Если ты хочешь — я вернусь…

Посвящение

Посвящается моему супругу, Этьену в десятую годовщину его ухода.

Ты ушёл, но остался рядом в воспоминаниях, во взгляде нашей дочери, в молитвах, в тишине ночей. Эта книга — моя благодарность тебе, моя исповедь, мост между мирами, где любовь сильнее времени.

Светлая тебе память.

«Мёртвые не возвращаются. Но иногда они остаются, чтобы тихо охранять нас от боли, напоминать о вечном и шептать в темноте: „Я рядом.“»

Пролог

ПРОЛОГ

«Если ты хочешь — я вернусь…» — это исповедь женщины, прошедшей через боль потери, одиночество, страх и внутреннюю тьму, история любви, которая не заканчивается даже со смертью, и о голосе, звучащем сквозь звонки, шёпоты, шаги и сны. Это роман иностранки, живущей в чужой стране, о вдовстве, материнстве, мистике, о жизненном пути сквозь пепел и страх — к свету, к себе, к жизни. Героиня остаётся одна после смерти любимого мужа, но он продолжает присутствовать в её жизни незримо, настойчиво, оберегая её и их общую дочь. На фоне корсиканского пейзажа и настоящих семейных драм она учится снова чувствовать, снова верить, и снова любить. Эта книга для тех, кто переживал утрату и кто верит в невидимое. Для всех, кто знает, что даже когда кажется, что всё потеряно, в темноте может зажечься свет.

Angie François

Глава 1. Звонок, разделивший жизнь. Часть 1 Путь домой

ГЛАВА 1. ЗВОНОК, РАЗДЕЛИВШИЙ ЖИЗНЬ

ЧАСТЬ 1 ПУТЬ ДОМОЙ

30 апреля.

Утро начиналось с тишины, той самой, хрупкой, прозрачной, из детства. Я лежала на кровати в родительской квартире в Уфе, укутанная в свежие, хрустящие от крахмала простыни, и улыбалась, вдыхая аромат блинов, которые мамочка уже пекла на кухне. Сквозь неплотно задернутые занавески в комнату щедро лилось яркое, почти летнее солнце. Оно рисовало на стенах мягкие, живые узоры, словно само утро решило остаться подольше. Мне вдруг вспомнилось детство, то самое, тёплое и безмятежное, где все проблемы решают родители, а ты просто живёшь, смеёшься, играешь и ни о чём не тревожишься. Я улыбнулась. Сейчас, в этот момент, я снова была счастлива под родительским крылом, среди заботы и тепла, я чувствовала себя девочкой, маленькой, любимой и защищённой. Было радостно и спокойно, ведь впереди майские праздники, дни беззаботности, семейных встреч и долгих разговоров на кухне.

Супруг настоял на моей поездке к родителям. Он так упорно говорил об этом, что я начала обижаться, хотя в глубине души понимала, что он прав. Я была совершенно измучена, его болезнь, бессонные ночи и постоянная тревога подорвали мои нервы. К своему стыду, я стала раздражительной и с трудом себя контролировала, а ведь для меня самое важное в жизни, это покой и душевное равновесие. Воспоминания детства нахлынули с новой силой, несмотря на то, что я сама стала мамой, в родительском доме, я чувствовала себя всё еще ребенком.

Телефон зазвонил резко словно выстрел в сердце тишины. Французский номер, незнакомый, не моего супруга, и уже одно это как холодный укол. Что-то было не так. Звук вонзился в пространство, как лезвие в шёлк, разорвав покой на клочья. Внутри всё сжалось от тревоги, неясной, но леденящей. Я, будто нехотя, подняла взгляд, не успев вдохнуть, уже тянулась к телефону, как к незваной судьбе. Рука дрожала, лето застыло. Пальцы замерли над экраном, как будто прощаясь с последними секундами прежней реальности. Нажав на приём, я медленно поднесла телефон к уху и в следующий миг голос, раздавшийся в динамике, выжег изнутри всё тёплое. Одним ударом, одним словом он перечеркнул весь уют последних дней, как будто кто-то взял кисть с чёрной краской и размазал её по холсту моей новой жизни.

— Он мёртв?! — закричала я в ужасе.

— Нет, — тихо ответили мне.

— Значит, он жив?

— Нет…

— Так что же с ним случилось? Прошу вас, объясните! В ответ лишь молчание.

— Просто возвращайся, — коротко сказал кто-то из родственников. Я перестала что-либо понимать. Слёзы застилали глаза, я металась по комнате, хватаясь за стены. Мама бегала за мной с валерьянкой, совершенно сбитая с толку. Я лихорадочно думала, может, мой французский недостаточно хорош, может, я что-то перепутала… Трясущимися пальцами набираю номер старшей дочери Алины, которая в это время должна была уехать к бабушке с дедушкой по отцовской линии, далеко за город, я надеялась что она не успела выехать из города

— Алина, с Этьеном что-то случилось… Ты знаешь?

— Мама, я уже бегу домой, я рядом! Я ничего не знаю, но сейчас всё выясню! Я бросилась к окну. Господи, что она делает? Алина бежала, не замечая светофоров, машин, прохожих. Меня охватил ужас. Что же происходит? Что значит «не умер и не жив»? Может, это просто кошмарный сон?

Вчера он два часа смотрел, как нашей малышке делают массаж, разговаривал с ней, и явно гордился. Переживал, что ей уже пятнадцать месяцев, а она всё ещё не ходит. Врачи успокаивали, говорили что всё в пределах нормы, а он все равно волновался, боялся не успеть, чувствуя что его дни сочтены, мечтал увидеть главное, её первые шаги. Как ни странно, вчера перевёл мне две тысячи евро, искренне удивившись, я спросила зачем, в ответ он просто засмеялся и не объяснил.

Дверь резко открылась, вбежала Алина, глаза которой были опухшими от слёз:

— Мама, всё… Он умер. Этьена больше нет. Я закрыла рот руками, чтобы не закричать. Но как?! Врачи ведь давали ему время…

— Он покончил с собой, мама…

Мир вокруг поплыл, и я потеряла сознание. Когда пришла в себя, вся семья была в сборе. Надо взять себя в руки, подумала я. Срочно купить билеты, лететь на Корсику. Только одна мысль билась в голове, я должна успеть проститься, но билетов не было. Первомайские праздники, время когда все россияне рванули в Европу. Цены взлетели до небес, и только тогда до меня дошло, что именно для этого он и отправил деньги, он всё предусмотрел, спланировал, продумал каждую деталь, до мелочей. Он готовился, к смерти, осознанно, холодно, точно, как человек, решивший всё завершить. Он ждал момента, когда мы уедем, когда ему не придётся прощаться, когда мы не увидим его слабым, и главное никто его не остановит.

Перед отъездом я поговорила с его лечащим врачом, который как и большинство французских специалистов, не дал чёткого ответа.

— Если ехать, — сказал он, то сейчас. Потом… никто не знает.

Единогласна с ним была и моя хорошая знакомая, Марина, онколог из Украины, практикующая во Франции.

— Езжай, — посоветовала она. В ближайший месяц точно ничего не произойдёт. Это твоё окно, используй его.

Все говорили осторожно, никто не осмеливался сказать прямо, взяв на себя ответствеенность будет он жить или нет. Все… кроме моей мамы, которая врач по призванию, старая школа, с даром видеть главное. Она только взглянула на его анализы, и её лицо побледнело.

— Это конец, — тихо прошептала она. Если только французская медицина не ушла далеко вперёд…

Мы купили билеты на ту самую сумму, которую он мне прислал. Даже теперь он заботился обо мне, сделав последний подарок. Летели мы тяжело, у Александры истерика, малышка беспокойна, Алина рыдает навзрыд. Я стараюсь держаться, но воспоминания разрывают сердце.

Париж, Елисейские поля, предложение на Эйфелевой башне… Он создал меня, он любил меня, и был моим миром. Как теперь жить без него? Я не умею жить без него во Франции… я ничего не знаю… Я сама была его ребёнком, его отдушиной, которую он холил и лелеял. Впереди лишь пропасть…

После бесконечных пересадок мы наконец долетаем до Корсики…

Озноб… Тёплый корсиканский ветерок совсем не греет… Родственники мужа встречают нас и мы едем домой. Сердце учащённо стучит от приближения к дому… Поднимаюсь по лестнице… Холод пронизывает до мозга костей. Вроде бы всё осталось прежним: тот же дом, камин, стены, мебель… но без него всё не то, ощущение, будто я попала в хирургическое отделение больницы… а так хотелось услышать его быстрые шаги и вопрос: «Дорогая, это ты?» …но горькая правда в том, что этого вопроса не было ни сейчас, ни потом. Его не было физически, но его присутствие чувствовалось… Это было странное чувство… В его комнату я не заходила, было слишком страшно, так прошла ночь в его доме, но без него.

Часть 2. Последнее прощание

Утром я отправилась в то место, где лежало его тело, туда, где люди приходят, чтобы проститься. По традиции вдова стоит у изголовья. Я знала это, но знала и другое, за моей спиной уже шептались. Меня встретили сдержанно. Чужие взгляды были колючими, настороженными, кто-то осуждал меня молча, кто-то почти открыто.

«Уехала, — будто читала я их мысли. Бросила больного мужа, а теперь пришла, как ни в чём не бывало…»

Другие же сочувствовали, и говорили глазами: «Держись, мы понимаем, бедняжка осталась с маленьким ребенком на руках. Бедный Малыш.», но таких было меньше. Я подняла высоко голову и вошла, как бы мне не было тяжело.

Сердце сжималось от тяжести, от стыда, от боли, потому что я не знала, что будет завтра. Я боялась осуждения, но стояла, потому что так надо, так правильно, так принято. Я заняла своё место у изголовья и провела там трое суток, как полагается вдове. Стояла перед ним, как перед судьбой, перед своей виной, перед памятью. Кто-то говорил, что понимает его поступок, кто-то осуждал, у каждого была своя правда, но я понимала его. У Этьена был рак четвёртой стадии с метастазами в кости. В день моего отъезда врач сообщил ему окончательный диагноз, ему осталось не более трёх месяцев мучений. В ождании смерти мучительной и безысходной, с парализованным телом и иссякающим светом в глазах. Этьен был мужчиной, настоящим, сильным, гордым и не хотел, чтобы я видела его таким, не хотел жалости. Он просто хотел уйти достойно. Французские законы пока не позволяют человеку красиво уйти, я имею ввиду эфтаназию, поэтому он решился на этот шаг. Даже церковь простила его. Он был похоронен по всем католическим канонам, как христианин, каким он и был, в семейном склепе.

Прощание было тяжёлым, много людей, потому что его любили, да он и сам очень любил людей, особенно детей, наверное поэтому я подарила ему дочь.

Александра стала нашим чудом. Она родилась, когда у Этьена уже был рак в тяжёлой форме. Сколько пересудов это вызвало! Злые языки говорили, что молодая русская нагуляла ребёнка, но назло всем Александра оказалась его точной копией. Он знал, что судачат, но не слушал, потому что выбрал верить любви.

Он обожал своих детей, но особенно Александру, которая была самой младшей, самой уязвимой. Этьен понимал, что старшим дал всё что должен был, а ей не успеет, именно поэтому он не ушёл раньше. Он ждал момента, когда я буду далеко, чтобы избавить меня от самого страшного.

Жизнь пошла дальше, но уже иначе, мне пришлось повзрослеть, учиться жить заново без него, но с его последними словами в сердце.

Часть 3. Первая ночь

Я боялась войти в нашу спальню.

Казалось, за этой дверью остановилось время. Подушка всё ещё хранила тепло его головы, одежда в шкафу запах его тела, а тишина в комнате была слишком густой, почти живой, она не просто звенела, она дышала и давила на грудь.

Я не вошла туда, а переселилась в детскую, где среди игрушек и мягких одеял, должно было быть спокойно и безопасно.

Алина ушла к себе. Часы показывали почти полночь. Сон не приходил, но усталость накрывала меня волной, дали о себе знать сутки в пути и три дня у изголовья покойного. Первая ночь, и я знала, что буду её бояться.

Глаза слипались и я уже проваливалась в забытьё, когда… зазвонил телефон.

Я дёрнулась, села в кровати.

— Чёрт… — вырвалось у меня. Кто мог звонить в такое время? Что за безумие?

Саша что-то пробормотала во сне, я затаила дыхание, лишь бы она не проснулась. Звонок продолжался, наверное, это дядя из Америки, подумала я. Разница во времени…

Я вскочила и побежала в столовую, но едва дотронулась до трубки, звонок оборвался.

— Чёрт! — выдохнула я.

Взяла аппарат с собой, вернулась в детскую. Пусть будет под рукой, если позвонит снова.

Закрыла глаза, пытаюсь заснуть… Снова звонок, резкий, наглый, разрывающий тишину.

Я подскочила, телефон лежит рядом, но молчит. Звонок доносится… из салона, где нет телефона… Я затаила дыхание, холод проступает по коже, волосы встают дыбом. Я лежу, как парализованная, звонок не смолкает.

— Мама… — дрожащий голос Алины из соседней комнаты. Кто-то звонит, возьми трубку… Я боюсь выходить…

Я не знала, что ей ответить. Какую трубку? Там нет телефона.

Материнский инстинкт победил и я вышла в коридор. Темно. Коридор кажется бесконечным, стены будто сдвигаются.

Я иду медленно, как во сне, нажимаю выключатель. Свет. Тишина. Звонок оборвался.

Стою в центре комнаты, всматриваюсь в пустоту. Сердце бешено колотится. Я металась по дому, искала телефон, которого не существует. Просто… чтобы что-то делать.

— Мама… кто звонил? — Алина стоит в дверях бледная и растерянная, глаза испуганные.

— Не знаю… — прошептала я.

Мы обе слышали, значит, я не схожу с ума.

— Мама, можно я с тобой посплю?

Я хотела сказать, что сама боюсь, но просто кивнула.

Александра, как ни в чём не бывало, мирно сопит в своей кроватке, улыбаясь во сне.

— Так, — стараясь сохранить бодрый голос, отвечаю я, пойду спать к тебе. Саше и одной хорошо.

— Спасибо, мамочка! — обрадовалась Алина.

— Ты ложись, а я воды возьму на кухне.

— Нет, я с тобой! — с испугом ответила она. Я одна не пойду.

Да и я сама не пойду одна, подумала я.

Посмотрела на часы, на циферблате 00:30, между звонками прошло ровно полчаса, а кажется, будто целая вечность. Мы легли вместе, свернувшись калачиком. Так страшно, что хочется и смеяться, и плакать одновременно.

Сон…

Гора. Облака почти касаются земли. Он стоит на краю обрыва, в костюме. Элегантный, такой, каким он всегда был. Смотрит на меня.

— Если ты хочешь… — говорит Этьен. — Я вернусь.

Я тянусь, чтобы ответить…

Звонок. Просыпаюсь. Темно. Я не понимаю, где нахожусь. Сон ещё здесь, не отпускает.

— Алина… ты слышишь?

— Опять? — её голос испуганный.

— Да…

Звонок доносится из столовой. Мы не двигаемся, просто слушаем. Он звонит минут пять, а потом тишина.

Наконец-то наступило утро. Всё как обычно, то же солнце за окном, те же стены, те же вещи в доме.

Вот только его нет и это было странно.

Он был таким живым, таким шумным, словно энергия в чистом виде. За минуту успевал десять раз подняться и спуститься по лестнице, обязательно с криками:

— Дорогая! Дорогая!

Тогда меня это раздражало.

Его бесконечное присутствие, его стремительность, его голос, как фон, который невозможно было выключить, а теперь абсолютная тишина, в которой я поняла, что иногда раздражает не человек, а то, как сильно ты боишься его потерять.

«Почему всё не так?

Вроде всё как всегда:

То же небо — опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только он не вернулся из боя.»

Песня Высоцкого, которую я любила слушать в детстве, не выходит из головы, но только теперь я понимаю смысл.

Да, бой был с онкологией, полгода борьбы, но мы… проиграли.

Этьен не вернулся, и я до сих пор не знаю, как жить без него одной, с двумя детьми, в чужой стране. После похорон мы нашли его записку, написанную не всем, не семье, а только мне. Он выбрал меня своей последней доверенной, обращаясь ко мне как к самой близкой душе, как к женщине, которую любил больше всего. Он просил прощения у меня, а через меня и у своих детей, писал, что не может больше терпеть боль, что страдания стали невыносимыми, и он не хочет, чтобы мы помнили его беспомощным. Он писал, что любит меня искренне, глубоко и навсегда, а главное просил не бросать Александру, быть рядом с ней, за нас двоих.

Возможно, именно эта записка, как тихий последний мост, протянулась от него ко мне и к его семье. Она стала доказательством того, что я была не случайной женщиной в его жизни, а его последней любовью и опорой. Он не оставил предсмертного слова ни одному из своих детей, только мне, и как будто в ответ на это молчаливое признание, его родные снова открыли для меня двери, приняли, обняли, и в их взглядах больше не было осуждения, а остальное было неважно.

Мир застыл, мгновение стало вечностью. Этьен любил и страдал, он ушёл с достоинством, не желая быть жалким, прося лишь одного, не бросать нашу дочь. Я и не брошу, это мой ребенок, наша кровь.

Часть 4. Вечер, изменивший жизнь

Было всякое в нашей жизни и хорошее, и плохое, но, как говорят, плохое стирается, а хорошее остаётся. Хотя, в нём… больше было хорошего, в нём было настоящее.

Познакомились мы с ним пять лет назад, в Уфе в столице Башкирии, моём родном городе. Тогда моя жизнь казалась уверенно выстроенной, я работала в Контрольно-ревизионном отделе республики, занимала достойную должность, имела амбиции, карьеру. Настоящее и будущее выстраивались, как аккуратные кубики, ни о какой Франции и думать не думала, а зачем? Я жила по принципу, что лучше быть кем-то у себя на Родине, чем никем на чужбине. Этот девиз грел и направлял, и всё складывалось довольно неплохо. Жизнь протекала в своём ритме: командировки по районам, проверки, отчёты…, а по выходным, редкое, почти драгоценное возвращение домой.

Алина оставалась с родителями, спасибо маме, она была моим надёжным тылом, взяв на себя полностью воспитание моего ребёнка.

После очередной тяжёлой недели, сбросив строгий костюм чиновника, я перевоплощалась, мини-юбка, лаковые ботфорты, красный «Фольксваген», ветер в волосах. Проспект затягивал и я снова становилась собой, настоящей, свободной от правил и взглядов, ожиданий.

Я — Водолей, а это значит, что я живу не по шаблонам.

Мне нужно пространство, не физическое, а внутреннее, я не выношу давления, не терплю клеток, даже золотых. Меня нельзя удержать обещаниями, нельзя купить комфортом. Я умею быть рядом, но только если чувствую, что меня не сжимают, и я могу отдать всё, если не требуют. Свобода для меня, как воздух, если его перекрыть, я начинаю задыхаться, даже любовь, если она слишком навязчива, превращается в тяжёлую цепь, но если она даёт крылья, тогда я остаюсь надолго или навсегда.

Я непредсказуемая, честная до боли, меня не изменить, не перевоспитать, но можно вдохновить, и тогда я превращаюсь в свет. В женщину, которая любит по-настоящему, но по-своему.

Чтобы не грустить в одиночестве, я позвала Люду, свою лучшую подругу. Она работала переводчицей. Мы пошли гулять, и где-то между кофейней и витриной с пирожными, Людочка поведала мне историю, о каком-то французе, который приехал в Уфу ради девушки, за адрес которой заплатил 2000 евро брачному агентству «Евро Челленджер». Только вот девушка, увидев его, вежливо слилась, и теперь бедняга обречён коротать неделю в гостинице, без языка и компании.

— Люда, ну так нельзя! Давай пригласим его куда-нибудь? Представь, если бы мы оказались в такой ситуации в Париже! — уговаривала я.

— Не хочу, неудобно как-то… да и намучалась я с ними вчера — отнекивалась она.

Но я, авантюристка по природе, и чувствовала, что этот вечер может стать особенным, очень хотелось чего-то лёгкого, глупого, живого.

— Ну давай! Заодно и поужинаем за его счёт! — подмигнула я.

Людочка сдалась, потому что она знала, если во мне что-то зажглось, сопротивляться бесполезно. Позвонила ему, его звали… Этьен.

Он был так рад, будто ему пообещали место у Солнца. Выскочил из гостиницы, а я стою, в образе: мини-платье, ботфорты, пальто до щиколотки, разумеется расстёгнуто, волосы уложены, губы блестят, настроение, по особенному игривое.

Он увидел меня… и обомлел, в его взгляде читалась смесь потрясения и восторга. Нет, я не удивилась, прекрасно зная, какое впечатление произвожу, с юности привыкла к этим взглядам, восхищённым, голодным, заворожённым. Мужчины словно считывали во мне что-то недоступное, и тем более притягательное. Я умела держать дистанцию, но и знала, когда можно позволить себе чуть больше.

Мне нравилось это ощущение власти, тонкой, женской, незаметной, которую невозможно не почувствовать. Я не пользовалась ею нарочно, просто знала, что она есть, и сейчас в его глазах, я снова видела этот восторг. Он увидел не просто женщину, а он увидел силу, свободу, что-то, чего не купить и не приручить, и видимо, это его зацепило. Уверена, что в тот момент он был готов подарить мне Луну.

Мы поехали в ресторан. Французский я не знала. Он, ни слова по-русски. Люда стала нашим мостом.

Хотя, если быть честной, его внешний вид меня откровенно разочаровал. Вместо благородного аристократа из моих фантазий, подтянутого француза в пальто и шарфе, я увидела мужчину лет пятидесяти, невысокого, с животиком и в нелепой зимней шапке с помпоном.

Ну… оригинально, ничего не скажешь- промелькнула мысль,

Я-то думала, французы все как с обложки модного журнала стройные, изысканные, с легкой небрежностью в стиле, но оказалось, он корсиканец, а не француз в том виде, как его рисует мое воображение, воспитанное фильмами и романами.

Вот тебе и реальность.

— Н-да… надо было слушать Людку, — подумала я, но уходить уже было неловко. Второй раз бросать бедного француза, было бы слишком жестоко.

Мы сели за столик в ресторане и попросили меню. В России, как известно, суп и котлеты, это не ужин, это стиль жизни, и можно заниматься чревоугодием в любое время суток. Я закинула ногу на ногу, закурила сигарету и, глядя ему в глаза, демонстративно выпустила дым, мне нравилось играть роль коварной искусительницы, хотя я в принципе не курила, и была против этой привычки.

Он смотрел на меня с такой влюблённой преданностью, что стало даже неловко. Что-то говорил Люде, не умолкая.

— Интересуется, где ты работаешь, и… приглашает на Корсику, — переводит Люда.

— Хорошо, — говорю, — приеду.

Сама думаю, Корсика… Наполеон… Это где вообще? Я ответила вежливо, но не думала, что когда нибудь, действительно поеду, я даже не подозревала тогда, что этот момент станет началом новой главы в моей жизни. Для меня это был просто обычный выходной.

Вдруг его лицо просияло, он спросил, отпустит ли меня супруг.

— Да, — томно ответила я. У меня его нет, мы в разводе.

Он подпрыгнул от счастья.

— Дети есть?

— Дочь. Восемь лет.

— Прекрасно! — воскликнул он.

Позже, спустя годы, он объяснил, почему тогда сказал это, но тогда, в тот момент, мне его слова показались странными, почти нелепыми. Почему, когда я сказала, что у меня есть дочь, он так обрадовался? странный, весьма странный товарищ.

Он искал не просто женщину, а спутницу жизни, и был уверен, что у женщины возрасте около 40, скорее всего, уже есть ребёнок, и если выбирать, то лучше девочка.

— С девочками проще, — объяснял он тогда, уже спустя время. Они тянутся к мужчинам, им легче принять отчима, а вот мальчики… они ревностно защищают мать, и часто отталкивают.

Это была его философия, зрелая, немного резкая, но искренняя. В тот момент я впервые поняла, что он всё давно продумал и не только нашу встречу, но и всё, что могло последовать за ней.

Вечер подходил к концу. Завтра я уезжала в командировку. Этьен оплатил ужин, мы подвезли его до гостиницы. Прощаясь, он взял с меня почти торжественную клятву, что мы увидимся через неделю.

Через много лет он признался, что это была любовь с первого взгляда. Он был благодарен той девушке — Диане, которая его отвергла, потому что именно так судьба привела его ко мне, и возможно, именно так начинается любовь.

Глава 2. Когда звонят души. Часть 1. Шёпот за дверью

Стук в дверь…

Жизнь продолжала бежать, будто ничего не случилось, а смерть, это досадная пауза в чужом расписании. Я открыла, на пороге стоял старший брат Этьена, его взгляд был настороженным, холодным, как северный ветер.

Не нужно было слов, я всё поняла, наверное, за моей спиной продолжали шептаться и обвинять. Виновата. Ушла не вовремя или наоборот, осталась слишком долго.

Людям всегда нужен виновник, так ведь легче, вбить в кого-то боль и дышать дальше. Я стала удобной целью, потому что я русская, молодая, вдова с наследством. Слишком красивая для траура, слишком живая для горя, им было проще считать, что я виновата, чем принять его выбор.

Хотя были и те, кто светил, мои верные друзья Лёня, Дина, Мила, Марина, Франческо, это были мои люди, которые держали меня, когда земля под ногами крошилась.

Шарль, тот самый брат, который так холодно смотрел у гроба, неожиданно подошёл, обнял крепко, по-настоящему, и тихо сказал:

— Хорошо, что мы нашли его записку, теперь всё будет хорошо.

Я заплакала от облегчения, он услышал и поверил, мне стало легче дышать, они со мной, на моей стороне и это очень важно.

День незаметно пролетел в мыслях о семье, о прошлом и… о тех странных звонках. Я решила никому не рассказывать, всё равно не поверят, подумают, что у меня нервный срыв. В душе жил настоящий страх, я постоянно боялась, что всё повторится и знала, что ночь всё равно придёт, как бы я ни пыталась её оттянуть, она неизбежна.

Мы легли спать, как обычно тихо и привычно, и снова, эти звонки. На этот раз я даже не вышла из комнаты, не было смысла. Я просто лежала и думала о душе и религии, о том, что бывает после.

Вспоминались фразы из книг и фильмов:

«Тело человека — временно, но душа — вечна. Она принадлежит Богу.»

Тот, кто добровольно уходит из жизни, закрывает себе путь в Царствие Небесное. Душа, поддавшаяся голосу Тьмы, обречена на скитания. Она жаждет Рая, но врата для неё закрыты…»

Вот и он, скитается здесь… рядом — думала я, и становилось невыносимо жутко.

Может, он что-то хочет сказать? Предупредить? Но что?.. Что?..Этот вопрос не отпуская, жёг изнутри.

После третьего звонка я всё же заснула.

Утром, я увидела своё отражение в зеркале — тени под глазами, усталость, раздражительность, но я продолжаю встречать людей, тех, кто не успел с ним попрощаться. Дежурная улыбка и фразы, а внутри, пустота.

Как же я устала…, но выхода нет. Спасает только одно, мои воспоминания, которые как бабочки летят от сердца к сердцу, унося в прошлое, где всё ещё живо и он, и я, и счастье… которое казалось вечным.

Часть 2. Француз, шампанское и пять поцелуев

Всё опять вернулось в рутину: работа, таблицы, отчёты, ни романтики, ни воспоминаний. Француз из прошлого дня казался сном.

Пока не раздался звонок:

— Этьен тебя ждёт! — щебетала Людочка. Он только о тебе и говорит, я думаю он влюблен в тебя.

Я отмахнулась, у меня с ним даже языка общего нет, и потом как отпроситься у родителей? Я долго думала, и решила что приму его приглашение, только при нескольких условиях.

— Скажи ему, что соглашусь, если только в «А-Кафе», и только с тобой и Танюшкой.

— Он согласен! — радостно сказала Люда. Встречаемся в субботу.

Вечер оказался волшебным, шампанское, смех, музыка. Этьен оказался весёлым, щедрым и немного безумным. Мы плясали до утра, но все хорошее быстро подходит, а у него ранний вылет. Такси быстро домчало нас до отеля, где он остановился.

— Поднимемся ко мне? Я хочу кое-что тебе подарить, — сказал он улыбаясь, когда мы уже собирались.

«Конечно, всего лишь подарить…» — подумала я, но любопытство победило и я поддалась его настойчивым уговорам, поставив условие, что поднимусь ровно на пять минут, как он и просил. Прошептав на ухо Люде:

— Жди меня в холле, если через пять минут не выйду, зови полицию — я прошла с ним, в сторону лифта.

Он носился по номеру, как ветер. Сначала, он вытащил из чемодана духи CHANEL №5, потом была, дамская сумочка Lancel, часы CERRUTI 1881, и в конце шапочка и сумочка для моей дочери. Пять подарков, и за каждый, он по детски подставлял свои щеки для поцелуев радуясь, как малое дитя.

Я стояла ошеломлённая, как в сцене из кино, спустившись в холл счастливая и с подарочными пакетами в руках, я увидела Люду, которая едва дождалась меня.

— Я уже собиралась звонить в полицию, как ты и просила! — с укором и облегчением сказала она.

— Прости, Людок… Смотри, что он подарил! — я подняла руки с пакетами и, не сдержавшись, рассмеялась звонко, по-настоящему от всей души.

— Вот дура эта Диана! — продолжала я, всё ещё под впечатлением от сказочного вечера.

— Ты молодец! Анжи, ты просто везучая, — ответила Люда с широкой улыбкой, не скрывая радости при виде всего этого.

Всё это было настоящим, не сами подарки, а чувства, улыбка и волнение, то, что невозможно купить.

Он уехал, но я знала, что он обязательно вернётся.

Часть 3. Между мирами

Вечерело, мы сидели на террасе с одной из подруг моего покойного супруга Шанталь, это прекрасная женщина, с которой я поддерживаю хорошие отношения по сей день. Я рассказывала ей о загадочных звонках, она слушала внимательно, без лишних эмоций, и тихо сказала:

— Он рядом, потому что любит тебя и детей. Главное, ты не бойся, моя хорошая. Он просто хочет защитить вас, если услышишь звонок, просто выйди в зал и поговори с ним, он услышит. В этот момент качели, те самые, на которых он любил сидеть, медленно закачались. Их было две, но двигалась только одна, на которой он любил качаться разговаривая по телефону. Мы обе уставились на неё.

О Боже… Он здесь, промелькнуло у нас в голове.

Я всё понимала, что он любит нас, он рядом, но я боялась, не могла… Завтра пойду в церковь, мне срочно нужен священник, который ответит на все мои вопросы или просто поддержит добрым словом. Наступила третья ночь, та самая, которую я ждала с содроганием.

Я боялась её так же, как герой из «Вия» боялся последней ночи у гроба ведьмы, там, в глухой церкви, он трясся от страха в кругу, начерченном на полу, и ждал, когда за ним придёт нечисть.

Так и я, не в церкви конечно, а в своём собственном доме, с закрытыми ставнями, с сердцем, сжатым страхом, с ужасом ждала.

Каждая тень казалась затаённой угрозой, каждое поскрипывание пола чьм то шагом, каждый вдох был предательским. Ночь сгустилась так, будто сама тьма знала, что ей пора действовать, и в этой тьме я чувствовала невидимое движение, как будто кто-то всё ближе, ближе… и вот уже почти рядом. Это была не просто ночь, это было испытание.

Я знала, что если выдержу, вернусь, а если нет…

Ровно в полночь прозвучал звонок, как всегда резко, будто удар. Я собралась с духом, чтобы выйти. Встала и пошла в столовую, звонок, конечно, прекратился. Включила свет, вокруг пусто и только наш бухарский красавец, чёрный, как ночь, кот Мики, сидел посреди комнаты с распушённым хвостом, глядя на диван, на то самое место, где раньше сидел Этьен.

У меня перехватило дыхание. Ночь, чёрный кот, я посреди комнаты, как сумасшедшая, пытающаяся что-то объяснить… душе?

— Этьен… пожалуйста, не пугай нас. Я знаю, ты рядом и ты нас любишь, клянусь я выживу, справлюсь, буду жить, ради тебя и детей, ради себя в конце концов, чтобы ты, глядя оттуда, гордился нами. Александра никогда не узнает правду, это я тебе обещаю. Так же обещаю, что бы ни случилось, она всегда будет знать, что ты её отец и всегда будет хранить память о тебе, как святыню и не позволит никому усомниться в этом.

Я говорила… и вдруг почувствовала, как тревога отступает. В начале мне было стыдно и неловко перед собой, говорить с пустотой, но постепенно пришло принятие. Это был не бред и не фантазия, а его дух и присутствие.

Я поняла, что он будет жить с нами, пока не придёт его настоящий срок., и может быть, тогда Господь примет иное решение… оставив свет включённым и пошла спать. Звонки продолжались, но я стала к ним привыкать, как к будильнику по утрам.

Наутро мы с девочками отправились на кладбище, может, именно этого он и хотел, чтобы мы пришли — размышляли мы с Алиной. Поставив свечу, постояли молча, поплакали, по пути домой, заехали в приходскую церковь. Корсиканские деревни компактны, всё рядом. Хоть я и мусульманка, но, заходя в любой Божий Храм, я ощущаю покой. Спокойствие разливается внутри, и все тревоги отступают. Я твёрдо верю, что Бог один для всех, главное, чтобы Он жил в сердце.

Никогда не думала, что когда-то католическая церковь станет мне так близка, но сейчас я нуждалась именно в помощи католического священника.

Вот и он, Падре Мазетти, который хорошо знал моего мужа и его семью. Я подошла, и он, не задавая лишних вопросов, выслушал мой рассказ о трёх ночных звонках.

— Его душа будет метаться, — сказал он. До срока, отведённого Господом, до сентября, возможно, но бояться не нужно, я уверен, что он пришёл с добром, хороший был человек, — добавил падре крестясь, — Царствия ему небосного.

Это уже второй человек, кто говорит мне то же самое.

Заказав мессу на сорок дней, я попросила Падре прийти благословить или почистить наш дом. Он пообещал заглянуть после службы. Я не знала, как это делается у католиков, всё было новым, странным и пугающим…

До сорокового дня оставалось ещё тридцать пять, и каждую из этих ночей надо было как-то пережить.

— Господи… Аллах мой… помоги! — шептала я все молитвы, что знала на арабском, в полной уверенности, что они дойдут. Главное, чтобы сердце было чистым.

Я боялась сойти с ума, у моих детей здесь нет никого, кроме меня. Александра, совсем малышка, она имеет право на счастье, она потеряла отца, которого так любила и к которому была так привязана, несмотря на свой юный возраст.

Выйдя из церкви, я почувствовала облегчение, понимая что привыкаю к мысли, что он рядом, но в другой форме.

«Зато не ест, не ворчит, просто охраняет нас», — подумала я с горькой усмешкой.

Смешно? Да, но иначе, не выжить. Человек ко всему привыкает, к боли, к тюрьме, к войне, даже к призракам. Вот и я… привыкну. В таких мыслях мы дошли до дома.

Мой дом — моя крепость. Когда-то я мечтала о маленькой квартире в Уфе, но он… перевернул всю мою жизнь.

Воспоминания нахлынули с новой силой, я закурила сигарету и растворилась в дыму, в прошлом, тёплом и далёком, там где мы ещё были вместе…

Глава 3 Париж, сыр и изумруды. Часть 1. Воспоминания

Этьен начал буквально закидывать меня письмами, а бедная Людочка не выдерживала больше этой лингвистической атаки, языковой барьер для нас превратился в настоящую стену, мы вынуждены были ее бесконечно дергать. Этьен упрямо, шёл к поставленной цели, готовый платить за каждое слово, нашёл себе переводчицу Галину на Корсике и с её помощью продолжал свои попытки завоевать моё сердце. Он даже купил электронный переводчик, чтобы мы с ним смогли общаться при встрече. Надо отдать ему должное, его не пугал языковой барьер, как многих французских женихов, он боролся за свое желание. Ежедневно звонил, писал, на все его вопросы я отвечала с невозмутимым видом «D’accord» или «Oui», не имея понятия, о чём идет речь, но это выглядело мило.

Коллеги подшучивали:

— Анжелика, мы и не думали, что французский язык состоит всего из двух слов!

— Я как могу, так и общаюсь! — смеялась я, удивляясь, как при этом мы с Этьеном умудрялись понимать друг друга.

Он уговаривал меня приехать во Францию, предлагая посетить Париж, Сан Тропе, Ниццу, Канны, Монако и Монтие Карло… — всё это, звучало как музыка, потом Корсика, Сардиния… Боже, да я даже не знала, где та Сардиния и есть ли там цивилизация, в те годы максимум, куда летали уфимцы, это Турция, Египет, реже Кипр, а о Сардинии даже не говорили. Париж я знала лишь по рассказам Танюшки.

Все это звучало заманчиво.

«И хочется, и колется, и мама не велит», — как говорится, после долгих уговоров и переговоров, будучи авантюристкой по натуре, я согласилась.

Перед тем как принять решение, я, конечно же, посоветовалась с коллегами. Женщины постарше, мудрые, прожившие не одну бурю, слушали мою историю с интересом и участием. Одна из них сказала:

— Если поедешь и не понравится, ничего страшного, вернёшься. Дом твой здесь, работа, друзья, всё на месте. Жизнь просто продолжится, как и шла, а вот если не поедешь… потом можешь кусать логти, такой шанс не часто выпадает. Подумай, деточка, подумай хорошо. Возьми отпуск, и посмотри как другие люди живут, это же шанс.

Я действительно, серьёзно задумалась над предложением француза после разговора с коллегами по работе.

Конечно, я связалась с русской корсиканкой Галиной, той самой переводчицей, через которую мы с Этьеном переписывались. Я осторожно расспросила её, какой он человек, правда ли у него есть бизнес, не выдумал ли он всё это ради красивых слов. Галина подтвердила да, у него действительно свой автосервис и магазин, да, он приглаша́л её несколько раз к себе на ужин, и да, он человек уважаемый. Эта информация, дала мне ещё больше уверенности.

Я приняла решение, и сообщила ему об этом. Он сразу купил билеты Москва — Париж.

Париж… Господи! А что я надену?!

Мой гардероб был хорош по меркам Уфы, но теперь казался слишком провинциальным. После его первых подарков я поняла, что скорее всего моя одежда и Париж несовместимы, к тому же Люда сообщила, что он забронировал столик в ресторане на самой Эйфелевой башне. Страх и радость переплелись.

Я, королева двора, модница и баловница, вдруг почувствовала себя Золушкой, хотя позже поняла, что всё у меня было в порядке. Просто в голове я держала слишком приукрашенный образ Парижа, города стиля, вкуса, утончённости, но реальность оказалась другой. Современный Париж — это уже не столица высокой моды и изящества. Он изменился, почернел, стал южным, шумным, резким. Париж потерял свою белую кружевную перчатку, надел кроссовки и пошёл вразнос, и именно в этом новом Париже я смотрелась… по-настоящему элегантно, ни дня, не чувствовала себя провинциалкой, наоборот, на фоне общей небрежности и суеты я выглядела стильно, ухоженно, уверенно.

Я не терялась в толпе, а выделялась, и пожалуй, не только внешне.

— Не переживай доченька, у тебя хорошая одежда, если что, он сам тебе купит! — успокаивала мама.

Правда, она была категорически против моего общения со «стариком», как она называла Этьена. Отцу, я и вовсе ничего не сказала, просто сбежала. Он, человек строгого контроля, мусульманин по рождению, но не по сути, а я — Водолей, кто знает, тот поймёт, женщина свобода, и если мне что то взбрело в голову, я довожу до конца.

Когда я прилетела в Париж, сердце выпрыгивало. Он стоял в аэропорту с каким-то мужчиной и сиял на все 32 зуба. Я сразу забыла о нарядах, всё было неважно. Главное, произвести первое впечатление, остальное вторично, именно этот принцип не раз выручал меня в жизни.

Этьен выглядел как итальянский аристократ — стиль от Версаче, аксессуары, уверенность. Я не ошиблась тогда, он действительно оказался итальянцем по происхождению, корсиканцы вообще ближе к Италии, чем к Франции.

Рядом с ним стоял типичный француз, Пьер, на фоне которого, Этьен казался цыганским бароном, так я его и назвала, в шутку, но он не был увешан золотом, в нём чувствовался вкус, стиль и достоинство.

Мы сели в простенький, старенький Рено Клио, запах в машине был просто ужасный.

— Господи, что это? Французы? — пронеслось в голове.

Позже выяснилось, что пахли не Этьен с Пьером, а сыр. Дорогущий, благородный французский сыр, который словно завоевал весь дом.

Меня поселили в комнате с Этьеном, как с «copina» (подружкой), это меня очень смутило, но выбора не было. В тот же день меня познакомили с Вероник, роскошной чернокожей женщиной с глазами цвета океана — супругой Пьера, хозяина этого гостеприимного дома. Их двухгодовалый сын Матис, прелестный шоколадный мальчишка с кудряшками, позже подарит мне первую французскую розу. Я была, как ёжик в тумане, среди этого многоязычного и пёстрого круга гостей, а потом была вечеринка, гости, франкофонный водоворот.

При первой же возможности, я сбежала спать, из за усталости, и языкового барьера. Многие гости пытались, заговорить со мной на английском языке, но он у меня был минимальный.

Наутро предложили завтрак с круассанами, Вероник, Мишель, Сорайя, Светан… В моей жизни никогда не было столько иностранных лиц, всё казалось сказкой. Столько разных людей собрались в одном доме, марроканцы, болгарин, гости с острова Гваделупа, я влюблялась во Францию. Как в красивом французском кино, роскошный дом, интересные и красивые люди, и я как главная героиня, потому что все пытаются поговорить со мной, задавая вопросы и разглядывая меня как диковинную зверушку.

Потом быд Париж, шоппинг на Елисейских Полях. Я наслаждалась каждой минутой, витринами, атмосферой, запахом дорогих духов, игрой света на фасадах бутиков. Этьен буквально заставлял меня примерять всё, что ему нравилось, с той страстью, с которой ребёнок собирает любимые игрушки. Он смотрел на меня влюблёнными глазами, одобрительно кивал и покупал, не жалея ни сил, ни денег. Он хотел, чтобы я сияла, а весь Париж видел, какая женщина рядом с ним. Чёрное платье, туфли, сумочка… и, конечно, ювелирный магазин. Витрина сияла огнём драгоценных камней: рубины горели алым пламенем, сапфиры мерцали холодным небом, алмазы искрились тысячами осколков света. Но мой взгляд, словно околдованный, остановился на изумрудах. В их глубине было нечто большее, чем красота - это был зов вечности, тихий шёпот, что за пределами времени есть свет, неподвластный разрушению. Их зелёное свечение манило, как древнее колдовство, обещая тайну и бессмертие, и я уже не могла отвести глаз. Казалось, будто сам Париж в тот миг замолчал, уступая дорогу камню, который выбрал меня, а не я его. Он даже не спросил цену, просто кивнул.

— Господи, ущипните меня! — думала я, выбирая между рубинами и изумрудами. Я выбрала изумруды. Он кивнул. Я чуть не расплакалась от счастья.

Затем был ресторан L’Orangerie, гастрономическая кухня, где еда выглядит как картины. Я не наелась, но сказала:

— Это необыкновенно вкусно!

Настоящий восторг наступил вечером, на Эйфелевой башне. Шампанское Krug, улыбки, жесты, взгляды… Всё вокруг сияло каким-то волшебным светом, как будто сам Париж благословлял этот вечер. Этьен был взволнован и счастлив, словно мальчишка, только что исполнивший свою самую заветную мечту, его глаза светились такой нежностью, что я невольно затаила дыхание.

Неожиданно он встал, достал маленькую коробочку и, едва слышно, почти шепотом, произнёс слова, от которых у меня защемило сердце. Предложение. Кольцо. В тот же миг, аплодисменты. Соседи по столу, пара пожилых англичан радостно заулыбались, и Этьен, не сдерживая чувств, жестом подозвал официанта и велел угостить их шампанским. Это был его способ поделиться своим счастьем со всем миром. Он хотел, чтобы даже незнакомые люди вокруг нас стали частью этой волшебной ночи. Казалось, сама башня вибрировала от эмоций, а вечерняя столица затаила дыхание, глядя на нас.

Мы привлекали взгляды, это было очевидно, но меня это не смущало. Я купалась в его взгляде, в одобрении случайных свидетелей, в звуках бокалов и лёгком головокружении от его любви.

Я вышла на открытую террасу, шампанское приятно кружило голову, встав спиной к Парижу и облокатившись на ажурные бортики Эйфелевой башни, я закрыла глаза. Ветер тронул мои волосы, огни города мерцали внизу, как бриллианты, рассыпанные по бархатной поверхности ночи.

Как же прекрасна жизнь… Я в сказке.

Тогда я ещё не знала, что этой сказке отмерено всего пять лет.

Глава 4. Когда он не вернулся из боя. Часть 1 Разговор с призраком

Приход моих друзей вырвал меня из сладкой дремы воспоминаний. Я рассказала им о странных ночных звонках, своём разговоре с Падре Мазетти о том, как стоя в темноте, обращалась к Этьену, их лица застыли между сочувствием и тревогой.

«Стоп!» — подумала я. — «Они ведь просто решат, что я теряю рассудок. Надо быть аккуратнее, не каждый готов услышать, что ты ведёшь диалоги с душой умершего мужа, вдруг психиатра посоветуют?..»

Солнце тем временем скрылось за корсиканскими холмами. В сумерках зазвучали цикады, и на землю опустилось щемящее спокойствие. Как я люблю эти вечера… Они словно укрывают мягким пледом тоску и страх, дарят передышку душе. Всего неделю назад я ещё любила и ночи, и сейчас… люблю, но боюсь.

Самое трудное в этой ситуации, не знать, как защититься. С живым противником всё ясно - бей или беги, но как быть с душой, скитающейся по дому? Все мои познания о потусторонне мире, из голливудских фильмов. «Интересно, — мелькало в голове, если я закрою дверь в комнату, он сможет пройти сквозь неё? Или, может, душам тоже нужны ключи?»

Всё это звучало глупо, но тревожные мысли гнездились внутри, не давая покоя, порой мне было даже в душ зайти неловко, а вдруг он там? С другой стороны… он ведь никому не расскажет. Непонятные мысли переодически, возникали во моей голове, отвлекая от жизненных реалий. С этими дикими мыслями я всё же зашла в ванную комнату. Вода стекала по волосам, я мыла голову, но не смела закрыть глаза. Всё казалось подозрительным — любой шорох, капля, скрип. «Выпить валерьянки, да покрепче», — шептала я самой себе.

Я нарочно дотянула до полночи, ну какой смысл ложиться раньше, если всё равно раздастся звонок? Александра, мой ангелочек, уже спала.

Первый звонок, не заставил себя ждать, такой же чёткий и настойчивый. Я встала, как по команде, и пошла на звук, что-то будто вело меня, вытягивая из комнаты. Столовая, затем терраса. Сердце стучало в висках. Я почувствовала, как по лбу стекает холодный пот, руки дрожат, губы пересохли.

Я приближалась к качелям Этьена. Они медленно закачались, словно кто-то только что встал. Моё дыхание сбилось, мир замер.

— Этьен… — вырвалось у меня.

Опять в голове зазвучал знакомый голос, нет не его, а Высоцкого. Я вспомнила строки:

«Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя…

Мне не стало хватать его только сейчас,

Когда он не вернулся из боя…»

Да, дорогой, это песня о нас, мы не всегда понимали друг друга, спорили, ссорились, двадцать четыре года разницы, разные религии, культуры, миры… но всё же мы нашли друг друга, в этих спорах родилась наша любовь.

Я вспомнила, как смеялась над ним, ломая французский, а он смеялся вместе со мной, с такой нежностью и гордостью, будто я уже стала частью его вселенной. Он гордился мною и говорил об этом открыто, вызывая зависть у окружающих.

Теперь я сидела здесь, на его качелях, одна.

— Этьен… прости, я ведь не хотела уезжать, это ты меня уговорил. Сидя здесь же, ты сам сказал: «Лети». Почему, дорогой? Почему ты сделал это? Зачем ты ушёл?.. Хотя, знай, я поняла тебя, не осуждаю, и другим не разрешаю.

И снова в голове:

«Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое…

Он мне спать не давал,

Он с восходом вставал…»

Слёзы брызнули из глаз, хлынули, как прорвавшаяся плотина, я рухнула на соседнюю качель. Как же я скучала…

Вдруг, словно кто-то опустил передо мной ледяную вуаль, воздух сгустился, похолодел, я почувствовала, что он здесь, рядом со мной.

Это длилось лишь мгновение, но я не забуду его никогда. Стало так тихо, как бывает только в горах, и только цикады продолжали петь свою вечную песню. Испуганная, я вернулась к дочке, лишь рядом с ней я чувствовала безопасность. Больше этой ночью звонков не было.

Глава 5. Тени на закате. Часть 1. Парижские откровения.

Яркое майское солнце осторожно пробиралось сквозь полупрозрачные шторы, лаская кожу и вырывая меня из тревожного сна. Его свет был почти лечебным мягким, обнадёживающим, как обещание новой жизни. Корсика в мае уже дышала теплом, и первые туристы такие шумные и живые, наполняли улицы, словно сама весна пыталась отвлечь меня от свежей, ещё не затянувшейся боли.

Я вышла на террасу и застыла. Пространство вокруг было полно звуков, птичий щебет, голоса, утренние шаги по плитке, а внутри меня стояла гулкая и неподвижная тишина, та, что приходит после смерти, после похорон или последнего взгляда.

Он ушёл навсегда.

Я больше не услышу его голос, не услышу как взбегая по лестнице смеясь, он кричит:

— Chérie! Chérie!

Господи, как же меня раньше это раздражало… Я всё спешила, чего-то хотела работать, ездить в Россию, быть «эффективной», а он казался преградой, казался…

Теперь я с тоской вспоминаю это:

— Chérie! Chérie!

Но больше никто не кричит, дом опустел без него, потерял душу.

Я присела, обхватив себя руками, как будто хотела не впустить холод изнутри. Никто не готовит нас к такому одиночеству, когда ты одна даже в толпе, среди друзей и родственников, когда рядом нет именно того человека, с которым ты, это ты. Воспоминания вновь захлестнули с новой силой.

На следующий день после ужина в доме Пьера я познакомилась с его новыми гостями. Один такой молодой, симпатичный, с крепкой фигурой и уверенными движениями. Пьер представил его как профессионального боксёра. Второй, рыжеватый, с живыми глазами и тонкой усмешкой, оказался его сыном.

— Это Билл, — представили мне его. Он был организатором турниров по боксу.

После позднего завтрака мы сели в машину. Пьер, Этьен, я и конечно же Париж, раскинувшийся перед нами, как декорации к фильму, где всё возможно. Мы колесили по городу, и особенно меня поразил Монмартр. Это не просто район, это дыхание старого Парижа, его сердце. Узкие мощёные улочки, бесконечные лестницы, с которых открываются неожиданные виды. Балконы, на которых сушится бельё, и занавески, трепещущие, как ресницы. Уличные художники рисуют портреты в два касания, музыка льётся из открытых окон, пахнет кофе, жареными каштанами и свободой.

Здесь будто время течёт иначе, медленно, в ритме сердца.

— У тебя счастливые глаза, — тихо сказал Этьен, пока мы стояли у перил с видом на весь Париж.

— А разве можно быть несчастной здесь и сейчас? — засмеялась я, в ответ.

К вечеру мы направились на какое-то мероприятие. Этьен загадочно улыбался, как я поняла, он обожал сюрпризы, а я позволяла себе доверять. Мы вошли в зал, полный людей, света, звуков. Всё было ярко и шумно, но главное, это было неожиданно. На ринге тренировались боксеры, мы попали на турнир по боксу.

Я никогда не интересовалась этим видом спорта, мне казалось, это просто бой, жестокие удары, кровь, накаут, сломанный нос, но в Париже даже бокс выглядел как искусство. Мы сели на трибунах. В зале играла музыка, танцовщицы в сверкающих нарядах разогревали публику.

— Где Пьер? — спросила я.

— Вон там, около ринга, — указал Этьен.

А почему он там, на этом убогом стульчике? — удивляюсь я.

— Это VIP-места, — поясняет мне мой спутник.

Интересно… — проснеслось в голове. У нас, в России, если VIP, то это люкс: кожа, золото, шампанское, а здесь… странно, странно…

Ещё много лет спустя я продолжала удивляться и невольно сравнивать такие вещи. У французов всё как будто проще, само отношение к жизни, у них гораздо проще. Это, конечно, мое личное мнение, которое я ни в коем случае не навязываю.

Действительно, наш добрый Пьер сидел на маленьком деревянном стульчике, общаясь с соседями, но по-настоящему я застыла, увидев, кто сидел рядом с ним.

— А кто с ним? — прошептала я, пытаясь вспомнить до боли знакомое лицо.

Он смеётся…

— Наверное, это странно, — говорю я, но я определённо знаю этого мужчину…

Этьен усмехнулся:

— Это Жан-Поль Бельмондо.

Я даже не поверила сразу. Бельмондо? Великий актёр, символ целой эпохи французского кино. Звезда «Профессионала», того самого фильма, где он один против всех, с музыкой Эннио Морриконе на фоне, и я сижу, в двух метрах от него. Настоящий Бельмондо, герой моего экрана, моего детства, моей мечты. Да не может, этого быть… Это же невероятно… Это сон… Ущипните меня — заулыбалась я, глотая воздух, как после бега. Хотела сфотографировать, подойти, хоть взглянуть в глаза, но боялась разрушить магию момента.

Вышли боксеры. Глухой удар в гонг, начался первый раунд. Я не очень понимала, что происходит. Комментатор вещал на французском, движения казались хаотичными. Всё было как в тумане, пока на ринг не вышел тот самый утренний мальчишка боксер, как позже выяснилось чемпион Франции, с которым я познакомилась за завтраком.

Вот он, в боксерских перчатках, сосредоточенный, сжавшийся в комок силы, тогда что-то щёлкнуло во мне, я не могла оторвать от него глаз, он стал моим героем, мой звездой.

— Этьен! — схватила я его за руку. Он же сильнее! Почему он уступает?

Этьен нахмурился:

— Спросим у Пьера, ma chérie…

Я чувствовала каждой клеткой, что он мог победить, и не понимала, почему он поддаётся. Бой завершился и его буквально вывели избитого, почти без сил. Он проиграл, сердце мое сжалось.

Мы ехали в машине, он сидел рядом, бледный, молчаливый, истекающий кровью, такой родной. Я дрожала от волнения. Позвонила Людочке, моей подруге:

— Люд, переведи, пожалуйста! Почему он проиграл? Он же был сильнее!

Люда поговорила с Пьером. Я держала телефон, как будто сейчас из него выстрелят.

— Он должен был проиграть, — прозвучал голос Люды. Ему заплатили за поражение…

Я онемела, почувствовав, как разбивается очередная иллюзия. Даже бокс оказался не честной битвой, а шоу, спектаклем, где всё давно расписано.

Всё было фальшивым, я разлюбила бокс за одну секунду. Даже триумф, если он куплен теряет вкус.

Мы вернулись домой, Этьен был рядом, внимательный, тёплый. Он смотрел на меня с надеждой, как мужчина, который хочет быть нужным, его рука коснулась моей, я отпрянула. Он понял.

— Прости… — прошептала я. Не могу… не сейчас, мне необходимо время.

Он ничего не сказал, просто укрыл меня пледом, сел рядом и держал за руку.

И снова в голове:

— Chérie! Chérie!

Вот он открывает дверь, ставит пакеты с продуктами, смеётся, а я даже не смотрю, работаю, спешу, живу наперёд.

Теперь уже поздно рассуждать, но в нашей жизни, потом так и не наступило. Мечтали о путешествиях, красивой беззаботной жизни, а Судьба сделала, так как посчитала нужным.

Часть 2. Пасынок

«Память — это то, что даётся живым, чтобы не потерять ушедших. Но и то, что убивает медленно…»

Джентльмен… Мужчина… Муж… Отец… Это всё он, Этьен.

Я вынырнула из воспоминаний, как из глубокой воды, и вернулась в реальность, в корсиканский дом, наполненный полутёплым майским светом и тишиной, которая порой звенит громче слов. Сегодня должен прийти мой пасынок, Кевин, самый проблемный из всех шестерых детей Этьена.

Да, у него их было шестеро, вместе с нашей Александрой. Хотя, в самом начале отношений он сказал, что у него двое детей… и я поверила.

Моё первое посещение Корсики я помню до мелочей.

Они заходили по одному, со своими бой френдами и герл френдами, с разговорами и смехом, пока в столовой не осталось ни одного свободного места. Я сидела, как актриса в чужой пьесе, не зная своего текста. Они смотрели на меня с неподдельным интересом, словно я была диковинной обезьянкой из далёкой и загадочной страны. Тогда, в начале двухтысячных, русских женщин на Корсике почти не было, и иметь русскую жену считалось модным, экзотическим.

Этьен, конечно, всегда был в моде. Эстет. Эпатажник. Мужчина с выдумкой, и здесь он тоже решил не отставать. Я… открыла рот от удивления, не столько от их количества, сколько от общей атмосферы, как будто попала в неуправляемый цыганский табор. « Кто вся эта молодежь?» — недоумевала я.

Минут пять мы смотрели друг на друга, не в силах начать разговор. Лишь Этьен, яростно жестикулируя, пытался объяснить мне кто есть кто.

Я понимала лишь половину слов, а то и меньше, но по жестам, я поняла, что то здесь не то.

Недавно, разбирая личные вещи, я открыла сейф. Там лежали дорогие украшения Этьена, запонки, кольца, часы, несколько винтажных зажигалок.

Я решила, что нужно отдать это детям, чтобы у каждого осталась частичка отца.

Для Кевина я выбрала самые простые часы из коллекции Этьена, но даже они были марки DG, достаточно дорогие, стильные, с безупречным механизмом и историей.

Я выбрала их не потому, что они были скромнее остальных, а потому что… всё, что было лучше, он бы просто не оценил, он брал чтобы продать, а не как память, слишком рано привык брать, не отдавая. Я не была ему матерью, я была женщиной, которая осталась после отца, с которой он вынужден делить наследство.

Поэтому кто я, чтобы судить?

Не мой сын, не мне судить конечно. Он был не просто трудным, он был кравоточащей раной для отца. Его жизнь, одна непрекращающаяся трагикомедия. С юности он просил у отца деньги: на сигареты, на наркотики, на всё, что разрушало. Он воровал, исчезал, возвращался, снова воровал, доведя отца до изнеможения морального и физического. Мы с Этьеном часто ссорились из-за него, потому что я, не могла понять, как можно помогать тому, кто разрушает себя и тебя?

Этьен понимал, он всё прекрасно понимал, но продолжал давать, из страха и чувства вины, из нежелания потерять сына, боясь, что Кевин начнёт воровать открыто. Он боялся полиции, позора, разговоров и сплетен. Любовь к сыну — в этом была его сила и его слабость.

У Этьена было две жены до меня, два развода, две разные жизни.

От первого брака, у него осталось трое детей, от второго — двое.

Александра была шестой, последней, нашей общей дочерью. Какие же они разные, эти дети — гены, воспитание, матери, всё имеет значение, но только Кевин стал той веткой, что отломилась, пока дерево ещё жило.

— Salut, maman, — сказал он, появившись на пороге с видом человека, которому весь мир что-то должен.

— Salut, — ответила я с улыбкой, в этот момент он был для меня частичкой Этьена, пусть и не лучшей, но всё же его плотью, его историей.

Я протянула ему часы, простые, но с историей, которую Этьен носил всегда. Он не снимал их почти никогда, ни дома, ни на прогулке, ни в больнице, даже в мир иной ушёл с этими часами, наверное они ему были действительно дороги. Они были тем временем, которое он считал своим.

Я помню, как однажды мы сидели с ним на террасе. Был вечер, пахло морем и виноградной лозой. Этьен молча поправил ремешок на запястье те, самые часы DG вдруг, почти шёпотом, сказал:

— Знаешь, с этими часами я чувствую себя… будто у меня ещё есть время.

Я рассмеялась, пытаясь разрядить воздух:

— Говоришь так, будто оно уже закончилось.

Он улыбнулся, но в этой улыбке было что-то такое… что заставило меня замолчать.

— Я не буду жить сто лет, — тихо добавил он. Ты же знаешь… Я гораздо старше тебя, я искренне жалею, что не встретил тебя намного раньше, все могло быть по другому… всё… но пока они тикают, я жив, а если я жив, значит, я с тобой.

Я помню этот вечер до секунды, как ветер тронул штору, как звенело стекло бокала и время вдруг остановилось, чтобы мы смогли это почувствовать.

Он чувствовал, он знал, а я ещё нет.

Теперь эти часы были в руках его сына, и я надеялась… верила, что он сохранит их, как память.

— Береги их, — сказала я, это не просто часы. Это твой отец.

Я положила их в его ладонь, осторожно, как нечто хрупкое, затем накрыла её своими руками, словно хотела не просто передать вещь, а сохранить момент, остановить бег времени хотя бы на миг.

— Сохрани его в себе, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. Мои глаза умоляли, только не предай.

— Он всё ещё здесь, пока ты это помнишь.

Его пальцы сжались, но взгляд остался пустым.

— Конечно, они всегда будут со мной, — соврал он, как обычно, слишком спокойно и уверенно, как будто заранее знал, что не выполнит обещание. Моё сердце уже знало, он не понял, или не захотел понять.

Если нужно что-то ещё, ремни, запонки, одежда, не стесняйся, это всё ваше, его детей. Впрочем, он и не стеснялся.

Выбрал, отобрал всё, что счёл лучшим, и с самодовольной улыбкой ушёл, не сказав и пары слов благодарности.

На следующий день Кевин позвонил:

— У тебя остались часы Rado, те, которые подороже, папа их тоже любил, я бы взял их тоже и еще у него была цепочка, в сейфе?

Я сжала губы, в груди всё обрушилось, я была поражена наглостью.

— Нет, Кевин, эти часы я отдам Ришару.

— Почему ему? — недоумённо спросил он.

— Потому что он тоже его сын, это он был рядом с отцом в последние дни, а не ты, отрезала я, не давая себе дрогнуть. Цепочку, твой отец, еще при жизни мне подарил, у тебя есть еще вопросы? — еле сдерживая свой гнев, я прекратила этот никчемный разговор.

Он продал часы в тот же день, память ему была не нужна, выбрал деньги. Я осталась с пустым бархатным футляром и мыслями о том, как мало нужно, чтобы перечеркнуть любовь.

С уходом Этьена, Кевин будто осиротел окончательно. Когда у дерева засыхает ствол, ветви не могут жить и питаться. Они чернеют, ломаются, падают, так было и с ним. Он потерял всякую моральную опору, поругался со всеми, кто когда-то его любил, метался по психиатрическим клиникам, из одной в другую. Он был, той самой веткой, которая начала сохнуть еще при жизни цветущего дерева, а точнее, как тот самый плющ, что плотно обвивает ствол дерева где-нибудь на склоне корсиканского холма. Сначала кажется, что это просто зелень, невинное украшение, но день за днём он тянет соки, лишает света, душит незаметно, пока дерево не начинает сохнуть изнутри, теряя свою силу, не в силах освободиться.

Даже мать отказалась от него, в глазах тьма, а в душе пустота. Кевин больше не был даже болью, просто остался тенью, напоминанием о том, что не всех можно спасти и не всё можно исправить.

Часть 3. Невидимая няня

Закат на Корсике — это не просто прощание дня с горизонтом, это спектакль, где солнце, обагрившись в багряно-красные тона, медленно опускается за горы, оставляя после себя тёплое послевкусие на коже и в сердце. Мы с детьмим сидели на террасе, наслаждаясь этим зрелищем, когда вдруг малышка Александра, весело засмеялась, указывая на качели:

— ПА-ПА, ПА-ПА…

Её глаза сияли, а пальчик настойчиво указывал на пустые качели, которые медленно покачивались на вечернем ветру. Мы с Алиной переглянулись, в груди сжалось от неожиданного осознания, он опять с нами.

— Алина, помнишь, ты рассказывала о мальчике у которого дар ясновидения?

— Да, Антони.

— Пригласи его на аперитив.

— Зачем?

— Хочу понять, с добром ли Этьен пришёл.

Александра продолжала играть с невидимым другом, её смех был искренним и заразительным. Наблюдая за ней, я пыталась разобраться в своих чувствах, сначала было страшно, но потом пришло понимание, что если она счастлива, значит, всё в порядке.

— Сашуля, пора спать!

Я подняла её, несмотря на протесты и слёзы, она тянулась к качелям, не желая прощаться с папой.

Ночь опустилась на дом. Я лежала в кровати, прислушиваясь к тишине. Часы показывали без пяти двенадцать, скоро раздастся звонок, зовущий меня на террасу, но я не пойду, потому что я просто боюсь сойти с ума.

Через неделю должна приехать старшая дочь Этьена, Каролин, из Тулузы, со своей семьёй. Никогда раньше, я так не ждала её приезда, как сейчас, потому что раньше не боялась этого дома, как теперь.

Я боялась ночи, телефонных звонков, тишины в коридоре, ощущения, что за спиной, стоит пустота, которую не заполнить словами.

С Каролин у нас никогда не было особых отношений. Она, единственная из всех, кто, по словам Этьена, добилась чего то, как минимум стабильности. По профессии она психолог, самостоятельная и решительная, независимая, характер у неё был… своеобразный, жёсткий, я бы сказала.

Часто, я ловила себя на мысли, что не понимаю её вовсе, а она меня, поэтому впервые, переживала, как пройдёт наша первая встреча после его смерти. Раньше они всегда приезжали в дом, когда всё было готово: стол накрыт, продукты покупались лучшие, вино, дорогое и выдержанное. Отец их баловал, холил и лелеял, водил по ресторанам, старался, чтобы дочь и внучки чувствовали себя принцессами. У меня, сейчас не было такой возможности, ни средств, ни желания играть роль, которую раньше, с трудом играла только ради него. Теперь, когда он ушёл, я не знала, как они посмотрят на меня без него, бродя по дому, в сотый раз, настраивала себя, в сотый раз прокручивала возможный разговор, но ответов не находила.

Дом дышал за спиной, ночью становясь другим, словно хранил в себе что то такое, что мы боялись произнести вслух.

С этими мыслями я легла спать, затем последовали второй и третий звонки, и я заснула, кажется, я стала привыкать к ним.

Глава 6. Корни и отражения. Часть 1. Семейная кровь

Ближе к вечеру приехала в гости моя любимая подруга, милая Мила, так я зову её до сих пор, с той же нежностью, с какой когда-то ребёнок зовёт маму в темноте. Она была для меня больше, чем просто друг. Мила — это тихая гавань в шторм, луч света в мутной воде, голос разума и сердце, полное сострадания. Я могла вылить ей душу без страха быть непонятой, потому что знала, она услышит. Услышит не просто слова, а то, что между строк, не осудит никогда, а примет, и, если нужно, подскажет, а если не подскажет, значит просто будет рядом.

Такие, как она, не появляются случайно. Это Дар от Бога, человек, в котором нет фальши и зависти, нет злорадства. В ней была какая-то особенная чистота, как у горных источников, у которых можно напиться и стать немного лучше. Мила всегда говорила правду, но делала это так, что даже самая горькая истина становилась легче. Её помощь не знала времени суток, она могла приехать в полночь, просто чтобы быть рядом. Мила всегда болела за нас, за мою семью, за моё сердце, за моих девочек, которых она искренне любила, и всегда говорила об этом. Каждая сплетня, каждая злая догадка, что вилась вокруг нашего дома, словно осенний дым, тяжёлый, липкий, проникающий в щели быта и души, отзывалась в ней болью. У неё была душа, способная чувствовать не только за себя, но и за других. Именно таких людей Бог оставляет рядом в трудное время, чтобы не сойти с ума, что бы выжить и помнить, что ты не один. Её забота была настоящей, без показной жалости, в ней была любовь, такая, какую не объяснишь словами.

Она привезла подарок для Александры, ярко-жёлтый паровозик, с помощью которого можно было учить французский алфавит, слушать детские песенки и даже кататься. Александра визжала от радости, кружась по комнате. Весь вечер малышка развлекалась, а мы с Милой снова погрузились в воспоминания, ведь она была с нами почти всегда пусть и на расстоянии, но принимала живое, тонкое участие в истории наших отношений.

— А ты знаешь историю семьи Этьена? — вдруг спросила она.

Я задумалась, а знаю ли? Или мне лишь казалось, что я знаю?

Начав свой рассказ, я поняла что за столь короткое время, узнала много о семье своего супруга.

Каролин, вторая дочь от первого брака Этьена с Луизой Богарнэ. Женщина с острым умом и сильной волей, психолог по профессии. По словам Этьена, именно она была самой успешной из его детей, потому что смогла выйти замуж, родить детей, построить стабильную жизнь. Остальные четверо детей, словно искали себя всю жизнь, но так и не нашли, так думал он тогда, но ошибался.

Луиза… О Луиза, её называли строгой матерью, и не без оснований. Достигнув совершеннолетия, каждый из её детей получал от неё один и тот же подарок — чемодан и неделю, чтобы покинуть родной дом. Воспитание через отрыв, через боль, но, надо признать, результат впечатлял — её дети были самостоятельны, образованны и, что самое важное, внутренне устойчивы.

Луиза была первой любовью Этьена, он не собирался с ней расставаться, даже несмотря на её колючий характер и непростые отношения со свекровью. Свекровь… была настоящей итальянкой, такой же яркой, шумной и темпераментной, как в итальянских фильмах.

Луиза действительно была важным человеком в его жизни, их история началась давно, и я чувствовала, что он не просто вспоминал её, а хранил в сердце. С годами их общение сошло на нет, но он наладил с ней отношения гораздо позже, когда мы уже были женаты. Он говорил о ней с теплотой, и я не ревновала, потому что понимала, у каждого есть своё прошлое, и оно свято.

Луиза — женщина, с которой начиналась его взрослая жизнь, та, что родила ему троих детей. Первые две были девочки, милые, шумные, а они с Этьеном мечтали о мальчике. Долгожданная беременность третьим ребенком оказалась тяжёлой, будущая мать пролежала в больнице почти семь месяцев, борясь за ещё не родившуюся жизнь, за своего долгожданного и вымоленного сына. Так появился на свет Ришар — их гордость, их надежда, умный, сдержанный, необыкновенно трезвомыслящий мальчик, который с возрастом стал мужчиной, вызывающим уважение. У меня с ним сложились хорошие отношения.

Между Этьеном и Луизой было тихое и глубокое взаимопонимание, без лишних слов, которое с годами только крепло. Он часто говорил о ней, с какой то нежностью и любовью. Они часами общались по телефону, как будто он искал не примирения, а точки, где можно было бы остановиться, вдохнуть прошлое хоть на минуту, просто заглянуть ей в глаза, в которых когда-то отражалась его молодость, или услышать голос, такой знакомый, пусть и холодный, но родной по-своему. Это было его личное прощание с жизнью, молчаливое, но глубоко нужное. Я слышала их разговор, когда он уговаривал её приехать на Корсику, хотел все расходы взять на себя, оплатить билеты, искренне хотел чтобы она остановилась в нашем доме, который когда был ее. Он очень хотел, чтобы она просто побывала на нашей террасе, той самой, где когда-то начиналась их семейная жизнь, выпить кофе утром, или бокал вина на закате. Этьен знал, что его дни сочтены, хотя и не говорил этого прямо, но я чувствовала, он прощается. Прощение ему было нужно, не как слабость, а как избавление от боли, но она отказалась, мягко отклонив его предложение, это было даже логично, ведь даже на похороны своих родителей она не приехала. В глубине души он продолжал неадеятся, что произойдет чудо, и она приедет, потому что для него это было не просто «нет», это было последнее, глухое, немое «нет», которое отозвалось в нём эхом. Он не говорил об этом, но я знала, видела.

Он не озлобился, и это был момент, когда я по-настоящему гордилась своим мужем, который не держал зла и не в коем случае не осуждал, находя ей тысячу оправданий. Он остался человеком, сильным и чистым, каким был всегда, таким я его и запомнила. Он говорил: «Луиза, моя первая любовь, а ты, последняя, и настоящая». Не скрою, мне было приятно это слышать, я прекрасно понимала, что у каждого в жизни есть кусочек счастья в прошлом. Для него этим кусочком была Луиза, а всей жизнью, стала я. Он часто рассказывал мне о своем прошлом, смеясь, с лёгкой грустью в глазах, не потому что было смешно, а потому что иначе вспоминать было бы слишком больно. Он много работал, уставал, стремился обеспечить семью, но, как он сам признавался, не всегда получалось быть рядом. Уделять время жене и детям, просто присутствовать, не так-то просто, когда жизнь гонит тебя вперёд без передышки.

— Луиза была прекрасной матерью, — говорил он с уважением, пусть строгой, безкомпромиссной, но результат налицо, посмотри на наших детей.

Он по-настоящему гордился ею, даже сейчас, без обиды и яда, а ведь тогда многое было сложно, не только быт, но и характеры. Два сильных, непреклонных женских стержня — свекровь и невестка. Его мать, настоящая итальянка по духу: горячая, требовательная, любящая власть. Луиза, была не из тех, кто молчит, она умела постоять за себя, смело отвечала не склоняя головы, не подчинялась, конечно, это не могло не раздражать его маму. Две любимые женщины, два разных мира, между ними стоял он, растянутый, разрываемый на части между долгом, любовью, и невозможностью угодить сразу всем.

Бабушка Вита — моя свекровь.

Женщина, у которой даже взгляд умел ставить на место, строгая, но справедливая — мать Этьена была словно камень, на котором держалась вся семья. Каждое воскресенье её сыновья, как по команде, собирались за круглым столом, и никто не смел нарушить этот многолетний ритуал, а Этьен… он ходил к ней каждый день, без исключений, для него она была святыней, корнем, от которого всё начиналось и на который он всегда мог опереться.

Праздники, посиделки, важные разговоры, всё происходило в её доме, под её строгим и одновременно любящим взглядом, таков был уклад, так велось десятилетиями. Даже когда сам он уже боролся со своей болезнью, ослабевший от химии, уставший душой и телом, не отступил от своего сыновнего долга, и повёз мать в Марсель, на лечение, на консультации, на пусть слабую, но всё же надежду. Ей было восемьдесят семь, и она сильно болела, каждый день прося Господа забрать ее к себе, к мужу и любимому сыну, теряла силы, но он дежурил у её постели круглые сутки, как когда-то она, проводила ночи у его детской кроватки. Он не спал, почти не ел, всё время был рядом, чтобы подержать её за руку, поправить подушки, позвать медсестру, просто чтобы она знала, что не одна, что у нее есть дети, и это очень важно. Иногда мне казалось, что в ту неделю он сам как будто вернулся в детство, смотрел на неё глазами мальчика, который больше всего на свете хочет, чтобы мама выздоровела и всё снова стало, как раньше, но было поздно, она была в забытьи, бредила, путалась в именах… называя в забытьи его Шарлем, именем первенца. Я видела, как от этого сжималось его сердце, хотя он не показывал, но я чувствовала. Его ранило то что его любимая мама его не узнает, и зовет только Шарля, но всё равно ни на минуту не отходил от нее просто потому, что был сыном, по-настоящему до самого конца, и ушёл он раньше своей матери…

Я часто думаю, что если бы всё было наоборот, он бы не пережил её смерти, настолько крепка была их связь, невидимая, живая, будто пуповина, когда-то не была до конца перерезана. Они были связаны чем-то большим, чем просто кровное родство, это было как дыхание, единое на двоих, как общий ритм сердца, волею судьбы, она ушла к нему… ровно через три месяца, как будто не выдержала разлуки и услышала его голос, звавший её из тишины. Умерла тихо, просто закрыла глаза и пошла за ним туда, где они снова стали вместе.

Этьен, как и все мужчины в его семье, знал цену труду. Итальянские семьи, осевшие на Корсике, начинали с ничего, приезжали с волей и упрямым сердцем. С раннего детства дети работали, собирали мандарины, ухаживали за оливковыми рощами, кормили домашнюю птицу. Детство у них было взрослым.

Отец Этьена, Анжело, приехал на остров с одной лишь гармошкой, оставив в Вероне свою невесту, красавицу Виту. Он долго не мог найти работу, скитался и отчаялся… и вот, решив вернуться обратно в Италию, сидя с гармошкой в автобусе, приглянулся пожилому фермеру, который предложил ему работу. Анжело ухватился за этот шанс, как за последнюю надежду, работал днём и ночью, накопил денег, купил землю, построил дом, и только тогда позвал свою любимую. Они поженились и стали настоящей семьёй, работали день и ночь и достигли многого.

У них родились трое сыновей: Шарль, Этьен и Пьер. Все трое с трёхлетнего возраста уже помогали по хозяйству. Новорождённых клали в коробки и таскали с собой в поле, потому что времени и средств на нянь не было, так рождалась корсиканская трудовая династия и закалялся их характер.

Когда дети выросли, Анжело выделил Шарлю и Этьену по участку земли. Шарль открыл магазин, который стал крупнейшим в регионе. Этьен занялся ремонтом и продажей автомобилей, со временем его автосервис стал официальным дилером Renault, но за успехом стояли бессонные ночи, грязь под ногтями и натруженные руки.

Луиза не выдержала, её душу разъедала усталость, от одиночества, от ожиданий, от бесконечной тени, в которой она жила рядом с мужчиной, вечно занятом, вечно спешащем куда-то, которому работа, как ей казалось, было важнее, чем дом и семья. Она говорила ему об этом открыто, почти с вызовом, глядя в глаза, словно надеялась достучаться, «Мне нужен не курорт раз в год и не подарки. Мне нужен муж и семья, я хочу вечерами смотреть с тобой кино, держась за руки, ходить вместе в школу на собрания, ходить в театр, просто жить рядом с тобой, не быть одной.»

Он только отмахивался, улыбался, отшучиваясь отвечал ей: «Ну потерпи немного, ма chèrie, всё скоро образуется…», но «скоро» не наступало. Он уходил всё глубже в работу, в свои бесконечные дела, словно боялся остановиться, чтобы не услышать, как она уходит в сердце, в мыслях, в жизни. Она не раз предупреждала, говоря прямо: «Я уйду», но он не поверил, наивно полагая что это просто слова, мать троих детей не сможет, и не решится на такое, и ошибся.

В один день она собрала вещи, взяла детей за руки и ушла в никуда, без скандала и сцены, просто ушла навсегда. Он пытался вернуть её, искал, звонил, просил, даже умолял, но было поздно, её сердце уже не ждало, решение было принято. Дети не отвернулись от него, они продолжали его любить, он баловал их, принимал у себя летом на море, дарил лучшее, что мог, и может быть, именно в этой любви детей он искал прощение за то, что когда-то не смог удержать семью. Он стал для детей тем самым родительским домом, надёжным причалом, где каждый находил опору и защиту, и потому, повзрослев, они все вернулись в отчий дом — на Корсику, туда, где начиналась их история.

Время пролетело очень быстро, я почти без пауз рассказала Милe всю историю семьи покойного супруга, как будто давно держала её в себе, наконец, позволив вырваться наружу. Она слушала молча, не перебивая ни разу, словно боялась спугнуть хрупкую нить между словами. Сидела напротив, немного склонив голову, с тем самым особенным выражением лица, когда слушают не ушами, а сердцем. Глаза её были внимательны, мягкие, будто бы она заранее знала, что мне нужно выговориться, нужно, чтобы хоть кто-то услышал, не спорил, не советовал, а просто был рядом. В какой-то момент мне даже показалось, что я рассказываю сказку на ночь, только в этой сказке было слишком много боли. Мне становилось легче с каждым словом, словно тяжёлые камни, веками лежавшие на душе, один за другим снимались, освобождая дыхание.

Мила заспешила к ужину, строго следуя корсиканским традициям. Наступила особенная тишина, в душе тоже стало тише, не светло, и спокойно, но… чуть легче. Я была благодарна ей, за это молчание, за тепло, за то, что просто была рядом в тот вечер, когда мне это было особенно нужно.

Часть 2. Музыка тьмы

Вечерело, багровый закат медленно растекался по небу, словно окровавленный шёлк, сползающий с плеч уходящего дня. Сидя на террасе, я была не в силах оторваться от этой тревожной красоты. Корсиканские закаты всегда казались мне самыми волшебными на свете, но сегодня даже они не приносили покоя. Внутри разливался холод, будто предчувствие чего-то чуждого, надвигающегося.

Мысли - воспоминания… как тени, пробирались сквозь щели души, временами лаская, а временами обжигая до боли. Бывает, что прошлое не греет, а пугает, как старое зеркало, в котором ты больше не узнаёшь себя. Воспоминания - то свет, то тьма, всё зависит от того, какую страницу откроет сердце .

Наступила ночь, звонки, как по расписанию, прозвенели трижды. Мы уже привыкли, никто не обратил на них внимания, кроме меня, но я научилась молчать, боясь признаться даже себе, что жду этих звуков, как знаков с того света.

Вновь сниться сон, будто я стою на вершине высокой горы, ветер хлещет в лицо, дует с безжалостной силой. Вокруг, странный пейзаж — сочная зелень травы, вкрапления снега, и всё это под тусклым небом. Этьен, как обычно стоит у края обрыва, спиной ко мне.

Он повернулся неестественно медленно, и в этом движении было что-то нереальное. Его лицо, светилось неземным светом, словно горело изнутри. Протягивая ко мне руки, он говорит негромко, почти ласково:

— Если хочешь… я вернусь.

В этот момент накатывает парализующий страх, как ледяная волна. Нет, я не хочу, чтобы он возвращался, чувствую, что нельзя, что-то не так. В этом нет утешения, только ужас. Он не должен возвращаться, он уже не тот.

Вдруг где-то в глубине сна начинает играть мелодия, звук которой растёт, всё громче, всё ближе… Звук детской игрушки, звонкий, безумный, как колыбельная в аду. Мелодия повторяется, снова и снова, как заевшая пластинка. Мне кажется, я уже слышала её, это музыка не из сна. Я просыпаюсь, сердце колотится, как пойманная в ловушку птица, а… музыка продолжается, к моему ужасу, она звучит в реальности.

Я резко села в постели, нет, это не сон.

Господи… что это? Страх сжал горло, вынуждая меня подняться и выйти в коридор. Я не верю своим глазам, из салона льётся свет холодный, прерывистый, мигающий, как в ночном клубе, но чужой, неуместный в этой тишине. Музыка сводит с ума, детская, искусственно милая, страшная, та самая, из сна. Я стою, парализованная от страха, скрипит дверь…

Дверь комнаты Алины медленно приоткрылась, она вышла в коридор, босая, сонная, с испуганным лицом, белым, как мрамор. Наши взгляды встретились, и я поняла, она тоже слышит музыку, это не плод моего воображения.

— Мама… — прошептала она, — ты слышишь?..

— Да конечно, слышу, но не знаю что это, доченька, — выдохнула я. Однозначно, мы должны проверить.

Мы взялись за руки, каждое движение давалось с трудом. Коридор показался длиннее, чем обычно, тени стали еще гуще. Мы добрались до салона, где в центре комнаты, среди мигающих огней, стоял тот самый жёлтый паровозик. Он двигался сам по себе, издавая ту жуткую мелодию - зацикленную, мёртвую, словно смеялся над нами. Это был не сон, а кошмар, в который мы попали наяву.

Выключив его, я вытащила батарейки, и буквально вышвырнула игрушку на улицу, словно прогоняя сам кошмар. Затем мы вернулись в комнаты, и тут меня прорвало. Я плакала без остановки - тихо, как ребёнок, и громко, как женщина на пределе, рыдая от страха, отчаяния и бессилия. Боясь того, что будет дальше, ведь такими темпами можно сойти с ума.

На часах было уже пять утра… осталось всего два часа до приезда гостей.

Часть 3. Тень сомнения

Семья вся в сборе. Я отдала комнату отца, Каролин и её супругу. Дети разместились в детской.

На моё счастье приехала Катрин, старшая дочь Этьена, младше меня всего на год. Она всегда казалась особенной - с необычным взглядом, будто насквозь видящим, с голосом, в котором звучали и шёпот трав, и ветер в скалах. Она умела гадать, разбиралась в травах, магии, лечила словом и взглядом. Дома у неё жили, десяток кошек, собаки, сушёные растения в стеклянных банках и травяные настои вместо духов. Всё это в двухкомнатной квартире, больше напоминавшей ведьмин домик из старой сказки.

Она была странной, но не пугающе странной, скорее наоборот. Её странность словно убаюкивала, как будто рядом с ней открывалось другое измерение. Катрин не тянулась к родственникам, не любила суету, не пользовалась телефонами без крайней необходимости. Она была единственной дочерью, в которой Этьен видел свою надежду, потому что именно ей он доверил свой бизнес, и не спросив ее согласия попросил заботиться о нас. Её решение жить в стороне от всех нас, я прекрасно понимала, она ведь не просила у отца пятерых братьев и сестёр. На ней и так лежала тень большой судьбы, оставаться в стороне было её тихим выбором. Она никогда не делала мне зла, её одиночество было мне близко, потому что я тоже одиночка.

Во время обеда, когда вся семья собралась за столом, мы говорили об отце, о похоронах, вспоминали прошлое, нашу встречу, их детство, Луизу, и многое другое. Кто-то смеялся, кто-то молчал, и я, улучив момент, решилась рассказать обо всём, что происходило в доме за последнее время.

Реакции были разные, и это даже было немного комично. Каролин смотрела на меня, как на сумасшедшую русскую, с вежливой полуулыбкой. Во взгляде её читалось сочувствие врача, встретившего буйного пациента. Катрин напротив слушала, как будто я повествовала о чём-то давно знакомом и родном, ни капли удивления, ни тени насмешки, только внимательность, будто я говорила о тайне, которую она всегда знала.

— Ты пойми, одно, Анжелика, у папы не было детства, — сказала она, когда я закончила. Он с трёх лет работал, игрушек у него почти не было - украденное детство. Он просто играет, и будет приходить, всякий раз, когда Александре будут дарить игрушки для мальчиков, особенно машинки и паравозики.

Я не знала, что сказать, но почувствовала, как что-то во мне отпустило.

Катрин вспомнила случай из своего детства. Однажды она проснулась ночью и увидела, как над ней склонилась женщина в форме медсестры, пытавшаяся ввести ей укол. Ребёнок закричал, родители прибежали на крик, но женщина исчезла так же внезапно, как и появилась. Тогда все решили, что это фантазии, но, как оказалось, не одна она это видела. Каролин подтвердила, что она тоже всегда чувствовала постороннее присутстствие.

— Надо пригласить женщину, которая умеет общаться с потусторонними, — предложила Катрин. Моя хорошая знакомая, общается с духами, я поговорю с ней, — пообещала она.

Я кивнула, убедившись в том, что я не сошла с ума. Ужас реален, просто другой, из другой плоскости.

На Корсике в такие вещи верят. Здесь магия, это не сказка, а часть повседневности. К тому же, я пригласила на аперитив друга Алины — Антуана, на которого возлагала большую надежду.

Настроение за столом, улучшилось. Дети делились своими детскими воспоминаниями. Оказалось, они тоже видели фантомов, и каждый вспомнил что-то своё.

Я спросила Катрин, почему в нашем доме так много духов.

— Дом стоит прямо на вираже, там, где часто случались аварии. Души тех, кто погиб, приходят сюда, потому что они ищут пристанище.

…Всё это время я слушала её, затаив дыхание. Когда душа, невесомая и почти прозрачная, покидает бренное тело, в нем тут же начинается обратный отсчёт, медленный и безжалостный процесс разложения. В этот момент открывается потаённый путь, который называют туннелем, тем самым, что описывают люди, пережившие клиническую смерть. Этот туннель не миф и не символ, это канал внутри самого тела.

В теле человека существует девять основных отверстий: глаза, уши, рот, ноздри, половые органы и анус, но есть и другие врата, это пупок, и, самое сокровенное, родничок на макушке, который после рождения зарастает, но никогда не исчезает полностью. Через одно из этих отверстий и уходит душа, растворяясь между мирами.

Согласно древнему эзотерическому знанию, направление ухода души указывает на её дальнейший путь. Если душа покидает тело через рот, значит она вернётся на Землю. Через левую ноздрю, попадёт в сферу Луны, через правую, в солнечную. Душа, выскользнувшая через пупок, уносится в глубины планетарных миров, ниже земного уровня, а если выходом станут половые органы, то её ждёт мрачное царство подземья, место забытых теней и чужих голосов.

Я слушала Катрин, затаив дыхание, её голос был ровен, как мантра, и в каждом её слове была какая-то древняя истина. Вопрос, терзавший меня, наконец прозвучал:

— А что происходит дальше?

Катрин продолжала, не торопясь, её глаза чуть сузились, она будто читала древнюю летопись прямо со стен вселенной:

— В течение сорока дней после смерти душа остаётся там, где обитала при жизни. Она в тонком ментальном теле, к сожалению, привычки и желания у неё остаются, а вот возможности действовать исчезают. Представь себе, что ты держишь в руках мороженое, запечатанное в плотную упаковку. Видишь его, чувствуюшь, но вкус недостижим, именно так чувствует себя душа. Она голодна до жизни, но насытиться не может.

— А если она смотрит в зеркало? — прошептала я.

Катрин кивнула:

— Не видит себя и это тоже, вызывает отчаяние, поэтому зеркала и закрывают в доме умершего, чтобы не мучить душу напоминанием о том, чего больше нет. В первые сутки после ухода душа мечется в смятении, не понимая, что с ней, потому и хоронят быстро, чтобы не оставлять душу рядом с телом, а после захоронения… она видит, как плоть разлагается. Возвращается вновь и вновь, словно не может отпустить, ведь эта оболочка, пусть и мёртвая, была ей близка, родна.

На третий и четвертый день душа начинает скитаться, пытаться примириться с новым состоянием. Она может возвращаться домой, быть рядом, но если в этот период раздаются громкие рыдания и крики, душа страдает. Её боль становится сильнее от страданий живых. В такие моменты нужно говорить с ней, читать молитвы, направлять, ведь она слышит, души всегда рядом.

— Смерть, это не конец, — завершила Катрин. Это как смена одежды, ты снимаешь старое платье, чтобы надеть новое. Душа просто ждёт, пока её позовут снова.

Так наступила ночь. Мы разошлись по комнатам, каждая дверь за собой скрыла по кусочку уставшей души. Катрин уехала к себе, как всегда молча, будто знала, что её присутствие, это уже защита. Впервые за долгое время я уснула спокойно. Александра мирно сопела в своей кроватке, словно ангел, спустившийся с небес, чтобы хоть немного притушить мой страх.

Конечно, звонки прозвучали, как и положено, трижды, точно по часам, но я уже не вздрагивала, не сжималась в комок, не слушала затаённо. Я привыкла к ним, мы все привыкли. Даже дети и гости, утомлённые дорогой, будто не услышали или не захотели услышать, эти зловещие, скребущие душу ночные звонки.

«Интересно, что они скажут утром?» — подумала я, и с этой мыслью, словно с привидением под одеялом, уснула.

Утро выдалось на редкость светлым, на террасе собралась вся семья. Мы пили кофе, ели круассаны, обсуждали бумаги, наследство, очереди в мэрию. У Каролин было слишком мало времени, она спешила всё подписать и уехать обратно, всё было слишком буднично.

Я глядела на их лица, и внутри росла тревога. Неужели никто ничего не слышал? Не почувствовал? Не проснулся? Я была уверена, что утро начнётся с обсуждения ночных явлений, с вопросов, испуганных глаз, шёпота: «Ты слышала это?», но никто даже не намекнул на это, полная тишина. Дети, всей толпой уехали на море, а я осталась одна. Вот тут начался поток мыслей, одна за другой, подозрение за подозрением, а вдруг это всё они? Может, кто-то специально всё устроил? В наше время полно всяких дистанционно управляемых штучек: таймер, колонка, будильник, да что угодно, три звонка легко. Но игрушка?

Паровозик, с этими огоньками и идиотской музыкой, с вибрацией, как будто изнутри него кто-то смеялся. Нет, они не могли… Он не был связан с ними, они не знали о нём… Зачем им это? Что они хотят доказать? Или… может, это не они?

«Доверяй, но проверяй», — снова прошептал мой внутренний голос, этот старый гость, что всегда приходит не вовремя. «Жизнь покажет», — ответила я ему, строго и устало. У нас действительно сложились прекрасные отношения с детьми Этьена. Я всегда старалась быть честной, доброжелательной, открытой к диалогу. Мы смеялись вместе, делили радости, и я искренне верила, что стала частью их мира, но наследство, это особая глава в любой истории. Это то, что способно вывернуть души наизнанку, пробудить в людях то, что годами дремало под вуалью приличий и воспитанности. Даже самые родные могут вдруг увидеть друг в друге не брата или сестру, а соперника. Я это чувствовала. Пять человек против меня одной, а с учётом того, что Александра, наша общая дочь, и я автоматически становилась её опекуном, ситуация приобретала особую остроту. Мне нужно было быть особенно осторожной, действовать деликатно, не дав ни единого повода усомниться в моих намерениях, не показывать слабость, но и не идти на открытый конфликт. Балансировать, будто иду по канату над пропастью, с ребёнком на руках и памятью о дорогом человеке в сердце.

Я понимала, что всё, что я скажу или сделаю, будет рассматриваться под лупой. Пусть внешне всё казалось спокойно, под этим покровом бурлили чувства, подозрения, амбиции. Это был не бой за наследство, а скорее за память, за право быть частью его истории. Я знала, что должна пройти этот путь достойно. Ради него. Ради нас.

Я опустилась в шезлонг, прикрыла глаза. Лишь одно меня успокаивало, мои воспоминания. Только они, как молитва или заклинание, спасали меня. Кто-то находит утешение в вине, кто-то в таблетках, кто-то в забытьи. Меня же удерживали эти образы прошлого, мягкие, тусклые, как старые фотографии, но живые. Они спасали меня тогда и спасают до сих пор.

Глава 7. Корсиканская прелюдия. Часть 1. Джонни, пиво и культурный шок

На следующий день мы отправились с Этьеном и Пьером на концерт Джонни Халлидея — легенды французской сцены, человека, которого здесь называли «национальным рокером», «французским Элвисом», «кумиром эпохи» и даже, «живым символом Франции». Признаться, я вообще не знала, кто он такой. Впрочем, и французам мало знакома наша Примадонна - Алла Пугачёва. Каждая страна живёт в ритме своей культуры, у каждой, есть свои герои - это нормальное явление.

Шоу было по-настоящему впечатляющим, настолько мощным и масштабным. В какой-то момент я даже почувствовала себя частичкой этой пульсирующей толпы, но… я не понимала слов, лишь эмоции, что вырывались со сцены. К третьему часу концерта я устала, как будто не слушала музыку, а участвовала в марафоне. Хотелось одного, скорее вернуться домой в тишину и глотка чего-то освежающего. Концерт наконец то закончился, мы вышли из стадиона.

Вдруг, как в миражах, за пределами концертного зала я увидела торговые лавки. Было уже ближе к полуночи, воздух остывал, и я заметила бочонок с живым пивом. Господи! Как же хотелось глотнуть этого прохладного, освежающего напитка. Вся жара дня, шум толпы, бесконечный концерт, всё будто просило: «освободи, отпусти». У прилавка, к моему удивлению, собрались исключительно русскоговорящие, такие же, как я, уставшие и немного потерянные в чужой культуре. Я не слышала русской речи за весь вечер, и словно чья-то рука нежно коснулась плеча: «Ты не одна». Это был маленький кусочек Родины, родное пиво, родная речь, всё внутри сжалось, и я рванула туда, не думая о приличиях.

Этьен посмотрел на меня удивлённо, но когда увидел, как у меня загорелись глаза, ярче, чем от света софитов на концерте, — не стал спорить и молча последовал за мной.

— Ты уверена, что хочешь это? — спросил он вполголоса.

— Конечно, а ты нет? — искренне удивилась я. Для меня это было самым обычным, летним жестом. У нас ведь так принято, что летом, пиво пьем днём и вечером, коктейли - по выходным, а зимой в театре, обязательно коньячок. Разве не так?

Он конечно, мучился от жажды, но утолял её, как истинный француз, водой. Тогда я впервые ощутила, насколько мы разные. Сейчас я привыкла к их аперитивам, дижестивам и чётким временным рамкам, но тогда, это было чуждо и непонятно.

Бармен наливал пиво с лёгкой улыбкой, понимая что происходит. Я взяла свой стаканчик гордо, как трофей, как символ свободы.

— Ты ведь собираешься пить это прямо здесь? — встревоженно спросил Этьен.

— Ну почему же? Выпью по дороге, — ответила я с улыбкой.

— Нет, нет… лучше здесь, Шери…

В одно мгновенье, пиво которого я так жаждала, вдруг стало тяжёлым грузом в руке. Я сделала всего три глотка, культурно, медленно, и с достоинством выбросила стакан в урну, будто это был всего лишь каприз, минутная прихоть. Мы пошли к машине пешком, и вот тут я испытала настоящий культурный шок. В центре Парижа, среди толпы, мужчины совершенно спокойно справляли нужду прямо на тротуаре. Один из них, мой спутник Пьер. На глазах у всех, для них это, видимо, была норма.

Я остановилась и подумала, что выпить пиво в полночь, это муветон, а справлять нужду на глазах у публики, это нормально. Вот с этих, казалось бы, незначительных деталей, я и начала ощущать, насколько мы разные. Настолько, что даже простые бытовые вещи звучали, как два противоположных языка. Именно с этого и начался мой настоящий путь, к пониманию и принятию другой культуры, и возможно, к себе самой. Несмотря на то, что это были всего лишь мелочи, как раз из них и складываются воспоминания, живые, теплые и абсурдные.

Вечер получился удивительный и незабываемый, очередной сюрприз от моего Волшебника. Мы вернулись домой. Я, будто по сценарию, направилась спать, укрываясь тишиной парижской ночи. Завтра нас ждал перелет на Корсику.

Остров красоты и свободы, остров — гора в бескрайних водах Средиземного моря, родина Наполеона, земля с характером, наполненная мифами и ветром, насыщенным солью и древними голосами. Господи, как же всё это звучало загадочно и притягательно.

Хотя, ещё до отъезда, один из родственников предупредил меня: «Анжелика, куда ты едешь? Корсика — это одна большая деревня. После жизни в миллионнике ты не сможешь там адаптироваться… Подумай хорошо! Оно тебе надо, город менять на деревню?» Я только улыбнулась в ответ и мысленно произнесла свою любимую фразу, позаимствованную у Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра». Этот девиз помогал мне не унывать даже в самых отчаянных ситуациях, позволяя насладиться моментом, пока он длится.

Впереди была неизвестность, чудесный остров и, возможно, новая, легкая, беззаботная жизнь…

Ошибалась ли я тогда? — задала я себе вопрос, глядя на золотистое пятно света у окна. В этот миг раздался звук машины, въезжающей во двор, вернулись дети… Как же быстро пролетели эти два часа, удивительно, — подумала я, и улыбка непроизвольно тронула мои губы.

Часть 2. Между мирами

На лестнице я увидела зятя Людовика, который проходя мимо меня, ненароком спросил, а кто это звонил ночью?

- Ты слышал? - ердце забилось в груди учащенно.

- Да, конечно, мы все слышали — подтвердил Людо.

Я стала бормотать, что я вчера же рассказала эту историю! Он как мужчина, конечно в эту «ересь» не поверил, и задал мне этот вопрос скорее с укором, мол супруг умер месяц назад, а тебе уже ночами названивают….. Кошмар, пронеслось в голове… а может, они так и думают, даже лоб покрылся капельками пота… Этот вариант, я даже не рассматривала.

На моё счастье, в дверях появилась Алина, которая сообщила что вечером, должен прийти Антуан. Я искренне обрадовалась этой новости, потому что разговор с Людовиком был явно, мне не на руку.

Наконец наступил вечер. Антуан, как и обещал, появился ровно к семи, сдержанно улыбаясь и держа в руках бутылку ароматного корсиканского муската, напитка тёплого южного солнца. Как только он переступил порог дома, его лицо резко изменилось, во взгляде появилась настороженность, кожа покрылась испариной, дыхание участилось. Он словно наткнулся на стену, невидимую, холодную и давящую.

Я поспешно вывела его на террасу, чтобы он мог прийти в себя. Тихий вечер, убаюканный цикадами, должен был успокоить, но нет. Его взгляд, по прежнему метался, будто он пытался увидеть то, что скрыто от обычного глаза.

— Всё хорошо? — я обеспокоенно, глядела на его встревоженное лицо.

— Да… да, всё нормально, — попытался улыбнуться он, но улыбка вышла вымученной. Просто… в доме очень странная аура. Я ведь только начинаю практиковать… и чтобы вот так сразу… — он замолчал.

— Алина, принеси ему воды, пожалуйста, — обратилась я к дочери.

После нескольких глотков из стакана он немного пришёл в себя, но дрожь, казалось, не отпускала его чувствительное тело.

— Может, посмотрим карты, а потом, сделаем аперитивчик? — попыталась я вернуть лёгкость в нашу встречу.

— Конечно, — кивнул он, это поможет настроиться.

Я видела, что он был польщён моим доверием. Ему, юному, неопытному, ещё неуверенному в своих силах, льстило, что взрослая женщина обращается к нему, как к равному. Он достал свою старую колоду Таро немного затёртую, с бархатной рубашкой карт, будто передаваемую из поколения в поколение.

Мы зашли в дом, потому что на веранде суетились гости. Он уселся за стол, попросил меня подержать колоду, чтобы напитать моей энергией, и велел подумать о проблеме. Я закрыла глаза, вспоминая Этьена, дом, последние недели. В этот момент, когда карты были ещё у меня в руках, я почувствовала… что-то изменилось.

Антуан побледнел, глаза его расширились, он замер, словно слушал чей-то беззвучный зов, доносящийся из глубины дома. Он поднялся медленно, молча, и прошёл мимо меня. Даже не попросил разрешения, хотя был воспитанным юношей. Просто пошёл как зомби, как будто чьи-то невидимые руки направляли его. Я застыла, потом, жестом подозвала Алину. Без слов, только глазами. Она поняла сразу и бесшумно скользнула за ним, вернувшись через минуту.

— Он… в вашей спальне, — прошептала она.

В той самой спальне, в которую я сама боялась заходить после смерти мужа, там сейчас жила Каролин. Он… закрылся изнутри. Время тянулось… прошло, наверное, десять минут. Потом он вышел, спокойный и уравновешенный, но его глаза… В них было что-то иное, потустороннее. Он опять занял свое место за столом и начал говорить.

— Это произошло впервые, — признался он. Я не знал, что меня кто-то позовёт.… Этьен, он хотел поговорить, со мной, точнее с вами через меня. Он очень беспокоится, особенно за Алину и Александру. Он здесь, и не уйдёт, пока всё не уладится, но вы не бойтесь, он с добром. Он защищает девочек, это его главная цель.

— Защищает от кого? недоумевала я.

Мурашки пробежали по моей спине.

— И… это всё? — спросила я с трудом.

— Нет. Он просил… чтобы вы не выходили замуж, хотя бы в ближайшие пять лет. Велел передать: «Пусть поживёт для себя. Она заслужила это».

- Это он вам говорил? - словно ища подтверждение сказанному, спросил Антуан.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, это действительно были его слова. Я помню тот вечер и помню, как он говорил мне: «Это не ревность. Дорогая ты слишком рано стала взрослой, а теперь живи. Просто живи и наслаждайся жизнью».

— Он просил… не бросать Александру, — продолжил Антуан.

- Прямо так и сказал: " Я прошу, скажите ей, пусть не оставляет дочь, даже если будет тяжело, даже если будет казаться, что сил нет."

Я опустила голову, это был он, это его слова.

— И это он мне тоже говорил, — прошептала я.

- Он всегда боялся, что я не справлюсь.

— Он просил передать ещё кое-что, в доме есть и другие души, и не все из них добрые, но он вас защищает. Это теперь его миссия и он не уйдёт, пока здесь будет угроза.

Антуан вздохнул.

— Он сказал, что останется в своей комнате, там безопасно, но Вы можете вернуться туда. Он… рад, что вы общаетесь с его детьми… Он гордится вами.

Мальчик закрыл глаза и устало откинулся на спинку стула.

— Простите, мадам. Я устал.

— Прости, прости,это моя вина — извинилась я, с трудом сдерживая слёзы.

- Ты мне так помог.

Мы вышли на террасу, пили аперитив, говорили о пустяках. Антуан был горд, это был его первый настоящий контакт, он чувствовал свою силу.

Уходя, он вдруг остановился на лестнице, и повернувшись ко мне тихо сказал:

— Мадам, он просил передать, что любит вас, всем сердцем и будет любить вечно.

Я кивнула, не в силах сдерживать слёзы.

— Спасибо, Антуан. Ты дал мне надежду и покой. Теперь я знаю, что это он рядом, а не злые приведения. Он с нами и защитит.

Часть. 3 Если меня не станет…

В ту ночь не было звонков. Я спала спокойно, как ребёнок. Перед сном я анализировала, все что сказал Антуан. Поверив ему потому что он говорил именно то, что говорил когда то Этьен.

Это было четвёртое апреля 2015 год. Последний День рождения в его жизни, а через 26 днй его не станет. Такое странное и трогательное совпадение, именно в этот день родилась и моя любимая Милочка. Она пригласила нас в гости. Приняв ее приглашение, мы готовились с самого утра. Зная, что Этьен болен, она с деликатной заботой спросила, чего бы ему хотелось на ужин. Он ответил, что с удовольствием отведал бы кускус, обещая пойти со мной. К сожалению, ближе к вечеру силы окончательно оставили его. Извинившись тихо, почти шепотом, он сказал, что не сможет встать, как бы сильно ни хотел провести этот вечер с нами.

- Я останусь дома, а ты отдохни, пожалуйста — настоял он.

Я пошла одна. Мила всё поняла без слов, ей не нужно было объяснять, оправдываться, искать формулировки. Она просто обняла меня, крепко, по-настоящему, и я поняла, что иногда слова излишни. Одно тёплое, молчаливое объятие может сказать гораздо больше, чем любые фразы. Я покинула вечер раньше, и она снова меня поняла. Поддержала. Я читала боль в её глазах, ту, что разделяет с тобой человек по-настоящему близкий.

Вернувшись домой, я застала Этьена полулежащим на его любимом кожаном диване. Он жестом подозвал меня. Я села у его ног, прямо на пол. Что-то в его взгляде говорило, что сейчас будут сказаны важные слова.

— Дорогая, — начал он спокойно, почти буднично. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, но я не думаю, что проживу сто лет…

Комок подступил к горлу, я онемела, не могла пошевелиться. Всё тело налилось свинцом, такое я видела только в кино.

— Ну что ты такое говоришь… — выдавила я хриплым голосом, который будто не принадлежал мне.

— Я знаю, что говорю, — продолжил он тихо, но уверенно.

- Пожалуйста, береги детей, не оставляй их, не бросай.

— Как же я могу их бросить? Они ведь и мои дети тоже… — прошептала я. Пожалуйста, не думай обо мне так плохо…

— Ты сильная. Я следил за тобой все эти годы. Ты справишься, вырастишь их, сможешь продолжать работать. Работа даст тебе деньги и свободу. Я написал завещание, ты получишь домик на окраине города, сдавай его, а живи здесь. Не работай на государство, здесь такие налоги, что на жизнь ничего не остаётся. Это меня убило, мой автосервис… и мой сын, Кевин. Помни это, и если будет возможность, расскажи моим детям.

Слёзы душили меня, я пыталась держаться, но голос предательски срывался, горло сдавило так, что стало трудно дышать.

Он аккуратно провел рукой по моим волосам, мягко, утешающе. Я продолжала сидеть у его ног, как маленькая, растерянная девочка.

— Только, прошу тебя, не выходи замуж, хотя бы не сейчас…

Я попыталась рассмеяться, разрядить обстановку, но встретившись с его взглядом, поняла, он уже знает, что я хотела сказать и ответил сам.

— Нет, это не ревность. Это любовь. Большая любовь. Я понял, что ты не создана для семейной жизни, ты слишком свободолюбивая. Ты рано стала матерью, в двадцать три года и не успела насладиться молодостью. Лови свой шанс, живи в своё удовольствие. Возможно, когда-нибудь ты встретишь Его, но это будет нескоро. Надеюсь, что этот человек станет хорошим отцом моей Александре, а я… я счастлив, что ты была рядом. Ты, моя последняя, и настоящая любовь, не забывай об этом никогда.

Я уже не могла сдерживать слёз, которые текли по щекам, горячие, солёные, попадая в рот. Я даже не пыталась их вытереть, боясь пошевелиться.Для меня это было святое мгновение, как прикосновение к вечности. Прощальный разговор, нарушить который значило осквернить саму память.

Он улыбнулся:

— Если когда-нибудь меня не станет... обещаю тебе, что ещё поживу, я буду помогать тебе оттуда. Я привёз тебя в чужую страну, значит, теперь я в ответе за тебя. Не бойся, я всё оформил правильно. Я бы хотел оставить тебе всё… — сказал он тогда тихо, почти шепотом, но, увы, французские законы не позволяют мне этого сделать. Мои дети, наследники первой очереди, и если я попытаюсь обойти их, они просто затаскают тебя по судам… и выиграют, потому что закон будет на их стороне.

Я слишком хорошо знаю, как это работает. Поэтому, чтобы уберечь тебя от этой боли и унижений, я написал единственное завещание, в твою пользу. Остальное пусть нотариус разделит между детьми.

Это единственный способ защитить тебя, по крайней мере, так я смогу уйти спокойно… зная, что сделал всё правильно, согласно закону.

Мои дети тебя не обидят. Мой брат Шарль, всегда будет рядом, если понадобится помощь. Единственная просьба к тебе - пожалуйста, вырасти Александру достойным человеком…

— Обещаю… Обещаю… Только живи, пожалуйста, живи… — всхлипывала я.

— Конечно, дорогая, я ещё немного поживу ради вас.

Глава 9. Дом между мирами. Часть 1. После ухода

Наступило утро, а вместе с ним и время прощаться с семьёй Каролин. Сегодня они уезжают к себе в Тулузу, а я опять один на один остаюсь со своими приведениями. Честно говоря, я так устала от гостей в доме, что мои приведения пугали меньше, чем бесконечная французская семья. Я с нетерпением жду приезда своей сестры, но это совершенно другое и осталось ждать совсем чуть-чуть.

После завтрака семья благополучно стала прощаться с нами, машина скрылась за поворотом… В доме стало пусто. Убираться сразу после отъезда гостей нельзя — так учила меня мама, это плохая примета. Надо обязательно дождаться, пока они доберутся до дома, и только потом можно приступать к стирке постелей, уборке и прочим домашним хлопотам.

Вечером Катрин обещала привести свою знакомую Сандру, которая обладает даром ясновидения. Я была в нетерпении… чем дальше, тем больше захватывала меня эта история с приведениями. Было ощущение, что я участвую в каком-то шоу, типа «Экстрасенсы». Страшно и одновременно интересно, тем более я поняла, что Этьен нас защищает.

Господи! Как хорошо, что я родила Александру… не очень хотела, но сам Бог её мне послал. Мы вообще не планировали ребёнка. У Этьена были свои мечты — тихая, счастливая пенсия с молодой женой, бесконечные путешествия, море, террасы, аперитивы… Он так ярко всё это рисовал, искренне веря, что именно так и будет. Поэтому мне казалось, что это действительно возможно с ним, с его харизмой и способностью наслаждаться каждой мелочью, но его мечтам не суждено было сбыться. Сначала, был Кевин, с его бесконечными проблемами, потом появился маленький ребёнок в доме.., а затем его болезнь, забирая силы и жизнь каждую минуту. Так и ушел не насладившись жизнью.

Малышка Александра стала нашим небесным подарком. С этими мыслями я вышла на любимую террасу, солнце уже напекало, хотя время было ещё раннее. В августе на Корсике очень жарко, полы на террасе настолько нагреваются, что по ним ходить невозможно. Александра выползла за мной следом…

— Ну а как же, — промелькнуло у меня в голове, по папе соскучилась… Пусть они тут играют, а я хоть кофе попью…

— Боже! Ну что я говорю… — спохватилась я, осознав всю нелогичность ситуации. Самовнушение, воистину сильная вещь. Я настолько свыклась с мыслью, что ОН здесь, и занимается ребёнком, что для меня это стало чем-то обыденным, но ведь на самом деле это ненормально… Фу… совсем я запуталась… надо выпить кофе и успокоиться. В подтверждение моих мыслей Александра, как обычно, стала агукать и общаться с кем-то невидимым…

Ладно, пусть играют, — улыбнулась я и села в шезлонг, предаваясь своим воспоминаниям, они куда приятнее, чем моя нынешняя жизнь.

Глава 12. Порча. Часть 1. Порча

— Да нет, не может быть! — проговорила Эльвира.

— Альберт говорит, что звонок идёт от соседей. Я сама засыпаю и ничего не слышу, правда, Алмаз тоже слышал…

— Ну вот же, подтверждаю я, уже два месяца прошло, а всё, как в первый раз… Три звонка с промежутком приблизительно в 15 минут. Не мистика ли это?

— Напиши в передачу «Экстрасенсы», — полушутя, полусерьёзно предложила она.

— Честно, я думала об этом… но только Корсика, это же очень далеко, вряд ли они приедут.

— Ты напиши, за спрос денег не берут…

— Да, я попробую, обязательно попробую, — закивала я в ответ головой.

— Эльвира, скажи честно, ты веришь в то, что я тебе рассказала?

— Ну как сказать… я верю во что-то, а с другой стороны, именно звонки… я бы, наверное, искала более земную причину.

— В смысле «во что-то верю», — переспросила я, решив устроить ответный допрос сестре.

— Что ты имеешь в виду?

— Я верю в то, что существует порча и сглаз, например. Расскажу тебе одну историю, которая не выходит у меня из головы. У нас, на родине, я знала одну весьма известную семью нефтяников. У них было два сына и дочь. Я дружила со Светой — это их дочь, моя бывшая однокурсница. Я стала свидетелем страшной трагедии, которая случилась с младшим сыном.

Сыновья — Тамерлан и Тагир, работая в Москве, весьма преуспели в бизнесе. Деньги к ним рекой текли. Тамерлан был женат, и счастлив браке. Тагир же, был молод и свободен. Наслаждался жизнью и пользовался бешеной популярностью у слабого пола. Ещё в студенческие годы в него была влюблена однокурсница, к которой у него были только дружеские чувства. Она никак не могла это понять и писала письма до тех пор, пока он не заблокировал её повсюду.

В один из своих приездов на Родину с Тагиром стали случаться очень странные вещи… Он вдруг начал играться с машинками, шариками и другими игрушками. Перепуганные родители стали водить его по врачам-наркологам, думая, что он подсел на наркотики. Они только разводили руками: «Нет, наркотиков в крови нет!» Никто не понимал, что происходит. С каждым днём молодой мужчина словно растворялся в каком-то чужом мире, теряя волю и разум. Его взгляд становился пустым, а речь детской. Друзья отдалялись, избегая встреч, а девушка, с которой у него начинались серьёзные отношения, в отчаянии бросила его и вышла замуж. Отец не выдержав позора и боли, умер. Тагир остался жить с матерью, всё больше уходя в тень детства, будто невидимая сила звала его обратно — туда, откуда он уже не мог вернуться.

Так прошло несколько лет, пока кто-то не посоветовал обратиться к ясновидящей. Мать готова была пойти на всё. К счастью, её средства позволяли искать спасение где угодно.

Ясновидящая сказала, что это не просто порча — это порча страшная, наведённая на могильной земле той самой девушкой. Она предложила в полночь отправиться на кладбище «сумасшедших» — место, где хоронили пациентов старой психиатрической клиники, и найти там могилу с именем Тагир. Говорила уверенно, не моргнув глазом: «Если повезёт и найдёте, сын исцелится. Однако, вам придётся столкнуться с тем, чего обычные люди не видят».

В ту ночь воздух был густой, как перед бурей. Мать и Света шли по узкой дороге между старыми тополями, в чёрном безлунном небе не светило ни одной звезды. Их шаги тонули в сырой земле, фонарь мигал, будто не выдерживая того, что видел вокруг. За оградой кладбища тянулись покосившиеся кресты, ржавые таблички и трещины старых плит, из которых сочился мох. Казалось, само время остановилось, прислушиваясь к их дыханию.

— Может, вернёмся? — шёпотом произнесла Света, глядя на мать. — Нет, — ответила та глухо. — Ради сына я не остановлюсь.

Под ногами что-то хрустнуло — старый венок, ветка или, может, кость. Они наугад искали нужную могилу, пока не наткнулись на крест с выцветшей табличкой. Имя было написано неровно, но чётко — Тагир. У обеих по спине пробежал холод. Мать помолилась, и опустившись на колени, стала раскапывать землю голыми руками. Из-под мокрой глины показался свёрток, перевязанный нитью и утыканный длинными, ржавыми иглами.

На мгновение показалось, что земля вздохнула. Света вскрикнула, но мать только зажала свёрток к груди и, дрожа, прошептала молитву.

На рассвете она отправилась на мост, как велела ясновидящая. Читала «Отче наш», вынимая по одной игле и бросая их в реку. Каждая всплескивала, будто падала не в воду, а в чью-то глубину. Когда последняя игла исчезла под мутной поверхностью, ветер внезапно стих. Мать почувствовала странную лёгкость — будто кто-то невидимый отступил.

С ощущением выполненного обряда она вернулась домой, где на пороге их встретили встревоженные родственники.

— Случилось горе, — сказал один из них тихо. — Тагиру плохо… очень плохо.

— Он при смерти, — добавил другой. — Господь забирает его к Себе.

Мать осела прямо на землю, теряя сознание. Потом послали за муллой, который объяснил, что это не смерть, а джин, покидающий тело. Нужно подождать четырнадцать дней.

Ровно две недели Тагир кричал, корчился, его держали мужчины. Бедная мать, в отчаянии и надежде, каждый день надевала на него чистую рубашку, словно готовя к перерождению. На четырнадцатый день он вдруг стих. Открыл глаза и тихо сказал: — Мам… мне легче.

Сейчас у него есть всё — прекрасная семья, дети, бизнес, смех за ужином. Никто бы не сказал, что когда-то он стоял на грани. Вот так, — закончила свой рассказ моя сестра, будто ничего необычного и не было. Она на миг задумалась, потом добавила уже тише:

— Что касается блуждающих душ… я не знаю, в жизнь после смерти тоже не верю, если быть до конца честной.

Её слова ещё долго звучали во мне. Я сидела молча, глядя вдаль, и чувствуя, как по коже пробегает холодок. Этот рассказ потряс меня до глубины души. Всё, во что я прежде верила с оговорками — порча, сглаз, сила мысли, невидимые миры — вдруг стало казаться реальным, почти осязаемым. Было ощущение, будто нечто древнее и непознанное тихо вошло в комнату и осталось между нами.

Мы разошлись по комнатам. К слову сказать, было далеко за полночь, и, сидя на террасе, мы не слышали звонков… Это было странно, потому что остальные домочадцы их слышали.

Глава 15. Когда стены становятся зеркалом. Часть 1. Ссора с ветром

Началась самая безумная неделя, в моей жизни. Словно вихрь вырвал меня из полумрака потустороннего и швырнула в грохочущую, ослепительно яркую реальность. Мы с Леонидом с головой ушли в ремонт. Это был не просто косметический ремонт, а энергетическая встряска. Дом нужно было оживить, пробудить, заставить дышать новой жизнью.

Средства были ограничены — так, по крайней мере, мне казалось. На самом деле, Этьен оставил мне приличную сумму, но с его уходом во мне поселился иррациональный страх: остаться не только одной, но и без средств к существованию. Особенно пугала мысль о том, что я не смогу справиться и вырастить своих детей, не дать им всего, что планировал для них он.

Мы бегали по магазинам, переставляли мебель, смеялись, а в голове крутилось только одно имя — Андриан, с которым завтра состоится первая рабочая встреча.

За этой радостью уже затаилась буря. Я недоглядела старшую дочь, которой шестнадцать лет — подросток с душой, разбитой на осколки. С самого детства ей не хватало тепла и материнской любви. Потом — переезд во Францию, надежда на кусочек семейного счастья, на дом, где можно быть собой. Вдруг всё это, едва начавшись, рухнуло под напором судьбы. В один страшный день — 30 апреля — она потеряла не просто отчима, а того, кого она считала отцом, выбранного сердцем.

Когда мы узнали о смерти Этьена, а затем — о причине, её внутренний мир словно рассыпался. Человек, в которого она верила, в ком искала опору, ушёл безвозвратно. К этому добавилась изматывающая дорога из Уфы, ветрянка, подхваченная в пути, и нервы, натянутые до предела. Её боль была безмолвной, но жгла сильнее крика.

Я — её мать, та, которая должна была подержать и быть рядом в тот момент, когда ей было труднее всего, но я не сделала этого. Я была вся в младшей, в гостях, в призраках, в краске на стенах… думала, что Алина уже взрослая и самостоятельная, но сильно ошиблась.

Раньше у меня была помощница по хозяйству, и бытовых проблем попросту не возникало. Теперь же я в одиночку тёрла зеркала, мыла полы, тащила на себе всё — и физически, и морально. Раздражение нарастало, копилось внутри, как пар в закрытом чайнике.

— Алина, помоги мне, пожалуйста, надо вытереть зеркало, — попросила я.

— У меня уроки, — буркнула она, продолжая лежать на кровати, в своей комнате.

— Тогда после уроков — пыталась настоять я на своем.

— Ок, мама, — она закатила глаза и захлопнула дверь.

— Господи, ну за что мне всё это? — вырвалось вслух.

Через час, уставшая, злая и обиженная на весь мир, я заметила, как Алина тихо направляется к двери.

— Ты куда?!! — голос сорвался на крик.

— Гулять, можно? — ответила она с вызывающей ехидцей.

— И ты ещё спрашиваешь?! Целыми днями валяешься, не помогаешь и вдруг гулять?!

Меня прорвало — слова полились сами, не поддаваясь контролю. Весь накопленный гнев и усталость вырвались наружу.

— Ну у меня же уроки были! — не сдавалась она.

— Просила всего на час! Уроки можно было бы потом сделать! Ты мне даже не предложила помочь!

— Я не могла, — повторила она, глядя в сторону.

— Всё, никуда не пойдёшь! Сиди дома и точка!

— Когда Этьен был жив, всё было лучше… я всё равно пойду!

Её слова хлестнули по сердцу, я действительно не знала, что делать. С Этьеном она и правда была другой. Он был авторитетом для неё, а я… я для неё просто раздражённая мать.

— Пока живёшь в моём доме, ты будешь подчиняться моим правилам! Мой голос дрожал, в горле запершило.

Она вскинула голову:

— Это дом Этьена!

— Боже мой… Да, он был моим мужем, ты здесь благодаря мне! И если уйдёшь сейчас, то можешь больше не возвращаться!

Слова срывались с языка, как снаряды. Я прекрасно понимала, что не права. Она ещё подросток, и не просила меня переезжать, что она не обязана терпеть мою боль, но было уже поздно. Мудрость приходит с годами, а не с криком.

— Хорошо, — бросила она и скрылась в своей комнате.

Я стояла, не веря своим глазам. Уйдёт ли? Или останется, проглотив обиду? Прошло десять минут. Успокоившись, я решила, что победила, но зря.

Алина прошла мимо меня с гордо поднятой головой и спортивной сумкой в руках.

— Ты куда?

— Ты сама сказала уходить, вот я и ухожу.

— А просто помочь, было не проще?! — взревела я

— Нет, не проще! Я уроки делала! — выкрикнула она.

От её наглого, вызывающего тона я остолбенела, в груди что-то оборвалось. Господи, что происходит? Это точно моя девочка?..

Я смотрела на неё и не понимала, где ошибка, где тот момент, когда мы свернули не туда? Почему каждое её слово, было как удар в сердце?

— Ну иди! — мой голос дрогнул, но я пыталась быть жёсткой.

— Помни об одном, сейчас уйдёшь, обратно не пущу!

Я не кричала, а бросала слова, как камни — больно, резко, с надеждой, что они отзовутся в ней страхом, покаянием, но нет…

Не дрогнув ни на секунду, она прошла мимо меня и захлопнула дверь. Звук захлопнувшейся двери, прозвенел как выстрел и тишина.

Я осталась стоять в коридоре, с половой тряпкой в руках, как немой свидетель распада, как забытая деталь в фильме о чьей-то боли. Опускаясь на пол, сползла по холодной стене и разрыдалась. Слёзы хлынули неудержимым потоком, обжигали щёки, заливались в рот, мешали дышать. Я плакала как в детстве, с судорогами, со всхлипами. Мне казалось, что сердце сейчас выскочит наружу и покатится по полу.

Я не помнила, когда в последний раз позволяла себе так сломаться по-настоящему — без контроля и образа сильной женщины. Сейчас я была просто матерью, которой сделали больно, матерью, которая не может найти общий язык с собственным ребенком.

Минут через сорок, в каком-то полусне, меня охватило отчаянное, жгучее желание забыться. Глаза налились тяжестью, щеки пылали от солёных слёз, не успевших высохнуть.

Выпить! — вспыхнуло в голове, как спасительная мысль, что угодно, хоть вино, коньяк, яд… — всё равно, лишь бы не чувствовать, не вспоминать, не существовать. Почти на автомате я двинулась в сторону бара, нащупывая в темноте опору, как утопающий хватается за последнюю соломинку. В этот момент, из детской донеслось тихое «мама». Я замерла, и бросилась туда, словно к спасению.

В кроватке сидела маленькая Александра, которая только что проснулась. Она смотрела на меня своими большими, влюблёнными глазами, не понимая ни скандалов, ни боли, ни разочарований, просто тянула ко мне ручки.

Я упала рядом с ней на колени, прижавшись щекой к её ладошке. Вот она — моя жизнь, моя любовь, моя точка опоры. В эту минуту, я поняла — даже если всё рушится, пока рядом она - я не сломаюсь окончательно. У меня нет права пить или сдаваться. Она потеряла отца, поэтому я должна не просто жить, а жить хорошо — как обещала Этьену. Я должна сделать ее самой счастливой на свете.

Глава 16. Полет шмеля и прочие катастрофы. Часть 1. Утро на берегу надежды

Светило яркое солнце, и вместе с ним поднималось моё настроение, как будто сам день шептал, что сегодня случится что-то хорошее. Я должна была работать с Андрианом и это предвкушение становилось глотком свежего воздуха, вытесняющим всё мрачное, что ещё недавно тяжело висело в груди. Душа требовала радости, и я верила, вот именно сегодня работа сможет её подарить.

Когда я подошла к месту встречи в небольшом порту городка Сан-Флоран, меня встретила картина, словно сошедшая с киноэкрана. Белоснежная яхта, сверкающая под солнцем, медленно покачивалась у причала. На её борту было выведено имя — «Виктория» — Победа, как намёк судьбы.

Андриан появился раньше назначенного времени на двадцать минут, что уже было хорошим знаком. Люблю пунктуальных людей. Он держал в руках два стаканчика кофе. Мы молча сели на лавочку, смотря на яхту, как будто она могла рассказать нам что-то важное. Напряжение между нами было почти осязаемым — живое и трепетное. Иногда наши взгляды пересекались, и тогда время будто замирало. В его синих глазах плескалась энергия, от которой хотелось спрятаться… или утонуть. Мой внутренний голос бормотал, что рано, ещё слишком рано, но молчать было трудно. Я чувствовала, в этих разговорах есть что-то большее, чем просто работа.

Мы встретили туристов из Москвы — стильных, уверенных в себе людей, в глазах которых отражался лёгкий скепсис и привычка к роскоши. Согласно утверждённой программе, мы повезли их на самый красивый пляж острова — Салечча, через пустыню Агриат. Ту самую «пустыню», которая на самом деле вовсе не пустыня, а дикая, необжитая равнина, покрытая зарослями душистого макий. Здесь, среди ладанника, мирта, розмарина, дикой лаванды и тимьяна, словно в колыбели самой природы, притаилась первозданная, нетронутая красота Корсики.

Когда-то именно в этих непроходимых чащах скрывались корсиканские разбойники — не те, что грабили на дорогах, а те, кого народ считал героями. Они боролись за свободу острова, укрывались в макий, который становился их естественным щитом. Этот край молчит, но хранит в своих ароматах древние истории о чести, выживании и гордости.

Андриан был как волшебник, его джип, ловко скользящий по бездорожью, его смех, его уверенные движения… всё это вызывало у меня не просто уважение, а восхищение. Я смотрела на него с благодарностью за то, что отвлекает и умеет быть рядом, не вторгаясь.

Словно из миража, перед нами открылся Салечча — белоснежный, ослепительный пляж, один из десяти самых красивых во всём Средиземноморье. Песок здесь нежный, как мука, и переливается под солнцем словно серебро. Вода — прозрачная, как стекло, с оттенками бирюзы и сапфира. Лёгкий бриз шевелил морскую гладь, и волны катились к берегу с такой нежностью, будто касались кожи ладонью. На горизонте маячили яхты — белые, будто паруса ангелов, застывшие в вечном безмолвии моря. Всё вокруг дышало покоем и бесконечностью.

Они ахнули от восторга, не скрывая изумления. Я же в тот миг просто замерла от тихого счастья. Среди криков чаек, смеха, вспышек фотоаппаратов, вдруг почувствовав себя живой и настоящей. Как будто море вернуло мне что-то забытое — лёгкость, дыхание, смысл. Я поняла, за что люблю этот остров: за чистоту, за простоту, за тишину, в которой слышно сердце.

Когда туристы попросили остаться на пляже на пару часов, я с радостью согласилась. Мне хотелось немного тишины и одиночества.

Присмотрев невдалеке огромный эвкалипт, я решила спрятаться в его тени, спасаясь от безжалостного солнца. Оглянувшись, я увидела Андриана, который шел следом, по моей тропинке. Я почувствовала, как сердце замирает, хотелось, чтобы он остался… и в то же время, чтобы ушёл. Свернув с тропинки, как будто природа сама предложила мне уединение, я нашла уголок, где шум моря заглушал мысли.

Силуэт Андриана потерялся в зарослях макий, и я с облегчением вздохнула — два часа тишины — моё время. Только ветер, шорох листвы и моё тяжёлое, медленно оттаивающее сердце. В этом зыбком пространстве между светом и тенью мне вдруг показалось, что душа моя всё ещё жива, и что она, несмотря ни на что, способна на маленькое чудо.

Два часа пролетели незаметно. Лёгкий шум волн и шёпот ветра стали моими единственными спутниками. Наслаждаясь видом чистейшего лигурийского моря и ослепительно белого пляжа, я постепенно погрузилась в дремоту — в мир, где не было места ни тревогам, ни воспоминаниям.

Но мысли всё равно нашли дорогу — всё ещё думая об Алине, я вспомнила её отца — Артура.

Глава 18. Жизнь на Корсике. Часть 1. Новая жизнь

Когда я уезжала с Алиной из Уфы, я точно знала, что дороги назад нет. Это было похоже на полёт птицы, которая, вырвавшись из клетки, ещё не понимала, куда именно летит, но чувствовала всей душой, что впереди свобода. Я не могла предугадать, будет ли там лучше, но была уверена, хуже уже не будет.

После развода мне пришлось скитаться по съёмным квартирам. Это было тяжёлое время. В итоге я вернулась в родительский дом тот самый, который когда-то покинула с огромным облегчением, с надеждой никогда туда не возвращаться. Жить с родителями оказалось почти невозможным. Я сама стала проситься в командировки, лишь бы возвращаться домой только на выходные. Да и то если бы не Алина, я, пожалуй, выбрала бы не возвращаться вовсе.

Моя мама… человек с добрейшей душой. В детстве я не просто любила её, я дышать без неё не могла. Она была для меня всем: подругой, опорой, идеалом. Доктор с золотым сердцем, любимица своих пациентов, особенно стариков и детей. Она жила по клятве Гиппократа, не просто работала, а отдавала людям всю себя, до последнего вдоха, но потом… болезнь. К сожалению, никто так и не смог поставить точный диагноз, только туманные слова, что-то с головой, с нервной системой. Год за годом она менялась, исчезала та мама, которую я знала, и на её месте рождалась другая женщина, жёсткая, обиженная на весь мир, измотанная изнутри, с затаившейся завистью, злобой, раздражением. Несмотря на то, что у неё было всё, что нужно для счастья: уютная квартира, взрослые, воспитанные, образованные дети, но не было главного — понимания и мира с отцом.

Когда из-за болезни ей пришлось уйти на пенсию, стало ещё хуже. Она отдалилась от всех, уходила внутрь себя, будто с каждым днём опускалась в какой-то холодный колодец, и протянуть ей руку уже было невозможно.

Помню тот вечер на кухне, когда я обронила, почти не всерьёз:

— Дорогие родители, я думаю уехать… за границу. Я не смогу всю жизнь жить с вами.

Отец, не готовый к такому повороту, долго молчал, а потом сказал:

— Дочь, ты приняла такое решение из за квартиры? может, тогда мы продадим нашу квартиру и купим две, по однокомнатной. Нам с мамой вполне достаточно? Если причина только в этом, мы поможем, во всяком случае я готов.

В моём сердце вспыхнула надежда, тихая, робкая, но такая острая, я была уверена, мама поддержит. Раз папа — «за», она не будет против, но мама резко повернулась, её голос был железным:

— Никогда! Слышите? Никогда я не поменяю эту квартиру. Я зарабатывала её всю жизнь!

Эти слова упали как ледяной удар, я замерла.

— Хорошо, хорошо… — попыталась я её успокоить, сама не веря, что этот разговор вот так резко пошёл в другую сторону. Отец молча наблюдал за нами, и, кажется, был не меньше моего потрясён этой вспышкой.

— Мама… ты знаешь… француз… он хочет на мне жениться…

Мама сверлила меня взглядом, не скрывая раздражения:

— Я не хочу ничего слышать про этого старика. Ты меня поняла?

Еще один удар, как пощечина за пощечиной. Я всегда думала, нет, была уверена что мама, пусть и без слов, всё же мечтает о лучшей жизни для нас. Может быть, о новой судьбе за границей, и уж точно не ожидала, что именно она будет первой, кто отвергнет эту возможность.

В тот момент я поняла мама ушла, не физически, а душевно. Её больше нет в той, что стоит передо мной. Больно писать такие вещи, но это факт. В тот день я по-настоящему поняла, что надеяться могу только на себя.

Купить собственное жильё тогда казалось недосягаемой мечтой. Несколько лет назад я уже потеряла одну квартиру… но это совсем другая история, поэтому я говорила себе, что хуже быть не может.

У меня была хорошая работа — это правда. Были поклонники и даже большая любовь, но… он был женат, а разрушать чужую семью, не в моих принципах. Мне было тридцать три, возраст, когда женщина уже вправе сама решать свою судьбу. Я решила, что уеду и попробую. Вернуться в ту жизнь, которая у меня была, я всегда смогу, сложнее выбраться из неё.

Что я теряла? Карьеру? Её можно потерять в любой момент, особенно у нас, в России. Перспектива жить в доме у моря, быть подальше от постоянных упрёков, начать всё с чистого листа — это звучало почти как сказка. Жених был добрый, щедрый, намного старше, но это меня не пугало. Я убедила себя, что всё к лучшему.

Мы уехали по туристической визе. Взяв Алину за руку, я сделала шаг в неизвестность, зная, что не вернусь как бы не повернулась Судьба.

Корсика встретила меня ароматом макий и жасмина. Горячее солнце ослепляло, воздух пах солью и свободой. Подняв руки к небу, я как будто пыталась обнять весь этот чудесный, чужой мир.

— Господи, спасибо тебе за всё, — прошептала я, улыбаясь сквозь слёзы.

Глава 20. Моя Дольча Вита. Часть 1. Несостоявшийся круиз

Доехав домой, прокручивая в голове прошлое, я увидела свою Александру, которую привезли Марина с Франческо. Ребёнок, словно лучик солнечного света, протянул ко мне руки и обнял. Вот оно, счастье, — мелькнуло в мыслях. «Моя Дольче Вита», — шептала я, зацеловывая свою малышку, мой последний дар от него. Александра была пухлым и обаятельным созданием с огромными чёрными глазами. С каждым днём её черты всё сильнее напоминали отцовские, словно назло сплетникам и злоязычникам. Благодаря ей, я не боялась жить в этом доме, чувствуя что Этьен рядом и защищает нас. Она единственная, кто продолжает с ним говорить, как будто он всё ещё здесь. Вдруг я вспомнила, как он пытался бороться за нашу любовь, но всегда мешали обстоятельства.

Как то он предложил, устав от рутины и бытовых проблем :

— Может, поедем в круиз?

Я не сразу поняла, о чём он.

— Круиз — это как?

Он засмеялся и включил видео. На экране я увидела огромный лайнер, сверкающий, будто вырезанный из мечты. Каюты с балконами, бассейны, рестораны, театр, палубы, где играет джаз, и море, бесконечное, как свобода. Титаник — промелькнуло у меня в голове.

— Вот, — сказал он, сияя, — наша каюта, вот ресторан, а вот место, где мы будем встречать закат каждый вечер.

Разумеется, Алина должна была ехать с нами. Мы никогда её не оставляли, даже в голову такое не приходило, ни ему, ни тем более мне. Это путешествие, должно было стать началом новой главы для всех нас.

Я сияла, буквально светилась от счастья, рассказывая друзьям, что меня ждёт путешествие мечты. Каждый вечер, представляя перед сном, как буду гулять по палубе, как ветер будет развевать мои волосы, а я буду держать супруга за руку и смотреть на звёзды. Первый круиз в моей жизни, я жила в предвкушении, считая дни. Он вдохновлял меня, смеясь как мальчишка. Сердце моё переполнялось счастьем. Вот она, настоящая жизнь — где семья и идилия.

Всё было проплачено. Я стала подбирать гардероб: платья, туфли, украшения. Прочитав в интернете, какой гардероб необходим, белая вечеринка, тематическая вечеринка, и… много, много всего интересного. Мне казалось, каждая вещь должна была стать частью этого праздника.

В одно осеннее, дождливое утро, он посмотрел на меня как-то по-другому.

— Мы никуда не поедем, дорогая, прости… и всё. Банально просто, сидя за компьютером, пытаясь аннуллировать и вернуть потраченные деньги. Песня моря оборвалась, сон не стал явью. Я стояла, как обледеневшая, не веря и не понимая.

Глава 22. Свекровь. Часть 1. Дом, который не отпускает

— Анжелика, ну возьми же наконец трубку! — голос дяди разрезал ночь, словно нож, беспощадно вырвающий меня из объятий сна.

— Телефон разрывается уже десять минут! Я устал с дороги, хотел выспаться. Завтра в горы иду! Что за безобразие? Полночь на дворе, а тебе звонят, как будто ещё день — я считаю, это неприлично!

Я улыбнулась сквозь дрему:

— Так ответь сам, — прошептала я с оттенком лукавства. Разумеется, я знала, что никакой телефон не звонит. Это были мои старые знакомые те, кого нельзя увидеть, но кто всегда рядом — призраки прошлого. Только весёлому американцу, привыкшему к ясным горизонтам Аризоны, рассказывать о них не стоило. После нашего беззаботного круиза казалось, что и на Корсике всё будет так же — просто, весело, по-летнему. Но у судьбы, как и у острова, всегда свои планы.

— Мне — ответить?! — возмущался он.

— Я в гостях, ты хозяйка! Как я могу лезть в чужие разговоры?

— Вот тебе и разрешение от самой хозяйки, — продолжала я в той же игривой манере.

— Отвечай, раз я «сплю крепко» и ничего не слышу.

— Но я не говорю по-французски!

— А ты ответь по-английски, подумают, что ошиблись номером, и отстанут.

Он что-то проворчал на своём языке, хлопнул дверью и удалился в свою спальню, бурча: «Good, good…»

Я же вновь провалилась в сон, глубокий и тёплый, как осеннее одеяло. К этим звонкам я давно привыкла, они больше не пугали и не будоражили. Сначала я считала их вторжением, потом знаками, а теперь воспринимала почти как фон — как тиканье часов на стене. Ко всему привыкаешь, вот уж в чём не перестаю убеждаться.

Тем не менее, атмосфера в доме изменилась. Я это чувствовала всей кожей, всем нутром. Пространство стало легче и светлее, как будто невидимые руки аккуратно расправили складки воздуха. Сандра действительно потрудилась на славу. Её очищение, наполненное песнопениями и дымами трав, изменило энергетику стен, полов, даже воздуха. Я словно ощущала, как невидимые шторы медленно сползают по углам, закрывая от посторонних глаз те самые темные щели, где прежде обитали затаившиеся тени. Теперь в этих местах царила тишина не мёртвая, а добрая и защищающая.

Даже Мики — наш чёрный кот, словно пережил внутреннее перерождение, больше не прыгая и не изгибая спину в дугу, уставившись на пустоту у дивана, именно в том месте, где любил сидеть Этьен. Теперь лениво вытягиваясь под солнечными лучами, пробивавшимися сквозь ставни, он дремал сладко и безмятежно. Я подошла к окну и осторожно отдёрнула занавеску. Лунный свет заливал двор, отражаясь в оконном стекле, будто хотел войти и стать частью нашего обновлённого дома. Луна этой ночью была особенно яркой, такая холодная, блестящая, точно вымытая дождём. Я смотрела на небо и думала о свете, о том, как он вымывает из души всё ненужное.

Вдруг, я услышала лёгкий, почти неуловимый холодок который коснулся плеч. Кто-то или что-то, словно скользнуло мимо. Я обернулась. Мики насторожился, его уши встали торчком, а глаза уставились в точку где-то в пустоте.

— Что-то здесь не так… — прошептала я, словно боялась нарушить тишину.

В ту же секунду, послышались тихие шаги, почти неслышимые — будто кто-то идёт по воздуху. Вокруг стояла прохлада, влажная и живая, как дыхание ушедших.

Энергия, наполнявшая комнату, изменилась стала вязкой и оседающей. В этой тишине мне показалось, что я слышу, как стонет сама память этого дома, понимая, что, очищение ещё не завершено. Сандра только приоткрыла дверь, остальное было на моей совести. Этот дом всё ещё хранил отголоски боли, теней, ускользающих голосов и теперь я это слышала яснее, чем когда-либо.

Я медленно развернулась и направилась в свою комнату. Мне предстояло продолжить путь, потому что дом не отпускает просто так. У каждого дома есть душа, и чтобы уйти, нужно поблагодарить и проститься — иначе он будет звать обратно.

Глава 23. Прогулка на джипах. Часть 1. Корсиканец с душой мирта

Андриан вёл нас по дорогам острова, словно волшебник по карте своих воспоминаний. Он показывал источники, где вода бьёт из камней, как живое серебро. Вёл по диким тропам, среди мирта и розмарина. Останавливался у заливов, где море дышит так же, как и тысячу лет назад.

Корсика… как же точно её называют — Красавицей Средиземноморья, Иль де Ботэ, еще первые греки называли ее Каллисте, что в переводе значит прекрасная. Здесь зима спит в объятиях лета. Горы склоняются к морю, как старшие братья к младшей сестре. Я не видела места прекраснее.

Андриан — настоящий корсиканец, влюблённый в свой остров. Он смотрел на него глазами поэта, а рассказывал с азартом влюблённого. В его голосе звучала нежность, а когда он говорил, мирт за его плечами будто оживал.

— Мирт, — сказал он, растирая в ладонях листья.

— Знаешь, что это?

Не дожидаясь ответа, сам продолжил:

— Его запах — как дыхание утра, когда туман ещё не ушёл, и всё кажется возможным. Мирт — это символ любви, ветви этого растения вплетали в венки невест. Афродита сама благословляла им влюблённых.

Я вдыхала его аромат — тонкий, свежий, чуть пряный и ощущала, как он наполняет не только воздух, но и мою грудь, и память. Мирт пах не просто любовью, он пах началом.

Андриан замечал, как внимательно я слушаю, увлекаясь всё больше, словно пытался влюбить меня в этот остров или… в себя, через этот остров.

— А вот это? — снова спросил он, поднеся веточку с серебристо-зелёными иглами.

— Розмарин, — ответила я.

Он улыбнулся и протянул мне руки с травой. Я прикоснулась к его ладоням, от которых шло тепло, как от горячего песка. Запах розмарина обволакивал, такой пряный, насыщенный, живой.

— Это не просто трава — это память, это любовь. Ещё Плутарх говорил, что розмарин помогает помнить любимых.

Я смотрела в его сияющие глаза, и всё остальное теряло значение.

— Иногда, — тихо сказала я, — мы забываем, что мелочи могут делать нас счастливыми.

— Да, — кивнул он в ответ.

— Иногда нужно просто вдохнуть и запомнить этот миг, как запах розмарина… он будет напоминать мне о тебе.

Мы стояли, держась за руки, на безлюдной дороге, где даже ветер казался нашим союзником. Всё вокруг исчезло, остался только свежий, чистый аромат и два сердца, сплетённые в этом мгновении.

— Фото, фото! — донёсся голос дяди Джона. Он, как всегда, появился в самый неожиданный момент.

— Что? — я обернулась, вспомнив о его существовании.

— Я хочу сделать ваше фото, как в «Титанике»! Вы стоите почти у обрыва, а сзади море… Вид будет потрясающий!

Мы переглянулись с Андрианом и рассмеявшись, всё же подошли ближе друг к другу. Этот снимок был чем-то большим, чем память — он был символом чего-то нового, чего-то нашего.

Солнце сверкало в волнах. Джон щурился настраивая камеру, а я, чуть склонившись к Андриану, прошептала:

— Давай сделаем это.

Клик, в этот миг всё исчезло, остались только мы на краю скалы, на границе между мечтой и реальностью.

После фотосессии мы поехали в ресторан на пляже.

— Почему он всегда ходит босиком? — спросил дядя, кивая на Андриана. — Прямо Тарзан какой-то…

Я удивилась, казалось, день был слишком лёгким, чтобы в нём нашлось место для недовольства.

— А тебе не кажется, что это красиво? Свобода… простота? — осторожно уточнила я.

— Мы же в цивилизованном мире, — проворчал он, ковыряясь пальцем в сандалии.

— Ты сам, между прочим, вечно ковыряешь пальцы ног, как и большинство американцев. У вас тоже странная привычка, откровенно говоря, это не очень красиво, — парировала я.

— Но у меня ноги чистые! — не сдавался Джон.

— Уверена, Андриан их тоже моет, каждый день, — добавила я и подмигнула. Я не могла удержаться от улыбки — как легко человек, сам полный мелких слабостей, судит о чужих. Мир полон забавных противоречий, и это одно из самых человеческих.

Приехав в ресторан, дядя, словно в благодарность за день, решил угостить нас обедом.

Место было волшебным, морской ветер, скатерти цвета песка, нежное корсиканское вино. Всё это растворило остатки напряжения. Хотя… теперь и я стала поглядывать на босые ноги Андриана, неужели правда нет обуви, даже сандалий?

— Почему ты всегда босиком? — не выдержала я.

— Попробуй сама — трава, горячий песок… это же как заново родиться. Летом обувь кажется излишеством, — рассмеялся он.

— Ну, на пляже — да, согласна, а машину водить, совсем неудобно босиком.

— Сейчас мы ведь в Пайотте*, — указал он на вывеску пляжного ресторана.

— Здесь нет дресс-кода. Он был спокоен, прост и в своей простоте, неподражаем. Не ломая себя под нормы, он дышал в ритме острова, чем и покорял.

Я перевела дяде его слова, и, хотя Джон всё ещё бурчал, чувствовалось, что волна гостеприимства, солнце и лёгкость этой компании всё же начали растапливать лёд. Мы ели, смеялись, говорили обо всём и ни о чём. В какой-то момент мне показалось, что мы стали настоящей семьёй.

Когда обед подошёл к концу, Андриан исчез. Мы с дядей прождали его минут десять, пока тот не начал переживать:

— Где счёт? Я же хотел заплатить!

— Сейчас поищу Андриана, — ответила я, уже подозревая подвох.

Он стоял у барной стойки, что-то спокойно обсуждая с официантом. Подойдя к нему, я поняла, что счёт уже оплачен. Ну конечно… это так по-корсикански. Здесь, на острове, платить за других дело чести. Часто мужчины буквально борются за право оплатить ужин, тот кто первый успеет, тот и «победил». Этьен делал это переодически, якобы выходил поговорить по телефону, а сам быстренько рассчитывался.

Иногда доходило до смешного, если двое мужчин, одновременно спешат к стойке, начинается негласный поединок, кто кого. Спор до последнего евро и выигрывает сильнейший.

Однажды, когда мы ужинали в небольшом ресторанчике у моря, за соседним столиком сидела семья его бывшей супруги. Между нами — короткий взгляд, вежливый кивок, пара дежурных фраз. Мы почти не общались — слишком много прошлого и слишком мало того, что можно сказать. Когда нам принесли счёт, Этьен спокойно обратился к официанту и попросил добавить к нашему заказу их ужин. Я удивлённо посмотрела на него, но он лишь слегка улыбнулся: — Так правильно. Он не делал это ради показного великодушия, а просто не мог иначе. В этом жесте было что-то от старой Корсики — той, где мужчины были щедры, благородны и не измеряли поступки выгодой. Сегодня таких уже почти не осталось — новое поколение всё чаще становится французским — сдержанным, расчётливым, чуждым этой старой щедрости.

И всё же одно остаётся неизменным — корсиканские мужчины, приглашая женщину в ресторан, никогда не попросят «поделить счёт», как это принято у современных европейцев. Во Франции так не делают, уверяю вас, там всё иначе. Молодые французы делят счёт поровну, без драмы, без жестов. Здесь же, на острове, всё по-другому. Здесь щедрость — не демонстрация, а часть души.

Я гордо направилась к дяде, которому хотелось сказать:

— Пусть даже он ходит босиком, но в нём есть то, чего нет у многих мужчин — душа, готовая на поступки.

Я всегда любила щедрых мужчин и не скрываю этого. Замечу, именно щедрых, а не богатых, потому что щедрость, это не про количество денег, а про сердце. Богатый может ничего не дать, а щедрый способен отдать последнее, в этом вся разница.

— Андриан всё оплатил.

— Но я же приглашал! — возмутился он.

— Сейчас вы у меня в гостях, Джон, а вот когда мы с Анжеликой приедем к вам на Лонг-Айленд, вот тогда уж угощайте вы! — с озорной улыбкой вставил Андриан бросив на меня быстрый взгляд, как будто ждал согласия, чем вызвал наш общий смех.

Ветер, солнце, смех и лёгкость, это всё, чего так не хватало последние месяцы, вернулось. Я почувствовала, что стою у нового поворота, и пусть дорога впереди туманна, но сердце уже выбрало направление.

Пайотт* (фр. paillote) происходит из французского языка и обозначает небольшой пляжный ресторанчик, часто в форме хижины или деревянной постройки с соломенной крышей. Такие заведения расположены прямо у моря — на пляже или вблизи побережья, особенно популярны в Средиземноморье, включая Корсику.

Глава 24. Чужой в доме. Часть 1. Взгляд с качелей

После смерти свекрови звонки прекратились на целых два дня, полная тишина. Это заметили все, даже те, кто делал вид, что не верил в эту чертовщину. Я вздохнула с облегчением. Неужели всё? Кошмар позади? Всё это оказалось каким-то странным знаком, предупреждением… теперь исполненным.

— Господи, спасибо тебе! — прошептала я, глядя в тёмное небо, скрестив руки на груди, как в детстве. Звёзды, будто крошечные двери в иные миры, мерцали, наблюдая за мной. Я верила в Бога не так, как написано в канонах, не по строкам Библии или Корана. Моя вера была иной. Он был для меня в каждом вдохе, в шелесте листвы, во взгляде близкого, в сердечном биении. Я чувствовала Его рядом всегда. Он словно нёс меня на крыльях через бури и страхи, неизменно спасая от беды, направляя, когда я терялась, и давая силы, когда опускались руки. Он был в тишине любого храма, будь то мечеть, православный собор или маленькая каталоческая часовня, там я чувствовала Его ближе всего.

Каждый вечер я искренне молилась, просто, без заученных слов и верила, что Он обязательно услышит. В тот вечер я была уверена, что мои молитвы достигли неба. Этьен теперь рядом с матерью, там, где покой и свет. Врачи давали ему три месяца, и по моим подсчётам, они как раз истекали. Для меня это был знак — конец. Он ушел.

Я улыбнулась сквозь слёзы, потому что эти мысли давали мне силы жить. Дядя уехал обратно в Америку, пообещав вернуться при первой возможности. Жизнь потихоньку входила в своё русло, я снова работала. Настя помогала с маленькой Александрой, Алина училась, казалось, всё начинает выравниваться.

Неожиданный звонок оборвал мои мысли. Андриан.

— Я проезжаю мимо, если ты не занята, пригласил бы тебя на кофе в ближайшее кафе.

Кафе? Среди людей? Нет, не сейчас — испуганно ответила я. В душе боясь, что он согласится со мной, не рассмотрев другие возможные варианты.

— Заезжай ко мне, — тут же предложила я.

— Заодно посмотришь ремонт мужским взглядом. Может, подскажешь что-то.

— Буду через десять минут! — прозвучало в ответ с той лёгкой радостью, которая бывает у влюблённого мужчины, будто он сам ждал это приглашение.

Леонид в это время заканчивал покраску веранды. Мы выбрали нежный сиреневый цвет — цвет лёгкости, света и тишины, который словно пропитывал весь воздух вокруг. Почему именно сиреневый? Не знаю, интуиция подсказала. Веранда с её тяжёлой, почти монументальной архитектурой словно требовала этой воздушной ноты, чтобы пространство стало легче и дышало вместе с нами.

Андриан прибыл, как всегда, пунктуальный, неся в руках пакет с круассанами. Лицо у него было свежее и довольное. Я стояла у плиты, готовя кофе по всем правилам, в турке, с кардамоном, как любил Этьен.

— Ну, показывай своё хозяйство, — сказал он весело, с лёгким вызовом.

На веранде он резко остановился, оглядел стены и нахмурился.

— Почему такой цвет? — удивился он, как будто увидел что-то… неприятное.

— Тебе не нравится? — осторожно спросила я.

— Очень даже стильно, — неожиданно вмешался Леонид, пытаясь меня защитить

— Непривычно как то… — всё же пробурчал Андриан, глядя на стены

Уловив между мужчинами недобрую искру, я решила не усугублять:

— Пойдём на терассу, кофе стынет.

За столом мы попытались вернуться к лёгкости. Смех, круассаны, аромат свежемолотого кофе, но что-то… не давало покоя.

— Что-то не так? — спросила я.

— Всё хорошо, — ответил он с натянутой улыбкой.

— Я же чувствую…

Он отвёл взгляд.

— Это странно… и, может, покажется глупостью… но у меня чувство, что мы здесь не одни.

Я замерла. В сердце кольнуло, как при плохом предчувствии.

— Словно кто-то смотрит на меня… сзади, — прошептал он, кивая в сторону качелей.

Я повернулась, качели сами по себе раскачивались. Ветер? Может быть, а может и нет.

Он начал зевать, один раз, второй, третий. Зевота будто сдавливала его. Он еле сдерживал её, как будто тело не слушалось.

— Извини, Анжелика, я… мне надо ехать, срочно. Дела… — он встал резко, даже не допив кофе.

— Ну, если надо — езжай, — сказала я, провожая его до двери.

Он даже не поцеловал меня на прощание в две щечки, отступая от французских обычаев, только кивнул и ушёл.

Я осталась одна. Тишина обрушилась, и вдруг я ясно поняла, что он не ушёл. Этьен здесь, он наблюдает и защищает. Он просто, не принял Андриана, потому что это его дом и он не хочет чужаков.

Я хотела поговорить с Этьеном. Это стало моей привычкой, вечерний разговор с тем, кого уже нет, но кто по-прежнему был частью моей жизни. Обычно я делала это, когда оставалась одна: тихо, почти шёпотом, сидя на качелях и глядя в небо; реже — вслух, иногда про себя, главное — что он всегда слышал, я чувствовала это.

Сегодня рядом был Леонид, и я боялась испугать своего друга. Он не мешал, наоборот его молчание было лёгким, поддерживающим, почти невидимым, и всё же… Я не могла позволить себе вслух говорить с тенью, когда кто-то из живых рядом. Даже если он — мой верный друг, помощник. Человек, который всегда знал, что я чувствую.

Поэтому я просто села рядом на качели, не говоря ни слова. Терраса была тёплой, окутанной мягким светом уличных фонарей. Воздух пах краской, влажной землёй и жасмином. Леонид что-то чертил в своём блокноте, по-прежнему молча. Я же молча погружалась в прошлое, в то от чего уже не уйти, что стало частью моей ДНК.

Не всё в той жизни было светлым, иногда даже совсем наоборот.

Я вспомнила Париж. Встречу в аэропорту. Испуг Алины. Шопинг, который стал мостиком между двумя мирами. Галерея Лафайетт и Эйфелева башня. Смех. Голубей. Как легко, как по волшебству Этьен влюбил в себя мою дочь. Он тогда выиграл у судьбы, но она, как известно, не любит проигрывать.

Я глубоко вдохнула, пытаясь сдержать слёзы. Он всегда был рядом на этой террасе, а теперь… всё по-другому.

— Ты здесь?.. — подумала я.

Качели слегка скрипнули, словно в ответ.

Леонид поднял на меня глаза, уловив движение.

— Всё в порядке? — спросил он, тихо, без напора.

Я улыбнулась.

— Да… просто… вспоминаю.

Он кивнул, понимя что мне плохо, но не зная как помочь. Этого мне было достаточно.

Звонки вернулись. Всё повторялось с пугающей точностью — три коротких, как удары в дверь между мирами, с интервалом ровно в пятнадцать минут. В ужасе я застыла, это был не просто звук, а зов или предупреждение. Всем телом я чувствовала его присутствие — настойчивое, холодное, как ветер из открытой могилы. Я понимала, что он просто злился и это связано с приходом Андриана. Этот дом был его, и он больше не хочет видеть этого мужчину под его крышей. Я слышала его без слов: «Он лишний. Он не должен здесь быть».

Я поняла, что Этьен будто бы выборочно впускал мужчин в дом. Одних отталкивал, будто закрывал перед ними двери, а другим позволял остаться, как если бы чувствовал их намерения. Моего дядю он принял — значит доверял, а может быть, чувствовал, что тот станет мне опорой. Леонид тоже не жаловался, и ничего не чувствовал, наобарот, с удовольствием помогал мне по хозяйству.

Глава 25. Под крылом Этьена. Часть 1. Рождественская ночь

В рождественскую ночь в доме было особенно тепло. Люди, которые снова собрались здесь, словно приносили с собой свет и память — его дети, которые после его смерти стали продолжением его самого, частью того, что для меня осталось невидимым, но осязаемым. Я любила их всем сердцем. Они были живым напоминанием о нём, о его смехе, его голосе, его присутствии, которое, несмотря на утрату, всё ещё обвивало этот дом невидимой ниточкой тепла и заботы.

Они пришли не как гости, не из вежливости, они пришли в отчий дом, с открытыми душами, с коробками подарков, перевязанными лентами, с пирогами, ароматными, как детство. Они помогали накрывать на стол, расставлять посуду, разогревали блюда, смеялись и шутили. Каждое их движение будто говорило: «Папа, мы помним. Мы пришли к тебе, как обычно, потому что мы — твои дети.»

Тем ни менее сквозь праздничные запахи и добрые разговоры чувствовалось одно, нам его не хватало. Не хватало его уверенного голоса, его фраз, его того взгляда, который мог одним движением остановить хаос.

Он был стволом дерева, а мы его ветви. Когда этот ствол исчез, мы будто всё ещё держались… но знали, что мы уже не те и понимали, что возможно это последнее Рождество в семейном кругу. Когда срубают ствол, листья продолжают шелестеть, но только по инерции. Мы старались держаться естественно, понимая, что его уже не вернуть, а жизнь продолжается. Вспоминали как он говорил, как любил по-особенному каждого в отдельности, и всех сразу. Его щедрость, его упрямство, его умение быть настоящим отцом. Смеялись вспоминая его фразы, уловки чтобы сплотить нас вместе, и в каждом смехе было что-то от слёз.

Я вдруг вспомнила один важный момент, который словно золотая печать запечатлел силу его любви ко мне. Этьен считал, что у каждой женщины обязательно должна быть сумочка от Louis Vuitton. Он мечтал подарить мне её, хотя знал, что я была равнодушна к брендам, моде, лейблам. Всё это казалось вторичным, когда в жизни есть более интересные вещи. Я никогда не просила о ней и не ждала, подшучивая над его желанием каждый раз, когда он поднимал этот разговор.

В то последнее Рождество он собрал всех детей и вручил каждому подарки в денежной форме, а мне досталась только открытка, подписанная его рукой. Я немного удивилась, он ведь всегда старался угадывать мои желания, не оставлять без внимания. Но внутри этой простой открытки была тишина любви — я до сих пор храню её как реликвию, как память. Мы рано легли спать, потому что он был измучен химиотерапией. В полночь, сквозь сон, я услышала его тихие, знакомые и родные шаги. Он вышел в коридор, и я подумала, что ему снова плохо, но утром, поцеловав меня в висок, он прошептал с улыбкой:

— Дорогая, вставай Пер Ноэль приходил, пока ты спала.

— Да ладно! — рассмеялась я и, словно ребёнок, бросилась к ёлке, где среди мишуры и гирлянд, стояла она — большая, красивая сумка от Louis Vuitton. Его последний подарок мне, который я бережно храню, уже много лет.

Позже Кристина — супруга Пьера, рассказала со слезами на глазах, чего стоил ему этот жест.

Измотанный после процедур, он вызвал такси и отправился в Дом Louis Vuitton. Каждый шаг давался с трудом, но в его глазах горел тихий огонёк — желание сделать что-то важное, что-то настоящее для меня. Бродя по этажам, он всматривался в сумки, проводил пальцами по коже, трогал каждую строчку, боясь ошибиться, боясь, что выберет не то. В этой мелочи заключалась вся его любовь, вся его забота. Сердце сжималось от тревоги и нежности одновременно, а руки дрожали от усталости и волнения.

После долгих поисков он наконец нашёл то, что искал — сумочку, которая, по его ощущению, была словно отражением меня самой: лёгкая, изящная, но с характером, как у женщины, которую он любил.

Когда он приехал к Пьеру, Кристина — светская львица, чуткая к подаркам и брендам, сразу заметила коробку. Он робко показал её и тихо спросил:

— Как думаешь, ей понравится?..

— Этьен, она влюбится в неё, — мягко улыбнулась Кристина, понимая, что для него это не просто вещь, а частичка души. — Ты выбирал её с такой осторожностью, с такой любовью… Она почувствует твоё сердце в каждой строчке кожи. Ты же знаешь, какая она — женщина которая с любовью примет любой подарок, особенно такой. Просто подари и не переживай.

Он подарил с последней каплей сил, с нежностью, которая была больше, чем вещь. Подарил меня саму, завернутую в заботу, внимание и бесконечную любовь.

Он присутствовал во всём, даже в своём отсутствии. В ту рождественскую ночь, мы поняли, его не хватает всё больше. Телефонный звонок неожиданно оторвал меня от этой суеты и воспоминаний.

Я вышла на минутку из салона, не сразу поняв, кто это. Номер не был сохранён, но интуиция подсказала, что это он. Встав под елью, усыпанной гирляндами, я нажала «ответить».

Андриан.

Он говорил просто, дружелюбно, но я уловила в голосе лёгкое волнение.

Поздравил с Рождеством, пожелав мне и моии детям тепла, мира и… света в доме. Звонок был неожиданным, хотя и долгожданным. Мне стало очень тепло на душе, он словно знал, что я нуждаюсь в этом, в эту волшебную ночь Рождества.

Поздно вечером, когда дом опустел, я тихо, почти неслышно, открыла дверь нашей спальни. Поменяла постель, поговорила шепотом с Этьеном, попросив его быть рядом, защитить и поддержать, как раньше.

Я легла в свою кровать, сердце всё ещё билось слишком сильно. Было страшно и пусто, но в тоже время спокойно, пока… не услышала шаги в коридоре, будто кто то ступает босыми ногами… Я сжалась, холод прокатился по спине. Тут же вскочила, и подбежав к двери, дрожащими пальцами повернула ключ в замке и только тогда выдохнула. В глубине души теплилась детская, почти наивная надежда, что если дверь закрыта, то приведения не войдут.

Тишина вернулась, но она уже не была пустой. Я прислушалась, укутываясь в одеяло, словно в спасательный круг, и в этот момент… экран телефона вспыхнул бледным светом. Смс от Алины: «Мама, ты не спишь?»

— Нет, я пытаюсь заснуть, — набрала я в ответ, хотя сама чувствовала, что сон уже не придёт.

В ту же секунду пришло второе сообщение:

«А кто ходит тогда?..»

Пальцы похолодели, экран светился её именем, а в комнате словно повис невидимый шёпот.

— Я не знаю, Алина… — прошептала я, больше самой себе, чем ей.

— Надеюсь, это он.

Не зная, что ответить, я решила молчать. И вдруг ощутила резкий, обжигающий холод — как будто кто-то поднёс ко мне лёд или опустил лицо в морозильную камеру. Сердце застучало, дыхание замерло. Потом… отпустило. Наступила тишина, но теперь она была наполнена — присутствием, которое невозможно описать словами. Он был здесь. Я ощущала это всем своим существом. Этьен пришёл, чтобы поздравить меня, чтобы побыть рядом в этот семейный праздник, его энергия, тепло и любовь окутывали комнату невидимой, но ощутимой нитью.

— Он радуется, — подумала я, улыбаясь в темноте, ощущая его радость, как дыхание, как лёгкий ветерок.

— Он рад, что я пригласила его детей, продолжив его традицию, что его дом снова дышит.

Укутавшись потуже, я приняла одно простое решение от сердца — с завтрашнего дня моя Сашута будет спать со мной, и с ней мне будет не так страшно.

Воспоминания нахлынули с новой силой, а его присутствие стало как будто частью самой комнаты — мягким, тёплым, почти осязаемым.

Часть 5. Ночные шёпоты

Праздник закончился далеко за полночь.

Гости расходились, смеясь, оставляя за собой тёплый след — аромат духов, фразы, искры смеха, остатки разговоров, что продолжались бы вечно. В вазах пестрели цветы, сверкая всеми оттенками благодарности. На столе было много подарков — красиво упакованные, с ленточками, открытками, с пожеланиями счастья и добра. В воздухе ещё витал аромат шампанского и веселья.

Я улыбалась каждому, благодарила от всего сердца, будучи безумно счастливой в этот вечер. Меня окружали близкие, родные люди, которые сегодня были со мной не по долгу, а по любви.

Он тоже нашёл в себе силы прийти, переступив через себя, а ведь время у него было тяжёлое. Бизнес был у самых истоков, тысячи забот, нерешённых задач. А тут ещё и приглашение на русскую вечеринку… Для него это почти культурный шок.

Андриан — из тех корсиканцев, кто искренне верит, что незачем путешествовать по миру, если у тебя есть Корсика. Остров — самый прекрасный на планете. По его словам, здесь можно найти всё: кусочек России — в высокогорных берёзках, Мексику — в агаве и кактусах, а Гранд-Каньон — в Каланк-д’Пиана или Калакучче.

Я пыталась объяснить ему, что природа — это не всё. Мы едем в другие страны за эмоциями, за пониманием другой культуры, за встречей с людьми, чей взгляд отличается от нашего. Это тоже часть пути. Он слушал меня, но, казалось, слова скользили мимо, не оставляя следа. Всё, что ему было нужно, уже было здесь, на острове: море, горы, реки, озёра… И большего он, по-настоящему, не желал. Любовь к Корсике, к землякам, к своему окружению заполняла каждый уголок его мира, и он искренне не собирался выходить за границы привычного.

Я ворвалась в его жизнь как ураган. С русскими вечеринками, шутками, привычками, песнями — с целым миром, о котором он ничего не знал и к которому не был готов ни морально, ни эмоционально. Всё было громко, ярко, непривычно — и каждый мой шаг, каждый смех и взгляд нарушали его привычный ритм.

Как прав был дядя Джон, вспомнила я снова, американец с его спокойной мудростью: иногда встряхнуть человека — единственный способ показать, что жизнь шире привычного горизонта.

Тем ни менее, он пришёл. Стоя в сторонке, немного смущённо, с интересом наблюдал за происходящим. Общался с другими корсиканцами, которые тоже оказались среди гостей. Неожиданно, обнял меня на прощание, и в этот момент… всё внутри дрогнуло, как будто мир чуть сдвинулся. Совсем немного, но я почувствовала это отчётливо.

Даже если всё ещё впереди, этот день останется в памяти как светлый маяк, как мой день, когда всё получилось. Когда я, наконец, почувствовала что я жива и любима.

Жизнь продолжается..

Я вернулась домой, сбросив с себя платье, которое соскользнуло на кресло. Тело уставшее, душа перегружена переполнявшими эмоциями. Я легла. Одна. Комната была тёплой, а одеяло мягким. Сон накрыл внезапно, резко.

Я опять там, на скале. Ветер рвёт волосы, под ногами бездна.

Этьен стоит на краю и смотрит вдаль. Затем медленно поворачивается ко мне. Лицо спокойноё голос твёрдый, ясный, как металл:

— Он тебе не нужен, это не твой человек.

Я не двигаюсь, только испуганно смотрю… словно окаменела.

Он смотрит прямо мне в душу и добавляет:

— Если хочешь… я вернусь.

— Как?… Как?! — закричала я, шагнув вперёд.

Воздух стал вязким, дышать стало невозможно, я начала задыхаться.

— Скажи мне, как! — вырвалось из меня, как крик тонущей.

Но он уже исчезал, растворялся в ветре, лицо, силуэт, голос…

Я проснулась в холодном поту. В груди ком, горло сжато. Я обхватила горло руками, пытаясь помочь себе восстановить дыхание.

Окно приоткрыто, шторы колышутся, и в темноте мне показалось, что кто-то только что стоял у двери.