Эсентар

Пролог

800 лет назад на континент, по эту сторону горного хребта, пришла зима, такая холодная и долгая, что сама природа начала погибать под её натиском.

Животные уходили все глубже в леса, чтобы под его пологом раздобыть пищу, хоть какую-то, помимо коры кустарника и промёрзшего насквозь лишайника. В сильные снегопады звери, уставшие бороться, не в силах больше поддерживать температуру тела, оказывались занесены снегом, приходилось почти не спать и даже в группах нужно постоянно двигаться. Одиночным существам пришлось совсем плохо. Глубже в леса прятались и птицы, которым все труднее становилось раздобыть семена или орехи. Следом ушли хищники.

На равнинах оставались только люди, но и их силы были на исходе, замёрзшая дичь, котору добывали охотники, была тощей и не всегда здоровой. Раньше открытая местность, на которой мы привыкли селиться, оберегала от возможных опасностей, теперь же, продолжать жить в ледяной пустоши выглядело безумием. Реки промерзали настолько глубоко, что пробить этот лёд не могли даже несколько сильных мужчин работая посменно, запасы провианта истощались, охотники приходили домой с пустыми руками, а песок в пустыне, которая начиналась на дальних границах их владений, даже днём покрывался инеем. Ночью же дюны становились вовсе непреодолимым препятствием, сугробы рассыпались и проваливались под путниками, холодные песчинки забивались в одежду вместе со снегом, а иногда буря увлекала путников в образовавшиеся провалы, унося жизни смельчаков, решивших попытать счастья и пройти через барханы по пути пустынников к скалистым берегам моря, в попытках найти лучшее место. Селения начинали вымирать от болезней, голода и проникающего повсюду мороза. В этот раз зима продлилась 117 лунных циклов.

К исходу шестого люди поняли, что нужно принять решение уйти, надеяться на помощь богов больше нельзя. Совету глав пришлось выбирать уводить людей под полог леса или неминуемо сгинуть в ледяных пустошах. Они решили идти. Следом за жизнью, что утекала в сторону горного хребта и где были хоть какие-то шансы переждать страшное время. Леса в то время не принадлежали людям, но в попытке спасти свои семьи люди решили укрыться именно там и объединится не вспоминая недавних споров и ссор, потому что даже говорившие с духами не знали, когда кончатся холода и снега отступят. Потревожить тех, кто ревностно относился к своим границам и с кем прежде никто из предков не стал бы говорить даже в мыслях из-за страха потерять гораздо больше. Всякий, кто искал встречи с драконами не возвращался домой прежним или не возвращался вовсе. Поговаривали, что те не понимали человеческой речи и нападали на всякого, кто добирался до их селений, другие же сказывали об удивительном городе в котором сотни драконов пребывали в мире и покое, но город тот защищён древней магией, лишавшей хрупких людей разума, стоило тем попасть в поле ее действия. Смельчаки становились похожи на бледные тени самих себя, теряли вес, почти не понимали обращённую к ним речь, метались в поисках чего-то, часто не могли спать и видели во снах вещи после которых просыпались от собственных криков. Бедняги жили недолго и ни травы, ни обряды, ни что-либо ещё не могло вернуть их или спасти. Существовала и другая, гораздо более мрачная история, которую варны и ольны рассказывали своим преемникам в период завершения их обучения или когда иного не оставалось. Часть этой истории передавалась из уст в уста, а часть открывалась ученице, только если камень медальона, который старшая добровольно передавала в руки, признавал девушку достаточно сильной, чтобы помнить и хранить тайну, пока не наступит новое время. Откуда они взяли кристал и как смогли его сохранить уже и не вспомнить, но передавали с его помощью знания, без которых жизнь бы нарушила свой ход. Никто из просты людей не ставил под сомнение описываемые ольнами в легенде события и разве что временные рамки описываемых ими событий задавались весьма зыбко. Легенда и образы в этом кристале - посвящены первой ольне и тем событиям, что привели нас к тому, что есть сейчас.

Рассказ первый - Веста

— Послушай Веста, ты долго училась, много можешь без моей помощи, и сейчас тебе придётся обойтись без меня, я покажу тебе, то что мы ольны храним в своей памяти, покажу то, что сокрыто от людских глаз и умов, что делать дальше с этим знанием решать придётся тебе. Времена изменились и теперь я уже не смогу помочь ни, другим ни тебе. — наставница вложила в руки молодой девушки прозрачный кристалл в центре которого виднелись прожилки красного минерала, он был тяжёлый, почти ледяной, так что казалось руки обжигает и колют сотни игл сразу. — Я расскажу тебе только часть, остальное увидишь чужими глазами, — отпив протянутую девушкой настойку, женщина попыталась приподняться на подушке, и начала свой рассказ.

***

Когда-то давно, в самом начале, на континенте люди жили вместе с драконами и делили с ними плодородные земли и леса. По эту сторону хребта нас было мало и всем хватало места. На месте пустынных земель были не только дюны и каменные пустоши, находился там и оазис с чистой, свежей водой, росли удивительные фрукты и лианы, сплетаясь, создавали укромные навесы от солнца. В оазис приходили кочевники, пополнить запасы и отдохнуть, прилетали драконы, чтобы утолить жажду на пути к океану, куда они отправлялись, чтобы сменить свою чешую. Мудрецы и сетхамы решили отправить к драконам посланников от каждого рода, чтобы договориться о торговле и обучении, о безопасном пути на ту сторону хребта и приютах для путников в пути. Ведь когда-то и среди людей были те, кто слышал зов дракона, а если верить древним книгам, то и драконы иногда приходили жить среди людей, а это значит, что можно возродить отношения, пусть сейчас и не рождались потерянные души. Посланников было семь, от каждого рода выбран тот, кто умел себя защищать, не имел семьи и обладал каким-то навыком или умением, что могли помочь в пути или полезны в выстраивании дипломатических отношений между людьми и драконами. Олар - картограф и звездочет, никогда он не ошибался в выборе пути и много времени провёл в скитаниях по континенту. Двое - Керим и Диар были умелыми войнами, что должны были защищать остальных на пути в Эсентар, главные земли драконов, где по слухам жили даже самые древние и мудрые из них.

Вызвался в поход лекарь, по имени Арнаръ, шёл он для помощи и в надежде узнать новое. С ними отправился и шаман, что читал волю духов и имя которого сейчас оказалось забыто. С ними две женщины - одна Варна, еще молодая, но жадная до знаний и юркая как ящерица и Ольна уже в летах, но глаза ее живые и яркие, словно детские, смотрели сразу в душу, она знала законы и порядки людей, хранила историю и память предков, была мудра и рассудительна, а главное умела видеть дальше, чем то позволялось иному человеку. Варна же, юная и слегка наивная, с детства удивляла своих родных способностью говорить с лесом, зверьми и малыми детьми. Она могла успокоить больного зверя парой фраз, а человека утешить просто сев рядом, насколько девушка казалась простой, на столько же была и прозорлива, ведая с чистыми помыслами идут к ней или дурными. Они ушли в земли драконов и исчезли на 10 лет. Накануне первого снега из леса вернулись двое. Сложно было узнать в этих измученных путниках Варну и Олара. Речь Варны изменилась - теперь она более походила на шуршание трав и змеиное шипение, но понять их можно, хоть и с трудом. Кожа отливала серым, а глаза стали холодными и неестественно жёлтыми. Это пугало сельчан и путников быстро увели к шаману - уже там, они почти два дня провели вместе, о чем-то говорили, выходили только за водой и изредка едой. Вскоре, после возвращения путников, выпал снег и шаман собрал глав сетхамов у границ леса. Голос женщины постепенно затихал, а девушка сидевшая подле нее все крепче сжимала камень, погружаясь в чьи-то неясные воспоминания, понемногу застилавшие собственные мысли и память, образы менялись, показывая старые, забытые всеми события, как будто Веста наяву видела жутко реалистичный сон, который накладывался на рассказ наставницы. — Дурные вести пришли из глубин старого леса. — голос шамана подрагивал, тяжело опираясь на посох он пытался скрыть накопившуюся усталость. — Мы опрометчиво отправили к нашим соседям своих людей и похоже этот нежданный для них визит не стал для нас тем, что приведёт к миру и согласию. Мужчина тяжело вздохнул и перенес вес на другую ногу, — подойди Варна! Из-за ближайших деревьев показалась фигура, серый потрепанный плащ закрывал всю фигуру, а капюшон скрывал в тени лицо, не давая людям разглядеть путницу. Среди присутствующих прокатился шепоток, — Кто она? Что происходит? — вопросительные взгляды перемещались с девушки на шамана и обратно. — Что это значит, Говорящий? — не выдержал один из пустынников, которым никогда не нравилось находиться в таких местах и уж тем более терпеть холод ради пустых разговоров, он выдохнул, и пар от дыхания повис в воздухе белым облаком. — Мы стоим на морозе уже битый час, а ты... — Не спеши, Сэрай, — Шаман не поднял голос, но колокольчик на посохе звякнул, тихо, коротко, как будто сам посох попросил тишины. —Лучше если мы с вами наберёмся терпения и попробуем разобраться во всем вместе, ибо таких решений я один принять не могу. Сэрай дёрнул плечом, но отступил. Не согласился, нет, а потому что спорить с говорящим, чей посох, звенящий от воли духов чаще, чем от шагов старика, было себе дороже.

Шаманы всегда были проводниками воли духов и их слово приравнивалось к истине, хоть и не всегда эту истину стоило понимать буквально. Воля духов и богов не была инструкцией, шаман трактовал ее, доносил до людей и помогал прийти к верному выбору. Говорящий же ни разу не давал повода усомниться в выбранном пути и уж если он хотел разделить принятие какого-то решения со всеми главами, то дело и впрямь принимало серьёзный оборот. Хоть главы и не любили собираться в столь отдалённом месте, но вороны, отправленные Говорящим, не сулили хороших вестей и строго обязывали всех собраться сегодня. Шаман поманил девушку, сделал едва заметный жест, его костлявые пальцы дрожали, а в глазах читалась смесь тревоги и решимости, и та стала рядом с ним, но к стоявшим полукольцом мужчинам старалась не приближаться. — Сними, пожалуйста, капюшон, уверен, тут рядом со мной, тебе ничего не грозит, — путница медленно откинула ткань. Кожа на холодном, зимнем солнце, отливала серебром, глаза казались янтарём и сильно выделялись на фоне худого лица обрамленного седыми волосами. — Варна, скажи, сколько ты пробыла в Эсентаре? — все внимание было направлено на женщину, а на лицах глав эмоции сменялись одна за другой как калейдоскоп, но больше всего бросалось в глаза непонимание. — Три года там и еще два в пути - голос седовласой шелестел и на холодном ветру заставлял присутствующих ёжиться от неуютного ощущения угрозы и бросать друг на друга озабоченные взгляды, — всего пять лет. Звякнул мелодично колокольчик на посохе, и его хозяин продолжил задавать свои вопросы: — что ты помнишь и почему так выглядишь? Расскажи нам очень кратко и мы не будем больше мучить тебя, сможешь пойти отдохнуть и помочь Олару, — он улыбнулся и провёл рукой, указав на собравшихся людей, приглашая её к рассказу. — Мы добрались до первого поселения драконов только через год после того как зашли в старый лес. Карты, что были у нас позволили пройти лишь половину пути и дальше никак не помогали. Звезды - чем ближе мы были к цели, тем быстрее они меняли своё положение. Каждую ночь сверяясь с ними мы находили несоответствия. Сначала думали, что днём не правильно выбрали направление движения и из-за густого леса отклоняемся от плана, затем пытались зарисовывать местность сопоставляя с картами, но это ничего не давало. Мы ходили кругами.

Видение Весты менялось, показывая разные события и людей, в какой-то момент, сама девушка уже перестала отделять себя от событий, за которыми наблюдала, голос наставницы исчез вовсе, а ощущения стали настолько отчётливыми, что каждое дуновение ветра касалось кожи, а шум леса, воды или звуки птиц стали реальнее, чем тепло от горящего в доме очага и мягкости постели, на краю которой устроилась та, надеясь на то, что пожилая женщина в этот раз выпьет отвар целиком, а не начнёт причитать, что тот сильно горчит из-за большого количества рунника, что Веста в него кладёт желая поскорее поставить на ноги ту, что заменила ей мать. Веста крепче сжимала кристалл, пальцы начали белеть. Холод уже не обжигал — он будто стал продолжением её пальцев, в голове зазвучал голос Варны, холодный и отчётливый, словно высеченный в камне и в то же время, каждое слово царапало сознание, заставляя тело покрываться мурашками, голос теперь вырвавшийся наружу, затмевал собственное сознание молодой ольны. Память прошлого становилась ее собственной, вплетая ощущения, эмоции и мысли в душу и сердце. Ольна и Олар долго сидели вечерами и наконец им удалось понять, что на картах, которые составляем мы в пути, раз за разом находится некая область, к которой мы не можем подойти. Они наложили все свои зарисовки и составили новую карту. Именно на ней было что-то похожее на пятно неестественной формы, где каждый раз были разные отметки - один раз это было болото, другой скала, иногда ущелье. Вокруг все было узнаваемо, но именно это место постоянно менялось, поэтому то мы и ходили кругами.

Решив зайти именно за эту границу, так как шаман, Олар и Ольна были уверенны, вход город именно там, двинулись дальше, вперёд, по каменистой тропе, идущей вдоль живописного горного хребта. С тракта мы свернули ещё пару дней назад, смысла идти тем маршрутом не было совсем, он уводил к горным пикам, которые с началом холодов или дождей становились непреодолимой преградой. И нам повезло - в очередной раз, когда тропа начала петлять между деревьями, место отмеченное Оларом, предстало перед нами в виде каменного утеса. Преодолев путь наверх мы вышли к почти идеально круглому озеру. Горы окружали его как кольцо, вода казалась застывшей, отражая пейзаж с неестественной чёткостью, будто само время остановилось у кромки озера, нарушать ее спокойствие не хотелось никому из нас, но именно озеро становилось центром, той области, вокруг которой мы бродили.

Рядом нашлась узкая, неприметная, тропа, больше напоминавшая путь животных к водопою, и мы отправились по ней. Примерно на полпути она изогнулась, огибая завал из камней, круто уходя вниз. Диар решил пройти путь первым, чтобы осмотреться и проверить безопасен ли этот спуск. Он скрылся за поворотом, а потом все услышали звук падающих камней, резкий, бьющий по ушам вскрик и шум воды. Керим, шедший в конце группы, кинулся следом за братом. За тем поворотом оказался провал, скорее всего, промытый горной рекой, порода под ногами, рухнула в тот самый момент, когда Диар ступил на истончившийся свод. Звук падающих камней долго отражался от сводов пещеры, смешивался с шумом воды и как будто вторил биению сердца и гулу крови в ушах. Мгновения растянулись, а новых звуков все не было, как не было и Диара, только отблески воды, шум и темнота в открывшейся после обвала пещере. Олар успел остановить Керима, схватив за ворот кожаной куртки, было бы глупо ринуться следом не обдумав путь возвращения, хоть это и жестоко, но Диар обладал достаточной силой, чтобы дождаться помощи, даже если он ранен. Керим, хоть и бесился от вмешательства, но вырываться и бросаться вниз не стал, понимая, что пусть это и жестоко, но Олар прав, а мы остались на его попечении. Керим предлагал оставить нас наверху, в безопасности и под укрытием леса, чтобы спуститься вниз и найти брата. Старшие решили, что разделяться в этом месте будет опаснее, чем спуститься вниз всем сразу, учитывая, что место имело свойство меняться непредсказуемым образом. Пошли все. Под провалом действительно оказалась река и довольно широкий проход. Диара нигде не было, его следов на берегу тоже. Русло оказалось не особо глубоким, но достаточным, чтобы уйти с головой под воду. Предположив, что Диара могло снести течением мы шли вдоль берега, вода оказалась очень холодной, хоть и не бурное, но довольно сильное течение побивало себе путь через камень извилистыми путями, мы искали следы на обоих берегах, в конце концов, мы вышли к озеру в низине.

Грот закончился низким сводом, который закрывали деревья, лозы и кустарники, из-за чего света было очень мало, а побиваться приходилось с помощью оружия, но именно там мы нашли меч Диара, лежавший у самой кромки воды только потому, что эфес зацепился за корни. Больше ничего, только меч. Солнце скрывалось за горной вершиной, искать дальше не было ни сил, ни возможности, луна, которая могла бы осветить больше пространства, не восходила над хребтом. Света от факела хватало чтобы не споткнуться, а сияние звёзд, хоть и ярких настолько, что казалось должно осветить путь даже в самой чаще, доставало только на то, чтобы видеть границы вершин хребта и их отражение в водной глади, на которой не было даже намёка на рябь. Река впадая в озеро теряла всякое желание биться или шуметь. Воздух, тяжёлый и холодный ощущался скорее как промозглый туман, в который ты попал сразу после знойного дня. Поиски продолжались два дня, на третий же, когда Керим уже не смотрел ни на кого, а Ольна готова была провести ритуал прощания, Диар вышел, появившись из водной глади озера в потрепанной одежде, очень уставший и походивший скорее на тень самого себя. Его лицо осунулось, глаза чуть запали, а вены на руках выступали сильнее обычного, создавая странный контраст с бледной кожей. Керим кинулся в сторону воды отбросив оружие в сторону и подхватил начавшего заваливаться брата. Он не помнил, как оказался в воде, не помнил момента падения, только обрывки: “... будто его тянуло вниз, а потом он шёл по длинному коридору, где стены были не из камня, а из переплетённых корней, и в конце этого коридора светилось нечто холодное и яркое, как осколок луны.” — Я не умирал, — хрипло повторял он, глядя на нас так, будто впервые видел. — Но и живым себя не чувствовал.

Керим сидел около брата, не скрывая слёз и дрожания рук, укрывая и стараясь согреть ледяное тело, а остальные сидели поодаль, не решаясь подойти ближе: от Диара веяло не просто холодом, а какой-то странной пустотой, словно внутри него что-то погасло и теперь тянуло ледяной моросью и безнадёжностью. Даже волосы его будто посерели за эти дни, а в глазах не осталось прежней жизни — только тусклое отражение воды. Олар первым заметил то, чего не заметили остальные: на поясе у Диара, под разорванным ремнём куртки, прятался небольшой овальный камень, полупрозрачный, с прожилками, будто в лёд вморозили тонкие нити красного света. Камень был холодным, почти обжигающим, и, стоило Олару коснуться его, пальцы онемели, а перед глазами вспыхнули образы из чужого сознания: горы, сжимающие озеро в кольцо; огромная тень, скользящая над водой; и голос, не человеческий, не звериный, а будто сотканный из ветра и льда: «Вы пришли не вовремя. И не теми, кем были по сути». Олар отдёрнул руку, но видение не исчезло сразу — оно цеплялось, как колючки верблюжьей травы, оставляя в памяти ощущение, что за нами наблюдают. — Этот камень тебе не принадлежит, — тихо сказал он Диару. — Ты не мог найти его на берегу или в воде, кто дал тебе его? Диар нахмурился, будто пытался вспомнить, и покачал головой: — Я... не помню, кто мог его мне дать. Помню только, что в конце коридора увидел его на полу, и мне показалось, что без камня я не смогу вернуться. Будто он был якорем, взявшись за который, смогу вернуться. Ольна, стоявшая все это время почти в плотную к кромке озера, подошла ближе к Диару, не спеша, осторожно, как к раненому зверю. Она не протянула руку к камню, но посмотрела на него так, словно читала книгу, написанную на незнакомом языке.

— Это проводник, — прошептала она. — Не просто камень, он как будто часть чего-то большего. Шаман, всё это время стоявший неподвижно, тяжело вздохнул и постучал посохом по камню: — Равновесие и магия — это не то, что можно взять и унести. Если ты забрал часть, значит, где-то образовалась пустота. И эта пустота начнёт тянуть. Не успел он договорить, как воздух над озером дрогнул, поверхность воды стала зеркалом не для неба и его звёзд, а для огромного каменного леса: на миг сквозь отражение проступили очертания города, выстроенного из полутеней и света, и фигуры, отдаленно похожие на людей с крыльями и провалами глаз, в которых виднелись звёзды этого неба. Через мгновение всё исчезло, осталась только рябь, расходящаяся кругами от центра озера. Варна, до этого молчавшая, вдруг заговорила: — Озеро — это дверь, она открывается не для всех, и не всегда туда, куда мы хотим. Иногда она ведёт туда, где тебя уже ждут.

Слова её повисли голове отдаляясь и затихая, словно эхо, а затем тяжёлые, как мокрый снег, странным и тяжким грузом опустились в сердце.

Все слышали этот голос, но никто не хотел спрашивать, что именно она имела в виду, каждый подумал об одном и том же: они не просто заблудились в лесу и нашли озеро. Они вошли в место, которое само выбирало, кого впустить и что показать, а кому быть здесь не дозволено. — Мы не можем оставаться здесь, — твёрдо сказал он. — Это место не терпит медлительности. Оно меняет правила быстрее, чем мы успеваем их понять. Но было уже поздно. Над озером поднимался туман, густой и плотный, как ватная пелена, и в нём куда отчетливее мелькали силуэты — не человеческие, не звериные, такие можно увидеть только в кошмарных снах или в древних легендах: огромные крылья, чешуя, и глаза, в которых зияла пустота. В тот момент, когда туман сомкнулся вокруг лагеря, Варна вдруг поняла одну вещь, от которой у неё похолодело внутри, сильнее, чем от любого ветра. Они не первые, кто пришёл к этому озеру. Возможно, именно здесь, в этом месте, где магия и природа сплетаются в тугой узел, когда-то уже бывали люди, а вот смогли ли они поладить с теми, кто вышел их встретить, оставалось загадкой. Она посмотрела на камень в руке Диара, на серые тени, ползущие по водной глади, и прошептала так тихо, что услышал только шаман: — Они нас не отпустят, и похоже не рады нашему вторжению. Мы не успели уйти, сбежать, даже пошевелиться. Туман наконец сомкнулся за нашими спинами, в нём не было ни ветра, ни запаха сырости, ни даже отголоска движения. Мгновение застыло. Плотный, холодный, пробирал до дрожи, сквозь него не пробивался даже свет оставленного без присмотра костра. Мы стояли, интуитивно сбившись в тесный круг, и каждый старался держаться плечом ощущая рядом другого, чтобы не потеряться в этой белёсой тишине.

А потом туман начал говорить. Не словами, скорее образами, которые врезались в сознание, как осколки льда. Я видела не наши испуганные лица, не мокрые камни и не тёмную гладь озера. Я видела Эсентар — ни легенду, ни сказку, которую шепчут у костров, а настоящий город драконов, выстроенный в скалах так, будто горы сами сложились в эти арки и галереи. Он не был ни враждебным, ни гостеприимным — он был древним, таким древним, что само время рядом с ним становилось вязким как смола. И в этом городе жили не просто драконы. В нём жили те, кто когда-то умел становиться людьми и обратно, видевшие прошлое, но сокрытые в настоящем. Те, кто знал, что равновесие — это умение слышать шёпот земли и отвечать на него. В видении я увидела, как камень, который теперь сжимал в руке Диар, был частью свода — огромного, сияющего, купола в самом сердце Эсентара. Он пульсировал в такт дыханию города, соединяя потоки магии, которые текли под землёй и над ней, сплетая их в единый узор. И я поняла: Диар не нашёл этот осколок. Его ему дали, чтобы он смог вернуться, но какова же будет цена за проход, если уже сейчас всем стало ясно, что нам не особо рады. Когда туман рассеялся, мы стояли не там, где были. Простенький лагерь, разбитый нами на берегу исчез. Вокруг высились гладкие стены из красноноватого камня, который не был похож ни на один из тех, что мы встречали в горах. Тёплый даже на расстоянии, будто внутри него всё ещё текла кровь земли или полыхал пожар, хотя температура и могла ощущаться чуть выше из-за контраста с промозглым, ледяным туманом из которого мы только что выбрались.

Медленно, приходя в себя после такой внезапной смены обстановки, мы поняли, что находимся здесь не одни. Перед нами сидели, обвив хвостами передние лапы два дракона. Один — чёрный, как тень в безлунную ночь, с прожилками лунного света в чешуе. Его крылья не шевелились, но казалось, что сам воздух вокруг него становится тяжелее, гуще, словно подчиняясь его воле. Второй — красный, как пламя воздух вокруг которого слегка искажается и не дает увидеть что скрывается там в темноте, что по ту сторону. Его глаза были полны гнева, но в этом гневе не было слепой ярости — в нём было предостережение. — Вы нарушили границу, — голос красного дракона не звучал в ушах. Он звучал внутри, как эхо в пустой пещере — кто указал вам вход в обитель? Олар, после того как смог осмыслить происходившее, сделал неуверенный шаг вперёд, переборов страх окутавший наш неровный строй. — Мы не хотели нарушать выши границы, шли в земли драконов за помощью и добрым советом и не предполагали, что попадем сюда таким образом. Мы готовы принести свои извинения за свое внезапное вторжение и просим о снисхождении. Зима убивает наши селения. Мы не знаем, как её остановить. Красный дракон склонил голову, и от этого движения по залу пробежала рябь, будто весь камень в зале на миг стал водной гладью. — Зима не приходит сама. Её ведут. И тот, кто ведёт её, знает, что делает. — Вы знаете кто виновен? — прошептала Ольна, и её голос прозвучал слишком громко в этой звенящей тишине. Чёрный дракон посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни предупреждения, ни злости — только бесконечная усталость.

— Те, кто хотел владеть магией, а не служить ей - с этими словами он повернул морду к красному дракону, сидевшему чуть впереди — У кого-то из них есть дух, пусть слабый, но я его чую, они не прошли бы завесу, если бы не он. Нужно выяснить зачем кристал впустил их, идем, Анъяр. — Следуйте за ними, — бросил он, уже развернувшись к нам спиной. Красный дракон, которого по-видимому звали, Анъяр, клацнул зубами, будто бы предостерегая, но развернулся и молча последовал за черным, недовольно покачивая шипастым хвостом.

***

Люди шли гуськом, стараясь не задевать плечами горячий камень, а впереди, не оборачиваясь, ступали драконы: чёрный скользил почти бесшумно, и его тень будто сливалась с тенями прохода, а красный Анъяр время от времени резко дёргал хвостом, и тогда по стенам пробегала рябь, вскоре проход стал меняться, становясь похожим на галерею. Стена справа как будто истончалась, образовывая прорехи, в которые начал попадать приятный теплый свет вместе со свежим воздухом. Дышать становилось все легче, жар исходящий от красного дракона теперь не ощущался так явно. Чем дальше мы продвигались, тем шире оказывались отверстия в камне и тем больше в них можно было увидеть. Вот широкая улица, по которой неспешно движутся драконы; вот огромная площадь с бассейном, а вода в него льётся с огромного сталактита, свисающего из-под свода пещеры; вот тёмные арки, за которыми слышится низкий гул — будто город живой и дышит. Каждый раз, когда кто-то задерживался у проёма, чтобы что-то рассмотреть, Анъяр коротко рычал: — Двигайтесь за нами, нечего здесь глазеть.

Олар, шедший первым из людей, вдруг остановился у особенно широкого окна в город. Сквозь него открывался вид на грот, выложенный мозаикой из прозрачных и тёмных кристаллов, в центре поблескивал огромный обсидиановый постамент, на котором не было ничего, кроме тонкой трещины, разделившей поверхность пополам, Олару на миг показалось, что в этой картине явно чего-то не хватает, слишком одиноко и покинуто выглядело это место, слишком резким был контраст с оживленными и красочными улицами, которые он смог увидеть раньше. В конце концов драконы привели нас в зал с почти идеальным купольным сводом в центре которого из круглого проема, сквозь свисающие лианы, лился теплый, настоящий солнечный свет. В помещении пахло свежестью, водой и солнцем, которого люди уже давно не видели. Свет падал на каменную площадь и мозаику выложенную из кристалов, похожих на тот, с которым вернулся из озера Диар, светлые и темные они образовывали своеобразный узор, чем-то напоминающий спираль раковины улитки, кристалы закручивались и сходились в центре от больших к самым мелким. Отражения блистали на гранях, а блики освещали пространство вокруг, хоть и не так ярко, но достаточно, чтобы можно было увидеть почти идеально выровненные каменные стены и картины, располагающееся прямо на них, сцены изображали драконов, луну и солнце пересекающихся в своих траекториях движения на небосводе, что было странно, так это их пересечение под которым фигуры дракона и человека в мантии склоняли головы друг к другу.

Из созерцания нас выдернул голос Анъяра, раздавшийся в голове: — Это место, — голова дракона повернулась к нам, пока он и черный расходились по сторонам от пятна света — где мы узнаём правду. Не ту, что вы скажете словами, а ту, что живёт в вас. Варна, шедшая следом за ними, прижалась плечом к стене, будто хотела защититься от этого голоса, не могла отвести взгляд от росписи на стенах. — Они не будут нас спрашивать — прошептала она так тихо, что услышал только Олар. — Они будут смотреть, и если в нас есть ложь или жажда наживы, зал это покажет. — А если нет? — так же тихо спросил Олар. — Тогда он покажет, чего мы боимся. Иногда это хуже лжи. Они все вошли в зал. Кристаллическая мозаика под ногами отозвалась едва слышным звоном, будто каждый камень был натянутой струной. — Кто из нас — подал голос лекарь — несёт в себе дух дракона и сам того не ведает? Диар? Это ведь он прошел через озеро и вернулся? — Вы пришли просить о помощи, чтобы остановить зиму. Но прежде чем мы решим, можем ли мы её дать, вы должны пройти испытание. Оно не требует силы и не требует слов. Оно требует честности. Варна медленно обвела взглядом собравшихся — и остановилась на Диаре. Тот, всё ещё бледный и осунувшийся, осел у кромки спирали, прикрыв глаза, и, казалось, не слышал обращённых к ним слов. — Не он один может нести дух, — тихо ответила Варна, и в её словах проскользнуло что-то похожее на любопытство — Но он — тот, кого озеро позвало. Камень сам нашёл его, а не он — камень. С силой всегда так, она сама решает кому открыться и когда, но это еще не значит, что именно он тот, в ком спит дух, это может значить, что он просто смог уловить ее поток. Анъяр шагнул к середине спирали и провёл когтем по ее центру, а потом выдохнул в нее тонкую струю огня. По залу прокатилась волна света, и мозаика на полу вспыхнула узорами, как будто снизу кристаллы подсветило это пламя. — Достаточно речей, — вздохнул черный и обвил свои ноги хвостом, только сейчас стало заметно, что его хвостовые шипы имели серебристый окрас. Они отражали лучи, которые преломлялись в кристаллах, — Каждый из вас пройдет в круг света, а мы посмотрим, что именно привело вас сюда и сможете ли вы войти, тот, что нашел камень идет первым.

Олар помог брату подняться, медленным шагом тот двинулся к центру, звуки стали тише, когда воин достиг центра спирали перед ним вспыхнул камень — тот самый, который он нашёл в коридоре из корней, только теперь он был не в его руке, а парил на уровне глаз, и вокруг него кружились тени сомнений Диара, материализованные в его же полупрозрачную фигуру, расхаживающую в том самом коридоре. Он взял его, потому что хотел выжить, но ещё ему казалось, что камень шепчет ему: «Ты можешь стать кем-то большим, не стоять подле брата, а вести за собой». Тень этого желания была тёмной и от неё становилось холодно даже в тёплом зале. Диар сжал кулаки, и голос его дрожал: — Я не хотел никому навредить. Я просто хотел вернуться к брату. — Ты взял камень, чтобы вернуться, — сказал Дельяр, глядя прямо на Диара. — Но ты взял его и потому, что почувствовал в нём силу. Это не делает тебя плохим. Но это делает твое равновесие хрупким, ошибка пока не совершена твой выбор еще предстоит. Перед каждым человеком вспыхивало то, что он больше всего хотел скрыть или то, что боялся признать. Образы сменяли друг-друга, кружились как в калейдоскопе, а драконы всматривались в них своими желтыми глазами. Ольне мозаика показала не её собственные страхи, а страх всех людей: селения, вымирающие от холода, детей, которые не доживут до весны, и её собственное бессилие перед этим. Она стояла неподвижно, и слёзы тихо катились по её щекам, но она не пыталась их вытереть или отвести глаз. — Ты боишься, что не сможешь спасти их, — произнёс Анъяр, и в его голосе не было насмешки, только тяжесть признания. — Это честный страх. Он делает твоё желание помочь настоящим.

Последней в центр спирали стала Варна. Образы возникали хаотично, непоследовательно, остановившись на образе леса, который шептал: «Ты знаешь, что делать, но боишься сделать шаг на наш зов». И в этом шёпоте были голоса зверей, птиц, даже корней, сплетавшихся под землёй. Дельяр склонил голову, прислушиваясь к этому шепоту и изучая девушку, что стояла и всматривалась в видение так же пристально, — способность говорить с лесом не просто умение успокаивать зверей или находить путь в чаще, это способность слышать, когда земля просит о помощи, твой дар большая ответственность. — Мы увидели ваши страхи, в них нет ничего необычного, — снова заговорил Дельяр. — Но перед тем, как пройти дальше каждый из вас должен добровольно отдать что-то ценное, чтобы доказать, что вы пришли не за наживой, а за помощью и знанием. Это может быть вещь, воспоминание, обещание или даже часть своей силы. Главное — чтобы это было равноценно вашему намерению. Керим, не раздумывая, снял с пояса кинжал, который достался ему от отца, и положил его на край солнечного света. - Я отдам кинжал отца, которым тот защищал нас от диких зверей в лесу, когда мы ходили за провиантом, чтобы накормить женщин и детей. После наступления зимы — голос его слегка дрогнул — он отдал жизнь, чтобы жили те кто слабее. Я готов последовать его пути и пусть это будет моим словом, что я не пришёл сюда, чтобы навредить. Олар достал свою карту, которую создавал годами, и, помедлив, положил рядом. — Пусть она станет доказательством, что я готов учиться заново. Диар долго смотрел на камень, который до сих пор был закреплён на его поясе, а потом тихо сказал: — Я отдаю его, нашёл его я, но он не мой. Пусть он вернётся туда, где ему место. Моя сила зависит только от того, сколько я сам смогу преодолеть, мне нет необходимости черпать ее от того, что мне не подвластно. Камень издал мелодичный звон, когда рука Диара отпустила его и тот коснулся таких же кристаллов спирали, на мгновение вспыхнул и погас, занимая свое место и сливаясь с узором.

Ольна не стала ничего класть в кольцо света. Вместо этого она подняла голову и твёрдо произнесла — Я обещаю, что, когда мы получим знания и вашу помощь, я буду вести свой народ и жить так, чтобы не нарушать равновесие, хранить в тайне, то чего им пока знать не суждено и передавать знания дальше. Мы не будем брать больше, чем можем вернуть. А Варна, после короткого молчания, встала напротив черного дракона: — Я обещаю слышать и передавать знание тем, кто не умеет слышать. Учить тех, кто слышать пока не умеет и хранить те из них, что люди пока не готовы услышать. Когда все высказали свои обещания и отдали то, что могли, мозаика на полу медленно погасла, и зал перестал казаться местом суда. — Этого достаточно, — впервые без холода в голосе произнёс черный дракон — Вы показали готовность платить цену за нашу помощь. Анъяр всё ещё смотрел на людей с настороженностью, но в его взгляде уже не было открытой враждебности. — Но помните, — добавил он, — цена не всегда берётся один раз. Равновесие требует, чтобы мы все время выбирали, кем быть и что отдавать.

*** Картинку подёрнуло рябью и вернулись поляна в лесу, Шаман опиравшийся на посох, тихий звук колокольчиков звучал отчётливо — на этот раз не для того, чтобы призвать к тишине, а чтобы выдернуть присутствующих из оцепенения. Варна, так и стоявшая подле шамана, медленно подняла глаза на мужчин, слушавших ее рассказ, кто с сомнением, а кто с откровенным недоверием. Седые волосы шевельнул ветер, и на миг всем показалось, что в янтарных глазах женщины промелькнуло что-то чужое — то ли отблеск пламени, то ли холодная глубина озера. — Нас впустили, — сказала она, и голос её снова шелестел, как сухие листья. — Не за заслуги и не из доброты. Завеса пропустила нас, потому что среди нас оказался тот, в ком ещё не угас дух дракона. Дельяр сказал об этом прежде, чем мы вообще поняли, где оказались и чего ожидать. По рядам глав прокатился ропот. Взгляды заметались от одного путника к другому, будто каждый пытался понять о чем говорила Варна или найти поддержку в своем неверии. — Ты хочешь сказать, Варна, что те детские сказки о людях-драконах правдивы? — губы Сэрая скривились в презрительной усмешке. Он шагнул к девушке, тяжёлые сапоги промяли снег, хруст разнёсся по поляне, как треск ломаемой кости. — Не смеши, мой прадед рассказывал о таких, как ты, сумасшедшие, заразившиеся драконьей хворью, вечно несут бред.

Глава медленно двигался к девушке, тяжёлые сапоги проминали снег, хруст в тон словам разносился по лесной поляне. Ещё шаг. Ещё хруст. Кто-то из глав за его спиной неловко переступил с ноги на ногу — снег скрипнул, и тут же замолчал, будто даже он понял, что шуметь сейчас опасно. Варна не отступила. Но Шаман заметил, как её пальцы, спрятанные в складках плаща, сжались — едва, почти незаметно. — Если за десять лет вашего отсутствия ты ничего не выяснила о том, как остановить этот проклятый холод, то можешь не продолжать, — на последних словах тон его голоса стал угрожающим, Сэрай повернулся спиной к девушке, — Пока люди гибнут мы слушаем какую-то больную девку, которую притащил Шаман и сам находящийся одной ногой в могиле, — Серай остановился в двух шагах от неё, и голос его упал до тихого, почти дружелюбного тона, от которого бросало в дрожь хуже, чем от крика, — хватит, мне надоело потакать капризам старика и отцу, который вместо того, чтобы действовать, отправил меня сюда, — Пауза. Он подождал. Она молчала. — Если в вас есть здравый смысл, то мы отправимся назад и уведём наконец-то людей за черту гор. — Он обвёл взглядом полукольцо, задержался на каждом лице ровно столько, чтобы проверить, кто отведёт глаза. — Вы со мной? — Тишина. Никто не двинулся. Но и никто не ответил «нет».

***

Веста вынырнула из ведения, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь ухватиться за реальность. В глаза все еще плыли образы леса, а в ушах звенело, как будто она ударилась головой о сигнальный колокол. — Тише, тише, дитя, в первый раз всегда так, — голос наставницы звучал далеко, перемежаясь со звоном, тело била крупная дрожь, — в следующий раз будет проще, обещаю. Старческая рука накрыла пальцы Весты, все еще крепко сжимающие кристалл, тепло от прикосновения понемногу стало возвращать девушку в реальность. — Что это было? Что я видела? — сухость в горле не давала нормально произносить слова, а все еще слабо контролируемые мысли не хотели складываться в более осмысленные предложения. — Нашу историю, дорогая, нашу историю, которую я уже не успею тебе открыть сама.

Рассказ второй - Белые одежды

Три дня. Всего три дня прошло с тех пор, как огонь принял тело наставницы, а Весте всё ещё казалось, что та сейчас войдет и предложит ароматный травяной чай, потому что за окном снова эта треклятая гроза, которая не дает ей уснуть или мучает ночными кошмарами после которых не возможно учиться, вот-вот аромат просочится под дверь, а на подушку ляжет её тёплая рука, готовая гладить девушку по волосам и напевать старые сказы, когда та начнёт проваливаться в беспамятство. Три дня — а мир уже успел стать другим: тише, холоднее, бездушнее, будто кто-то убрал с холста мироздания все теплые краски и заставил вслушиваться в шум за деверьями, за которыми обычные звуки — скрип половиц под ковром, дыхание спящего стражника, шорох занавесей на окнах превратились в отдаленный шум грозовых облаков.

Теперь вместо утренней суеты — преследующий, навязчивый звон в ушах. Он появился в первую же ночь после похорон, тонкий, стеклянный, на грани слышимости. Веста просыпалась от него в один и тот же час — когда за окном только начинало сереть, а воздух в ее комнате становился особенно плотным и тяжёлым, словно набитым ватой. Она лежала, не открывая глаз, и слушала, как этот звон растекается по телу, оседая в пальцах и под рёбрами. Вчера вечером к ней явились стражники и передали послание совета. Ей приказали переселиться в покои старшей ольны. Этих людей совершенно не волновали, ни её горе, ни слишком юный возраст, ведь до официального окончания её обучения оставалось пять лет, им нужны были только её статус и глаза, как доказательство их силы и покровительства Селимов.

Кристалл наставницы лежал на столе, в изголовье кровати. Она не прикасалась к нему с того самого дня, когда видение вырвало её из реальности и швырнуло в чужие воспоминания — туда, где пахло одновременно сыростью, огнем, камнем и страхом, где голос Варны шелестел, как сухие листья, а глаза драконов горели в тем же жёлтым пламенем, что начинало проявляться в ее собственных. Она не прикасалась, но чувствовала его даже сквозь закрытые веки — холодный, почти ледяной, он будто пульсировал в такт её сердцу.

Сегодня придётся его надеть.

Сегодня — совет, а медальон, в который старые мастера когда-то давно обрамили артефакт, стал неотъемлемой частью церемониальных одежд всех старших ольн вот уже сотни лет.

Служанка пришла на рассвете, бесшумная как тень. Принесла воду, чистое платье — тёмно-серое, строгое, без единой вышивки. Ни ода ольна, кроме старшей не носили украшений, и Веста усвоила это правило с детства. Знала она и то, что уже привычный белый цвет платья — отнюдь не траур по наставнице, а предупреждение: «Эта женщина не принадлежит ни одному роду. Она принадлежит только короне и не может войти в род».

— Ваши глаза, госпожа, — тихо сказала служанка, подавая ей зеркало.

Веста посмотрела на своё отражение и впервые по-настоящему увидела то, о чём шептались при дворе уже третий день. Может зеркала и не были роскошью, но младшим ольнам дозволялось иметь только круглый лист меди на деревянной подставке, в нём видно отражение, но не такое чёткое, как в стекле покрытом серебром, — чуть размытое, с тёплым оттенком, ведь оно было необходимо только для того, чтобы мы все выглядели опрятно и как можно более одинаково. Одна и та же коса с вплетенными оберегами-символами, одни и те же черные волосы, и идентичные серые платья, все для того, чтобы окружающие не делали различий между девушками в процессе обучения. Вот уже десять лет Веста видела себя именно такой, но теперь все изменилось.

Зрачки. Радужка. Белок. Всё на месте, всё как прежде — но у самого зрачка, там, где у обычных людей цвет глаз самый яркий, теперь будто легла тонкая золотая пыль. Она не была жёлтой — пока не была — но уже не была и прежней. Наставница когда-то говорила, что глаза ольны желтеют медленно, годами, и что этот процесс нельзя ускорить или замедлить ничем — ни заговором, ни травами, ни молитвой. Но. Веста видела: за три дня золото стало еще заметнее, чем в тот злополучный вечер. Оно разрасталось, как плесень на старом сыром хлебе, и останавливать его она не умела.

Девушка отложила зеркало.

— Помоги мне одеться, — попросила она, и голос её прозвучал заметно ровнее, чем она ожидала. Служанка подошла ближе, и Веста позволила ей взять все в свои в руки — позволила, потому что собственные пальцы дрожали, а застёжки на новом платье казались сложнее, чем карта звёздного неба.

Застегнуть. Поправить. Разгладить ткань. Надеть тугой, широкий пояс, расшитый серебряной и золотой нитью.

Каждое движение служанки было отработанным, спокойным, лишённым спешки. Эта женщина не впервые одевала ольну. Наверное, в своё время она также, впервые, одевала и наставницу, хотя вряд ли та в этот день была одна в этих покоях, ведь процесс перехода в течении первого года служения должна была сопровождать та, что уходит на покой. Веста поймала себя на мысли, что не знает имени служанки. Не знает, сколько та прожила при дворе, сколько пробыла с предыдущей ольной. А ведь наставница учила её — смотри. Смотри на людей, Веста. Смотри и читай их так же легко, как читаешь старые книги. Она не хотела смотреть, не хотела видеть тех, кто не дал ей горевать, не дал совершить положенных молитв, не дал времени оправиться.

Она смотрела в лежащее на столе зеркало. Но видела только белое платье и золотую пыль в собственных глазах.

Совет собирался в северной башне. Веста знала эту дорогу наизусть — с десяти лет её водили сюда, показывали, где сидят советники, куда падает свет, откуда дует сквозняк. Наставница называла это «уроком пространства»: «Ты должна знать, где встать, чтобы твой голос звучал громче всего. Где сесть, чтобы тебя видели все. Где промолчать, чтобы все подумали, будто ты знаешь все секреты их душ».

Она помнила каждый урок, когда наставница приводила её в зал совещаний и заставляла говорить с ней как с членом совета или с самим королём, читать выражение её лица, угадывать эмоцию, дискутировать, но держать себя настолько отстранённо на сколько вообще могут люди в этом возрасте. Проблема была в том, что уроки — это одно, а жизнь — совсем другое. У нее не осталось времени, не было возможности перенять этот опыт лично. Никогда ещё ольна не умирала прежде, чем передала своё место преемнице.

Медальон лёг поверх белой ткани. Утешало только то, что ни он, ни цепочка не касаются открытой кожи, ведь горло закрывал ворот платья, на сегодня Весте хватало проблем и без его странной магии.

Коридоры дворца тянулись перед ней бесконечной серой лентой. Стены — тёсаный камень, тёмный, с прожилками зелени, — хранили тепло даже в самые холодные зимы. Наставница говорила, что этот камень привезли с юга, из-за горного хребта, и что в нём до сих пор живёт отголосок старой магии. Веста не знала, правда ли это, она провела рукой по стене и не почувствовала обещанного ей тепла, хотя наставница говорила, что камень его хранит. Рука чувствовала только холод — глубокий, проникающий под кожу, тот, что пробирает до костей, когда долго не ешь и не спишь.

— Госпожа, — негромко окликнул её один из стражников у дверей зала. — Вас уже ждут.

Веста слегка качнула головой, будто кивнула, хотя на самом деле скорее вздрогнула от непривычного обращения, и шагнула вперёд. Двери распахнулись, и свет ударил в глаза.

Зал королевского совета был огромным — настолько огромным, что человеческий голос терялся в нём, растворялся в вышине сводов, и разбивался о стены, где висели знамёна с гербами четырёх первых родов. Длинный стол из тёмного дуба стоял в центре, вокруг него — тяжёлые стулья с высокими спинками. За столом сидели советники, а во главе — король, за спиной которого алел искусно вышитый шёлком на белом полотне дракон.

Он был старше, чем в её воспоминаниях — хотя, возможно, дело было не в нём, а в ней самой. Три дня назад она смотрела на мир глазами послушной ученицы, которая один раз в год видела короля издалека, из-за плеча наставницы. Теперь она стояла перед ним одна, и взгляд его был тяжёлым, как тот мрачный камень в стенах коридора.

— Веста, — произнёс король, и имя её прозвучало в тишине зала как раскат грома. — Подойди.

Веста сделала ровно три шага. Остановилась. Склонилась в поклоне, рассчитанном до миллиметра, как учила наставница — достаточно глубоко, чтобы признать власть, недостаточно низко, чтобы подставить шею. Гордо выпрямив спину посмотрела прямо в глаза правителю.

— Твоя наставница служила этому двору верой и правдой, — продолжил король, и голос его был спокоен, но Веста кожей чувствовала, его давление и как шевелятся за ее спиной советники, как переглядываются они между собой, как безмолвно они оценивают — её платье, её глаза, её неопытность. — Мы надеемся, что ты продолжишь её дело столь же преданно и также беспристрастно.

Пауза. Тишина. Ольна слышала эти слова — и не слышала. В ушах опять навязчиво звенело, а перед глазами, поверх королевского лица, всплывали другие образы — те, что она видела в кристалле. Холодная гладь озера. Жёлтые глаза драконов.

— Благодарю за доверие, ваше величество, — Веста позволила лёгкой улыбке коснуться губ, но не глаз. — Беспристрастность — это роскошь тех, кто может позволить себе не видеть цвет крови на снегу. Я предпочитаю просто хорошее зрение. — она все ещё смотрела на короля прямо, не отводя взгляда, в голове складывалось понимание, на большее расположение он может не рассчитывать, вся эта игра в почтение не стоит ровным счётом ничего, особенно после того, как по его приказу ей не дали завершить траур.

И впервые за три дня — впервые с того утра, когда она нашла наставницу холодной в постели, — она почувствовала, как внутри неё поднимается ни страх, ни паника, а что-то другое. Что-то тяжёлое, твёрдое, как ядро, вокруг которого начинает собираться новый мир и этот мир ей не нравился.

Слева, там, где падала лёгкая тень от знамён, раздался сухой смешок. Советник откинулся на высокую спинку стула, лениво закинул ногу на ногу, поигрывая сапфиром на указательном пальце — классическая поза хищника, которому скучно.

Веста плавно повернулась к совету, занимая именно то место подле короля, на котором она её учила стоять, именно здесь за акустикой можно скрыть огрехи и не повышать голоса, чтобы тебя услышали все, звук слов шёл плавно, хотя внутри всё звенело, как натянутая струна, а в голове мантрой звучало “Если чувствуете, что дрожите — сделайте вид, что в помещении холодно. Если чувствуете, что боитесь — сделайте вид, что устали. Не давайте им повода усомниться в вашей силе”

— Зрение… — протянул Солар. — Какая практичная добродетель для той, чьи предшественницы вещали о слезах луны и трещинах в потоках земли. Скажи мне, юная ольна, если завтра к северным границам подойдёт войско под чужими штандартами, твои глаза тоже увидят это? Или нам стоит ждать более поэтичного предупреждения? Например, о падеже скота?

Советники смотрели на неё с любопытством. Они смотрели так, как смотрят на детский рисунок, повешенный рядом с картинами великих мастеров: с умилением и лёгким стыдом за то, что это вообще повесили. Конечно, для них она просто дитя, которое нарядили в белые одежды, ждать серьёзного или тем более почтительного отношения ей не придётся, она ведь действительно не вошла в их круг как полагалось, не сформировала нужные знакомства и связи, и конечно, никогда не принимала участия в принятии решений.

После слов Солара по залу прошелестел ветерок сдержанного веселья. Лира, молодая советница, чуть подалась вперёд, опираясь локтями о стол. В её взгляде не было злобы — лишь чистое, почти научное любопытство энтомолога, изучающего редкую осу.

Веста перевела взгляд с кольца Солара на лицо Лиры. Урок пространства, урок дистанции. Она дала им ровно секунду ожидания, прежде чем ответить. Пауза должна быть, но не стоит делать ее затянутой.

— Падеж скота — это епархия казначеев и лекарей, советник. Моя сфера несколько выше копыт. Что касается чужих штандартов… — ольна обвела пристальным взглядом собравшихся — Если они придут с юга, значит, кому-то стало слишком тесно в собственных границах. Возможно, вам стоит спросить генерала Тореда, почему южане вдруг решили размять ноги. Ольны читают знаки, но мы не обязаны решать за вас задачки по разведке.

Солар не ответил. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть разжались — так разжимают руку, когда хватка не находит цели. Лира чуть подалась вперёд, и её губы тронула улыбка, которую Веста не успела прочитать.

— Смело, — мурлыкнула Лира, перебирая пальцами цепочки на шее. — И опасно. Двор — не ученическая комната, госпожа Веста. Здесь слова имеют вес падающей черепицы. Порой самое мудрое, что может сделать советник — это подсказать королю, когда лучше отвернуться и ничего не заметить. Молчание редко ведёт на плаху.

Король по-прежнему смотрел на Весту спокойно, будто оценивал, как она справится с этим встречным ветром. Веста чуть приподняла подбородок — не высокомерно, а так, как делают, когда пытаются удержать равновесие на скользком льду.

— Зато оно прекрасно ведёт народ в мёрзлую землю, — парировала Веста. Голос оставался ровным, но костяшки пальцев, сжимающихся в кулакспрятанный под рукавом рукава, побелели, а ногти оставляли следы на ладонях в виде полумесяцев. — Наставница учила меня трем вещам. Первой — держать спину прямо, даже когда колени дрожат. Второй — отличать государственную тайну от обыкновенной глупости. А третья… — она снова посмотрела прямо на короля. Тот сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок, и впервые за вечер его маска абсолютного спокойствия дрогнула в уголках глаз. — Третья гласит: пророчество — это не гром с небес. Это тихий шорох мыши под полом. Если я промолчу, когда услышу его, потому что ваши сапоги слишком громко ступают по паркету, вот тогда я нарушу свой долг. И свою присягу.

Она снова повернулась к Лире, вкладывая в следующую фразу всё утомление от десятилетней зубрёжки риторики: — Вы предлагаете мне стать удобным ковром, госпожа, чтобы об него вытирали ноги, входя в зал, а потом обвиняли в пыли. Ковры долговечны, спору нет, но их никогда не приглашают за стол совещаний. Мне бы хотелось сохранить привилегию сидеть за столом.

Тишина, повисшая после этих слов, была иного качества. Насмешливая пыль осела. Теперь советники смотрели на нее не как на диковинную птицу в белом платье, а как на незакрепленный кинжал на банкетном столе — острый, непредсказуемый и находящийся в опасной близости от мягких тканей власти.

Король медленно выдохнул. Воздух покинул его лёгкие со звуком спускаемой тетивы. — В твоих словах есть метал, Веста. И яд змеи, которая выросла слишком быстро. Честность без осторожности при дворе режет не хуже стали. Твое место за столом, но взамен… — он сделал приглашающий жест к пустому стулу по правую руку от себя. — Взамен тебе придётся научиться понимать, сколько стоят наши решения. Садись.

Советники снова зашевелились, переговариваясь вполголоса. Веста видела, что ни один из них не принял её как равную — но теперь они хотя бы стали смотреть заинтересованно.

Веста кивнула. Ноги едва держали её, горло пересохло так, словно она неделю шла через пустыню, а пульс бился где-то в висках набатом. Но когда она опускалась на своё место, её руки не дрожали.

Она опускалась на своё место, её руки не дрожали. Но внутри, там, где должны были быть страх и неуверенность, шевелилось что-то другое — холодное, чужое, почти весёлое. Они больше не смеются, — эта мысль понравилась ей больше, чем следовало.

Когда ольна вышла из зала, спина затекла, голова гудела, а холод медальона пробирал так, что хотелось сорвать его с себя прямо здесь. Служанка ждала у дверей, тихая и незаметная, как всегда.

— Госпожа, — тихо произнесла она, протягивая плащ. — Вам будет холодно в коридоре.

Веста кивнула, но не накинула плащ. Она стояла, прислушиваясь к себе, — Я справлюсь, — прошептала она одними губами, хотя в глубине души всё ещё шевелилось сомнение: а действительно ли ей место здесь?

Рассказ третий - Сон

Один, два, три... Веста считала повороты холодных коридоров, и с каждым шагом спина выпрямлялась всё меньше. К четвёртому — плечи опустились, к пятому — руки обхватили себя за локти, и жест вышел такой, какой наставница запретила бы ей делать даже наедине с собой. После четвёртого поворота она прислонилась лопатками к стене, там, где тень от горгульи полностью скрывала её от случайных стражников. Ноги наконец сдались: колени подогнулись, и Веста медленно сползла на пол, сжимая ладонями гладкий шёлк рукавов. Шёлк был чужой. Платье было чужое. Всё было чужое.

Воздух больше не давил на плечи многотонной плитой, звон в ушах сменился оглушительной пустотой. Внутри было так же тихо и холодно, как в склепе, куда она отнесла прах наставницы три дня назад.

— Госпожа?

Веста заставила себя выпрямиться, опираясь о стену. Пальцы всё ещё мелко дрожали, выдавая ту бурю, которую она только что разыграла перед советом — “Проматерь драконов, я забыла, что она следует за мной”.

Женщина стояла в пяти шагах, под аркой, ведущей в жилые покои. Она не сделала ни шагу навстречу, лишь чуть склонила голову — ровно настолько, чтобы показать почтение к новой ольне. На ее плече лежал тяжелый шерстяной плащ цвета мокрого пепла.

— Вам все же стоит его надеть. — медленно, словно Веста была диким зверьком которого легко спугнуть, служанка лёгким, не свойственным её годам шагом, преодолела разделявшее их расстояние и аккуратно накинула ей на плечи плащ. Ткань окутала теплом, тяжелым, удушливым запахом лаванды и сухих трав — любимым ароматом наставницы. Запахом безопасности, которой больше не существовало.

— Как тебя зовут? — вопрос прозвучал даже более неловко и растеряно, чем могло быть.

— Марта. Пойдёмте, госпожа, нечего нам тут задерживаться.

Они вошли в покои. Комната казалась чужой — слишком большой, слишком тихой. Марта сняла медальон с шеи девушки и оставила на столе, в изголовье кровати, тускло поблескивать гранями в лучах заходящего солнца. Рядом стоял дымящийся отвар в глиняной чашке. Запах рунника и шалфея заполнял пространство.

— Выпейте, станет легче, — Марта вложила чашку в руки Весты, а пальцы служанки легли заледеневшие пальцы.

— Они пытались измерить меня взглядом, Марта, — хрипло сказала ольна, делая первый неуверенный глоток. — Как портной измеряет ткань. Хватит ли на манжеты, или лучше пустить на ветошь для пола.

— У ткани нет глаз, госпожа, — ровно ответила служанка, нежно поглаживая ее бледную кожу. — А у вас они теперь золотые. Советники боятся того, что блестит сильнее их перстней, но пока не знают, острое ли это лезвие или просто дешевая позолота.

— Вам нужно допить отвар, — заметила Марта, начиная раскладывать на столе приборы для скромного ужина. — Он успокоит дыхание и придаст сил. Король Арнор и его совет всегда оставляют царапины глубже, чем позволяют их ногти.

— Мне не нужно спокойствие, — Веста опустилась в единственное кресло у незажженного камина. Кресло жалобно скрипнуло старым деревом — оно помнило вес другой женщины. — Мне нужна ясность. Я назвала советника Лиру ковром. При короле. Я буквально процитировала те дерзости, за которые прадед нынешнего короля отправил одного южанина чистить туалеты господ голыми руками.

Марта остановилась, держа в руках кувшин с молоком. Уголки её губ едва заметно дрогнули, но глаза остались серьёзными.

— Тот южанин выжил. И стал начальником тех самых туалетов. А через год половина дворцовых ключей оказалась скопирована именно им. Дерзость запоминается, госпожа. Покорность забывается ещё до того, как слуга выйдет за дверь.

Веста закрыла глаза. Усталость навалилась ещё сильнее, тяжёлая, свинцовая, вымывая адреналин из мышц, но наполняя голову новыми тревожными мыслями.

— Это был твой совет? Подсказать мне, как правильно спровоцировать заговор против собственной канализации?

— Нет, — Марта поставила кувшин на поднос. Звук получился неожиданно резким в наступившей тишине. — Мой совет, госпожа, будет проще. Когда вы завтра спуститесь к завтраку, а королева спросит ваше мнение о новых гобеленах в малом тронном зале — скажите, что рисунок прекрасен, но нити грубы и будут цепляться за королевские кружева. Не говорите о драконах. Не говорите о зиме. Не смотрите в глаза Солару дольше двух ударов сердца.

— Сегодня вы выиграли право состоять в совете, девочка. Но власть — это не поединок взглядов. Это умение вовремя опустить ресницы. Отдохните. Золото в ваших глазах пугает их сейчас, но если вы позволите ему разрастись от недосыпа, они увидят в вас лишь больную драконьей хворью сироту. А больных здесь лечат быстро. Обычно — ядом.

Веста позволила себе вдохнуть полной грудью. Только сейчас она поняла, что не дышала нормально с того момента, как переступила порог зала совета.

— Помоги мне снять платье, — попросила она. — И скажи… ты ведь знала мою наставницу задолго до того, как та стала старшей ольной. Какой она была тогда? До того как научилась говорить так, чтобы никто не понимал смысла сказанного?

Марта замерла, возясь с аграфами на спине белого платья. Её пальцы на мгновение застыли на холодной серебряной застёжке.

— Она плакала, госпожа, — очень тихо ответила служанка. — Каждый раз, когда возвращалась от короля. А потом шла к зеркалу и училась улыбаться так, чтобы эта улыбка ломала людям шеи. Вы справляетесь гораздо быстрее неё. Это... тревожит меня куда больше, чем ваши колкости на совете.

— Не стоит... — откинула на кровать опостылевший за день наряд, более не выглядевший в ее глазах ни торжественно, ни пугающе, ближайшие три дня он ей точно не понадобится, а для простых дел можно будет надеть что-то попроще, благо, как она помнила, королева не любила если её окружали слишком разодетые придворные.

— Пожалуй действительно стоит поужинать, я разожгу камин. — спички гасли одна за одой, стоило только прогореть сере, на третьей сломанной о чирок теплые, с крупными костяшками руки и чуть шершавой кожей мягко накрыли кисти ольны, забрав коробку Марта развела огонь. Тонкая ночная сорочка не согревала, однако давала возможность поместиться в ней целиком поджав колени к груди, сиротская привычка, которую не смогли искоренить годы изучения дворцового этикета.

— Я поем в кресле — интонация получилась то ли просительной, то ли вымученной, звук собственного голоса ещё больше вгонял в уныние, — Здесь теплее. Запах лукового супа разнёсся сразу, как только крышка горшочка приоткрылась, глаза девушки начало щипать, а голову заполнили воспоминания о днях проведённых в сиротском приюте, его комнатах в которых на ночь, после ухода взрослых они стаскивали соломенные тюфяки на середину, чтобы ночью было теплее спать и тот самый запах, шедший от большого котелка, который приносили девушки, которых приставляли к кухне.

— Почему именно это? — рука непроизвольно потянулась к протянутой деревянной тарелке.

— Иногда радость доставляют самые простые вещи, — служанка вернулась к столу за корзинкой с нарезанным хлебом, — многие из нас забывают, что еда обладает волшебным даром утешать, радовать, удивлять, стоит только правильно её выбрать.

— Ты не ответила.

Марта замерла, держа в руках плетеную корзинку, — Я ответила, госпожа, — голос служанки стал ниже, теряя привычные нотки и приобретая бархатистость старого дерева. — Вы спросили «почему именно это». Потому что сегодня днём вы были ольной перед лицом короля, а сейчас вам нужно снова стать просто человеком, у которого замёрзли ноги. — Марта поставила миску на стол. — Луковый суп не лжёт. Он не притворяется паштетом из соловьиных язычков или морским ежом под соусом из белого вина. Он пахнет голодом, который скоро утолят.

Пауза. Марта посмотрела на миску, потом на Весту.

— Ваша наставница ела его каждый вечер, когда возвращалась от короля. Говорила, что он смывает вкус дворцовых речей.

Марта присела на низкую скамеечку для ног прямо у кресла Весты, оказавшись чуть ближе к огню, который подсветил глубину морщин на ее лице. Эта поза была вопиющим нарушением этикета — служанка никогда не сидит в присутствии своей госпожи, если только та не лежит при смерти. Но здесь, в четырёх стенах личных покоев новой ольны, иерархия временно отменялась. Свою служанку ольны обычно выбирали на последнем году обучения. Весте никто не предложил выбора. Марта пришла сама — или её прислали, и пока Веста не знала, что хуже. Веста приняла деревянную ложку, тихая улыбка Марты действительно была тёплой, даже уютной, она словно вытягивала озноб из-под ключиц. Девушка осторожно подула на пар, поднимающийся от густой янтарной жидкости, и сделала первый глоток.

— Десять лет назад, когда наставница забрала вас из приюта, вы весили меньше мешка овса. — оторвав взгляд от пламени, женщина взглянула на Весту, та наконец позволила себе распрямиться, хотя и явно не согрелась полностью, плечи то и дело подёргивало, она взяла свой хлеб — мягкий, ноздреватый — и откусила большой кусок, запивая его остатками супа. — Может быть вы и не помните, но мы с ней дежурили около вас поочереди больше месяца, госпожа тогда очень переживала, что вы подхватили болезнь с которой не сможете справиться из-за недоедания. Как по мне так вы до сих пор слишком худы для вашего возраста, — в голосе служанки послышался лёгкий смешок — сколько бы вы в тайне не пробирались с кухонными мальчишками за булочками, так и не отъелись.

Тишина комнаты больше не казалась гнетущей. Огонь в камине проглотил очередное полено, рассыпав веер искр. Запах лука постепенно сменялся запахом остывающего хлеба и молока, в которое заботливая служанка добавила мёд.

— Завтра ты сваришь мне его снова? — спросила Веста с набитым ртом, и требовательностью малого котёнка учуявшего свежий улов.

Уголки губ Марты дрогнули в подобии улыбки. — Если вы съедите парные овощи на обед, госпожа. Прежде чем уйти, Марта задержалась на пороге, глядя на медальон лежавший на столе: — Жаль, что мы не могли говорить так пока шло ваше обучение. Если решите коснуться камня сегодня ночью, заприте дверь изнутри. То, что он может показать вам, может заставить действовать необдуманно. А в этих стенах на такое имеет право только король. Да и то — не всегда.

Дверь закрылась. Веста осталась одна в тишине, чувствуя, как золото в радужках медленно пульсирует в такт биению её собственного сердца, которое хоть и успокоилось в компании заботы и воспоминаний, но не забыло, что все только началось.

***

Гроза обрушилась на дворец внезапно, подмяв под себя тихую ночь. Молнии вспарывали низкие свинцовые тучи короткими белыми вспышками, выхватывая из мрака углы комнаты: альков, кресло с брошенным поверх платьем, край стола. Каждый раскат грома сотрясал витражные окна так сильно, что казалось, башня вот-вот сложится. Веста села в кровати, судорожно втягивая воздух. Пальцы впились в ватное одеяло. Это казалось нелепым — ольна, которая час назад смотрела в глаза королю и упражнялась в фехтовании придворной риторикой, сейчас хотелось забиться под кровать от детского страха перед непогодой.

Веста попыталась дышать ровно, подсчитывая удары собственного сердца, чтобы заглушить шум ливня, но старый метод наставницы не работал. Без неё всё теряло смысл. Тишина и тепло, оставшиеся после вечернего разговора со служанкой, растворились в оглушительном грохоте водостоков и раскатах грома. Рука Весты сама потянулась к изголовью постели, где на прикроватном деревянном столике лежал плащ наставницы. Тот самый, который Марта заставила надеть после совета. Она должна была убрать его к остальным вещам, но вместо этого аккуратно сложила рядом, стараясь сохранит тепло ее присутствия. Засыпая, она ощущала аромат лаванды, сухих трав и едва уловимый запах старой бумаги — аромат безопасности, которой больше не существовало. Ей необходимо было укрыться этим плащом, почувствовать на плечах его вес, обмануть тело воспоминаниями.

Она протянула руку, взяв сложенную ткань, рывком накинула его на себя, тяжелый овал лег точно на колени девушки, когда полы плаща опустились на одеяло. Холод серебра мгновенно прожёг тонкую ткань ночной сорочки, вонзившись в кожу тысячей невидимых иголок. Веста замерла. Сердце пропустило удар, а потом рухнуло куда-то в живот. Золотая пыльца в глубине её зрачков вспыхнула ответным огнем, сливаясь с белым светом очередной молнии за окном. Комната исчезла. Шум грома обрывается, сменившись абсолютной, давящей темнотой.

Видение захватывало разум Весты, вырывая из реальности - вот Варна лежит с открытыми глазами и вслушивается тишину Эсентара, город драконов не молчит — он гудит низким, едва уловимым гулом, будто огромное драконье сердце поёт песню, которую слышит только она и земля. Чем дольше она вслушивается в этот гул, тем отчётливее начинает различать отдельные голоса. Видение становится ярче, глубже. Вот Веста слышит как журчит вода где-то далеко внизу, этот звук сливается с ливнем за окном, вот потрескивает камень, остывающий после дневного тепла, вот шелестит что-то мягкое и размеренное, похожее на дыхание спящего мира. Собственное дыхание выравнивается и Веста уже не различает собственные мысли и ощущения от того, что проецирует медальон в ее сознание.

Варна встала, накинула плащ и вышла из грота, стараясь не разбудить Ольну. Галереи Эсентара были пустынны и тихи. Свет от кристаллов в стенах тускнел и разгорался в такт чему-то невидимому, будто вторя дыханию. Она шла наслаждаясь ощущением спокойствия, не выбирая дороги, и ноги сами несли её по переходам, касаясь кончиками пальцев стен, вырубленных в скале, прикосновение отдавалось тёплым покалыванием, мимо арок и мимо тёмных провалов, из которых тянуло холодом и сыростью, там вдоль сводов тянулись тёмные жилы корней, будто вены древнего существа. Очередная галерея поворачивала наверх, туда где воздух становился более свежим, прохладным, и так широкий проход, стал ещё шире, свод прохода же становился ниже, а вот на стенах стала появляться схистостега, отдающая зеленовато-изумрудным свечением, вдоль дорожки то тут, то там показывались различные растения, первой попалась вудсия, чуть дальше саксифрага, сменившаяся ковром эмпетрия у самого выхода на площадке, рядом с вершиной скалы, открытой безоблачному небу и свету луны.

Здесь не было свода, не было стен — только камень покрытый мшисто травяным ковром, звёзды над головой и ветер, несущий запах реки и пряных трав, оттенками дыма и соли. Дельяр лежал на краю, сложив крылья, и смотрел вверх. Его чешуя в свете звёзд казалась не чёрной, а глубокой, иссиня-чёрной, как вода в колодце, куда не заглядывало солнце. Лунный свет серебрил хвостовые шипы, и те мерцали, как осколки льда, а рядом с ним по земле словно отражённые звезды яркие, похожие на всполохи огоньков, цветы кашкары.

Она подошла и села рядом, прислонившись спиной к небольшому камню и опёршись о чешую на его боку. Чешуя у лап дракона словно куталась в прохладной, гладкой и живой тени, та клубилась, перекатывалась и в ее движении угадывался ритм мерного биения огромного сердца, медленного и глубокого, как подземный гул самого Эсентара.

Они сидели так, может быть, час, а может — большую часть ночи, пока звёзды медленно ползли по чёрному куполу, ветер утих, а потом поднялся снова, где-то внизу, в глубине, тонко, едва слышно, появился новый и такой правильный голос... Варна долго вслушивалась в собственные ощущения, пока не поняла, что этот звук и не звук вовсе, скорее вибрация в воздухе рождающаяся не от камня города, а от того места, где они соприкасались. Ощущение было таким правильным, ровным, казалось именно тем, ради чего, быть может, всё это и затевалось.

— Тебе не нужно было приходить, — Дельяр повернул к ней морду впервые за все время, взгляд больших жёлтых глаз наполненный сомнениями и одиночеством проникал под кожу, а голос прозвучал в голове так отчётливо, что вибрация прошла сквозь её спину, сквозь рёбра и где-то там, внутри, отозвалась тёплым трепетанием.

— Ты его слышишь? — глухим шёпотом прозвучал единственный возникший в голове вопрос.

— Да.

— Тогда почему?

Когда Варна вернулась в грот на рассвете, Ольна не спала. Сидела на своём ложе, подтянув колени к груди, и смотрела на девушку глазами, в которых не было удивления.

— Ты уходила к нему, — сказала Ольна. Не спросила. Утвердила.

— Да, — Варна села напротив и потёрла глаза, в которых всё ещё стояли звёзды и цвет его глаз.

— Ты знаешь, что это значит?

Варна знала. Или, вернее, чувствовала — не разумом, а тем местом под рёбрами, где поселился голос Дельяра. Что-то медленно менялось в ней, медленно и неотвратимо, как изменяется река, находя новое русло. И это «что-то» связано не только с их встречей, но и с тем, что раньше скрывалось внутри неё самой. Дух, который она несла, сама того не ведая, с самого рождения, теперь просыпался, потягивался, как маленький зверёк после долгой спячки, и тянулся к своему сородичу.

Ольна долго молчала. Потом протянула руку и убрала завитки медных прядей с лица девушки — жест, который способна совершить только она, женщина, видевшая больше, чем позволялось любому человеку, и всё равно выбиравшая доброту.

Рассказ четвёртый - Разговор

Записку передали через служанку на рассвете, когда Веста ещё лежала с открытыми глазами, слушая звон в ушах, ставший за четыре прошедших дня таким же привычным, как собственное дыхание. «Её величество желает разделить с вами трапезу», — интонация личной прислуги королевы оказалась лишённой какой бы то ни было окраски, а вот как дрожание пальцев, когда она поправляла край платья, скрыть не смогла. Женщина стояла слишком ровно, даже для вышколенной слуги королевы, боясь лишний раз вдохнуть воздух покоев новой ольны.

Веста только кивнула в знак того, что услышала девушку и взмахом руки велела удалиться, надевая лёгкую тунику, чтобы отправиться в умывальню и привести себя в надлежащий вид. Бумага пахла горьким миндалём и жасмином — любимые ароматы Её величества. Предупреждение это или приглашение к перемирию? Миндаль мог быть ядом, а мог — лишь знаком внимания той, кто привык оставлять следы своего присутствия даже на пустых листах.

Марта уже ждала у резного шкафа, держа наготове платье цвета слоновой кости. Тяжёлый шёлк лёг на плечи прохладой. Никаких украшений, кроме тонкой нити серебра по вороту — королева Илона презирала избыточность, считая её уделом праздных жён аристократии — Золото сегодня особенно яркое, госпожа, — тихо заметила Марта, затягивая шнуровку на спине. — Вам стоит сесть спиной к окну, иначе оно будет гореть как маяк.

— Если они увидят его, значит, так тому и быть, — голос Весты прозвучал хрипло. Она провела языком по пересохшему небу. — Принеси ледяной воды. Много.

Тревожные, туманные сны связанные с недавними событиями и новыми обязанностями, преследовали её каждую ночь, уже неделю не давая погрузиться в глубокий сон. На утро вся еда казалась безвкусной, а попытки поесть оборачивались тошнотой и неприятным ощущением в желудке, Марта причитала, что тени у нее под глазами уже настолько заметны, что списать их на бледность кожи госпожи просто не возможно. Всматриваясь в потускневшее зеркало над медным тазом, ольна отмечала изменения: золотая пыль вокруг зрачков стала гуще, напоминая теперь россыпь крошечной металлической стружки. Несколько раз плеснула в лицо ледяной водой в надежде, что хотя бы это заставит прилить кровь к коже и придать более здоровый вид, она должна выглядеть собранной и уверенной, несмотря на слабость и недомогание. Всматриваясь в зеркало ольна отмечала, как изменились её глаза – золотая пыль вокруг зрачков стала ещё заметнее, придавая взгляду особую пронзительность и странную болезненность на контрасте с бледной кожей. Это было признаком её растущей силы, но также и источником беспокойства, казалось, что изменения происходят чересчур быстро.

Перед выходом девушка на мгновение остановилась, рука замерла над ручкой двери. Внешнее спокойствие стало её единственной защитой в этом мире одиночества, интриг и политики, никто, даже дворцовые слуги не должны увидеть её уязвимость, особенно сейчас, когда её положение при дворе описывалось только словом “шаткое”.

Покои королевы находились в южном крыле дворца — туда Весту никогда не водили в детстве. Наставница говорила, что королева Селена — «тихая вода», которая держит двор не силой, а терпением, и что с ней нужно быть особенно осторожной, потому что терпеливые люди редко прощают дважды. В то время Веста не понимала, о чём говорит наставница. Теперь она раздумывала об этом, шагая по узкой лестнице, где каждое окно было застеклено так, что свет падал не прямо, а рассеивался, смягчался, делал тени длинными и почти материальными.

Стража открыла дверь, и Веста шагнула внутрь.

Королева завтракала в малой южной гостиной. Окна здесь выходили во внутреннюю оранжерею, защищённую от северных ветров толстой кладкой. Воздух был густым, тёплым и сладким от цветущих апельсиновых деревьев, кадки с которыми стояли прямо здесь же, вопреки всем правилам этикета. Королева сидела вполоборота к двери. Перед ней на фарфоре цвета первого снега остывал кусок запечённого мяса кабана, запах хорошо приготовленной дичи витал в воздухе, смешиваясь с запахом карамелизированного лука. Рядом дымились две чашки тёмного шоколада со специями. Ничего лишнего. Ни серебра, ни золота, ни вышитых салфеток — в этом была такая же продуманность, как в сером платье ольн: подчёркнутая простота, за которой угадывалась сила.

Веста сделала положенный поклон — не слишком глубокий, не слишком короткий — и села на предложенный стул. Королева повернулась. Ей было около пятидесяти, хоть точно и не определить, но лицо сохраняло ту гладкость, которая приходит не от возраста, а от привычки ничего не выдавать. Карие, почти чёрные глаза смотрели прямо, без обычного для придворных скольжения по лицу собеседника. Она смотрела на Весту, как смотрела бы на карту поля боя, изучая, а не оценивая.

— Ольна, — Селена еще раз мазнула взглядом по вошедшей и вернулась к своей трапезе. — Садитесь. Выглядите так, будто провели ночь в склепе, а не в дворцовых покоях. Я распорядилась подать вам тосты и перепелиные яйца. Они легче усваиваются, чем овсяные коржи, к которым вы, должно быть, привыкли в годы учения.

Намёк на приют ударил точно в цель, ведь при дворе ученицам их не давали, но Веста приняла чашку с пряным шоколадом, стараясь ничем не выдать напряжения. Руки королевы были безупречно ухожены, но ногти коротко острижены — свойственно скорее целителю или рукам хирурга, но никак не праздной дамы.

Королева подняла чашку, сделала глоток и поставила её с тем же неторопливым движением, с которым отломила хлеб и посмотрела на Весту уже иначе — с той самой проницательностью, о которой предупреждала наставница.

— Твоя наставница, — продолжила королева, — была человеком редкой честности, умела видеть то, что большинство предпочитает не замечать, и молчать об этом правильное время. Редкое умение, хоть это и не уберегло ее.

Она замолчала. Пауза затянулась. Веста чувствовала, как воздух в комнате становится плотнее, как будто кто-то выкачивает его из комнаты.

— Я узнала её как только вошла во дворец, Аура ждала меня, — сказала королева, и на мгновение в её голосе проскользнуло что-то, похожее на мягкость. — Она рассказывала мне о тебе. Говорила, что ты не похожа на других. Что в тебе есть искра дара.

Веста подняла глаза. Сердце её билось ровно, но в висках зашумело — тот самый шум, который предшествовал приступам, когда медальон начинал давить на сознание.

— Я не знала, что вы были близки, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Королева усмехнулась — чуть заметно, уголками губ, — и это была не насмешка, а что-то другое, более тёплое и одновременно более грустное.

— Мы не были близки, — Селена прикоснулась пальцами к кулону, на тонкой серебряной цепочке и повертела его в пальцах, как будто проверяя на ощупь тепло металла и умело показывая задумчивость с туманным взглядом в даль. На пластине при повороте отчётливо различался узор, но выгравирован семейный герб не северного, а южного дома — журавль на фоне восходящего солнца. Она узнала бы его где угодно: наставница показывала ей такие же в книгах, когда объясняла геральдику королевств.

Южное происхождение королевы при северном дворе — это было не просто биографическое обстоятельство. Это было положение, когда каждый шаг требует оглядки, когда любое слово может стать уликой, а любое молчание — признанием. Наставница учила её этому на примерах, но одно дело — слушать о чужих судьбах, и другое — сидеть напротив человека, который прожил эту жизнь.

— Твоя наставница знала, — продолжила королева, глядя ей в глаза. — Она могла бы использовать это знание. Но не использовала, хранила его, как хранят вещи, которые нельзя выбрасывать, даже если они неудобны.

— Я хочу, чтобы ты знала: я обязана ей, — сказала королева, и голос её стал тише. — И я плачу свои долги. Ты можешь приходить ко мне, если тебе понадобится помощь. Но, — она сделала паузу, — помни, что у каждого здесь есть свои причины делать то, что они делают. Не все из них добры.

— Ваше величество оказывает мне честь, недостойную моего положения, — произнесла Веста, стараясь сохранить формальный тон, кулон теперь лежал на столе, и она чувствовала на себе его вес, хоть и не прикасалась к нему.

— Я слышала, — продолжила королева, теперь уже спокойнее, возвращая голосу обычную ровность, — что ты интересовалась архивом дворца. Что ты искала записи о прошлых зимах, о старых событиях.

В груди Весты всё сжалось. Она не говорила об этом никому, кроме служанки, Марты, а значит именно королева причастна к её назначению, судя по тому, как спокойно и естественно королева упомянула архив, как будто речь шла о погоде.

— Ваше Величество, позвольте объяснить, в силу моих обязанностей и незаконченного обучения ... — начала Веста, но королева подняла руку, останавливая её.

— Не нужно объяснять, — сказала она. — твоя предшественница тоже начинала с этих церемоний, я не спрашиваю, что ты искала. Я прошу тебя помнить: архивы — это не просто пыль и бумага. Это кости. И некоторые кости лежат там, где их положили не для того, чтобы их выкапывали.

Она взяла чашку, сделала ещё один глоток и поставила её на блюдце с лёгким звоном, который прозвучал в тишине комнаты как невысказанное предупреждение.

— Твоя наставница знала это лучше всех, — сказала она, глядя Весте прямо в глаза, — копалась в архивах библиотек всю свою жизнь, — тишина заполнила комнату, стала осязаемой, как вода, — она умерла во сне, — сказала королева, но голос её не звучал как утверждение — ты знаешь больше, чем знаю я, поэтому ты понимаешь, о чем мы говорим.

Веста перевела взгляд в раскрытые двери оранжереи, апельсиновое дерево в кадке роняло на покрывающий землю розмарин маленькие восковые цветы, свет лился тёплым ровным потоком, а по коже будто бежали электрические разряды, Селена говорила о трауре, но подразумевала государственную измену. Наставница искала сведения о причинах несоответствия видений и истории, а значит ...

— Я благодарна за вашу заботу, ваше величество, — сказала она, и голос её слегка дрогнул, несмотря на все усилия. — Я учту ваши слова.

Королева смотрела на неё ещё несколько секунд, потом кивнула, отпуская её взглядом.

***

Когда за спиной закрылась дверь покоев королевы, Веста на мгновение застыла и позволила себе один короткий выдох. Коридоры были пустыми. Тени створок от высоких окон ложились на пол длинными синеватыми полосами и, казалось, двигались следом за ней. Девушка шла обратно — не той дорогой, которой вела слуга королевы, а длинным обходным путём через внутренний двор, где никто бы не заговорил с ольной, если та сама не обратилась к ним.

Покои наставницы встретили её тем же запахом, что и всегда: бумага, старое дерево, сухие травы, которые наставница — развесила под потолком ещё осенью, в дни сбора перед грядущим солнцестоянием, сейчас эти выбивающиеся из антуража связки свисали немым напоминанием о прошлом. Веста прошла к столу, где лежал кристалл в медальоне, и остановилась, глядя на него.

Королева упомянула поиски информации в архивах, а также ясно дала понять, что подозрения Весты, зародившиеся после ведений и общения с людьми во дворце не безосновательны, теперь она уже не верила, что наставница умерла своей смертью. Но она не понимала, кому доверять, и не знала, что делать теперь.

Веста протянула руку и в тот момент, когда её пальцы сомкнулись на нём почувствовала нечто, что сильно отличалось от его магии, метал медальона обычно холодный сейчас давал лёгкое, едва уловимое, тепло, которое исходило от камня, но, казалось, поднималось изнутри, откуда-то из-под рёбер. Камень не обжигал обычным оскалом, как зверь загнанный собаками, а отозвался ей — впервые за все дни, его сила не ранила, она вторила юной ольне, отвечая на душевную боль и раздумья.

Не стало привычного за эти дни протяжного звона, вокруг стало тихо, как в комнате, где нет хозяина, — только эта тишина была не мёртвой, а напряжённой, настороженной, будто ожидающей. Веста обвела взглядом пространство: кровать под балдахином, сундук у стены, светильник на столе, кресло, книжный шкаф тёмного дерева, чьи полки были почти пусты, наставница никогда не держала много книг — она говорила, что все знания должны жить в голове, а на бумаге остаются только те, что слишком тяжелы для памяти.

В первые несколько дней, после первого совета, девушка обыскала покои, как на предмет полезных записей, дневников или книг, так и возможных следов чужого присутствия, оставленных ядовитых трав или других опасностей, а ещё подсказок, которые помогли бы разобраться с использованием дара и артефакта, обучение длилось пятнадцать лет как раз в силу того, что возможность намеренно вызывать видение или заглядывать за полог будущего открывалась девушкам только после рубежа в двадцать лет. Девочки проявляли свои особенности с десяти, но это было всегда спонтанно, чаще в виде вещих снов или случайных предостережений о совсем близких событиях, Аура заставляла ее заучивать исторические справки и очерки, назидательным тоном напоминая, что когда возникнет необходимость оспорить чье-то невежество времени обращаться к книгам не будет.

Много десятилетий назад, когда такие дети встречались чаще, богачи или знатные люди могли выкупить таких у семьи, но обучением себя не утруждали, а терпением обладали ещё меньше, поэтому придумали множество способов вводить тех в состояния близкие к пограничным — давали ядовитые травы, поили отварами или алкоголем, провоцируя видения. Ольны не доживали и до двадцати. После второй войны с Югом предок нынешнего короля полностью запретил продажу детей закрепив за ними статус “собственности” королевского рода, что позволило таким девочкам не только выжить, но и получить защиту, спустя годы это стало действительно спасением, когда дар стал проявляться один раз в поколении, а затем только у тех детей, чьи родители умерли.

Веста стиснула медальон в руке, для того, чтобы увидеть сокрытое намеренно, необходима концентрация и направление, ещё лучше, если провидица знает, что ищет в грядущем, именно из-за этой особенности ольн приблизили к королям и дали право присутствовать на советах, больше осведомленности - точнее результат, сейчас же ощущение блуждания в темноте заставляло нервно сжимать камень, а в голове перебирать возможные направления. Бегущий в голове поток мыслей мешал, не давал сосредоточиться и выбрать один вариант поиска.

Девушка шагнула к шкафу. Полированный дуб, тёмный от времени и воска, пах старой бумагой. Зачем держать такой большой шкаф в, итак, непросторной комнате, если полки почти пусты? Руки сами потянулись к нижней полке, заставленной рулонами пергамента, и там, среди них, лежал один-единственный посторонний предмет — небольшая длинная деревянная шкатулка без узора. Исцарапанные бока, чуть стёртый угол, въевшееся кольцо от горячего дна.

Наставница ставила на неё кружку с чаем, когда занималась с Вестой у стола. Она видела её сотни раз, но никогда не думала, что внутри может быть что-то, кроме кистей или благовоний, которые полюбила Аура несколько лет назад.

Замка нет. Крышка приподнялась на волосок, однако это все. Больше никаких движений. Веста нахмурилась, склонившись ниже, внимательно изучая стороны, дно и крышку. В комнате, куда заходит Марта с рассветом, где слуги ежедневно выбивают ковры и стирают пыль с каждой горизонтальной плоскости, можно ли оставить что-то ценное, а если нет, то к чему эти причуды ...

Размышления прервал стук в дверь, — Госпожа? Вы пропустили обед, — обеспокоенный голос Марты сопровождался едва слышимым постукиванием металла о дерево старого подноса.

— Входи — руки автоматически отложили шкатулку и ольна успела поставить на нее пустую кружку от утреннего травяного чая, делая несколько уверенных шагов к окну, откидывая по привычке заплетённую косу, и вполоборота кидая взгляд на открывающуюся дверь, движение вышло пугающе плавным для человека, только что витавшего в воспоминаниях.

Марта сняла с подноса глубокую деревянную миску, от которой поднимался густой ароматный пар. Поставила перед креслом. Движение было медленным, рука чуть подрагивала — или это пар дрожал над миской, и Весте лишь показалось.

— Вы не явились к обеду, который прислал король, госпожа, — заметила Марта, выпрямляясь и двигалась по комнате с той экономной грацией, которая бывает у людей, привыкших беречь силы для долгого дня. Шаги — короткие, ровные; она не раскачивалась в ходьбе, не разводила локтей, каждое движение было меньше, чем могло быть, будто она отмеряла их ещё с рассвета.

Веста приняла ложку — тяжёлую, тёплую от похлёбки — свободной рукой она перехватила ту самую кружку, пальцы небрежно сомкнулись на ручке, лишая Марту необходимости тянуться через весь стол. Служанка лишь молча наклонила носик глиняного кувшина, наполняя сосуд козьим молоком до тонкой белой кромки.

— Дичь слишком жирная, — ровно ответила Веста, склоняясь над янтарной гущей супа, делая первый глоток и обжигая пересохшее горло сладковатой горечью приправ. — Утром, подали в южную гостиную, в обед перекладывают жаркое на фарфор в малую северную, — Она подняла ложку, дала супу стечь обратно, дольше, чем нужно. — предпочитаю знать цену своей еды, а не стоимость моего послушания.

Марта поставила кувшин на поднос и выровняла носик — точно к краю, как делала это, должно быть, тысячу раз.

— Стоимость послушания, госпожа, — повторила она тихо, без насмешки, — иногда оказывается меньше, чем стоимость любопытства.

Веста сделала ещё один глоток. Похлёбка отдавала тмином и чем-то терпким, смоляным — можжевельником, должно быть. Она опустила ложку на край миски, и та чуть звякнула о дерево.

— Я помню ее весёлым, любопытным человеком, который отдавался тому, чем занимался всего себя — сказала девушка, не поднимая взгляда, блуждая взглядом по комнате. Пальцы нашли ободок кружки, скользнули по нему — тёплому, чуть шершавому там, где глазурь стёрлась. — Помню, как она засиживалась над бумагами, иногда до позднего часа, иногда и дольше. Ты убирала здесь каждое утро, видела многое, как она работала...

Марта не ответила сразу. Прошла к окну — шаги короткие, ровные, — потянула штору на два пальца: ровно столько, чтобы серая полоса дневного света не резала глаза сидящей за столом девушке. За стеклом стыли голые ветви, набухшие от сырости. Небо лежало ровным беспросветным слоем, как зола, в которой давно погас жар.

— Видела, что она не спала, ночами работала со свитками, запах которых до сих пор не выветрился, — произнесла Марта наконец, улыбка коснулась уголков ее губ. — Захожу с рассветом, а свечи ещё тёплые. Огарки совсем короткие, воск не успевал застыть. Чем старше она становилась, тем больше нагружала себя, в последние годы я начала скучать по нашим уютным беседам вечерами.

Веста снова взяла ложку. Провела ею по дну миски, не торопясь, глядя в янтарную гущу, по которой медленно разошлось пятно жира.

— Когда её не стало ты разобрала ее вещи?

Марта обернулась — не резко, а так, будто давно ждала этого вопроса и успела выбрать, что именно на него ответить. В комнате было тихо; за стеной тянуло дымком из очага — тем усталым запахом, который остаётся, когда дрова уже прогорели, а заслонку ещё не закрыли.

— Только одежду и посуду, госпожа, остальное она разобрала сама в последние дни.

Веста подняла взгляд. Марта уже отвернулась — поправила занавеси, выровняла складки и смахнула невидимую на них пыль. Руки привычные, спокойные — такие руки не вздрагивают, когда задают неудобный вопрос.

“ — Значит, наставница знала, что прибирать будет некому. Или не хотела, чтобы прибирали.” — Веста отложила ложку, но не отодвинула миску — движение прерванное, незаконченное. Взгляд ушёл к столу: кружка с молоком, которое она не допила, на крышке, голос звучал в тишине покоев даже более отстранённо, чем следует — Всё выглядит так, как она оставила, будто ничего и не трогали.

— Марта, — пауза затянулась, без вопроса, без приказа. Веста отложила ложку, но не отодвинула миску. Движение вышло прерванное, незаконченное. Пальцы, однако, легли на край стола и замерли, чуть дрожа, и она спрятала их под складкой рукава, надеясь, что Марта не заметила, в воздухе чувствовалась та разговорная тяжесть, которая бывает, когда решение уже принято, но вслух его ещё не сказали. — Ты когда-нибудь видела, чтобы она писала по ночам или сжигала что-нибудь в очаге не по сезону?

Служанка расположила на перегибе локтя поднос, аккуратно переставляя на него посуду, Веста ждала ответа, и молчание Марты длилось ровно на три удара сердца дольше, чем следовало.

— Прошлой зимой — дважды, уголь в золе был мелкий, поверх листы — она помолчала, — с остатками чернил.

Веста кивнула. Молоко в кружке остыло окончательно — тонкое кольцо, которое оставляет остывающий напиток приобретало бежевый оттенок.

— Оставь меня. И скажи внизу, что я не важно чувствую себя, пусть не беспокоят сегодня.

Устало откинувшись на спинку кресла, ольна прокручивала воспоминания о занятиях с наставницей, та редко проводила их так, как делали другие учителя, чаще, если дело не касалось мастерства трактовки увиденного или общения со знатью, заставляла решать южные головоломки и читать длинные, витиеватые размышления о свойствах материалов.

Медальон лежал на столе, в лучах заходящего солнца, тёмное серебро оправы, холодный блеск граней, красные прожилки внутри — пульсирующие, едва заметные, как кровеносные сосуды в полупрозрачной коже. Веста встала. Ноги были ватными, голова гудела от пережитого за день — совета, королевы, обеда, который она не помнила, — но решение пришло не из головы. Поднялось откуда-то из-под рёбер, тёплое и тяжёлое, словно тот камень, который наставница клала ей на грудь при первых уроках медитации: «Ляг. Дыши. Камень всё сделает сам».

Тяжёлый, медный, непривычно холодный для тёплого коридорного камня засов отделил юную ольну от дворцовых слуг, Марта права — то, что мог показать кристалл, не должно стать достоянием стражников, меняющихся за дверью каждые четыре часа.

Тело двигалось автоматически, ноги слегка ватные, до стола всего пара шагов. Положив ладони на столешницу по обе стороны от медальона, — не касаясь, только ощущая его сквозь слой тёплого дерева. Холод пробивался даже так. Тонкий, острый, как запах рунника в отваре, — проникал в пальцы, полз по запястьям, оседал где-то под ключицами. Веки опустились, плечи расслабились, Веста опустилась в кресло, стараясь расположиться как можно удобнее.

Она открыла глаза, взяла медальон.

«Покажи мне драконов, — мысль прозвучала внутри тише, чем она ожидала. — Покажи мне, что случилось с посланниками».

Сначала — темнота. Густая, как чернила, не пустая, а наполненная, словно темнота была не отсутствием света, а чем-то самостоятельным, живым, имеющим запах и температуру. Пахло камнем, нагретым изнутри, и водой, текущей где-то в глубине, — той самой водой, что журчала в галереях Эсентара, когда Варна бродила по ним одна.

Потом темнота дрогнула, перед внутренним взором Весты стали проявляться образы.

Они были не похожи на первое видение — то было как падение в чужой сон, неконтролируемое и пугающее, будто её вытянули из собственного тела и вложили в чужое. Сейчас — иначе. Веста помнила, кто она, помнила кресло, стол, запертую дверь. Но поверх этих ощущений, как плёнка на поверхности воды, ложились другие — ни её, ни наставницы, а чьи-то ещё. Образы по началу тусклые и размытые неслись, словно воды бурной реки. Уловить сути почти не возможно — лица, места, голоса все это сливалось и тут же рассыпалось, как будто кто-то слишком быстро вращал калейдоскоп, не давая ухватиться ни за одно. Пальцы сжались сильнее, усилием воли дыхание ровнее, глубже, спокойнее.

Чёрный дракон в полумраке зала с купольным сводом, светящийся мозаикой пол, тонкая струя огня, пущенная Анъяром в спираль, — и дальше, дальше, вглубь, туда, куда первое видение не дошло.

Рассказ пятый - Память

Дни складывались в лунные циклы, лунные циклы — в сезоны, события в видении становились осмысленнее, чётче, постепенно замедляясь, дав возможность зацепиться за образы Диара и Варны.

Дельяр учил Диара справляться с последствиями контакта с магией завесы, и Варна видела, как измотанный, посеревший воин постепенно возвращается к себе — медленно, через боль и срывы, когда серебряная хворь, как они ее прозвали между собой, брала верх и Диар метался в бреду, кричал на незнакомом языке, а на его руках проступали серебристые вены, пульсирующие и горячие. Дракон сидел рядом, клал тяжёлую лапу на грудь Диара и говорил — долго, спокойно, ровно, как говорит река с камнем, через который ей нужно проложить русло: «Дыши. Медленнее, глубже — дыши. Всё остальное — потом». И Диар слушался, и серебро отступало, и он снова становился человеком.

Варна наблюдала за ним с жадным, почти болезненным любопытством, хотелось понять — как драконья магия проникает в человеческое тело, как уживаются в одной крови два духа, и что происходит с дальше. Она задавала Дельяру вопросы при любой возможности, и он отвечал — терпеливо, не всегда словами, чаще образами, которые вспыхивали у неё в голове, яркие и чёткие, как картины на стенах зала с купольным сводом. Он показывал ей древних — тех, кто умел быть двумя сразу, драконами и людьми, — Варна видела их лица, похожие на человеческие, но с тонкими чешуйчатыми узорами на скулах и запястьях, видела их крылья, сложенные за спиной, как плащи, видела их глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, и в этих глазах горело то же, что и в глазах Дельяра: усталость веков и что-то ещё, чему она по-прежнему не могла дать имени. Тоска?

— Почему среди вас таких больше нет? — спросила она однажды, когда Дельяр показывал ей одно из видений.

— Потому что быть двумя — значит не быть ни одним до конца, — ответил он. — Это тяжелее, чем кажется. Тело помнит обе формы и не хочет отпускать ни одну. Рано или поздно за такое придётся платить цену.

***

Воздух гроте казался густым, пропитанным озоном и древней пылью. Чёрная чешуя поглощала свет факелов, превращая дракона в дышащую тень. Но люди видели не чудовище. Варна ждала этой встречи. Рядом с ней стоял Олар, картограф, чинивший свою разорванную карту при свете масляной лампы, склонившись над каменным столом.

— Дельяр, ты пришёл! — сосредоточенность сменилась улыбкой, а на щеках появились ямочки, — Мы тебя ждали. Олар почти закончил, теперь мы сможем нанести на нее линии земли и понять где вы чувствуете искажения потоков. — Хрупкая рука потянулась к чешуйкам на морде чёрного дракона, тени сгустились и его тело начало меняться, принимая очертания человека. Могучая фигура становилась стройнее, чешуя на груди и животе превращалась в гладкую кожу с остаточными металлическими переливами, часть чешуи на плечах, бёдрах и торсе мерцала, словно выкованная из чёрного металла, крылья за спиной затрепетали, уменьшаясь в размерах, перепонки истончились, становясь полупрозрачными, сложились вдоль спины, словно два огромных плаща.

— Я тоже рад тебя видеть — перед Варной стоял высокий мужчина с остатками драконьей природы, глаза которого ярко мерцали янтарём и неотрывно наблюдали за реакцией девушки, следившей за его метаморфозой с детским, неподдельным восторгом, как и в первый раз не сделав ни шагу назад от теней окутывающих его и защищавших в этот уязвимый момент.

— Это всегда так завораживающе — тихий голос Варны слегка подрагивал, ощущая, как древняя магия пульсирует между ними, невидимая связь, созданная самой сутью их существ.

— Ты действительно так думаешь? — в памяти дракона пронеслись воспоминания о их первом настоящем прикосновении, влажный звук втягивающейся чешуи, хруст изменяющихся костей и холод окутывающих его теней отнюдь не казались ему завораживающими, более того, его самого они напугали до ужаса.

— Разумеется, — слова звучали мягким, даже успокаивающим шёпотом, она вглядывалась в жёлтую радужку, которая всегда сохраняла свой прекрасный цвет, в их глубине мелькнуло что-то живое и уязвимое, не обычные усталость или спокойствие, а настоящая, незащищённая теплота, как будто Варна смогла разглядеть трещину в его броне и заглянула внутрь, и то, что увидела, оказалось таким хрупким, что хотелось отвести взгляд, чтобы никто и никогда не смог этого обнаружить и навредить.

Олар поднял голову от карты — факел слева дёрнулся в сквозняке, и тень картографа качнулась по каменной стене. Прищуренные глаза отражали накопленную усталость, белки глаз покрыты красной сеточкой, этой красноты последние месяцы становилось только больше, но морщинки в уголках глаз выдавали улыбку, жестом позвал обоих к столу.

— Смотрите — Палец скользнул вдоль тонкой линии, размытой по краям: влага сделала своё дело. — Здесь, по хребту, и вот тут, ближе к болотам — потоки идут не туда, дальше, на землях трёх родов вдоль линии песков проходит ещё одна ветвь и она значительно отклоняется на восток. Фактически, если мы с вами правы, нам необходимо создать зону притяжения возле сетхамов рода Ирока, Карнора и Эола, которые сейчас находятся ближе всего к границам пустынников. — Испытующий взгляд коснулся каждого из присутствующих, пальцы картографа обвели место на пергаменте, — Если выбрать холмы в этом районе, то у нас появится возможность перенаправить восточный поток, притянуть ближе западную линию от Эсентара по направлению к земле Сэрайя, Торда и Яра, а средний ещё остающийся поток станет чуть ближе и возможно получив достаточную подпитку от двух перемещённых стабилизируется и послужит своего рода естественной стабильной осью.

Красные линии на карте извивались и пересекались, наибольшее скопление пересечений наблюдалось именно на территории драконов, однако при нанесении потоков на карту становилось очевидно, что на территории, где обитали люди они расходятся, будто отклоняются в стороны, образуют пустующее место, лишь оазис пустынников попадает на сильный поток, а вот линия, оставшаяся в степях, истончается, местами почти исчезает, как пересыхающее русло реки. Эта карта сама по себе была редкостью, больше мест, чем посетил Олар, не наносил на карту континента ни один человек, теперь же в ней был ключ к тому, что могло стать надеждой на возвращение домой, исцеление земли и будущее, осталось только воплотить задуманное.

— Дельяр, — взгляд картографа переместился на дракона, в нем было воодушевление, тревога, усталость, но ярче всего горела надежда. — Ты правда считаешь, что нам хватит сил? — рука лежащая до этого на столе сжалась, костяшки побелели, но на лице не дрогнул ни один мускул. Шаг ближе, Варна легко сжала когтистые пальцы и поглаживая ладонь, подняла голову от карты, ее глаза отражали ту же надежду, но и искреннюю поддержку, уверенность и веру, в них не было и намёка на сомнения.

— Не сомневайся в себе, — ее взгляд опять выхватил линии, отметки и голос обретая силу зазвучал вновь, — Мы вложили столько трудов в этот план, поиски потоков, тысячи изученных свитков, часы тренировок и экспериментов, мы готовы, ты готов, если уж твой брат одобрил этот план, то шансов у нас более чем достаточно. Пора помочь этой земле вернуться к нормальной жизни, — глаза блестели, а воздух вокруг девушки вибрировал, когда-то ярко-зелёная радужка сейчас стала почти жёлтой, с редкими изумрудными прожилками, кожа за несколько лет стала бледной, почти белой, россыпь серебра украсила кудри, а на плечах начал проступать узор чешуи, только веснушки остались неизменными, что придавало её облику ещё немного детского озорства. Изменения не коснулись духа Варны, только проявили сокрытое, здесь в Эсентаре она научилась понимать то, что раньше только ощущала, научилась различать безмолвные голоса живых существ от лесов до человека, даже драконы теперь не казались такими непостижимыми как в тот год, когда они прибыли, просто за чешуёй оказалось проще прятать чувствующие мир души, стоит один раз притронуться и никогда больше не сможешь видеть в них кошмары древних легенд, эти большие когтистые создания в ее изменившемся представлении больше походили на гордых черных волков, когда-то водившихся в ее родном лесу. Опасные - да, хищные - да, пугливые, если речь шла о незнакомцах, но если показать доверие, подождать, приручить волки были преданными, верными, бесстрашными, да оставались свободными, но всегда приходили на помощь в голодные времена или лютый мороз.

— Я не сомневаюсь в себе, — чуть шипяще, нараспев произнесённые слова были обращены скорее пустоте перед глазами, чем тем кто ждал его слов, — мы действительно подготовили все зависящее от нас, только достаточно ли этого? Вмешательство, которые мы запланировали, останется созидающим, если наши толкования верны, а видения Ольны и сведения, собранные ними за это время точны, в противном же случае мы рискуем спровоцировать ещё больший дисбаланс сил, а предсказать последствия такого исхода никому из нас не под силу. Теория шамана и Арнара о схожести потоков с сосудами живого существа и возможности “закрытия раны” действительно лучшее из объяснений и даёт надежду, смущает способ, который ещё никому не доводилось использовать, одно дело построить на реке мельницу и брать её энергию для созидания, другое перекроить русло полностью невзирая на то, сколько жизни она несла с собой.

***

Свет восходящего солнца падал на свежую зелень, покрытую каплями росы, прохладный после долгой ночи ветер ласково касался чешуи драконов, чьи взгляды устремлены в одном направлении. Цепь горных вершин тянулась за горизонт, не давая увидеть яркий оранжевый диск поднимающийся из водной глади, снежные вершины напоминали розовые цветы мальвы.

Неспешный диалог близнецов длился почти всю ночь, разумы полнились образами, эмоциями, стремлениями и намерениями, потоки их мысленного диалога подобны столкновению вод, шедших по разным берегам, но соединившихся при половодье, холодный поток степенного Дельяра не уступал бурному натиску жаркого темперамента Анъяра, когда воды смешиваются берег становится уютным и тёплым, словно ночной песок у летнего морского рифа, на который так хорошо ложиться после того, как вынырнешь из серебристой лунной дорожки ведущей тебя на сушу из самых глубин.

Переживания Дельяра мозаикой наслаивающиеся одно на другое, вызывали у брата в равной степени негодование и сочувствие, люди пришедшие к ним внесли в его мысли хаос, который тот с трудом мог контролировать, за исключением светлого, почти тёплого, нее свойственного ему островка связи с духом девушки, такая хрупкая нить, протянувшаяся через все его существо, заставляла красного дракона усмирять собственный разум. Сомнения глодали его с самого начала, испытание, которое все эти создания прошли в начале пути, пройдя через мозаичный зал казались пылью брошенной в глаза, страхи намерения ... Кому как не драконам знать, что порой те меняются за краткие мгновения жизни, можно ли доверять тем, чьи годы текут быстрее воды в ручье, как в этих хрупких созданиях изменятся помыслы, если жизнь зависит от мельчайших изменений хрупкого равновесия. До ужаса пугали не просьбы о помощи и рассказы о бедствиях народа, а нежная привязанность, укрепившаяся в сердце чёрного дракона, если с девушкой все оставалось сложно, но со временем стало очевидно, что дух ее драконицы достаточно силён, чтобы изменить ее урождённую форму и препятствием оставались только желание делить с ним время и сложности обряда, не проводившегося в гнезде уже слишком давно, то искреннее желание брата вмешаться в равновесие мира ради неё и благополучия людей ставили под угрозу все, чем дорожил Анъяр.

Вопросы цены. Любое действие имеет последствия, этот урок красный дракон усвоил ещё в детстве. Их рождение тоже стоило гнезду не малой цены. Близнецов в старых семьях не рождалось больше двух тысяч лет, но судьба любит потешаться над теми, кто решил, что знает и контролирует все. Их родители старейшие драконы в гнезде, они искренне верили, благословенные дети предвестники процветания, надежда на восстановление равновесия и ключ к древней магии, но что же на самом деле? Наша неразрывная связь заставила все гнездо страдать в первые десятилетия. Свой собственный огонь пожирал изнутри в минуты гнева или отчаяния, страх превращал все попадавшееся на пути в прах, да, брат научился сдерживать видимое, как я научился растапливать его сердце в минуты грусти, открывать разум для простого разговора, а его лед таять не оставляя других в вечной мерзлоте. Лисандра, имя которое мы с ним почти не произносим, пусть даже в мыслях, ей пришлось выдержать больше всех, когда мы, едва научившись летать, пошли на зов проматери Луны. Дельяр слышал её, а я слушал его. Заворожённый чарующей магией божества, пусть до сих пор и не распознал ни единой подсмотренной тогда мысли. Шли на зов, как крысы на голос флейты. Он показывал мне ее, прекрасную девушку полуформу. Ее образ останется в моих в самых жутких кошмарах, а Луна пела, пела... Пока мы не оказались под завалом горных пород, на стыке потоков, без возможности освободиться.

Мама.

Лисандра забрала у магии слишком много.

— Анъяр! — крик брата набатом раздался в голове, зрение фокусировалось несколько долгих мгновений, прежде чем сквозь пелену памяти проступили языки пламени, место под лапами горело кольцом, и жар бил в лицо, воздух дрожал, земля стала горячей. Анъяр отпрянул — крылья раскрылись сами, инстинктивно, тенью накрывая то, что ещё не успело заняться, но внутри этого круга всё уже было мертво. — Проматерь, Дельяр, прости меня... — взгляд перебегал с одного горящего кустарника на другой, вокруг кольцо острых осколков льда ограждающие от пламени остальную часть зелени, голова виновато склонилась к земле.

— Успокойся, дыши ровнее, медленнее — близнец будто зачарованный смотрел прямо в глаза, следуя за размеренным, гипнотическим голосом и словно зеркало отражал позу, дыхание, сердцебиение. — Вот так, еще раз, — Дельяр был рядом, морда почти касалась его морды, жёлтые глаза смотрели в его собственные, и в них не было страха, не было гнева, только спокойствие, словно поверхность воды в безветрие, вдох и свистящий выдох — Ты вспомнил ее?

— К чему эти вопросы, если ответ известен? — раздражение и вина просачивались сквозь резкий тон — Мне жаль твои цветы — уже чуть спокойнее бросил Анъяр, прошелестев чешуёй о камни, скрываясь под пологом каменного прохода.

Осколки льда и пепел покрывали небольшую площадку у кромки леса на берегу озера. Рассветное солнце уже поднималось над серыми склонами гор и такими же тяжёлыми облаками, поселившимися за ними довольно давно.

***

— Мы уже это обсуждали и не единожды, — пальцы сжали переносицу, слегка потирая ее, мужчины сидели за столом заваленным свитками, бумагами и картами, кувшины были пусты, как и подносы — расположение артефакта должно соотноситься с предполагаемым местом истинного расположения потоков, все сведения от драконов бывавших на этих равнинах в разное время мы сопоставили, сдвиги были пусть и не заметные на первый взгляд, но планомерные, — взгляд война прошёлся по присутствующим, запнувшись на брате медленно перебирающем страницы очередной книги, — на данный момент мы не имеем права на несколько попыток, поэтому нам необходимо разместить четыре рунических камня, созданных драконами, в этих точках — остриём кинжала Керим последовательно указал на четыре отмеченные точки.

— Эти места достаточно далеко расположены, стоит упростить задачу разделив усилия, попросить братьев разместить два дальних, на крыльях это будет значительно быстрее, чем пешком, так мы избежим нежелательного воздействия заряда камней, ведь способа запечатать заряды полностью мы так и не нашли, а Варна сможет подготовить центральный к их возвращению, — драконы переглянулись, их молчаливые разговоры иногда раздражали, хоть чаще Олар задумывался, каким мог бы быть его мир, умей он открывать свой разум также легко, как это давалось им, — если не будет внезапных буранов или снегопадов мы сможем проделать этот путь, — картограф аккуратно провёл рукой по своим отметкам на маршруте от границы леса до намеченной точки, — за полгода, если можно было бы задействовать сани с лошадьми, то быстрее, но за это время не думаю, что кто-то их сохранил. Спуск с горного хребта, вместе с подъёмом от озера займёт ещё 3-4 месяца.

— С этим мы с братом поможем, — Дельяр бросил заговорщицкий взгляд на брата, тот лишь фыркнул, отводя нос чуть в сторону — выведем вас тоннельным ходом до сюда, — аккуратно, не задевая пергамент когтем, указал на место в стороне от прохода в гряду — в тоннеле завеса пропустит нас четверых, мы пронесём весь груз, вернусь, — подняв жёлтые глаза он будто пересчитал участников — остальных придётся провести поочереди, задержка будет минимальна, на таком расстоянии я спокойно смогу поддерживать полуформу, это позволит взять двоих за раз. От этого места спуск куда проще, но учитывая, вес камней и теорию о том, что их не стоит оставлять без того, кто сможет контролировать взаимодействие, перенести вас мы не сможем, даже это сократит путь на три - четыре недели.

— Я бы хотела остаться. — Ольна растирала пальцы, будто на них ещё были пятна красок, которыми она расписывала галереи. Голос звучал спокойно, почти буднично, как будто речь шла о том, какой чай заварить на ночь. — В пути, как и в обряде, пользы от меня никакой. Всё, что я могла увидеть, уже увидела. Большего мне не открывается.

Пауза. Ее глаза смотрели в пол, прямо по ноги, голос зазвучал еще тише:

— А здесь я смогу жить спокойно. Учиться. И не опасаться, что мой дар принесёт больше бед.

Последнее слово она произнесла слишком быстро, слишком легко — так говорят люди, которые знают, что беда уже здесь, но ещё не решили, признаться ли в этом себе.

Голова Анъяра резко развернулась. Ольна упала со скамьи на колени, зажимая уши руками, и в её голове загремели её же собственные слова, искажённые, разорванные на куски: «Я обещаю... я буду вести свой народ... и жить так, чтобы не нарушать...» — опрометью к ней бросилась Варна, Дельяр переводил растерянный взгляд с женщины, корчившейся на полу, раскрывающей рот в безмолвном крике, на брата в радужках которого видел огонь, готовый залить все вокруг.

— Я выведу его, — чёрный дракон изменял форму, слова едва различимые в шипении смазались...

***

Слова песни лились размеренно, плавно, звук наполнял комнату, отражался от стен, расписанных сюжетами старых драконьих сказок и легенд, пейзажами степей, в буйной, цветущей траве которых, прятались всевозможные птицы и звери, пальцы в такт мелодии перебирали волосы женщины чей взор теперь застилала белая пелена.

— Ольна, — песня смолкла, Арнар начал бережно, словно общался с ребёнком — Что именно так напугало тебя в увиденном? — они с Варной провели много часов над женщиной, которая металась в бреду, иногда кричала, чаще тихо плакала и смотрела мимо них в пустоту, за долгими ритуалами, обсуждениями и попытками привести её чувства, они пришли к выводу, что отказ от обещания мог быть вызван видениями, о которых она никому не сказала, иного объяснения ее странному выбору не находилось.

— Арнар, — заплаканные, золотистые глаза Варны чуть светились в полумраке, — она прекрасно знала о последствиях, больше чем она не прочёл никто из нас. Что? Что такого она видела? Чего испугалась настолько, чтобы добровольно пойти на такое?

Печальный, тяжёлый вздох лекаря заставил плечи девушки дёрнуться, — Единственная причина, которая кажется мне достаточной, чтобы сотворить такое, — стул чуть скрипнул, руками Арнар разгонял кровь в затёкшей шее и плечах, разминая поворачивал голову из стороны в сторону, печальный, тяжёлый вздох лекаря заставил плечи девушки дёрнуться, она знала этот звук, слышала его, когда он терял больных, и каждый раз он означал одно: впереди — слова, которые никто не хочет слышать. — Единственная причина, — глядя не на Варну, а куда-то поверх её головы, в тёмный угол комнаты, повторил суховатый голос — которая кажется мне достаточной, чтобы сотворить такое... — Мы не правы.

Он помолчал. Пальцы сжали спинку стула, костяшки побелели.

Удивленный и озадаченный взгляд девушки сверлил мельтешащего лекаря.

— Я имею ввиду камни, потоки, все это, — многострадальный стул опасно дрогнул, когда мужчина свалился на него, уперев локти в колени и обхватывая виски ладонями, в этот момент он больше походил на сходящего с ума провидца, чем мирно спавшая женщина, чьи волосы, с уже заметной проседью, Варна выкладывала у себя на бёдрах кольцами, — мы в чем-то просчитались, где-то в пути произойдут события связанные с ней или ее видением, а завершить задуманное мы не сможем - чему может быть просто чудовищное количество причин. Уверен, её попытка остаться именно здесь, а не покинуть нас по пути или предупредить связана именно с тем, что ошибку мы допустили еще на этапе плана, самое слабое место нашей затеи — рунические камни, они не стабильны Варна! Никто из вас не знает как именно они свяжут потоки и что из этого выйдет! — интонации Арнара постепенно становились больше похожи на истерические.

— Равновесие требует платы, не это ли нас твердили с момента как мы подошли к этому проклятому озеру? Искусственные камни не восстановят его, вы предлагаете приделать палку к гниющей ноге! — звук песни вновь обволакивал тусклую комнату, заполняя ее спокойным ровным ритмом, вынуждая сердца биться ровнее.

***

Варна бежала. Запах пепла и боли туманил разум, мешал выбирать направление. Под кожей разгорались искры, тонкие иглы впивались в мышцы — ноги путались, спотыкались, но не останавливались. Пелена на глазах скатывалась по щекам, и она не знала, плачет ли или это просто... не важно.

Поворот. Ещё. Ещё.

Стена. Тупик. Нет — проход, вон там, за аркой, где темнее и пахнет огнём.

— Дельяр! — крик вырвался раньше, чем она успела подумать. Три шага, таких, которые никогда раньше не удалось бы сделать настолько быстро, — нога оттолкнулась от пола, рука мазнула по стене, оставив на камне полосу серебристой крови, — и она перед ним.

Падение. Колени ударили о камень. Привкус пепла на языке.

Темнота.

Рассказ шестой - Библиотека

Веста не помнила, как заснула.

Помнила только, как отпустила медальон и видения отступили — не резко, как раньше, не рывком, от которого крошатся мысли, а медленно, как тает лёд в ладони. Сначала ушёл запах гари, потом — жар, потом — затих крик Варны. Последним погас этот фоновы, сопровождавший их все звук — низкий, протяжный, похожий на стон земли, на которую наступили тяжёлой ногой. И когда этот звук исчез, осталась только темнота, тёплая, бархатная, бездонная, и Веста провалилась в неё, как падают в сено с высокого сеновала — без страха, без мысли, без ощущения тела.

Спина затекла. Во рту было сухо, язык — шершавый как наждак. Снаружи — тишина. Ни звона, ни шёпота, ни ветра. Только мерный звук капель, бьющих о каменный подоконник: за окном, видимо, прошёл дождь, и теперь водосток собирал последние капли в один размеренный, бессмысленный ритм.

Эмоций не было. Только холодный разум, пусть и не до конца отошедший от сна. Ощущение новое. Отстранённость настораживала, смущала. Этот крик, он должен был пугать, хотя бы что-то, каплю сочувствия. Нет, ощущения, эмоции, все какое-то далёкое, не ее. Это ни нормально, ни правильно.

Семь.

Растягивая мышцы и зевая, девушка, подтянув колени к груди, осмотрелась. Одеяло соскользнуло, но она не заметила.

Семь, а не пять.

В ее видениях их было семеро, в рассказе наставницы в тот вечер их семь. Олар, Керим, Диар, Ольна, Варна — пятеро, которых она знала по книгам. И ещё двое: шаман, и лекарь Арнар, не упоминались в хрониках, песнях, нигде. Почему? Память услужливо подбрасывала книги, свитки, сказки, все это было вариантом одного и того же события — избавления от влияния магии драконов влиявшей на земли в период Черной зимы. Драконья магия, что некогда текла ровно, скопилась и застоялась, притянув холод к землям людей, как стоячая вода притягивает болотную лихорадку. Пятеро избавили людей от страданий, когда вернулись, получив напрямую от драконов знания о ритуале, что сможет все исправить, люди заплатили за это знание высокую цену. Особенно Диар, который стал жертвой ритуала и драконьей хвори.

Стук в дверь был тихим, привычным — два коротких удара, пауза, третий. Марта. Только она стучала так: ровно, без спешки, спрашивая, а не сообщая.

— Да, Марта, сейчас… — ноги, успевшие стать ватными, слушались плохо, Веста не узнавала собственный голос. Он звучал как из-под воды. Засов отошёл в сторону, в дверях стояла служанка, в руках поднос. Две кружки, кувшин с молоком, хлеб, миска с чем-то густым и тёмным, от чего шёл пар и запах вяленных на солнце ягод. Девушка отступила, пропуская в комнату женщину.

— Вы не спали, — Не спросила — сказала. Тон был ровный, без вопроса, без упрёка. Констатация факта.

— Спала, должно быть, даже больше чем обычно... — тело привычно вернулось к креслу, девушка завернулась в одеяло, что лежало под ногами, пока она бродила мыслями между прошлым и настоящим.

Марта налила молоко в кружку, добавила мёд — чуть больше обычного, Веста заметила. Руки служанки двигались привычно, без суеты, но как-то... бережнее. Будто она знала, что утро было не таким, добрым.

— Вот, — Марта поставила кружку на край стола, на мгновение задержала взгляд на камне, лежавшем на мягком подлокотнике, а затем взгляд вернулся к лицу девушки, оценивающе, пристально, задерживаясь чуть дольше положенного — Пейте, и ешьте пока горячее. Потом объясню, что это, потому что вы точно спросите.

Веста посмотрела на миску, тут же оказавшуюся перед ней. Густое, тёмное, с островком растаявшего масла на поверхности.

— Каша? — брови приподнялись, а нос чуть сморщился, выдав хозяйку.

— Не просто каша, — Марта села на низкую скамеечку у кресла, как тогда, — нарушая этикет, который в этих покоях уже давно не действовал. — Пшённая, с ягодами и мёдом. И ещё там кое-что есть, но если я скажу — вы не станете есть. Так что лучше не спрашивайте.

— Марта.

— Госпожа?

— Что туда добавлено? — укол подозрения, лёгкий, тут же задавил разум, опасности Веста не ощущала, в запахе еды тоже отсутствовали какие-либо намёки на ядовитые травы.

— Можжевельник. И рунник. Совсем чуть-чуть. Только чтобы руки не тряслись, когда будете держать ложку. — Она помолчала. — И горечавка, чтобы сердце не колотилось. И ещё одна трава, которую вы не знаете, потому что выросли не в лесу, а в каменном мешке.

Веста посмотрела на кашу с подозрением. Запах можжевельника действительно хорошо маскировал горький аромат рунника, возможно ягоды скроют и его привкус.

— Она хоть вкусная?

— Нет, — честно сказала Марта. — Но вы не почувствуете, потому что я добавила мёд.

И, словно в подтверждение, пододвинула ложку ближе.

Аромат еды и теплого молока обволакивал девушку, руки и спина понемногу согревались под одеялом. Глоток молока с мёдом, чуть обжигая язык, но не обращая внимания. Потом — ложка каши. Горячая, сладковатая, с какой-то незнакомой нотой горечи, которая, впрочем, терялась в ягодах и мёде. Внезапно, как всегда, бывает, когда тело вспоминает, что оно тело — голод. Жадный, неожиданный, голод человека, который не ел, кажется, не один день, а целый сезон. Ложка застучала по миске быстро, неровно, и Веста поймала себя на том, что ест так, будто кто-то может отнять.

— Вот, — сказала Марта, и в её голосе, было что-то, похожее на удовлетворение и нежность. — Вот это — правильно. Это вы. Не тот человек, который сидел с камнем и смотрел чужими глазами.

Веста остановилась, ложка замерла на полпути ко рту.

— Ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что вы не ели вчера. И позавчера. И, если точно, — Марта загнула палец, — три дня.

Теперь лицо Весты отражало неподдельное удивление.

— Что? — единственное, на что хватило её мыслей.

— Я приносила подносы, вы говорили «спасибо, поставь». Я ставила. У дверей, так как вы заперлись. Вы не трогали. Я уносила. Снова ставила. Опять уносила. Сегодня я решила, что если вы мне не откроете и не съедите эту кашу, я смешаю её с мёдом и намажу вам на лицо, чтобы хоть через кожу впиталось.

Веста моргнула. Раз, два, три. Потом — впервые за три дня — фыркнула. Тихо, несложно, как фыркают от неожиданности, когда смешное подкрадывается из-за угла и бьёт под дых. Марта увидела это и кивнула — не торжествующе, а так когда что-то очень важное подтверждается.

— Три дня? И никто не выломал эту чёртову дверь? — удивление сменялось пониманием, затем осознанием.

— Вот. Опять вы. Ешьте. Потом поговорим.

Веста доела кашу. Не потому что хотела — потому что Марта сидела рядом и смотрела, и этот взгляд был тяжелее любого приказа короля. Кружка с молоком опустела до дна. Хлеб — два ломтя, с маслом и солью — исчез в три укуса. И с каждым куском что-то возвращалось: не всё сразу, а по капле, как вода просачивается в пересохший колодец. Сначала — вкус. Потом — тепло. Потом — тяжесть в ногах, которая означала, что тело снова весит что-то, а не парит в темноте, как перо гонимое ветром.

— Марта, — Веста откинулась в кресле, прижимая к себе новую порцию медового молока обеими руками, как грелку. — Спасибо.

Женщина налила себе вторую кружку — не молока, а отвара, тёмного, горького, пахнущего так, что Веста поморщилась.

— Рунник и горечавка, — пояснила служанка, словно спрашивали. — Для ног. Замерзают к утру.

— У тебя ноги замерзают, а ты каждое утро носишь мне поднос по холодным коридорам?

— Если я не буду носить, у кого замёрзнут ноги? — Марта пожала плечами. — У вас. А вы — ольна. Ольны не должны ходить с холодными ногами, наставница говорила, что это мешает ясности мысли. Я — служанка, мне можно.

Веста посмотрела на неё — по-настоящему, не как госпожа на служанку, а как человек, который начинает видеть другого человека целиком. Марта сидела на низкой скамеечке, в тусклом свете единственной свечи, которую сама же и зажгла, перед тем, как приступить к завтраку. Морщины на её лице казались глубже, резче — как трещины в старом камне. Глаза, глаза живые, добрые, с тем спокойным огнём, который бывает у людей, знающих своё место в мире и не желающих другого.

— Ты скучаешь по ней? — вопрос сорвался с губ раньше, чем девушка успела себя остановить.

Служанка не вздрогнула. Не отвела взгляда. Не стала торговаться с эмоциями, как торгуются придворные — показывая ровно столько чувств, сколько нужно, и ни крупицей больше. Она просто смотрела на свечу, и по лицу её — все еще достаточно привлекательному, с морщинами, вырезанными не годами, а ветрами и печами, у которых она простояла всю жизнь — прошла тень. Не грусть, нет. Тень воспоминания — словно почудился запах хлеба, испечённого в родном доме, который вынули из печи и комната ещё хранит его тепло.

— Скучаю ли я, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Нет, юная госпожа. «Скучать» — это когда чего-то не хватает и ты это замечаешь. А я её вижу. Она просто есть. В каждой комнате, куда я вхожу. В каждой траве, которую я сушу. В каждом подносе, который я собираю. Я не скучаю. Я продолжаю.

Веста молчала. Одеяло натянулось на коленях, пальцы теребили край — привычка, которую наставница терпеть не могла: «Ольна не играет с тканью, Веста. Ольна играет смыслами».

— Расскажи мне о ней, — попросила Веста. — Не о наставнице. Не об ольне. О ней. О женщине.

Марта подняла бровь — одну, левую, и это было так похоже на жест Ауры, что Веста непроизвольно вздрогнула.

— Вы просите так, будто я знаю что-то, чего не известно вам.

— Именно так и спрашиваю. Ты знаешь, что она ела на завтрак. Я знаю, что она говорила на совете. Ты знаешь, как она отдыхала. Я знаю, как она сидела с дни на пролёт в библиотеке. Ты знаешь её руки. Я знала её голос.

Она молча налила себе ещё отвара, отхлебнула, поморщилась — горько, каждый раз горько, но пьёт — и заговорила.

— Она любила хлеб. Не тот, что подают к королевскому столу — белый, пышный и безвкусный. Она любила чёрный, с отрубями, подсушенный так, чтобы хрустел, но не крошился. Говорила, что хороший хлеб должен звучать, как маленький колокол. Я пекла ей такой каждые три дня. Сорок лет.

— Каждый раз один и тот же рецепт?

— Каждый раз один и тот же. Однажды я добавила тмин — она заметила, подняла бровь — вот так, как я сейчас — и сказала: «Марта, если бы я хотела тмин, я бы жила на юге». Больше я не добавляла.

Улыбка тронула лицо юной ольны, такая от которой на щеках появляются ямочки и которая приходит не потому, что нужно, а потому что не удержаться.

— А ещё? Что она любила?

— Грозы. Странно для ольны, правда? Вы ведь все от непогоды кривитесь — будто дождь лично вас оскорбляет. А она открывала окно и сидела у него, завернувшись в толстое одеяло, и смотрела, как молнии бьют в городские шпили. Я приносила ей чай — она не замечала. Я забирала чай — она не замечала. Я выпивала её чай — она замечала. Каждый раз. «Марта, где мой чай? » — «Остыл, госпожа, я вылила». — «Вылила? В моё окно? » — «Нет, госпожа, в раковину». — «В следующий раз выливай в окно, хоть молнии перепугаю».

Веста фыркнула. Потом захохотала — громко, неожиданно, так, что свеча мигнула от порыва воздуха, а Марта качнулась на скамеечке и чуть не вылила отвар себе на колени.

— Ты выпивала её чай?

— Три раза, — Марта была невозмутима. — Потом она стала держать кружку рукой.

Смех словно чужой, незваный, непрошеный — вырвался откуда-то из глубины, из того места, где раскололось звенящее, стеклянное ничто. Он оказался сильнее, чем Веста ожидала, и она не стала его удерживать. Пусть будет. Просто девочка, которая ест кашу с ягодами и слушает милую историю про чай и грозу.

Марта ждала, пока смех утихнет. Не торопила. Не останавливала. Просто сидела, держа свою горькую кружку, и смотрела на девушку с тем выражением, которое бывает у людей, поливающих сухую землю: не с надеждой, а с уверенностью, что вода впитается, потому что земле некуда деться.

— Она любила тебя, — кивнула, скорее самой себе, Веста, когда смех ушёл, оставив после себя только уютную пустоту и лёгкий звон в ушах, который впервые показался не изматывающим, а успокаивающим, медным. Как колокольчик.

— Я знаю, — Просто. Без паузы, без дрожи. — Она говорила мне. Каждый раз, когда я приносила ей хлеб. «Спасибо. Я тебя люблю, Марта. Не вздумай добавить тмин». Три фразы, сорок лет. Я считала.

Тишина, дружелюбная, не давящая, не пустая.

— Ты плакала? — глухой вопрос, чуть застрявший на выдохе. — Когда она...

— Нет, — Марта остановилась у двери с подносом в руках, собираясь закончить этот разговор. — Я испекла хлеб. В ту ночь. В три часа ночи. Тесто не слушалось, потому что руки тряслись, и я вымесила его так, будто оно было во всём виновато. Хлеб получился тяжёлый как камень. Я выкинула его утром. На следующий день испекла снова — нормальный. Она бы не стала есть камень.

Слёзы катились по щекам, капали на одеяло, на руки, на край кружки, и каждая была тёплой, живой, настоящей — её собственной, не Варниной, не ольны, её.

Марта не стала утешать. Не стала гладить по голове, не стала говорить «всё хорошо». Она просто вернулась, поставила поднос, села на скамеечку и молча подлила ещё молока с мёдом. Тёплого. Сладкого. Живого.

Они помолчали. Долго, по-настоящему, как молчат люди, которым есть что сказать, но которые знают, что тишина сейчас важнее слов. За окном рассвет прошёл половину пути — небо из чёрного стало свинцовым, а свинцовое по краю тронуло розовым. Дождь кончился. Капли на подоконнике высохли, оставив тёмные круги на камне.

— Марта, — Веста потёрла глаза, размазывая последние слёзы по щекам.

— Ты — Варна. — не вопрос. Утверждение. Осознание. — Ты ведь знаешь, почему твоя еда помогает людям. Наставница объяснила тебе это. — девушка смотрела на Марту не как госпожа на служанку, а как человек, который ищет ответ у единственного, кто может его дать. — Что она тебе сказала?

Марта поставила кружку. Встала. Прошла к окну, отодвинула занавесь — за стеклом небо из свинцового стало жемчужным, и верхушки деревьев над городом вырисовывались чётким, холодным контуром. В силуэте стоящем спиной к Весте, в линии плеч было что-то, что девушка видела впервые: не тяжесть нагруженной заботами женщины, не покорность служанки, а усталость человека, который долго нёс что-то тяжёлое и не мог ни передать, ни бросить.

— Она сказала, что я чувствую отголоски магии земли потому, что во мне есть капля того, что когда-то было рекой. Что Варны — не целительницы, не травницы или знахарки, хотя их называют так. Что мы — последние, кто слышит землю, как слышали её когда-то многие. — несколько ударов сердца она молчала, задумчиво вглядываясь во что-то за горизонтом — Сказала, что это не дар, а остаток. Как жар в углях, в которые забыли подбросить дров. Я не варна, не бывала на нейтральных землях, никогда не училась, просто росла в избушке стоявшей в предгорном лесу.

Чуть задержавшись у окна, женщина вернулась к столу и взяла поднос с пустыми тарелками. Движения хоть и были столь же плавными, как обычно, создавали ощущение скованности, такой, что больше напоминала сжимаемую пружину.

— Госпожа, — она застыла в шаге от двери и не оборачиваясь. — Ваша наставница искала не правды. Правду знали и до неё. Она искала доказательство.

— Доказательство чего?

— Того, что правду можно найти без камня. — Пауза. — Чтобы вам не пришлось платить за неё собой.

Дверь закрылась. Веста осталась одна.

***

Хранитель Тирон сухой, жилистый старик с лицом, вырезанным из того же желтовато-белого, шершавого камня, которым облицованы коридоры дворца. Он не улыбнулся, не поклонился, не спросил, зачем ольна пожаловала. Просто посмотрел на нее, оценивающе, цепко, задумчиво кивнул и повёл за собой — не оглядываясь и не проверяя, идёт ли она следом.

Библиотека располагалась в следующем за хранилищем гербария зале, чтобы попасть туда, приходилось идти через длинную комнату, где от пола до потолка располагались стеклянные шкафы с засушенными растениями. Каждый шкаф — эпоха. Каждая полка — сезон. Запах застывшего увядания ударил в нос первым: сухой, горьковатый, с нотой ладана и чего-то цветочного, что уже не должно было пахнуть, но пахло — вопреки здравому смыслу и времени.

— Не трогайте шкафы, — привычно бросил Тирон через плечо. — Некоторые образцы старше вашей прабабушки. Если что-то рассыплется, я буду писать жалобу до зимы.

— Я не буду трогать шкафы, — обещала Веста.

— И не чихайте на папоротники. — те стояли в кадках между всеми стеллажами, выбивающиеся своей яркой зеленью в царстве пастельных тонов жившем на полках.

— Не буду чихать на папоротники. — ольна с лёгкой улыбкой шла следом за человеком, который обладал удивительным свойством — неизменностью. Сколько она его помнила, вид не менялся, как и привычки. И выражение лица. Чуть угрюмое, настороженное, с нахмуренными бровями и крючковатым носом. Коршун, следящий за мышью, что пробралась к нему в гнездо, так казалось юной девочке в первые попавшей в библиотеку замка.

Тирон кивнул — видимо, этого было достаточно — и толкнул тяжёлую дверь, обитую потёртым зелёным сукном.

Сводчатый потолок был выложен деревянными панелями тёплого медового оттенка, и в нём, точно в раме, сияли прямоугольники окон — будто кто-то вырезал в крыше кусочки неба и вставил их туда, чтобы даже в самый пасмурный день в зале не было мрака.

Стены, обшитые строгими, с чёткими линиями филёнок, тёмно-зелёными деревянными панелями на каждой из которых, в углублениях, висели бронзовые медальоны: головы львов и грифонов, отлитые с особой тщательностью, казалось, будто звери вот-вот повернут головы на тебя. Выше панелей шли открытые полки из тёмного дуба, уставленные книгами — толстыми, тонкими, в кожаных переплётах, в потрёпанных обложках, в золочёных тиснениях. Стояли плотно, как солдаты в строю, и каждая из них, словно, знала свою историю и не собиралась её никому отдавать просто так.

В этой комнате слышался шёпот страниц, скрип пера, тихий вздох старого дерева, и даже если прислушаться, едва уловимый гул времени, которое здесь текло иначе — медленнее, бережнее, уважительнее к каждому.

Веста остановилась у порога, вдыхая этот тягучий воздух — не пыльный, а густой, насыщенный запахом старой бумаги, кожи, воска и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в местах, где хранят знания. Пальцы сами потянулись к знакомому краю стола из полированного дуба — тяжёлые, основательные, с резными ножками, но специально рассчитанные, только для одно человека. Когда ты оказываешься за таким столом, абсолютно все место вокруг тебя занимают те, чьи мысли ты впитываешь, чьи воспоминания поглощаешь, тут нет места тем, кто мог бы этому помешать. Рука наткнулась на чернильницу, за ней стояла подставка для перьев, а чуть дальше бювар, она провела пальцем по резной кромке — маленькая бронзовая фигурка дракона, свернувшегося кольцом и будто сторожившего страницы служила ручкой инструмента. Стулья с высокими спинками и мягкими сиденьями стояли ровно, положить перед собой лист бумаги и начать писать — не потому что надо, а потому что именно здесь, под мягким светом масляных ламп с абажурами из зелёного сукна, это кажется самым правильным делом на свете.

Хранитель, стоявший у дальнего стола и аккуратно расставлявший книги, поднял голову, посмотрел на неё поверх очков, которые сидели на самом кончике птичьего носа, и кивнул — ни строго, ни холодно, а как человек, который рад видеть того, кто понимает, что такое библиотека.

Уже больше шести часов Веста сидела за дубовым столом. Перед ней росла, ползла, громоздилась гора из пергамента, кожи и бумаги — старой, старше, древней — выцветшей настолько, что читать можно только против света, держа лист у окна и щурясь так, что к полудню заболели мышцы вокруг глаз. Летопись Долгой Тьмы — та самая, что читала при наставнице, с иллюстрациями в стиле “художник перепутал кота с драконом”, более поздний, написанный при дворе короля Эйклира Третьего, фолиант с обложкой из кожи животного, шерсть под теснённым гербом намекала, что это останки песца, где легенда была пересказана почти теми же словами, но с небольшими, изменениями и фривольными дополнениями. Потом — третий. Четвёртый. Пятый.

К полудню перед ней лежало одиннадцать вариантов.

Одиннадцать версий одной и той же истории, и каждый следующий чуть-чуть отличался от предыдущего — как отличался бы рисунок, который перерисовывали с копии, а не с оригинала, и каждый раз писец добавлял что-то своё и убирал что-то чужое, пока от оригинала не осталась только идея.

Самый старый — фрагмент на телячьей коже, кусок страницы, обрезанный с обеих сторон — был датируем так, что у Весты перехватило дыхание. Не годами. Не десятилетиями. Эпохой. Он был написан ещё до того, как сын Керима и дочь Диара разделили земли. До того как оформились королевства. До того как история стала историей, а не просто — памятью.

Фрагмент был коротким. Полторы строки — верхние, и три — нижние, середина выцвела, покрылась дырами, похоже старались мыши. Но верхние строки она прочитала.

«...посланников .... семь... от каждого рода... Олар, Керим, Диар, Ольна, Варна... шаман ....... лекарь...»

Марта права. Правду искать смысла нет. Она на поверхности, её просто предпочитают не помнить.

Она взяла следующую по возрасту запись — полный текст на пергаменте, переписанный уже при дворе короля Эйклира Первого. Прочитала. Сравнила. В этом варианте посланников было пять. Шаман и Арнар отсутствовали полностью — не упомянуты, ни намёка, ни полслова. Будто их никогда не было. Проверять дальше нет смысла, даже в двух найденных рукописях, достаточно старых, посвящённых истории юга и сказаниям и легендам южных земель участники те же.

Арнар и шаман. Двое, которых не было ни в одной книге, что Веста читала при наставнице, даже самых древних. Двое, зачёркнутые из истории — так, будто никогда не существовали.

Лекарь, который предупреждал о рунических камнях и предлагал взять кристалл из Эсентара, лекарь, что пел Ольне, перебирая её волосы, и спрашивал: «Что именно так напугало тебя в увиденном? ». Наставница всегда говорила о том, что историю пишут власть имущие в угоду своим амбициям.

Любопытной стала только деталь, которой в древнем фрагменте не было: «драконы дали людям кристалл». В облезлом пушистом томе текст исправили, слово «кристалл» не встречалось вовсе. Там написано «камень». Просто «камень». «Камень, что нашли в подземном ходе». Не «получили от драконов». Не «дарованный». Нашли.

Ещё позже во всех северных записях — «кристалл, полученный от драконов». Ещё позже в записях о юге — «священный кристалл, дарованный драконами». Одно и то же событие. Семь превратили в пять. Камень — в кристалл. Найденный — в дарованный, дарованный в полученный и другие версии.

Веста откинулась в кресле. Спина хрустнула — громко, некрасиво, так, что эхо прокатилось по пустой библиотеке и вернулось как упрёк. Девушка с нажимом потёрла глаза. В них стало так сухо, словно она не читала, а прошлась по пустыне в самый разгар песчаной бури.

Свет изменился. Утренний серый, который ольна помнила, сменился на золотую теплоту, уже начинавшую гаснуть, сползая в медово-оранжевый, осенний тон, который случается с ним только в первом месяце осени, когда листья ещё не опали, но уже покрываются охрой снизу, как будто кто-то держит их над огнём.

На столе лежали записи — её собственные, мелкие, торопливые, на полях чистого листа, который Тирон дал ей вместе с несколькими искомыми фолиантами. Взгляд прошёлся по строчкам:

— Фрагмент (телячья кожа, до разделения): 7 посланников. Шаман, Арнар — названы. Кристалл — «камень», «найден». Конфликт — не описан, текст оборван.

— Летопись при Эйклире I: 5 посланников. Кристалл — «получен в Эсентаре». Конфликт — не описан.

— Летопись при Эйклире III: 5. Кристалл — «получен от драконов». Добавлена фраза «драконья магия притянула холод». Ранее причины зимы не указывались.

— Хроника при Эйклире V: 5. Кристалл — «священный артефакт». Диар — «угасал от хвори из-за магии драконов». Появляется мораль: «драконья магия — не дар, а проклятие».

— Южный вариант: Кристалл — «святыня, дарованная драконами».

Веста закрыла глаза. Голова гудела — ровно, монотонно, как гудит пустой колокол, по которому ударили и не дали звуку замереть.

Достаточно.

Взяв лист за край она сложила его несколько раз и спрятала в потайном кармане рукава. Кресло отъехало назад с протяжным скрипом — долгим, недовольным, будто и оно не хотело, чтобы она уходила. Ноги затекли — левая особенно, от бедра до колена, и Веста несколько секунд просто стояла, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, пока кровь вернётся туда, где ей положено быть.

Комната плыла перед глазами. Не сильно, но плыла — лёгкое, ровное колыхание, как будто библиотека медленно качалась на воде.

Книги оставила на столе, аккуратной стопкой. Тирон вернёт их сам. Или не вернёт — смотря насколько он сегодня педантичен.

Рассказ седьмой - Сад короля

Клёны у ограды стояли огненные. Не жёлтые — золотые с красноватыми отливами, от нижних веток до самых верхушек, будто кто-то окунул их в мёд и оставил сохнуть на солнце посыпав растёртыми ягодами клюквы. Трава под ногами ещё зеленела, но уже сочно, как весной после дождя, а приглушено, устало, как зелень старого сукна, на библиотечных лампах. Кусты шиповника — те, что наставница любила больше всех, потому что «у них и цветы красивые, и ягоды полезные, и шипы честные» — стояли усыпанные оранжевыми и красными плодами, мелкими, тугими, блестящими как бусины.

Веста сошла по ступеням. Камень ещё хранил тепло дня, но отдавал его уже неохотно, как человек, который делится последним. Идти в покои не хотелось, ольна шагала по боковой дорожке — мелкий гравий скрипел под подошвами, и этот звук был таким простым, таким обычным. Гравий. Скрип. Тепло. Ветер. Всё. Больше ничего.

Неподалёку росла старая яблоня, раскинувшая ветви так, что возникало ощущение, что держать их у нее просто не хватало сил. Давно. Очень давно девочка, прибывшая во дворец, любила сидеть на маленькой каменной скамейке, которую кто-то любезно поставил, после того как она облюбовала место в корнях дерева.

Устало вытянув ноги, девушка села. Закрыла глаза. Подставила лицо солнцу.

Тёплое. Мягкое. Осеннее. Не то, что летнее — яростное, жадное, обжигающее. Это лучи спокойные, прощальные, солнце, которое греет не потому что должно, а потому что хочет, напоследок.

Мелкие, краснобокие, с тёмными веснушками на солнечной стороне. Одно лежало на скамье совсем рядом — упало. Видимо, давно, потому что на боку уже появилась мягкая, коричневатая вмятина. Веста взяла его. Повертела в пальцах. Понюхала. Пахло кисло, сладко, чуть-чуть пряно. Она откусила.

Кисло. Очень кисло. Настолько кисло, что мышцы лица свело судорогой. Левый глаз зажмурился сам собой, уголок рта пополз вверх, обнажая зубы. Слезы навернулись мгновенно.

— Терпкое, — прохрипела Веста яблоку, судорожно сглатывая слюну.

— Кислое, — раздался чей-то голос, совсем близко — раздался спокойный голос справа. — Но вы всё равно жуёте. Значит, либо очень голодны, либо решили совершить ритуальное самоубийство через оскомину. Для ольны слишком прозаично. Вывод — голодны.

Веста вздрогнула — не сильно, но рука, державшая огрызок, дёрнулась, и несколько капель сока капнуло на плащ, медленно повернула голову. Лира стояла в трёх шагах, прислонившись плечом к стволу соседнего дерева. Никакого темно-серого бархата, никаких серебряных цепей, стискивающих горло. Простое платье цвета мокрого мха, распущенные волосы падают на плечи мягкой волной. Без маски ледяной вежливости. Обычная женщина, которой смертельно надоел дубовый стол.

— Вы напугали меня, советница, — выдохнула Веста, пытаясь вернуть лицу подобие достоинства. Щека всё ещё дергалась.

— Бросьте эти церемонии, — Лира оттолкнулась от ствола. — Просто вы ушли в себя так глубоко, что я минуту решала: окликнуть вас или оставить записку прямо на яблоке. Судя по тому, как перекосило вашу челюсть, вторая минута — и мы бы собирали ваши зубы с гравия.

— Я бы… доела, — просипела Веста, делая новый укус чисто из вредности. Организм взвыл от такого предательства. — Из принципа.

— Упрямство — это прекрасно, — Лира сделала два шага и бесцеремонно уселась рядом, скрестив ноги. Расстояние между ними сократилось до неприличного минимума. — Только когда будете завтра объяснять королевскому лекарю, почему ваша эмаль осталась на этом недоразумении, скажите, что защищали честь всех ольн сразу. Он оценит. Наверное.

Веста наконец справилась с куском. Проглотила, чувствуя, как кислота прожигает путь к желудку, который, казалось, забыл, как переваривать твёрдую пищу.

Она посмотрела на Лиру. Та сидела, подставив лицо солнцу, и выглядела так, словно не участвовала в решении бесконечных вопросов по поставкам провианта ко двору его Величества, при этом являясь хозяйкой герцогства и Советницей короля. Ни тени бессонницы под глазами, ни серости кожи. Идеальный фарфор.

— Вы выглядите подозрительно отдохнувшей, — заметила Веста. — Вас подменили? Или казначей нашёл деньги на закупку зерна и фруктов для всего королевства сразу, и ваш личный цикл перерождений при дворе наконец-то завершился?

Лира скосила на неё глаза, в которых впервые за утро мелькнуло что-то живое, а не фарфоровое. Она то ли фыркнула, то ли коротко хмыкнула. Звук получился совершенно неблагородным.

— Меня разбудили засветло. Оказалось, садовник обнаружил у южной стены гнездо диких куропаток, отдал их повару, а тот решил, что королевский стол важнее моего сна — нужно срочно вписать дичь в закупки, пока этих не зарубила королева. Теперь половина кухни спорит, можно ли считать птицу дичью, если она клюёт розы Её величества. А ваше покушение на флору — это попытка замаскировать урчание желудка или личная вендетта против яблонь?

Веста моргнула. Левый глаз, всё ещё слезящийся от яблочной кислоты, дёрнулся. Она наконец опустила надкушенный плод, который держала двумя пальцами, словно ядовитую змею.

— Вендетта? — переспросила она севшим голосом. — Если это вендетта, то яблоня пока побеждает с разгромным счётом.

Смесь абсурдности момента, трёхдневного недосыпа и вида грозной Советницы, рассуждающей о куропатках клюющих розы, оказалась сильнее тяжёлых раздумий. Она уткнулась лбом в собственные колени, пытаясь задавить смех, чтобы не распугать дворцовых павлинов.

— Боги... — выдохнула она в ткань платья, медленно разгибая спину. — Учитывая, сколько сил уходит у вас на защиту роз Её величества от куропаток, моё покушение на флору выглядит актом милосердия. Я избавляю яблоко от риска быть выклеванным птицей. Если завтра мой голос будет звучать как скрип несмазанной телеги, это попадёт в протокол совета?

— Только если советник Солар решит, что это новый вид древнего проклятия, наложенного на корону, — Лира подвинулась ближе и, нарушая любую придворную дистанцию, легко толкнула Весту плечом. — Хотя нет, он скорее обвинит яблоню в государственной измене за то, что она отвлекает ольну от созерцания его грядущей победы.

— Если он так решит, я официально передам ему эту яблоню вместе с титулом «Верховный Друид Королевского двора», — Веста пошевелила затёкшей ногой, разгоняя кровь. — Пусть сам разбирается с её покушениями на суверенитет. Или нет. Потребуем созыва аграрной комиссии для допроса яблони, — щеки девушки коснулся луч заходящего солнца — Свидетелем позовём садовника. У него хотя бы есть лопата, чтобы отбиваться от канцелярии короля.

Смех Лиры получился приглушённым, но искренним — без привычной стальной подложки советницы, которая обычно взвешивала каждое слово перед тем, как выпустить его. Склонив голову к Весте, девушка театрально посмотрела по сторонам и слегка прикрывшись ладонью сообщила:

— Садовник переметнётся к вам сразу после того, как узнает, что вы готовы защищать деревья от бюрократии. Он уже вторую неделю воюет с казначеем за бюджет на ткани для укрытия королевских кипарисов. Вы станете его знаменем восстания.

— Он не переметывался. Он с самого начала был на моей стороне. Просто не знал об этом — сумерки начали падать на кроны деревьев, пока девушки звонко смеялись.

— Хватит, — выдохнула она сквозь пальцы. — Хватит про яблоки. Если я засмеюсь ещё раз, у меня лопнет что-нибудь важное. Голова или, что вероятнее, остаток достоинства.

— Достоинство — переоценённая вещь, — Лира откинулась на ствол, скрестила ноги. — Я вот своё оставила в архиве казначейства, в году этак третьем службы. С тех пор живу свободно. Рекомендую.

— Ты — советница короля. У тебя не может не быть достоинства.

— Может. Я проверяла. Достаточно провести три часа на заседании о налогах на соль, и от достоинства не остаётся даже воспоминания. Только желание лечь на пол и не двигаться.

Веста пошевелила пальцами ног в мягких туфлях. Колени всё ещё покалывало после долгого сидения за дубовым столом библиотеки, тихо хмыкнула, глядя на свои руки.

— Именно это я и сделала после прошлой игры в макрук с её Величеством, ночью прямо посреди коридора для прислуги, — призналась Веста, позволив себе наконец-то выдохнуть напряжение вместе со словами. — Марта нашла меня там через час. Сказала, что если я собираюсь спать на камне, то могла бы выбрать место помягче, например, плаху во дворе Солара.

Лира запрокинула голову и расхохоталась по-настоящему — громко, без оглядки на статусы, заставив нескольких ворон сорваться с веток по близости.

— Это объясняет, почему тогда утром Керб смотрел на вас так, будто вы лично съели его годовой отчёт. Он решил, что ваше тело на полу — это новый вид протеста против дефицита зерна.

— Если дефицит продолжится, моё тело станет единственным доступным мясом во дворце, — парировала Веста, но уголки губ предательски дрожали. — И тогда мы узнаем, насколько сильно Солар жаждет моей головы на самом деле, но я обязательно сжую перед этим яблоко. Три.

Смех медленно угасал, оседая золотистой пылью в вечернем воздухе. Лира перестала смеяться первой. Её плечи опустились, маска лёгкой язвительности сползла, обнажая просто очень уставшее лицо женщины, которой ещё нет тридцати, а кажется — все триста.

— Три. Упрямство — единственное, что у вас, ольн, есть в избытке. Дар — от богов, знания — от наставниц, кристалл — от древности, а упрямство — ваше, родное. На него не нужно разрешение короля.

Веста улыбнулась — криво, как улыбаются, когда что-то попало в точку, и отрицать бессмысленно, и не хочется.

— Лира, — она помолчала. — Можно тебе кое-что сказать? Не как советнице. Просто — как человеку.

— Давай.

— Я шесть часов просидела в библиотеке. Над старыми книгами. Над легендой о Чёрной зиме и ничего нового не нашла. Ничего.

— Я знаю, — сказала Лира. — Тирон мне сказал. Этот старик не умеет молчать, хотя очень старается.

— И ты пришла сюда. В сад. Куда я, по твоим расчётам, должна была выйти после библиотеки.

Лира не ответила сразу. Она смотрела на яблоки под ногами темнеющие, с пятнами времени, — и пальцы её медленно, привычно, неосознанно потянулись к шее, где обычно висели цепочки. Не нашли ничего. Опустились.

— Я пришла в сад, — веселье исчезло из голоса, он снова звучал ровно, — потому что сегодня выходной. Потому, что мне надоело сидеть в комнате. Потому, что мне тоже хочется поболтать. Выбери любое объяснение — все подходят.

— Ни одно не подходит.

— Тогда выбери то, которое тебе нравится больше. Я не настаиваю на правде. Правда — роскошь, которая нам с тобой не по карману.

***

Веста проснулась от того, что кто-то стучал. Не в дверь — в окно. Тихо, настойчиво, с тем упорством, которое бывает у птиц, решивших, что отражение — это личное оскорбление ее красоте.

На подоконнике сидела синица. Маленькая, желтобокая, с чёрной шапочкой на голове, она клевала собственное отражение с таким праведным гневом, будто оно укало у неё зёрна. Веста смотрела на неё полминуты, не двигаясь.

Стук в дверь. Два коротких, пауза, третий.

Синица вздрогнула и улетела.

— Да, Марта.

Марта вошла с подносом. Каша, молоко, хлеб, и — Веста заметила — небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой, лежавший поверх хлеба.

— Это от кого?

— От садовника, — Марта поставила поднос. — Он просил передать, что это «настоящие яблоки, не те, что с дикой яблони, а из теплицы». Его слова, госпожа, он бы написал, да грамоте не обучен.

Веста развернула свёрток. Три яблока — крупные, красные, блестящие, с ароматом, от которого рот наполнился слюной мгновенно. Она откусила сразу, не дожидаясь чая. Сладко. Кисло-сладко, с плотной, тягучей сердцевиной, выращенное с любовью и избытком свободного времени.

— Передай ему спасибо. И что я официально беру его под своё покровительство.

— Он будет рад, — Марта не улыбнулась, но глаза — да, глаза дрогнули.

— О нашем разговоре судачит весь двор? Или пока только слуги? — довольный хруст раздавался на все покои. олева играет так, будто

— За это ручаться не могу, но думаю скоро знать будут все. Госпожа, сегодня утром передали записку. От советницы Лиры. Я положила на стол.

Веста нашла записку под краем тарелки — Марта, видимо, положила её так, чтобы Веста сначала поела. Почерк Лиры — быстрый, с наклоном влево:

«Веста. Вчера вечером ее величество пригласила меня на ужин. Мы снова играли в макрук. Я обычно проигрываю, что неудивительно — королева играет так, будто это она ольна предвидящая каждый исход, но об этом ты и сама знаешь. За ужином она спрашивала о тебе. Я сказала, что ты в саду ела кислые яблоки и мы смеялась. Она улыбнулась. Не знаю, хорош этот интерес или плох. Наверное, плох — королевы не улыбаются просто так. Приходи к обеду в оранжерею, расскажу подробности. Л.»

P.S. Яблоки строго обязательны. Мой чайный сервиз сегодня продолжает игру: каждая не выпитая чашка — потерянная фишка, а проигрыш означает восстание фарфора против молочной пены. Выручай, пока они не потребовали суверенитета.

P.P.S. Сожги.

Веста перечитала. Потом — ещё раз. «Она спрашивала о тебе». Не «королева заинтересована». Не «будь осторожна». Просто — факт, поданный так, что он сам по себе звучал как предупреждение. Или как повод для беспокойства. Или как ничего — просто информация.

Марта стояла у двери, держа пустой поднос.

— Марта, — Веста не подняла головы от записки. — Что наставница говорила о дружбе при дворе?

— «Единственный друг при дворе — человек, которому ты ничего не можешь предложить, — Марта ответила не задумываясь. — Все хотят чего-то. Даже если не знают чего. Даже если думают, что не хотят».

— Лира? Она что-то хочет?

Марта помолчала. Долго. Дольше, чем нужно для ответа, достаточно долго, чтобы Веста подняла голову и увидела, что служанка стоит, держа поднос, и смотрит в стену — не на стену, а сквозь неё, в какое-то место, где ответы не даются легко.

— Сложно судить, госпожа, она юна, амбициозна, рано вошла в совет, это что-то да значит.

***

Маленькая оранжерея встретила её теплом и запахом земли. Лира сидела в кресле, поджав ноги, с книгой на коленях — чем-то тонким, в потрепанной обложке, чем именно Веста не разглядела. Чайник уже стоял на столике, и две чашки — ждущие.

— Яблоки! — Лира увидела свёрток и поднялась так быстро, что книга упала с колен. Подобрала, положила на стол, взяла яблоко, откусила. — О боги. Нормальное. Сладкое. Не то кислое наказание.

— Весть о твоём покушении на местную флору разнеслась по дворцу быстрее, чем казначейская сводка. Садовник рассказал кухарке, кухарка — повару, повар — стражнику, а стражники — всем. — Лира налила чай, пододвинула чашку. — Садись. Я расскажу тебе про вчерашний ужин.

Чай — тёмный, золотистый, с древесными нотами в аромате — обжигал пальцы, когда ольна обхватила чашку обеими руками.

— Королева пригласила меня к ужину. Наедине. Малый зал, два прибора, свечи, шоколад, тосты — её величество любит шоколад с тостами, это не секрет, это... ритуал. Она приглашает так каждого, кого хочет... понюхать.

— Понюхать?

— Ну, да... С этим её пристрастием к ароматам и специям. Впрочем, это не особо важно. Королева не задаёт прямых вопросов. Она не спрашивает «что ты думаешь» или «что ты делала». Она создаёт тишину и ждёт, пока ты её не заполнишь. И ты заполнишь — потому что тишина в ее залах невыносима, она давит, как влажная шерсть на плечах в жаркий день. Ты начинаешь говорить просто, чтобы не молчать. И пока ты говоришь — она вдыхает ароматы, специй и тебя. Когда первый раз с ней обедала, казалось, что она чует любую мою правду или ложь. Теперь считаю, что не казалось.

— И ты говорила, — Веста смочила губы чаем, не решаясь отпивать из чашки поданной здесь.

— Я говорила, — кивнула Лира. — Что ты была в библиотеке. Выходила в сад. Ела жутко кислые яблоки и смеялась, и выглядела лучше, чем на прошлом совете. Что ты — не наставница, но похожа на нее. У тебя есть дар, но ты ещё не научилась им управлять, и что это опасно — для тебя и для тех, кто рядом.

— Ты сказала королеве, что я опасна?

— Я сказала королеве, что ты — живой человек. А живые при дворе — всегда опасны. Мёртвые — безопасны. Твоя наставница была относительно безопасна только последний год, когда уже не так часто выходила из комнаты. А до этого — нет. До этого она была очень, очень опасна.

— Для кого? — задала самый дурацкий вопрос ольна, решив подыграть этому странному театральному представлению Советницы, та явно пребывала в хорошем настроении для таких игр.

Лира посмотрела на неё. Не в упор — сбоку, как смотрят на дерево, проверяя, созрели ли яблоки.

— Для королевы — нет. Для короля — возможно. Для Солара — безусловно. Для... — она не закончила. Отхлебнула чай. — Для тех, кто привык, что история говорит то, что им удобно.

— Ты говоришь загадками, решила вступить в круг ольн? — Веста надела игривую маску воодушевления, даже чуть склонилась к собеседнице.

— Я говорю правду. Просто она не упакована в ленту и сургуч. — Лира откусила яблоко — крупный, сочный кусок, от которого потёк сок, и она вытерла подбородок тыльной стороной ладони — жест, донельзя выбивающийся из привычного амплуа герцогини, но такой естественный здесь, в оранжерее, среди горшков, земли и тепла. — Знаешь, что королева сделала после того, как я рассказала ей про тебя?

— Что же?

— Ничего. Кивнула. Допила шоколад. Сказала: «Спасибо, Лира. Ты добрая девочка». — губы скривились, словно ей под нос сунули понтефрактские пирожные. — «Добрая девочка». Мне двадцать восемь. Я — самая молодая советница короля. — ее глаза задержались на Весте, — Ну да, после тебя конечно. Я держу герцогство и место за столом, который не дают, я его, держу. И она — «добрая девочка».

— Может, Селена была ласкова?

А может — напоминание. «Ты — добрая. А добрые девочки не лезут куда на рожон. Добрые девочки приносят информацию и уходят. Добрые девочки не задают вопросов, когда их не спрашивают». — Лира встала, прошла к чайному кусту в углу, поправила один из листьев пальцем — нежно, как трогают ребёнку щёку. — Я пять лет была для неё «доброй девочкой». Пока не перестала.

— И что было, когда перестала?

— Она перестала звать меня на шоколад.

Тишина. Густая, наполненная запахом свежего чая, трав и земли. За стеклянной крышей небо, молочно-белое — облако зависло так низко, что казалось, лежит на стекле, как кошка на тёплой печи.

— Лира, — Веста поставила чашку, так и не сделав глотка. — Давай на чистоту? Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что завтра или послезавтра королева позовёт тебя. На шоколад. На тосты. В малый зал, при свечах. И ты пойдёшь, потому что ты одна, без наставницы, без защиты, и королева предложит тебе свою. И это будет... тепло. Мягко. Спокойно. Она умеет. Лучше всех умеет создавать вокруг себя атмосферу, от которой не хочется уходить.

— И?

— И ты расскажешь ей. Не всё. Но — больше, чем рассказала бы мне или своей служанке. Потому что она — королева, а я — советница. Потому что она “дружила” с твоей наставницей, — на слове дружба Лира подёрнула плечами, — между вами есть связь, которой нет между нами. Она знает, как слушать так, чтобы ты чувствовала: наконец-то кто-то меня слышит. — девушка повернулась к ольне, — Всё, что ты скажешь, ляжет козырем в её руки. И останется там. Ты никогда не узнаешь, что она с этим сделала и чьими руками.

Ровно ничего из сказанного Лирой не стало откровением, да Королева опасна, да ведёт свою игру, но ведь это дворец, в этом его суть.

— Ты говоришь, мне не стоит принимать её приглашение? — добродушно-сочувственное настроение этой женщины настораживало, хоть и уловить чем именно не получалось. Веста сделала пару шагов к зелени, чтобы оказаться ближе и говорить на пол тона тише.

— Нет, — Лира отпустила растение, и голос её стал мягче — не советничьим, не театрально-заговорщицким, а тем, который Веста слышала в саду, когда они смеялись над куропатками. — Я говорю — иди. Пей шоколад. Ешь тосты. — поднятый указательный палец смотрел в нос Старшей ольне, — Но, прежде чем пойдёшь — хорошенько подумай, что ты хочешь от неё получить. Нет, не чего она хочет от тебя — а что ты от неё. Потому что королева даст тебе то, что попросишь, но форма, в которой она это даст, будет удобна ей, не тебе. Говори с ней как с маридом.

Веста молчала. Мысли текли медленно, тягуче, как мёд с блюдца. Она думала о королеве — о коротко остриженных ногтях, о кулоне с журавлём, о шоколаде с пряностями. О голосе, который говорил: «Твоя наставница была человеком редкой честности». О паузе, которая была длиннее, чем нужно.

— Тридцать лет, — Лира продолжила — Тридцать лет при одном дворе. Это не знакомство. Это... родство. Не по крови, а по времени. Тридцать лет — это достаточно, чтобы знать, как человек дышит во сне.

— И что ... — Веста замолчала. Не потому что не хотела спросить. Потому что вопрос, который вертелся на языке, был неправильным. Вопрос из тех, что стоит держать при себе.

За стеклянной крышей облако сдвинулось, и полоска света упала на пол, на руки, на остывшую чашку, в этой полоске чаинки кружились, медленные, ненужные, красивые.

— Лира, — руки сами потянулись за фарфором — Ты сегодня не в цепочках. И не в сапфире. И волосы распущены. Ты каждый раз, когда приходишь сюда — снимаешь всё?

Лира посмотрела на себя — на простое платье, на голые запястья, на шею без цепочек — и улыбнулась, тихо, почти грустно, с морщинками у глаз, которые появлялись редко, не успев оставить свой след на коже.

— Потому что цепочки — это про совет. А я здесь — Лира. Без герцогства, без совета, без сапфира. Просто — женщина, которая выращивает чай в обход королевского запрета и делится им с единственным человеком при дворе, который не смотрит на неё как на инструмент. — пауза растянулась на пару мгновений — Когда я надеваю эти цепочки, я — та, кого все видят. Когда снимаю — та, кого не видит обычно никто.

Веста не знала, что сказать. Чай остыл. Яблоки были съедены — только хвостики и лежали на блюдце, аккуратно, вместе с сердцевинами и от них пахло сладко, заботой и избытком свободного времени садовника.

Девушки в молчании направились к выходам из оранжереи, Лира в покои, Веста к коридорам дворца.

— Я говорю серьёзно. Не бойся. Она — не враг тебе. Но когда сядешь за её стол, и она нальёт тебе шоколад, ты почувствуешь, как тепло разливается по рукам, захочется рассказать ей всё — вспомни, что тепло — это не всегда про любовь. Иногда тепло — это приманка. И рыба не узнает разницу, пока не поздно.

— Ты сравниваешь меня с рыбой?

— Я сравниваю всех нас с рыбой. В пруду двора мы все — карпы. Вопрос в том, кто держит удочку. — Лира нажала на ручку. Дверь открылась. — Яблоки чудесные, стоит повторить. Чайный куст передаст тебе привет.

Дверь закрылась.

Рассказ восьмой - Зал совета

Воздух тяжёлый, несмотря на открытые окна. Пахнет озоном после недавнего дождя и... страхом, молчание не делает дыхание более спокойным, скорее заставляет сердце биться чаще, а на спине выступать липкий пот. Советники избегают смотреть друг на друга. На столе перед королём лежит лишь один документ — донесение о падении запасов провианта, а также зерна как для пропитания, так и для будущей посевной ниже критической отметки.

— В степных городах и торговых узлах купеческие гильдии — закрытые союзы самых влиятельных негоциантов — категорически отказываются продавать остатки зерна со своих частных складов. — дрожащие пальцы советника Керба, в которых зажата насквозь промокшая тряпица, по всей видимости бывшая кружевным платком, в очередной раз промокнули раскрасневшееся лицо — Они заняли выжидательную позицию, наложив негласный запрет на любые торговые операции с хлебом. Старшины торговых гильдий прекрасно осознают, что текущий дефицит неизбежно приведёт к катастрофическому росту стоимости продовольствия: они ожидают утроения цен уже к наступлению первых серьезных заморозков. Спекулянты предпочитают хранить мешки с зерном под усиленной охраной наёмников, сознательно идя на риск порчи части товара грызунами и плесенью ради будущей сверхприбыли. Любой торговец, нарушивший этот сговор и попытавшийся выбросить хлеб на рынок по текущей цене, немедленно подвергается остракизму, лишается членства в гильдии и сталкивается с угрозой полного разорения. — дрожащий, слегка повизгивающий звук растекался по залу липкой, скользкой жижей, оставляя отвратительное ощущение прикосновения к чему-то зловонному, точно забытому на неделю похода овсяному киселю.

Король устало потирает переносицу, облокотившись на обитую красным бархатом спинку трона, его безмолвие на протяжении всего совета, длящегося с самого утра, нервирует и без того дрожащего Керба — Таким образом, государственные и частные зернохранилища обширных северных провинций, а также центральных земель королевства имеют дефицит в сорок семь с половиной процентов от планируемого на этот сезон. На этом, Ваше Величество, мой доклад закончен. — поклон оказался ниже необходимого, из-за чего бумаги, до этого разложенные на столе перед советником полетели вниз, задетые неуклюжим движением, колыхающейся фигуры. Солар медленно поднявшийся из-за стола, обогнув стул, опирается локтями на спинку, склоняя голову, так, что длинные пряди на пару мгновений полностью закрывают его лицо.

— Сорок семь с половиной процентов, — повторил он, и голос его, в отличие от голоса Керба, не дрожал. Он звучал так, как звучат тяжёлые камни, падающие в воду — негромко, но круги расходятся далеко. — Красивые цифры, ты всегда умел находить красивые цифры, — ладони Солара трижды ударили по кромке спинки стула, Керб побледнел, а его руки, все ещё комкавшие серую от влаги кружевную тряпицу, замерли.

— Вот оно! — Солар ударил кулаком по столу, и звук эхом отразился от стен. — Столько лет я твержу одно и то же! Стая стервятников, слетевшаяся на падаль, с чьей подачи они кружат над нашими головами — голос советника рассекает зал свинцовой плетью, ядовитый взгляд устремлён на ольну, — Юг утопает в шелках и золоте, а Север гниёт заживо в ледяной могиле! — Мы терпим голод, холод, пока земли Юга полнятся от провианта, виноградные лозы ломятся от собственной тяжести, пока мои крестьяне грызут прелую солому и собирают со стола каждую пылинку муки. Прошлая зима, как и это мрачное лето, пришла не просто холодом — она явилась безжалостной косой, которая выкосила половину моего герцогства до первого весеннего луча. — затихающий, словно от нехватки дыхания Солар нервно и глубоко вздыхает, по залу пробежал одобрительный гул, и несколько северных советников, переглянувшись, утвердительно закивали, их бороды подрагивали в такт мыслям.

— Я не понимаю... - Керб шумно сглотнул.

— Вы все до сих пор не понимаете, — Солар кивнул, и это было не утверждение, а констатация. — Это и есть проблема. Цифры — это не суть. Суть в том, что мы сидим здесь и считаем зерно, как бакалейщик на рынке, а между тем ваши амбары пустеют не потому, что торговцы жадны. Они пустеют потому, что земля перестала родить. — Он обвёл взглядом стол, задержался на короле, потом на Весте. — И никакой купеческий сговор не объяснит, почему прошлогодние поля дали вполовину меньше, чем позапрошлогодние, а те — вполовину меньше, чем за год до того.

Тишина. Только дождевые капли бьют в окна, тяжёлые, редкие как удары.

— Советник Солар, южные амбары действительно полны. — звук голоса Лиры ровным, тёплым тоном растекался по залу, с той мягкостью, которая у одних вызывает доверие, а у других тревогу. — Но вы лукавите, ведь вы предлагаете не торговать с югом, а предлагаете забрать то, что нам не принадлежит. Это даст нам провиант, вопрос в том сможем ли мы заплатить соответствующую цену? — Лира. Она одета скромнее других советников, ее лицо выражает глубокую обеспокоенность, — Мой король, уважаемый советник Солар. Мы все желаем блага нашим землям. Однако, стоит ли так драматизировать, да неурожайные года случаются, тому есть множество прецедентов в исторических хрониках, однако ещё рано винить наши земли, ольна не предрекала ничего, что было бы хуже обычных забот в холодный год. — губы советницы чуть дрогнули, в намёке на улыбку, а голова склонилась в лёгком кивке — Мне жаль ваших крестьян, это большая потеря, но так не везде, в моих землях, все не так печально, мы прислушались и оставили в прошлом сезоне неприкосновенный запас тех зерновых, что можно сохранить дольше, — сочувствующий взгляд девушки аккуратно перебрал лица членов совета с севера, — Почему же вы не стали внимать словам мудрых?

— Я говорю о спасении людей, — ответ спокойный и ровный, словно Солар жутко устал, не повысив голоса. — А вы, как всегда, предлагаете слушать сказки о грядущем, до которого многие из нас не доживут. Хотите зарываться в землю и копить по зерну как степной карбыш? Или договариваться с теми, кто смотрит, как мы мёрзнем, и ждёт, когда мы дадим цену, которую сочтут достойной жизни?

— Цена войны выше любой цены зерна, — улыбка была короткой, почти незаметной, и Веста поняла, почему наставница называла эту девушку «ткачихой». Каждый её жест, каждое слово, похоже на нити в ткани, которая для непосвящённого выглядела простой, а на деле была сплетена так плотно, что разорвать её мог только тот, кто знал, где плетение началось. — Или вы думаете, что люди, у которых подох скот и не уродился хлеб, будут сидеть тихо и ждать, пока мы тут перебираем слова и решаем не отправить ли их в военный поход?

Желваки заходили, а кожа на лице советника приобрела красноватый оттенок, — Ольна, — он произнёс это слово так, будто оно было чем-то, что хотелось стряхнуть с себя. — Ваша предшественница любила говорить о равновесии. О потоках, о балансе, о цене, которую платит мир за беспечность людей. Красивые слова. — Он сделал шаг к Весте. — А теперь скажите мне: что вы видите? Что вам показывает ваш дар, когда люди за стенами этого дворца начинают есть кору с деревьев, как восемьсот лет назад? Советники, мимо которых он проходил, втягивали головы в плечи — не от страха, а от привычки, которая вырабатывается годами: когда Солар ходит, он либо уже прав, либо собирается стать правым. Глаза советников ужами скользнули к Весте, и она ощутила этот сдвиг внимания мгновенно — так меняется запах воздуха перед грозой. Спор между Соларом и Лирой и ольной был привычным, многолетним, с известными ходами и известными ответами, только теперь на месте женщины вёдшей его с изяществом журавля она сама. Советница чуть наклонила голову — так, что цепочки на её шее тихо звякнули, и этот звук, едва различимый, заставил нескольких советников повернуться к ней.

Веста позволила тишине повиснуть ровно настолько, чтобы слова Солара успели осесть пылью на дубовых балках. Медленно взгляд желтеющих глаз перешёл с побагровевшего советника на короля. Арнор смотрел не на нее, а на свои сцепленные пальцы, костяшки которых побелели так, что казались высеченными из мрамора северных ледников.

— Дар показывает мне то же самое, что видят ваши глаза, советник, — ровным голосом произнесла ольна. — Он лишь называет вещи своими именами без оглядки на дипломатические реверансы. Люди грызут кору не потому, что восемьсот лет назад это было записано в хрониках, а потому, что сегодня утром пекарь во внешнем городе отдал последний мешок отрубей солдатам гарнизона, оставив свою семью голодать. Это называется истощением потоков земли. Или, если вам ближе язык купеческих гильдий, критическим падением товарной массы ниже порога выживания системы. Южные же земли прекрасно научились с этим работать, так как сохранили память об истоках.

Ещё мгновение и советник разразится гневной тирадой, мышцы уже перестали справляться с маской терпимости, которую тот безуспешно пытался надеть, его опередила Лира. Плавно качнувшись вперёд, словно стул под ней был лодкой на поднимающейся штормом волне. Сапфир на пальце поймал тусклый свет зала и бросил блик прямо в глаза вестнице.

— Ольна говорит языком древних легенд, когда мы обсуждаем логистику снабжения северных провинций, — теплота ее тона была обманчивее змеиной чешуи, певучие ноты заставляли прислушиваться вопреки желанию, — Это поэтично, мой король. При этом поэзия плохо греет бастардов герцога Тореда, которые уже завтра начнут резать обозы южан на тракте. Если зерна нет сейчас, значит, нам нужен новый урожай. Новый урожай требует семян. Которых нет. Советник Солар предлагает войну за чужое. Я предлагаю открыть архивы торгового реестра и выяснить, кто именно скупил излишки ещё до начала кризиса, нарушив указ вашего отца о неприкосновенном запасе. Возможно, виноваты не потоки земли или иная магия, а обыкновенная человеческая жадность, которую куда проще исправить виселицей, чем драконьим дыханием. Также, стоит задуматься, на юге действительно научились справляться с природными аномалиями. Возможно дело в том, что те, кто именует себя “магами” в достаточном совершенстве владеют знаниями о земледельчестве и искусстве обогащения земли.

Тихий одобрительный шёпот растекался за столом совета. Люди сидящие за ним любили понятные угрозы и конкретные казни больше, чем разговоры о потаённых течениях магии. Веста склонила голову в легком кивке, признавая изящность удара.

Солар молчал. Его челюсть сжалась сильнее — Веста видела, как дрогнул мускул под кожей, — но он не ответил. Вместо этого он вернулся к своему стулу, сел, положил руки на стол и посмотрел на короля. Спокойно. Терпеливо. Как человек, который сказал всё, что хотел, и знает, что его слова уже делают своё дело. Не сейчас, так через час, не через час, так через ночь, когда советники вернутся домой, лягут в свои постели и начнут размышлять.

Король Арнор наконец поднял голову. Маска абсолютного спокойствия исчезла, сменившись тяжёлым, свинцовым вниманием.

— Те, кого вы записываете в алхимики и земледельцы, прекрасно осведомлены о ценности сохранения баланса потоков во всех частях равнин и предгорий по эту сторону хребта. Помнится мы тоже раньше владели этой “магией”, но сами же отказались от нее, когда разорвали союз и перестали помнить о прошлом. Ваш отказ видеть и помнить — лишь следствие трёхсотлетней гордыни и плохой памяти канцелярии.

Тяжёлый вздох напомнил свист опускающегося топора. — Вы предлагаете впустить этих дикарей в сердце королевства? Людей до сих пор верящих в то, что перетаскивание разрисованных камней помогает им выживать? Вы безумны, девочка. Или вас купили.

— Меня нельзя купить, советник. У меня ничего нет, кроме долга, который я приняла три месяца назад вместе с этим платьем. Мои видения неудобны тем, — парировала Веста, позволяя лёгкому металлу прозвучать в голосе — что требуют действий до того, как петля коснётся шеи. Я вижу, как стонет лёд под нашими ногами, вижу дичь, уходящую к южным границам. Можете считать это ересью, или отправить меня чистить нужники голыми руками, как грозился сделать ваш прадед, когда те же слова слышал в этом же зале. Если мы не сделаем этот выбор сейчас, следующей весной некому будет сажать семена, даже если вы найдёте их в личных сундуках южан.

Поднятая рука. Тишина, разбавляемая лишь стуком сердца в ушах. Взгляд Арнора пал на Весту, в нем читалась угроза. Кроль нарочито медленно осмотрел всех присутствующих не мигая, с маской холодного расчёта, присущего скорее палачу, чем правителю. — Ольна действительно говорит языком легенд, видения моих ольн туманны на первый взгляд, а потому вы все упускаете детали. Холод убивает нас лишь снаружи, настоящая зима поднимается изнутри. Ваши жаркие споры о зерне бессмысленны. Наша проблема в людях, что живут с этой скудеющей землей. Не побегут — просто снимутся с мест целыми деревнями, растворятся в лесах или пройдут через варн на юг. И налоговая ведомость станет самой поэтичной трагедией нашего двора. Веста позволила себе едва заметный вдох. — Ваше величество видит суть точнее своих советников, — произнесла ольна, растягивая льстивыми словами секунды, обдумывая шаги, переводя взгляд с побагровевшего Солара на выжидающе-спокойную Лиру, чувствуя, как кристалл на платье начал обжигать иниевыми иглами грудь. Не от страха — от чего-то другого, более глубокого. Звон в ушах, всю неделю мучивший тонкий стеклянный писк, вдруг изменил тональность: стал не мучительным, а почти призывным, глухим, как будто что-то внутри камня повернулось к ней лицом. — Совет увяз в споре о зерне, потому что смотрит на цифры урожая, а не на землю, которая этот урожай рождает. Мои видения пока туманны, касаются всего континента сразу. Дар показывает трещину, но не называет клин в балке, и откуда она появилась.

Арнор чуть наклонил голову. Не кивнул — именно обозначил внимание, как человек, который слушает не первый десяток лет

— Найдёте эту балку? Или вы предлагаете мне разобрать весь дворец?

— Разобрать — нет. Зачем ломать то, что может ещё послужить. Ваше величество, — обращение прозвучало тише, чем все предыдущие реплики, и именно это заставило советников стихнуть, ведь при дворе тихий голос всегда значит больше, чем громкий. — Каменщик, прежде чем чинить трещину в стене, спрашивает у хозяина дома, не текла ли раньше крыша. — Солар фыркнул, не поднимая головы от пергамента, лежащего перед ним на тёмном столе.

— Крыша, стены? Теперь ольны пророчествуют по каменной или черепичной кладке?

— По кладке пророчествуют каменщики, Советник. И именно поэтому стены не падают. — Лира плавно качнулась вперёд, словно поправляя складки платья, и позволила тяжёлой серебряной цепи соскользнуть чуть ниже по шее. Звенья зацепились за тонкую вышивку воротника с сухим, царапающим звуком, неуместным в напряжённой тишине зала, так точат нож о кожаный ремень. Она встретилась взглядом с Вестой и едва заметно улыбнулась уголком губ. Арнор не обратил внимания на эту пикировку, он ждал финала.

Смиренно положив руки на стол ладонями вниз — жест ученицы, просящей разрешения говорить, напоминая о том, что она смертна.

— Позвольте мне спуститься в архивы лично. Если мы хотим избежать голода, нам нужно знать наверняка: почему земля перестала давать урожай из-за искажения потоков, есть ли причастные к этому, а также разобраться в том кто и как долго использует неурожай как предлог для создания искусственного дефицита и взвинчивания цен? Это всего лишь предположение, но разве мы можем позволить себе упустить из виду возможность того, что истинное положение дел не отражает ни одна позиция сегодня? Чтобы отличать связи и причины движения потоков от обычных человеческих заговоров, чтобы знать куда смотреть и отделять важное от несущественного, мне нужны факты из прошлого и ясный анализ, который не даст мне ни один чиновник. Позвольте мне спуститься туда сейчас, пока не упущено время на пустые споры тонкостях мира или о штандартах врага.

— Купеческие союзы жирели на голоде задолго до вашего рождения. Но если вы думаете, что найдёте правду о магии в таможенных реестрах мёртвых королей… — Солар поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — как у человека, который только что подбросил дров в костёр и теперь наблюдает, как пламя подбирается к стропилам.

Пальцы короля отбивали ритм по краю стола, будто мыслями он был далеко от зала Совета, наконец встретился с глазами Весты в поджатых губах и углубившихся морщинах в уголках глаз проглядывала тяжесть, которую носят люди, знающие, что любой их выбор станет приговором для кого-то.

— Архивы, — повторил он, и слово прозвучало не как разрешение, а как соглашение с чем-то еще не высказанным, спрятанным от посторонних. — Вы просите не просто бумаги королевской библиотеки, ольна. Вы просите право копаться в том, что многие предпочли бы оставить под слоем пыли. В том, что некоторым кажется куда опаснее голодных бунтов.

Пауза затягивалась, мгновения тянулись, а воздух пропитывался привкусом нетерпения и сомнений.

— Пусть идёт, — произнёс Солар, первым не выдержав затянувшегося ожидания, почти небрежно, но в небрежности этой чувствовалась расчётливость. — Если она найдёт там заговор, это подтвердит мою позицию. Если нет — мы хотя бы перестанем слушать сказки.

Лира едва заметно нахмурилась, будто услышала в этих словах нечто, что не хотела бы слышать вовсе, а советник, заметив этот жест, откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Тенью мелькнула улыбка, едва уловимая, но от этого не менее холодная.

— Идите. Вам дадут лампу и ключ. Но если внизу вам встретится нечто большее, чем пыль и мыши… сделайте вид, что ничего не видели. Иначе следующая Чёрная зима покажется вам теплой весенней ночью по сравнению с тем, во что превратятся эти покои. Архивариус будет предупрежден.

— Совет на сегодня закончен. Идите.

Веста склонила голову в безупречном придворном поклоне, скрывая дрожь в коленях. Внутри же, там, где должна была быть радость победы, шевелилось холодное предчувствие, вопреки притихшему звону и тихой пульсации камня, интуиция отчаянно скреблась в голове.

Советники поднялись. Керб, всё ещё бледный, сгрёб свои бумаги, на этот раз не уронив ни одного листа, — страх, видимо, оказался лучшим учителем аккуратности. Лира вышла первой, кивнув Весте по пути, — коротко, почти незаметно, как кланяются знакомым на похоронах: «Я тебя вижу, но не сейчас». Солар задержался у двери. Обернулся. Посмотрел на Весту — ни зло, ни насмешливо, а с тем выражением, которое бывает у людей, знающих больше, чем говорят.

— Ольна, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только те, кто стоял рядом. — Ваша наставница была мудрой женщиной. Она знала, когда говорить, а когда молчать. — платок вновь коснулся лба и щеки, а кадык, едва заметный за подбородком рвано поднялся и опустился. — Надеюсь, она успела научить вас второму. Первому, я вижу, вы уже научились сами.

Тяжелые двери зала закрылись за последним стражником, отрезав шум внешнего мира. В наступившей тишине звук падающей на каменный пол капли воска показался бы оглушительным.

Арнор не двигался ещё несколько ударов сердца, глядя в пустой дверной проем, куда только что вышли его подданные. Обитый бархатом подлокотник принял тяжесть его рук, но сам король словно обмяк, лишившись невидимой брони, которую носил перед окружающими. Маска холодного расчёта сползла с лица, обнажив глубокую, изматывающую усталость.

Он смотрел на дубовый стол, заваленный донесениями о низких запасах зерна и картах северных графств. Цифры, которые час назад казались ему оружием против него самого, теперь выглядели просто бессмысленными чернильными пятнами.

— Пусть боги будут к ней милосердны, — произнёс он в пустоту зала. Слова лишённые привычной властности, хриплый шёпот смертельно уставшего человека. Король потёр переносицу большим и указательным пальцами, пытаясь унять пульсирующую боль за глазами. — Нам нужны ответы, хотя, возможно, мы не готовы к тому, что она принесёт.

Король медленно протянул руку к колокольчику для прислуги, но замер, так и не коснувшись серебра. — “Потоки действительно искажены магией. Аура была права, как и многие ольны до неё, это мне известно и без изысканий девчонки. Солар со своими барабанами войны просто слепец. Война с Югом станет лишь отсрочкой казни. А если нет… — Пальцы короля замерли в дюйме от серебряного колокольчика. — Есть ли причина в самих людях? В крови и духе драконов, что больше не течёт в жилах этого мира, иссыхая вместе с нашими родниками? ”

Одна за другой бумаги медленно перекочёвывали в три аккуратные стопки, медленная простая работа замедляла поток мыслей, а вот с их содержанием справится не могла — Правда Весты может означать не войну для отвода глаз, а конец самой короны. Конец того Севера, которым я правил все эти годы. Потому что королевства не выживают там, где перестает родить земля. Границы можно удержать сталью, голод - указами, но нельзя приказать полю дать урожай на мёртвой почве. Какой бы сильной ни была власть короля, она ничего не стоит без зерна. — рука замерла над отчётом Керба, листы легли на самую высокую стопку. Протяжный выдох чуть качнул листы, но поднять не смог.

Тяжёлая панель королевского прохода, скрытая за гобеленом с гербом, отошла от стены без единого скрипа. Арнор не вздрогнул — он знал этот звук лучше стука собственного сердца. Из темноты выступила Селена. Она не остановилась в стороне, соблюдая придворную дистанцию, а прошла через зал и опустилась на массивный подлокотник его кресла. Ткань их одежд тихо зашуршала соприкасаясь. Взяла грубую от меча руку мужа и переплела свои пальцы с его. В этом жесте не было ни холода власти, ни расчётливой нежности покровительницы — только живое человеческое тепло.

— Прежде чем рухнет корона, рухнет эта девочка. Двадцать лет. Всего двадцать, из которых половину она провела голодая в приюте, а вторую — за учебными свитками, пытаясь обуздать дар, выжигающий её изнутри. Я отправляю ребёнка в склеп к костям тех, кого убили за меньшее знание. Лира, эта чертовка улыбалась ей слишком сладко, а архивариусы... они хранят внизу вещи пострашнее пыльных пергаментов. Там есть комнаты, куда даже меня не пускали при отце.