Есть у революции начало

Пролог

Я вспоминаю город Киль,

В девятнадцатом году:

Бежит матрос, бежит солдат,

Стреляет на ходу.

Рабочий тащит пулемёт.

Сейчас он вступит в бой.

Висит плакат: «Nieder mit den Herren!

Nieder mit den Gutsbesitzern!»

Чур Пеленович Сварогов

Германия осенью восемнадцатого трещала по швам так, что глухой подземный грохот стоял на всю Европу. Великая империя, чей железный сапог ещё вчера заставлял содрогаться континент, сегодня напоминала смертельно раненного зверя, дополнительно терзаемого внутренними паразитами. Четыре года войны, словно гигантский вампир, высосали из страны все соки: промышленность стояла, армия разбегалась, а инфляция превращала марки в пустую, никчёмную бумагу, которой пока разве что не топили печи. «То ли ещё будет», — шептались обыватели, глядя на пустые продуктовые лавки. По улицам Берлина, объятого паникой Киля и красного Гамбурга, катился мутный, пенистый вал революционного хаоса, сметая на своём пути имперские вывески и полицейские участки.

Филипп Шейдеман из окна рейхстага чуть не сорвал голос, провозглашая республику, а уже на следующий день кайзер Вильгельм, этот «гений» большой политики, не найдя ни одного отчаянного генерала с верными полками, технично смылся в Голландию ( Поезд под литерой «Особый» промчался через границу с комфортом, но на полной скорости, оставив страну расхлёбывать густую кашу из голода, чудовищной инфляции и национального позора.

На улицах творился форменный бедлам. Власть шаталась, как пьяная матросня на причале. Патрули «Союза Спартака» сталкивались с добровольческими корпусами фрайкоров, которые уже точили свои штыки для «успокоения». Матросы с красными бантами, похожими на свежие раны, злые, как черти, рабочие и закопчённые солдаты, которым война обрыдла хуже горькой редьки, то и дело решали политические споры единственным проверенным фронтовым способом — пулей. Доходило до отчаянных перестрелок с полицией или ещё верными присяге армейцами на вокзалах; остатки Второго рейха звонко катились под ноги, и их уже никто не собирал.

Однако пока толпа, опьяневшая не столько от свободы, сколько от реквизированного вина из погребов дворцов, митинговала до хрипоты и ломала одноглавых орлов, в этом хаосе работали другие люди. Работали с той самой пресловутой немецкой точностью и чётким, почти преступным пониманием: «бесхозное» имущество славной Второй империи долго таким не пробудет. Оно должно попасть не в руки фрайкоровцев и не под замок Антанты, а в «правильные» руки.

Начали там, где пахло порохом и сталью. Первыми, глубокой ночью, «навестили» Магдебург. На знаменитый завод Polte, кормилец фронта патронами, вкатились двенадцать грузовиков. Но в них были не оборванные мародёры, а ладные фигуры в матросских робах, в которых за версту можно узнать героев Кригсмарине. Тем количеством пулемётов, которым были вооружены эти «морячки» — ручных и станковых, — можно было вооружить целый пехотный полк.

Ребята действовали красиво, как по нотам. Пока одна группа, скаля зубы, трясла перед носом побледневшей охраны липовой бумажкой от «Солдатского совета», другая, в перчатках, уже молча грузила ящики. Работа спорилась. Прихватили сто сорок тысяч патронов крупного калибра — 13,25 мм. Весь тот накопившийся и невостребованный запас, который был изготовлен впрок для противотанковых винтовок, которым уже не суждено было стрелять на Западном фронте по танкам.

Но главным призом стали не они. В глубокой, сырой штольне под заводом пылились двести восемь штук пулемётов MG 18 TuF — настоящие «противотанковые» монстры, способные превратить броню «Марка IV» в решето ( Их выгребли из таких тайников, о которых, казалось, знали только старые крысы да сам директор, сливший схрон за толстую пачку голландских гульденов. Морячки шли к заначкам так уверенно, будто сами их там и прятали.

На выезде из дымящегося, мятежного Магдебурга колонна у каменного моста бесшумно разделилась на два рукава. Девять грузовиков, тяжело урча моторами, рванули на юг, в сторону Регенсбурга. Там, у причалов, бросив якорь, уже ждал старый углевоз, ходивший под нейтральным испанским флагом. По иронии судьбы на корабле не было ни одного испанца. Груз — ящики, промасленные и тяжёлые — закидали в трюмы с поразительной быстротой, за пару часов ночной смены. Сверху для маскировки сыпанули пару десятков тонн антрацита, едкого и чёрного. Судно задраило люки, и оно спокойно, не привлекая внимания таможенных чиновников, отчалило «в пункт назначения», разрезая форштевнем волны величественного Дуная и унося в своём чреве мощь, способную изменить ход любой локальной войны.

А вторая группа, оставшись лёгкой на подъём, в это время уже шуршала гравием у заводских ворот Дессау, на авиационном комбинате старого Юнкерса.

Старый Хуго Юнкерс, великий конструктор и отчаянный патриот, стоял у окна своего кабинета, машинально сжимая в пальцах потухшую сигару. Он наблюдал внизу за этой энергичной, почти наглой суетой и лишь нахмурил седые брови. На охрану не кричал. Смысл? В ангарах, которые сейчас с грохотом распахивали матросы, стояло восемнадцать «летающих танков» — последнее слово техники, бронированные штурмовики Junkers J.I ( обшитые гофрированным дюралюминием, элегантные, как утюги. В этой догоревшей войне лететь им было уже некуда... за исключением одного направления, о котором Юнкерс даже не догадывался.

— Мы реквизируем машины и горючее по приказу Центрального Совета, — коротко бросил старший матрос, козырнув (по-уставному, чётко) и положив на стол перед Юнкерсом лист с липовыми печатями.

Конструктор даже не взглянул на бумагу. Его колючие глаза изучали лицо матроса. Ему вдруг стало интереснее другое: как эти люди, пропахшие соляркой и морем, собираются поднимать в воздух его сложную, капризную технику? Выйдя во двор под холодный ноябрьский ветер, Хуго замер. Изумление смыло с лица маску аристократического презрения.

Обычные на вид матросы, в бушлатах нараспашку, оказались профессиональными авиационными механиками и даже пилотами. Они не совали отвёртки куда попало. Они проверяли двигатели «Бенц Bz.IV», настраивали карбюраторы так, словно всю жизнь провели на военных аэродромах, а не на шатких палубах.

Особое внимание Юнкерса, цепкое и недоверчивое, привлекло странное новшество. В тесные кабины наблюдателей, пустые и холодные, старший механик «морячков» с помощью ремней устанавливал объёмные, мягко гнущиеся резиновые баки. Они воняли сырой резиной.

— На триста литров, — бросил матрос, мелькнув сбитыми костяшками пальцев, в ответ на немой вопрос конструктора. Юнкерс лишь кивнул, подтверждая свои догадки.

Юнкерс быстро прикинул цифры в голове. Триста литров в мягком эластичном баке плюс штатный запас в крыльях... Такого запаса «огненной воды» хватило бы на лишние семьсот километров пути. Семьсот! Такая чудовищная дальность превращала тяжёлый, неповоротливый тактический штурмовик в машину для сверхдальних безостановочных перелётов.

Куда они собрались? До Швеции далеко, но не настолько. До Ирландии? Бессмысленно. До России? Нет, без дозаправки не дотянут...

Пока Юнкерс перебирал в голове карты Европы, матросы продолжали колдовать. Но он не знал главного. Помимо бензина, от которого зависела жизнь пилотов, в каждый самолёт загружали тяжёлые «сюрпризы». В переднем отсеке, под брезентом, прятали ствол MG 18 TuF. В хвост, сминая тросы управления, втискивали ящики с патронами — те самые, 13,25-мм, бронебойные. Расчёт был жёсткий: либо один пулемёт и один ящик боеприпасов, либо четыре ящика боеприпасов. Перегружать тяжёлый «Юнкерс» было чревато: на взлёте с таким весом можно было и камнем в землю уйти.

За штурвалами сидели восемнадцать человек. Каждый из них был тем самым «зерном», которое Жилин, известный в определённых кругах как Седой, посеял ещё до войны. Седой умел «убеждать». Он находил нужных людей, будущих профессионалов, и внушал им одну простую мысль: придёт час, когда их навыки понадобятся для чего-то большего, чем защита кайзеровских амбиций. Упор Седой делал на курсантов авиационных и морских военных училищ, лётчиков и подводников. «Говорите, контрразведка? Ну-ну». От одной мысли о ней у желающих шла носом кровь. Так что мало кто до неё доходил, а кто всё-таки упорствовал — мало что могли объяснить и быстро отправлялись в госпиталь.

Из десятков лётчиков до этого вечера дожили немногие, но те, кто выжил в мясорубке Западного фронта, теперь составляли костяк особого авиаотряда. Они не заблудятся. Маршрут до Люблина, где на бывшем австрийском аэродроме их ждали соратники с бочками горючего и горячим супом, был изучен до автоматизма. А дальше — бросок на Одессу, в самое пекло новой, гражданской борьбы, где власть менялась так же часто, как погода на море.

Двигатели взревели, выплёвывая сизый, маслянистый дым, и цельнометаллические птицы, дрожа от напряжения, одна за другой оторвались от бетонной полосы. Тяжёлые, неуклюжие на взлёте, они с хрипом полезли в серое от туч и копоти небо.

Юнкерс, запрокинув голову, провожал их взглядом. Его творения уходили на восток, туда, где мешались карты империй. Как только последний хвост с крестом скрылся в низкой облачности, матросы на аэродроме словно растворились. Свернули имущество, закидали пустые ящики в кузов и исчезли с завода так же внезапно и бесшумно, как и появились. Остались только вмятины на грунте да запах авиационного бензина.

Параллельно этой группе действовали и другие. Пока в Магдебурге матросы занимались погрузкой боеприпасов, на другом конце Германии — в окутанном туманом и революционной смутой Мюнхене — разыгрывалась пьеса совсем другого жанра. Там неизвестные люди «ковали железо не отходя от кассы», без единого выстрела, зато с истинно пролетарским размахом.

Ровно в три часа ночи, когда добропорядочные баварцы видели уже третьи сны, ворота завода БМВ жалобно скрипнули. На территорию без лишнего шума, с погашенными фарами, лихо закатилось несколько тяжёлых грузовиков, забитых до отказа солдатами в расхристанных шинелях и с красными бантами на груди.

Сонному и перепуганному насмерть дежурному начальству, которое имело несчастье бодрствовать в эту смену, с порога предъявили весомый аргумент. Толстый, пахнущий махоркой и свежими чернилами мандат от Мюнхенского совета рабочих и солдатских депутатов. В бумаге чёрным по белому, с кучей размашистых печатей, предписывалось: «Провести немедленный обыск на предмет выявления засевших на стратегическом предприятии британских шпионов и изъять всю их шпионскую документацию».

Надо сказать, что британских шпионов в распадающейся Германии ноября восемнадцатого года не любил никто. Разве что сами британские шпионы, да и те — исключительно по долгу службы. Посему немецкая администрация, заикаясь от усердия и революционного страха, оказала прибывшим товарищам самое горячее содействие. Поиски потаённых углов велись с истинно немецким педантизмом.

Шпионов, правда, в цехах почему-то не обнаружили — видимо, коварные сыны Альбиона успели раствориться в баварском тумане. Зато «шпионской документации» натрясли столько, что у кладовщиков зарябило в глазах. Парни в шинелях нагребали полные мешки чертежей, схем и инструкций. Самое забавное, что большая часть документов этой «вражеской агентурной сети» подозрительно напоминала подробнейшие технологические карты, спецификации сплавов и чертежи новейшего шестицилиндрового авиационного двигателя BMW IIIa — того самого, что позволял немецким истребителям забираться на недосягаемую для союзников высоту (

Но возражающих, ясен корень, в три часа ночи под дулами винтовок не нашлось. Если Совет рабочих депутатов считает чертёж карбюратора BMW запиской английского резидента — значит, так оно и есть. Идеология — штука тонкая.

К утру, загрузив под завязку кузова мешками с бесценной инженерной мыслью, солдатики весело захлопнули борта и рванули на Мюнхенский аэродром. Там, на взлётной полосе, уже нетерпеливо подрагивал огромными крыльями, окутанный клубами сизого выхлопа и пара, исполинский шестимоторный Zeppelin-Staaken R.XV. Гигантский воздушный дредноут, перегнанный и замаскированный под нужды «мировой революции», ждал именно этот груз.

Перегрузка мешков из кузовов в тесное чрево гиганта заняла от силы полчаса — педантичная немецкая выучка, даже революционная, осечек не давала. Едва захлопнулся люк, Staaken взревел всеми своими табунами лошадиных сил, тяжело разбежался по раскисшему полю и оторвался от баварской земли, взяв прямой курс на Люблин.

Пока в Мюнхене чесали репы и искали английский след, двигатель BMW, на котором советская гражданская авиация должна будет летать следующие двадцать лет, уже летел на ПМЖ в Страну Советов, на московский завод «Мотор». Жилин, когда узнал об успехе операции, только довольно потёр руки: оборудование, необходимое для производства двигателей, он уже заказал в США, и оно уже поступало. Но вот с приглашением квалифицированных рабочих придётся обождать, но уже недолго.

Этим же утром на предприятие Aviatik в пригороде Берлина Штаакене заехал высокопоставленный военный, целый Herr Major. Он привёз приказ, в котором говорилось, что с целью недопущения попадания новеньких, только что прошедших обкатку двух Zeppelin-Staaken R.XVI в руки Антанты срочно перегнать их на аэродром в город Бриг в Силезии. Руководство предприятия, конечно, было в недоумении, немного напрягало отсутствие связи, но приказ выполнило. Перегоночные экипажи Herr Major привёз с собой. Приготовление самолётов было недолгим, и через некоторое время два гиганта, один за другим, поднялись в воздух. Далее — авиабаза в Люблине (да-да, та самая), затем Смоленск и Москва.

Аналогичный приказ был направлен на военно-морскую базу в Варнемюнде. В приказе говорилось о необходимости перегнать все имеющиеся гидросамолёты Zeppelin-Staaken Type 8301 на базу в Гельсингфорсе, но командование засомневалось, и это сомнение сохранило ещё на некоторое время эти самолёты за Германией.

На уникальные грузовые подводные лодки на военно-морской базе в восставшем Киле приказ прибыл из рабочего и солдатского Совета Большого Берлина, подтверждённого Советом Киля. Приказ гласил: отправиться в Гельсингфорс за большой партией продовольствия от братских революционных матросов Балтийского флота. Но идти или не идти в Гельсингфорс решали матросские советы непосредственно на лодках. В итоге «Deutschland» ( ушла в поход в Гельсингфорс, где её экипаж, конечно же, добровольно решил присоединиться к своим братьям по революционной борьбе на территории Финляндии; её однотипная лодка «Bremen» осталась в Киле, где благополучно попала в руки Антанты.

Германия продолжала рушиться. Уже вовсю шагала Ноябрьская революция, уже этой зимой на улицах Берлина будут стрелять друг в друга социал-демократы и коммунисты, весной в Баварии провозгласят советскую республику. Хаос пожирал порядок. Но те, кто улетел на восток на тяжёлых машинах, уже знали — их настоящая война не кончилась. Она только начиналась.

Где-то в далёкой, заснеженной России, словно пирога из печки, ждал свои «подарки» загадочный Чур. А где-то неподалёку от места событий, в госпитале в Померании, под капельницей и морфием, лежал неизвестный ефрейтор с повязкой на глазу, мучаясь от депрессии. И никто, включая улетевших матросов-пилотов, ещё не знал, что именно этой осенью, глядя на крах всего, во что он верил, этот геройский связист из Австрии навсегда выберет политическую карьеру.

Здесь, в опустевшем Дессау, Штаакене и других городах, операция «Мутные воды», на подготовку которой ушло больше полугода кропотливой работы и чемоданы золотых монет, перешла в свою заключительную фазу. Металлические птицы, рождённые войной, уходили в небо, чтобы стать железными аргументами в руках людей, которые решили переписать историю заново — по своему, кровавому и безжалостному чертежу.