, осторожно поднявшись, не поднимая шума, он прошёлся вдоль шкафа, рассматривая книги. Ничего интересного не нашёл. Тома Руссо, сочинения Вольтера, книги по адвокатуре и современное право. Стандартный набор, для вида. Потянувшись за одной книгой, он случайно вытянул вместе с ней согнутую пополам бумагу. Она с хлёстким шелестом упала под ноги. И подняв, Кристиан понял, это письмо. В примятом уголке красовалась дата. Сен-Жюст писал его две декады назад, но так и не отправил. Почему? Любопытство взяло верх. Бегло пробежал по кривым строкам, адресованным некому Гастону:

«Брат мой, не могу выносить нахождение в Париже. Чувствую, что моё место там – на фронте. Возможно, я устал от правительственных интриг и идеологических противостояний, что разворачиваются в столице. Я вижу, многие устали. И мне бы хотелось вернуться в Бельгию. Там я определенно буду полезен. Не здесь…»

Дальше строка переходила в кривую полосу, точно Антуана что-то отвлекло или он передумал завершать. Однако даже этот отрывок его откровений неумолимо откликнулся внутри. Крепко задумавшись, Кристиан опустился на стул, упираясь плечом в край стола. Кто бы мог подумать, что когда-то он окажется в этом месте, ещё и при таких обстоятельствах.

Сен-Жюст… нет. Несмотря на то, что на публике парень не боялся вступать в конфронтации с Ангелом террора, в самом деле вряд ли чувствовал его силой противодействующей. Когда-то и Робеспьер, и Антуан были его кумирами. Сейчас же… многое изменилось. Он был категорически против политики террора и, возможно, глубоко в душе надеялся, что их удастся вразумить. Может, не Моро, но кто-то другой определённо смог бы.

Кристиан пробежал взглядом по поверхности стола. На нём – бумаги, то тщательно сложенные, то скомканные в нервных порывах. Пальцы медленно поглаживали шероховатый край ближайшего листа. Пустого. Недавно прочитанное застряло в голове, упрямо удерживая надежду – Сен-Жюста не поздно переубедить.

02.34

Громкий стук ознаменовал возвращение Мирабо, и Трис, давно ожидавшая мужчину, сорвалась с места, поскорее запуская.

— Wo bist du gewesen?! – возмущённым шёпотом спросила она на родном языке, затягивая его в квартиру. И увидев кровь, замерла. — Что случилось?

Арман небрежно провёл рукой по губе.

— Небольшая неурядица, не стоящая твоего внимания.

— Да что ты… – женщина оттянула располосованный рукав, — Ты с кем-то подрался?

— Неважно. Не хочу говорить.

Видя его усталость, госпожа наседать не стала. Закрыв дверь, она прошла за Арманом, что, остановившись у входа в спальню, спросил:

— Он спит?

Приняв его плащ, ответила:

— Да. Почти весь день. – и убрав на комод, уточнила, — Он знает, что вы уехали без него.

— И что сказал?

— Ничего. Мне – ничего.

Мирабо провёл рукой по дубовой дверной поверхности, надумывая заглянуть, но вместо этого сказал.

— Завтра я отправлю его к Дюпле.

— Зачем?

— Огюстен на днях вернулся в Париж. Я послал за ним и Шарлоттой. Пусть в кой-то веки их семейство побудет вместе.

— А Дюпле…

— Элеонора сгладит углы.

— Ох, тогда ясно… а где завтра будешь ты?

— У Дантона.

— Ч-что?!

Её восклик вынудил прищуриться. Отмахнувшись от вопроса, мужчина отправился на кухню. Та неумолимо последовала за ним.

— С чего вдруг? Ты говорил с ним? И чего он хочет?

— Как и всегда, хочет переговоров. Тебе известно, чем закончилась их с Максимом прошлая встреча. К согласию они не пришли.

— И что изменится сейчас?

— С ним буду говорить я.

Он сел за стол и, сняв с подноса приготовленный фужер, в ожидании задержал в воздухе. Трис торопливо наполнила его вином. Белым, сухим.

— И что дальше? Если Максим узнает, что ты встречался с ним…

Мирабо скривился, прося не продолжать.

— Меня мало интересует, что он подумает. – крутя вино в бокале, он нахмурился, — Если продолжит упрямиться – загонит себя в могилу. – и, вскинув сжатый кулак, начал перечислять, разгибая пальцы, — Эбер несколько месяцев настраивал народ против Комитетов. У Комитетов с Конвентом по горло разногласий, касательно распределения власти. Уже и Камиль отвернулся от Робеспьера, открыто критикуя деятельность Комитетов в газете, в которой некогда защищал Максима от нападок Эбера. – одним глотком опустошив фужер, он со звоном поставил его на стол, с искренним возмущением спрашивая, — Ты и вправду считаешь, что сейчас самое время рассориться ещё и с Дантоном? На его стороне улица, он любимец народа, мало того – многие депутаты к нему благосклонны.

— И тем не менее, также многие его давно не жалуют. – Трис долила вина. — Любимец улицы? Должно быть забыл, что сам таковым являешься. Мало того, твой образ – символ революции. Ты был с народом задолго до того, как зажглась её первая искра. Ты был с народом, когда они любили короля, ты был с народом, когда они его возненавидели. Ты…

Он вновь прервал её взмахом руки.

— Как бы то ни было, я есть я. Робеспьера не спасёт то, что Ангел правосудия встанет на его сторону, ведь на другом плече сидит Ангел террора. – яростно раскручивая вино в бокале, Арман размышлял вслух, — Ему самому надо обелить репутацию. Перед народом, перед депутатами. И слепой увидит, как их триумвират вносит раскол в Комитет спасения.

— И как союз с Жоржем поможет? Разве это не усугубит ситуацию?

— Им не обязательно знать об этом союзе. Да и я о нём не говорил. Мне не известно, о чём пойдёт речь при встрече. Но состояться она должна – это факт.

Робеспьер торопливо шёл по улице Кордельеров. Воздух казался непривычно свежим, небо – ясным. Вокруг звучали голоса прохожих, стук колёс, гомон лавочников где-то вдалеке. Ветер трепал окрашенные перья на шляпе, и, проходя мимо витрины, мужчина мельком заметил своё уставшее отражение.

Позже он оказался у нужного дома и без раздумий толкнул дверь. Его встретили приглушённый свет, запах старых бумаг и воска. Пройдя в центр комнаты, Максим заприметил Дантона, что стоял неподалёку, тяжело привалившись к столу. Держал на лице не менее усталую улыбку. Робеспьер медленно кивнул.

— Максимилиан, – тот улыбнулся шире, указывая на стул рядом с собой, — Я ждал тебя. Садись. Нам ведь есть что обсудить.

Максим выполнил просьбу.

— Так, и что же ты хотел обсудить? – сняв шляпу, повесил её на спинку стула и поправил парик.

Жорж сел следом за ним. Задумчиво оглядев подносы с различными яствами, потянулся к перепёлкам.

— Ты ещё не устал?

— Что, прости? – переспросил тот, не ожидая столь простого вопроса.

— Не устал от этой суеты? Вечные дебаты, бесконечные выступления в Конвенте. А приводят ли твои старания к чему-либо?

— Ты ведь знаешь ответ, Жорж, – ровно ответил Робеспьер, сцепив пальцы в замок. — Если бы мои действия не вели к результату, мы бы не оказались там, где оказались.

Дантон хмыкнул, откусывая мясо.

— И где мы оказались? На горе трупов?

— Жертвы неизбежны. Ты это знал, мы все знали. К чему тогда упрёки? Ради великой цели… свободы народа. Хочешь сказать, оно того не стоило?

Дантон усмехнулся, разливая вино по бокалам.

— Ах, Максим, всегда такой… правильный. Каменный. От того и не признаёшь, что твой «добродетельный террор» лишь эфемерная панацея для загнивающей революции. Он её не воскресит, как ни старайся.

Робеспьер хотел возразить, но внезапно заметил нечто странное. Комната, только что залитая мягким светом свечей, потемнела, как если бы огонь начал угасать. А Жорж тем временем продолжал:

— Разве ты не замечаешь, как улицы становятся пустыннее? Не замечаешь переполненные тюрьмы? Как шёпот страха заглушает речи о свободе?

На стенах задрожали тени, вытягиваясь в гротескные фигуры. Лицо Дантона побелело.

— Всё во имя свободы, – ответил Робеспьер, но голос его дрогнул.

Дантон растянулся в широкой улыбке. Кожа начала отслаиваться, оголяя чёрную гниль под ней.

— Свободы? – переспросил он, протягивая руку.

Робеспьер с ужасом смотрел, как чужие пальцы, схватившиеся за его запястье, облазили, превращаясь в кости. Тени сгущались, сужая комнату. Стены покрыли сияющие алым надписи, вспыхивающие, как раны на теле. "Кровь зовёт к расплате". "Слушай их голоса". "Скоро ты сам станешь тенью".

Дантон же хрипло рассмеялся, его глаза почернели.

— Ты не освободитель, – его голос загрохотал прямо в голове. — Ты лишь мясник!

Смотря в пустые, кровавые ямы, Максимилиан попытался вырваться, но что-то сдавило, не давая шевельнуться.

— Максим… – его голос исказился, приобрёл чужой оттенок. — Ты всё ещё не устал?

Смех становился всё громче, превращаясь в отдалённый набатный звон. Мгновение, и Дантон исчез. Теперь перед мужчиной сидела фигура в алом, с чёрной дырой вместо лица. Она медленно потянулась к Робеспьеру, искажённым голосом повторяя:

— Ты не устал, Максим? Не устал?

В этот раз у него хватило сил вскочить. Стул опрокинулся, фигура поднялась за ним. Теперь уже со всех сторон раздавались голоса: знакомые, забытые, шёпоты, стоны казнённых. Они сливались в хор:

— Кровь зовёт к расплате. Услышь нас. Скоро ты и сам станешь тенью.

Всё сильнее, всё громче, пока звон самой гильотины не загремел над ухом. Стол треснул, изливая ручьи крови. Комната накренилась, как палуба тонущего корабля. Фигура бросилась к Робеспьеру.

— Пора платить!

Когтистая рука пронеслась перед лицом. Мужчина успел отскочить и бросился прочь. Извилистый коридор глотал его шаги, утягивая точно болото. Воздух густ и затхл, пропитан гнилью и протухшей кровью. Сквозь тусклый огонь свечей стены коридора чудились живыми. Они шевелились, пульсировали, словно дышали. Но сколько бы он ни бежал, коридор не кончался. Внезапно его сбили с ног. Кровавая фигура проползла рядом, схватив за горло.

— Хватит душить меня! – проревела она, — Оставь! Дай умереть как должно!

Робеспьер проснулся. В темноте комнаты он не увидел ожидаемого образа. Слыша отголоски разговора за стеной, он узнал Армана. Так хотелось подняться, уйти к ним. Лишь бы не в этой душащей темноте. Но он не смог. Ни шевельнуться, ни позвать. Губы безмолвно произнесли: «Арман… Трис…»

От осознания своей беспомощности стало больно. Робеспьер закрыл глаза, чувствуя, как холодеет запястье. Кто-то сжал его руку.

02.37

Моро внимательно просматривал записи Сен-Жюста. Всё, что было оставлено на столе, изучил досконально. Всё, что было хоть как-то важно, запомнил. Несколько неотправленных или неудавшихся писем, ответов. Наброски речей для выступления в Конвенте с пометками, явно отражающими его идеи. Новые идеи. Парень старался вести себя непринуждённо на случай, если за сим непотребством его застанет хозяин рукописей. Никаких резких и хаотичных жестов, никакой спешки. Он не должен выглядеть как воришка, ищущий ценности.

Немногим позже Кристиан прошёлся по другим комнатам, но ничего толкового не заметил. Квартира выглядела пустой, необжитой, точно в неё переехали совсем недавно. Что ж, может, так и было. Пришлось вернуться к шкафу и просмотреть более тщательно. Нет ли там ещё каких-то спрятанных записей.

Время неумолимо шло, спустя два часа не особо принёсших результат поисков, утомлённый, парень сел обратно за стол. Там и уснул.

5.56

Антуан разомкнул глаза с большим трудом. С таким же трудом выпрямил спину и тут же зарылся лицом в ладони. Случившееся накануне мерещилось дурным сном, однако ноющая боль намекала об обратном. Мысли путались, как разорванные нити, что боле не способны собрать в гобелен. Он медленно выдохнул, пытаясь прояснить разум. В комнате было тихо. Слабый утренний свет пробивался сквозь окна. Блёклые полосы солнечных лучей ползли по полу. Слишком рано.

Слишком тихо.

Антуан поморщился, прикоснувшись к виску. Что было вчера? Узкий проулок, двое верзил... Кристиан. Парень резко поднял голову. Моро был здесь? И огляделся, напряжение возвращалось вместе с воспоминаниями. Его бумаги… он вскочил и потянулся к столу, замечая незначительную, но важную деталь – некоторые листы лежали иначе. Кто-то их трогал.

Проклятье. Где он теперь?

Словно в ответ, в соседней комнате раздался едва слышный шорох. Сердце Сен-Жюста сжалось. Он двинулся на звук, осторожно, едва дыша. Застыв в проёме, он застал парня, стоящим у окна. Показалось, он был чем-то озадачен или вовсе опечален.

— Кристиан?

Тот обернулся. Уставший, с растрёпанными волосами. Казалось, совсем не спал.

— Отрадно видеть вас в относительном здравии.

Он улыбнулся, а Сен-Жюст не знал, как реагировать. Тонкие пальцы сжали край проёма. Но, как бы то ни было, Моро его спас. Будет крайне не вежливо, если он начнёт это утро с грубых выяснений.

— Спасибо.

Только и смог сказать Антуан. Кристиан, качнув головой, подошёл ближе.

— Главное, что вы в порядке. – скрестив руки, как бы невзначай пояснил, — Я взял на себя смелость остаться. Побоялся, что вам станет хуже. Как чувствуете себя?

— Сносно. Кажется, они не стремились особо навредить.

Он усмехнулся собственным словам, прекрасно понимая, насколько неправдоподобно они звучат.

— Но чего тогда хотели? Это ведь не были обычные воры. В этом районе их почти не встретишь.

— Кто-то изъявил желание меня предупредить. – Сен-Жюст вгляделся в лицо собеседника, точно надеясь получить какую-то особую реакцию, — Настоятельно просили остановиться, пока не поздно.

— И вы поняли о чём шла речь?

— Увы. Любое моё действие как значительное, так и нет, можно подписать под эту просьбу. Я остался в замешательстве.

— Что ж, это вполне ожидаемо. Впредь постарайтесь не разгуливать в позднее время один. В следующий раз, боюсь, меня может не оказаться рядом.

Чувствуя, как начинает кружиться голова, Антуан жестом предложил вернуться в гостиную.

— Кстати об этом. Как вы оказались там?

Он опустился на диван, Кристиан же остался стоять рядом.

— Когда задерживаюсь допоздна, то ночую на квартире своего приятеля. – провёл рукой по спинке мебели, — Сейчас он на фронте. Обычно я беру извозчика, но в этот раз увидел, как вы с Мирабо ушли в те дворы. Решил пройтись пешком. Возможно, я надеялся догнать вас, чтобы поговорить ещё немного. Уж простите за такую назойливость.

Рассказ его звучал вполне убедительно. Этот дурак мог попереться за ними в такую темень. Сен-Жюст нахмурился, касаясь зудящей шеи.

— Ничего. Как-никак без неё я бы тут не оказался. – и осторожно произнёс, — И прошу простить за то, что уснул и оставил вас в этой пустой обители одного.

Моро вежливо улыбнулся, возвращая ответ.

— Ничего. Я уснул за вашим столом. Надеюсь, ничего там не помял. – о своих поисках, конечно же, упоминать не стал и соскакивая с темы, предложил, — Позволите проводить вас до Тюильри? Если, конечно, пойдёте.

— Непременно. Работы много, и, полагаю, многие будут озадачены формированием нового комитета. Не слышали, кого планирует выбрать Конвент?

— Ох, кандидатур было достаточно. Но мне неизвестно кто в приоритете.

Искренности в его словах было мало. Антуан настаивать не стал. С учётом недавних обстоятельств, интересовало его совсем другое.

Отправились они намного раньше так как попросту не смогли находиться в неловкой тишине. Кристиан на удивление был молчалив, а Антуану начинать разговор было неловко. Даже стыдно за то, в каком беспомощном виде его застали. А Моро никак не мог избавиться от чувства вины. При других обстоятельствах он бы никогда не стал рыться в чужих вещах, читать чьи-то переписки. Никогда.

Расстались парни так же молча. Кивнув друг другу, разошлись в разные стороны. Но Кристиану далеко уйти оказалось не суждено. Различив среди колонн Мирабо, он тут же опустил голову. Проходя мимо, нарочно замедлил шаг, а мужчина попросил.

— Моро, удели минуту.

Тот послушно остановился.

— Слушаю.

— Вижу, ты пришёл с Антуаном. Как он?

Парень с подозрением прищурился.

— Не важно. На него вчера напали.

— Мне известно. Что хотели?

— Он сказал, что предупредили. Просили остановиться. Но он не понял, что они имели в виду.

Арман ухмыльнулся.

— Что ж, и ты любезно довёл его до дома?

Парень увёл взгляд в сторону.

— Решил, что лучшего момента не будет.

Мирабо состроил сочувствующее лицо и едва коснулся его плеча.

— Верно. Не твоя вина, что чья-то беда оказалась твоей удачей. Что-то интересное нашёл?

— Ничего дискредитирующего. – вкратце он пересказал что, кто и кому писал и, закончив, добавил, — Скорее, он делиться переживаниями со своими сослуживцами с фронта. О происходящем в последние месяцы. О терроре. О множестве казней. О боге.

— И больше ничего?

Моро покачал головой. Мирабо явно озадаченный сим фактом, сорвался с места, но парень поспешил его остановить.

— Гражданин, – он схватил его за запястье, — Он точно ничего не замышляет.

Почему-то ощутил важным упомянуть это ещё раз. Вероятно, побоялся, что мужчина поймёт что-то не так. Вероятно, остерегался нехорошей судьбы для Сен-Жюста.

— Я понял. Благодарю за содействие.

— И что… наш уговор остаётся в силе?

Арман расплылся в кошачьей улыбке.

— Конечно. – потрепав Кристиана по щеке, гораздо тише добавил, — Считай, твоё имя уже утверждено.

Пальцы задрожали, выпуская чужую руку. Моро смотрел себе под ноги и не понимал, что чувствует. Презрение к самому себе за то, что поступился принципами ради должности. Ужас от понимания, что хоть Арман и обещал не вмешиваться в выборы, всё же сделает это. И не известно сколько таких, как Моро, окажется в треклятом списке. Осознание беспомощности. Страх, что это было напрасно.

Глава 10

Солнце мягко скользило по верхушкам деревьев, заливая Елисейские поля золотистым светом. В воздухе витал запах свежести, смешанный с ароматами цветов и пыли, что поднималась от едущих мимо повозок. Париж жил своей жизнью. В стороне слышались звонкие голоса детей, смех дам, негромкие разговоры мужчин.

Робеспьер шагал чуть впереди, держа руки за спиной. Его спутники шли следом, ведя между собой тихую беседу. Максимилиан не вмешивался. Чувствовал себя неуютно. Не на своём месте. Его крайне возмущали поступки друзей, что буквально в который раз его оставили. Как в такое тяжёлое время он может спокойно разгуливать и ни о чём не думать?

Шарлотта несколько раз пыталась заговорить с ним, но он отвечал односложно, не желая поддерживать разговор. Остаток их на порядок затянувшейся ссоры висел в воздухе, словно дым после пожара – уже не такой густой, но ещё ощутимый. Но даже так, в покое его не собирались оставлять. Вскоре с мужчиной поравнялась Элеонора.

— Ах, как здесь хорошо! – как бы между делом с улыбкой проговорила она, щурясь на солнце. — А ты, Максим, опять смурнее тучи. Я думала, любишь такие прогулки, разве нет?

Шарлотта и Огюстен быстро нагнали их, пристраиваясь с другого бока. Максим кивнул, но в голосе прозвучала некоторая рассеянность.

— Да, свежий воздух полезен.

Шарлотта покосилась на брата. Выражение его лица оставалось спокойным, но знала – он недоволен. Они редко ссорились, но когда это случалось, Максим упрямо держался за свою правоту, не делая шагов к примирению. Девушка остановилась на мгновение, когда Огюстен и Элеонора отвлеклись на какую-то сценку у фонтана, и тихо произнесла:

— Ты всё ещё сердишься?

Робеспьер вздохнул.

— Я не хочу говорить об этом.

— А я хочу, – спокойно настояла она. — Мы ведь брат и сестра, Максим. Зачем таить обиды?

Он промолчал, глядя на аллею перед собой. Ветер слегка всколыхнул края его сюртука, донёс запах сирени.

— Я не сержусь, – наконец сказал он, но голос его был сух.

— Ты всегда так говоришь, когда злишься, – заметила Шарлотта, мягко коснувшись его руки.

Он не отдёрнул её, но и не ответил. Впереди их окликнула Элеонора:

— Идёте? Мы же хотели заглянуть в лавки!

Шарлотта бросила на брата нежный взгляд и улыбнулась.

— Признаю, что была не права. Но пойми, мой долг заботиться о вас, пока я Робеспьер. Я никогда не желала тебе зла. Просто… просто так вышло. Мы семья. Ты же в самом деле не отречёшься от меня из-за каких-то разногласий? Подумай, прошу. Хватит нам ненавидеть друг друга. Прости меня.

Смутившись, она развернулась и направилась к остальным. Робеспьер остался стоять в одиночестве, давая время обдумать. Слова сестры тянулись в голове эхом. Он знал, что она права. И всё же, как сложно порой бывает признать это вслух. Вздохнув, он медленно двинулся вперёд, ступая по невидимому рубежу, разделяющему его упрямство и желание примирения. Вдали Элеонора, Огюстен и Шарлотта уже столпились у цветочной лавки, обсуждая что-то вполголоса. Когда Максимилиан приблизился, Дюпле повернулась к нему с лучезарной улыбкой:

— Посмотри, какие роскошные розы! – она наклонилась, чтобы потрогать бутоны нежного кремового цвета.

В диалог вклинилась Шарлотта.

— Они напоминают мне старые сады в Аррасе. Ты помнишь?

Робеспьер равнодушно оглядел цветы. Да, он помнил. Когда-то они с сестрой любили гулять по аррасским аллеям, но то было давно, будто и совсем в иной жизни.

— Помню, – коротко согласился он.

Девушка внимательно наблюдала за ним, надеясь уловить хотя бы малейший намёк на благосклонность.

— Хочешь, я подарю тебе такие? – предложила она, нарочно выбрав тон, будто между ними ничего и не случалось. — Соберу огро-омный букет, а ты поставишь их в вазу дома. Будешь смотреть на них и вспоминать о нас с Огюстеном.

Робеспьер взглянул на неё. В глазах сестры сияла надежда, не без капли настойчивости. Огюстен, чувствуя напряжение, как всегда предпочёл разрядить обстановку:

— Не знаю, как насчёт цветов, но вот книжная лавка меня куда больше интересует. Элеонора, ты ведь обещала подарить мне собрание Вольтера!

— Разве обещала? – игриво вскинула брови она.

— Я уверен, что да! – рассмеялся Огюстен.

Элеонора хохотнула, бросив взгляд на Робеспьера.

— А ты, Максимилиан, поддержишь нас? Или останешься здесь?

Он посмотрел на сестру, которая, казалось, затаила дыхание в ожидании.

— Букетов мне не надо. К тому же, я люблю синие цветы, увы, – наконец произнёс он и обратился к Элеоноре. — И мне определённо не до книг. Пожалуй, я пройдусь дальше. А вы развлекайтесь.

Дюпле заметно поникла, а Максимилиан будто невзначай, взял одну из кремовых роз и передал сестре. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Поставишь у себя, – добавил он, вложив в ладонь торговки монеты.

Шарлотта улыбнулась. Этого было достаточно. А вот расстроенная Элеонора неспешно побрела к книжному прилавку. Оглядела равнодушным взглядом потёртые выцветшие обложки книг, понимая, что хозяин, видимо, продавал свою домашнюю библиотеку. Огюстен встретил её той же, присущей всем Робеспьерам, улыбкой и, чуть наклонив голову тихо произнёс:

— Наконец дождался момента сказать, вы сегодня особенно очаровательны, Элеонора. Солнечный свет вам определённо к лицу.

Элеонору озвученное развеселило. Не без лёгкого смущения, она пошутила в ответ:

— Ах, гражданин, вы, как я погляжу, стали настоящим галантным кавалером!

Тот деланно вздохнул, обращая внимание на книги.

— Что поделаешь? Приходится совершенствоваться. Хотя мне кажется, что даже самые утончённые комплименты меркнут перед вашей улыбкой.

Элеонора лукаво ухмыльнулась. Конечно, они лишь игрались, но было приятно почувствовать себя героиней любовной пьесы.

— Надо же, ещё и уроки лести отучили.

Огюстен невинно хлопнул ресницами.

— Лесть? О нет, я говорю лишь правду! Но если мои слова кажутся вам преувеличением, то, может, мне стоит доказывать их поступками?

— Например?

Картинно задумавшись, мужчина внезапно протянул ей из-за спины маленький цветок, украденный у торговки.

— Например, этот чудесный нарцисс. Не такой прекрасный, как розы, но, думаю, в ваших руках он расцветёт гораздо ярче.

Элеонора приняла цветок и задумчиво покрутила стебель в руках:

— Даже не знаю, что меня удивляет больше: ваше странное поведение или то, что вы бессовестно ограбили милую старушку.

— Надеюсь, боги всех миров простят мне этот ужасный поступок. В конце концов, совершён он был в благих целях.

Элеонора на мгновение задержала дыхание, но затем лишь покачала головой. Если бы она не знала Огюстена, непременно бы очаровалась.

— Раз так, то и книгу дарить вам ни к чему. Украдёте сами.

С этими словами она отправилась за ушедшими вперёд Максимом и Шарлоттой. А старик за прилавком знатно напрягся, утягивая ближайшие к младшему Робеспьеру книги.

— Что? Но так не честно!

Возмущённый, он поспешил за компанией.

13.01

В здании Конвента царило напряжение. Лица депутатов были по-особенному хмурыми, голоса – резкими. Всё обсуждалось вполголоса, но в каждом уголке здания чувствовалась, надвигающаяся буря. После ареста Эбера возникла новая срочная задача – формирование Комитета милосердия. Пока было неизвестно, кто войдёт в состав, но сам факт его создания вызывал вопросы. Одни полагали, что это способ смягчить террор, другие – что новая структура станет очередным рычагом давления в руках якобинцев. Заседали в спешке. В зале, где собирались члены Комитета общественного спасения и Комитета общей безопасности, было шумно.

— Я повторяю, мы не можем дозволять кому бы то ни было своевольно говорить от нашего имени! – раздражённо бросил д'Эрбуа, сжимая край стола. — Мирабо позволяет себе слишком много.

— Мы уже поднимали этот вопрос на предыдущем заседании и всё прояснили. Он действует в наших интересах, – тут же возразил Бийо-Варенн. — Или теперь самостоятельность стала преступлением?

— Самостоятельность?! – вспыхнул Колло. — О, он определённо стал слишком самостоятелен! – окинув взглядом присутствующих, начал откровенно подстрекать, — Напомню, в последнее время его всё чаще замечают в компании сомнительных личностей. А теперь он ещё и делает громкие заявления, будто у него есть полномочия говорить за всех нас! Вчера он уже выступал от имени Комитетов, обещая умеренность! Кто дал ему такое право?!

Вчерашняя выходка государственного обвинителя не столько возмутила большинство, сколько напугала. Внезапная, никому не понятная, она не могла не разжечь беспокойство. Хоть они и пытались скрыть боязнь за обычным негодованием, прекрасно понимали, что ими движет.

— Вам не кажется, что всё это странным образом совпадает с молчанием со стороны Робеспьера? – ядовито добавил Вадье, бросая взгляд на Барера.

Тот растерянно кивнул, отворачиваясь.

— Именно так! – поддержал Клод, — Максимилиан избегает громких заявлений, но вокруг себя, похоже, начинает выстраивать фигуры. Сначала яро защищает Дантона, теперь на доску встаёт Мирабо. Ещё и пешки Комитета милосердия. Вы уверены, что мы не упускаем ничего важного?

Бийо-Варенн сцепил руки в замок.

— Рассуждаете так, словно Робеспьер строит заговор.

— А ты уверен, что нет? – бросил Вадье.

На мгновение воцарилась тишина. Большинство молчали, внимая словам авторитетов, ожидая, что решат они.\

— Единственное, в чём я уверен, так это в том, что если мы начнём подозревать друг друга без доказательств, то революция закончится самоуничтожением, – медленно произнёс Николя, надеясь пресечь дальнейшую панику и обвинения.

Барер наклонился вперёд.

— Я скажу так: если Мирабо действует в интересах республики, его не затруднит объяснить нам свои цели. Всё ведь просто, разве нет?

Ленде кивнул:

— С этим вопросом нужно разобраться. Иначе мы рискуем потерять контроль и над ситуацией, и над самими собой.

Снова тишина. Гул голосов снаружи напоминал о том, что город не спит, что там, за каменными стенами, тоже растёт беспокойство. Бийо-Варенн вздохнул, поглаживая пальцами ребро стола.

— Вы так боитесь Робеспьера, что готовы подозревать его в чём угодно. Но не находите тревоги преждевременными?

Д'Эбруа прищурился.

— А ты предлагаешь… дать ему свободу действий?

— Я предлагаю не делать поспешных выводов, – повторился Бийо. — Мы не можем бездумно размениваться людьми, которые ещё вчера были с нами.

— Если завтра они повернутся против нас, будет слишком поздно, – сухо заметил Колло.

— Вы видите врагов повсюду, кроме настоящих, – ответил до того молчавший Кутон. — Пока мы грызёмся между собой, роялисты не сидят сложа руки. Или вы думаете, что заговоры умерли вместе с жирондистами? Паш тому доказательство!

Ленде поморщился.

— Нам не нужны лекции, Жорж. Мы лишь требуем ясности. Пусть Мирабо отчитается перед Комитетами, а не бросается туманными доводами, пытаясь нас запутать. Если он чист, ему нечего бояться.

— Вы просто хотите его приструнить, – с усмешкой сказал Кутон. — Боитесь, что кто-то помимо вас возьмёт слово?

— Только лишь не хотим хаоса, – отрезал Барер.

Вадье, молча слушавший спор, поднял голову.

— Хватит. Мы потребуем от Мирабо объяснений. Если он будет юлить, примем меры.

— А если он действительно говорит от имени Робеспьера? – с некой слабо уловимой насмешкой спросил Рене, уже позабывший, как порой на заседаниях бывает весело.

— Значит, мы будем иметь дело не только с Мирабо.

В этот момент Антуан тихо вошёл в зал и остановился на пороге, быстро окинув взглядом собравшихся. В воздухе висело напряжение, как перед грозой. Их разговор, едва затихший при его появлении, говорил сам за себя. Он знал, о чём шла речь.

— Сен-Жюст, как кстати, – первым заговорил Левассер, — Мы как раз обсуждали твоего друга.

Он прибыл в Париж на днях, от того неожиданно было его наблюдать здесь. Парень медленно подошёл к столу, не выказывая ни малейшего удивления.

— Моего друга? – положив отчёт на стол, он сел на свободное место, поправив сюртук.

Рене откинулся на спинку стула, изучая его с прищуром.

— Ты же прекрасно понимаешь, о ком речь.

— Если вы имеете в виду гражданина Робеспьера, то говорите прямо. Или кто-то здесь боится произносить его имя вслух?

Д'Эрбуа усмехнулся.

— О, нам пока нечего бояться. Но остерегаться его замыслов – возможно.

— Ваши подозрения, как всегда, беспочвенны.

Колло резко ударил ладонью по столу, заставив многих вздрогнуть.

— Тогда объясни нам, какой ещё Комитет милосердия?! Кого Робеспьер хочет туда ввести? Какова его цель?

— Или что замышляет Мирабо? – добавил Ленде, почёсывая подбородок.

Сен-Жюст слегка наклонил голову, едва заметно приподняв бровь.

— Боитесь милосердия?

Д'Эрбуа фыркнул, но остальные отреагировали иначе. Будто опомнившись, засомневались в критичности произошедшего. Вадье привстал, опираясь руками о стол.

— Мы опасаемся того, что за этим стоит. Насколько я помню ранние обсуждения, предполагалось, что этот комитет имеет полномочия оспорить аресты и влиять на решение трибунала? – и как бы невзначай предположил, — Например, воспрепятствовать аресту Дантона. Ты же знаешь, Сен-Жюст, мы не привыкли слепо верить.

— Как странно, – тихо произнёс парень, изображая озадаченность, запустив пальцы в волосы. — Но вы требуете этого от других.

Повисла пауза. Он посмотрел прямо на Барера, что, похоже, тоже сомневался.

— Вы обвиняете Мирабо. Снова? Разве мы не говорили об этом вчера? Казалось, мы разъяснили этот момент. Но теперь вы опять задаётесь те ми же вопросами.

— Потому что это полнейший бред! В который мы ни за что не поверим. Не води нас за нос.

— Так вы хотите услышать правду или только то, что подтвердит ваши подозрения?

— Мы хотим знать, какую игру ведёт Робеспьер, – сказал д'Эрбуа.

Сен-Жюст выдержал несколько секунд, стараясь унять возмущение, но всё равно выпалил:

— С чего вы взяли, что ведёт он?

Левассер усмехнулся.

— Ох, значит, Арман действует за его спиной? – сняв с себя очки, указал дужкой на парня, — И ты, выходит, вместе ним.

Антуан с укором посмотрел на него, затем перевёл взгляд на остальных.

— Возможно, если бы вы думали о республике так же усердно, как об эфемерных заговорах, у нас не было бы причин вести этот разговор.

— Не уходи от ответа! – резко приказал Вадье. — Если ты так уверен в своей правоте, почему бы тебе прямо не заверить, что Мирабо и Робеспьер не строят планов за нашей спиной?

Сен-Жюст выпрямился, возвращая спокойный тон.

— А вы мне поверите?

Некоторое время в зале стояла тишина. Бийо-Варенн шумно выдохнул и опёрся на стол.

— Достаточно, – твёрдо сказал он, переводя взгляд с одного лица на другое. — Мы ведём себя как напуганные дети, которые страшатся собственной тени. В таком состоянии мы не примем никаких решений.

Барер усмехнулся, но промолчал. Вадье лишь скрестил руки на груди, явно недовольный тем, что спор прервали.

— Нам нужно больше ясности, Бийо, – всё же сказал Ленде, а Кутон тяжело вздохнул, устав от бесконечных повторений одних и тех же слов.

— Ясность скоро появится, – последовал неожиданный ответ.

Все повернули головы к двери. На пороге стоял Мирабо. Как долго, не было известно, все настолько увлеклись спором, и только Сен-Жюст прижал к лицу тыльную сторону ладони, скрывая улыбку. Мужчина вошёл неторопливо, словно не замечая гнетущей атмосферы в комнате, и поклонился с лёгкой улыбкой.

— Месье, рад видеть вас в добром здравии, – сказал он с лёгкой насмешкой, проходя в центр зала. — Полагаю, моя персона в очередной раз вызвала у вас живейший интерес?

— Ты говоришь от имени Комитетов без их ведома, – сразу же напал Вадье.

Вчера на заседании он отсутствовал, потому не упускал возможности выплеснуть негодование без остатка.

— Ты даёшь обещания, которые не имеешь права давать. Ты даже не состоишь ни в одном из Комитетов!

Мирабо вздохнул, с сожалением покачав головой.

— Боже, сколько драматизма… Вам следовало бы сменить политические комитеты на театр. – пройдя до председательского места, он упёрся поясницей в край стола, загораживая собой Варенна, — Ах, Марк, старый мой друг, ты же сам настоял, чтобы я присутствовал на заседаниях. Неужто забыл? Или затаил обиду, что не докладываю тебе о каждом своём шаге или мыслях? – театрально взмахнув рукой, он прижал пальцы ко лбу, — Прости, но ты звался мне другом. Я не полагал, что претендуешь и на роль моей матушки.

Некоторые едва смогли сдержать смешок. Вадье же аллегорию не оценил.

— Мы ждём ответа.

Мирабо вмиг стал серьёзным.

— И что конкретно вас беспокоит?

— Всё, – бросил д'Эрбуа. — Твои речи, твои контакты, твоя тесная связь с Робеспьером. Тебя видели с Дантоном. Ещё одним заговорщиком. Ты внезапно стал выступать за умеренность, но по какой причине? За кого ты воюешь?

Мирабо встретился с ним взглядом и на мгновение задержался, словно раздумывая, стоит ли отвечать прямо. Затем заговорил уверенно, но без вызова:

— За ту же республику, что и вы. Как и Робеспьер. Как и Дантон. Просто некоторые здесь почему-то решили, будто защищать её можно только одним способом. И если вы все настолько ослеплены страхом перед заговорщиками, что видите врагов в каждом, кто хоть немного думает иначе, то, боюсь, у нас большие проблемы.

Тишина. Сен-Жюст внимательно наблюдал за лицами членов комитетов. Барер сжал губы.

— Ты говоришь гладко, но у нас есть основания для беспокойства.

— Возможно, – признал Мирабо. — Но у меня есть встречный вопрос. Вы хотите, чтобы республика развивалась или чтобы продолжала топтаться на месте, пожирая саму себя, как треклятый уроборос? – улыбнулся, но на этот раз в его глазах читалась угроза. — Это тупик. Вы ищете заговор там, где его нет. А пока вы его ищете, настоящие враги Франции ждут удобного момента, чтобы нанести удар.

Его голос звучал почти дружелюбно, но никто в зале не расслабился. Было ясно, что игра продолжается. И ни одна из сторон пока не собиралась сдавать свои позиции.

— И сами знаете, ваше желание – и я не буду тратить время на посещение сего клуба скандалистов. У меня и в Коммуне достаточно забот. Да и можете обвинять меня во всех смертных грехах, будем честны, к кому вы прибежите, когда правосудие опустит на вас свой взор?

Все внезапно насторожились. Объективно он был абсолютно прав. И помощь, которую он любезно оказывал чуть ли не каждому в этом зале, да и за его пределами, была неоценима. А глобально ни в каких контрреволюционных действиях он замечен не был и формально оставался чист. Несмотря на свой провокационный характер, он создавал впечатление человека надёжного. Даже если и отчасти коварного, но честного. Как только всё это сочеталось в нём? Да и с влиянием его считаться стоило. Он далеко не был каким-то малоизвестным депутатом.

— Да, вероятно, мы погорячились. – с удивительной лёгкостью признал Марк. — Но впредь старайся предупреждать нас о подобных выходках, чтобы избегать недопониманий.

Д’Эбруа посмотрел на старика с неподдельным изумлением и, немного, осуждением. Но говорить ничего не стал, и сам понимая, что смысла нет.

— Что ж, в таком случае, оставлю вас решать более важные дела, – последние слова намеренно выделил и, обернувшись на Бийо, одарил мужчину недовольным холодным взглядом.

Тот причину знал, потому устремил взор куда-то в сторону. Арман же направился к выходу. У самых дверей окликнул Сен-Жюста.

— Антуан, на минуту.

Парень послушно поднялся и последовал на ним. Чуть поодаль от зала Мирабо остановился. Не успел тот и рта раскрыть, как перед лицом его сверкнуло лезвие.

— Это ч-что… – Сен-Жюст не испугался, скорее растерялся.

Кинжал тем временем перекочевал в его ладони.

— Возьми. Сегодня возвращаться будешь без меня. Если кто-то вновь вздумает напасть, втыкай в бедро и проверни. Потом беги.

— Ох, всё настолько серьёзно?

Он взглянул на Мирабо с неприкрытым наивным испугом. И глядя в светлые щенячьи глаза мужчина не мог не умилиться.

— Не беспокойся. Это небольшая предосторожность, – успокоил он, аккуратно касаясь костяшкой пальца разбитой губы парня, — Прости. Я не полагал, что и тебе достанется.

— Не за что извиняться. Но где будешь ты?

— У меня встреча.

— Поздно? И… с кем? – тот ответил загадочной улыбкой и двинулся дальше. — Мне стоит беспокоиться?

— Нет. Лучше поспеши сдать отчёт. Господа уже заждались.

Антуан оглянулся на двери зала, затем на удаляющего мужчину. Отпускать его неизвестно куда и к кому виделось ошибкой. И всё же парень неохотно отправился обратно.

14.23

Друзья неспешно шли по аллее, когда сзади раздался торопливый топот.

— Максим! – окликнул знакомый голос.

Робеспьер обернулся. К ним спешил Камиль. Слегка взъерошенный, красный, будто бежал марафон. На его лице читалось беспокойство.

— Максим, мне нужно поговорить с тобой, – выпалил он, не обращая внимания на остальных.

Робеспьер слегка прищурился.

— О чём?

— О том, что ты позволил арестовать Эбера, чёрт возьми! – в голосе Демулена зазвенело негодование.

Огюстен, Элеонора и Шарлотта переглянулись, понимая, что разговор обещает быть непростым. Робеспьер остался невозмутим.

— Это решение Комитетов, Камиль.

— О, ну конечно! – усмехнулся Демулен с резким сарказмом. — Как же я забыл, Комитеты принимают решения сами, а ты к этому не имеешь никакого отношения!

— Если ты пришёл с упрёками, то можешь оставить их при себе, – сухо ответил Максимилиан, снова двинувшись вперёд.

Поняв, что излишне вспылил, Камиль неловко откашлялся, но не отступил. Шагнул рядом, почти преграждая дорогу.

— Ты знаешь, что сейчас начнёт твориться? Такие решения толкают нас на новый виток террора. Максим, ты же сам говорил, что кровь не должна течь бесконечно. Я верил тебе!

— И я не изменил своим убеждениям.

— Нет, изменил! – воскликнул Демулен, но смутившись оглядывающихся на них прохожих, продолжил тише. — Ты ненавидел радикалов, но решил опуститься до их уровня и идёшь их же методами. Хочешь очистить революцию от тех, кто неудобен? А что потом? На кого упадёт взор Комитетов, после Эбера? – выдержав паузу, нехотя заключил, — Дантон был прав, воздух неумолимо сгущается.

— Дантон только и может, что бросаться громкими словами, – жёстко отрезал Робеспьер. На мгновение повисло напряжённое молчание, но мужчина смягчился. — Камиль, ты сам знаешь, что Эбер и его сторонники несут только раздор, — Положив руку другу на плечо, продолжил немного нежнее. — Они призывают к крови ради крови. Мы не можем этого допустить. Это путь в анархию.

— А ты можешь допустить, чтобы Францию загоняли в больший страх? Взгляни вокруг! Люди больше боятся трибунала, чем старого порядка. Это та республика, о которой ты мечтал?

Робеспьер сжал губы и вскинул подбородок, внимательно осмотрев друга. Ему было горько продолжать этот несуразный диалог. Ему надоело проявлять снисхождение к человеку, который напрочь отвергает его. Антуан был прав. Всегда был прав… В зелёных глазах его что-то померкло.

— И какой ценой? – Камиль смотрел прямо в глаза, с вызовом, с болью.

Робеспьер не ответил. Он лишь чуть заметно качнул головой и отвернулся. Демулен тяжело выдохнул и, бросив ещё один взгляд, развернулся на каблуках.

— Скажи правду. Ему выдвинули достоверные обвинения? Он… он действительно виновен в том, что ему вменяют? Им всем.

— Факт сговора подтверждён. – холодно отозвался он, обернувшись на своё взволнованное сопровождение, — Следствие вёл Мирабо. Ты же не будешь сомневаться в его справедливости?

Услышав заветное имя, мужчина растерялся.

— Ах… нет, тогда нет. – сказанное значительно рознилось с тем, что он успел надумать, — Просто… было бы гораздо хуже, если вам действительно не за что было его судить… я так этого боялся… – рассеянно оглядев улицу, он вдруг схватил Максима за руки, — Ты пойми, если вдруг все решат, нет, даже малого подозрения хватит, что улики или их часть сфальсифицированы… Ты сам знаешь.

— Всё под контролем.

— Чьим?

Максим прикрыл глаза, сдерживая раздражение.

— Неважно. – сбросив с себя чужие руки, он поправил рукава, — Всё это неважно. Оставь пустые разговоры. Я устал.

— Н-но, Максим…

— Иди к Дантону. Расскажи, что я веду Францию к краху. Не забудь посвятить этому очередную статью в своей газете. Пока ещё можешь.

Впервые он позволил себе угрозу. Одной только фразой Максимилиан воздвиг между ними стену. Она ознаменовала конец всем его попыткам примериться. Камиль отступил на шаг, посмотрел на Элеонору, на Огюста, словно в миг позабыв кто он и где находится. Но после расправил плечи, взглянув куда-то мимо плеча Максима. Он всё понял.

— Я тебя услышал. – едва различимо произнёс он. — Надеюсь, и ты услышал меня.

Не дожидаясь ответа, Демулен ушёл, оставляя в воздухе гнетущее напряжение. Робеспьер прикрыл глаза и утомлённо выдохнул. Затем непринуждённо смахнул невидимую пыль с фрака, точно пытаясь сбросить этот разговор.

— Ты как? – взволнованно спросила Элеонора, подойдя ближе.

— Да-а, не очень приятная беседа вышла… – протянул Огюстен, неловко спрятав руки за спиной.

— Максим, – Шарлотта зацепилась за край его рукава, — давай прогуляемся в саду? В такой чудесный день… не будем думать о плохом.

Когда фигура друга пропала из виду, Робеспьер перевёл внимание на своих спутников. Они смотрели в ожидании и, по лицам их было заметно, уже ни на что не надеялись. Но мужчина наметил слабую улыбку.

— Идём.

Глава 11

16.09

После недолгой прогулки компания разделилась. Мужчины отправились в квартиру младших Робеспьеров, девушки же решили наведаться ещё в одно место. Ателье Трис располагалось в небольшом доме недалеко от улицы Сент-Оноре. Когда Шарлотта и Элеонора вошли внутрь, их встретил запах кожи и слабый аромат фиалки, принадлежавший хозяйке. Свет мягко пробивался сквозь занавески, рассыпаясь золотистыми бликами на столе, заваленном выкройками.

Шарлотта первой переступила порог, заинтересованно оглядывая ряды аккуратно развешанных отрезов ткани и манекенов в не законченных нарядах. Элеонора шагнула следом, взволнованно сжав пальцы.

Трис отвлеклась от выкройки, которую изучала при свете окна, и, увидев гостей, слегка приподняла бровь.

— Добрый день, мадемуазель Дюпле, Шарлотта, – её голос звучал ровно, но в глазах мелькнул интерес.

— Добрый день, – Элеонора кивнула и, запинаясь, добавила, — Мы пришли… мне нужно платье.

Трис улыбнулась, но то была механическая вежливость.

— Раз пришли ко мне, значит желаете что-то особенное?

— Да. На день рождения, – кивнула девушка, отворачиваясь к манекенам. — Я хочу, чтобы оно… произвело впечатление.

— На кого-то конкретного? – не удержалась Гейзенхаймер.

На щеках Элеоноры выступил румянец, но она попыталась скрыть это, пройдя дальше, девая вид, что рассматривает заготовки. Хоть платья и не были готовы, уже угадывался итоговый вариант. Простые, но элегантные, несущие в будущем за собой шлейф тёплой весны. Дюпле с лёгкостью могла представить подобный наряд на местных девицах. Юных, мечтательных и полных детской радости. И всё же, это явно не то, что нужно ей самой.

Шарлотта оживлённо добавила:

— Ты можешь создать что-то элегантное, но не слишком вычурное? Ему нравятся простые вещи…

Элеонора бросила на неё быстрый полный ярости взгляд, просящий замолчать. Та виновато улыбнулась, но сказанное не сотрёшь так же легко, как пыльное пятно с подола. Трис лишь качнула головой, присматриваясь к девушке.

— Простота приедается. Особенно если человек среди неё живёт. – она взяла Дюпле за руку и утянула в центр комнаты. — Да и в тебе простоты достаточно. Добавлю ещё – оставлю серое пятно.

Подняв её руку со своей, вынудила покружиться на месте, а после увлекла в вальс.

— Что мы делаем? – Элеонора смущённо отвернулась, не выдержав пристального внимания женщины.

— Мне нужно прочувствовать твои движения. – невозмутимо ответила она.

Попутно Трис успевала оглядеть девушку со всех сторон, мысленно примеряя фасоны. Шарлотта молча наблюдала за танцем, чувствуя легкую зависть. Она всегда была аккуратной, приземлённой, в то время как её подруга казалась воплощением невесомости. Элеонора словно парила в облаках. Хоть происходящее казалось обычной забавой, для Элеоноры оно ощущалось гораздо большим – возможно, последний шаг к её изменению, к тому, чтобы стать не просто наблюдателем, но центральной фигурой на празднике. Во всех смыслах.

Трис, не прекращая движения, произнесла:

— Выбор платья – это не только вопрос тканей, фасона и декора. Это способ выразить себя, свои характер и желания. Я вижу в тебе множество оттенков: нежность, стыд, надежду… что-то внутри ждёт, чтобы ты их освободила.

Элеонора засмеялась, но смех её был напряжённым.

— Надеюсь, чтобы достаточно раскрыть себя, не придётся выходить к гостям нагой?

Она укрывала свою уязвимость за шуткой, но понимала, что Трис видит больше, чем она хотела бы. С каждым поворотом руки госпожа оставляла новые следы на её коже, образы и эмоции смешивались, создавая внутри хаос.

— Скажи, каким ты сама видишь идеальное платье?

Девушка ответила не задумываясь, ведь весь прошлый вечер только тем и занималась:

— Я лишь хочу, чтобы оно понравилось… – тихо произнесла она, вновь смущённо опуская ресницы.

— Понравилось кому? – настойчиво уточнила Трис. — Вам? Или кому-то другому? Это кардинально разные вещи.

Шарлотта почувствовала, как в воздух вместе с пылью взвилось напряжение. Но вмешиваться не спешила, чувствуя себя зрительницей в театре.

— Я… – начала Элеонора, но слова застряли в горле. Она хотела сказать, что ей нужно доказать свою значимость, привлечь внимание одного единственного человека, но вместо этого она выпалила, — Я хочу быть собой. Настоящей. Все мы в той или иной степени притворяемся перед другими. Что-то скрываем или показываем себя с лучшей стороны, которой, возможно, и нет на самом деле. Я хочу, чтобы в этот день все увидели меня такой…

Они разорвали танец, и Трис, отпустив Дюпле, прищурилась. В её взгляде было что-то пронизывающее, что-то, что заставляло девушку чувствовать себя одновременно уязвимой и воодушевлённой.

— Какой же?

Та расправила руки, оглядев саму себя.

— Не идеальной. – она всплеснула руками, начиная расхаживать по комнатке, — Не всегда кроткой и безмерно милой со всеми. Не добродушной и готовой в любой момент протянуть руку помощи. Но временами через-сур вспыльчивой, иногда завистливой и… и определённо глубоко опечаленной.

Оглянулась на подругу, и та несмело подступилась ближе.

— Твоему описанию только траурный англез подойдёт…

— Мрачность может придать терпкости наряду, – возразила Трис, но оговорилась, — Если умело её вплести. – произнося это, она оттянула чуть в сторону муслиновую юбку Элеоноры, — Одежда может говорить. В том числе и о переживаниях и боли, что испытывает её хозяйка.

Шарлотта восхищённо вздохнула, понимая, о чём говорила Трис. Белое простое платье, какие носили многие девицы – лишь отзвук часто меняющейся моды. Конечно, они не выражали ничего, кроме бездушного следование чьему-то стилю. Кто-то стремился разнообразить наряд цветными лентами, живыми цветами или прочими безделушками, что находились под рукой. Но Элеонора…

Трис взяла девушку за руку и тепло улыбнулась.

— Пусть и твой наряд станет твоим голосом. Дай мне немного времени, чтобы создать то, что будет твоим точным отражением. Пойдём, я сниму мерки.

Дюпле кивнула, чувствуя, как в груди нарастает странное, тревожное ожидание. И полная надежды прошла с женщиной за ширму. Шарлотта же, воодушевлённая речами портнихи, прошлась по ателье, разглядывая платья и надумывая не заказать ли ей самой нечто особенное.

17.56

В Конвенте по обыкновению гудело напряжение. Обсуждали, спорили, позволяли вспышки раздражения. В этой перегруженной, пропитанной порохом атмосфере Сен-Жюст опустился на свободное место рядом с Моро, не сразу заговорив.

Парень заметил: что-то было не так. Обычно собранный, уверенный в себе Антуан выглядел… подавленным. Его бледность явно не была связана с усталостью, а взгляд блуждал по залу, но не фокусировался ни на одном лице. К тому же слишком припозднился, что совсем не было на него похоже.

— Антуан, почему вы не со своими? – осторожно спросил он, наклонившись ближе.

— Мне претит общество этих обозлённых павлинов.

— Что-то случилось? — негромко спросил парень.

Сен-Жюст молчал секунду-другую, прежде чем, всё же, выдохнул:

— Меня не ставят в грош, перечат, что ни слово. Поистине для них нет ничего святого. Все спорят, все орут, почтенья нет ни в ком. Это не коллеги, а сумасшедший дом.

Ответ оказался столь неожиданным, что парень изумлённо приоткрыл рот, не найдя что сказать. Но вскоре исправился.

— Если вас сильно возмутить, то заговорите стихами Мольера? Это определённо стоит запомнить.

Сен-Жюст едва заметно ухмыльнулся, но тут же снова помрачнел, добавив:

— Однако то ныне обыденность. Произошло куда более ужасное. Я получил письмо.

— Плохие новости?

Антуан покосился на него, размышляя сколько стоит рассказать. На его лице вновь показалась улыбка, но без всякой доли веселья.

— В каком-то смысле, беды решили свалиться на меня чередой. Тереза. Она здесь, в Париже. Снова.

Моро не знал, кто такая Тереза, но то, как Сен-Жюст произнёс её имя, заставило почувствовать холодок в груди.

— Она остановилась в гостинице, совсем рядом с моим домом, – продолжил Антуан, глядя перед собой. — Не меньше, а то и больше декады… Я не хочу видеть её. Но она… я знаю, зачем она снова приехала. – рука сжалась в кулак. Он опёрся предплечьем о спинку переднего сидения, точно вот-вот упадёт в обморок. — Не хочу…

Кристиан помедлил, подбирая слова:

— Между вами произошло что-то…?

— Любовь.

Парень едва заметно нахмурился, ожидая пояснений.

— В юности мы хотели пожениться, но её родители отказали мне в помолвке. В спешке выдали замуж за другого. Но тогда мы не расстались. Продолжали отношения… до тех пор, пока в мою жизнь не пришла революция. И я уехал. Она писала письма, я приезжал к ним в гости. Её муж считал меня другом, а я…

Кристиан не сразу нашёл, что сказать. Несмело коснулся плеча в качестве поддержки.

— Со временем, посмотрев на ситуацию под другим углом, я осознал, насколько всё это жалко. Насколько низко я пал. – парень стыдливо отвернулся, не желая, чтобы собеседник видел его лицо. — И порвал с ней какую-либо связь. Казалось, она это приняла.

— Но вышло иначе?

Их осторожная беседа была прервана объявлением президента – перерыв. Волна движения прокатилась по залу – кто-то устало встал, кто-то оставался на месте, кто-то поспешил к выходу. Резко поднялся и Сен-Жюст, давая понять, что не хочет продолжать разговор в четырёх стенах. Они, следуя примеру других, вышли на улицу.

— Я пытался её забыть, – продолжил Антуан, спускаясь по ступеням. — У меня появилась новая возлюбленная.

Парни остановились у колоннады, скрываясь от посторонних глаз. Прохладный вечерний воздух лизнул кожу. Солнце клонилось к горизонту, прячась за домами. День выдался облачным, тёплым. Но мало кто это заметил. Кристиан спросил.

— И Тереза вернулась?

— Да, – Сен-Жюст прикрыл глаза, мысленно возвращаясь в прошлое. — И я, как и сейчас, не знал, что она приехала. Тогда в письме старый друг сказал, что она сбежала в Париж. Позже оказалось, она жила в гостинице неподалёку. Позже начала караулить меня у дома. И однажды… пришла ко мне. – он стиснул зубы, будто те воспоминания отравляли. — Вышло отвратительно, Кристиан. Потому что я снова поддался минутной слабости. А она этим пользовалась. И не раз. Она знает, на что давить.

Антуан судорожно выдохнул и упёрся спиной в колонну. Моро на всякий случай встал ближе, остерегаясь, как бы тот не упал.

— Так я снова остался один. А она, спустя какое-то время, уехала. Кристиан, я так боюсь, что всё снова повторится…

Моро чувствовал с какой болью парень произносил эти слова. И внутри что-то неприятно стянуло.

— Вы до сих пор любите её?

— Не знаю, – выдохнул он. — Не уверен. – и уже тише, — Какое-то чувство к ней ещё сидит глубоко внутри. Но я бы хотел искоренить его. Понимаете… связь с ней приносит мне только боль. И я не хочу топить эту боль в объятиях чужой жены. Не хочу. Я дрожу только от одной мысли, что встречу её где-то на улице, Моро.

Антуан вскинул голову и провёл рукой по волосам. Кристиану почудилось, в уголке глаза его блеснула слеза. Но он сдерживался до последнего.

— Вы не один, – негромко сказал он наконец.

Тот нахмурил брови и склонил голову в его сторону, так и не раскрыв глаз.

— Не один?

— Нет, – Кристиан слабо улыбнулся. — Даже если этот страх сдавливает вам грудь, даже если прошлое снова пытается вцепиться вам в горло… вы не один, Антуан. Позвольте кому-то разделить эту горесть с вами.

Сен-Жюст молчал. Но его плечи, казалось, расслабились. Совсем немного.

— Мне так дурно. – признался он, — Я был совсем один сегодня. Арман оставил ещё утром. На собрании Комитетов я еле продержался. Эти стервятники налетели и… хорошо, что Арман вернулся. Но так же скоро покинул меня вновь. Мы с ним уже не увидимся. Потому я хотел бы попросить вас провести меня до дома. Не уверен, что дойду.

Просьба вызвала у Моро искренний восторг. Его внезапный поток откровений, понимание, что Сен-Жюст открылся именно ему…

— Я буду только рад.

22.34

Дом Дантона утопал в мягком сиянии свечей. Их тёплые отблески ложились на тяжёлые портьеры и дубовую мебель. Сам хозяин, развалившись в кресле, налил себе вина и лениво кивнул показавшейся в проёме служанке. Он не любил принимать гостей поздно, но для Армана сделал исключение. Может быть, потому что знал: если этот человек приходёт вечером без приглашения, значит, с арестом.

Когда мужчину сопроводили в гостиную, Жорж дожидался его за накрытым столом. Простой, но сытный ужин: мясо, хлеб, вино. Сегодня Дантон обошёлся без излишеств, зная, что гость их не особо жаловал.

— Ты пришёл, – почти удивлённо сказал он, добродушно улыбаясь, и жестом предложил сесть напротив. — Я уж думал, что ты предпочёл более… возвышенное общество.

Мирабо улыбнулся в ответ.

— Жорж, неужели ты всерьёз считаешь, что у меня могут быть приоритеты выше беседы с таким приятным человеком?

Чистой воды лесть. Искусственная и совершенно нескрываемая. Он неторопливо снял перчатки, и, бросив их на край стола, опустился на отведённое место. Дантон рассмеялся и махнул рукой.

— Значит, ты пришёл ко мне не только за вином?

Мирабо провёл пальцами по резному краю стола, обдумывая ответ.

— Зачем позвал?

Из всех возможных вариантов, он выбрал самый банальный, отрезающий возможность затянуть разговор. Его бесстыдная прямолинейность даже возмутила. Но Жорж не был намерен выходить из себя.

— Как вы с Максимом любите переходить сразу к делу. – нахмурившись, он заполнил пустой бокал. — Подожди, друг мой. Давай просто поболтаем.

Мирабо принял протянутый бокал, но с недоверием покосился на содержимое. Затем поднял светлые глаза на Дантона. Мужчина понял без слов.

— Ах, Арман, своим недоверием режешь мне сердце!

Растерянно взмахнув руками, он выплеснул вино из своего бокала прямо на пол. А затем долил из графина и демонстративно осушил до дна. Тем не менее, Мирабо отставил свой в сторону.

— Если решил мне ужин при свечах устроить, так и скажи.

Откинувшись на спинку, он закинул ногу на ногу и поправил ворот рубашки. Хитрая усмешка прибавила комментарию большей едкости. Дантон хохотнул, но больше на нервной почве.

— Не будь так строг ко мне. Ты определённо скрасишь мой тоскливый вечер, не заставляй разлучаться так скоро.

— В таком случае, о чём «простом» ты хочешь поговорить?

Тот задумался. По какой-то причине вспыхнувшее внутри волнение вышибло напрочь все заготовленные заранее реплики. На языке вертелись важные, местами провокационные, вопросы, с которых начинать явно не стоило. А Мирабо терпеливо ждал. Его пристальный взгляд вынести оказалось ношей непосильной.

— Ха… прошу простить, твоё присутствие лишает дара речи.

Редко наблюдая мужчину таким, Арман выгнул бровь.

— А может, ты растерял своё ораторское мастерство?

Поправив сбившуюся седую прядь, он щёлкнул пальцами по столу. Читая в коротких жестах нетерпение, Жорж сдался. Шумно вздохнув, он стянул с тебя парик, бросая под ноги.

— Это была бестолковая попытка, признаю. – и решил зайти с самого нейтрального, — Заметил, что уже давно не слышал твоих речей в Конвенте. Однако вчера ты отличился. Весь Париж на уши поднял. Что-то замышляешь?

Последнее замечание оказалось явно лишним.

— Жорж, ты мне льстишь, – с улыбкой произнёс он, незамысловато водя кончиками пальцев по ободку бокала. — Знаешь же, я всего лишь наблюдаю за развитием событий.

— Да, вот только течение постоянно меняется в нужную тебе сторону, – Дантон наклонился вперёд, опершись локтями о стол, упокоил голову на сложенных кистях. — Я не слеп, Арман. Слишком много влиятельных депутатов крутится подле тебя. И я прекрасно помню закономерность, когда после общения с тобой, они начинают вещать твоими словами в зале Конвента, точно излагая собственные мысли. Под разным соусом, но это твой голос. Я узнаю его из тысячи.

Возможно, своей внушительной фигурой он надеялся хоть немного устрашить мужчину. Но Мирабо не прерывая зрительного контакта, сделал короткий глоток, смакуя вино на языке.

— Разве плохо обладать даром убеждения? Он у всех у нас есть в большей или меньшей степени. Сам-то давно перестал быть лидером мнений? – опрокинув справедливое замечание, Арман подпёр пальцами подбородок, — И о чём, по-твоему, говорят мои голоса?

В том-то и заключалась главная проблема. В тех речах не было единой идеи. Противоречащие друг другу, они скорее толкали разжечь очередное противостояние. Но что-то в них было схожее. Откликающееся с выступлениями Армана. Или это паранойя играла с разумом Жоржа?

— Этого я не могу понять, – хмыкнул Дантон. — Я никогда не понимал тебя. Потому и хочу узнать, на чьей ты стороне.

Мирабо слегка улыбнулся, по обыкновению своему раскачивая вино в хрустальных стенках.

— А как ты думаешь? На стороне республики, конечно.

Дантон посмотрел на него внимательно, надеясь разглядеть хоть что-то. Он всегда говорил так. Размытый и безликий ответ, скрывающий за собой уйму нюансов. Похоже, откровенничать мужчина не собирался. И Дантон не выдержал.

— Я думаю, что ты слишком долго оставался в тени. Все подозревают друг друга в заговорах, а ты уходишь за занавес. Не вызываешь вопросов. Не попадаешь под удар. Но я знаю, что ты много течений держишь под контролем.

Мирабо заключению лишь прыснул, точно собеседник сказал что-то смешное.

— Ты придаёшь слишком значимую роль моей персоне. Тебе так не кажется?

— Даже Робеспьер, – упрямо продолжал Дантон, — не посмеет тебя тронуть. Кто вы – союзники, друзья? Мне кажется не то и не другое. Однако его оппоненты готовы растерзать любого, но тебя… тебя обходят стороной. Почему?

— А ты спроси у них. Откуда мне знать?

— Ты забавный, Арман, – мужчина усмехнулся, теряя терпение. — Я думаю, ответ на поверхности. Они твои «друзья», как и Максим. Якшаешься с ними. И с Вадье, и с Фуше. И с Эбером. Слабо верю, что перо его газетёнки так и не пало на твою честь по чистой случайности. А теперь вдруг находятся доказательства в его с Пашем и Шомметом сговоре. И именно ты вёл следствие. Неужели никто не связал эти факты?

Слушая его умозаключения, Мирабо поддался вперёд, с любопытством склонив голову на бок. Его поведение раздражало. Он точно вовсе не воспринимал слова Дантона всерьёз.

— Отнюдь. Друзья друзьями, а правосудие выше. Если свершил преступление, ещё и попался, будь добр отвечать перед законом. Иначе для чего мы его писали? – с лёгким прищуром оглядев собеседника, добавил, — Перо «Старого кордельера» также не касалось меня. – резонно заметил он, — Найдёшь ли и в этом сакральный смысл? Думай что хочешь, но я никого не вожу за нос. Они сами рады обманываться. Я для этого ничего не делаю. Есть ли тогда в том моя вина?

Дантон фыркнул.

— Именно. Честность… твоя честность такая ядовитая дрянь. Почти у каждого складывается впечатление о тебе, как о честном и добродетельном человеке. Даже у меня, хотя головой я понимаю ты ещё тот интриган. – задумавшись, добавил, — Красота… знаешь, красота и обаяние порой способны затуманить людские умы. А ты – человек невероятной красоты. И это меня всегда в тебе раздражало. Ещё с девяносто первого, с тех треклятых собраний в Пале-Рояле.

Он говорил вполне открыто. Жорж мог уверенно сказать, никогда в жизни он не встречал кого-то красивее Мирабо. Высокий, стройный, выглядящий не по годам. Внешность его имела строгие, но при этом невинные черты. Длинные роскошные волосы, за которые убила бы любая девица. Довольно редкий оттенок седины. Точно парик, сплетённый из серебряных нитей. А глаза… глаза светлые, теряющие всякий цвет в лучах солнца. Он был похож на ангела. Не зря так его и прозвали. Сей образ вполне мог одурачить, заворожить, лишить здравого смысла. Смотря на него, разве подумаешь, на какие страшные вещи способно это милое создание?

— О, так мы будем признаваться друг другу в ненависти и подозрениях? – Арман откинулся на спинку стула, делая ещё пару глотков, — Ты бы предупредил, я бы тоже подготовился, расписал по пунктам, что за эти годы накопилось у меня…

— Хватит. – твёрдо прервал Дантон, понимая, что тот опять сводит всё в шутку, — Я терпеть не могу твои клоунады и вечные прибеднения. Тебе ничего не надо, но всё у тебя есть! Славы ты не ищешь, но именно тобой Марат по чистой случайности вдохновился и решил сделать из тебя символ революции! Не потому ли, что ты вечно крутился подле него и Робеспьера как собачка с разинутым ртом?

— Тц, как грубо. Марата вдохновила моя предыстория и узнаваемость имени в народе. Он делал это не для того, чтобы прославить меня, а за мой счёт вознести своё имя, газету, ещё и расположить народ к горе. Так что, по сути, я был лишь инструментом… ты так и не научился смотреть на ситуацию под разным углом.

— Нужно зреть не по углам, а в корень. И в тебе я вижу смердящую гниль под красивой маской.

Мирабо невольно хохотнул, прижимая ладонь к лицу.

— Ах, Жорж, какие вещи ты мне говоришь… Мы точно не на свидании?

— Дипломатия мало чем отличается от романтики.

— Пока я не вижу, что ты настроен на дипломатичный разговор. Слышу только обвинения в… – нарочито задумавшись, он поднял глаза к потолку, — что ты вменяешь мне? Подозрительность на основе личной неприязни? Очень шаткая позиция.

Дантон качнул головой, сцепив пальцы перед собой.

— Ладно. Возможно, я вспылил, прошу прощения. Сейчас мы все на нервах. Скажу так. Я не хочу рассориться с Робеспьером окончательно. Мне мало импонирует то, что творят Комитеты и он, в частности. Но я верю, что Максима не поздно вразумить. Я же знаю, что ты того же мнения. Ты всегда отличался тем, что не особо разделял его взгляды. Думаю, и сейчас меня поймёшь.

Мирабо дёрнул бровью, но ничего не сказал, провоцируя Жоржа на новый виток монолога:

— Ты же видишь, что происходит. Комитеты стали похожи на клуб заговорщиков, где каждый выжидает момент ударить другого в спину. А Робеспьер… он всё ещё играет в непорочного судью. – затем с досадой покачал головой, исправляя самого себя. — не играет. Он верит в эту роль. И это гораздо опаснее в нынешних обстоятельствах.

— Считаешь, он утратил связь с реальностью?

— Считаю, что он слишком долго смотрел на кровь и перестал её замечать.

Мирабо поставил бокал, покачав головой.

— И зачем он тебе сдался?

— Я верю в него. – серьёзно ответил Дантон, — Максим один из достойнейших людей, но он легко впадает в одержимость какой-либо идеей. Его нужно останавливать. Он не оставляет места для сомнений. А люди, которые не сомневаются, рано или поздно начинают верить, что они непогрешимы. Я не хочу, чтобы Франция стала жертвой его фанатизма. Мы боролись не за это. Но я готов идти за ним. Только не куда угодно, нет.

Мужчина затих в ожидании. Мирабо молчал несколько секунд, прежде чем ответить ёмкое:

— Я тебя понял.

С этими словами он поднялся. Следом вскочил и Дантон.

— И что это значит, Арман?! Скажи хоть что-нибудь!

Тот равнодушно взглянул на мужчину, преднамеренно медленно надевая перчатки, точно испытывая последнюю каплю терпения.

— Ты же просишь меня повлиять на Робеспьера, верно? Я и так занимаюсь этим. Ни к чему было ходить вокруг да около и тратить моё время, ещё и осыпать оскорблениями.

— О, нет-нет, не уходи… – взволнованный, Жорж поспешил за Мирабо, преграждая тому путь. — Ещё раз прости за мою резкость. Я не хотел.

Он так боялся, что наговорил грубостей. Как и с Максимилианом, что в тот день ушёл так же, молча бросив на Дантона разочарованный холодный взор.

— Всё в порядке. Я же сказал, что понял. – неожиданно резко схватив мужчину за предплечье, Арман притянул его ближе, продолжая намного тише, — Можешь не беспокоиться насчёт Максима. А вот что касается остальных… Полагаю, известно, что Комитеты нацелились и на тебя? Если бы не Робеспьер, то уже арестовали. Так что думай. Д’Эбруа, Фуше, Вадье. Времени осталось не так много. Как только разберутся с Эбером, примутся за тебя. Суд будет примерно в первых числах жерминаля. И он мертвец. Все они. Без шансов.

— Ох, как же так…

— Прекрати нападки через «Кордельер». Не трогай Максима. Ни к чему вам с Камилем отворачиваться от него. И подрывать доверие народа. Но я мало чем смогу помочь. Особо не надейся. Я дал тебе имена. Делай с ними что хочешь.

Отпустив Дантона, Арман юркнул в проход и скрылся в полумраке коридора. Мужчина же остался в смятении. Сказанное он отчасти и сам понимал, но принимать за суровую действительность было мало приятно. Не давало покое и предчувствие, что переговоры могли пройти более нейтрально. Но вышло как обычно. Зажмурившись, он схватился за голову и зашагал вдоль комнаты.

Взвинченный Камиль нагрянет к нему немногим позже, предвещая ночь долгих тяжёлых раздумий.

Глава 12

25(Thon), Ventôse, II (15 марта, 1794г)

01.34

Рабочий день давно закончился, зал заседаний пустовал, но мысли неумолимо тянулись к его стенам, перебирая обрывки диалогов, эмоциональных жестов, тяжёлых решений. Сен-Жюст вырвался на улицу, подальше от той духоты и чадящих свечей, оставляющих в воздухе неприятный запах отчуждения. Он поправил манжеты, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и наконец пересёк порог здания. На улице было тихо, только ветер гонял по площадке обрывки газет. Париж спал, но Антуан знал, что в некоторых домах свет не гаснет никогда.

— Сен-Жюст!

Он обернулся на голос. Из тени одного из входов к нему поспешно вышел Моро, кутаясь в плащ.

— Вы ещё здесь? – холодно спросил Сен-Жюст, совсем позабыв, что сам просил сопроводить.

Теперь же, считая сие ужасной ошибкой, он двинулся вперёд, точно надеясь убежать прочь. Ему было невероятно стыдно за то, что он не скупился на откровения и выложил незнакомцу одну из своих страшных тайн. И в сей миг хотелось только исчезнуть. Скрыться от него и от этого отвратного дня в серых стенах своего жилища.

— Конечно, я же обещал, – с улыбкой ответил Моро, нагоняя. — Как чувствуете себя?

Антуан смерил его взглядом, но промолчал. Разве ответ и так не очевиден?

— Не хотите взять извозчика? – предложил тогда Кристиан. — На всякий случай. Раз на улице в такое время, как оказалось, не столь безопасно.

Тот раздражённо вздохнул.

— Я не беззащитен.

Проверив наличие кинжала, задней мыслью жалел о том, что парнишка тогда увязался за ним. Ему не была нужна жалость. Гораздо хуже осознавать ещё и то, что его видели в таком уязвлённом и крайне унизительном положении. Ко всему прочему, тот добивал:

— Да, но что, если в этот раз будут поджидать толпой? Ещё хуже, наткнётесь на эту Терезу. Лучше быть осторожнее.

Антуан задумался. Ему хотелось отказаться, но Кристиан уже шёл рядом, и спорить с ним означало только затягивать этот разговор. Да и вышло бы некрасиво. Он же сам просил.

— Просто идите рядом, – буркнул он, ускоряя шаг.

Моро широко улыбнулся.

— Как пожелаете.

Они не сворачивали в проулки, отдав предпочтение более светлой и просторной улице. Где-то вдалеке лаяла собака. Антуан шёл быстро, глядя строго перед собой, а Моро чуть отставал, рассматривая его со стороны: сведённые брови и плотно сжатые губы выдавали в нём напряжение. Ветер трепал волны каштановых волос, но унести с собой тревогу не смог. Этим решил заняться Моро.

— Заметил, отсутствие Мирабо вас опечалило.

— Вовсе нет.

— С ним, наверное, ощущаете себя как за каменной стеной, – упрямо протянул Кристиан. — В последнее время совсем не спокойно. Это и меня, признаться, пугает.

Антуан скривился.

— Эти глупцы были подозрительны всегда и ко всем. Мало что поменялось.

— Может быть, и так. – согласился парень, пряча руки за спину, — В прошлом году я бывал тут редко. Беспрерывно высылали на миссии. – потускневши уточнил, — В основном на подавление бунтов.

Сен-Жюст, уловив изменившееся настроение в тоне, едва повернул голову.

— Похоже, этот период произвёл неизгладимое впечатление.

— Вероятно. Я и впрямь достаточно впечатлителен. Но, к счастью, пригодился там только для отчётов. – не давая молчанию воцариться, поспешно перевёл тему, — А вы были на фронте. Слышал, даже отличились.

— Ничего особенного. Кто бы мог подумать, что армии нужна дисциплина и человеческое отношение… Что ещё обо мне слышали?

Моро поджал губы, точно удерживая себя от какой-то колкости, что определённо вертелась на языке. Или Антуану было привычней так считать.

— Слышал, что вы с Мирабо дружны даже больше, чем с Робеспьером.

Сказав очевидную выдумку, он поравнялся с парнем, внимательно следя за реакцией.

— Чушь. Кто такое сказал?

— Неважно. Но разве чушь? Мне думалось вы близки.

— Близки? Пожалуй, громкое заявление.

— Неужели? Арман вам совсем не друг?

— Почему спрашиваете?

Антуан настороженно глянул на Кристиана, и тот несколько смутившись пристального внимания, отвернулся.

— Меня кое-что беспокоит. Хотел узнать, вы доверяете ему?

— Сложный вопрос. Он не станет предавать без причины.

— А у предательства может быть оправданная причина?

— Сила обстоятельств, определённо. Но Арман до такого не доводит. Я не могу утверждать, что мы хоть когда-то искренне считали друг друга друзьями, но… чувствуется, что шанс получить от него нож в спину стремится к нулю. Почему это важно?

— Ах, сложно объяснить…

— Он уже что-то натворил?

Кристиан задумался. Ему не давал покоя собственный проступок. Хотелось извиниться. Но как, не признаваясь в содеянном?

— Возможно… я. И прошу прощения за это.

Сен-Жюст вдруг остановился. Моро, слегка удивлённый и не понимающий причину, последовал его примеру. Оставшись под светом фонарей, они изумлённо глядели друг на друга.

— Надеюсь, вы не собираетесь заколоть меня посреди улицы по просьбе Мирабо?

Вопрос прозвучал вполне серьёзно. Лицо Антуана помрачнело, не на шутку перепугав Кристиана.

—Ч-что вы! Нет конечно! – не зная куда себя деть, прижал руку к сердцу. — Как вы могли такое подумать? Неужели я настолько отвратительно излагаю свои мысли… – он хотел подойти к Антуану, но тот ретировался на шаг. — Ох, нет, простите меня ещё раз! Простите, я не хотел вас напугать!

Видя по-детски искренний испуг, хмурый лик Сен-Жюста быстро сменила ухмылка.

— Какой вы забавный, однако. – пройдя мимо застывшего истуканом парня, хлопнул его по плечу, улыбаясь шире.

— Какая отвратительна шутка, гражданин.

Отряхнув плащ от позора, Моро двинулся за Сен-Жюстом, что едва сдерживал смех.

— У меня был не менее отвратительный учитель.

Осёкся, поняв, что сказал, а парень зацепился.

— Это вы о Мирабо?

— …

Сен-Жюст чуть склонил голову, разглядывая дорогу, словно в ней можно было найти недостающие слова. Мысли об Армане несли с собой печальный флёр. Казалось, что-то в своё время они с ним потеряли. Важное, способное изменить сейчас многое. Но тогда оно было совсем незначительной деталью. Что именно?

— Я не верю.

Голос Кристиана вернул к реальности. Антуан обернулся на собеседника, одаривая вопросительным взглядом.

— Я довольно часто вижу вас вместе. И заметил, что только с ним вы, бывало, улыбались.

— Ха, какие глупости. Не так уж и часто вы нас могли видеть. Если только не следили за каждым моим шагом.

Антуан не был уверен, шутит или говорит всерьёз. Моро печально вздохнул.

— Нет, конечно, нет. Так выходило само собой. Но кажется, я догадываюсь, почему вы так говорите.

— Удиви.

— Вы не хотите признавать, что привязались к кому-то. Возможно, вам легче считать, что вы сами по себе. Или, наоборот, скрываете, чтобы кто-то не смог навредить вашим близким? Насколько я слышал… то нападение было не первым в вашей жизни, верно? На Робеспьера тоже не раз покушались. Не хотите, чтобы недоброжелатели добрались до… кого-то?

Антуан оглянулся на Моро, стараясь не показывать, насколько верным оказались его догадки.

— Может быть. – отстранённо ответил он и больше не говорил ничего.

Кристиан тоже. Остаток пути вплоть до дома Сен-Жюста провели в молчании, умиротворённом, порой таком необходимом. И всю дорогу Антуан гадал по какой причине позволил этому человеку быть рядом. Что толкнуло рассказать о тревогах? Может, правду говорили те, кто утешение ищет в незнакомцах? Но Моро не был таковым в общем понимании. Вдруг подбирается ближе с какой-то скверной целью?

Остановившись у порога, Сен-Жюст с некоторым смятением вымолвил:

— Спасибо.

— Рад помочь.

Они оба замерли, будто пытаясь найти повод задержаться.

— Ночью бродить одному небезопасно. – повторил Антуан слова парня и всучил ему кинжал.

— Зачем?

— На всякий случай. Завтра вернёте мне.

Этим всё было сказано. Не столь действительное беспокойство, сколь железный предлог встретиться снова. А может всё вместе? И звучало как приказ, которому противиться не хотелось. Кристиан принял клинок и театрально поклонился.

— Как прикажете, месье. Но не волнуйтесь, моя жизнь определённо не ценится так дорого, как ваша. Однако эта красивая вещица повышает вероятность нападения. Умышленно даёте её мне?

— А вы не выставляйте на показ и шевелитесь. А то до своего жилища самовольно рискнёте не дойти.

Моро молча улыбнулся и отступил.

— В таком случае, спокойной ночи, Сен-Жюст.

— И вам, Моро.

2.21

Жан-Франсуа торопливо шёл по узким коридорам тюрьмы, чувствуя на себе взгляды заключенных, следящие за ним из темноты камер. От вида влажных, покрытых пятнами стен, грязного, залитого неизвестно чем пола и густой тьмы, тянущей свои лапы к ногам, мужчина невольно жмурился. Но местная безысходность проникала в лёгкие через частые вдохи.

Эбера определили не в общие комнаты, где теснились на полу десятки, а то и сотни арестантов, что удобно лишало лишних ушей и глаз. Выбить встречу с ним удалось не без помощи доброго человека. Жана пропустили тайно и совсем на короткое время. Потому затягивать не стоило. Он остановился у решетки, за которой в ожидании метался Эбер.

— Варле, – произнёс Жак бодрым шёпотом, — Я уже заждался, где тебя носит?!

Он выглядел уставшим, но в глазах горела решимость. Варле наклонился ближе, намереваясь что-то сказать, но от волнения лишь выдал невнятный звук. Он не знал, что говорить. Новости о предстоящем суде и формировании Комитета милосердия, который сулил то ли спасение, то ли ещё более изощрённую ловушку, распелись в умах большинства заедающей песней. Мало кто понимал, что происходит, во что это выльется и как действовать дальше.

— Я подготовил всё, – продолжал Эбер, протягивая ему мятые рукописи. — Произвол Комитетов нужно донести до людей. Все узнают правду. Мы не отступим, когда так близки от победы!

Варле взглянул на бумаги в его подрагивающих руках. Размашистые строки источали не только ярость, но и отчаяние. Он понимал, какая опасность таится за их печатью. Беспокойство всё больше давило в груди.

— Жак, – начал он осторожно, — может, обождать? На днях будет создан Комитет милосердия. Он должен оказать влияние на суд. Не стоит поднимать шум. Мы не знаем, чем это обернётся. Общественное мнение может изменить многое. Стоит дождаться, пока…

— Какой смысл полагаться на очередную уловку Робеспьера? – перебил его Эбер, теряя терпение. — Время не на нашей стороне! Каждый день – это ещё один день, когда правосудие не служится, а болваны остаются у власти. – он нервно носился по тесной камере, дрожа от нетерпения, — Мы должны действовать, пока не стало слишком поздно!

Жан-Франсуа глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он понимал, что Эбер прав в своей настойчивости, но в то же время чувствовал, что этим никак ситуацию не исправить. Тот полагался на предыдущий опыт. Когда спустя три дня ареста народ сам вызволил Жака из тюрьмы. Но сейчас… в этот раз совсем не факт, что общественность встанет на его сторону.

— Мы только больше гнева вызовем, понимаешь? Это может обрубить последний шанс на спасение. – произнёс он, пытаясь найти хоть один довод против его безумной идеи.

— Тогда это будет уже не на твоей совести! – упрямо ответил Эбер и впихнул рукописи Варле, совсем тихо сказав, — Напечатай в любой газете. Но распространить листовки надо в Луаре – в Орлеане. Только затем – в Париже.

Такое странное условие натолкнуло мужчину на догадку.

— Это…

— Это его указание.

На мгновение между ними повисло тяжёлое молчание. Мужчина взглянул на рукописи вновь, чернила на бумаге казались такими яркими и отчетливыми, отражающими чужую волю.

— Ладно, – сдался он, сознавая, что на решение не повлиять, — Я напечатаю это. Но Орлеан… какой в этом смысл?

— Просто делай, как я сказал.

Его пламенная уверенность придала призрачную надежду и Жану. Он кивнул, и, крепче сжав листы, направился прочь.

2.41

Огюстен поставил чашки с крепким чаем на столик и сел на софу рядом с Максимом, что читал газету. Услышав характерный звон, мужчина отвлёкся и кивком поблагодарил брата.

— Что интересного пишут? – аккуратно спросил младший, понимая, что именно тот читал.

Новый выпуск «Старого кордельера» ещё утром принёс Эрон. Он часто навещал Робеспьера и докладывал обо всём, что творилось в его отсутствие. И раз газета в руках Максима, там было что-то важное.

— Как обычно, – он отложил выпуск на край стола и снял очки, устало массируя переносицу.

Не в силах выкинуть из головы недавний разговор с Демуленом, Огюстен всё же спросил прямо.

— Похоже, в последнее время вы с Камилем не ладите. Есть причина?

— С вполне конкретным именем. Дантон.

По тому, как сухо он это произнёс, мужчина понял, между ними произошёл серьёзный конфликт.

— Неужели всё настолько плохо?

— Мне надоело его ребячество. Камиль понабрался от своего друга дурости и смеет обвинять меня во всех смертных грехах. Я долго терпел, но это абсолютно бессмысленно. Он меня не слышит. Так почему должен я?

Воздух моментально пропитался раздражением. С насыщенным привкусом разочарования и изнеможения. Та усталость, что накапливается в фасадах зданий, в тени деревьев под знойным солнцем, в каждом вздохе. Огюстен внимательно смотрел на брата. Он знал, что Максим редко злится, но если уж это случалось, то причины лежали глубже, чем хотелось бы. Он словно пытался скрыть за этой сухостью более яркое чувство. Страх предательства.

— Камиль ведь твой друг, – осторожно заметил Огюстен, беря в руки чашку. — Вы через многое прошли, а теперь…

— А теперь он занимается дешёвым лицемерием, – перебил Робеспьер, откидываясь на спинку, и, уперев подбородок в сжатый кулак, прищурился. — Сколько раз я пытался объяснить ему, что жалость, которую он разводит в своих статьях, ведёт к обесцениваю всего, чего мы так упорно добивались? Но он предпочитает слушать Дантона. Слушать того, кто видит в республике не храм свободы, а рынок, где всё покупается и продаётся. Вещи, мнения, люди.

Огюстен поджал губы, вращая ложку в чашке, словно это могло помочь ему подобрать нужные слова.

— Может, он боится? Камиль всегда был человеком чувств, а не расчётов. Он… он хочет видеть в людях лучшее.

— Наивность опаснее коварства, – отрезал Робеспьер. — Я не могу позволить ему размывать идеалы революции ради сиюминутных эмоций. Если он считает, что я стал тираном… что ж, пусть так.

Огюстен нахмурился. В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием свечей.

— Неужели ты готов полностью от него отречься?

Максим слегка прикрыл глаза.

— Если придётся.

В этой короткой фразе звучала беспринципная уверенность, от которой младшему брату стало не по себе. Он вдруг осознал, что черта уже проведена. Не между Робеспьером и Дантоном, не между революцией и её врагами, а между Максимом и теми, кого он ещё вчера называл друзьями. И хуже всего было то, что Робеспьер, видимо, осознанно делал этот шаг.

— Но погоди, не принимай столь резких решений один. Поговори с Сен-Жюстом и Мирабо. Прошу.

Максим недовольно цокнул, закинув ногу на ногу. От порыва пламя свечей всколыхнулось, растягивая тени.

— Знаешь, где этим вечером был Мирабо? – он взглянул на брата даже не скрывая ярости. — У Дантона. И ничего не сказал. Он мне теперь вовсе ничего не говорит. Как я должен расценивать эти выходки?

— Но ведь ты и без того знаешь о каждом его шаге, разве нет? – неловко улыбнулся Огюстен, стараясь сбавить градус, — Пожалуй, потому и не говорит.

— Сен-Жюст ушёл в ту же степь. – продолжил он, — Выглядит неважно. Побитый. Да и за последнее время слишком странно стал себя вести. – скрестив руки, возмущённый Максимилиан отвернулся, спросив самого себя, — Что у них там происходит?

Огюстен не нашёл, чем ответить. Робеспьер поднёс чашку к губам. Незаметно, почти неощутимо, вздрогнул. Достаточно, чтобы понять: тревога съедает Максима изнутри.

— Всё же ты не один, – тихо напомнил он. — Усталость приводит тебя к слишком преждевременным выводам, брат.

— Да? Меня окружает множество людей. Тогда почему одиночество только крепнет?

— Но тебе же не нужны «множества», а вполне конкретные люди. Уверен, они тебя никогда не оставят.

Максим не ответил. Он только слегка кивнул и поднялся. Подойдя к окну, долго вглядывался в тёмные улицы, точно ожидая кого-то. Отблески свечей плясали на стекле, превращая его силуэт в размытое пятно. Там, за спиной в отражении комнаты, он видел знакомый долговязый силуэт.

Часом позже к ним заявился Арман. Когда Огюстен открыл дверь, мужчина чуть ли не ввалился внутрь, тот едва успел поймать его.

— Ради всего…! – Максимилиан соскочил с места, но резко одёрнул сам себя, — Ты что пьян?

— Совсем не-ет, – протянул Мирабо, крепче опираясь на младшего Робеспьера. Попытался выпрямиться, но его повело в сторону, из-за чего тому пришлось подступить ближе, препятствуя падению. Тогда пришлось виновато признать, — Ну-у, если только чуть-чуть.

Максим глубоко вздохнул и подошёл ближе, помогая брату провести гостя к софе. Едва дойдя, он рухнул вниз, и мебель жалобно скрипнула.

— Откуда ты только такой взялся? – пробубнил Максим, пытаясь нормально его усадить, — С Дантоном разгулялись?

Арман скривился, отмахнувшись от слов мужчины.

— Дантон, Дантон, Данто-о-он. Давай поговорим о чём-то более приятном? – растянувшись в кошачьей улыбке, он потянул Робеспьера на себя, заставляя упасть рядом. — Я так скучал по тебе, мой са-а-амый лучший друг.

Мирабо сжал его в объятьях настолько крепко, что у того что-то хрустнуло в теле.

— Арман, ты меня задушишь! – шипел он, пытаясь вырваться из цепких лап друга. — Огюстен, помоги!

Но Огюстена уже и след простыл. Он улизнул почти сразу, предпочтя оставить друзей наедине. Или попросту побоялся, что достанется и ему.

— Какой ты жестокий, Максим, – обиженно проныл мужчина, приложившись щекой к чужой груди. — Всегда отталкиваешь тех, кто дорог… это так глупо, не находишь?

Осознав, что жест такой не случаен, и тот вероятнее всего вслушивается в участившееся сердцебиение, Робеспьер оскалился, но очередная попытка вырваться успехом не увенчалась.

— Ладно, хочешь поговорить, поговорим, только опусти.

Тот тихо рассмеялся и мотнул головой, отклоняя предложение.

— Я хочу немного тепла, всего-то… – он поднял на Робеспьера лукавый взгляд, слегка затуманенный, но, кажется, вполне осмысленный. — Или ты совсем ледышка?

Максим прищурился, но на лице мелькнула тень смущения.

— Арман, ещё слово и я вышвырну тебя отсюда.

— Ну-ну, – Мирабо вопреки угрозе только крепче прижался к нему. — Ты целый день меня ждал, чтобы тут же вышвырнуть на улицу?

Робеспьер возмущённо выдохнул:

— Что за бред! Я никого не ждал… больно ты мне нужен.

— Ах, вот как? А ты знаешь, что ты особенно очарователен, когда злишься?

Он коснулся запястья руки, что упиралась в его плечо, но Робеспьер не одёрнул. Что-то в его поведении казалось крайне подозрительным. Даже для в стельку пьяного. Словно считав его сомнения, Арман взглянул прямо в зелёные глаза, с вызовом, тот же – с раздражением, но… взора не отвёл.

— Ты, кажется, забываешься.

— А может быть, ты? – спросил Арман совсем негромко, но в его голосе было что-то неуловимо мягкое.

Он медленно выдохнул мужчине в лицо. Алкоголем от него совсем не пахло. Поняв это, Максимилиан нахмурился.

— Зачем ты устроил этот спектакль?

— Иначе бы ты не подпустил меня так близко…

Внезапно он поддался вперёд, вжав мужчину в спинку софы. Максим замер, когда остриё угрожающе упёрлось в шею. Он даже сказать ничего не смог, лишь смотрел на друга широко распахнув глаза.

— Решил напомнить, – продолжил Мирабо, проводя стилетом выше, — что мог убить тебя в любой момент, коих было бесчисленное множество. – уперев лезвие в подъязычную кость, надавил, заставив того поднять голову. — Мог и могу до сих пор. Но сделаю ли это?

Робеспьер почувствовал, как по шее пробежала тёплая дорожка, стекая к груди. Внутри него самого скрутилось что-то странное, неприятное и в то же время…

— Ты боишься меня? Сейчас и раньше.

Этот вопрос помог Максиму наконец понять простую истину.

— Нет.

Пришлось признать тот факт, что он доверял Арману. Искренне. Однако эту суть мужчина мог донести и менее варварским способом. Робеспьер тяжело вздохнул, собирая остатки терпения. Но не успел что-либо сказать. Холодный металл накрыл губы, предостерегая от лишних высказываний.

— Надеюсь, каждый последующий раз, как задумаешься о моём предательстве, вспомнишь сегодняшний вечер. – он резко отнял клинок, вкладывая рукоять в ладонь Максимилиана и поднёс его руку к себе, прижимая лезвие к горлу. — Если так сомневаешься во мне, почему не решить этот вопрос здесь и сейчас? Режь. Пока есть возможность. Второй попытки я не дам.

Максимилиан встревоженно смотрел на него, чувствуя, как сердце планомерно сжимается. В глазах Армана застыло то, чего он не хотел видеть. Разочарование. Настоящее, без тени привычной насмешки. Было видно, он не играл. Он был зол, он был печален. Он был серьёзен. Моменты, когда друг так себя вёл можно пересчитать по пальцам, но все они имели под собой не самые благоприятные причины и приводили к плачевному исходу.

Мужчина разжал пальцы. Стилет кубарем ринулся вниз. Ударился о мягкий край софы, затем со звоном упокоился на полу. На лице Мирабо мимолётно пронеслось презрение.

— Терпеть не могу, когда мою преданность совершенно не ценят.

— Арман, это не так.

Робеспьер смягчился, обхватил его плечи и некрепко сжал. Жест с непривычки вышел неуклюжим. От того в серых глазах блеснуло недоверие.

— Н-да? А как тогда?

Максимилиан медлил, чувствуя, как тонкий след крови остывает на коже. Ему следовало объясниться. Вот только в моменте это оказалось крайне тяжело.

— Я… – язык вдруг стал непослушным, а в голове смешались слова.

Мирабо фыркнул, отводя взгляд.

— Понятно.

Покачав головой, он отпустил мужчину и, казалось, уже собирался подняться, но Максим тотчас подался за ним.

— Нет, подожди. – схватив его крепче, не позволил высвободится.

Тот противиться не стал, обернулся обратно, дав возможность высказаться.

— Я никогда не подозревал тебя, – голос прозвучал тише, чем хотелось, но в нём не было ни колебаний, ни фальши. — Ни на секунду… всерьёз.

— Забавно.

— Я не сомневаюсь, Арман. – Робеспьер хотел ослабить хватку, но не стал, опасаясь, что тот снова попытается уйти. — Я боюсь.

Тот не пошевелился, но скепсис всё ещё читался на его лице.

— Чего?

— Боюсь, что однажды ты исчезнешь, как и другие. Что я потеряю и тебя. – эти слова дались ему с трудом. Застряли где-то в груди, словно ржавые шестерёнки, которым слишком долго не давали сдвинуться. Но, стоило сказать их вслух, как на сотую часть стало легче. — И именно поэтому я… я иногда творю глупости. Все теряются со временем, один за другим. Уходят… предают. Это в моей жизни константа нерушимая. И я не никогда никого не останавливал.

Арман словно не веря в озвученное, уточил.

— Но меня остановишь?

— Да, – ответ прозвучал моментально, без раздумий.

— Даже если я захочу уйти?

— Не захочешь, – твёрдо сказал Максимилиан. — Кто кроме меня способен тебя вытерпеть?

Кто угодно. Он предвидел подобный ответ, потому поторопился перевести тему.

— Что с губой?

Отпустив друга, придвинулся ближе, соприкасаясь плечами. Простой приятельский жест отозвался чем-то чуждым. Как давно Максим проявлял теплоту по отношению к своим друзьям? Сам. Не принимал чужую, а отдавал своё? Кажется, и вспомнить не выйдет. Арман же прикусил край губы, зажав зубами ссадину, о которой совсем позабыл.

— Пустяк.

— Подрался с кем-то? – обеспокоенно спросил тот и настороженно добавил, — Надеюсь, никого не убил?

Мирабо не успел ответить, да и вряд ли собирался. Расслышав со стороны нарастающие шаги, он расплылся в притворной улыбке. И когда из проёма выглянул Огюстен, мужчина прильнул к другу. Уложив голову на его плечо, вновь крепко обнял, нарочито громко говоря:

— Ка-а-ак же мне не хватало таких откровенных разговоров с тобой!

Максим едва сдержался, чтобы не закатить глаза. И тем не менее, обнял Мирабо в ответ, размеренно похлопывая по плечу.

— Мне тоже, друг мой. – тихо признался он, и поднял взор на брата.

Тот лишь вопросительно кивнул, уточняя не нужна ли помощь. Своевременно. Робеспьер махнул одними пальцами, прося оставить. И тот послушался. Снова оставшись наедине, они не произнесли ни слова и вскоре утомлённые не самым приятным днём уснули так и не разомкнув объятий.

Глава 13

2.58

Улицы были пустынны, но тишина обманчива. В переулках шептался ветер, скреблись крысы и гулко отзывались редкие шаги торопливых прохожих. Создавалось ощущение, что за каждым углом притаилась тень. В воздухе стоял запах сырости, дыма и чего-то сложно уловимого, но определённого гадкого.

Человек в потёртой карманьоле отряхнул рукав, в который въелось тёмное пятно. Кровь или грязь – не важно. Он стоял, вжавшись в тёмную нишу между домами. То и дело оглядывался, словно ожидал, что за ним следят. В пальцах он вертел табакерку, пощёлкивая крышкой, но руки его слегка подрагивали.

Послышался скрип шагов. Из полумрака появился мужчина. Высокий, сухопарый, в длинном плаще с поднятым воротником. Он зашёл из-за спины и остановился в двух шагах, холодно оглядев бандита.

— Достал? – голос ровный, но настороженный раздался над головой.

Варле шустро развернулся.

— Не так быстро. – он вновь щёлкнул табакеркой, бросив быстрый взгляд через плечо. — Возникла небольшая… неприятность.

— Какая?

— Мы следовали плану. – постарался скрыть беспокойство за ухмылкой, но взгляд всё выдавал. — Итен мёртв. Мне чудом удалось удрать.

Тот промолчал. Только его пальцы на мгновение сжались.

— Но список у тебя?

— В надёжном месте. – голос бандита стал жёстче. — И теперь он стоит дороже. Вдвое.

— Список нужен был раньше. Мы договаривались…

— Можете спорить, а можете заплатить. Мой напарник мёртв. Будьте добры возместить ущерб, месье. Уверен, для вас деньги не проблема. – он шагнул ближе. — Либо я найду того, кто даст больше. Поверьте, желающих уйма.

Заказчик какое-то время молчал. Было видно, как заиграли желваки на его лице. И тем не менее, он согласился.

— Деньги будут. Завтра.

Бандит чуть расслабился, но в глазах по-прежнему блестело подозрение. Он кивнул в ответ.

— Нет. Сегодня ночью. И без глупостей. – ещё раз окинул улицу взглядом, — На этом же месте. Я приду не один. Для безопасности.

Не дожидаясь ничего больше, Варле умчался в противоположную сторону. И прежде, чем скрыться в проулке, оглянулся на мужчину, что по-прежнему стоял на месте.

5.09

Максим проснулся раньше. Окружение ещё утопало в темноте, но небо постепенно светлело. До рассвета оставалось недолго. Мирабо мирно спал на плече, крепко обхватив друга, как ребёнок, обнимающий большую игрушку. И Робеспьер, смотря в незримую точку, гладил его по голове, перебирая пальцами шелковистые волосы.

Он не мог заставить себя отвести руку. От этой мысли в груди что-то болезненно сжималось. Не хотел будить его, не хотел разрушать этот короткий миг покоя, но мысли, тёмные и липкие, тянули трясиной на самое дно.

Сделал ли он ошибку?

Робеспьер поджал губы, вглядываясь в размытые очертания комнаты. Страх был острым, пронизывающим, как лезвие, что этой ночью упиралось в горло – что если он сам разрушит то, что совсем недавно позволил себе принять?

Он не дозволял слабости. Открываться, зависеть от кого-то. В этом было что-то ужасающее. Ведь привязанность – это уязвимость. Это возможность потерять контроль. Но если он потеряет Армана, Сен-Жюста, Огюстена… Шарлотту? Из-за своей холодности, из-за вечной борьбы с собственными чувствами оттолкнёт всех, кто был до сего момента близок? Он уже оттолкнул Камиля, хотя прежде даже помыслить о таком развитии событий не мог.

Тишина казалась слишком густой, слишком вязкой, как тягучий мёд. Но мысли кричали, унося в самые потаённые глубины сознания, где уже давно своего выхода дожидалось Оно.

Существо появилось не сразу. Сначала тенью на периферии. Шёпотом, зазвучавшим в самый неподходящий момент. Потом стало формироваться в привычный образ. Его тяжёлые шаги оседали в разуме неприятными ощущениями, от которых на данный момент избавиться не представлялось возможным.

— Ты глупец, Максимилиан.

Хриплый, надломленный голос раздался изнутри. Робеспьер вздрогнул, его пальцы соскользнули, задевая щёку Мирабо.

— Принять? Поздновато спохватился, – под кожей что-то зашевелилось. Силуэт, проглядывающийся из темноты, наклонился ближе, словно дразня. — Обрекаешь себя. Их всех. Тебе ведь уже известно, чем по итогу всё закончится.

Робеспьер стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

«Заткнись».

Но голос не исчез. Ледяной страх пробежал по спине. Конечно, он знал. Дружба, любовь, доверие – роскошь, которая была доступна не каждому. Сегодня Мирабо рядом, а завтра… завтра всё могло измениться. Завтра их могли разлучить обстоятельства. Завтра друг мог отвернуться, предать, ускользнуть песком сквозь пальцы. Или, что ещё хуже, мог погибнуть. Все они.

— И ты останешься один. Так было всегда. – Оно ухмыльнулось, нагло мельтеша из стороны в сторону. — Помни, Максим, ты станешь тенью.

Эта фраза вернула Робеспьера в недавно пережитый кошмар. В воспоминаниях пронеслись кровавые искажённые образы, мигом выбивая весь воздух из лёгких. Он, глубоко вобрав его ртом, непроизвольно сдавил руку Армана. Но лучше не стало. Чудище лишь расхохоталось. Уродливая морда распахнула пасть настолько широко, что та с мерзким хрустом разорвалась. На пол полилась чёрная жижа, заливая пол.

— Слушай голоса! – наставляло Оно. — Раз боле не способен сам принимать решения…

Размашистыми рывками приблизилось вплотную. Нависло над ним, скалясь, демонстрировало игловидные зубы. С пасти продолжало течь. И казалось, вязкие крупные капли заливали одежду.

— Только голоса спасут. – длинный коготь упёрся в горло мужчины. — Но и свой не теряй. Заберут. Его скоро заберут. Максим! – громадная лапа обхватила шею, сдавливая. Существо прокричало прямо в лицо, — Не позволят им отнять голоса!!!

— Максим… – шёпот Армана смешался с воем чудовища. От чего Робеспьер не сразу его распознал. — Ты трясёшься.

Он слегка приподнялся, приоткрыв глаза, и в этот момент монстр исчез, оставив после себя мутную рябь перед глазами. Максимилиан заставил себя глубоко вдохнуть, стараясь скрыть недавний приступ удушья. Встряхнув головой, попытался развеять тревоги друга.

— Всё в порядке. – погладив его по плечу, предложил, — Спи дальше. Пока есть время.

И тот, не споря, вновь устроился удобнее, прикрывая веки.

— Что же ты тогда не спишь?

— Дурной сон.

Но в глубине души он знал, тьма никуда не делась. Она лишь затаилась. И вопрос был не в том, уйдёт ли она навсегда, а в том, когда вернётся.

— А у тебя бывают иные?

Максим приложился щекой к чужой макушке и закрыл глаза.

— Иногда.

6.45

Тесная комнатка в старой гостинице была темна, пропитана сыростью и табачным дымом. От обоев остались лоскутья, заляпанные шторы плотно закрывали окно, не пропуская утренний свет, стекло запотело от влаги. Сияние единственной свечи создавало замкнутое пространство, будто комната отгораживалась от остального мира, запечатывая страшные секреты в этих стенах.

Двое мужчин сидели друг напротив друга. Один постарше, с впалыми щеками и хмурым взглядом, что блуждал по столу, не фокусируясь. Второй, с волнистыми светлыми волосами, собранными в короткий хвост – моложе, но держался иначе. В его осанке было нечто надменное. Пальцы размеренно постукивали по краю кресла, но взгляд – хищный, цепкий – был спокоен. Они ждали.

Когда дверь тихо отворилась, не вздрогнули. Только оба перевели взгляд на вошедшего. Поль снял плащ, отряхнул капли дождя и остался стоять у входа, будто не хотел дышать этим воздухом больше, чем нужно.

— Явился Варле, – начал он без предисловий. — Список теперь он отдаст только за двойную цену. А второй… Итен мёртв. Мирабо с ним расправился.

Старший мужчина тихо выругался и ударил кулаком по столу:

— Проклятье! Да к чёрту этот список! Всё уже провалилось!

Второй не двинулся. Но глаза сузились.

— Не утрируй, – пробормотал он. — Время у нас ещё есть. В крайнем случае, будем бить наугад.

Он медленно провёл рукой по переносице. Тишина повисла в комнате, гулкая, как скрежет штыка по камню.

— Что с Варле? – спросил он, не глядя на Поля.

— Он назначил встречу. Сегодня ночью. Сказал, что придёт не один.

— Пусть не приходит вовсе, – бросил старик. — Нет у него никакого списка. Чудом удрал. И пришёл либо потому, что у Мирабо на мушке, либо решил денег напоследок стрясти.

— Мы зря это затеяли, – добавил блондин, тихо, но зло. — Риск был. Оказался не оправдан. Теперь Арман знает, что что-то происходит. Пустит ищеек.

Поль не проронил ни слова. Он чувствовал, как холод пропитывает спину под рубахой. Что-то менялось. Что-то необратимое.

— Надо решать, – сказал старший, поджав губы. — Что теперь? Паш и Шометт схвачены в самый последний момент, как назло. Если заговорят…

— Заговорят, – безэмоционально подтвердил второй. — Их рты разомкнутся с первыми же ударами, если ими займётся Мирабо. Они не выдержат. Паш особенно – он никогда не умел держать язык за зубами.

— Мы всё потеряли, – прошипел старик. — Полгода… Полгода подготовки, осторожных шагов, нужных слов. И теперь… ничего. Всё рушится. Всё.

Ряд неудач, настигших их столь внезапно и разом, стали последней каплей. Он вскочил и начал метаться по комнате, вцепившись руками в волосы. Поль следил за ним напряжённо, будто ждал, что тот сорвётся окончательно. Но вдруг раздался голос – низкий, твёрдый:

— Отчаиваться рано.

Оба обернулись на блондина. Тот медленно встал, подошёл к столу и облокотился о сальный стол, не брезгуя лишь потому, что был в перчатках.

— Если Паш и Шометт заговорят – конец. Это вопрос времени. А значит…

Он взглянул в глаза каждому из них.

— От них нужно избавиться. Сегодня же.

— Что? – старик отпрянул как от удара. — Ты с ума сошёл? Как? Они в тюрьме под охраной!

— Ты будто бы совсем позабыл, как такие вопросы решились раньше, друг мой. – с упрёком произнёс тот, — Дворцовые интриги остались позади? Так пора о них вспомнить. У нас теперь первостепенна одна цель: не дать себя сжечь заживо. Они уже обречены, мы следующие.

Молчание, гулкое, тяжёлое, нависло в комнате саваном. Старший медленно опустился обратно в кресло.

— Мы и правда теряем время… – пробормотал он.

— Что прикажешь делать? – спросил Поль, голосом, в котором была уже не осторожность, а подтверждение приговора.

Блондин сел обратно. Спокойно, даже вальяжно. Как будто обсуждал не убийство, а игру в карты. И в этом спокойствии была настоящая власть.

— Сначала займись Варле. Паш и Шометт – после. – он склонил голову набок, будто прислушиваясь к ветру за окном. Голос был ровным. — Мне нужно время, чтобы всё устроить.

Тот лишь кивнул, поймав тихое: «Иди». И скрылся за дверью.

8.23

Конвент утопал в волнительном ожидании. Несмотря на утвердительное голосование, что длилось всего полтора дня, атмосфера оставалась натянутой. Комитет милосердия вызвал бурные и тяжёлые обсуждения. Вопрос изучили досконально. Назначили специальную комиссию. Несколько раз за день переписывались его права и обязанности, имена потенциальных кандидатов. Всё проводилось в спешке. Мало кто мог сознательно ответить, почему. Но подобной суете способствовало достаточно факторов. И вот бюрократическая волокита шла к завершению. Установлен свод полномочий, проведено избрание. Теперь все ждали окончательного утверждения в Комитетах. Условность, но многие остерегались, что те внесут правки, тем самым продлевая агонию.

На решении вопроса Комитеты посетил и Робеспьер. Из-за долгого отсутствия и единоразовых появлений теперь наличие его персоны вызывало некую неловкость. При нём точно вовсе боялись говорить. Постановление было им заведомо известно. Обсуждать больше нечего. Но они стремились оттянуть момент до последнего.

— Мы совершаем ошибку, – бросил Ленде, приглаживая полы сюртука. — Я всё ещё настаиваю на том, что эта идея ничем хорошим не послужит. Опасно.

— И с каких пор милосердие несёт опасность? – поинтересовался Сен-Жюст с тенью улыбки.

— Милосердие… или амнистия? – Вадье сузил глаза, перебирая пальцами сложенный вчетверо лист. — А вот амнистия – это уже инструмент контрреволюции.

— Мы не говорим об амнистии, – заверил Робеспьер. — Мы говорим о справедливости.

Д’Эбруа усмехнулся, обессиленно сложив руки на столе:

— А справедливость для кого, Максим? Для врагов Республики?

— Для Республики, – последовал спокойный ответ.

— И всё же, – начал Варенн, выразительно сложив руки на груди, — ты не боишься, что кто-то увидит в этом твой… как бы сказать, стратегический манёвр?

— Манёвр? – Робеспьер задумчиво потёр губу костяшкой пальца, затем оглядел присутствующих.

Он ощущал множество глаз, что пожирали его, стремясь считать каждую эмоцию, каждый жест, что выдаст в нём истинные намерения.

— Ну… – Николя потянулся к графину и наполнил бокал водой. — Скажем так, внезапная вспышка гуманизма непременно будет истолкована по-разному. Иная сторона может решить, что ты готовишь нечто грандиозное.

— Нечто… грандиозное. – вновь повторил Максимилиан, чуть улыбаясь.

Ему с лёгкостью удалось сыграть удивление. Левассер бросил задорный взгляд на Вадье, тот ответил ему едва заметным наклоном головы.

— Мы ведь не ошибаемся? – вновь вступил в разговор д’Эбруа с подчёркнутой осторожностью. — Всё же есть нечто, о чём нам следовало бы знать? Пойми, нам надо осознавать, на что конкретно все мы сейчас подписываемся.

Максимилиан задержал своё внимание на мужчине. Откинувшись на спинку стула, сложил ладони.

— Я не понимаю, о чём вы, – наконец произнёс он. — Идея ведь и вовсе не моя. К чему тогда эти расспросы?

В голосе прочиталась лёгкая насмешка, вводящая всех в замешательство.

— О? – Кутон издал нечто походящее на удивление.

— Хочешь сказать, то выступление Мирабо не было оговорено с тобой?

— Разумеется. Я бы до такого безумия не додумался.

На мгновение в комнате повисло молчание. Мирабо. Имя, которое продолжало звучать в кулуарах с оттенком недосказанности. Словно призрак, не желающий покидать этот зал.

— Тогда о чём мы тут говорим, граждане?! – Колло взмыл на ноги, яростно взмахнув руками. — Он уверял нас в том, что тебе ведомы его планы! Что ты их одобрил!

Максим ответил на панику спокойной улыбкой.

— Мало что меняет. Узнал я об этом позже, но всё же дал согласие.

— Значит, он и тебя поставил перед фактом, – протянул Вадье, устало хватаясь за голову. — И ты, как и мы, его поддержал.

— А почему бы и нет? – Робеспьер медленно поднялся, поправляя лацканы. — Разве не об этом мы говорим каждый день? – он вышел в центр зала, перенимая на себя всё внимание, — В борьбе с заговорщиками мы зашли в тупик. Эбер оступился и поплатился за это. Роялисты затаились. Слухи о перевороте мутны и переменчивы. С Конвентом зреют лишь конфликты, которые служат новым подстрекательствам к преступлению против Республики и его правительства…

— И как в этом поможет треклятый комитет? – перебил Колло, — Он ограничит нас! А вместе с тем и даст волю заговорщикам! Что мешает им пустить туда корни, подмять часть болванок и влиять на ход следствия? Ища компромисс, мы угодим в извечную ловушку. Нас перестанут бояться! Трибунал потеряет всякий смысл, если у предателей появится шанс извернуться от правосудия!

Сотрясания д’Эбруа поддержал Левассер, точно лишь ради забавы подначивая.

— Механизм террора может дать сбой. Маленькая трещина, ведущая к краху всей конструкции.

А другие рады поддакивать. Разом поднялся шум, что стих лишь когда Кутон громыхнул кулаком по столу.

— Отставить панику! Ведёте себя как юные девицы! Что за вздор! Мирабо же объяснял, что Комитет лишь болванка! Он нужен, чтобы создать мнимую уверенность в безопасности. Вот и всё!

— Однако права ему дают настоящие. – дополнил Левассер.

— Верно, – согласился Колло и обратился к Максиму, — Мирабо явно много лукавит. Неспроста он сам влез в состав комитета, мало того, абсолютно очевидно, что именно он перехватит там всё влияние. Можешь ли ты поручиться за него? Уверить в том, что, получив такую власть, он не будет препятствовать нашим решениям? Хоть он и был с нами в союзе, но…

Он сделал многозначительную паузу, которую поспешили оборвать:

— Нас беспокоит Арман. – честно признался Барер. — Он стал проявлять чрезмерную активность. И до конца не известно, что им движет… или кто.

— Мы не глупы. – Марк взял один из приказов и пробежал по именам участников комитета. — Туре, Армель, Бойте, Шени, Моро. – и почти сразу прервался, не видя смысла продолжать, — Да он задавит их в первый же день! Здесь нет вообще ни одного достойного имени. Половина ещё совсем зелёные, другая – крайне пассивные. – но, поправляя очки, оговорился, — Сен-Жюст единственный гарант доверия. И то, под вопросом, – взглянув на парня, спросил, — Таскаешься за ним постоянно. Он тебя там случаем ни в какие свои делишки не втянул?

— Он ничего не замышляет. В этом я уверен.

— Уверен и я. – вступился Максим. — Мирабо никогда не подводил нас. Но в этом случае пришлось действовать незамедлительно. Только и всего. Однако. – он повысил голос, не давая пустится в новые споры, — Я понимаю ваши опасения и безмерно уважаю мнение всех членов комитетов. Если сомневаетесь в нём… – он прошёл к месту председателя и с улыбкой предложил, — Что ж, в таком случае выпишем арест. И больше никаких вопросов не возникнет.

Комната замерла. Слова, сказанные таким ровным, бесстрастным тоном, прозвучали как приговор. И Сен-Жюст заметил, как д’Эбруа побледнел.

— Нет! – вырвалось из его груди. Но тут же опомнился, — Ни к чему это. – неловко добавил он, поправив платок на шее. — Слишком много подозрений. Нам всем нужно остыть.

— Верно. – к удивлению, поддержал и Марк. — Голова раскалывается от вечных обвинений.

Они явно обеспокоились предложением Максима. Хоть и попытались скрыть это за усталостью. Антуан перевёл взгляд на Робеспьера и заметил, как помрачнело его лицо. Он тоже понял.

— Ох, друзья мои, как стремительно вы меняете своё мнение. – в этот раз улыбка была вызвана раздражением. Его были способны различить лишь Кутон и Сен-Жюст, что в лёгком смятении переглянулись между собой, не поняв причины такой перемены. — Раз решили, значит не будем тянуть. Конвент уже дал своё одобрение. Теперь остаётся нам сделать этот шаг…

Возражений не изъявили. Остаток времени ушёл на вопросы внешней политически.

9.24

Трис открыла тяжёлую дубовую дверь и шагнула внутрь ателье. Воздух был наполнен запахом красок, древесины и лёгким ароматом ванили, исходившим, вероятно, от одной из сестёр Дюпле. В центре комнаты стояла Элеонора, сосредоточенно работая над холстом. Свет из высокого окна мягко освещал её длинные каштановые волосы, собранные в небрежный пучок.

Элеонора краем глаза заметила вошедшую гостью, но не сразу оторвалась от работы. Она нанесла несколько мазков, а затем обернулась.

— Трис, – произнесла она с лёгкой улыбкой, убирая мешающую прядь за ухо. — Проходите. Я вас заждалась.

— Я опоздала? – сдержанно улыбнулась Трис и приблизилась к мольберту.

Холст был закрашен частично. Светло-зелёное и голубое пятна расползались от центра. В них угадывались будущие бескрайние поля, яркое небо и, вероятно, пушистые облака, для которых девушка оставила небольшие пробелы.

— Ох, нет, – заверила Элеонора. — Я ждала этой встречи со вчерашнего дня. –

неловко тряхнув кистью, уточнила, — Так, что от меня требуется?

Трис чуть склонила голову.

— Ничего. Веди себя как обычно. А я понаблюдаю за тобой в естественной среде.

— Ах, ладно… – Элеонора снова сосредоточилась на холсте. Но пальцы подрагивали от волнения.

Не желая смущать хозяйку мастерской, Трис прошла к кушетке и устроилась рядом с Элизой и Викторией, что с появлением гостьи затихли и сидели смирно.

— Элизабет, давно не видела тебя. – отозвалась Гейзенхаймер, и девушка с приветливой улыбкой взяла её руку в свои ладони.

— Вся в заботах. Но пока Филипп занят в своём Комитете, решила навестить отчий дом. Как там Сен-Жюст? Давно его не видела и не слышала.

— Он, как и остальные, весь в работе.

— Очень жаль, надеялась, пока мы тут, он хоть раз в гости заглянет…

Элиза осеклась, когда Элеонора с укором оглянулась на неё.

— Негоже при живом муже в гости другого мужчину ждать.

— Попрошу, это наш общий друг, – возмутилась сестра.

Она порывалась вскочить с места, но с двух сторон её удержали Трис и Виктория.

— Конечно, а ещё это твой некогда возлюбленный. – продолжала старшая Дюпле, более яростно вбивая краску в полотно.

— Какая ты строгая. – улыбнулась женщина.

Надеялась ли она предотвратить глупую ссору или просто подметила черту, что тут же отложилась определённым фасоном?

— Всегда такой была, – поддержала диалог Ви-ви.

— С самого детства нас строила. – обиженно проворчала Элиза, скрещивая руки на груди, — Как под надзирателем ходили.

— Только лишь потому, что родители вас разбаловали. Пришлось мне взращивать в вас кротость. Но, видимо, не со всеми справилась.

Элизабет показательно отвернулась. Лёгкая склока выбила из Элеоноры волнение. Позабыв обо всём, она продолжила занятие. Трис молча наблюдала за движениями кисти. Уверенными, но сдержанными. Она наносила тёмно-зелёные штрихи, создавая подобие травы. Ко всему прочему девушка работала с завораживающей лёгкостью. Определённо не рука ученика.

Минутное молчание растопило остатки напряжения.

— Мне совсем не хочется сидеть в такой тишине! – оживилась Виктория, толкая сестру. — Давайте поговорим?

— О чём? – отстранённо спросила Элеонора, промывая кисть в воде.

Младшие переглянулись, наметив на лице хитрые ухмылки. И сместили фокус внимания на Трис.

— Нас давно мучает вопрос, – с видом заговорщика произнесла Элиза. — Правда ли, что вы с Мирабо – пара?

Трис устало вздохнула. Как часто ей задавали сей вопрос и не сосчитать.

— Мы друзья, – спокойно ответила она. — Ничего больше.

— Невероятно, – протянула Ви-ви, пересаживаясь на край столика.

— Но вы так давно живёте вместе! – и мечтательно добавила, — К тому же он так красив и обольстителен… как же в такого не влюбиться?

— Хочешь сказать, что между вами ничего нет?

— Совсем-совсем?

— Совершенно ничего, – повторила Трис, сцепив пальцы.

Элиза хихикнула.

— Тебе не удастся нас обмануть. Мы видели, как он на тебя смотрит!

— Он смотрит так на всех, – отмахнулась Трис. — Поверь, искренности в том нет, дурная манера и привычка.

— Но разве друзья живут вместе? – настаивала Виктория. — Ну, мужчина и женщина, имею в виду. Это как-то… странновато. Разве нет? Располагает к пересудам. С начала революции вам здесь ведь было опасно находиться! Твои сёстры уехали. Вы всегда были неразлучны, но ты вопреки всему, осталась с ним…

— Звучит как история из романа.

Трис закатила глаза.

— История была. Но предпочту её не разглашать. Есть определённая причина, почему вышло так.

Девушки уловили в показательной утомлённости скрытую грусть. Элиза наклонилась ближе, понижая голос.

— Прости. Нам просто было интересно.

— От вас, болтушек, голова трещит, – пробурчала Элеонора. — Хватит донимать госпожу. А то своими расспросами выветрите ей вдохновение.

Сёстры взволнованно охнули.

— Раз так, мы вас оставим, – согласилась Виктория, поднимаясь, но уверенно добавила, — Мы ещё вернёмся.

Элиза загадочно прищурилась, и, взявшись за руки, девушки упорхнули из мастерской. Элеонора тихо усмехнулась.

— И всё же. Простите и моё любопытство. – захватив с палеты синий цвет, она растёрла его по холсту. — Верю в то, что между вами близости нет, но ведь симпатия взаимна, и невооруженным взглядом видно. – затем макнула кисть в воду и разбавила краску. — Что же мешает? Не поймите неправильно. Сужу по своему опыту. Моя любовь игнорируется намеренно, от того мне не понятно, что может препятствовать вам. Неужели вы никогда не хотели пожениться?

— Сложный вопрос, милая Элеонора. Скажу так, это было наше решение. И нас устраивает текущее положение вещей.

Дюпле сомневалась в правдивости её слов.

— Может, причина в Робеспьере? – осторожно уточнила она, полагая, что это самый правдоподобный вариант.

— Не гадай. Никогда в жизни не додумаешься. Всё гораздо более абсурднее.

— Может быть, – признала девушка, чуть нахмурившись.

Выждав небольшую паузу, Трис поднялась и подошла ближе. Элеонора выводила тёмные облака. Густые, готовые вот-вот сбросить свой тяжёлый груз на долину.

— Красиво выходит. Уроки Реньо не прошли даром.

— Ах, людей я рисую по-прежнему скверно. Но мне определённо хотелось бы создать портрет.

— И кого планируешь запечатлеть?

— Не сочтите за дерзость, но мне хотелось взять в модели Мирабо. Уж очень многих задевает его красота. А мне интересно, смогу ли я перенести её на холст. Но для начала всё равно придётся тренироваться на ком-то другом. Чтобы лучше отточить мастерство.

— Затея чудесная, но не уверена, что Арман усидит на месте хотя был полчаса.

Элеонора слабо кивнула.

— Я морально приготовилась писать этот портрет целый год.

Глава 14

11.34

День тянулся мучительно медленно. Заседания, речи, обсуждения – всё сливалось в монотонный гул, в котором Кристиан ловил себя на том, что почти не слышит слов. Он был взбудоражен тем, что вошёл в состав нового комитета. Мало того, именно его кандидатура собрала больше всего голосов. Парень не мог поверить своему счастью, также не мог поверить в то, что это его заслуга.

Тем не менее мысли блуждали, раз за разом возвращаясь к вчерашнему вечеру. К тому, как плечи Сен-Жюста дрогнули, как надломился голос, как ему вручили кинжал с тем самым тоном, от которого сжималось сердце. Знакомое и редкое чувство едва зарождающейся дружбы.

Он пытался поймать его силуэт среди прочих с самого утра, узнавал, не видели ли его где. Но тот, казалось, старательно избегал встречи. До самого перерыва. В одном из коридоров, ближе к залу Комитетов Кристиану удалось его перехватить.

— Сен-Жюст, – окликнул он, подходя неуверенно сбоку. — У вас… есть минута?

Антуан, говоривший с Кутоном, обернулся. На миг в его взгляде промелькнуло что-то вроде настороженности, но тут же сменилось на привычную отстранённую вежливость.

— Минута найдётся.

Простившись с Жоржем, он отошёл в сторону вместе с Кристианом. Тот на секунду замер, подбирая слова, а потом молча протянул кинжал, аккуратно обёрнутый в сложенный платок.

— Спасибо.

— Цел? – коротко спросил Антуан, принимая оружие.

— Я или кинжал? – сдержанно усмехнулся Моро. — Никто не напал. Что, впрочем, делает этот дар ещё более ценным.

Они замолчали. Оба будто ждали, что кто-то продолжит. Вокруг сновали депутаты, кто-то курил у окна, кто-то оживлённо спорил, а между ними висела немного неловкая тишина.

— Вас искали утром, – наконец сказал Сен-Жюст, будто просто чтобы заполнить паузу. — Вы теперь член Комитета милосердия. Поздравляю.

Кристиан слабо улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Благодарю. Вас – тоже.

Антуан кивнул, выпрямляясь. Казалось, оба ещё не свыклись с новыми ролями. Слово "милосердие" звучало почти иронично в этих стенах.

— Вас устраивает такой итог? – вдруг спросил Сен-Жюст, вскинув на него взгляд.

— Быть в комитете?

— Быть именно в этом составе.

Сложно было понять, что он имел в виду. Возможно, что Кристиану придётся делить место с Антуаном и Мирабо, что так или иначе представляли Гору, с которыми Моро прежде часто вступал в словесные баталии и бесчисленные дискуссии, оспаривая многое из их решений и подходов. А может и нет, эмоции так переполняли, что мысли не складывались. Парень замялся. Грудь сдавило.

— Я… – он запнулся, потом выдохнул, — мне хотелось быть полезным. Делать что-то значимое. Но… я не уверен, что выбрал путь правильно.

Антуан прищурился, чуть наклонив голову:

— Сомневаетесь в себе? Вы собрали на три голоса больше, чем Мирабо. Это уже повод гордиться. Признаться, я удивлен. Не думал, что вы столь популярны.

Ответ застал врасплох. Кристиан отвёл взгляд.

— Ох, мне кажется, это лишь удача. А может, помощь свыше, к которой не хотелось бы прибегать. Но иногда приходится, потому что иначе не достучаться. – он замолчал, потом добавил почти шёпотом, — Простите. Неважно.

Сен-Жюст смотрел на него ещё секунду, потом вдруг выдохнул, будто устал от разговора.

— Если вы переживаете, что не заслужили своё место, не стоит. Здесь и половина того не заслужила. И все, кто хоть раз сомневался в себе, как правило, куда честнее тех, кто ни секунду не сомневался вовсе.

Кристиан поднял на него глаза. Не ожидал услышать такие слова. Особенно от него. Особенно сейчас.

— Я не знал, что вы умеете утешать.

— Не умею. Но… не люблю, когда человек с глазами честного идеалиста выглядит так, будто готов бежать, куда угодно, лишь бы не быть здесь.

Уголки губ Моро дёрнулись, он усмехнулся, пряча неловкость.

— Я не уйду. Я же вам вчера пообещал – рядом идти. Пока ещё не передумал.

Сен-Жюст взглянул на него. Пристально, немного дольше, чем следовало бы, словно ища ложь в признании. Потом отступил на шаг, пряча выражение лица за привычной холодной маской.

— Вот и отлично. Увидимся на следующем заседании, гражданин Моро. – и уже почти отвернувшись, добавил тише, как бы между прочим, — Или, может, раньше.

Он ушёл, оставив Кристиана с еле сдерживаемой улыбкой и тяжестью на груди, что была одновременно и болью, и облегчением.

14.09

Мирабо вернулся из ратуши после полудня. Осталось решить формальности с новым Комитетом. Обсудить некоторые вещи с составом. Но позже. Сейчас он сопровождал Максима в безмолвной прогулке. Коридоры были пусты. Далеко позади осталась шумная зала заседаний. Здесь, за мраморными колоннами, царила иная тишина – усталая, но не враждебная. Солнечные лучи скользили по полу, разрезая полумрак на тёплые полосы. А друг как обычно хмурый, чем-то встревоженный.

— Временами, – начал Арман, прерывая молчание, — мне кажется, если не политика, я мог бы зарабатывать сочинением сонетов. Или хотя бы писать меню для трактиров, как шутил Франсуа. Поэтичных. С метафорами.

Максим хмыкнул, не сводя взгляда с оконной решётки, за которой мерцал свет. Его голос был мягче, чем обычно:

— Не уверен, что французы в деревне оценили бы строку «жаркое из ягнёнка, нежное, как утро после казни».

— А зря. Поэзию надо продвигать даже в мясной лавке. – Арман сделал театральный жест рукой, как дирижёр. — «Ароматы победы на гриле, в маринаде республики».

Максим невольно улыбнулся. Удивительно, как даже после тяжёлой ночи и неспокойного утра этот человек умудрялся говорить о глупостях с такой искренностью, что в груди становилось теплее.

— Надеюсь, ты не станешь читать это вслух на следующем заседании.

— Смотря как пойдёт, – лениво отозвался Мирабо и добавил с лёгкой насмешкой, — Если начнут зачитывать устав в третий раз подряд, я не выдержу.

В этот момент за поворотом послышались шаги. Уверенные, целеустремлённые. Мужчины обернулись и почти сразу увидели знакомый силуэт. Лазар Карно. Как всегда, при галстуке и с каким-то излишним порядком во всём облике. Он остановился напротив них и слегка кивнул.

— Арман. Как хорошо, что я тебя нашёл.

— Это всегда тревожная фраза, – заметил Мирабо, но всё же уточнил. — Что-то случилось?

— Напротив. Есть прекрасное предложение. – Карно расплылся в своей фирменной вежливой улыбке, которая никогда не доходила до глаз. — Не хочешь отправиться в Италию?

Он произнёс это так буднично, будто предлагал съездить в Нёйи. Арман приподнял бровь, как будто не сразу понял.

— Зачем?

— На миссию. Для инспекции фронта. После недавних побед наши войска нуждаются в надзоре и координации. Твоя кандидатура показалась мне… весьма уместной. Как символ революции ты определённо произведёшь впечатление.

Наступило молчание. Спустя миг Арман рассмеялся. Тихо, удивлённо, не веря:

— Подождите. Я едва вошёл в состав нового Комитета, и вы уже отправляете меня за границу? Не слишком ли поспешно?

Карно чуть склонил голову, добавляя всё тем же вежливым тоном:

— Здесь, уверяю, справятся и без тебя. Сен-Жюст – человек компетентный. У него хватит сил всё проконтролировать.

Максимилиан, до этого молча следивший за разговором, резко выпрямился.

— Это безрассудство. Предлагаешь увести одного из ключевых членов сразу после назначения. В самый напряжённый момент, перед судом? Ты головой думаешь, Карно?

— Робеспьер… – Лазар поморщился, но голос держал ровным. — Прошу. Я просто предложил…

— А мне кажется, это неловкая попытка устранить. – Максим шагнул вперёд, не повышая голоса, но в интонации звучала угроза. — Он никуда не поедет.

Арман бросил взгляд то на одного, то на другого. Усмешка исчезла с его губ, похоже, он не ожидал что это вызовет настолько бурную реакцию.

— Что ж, похоже, Комитеты хотят меня спровадить? Подальше. Чтобы не мешался под ногами. – от неловкости он попытался сгладить углы, но его слова прозвучали почти обвинительно.

— Это недоразумение, – поспешно вставил Карно, уже отступая на шаг, — Мне казалось, это будет честным признанием твоей пользы, Арман. Но если предложение вызывает такие… интерпретации, мы его, разумеется, пересмотрим.

Максим смерил его тяжёлым взглядом. Мирабо же сдался, прекратив всякие попытки. Тут редко понимали шутки.

— Отправь ле Ба. Уверен, он уже засиделся в Париже.

Лазар натянуто улыбнулся и нарочно сделав вежливый поклон, поспешно удалился. Только тогда Робеспьер позволил себе устало вздохнуть. А Арман озадаченно потёр висок.

— Ты зачем так остро реагируешь?

— Потому что они слишком много себе позволяют, – тихо ответил Максим.

— Да? Ты уверен, что причина только в этом? – он загадочно улыбнулся и двинулся дальше по коридору. Максим пошёл следом. — Может, дело в Италии?

Робеспьер поджал губы.

— Не выдумывай. Куда бы тебя не собирались отправить, ты нужен здесь. Или надеялся свалить все обязательства на Антуана?

Мирабо на секунду задержал на нём взгляд. Улыбнулся уже искренне, немного печально.

— Какого ты обо мне мнения…

— И если не хочешь услышать всё, что я о тебе думаю, то лучше молчи сейчас, – буркнул Максим. — И не слова об Италии.

Они пошли дальше по коридору. Молча, но в этой тишине было больше согласия, чем во всех речах Конвента.

19.43

Закончили сегодня раньше. За окнами только начало смеркаться, не успев размыть очертания зданий за пределами Тюильри. Антуан и Моро простились с мужчинами и отправились решать дела касательно нового комитета. Максимилиан задержался в фойе, ожидая друга. Стоя у колонны, он сжал в пальцах край рукава. Взгляд скользил по группе депутатов, покидающих зал. Те выходили неохотно, продолжая обмениваться последними репликами, словно надеясь успеть сказать что-то важное перед завтрашним днём.

— Идём, – тихо бросил ему Мирабо, проходя мимо.

Робеспьер кивнул, но на самом выходе к ним подскочил кто-то из младших депутатов. Максимилиан узнал в нём Шени, одного из новоиспечённых членов Комитета милосердия. Запыхавшийся, взволнованный, он схватил Армана за локоть, быстро заговорил: что-то срочное, что-то требующее внимания. Тот на мгновение замер, затем с тёплой улыбкой обратился к другу.

— Можешь подождать или иди на воздух, я позже догоню.

И Робеспьер не стал ждать. В этот час у него не было ни сил, ни желания. Он шагнул к выходу, оставляя Мирабо позади. С каждым шагом усталость накатывала сильнее. Голова гудела от напряжения, словно ещё несколько часов назад была туго сжата в тисках. Разговоры, споры, бесконечные тревоги о заговорах – всё это давило, истощало, превращало разум в кипящий котёл. Особенно когда одно и то же происходит на протяжении двух лет.

На улице воздух был прохладным, но не приносил облегчения. Робеспьер остановился перед каменными ступенями, вглядываясь в серый вечер. Он потёр виски. Сегодняшний день был долгим, слишком долгим. Все эти слова, слова, слова… Громкие речи, демагогия, интриги.

Они хотели свободы, но каждый понимал её по-своему. Хотели справедливости, но каждый искал выгоду. Временами Максиму казалось, что он один из немногих, кто действительно знает, ради чего всё это.

Но знал ли в самом деле?

Мужчина закрыл глаза, глубоко вдохнул и резко выдохнул. Сжав под плащом бумаги, двинулся дальше, вдоль колоннады. В одиночестве. Не стал ждать. Заставляя себя сосредоточиться на дыхании, на ровном ритме шагов, он пытался избавиться от мыслей и надеялся различить шаги следующего за ним Мирабо. Но его всё не было.

И вдруг – шорох за спиной.

Едва он успел повернуть голову, как из тени колонны выскользнула фигура. Человек неопрятный, худой, с горящими голубыми глазами, в которых сверкало что-то нездоровое. Одежда его была заляпана грязью. На лице выступила судорожная улыбка.

— Вот мы и встретились, Робеспьер.

Он сделал шаг вперёд, Максим отступил назад. Шаг, ещё шаг. Мужчина по какой-то причине не мог отвести взгляда от искажённой гримасы. Казалось, перед ним и не человек вовсе. Может, очередное видение?

— Я избавлю Францию от скверны, – в широко распахнутых глазах не было и намёка на осознанность, — Смерть тирану! – завопил он и бросился вперёд.

Показавшийся в чужой руке узкий клинок отрезвил. Но Робеспьер застыл. Мир сузился до отблеска света на металле. Он не мог пошевелиться. Внезапный ужас сковал тело, пригвоздил к месту. Всего несколько секунд. Расстояние между ними сократилось до фатального. Максим зажмурился, чуть отвернув голову. Раздался грохот. Мужчину тронул порыв воздуха. Не ощутив удара, он тут же распахнул глаза. Нападавший лежал спиной на земле. Над ним возвышался Мирабо.

— Кто тебя послал? – холодно процедил он.

Острие меча упёрлось прямо в горло. Но мерзавец не испугался. Напротив, в его глазах зажглось что-то похожее на надежду. Он протянул руки к Арману, тихо лепеча:

— Венец небес, – восторженно выдохнул он. Пальцы крепко сжали меч. — Ангел справедливости. Ты уведёшь нас в новый мир…

— Кто тебя послал? – повторил Мирабо.

А Робеспьер удивлённо моргнул, не в силах двинуться. Всё произошло слишком быстро. Но ощущалось мучительно медленно. Нападавший вдруг зашевелился, и его губы дрогнули в странной улыбке. Глаза лихорадочно блестели, в них горел фанатичный восторг.

— Несущий волю Вамматар, – прошептал он. — вырвет сердце из груди и укажет нам путь к Солнцу. Луна долго правила Францией. Пора менять порядки. Пора возвращаться к истокам. Ты проведёшь нас, Ангел?

Робеспьер прижал папку с бумагами крепче к себе, едва дыша. Но Мирабо не собирался слушать.

— Безумный пёс, – процедил он сквозь зубы. — Что ты мелешь…

К ним уже приближались патрульные, но прежде, чем кто-либо успел его остановить, Арман резко надавил на меч, холодная сталь пронзила горло безумца. Сухой хруст. Тот дёрнулся, с его губ сорвался тихий вздох то ли облегчения, то ли удивления. А затем тело обмякло. Голова откинулась набок. Изо рта потекла кровь.

Тишина.

Максимилиан смотрел на труп, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Но дурно стало от слов, что тот произнёс. Арман же отдал распоряжение убрать тело и выяснить личность нападавшего.

— Пусть проверят, не сбегал ли кто-то из ближайших пансионов. – единственное, что разобрал Максим среди прочего шума. А затем поймал на себе взгляд серых глаз. — Пойдём, – холодно бросил Мирабо, убирая меч. — Здесь больше не на что смотреть.

Робеспьер медленно кивнул, но когда они двинулись дальше, внутри него не осталось ничего, кроме ледяного комка, застывшего в груди.

Улицы были непривычно пусты. Ветер срывал с крыш прошлогодние листья, подгонял мелкий мусор и гнал прохожих по домам. Они шли молча, плечом к плечу, но шаги не совпадали. Максимилиан шёл чуть медленнее, ещё не до конца оправился от шока.

Арман время от времени бросал на него короткие взгляды. Как охранник, что проверяет сопровождаемого. Но молчал. Робеспьер был из тех, кто должен сам переварить страх, прежде чем говорить о нём.

Наконец, показался дом. Арман остановился у дверей, не спеша отпускать Максима взглядом. Тот всё ещё был бледен, губы плотно сжаты, в глазах не страх, нет. Что-то глубже. Надлом.

— Ты… – Максим повернулся, будто только сейчас заметил, что Арман не делает ни шага внутрь, — не поднимаешься?

Тот чуть отвёл взгляд, пальцами нащупал край перчатки, натянул её плотнее. Голос прозвучал почти буднично:

— Я обещал заглянуть к Сансонам. Они пригласили на ужин. Не появляться будет грубо.

Максимилиан застыл, не веря в то, что услышал. И нахмурился, возмутившись.

— К палачам? Серьёзно?

Голос был жёстким, но дрожал. Арман не поднял глаз, понимал, что увидит.

— Ты оставишь меня… после этого?

Вечерний воздух стал вдруг ледяным. Мирабо не ответил сразу. Он сделал шаг ближе, опустив голос почти до шепота:

— Максим, слушай, сейчас всё позади. Ты дома. Здесь безопасно. Да и я не на всю ночь. Пара тостов, пара неуместных шуток – и я уйду. Обещаю.

— Кому ты это говоришь? – Робеспьер вдруг сорвался. — Ты найдёшь повод там остаться! Всегда находил! Даже сейчас! Меня чуть не убили, а ты и рад оставить меня, чтобы покрасоваться за столом?!

Арман скривился. Не от укола совести, а от боли, что проскользнула в чужом голосе.

— Что за ребячество. Я не «красуюсь». Я уже обещал, Максим. К тому же мы с Шарлем давно не встречались вот так, не на чьей-либо казни. Не хочу его расстраивать. Они ведь ждут.

Максим молчал. В глазах мелькнуло раздражение, но он медленно кивнул. Сухо. Принуждённо. А затем развернулся, двинувшись внутрь. Арман потянул его назад, схватив за предплечье.

— Я вернусь.

— Ты всегда так говоришь, – с надломом выдохнул Максим. — Не нужно. Увидимся завтра.

И Мирабо отпустил, отходя на шаг. Робеспьер вздрогнул и, так и не обернувшись, захлопнул дверь. Арман понимал, что уходить не следовало. Но данное обещание почему-то казалось сейчас последней границей собственной свободы. Он не мог каждую секунду свободного времени находиться рядом, и казалось, Максиму сейчас нужно успокоиться. К тому же Трис будет рядом. Даст травы, и он ляжет спать. Никакой трагедии. Мужчина простоял на месте ещё пару мгновений, потом развернулся и исчез за поворотом, уводя с собой тень недосказанности.