Эстон из дома Эсторов

Глава 1

Повозку трясёт. Скрип несмазанных осей, глухой перестук копыт по утоптанной земле. Пахнет лошадиным потом, сырой шерстью и кислым — не то скисшим молоком, не то немытыми телами.

В щели между досками борта сочится серый дневной свет. Холодный. Небо над головой затянуто низкими облаками — края видны рваными клочьями, когда повозка минует деревья.

Рядом, привалившись спиной к тюку с чем-то зернистым, сидит человек лет сорока — худое обветренное лицо, тёмная щетина, плащ грубой шерсти. Он не спит. Смотрит прямо перед собой, в доски противоположного борта, и вяло перебирает большим пальцем край засаленного рукава.

С другого боку — женщина. Моложе. Закутана в серое, с головой, лица почти не видно. То ли дремлет, то ли просто не поднимает головы.

Напротив — ещё двое. Парень, почти мальчишка, лет четырнадцати, с синяком на скуле и пустым взглядом. И старик с седой клочковатой бородой, уставившийся на собственные сапоги — грубые, стоптанные, с отходящей подошвой.

Руки неизвестного лежат на коленях. Ладони вверх. Пальцы чужие — другая длина, другая ширина, мозоли не там, где привыкли. Под ногтями грязь. Костяшки сбиты, но не свежие — старые шрамы, белёсые на холоде.

Снаружи, спереди, голос — хриплый, негромкий:

— К развилке до темноты дойдём. Дальше сами.

Кто-то сплёвывает с облучка. Кучер.

Повозка накреняется на ухабе. Тюк за спиной съезжает — зерно ли, бобы — и упирается жёстким углом в поясницу.

Воспоминания наплывали смутно, толчками — два слоя, два сознания, сшитых грубо. От одного осталось имя «Эстон» и тело, которое его носило. От другого — король Роберт, Железный трон, карта Семи Королевств, знание того, что будет, и стёршееся, как смытая надпись, прежнее имя. То, земное, настоящее — не отзывалось.

Старик напротив поднял голову, встретился с Эстоном взглядом и тут же отвёл. Парень с синяком по-прежнему глядел в пустоту. Женщина не шевелилась.

Человек рядом, тот, что перебирал рукав, покосился на Эстона, оценивая: очнулся. Ничего не сказал. Только хмыкнул — сухо, коротко — и снова уставился перед собой.

За передним бортом, там, где кучер, послышалось шуршание, потом треск — возница рвал зубами полоску вяленого мяса.

— Эй, — голос кучера донёсся уже громче, обращённый не к лошадям, а внутрь повозки. — Кто там живой? До развилки час, дальше я не еду. Кому в Горячку — топайте к переправе, северный берег. Кому к Королевскому — на юг, вдоль реки. Дальше сами.

Горячка. Королевской тракт. Река. Эстон знал эти названия — вернее, одно из сознаний знало. Речные земли, скорее всего. Или север Простора.

Тюк за спиной снова съехал, теперь сильнее — повозка замедлялась. За деревьями показался просвет. Развилка.

Попытка собрать себя далась тяжело. Стоило Эстону потянуться к обрывкам чужой памяти — имя, лицо, дом, — как в висках застучало глухо и зло. Два сознания тёрлись краями, не срастаясь. Он знал, что такое Железный трон и кто такой Роберт Баратеон, но не мог вспомнить собственного отца. Знал карту Вестероса, но не помнил, как выглядит дом, в котором проснулся сегодня утром. Чужое знание лежало поверх своего, как ледяная корка на болоте — блестит, трещит под ногой, но опереться нельзя.

Головная боль сжала затылок тугим обручем. Эстон зажмурился, переждал.

В этот момент повозка встала.

Скрип осей смолк. Фыркнула лошадь. И почти сразу — голос, снаружи, сбоку. Хрипловатый, немолодой, но не старый ещё:

— Эстон! Сынок. Вылезай. Живой?

Отец. Не его — этого тела. Слово отозвалось в груди теплом, но чужим, как эхо от брошенного в колодец камня. Эстон знал этот голос. Вернее, тело знало. Мышцы отозвались быстрее рассудка — плечи развернулись к борту сами.

Возница с облучка сплюнул и буркнул кому-то внизу:

— Там твой, целый. Доехал.

Эстон разглядел его через щель в досках. Мужик стоял у переднего колеса, переминаясь с ноги на ногу. Лет сорок пять, может, чуть больше. Крепкий ещё, широкоплечий, но уже с пробивающейся сединой в короткой бороде и залысинами надо лбом. Одет как работяга: стёганый дублет поверх шерстяной рубахи, штаны из грубой ткани, сапоги с налипшей глиной. На поясе — нож в простых кожаных ножнах, на плече — пустая холщовая торба.

Лицо — обветренное, усталое, с залёгшей между бровей глубокой складкой. Глаза светлые, быстрые. Он вглядывался в повозку с ожиданием пополам с тревогой.

Старик напротив Эстона зашевелился, поправил сапог с отходящей подошвой и глухо кашлянул.

Женщина приподняла голову — теперь было видно: лицо молодое, но осунувшееся, с заострёнными скулами и сухими губами. Она скользнула взглядом по Эстону и снова опустила голову.

Мужик снаружи шагнул ближе, ухватился за край борта, приподнялся на носках.

Эстон оттолкнулся от досок борта и спрыгнул. Земля чавкнула под сапогами — сырая, перемешанная колёсами в грязное месиво. Тело сработало легче, чем он ожидал: приземлился пружинисто, почти без усилия. Молодое. Шестнадцать, может, семнадцать лет — плечи уже начали раздаваться, но до мужской ширины ещё далеко. Фигура угловатая, руки и ноги длинноваты, как у подростка в росте. Грязные волосы ниже шеи, прилипшие к вискам и лбу, цветом — не поймёшь: не то тёмный блонд, не то просто пыльная серость, въевшаяся так, что не отмыть.

Он обвёл глазами развилку.

Дорога уходила в две стороны. Правая ветвь — шире, накатанная, с глубокими колеями — тянулась к югу и терялась за полосой голых ясеней у реки. Там, сказал кучер, Королевской тракт. Левая — поуже, щебёнка, местами заросшая по краям — забирала к северу, в сторону переправы. Горячка.

Караван стоял рассыпанный: три телеги, все крытые парусиной на дугах, у последней сзади свисала связанная сеть и глухо блеяли две овцы, прикрученные за лодыжки к борту. Людей — около двадцати. Мужики в дублетах попроще, пара женщин с детьми на руках. Старик-ремесленник с долотом за поясом грузил мешок на телегу. Ни мечей, ни доспехов — только ножи на поясах, и те короткие, работящие. Мелкий люд. Не купцы даже — так, перебиваются.

Холодный ветер тянул с реки, пахло дымом от костра, мокрой шерстью и навозом.

Отец стоял шагах в пяти от телеги, перехватив холщовую торбу на плече. Его светлые глаза пробежались по Эстону быстрой оценкой — жив, цел, стоит на ногах, — и тревожная складка между бровей чуть разгладилась, но не исчезла. Он кивнул коротко — не на дорогу, а чуть в сторону, к стволу старого дуба у обочины, где никого не было.

— Отойдём, — сказал негромко. — Разговор есть.

Голос звучал устало, но твёрдо. От Эстона не укрылось, что отец смотрит не столько на него, сколько поверх плеча — на людей у телег. Проверяет, не слушает ли кто.

Эстон набрал воздуха, чтобы заговорить, но не успел.

Звук пришёл раньше, чем боль — глухой, мокрый удар, с каким мясницкий крюк входит в тушу. Отец осёкся на полушаге. Его глаза расширились — сперва непонимающе, потом лицо схлопнулось, вытянулось, рот открылся без звука. Из груди, чуть левее грудины, торчало оперение стрелы — три серых гусиных пера, уже набухающих тёмным.

Он качнулся вперёд, почти упал на Эстона, но не упал. Ухватился за плечо сына левой рукой — мёртвой хваткой, пальцы впились в тунику — и потащил вниз, на землю, всем весом.

— Ложись!.. — выдохнул сипло, уже с кровью.

Эстон рухнул на колено, подкошенный рывком. Вторая стрела пропела над головой и впилась в дышло телеги в пяти шагах. Третья ударила кого-то за спиной — женский вскрик, переходящий в визг.

Караван взорвался криками.

Кто-то орал: «Стрелы! Стрелы!» Кто-то — «В лес, в лес!» Замелькали фигуры, опрокинулся бочонок, покатился, разливая грязную воду. Женщина с ребёнком метнулась под телегу, другая споткнулась и упала лицом в грязь. Мужик бежал к деревьям, петляя, и наткнулся на новую стрелу — боковую, из-за подлеска. Он дёрнулся, сделал ещё шаг, ещё один и рухнул ничком, не добежав.

Овцы на задней телеге блеяли истошно.

Люди метались, натыкались друг на друга, кричали. Кто-то выкрикнул «Сдавайтесь!» — молодой, сорванный голос со стороны третьей телеги. Его перебили криком: «Не стреляйте!»

А из-за деревьев, с обеих сторон развилки, уже бежали. Не солдаты — одёжка разномастная, кто в дублете, кто в плаще, кто в поддоспешнике с ржавыми кольцами. Лица грязные, у двоих — мешки на головах с прорезями. Ножи, дубины, у одного короткий меч. У того, что впереди — лук в руке, второй достаёт стрелу из заплечного колчана.

Отец дышал тяжело, с присвистом, лёжа на боку и всё ещё держа Эстона за плечо. Кровь из уголка рта чертила тонкую дорожку по щетинистой щеке.

Стрела в спине. Лёгкое пробито. Шансов почти нет.

Бандиты приближались. Первый уже добежал до крайней телеги, замахнулся дубиной на возницу. Возница попытался спрыгнуть с облучка и не успел.

Эстон стоял на колене в грязи, всё ещё держа отцовскую руку — уже обмякшую, но не отпустившую плеча. Он слышал слова. Каждое. И каждое было безумием.

Может, не расслышал. Может, бред. Кровопотеря, боль, жар — напоследок несёт всякое. Сейчас это не имело значения.

Отец дёрнул кадыком в последний раз, выдохнул длинно и осёкся. Пальцы на плече Эстона разжались. Глаза остались открыты — светлые, пустые, устремлённые в низкое серое небо.

Эстон не успел отреагировать. Сзади уже топали. Крики становились реже, но ближе.

Мужика бандит с дубиной добивал методично — ударил ещё дважды по затылку, проверил, обшарил быстро, сдёрнул кошель с пояса. Пустой. Сплюнул и пошёл дальше.

Двое ворошили мешки на второй телеге. Третий стаскивал за ногу женщину — та не кричала, только всхлипывала коротко и мотала головой. Четвёртый, с мешком на голове, заломил руку вознице и связывал запястья обрывком верёвки — деловито, без лишней злобы. Возница не сопротивлялся, мычал в землю.

Лучник — тот, что стрелял первым — стоял поодаль, у края леса, накладывал новую стрелу, но не торопился пускать. Осматривал поле. Хищно, спокойно. Главный. Или тот, кто хочет им казаться.

Эстон всё ещё стоял на колене. Безоружный. Молодой. Рядом с мёртвым телом и стрелой в его спине. И лучник его заметил.

Он повернул голову. Разглядел. Не выстрелил. Вместо этого дважды свистнул — коротко, резко — и кивнул в сторону Эстона. Парень, обыскивавший убитого, поднял голову, увидел Эстона и, не спеша, сменив дубину в руке поудобнее, двинулся к нему.

— Эй, малой, — хрипнул он. Дубина в его кулаке была свежая, с бурыми брызгами. — Шевельнёшься — ляжешь рядом. Руки покажи.

Бандит был шагах в десяти и приближался. Остальные за спиной продолжали работу — обшаривали телеги, связывали живых, стаскивали трупы в кучу. Никто не смотрел на Эстона с жалостью. Никому не было дела. Бандит шагнул ближе, остановился над Эстоном. Сапоги у него были разные — левый с железной подковкой на каблуке, правый без. От брючины несло кислым пивом и старой кровью. Он глянул на вытянутые руки — грязные, с мозолями не по возрасту, пустые. Перевёл взгляд на пояс — петли без ножа, без кошеля. На тунику — некрашеная шерсть, протёртая на локтях. На сапоги — стоптанные, без голенищ, ещё чужие, неразношенные толком.

— Дерьмо, — буркнул он без злобы. И плюнул Эстону под ладони.

Развернулся, дубина легла на плечо, и пошёл прочь — к телегам, где другие уже переворачивали тюки и сдёргивали парусину.

Эстон остался лежать — лицом в грязную жижу, с руками, простёртыми вперёд. Никто не подошёл. Никто не окликнул.

За спиной, у кромки леса, лучник снял стрелу с тетивы и сунул обратно в колчан — медленно, без спешки. На Эстона он больше не смотрел. Его взгляд ходил по поляне — считал, оценивал, проверял.

Бандитов было всего семеро. Семь, сколько удалось насчитать. Ещё один, может, остался в лесу — лошадей сторожить или просто ждать сигнала. Эти же, на поляне, работали быстро и без лишних разговоров: двое связывали пленных — возницу, женщину, которая больше не кричала, парня с синяком (тот стоял на коленях, руки за спиной, лицо разбито сильнее прежнего), ещё одного мужика, что лежал плашмя и тихо матерился. Третья телега была разворочена — мешки вспороты, зерно высыпалось серой лужицей в грязь, овцы замолкли нехорошо.

Кого могли убить сразу — убили. Остальных — вязали. Просто, без торжества. Как работу.

Эстон лежал и слышал, как в трёх шагах от него, над телом отца, жужжит первая муха. Быстро нашла. Он не двигался. Шок держал тело в грязи крепче любой верёвки. На его глазах убили человека, которого тело помнило отцом. Меньше минуты — но тёплая искра узнавания ещё тлела где-то под рёбрами, и теперь её заливало холодным. Обида. Глупая, почти детская — не за себя, а за эту искру. Умом он понимал: это не его отец, это чужая память, чужой голос, чужая смерть. Но тело не слушалось ума. В груди стоял ком, в горле — твёрдый, неглотаемый.

Другая часть рассудка — холодная, земная, оттуда — считала. Теперь он попал. Не в женщину, которую насиловали, — а в свидетеля. Мальчишку без гроша, которого бандит перешагнул, как дохлую ворону. Повезло, что не родился девкой у развилки. Повезло, что одет хуже всех в караване. Повезло, что дрожит и не может встать.

Смех за телегами стал громче. Двое ржали — один ржал и подбадривал, второй просто смотрел. Третий, тот, который возился с женщиной, не смеялся. Он работал — молча, сопя, придавив коленом подол.

Лучник, главный, бросил взгляд в их сторону, но не одёрнул. Не из жестокости — из расчёта. Пока парни заняты, они не спорят, не лезут под руку и не дёргаются. Занятый бандит — послушный бандит.

Эстон лежал и понимал: свидетели им мешают, но не все свидетели одинаковы. Крестьяне, перепуганные, безродные — их слово против слова разбойников в суде лорда весит меньше грязи под ногтями. Нападать на караван при лорде рискованно, но мелкий люд никто не бросится искать только ради справедливости. А вот если убить всех до единого — запахнет по-другому. Не ограблением — резнёй. Резню ищут. Резня привлекает стражу, дружинников, чужих лордов, ищущих повод. Резня — это уже не грязь под ногтями, это кровь на карте.

Бандиты не дураки. По крайней мере, лучник — не дурак.

Один из них, закончив с тюком на второй телеге, выпрямился и крикнул:

— Хейл! Всё. Зерно, три бочонка, масло. Железа нет, серебра нет. Двадцать медяков с трупов.

Лучник — видимо, Хейл — кивнул, не оборачиваясь. Потом свистнул — два коротких, один длинный. Сигнал сбора. И добавил громко, в сторону насилующих:

— Заканчивайте. Время.

Тот, что насиловал, не ответил. Сопел. Второй смотрел и скалился.

Хейл, не повышая голоса, положил стрелу на тетиву. Не натянул — просто положил. Этого хватило. Скалившийся тронул насильника за плечо:

— Брось, сказано. Время.

Тот огрызнулся, но слез. Женщина осталась лежать, не шевелясь.

Теперь Эстон видел: собираются. Добыча — три бочонка, мешки, пара тюков, снятые кошели, чей-то плащ, чей-то нож в ножнах — грузилось на одну из телег. Пленных — четверо — подогнали к дереву, усадили спинами к стволу. Возница, парень с синяком, мужик, что лежал плашмя, и женщина, которую связали быстро, не трогая. Та, другая, осталась лежать у третьей телеги.

Хейл подошёл к связанным. Встал напротив, сунул лук за спину, вытащил нож — длинный, узкий, с тёмной рукоятью. Пленные вжались в кору.

Эстон лежал шагах в двадцати и слышал голос лучника — негромкий, почти будничный:

— Кто меня запомнил — молчите. Кто не запомнил — живите долго. Шевельнётесь до темноты — догоним и закопаем. Кострите, кричите, бегите — то же самое. Всё поняли?

Тишина. Потом возница торопливо закивал.

— Умник, — сказал Хейл и отвернулся.

Он дал сигнал рукой. Бандиты, семеро на поляне и восьмой, вынырнувший из леса с поводьями трёх лошадей, двинулись от развилки на север, к левой ветке тракта. К переправе. Телегу они не взяли — видимо, лошадей своих хватало, а чужая замедлит. Добычу вьючили, перекидывали через сёдла.

Они уходили быстро, без суеты. Через минуту поляна опустела от живых бандитов. Остались трупы. Пятеро. Четверо связанных. Женщина у телеги, ещё живая — зашевелилась, подтянула колени к груди. И Эстон — на коленях в грязи, с руками, которые так и не опустил.

В костре, который развели до нападения, ещё тлели угли. Дым тянулся в серое небо тонкой нитью. Где-то за лесом начинало темнеть.

Караванщик доковылял до середины поляны и хрипло объявил, ни к кому конкретно:

— Кто может идти — запрягайте. До темноты надо убраться с развилки. Здесь не ночуем.

Люди зашевелились. Кто-то поднял бочонок, кто-то потянулся к лошадям. Никто не спорил. Никто не предлагал хоронить мёртвых сейчас. Тела оставляли у края леса, прикрытые рогожей. На утро, может.

Эстон остался сидеть. Его не трогали. Он был не в счёт — чужой мальчишка, случайный пассажир, которому просто повезло выжить. Он устроился поудобнее в телеге, уперев локти в колени и опустив голову. Пальцы машинально тёрли край туники — грязную ткань, которая от трения становилась только грязнее. Он не замечал.

В голове одно за другим прокручивались имена. События. Даты. Война Пяти Королей. Красная свадьба — Робб, Кейтилин, весь Север истечёт кровью в «Близнецах». Джоффри отравлен. Тайвин — с болтом в животе от собственного сына. Потом Серсея, потом Дейнерис, драконы, пепел Королевской Гавани. Одно к одному, как бусины на нитке.

Он знал всё это — и не мог назвать ни одной причины, по которой хоть кто-то в этом мире стал бы его слушать.

Вот он приходит к воротам Винтерфелла. Грязный, безродный, без герба, без рекомендации. Говорит: «Лорд Старк, не езжайте на юг. Вас казнят». Что сделает Нед Старк? Выслушает? Или бросит в подвал до выяснения, а выяснение покажет, что мальчишка — никто, и тогда его просто выгонят, а то и высекут для порядка. В лучшем случае.

Прийти к Ланнистерам? Сказать Серсее, что её сын умрёт на свадьбе? Тириону — что он убьёт отца? Тайвину — что его дом рухнет через пару лет? Его убьют раньше, чем он договорит второе предложение. И не потому, что поверят. А потому, что он посмел такое сказать. Или наоборот — поверят и убьют, чтобы знание умерло вместе с ним.

Дейнерис? Где-то за Узким морем. Путь до неё — год, деньги, связи. У него нет ничего. И даже если добраться — что он ей скажет? «Вы сожжёте Королевскую Гавань»? Она сейчас, наверное, ещё в Кварте или вот-вот возьмёт Астапор. До безумия далеко. Не поверит. Или поверит и спросит, откуда знание. И тут два пути: либо солгать и запутаться, либо сказать правду и получить костёр.

Знание без силы — не оружие. Это просто груз.

Эстон сидел и чувствовал этот груз: полные карманы имён, дат, предсказаний — и ни одного способа их обменять хоть на что-то. Ни на хлеб. Ни на крышу. Ни на безопасность.

Хуже того. Он понимал: даже если он ничего никому не скажет — он всё равно в опасности. Он знает будущее. Будущее, в котором эта развилка, этот караван, эти люди, тела под рогожей — ничто. Песчинка. Но песчинка, в которой он теперь живёт.

И ещё одна мысль, совсем тихая: а если всё-таки попробовать? Не сейчас. Позже. Когда будет меч. Когда будет имя. Когда его будут слушать. Не потому, что он знает, — а потому, что он имеет. Имеет что-то, с чем считаются. Меч. Отряд. Замок. Хоть что-то.

Эстон поднял голову. Караванщик возился с упряжью, ругаясь сквозь зубы. Парень с синяком помогал ему, двигаясь скованно, с верёвочными ссадинами на запястьях. Тела у кромки леса темнели под рогожей.

Мысль о Железном троне. Глупая. Безумная. Но Эстон она его посетила.

Он потёр лицо ладонями — грязь размазалась по лбу, стало только хуже.

В своём мире он был никем. Или кем-то. Он не помнил. Память о той жизни лежала на дне, как утопленник, — не достать. Может, офис. Может, завод. Может, учёба. Может, семья. Всё стёрто. Осталось только знание будущего этого мира — чужого, враждебного, где он теперь сидит в теле мальчишки без гроша.

И вот что было самым страшным: выбор сузился до трёх смертей.

Забейся в самую чёрную дыру — деревню где-нибудь на севере Простора или в Западных землях, наймись батраком, свинопасом, кем угодно, — и что? Через год-два — кровавый понос, лихорадка, гнилая рана от ржавого гвоздя. Лекаря нет. Травница не поможет. Сдохнет в канаве.

Или бандиты. Такие, как эти, с развилки. Или хуже — дезертиры, беглые наёмники, люди лорда, которому просто понадобилось мясо для отработки долга. Степень бесправия была абсолютной. За него никто не заступится — он не чей.

Или Белые Ходоки. Через несколько лет. Когда Стена падёт, а до того — мелкие отряды мертвецов, голод, хаос. Знание об этом было почти абстрактным, но оттого не менее давящим. Он знал: они придут. И некому будет защитить ни Винтерфелл, ни Королевскую Гавань, ни даже ту канаву, в которой он, Эстон, к тому времени, возможно, уже умрёт от дизентерии.

Смерть от болезни. Смерть от стали. Смерть от холода и мёртвых глаз.

Четвёртого варианта не было.

Эстон опустил руки. Телега качнулась — караван трогался. Парень с синяком, проходя мимо, бросил косой взгляд, но ничего не сказал. Караванщик на облучке щёлкнул вожжами, и где-то впереди скрипнула ось.

Он подтянул колени к груди и упёрся спиной в борт. Холодный ветер с реки трепал грязные волосы.

Забиться? Бесполезно.

Оставалось придумать, с чего начать.

Эстон выпргнул из телеги, подошёл сбоку к караванщику, стараясь не поскользнуться на мокрой земле. Караванщик возился с постромками, дёргал узлы, тихо матерился сквозь зубы. Лицо красное, на виске жила набухла. Пережитое ещё не осело, а уже требовало выхода.

— Господин... — начал Эстон.

Караванщик развернулся резче, чем стоило. Глаза у него оказались мелкие, воспалённые, с лопнувшими сосудами в уголках.

— Господин?! — он сплюнул жёлтым. — Ты, щенок, издеваться вздумал? Какие господа?! У развилки господа, у переправы господа, а я такой же, как ты, только живу дольше! Господин нашёлся... Трупы в землю не легли, а он — «господин»! Какой год ему подавай... — он осёкся, словно только что расслышал вопрос, и выдохнул зло, но уже не на Эстона — в пустоту. — Двести девяносто четвёртый от Завоевания. Двести девяносто четвёртый. Второй день четвёртой луны. Запомнил? Или записать тебе на лбу?

Он отвернулся, дёрнул вожжи и крикнул куда-то в голову каравана:

— Пошла, кляча! Трогаемся, хорош стоять!

Эстон отступил на шаг, потом на другой. Караванщик уже не смотрел на него.

Дорога чавкала под ногами, холод пробирался сквозь сырую шерсть, но на ходу было легче думать. Или просто теплее.

Он перебирал имена. Не как историю — как список дверей, в которые можно постучать.

Нед Старк. Честен до глупости. Не казнит без суда, не ударит в спину, не станет пытать ради развлечения. Если сказать ему правду — выслушает. Возможно, не поверит. Возможно, сочтёт безумцем или шпионом. Но не убьёт сразу. Это уже преимущество. Проблема: от развилки до Винтерфелла — полконтинента. Без денег, без лошади, без имени — не дойти. И даже если дойти — Старк не бросается помогать каждому встречному. Он лорд, а не странноприимный монах.

Тирион Ланнистер. Циничен, умён, любопытен. Не жесток без нужды — чужая боль не приносит ему удовольствия. За загадку, за странную историю, за собеседника, который не туп, — может заплатить ночлегом. Может даже защитить. Но он Ланнистер. Червонец до Утёса Кастерли — путь короче, чем на Север, но каждый шаг на Запад — это шаг в пасть льву. И неизвестно, где Тирион сейчас. Может, в Королевской Гавани. Может, в Утёсе. Может, в дороге.

Джон Аррен. Десница короля. Стар, опытен, осторожен. Четыре года до его смерти. Если бы добраться до него сейчас… Но он в столице. Столица — это Королевская Гавань, а Королевская Гавань — это место, где мальчишка без рода исчезает быстрее, чем успевает открыть рот. Варис. Мизинец. Серсея. Золотые плащи. Игра на выживание, в которую он пока не умеет играть.

Дейнерис Таргариен. За Узким морем. Где-то между Пентосом и Квартом. Путь немыслим. И главное — она сейчас никто. Изгнанница. Сестра попрошайки. До драконов ещё годы. Стучаться к ней сейчас — самоубийство без смысла.

Роберт Баратеон. Король. Пьяница. Охотник. Человек, который ненавидит правила и скучает по войне. Мог бы хлопнуть по плечу и потребовать историю под кувшин вина. Или мог бы не глядя приказать выпороть за дерзость. Слишком непредсказуем.

Он перебрал ещё: Ренли — пустой, Станнис — железный и безжалостный, Лиза Аррен — безумна, Дорн — слишком далёк и слишком зол на всех. Хайтауэры, Тиреллы, Фреи, Грейджои — каждый вариант рассыпался при первой проверке. Убьют. Не пустят. Не услышат. Используют и выбросят.

Оставалось то, с чего он начал: Нед Старк — самый безопасный. Тирион — самый практичный. И оба пока недосягаемы.

Эстон споткнулся о корень, выругался тихо и пошёл дальше.

Он понимал: знание людей — его единственный капитал. Но капитал этот нельзя потратить, пока у тебя нет даже права говорить. Сначала — выжить. Потом — дойти. Потом — чтобы слушали. В таком порядке. И никак иначе.

Дорога последние полдня шла вдоль реки, и к вечеру второго дня впереди показался город.

Не замок — город. Обнесённый частоколом из заострённых брёвен, местами подгнивших, с каменной надвратной башней по центру. За частоколом виднелись крыши — дранка, солома, редкая черепица, — и печные дымы, серые на фоне серого же неба. Над воротами висел герб — но отсюда не разобрать, чей именно. Какая-то рыба или птица. Мелкий лорд Речных земель.

Караван остановился у внешнего ряда телег, где уже стояли возы торговцев, не попавших в город до сумерек. Караванщик слез с облучка, размял спину и молча пошёл к воротам, даже не обернувшись. Его люди — те, что уцелели, — рассыпались без команды: парень с синяком потянулся к пристройке у кузницы, женщина с ребёнком села прямо на землю у чьей-то телеги, старик с долотом побрёл вдоль частокола. Никто не прощался. За два дня они стали друг другу никем — свидетелями смерти, неудобными, лишними в памяти.

Эстон остался стоять перед воротами. Грязный, продрогший, с пустыми руками и тошнотворной лёгкостью в животе — не ел со вчерашнего утра, когда одна из женщин молча сунула ему половину чёрствой лепёшки.

Он смотрел на город и думал.

«Мне конец».

Не фигурально. А холодно и трезво. Ворота открыты, но внутри каждый камень принадлежит кому-то. Каждая лавка — чья-то. Каждый угол для ночлега — чей-то. И чужаку, который не может заплатить даже за миску похлёбки, город не даёт ничего, кроме трёх возможностей: просить, воровать или наняться за еду.

Глава 2

***

Просить — унизительно, но терпимо. Опасно другое: попрошаек гоняют. Стража вышвыривает за ворота. Другие нищие бьют ещё злее — за место. Попрошайничество в городе такого размера — это драка за право сидеть на паперти септы и получать объедки. Воровать — верный путь лишиться руки или жизни. Ловили и вешали тут без долгих разбирательств. Лорд, чей герб висит на воротах, скорее всего, судит сам, быстро и не в пользу безродного мальчишки.

Наняться — но кем? Грузчиком в порту или на рынке? Там свои, артельные, чужака не возьмут без платы за вход. Подмастерьем в кузницу или лавку? Нужен инструмент, рекомендация или хотя бы умение, которого у Эстона нет. Тело этого парня умело что-то — отец чему-то учил, — но что именно, он пока не вытянул из смутной памяти. Чернорабочим? Дрова колоть, навоз выгребать, воду таскать? За еду и угол? Возможно. Если повезёт. Если кто-то согласится. Если не прогонят, приняв за беглого или больного.

Стража у ворот — двое, в мятых дублетах с нашитыми бляхами, один с алебардой, второй с фонарём на шесте — поглядывали на него уже с интересом. Слишком долго стоял без движения. Слишком похож на того, кто не знает, куда идти.

Эстон сунул руки под мышки — то ли греться, то ли спрятать, что дрожат, — и медленно пошёл к воротам.

Город шумел: торговцы сворачивали лотки, из таверны у входа тянуло кислым пивом и жареным луком, где-то плакал ребёнок, где-то скрипела лебёдка. Запахи — дым, требуха, мокрая шерсть, рыба. И всё чужое. Всё — чьё-то.

Он переступил порог ворот, не зная, где будет ночевать, что будет есть и как вообще дотянет до завтра.

Внезапно, чужая рука легла на загривок жёстко — пальцы, привыкшие к алебарде, сдавили шею под самым черепом, вздёргивая подбородок. Стражник оказался ближе, чем думал Эстон: подошёл со спины, пока тот смотрел по сторонам.

— Кто такой, откуда будешь? — голос низкий, с присвистом на «с». Изо рта пахнуло луком и пивом. — Нам нищих своих хватает, новых не надо.

Эстон попытался повернуть голову, но пальцы сжались сильнее — не до боли, до беспомощности. Второй стражник, с фонарём, стоял в трёх шагах и смотрел без интереса.

У ворот оборачивались. Торговка с корзиной сушёной рыбы замедлила шаг, покосилась и тут же ускорилась. Какой-то мужик с тюком хмыкнул. Никто не вмешивался.

Стражник встряхнул его — несильно, как щенка за шкирку:

— Язык проглотил? Имя. Откуда. Живо.

«Прекрасно...» — думал эстон. И что ему сказать?.. В город попасть нужно. В лесу — без навыков — смерть. Эстон набрался смелости. «уважаемый, уберите руки. Я оруженосец у рыцаря Ворона.»

Стражник не разжал пальцы. Но и не сжал сильнее. Пауза затянулось. Потом он хмыкнул — коротко, носом, не то усмешка, не то оценка.

— Оруженосец, значит. Рыцаря Ворона. — Он прокатил слова во рту, как пробуют кислое вино. — А чего ж ты, оруженосец, грязнее моих сапог и без коня, без плаща, без герба? Где твой рыцарь?

Второй стражник, с фонарём, подошёл ближе. Теперь их было двое — один держит за шею, второй разглядывает сбоку. Фонарь качнулся, жёлтый свет пробежал по лицу Эстона, высветил впалые щёки, тёмные круги у глаз.

— Ворон, — повторил второй задумчиво. — Это чей? Не слыхал такого. Может, из-за переправы? Там у Блэквудов вечно прозвища вместо имён.

— А может, врёт, — отрезал первый и снова встряхнул Эстона. — Ну, оруженосец? Где твой рыцарь? Отвечай. Или я тебя прямо сейчас обратно, за ворота, мордой в грязь.

Эстон слегка приподнял голову. Главное — уверенность.

— Уважаемый, Дом Ворона, может, и не из самых больших, но прошу без оскорблений. Меня ждёт мой рыцарь, и за промедление я получу плетей, а вы — выговор. — Он отвернулся и двинулся дальше.

Пальцы на загривке дрогнули — не разжались сразу, но хватка ослабла. Стражник переваривал услышанное: «дом Ворона», «без оскорблений», «плетей», «выговор». Слова пахли чужим приказом — а рисковать из-за грязного мальчишки не хотелось. Может, и врёт. А может, и нет. Выяснять — себе дороже.

Эстон отстранился и пошёл. Не оглядываясь. Шаг — ровный, не быстрый, не медленный. Спина прямая, насколько позволяло замёрзшее тело. Уверенность, которую он не чувствовал, но, видимо, сыграл верно.

За спиной повисла тишина. Потом — сдавленный смешок второго стражника.

— Ворон... Слыхал? А ты прям обидел мальца.

— Заткнись, — буркнул первый. — Иди проверь телегу слева.

Эстон шагал по главной улице, мощенной кое-как — щебень вперемешку с утоптанной глиной. Впереди зажигали факелы на кронштейнах у таверны. Город оседал в вечер: закрывались ставни лавок, торговцы убирали лотки, пробежала стайка детей с хворостом, переругивались две женщины у колодца. Пахло дымом, рыбой, мокрой шерстью и — откуда-то из переулка — свежим навозом.

Наконец-то, город.

Первое, что бросилось в глаза: септа в паре сотен шагов левее, за рыночной площадью. Семигранная крыша, звёздчатые окна, дверь приоткрыта — тёплый свет, колеблющийся внутри. Там, возможно, пускают на ночь. Или дают похлёбку. Или и то и другое.

Второе: таверна у ворот — вывеска в виде щуки с пивной кружкой, дым из трубы, гул голосов. Там тепло, но туда без денег не сунешься. Или сунешься — и вылетишь быстрее, чем от стражников.

Третье: справа, ближе к частоколу, кузница уже не работала, но угли ещё рдели, и под навесом возился парень чуть старше Эстона — убирал инструмент. Может, возьмут помочь за еду. Может, нет.

Четвёртое: холод. Настоящий, ночной, поднимающийся от реки. Ночевать на улице — заболеть. Заболеть здесь — умереть.

Эстон стоял посреди улицы, пропуская телегу с бочонками. Возчик щёлкнул вожжами, обдав его грязью из-под колеса. Он даже не выругался. Смотрел на септу — семь граней, семь теней на мостовой, открытая дверь.

Туда. Сначала туда. А там видно будет.

Эстон решил направиться в храм — по крайней мере, там должны дать еды… в теории. Он соврал стражнику. Может быть, это обнаружится. А может, и нет. Вероятнее всего, стражник забудет уже завтра. В любом случае нужно отдохнуть.

Он пересёк рыночную площадь — пустую, если не считать двух бродячих собак, рывшихся в куче гнилых овощей, да пьяного, спавшего лицом в лужу у опрокинутого лотка. Собаки подняли головы, проводили Эстона взглядом и вернулись к объедкам.

Септа стояла на каменном основании — небогатая, но добротная. Песчаник, потемневший от сырости, семь граней, почерневшая бронзовая звезда над дверью вместо дорогого витража. Ступени стёрты тысячами ног. Дверь — дубовая, тяжёлая, с коваными петлями — была приоткрыта на локоть. Изнутри тянуло теплом, воском и чем-то сладковатым — ладаном или сушёными травами.

Эстон потянул дверь, вошёл.

Внутри было полутемно. Свечи у семи алтарей горели не все — зажжены были, кажется, только у Отца и Матери, и ещё одна, одинокая, у Неведомого. Скамьи пустые. У левого крыла, на каменном полу, уже сидели люди — человек пять: двое стариков, закутанных в тряпьё, женщина с грудным ребёнком (спал), сутулый мужик с замотанной рукой, мальчик лет десяти, жавшийся к нему. Прихожане не оглядывались — видимо, чужие здесь были делом обычным.

Из-за алтаря Кузнеца вышел септон. Немолодой, лысеющий, в простой серой рясе с вышитой нитью звездой на груди. Босой, несмотря на холод. Лицо — узкое, с острым носом и глубокими складками у рта. Глаза — быстрые, цепкие, пробежали по Эстону и мгновенно считали: грязный, чужой, без гроша, напуганный, но не нищий обычный — слишком прямо стоит.

— Семеро с тобой, — сказал септон негромко, подходя. Голос был сухой, но не враждебный. — Ты пришёл молиться или пришёл есть?

Эстон на миг замер. В голове крутнулась паника: что он вообще знает о вере в Семерых? Ни молитв, ни обрядов, ни того, на какое колено встают и какой свечой какому богу машут. Память молчала — и та, и другая. Септон, может, и не воин, но слово молвить способен, а городская стража недалеко. Он стоял перед лысеющим человеком в серой рясе и понимал: врать про веру нельзя. Проверят в два вопроса. Но и говорить правду нельзя — правда хуже любой лжи. Оставалось давить на то, что не требовало знаний. На правду, которая не о божествах, а о нём самом.

— Простите, я пришёл помолиться... И, если возможно, остаться на ночь. Моего отца убили бандиты, всё отобрали. Я могу отработать... У меня ничего нет, кроме веры.

Он сглотнул, не играя. В горле действительно пересохло.

— Моего отца убили бандиты. На тракте. Всё отобрали. Я... — парень осёкся на слове «могу отработать», потому что оно прозвучало жалко, но добавил: — Я могу отработать. Дрова наколоть, воду принести, выгрести что угодно.

Септон сжалился. Или решил использовать. Так или иначе, Эстону дали место в общей комнате и тряпку с наказом отмыть всё до ночи — или выметаться.

Септон смотрел на него долго — не столько оценивал, столько взвешивал: стоит ли возиться. Потом кивнул куда-то в сторону бокового притвора и коротко бросил:

— Третья дверь. Общая комната. Тряпку возьмёшь у заднего алтаря. Полы моешь до темноты. Не отмоешь — ночуешь на ступенях.

Эстон нашёл общую комнату — длинную келью с низким потолком, набитую соломенными тюфяками вдоль стен. Десятка два. Заняты были три: на одном спал старик, прикрывшись дырявым плащом, на другом сидел, обхватив колени, тот сутулый мужик с замотанной рукой. У входа стояло ведро с водой — мутной, холодной. И тряпка, перекинутая через край.

Вода пахла рекой и слегка — мочой. Тряпка была ветхая, но мылистая с одного края — видимо, до него кто-то уже пользовал.

Он опустился на колени и начал тереть доски. Света здесь почти не было — только узкое оконце под потолком, сквозь которое сочился серый вечер. Руки быстро замёрзли. Мозоли на ладонях царапались о щепки, но дело шло. Трёшь — полоса темнеет от сырости, потом светлеет. Просто. Механически. Как в той жизни. Или этой.

За работой мысли отпустило. Он тёр пол и думал уже не о том, что будет через четыре года, а о том, что будет завтра. Похлёбка. Утром, скорее всего, дадут. Такую же, как остальным, — жидкую, с каплей жира и разваренным зерном. Уже неплохо. Потом надо будет искать работу — постоянную, за еду и угол. Чёрную. Грязную. Но работу.

О том, что он сказал стражнику про «рыцаря Ворона», Эстон думал мельком. Стражник, скорее всего, уже забыл. А если не забыл — город не настолько мал, чтобы его искать специально. Выдумка продержится день-два. Потом надо придумать что-то другое. Или стать кем-то, от кого не потребуют объяснений.

Тряпка потемнела окончательно, поэтому тот прополоскал её в ведре, выжал — вода стала серой. Пол блестел в редких местах, где доски не успели рассохнуться. В углу, у крайнего тюфяка, намело грязи с улицы — там он провозился дольше.

Когда закончил, за окном уже стемнело. Старик на тюфяке захрапел. Мужик с замотанной рукой лёг и отвернулся к стене. Эстон вылил ведро на землю за порогом, вернулся, отжал тряпку, повесил на край пустого ведра и сел на свободный тюфяк у стены. Солома кололась. Пахло пылью и чем-то кислым.

Но это была кровать. Не канава. Не земля у развилки. Не холодная грязь, в которой он лежал два дня назад, пока бандиты связывали пленных.

Он вытянул ноги. Завтра будет завтра.

Глава 3

***

Кровать и правда оказалась неудобной — тюфяк просел, доски впивались в спину, солома сбилась в жёсткие комья. Но усталость взяла своё, и Эстон провалился в сон — глубокий, без сновидений, без страха.

Проснулся он позже, чем думал, — свет уже сочился в оконце, старика и мужика на местах не было. С улицы доносился шум: скрип телег, окрики торговцев, блеяние козы. Город жил.

Он спустил ноги, потёр лицо, размазал по щекам вчерашнюю грязь, которую так и не смыл толком. Во рту — сухо и кисло. Тело ныло, но уже не дрожало — спасибо и тому, что спал под крышей. Нашел поблизости выход в коридор, а там на улицу, где была вода умыться.

В трапезную его привело обоняние. Маленькая комната при септе, столы грубые, в ряд. У одного уже сидели ночлежники: старик хлебал, низко наклоняясь над миской, мальчик с ним рядом ковырял пальцем край стола, мужик с перевязанной рукой молча жевал. Молодая послушница — совсем девчонка, в сером, как у септона, но без звезды — поставила перед Эстоном миску и ушла.

Каша на вкус оказалась блевотной — ни единой специи, разваренное зерно, склизкое и пресное. Он заставил себя проглотить первую ложку, потом вторую. Это заметил септон, евший через стол: оторвался от своей миски, скользнул взглядом по лицу Эстона, чуть приподнял бровь — но ничего не сказал.

Каша. Ячменная, кажется. Или овсяная — не разобрать. Серая, густая, сваренная на воде. Ни соли, ни жира, ни трав. Запах — слабый, крахмалистый, пресный.

Он съел ложку. Потом вторую. Вкуса не было — только клейстер, обволакивающий язык и дёсны. Желудок принял, но без благодарности. Эстон жевал механически, глядя в миску, и не заметил, как изменилось выражение его лица — брови чуть сошлись, уголок рта дёрнулся. Брезгливость. Привычка из другой жизни. Той, где каша — это с молоком, с сахаром, с маслом или хотя бы с солью. Тело эту привычку помнило.

— Не по вкусу? — голос прозвучал напротив.

Септон сидел через стол, отодвинув пустую миску. Когда он подошёл, когда сел — Эстон не услышал. Старый, лысеющий, в той же серой рясе, босой. Глаза смотрели цепко, но без враждебности — скорее с профессиональным любопытством. Он держал в пальцах краюху чёрствого хлеба, разламывал неспешно.

— У нас, мальчик, специи не держат. Дорого. — Пауза. Хлеб хрустнул. — А ты, вижу, привык к другому.

Септон медленно дожевал кусок хлеба. Не переспрашивал. Не давил. Просто ждал — умел ждать, видно, долгие годы выслушивал прихожан и знал: тишина вытянет больше, чем вопрос.

Эстон напрягся. Мышцы спины свело — старый, земной рефлекс: сказал лишнее, сейчас начнут копать. Но мозг просчитывал дальше. Он уже соврал стражнику про рыцаря Ворона. Теперь септон заметил, что он брезгует едой нищего. Противоречие опасно. Но именно из таких противоречий лепят правду, которая кажется убедительнее самой правды.

— Простите, — он опустил ложку в миску. — Просто... я был оруженосцем. Почти месяц.

Он сделал паузу, глядя не на септона — в стол.

— Мой рыцарь ел лучше. К хорошему быстро привыкаешь. А теперь он мёртв. И я... никто.

Последнее слово упало сухо, без надрыва — просто как факт, который он уже принял.

Септон поднёс краюху ко рту, но не откусил. Смотрел. Складки у губ обозначились резче — не усмешка, но что-то близкое.

— Оруженосец, — повторил он. — Месяц. А до того?

Копает. Или просто поддерживает разговор — но каждая реплика приближала к опасной черте, за которой легенда могла треснуть. Вопрос септона задел не легенду, а пустоту под ней. Он действительно не знал, кем был. Кем был этот парень, чьё тело он носил, до того как проснулся в повозке.

Тишина затянулась. Потом он разжал пальцы и сказал тихо, почти без выражения:

— А до этого… тоже никем. Сын своего отца. Работал, что давали. Ничего интересного.

Он поднял глаза на септона — усталые, красные, без вызова:

— Простите, святой отец. Я не хочу врать. Мне нечем гордиться и не о чем рассказывать. Был никем при рыцаре, стал никем без него.

Септон отломил край хлеба. Кивнул — медленно, скорее себе, чем Эстону. Во взгляде читалась не жалость, а что-то более скупое: признание. Что мальчишка хотя бы не врёт напропалую. Или врёт, но не нагло. Или просто устал — так устал, что даже ложь даётся через силу. Любой из этих вариантов септона устраивал.

— Простите, святой отец, за наглость. Может, вы знаете кого-нибудь, кому нужен оруженосец? Я грамотный. Меня из-за этого и взяли.

Септон положил краюху на стол. Складки у рта дрогнули — не усмешка, а нечто похожее на интерес, разбуженный не сразу, но верно. Грамотный оруженосец — это редкость. Грамотный оруженосец из ниоткуда — почти небылица. И либо мальчишка врал, либо говорил правду, и в обоих случаях это стоило проверить.

— Читать и писать, — повторил он сухо, будто пробуя слова на вкус. — Кто учил?

Эстон ожидал вопроса. И заготовил ответ — быстрый, без паузы:

— Рыцарь. Я переписывал письма под диктовку. Поначалу просто копировал буквы, потом научился складывать слова. Месяца хватило.

Правдоподобно. Не «меня учил мейстер» — тогда бы спросили, откуда мейстер. Не «я сам» — это вызвало бы подозрения. Рыцарь, которому понадобился писец и который натаскал мальчишку на ходу, — звучало как жизнь, а не как сказка.

— И ты научился за месяц?

Септон слегка приподнял брови. После чего поднялся, взял свою миску, отнёс к посудному столу и вернулся уже с другим предметом — тонкой деревянной табличкой, залитой воском, и стилосом. Протянул Эстону.

— Напиши: «Отец судит справедливо, Мать дарует милость». И читай вслух, что написал.

Эстон взял. В голове смутно... Он начал писать.

Септон нахмурился.

— Это что за язык?

Эстон замер, глядя на восковую табличку. Пальцы, сжимавшие стилос, побелели. На воске было выведено: «Отец судит спра…»

Ровные, чёткие буквы. Совсем не те, что здесь.

Септон стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на табличку с выражением напряжённого, почти профессионального любопытства. Лоб прорезала поперечная морщина, но взгляд оставался цепким, не враждебным.

— Я спросил, — повторил он с расстановкой, — что это за язык? Ты выводишь буквы уверенно, но я таких не знаю. А я, мальчик, повидал грамоты из Староместа, из Ланниспорта, даже из-за Узкого моря. Этого нет нигде.

Он наклонился, разглядывая воск.

— Но ты не безграмотный. Это видно. Ты держишь стилос как писец. Просто пишешь не по-нашему. Объясни.

— Простите святой отец. Мой рыцарь был не из этих мест, он сказал, что прибыл из-за моря.

Септон выпрямился, разглядывая восковую табличку ещё мгновение, потом положил её на стол. Ни гнева, ни страха — скорее размышление вслух.

— Из-за моря, — повторил он задумчиво. — Бывает. Я слышал о наёмниках из Волантиса, что пишут змеиными значками, и о жрецах Рглора, что чертят огненные круги. Но такого не видел.

Он помолчал, затем кивнул — скорее себе, чем Эстону:

— Половина прошений, что приходят в септу, написаны так, будто их составляла курица лапой. Другая половина — так, будто писавший хотел запугать лорда, а не попросить.

Он взял табличку, перевернул, провёл ногтем по пустому воску.

— В общем, тратить твои умения на мытье полов расточительно. Могу предложить работать на благо Семерых. Доедай и покажу, что я имею ввиду.

Эстон доел быстро — три ложки, четыре, скрёб по дну, лишь бы не задерживать. Каша не стала вкуснее. Но желудок принял, и это уже было неплохо.

Септон уже поднимался из-за стола. Эстон поставил миску, вытер руки о тунику и пошёл следом.

Они миновали общую комнату, свернули в боковой притвор, где горела всего одна свеча — у алтаря Неведомого, — и вошли в узкую келью без двери. Комнатка для записей: грубый стол у стены, два табурета, колченогий и целый, полка с парой затёртых книг и стопкой восковых табличек. Пахло воском, пылью и слегка — плесенью от сырого угла.

Септон опустился на целый табурет и указал Эстону на колченогий. Потом выложил на стол восковую табличку — чистую — и следом, чуть помедлив, узкий лист пергамента. Жест был скупой, но красноречивый: пергамент здесь не тратили на кого попало.

— Пиши, — сказал он. — Обычным языком, нашим письмом. «Лорду Вэнсу из Атранты. Септон Мартин из септы Семи у переправы шлёт приветствие и просит прислать зерна на зиму для бедствующих». Сумеешь? Или знаешь только иноземный язык? Не обязательно красиво. Просто чтобы я прочитал.

Эстон взял стилос. На этот раз — осторожно, помня прошлую ошибку. Общий язык Вестероса был ему понятен на слух, письменность — латиница, он знал это земным знанием. Но тело не помнило, как выводить эти буквы. Первые штрихи легли коряво — «L» вышла кривой, «o» расплылась, рука дрогнула, и стилос чиркнул лишнее. Он писал медленно, высунув кончик языка, как школьник на диктанте, и закончил с облегчением, почти не дыша.

Подвинул табличку септону.

Септон взял. Долго разглядывал. Молчал. Потом вздохнул — не разочарованно, скорее констатируя факт:

— Подойдет. Слова складываешь верно. — Он вернул табличку на стол.

Потом взял пергамент и стилос, пододвинул ближе к Эстону.

— Скажи честно, ты желаешь работать на благо храма?

Эстон задумался. Предлжение выгодное. Намного лучше, чем драить полы.

— Желаю.

— В таком случае проверим твой интеллект. Вот простая задача. Торговец хочет продать лошадь лорду. Лорд скуп. Торговец жаден. Напиши три строки, чтобы лорд заинтересовался, но торговец не продешевил. Здесь же, нашим языком.

Эстон склонился над пергаментом. Задача была не о лошади — о балансе. Показать ценность, не называя цену. Разбудить желание, не обещая скидок. Он думал недолго — земной опыт подсказывал: продаёшь не товар, а выгоду.

Написал:

«Лорду — конь, что не споткнётся в первой же битве. Выучка боевая: не шарахается от стали, не слепнет от грязи. Цена высока — но конь, на котором вы усидите, когда все упадут.»

Три строки вышли ровнее, чем первая попытка. Рука немного приноровилась. Он подвинул пергамент септону.

Септон прочитал. Сперва молча. Потом хмыкнул — коротко, носом:

— «Конь, на котором вы усидите, когда все упадут». Неглупо. — Он поднял глаза на Эстона. — Ты не просто грамотен. Ты умеешь думать о том, кто будет читать. Это редкий навык.

Он отложил пергамент, сцепил пальцы на столе.

— Вопрос, мальчик: чего ты хочешь за такое умение?

Эстон напрягся. Внезапно его начали ценить. С одной стороны, это хорошо. С другой... Эстон внезапно осознал, что сейчас нуждается в работе намного сильнее, чем служитель храма в нем.

— Я хочу служить верой и правдой святой отец, не голодать и спать в сухом месте.

Септон не улыбнулся, но морщины у глаз стали мягче. Он ждал просьбы о золоте — или о месте получше, чем пол в общей комнате. Или хотя бы о новом плаще. А услышал то, что хотел услышать: «служить верой и правдой, не голодать, спать в сухом месте».

— Хорошо, — сказал он коротко. — Прямо и без глупостей.

Он встал, подошёл к полке, поправил стопку табличек, вернулся.

— При септе всегда есть работа для того, кто умеет писать. Петиции, прошения, письма лорду, счета на зерно и масло. Плачу я немного — четыре медяка в неделю и один серебряный каждый первый день месяца. Но стол — мой, угол в общей комнате — твой. Плащ получишь с септической кладовой, но учти — он серый и не новый.

Остановился, посмотрел на Эстона в упор.

— Условие: не пить в стенах септы. Не воровать. Не обманывать. Следовать писанию Семерых. На первое время — завтра перепишешь письмо лорду Вэнсу на пергаменте, чистовик. Посмотрю, чего ты стоишь на деле. По рукам?

— По рукам!

***

Глава 4

Прошло десять дней. Жизнь вошла в колею, узкую и неглубокую, но колею. Каждое утро — подъём на рассвете. Общая комната всё та же: соломенный тюфяк, чужие спины, храп старика. Умывание ледяной водой у заднего колодца. Каша — прежняя, пресная, но теперь Эстон ел её молча, не морщась. Привык. Или заставил себя.

Работа начиналась сразу после утренней молитвы. Септон Мартин оказался не тираном, но педантом. Каждое письмо, составленное Эстоном, он проверял дважды: сперва на смысл, потом на ошибки. И ошибок находил — то склонение съедет, то буква выпадет, то каллиграфия поплывёт в конце строки. Септон не ругал. Просто возвращал и говорил: «Перепиши. Чисто. Чтобы лорд не смеялся над септой».

К концу первой недели Эстон знал наизусть все стандартные формы: приветствие лорду, прошение о зерне, благодарность за пожертвование, жалоба на разбой, приглашение на праздник Семерых. Язык Вестероса давался легче, чем он ждал. Тело помнило речь, а земной мозг цеплялся за знакомую латиницу — буквы были почти те же, только чужие, угловатые, с другими правилами написания. Он делал пометки на обрывках воска: «склонение дательного во множественном — окончание -is, не -as», «после имени лорда всегда титул полностью, даже если в черновике сокращено», «слово "милость" пишется через y, не i». К десятому дню Септон стал просматривать только финал каждого письма. На остальное уже не хватало времени — и, видимо, доверия к ошибкам.

Обед — суп, жидкий, иногда с бобами. Ужин — хлеб и сыр, если септа не бедствовала. Плащ, выданный из кладовой, был серым, грубым и на два пальца коротковат, но спасал от ветра. Четыре медяка за первую неделю Эстон спрятал в узелок под тюфяком — не потратил ни одного.

Что важнее — септон не лез в душу. Не спрашивал больше ни о рыцаре, ни о языке, ни о прошлом. Он получил полезного писца и, кажется, решил, что незачем пугать полезного писца допросами. Эстон платил тем же: работал молча, ел молча, слушал внимательно и не задавал вопросов, которые могли бы выдать чужака.

В городе он появлялся редко. Дважды ходил на рынок — покупать воск и свечи по поручению септона. Видел стражников у ворот, но не тех, что встречали его в первый день. Или тех — он не присматривался. Главное, его не искали. Никто не выкрикивал «Ворон!» на улице. Легенда тихо гнила, не востребованная никому.

К исходу десятого дня Эстон поймал себя на мысли, что впервые с момента пробуждения в повозке — не боится завтрашнего утра. Это была опасная мысль. Расслабляться нельзя. Но на короткий миг он позволил себе выдохнуть.

Беда пришла откуда не ждали.

Эстон как раз относил чистовик письма на стол септона, когда поднял голову и увидел его.

Стражник стоял у входа в главный зал — тот самый, что хватал его за шею десять дней назад. Он не зашёл. Просто стоял и смотрел — сперва на Эстона, потом на серую рясу септона, висевшую на спинке скамьи, потом снова на Эстона.

Узнал. Точно узнал.

Эстон замер. Стилос в руке дрогнул. Пауза растянулась — стражник, прищурившись, разглядывал мальчишку, который назвался оруженосцем рыцаря Ворона, а теперь стоял в обносках с восковой табличкой в руке и в сером плаще, коротковатом на два пальца.

Ни слова. Ни окрика. Стражник развернулся и вышел.

Дверь закрылась. Шаги стихли на ступенях.

Эстон стоял, не двигаясь. Стражник не поленился выследить. Или же зашел сюда случайно. Самое главное другое – он не забыл его за десять дней. Не подошёл выяснять — ушёл. А это значило одно: пошёл докладывать. Командиру стражи. Быть может городскому лорду. Так или иначве, обман раскрыт или вот-вот раскроется. Ложь про «рыцаря Ворона» висела на нём, как метка. За такое здесь не хвалят. Выпорют и выгонят — это самое лёгкое. Могут обвинить в шпионаже — чужак без рода, назвавшийся чужим именем. Могут бросить в каземат до выяснения, а выяснение покажет, что он никто, и тогда даже септон не спасёт.

Свеча у алтаря Неведомого мигнула. За окном темнело.

Эстон решил сразу же уйти с насиженного места. Он не знает, какие здесь законы, но едва ли септон будет его защищать. Может быть, паника преждевремена. На самом деле, получить плетей в замен на возможность остаться здесь — малая плата. Однако Эстон боялся, что его казнят.

«Проклятое средневековое общество! Лучше поскорее отсюда убраться», — окончательно решил Эстон.

Эстон застал септона в келье для записей. Тот сидел над столом, разбирая стопку восковых табличек, и, кажется, не сразу заметил, что парень вошёл не с очередным черновиком. Без стилоса. Без бумаги. Руки пустые, лицо собранное, взгляд — прямо, но без вызова.

— Святой отец, — начал Эстон тихо. — Я пришёл поблагодарить. За всё.

Септон поднял голову. Морщины у рта обозначились резче. Он ничего не сказал — ждал.

— Вы меня приняли, когда мне некуда было идти. Дали стол, крышу, работу. Этого я не забуду. — Голос был ровный, почти спокойный. — Но я не могу остаться.

Пауза. Септон отложил табличку. Спросил без удивления:

— Почему?

Эстон ожидал вопроса. Ответ прозвучал наполовину правдой:

— Я дал клятву отцу. Перед смертью. — Он сглотнул. — Какую — простите, сказать не могу. Но я должен идти дальше. Искать рыцаря, которому нужен оруженосец. Так, как хотел отец.

Септон молчал долго. В тишине потрескивал фитиль свечи. Потом сухо осведомился:

— Стражник, что приходил, — он за тобой?

Вот так. Старик ничего не пропустил.

— Да. Я соврал ему у ворот десять дней назад. Назвался чужим именем. Теперь он узнал меня здесь. Я не хочу, чтобы у септы были из-за меня неприятности.

Септон вздохнул — длинно, через нос. Потёр переносицу, оставив на лбу серую полоску воска.

— Про рыцарей, — сказал он наконец. — Есть один человек. Не рыцарь. Но при оружии и при деле. Ищет грамотного спутника. Я думал предложить тебе позже, но раз ты спешишь... Он остановился в «Щуке» — таверна у восточных ворот. Зовут Родрик. Скажешь, от септона Мартина.

Он поднялся, поправил рясу, глядя на Эстона в упор.

— Плащ оставь себе. Медяки, что заработал, твои. Завтра на рассвете уходи. Не прощаюсь — прощаются с мёртвыми. Ступай.

Эстон уходит. Он садится на ступенях септы, у самых дверей, и смотрит, как солнце садится за частокол. Холодное, бледное, без красок — просто серый диск, уходящий в серую же хмарь над рекой.

Внизу, на площади, гасли последние лотки. Торговка складывала корзины, переругиваясь с сыном. Пьяный спал у опрокинутой бочки. Собаки грызлись у колодца. Город сворачивался в ночь — скрипел ставнями, гасил огни, прятал всё, что могло замёрзнуть. Изнутри, из притвора, пахнуло воском и старым деревом. Где-то в общей комнате захрапел старик. Септон Мартин не вышел прощаться — но и не выгнал раньше срока.

Эстон поправил коротковатый плащ, направился в общий зал и лег спать в одежде. Закат догорал без него. Завтра — таверна «Щука», Родрик при оружии и ещё одна попытка.

Спал он худо. Ворочался на соломенном тюфяке, проваливался в дрёму, просыпался от каждого скрипа двери, от каждого собачьего лая за стеной. Несколько раз за ночь казалось — шаги на ступенях. Тяжёлые. Много. Но каждый раз обходилось. Под утро забылся ненадолго, а очнулся с первым серым светом в оконце — мутным, как вода в ведре. В теле — ломота. В голове — вата.

Он поднялся, стараясь не шуметь. Старик храпел. Мужик с замотанной рукой спал, отвернувшись к стене. Никто не смотрел вслед.

Свой узелок — четыре медяка, стилос, огрызок восковой таблички — он забрал, не развязывая. Плащ накинул прямо поверх туники. И вышел через боковой притвор, минуя главный зал.

Улица встретила сырым холодом. Грязь под ногами за ночь подмёрзла, но уже начинала оттаивать. С реки тянуло туманом. Город ещё не проснулся толком — только пекарь у дальнего угла выгребал золу из печи, да пара мальчишек тащила вёдра к колодцу.

Эстон свернул направо, к восточным воротам, где висела вывеска со щукой и пивной кружкой. Путь был недлинный — через рыночную площадь, мимо колодца, по изогнутой улочке, зажатой меж кузницей и чьим-то складом. Он шёл быстро, руки в рукавах, подбородок вжат в ворот плаща.

На площади остановился.

Отряд. Пятеро. Четверо пеших, при алебардах, в мятых дублетах с городскими бляхами. Пятый — на коне, повыше рангом: кольчужный воротник поверх плаща, шлем у седла, лицо жёсткое, невыспавшееся. Впереди, показывая дорогу, шагал тот самый стражник — без алебарды, зато с уверенностью человека, который ведёт начальство.

Они шли не к нему. К септе. Мимо прошли — шагах в пятнадцати, быстрым шагом, не глядя по сторонам. Стражник-проводник заметил бы Эстона, но он уже отвернулся, показывая командиру на двери храма.

Эстон стоял у колодца, не дыша.

Потом командир гаркнул что-то неразборчивое, отряд втянулся в септу, и двери захлопнулись. Над крышей вспорхнула стайка голубей.

Он выдохнул. И пошёл быстрее. Почти побежал.

Таверна «Щука» показалась через минуту — приземистая, с подгнившим крыльцом и вывеской, на которой щука больше походила на утопленницу. Из трубы тянуло дымом. Изнутри — голоса: ранние, хриплые. Эстон толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло кислым пивом, золой и застарелым салом. Утро ещё не разогнало ночной дух — в углах висел полумрак, и только очаг у дальней стены слабо теплился, выбрасывая редкие искры. У стойки, на скамье у окна, дремал какой-то старик, уронив голову на скрещённые руки. Больше никого.

Эстон сел за стол лицом к двери, спиной к стене. Привычка, возникшая сама собой.

Тавернщик — грузный мужик с засаленным фартуком и руками, на которых запёкшаяся мука соседствовала со старыми ожогами, — подошёл не сразу. Сперва глянул из-за стойки: мальчишка, чужой, пришёл ни свет ни заря. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Не жулик ли, не соглядатай ли.

— Чего надо? — голос скрипучий, без приветствия.

— Еды, — сказал Эстон. — И выпить. Что есть.

— Деньги покажь.

Эстон выложил на стол медяк. Тавернщик глянул, взял, попробовал на зуб — по привычке или для вида, — хмыкнул и ушёл за стойку.

Через минуту перед Эстоном стояла миска бурой похлёбки с плавающей жирной плёнкой, ломоть серого хлеба и кружка пива — тёмного, кисловатого, с хлебным осадком на дне. Завтрак бедняка, но горячий. Он ел медленно, цедил пиво, растягивал. Ждал.

Тавернщик, получив деньги, потерял к нему интерес и теперь тёр стойку тряпкой, зевая.

Время тянулось. Солнце поднялось выше, за окном заскрипели телеги. Старик у окна проснулся, мутно огляделся и вышел, шаркая. Новых посетителей не было. Родрика тоже.

Эстон отхлебнул пива. Вкус был так себе, но тепло разливалось в животе. Он думал о том, что стражники в септе уже, наверное, выяснили: мальчишка ушёл. Куда — неизвестно. Станут ли искать по городу? Возможно. Таверна у восточных ворот — не первое место, куда сунутся. Но и не последнее.

Нужно дождаться Родрика. Если тот вообще придёт. Если септон не обманул. Если ещё что-нибудь не сорвётся.

Через какое-то время дверь отворилась, впустив полосу холодного света и пару — мужчину лет тридцати в добротном дублете, но без герба, и женщину с ним. Не шлюха — одета скромно, платок на голове, лицо острое, усталое. Жена или вдова. Он положил ладонь на её поясницу, она отдёрнулась. Не любовники. Родственники.

Они сели через два стола наискосок. Заказали пива и молчали сперва. Потом заговорили — негромко, но в пустом зале каждое слово каталось эхом от стен.

— Говорю тебе, — мужчина отхлебнул из кружки, вытер рот рукавом, — третьего дня у Горячки видали. Рыцарь. Настоящий. Плащ чёрный, на плаще — три ворона серебром. Дом Воронов.

Эстон, не дёрнувшись, перестал дышать.

— Да знаю я Воронов, — отмахнулась женщина. — У них земли у переправы. Маленький дом, присяга Талли.

— Вот-вот. А теперь слушай. — Мужчина понизил голос, но не настолько, чтобы Эстон не слышал. — Оруженосец его обокрал. Коня увёл, меч, кошель. Прямо на постоялом дворе, пока рыцарь спал. Утром хватился — ни коня, ни парня.

Женщина присвистнула.

— И что?

— А то. Рыцарь этот, как бишь его... сир Корлис Ворон, младший сын, но горячий. Говорят, рвёт и мечет. Своих людей разослал. Ищут парня. Описание простое: молодой, светлые волосы, роста среднего, одет в чужое с чужого плеча. Сказать по правде...

Он отхлебнул ещё и усмехнулся:

— Если поймают — повесят без суда. Конокрадство, оно и у лорда, и у рыцаря одинаково кончается. А еще и меч! По слухам именитый.

Эстон сидел не шевелясь. Кружка в пальцах остывала. В голове крутился калейдоскоп из совпадений: «чёрный плащ, три ворона серебром» — он ляпнул стражнику про Ворона вслепую, пальцем в небо. «Молодой, светлые волосы, одет в чужое» — описание подходило к нему идеально, но описывало другого. Настоящего вора. Где-то на тракте настоящий оруженосец сира Корлиса Ворона угнал коня и снаряжение. А он, Эстон, случайно влез в ту же шкуру — только беднее и глупее.

Женщина покачала головой:

— Поймают — повесят. А не поймают — всё одно. Молодой дурак с чужим конём и чужим серебром далеко не уйдёт.

— Это верно, — согласился мужчина. — Но рыцарю от того не легче. Он теперь пеший, без оруженосца, без вещей. Опозорен. Ему этого парня найти — вопрос чести. Так что ищут всерьёз.

Они перешли на другое: цены на зерно, какая-то тётка Марта, долг кузнецу. Эстон уже не слушал.

Совпадение было чудовищным. Дом Воронов существует. Настоящий рыцарь с тремя воронами на плаще ищет вора-оруженосца — и описание вора подходит к Эстону. Если его когда-нибудь прижмут и он повторит легенду про «рыцаря Ворона» — его мгновенно свяжут с конокрадом. А если он откажется от легенды — его свяжут со лжецом, который назвался чужим именем у ворот. И то и другое — петля.

Хуже того: стражники, которые сейчас переворачивают септу, могут услышать от септона про «оруженосца», который писал письма и говорил о Вороне. И тогда — уже не совпадение. Тогда — охота.

Эстон молча допил пиво. Поставил кружку на стол. Ладони не дрожали — уже хорошо.

Ждать Родрика? Или уходить прямо сейчас, пока таверна пуста, пока стража не прочесала восточные ворота?

Он сидел лицом к двери, спиной к стене, и взвешивал шансы. Через пару минут поднялся из-за стола, оставив пустую кружку. Пара за соседним столом продолжала разговор, не глядя на него. Тавернщик всё так же тёр стойку, теперь уже без тряпки — просто водил пальцем по щербатой доске.

— Хозяин, — Эстон подошёл вплотную, — мне бы Родрика найти. Септон Мартин сказал, он здесь остановился.

Тавернщик поднял глаза. Медяки, полученные раньше, видимо, сделали своё — он не сплюнул, не отмахнулся. Вместо этого оглядел Эстона с ног до головы заново: мальчишка, серый плащ, лицо нездешнее.

— От септона, значит, — протянул он. — А ты ему кто?

— Писец.

Тавернщик кивнул каким-то своим мыслям, вытер руки о фартук и мотнул головой в сторону лестницы у задней стены.

— Третий номер наверху. Он поздно лёг, так что стучи тихо. Если спит — лучше подожди. Родрик, он мужик не злой, но спросонья может и зашибить.

Лестница скрипела под каждым шагом — старая, рассохшаяся, с выщербленными ступенями. Наверху было темнее: единственное оконце выходило на восток и пропускало пока только серую полоску света. Три двери вдоль узкого коридора. На третьей — зарубка от ножа, след сапога у косяка, будто кто-то выбивал дверь когда-то, да так и не починили.

Эстон перевёл дыхание и постучал. Тихо, как велел тавернщик. Костяшками, три удара.

Тишина.

Он подождал, поднял руку снова — и в этот миг что-то тяжёлое глухо ударилось о дверь изнутри. Не кулак. Книга? Сапог? Кружка?

— Кого там принесло в такую рань? — голос был низкий, но не старый. С хрипотцой, спросонья, но уже собранный. Такой голос просыпается быстро и без капризов.

— Писец от септона Мартина, — ответил Эстон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Святой отец сказал, вам нужен грамотный спутник.

За дверью помолчали. Потом заскрипела кровать, босые шаги протопали по половицам, дверь отворилась — не настежь, на ладонь, ровно столько, чтобы человек внутри мог разглядеть гостя.

Родрик оказался высок — даже сквозь щель было видно: широк в плечах, сутул под низкой притолокой. Лицо крупной лепки: нос сломан пополам и сросся с горбинкой, челюсть тяжёлая, глаза светлые, но в тени казались серыми. Волосы — тёмные с проседью, коротко стрижены, но не по-солдатски. Лет сорок. Может, сорок пять. На плечи накинута рубаха — холщовая, мятая. Под ней виднелся шрам через ключицу — старый, белёсый.

Он оглядел Эстона — с головы до ног, без спешки, но цепко. Серый плащ, коротковатый. Пустые руки. Лицо юное, но не наглое. Мальчишка, который слишком прямо стоит для простого попрошайки.

— Писец значит, — повторил он. Не спросил — скорее пробовал на вкус. — От Мартина. Старый хрыч всё-таки прислал кого-то. Заходи.

Дверь отворилась шире. Родрик отступил вглубь комнаты, не поворачиваясь спиной — привычка, выдающая человека, который долго жил среди чужих.

Комната была маленькая: кровать, стол, седло в углу, дорожный мешок, прислонённый к ножке стула. У стены — длинный меч в простых ножнах и короткий кинжал, без украшений, но ухоженный, с тёмной от масла рукоятью. Окно выходило на задний двор — там сушилось бельё и блеяла коза.

Эстон закрыл дверь за собой и заговорил сразу. Без предисловий.

— Меня зовут Эстон. Я умею читать, писать, считать. Составляю письма, прошения, счета. Септон Мартин подтвердит — я работал на него последние десять дней, все черновики мои. Язык знаю, письмо знаю. Ошибки делаю, но для дорожных нужд хватит.

Родрик, не садясь, опёрся плечом о стену и скрестил руки на груди. Молчал. Слушал.

— Мне нужно уйти из города. Если вы ищете грамотного спутника — я готов. Жалования не прошу. Еда, дорога, защита — большего мне сейчас не надо. Если не готовы взять — скажите сразу, я уйду и не задержу вас.

Тишина. За окном проблеяла коза. Родрик отлепился от стены, шагнул к столу, взял с него глиняную бутыль, отхлебнул — вода, не вино, — и только потом заговорил.

Родрик поставил бутыль на стол движением медленным, как всё в этом человеке. Его лицо не выражало ни сочувствия, ни раздражения — скорее калькуляцию.

— И еще… мне нужно покинуть город. Сегодня же. Дорога не ждет…

Родрик почесал сонные глаза. После чего сказал:

— Я иду на юг, к Королевскому тракту. Дальше — в Западные земли, может, к Ланниспорту. Дорога небезопасная. Платить тебе серебром не буду — согласен на еду и защиту? Хорошо. Но условия мои.

Он поднял палец — толстый, со сбитым ногтем.

— Первое: идёшь, куда я иду. Если не по пути — расходимся. Второе: в дороге слушаешься как оруженосец, даже если не оруженосец. Меч я тебе не доверю, но котёл почистить, коня почистить, стоянку обустроить — это твоё. Третье: Если будут любимые вопросы, то ты мой племянник из Речных земель без роду, без прозвища. Понял?

Эстон кивнул.

— Четвёртое, — Родрик чуть подался вперёд, и голос понизился, — если из-за тебя у меня будут неприятности со стражей или с лордом, я тебя свяжу и сдам сам. Раньше, чем они. Потому что мне моя голова дороже твоей.

— Честно, — согласился Эстон.

Родрик кивнул, отлепился от стены и взял со спинки стула дублет — стёганый, вытертый на плечах, но целый. Начал одеваться.

— Тогда собирайся. Выходим сейчас. У восточных ворот купим хлеба и сыра. Конь у меня один, пойдёшь пешком — ноги молодые, не отвалятся. Если повезёт, к вечеру будем у переправы, а там ищи — свищи твою стражу. Как звать тебя, напомни?

— Эстон.

— Эстон, — повторил он. — Безродный и без прозвища. Племянник. Запомнил. И завяжи плащ потуже — воняет от тебя септой за версту. В дороге отмоем. Всё, пошёл.

Эстон идет маскироваться. Для начала спустился во двор таверны. У колодца было пусто — только та самая коза щипала траву у забора да куры копались в золе. Он стащил плащ, сунул голову под ледяную воду — обожгло, перехватило дыхание, но он тёр лицо, шею, уши, смывая септический дух, воск, пыль, старую грязь. Зубы стучали. Холодно — но чисто.

Потом достал нож.

Первую прядь срезал слепо, на ощупь. Волосы падали в грязь — серые от пыли, спутанные, неровные. Резал быстро, без жалости: слева, справа, со лба. Пальцы мёрзли, лезвие скользило, пару раз чиркнул по коже — выступила кровь, но он не останавливался. Через две минуты на голове остался короткий ёрш — где полпальца, где меньше, неровный, но уже не тот. Длинные патлы под ногами лежали чужим зверем.

Он снова умылся, смыл кровь с порезов, растёр лицо до красноты. Поднял с земли серый плащ, закутался плотнее, поднял воротник до подбородка.

Когда Родрик вышел из таверны с мечом на поясе и седельной сумой через плечо, он сперва не признал мальчишку у колодца. Остановился. Прищурился. Потом хмыкнул:

— Совсем другой. Так, глядишь, и собственная мать не признает.

Они вышли с заднего двора, минуя главную улицу. Восточные ворота были уже близко — и за ними, за частоколом, дорога.

Стража у восточных ворот была та же, что обычно, — двое. Один сидел на перевёрнутом бочонке и щурился на утреннее солнце, второй стоял, привалившись к створу ворот, и лениво перебирал большим пальцем ремешок алебарды. Не те, что приходили в септу. Обычная смена.

Но третий стоял чуть поодаль, у караулки — молодой, с нашивкой десятника или вроде того, и пристально разглядывал каждого, кто проходил мимо. Этот был из утреннего отряда. Эстон узнал его — стоял тогда рядом с тем стражником-проводником, пока командир гаркал у дверей септы.

— Стоять, — бросил тот, что у ворот, выставив алебарду поперёк прохода. — Кто такие, куда идёте?

Родрик ответил спокойно, будто всю жизнь только и делал, что проходил через ворота чужих городов:

— Родрик, наёмник по найму. Со мной племянник, Эстон. Идём на юг, к Королевскому тракту.

— Племянник, — повторил десятник, отлепившись от караулки и подходя ближе. Он глянул на Родрика без интереса — наёмник как наёмник, меч на поясе, дублет потёртый, — а потом перевёл взгляд на Эстона. — А ну, подними лицо, малой.

Эстон поднял. Молча. Без вызова, без страха. Лицо чистое, мокрые ещё волосы — ёрш неровный, торчит в стороны. Серый плащ затянут у горла, скрывает подбородок. Глаза усталые, но не бегают.

Десятник прищурился. Что-то царапало — не то рост, не то возраст, — но описание, которое он получил утром, было на беглого оруженосца с длинными волосами, одетого в чужое, грязного и трясущегося. А этот стоял с наёмником, чистый, стриженый, со взглядом прямым и спокойным.

— Племянник, — снова повторил десятник, но уже Родрику. — А чего молчит?

— Робкий он у меня, — спокойно ответил Родрик. — Отца недавно схоронили. Не до разговоров.

Десятник помолчал, переводя взгляд с одного на другого. Что-то не сходилось. Но наёмник с мечом — это не нищий мальчишка, которого можно трясти за шкирку. И если описание не совпадает, а приказа хватать всех подряд не было — смысла задерживать нет.

— Ладно, — он кивнул стражнику у ворот. — Пропусти. Идите, наёмник. И племянника береги. Неспокойно на тракте.

— Знаю, — бросил Родрик и шагнул первым. Эстон — следом, не поднимая головы.

На выходе эстон уточняет: «Сэр Родерик... А почему вас назвали наемником?»

Родрик поправил перевязь меча на плече, не оборачиваясь.

— Не сэр. Просто Родрик. Сэров на тракте не водится, а если и водятся — то безземельные, и кошелёк у них тоньше моего. — Он усмехнулся без веселья. — А наёмником назвали, потому что я и есть наёмник. Охраняю купцов, караваны, иногда — одинокого лорда, что боится своих же крестьян. Дерусь за серебро. Не за честь, не за дом, не за веру. За серебро.

Он покосился на Эстона.

— Тебя это смущает?

Эстон ничего не сказал вслух. Но про себя выругался — длинно, грязно, земными словами, которых здесь никто не понял бы.

Рыцарь. Ему нужен был рыцарь. Оруженосец при рыцаре, если служит верно и долго, если отличится в бою или на турнире, может получить посвящение. Шпоры, меч, право зваться «сиром». Это путь наверх — медленный, но настоящий. По такому пути прошли сотни безродных. Это был шанс.

А наёмник? Наёмник не посвящает в рыцари. Наёмник не имеет права. Даже если ты спасёшь ему жизнь, даже если пройдёшь с ним от Штормового Предела до Стены — он пожмёт руку, скажет «должен буду» и пойдёт дальше. Ни титула, ни герба, ни места в мире. Только дорога и серебро.

Эстон вспомнил слова септона: «Не рыцарь. Но при оружии и при деле. Ищет грамотного спутника». Мартин не соврал. Но и правды всей не сказал. Или просто не счёл нужным уточнять — для святого отца между рыцарем и наёмником разницы не было: оба опасны, оба при оружии.

Теперь выяснилось. И выяснилось поздно.

Хотя…

Он перебрал в уме варианты. Сидеть в септе и ждать, пока стражники сопоставят слова? Вернуться в город, где его, возможно, уже ищут как конокрада? Идти на юг одному, без оружия, без денег, без имени? Нет. Наёмник — не мечта. Но наёмник вытащил его из города. Наёмник дал легенду — «племянник». Наёмник не сдал его страже, хотя мог. И дорога на юг с вооружённым спутником всяко лучше, чем дорога на юг в одиночку.

Эстон догнал Родрика — тот шёл широко, размашисто, не оглядываясь, — и пошёл рядом. Молча.

Проблема. Не катастрофа.

— Меня это не смущает. Признаться честно, я дал клятву отцу стать рыцарем. И надеялся стать оруженосцем.

Родрик остановился. Не резко — но так, что стало ясно: сказанное зацепило. Он повернулся к Эстону вполоборота, светлые глаза сузились под кустистыми бровями.

— Клятву отцу, значит, — проговорил он. — Стать рыцарем. Смело.

Он не смеялся. Лицо оставалось спокойным, даже усталым. Но в голосе прорезалась та особая интонация, с какой взрослые слушают детские обещания — не насмешливая, но и не верящая.

— Я не рыцарь, парень. И не стану им. Меня никто не посвятит — и я никого не посвящу. Если твоя цель — шпоры, тебе не ко мне.

Пауза. Он шагнул ближе.

— Но служить мне ты можешь. Долг выплатить — можешь. Я не держу тебя. Дорога длинная, случится всякое. Может, встретишь рыцаря, который возьмёт тебя в оруженосцы. Может, нет. В любом случае — плащ твой, еда твоя, защита — пока со мной.

Родрик перешагнул через лужу, поправил перевязь и ответил не оборачиваясь:

— Сейчас — на юг, к Королевскому тракту. Там будет перекрёсток у Камня Путника. Оттуда — на запад, в Западные земли. Ланниспорт или окрестности.

Он прибавил шагу. Тракт был пуст — впереди только грязная колея, серое небо и полоса голых деревьев вдоль обочины.

— В Ланниспорте всегда нужны мечи. Купцы, гильдии, кто побогаче — нанимают охрану для обозов. Платят серебром, кормят прилично. Если повезёт, возьмут на сезон. А нет — двинем дальше, в Утёс или на Простор.

Он покосился на Эстона.

— А что, ты думал, у меня замок там? Или земли? Нету. Вся земля — та, что под сапогами. Пока идём.

Эстон шёл молча, глядя под ноги. Тракт мерно уходил назад — утоптанная глина, щебень, лужи. Родрик шагал впереди, задавая темп. Спокойный, опасный, чужой — но пока что на его стороне.

Покровитель. Это хорошо. Плохо, что покровитель — наёмник, а он, Эстон, не умеет держать меч. Вообще. Тело этого парня, может, что-то и умело — но память молчала. А земной опыт в обращении с оружием исчерпывался парой драк в школе и клавиатурой. С мечом он бесполезен. С луком — тем более. В бою — обуза.

Значит, меч — не его путь.

Но у него было другое. То, чего здесь почти ни у кого не было. Он умел считать. Не просто складывать медяки — он понимал, что такое прибыль, оборот, процент, дефицит, логистика, перекуп, наценка. Он знал, как работает торговля — не на уровне рыночного лотка, а на уровне системы. Двойная запись, учёт расходов, прогнозирование спроса — здесь это знали, может, пять человек на всё королевство: мейстеры в Цитадели, банкиры Браавоса, казначеи Ланнистеров. И он.

Пока это знание стоило ноль. Без имени, без репутации, без стартового капитала — он никто. Но если правильно разыграть…

Он вспомнил, как септон проверял его письмом про лошадь: «Конь, на котором вы усидите, когда все упадут». Это сработало. Не потому что почерк красивый — а потому что он думал о том, кто будет читать.

Так и с торговлей. Лорды не умеют считать. Купцы считают, но не умеют планировать. Казначеи планируют, но боятся рисковать. Тот, кто предложит систему — простую, понятную, выгодную, — получит доступ к деньгам. А деньги здесь — это власть. Не меч, не герб, не посвящение. Власть.

Эстон поднял голову, глядя на широкую спину Родрика.

Сначала — Ланниспорт. Там деньги, торговля, порт. Там можно начать. Не оруженосцем при рыцаре — писарем при купце. Потом — помощником при казначее. Потом — тем, кто ведёт книги целой фактории.

Глава 5

Тракт тянулся вдоль реки ещё полдня, потом свернул в лес. К вечеру Родрик сошёл с дороги в сторону — туда, где за полосой ольхи слышался ручей.

— Здесь, — бросил он, скидывая дорожный мешок. — Ставь лагерь.

Эстон стоял столбом. Лагерь. Звучало просто. Он огляделся: деревья, сырая земля, мох на камнях. С чего начинать — непонятно.

Родрик проследил его взгляд и коротко, без насмешки, но и без жалости, резюмировал:

— Понятно. Не умеешь ничего. Учись.

Сначала костёр. Родрик показал, как собирать растопку — не ветки с земли, они сырые, а сухой мох с коры, мелкие щепки с внутренней стороны упавшего ствола. У Эстона ушло десять минут на то, чтобы наломать нужное. Пальцы сразу же занозил. Огонь высекали кресалом — Родрик сделал это сам, но дал Эстону попробовать на следующей стоянке, и тот бил по кремню до мозолей, пока не выбил искру. Руки дрожали, но искра попала, трут задымился, и он, дуя на робкий огонёк, едва не спалил бровь. Родрик только хмыкнул.

Потом — дичь. Родрик подстрелил двух кроликов ещё до заката, из охотничьего лука, который оказался приторочен к седлу. Разделывать велел Эстону.

— Свежуй. Шкуру не попорти — пригодится.

Эстон взял нож. Кролик был тёплый, мягкий, и от этого хуже. Первый надрез вышел рваным. Второй — глубже, чем надо, задел кишки. Запах ударил в нос — кислый, тошнотворный. Родрик стоял рядом, не вмешивался. Только когда Эстон замер в нерешительности, буркнул:

— Дальше. Вдоль хребта.

Шкура сошлась криво, но сошла. Тушку он распластал неровно, но мясо было съедобным. Родрик насадил куски на прутья, повесил над огнём и, пока жарилось, показал, как правильно ставить силки — простая петля, два колышка, кроличья тропа.

— Завтра сам проверишь. Если попался — твоя добыча. Если нет — пойдёшь голодным. Я кормить бездельников не собираюсь.

Ночлег. Ветки для лежанки — не просто наломать, а уложить ровно, иначе к утру спина отвалится. Плащ сверху, мешок под голову. Родрик сделал себе лежанку за пять минут, лёг и захрапел. Эстон возился вдвое дольше, перекладывал, кололся, мёрз. Но когда улёгся наконец — спиной чувствовал, что лежит правильно.

За неделю пути Эстон изменился. Не до неузнаваемости — но тот мальчишка, что спрыгнул с телеги у развилки, остался где-то позади, под серым небом и мокрой рогожей. Теперь он шёл иначе: шаг стал длиннее, ровнее, тело привыкло к дороге. Ладони огрубели — не только от стилоса, но и от костровых палок, верёвок, кроличьих шкур. Короткий ёрш на голове отрос неровными прядями, но уже не торчал в стороны — обветрился, обмялся, стал частью ландшафта. Плащ выгорел на плечах, сапоги разносились, перестали тереть. Он всё ещё не умел драться. Но уже умел разжечь костёр с одной искры, освежевать дичь, не порвав кишок, и поставить силки так, что утром в них попадался кролик.

Родрик учил молча. Не хвалил, не ругал — просто показывал и отходил. Если получалось плохо — хмыкал и заставлял переделывать. Если хорошо — кивал и шёл дальше. За семь дней Эстон понял: это лучшая похвала, на какую способен старый наёмник. Ещё он понял другое: Родрик знает дорогу, как знают старые волки. Где брод, где сухое дерево для костра, где обойти размытую колею, где трактир с честной ценой, а где — ловушка для дураков. И он никогда не объяснял дважды.

К исходу седьмого дня тракт вывел их из леса. Впереди, в низине у изгиба реки, стоял город.

Меньше того, из которого ушёл Эстон. Но и не деревня. Каменная стена — не частокол, невысокая, в рост трёх всадников, сложенная из серого плитняка, с квадратной надвратной башней. Над воротами — герб: золотой сноп на зелёном поле, перевитый алой лентой. Эстон наморщил лоб, вспоминая земное знание геральдики — мелкий дом, присяжный то ли Талли, то ли Ланнистерам, отсюда не разберёшь.

За стенами — дымы, гомон, скрип лебёдок. У реки, за городом, виднелась пристань и пара барж.

— Мост-на-Броде, — бросил Родрик, поправляя перевязь. — Рынок тут два раза в неделю. Закупимся. И разузнаем, что на тракте. Говорят, у Золотой Зубы неспокойно — если так, лучше обойти верхом, через холмы.

Городские ворота они миновали без приключений — стражник с золотым снопом на груди взял медяк за проход, глянул на Родрика с мечом, на Эстона в сером плаще и потерял интерес. Не те, кого здесь помнили. Не те, кого искали.

Таверна нашлась на рыночной площади — «Сноп и Кружка», судя по вывеске, где золотой сноп был изображён кривовато, а кружка больше походила на ведро. Приземистое здание из того же серого плитняка, что и городская стена. Из трубы тянуло дымом и жареным луком. У коновязи стояли четыре лошади — две крестьянские, одна купеческая с телегой, одна верховая, поджарая, с гербовой попоной, но отсюда не разобрать.

Внутри было шумно и людно — рынок в городе, и таверна набита под завязку. Торговцы, возчики, пара стражников в углу над мисками, какой-то тощий малый с лютней, которого никто не слушал, и компания у очага — человек пять, судя по плащам, дорожные, не местные. Воздух стоял плотный: пиво, пот, дым, мокрое сукно, жареная требуха с чесноком.

Родрик протолкался к стойке, бросил трактирщику два медяка, взял две кружки и кивнул Эстону на свободный угол — там как раз освободился стол у окна, когда какой-то возчик допил и вышел, шатаясь.

— Сиди, — сказал он, ставя кружки. — Я узнаю насчёт дороги. Слушай, что говорят. Но рта не раскрывай.

Эстон кивнул и сел лицом к залу. Привычка, въевшаяся за неделю: спина к стене, глаза на двери.

Родрик отошёл к стойке, заговорил с трактирщиком — негромко, спокойно, как говорят люди, знающие цену словам. О чём — не разобрать за общим гулом.

Эстон цедил пиво — кислое, тёплое, но жажду снимало, — и слушал.

Рядом, через стол, двое торговцев спорили о цене на шерсть. Дальше, у очага, компания дорожных обсуждала что-то вполголоса. Он напряг слух.

Компания дорожных — четверо, судя по плащам и грязи на сапогах, недавно с тракта. Главный говорил громче всех — плотный мужик с рыжей бородой и кожаным нагрудником, размахивая кружкой:

— Фамильный меч, говорю тебе. Не просто железка. Сталь замковая, ещё при Эйгоне ковали, если не врёт. И этот щенок, оруженосец его, ночью увёл — меч, коня, кошель, все бумаги.

— Врёт, — лениво отозвался второй, тощий, с лицом хорька. — Какой оруженосец меч уволочёт, если он к седлу приторочен? Там скоба, не отстегнёшь.

— А он, видать, отстегнул, — огрызнулся рыжий. — Сир Корлис, рыцарь этот, из Воронов, сейчас мечет гром и молнии. Своих людей по всем трактам разослал. Награду назначил.

Третий, старик в потёртом дублете, присвистнул:

— Каков позор. Сколько?

— Двадцать серебряных оленей за парня. Пятьдесят — если с мечом. А если живым, то пара золотых сверху.

По спине Эстона пробежал холод. Двадцать серебряных оленей. Пятьдесят — с мечом. Сумма, за которую в этом городе можно купить лавку или двух хороших лошадей. Это уже не говоря о золотых за «живого». Теперь его будут искать не только люди сира Корлиса — теперь его будет искать каждый, кому нужны деньги. Охотники за головами, наёмники победнее, случайные попутчики с хорошей памятью на лица.

— А описание-то есть? — спросил четвёртый, молчавший до того.

— Молодой, лет шестнадцати-семнадцати, волосы длинные, светлые. Одет с чужого плеча, потому как своё бросил. Говорит по-здешнему. И главное — меч при нём. Фамильный. С вороном на навершии. Не спутаешь.

Эстон сидел не дыша. Волосы длинные — он остригся. Меча при нём нет. Одет с чужого плеча — да, но кто здесь одет не с чужого? Выговор — тут повезло: тело знало язык как родной.

Но имя. Имя «Ворон» уже прозвучало из его уст однажды — стражнику. И может прозвучать снова, если стражники из первого города свяжутся с людьми сира Корлиса.

Он медленно поднёс кружку к губам. Рука не дрожала — уже хорошо. Но в голове билось: «Кто тебя тянул за язык? Кто? Пальцем в небо попал, кретин. Из всех домов Вестероса выбрал именно тот, у которого на самом деле украли меч».

Компания у очага перешла на другое — какие-то споры о переправе у Семи Ручьёв. Эстон уже не слушал. Он смотрел в кружку и думал только об одном: Родрик не должен услышать эту историю. По крайней мере, не сейчас.

Родрик вернулся к столу с двумя мисками — похлёбка с ячменём и луком, сверху по ломтю жирной баранины. Сел напротив, отхлебнул пива, вытер рот рукавом и подался вперёд, понизив голос:

— Слыхал? Дом Воронов. У них оруженосец украл фамильный меч. Награда — двадцать серебряных за парня, пятьдесят — с мечом.

Он посмотрел на Эстона — спокойно, без подозрения. А сам парень почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Нам бы его найти. Пятьдесят оленей — это полгода работы. Можно в Ланниспорт не тащиться. Осядем где-нибудь, купим снаряжения, коней. Я бы даже взял тебя в долю — всё-таки племянник.

Эстон улыбнулся. Уголки губ дрогнули, на лбу выступила испарина. Хорошо, что в таверне и так жарко от очага.

— Дело стоящее, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А приметы какие?

— Молодой, светлые волосы. Одет кое-как. При мече с вороном. — Родрик отхлебнул ещё. — Впрочем, волосы могли срезать. Меч — спрятать. Но коня не спрячешь. Если найдём того, кто продаёт чужого коня дёшево, — найдём вора.

Эстон кивнул, опуская глаза в миску.

Он не верил. Родрик — наёмник. Наёмник работает за серебро. И он только что сказал, что за пятьдесят оленей готов бросить путь в Ланниспорт. Может, он уже связал. Может, просто играет — проверяет, как тот отреагирует.

Или нет. Или действительно не связал. Одно описание — длинные волосы, чужой меч, конь — к Эстону не подходит. Он пеший. Стриженый. Без меча. Родрик видел его с первого дня — ни коня, ни ворона, ни фамильной стали. Мог и не подумать.

Но мог и думать. И ждать. И прикидывать, когда сдать выгоднее — сейчас, за двадцать, или позже, если мальчишка приведёт к мечу.

Эстон продолжал улыбаться, помешивая ложкой похлёбку. Пот стекал по виску, но он не вытирал.

— Хороший план, — сказал он, поднимая кружку. — Двадцать оленей. Полгода работы. Если повезёт — поймаем дурака.

Родрик оторвался от миски, прищурился. Ложка замерла на полпути ко рту.

— Сходи на рынок, может услышишь что-нибудь интересное. Только недолго. Через два часа выходим — хочу до темноты пройти переправу. Если узнаешь, что про того оруженосца — запоминай, но рта не раскрывай. И возьми хлеба, сыра, вяленого — что найдёшь. Мы с тобой неделю одним кроликом живём, кишки сводит.

Он бросил на стол пару медяков.

— Держи. Сдачи не жди — торгуйся.

Эстон сгрёб монеты, поднялся и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Улыбка всё ещё держалась на лице — деревянная, приклеенная. Пот под плащом стекал по лопаткам. Он толкнул дверь и вышел на площадь.

Эстон стоял у края рыночной площади, глядя на серую брусчатку под ногами. Плевок растёкся по камню и тут же впитался в пыль.

Награда уже назначена, люди сира Корлиса уже на трактах. Рано или поздно кто-то сопоставит: мальчишка у ворот назвался оруженосцем Ворона. Мальчишка сбежал из септы, когда пришла стража. Мальчишка ушёл с наёмником на юг. Свидетели есть — стражник, септон, караванщик из первого города, который, возможно, уже всё рассказал под первым же окриком.

И даже если настоящий вор объявится с мечом и конём, даже если докажут, что Эстон ни при чём, — дом Воронов не отзовёт погоню. Им нужен результат. Им нужен кто-то, на ком повиснет позор. Лучше чужой безродный мальчишка, чем признание, что собственный оруженосец обокрал рыцаря и ушёл безнаказанно.

Пытки. Раскалённое железо, дыба, кнут. Под пытками он признается в чём угодно. В краже меча, коня, в шпионаже, в колдовстве. И тогда двадцать оленей превратятся в костёр или петлю — с благодарностью от дома Воронов за сохранённую честь.

Эстон поднял голову. Площадь кипела. Торговцы выкрикивали цены на зерно. Две бабы ругались из-за сбитого лотка с горшками. Проехала телега с сеном, зацепила край чьего-то навеса, чуть не обрушив. Никто не смотрел на него. Никому не было дела до мальчишки в сером плаще.

Он сжал медяки в кулаке. Вернуться к Родрику? Или уйти сейчас, пока наёмник не сложил те же два и два, что сложил он сам?

Рынок шумел. Десятки голосов — зазывалы, торговцы, возчики, бабы с корзинами, дети, шныряющие меж лотков. Пахло рыбой, дёгтем, пряностями с чьего-то прилавка, навозом. Между рядами текли ручьи грязи, и приходилось перешагивать лужи.

Эстон шёл медленно, нигде не задерживаясь подолгу. У лавки кожевника остановился, делая вид, что разглядывает дешёвый пояс. Рядом двое купцов обсуждали новости с тракта:

— У Золотой Зубы разбойники — два каравана обчистили за последнюю неделю. Говорят, люди из распущенного отряда, после войны с Грейджоями работы не нашли.

— Лорд Лейффорд объявил набор? Рассылает патрули?

— Патрули-то шлёт, да толку? Разбойники не дураки — с патрулём не воюют, ждут одиночек.

Ещё один клочок — у лотка с сушёной рыбой. Женщина в платке жаловалась торговке:

— Муж говорит, у Талли опять склока с Фреями. Из-за переправы, как всегда. Пошлины подняли. Теперь зерно через Близнецы не везут, в обход идут. А сами Фреи начали свою муку продавать, еще дешево.

— А это надолго? У меня сын — возчик.

— Кто ж знает.

Эстон задержался у лотка с хлебом. Взял каравай, сыр, полоску вяленой свинины, сторговался за медяк — и замер, услышав знакомое слово.

Двое мужиков у соседнего лотка, где торговали старым оружием, говорили негромко, но Эстон стоял в шаге:

— Вороновский меч — это тебе не просто сталь. В нём, сказывают, валирийская сталь. Оттого и ищут.

— Да брось. Если б валирийская, за ним бы не двадцать серебра давали, а сто. В золотых. Обычная замковая работа. Просто фамильный. Честь задета.

— А парня ищут? Ну, оруженосца того?

— И парня, и меч. Да только парня скорее всего уже свои же прирезали — кто ж дурак с фамильным мечом по тракту ходить?

Эстон взял покупки и отошёл. Сердце стучало ровно. Двадцать оленей — и мёртвому рады. Значит, живым брать не обязаны. Значит, могут и стрелу в спину.

Он обошёл рынок кругом, вышел с другой стороны, остановился у колодца, перевёл дух.

Картина складывалась. Розыск — не слух, не выдумка. Люди на рынке уже обсуждают. Ищут по трактам. Награда реальна. И охотники — не только люди Ворона, но и все, кому нужны деньги.

Эстон вернулся в таверну, подошёл к столу и выложил снедь — хлеб, сыр, полоску капченого мяса. Всё как велено.

Родрик не посмотрел на еду. Смотрел на Эстона. Взгляд спокойный, но более цепкий, чем раньше, — оценивающий, ждущий.

— Долго ходил, — сказал он.

Эстон сел напротив, спокойно, без спешки. Знал, что проверяли. Знал, что Родрик не глуп. Знал, что если соврать неловко — станет хуже.

— Рынок большой, — он разломил краюху, протянул половину Родрику. — Слушал новости. У Золотой Зубы разбойники — два каравана обчистили. Лорд Лейффорд высылает патрули, но толку мало. Ещё у Талли стычка с Фреями — пошлины подняли на переправе, зерно идёт в обход.

Он откусил хлеб, прожевал.

— И ещё про Воронов говорят. Меч, говорят, может, с валирийской закалкой. И парня живьём брать не обязательно — двадцать оленей и за мёртвого дадут.

Родрик слушал, не перебивая. Потом взял сыр, отломил половину, сунул в рот.

— Значит, мёртвому тоже рады, — проговорил он задумчиво. — Это меняет дело. Мёртвого ловить проще. А живой и сбежать может.

Пауза. Он поднял кружку, посмотрел на Эстона поверх края.

— Значит, продолжим путь?

Не вопрос. Утверждение. С нажимом на первое слово — «путь». Проверка завершилась, результат зафиксирован. Родрик не пояснил, зачем отпускал одного с монетами. Не извинился. Просто принял факт: мальчишка вернулся. Значит, либо не вор, либо привязан крепче, чем кажется. В любом случае — пока свой.

Родрик взял сыр, отломил половину, сунул в рот. Жевал медленно, глядя куда-то в глаза. Потом хмыкнул — коротко.

Он отодвинул миску, встал, затянул перевязь.

— Доедай. Заглянем к кузнецу — надо подкову поправить на моём, пока не расклепалась совсем. И по коням. Ты пеший, конечно, но если найдём дешёвую клячу — возьмём. Пешком до Ланниспорта три недели, а с телегами и того дольше. Засветло надо выйти.

— Слушай, Родрик... Мы идем в Ланниспорт. Может быть, что-то купим и продадим там? Или найдём какой-нибудь караван и выкупим часть векселя.

Родрик остановился у двери, взявшись за ручку, и обернулся через плечо. На лице — смесь скепсиса и любопытства.

— Вексель? — переспросил он. — Это что ещё за штука?

По тону было ясно: слово слышал, но в руках не держал.

— Бумага, по которой в другом городе можно получить деньги, — пояснил Эстон, вставая. — Купцы так возят серебро, не рискуя кошельком на тракте. Если у кого-то здесь есть вексель на Ланниспорт, а ему срочно нужны наличные — можно выкупить с уступкой. Пришли в Ланниспорт, получили сполна. Разница — наша.

Родрик помолчал, переваривая. Потом толкнул дверь плечом, впуская холодный воздух.

— Умно, — бросил он через плечо. — Только без денег векселя не выкупишь. А у нас с тобой... — он задумался, — четыре медяка и меч. Даже не меч — полтора меча. Конь один. Кляча, если найдём, вторая.

Он вышел на крыльцо, сощурился от света.

— Но про караван — это ты верно. До Ланниспорта далеко, одному-двоим по тракту сейчас опасно. У кузнеца спрошу, нет ли обоза. Охранять за еду — тоже деньги. А там видно будет. Торговля, векселя... может, ты и прав. Но сначала — кузня.

Глава 6

Кузница стояла у самых ворот, у северной стены — приземистая каменная постройка с широким навесом. Из открытого проёма тянуло жаром, железной окалиной и угольным дымом. Два горла в глубине, один холодный, второй дышал алым — в нём грелась заготовка. У наковальни стоял кузнец: коренастый, с руками в старых ожогах и кожаным фартуком, закопчённым до черноты. Мальчишка-подмастерье лет двенадцати качал мехи, с любопытством разглядывая посетителей.

Родрик подвёл коня под навес, кивнул кузнецу:

— Подкова хлипкая. Передняя правая. Поправишь сейчас?

Кузнец глянул, хмыкнул, вытер руки о фартук.

— Сейчас гляну. Мартин, прими коня.

Пока подмастерье возился с копытом, Родрик привалился к столбу навеса и завёл разговор:

— Обозы на Ланниспорт есть? Нам на запад, а на тракте, говорят, неспокойно.

— Неспокойно, — согласился кузнец, поворачивая подкову в пальцах. — Торговый обоз завтра утром выходит. Рыба, шерсть, что-то ещё. Старший — купец по имени Грим. Три телеги, охрана — четверо. Если договоритесь, возьмут ещё мечи за еду. Или за деньги, но это к Гриму. Он на постоялом дворе у моста, «Синий Угорь».

Родрик кивнул, запоминая.

Эстон стоял чуть поодаль, у входа, и украдкой разглядывал улицу. Никого знакомого. Две женщины тащили корзину с углём, проехала телега с бочонками, мальчишка бежал с кувшином. Стражи не видно.

Вдоль стены кузницы, на крюках, висели готовые изделия на продажу: серпы, ножи, подковы, дверные петли. И меч. Всего один — простой, без украшений, с потёртой кожаной рукоятью и прямым клинком. Не фамильный. Рабочий. Но меч.

Эстон поймал себя на том, что смотрит на него слишком долго. Отвёл взгляд.

Молот стучал ровно, с металлическим звоном, отдающимся под навесом. Кузнец работал споро — подкова лежала на наковальне, и каждый удар выправлял кривизну на волос, не больше. Подмастерье держал клещи обеими руками, стараясь не качнуться. От горна тянуло жаром; в кузнице пахло углём, калёным железом и чуть кисловато — окалиной, которую сметали в кучу у стены.

— Готово, — кузнец распрямился, бросил молот на верстак. — Держать будет. Но не вечно. Через месяц-два — менять. Копыто у коня хорошее, подкову не жалей.

Родрик кивнул, полез в кошель, отсчитал два медяка. Без торга — цену знал.

— Рыба, шерсть, что-то ещё... — повторил он задумчиво, вспоминая слова кузнеца. — Этот Грим — не из тех, кто кинет в дороге?

Кузнец пожал плечами, принимая монеты:

— Грим — старый торгаш. Не дёшево берёт, но слово держит. Если сказал «четверо мечей за еду» — значит, возьмёт четвёртых. Лишний меч в охране — лишний шанс доехать.

Он покосился на Эстона, задержал взгляд на полсекунды дольше, чем стоило.

— А парень твой при оружии? Или так, при тебе?

— При мне, — ответил Родрик ровно. — Племянник. Учится.

Кузнец больше не спрашивал. Мальчишка-подмастерье уже отвязывал коня. На улице по-прежнему скрипели телеги.

И тут Эстон заметил их.

Двое. Шли от рыночной площади к воротам — не быстро, но и не праздно. Один — в дублете с нашитой бляхой, стражник с городских ворот. Второй — без доспеха, в дорожном плаще, но с мечом на поясе. Ножны длинные, рыцарские. И плащ. Чёрный. Серебром по ткани — три маленькие птицы. Вороны.

Стражник показывал рукой в сторону рынка, что-то говорил, второй слушал. До кузницы им оставалось шагов сорок.

Эстон не двинулся. Просто стоял, опустив голову, делая вид, что разглядывает связку подков на крюке. Сердце ударило часто, но лицо осталось спокойным — он натренировался за эти дни.

Родрик ещё прощался с кузнецом. Эстон отошел в сторонку, подальше, и встав в тени дома, принялся ждать. Когда Родрик подошел, он сказал:

— Можно сделать иначе, Родрик. Мы берём в долг здесь — у купца, у менялы, у кого угодно, кто даст под процент. Выкупаем вексель на Ланниспорт. Приходим в Ланниспорт, идём в Казначейство Утёса Кастерли — они векселя обналичивают, я точно знаю, — и получаем деньги сполна. Отдаём долг с процентами. Разница — наша. Прибыль.

Он замолчал. Родрик не отвечал, и эту тишину Эстон прочитал верно: не отказ, а расчёт. Наёмник прокручивал схему в голове, прикидывал риски.

— Допустим, вексель выкупаем за восемьдесят серебра, — продолжил Эстон. — В Ланниспорте получаем сто. Долг отдаём с процентами — девяносто, может, девяносто пять. Остальное — чистыми.

Родрик шагал молча. Потом спросил:

— А если вексель фальшивый? Или купец тот помрёт по дороге? Или казначейство не примет?

— Казначейство принимает любые векселя, если они подписаны при свидетелях и с печатью. Это их правило. А купец... — Эстон пожал плечами. — На то и уступка. Риск заложен в цене. Мы выкупаем с понижением. Если вексель на сто, а мы даём восемьдесят — двадцать серебра это плата за наш риск.

Родрик хмыкнул. Идея явно ему нравилась. Но он был наёмником — а наёмник привык, что деньги пахнут потом и сталью, а не чернилами.

— Где ты этому научился? — спросил он, покосившись на Эстона.

— У рыцаря, — ответил тот, не моргнув. — Он вёл дела с купцами. Я переписывал его письма.

Пауза. Родрик посмотрел на него, скрестил руки.

— Моё слово, значит, — проговорил он. — Четыре медяка у тебя, у меня сбережений на пять серебряных оленей и меч, и ты хочешь моё слово, чтобы брать в долг.

Он оглядел Эстона — коротко, оценивающе, как смотрел каждое утро, проверяя, не стёр ли мальчишка ноги и не отстанет ли к полудню.

— Слово даю. Если договоришься — стою за сделку. Если что пойдёт не так — я тебя вытащу. Но если ты меня обманешь, мальчик, или подставишь, или я пойму, что ты темнишь, — сделка кончится, и мы просто пойдём разными дорогами.

Пауза. Потом добавил тише:

— Или одной дорогой — но тогда башкой в канаву. Усёк?

Он не угрожал. Просто обозначал границу. Такой же голос у него был, когда он учил Эстона ставить силки: «попался — твоя добыча, нет — пойдёшь голодным». Ни злобы, ни снисхождения. Правила.

— Давай так, — подвёл он итог. — Ты договариваешься. Я при тебе, молчу. Прибыль — пополам. Долг — тоже пополам, если не выплатим. Идёт?

Эстон кивнул:

— Идёт. Прибыль пополам.

Слова вышли ровные, почти с ленцой. Он смотрел Родрику в глаза — спокойно, без вызова, без страха. Рука сама поднялась, поправила край плаща у горла, будто от холода.

Внутри же билось совсем другое.

Долг пополам. Сладко. Прибыль пополам. Ещё слаще. Наёмник думает, что нашёл способ заработать, не обнажая меч. Думает, что грамотный мальчишка приведёт его к серебру. Думает, что контролирует игру.

Но Эстон знал: это путь в один конец. Не для Родрика — для него самого.

Рано или поздно Родрик сложит два и два. Вспомнит про награду. Решит, что проще сдать и даже если ошибется, не велика потеря. И то, что сейчас кажется выгодным партнёрством, станет сделкой куда проще: мешок на голову, верёвка на запястья — и в ближайший замок. «Сир Корлис, вот ваш вор». И никакой вексель, никакая прибыль не перевесит чистой суммы, которую дают живьём.

Эстон всё это понимал. Поэтому план с векселем — не только про деньги. Это отсрочка. В игре, где напарник может стать предателем в любой момент, каждый день пути — это день, в который не случилось предательства. А деньги… деньги дадут свободу. Уйти, когда Родрик заснёт. Нанять охрану. Купить место в обозе под чужим именем. Исчезнуть.

Но пока — он улыбнулся краем рта и сказал:

— Тогда план такой. Завтра утром обоз. Сегодня вечером — «Синий Угорь». Поговорим с Гримом. И разузнаем, кто здесь держит векселя и даёт в долг. Как только решим вопрос с караваном подумаем насчёт этих твоих векселей.

Они двинулись через город, обходя рыночную площадь стороной — не сговариваясь. Родрик взял левее, в переулок, где пахло дубильной корой и тянулись навесы кожевников. Эстон шёл следом, не спрашивая зачем. Понимал: люди Ворона всё ещё где-то здесь, и лучше не маячить на главной улице.

Переулок вывел их к реке. У пристани покачивались две баржи, гружённые лесом. Мост — каменный, двухарочный, с выщербленными перилами — вёл на другую сторону, где темнели склады и виднелась вывеска с извивающейся рыбиной. «Синий Угорь».

Таверна оказалась чище «Снопа и Кружки», но немногим богаче. Два этажа, каменный низ, деревянный верх. У коновязи — три торговые телеги с высокими бортами, крытые парусиной. Груз уже укрыт, возчики сидят тут же, привалившись к колёсам, пьют из глиняных кружек. Охрана — четверо, как и говорил кузнец: двое с копьями и круглыми щитами, один с арбалетом, и старший — при мече, в потёртой бригантине, с лицом человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

— Вот они, — тихо сказал Родрик. — Обоз. Идём, поищем Грима.

Внутри было почти пусто. Вечер ещё не наступил, посетителей мало. У стойки скучал трактирщик, вытирая кружки. За дальним столом, спиной к стене, сидел человек.

Лет пятидесяти, лысоватый, с седой щёткой бровей и длинными усами, пожелтевшими от табака. Одет в добротный дублет тёмно-синего сукна — неброский, но дорогой. Перед ним на столе — раскрытая книга счетов, чернильница, перо и кружка чего-то тёмного, пахнущего травами. Не пиво — отвар. С левой руки — перстень с печаткой, простой, без камней.

— Грим, — негромко сказал Родрик, подходя. — Купец?

Человек поднял глаза. Медленно. Спокойно. Так смотрят те, кто привык сам решать, говорить или молчать.

— Допустим, — ответил он. Голос сухой, но не враждебный. — А вы кто?

— Я и мой дядя наёмники, — начал Эстон. — Я умею читать и писать, дядя опытный воин. Мы слышали, что дороги не спокойны.

Грим перевёл взгляд с Родрика на Эстона и обратно. Ни удивления, ни подозрения — скорее лёгкий интерес человека, который привык оценивать людей быстро и без сантиментов.

— Наёмники, — повторил он. — Значит, ищете работу. — Он отложил перо, сцепил пальцы на столе. — Что ж. Дорога до Ланниспорта — двенадцать дней. Если без дождей. С дождями — все пятнадцать. Охране я плачу: старшему — три серебра в день, простому — полтора. Но старший у меня уже есть.

Он кивнул в сторону окна, где у телег сидел человек в бригантине.

— Твой дядя — простой меч, значит полтора оленя в день. Двенадцать дней — восемнадцать серебра. Еда за мой счёт. Если на тракте тихо — заплачу всё равно, но половину. Таков уговор.

Он помолчал и повернулся к Эстону:

— А ты говоришь, умеешь читать и писать. Я книгу счетов два дня не открывал — некогда. Прочитаешь мне эту страницу — и я скажу, беру или нет.

Эстон шагнул к столу, не дожидаясь повторного приглашения. Книга лежала раскрытой — страница, исписанная убористым почерком с наклоном вправо. Чернила тёмные, но перо явно макали не раз: строки то жирнели, то истончались. Не «два дня не открывал». Писал сегодня.

Он склонился над страницей, провёл пальцем по верхней строке и зачитал вслух — ровно, без запинки:

— «Мост-на-Броде, шестая луна, первый день. Закуплено: шерсть, двадцать токов, у вдовы Бейли — двенадцать оленей серебром. Рыба солёная, восемь бочек, у лодочника Гарра — семь оленей. Масло льняное, три бочонка, у мельника…»

Он осёкся — почерк здесь прыгал, буква «м» наползала на «е». Помедлил, сощурился:

— У мельника Корма. Четыре оленя. Итого: двадцать три оленя. Пошлина у ворот — два медяка. Плата возчикам за день — три медяка на человека, семь человек — двадцать один медяк, он же три оленя без одного медяка.

Эстон поднял глаза. Грим смотрел на него, склонив голову чуть набок.

— Всё верно, — сказал купец. — А тебя, парень, неплохо учили.

Грим взял книгу и открыл где-то в середине.

— Хорошо, — сказал купец. — Беру. Ты при мне — писец и счётчик. Будешь вести книгу, проверять товар на стоянках, считать пошлины. Если увидишь хотя бы намек на порчу или недосчет товара — сразу ко мне. Это твоя ответственность. Плачу — один серебряный в день. Не меч, конечно, но и не возчик. Еда, как у всех, за мой счёт. Дядю твоего — беру простым мечом, полтора оленя. Итого два с половиной в день на двоих.

Он макнул перо, сделал пометку в книге — короткую, на полях.

— Выходим завтра с рассветом. Ночевать можете здесь же — зал общий, клопы есть, зато даром.

Эстон поправил одежду. Пришло время торговаться. Выбить пару тройку лишних серебряков.

— Господин Грим. Работа тяжёлая. Не просто считать. Но еще и быть ответственным за товар. Что, если по пути что-то пропадёт? Получается, я еще и должен останусь.

Грим, уже опустивший глаза в книгу, поднял их снова. На этот раз взгляд был острее — купеческий, прикидочный. Он понял намёк.

— Серебро стоит каждая ошибка, — согласился он. — А грамотный счётчик, который не ошибается, стоит двух. Но ты себя ещё не показал.

Он помолчал, покрутил перо в пальцах.

— Тем не менее, я тебя не знаю. Идёшь за один серебряный в день. Но в Ланниспорте, если книга будет чиста и товар сойдётся по счёту — ещё пять серебряных сверху. Идёт?

Он смотрел прямо, без улыбки. Предложение было честным: риск за ним, награда — по результату.

Эстон кивнул.

— Хорошо.

Грим смотрел. Чувствовал, что торг только начался. А сам Эстон думал, как выбить побольше серебра.

— Кроме того… — Эстон сказал тише, чем обычно: — У моего дяди большой опыт в походах с караванами. Он знает эти земли как свои пальцы. Его настоящий талант – это талант проводника. Конечно, если идти обходами, время пути неизбежно удлинится.

— Лучший путь — безопасный путь, — добавил Родрик.

Грим перевёл взгляд на Родрика. Потом снова на Эстона.

— Проводник, значит, — проговорил он. — Тогда ответь мне, племянник: что за местность между Золотой Зубой и перевалом через холмы? Какая там почва? Где броды через Сожжёный ручей? И почему патрули Лейффорда не ходят дальше старой мельницы?

Вопросы были точные, как уколы ножом. И адресовал он их Эстону — не Родрику. Проверял не дядю. Проверял мальчишку, который расписывал достоинства напарника. Если дядя — проводник, племянник должен знать ответы с его слов. А если не знает — значит, блефует.

Эстон выдержал взгляд Грима, потом спокойно, без тени паники, повернул голову к Родрику.

— Дядя, — сказал он, — ты лучше расскажешь. Я там не был, только с твоих слов знаю.

Родрик шагнул вперёд. Лицо его осталось прежним — тяжёлая челюсть, сломанный нос, светлые глаза без удивления. Он понял игру. Мальчишка выбивал надбавку и не промахнулся — теперь мяч у него.

— Между Золотой Зубой и перевалом, — заговорил он негромко, — земля каменистая, с выходами известняка. Колея жёсткая, телеги не вязнут, но подковы летят быстро. Сожжёный ручей — два брода. Верхний у старой ольхи, мелкий, но с илистым дном — там только пешим. Нижний — шире и глубже, до брюха лошади, но дно твёрдое, телеги проходят. После дождей нижний не пройти — вода прибывает быстро, сносит возы.

Он помолчал, потом добавил:

— А патрули Лейффорда не ходят дальше старой мельницы, потому что мельница — граница его земель. Дальше начинаются земли Тарбека, вернее, то, что от них осталось. Лейффорд не хочет ссориться с соседом из-за разбойников, которые с его же бывших крестьян.

— Целые подковы и исправная ось экономят серебро, — парировал Эстон. — Разве небольшая прибавка к жалованью не окупится, если дядя сохранит вашу телегу и лошадей? Вы платите за знание, а не за риск поломки.

Грим помолчал. Потом взял кружку, отхлебнул холодного отвара и поставил на стол с коротким стуком.

— А ты, парень, из тех, кто из медяка два выжмет, — сказал он без злобы. Скорее, с уважением человека, который сам такой же. — Ладно. Дяде — два серебра вместо полутора. Потому что проводник. Но не три. Три получает старший охраны, у него ответственность за всех. Два — за знание дороги. Идёт?

Он перевёл взгляд на Родрика:

— С тебя спрос: если заведёшь в болото или под бандитскую стрелу — вычту за ремонт телеги. Если проведёшь хорошо — премия в Ланниспорте, как племяннику. По рукам?

Родрик глянул на Эстона, словно ожидая, что тот продолжит торг.

— По рукам.

Грим сделал пометку в книге, на этот раз длиннее — видимо, вписал имена.

— Значит, — Грим аккуратно выводил буквы. — Родрик. Эстон. Название у вашего рода есть?

— Род? — Родрик фыркнул, и его сломанный нос морщился. — Купец, мы не лорды. У нас нет «Дома».

Эстон мягко положил руку на плечо дяди, перехватывая инициативу.

— Дядя имеет в виду, что у нас нет титулов. Но наша кровь — это «род Эстора». Мой отец прошел от Староместа до Стены и не потерял ни души, ни чести. Если вы записываете нас в свою книгу, пишите: «Люди Эстора».

— Тогда всё. Завтра на рассвете. Ужин за мой счёт, но без излишеств. Пиво — сами.

Он захлопнул книгу и дал понять, что разговор окончен.

Родрик тронул Эстона за плечо и отвёл в сторону, к столу у окна. Сел, положил меч на скамью рядом, подозвал трактирщика и заказал две миски похлёбки и хлеб. Когда отошли от стойки, он негромко, почти без движения губ, сказал:

— Два серебра в день. Проводник. — Пауза. — Ты умеешь говорить. Но больше так не делай без моего слова. Проводник. Какой я тебе проводник?..

Эстон кивнул. Спорить не стал. Он добился надбавки — вот что важно.

За окнами смеркалось. У телег зажгли фонарь. Старший охраны — Данк — обходил стоянку, проверял, как укрыт груз. Возчики кормили лошадей. В таверне становилось людно — подтягивались местные, загудел очаг, кто-то затянул песню.

Родрик отодвинул пустую миску, облокотился на стол.

— Значит так, завтра утром выходим. Ты при Гриме. Я при охране. Если на тракте что — план простой: держись у телег, в драку не лезь. У тебя даже ножа нет.

— Надо бы купить, — сказал Эстон.

— Надо. Но не здесь. В Ланниспорте. Здесь каждый лишний шаг — риск. Забудь про вексель. Сейчас наша задача — дойти. Всё. Завтра с рассветом.

Родрик остановился.

— И что еще за «род Эстора?» Ты во что меня пытаешься вплести, парень?

— Нет, конечно. Но я же твой племянник. Грим явно не поверил в нашу легенду. Вот я и…

— Бред, — отрезал Родрик. — Больше так не делай. Забудь. Не хватало, чтобы мне это еще аукнулось.

Возразить было нечего. Родрик прав. Каждый лишний шаг, каждое лишнее имя, каждый лишний свидетель — это риск, который он не мог себе позволить. Потом, когда люди Ворона станут расспрашивать — а они станут, — любая деталь ляжет в цепочку: молодой парень со светлыми волосами, грамотный, шёл с наёмником на запад. Слишком заметно для того, кого ищут за конокрадство и кражу фамильного меча.

С другой стороны, был ли тот оруженосец грамотным? Если нет — это отведет подозрение. Если же да… Эстон предпочитал об этом не думать.

Он отодвинул пустую миску, облокотился на стол и прикрыл глаза. Усталость навалилась разом — дневной переход, рынок, разговор с Гримом, напряжение последних часов. Где-то в общем зале гудели голоса, хлопнула дверь, заскрипела лестница. «Синий Угорь» наполнялся вечерним людом, но Эстону было всё равно. Он сделал все, что мог.

Глава 7

Рассвет.

Серый, холодный, с реки тянуло туманом. Возчики уже запрягали лошадей, зевая и переругиваясь хриплыми голосами. Грим стоял у головного воза, закутанный в дорожный плащ поверх дублета, и сверял что-то по табличке.

Родрик подошёл к старшему охраны — Данку. Тот оказался ниже, чем выглядел сидя: коренастый, с бычьей шеей и руками, способными согнуть подкову. Бригантина на нём была не новая, но ухоженная, с затёртыми латунными заклёпками. Меч висел не за спиной — у пояса, и рукоять была стёрта под хват левой руки. Левша. Редкая и опасная порода.

— Проводник, значит, — сказал Данк вместо приветствия. Голос низкий, без угрозы, но и без тепла. — Два серебра в день. Это больше, чем у моих ребят.

Родрик выдержал взгляд:

— Хочешь проверить дорогу — проверяй. Я не набивался. Грим предложил — я согласился.

Данк помолчал, ковыряя щепу носком сапога. Потом сплюнул:

— Ладно. Иди в хвост обоза.

Эстон заметил: остальная охрана смотрела на них по-разному. Арбалетчик — совсем молодой парень, почти мальчишка — глядел с любопытством. Двое копейщиков, братья или просто земляки, — хмуро и без приязни. Один из них, проходя мимо, задел Эстона плечом и не извинился.

Возчики тоже косились. Особенно старый, тот самый, что у телег вчера пил пиво. Он долго разглядывал Эстона, прищурившись, потом отвернулся и сплюнул под колесо.

Грим подал знак, и обоз тронулся. Первая телега, гружённая сёмгой, скрипя, выкатилась за ворота. За ней вторая, с шерстью. Третья, с маслом, замыкала. Эстон шёл у второй телеги, рядом с Гримом — купец сразу велел держаться при себе. Родрик, как и сказал Данк, ушёл в хвост.

Дорога поползла вдоль реки, петляя меж голых ясеней. Холодный ветер трепал край плаща. Обида в воздухе висела ощутимо, но до поры молчала.

Тракт уходил на запад, вдоль реки, и чем дальше от городских ворот, тем хуже становилась дорога. Колея, накатанная десятками телег, разбилась в глубокие рытвины, и возчикам приходилось то и дело придерживать лошадей, объезжая особо коварные ямы. Щебень, которым когда-то засыпали тракт, почти весь ушёл в глину, и теперь повсюду торчали лишь редкие острые камни, на которых телеги подскакивали и скрипели осями.

Река осталась справа — широкая, серая, с быстрым течением у берегов и маслянистой гладью на середине. Вдоль воды тянулась полоса голых ясеней и ольхи; ветви их чернели на фоне низкого неба, мокрые и скрюченные, как пальцы утопленников. Изредка попадались дубы — старые, кряжистые, с голыми ещё кронами, ждущими тепла, которое никак не приходило.

Слева, за полосой кустарника, поднимались холмы — пологие, укрытые жухлой прошлогодней травой и пятнами бурого вереска. Кое-где на склонах виднелись отары овец — серые издалека, едва заметные в дымке. Изредка мелькал дымок хутора — далеко, в стороне от тракта, словно люди нарочно селились подальше от большой дороги.

Погода стояла серая. Не дождь, но и не сушь — мелкая водяная взвесь висела в воздухе, оседая на плащах, на лошадиных гривах, на парусине телег. Холодный ветер тянул с реки ровно, без порывов, пробирая до костей. Небо — однотонное, белёсое, без единого просвета — давило сверху, делая пейзаж плоским и тоскливым.

Обоз растянулся на полсотни шагов. Головная телега шла первой, за ней вторая, где у борта сидел Грим, свесив ноги и временами сверяясь с табличкой. Третья, гружёная маслом, замыкала — самая тяжёлая, она скрипела громче всех, и возчик то и дело щёлкал вожжами, подгоняя усталую лошадь.

Охрана распределилась вдоль обоза. Данк — впереди, рядом с головной телегой, пеший, но без видимой усталости; копейщики по бокам; арбалетчик сидел на мешках во второй телеге, лениво оглядывая окрестности. Родрик шёл в хвосте, шагах в десяти позади третьей телеги, иногда отставал, проверяя, нет ли погони или лишних глаз.

Эстон шагал у второй телеги, рядом с Гримом, и считал шаги — просто чтобы занять голову. Скрип осей, хруст щебня, чавканье грязи под сапогами. Дорога была монотонной, как биение сердца, и такой же неумолимой.

К полудню пошёл дождь — мелкий, косой, ещё более противный, чем туман. Возчики накинули капюшоны, Данк выругался сквозь зубы, Грим укутался в плащ. Лошади понуро тянули возы, не поднимая голов. Дождь не прекращался толком — то сыпал мелкой крупой, то висел туманом, то принимался хлестать косыми струями. Дорога развезло. Телеги взяли в глине по ступицы, лошади тащили с натугой, возчики охрипли от ругани. Охрана мокла и злилась. Грим хмурился и всё реже доставал табличку. Один только Родрик, казалось, не замечал погоды.

К вечеру встали на стоянку у заброшенной мельницы — каменного остова без крыши, заросшего крапивой. Костер развели внутри, под уцелевшим углом стены, и сразу стало тесно. Возчики привалились у огня, вытянув мокрые сапоги. Данк сидел на перевёрнутой бочке, чистил нож. Арбалетчик дремал, завернувшись в плащ.

Эстон расстилал плащ у стены, когда один из копейщиков — тот самый, что задел плечом в первый день, — подошёл и встал над ним. Звали его Хью, и он был старше второго копейщика, своего брата Уилла, лет на пять. Широкий, с короткой шеей и маленькими злыми глазами.

— Племянничек, — бросил он громко, чтобы все слышали. — Дяде своему скажи: два серебра в день — это много за то, чтобы просто идти позади и молчать. Может, поделитесь с нами? А мы словечко замолвим перед Гримом.

Уилл, стоявший у огня, хмыкнул.

Родрик был снаружи, у коня, не слышал.

Эстон поднял глаза, не вставая:

— С этим вопросом к Родрику.

— Я с тобой говорю, — Хью шагнул ближе, носком сапога отшвырнул угол его плаща. — Ты ему кто? Племянник? Или, может, ты ему вовсе не племянник?

— А ты, быть может, у своей мамаши не сын вовсе, а так, нагуленок?

Хью дёрнулся, как от пощёчины. Лицо вспыхнуло, маленькие глазки сузились, и рука сама легла на рукоять ножа.

— Ах ты, щенок, — выдохнул он.

Уилл, младший брат, шагнул ближе. Возчик хмыкнул и отсел подальше, освобождая место для драки. Арбалетчик проснулся, заморгал спросонья, не понимая. Данк оторвался от ножа.

— Язык длинный, — процедил Хью. — Сейчас я тебе его укорчу.

Эстон встал. Медленно, без резких движений, но и без страха в глазах. Он был на голову ниже, вдвое легче и безоружен. Но отступать не стал.

— Ну, укорчи, — сказал он негромко. — Прямо здесь. Перед всеми. Прижми писца к стене и попорть купцу имущество. Посмотрим, что скажет Грим.

Хью замер с ножом в ползамаха. Не потому, что остыл — потому что просчитывал. Дисциплина в обозе держалась на Гриме и на Данке. Бить чужих без приказа — можно. Бить своих, да ещё ценного писца, за которого купец платит серебром, — могут и выкинуть. Или вычесть из платы так, что вся обида станет невыгодной.

Данк поднялся с бочки:

— Хью. Остынь. — Голос прозвучал лениво, но в нём звякнул металл. — Парень за словом в карман не лезет, но нож доставать не надо.

— Он мать тронул, — огрызнулся Хью.

— Ты первый начал, — Данк шагнул ближе, и его рука легла на плечо Хью, сжала, заставив опустить нож. — Сказано — остынь. Сядь, доешь кашу.

— Еще поговорим…

В этот момент в проёме разрушенной стены показался Родрик. Он возник бесшумно, как всегда, и встал, перекрывая выход. Светлые глаза обвели собравшихся — Хью с ножом в опущенной руке, красного и злого, его брата, Данка с рукой на плече копейщика, Эстона у стены с прямой спиной и спокойным лицом.

— Что здесь? — спросил он тихо.

— Обсуждаем дорогу, дядя. Все в порядке.

Родрик перевёл взгляд с Эстона на Хью, на нож в его руке, на Данка, всё ещё державшего копейщика за плечо. В огне треснуло мокрое полено.

— Обсуждаете дорогу, — повторил он ровно. — Хорошо. Значит, договорились.

Он не улыбнулся. Просто посмотрел на Хью — долгим, ничего не обещающим взглядом, — и отошёл к своему месту у стены.

Данк убрал руку с плеча копейщика. Хью сунул нож в ножны, резко, со скрежетом, и вернулся к костру, не глядя ни на кого. Уилл сел рядом с братом.

Эстон опустился на плащ, прислонился спиной к холодному камню. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Он знал: конфликт не исчерпан. Отсрочен.

За три следующих дня обоз продвинулся к западу, оставив позади заброшенную мельницу, реку и полосу голых ясеней. Дорога пошла вверх — сперва полого, потом всё круче, забирая к перевалу через холмы.

Пейзаж менялся. Ясени сменились соснами — высокими, прямыми, с тёмными кронами, шумевшими под ветром. Земля стала каменистой, колея ушла в известняк, телеги гремели жёстче. Воздух был суше и холоднее — река осталась внизу, и туманы больше не поднимались к тракту. Изредка на склонах попадались отары овец, пастухи с длинными посохами, волкодавы, провожавшие обоз равнодушными взглядами.

Грим поторапливал — хотел пройти перевал до завтрашнего вечера. Данк гнал возчиков. Охрана шла настороже: здесь, на холмах, разбойники Лейффорда сидели в скальных расщелинах и били по телегам стрелами, не вступая в ближний бой. Арбалетчик держал оружие взведённым. Копейщики — Хью и Уилл — шли по бокам, но на Эстона больше не смотрели. Тишина между ними стала тяжёлой, как перестоявшее тесто.

Родрик теперь шёл впереди, показывая дорогу. Дважды за эти дни он уводил обоз в сторону от основного тракта — один раз в обход оползня, второй — через старый брод у Сожжёного ручья, где вода спала и телеги прошли, не замочив ступиц. Данк, поначалу хмурившийся, к вечеру третьего дня признал коротко: «Проводник ты и вправду проводник». На том конфликт между ними угас.

Эстон по-прежнему шёл у второй телеги, при Гриме. Книга счетов заполнялась: дневной переход, износ постромков, плата за постой (когда везло), расход зерна на лошадей. Купец проверял его записи уже не каждую строчку — только итог. И ни разу не нашёл ошибки.

На ночлег встали у подножия перевала. Место называлось Кабанья Падь — луговина меж двух скальных выходов, прикрытая от ветра. Костер разожгли большой. Грим велел выдать каждому по кружке пива — за хороший переход. Хью взял свою, глянул на Эстона, но ничего не сказал. Уилл, младший, тоже молчал, но уже без злобы — усталость вытравила обиду.

Эстон сидел у костра, глядя на огонь, и думал о том, что завтра будет перевал, а послезавтра — Западные земли. До Ланниспорта оставалось дней шесть. Если повезёт.

Родрик опустился рядом, протянул кружку:

— Держи. Завтра тяжёлый день.

Глава 8

Эстон отпил. Пиво было тёплым, но после дневного холода шло легко.

— Ничего, — сказал он. — Дойдём.

Костер догорал. Пламя ушло в угли, и те мерцали алыми прожилками, перемигиваясь в темноте. Ветра в пади не было, дым поднимался столбом, и от этого казалось, что небо над головой ниже обычного — чёрное, беззвёздное.

Родрик сидел рядом, привалившись спиной к седлу, и точил кинжал — мерно, без спешки. Ширк-ширк. Звук вплетался в ночь, как сверчок.

— В Ланниспорте что думаешь делать? — спросил он, не поднимая головы.

Эстон отпил пива. Вопрос был простой, но за ним стояло другое: «Мы расходимся или идём дальше?»

— Спишусь с Казначейством, — ответил он. — Если получится с векселем — вложусь в товар. Может, открою счёт. Может, наймусь к купцу постоянным писарем. А ты?

Родрик перевернул кинжал, проверил лезвие на свету углей.

— Найду нанимателя. Или вернусь к караванной охране. Перевал — хорошее место, спрос на мечи всегда есть.

Он помолчал.

— А может, ещё один обоз на юг. Говорят, в Штормовых землях платят лучше. Но туда далеко.

Эстон кивнул. Про себя он уже прикидывал: если удастся закрепиться в Ланниспорте, нужен будет человек, которому можно доверять. Родрик — не друг. Но проверен. А проверенный наёмник стоит дороже друга.

У соседнего костра возчики резались в кости. Слышно было, как костяшки стучат о доску, как старый возчик ругается на проигрыш. Данк, сидя на бочке задумчиво глядел в темноту. Арбалетчик спал, завернувшись с головой. Хью и Уилл сидели отдельно и молча жевали хлеб — на Эстона не смотрели.

Где-то в темноте за падью ухнула сова. Ей ответила другая.

Грим сидел у отдельного костерка, раскладывая на плаще какие-то бумаги, придавленные камешками от ветра. Поднял голову, поманил Эстона.

— Завтра перевал, — сказал купец, когда Эстон подошёл. — Если пройдём, к вечеру будем у границы Западных земель. Там таможня Лейффордов. Пошлина — три медяка с телеги. Плюс мзда начальнику стражи. Внеси в книгу. И приготовь кошель — тридцать медяков. Завтра утром.

Эстон кивнул, вернулся к своему плащу. Тридцать медяков. Таможня. Завтра. Он лёг, подложил мешок под голову, натянул плащ до подбородка. Угли догорали. Родрик всё ещё точил нож. Монотонный звук баюкал — и Эстон уснул.

Рассвет сочился серым сквозь низкие тучи. Холод стоял такой, что пар от дыхания висел в воздухе. Возчики поднялись первыми — распрягали лошадей от ночной привязи, проверяли постромки, ворчали на стылые пальцы. Костер развели заново, наскоро, чтобы согреть воду для овсянки.

Эстон проснулся с ломотой в плечах — каменистая земля не щадила. Умылся ледяной водой из ручья, растёр лицо до красноты. Плащ за ночь отсырел; он выжал край и накинул снова, не тратя времени на сушку.

Грим уже стоял у головной телеги, пересчитывал мешочки с монетами. Увидел Эстона, кивнул:

— Тридцать медяков. Держи при себе. И книгу не забудь — запишешь пошлину на месте.

Родрик был уже при оружии — подтянул перевязь, проверил нож, хлопнул коня по шее. Конь всхрапнул. Дорога предстояла тяжёлая, и он это чувствовал.

Данк построил охрану коротким окриком. Арбалетчик зевал, но оружие держал наготове. Хью и Уилл заняли места по бокам второй телеги — без слов, но уже привычно, как детали механизма. Вчерашняя обида осела под грузом дороги.

Впереди поднимался перевал — серый известняк, сосны, уходящая вверх колея. Телеги заскрипели, лошади налегли на постромки. Подъём начался. Обоз полз в гору уже третий час. Лошади храпели, постромки скрипели, возчики шагали пешими, держась за борта телег — толкали на крутых участках. Холодный ветер гнал по склону мелкую каменную крошку. Небо затянуло низкой серой пеленой, и перевал казался бесконечным.

Родрик шёл впереди, у головной телеги, выбирая путь между выходами известняка. За ним — Данк, молчаливый и сосредоточенный. За Данком — первая телега Грима.

Хью догнал головную телегу на подъёме, когда тропа раздвоилась — основная колея уходила вправо, в узкую щель меж двух скальных выходов, а левее, по осыпающемуся склону, тянулся старый обходной путь, заросший кустарником и местами оплывший.

— Стой, — бросил он громко, и возчик первой телеги придержал лошадь.

Родрик обернулся.

— Чего?

— Направо не пройдём, — Хью говорил громко, чтобы слышали все. — Я здесь ходил в прошлом году с другим обозом. Там через полмили завал — камни с зимы лежат, телегу не протащить. Надо в обход, левым склоном. Там длиннее, но ровнее.

Родрик посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.

— Левый склон — осыпь. После дождей грунт плывёт. Телега пойдёт под откос — и костей не соберём.

Хью шагнул ближе:

— Ты здесь вообще был? Или по слухам дорогу знаешь? Я за этот перевал три раза ходил. А ты — первый раз.

За спиной Хью уже собирались: Уилл, арбалетчик, даже старый возчик. Данк молчал, переводя взгляд с одного на другого. Грим, сидевший на второй телеге, приподнялся, прислушиваясь.

Родрик не повысил голоса:

— Три раза ходил — и что? Ты ходил пешим, без телег. Или с лёгкой поклажей. А у нас три гружёных воза. Левый склон после дождей не держит. Завал на правом пути я знаю. Разберём.

— Разберём, — передразнил Хью. — А если не разберём? Обратно поворачивать? Телеги срывать? Или опять два серебра в день за просто так?

Вот оно. Всё свелось к деньгам. К обиде. К тому, что Хью не мог проглотить разницу в плате.

Данк наконец подал голос:

— Хватит. Грим, твоё слово. Ты старший.

Грим тяжело слез с телеги — ноги затекли, спина ныла, но лицо оставалось спокойным. Он обвёл собравшихся взглядом, задержался на Хью, потом на Родрике. Все молчали. Даже ветер, казалось, стих.

— Я плачу Родрику два серебра за то, чтобы он знал дорогу, — сказал он негромко, но так, что слышал каждый. — Если я теперь пойду мимо него — значит, я зря плачу.

Хью открыл рот, но Грим поднял ладонь — коротко, без замаха, и копейщик осёкся.

— Идём правым путём. Если там завал — разбираем. Все, кто при мече и без меча, работают. Ты, — он ткнул пальцем в Хью, — будешь первым ворочать камни. Заработаешь свои полтора серебра. Или можешь идти левым склоном сам, пешком, без телег. Догонишь в Ланниспорте.

Хью стоял красный, желваки ходили под скулами. Уилл тронул его за рукав — тихо, предостерегающе. Данк молчал, но во взгляде читалось одобрение. Арбалетчик опустил глаза, делая вид, что проверяет тетиву.

Родрик ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл вперёд, в узкую щель между скал. За ним — головная телега.

Хью шагнул вперёд, отпихнув плечом Уилла, который пытался его удержать. Глаза у него были бешеные — не пьяные, а именно бешеные, с той особой злобой, какая бывает у людей, загнанных в угол собственной обидой.

— Значит, так, Грим? — голос его сорвался на хрип. — Значит, чужого наёмника слушаем? Того, что прибился на стоянке за день до выхода? А своих людей — в грязь? Мы тебе три года служим. Три проклятых года. А этот явился с племянничком, который даже меча в руках не держал, и уже два серебра в день. А мы — полтора. Это, по-твоему, справедливо?

Он перевёл дыхание, и стало ясно: дальше будет хуже.

— Может, ты ему ещё и кошель свой отдашь? Может, он тебе дорогу покажет прямо в бандитскую засаду? Ты его проверил? Кто он такой? Откуда? Почему я должен слушаться человека, которого вижу третий день, и молчать, когда он нас ведёт под завал?

Последние слова он выкрикнул уже в лицо Гриму. Купец стоял неподвижно, только желваки заиграли под скулами.

Данк шагнул между ними. Без оружия. Просто вошёл плечом, отодвинул Хью на шаг и сказал глухо:

— Закрыл рот.

— Что? — выдохнул Хью.

— Закрыл рот, — повторил Данк. — Ты сказал своё слово. Грим сказал своё. Я скажу своё: я иду правым путём. Если ты идёшь левым — проваливай. Если идёшь с нами — шаг назад и работаешь.

Хью смотрел на Данка, на Грима, на Родрика — и в лице его что-то ломалось. Не обида — скорее, осознание, что он проиграл. Плюнув, Хью ушёл своей дороой. Просто развернулся и зашагал вниз по склону — туда, откуда обоз поднялся. Не к левому обходному пути, а обратно, по своим же следам.

— Хью! — Уилл дёрнулся за братом. — Ты куда?

Тот не обернулся.

Уилл стоял, глядя на пустую тропу. Потом подобрал копьё брата и молча пошёл в хвост обоза. Никто не заговаривал с ним.

Грим устало проводил взглядом, поправил плащ и кивнул Родрику:

— Веди.

Завал на правом пути действительно был. Через полмили — крупные обломки известняка с верхнего уступа, засыпавшие колею на десяток шагов. Но не такие страшные, как расписывал Хью. Данк осмотрел завал, хмыкнул и первым взялся за край ближайшего камня. За ним — Уилл, арбалетчик, оба возчика. Даже Грим закатал рукава. Камни ворочали полчаса: крупные откатывали рывками, мелкие раскидывали руками. Эстон тянул наравне со всеми — ладони скользили по мокрому известняку, но работалось споро, без лишней злобы.

Когда последний камень ушёл под откос, открывая колею — разбитую, но проходимую, — Данк выпрямился, отёр пот и сказал в пустоту:

— А говорил — не разберём.

К полудню обоз вышел на перевальную точку. Впереди открылись Западные земли — зелёные склоны, уходящие вниз, далёкая полоса леса, блеск реки. И небо, которое здесь было чуть выше и светлее, чем в Речных землях.

Не успела телега пройти весь перевал, как внезапно, из леса стрелы. Грабители.

Первая стрела ударила в борт головной телеги — глухо, с хрустом пробитого дерева, — и возчик вскрикнул раньше, чем понял, что случилось. Вторая звякнула о камень в шаге от Данка и ушла в откос.

— Стрелы! — рявкнул Данк, и в голосе не было паники — только команда. — Телеги в круг! К бою!

Обоз стоял на открытом месте перевала, и это было плохо. Бандиты били слева — из полосы сосен, что подступала к тракту неровным краем. Оттуда выбегали. Не выходили строем, не выезжали верхами, а именно выбегали — запыхавшиеся, рассыпанные, словно бежали через весь лес и не успели занять позиции. Кто-то ещё только выдирался из подлеска, путаясь в плаще. Кто-то на ходу накладывал стрелу и пускал в небо не целясь.

Их было не меньше восьми. Может, десяток. Одетые в разномастное: рваные дублеты, кожаные нагрудники, у одного шлем с ржавыми бармицами. Трое с луками — один уже спустил тетиву в третий раз, но стрела прошла высоко. Остальные — с короткими мечами, топорами, дубинами. Ни коней, ни единого знамени.

Родрик уже был у передней телеги, прикрывая возчика щитом, который сорвал с борта. Меч вышел из ножен без звука — привычно, как дыхание.

Эстон присел у второй телеги. Грим рядом, прижимал к груди книгу счетов, побелевший, но молчащий. Арбалетчик спрыгнул с мешков и дал болт — первый же выстрел сбил ближайшего бандита с ног: тот запнулся, уронил топор и остался лежать, суча ногами в грязи.

Данк выкрикнул:

— Уилл, левый край! Держи щит выше, дурак!

Братья-копейщики пошли вперёд — Уилл с двумя копьями, одно сунул брату, которое тот оставил на тропе. Они встали стеной слева от телег, копья в упор. Бандиты, добежав, наткнулись на сталь и попятились.

Их атака захлебнулась на первых шагах. Они явно рассчитывали на другое: может, на то, что обоз пойдёт левым склоном, где легче взять в клещи. Может, на то, что охрана растеряется. Но вместо этого наткнулись на подготовленный отпор, и теперь самый умный из них — тот, что с луком, — попятился обратно к деревьям, не выпуская стрелы.

— Добиваем! — бросил Данк, и сам двинулся вперёд, перехватывая меч левой.

Бой длился меньше пяти минут. Трое бандитов остались лежать. Один, с пробитым плечом, полз к лесу, и Уилл молча добил его копьём. Остальные исчезли в соснах, даже не подобрав раненых. Их лучник ушёл последним — Эстон видел, как он замер на опушке, обернулся, а после сбежал.

Когда стихло, Родрик опустил меч, остальные еще нервно поглядывали в стороны.

Через пару десятков минут обоз отошёл от места засады на полмили вперёд — туда, где перевал начинал спускаться и деревья отступали от тракта, открывая обзор. Раненых не было, если не считать ушиба у старого возчика, который приложился плечом о борт, когда нырял под телегу. Убитых бандитов оставили лежать на камнях — хоронить не стали.

Шли молча. Каждый переваривал случившееся.

Уже на спуске, когда лошади пошли ровнее, арбалетчик — молодой парень, которого звали Джеб, — вдруг заговорил. Он сидел на мешках, положив разряженный арбалет на колени, и смотрел не на кого-то конкретно, а вперёд, в серую даль.

— Хью ночью подходил ко мне, — сказал он негромко. — Ещё до того, как костры погасили. Просил поддержать его, если будет спор. Сказал, что Родрик ведёт нас в западню, что правый путь — это смерть. Что надо настоять на левом.

Он помолчал.

— Я не ответил. Ни да, ни нет. Просто промолчал. А теперь думаю — если б я сказал, что согласен, может, он бы не ушёл? Или наоборот — если б я сразу пошёл к Данку и сказал, что он мутит воду?

Данк, шагавший рядом, повернул голову.

— Ты молчал, потому что боялся, — сказал он без осуждения. — Хью — мужик злой, ты против него ноль. Но то, что ты сейчас сказал, — важно. Значит, он готовил раскол. Не просто обиделся. Готовил.

— Кому он мог сдать обоз? — спросил Родрик, не оборачиваясь.

Данк сплюнул.

— Здесь промышляют остатки людей Тарбека. После того как Ланнистеры сожгли Тарбек-холл, эти земли ничьи. Лорд Лейффорд вроде как приглядывает, но патрули далеко не ходят. Разбойников здесь хватает. Хью мог знать кого-то. Или просто выйти на них через деревню у подножия. Или раньше знал. Мы же не знаем, чем он жил до обозов.

Уилл, младший брат, шёл позади. Он слышал всё. Лицо его было белым, губы сжаты в нитку.

— Хью мне ничего не говорил, — выдавил он. — Клянусь.

— Тебе и не сказал бы, — бросил Данк. — Ты бы не согласился.

Грим, сидевший на телеге, заговорил впервые после боя. Голос был глухим:

— Когда придём в Ланниспорт, я напишу лорду Лейффорду. И лорду Тарбеку, тому, что остался. Пусть знают, что на их землях банды. И про Хью пусть знают. Если он объявится — его дело. Предательство обоза в Западных землях — это виселица.

Глава 9

До вечера шли без остановок. Спуск с перевала оказался круче подъёма — телеги скользили на осыпающемся щебне, возчики налегали на тормозные рычаги, лошади упирались. К тому времени, как тракт выровнялся и впереди показалась граница Западных земель, все вымотались до предела.

На ночлег встали у таможенного поста Лейффордов — приземистой каменной башни с деревянной пристройкой. Начальник стражи, скучающий человек в мятом дублете с гербом Лейффордов, лениво осмотрел телеги, взял пошлину — три медяка с воза, как и говорил Грим, — и задал только один вопрос, кивнув на копьё Уилла:

— А где второй?

— Убили на перевале, — ответил Данк, не моргнув.

Начальник кивнул и ушёл обратно в башню. Разбойники на перевале были для него не новостью, а рутиной.

У костра молчали долго. Первым заговорил Данк.

— Если Хью сдал обоз банде, он знал, что мы пойдём левым путём. Потому что сам настаивал на левом. Значит, он должен был убедить Грима. А когда не убедил — сбежал и предупредил их.

— Банда ждала на левом склоне, — подхватил Родрик. — Когда мы не пришли, они побежали через лес наперерез. Задыхаясь. Не успели занять позиции. Поэтому мы отбились.

— Им нужен был товар, — тихо сказал Грим. — Сёмга, шерсть, масло. Продали бы в какой-нибудь деревне за полцены. Или сплавили через перекупщика.

— А Хью получил бы долю? — спросил Джеб, арбалетчик.

— Скорее всего. Или просто обещание. Или старый долг. — Данк пожал плечами. — Мы уже не узнаем.

Уилл сидел, обхватив руками колени, и смотрел в огонь. Молчал. Потом поднял голову и спросил глухо:

— А если он не предатель? Если просто дурак? Обиделся, ушёл, а бандиты сами по себе?

Родрик покачал головой:

— Тогда зачем он просил поддержки ночью? Зачем готовил раскол? Нет, парень. Он знал, что делает.

Уилл хотел что-то сказать, но осёкся. Встал, отошёл к краю стоянки и долго стоял там, глядя в темноту. Никто не пошёл за ним. Каждый понимал: какое бы решение он ни принял — простить брата или проклясть, — решать ему одному.

Грим подбросил веток в костёр.

— Завтра идём через Лейффордскую долину. Там безопасно. Потом — к тракту, и к вечеру будем у Золотой Зубы. А там и долины рукой подать.

Пять дней пролетели размеренно и без потрясений. Лейффордская долина встретила их зелёными пастбищами и ухоженными хуторами — здесь тракт был широк, патрули попадались часто, и разбойники не совались. У Золотой Зубы, в поселении под стенами, они переночевали, найдя весьма дешевый постоялый двор. Дальше тракт раздался ещё шире — до четырёх телег в ряд, — и к полудню пятого дня впереди показалось море.

Ланниспорт открылся разом, во всю ширь.

Город лежал в широкой бухте, раскинувшись по склонам трёх холмов и низине у порта. Белокаменные стены, высокие, зубчатые, с квадратными башнями через каждые полсотни шагов, опоясывали его тройным кольцом. Над северным холмом, выше всех крыш, вздымался утёс — а на нём, врезанный в скалу, стоял замок Ланниспортов, младшей ветви Ланнистеров: золотые львы на башнях, шпили, мосты между стенами, и всё это слепило белизной даже под серым небом.

Порт гудел. Лес мачт у причалов — десятки, может, сотни: торговые галеры из Браавоса, круглые когги из Староместа, широкие свейские драккары, тирошские галеры с крашеными парусами. Краны скрипели, разгружая тюки и бочки. Пахло солью, рыбой, пряностями, дёгтем, водорослями, дымом, чужими языками. Крики грузчиков, скрип лебёдок, перестук молотков с верфей — всё сливалось в сплошной гул, не смолкавший ни на минуту.

У главных ворот их встретила стража — золотые львы на нагрудниках, алые плащи за спиной. Не чета городским стражникам у развилки, где Эстон начинал. Эти стояли прямо, смотрели цепко, но без враждебности: Ланниспорт жил торговлей, и чужаков здесь не гнали — считали.

Грим спрыгнул с телеги, размял ноги и обернулся к своим:

— Всё. Пришли. — Он выдохнул, и впервые за двенадцать дней на его лице появилось что-то похожее на улыбку.

Обоз втянулся в восточные ворота Ланниспорта. Стражник в алом плаще лениво махнул рукой — проезжайте, — даже не заглянув под парусину. Здесь, в городе золота, мелкие пошлины собирали не у ворот, а в порту.

За стеной открылась улица — широкая, мощёная тёсаным известняком, с водостоком посередине. Дома тянулись в три-четыре этажа, с высокими окнами, забранными ставнями, с вывесками над каждым порогом: сапожник, портной, меняла, виноторговец, оружейник, пекарь. Каменные львы сидели на тумбах у перекрёстков — не живые, резные, выветренные морскими ветрами, но всё ещё грозные.

Толпа текла плотная, разномастная — купцы в дублетах дорогого сукна, грузчики в пропотевшей холстине, матросы с серьгами и татуировками, женщины с корзинами рыбы, монахи-септоны, какой-то браавосиец с крашеной бородой, тирошец в пёстром тюрбане. Говор стоял многоголосый — общий язык Вестероса мешался с ломаной вольной речью, с выкриками на лоратском, с обрывками браавосского.

Эстон шагал рядом с телегой, глядя по сторонам. Ланниспорт был больше, чем он представлял. Не просто порт — муравейник. Влажный морской воздух, крик чаек, запах рыбы и пряностей, золотые львы на каждой второй вывеске — знак, что здесь всё принадлежит Ланнистерам, даже если торгуют Тиреллы или Редвины.

Обоз свернул на Рыночную улицу — главную артерию нижнего города. Здесь торг шёл прямо под открытым небом: лотки с тканями из Волантиса, бочки с арборским вином, клетки с голубями, связки сушёного осьминога, груды лимонов, перца, имбиря. Отдельно стояли ряды менял — низкие столики под навесами, где звенели монеты и скрипели весы. Отдельно — ряд ювелиров и ростовщиков, с охраной у дверей.

Данк вёл обоз, ловко лавируя меж телег и лотков. Грим оживился, то и дело приподнимаясь на локте и оглядывая вывески — видимо, прикидывал, где выгоднее сбыть товар.

— Сначала на торговый двор, — бросил он через плечо. — Сдам груз, расплачусь со всеми — тогда свободны.

Торговый двор Ланниспорта — огромная крытая аркада у порта, забитая возами, тюками, бочками, людьми, лошадьми. Гул стоял такой, что не слышно было соседа. Писцы с восковыми табличками сновали меж рядов, надсмотрщики орали на грузчиков, купцы торговались, размахивая векселями.

Грим нашёл своего человека у дальнего ряда — толстого писца с тремя перстнями и золотой цепью на шее, — и ушёл в контору. Остальные ждали у телег, привалившись к бортам. Лошади пили из каменной поилки. Чайки орали над головой. Солнце клонилось к западу, и от моря тянуло вечерней прохладой.

Через час Грим вернулся — без книги счетов, но с мешочком монет.

Грим начал расчёт — неспешно, основательно, как человек, который всю жизнь считал монеты и знал цену каждой. Первым подошёл Данк. Старший охраны стоял молча, пока купец отслюнивал серебряные олени — три монеты в день за двенадцать дней, тридцать шесть серебра. Грим положил сверху ещё четыре.

— За перевал. И за порядок в отряде. Держать людей, когда один побежал, — это дороже трёх в день.

Данк принял монеты, кивнул коротко и отошёл.

Следом — Уилл. Младший копейщик стоял, глядя в землю. Грим отсчитал ему восемнадцать оленей — полтора за день, — и добавил ещё один.

— Брат — не твоя вина. Ты остался. Это ценнее.

Уилл молча сгрёб монеты в ладонь, пробормотал что-то неразборчивое и отошёл к телегам. Глаз не поднимал.

Джеб, арбалетчик, получил свои восемнадцать без надбавок и без упрёков — просто кивнул, закинул арбалет на плечо и тут же пошёл к выходу с торгового двора, насвистывая.

Возчикам — каждому по двенадцать медяков, плюс по два медных сверху за перевал. Старый возчик пересчитал медяки дважды и одобрительно хмыкнул.

Наконец Грим повернулся к Родрику и Эстону.

— Вы двое. — Он отсчитал Родрику двадцать четыре оленя — два в день за двенадцать дней, — и задержал руку над мешочком. — За перевал. За разобранный завал. За то, что не ошибся дорогой. Ещё пять.

Двадцать девять серебряных оленей перекочевали в ладонь наёмника. Родрик взвесил их, молча кивнул.

Потом Грим повернулся к Эстону. Отсчитал двенадцать — по оленю в день. Затем добавил пять — обещанная премия. И ещё один.

— Это за то, что книгу вёл чисто и ни разу не ошибся в подсчёте. Семнадцать оленей. Честно заработаны.

Он завязал мешочек и сухо, без улыбки, подвёл итог:

— Если надумаешь работать писарем постоянно — ищи меня в Ланниспорте через месяц. Буду здесь же, на торговом дворе. Мне такие нужны.

Эстон сжал монеты в кулаке. Семнадцать серебряных оленей. Первые настоящие деньги за эту жизнь. Не милостыня, не четыре медяка на полу в септе — плата за работу.

Родрик подошёл, когда Эстон ещё пересчитывал монеты, ссыпая их в кошель на поясе — простой кожаный мешочек, купленный у возчика за медяк на третий день пути. Наёмник двигался бесшумно, как всегда, и Эстон услышал его, только когда тот заговорил.

— Семнадцать оленей, — произнёс Родрик. — Неплохо для парня без меча.

Он стоял, закинув перевязь на плечо. Свои деньги он уже убрал. На лице — ни улыбки, ни угрозы. Просто спокойное, слегка усталое выражение человека, который завершил работу и теперь думает, что дальше.

— Грим предлагает тебе место, — продолжил он. — Это надёжно. Будешь вести книги, получать серебро. Безопасное дело, если не считать дорогу. Главное постоянойство.

Пауза. Он глянул на море, на мачты в порту, на чаек.

— А я завтра, наверное, возьмусь охранять караван обратно. Или наймусь в порт. Здесь работы много.

Он не спрашивал прямо. Но вопрос висел в воздухе: «Мы расходимся или дальше вместе?»

— А как насчет моего прошлого предложения? — Эстон вспомнил старый план. — Вложимся в вексели. Или сделаем свой небольшой обоз. Что-нибудь не объемное, но дорогое.

— Мелкое, но дорогое. Пряности? Краски? Что-то ещё, что не занимает целую телегу и не протухает, как рыба?

Он почесал шрам на ключице.

— У тебя семнадцать оленей. У меня двадцать девять. Сорок шесть на двоих. Это не караван. Это одна лошадь с тюком. Но если взять то, что здесь дёшево, а там дорого — можно попробовать.

Он помолчал, глядя на порт.

— Куда везти? Обратно в Речные земли? Или на юг, в Простор? Ты говорил про вексель и Казначейство Утёса Кастерли — это здесь, в Ланниспорте. Может, сперва сходим туда? Узнаем, что почём. Ты про векселя говорил — вот и проверим, не брехня ли. А заодно и товар приценим.

Они вышли с торгового двора и двинулись вверх по городу. Родрик шагал первым — привычно широко, раздвигая толпу плечом. Эстон держался рядом, уворачиваясь от грузчиков с тюками и мальчишек с корзинами рыбы.

Рыночная улица кипела. Ланниспорт не затихал с темнотой, только менял лицо: торговцы сворачивали лотки, но таверны распахивали двери, зажигались факелы на кронштейнах, и улица наполнялась другим людом — матросами, солдатами, женщинами в ярких платьях, что окликали прохожих с балконов.

— Значит, Ланниспорт, — проговорил Родрик, перешагивая через сточную канаву. — Не в первый раз я здесь, но всегда забываю, какой он большой.

— Больше, чем Королевская Гавань? — спросил Эстон.

— Нет. Но богаче. Гавань — это власть. А Ланниспорт — золото. Тут каждый второй меняла, каждый третий — контрабандист, а каждый четвёртый — и то, и другое.

Они миновали винный ряд, где торговали арборским красным и дорнийским креплёным, потом — пряный ряд, и запах перца и корицы ударил в нос так густо, что перебил даже портовую вонь.

— Смотри, — Эстон тронул Родрика за рукав. — Шафран. Здесь, в Ланниспорте, он по пять серебра за унцию. В Риверране — по пятнадцать.

— Откуда знаешь?

— Септон Мартин жаловался, что пряности для септы не по карману. Говорил, что в порту дёшево, а выше по течению — втридорога.

Родрик хмыкнул.

— Шафран. Мелкий, дорогой. Не протухнет. Умещается в седельную сумку. — Он покосился на Эстона. — Это то, что ты ищешь?

— Может быть. Или краски. Или сушёные грибы из-за моря. Надо смотреть, что здесь дёшево, а в Просторе или Речных землях — редкость.

Они свернули на улицу Менял — узкую, стиснутую высокими домами с коваными решётками на окнах. Здесь пахло чернилами и старой медью. За каждой дверью сидел ростовщик или скупщик векселей. Вывески пестрели золотыми буквами: «Казначейство», «Браавосский кредит», «Векселя и обмен без поручительства». У дверей стояли охранники — кто с алебардой, кто с коротким мечом, — и провожали прохожих цепкими взглядами.

— Казначейство Ланнистеров — вон тот белый дом с золотым львом, — указал Эстон.

Белый дом с золотым львом оказался внутри холоднее, чем снаружи. Мраморный пол, серые колонны, высокие окна, забранные коваными решётками. Пахло сургучом, старым пергаментом и металлом — как пахнут деньги, когда их слишком много.

За длинной стойкой сидели трое писцов в тёмно-красных дублетах с вышитым золотым львом на груди. Перед каждым — книга, чернильница, весы для монет. У стены — двое стражников с блестящими мечами, неподвижные, как статуи. Посетителей почти не было — только пожилой купец в углу спорил о чём-то с писарем, тыча пальцем в вексель.

Эстон и Родрик подошли к стойке. Писец — сухой человек с острым носом и бесцветными глазами — поднял голову и оглядел их без интереса.

— Займ или обмен. Что угодно?

— Мы хотим узнать условия, — сказал Эстон. — По векселям, обмену, обналичиванию.

Писец даже не дёрнулся. Он отвечал на подобные вопросы каждый день.

— Мы не выдаём векселя, — сухо отрезал он. — Обмен серебряных оленей на золотых драконов — около двухсот двадцати к одному, плюс одна серебряная монета за взвешивание. Мы можем выдать серебро и золото в долг, если у вас есть подходящий поручитель и залог.

Он выпалил это скороговоркой.

— Разве? А я слышал вы можете обменять долговое обязательство, скреплённое печатью и свидетелями.

Писец посмотрел взглядом, в котором читалось что-то вроде: «а ты, собственно, кто такой?»

— В исключительных случаях, — протянул он. — Для признанных купцов.

— А как проверяется подлинность чужих векселей? — спросил Эстон.

Писец чуть приподнял бровь.

— Печать, подпись владельца, подпись свидетеля. Если вексель выписан на предъявителя — достаточно печати. Если именной — нужен сам владелец или заверенная доверенность.

Эстон кивнул, запоминая. Родрик стоял молча, но слушал внимательно.

— И ещё вопрос, — Эстон понизил голос. — Если мы хотим выкупить чужой долг со скидкой... вы это практикуете?

Писец помолчал, поиграл пером. Потом сухо ответил:

— Мы не занимаемся скупкой чужих долговых расписок. Фальшивых печатей в Ланниспорте почти столько же, сколько настоящих.

Какое-то время Эстон продолжал расспросы. С каждой минутой напряжение за стойкой росло. Писец раздражался, потому что какой-то оборванец в дорожном плаще тратил его время пустыми вопросами. Эстон злился, потому что чиновник уходил от ответов, прячась за казёнными формулировками.

Закончив, Эстон вышел на улицу, прислонился спиной к холодной колонне. Снаружи вечерело, факелы на улице Менял уже горели вполнакала, отбрасывая дрожащие тени на булыжник. Родрик ждал рядом. Наемник совершенно не разбирался в тонкостях казначейских дел.

В голове Эстона крутился расчёт.

Вексель — это быстро. Купить чужой вексель с уступкой, обналичить в казначействе, получить разницу. Но фальшивых векселей в Ланниспорте почти столько же, сколько настоящих, — так сказал писец. И он не врал. Один фальшивый вексель — и все семнадцать оленей, заработанные потом и мозолями, исчезнут. И Родрик останется без своих двадцати девяти. А наёмник, потерявший деньги, — опасный спутник.

Караван — это медленно, но верно. Они только что прошли с обозом двенадцать дней. Бандиты, дожди, завалы, предательство Хью — всё это было. Но они дошли. Заработали. И Грим заплатил честно. Однако караван — это работа на чужого дядю. Прибыль идёт купцу, а им — фиксированная плата. Не разбогатеешь.

Свой товар. Мелкий, дорогой, не портящийся. Купить в Ланниспорте по низкой цене, отвезти туда, где редкость, — в Речные земли, в Простор, может, даже на Север. Но для этого надо знать рынок. Надо знать, что где почём. У Родрика есть знание дорог. У него, Эстона, — знание цифр и принципов торговли. Вместе — может сработать.

Но риск — всегда. Он вспомнил слова, которые сам себе сказал на тракте: «Смерть от болезни. Смерть от стали. Смерть от холода и мёртвых глаз». Четвёртого не дано. Значит, надо выбрать тот риск, который он может контролировать.

Торговля. Не вексель. Не чужая работа. Своё дело. Пусть маленькое, пусть с одним тюком и одной лошадью, но своё.

Глава 10

— Объясни, — Говорит Родрик. — Что это за пергаменты? Вексель? Половину из того, что сказал меняла, я не понял.

Эстон почесал голову. Он уже объяснял, что такое вексель. Видимо плохо объяснил.

— Если коротко. Представь, что купец не хочет рисковать своими золотыми сундками, храня их дома или в обозе. Он идёт в казначейство, оставляет золото в подвалах Утёса, а на руки получает кусок пергамента с печатью. На пергаменте написано: «Тот, кто принесёт эту бумагу, получит тысячу драконов в другом городе». Он несет не тяжёлый мешок с монетами, а лёгкий свиток. На месте отдаёт свиток — получает реальное золото. Это и есть вексель. Обещание золота, записанное на пергаменте.

— Ну и бред. Они же себе заберут все золото.

— Ну… если коротко, они примерно так и делают. Но все держится на честном слове. Пока есть свидетели и имя, золото они отдадут. Иначе им никто не даст его на хранение. Ладно. Вексель — пока отложим. Слишком легко нарваться на подделку. А своих денег жалко.

Родрик понимающе покивал.

— Давай завтра пройдём по рынку, — сказал Эстон. — Приценимся к шафрану, к сушёным грибам, к краскам. Посмотрим, что здесь дёшево, а в Речных землях идёт втридорога. И если сойдётся — купим на все сорок шесть оленей. И повезём сами. Без купца над головой. Без чужого обоза. Ты — охрана и проводник. Я — счётчик и торговец. Прибыль пополам.

Родрик помолчал. Потом угол его рта дёрнулся в подобии усмешки.

— Сорок шесть оленей — не состояние. Но если прокрутить... До Простора дней десять пути. До Риверрана — дней пятнадцать. Там пряности — золото. Можно попробовать.

Он хлопнул Эстона по плечу — не сильно, но по-свойски:

— Завтра рынок. А сейчас — таверна. Я видел «Золотого Льва» у порта. Вывеска пафосная, но цены, говорят, честные. Отметим первый заработок.

Таверна «Золотой Лев» стояла у самого порта, в двух шагах от причалов. Вывеска и впрямь была пафосная — золотой лев на алом поле, — но сама таверна оказалась попроще: каменный низ, деревянный верх, крыльцо, истоптанное сотнями сапог. Из дверей тянуло жареным мясом, пивом и мокрой солью.

Внутри было людно, шумно и дымно. Очаг в центре зала полыхал во всю глотку. Матросы в парусиновых штанах спорили с грузчиками у стойки, двое дорнийцев резались в кости, в углу пел какой-то пьяный — фальшиво, но громко, и никто не слушал. Пол был усыпан опилками, впитавшими пролитое пиво и рыбный рассол. У стойки, закопчённой до черноты, три служанки в застиранных передниках разносили кружки.

Родрик протолкался к столу у стены, заказал две кружки тёмного и миску бараньих рёбер с ячменём. Сел, вытянул ноги, отхлебнул.

— Двенадцать дней сухой дороги, — проговорил он. — Надо отметить.

Эстон пил медленно. Пиво было горьковатое, но свежее, не то что кислятина в придорожных трактирах. Мясо — жирное, с чесноком. Почти забытый вкус.

Родрик тем временем разглядывал зал. У стойки, отдельно от служанок, сидела женщина в тёмно-зелёном платье с расшнурованным корсажем. Волосы крашеные — медный отлив, слишком яркий для местных. Пальцы в дешёвых кольцах. Она поймала взгляд Родрика и улыбнулась — лениво, привычно.

Родрик отхлебнул ещё, потом отодвинул кружку и поднялся.

— Я скоро, — бросил он Эстону. — Не скучай.

Он подошёл к женщине. Та что-то сказала, он ответил, она засмеялась — негромко, скорее, по обязанности. Потом встала, взяла его под руку, и они двинулись к лестнице на второй этаж. У подножия лестницы Родрик на секунду обернулся, встретился с Эстоном взглядом и коротко кивнул — мол, всё в порядке.

Эстон остался за столом один с кружкой и недоеденными рёбрами. В кошельке у него лежало семнадцать оленей. Он знал, что к утру у Родрика останется меньше.

Матросы у стойки перешли на громкий спор — кто-то кому-то задолжал, и теперь выясняли, перекрикивая певца. Двое дорнийцев бросили кости и заказали ещё вина. Служанка, немолодая, с усталым лицом и мокрым пятном на переднике, прошла мимо, подхватила пустые кружки и даже не взглянула на одинокого парня в сером плаще.

У лестницы, рядом с той, что увела Родрика, стояла ещё одна — совсем молоденькая, рыжеватая, в платье с чужого плеча, которое ей было велико. Она переминалась с ноги на ногу и поглядывала на зал неуверенно, как человек, недавно занявший это место. Их взгляды встретились. Эстон отвёл глаза первым.

Пиво было тёплым и горьким. Он цедил медленно, считал про себя: Родрик оставит наверху серебро — может, два, может, пять. Наёмник, получивший заработок, тратит его предсказуемо: оружие, еда, женщины, кости. Завтра утром Родрик вернётся за стол с похмельем и полегчавшим кошельком. И будет готов говорить о деле — или не готов, если спустил лишнего. Это не имело значения. Их уговор не касался чужих заработков. У Эстона — семнадцать. У Родрика — то, что останется. Завтра рынок.

Он отхлебнул ещё. Певица в углу сменилась — теперь кто-то играл на дудке, и пара матросов пошла в пляс, топоча сапогами по опилкам. За окном, над портом, мигал маяк. Сквозь шум пробивался скрип лебёдок — ночная разгрузка.

Эстон сидел и впервые за много дней чувствовал, что спешить некуда. Не нужно бежать, прятаться, врать стражникам, бояться, что узнают. Можно просто сидеть в тёплой таверне, пить невкусное пиво и смотреть, как живут чужие люди.

Рыжая отделилась от лестницы, пересекла зал и села на табурет напротив — не спросив разрешения, но и без наглости. Просто опустилась, как садятся усталые люди, которым всё равно, прогонят или нет.

Она была молода — около восемнадцати лет, но точно сказать сложно. Платье ей было явно велико на размер: тёмно-синее, выцветшее на плечах, с застиранными пятнами под мышками. Корсаж затянут кое-как, не по фигуре — видно, что одевалась сама, на честно заработанное золото. Волосы — рыжие, но не крашеные, как у медноволосой, что увела Родрика, а природные: тускловатые, спутанные на висках, собранные в косу, которая уже растрепалась.

Лицо узкое, с острым подбородком и бледными, почти белыми бровями. Нос короткий, чуть вздёрнут. Губы обветренные, в трещинке посередине. На скуле — бледный, желтеющий синяк, уже не свежий, но и не старый. Глаза светлые, серо-зелёные, с красными прожилками от дыма или недосыпа.

Пахло от неё дёшево: слабый запах щёлока от волос, таверной — пивом и опилками, — и ещё чем-то кисловатым, напоминающим старый погреб или мокрую шерсть.

Она положила локти на стол, сплела пальцы под подбородком и посмотрела на Эстона без улыбки. Не заигрывала — скорее, прикидывала, стоит ли тратить время на этого.

— Скучаешь? — голос тихий, чуть сиплый. — Твой друг ушёл. Могу составить компанию.

Эстон почесал нос, не зная, как ответить.

— Скучая. Расскажешь что-нибудь интересное?

Девушка слегка удивилась. Такой ответ явно не был привычным — ни «да, пошли», ни «отвали, шлюха». Что-то среднее. Она задержала взгляд на его лице, проверяя, не шутит ли, и, кажется, решила, что нет.

— Интересное? — уголок губ дёрнулся. — Что именно? Про порт, про замок, про то, кто с кем спит из благородных?

Пальцы расцепились, она положила ладони на стол — узкие кисти, обкусанные ногти, мозоль на среднем пальце правой руки.

— Меня Кора зовут, — добавила она. — А ты?

— Эстон. Чем занимаешься, Кора?

Кора посмотрела на него странным взглядом.

— Чем занимаюсь? Тем же, чем твой друг наверху занят. Только он за это платит, а ты задаёшь вопросы.

Эстон осёкся. Кровь прилила к щекам. Он хотел ответить, но вышло неловкое молчание — затянувшееся на пару ударов сердца дольше, чем стоило. В таверне рядом заржали над чьей-то шуткой, и смех этот прозвучал оглушительно громко.

— Я не имел в виду... — начал он, но Кора уже отмахнулась:

— Да ладно, — улыбнулась девушка.

Она помолчала, разглядывая его — уже не как клиента, а как странного парня, который краснеет в таверне у порта.

— Ты, видать, не из местных. Издалека?

— Из Речных земель, — сказал Эстон, радуясь смене темы. — Мы с дядей только сегодня пришли.

— С обозом? Я видела, ваш караван въехал. Ты при торговце, что ли? Не похож на наемника.

— Писец.

— То-то ты грамотно говоришь, — она снова фыркнула, но уже мягче. — Ладно, Эстон. Интересное... Ну, лорд Ланниспорта на прошлой неделе закатил пир в честь приезда какого-то кузена из Утёса. Три дня гуляли, стража перепилась, а пока они пили, в порту увели два тока шёлка прямо из-под носа надсмотрщика. Лорд велел повесить трёх грузчиков для острастки, но шёлка так и не нашли. Говорят, он уже далеко-далеко и продан за полцены.

Она говорила спокойно, почти буднично, будто пересказывала не историю о краже и казни, а рецепт похлёбки.

— Хм. Ладно. А что насчет менял? Интересные слухи?

Кора пожала плечами. Движение вышло угловатое — острое плечо дёрнулось, платье съехало, она поправила его привычным жестом, не глядя.

— Менялы на Рыночной — воры. Дерут так, что Семеро да сжалятся.

Она подалась вперёд, положила подбородок на скрещенные пальцы, и впервые посмотрела на него с настоящим любопытством.

— Ты точно писец? А не благородный сынок, сбежавший из дома ради приключений?

— Точно писец, — Эстон выдавил улыбку. — Из самой чёрной дыры.

Кора кивнула каким-то своим мыслям.

— Это видно. Пальцы чистые. Писец, да. И говоришь не так, как благородные. Те бы уже пять раз дали понять, что я грязь под ногтями.

— Ты не грязь.

— Ну, спасибо. — Она отвернулась, глянула в зал. Таверна гудела, музыкант сменился, играли что-то медленное и пьяное. — Ладно. Что тебе ещё интересно, Эстон? Пока твой друг там, мы можем и о деле.

Разговор продолжался — ленивый, перекатывающийся с темы на тему, как галька в прибое. Кора спрашивала про дорогу, про Речные земли, про то, правда ли, что за перевалом снег лежит до середины лета. Эстон отвечал, расспрашивал про порт, про цены, про то, какие товары здесь дёшевы, а какие в цене. Она знала много — больше, чем можно было ожидать от портовой девки: имена купцов, пошлины, слухи о неурожае в Просторе и о том, что браавосцы скупают шерсть.

Постепенно, сама того не замечая — или делая вид, что не замечает, — она пододвинулась ближе. Сперва просто сместилась на табурете. Потом поставила локоть на стол так, что её рукав касался его плаща. Потом, когда в таверне заорали особенно громко — драка в углу, кто-то опрокинул скамью, — подалась вперёд, чтобы расслышать его слова, и уже не отодвинулась обратно.

Эстон чувствовал запах щёлока от её волос, а под ним — запах её самой: слабый, чуть кисловатый, не противный. Видел нитку, которой был зашит край её корсажа, — стежки кривые, явно ею самой. Видел обкусанные ногти, мозоль на пальце, лёгкую дрожь в ключицах — она замёрзла у стойки, пока ждала клиента, а платье грело плохо.

— Что ты смотришь? — спросила она тихо, без вызова.

— Нитка, — сказал Эстон. — Сама зашивала платье?

— Сама. А что, криво?

— Криво.

Она хмыкнула и вдруг, без предупреждения, положила голову ему на плечо — легко, не наваливаясь. Просто пристроилась, как кошка, которая выбрала единственное сухое место в подворотне. Волосы защекотали ему шею.

— Ты тёплый, — сказала она вполголоса. — И не лезешь. И про нитки говоришь.

Эстон не шевельнулся. Пальцы сжали кружку. Он не знал, что говорить. Она не просила денег, не тащила наверх, не обещала ничего. Просто сидела рядом, грелась.

В таверне загудели, музыкант заиграл снова. Драка в углу утихла. Кора дышала ровно, глядя куда-то в стену.

— Если твой друг скоро вернётся, — сказала она, — я встану и уйду.

— Можешь остаться, — сказал Эстон.

— Вот и хорошо.

Кора не шевелилась. Голова по-прежнему лежала на плече Эстона, дыхание было ровным, почти сонным. Но он чувствовал — она не спит. Мышцы спины под его ладонью, которую он так и не решился положить, были напряжены. Так не дышат, когда засыпают. Так ждут.

— Твой друг, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Он там надолго. А ты так и будешь сидеть с кружкой?

— А что мне делать?

Она чуть повернула голову, щекой к его плечу. Теперь её дыхание щекотало ему шею — тёплое, с кисловатым запахом дешёвого пива из её собственной кружки, которую она так и не допила.

— Ну... — она растянула слово, и в голосе прорезалась та самая интонация, с какой она, наверное, говорила со всеми: ленивая, слегка насмешливая, но не злая. — Ты при серебре. Твой напарник пошёл наверх, а ты сидишь. Можно подумать, ты меня боишься.

— Не боюсь.

— Тогда что? Я недостаточно хороша? — она подняла голову и заглянула ему в лицо. Глаза серо-зелёные, с красными прожилками, смотрели оценивающе, но без обиды. — Или серебра жалко? Могу сделать скидку.

Она не давила. Просто обозначила предложение — как выкладывают карту на стол. Хочешь — бери. Не хочешь — я посижу ещё немного и пойду к другому

— Серебро не жалко, — сказал Эстон. — Просто я не...

— Не по этой части? — она фыркнула. — Так я и не заставляю. Можно просто заплатить, чтобы я посидела рядом. Некоторые так делают. Им скучно. Или одиноко. Или надо, чтобы кто-то сделал вид, что слушает. Я слышала историю о одном парне. Говорят страшный, как твари в ночном лесу. Платит золотом. А сам всю ночь читает стихи. Или книги. А потом говорит «забудь». И все забывают, никто не признается, что это за страшный зверь.

Она снова опустила голову ему на плечо, но теперь в этом жесте было меньше усталости и больше расчёта. Тёплая, близкая, но не его.

— пять медяков, — тихо сказала она. — За то, чтобы я посидела здесь, пока твой друг не вернётся. И никто к тебе не подойдёт. И никто не подумает, что ты один. А если твой друг спросит — скажу, что ты меня нанял на весь вечер. И он не будет задавать лишних вопросов. Ты же этого хочешь? Чтобы никто не лез?

Пиво на дне давно остыло, и маслянистая плёнка подрагивала от дыхания.

Он не был «не по этим делам». Там, в прежней жизни, наверняка что-то было. Девушка? Жена? Свидания? Память молчала. Но тело помнило — тепло чужого плеча не пугало, не отталкивало. Просто…

Шлюхи в тавернах. Портовые девки с синяком на скуле и обкусанными ногтями, которые садятся ближе, греются о тебя и называют цену. К такому он не привык. Там это было иначе — неловкие знакомства, сообщения, осторожные прикосновения. Здесь же — прямой торг за ночь. И это сбивало с толку. Не сама женщина — а то, как буднично она предлагала себя. Будто речь шла о куске мяса.

Он поднял глаза на Кору. Она ждала — без нетерпения, без обиды. Просто ждала. Рыжие волосы выбились из косы и прилипли к виску. На скуле желтел синяк. Руки — узкие, с обкусанными ногтями — лежали на столе ладонями вверх, открыто.

Эстон приблизил свою руку. В ответ она взяла его за ладонь просто накрыла его пальцы. Ладонь была тёплой, почти горячей после холодного пива, но грубой — у основания пальцев жёсткие мозоли, на подушечках — затвердевшая кожа. Не руки шлюхи, подумал он. Скорее — руки прачки или работницы с верфи. Или той, кто тянула сети в порту до того, как оказалась здесь.

Уголёк в очаге треснул, осыпавшись искрами. Музыкант затянул что-то тягучее, на высоких нотах срываясь в хрип. В зале кто-то засмеялся. Кора не шевелилась. Её пальцы лежали на его руке — тёплые, шершавые, спокойные.

Эстон смотрел на эти пальцы, на синяк на скуле, на прикрытые веки с рыжеватыми ресницами.

— И много у тебя клиентов за день бывает?

Кора не ответила сразу. Её пальцы чуть сжались на его руке — не от удовольствия, а скорее от неожиданности вопроса. Потом она цокнула, и он почувствовал это плечом, к которому она прижималась.

— По-разному. В хороший день — трое. В плохой — никого. Сегодня пока один. Если ты клиент. Ты так и не сказал.

— Веди, — Эстон решился. — Я не успел снять комнату.

Кора не встала сразу. Она повернула голову и посмотрела на него — сперва оценивающе, проверяя, не шутит ли, потом с удовлетворением, что правила игры, наконец-то, стали ясны.

— Ладно, — сказала она тихо. — Пошли.

Она поднялась первой, одёрнула платье, поправила корсаж — привычный, отработанный жест. Эстон бросил на стол три медяка, подхватил плащ и пошёл за ней.

Лестница скрипела под ногами. Наверху было тише — коридор с рядом дверей, у одной из которых стояла та самая медноволосая, что увела Родрика.

Глава 11

Кора толкнула третью дверь. Комнатка маленькая, с узкой кроватью, застеленной застиранным покрывалом. Стол, табурет, глиняный кувшин на полу. Оконце выходило на порт, и сквозь мутное стекло пробивался жёлтый свет маяка. Пахло дешёвым мылом и всё тем же щёлоком.

Кора заперла дверь на щеколду, повернулась к нему. В полутьме синяк на скуле почти не читался, и лицо казалось моложе и мягче.

— Нервничаешь?

— Нервничаю.

— Это нормально. — Она шагнула ближе, положила ладонь ему на грудь, туда, где расходился ворот плаща. — Не бойся. Я не кусаюсь. По крайней мере бесплатно.

Эстон сглотнул. Её пальцы уже расстёгивали завязки его туники — неспешно, умело, но без спешки. Так, будто она чистила рыбу или перебирала крупу. Будничная работа, которую она делала сотни раз.

— Ложись, — сказала она. — И расслабься. Если хочешь, можем просто полежать. Некоторые так хотят. Ты, по-моему, из таких.

Снаружи, из общего зала, снова заиграла дудка. В порту ударил колокол. Маяк мигал жёлтым. Кора задула свечу. В темноте девушка замерла. Он чувствовал её дыхание — всё такое же ровное, но пальцы, лежавшие на его груди, чуть сжались.

— Тебе сколько лет?

— А тебе зачем? — голос прозвучал тихо, но без игривости. Серьёзно.

— Просто спросил.

Она помолчала. Потом перекатилась на спину, и кровать скрипнула под ней. Теперь они лежали рядом, плечом к плечу, глядя в тёмный потолок, по которому пробегали жёлтые полосы от маяка.

— Сколько надо, — сказала она наконец. — Я не знаю точно. Мать не помнила, в каком году родила. Говорила — в тот год, когда сгорела старая пристань. А когда она сгорела — кто ж теперь скажет.

Она повернула голову к нему. В темноте блеснули глаза.

— А тебе сколько?

Эстон, естественно, тоже не знал.

— Наверное… сколько нужно.

— Наверное? Тоже не знаешь?

— Тоже.

Неловкое молчание Эстон решил прервать серебряной монетой.

— Я люблю слушать. Расскажи что-нибудь. Хоть о Ланнистерах. Они действительно платят по долгам?

Монета легла на покрывало между ними — маленький серебряный кружок, тускло блеснувший в свете маяка. Кора приподнялась на локте, глянула на монету, потом на Эстона. Выражение лица было странное — не радость, не благодарность, а скорее недоверие.

— Серебро за болтовню? — Она взяла монету, повертела в пальцах.

Кора откинулась обратно на подушку, но монету сжала в кулаке. Молчала с минуту. Потом заговорила:

— Ланнистеры платят по долгам. Это правда. Но они же их и собирают. До последнего медяка. Я видела тут одного купца — задолжал банку, пытался сбежать морем. Его поймали прямо на причале. Не стража — люди с львами на доспехах. Вежливые, при мечах. Сказали: «У вас долг, господин. Пройдёмте». И он пошёл. Через неделю его лавка уже принадлежала Ланнистерам, а сам он мыл палубу на галере.

Эстон слушал молча. Рассказ был не парадный — не из тех, что поют менестрели о золотых львах. Но правдивый. Портовый слух, подслушанный у стойки или узнанный от кого-то из служанок.

— А что ещё говорят? — спросил он.

Кора задумалась на мгновение, потом вдруг усмехнулась — невесело.

— Говорят, молодой лорд Ланнистер, — она понизила голос до шёпота, — который Тирион, уродец, постоянно пьёт, с женщинами... ну, говорят, неразборчив.

Эстон слушал внимательно. Значит, Тирион уже сейчас бывает в Ланниспорте. Уже сейчас имеет репутацию — пусть и такую. Значит, он не всегда в Королевской Гавани или Утёсе Кастерли. Информация была ценной.

— А простые люди? — спросил он. — Что говорят про старого лорда Тайвина?

Кора пожала плечами.

— Про него не говорят. Боятся. Он сюда не ездит. Но когда кто-то слишком уж шумит в порту... — она запнулась, — ...говорят, люди просто исчезают. Без крика, без крови. Просто утром лавка пуста, а соседи делают вид, что так и было.

Она опять помолчала.

— Ты правда хочешь слушать про Ланнистеров? Или я могу рассказать что-нибудь другое? У меня много историй. Про пиратов, про контрабанду, про то, как жена одного купца сбежала с матросом, а он потом вернулся и вызвал её мужа на дуэль. Глупая история, но смешная.

Кора повернулась на бок, поджав ноги, и подложила ладонь под щёку. В темноте её глаза блестели — живые, уже не сонные. — Значит, слушай.

— Был тут один купец, торговал солью. Толстый, лысый, но при деньгах. Жена у него — вдвое моложе, черноволосая, красивая, из дорнийского рода, кажется. Он её купил за долги, что ли. И вот она сбежала с матросом — с лисийского судна. Ночью, прямо через окно, по простыням.

— Прям по простыням? — Эстон приподнял бровь.

— Ну, не по простыням, — признала Кора. — Но красиво же. В общем, сбежала. Муж хватился только утром. Весь порт смеялся. Купец запил на неделю, а потом явился в таверну «Якорь и Крюк» — это у дальнего причала — и при всех, при матросах, заявил: «Кто мне её вернёт — десять серебряных оленей». Представляешь?

— И что матрос?

— А матрос, — Кора усмехнулась, — через три дня сам вернулся. Оказывается, у него был долг этому же купцу. И пока он крутил с его женой, процент капал. И он решил, что проще вернуть жену, чем платить. Представляешь?

— То есть он сбежал с ней, а потом вернул за десять оленей?

— Именно! — Кора засмеялась. Смех был негромкий, горловой, но настоящий. — Привёл её обратно, под ручку, как на прогулке. Она плюётся, он кланяется: «Господин купец, привёл вашу жену. Долг прощаете?» Купец побагровел, но слово держал. Долг простил. Жену принял. А матрос, дурак, думал, что теперь всё в порядке. Через неделю его нашли в порту — упал с причала, ударился головой. Несчастный случай. И никто не спрашивал, как он упал. Может, сам. Может, люди купца помогли.

Кора замолчала, глядя на монету, которую всё ещё крутила в пальцах. Жёлтый свет маяка полз по стене, дудка внизу смолкла. Где-то в коридоре протопали, смеясь.

— Вот такая история, — сказала она. — Хорошая?

— История хороша. А что насчет… знаешь… тех, кто покупает рыцарство?

Кора перестала крутить монету. Приподнялась на локте, вгляделась в его лицо — при жёлтом свете маяка оно казалось совсем молодым, но вопрос был не мальчишеский.

— Рыцарство, — повторила она задумчиво. — Ты хочешь купить шпоры? Зачем мальчишке-писцу рыцарство?

— Клятва отцу, — коротко сказал Эстон.

Кора помолчала. Потом кивнула — так, будто этого объяснения ей хватило.

— Слышала. Здесь, в Ланниспорте, многое покупается, если есть серебро, можно найти рыцаря, который посвятит. Из бедных, из безземельных, из тех, кто пропил всё, кроме шпор. Такие бывают.

Она снова легла, закинув руку за голову.

— Я слышала про одного. Сир Бейлон из дома Пеннов. Мелкий дом у Золотой Зубы. Он приезжал сюда года два назад, проигрался в кости, потом кричал в таверне, что за двадцать золотых львов посвятит кого угодно, хоть свинью в дублете. Не знаю, посвятил ли. Но кричал громко.

Она помолчала.

— Но есть одно «но». Даже если купишь — такое рыцарство не уважают. Настоящие лорды чуют покупное посвящение, как тухлую рыбу. На турниры могут не пустить. Герб не дадут. И другой рыцарь может вызвать тебя — мол, докажи, что имеешь право. А если не докажешь... ну, ты понял.

Эстон кивнул в темноте. Он понимал. Покупное рыцарство — бумажка без силы. Но бумажка — это уже больше, чем ничего. Бумажка открывает двери. А дальше — доказывай.

— А что ещё говорят? — спросил он. — Про таких, кто купил?

Кора задумалась, постукивая монетой по тыльной стороне ладони.

— Говорят разное. Был один — скотовод из-под Золотой Зубы, разбогател на овцах. Сына хотел вывести в люди. Купил посвящение у какого-то заезжего рыцаря, выложил пятнадцать золотых. Сын надел шпоры, приехал сюда, в Ланниспорт, на турнир. Его выбили в первом же круге — какой-то парень из Оккертов снёс его с седла, даже не запыхавшись, сломал ему спину. Скотовода ославили, сына увезли на телеге обратно на хутор, и больше их здесь не видели.

Она перевела дыхание.

— Ещё говорят про одну вдову из Ланнисграда, что на холме. У неё внук был — то ли хромой, то ли горбатый, не помню. Она пыталась купить ему рыцарство через Казначейство Утёса Кастерли. Не напрямую — через долги. Дескать, вы даёте мальчику титул, а я прощаю долг. Не вышло. Ланнистеры долги платят, но рыцарством не торгуют. По крайней мере, не так.

Она замолчала, и в тишине стало слышно, как внизу хлопнула дверь и кто-то запел — пьяно, но стройно.

— Обычно мне такие вопросы не задают.

Эстон повернул голову к ней. В жёлтом полумраке лицо Коры было совсем близко — он видел каждую рыжую ресницу, каждую трещинку на обветренных губах.

— А что — надо было о другом? — спросил он.

— Обычно — да. — Она смотрела на него без насмешки, изучая. — Обычно мужик, заплатив три медяка, не спрашивает про рыцарские шпоры. Обычно он торопится. Или хвастается. Или молча делает своё дело и уходит. А ты...

— А я странный. Ты уже говорила.

— Странный, — согласилась она. — Но не жалуйся. Я люблю странных.

Она протянула руку и провела пальцем по его лбу — там, где короткие волосы уже отросли и торчали неровными прядями.

— Кто тебя стриг? Слепой конюх?

— Сам. Ножом.

— Видно. — Она убрала руку, но не отодвинулась. — Ладно, Эстон. Раз уж ты заставил меня болтать — расскажи хоть ты что-нибудь. Не о рыцарстве. О себе. Откуда ты на самом деле? Только не говори «из Речных земель», это я уже слышала. Ты говоришь как простолюдин, но думаешь как меняла. Откуда ты?

Эстон смотрел в потолок. Маяк мигнул, по стене пробежала жёлтая полоса.

— Издалека, — сказал он. — Из очень далёкого места. Отец умер на тракте. Бандиты. Я остался один. Подобрал наёмник, Родрик, ты его видела. С тех пор иду. Сначала в септе работал, потом в обозе. Теперь здесь.

— И всё? — Кора сощурилась. — Никакой трагической любви? Никакого проклятия рода? Никакого сбежавшего брата?

— Ничего. Просто выживаю.

Кора помолчала, переваривая. Потом вздохнула — не разочарованно, а скорее с пониманием:

— Таких историй у меня полный порт. Выживающие, бегущие, прячущиеся.

Она села на кровати, подтянув колени к груди.

— Хочешь совет, Эстон? Не трать деньги на рыцарство. Ты слишком хороший человек для того, чтобы становиться рыцарем.

Эстон лежал, глядя в потолок, по которому ползли жёлтые полосы маячного света. Где-то внизу, в общем зале, всё ещё гудели голоса.

Кора была права. Купленное рыцарство — это платье с чужого плеча. Велико, и все видят, что не твоё.

Но его мысли уже ушли дальше. Рыцарство открывает одни двери — на турниры, в залы лордов, в право командовать отрядом. А есть двери, которые рыцарством не открыть. Их вообще не открывают мечом. Их выбивают с ноги — долгами, векселями, информацией. Тем, что лежит в сундуках банка Ланнистеров. Тем, что шепчут в портовых тавернах.

Петир Бейлиш. Варис. Два имени, которые он помнил из земного знания. Оба безродны. У одного герба нет, у второго — постоянного лица. Но один держит казну Семи Королевств, а второй знает, что ты сказал вчера в постели жене. И оба не благодарят никого за то, что им открыли дверь. Они заходят сами.

Эстон не знал, где сейчас Бейлиш. Может, уже мастер над монетой. Может, ещё только таможенник в Чаячьем городе. Но он знал, как Бейлиш строил власть: долг за долгом, услуга за услугой, пока половина знати не оказалась у него в кулаке. Не через меч — через цифры.

А Варис вообще не отсвечивал. Его птички, его шептуны, его способность знать всё — это оружие, против которого сталь бессильна. И если когда-нибудь Эстон дорастёт до того, чтобы с ним встретиться, — лучше прийти не как проситель, а как человек, у которого есть что предложить.

Информация. О будущем. О том, кто умрёт, кто предаст, кто проиграет войну. Такое не купишь за серебро. Такое можно только знать.

Он повернул голову к Коре. Она сидела очень близко. В какой-то момент в его голову пришел очередной вопрос, касательно экономики, но тот был проигнорирован. Поцелуем. Эстон решил не отказываться.

***

Глава 12

Серый утренний свет сочился сквозь мутное стекло, смешиваясь с жёлтым отблеском маяка, который всё ещё горел в порту. За окном кричали чайки, скрипели лебёдки, где-то перекликались грузчики.

Эстон проснулся с лёгкой головной болью — не от пива, от духоты. Рядом было пусто. Кора ушла, не разбудив. Серебряная монета исчезла с покрывала вместе с ней. Остался только слабый запах щёлока на подушке и вмятина на том месте, где она спала, свернувшись калачиком.

Он сел, спустил ноги на холодный пол. В комнате было тихо. Плащ, брошенный на табурет, отсырел за ночь. Сапоги стояли у двери — он не помнил, как их снял. На столе, рядом с пустым кувшином, лежала заколка — простая, деревянная, с обломанным краем. Не дорогая. Может, случайно забытая. Может, оставленная нарочно.

Он оделся медленно, привычно: туника, пояс, сапоги, плащ. Кошель на месте. Пальцы сами пересчитали монеты через кожу. Всё цело. Заколку взял с собой, на память.

Внизу, в общем зале, было пусто и тихо — не то что вечером. Служанка в застиранном переднике мела опилки, сгребая в кучу вчерашний сор. Пахло золой, хлебом и слабым уксусом. За дальним столом, у окна, сидел Родрик.

Наёмник выглядел помятым — глаза красные, на щеке отпечаталась складка подушки, волосы всклокочены. Перед ним стояла кружка пива и миска овсянки, к которой он почти не притронулся. Увидев Эстона, он поднял кружку в приветственном жесте и хрипло произнёс:

— Вижу, ты тоже решил поразвлечься.

Эстон сел напротив. Служанка, не спрашивая, поставила перед ним такую же кружку — пиво было тёплое, но другого не предлагали.

— Как спалось? — проигнорировал Эстон.

— Дорого, — коротко ответил Родрик и отхлебнул пива.

Он отодвинул кружку, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки похмелья, и заговорил уже деловым тоном:

— Ладно. Рынок сегодня. Ты говорил — шафран, краски, грибы. Я спрашивал тут у трактирщика — пряности лучше брать в Пряном ряду, до полудня, пока браавосцы не скупили. Краски — у красильщиков на Верфяной улице. Дорого, но качество. Если брать — идти сейчас. К полудню всё лучшее разберут.

Они вышли из «Золотого Льва» в утренний полумрак. Солнце ещё не поднялось над холмами, и улицы лежали в серой тени, но порт уже гудел. Чайки орали над причалами, краны скрипели, где-то били молотки по конопати — чинили галеру в сухом доке. Воздух был влажным и солёным, с примесью дёгтя, рыбы и дыма от сотен очагов.

Родрик шагал широко, заложив большие пальцы за перевязь. Похмелье ещё держало его за виски, но двигался он легко — привык. Эстон шёл рядом, кутаясь в плащ.

— Значит, пряности, — проговорил Родрик, перешагивая лужу. — Ты сказал — шафран. А если не шафран? Может, перец? Или гвоздика? Я в пряностях не смыслю. Для меня что шафран, что сено — одинаково жёлтое.

— Шафран — самый дорогой, — отозвался Эстон. — Маленький объём, большая цена. Унция шафрана здесь стоит пять серебра, в Риверране — пятнадцать. На сорок пять оленей можно взять девять унций. В Риверране продать за сто тридцать пять. Прибыль — девяносто серебра.

Родрик присвистнул.

— А если не продастся?

— Продастся. Шафран нужен всем: лордам для кухни, септам для обрядов, красильщикам для жёлтого. Он не портится год. Его можно везти хоть на Север.

— Бандитам по пути тоже.

— На то ты, — Эстон покосился на него. — Один тюк с шафраном весит меньше меча. Можно уходить от погони, можно спрятать под плащом. Не то что три телеги с сёмгой.

Они свернули на Рыночную улицу. Здесь уже раскладывали лотки: торговцы рыбой выставляли корзины с утренним уловом, зеленщики раскладывали капусту и репу, мясник вешал свиные туши на крюки под навесом. Пахло свежей кровью, укропом, мокрым деревом. Толпа только начинала густеть — в основном слуги и кухарки, пришедшие за утренним закупом.

— А красильщики? — спросил Родрик. — Ты говорил про краски.

— Краски — более рискованно. Они дороже шафрана, но их сложнее продать. Нужен именно тот цвет, который сейчас востребован. И нужен покупатель — красильня или ткацкая мастерская. Шафран проще: его берут все.

— Тогда шафран, — кивнул Родрик. — Но сперва приценимся. Может, твои пять серебра за унцию — это сказки. Может, здесь он по восемь.

— Поэтому и идём, — сказал Эстон.

Они миновали винный ряд, где уже откупоривали бочки для пробы, и вышли к Пряному ряду. Здесь запах ударил в нос сразу — густой, плотный, многослойный: перец, имбирь, корица, мускат, сушёный чеснок, какие-то незнакомые травы с горьковатым оттенком. Над лотками висели связки красного перца и пучки шафрановых рылец, похожих на спутанные оранжевые нити. Торговцы — в основном дорнийцы и браавосцы — уже раскладывали товар, перекрикиваясь на смеси языков.

Ланниспорт просыпался, и где-то в этом городе лежали их сорок шесть серебряных оленей, которые к вечеру могли превратиться в маленький тюк шафрана — или остаться монетами в кошеле. Всё зависело от цены.

Эстон подошел к ближайшему лотку, взял в ладони щепотку шафрановых рылец — тонких, оранжево-красных, пахнущих пряно и чуть горьковато. Торговец, сухой дорниец, смотрел на него с ленивым интересом.

— Пять серебра за унцию, — повторил Эстон.

Дорниец усмехнулся, показав щербатые зубы:

— Пять — это в прошлом году, когда урожай был двойной. Сейчас — девять.

— А если на большой объем? — Эстон старался, чтобы голос звучал ровно. — Скажем, девять унций.

Торговец прищурился, быстро прикинул в уме.

— Девять унций — это уже разговор. Семь с половиной за унцию. Итого шестьдесят семь с половиной оленей.

Эстон молча кивнул, положил шафран обратно на весы и отошёл. Родрик, стоявший за плечом, двинулся следом.

— Шестьдесят семь с половиной, — проговорил он негромко, когда они отошли от лотка. — А у нас сорок шесть.

— Я думал, будет дешевле, — сказал Эстон.

— Слухи — не цена, — пожал плечами Родрик. — Что теперь? Краски? Грибы?

Эстон остановился посреди Пряного ряда, пропуская слугу с корзиной перца. В голове крутились цифры. На сорок шесть оленей при цене семь с половиной можно взять шесть унций шафрана. В Риверране продать по пятнадцать — девяносто оленей. Прибыль — сорок четыре серебра, почти удвоение. Но это если Риверран даст ту цену. Если нет — прибыль меньше.

— Походим ещё, — сказал он. — Спросим других торговцев. Может, найдём дешевле. Если нет — будем думать.

Они провели на рынке всё утро. Пряный ряд, красильный ряд, ряды с сушёными грибами, с солью, с вином, с тканями. Четыре часа хождений, расспросов, торга, сравнений.

Реальность оказалась намного сложнее, чем думал Эстон.

Шафран — семь с половиной за унцию, это лучшая цена, и та только при серьёзной покупке от десяти унций. Перец — четыре за унцию, в Риверране — семь, прибыль почти вдвое, но перец тяжёлый, занимает объём. Гвоздика — три с половиной, сушёные грибы из-за моря — два серебра, но в Речных землях своего гриба хватает, спроса нет. Краски — десять за унцию хорошей охры, но чтобы продать, нужен знакомый красильщик, а без него товар ляжет мёртвым грузом. Или связи, которых, естетсвенно, у него не было. Ткани — популярнейший товар здесь, однако шерсть дёшева, слишком громоздка. Шёлк компактен, но цена входа — сто серебра за ток, не их бюджет. Да и выгода сомнительна.

У Родрика от обилия цифр и запахов разболелась голова сильнее, чем от вчерашнего пива. Он стоял у колодца в центре рынка, пил воду из ковша и смотрел на Эстона с выражением человека, который привык к простым решениям: меч — враг — серебро.

— Ну что? — спросил он, вытирая рот рукавом.

Эстон привалился к срубу колодца, вытянул ноги. Усталость была не телесная — голова гудела от цифр.

— Без покровителей — потолок в два раза, — сказал он. — Ничего не выходит. Шафран — семь с половиной, продажа — пятнадцать, но это в Риверране, и то если повезёт. Реально — двенадцать-тринадцать. Прибыль — пять-шесть серебра с унции. На сорок шесть оленей можно взять шесть унций. Заработаем тридцать — тридцать шесть оленей. Меньше чем за обоз. Но и риска меньше.

Родрик кивнул, переваривая:

— Тридцать шесть оленей прибыли на двоих — восемнадцать каждому. Это меньше, чем я получил у Грима. Но у Грима — двенадцать дней перехода. А тут — просто довезти тюк до Риверрана. И тюк, говоришь, меньше меча.

— Меньше.

— Можно попробовать.

Они отошли от колодца и снова углубились в Пряный ряд. Теперь Эстон присматривался не к ценам, а к торговцам. Кто нервничает, кто спешит, кто готов уступить. И заметил одного — толстого смуглого мужика в засаленном кафтане, который сворачивал лоток раньше полудня, ругаясь со слугой на ломаном общем.

— У него товар не расходится, — тихо сказал Эстон. — Может, уступит.

Толстый смуглый мужчина вытер пот со лба рукавом засаленного кафтана и развёл руками — жест, который Эстон уже видел сегодня раз пять:

— Восемь серебра за унцию. Это последняя цена. Хотите — берите, хотите — идите к дорнийцам. У них по десять.

— У дорнийцев по семь с половиной, — спокойно возразил Эстон. — Я проверял.

— Ну вот и идите к дорнийцам! — он начал заводиться. — А у меня товар лучше. Свежее. Понюхайте! — он сунул щепоть шафрана Эстону под нос. — Этот собирали в этом году, а не в прошлом. Восемь — это дёшево.

Эстон не отступал. Торг длился уже минут десять. Он перепробовал всё: давил на объём, на то, что возьмут прямо сейчас, на то, что смуглый всё равно сворачивает лоток и товар уйдёт в порчу. Без толку. Торговец стоял на своём — восемь, и ни медяка меньше.

Родрик за спиной молчал. Эстон чувствовал его присутствие — тяжёлое, нарастающее. Наёмник не привык к такому. В его мире цена на меч была ясна: серебро или кровь. А здесь десять минут мяли воздух из-за полусеребра на унции, и конца не было видно.

— Семь с половиной, — повторил Эстон. — За шесть унций. Сорок пять оленей.

— Сорок восемь, — отрезал торговец. — Восемь за унцию, шесть унций — сорок восемь. И это грабёж, парень. Ты в кого такой вышел?

Родрик за спиной выдохнул — длинно, через нос. Потом развернулся и молча пошёл прочь. Не к колодцу. В толпу, в сторону Рыночной улицы.

Эстон проводил его взглядом, но не окликнул.

— Твой друг, кажется, не в духе.

— Он воин, не торговец, — сухо ответил Эстон. — Вернётся. Давай ещё раз: семь и шесть десятых. Сорок пять с половиной.

Торговец помолчал, покрутил в пальцах кисет с шафраном. Толстые пальцы дрожали едва заметно — не от страха, от усталости. День не задался, это было видно по несвернутым мешочкам, по кислому запаху пота, по тому, как его слуга сидел на перевёрнутой корзине и ковырял ногтем щепку, никуда не торопясь.

— К вечеру, говоришь, — буркнул тот. — А у меня с утра ни одной продажи. Дорнийцы звереют, южане везут пряности бочками, а я тут сижу один с лучшим шафраном в порту. Лучшим! — он повысил голос, обращаясь уже не к Эстону, а к несправедливости мироздания. — И никто не берёт.

Он вздохнул, шумно, всем грузным телом, и вдруг сдался:

— Семь с половиной. Шесть унций. Сорок пять оленей. Забирай. Но только всё сразу и прямо сейчас. И без торга больше.

— Твоя взяла. Бери, пока я не передумал.

— Сейчас вернусь.

Эстон решил сперва посоветоваться с Родриком, нашёл его у колодца — того самого, где они пили час назад. Родрик сидел на срубе, уперев локти в колени, и глядел в землю. Желваки ходили под скулами, пальцы сжимали пустую кружку, которую он где-то раздобыл.

— Сорок пять оленей за шесть унций, — выпалил Эстон. — Я договорился. Дай двадцать восемь, и мы...

— Нет, — отрезал Родрик, не поднимая головы.

Эстон замер.

— Что значит «нет»?

— То и значит. — Родрик поднял глаза. Взгляд был тяжёлый. — Я туда не вернусь. Эти торгаши... — он сплюнул. — Ты видел, как он на нас смотрел? Как на грязь. Десять минут ты ему объяснял, что семь с половиной — это выгодно, а он держал восемь, как будто мы у него крадём. Я меч, а не трепло. Еще чуть-чуть, и я бы скормил этот шафран его же псам.

Он встал, поставил кружку на сруб — резко, так что глина треснула.

— Я лучше заработаю кровью и железом. Где платят честно, а не выматывают душу из-за полумедяка. Делай что хочешь. Я пойду в порт, найду шлюху, а потом наймусь в караван. Там всегда нужны мечи.

— Но...

Родрик уже не слушал. Он развернулся и зашагал прочь — широко, размашисто, как всегда. Толпа расступилась перед ним сама, и через полминуты широкая спина в потёртом дублете исчезла за рядом винных бочек, растворилась в уличной толпе.

Эстон остался у колодца один.

Кружка с трещиной стояла на срубе. Вода в колодце пахла тиной. Чайки орали над головой. Рынок гудел. Кто-то торговался за лотком с перцем, кто-то тащил корзину рыбы.

«У Родрика был такой взгляд. Окончательный. Он не будет заниматься торговлей», — раздумывал Эстон.

Он снова один. В большом городе, где нет ни друзей, ни имени, ни меча за спиной. Только голова на плечах и умение считать.

Эстон решил вернуться на рынок, заново тщательно изучить рынок. Оказалось, что начинать нужно было с этого. А не с шафрана. За пару часов выяснялось, что шафран растет в Дорне и Эссосе, далее, в основном, идет в Старомест, а оттуда и в Ланниспорт. Выгода от приобртения шафрана здесь и продажа в речные земли — может быть и есть, но крайне маленькая.

А вот чего здесь в избытке — это металл, вино и роскошные ткани. Объемное. Слишком. Не получится нагрузить лошадь и пойти. Или присоединяться к каравану и терпеть риски и издержки, или пытаться как-то самому.

Эстон сел на сруб у колодца и принялся думать.

Он смотрел на рынок в далеке — на торговцев, на слуг с корзинами, на матросов, на стражников с золотыми львами на груди. Все куда-то шли. У всех было дело. У него — нет.

Родрик ушёл. Не предал, не обманул, не сдал за награду — просто не выдержал. Торг для него оказался тяжелее боя. Для Эстона бой на мечах был чужим, а торг — своим. Два мира, которые не склеились.

Он понимал: один на тракте он не дойдёт. Без меча, без попутчика, без знания дорог — это не торговля, это петля. Значит, шафран отпадает. Значит, надо искать другой путь.

Грим предлагал место писца через месяц. Ждать месяц, тратя сбережения на ночлег и еду, он не мог. Но можно найти другого купца. Например, портовое управление. Как другой вариант, попробовать устроиться в Казначейство Утёса Кастерли. Оно не для таких, как он. Но это система, а в системе есть место для того, кто понимает цифры.

В голове вспыхнула идея. Кора. Деревянная заколка всё ещё лежала в его кошеле. Она знала город. Знала менял, знала цены, знала, кто платит, а кто врёт. С ней стоило поговорить ещё раз — не как с девкой, а как с источником. Едва ли она сможет дать способ разбогатеть, но по крайней мере лучше работать с кем-то через рекомендацию, чем в одиночку.

Эстон встал. Колодец за спиной гудел эхом. Толпа текла мимо. Он поправил кошель на поясе, затянул плащ и медленно пошёл в сторону порта. Не за Родриком — их пути разошлись. В конце концов парень решил обойти рынок в последний раз, прежде чем бросить это гиблое дело.

Глава 13

***

Солнце уже осело за мачтами, и порт затянуло сизыми сумерками. Маяк зажёгся. У причалов затихали люди, грузчики расходились, уступая место ночной страже и портовым девкам, что выходили на промысел с первыми факелами.

Эстон сидел на перевёрнутой бочке у пустого причала, глядя на воду. Кошель оттягивал пояс. Семнадцать оленей. Мысли текли вяло — ни одной стоящей.

— Хороший вечер, — произнёс кто-то рядом. Голос был негромкий, с приятной хрипотцой. — Тихий. В такую погоду хорошо думается. Или наоборот — не думается вовсе.

Эстон обернулся.

Мужчина лет тридцати стоял в трёх шагах, опираясь плечом о фонарный столб. Одет неброско, но добротно: тёмно-серый камзол поверх белой рубахи без кружев, штаны из хорошей шерсти, сапоги — не новые, но целые, без заплат. На поясе — нож в простых ножнах, без герба. Плащ перекинут через руку. Лицо узкое, подвижное, с выразительными бровями и короткой тёмной бородой, аккуратно подстриженной. Глаза карие, с прищуром.

— Ты сегодня на рынке был, — продолжил он, не двигаясь с места. — Я видел. Ты торговался с торговцем за шафран. Шафран — весьма дорогая пряность. Если хочешь торговаться за большой объем, нужно начинать имея сотню серебряных. А лучше сразу целый золотой. Я не из праздного любопытства говорю. Просто вижу: парень грамотный, считать умеет, язык подвешен. А сидит на бочке у порта, как будто не знает, куда податься. Это непорядок.

Эстон не встал с бочки. Пальцы сами легли на край кошеля — не сжать, но проверить, на месте ли. Слишком много слов о том, что незнакомец видел на рынке. Такие наблюдения не случайны.

— Ну... допустим, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал скучливо. — Что вы предлагаете?

Мужчина усмехнулся — легко, одними уголками губ. Он явно заметил напряжение Эстона и не удивился.

— Ничего страшного. Работу. У меня небольшое дело — скупка, перепродажа, доставка. Товар разный. Клиенты разные. Нужен человек, который умеет считать, писать. Плачу серебром.

Он шагнул ближе — на один шаг, не больше, соблюдая дистанцию.

— Меня зовут Марк. Можно просто Марк, без «господин». А ты, я слышал, Эстон?

Эстон коротко кивнул.

— Ну, вот и познакомились, — Марк улыбнулся, скорее себе, чем Эстону, и замолчал, разглядывая порт. — Я не люблю говорить о деле на открытом воздухе, — сказал наконец Марк. — Слишком много ушей. Пройдёмся?

Он не двинулся с места, ожидая ответа. Фонарь над ним качнулся от ветра, и тень пробежала по лицу.

— Вы говорите — работа, — Эстон не встал. — Но не говорите, какая.

— Справедливо. — Марк опёрся плечом о столб, скрестив руки. — Я не могу сказать всё сразу. Но могу сказать часть. Я занимаюсь перекупкой. Не краденым, сразу скажу. Тем, что плохо лежит, но законно. Например, векселями.

Эстон насторожился ещё сильнее.

— Векселями? — переспросил он. — Вы ростовщик?

— Нет. Ростовщики сидят на одном месте. Я двигаюсь. Покупаю дёшево то, что завтра будет дорого. Или наоборот — продаю дорого то, что завтра подешевеет. Векселя, товар, иногда информация. Никакой контрабанды.

— Ты сегодня на рынке показал, что умеешь торговаться. Это редкость. Большинство парней в твоём возрасте либо молчат, либо просят милостыню. А ты выжимал из него цену, как старый меняла. Это навык.

Он отлепился от столба и шагнул ближе — наконец, без лишней осторожности.

— Я не прошу тебя соглашаться прямо сейчас. Просто давай поговорим. В таверне. За мой счёт. Если разговор не понравится — встанешь и уйдёшь. Обиды не будет.

Они двинулись от причалов вверх по городу. Марк шагал легко, заложив руки за спину, как человек, привыкший много ходить пешком. Плащ он так и не накинул, нёс переброшенным через руку, будто вечерний холод его не касался.

— Ланниспорт — странный город, — говорил он по пути. — С виду — золото и львы. А копнёшь — треть порта живёт перекупкой, вторая треть — контрабандой, а оставшиеся делают вид, что ничего не замечают. И все при деле. Даже нищие здесь богаче, чем крестьяне в Речных землях.

Он говорил легко, без нажима — просто заполнял паузу. Но Эстон замечал: они уходят от центра. Рыночная улица осталась позади. Пряный ряд — тоже. Они миновали Верфную улицу, где пахло краской и мокрой шерстью, свернули в переулок у какого-то склада, потом ещё раз, и теперь вокруг становилось тише. Факелы горели реже. Дома — ниже, беднее. Вывесок почти не осталось.

— Мы далеко от порта, — заметил Эстон.

Марк бросил на него короткий взгляд и снова усмехнулся:

— Заметил. Хорошо. Значит, не теряешь голову. — Он кивнул куда-то вперёд. — Там, у старой красильни, есть тихое место. Таверна называется «Четыре Угла». Вывески нет, но кормят прилично, и никто не слушает. Я там иногда встречаюсь с людьми, которые не любят, когда их разговоры слышат.

— Если чувствуешь подвох — скажи прямо. Повернём обратно. Я не обижусь. Но если хочешь узнать, что за работа, — идём.

Они свернули в проулок, стиснутый глухими стенами складов. Факелы здесь не горели — только луна, пробивавшаяся сквозь рваные облака, да тусклый жёлтый свет из щелей в ставнях редких домов.

— Здесь спокойно, — говорил Марк, перешагивая через лужу. — Никто не лезет. Страже здесь делать нечего — тут даже воровать нечего. Окраина. Тихо.

Эстон отметил это краем сознания, что здесь слишком тихо: собаки не лаяли, дети не кричали, даже чаек не было слышно — только ветер гудел в пустых водосточных трубах. Они миновали старую кузницу с заколоченными дверями, потом какой-то дом с провалившейся крышей. Запах дыма сменился запахом сырой извести и запустения.

— Ваша таверна... «Четыре Угла», — сказал Эстон, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Далеко она?

Марк не обернулся:

— Ещё пара поворотов. Тут всё рядом.

Эстон уже начал сомневаться в своей затее. И, как на зло, Родрик ушел.

Ещё пара поворотов. Они свернули влево, потом вправо. Улица сузилась до щели между двумя каменными заборами. В конце щели горел одинокий факел — чадил, роняя искры на булыжник.

— Знаешь, что интересно? — Марк вдруг остановился у факела, и его лицо в колеблющемся свете показалось Эстону старше и резче, чем в порту. — Ты спросил, не ростовщик ли я. Нет. Но я хорошо знаю людей. Например, тех, кто ищет мальчишку. Оруженосца. Укравшего фамильный меч.

Он развернулся. Рука легла на нож — всё ещё не вынимая.

— Ты знаешь, сколько за него дают? Достаточно, чтобы жить здесь припеваюче.

В конце проулка, за спиной Марка, из тени выступили двое. Без факелов, без гербов, без слов. Просто встали, перекрывая выход. За спиной у Эстона послышались шаги — ещё кто-то, сзади.

— Не дёргайся, — сказал Марк почти дружелюбно. — Серебро люблю, кровь — нет. Пойдёшь тихо — дойдёшь до заказчика живым. А там уж как повезёт.

Эстон сделал ещё шаг назад — и затылком почувствовал присутствие. Обернулся.

Из тени, от заколоченной кузницы, выступил ещё один. Не просто наёмник, не случайный мордоворот. Лицо знакомое до дрожи. Широкая челюсть, маленькие злые глаза, короткая шея. Та самая ухмылка, которую Эстон запомнил у костра, когда Хью спросил: «Может, поделитесь?»

Хью. Предатель. Тот, что пытался увести караван в бандитскую засаду. Тот, что сбежал, когда Грим принял сторону Родрика. И вот он здесь — в Ланниспорте, в глухом переулке, улыбается, как старый друг.

— Ну, племянничек, — протянул Хью, растягивая слова. — Давно не виделись. А ты, я смотрю, подрос. И денег скопил. И напарника нашёл, который тебя бросил. Забавно вышло: я вас искал, чтобы поквитаться, а тут ты сам пришёл. Прямо в руки.

Марк перевёл взгляд с Хью на Эстона и обратно. В его глазах мелькнула тень сомнения — он явно не ожидал, что они знакомы.

— Ты не говорил, что знаешь его, — негромко заметил Марк.

— А ты не спрашивал, — отмахнулся Хью, не сводя глаз с Эстона. — Это тот самый парень, из-за которого я потерял работу. Из-за которого меня чуть не прибили на перевале. Из-за которого мой брат теперь смотрит на меня как на предателя. Хотя предатель здесь не я, а он.

Хью шагнул ближе. Улыбка стала шире, но глаза не улыбались. Эстон попытался среагировать прыжком в сторону и сразу же начал кричать со всей силы: «Пожар! Помогите!»

К несчастью, места было слишком мало. Его быстро поймали и заткнули. Первым последовал удар — без замаха, коротко, кулаком в живот. Эстон сложился пополам, дыхание вышибло разом. Он не успел выпрямиться, как второй удар пришёлся по уху — звон, вспышка, мир накренился.

— Что, племянничек, — голос Хью доносился как сквозь воду, — некому теперь за тебя заступиться? Родрик твой где? Прекращай вопить, как свинья, или я засун

Эстон попытался закрыться локтем, но третий удар — ногой, под колено — опрокинул его на булыжник. Он ударился плечом, перекатился, попытался встать. Чей-то сапог — из тех, что стояли сзади, — припечатал его обратно. Не сильно. Так, чтобы не рыпался.

Он всё ещё пытался. Заслонял голову, дёргался, бил вслепую — и один раз даже попал кому-то по голени. В ответ прилетело по рёбрам, и в глазах вспыхнуло белое.

Марк стоял поодаль, скрестив руки. Сначала на его лице играла лёгкая усмешка — дескать, поделом мальчишке, нечего было выёживаться. Но Хью не останавливался. Он бил уже не для того, чтобы оглушить, а чтобы сломать. Лицо его раскраснелось, дыхание стало частым и свистящим.

— Из-за тебя, — удар, — меня выкинули, — ещё удар, — из обоза, — ещё, — как пса!

Эстон уже не отвечал. Лежал на боку, закрывая голову руками, и только глухо мычал от каждого удара. Кровь из разбитой губы текла по подбородку, смешиваясь с грязью от земли.

— Хью, — окликнул Марк. Голос прозвучал спокойно, но с нажимом.

Хью не услышал. Он схватил Эстона за ворот плаща, вздёрнул вверх и замахнулся снова.

— Хью. — Теперь Марк шагнул ближе, и его нож наполовину вышел из ножен. — Остынь. Он нам нужен живым. За мёртвого никто не заплатит. А если ты его добьёшь — сделка кончится.

Хью замер. Кулак дрожал в воздухе. Он перевёл бешеный взгляд с Марка на Эстона, потом обратно. Что-то в лице его дрогнуло — не страх, а скорее жадность, смешанная с ненавистью. Он разжал пальцы, и Эстон рухнул обратно на мостовую.

— Ладно, — выдохнул Хью. — Ладно. Но серебро — моё.

Он присел на корточки, грубо сорвал кошель с пояса Эстона, взвесил в ладони. Ухмыльнулся:

— Семнадцать оленей. Неплохо для вонючего пса.

Эстон не сопротивлялся, смотрел снизу вверх на Хью, на Марка, на двоих молчаливых мордоворотов, и в голове билась только одна мысль: «Выжить. Выжить! Мне нельзя идти с ними. Ищи шанс. Думай, Эстон. Эти грязные бандиты не могут довести тебя до петли».

Марк наклонился над ним, разглядывая, как товар на прилавке.

— Вставай, — сказал он почти миролюбиво. — Пойдёшь с нами. Завтра отвезём тебя к Воронам. А там — видно будет.

Путь по ночному Ланниспорту продолжился. Четверо конвоиров и один пленник. Хью шагал впереди, поигрывая отнятым кошельком. Марк — рядом с ним, молчаливый и сосредоточенный. Двое мордоворотов замыкали. Эстон шагал в середине, спотыкаясь на каждом втором шагу. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Во рту солёное. Левый глаз заплывал, и улица перед ним двоилась, распадаясь на две серые ленты.

В голове стучало: «Дурак. Повёлся. Купился на "тихое место" и "приличную работу". Кто так делает? Кто идёт с незнакомцем на окраину ночью, в чужом городе, один, без оружия? Ты. Ты сделал это. Ты потерял всё за один вечер. Родрика. Серебро. Свободу».

Он знал, чем кончают те, кого обвиняют в краже у знатных домов. Вороны не будут разбираться. Им нужен меч — или козёл отпущения. Эстон идеально подходил на эту роль.

Мысль о побеге теплилась и гасла. Драться он не мог. Бежать — тем более. Нога ныла, рёбра на каждом шагу напоминали о себе глухой болью. Нужен план побега. Марк думает, что поймал вора и получит золото. Хью думает, что расквитался и заработал. А настоящий вор где-то смеётся, и меч Воронов, возможно, уже переплавлен или продан. И Эстон, единственный, кто понимает всю иронию, не может сказать ни слова. Потому что слушать его никто не станет.

Эстон думал о том, как глупо всё вышло. И как обидно, что Хью — тот самый Хью, которого он считал просто злым дураком, — оказался умнее. Выследил. Дождался.

Но где-то под болью, под грязью, под страхом тлела мысль — холодная и расчетливая: «Завтра ты либо сдохнешь, либо выкрутишься. Другого не дано. Перестань себя жалеть и думай. Хью и Марк — не друзья. Они работают вместе впервые. Между ними трещина. Ты её видел — Марк не ожидал, что Хью тебя знает. Марк не хотел крови. Хью хотел. Это слабое место».

— Как ты меня нашел, Хью? — с трудом выговорил Эстон. — Тебя должны были повесить. Ты натравил на караван бандитов.

— Интересно, — Марк с интересом приподнял брови.

— Ты думаешь я тебя отпустил бы просто так, после того, как ты меня опозорил перед братом? Поверь. Ты будешь страдать. Долго. И мучительно. Когда тебя повесят я лично буду долго и усердно бить твой труп, чтобы Семеро знали, какое ты ничтожество.

Эстон с трудом огляделся по сторонам. Переулок в трущобах. Факел на углу горел низко, почти догорев, и бросал на стены рваные тени. В пяти шагах, у каменной водосточной трубы, спиной к ним, стоял человек в алом плаще. Штаны спущены до колен. Рука прижимала к стене женщину — совсем молодую, рыжеволосую, в порванном платье. Её лицо было мокрым, рот открыт, но крика не было — только тихие, прерывистые всхлипы.

Стражник услышал шаги и обернулся. Лицо раскрасневшееся, пьяное, с мутными глазами. Губа дёрнулась — не то усмешка, не то оскал. Он не отдёрнулся, не прикрылся. Просто повернул голову. Ланнистерский лев на груди блеснул под светом факелов.

— Чего уставились? — голос был хриплым, но не испуганным. — Валите.

Хью замер первым. Потом медленно перевёл взгляд с девушки на стражника. Марк стоял рядом, каменный. Двое мордоворотов позади не двигались.

Эстон чувствовал, как пальцы Хью на его плече сжались сильнее — не от жалости, а от злости, что их задержали. Он видел, как Марк едва заметно дернул головой, мол, идемте.

Стражник смотрел на них, ожидая, когда они уйдут. Девушка тихо всхлипывала.

«Притвориться, что я племянник Тайвина Ланнистера — бред», — Эстон лихорадочно искал пути спастись. — Стражник служит Ланнистерам, проверит и повесит за самозванство. «Упасть в обморок» — отлично, притвориться мешком с костями, может, отнесут в лазарет, а не в петлю. Ага, сейчас. «Закричать, что это я с ними, а стражник — самозванец» — и получить нож в спину от Марка, который явно не любит шума. «Сказать, что у меня вексель Казначейства Утёса Кастерли невероятной стоимости, и, если стражник поможет, он получит долю» — красиво, но векселя нет. «Обвинить Хью в том, что это он украл меч Ворона?» — Стражник, возможно, даже не в курсе ситуации. «Но ведь что-то должно сработать? Мне нужно выиграть время. Любое. Любая ложь».

Стражник уже начинал отворачиваться, теряя интерес. Хью толкнул Эстона в плечо:

— Пошли, чего встал.

Парень вдохнул, чувствуя, как отдается боль в рёбрах. Медлить нельзя. Сейчас или никогда. Любой бред, который поможет выиграть ему время. Лучше суд в Ланниспорте, чем виселица у Воронов. Он внезапно рухнул на землю — не театрально, а по-настоящему, ушибленным коленом о камень, — и выкрикнул в темноту, срывая голос:

— Я человек Ланнистеров! Вы не смеете меня трогать!

Стражник замер. Рука, прижимавшая девушку к стене, разжалась. Девушка, не веря, сползла по камню. Ланнистерский лев на его груди блестел золотой нитью, и в этом блеске, в свете умирающего факела, было что-то насмешливое — будто лев скалился.

— Что? — голос стражника сорвался, он попытался натянуть штаны, путаясь в ремне. — Ты кто?!

— Клянусь, я… я человек Тириона Ланнистера!

Глава 14

Марк дёрнулся, как от пощёчины. Мальчишка лежал в грязи, избитый, без герба, без охраны, — но выкрикивал имя сына Тайвина Ланнистера. В это время Хью стоял столбом. Его рука всё ещё сжимала отнятый кошель. В маленьких злых глазах мелькнуло сомнение — впервые за вечер. Потом он сплюнул:

— Брешет. Какой он Ланнистер? Ты на него посмотри — рвань рванью. А Тирион — Ланнистеры не нанимают безродных…

Договорить он не успел.

Стражник, наконец справившись с ремнём, выхватил меч — длинный, прямой, с золотым львом на навершии. Клинок пошёл вверх, целя в горло Эстону, но Марк перехватил его взгляд и покачал головой.

— Стоять, — бросил он стражнику негромко, но так, что тот замер, не опуская меча. — Раз мальчишка говорит, что он человек лорда Тириона, — это надо проверить. Ты знаешь Тириона в лицо?

— Я… — стражник замялся. — Нет. Он сюда редко приезжает.

— Вот именно. — Марк подмигнул. — Я тоже не знаю. И он не знает. Этого вора мы, с ребятами, поймали в порту. Воры часто несут бред, чтобы их не скинули в канаву.

Стражник сглотнул. Меч дрогнул. Девушка в углу тихо всхлипнула.

Марк повернулся к Эстону, лицо было острее прежнего, борода встопорщилась:

— Если ты человек Тириона Ланнистера, где твои бумаги? Где герб? Где сопровождение? Почему ты один?

— Да откуда у меня это все?! — вскрикнул Эстон. — Эти бандиты избили меня и забрали все вещи! Кошелек, бумаги. Господин стражник, помогите мне, я отплачу! Ланнистеры всегда платят по долгам!

Стражник качнулся, как качались две бутылки вина, выпитые им ранее. Меч направлен в сторону Эстона, но острие ушло вниз, к земле. Пьяная муть в глазах боролась с проблесками страха — не перед избитым мальчишкой, а перед именем, которое он только что услышал.

— Ланнистеры всегда платят по долгам, — повторил он хрипло, будто пробуя девиз на вкус. — Это верно…

Марк стоял на шаг позади, и в его взгляде читалась быстрая перекалибровка. Он не верил. Но и верить ему было не обязательно — достаточно того, что поверит стражник. А стражник уже смотрел на Эстона по-другому. Не как на добычу — как на проблему, которая может неожиданно принести выгоду.

— Если ты служишь лорду Тириону, — медленно проговорил стражник, — то почему я должен тебе помогать? Что я скажу начальнику караула, когда он спросит, почему я вмешался в драку на окраине?

— Правду, — выдохнул Эстон, с трудом поднимаясь на локте. Кровь с разбитой губы капала на одежду. — Скажете, что остановили ограбление человека лорда Ланнистера. И он будет вам благодарен. Очень благодарен.

Стражник глянул на Марка, на Хью, на двух мордоворотов. Те стояли молча. Хью сжимал отнятый кошель, но теперь в его глазах было не торжество, а злость загнанного в угол.

— Этот парень — вор, — выдавил Хью. — Он украл меч у дома Воронов. Я его знаю. Мы везли его к заказчику.

— А ты кто? — резко спросил стражник. — Нет… подожди. Ты… или ты… ты сказал он ограбил лавку? Кто такие вороны?

Он вложил меч в ножны. Девушка, которую он только что насиловал, всё ещё сидела у стены, забившись в тень, и смотрела на происходящее огромными, непонимающими глазами. Стражник бросил на неё короткий взгляд, потом отвернулся — будто её и не было.

— Так, — сказал стражник, и голос его приобрёл начальственные нотки, пьяные, но уверенные. — Все стоят на месте. Ты, — он ткнул пальцем в Марка, — бросай нож. Ты, — палец упёрся в Хью, — отойди к стене. Если мальчишка прав, вы грабили человека моего лорда. Если нет — разберёмся утром.

Тишина в переулке стояла такая, что слышно было, как капают капли воды с краев крыши. Факел на углу догорал, и тени на стенах стали длиннее и гуще.

Стражник стоял, расставив ноги, положив ладонь на рукоять меча. Пьяная удаль ещё не прошла, но страх уже холодил затылок. Он думал, быстро и мутно: «Если мальчишка действительно человек Тириона, я только что спас его — меня могут повысить».

Марк отступил на полшага. Нож всё ещё был в руке, но пальцы разжались. План требовал срочной доработки. Если парень — человек Ланнистеров, то дело не стоит риска. Если же тот обманывает, что вероятнее всего, то все не так плохо. Самая большая проблема свидетель в виде стражника. Ему очень не хотелось оставлять за собой кровавый след.

Хью сделал шаг вперед, поклонился, прижимая руки к груди:

— Простите, господин стражник, мы ошиблись, этот парень нас обманул, мы думали он вор, а он вон кто...

Он пятился — спина согнута, голос заискивающий, глаза в землю. Стражник пьяно кивнул.

— То-то же. Идите, пока я добрый.

И в этот миг Хью выбросил руку из-за пазухи. Нож — короткий и тонкий.

Эстон увидел. Увидел, как меняется лицо Хью — фальшивое раскаяние слетает, обнажая чистую, почти радостную ярость. Увидел, как стражник, всё ещё пьяный, не понимает. Увидел, куда направлен нож — в шею, под край кольчужного воротника.

— Нож! — выкрикнул Эстон, срывая голос. — Нож!

Стражник дёрнулся. Поздно. Нож вошёл — не в шею, а в руку, и соскользнул в броню, потому что стражник успел закрыться. Железо хрустнуло, кровь брызнула на алый плащ, и он закричал — громко, пьяно, яростно, в падении выхватывая меч.

Хью, не теряя ни секунды, развернулся к Эстону. Нож в его руке был уже красным.

— А теперь ты, — выдохнул он и бросился вперёд. — Сдохни, тварь!

Эстон попытался встать, но вместо этого только сильнее упал. Ребра до сих пор болели. Он перевернулся. В этот момент нож попал ему ровно в руку.

Клинок вошёл в предплечье. Боль пришла не сразу. Сперва — тупой удар, от которого рука онемела. Потом — хруст, который он скорее почувствовал. И только потом — боль. Белая, раскалённая, ослепляющая. Эстон закричал, не сдерживаясь, и крик этот был чужим, высоким. Рука горела от кисти до плеча. Хлынула кровь.

Хью попытался выдернуть нож, но клинок застрял в кости намертво — лезвие дёрнулось, и тот завыл. Хью, матерясь, налёг сильнее, упираясь коленом в грудь Эстона, пытаясь расшатать. Рукоять скользила в мокрой от крови ладони.

Он не успел ударить снова.

Марк возник за его спиной. В руке у него был камень, выхваченный из мостовой, крупный, с острым краем. Удар пришёлся Хью в висок — глухо, мокро. Хью качнулся. Пальцы разжались, оставив рукоять ножа в теле Эстона. Он рухнул на бок, тяжело, как мешок с зерном, и затих. Глаза остались открыты — маленькие, злые, пустые.

— Дурак, — выдохнул Марк, отбрасывая камень.

Он выпрямился, дыша тяжело, и оглядел переулок. Двое наёмников исчезли — как не было, только шаги ещё отдавались далёким эхом. Стражник сидел спиной к стене, зажимая ладонью раненую ладонь, и хрипло матерился. Девушка всё ещё сидела у трубы — вжавшись в камень, белая как мел, не в силах отвести глаз от ножа, торчащего из руки Эстона.

Эстон лежал, дыша часто и неглубоко. Боль пульсировала в такт сердцу. Кровь, тёплая и липкая, растекалась по рукаву и капала в грязь. Нож торчал из предплечья — клинок вошёл на две трети и застрял в кости. Каждое движение отдавалось вспышкой. Он смотрел на нож, на рукоять, на кровь, и надеялся, что никому не придет в голову вынуть клинок.

Стражник, шатаясь, поднялся. Подобрал меч, который выронил при падении, и ткнул остриём в сторону Марка:

— Ты... ты с ним был... ты...

— Я остановил его, — холодно ответил Марк. — Если бы не я, он добил бы тебя и парня.

Марк выпрямился, отряхнул ладони от каменной крошки и заговорил — уже другим голосом. Не тем, каким заманивал Эстона в переулок. Мягче, вкрадчивее, с той особой интонацией, какой говорят добропорядочные горожане, случайно оказавшиеся не в том месте в не то время.

— Я шёл из порта, — он развёл руками, показывая пустые ладони. — Услышал крик. Вижу — стражник дома Ланнистеров лежит раненый, а какой-то безумец с ножом нападает на мальчишку. Что мне оставалось? Я сделал то, что сделал бы любой честный человек на моём месте. Помог.

Он говорил ровно, спокойно, глядя стражнику прямо в глаза. Ни тени страха. Ни намёка на то, что ещё пять минут назад он сам вёл этого мальчишку на продажу.

— Я не знаю, кто этот парень, — Марк кивнул на Эстона, — и что у него за дело с домом Ланнистеров. Но когда на твоих глазах стража просит помощи, а ты можешь помочь — ты помогаешь. Так ведь?

Стражник, зажимая раненое плечо, мутно смотрел то на Марка, то на лежащего Хью, то на Эстона с ножом в руке.

«Этот человек ударил того, кто меня пырнул. Он спас меня? Или он с ними? Но если б он был с ними, зачем ему бить своего?..»

— Ты... — стражник облизал губы.

— Помилуйте, господин стражник, — Марк даже улыбнулся, добродушно и чуть снисходительно. — Я простой рыбак. У меня жена, трое детей. Я вышел вечером подышать воздухом. И попал в эту историю.

Он наклонился, поднял с земли кошель Эстона, который Хью выронил, когда рухнул, и протянул стражнику:

— Вот. Это кошель мальчишки. Тот, с ножом, отнял его. Я подобрал. Можете проверить.

Стражник взял кошель, взвесил в здоровой руке. Внутри звякнуло серебро. Он перевёл взгляд на Эстона.

— Значит, парень — человек лорда Тириона? — спросил он уже тише, трезвея от боли и неожиданного поворота.

— Мне откуда знать, господин стражник? — Марк пожал плечами. — Но он кричал это. И я своими глазами видел, как на него напали с ножом. Если он врёт — вы разберётесь. Если нет — вы только что спасли человека вашего лорда. В любом случае, я здесь лишний. Таких маленьких и простых людей, как я, даже не запоминают после встречи.

Он отступил на шаг, показывая, что не претендует ни на что. Взгляд его на долю секунды скользнул по Эстону. Расчетливый. Ни намека на панику.

Марк отступал медленно, с достоинством, не поворачиваясь спиной. Он наклонился, подобрал с земли свой нож — тот самый, что выронил, когда Хью пошёл вразнос. Движения были плавными, без спешки, будто он и впрямь случайный прохожий, который сделал доброе дело и теперь не хочет мешать.

— Я человек маленький, господин стражник, — говорил он, пятясь к тени. — Меня здесь не было.

— Стоять, — рявкнул стражник. — Ты никуда не пойдешь.

— Мои извинения.

Марк сделал пару шагов назад. Тень упала на его лицо, скрывая выражение — ни торжества, ни страха. После чего резко побежал до поворота в проулок.

Стражник выхватил свой кинжал и кинул вслед. Дрожащая рука после алкоголя едва ли могла направить его верно, метал ударился о дом и отскочил. Бежать за ним, оставляя место преступления, было слишком глупо.

В переулке остались четверо. Стражник, привалившийся к стене и зажимающий раненое плечо. Девушка, всё ещё у трубы, бледная и безмолвная. Хью, лежащий лицом в грязь — мёртвый. И Эстон, на булыжнике, с ножом, торчащим из предплечья, в луже собственной крови.

Стражник смотрел на переулок мутными глазами. Голова кружилась — от пива, от крови, от всего разом. Плечо горело, но боль странным образом проясняла мысли, вытрезвляя быстрее любого холода.

Работа. Внезапная работа. Он вышел сюда не патрулировать — вышел развлечься. Думал, портовая девка потерпит, никто не хватится. А теперь у него на руках ранение, труп бандита и мальчишка, который орёт, что он человек Тириона Ланнистера. Если мальчишка прав — это его шанс. Если врёт — всё равно надо как-то выкручиваться.

Он отлепился от стены, шагнул к Хью, толкнул носком сапога. Тело не шевелилось. Глаза открыты, но уже стеклянные. Мёртв. Или вот-вот будет.

— Доигрался, — пробормотал стражник без злобы. Просто констатировал.

Потом перевёл взгляд на девушку. Та всё ещё сидела у трубы, забившись в тень, и не сводила с него огромных глаз. Он нахмурился, вспоминая, что она здесь видела всё. И нападение, и его самого до того.

— Ты, — он подошел и нагнулся Эстону. — Как звать?

— Мое имя Эстон… мне нужен лекарь.

Он выпрямился, голова снова поплыла, и он опёрся о стену.

— Вопросы задаю здесь я. Какой девиз у благородного дома Ланнистеров?

— Ланнистеры всегда платят по долгам.

— Нет, — стражник смотрел прямо в глаза. — Главный. Официальный.

— Это…

— Ты не знаешь! — стражник едва не пнул сапогом раненого. — Какой ты человек Ланнистеров если не знаешь официальный девиз?!

— Господин… — тяжело начал Эстон, он понятия не имел, какой у них там девиз, на самом деле он думал их девиз про долги, но, видимо, нет. — Дело в том, что я соврал. Никакой я не человек Тириона. Но меня правда хотели ограбить. И я заплачу вам серебром. Честное слово.

Стражник замер. Мутные глаза медленно, очень медленно сфокусировались на лице Эстона. В тишине переулка было слышно, как с него капает вниз кровь.

— Ах ты вшивая тварь, — выругался тот.

Пьяная муть в глазах сменилась чем-то другим. Яростью и осознанием, что его беспардонно обманывают.

— Ты соврал. Что мне мешает отрезать твой поганый язык?!

Он осёкся. Перевёл взгляд на Кору. Девушка всё ещё стояла у стены дома, но теперь смотрела не на него — на Эстона. В её глазах читалось узнавание, смешанное с ужасом.

— Мы можем договориться…

— Заткнись. Ты, — стражник ткнул в неё пальцем. — Вы знакомы?

Взгляд Коры метался между стражником и Эстоном. Она узнала его. Того самого парня из таверны.

— Мы правда можем договориться, — продолжал Эстон, с трудом выталкивая слова. Боль в руке пульсировала, перед глазами плыло. — Вы спасли меня. Остановили преступников. Рисковали жизнью. Я это подтвержу. И девушка... подтвердит. Вы же подтвердите? — он перевёл взгляд на Кору, ещё не узнавая, ещё не понимая, кто перед ним. — Пожалуйста.

Кора вздрогнула. Её губы приоткрылись, но звука не вышло. Она смотрела на Эстона — на того самого парня, который спрашивал, сколько ей лет, который не грубил, не врал. И она смотрела на стражника — на того, кто десять минут назад прижимал её к стене, задирая платье.

— Мы можем договориться, — сказала Кора тихо, но отчётливо. — Я была здесь. Я видела. Грабители. Один с ножом. Храбрый стражник вступился. Остановил их. Рисковал жизнью.

Стражник медленно перевёл фокус зрения с Коры на Эстона, потом обратно. Он не понимал, почему шлюха так вступается за паренька. Они знакомы? Или она просто глупая? Впрочем, плевать, шлюха есть шлюха. Самое главное — это решить, стоит ли ввязываться в это тухлое занятие.

— Трое, — промолвил стражник. — Вооруженные. Я их остановил. Они убежали, обоссавшись со страха.

— Да, — голос Коры окреп. — Я запомнила. Если спросят — я скажу, — она запнулась, набираясь смелости. — Если спросят, что я тут делала, я скажу: шла из порта. И ничего больше.

— Умная.

Он убрал руку с меча. Наклонился, подхватил Эстона за здоровое плечо, рывком поставил на ноги. Эстон застонал, рука с ножом качнулась, кровь закапала чаще. Стражник с трудом унял ярость. Если бы не тот факт, что сержант держит на него обиду, тот бы бросил их, или выкинул в канаву самолично. Ему нужно что-то, за что его похвалят. Такое спасение — не худший из вариантов.

— Идём. До казармы не так далеко. Держись за меня. Ты, — он кивнул Коре, — иди за нами. Подтвердишь мои слова сержанту, и свободна. Если посмеешь хотя бы намекнуть на что-то иное, чем чудесное спасение этого ублюдка, я вскрою тебя и всю твою семью.

Кора молча кивнула. Она поднялась, одёрнула рваное платье, накинула на плечи шаль, которую где-то подобрала с земли. И пошла следом, стараясь не смотреть на тело Хью, что осталось лежать в тёмном переулке.

Они шли по ночному Ланниспорту — трое раненых и одна девушка с рваным платьем. Стражник тащился первым, зажимая плечо и хрипло матерясь сквозь зубы. Парень висел между ним и Корой, спотыкаясь на каждом шагу. Нож всё ещё торчал из руки.

Кора держала его крепко. Её узкая ладонь с обкусанными ногтями легла под его здоровую руку, а второй рукой она прижимала его к себе, не давая упасть. Та самая девка из «Золотого Льва», которую он вчера нанял за серебряный. Сегодня она тащила его, истекающего кровью, по ночным переулкам, мимо запертых лавок и слепых окон, и не просила ни медяка.

Глава 15

Эстон чувствовал, как её плечо упирается ему под мышку. Чувствовал запах щёлока от её волос, смешанный с запахом его собственной крови. Чувствовал, как дрожат её пальцы — от холода или от пережитого ужаса, непонятно.

И ещё он чувствовал, как изнутри поднимается что-то горькое и липкое.

Жалость. К себе. К ней. Ко всему этому вечеру. Он, знающий будущее Семи Королевств. Его только что избили, ограбили, чуть не убили, и теперь тащит под руку портовая шлюха, которую он сам ещё вчера считал ниже себя.

Разочарование было глубже жалости. Не к Коре — к себе. Скольких он мысленно презирал? Грима — за скупость. Родрика — за недалёкость. Хью — за тупость и злобу. А в итоге Грим заплатил честно, Родрик вытащил его с тракта, а Хью — Хью оказался быстрее и злее, и если бы не случайный стражник и не Кора, он бы уже висел у Воронов или лежал в переулке с перерезанным горлом.

— Давай, ещё немного, — тихо сказала Кора ему на ухо. — Там уже близко.

В её голосе не было ни упрёка, ни злорадства. Только усталость.

Казарма встретила их запахом пота, дешёвого вина и сальных свечей. Длинное помещение с низким потолком, два ряда коек вдоль стен, очаг в углу, где дотлевали угли. На стенах — длинные мечи на крюках, щиты с золотыми львами, чей-то шлем, повешенный за ремешок.

Никто не спал. Вернее, спали двое на дальних койках, накрывшись плащами с головой. Остальные бодрствовали не по уставу. Трое резались в кости у стола, тихо переругиваясь. Один штопал ремень, пятый сидел на перевёрнутом ведре и чистил ногти кинжалом. Дежурный офицер — пожилой, с седыми усами и оплывшим лицом — дремал, откинувшись на стуле у конторки, положив ноги в сапогах на кипу каких-то бумаг.

Когда дверь распахнулась, он не проснулся. Зато игроки в кости подняли головы, и один из них — молодой, с прыщавым подбородком — присвистнул:

— Джаред! Ты чего...

Стражник, которого, как выяснилось, звали Джаред, отлепился от дверного косяка и шагнул внутрь, волоча Эстона. Кровь с его плеча капала на дощатый пол. Кора вошла последней.

— Лекаря, — выдавил Джаред. — Быстро.

Прыщавый вскочил, опрокинув табурет. Дежурный офицер вздрогнул, захлопал глазами, сфокусировался и рявкнул:

— Что за...

Он осёкся, увидев нож в руке мальчишки, кровь на своём стражнике и девку в рваном платье.

— Джаред, доложить, — потребовал он, вставая. Голос был сиплый со сна, но уже командирский. — Что за дерьмо среди ночи?

Джаред выпрямился, насколько позволяло раненое плечо:

— Нападение, сержант. На окраине, у старой красильни Дэвида. Трое грабителей. Вооруженные. Я патрулировал, услышал крик. Этот парень, — он кивнул на Эстона, — звал на помощь. Я вмешался. Остановил нападавших.

— Остановил, — повторил сержант, разглядывая его плечо. — Вижу, как ты их остановил. А это кто? — он ткнул пальцем в Кору.

Сержант выкрикнул пару имен и отправил отряд к старой красильни Дэвида. После чего повторно, криком, распорядился срочно разбудить спящего лекаря.

— Я все видела! — подхватила легенду Кора. — Я шла из порта. Храбрый стражник вступился за парня. Грабитель ударил его ножом. Двое других сбежали. Третий... — она запнулась, — третий мёртв. Господин стражник остановил его.

Сержант перевёл взгляд с Коры на Эстона. Тот стоял, бледный, едва держась на ногах, с ножом, всё ещё торчащим из руки. Девушка выглядела плохо. Старая, в некоторых местах изодранное платье. Явно шлюха. Приличные девушки выглядят иначе. Усилием воли он сдержался, чтобы не выгнать ее, пока не станет ясно, что случилось.

— А ты? — спросил сержант. — Кто такой? Что делал на окраине ночью?

— Писец, — выдохнул Эстон. — Искал ночлег. Сбился с дороги. На меня напали. Если бы не господин стражник... — он не договорил, качнулся. Кора подхватила его под локоть.

Сержант Цестон — так, судя по оклику одного из стражников, его звали — потёр переносицу. Потом махнул рукой:

— Рони. За лекарем. Быстро. Этого, — он кивнул на Эстона, — на койку. Девку посади у стены. Джаред, сядь, пока не упал. Остальные — кости на стол, разговоры потом.

Забегали. Прыщавый — видимо, Рони — выскочил за дверь. Кто-то убрал с койки чей-то мешок, освобождая место. Эстона уложили. Кора села у стены на табурет, поджав ноги. Сержант склонился над Эстоном, разглядывая нож.

— Кость задета. Ты как вообще шёл?

— Не знаю, — честно ответил Эстон.

Сержант хмыкнул. Выпрямился, глянул на Джареда, который сидел на соседней койке, пока ему неумело перевязывали плечо обрывком чистой тряпки.

— Ты говоришь, трое грабителей. Где остальные?

— Сбежали, — Джаред не моргнул. — Темно было. Я не мог преследовать — парень истекал кровью.

— А девка?

— Я же сказала, — подала голос Кора. — Шла из порта. Услышала крики. Спряталась. Потом, когда всё кончилось, господин стражник позвал помочь.

Сержант перевёл взгляд с неё на Джареда. Что-то в этой истории не складывалось — но пьяный стражник с ножевой раной, мальчишка с ножом в руке и перепуганная шлюха образовали такую нелепую картину, что подозревать их в сговоре было трудно. По крайней мере, ночью.

— Ладно, — сказал он наконец. — Утром разберёмся. Дождёмся лекаря. И чтоб никто никуда не уходил до моего доклада. Джаред, ты как — жить будешь?

— Буду, — буркнул тот. — Плечо не шея.

— Вот и молодец. Рони вернётся с лекарем — пусть сперва парня осмотрит. У него хуже. Того и гляди кровью истечет.

Сознание Эстона уходило толчками — как гаснут свечи в септе, одна за другой. Сперва звуки стали далёкими, будто сквозь воду. Потом лица расплылись. Потом боль в руке перестала быть острой и стала просто тёплой пульсацией, разливающейся по всему телу. И наконец — темнота.

Эстон метался на койке. Губы шевелились, выталкивая обрывки слов — бессвязных и спутанных. Кроме того, он стонал, пот заливал лоб, скатываясь на грязную простыню.

— я не вор... меча не было... — голос сорвался в шёпот. — только не огонь… не сжигайте меня…

Кора сидела у изголовья. Она не понимала половины слов, но «не моё имя» звучало как бред умирающего. Но «я не вор» и «меча не было» она слышала отчётливо. И «отец» — тоже. Она взяла его здоровую руку, сжала в своих, чувствуя жар, идущий от его ладони.

— Тише, — сказала она тихо. — Тише. У него жар.

Сержант Цестон стоял у стены, скрестив руки. Он слышал обрывки, но не придал им значения — раненые всегда бредят, и бред этот редко имеет смысл. Джаред стоял поблизости.

Эстон тихо засмеялся — нехорошо, хрипло, — и смех перешёл в кашель. Кора прижала его плечо к койке. Встретилась взглядом с вошедшим лекарем — сутулым стариком с кожаным саквояжем, — и тихо сказала:

— Он бредит. Уже несколько минут. Сделайте что-нибудь.

Лекарь оказался сонным сутулым стариком с длинными седыми волосами, стянутыми в хвост кожаным ремешком. Лицо — морщинистое, как печёное яблоко, глаза выцветшие, но цепкие. Одет в застиранную серую хламиду, поверх — кожаный фартук с бурыми пятнами разного возраста. Сержант, завидев того, сразу же ввел в курс событий. Было видно, что они знакомы очень давно и понимают друг друга с полуслова.

Он поставил саквояж на табурет, раскрыл. Внутри звякнуло: металл о металл. Пилы, щипцы, кривые иглы, мотки серой нити, бутыль с мутной жидкостью.

— Света, — бросил он, и кто-то из стражников пододвинул поближе масляную лампу.

Лекарь склонился над рукой Эстона. Долго разглядывал нож — клинок вошёл в предплечье на две трети, рукоять торчала под нелепым углом, кожа вокруг раны посинела и вздулась. Кровь уже почти не текла — запеклась коркой, но из-под корки сочилась мутная сукровица.

Он пощупал пальцы Эстона. Они были холодные и не отвечали. Постучал ногтем по рукояти ножа — Эстон не шевельнулся, но рана издала влажный, чавкающий звук. Лекарь поморщился.

— Плохо, — сказал он негромко. — Очень плохо.

Кора, сидевшая у изголовья, подалась вперёд:

— Что — плохо?

Лекарь не ответил, он все еще перебирал свои инструменты, качал головой, иногда цокал и повторял «плохо… очень плохо»... Сам парень дёрнулся, застонал, его глаза открылись, он начал что-то бормотать.

— Руку надо убирать, — сказал лекарь буднично, как говорят «надо подковать лошадь». — Или погибнет.

— Что?! — Кора вскочила. — Убирать? Как убирать?

— По локоть, — лекарь вытер руки о фартук. — Выше раны. Здесь — нет. Я сделаю быстро. У меня есть молочное зелье — он не будет кричать. По крайней мере, не сразу.

Сержант Цестон, стоявший у стены, никак не изменился в лице. Он видел ампутации раньше. Джаред, с перевязанным плечом, отвёл глаза. Остальные стражники притихли — даже кости перестали стучать.

— Может, можно как-то иначе? — голос Коры дрогнул. — Зашить? Наложить шину? Дать трав?

— Травы — от лихорадки, — отрезал лекарь. — Девочка, ты лекарь? Нет? Тогда заткнись. На своем веку я видел десятки загубленных жизней. Мой учитель всегда говорил, что в таких делах нужно сразу убирать руку. И я всегда так делал. И буду делать дальше.

Он достал из саквояжа пилу — узкую, с мелким зубом, — и положил на край койки. Рядом лёг жгут, бутыль со спиртовым настоем, горшочек с дёгтем и раскалённый на углях прут — для прижигания.

Сержант шагнул вперёд, наклонился к Коре, сказал вполголоса:

— Ты ему кто? Сестра? Жена?

— Это портовая шлюха… — тихо послышался голос того стражника. — Уйди и не мешай.

— Никто, — выдохнула Кора. — Просто... никто.

— Держите его, — сказал лекарь.

Двое стражников подошли к койке. Один взял Эстона за плечи, второй — за ноги. Кора стояла, прижав ладони ко рту. Лекарь закатал рукава, взял пилу, проверил палец на остроту зуба. Жёлтый свет масляной лампы метался по его лицу.

Эстон застонал, не открывая глаз, и губы его снова зашевелились:

— Отец... я дойду... дойду...

Лекарь поднес к лицу Эстона тряпицу, смоченную молочным зельем — сладковатый запах поплыл по казарме, — и Эстон затих. Тело обмякло. Только пальцы здоровой руки ещё сжимались и разжимались, цепляясь за простыню. Рот все еще открывался, теперь бесшумно.

— Стойте, — снова заговорила Кора.

Лекарь замер с пилой в руке. Сержант нахмурился. Двое стражников, державших Эстона, переглянулись.

— Ты что делаешь, девка? — сержант шагнул к ней. — Тебе сказано было не мешать — куда ты лезешь?

— Нет. — Кора не двигалась. — Вы не можете просто так отрезать ему руку. Он без сознания. Это неправильно.

— Правильно — это спасти ему жизнь, — отрезал лекарь. — Я тебе объяснил: Если не резать сейчас — он умрёт. Ты этого хочешь? Какое ты право имеешь такое требовать?!

Сержант, стоящий по близости, взял Кору за руку и потащил на выход. Она сопротивлялась и кричала:

— Я хочу, чтобы он жил! — Кора едва не сорвалась на крик, но голос дрожал. — Но какая жизнь без руки?! Калека на улице?!

— Лучше калека, чем мертвец!

— Тогда приведите его в сознание, — сказала Кора. — Чтобы он очнулся. На минуту. Спросите его. Если он скажет «режьте» — режьте.

Лекарь нахмурился:

— Я могу дать ему понюхать особый раствор — он очнётся на минуту-две. И говорить будет плохо. Это риск.

— Это его риск, — тихо сказала Кора. — Не ваш.

— Да заткнись ты же! — не выдержал сержант. — Кто он тебе такой, что ты так за него печешься?!

Джаред сперва хотел сам выкинуть ее на улицу. Однако сразу же остановился. В его мыслях все еще гремели слова о Ланнистерах. Если парень солгал – а это вероятнее всего – плевать и на руку, и на труп. А если нет? Вдруг, каким-то образом, по какой-то дурацкой причине, тот передумал и солгал по поводу того, что он человек Ланнистеров? Это меняет дело.

— Сержант. Девка права. Я бы тоже хотел, чтобы меня спросили. Прежде чем пилить.

Сержант покосился на него, потом на Кору. Толкнул ее на пол, рядом с дверью. Потом кивнул лекарю:

— Приведи его в чувство. На минуту. Задай вопрос. Если скажет «режь» — твоё дело. Если нет — его ответственность.

— Ну и дела, — лекарь недовольно открыл саквояж. — В мое время жизнь ценили больше, чем слова больных в бреду.

Лекарь вытащил из саквояжа маленький глиняный горшочек, запечатанный воском. Ковырнул ногтем, сорвал крышку — и по казарме поплыл запах. Едкий, резкий, как смесь гнилой рыбы и жжёного рога. Стражники у стола закашлялись, один выругался. Сержант поморщился. Кора зажала нос ладонью, но не отодвинулась.

Лекарь поднёс горшочек к самому лицу Эстона. Тот дёрнулся, как от удара, веки дрогнули. Запах продирал до самого мозга, вытягивая из темноты — грубо, без жалости.

Эстон открыл глаза.

Мир расплывался. Сперва — только свет. Жёлтый, масляный, дрожащий на стенах. Потом — лица. Чужие, незнакомые. Усатый сержант. Стражники у стола. Джаред с перевязанным плечом, бледный, трезвый. И Кора — рыжая, с мокрыми глазами, прижимающая ладонь ко рту.

Он попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Лекарь отставил горшочек, наклонился над ним. Лицо было совсем близко — морщины, седая щетина, запах кислого вина.

— Парень, слушай внимательно. Если не убрать руку сейчас — ты умрёшь. Дня через два, может, раньше. Я должен резать. По локоть. Быстро. Ты понимаешь?

Лекарь взял пилу с края койки, показал ему.

— Вот этим. Я дам тебе молочного зелья ещё — ты уснёшь и не почувствуешь. Очнёшься уже без руки. Но живой. Ты меня слышишь? Живой.

Взгляд Эстона упал на пилу. Узкое лезвие, мелкий зуб, истёртая деревянная рукоять. Смотрел и понимал: вот она, средневековая медицина. Та самая, которой он боялся с первого дня. Не лихорадка, не бандитская стрела, не Иной — простая драка в переулке, и вот он лежит на грязной койке, а старик с пилой спрашивает, резать или нет.

Рыцарство. Меч. Клятва чужому отцу. Пускай клятва чужая, пускай она ничего не стоит. Но это был первый человек после вселения в это тело. Всё это сейчас лежало на чаше весов против одного: жить или умереть. Без правой руки он не возьмёт меч. Без правой руки он не станет рыцарем.

Но без правой руки он может думать. Считать. Писать левой. Торговать. Жить. Он снова посмотрел на пилу. Потом на лекаря. Рука. Целая рука. Он не может отказаться от части себя. Не то, чтобы умереть было лучше. Но жить одноруким в этом проклятом мире…

— Не режьте! — выдавил он

— Ну наконец-то! — Лекарь кивнул, после чего потянулся за бутылью. — А теперь… что? Ты сказал не резать?

— Залейте спиртом, — обливался потом Эстон. — Вырежьте то, что выглядит плохо, то, что может убить руку. Вокруг раны! Я заплачу! Пять, нет, десять серебряных! — Слова падали торопливо, сухо, как щепки. — Не отрезайте руку!

Потом взгляд остекленел, и он обмяк, проваливаясь в темноту, — только здоровая рука ещё сжимала край койки, да Кора успела перехватить его падающую голову. Лицо побелело, дыхание стало частым и неглубоким. Сознание ушло снова, оставив в казарме звонкую тишину.

Лекарь замер с пилой в воздухе. На его морщинистом лице отразилась смесь раздражения и профессионального любопытства.

— «То, что может убить руку?», — повторил он, пробуя слова на вкус. — «Вокруг раны?». — Он покосился на Кору. — Кажется… это может сработать.

Сержант Цестон шагнул ближе:

— Это что значит? Ты будешь резать или нет?

— Раз заплатит, значит, буду. Сказал — вырезать вокруг раны — вырежу. Я не знаю, выживет ли он после такого. Но если я уберу ему руку, он вероятнее всего выживет. А если буду резать мясо… мой учитель рассказывал об одной книге, где был описан подобный метод. Буду использовать его.

Он покосился на Кору, потом на Джареда, потом на сержанта.

— Он сказал заплатит десять оленей, — промолвила Кора.

— Слышали, — нехотя подтвердил сержант. — Пять оленей тебе за работу, пять нам за беспокойство.

— Тогда платите, и я сделаю, как он просил. — Лекарь убрал пилу обратно в саквояж и достал другие инструменты: узкий нож с кривым лезвием, щипцы с длинными губками. — И уберите эту крикливую дряную девку.

— Серебро есть, — добавил Джаред, считая серебро в кошельке Эстона и раздумывая, стоит ли его частично забрать себе, пока держит в руках кошель.

Лекарь кивнул, закатал рукава и склонился над раной. Спирт полился на посиневшую кожу, запузырился, и запах ударил в нос — чистый, резкий, больничный. Вскоре на свет показался кривой нож.

***

Глава 16

Наступает новое утро. Эстон застонал раньше, чем смог открыть глаза. Боль в руке была не острой, как ночью, а тупой и глубокой. Вместе с этим крутило живот, от тошноты хотелось вывернуться наизнанку. Он лежал на низкой кровати, застеленной грубым одеялом. Потолок над головой был деревянный, с пятнами плесени в углу. Стены — голый известняк, покрытый копотью от масляной лампы. Узкое оконце, забранное ставнями, пропускало полоски холодного света.

Комнатка была маленькая — три шага в длину, два в ширину. Кроме кровати — табурет, грубый стол, кувшин с водой на полу. На верёвке у стены висела какая-то тряпка — не то шаль, не то запасное платье. Рядом с выходом, на небольшом столике, лежали в темноте дешевые духи и пара свеч. Чужое жильё. Бедное, но не нора.

Эстон попытался повернуть голову. Шея затекла, но слушалась. Левая рука — его рука — лежала поверх одеяла, замотанная в серую тряпицу, сквозь которую проступали жёлтые пятна. Повязка была наложена умело: туго, но не перетянуто. От запястья до локтя — кокон из ткани. Пальцы выглядывали наружу, бледные, отёкшие. Попытка пошевелить ими не давала почти ничего: слегка дернулся мизинец, но это действие вызвало такую боль, что комната наполнилась стонами.

На табурете у изголовья, поджав ноги и завернувшись в шаль, спала Кора. Рыжие волосы рассыпались по плечам, лицо было бледным, с тёмными кругами у глаз. Дышала она тихо, неровно, вздрагивая во сне. На скуле всё ещё желтел старый синяк.

Кора вздрогнула и открыла глаза. Впервые за несколько дней, кроме хрипов, она услышала стоны.

— Жив, — выдохнула она, подавшись вперёд. — Ты жив. Я думала, ты...

Она не договорила. Просто смотрела на него, часто моргая, будто пыталась убедиться, что это не сон и не бред. В глазах стояли слезы. Лекарь, когда сделал операцию, сказал коротко: «Если на то будет воля Семерых — выживет».

Эстон попытался улыбнуться.

— Кора. Где я?

— У меня. — Она замялась. — Ну, у меня... это не таверна. Я снимаю угол у старухи Мод. В Медном переулке.

Она говорила быстро, сглатывая слова. На ее лице читался легкий страх и опасение.

— Руку тебе не отрезали. Резали кожу, прижигали раскаленным ножом. Я смотрела... но потом мне стало страшно. Ты кричал всю ночь. Лекарь, когда отдавал тебя мне, сказал, что ты безумец и будет чудо, если через пару дней не загнешься от дряной крови.

Взгляд снова упал на повязку. Скорее всего там не просто шрам, а уродливая отметина.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Почему ты мне помогаешь?

Кора наклонилась ближе, пытаясь разобрать слова. Голос Эстона был сухим, как шорох бумаги.

— Потому что... — ей было тяжело сказать. — Потому что ты отнесся ко мне не как к шлюхе.

В другое время Эстон бы удивился. Может быть, похвалил бы себя за дальновидность. Но времени не было. Никто не будет ухаживать за повязкой. Здесь нет больниц и докторов. По крайней мере для такого, как он.

— Мёд... и спирт. Самый крепкий. Какой найдёшь... для раны.

Она нахмурилась:

— Зачем? Тебе нельзя пить.

— Надо. Лечиться.

Глаза то закрывались, то открывались. Тошнота отступила, пришла слабость.

— Тебе нужно менять мне повязку. Мазать спиртом, после медом.

— Это... я же не лекарь. Я ничего в этом не понимаю.

— Ты справишься. Ты умнее... чем думаешь.

Девушка напрягла руку и положила на лицо. Она боялась навредить. Еще больше боялась, что от ее неумелых манипуляций парень умрет. А еще ей казалось, что он до сих пор бредит. Кто будет в своем уме мазать медом рану?

— Я знаю, где взять. Старуха Мод торгует всем — и травами, и настойками. Мёд у неё тоже есть. Дорого, но... — она запнулась. — Ты сказал «я заплачу». Вот и заплатишь.

Она подошла к двери, накинула на плечи ту самую тряпку с верёвки — не шаль, а какое-то подобие плаща, — и обернулась через плечо.

— И не вздумай умереть, пока меня нет. Я с тебя ещё серебро не получила. За три медяка ты получил ночь в таверне. За то, что я тебя сюда тащила, — будешь должен больше. Гораздо больше.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной. Дверь скрипнула и закрылась. Эстон остался один в чужой комнате, под пятнами плесени на потолке.

Три дня слились в один бесконечный, мутный период. Время в комнатке Медного переулка текло не по солнцу, а по боли — приливами и отливами. Постоянная тошнота. Ежечасные споры. Кора так и не купила мед. Пришлось выдавливать из себя убедительные слова. Угрожать собственной смертью. В конце концов девушка, видимо, решила, что тот в чем-то разбирается и принесла мед со спиртом. Еще пару непонятных, вонючих склянок. По ее словам, старуха Мод мазала ими колено, когда упала на камень. Доверия к ним, конечно, мало, но лучше чем ничего.

Кора меняла повязку каждое утро. Эстон заранее сжимал зубы, потому что знал: старая ткань присохнет к ране, и каждый раз, когда она её отдирала — медленно, осторожно, насколько могла, — перед глазами вспыхивал белый свет. Он не кричал. Сжимал зубы до скрежета. Издавал гортанный свистящий звук. Потом она лила спирт — самый дешёвый, самый жгучий, какой смогла найти у старухи Мод, — и боль становилась острой, чистой, почти честной. Потом — мёд. Густой, тёмный, пахнущий гречихой. Сверху мазь.

Честно, Эстон понятия не имел, делает ли все правильно, или только усугубляет положение. Пару раз его лихорадило. Пару раз сознание уходило посередине разговора. Кажется, даже приходил лекарь, сказал, что макового молока нет, а если больно пускай терпит.

На третий день получилось сесть на кровать и размять ноги. Пальцы не слушались. Эстон попросил найти на рынке какой-нибудь нищий набор для писаря. Пергамент, или бумага, стоили слишком дорого. К вечеру Кора притащила то, что он просил. Никакого пергамента, конечно — лишь пару потертых, почерневших от времени деревянных дощечек, пахнущих старым воском и медом, да костяной стержень. Эстон с трудом взял его здоровой рукой. Острим концом можно было царапать буквы, плоским — стирать написанное, разогрев воск у свечи. Точно такие же дощечки давал ему септон, когда проверял грамоту. Простая, надежная вещь. Можно рисовать схемы, считать деньги, а потом стирать.

— Мне кажется нужно снова вызвать лекаря... — задумчиво протянула Кора.

— Почему?

— Ты видел себя? У тебя лихорадка была этой ночью. Я думала это что-то полезное. А это... это... даже не знаю как назвать. Бесполезные вещи.

— Они очень даже полезны. Смотри. Можно считать...

— Ты тронулся умом? — Кора перебила. — Ты тратишь последнее на это. Когда сам едва не умираешь без лекарств.

— Это мне поможет.

— Бред. Просто бред.

Кора потушила свечу и вышла, хлопнув дверью. Эстон остался лежать в темноте. Света из окна не хватало, чтобы чертить. Сложно объяснить, как тяжело лежать в двух позах, смотреть на один и тот же вид из окна и думать о жизни. Эстон чувствовал животную необходимость занять мозг. Иначе он сойдет с ума раньше, чем умрет от заражения крови. В его прошлой жизни болезнь означала ноутбук, сериалы и интернет. Здесь — лишь голые стены, мухи и собственные хрипы. Современный разум, привыкший к постоянному потоку информации, задыхался в этой средневековой тишине. Ему нужно было планировать, считать, чертить. Контролировать хоть что-то, раз он не мог контролировать собственное тело. Его трясло от бессилия и вынужденного безделья.

На рассвете Кора вернулась сама не своя. Она положила еду на стол куда резче, чем обычно.

— В «Рыбьей Чешуе» спрашивали про парня с перевязанной рукой, — бросила она, избегая его взгляда. — Какие-то люди ищут вора. Награда такая... что можно продать свою мать. Молись Семерым. Если они найдут тебя здесь, мне тоже не поздоровится.

— Почему ты не сдала меня им? — хрипло спросил Эстон. — Могла бы получить награду.

— Награду? Никто не даст золото шлюхе! Шлюх насилуют, а потом выкидывают в сточную канаву, как бесполезную вещь!

Кора взяла со стола хлеб и сыр, кинула в Эстона и хлопнула дверью.

Оставшись один, Эстон в очередной раз задумался о жизни. Она его не сдала. Не потому, что ей не дадут награду. А потому, что она помогала ему. Боится, что накажут за компанию.

Спустя время, очередным вечером, она сидела на табурете, поджав ноги, и смотрела на него. Разговоры текли вяло — сил не было ни у него, ни у неё.

— Ты и раньше такое видел? Ну... раны. Лечение медом. Ты сказал лекарю что-то. Он потом спрашивал, не мейстер ли ты. Я сказала — писец. Но ты точно не мейстер. Откуда ты знал?

Эстон лежал, глядя в потолок.

— Там, откуда я родом... многое знают про такие вещи.

— Там — это где? За морем?

— Дальше. Гораздо дальше.

На седьмой день Эстон уже мог ходить. Голова ещё кружилась, в основном от «резких» движений, к примеру, если встать не посидев перед этим минуту. Рука тревожила ноющей постоянно, хорошо, что с каждым днем слабее.

Парень держал стилос — костяной стержень — в правой руке — точнее, пытался держать. Пальцы, которые он считал потерянными навсегда, начали медленно оживать. Сперва — просто тёплое покалывание в мизинце. Потом — слабое движение большого пальца. Далее дрожь в указательном. Сжать стилос — все еще непосильная задача.

Кора сидела на табурете, зашивала платье. Иголка мелькала в её пальцах, стежки ложились друг за другом. Она поглядывала на Эстона, на то, как он выводит буквы, и молчала.

— То, что ты умеешь писать, — наконец нарушила тишину она. — Это оттуда? Из того места?

— Да, — Эстон оторвался от таблички. — Там... много чего знают. Про письмо и счет, болезни, и так дальше.

— Вот оно как.

— Да...

Кора откусила нитку, отложила платье и посмотрела на него прямо:

— Ты странно говоришь, странно думаешь, странно ведёшь себя с девками. Ты не писец из Речных земель. Ты вообще не из Речных земель, да?

— Я же говорил. Я издалека. Очень-очень далеко.

— Ты истекал кровью и врал стражнику про Тириона Ланнистера. Там, откуда ты родом, тоже так делают?

— Нет... там за это... могут казнить, — Эстон добавил последнее, решив не объяснять подробнее.

— Все как у нас, — согласилась Кора.

На табличке, которую держал Эстон, появилась формула, чуждая этому миру. Довольно массивная. Эстон почесал лоб. Кажется, в прошлом мире он разбирался в математике. А может быть и нет — правду никто никогда не узнает.

— Я из... одной семьи. Другой. Не той, что здесь. Там были книги. Много книг. И я читал о том, как устроен мир.

Он замолчал, подбирая слова.

— А потом случилось кое-что. — Эстон отвёл взгляд. — Моего отца убили у меня на глазах. Ты не поверишь... но это сильно на меня повлияло. Я больше не помню лицо своей матери, даже как ее зовут и где она живет, и живет ли.

— Так и знала, что ты тронулся головой.

Он снова взглянул на неё.

— Ты хотела знать правду. Вот она. Я не тот, за кого себя выдаю. Но я и не вор. Не преступник. Просто... человек, попавший в отчаянную ситуацию.

В это время Эстон думал о том, что пора заканчивать с откровениями.

— Ты из-за моря. Из тех земель, где знают больше нашего.

— Нет. Вернее да. Ну... не совсем

— Что?

— Тебе лучше не знать, ладно?

Кора взяла хлеб и оторвала кусок, положила в рот. В её глазах читалась смесь ужаса и любопытства. Она сидела, жевала, и глядела на него так, будто видела впервые.

— Ты поэтому не спишь с девками, — вдруг сказала она. — Не потому что боишься. А потому что чужак.

— Да, — сказал Эстон. — Нездешний.

Эстон осёкся. Слова, уже сказанные, повисли в воздухе — и вдруг показались ему страшнее ножа в переулке. Он только что косвенно признался портовой девке, что он не из этого мира. Что он — чужак, каких здесь не бывает. Если она повторит это кому-то — хотя бы спьяну, хотя бы случайно — его ждёт не петля Воронов. Его ждёт костёр. Или пытка. Или то и другое.

Единственное благо в том, что ему хватило ума фильтровать некоторые слова. Если ее будут допрашивать, то она хотя бы скажет, что парень чужак, а не вор.

— Хотя... — он хрипло рассмеялся, отводя взгляд. — Может, это всё лихорадка и я действительно тронулся умом. Мало ли что привидится. Книги, море...

Взгляд Коры отражал полное неверие. На удивление девушка поверила в ложь и укрепила собственную веру только сильнее.

— Просто я начитанный писец, — продолжал Эстон, и голос его стал быстрее, сбивчивее. — Работал у Септона Мартина в Мосту-На-Броде. Хорошее место в речных землях, там маленький городок. А еще у караванщика Грима книгу счетов вёл. Забудь всё, что я сказал. Я бредил.

— Хорошо, — легко ответила Кора. — Я забуду.

В душе Эстон кричал: «Не забудет! Не понимаю, кто меня тянул за язык?! Все. Нужно молчать».

Тишина в комнате душила. За окном, в Медном переулке, кто-то переругивался — торговка с возчиком, — но голоса доносились глухо, будто сквозь вату. Пахло сушёными травами от старухи Мод снизу, мёдом, спиртом, старой кровью. Пламя масляной лампы на столе колебалось от сквозняка, и тени на стенах дёргались, как живые.

Эстон отвёл взгляд, чувствовал, что сказал слишком много. Так можно и запутаться в собственной лжи. У него нет нормальной легенды. Нужно что-то с этим сделать.

— Бред так бред, — наконец произнесла Кора. Голос был тихим, но не испуганным. — Ты много говорил в бреду. Про отца. Про огонь.

— Огонь?

— Да, у тебя была лихорадка.

Она встала, подошла к столу, взяла кувшин, плеснула воды в глиняную кружку. Протянула ему.

— Пей. И не думай. Я тебя не выдам. Во-первых, я тебе должна — ты не дал меня изнасиловать, этот ублюдочный стражник успел только платье порвать. Во-вторых, если ты правда знаешь что-то, что нам неизвестно... может, это и к лучшему. Может, ты для того здесь и оказался. Чтобы знать.

Девушка помолчала, глядя на него всё с тем же непроницаемым выражением. Потом вдруг усмехнулась — криво, невесело, но по-настоящему:

— А в-третьих — если бы ты хотел мне зла, ты бы его уже сделал. Ты бы не спрашивал, сколько мне лет. Ты бы не дал мне серебро за историю. Ты бы не лежал сейчас у меня в комнате с перебитой рукой. Так что лежи. И не ври больше. Обещай.

— Обещаю.

Эстон лег, прикрыл глаза. Пообещать не лгать, когда ложь сыпалась из его рта как фонтан? Легко. И тяжело. Ему не хотелось лгать. Однако еще больше ему не хотелось умереть в пыточной. За окном кто-то что-то разбил, послышался мужской крик, залаяла собака. Теперь скулит.

Планы. Те, что он строил в септе, на тракте, в порту, — все они треснули, как глиняный горшок. Рыцарство? Без правой руки — почти невозможно. Даже если пальцы вернутся, мелкая моторика уйдёт. Меч он, может, и удержит — но не более. Торговля? Да, но одной головой, без напарника и без стартового капитала. Сорок шесть оленей, которые они с Родриком накопили, превратились в несколько монет в тощем кошеле. Снова с нуля. Самая же главная проблема в отсутствии знакомств. Даже если получится выгодно купить груз, кому он продаст? Просто встанет на рынке? Налоги, пошлины и разрешение на торговлю никто не отменял.

Но кое-что осталось. Знание. И связи — странные, кривые, но связи. Кора. Джаред, стражник, который хочет выслужиться. Марк — опасный, скользкий, но он думает, что Эстон ему должен за спасение. Родрик ушёл, но не предал. Грим обещал работу через месяц.

Варианты касательно будущей жизни вяло текли в голове. Вернуться к Гриму и сидеть на счетах? Надёжно, но медленно. Наняться к менялам? Без репутации не возьмут. Попытаться снова с векселями? Опасно. Получится ли отличить подделку?

И ещё одно. Он чуть не умер. Не в бою, не от Белых Ходоков, а в грязном переулке, от руки обиженного бандита. Это меняло перспективу. Раньше он думал: «Я знаю будущее, я должен повлиять на большие события». Теперь тот считал иначе: «Чтобы дожить до больших событий, нужно сперва выжить в малых».

Глава 17

Он открыл глаза. Кора сидела у стены, перебирала сухие травы — связывала пучки для старухи Мод. Он смотрел на неё, на нитку в её пальцах, на синяк, что уже почти сошёл со скулы, и думал: «Она меня не выдала. Не испугалась. Сказала: "Ты не случайный человек". Может, так и есть. Может, я здесь не случайно».

— Я думаю, — сказал он вслух, — что мне нужен новый план.

Кора оторвалась от трав, отряхнула ладони и посмотрела на него долгим взглядом.

— Чего?

— Сколько я еще могу здесь пожить?

— Мне больше интересно как ты собираешься отдавать мне долг.

Она встала, подошла к окну, поправила ставню, впуская больше света.

— Если хочешь остаться — живи. Но с условием. Как только рука заживёт — ты найдёшь работу. Писарем, счётчиком — что угодно. Ты говорил, Грим обещал место через месяц. Вот и пойдёшь к Гриму. Или к менялам на Рыночную. Или ещё куда. Но с первого заработка — половину мне. За постой, за еду, за повязки. Понял?

— Понял, — сказал Эстон.

— И ещё, — она обернулась, скрестив руки на груди. — Если кто-то спросит — ты мой троюродный брат. Из Речных земель. Болел лихорадкой, руку повредил на тракте.

Кора вернулась к табурету, взяла пучок трав, помяла в пальцах.

— Там, на столе, ещё есть хлеб. И немножко мяса. Ешь. Тебе нужно. Лежи, поправляйся. А потом найдем тебе работу. Будешь мне приносить серебро, пока я сижу дома. Может быть и я смогу отдать своей старухе долг.

— Ты из долга этим занимаешься?

— А ты думал из собственного желания? Дурной?

— И много должна?

— Много. Не спрашивай.

Недели в Медном переулке тянулись медленно, единственное, чем оставалось заниматься, разминка и разговоры с Корой. Кора время от времени напоминала о долге, словно опасалась, что тот забудет, пересчитывала свои медяки за ужином, и молча отдавала половину своей порции.

— У тебя осталось еще серебро?

— Нет серебра. Только медные...

Одним ранним утром, Эстон сидел на табурете у окна, согнувшись над столом, и выводил буквы. Правая рука дрожала. Стилос плясал в пальцах, царапая воск кривыми загогулинами. «А», «Б», «В». Простая азбука, которую любой ребёнок осваивает за месяц. У него ушло две недели на то, чтобы просто держать стилос правой рукой и кривенько, но писать.

Ощущения были — как заново. Мозг помнил, как писать. Пальцы — нет. Нервные окончания восстанавливались медленно, толчками, и каждое движение отдавалось то покалыванием, то внезапной тупой болью. Указательный палец не разгибался до конца. Средний дёргался, когда не надо. Мизинец, который первым начал оживать, теперь слушался лучше всех — но с мизинцем много не напишешь. Зато большой палец работал. И это было главным. С ним можно было зажать стилос. С ним можно было удержать ложку, кружку, монету. Так или иначе, становилось понятно, что придется переучиваться на левую руку. Этим тот и занимался, день ото дня.

Парень каждый день учился писать левой и правой рукой. Сперва — просто линии. Потом — буквы. Потом — снова линии, когда рука уставала и начинала трястись. Корка медовой мази под повязкой трескалась, рана зудела — это означало, что заживает. Кора раскошелилась и позвала лекаря, тот посмотрел, покривил лицом. Сказал, что чудеса случаются. И ушел.

Отложив все занятия, Эстон размял пальцы — каждый по отдельности, преодолевая сопротивление. Разгонял кровь. Шрам на предплечье натягивался и болел. Прогресс налицо: снова мог писать, ходить, приседать.

Одним солнечным утром, Кора зашла в комнату, резко открыв дверь.

— Там люди Ворона, — сказала она. — Опять. Двое, при мечах. Спрашивали в порту, не проходил ли парень с перевязанной рукой. Один грузчик сказал, что видел такого у «Золотого Льва» пару недель назад. Они пошли туда.

— Они должны уйти. Главное не волнуйся.

— Ко мне пришел Джаред. Тот ублюдочный стражник. Он сказал, что Хью жив. Кричит, что ты тот самый вор. Просит серебро, чтобы его заткнуть.

Она повернулась к нему. Лицо было спокойным, но пальцы теребили край передника. После чего подошла ближе, опустилась на корточки рядом с его табуретом, заглянула в лицо.

— Ты точно знаешь, что они уйдут?

— Должны. Это же какой-то мелкий дом. Их выгонят, если будут задавать слишком много вопросов и мешать здешним.

— В том-то и дело. Я слышала у них украли меч. Крупному лорду плевать. А у Воронов этот меч — один. Фамильный. Мне сказали ему триста лет. Люди молвят, что позор и проклятия падут на их головы, если они не найдут такое сокровище.

Она поднялась, прошлась по комнате.

— Говорят, сир Клемент Ворон, тот самый рыцарь, сейчас в городе. Ищет виновного. Говорят, что даже Ланнистеры заинтересовались.

Она выпрямилась, скрестила руки.

— Ерунда. Тайвину или кому-либо из Ланнистеров плевать на такие мелочи.

Кора смотрела на него с выражением, средним между раздражением и изумлением.

— Ты издеваешься? — спросила она тихо. — Ты хочешь сказать, что я обманываю?

— Я просто хочу...

— Да какая разница?! — она ударила ладонью по столу. — Тебя убьют! Благородным плевать крал ты меч или нет. Скажут, что крал и казнят!

Она замолчала, тяжело дыша. Потом отошла к окну, упёрлась лбом в ставню.

— Я не злюсь, — сказала она глухо. — Я боюсь.

Эстон открыл рот, уже готовый выдать всё, что знал о Тайвине. О том, что старый дед таких как Вороны щелкает как семечки.

И осёкся.

Кора стояла к нему спиной, прижавшись лбом к ставне. Плечи её были напряжены. Ее трясло. Все это время он думал, что проблемы с Воронами — это только его проблемы.

— Прости, — сказал он вместо этого. — Ты права. Мне нужно что-то делать. Или сбежать. Или найти кого-то, кто по какой-то причине даст мне легенду.

Кора опустилась на табурет, поджала ноги. Молчала, давая ему думать.

— К ростовщикам я не пойду, им хоть и нужны писцы, но те сами кого хочешь продадут, — продолжал он, не открывая глаз. — Грим — купец, он даст работу, но не защиту. Что остается?

— Сидеть здесь и ждать. Вот что.

— Нет. Опасно. Он будет копать дальше и найдет. Есть один человек, — медленно проговорил Эстон. — Тирион Ланнистер.

— Тирион Ланнистер? — Кора моргнула. — Ты в своём уме? Благородный, коего кличут уродом? Я не помню, чтобы слышала о нем уже как несколько лет. Ходят слухи, что тот сидит в королевской гавани и трахает шлюх.

— Ланниспорт — крупнейший торговый город. Ему не нужно объявлять о своем приезде, чтобы попасть сюда. Вероятно он тут бывает чаще, просто ты об этом не слышала. Рано или поздно он появится. Или кто-то из его людей. Мне нужна легенда до того момента. Легенда, которую не смогут опровергнуть. И нужен способ дожить до этого.

— Я не могу это слушать, — Кора закатила глаза. — Ты спятил. Серьёзно. Две недели в моей комнате, и мозги сгнили вместе с рукой. Ты хочешь притворяться человеком Ланнистеров? Ты?

— Да.

— Ланнистеры не защищают таких, как ты. Они не защищают таких, как я! Ты думаешь, Тирион — добрый лорд из песен? Он Ланнистер. Если он узнает, что ты назвался его человеком без спроса, он тебя не спасёт. Он тебя повесит за самозванство. Или того хуже — передаст Воронам за долю в награде. Всем нужно золото. А ему заплатят.

Она шагнула ближе, схватила его за здоровое плечо, заставив посмотреть ей в лицо.

— Послушай меня. Я живу в этом городе всю жизнь. Я видела, как лорды смотрят на таких, как мы. Как на грязь. Как на вещь. Как на мусор, который сметают с порога.

Она выдохнула, отпустила его плечо.

— Ты хочешь найти кого-то, кто даст тебе легенду? Хорошо. Но не Ланнистеров. Никогда — Ланнистеров. Ты для них никто. А они для тебя — смерть. Если ты повторишь это еще раз, я сама выкину тебя из дома. Понял?!

— Я же могу объяснить... — начал Эстон, но голос прозвучал вяло, без прежней уверенности. — Я могу убедить...

— Что? — Кора резко обернулась. — Что ты им скажешь? «Простите, лорд Тирион, я назвался вашим человеком, потому что боялся стражника»? И он что — посмеётся и даст тебе герб? Или, может, обнимет и скажет: «Бедный мальчик, иди сюда, я тебя защищу»?

Она упёрла руки в бока. Глаза её блестели — не от слёз, от злости.

— Ты хочешь пойти к сыну Тайвина Ланнистера, сказать, что назвался его именем?! Да тебя выпорют на площади — и это если повезет!

Она подошла вплотную и заговорила тише, но отчётливее:

— Ты не вор. Я знаю. Ты добрый человек. Честный. Ты не сможешь обмануть Ланнистеров.

Возразить было нечего. Действительно, если прийти к Тириону с таким заявлением — это верная гибель. Даже если использовать свои знания будущего. Как? Что помешает под пытками узнать все, а потом казнить? Так даже проще.

— Ты молчишь. Хорошо. Молчи.

Она сорвала с верёвки свою шаль, накинула на плечи резким, почти злым движением. Пальцы путались в ткани.

— Я пошла к Мод. Мне нужно работать. И знаешь что, Эстон? Если ты решишь пойти и сдохнуть — это твоё дело. Все умные сдыхают. Но меня в это не впутывай. Я не хочу, чтобы за мной пришли люди Ворона и спросили, не прятала ли я вора. Я не хочу, чтобы Джаред приходил ко мне за взяткой и я снова пополняла свой долг перед Мод.

Дверь открылась. Холодный воздух из коридора лизнул пол. Кора вышла, не оборачиваясь, и закрыла дверь — не хлопнув, но плотно, так что щёлкнула щеколда. Шаги стихли на лестнице.

Эстон уныло лег в кровать, закинув здоровую руку за голову, и смотрел в пятна плесени на потолке. Кора ушла. В комнате было тихо. Слишком тихо. Тишина в последнее время давила на него сильнее, чем мысли о смерти.

Он думал о Тирионе.

Самый адекватный из Ланнистеров. Не Тайвин — тот не смотрит на безродных, а если посмотрит, то насквозь и с приговором. Не Серсея — та сначала запытает, потом изуродует и лишь после убьет. Не Джейме — такой же безумец. Тирион. Карлик. Уродец. Тот, кого не любят свои, но уважают чужие. Тот, кто платит по долгам, даже когда не обязан.

Эстон прокручивал в голове всё, что знал о Тирионе из книг. Умён. Циничен. Ненавидит лесть, обожает иронию. Ценит компетентность, потому что сам всю жизнь доказывал, что чего-то стоит. Не жесток без нужды. Не убивает ради удовольствия. И главное — он всегда искал людей, которые могут делать дело, а не просто трепаться.

Как известно из истории, Тирион взял к себе Бронна — обычного наемника из таверны. Чем Эстон хуже? Нужно только подвернуться в правильный момент. Осталось этот момент придумать. Заваливаться как человек, угрожавший его именем заранее, худший вариант. В этом Кора права.

Что он мог бы предложить такому человеку?

Знание будущего? Нет. Слишком опасно. Даже если дозированно. Скажи он: «Милорд, через четыре года Джон Аррен умрёт, а лорд Старк станет Десницей и сложит голову», — и Тирион либо рассмеётся, либо решит, что перед ним шпион. Либо поверит — и тогда начнёт копать. А копать под Эстона нельзя.

В мыслях Эстон часто думал о семье, которая могла у него остаться. Отец умер. Возможно жива мать? Или сестры, братья? Встреча с ними — это неплохой шанс наладить будущее. Только вот они мгновенно его раскроют, мол, сына подменили. Сам не свой. Это слишком рискованно.

Оставалось другое. То, что он уже показал Гриму, септону, рынку. Голова. Знание цифр. Умение считать, планировать, прогнозировать. Экономика. Торговля. Финансы. То, что здесь было редкостью.

Но как до него добраться? Как мальчишке без имени, с разбитой рукой и наградой за голову, попасть на приём к сыну Тайвина Ланнистера?

Конечно же, Эстон рассматривал и другие варианты. Его интересовали исключительно игроки. Старки — один из лучших и худших вариантов одновременно. Надежные, честные. Две проблемы: холод и нрав. Эстон не был уверен в том, что сможет жить поблизости с ходоками. Не в этой жизни.

Другие игроки — Таргариены. Только вот пока Визерис рядом с Дейнерис — это безумие. Раздавит. Братец слишком агрессивен и непредсказуем. Это уже не говоря о том, что если каким-то чудом он сейчас окажется рядом с ними придется идти к кхалу. Даже с целой рукой. Кочевники сражаются всю жизнь. Кто он для них? Букашка. Если и идти к Дейнерис, то когда она будет абсолютным авторитетом.

Глаза закрылись сами собой. Завтра он встанет, разомнёт руку, напишет левой несколько строк и поймёт, с чего начать.

Глава 18

***

Проходит несколько дней. Эстон лежал в темноте, слушая, как капает вода с протекающего потолка. Кажется, он не выходил на улицу уже месяц. Просто лежал, глядя в темноту, перебирал обрывки воспоминаний и пытался разработать правую руку.

Он не был гением. Там, в прошлой жизни, он был офисным работником, который знал, как сводить баланс в таблицах, и понимал основы макроэкономики. Одно дело — помнить про дебет и кредит. Другое — сидеть в комнате с запахом плесени и осознавать, что в этом мире ты — просто мясо. Золото — ничто, если ты не можешь защитить себя.

Все его прежние планы были бредом. «Заработать на торговле», «найти покровителя». Это не стратегия, это надежда на чудо. В Вестеросе золото не спасало, если ты не мог его удержать. Знание не спасало, если у противника был меч. Хью не был стратегом, но его нож сделал из Эстона истекающего кровью зверька за полминуты. Сила была у того, кто бил первым и не думал о последствиях.

В унынии Эстон подошел к окну. Ранний рассвет, улица пуста. В голове крутился один и тот же страх: его ищут. Люди сира Клемента. Но паника постепенно уступала место трезвому расчету.

Почему его еще не нашли? Да потому что сир Клемент опозорился. Рыцарь, который позволил оруженосцу украсть своего коня и меч, не побежит жаловаться к Кастеляну Ланниспорта или самому Тайвину. Он постарается замять дело, чтобы не стать посмешищем. Он пустит по следу пару наемников, пообещав им часть награды из своего кармана, но не больше. Ланниспорт огромен. Эстон остриг волосы, сменил одежду, а его описание — «светловолосый парнишка в чужом камзоле» — подходило под половину сирот в городе. Шрам на руке? В портовом городе у каждого третьего грузчика или матроса руки покрыты шрамами. Никто не будет хватать каждого и требовать показать ладонь. Время работало на него: слухи угасали, а наемники сира Клемента, вероятно, уже искали его в другом конце города или просто пропили аванс.

Кора вошла тихо. Шаль промокла, рыжие волосы прилипли к бледным щекам. Она закрыла дверь, привалилась к косяку, и только тогда Эстон увидел ее лицо.

На скуле расплывался свежий, багрово-синий синяк. Нижняя губа была рассечена. Платье застегнуто наискось. Она молча стянула шаль, повесила на крюк и прошла к столу. Движения были ватными, механическими.

Эстон смотрел на неё. Она не встречалась с ним взглядом.

— Не говори со мной.

Больше она ничего не добавила. Прошла к столу, взяла кувшин, плеснула воды в миску. Обмакнула тряпицу и прижала к разбитой губе. В глазах стояли слезы.

Эстон молчал. Он не спросил, кто. Не спросил, как. Не стал обещать мести, на которую был неспособен. Просто смотрел на неё — на синяк, на ссадину, на мокрые волосы, — и где-то внутри, за усталостью и разочарованием, что-то сжалось.

Ночью, не в силах уснуть, он смотрел на свою правую руку. Повязка была чистой, но шрам выглядел чудовищно. Мясо действительно вырезали, а рану прижигали раскаленным железом. Кожа стянулась, поблескивая розовым блеском, и тянула сухожилия. Пальцы не слушались. Он пытался сжать их в кулак, но безымянный и мизинец отказывались гнуться. Мелкая моторика была нарушена. Он взял перо, лежавшее на столе, и попытался вывести букву. Руку резко свело судорогой, кружка, лежавшая рядом, со звоном упала.

— Ты в порядке? — спросила Кора, придя на звук.

— Да... — прикрыв глаза ответил Эстон.

— Спи.

После того, как девушка ушла, Эстон снова задумался, как ему выйти из бедственного положения. Сейчас самое главное найти работу. Отдать долг, встать на ноги. Ланниспорт большой. Тысячи людей. Десятки приезжих каждую неделю. Порт, рынок, таверны, мастерские. В этом муравейнике можно найти занятие.

Даже в худшем сценарии, Эстона вряд ли казнят сразу. Это благородные. Им нужен суд, а где суд, там формальные свидетели. Рыцарь, у которого украли меч, обязан знать своего оруженосца в лицо. Станет ли тот врать ради того, чтобы найти козла отпущения? Возможно. В таком случае дело закроют. Позор, условно, будет смыт. Только меча это не вернет. Пойдут ли аристократы на то, чтобы избавиться от позора ценою меча? Ведь с казнью преступника придется и отменить объявление о награде.

Это слабость их позиции. Меча нет. Коня нет. Настоящий оруженосец, тот, что украл всё это, — где-то далеко. Сир Клемент, если он хоть раз видел своего вора, поймёт, что Эстон — не тот. А если поймёт, значит, обвинение рассыпается.

И ещё одна мысль, совсем странная: что, если он сам к ним явится? Не сдаваться — наняться. Сказать: «Я умею читать, писать, считать. Я могу служить вашему дому». В теории это могло бы сработать. Мелкий дом всегда нуждается в грамотных людях.

Он отложил мысли в стороны. Не сейчас. Позже, когда рука заживёт, когда он сможет писать правой без боли, когда у него будет что предложить. Самое главное сейчас — это найти покровителя.

Эстон приподнялся на кровати, придерживая больную руку. Мысль оформилась не вдруг — она зрела ещё с первых дней, с той лжи септону Мартину, когда он назвался оруженосцем рыцаря Ворона и чуть не поплатился за это. Но теперь он смотрел на неё иначе. Не как на ложь — как на путь.

Писарь при рыцаре. Не оруженосец — писарь. Это меняло всё.

Рыцарь — любой, самый мелкий, самый безземельный — был знатного рода. Пусть межевой, пусть без наследства, но рыцарь. Его слово имеет вес. Человек рыцаря — пусть слуга, пусть писец, — находился под его покровительством. Это не делало Эстона неуязвимым, но создавало барьер. Схватить слугу рыцаря и пытать его без ведома господина — это оскорбление. А оскорбление между благородными решается иначе. Воронам пришлось бы сперва обратиться к этому рыцарю. А тот имел бы право спросить: «На каких основаниях вы обвиняете моего человека? Где доказательства?».

А где вопросы — там и намёк на справедливый суд. Не гарантия. Но шанс. Шанс, что выслушают, а не просто вздёрнут в переулке. Шанс, что слово будет что-то весить, потому что за ним стоит слово рыцаря.

Эстон опустил ноги на холодный пол, упёрся здоровой рукой в колено. Говорят, что человеку, которому нечего терять, не страшно умирать. Ложь. Эстону было страшно. Он судорожно искал в воспоминаниях рыцаря, к которому можно было податься. Но таких не было. Ему не нужен был богатый и честный воин с настоящим замком, — ему нужна была легенда. Или даже не легенда — пол-легенды. Достаточная, чтобы кто-то из благородных согласился подтвердить: «Да, этот парень — мой писец».

Он перебрал в уме всех, с кем успел пересечься. Грим — купец, не рыцарь. Джаред — стражник, не рыцарь. Септон — святой отец, не рыцарь. Марк — скользкий тип, не рыцарь. Никого. В городе, где сотни рыцарей — безземельных, бедных, пропивших всё, кроме шпор, — найти того, кто согласится взять грамотного писца за еду и угол, не так уж невозможно. Особенно если не требовать жалованья. Особенно если показать, что ты умеешь.

Кора как-то раз говорила о сире, который проиграл в кости и кричал в таверне, что посвятит кого угодно за золото. Может, есть и другие. Может, стоит поискать не покупателя рыцарства, а покровителя.

С того момента, как Кора прошла побитая, прошло два дня. Кажется, такое событие совсем ее добило и девушка погрузилась в себя, она лишь кидала редкие фразы. Сейчас Кора сидела за столом, ела кашу.

— Кора, у меня вопрос, — аккуратно начал Эстон. — Ты знаешь каких-нибудь рыцарей в городе? Может быть, кто-нибудь из них ходит к тебе?

— Рыцари, — повторила она наконец. Голос был сиплым и плоским. — Ты спрашиваешь, ходят ли ко мне рыцари. Сейчас.

Кора отложила ложку.

— Да. Ходят. И рыцари, и сквайры, и купцы, и матросы. Благородные тоже ходят. Иногда они платят. Иногда — бьют. Иногда — и то, и другое. К чему вопрос?

— Я хочу пойти писарем при рыцаре. Будут платить — смогу отдать долг.

— Ты не умеешь держать меч и ты хочешь к рыцарю.

— Писарем, — повторил Эстон. — Не оруженосцем. Писарем. Мне нужно покровительство. Рыцарь — это имя. Защита.

— Защита, — она горько хмыкнула. — Ты думаешь, рыцари защищают? Ты думаешь, они берут писарем безродного мальчишку с перебитой рукой? Ради чего? Из милости?

Она отвернулась к окну, за которым сеялся мелкий дождь.

— Я знаю одного, — сказала она наконец. — Старый. Пьёт много, по слухам у того много врагов и они до сих пор ищут его смерти. Сир Элиан из дома Крэйхол. У него земли в одном переходе у Ланниспорта и башня, которая вот-вот упадёт. Иногда жалуется, что счета запущены, что управляющий ворует, а найти опытного писца не может — платить нечем. Если хочешь попробовать — я попробую попросить встречу.

— Можно попробовать. Что известно о самом доме? Какая у них история? Наследники, семья?

— Понятия не имею. Яблоневый сад есть. Раз в год управляющий продает урожай. Наследники если и есть, то о них едва ли кто-то слышал.

Эстон кивнул. Старый, пьющий, без наследников, с тающей землёй и вороватым управляющим. Должно получиться переждать проклятых воронов и заработать. Пускай рыцарь бедный. У него есть сад — это возможность. В голове уже вырисовывались планы: получить бумагу, официальный документ с печатью, удостоверяющий, что он писец на службе у сира Элиана из дома Крэйхол. Бумага — это не просто пергамент. Это граница между «никто» и «чужой слуга». Между «можно повесить в переулке» и «придётся спрашивать у господина».

Далее разобраться с делами старика. Если управляющий ворует — тем лучше. Он найдёт дыры в счетах, покажет старику, сколько у него крадут, и станет незаменимым. Не просто писарем — спасителем остатков поместья. А когда становишься незаменимым, старик сам начнёт его защищать.

Если старик умрёт (а он старый и пьющий, это вопрос времени), его место займёт кто-то из родни. Или никто. Но к тому моменту у Эстона будет репутация честного писца, который верно служил своему господину. Репутация — это валюта.

— Поможешь мне с ним встретиться?

Кора вздохнула и провела ладонью по лицу, морщась, когда пальцы задели ссадину.

— Он приходит не по расписанию, — сказала она. — Раз в месяц, иногда в две недели. Последний раз был... дней десять назад. Значит, может прийти через пару дней, а может через десять. Могу спросить. Трактирщик в «Золотом Льве» знает его. Если Элиан появится, трактирщик скажет.

Она посмотрела на него прямо:

— Ты должен понимать: Элиан — не лорд, который нанимает слуг по объявлению. Он подозрительный. Ты должен говорить аккуратно. И выглядеть нормально.

Она обвела его взглядом — впалые щёки, отросшие неровные волосы, повязка на руке, мятая рубаха.

— У тебя есть хоть что-то приличное из одежды? Нет? У старухи Мод есть сундук с вещами, которые оставляют разные... клиенты. Может, найдём дублет по размеру. Волосы подровняем.

Время шло. Дожди сменялись серой моросью, морось — редким солнцем, которое не грело, а только высвечивало пятна плесени на потолке. За окном скрипели телеги, ругались соседи, лаяла собака. В комнате пахло травами, мёдом и старым деревом.

Эстон тренировал руку каждый день. Утром, днём, вечером — едва просыпался, едва засыпал. Два раза уронил кружку. Удержать еще не выходило, в лучшем случае приподнять.

Кора вошла, притворила дверь и привалилась к косяку. Вид у неё был усталый, но не побитый — просто потрёпанный долгим днём. Шаль сползла на плечи, волосы растрепались.

— Всё, — сказала она. — Я договорилась. Сир Элиан будет завтра вечером. В «Золотом Льве». Он согласился выслушать. Надевай дублет.

Она прошла к столу, налила воды и выпила, не отрываясь, полкружки. Потом поставила кружку и посмотрела на Эстона.

— Пришлось договариваться через мадам Мод. Она знает старика. Теперь ты должен ей за посредничество один серебряный.

— А тебе? Сколько уже?

— Почти двадцать. Мне уже сложно считать. Я за тебя поручилась перед мадам Мод, сказала, что ты честный и грамотный. Если ты облажаешься, я разобью твою любимую доску. Об твою голову.

— Я отдам, — сказал он. — Как только заработаю. Спасибо.

Дверь скрипнула, и Эстон шагнул наружу.

Солнце после месяца в полутьме резало глаза. Он зажмурился, прикрыв лицо полой нового дублета — серого, дешевого, но чистого, который нашла Кора. Рука ныла. Влажный морской ветер Ланниспорта проникал под одежду, и шрам на предплечье начинал чесаться и тянуть сухожилия. Он машинально поддерживал больную кисть здоровой рукой.

Улица жила своей жизнью. Две женщины тащили корзину с рыбой, мальчишка бежал с кувшином, старик-меняла выставлял лоток у соседнего дома. Никто не смотрел на парня в сером дублете, который стоял у двери и жмурился, как новорождённый щенок. Он сделал шаг, потом другой. Под ногами хрустнул щебень.

Он дошел до Рыночной площади и остановился у лотка менялы слегка отдохнуть. Прогулка после месячного отдыха у Коры оказалось той еще задачей.

— Я не могу менять по старому курсу, мастер Хорен, — ворчал меняла, пересыпая серебряные оленьи головы. — Поймите меня правильно, мне тоже нужно кормить семью.

— Сорок медных за один серебряный, — не моргнув продолажил меняла. — Только так и никак иначе.

— Да это же грабеж!

— А вот не нравится, ищи у других.

— Да я сейчас тебя за такие цены...

За спиной менялы встали двое крепких на вид наемника. Пока не поздно, Эстон пошел дальше. Ноги несли его вниз по переулку, к центру Рыночной улице, где гудела толпа. Правая нога зацепилась за выщербленный булыжник, из-за чего парень споткнулся, теряя равновесие, и машинально выбросил вперёд правую руку, чтобы ухватиться за угол дома.

Пальцы сомкнулись на шершавом камне, и боль ударила в предплечье — белая, острая, как в первые дни. Он зашипел сквозь зубы, прикусил губу, заставляя себя молчать. Перед глазами поплыли круги. Пришлось присесть у стены, и стоять так, дыша часто и мелко, пока боль не отступит.

Отойдя от стены, Эстон пошёл дальше. Про себя тот матерился, из-за своей нерасторопности. В этом мире даже падение на грязный камень может окончиться смертью.

«Золотой Лев» встретил его привычным гулом и запахом прогорклого жира. Ничего не изменилось: те же матросы у стойки, служанки в застиранных передниках, очаг, выбрасывающий искры в закопчённый дымоход. Только настроение зала было иным — не праздным, а настороженным.

Эстон вошёл, придерживая дверь плечом. Тёмно-серый дублет, который Кора раздобыла у старухи Мод, сидел чуть широковато в плечах. Простой, с деревянными пуговицами, он придавал почти что респектабельный вид. Если не присматриваться к шраму на руке и к тому, как Эстон щурится от яркого света очага.

Трактирщик, протиравший стойку, кивнул ему без интереса и тут же отвернулся.

Глава 19

Он обвёл зал глазами. У окна, в том самом углу, где когда-то сидел он сам с Родриком, сгорбилась одинокая фигура. Старик. Седые волосы, поредевшие на макушке, но длинные по бокам, спадали на плечи. Лицо — изрезанное морщинами, с тяжёлыми надбровными дугами и глубокими складками у рта. Глаза — выцветшие, водянисто-голубые, устремлённые в кружку с пивом.

На нём был такой же дублет, только тёмно-синий, почти чёрный. На плече — заплатка. На груди, над сердцем, — вышитый серебряной нитью холм. Герб Крэйхол. Нитка местами вылезла, но рисунок угадывался. Меч — длинный, в простых ножнах — стоял прислонённым к стене, у локтя.

Эстон подошёл, остановился в трёх шагах, кашлянул.

— Сир Элиан?

Старик поднял голову медленно — не из осторожности, а потому что возраст превращал каждое движение в труд. Выцветшие глаза прошли по Эстону снизу вверх: сапоги, дублет, лицо, шрам. Ни приветствия, ни кивка. Только холодная, оценивающая пауза.

— Ты долго, писарь, — произнёс он.

Голос был низким, с хрипотцой, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших говорить мало и по делу.

— Кто ты?

Эстон открыл рот, но старик остановил его коротким жестом:

— Я знаю, что ты скажешь. Меня интересует не имя. Меня интересует, с чего ты взял, что я возьму в писцы первого встречного, которого порекомендовала портовая девка? Корa — хорошая девочка, но она не мейстер.

— Меня зовут Эстон, — начал он, садясь рядом. — Я, как вам и передавали, писец. Работал на купца Грима — вёл книгу счетов двенадцать дней пути от Речных земель до Ланниспорта. До того — писал письма и прошения при септе у переправы. Умею считать, составлять документы, проверять счета.

— Грим? — старик прищурился. — Торговец рыбой и шерстью?

— Именно так.

Сир Элиан отхлебнул из кружки, не сводя с него глаз.

— Допустим. Счета купца — это товары, пошлины, прибыль. Счета благородного дома — другое. Ты обучен этому?

— Конечно. У купца — товар и серебро. У дома — земля, аренда, оброк, пошлины. Записи обычно ведутся в одной книге, без разделения доходов и расходов. Это легко запутать — намеренно или случайно.

— «Без разделения», — повторил старик. Его бровь дёрнулась — не то удивление, не то узнавание. — Откуда ты знаешь? Ты служил у благородных людей?

— Нет, господин, однако у септона Мартина была одна. Приход и расход вперемешку. Когда я предложил разделить на две колонки, он отказался — сказал, что так делали всегда, даже благородные. Но через неделю сам заметил, что в старом виде не видно, сколько зерна ушло на бедствующих, а сколько — на храмовые нужды. Поэтому я и сделал такие выводы.

Вместо одобрения, Элиан слегка наклонил голову и, хрустнув шеей, сказал:

— Допустим, ты что-то понимаешь. Зачем тебе я? Ты пришёл к старому рыцарю, у которого мало серебра, зато есть долги. Это известно всем.

Ответ уже подготовлен заранее. Полуправда, замешанная на том, что он действительно пережил.

— Вы правы, сир. Я мог бы пойти к купцу. Мог бы наняться к меняле. Но я дал клятву отцу, — парень сделал вид, что это действительно важно. — Отец в своей молодости служил оруженосцем. Когда его убили бандиты на тракте, он взял с меня слово. Служи рыцарскому дому. Верой и правдой. Сделай то, что не смог я. Я шёл сюда через септу, через обоз, думал — найду рыцаря, наймусь. Но все, кого я встречал, либо не нуждались в писаре, либо не верили безродному. А потом Кора сказала про вас. И я подумал — вот. Не богатый дом. Не лорд с сотней слуг. Рыцарь, которому действительно нужен человек. Которому я могу пригодиться.

Элиан приподнял брови.

— Я не прошу огромного жалованья. Стол, угол, работа. Если у вас есть долги и запутанные счета — я разберусь. Я не мейстер, но я умею складывать цифры и видеть, где они не сходятся.

Сир Элиан подался вперёд, и его выцветшие глаза вдруг оказались не такими уж выцветшими — острые, цепкие, как у старого ястреба, который уже не летает, но ещё видит мышь в траве.

— Ты сказал — отец служил оруженосцем. У кого? Назови имя. И место, откуда ты родом. Я знаю Речные земли.

— Мы из деревни у Золотой Зубы. Деревня в трёх днях пути к востоку, у старого тракта. Отец в молодости служил разным рыцарям. Ни один не взял его в постоянные — он был безродный. Последний, о ком он говорил, — сир Лукас. Межевой рыцарь, скончался от болезни.

— Сир Лукас, — старик нахмурился. — Никогда о таком не слышал.

Эстон покачал головой:

— Видимо, не самый известный рыцарь.

Старик стукнул пару раз пальцами по столу, словно пытался найти имя в памяти. После чего показал на руку.

— Это откуда?

— Драка в порту. Пару недель назад. Какие-то матросы спорили по поводу груза, мол, кто-то что-то украл. Взялись за ножи. А мне «повезло» оказаться рядом. Лекарь сказал, рука заживет за пару лет, только вряд ли смогу поднимать тяжести.

— Лекарь? — старик усмехнулся. — У тебя нашлось серебро на лекаря?

— Мне помогли. Стражник по имени Джаред. И одна девушка из порта. Я им должен. Поэтому и ищу работу — чтобы отдать долги.

Элиан откинулся на спинку стула. Скрипнуло дерево.

— Ты странно говоришь. Слишком складно для безродного.

Какое-то время Эстон старательно выстраивал ложь, облекая её в правдоподобные детали. Рассказывал «факты» из своей жизни, обрисовывал перспективы выгодного сотрудничества.

Сир Элиан странно улыбался, как-то слишком спокойно. В конце монолога старик поставил кружку на стол и медленно, всем корпусом, подался вперёд. Лицо его оказалось совсем близко — морщины, седая щетина на подбородке, водянистые глаза, из которых ушла вся старческая муть.

— А теперь, — произнёс он почти ласково, — расскажи мне кто ты на самом деле. Твоя история про отца — складная. Слишком складная. Ты грамотный, спору нет. Ты умеешь складывать слова и вертеть башкой. Ты гнешься как змея, хитрая и ядовитая.

Он разжал пальцы, встал, отбросив табурет к стене.

— Сколько тебе лет, мальчик?! — спросил Элиан, уже стоя. Он возвышался над ним. — Шестнадцать? Семнадцать? Ты говоришь как человек, который учился риторике у мейстеров! Ты знаешь про счета, про книги, про рыцарские дома.

Раздался удар ладонью о стол, даже кружка упала.

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе кров и защиту?! А сам ты — кто? Вор? Соглядатай? Беглый бастард какого-нибудь лорда, которому перешёл дорогу?!

Эстон открыл рот, но старик не дал ему сказать. Элиан выпрямился во весь рост — невысокий, но в этот миг казавшийся выше. Лицо его пошло красными пятнами, глаза сузились.

— Я знаю таких, как ты, — проговорил он глухо. — Ты думаешь, старый дурак поверит. Думаешь, наплёл про отца, про клятву, про деревню — и хватит. Нет. Я видел таких. Скользких. Умных. Без роду, без чести. Вы приходите, а потом — нож в спину.

Он ткнул пальцем в сторону Эстона:

— Ты кто? Оливер Сноу?

Эстон моргнул:

— Кто?

— Оливер Сноу! — выкрикнул старик. — Или Тёмный Вепрь? Или, может, ты из людей Старого Камня? У Старого Камня не было сыновей, но он мог прислать внука! Ты внук Старого Камня?! Отвечай, да или нет!

Он шагнул обратно к столу, схватил кружку и залпом допил остатки пива. Рука дрожала.

— Я не знаю этих имён, — медленно произнёс Эстон.

— Конечно, не знаешь! — рявкнул Элиан. — Вы все так говорите. А потом выясняется, что ты сын какого-нибудь ублюдка, который тридцать лет назад пытался онять мою землю! Или тебя подослал сир Олдвин, который до сих пор считает, что я должен ему за турнир!

Он стукнул кружкой о стол.

— Ты пришёл от северян? Признавайся!

Эстон не отвечал. Ждал. Старик выдохся, опустился на табурет, закрыл лицо ладонью. Плечи его обмякли.

— Никто не приходит служить Крэйхолам, — сказал он тихо, уже без гнева. — Никто. За двадцать лет — ни один человек. А тут ты. Грамотный. Поешь птицей. Все знаешь.

Тишина повисла в таверне. Матросы у стойки не обращали внимания — мало ли пьяных стариков кричит в углу.

Эстон осторожно, не делая резких движений, положил ладони на стол.

— Вы правы, — сказал он. — Я не сказал всей правды. Я ищу службы не потому, что добродетелен, а потому что мне нужна защита. У меня много долгов и мне угрожают. Если я не найду господина, меня рано или поздно убьют в переулке или повесят. Даже если у вас нет сейчас серебра, у вас есть сад — он должен приносить доход. За пару лет я смогу отдать долг, после чего уйду.

— Брехня! Тебе подослали! Дай мне имя! — резко ответил старик.

Эстон не верил своим ушам. Он смотрел на рыцаря, на его красное лицо, на дрожащие руки, на выпученные глаза, и в голове билось одно: «Он не остановится. Он будет домысливать, пока не сложит картину, где я — корень всех зол».

— Отвечай!

Эстон молчал.

— Я слышал, что разбойники потрошат караваны к западу от моего надела! Ты был там? Ты с ними? Ты хочешь забрать все, что я накопил?!

— Вы закончили? — спросил Эстон негромко.

Старик замер. Его рука, всё ещё поднятая для обвинения, дрогнула.

— Сир Элиан, — Эстон говорил тихо, но отчётливо. — Если бы я был лазутчиком, то нанялся конюхом или слугой, а не лез бы в писцы под собственным именем. Или вообще не имел с вами встречи в таверне. Я бы не назвался вам настоящим именем и не просил своих знакомых замолвить слово. Вы клевещите и не видите дальше собственного носа.

Он встал. Неторопливо, с заметной угрозой.

Лицо его, только что красное от гнева, медленно побелело. Глаза сузились в две ледяные щёлки. На виске забилась жила.

— Ты, — произнёс он шёпотом, страшным в своей тишине, — указываешь мне. Мне. Ты смеешь говорить мне...

Левая рука легла на рукоять кинжала.

— Ты, безродная мразь, смеешь сидеть со мной за одним столом и поднимать голову?! — старик направил кинжал. — Я служил дому Ланнистеров, когда твоего отца ещё на свете не было! Я проливал кровь за дом Крэйхол, когда ты ещё ссался в пелёнки!

Он шагнул вперёд. Эстон не отступил — и это, кажется, разозлило старика ещё больше.

— Тебя кто учил так говорить? Какой-нибудь лорд, которому ты служил, пока не украл его лошадь? Ты думаешь, я не видел таких? Думаешь, не знаю, как вы влезаете в доверие, а потом обращаете чужую честь против самого хозяина?!

Он остановился в шаге. Дышал тяжело, с присвистом. Через мгновение кинжал вернулся на пояс.

— Убирайся, — бросил он глухо. — Забудь моё имя. Если ещё раз увижу тебя — велю схватить лично высеку.

Внутри Эстона поднималась ярость. Все это время он сдерживался. Сперва ушел Родрик. Потом ранение. Долг. Еще и безумный старик обвиняет его почем зря. Сколько можно?

Внутри Эстона что-то перегорело. Старик не услышит. Старик никогда не поверит. Можно стоять здесь часами, глотать оскорбления, клясться всеми богами — и получить тот же результат. Кора права: этот человек болен подозрительностью, и лекарство от неё ещё не придумали.

Он мог уйти молча. Сглотнуть, опустить голову, выползти из таверны, как побитая собака. Но что-то внутри восстало против этого. Хватит. Хватит быть жертвой обстоятельств, хватит кланяться каждому, кто держит меч.

— Да чтоб ты сдох, — тихо произнёс он, глядя прямо в водянистые глаза рыцаря.

Старик замер. В таверне, как назло, стояла тишина.

— Что ты сказал?

Эстон знал, что делает. Знал, что это безумие. Но слова уже поднимались из горла.

— Я сказал: чтоб ты сдох!

Эстон выкрикнул это в лицо старому рыцарю, и слова ударили, как пощёчина. Лицо Элиана окаменело. Ни гнева, ни крика — только холод, какой бывает у старых воинов перед ударом. Правая рука легла на рукоять меча, стоявшего у стены.

— Ты сейчас сказал всё, что о тебе нужно знать. Щенок. Благодари Семерых, что я стар и не хочу марать клинок о твою кровь.

Стоять и ругаться дальше — себе дороже. Вскоре дверь таверны захлопнулась за спиной. В голове всё ещё звенело эхо собственного крика. Он выговорился. Впервые за долгое время — выплеснул малую толику того, что копилось с момента попадания в это тело. Стало легче. Конечно, хотелось послать старика сильнее. Может быть, в другой раз. Делать это будучи в долгах, без силы за спиной, слишком рискованно.

Теперь у него на ровном месте появился враг. Рыцарь. Пусть старый, пусть пьяный, пусть нищий. Но рыцарь. А рыцари просто так не прощают. Особенно когда им кричат в лицо такое при свидетелях. Элиан, может, и не станет его искать специально — у старика нет людей, нет денег, нет связей. Но если они когда-нибудь пересекутся снова — меч выйдет из ножен быстрее, чем Эстон успеет открыть рот.

Он свернул в Медный переулок и зашёл в дом. Кора сидела на перевёрнутой корзине, закутавшись в шаль, и перебирала овощи. Услышав шаги, она с интересом повернула голову.

— Ну? — спросила она без выражения.

— Безумный параноик.

— М-да, — Кора положила ладонь на лицо. — Что он сказал?

— Ничего хорошего. Так... пожелал ему смерти.

— Ты... что?

— Забудь.

Рука заболела. Тупая, ноющая боль шла от шрама к локтю и выше, к плечу.

— Надо отдохнуть. Рука болит.

О разговоре в таверне наверняка уже знают. В таком месте тайн не бывает. Дорогая ошибка. Надо было держать язык за зубами.

— Мне нужно работать, — Кора решила перестать спрашивать. — Буду к утру, — бросила она и ушла.

Овощи остались лежать на столе. Видимо, Кора пошла разузнать сама, что стряслось. Эстон достал восковую табличку и костяной стилус. Пальцы правой руки ныли, но он упрямо начал выводить буквы: имена, стрелки, варианты.

Если отбросить мечты о Железном троне и о службе у великих домов — что остаётся? Что он может сделать прямо сейчас, с одной работающей рукой, без денег, без имени, но с головой на плечах?

Можно попытаться, прямо сейчас, устроиться писарем в портовую контору. К обычным купцам, которым нужны накладные и счета. Платить будут медью, зато работа. Только придется ходить по улице, где есть шанс наткнуться на Марка или людей дома Воронов.

Найти Родрика? Наёмник наверняка уже охраняет караван или пропивает серебро в порту. Но как его искать без денег и связей? Расспрашивать в тавернах — значит снова светиться. Нанять кого-то для поисков — нечем платить.

А Вороны? Они правда его ищут, или это тоже паранойя? После сегодняшнего разговора со стариком Эстон уже не доверял собственным страхам. Каковы шансы, что во всём Вестеросе беда нашла именно его? Или он просто видит врагов там, где их нет?

Он нервно отложил табличку и тяжело опустился на кровать. Перевернулся на бок, осторожно укрывая больную руку одеялом. Мысли путались, растворяясь в вязкой дремоте. Перспективы были смутные — одна хуже другой. А рука продолжала ныть, напоминая: ходить по тёмным переулкам в одиночку — глупая затея.

***

Глава 20

Эстон резко сел на кровати, сон как рукой сняло. Одеяло слетело на пол. Он ударил ладонью по тюфяку — раз, другой, третий. Слабо, потому что правая рука отозвалась болью, а левая не слушалась толком.

— Да что за Вороны?! — выдохнул он в темноту. — Откуда они вылезли вообще? Почему каждый пёс в этом городе знает, что у какого-то мелкого рыцаря украли меч?! В Вестеросе что, больше нет воров?! Никто не крадёт коней? Никто не грабит караваны? Почему именно этот меч, именно этот дом, именно сейчас?! Я же просто ляпнул первое попавшееся имя! Первое! Пальцем в небо! А оно оказалось настоящим!

Он застонал, уронив голову на руки.

— У них меч украли до того, как я вообще узнал об их существовании.

Он поднял голову.

— Это какая-то чудовищная несправедливость, — сказал он тише, но с тем же напряжением. — Я ничего не сделал, а за мной охотятся. Настоящий вор где-то смеётся, а я расплачиваюсь. За что? За случайное слово? За то, что не смог придумать ложь получше?

Гнев, кипевший в нём последние часы, внезапно схлынул, оставив после себя лишь свинцовую усталость и сухой, как пыль, остаток мысли: случайное слово оказалось петлей на шее. Но сделанного не воротишь.

Он посидел ещё немного, уперев локти в колени и глядя в тёмный угол. Потом поднялся и подошёл к столу. В полутьме нащупал краюху — последнюю, что оставила Кора. Хлеб был чёрствый, корка трескалась под пальцами, крошки сыпались на доски. Отломил кусок, сунул в рот и начал долго, безвкусно жевать, просто чтобы занять челюсти и заглушить тошноту от нервов.

Из кувшина плеснул воды в глиняную кружку. Вода застоялась, отдавала тиной и железом. Эстон отпил, поморщился и поставил кружку на стол.

В голове крутились цифры. Три недели назад у него было семнадцать серебряных оленей, напарник, работа в обозе и чёткий план. Теперь — три медяка, долг, покалеченная рука и свежая вражда с благородным рыцарем.

— Отлично. Просто отлично.

Хлеб кончился, последние крошки упали на стол. Ночь ещё не кончилась. На этот раз сон пришёл быстро. Ближе к утру тишину разорвал крик. Эстон подскочил на кровати, не понимая, что происходит. Дверь распахнулась, грохнув о стену. На пороге стояла Кора.

— Вставай! — её голос сорвался на визг. — Вставай, чтоб тебя! Убирайся отсюда! Живо!

Эстон заморгал, щурясь от света свечи, которую она сунула в подсвечник.

— Что случилось?

— Что случилось?! — она задыхалась, хватая ртом воздух. — Ты случился! Ты и твой поганый язык! Ко мне только что пришёл Джаред. Сказал, что какой-то рыцарь хочет головы некого писаря по имени Эстон.

Она схватила с табурета его дублет и швырнула ему в лицо.

— Ты назвался человеком Воронов, а потом угрожал ему! Угрожал! Рыцарю! При свидетелях! Ты понимаешь?! Если узнают, что я тебя прятала, что я врала страже, — меня тоже заберут! В подземелья! Ты об этом подумал, когда играл в гордость?!

— Подожди... — Эстон протёр глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Я не назывался человеком Воронов.

— Какая разница?! Услышал первый попавшийся слух и приплёл тебя! — Кора в отчаянии всплеснула руками. — Ты что, не понимаешь? Твоё слово — против слова рыцаря — это ничто.

Кора замерла на полуслове, грудь её тяжело вздымалась. Она смотрела на Эстона с чем-то средним между яростью и отчаянием.

— Я снова взяла в долг у старухи Мод и дала два серебряных Джареду, чтобы тот сказал сержанту, что ты ушёл из города неделю назад.

Эстон нахмурился, его ум, несмотря на усталость, начал цепляться за нестыковки.

— Но ты же сказала Джареду, что выгнала меня ещё неделю назад. Что я ушёл на север. Выходит, он уже понял, что ты ему солгала. Он точно сделает, как сказал?

Её лицо дёрнулось — смесь ярости, усталости и полного бессилия.

— Ах ты... — она задохнулась. — Ты ещё смеешь меня попрекать?!

Она схватила пустую кружку со стола и швырнула в него. Эстон инстинктивно дёрнулся, и глина угодила в стену, разлетевшись вдребезги. Осколки брызнули на пол.

— Да, я плохая лгунья! Я портовая девка, а не шпионка из Цитадели! Но знаешь что? Я хотя бы попыталась. Я соврала ради тебя. А ты что сделал? Ты пошёл в таверну и наорал на рыцаря. На рыцаря, Эстон! При всех! Куда делось твоё обещание работать и вернуть долг?! Ты ходячее бедствие, а не человек. Семеро, за что мне такая беда на голову? Уходи, пока я сама не сдала тебя страже.

Эстон собрал свои вещи, стараясь игнорировать взгляд Коры: табличка, костяной стилос и пустой кошель. Серый плащ, тот самый, что дал септон, накинул на плечи. Дублет пришлось оставить — он был куплен у Мод в долг, и Кора теперь сама с ним разберётся.

— Если встану на ноги, — сказал он тихо у двери, — верну всё. До последнего медяка.

Кора резко развернулась. В глазах — ни злости, ни жалости, только усталость.

— Сперва встань, — сказала она. — А потом уже обещай.

Дверь скрипнула.

— Стой. Подожди.

Эстон обернулся. Кора стояла, скрестив руки на груди, с выражением лица, которого он не видел раньше.

— Я хотела сказать... — начала она и осадила себя. Лицо её дёрнулось, брови сошлись, и в глазах снова вспыхнула злость. — Будь аккуратнее.

Она отвернулась к стене, обхватив плечи руками. Голос дрогнул на последнем слове, но она не обернулась.

Эстон постоял ещё мгновение, глядя на её ссутуленные плечи, на рыжие волосы, выбившиеся из косы, на бедное платье. После чего тихо закрыл за собой дверь, шагнув в холодную ночь с моросящим дождём.

Ночь стояла безлунная, облака затянули небо, где-то вдалеке чувствовался запах жареного мяса. Чуть дальше, в конце переулка, горел одинокий факел на углу Рыночной, роняя редкие искры, давая достаточно света, чтобы различать камни под ногами.

Город, в основном, спал. Ставни закрыты, лавки заперты, даже собаки лаяли тише обычного. Эстон шагал быстро, насколько позволяла больная рука — прижимал её к груди левой, потому что на холоде шрам начинал ныть сильнее. Проходя мимо таверны, откуда выходили пьяные матросы, парень замер. Один из матросов тискал пышную женщину лет тридцати, и та смеялась.

— Завтра в море, — прохрипел матрос. — Сегодня я весь твой.

— А серебришко-то есть, сладкий?

— Обижаешь... все есть. Для тебя весь мир.

До восточных ворот, через которые он когда-то вошёл с Родриком, было не меньше получаса ходу. Эстон надеялся, что ночная стража пропустит его, если он скажет, что тот срочно должен бежать в деревню к матери. Но когда он вышел на площадь перед воротами, его надежда умерла.

Ворота были закрыты. Тяжёлые створы, окованные железом, сомкнуты. Надвратная башня темнела, только в бойнице теплился слабый свет — там дежурили. У подножия башни, привалившись спиной к стене, сидел зевающий стражник. Копьё стояло у стены, длинное, слегка сверкающее.

Эстон знал: в любом городе с каменными стенами на ночь ворота запирают. Ночной закон, комендантский час, называй как хочешь — суть одна. Оставаться на улице — плохое решение. Можно встретить местных воров и грабителей, или пьяных матросов. Помимо этого, здесь элементарно холодно, в лесу Эстон хотя бы знал как развести костёр. Конечно же, выживать в дикой природе то еще занятие, однако это всяко лучше, чем ждать прихода стражи.

«Нужно попытаться договориться. В городе слишком опасно».

— Прошу прощения, господин стражник. Мне срочно нужно выйти из города, — начал Эстон. — Я из соседней деревни, бежал за травами для больной матери. Мне нужно обратно, она умирает. Умоляю, войдите в положение.

— Всем срочно, — отрезал стражник, и в голосе не было ни злобы, ни жалости, только скука. — Ночью ворота закрыты. Приказ лорда.

Эстон отошёл. Спорить было бессмысленно. Он знал: ночные законы Ланниспорта просты. Кто бродит без дела — бродяга; кто спорит со стражей — нарушитель. У него не было денег на взятку.

Эстон уже повернулся и сделал несколько шагов прочь от ворот, когда раздался знакомый голос.

— Подожди.

Джаред.

Эстон рванул по улице в город. Очевидно, что стражник приказал «подождать» не для того, чтобы спросить как у него дела. Больная рука взвыла от резкого движения, но он не остановился. Сапоги застучали по булыжнику, дыхание сбилось сразу, сердце заколотилось в горле. За спиной крикнули:

— Стоять! Стоять, сказано!

Топот. Двое. Может, трое. Он не оборачивался, но слышал — бегут, нагоняют. Он свернул в переулок, где горел факел и прыгнул между домов, прочь от ворот.

— Лови его! — заорали сзади.

Ноги на бегу угодили в глубокую, скользкую колею, полную ледяной жижи. Эстон поскользнулся и тяжело рухнул на колено. Топот приближался. Время уходило слишком быстро. С трудом встав, парень побежал дальше. Очередной дом, поворот, и еще, еще. В темноте он налетел на какую-то старуху с корзиной. Удар пришёлся на больную руку. Перед глазами вспыхнули звёзды, он зашипел, едва не потеряв сознание.

— Куда прешь?! — завопила старая женщина.

— Налево! — прокричали сзади.

Показался перекресток. С трудом понимая, куда бежать, Эстон выбрал путь наугад. Через мгновение капкан захлопнулся, все пути отступления перекрыты. Со всех сторон стражники, бежать некуда.

— Я обещал отрезать тебе язык, — с трудом проговорил Джаред после пробежки. — И я это сделаю...

— Бегать вздумал, падаль, — выдохнул другой. — Не мни его сильно, Джаред.

После первого же удара Эстон свернулся в клубок.

— Говори, — второй стражник наклонился, поднёс фонарь к самому лицу. — Кто такой? Почему у ворот ночью? Беглый? Вор?

Он схватил Эстона за волосы, задрал голову вверх. Свет ударил в глаза, и Эстон зажмурился.

— Я... я просто... — он закашлялся, — хотел выйти. В деревню. К матери. Она больна.

— Больна, — передразнил Джаред. — Уж не сир Элиан твоя мать? Можешь расслабиться. Встретишь её перед смертью.

— Ты знаешь его? — слегка удивился второй стражник.

— Знаю, знаю. Ведём его в темницу.

— Я могу... — попытался сказать Эстон.

Стражник дёрнул его за плечо, ведя за собой.

— Ты можешь заткнуться.

Он больше не издал ни звука. Шёл, прикусив губу до крови, прижимая правую руку левой. Каждый шаг казался пыткой, каждый рывок стражника отдавался в кости.

«Дурак, — стучало в висках. — Сам виноват. Зачем поаёрся к воротам? Нужно было извиниться перед Корой. Отсидеться до утра. Спрятаться в портовых пакгаузах. Куда я так поспешил...»

Впереди, в конце улицы, уже чернели тяжёлые дубовые двери городской темницы. И Эстон понял, что его «дно» в Медном переулке было лишь началом падения.

— Открывай, — бросил Джаред караульному, сидящему на стуле у дверей. Лязгнул засов. От усталости как моральной, так и физической, Эстон практически ничего не увидел по пути в камеру. Уже через пару минут Джаред толкнул Эстона в спину, и тот, споткнувшись о порог, ввалился в камеру. Дверь за спиной захлопнулась, вместе с этим засов задвинулся с глухим стуком.

— Вот тебе компания, — бросил Джаред сквозь решётку, усмехаясь.

Затем, Джаред переговорил о чём-то с другим. Единственное, что расслышал Эстон: «сир Элиан».

Эстон остался лежать на грязной соломе, дыша часто и неглубоко. Рука горела, колени трещали, во рту стоял вкус крови. Он медленно, превозмогая боль, сел, привалившись спиной к холодной каменной стене, и только тогда поднял глаза.

Клетка была маленькой — четыре шага в длину, два в ширину. Решётка из толстых железных прутьев, пол, устланный прелой соломой, в углу — дыра для нечистот, от которой тянуло кислым смрадом. Света не было вовсе, только тусклый отблеск факела из коридора падал на пол косой полосой.

В этой полосе, в разных углах клетки, сидели двое.

Первый — здоровенный мужик с чёрной косматой бородой и выбитыми передними зубами. На нём была засаленная куртка из дублёной кожи, местами прожжённая. Он сидел, прислонившись к решётке, и смотрел на Эстона с ленивым, сонным интересом.

Второй был тоньше, моложе, с кривым, сломанным носом и бегающими глазами. Он сидел на корточках в дальнем углу и что-то мял в пальцах — не то верёвку, не то ремешок. На звук падающего тела тот встрепенулся, но, разглядев мальчишку, потерял интерес.

— Гляди-ка, — протянул бородач, разглядывая Эстона. — Кого нам подселили. Мелкий какой. За что тебя, малой? Обоссал лордов сапог? — он загоготал, обнажая чёрные обломки зубов.

Глава 21

Тонкий — его напарник — подхватил смех, но быстро затих под взглядом бородача.

Бородач перестал смеяться и теперь смотрел на Эстона пристально, оценивающе — так смотрят на вещь, которую можно либо использовать, либо сломать.

— Слышь, малой, — проговорил он вкрадчиво, — а может, у тебя есть чем заплатить за компанию? Серебро есть? Слышь, Крысяра, глянь сапоги у него хорошие? Плащ вроде ничего. Иди сюда, покажи поближе. Не боись, не трону, мы с тобой теперь соседи. А с соседями надо делиться.

Эстон невольно подался назад, ощущая спиной камень стены. В тюрьме выживают не сильные, а тихие. Эстон знал это. Главное правило: не суетиться и не верить никому, даже тем, кого считаешь другом.

— Да оклеветали меня эти ублюдки! — выпалил он срывающимся голосом, стараясь звучать дерзко. — Вором обозвали честного человека!

Бородач переглянулся с тонким и загоготал так, что эхо прокатилось по каменному мешку.

— Оклеветали! — передразнил он, утирая слёзы. — Слышь, Крыс, оклеветали его! А мы-то тут все честные, ага. В таком случае называй меня септоном Кореном, а этого — мейстером Крысом.

Тонкий — видимо, Крыс — осклабился, обнажив жёлтые зубы, и хлопнул себя по колену.

— Честный, честный. Прям как я, — Крыс закивал. — Я тоже честный. Крайне честный. Меня за честность взяли. Честно.

Бородач отсмеялся и теперь смотрел на Эстона уже не угрожающе, а скорее как на забавную зверушку.

— Ладно, честный человек. Но плащ-то у тебя всё равно есть. И сапоги. А у нас с Крысом сапоги худые. Так что давай, показывай, что у тебя ещё есть. За пазухой там, в сапогах.

Эстон вынул кошель и кинул его бородачу.

Бородач поймал кошель одной рукой, развязал, вытряхнул на ладонь.

— И всё?

Он подкинул медные монеты на ладони, потом сжал в кулак.

— А остальное куда спрятал? В сапоги? За подкладку? Или, может, в ту самую дыру, которую нам ещё предстоит найти? — Он хохотнул, и Крыс подобострастно захихикал. — Ты не стесняйся, честный человек. Мы народ простой. Если надо — в любую дыру заглянем. И у тебя. И в тебе. Так что лучше скажи по-хорошему. Где серебро?

Эстон, глубоко вздохнув, собрался с мыслями. Он выставил перед собой руку — ту, что ещё ныла от плеча до запястья, — и принялся закатывать рукав грубой холщовой рубахи.

— Да какое серебро?.. Меня пырнули ночью! В переулке, у трактира. Вот, глядите!

Он протянул руку, показывая уродливый шрам. После раскалённого железа шрам выглядел багровым, с воспалёнными краями, хотя прошло много времени.

— Всё, что было, отдал костоправу, — зачастил Эстон, не сводя глаз с бородача. — До последнего медяка. Чуть руку не отрезали! Откупился всем, чем смог, чтобы выжить. Лихорадило каждый день.

Бородач перестал улыбаться. Он перевёл взгляд на руку Эстона — туда, где из-под задравшегося рукава виднелся багровый, едва побелевший шрам.

— Пырнули, говоришь, — повторил он уже другим тоном. — Покажи.

Эстон закатал рукав выше. Шрам предстал во всей красе — красный, стянутый, пересекающий предплечье от запястья до локтя. На месте глубокого прокола, где нож почти вошёл в кость, кожа ещё не зажила до конца, и сквозь тонкую плёнку просвечивало тёмное.

Крыс присвистнул. Бородач хмыкнул, почесал щетинистую щёку и вдруг расхохотался — на этот раз искренне, без угрозы.

— Да уж. С такой рукой только милостыню просить, а не серебро прятать.

— Калек бить нельзя, — глубокомысленно протянул Крыс. — К беде это.

Бородатый бросил кошель обратно, тот шлёпнулся в солому рядом с Эстоном.

— Два медяка оставь себе.

— Правильно, — Крыс кивнул. — Моя матушка всегда говорила: тронь калеку — Отец накажет, одари монетой — Матерь благословит.

— Что-то я не видел, чтобы ты калекам медные давал.

Крыс подобрался ближе — бесшумно, как его тёзка. Он двигался мелкими, дёргаными шажками, пригибаясь, хотя потолок был низким. Лицо у него и впрямь было крысиное: острое, с маленькими, близко посаженными глазками, редкими усами над вздёрнутой губой и двумя жёлтыми зубами, торчащими вперёд. Остальных, видимо, не осталось. Он присел на корточки перед Эстоном и уставился на него, склонив голову набок.

— Кто? — спросил он пискляво, почти свистя. — Кто тебя так? А? Кто пырнул-то? На какой улице? Ты скажи, я знаю. Я всех знаю. Ты разрешение просил? Не спросил? А почему не спросил? Мы тебя не видели раньше. Я не видел. А я запоминаю. Я б тебя запомнил, если б ты спрашивал. А ты не спрашивал. Значит, ты сам по себе.

Крыс придвинулся вплотную, почти уткнувшись носом в щёку Эстона, и замер. От него пахло не то гнилыми зубами, не то вонючей одеждой.

— Говори, — прошептал он. — Кто? Где?

— Ничего не знаю, — буркнул Эстон.

— А кто знает?

С большим трудом Эстон отвернул голову и слегка толкнул Крыса.

— Меня зовут Эстон. И я Писарь. Не вор. Еще раз повторяю, оклеветали меня. После поездки пошел отдыхать в таверну, название не помню. Напали в темном переулке, какие-то пьяницы.

— Пис-сарь, — просвистел он, растягивая звук.

— Именно так. Работаю в караване у одного купца.

Крыс присел на холодный пол. Расстояние между ними всё ещё было слишком маленьким.

— В караване? А в каком караване? Чей караван? Кто хозяин? — Крыс подобрался ближе. — Ты говори, говори, не молчи. Вся ночь впереди. Мы караванщиков знаем. Сколько твой хозяин платил? Кому платил? На какой улице платил?

— Грим. Платил серебром.

— А откуда ты? У тебя говор странный... Я слышу. Я всё слышу. Тебя пырнули, а ты говоришь — отдыхал. Кто отдыхает на улице, где режут? Кто? Только воры. Хитришь, да? Хитришь? Обманываешь... Кто ты на самом деле?

Он осёкся и вдруг радостно осклабился, вернувшись к своей любимой теме:

— На какой улице воровал? Скажи! Улица — это важно. Улица — это моё. Я должен знать, кто где ворует. Если ты воровал на моей улице, ты должен был спросить у меня разрешения. А ты не спрашивал. Я тебя не помню. А у меня память на лица, как у собаки! Как у собаки! — он повторил это с гордостью, будто сам удивлялся своему дару. — Ты любишь собак? Я люблю. Они вкусные. И сладко поют.

Эстон вздрогнул. Спорить с ним было бессмысленно, да и говорить — тоже.

— Караван шёл в Ланниспорт. Хозяин — купец Грим. Груз — рыба солёная, восемь бочек, шерсть в тюках, масло льняное. Три телеги, семь человек команды, четверо охраны, старший — Данк. Я вёл книгу счетов. Записывал расходы: пошлины, фураж для лошадей — два медяка в день на голову, плата охране — полтора оленя в день простому мечу, три — старшему. Доходная часть — продажа в Ланниспорте, Грим сдал товар на торговом дворе.

Речь вышла спешной: сухие цифры срывались с языка и стихли лишь тогда, когда Крыс приоткрыл рот.

— Пош-шлины, — просвистел Крыс, пробуя слово на вкус. — Фур-раж. Ты говоришь как меняла. Как меняла с Рыночной. Ты точно пи-са-а-рь? Или ты меняла? Менялы богатые. У менял есть серебро. Но тебя пырнули. Менял не пырнут. Менялы сидят в лавках. Ты сидел в караване. Это странно. Очень странно. Я не понимаю...

Крыс встал, покрутил головой.

— Корен, почему меняла служит в караване пи-исарем?

Бородач, до этого внимательно слушавший у решётки, подал голос.

— Эт, Крыс. Не меняла. Вор-меняла. Вор-меня-ла. Это когда он в караване сидит, счета ведёт, а потом — раз! — и товар не туда. Или серебро не туда. И хозяин в убытке, а вор-меняла в прибыли. Понял?

— Не понял.

— Чернила меняет, Крыс. Меняет и ворует.

Крыс вытаращил глаза. Его редкие усы задрожали. Потом он медленно, с безумно-глубокомысленным видом закивал.

— А-а-а-а... — протянул он сипло. — Вор-меняла. Это как вор, но меняла. Или как меняла, но вор. И то, и то. Ворует и считает. Считает и ворует. Опасно. Очень опасно.

Он наморщил лоб, силясь сложить в голове картинку, и вдруг просиял:

— Значит, ты вор-меняла! — Он ткнул пальцем в Эстона. — Ты в караване воровал, а потом тебя пырнули за это! На чужой улице! Без разрешения! Я же говорил! Я же сразу понял! Значит, серебро есть? У всех менял есть серебро.

Бородач заржал — глухо, утробно. Крыс подхватил смех, хотя, кажется, сам не понимал, что смешного. Через мгновение резко развернулся к бородачу. Его маленькие глазки вспыхнули, усы задёргались.

— Ты чего ржёшь? — голос его сорвался на визг. — Ты чего, а? Думаешь, я смешной? Думаешь, я тупой? Ты думаешь, если ты больше меня, то можно смеяться?

Бородач перестал смеяться. Его лицо, только что добродушное, окаменело.

— Тише, Крыс, — сказал он негромко, но веско. — Никто не говорит, что ты тупой. Я смеялся над парнем. Над вором-менялой. Не над тобой. Сядь, не шуми. Стражу разбудишь.

— Над парнем? — Крыс заморгал, переводя взгляд с бородача на Эстона и обратно. — Над парнем можно. А надо мной — нет. Я не разрешаю. Я здесь главный. Кто хочет смеяться — спрашивает. Ты не спросил.

— Ладно, — бородач примирительно поднял ладони. — Не спросил. Виноват. В следующий раз спрошу. Мир?

— Мир.

Крыс замер, переваривая. Потом, всё ещё нахохленный, опустился на корточки, но теперь демонстративно сел к бородачу спиной — лицом к Эстону.

— Вот так-то, — прошептал он, наклонившись к Эстону. — Видал? Он большой, но спрашивать надо. Все должны спрашивать. Если хочешь воровать на моей улице — спроси. Я разрешу. Ты мне нравишься. Ты вор-меняла. Редкий. Я таких уважаю. Будешь моим другом? А я старшему за тебя словечко скажу. Старший слушает меня. Корен большой и глупый, а Крыс может и маленький, зато хитрый.

Эстон прикрыл глаза, стараясь закончить диалог. Рука ныла. Где-то на башне тяжело ударили в колокол — полночь. Дно? Кажется да. Пока Корен спал, Крыс говорил, ему было всё равно: говорить со стеной или с писарем.

— Уважаемый Крыс, — спустя полчаса заговорил Эстон. — Тут такое дело. Вы же всех знаете, да?

— Эт... я... — от «уважаемого» у Крыса даже голос сбился. — Да! Всех! Каждого!

— Ну... Предположим... У меня есть знакомый, тот публично пожелал рыцарю смерти. Как ему выкрутиться?

— Совет тут простой, — подал голос Корен. — Бежать далеко и надолго. Рыцари — они как собаки на кости: могут отпустить сегодня, могут не тронуть завтра, но никогда не простят. Честь для них — дороже золота.

— Так, так, — Крыс завертел руками. — Кто твой знакомый?! Клянусь Семерыми, я знаю каждого в этом городе! Бастард? Купец? Простой люд? Это важно. Если бастард — могут и не тронуть, у бастардов свои законы. Если купец — откупится. А если простой люд... — он покачал головой. — Тогда забудь. Передай ему, чтобы забыл. А нет, его повесят. Тогда забудь ты.

Сил спорить или притворяться дальше не осталось. Он привалился затылком к холодному камню и закрыл глаза.

— Забуду.

— Если есть золото, — задумчиво продолжил Крыс. — Можно откупиться. Золота нет — забудь.

Бородач покосился на него, хмыкнул и ничего не ответил. Он всё понял — кто этот «знакомый», чей шрам на руке и почему парень спрашивает совета посреди ночи в камере. Но он был из тех людей, кто не лезет в чужую беду без выгоды, особенно если в беде замешаны проблемы. Последних здесь было куда больше. Поэтому Корен просто отвернулся к стене и через минуту уже храпел.

Эстон лежал без сна всю ночь, слушая храп Корена и Крыса. Где-то за стенами караулки показался серый рассвет. К утру сержант Цестон стоял у дверей камеры, заложив большие пальцы за пояс.

— Вы, двое, на выход, — монотонно проговорил он.

Двое воров улыбнулись. Корен напоследок хлопнул Эстона по больной руке, а Крыс — по здоровой, неодобрительно косясь в спину Корену.

— Теперь ты, — сказал сержант. — Я тебя помню. Писец, сбился с дороги, напали грабители, верно? Джаред за тебя поручился. Девка подтвердила. Я тогда подумал: странная история.

Он шагнул ближе.

— А теперь выясняется, что ты угрожал рыцарю. Ещё и, как оказалось, конокрад.

— Что? — переспросил Эстон.

— Заткнись. Твои слова уже записаны, Джаред в тот день был в таверне и услышал твоё признание о том, что ты умолял сира Элиана взять к себе в оруженосцы, предлагал в качестве оплаты фамильный меч, золото и вечную службу.

— Это всё ложь... — Эстон осёкся.

Старик нашёл способ выкрутиться. А может, пьяница сам пропил меч, а теперь вешает кражу на первого попавшегося, чтобы получить награду от дома Воронов за "возврат". А Джаред просто внаглую врёт, чтобы получить свою долю. Эстон злился, чувствуя, как невидимая петля начинает затягиваться на шее.

— Вставай! У меня нет времени на праздные разговоры. Во-первых, ты украл лошадь и меч у знатного дома. Во-вторых, поклялся убить сира Элиана и всю его семью.

Он отступил в сторону, пропуская стражника с кандалами.

— Руки, — сказал тот буднично.

Железо защёлкнулось на запястьях.

Эстона вывели через заднюю дверь — не ту, через которую он вошёл ночью, а другую, низкую, ведущую во внутренний двор. Утренний свет резанул по глазам. Стражник толкнул его в спину, и он, споткнувшись, пошёл дальше.

Настоящая тюрьма, как выяснилось, находилась не в самой караулке, а в глубоком подземелье под городской стеной. Вход — узкая арка, за ней — крутая лестница вниз, вытертая тысячами ног. Со стен сочилась влага, пахло сырым камнем, плесенью и застарелым человеческим потом. Факелы здесь горели редко — на каждой пятой скобе, не чаще, — и большую часть пути Эстон шёл в полутьме, ориентируясь только на звук шагов конвоира.

Лестница кончилась. Они пошли длинным коридором, по обе стороны которого темнели кованые двери с узкими окошками. Из одной камеры доносился монотонный шёпот — молитва или безумие. Из другой — тишина, тяжёлая и плотная, как вода. Под ногами хлюпало: здесь не было соломы, только камень и грязная вода, сочащаяся из стен.

В конце коридора стражник остановился у пятой двери, отпер замок — тяжёлый, проржавевший, — и кивнул внутрь:

— Заходи. Располагайся. Теперь это твой дом.

Эстон шагнул через порог. Камера была крошечной — два шага в длину, полтора в ширину. Ни окон, ни лежанки. Только каменный пол, охапка гнилой соломы и стены, покрытые белым грибком и чёрной слизью. Кандалы с рук сняли, но на правую ногу защёлкнули тяжёлую цепь, второй конец которой был намертво замурован в камень.

— Еда — раз в день на рассвете, за нарушение порядка будешь сидеть без похлебки, — буднично сказал местный стражник.

Когда дверь захлопнулась, Эстон опустился на гнилую солому в углу — туда, где камень был чуть суше — и привалился спиной к холодной стене. Тело обмякло, и разум затих. Так бывает, когда долго бежишь по лестнице, спотыкаешься, катишься вниз — а потом лежишь на дне и понимаешь: дальше падать некуда.

Он больше не строил планов побега и не перебирал имена возможных спасителей. Просто сидел и дышал, слушал, как капает вода, и думал — впервые за много дней о том, что привело его сюда.

Но было и другое. Эстон помнил лицо Коры, когда она стояла в дверях и не могла сказать то, что хотела. Помнил Родрика, который ушёл, справедливо решив не вписываться в дело с шафраном. Помнил Грима, который заплатил приличную сумму серебра. Помнил даже Элиана — старого, сломленного, одинокого. Где-то наверху, за каменными сводами, вставало солнце. Где-то в порту кричали чайки. Где-то Кора сидела в своем бедном доме, возможно, думала о нём. А он сидел в темноте, на гнилой соломе, и раздумывал, какую ложь сплести на этот раз, чтобы избежать наказания.

Обвинение в угрозе рыцарю. Это серьёзно, но не смертельно. Элиан — не лорд, просто старый, пьяный, безземельный параноик. Его слово против слова безродного мальчишки — это не приговор, а повод для разбирательства. Если бы он был Ланнистером, то Эстона вздёрнули бы ещё до рассвета. Но он Крэйхол. Кто это такие? Никто.

Глава 22

Что у них есть? Свидетели в таверне слышали крик. Джаред, солгавший ради серебра. Здесь бесполезно отнекиваться, задавят числом. Самое главное другое. Вороны. Сержант упомянул их. Значит, уже скоро прибудет их рыцарь для личного допроса. Вероятнее всего, Вороны более могущественные, чем старый параноик, иначе тот не стал бы ими прикрываться. Тем не менее, описание оруженосца, укравшего меч, — плохое доказательство. Меча у него не нашли. Коня не нашли. Настоящий вор всё ещё где-то гуляет. Если Воронам нужен козёл отпущения — дело дрянь. Если нужен справедливый суд — шансы есть. Вопрос в том, чего они хотят больше.

Попытка бегства. Хуже всего. То, что он побежал от стражи у ворот, — это почти признание вины в глазах любого судьи. Невиновные не бегают. Ему придётся объяснять это — и лучшего объяснения, чем «испугался», у него нет. Ещё и ложь о больной матери. Любой судья, увидев ложь поверх лжи, будет относиться предвзято.

Он перебрал в уме тех, кто мог бы за него поручиться. Грим — купец, его слово что-то весит. Но Грим в отъезде или недосягаем. Септон Мартин — святой отец, его свидетельство о грамотности и службе могло бы помочь. Только вот слишком далёк тот город. Кора — портовая шлюха, едва ли её будет кто-то слушать.

Что остаётся? Судья. Лорд Ланниспорта или его представитель. Этот человек не знает Эстона, не любит его, не ненавидит. Он будет действовать из расчёта. Если Эстон покажется полезным — его могут оставить в живых. Если бесполезным — повесят для порядка. Значит, его единственный шанс — предложить пользу городу.

Эстон вздрогнул — прохладная капля с потолка упала прямо на лоб. Нужно прекратить лгать. Только вот как, когда вся жизнь сплошная ложь? Когда судья спросит: «Кто твой отец?» — что нужно ответить? Не помню? «Что ж, раз у тебя такая плохая память, может, ты и забыл, как украл фамильный меч? Повесить его!».

Паника подступала к горлу, но сквозь неё пробивался план: хлипкий, полный дыр и такой же лживый, как и вся его жизнь.

На следующий день — или ему показалось, что на следующий, потому что в подземелье время текло иначе — за дверью послышались шаги. Лязгнул замок, дверь отворилась, и на пороге встал стражник с факелом. Тот же, что вчера, — с дубинкой на поясе и скучающим лицом.

— Вставай, — бросил он. — Лорд велел снять показания до суда.

Эстон поднялся. Ноги затекли, рука ныла. Он отряхнул солому с плаща и вышел в коридор, щурясь от света факела. Стражник взял его за локоть — без грубости, и без особого интереса, — и они двинулись обратно по длинному коридору, вверх по лестнице, через внутренний двор, где моросил мелкий дождь, в боковую дверь городской управы.

Кабинет писца находился на втором этаже, в башне надвратного укрепления: узкая комната с высоким потолком и одним стрельчатым окном, забранным решёткой. Свет падал косым серым прямоугольником на деревянный стол, заваленный свитками, восковыми табличками и книгами в кожаных переплётах. В углу, на железной подставке, горела масляная лампа. У стены высился стеллаж с ячейками для свитков; пахло пергаменом, чернилами, сургучом и очень слабо — плесенью от старых книг.

За столом сидел человек лет тридцати пяти, с редеющими волосами, зачёсанными на пробор, и лицом, которое можно было бы назвать приятным, если бы не выражение брезгливости, будто перед ним поставили тухлое яйцо. Одет он был в тёмно-синий дублет без герба, но с серебряной цепочкой на шее.

Писец поднял глаза на нового узника.

— Имя?

Эстон выдержал паузу, чтобы это выглядело не как дерзость, а как усилие больного человека. Всю ночь, вместо сна, он искал способы запутать следствие.

— Простите, господин писарь, — произнёс Эстон тихо, с почтительной хрипотцой. — Моё имя — Эстон. Дом Эсторов.

Эстон выговорил это медленно, с расстановкой, сам удивляясь, как естественно вышла очередная ложь.

— Я повредил голову, — продолжил он, глядя не в глаза писцу, а на чернильницу, словно собираясь с мыслями. — Когда моего отца убили у меня на глазах. На тракте. Каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить точное место... деревню... имя сюзерена... — Он запнулся, прижал ладонь к виску, и пальцы его дрогнули. Не театрально. По-настоящему. Боль в руке отзывалась в голове глухим эхом. — В голове поднимается шум. И боль. Такая, что мысли расплываются.

Писец приподнял бровь, перо сперва остановилось, а после дернулось по пергаменту с сухим скрипом.

— Свидетели, печати, доказательства? — сухо спросил писец.

— К сожалению, этого у меня нет.

— Ещё раз. Откуда родом? Конкретно. Город, деревня?

— Как я и говорил ранее...

— Достаточно, — отрезал писарь. — «Эстон. Дом Эсторов. Отказался назвать место рождения. Утверждает, что потерял память вследствие ранения головы. Свидетелей и поручителей нет».

Перо скрипнуло в последний раз. Писец пометил что-то на полях, отложил в сторонку пергамент и закончил:

— Уведите.

— Благодарю за понимание, господин писец, — аккуратно произнес Эстон. — Честь выше славы.

Когда Эстон подошёл к порогу, писарь шмыгнул носом и переспросил.

— Что?

— Что? — непонимающе переспросил Эстон.

— Что ты сказал? Честь — что?

— Я сказал, что честь выше славы, господин писарь.

— Что это значит? — с лёгким раздражением переспросил писарь.

— Это значит, что гордыня, которую в миру почитают за доблесть и благородство, и есть корень всех пороков. Славы ищут, чтобы тешить своё самолюбие, красоваться им, точно дорогой утварью. Но истинная честь не терпит самолюбования — она в смирении и самоотвержении.

Писарь наклонил голову. В его мутном от скуки взгляде читалось полное непонимание.

— И... что?

— Извините, господин писарь, мне повторить?

— Уведите, — отмахнулся писарь.

Стражник, выступающий конвоиром, полностью проигнорировал происходящее и просто отправился дальше по коридору, в другую комнату, придерживая Эстона за плечо.

Здесь оказалось просторнее, но темнее. Сержант Цестон сидел за массивным дубовым столом, положив на него локти. В кабинете было чисто и сухо — не чета подземелью. На стене висел герб Ланниспорта, на полке стояли гроссбухи в кожаных переплётах. Окно выходило во внутренний двор, откуда доносился стук молотков — чинили телегу. Сержант смотрел на Эстона без интереса, ему нужно было закрыть дело, поставить подпись и пойти обедать, а не тратить время на очередного нищего.

— Эстон, да? Ты оскорбил при свидетелях благородного человека. Это подтверждено. Кроме того, рыцарь Элиан Крэйхол заявил, что в ходе ссоры ты признался в воровстве фамильной ценности и желал дать ею взятку. Есть что добавить?

Формулировка была убийственной. «Рыцарь заявил» — значит, слово благородного против слова смерда. «Признались» — значит, признание уже есть, осталось только подтвердить.

— Господин сержант, — сказал Эстон тем же тихим, почтительным тоном. — Я не помню признания. Я не помню кражи.

— В таком случае...

— Простите, что перебиваю, господин сержант. Я знаю закон.

Цестон наконец поднял глаза. В них мелькнуло нечто похожее на раздражение.

— Закон?

— Да, господин сержант. Если я признался в краже фамильной ценности дома Воронов, то где вещественное доказательство? Где меч? Где конь? Где свидетель преступления, а не свидетели моей ссоры? С таким же успехом можно схватить первого калеку на улице и обвинить в любом, даже безумном преступлении.

Сержант Цестон плеснул себе воды. От тех, кто болтает о «законе», одни лишь хлопоты.

— Оскорбление при свидетелях — это правда. Я не отрицаю, хоть и у меня есть что добавить. Но кража без вещественных доказательств и без свидетелей преступления — это не дело. Это слово одного рыцаря против протокола. А протокол, господин сержант, пишете вы.

— Да что ты говоришь... — закатил глаза Цестон.

Эстон продолжил:

— Если вы запишете в дело «признался в краже» без вещественных доказательств, а потом меч найдут у кого-то другого — или не найдут вовсе, — то вопрос будет не ко мне. Вопрос будет к тому, кто вёл следствие. К тому, кто подписал протокол. Я не прошу свободы. Я прошу, чтобы в протоколе было написано то, что есть. Оскорбление — да. Кража и убийство — нет. Потому что их нет. И если вы напишете иначе, вы подпишете не мой приговор, а свою проблему.

Стражник у двери переступил с ноги на ногу, поправил ножны. Цестон смотрел на Эстона с явным раздражением. Потом он медленно, с видимым усилием, выдохнул.

— Пиши, — бросил он писцу, сидевшему в углу с пергаментом. — Оскорбление благородного лица при свидетелях — подтверждено. Кража и убийство — не подтверждены. Вещественных доказательств нет. Признания нет.

— Касательно оскорбления, господин сержант. Что для одного оскорбление — для другого обычные слова. По великой неосторожности я допустил оплошность. Уважаемый сир Элиан сказал, что желает умереть в бою, а не в таверне, однако возраст и здоровье берёт своё. Между нами завязался спор. Не буду утомлять вас подробностями, однако в пылу эмоций мной действительно были сказаны весьма грубые слова, похожие на желание смерти.

— То есть...

— Всё верно, господин сержант. Я пожелал уважаемому рыцарю умереть в бою, как и следует рыцарю столь высокого происхождения. К сожалению, слова были выбраны крайне неосторожно, поэтому со стороны это выглядело оскорбительно. После чего тот начал обвинять меня в том, что я шпион и пришёл его убить. Весьма странное поведение, посмотрите на мою руку, сержант, ею я даже телёнка не смогу убить, что уж говорить о рыцаре.

— Э-э... запиши, — кивнул сержант писарю. — Ведите его обратно, — он почёсывал переносицу и решил закончить этот разговор.

Стражник привёл Эстона обратно в подземелье. Не в ту камеру, где он провёл прошлую ночь, — в другую, чуть дальше по коридору. Дверь открылась с тем же лязгом. Кандалы сняли на пороге, и Эстон, потирая запястья, вошёл внутрь.

Здесь его ждал новый сокамерник. Крыс сидел в углу, положив руку на колено. Увидев Эстона, тот встрепенулся, заморгал, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел — снаружи послышался голос стражника.

— Можешь не привыкать к крысам, — протянул тот, прислонившись к решётке. Это был не вчерашний стражник, а другой — моложе, с прыщавым лицом и жидкими усиками. Факел в его руке чадил, бросая на стену дрожащие тени. — Тебя всё равно через недельку другую казнят.

Он загоготал, довольный собственной шуткой.

— Я не крыса! — взвился Крыс, вскакивая. — Крыса — это я! Я — Крыс! Он — не Крыс! Ты перепутал! Ты всё перепутал!

Эстон прикрыл уши от вопля. Кажется, его решили свести с ума, посадив с этим «вором».

Стражник даже не посмотрел на него. Его интересовал Эстон.

— Дядька мой сказывал, будто служил у Воронов. Говорил, им всё едино, а раз взяли — значит, виноват.

Он сплюнул сквозь решётку, плевок упал в солому рядом с Эстоном.

— Господин стражник, — спокойно произнёс Эстон. — Может быть, вы расскажете подробнее о службе вашего дяди?

— Хе, — стражник улыбнулся. — Говорят, лет сто назад основатель дома Воронов спас знатного лорда из речных земель от мятежников. За это ему пожаловали фамильный меч и землю.

Он подмигнул.

— Так что начинай молиться.

Стражник засмеялся и ушёл, шаги быстро стихли в конце коридора.

Крыс подался вперёд, и его лицо — острое, с дёргающимся носом — оказалось снова слишком близко.

— Братец! — прошептал он с присвистом. — Меч. Фамильный. Блэквудов. Ты... ты украл фамильный меч? Это же... это же... — он задохнулся от восторга. — Ну ты даёшь. Я знал. Я сразу понял. У меня нюх. Я говорил — вор-меняла. Говорил! А ты скромничал. Всё отрицал. А я знал! Ты... выменял чернила на меч!

Он захихикал — тоненько, захлёбываясь, — и вдруг стал серьёзным.

— Ты мне вот что скажи. Ты как это провернул? Опоил рыцаря? Убил его? А собаки гнались за тобой? А... а... а меч где? Спрятал? Зарыл? Продал? Молчишь. Правильно. Никому не верь. Верить можно только друзьям.

Он покосился на дверь, на решётку, на стены, потом снова на Эстона.

— Я тебе вот что скажу. Ты мне нравишься. Ты — вор-меняла. Я — Крыс. Мы с тобой одной крови. Только ты по мечам, а я по кошелькам. Когда выйдем — вместе работать будем. Ты мне свои улицы покажешь, я тебе — свои. Поделим. По-братски. Я не жадный. Я только разрешения спрашиваю у старшего. А ты уже разрешение получил. У меня. Помнишь? Так что ты теперь под моим... как это...

Крыс сиял, пытаясь подобрать слова.

— Да не крал я ничего, — сказал Эстон устало.

Крыс захихикал — тоненько, с присвистом, как чайник на углях.

— Ага-ага. Я тоже ничего не крал. Я вообще не вор. Меня по ошибке взяли. Обознались. У меня лицо такое — все путают. Говорят: «Это он!» А это не он. То есть не я. Ну, бывает. И тебя тоже — по ошибке. Обознались. Вороны твои эти... они ж тебя в лицо не знают. А я знаю. Я тебя запомнил. Ты — вор-меняла. Но я никому не скажу. Это тайна. Наша тайна. Да?

Он подмигнул и снова захихикал.

— Это будет тяжело... — пробубнил Эстон.

— Что? Меч тяжёлый? Это хорошо... значит дорогой. Дорогие мечи тяжелые. Я тебе сейчас такую историю расскажу. Как-то раз...

Три дня в одной клетке с Крысом тянулись, как бесконечная пытка, даже воздух словно стал тяжёлым от вони и слов. Первые часы Эстон сжимал зубы и молча молился, чтобы тот заткнулся. Крыс тараторил без умолку: о погоде, о стражниках, о похлёбке. О том, как в прошлом году «почти украл» кошель у менялы — вернее, не украл, потому что тот сам отдал... ну, почти отдал. Ну, уронил. А Крыс подобрал. Это не кража, это находка!

К концу третьего дня заключённые из соседних камер начали орать на Крыса, требуя тишины. Голоса ревели и выли, но стражникам было плевать. Лишь когда крик перерос в вой, кто-то из надзирателей лениво стукнул дубинкой по решётке. Крыс замолчал на минуту, а затем зашептал ещё быстрее. Так Крыс превратился в фоновый шум, шёпот, бесконечный поток безумной и малосвязной информации.

На четвёртый день, когда принесли похлёбку, Крыса увели на допрос. Эстон с удивлением понял, что почти скучает по писклявому голосу. Пока Крыс молол чепуху, Эстон мог отвлечься и даже переставал думать о петле. А стоило остаться одному, как паника снова подступала к горлу.

Крыс вернулся вечером, злой и возмущённый до тряски: «Они спрашивали про чужие улицы, а я там не был! Ну, почти не был! Ну, проходил мимо! Но не воровал! Я не ворую, я подбираю!» И Эстон, сидя в углу, неожиданно для себя улыбнулся.

— Я вот думаю, — Крыс мерил шагами камеру, бормоча себе под нос. — Когда нас выпустят — а нас выпустят, точно выпустят, я знаю, меня всегда выпускают, — я пойду на Рыбную. Там хорошо. Там торговцы сонные. Утром выставляют лотки, а я иду и смотрю. Иногда кошель падает. Сам падает. Я подбираю. Это не кража. Кража — это когда берёшь, а тут — подбираешь. Разница. Ты понимаешь разницу?

— Подбираешь, а не крадёшь, — механически повторил Эстон. Он уже выучил эту молитву назубок.

— Вот, сразу видно брата-вора! — Крыс захихикал, потирая руки. — А один купец как-то раз разорался: «Верни кошелёк!» А я ему: «Это не твой кошелёк. Он упал — значит, мой». А он мне: «Так ты его подрезал!» А я ему: «Кто подрезал — не знаю, но он упал, и я поднял, так что он мой». А потом он достал кинжал, а я как прыгнул в воду!

— Очень занимательная история.

Глава 23

— Ага! А ты куда пойдёшь? На свою улицу? У тебя же есть улица? У каждого вора должна быть улица. У меня три улицы. Рыбная, Медный переулок и та, где «Золотой Лев». Это хорошие улицы. Я их сам выбрал. Мне их никто не давал. Я просто пришёл и сказал: «Это мои». И все согласились. Почти все. Ну, не все. У «Золотого Льва» есть свой старший. Это его таверна. Говорят, когда он назвал так таверну, с него чуть не содрали шкуру. Старший разобрался.

Крыс замолчал, словно ждал встречных вопросов

— А девка у тебя есть? — спустя минуту спросил Крыс.

— Кто?

— Ну, девка. Ну, подруга. Ну, которая ждёт. Жена, дети? Нет? У воров всегда так: кто-то ждёт, кто-то делает вид, что ждёт. Моя девка не ждала. Сказала: «Ты крыса». И ушла. Я ей сказал, что крыса — это крыса. А я Крыс.

— Нет, никого.

— Это хорошо. Когда выйдем, познакомлю тебя со своей девкой. Ну, не с моей — у меня нет, — а с твоей. Будет твоей. То есть я тебя с ней уже не познакомлю — ты её знаешь. Но я могу пойти с тобой и подтвердить, что ты хороший. Ну, не то чтобы хороший, но не хуже других. Я скажу: «Он — вор-меняла, но он честный». Ты честный?

Эстон закрыл глаза.

— Не знаю, Крыс. Уже не знаю.

Крыс захихикал.

— А я знаю. Ты не вор. Ты просто громкий. Очень громкий. Надо тише. Я тихий. Меня никто не слышит. Поэтому я жив. А ты... тебя слышно. Это плохо. Но я тебя научу. Тихости научу. Когда выйдем. Договорились? Договорились.

Идёт время.

Через пару дней в коридоре раздались тяжёлые, неторопливые шаги, с лязгом ключей на поясе. Крыс осёкся на полуслове, принюхался, как зверёк, и отполз в свой угол. Он всегда замолкал, когда приходила стража. Эстон поднял голову.

В окошке решётки показалось лицо — прыщавое, с жидкими усиками.

— Эстон, — протянул он, растягивая имя, будто смакуя. — Готовься. Завтра на рассвете казнь.

Крыс замер. Эстон не шевельнулся.

— Приказ лорда, — продолжал стражник, явно наслаждаясь. — За оскорбление благородного и... — он сделал паузу, — ...за кражу. И за побег. Много всего набралось. Жаль, верёвка одна. Сержант сказал — палач с Утёса Кастерли придёт.

Он загоготал, довольный своими словами, и исчез из окошка. Шаги двинулись дальше по коридору, затихая. Ключи звякнули в последний раз.

Эстон сидел, уронив голову на колени. Дыхание стало тихим и поверхностным. Рука резко разболелась, словно в первый день после операции.

— Эй, — позвал Крыс из своего угла. Голос его звучал необычно — без хихиканья, без присвиста. — Эй, вор-меняла. Ты это... ты не раскисай. Слышишь?

Эстон не ответил.

Крыс подполз ближе, сел на корточки, заглянул в лицо.

— Ты чего? — Он помолчал, подбирая слова. — Ну, казнь. Подумаешь. Всех казнят. Рано или поздно. Меня тоже казнят когда-нибудь. Но пока не казнили. И тебя пока не казнили. Завтра казнят. А сегодня — нет. Сегодня ты живой. Чего сидишь как мёртвый, если ты живой?

Он ткнул Эстона пальцем в плечо — несильно, но настойчиво.

— Ты посмотри на меня. Посмотри. Я труп? Нет. Я Крыс. Меня в прошлом году тоже к казни приговорили. За кражу. Ну, за находку. Но сказали — кража. И приговорили. А я взял и не умер. Сбежал. А потом про меня забыли. Я слышал, кто-то другой умер, вместо меня.

Эстон не поднимал головы. Крыс почесал нос, задумался.

— Ты хороший, — сказал он вдруг серьёзно. — Громкий, но хороший. Я таких мало видел. Может, вообще не видел. Ты не как мы. Ты... другой. И завтра тебя убьют. Это плохо. Но это не точно. Может, лорд передумает. Может, верёвка порвётся. Может, палач запнётся. Ну, иногда людей казнят. Что уж умирать из-за этого? Дождь — к удаче. Или к смерти. Но к удаче чаще. Нет, к смерти. Но не всегда. Так что ты не раскисай. Рано. Когда петлю на шею наденут — тогда и раскисай.

Он замолчал, но ненадолго. Через минуту снова зашептал — уже тише, почти ласково:

— А я тут посижу. Я тихо. Я не буду мешать. Я просто... ну, рядом. Вдруг тебе что-то надо. Воды там... нет воды. Хлеба нет. Но я есть. Крыс есть. Но крыс есть нельзя. Они ни в чём не виноваты.

Эстон не ответил, но где-то глубоко под грудой усталости и отчаяния шевельнулось что-то живое.

Где он ошибся?

Не тогда, когда назвался именем Ворона. Тогда у него не было выбора — стражник у ворот не пропустил бы безродного мальчишку в город, и ночь на улице, в холоде, без еды, могла стать последней. Та ложь спасла ему жизнь. Ошибка была позже. Когда он потерял Родрика. Нет — когда он отпустил его. Рынок, проклятый шафран, спор с лоратцем — вот где треснуло. Эстон думал тогда: «Я сам справлюсь. Я умнее. Я найду другой путь». Он не окликнул Родрика, не пошёл за ним, не попытался вернуть. Он дал наёмнику уйти, потому что гордость не позволила признать, что тот был неправ. А потом всё посыпалось.

Без Родрика парень стал лёгкой добычей. Марк, Хью, переулок — это случилось потому, что он был один. Если бы Родрик шёл рядом, никто бы не посмел. Кора спасла его, но была сама беззащитна. Джаред помог, но отрёкся при первой опасности и теперь стал врагом. Даже Элиан — он ведь мог стать союзником, если бы Эстон промолчал. Если бы не сорвался. Если бы стерпел, склонил голову, может, упал бы на колени.

Роковая ошибка была не в том, что он крикнул старому рыцарю в лицо. Это был лишь результат. Роковая ошибка была раньше — когда он решил, что ум заменит всё: меч, знакомых, покровителей. Даже Крыс говорил о «старшем», кто старший для Эстона?

При этом ситуация складывалась странная. Где суд? Что за приговор по факту, разве хоть в каком-то нормальном государстве так делают? Эстон сделал всё, чтобы дать прозрачные намеки о своем образовании. У нищих и крестьян этого нет. Любой, даже самый глупый, должен понять, что Эстон как минимум не простолюдин.

В это время Крыс пытался съесть остатки похлебки, кажется, вместе с деревянной тарелкой. Заметив на себе взгляд, тот подполз ближе, вплотную, так что Эстон снова почувствовал его дыхание.

— Псс, — прошептал он. — Ночь. Слышишь? Тихо. Очень тихо. Нас никто не слушает. Я проверил. Сейчас только один в карауле. Один — это мало. Один — это шанс. Я знаю. Я тут четвёртый раз. Ну, пятый. Почти шестой. Я всё знаю. Ты боишься, да? Не бойся. Я тебе дам совет. Тайный совет. Только тихо.

Крыс облизнул губы — розовый язык мелькнул и исчез.

— Я могу тебя вытащить. Серьёзно. Не шучу. Завтра казнь, а сегодня ты ещё живой. Я знаю менялу. Одного. Он не просто меняла, он особый. Он всё может. Деньги, бумаги, стражу — всё. И я знаю стражника. Ну, не то чтобы знаю, но видел. Он берёт. Все берут. Если дать ему золото — он закроет глаза. Откроет дверь. Скажет: «Не видел». И мы уйдём. Я и ты. Вместе. Через сточную трубу.

Он отстранился, ожидая ответа. Единственное, что намекало на правдивость слов — отсутствие безумного хихиканья.

— У меня нет золота, Крыс.

— Нет золота... У Крыса тоже нет золота, — Крыс поник. — Я тебе сейчас скажу то, что никогда никому не говорил. Потому что ты хороший. И потому что завтра тебя убьют. У тебя нет выбора. Понимаешь? Выбора нет. Соври. Соври им. Скажи, что меч есть. Что ты спрятал. Что ты отведёшь к мечу. Пока меч не найдут — тебя не повесят. А за эти дни... — Он сглотнул. — Я что-нибудь придумаю. Я — Крыс. Я всегда что-нибудь придумываю. Почти всегда. Это твой единственный шанс. Другого не будет. Ты понимаешь? Понимаешь?

— Ты прав... Хорошо.

Крыс отпрянул, но лишь на мгновение. Его глаза снова блеснули — теперь уже не безумным огоньком, а деловитым, почти хищным. Он облизал губы, подался вперёд и зашептал быстро, с присвистом, но уже без паузы:

— Хорошо. Хорошо! Ты сказал «хорошо». Я слышал. Ты согласен. Тогда слушай дальше. Меч. Меч — это главное. Есть меч? Точно есть? Не врёшь? Если врёшь — ничего не выйдет. Они спросят: «Где меч?» Ты скажешь: «Там-то». Они пойдут. Если там нет меча — всё. Тогда даже я не помогу. Даже меняла не поможет. Даже стражник, который берёт, — не поможет. Потому что стражник берёт, но если его самого обманут, он обидится. А обиженный стражник — это хуже, чем голодная собака. Ты собак боишься? Я боюсь. Они кусаются. Зато вкусные. Но стражников больше. Так вот. Меч. Есть меч? Если есть — я тебя вытащу. Я знаю кого просить. Я знаю, как говорить. Я тихо говорю, но меня слышат. Я скажу: «Он знает, где меч. Я приведу. Я поручусь». И они отпустят. Под охраной. Но отпустят. И мы пойдём вместе. Ты и я. Я тебя не кину. Слышишь? Не кину. Я — Крыс. Меня все кидают, а я — нет. Потому что я — твой друг.

— Я все понимаю, Крыс. Но у меня нет меча. И золота нет. Ничего нет.

— Слушай, ты не понял. Ты не понял, что тебя ждёт. Палач. Новый. Замковый. Я слышал. Мне говорили. Старый помер — подавился костью, такое бывает, я сам один раз почти не подавился. Помост низкий. Шея не ломается сразу. Ты просто висишь и задыхаешься. Долго. Очень долго. Лицо синеет, глаза вылезают, а ты всё живой. И они смотрят. Дети смеются. Больно. Очень больно. И все смотрят. И никто не помогает. Потому что казнь — это для них развлечение. Им нравится.

Он замолчал, тяжело дыша. После чего продолжил.

— Я спасу тебя, — прошептал он снова, почти умоляюще. — Я вытащу. Но мне нужен меч. Или серебро. Или золото. Хоть что-нибудь. Должно быть хоть что-нибудь. Не может не быть. Ты — вор-меняла. Я знаю. Нюх. Память. Как у собаки. У тебя есть меч. Где-то. Может, ты забыл? Может, зарыл? Может, отдал кому-то на хранение? Кому? Скажи кому. Я схожу. Я тихо. Меня не заметят. Я возьму. Или передам. Или просто скажу, где он, и нам заплатят. Обещаю. Клянусь. Чем хочешь поклянусь. Семью не дам — у меня нет семьи. Но могу дать руку. Ну, палец. Мизинец. Мизинец не жалко. Хочешь — откушу. Не откуплю, но попробую. Вот. Видишь? Я серьёзно. Дай мне хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Ночь превратилась в пытку. Крыс не тронул его и пальцем — он говорил. И от его слов было хуже, чем от дубинки стражника. Он то шептал, то почти плакал, то злился, то снова обещал спасение, и каждое его слово било по оголённым нервам.

— Ты мой друг, — шептал Крыс в темноте. — Единственный. Я за тебя кого угодно. Я для тебя что угодно. Но мне нужно знать. Где меч? Где тайник? Ты скажи. Скажи мне. Я — никому. Только себе. Я сохраню. Я спрячу. Я принесу тебе половину. Ну, треть. Ну, четверть — но принесу.

Потом он отползал в свой угол и сидел там молча, сверкая глазами, через пару минут возвращался.

— Ты боишься. Правильно. Я бы тоже боялся. Завтра ты умрёшь, а я останусь. Один. Совсем один. Меня тоже казнят когда-нибудь. Но не завтра. Завтра — ты. А я буду помнить. Я помню всё. У меня память. Память как у собаки. И я буду помнить, что мог спасти друга. Единственного. Но не спас. Потому что гордость. Потому что не сказал. Где меч? Скажи. Хоть слово. Хоть намёк. Я пойму.

Эстон сидел, уронив голову, и молчал. Меча не было. В том-то и дело. Не было ни меча, ни клада, ни тайника. А Крыс не верил. Или не мог поверить — потому что тогда рушилась его картина мира, где каждый вор что-то прячет, где у каждого есть заначка, где можно выкрутиться, если знать нужного человека. Помимо этого происходящее с трудом складывалось в голове самого Эстона, как будто он что-то упускал, только вот что.

Под утро, охрипнув и обессилев, Крыс свернулся калачиком на соломе. Последние слова его были едва слышны:

— Ты хороший. Я знаю. И меч есть. Ты просто не помнишь. Ты устал. Спи. Только скажи стражникам, что помнишь про меч. Выиграй себе пару дней перед смертью.

Эстон провалился в дрёму — тяжёлую, мутную, без снов. Тело наконец сдалось после ночи шёпота и страха. Поспать удалось в лучшем случае минут двадцать. Проснулся он от того, что над ним нависла тень. И частое, рваное дыхание — прямо над ухом.

Он поднял голову.

Крыс сидел над ним на корточках. Лицо его, освещённое отражённым светом от факела в коридоре, было не безумным — спокойным.

— Ты не сказал про меч, — произнёс он тихо, почти ласково. — Я всю ночь тебя просил. Всю ночь. А ты молчал. Всё отрицал. Ну, почти всё. Я тебе поверил. Почти. А теперь я не верю. Ты просто упрямый. Ты думаешь — умру, и пусть. Но это неправильно. Ты должен оставить. Друзьям оставить. Мне. Или... ей.

Он склонил голову набок.

— Кора. Рыжая. Из Медного переулка. Ты ей должен. Она тебя прятала. Она — твой друг. Не я — она. Я понял. Я всю ночь думал и понял. Ты не скажешь мне, потому что я — Крыс. А ей скажешь. Значит, она знает, где меч. Верно? Верно.

Он улыбнулся — двумя жёлтыми зубами.

— Если ты умрёшь — я пойду к ней. Я знаю, где она живёт. У старухи Мод. Медный переулок. Я там был. Много раз. Меня там не любят, но я всё равно прихожу. Я приду и скажу: «Он умер. Говори, где меч». А она не скажет. Она упрямая. Как ты. Тогда я попрошу знакомых. У меня есть знакомые. Не друзья — друзей нет. Но знакомые есть. Они помогут. Они спросят. Жёстко спросят. И она скажет. Или не скажет. Но тогда ей будет больно. Очень больно. Как тебе завтра. Только дольше.

Пальцы Крыса сжались на плече Эстона — неожиданно сильно для такого тщедушного тела. Ногти, обломанные и грязные, впились в ткань. Он наклонился к самому уху и зашептал — быстро, влажно, с присвистом, но без единой запинки. Он явно прокручивал эти слова в голове всю ночь.

— Ты думаешь, я злой? Нет. Я добрый. Я тебя предупреждаю. По-дружески. Я знаю людей. Плохих людей. Очень плохих. Они мне должны. Ну, не то чтобы должны, но я на них кое-что знаю. И они придут к ней. Сначала просто спросят. Она не ответит. Все всегда молчат. Тогда начнут резать. Не сразу — понемногу. Палец за пальцем. Ухо. Нос. Губы — знаешь, как губы режут? Долго. Больно. Кричать будет — никто не услышит. Медный переулок ночью пустой. Только старуха Мод, но она глухая. Или притворяется. Она умная. Она не выйдет.

Он перевёл дыхание и зашептал ещё быстрее:

— А потом, когда она всё расскажет — а она расскажет, все рассказывают, — они её не убьют. Нет. Зачем убивать? Она ещё пригодится. Кинут в канаву. Рыбы съедят. В порту много рыбы.

Он отстранился. В зелёном свете его лицо было совершенно спокойным — даже доброжелательным.

— Я не хочу этого. Мне это не нравится. Но я сделаю. Не я — знакомые. Но скажу я. Потому что ты мой друг, а друзья должны делиться. Ты мне — меч, я тебе — её жизнь. Честно. По-братски. Говори, где меч. Последний раз прошу. По-хорошему.

Всё встало на свои места. Эстон вздохнул. Кору жалко. Скорее всего к ней действительно придут. Даже при всем желании у Эстона нет ни одной монеты, чтобы откупиться.

Глава 24

— Я не хочу этого. Мне это не нравится. Но я сделаю. Не я — знакомые. Но скажу я. Потому что ты мой друг, а друзья должны делиться. Ты мне — меч, я тебе — её жизнь. Честно. По-братски. Говори, где меч. Последний раз прошу. По-хорошему.

Всё встало на свои места. Эстон вздохнул. Кору жалко. Скорее всего к ней действительно придут. Даже при всем желании у Эстона нет ни одной монеты, чтобы откупиться.

— Ну правда не знаю, — сказал он тихо и устало. — Нет меча. Не было никогда. Я не вор.

Лицо Крыса дрогнуло, его спокойствие раскололось, обнажив что-то тёмное и отчаянное. Он вскочил, сжал кулаки — тощие, но жилистые — и ударил Эстона в скулу. Костяшки хрустнули. Голова Эстона мотнулась, ударилась о каменную стену.

— Врёшь! — взвизгнул Крыс. — Врёшь! Ты всё врёшь! Ты не мог! Ты должен! Я ночь не спал! Всю ночь! Я тебе верил! Я тебя другом считал! Единственным! А ты!

Он снова замахнулся, но на этот раз не ударил — схватил Эстона за ворот плаща, дёрнул вверх, прижал к стене. Лицо его, мокрое от пота и слёз, было у самого лица Эстона. Маленькие глазки горели.

— Друзья делятся! Друзья помогают! А ты — не друг! Ты — хуже крысы! Крысы делятся! Я делюсь! Я всегда делюсь! А ты!

Он зарыдал — громко, по-детски, — и сквозь рыдания ударил Эстона ещё раз, теперь в ухо. В голове зазвенело. Крыс отпустил его ворот и отшатнулся, закрыв лицо руками. Плечи тряслись. Он кричал уже не Эстону — в пустоту, в стены, в грибок:

— Я хотел! Я мог! Я всё сделал! А меча нет! Нет! Зачем?! Зачем тогда всё?! Зачем?!

Заключённые в соседних камерах проснулись, многие закричали: «Заткнись, падла!». Крыс продолжал истерику. Пару раз ударил Эстона, ударил сам себя о стену и даже кулаком разбил себе нос. Кричал, как безумный. Стража, как назло, игнорировала происходящее. Только спустя десять мучительных минут послышался лязг засовов. Дверь распахнулась. На пороге стояли три стражника, самый молодой позади с факелом в одной руке и дубинкой в другой. Он обвёл камеру быстрым взглядом: парень у стены, разбитое лицо, кровь на губе; Крыс, рыдающий в голос.

— Ага, — произнёс он почти удовлетворённо. — Обоих в одиночку.

Он вошёл, схватил Крыса за шиворот, рывком поставил на ноги.

— Отпусти! — взвизгнул Крыс. — Я ничего! Я просто! Он сам! Я друг! Я единственный друг! А он!..

— Заткнись, — бросил стражник и, не слушая, поволок его к выходу. Крыс цеплялся за решётку, за дверной косяк, кричал что-то о меняле, о мече, о Коре — но стражник был сильнее. Второй стражник взял за больную руку Эстона и повёл волоком вниз, в ещё более глубокий каменный мешок. Здесь камера была меньше, даже лечь в полный рост будет затруднительно.

Эстон остался один. Долгожданная тишина. Моральных сил больше не было, только желание умереть.

Сложно сказать, сколько прошло времени. В этом месте отсутствовал свет, стояла тишина, даже стражники редко звенели ключами. Часы шли медленно, вязко, стены, кажется, только сильнее сжимались.

В какой-то момент свет стал ярче. Стражник, с факелом в руке, стоял в дверях. Выглядел он как обычный мужчина лет пятидесяти, с сединой и бородой.

— Вставай, — протянул он, позвякивая ключами. — Сержант вызывает.

На этот раз сержант ожидал в другом кабинете. В этом месте, за слоями стен, отчётливо слышались вопли боли. Кажется, кого-то пытали. Вопли привели в сознание Эстона даже сильнее, чем резкий перепад света и запах «свободы» из окна.

— Заходи, — бросил сержант, сидевший за столом с документами.

У окна сидел писарь, рядом с сержантом стоял молодой стражник, похожий на новичка.

— Есть что сказать?

— Нет, — коротко ответил Эстон.

— А стоит. Ночью произошла драка, из-за чего тебя перевели в подземелье. Кроме того, ты признался ему в воровстве. Всё верно?

Эстон почти кивнул, но вовремя прикусил язык. Слишком гладко. Слишком удобно.

— Простите, господин сержант, ничего такого не помню. Заключённый Крыс ударил меня по голове.

— То есть, после признания...

— Прошу прощения. Никакого признания не было. Я — благородный человек. Не вор.

Сержант взял письмо, расправил.

— Твой дом. Эсторы. Мы проверили. Нет ни единой записи о том, что он существует. Хочу тебя предупредить, за подобную ложь ты будешь повешан, даже если факт воровства окажется ложным.

— Вы правы. Тем не менее, я отказываюсь признавать вину. И я настаиваю на своей принадлежности роду Эсторов. Мой отец потерял земли и ушёл в изгнание, взяв меня, когда я был ещё маленьким. Может быть, у меня нет золота и серебра, однако честь дома все еще со мной.

Писец взял перо, принялся строчить. Сержант устало отложил письмо. Дело из разряда «смерд оскорбил благородного» переходило в «конфликт благородных». Новая головная боль.

— В камеру, — бросил сержант. — И приведите его в порядок перед встречей.

— Встречей? — переспросил Эстон.

Вместо ответа стражник взял за цепи на руках и повел обратно. На этот раз вместо душного подземелья показалась камера рядом с окном. Солома здесь была свежее, размер больше, можно даже лечь и вытянуться всем телом.

Сегодня или завтра должны казнить — так угрожал стражник. Солнце в окне светит ярко, пускай и видно только отражённые лучи, о казни никто ничего не говорит. Обманули, решили запугать?

Если бы им нужен был просто козёл отпущения — его бы пытали по-настоящему, выбили признание, и к обеду он висел бы в петле. Если бы лорду было плевать — его бы казнили без допроса. Но они устроили спектакль с Крысом в главной роли. Теперь Эстон был уверен точно — Крыс оказался подсадным.

Теперь, лёжа в тишине пустой камеры, он собирал разрозненные куски в одну картину, и картина эта складывалась на удивление ровно.

Уже скоро его судьба будет решена.

Прошло ещё два дня. Эстон разминал тело каждое утро, и это уже вошло в привычку. Здесь, в камере, единственное, чем оставалось заниматься: думать и разминать мышцы, чтобы не превратиться в овощ. Стражник не говорил ни слова, в очередной раз положил похлебку. Сегодня она выглядела «богаче» — там, кажется, что-то плавало помимо самой каши. Эту жижу варили не для вкуса, а чтобы не сдохнуть.

Под вечер пришли два стражника. Отвели в какое-то помещение, дали ведро и мыло с наказом умыться. Через пять минут вернули в камеру. А через полчаса, вместе с сержантом, появился некто.

Незнакомец был одет хорошо, но неброско: тёмно-синий дублет из хорошей шерсти, белая рубаха без кружев, пояс с серебряной пряжкой. На вскидку ему около сорока лет, может сорок пять, с аккуратно подстриженной тёмной бородой и строгим взглядом.

Он вошёл в камеру, брезгливо уставился на Эстона. Взгляд был долгий, цепкий, изучающий. Так смотрят на лошадь перед покупкой — оценивают зубы, копыта, стать.

— Подними его, — бросил незнакомец через плечо.

Стражник рывком поставил Эстона на ноги. Мир покачнулся — от слабости, от долгого лежания. Эстон прислонился к стене, пытаясь удержаться. Стражник, придерживая его одной рукой, второй намочил край тряпки в миске и грубо провёл по лицу Эстона — по лбу, по щекам, по подбородку. Вода была холодной. Грязь, копившаяся неделями, сошла неровными разводами.

— Вот, — сказал стражник, отступая. — Как просили. Чистое лицо.

Незнакомец шагнул ближе. Он смотрел на Эстона пристально, почти не мигая. Потом взял его за подбородок — пальцы были сухими и твёрдыми — и повернул лицо влево, вправо. Осмотрел шрам на руке, выпирающие ключицы, запавшие глаза. Взгляд практически никак не менялся, но было заметно, что тот начинает медленно злиться.

Потом резко отпустил. Вытер пальцы о платок, бросил на землю.

— Твое имя?

— Эстон.

Всякий интерес в его глазах угас. Незнакомец слишком хорошо знал настоящего вора, и Эстон был на него совершенно не похож.

— Нет, не он.

— Точно? Может, присмотритесь? Он же под описание подходит: молодой, светлые волосы, рост...

— Ты смеешь указывать мне? — сказал незнакомец, и воздух в камере словно заледенел. — Это уже десятый «молодой со светлыми волосами». Очередная потеря времени.

И ушёл. Стражник выругался сквозь зубы, запер дверь и двинулся следом, оставив Эстона одного в темноте.

Эстон сполз по стене обратно на солому. Руки дрожали — от слабости, от напряжения, от внезапного прилива надежды, которую он боялся назвать по имени. Кто-то только что опознал его — и сказал «нет». Кто-то, кому должны были быть известны приметы настоящего вора.

«Неужели это был сам сир Клемент Ворон? — подумал Эстон. — Что ж... одной проблемой меньше».

На следующий день, когда Эстон слушал стоны соседа из камеры напротив, дверь темницы открылась. Вместо ежедневной похлёбки на пороге стоял сержант. С лёгкой улыбкой тот сказал:

— Тебе повезло.

Стражник, зашедший следом за сержантом, снял кандалы, оставил их на полу и повёл его по коридору, вверх по лестнице, мимо караула стражи, через внутренний двор, где горели факелы и пахло гарью. Потом через узкую дверь в городской стене — и вдруг наружу.

Солнечный свет ударил в лицо, слишком яркий, чтобы быть правдой. Эстон зажмурился, вскинул руку, прикрывая глаза. Свет был ярким, почти осязаемым — он давил на веки, проникал сквозь пальцы, заливал всё.

Стражник отпустил его локоть, и Эстон, не ожидавший этого, пошатнулся, опёрся ладонью о шершавый камень башни. Они стояли у бокового входа городской стены, в тени надвратной башни. Впереди была рыночная площадь — гудела толпа, скрипели телеги, выкрикивали торговцы. Пахло рыбой, дымом, свежим хлебом, лошадиным потом. Картина казалась нереальной, словно из другого мира.

Стражник молча развернулся и ушёл обратно. Дверь закрылась и лязгнул засов.

Бывший пленник провёл ладонью по лицу — щетина, впалые щёки, шрам на предплечье, белеющий на солнце.

— Я свободен?.. — прошептал Эстон, и собственный голос показался ему чужим.

Солнце жгло даже в тени. Эстон без сил опустился на землю, привалившись спиной к нагретому камню башни. Плащ, серый от грязи, свалялся на плечах. В горле першило, а в голове звенела пустота.

Что изменилось? Тот человек в дублете. Он посмотрел на Эстона и сказал «нет». Значит — опознание. Кто-то опознал его как не-вора. И сразу отпустил? А как же оскорбление?

— Здесь не место сидеть, — пробасил стражник стоявший рядом со входом. — Иди домой.

— Домой... — все еще в шоке молвил Эстон.

Тень упала на него — длинная, чёткая. Эстон поднял голову, щурясь от солнца.

Человек стоял, заслонив собой солнце. Высокий, поджарый, одетый в простой, но добротный дублет из тёмной кожи, подбитый овчиной. На поясе — меч без герба, но ухоженный, с потёртой рукоятью, видавшей дело. Сапоги целые, с военной пряжкой. Лицо узкое, обветренное, с тонким шрамом поперёк левой брови и трёхдневной щетиной. Глаза светлые; на краткий миг Эстону почудился в них лиловый оттенок, но он принял это за игру света, а вот волосы у незнакомца были тёмные, почти чёрные. В его внешности было что-то странное; таких людей Эстон ранее не встречал. Он тихо, мелодично насвистывал какой-то мотив, чем, похоже, вызывал раздражение стражника, прогонявшего Эстона.

— Ты Эстон из дома Эсто... какого-то там? — произнёс он. Голос был под стать внешности: негромкий, с лёгкой хрипотцой, спокойный.

— Дом Эсторов, — аккуратно поправил Эстон, на всякий случай.

Мужчина перестал насвистывать. Уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки — сухой, короткой.

— Я Лот. Ты теперь должен. Идем, пока тебя не вернули обратно.

Должен? Кому? За что? Но сил спрашивать не было. Он медленно, цепляясь за стену, поднялся на ноги. Мир покачнулся, в висках застучало. Ноги держали. Свежий воздух, прохладный и лёгкий, практически пьянил после темницы.

Они двинулись через рыночную площадь. Лот — впереди, широким шагом, не оборачиваясь. Эстон брёл следом, спотыкаясь. Ноги были ватными, голова кружилась, и каждый шаг отдавался гулким эхом в позвоночнике. Солнце, такое желанное в камере, теперь жгло затылок и слепило до рези в глазах.

Толпа не замечала их. Торговцы орали о своём, грузчики тащили тюки, какой-то мальчишка с корзиной рыбы пробежал, задев Эстона плечом, и тот покачнулся. Лот кинул пару монет продавцу яблок и принялся грызть по пути.

Таверна называлась «Сова» — вывеска над дверью изображала птицу, отдалённо похожую скорее на голубя, чем на сову. Лот толкнул дверь плечом, и Эстон вошёл следом.

Внутри было чисто и тепло. Дубовые столы, крытые светлыми скатертями — не застиранными до дыр, а просто добротными. На столах — глиняные кружки, но не щербатые, и оловянные тарелки, а не деревянные доски. Пол выметен, опилки свежие. В очаге у стены горел огонь — ровно, без чада, — и над ним, на вертеле, медленно вращался окорок. Его поливали мёдом и чем-то пряным: аромат стоял плотный, густой, почти осязаемый. У Эстона потекли слюнки. Он сглотнул и чуть не поперхнулся.

За столами сидели люди — не матросы, не грузчики. Купцы в дублетах без гербов, пара писарей, один пожилой меняла с золотой цепью на шее. Никто не орал, не бил кружками о стол, не играл в кости на грязной доске. Здесь говорили вполголоса. Здесь платили серебром, а не медяками.

Лот, не выпуская локтя Эстона, подвёл его к столу у стены и усадил на скамью. Кивнул трактирщику — тот только глянул и тут же подозвал служанку. Эстон опустил голову, прикрыл глаза. Мир качался. В носу стоял запах мёда и жареного мяса.

Через пару минут Лот подхватил его под локоть, помог встать со скамейки и подняться по лестнице, и толкнул дверь в отдельную комнату. Внутри было тесновато, но опрятно: кровать, застеленная чистым бельём, стол, два табурета, кувшин с водой на подоконнике и даже маленькое зеркало в оловянной раме.

— Завтра важный день. Будешь спать здесь. Понял?

— Да...

Вскоре вошла служанка с подносом в руках. От мисок поднимался пар — густой, наваристый, с травами и мясом. Рядом лежал ломоть свежего хлеба и целая кружка пива — тёмного, с хлебной шапкой.

Эстон протянул руку, коснулся миски. Пальцы дрожали, больная рука резко дала о себе знать. Лот перехватил его запястье.

— Ты должен.

Эстон поднял глаза. Лицо Лота было всё тем же — спокойным, с лёгкой усмешкой в уголке губ, со шрамом поперёк брови.

— Кому?

— После, — отрезал Лот, отпустил его запястье и кивнул на миску. — Помни об этом, когда будешь есть.

Хотелось смеяться и плакать. Долг. Лучше быть должником с хорошей едой, чем пленником в сырой темнице с безумным соседом.

— Тебя купил Ланнистер, — добавил Лот.

Миска дрогнула в его пальцах, и несколько капель бульона упали на одеяло.

— Какой... какой Ланнистер?

— Какой — завтра узнаешь. От тебя несёт, как от дохлой псины. Приведи себя в порядок. С этого момента ты — собственность. А собственность должна выглядеть прилично.

Лот вышел и закрыл дверь. Эстон остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь и сжимая в дрожащих пальцах миску с супом.

***

Эстон проснулся посреди ночи от того, что желудок скрутило узлом. Он лежал, боясь пошевелиться, и ждал, когда или отпустит, или вывернет. В комнате было темно. Только лунный свет сочился сквозь щели в ставнях, рисуя на полу серебряные полосы. Где-то внизу, в общем зале, ещё гудели голоса — таверна не спала. За окном, на Рыночной площади, проскрипела телега.

Он встал. Медленно, придерживаясь за стену. Тело слушалось плохо, но уже не дрожало. Голова кружилась меньше, чем днём.

На табурете у двери лежали вещи — сложенная рубаха, штаны, чистая тряпица для умывания. Рядом стояла бадья с водой.

Он разделся. Стянул пропотевшую рубаху, которая держалась на плечах скорее по привычке, чем по швам. Снял штаны — грязные, с въевшейся солью и тюремной плесенью. Босой встал на холодный пол.

Начал мыться. Вода была ледяная, но он не замечал. Провёл тряпицей по лицу, по шее, по впалой груди. Смывал грязь тюрьмы — не сразу, слоями, как старую краску. Под тряпицей кожа оказалась бледной, почти серой. Он провёл по рёбрам — они выпирали, как лестница, наклонился, зачерпнул воды ладонями, плеснул в лицо. Провёл мокрыми пальцами по волосам — отросли, спутались, но уже не торчали.

Оделся в то, что оставили. Рубаха оказалась просторной, но чистой — пахла приятно. Штаны тоже чуть великоваты, но в поясе сошлись. На столе лежал пояс — он затянул его потуже. В углу стояли кожаные башмаки — на удивление, пришлись в пору.

Спать почему-то не хотелось. В теле появилась лёгкость — та, прежняя, почти забытая. Он был чист, сыт и свободен. Завтра узнает, какому Ланнистеру теперь должен. Лёжа на кровати, Эстон думал о том, как странно всё сложилось. Столько планов, столько усилий, столько страха — и всё это разбилось о случайное слово, о случайную встречу, о случайного стражника у ворот.

Кажется, так и устроен Вестерос: никакой справедливости и высшего замысла. Просто цепочка событий — упал, поднялся, побежал, упал опять. И только от случая зависит, сломаешь ты шею при падении или нет.