Если твой дед луговая собачка...

Часть 1.

Глава 1.

Если все до одного твои предки -- луговые собачки, то, вероятнее всего, и ты появишься на свет луговой собачкой. Родишься не сочной чёрной ежевикой с зелёным хвостиком, которую лопала твоя мамка, когда носила тебя и твоих брата и сестрёнку под сердечком, а крохотным тёплым розовым комочком. И мамка-папа будут любить тебя такого – лысого и писклявого, капризного и неугомонного, не дающего отдыхать днём и спать ночью. Любить просто так, за то, что ты такой у них есть -- лысый, писклявый, да ещё и прожорливый. Вот и Лари родился луговой собачкой. Если кто незнаком с луговыми собачками, то представьте себе обычную белку, но без кисточек на ушках, -- даже почти и без ушек, потому что у луговых собачек ушки такие крохотные, что если кто захочет ласково потрепать собачку за ушко, то не очень и получится. Да и пышным хвостом, как у белки, природа пожадничала и не наградила луговых собачек. Хвостик есть, но в жару под ним не спрячешься, от дождя не укроешься, да и красоты в нём немного, хвостик и хвостик, есть -- и хорошо. Лари жил в уютной норке почти на самой окраине Поместья Луговых Собачек с мамкой, братом Калю, сестрёнкой Айкой и старым добрым дедом. Дед был почти древний, от него пахло мхом, грибами, пропади-травой, -- он никогда не выпускал былинку этой травы изо рта. У него был всего один глаз, второй будто зарос и над ним нависала длинная шерсть, как трава над оврагом. Живой глаз был странного золотистого цвета, необычного для луговых собачек, он им ещё довольно зорко видел и всегда хитро щурил. И ещё у деда был огромный, очень глубокий шрам на задней лапе, там совсем не росла шёрстка, в одном месте даже не хватало кожи и мышц и можно было смотреть сквозь дедову лапку. Внучата, когда были маленькими, часто беззлобно шутили над дедом -- просовывали какой-нибудь заплутавший росток или корешок через лапу сонного старика на ночь, а рано утром, услышав ворчание и кряхтение, бежали смотреть – на сколько растение проросло и как дед медленно и безуспешно освобождается из зелёного плена. Тут же дружно бросались обниматься после ночной разлуки и со смехом спасали его. Дед никогда не сердился. Он помогал мамке Лари вырастить потомство -- терпеливо нянчился с внучатами, кормил, играл -- делал горки из гладких камешков, выстилал их скользкими блестящими зелёными листьями и без устали катал малышей, -- они просили ещё и ещё, пока не засыпали прямо во время игры. Но теперь деда подолгу не было видно и слышно, он почти всё время спал, ел только несколько зёрнышек в день, предпочитая сладкие, у него не было блох, он только иногда просил почесать спинку -- самому было уже не дотянуться лапкой. Дед почти не ворчал, как ворчат все старики – часто и подолгу, его отнорок (комнатка) был самым маленьким и дальним в норке, внуки, подрастая, часто заходили проведать деда, приносили ему разные гостинцы, не забывали про него, хотя у всех были свои очень важные, уже почти «взрослые» дела. И если кто заходил… Дед больше всего на свете любил рассказывать сказки, байки и небылицы. Чаще всех в отнорке деда появлялся Лари. Он приносил ему свежие стебельки пропади-травы, самые спелые семена и зёрнышки, иногда ягоды, но дед всегда отдавал ягоды Лари обратно, говоря, что очень уж они сочные и что от них в старом животе будет круговерть три ночи подряд. На самом деле -- дед знал, что ягоды достать не так-то просто и хотел, чтобы любимый внук лишний раз полакомился. Дед, наверное, в тысячный раз рассказывал Лари свои чуднЫе истории про то, как он однажды залез на огромный куст, нет -- не куст, даже на целое дерево с невероятно вкусными спелыми красными ягодами, как срывал их одну за одной двумя лапками, как ел, обливаясь и давясь соком, нежную мякоть, где не было ни одного семечка, пока не объелся настолько, что не заметил, как отяжелел и сорвался вниз. Падая, он наткнулся задней лапой на очень острый сучок, проткнул её и висел на дереве вниз головой три луны, пока не выпросил у Божества Справедливости прощения, и оно, Божество, направило к нему отряд муравьёв-листорезов, которые за обещание отыскать и принести им в муравейник несколько свежих грибов согласились помочь деду и сняли его с сучка. С тех пор дед получил свой ужасный шрам на лапе и на всю жизнь запомнил и усвоил урок, что вкусное стыдно есть одному и непременно надо с кем-нибудь поделиться. Поэтому Лари обязательно должен угостить брата и сестрёнку ягодами, которые вернул ему дед. Лари рассеянно слушал старика, -- он знал все эти истории наизусть с детства, смотрел на деда и улыбался, рассматривая его светло-светло-серенькую, растущую где вихрами, где клочками, где почти уже с проплешинами, всю какую-то пыльную, потрёпанную, местами свалявшуюся, наверное, от глубокой старости шерсть, заглядывал в его золотистый глаз, с жалостью смотрел на обвисшие усы, в которых застряли крошки еды, на совсем уже жёлтые кривые зубы, на дёргающуюся от разговора травинку во рту, на всю дедовскую смешную слабую угловатую фигурку. -- Что? Глаз? А глаза у меня никогда и не было, -- не вырос. Я с одним на свет появился, такое бывает, -- объяснял дед, отвечая на никем не заданный вопрос. Думал Лари о том, что дед у него всё же особенный, необычный какой-то дед. Во-первых, потому, что таких старых дедов и вообще настолько древних жителей в поместье собачек больше ни у кого и нигде не было, ни в одной семье. Старые жители поместья в один не очень прекрасный для себя и для своих близких день слышали или чувствовали внутри зов, который заставлял их покидать тёплые насиженные родные места и уходить туда, откуда ещё никто никогда обратно не возвращался. Услышав этот внутренний зовущий голос, старики становились суетливыми, бросали все свои нехитрые стариковские дела, почти холодно прощались с домашними, а если кого из домашних не было в норе, то и не ждали, -- уходили, не оглядываясь, будто что-то более важное, чем семья, звало и ждало их в неведомом краю. Дома плакали, но удержать не пытались, отпускали без лишних вопросов, так было всегда, так было заведено. Дед пропустил все сроки ухода, спал себе клубочком в тёплом гнезде из сухой травы и листьев и врал, конечно, что никакого внутреннего призывного голоса не слыхивал, что, мол, плохо слышит. И ещё у деда на шее, под нижней челюстью, на странной блестящей нити, больше всего похожей на струйку дождя, состоящей из отдельных капелек-звеньев, хранилась довольно большая круглая, блестящая, как и нить, штука. Дед никогда не снимал её с шеи. Она была тяжёлая, внешняя сторона удивительной штуки была холодная, а обратная сторона нагревалась от дедова тепла. И на горлышке у деда, прямо посередине, от штуки было тёмное пятнышко. Штуку можно было нюхать, рассматривать с обеих сторон, водить когтями по причудливым и непонятным знакам на ней, слушать, что происходит внутри штуки, можно было даже пытаться снять её с деда, даже осторожно лизать, пробуя на вкус, но любые попытки укусить или повредить штуку тут же пресекались предупредительным щелчком по носу. От этого она была ещё загадочнее. Она была как луна -- такая же сверкающая и непонятная. На все вопросы – откуда у него штука, дед отшучивался, мол, упала с неба. Надо сказать, луговые собачки мало что знали о луне. Вообще почти ничего и не знали. Впрочем, так же, как и о солнце. Дед объяснял, учил Лари: -- Солнце, внучек, -- это полные пригоршни спелого золотистого зерна в лапах Его Величества Небесного Короля. Королевская еда и там, наверху, в высокой богатой воздушной норе никогда не иссякает, и здесь, на земле, у земного Короля она всегда в изобилии, её много, поэтому и лапы правителей всегда полны зёрен и из них даже осыпаются лишние зёрнышки -- лучики. А вот луна, Лари, -- это горстка семечек в лапках простой луговой собачки. Иногда еды много, даже с избытком, почти как на королевской трапезе, -- это луна круглая, полная. Иногда еды становится поменьше, -- половинка или четвертинка от того, что хотелось бы съесть на обед, – это луна теряет свою силу, усыхает, уменьшается, будто кто невидимый откусывает от неё кусочки. Иногда луна становится совсем не видна, -- это голодное время для всех простых луговых собачек, пустые лапки, в них нет ни единого зёрнышка. Но стоит немного подождать -- и луна вновь начинает набирать силу, полнеет, растёт, значит, и в лапках собачек появляется пропитание. Вот так, мой милый Лари… Вот, чем солнце и луна, королевская и простая еда и отличались друг от друга по словам чуднОго деда. Королевская еда никогда не заканчивалась, -- её собирали в природе жители окраин --чернохвостые луговые собачки, это была их обязанность и долг перед Королевской Семьёй. Если в природе в определённое время года еды становилось мало -- нужно было отдать часть своих припасов, заготовленных для зимовки. Королевскую еду забирали и тащили в Королевские Ходы верные слуги Его Величества Короля – белохвостые луговые собачки. Они жили рядом с Королевскими Ходами, с давних пор служили Королю, гордились своим происхождением и близостью к королевской породе. Чернохвостые луговые собачки жили на окраинах и должны были подчиняться белохвостым луговым собачкам, потому что у тех был белый хвостик, -- совсем как белые меха у всех в Королевской Семье. Ещё дед рассказывал Лари, что ветер -- ласковые дуновения, или сильные порывы -- это дыхание предков, -- тех, кто уже ушёл через Воронячье Поле, прополз через кривые, заброшенные, заросшие колючими жёсткими корнями старые норы, занятые теперь огромными земляными пауками, тех, кто в последний раз увидел яркий свет золотистых зёрен в лапах Небесного Короля и, зачарованный и ослеплённый манящим свечением, выпал в каменный обрыв, чтобы никогда больше не вернуться домой. Дед так правдоподобно нагонял страху, так захватывающе врал, что иногда даже хотелось ему поверить. Откуда же он мог знать про то, что творится за Воронячьим Полем, если сам никогда там не бывал, не ползал по страшным тёмным кривым ходам, откуда нет возврата, а сидит себе целёхонький в тёплой норке, жуёт былинку? Ну и дед. С одним Лари был согласен. Что и от самого лёгкого ветерка можно сильно замёрзнуть, а от сильного порыва ничего тебе не будет, -- даже немного согреешься, -- хоть он и проникнет сквозь шерсть до самой кожи. И то, что ветер все ощущают по-разному -- для кого-то один и тот же порыв кажется тёплым прикосновением, а кого-то замораживает до кончика хвоста. Дед объяснял это тем, что предки или сердятся, гневаются, или хотят похвалить, потрепать по шёрстке, или пытаются направить на верный путь. Что они не уходят навсегда, а наблюдают и участвуют, проводят время с теми, кого любили при жизни. Дед по-стариковски осторожно отряхивался, будто боялся развалиться на части от старости, долго поднимал лапу кверху, медленно, прерываясь и задумываясь, чесал за ухом, откусывал кусочек зёрнышка и в который раз начинал рассказывать свою небылицу про глубокую подземную пещеру, сплошь заросшую светящимися грибами, такую светлую, что всё-всё в ней видно, как утром на поверхности земли. Что она специально так освещена, чтобы ни одна крохотная ворсинка, ни одна самая малая росинка не остались незамеченными. Что войти в эту диковинную пещеру может только один или одна, только поодиночке, без друга, без мамки-папы, без бабушки-деда, только сам с собой можешь зайти, один-одинёшенек. Вход будто закрывается какой дымкой, пеленой или клубящимся туманом. Ничего приметного в этой пещере вроде бы и нет, только одна стена есть – невероятно гладкая, по ней вода льётся, как в реке в тихий день без ветра – совсем неслышно, не струйками, а сплошным потоком, и в этом потоке ты сам себя видишь, отражаешься, как двойник. И светло, и тихо, и не то, чтоб жутко или страшно или не по себе, а будто на тебя все разом Божества смотрят и ждут твоего действия. А ты должен взять два камешка, -- один хороших дел своих, другой -- тех поступков, от которых бывает стыдно, -- и бросить их в воду, в поток на стене. Камешки ты сам выбираешь, какие считаешь подходящими по размеру поступков и дел. Некоторые луговые собачки, например, жука из речки выловят, на берег посадят, спасут его, -- ну и камешек чуть ли не с себя размером подкатывают, -- доброе дело ведь сделали. А другие наоборот – ночью у входа в соседскую норку в голодное время выгрызут все спелые семена, которые сосед для себя приберегал, а камешек берут с песчинку, – не велико горе у соседа еду украсть, -- и воришками-то себя не считают. Бросаешь вроде бы и большой камешек в поток, а стука или удара совсем не слышно, -- будто груз в какие бездонные воды падает. Вода всё принимает и по справедливости камешки за каждым запоминает. Кому хорошие обтачивает, уменьшает, кому плохие увеличивает и наоборот. И в песок рассыпает, и в острые грани превращает, -- всем по-разному. Только ты этого не увидишь и не узнаешь, пока не вывалишься однажды, ослеплённый ярким светом, из кривой норы в каменный овраг. Там тебя и встретят по делам и поступкам твоим – или мягкий песок, или острые режущие осколки. И в пещере этой всем бывать надо, -- хоть иногда, хоть изредка, пусть нечасто, -- но надо. Когда на сердечке неспокойно или хочется хорошим поделиться, причин много. Пещера эта – живая, для каждого – разная. Она всех будто насквозь видит, -- кого выслушает, кого надоумит, кому поможет. Бывает, что и просьбу или желание исполнит. А с кем и промолчит. Но совсем заросла, потерялась узкая тропка до пещеры, -- как к ней попасть, какими ходами, никто теперь и не вспомнит. -- Разве что дед помнит, так и он врёт, -- думал Лари. -- Ну не растут светящиеся грибы сплошным ковром, не растут, никто никогда не видел такого! Бывает, что тут гриб, там гриб, но чтоб от них светло как днём - неееет, тут уж сказочные враки. Только не в какой-то там давно забытой всеми пещере. Значит и нет её вовсе. В Королевских Ходах, говорят, этих грибов много, там, по слухам, есть даже специальный Королевский специалист по грибным семенам-спорам, -- он их сажает, поливает, ухаживает, защищает от улиток и слизняков, выращивает до гигантских размеров, чтоб Королевской Семье было всегда и везде светло в покоях, -- Величествам да Высочествам и положено жить в постоянном комфорте и удобствах, -- на то она и Королевская Семья. Хотя, могли бы и в общих ходах на окраинах посадить по стенам побольше световых грибов. По запаху и по следам, конечно, намного привычнее пробираться -- и домой, и по делам, но кому же не понравится такая благодарная забота о простых жителях поместья. Тем более, что простые жители -- чернохвостые луговые собачки без устали, в любую погоду, не смотря на опасности, подстерегающие зверьков и на земле, и в воздухе, -- трудятся, не покладая лапок, на благо Королевской Семьи. Собирают и сортируют для них самые спелые семена, зёрна и плоды, ягоды, сочную траву, находят на берегу речки самые красивые камешки и ракушки для украшения Королевских Ходов, искусно плетут из ароматных трав лежанки, пледы, гамаки, подстилки, одеялки, гнёздышки. Срывают самые красивые цветы, ловят самых огромных цветных бабочек. В трудные голодные времена отдают последние припасы, лишь бы Королевская Семья не узнала, что такое голод. А взамен просят немного световых грибов по стенам общих ходов, ну и Королевскую защиту. Нельзя так думать, это очень плохие и неправильные мысли. Королевская Семья и так постоянно помнит о простых жителях! Нельзя быть таким нахальным, чтоб хотеть ещё большей заботы. Надо будет найти заросшую дедову пещеру и бросить в воду самый большой камень плохого поступка, который только подвернётся под лапу…

Часть 2.

Глава 2.

Поместье раскинулось между Совиным Лесом, речкой Ягарэ, Воронячьим Полем и древней тропой Двуногих Великанов. По-человечески это было заброшенное поле с проходящей рядом старой дорогой, заросшей травой, по которой уже очень давно никто не ездил. Где-то за лесом и речкой ещё можно было найти развалины старого поселения с многочисленными полуразвалившимися постройками, но люди давно покинули эти места и природа взяла своё. В лесу поселились совы, которые, как известно, любят тишину и не любят присутствия людей. Поле же давно закрепили за собой бесконечные поколения луговых собачек. В безопасном центре поля, глубоко под землёй по праву поселилась Королевская Семья. Наземные выходы из Королевских Ходов специально были сделаны очень маленькими и очень хорошо укреплёнными – их обкладывали камешками так, чтобы ни одна самая вёрткая и ловкая змея не пробралась в покои и не натворила беды. И у каждого входа-выхода под землёй было приставлено по два стражника из самых крупных собачек, -- для порядка, -- чтобы всякие ротозеи, зеваки и бездельники не смели побеспокоить Королевскую Семью. Или вдруг жуки со шмелями пожалуют, или муравьи тропу решат проложить, -- без стражи и охраны никак нельзя. Здесь было светло от многочисленных светящихся грибов, здесь с потолков и стен не свисали корни, здесь не падали на голову заблудившиеся дождевые червяки, не капала вода во время дождя, не пробивалась под лапами трава, не бегали заплутавшие насекомые. Стены, потолки и пол в Королевских Ходах были хорошо укреплены, красиво выложены камешками, ракушками, кусочками застывшей смолы, ароматной корой, украшены искусно собранными в букетики птичьими пёрышками, свежими и сухими цветами, резными листьями. Здесь всегда было тепло, воздух был ароматным -- приятно пахло лучшими растениями и хорошей едой. И здесь можно было, встав на задние лапы, поднять вверх передние и всё равно ещё не дотянуться до потолка! Такие высокие проходы были в Королевских Ходах и уходили эти проходы глубоко вниз, где и теплее, и безопаснее. Один ход был особенным, тайным, секретным и охранялся самыми свирепыми стражами, которые стояли там через каждые двенадцать шагов. Двенадцать шагов -- стражник, ещё двенадцать шагов -- другой стражник, ещё свирепее предыдущего. Ход не пересекался с другими ходами, был очень длинным, извилистым, не таким светлым, как другие проходы и вёл до самого Совиного Леса. По этому проходу, специально вырытому для дерзкого визита, прошёл однажды Король Милл Отважный и заключил с совами бессрочный вечный нерушимый договор. Королю Миллу, тогда ещё обычному, не Отважному, надоело терять жителей своего поместья, которых принялись истреблять поселившиеся в лесу совы, и он решился на отчаянный, неслыханный и невиданный по храбрости поступок. Который, впрочем, можно легко объяснить. Король Милл подумал, что если в его поместье вскоре не останется жителей, то кто же будет ему и его Королевской Семье приносить еду. Сам он добывать себе пищу не привык, да и не умел, да и не положено ему, поэтому нужно было действовать решительно и смело, пока не стало слишком поздно. Возможно, семечки и зёрна он собирать и не умел, но смелости и отваги у него было хоть отбавляй. С совами договорились так. Совы охотятся где угодно, кроме Поместья Луговых Собачек и берега реки, а собачки платят совам дань рыбой каждые три луны. Совы очень любили рыбу, но ловить её у них не очень получалось, поэтому они поручили это собачкам. Собачки вообще не умели ловить рыбу, но им пришлось научиться -- ради сохранения населения. Сов было четыре, рыб каждые три луны тоже должно было быть четыре, но если одну поймать не удавалось, то можно было отдать дань тремя рыбами и одним злодеем из самых злостных преступников. На том навсегда и порешили. Чуть дальше от центра, кольцом вокруг Королевских Ходов, издавна селились и жили белохвостые луговые собачки. Норы здесь рыли уже не так глубоко, они были уже не такими высокими и просторными, не так красиво и богато украшенными, как в центре поместья, но попадались жилища и не беднее нор в Королевских Ходах. Здесь жили и зоркие наблюдатели за коршунами, и семьи стражников и слуг Его Величества, и сборщики еды для Королевской Семьи, и ремонтники общих коридоров-ходов. Самим жителям ремонтировать, например, начавший осыпаться коридор было нельзя, -- нужно было обязательно вызывать ремонтников, которые брали плату едой, часть этой платы они отдавали Королевской Семье за разрешение ремонтировать ходы. Строгой Королевской охраны здесь было уже не так много, -- пройдёт неспешно ленивый патруль из двух-трёх сытых собачек, намусорит шелухой от зёрен, только и всего. Лари и его семья, как вы помните, жил на самом краю поместья. Здесь были широкие низкие общие коридоры-ходы, небольшие норки у всех жителей. Большие рыть не разрешалось, было не положено, поэтому семьи жили тесно. Новые норки рыли только с личного разрешения Его Величества за огромную дань едой для Королевской Семьи. Королевские патрули бывали и здесь, но совсем уж немногочисленные и, если какая беда, то и не дозовёшься. В ходы на окраине могла заползти змея, -- если дежурная охрана на входах, собранная из местных жителей покрупнее, проигрывала в схватке с врагом. Тогда на оборону окраины бросались все, кто был рядом и все, кто рядом не был, но слышал громкие тревожные звуки. Обычно всем миром отбивались от страшного шипящего хищника, но случались и потери. Со змеями никак, никому и никогда не удавалось договориться, никто не знал их языка, никто их не понимал. Собачки и змеи всегда враждовали. Наверное, самая первая луговая собачка и самая первая змея уже ненавидели друг друга и были лютыми врагами. И с коршунами нельзя было договориться. Если, например, про семейство сов почти всё было известно – в какой части леса обитают, в каком дупле кто живёт, даже у кого какой характер и оперение, -- по потерянному пёрышку можно было определить его владельца, то про коршунов не было известно ровным счётом ничего. Ни где они обитают, ни сколько их всего в округе, ни с какой стороны появится жуткая крылатая тень. Наблюдать за коршунами было очень ответственно, очень почётно, эта должность была очень уважаемой, она сохраняла жизни обитателей поместья. Но на окраине никто не мог стать наблюдателем, потому что все лучшие наблюдательные посты были на поверхности земли -- над норами белохвостых луговых собачек. Там было много крупных камней и кустиков, которые давали тень и можно было смотреть вверх, не жмурясь от солнца и не пропуская ни одного движения коршуна, и при малейшей опасности издавать истошный сигнал тревоги, который был слышен на всё поместье. А если кто зазевался и не слышал, то, увидев, как стремительно прячутся в укрытие другие луговые собачки, тоже поспешно прятался.

Глава 3.

В глазу у Айки, сестрёнки Лари и Калю, долго дрожала огромная сверкающая слеза и, наконец, созрев до размера крупной ягоды, сорвалась, упала на розовую подушечку на лапке брата и медленно поползла вниз. Лари сильно дёрнул лапой, очень глубоко втянул в грудь воздух и проснулся. Сел на подстилке из сухой травки, отряхивая лапку. Было видно, что он ещё не отошёл от сна. Он осмотрелся вокруг, увидел Айку с мокрыми глазами, брата и мамку. Ему приснилось, что он лежит на берегу, у самой кромки воды, а со дна реки на поверхность поднялась невиданная огромная усатая рыбина, почуяла добычу, подплыла к берегу, прямо к тому месту, где лежит с закрытыми глазами он, Лари, и, не веря в свою удачу, начала ощупывать усами лапку Лари, –проверить, -- съедобный ли он и утащить на своё страшное дно между длинными, мерно качающимися стеблями растений. Нужно было идти на рыбалку. Это было очень опасно, но совершенно необходимо, очень нужно и важно для всех жителей Поместья Луговых Собачек. Поэтому Айка плакала, а мамка молча разбирала зёрна, но было видно, что она -- как прижатая к земле упругая веточка – готова с силой распрямиться и хлестнуть воздух. Все молодые сильные собачки поместья по очереди должны были рыбачить по вечному договору с совами. Калю уже проверил на прочность и смотал в большой моток тонкую длинную верёвку из травяных волокон с привязанными к ней через равное расстояние деревяшками, чтобы удобно было подтягивать улов из воды, подгрыз поострее сучок, служивший крючком, нарыл червяков у входа в нору, свернул кулёк из листа и поместил наживку туда, чтоб не разбегалась, хотел отломить кусочек шляпки светящегося гриба, – хоть совсем ненадолго, но осветить путь, -- но передумал, да и ночь обещала быть лунной.

Лари ещё рано утром вытянул короткую соломинку, когда решалось -- кому идти на рыбалку за данью совам. Всё было честно, по справедливости. Белохвостый прислужник Королевской Семьи на площади Семи Пней в Обменный день в огромной лапище держал несколько десятков соломинок, одна из которых была короткой и решала судьбу вытянувшей её луговой собачки. Можно было прослыть ловким и смелым, а можно было навсегда остаться в медленных водах Ягарэ, -- на съедение рыбам, или жукам-плавунцам или ещё кому-нибудь водному, малоприятному. Луговые собачки, чья очередь подходила тянуть соломинку, приближались к на редкость крупному белохвостому служителю Короля и, -- кто осторожно, кто рывком, кто долго перебирая, -- вытягивали длинные сухие палочки. Лари присмотрел в кулаке прислужника одну соломинку, она была похожа на дудочку -- какие-то жучки прогрызли в ней дырочки -- и хотел в свою очередь вытянуть её. Он был уверен, что соломинка длинная, -- не может же дудочка быть короткой, да и ему, если честно, совсем не хотелось идти на страшную рыбалку. Ведь Лари не был очень храбрым или на удивление смелым, -- он был самой обычной молодой луговой собачкой, которая, услышав сигнал тревоги или почуяв опасность, -- не прочь спрятать свой драгоценный хвостик куда подальше. Но вдруг Лари увидел среди пришедших на площадь жителей одну соседскую собачку, её звали Моти. Он забыл про площадь Семи Пней, про Обменный день, про брата Калю, который толкал его в бок, про прислужника Короля, который уже недовольно шевелил мощными усами, приподнял шерсть на загривке, свирепея, и подгонял Лари с выбором соломинки. Лари забыл про всё. Не глядя, вытянул из огромной лапищи палочку и только по возгласам толпы понял, что ему досталась короткая. Но ему было всё равно. Он задумчиво показал соломинку толпе и в шутку пробормотал, что отправит на рыбалку своего старого деда. Все стали потихоньку расходиться, потеряв интерес к происходящему. Калю на мгновение застыл от досады, осуждающе посмотрел на брата, злясь на его неловкость при вытаскивании соломинки, почесал затылок и тоже куда-то удалился, наверное, нашёл собачку, желающую обменять сочную осоку на ягоды или ещё на что-нибудь вкусное. Лари замер в тени и смотрел на Моти, которая стояла всего лишь в нескольких шагах от него, совсем рядом. На неё падал солнечный свет через отверстия, вырытые наверху в земле, над головой. В солнечном свете плавали пылинки, лучи были немного мутными и рассеивали фигурку Моти, -- она была словно частью этого тёплого золотистого потока, от неё было не оторвать глаз. Лари пожалел, что её красивая густая шелковистая шёрстка такая короткая, -- такая же, как у других собачек, а не длиннее. Так хотелось продлить её рост, чтобы она росла и росла, превращалась в прекрасные волны меха, которые переливались бы на солнце золотыми искрами, как поверхность Ягарэ, и играли бы на лёгком ветерке, как длинные травы. Лари бы даже научился заплетать ей красивые плетёнки из длинной шёрстки, -- ведь умеет же он плести верёвочки из прочной травы. А из мягкой шерсти плести, наверное, даже и проще. Он начинал бы плетение от её висков, совсем рядом с маленькими ушками, вплетал бы в её шёрстку цветы и ароматные травки… Но тут он увидел, что Моти и Калю, его брат, о чём-то весело болтают. Калю шутил про удивительный чуткий нос Моти, про её невероятно тонкое обоняние, про то, как он удивился, что она по запаху осоки угадала, -- с какой именно части берега Ягарэ её собрали. Моти смущённо смеялась и смотрела на брата, не скрывая улыбки. Они уже обменялись – Калю отдал ей большую вязанку сочной осоки, Моти отдала Калю три кулька из листьев, туго набитых стручками мышиного горошка. В Обменный день можно было прийти на площадь Семи Пней и обменяться с другими жителями едой, красивыми камешками, свитыми из травы верёвками, сушёными цветами и листьями, сухими рыбьими чешуйками на всё, что понравится. Главное, чтобы твоё обменное добро понравилось тому, с кем ты собрался меняться. Жители, чьи норки находились недалеко от берега Ягарэ, тащили на площадь пустые ракушки, острые рыбьи косточки, сочную осоку, разные съедобные стебли, листья и плоды прибрежных растений, гладкие пёстрые и однотонные камешки, красивые переливающиеся крылья дохлых стрекоз, сухие водоросли и редко – длинные, скрученные в моток свежие водоросли, скорлупки яиц водяных птиц, всё то, чем можно было поживиться на берегу реки. Жители противоположной окраины поместья приносили ягоды, зёрна, семена, листья, стебли тех растений, которые не росли по берегу Ягарэ, ну и всякую всячину вроде острых камешков, грибов, ароматных веточек, птичьих перьев, кусочков коры и даже сосновой смолы из Совиного Леса. Лари, немного стесняясь, не спеша подошёл к Моти и брату, вежливо поздоровался с Моти, слегка наклонив голову, но не прижимая ушки, затем свирепо глянул на Калю. Брат моментально прижал хвостик и скорчил непонимающую, удивлённую рожицу, будто ничего не понял. -- Приветствую Вас, милая соседка. Спокоен ли вход в Ваше жилище, сыты ли Вы сегодня? -- спросил Лари продолжавшую безмятежно улыбаться Моти, которая уже аппетитно хрустела кусочком свежей осоки. -- Спасибо, Лари, это не первый мой перекус сегодня и в норке тишина и покой. Ты такой внимательный! -- мило ответила Моти и её глаза, и так очень яркие, засветились как-то по-особенному тепло. – Скажите лучше -- нет ли новостей о вашем отце, мальчики? -- Новостей нет, тоже, можно сказать, тишина и покой… Хотя какой уж тут покой… Но спасибо тебе за неравнодушие и участие. -- Лари проговорил это, смотря себе под ноги и царапая задней лапкой землю. -- Ну, что ж, прошло ещё совсем мало лун, возможно, ещё будут какие-то известия, найдётся тот, кто хоть что-нибудь видел или слышал, кто хоть что-нибудь знает об этом или даже понимает, как нужно действовать и где искать… Главное – не стоит отчаиваться, ваш отец очень сильный, он может очень многое выдержать, нужно верить только в хорошее, это придаст ему силы, где бы он ни был сейчас… Ну, мне пора, осока вянет, дома заждались… До свидания, мальчики! -- как бы извиняясь проговорила Моти и её золотистая шубка растворилась в толпе. Калю расплылся в умильной улыбке, провожая взглядом шелковистую спинку Моти, а Лари ещё некоторое время стоял, как заворожённый, пока брат слегка не поддал ему по нижней челюсти, чтобы тот закрыл рот и окончательно пришёл в себя.

Часть 3.

Сердце у Лари колотилось бабочкой, зажатой в ладошках, и успокоилось только когда мальчишки уже почти подошли к своей норке. Калю, пока они шли от площади общими подземными коридорами-ходами о чём-то весело болтал, постоянно жестикулировал, то и дело задевая брата лапами с давно не точеными когтями то за плечо, то даже за щеку или ушко. Лари задумчиво тащил кульки со стручками горошка и невпопад отвечал на вопросы. Потом, наконец, до Калю дошло, что его никто не слушает, -- он перестал трещать, сердито толкнул брата в плечо, зачерпнул из кулька пригоршню стручков и начал молча усердно жевать горошек. На что Лари дал ему шутливый братский подзатыльник со словами: -- Эээй, ты не один!!! Это -- для всех!!!

Лари окончательно прогнал остатки сна, спрыгнул с травяной подстилки, потянулся, размялся. Был уже поздний вечер, почти ночь. Айка обливалась слезами на нагретой Лари подстилке, мамка подошла к братьям и спокойно, по очереди натёрла им спинки, бока, животики и лапки ненайди-травой, которая ненадолго отбивала любой запах, в том числе и шерсти. Можно было натереть этой травкой любой предмет, -- даже самый ароматный, -- запах самого предмета пропадал, оставался лишь легчайший тонкий запах древесной коры, который, впрочем, довольно быстро выветривался. То есть у братьев было совсем немного времени на рыбалку, -- пока защитная растительная маскировка будет действовать. Братья быстро обнялись с мамкой, Айка замахала лапками и оттолкнула обоих, не пожелав обниматься, упала на подстилку и свернулась клубком, поджав хвостик и дрожа всем тельцем от душивших её слёз. Лари и Калю быстро пробежали общим коридором, почти никого не встретив на пути, -- если и встречали, то в глазах встречного было только молчаливое пожелание удачи ребятам и сочувствие. Новости разлетались быстро, -- всем было известно, что Лари сегодня ночью по жребию пойдёт на рыбалку. Рыба могла попасться какого угодно размера, – река была полноводной, -- не какой-то там звенящий весенний ручеёк. Лари думал: «Почему же нельзя попробовать снова собрать целую команду молодых сильных собачек и всем вместе отправиться в поход за рыбой? Это было бы уже не так опасно, как вылазка вдвоём. Опыта, знаний и умений было уже намного больше, чем раньше, а дружной сильной командой с задачей можно было бы справиться гораздо лучше и успешнее». Ответ приходил сам собой. Очень печальный, грустный, горький и страшный ответ-воспоминание.

Глава 4.

Отец Лари, Калю и Айки тоже так думал много лун тому назад. По жребию ему первому из всех луговых собачек нужно было идти добывать рыбу для подношения совам. Он собрал команду из крепких и сильных помощников (сегодня вы мне поможете, завтра -- я приду вам на помощь и так по очереди), самые толковые собачки поместья придумали способ -- как обмануть и выловить скользкую хищную рыбу из реки, изобрели приспособления, которые должны были помочь им в этом трудном деле. Самые ловкие и умелые собачки сплели тонкие крепкие верёвки и прочные сети для ловли рыбы. Самые наблюдательные собачки изучили повадки рыб – какая порода чем и когда питается, что предпочитает на завтрак, обед, ужин и что просто на перекус. Времени было мало – совы не будут ждать, они жестоки и нетерпеливы. А опыта в рыбацком деле ни у кого из луговых собачек не было совсем. И одной не очень прекрасной, но тихой лунной ночью команда отправилась покорять прибрежные воды Ягарэ. В команде все собачки разные, – всегда есть кто-то трусоватый, -- тот, кто при первой же опасности будет прятаться за спинами, кто-то слишком смелый и до безумия отважный, -- тот, кто бросится вперёд, не подумав ни о своей, ни о чужих жизнях, не будет беречь ни себя, ни других, если это нужно для общего дела. Есть ребята, которые больше всего на свете хотят прослыть храбрецами, а есть такие, кто, несмотря на силу и размеры, всю жизнь тихо сидели бы в своей милой сердцу норке, лишь бы их никто не беспокоил. И договориться между собой им очень сложно, почти невозможно, -- они такими родились, такими и останутся. Перед уходом на рыбалку -- кто плотно перекусил, кто даже и думать не мог о еде и только тихо бормотал про себя просьбу, обращённую к Божеству Удачи и Небесному Королю, чтобы вернуться в норку целым и невредимым. К земному Королю никто с просьбами не обращался – всё равно помощи не дождёшься. Но рыбалка не получилась. Первая же рыбина, заглотившая червяка, насаженного на деревянный крючок, привязанный к концу тонкой, прочной, свитой из водорослей верёвки, почуяла неладное и совершенно взбесилась, когда её попытались подтащить к берегу. Она, как назло, оказалась огромной, -- не по силам не только нескольким собачкам, но даже и крупной сове с мощными когтями и сильными крыльями. Восторг собачек от размеров улова быстро сменился ужасом, когда они поняли, -- с кем им сейчас придётся иметь дело. Началась паника, было много шума и суеты, никто не знал, -- что и в какой момент нужно делать, но даже если бы и знали, – силы были настолько неравны, что всё закончилось очень плохо, хуже не бывает. Рыбина явно хотела отомстить обидчикам, -- она бросилась из глубины к самому берегу и билась теперь на мелководье, почти на границе воды и прибрежного песка. Отец Лари кричал, отдавал команды, призывал к борьбе, но всё зря. Пара не очень смелых собачек при виде водяного чудовища моментально бросилась наутёк, забыв про стыд и позор перед товарищами, про взаимовыручку и про общее дело на благо всего Поместья Луговых Собачек. На берегу вовсю ещё продолжался неравный бой, а эта парочка с прижатыми от страха хвостами уже сверкала пятками по направлению к своим норкам, необязательно к своим, -- лишь бы удрать куда подальше от страшного места, лишь бы не быть там, на ночном берегу. Оставшихся бороться с рыбиной собачек, -- тех, кто намотал себе на лапу тонкую верёвку из прочных волокон водорослей и никак не мог освободиться от намокшей и запутавшейся в шерсти верёвочной петли, -- озверевшая рыбина таскала по песку, мотая огромной головой из стороны в сторону. Подумать только, нескольких молодых сильных собачек таскала без усилия, -- так же легко, как ветер поднимает на воздух упавшие листья! Тех, у кого были травяные сети, она разметала ударами мощного хвоста и они сами запутались в своих сетях. Было похоже, что улов и рыбаки поменялись местами, – уже улов был хищником, а рыбаки – добычей. Наконец, перекусив верёвку, рыбина изогнулась сильным телом и, обдав фонтаном брызг тех, кто был на берегу и по пояс в воде, ушла на глубину. Оставшиеся на берегу и на мелководье собачки переглянулись, молча, не сговариваясь, отошли подальше от берега, сели на траву, обессиленные и измученные. Приходили в себя долго, почти до рассвета. Чистили шерсть, зализывали раны. Кто-то был по уши в песке, кто-то в водорослях, у кого-то заплыл глаз, у кого-то кровоточил нос, у кого-то по мокрой шерсти бежала струйка крови от порезов острыми плавниками. Кто-то разгрызал и по кусочку стаскивал с себя остатки рваных травяных сетей, разбухших от воды и налипших на мех, синяков и ушибов у всех было не сосчитать. Отец Лари не садился ни на траву, ни на песок. Он долго, очень долго, молча стоял у самой кромки воды, глядя в воду, сжав зубы и кулаки и почти не шевелясь. Потом повернулся к остальным и тихо спросил: -- Кто видел, куда делся Зари? Зари так и не нашли. Ни в этот день, ни в последующие, ни через несколько лун он так и не появился в своей норке. Бесчисленное количество раз множество собачек прочёсывали берег Ягарэ, но никаких следов рыбака найдено не было. До подношения совам первой дани оставалась смена дня и ночи. С рыбалкой дело явно не заладилось. Нужно было что-то делать. Обманутые в ожиданиях, оставшиеся без даров обозлённые совы могут быть непредсказуемы. Из Королевских Ходов вестей не было и помощи оттуда тоже ждать не приходилось, хотя всему Поместью Луговых Собачек было известно, что дань не собрана. Всю ответственность перед совами повесили на неудачливых рыбаков. И тогда отец Лари нашёл выход. Он, конечно, не был самой смелой и отважной на свете луговой собачкой, не был выпрыгивающим из собственной шкурки от нерастраченной храбрости сорвиголовой, -- но отваги в его сердце было не меньше, чем у самого Короля Милла Отважного. Даже, пожалуй, и побольше, -- потому что Король Милл пошёл на переговоры в Совиный Лес с многочисленным отрядом охраны, окружённый самыми бдительными и сильными стражниками, по специальному тайному, отлично охраняемому ходу. А отец Лари пошёл совсем один и по поверхности земли. Король Милл отправился в свой знаменитый поход на рассвете, а совы, как известно, на рассвете становятся сонными и туго соображают. А отец Лари пошёл ночью, когда совы не спят, когда у них самый подъём сил и движения. И никто не знал, -- что могло бы случиться с одиноко идущей маленькой луговой собачкой ночью на огромном поле, при свете луны. Отец Лари добрался до Совиного Леса к середине ночи, подошёл к огромному дереву, в дуплах которого гнездились совы, встал на задние лапы и негромко, но отчётливо крикнул. И одновременно увидел на крепкой нижней ветке дерева огромный ушастый силуэт. Или даже сначала увидел силуэт, а потом уже подал голос. Это не был крик от страха, это был призыв к разговору, -- нужно было привлечь внимание сов. А так как тот, с кем шёл поговорить отец Лари, не только слышал, видел, но уже и наблюдал за ним издалека, то можно было и не кричать. Отцу Лари, можно сказать, очень повезло. Он встретил именно того, кто был ему нужен. Над его головой сидел отец семейства сов, самый главный, самый могущественный, именно тот, кто всё решал в совином семействе и в округе. Но у отца Лари было на этот счёт своё мнение. Силуэт повернул голову задом наперёд и, не мигая, уставился жёлтыми, подсвеченными почти полной луной глазищами на маленькую сумасшедшую луговую собачку. С первых же негромких слов, адресованных отцом Лари желтоглазому главе лесного семейства, сове стало понятно, что собачка не сумасшедшая. Что в груди у этого маленького кусочка мяса на горстке тонких хрупких косточек, завёрнутого в клочок мокрого от ночной росы меха, бьётся очень смелое сердце. Что в этом тщедушном тельце заключена такая мощная сила духа и воли, такой твёрдый характер и крутой нрав, что с этим нужно прямо вот сейчас что-то делать. Глава семейства сов был достаточно умён и мудр, чтобы понять, что перед ним самый настоящий нарушитель спокойствия совиной жизни, мятежник, разбойник, преступник, которого необходимо остановить сейчас же, иначе он поднимет всё поместье собачек на борьбу с ними, с совами, -- и ничем хорошим это не закончится. Подробности разговора собачки и совы почти неизвестны, но кое-что всё же сохранилось. Отец Лари не угрожал, не грозился пернатому хозяину леса, -- это было бы, по крайней мере, забавно с точки зрения совы. Он твёрдо, глядя в глаза, сказал ему, что сов -- всего четыре, а собачек – без счёта. И если собачкам, -- всем до единой, -- простыми словами, доступно, тихо и спокойно объяснить, что силы сов и силы собачек совсем не равны, что силовой и численный перевес явно на стороне собачек, что не стоит терпеть совиного плена такому многочисленному населению поместья, что это всего лишь общий страх, почему-то на поколения глубоко засевший в сердцах и душах. И если избавить собачек от этого страха и дать им в лапы камни и рогатки, то совам лучше не дожидаться войны и убираться в другие леса подобру-поздорову. И если сова сейчас убьёт эту собачку, то всегда найдётся другая собачка, которая будет думать точно так же и однажды поведёт за собой жителей поместья на борьбу с врагом. Сказано это было настолько тихо, самоуверенно и смело, что при всей своей мудрости отец семейства сов не выдержал наглого выступления маленького бунтаря, -- он молниеносно, камнем слетел с ветки вниз, в мох и шишки, схватил отца Лари когтями за шкурку на груди, с силой шмякнул его спиной и затылком об смолистую кору сосны и, прижав лапой и крылом к дереву, прошипел, страшно тараща жёлтые глаза, прямо в надменную мордочку: -- Я не растерзаю тебя прямо здесь и сейчас только потому, что уважительно отношусь к сильным личностям, пусть даже эта личность – жалкий ничтожный враг. Но избавиться от тебя мне ничто не помешает. Затем он, победив гнев и желание расправиться с нахальной собачкой прямо на месте, всё ещё тяжело дыша от внезапно нахлынувшей, но уже отступающей ярости, скомкал отца Лари в лапе и бесшумно взмыл в ночное небо. Покружил над лесом, тенью пересёк тёмный, с неподвижной сверкающей лунной дорожкой изгиб Ягарэ, пролетел над широкой старой тропой Двуногих Великанов и направился к каменным развалинам. Там, над непонятными полуразвалившимися сооружениями из странных ровных камней взлетел особенно высоко, на мгновение застыл в воздухе, будто целясь, -- и разжал лапу.

Глава 5.

Но вернёмся к ребятам, братьям Лари и Калю, которые идут на рыбалку. Ночь, как и обещала, выдалась лунной. Это было на удачу рыбакам. Рыба любит лунные дорожки. Лари тащил наживку в кульке из листа, -- червяки неприятно шевелились в свёртке, -- он чувствовал это обеими лапами. Пока пробирались к берегу, Лари всё время думал о пропавшем отце. Отец сказал, что возьмёт у деда былинку пропади-травы и пойдёт пожевать её на воздухе, -- подумать в одиночестве у входа в норку. Никто ничего не заподозрил, никто ничего не видел и не слышал. А отец натёрся ненайди-травой, -- чтобы невозможно было взять след, -- и исчез. Ранним утром действие травы прекратилось, -- след проявился, ясный и чёткий, -- стало известно направление, в котором ушёл отец, но начался невероятной силы ливень, -- след размыло водой, -- он оборвался на половине пути к Совиному Лесу и пришлось прекратить поиски.

-- Зачем отец так поступил… С нами, с мамкой, -- думал Лари. -- С дедом в конце концов… Это же его отец и он такой старый…

Собачки-братья подошли к кромке воды и остановились. Лари вернулся от размышлений к реальности. Дурашливый Калю толкнул его в плечо, поднял переднюю лапу Лари, понюхал его подмышку и сказал:

-- Фуууу, ты деревяшка! Ты не мой брат! Давай, шевели прутиками, насаживай червяка!

Калю нашёл конец верёвки с острым сучком в форме крюка и отдал его брату, а сам стал разматывать моток и раскладывать верёвку с привязанными к ней деревяшками вдоль берега на песке. Затем поискал и подобрал подходящий по размеру камешек.

С рыбалкой в Поместье Луговых Собачек кое-как разобрались и дань совам подносили вовремя. Теперь каждый отвечал сам за себя, можно было рыбачить семьями, но без всяких сборных команд, чтобы потом не выяснять, – кто трус, а кто герой. Верёвочные петли, которые, намокая, спутывались с шерстью на лапах и мешали освободиться от верёвки в нужный момент, заменили на привязанные деревяшки, -- за них было удобнее браться, подтягивая рыбину к берегу. Подобрали наживку, на которую клевала некрупная рыба, какую под силу было вытащить на берег даже одной молодой сильной собачке.

Но река оставалась загадкой. В зверином мире царят запахи, поэтому очень важную роль отводили маскировке. Ведь совершенно неизвестно – какое ещё водяное чудовище может почуять запах аппетитной луговой собачки и выплыть на охоту. Это может быть вовсе и не рыбина. Может кто-то со дна реки, -- ещё никем ни разу не виданный, -- кто питается раз в три луны и именно луговыми собачками. А если ты ничем не пахнешь и не шевелишься, – у тебя есть все шансы на спасение. Но водяные змеи, например, реагируют исключительно на тепло тела и движение.

Часть 4

И тут уже не важно – пахнешь ты собачкой или древесной корой. Ты тёплый и шевелишься -- значит, ты съедобный. А вот комары любят тепло тела, но не любят движение. Но с ними проще. Шлёп -- и в рот. Калю почти не волновался. -- Ну что ж, первый раз -- рыбе в глаз! Тут уж как пойдёт! -- прыснул он, обернулся и посмотрел на брата, коротко выдохнул, забрался по пояс в воду рядом с зарослями осоки, раскрутил над головой конец верёвки с камешком и червяком на крючке и закинул как можно дальше от себя и от берега, стараясь попасть по направлению к середине реки. Первая поклёвка не заставила себя долго ждать. Калю сразу почувствовал подводный рывок, довольно сильный и неожиданный, но у него были крепкие лапы и отличная реакция, он не только удержал верёвку, но не растерялся и сильно дёрнул на себя, подсёк добычу и стал тащить, быстро перебирая за деревяшки. На песчаном берегу Лари, не отрываясь, следил за каждым движением брата и в нужный момент бросился на подмогу. На песке было намного легче тащить верёвку на себя, упираясь и откидываясь назад. Совместными усилиями братья вытащили бьющуюся хищницу на берег, отдышались, посмотрели друг на друга, довольно улыбаясь, как заправские рыбаки. Не поверить было невозможно – вот она, удача, в виде извивающейся, сверкающей под луной мокрыми чешуйками рыбины лежала у их задних лап. На наживку клюнула рыба с длинной толстой спинкой, ростом почти с братьев, -- если бы кто-нибудь из них лёг на песок и вытянул передние лапки вперёд, а задние назад. Она глубоко заглотила деревянный сучок с червяком и нужно было как-то вытащить удачное орудие из пасти рыбины, чтобы продолжить рыбалку. Было уже и не так страшно, дело пошло. Калю, пятясь и пыхтя, оттащил добычу подальше от берега на траву, -- мало ли изогнётся и ускользнёт в тёмную воду. А Лари подобрал большую сучковатую корягу, -- он хотел прижать голову рыбины к земле между сучками, чтобы не очень дёргалась, -- и попробовать освободить её пасть от крючка. Но вместо этого направил корягу на брата и, будто желая расправиться с ним, с силой замахнулся и выпалил дружелюбно, смеясь: -- Ну что, жалкое мокрое существо, сейчас ты отвееетишь за свой разговор с Моти сегодня на площади!!! Сдавайся же или я вытрясу из тебя три кулька мышиного горошка!!! Всё произошло очень быстро, просто молниеносно. Лари ещё договаривал свою воинственную речь и свистел в воздухе корягой, когда увидел на фоне луны прямо за спиной брата совершенно непонятно откуда взявшийся стремительно приближающийся крылато-ушастый силуэт. Бесшумная пернатая беда, выставив вперёд мощные когти, с невероятной скоростью падала, обрушивалась сзади на ничего не подозревающего Калю. Происходящее разделилось для Лари на длинные мгновения-картинки, которые -- одно за другим, он по очереди мог бы нарисовать потом палочкой на песке, -- настолько ярко они отпечатались у него в голове. Вот в мордочку Лари ударили воздушные потоки от взмахов широких сильных крыльев, вот он совсем близко рассмотрел растопыренные кожистые пальцы с жуткими когтями, вот Калю от удара в спину стал падать вперёд, не успев вытянуть передние лапы, вот когти-лезвия скользнули и прорезали на мокрой спине упавшего брата две красные полосы и горячие брызги полетели Лари в мордочку… Вот братишка стал неловко заваливаться куда-то набок, за рыбину… Сверкнули безжалостные жёлтые глаза, подсвеченные лунными бликами на поверхности воды… И тут Лари изо всех сил с долгим выкриком-выдохом ударил сучковатой корягой по круглой ушастой голове, прерывая полёт… Лари на мгновение замер, переводя дыхание и начиная понимать, -- что произошло, затем резко повернул голову туда, где, пролетев кубарем по воздуху и по песку, сбитый ударом коряги, лежал на спине, раскинув крылья, младший сын совиного семейства. Из травы за притихшей рыбиной молча поднимался на дрожащих лапах Калю. Сделал знак лапой, мол, я в порядке, не переживай. Но голова всё же закружилась и он опять присел на траву. Лари, всё ещё не выпуская из лап корягу, стал осторожно подходить к неподвижному ночному хищнику. Поверженный совёныш лежал с закрытыми глазами, не шевелясь, разметав по песку крылья и скрючив на груди жёсткие, с пышным оперением лапы. Ещё за много шагов до него Лари почувствовал сильный запах весёлых ягод. Когда он вплотную приблизился к совёнышу, -- хмельной дух уже невыносимо бил ему в нос. «Моти, с её невероятным обонянием, наверное, уже чует этот аромат в своей норке…», -- почему-то подумалось Лари. Он отбросил корягу, обернулся посмотреть на брата и осторожно запустил лапку в перья на груди большой птицы. Сердце совы билось быстро и ровно. Грудь под лапой Лари мерно поднималась и опускалась. Сын совиного семейства был жив и временно отравлен весёлыми ягодами. Одна из них, раздавленная, застряла в перьях, Лари вытащил её, поднёс к носу, запах был сладкий, резкий, на любителя. Он невольно поморщился и отбросил ягоду на песок. Затем обошёл крыло, чтобы не повредить, приблизился к голове совёныша, немного потоптался в нерешительности, но любопытство победило и он, совсем уже осмелев, приподнял веко над жёлтым глазом. И тут же от неожиданности подпрыгнул чуть не до чертогов Небесного Короля… -- А глаз-то по цвету как какули после одуванчиков! -- сзади бесшумно подковылял Калю…

Глава 6.

Лари притащил Калю в норку на рассвете, ещё до того, как закончилось действие ненайди-травы. У деда в гнезде нашёлся сушёный мухомор – верное средство от ран. Он велел мамке растереть его между двумя камешками в порошок, -- половиной присыпать раны на спине Калю, -- половину скормить ему же, завернув в сладкий лист. Уложил Калю в мягкое гнездо в своём крохотном отнорке, сказав, что подстилка из сухой травы и листьев у него в гнезде целебная. Воткнул ему в рот стебелёк пропади-травы и приказал не шевелиться, не высовываться, не стонать, не ворчать и спать. -- Так ты говоришь пахло весёлыми ягодами? Угу… Понятно… Значит он ничего не вспомнит… А на площади, говоришь, пошутил, что деда потащишь с собой? Говорил или не говорил? Сказал?!? Очень хорошо… Слова в памяти остаются, а откуда они были получены – забывается… Это нам на пользу… А в общем коридоре встретили кого? Ась? Ааа, это хорошо, эти не болтуны. -- Дед засыпал Лари вопросами, а потом первый раз на памяти мамки Лари рявкнул на всех и приказал замолчать и слушать. Когда через некоторое время, -- раньше, чем их ждали, -- в нору пожаловали грозные и молчаливые прислужники Королевской Семьи количеством шесть ооочень крепких белохвостых собачек, – семья Лари была уже готова к встрече. Важным надменным тоном обитатели норки на окраине поместья Высочайшим Королевским Указом были поставлены в известность, что Его Королевское Величество с целью решения конфликта между семейством сов и Поместьем Луговых Собачек приказали виновника случившегося привести в Королевские Ходы для допроса и вынесения приговора. Старший из прислужников Его Величества, самый мощный и с громовым голосом, закончил речь и уставился на Лари, Айку, мамку и деда. Айка, слегка сгорбившись, стояла кривым столбиком под сводом норки и даже не замечала, что низкий свод давит на неё, -- она закрыла рот обеими лапками и таращилась на главного из пришедших, почти не мигая. Удивительно, что глазки её оставались сухими, но и кончик чувствительного носика совсем пересох и мгновенно потрескался. Мамка стояла не шевелясь и если бы не её открытые глаза, -- можно было подумать, что она заснула стоя. Старший прислужник мысленно сразу отмёл вину девчонки и хозяйки семейства, -- самочки никогда не рыбачили, хоть в ловкости и силе иногда и не уступали самцам. Оставались двое – крепкий подросток с нахальным взглядом и старый дед. Было понятно, что на рыбалку ходил щенок, или щенок вместе с дедом. Щенка было жалко отдавать под суд. Его, скорее всего, приговорят к казни и выставят на растерзание совиному семейству, как злостного преступника. Королевский прислужник хоть и был громадного роста и имел устрашающий вид, но его сердце не было жестоким и к тому же дома его ждали трое таких же щенят. Он мог бы, конечно, ворваться в норку Лари со своей свитой и, -- не зачитывая никакой Королевский Указ, -- схватить первых попавшихся подозреваемых и потащить на суд в Королевские Ходы. Но он хотел быть разумным и справедливым, хотя бы для себя. Он должен был привести в Королевские Ходы и предъявить Его Королевскому Величеству светло-светло-серую луговую собачку обыкновенного роста и неизвестного возраста, которая ночью была на берегу. Про деда -- по донесению -- было известно ещё с прошлого утра, с момента вытягивания соломинки на площади Семи Пней, что он, возможно, потащится на рыбалку. Дед идеально подходил под описание, к тому же он уже очень долго живёт на свете, -- рассуждал великан, -- а щенка, если что, приговорить к казни недолго. И, будто читая его мысли, дед заговорил. -- Справедливейший и многоуважаемый страж Короля!!! Позвольте обратиться к Вам с объяснением!!! Я сам напросился идти с внуком, сам на нём повис, прилип к нему, как песок липнет на описанные лапы, пристал, как репейник к меху на загривке!!! Он не хотел меня брать с собой, но я упросил, мне ведь скоро ползти через Воронячье Поле, очень уж захотелось проверить – есть ли у меня ещё силёнки, гожусь ли я ещё на что… Пока внучек возился с рыбиной – я решил попробовать слегка покрутить верёвочку с деревяшечками. Внучек-то сильно да ловко крутил, а у меня слааабенько так получилось, -- но получилось! Да не в нужную сторону… А тут совиное Высочество изволили пролетать… Над самым водопоем, где летать-то ему собственно и не полагается… Длинные редкие шерстинки на бровях Королевского стража поползли вверх от негодования, а пышные усы, до этого горделиво торчавшие по бокам от носа, взлетели выше морды. -- Да ты дерзишь, дед!!! Хватайте!! Взять его под стражу!!! Королевское Величество сами разберутся -- кому, куда, где и когда летать!!! – прорычал прислужник и быстро вышел из норки. Выходя, он наклонился, но всё равно задел лбом низкий свод, -- посыпалась земля, страж выругался. Две крепкие собачки, нагнувшись, подхватили деда под передние лапы, развернулись к выходу из норки и потащили его общим коридором в сторону центра Поместья Луговых Собачек, к Королевским Ходам, на допрос, суд и приговор. Дед за одно мгновение, пока его, -- не касавшегося задними лапами земли разворачивали, --успел молча, знаками со всеми попрощаться и дал понять, чтобы не вешали хвостики и держали носы выше. Айке, которая молча залилась слезами, дед подмигнул своим единственным золотистым глазом и скорчил шутливую страшную гримаску, мамке -- взглядом и улыбкой выразил глубокую благодарность за внуков и за то, что любила их отца. А Лари, который стал рваться за стражниками и долго бежал за ними по общему коридору, пока его не остановили сильным ударом в грудь, сбившим его с лап, успел крикнуть, уже исчезая в темноте ходов, чтобы не ходил за ним и чтобы помнил, чтобы не забывал -- кто он есть по происхождению.

Лари долго сидел спиной к стене в полутёмном общем коридоре и механически царапал обеими передними лапами землю. Был уже полдень, наверху, на поверхности земли было жарко, но на окраине поместья все сидели и дрожали по своим норкам и в коридоре никого не было. И хорошо, что не было. Иначе Лари кого-нибудь точно бы прибил. Он захотел стать огромного роста и таким же мощным, как этот гигант, Королевский страж. «Нет, не прибил бы конечно…Это же был бы чей-то сынишка или любимый внук, или папа, или дедушка… Или просто чей-то близкий друг… К чужим собачкам, наверное, нужно относиться так же, как ты хотел бы, чтобы чужие собачки относились к твоим родным… Вот пошёл бы, например, Калю куда-нибудь по своим делам и попался кому-то огромному под горячую руку... Разве я бы этого хотел? Нет, не хотел бы… Калю, Калю... Братишка… Тебе и так досталось… Почему своих близких всегда так жалко… И Моти было бы жалко, случись что… А почему жалко? Непонятно… Она же красивая, пушистая, здорова… А всё равно жаль…» В голову Лари, в макушку -- куда-то между ушек, в затылок, в виски, где понемногу переставало стучать, -- будто лезли какие-то медленно качающиеся водоросли с мелководья Ягарэ, закрывая и застилая глаза, и от этого мысли путались. «И почему наше поместье называется Поместье Луговых Собачек? Другого-то рядом нет. И не рядом тоже, наверное, нет. А называется так, будто тот, кто называл, боялся перепутать его с другим поместьем. Словно весёлых ягод объелся. Можно было вообще не называть. Ведь понятно же, что если говорят, то только о нашем поместье. Ерунда какая-то…» Тихо подошла Моти, смахнула побежавшую было по мордочке слезинку, шмыгнула носиком, присела молча рядом. Положила свою лёгкую головку Лари на плечо, взяла его земляную лапу в свою и стала осторожно гладить. Так они долго сидели, пока наверху, на поверхности земли не стало немного прохладнее. Общий коридор начал наполняться редкими соседями из тех, кто посмелее, которые тут же замучили Лари расспросами и сочувствием. Тогда Моти помогла Лари подняться. Чтоб никто не споткнулся -- разровняла задней лапкой кучки земли, которые он успел нацарапать и проводила до норки.

Глава 7.

-- Дед, а что за штука на загривке?!? А, перевернулась? Спереди должна быть? Совиное семейство тебе перевернёт, не переживай! В жизни не видел ничего подобного!!! Сверкает как луна!!! Дед, а ты местный вообще? Может, ты из какого-то другого поместья?!? С такой диковинной внешностью-то, а?!? Надо тебя отмыть хоть будет, а то Его Величество от пыли будут чихать до самого Дня двенадцати недостойных!!! – прислужники тащили деда длинными коридорами-ходами. Встречные прохожие останавливались и, недоумевающе глядя на арестанта, молча кланялись Королевским стражам.

-- Я не понял, сынки, что за день-то такой? Сколько в поместье живу -- не слыхал о таком празднике. Или это не праздник? Когда его изобрели-то? Ась? Сынки! Не томите!

Тащившие деда Лари прислужники Короля оказались ребятами незлыми и разговорчивыми. Они и сами опасались своего начальника, поэтому говорили тихо и совсем замолкали, когда он, идущий первым, оглядывался проверить порядок в маленьком отряде. Они рассказали, что рано утром, но уже после рассвета глава совиного семейства, сильно жмурясь и говоря очень медленно и от этого ещё страшнее, призвал Его Королевское Величество тайным ходом прийти под то самое дерево, на котором они, совы, обитают и ещё более страшным голосом, -- так как солнце поднималось всё выше, -- провозгласил новый вечный нерушимый договор. А старый вечный нерушимый договор на куске сосновой коры, -- где в смолу было утоплено совиное перо и клочок белого меха Короля Милла Отважного и который был скреплён когтепожатием при свидетелях, -- он медленно раскрошил в лапе и высыпал чуть ли не на голову Его Величества.

А День двенадцати недостойных – приказ Короля Поместья Луговых Собачек, созданный сегодня совместно с главой совиного семейства, который жаждал мести за ночное происшествие на берегу с участием младшего из совёнышей. Старший из сов поначалу требовал каждые три луны отдавать ему 4 щенков, но Король поместья наотрез отказался, рискуя ооочень разозлить сонную сову.

Часть 5

И тогда глава пернатой семьи в три раза увеличил дань и в три раза уменьшил срок подношения. По новому договору каждое полнолуние Поместье Луговых Собачек должно было предоставить совам 12 неугодных поместью и Королевской Семье жителей. Это по-прежнему могли быть злостные преступники, воры (в любом поместье, где много обитателей, всегда ведь найдутся те, кто захочет поживиться чужим добром в отсутствие хозяев в норе); или те, кто отказывается служить Королевскому Семейству, -- а находились и такие; или те, кто бросал своих маленьких детей и не хотел ухаживать за ними и кормить, -- таких тоже было немало; или бил и выгонял своих стариков за Воронячье Поле раньше срока. Много народу – много чудиков. Глава сов при этом чувствовал себя санитаром поместья, очищающим его от заразы и улучшающим породу. На что Король собачек уже не посмел ему возразить и согласился. Деда протащили под передние лапы через половину поместья до Королевских Ходов, заволокли в просторную, очень небедную нору с двумя стражниками у входа, с высоким потолком и глубокой ямкой в полу, выстланной ровными камешками и наполненной водой. Бросили кусок мыльного корня и приказали быстро вымыться перед тем, как Его Королевское Величество соизволят его допросить. Дед не возражал. Он, кряхтя, забрался в ямку и взбил мыльным корнем пышную пену. Фыркая и приговаривая, с удовольствием принял ванночку, вылез, отряхнулся почти досуха. Вошёл начальник отряда стражников, чтобы схватить деда за загривок и потащить к Королю. Но замер на входе с открытым ртом и занесённой для дедова загривка передней лапой. Очень медленно его лапа опустилась, рот закрылся и начальник стражи, так и не вымолвив ни слова, молча склонился перед дедом Лари в низком почтительном поклоне. Тёплая ванночка будто исцелила дедову согнутую спинку, он распрямился, распушился, сразу скинул несколько десятков лун. Единственный прищуренный глаз и блестящая штука на шее деда мерцали от белого излучения многочисленных светящихся грибов. Перед начальником отряда стражников стоял пропавший родной брат его Величества Короля Милла Отважного, уже миновавшего Воронячье Поле, родной дядя здравствующего правящего Короля Поместья Луговых Собачек и дед Его Королевского Высочества юного Принца поместья. Мех его был белоснежен, на шее под сверкающей штукой было тёмное пятнышко -- как и у всех самцов-собачек старинного Королевского Рода, золотистый глаз смеялся. Деда ещё раз намыли в ещё более богатой норе уже с четырьмя стражниками у входа, в ещё более тёплой водичке с травами и цветами, очень вежливо попросили отряхнуться и замотали в сухие травяные полотенца для просушивания шёрстки. Когда шёрстка высохла – сделали массаж загривка, спинки и лапок с бесценным ореховым маслом. Подхватив деда под белоснежные лапы, аккуратно переместили в прохладную нору для трапезы и отдыха. Дед Лари уже сидел посреди огромной, очень богатой норы в просторном мягком гнезде, умело и удобно свитом из самых душистых трав, с многочисленными искусно сплетёнными подушечками для сна на любой вкус и аромат -- из свежих или высушенных цветов и стеблей и, почти уже засыпая, потихоньку лакомился крупной спелой ягодой, когда в нору вошёл посетитель. На шее посетителя был венок из белых королевских цветов, дед Лари и посетитель встретились взглядами, дед перестал жевать, вошедший медленно приблизился к гнезду. -- Ты живой… Ты выжил… Где ты пропадал, дядя? Куда ты делся, где ты был, откуда взялся сейчас? Глупые вопросы… Здравствуй и живи долго… Тень того коршуна до сих пор, через столько лун мне всё ещё снится. Ты так похож на отца… Если бы он был с нами... Хотя… Сам не знаю, что говорю… Король Поместья луговых Собачек присел рядом с дедом Лари, они молча обнялись. -- Спи, все разговоры, рассказы и расспросы завтра. К твоим, в нору на окраине я отправлю гонца, он доложит, что с тебя сняты все обвинения и ты свободен, но на время останешься в Королевских Ходах. Например, пока не уладим вопрос с совами, -- для твоей безопасности. Желаешь что-нибудь? -- Пропади-травы бы, хоть половинку стебелька… Не откажусь…

Глава 8.

В полдень, в самую жару, огромная чёрно-серая гадюка перекусила лягушкой на берегу Ягарэ, прячась от слишком уж щедрого солнца, медленно и осторожно заползла в знакомое укромное местечко. И, сытая и безмятежная, мгновенно там уснула. Она проспала бы до следующего утра, уютно свернувшись в тугие кольца, но сквозь сон отчётливо почуяла в ночной прохладе движение и тепло. Она мгновенно проснулась, тёплое движение или движение чего-то тёплого оказалось одним целым и оно было совсем близко, -- прямо под её брюхом. Ждать было нельзя, шанс на бросок был только один и змея его не упустила. Нужно было срочно оказаться под землёй, там, где двигался в это мгновение тёплый комочек. Место на большой поляне со старыми полуразвалившимися пнями, которые трухлявыми корнями уходили глубоко в землю, было змее очень хорошо знакомо, -- она любила поспать в тёплой гниющей трухе после сытного обеда. Знала змея и то, что стоит сделать одно неловкое движение – и один из пней, её домик, её любимое укрытие провалится под землю. Гадюка очень сильно и резко разомкнула кольца, расширила, раздавила, разнесла стенки пня -- и трухлявая конструкция вместе со змеёй рухнула в подземную пещерку, которую луговые собачки называли Площадью Семи Пней и через которую, желая сократить путь, пробегал в эту секунду шустрый Королевский гонец с посланием для семьи Лари. Гадюка мгновенно выбралась из древесной трухи, сделала мощный бросок уже вслед удирающей луговой собачке, но промахнулась и ядовитый зуб лишь слегка задел подушечку на лапке, не причинив вреда. Собачка-гонец настолько испугался, что одним невиданной силы прыжком вылетел на поверхность земли через отверстие от провалившегося пня и помчался по поляне в неизвестном направлении, сшибая поганки на тонких ножках и сбивая с травинок звенящих цикад. Сообщение для семьи Лари от испуга вылетело у него из головы.

Лари не мог сидеть, не мог лежать, не мог стоять, ему обязательно нужно было двигаться. Не смотря на возражения мамки и Айки, он всё равно пошёл ночью к Ягарэ и бродил там вдоль берега туда и обратно. О дедушке не было никаких известий. Оставалось загадкой – живой он, не живой, где он, как он, что с ним. Если живой – как с ним обращаются. Если был приговор, то как узнать -- где искать, если, конечно, есть ЧТО искать. Неизвестность была хуже всего. Наконец Лари взял себя в лапы, остановился, сильно выдохнул, присел на границе песка и травы. Незаметно, в водовороте самых разных мыслей подкралось сожаление о том, что он, Лари, уделял деду мало времени и внимания. А что если он деда никогда больше не увидит? Это значит -- всё то, что он хотел бы деду сказать и рассказать, навсегда останется у него, у Лари, внутри? И дед об этом никогда не узнает. Неужели за столько лун, прожитых вместе с дедом в родной норке, не находилось у Лари нескольких лишних минуток в день, чтобы просто посидеть и поболтать с дедом о том-о сём, выслушать его рассказ, -- никуда не торопясь, не между делом, не на бегу? Ведь он же ничего не просил – только посиди и послушай, ему ведь и нужно-то было -- только поговорить и пообщаться. Чтобы его обняли вечером перед сном, сказали несколько ласковых слов, посмотрели с теплом на него, в его единственный добрый глаз и поблагодарили за то, что он, дед, такой мягкий, тихий, замечательный. Это же так просто… Лари стало горько от того, что всё время находились какие-то дела и делишки, которые до этого момента казались очень важными – поиграть с друзьями, на спор собрать больше Калю осоки на ужин, опять поспорить с Калю, подразнить Айку, побыть непослушным и вредным с мамкой, найти самого усатого жука, покидать из лапы в лапу тяжёлый камешек, играя мышцами, отыскать самое крупное зёрнышко, покрасивее подточить передние зубки перед выходом из норки по делам, укоротить об деревяшку коготки и разобрать мех на хвосте перед Обменным днём, натереться с ног до головы брысь-травой, чтобы не было блох, просидеть до ночи у входа в норку Моти, чтобы подарить ей увядший за время ожидания водяной цветок, заслужить улыбку и думать потом о её шелковистой шёрстке и не спать… Вроде бы всё нужные дела и без них в жизни никак, только почему-то именно сейчас, вот в этот самый момент, все они кажутся такими пустыми и неважными… -- Дед, дед… Фантазёр и сказочник… Такой ласковый, негрубый, добрый, очень мирный, наверное, никому и никогда за всю свою долгую жизнь ни разу злого слова не сказал… А когда понадобилось защитить свою семью – не побоялся и поступил как самый смелый из смелых. Откуда в тихом старике взялась такая смелость? Он же знал, что, возможно, не вернётся домой и всё равно пошёл на обман. Только правильно ли он сделал? Меня спас, но ведь получается, что обманул Его Величество, сказал неправду. Разве можно обманывать Его Величество, -- даже если этим обманом ты спасаешь свою семью? Как узнать – где правда, кто прав? Я здесь сижу, дрожу над своей шкуркой, поджимаю хвост, -- но мне честно очень страшно, я где-то в самом-самом дальнем уголке своей несмелой души рад, что беда пронеслась мимо меня и не задела, даже не царапнула… Но где же тогда справедливость? Как мне стать взрослой, настоящей луговой собачкой, достойной своего отца и своего деда, -- если я промолчу, ничего не сделаю сейчас и буду жить, зная, что кто-то невиновный пострадал из-за меня!?! Я должен хранить в душе, я не должен забывать -- кто я есть по происхождению. Я – луговая собачка, достойная своих предков, и им не будет стыдно за меня!!! Лари принял решение и немного успокоился, ему даже стало как-то легче на сердце от того, что он знал -- КАК нужно действовать и понял, ЧТО именно должен сделать. Даже порадовался тому, что у него такая светлая голова. И пусть его решение – полное безумие и неизвестно к чему всё это приведёт и чем закончится, -- но никто на свете не сможет убедить и уговорить Лари не делать этого. Он лёг на спинку, подложил лапки под голову и стал смотреть на яркие огоньки наверху, в поместье Небесного Короля. Он помнил по рассказам деда, что огоньки – это жители Небесного Королевства и у каждого на шейке драгоценное зёрнышко -- оно и напоит, и накормит, и обогреет, и беду отведёт. Это дар Небесного Короля своим подданным. У Небесного Короля зёрнышек в избытке, -- самому много, не съесть столько и за всю жизнь, – вот он и одарил, поделился добром со всеми жителями своего далёкого поместья. Лари раскинул лапки и представил себя коршуном, который парит, кружит над бескрайней равниной и видна ему с земли каждая небесная собачка, -- а им нет числа, -- и кто из них сам по себе -- один, кто стайками, а где и битком набито собачек. И за всеми он может наблюдать – по ясным светящимся зёрнышкам на шейке… У земного Короля всё не так устроено, конечно. Не раздаёт он зёрнышки жителям своего поместья, всё наоборот. Лари вспомнил и одну совсем уж страшную сказку, рассказанную дедом, правда, поведал он её солнечным утром, но всё равно страшную. Внукам было жутко, а мамка с укором смотрела на деда и улыбалась его вракам… Будто очень-очень глубоко под землёй, намного глубже нашего Поместья Луговых Собачек есть другое поместье, -- даже целый город, -- в разы больше и древнее нашей обители на бессчётное число лун. У этого города нет выходов на поверхность земли, -- жители давным-давно привыкли к подземной жизни без света, -- но видят и чувствуют они всё вокруг и других жителей в полной темноте. И чёрные урожаи свои собирают в темноте, и едят в темноте, и смотрят вдаль в темноте, и бегут навстречу друг другу в темноте, и в глаза смотрят в темноте, и ждут в темноте, и ругаются, и детей растят, -- и никто из них ещё своему ребёнку не напихал еды в ухо, а каким-то непонятным образом видят во мраке и кладут еду куда и положено – в рот. И ни один ребёнок у них ещё не оставался голодным, а все вырастают и становятся сильными. А сами жители тоже вроде собачек, -- только покрупнее, помощнее в плечах и в загривке, -- но шерсть сплошь чёрная, жёсткая, топорщится, кое-где вроде и перья пробиваются, а где и шипы видны. И зовут они себя гринфами. И будто гринфы эти имеют в своей природе огромное чувство чести, будто они и создали ту диковинную пещеру, где нужно бросать камешки для успокоения своей души и куда ты можешь попасть только один, сам с собой. Будто, когда количество камешков стыдных, нехороших, плохих, страшных, гадких поступков намного перевешивает количество камешков добрых дел, -- гринфы выходят из-под земли, -- чтобы восстановить справедливость, чтобы не было ни на земле, ни под землёй злых сердец и недобрых помыслов. А уж кто после этого останется в поместье – неизвестно, это решать гринфам. Они вроде могущественных подземных Божеств, -- только их иногда можно и увидеть. И дед деда их видел, а отец деда -- не видел. И сам дед не видел, -- только сказ слышал. И что если взять девять раз по девять лун и отмерять это время с прошлого появления подземных гостей, то они как раз и появятся… -- То есть жителей поместья ненадолго хватает, чтобы жить в добре и справедливости, -- последнее, что подумал Лари перед тем, как коварный предрассветный сон сморил его.

Глава 9.

Дед Лари проснулся ещё до рассвета и, кряхтя, сел в мягком гнезде, медленно и неловко свесив лапы. Долго искал, тихо ворча, выпавшую ночью изо рта былинку пропади-травы. Услышав тихое ворчание, к деду поспешил прислужник, -- быстро сообразил в чём дело, -- кинулся исполнять на четырёх лапах, мгновенно вернулся и услужливо подал на ажурном листе целый пучок ровно нарезанных острым камешком свежих ароматных былинок. Дед выбрал одну, потолще, попросил проводить в покои Его Величества. Долго шли светлым просторным коридором с высоким потолком, дед еле переставлял лапы, оглядываясь на мощных стражников и невиданно крупные светящиеся грибы, но к концу пути разогнался и засеменил чуть ли не быстрее прислужника, угодливо подставившего деду надёжную сильную лапу.

Его Величество уже не изволили спать, -- приняли душистую ванночку, высушили великолепный мех -- и неспешно приступали к церемонии утренней трапезы. Дед появился в Королевских покоях, когда красивая собачка-прислужница украшала шею Его Величества венком из свежих белых цветов. Король поднялся и вышел навстречу деду Лари, проводил его за ломящийся от богатых даров природы стол и усадил рядом с собой.

-- Не беспокоили ли тебя дурные сны, выспался ли ты, дядя? Угощайся. В этом изобилии кушаний наверняка найдётся то, что придётся тебе по вкусу, – учтиво предложил Король.

На возвышении из красивых камешков, сложенных в виде невысокого стола, царили всевозможные угощения, невиданные на окраинах поместья, где еда всегда была очень простой и скромной. На свежих резных листьях, служащих блюдами, лежали, искусно уложенные горками, сушёные, вымоченные в росе, с проклюнувшимся ростком семена и зёрна, молодые сочные побеги трав, обёрнутые сладкими или пряными листиками, свежие листики, свёрнутые в рулеты с начинкой из бутонов цветов, самые спелые ягоды, самые нежные стручки, хрустящие, самые юные кончики листьев осоки, орешки, дикие яблочки, небольшие крепкие грибочки. Тут же красовались чаши цветов, наполненные утренней росой. Дед покрутил в лапе крупный очищенный орех, но положил на место со словами: -- Хм, забыл вкус. Не стоит и вспоминать. У меня дело есть, неотложное, срочное, идти надо, погостил и хватит, -- затем взял пару знакомых по вкусу зёрнышек помягче и, торопясь, стал жевать.

Часть 6.

Король приказал прислужникам покинуть зал, -- все молча, с поклонами повиновались, -- нора опустела. Какой же огромной она казалась для двух собачек. Его Королевское Величество задумчиво посмотрел на деда Лари и с печалью в голосе, горько произнёс:

-- Ты всегда был своевольным, на всё у тебя было своё мнение. Я тогда был маленький, но очень хорошо тебя помню, да и отец рассказывал. Жаль, что вы никогда не ладили с ним, жаль, что не увиделись сейчас, когда ты снова здесь. Я знал, что ты не останешься. С совами я всё улажу, -- будь то рыба, преступники, ещё что-нибудь, -- неважно. Я прикрою тебя и твою семью любой ценой, -- кто бы из вас ни был виновен. И полное обеспечение от Королевской Семьи, -- вы не будете ни в чём нуждаться. Я лишь хочу услышать твою историю и познакомить со своим наследником. И ты свободен.

Дед смотрел в одну точку, -- куда-то сквозь один из красивых камешков, украшающих стену, сквозь много-много других стен, сквозь богатые норы, сквозь норы попроще и совсем уж незамысловатые норки, -- взгляд его летел над водами Ягарэ, через Совиный Лес, через другие края, которые конечно же есть на свете, и терялся там, где-то безвозвратно далеко… Далеко и давно, когда дед был молодым, а Его Величество маленьким и они очень дружили…

-- В тот момент, когда тебя ранил коршун, -- я смотрел на себя будто со стороны и не узнавал. Нельзя было в этой обезумевшей от досады и ярости собачке узнать меня. Досады – потому что не уберёг, ярости – потому что хотел только одного – чтобы ты жил, а крылатое чудовище нет. С виду может показаться, что мы безобидны и уязвимы, -- но это только на первый взгляд. Зубы, когти и капелька решительности – самое верное оружие любой собачки, которое всегда с тобой. Ты

знаешь -- я и в молодости никогда не подтачивал по Королевской моде зубы, не делал их закруглёнными, не укорачивал, -- будто знал, что они мне однажды пригодятся для очень важного дела и в полную силу. И когда пришло время доказать, что луговые собачки могут постоять за себя и дать достойный отпор врагу, -- мы с тобой это сделали. Ты – своим мужеством, я – тем, что не растерялся.

Всё было как в медленном сне, -- я увидел, что он тебя поднимает вверх, уносит. Но ты даже не пикнул, не издал ни звука, не звал на помощь, -- не хотел подвергать ещё кого-то страшной опасности, принял удар на себя. Я подпрыгнул, как никогда в жизни больше не прыгал, -- у меня словно выросли крылья и подняли меня в воздух, высоко-высоко над землёй. Я не промахнулся, я поймал, я крепко ухватился когтями, -- и что было сил в челюстях вцепился зубами в его жёсткую чешуйчатую лапищу.

Я видел, как он отпустил тебя и понял, что с тобой всё будет хорошо, что ты будешь жить, что не разобьёшься, что ещё слишком низко, чтобы упасть и разбиться. Это было самым главным, о себе я и не думал. Хотя, -- и мне от коршуна на память осталась дырявая нога и один глаз. Он когтями свободной, не покалеченной лапы пронзил, сжал меня так, что я услышал хруст собственных костей, дальше ничего не помню, -- дед, замедляя речь, замолчал.

Король сидел неподвижно и молча, -- ничего не спрашивал, не поддакивал, не забегал вперёд. Он боялся нарушить это утро воспоминаний, зная, что если он перебьёт рассказчика, то тот замкнётся, замолчит и то, что одному было так важно высказать, а другому услышать, останется недосказанным навсегда.

-- Пришёл в себя я в гигантской пещере двуногих великанов и первым делом обделался от страха на какую-то мягкую подстилку цвета нашей с тобой шерсти. Старинные сказки не врали, -- великаны есть на самом деле, они существуют. Один из них громовым, но каким-то мелодичным голосом что-то произнёс, заухал, оскалив жуткую пасть, и вытащил из-под меня испорченную подстилку, а второй подал ему другую, как я понял – чистую. Потом первый оттянул мне шкуру на загривке и вонзил туда

иглу, -- наподобие сосновой, только длиннее и тоньше. Загривок защипало, будто злющая блоха укусила.

Но сил на борьбу у меня уже не осталось, -- я помню, что пытался сопротивляться, но очень слабо и вяло. Они что-то со мной сделали, -- я это понял, потому что боль ушла, её не было, а голова была тяжёлая и будто набита трухой. Мне ужасно хотелось спать. Голова и задняя лапа были туго обмотаны чем-то наподобие сухой, очень тонкой и прочной переплетённой травы и почти не беспокоили. Странно, но я не чувствовал опасности, -- от великанов не исходила угроза, -- если б они хотели, то давно добили бы меня, но они же этого не сделали. Мне стало намного спокойнее и я очень крепко заснул.

Не знаю сколько я проспал, но когда проснулся – первым делом осмотрелся и обнюхал всё, что только было возможно. Пещера великанов была неимоверных размеров, -- под стать жителям. Меня они поместили в просторную, сплетённую из неразгрызаемых прутьев нору или корзину, да, пожалуй, корзину с крышкой, -- сверху тоже были прутья. Мелодичный великан по запаху оказался самкой, -- она приносила мне свежую воду и еду, -- поначалу я выбирал только то, что нравилось, сил было очень мало. Она меняла белую переплетённую траву на голове и лапе, мазала раны чем-то жутким по запаху. От того, что она делала мне становилось всё лучше и лучше, -- я понял это и не кусался. К тому же великанша пахла не так резко, как второй великан-самец, который уходил рано утром и снова появлялся в пещере к вечеру, иногда ночью. Иногда они менялись ролями – она уходила, он оставался в пещере. Она ухаживала лучше, чем самец – он часто целыми днями не обращал на меня никакого внимания, забывал поменять воду и дать еду. А уж про смену повязок из белой травы на голове и лапе, а тем более негодной испачканной подстилки и говорить нечего. Я стал набираться сил, мне постоянно хотелось есть и когда самец великана был в пещере -- мне даже приходилось подавать ему сигналы голосом, терпения не хватало, мучал голод. Сначала я долго наблюдал за ним, -- мне всё казалось, что он вот-вот принесёт поесть, на этот раз не забудет, но потом становилось понятно, что и сегодня он забыл про меня. Тогда я как мог вставал на заднюю лапу, чтобы стать как можно более заметным, значительным, передними лапами обхватывал холодные прутья и просовывал нос в щёлку. Вежливо и негромко просил его принести мне что-нибудь перекусить, если, конечно, у него есть лишняя еда и если великану не затруднительно поделиться этими прекрасными излишками со мной. Иногда очень подолгу приходилось просить, ты бы, конечно, не стал так унижаться и помер с голоду…

Но Божества меня слышали и самец-великан наконец-то поворачивал голову в сторону моего жилища. Выражение его глаз при этом совсем не менялось – с этим взглядом он занимался своими блестящими штуками, с этим же взглядом высыпал на подстилку еду для меня. С самкой всё было как-то по-другому, совсем не так. Она всегда приносила новую еду ещё до того, как закончилась прежняя порция. И, понимаешь… Не смогу тебе это толком объяснить, это надо самому почувствовать – от неё исходило тепло, её глаза начинали улыбаться, когда она подходила к моей норе и открывала дверцу. Вот только-только она делала что-то, наверное, по хозяйству в своей пещере, глаза были серьёзные такие, брови нахмурены, движения быстрые, резкие… И вот, увидит, что не сплю, подойдёт ко мне, осторожно откроет вход в нору-корзину, просунет голую лапищу без шерсти и пальцем гладит по голове между ушами…или шейку почешет или спинку… Ощущения странные, но приятные… Чувствуешь будто покровительство какое-то, ничего не страшно становится, знаешь, что тебя защитят, как заслон от всего плохого это действовало… Очень похоже на то, когда мамка в детстве гладила по голове, сразу тепло такое по телу разливалось… Но всё же не совсем так. Прямо какое-то тайное знание обреталось что ли, причастность к чему-то великому, к возможной дружбе собачки и великана, понимаешь? И спать сразу хотелось…

Другое дело с самцом-великаном. Есть, конечно, хотелось, но иногда лучше бы он и вовсе не подходил к моей норе. С утра он чем-то брызгался из невидимого сосуда и это что-то пахло хуже всех вместе раздавленных и забытых на три луны в мелкой воде земляных жуков. К совам такие запахи! Если это его представление о вкусном аромате, который, по его мнению, должен привлекать самку великана, -- он ошибается. Да лучше уж жёлтой кувшинкой натереть шею, чем вот так… Если уж сам не знаешь, -- спроси. Хотя, откуда у них кувшинки… Они, Ваше Величество, вообще очень странно живут. Вот послушай… Вроде бы и в одной пещере днём и ночью, а раз вместе живут, -- значит, -- семья, ну или пара, ну или родственники, близкие друг другу существа, возможно даже самые близкие. Враги же не будут в одной норе жить, верно мыслю и рассуждаю? Вот ты, Величество, не захочешь со змеёй в одних покоях находиться много лун подряд? Верно, не поладите вы. А почему? А потому, что взгляд на жизнь у вас противоположный, образ мыслей совсем разный, гадюка одно себе думает про житьё-бытьё, ты – другое, вот и нет контакта. А у великанов именно вот так – в своей родной пещере часто ведут себя как враги, но почему-то не разбегаются, продолжают жить вместе. Получается, что каждый вечер возвращаются в пещеру к врагу, -- едят отдельно, в разное время, -- кто что себе добыл и каждый -- своё, орут друг на друга или молчат по три луны, вместе не сидят, не держатся за лапки, как вот в нашей семье заведено, шёрстку не гладят, не разбирают друг другу. Домашнее тепло, семья и добро они ведь для всех существ одинаковые, как я полагаю… А у великанов получается устройство вроде как на Ваш, королевский манер. Если не грызутся, то всё равно чувствуется холод между близкими… Не ладят они между собой, нет мира, ссорятся, ругаются, бьют об пол подложки для еды, они у них каменные или глиняные, не разобрал… И атмосфера в пещере такая… Как бы тебе сказать… Будто плохое что-то живёт рядом и мешает им радоваться друг другу…. Прячется, таится в углах, неспокойно как-то что ли… Нет тепла в доме… Ладно, о чём это я… Ты и сам не хуже меня всё знаешь…

Лучше про пещеру, про их невероятное жилище тебе расскажу… Я кое-что понял, конечно, в устройстве жизни этих двуногих великанов. Но не так много, как мне хотелось бы… Они умеют управлять светом. Вот слушай. Хлопнут один раз своими голыми лапищами посреди пещеры – вечерние сумерки и тени пропадают, становится светло, будто уже рассвет. Хлопнут ещё раз – в пещере полдень настаёт, свет ещё ярче становится. А когда не нужно, чтобы было так ярко – хлопают в третий раз – и снова сумерки. А свет этот исходит от грибов подвесных, они прямо под сводом пещеры у них растут. Здоровенные такие, невиданные. Вроде даже и как грибы-цветы какие, не просто грибы, но и не скажешь, что цветы. А если нужен им маленький свет, ну как от светляка, например, -- то они лапищей по стене пошарят, что-то тихо щёлкнет, будто сухая ветка под лапой хрустнула, -- и начинает светить жирный такой светляк. А в одном месте тоже загорался светляк, а может и гриб, не рассмотрел, -- далеко было, -- так там от гриба этого то ли длинный воздушный корень вниз рос, то ли стебель какой вверх тянулся, а только великанша по стеблю этому лапищей поводит не глядя…и на тебе, пожалуйста, свет. Ох, и насмотрелся я на чудеса.

И по пещере у них таких стеблей-корней везде много было, -- и белые, и чёрные, -- где по одному, где целыми вязанками ползут себе, тянутся по стенам, по полу, -- влагу ищут. Великаны их даже не замечают, ходят через них, переступают, спотыкаются. Не мешают они им что ли. Как можно так свою пещеру, свою нору запустить, не убирать, не выбрасывать мусор, не избавляться от ненужного? Самка великана запнётся – зашипит как гадюка, видно, что всё же мешают ей корни-стебли. А самец чуть не падает, чуть нос не разбивает себе иногда, задней лапищей пнёт, поправит, чтоб на место вернуть, но пальцем не пошевелит, чтоб выдрать стебли из стен, с пола -- и вынести. Ещё иногда и новому побегу помогает дорогу, путь проложить, расправляет, разматывает, укладывает. Не удивлюсь, если однажды великаны проснутся утром, каждый на своей лежанке, а стебли всю пещеру заняли, хозяев во сне обвили, задушили своими кольцами и помощи им ждать неоткуда. Я бы помог, конечно, --добро за добро, -- но, говорю ж, -- прутья у моей норы-корзины были неразгрызаемые, никак не освободиться мне было, сколько ни пытался…

Дед Лари поёрзал в мягчайшем гнезде, переменил позу – по старому тельцу плохо бегала кровь, нужно было немножко размяться. Он осторожно вытянул перед собой передние лапки с жёлто-серыми когтями и шершавыми серыми подушечками, пошевелил пальчиками, покрутил запястья. Потом вытянул -- насколько мог -- непослушные задние лапы, покачал одновременно взад-вперёд, затем поочерёдно, будто идёт по воздуху. Потом, сидя, покачался сам из стороны в сторону. И, наконец, пришёл черёд для разминки шейки – сначала дед Лари покачал головой влево-вправо, будто про себя сказал укоризненное ай-яй-яй, затем широкими медленными движениями стал наклонять голову вперёд, касаясь груди -- будто в глубоком почтительном поклоне – и осторожно откидывать назад, смотря на высокий свод норы. Как следует размявшись, сказал Его Королевскому Величеству:

-- Эх, Величество, хороша сама по себе подстилочка, да жёстко сидеть на чужом…

Величество восседал не шелохнувшись, аккуратно обгрызенные белоснежные бровки были нахмурены над умными янтарными глазами, от этих слов деда Лари Король будто очнулся, немедленно предложил целебный массаж для загривка и спинки с растираниями дорогим ароматным маслом из лесных орехов, но дед Лари отказался…

-- Так вот… О чём это я… А когда самец-великан устраивался в одном из углов их пещеры, – там начинался такой… Эммм… Негромкий постоянный неприятный на слух сухой треск и очень яркие белые вспышки, какие бывают, когда Небесный Король гневается, -- только обходилось без потоков воды. Мне было очень интересно за ним наблюдать, хоть и страшно поначалу. Но потом я привык и почти перестал бояться. Любопытно очень было… Что он делал? Как? Зачем? Непостижимо… Он умел управлять и этими вспышками, -- они появлялись и пропадали по его приказу между двух блестящих штук, похожих на ту, что у меня на шее. Вспышки и эти штуки были как бы одним целым, -- как единый организм, -- они были будто созданы друг для друга… Понимаешь? Нет? Вот и я нет… Но это факт…

И, кстати, он как начнёт там у себя в углу орудовать, искрить, -- у меня шерсть вся дыбом встаёт, --непроизвольно как-то, независимо от меня, -- ничего не мог с собой поделать… А картинка такая --если со стороны посмотреть – будто я гадюку встретил – подскочил и мгновенно ощетинился, весь мех шаром вокруг меня торчит… И к воде в такой момент лучше не подходить – вода злая становилась, кусачая, -- это я быстро усвоил… Будто невидимый шмель кусал, ярился…

Только однажды самец-великан что-то напутал может быть… Или разозлил эти свои вспышки… Я каким-то образом понимал, что они очень опасные… К нему пришёл другой самец-великан, они в углу долго общались, -- то тише, то громче, -- вроде как спорили, -- один другому что-то доказывал, --я по интонации это понял, -- он лапищами сильно махал, потом начали чёрные стебли тянуть по полу… А стебли, знаешь, такие странные всё же… Как неживые… Будто их кто на песке палочкой нарисовал…

Часть 7.

Причём рисовальщик этот живых корней и стеблей сам сроду не видывал, а рисовал со слуха, с чужого рассказа о них… Привычные стебли они ведь все извилистые, неровные, -- где потолще, где потоньше, какие ломкие в коленце, какие и перегрызать надо, сочные, сухие, -- всякие разные, -- одним словом – природа… А великанские стебли – ровные, гладкие как один, кое-где коленца всё же имеются, но нет жизни в них, не растут они, -- сколько ни наблюдал… Да к совам их… Так вот, пришедший великан лапищами домахался, -- по моей корзине задел, -- замолчал, подошёл вплотную… На меня посмотрит, на другого великана посмотрит, скажет что-то басом своим громовым и скалится. Палец ещё суёт между прутьями. Но, надо сказать, запах от него был необыкновенно приятный, мне по вкусу пришёлся… Представь, будто вот кто собрал вязанку пропади-травы, просушил её, даже будто бы как подвялил на солнышке, чуть не до дымка… Думаю, вот такой это запах был бы… Странным мне это показалось, -- размеры наши несопоставимы, а вкусы похожие, хммм… Первый великан, ну, мой, домашний, в сторону моей норы лапищей махнул так нехотя, отвернулся -- и тут же началось это слабое неприятное потрескивание… И ещё что-то прибавилось к треску – меня словно какой-то невидимой волной окатило, обдало, будто она сквозь меня прошла, не повредив, и ещё, и ещё… И тут вспышка невероятной яркости, -- будто из чёрной ночной норы выбежал на поверхность, мгновенно голову задрал и на солнце уставился, -- вот такая примерно вспышка… И затрещало сильно, в разы сильнее обычного, -- будто этот трещатель надрывается, из последних сил рвётся, -- звук такой, словно огромное старое дерево в Совином Лесу затрещало и сейчас рухнет… А домашнего самца-великана какой-то неведомой мощной силой отбросило назад, будто кто в грудь его пихнул, тот, кто для него самого великан. Отлетел он, упал на спину и лежит, не шевелится. Вроде бы как даже дымок от него шёл. Но может и вру. Давно было… Второй-то великан, пришедший, к первому подбежал, присел над ним на коленки и давай лапищами по щекам его колотить, --орёт, причитает, -- тот полежал чуть, да и пришёл в себя. Потом три луны вспышек и треска не было. Я вот не могу понять… Если ЭТО так опасно, а было совершенно понятно, что ЭТО опасно, то почему же великан этим занимается? Должен же быть в этом хоть какой-то смысл… Ежедневно, изо дня в день, из ночи в ночь, множество лун подряд подвергать себя такой страшной опасности… Ведь он чуть не умер… Наверное у него, у великана, есть очень хорошая или очень плохая цель, как я понял… Научиться в совершенстве повелевать этими вспышками… Получается, что это его труд, его работа, он этим живёт, этим кормится, ну или в этом его счастье, смысл его жизни… Иначе оправдания этому нет... Глупо отдавать столько временитому, что тебе не близко, не нравится, не приносит радости, безразлично… По большому счёту мир устроен довольно просто… Мы огромную часть своей жизни посвящаем именно тому, что нас радует, увлекает, ну или кормит… Не знаю ни одной работы, ни одного труда, чтобы приносил счастье… Разве что наши плетёнщики красивых ковриков могут быть рады своим плетёнкам. А вот, например, наблюдатели за коршунами едва ли обожают свою работу, им-то она точно не приносит радости, это просто обязанность, необходимость, долг… Может у великанов всё не так устроено? Вот какой я умный… Хотя… Насчёт смелости и опасности… Если бы у нас, в нашем народе не было смельчаков – мы бы никогда не узнали про массаж с бесценным ореховым маслом. И вообще про ореховое масло. И про сами орехи. И про лес. Про Совиный Лес. Получается, без смелых и любопытных никуда, они везде первыми свой нос суют. И знаешь… Насчёт великанов… Так, личное наблюдение с высоты возраста… Я, конечно, не видел других великанов, но они наверняка есть… Ведь не может же быть на свете их только трое… Что за поместье такое -- из трёх штук? Они же не совы… Хотя… Сов четыре… Так вот… Ты, конечно, не можешь себе представить, что великаны -- это такая невероятная мощь, силища, понятно, что они гораздо умнее нас во всём… И даже не из-за их роста. Взять вот даже мою историю – они меня вылечили, подняли на лапы… На лапу… Без их помощи я бы точно умер, никакие наши травяные притирки не помогли бы, а они смогли, справились, они знают – КАК это делать, ЧЕМ помочь… Не навредили, не испортили, с учётом того, что я размером чуть больше их ладони… Опять же эти вспышки… Значит в их лапищах невероятный опыт, знания… Я до сих пор под огромным впечатлением, хоть и прошло полжизни. В общем они – КРУТЫЕ. Дед Лари улыбнулся и помолчал. Взял свежий стебелёк пропади-травы, ловко зачистил с помощью зубов и когтей, с одной стороны разъединил на несколько тонких волокон и привычно засунул в рот. -- Да, крутые, но только в одном. В умениях, в комфорте для себя, в обустройстве своей пещеры. А вот в отношениях между собой они отстают от нас на длину Ягарэ. Орут друг на друга чаще, чем обнимаются, спорят чаще, чем едят, ругаются не реже, чем пьют… В этом деле им надо ещё поучиться. Можно и у нас. Я про нашу семью. Про мою, вернее… Не знаю, сколько лун я пробыл в пещере, -- но однажды утром самка-великанша сняла с меня повязки из белой травы, опять воткнула мне в загривок иглу, -- помню, что загривку стало горячо, -- и надела на шею вот эту штуку. Опять посадила в нору-корзину из прутьев, вынесла из своей пещеры, пронесла над травой… Этот первый запах природы после долгого времени в пещере великанов показался мне прекрасным… Потом ну ооочень долго трясло и мотало, -- от этой тряски меня стошнило завтраком. Великанша оскалила клыки и заухала как глава совиного семейства перед непогодой, выпустила меня их плетёной норы-корзины, легонько поддала громадной лапой под зад и исчезла. По запахам я понял, что нахожусь рядом с Поместьем Луговых Собачек, только на другом берегу Ягарэ. Тогда стояла засуха, Ягарэ сильно обмелела. Мне пришлось попробовать силы -- и я переплыл реку в самом узком месте, это не составило труда. Вышел из воды и только успел изваляться в пыли на родном берегу, -- как Божества наградили меня, – у Ягарэ я встретил свою единственную любовь и решил остаться на окраине поместья. В Королевских Ходах одним наследником престола меньше -- на окраине одним жителем больше. Никто бы и не подумал меня там искать. Я видел своими глазами, что ты спасён, знал, что потом тебе помогли, поэтому был спокоен и уверен, что принял верное решение. Брату – трон и престол, мне – счастливая жизнь, каждому своё, -- дед закончил рассказ и посмотрел на Его Величество, на своего давно уже взрослого племянника. Тот долго молчал, стараясь собрать фантастические кусочки услышанного в обычную картинку жизни луговых собачек. Получалось плохо. -- Отец недолго занимался поисками. Я, когда подрос, продолжил, но безрезультатно, -- никаких следов не было… -- Мне пора, скоро Небесный Король начнёт гневаться, лапой чую, а мне ещё доковылять надо… Да, и ещё… Не обижайся, не сердись, выслушай… Так будет лучше, так будет правильно и ни у кого не возникнет лишних ненужных вопросов: что, да как, да почему… Твой наследник дорог ТЕБЕ, я с ним не знаком, да и стоит ли знакомиться, чтобы тут же попрощаться. Уверен, моё сердце растает от тепла и нежности к незнакомому мальчишке, ведь я знаю, что он твой сынок, твоё потомство, твой наследник, но вот у мальчишки едва ли дрогнет душа при виде чужого покалеченного деда. Лучше останусь для него верным подданным, а он для меня будущим Королём. А Королю совершенно необязательно знать своих подданных по шерсти на мордочке. Я знал и любил ТЕБЯ, люблю свою семью и внуков. И ещё… Им не нужно никакое покровительство и обеспечение, -- твои подношения в одиночку и втихаря они есть не станут, обязательно поделятся и раздадут, -- а многочисленных соседей ты кормить не захочешь. Да и, если честно, -- на окраине никто и никогда с голоду не умер. Дед привстал на задние лапы, не по-стариковски крепко обнял Его Величество, посмотрел, запоминая, золотистым глазом в серьёзную мордочку Короля, произнёс: -- Рад был тебя увидеть, мой малыш… Прикажи-ка натереть меня ненайди-травой… И заверни пару-тройку грибочков…

Глава 10.

У Лари была тайна. Вернее, не совсем тайна. Об этом, конечно, знали домашние, но больше никто. Получается, всё же тайна. Тайна от всего мира. Ну от поместья точно. Соседка Моти как-то между делом заметила, что шерсть у НЕКОТОРЫХ всё время какая-то чумазая и пахнет пылью. Лари сделал вид, что не расслышал или не понял, что это относится к нему. Под пыльным маскарадом скрывался белоснежный, белее белого роскошный мех. Даже кончик хвостика Лари был белоснежным, -- без единого чёрного или даже тёмного пятнышка, -- поэтому его приходилось маскировать особенно тщательно. Так как белоснежной шерстью могли похвастаться только в Королевском Семействе, то мамке Лари с самого рождения приходилось припудривать сына от ушей до хвоста обычной пылью, что придавало его шёрстке самый обыкновенный светло-светло-серенький окрас. Немного повзрослев, он уже сам принимал пыльные ванны, чтобы ничем не отличаться от любой другой луговой собачки с окраины поместья. Мамка дома в шутку называла его «мой Принц», а брат и сестрёнка конечно же его этим прозвищем дразнили. Но только в стенах родной норки, в других местах любое упоминание о Принце-самозванце было под запретом. Попробуй-ка назови кого-нибудь, -- пусть даже самого близкого и дорогого, -- Принцем в общественном месте, в общем коридоре, на площади или в гостях. Везде есть лишние любопытные ушки и больших проблем потом не оберёшься, а то и беду накличешь. В Поместье Луговых Собачек есть только один настоящий Принц, коронованный, и только он имеет данное законом полное право по происхождению носить гордое звание Королевского отпрыска и быть частью Королевской Семьи. А простая собачка с окраины -- всего лишь одна из многих его подданных. Поэтому тайна меха Лари была самой настоящей тайной. Лари проснулся от того, что болела спина. Он лежал, изогнувшись мостиком, -- как большой стручок, -- касаясь песка затылком и подушечками задних лап, а под спинкой у него был большой камень. Как бы перестать ворочаться во сне? Учила же мамка спать, как все луговые собачки – клубочком, так нет же -- довертелся-докрутился. Несмотря на боль, Лари подскочил, как ужаленный. Солнце, похоже, пряталось уже за Совиным Лесом, а не висело над рекой, -- значит рассвет был уже давно. Было не по времени пасмурно и душно. Он подошёл к кромке воды, потянул носом воздух, посмотрел на своё отражение. Очень низко, над цветком и листьями кувшинки суетилась мошкара. Лари без страха зашёл в воду, смыл с себя песок и пыль, вышел на берег, отряхнулся. Шерсть была белее белого. -- Если пойти общими коридорами, – увидят соседи, а если ещё и зайти к мамке с Айкой, то они вцепятся коршунами и никуда не отпустят. Не годится. Надо идти по поверхности поместья, над землёй, тогда получится, -- подумал Лари вслух и направился прямо к центру, к Королевским Ходам. Из-за духоты никто из собачек не высовывался наверх, -- все сидели по норкам и дремали, -- поэтому половину пути Лари пробежал довольно быстро, никем не замеченный. Потом изредка стали попадаться белохвостые собачки-наблюдатели за коршунами, которые при виде Лари забывали про свои обязанности и провожали его потрясёнными взглядами, открыв рты. Вот спешит белоснежная собачка-подросток с совершенно шикарным королевским мехом, -- но это не Его Высочество, не наследник Его Величества Короля Поместья Луговых Собачек! Тогда кто же это?!? Лари примерно понимал, ЧТО о нём думают встречные, поэтому замедлил бег, перешёл на спокойный шаг, -- негоже притворяться особой Королевских кровей и нестись сломя голову. Никто из встреченных им собачек -- служителей Короля -- не посмел остановить его или задать вопрос. Но когда Лари, собрав в кулачки всю смелость и силу воли, шагнул в один из входов в Королевские Ходы, -- его уже ждали. Ему даже не пришлось объяснять, что он пришёл к самому Его Величеству. Шестеро стражников – двое спереди, двое по бокам и двое сзади -- привели Лари прямиком в Королевские покои. -- Оставьте нас, вы же не коршуны, чтобы так вцепиться в ребёнка, -- приказал Король и стражники строем по двое покинули светлую нору. – Как тебя зовут? -- Я Лари. И я пришёл обменять себя на моего деда, -- Ваши стражники уволокли его вчера утром. Заберите меня, а деда отпустите, пусть бредёт домой. Дед не виноват, -- он и до реки-то, наверное, не дошёл бы, -- он очень старый. Это мы с братом были на рыбалке и это я ударил сову корягой, -- я защищал брата. Совёныш нарушил договор, -- он напал на Калю и сильно ранил. Калю – это мой брат, -- Лари говорил прямо, в его словах и взгляде не было ни страха, ни заискивания перед Королём, он был настроен очень решительно и лишь немного волновался, -- он почуял совсем лёгкий, родной запах деда, след его присутствия в этой норе, -- дед был здесь! «Надо же, характер один на двоих с дедом, -- не стоит даже пытаться расположить его к себе, этот ни на что не купится, не польстится, не позарится, -- а ведь вновь обретённая родная кровь. Хоть я и обязан дяде жизнью, но трон только для одного», -- подумал про себя Его Величество. А вслух произнёс: -- Лари, дорогой Лари… Твой дед абсолютно свободен, с него бесповоротно и навсегда ещё вчера были сняты все обвинения, -- он чист перед Королевской Семьёй как слеза новорождённого щеночка, а перед семейством сов я сам выступлю его защитником или, при необходимости, отправлю надёжного проверенного мудрого переговорщика, который всё уладит в наилучшем виде. Всё это относится и ко всей твоей семье, запомни. Твой дед лишь переночевал у Нас в гостях, его и кончиком коготка никто не посмел тронуть, мы с ним мирно побеседовали и он с чистой душой и лёгким сердцем покинул Наши покои на рассвете, только и всего. Сказал, что у него есть неотложное срочное дело и удалился. Лари, хоть и волновался, хоть в его голове и крутилось бессчётное количество мыслей, но он заметил, что Его Величество удивительно похож на пропавшего отца, -- разница только в окрасе шерсти – Король белоснежный, с тёмным пятнышком на шее, а отец был самого обычного песочного окраса со светлым животиком. О том, что у него самого белый мех, Лари не думал не то, что в этот момент, но и вообще никогда в жизни. Белый и белый, -- таким родился. Для этого случая, наверное, и нужен был белый окрас. -- И Вы не знаете, куда направился мой дед? И Ваши стражники за ним не следили? -- Малыш, зачем следить за свободной собачкой? Он имеет право идти, куда только пожелает. Мне только показалось, что его путь будет лежать не к дому. Он попросил натереть его ненайди-травой, -- с чего бы ему прятаться, если бы он пожелал направиться в родную норку? Но вот куда он ушёл – неизвестно. Мало ли у стариков разных причуд в голове. У Лари оборвалось сердце. След собачки с ненайди-травой на шерсти и лапах практически невозможно отыскать. -- То есть я свободен? -- Конечно, Лари. Ни одна шерстинка не упадёт с тебя, пока ты в Королевских Ходах. -- А у Вас здесь найдётся пыль?

Часть 8.

Глава 11.

Дед Лари попросил двоих стражников на выходе из Королевских Ходов помочь ему выбраться на поверхность -- подъём для старика был слишком крутым. Стражи аккуратно, как нечто хрупкое, его вытащили, поклонились и исчезли под землёй. Дед остался один. Он посмотрел наверх – на ленивые и малоподвижные, но уже тяжелеющие облака, на мутное солнце в туманной дымке, принюхался, высоко задрав мордочку и прикрыв глаз. Воздух был таким влажным, что, казалось, на усах должны повиснуть капельки воды. И направился, слегка прихрамывая от боли в лапе, к Совиному Лесу. Ещё немногочисленные ранние наблюдатели за коршунами, уже занявшие свои посты, недоумевая и молча, -- будто не веря своим глазам, -- стояли столбиками и лишь поворачивали головки вслед за необыкновенным дедом. Он был вроде и похож на уже ушедшего Короля-отца, и в то же время это был не он. Король-отец был до старости красивым, а этот какой-то потрёпанный. И чего только по слухам не происходит у них там, в Королевских Ходах. Собачки-наблюдатели ещё не знали, что этим утром, -- с разницей в каких-то полчаса, -- их ждало ещё одно необъяснимое потрясение, связанное с белоснежным мехом Королевской Семьи.

Дед Лари подошёл к опушке Совиного Леса и присел на траву, -- отдышаться с дороги. Покрутил головой, нашёл в траве спешащего с кусочком листа в мощных челюстях муравья-листореза, привстал, вытянув шею, проследил за направлением его движения. За первым муравьём на небольшом расстоянии бежал другой труженик леса, за вторым – третий, все с зелёным грузом. Дед Лари стал медленно и аккуратно двигаться вдоль муравьиной тропы и, хоть и не очень скоро, --почуяв сырой запах грибной плесени, -- вышел к муравейнику. -- Ближе-то листья не растут что ли? Ползи за вами три луны, -- недовольно проворчал дед. Развернул свёрток из плотного зелёного листа и положил у границы муравейника свежие грибы. Огромные муравьи-солдаты, ничуть не опасаясь деда, -- у муравьёв и луговых собачек были мирные отношения, -- окружили нежданное щедрое угощение, побарабанили усиками по грибам, одобрили и, торопливо пятясь, потащили пищу в свои подземные кладовые, – вдруг дед передумает дарить. Дед ждал. Через некоторое время солдаты вернулись и дружно, как один, уставились на деда, мол, чего хочешь за подношение, но поторопись – непогода надвигается. И правда, -- поднялся ветер, небо совсем затянуло тучами. Дед знаками объяснил муравьям-солдатам, что ему ОЧЕНЬ нужно вот эту блестящую штуку с шеи переместить на верхушку одного дерева поблизости. Но дело в том, что она не снимается. Муравьи захихикали и попросили деда Лари наклониться пониже. Двое муравьёв-солдат подбежали и вцепились страшными челюстями с разных сторон в блестящие звенья на шее деда. Но нить, похожая на струйку дождя, не поддалась. -- Ага, я за полжизни не сумел снять, а вы за одно мгновение хотели? – фыркнул дед. Муравьи перестали хихикать и стали очень серьёзными. Главный из муравьёв-солдат знаками объяснил деду, что доставить эту штуку на верхушку любого дерева, -- пусть даже и самого высокого в лесу – не проблема. Проблема снять её с шеи. А снять эту сверхъестественно крепкую вещь с деда будет возможно, если его голова станет не такой твёрдой, как сейчас. Но тогда дед заснёт навсегда. «Интересно, как это -- жить без чувств? Никого ни от чего не отговаривать, никого не любить, ни о ком не беспокоиться, ни о ком не переживать. Дали задание – бежишь выполнять. Через любые преграды. Выполнил – дали другое. Сказали спать – спишь, велели есть – ешь. У тебя есть только дом, где нет числа таким же равнодушным, как ты, живущим в ожидании команды, еда и работа по приказу. И всё. Как это -- одинаково равнодушно выгрызать серединку листа и с тем же упорством подгрызть веточку, чтобы она упала и надломила другую веточку, чтобы и та в свою очередь упала и надломила сучок побольше, и так, по цепочке, -- до падения трухлявого дерева, -- чтобы в итоге от твоих действий у кого-то голова стала помягче? Но мне нравятся эти ребята, -- они именно те, кто мне сейчас нужен, -- никто не справится с заданием лучше», -- подумал про себя дед Лари, а вслух, кивнув головой, сказал: -- Согласен. Но потом вспомнил, что муравьи не понимают языка луговых собачек и уже знаками объяснил, что, мол, да, согласен и что начать действовать нужно прямо вот сейчас. Муравьи не подозревали о существовании сов, поэтому деду Лари пришлось им объяснить, на вершину какого именно дерева нужно будет поднять блестящую штуку. Зато муравьи отлично знали самую старую, высокую и раскидистую сосну в лесу. На том и договорились. Никто не знал свой дом лучше, чем маленькие трудолюбивые жители Совиного Леса, -- им был известен каждый засохший сучок, каждая неживая веточка, каждый отслоившийся кусочек коры, каждое сухое, наполовину поваленное временем и ветром дерево. Поэтому задание деда Лари, --оплаченное заранее и так щедро, -- было выполнено муравьиной армией без задержек. К тому времени, когда стальная табличка на цепочке с замком, с гравировкой «Пират» и датой выпуска на волю была старательно закреплена муравьями на самой макушке старой сосны, служившей домом семейству сов, ветер совсем стих и на притихший потемневший лес медленно наползала невероятных размеров чёрная грозовая туча.

Глава 12.

Первый удар молнии и оглушительный выстрел грома пришёлся на песчаный берег Ягарэ, --половине собачек поместья надолго заложило ушки и они были вынуждены в разговоре друг с другом кричать, чтобы хоть что-нибудь расслышать. На площади теперь Шести Пней в Обменный день даже и через некоторое время после грозы можно было услышать громкие переговоры: -- Сколько стеблей этой прекрасной свежей ароматной травы с юными листочками, лично вот этими лапами собранной на росистом рассвете, ты хочешь за горстку твоих сморщенных зёрен, подобранных с земли сто лун тому назад и до сих пор не промытых? Ась?!? Я ничего не слышу!!! Повтори!!! И собеседник-меняла с зёрнышками раздвигал шёрстку над ушком менялы с травой и орал ему в самую середину головы: -- За каждое сладкое нежное, свежевылущенное из солнечного колоска, тающее во рту зёрнышко, я хочу по стебельку твоей вялой, пыльной, годящейся только на подстилку травы!!! Да-да !!! По одному стебельку за зерно!!! Повторить?!? Ась?!? Второй разряд -- почти одновременно с первым -- ударил где-то далеко в Совином Лесу, а третий -- самый мощный, неимоверной силы -- будто грозовая туча одним этим ударом пожелала выплеснуть сразу всю бившую через чёрный клубящийся край энергию, -- приняла на себя высокая старая сосна, жилище семейства сов. Сосну будто разорвало надвое -- так топор разрубает на две части сухое полено. Одна часть со скрежетом и свистом воздуха в пышных зелёных лапах грохнулась поперёк Ягарэ, перегородив реку причудливым смолистым мостом, другая часть, -- оставшаяся стоять, -- загорелась и стала похожа на гигантский искрящийся фитиль, и трудно было представить великана, которому этот факел пришёлся бы по руке. Семейство сов, разбуженное ещё первым громом, теперь вконец оглушённое и выброшенное ужасом из тёплых уютных гнёзд в дуплах дерева, со слабыми после сна крыльями, металось, теряя перья, по низким колючим кустикам с чёрными ягодами, растущим под большой сосной. Никто из сов не мог ничего понять, не соображал и беспорядочно бился в страхе, издавая дурные крики и распластав крылья, --как куры в растревоженном хорьком курятнике. Потом совы, поначалу плохо ориентируясь между стволов деревьев и сшибая сухие ветки, -- будто учась летать заново, -- сбились в стайку, взяли никому не известное направление и исчезли с берегов Ягарэ. За первыми тремя было ещё несколько ударов молнии с резкими раскатами грома, но они были уже совсем далеко и почти растворились в шуме ливня, обрушившегося на лес, поместье и на многие мили вокруг.

Лари уже начал думать, что все его попытки, все его старания найти деда, выйти на его след будут бесполезны. Со страхом в сердце стал осознавать -- как бы он ни метался по всем направлениям поместья, по коридорам-ходам или над землёй, по берегу Ягарэ, по опушке Совиного Леса, -- он деда не застанет. Дед мудрый, -- и уж если он не захотел, чтобы его обнаружили, – никто этого и не сумеет сделать. И от этих мыслей плохо слушались лапы. Встретить деда могли только несколько наблюдателей за коршунами, да единицы прохожих в коридорах-ходах, -- перед непогодой все сидят по норкам, -- едва ли кто его видел. Но бездействовать было нельзя – время убегало, в душу Лари холодной змейкой заползло очень-очень нехорошее предчувствие. Что если он прямо сейчас не найдёт деда, -- именно вот в эти несколько десятков мгновений, которые у него ещё есть до того, как произойдёт нечто непоправимое, -- то они больше не увидятся. Большое сердечко в маленьком теле одновременно разрывалось от ужаса и очень хотело верить в чудо. Лари наугад помчался к реке, не замечая ничего вокруг, на бегу стараясь как можно глубже втягивать носом воздух, принюхиваясь изо всех сил, -- вдруг хоть одна случайная частичка родного тепла ещё сохранилась в плотном душном воздухе, -- вдруг ещё не всё потеряно. Ему думалось, что из всех возможных, вероятных и невероятных мест дед мог оказаться именно на берегу. Вернее, Лари очень хотелось так думать, но он этого не понимал от страха и спешки. В голове рисовалась картинка – дед на берегу Ягарэ, у воды, на песчаном берегу, на песке, лапами на песке, песок… Только песок мог сберечь отпечатки лап деда, только песок мог помочь, с его способностью пусть недолго, но хранить следы… Нет запаха, пусть! – зато может быть след, -- а уж след деда ни с каким другим спутать нельзя -- одна лапа смотрит прямо, другая – чуть на бочок… Поэтому Лари так рвался на берег. В то, что дед мог пойти за Воронячье Поле, он не мог поверить. Взрыв первого грома как пушинку перевернул Лари в воздухе, бросил на спинку, оглушённого. Тельце луговой собачки от неожиданности непроизвольно изогнулось и выстрелило, -- как разгибается туго натянутая пружинка. На песок он упал совершенно обмякшим и беспомощным, а следующие раскаты грома и треск от падения сосны почти не слышал, -- лишь ощутил страшный удар, -- будто Небесный Король совсем уж разгневался и грохнул кулаком о землю. Первые капли дождя с градом очень больно и будто нарочно прицельно стали разбиваться об обессиленного Лари, ему даже показалось, что целая армия неведомых злобных холодных птиц со снежным оперением пролетает высоко над его головой -- и каждая из них бросает в него своё ледяное яйцо. Птицы стали спускаться ниже, -- вот их атака была уже не отдельными ударами, а превратилась в сплошной болезненный поток, -- вот уже снежные крылья касаются мордочки Лари… Он сумел перевернуться на бок, хотел свернуться калачиком и защитить хотя бы нежный животик и голову, но одна из страшных снежных птиц обняла его и он потерял сознание. Стена дождя обрушилась на Ягарэ, размыла границы реки и песчаного берега, вода собиралась в пенящиеся ручьи, сливалась в крутящиеся мутные потоки, бегущие рядом с рекой, то соединяясь с её водами, то разбегаясь и слепо прокладывая собственную дорогу. Один из этих бурных потоков подхватил Лари, быстро понёс с шумом, брызгами и виражами, каким-то непостижимо-счастливым образом подсунув под тонущую собачку целый ворох обломанных веток и вырванной с корнем травы, похожий на небрежно свитое гнездо. Неугомонная пенная вода долго крутила и вертела Лари, но наконец обессилела, ослабла, обмелела и сдалась.

Глава 13.

Лари открыл глаз и понял, что сам он лежит на боку, лапами в одну сторону, а его шея до боли изогнута почти назад. И на этой шее есть вроде бы даже целая, но набитая трухой, щепочками, соломой, рыбьей чешуёй, камешками, песком и ещё неведомо чем голова. Он попытался подняться – не получилось. Тогда он стал пробовать хотя бы вернуть неподъёмную тяжёлую голову в нормальное положение. Тоже не вышло. Лари понял, что видит только одним глазом и прошептал: «Это же всё та страшная снежная пти…! -- он умолк на полуслове и только теперь окончательно пришёл в себя. -- Да какая к совам птица…» Ему как-то сразу удалось собраться с силами, повернуть голову, приподняться и даже сесть на жёсткой подстилке из мокрых прутьев и спутанной травы. Лари поднял передние лапы и сжал ладошками виски. В ушках, где-то глубоко внутри, -- по трухе, рыбьей чешуе, щепочкам и камешкам ползали полчища гудящих шмелей, то и дело перетаскивая всё это шуршаще-звенящее добро от ушка к ушку, от лба к затылку. Лари опустил лапы и осмотрелся. У него даже почти получилось привстать, но он замер.

Было очень светло. Свет исходил от бесчисленных светящихся грибов, они были повсюду – покрывали ковром стены подземной пещеры, набегали на мох и чёрные камни под лапами, свисали с потолка. Особо крупные были словно хороводом окружены грибами помельче. И каждый, даже самый юный грибной зародыш излучал свет. «Жаль, что когда их срываешь – они почти сразу гаснут, -- подумал Лари. -- Прихватить бы несколько здоровенных штук – и зашвырнуть совам в дупла! Днём! Или ночью… Эх… Отец бы не стал…»

Лари уже понял, где находится, куда попал так неожиданно и почти невероятно. С детства знакомая история про это место, принимаемая за сказку, ожила, оказалась правдой. Лари так много раз представлял, просто закрыв глаза или уже засыпая, -- гладкую стену с потоком воды, грибы-световики, вход, затянутый пеленой, -- что мог палочкой на песке запросто нарисовать устройство этой пещеры. Всё здесь оказалось почти так, как он и фантазировал у себя в голове. Кроме одного. Дед упоминал, что это место -- живое, что находящийся здесь ощущает неуловимое присутствие чего-то или кого-то необъяснимого. Лари стало не по себе, -- он не мог подумать, что ощущение наблюдения за ним может быть таким явным. Ему даже показалось, что кому-то в пещере или даже самой пещере очень не нравится то, что даже уже находясь здесь, Лари всё ещё не до конца поверил в существование этого места. Он отряхнулся, пытаясь смахнуть неприятное новое впечатление, завладевшее им, сумел подняться и медленно подошёл к тому, что так его заинтересовало и будто манило.

Перед Лари была очень высокая, очень гладкая, -- как поверхность реки в безветренный день стена -- и откуда-то сверху, из щели между стеной и сводом пещеры по стене текла вода. Не лилась, не падала вниз с брызгами и пеной, а именно текла -- неспешно, с едва заметными переливами по поверхности, -- будто одна часть тихого потока всё же заскучала и решила немного обогнать другую. Когда Лари подошёл ближе – и это неприметное движение замерло. Лари смотрел на себя в неподвижную зеркальную поверхность воды. В отражении он видел молодую луговую собачку с заплывшим от попадания градины глазом, с бело-серо-зелёно-песчаной мокрой грязной шерстью, с настороженным, внимательным и мучительным выражением мордочки.

-- Хм, и глаз как у деда теперь, -- хмыкнул своему двойнику в неподвижной воде Лари и обернулся назад. Никого. – Не такой уж ты и двойник, если честно. У меня правый глаз подбит, у тебя левый. У него появилось ощущение, что кто-то неведомый, но неопасный смотрит на него, видит насквозь и заодно читает мысли. И пусть читает. Лари скрывать нечего, -- всё как на ладошке, все думы даже сейчас только об одном, -- что происходит дома и о деде. О происшествии у реки, о том, что трещит голова, об усталости и о почти уже бессильном отчаянии Лари не думал. Ему захотелось кинуть камни своих поступков в воду, -- раз уж так сложилось, что он очутился здесь, -- в этом непонятном, загадочном месте, -- о котором никто, кроме деда, или не знает или не говорит. Или не помнит?

Часть 9.

«Место не хочет быть открытым для всех… Или место не для всех? Не пускает не тех или пускает всех, но потом заставляет забыть, что побывал здесь… ЧуднЫе мысли какие приходят на ум, -- подумал Лари. – Не за бесконечные же дали меня унесло, значит я где-то в пределах наших краёв и это место рядом с поместьем…» Он поднял маленький камешек, сжимая его между пальчиками, посмотрел на свет – пальчики почти смыкались. Потом выбрал самый большой из булыжников, -- какой только сумел поднять, --подтащил к стене с зеркалом воды. И никак не мог уловить – было ли камнебросание его желанием или пещера предложила, а он согласился. И ещё Лари почувствовал, что пещера предлагает ему открыть душу, стряхнуть острые камешки с сердца, пожаловаться, как в детстве, -- уткнувшись мамке в животик, -- поведать свои самые сокровенные тайны, печали, горести, надежды – без утайки, правдиво, честно, не обманывая ни себя, ни того, кому доверился. И если ты откроешься, -- выпустишь на волю, на солнышко запертые в темноте души невысказанные мысли, -- будто и сам согреешься под ласковыми лучами, будто проснётся внутри, под сердцем что-то светлое, хорошее… Прижимая холодный чёрный камень лапами к себе, он заговорил тихо и горько: -- Я каким-то образом понял, что могу здесь выговориться и меня внимательно выслушают… Но даже если я буду говорить и сам с собой – пусть так, возможно мне просто станет немного легче… Я самая обычная луговая собачка… Я не труслив, но недостаточно смел, чтобы безрассудно, сломя голову бросаться в бой с трудностями жизни и настоящими сильными врагами… Где-то внутри меня сидит другая собачка, которая очень боится, что ей будет больно, она очень переживает за свой хвостик, она очень не хочет никаких ран, царапин, ссадин, даже просто синяков на своей шкурке, ей страшно думать о совах, о холоде, о голоде, о том, что она может остаться без еды и тепла, без своей норки, без своих родных… Она хочет просто спокойно жить в тепле, хочет быть сытой, мирно трудиться, общаться с близкими и друзьями, она боится бед и невзгод, она не знает -- как смотреть им в глаза… А рядом с этой трусоватой собачкой сидит ещё одна собачка, очень смелая на словах… Она первым делом победила бы сов. Она бы наловила гору рыбы, если бы не победила сов… Она бы обязательно нашла и спасла деда, -- она бы даже и не дала забрать деда в Королевские Ходы, -- она бы выступила вперёд и всё объяснила стражникам, и они бы уважительно её выслушали и убрались бы вон из нашей норки… У неё в лапах есть удивительное могучее оружие, у неё грозный и мудрый взгляд, она умеет ощетинивать шерсть и скалить зубы и её когти внушают опасение врагу… Она отважна и порывиста, она ведёт за собой, она боец, она герой… Нарисованный палочкой на песке… Но и она сидит так глубоко внутри, -- что если заглянуть ко мне в душу, -- то первой навстречу попадётся мирная собачка. Я не дружу с ними, -- они не дружат со мной и между собой. Одну я считаю трусишкой без характера, другую – хвастуном и фантазёром. Они обе ни на что не годятся, обе мне не нравятся и знают это, поэтому мы и не ладим… И я ни на что не гожусь… Когда нужно было проявить смелость или хотя бы встать на сторону справедливости, – я ничего не смог сделать, я промолчал, мне не хватило духу, я стоял, не шевелясь и поджав хвост, -- Лари, сгорбившись, стоял перед стеной, ощущая всю тяжесть холодного груза стыдных поступков в онемевших лапах. -- Даже в самый ответственный и решающий момент я умудрился проспать и опоздать… А ведь всё могло бы быть иначе, по-другому… Теперь кроме себя мне винить некого… И если меня всё же слышат… Я прошу только совсем немного сил, чтобы укрепить, закалить мой слабый дух, чтобы я умел справляться с собой, чтобы смог стать лучше, сильнее, решительнее и по-настоящему защищал своих родных, если жизнь показывает совиные когти… Это теперь для меня самое важное… Это всё, что я хотел сказать…

Лари отряхнулся от слезинки, предательски выкатившейся из открытого глаза и побежавшей по мордочке, быстро пробираясь между шерстинками. Оттолкнув от себя, бросил в неподвижную гладь воды булыжник, от которого уже сильно затекли лапы и болела спина. Но Лари не обратил внимания на боль, -- он с удивлением смотрел на плавно, будто нехотя, расходившиеся по воде круги. Вода бесшумно приняла камень, медленно над ним сомкнулась, лениво поволновалась и замерла. Лари понимал, что не слышит, потому что когда он говорил – будто засовывал мордочку в большую пустую ракушку от водяной улитки, -- слова звучали глухо и голос раздавался внутри головы. И он ожидал хотя бы лёгкого подземного толчка от падения камня, который можно почувствовать нежными подушечками лап. Ведь куда-то же этот груз опустится, упадёт… Должен упасть… Но нет, -- никакого стука не последовало. Лари только сейчас осознал, что голова больше не трещит, -- шмели и мусор исчезли без следа. Камешек, застрявший между пальчиков, просился в воду на стене и Лари, подкинув его в ладошке, мягко забросил грузик в тёмное зеркало. И поразился тому, что камешек размером чуть больше песчинки, которым он отмерил свои хорошие поступки, заставил гладь воды долго расходиться глубокими быстрыми кругами, первые из которых были похожи на волны -- с гребешком и пеной, как в ветреную погоду на Ягарэ… Лари не успел сделать и пары шагов назад от стены, как замер от нескольких подземных ударов. Было похоже, что огромный валун под собственной тяжестью сдвинулся с места и, -- поддержанный водой, -- перекатился где-то глубоко внизу, в полноводном течении скрытой под землёй реки. Лари немного постоял, закрыв глаз, не шевелясь и прислушиваясь к себе. С удивлением понял, что слабости и усталости не было, будто он очень хорошо выспался. Пещера молчала, ничего не предлагала, ни на что не подталкивала, ни к чему не призывала. Словно заснула. Но было не избавиться от ощущения, что, засыпая, превращаясь в обычные каменные своды, это странное место подарило Лари невидимый тёплый золотистый колосок, или венок на шею, -- какой был у Его Величества, -- только неощутимый, незаметный для других, сияющий только для Лари, с которым будет не страшно пойти в любой самый тёмный ход или ночной лес… Подарило -- и уже сквозь сон, совсем сворачиваясь, легонько подтолкнуло под зад, к выходу, к дому… Лари только теперь заметил выход. Он готов был поклясться, что мгновение назад никакого выхода не было. Взявшийся ниоткуда, заклубился и сразу же развеялся очень густой туман, открыв узкий проход в чёрной каменной стене. Лари, уходя, обернулся, -- ему хотелось сохранить в памяти необычную пещеру, -- но было очень темно, грибы-светильники будто разом погасли и рассмотреть что-нибудь стало невозможно. Лари очень удивился, сделал несколько шагов по тёмному проходу из погасшей пещеры и… вышел в общий ход-коридор на окраине поместья. Оглянулся – за спиной, в том месте, откуда он только что вышел, была обыкновенная земляная стена, с проросшими корнями растений и несколькими чахлыми светящимися грибами.

В коридоре было пусто и очень сыро. Жители окраины, как и жители всего Поместья Луговых Собачек, приходили в себя после грозы и ливня с невиданным градом. У противоположной стены, напротив ничего не понимающего Лари, на корточках по щиколотку в воде спал дед. Лари грузно опустился на отнявшихся лапах в воду посреди коридора и из его здорового глаза ручьём побежали слёзы. Он их не заметил, а если бы и заметил, что плачет – не стал бы стесняться. Не так уж часто он так безудержно плакал -- пару-тройку раз в детстве и вот сейчас. От всего пережитого за последнее время, от того что дед, -- каким-то чудом вроде бы даже целый, -- спал напротив… Лари осторожно взял лапку деда в свою, прижал к щеке, закрыв глаза. Почувствовал, как дед проснулся, что-то сказал ему и начал осторожно гладить Лари по голове. Подняв голову, Лари стал смотреть на деда. В золотистый смеющийся глаз, на длинные смешные шерстинки, нависшие над мордочкой, на грязную мокрую шёрстку, на пожелтевшие от времени, обвисшие усы, на проглядывающее на шейке такое родное тёмное пятнышко… -- Что ты сказал, дед? Я не слышал, -- громко, будто очнувшись, спросил Лари и, мотая головой, показал лапами на ушки. -- Долго ждать тебя пришлось… Долго ты там, я выспаться успел… Лари не услышал и не понял по губам, что говорил дед. Он замахал лапами, нахмурил бровки, знаками попросил повторить и, не шевелясь, внимательно уставился на губы деда. Дед медленно, с расстановкой повторил. -- Долго, говорю, ждать тебя пришлось. Долго ты там был… Лари разобрал слова, но непонимающе хмурясь смотрел на деда. На губы, на шею, на пятнышко… -- Долго где, дед? Я не пон… Он затих на полуслове, вдруг поняв, что на шее у деда нет блестящей штуки. Медленно поднял лапку к своей шее, дотронулся до шерсти, будто проверяя что-то -- и в его глазу застыл немой вопрос. Лари даже наклонил голову набок и открыл рот от изумления. -- Ааа, штука куда делась? – улыбнулся дед. -- Муравьи-листорезы челюстями от злости случайно разжали, когда подтаскивали мою голову под бревно… Долго объяснять… В общем, там на нити, как оказалось, замочек такой был... Как бы тебе объяснить-то, к совам… Ну такой, хочешь -- можно открыть, а хочешь – можно закрыть, -- дед несколько раз сомкнул в замок и опять разомкнул пальчики. Голова Лари лишь наклонилась на другой бок. -- Эх, с тобой говорить сейчас -- как с мурашами – только знаками, -- не слышишь, не понимаешь ничего, -- по-доброму заворчал дед. -- Пойдём-ка к дому потихоньку, хочу сладких зёрнышек, былинку в зубы и отдохнуть в своём гнёздышке. Надеюсь, хоть там сухо. Да и тебя подлечить надо. Листик пропади-травы если помять -- будет сок, сок -- в глазик, а мятый листик свернуть в трубочку – и в больное ушко, она от всего хороша, -- любая хворь быстро пройдёт. И вот когда будешь слышать, – тогда всё и расскажу. Ну, может, и не всё… Пойдём, мой милый Лари…

Глава 14.

-- Мдааа, какая у тебя всё же короткая память, Артур Шелл… Я тебе ещё 3 года назад первый раз сказала, что ДААААА, я снова планирую эту ооочень важную для меня экспедицию, эту ооочень нужную мне вылазку на природу, в эту заброшенную, забытую дикую местность, эти дурацкие раскопки в тех же местах, этот бесполезный смешной поход в те же края, это интереснейшее, важнейшее для меня и моей НАУЧНОЙ работы приключение, -- называй это как хочешь, ехидничай как тебе только вздумается, -- суть от этого совершенно не меняется! Да, первый раз ты об этом услышал от меня три года назад, потом я тебе это повторяла каждые полгода, потом каждый месяц и -- чем ближе к дате МОЕГО НЕОБСУЖДАЕМОГО отъезда, тем чаще ты будешь слышать о нём!!! В конце концов невероятно, -- но это не так уж и далеко, -- ты сможешь приехать к нам на уик-энд, --позагорать, искупаться, -- вода там чистая, песочек, пологий берег, рыбалка, барбекю, сон под звёздным небом и ночной звон цикад… Шучу. Наши тебя, да и любого несведущего чужака на сотню миль не подпустят к таинству. Вот прямо сейчас же хватай карту местности, хватай рулетку, циркуль, сантиметр, -- втыкай в место моего пребывания красный флажок и рисуй ярко-красным маркером круг радиусом в сто миль. И за этот периметр не вздумай даже носок кроссовки занести. Ой, кому я всё это говорю… Да, мне интересно возиться со своими жирными бесхвостыми крысами, тем более они никакие не крысы и очень даже хвостатые. И, ты даже не представляешь, -- как и насколько они далеки от обыкновенных крыс, -- одинакового у них лишь то, что и те, и другие – грызуны, но и только! Ну и, может быть, ещё то, что у них по четыре лапы, по два ушка, по паре глазок… Когда у нас жил тот раненый зверёк, -- я лишний раз убедилась, что это необыкновенные создания. Мне казалось, что он даже смотрит вот как-то осознанно, будто всё-всё понимает. Словно тайну какую-то знает. Ты же никогда не интересовался, не вникал в мою так называемую «крысиную» генетику, а наша команда стоит на пороге таких невероятных открытий, такого потрясающего, слышишь, ПО-ТРЯ-СА-Ю-ЩЕ-ГО, просто феноменального прорыва, взлёта, нет, -- ПОВОРОТА, СТАРТА на совершенно новый, иной путь в биологии, что мне даже страшно представить, -- если всё реально окажется именно ТАК и ТАКИМ, как нам думается! Я одновременно и хочу этого, и мне, -- правда, -- даже жутковато… Жутко до огромных, тяжёлых бабочек в животе… Если все наши предположения, догадки, ожидания, надежды, наработки, эксперименты, даже предчувствия -- все потраченные на результат силы, всё отданное любимому делу время сойдутся в одной невероятной точке… Что же тогда будет?!? А тогда придётся переписывать ВСЕ, уж поверь мне, абсолютно ВСЕ научные труды по биологии, все эти умные, тяжеленные, уже устаревшие пыльные учёные тома, неактуальные теперь энциклопедии, выбрасывать старые и печатать новые учебники и книги с невероятно обновлённым содержанием! Ладно, выбрасывать жалко, да и нехорошо это, но тогда придётся вклеивать в книжки яркие кричащие вкладыши и буклеты с живыми реальными фото чуда. Чуда… Того, что мы так долго искали и во что нам так хотелось верить с первых же несмелых предположений, неясных, редких и осторожных упоминаний, -- как мало было сведений, -- как же нам не хватало информации… Её и сейчас всё ещё катастрофически мало… Но теперь есть уже неоспоримые доказательства их реального, настоящего, невероятного существования… Существования сегодня, в наше время! Параллельно с нами! Столько труда, столько бессонных ночей, дней без обеда -- на одном крепком кофе, -- ну, примерно, -- как у тебя с твоими искусственными грозами, -- столько размышлений, сопоставлений, новых знаний, поисков, планов, аппаратуры, приборов, исследований, нервов, сколько задействовано мозгов в конце концов! Была бы возможность – я жила бы там круглый год. Утыкала бы всё вокруг над землёй, под землёй, над водой, под водой камерами и акустическими штуками, улавливателями волн, переводчиками с звериного… В одно ухо воткнула бы стетоскоп, в другое – фонендоскоп и лежала бы в траве у речки сутками, не шевелясь и слушая, слушая, слушая, -- что же там, под землёй творится… Лишь бы не разочароваться, лишь бы сохранить это ощущение ожидания волшебства наяву…

Кэти отложила диктоскоп, отставила на середину круглого резного столика бокал с остывшим кофе, доела бочок пончика, -- на нём ещё оставалась целая лавина из свежайшей помадки и сахарной посыпки. Сказала для самой себя вслух: «А диетология никакая не наука и вообще -- для меня не авторитет! А авторитет для меня биология и генетика и, стало быть, любой индивид должен питаться тем, что добыл в данный момент и если ты по своей природе и без пончиков изначально был чуть полноват, то это норма! Ой, всё!» Направилась к зеркалу, споткнулась о провода на полу, чертыхнулась. Внимательно рассмотрела себя сначала поближе – лицо, глаза, брови, светлые волосы ниже плеч, -- затем отошла подальше -- для лучшего обзора, -- покрутилась, -- осталась собой довольна и вернулась к заскучавшему старинному столику. Полюбовалась инкрустацией из разных пород дерева на столешнице, заботливо погладила рукой. Даже прижала ладошку к матовой поверхности, -- почувствовать тепло старины и душу, вложенную в искусный труд мастера.

Часть 10.

Вот стоит ли вообще приобретать милые сердцу красивые вещи, между прочим, -- не из супермаркета, -- если на полу эти вечные провода от бесчисленных приборов? Ему, видите ли, так удобно. Гараж -- для машин. Подвал, ну или погреб, пусть погреб, – для будущих коллекций дорогого вина, -- когда ему дадут премию за изобретение всей жизни. Ну не смешно ли? Гараж – машинам. Погреб – под вино. Дом – для искусственных гроз. Работает он дома, а отдыхает он на отдыхе, ну-ну… А где же место для Кэти? Ну ничего, -- скоро разразится настоящая, натуральная гроза. Как можно было так оплошать и выйти замуж по любви за сумасшедшего изобретателя? Ну вот как? Ладно бы изобретал что-нибудь действительно важное, дельное, нужное. Повелитель молний, иначе не сказать. Кэти с досадой взяла в руку диктоскоп.

-- Столько эмоций сразу, что мне с ними никак не справиться, не совладать… Хочется не только ТЕБЕ доказать, что мы были правы, -- но и всему миру разболтать, раскричать, раструбить, что ВОТ-ВОТ, -- уже скоро вы все увидите своими собственными глазами ожившие мифы, сказки, легенды… Но нельзя… Ни в коем случае нельзя беспокоить, нарушать и разрушать, не хочется спугнуть в конце концов… Нельзя вторгаться, бесцеремонно перелезать через забор тайны только потому, что ну тааак уж хочется поскорее приблизиться, изучить, рассмотреть, наладить контакт… Если, конечно, это вообще возможно… И, естественно, нельзя, чтобы об этом узнал кто-то, кроме узкого круга учёных и специалистов… Никаких умопомрачительных программ по ТВ, никаких ярких статей в журналах, никаких исправлений и дополнений в учебной и вообще в любой печати, никаких сведений… Только осторожное, ну ОООЧЕНЬ осторожное наблюдение -- издалека, без малейшего вторжения, -- чтобы у них даже не возникло сомнений в том, что мы -- только тени, только кучка камешков на песке, только дуновение ветерка с привычным запахом, только шелест трав… Никто не должен ничего заподозрить, мы только наблюдатели, нас нет… Дарвиновская премия точно не светит… Это удел многих учёных… Потому что всегда найдутся те, кто готов поживиться на сенсации, устроить переполох, заработать и, -- разломав всё, испортив, непоправимо уничтожив, -- забыть…

К тому же мы ничего, ну совершенно ничего о них не знаем… Кроме характерной внешности и некоторой, лишь НЕКОТОРОЙ схожести в чертах с определёнными земными (или неземными) видами, ископаемыми или проживающими сейчас на земле. Но и это не совсем так. Имеются такие до конца не изученные… скажем, эммм… -- образцы, -- обсуждая которые, мы просто разводим руками… А судя по собранным сведениям эти существа предположительно могут обладать серьёзной силой неясного характера. Не физической, конечно, нет, -- об этом говорить смешно, -- по размеру они не больше чихуашки, -- но силой совершенно другого толка. Что-то типа магии… Говорю это и улыбаюсь сама себе и тому, что я, -- в здравом уме и твёрдой памяти, образованнейшая дамочка, каких, конечно же, немало, но! Я вообще-то доктор биологических наук, -- и всё же произношу это на полном серьёзе… Что-то типа неизвестной науке магической силы… С ума сойти… Будто науке известна хоть какая-то магическая сила, ахаха! Это всё равно, что увидеть не в фантастическом кино, не в книге по Китаю, не в захватывающем романе фэнтези, погружающем в красивую иероглифическо-живописную старину, а уже наяву -- ожившего, например, древнего китайского дракона. Со всеми его мифическими чешуйками, клыками, усами, языками, гребнями, парными и одиночными рогами и рожками, хвостами, шипами, когтями, мощью, силой, непредсказуемостью… С магией в крови… Ты веришь в магию? На мгновение представь себе живое воплощение всего того, что ему приписывали сказания и легенды… Попробуй нарисовать перед глазами его очертания, его движения, его поведение, представь его взгляд, дыхание… Дракон – грозная справедливость, сильный дух, неуязвимость, вроде бы и добро, но какое-то совсем уж сверхмощное, да и всегда ли добро… К тому же они, драконы, умели, читать мысли, ну или даже видели душу человека насквозь… И магия, невероятная магия… Ты допускаешь возможность того, что однажды сможешь увидеть мифическое существо вживую? Ты готов к этому? Что почувствуешь, какие мысли возникнут у тебя в голове? Перевернётся твоё сознание, твой мир в момент встречи? Так и у нас… И мы не знаем, -- с кем и с чем будем иметь дело, -- чего ожидать от возможного в будущем первого контакта, дальнейшего знакомства, ну или… Эх, нам бы осилить хотя бы приближение к контакту… Мы ещё только в самом начале пути, --любопытно топчемся у самого входа, вытерли ноги о придверный коврик и только-только начали приоткрывать тайную дверцу, – как следует смазали петли маслом, чтобы не было противного скрипа и едва повернули ключ в скважине… И вот-вот возьмёмся за ручку, чтобы очень осторожно потянуть на себя и заглянуть за… Я совсем заболталась, -- нельзя столько болтать, сколько раз давала себе установку, почти блокировку, -- но выдалась свободная минутка после трудной недели, вот меня и понесло, не остановить… Диктоскоп, твой подарок, уже раскалился, руке горячо. Снова пытаюсь шутить… Он же не нагревается, не ломается и вообще, -- со слов изобретателя, -- прост в использовании, не требует зарядки и служит почти вечно, да и гарантийный срок тоже хорош -- тысяча лет. А знаешь, меня это вполне устраивает, ведь по неподтверждённым пока данным гринфы как раз и появляются раз в тысячу лет. И вот сейчас есть очень маленький шанс, мизерная возможность попробовать отследить их присутствие. И я его не упущу, этот шанс. А через тысячу лет вернусь, -- да, как раз вместе со следующим появлением гринфов, -- снова возьму твой всё ещё исправный рабочий диктоскоп, -- сверю свои прошлые записи с новой реальностью, ну или ещё что-нибудь надиктую для будущего. Зачем изобретать вечные вещи, если ты и пяти лет не можешь нормально прожить?!? Не жалею, что всё это тебе рассказала, нужно было с кем-то поделиться мыслями. С кем-то не слишком близким, с тем, кто не будет за меня переживать и психовать по любому поводу и без повода. И такой человек на удивление есть, -- это ты. Ну и плюс ты – не болтун. И, да, хотела добавить… Мне действительно намного интереснее проводить время за работой, на работе, в работе. С головой, с руками, с ногами, полностью там пропадать. Днями, ночами, утрами, вечерами. Я там забываю обо всём на свете. Мне это интереснее, чем часами тупо валяться на пляже под идеальными пальмами на идеальном песке -- без единой щепочки, веточки, без единого камушка, без травинки… Потом идти в дорогущий ресторан и сидеть там манерно, будто швабру проглотила… Я люблю свой огромный бокал с трещинкой и следами на эмали от крепкого кофе и не обойдёт расплата того, кто вымоет его в посудомоечной машине! Я люблю заказать пончики в пять утра, -- ЭТО по мне. И съесть их с удовольствием, -- никого не стесняясь, -- испачкавшись шоколадом, кремом, пудрой или что туда положили… Мы с тобой – РАЗНЫЕ -- и всегда будем разными, проверено временем. Поэтому отпуск планируй без меня, я еду в экспедицию, это решено. Думаю, ты и сам не против отдохнуть без меня. А предложил так, по инерции, ну и из вежливости… Не знаю, до конца никогда не понимала, что у тебя в голове… Конец связи.

Глава 15.

Кэти Шелл надела тонкие белые одноразовые перчатки, достала из светонепроницаемого герметичного чёрного контейнера другой герметичный контейнер – прозрачный. С мягкими щелчками привычно, -- но всегда как в первый раз, -- открыла податливые замочки контейнера, отложила крышку в сторону. Волнуясь, глубоко выдохнула. Непроизвольно потёрла ладонью о ладонь, готовясь к важному действу. «Взяла работу на дом, ахаха! – коротко улыбнулась Кэти, но глаза оставались очень серьёзными и взгляд был внимательным и напряжённым. – Прямо как учительница начальной школы…» Она осторожно и не без труда достала из белой массы невесомых пенопластовых шариков прозрачный зип-пакет, несколько десятков секунд удерживала его на белом фоне пенопласта, рассматривая общий вид и мелочи содержимого плотной полиэтиленовой упаковки, одновременно веря и не веря своим же глазам. Но руки чувствовали невероятную тяжесть экспоната, почти невероятную для такого небольшого размера. «По весу как из золота, -- в который раз удивилась весу черепа Кэти, -- да, наверное… Ну или как из платины… Точно, пусть будет как из платины… Красиво… Чёрное с платиной красиво… Хотя, привычнее, конечно, чёрное с серебром… Серебро… Аргентум… Удельный вес десять целых и сорок девять сооотых на сантимееетр кубииический, -- пропела себе под носик Кэти…» Затем медленно и мягко, с лёгким стуком опустила пакет на плотную белую безворсовую лабораторную ткань.

В прозрачном пакете на белой ткани лежал совсем небольшой, в прекрасном состоянии матовый чёрный череп. Ни один анализ не смог определить возраста костей. Хорошо сохранившийся за тысячу лет или свежий? Кэти не стала его освобождать от упаковки, -- слишком уж ценным был образец, -- да и всё, что на данный момент было возможно, требовалось и даже хотелось -- от черепа уже получено. Все анализы, все пробы, все волны, все излучения, все сравнения, все измерения, разве что только на вкус его ещё никто не пробовал. Нет, получается, всё же пробовали. Есть на свете любители гастрономических изысков. Бактерии, возможно, жуки-могильщики. Кэти с неясными ощущениями смотрела на ладно пригнанные друг к другу чёрные кости. Чья-то бывшая голова была страшной до жути, до мурашек, до волосиков на руках дыбом. Мдааа… Существо явно не кандидат в домашние любимцы… Не чихуашка... Хотя, почти соседи… И даже не мопс… Кстати, там черепушка тоже не для слабонервных. «Так кто же ты, приятель, -- думала Кэти. -- Каких кровей, из каких краёв родом? Заехал, забежал, залетел к нам погостить или жил здесь ещё до нас и уже мы вторглись на твою законную территорию? Почему так мало сведений, почему никто не знает, никто не видел, вас мало или вы настолько старательно прячете свои жуткие носы? – Кэти через плотную плёнку медленно провела рукой по переходу от костей черепа к довольно выраженному клюву-пасти с рядом конусных зубов почти одинакового размера и формы, -- будто кузнец без фантазии выковал или отлил их из металла. -- Если ты разумен, то вот бы перекинуться с тобой парой-тройкой фраз на твоём языке. Что бы ты мне сказал, как звучала бы твоя речь? Ты бы трещал или пищал, или клокотал бы? Как бы ты объяснил мне, что твои хромосомы одновременно содержат гены врановых-- в частности – воронов; грызунов – в частности -- луговых собачек; летучих мышей и, чёрт возьми, больших ящериц – ну ооочень больших ящериц -- или около того?!? Просто не верится… Какими были твои глаза? Чёрными, как у воронов или янтарными, как у собачек? Зрачки были узкие или круглые? Что выражали глаза такого размера? Ум, осмысленность, сознание или твой взгляд был всё же хищным, -- как у дикого зверя? – Кэти пальцем в перчатке нарисовала круг по кости, обрамлявшей пустую чёрную глазницу. Глазницы были гигантские относительно размеров черепа. --И, кстати, в твоей крови избыток – да! того самого аргентума, серебра!!! Это вот как?!? Ты мне спать не даёшь уже больше трёх лет!!!»

Кэти разозлилась своим мыслям. И правда, -- больше трёх лет – ни с места, не продвинулись ни на шаг на практике, только бесконечные лабораторные исследования, сбор материалов на тему по крупице, обсуждения, споры. Поэтому предстоящая поездка была настоящим прорывом в исследованиях, радостью и обещала на очень многие вопросы пролить солнечный, лунный, ну и учёный свет. Кэти с величайшей осторожностью утопила бесценный пакет в пенопластовом наполнителе, накрыла крышкой, замкнула защёлки. «Ты поедешь со мной, -- обратилась она к черепу, -- будешь талисманом группы, вдохновителем, ну и вообще, -- присмотришь там за всем... За всеми… По ту сторону баррикад и по эту… Едем к твоим, тебе понравится, ты вспомнишь… Жди меня здесь, на столике. Не прощаюсь!"

Кэти сварила себе кофе, есть не хотелось. Как общались (общаются?) эти существа? Какие отношения у них между собой? Как и чем жили? (живут?) На чудом сохранившейся глиняной тарелке, найденной тогда случайно на развалинах старинного каменного жилища сохранился еле-различимый бледный рисунок существа, отдалённо напоминающего гринфа, выполненный природными минеральными красками. «Эх, посмотреть бы, увидеть бы эту посудинку только-только после обжига, -- яркую и глянцевую, -- ещё не знавшую ни каши из диких злаков или ломтей грубого чёрного хлеба в молоке, ни ягод, полных липкого, пачкающего пальцы и посуду сока, не мытую усталыми натруженными руками травой с песком, заполучить бы её из рук самого мастера, с чётким орнаментом и знаками, -- идеальную, как с выставки! – Мечтала про себя Кэти, забывая про кофе. – И спросить бы у этого мастера, -- прямо вот посадить его за стол перед всей нашей группой, -- и пусть рассказывает – где, когда, при каких обстоятельствах он (она), глиняная душа, -- встретил того, кто изображён на тарелке! Где видел? Когда? Сам видел или рассказал кто-то? Почему именно ТАК изобразил? Откуда такой сюжет для украшения тарелки взял? Кто ещё изображён на тарелке? Почему белый? Это мех, одежда, что? Почему зверь, а вроде как с крыльями? Что за знаки? Это руны какие-то? Слова, символы, ЧТО ЭТО, КАК ЧИТАТЬ?»

Возраст и происхождение посудины точно определить тоже не получилось. Геологи-археологи молчали. И краеведы тоже предпочитали лишнего не болтать. Идентифицировать, распознать, разгадать, раскодировать орнамент и шрифт и всем всё объяснить про задумку глиняного автора никто так и не сумел. Понятно, что «фарфор» был не из гаражной распродажи, без клейма фабриканта на донышке. Хотя, чего только там не продают. Тарелке могло быть и триста лет, и пятьсот, и тысяча, и больше. Это была приобретённая обменом собственность обитателей каменных развалин или их ручная работа? Возможно, она им досталась по наследству или перекочевала из другой местности? Вопросов была масса.

И тарелку, и чёрный череп нашли совершенно случайно. Приехали наблюдать луговых собачек в дикой природе, в естественной среде обитания -- для реферата и для будущей диссертации Кэти. Пока то да сё, пока неспешно и с массой предосторожностей осматривали окрестности, чтобы случайно не рассекретиться, пока сверялись с подходящим направлением ветра, чтобы быть от подземного городка с подветренной стороны, -- ведь ни один любопытный нос случайно не должен был учуять чужаков, -- что было бы совершенно недопустимо и провалило бы всю конспирацию, пока выбирали площадку для палатки, -- на минимально возможном и безопасном расстоянии от обширной колонии собачек, налаживали и устанавливали аппаратуру -- кто-то обнаружил в мощных непроходимых зарослях ежевики развалины каменных строений. С трудом и не без ссадин проложили дорогу внутрь покинутого жилища, внимательно осмотрели. Поспорили, поснимали на камеры и сделали фото. Потом под грудой глиняных обломков нашли тяжёлую тарелку в наростах из чёрной копоти, всю в каких-то грибах или лишайниках.

Часть 11.

Особого значения находке сначала не придали, – научная ценность её выяснилась немного позже, -- уже после поездки, -- когда в процессе бережной очистки посудины специальными мягкими средствами от многолетних слоев мха, плесени, пыли, окаменевшего спрессованного песка и гари проступил орнамент и очертания фигур… Так же и с черепом. Один из коллег Кэти устанавливал на берегу изгиба реки оборудование для покадровой съёмки на природе и, проверяя фокус, увидел в наплыве песка и мелкой гальки камень необычной формы. Заинтересовался его глубоким чёрным цветом и металлическим отливом, -- подошёл, наклонился, присел, внимательно всматриваясь… Кэти же за всё это время успела сделать только одно – найти и подобрать в поле израненную хищной птицей или каким-либо другим зверем молодую луговую собачку. Кэти показалось странным, что покалеченного зверька бросили умирать в поле. Ведь хищник в любом случае, -- будь то коршун или, например, койот, -- в разы сильнее маленького животного, что же заставило нападавшего оставить свою жертву? Что-то, возможно, могло и спугнуть охотника, ну или собачка оказала настолько яростный отпор, что враг попросту отступил перед таким неожиданным сопротивлением и ушёл ни с чем. Записали в загадки. А Кэти засобиралась домой. Возражать ей никто не стал, -- было бесполезно. С группой или без -- она делала бы то, что считала сейчас САМОЙ важной и первоочередной задачей и что никак не входило в изначальный план поездки – а это было спасение раненого зверька. Для перевозки освободили сумку-чехол от камеры, нарвали мягкой травы, выложили зелёной подстилкой донышко чехла и Кэти осторожно положила туда маленькое неподвижное тельце в крови. Только рёбрышки под светло-серой шкуркой очень быстро и ритмично двигались. Никто особо не верил в успех операции по спасению, ехали максимально быстро, но Кэти умудрялась ещё и поторапливать… В итоге реферат и диссертацию Кэти помогли написать не луговые собачки, а обыкновенные крысы. Да-да, почти как в сказке про Золушку…

Кэти съездила в магазин и по делам, встретилась с подругой, посидели в кафе. Домой вернулась под вечер. На столике стояла красивая сиреневая коробка, перевязанная лентой с пышным лиловым бантом в горошек… -- Артур, это я, Кэти…Привет… Я нашла твой подарок… Ты представляешь, мой старый бокал сегодня разбился… А тут смотрю такая красивая коробка… И бант в горошек… Спасибо тебе… Ты запомнил то моё сиреневое платье… Мне так приятно… Это необыкновенно – снова вспомнить, что ты романтик… -- Привет Кэти… Разбился – к счастью… Он же был уже с трещинкой… Знаешь… У меня есть коробка конфет к кофе… Ты такие ещё не пробовала… Могу привезти…

Глава 16.

-- Обстановочку на сейчас доложите, уважаемый Номер Девять. – Гринф Седьмой раскрутился в широком и мягком чёрном офисном кресле до верхнего упора, от резкой остановки подался вправо и вперёд, взмахнул крыльями, притормаживая падение, когти передних лап вцепились в подлокотники, задние лапы инстинктивно вытянулись навстречу каменному полу, янтарные глазищи выпучились. – Ахаха, аттракцион «А вот кому обточить задний коготь до мяса?!?» Это какой умник и с какого перепуга вдруг решил поменять мягкую землю на шершавый камень?!? Мне противно когтям!!! Это мерзкое шкрябание, фу, фу!!! Аж в костях отдаёт. Верни земляной пол! Ну и травки ещё можно кинуть кое-где, -- для разнообразия, -- чтоб креативно. Ась? Не-не, пусть как в природе, -- живыми зелёными островками, -- клумб не надо никаких. Тем более как у Людовика! Ну и вкус у Вас! Наберут по объявлению. И цветов не надо -- я от них чихаю без конца! Ой, ну говорю ж -- проще без цветов, -- чем потом тратить энергию на избавление от цветочного чихания. Угу, так-то лучше, благодарю! -- Докладываю, Командир. Дамочка Кэти Шелл планирует экспедицию с целью изучения «нашей популяции». Надо сказать -- ооочень напористая, любопытная и целеустремлённая дамочка. Обеими ногами землю роет в поиске нас. Особенно в последнее время. А? Да нет, ты чего, Тринадцатый? В последние три года. В себя-то приди, мы ж про человечье время. -- Ты серьёзно? Ахаха! Поможем Кэти Шелл? -- А Тринадцатый уже помог. Он как всегда – в своём изысканном репертуаре. Напечатал на гемопринтере череп, окунул в биожижу, плюнул-дунул и -- в вакуум на пару миллисекунд – нате вам, геологи-археологи, биологи-генетики, -- бегите на берег, находите артефакт, дрожите от научной истерии, не спите ночей, сходите с ума! Штрафовать за это надо. А ему весело. Не смешно. Построже надо с таким произволом, я не могу за всеми уследить, я всего лишь Помощник. -- Тише вы, загоготали как стадо гусей! В Риме, помню, гуси так же гоготали. Но тогда хоть не зря, -- к месту и по делу. -- Это кое-кому не надо фото события делать за тыщу лет до события. Им, видите ли, захотелось заранее прикинуть, как они там будут смотреться рядом с Чистой Душой! И что это было? Сувенирная тарелка на стену? Фото на эмали? Очень актуально для бессмертного, скажу я Вам. И забывать не надо про такие сувениры, подчищать, убирать за собой. Поэтому Кэти и идёт по следам. Если бы не череп, не тарелка и не пара-тройка, ну ладно, -- пусть десяток заметок типа старых баек по библиотекам, -- вообще бы никто не пошевелился в нашу сторону. Хотя о чём, собственно разговор. Проблема что ли -- подчистить, просто своевременно надо делать всё. Нельзя так.

Седьмой, помогая себе крыльями, начал раскручивать чёрное кресло в другую сторону. -- Ну, стало быть, -- будем штрафовать. Я тоже не могу сам за всем следить, на то вы и Помощники. Да, кстати, подкиньте уже кому-нибудь мысль насчёт паутины. И Стиву насчёт яблок. А то скучно. -- Командир, не надоело? -- А чего? Забавно же! Посмотрим, как на этот раз всё пойдёт. Делай, что старший приказал! -- Стиву рано же ещё. -- А, точно, рано. Тогда попозже. Что-то я затупил. Пусть всё идёт своим чередом. Но не забудь. Так, а что там насчёт Чистой Души? Появилась? -- Да, в наличии, материализовалась. Около года как живёт, чуть поменьше. -- И где же на этот раз? -- А аккурат над нами. -- Ты шутишь?!? Зачем мы тогда сюда 300 лет назад опять переехали?!? Чтоб заблаговременно? Мест тебе мало? Фантазии у тебя мало. Вот вечно у тебя всё заранее, успели бы и так. Я океан люблю. Ладно… Так, кто у нас на этот раз… Белая собачка… Ты смотри-ка... Даже ни одного пятнышка нет, -- белее белого… Подожди-ка, считаю ауру… Ммм… Что ж, пора знакомиться с ним, он вполне готов. Тем более после Приобщения. Вот не люблю я слово «церемония». Как на параде. Просто Приобщение Чистой Души. Только не напугайте его. А то придётся ещё тыщу лет ждать. -- Так можно новую душу наколдовать. -- Я те наколдую, ты что?!? Это же протокол. Она сама должна появиться на свет. Без твоих телодвижений. -- Кхе… Командир, разрешите доложить? -- Вот! Вот можете ведь, когда захотите! И оперативненько, и серьёзно, и внимательно, и ответственно -- и, чего уж там, -- наверняка всё как я люблю, -- тихо-мирно, без шума, без паники, без нервов. Моих нервов. Так ведь? Ведь так?!? Давай, жги, я весь внимание. -- Кэти Шелл и её коллегам почистили память, «ВСЁ О ГРИНФАХ» заменили на «ВСЁ О ДОЛГОПЯТАХ», сделали эту тему её новой страстью, пусть изучает. И ей, и долгопятам на пользу, -- они -- краснокнижный вид, она -- зоозащитница. Тарелку заменили на «Fabriqué en France», -- ни у кого больше не возникнет никаких ассоциаций, кроме мучительной невозможности вспомнить -- кто же кому и когда мог вручить этот сувенир. Рисунок на тарелке заменили на изображение маленького уютного уличного кафе под каштанами в цвету на фоне Эйфелевой башни и повторяющейся надписи по периметру «I love Paris». По-моему, норм.

Гринф Седьмой крутился вправо-влево в своём кресле короткими полукругами, отталкиваясь от земляного пола чёрными лапами и тормозя крыльями. Глазищи были закрыты -- проецировал картинки со слуха. Остановив карусель, открыл глазищи. -- А череп? Череп-то? Я тут подумал... И про череп подумал, и про всё остальное тоже…Кстати, кто в прошлый раз у нас был «дизайнером» в кавычках «внешки»? «Внешки» тоже в кавычках. Такое себе дизайнер. Ась? Кто? Нууу, говорите! Не тяните, пока не считал вас всех… Но, во-первых, -- жалко энергию тратить, а во-вторых, -- мне уже лень с вами бороться, бесполезно. -- Ну я. -- Ааааа, Тринадцатый… Вопросов больше не имею. Тебе самому то как? Удобно? НОРМ?!? В следующий раз хоть интересуйся у народа, -- пожелания там учти, хотения, удобство в конце концов! Ты здесь не один! Потому что вот ЭТО вот я даже не знаю – как и назвать. Ты себя видел? И я себя видел. И все -- себя, меня и тебя видели. Пабло нервно курит в сторонке. -- Нууу… Выглядеть-то надо ведь как-то, я не знаю… Как без физического тела-то? Постойте… Так а что? Что плохо-то? Что не так? Лишь бы упрекнуть! Все ж молчат, -- всем нормально. Всё обтекаемо, сочетаемо, рационально, эффективно, даже эффектно. Только Вам, Командир, вечно всё не нравится. Делайте сами тогда в следующий раз, --мне всё равно, -- тогда и посмотрим, кто тут дизайнер. Такое себе… -- Оно может и обтекаемо, и сочетаемо, и рационально, и прагматично и даже по-умному всё, но оно СТРАШНО нафиг! Я не такой! В душе. -- Слушать будете про череп-то? -- А, да. -- Череп заменён на новый большой фарфоровый бокал с авторским рисунком в виде сиреневых люпинов – любимых цветов Кэти Шелл. Герметичные лабораторные контейнеры номер один и номер два с замками-защёлками ёмкостью 2 и 1 галлона соответственно заменены на подарочные коробки двух размеров в сиреневых же тонах разной интенсивности и украшены пышным подарочным бантом из полипропиленовой ленты лилового цвета в горошек. Кэти Шелл примет бокал за подарок мужа к годовщине со дня их первого свидания. Ей понравится. Я немного наладил их отношения, а то всё к разводу шло, а так хорошая пара, -- Кэти и Артур Шелл, -- трое детишек будет. -- Дунул-плюнул, значит? -- Ну да, ай лав ю подкинул чуть, -- и ему, и ей. -- Ну и правильно. Эммм… А этот Артур больше не пробовал повторять свой эксперимент? Ну, помнишь, когда мы его осадили немного, -- чтоб не рвался куда не надо? -- Не, мы ж повернули его исследования в другое русло, подкорректировали мышление, а то по этой линии разработок потом проблемы большие были бы. У всех. Вечный двигатель он, конечно, не изобретёт, но вскоре запатентует антистатик для пушистых котиков, -- на жизнь хватит…

-- Чужие звонки нехорошо подслушивать, ну да ладно, -- в качестве компенсации за отлично устроенную жизнь можно! Тихо вы, дайте же получить удовольствие от проделанной работы!!! Тссс…

-- Артур, это я, Кэти… Привет… Я нашла твой подарок… Ты представляешь, мой старый бокал сегодня разбился… А тут смотрю такая красивая коробка… И бант в горошек… Спасибо тебе…

...........................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................