Ещё один брак по расчёту

Наследство

На похороны матушка Марены, разумеется, опоздала: далековато ехать от Горьких Родников до Вязов. Но приехав, явно собиралась устроиться всерьёз и надолго (словно в своём владении ей нечем было заняться, в конце-то лета!).

Не получилось. К очередному завтраку Марена вышла с таким счастливым выражением лица, что Катриону это больно царапнуло: понятно, что никакой любовью у Вальтера с Мареной и не пахло, но всё-таки только что овдовевшей женщине следовало бы хоть для приличия прикинуться расстроенной, даже если она полагала, будто погибший супруг ни единой её слезинки не стоил. Марена, видимо, притворяться не желала — она радостно заявила золовке:

— Всё, сестрица, мне совершенно точно не придётся растить наследника ваших… Вязов. Я возвращаюсь домой.

А вот матушка её довольной не выглядела точно. Она даже на Катриону глянула так, будто именно та была виновата, что за почти год супружеской жизни её брат не сумел обеспечить жену будущим наследником или наследницей.

— Не торопись, милая, — сказала она дочери. — Ты не можешь просто так взять и вернуться. У тебя есть доля в здешнем владении. Вы же понимаете, сира Катриона, — продолжила она, повернувшись к новой сеньоре Вязов, — вдове не так легко найти себе мужа, как девушке. Сундучка с бельём и ларчика с украшениями уже недостаточно. Полагаю, мы с вами сговоримся на какой-нибудь небольшой приличной сумме вроде двух-трёх сотен марок?

Катриона сощурилась, чувствуя, как тоскливая злость закипает на ресницах невыплаканными слезами. Вот, значит, как? Приехала с сундучком панталон и полотенец, а уехать хочешь с тремя сотнями в качестве нового приданого? Ну-ну.

— Мне жаль вас разочаровывать, сира, — изо всех сил равнодушно ответила она, — но всё, что я могу выделить сейчас, после похорон — это полсотни марок. Ещё на столько же могу дать долговую расписку. Но не больше того, можете хоть в суд обращаться.

Сира Августа поджала губы. Кажется, она не ожидала, что Катриона, пришибленная смертью единственного брата, не потеряла способности ясно мыслить и толково отвечать. В общем, в какой-то мере Катриона могла её понять: та заботилась о дочери и хотела устроить ей новый брак. Причём хоть немного удачнее предыдущего, когда обыкновенная, в меру привлекательная девица из небогатой и не родовитой семьи вынуждена была пойти замуж буквально за первого, кто позовёт. Ну, разумеется, за первого достойного. А позвать мог только такой же небогатый и разве что чуть более родовитый, чей предок почти два века назад не побоялся поселиться на границе людских земель.

— Я поговорю с бароном, — сказала сира Августа. — Не может же он бросить на произвол судьбы вдову своего вассала.

Катриона рассеянно кивнула. Да, в замок следовало наведаться. Ту же вассальную клятву принести, раз уж она осталась единственной владетельницей Вязов без отца и без брата.

— Когда вы думаете ехать? — спросила она. Сообразила, что звучит это так, будто она выгоняет невестку и её мать, и торопливо объяснила: — Чтобы мне оставить распоряжения по хозяйству и вообще подготовиться.

— Завтра, — выпалила Марена.

Катриона одновременно с сирой Августой покачала головой:

— На второй день? Пожалейте себя, сестрица. Два-три дня ничего не решат, а спокойно собирая вещи, вы не потеряете так много крови, как трясясь в повозке.

Марена покривилась, но кивнула. Следующие два дня она укладывала своё добро в сундуки — того, в котором она привезла в своё время приданое, под нынешний её скарб не хватило, хотя Вальтер вроде и не мог особо баловать нарядами что сестру, что супругу. Впрочем… подарил же он Марене и беличью шубку с воротником из чернобурки, и связку куниц на зимний плащ (невестка всё вздыхала, что для таких мехов и сукно надо бы подороже, не простую домотканую шерсть), а это всё такие вещи, что места много занимают. Так что да, второй сундук ей точно был нужен. В остальное время, не занятое сборами, Марена шушукалась с матушкой. О чём — Девятеро ведают.

Катрионе подслушивать было некогда. Вернулись из очередного дозора егеря — хвала всем богам, живые и даже не раненые, потому что и от простых разбойников, и от изгнанников из Вечного Леса Девятеро пока берегли. Зато пастух в очередной раз не уследил за овцами, и те под предводительством парочки коз и Зельдиного козла, гораздого на пакости, забрели на опушку Чёрного леса и всласть там, на некошеной лужайке, потоптались. Спасибо, дриады не постреляли тупую скотину, как могли бы, а всего лишь потребовали по мешку муки за каждую рогатую и безрогую башку, которая вообще-то должна была бы красоваться на кольях вдоль кромки леса, а вместо этого пока что оставалась в залоге. Злющая Катриона велела хорошенько высечь растяпу, но куда деваться — отвезла к лесу полторы дюжины мешков. Совсем будущей зимой не лишних бы. А лесные су́чки ещё и кривились, что пшеничной муки только треть, остальная — ржаная и овсяная.

Ещё отдыхающих егерей надо было кормить, обстирывать, обштопывать. И следить за тем, чтобы и девки перед ними задами не слишком вертели, и сами мужики руки не распускали. Одному, решившему, будто без мужчин во главе Вязов можно и принаглеть слегка, пришлось лично отвесить парочку вразумляющих оплеух. Покойный отец обоих своих детей растил одинаково, в шесть лет Катриона точно так же, как Вальтер, взяла в руки деревянный меч и лёгкий плетёный щит, так что оплеухи должны были получиться достаточно убедительными.

Ещё с какой-то радости или печали запил кузнец. Точно все сговорились испробовать на прочность новую сеньору! Пришлось послать егерей за здоровенным и буйным во хмелю мужиком, чтобы запереть его в карцере, пока не протрезвеет. Карцер был, понятно — одно название, давно превращённый в склад для всякого старого хлама. Катриона убедилась, что там нечем ни себе навредить, ни двери выбить (дверь вообще-то была надёжная, но мало ли на что способен невменяемый и спьяну не чувствующий боли здоровяк?), и целый день из крошечного подвального окошка доносились то вопли и проклятия, то тоскливые песни, которые охотно подхватывались собаками.

В общем, лить слёзы по брату было некогда. Как и следить за тем, чем заняты невестка и её матушка. Катриона решила даже, что не будет проверять, чего и сколько Марена положила в свои сундуки. Достанет совести прихватить лишнего, ну так Девятеро ей судьи. Вдова как-никак, а их грешно обижать. И сирота, кстати, тоже, хоть и не круглая, как сама Катриона: матушка жива и пусть живёт подольше — никому своей доли нечаянная сеньора Вязов не желала.

В назначенный день они выехали ранним утром, едва позавтракав. Марена с матушкой — в возке, нагруженном вещами обеих женщин. Катриона — верхом, как привыкла с детства, хоть ей и говорили, будто от верховой езды ноги станут кривыми, а она и без того не красавица. То есть управительница, она же верная и бессменная любовница отца до самой его смерти, выражалась гораздо мягче, но Катриона и сама знала, что без приданого ей, с её-то неземной красой, мужа не найти, а приданое брат мог выделить очень и очень скромное. И всё равно разъезжать по полям в старой скрипучей двуколке, которая вечно будет застревать в грязи и всю душу вытрясет, пока до той же мельницы доедешь… Нет уж, шаг у Сороки лёгкий, ровный, проскачет она там, куда в двуколке даже не сунешься, а под раздвоенной юбкой кривых ног всё равно не видно. В отличие от обветренной мор… непристойно, по меркам той же невестки, загорелого лица.

Лето заканчивалось, день стоял нежаркий, но сухой и пыльный. Ветер гонял эту пыль вдоль дороги, закручивал мелкими вихрями, щедро обсыпал ею конных и пеших. Досталось и седокам в возке, и самой Катрионе. Оставалось надеяться, что в замке их ждут, не позабыв за более важными и срочными делами: Катриона за два дня до отъезда Марены и сиры Августы отправила туда бойкого дедка, который в поле работать уже не годился, но править той самой скрипучей двуколкой вполне себе мог. Особенно если запрячь в неё смирного старого мерина. Разумеется, мальчишек, желающих отвезти записку её милости в замок Волчьей Пущи, имелось сколько угодно, но Катриона сама росла этаким парнем в юбке и не особенно доверяла сорванцам. И мерина было жалко — какой-нибудь раздувающийся от важности юный гонец наверняка станет принуждать беднягу скакать галопом, а куда уж ему в галоп. Пусть рысит себе потихоньку с таким же стариком в повозке. И старик уж точно ни в какое приключение по дороге не вляпается, как скорняков внук прошлым летом.

Барон (а скорее уж, его жена) про гостий не забыл. Умывшись с дороги, Катриона, помедлив, надела приготовленное служанкой чьё-то тёмно-синее платье. Простое, домашнее, без всяких украшений, не сказать чтобы траурное, но всё-таки достаточно скромное. Скроено оно было довольно свободным, однако Катрионе отчаянно жало в плечах, поэтому и рукава оказались коротки. Она даже подумала, не лучше ли надеть снова чёрную рубашку, сшитую для Вальтера на похороны отца, и раздвоенную юбку, но юбку уже унесли — чистить от пыли, видимо. Пришлось терпеть врезающиеся проймы и без конца поддёргивать манжеты, пытаясь натянуть их на запястья.

В таком виде она и явилась в столовую, куда её позвали, едва она успела одеться и причесаться. Барон обнял её, утешающе похлопав по спине, баронесса тоже обняла, только не по спине похлопала, а погладила по голове, пробормотав: «Бедная девочка! Не торопитесь уезжать, я знаю, как вам помочь». Катриона чуть не разревелась. Мать она помнила смутно, Лидия сироток жалела и даже, в общем, любила, но всегда помнила, кто они́, дети сеньора, и кто она́, управительница, а иногда так хотелось обнять кого-нибудь и поплакать всласть. С сирой Аделаидой Катриона не особенно была близка, но теперь даже на её костлявом плече готова была порыдать, не строя из себя сильную и несгибаемую. Только конечно наедине, а не в столовой, где собралось всё немаленькое семейство барона, приехавшие по каким-то делам вассалы, фаворитка его младшего брата и «придворный маг», как кто в шутку, а кто и всерьёз именовал пожилую колдунью, которая когда-то была наёмницей и охраняла жену сира Ламберта, а потом окончательно переехала в Волчью Пущу. Нравилось ей тут, говорила сира Фрида. Люди тут были, по её словам, настоящие, не как поближе к столицам. Ну, Катрионе сравнивать было не с чем, так что оставалось верить бывшей наёмнице.

Подали обед. Катриона с тоской посмотрела на россыпи столовых приборов, устрашающе сверкавшие по обе стороны тарелки, и неуверенно взяла пару крайних — вроде бы так полагалось по этикету? Дома и она, и Вальтер, и даже его жена вполне обходились столовым ножом и одной вилкой. Просто вилкой, и отродья Бездны её знают, рыбная она или десертная. А в походных условиях и вовсе хватало ложки да охотничьего ножа с лезвием в пол-локтя длиной. Эх, а раньше и баронская семья была попроще, как вздыхали все старики. Но потом появилась городская штучка сира Ванесса, жена сира Максимилиана; потом сир Кристиан поехал было на службу к графу, да вернулся — не понравилось ему в Озёрном, зато его младший братец удрал туда и теперь глаз домой почти не кажет; сире Дианоре тоже нашли жениха в том же Озёрном, и не простого какого-то, даром что признанный бастард, как и сира Ванесса… Словом, завелась не просто столичная, а ещё и приличная родня — и пришлось бедному барону соответствовать. А заодно и его ни в чём не повинным вассалам.

Катриона вздыхала, зорко следила за руками сидевшей рядом сиры Лаванды, дочери сира Ламберта (вот уж кто со всеми этими вилками-ложками обращался, как с иглой — легко и непринуждённо), и больше слушала сидящих напротив целительницу с «придворной чародейкой», чем ела. Те обсуждали королевский указ о магах, согласно которому всякий, желающий учиться колдовству, мог взять в долг деньги на обучение и выплатить их потом в течение десяти лет.

— Идея неплоха, — говорила госпожа Каттен, — но как с любой неплохой идеей, на деле получится, что осчастливят совсем не тех, кого следовало бы. Когда ввели понятие Приграничья и для областей, к Приграничью этому причисленных, снизили налоги в полтора раза, что получилось? Правильно, теперь помощи ни у графа, ни у королевских войск вообще стало невозможно допроситься. На все просьбы один ответ: «Вам же снизили налоги? Вот и тратьте эти деньги на лучшее снаряжение или наёмников». С обучением выйдет что-нибудь в этом же духе. Своих магических учебных заведений ни в Срединных, ни в Нижних Землях нет, а стало быть, все, кому удастся выцарапать королевский заём, хлынут на восток, и денежки эти получит Лига Серебряных городов.

— И денежки, и свежую кровь, — кивнула чародейка. — Половина будущих магов домой не вернётся, а примет покровительство Старых семей. Уж тем-то выплатить смешные суммы, выданные на оплату минимального курса — как два… как высморкаться.

Катриона слушала с любопытством. Она никогда не задумывалась над тем, откуда берутся маги и где они учатся своему опасному ремеслу. То есть она знала, что и у целительницы есть ученик, и у сиры Фриды их аж трое — один уже взрослый и вполне себе опытный колдун из местных (из Подкаменного родом, что ли) и двое дриадских подкидышей, выросших в замке и с младых ногтей сирой Фридой обучаемых. Катриона думала, что все чародеи так, а оказывается, имеются места, где магии учат всех, у кого есть на это деньги?

После обеда барон пригласил её и Марену с сирой Августой в свой кабинет. И не только их, оказывается. В тесноватой, но светлой комнате с огромным, едва не в полстены, окном еле хватило места, чтобы разместить всех. Вдовицы сели в кресла у новенького цветным камнем облицованного камина, нотариус мэтр Корнелиус устроился за столом, потому что собирался заполнять бумаги, сам барон сел с краю этого стола. Солнечный свет из просторного да ещё и безупречно прозрачного окна безжалостно лился на него сбоку, блестя в седине и прорисовывая каждую морщину, — а было их немало, — и Катриона подумала, что сир Георг совсем уже стар. Поговаривали даже, что дела он понемногу передаёт старшему сыну. Катриона ничего против сира Генриха не имела, но покамест радовалась, что её судьбой займётся мужчина, у которого младшая из дочерей почти одного возраста с нею.

Ей сесть было некуда, да она, в общем, за обеденным столом насиделась, так что Катриона полубоком встала у камина, облокотившись на полку над ним, благо он по летнему времени не топился. Рядом с её локтем вставал на задние лапы какой-то вырезанный из дерева гривастый кот с двумя парами передних, точнее, верхних лап. Зубы он скалил не хуже горного пардуса, а в мускулистых лапах держал по свече, но так и хотелось вместо свечек дать ему клинки. Здоровые такие, кривые, с зазубринами… Катриона поймала себя на таких глупых, совершенно к случаю не подходящих мыслях и поняла, что боится. И чего, спрашивается? Уж дочь своего вассала и верного помощника барон точно в обиду не даст. Только всё равно, даже понимая это, Катриона порядком нервничала.

Смущало её, кроме всего прочего, присутствие в кабинете сира Георга двух посторонних мужчин. Одного она, правда, хоть сколько-то знала, как и любой житель Волчьей Пущи — Рутгер Вебер, ткач. Ну то есть владелец ткацких мастерских, понятно. Сам-то он наверняка не знал, с какой стороны к станку подойти, только продавал то, что наткали другие. Он ещё лет пятнадцать назад хотел то ли открыть свою лавку, то ли купить у Кааса его всем давно известную и привычную, но не вышло, и он просто стал поставлять Каасу свои ткани. Само собой, ему нужно было знать, что продаётся хорошо, а что так себе, и он то и дело наведывался в Волчью Пущу. Почему-то сам, не приказчиков посылая. Хотя вот этот вот его спутник, наверное, кто-то вроде приказчика и есть? По годам он Веберу вполне годился в племянники, однако похожи они не были даже настолько, насколько похожи хотя бы дальние родственники. Правда, для приказчика одевался тот очень уж недёшево. Вот как можно, не имея на себе ни единого шёлкового или бархатного лоскутка, выглядеть дорого одетыми? Эти двое как-то могли.

Катриона опять попыталась натянуть манжеты слишком коротких рукавов на обветренные запястья и решила, что ей никакого дела нет до баронских посетителей, кто бы они ни были и сколько бы денег на свою одежду ни потратили. Те, впрочем, на неё и не смотрели, а с безучастной вежливостью, ждали, что скажет барон.

— Итак, дамы, — проговорил он, положив на стол перед собой жилистые, мозолистые, всё ещё очень крепкие руки, — слушаю вас. Сира Августа?

Та нахмурилась, хотела взглянуть на дочь, но между ними как раз стояла Катриона, и сира Августа проговорила недовольно:

— Моя дочь не носит наследника Вязов, поэтому я не вижу смысла оставлять Марену во владении её покойного супруга. Она молода, хороша собой, безупречно воспитана и прекрасно умеет вести хозяйство, но вряд ли кто-то оценит эти её качества в маленьком пограничном селе. — Катриона сдержанно хмыкнула (об умении невестки вести хозяйство она могла бы кое-что сказать), но под суровым взглядом барона промолчала. — Я забираю её обратно в Горькие Родники, но ей понадобится приданое, чтобы заново устроить свою жизнь. Между тем, сира Катриона отказывается выделить ей долю, полагающуюся бездетной вдове.

— Я не отказываюсь, — возмутилась Катриона. — Я сказала вам, что не в состоянии выделить больше сотни, причём сразу наличными могу отдать только половину.

— А какое приданое было у вашей дочери? — не обратив внимания на её возмущение, спросил барон сиру Августу.

— А какое это имеет значение? — вскинулась та. — Моя дочь была законной женой сира Вальтера и имеет законные права на часть его владения.

— И в какую сумму вы оцениваете эту законную долю?

— В двести пятьдесят марок, — твёрдо ответила сира Августа.

Катриона заметила, как молодой приезжий вопросительно посмотрел на Вебера, а тот только закатил глаза к свежепобеленному потолку. Его племянник?.. помощник?.. понимающе усмехнулся, но тут же лица обоих спрятались под всё теми же безучастно-вежливыми масками.

— Увы, сира Августа, — сказал барон, — вы, видимо, оцениваете стоимость земли и строений по меркам центральных владений. А здесь… Приграничье. Я каждый год плачу налоги в казну, а налоги рассчитываются исходя из стоимости имущества. Вчера, накануне вашего приезда, я решил освежить в памяти, сколько именно я плачу налогов за владение своих вассалов в Вязах и во что Вязы оценивает королевская налоговая служба. Четыреста двенадцать марок, сира, за суглинок и супеси, хоть сколько-то пригодные для земледелия, и за пастбища в неудобьях. Сама крепость, как строение оборонительного характера, налогами не облагается, продана быть не может и потому не оценивается никак. Так что четверть сиры Марены — это сто три марки. Половину которых сира Катриона вам и предлагала.

Катриона только вздохнула. Ключи от кладовок Марена потребовала у неё сразу после свадьбы, но в расходные книги молодая супруга особо не лезла и уж тем более не считала для себя возможным таскаться по полям и пастбищам, заниматься хозяйственными делами у квартирующих в крепости егерей и объясняться с всегда чем-нибудь недовольными дриадами (те с мужчинами никаких переговоров не вели, признавая только женщин). В общем, подати в прошлом году, как и раньше, рассчитывала Катриона. Она же и узнавала той осенью в Волчьей Пуще, не пересчитывали ли им стоимость лена.

— А вы думали, сира, я эту сумму с потолка взяла? — подавляя раздражение, спросила она. — Я, в отличие от вашей дочери, знаю, что и сколько стоит в наших краях.

— Деньги у вас с собой? — перебил её барон. — Сира Марена, пересядьте сюда, будьте добры. Сейчас мэтр Корнелиус вам продиктует отказ от каких-либо имущественных претензий и расписку в получении ста трёх марок. А господа, не состоящие ни на службе у меня, ни в родственной связи, подпишутся свидетелями. Если хотите оспорить моё решение, сира, дело ваше. Обращайтесь в суд или просите аудиенции у графа.

— Что значит женить своего брата на суконщице! — презрительно заявила сира Августа, видно, поняв, что большего ни из сестры покойного зятя, ни из её сюзерена не вытрясет. — Нотариус, расписки, кадастровые книги, суд… Я смотрю, набрались вы от невестки торгашеских привычек, сир Георг.

— О да, — усмехнулся тот, уступая своё место за столом Марене, готовой, кажется, уже без всяких денег уехать из Волчьей Пущи, лишь бы поскорее. — Я у Елены Ферр многому научился. Не полагаться больше ни на чьё слово, прежде всего, а со всех, даже с сеньоров в двадцатом колене, требовать расписки, заверенные нотариусом. Очень облегчает жизнь, сира. Попробуйте сами.

Подарки и обещания помощи

Дни шли за днями, заполненные делами и разговорами. Разговорами всё больше о хозяйстве и делами по хозяйству же. Закончилось лето, начиналась осень — опасное время, когда к жилью поближе подтягивается всякая шваль вроде дезертиров или каторжников, сбежавших из королевских свинцовых рудников. Хвала Девяти и Елене Ферр с её приданым, хотя бы орки после постройки стены вдоль Гремучей уже не так досаждали Волчьей Пуще. Однако в землях на самом северо-востоке и без орков хватало забот и проблем. Взять хоть тех же дриад. Соваться к ним в Чёрный лес дураки редко находились, но терпеть людей в Вязах лесные лучницы ещё кое-как соглашались, а вот помогать или тем более защищать соседей от разбойников даже не думали. Спасибо, хоть сами не разбойничали.

Никто, конечно, Катриону одну на произвол судьбы не бросал. Кто-нибудь из братьев или сыновей сира Георга то и дело наведывался, чтобы проверить, не завёлся ли кто лишний в окрестных лесах, и спросить, какая нужна помощь. Помогать незамужней сеньоре требовалось только с охраной её земель, но прислать ей кого-нибудь, кто командовал бы отрядом бойцов, барон не мог. Не мог именно потому, что не было у Катрионы ни отца, ни брата, ни мужа: посторонний мужчина, живущий в её доме, бросал бы тень на её репутацию. Всё же военных действий Волчья Пуща ни с кем не вела, а разбойники — это всего лишь разбойники, не вражеское войско. Все же остальные заботы Катрионе были знакомы с детства, привычны, утомительны, конечно, зато не оставляли времени жалеть себя. Только столовая, где раньше обедала вся семья, пугала её гулкой пустотой и тенями в углах, так что Катриона, наплевав на своё происхождение и какие-никакие манеры, стала есть на кухне. Отдельно от прислуги, конечно, но на кухне. Если только её не навещал в очередной раз кто-то из родственников барона — тогда, разумеется, накрывали в столовой.

Сир Ламберт и привёз ей письмо из Озёрного. Вернее, два — одно прилагалось к тщательно упакованному тяжеленному тюку. «От моей приёмной дочери», — пояснил сир Ламберт, когда Катриона распорола тщательно зашитую горловину кожаного мешка и вытряхнула из него плотно уложенные платья — тёмные, простые, без всякой отделки, в каких и полагается ходить, когда не носишь настоящей траурной одежды. В письме, вернее, записке, прилагавшейся к этому добру, сира Мелисса объясняла, что располнела после рождения второго ребёнка и ни в одно из этих платьев уже не помещается. Так что если, храните Девятеро, придётся снова носить траур, то шить придётся всё заново. Она ни в коем случае не желает оскорбить сиру Катриону, отослав ей свои обноски, писала сира Мелисса, но поскольку сира Катриона оказалась в результате кое-чьих действий в весьма стеснённых финансовых обстоятельствах, не примет ли она эти вещи? Если она не желает носить их после посторонней женщины, даже не дальней родственницы (хотя они тщательно простираны, разумеется), можно пустить их на чехлы для мебели, на лоскутные коврики и вообще на что угодно.

— Ох, — сказала Катриона, встряхивая лежавшее сверху тёмно-серое платье из такого тонкого, мягкого и шелковистого сукна, что она даже засомневалась, а сукно ли это? — Мне вот только оскорбляться, когда мне же помочь пытаются! Передайте, пожалуйста сире Мелиссе, что я ей очень благодарна. Я ей пошлю потом чернобурок или куниц, когда снег ляжет, хорошо? Пока ещё, сами знаете, рано на них охотиться.

Сир Ламберт явно хотел возразить, сказать, что никто от неё никаких ответных подарков не ждёт (это прямо на лице у него было написано), но передумал. Отошёл к топившемуся камину и поворошил в нём дрова, а Катриона с каким-то неясным, но очень неприятным чувством вскрыла конверт, подписанный незнакомой рукой.

Здравствуй, дорогая Катриона.

Ты, наверное, меня не помнишь: когда я приезжал на похороны моей бедной кузины, ты была совсем крошкой. Мне рассказали о твоём бедственном положении, и поскольку родных братьев у твоей покойной матушки нет, очевидно, о тебе должен позаботиться я, а я полагаю, что девушке совершенно не пристало жить одной. Уверен, ты со мною в этом согласишься. Сколько я помню, село у вас небольшое и расположено в местах глухих и диких, но надеюсь, что смогу подыскать подходящего молодого человека тебе в мужья.

Прости, я не очень умею и не очень люблю писать письма. Я постараюсь навестить тебя к Солнцевороту, тогда обо всё и поговорим.

С любовью и беспокойством о тебе

твой дядя Артур

— Что-то не помню я никакого дяди Артура, — буркнула Катриона, ещё раз перечитав несколько пустых каких-то, но всё равно встревоживших её строчек.

— Да я вот тоже не помню на похоронах вашей матушки никаких городских кузенов, — в тон ей отозвался сир Ламберт. — Но может быть, — неохотно признал он, — просто не помню. К тому же он наверняка тоже опоздал на похороны, как тёща сира Вальтера — из Озёрного к нам пока ещё доберёшься.

Катриона протянула ему письмо, он в сомнении глянул на неё, но раз она сама отдавала ему в руки листок с дядиным посланием, сир Ламберт его прочёл.

— Это что? — в изумлённом негодовании спросил он. — Письмо от заботливого родственника? Где хоть для приличия вопрос, как вы тут? Чем вам помочь? Я не про утешения говорю, он не жрец, чтобы уметь утешать, но где кошелёк хоть с десятком монет — после похорон-то?

— Может быть, у него самого с деньгами неважно? — справедливости ради предположила Катриона. Хотя сир Георг, между прочим, даром что не был ей роднёй ни в каком колене, заплатил за неё Марене пятьдесят три марки и даже расписки не взял, что бы он там ни говорил про нотариуса и про то, что больше ни в чьи слова не верит. «Вернёшь, когда сумеешь, — проворчал он, и Катрионе в голову не пришло обижаться на это „ты“. — Можешь частями возвращать…»

— И поэтому он, будучи сам в стеснённых обстоятельствах, берётся устраивать вашу жизнь? — недоверчиво спросил сир Ламберт. — Знаете, сира Катриона, напишите-ка вы дорогому дядюшке, что вам нужен не просто супруг, а именно консорт, потому что вы уже принесли вассальную клятву моему брату. Посмотрим, что он на это ответит. А вообще, я напомню Георгу, что он собирался подыскать вам чьего-нибудь младшего сына хоть из самой Волчьей Пущи, хоть из соседских владений. Парня, который наши дикие и глухие места, — тут он подпустил яду в голос, — знает и готов их защищать, а не тянуть с вас денежки на шёлковые подштанники.

Он запнулся и в некотором смущении глянул на Катриону, сообразив, что разговаривает с девицей, при которой мужское бельё вроде бы обсуждать неприлично. Катриона только хмыкнула себе под нос: ну да, а кто их шил, подштанники эти, для отца и для брата?

— Сира Аделаида говорила, что они с матерью Самантой написали главе Храма в Озёрном просьбу сократить для меня срок траура хотя бы до полугода, — вздохнула она. — Но пока ответа нет.

— Я попрошу свою жену узнать, что там с этим письмом, — пообещал сир Ламберт. — У неё каких только связей нет. Не удивлюсь, если она и с секретарём верховного жреца знакома.

Катриона кивнула, глядя, как отсветы камина мечутся по стенам пустой и стылой, редко посещавшейся столовой.

— Я уже временами готова Вязы отдать в приданое, а сама сесть за пяльцы, — с кривенькой вымученной улыбкой сказала она. — Так тихо и пусто здесь наверху. Когда гостей нет, я ем на кухне, и до того хочется иногда сказать: «Лидия, постели мне на лавке у печки, не хочу в свою комнату». Жалею порой, что Марена с матушкой уехали. Хоть ругались бы, да всё живые люди, а не… тени по углам. — Она невоспитанно вытерла рукавом набежавшие слёзы и пробормотала: — Простите, мало у вас своих забот.

Он неловко помялся, кажется, хотел обнять, но не решился: в комнате никого, она девица, а он ей не родственник — репутация же, будь она неладна! Это на глазах у дюжины свидетелей ещё сошло бы, но на людях Катриона слёзы лить себе не позволяла, а обниматься наедине… ещё госпожа Каттен, кошка рыжая, приревнует и подтравит обоих слегка.

Одно из платьев Катриона отдала Лидии. То, что было понаряднее, тёмно-вишнёвого цвета и вышитое нитками, надёрганными из самой ткани — его сира Мелисса наверняка носила уже в самом конце траура по деду, когда и яркое-светлое надеть ещё неловко, но и чёрное-серое пора потихоньку менять на что-нибудь цветное. Платье было из необыкновенно тонкой и гладкой шерсти (ни шёлковых, ни бархатных среди присланных вообще не было, а может быть, и не носила сира Мелисса в трауре ни шёлка, ни бархата) и вполне годилось для праздников или поездок в часовню. И сидело на управительнице гораздо лучше, чем на её сеньоре, в плечах уж точно не жало; длинновато только было чуть-чуть, но подол на пол-ладони подвернуть недолго. А на Катриону всё надо было перешивать, перешивать и перешивать, потому что у сиры Мелиссы фигура была нормальная женская, без широких плеч и длинных рук. Что ж, будет чем заняться, когда погода испортится и лишний раз из крепости не захочется нос высовывать.

Вернее, одно-то платье Катриона велела себе сшить, и вот прямо срочно, из двух почти одинаковых, отпоров нижние части обоих. Из той юбки, что была чуть посветлее, она заново скроила верхнюю часть по своим меркам, а оба лифа и обрезки отдала служанкам за работу — пусть сами думают, куда и как лучше использовать тонкое, мягкое, хоть на рубашки для младенцев пускай, сукно. Так что к празднику Равноденствия было у неё совсем не нарядное, но очень приличное платье.

Матушка Саманта ни в Вязы, ни к соседям на праздники не приезжала: далеко, дорога плохая, тряская, то пыльно, то грязно — не в её годы по всему баронству колесить, так она говорила. Провести благодарственную службу и принять дары полей и огородов для храма приехала одна из её помощниц, совсем ещё молоденькая жрица явно из городских бесприданниц. Она с опасливо-брезгливым недоумением озиралась по сторонам и наверняка в душе гадала, за что боги были к ней так жестоки, когда она получила назначение в эту дыру. У Марены было точно такое же лицо, когда она в первый раз разглядывала башню из потемневшего от времени и непогоды дерева и окруживший село частокол. Лес её пугал, сельчане, слишком бойкие и говорливые, раздражали, а дриад, нелюдь безбожную, она, будь её воля, вообще не пустила бы в ворота, не то что в крепость (впрочем, в крепость их как раз было палкой не загнать), и очень обижалась, что Вальтер её не слушал. Матушка Клара с тем же праведным гневом смотрела на стайку лесных лучниц, чирикавших у накрытых к празднику столов — они всегда за неделю до Равноденствия присылали всяческой дичи, а за это потом объедались пирогами, причём больше любили с капустой и с яблоками. Дичи им, видимо, в лесу хватало.

— А эти что здесь делают? — возмутилась жрица, прожигая гневным взором штаны, туго обтягивающие мосластые зады, и короткие, чуть ниже талии, кожаные курточки.

— Они наши соседи, мать Клара, — вздохнула Катриона. — Уж какие есть. Если мы с ними рассоримся, они устроят нам целый ворох неприятностей. Проще трижды в год угощать их пирогами, чем оставаться без скотины. Не беспокойтесь, они не пьют вина, никого первыми не трогают и не насмехаются над нашей верой. Разделят с нами благодарственную трапезу, потанцуют и вернутся в свой лес.

Ещё, если будут в добром расположении духа, благословят сады. А после этого уведут с собой на денёк-другой нескольких мужиков, обычно уже женатых и с детьми — это они без всяких браслетов как-то чуяли. Нюхом, что ли, по-звериному. А где-нибудь этак к Последнему Колосу у ворот вполне может найтись мальчишка-полукровка с мешочком серебра на шее: обычно-то у дриад рождаются девочки, но бывает, что и мальчишки появляются на свет, совершенно лесным девам не нужные.

Ничего этого Катриона новой жрице говорить не стала. Пусть сначала привыкнет хотя бы к тому, что в Вязах на праздниках неизменно бывают дриады, и ничего с этим не поделаешь. Матушку Саманту надо будет, пожалуй, попросить, чтобы объяснила помощнице, что здесь не Озёрный и даже не Рыжая Грива. Чёрный лес рядом, а за ним начинается Хмурый хребет, за которым лежит Лес Вечный. Хотя старшая жрица и без чужих подсказок могла бы это сделать, да видно стареет матушка Саманта. И характер портится, и память подводит, Девятеро простите за такие мысли.

— Лет пятнадцать или около того назад, — не удержавшись, всё-таки сказала Катриона, — банда изгнанников из Вечного Леса перешла Хмурый и пряталась в здешних краях. Убивали, жгли и разоряли всё, до чего могли дотянуться. Нас спасло только соседство с дриадами. Не то чтобы они за нас стали заступаться, но эльфы-изгнанники побоялись вообще рядом с ними появляться. Дриады не очень-то любят эльфов, вы знаете?

Жрица глуповато приоткрыла рот.

— А… разве они не один народ?

Катриона помотала головой.

— В Вечном Лесу есть и дриады, и нимфы, и ещё много кто, но для эльфов они лишь самую малость повыше нас, короткоухих уродцев. И дриады, и нимфы, и прочие прекрасно это знают, так что за пределами Вечного Леса уже эльфам приходится кланяться, чтобы их в дриадский лес пустили. — По крайней мере так Фелиция Каттен перевела барону речи дриадской дозорной, у которой барон пытался то ли что-то выспросить об эльфийской банде, то ли вовсе попросить помощи. — Мать Клара, очень вас прошу, не требуйте, чтобы дриад выгнали отсюда. Просто вообще не смотрите на них, будто их здесь нет. Мне зимой, может быть, придётся просить у Первой, чтобы она отправила лучниц поохотиться на волков или выследить медведя-шатуна. Я не хочу с ними ссориться.

— Ну, хорошо, — покривившись, согласилась жрица. — И всё равно мне это не нравится.

— Мне тоже, — вздохнула Катриона.

Народ тем временем, ожидая начала службы, собрался в тесноватом внутреннем дворе, где был поставлен переносной алтарь со статуэтками Девяти, снятыми с их постаментов в крошечной часовенке при крепости. Опоздавшие скромно пристраивались позади, только дети норовили проползти под ногами взрослых в первый ряд — кое-кому даже удавалось. День стоял ясный и тихий, солнце прощально грело, играло бликами на глянцевых яблочных боках, блестело в кружках и мисках, заставляло масляно лосниться груды пирогов, скакало зайчиками в выставленных бутылях, облизывало поджаристые корочки на кусках оленины и целиком запечённых перепёлках. Лето было неплохим, грех жаловаться. Если бы не смерть Вальтера, Катриона бы порадовалась тому, как богато нынче удалось накрыть столы. То есть, она в самом деле порадовалась, но как-то так… без души, просто умом понимая, что с таким урожаем удастся без особых проблем пережить зиму. Лишь бы только та не выдалась слишком долгой, заставляя растягивать остатки припасов на лишние две-три недели.

Выслушав проповедь и помолившись, танцевать Катриона, разумеется, не стала. Ей вообще хотелось уйти и тихонько всплакнуть без лишних глаз и ушей, но мало ли чего ей хотелось. Место сеньора — рядом с его людьми, в горе ли, в радости ли. Не дело сидеть одной и лить слёзы, когда твои люди, наломавшись за лето в поле, с полным на то правом радуются и веселятся. Так что Катриона только ненадолго отлучилась из-за стола, чтобы попрощаться с матерью Кларой, торопившейся провести благодарственную службу в «ещё одной такой же убогой дыре и вернуться в селение, хоть сколько-то похожее на человеческое жильё». (Подслушивать дурно, конечно, но иногда очень полезно… впрочем, каких ещё слов можно было ждать от горожаночки, сосланной в «места дикие и глухие»?) Уже приготовленные телеги с зерном и овощами следовало отправить в Волчью Пущу завтра: храмовую десятину Катриона всегда отсчитывала честно, не пытаясь схитрить и придержать часть тех же овощей, о которых несложно было бы соврать, сколько их собрано; матушка-ключница это знала и никаких хозяйственных книг для сверки не требовала.

А может, сама не любила и не очень-то умела разбираться во всей этой скучной цифири. Марена же вон, при всех её якобы отличных хозяйских умениях, не пыталась отнять у сестры супруга нудное и утомительное право вести записи и пытаться привести их хоть к какому-то итогу. Решила для себя, что незамужняя золовка будет у неё управительницей за бесплатно и возьмёт на себя всю грязную, тяжёлую и скучную работу; она же, законная жена сеньора Вязов, будет следить, чтобы служанки не бездельничали, а кухарка и старший конюх не воровали. Ну, так уж и быть, починкой старого белья и шитьём нового займётся тоже. Катриона думала иногда, что и она охотнее посидела бы с пяльцами, чем объезжала поля, но в дела брата и его жены не лезла. У них и без того было… не очень хорошо: Марена обижалась, что он вечно занят, вечно его где-то носит, а она тут совсем одна, и ей даже поговорить не с кем в его крепости — неужели у него нет почтенных пожилых родственников? А то ведь и золовке дома не сидится, вечно она пропадает где-то по полдня… Вальтер, то просто замотанный, то простудившийся под дождём или мокрым снегом, а то и раненый по мелочи, сначала вяло огрызался, потом начинал злиться всерьёз, повышать голос, а заканчивалось всё громкой ссорой и слезами.

И так раз за разом. Наверное, со временем они привыкли бы друг к другу, Марена притерпелась бы к жизни в Вязах, а ребёнок не оставил бы ей времени сидеть часами, вздыхая, у мутного окна, в котором половина шаров была уже побита, а оставшуюся половину покрывали царапины и какие-то пятна. Но не судили им Девятеро ни привыкнуть, ни притерпеться. Вальтер погиб, Марена уехала, и пришлось Катрионе рваться на части в попытках успеть выполнять обязанности и владетеля здешних земель, и их защитника. Получалось, как она сама сознавала, плохо. Особенно с защитой. Собственно, если бы не барон, было бы просто ужасно. Но до его замка даже летом в хорошую погоду на дорогу уходило два-три часа (если не гнать лошадь галопом, понятно), а зимой или ранней весной иной раз еле за день удавалось добраться. Так что Катрионе был совершенно необходим кто-то, кто взял бы под свою руку егерей — те не отлынивали от своих обязанностей, конечно, однако явно нуждались в хорошей узде, а то и плётке. У самой Катрионы на это не было ни времени, ни сил. А если верховный жрец не разрешит ей сократить срок траура, ей придётся как-то в одиночку справляться до конца следующего лета.

Обо всём этом она и думала, сидя за столом вместе со стариками, выпившими ещё недостаточно для того, чтобы, кряхтя, встать и размять свои древние косточки. На гладко обструганный и навощённый столб за платками и лентами для внучек они, понятно, влезть не пытались, но отплясывали иногда так, что Катрионе даже страшно за них становилось: а ну как не выдержит чьё-нибудь изношенное сердце? Не хватало только смерти на празднике — знака настолько дурного, что впору экзорциста из города приглашать.

Пока что, хвала Девяти, всё было спокойно. Кто хотел пить — пил, кто хотел плясать — плясал под барабаны и два пастушьих рожка, кто хотел испытать себя и свою удачу — лез по гладкому столбу, чтобы сдёрнуть с колеса наверху один из платков или даже попытаться добыть с са́мой верхушки кошелёк с горстью серебра. Катриона посмотрела, как лесные девы лихо кружатся в танце под ручку с деревенскими парнями, и решила, что если глава Храма ей откажет, она пойдёт кланяться Первой. С мукой, крупой, хоть со сказочно дорогим сахаром в ножки поклонится и попросит защиты для Вязов на одну зиму. Только на одну! Ну, не годится она в маршалы. Её учили всего только постоять за себя, потому что визжать и звать на помощь в здешних краях бесполезно — надо самой уметь убивать, а не надеяться на отважных и благородных спасителей. Выслеживать разбойников, устраивать засады, командовать бойцами и вести их в атаку Катриона не умела. И учиться не особенно хотела.

Ей и без того было чем заняться.

Нежданные гости

Погода начала понемногу портиться — кисла, хмурилась, то и дело порывалась всплакнуть холодным серым дождём. Пока что быстро утешалась, к счастью, но затяжные дожди, которые потом перейдут в мокрый снег или снежную крупу, были не за горами.

С полей и огородов убрали всё, кроме поздней капусты, ждавшей начала заморозков. Катриона отложила десятину для барона, наскребла денег для уплаты подушного налога и собралась было засесть за шитьё. Но староста решил проверить, — пока есть ещё возможность заняться починкой, — не пора ли подновить частокол, а владетельница Вязов, разумеется, не могла полностью переложить такое важное дело на плечи опытного, хозяйственного, толкового, но всего только крестьянина. В надёжности ограды, которая зимой защитит село от зверья, а то и от кого-нибудь похуже, сеньора должна была убедиться лично. А при необходимости и поучаствовать в её починке, заказав кузнецу гвозди, скобы, петли для ворот и что там ещё могло прийти в негодность за… за шесть уже, оказывается, лет, что прошли с прошлого раза.

Частокол они и обходили, придирчиво осматривая его, пиная в подозрительных случаях, а то и вовсе ковыряя долотом, когда Курт рассеянно глянул на дорогу, которая петлями спускалась с крутого противоположного берега к мосту через речку, и удивлённо спросил — то ли Катриону, то ли себя:

— А это кто к нам пожаловал вместе с сиром Кристианом?

Катриона повернулась в ту сторону и тоже увидела, как по дороге, окружённая знакомыми и не очень всадниками, и правда катит чья-то фура. Новенькая, мокро блестящая основательно просмолённым тентом, как-то невероятно легко двигающаяся, даже если учесть, что лошади её тащили гладкие, ухоженные, какой-то крупной породы — местные им заметно уступали что в сложении, что в росте.

— Заканчивай сам, — вздохнула Катриона.

Она отдала старосте огрызок ядовито-алого карандаша, которым они помечали брёвна, требующие замены, и пошла к воротам, на ходу жухлым лопухом оттирая с перчатки смолу (и где только умудрилась вляпаться?). Разумеется, всадники оказались во дворе крепости раньше, чем она, но сира Кристиана не надо было водить за ручку, объясняя, где он может устроиться сам, а где — разместить своих людей. Катриону только любопытство чуть не сгрызло по дороге: кто это к ней приехал и зачем.

Сын барона ждал её во дворе, стоя рядом с той самой незнакомой фурой. Видимо, ему уже сказали, где хозяйка, а может, он и сам заметил её, въезжая в ворота. Рядом с ним стоял молодой мужчина, одетый как удачливый… как очень удачливый и потому состоятельный, невзирая на возраст, наёмник. Ещё двое так же дорого и основательно снаряженных неторопливо прохаживались туда-сюда чуть в отдалении, и Катриона в недоумении подумала, неужели барон нанял для неё бойцов из Гильдии? Ну… они бы не помешали, конечно, но как-то егеря с ними поладят? А троих наёмных бойцов, чтобы заменить почти десяток егерей, всё-таки недостаточно.

Тут она сообразила, что на приезжем, стоявшем рядом с сиром Кристианом, гильдейского жетона нет. И что выражением лица он вообще не похож на наёмника, зато очень похож на того, кто привык отдавать распоряжения и очень сильно удивился бы, если б какое-то из них оказалось невыполненным. Капюшон своей кожаной куртки он откинул, капли мелкой мороси поблёскивали в русых волосах, и то ли в самом деле серые, то ли казавшиеся такими под хмурым небом глаза скользили по окружающей обстановке с цепким любопытством, а само лицо показалось Катрионе смутно знакомым.

— Добрый день, сира Катриона, — сказал меж тем сир Кристиан. — Как ваши дела?

— Добрый день, — отозвалась она, а взгляд поневоле соскальзывал с привычного гостя на его спутника. — Спасибо, справляемся понемногу.

— Надеюсь, что так, — кивнул сир Кристиан. — А со мной приехал Гилберт Меллер, сира Катриона, — и он указал на этого Меллера. Она подумала, что по фамилии судя, Гилберт Меллер приходится роднёй тому торговцу, который скупает у барона зерно по осени (вот почему и показался вроде бы знакомым), а сир Кристиан добавил: — У него к вам какое-то загадочное дело.

— Вот уж загадки, — чуть усмехнулся тот. — Всего только просьба свести меня с дриадами, сира. А ещё письмо от Елены Ферр. Она приедет ближе к Белой Дороге помочь господину барону с уплатой налогов, заодно хочет о чём-то поговорить с вами. Не знаю, о чём, сира, — сразу же предупредил он. — Меня просто попросили передать вам письмо, видимо, не надеясь на почту. Чтобы получилось медленнее, но надёжнее.

Он расстегнул верхнюю пряжку своей кожанки, подшитой тут и там кольчужным полотном (очень мелким и тонким, явно не людской работы серебристым полотном), и вытащил из-за пазухи не конверт, а небольшой… футляр, что ли. Отрезок слегка сплющенной металлической трубки, один конец которой был запаян наглухо, а второй — залит сургучом с оттиснутой в нём печатью.

— Ого, — не удержался сир Кристиан, — всё так серьёзно? Опечатанный пенал, как для важных ключей или для секретных донесений и распоряжений?

— Ничего не могу сказать, сир Кристиан, — сказал Меллер, пожимая плечами. — Меня просили передать, я передаю. Сира Катриона, вы вряд ли знаете ферровскую печать, вот образец под старым договором о поставках.

Он вытащил из всё того же внутреннего кармана сложенный в несколько раз лист договора, по которому какой-то Густав Шепхерд обязался поставить Теодору Ферру овечью шерсть в каких-то немыслимых количествах и за какие-то совсем уж сказочные деньги. За несовершеннолетнего Теодора Ферра договор подписывала его мать в качестве регента, а её подпись была заверена печатью. Точно такой же, как на горловине пенала.

— Да, — растерянно признала Катриона, — такая же. Как её снять? Ножом поддеть?

— Минутку, — попросил Меллер и позвал: — Рената!

Наёмница подошла и, даже не взяв пенал, с самым небрежным видом махнула рукой над горловиной, хотя вздумай Катриона повторить это её небрежное движение, наверняка вывихнула бы запястье.

— Вскрывайте, — дозволила наёмница, и по этому её высокомерно-самоуверенному виду Катриона ещё вернее поняла, что Рената маг, чем по всяким колдовским штучкам с хитроумными жестами и чтением заклинаний. — Теперь можно.

— А если бы вы не сняли заклинание, бумаги внутри сгорели бы? — с любопытством спросила Катриона.

— И бумаги, — неприятно усмехнулась та, — и личико не в меру любопытного тоже бы обгорело.

— А сира Фрида так умеет? — заинтересовался сир Кристиан.

— О-о, — протянула чародейка с неожиданным для такой высокомерной стервы почтением в голосе, — Фрида Ледышка ещё не так умеет. Вашему отцу очень повезло, сир Кристиан, что она именно его замок выбрала на старости лет. Вы практически даром получили в своё распоряжение целого гранд-мастера Стихийной магии. Я вот даже не надеюсь когда-нибудь ковенскую цепь получить, а ей хватило и сил, и умений, и упрямства.

Катриона подивилась тому, как уважительно один маг, оказывается, может отзываться о другом. Она почему-то думала, что колдуны не очень ладят друг с другом. Ну… как кошки. Не бывает же кошачьих стай. Они, если живут в одном доме, кое-как терпят друг друга, не более того.

— Зачем вам дриады? — спросила она Меллера, пряча послание в карман, чтобы после прочесть его у себя в комнате подальше от лишних глаз.

— Чтобы выйти через них на Дом Морр, — пояснил он.

— Вы думаете, они ведут какие-то дела с гномами? — удивилась Катриона.

— А вы думаете, они сами плавят сталь, куют ножи и наконечники для своих стрел, проклёпывают куртки и подковывают сапоги? Впрочем, — признал он, — проклепать кожу готовыми кольцами или поставить готовые набойки на каблуки, возможно, они и способны. Но лесная дева с кузнечным молотом в руках… Нет, извините, у меня фантазии недостаёт представить себе такую картину.

Катриона, не сдержавшись, хихикнула, тоже попытавшись представить себе дриаду-кузнеца. «Даже странно, — подумала она, — пока он это не сказал, я и не задумывалась о таких вещах».

— Я отведу вас к кромке Чёрного леса, — сказала она. — Но станут ли они вообще с вами разговаривать? Они даже с братом моим не желали ни о чём договариваться, с владетелем этих земель. Только со мной.

— Я попытаюсь их уговорить, — ясно и светло улыбнулся Меллер, и Катриона подумала, что дело не в фамилии. Видела она его уже — когда он как свидетель подписывал документы. Или не он? Может один и тот же человек быть то заводной куклой с пустыми рыбьими глазами, то славным улыбчивым парнем?

— У вас есть брат? — неожиданно для себя спросила Катриона.

— Двое родных, двое единокровных, — легко, охотно даже отозвался он. — Шесть кузенов по отцовской линии, четыре — по материнской, а троюродных и дальше никто никогда не пытался считать. Нас, Меллеров, как крыс в храмовых закромах. Нам завистники давно советуют сменить наши мельничные крылья на откормленную крысу, — посмеиваясь, прибавил он. — Дескать, мы такие же наглые, так же всюду пролезем и так же гоняем чужаков из всех подвалов, которые считаем своими.

— А это не правда?

— Истинная правда, крысы и есть, — всё так же охотно подтвердил Меллер. — А скажите, сира, кто у вас в селе лучше всех печёт пироги? В гости с пустыми руками не ходят.

У него было довольно странное представление о том, насколько не пустыми должны быть руки гостей: три мешка невозможно белой и мелкой муки, мешок незнакомой крупы, длинной и полупрозрачной, жестяная коробка с сахарными головами (и с хорошей плотной крышкой — отличная вещь без всякого сахара), ведёрная фляга южного масла. «Оливковое», — сказал про него Меллер. Катриона вспомнила разок попробованные на каком-то празднике в замке тускло-зелёные ягоды довольно мерзкого, как она решила, вкуса. Однако льняные или конопляные семена тоже не станешь есть просто так. Может быть, само масло не такое противное? А ещё лично сеньоре Вязов была вручена расписанная диковинными птицами и цветами большая жестяная банка, доверху заполненная засахаренными орехами и сушёными фруктами. Нет, Катриона знала, конечно, что торговцы, желающие расположить к себе владетелей земель, где они собираются проворачивать свои дела, преподносят тем довольно дорогие подарки, но не настолько же дорогие! Одного сахара с избытком хватило бы на целую зиму переговоров с дриадами. А Меллер обозвал всё это добро «мелкой взяткой»! Шутя, конечно, но шутил он, похоже, только над «взяткой», а мелкой считал её в самом деле.

Ну… не отказываться же от такого подспорья. Про муку Катриона сразу подумала, что надо будет смешать её пополам с ржаной, чтобы хлеб не был мокрым и липким, а то слишком жирно будет — тратить такую, ни с чем не мешая. Масло приберечь на Солнцеворот, сахар тоже. Хотя нет, сахар скормить дриадам, если придётся уговаривать их помочь избавиться от обнаглевших волков или рысей. А про этот… как его?.. райс?.. рис?.. расспросить поподробнее, чтобы знать, сколько он варится и куда вообще его лучше использовать.

Спрашивать, впрочем, не пришлось, потому что на ужин подали что-то вроде рассыпчатой каши из этого самого риса, заправив его кусочками жареного сала, овощами и горохом. Кухарка объяснила, что сударь Меллер спросил у десятника разрешения столоваться с егерями, а за это притащил своей крупы и рассказал, как её готовить. Вот, ваша милость, не попробуете ли? А ещё сказал, что в пироги этот самый рис хорош — сварить и на тесто рассыпать, а на него уже раскладывать рыбу там или мясо, чтобы тесто внутри не мокло: он-де впитает и жир, и сок. Или под яблоки с вишней его подложить. Дескать, рис этот сам по себе никакой, чем заправишь, таким и будет. А ещё сударь Меллер назавтра просил напечь пирогов с яблоками, да послаще, сахару не жалеть. И капустных, как мавки любят. Да всё из той белой муки. Вы б ему сказали, ваша милость, что больно он баловать мавок собрался, не слипнется ли у них? Понятно, это его мука и сахар его, да ведь жалко на нелюдей столько добра переводить зря.

Сир Кристиан, слушая её стрекотанье, только усмехался да знай уписывал новое блюдо. Катриона тоже сначала слушала Тильду терпеливо, но под конец, морщась, сказала, что это дело Меллера — кого и чем кормить. Хочет подлизаться к дриадам, так пусть подлизывается. А если кухарка хочет за лишнюю работу не денег, а сахару, пусть так ему и скажет, вряд ли от него убудет.

— От Меллеров уж точно не убудет от фунта сахара, — ухмыльнулся сир Кристиан. — У них и от мешка не убудет.

— Они правда так богаты? — не то чтобы Катриону особенно волновали чужие деньги, но было любопытно.

— Старик Ферр в своё время дал за тётушкой Еленой десять тысяч приданого. Не знаю, что там было с Мелиссой, ей вроде бы отец консорта небольшое имение покупал, но на имя Лаванды тётушка Елена совершенно точно в казначействе гномов положила пять тысяч. — Катриона потрясённо покрутила головой: за одной десять тысяч, за другой пять! Она даже представить себе не могла такую гору денег. — А Меллеры, — продолжил сир Кристиан, — как я слышал, не богаче ли Ферров. Не беднее уж точно. Кстати, сира Катриона, вы не против, если я приглашу Гилберта с его охраной после ужина? (Да, он так и назвал его просто по имени, словно приятеля.) Из сира Бирюка, как я понял, слова лишнего клещами не вытянешь, но Рената любит поболтать, а она много где бывала, не то что я. И ещё Гилберт на лютне играет лучше половины бардов, которые у нас зимовали.

— На лютне? — удивилась Катриона. — Зачем ему?

— Хорошее воспитание, — вздохнул сир Кристиан. — Когда-нибудь, храните Девятеро, наверное, и до нас дойдёт. Чтобы учить детей не просто читать, писать и считать, а ещё и рисовать, петь, играть на чём-нибудь.

— Канн помилуй! — содрогнулась Катриона. — А жить когда? Дети, как поработают, играть должны, на речку бегать, в лес…

— Не знаю. Но Гилберта учили и неплохо выучили. Хотите послушать? Хоть развлечётесь немного. Понятно, что никаких песенок про бойких девиц и весёлых вдовушек он исполнять не станет.

Катриона посомневалась немного: она всё же в трауре. Но соблазн был слишком велик — кого было слушать в её селе, кроме пастухов с рожка́ми да девушек с их тоскливыми песнями о неверных милых да о постылых женихах?

— А давайте, — сказала она. — Когда ещё и правда случай представится?

Письмо она, так и не распечатав футляр, оставила на утро. Любопытно было, конечно, но почему-то Катрионе казалось, что если она узнает, о чём оно, то уснуть и вовсе не получится. Она взяла платье, требовавшее наименьшей переделки, и понесла его в гостиную, где уже сидели, потягивая вишнёвую наливку, сир Кристиан и тот молчаливый наёмник, которого сын барона обозвал «сиром Бирюком». Катриона, придвигая к себе поближе шандал в три свечи, подумала мельком, что тот, наверное, действительно сир. Из чьих-нибудь младших сыновей, которым в местах не таких диких и глухих просто нечем дома толком заняться. Всё-таки и осанка, и взгляд, и манера держаться выдавали в нём благородного сеньора.

Она взяла остро заточенный перочинный ножичек и принялась подпарывать рукав, пышно присобранный сверху — если распустить все эти сборки, а пройму углубить, платье не будет жать в плечах. Рукава, правда, станут коротки, но их можно надставить. Или, наоборот, обрезать чуть ниже локтя, дома так даже удобнее. Вошла, позёвывая, чародейка, посмотрела на Катриону и небрежно щёлкнула пальцами, подвесив над её головой шар голубоватого колдовского огня. Катриона даже зажмурилась, когда холодный и яркий, как от молнии, свет залил её уголок, но услугу оценила: да уж, это не при дрожащих свечных огоньках тёмные нитки швов в тёмной ткани выглядывать, чтобы не распороть где не надо. Чародейка лениво отмахнулась от благодарности и без спросу уселась в свободное кресло (Катриона аж онемела от такого нахальства). Последним явился Меллер. В одной руке он нёс пузатую бутыль, оплетённую соломкой, в другой лютню.

— Вино с побережья, — сказал он. — Сир Кристиан, не разольёте?

Тот охотно привстал — старое вытертое кресло только жалобно скрипнуло — и взял у Меллера бутыль, отставив кувшин. Катрионе даже обидно стало за такое пренебрежение: будто эта слабенькая кислятина чем-то лучше домашней наливки! Сам же Меллер сел бочком на подоконник, пристраивая лютню на колене.

— Рената, радость моя, — сказал он, — споёшь со мной? У меня сентиментальное настроение, а «Приди ко мне» лучше поётся вдвоём.

— Ну вот, а я выпить собралась, — проворчала та. — Ладно, споём.

Меллер пробежался по струнам, и Катриона замерла, вслушиваясь в нежный голосок лютни. Она очень любила музыку, но где взять настоящих музыкантов в её глухомани? (Она впервые подумала о своём селе как о действительно глухомани, куда ни одного музыканта никакими пирогами не заманишь.) А Меллер играл, как настоящий музыкант, как те лютнисты и флейтисты, которых приглашали в баронский замок на праздники. У него не только лицо было круглое — руки тоже были пухлые, а пальцы коротковаты. Однако же он умудрялся этими короткими гладкими пальцами брать какие-то совершенно немыслимые аккорды. И голос у него был ясный и глубокий, и если закрыть глаза, то просто невозможно было поверить, будто это поёт обычный, в сущности, совсем не красивый, да ещё и начавший понемногу толстеть мужчина.

Когда весна придёт в леса, зашелестит листвой

И недра сумрачных озёр наполнит синевой,

И станет горный воздух чист и сладок, как елей, —

Приди ко мне и пой со мной:

Мой край всего милей!

У Катрионы даже в носу защипало и перехватило горло, а после мягкого, исполненного светлой печали проигрыша песню подхватила Рената:

Когда весна придёт в сады, и зашумят поля,

И пряным запахом весны наполнится земля,

Когда раскроются цветы среди густых ветвей, —

Я не приду к тебе, мой друг:

Мой край всего милей!

Снова тот же серебристый перебор струн, и Меллер ответил на отказ чародейки:

Когда настанет летний день, и грянет птичий звон,

И оживут лесные сны под сенью старых крон,

Когда зальёт чертог лесной златой полдневный свет, —

Приди ко мне и пой со мной:

Прекрасней края нет!

И снова она возразила ему:

Когда горячий летний день согреет юный плод

И в жарком улье у пчелы созреет светлый мёд,

Когда зальёт цветущий луг златой полдневный свет,

Я не приду к тебе, мой друг:

Прекрасней края нет!

Катриона замерла, не дыша, не веря, не понимая, как можно отказать, когда к тебе обращаются с такими словами.

Когда обрушится зима, и землю скроет тень,

И ночь беззвёздная убьёт короткий серый день,

И лес умрёт в туманной мгле — под снегом и дождём,

Найду тебя, приду к тебе, чтоб быть навек вдвоём.

И непререкаемый голос колдуньи смягчился, словно и её пугала наступающая зима:

Когда обрушится зима, и смолкнет птичья трель,

И сад в пустыню превратит свирепая метель,

Найду тебя, приду к тебе, чтоб быть навек вдвоём,

И мы пойдём рука в руке — под снегом и дождём.*

Оба замолчали, но лютня продолжала тихонько плакать, и Катриона быстро смахнула предательские слезинки, сердясь на себя за слабость. Какое там «рука в руке»! Ей бы найти кого-то, кто избавит её хоть от части явно непосильных забот. А любовь только в песнях хороша. В жизни от неё сплошные неприятности.

* Профессор, конечно, песня об энтах и их потерянных жёнах

Переговоры с дриадами

Вид у сира Кристиана за завтраком был задумчивый, озадаченный даже, словно он что-то такое узнал ночью… не особенно приятное. А служанки с утра пораньше наябедничали хозяйке, что в отведённой ему спальне ночевал Меллер. Чего этот тип умудрился такого наговорить сыну барона, если тот рассеянно возил ложкой по тарелке, едва ли сознавая, что он ест, а сам то хмурился, то глаза у него мечтательно туманились? Или… там не разговоры были? Сиру Кристиану ни одна женщина или девица низкого звания в Волчьей Пуще отказать не могла, да и вряд ли бы захотела, а ему зачем-то понадобился заезжий торговец? Наверное, тот умеет что-то такое, чего здешние женщины не знают либо никогда на такое не согласятся — горожанин же, а они все распутники. А сир Кристиан, пока жил в Озёрном, тоже мог набраться всякого. Хотя, конечно, это совершенно не её дело.

После завтрака она наконец отковыряла сургуч с пенала, поддела ножом тугую крышку и вытащила два свёрнутых трубкой листа, вложенных один в другой. Один был документом самого официального вида, с подписями и печатью, всё как полагается — тем самым разрешением вступить в брак, не дожидаясь окончания траура. К нему прилагалась пояснительная записка, в которой Катрионе сообщали, что вообще-то не следовало бы достойной девушке так непочтительно относиться к памяти усопшего, но принимая во внимание её обстоятельства, глава Храма Озёрного графства дозволяет ей провести краткую и скромную церемонию вскоре после Солнцеворота. А за нарушение Храмового уложения она должна будет внести пятьдесят марок в качестве пожертвования для своей часовни.

Катриона злобно выдохнула и зажмурилась, скомкав письмо в кулаке. Пятьдесят марок! Очень хотелось самым безбожным образом послать верховного жреца к оркам в горы. Сначала невестушка дорогая вместе с матушкой своей ободрали её, как липку, так что ей теперь долги выплачивать за долю в собственном же селе, ради которого Марена палец о палец не ударила. А теперь ещё и Храм норовит на её беде нажиться? Точно она мужа ищет, потому что у неё в промежности зудит, а не для охраны своих людей!

Хотелось то ли разреветься от обиды, то ли разодрать в клочки паршивую бумажку, но Катриона справилась с собой. Оба документа следовало непременно показать старшей жрице в Волчьей Пуще и объяснить, что такое позволение вступить в брак хуже всякого запрета: кто же из младших сыновей или признанных бастардов пойдёт к ней в консорты, если за это придётся ещё и платить немалые деньги? Это какой-нибудь Меллер выложит полсотни и не поморщится, а здесь, в Приграничье, таких богатых не водится. Она даже нервно рассмеялась от таких мыслей — ну да, разве что найти себе торговца или ремесленника, или как их теперь называют? Мануфактурщика? Из тех, что вроде Ферров, одевают половину Срединных и Нижних Земель, а на вырученные деньги покупают женихов и невест из первого сословия. Пусть зовётся сир-консорт, носит золото и бархат, а за это выплачивает ей содержание. Или лучше пусть наймёт ей бойцов в Гильдии, только сразу с маршалом, а сам может вообще в Вязах не показываться, лишь бы наследником обеспечил.

— Плохие новости? — спросил её сир Кристиан, когда она с мрачным видом вышла во двор, где он разговаривал с десятником егерей.

Она вздохнула, хотела отделаться какой-нибудь ничего не значащей ерундой, но потом подумала, что барону конечно же следует знать, что́ ей ответили из Озёрного.

— Я могу после Солнцеворота вступить в брак, устроив очень скромную церемонию венчания, — сказала она. — Но за это я должна пожертвовать нашему храму пятьдесят марок.

— Пятьдесят? — недоверчиво переспросил он. — Что-то отец Симон загнул.

Она досадливо дёрнула плечом и ничего не ответила. Тем временем из кухни вышел с большой корзиной в руках Меллер. Сир Кристиан искоса глянул на него, слегка покраснел и отвернулся. Тот словно бы и не заметил этого, на ходу поправляя полотенце, которым была укутана корзина. Запахов полотенце, понятно, сдержать не могло, и весь народ во дворе откровенно сглотнул слюну: пирогами пахло так, что даже у Катрионы придушенно взвыл полный вроде бы ещё желудок. Чего там такого Тильда положила в тесто, что запах от пирогов идёт просто невыносимый? Тем самым южным маслом сдобрила?

— Жаль, остынет по дороге, — сказал как ни в чём не бывало Меллер. — Сира Катриона, я не уверен, что вам вообще есть смысл ехать с нами. У вас ведь наверняка собственных дел полно. Я просто скажу девочкам, что вы мне позволили поговорить с ними, — думаю, этого достаточно.

— А если они даже не выйдут к вам?

Он в ответ то ли улыбнулся, то ли усмехнулся, но вид у него был такой самоуверенно-снисходительный, что Катриона решила прокатиться до леса хотя бы для того, чтобы полюбоваться, как лесные лучницы не соизволят выйти к нахальному торгашу.

— Я думаю, — сказала она, — мне лучше поехать с вами.

Моросить перестало, небо чуть посветлело, хотя тучи расходиться не спешили. Фура всё так же подозрительно легко катилась по влажной земле, мягко раскачиваясь на кочках и колдобинах, и вряд ли лёгкость её хода объяснялась тем, что вчера её порядком разгрузили. Правил Меллер сам, без всяких возчиков — не любил он, оказывается, ездить верхом. Не любил и толком не умел. Это охранники его в сёдлах держались так, будто их с детства верховой езде учили. Впрочем, сира Бирюка учили точно, это Катриона, едва глянув на его посадку, могла сказать. А вот где могла так наловчиться чародейка, про то Девятеро знают. Поневоле научилась, когда порядком поездила по белу свету, как сир Кристиан вчера говорил?

Тот, кстати, к дриадам ехать не захотел, остался в крепости. Надо думать, там он был гораздо нужнее, вон как десятник в него вцепился. Эх, если бы можно было стать женой сира Кристиана! (Хотя бы брата сира Роланда, раз уж не его самого…, но нет, об этом лучше вообще не думать.) Катриона в самом деле охотно отдала бы Вязы в приданое такому супругу — понятно, что стать консортом ни младший, ни средний сын барона никогда не согласятся, разве что у дочери графа… у старшей дочери и в отсутствие сыновей. А так барон получил бы село и крепость давних вассалов под свою руку, а сир Кристиан был бы не просто вторым сыном, а владетелем собственного лена, пусть небольшого и небогатого. Но не вломишься же к барону и не заявишь: «Сир Георг, жените на мне вашего сына». Хотя о необходимости найти сиру Кристиану невесту заговорили ещё весной, потому что у его старшего брата как на грех родились одна за другой три дочери, и кто там будет четвёртый — Девятеро знают. Даже если мальчик, ему точно понадобятся кузены, раз уж с родными братьями не сложилось.

Особенно долго раздумывать над всем этим и душу травить несбыточным было, к счастью, некогда, потому что доехали быстро. Остановились на той самой потравленной овцами лужайке, Катриона спешилась, но подходить слишком близко к деревьям не стала: дозорные их точно заметили, а лезть без спроса в дриадский лес… Когда сочтут нужным, сами подойдут.

Меллер меж тем вытащил из корзины пирог, разломил его и раздал всем по четвертушке. Изюма в пироге оказалось едва ли не поровну с яблоками, а тесто, пышное, сладкое, лоснящееся от масла, можно было есть без всякой начинки. Катриона, приезжая в Волчью Пущу, иногда позволяла себе купить медовый ягодник у тамошнего пекаря (хваставшегося, между прочим, что у него её милость придворная чародейка завсегда пироги покупает, и госпожа Ферр, как приезжает, тоже сразу посылает к нему за выпечкой). Но Тильда, мастерица испечь отменный пирог даже из серой, чуть не пополам с отрубями, муки, тут развернулась от всей души. «Оставлю один мешок муки на Солнцеворот, — решила Катриона, слизывая с пальцев сладкий сок и пропитавшиеся им крупинки риса. — Не буду ни с чем „королевскую“ муку мешать, а велю Тильде испечь таких же пирогов на все Вязы. Надо же иногда позволять себе что-нибудь этакое».

— Матиас, — сказала Рената, тоже облизав пальцы и скроив умильную рожицу, — ты же не любишь сладкое, оставь мне половину.

Тот пробурчал что-то про мясо и в самом деле разломил свой кусок, поделившись с напарницей.

— Я заказал нам на обед пирожков с бараниной и тыквой, — рассеянно сказал Меллер, не сводя глаз с сумрачно молчащих елей, мокрой стеной встающих сразу за лужайкой. — И нам, и егерям. Сира Катриона, может быть, в следующий раз сыру привезти? У нас есть давний хороший партнёр в Больших Кошках. Даже если у вас свой варят, три-четыре головы кошкинского сыра вряд ли кому-то помешают.

— В следующий раз?

— Ну да. — Он обернулся к ней и всё так же солнечно улыбнулся: — Я вам ещё надоесть успею, таскаясь сюда по три-четыре раза в год, а то и чаще.

— С вами пока что дриады даже на разговор не вышли, — возразила Катриона. Хотя про себя подумала, что ровно ничего не имеет против приездов человека, который привозит такие гостинцы.

— Сейчас выйдут, — хищно усмехнулась Рената.

Она вытерла жирно блестевшие губы и лениво махнула рукой. По её небрежному взмаху молния, пугающе-странно смотревшаяся в это время года, пошла сбивать с еловых макушек шишки и мелкие веточки. В ответ под ноги чародейке воткнулась стрела с полосатым оперением, но Рената, даже не вздрогнув, выдернула её из влажной земли, внимательно осмотрела наконечник и фыркнула.

— Гилберт, — сказала она, слишком громко обращаясь к тому, кто стоял в двух шагах от неё, — посмотри на это убожество. Ты действительно хочешь вести с ними какие-то дела?

Меллер тоже глянул, пожал плечами, передал стрелу сиру Бирюку, тот повертел её в руках и проворчал:

— Хорошая сталь, что ты придираешься?

— Да уж хорошая, — презрительно покривилась Рената. — Попробовали бы в наших краях дриадам эдакое барахло поставлять, тут же получили бы эти наконечники себе в жопы. А здешним, видимо, и такое сойдёт.

Катриона много раз пыталась уловить момент, когда именно дриады появляются из своего леса, но ещё ни разу ей это не удалось. Вот ведь только что не было никого, и ни одна мокрая еловая лапа не шелохнулась, и дождевая вода с хвоинок не брызнула — а мосластая девица в обтягивающих штанах и короткой курточке уже стоит прямо перед тобой. Как у них это получается? Одно слово — дриады.

— В каких это ваших краях… — оскорблённо начала лесная дева, но рассмотрев чародейку, нахмурилась. — Откуда ты и кто твоя мать?

Спросила она вообще-то на Старшей речи, но это-то Катриона худо-бедно поняла. А вот что именно ответила дриаде Рената, отчего та гневно раздула ноздри, и что на это сказала ещё одна лучница… Старшую речь Катриона знала постольку-поскольку, чтобы только кое-как объясниться на её смеси с человеческим языком, а тут все трое зачирикали, защебетали, застрекотали по-птичьи, и к ним подтягивались одна за другой ещё дозорные.

— Рената! — взмолилась Катриона, с ужасом понимая, что тут-то и конец всем её натужным соседским отношениям с Чёрным лесом.

Та только отмахнулась, но в сорочий базар вклинился Меллер со своей корзинкой наперевес. Он на Старшем наречии тоже болтал, как на родном, и постепенно оказалось, что дриады его слушают, и в руках у них по куску пирога, и разговор уже идёт вполне мирный, а Рената, сучка зеленоглазая, ухмыляется с таким видом, будто отмочила удачную шутку. И рассерженно глядя на неё, Катриона с опозданием оценила и разрез глаз, и их цвет, и не очень-то человеческую нижнюю челюсть, а уж не заметить заострённые, пусть и не сильно, уши, толком даже не спрятанные под волосами, — это надо было постараться. Имя, что ли, с толку сбивало? Или чародейка как-то глаза отводила?

— Всё в порядке, сира, — усмехнулась остроухая дрянь. — Я — плохая, Гилберт — хороший. Если бы я не разозлила этих дикарок, они бы не так быстро начали считать его лапочкой и солнышком. А тут все орут и друг друга оскорбляют, но появляется белый и пушистый крысик со сладкими пирожками в умилительно протянутых лапках и говорит: «Девочки, милые, не ссорьтесь, пожалуйста! Вы же такие умницы, такие красавицы…» Увидите, они у него ещё дрова покупать будут.

— Дрова? — поразилась Катриона.

Наёмники дружно хохотнули оба, и Рената пояснила:

— Это торгашеская шуточка такая и похвала заодно. Про рукодельницу скажут: «Из соломы золото прядёт», а про ушлого торговца: «Эльфам дров продаст». Кровь не водица, Меллер есть Меллер… О, вон он уже и тент раскрывает. Сейчас девицы увидят, сколько там всякого добра — и простят ему всё на свете, включая наличие яиц.

Катриона поняла, что краснеет, и поспешно повернулась к фуре, из которой дриады в самом деле начали вытаскивать мешки (небольшие, в полпуда, в самый раз для женщин), коробки и фляги.

— Гилберт, — сладким голосом спросила Рената, когда разгрузка, по своей быстроте и ожесточённости больше похожая на ограбление, закончилась и Меллер взобрался обратно на козлы, — а правда, что у вас в роду были сирены?

— Как ты себе это представляешь? — удивился он. — Да, сирены иногда рожают детей от человеческих мужчин, как дриады, но они же любых самцов съедают сразу после зачатия. Вряд ли какой-то пра-прадедушка сбежал от них, прихватив настолько кровожадную возлюбленную с собой. И вообще, — он сделал вид, что обиделся, — я знаю, что я не красавец, но ты сирен этих видела? Не настолько же!

— И амулетов мозголомных у вас нет, — продолжила с задумчивым видом Рената. — Как вы это делаете, а?

— Фамильный талант, — усмехнулся он и хлопнул вожжами, пуская лошадей неторопливой рысью. — У тебя — к грозовой магии, у сира Матиаса — к оружию, а я правнук тех, кто зерном и мукой торговал ещё во времена Владычицы Берутиэли.

Катриона нахмурилась, пытаясь сообразить, сколько же это поколений у семьи, заставшей последнюю всеэльфийскую повелительницу. Получалось… получалось, что даже графы Зеленодолья в сравнении с Меллерами смотрятся родом, только вчера начавшим отсчитывать свои колена, а уж её девять поколений — и вовсе куцый список. Хотя бакалейщики — это, конечно, всего-навсего бакалейщики, но всё равно… досадно.

— А зачем вам Дом Морр? — спросила она, пристроив свою Сороку рядом с фурой.

— С Домом Ильфердина мы торгуем давно, — охотно ответил Меллер. Кажется, он вообще любил немножко похвастаться. — Около полувека назад был подписан первый договор о поставках продовольствия с Халнатом, ещё два-три Дома пока раздумывают и таскают друг друга за бороды на советах, решая, едят ли они по-прежнему крысятину с грибами или начнут всё-таки закупать продовольствие Наверху всерьёз, не по мешку муки на праздники. Но Дом Морр очень закрытый и обособленный даже по меркам гномов. У него нет ни одной слободы ни в одном людском городе, а раз они не идут к нам, мы попробуем прийти к ним.

— А если не получится?

— Значит, не получится, — пожимая плечами, ответил Меллер. — Но попытаться всё же стоит, как вы думаете? В Излучине Светлой, как и вообще поближе к столице, всё давно поделено. Ни лавочку не открыть, ни мельницу не построить так, чтобы не отдавить при этом кому-нибудь хвост. Надо искать новые возможности. И понятно, что удачными будут не все поиски. Для начала я попробую хотя бы с дриадами вести дела. Они же у вас постоянно требуют муку за любую услугу, правда? А вам бы самим как-нибудь до весны дотянуть.

— Но если вы будете продавать им зерно и муку, и что там ещё, — нахмурилась Катриона, — мы же им станем вообще не нужны. Понадобится их помощь — не допросимся.

Меллер, усмехнувшись, покачал головой.

— К хорошему привыкаешь быстро, сира. Гномы тоже сначала брали у нас по бросовой цене то зерно, что залежалось, было поедено жучками, ещё как-то подпортилось. В общем, такое, чтобы откармливать им крысиный молодняк, который они выращивали и забивали на своих… ну, скажем, фермах. Потом начали понемногу заправлять дроблёным зерном, уже качественным, похлёбку с этими крысами и грибами. Потом нашли поставщиков среди мясников и колбасников. В результате тот же Ильфердин плюнул на крыс и на грибы и теперь десятками пудов закупает мясо и бакалею Наверху. Гномы — непревзойдённые мастера в том, что касается создания механизмов, — он похлопал по своему сиденью, — и обработки камня. Зачем им тратить время на выращивание грибов?

— Чтобы не попасть в зависимость от людей?

— Есть такой риск, — кивнул Меллер. — Но все, у кого водятся маломальские деньги, деньги эти хранят у гномов. Оставим их без продовольствия — сами останемся без своих вкладов.

— Держите друг друга за горло?

Он опять пожал плечами:

— Почему бы и нет? Пока что положение выгодно всем, а потом… кто знает? Когда-то эльфы были уверены, что мы тупые дикари, почти животные. И что осталось от их великого царства? Вечный Лес? Гномы, в отличие от них, вовремя сообразили, что с нами выгоднее торговать, чем пытаться истребить. И я, как потомственный торговец, подтверждаю: торговать вообще выгоднее.

— Есть вещи, которые не купишь, — буркнула Катриона.

— Конечно, — легко согласился он. — Но за них и не воюют. Что королям Краснолесья, что приморским князьям вовсе не слава нужна, не одобрение родителей и не любовь красавицы, когда они снова и снова лезут к соседям.

Дурные вести

Утренники нагрянули рановато, зато принесли с собой стеклянно-ясную, прозрачную до синевы осеннюю стынь. Поля и грядки опустели окончательно; в домах заколачивались и затыкались все щели, из которых зимой потянет холодом; мужики и даже кое-кто из девиц готовили луки, охотничьи ножи и лёгкие топорики, то ли плотницкие, то ли боевые, потому что в здешних местах любой крестьянин зимой превращался в охотника и дровосека; Катриона же нагрузила кузнеца солидным заказом, а прочим велела хорошенько перебрать частокол. Отбракованные брёвна она приказала распилить и наколоть из них дров для егерей, поскольку у тех осенью точно не хватило бы времени на хозяйственные хлопоты. Народ поворчал немного, но остаться зимой без охраны настоящих бойцов никому не хотелось, так что ворчали-ворчали, а дров наготовили на всю зиму вперёд, и не только из брёвен ограды.

Меллер задержался в Вязах, ожидая ответа от гномов: дриады обещали передать им половину подарков и после сообщить решение Дома Морр. Катрионе показалось, что ни на какой ответ бакалейщик вообще не рассчитывает, но раз уж договорился, то терпеливо ждёт выполнения обещанного. Он то бродил по окрестным облетевшим перелескам в компании своих охранников, то просиживал целый вечер в пустой пока что трапезной егерей — тех сир Кристиан забрал в очередной дозор. Рената подвешивала над своим нанимателем клубок колдовского огня, и он без конца что-то писал, подсчитывал, подолгу разглядывал карту (Катриона, раз её увидев, влюбилась в неё без памяти и всё прикидывала, как бы этак намекнуть Меллеру, что вместо трёх голов сыра она охотно бы в следующий раз получила копию этой карты).

А ещё он купил у Катрионы то зерно, которое должно было пойти как десятина барону, чтобы сеньора Вязов выплатила её деньгами. Закупленное им зерно было сложено в амбаре отдельно, штабеля мешков Меллер лично перетянул накрест какой-то серой грубой лентой и опечатал узлы, так что никакой ловкач не вытянул бы уже сосчитанный мешок. «При чём тут доверие или недоверие? — ответил он на обиженное бурчание Лидии. — Есть единый порядок ведения дел, его я и придерживаюсь, госпожа моя». Обычные при уплате податей подарки сюзерену вроде бочонков варенья или окорока-другого он согласился отвезти в замок в своей фуре, — всё равно же обратно поедет порожняком, — чтобы не отвлекать от работы на два, а то и все три дня людей, занятых починкой частокола. Но пока не было никакого ответа от дриад, он вынужденно оставался в Вязах.

Ответ почему-то привёз сир Кристиан — огрызок пергамента, небрежно скрученный в трубку и даже не запечатанный, просто перевязанный обрывком кожаного шнурка. Точно кто-то нацарапал записку между делом и отдал первому встречному, который мог бы по пути забросить её в нужное место. Катриона оскорбилась бы, получив такое послание, но Меллер только усмехнулся, пробежав глазами несколько размашистых строчек, и засобирался обратно в Озёрный.

— Они отказываются? — не утерпела Катриона. В конце концов, это же и её касалось.

— Когда будет к тому время и случай, они обсудят этот вопрос в числе прочих после основных, поставленных перед Советом Дома. — Расстроенным он уж точно не выглядел.

— Разве это не способ сказать «нет»?

Меллер покачал головой.

— Ещё лет пятнадцать назад, как мне говорили, — сказал он, — орки грабили ваших крестьян, а часть добычи меняли у гномов на оружие. Потом были построены укрепления на Гремучей, грабить всерьёз оркам теперь удаётся только Рыжую Гриву, а это вдвое меньше трофеев, чем раньше, и делиться орки уже не хотят. Нечем стало делиться.

— Рыжая Грива тоже поднатужилась и поставила новые форты в самых опасных местах, — хмыкнул слушавший их сир Кристиан. — Ниже водопада Гремучая вообще не так удобна для форсирования, как было у наших Нижних Бродов. За Оскалом буквально два-три места, где к воде вообще можно подойти без риска свернуть себе шею — вот их барон Лютер и укрепил. Так что вы ошибаетесь, Гилберт: орки теперь остались, главным образом, с тем, что можно добыть в горах, а это не та добыча, которой можно с кем-то делиться. Так что, думаю, старейшины Дома Морр поломаются немного, да и согласятся с вами торговать. Боюсь только, — прибавил он, нахмурившись, — что за вашими обозами, как крысы, потянутся любители урвать что-нибудь на дармовщинку. А нам тут и без них хватает забот.

— Наши обозы, сир Кристиан, — возразил Меллер, — никогда без надёжной охраны дальше предместья не тронутся, потому что любителей дармовщинки всегда и везде, как тараканов… Ладно, — он снова скрутил пергамент в трубку и сунул его в карман, — до обозов ещё очень далеко. Пойду собираться. Сир Кристиан, вы возвращаетесь в замок?

— Да, мне сказали, что для меня там важные новости.

— Родители сиры Луизы дали согласие на помолвку?

— Всё-то вы знаете, — с досадливым восхищением заметил сир Кристиан. — Думаю, да — с чего бы им отказывать баронам Волчьей Пущи? Даже второму сыну?

Катриона тихонько вздохнула: ну вот и всё, конец её безнадёжным мечтам об опытном и умелом маршале, а заодно родном брате сира Роланда. У сиры Луизы из Старых Крестовиков родословная, конечно, вдвое короче, чем у неё, но баронам ли Волчьей Пущи гнаться за чужой родословной? Они себе могут позволить хоть признанного бастарда, хоть вообще вдову из третьего сословия.

— Сира Луиза славная девушка, — совсем не трудно оказалось это признать, даже принуждать себя не пришлось. — Милая, добрая и хозяйственная. Хорошенькая, — тут Катриона, не сдержавшись, всё же вздохнула.

— Глупа, как пробка, и болтлива при этом, как сорока, — буркнул сир Кристиан.

— Могу попросить у дядиной кухарки рецепт сливочных тянучек, — с самым серьёзным видом предложил Меллер. — Почти все женщины любят сладкое, а с тянучкой во рту не поболтаешь. Впрочем, — невинно улыбнулся он, — есть и более приятные способы заткнуть болтушке рот.

Сир Кристиан залился краской до самого ворота и прошипел, нервно косясь на Катриону:

— Вы о моей будущей жене говорите!

— А что вам мешает целовать свою будущую жену почаще?

— Целовать?

— Да, сир Кристиан. А вы о чём подумали?

Девятеро знают, о чём тот подумал, но у него даже уши стали пунцовыми, не только щёки. А Катриона поостереглась лезть с расспросами, хотя ей было очень любопытно, что же такое первым пришло ему в голову.

И кстати, это не помешало сиру Кристиану вечером предложить Меллеру ночевать в гостевой спальне, а не у егерей. Катриона, обходя перед сном башню, чтобы убедиться: огни везде погашены, двери заперты, запоры на ставнях задвинуты, — невольно придержала шаг перед егерской трапезной, где опять висел шар колдовского огня, а на освободившемся длинном столе опять были разложены карты, бумаги, чернильный набор, чудовищный абак в двадцать с лишним разрядов…

— Почему «нет»? — с досадой спросил сир Кристиан. Он сидел боком к столу, спиной к Катрионе и смотрел, скорее всего, как Меллер гоняет шарики абака с такой быстротой, будто просто забавляется, а не производит какие-то расчёты — довольно сложные, наверное.

— А разве я должен вам что-то объяснять? — удивился тот. — Вы спросили, не хочу ли я ночевать в вашей комнате, и я ответил, что не хочу. Этого недостаточно? Одного моего нежелания?

— Я вас настолько разочаровал в прошлый раз?

— Если я просто скажу «да», вас это удовлетворит?

Катриона, не дослушав, осторожно сделала несколько шагов назад, отведя руку с фонарём за спину, чтобы не выдать себя случайными бликами. Она довольно смутно представляла себе, как могли бы заняться любовью двое мужчин, и ещё смутнее — чем один мог бы разочаровать другого. Грубостью, даже ненамеренной? Сир Кристиан без всякого на то желания мог причинить боль городскому неженке, просто обняв крепче, чем следовало бы. Катриона сама помнила, как отец, особенно выпив лишнего, обнимал её настолько крепко, что того гляди, мог сломать ребро. Гилберт Меллер мужчина, конечно, но синяки могли остаться и у него, а он вряд ли привык к синякам — никто же его не учил обращаться с оружием.

Утром сир Кристиан хмурился и подчёркнуто не замечал Меллера, а тому словно бы опять не было никакого дела до настроения баронского сына. Его фуру загрузили ещё вчера, и отправляться было решено сразу после завтрака, чтобы успеть в замок засветло. Дорогу очень кстати прихватило заморозком, так что колёса не будут вязнуть в грязи, да и лошади неплохо отдохнули за эти дни.

Меллер, кстати, с вечера же расплатился за стол и постель для себя и спутников, а также за корм и уход для лошадей. Выложил на стол перед Катрионой листок, где такими аккуратными, ровными, чёткими, словно в молитвеннике, буквами и цифрами было расписано, чего и сколько с них со всех причитается, что Катриона даже не сразу поняла, к чему всё это. Пока Меллер не высыпал перед нею целую горсть серебряных монет и не попросил пересчитать и подписать его бумажку, она так и смотрела на что-то вроде трактирного счёта, глупо хлопая глазами.

— Вы же привезли столько всякой провизии, — сказала она наконец. — За что ещё платить?

— Это был подарок, сира, — терпеливо сказал он. — Мне было выдано столько-то продуктов таких-то наименований на подарки тем-то и тем-то, по ним я отчитаюсь отдельно. А мы втроём, да ещё с четырьмя лошадьми, почти неделю сидели у вас на шее, и я обязан покрыть ваши расходы. Я же вам не родственник и не вассал, чтобы кормить меня и где-то устраивать за свой счёт. Вот тут подпишите, будьте добры.

— Это тоже для отчёта? — спросила она, взяв у него неудобное, слишком толстое наливное перо и нацарапав свою подпись под списком.

— И это, и ответ гномов, — кивнул он. — Я пока что на побегушках у старших, сира, и каждый свой чих должен заверять бумажкой с подписью и печатью. Не обижайтесь, ладно?

— Какие уж тут обиды, — пробормотала она, глядя на внезапно свалившуюся на неё кучку серебра. — Чихайте ещё, с удовольствием подпишу, сколько раз вы чихнули.

Из-за фуры ехали поневоле медленнее обычного, хоть и не тащились еле-еле, как если бы сопровождали телеги с зерном. Всё же гномы действительно знали толк в механизмах, и большая, неповоротливая с виду повозка катилась так легко и мягко, словно вообще не была загружена. Рядом с нею сразу пристроился сир Кристиан, потеснив даже охрану, и Катриона не стала мешать ему разбираться с Меллером, хотя ей очень хотелось напоследок поболтать с неглупым и кое-что повидавшим собеседником — когда теперь ещё представится такая возможность?

Возвращаться на ночь глядя в Вязы она, разумеется, не стала. И вообще, на то, чтобы разгрузить фуру и сдать десятину и подарки для барона его управителю (вот уж Карл удивился, получив деньги вместо зерна!), ушёл остаток вечера, так что выбраться в храм получилось только утром. Мать Саманта несколько раз перечитывала и разрешение на брак, и сопроводительное письмо к нему, хмурилась, вздыхала и сама спросила наконец, не проще ли будет как-то обойтись этой зимой своими силами, чем влезать в долги. Разумеется, часовне совсем бы не помешало ещё одно пожертвование, сказала она, но глава Храма, видимо, упускает из виду разницу в доходах у жителей столицы графства и Приграничья.

А барон уже знал от сира Кристиана, какой ответ Катриона получила из Озёрного, и даже не спросил — уверенно так заявил: «В долг больше брать не станешь, верно? Вот и правильно». Баронесса тоже повздыхала: «А я так надеялась помочь вам, бедное дитя». Катриона уныло промолчала на это: в замке вовсю готовились к помолвке сира Кристиана с сирой Луизой, и заикаться о своих Вязах в качестве приданого… Сиру Кристиану нашли невесту, а сиру Роланду, ныне графскому гвардейцу, даже отцовский замок показался тесен и скучен — что́ ему убогое сельцо на задворках баронства. Катриона подумала, как хорошо, что ей не хватило смелости признаться ему в своих чувствах. Может быть, он и не стал бы над нею смеяться, но ни сама она, ни её любовь ему точно не были нужны.

После обеда она собиралась возвращаться домой, но именно в это время и приехала Елена Ферр, да ещё и столкнулась с Катрионой прямо во дворе, едва выйдя из кареты.

— Вы здесь, сира Катриона, — сказала она. — Очень хорошо. Пойдёмте ко мне, что ли. Ламберт, как мне уже доложили, опять где-то пропадает, так что никто не помешает мне расстроить вас, бедняжку, ещё больше.

— Да я не уверена, что смогу ещё больше расстроиться, — мрачно сказала Катриона. Ей, честно говоря, неловко было, что женщина, уставшая в долгой дороге, собирается возиться с нею вместо того, чтобы спокойно умыться, одеться в домашнее и с дочерью наконец увидеться после целого лета разлуки, но у той, видно, на первом месте были дела. Или она просто хотела отделаться поскорее от заботы, которую ей наверняка навязал барон.

— Вы не поверите, сира, — с невесёлой улыбочкой возразила Елена, — но хуже всегда есть куда. Пойдёмте.

В их с сиром Ламбертом спальне Катрионе, разумеется, бывать не приходилось, так что она восхищённо выдохнула при виде небольшой, но светлой, тёплой и уютной комнаты. Камин в ней был так же облицован цветным камнем, как в кабинете барона, и окно было таким же, как там, огромным и прозрачным-прозрачным. А ещё были кровать под мягким и нарядным суконным балдахином и стол с чернильным гномьим прибором и гномьей же лампой под наборным колпаком из разноцветного стекла. А ещё была тумбочка под окном со стоящей на ней маленькой переносной горелкой и чайным сервизом. И был пузатый шкаф для одежды, такой здоровенный, что в нём не то что в прятки играть — жить можно было. А уж зеркало на стене просто поражало воображение. Катриона знала, что такие огромные зеркала существуют, только это было как знание того, что у королевства есть столица, а там во дворце сидит на троне король, но разве простая деревенская сеньора сможет его когда-нибудь увидеть? И однако же зеркало, в котором можно увидеть себя в полный рост — вот оно. Большое, ясное, отлично освещённое, совершенно безжалостное. Посмотришься в него и поймёшь, что чучелу, которое в нём отражается, даже надеяться не стоит на чью-то ответную любовь. Пусть радуется, что кому-то брак с ним, чучелом этим, может быть выгоден.

— Если девушка смотрится в зеркало, значит, всё не так плохо, — сказала Елена, по-прежнему невесело улыбаясь. — Садитесь к огню, сира Катриона, сейчас я вас чаем напою, а то барон до сих пор не признаёт этот запаренный веник, а я, каюсь, без запаренного веника чувствую себя, как запойный пьяница без вина. Вот, кстати, полная папка грязных сплетен и доносов. Почитайте пока, чтобы не скучать. И простите за неважные вести.

Она положила Катрионе на колени новенькую, аж глянцевую ещё кожаную… папку?.. с гладкими яркими шнурками («А удобно должно быть в такой разные бумаги держать», — подумала Катриона). Она с замиранием сердца развязала узелок и озадаченно нахмурилась: папка и правда полна была грязных сплетен и доносов. То есть разномастных бумажек, вкривь и вкось исписанных разными почерками.

— Ой, — вздохнула Катриона, — госпожа Елена, вы уж извините, но я плохо чужую руку разбираю, а тут ещё и не одна.

Та посмотрела на неё с удивлением.

— Да? Но вы же вели хозяйство отца, а потом брата. Я подумала… хотя, конечно, чьи записи вам было читать. Простите. Ладно, я расскажу суть, а подробности понемногу прочитаете потом. Зима длинная, и она ещё даже не начиналась.

В общем, как рассказала Елена, между делом ставя чайник на горелку, заваривая чай, разливая его по чашкам и нарезая сладкий пирог (не соврал пекарь, пирог принесли чуть ли не вместе с сундучком госпожи Ферр), она поручила каким-то таинственным типам собрать все сведения о городской родне Катрионы. Матушкины сёстры, присылавшие племянникам письма с соболезнованиями после похорон отца, о смерти Вальтера не знали, и не мешало бы их, кстати, известить: сын покойной сестры всё-таки. А вот тот самый матушкин кузен откуда-то узнал о гибели Вальтера и теперь разнюхивал всё, что мог, о Волчьей Пуще, о Вязах и о «бедной сиротке, которую следовало взять под опеку». Нет, таких действий госпожа Елена вовсе не осуждала. Она и сама занималась тем же самым. Не понравилось ей, что дядюшка Артур, давно и благополучно женатый и имеющий троих детей, очень любил юношей, почти подростков, но объявлять их своими официальными фаворитами не спешил. Попользовавшись ими год-другой, он обычно избавлялся от надоевших любовников каким-нибудь приличным способом, а сам подыскивал себе свеженького и неиспорченного — обычно сир Артур выбирал его из приехавших в столицу графства юных и неопытных сеньоров родом из окружающих деревушек. С последним же он крупно промахнулся: юное чистое создание с ясным взором оказалось той ещё пиявкой, и отделаться от него по-хорошему сиру Артуру никак не удавалось. Юнец соглашался уступить место следующему только при условии хороших отступных, а в противном случае грозился ославить стареющего сластолюбца на весь Озёрный, особенно упирая на невеликие мужские таланты сира Артура.

— Так что, сира Катриона, — предупредила Елена, — готовьтесь к возможности стать женой молодого да раннего паршивца. Про разрешение вступить в брак сразу после Солнцеворота дядюшка уже как-то пронюхал. Как бы он не привёз своего любовника в Волчью Пущу через неделю-полторы после праздников. И отказаться от его сомнительной заботы у вас права нет — он ведь и правда ближайший ваш родственник мужского пола.

— И эта пиявка согласна стать моим консортом? — безжизненно спросила Катриона. У неё уже не было сил даже расплакаться от таких перспектив.

— Конечно. Красота же: глава семьи вы, сам он ни за что не отвечает, а вы обязаны его содержать и о нём заботиться. Он за месяц-другой после бракосочетания выпьет из вас всю кровь, изводя своим нытьём, так что вы сами оседлаете ему лошадь и уложите чистые подштанники в дорогу. (И эта про подштанники! Кто из них с сиром Ламбертом, интересно, у кого подцепил манеру так выражаться?) Он вернётся в Озёрный и будет оттуда требовать с вас свою долю в доходах Вязов. А вы… ну разве что сможете наконец попросить сира Георга назначить вам маршала. Всё-таки замужняя женщина, особенно с ребёнком, уже не должна так трястись над своей репутацией, как девица.

— Я лучше попрошу его подобрать мне любого безземельного сеньора в консорты, чтобы обвенчаться с ним наутро после Долгой Ночи, — злобно сказала Катриона, живо представив себе всю эту благодать. — Госпожа Елена, пожалуйста, одолжите мне пятьдесят марок. Мне нечего предложить в залог, но я обязательно верну! С процентами, если хотите.

Та забрала у неё эту свою… папку, а взамен дала чашку горячего травяного настоя и кусок пирога на блюдце. Сама села в соседнее кресло и задумчиво проговорила:

— Да, пожалуй, так и правда будет лучше. По крайней мере, вам не придётся содержать бездельника на ваши и без того невеликие доходы. Проценты — это лишнее, конечно, в долг я вам дам и без них, или вообще шкурами рассчитаетесь. Но имеются ведь и другие варианты, сира. До Солнцеворота время ещё есть, хоть и немного. Если сир Георг не найдёт желающих сменить своё родовое имя на сомнительный титул консорта, я вам готова предложить других кандидатов. Сами понимаете, не из первого сословия, зато таких, кто охотно заплатит гораздо больше, чем пятьдесят марок.

О торговцах и паладинах

Холодная, с ледяным порывистым ветром, но ясная погода продержалась больше двух недель. Это было очень кстати: спешно чинить частокол под дождём, заливающим канавы и размывающим глиняное основание, не пришлось, и мужики проделали все работы не торопясь, основательно, чтобы ещё лет пять-шесть можно было жить спокойно. Приближалась Белая дорога, в нескольких семьях готовились к свадьбам, так что следовало выбрать день и пригласить одну из помощниц матери Саманты, чтобы обвенчала всех разом. Ещё сир Ламберт в один из приездов передал приглашение на помолвку своего племянника с сирой Луизой. Катриона хотела было отговориться трауром, потом решила, что приедет и поздравит жениха с невестой, но на празднование не останется.

Темнело всё раньше, и Катрионе, смешно сказать, очень не хватало Ренаты с её Ведьминым огнём (это заклинание, оказывается, так называлось). Всё-таки с волшебным светляком над головой шить было намного удобнее, чем при свечке. Интересно, сира Фрида тоже зажигает шары колдовского холодного пламени для баронессы? Вроде бы сира Аделаида не жалует магию, однако ковырять иглой тёмную — да даже светлую! — ткань гораздо проще, когда в комнате по-настоящему светло. Но Рената, понятно, уехала вместе со своим нанимателем, так что заменять рукава у последнего из присланных платьев, почти нарядного, не серого, а тёмно-синего цвета и даже со скромной вышивкой чёрным шёлком на груди и у горла, пришлось при свечах. Новые рукава Катриона скроила из опять же сирой Мелиссой подаренного чёрного шарфа, который надо было, наверное, красиво набросить на плечи; но представив себя расхаживающей по крепости или по селу в этаком виде, Катриона только посмеялась: красиво, да. И ни фонарь в руки не взять, ни подол не подобрать, чтобы не вывозить его в грязи. Да и вообще никаким делом не займёшься, когда удерживаешь обеими руками скользкий шёлк на плечах. А вот рукава получились роскошные. Не слишком ли даже. Ладно, у людей праздник всё-таки, не являться же на него в рубашке покойного брата и в раздвоенной юбке из потёртой замши.

И вообще, подумала Катриона, можно будет в этом платье с шёлковыми рукавами самой потом на брачную церемонию идти. С кем вот только? Барон пока что молчал. Видно, немного было охотников «сменить родовое имя на сомнительный титул консорта». Или охотники были, но сиру Георгу не нравились — он-то искал не так консорта для Катрионы, как маршала для крепости. А сама она всё чаще подумывала над предложением Елены заключить брак с состоятельным простолюдином.

С тем же Гилбертом Меллером, раз уж он всё равно собирался бывать в Вязах по три-четыре раза в год. Даже если женщины ему не нравятся, пусть свечку задует и думает, что он с парнем. В конце концов, не слишком Катриона сложением на женщину и похожа: плечи широкие, груди почти нет, зато мускулы наверняка покрепче, чем у самого «белого и пушистого крысика». Елена Ферр с дочкой после помолвки наверняка вернутся в Озёрный, вот пусть и передадут на словах её предложение старшему Меллеру. А дядюшке Артуру Катриона уже послала письмо, в котором честно предупредила, что ей, прямому вассалу барона, нужен именно консорт, да ещё для заключения брака требуются пятьдесят марок, которых у неё после похорон и выплаты вдовьей доли просто нет. Зато есть долги на те же полсотни марок. Глядишь, дядя сам передумает сплавлять своего любовника такой невесте. Или молодой да ранний откажется от подобного счастья и потребует отступных посущественней.

С шитьём она как раз к помолвке и успела. Привезла платье с собой, переоделась уже в замке и невольно отметила, что сира Аделаида смотрит на неё чересчур уж пристально. Словно баронессе не понравилось, что приёмная дочь деверя отдала свои вещи посторонней девице, а не какой-никакой родне: приданое Елены Ферр позволило барону подлатать самые большие дыры в хозяйстве, но жили они по-прежнему небогато. Совсем недолго ношеные платья из дорогого сукна ни самой сире Аделаиде, ни её младшей дочери не помешали бы точно. Ничего такого баронесса вслух, понятно, не сказала, но всё равно было неприятно, так что Катриона только укрепилась в намерении поздравить сира Кристиана и его невесту и сразу же ехать обратно в Вязы. Она подарила им шкуру пардуса, которую сменяла у дриад на сахарные головы, и задержалась только для того, чтобы отозвать Елену в сторонку и шепнуть, что согласна заключить брак с любым из знакомых госпожи Ферр, желающим носить бархатные камзолы и золотые браслеты, если тот готов выплатить и пожертвование храму, и её долг барону. Та нахмурилась и сказала так же негромко:

— Так, сира, пойдёмте-ка ко мне, это не тот разговор, чтобы вести его в коридорах.

И пока невесте и её родителям показывали замок, да не только парадную его часть, но и службы, — всё, с чем столкнётся супруга второго сына барона Волчьей Пущи, — Елена опять заварила свои травки. Только пирогов у неё в этот раз не было, зато была такая же нарядная жестянка с изюмом и орехами, какую Катрионе преподнёс Меллер.

Сели они опять к камину, потому что стол Елены был завален амбарными книгами и какими-то бумагами так, что чашку некуда приткнуть. Катриона осторожно хлебнула горячий отвар и слегка поморщилась: горько же, правильно сир Георг не любит этот пареный веник. Ну вот разве что орешки, покрытые сахарной корочкой, запивать, чтобы не было так приторно.

А Елена села в соседнее кресло и задумчиво проговорила:

— Сотня марок, значит… К чему так скромничать, сира Катриона? Требуйте чего-то посерьёзнее. Вы законная дочь сира Руфуса, девятое колено владетелей Вязов, а не признанный бастард от смазливой горничной, чтобы обойтись сотней золотых. Уверяю вас, те, кто хочет носить бархатные камзолы и золотые браслеты, десять-пятнадцать тысяч готовы платить за настоящее, не пару поколений назад пожалованное дворянство. Но обычно девушки из первого сословия ещё кое-как соглашаются поносить колечко фаворитки, а потом всё-таки выходят замуж с хорошим приданым за ровню. В брак вступать с торговцем или мануфактурщиком согласны далеко не все.

Катриона ошеломлённо покачала головой. Требовать со своего пока ещё неизвестного жениха десять тысяч?

— Но тогда получится, будто он меня купил!

Елена посмотрела на неё со странной улыбкой.

— А как же вы думали? — сказала она. — Для нашего круга всё товар, имя и титул в том числе. Это не попытка оскорбить, сира Катриона. Я вам говорю как есть. Вы назначаете цену — желающие получить титул хотя бы сира-консорта решают, подходит ли она им. Всё просто, сир Георг вам это подтвердит. Вряд ли ваша семейная жизнь сложится удачно, но по крайней мере вам и вашим детям не придётся отчаянно экономить каждый грош, чтобы купить необходимое, а не то что позволить себе какой-нибудь приятный пустячок.

— Семейная жизнь даже у ровни редко складывается удачно, — хмуро сказала Катриона, вспомнив брата и Марену. — А с супругом, которого видишь три-четыре раза в год, и ссориться будешь те же три-четыре раза за год.

— О да, — усмехнулась Елена. — Это уж точно.

В дверь постучали, заглянула сира Лаванда:

— Матушка, пора за стол. Сира Катриона, вы идёте?

— Нет, я возвращаюсь в Вязы.

— Тогда Герта вас проводит. Ей, по-моему, нужен приличный повод удрать из замка, — фыркнула Лаванда.

Катриона, подумав, кивнула. Её сопровождали двое егерей, но паладин Пути — это гораздо серьёзнее. Волкам, понятно, нет дела до щита, отражающего тёмную магию, но разбойники в сторону ордена Пути обычно и дышать-то не смели, потому что даже не убийство — попытку нападения на своих братьев и сестёр орден считал смертельным оскорблением и мстил за него страшно. Да и просто поболтать с племянницей барона, выбравшей себе нелёгкую долю воина света, было интересно. Дева-паладин не всё, конечно, могла рассказывать о своей службе, но Катриона любым крохам была рада, лишь бы они выходили за узкие рамки обычного её существования.

Сира Гертруда однако была не в духе. Ей, похоже, больше всего хотелось пустить своего коня в галоп и, не разбирая дороги, лететь куда глаза глядят, сбрасывая дурное настроение. Кто уж её обидел и чем, про то Девятеро ведают, но болтать с дядиными вассалами у неё желания не было, и Катриона не стала навязываться. Так и скакали рядом, ни словом не перебросившись, кроме ещё во дворе сказанных пустых вежливых глупостей. С сиром Роландом, тоже приехавшим на помолвку брата, поцапались? Они ведь с самого детства не ладили, всё делили непонятно что. Или баронов младшенький слишком уж сильно задирал нос перед признанным бастардом, дочкой дяди и красотки-мельничихи? А у сиры Гертруды не тот был характер, чтобы молча утираться, когда её дразнят. И раньше-то не особо утиралась, а уж теперь, когда она стала паладином Пути… Причём, как похвасталась сира Гертруда в прошлый свой приезд, полный рекрутский курс ордена она прошла всего за три с небольшим года — сказалось и обучение военному делу с кузенами наравне, и занятия с жрицей (а ещё вроде бы и с сирой Фридой тоже). Вот только сир Роланд, кажется, так успехов кузины и не оценил.

«А вообще, странно это, — тоскливо думала Катриона, стараясь успевать за сирой Гертрудой, чей конь, между прочим, в конюшне стоял, а не проделал уже путь от Вязов до замка, как Сорока и лошади егерей. — Ведь знаю же, что сир Роланд временами та ещё задница и старшие братья у него гораздо лучше. А всё равно, если бы позвал он меня с собой в Озёрный, бросила бы всё и побежала, как собачка. Ну, пока Вальтер был жив, точно побежала бы, оставила бы Вязы на брата с женой. Хорошо, хоть Роланду в голову не придёт меня куда-то звать».

Смеркалось, да ещё и тучи то и дело наползали, заволакивая и жёлтую полосу заката, и рано вставшую луну. Сире Гертруде поневоле пришлось придержать коня, чтобы он не упал, споткнувшись в потёмках на мёрзлых колдобинах.

— Сармендес, Отец богов, — пробормотала она, выпустив из правой руки повод, чтобы сотворить знак, очень похожий на оберег от злой силы, — освети мне Путь.

Над нею повис голубоватый светящийся шар, подозрительно похожий на клубок Ведьмина огня, осветив дорогу футов на двадцать во все стороны. Катриона подумала, что знает, кажется, почему орден Пути так не любит магов: Ренате, чтобы засветить такой же шар, даже говорить ничего не требовалось. Катрионе казалось, что когда чародейка щёлкает пальцами, то она больше рисуется, чем действительно призывает Ведьмин огонь щелчком. Что он и так бы загорелся, едва она подумала бы о нём. А когда у кого-то легко и просто получается то, что тебе далось с немалым трудом, кое-кто восхищается, конечно, да только большинство всё же завидует.

Но лезть к сире Гертруде со своими мыслями о схожести умений магов и паладинов Катриона не стала, конечно. Считалось же, что это Сармендес одаряет своих воинов силами сражаться с нежитью и тьмой, а вот откуда черпают свои таланты безбожники-маги — это ещё очень большой вопрос. Кого-то, может быть, тоже наделяют подобной силой боги. Целителей, например. А вот взять боевых магов вроде сиры Фриды? Кто им такую силу дал? Отродья Бездны? Но сколько бы мать Саманта ни ворчала про нечестивое золото, которым безбожная колдунья откупается от гнева богов, что-то ни разу она от нечестивого золота не отказалась, когда сира Фрида жертвовала его Сот Трижды Мудрейшей. Нехорошо, конечно, так думать. Проживи матушка подольше, она, наверное, смогла бы обучить дочь большему почтению к Храму. Но Катриону растил отец, а у того всё было просто: если колдунья помогает защищать Волчью Пущу от орков и разбойников, значит, она хорошая баба и барон правильно сделал, что оставил её при замке. И вообще, раз колдуны существуют, значит, на то была воля Девяти. Колдовство, оно же как топор — можно дом построить, можно череп соседу раскроить. А жрецам следовало бы своими делами заниматься, а не искать пятна на чужих подштанниках, когда свои не стираны. Катриона, в отличие от отца, с жрицами и послушницами старалась не ссориться, но сплошь и рядом думалось ей, будто прав всё-таки он, а не служители Храма.

Ехали, даром что со светляком над головой, небыстро. Тучи уже не шли полосами, а обложили небо наглухо, точно горло при простуде. Из них посыпалась какая-то мелкая и очень холодная дрянь: не то дождь, замерзающий на лету, не то первая крупа. Лошадям она не понравилась тоже, и они без понукания прибавили шагу. Мимо тянулись и тянулись то чёрные молчаливые поля, то перелески, вздымавшие к мутному небу корявые руки. Одна бы Катриона тряслась от страха, и даже с егерями всё равно было бы боязно ехать поздним вечером пустынной дорогой. Но в свете голубого шара, неотступно следовавшего за всадниками, серебрилась орденская кольчуга и блестел за спиной сиры Гертруды щит с Путеводной Звездой, а булава на поясе девы-паладина была не просто посеребрена, но и освящена, и это успокаивало. Не зря всё же паладинам вменялось в обязанность брать под своё покровительство всех, кому было с ними по пути.

— Вы ведь останетесь на ночь, сира Гертруда? — спросила Катриона, когда дорога знакомыми петлями стала спускаться к мосту и один из егерей заранее протрубил в рог, чтобы не торчать под запертыми уже воротами в ожидании, когда дозорные их откроют.

— Да, конечно, — рассеянно ответила та. — Простите, сира Катриона, я вам так ни слова и не сказала о вашем брате. Мне очень жаль, правда. Он был хороший человек. Не то, что некоторые, — прибавила она, не сдержавшись. Но тут же спохватилась: — Простите, не надо было так говорить. Меня в обители вечно наказывали за слишком скорый язык, да всё без толку. Вот уж кому я люто завидую, — вырвалось у неё, — так это сестрице единокровной. Только не тому, что на неё пять тысяч в приданое записаны, а как её тётенька Елена вымуштровала. Молчит, улыбается, а потом два-три слова обронит с этой улыбочкой матушкиной, змеиной — и тот же кузен Роланд стоит дурак дураком, не знает, то ли вот это его сейчас похвалили, то ли осмеяли. И сказано-то так, что придраться не к чему, и стоишь как помоями облитый. Мне бы так. — Она вздохнула и совсем уж себе под нос пробурчала: — В ордене бы тоже иной раз пригодилось.

Будить служанок, чтобы втолковывать сонным бестолочам, что от них требуется, смысла не было. Катриона сама набрала на леднике какой-никакой еды и сама кое-как подогрела её на не совсем остывшей плите, пока сира Гертруда тут же, на кухне, плескалась над бадейкой. Поесть дева-паладин, не чинясь, предложила на кухне же: то ли рекрутов в обители ордена не мучили этикетом, то ли она детство своё мельничное вспомнила, то ли просто не хотела уходить из самого тёплого в крепости помещения. Катриона охотно согласилась, потому что столовая всё так же нагоняла на неё тоску.

Под нехитрый поздний ужин и кувшин наливки сира Гертруда наконец разговорилась. Только вот начали девушки с паладинских баек и рассказов Катрионы о дриадах, а ополовинив кувшин, стали жаловаться друг другу на неустроенную личную жизнь. Сира Гертруда, оказывается, дала обет безбрачия: «Тогда думала, что к лучшему, никто не заставит замуж выходить, как вон тётку Елену её отец к алтарю погнал или кузине Дианоре нашли виконтовского бастарда, а тот говнюк редкостный, куда до него даже Роланду. А теперь как-то тоскливо становится, как подумаешь, что дева-паладин — это ведь та же жрица, только вместо рясы кольчуга. Дядюшке Георгу хорошо: он и племянницу-ублюдка вроде устроил достойно, и традиций не нарушил — один служитель Девяти в семье опять есть. А мне даже ублюдков рожать смысла нет, всё равно отберут и в приют отправят. Лучше бы тоже в наёмники подалась, как кузен Алан, право слово!»

Катриона только головой качала, слушая её. Она-то думала, что будь она покрасивее, жизнь ей было бы устроить проще. Как же! Вот сидит напротив красавица, признанная дочь баронского брата, богато снаряженная, воин славного ордена — и что? Никакого счастья в жизни, как и у некрасивой захолустной бесприданницы.

В общем, кувшин наливки они на двоих прикончили. Напились, прямо сказать, просто по-свински обе, вывалили друг на друга свои горести и обиды и даже заснули в конце концов в одной постели. Куда попа́дали без всяких там грязных намерений, а просто для того, чтобы продолжить начатый за столом разговор. Катриона наконец наревелась досыта, жалуясь на то, что осталась совсем одна и не справляется с той горой обязанностей, что на неё свалились. Жизнь в славном Ордене Пути тоже мёдом не была, сира Гертруда тоже много чего порассказала такого, что Катриона опять зашмыгала носом, жалея теперь уже деву-паладина, связанную такими обетами, что не проще ли было в пустынницы уйти. Так они и заснули, обнявшись, утешая друг друга, а проснулись не то заметно успокоенными, не то просто страдая от такого похмелья, что было не до душевных терзаний.

Словом, признала Катриона, сиру Гертруду ей просто Девятеро послали. Сам Сармендес, не иначе, отправил к ней своего воина, чтобы не сбилась с пути. После ночной попойки на душе стало заметно легче, и вообще, откуда-то взялась уверенность, что в конце концов всё как-нибудь образуется. Не сразу и, понятно, не само собой, но образуется. Она справится. На то пошло, куда ещё ей деваться? Выбирать-то не из чего.

Предложение руки и...

— Новая крепость? — ошарашенно переспросила Катриона. — Зачем? То есть, — быстро поправилась она, — вам это зачем? Мне-то она, разумеется, не помешает.

— Ну, не может же мой племянник вступить в брак, всего лишь заплатив полсотни монет за нарушение Храмового уложения, сира.

Племянник глянул на дядю без всякой благодарности. И вообще, он весь являл собою ответ на тот самый невысказанный вопрос Катрионы, может ли один и тот же человек быть то заводной куклой с пустыми глазами и приклеенной к равнодушному лицу любезной улыбкой, то «белым и пушистым крысиком». Ещё как мог, оказывается. Не верилось, что совсем недавно это мороженое чучело убалтывало, улещивало, умасливало вздорных и упрямых лесных девок, — и добилось же своего! — однако так оно и было. Поневоле задумаешься, который из двух Гилбертов Меллеров настоящий. «Может быть, — подумалось вдруг Катрионе, — не тот и не этот, а занятый подсчётами торгаш, пославший тёмным лесом баронского сына, который хотел затащить его в свою койку?»

С дядей они, кстати, были очень похожи, даже сошли бы за отца с сыном. Особенно когда одеты были так одинаково. И, похоже, старших родственников в торговых родах полагалось слушаться так же беспрекословно, как и в семьях благородных — кроме неласкового взгляда, ничего больше почтительный племянник себе не позволил. Или это только на людях, а вернувшись на постоялый двор, он выскажет дядюшке всё, что думает о намерении «выдать замуж» законного младшего сына главы излучинской Гильдии бакалейщиков и кондитеров? (Это Алекс Меллер своего племянника официально так представил.)

— Сначала крепость, — усмехнулся вдруг барон, — потом мельница, а потом что, господин Меллер? Всё баронство повязано векселями под смешные пять процентов?

— Мельницу, к каким мы привыкли, в ваших краях строить смысла нет, сир, — чуть пожав плечами, ответил старший Меллер. — Чтобы она работала две-три недели в году? На большее у вас зерна не хватит.

— Рад это слышать.

— Масляный пресс разве что установить, — как ни в чём не бывало продолжил тот. — Подсолнечник, орехи, лён, конопля… Пока, впрочем, сира Катриона даже на крепость ещё не согласилась.

Разговор шёл опять в кабинете барона, потому что за неимением отца или брата, опекал Катриону её сюзерен, к нему Меллеры и обратились с предложением брака. Камин в этот раз топился, и Катриону усадили в кресло рядом с ним. Она было чинно сложила руки на коленях, но надолго её не хватило. Беспокойство заставляло её то нервно сплетать-расплетать пальцы, то собирать с тёмного сукна налипшую на него кошачью шерсть. Она уверена была, что барону её желание поправить дела Вязов браком с простолюдином не понравится. Он, конечно, сам нашёл своему младшему брату жену из третьего сословия, но именно что самому младшему, чьи дети наследниками баронства точно не станут. Катрионе же предстояло рожать для Вязов наследников от торговца, и Девятеро знают, что об этом думал сир Георг.

Но крепость — это даже не пять и не десять тысяч наличными. Катриона прямо наяву видела серый камень новенькой башни и пристроек. И ещё бы стену каменную, с зубцами, как у замка, только не латанную-перелатанную, а тоже новенькую. Это она размечталась, конечно, но можно же хоть иногда помечтать? Да и барону новая крепость на самой границе его владений точно не помешает. Не потому ли, кстати, Меллер её и предложил вместо звонкой монеты? Деньги пришли и ушли, а каменная башня останется, и хоть принадлежать она будет Катрионе и её детям-внукам, но и баронам Волчьей Пущи станет чуточку проще следить за порядком на своих землях. Лишь бы дядюшка Артур, почуяв неладное, не заявился в Волчью Пущу, не дожидаясь Солнцеворота.

Она сказала это Меллерам. Старший чуть усмехнулся.

— Если вы будете супругой моего племянника, — сказал он, — с дядей вашим я сам разберусь.

— А он может объявить недействительным брак, который был заключён без его разрешения?

— Может попытаться, — согласился старший бакалейщик. — Но это суд, сира, громкий, скандальный, с грязными подробностями о тех же его юных любовниках. И наш стряпчий против его. И встречный иск. И оплата судебных издержек. А главное — конец репутации, потому что городской листок, кроме действительно важных новостей, охотно печатает отчёты о судебных процессах и просто сплетни.

— Особенно, если выкупить под них целый подвал, — ехидно вставил младший.

Старший без стеснения кивнул, и Катриона невольно поёжилась: ну и нравы у состоятельных господ из третьего сословия. Как бы, связавшись с ними, не лишиться единственного близкого родственника мужского пола. Кое-что даже она слышала про наёмных убийц, которые берут за свои услуги очень дорого и потому по карману как раз таким вот… состоятельным господам.

— Как вы собираетесь разбираться с дядей Артуром? — хмуро спросила она.

— Пристроить куда-нибудь его любовника, чтобы сир Артур не навязывал его вам. Или просто заплатить.

— Не слишком ли дорого вам обойдётся благородная сеньора в родне?

Меллер немного помолчал, рассеянно перебирая чётки из простых деревянных бусин. Дерево разве что было очень красивое и даже на неискушённый взгляд Катрионы очень дорогое. Явно не липа и не сосна. И даже пахло так… на храмовые благовония похоже.

— Рискну вас оскорбить, сира, — сказал он наконец, — но отвечу откровенно. Если через вас мы сумеем выйти на Дом Морр и подпишем с ними хоть какой-то, пусть совершенно смехотворный для начала торговый договор, это оправдает любые нынешние траты.

— А если нет? — за Катриону спросил барон.

— Значит, будем искать новых торговых партнёров, — Меллер даже плечами пожал с таким видом, словно случалось и такое, ничего страшного. — Не бывает так, чтобы удавалось всё задуманное, риск потерять вложения есть всегда. Но от постройки небольшой крепости, даже если она нам не понадобится ни в каком качестве, Меллеры точно не разорятся. Это не храм Канн в Горячем Камне и не её же часовня в Трёхгорье и в Мостовом, а нам по силам были и они, и замок в Камышовой Башне. Словом, подумайте, сира. Если вы категорически против моего племянника, я, разумеется, настаивать не буду.

— Я могу выплатить пятьдесят марок вперёд, — сказал младший Меллер, и Катрионе подумалось, что он ничуть не расстроился бы из-за её отказа. Или запрета сира Георга. — Или даже сотню. Бывать в вашем селе, сира, мне придётся в любом случае. А кроме жилья для меня и моих спутников, мне, возможно, понадобится что-то вроде временного хранилища для товара. То есть, с меня будет причитаться ещё и арендная плата. Так что если вы надумаете с кем-то другим обвенчаться до приезда вашего дяди, деньги на пожертвование у вас будут. Только сиру Артуру об этом не сообщайте.

— Да, конечно, — устало сказала Катриона. Ясно было, что предполагаемый консорт охотно откупился бы от неё хоть вдвое большей суммой, но время уже поджимало так, что считаться с желаниями младшего Меллера было для неё непозволительной роскошью. Да и постройка новой крепости ни ей самой, ни её детям точно будет не по карману, а нынешняя требовала бесконечной починки то по мелочам, то всерьёз. — Сир Георг, я не пойду против вашего прямого приказа. Но если вы не запретите мне взять в консорты торговца, я согласна на предложение господина Меллера. А замужней женщине, особенно с ребёнком, в самом деле можно не трястись так над своей репутацией, как девице. Тот же сир Эммет сможет стать моим маршалом — вы ведь о нём говорили в прошлый раз?

— Он не женат? — спросил старший Меллер.

— Это сын сира Вениамина из Старицы, — пояснил барон. — Второй сын младшего брата — кто ему позволит жениться? Только стать консортом, если будет чьим.

— А консортом он быть не хочет?

— Да сам он согласен, и сир Венимамин тоже, но его старший брат всё никак не решит, не ущемляет ли такой брак его достоинство.

— Брак племянника с девушкой, у которой будет вклад в нашем торговом доме на сотню марок, его устроит?

— Ваша фаворитка, которую вы хотите выдать замуж? — усмехнулся сир Георг.

— И сплавить с глаз долой как можно дальше? Нет, сир. Любая из ваших бесприданниц по вашему выбору. Или по выбору сиры Катрионы, которой придётся с женой своего маршала видеться часто и подолгу.

— Даже так? — задумчиво проговорил барон, а Катриона оживилась: если её маршал будет женат, сплетен это здорово поубавит. То есть, болтать будут всё равно, но не так много и не такие гадости, как о сеньоре, которая своего консорта видит трижды в год, зато имеет соседского племянника под боком.

— Сира Аларика, например, очень милая девушка, — сказала Катриона. Сама она в Рыжей Гриве не бывала, но с Аларикой из Северной Росстани не раз виделась и на ярмарке в Захолтье, и на праздниках в Волчьей Пуще (та была девицей общительной и лёгкой на подъём, то и дело навещавшей родню, какую угодно дальнюю). — Но ей или в послушницы, или всю жизнь с братом и его супругой — в приданое ей разве что сундучок белья соберут.

— Если вы согласны видеть её кем-то вроде компаньонки, напишите её родителям. Если сир Вениамин не… — Старший Меллер вдруг, не договорив, мучительно раскашлялся, и младший тут же метнулся к нему, выхватывая из кармана какой-то флакон.

— Послать за целителем? — встревоженно спросил барон.

— Не стоит.

— Да, и поскорее!

Ответили Меллеры враз, но сир Георг послушался младшего. Катриона тоже бы на его месте не стала слушать того, кто сипит, оттягивая галстух: «Ерунда, сейчас отдышусь. Не в первый… раз». Она смотрела, как Гилберт Меллер усаживает своего дядю в кресло, быстро и ловко, привычно, разматывает галстух, расстёгивает ворот сорочки и, смочив платок жидкостью из флакона, подносит его к дядиному лицу, и вид у него при этом напряжённый и испуганный, хоть и без паники. Значит, вот такой он с теми, кого любит? Сама Катриона на его любовь, понятно, не рассчитывала, но детей же он будет любить? Даже если они будут её наследниками, не его?

Фелиция Каттен, к счастью, была в замке, а не где-нибудь у Нижних Бродов. Явилась она быстро, коротко похвалила младшего Меллера за правильные действия и тут же выставила его из баронского кабинета, а Катриона и сама поняла, что совсем там не нужна. Села в маленькой зале перед закрытой дверью и приготовилась ждать, что в конце концов решит её сюзерен.

— Я же говорил, что не надо ему ехать! — с тоскливой злостью сказал Меллер, прижимаясь лбом к даже на вид холодному, кое-где аж инеем покрытому переплёту окна. — Он только поправляться начал, а в такую погоду ехать в такую даль…

Катриона кивнула, хоть он и не мог этого видеть. Ей было очень неловко за такие мысли, но какой-то мерзкий голосок в её душе нашёптывал, что если старший Меллер, храни Канн, умрёт, младшего ждёт год траура, и уж ему-то никто не сделает никаких послаблений. Чтобы заглушить этот голос, она участливо спросила:

— Ваш дядя простудился?

— Да у них с сестрой всю жизнь так, — Меллер повернулся к ней и попытался совладать со своим лицом, но получалось неважно. — Только это и успокаивает. Дядя Рутгер, муж его сестры, говорил, что когда они познакомились ещё подростками, оба точно так же кашляли. Один из лекарей давал им с тётушкой Сандрой года два-три, другой обещал при аккуратном лечении долгую благополучную жизнь… Прав оказался всё-таки второй, но лет-то дяде уже не пятнадцать и даже не тридцать. Пора поберечь себя всерьёз. Нас с Томасом для того же и отправили в Озёрный, чтобы помогали ему, а со временем заменили в поездках.

— Томас — это ваш брат?

— Да, единокровный.

— А летом, когда Марена потребовала с меня вдовью долю… — Катриона запнулась. «Это был он или вы?» — довольно глупо бы звучало.

Меллер чуть усмехнулся.

— Я это был, сира. Дядя Рутгер меня привёз представить господину барону, чтобы я мог осенью сам приехать за зерном. Томас моложе и красивее, — немного помолчав, прибавил он. — В матушкину породу, так что в толстого хомяка к тридцати годам не превратится, как в нашей семье обычно бывает. Но он признанный бастард от фаворитки, поэтому ему сватают ещё кого-то из Веберов… Простите, вряд ли это вам интересно.

Вообще-то, в другое время Катриона охотно послушала бы, как обстоят дела с браками и наследствами в больших и богатых торговых семьях. Но сейчас её волновал куда более важный для неё вопрос:

— А почему вы против этого брака? Ведь против же? Я вам настолько не нравлюсь? Или, — она немного помялась, — вам женщины совсем не интересны?

— Что? — удивился он. — С чего вы так решили? А вами, сира Катриона, я просто восхищаюсь.

— Да уж?

— Честное слово, — заверил он. Умом Катриона прекрасно понимала, что тип, уговоривший дриад сообщить о нём гномам, врать должен как дышать — не задумываясь. Но слышать всё равно было приятно, хоть и уговаривала она себя не развешивать уши. — В ваших краях и мужчинам-то несладко, а уж одинокой девушке — вообще кошмар. А вы не сдаётесь, рук не опускаете, всё пытаетесь позаботиться о своих людях. Однако в брак следовало бы вступать людям, у которых и воспитание, и взгляды на жизнь, и цели в жизни схожие. Не хочу вас обидеть, но с кем-нибудь из Веберов или Хауэров мне поладить было бы гораздо проще. А что за семейная жизнь будет у нас с вами? Носим браслеты, числимся состоящими в браке, но на деле будем чужими людьми, друг другу непонятными и не всегда приятными? — Он помотал головой, оттянул богато вышитый галстух, словно и его одолевал приступ удушья, и сказал с заметным усилием: — Я прошу прощения, сира. Не следовало, конечно, такого говорить. Я очень расстроен и очень боюсь за дядю, поэтому не думаю, что говорю. Простите.

«Всё ты думаешь и нарочно это сказал, — хмуро подумала Катриона, глядя, как он мнёт в потных от волнения руках полосу белоснежного полотна с такой вышивкой, что один этот галстух, наверное, целую марку стоил. — Свалил на беспокойство, а сам и рад поводу высказаться. Нет уж, не надейся, я не отступлюсь. Новая крепость, браслеты и женатый маршал — ради этого нетрудно потерпеть толстого крыса три-четыре раза в год. А я не Марена. Ныть, что тебя вечно нет дома, не буду и плакать тоже. Надеюсь, что у нас-то наследник получится, а то ведь кого-то другого искать придётся». Она брезгливо дёрнула плечом. Тащить в свою постель кого-то ещё, если Меллер не справится с обязанностями консорта, совсем ей не хотелось.

Дверь кабинета открылась, Каттен позвала её возможного жениха, и тот чуть ли не бегом ринулся к целительнице. Вдвоём они вывели бледного, но уже выглядевшего поживее старшего Меллера, а Катриона вошла и остановилась перед бароном.

— Ничего плохого об этой семье сказать не могу, — тяжко вздохнул он. — Как-никак уже больше десятка лет с ними дела веду. Но ты уверена, что оно того стоит? Вроде бы и есть супруг, а на деле есть он где угодно, только не в Вязах.

— А зачем он мне в Вязах? — буркнула Катриона, неожиданно для себя задетая рассуждениями Меллера о браке с нею. — Управляющим? Так с хозяйством я и сама справлюсь. Зато, глядишь, моей дочери не придётся чужие платья перешивать.

— Это уж точно, — невесело усмехнулся барон. — Тогда будем считать, что помолвку вы заключили. Или ты хочешь официальную церемонию провести?

— Нет, — Катриона даже головой мотнула. — Зачем? Я в трауре ещё пока, и вообще… Вот старшему господину Меллеру полегче станет, лучше мы с ним договоримся, что это будет за крепость и что за вклад он собирается для моей как бы компаньонки открыть.

— Ох, — вздохнул сир Георг, — как сейчас помню, привёз Ламберт из Озёрного черновик брачного договора…

Брачный договор

Снег ложился, расползался неопрятными клочьями, смешиваясь с грязью, потом выпадал снова, опять подтаивал и наконец улёгся пока ещё тонким, по щиколотку, но уже надёжным покрывалом. Катриона, переживавшая за озимые, облегчённо выдохнула: она боялась бесснежных морозов, то и дело прихватывавших здешние края между Белой дорогой и Солнцеворотом. В этом году вроде бы можно было расслабиться.

Приезжала мать Клара, очень недовольная тем, что её гоняют по всему баронству, и даже не считавшая нужным сделать лицо поприветливее. Во дворе крепости опять установили переносной алтарь, поставили на него статуэтку Сармендеса, и четыре пары новобрачных друг за другом чинно подставили руки отцам женихов и невест, надевшим молодым на запястья простые медные браслеты. Погода стояла пасмурная, временами летел лёгкий снежок, но свадьбы играть всё равно решено было во дворе, а по домам разойтись, чтобы там продолжить веселье, народ собирался чуть позже, когда все продрогнут… или, скорее, когда стемнеет.

Катриона поздравила новобрачных, подарила всем по серебряной монетке и ушла проводить жрицу. По-старушечьи ворчавшую, что вот не могли же люди договориться на какой-то один день — приходится без конца таскаться то в один конец Волчьей Пущи, то в другой. Причём гоняют туда-сюда именно её, будто у матушки Саманты других помощниц нет! Катриона равнодушно кивала, не споря и не укоряя мать Клару в недостойных служительницы Девяти словах и мыслях. Она с беспокойством ждала вопросов о собственном бракосочетании, но то ли барон ещё не порадовал этой новостью мать Саманту, то ли та не делилась планами с младшими жрицами: говорила мать Клара исключительно о том, как она устала мотаться по крестьянским свадьбам. Наконец она уехала, ворча и кутаясь в медвежью шкуру, а Катриона ушла к себе. Как-никак она носила траур, и ей достаточно было поздравить молодых. Веселиться на свадьбе ей не пристало.

«Скорее бы уже сир Эммет с сирой Аларикой брак заключили и переехали сюда», — подумала она, зажигая свечи у себя на столе. Низкое солнце, бледным диском просвечивавшее сквозь облачную муть, уже ушло за угол, и шить было темно, даже сидя у самого окна. Не шить, собственно — штопать: с этой переделкой платьев до сих пор не хватало времени бельё починить. Со двора сквозь стекло приглушённо доносились людские голоса, смех, девушки затянули песню про жениха, забравшего приданое, а невесту забывшего, но оба пастуха, видно, ещё угощались, потому что рожка́ми своими пение не поддержали. В общем, было не так тоскливо, как обычно, но всё равно хотелось, чтобы в жилой части башни появился хоть кто-нибудь ещё. Сир Эммет со своим отцом и отец сиры Аларики уже приезжали и даже выбрали комнату, которую займут будущие супруги, но переезжать молодые собирались, понятно, после венчания — где-нибудь этак после Солнцеворота. «Скорее бы», — опять подумала Катриона. Пусть сам будущий маршал частенько станет отлучаться то в дозоры, то в замок, но супруга-то его поневоле составит компанию владетельнице Вязов.

Если, конечно, не случится чего-то такого, что расстроит и этот брак, и вообще все планы на будущее. Меллеры, например, подсчитают хорошенько, во что им влетит это строительство, и решат, что обойдутся без такой разорительной супруги. Всерьёз Катриона в такую возможность не верила, но обычно она всегда прикидывала наихудшие варианты, чтобы они не стали неожиданностью и чтобы быть готовой действовать даже в таком случае. Худшей возможностью для неё стал бы брак с тем самым молодым да ранним дядюшкиным любовником, который перебрался в столицу графства даже из своей спокойной и благополучной деревеньки. В Вязах он, конечно, жить не захочет, помощи от него не будет никакой, но и она уж точно не станет баловать его в ущерб себе и возможным детям. Захочет уехать — скатертью дорога, но содержание ему она будет высылать такое, чтобы только с голоду не умер в своём ненаглядном Озёрном. «Справлюсь», — упрямо подумала Катриона.

Она взяла старательно отстиранную, но всё равно уже серую от долгой носки нижнюю рубашку. Та была короткой, почти как мужская, чтобы удобнее было заправлять её в раздвоенную юбку, поэтому снизу не особенно износилась. А вот под мышками и на спине ткань порядком протёрлась, и надо было уже ставить заплатки, потому что перекрывать это безобразие штопкой — только нитки зря переводить. Катриона опять вспомнила, как Меллер, нервничая, теребил и тискал свой галстух, и вздохнула с недостойной благородной сеньоры завистью, потому что полотно там было такое, что никакого шёлка не надо. Вебер небось племянников своей супруги одевает, как дорогих кукол, в лучшее из того, что ткут в его мастерских. Кое-что об изделиях этих Катриона знала, потому что в лавке Кааса продавались веберовские ткани из тех, что, наверное, считались недорогими. Не очень дорогими. А сколько стоит полотно, сквозь которое видны вытканные белым по белому же узоры сорочки? Катриона на свадьбу Вальтера брала у Кааса наполовину шёлковый сатин для праздничной рубашки и серебряную канитель для вышивки — и даже такая покупка ощутимо ударила по кошельку… А Марена, похоже, прихватила эту рубашку с собой, когда забирала свои вещи, потому что Катриона, прибираясь после их с матушкой отъезда, не нашла её среди вещей брата. Не так жалко было потраченных денег и даже работы, как обидно, что носить её будет тип, совершенно Катрионе чужой. Впрочем, что уж теперь. Отправлять в Горькие Родники гневное письмо: «Верни рубашку моего брата, воровка»? Смешно. А вообще-то, надо бы съездить в Волчью Пущу и купить себе такого же белого или хотя бы какого-нибудь светлого сатина на приличную, длинную, под платье, сорочку для бракосочетания. Меллер, конечно, знает, что у будущей супруги плохо с деньгами, но всё-таки это не причина ложиться в одну с ним постель в серой грубой рубахе с заплатками на спине и под мышками. Разве что позлить его. Или намекнуть, что неплохо бы одеть супругу поприличнее.

Да только не должен он её одевать: это он станет её консортом, и это ей вообще-то следовало бы его содержать. Вот уж он, наверное, посмеялся бы, предложи она ему содержание. В брачном договоре об этом вряд ли вообще хоть слово есть. Нет, она пыталась читать черновик, составленный Меллерами, но это был просто ужас какой-то! Неужели кто-то в самом деле может понять, что там написано, и даже как-то повернуть это себе на пользу? Катриона одолела половину листа — первого листа! — и жалобно попросила, чтобы ей объяснили всё это как-нибудь попроще. Барон махнул рукой и сказал, что сам во всём разберётся. Надо было, конечно, заявить, что в брак вступать ей, она и должна разбираться, на каких условиях. Однако Катриона трусливо сбежала, скинув эту заботу на своего сюзерена. Женил ведь уже своего брата на такой же зубастой крысе — знает уже, что к чему.

О контракте речь и пошла, когда Катриона, купив сатина, вернулась в замок за Сорокой и сопровождающими, но попалась на глаза сиру Георгу и была усажена за стол в его кабинете. Барон положил на стол перед нею тот самый черновик и, постукивая по нему пером (без чернил, конечно), изложил суть договора:

— Гилберт Меллер отказывается от содержания, ты отказываешься от любых претензий на его имущество. — Катриона кивнула, она и так получала по этому договору немало. — Он строит крепость не меньшую, чем нынешняя, но из камня, а одну из пристроек забирает себе в качестве склада. — Катриона опять кивнула. Ясно же, что торговцу нужно хорошее, крепкое помещение в надёжном месте, чтобы хранить товары, которые в здешней глуши станут слишком большим искушением не только для разбойников, но и для местных жителей. — Ваши дети наследуют только Вязы, имущество Меллеров они наследовать не могут. Но разумеется, дочери он даст приличное приданое, а сыну купит достойное снаряжение.

— Хорошо, — выдохнула Катриона. Она всё же побаивалась, что Меллер скажет что-нибудь вроде: «Вязы твои, наследники Вязов тоже твои — ты и думай, как их потом устроить в жизни».

— Спальни отдельные, кабинеты отдельные, он не вмешивается в твои дела, разве что ты попросишь его помощи, ты не трогаешь его счета и гроссбухи.

— Носим браслеты, числимся супругами, но остаёмся чужими людьми, — через силу усмехнулась она. — Всё, как он и говорил. Постараюсь обойтись без его помощи, у него своих дел будет выше головы.

— А вот это ты зря, — возразил барон, трубкой свернув листы и похлопывая ими по ладони. — Я помню, как Елена в первый раз рассчитала наши налоги, следуя сборнику гражданских законов, и сборщик получил их на треть меньше, чем мы платили раньше.

— Я же плачу десятину зерном вам и подушный налог в казну, что там пересчитывать? — удивилась Катриона.

— Я тоже всю жизнь так думал, девочка. А потом оказалось, что с налоговым чиновником можно поспорить, чего и сколько мы должны. — Он мечтательно улыбнулся, видимо, с удовольствием вспоминая тот спор. — Всего-то и надо было, чтобы с чиновником схлестнулся делец, который за медный грош сам удавится и соперников потравит, а не благородный сеньор, которому главное — своих людей как-то бы защитить. Если младший Меллер предложит тебе помочь, ты не теряйся, пользуйся. Этот парень уже столько всего знает и умеет… Я вот подумываю старшего спросить, нет ли у него какого-нибудь троюродного племянника из непризнанных бастардов, чтобы взять его Карлу в помощники, а потом управляющим сделать, когда Карл совсем сдаст.

Катриона промолчала. Не её это было дело — давать советы сюзерену, да к тому же мужчине чуть ли не втрое старше, чем она. Да и не спрашивал он её ни о чём, так, мысли вслух высказывал.

— Сир Эммет знает, что я заключаю брак с бакалейщиком? — спросила она. Понятно, что об этом всё баронство рано или поздно узнает, но пока что сплетен не хотелось бы. Что бы там ни обещал Меллер, а дядюшка Артур вполне мог заявиться в Вязы и потребовать, чтобы Катриона стала супругой тому, кого укажет ей он, а не барон Волчьей Пущи.

— Ни он, ни сир Вениамин, ни его старший брат и ни отец Аларики — никто ещё не знает. Знают, что будет строиться новая крепость и что девочка получит в приданое вклад на сотню марок под семь с половиной процентов годовых. Я им сказал, что Меллерам для спокойного ведения дел нужно, чтобы крепость хорошо охранялась. Поэтому они готовы потратить ещё немного денег для того, чтобы надёжно привязать к ней молодого, но способного и ответственного командира егерей.

Катриона, поразмыслив, кивнула. Да, можно и так сказать. Могло даже быть, что Меллеров её репутация вообще не интересовала, а вот сира Эммета они могли заприметить и постарались подгрести его к себе поближе. Он ведь действительно был неплох, это даже сир Кристиан признавал, притом что он довольно ревниво относился к чужим воинским талантам. И наверняка сир Эммет оценит, как ему повезло — младшему племяннику владетеля деревушки ещё меньшей, чем Вязы, получить в супруги милую и хозяйственную девушку, да ещё и приличное приданое… Хотя, может быть, он гадает, нет ли тут какого-нибудь подвоха? Для его семьи, как и для Катрионы, сто золотых — деньги немалые. Правда, Меллер говорил о вкладе, не о наличных. Но ведь такие бумаги вроде бы можно продавать?

— У тебя есть ещё какие-то пожелания? — спросил сир Георг. — Пока ещё договор можно исправить?

— Нет, — подумав, сказала она. — Разве только вписать в него моё требование не ссориться с дриадами и не пытаться их обмануть. Мы-то с ними всегда вели дела честно, а тут приезжие, да ещё торговцы… Да ещё какие торговцы, — то ли с завистью, то ли с осуждением, сама толком не поняла, прибавила она. — Чтобы вот так заболтать дриадских дозорных — это я не знаю, кем надо быть. Может, у Меллеров правда в роду сирены были? Ведь смотреть не на что, а как заговорит или споёт, уши развесишь и слушаешь, открыв рот. Вот как они это делают, а?

Барон только посмеялся, однако Катриона была уверена: это просто потому, что его Меллеры ещё даже не начинали охмурять. Наверное, пока ещё незачем. Но это пока. Слова старшего Меллера о масляном прессе она запомнила.

***

Оставшееся до Солнцеворота время пролетело, как обычно, за хлопотами — и будничными, и предпраздничными. Катриона сшила-таки себе сорочку, которую не стыдно было надеть под платье с шёлковыми рукавами, и даже потратила остатки серебряной канители на то, чтобы вышить на груди что-то вроде оберега. Глупости, конечно, но её и правда беспокоило то, как легко Меллер входил в доверие к людям и не людям… и как легко было, слушая его голос и прикрыв глаза, напрочь забыть о том, кто он такой на самом деле. Не красавец-эльф или фейри, не бард-похититель женских сердец — обыкновеннейший с виду тип, да ещё из третьего сословия. И однако же, думала Катриона, это сир Кристиан уговаривал его провести ещё хоть одну ночь вместе, а не наоборот. Что ещё этот Крысик умеет такого, чтобы сын барона, теряя лицо, откровенно навязался ему, только что на козлы рядом не сел, чтобы поговорить на прощание? Даже боязно как-то становилось.

Он приехал за два дня до праздника. Вернее, не «он приехал», а сначала прискакали верховые наёмники; потом во двор крепости вкатилась, мягко покачиваясь на гномьих рессорах, карета вроде той, в какой Елена Ферр дважды в год наведывалась в Волчью Пущу; а потом втянулся продрогшей змеёй целый обоз. Ну, это Катриона преувеличила, конечно, но три такие же, как осенью, фуры предстояло куда-то поставить, а лошадей из них выпрячь и разместить. И ту четвёрку, что тянули карету. И тех, на которых приехали наёмники. Да ещё самих бойцов и возчиков где-то устроить.

Но главное, дверцы кареты распахнулись разом с обеих сторон, из неё одновременно выбрались двое молодых мужчин, один придержал под локоть грузного пожилого господина с тростью, другой подхватил высокую сухопарую даму в куньем манто. Катриона озадаченно нахмурилась, спускаясь во двор и разглядывая гладкий тёмный мех, спадавший с узких плеч: его величество ещё два десятка лет назад своим указом дозволил простолюдинам носить крашеные в любые цвета простые ткани, но парча, бархат и шёлк третьему сословию всё так же были запрещены, а с ними и соболя, куницы, горностай… золото, серебро и драгоценные камни тоже. Стало быть, дама — действительно дама? Благородная сеньора, в смысле?

Катриона поплотнее запахнула на груди лисью безрукавку и двинулась навстречу нежданным гостям. Все четверо собрались перед крыльцом, и когда она подошла поближе, мужчины разом поклонились, а дама сделала лёгкий книксен, приветствуя хозяйку, даром что та ей в дочери годилась.

— Добрый день, — растерянно проговорила Катриона, внутренне обмирая от опасения опозориться перед этой просто, скромно даже (не считая куниц, конечно), но всё равно наверняка страшно дорого одетой компанией… да дело было не в их богатстве даже, а в том, что они-то правила этикета знали назубок, она же только и смогла, что поздороваться со всеми разом, потому что понятия не имела, с кого начинать. Разумеется, она тут же на себя разозлилась за этот страх. И тем более не рискнула лишний раз рот раскрыть, чтобы со злости не брякнуть что-нибудь совсем уж неуместное.

— Добрый день, сира Катриона, — сказал Гилберт Меллер. — Позвольте представить вам сиру Маргариту из Устья Белой, фаворитку моего отца. — Дама, с доброжелательным любопытством глядя на Катриону, протянула ей узкую холеную руку, на которой странно и чужеродно смотрелась медная печатка с мельничными крыльями, и Катриона осторожно подержала холодные гладкие пальчики в своей мозолистой, как у служанки, руке. — Мой отец Фредерик Меллер. — Пожилой господин ещё раз поклонился. — Мой единокровный брат Томас. — Тот поклонился тоже, а Катриона отстранённо подумала, что да, сын фаворитки красивее законного отпрыска и, если сложением удался в матушку, толстым хомяком ему не стать даже при желании. В отличие от Гилберта Меллера, которому наверняка только беспокойная, в вечных разъездах, жизнь не давала превратиться в него уже сейчас, задолго до сорока, когда многие начинают толстеть просто в силу возраста. — Простите, что без предупреждения, — продолжил младший Меллер, — но я до последнего не знал, успеют ли к сроку мой отец и тётушка Маргарита. А ещё эти бесконечные метели, точно Излом Зимы на подходе, а не Солнцеворот.

— Да, конечно, — вздохнула Катриона, справившись наконец с собой и сообразив, что ничего особенного от неё и не требуется — просто принять гостей. — Пожалуйста, входите. Господин Меллер, вам и сире Маргарите, думаю, хватит одной комнаты? Места у нас немного, придётся потесниться, потому что сразу после праздника приедут барон и сир Эммет с женой. Сир Георг вряд ли останется дольше, чем на день, но сир Эммет и сира Аларика будут жить в крепости.

— О, не беспокойтесь, дорогая, — улыбаясь, сказала сира Маргарита. — После целой череды трактиров вам меня ничем не напугать.

Заключение брака...

В одной из фур Меллеры привезли обстановку для той комнаты, которую выбрал будущий консорт Катрионы. Кровать, бюро, пара стульев, шкаф для одежды, шкаф для книг, здоровенный стальной ящик с дверцей, запиравшейся на замок… После того, как всё это было расставлено, в ту же комнату натащили ящиков и коробок со всяким добром, и пока мужчины знакомились с Вязами и их нехитрым хозяйством, сира Маргарита разбирала всё это, собственными ухоженными ручками раскладывая по полкам и развешивая в шкафу. Катриона спросила, не нужна ли ей помощь, та ответила, что забот у хозяйки перед праздниками наверняка и так хватает, но если сире Катрионе надо просто задать потихоньку кое-какие женские вопросы, то она легко получит на них исчерпывающие ответы. И самый первый вопрос, наверное, почему на свадьбу Гилла приехала фаворитка его отца, а не матушка? Катрионе, честно говоря, было не очень-то интересно, почему, но из вежливости она спросила.

— Она совершенно не выносит поездок в карете, — пояснила сира Маргарита. — Её укачивает до тошноты, до мигрени. Она, бедняжка, очень расстраивалась, но решила всё-таки остаться дома.

— Да уж, — пробормотала Катриона. Обидно, конечно, но мучиться самой и мучить спутников всю дорогу… Лучше уж и правда дождаться, когда сын сам приедет повидаться с матерью и старшими братьями — он же говорил ещё об одном единокровном и двух родных, если она ничего не перепутала?

Она рассеянно провела пальцем по золотистым завитушкам плафона — Меллер привёз себе лампу, очень похожую на ту, что стояла у Елены Ферр, только колпак у неё был не из кусочков цветного стекла, а полностью зелёный с узором из блёсток, как-то вплавленных в стекло. Катриона бы тоже такую хотела. И маленькую переносную горелку, чтобы прямо у себя за столом потягивать грог. И ещё много чего, список был бы куда длиннее её родословной. Но не клянчить же всё это у своего богатого консорта.

Сира Маргарита меж тем набрала целую стопку книг из ящика и принялась расставлять их на полках, непонятно как сортируя: что-то вниз, что-то вверх, что-то посередине. Катриона продолжала рассеянно разглядывать лампу. Не новую, кстати. И плафон чуть-чуть сколот с краю, и медное колёсико сбоку порядком потёрто, а на основании вообще имелась заметная вмятина, словно рядом с лампой роняли что-то тяжёлое, так что и ей краешком перепало. Меллер не любит тратить деньги попусту, или вот эта лампа чем-то ему дорога и он не хочет менять её на новую? Или просто для деревни и такая сойдёт?

— Если вам не нужна моя помощь, — словно очнувшись, сказала Катриона наконец, — я пойду, пожалуй. Решим с кухаркой, чего и сколько ей нужно на праздник.

Сира Маргарита посмотрела на неё в сомнении, но только покачала головой. Наверное, всё-таки следовало расспросить её о том, каким был в детстве и каким может быть сейчас Гилберт Меллер, но ничего спрашивать не хотелось. Понятно и так, что семья для Меллеров — это серьёзно, если фаворитка, больше похожая на младшую супругу, каких вроде бы заводят на востоке, поехала вместо жены за своим покровителем через полстраны на бракосочетание его сына, а единокровные братья ведут себя как родные. Ближе и теплее иных родных, сколько Катриона могла заметить.

Но с нею-то он просто заключает брак, полезный для обоих. Так какая разница, в кого он был влюблён когда-то в юности и с кем собирал потом осколки разбитого сердца? Катрионе до его сердца не было никакого дела, как и ему — до её. Ведь так?

Солнцеворот прошёл как обычно, весело и шумно, с песнями, играми, плясками… драками — куда ж без них?.. разве что столы были накрыты побогаче обычного — тут уж Меллеры постарались. Они и для всяких игр и забав привезли целый ящик разного добра в награду: гладких дорогих полотенец с узорами, вытканными из цветных нитей, крашеных поясов с медными пряжками и бляхами, ярких платков — и мужских шейных, и женских полушалков… Прикармливали, в общем, Вязы. Учили с рук есть.

Достался подарочек и матери Кларе, очень недовольной тем, что старшая жрица зачем-то заставила свою помощницу ночевать в этой убогой дыре. Понятно, что солнце в это время года проходит совсем низко, в полдень чуть ли не по самым макушкам деревьев проползает, и темнеет рано, а волки уже потянулись к жилью поближе. И всё равно не хотелось ей проводить ночь так далеко от замка. Вот разве что подарок сиры Маргариты скрасил ей этот вечер. Что там было в её тючке, Девятеро знают, но она разом перестала киснуть и дуться, а пару раз даже улыбнулась. Катриона и не знала, что она так умеет.

Потом, продрогнув во дворе, только укрытом сверху навесом от всё летевшего снега, сира Маргарита позвала мать Клару посидеть с нею и выпить немножко сладкого южного вина под закуску понежнее, чем пироги с потрохами, и та охотно согласилась составить компанию благородной сеньоре. Двум благородным сеньорам, вернее, потому что позвали и Катриону. Ей ни пить, ни сплетничать не хотелось, она бы охотно ушла к себе в спальню, но мало кто рисковал оставаться в одиночестве в Долгую Ночь. Катриона уж точно не собиралась проверять слова иных смельчаков, будто призраки, норовящие в ночь Поворота Колеса утянуть тебя за собой в Бездну — это глупое суеверие, а не действительная опасность. Если верят в это, пусть сами и сидят одни, а она искать себе неприятностей не станет.

Словом, они втроём устроились в маленькой и потому неплохо протопленной гостиной, и Катриона, махнув рукой на экономию, зажгла все свечи, сколько их было, ярко осветив комнату. Можно было сидеть и свободно болтать о своём, женском, сколько угодно, потому что мужчины покидать сельское веселье не торопились, а младший Меллер вроде бы даже лютню во двор утащил. «Ну, всё, — подумала Катриона, — все девки его: и „мануфактурские“ платки, и сладости, и песни под лютню. А что собой не красавец, так зато богат-то как! И при этом не спесив, не жаден, не… В общем, только подол задирай повыше».

Ей самой на праздник достался ларчик с набором для шитья: какие-то совсем уж тонкие иглы с золочёными ушками, цветной шёлк для вышивания и швейные нитки — гладкие, тонкие, очень прочные, тоже нескольких цветов, ещё пяльцы с винтом, ножнички с очень острыми кончиками, мотки тесьмы и узких кружев… Эх, где ж всё это богатство было, когда она перешивала платья из дорогого сукна? Кружево и тесьму она бы, конечно, не стала нашивать на простые тёмные платья, но хотя бы иглы, тонкие и острые, легко протыкающие даже плотную ткань, можно было бы взять вместо толстых и порядком затупившихся.

— Понимаю, — меж тем говорила сира Маргарита захмелевшей матери Кларе, жалующейся на свою нелёгкую долю. — Мы сами жили очень бедно, временами просто голодали. Пока мы с сёстрами были детьми, нас каждое лето отправляли к деревенской родне, чтобы мы хотя бы там поели досыта: молоко, яйца, ягоды и яблоки — в городе нам это редко было по карману, только деревенские гостинцы и выручали. А так… Я готовилась в послушницы, для жрицы у меня ни вклада, ни способностей не было.

— У меня тоже не было вклада, — вздохнув, сказала мать Клара таким надрывным голосом, словно сдерживала слёзы. — Но Канн одарила меня способностью накладывать благословение, а иной раз так и тянет на хульные мысли. Не будь этого дара, стала бы и я всего только послушницей, а из послушниц всё-таки можно уйти. Это жрица — на всю жизнь… Про беглых я не говорю, — брезгливо прибавила она.

— Да куда уйдёшь из послушниц? — тоже вздохнула сира Маргарита, подливая вина себе и собеседнице. — В служанки трактирные?

— В управительницы, — мрачно ответила мать Клара, но сира Маргарита только головой покачала, и Катриона вполне была с нею согласна: так тебя и взяли вести чужое хозяйство! Своим-то, бывает, не доверяют.

Вся прислуга была отпущена веселиться, и Катрионе, конечно, самой следовало поухаживать за гостьями. Она однако продолжала сидеть чуть в стороне, рассеянно перебирая узкие ленты тесьмы. И глядя на оставшуюся ночевать мать Клару, Катриона вдруг совершенно ясно поняла, что свадебный обряд будет проведён уже завтра. Разумеется, она сама этого брака добивалась, но завтра?.. Так скоро? Мелькнула даже трусливая мысль отказаться, пока не поздно. Выйти во двор, отыскать там Меллера или его отца и сказать, что она передумала. Что они могут сколько угодно приезжать, становиться на постой, откупить себе какой-нибудь амбар в единоличное пользование и торговать хоть с орками, но в брак с бакалейщиком она вступать не станет, и гори оно всё огнём. Почему какая-то простушка Аларика получит сотню золотых и приличного супруга, а она, Катриона из Вязов, девятое колено благородной крови, должна довольствоваться Меллером? Она, в отличие от сиры Маргариты, не голодает, и в Храм ей от безысходности уходить не надо. Вполне же может она найти себе консорта из безземельных сеньоров!

«Вроде любовника двоюродного дядюшки? — глумливо спросил её кто-то в голове голосом, до отвращения похожим на голос… нет, не Меллера — его остроухой охранницы. — Валяй, отказывай толстым крысам, и твои дети тоже будут ходить в чужих обносках, потому что тебе на шею повесят супруга, который сам палец о палец не ударит, а с тебя будет требовать кусок побольше и послаще, тряпки подороже, лошадь молодую и породистую, а не твою пятнистую клячу… Да! Ещё про нормальное оружие не забудь! А раз у тебя на это денег нет, тебя сначала будут изводить нытьём, потом супруг сбежит в Озёрный и найдёт там себе богатого покровителя. А об тебя все соседи будут языки чесать: смотрите, вон та самая Катриона из Вязов, у которой консорт торгует собой за шёлковые подштанники. Ведь это только толстые крысы могут потягаться с твоим дядей в суде, а не захолустный барон».

— Сира Катриона, вам нехорошо?

— Что? — она непонимающе уставилась на фаворитку старшего Меллера. Потом посмотрела на свои руки, ощутив наконец, что левая глухо ноет, почему-то перетянутая атласной тесьмой так, что кисть уже налилась багровым отёком. Катриона поспешно размотала с руки тесьму, бросила её обратно в ларчик, стоящий на коленях, и принялась яростно растирать пострадавшую кисть. — Нет-нет, я… просто задумалась. Простите, устала, замоталась.

— Полночь уже прошла, — утешила её сира Маргарита. — Скоро мужчины вернутся, и можно будет ложиться. —

Да, — сказала Катриона механически. — Конечно.

Ещё одна одинокая ночь, подумалось вдруг ей, а завтрашнюю она уже проведёт со своим супругом. Бакалейщиком. Толстым крысом. За которым сир Кристиан, второй сын барона, таскался хвостом, словно за красавицей-виконтессой. И от этих мыслей ей опять захотелось прямо у алтаря сказать нет.

Барон приехал ближе к вечеру: и дорогу замело, и после Долгой Ночи вряд ли он встал слишком рано. Хорошо, хоть мать Клара отвлекалась на болтовню с сирой Маргаритой и не ныла о том, что ей почему-то не позволяют вернуться в Волчью Пущу. Сир Георг привёз ей какую-то записку, мать Клара прочитала её и, онемев, уставилась на Катриону.

— Это правда? — спросила она наконец. — Я должна заключить брак сиры Катрионы и Гилберта Меллера?

— Именно так, — за Катриону ответил сир Георг. — Идёмте, покончим с этим побыстрее. Я замёрз, устал, проголодался, но если я сяду за стол и выпью кружку наливки, подняться я уже не сумею.

— Мне надо переодеться, — возразила Катриона.

— Зачем? В часовне холодно, вы всё равно будете в тёплой одежде. Велите пока накрыть стол, а к столу уже наряжайтесь как вам хочется.

Словом, брак Катриона заключала в тёмно-сером суконном платье и очень неновой лисьей безрукавке поверх него. Из обыкновенной рыжей лисы, не чернобурки даже, потому что барон явно не выспался, устал и вообще пребывал не в духе, а посажённым отцом быть следовало именно ему, и пришлось всем поступать так, как желает он. В утешение Катрионе оставалось думать, что в общем-то никто приодеться не успел и приличнее всех выглядели сира Маргарита в своём куньем манто и Фредерик Меллер в плаще с кротовой пелериной. А посажённый отец и жених с братом вообще щеголяли в потёртых кожанках, куда там лисьей безрукавке Катрионы. Не то чтобы ей хотелось устроить многолюдное шумное сборище, прошествовать через весь двор в белом платье, потратить ещё кучу денег на угощение соседей и родни (о половине которой она, как Вальтер в своё время, только на собственной свадьбе и узнала бы). Но такая церемония здорово походила на тайное венчание в придорожной часовне.

Да ещё и в часовенке при крепости было как будто бы холоднее, чем на улице, до того камни нетопленого помещения промёрзли. Несколько свечей едва разгоняли застоявшуюся ледяную темень тесного помещения с единственным мутным окошком наверху, так что пришлось оставить дверь открытой. Впрочем, тесно там было так, что от присутствия неполного десятка человек воздух понемногу прогрелся, разве что влага от дыхания садилась на промёрзший камень кружевными узорами инея.

Никакого торжественного выхода невесты под хоровое пение, понятно, не было: жрица с неизменным своим кислым лицом прочла молитву Девяти и особо — Сармендесу Отцу богов, и под её скороговорку барон надел браслеты на запястья младшего Меллера, а Меллер-старший застегнул брачные кандалы на руках Катрионы. «Ну точно свадьба бесприданницы с безземельным сеньором», — подумала она, подавив тяжкий вздох.

Браслеты, правда, были совсем не те, какие бесприданницы прихватывают с собой, когда с соседскими младшими сыновьями сбегают из дому, чтобы их не отправили в ближайшую обитель послушницами. Довольно тяжёлые и крупные для женщины, — не для Катрионы, конечно, с её-то сложением и образом жизни, — защищавшие руки не хуже наручей, без всяких камней, просто с гравированными узорами… В сущности, она со временем могла их внуку передать, они и за мужские сошли бы. Понятно, что на её запястьях затейливые цепочки со множеством цветных глазков смотрелись бы смешно и глупо, но эти были уж очень… «Дорогими, — признала она про себя главный порок своих браслетов. — Наверняка это литое золото — вряд ли Меллеры стали бы покупать для невестки из первого сословия позолоченные медяшки». Вместе с будущей крепостью выглядело это попыткой то ли прикормить, то ли посадить на цепь. Впрочем, одно другому разве мешает?

Никакого особого празднования тоже не устраивали — посидели за столом, и то недолго, потому что барон то ли выпил лишнего, то ли в его возрасте разъезжать верхом после почти бессонной ночи становилось уже чересчур тяжело, и младшие Меллеры деликатно уволокли его в отведённую ему комнату. Сира Маргарита всё так же развлекала разговорами жрицу, а свёкор — теперь уже свёкор — стал расспрашивать Катриону о том, что они здесь выращивают, сколько и чего снимают с полей, что хотели бы растить, но почему-то не получается… В общем, завёл совершенно деловой разговор, а о делах своего владения Катриона могла говорить бесконечно, так что понемногу она оттаяла и перестала хмуриться. К их разговору присоединились и сыновья Фредерика Меллера, а его фаворитка с матерью Кларой, наоборот, прихватили с собой бутылку вина и корзинку с печеньем и ушли то ли к жрице в комнату, то ли в спальню Меллеров, чтобы их разговорам не мешали нудные расспросы про весенние заморозки, которые могли прихватить рожь и овёс, про починку укреплений, про волков, шлявшихся зимой у самых ворот. Про всё то, с чем Катриона много лет подряд сталкивалась постоянно и с чем вынуждена была как-то справляться. И что было совершенно не интересно нормальным, благополучным женщинам, пусть они и были уверены, будто им досталась тяжкая и неблагодарная доля.

Когда, как тёмная вода,

Лихая, лютая беда

Была тебе по грудь,

Ты, не склоняя головы,

Смотрела в прорезь синевы

И продолжала путь. *

— Это просто про вас написано, сира, — сказал консорт, покачивая головой с таким видом, словно Катриона делала что-то невероятное, а не просто пыталась вести хозяйство в беспокойном и опасном, чего уж там, но привычном месте.

Она вспыхнула: никогда ещё никто ей стихов не читал, и меньше всего она ждала подобного от супруга, которому не за что было ни любить её, ни даже, пожалуй, уважать. Всё-таки брак этот она ему навязала, не он ей. И однако же он говорил с нею так, будто их брак вообще что-то значил.

— Пойдёмте-ка спать, — сказал вдруг старший Меллер. — И сира Катриона выглядит совсем замученной, и просто час уже поздний. Доброй ночи, сира.

Катриона напряглась, ожидая каких-нибудь шуточек по поводу этой доброй ночи, но ни свёкор, ни деверь даже не улыбнулись, а сам Меллер выглядел таким задумчивым и усталым, что Катриона не удивилась бы, если б их брачная ночь оказалась отложена.

* С. Я. Маршак

...и его подтверждение

— Если ты скажешь мне что-нибудь вроде: «Ой, что бы сказал ваш отец», — я прямо не знаю, что с тобой сделаю, — мрачно пообещала Катриона Лидии.

Управительница полила мочалку специально приберегаемым для торжественных случаев лавандовым мылом из страшно дорогого цветного флакона, вспенила хорошенько и принялась тереть Катриону так, будто кожу с неё содрать хотела.

— Дед ваш, пошлите ему Девятеро удачного перерождения, — неторопливо заговорила она в такт движениям умелых сильных рук, — рассказывал, будто его отец в молодости захватил живьём орочьего шамана и тот в отместку сказал сиру Альберту, что не останется в его роду мужчин и род прервётся. — Катриона кивнула. Слышала она об этом и раньше. Много раз слышала. Верить в орочье проклятие не хотелось, конечно, но и не верить не получалось. Особенно после гибели брата. — То ли проклял, то ли напророчил, — продолжала Лидия, — только рождались у сеньоров Вязов одни мальчики и всякий раз оставался один, и тот еле успевал наследника оставить. Гибли в боях, простужались насмерть, один в полынье утонул, один… — она махнула рукой, и Катриона поняла, о ком она не хочет говорить. Был у её отца братец, которому вздумалось поискать доли лучшей, чем жизнь приграничного сеньора, вечно считающего каждый медяк и обедающего той же овсяной кашей, что и его люди, разве что за отдельным столом. И подался он в наёмники, да только не в чинную законопослушную Гильдию, где за каждый чих надо отчитываться, как младшему Меллеру, а в вольные, которые за любое дело возьмутся, лишь бы платили. Так и сгинул дядюшка, впутавшись в какое-то грязное дельце. — Только орк про то не подумал, — говорила Лидия дальше, — что у людей-то законы не как в горах. Что род и по кудели можно передать, не только по мечу. Вот кабы вы руки с тоски опустили и Вязы в приданое кому-то принесли, батюшка ваш, верно, и перерождения бы дожидаться не стал, призраком бы явился с вами разбираться. А так вы консорта взяли, а уж какого он звания, велика ли важность? Вязы вашим владением остались, род продолжится.

Лидия зачерпнула полный ковш горячей воды и осторожно, чтобы брызги не летели на пол, облила новобрачную, смывая пену.

— Вы бы, прости меня Канн, сходили к мавкам, ваша милость, что ли, — тем же размеренным голосом продолжила она. — Спросили бы, что у них за зелья такие, чтобы почти одних девок рожать? Редко-редко ведь когда у них мальчишки рождаются, неспроста же это? Пойдёт род по кудели, а там, глядишь, и проклятие выдохнется. Родились же вы у сиры Элеоноры, не только брат ваш — слабеет, стало быть, шаманское проклятие. Ну, так и ещё бы поколение-другое продержаться, а там как Девятеро присудят.

Катриона судорожно вздохнула, аккуратно поворачиваясь под льющейся на неё водой.

— Прости, — сказала она, — я… всё мне кажется, что глупость я сделала и надо было требовать с барона кого-то из младших сыновей. Тот же сир Эммет не против же был стать консортом.

— Ну да, — усмехнулась управительница. — А приданое получил — и тут же в Захолмье умчался снаряжение новое покупать, на сотню-то золотых. Ему уже и супруга, и отец в голос: зачем, дескать? Через семь лет по бумаге-то этой уже полторы сотни будет, а там и все две! Да хоть просто на чёрный день оставить. А он ни в какую. Надоело ему это дедово ржавьё чинить, и всё тут. Вы же девушка хозяйственная, у вас всякая корка в дело идёт. Вот уж зажили бы вы с примаком, которому деньги карманы жгут! — фыркнула она, сбившись на простецкое деревенское «примак». — А что он консорт, а вы глава семьи… — тут же поправилась Лидия. — Консорты, они тоже всякие бывают. Как начнёт своё гнуть, он-де мужик, у него и яйца, и мозги, и силы побольше, такое веселье начнётся, хоть из собственного дома беги. Господину-то Меллеру, я гляжу, наши Вязы сто лет не сдались, он в ваши дела вовсе лезть не станет, зато подарки будет привозить всякий раз. Всё грошик в дом. И брачной ночи вы зря боитесь, ваша милость. Ласковый жених ваш, по глазам сейчас видно и по рукам.

— По рукам?

— Ну да. Он меня попросил о чём-то на днях, а сам так к руке притронулся… вроде легко-легко, а прямо мурашки по спине. — Лидия неловко усмехнулась. — Кобель он тот ещё, господин Меллер, Канн прости, но такой… любит, чтобы с ним хорошо было, а не просто сунул да кончил.

— Да ты-то откуда знаешь? — с неожиданной для себя ревностью спросила Катриона.

— Так до моих лет доживёте, тоже сразу будете видеть, кто каков. Кто в глазки заглядывает и пальчиком по ладошке водит, а кто сразу за сиськи хватает.

Она вылила на Катриону последний ковшик и подала ей полотенце. Пока та вытиралась, Лидия сама перелила мыльную воду из лохани в вёдра и вытерла неизбежные мелкие лужицы. Видимо, не хотела, чтобы в хозяйкиной спальне перед брачной ночью вертелись бесхвостые сороки.

— В общем, доброй вам ночи, ваша милость, — сказал она, поудобнее подхватив вёдра. — Всё вы правильно сделали, не сомневайтесь даже.

Не сомневаться… Катриона надела ту самую сорочку из голубого сатина и задумчиво начала расчёсываться. Голову мыть она не стала, потому что неловко было в брачную ночь встречать своего консорта с пучком мокрой пакли на голове. Вот только стоит ли вообще его ждать? Вдруг не придёт: устал, всё ещё нездоров после праздника… пили-то они с отцом и братом, видимо, наравне с егерями и деревенскими, так что все трое еле встали к полудню. Да мало ли что ещё? Но не идти же самой к нему. Свою — теперь уже точно свою — комнату он уступил отцу с его фавориткой, а сам делил постель с Томасом. Не между ними же ложиться. Катриона даже нервно посмеялась над такой картиной — как брачную ночь она проводит сразу с двумя мужчинами, хотя ей и одного не много ли будет.

Сама консуммация её не пугала, заставляла только с лёгкой брезгливостью передёргивать плечами. Наследник-то ей нужен в любом случае, а эта якобы ужасная боль и кровь на простыне… Очень сомнительно, что потеря невинности причинит больше боли, чем сперва вывихнутое плечо, а потом вправленный вывих. А уж сколько крови из неё вытекло, когда на неё чей-то одичавший пёс бросился, хвала Канн, что не бешеный! Шрам на бедре, между прочим, остался безобразный, и ничего с ним даже госпожа Каттен поделать не смогла. Сказала… как же это?.. а, не её уровень. Гранд-мастер нужен или хотя бы просто мастер. Но где ж такого взять, а ещё того вернее, где взять деньги на него? Под платьем опять же не видно, а вот если сорочку для исполнения супружеского долга задирать, то он прямо на виду оказывается, зараза такая. В темноте не разглядеть, конечно, но он и на ощупь только так находится…

В дверь постучали, и Катриона, судорожно прижав руки к груди, крикнула:

— Да, войдите!

То есть хотела крикнуть, но голос предательски сел и из горла вырвалось только придушенное сипение.

Дверь открылась, и первым делом в неё влился яркий свет лампы, потом ворвался резкий запах горного масла, и только после этого вошёл сам новобрачный. Нетерпеливым любовником он, прямо скажем, не выглядел — аккуратно поставил лампу на стол, прикрутил фитиль, чтобы только-только мерцал слабенький огонёк, и лишь тогда подошёл к Катрионе. Но и то не вплотную, а остановившись за два-три шага.

— Умел бы я рисовать по-настоящему, не кувшины и яблоки, — сказал Меллер, — я бы с вас написал королеву Маэву. Босую, простоволосую, в одной сорочке — и всё равно королеву.

— Очень смешно, — буркнула Катриона, отложив гребень и заплетая волосы на ночь в простую косу.

— С чего вы взяли, что я смеюсь? Или вы всерьёз верите в сказки, будто сира Маэва была редкостной красавицей? Да ни в одном месте. Она была женщиной из старого даже по тем временам рода, но ни богатством, ни влиянием её род похвастаться не мог, иначе король Эрик не рискнул бы выгнать её в одной сорочке по одному только подозрению в неверности. Но брал-то он её в жёны не за красоту, а именно потому, что его отец трон захватил без особых на то прав и Эрик собирался передать своим наследникам настоящую королевскую кровь хотя бы по материнской линии. Как оно и вышло в конце концов, правда, без его на то желания.

Катриона только дёрнула плечом, не споря. Меллер всё это так говорил, будто лично был знаком с великой королевой. Небось, гору книг прочёл о тех временах, она же о Маэве слышала только баллады. А в балладах, понятно, все женщины — писаные красавицы, а мужчины — герои, рыцари без страха и упрёка. Даже король Эрик, бесчестно обманутый своими придворными. Ага, им он поверил, а своей законной супруге нет? Настоящий герой, даже разбираться ни в чём не стал! Показали ему серёжку жены, найденную служанкой в постели графа, и всё, он тут же выгнал бедняжку Маэву. А что серёжку хоть потерять, хоть украсть — раз плюнуть, даже не подумал. Не хотел думать, видимо.

А Меллер подошёл ещё поближе и легко-легко, как Лидия и говорила, провёл кончиками пальцев по груди Катрионы, обводя вышитый серебром оберег.

— Красивая сорочка, — сказал он с тихим смешком. — Но знаете пошлую байку, сира? Жили-были две близкие подруги. Когда одна из них собралась замуж, вторая подарила ей на свадьбу чудесную сорочку, всю вышитую и в кружевах. Первая поблагодарила и обещала непременно надеть подарок на свадьбу. Через некоторое время замуж собралась и вторая, и тогда уже замужняя подруга подарила ей на свадьбу роскошный шёлковый шарф. «Зачем?» — удивилась та. И замужняя подруга ответила…

— За тем, что сорочка всё равно окажется у тебя на шее, — пробурчала Катриона, надеясь, что в зыбком зеленоватом свете не видно, как горят её щёки. — Старые у вас байки, сир-консорт.

Что шрам на её бедре не будет виден, когда сорочка окажется у неё на шее, она не особенно надеялась. Но не помешает же он консорту исполнить супружеский долг? В конце концов, у сира Кристиана шрамов этих должно хватать по всему телу, но не поэтому же Меллер ему отказал?

— Старые, — согласился он, осторожно поглаживая её горло в вырезе сорочки правой рукой и понемногу забираясь пальцами под ворот, в то время как левая рука словно бы сама собой легла Катрионе на поясницу. — Впрочем, моему болтливому языку можно найти и другое применение.

Катриона зажмурилась, ожидая, что вот сейчас он её поцелует. По-настоящему, так, чтобы дух захватило. Поглаживания его совсем отвращения не вызывали, и пахло от него приятно — чем-то вроде полыни, горько и чуточку тревожно.

Вместо этого консорт вдруг без особого усилия подхватил её на руки, и она с безмерным удивлением почувствовала, как напрягаются очень даже крепкие мускулы под гладкой кожей и благополучным жирком. А точно ли не учили его с оружием обращаться? Если уж и рисовать, и петь, и на лютне играть заставляли, так на нож или лёгкий меч тоже могли часок в день выкроить.

— …Понятно, почему сир Кристиан так настойчиво вас домогался, — сказала Катриона с неловким смешком, надевая сорочку. Ни на какой шее та не болталась, потому что Меллер её как-то незаметно для Катрионы стянул, пока целовал с головы до ног… и между ними тоже. Воспоминания о горячем юрком языке вгоняли в краску, но и заставляли заново покрываться мурашками. Сам… супружеский долг оказался делом не особенно приятным, — хоть и вполовину не таким болезненным, как об этом любили рассказывать замужние женщины, — но вот до него и после…

— Канн милосердная, — вздохнул Меллер, — ну вы же разумный человек, сира Катриона, а повторяете за тупыми сплетницами эти глупости. Нет, я понимаю, что я горожанин, а стало быть, распутник и развратник по определению. Но вот если я спрошу, как вам сира Гертруда в роли любовницы, то вы наверняка обидитесь и скажете, что ночевали с нею просто для того, чтобы поболтать перед сном. Всё же в темноте под одним одеялом, да после кружечки-другой языки развязываются гораздо легче, правда?

— Правда, — пришлось признать Катрионе. — Но сир Кристиан вас обхаживал прямо-таки… — она запнулась, смутившись.

— Ему было со мной интересно, — ещё тяжелее вздохнул Меллер.

— А вам с ним нет?

— А мне пришлось полночи выслушивать его жалобы на девиц, которые его не любят и не ценят.

— Так он вас этим разочаровал? — недоверчиво спросила Катриона.

— Можно сказать и так, — чуть помедлив, сказал он странным тоном. — Сир Кристиан… Подальше от границ таких уже просто нет, сира. Одна надутая спесь: «Мы — благородные сеньоры». А у вас тут всё ещё ясно, кем когда-то были сеньоры… и особенно ясно, во что они выродились в большинстве своём. Когда я узнал немного ближе пограничных баронов, которые просто и буднично, без всякого пафоса, готовы умереть, защищая своих людей, я одним из них увлёкся, как романтичная девица. И плотского интереса у меня к нему было примерно столько же. Сколько у романтичной девицы, — объяснил он, словно Катриона сама бы не догадалась. — Такая цельная натура, такой… настоящий мужчина. А на обороте этой цельной натуры оказался тип, привыкший к тому, что его обслуживают. Он защищает — его кормят и ублажают. Вот только одна пустяковая деталь: я не его крестьянин и обслуживать его не собираюсь. Даже если всё, чего он хочет от меня, это чтобы я его выслушал и утешил. Простите, сира, но если вы ещё о чём-то хотите спросить, я боюсь, что засну на половине вопроса.

— Ну и засыпайте, — буркнула она, поворачиваясь к нему спиной.

Он и правда почти сразу заснул, дыша ей в затылок, а Катриона попыталась представить себе, как сейчас в одной постели с нею лежал бы Роланд. Ну, или даже его брат. Привыкший, что его обслуживают, и думать не думающий о том, что «плотская любовь — это удовольствие для двоих» (ну, как-то так Меллер сказал, когда она, вспыхнув до корней волос, попыталась воспротивиться некоторым его ласкам).

Представлять себе Роланда, медленно проходящегося поцелуями от её горла до колен, было, конечно, приятно и волнующе, но почему-то не верилось в такое совершенно.

А так хотелось хотя бы на минутку поверить, будто это возможно.

Проснулась она безобразно поздно — в заиндевевшее окошко лился уже настоящий дневной свет. «Пригрелась, разоспалась!» — упрекнула она себя, поспешно перелезая через привольно развалившегося консорта. Он, похоже, уже вставал и даже накинул своё долгополое стёганое одеяние, но потом улёгся обратно.

— Могу отвернуться и заткнуть уши, — предложил он.

— Зачем? — не поняла Катриона.

— Ну, вы так поспешно вскочили, будто вам уже невмоготу терпеть.

Она почувствовала, как горячая волна приливает к щекам. Нравы в захолустном сельце были, конечно, простые, но не настолько же, чтобы сеньора уселась на горшок в присутствии постороннего мужчины! То есть уже как бы не постороннего, но всё равно…

— Нет, — сухо отрезала она. — Я вскочила так поспешно, потому что уже очень поздно.

После постели, нагретой двумя телами, пол, даже застеленный медвежьей шкурой, неприятно холодил босые ноги, но прежде чем одеваться, приходилось сперва подбирать волосы, чтобы не лезли во все петли и не перепутывались с шнурками. Катриона взяла гребень и принялась яростно раздирать спутавшиеся за ночь пряди. Она заплела их на ночь в косу, но ничем не связала, а волосы у неё были такие непослушные, своевольные, что и лентой-то не удержишь. Делать приличную причёску она пока не стала, просто скрутила волосы в жгут и приколола его шпильками к затылку. Потом надела платье поверх сорочки и потянулась за чулками. Меллер прикрыл лицо рукавом, изображая деликатность, а сам сказал:

— Эти подвязки, наверное, ужасно режут ноги под коленями. Давайте я попрошу тётушку Маргариту купить для вас пояс с лентами? К нему чулки пристёгиваются, и никаких подвязок.

— Вы так хорошо в этом разбираетесь? — съязвила она, чувствуя, что опять краснеет.

— Я хорошо знаю, как всё это снимается, — сказал он, посмеиваясь. — Но купить конечно не рискну, попрошу родственниц. И честное слово, даже смотреть не стану, что они сложат в коробку.

Катриона покосилась на него, но Меллер по-прежнему закрывался рукавом, как сконфуженная деревенская девица, так что она быстренько закончила одеваться. Был бы её консорт ровней ей, она бы спросила, не помочь ли ему умыться, а так… поплескала себе в лицо из ведёрка с подогревшейся за ночь водой, прополоскала рот мятным настоем. Пусть так же умывается, лить ему из ковшичка она не служанка.

— С кем бы вы заключили брак, если бы не я? — неожиданно для себя спросила она.

— Понятия не имею. — Как можно пожать плечами лёжа? Меллер вот как-то сумел. — Мои старшие братья намного старше меня, матушка как-то призналась, что я получился вообще случайно — чары на пояске, видимо, выдохлись. — Катриона хотела спросить, что за чары и что за поясок, потом сама сообразила, а Меллер продолжил: — Оба брата давно женаты, у обоих есть сыновья, так что наследников никто от меня не ждёт. Возможно, предполагалась дочка какого-нибудь торговца средней руки в Озёрном: его знакомства, его знание графства, его кое-какие постройки — и наши деньги, наши связи с гномами, имя наше в конце концов. Какая теперь разница? Вы моя супруга, и только Бездна разорвёт наши узы.

— А фаворит или фаворитка?

Катриона сама не могла объяснить себе, зачем так дотошно всё это выспрашивает. Ей же это должно быть безразлично, разве нет? На Меллера она при этом не смотрела, взяла со стола зеркальце, подошла к окну и придирчиво оглядела себя: что ж, долгий сон ей пошёл на пользу. Красивой она, понятно, не стала, но хотя бы не выглядела унылой замученной клячей.

— Пояс, чулки, бельё и нормальное зеркало, — сказал Меллер вместо ответа на её вопрос. — Пошлю тётушек по лавкам сразу, как приеду в Озёрный. — Катриона хотела возразить, что ничего ей не нужно, но он ответил-таки: — А в фаворитках у меня довольно известная поэтесса Этельберта Сильвер. Если вы слышали романсы «Луна в облаках» или «В твои глаза смотрю как в ночь», то это на её стихи.

— Красиво, — вздохнула Катриона. Ну да. А после этой поэтессы он будет приезжать в глухое село и встречаться там со своей законной супругой, которая не знает, какой вилкой надо есть рыбу, а какой это… суфле.

— А, — поморщился Меллер, садясь на кровати, — игры томных барышень в тоску, разлуку и несчастную любовь. Настоящих проблем нет, вот и ударяются в возвышенные страдания.

— Так она вам даже и не нравится? — удивилась Катриона. Она была уверена, что женятся, конечно, ради выгоды, но уж фаворитов-то заводят точно для души.

— Ох, сира, вы хотите, чтобы я плохо говорил о своей женщине, да ещё у неё за спиной?

— Не хочу, — возразила она. — Просто не понимаю. Женились бы на дочке бакалейщика средней руки, а в театр или куда там положено водили бы свою поэтессу, но для души-то кто?

— Друзья и родственники.

Она чуть не ляпнула: «А любовь?» Удержалась милостью Хартемгарбес, не насмешила торгаша девичьими бреднями о любви.

Опасности мест глухих и диких

Вообще-то, в кладовой, где хранились меха, пустовато было, пустовато. И распродать пришлось старые запасы, чтобы устроить достойное бракосочетание Вальтера, и подарки сделать Марене и её семье, и десятину барону выплатить. Оставшееся Катриона продавать не хотела даже ради разрешения на брак и выплаты долга сиру Георгу: мало ли что ещё случится? Вполне может оказаться так, что настоящие чёрные дни ещё даже не начинались. Да хоть вон, как сейчас, понадобится сделать подарок — и что будешь дарить? Холст домотканый? Медвежий окорок? А тут приходишь и выбираешь шкурку-другую. Выбирать, правда, было особенно не из чего. Не енотов же преподносить жене торговца, который фаворитку одевает в куниц! Понятно, что госпоже Меллер куницы не по чину, но ей в подарок следовало хотя бы лис набрать с полдюжины. Обыкновенных, рыжих, потому что в её годы (а она уж точно не девочка, если её позднему младшему уже не семнадцать, прямо сказать) чернобурок лучше не носить. Старят они, хоть и выглядят побогаче рыжих сестриц.

— Ох, какая прелесть! — восхитилась сира Маргарита, осторожно скользя гладкими ухоженными пальчиками по ряду свисающих полосатых хвостов. — Кто это, сира Катриона?

— Еноты, — сказала Катриона, пытаясь сообразить, а что фаворитке-то Меллеровой можно подарить, если она уже носит кунье манто? Вообще-то, Катриона, раз уж собралась рыться в мехах, мать Клару пригласила, чтобы та сама к Солнцевороту выбрала себе лису на воротник или тех же белок на полушубок. Однако сира Маргарита тоже увязалась за ними — скучно ей тут было, только разговорами с жрицей и спасалась.

— О, — сказала сира Маргарита с загоревшимися глазами, — вы не будете против, если я попрошу Фредерика купить для меня несколько таких шкурок? На пелерину и на шапочку. У вас тут носят такие забавные, круглые с хвостиками. Я тоже хочу такую.

— А… — Катриона поперхнулась и предупредила очень вежливо: — Я хочу сказать, сира Маргарита, такие носят только парни помоложе. Даже взрослым мужчинам уже… ну, не принято.

— Но я только что видела девушку в шапочке с полосатым хвостиком. Или ваши юноши ходят с косами ниже поясницы?

— Это Берта Беда, — вздохнула Катриона. — Лучший здешний охотник и лучший стрелок. Она нарочно так одевается и так себя ведёт, чтобы женихов отвадить.

— А куда смотрят родители?! — возмутилась мать Клара, даже перестав наглаживать пятнистый рысий мех. «Ей пошёл бы, — прикинула про себя Катриона, — светло-русенькая, бледненькая, глазки прозрачные — рыжая лиса из неё просто совсем белёсую моль сделает, а зимняя рысь неяркая».

— Отец покойный сам её стрелять и учил, — ответила она матери Кларе, — матушка на неё давно рукой махнула, а братец сказал, что ему же проще, приданое не выделять.

— Но вы же её сеньора, вы должны вразумить девушку!

— Зачем? — удивилась Катриона. — Брат её женат, детишек полон дом, Берта их любит и невестке с ними помогает. Девушка она порядочная, не вертихвостка какая-нибудь. Не хочет замуж — зачем же силой гнать?

— Но разве пристало порядочной девушке бродить по лесу в одиночку? Мало ли что может случиться? Вдруг разбойники?.. — Мать Клара неожиданно залилась некрасивым, неровным румянцем.

— Так парню лет тринадцати-пятнадцати разбойникам тоже лучше бы не попадаться, — хмыкнула Катриона. — Правда, настоящего охотника в лесу выследить и поймать — это ещё постараться надо. Но девушки только до замужества на охоту ходят, святая мать. Потом какой мужик жену в лес отпустит? А так до свадьбы набьют белок себе на шубку, родителям на подати, или зайцев настреляют, тетеревов — тут у нас временами голодно бывает, только лес и спасает иной раз.

— И всё же, я думаю, обязанность сеньора… — гнула своё жрица.

— Позаботиться о том, чтобы его люди могли выжить в здешних-то краях! — не сдержавшись, рявкнула Катриона. — А уж какое перерождение они себе заслужат, пусть сами думают. — Сира Маргарита сделала большие круглые глаза, и Катриона, спохватившись, буркнула: — Простите, святая мать, но здесь не Озёрный и даже не Захолмье. Вы хотите эту рысь?

— А?! — та вздрогнула и неожиданно опять покраснела. — Д-да… А одной хватит?

Катриона искоса посмотрела на жрицу и передумала выбирать шкуры для Меллеров. Не при ней. А то начнёшь укладывать в сундук енотов для фаворитки, лисиц для законной жены, волчьи шкуры для сыновей с супругами, чтобы на пол постелить в спальне или у камина… А у кого-то, кажется, глазки завидущие, хоть сто раз скажи, что это на всю немаленькую семью — не услышит. Вон как по вешалам взглядом шарит. И не надо столько, а всё равно хочется.

— Нет, — сказала Катриона ровным голосом, — одной не хватит, конечно. Вы полушубок хотите или пелерину с капюшоном?

Жрица посмотрела на сиру Маргариту, вернее, на её манто, и сказала не очень уверенно:

— Наверное, пелерину.

«Да уж понятно, — в раздражении подумала Катриона, — тебе ручки не пачкать, тяжёлой работой не трудить… Правда, мне же проще — на накидку без рукавов меньше шкурок уйдёт».

— Давайте подберём, чтобы похожие были, — как могла миролюбиво, сказала она.

Подобрав шкуры, наиболее схожие по цвету, Катриона сложила их в мешок, выпустила гостий из кладовой и заперла дверь на большой навесной замок. Не сказать, чтоб она считала своих людей ворами, но Меллер прав: порядок есть порядок, всё ценное добро следует сосчитать и переписать, а хозяин должен быть один. И вообще, как учат Скрижали, блажен, кто устоит пред искушениями плоти, духа и разума, да вот только многие ли способны устоять?

Во дворе было шумно, тесно и суетливо: проспавшийся и похмелившийся народ бодро разбирал сколоченные к празднику столы и снимал уже ненужный навес. Видимо, на этот шум и заявилась незваная гостья. С перепугу показавшаяся Катрионе огромной крылатая тварь зависла было над двором, потом, неуклюже хлопая крыльями, уселась на крышу сторожевой башни и пронзительно, визгливо заорала.

Люди во дворе замерли на мгновение, а потом резво кинулись кто врассыпную, кто под защиту ещё не разобранных столов. Какой-то егерь, вышедший во двор проветриться и поболтать с работниками, цапнул жрицу, как волк овцу, и поволок к ближайшему сараю. Та завопила так, будто её в этом сарае собирались разложить на соломе, а не прятать от злобной хищной твари, которую какая-то нелёгкая разбудила посреди зимы. «А может быть, — зло подумала Катриона на бегу, — именно этого она и хотела бы, да кому она нужна, моль крупяная?»

— Сармендес Отец богов! — в ужасе выдохнула сира Маргарита, которую Катриона тащила за руку обратно к кладовке. — Кто это?

— Виверна. Тихо, сира Маргарита, тихо, умоляю! Вот, стойте тут и замрите. Они плохо видят неподвижную добычу, а эта ещё и сонная, вялая и тупая.

— А вы?

— И я.

Катриона распласталась спиной по стене кладовки, впервые жалея, что дверь в ней запирается на тугой и тяжёлый замок — быстро не откроешь.

— Когда взлетит, голову нагните, можете вообще лицо руками закрыть, а то эти твари ядом плюются, — негромко проговорила она, косясь на упавший совсем рядом большой кусок дерюги, из которой натягивали навес над двором. Как-то бы к нему подобраться и прикрыть им горожанку, а ещё лучше спеленать её, чтобы не начала в панике метаться по двору, мешая егерям.

Пока та вроде бы держалась прилично. Побелела, конечно, и губы тряслись, но головы пока что сира Маргарита не теряла.

— И часто у вас тут такое? — дрожащим шёпотом спросила она.

— Медведи-шатуны то и дело попадаются, а вот виверну живьём всего третий раз вижу, а зимой так и вообще впервые, — тоже шепотком ответила Катриона. Надо было, конечно, помалкивать, но пока с горожанкой, непривычной к местным опасностям, разговариваешь, как-то больше шансов, что она сможет держать себя в руках. — Прошлый раз был лет пять назад, тогда летом здоровенная взрослая самка повадилась овец и телят воровать. Пока барон с сирой Фридой её выследили и в засаду приманили, пока прибили её, она нам здорово скотины поубавила. Только милостью Девяти людей не тронула, но народ всё равно боялся в поле работать — в разгар-то лета, когда каждый день на счету! Ещё и яйца отложить успела, гадина летучая.

Вспомнив ту виверну, Катриона заново оценила нынешнюю гостью: не огромная, конечно. Вообще, похоже, только-только начавшая самостоятельную жизнь — и неудачно, раз в первую же зиму кто-то её потревожил. Тварь потопталась на башне, громко скрежеща когтями по мёрзлому дереву ограждения, заорала опять и тяжело взлетела.

Чтобы тут же получить огненным шаром в страшную морду — это Рената вылетела во двор в чём была, даже кожанку не накинув, и немедленно атаковала виверну.

— По крыльям стрелять, тупицы! — гаркнула она не хуже десятника, потому что кто-то выстрелил, тоже целясь в морду. — Белка она вам, что ли, в глаз её бить?!

И в подтверждение своих слов шарахнула молнией по кожистым крыльям. Егеря поддержали её стрелами, но ясно было, что они только злят создание, из чешуи которого орочьи вожди и лучшие бойцы мастерят себе броню — куда там стальной. Рената ещё раз ударила молнией, а Берта Беда, прижав к плечу отцовский арбалет, разом тронула оба спусковых рычага, выстрелив обоими болтами. Тварь дёрнулась и пронзительно заверещала, заваливаясь набок в своём круговом, как у коршуна, полёте.

— Давай ещё раз! — крикнула чародейка, не переставая то лупить молниями по крыльям, то слепить глаза виверне мелкими огненными шарами. Непохоже, чтобы они сильно обжигали чешуйчатую гадину, но точно мешали ей нацелиться на кого-то одного и плюнуть в него ядом.

— Щас, перезаряжусь только, — деловито отозвалась Берта, цепляя стремя и натягивая тетиву. — Мужики, прикройте, а?

Пользуясь тем, что виверне точно было не до двух женщин у стены кладовой, Катриона метнулась за куском дерюги, повалила сиру Маргариту в снег, закрывая собой и натягивая грубую толстую ткань сверху. Снова хлопнула тетива спаренного арбалета, легко отличимая по звуку от обычных луков, виверна заорала совсем уж невыносимо, аж в ушах зазвенело, а потом раздался грохот и треск, и в стену над Катрионой с силой ударило что-то тяжёлое. Запасливый хомяк внутри неё взвизгнул, что тупая тварь переломает гору отличных досок и брусков так, что они потом только на дрова и сгодятся. Это было глупо и смешно, конечно — жалеть доски, когда виверна вполне могла убить или искалечить половину работников, да и егерей тоже, но Катриона слушала, как трещат под ударами страшного хвоста уцелевшие при падении твари столы, и отстранённо думала о том, что вот пожалуйста, готова растопка и лучинки щепать не надо.

Маргарита под нею всё тем же придушенным шёпотом читала молитву, перемежая её клятвами пожертвовать содержание за месяц детскому приюту, если останется жива, а во дворе крепости раздавались то ли злобные, то ли испуганные вопли, ругань на множество голосов, тяжёлые удары, завыл вдруг поднявшийся ветер, и легко узнаваемый голос сира Георга начал отдавать резкие, но спокойные и чёткие команды. «Хорошо, что он приехал, — подумала Катриона. — И хорошо, что в крепости, кроме егерей, ещё и охрана Меллеров, особенно чародейка. Может, попросить консорта, чтобы не покупал мне никаких зеркал, а нанял лучше хоть завалященького мага?»

Она боялась высунуться из-под дерюги, чтобы не получить в лицо острой щепкой или, Канн сбереги, жгучими брызгами яда. Но судя по тому, как перекрикивались бойцы, дело шло на лад. Сира Маргарита тряслась, как в лихорадке, но глупостей никаких не делала — оставалось только дождаться окончания внезапной битвы.

— Ну всё, Беда, теперь тебя точно никто замуж не возьмёт. Это ж надо — виверну завалить! Все мужики разбегутся.

— Догоню какого ни на есть, — с ленивым смешком отозвалась Берта. — А не догоню, так согреюсь.

Так, раз пошли шуточки, можно вставать и смотреть, каких бед успела наделать проснувшаяся не вовремя тварь. Что столы в щепки — это понятно, это ерунда, а всерьёз? Катриона торопливо обежала взглядом бойцов, выхватывая то Берту, которая из-за чего-то хмурясь, разглядывала свой арбалет и уж о нём точно беспокоилась посильнее, чем о том, что её замуж не возьмут; то кузнеца с обоими сыновьями, и вот уж кто наверняка помахал молотами, как в кузне — все трое забрызганы кровью, но вряд ли своей; то сира Бирюка, как обычно мрачноватого и молчаливого, вытирающего лезвие меча какой-то тряпкой; то Ренату, прикладывающую горсть истоптанного снега к переносице… и кстати, так и одетую в штаны и довольно тонкую рубашку. Катриона помогла подняться сире Маргарите и торопливо подошла к чародейке, стягивая на ходу свою лисью безрукавку:

— Надевайте скорее, простудитесь!

Та посмотрела на Катриону так, будто не могла понять, чего от неё хотят, и Катриона почти силой напялила на неё нагретую телом безрукавку.

— А, — вяло и словно бы сонно проговорила Рената, — одежда с хозяйского плеча. Я польщена, сира. Буду носить её с честью, не сомневайтесь.

— Э-э… — Катриона обескураженно оглянулась по сторонам, надеясь, что сир Бирюк подошёл поближе и что уж он-то объяснит своей напарнице, как она всё неправильно поняла: никто и не думал дарить ей старую безрукавку, у которой мех уже местами протёрся до проплешин. — Если хотите, я вам лисьих шкурок дам, таких же рыжих, прямо к вашим глазам. А такое старьё дарить стыдно.

— Ничего вы не понимаете, — заявила Рената. Она горделиво выпрямилась, отняла руку с комком талого снега от лица, разукрашенного потёками грязной воды и крови, и королевским жестом запахнула безрукавку. — Сеньора с себя одежду сняла и отличившемуся бойцу пожаловала. Да будь это хоть подвязка от чулка, такую честь ещё заслужить надо.

Да она пьяна, дошло наконец до Катрионы. Как только с магией своей управлялась, так набравшись? К ним протолкался наконец сир Матиас, молча взвалил напарницу на плечо и потащил в казарму егерей. А Катриона, убедившись, что все живы и даже более или менее целы, беспокойно обернулась на брошенную ею гостью, но ту уже обнимали в четыре руки покровитель и сын, а вот Гилберт Меллер устремился к своей супруге с таким видом, будто не знал, то ли обнять, то ли отвесить хорошую затрещину.

В общем, раненые были, конечно. У четверых оказались нешуточные переломы, кое-кто отделался вывихами, а синяки и ссадины имелись вообще у всех, кто был во дворе. Даже у тех, кто жался по углам, в драке не участвуя. А ещё многим прилетело ядовитыми брызгами — счастье, что одеты почти все были тепло, и яд по большей части проел проплешины в одежде, а не обжёг кожу всерьёз. Да ещё, оказывается, Рената наколдовала небольшой вихрь, который сбивал виверне ядовитые плевки, и брызгами защитникам крепости досталось только на излёте. Барону тоже перепало, кстати. Травница смазала ему пятна обожжённой кожи на лице какой-то жёлтой вонючей дрянью, а Катриона послала гонцов в замок, чтобы везли сюда целителей, потому что не нравилось ей, как красные пятна продолжают расползаться из-под мази.

Голову виверны, понятно, забрал барон. И чешую покрупнее тоже — весь остаток дня охотники среза́ли её с дохлой твари. Мелкую и поломанную сир Георг разрешил взять всем желающим из тех, кто участвовал в убиении виверны, и та же Беда азартно принялась выдирать чешуйки себе на охотничью куртку: ни дождя, ни снега не боятся, железом не пахнут, да и полегче весьма, чем стальные пластинки или кольчужная сетка. Хвост у Катрионы выпросил Томас Меллер — не задаром, конечно. Катриона подумала и потребовала взамен привезти хорошего вина к следующим праздникам, причём на всё село, а не бочонок ведёрный. (Сельчане, сбежавшиеся поглазеть на убитую виверну, согласно загомонили.) Крылья, простреленные и подпалённые во множестве мест, и гребень со спины Катриона оставила себе, думая со временем повесить их над входом, что ли, или ещё где-нибудь на видном месте. Остальное оттащили за ворота и скинули в лог. Волки на такое угощение вряд ли позарятся, но лисы, крысы, вороны — эти не откажутся.

Сир Георг, конечно, после всей этой суеты задержался ещё на день. Предлагал остаться и матери Кларе, но та собралась быстрее, чем оседлали лошадей для гонцов, и уехала с ними в Волчью Пущу. Катриона сама неприятно поразилась тому, с каким облегчением она восприняла отъезд служительницы Девяти, но чего уж врать, не нравилась ей мать Клара, и даже думать не хотелось о том, что со временем именно она может заменить матушку Саманту. Разве что оглянется наконец по сторонам, поймёт, где оказалась, и будет помогать людям, а не путаться у них под ногами, поучая и командуя.

В общем, день получился длинный и хлопотный, и Катриона думала, что упадёт в постель и тут же заснёт, как провалится. Ну, то есть так оно и вышло, только среди ночи она проснулась в холодном поту, резко сев и судорожно комкая беличье одеяло, потому что в её сне виверна нацелилась именно на них с сирой Маргаритой.

— Спите, сира, всё хорошо, это просто кошмар.

Тёплая и расслабленная со сна рука потянула её обратно, и Катриона послушно улеглась, против воли прижимаясь к консорту.

— Когда вы успели прийти?

— Почти сразу, как вы свечу погасили, судя по запаху.

— Я даже не почувствовала.

— Вот и славно, — сказал он, плотнее обнимая её. — Спите, вам надо отдохнуть наконец.

Она повозилась, поудобнее устраиваясь в его руках, и спросила:

— Почему вы за меня испугались? Ведь испугались же?

— Ещё как, — легко признал он.

— Но вы же ничего не теряете, овдовев, а любить вам меня не за что.

— А кто говорит о любви, сира? Вы теперь член стаи, и я не хочу вас терять.

— Чем больше стая, тем она сильнее?

— Конечно.

— Понятно, — пробормотала она, и благодарность за то, что Меллер не стал врать, мешалась с разочарованием: ну, мог бы и приврать хоть чуть-чуть, что ли. Супруга она ему или кто? Просто крыса из его стаи?

А ещё ей было любопытно, приедет ли, сопровождая целительницу, сир Кристиан, чтобы повидаться с её консортом.

Просьбы и советы

— …Не-а, — с нахальной ленцой в голосе ответила чародейка. — Не отдам.

Катриона глубоко вдохнула, припоминая про себя самые любимые выражения отца и брата, но попыталась ещё раз достучаться до здравого смысла наёмницы:

— Рената!

— Для вас — госпожа Винтерхорст, — отрезала та. — Мы не друзья, сколько я помню.

— Да зачем вам это молью траченное старьё? — раздражённо спросила Катриона. Вот честно, сил уже не хватало сдерживаться! Сначала мать Клара со своим длинным носом и дурацкими поучениями, теперь эта остроухая со своими капризами… — Ворот потёртый, под мышками уже кожа голая виднеется, ворс сваливается, и вообще она у меня только чтобы по кладовкам шариться, когда хороших вещей жалко.

— Ну, так радуйтесь, что у вас будет законный повод сшить новую.

— А не проще вам новую сшить? Я же с вас денег за шкурки не беру!

— А мне нужна эта.

Катриона злобно выдохнула, просто не зная уже, что сказать.

— Проклятие, что ли, навесить хотите по старой вещи? — просто наобум спросила она.

— Я стихийница! — возмутилась Рената. — Какие проклятия?! Молнии, огонь и лёд — я даже сглазить как следует не могу, не то что проклясть.

— Тогда зачем?

— Да вам-то что за дело, сира? Нравится мне эта.

— Мне она тоже нравится, — безнадёжно сказала Катриона.

— Отец подарил? — напряглась чародейка. — Или брат?

И ясно стало, что если соврать, сказать да, она тут же перестанет маяться дурью и вернёт эту несчастную безрукавку.

— Нет, — вздохнула Катриона, кляня себя в душе за неуёмную — или просто неумную? — честность. — Просто я к ней привыкла. Она такая… ну как сапоги, уже разношенные по ноге.

— Вот, — наставительно воздела палец Рената. — Теперь поняли? Сира, я за контракты ценой меньше сотни марок вообще не берусь, так что купить я себе могу хоть пардусовый плащ до пят. А такие вещи, чтобы надеть и понять: «Вот оно, моё», — нечасто попадаются.

— Ладно, — сдалась Катриона, отчасти чародейку поняв. — Но тогда с условием, что вы мне ответите на один вопрос.

— Да ради Предвечной! — Она в упор не заметила, как возмущённо вскинулась какая-никакая прихожанка Храма Девяти при упоминании этой Предвечной. — Не сплю я с вашим консортом и не спала никогда. Непрофессионально. А попросту — грубейшее нарушение Устава Гильдии наёмников. Сколько угодно могут легенд и баллад сочинять про барона Драконлинга и его возлюбленную, а я говорила и говорю: глупо и непрофессионально. Не должен охранник спать с нанимателем, хоть какая там будь любовь. Вернее, если уж приключилась с тобой такая хрень — немедленно разрывай контракт и требуй замену. Понятно, что штрафы Драконлинг за свою фаворитку мог выплачивать какие угодно разорительные, но Грета Лягушачий Рот бросает тень на всю гильдию, а о ней песенки поют вместо того, чтобы на пальцах объяснить, что так делать нельзя ни в коем случае.

— Ох, — Катриона даже слегка попятилась от чем-то очень разозлённой чародейки. — Нет-нет, я не… Совсем не о том. Вы не знаете, что дриады делают для того, чтобы у них рождались одни девочки? Может быть, зелья какие-то варят? Или время выбирают такое…

— Вам нужна девочка? — удивилась Рената, и Катриона не очень охотно рассказала про шамана и про его то ли пророчество, то ли проклятие. Чародейка внимательно выслушала и кивнула, подтвердив: — Может быть, вполне. Я имею в виду, мог и проклясть. С орочьего шамана сталось бы, да ещё перед смертью, особенно если она не была ни быстрой, ни лёгкой. Но тут вам дриады ничем не помогут, сира. Что люди делают для того, чтобы дети у них были слепыми, глухонемыми, хромыми от рождения? У дриад вот так же иногда рождаются мальчики.

— Вы хотите сказать, — поразилась Катриона, — что для них это… увечье?

— Увечье, уродство, неизлечимая болезнь… — Рената улыбалась совсем уж криво и натянуто. — Магия земли и того, что на ней растёт, даётся только женщинам, сира. Ни Первая, ни её Круг не научат глухого слышать музыку леса, а слепого писать этюды цветущих лужаек. Поэтому и приносят их вам. Тем, кто так же обделён Предвечной. Плачут, но отдают отцам, потому что сыновья дриад — калеки, которым не место в лесу.

— Калеки, с которыми не хочется возиться, — сквозь зубы уточнила Катриона. — Подкинуть в храмовую корзинку, а чтобы совесть не так грызла, бросить туда же горсть серебра или штуку полотна. Тогда я уж лучше бы с орками дело имела, которые детей воруют и растят как своих, чем с этими кукушками.

— Я могла бы напомнить, что от орков вы каменной стеной отгородились, а к дриадам на поклон то и дело ходите, — равнодушно (или справившись с собой наконец) ответила Рената. — Но у меня не больше причин любить этих сук, чем у вас. А что касается вашего вопроса — увы, сира, не знаю, чем можно вам помочь и можно ли вообще. Разве что дать обыкновенный житейский совет.

— Какой?

— Рожать до тех пор, пока на свет не появится девочка, раз уж орк говорил только о мужчинах вашего рода.

— Меллер будет счастлив, — буркнула Катриона.

— У его отца пятеро сыновей и две дочери, и Гилберт так же легко прокормит и пристроит хоть семерых, хоть дюжину детей. Законных детей, сыновей благородной сеньоры в девятом колене. Дело, конечно, ваше, — сказала чародейка пугающе серьёзно, — но я бы с проклятиями не шутила. Похоже, вы и правда последний шанс вашего рода уцелеть.

Катриона нахмурилась, но в душе была согласна с Лидией и Ренатой: если орочий колдун говорил именно о мужчинах, непременно следовало оставить хоть одну наследницу своего рода, даже если она окажется третьим, пятым, да пусть даже девятым ребёнком. Меллера, конечно, надо сразу предупредить об этом, и вряд ли он обрадуется необходимости кормить и снаряжать такую толпу… но никто же не требует с него гномьих аспидных доспехов и зачарованных мечей. Обыкновенная добротная броня, приличное оружие и лошадь, годная не только бочку с реки возить — не разорит же это его, если Меллерам по карману целая крепость?

Она вышла во двор, где лёгкий снежок заметал кровавые пятна и мелкий древесный сор, оставшийся после вчерашнего побоища. Обломки покрупнее уже убрали, как и уцелевшие доски, и во дворе опять стало достаточно места, чтобы принять разом полдюжины всадников и розвальни, в которых приехала не жалующая верховую езду целительница. Хотя она, наверное, думала ещё и о возможности забрать больного или раненого, которого в седло не посадишь. Везти кого-то в замок, под надзор госпожи Каттен, после вчерашнего не было нужды, хвала Девяти, но целительница могла и самого барона заставить ехать в санях, а не верхом, если ей не понравится, как сир Георг выглядит, ходит и дышит. Маги, одно слово!

А приехал с нею, понятно, сир Ламберт — не мог же он отпустить свою фаворитку с кем попало! С племянником, например. Ладно, признала про себя Катриона, они просто не так много времени проводят вдвоём, а тут подвернулась возможность вместе съездить куда-то. Честно говоря, завидовала она этим двоим: столько лет оставаться парой без всяких клятв у алтаря и брачных кандалов. Без содержания, без… в общем, просто потому что они оба хотят быть вместе. Повезло же им найти друг друга! А у неё эта глупая любовь к тому, кто на неё и не взглянет лишний раз, и брак с мужчиной, которому от неё даже звания сира-консорта не нужно. Вообще ничего.

Ну зато, утешила она себя, Меллер не будет лезть в её дела и пытаться доказать селянам, что это он здесь хозяин, а она бестолковая баба, годная только на то, чтобы родить Вязам наследника своего имени. Слышала она про таких, и не только от Лидии. Она-то, понятно, не хорошо воспитанная девушка из благополучного селения поближе к столице — она бы живо напомнила такому хозяйчику, кто тут консорт, а кто глава семьи. Но что у них была бы за семейная жизнь! Вот уж точно, как Лидия сказала: хоть из своего же дома беги. Хорошо всё-таки сиру Ламберту, опять вздохнула Катриона. Законная супруга наезжает дважды в год: к Высокому Солнцу — сиру Лаванду на лето к отцу привезти, да к Белой Дороге — помочь с налогами и забрать дочь обратно в город, к учителям пения, рисования, этикета и чем там ещё бедную сиру Лаванду мучают. А в остальное время с ним фаворитка, с которой у них… ну, может, не любовь, но что-то же есть такое, что держит их вместе полтора десятка лет? Жаль, ей так никогда не повезёт. С фаворитом, в смысле.

А всё же странно, что сир Кристиан не приехал, подумалось ей. Или отпустило уже его? Почему-то ей казалось, что тот захочет лишний раз увидеться с Меллером и опять попытается его уломать хотя бы на ночной разговор о девицах, которые, оказывается, баронского сына не любят и не ценят — уж сир Кристиан точно не из тех, кто сдастся после первого же… да и после второго-третьего отказа. Даже любопытно было, как он станет обхаживать Меллера на глазах у его законной супруги. Или… потому и не приехал? Ждёт, когда Меллеры вернутся в Волчью Пущу?

Сразу же после обеда Фредерик Меллер попросил госпожу Каттен одолжить её розвальни ненадолго. В них запрягли тех самых тяжеловозов, которые тянули фуры с мебелью, припасами и подарками, нагрузили гору мешков и ящиков и поехали к Чёрному лесу. Катриону в этот раз с собой даже не звали. Она бы обиделась, но в Вязах в кои-то веки полно было людей, которым она в любой момент могла понадобиться, от барона и его целительницы до меллеровских возчиков, так что приходилось обиды свои засунуть куда поглубже. Сира Маргарита, впрочем, тоже осталась в крепости. В другое время она, быть может, охотно прокатилась бы по свежему снежку, но виверна наверняка запала ей в душу и всю дорогу к пограничной опушке городская гостья так же наверняка ждала бы нападения ещё какой-нибудь дикой твари.

В общем, она попросила у Катрионы отрез полотна, какого не жалко, расстелила его на столе, сложив вчетверо, аккуратно срезала («списала», как она выразилась) уголки и принялась от руки, без всяких разметок, легко и быстро набрасывать рисунок для вышивки, изредка сверяясь с какой-то толстой тетрадью. Катриона, с завистью глядя на неё, признала, что от уроков рисования, похоже, есть немалая польза: вот так запросто перерисовывать, увеличивая на ходу раза в три-четыре, узор с цветущими ветками и птицами, сидящими на них — она бы и сама хотела так уметь. Пожалуй, если консорту вздумается нанять для их детей учителя рисования, музыки и чего там ещё полагается, она ни слова против не скажет, а совсем наоборот.

— Только девушкам нашим не показывайте, — пошутила Катриона, надеясь, что получается не слишком завистливо. — А то ведь в ноги попа́дают рисуночки просить. Одной рубашку по подолу вышить, другой — пелёнку племяннику к имянаречению, третьей — полотенца в приданое.

— О, — сира Маргарита ещё раз заглянула в свою тетрадь, — пожалуйста, мне совсем не трудно. Я, признаюсь, уже и не придумаю, чем себя занять. Могу показать нескольким девушкам, как вышиваются витые маргаритки и розочки, а они научат остальных. Мережки есть сложные, но очень красивые. Мне, каюсь, лень с ними возиться, я больше гладь люблю, но на скатертях и занавесках они очень неплохо смотрятся. Особенно красиво как раз на грубоватом полотне с толстыми нитями — так рельефно получается, чётко и выпукло. — Она пририсовала над цветами какую-то хитрую завитушку и подняла на Катриону беспокойный взгляд. — Сира Катриона, этот Чёрный лес — не очень опасное место? — спросила она тревожно. — Название у него…

— Это ельник, — поспешила успокоить её Катриона. — Густой и тёмный, очень старый. Чёрный он не потому, что в нём водится что-то плохое, а потому что в нём даже летом в полдень сумеречно. Если встать на его опушке, а в сам лес не ломиться, дриады не тронут. А Мел… Гилберт, — с некоторым усилием выговорила она, — с ними уже разговаривал, и они даже выполнили его просьбу передать послание гномам из Дома Морр.

— А по дороге туда?

— Если только волки, но на целую толпу вооружённых людей они вряд ли нападут. Тем более что с господином Меллером поехала ещё и чародейка, которая умеет огненные шары метать. Не беспокойтесь, сира Маргарита, они вернутся к закату или вскоре после заката.

— Спасибо, — вздохнула та, — вы меня успокоили. — Катрионе показалось, что не очень-то она успокоилась, но воспитание, видимо, требовало вежливо соврать что-нибудь этакое. — Я всё вспоминаю вчерашнее чудовище… — сира Маргарита зябко передёрнула плечами. — Просто чудо, что оно никого не убило и даже не искалечило по-настоящему. А Томас хочет повесить в доме его хвост! Бедная Сандра — постоянно будет натыкаться взглядом на такую жуть. Правда, — признала она, — когда я смотрю на некоторые её резные фигуры, я думаю: «Канн милосердная, скажите мне, что она сама это придумала! Не может быть, чтобы такие монстры существовали на самом деле!»

— Резные фигуры? — Катрионе вспомнился четверорукий гривастый кот на каминной полке у барона в кабинете.

— Да, кузина Фредерика вырезает просто потрясающие вещи, хоть это и странное занятие для женщины. Она любит шутить, что если её супруг разорится, она всегда сможет заработать себе на жизнь резьбой по дереву, но разумеется, это просто занятие для души, как для меня — рисунки для вышивок.

— А вы можете нарисовать несколько штук в полный размер? Я рисовать вообще не умею, — созналась Катриона, — мне образец из тетрадки в жизни самой не увеличить.

— Да разумеется! А знаете, как переводить готовый рисунок на ткань? Наколоть в бумаге много-много дырочек по контуру и посыпать толчёным углём.

— Вот есть же нормальные женщины с нормальными женскими разговорами, — сказал, входя в гостиную, сир Ламберт. — А я вечно слушаю о процентах и параграфах! Как будто я на стряпчем женился.

— Если бы мне стряпчий предложил десять тысяч, я бы и за стряпчего замуж пошла, — фыркнула следовавшая за ним целительница. — Сира Катриона, явите милость, достойную Канн, киньте мне какой-нибудь коврик к камину.

— Что такое, госпожа Каттен? — спросила Катриона, с тревогой отметив, как бледна неугомонная рыжая кошка и какие круги залегли под наглыми жёлтыми глазищами.

— Я сейчас свалюсь где стою и засну прямо на полу.

— Да зачем же на полу-то? Сир Эммет с супругой ещё не приехали, но комната для них готова. Пойдёмте, отведу вас туда. — Вроде бы многовато было чести так хлопотать вокруг целительницы, но она была фавориткой младшего баронского брата — это раз, а ещё если она слишком сильно выложится, то как бы дар свой колдовской не потеряла. Надорвётся — и останется Волчья Пуща без настоящего целителя. А когда ещё её ученик сможет заменить наставницу, или тем более когда в здешнюю глухомань приедет кто-то другой? Пусть уж поспит в спокойном, тихом месте на удобной кровати. Наверняка выехала она из замка затемно, если ещё до полудня оказалась в Вязах.

— Восточная угловая? — спросил сир Ламберт. — Я сам отведу, не беспокойтесь, сира Катриона. — Он, кажется, ещё что-то хотел то ли спросить, то ли сказать, но передал только благодарность за медвежью шкуру для детской — дети Мелиссы от неё в восторге и готовы спать на ней, не то что играть. Катриона лишь кивнула: медвежья шкура, по её мнению, никак не стоила присланных платьев, но слышать, что она оказалась кстати, было приятно.

— Всё-таки это не слишком красиво — жаловаться на собственную жену, — вполголоса заметила сира Маргарита, когда сир Ламберт увёл свою фаворитку отлежаться после осмотра и лечения раненых.

— Госпожа Елена в самом деле ведёт себя больше как королевский чиновник, чем как супруга, — вступилась за сира Ламберта Катриона, хотя в глубине души признавала, что фаворитка старшего Меллера права. Ну, может, и не права, но… «Вы хотите, сира, чтобы я плохо говорил о своей женщине, да ещё и у неё за спиной?» Такой ответ ей нравился больше, чем жалобы на жену.

— Я говорила сегодня с Ренатой… с госпожой Винтерхорст, — ехидно поправилась Катриона. — Она тоже думает, будто пленный орочий шаман проклял наш род. Вы слышали об этом? — Она бы очень удивилась, если бы Меллер сказал нет, но он, как Катриона и ожидала, кивнул. Так и вспоминалась та папка, набитая разномастными бумажками, которую ей совала Елена Ферр. Меллеры про Вязы и вообще про Волчью Пущу ещё и не такую, наверное, собрали. И не одну. — Госпожа чародейка считает, что мне обязательно нужна дочь, даже если придётся семерых сыновей родить вначале.

— Никаких проблем, — легко, легкомысленно даже, на взгляд Катрионы, отозвался консорт. — Хотите семерых — заведём семерых.

— Не хочу, — морщась, признала Катриона. — Мне бы и троих-четверых хватило, но остаться последней в своём роду я хочу ещё меньше.

Она смотрела, как он раздевается, стараясь не отводить глаз. Видела она, конечно, и полуголых, и вовсе голых мужчин, но не вот так же. Не перед тем, как мужчина этот ляжет в её постель. И не сказать, чтобы ей льстило увиденное: не пылал страстью её консорт, совсем не пылал. Может, потому и так долго в первую ночь трудился языком и пальцами, что никак не мог настроиться на нужный лад? Она ведь не в монастыре выросла и знала, что́ в мужчинах меняется, когда они действительно желают женщину ли, мальчишку ли. Не хотел её Меллер, просто выполнял свой долг консорта — обеспечить наследником свою супругу. Даже обидно становилось. Не совсем же она уродина? Или он привык к образованным, утончённым, прекрасно воспитанным, умеющим стишок под настроение сложить? Напела ей сира Маргарита эту «Луну в облаках» — что и говорить, красиво. Печально, не очень понятно местами, но прямо за душу хватает. И после такой фаворитки — деревенщина, ничего, кроме молитвенника, не читавшая…

— Я вам совсем не нравлюсь? — хмуро спросила Катриона.

Меллер скосил глаза на ясный вроде бы ответ, усмехнулся и забрался к ней под одеяло.

— В состязаниях на скорострельность я даже в первую десятку не попаду, сира, — сказал он, неожиданно властно стягивая с неё сорочку. — Но разве мы куда-то торопимся? В первый раз вам не понравилось, как и следовало ожидать. Давайте будем понемногу исправлять впечатление.

Маршал и госпожа интендант

Катриона почему-то думала, будто сира Аларика будет так рада выйти замуж, что легко уступит супругу право распоряжаться своим внезапно свалившимся приданым. Ну… может, вначале и была рада. Но к тому времени, как они приехали в Вязы, эти голубки́ друг с другом и не разговаривали толком, а всё больше вежливо грызлись. То есть, сир Эммет-то был деловит и озабочен, а ещё заметно нервничал: крепость маленькая, всё войско — десяток человек, опыта у него пока что не так много, а места́… дикие и глухие (ох, вот ведь привязалось же!). Но когда он обращался к жене с каким-то вопросом, она к ответу непременно прибавляла какую-нибудь колкость. Конечно, не очень-то красиво было с его стороны тратить все деньги на себя одного, мог бы и супруге хоть розовой тафты на платье купить, что ли. Но ведь деньги он не на девок и вино спустил!

— Ну, почему профукал? — как могла примирительно проговорила Катриона. — Хорошее снаряжение и сиру Эммету много лет прослужит, и вашему сыну или внуку в наследство перейдёт. Места здесь неспокойные, сами знаете. Вы же не хотите овдоветь, сира Аларика? А это запросто может случиться, если, скажем, пластины на спине уже вконец проржавели, так что их даже такой же ржавой разбойничьей стрелой насквозь прошьёт.

— Да лучше б я осталась вдовой с вкладом в меллеровский торговый дом! — в сердцах ответила та, и Катриона понадеялась только, что именно в сердцах.

Они обходили двор и хозяйственные постройки, и тут уж сира Аларика вела себя, как и положено супруге маршала в Приграничье: задавала толковые вопросы, уточняя, что именно ей придётся делать; что-то про себя прикидывала, беззвучно шевеля губами и загибая крепкие пальцы, такие же мозолистые и загорелые, как у её новой сеньоры… В общем, ни в одном месте на Марену не походила. Но к мужу относилась даже с меньшей теплотой, чем девица из сравнительно спокойных и тихих Горьких Родников, хотя той-то как раз было простительно не понимать, насколько опасны разъезды по здешним лесам — в отличие от уроженки такой же дикой и глухой, как Волчья Пуща, Рыжей Гривы.

— Я понимаю, что вам обидно, сира Аларика, — сказала Катриона, пытаясь воззвать к здравому смыслу неглупой же и незлой девушки… молодой женщины. — Только всё-таки не стоит бросаться такими словами. Моя невестка вон осталась вдовой, и ей совсем не понравилось, хоть вроде бы и стала сама себе хозяйкой. Если детей завести не успели, в доме мужа оставаться смысла нет — кому ты там нужна без его детей? Придётся возвращаться домой, к родителям.

— А те только-только обрадовались, что сбыли тебя с рук, — изо всех сил улыбнулась, делая вид, что шутит, сира Аларика. — Вы правы, сира Катриона, мне не следовало так говорить. Прошу прощения.

— Да у меня-то за что его просить?

— Что вывалила на вас весь этот сор, — вздохнула сира Аларика. — Но матушка меня даже выслушать не захотела: что ты, что ты, он мужчина, ему виднее, как деньгами распорядиться! А я разве спорю? Я ни половины, ни четверти этих денег не требовала, но хоть что-нибудь… хоть для приличия со мной посоветоваться?

Губы у неё задрожали, она резко отвернулась и принялась с преувеличенным вниманием разглядывать наёмничьих лошадей: Фредерик Меллер с фавориткой и бастардом уехали вместе с бароном и его свитой, но Рената и сир Бирюк остались. Видимо, их наняли для охраны именно Гилберта Меллера.

— Какая кобылка красивая, — сказала вымученно спокойным голосом сира Аларика. — Правда смирная или прикидывается? У младшего брата меринок такой… смотришь, прямо крылышек не хватает, как у тех лошадок, что хорошим детям добрые сны развозят. А так и тянет его вечно напакостить по мелочи. Не покалечить, храни Девятеро, а… ну, характер показать.

— Как-то же ему надо развлекаться, раз его главного мужского удовольствия лишили?

— Ну да, — признала сира Аларика. Она совсем уже успокоилась и огляделась в конюшне, соображая, что к чему. — Канн милосердная, как вы тут в одиночку управлялись? И сами Вязы, и голодные егеря со своими драными рубахами и грязными портянками, и дриады тут у вас под боком, да? Я бы ни за что не справилась!

— Так выбирать не из чего было, — вздохнула Катриона. — Род на мне остался, куда бы я делась?

Они вышли из конюшни, и она невольно посмотрела вверх. Понятно, что разбуженная зимой виверна — редкость из редкостей, но очень уж хорошо такие редкости запоминаются.

— Всё ещё светло, да? — спросила сира Аларика, не поняв — и хвала Девяти! — её взгляда. — Вроде и немного день прибыл, а заметно… Вы на свадьбу сира Кристиана поедете?

— Да, — без особой охоты сказала Катриона. Ей требовалось наконец показать соседям своего консорта, однако не разъезжать же было с ним по сёлам и хуторам. А на свадьбу как раз все и соберутся…, но при этом главной новостью будут сын барона и его невеста, а не богатенький консорт сеньоры с самой-самой окраины. — Как на помолвку, — уточнила Катриона, — приедем, поздравим и обратно. Мне же разрешили вступить в брак, не дожидаясь окончания траура, но сам-то траур никто с меня не снимал. Совсем мне будет не к лицу на свадьбе веселиться.

— Если пытаться управиться за один день, домой придётся возвращаться затемно, — возразила сира Аларика. — Опасно.

— Так, но в замке и без нас будет тесно, а многим гостям и за неделю домой не добраться, не то что затемно. Да и не вдвоём же мы поедем обратно, — прибавила она, глядя на Ренату, разгуливающую по двору в той самой лисьей безрукавке. Сир Бирюк против обыкновения о чём-то спорил с сиром Эмметом, консорт внимательно слушал обоих, а вот чародейке всё это откровенно было скучно, и она только что не зевала, лениво поглядывая по сторонам.

Увидев женщин, она оживилась.

— А, — сказала чародейка, — госпожа интендант…

— Кто? — изумилась сира Аларика.

— Интендант, — охотно повторила Рената. — Помощник командира гарнизона по хозяйственной части. Второй человек в гарнизоне… с точки зрения командира. Но мы-то знаем, кто в доме хозяин, верно? — она подмигнула «госпоже интенданту». — Не тот, у кого на поясе меч, а тот, у кого ключи.

Сира Аларика покраснела, но видно было, что шуточное звание ей понравилось. А сир Эммет проворчал:

— У кого на поясе меч, тот легко может отобрать и ключи.

— Конечно, — ухмыльнулась Рената. — Открыть кладовые и погреба, выкатить бочки, вытащить окорока и колбасы и устроить грандиозную попойку с голыми девками. А потом похмелиться случайно уцелевшим сидром и долго чесать в затылке, соображая, на что и как жить до следующего урожая.

Она не скрываясь насмехалась над молодым маршалом, и тот, понятно, злился, но видно было, что остроухая нахалка, ни в грош его не ставящая, не на шутку его зацепила. «Как-то бы предупредить его, чтобы не вздумал руки распускать, — подумала Катриона. — Это ведь не кузнецова дочка. И даже, наверное, не тот колдун из форта у Нижних Бродов, которого сира Фрида учила». Она вспомнила, как молния, запущенная ленивым взмахом руки, посбивала шишки и ветки с еловых макушек. Рената, наверное, считала, что молния была совсем слабенькая — вряд ли она хотела что-то всерьёз ломать. И опять-таки Катрионе казалось, что как и с Ведьминым огнём, чародейке вовсе не нужно было даже махать рукой; что опять же она просто рисовалась, дескать, гляньте, какова.

— Так вот, — сказала Рената, — сира Аларика, можно вам задать бестактный вопрос?

— Какой? — подозрительно спросила та и опять покраснела. Выглядело это очень мило, и сиру Эммету следовало бы на супругу смотреть, а не пялиться в бесстыжие зелёные глазищи чародейки. Но когда это мужчинам хватало законной жены? Катриона прекрасно понимала, что и её консорт не обойдётся одной своей поэтессой в Озёрном. Тем более что вязовские девки сами постреливают в него влажными глазками, готовые по первому знаку подхватить подол повыше — а ну как в него ещё чего дорогого и красивого кинут? От полушалков, которые привезли Меллеры, всю праздничную неделю в глазах рябило, а парни как на подбор скрипели лаковыми поясами с фигурными медными пряжками. И это всё было просто так раздарено, на праздник, а если не просто лечь и коленки раздвинуть, а быть погорячее да поласковее?..

Катриона тряхнула головой и непонимающе уставилась на «госпожу интенданта», прослушав, о чём её спросила Рената.

— Нет, — сказала сира Аларика растерянно, — ничего такого. Ну, цветы всегда хорошо растут, так они у всех растут. И ни наш старший жрец, ни матушка Саманта никогда не говорили ни про какой дар.

— Матушка Саманта ваша — экзорцист милостью Предвечной, — отмахнулась чародейка. — Чья это, интересно, вообще была гениальная идея послать к вам её сюда? Как она только поля весной благословляет? Это любой тёмный дар она на раз учует, а чтобы сглаз снять, ей даже молитва не нужна — только бровью шевельнуть. Но она жрица Сармендеса, а не Канн по сути своей, так что ваши способности ей так… жить не мешают, и ладно.

— Её сюда прислали, когда орки на этот берег Гремучей шастали, как к себе домой, — ответил за Аларику Меллер. — Очевидно, рассудив, что овёс и сам как-нибудь вырастет, а вот если орочьи шаманы напакостят, то жрица Канн не только ничего с этим сделать не сможет, но вряд ли и заметит что-то, пока не станет слишком поздно. Мать Клара-то вот как раз жрица Канн…

— Таких жриц, как мать Клара, вообще к прихожанам подпускать нельзя, — фыркнула Рената, невоспитанно перебив нанимателя. — Любит же Предвечная пошутить — взяла и одарила своим благословением снулую рыбину, не способную ни полюбить, ни просто пожалеть. А у вас, сира, тот же дар, да ещё характер ему под стать. Не це́ните вы свою супругу, сир Эммет.

Тот искоса глянул на сиру Аларику, немедленно напустившую на себя вид холодный и равнодушный, и буркнул:

— Это она меня не ценит.

Рената передёрнула плечиками.

— Мужчины! — сказала она таким тоном, словно грязно выругалась. — Ведёте себя, как войско в захваченной стране, а потом удивляетесь, что в тылу у вас не надёжный союзник, а мятежная провинция, у кого готовая чуть что взбунтоваться, а у кого тихо мстящая по мелочи. Вы вот, сир Эммет, что предпочитаете? Ссоры с битьём посуды или общение в духе: «Это твои проблемы, ты с ними и разбирайся»?

— Рената, — безнадёжно вздохнул сир Бирюк.

— О, — она оттянула кончиками пальцев штанины за неимением подола и сделала издевательский книксен, — прошу прощения, сир Эммет, что лезу в ваши семейные дела. Но если вы угробите дар своей жены, с вас ведь в посмертии и за это спросится, имейте в виду.

Тот что-то хотел ей ответить, — что-то очень злое и резкое, похоже, — но передумал, только щекой дёрнул, стискивая зубы, чтобы не сказать лишнего. Решил не связываться, что ли. Вместо этого он повернулся к сиру Бирюку и сказал:

— Чем дёргать людей, которые зиму стараются пережить как могут, я бы лучше у дриад помощи попросил. Мне кажется, они должны знать, откуда эта тварь взялась и кто её спугнул. Одно дело, если огры на новые места потянулись — с ними мы как-нибудь справимся. А вдруг дракон виверну выгнал из пещеры и сам там устроился? Против дракона у нас тут героев не найдётся. Сира Катриона?

— Хорошо, я поговорю, — нахмурилась она: вот огров им тут только не хватало! — Вам именно помощь дриад нужна, или мне просто спросить, что они об этом знают?

— Так ведь смотря что они скажут.

— Тоже верно, — признала она. — Ладно, для начала парой мешков муки обойдутся, а там посмотрим. Гилберт… — имя консорта опять далось с некоторым усилием, но не по фамилии же было к нему обращаться.

— Да разумеется, — рассеянно отозвался он. — Возьмите сколько и чего нужно, только скажите потом что именно взяли, чтобы я списал.

— Нет-нет. — Вот не хватало ещё у него клянчить подачки для лесных сучек! — Я хотела спросить, вам-то от них ничего не нужно?

— Пока нет, — подумав немного, сказал он. — Послание Совету Дома Морр они уже должны были передать, а больше от них всё равно ничего не зависит.

— А что за послание?

— Очень-очень вежливый вопрос, в каких отношениях Дом Морр состоит с Домом Ильфердина, потому что именно Дом Ильфердина, скорее всего, займётся строительством новой крепости, а нам не хотелось бы, чтобы рядом с владениями Дома Морр находились работники из недружественного клана, и прочая, прочая… — Канн милосердная, он всё это выдал на одном дыхании, ни разу не запнувшись! — Провокация так себе, конечно, но может и сработать, — прибавил он в некотором раздумье, словно и сам не верил, что сработает.

— Провокация? — непонимающе переспросила сира Аларика.

Меллер, кажется, собрался объяснить, что имел в виду, но чародейка опять перебила его.

— Сообщить гномам, что их мастерству ты не доверяешь, а обратишься к соперникам? Ты это серьёзно? — поразилась Рената. — Гилберт, ты у меня будешь в казарме жить, под круглосуточным надзором, а по нужде выходить в кольчуге, так и знай!

— Отец великодушно подписал это послание сам, а в Излучине Светлой у Дома Морр нет ни слободы своей, ни хотя бы родни в других кланах.

— Всё равно самоубийцы, — проворчала чародейка.

Тот только плечами пожал. Похоже, ему такое не в первый раз говорили.

— А с местом для строительства определились? — живо спросил сир Эммет. — Барон наверняка хочет что-нибудь лучше защищённое, чем пригорок между двумя ложбинками.

— Гномы всё равно предложат сами на свой вкус, и я бы с ними спорить не стал. — Меллер указал на Орланову Кручу, прикрывающую Вязы с севера. — Предложат выдолбить помещения в цельной скале, к примеру, так почему бы и не воспользоваться готовыми стенами?

— Там же будет темно и холодно, — удивилась сира Аларика.

— У гномов? Шу́тите, сира?! Темно и холодно у них только в дальних штреках, наверное, а в тех же рыночных залах светлее, чем в бальной зале графского дворца на праздниках, я сам видел.

— А вы там бывали? — с жадным любопытством спросил сир Эммет, опередив Катриону. — У гномов под землёй?

— Вот только в рыночном зале и бывал, потому что дальше даже не всех полукровок пускают, но впечатлений хватило надолго. Там… — Меллер нахмурился и нетерпеливо пощёлкал пальцами, подбирая слова, — настолько всё чужое, нечеловеческое… Камень, камень, камень, резной камень везде, любой прилавок этой резьбой покрыт. И целые ряды бронзовых светильников свисают на цепях с потолка, а потолок при этом такой высоты, что и троллю пришлось бы лестницу брать, чтобы заменить масло — не знаю, как гномы с этим справляются. Так что нет, ни темно, ни холодно не будет точно. Зато представьте: крепость, вырубленная в скале, вершина, превращённая в дозорную площадку, а над нею — штандарт с вязовым листом, а?

Он, чуть усмехаясь, глянул на Катриону, и та, зажмурившись, помотала головой, отгоняя ясный, словно наяву увиденный, строгий силуэт крепости, выступающей прямо из скалы. И да, штандарт с вязовым листом, реющий на ветру на такой высоте — это вам не вяло мотающаяся на шесте тряпка над тесным двором. Она даже рассердилась на себя за глупые детские мечты и проворчала:

— Вот тут-то к нам и заявится какой-нибудь дракон — поглядеть, кто это такой богатый в наших краях завёлся.

— Увидит, что людишки наняли подгорных недомерков за баранину и дроблёный ячмень, сплюнет с досады огнём и вернётся в своё логово спать дальше, потому что никаким золотом не пахнет и даже не предполагается? — Ну да, Меллер и рта раскрыть не успел, как его остроухая охранница уже влезла с ехидными замечаниями.

— А вы так хорошо знаете драконов, даже можете предсказать, что они сделают? — А сиру Эммету точно вожжа под хвост попала, получит он рано или поздно молнией в лоб!

— Драконы любят горы, —дёрнув плечиком, ответила Рената, — а до настоящих гор здесь полдня полёта, не меньше. Драконы любят золото, но в здешних краях его нет — ни у вас, ни в Чёрном лесу, ни в Сером кряже. Лететь полдня, чтобы сожрать пару овец, а по дороге туда и обратно получить тучу дриадских стрел в брюхо? Замучается выдирать потом, они же хуже заноз.

— Значит, это не дракон выгнал виверну? — быстро спросила Катриона.

— А вот этого я не говорила, — возразила чародейка. — Молодому дракону сложно найти надёжное логово, только выкурить кого-то послабее, чем он сам.

— Но хотя бы молодой, да?

— Ну да, есть-таки шансы найти на него героя, — ухмыльнулась, только совсем не весело, Рената. — Или десятка два-три… посмертно. Впрочем, если госпожа действительный член Ковена Боевых магов тряхнёт стариной, а мы с её пастушком-учеником поддержим старушку, шансы будут повыше. Хотя вообще-то дракон — это прямой повод требовать, чтобы вам прислали хороший такой отряд королевских войск. Если, конечно, они вам тут нужны. От дракона, по моему скромному мнению, куда меньше бед и убытков.

Все ненадолго замолчали, представляя себе нашествие целой орды бесцеремонных вооружённых чужаков, совершенно не заботящихся о том, как местные будут заново налаживать жизнь после их ухода.

— Я всё-таки надеюсь, что это огры, — пробормотал сир Эммет.

И даже ни одного едкого слова не прибавил, даром что отвечал остроухой заразе.

После праздников

Дриады ничего не знали ни про огров, ни про драконов, ни вообще про то, кто и почему мог разбудить виверну. Одна из дозорных сказала, что та могла плохо подготовиться к зиме — может быть, добычи не хватало на весь выводок, или виверна была больна либо ранена и не смогла наесться хорошенько. А может быть, просто лавина сошла и потревожила её в недостаточно глубокой и надёжной пещере… Словом, Катриону почти что высмеяли, но как раз это её и успокоило. Девятеро с ними, пусть смеются, с неё не убудет. А то ведь было бы совсем не до смеха, если б это семейство огров, оголодав в предгорьях Хмурого, потянулось к людям и их скотине поближе.

А в подарок дриадам Катриона всё-таки отвезла два мешка из меллеровских припасов — белейшую «королевскую» муку, аж сердце кровью обливалось, когда мужики навьючивали мешки с нею на одну из сменных лошадей (и тоже, кстати, бурчали, что не треснет ли кое-что у кое-кого от таких подарочков). Но консорт сам настоял, чтобы мука была не просто пшеничная, а именно «королевская». Кажется, он всерьёз надеялся лесных девок прикормить, как плотву в пруду. Ну-ну. Катрионе казалось всё же, что с дриадами как с волками — сколько ни корми. Да только мука была не её, и вообще… ей же проще, своё целее будет, а то весна ещё не скоро.

Сир Эммет, выслушав чириканье дриад и его краткий пересказ от Катрионы, тоже успокоился. Совсем ему, надо думать, не хотелось в первую же зиму своего маршальства столкнуться с ограми, а про драконов они с Катрионой даже не заговаривали, суеверно боясь накликать. Зато повернув обратно к Вязам, он покачал головой и проговорил:

— Аррунг Отец воинов! А я-то думал, сира, будто это охранница вашего консорта — противная наглая баба. Да она просто милая и ласковая девочка рядом со своими лесными сестрицами! Как у вас только терпения на них хватает?

— Никак не хватает, — честно сказала Катриона. — Но они больше ни с кем не станут разговаривать, разве что с баронессой или с сирой Елизаветой.

— А сир Георг…

— Он для них такой же мужчина, как любой другой.

— А консорта вашего они мужчиной не считают?

Прозвучало как-то неприятно. Понятно, что сир Эммет на Гилберта Меллера поглядывал сверху вниз, но само слово «консорт» прозвучало так, будто Катриона совершила какой-то не вполне пристойный поступок, выбрав в супруги простолюдина. Хотя, между прочим, простолюдин этот был не просто образованнее, но и куда поумнее кое-кого из первого сословия, уязвлённо подумала она. Уж не ссориться с женой каждый божий день на ровном месте ему точно ума хватало. И дело было вовсе не в том, что Меллер якобы знал своё место. Ха! Его место… Вот почему-то Катриона ни минуты не сомневалась, что если бы Меллер захотел стать настоящим хозяином Вязов, а не только отцом наследников, всё село уже бегало бы вокруг него на цыпочках, заглядывая в рот, и даже самовлюблённый петух Эммет клевал бы зёрнышки с мягкой белой ладошки, пока Меллер прикидывал бы, пора рубить горластого придурка на суп или пусть ещё мясца нагуляет.

— Он же не просит ни помощи, ни защиты, ни совета, — терпеливо сказала Катриона. Всё же ссориться со своим маршалом, потому что он не то сказал и не так поглядел, она не собиралась. — Он говорит только сам за себя, не за всех, кто живёт на моей земле. В общем-то, даже не говорит, а просто предлагает торговать без всяких обязательств. Торгуют же дриады с гномами. — Она сдержанно фыркнула и прибавила: — Я вот, послушав Меллеров, больше удивляюсь тому, что гномы торгуют с дриадами. Они, оказывается, вообще никаких дел с женщинами не ведут. Видно, эльфов они не любят гораздо сильнее, чем лесных девок, не знающих своего места и не умеющих себя вести.

— А кто вообще любит эльфов?

Катриона кивнула, но про себя подумала, что ни одна из рас, населяющих Срединные, Нижние и прочие Земли, ни единого доброго слова не скажет про другие, зато у всех найдётся множество презрительных прозвищ для соседей ближних и дальних. А ведь кое-чему стоило бы друг у друга поучиться. Орочьей самоубийственной верности слову. Дриадскому стремлению позаботиться о земле и о том, что на ней растёт. Гномьему запредельному трудолюбию. А те могли бы пристальнее вглядеться в «мягкотелых короткозубых», «неуклюжих круглоухих» и «бестолковых верзил» — и понять, что люди потому и расплодились, как тараканы, расселившись по всему материку, что вообще легко приспосабливаются к любым условиям, и неплохо бы тем же оркам и гномам этому поучиться, не говоря уже о дриадах, слишком привязанных к своим лесам.

Она даже головой потрясла, поймав себя на таких странных рассуждениях. Вроде бы Меллер ей и не устраивал никаких уроков по истории и землеописанию, и говорили-то они о подобных вещах так, между делом, а вот поди ж ты… всплыло неожиданно и, в общем, некстати, словно давно ждало своего часа. Или нужных слов, чтобы смутные размышления стали чёткими и ясными мыслями.

Меж тем вязы и ясени перелеска расступились, выпуская всадников на простор заснеженного поля. Снега, несмотря на метели перед Солнцеворотом, до сих пор лежало не так много, а тот, что намело, был довольно плотно зализан резким холодным ветром. Катриона надеялась на вьюги и снегопады после Излома Зимы, чтобы весной земля как следует пропиталась влагой, но пока что лошадям было только легче идти по неглубоким сугробам, да и дорогу к замку не заметало без конца — как накатали ещё до Солнцеворота, так и можно было ездить спокойно, не увязая в рыхлом свежем снегу. «В общем, всё как всегда, — подумала Катриона, — или весной талой воды побольше, или зимой дороги получше — что-то одно».

— Вы на свадьбу сира Кристиана и сиры Луизы хотите за день выехать? — спросила она, с силой сжимая и разжимая пальцы: морозец к вечеру ударил всерьёз, и руки мёрзли в перчатках, а в рукавицах держать поводья было неудобно. Пальцы на ногах тоже начинало пощипывать, хотелось поторопить Сороку, но делать это раньше, чем кавалькада доберётся до дороги, точно не стоило. Продрогшим людям достаточно было выпить по кружечке грога да переодеться в сухое и тёплое, чтобы согреться. А мучить лошадей скачками по сугробам, когда свежих в конюшне нет, а маршал с егерями в любой момент должен быть готов сорваться и мчаться хоть на разбойников, хоть на волков…

— И ночевать в какой-нибудь кладовке с простынями и скатертями, потому что все комнаты заняты? — отозвался сир Эммет с неудовольствием. — Нет, сира, я думаю, лучше выехать пораньше, затемно ещё, чтобы к полудню быть в храме. Дорога наезжена, метели сильной случиться не должно — успеем легко.

— Я тоже так думаю, — кивнула Катриона. — Да и не хочется, честно сказать, болтаться в замке целое утро, не зная, чем себя занять.

Она посмотрела в низкое зимнее небо, чуть подёрнутое полосами облаков. Да, метели в ближайшие два дня можно не ждать. Приехать в замок, оставить лошадей, переодеться, отстоять церемонию в храме, пообедать и возвращаться. Охраны Меллера вполне должно хватить обоим, а сир Эммет с супругой пусть веселятся. Найдёт уж им баронесса какую-нибудь кладовку с полотенцами, чтобы переночевать.

Они ещё немного поговорили с сиром Эмметом о поездке на свадьбу сира Кристиана, потом незаметно перешли на дела Вязов. Ехать было довольно далеко, лошадей они по-прежнему берегли, так что пока добрались, начало смеркаться.

— Ну, хвала Канн, вернулись, — проворчал Меллер, цепко оглядев Катриону. — Я уж думал послать моих наёмников вам навстречу. Целую речь сочинил, почему они должны бросить меня тут одного, беспомощного и беззащитного, и ехать спасать вас.

— От кого спасать? — удивилась Катриона.

— От огров, драконов и целой стаи не выспавшихся виверн. Переодевайтесь-ка, дорогая супруга, потеплее, а то у вас даже кончик носа побелел, а я вам пока сварю глинтвейн. Сир Эммет, сделать на вас тоже? Пробовали «Кровь виверны»?

— Слишком сладко, — сказал тот. — Но после прогулки по морозу сойдёт.

Меллер хмыкнул и пробормотал что-то про деревенский самогон, однако ушёл к себе в комнату и, не закрывая дверь, начал чем-то греметь и брякать. Горелку свою переносную горным маслом заправлял, наверное; у него там в железном ящике целая бутыль стояла — для горелки и для двух ламп. Вторую он после отъезда своих родных, правда, отдал Катрионе, а та поставила в гостиной, чтобы шить при лампе, а не при трёх огарках. Только красивый зелёный колпак с неё приходилось снимать, потому что зеленоватый свет искажал оттенки шёлка и вышивать было невозможно, а вышивания вообще-то хватит до самой весны. Ту скатерть с цветами и птицами, которую разрисовала сира Маргарита, Катриона собиралась постелить в часовне как покров на алтарь, а то старая парча на нём совсем уже выцвела и потускнела. Зато шёлковая гладь даже на простом полотне смотрелась достаточно нарядно и богато, чтобы заменить парчовый отрез.

Ещё бы попросить сиру Аларику взяться за противоположный угол, чтобы точно успеть к Равноденствию, но та пока что срочно вышивала подаренное какой-то тёткой платье из бледно-бледно-голубого, точно линялого, бархата в той самой показанной сирой Маргаритой технике, когда нить навивается на иглу и цветы получаются выпуклыми. Сама Катриона так и не попробовала, некогда было, да и некуда с её-то трауром, но сира Аларика суть ухватила легко, а руки у неё росли из нужного места: от россыпи розовых, алых, белых и чайных роз невзрачное платье сразу стало смотреться нарядно и свежо. Следующей осенью, подумала Катриона, можно будет такими же цветочками украсить все эти серые суконные платья: и красиво, и немарко, в самый раз по дому работать.

Но до лета конечно следовало носить просто серое. И пока Катриона переодевалась, пока консорт варил ей свой загадочный глинтвейн, в столовой накрыли ужин, опять приготовив рис с овощами и горохом, с кусочками жирного мяса. Катриона, выслушав ещё до отъезда к дриадам, заказ Меллера кухарке, заметила, что приберегла бы дорогую крупу на праздник, но тот только тяжко вздохнул: «Сира, я привезу этого несчастного риса сколько вы захотите, но я уже не могу есть овёс, честное слово! Я скоро ржать начну, как конь, если буду есть его семь дней в неделю. И ячмень тоже. Вы не пробовали растить картофель? Нет? Может, выделите небольшое поле этой весной на пробу? Тыквы ведь у вас прижились, значит, и картофель должен расти». Ей не очень понравилось, что он лезет-таки в её хозяйственные дела, но посадить что-то новенькое было бы интересно. А уж если у сиры Аларики и правда всё хорошо растёт, тем более надо попробовать.

Они сели за стол, Меллер поставил перед супругой и её маршалом по большой толстостенной глиняной кружке своего творения, курившегося паром и довольно резко, хотя и приятно пахнувшего. Катриона осторожно попробовала и не поняла, чем там сир Эммет был недоволен: сладко, немножко терпко, словно терновое вино, специями пахнет. Ну… ей понравилось. Сира Аларика спросила Меллера, из чего эта штука сварена, и он — с разрешения супруга, понятно — налил ей в бокал немножко неразбавленной «Крови виверны».

— Вкусно, — сказала та, сделав глоток. — Ой. Уже когда выпьешь, так в горле жжёт. Хорошо, должно быть, простуду лечить.

В общем, Меллер принялся рассказывать, где это вино делают и какие специи в него добавляют, как везут его через море и уже здесь разливают по бутылкам, потому что бочки для него делают из какого-то дерева, которое растёт только на южном берегу Абесинского моря, и ни сами бочки, ни даже дерево для них абесинцы не продают никому. Но когда покупатель требует именно бочку вина разом, то понятно, что его продают вместе с бочкой. А потом ушлые долгомысские виноделы заливают в эти бочки простое дешёвое вино, и оно напитывается запахами специй, а древесина как-то помогает вину набрать побольше крепости, но как именно… Меллер развёл руками: он бакалейщик, а не винодел, да и виноделы не болтают направо и налево о своих секретах.

Сир Эммет заинтересовался абесинцами и их свирепой знойной землёй, а Катриона нахмурилась, глядя на бутылку с густо-красной, почти коричневой тягучей жидкостью: сколько же она должна стоить, если её везли через море, а потом через половину материка? А они вот так, без всякого повода, не на праздник, а просто греясь с дороги, почти ополовинили эту бутылку? Понятно, что Меллеры не разорятся от бутылки какого угодно дорогого вина, но ей не хотелось, чтобы консорт тратил слишком много на неё и её окружение. В конце концов, это же она глава семьи.

От сладкого пряного питья, хоть Катриона и прихлёбывала его по глоточку, стало жарко и в голове слегка зашумело. Впрочем, сира Аларика, цедившая «Кровь виверны» под рис с бараниной, тоже раскраснелась, глаза у неё заблестели, и она даже на супруга ни разу не посмотрела так, будто хотела заморозить его взглядом. Меллер тоже, кажется, это заметил, потому что налил ей ещё четвертинку бокала. Сам он не пил — отдал бутылку с остатками вина Лидии и попросил передать её своим охранникам.

Катриона опять нахмурилась. Она приглашала сира Матиаса за стол, но тот отказался, потому что он-де привык к компании Ренаты Винтерхорст и без её ядовитых словечек еда для него становится слишком пресной. Если это был намёк на то, что приглашать надо обоих, Катриона предпочла его не понять. Вообще-то, сир Матиас и сам был наёмником, это она уже этикет слегка нарушила, приглашая его за свой стол. Посадить за тот же стол вместе со своим маршалом и его супругой ещё и чародейку, и даже не из первого сословия, как та же сира Фрида… Ну нет! Посмотреть только, как поглядывает на её консорта сир Эммет — и сразу поймёшь, какие разговоры уже поползли и ещё пойдут гулять по баронству этой зимой. Напрашиваться совсем уж на скандал, обедая вместе с наёмниками, Катриона не собиралась. С егерями пусть едят. Самим же проще: еда почти та же, а из всех приборов только ложки. Так она уговаривала себя, но всё-таки в душе чувствовала неловкость, оттого что вынуждает благородного сеньора питаться вместе с егерями. Надо ж ему было заупрямиться!

— И когда вы потом вернётесь?

Так. Опять она что-то прослушала.

— Не знаю, сира, как получится, — ответил Меллер. — В общем, мне тут делать особенно нечего, только ждать ответа гномов. Но раз они с ним не спешат, мне тем более торопиться некуда. Тех, кто возьмётся строить крепость, раньше Ворот Лета сюда не привезти. Так что может быть, приеду к Равноденствию, а может быть, не сумею — как погода позволит, как дороги… Но если хотите что-то заказать в Озёрном, я могу отправить посылку почтой, а ваш супруг заберёт её у почтового чиновника.

— Хочу, — сказала Аларика с пьяным смешком. — Пришлите хорошего дорогого полотна на скатерти и салфетки, чтобы ваша супруга не тратила время на штопку. Сама она в жизни не попросит, а я не гордая, я хочу, чтобы было нарядно и красиво.

— Сира Аларика! — возмутилась Катриона.

— Сяду и буду шить, — упрямо закончила та.

— Хорошо, — покладисто кивнул Меллер, — спрошу у тётушек, чего и сколько надо покупать, или просто их самих попрошу купить.

— Вы всерьёз собрались тратиться на скатерти и салфетки?

— Ну да, — он пожал плечами и развязал пояс. — Пусть сира Аларика займётся делом, всем спокойнее будет.

— А когда вы собирались мне сказать, что прямо со свадьбы уедете в Озёрный?

— Вообще-то, говорил уже, — возразил Меллер, садясь на кровать, страдальчески скрипнувшую под его весом. — Это вы так внимательно меня слушаете.

— Да? — Катриона почувствовала, что краснеет. Ну, то есть наверняка дорогой консорт способен был и соврать глазом не моргнув, но она с этой разбуженной виверной и правда могла выслушать его недостаточно внимательно. Так и казалось ей, что после такого происшествия надо ждать чего-то ещё хуже. Как там Рената обозвала их всех, когда Катриона собралась к дриадам? Паникёры, вот. Дескать, ничего ещё не случилось, а они уже забегали, как ошпаренные тараканы. Сама бы пожила на границе Чёрного леса, ещё небось не так бы бегала из-за каждого шороха! — И вернётесь либо к Равноденствию, либо вообще к Воротам Лета?

— А я вам зачем-то нужен здесь? — удивился он.

Она покачала головой. Не говорить же ему, что привыкла спать с ним вдвоём. Что боится опять оставаться одна ночами, когда без конца вспоминаются то отец, то брат. Меллер и так ни разу не напомнил ей про брачный договор, где раздельные спальни были прописаны вместе с отказом от прав на имущество друг друга. И даже в ту неделю, что никак не годилась для исполнения супружеского долга, он всё равно ложился с Катрионой. Сам ли не хотел спать один, её ли опасался оставлять в одиночестве: он иногда странно посматривал на неё по утрам. Катриона никаких кошмаров не помнила, но видимо спала беспокойно, если раз за разом просыпалась уткнувшейся носом в его плечо и придавленной тяжёлой горячей рукой.

— А вам что привезти в следующий раз? — спросил Меллер. — Ну, кроме того, о чём я уже говорил?

Катриона опять прикусила губу, борясь с искушением перечислить всё желаемое.

— Барда, — проворчала она. — Любого старого пьяницу, побирающегося по кабакам — другой к нам вряд ли поедет. Ладно, шучу. Можете привезти мне стихи вашей фаворитки? — спросила она. — Они ведь есть в какой-нибудь книге? Или на них только романсы поют? А ей от меня… Она Сильвер, значит, тоже ни куниц, ни соболей носить не может?

Меллер чуть качнул головой.

— Мехами вы её не удивите. Пошлите ей лучше рога оленьи, что ли. Она их повесит у камина, напишет что-нибудь романтически-печальное вроде: «Турнирное оружие забыто и сброшено в опавшую листву…» — и станет накидывать на них шали и палантины.

Катриона представила себе, как с побитых, исцарапанных рогов свисают цветастые шарфики, и хихикнула. Но если госпожа Сильвер и правда любит всякие такие штуки, так у неё есть много разного интересного из детских ещё сокровищ, которые они собирали с Вальтером. От змеиных выползков до заброшенного осиного гнезда размером с небольшую тыкву. Пусть и про это стих сочинит. Про дом покинутый разбойниц полосатых.

Заключение брака у приличных людей

Они приехали даже с запасом времени, и Катриона с Аларикой успели спокойно переодеться и причесаться. Меллер устроил для них в полупустой фуре настоящее гнездо из медвежьих шкур, и по дороге они проспали почти два часа — выехали-то они по зимним меркам практически ночью, ещё до рассвета.

— Тоже хочу такое, — сказала сира Аларика, любуясь своим отражением в огромном ярко освещённом зеркале: Елена пустила в свою комнату всех девиц и женщин из Волчьей Пущи, что приехали на свадьбу этим утром. Комната её была завалена чужими платьями, шубами и плащами, а чайник на переносной горелке кипел непрерывно. Продрогшие гостьи хватали немытые чашки, не спрашивая, кто пил из них последним; Елена распечатала уже третью расписную жестянку с орешками и сухофруктами, и какая-то пожилая дама настойчиво клянчила у неё две опустевшие, заявляя: «Вы же себе ещё купите!» Госпожа Ферр, к безмерному восхищению Катрионы, никого не пыталась ни убить, ни просто выставить вон из своей спальни, а ещё и мило улыбалась, снова и снова заваривая кипрейный чай. Так и вспоминалась сира Гертруда с её завистью к единокровной сестре, которую матушка дрессировала так же жёстко, как, видимо, в детстве учили саму Елену: улыбаемся и киваем, улыбаемся и киваем…

— Это зеркало, наверное, стоит дороже, чем Вязы вместе со скотиной и всем скарбом, — пробормотала Катриона, глянув на себя из-за плеча сиры Аларики. Ну, сон в дороге точно пошёл им обеим на пользу: лица ясные, свежие. Да и не устали они почти, вторую половину дороги проехав на удобных козлах мягко покачивающейся фуры — Меллер передал вожжи Катрионе, а сам забрался в нагретое «гнездо», чтобы тоже вздремнуть часок-полтора. Жаль, обратно придётся трястись в седле, потому что Меллер ещё раз подтвердил, что уедет завтра утром в Озёрный вместе с Феррами.

Эх, ей бы такой же бы возок…, а лучше двуколку. Делают гномы двуколки? Лёгкие, прочные, с пружинными рессорами? Сказать бы Меллеру, что не надо никаких зеркал и поясов с лентами, лучше пусть эти же деньги потратит на удобную и надёжную коляску, так ведь не послушает. Деньги его, и никакая супруга ему не указ. Получится как с рисом и фасолью: консорту надоела то ячменная, то овсяная каша, поэтому Тильда на всех приготовила белой фасоли, а она небось подороже ячменя. Раз этак в пять, если не больше. Вкусно, конечно. Вкуснее гороха, хоть и похоже на него немного. Но опять получалось, что Меллер потратился не только на супругу, но и на всё её окружение, да ещё и на егерей в придачу. Словно аккуратненько так оттирал её в сторонку. И возмущаться-то глупо, всё равно что ногами топать и вопить — глупо и по-детски. И обидно всё-таки при этом: это же её село, её лен, её люди, а тут приехал какой-то… крыс отъевшийся и подманивает прислугу и бойцов, рассыпая дорогую крупу, словно Катриона сама не в состоянии о них позаботиться.

Аларика меж тем успела цапнуть одну чашку со стола, едва та освободилась, а вторую выхватила, иначе не скажешь, у кого-то из рук, едва из неё сделали последний глоток. Кажется, в роли компаньонки владетельницы Вязов «госпожа интендант» чувствовала себя гораздо увереннее, чем в бытность девицей-бесприданницей.

— Держите, сира Катриона, — сказала она, подавая своей сеньоре кипрейный чай. — Сначала согреемся, а потом переоденемся, а то ещё толкнёт кто-нибудь под локоть.

Они отошли почти к самому порогу, чтобы в самом деле не облиться кипятком, и Аларика с наслаждением впилась зубами в черносливину без косточки.

— Надо будет сказать вашему консорту, чтобы ещё привёз, — деловито сказала она, облизывая пальцы.

— Я не хочу его просить о такой ерунде, — недовольно отозвалась Катриона.

— Почему? — удивилась сира Аларика. — Для него это всё гроши, а вы его супруга. Ему нравится о вас заботиться, видно же, а вы ничего никогда не просите. Он так и обидеться может.

— Пускай обижается. У нас с ним подписан брачный договор, по которому с Меллеров только новая крепость, но никак не шёлковые панталоны и не засахаренные орехи.

— Так вы в самом деле вступили в брак с торговцем? — прокаркала сира Сабина, старая ворона из Трёх Сосен. А ещё говорят, будто имя как-то влияет на характер. Вот уж чушь собачья! Сравнить только вязовскую травницу и эту грымзу, а имя-то одно. — Право, милочка, могу только порадоваться, что ваш отец не дожил до этого дня.

— Мой отец был умным и дальновидным человеком, — отрезала Катриона. — Выбирая между каменной крепостью и нищим консортом хорошего рода, он выбрал бы крепость. А мои дети в любом случае будут десятым коленом благородной крови, кто бы ни был их отцом.

Сира Сабина оскорблённо поджала губы, и Катриона поняла, что это только начало. Или даже ещё не начало, и своё «фи» ей выскажут многие, очень многие дамы Волчьей Пущи. Особенно те, у кого девицы на выданье так и сидят без приданого и без надежды найти себе хотя бы такого же нищего жениха.

— Наверное, дочерям и внучкам сиры Сабины никто не предлагал ни шёлковых панталон, ни орехов в сахаре, — задумчиво проговорила сира Аларика вслед матушке владетеля Трёх Сосен. Достаточно громко, чтобы та услышала, но недостаточно, чтобы приняла сказанное прямо на свой счёт. — Обидно, наверное, когда ты недостаточно хороша даже для расписной жестянки.

Сира Сабина слегка запнулась, но видимо сочла ниже своего достоинства отвечать на такие мелкие шпильки. А Катриона озадаченно уставилась на свою как бы компаньонку. До сих пор она упорно считала сиру Аларику милой, разве что немного слишком бойкой и к тому же расстроенной тем, как её супруг распорядился приданым; а у той, оказывается, под нежными розовыми губками прятались такие ядовитые клыки… Катриона даже усомнилась, а точно ли сир Эммет виноват в их ежедневных дрязгах? То есть понятно, что мужчина мог бы погасить семейную ссору, руководствуясь простой житейской мудростью: не подкидывай дров — и костёр погаснет. Но ведь вывести из себя можно, наверное, даже Гилберта Меллера, если очень постараться, а уж сира-то Эммета, не приученного считаться с чьими-то чувствами… Вот она, видно, та самая мятежная провинция в тылу молодого маршала, как Рената Винтерхорст и говорила — тихая, непрерывная, изматывающая месть по мелочам. «Кажется, эти двое просто нашли друг друга, — подумала Катриона с нервным смешком. — Хорошо, хоть у нас с Гилбертом не так. Хорошо, что ему с рождения внушали, что семья — прежде всего. Прежде контрактов, прежде выручки, прежде любых дел». Она представила себе, как её утомляли бы такие же бесконечные свары из-за пустяков, прекрасно понимая, что не в её характере было бы уступить или хотя бы просто промолчать. Нет уж, пусть благородные сеньоры фыркают сколько угодно, но она свой выбор сделала и ничуть о нём не жалеет!

На площади у храма толпился народ: кто-то не был приглашён и намеревался хотя бы поглазеть на молодых со ступеней крыльца, кто-то просто не хотел пока входить, а собирался кучками на свежем воздухе, болтая и смеясь. Катриона, наверное, не нашла бы Меллера, если бы он не стоял рядом с рослым, выше большинства зевак, сиром Роландом, слушавшим какую-то байку, которую рассказывал незнакомый тип. Молодой человек показался Катрионе похожим на Елену Ферр, а одет он был чуть ли не дороже, чем её консорт. А может быть, и дороже, потому что Указ о дозволенных одеяниях явно был не про него.

— …И вот я стою, прижимая к груди ворох своего тряпья, — смеясь, говорил он, — и чувствую себя как любовник, застигнутый законным супругом. Так и хотелось спросить: «В каком виде желаете получить удовлетворение, сир?»

— Надо было так и спросить, — хохотнул сир Роланд. — Он бы… о, сира Катриона, сира Аларика, рад вас видеть.

Катриона почувствовала, что краснеет, и понадеялась только, что мужчины сочтут это смущением из-за нечаянно подслушанного рассказа.

— Добрый день, сир Роланд, — сказала она. — Я тоже рада видеть вас и… — она вопросительно посмотрела на рассказчика.

— Гилберт, — попросил тот, — представь меня дамам.

Меллер безукоризненно выверенным движением наклонил голову:

— Дамы, позвольте представить вам моего друга Теодора Ферра, приёмного сына сира Ламберта. Тео, это моя супруга сира Катриона из Вязов, а это сира Аларика, жена сира Эммета, маршала моей супруги.

— Рад наконец лично познакомиться, — так же безупречно поклонился Ферр. — Сира Катриона, мои соболезнования. Если мы чем-то можем помочь, обращайтесь в любое время хоть ко мне, хоть к моей сестре.

— Эй-эй, — проворчал Меллер, — повторяю для непонятливых: это моя супруга!

— И она очень не любит просить, — подхватила Аларика. — Никого и ни о чём, даже собственного консорта.

— Сира Аларика! — возмутилась Катриона, понимая, что уже не просто краснеет, а прямо-таки заливается краской до самых ключиц.

— Но это же правда, — весело подтвердил сир Роланд. — Кристиан мне писал, что вы, сира Катриона, на все расспросы упорно отвечали: «Всё в порядке, я справлюсь».

— Но ведь действительно справлялась, — возразил Меллер, и Катриона глянула на него с горячей благодарностью.

— У всех хватает собственных забот, — сказала она. — Зачем же нагружать людей ещё и твоими?

— А чем закончилась ваша история, сир Теодор? — спросила Аларика, по-птичьи склонив голову набок, и Катриона поклясться была готова, что она заигрывает с Ферром.

— Увы, сира, — тот шутливо развёл руками, — посторонним дамам таких пикантных вещей говорить не принято. Простите великодушно. А в искупление вины позвольте рассказать вам о происшествии во время одного из праздничных приёмов в графском дворце.

Он стал рассказывать какую-то в самом деле забавную историю, в которую сир Роланд то и дело вставлял свои замечания. По мнению Катрионы, история прекрасно обошлась бы и без его поправок, но Аларика хохотала так, что на неё укоризненно оборачивались почтенные пожилые сеньоры обоего пола. А Катриона с изумлением поймала себя на мысли, что теперь, когда первое смущение от встречи прошло, она смотрит на сира Роланда и никак не может понять, что же она нашла в нём такого, чтобы бежать за ним, забыв себя? Ну, высокий, статный, для мужчины вполне привлекателен и… и всё? Сюрко с графским гербом поверх простой замшевой куртки (не надевать же доспехи на свадьбу родного брата) к лицу ему, конечно, но было же что-то ещё? Или не было?

Меллер, словно почувствовав что-то, крепко взял её под локоть, и она против воли оперлась на его руку, словно часть тяжести со своей души малодушно скидывала ему.

— Кажется, пора заходить, — сказал сир Роланд. — А, сир Эммет, вы вовремя. Вот ваша прекрасная супруга, живая, здоровая и в отличном настроении.

— Благодарю, сир, — холодновато отозвался сир Эммет. Он посмотрел на Катриону, стоящую под руку со своим консортом, и тоже взял под локоток Аларику. — Рад, что вы не скучали, дорогая.

— Если и правда рады, — немедленно отозвалась она, — сделайте милость, улыбнитесь. А то от вашей радости вороны мрут на лету.

— Ну-ну, не ссорьтесь, — приказал сир Роланд. — Сегодня свадьба моего брата, так что никаких ссор!

Он взял под руку Ферра и в числе первых двинулся в храм.

— Они… — ошеломлённо начала было Катриона шепотком на ухо Меллеру.

— Ох, сира, — так же негромко ответил он, — кажется, из-за вашего дядюшки с его наклонностями вы всех мужчин готовы в чём-то подобном подозревать. Просто Тео достаточно богат, так что можно закрыть глаза на его происхождение, а сир Роланд по-настоящему родовит — им обоим выгодно всячески подчёркивать свои родственные связи.

— Просто Тео, — пробормотала она, чинно шагая по ступенькам, которые обычно перескакивала через одну. — Вы так близко знакомы?

— Тётушка Сандра — подруга Елены Ферр. Очень близкая и очень давняя подруга, ближе иных родственниц, так что и её брат ходит в приятелях тётушки Елены. Тео с Марком друзья с детства, а мы с Томасом, хоть и не близкие, но родственники Марку. — Он чуть пожал плечами: — Суконщики бакалейщикам ни в одном месте не соперники, так что поладили мы легко, благо учили и воспитывали нас практически одинаково.

Возможно, он вовсе не собирался ткнуть её лишний раз носом в разницу между ними, но Катриона прикусила губу. Конечно, она же деревенская сеньора, еле умеющая читать и писать, а с сыном Елены Ферр младший сын барона разгуливает под ручку… и вполне может статься, подумалось Катрионе, что это именно сир Роланд вцепился, как клещ, в богатого, хоть и не родовитого кузена. Как сир Кристиан откровенно навязывался её консорту. Право слово, пора вздыхать вслед за старыми клушами: «Куда катится этот мир?!»

Они вошли в храм, пропустив перед собой стайку девочек-подростков, слишком увлечённых свадьбой, чтобы слушать кого-то из взрослых за спиной. Гости, потолкавшись немного, выстроились живым коридором до самого алтаря, у которого томился, иначе не скажешь, жених. Притворяться сир Кристиан никогда не умел и, наверное, даже не считал нужным, так что вид он имел довольно хмурый. За что ему, разумеется, тут же досталось шепотком от дам и девиц. Хор затянул «Славу молодым», и в раскрытые настежь двери вошла сира Луиза, которую вёл под руку её отец. День стоял, как и полторы недели до него, морозный, в храме было ненамного теплее, чем снаружи, и поверх венчального платья на сире Луизе была накинута белая заячья пелеринка (не для свадьбы ли сшитая?). Катриона тихонько вздохнула, и Меллер всё тем же шёпотом на ушко спросил:

— Жалеете, что у нас с вами такого не было?

Катриона глянула налево-направо, на целую толпу гостей, и помотала головой.

— Жалею только, что даже одеться нормально сир Георг не дал времени, — тихо ответила она с невесёлым коротким смешком. — Смотрю на этот парчовый наряд с белым меховым манто, а вспоминаю свою облысевшую лису поверх будничного платья.

— Ох, нашли, о чём жалеть, — тихонько фыркнул Меллер. — Лисса до сих пор с содроганием вспоминает эту парчу. По её словам, она ещё неделю после свадьбы чесалась везде, где серебряные нити царапали кожу. «Ведь с Веберами почти в родстве состою, — её собственные слова. — Нет бы платье из бумажного атласа сшить! Который можно вообще надеть на голое тело, не как эту кирасу». Хотите, кстати, такой на лето? Выглядит довольно скромно, совершенно не вызывающе, а цвет можно выбрать какой-нибудь неяркий, да хоть голубовато-серый или беж.

— У меня траур почти до Последнего Колоса.

— Но не будете же вы в середине лета носить чёрное?

— Вам стыдно, что ваша супруга так плохо одета?

— Беличий полушубок поверх ферровского сукна — это плохо? — хмыкнул он. — Сира, это для вас тут меха — обыденность, но по меркам того же Озёрного, на вас, между прочим, заработок какого-нибудь кладовщика за год надет.

Катриона озадаченно примолкла, вспомнив, как загорелись глаза при виде простых енотовых шкурок у сиры Маргариты. Невесту тем временем довели до алтаря, и мать Саманта начала обряд. Барон на запястьях невестки браслеты защёлкнул легко и быстро, а вот у отца сиры Луизы первый браслет выскользнул из пальцев, и пока тот пытался поймать его на лету, выронил второй. Гости встревоженно зашушукались: примета была неважная. Невеста закусила губу и хмуро посмотрела на жениха, словно это он был виноват в неловкости её отца. Сир Кристиан страдальчески покривился, но ни слова не сказал, кроме положенных клятв, когда браслеты были-таки застёгнуты на его руках. Катриона покосилась на своего консорта, однако у того вид был просто терпеливо-скучающий, как у большинства мужчин во время подобных церемоний.

— Не верите в приметы? — негромко спросила она.

— Я верю, сира, в то, что умные люди всегда смогут договориться, если захотят, — вздохнул он. — И в то, что хорошие отношения — это тяжелая и скучная работа для обоих, но только она одна способна примирить и сблизить чужих людей, вынужденных делить кров, стол и постель. Ни сир Кристиан, ни сира Луиза к ней не способны, так что им никакие приметы не помогут и не помешают. Будет у них ровно то же, что у сира Эммета с сирой Аларикой: мелкий тихий бунт захваченной провинции против бесцеремонного завоевателя. Ни радости, ни тепла, ни доверия, хоть роняй браслеты у алтаря, хоть держи их крепко.

— А я для вас тоже… завоеватель?

Меллер негромко рассмеялся.

— Вы для меня как люди для дриад, — сказал он. Катриона фыркнула над упитанной «дриадой», но удержалась от колкости. — Их никто не звал, однако они пришли. Что ж, делать нечего, будем пытаться извлечь из этого пользу. Тем более, что у вас тут к дриадам относятся вполне терпимо, не как кое-где на юге, где девочкам натурально приходится отстреливать слишком наглых и жадных, а остальных стращать неурожаем. А вы разумная и терпеливая женщина, умеете ценить то, что есть, и не требовать невозможного — с вами совсем не сложно поладить. Тео снял на меня комнату в здешнем трактире, — прибавил он вдруг вроде бы вне всякой связи с их разговором. — Останетесь на ночь? Не хочу, чтобы вы добирались домой в потёмках. Завтра вместе со своим маршалом и его женой поедете, когда уже рассветёт.

— Я бы лучше сегодня и вернулась, — пробормотала Катриона. — Но сегодня сира Гертруда с сиром Роландом не ссорилась, так что провожать меня она точно не станет.

— Этим двоим, чтобы поссориться, достаточно две-три минуты постоять рядом, — усмехнулся Меллер. — Я только и успел понять, что поцапались они из-за сира Алана, который прямиком из послушников сбежал в наёмники, и пришлось сире Гертруде отдуваться за кузена, не пожелавшего служить Девяти. Разнять уже не получилось.

— И этот человек советовал мне не лезть в ссоры моего маршала и его жены, — проворчала Катриона. — А сам пытается разнять кузенов.

— Ну… всем надо время от времени делать глупости.

Она озадаченно промолчала, не зная, что ответить на такое замечание. Мать Саманта тем временем дочитала молитву Сармендесу и объявила молодых супругами, пока Бездна не ляжет между ними. Сир Кристиан подал руку новобрачной, они двинулись к выходу, а за ними потянулись родственники и гости. «Нет, — подумала Катриона, отступив назад, чтобы людской водоворот не подхватил её и не поволок в самую толчею на ступенях, — вот уж о чём не жалею ни чуточки, так это о том, что у меня не было такой же свадьбы. Лучше быстренько заключить брак в маленькой часовенке, и огры с нею, с лысой лисой. Барону с семьёй теперь дня три придётся дальних гостей выпроваживать — вот уж радости-то от болтающихся по замку бездельников!»

Она всё-таки поискала глазами сиру Гертруду, но среди толпящихся гостей той не было видно, а если она ещё и сменила форму ордена Пути на нарядное платье, Катриона могла и вовсе её не узнать среди других женщин. Разве что дочь сира Ламберта ростом бы выделялась. «Ладно, — решила Катриона, — сегодня последняя на много времени вперёд ночь, когда я буду не одна. Не стоит отказываться от такой возможности».

Кошмары и явь

Сира Гертруда поздравила кузена почтовой карточкой с цветами и сердечками, но сама на свадьбу приехать не смогла, не успевала из какой-то очень уж дальней поездки, в которую её отправили по делам ордена. Так сказал сир Ламберт, совершенно явно не одобрявший пустой траты денег: яркие глянцевые карточки стоили недёшево и были при этом совершенно бесполезны, с этим и сама Катриона легко согласилась. Заодно он передал привет от дочери. Та, оказывается, хотела написать Катрионе отдельное письмо, но слишком торопилась и обещала прислать его попозже. Катриона поблагодарила за новости и подумала, что надо бы самой отправить письмо сире Гертруде. Завести с кем-то постоянную переписку — неплохой способ узнавать что-то новое, что происходит за пределами привычного мирка. Есть ещё консорт, конечно, но вряд ли у него будет больше свободного времени, чем у паладина ордена Пути. Да и желания переписываться с навязанной супругой тоже может не оказаться.

А он в самом деле уехал на следующее утро в карете Ферров. Фурой же, чем-то порядком нагруженной, села править Рената, тоже невеликая любительница верховой езды. Катриона простилась с консортом и его попутчиками, с сиром Роландом в том числе, и заново подивилась тому, насколько мало её трогает близость человека, так долго занимавшего её мысли и сны. Она мечтала хотя бы постоять рядом, хотя бы до рукава его дотронуться кончиками пальцев? Что ж, он ей даже руку поцеловал на прощание, а она только кивнула. Сердце не забилось заполошно, дыхание не перехватило. Даже поцелуй в щёчку от консорта смутил сильнее — не нравились ей такие нежности на людях.

Словом, она вернулась в Вязы с маршалом и его супругой, как Меллер и советовал, и потянулась бесконечная зима.

***

Спать вместе со своей сеньорой в те ночи, когда муж отсутствует в крепости, сира Аларика отказалась. Ну… как отказалась? Спросила: «Вы приказываете?» — таким несчастным голосом, что Катриона смутилась. «Нет, конечно, — поспешно ответила она. — Я просто подумала, что вдвоём теплее и вообще… Вы не боитесь оставаться одна ночью?» — «Да я с детства об этом мечтала, — с ожесточением ответила Аларика. — С тех самых пор, как ко мне в кровать подсунули трёхлетнюю Аделину. Мы же с нею до самой моей свадьбы спали вместе, а тут я остаюсь совсем-совсем одна, пока Эммета мантикоры таскают по лесам и оврагам». Катриона, с братом спавшая не то что в разных кроватях — в разных комнатах, не стала настаивать, хотя гораздо охотнее делила бы постель с Аларикой, чем со старым блохастым котом, который то вылизывался, смачно хлюпая языком, то чесался так, что кровать тряслась, а то и вовсе уходил по своим котовьим делам, подло бросая Катриону в пустой тёмной спальне. А в одиночестве, даже без кота, ей то и дело снились кошмары.

Вот и в этот раз Катриона вскочила в холодном поту и прижала руки к горлу, в которое отдавало частыми толчками бешено стучащее сердце. Дверь в спальню была приоткрыта — кот опять ушёл, ловко поддев её лапой, и по босым ногам тянуло холодом из коридора.

Катриона посидела немного на краю кровати, приходя в себя и соображая, приснился ей чей-то захлебнувшийся вскрик или нет. За окном было темно, но темень эту чуть заметно тронула предутренняя серость: уже не ночь, ещё не утро — самый паскудный час. Маршал вчера умчался по свежему следу очередной шайки с юга, бежавшей в глухомань подальше от королевских солдат и судей, и Катрионе было тревожно. В самом деле кричал кто-то, или это отголоски кошмара? Тревога, невнятная, но неотвязная, грызла её так, что она встала, торопливо оделась, наскоро зашнуровала сапоги и, кое-как управившись без посторонней помощи, напялила кольчугу прямо поверх платья (отстранённо пожалев при этом дорогое сукно, которое, понятно, совершенно потеряет вид, изодранное стальными кольцами). Отцовский меч на перевязи окончательно придал ей уверенности. Катриона взяла со стола чуть тлеющую лампу, раскрутила фитиль, чтобы горело поярче, и двинулась к лестнице, ведущей вниз.

Как раз, чтобы увидеть с площадки троих обросших, диковатого вида мужиков, начавших по лестнице этой подниматься. «Как они сумели открыть дверь? — изумилась Катриона. — Кто-то из прислуги выскочил узнать, в чём дело, и нарвался на этих мерзавцев? Ну, если жив недоумок, получит он у меня десятка два плетей, чтобы мозги на место встали! А если бы я не проснулась?!»

В ней, как обычно в случае опасности, словно бы заморозило все чувства. Страх и боль никуда не уходили — они застывали, ожидая, когда всё закончится, чтобы потом навалиться на Катриону с удвоенной силой. Когда она зарезала одичавшего волкодава и туго перетянула рану, останавливая кровь, её накрыло так, что она даже на помощь позвать не могла — тряслась и рыдала, с ужасом понимая, что Вечная Жница прошла совсем рядом, только самым кончиком серпа чиркнула ей по бедру. Но это всегда случалось после, когда опасность уже миновала, а в моменты, когда жизнь висела на волоске, Катриона бывала прямо-таки нечеловечески спокойна.

— У меня гости, оказывается, — проговорила она сухим морозным голосом, каким, наверное, приветствовала неудачливых путников Ледяная Дева, обитающая, по преданиям, на одном из перевалов Хмурого. — Рановато немного, господа, да и неприлично заваливаться вот так к двум замужним женщинам, пока их супругов нет в доме.

— О, прошу прощения, сира, — издевательски поклонился, видимо, главарь — высокий, плотный, в дорогой новой броне, но весь какой-то неухоженный. Даже спутанная борода была сальной, не только волосы (ни шлема, ни хотя бы шапки он почему-то не носил, видимо, обходился капюшоном плаща). — Но мы так много слышали о вас, что не могли не нанести визит прекрасной даме-воительнице. Только зря вы, скажу я вам, таскаете эту старую железяку. Она вам ничем не поможет, лучше бросьте. Обещаю, — он хищно улыбнулся, — я буду ласков.

— Возьмите, если сумеете, — вполне в духе своего консорта пожала плечами Катриона и выкрутила фитиль до упора, заливая лестницу ярким светом. В потёмках нижнего этажа за спинами разбойников ей почудилось какое-то шевеление, промельк бесшумной тени, но Катриона продолжала смотреть на главаря, чтобы он не оборачивался, если вдруг заметит, что она следит за кем-то взглядом. — У меня есть кое-что получше старой железяки. — Мысленно она попросила у меча прощения за такое пренебрежение, но надо же ей было хоть как-то поддеть бывшего благородного сеньора, опустившегося до разбоя.

— И что же? — насмешливо спросил её главарь.

— Гномья лампа, — Катриона качнула её в руке для пущей наглядности, и тяжёлый жирный всплеск наверняка был слышен даже внизу. — А в ней две пинты горного масла. Я просто брошу её в вас, если вы попытаетесь подняться, вот и всё.

Парочка за спиной главаря даже попятилась, а сам он нахмурился, но тоже замер, хотя уже сделал было шаг на следующую ступеньку.

— Не дури, девочка, — сказал он. — Ну, обольёшь ты меня горящим маслом, так ведь и сама сгоришь.

— Я? — старательно изобразила удивление Катриона, всё так же не чувствуя ничего, вообще ничего. — Я в своей крепости каждый карниз, каждую крысиную нору знаю, мне лестница не нужна, чтобы выбраться из горящего здания. А вас ждёт очень неприятная смерть. Я ведь запрещу травнице лечить ваши ожоги, даже если вам удастся сбить пламя и выбежать во двор. Да и не доживёте вы до травницы. Пока вы тут мне визиты наносите, остальную вашу банду перестреляют и зарубят топорами.

Словно в ответ на её слова, заглушённый стенами, но всё равно слышный, ударил набат.

— Проснулись! — злорадно сказал один из разбойников. — Сейчас забегают, как тараканы!

— А вы всерьёз думаете, будто на границе с Чёрным лесом живут такие же овечки, как где-нибудь в Устье Белой? — Вот теперь Катриона и впрямь удивилась. — У меня половина села лесом живёт, мужики на медведей и кабанов хаживают — что им шайка вшивых придурков?

Она намеренно говорила громко, гораздо громче, чем могла бы, чтобы голосом своим заглушить скрип тетивы, если за спинами разбойников прятался кто-то из охотников. Не сумела, или главарь просто заподозрил неладное, одичав в бегах и развив прямо-таки звериное чутьё. Он резко обернулся, выхватывая меч — и получил арбалетный болт прямо в грудь. Второй болт достался одной из его шавок, а на третьего разбойника Катриона прыгнула сверху, как рысь, сбивая довольно щуплого с виду мужика с ног (конечно, поставив лампу на пол — не хватало ещё и вправду пожар устроить!). Разбойник оказался ловким и вёртким, да и сил у него всё равно было больше, чем у женщины, но Катриона почти не мешала ему оказаться сверху и придавить её коленом. Потому что пока они катались по полу, сзади беззвучно подобралась Берта и деловито полоснула разбойника ножом по горлу. Тот только и успел злорадно сказать: «Попалась, сучка!» — и тут же захрипел, захлёбываясь кровью. Катриона брезгливо отпихнула его и встала, потянув меч из ножен. Главарю она загнала остриё меча под кадык, не желая проверять, убит он или только ранен болтом, а Беда так же спокойно и основательно перехватила горло ножом последнему оставшемуся.

— Вот за что я люблю мужиков, — сказала она, вытирая лезвие об рубаху убитого, — никак они не желают признать, будто мы им хоть в чём-то ровня. И огребают за это, и всё одно остаются при своём.

— И не говори, — согласилась Катриона, разглядывая унизительную, наверное, для любого мужчины картину — трое разбойников, убитых двумя женщинами. — Спасибо, Берта. Если бы не ты… Что в селе, не знаешь?

— Свалка, — коротко и хмуро сказала та. — Только вы бы не ходили, ваша милость, а? Наследника бы сперва Вязам оставили, а то храните Девятеро, останемся мы без сеньора, а дому без хозяина беда.

Она сунула нож в сапог и привычно прицепила к арбалету стремя, заново натягивая тетиву.

— Я пойду, — сказала Берта. — А вы, ваша милость, ну право слово, запритесь и ждите, пока кто-нибудь из наших придёт, а?

— Ещё чего! — возмутилась Катриона. — Там моих людей убивают и грабят, а я отсиживаться буду? Пошли!

Их помощь, к счастью, не понадобилась, потому что в Вязах и впрямь жили не овечки из центральных графств, привыкшие, что их охраняют пастухи и овчарки. Конечно, сельчане тоже обычно полагались на егерей, но когда к ним, в их собственные дома, попытались вломиться грязные вшивые бродяги, оголодавшие и озверевшие в своём лагере без баб, то никто, понятно, не полез прятаться в погреба и в чуланы, все схватились за топоры и вилы.

Живыми разбойников не брали, потому что в село они пробрались, зарезав караульных. Обманом ли вынудили открыть ворота, перелезли ли как-то через стену, но трое вязовчан погибли и множество народу было ранено, причём пятеро настолько тяжело, что травница потребовала послать за целителем. Катриона и сама ходила, перекосившись на правый бок, потому что сгоряча не заметила, как сильно ей досталось, а потом пришлось терпеть, выясняя, насколько сильно пострадало её село, так что в замок тем же утром был послан гонец. Треснувшие рёбра ей срастил магией ученик госпожи Каттен, и было это чуть ли не больнее, чем получить по рёбрам коленом в стальном щитке. И почему лечебная магия всегда причиняет такую боль? Плата за слишком быстрое выздоровление?

Ещё вместе с целителем примчался сир Генрих, наорал сперва на Катриону, что лезет в свалку, дура набитая, потом — на вернувшегося сира Эммета, которого провели, как щенка, выманив из села по ложному следу. Потом перед Катрионой он всё-таки извинился, но ей было так больно и тяжело, что она и к упрёкам, и к извинениям осталась одинаково равнодушна. У неё даже обычного приступа слёз и озноба не случилось, очень уж она была зла, вымотана и измучена болью в отбитом боку.

К тому же у неё теперь была новая забота — вдова с тремя детьми, зато без родителей и без братьев, что своих, что мужниных. Так что заботиться о бабе предстояло сеньоре Вязов, кому ж ещё? Хвала Девяти, у остальных двоих были кормильцы, причём у одной так и вовсе дети уже выросли и сами могли позаботиться о матери. А вдову с детьми пришлось взять работать на кухню, на радость парочке рекрутов, избавленных от обязанности чистить овощи и мыть кастрюли и сковородки. Без работы они у десятника, конечно, не остались, но у Катрионы прибавилось ещё четыре голодных рта. Словно ей уже имеющихся было мало.

Чужую кровь с платья Лидия кое-как отстирала, но сукно под кольчугой в самом деле потеряло всякий вид, и Катриона отдала платье Берте. Юбка у него почти не пострадала, Беда скроила из неё тёплую рубашку для брата, а из остатков сукна, перелицевав его, они с невесткой сшили распашонки. Кирасу разбойничьего главаря, свой законный трофей, Берта брать не стала: «Куда мне её? На охоту, что ли? Железом вонять и на весь лес громыхать?» — взамен выторговав освобождение от податей на десять лет: «Как раз мелкие подрастут». Катриона охотно согласилась на такой обмен, потому что броня была не посеребрённая ли, очень уж светлая и блестящая. Ей на такую в жизни денег не скопить. Кузнец починил её как мог аккуратно, стараясь не слишком испортить вид заплаткой на месте дырки от болта, а подгонять её под Катриону не было нужды — пластины подтягивались ремешками, и если разбойничий главарь вдевал шпеньки пряжек в отверстия на самых концах ремней, то для Катрионы просто пришлось пробить дополнительные дырочки, чтобы кираса не болталась на ней. Тяжёлая та была, конечно, но уж точно лучше старой, много раз латаной кольчуги (тоже, кстати, не особенно лёгкой), доставшейся от бабки по отцу, отчаянной женщины вроде той же Беды. Её Катриона тоже помнила плохо: лихорадка в тот год выкосила чуть ли не треть баронства. Лидия говорила, что Катриона и сама переболела вместе с Вальтером, но они-то выжили. А вот если не повезло заболеть старикам, совсем маленьким детишкам или беременным женщинам, то среди них выживших почти не было. Так они и потеряли тогда и мать, и бабку, и младшего брата отца, не успевшего толком поправиться после ранения. Да и отец пережил их на пять с небольшим лет.

А теперь, невесело подумала Катриона, она и вовсе осталась одна из всей немаленькой когда-то семьи. И с ребёнком-то у неё пока что не получилось, не вышло зачать его с наскока. Прямо хоть бери и запрещай консорту возвращаться в Озёрный, пока не случится задержки! Как глава семьи, право такое она имеет. Но что ей делать, если Меллер ей откажет? Запереть его в карцере? И бегать туда к нему на свидания? Он и так-то супружеский долг выполнял, словно повинность отбывал, без особого на то желания; а если ещё и вынуждать его терять время в здешней глуши, так и остатки желания вконец пропадут.

***

Отбив нападение разбойничьей шайки, Катриона понадеялась, что неприятности на этом закончатся. Как же! Разве беда ходит одна? Месяца не прошло, как сгорела баня у кузнеца, и счастье, что день стоял безветренный, так что остальные постройки удалось отстоять. Потом староста поторопился закрыть трубу, чтобы лишнее тепло в неё не выпускать, и спасло целую семью только то, что младшая невестка маялась животом и никак не могла уснуть. Она-то, почуяв неладное, и распахнула двери настежь. Дом проморозила, семью простудила, но зато обошлись тошнотой и головной болью, а не угорели насмерть. Катриона, и без того злая и раздражённая тем, что трое погибли, а ещё пятеро то ли оклемаются к посевной, то ли не сумеют, отчитала мужика, который ей в отцы годился, как безусого сопляка. Курт только сопел, вздыхал и мялся, но возразить не решался, да и что он мог возразить? Что, сберегая горстку углей, чуть не угробил всё своё немаленькое семейство? Только и оставалось благодарить богов, что дёшево отделались.

Дальше вроде бы стало полегче: разбойники присмирели; волки не шлялись у самых ворот среди бела дня; огры, если и спугнули ту злосчастную виверну, до Вязов не дошли; никто на рыбалке не проваливался под лёд; никто на охоте не напарывался на чужой, а то и свой же настороженный самострел, а сир Эммет с сирой Аларикой грызлись уже прямо-таки привычно. Вот разве что не было обычных для конца зимы снегопадов и метелей, и всё баронство ворчало, что случись дружная весна, так вся талая вода — а будет её немного — просто стечёт в реки и озёрца, не успев впитаться в землю. Ну, то есть наползало иной раз облако-другое, лениво насыпало дюйма два-три свежего снежка, но северный ветер опять расчищал небо и плотно зализывал выпавший снег. И не теплело из-за этого северного ветра никак, даже солнце в полдень не пригревало, хоть и сияло в высоком чистом небе и должно было бы уже хоть первых сосулек по южным скатам крыш развесить.

И почему лето всегда вспыхивает сухими лучинками: р-раз — и только горстка пепла? А зима тлеет и дымит, словно куча прелой листвы, и нет ей конца?

Приветы и новости из Озёрного и не только

Однако медленно и неохотно, а всё-таки зима заканчивалась, и недели за три до Равноденствия прикатила меллеровская фура, как обычно, набитая всяким добром. В том числе стояли в ней и три бочонка вина, выторгованного Катрионой за хвост виверны: один для женщин, послаще, и пара бочонков креплёного. Возчиком на этот раз был совсем ещё мальчишка, похожий на нахохленного воробья, особенно в своей коричневой суконной куртке и со смешными рыжевато-каштановыми прядками на макушке, торчавшими, словно перья взъерошенной птицы. Глядел он на Катриону почтительно, говорил вежливо, но прямо-таки заставил её пересчитать все мешки, фляги и ящики, проверить все печати и подписать бумагу, где всё это богатство перечислялось до фунта и до пинты, проставив крыжики в каждой строчке.

— Прошу прощения, сира, — твёрдо сказал он, — но это моя работа, и с меня за неё спросят.

Катриона кивнула и взамен выдала ему небольшой бочоночек топлёного барсучьего жира, чтобы консорт мазал им своих дядю с тётей, раз уж у них беда с лёгкими, а ещё такой же бочонок липового мёда. Хотела ещё окорок медвежий отправить, но усомнилась, станет ли кто-нибудь в столице графства есть такое: для потомственных горожан мясо, наверное, слишком грубое, пахнет резко, и вообще… Когда-то давно слышанное в замке «деревенские гостинцы» не забылось до сих пор — очень уж тон говорившего об этих гостинцах был пренебрежительным. Это сира Маргарита, в детстве «временами просто голодавшая», обрадовалась бы, наверное, в то время любой посылке из деревни, а консорт, его дядя, сводный брат и прочая их родня сами могли послать кому хочешь чего хочешь. Мешок риса, мешок фасоли белой, мешок фасоли красной, мешок какой-то круглой жёлтой крупы… с требованием не ждать никаких праздников, а хотя бы раз в неделю есть не овёс и не ячмень. И нарядный обливной горшок маринованных маслин для сиры Аларики, раз она их любит — всё-то этот Меллер слышит и помнит, даже такую ерунду. Надо бы при нём следить за языком.

Ещё из той же фуры выгрузили обещанное зеркало в полный рост и несколько тюков и коробок. Которые тоже, разумеется, были сосчитаны, осмотрены и отмечены в коротком реестрике.

— Как там мой консорт? — спросила Катриона, пока четверо мужиков, едва дыша, брались понадёжнее за бесценное зеркало, чтобы втащить его в жилые комнаты наверху.

— Поправляется, благодарение Девяти, — довольно рассеянно ответил мальчишка, не сводя напряжённого взгляда со старательных, но не особенно умелых грузчиков.

— Поправляется?!

— Он очень сильно простудился на пожаре, сира. У нас горел склад с зерном, а кузен выскочил налегке, да ещё помогал вёдра с водой передавать и, видимо, облился.

— Отродья Бездны! — Катриона схватилась за сердце. — А почему я узнаю́ об этом только сейчас?! Написать нельзя было?!

— Потому что ничем не помогли бы, только нервничали бы зря?

Ей захотелось то ли взвыть, то ли зарычать, но она только стукнула кулаком по тенту и, конечно, ушибла мизинец об притаившуюся под просмолённой парусиной железяку.

— Но теперь с ним правда всё хорошо? — смаргивая злые слёзы, спросила она. Вот не хватало ей для полного счастья тоже овдоветь на первом же году брака, как Марене!

— Здоровьем матушки клянусь, что когда я уезжал, кузен уже вставал и даже мог разбирать счета понемногу, — серьёзно сказал мальчишка.

— А вот это всё? — Катриона кивнула на тюки и коробки.

— Это тётушка с госпожой Сильвер. Дядя их попросил купить, — он чуть усмехнулся, — самое необходимое для двух молодых женщин, которые носят то, что в их селе можно вырастить и изготовить самим. И при этом велел все покупки записывать на его счёт. А у Меллеров свои представления о самом необходимом, сира. Не выговаривайте потом кузену, пожалуйста.

Катриона нахмурилась, но не приказывать же было складывать всё обратно. Покупки, надо думать, давно оплачены, и назад их никто не примет. А городские дамочки ещё и обидятся: они же хотели как лучше! Дня три небось ходили по лавкам, рылись в товарах, выбирали, спорили…

Разбирая присланное, она всё же никак не могла справиться с чувством неловкости, особенно распаковав коробку с нижним бельём. Зато у сиры Аларики, сунувшейся помогать, глаза горели, как у кошки. Особенно когда она увидела это бельё и, помявшись для приличия, взяла розовый атласный пояс с длинными плотными лентами, на которых болтались маленькие пряжки, чтобы цеплять чулки, не перетягивая ноги под коленями. И три пары непривычно длинных, как раз под такие пояса, что ли, чулок — две из такой тонкой шерсти, что непонятно было, как вообще её спряли и связали, и одну шёлковую, для праздников. И две сорочки. И…

— Ой, — сказала Аларика, расправив тонкие до прозрачности панталоны с кружевными оборками и обнаружив, что в шагу они вообще не прошиты, только вниз от пояса схвачены на семь-восемь дюймов спереди и сзади. — Ничего себе!

— Чтобы только подол подобрать, если понадобится срочно в кустики, — проворчала Катриона, тоже слегка смущённая пикантными деталями городской моды.

— Или спрятаться ненадолго под лестницей вдвоём с кем-нибудь, — хихикнула Аларика. — Можно, я возьму? Хотя бы Эммета позлить?

Катриона кивнула, а сама подумала, что вот уж злиться сир Эммет точно не станет. Лишь бы не порвал, опробуя обновку. Разбирали присланное они, понятно, одни, без мужчин, бессердечно свалив заботы о приезжих на Лидию. Надо будет, кстати, ей тоже отдать один такой пояс для чулок, решила Катриона, а то у неё прошлым летом, в самую жару, ноги уже начинали отекать, не стоит их сдавливать подвязками.

Ещё им прислали то самое полотно, заказанное Аларикой на скатерти и салфетки — гладкое, жёсткое, с почти металлическим блеском. В замке из похожего праздничное столовое бельё было сшито, даже попроще, пожалуй, но в замке по праздникам и гостей принимали куда больше, чем в Вязах, так что не напасёшься на всех салфеток с ткаными цветными узорами. И по штуке муслина и байки, только глянув на которые «госпожа интендант» залилась румянцем. Ни на какую тошноту она не жаловалась, аппетит у неё был завидный по-прежнему, разве что немного дряблые, но всё ещё душистые и сладкие яблоки теперь лежали всегда на расстоянии в локоть-другой от неё, однако понятно было, с чего она так смутилась. Вряд ли, конечно, кто-то из осведомителей Меллера (а они точно у него имелись, Катриона поклясться была готова) успел бы сообщить ему о задержке. Скорее всего, городские дамы предположили, что хотя бы одной из двух недавно вступивших в брак женщин в скором времени понадобятся пелёнки и детские рубашки. У Катрионы и её консорта пока что не получилось зачать наследника, но сир Эммет виделся с женой гораздо чаще и дольше.

— Вот закончим вышивать покров для алтаря, и я помогу вам подготовить приданое для малыша, — сказала Катриона, безотчётно погладив белую, но не холодной снежной белизны, как муслин, а словно бы молочную байку. — Шёлка ещё порядком останется, по две-три тонкие и две-три тёплые пелёнки можно будет тоже вышивкой украсить, там сира Маргарита много рисунков оставила. А одеяльце простегать сумеете? Зельда держит пуховых коз, я ей велю начесать пуха для простёжки.

«Отдам Зельде лавандовое мыло, — подумала она, — пусть промоет им пух, чтобы пахло приятно, а остатки мыла себе возьмёт». Всё равно Катрионе запах лаванды не слишком нравился, а городские дамы прислали ей целую коробку самых разных флаконов. Эту меллеровскую как бы полынь, кстати, тоже, но её тут же выпросил сир Эммет: якобы запах совсем не женский, и сире Катрионе куда больше подойдёт сирень или что-то ещё цветочное. Может, даже и не врал.

— Конечно, сумею, — обиделась на такое недоверие Аларика. — Только надо что-то плотное и гладкое для одеяла, в байке пух быстро сваляется.

— Посмотрим, что там ещё нам привезли, — вздохнула Катриона.

Ей не очень понравилось, что дядя консорта, не спрашивая ни разрешения, ни согласия, взял и отправил ей целую гору тряпок: хорош торговец, который собственные договоры не соблюдает! И она вполне могла бы одеться сама, без его подачек. Теперь, когда не нужно ни платить за венчание, ни возвращать долг барону… «У тебя на шее оказались сразу двое, — напомнила она себе, — а скоро будет и третий». Она досадливо стукнула себя кулаком по колену: как-то же они обходились с Вальтером и Мареной?! И продолжали бы обходиться, если бы у брата родился наследник. Но эти хитрые толстые крысы поманили дорогой мукой, душистым мылом, яркими лампами, и как-то уже не хотелось обходиться привычным с детства набором самого-самого необходимого. Хотелось жить… поудобнее.

А ещё была книга со стихами меллеровской фаворитки, лично Этельбертой Сильвер подписанная для «мужественной и несгибаемой сиры Катрионы из Вязов». Стихи, правда, были…

И кто-то тёмный, смутный и недобрый,

Таящийся в холодной глубине,

Глядит оттуда прямо в душу мне

Из зеркала ночного…

— Ой, — жалобно сказала Аларика, зябко передёрнув плечами, — зачем вы только это прочли? Я теперь вечерами буду бояться в зеркало смотреть.

— Я тоже, — признала Катриона и против воли посмотрелась в зеркало, которое распорядилась повесить в гостиной. Она ещё до этих стихов не хотела держать его в своей комнате: спала она плохо, ночами то и дело просыпалась, а вскочить и сесть на кровати с чумной сонной головой — и увидеть перед собой встрёпанное страшилище с дикими глазами… пока ещё сообразишь, что это ты и есть, отражение твоё, а не нечисть какая-нибудь! И горшок из-под кровати вытащить не успеешь. — Может, нам его, как стемнеет, завешивать?

— Ага, — закивала Аларика. — Велите только шнур натянуть, чтобы задёргивать, как настоящую занавеску, а то будем вот так сидеть, шить и болтать, а старая скатерть или простыня свалится — умрём ведь от страха. А если кто спросит, соврём, будто бережём, чтобы не помутнело. Оно ведь и правда страшно дорого стоит.

Катриона кивнула и аккуратно подпорола рогожку, в которую были зашиты несколько плотно уложенных рулонов. Увидев их, сира Аларика тут же и думать забыла бояться кого-то тёмного из ночного зеркала: тот самый атлас с бумажной основой, тафта, какая-то незнакомая, кажется, льняная ткань со сложным переплетением, тонкое и лёгкое полотно явно на бельё или рубашки… ничего особенно дорогого, всё простое с виду, разве что добротное и даже на вид надёжно прокрашенное, как раз на обновки к лету. Розовая тафта — это, понятно, сире Аларике (Катриона ещё раз велела себе впредь постоянно следить за языком, потому что Меллер действительно всё слышал и ничего не забывал, никакой ерунды), а неяркий голубовато-серый и цвета топлёного молока атлас — это уже ей самой. Ещё чёрными лентами отделать, чтобы соблюсти подобие траура. В подаренном ларце, помнится, были и бархатные, и атласные…

— Я скрою себе платья, — пообещала Катриона, — а остатки атласа отдам вам. Там точно хватит на одеяльце.

Аларика зачарованно погладила штуку тафты. Там, в общем, тоже было не на одно платье, как и атласа.

— Одеяло можно из лоскутков сшить, — сказала она задумчиво. — Даже интереснее будет из лоскутков разного цвета. Давайте покров для часовни уже закончим вышивать, а скатерти и салфетки пусть девушки подрубят, нам с вами и без того работы хватит. А то как земля оттает, мне не до шитья будет. Как думаете, красная фасоль у нас приживётся? Я про белую слышала, что она тепло очень любит и вообще капризная, но красная вроде попроще. Попробую для начала просто у крыльца посадить вместо цветов — дадите горсточку?

— Да хоть полмешка, — отмахнулась Катриона.

Она, к стыду своему, никогда ни цветами, ни новыми овощами не увлекалась. Нет, она, конечно, не спутала бы рожь с овсом и знала, когда и как сажают морковь и капусту, но всё это было просто её обязанностями, ничего не трогавшими в её душе. Аларика же с собой привезла целый ларчик с мешочками семян и уже сейчас, глядя на сверкающие в весенних лучах сосульки, явно что-то такое прикидывала — наверное, где летом будет солнце с утра и где к вечеру, как потечёт с крыш дождевая вода, и что из своих сокровищ и куда она посадит, исходя из всего этого.

***

На Равноденствие Меллер не приехал — просто не смог бы, наверное, даже если б не болел долго и тяжело. Снег то раскисал, напитываясь талой водой, то его прихватывало вернувшимися морозами так, что дороги покрывались ледяными кочками; на солнце они подтаивали, их заливало тонким слоем всё той же талой воды, а ночами она замерзала снова, и так без конца.

Жрицы на Равноденствие не приехали тоже, ни старшая, ни кто-нибудь из её помощниц. По такой дороге — ничего удивительного, конечно, так что пришлось Катрионе самой брать молитвенник и читать… ну, не проповедь, конечно. Сказать несколько слов о том, как они пережили зиму, поблагодарить Девять богов за отсутствие каких-то совсем уж тяжких испытаний, а потом прочесть молитву Канн Покровительнице всего живого. Кстати, покров для алтаря они с Аларикой закончили как раз накануне праздника, и на весеннем солнце шёлковые цветы и птицы переливались яркими красками так, что даже мужчины засматривались, не то что женщины. Дриады, кстати, тоже любовались, переговариваясь на своём птичьем наречии, гладили вышивку, теребили фестоны (всё та же сира Маргарита показала, как можно красиво и необычно отделать края)… Как лесные девы добрались до села, одна их Предвечная знает, но вот как-то прошли и по раскисшему снегу, и по опасному, ломкому льду. Видно, это была всё та же лесная магия, что помогала им прятаться то в траве едва по колено, то в жиденьком кустарнике. Дриады, между прочим, не всегда являлись на Весеннее Равноденствие. Понадеялись на пироги из белой муки с изюмом и яблоками?

Им чем-то сразу приглянулась Аларика. Цветочную душу, что ли, почуяли? Дриады твёрдо пообещали ей сына, хотя никакого живота ещё даже под платьем не было видно, не то что под тёплым плащом. Сир Эммет надулся от гордости, словно это было его заслугой, лесные девы посмотрели на него со снисходительным презрением, а Катриона, не утерпев, спросила всё-таки, не знают ли они верного способа зачать девочку. Мало ли, что там Рената говорила. Она же не настоящая дриада и росла уж точно не в лесу.

Но нет, не знали дриады такого способа. Или не хотели делиться им с кем попало. Зато они передали Катрионе письмо от гномов, и на этот раз оно выглядело куда приличнее. Свиток пергамента опять был перевязан кожаным шнуром, но и пергамент, и шнур уже не смотрелись подобранными на помойке. Запечатано письмо не было, однако Катриона решила не совать туда нос раньше консорта. Ну их, этих гномов, мало ли чего они придумали против слишком любопытных? Вдруг ещё что-нибудь похлеще, чем маги? Свиток она положила в стол к Меллеру, а ему отправила обычное письмо, извещая об ответе Дома Морр. Правда, когда ещё по такой дороге письмо это будет доставлено в Озёрный…

Погода стояла — как раз Равноденствие праздновать. Солнце не просто сияло с бесстыдно-синего, совсем уже высокого неба, оно пригревало так, что без ветра становилось по-настоящему жарко даже в безрукавке. Обманывало, конечно. Дразнило перед тем, как надолго, чуть ли не до самых Ворот Лета спрятаться в комьях грязно-серых туч, неизменно наползающих в это время года то с Хмурого хребта, то с Серого кряжа. Но пока было солнечно и почти безветренно, особенно в закрытом со всех сторон дворе, и можно было веселиться без помех, радуясь окончанию зимы.

Вот только Катриона в веселье по-прежнему не участвовала. Вынесла с кухни ведёрко углей и подожгла чучело зимы, рассыпав их по соломе (полыхнуло сразу же, дружно и жарко, и народ одобрительно загудел, радуясь доброй примете), а за общим столом лишь посидела часок для приличия, благо теперь было кому её подменить, не на ней одной висели Вязы с их обитателями. Тоска, отпустившая было понемногу после похорон Вальтера, вдруг опять накатила с новой силой, и Катриона почти сбежала, чтобы никто на празднике не видел её слёз. Надо же ей было даже в Роланде разочароваться! Теперь и безнадёжно помечтать не о ком.

А чуть дороги подсохли, приехал её консорт

.

Выяснение отношений

— Кузен он мне только формально. У нас обычно, чтобы лишний раз голову не ломать, всех более-менее близких по возрасту зовут кузенами-кузинами, а постарше — дядюшками и тётушками. На самом деле Ланс — единокровный брат жены одного из моих кузенов. Парень умный, энергичный и честолюбивый, сразу понял, что войти в нашу семью на любых условиях — это верный шанс чего-то в жизни добиться, вот и старается изо всех сил. Барон уже спрашивал о нём. Он давно уже, оказывается, подумывает о толковом помощнике для своего управляющего. Если Ланс согласится переехать сюда, то сможет неплохо устроиться. Всё-таки стать управляющим барона Волчьей Пущи — это немало для кое-как признанного бастарда.

— Кое-как?

— Да, это было одним из условий брака: признать детей от любовниц и просто случайных партнёрш, чтобы никаких пятен на репутации очередной госпожи Меллер ни один сплетник не нашёл. Саккар помялся, повздыхал, но уж очень хотел с нами породниться, так что признал аж четверых.

Вообще-то, для начала они друг на друга наорали так, что сира Аларика, которая сперва сунулась как-то их примирить, попятилась и бочком-бочком убралась с глаз долой, чтобы не попасть под горячую руку. Они-то с супругом грызлись всегда вежливо и негромко, Аларика ещё и говорила при этом таким сладким голосом, что за один только этот медовый голосок Катрионе на месте сира Эммета нестерпимо захотелось бы дорогую жёнушку поколотить. А вот они с Меллером закатили безобразный скандал, он даже подвернувшийся под руку колпак с гномьей лампы хватил об стену так, что только зелёные с позолотой осколки брызнули. Прямо как Лидия и говорила: «Не злите спокойных людей, а то худо будет». Катрионе, воительнице недоделанной, наслушавшейся идиотских баллад про королеву Маэву, тоже было что припомнить дорогому консорту, который не иначе как в одиночку решил пожар на дядином складе потушить, и оба прямо-таки с наслаждением орали друг на друга, потому что в планы обоих ну никак не входило овдоветь, а дорогой консорт и бесценная супруга просто рвались оставить спутника жизни в трауре.

Досыта наругавшись, Катриона позвала служанку подобрать осколки, а сама уселась у рабочего стола, чтобы не растаскивать битое стекло по комнате и дальше. Меллер встал у окна, видимо, по той же причине, и Марта сперва руками собрала те куски, что покрупнее, складывая их в старую тряпку, а потом уже взялась за веник.

— Закопай где-нибудь у забора, что ли, — уже нормальным своим, спокойным голосом сказал Меллер. — И осторожнее, эти кривые длинные осколки — та ещё дрянь. Так и норовят в пальцы воткнуться, особенно под ногти.

— Ой, ваша милость, а можно я вот эти большие возьму? — спросила Марта, косясь на тряпицу, в которую завязала куски зелёного стекла. — По матери дядька у меня гончар в Старице, я ему отдам, он их в глину вмажет — и красиво будет, и края острые спрячет.

Меллер махнул рукой, дескать, забирай, и спросил Катриону, нужен ли вообще ей колпак на лампу: заказывать новый или она всё равно его будет снимать? Поглядывали они один на другого всё ещё неласково, но ругаться больше не было желания ни у кого. Вернее, обоим было неловко, что так сорвались. Пришлось придумывать такие разговоры, чтобы как-нибудь нечаянно опять не коснуться поведения друг друга, и Катриона спросила про парнишку, приезжавшего перед Равноденствием. Кажется, по речи судя, матушка у него тоже не из простых была. Много, видно, таких, кто учится петь, рисовать и играть на лютне, а сидит при этом впроголодь.

— Вы ответ гномов прочитали? — спохватилась она, что вот болтает о всякой ерунде, а про важное дело чуть не забыла. — Я вам в стол его положила.

— Прочитал, — усмехнулся Меллер. — Старейшины Дома Морр категорически против того, чтобы рядом с ними работали забывшие заветы предков мерзкие и подлые отродья Ильфердина. Появление рядом с Чёрным лесом гномов из Дома Ильфердина будет расценено Домом Морр как откровенно враждебное действие.

— Они что, войну нам объявят? — изумилась Катриона.

— Да нет, конечно, что вы, сира, — сказал Меллер устало. Он вообще выглядел неважно: похудел, осунулся… Не поправился ещё, видимо, толком. И на кой-попёрся в такую даль? Мог бы вместо себя брата прислать или хотя бы этого Ланса-воробья. Сам вон себя не бережёт, а на неё наорал, как на служанку криворукую, грохнувшую стопку тарелок разом. А он, между прочим, её консорт, а не глава семьи. Напомнить, что ли, кто она и кто он? Так ведь такому напомни — он тут же захочет освежить память бесценной супруге, как предлагал ей денег и на венчание, и на погашение долга барону. Сама выбрала, не жалуйся теперь. — Это такое завуалированное приглашение к началу более близкого знакомства, — продолжил Меллер, не догадываясь, понятно, о чём думает его супруга, — не смейте нанимать чужаков, мы и сами готовы с вами торговать.

— Если бы меня так приглашали торговать, — буркнула Катриона, охотно пользуясь законным поводом проявить недовольство, — я бы послала их… к оркам в горы.

— Ну… вы худо-бедно привыкли ладить с дриадами, а меня с детства учили договариваться с гномами. Мы же с Домом Ильфердина такие партнёры, что друг без друга разоримся, пожалуй. Словом, настолько-то я гномов знаю: раз прислали хотя бы такой хамский ответ, значит, заинтересованы, иначе вообще бы не соизволили ответить.

— А Ильфердину тоже не понравится, что вы путаетесь с Домом Морр?

— Конечно. Но кое-кого пора уже легонько щёлкнуть по носу, чтобы не зарывались. Дом Халната они, видите ли, нам простили! — он фыркнул не хуже своей чародейки. — Вот гномов мы ещё не спрашивали, с кем нам дела вести. Мало нам королевских и прочих чиновников.

— А разве чиновники могут указывать купцам, с кем торговать? — удивилась Катриона.

— Они могут установить такие таможенные сборы, что просто невыгодно будет что-то ввозить, — объяснил консорт. — Закупят камышинские на побережье оливок, лимонов, масла и прочего, перевезут через Маратов перевал, в Белые Увалы заедут — а дальше на север ехать смысла нет, слишком дорого обойдётся. И будут вынуждены в Трёхгорье всё сбыть, потому что тамошний граф денежки считать умеет и знает, что каждый день получать понемножку — это больше, чем хапнуть разок от души и распугать всех плательщиков. А у нас… очень разный народ вокруг его величества вьётся. Вот и приходится вертеться, уговаривать, взятки давать, придерживать самых глупых и жадных, продвигать умных и дальновидных. Для чего, думаете, торговцам и мануфактурщикам супруги и фавориты из первого сословия? Самолюбие потешить, в бархате и в золоте походить? То есть, конечно, имеются и такие… честолюбцы. Но большинству нужны хоть какие-то способы влиять на принятие нужных законов. Гильдии многое могут, но в обход почти всегда получается добиться большего, чем в лоб, на заседаниях Королевского Совета. — Он, словно очнувшись, тряхнул головой. — Простите, затеял тут лекции читать, будто у вас своих забот мало.

— Мне очень интересно, — искренне возразила Катриона. — Кто бы мне ещё такое рассказал? Староста? И вы теперь будете договариваться с гномами из Дома Морр, чтобы они взялись строить крепость?

— Для начала мы с ними будем целое лето танцевать котильон друг вокруг друга, изображая при этом полную незаинтересованность. — Он вздохнул. — Эх, дяде-то не стоит ездить так далеко, он бы гораздо ловчее и выгоднее всё провернул, а у меня, что ни говори, настоящего опыта маловато. Ладно, сделаю что смогу. Крепость будет обязательно, сира. Не получится с местными гномами договориться — наймём, как обычно, старых знакомых. Просто это лето точно уйдёт впустую, не ждите никаких чудес. И не торопите меня, пожалуйста, ладно? Долго всё это будет. Медленно и печально.

Катриона кивнула. Крепость — это, конечно, долго. Она другого и не ждала. Эту-то, деревянную, строили лет пять или шесть, как рассказывал ей отец, а уж каменная… строительство лет на десять-пятнадцать растянется, наверное. Дочери в приданое, хмыкнула она про себя. Хотя нет. Не в приданое. Дочери точно так же надо будет искать консорта, и уж ей-то придётся выбирать нищего, но породистого, чтобы кровь не разбавлять сверх необходимого. Такого же толкового маршала, как сир Эммет, сколько бы ни разносил его сир Генрих за глупость и легковерность, оставившую село без защиты.

Аларике Меллер привёз целый ящик каких-то то ли плодов, то ли овощей, бережно переложенных длинными кудрявыми стружками. Овальные, чуть сплюснутые тёмно-розовые клубни с пробивающимися тут и там ростками…

— Картофель, — сказал Меллер Аларике, немедленно ухватившей один из клубней и принявшейся нянчить его в ладонях. — Какой-то сорт с севера, аж из Империи: там его давно уже выращивают, хотя я слышал или читал, что культура вообще-то южная. Видимо, кто-то сумел создать сорта, не боящиеся холодов. Дядя ещё в молодости случайно свёл знакомство с одним таким чудаком, который у себя в огороде опробует всё, о чём краем уха услышит. Дядя даёт ему денег на семена, новые теплицы, инструменты и прочее, что нужно для опытов, а тот вывел уже несколько новых сортов овощей специально под наши условия. А может, несколько десятков сортов, — рассмеявшись, поправился он. — Я не знаю, боюсь даже спрашивать, иначе придётся выслушать лекцию часа на полтора-два, а я в огородничестве не смыслю вообще ничего. Вот тут, сира Аларика, — сказал он, подавая ей пухлую пачку исписанных листов, — всё подробно изложено, в какое время, куда и как сажать, как ухаживать, даже кое-что нарисовано. Если хотите, я дам адрес этого старичка, он много с кем переписывается. Даже в Империи Единого Севера у него единомышленники имеются. Можете спрашивать всё, что вас заинтересует. А! Он раза три или четыре предупредил: к концу лета на кустах появятся ягоды — их ни в коем случае не есть! Ядовиты, может, и не смертельно, но всё равно ядовиты. Как паслён. Они родня, кстати.

«Госпожа интендант» бережно вернула картофелину в ящик и взяла листы. Почерк у любителя выводить новые сорта был крупным, — Катриона даже с трёх шагов могла бы кое-что разглядеть, — писал он, отделяя буквы одну от другой, видимо, чтобы их легче было разобрать, и Аларика, сперва напряжённо нахмурившаяся, расслабилась, беззвучно шевеля губами.

— А если не захотите возиться, — коварно предложил Меллер, — просто прикажите Тильде счистить с клубней кожуру, нарезать их и пожарить с шкварками. Шучу, шучу, — торопливо заверил он, потому что она возмущённо замахнулась на него всей пачкой листов. — Я привёз два мешка картофеля попроще, не семенного. У вас на кухне теперь работников хватает, пусть учатся чистить.

— Он дорогой? Картофель этот? — подозрительно спросила Катриона.

— Как морковь или свёкла, — пожал плечами консорт. — Но нам он не стоил вообще ничего.

—Это если не считать тех денег, что ваш дядя вкладывает в чужой огород, — довольно ехидно (ну вот не удержалась, хотя вроде бы уже остыла после ссоры) уточнила Катриона.

— Такие вещи всегда окупаются, — возразил Меллер. — Очень-очень не сразу, но окупаются обязательно. Например, если приучить гномов к сушёной зелени. Или к высушенным овощам: ту же морковь моют, чистят, мелко режут, высушивают, раскладывают по банкам, плотно закрывают — Под Горой уходит влёт.

— А не проще им покупать свежую? — удивилась Аларика. — Под землёй же овощи должно быть нетрудно хранить.

— Наверное, не хочется возиться ни с хранением, ни с мытьём-чисткой, — не очень уверенно отозвался Меллер. — Я вообще не знаю, умеет ли кто-то из женщин гномов чистить овощи. Если гномка, внучка, дочь, жена, мать и бабка потомственных кузнецов, похлёбку из солонины и дроблёного зерна заправляет сушёной морковью и петрушкой, она, наверное, и без того уже очень прогрессивная женщина, не боящаяся пробовать что-то новое и неизведанное.

Аларика хихикнула над «новой и неизведанной» морковью, а Катриона покосилась на картофель, которого в Империи, оказывается, выращивали даже несколько сортов, а в Волчьей Пуще его не все и видели, не то что пробовали.

— В Доме Морр, я думаю, — сказала она, — ещё не скоро начнут класть в похлёбку морковь и петрушку. А этот ваш господин огородник…

— Сир Клавдий, — подсказал Меллер.

— Сир? — удивилась Катриона. Надо же, у кого какие увлечения, оказывается. Хотя… та же Аларика возится с цветами с самого детства, и для неё это удовольствие, а не тяжёлая, нудная и грязная работа. — Он в самом деле стар?

— Ему почти семьдесят. Вы опасаетесь за репутацию сиры Аларики? — он опять пожал плечами. — Пусть ведёт переписку через вас. А если у сира Эммета хватит терпения, пусть контролирует эту переписку.

— Конечно, — злорадно подхватила Аларика. — Сира Катриона, пожалуйста, отдавайте все ответы сира Клавдия сперва моему супругу. Сама я буду писать постороннему мужчине только с разрешения моего мужа, конечно, но вы же потребуете от него такого разрешения, верно? Если он хочет вкусно и сытно кушать, мне понадобятся советы знающего человека, как это всё вырастить.

Катриона молча покачала головой, представляя себе, как маршал продирается сквозь сроки посадки какой-нибудь сортовой брюквы и расчёты количества навоза на грядку для неё. Сир Эммет сто раз был не прав, потратив приданое сиры Аларики на себя одного, но может быть, стоило бы уже попытаться как-то найти общий язык, а не отравлять друг другу жизнь? В конце концов, когда он приползает из очередного дозора, чуть живой от усталости, промокший, продрогший, голодный и злой, можно же просто пожалеть его? Он ведь не по своей прихоти мотается по лесам и холмам — Вязы сравнительно благополучно пережили эту зиму не в последнюю очередь благодаря ему.

Одна надежда была, что после рождения ребёнка эти двое всё-таки почувствуют друг друга настоящими супругами, связанными общим наследником. Но пока что приходилось радоваться тому, что уж у сиры Аларики не было ни времени, ни желания часами сидеть у окна и смотреть на дождь. Она легко находила занятие и для себя, и вообще для кого угодно. Включая рекрутов и даже егерей, случись им провести в селе больше недели подряд, так что они сами старались не задерживаться сверх необходимого.

— Если вы устали с дороги, вам лучше спать у себя, наверное.

— Вы в самом деле обо мне беспокоитесь, или я просто буду вам мешать?

— Не будете, — вздохнула Катриона, отодвигаясь к стене. — Но вы и правда плохо выглядите.

— Даже маги-целители не всесильны.

— Это я знаю, — сказала она довольно мрачно. Каттен старалась как могла, но и у неё время от времени умирали и раненые, и просто больные. Как тогда, с повальной лихорадкой… Что она, в общем, могла сделать одна на всё баронство? У неё в то время даже ученика ещё не было.

Консорт лёг с краю, не снимая и даже не развязывая неизменную свою стёганую штуковину, державшуюся на одном поясе.

— Вам постоянно снятся кошмары, — сказал он. — Но со мной вы вроде бы спите спокойнее. Почему вы не заведёте фаворита или фаворитку?

— Кого? — ядовито уточнила Катриона. — Конюха?

Он коротко посмеялся, но спорить не стал, спросил только:

— Хорошо, не надо конюха. Но почему вы сиру Аларику не зовёте, хотя бы когда сира Эммета в крепости нет? И теплее, и не так страшно вдвоём. Боитесь лишних разговоров? Так наденьте на неё своё колечко, вы же глава семьи и сеньора Вязов, не думаю, что ваш маршал будет против.

— Я не… — Про то, что Аларика хочет спать одна, Катриона говорить не стала, а на предложение надеть на неё своё кольцо брезгливо покривилась: — Мне не нравятся женщины. Ну… не в этом смысле.

— Да, — усмехнулся Меллер, припомнив, видно, как подоткнул её ночёвкой с сирой Гертрудой, — похоже, мне и впрямь нужно привезти сюда какого-нибудь музыканта. Только не старого пьяницу, побирающегося по кабакам, а молоденького-хорошенького, с тонкими длинными пальчиками и влажными бездонными глазами. Чтобы его просто не принимали всерьёз как мужчину, и чтобы он с вами спал вместо кошки.

— Везите, — благосклонно кивнула Катриона. — Только не вместо кошки, а чтобы в самом деле умел играть на лютне или на чём-нибудь таком. Но никто, наверное, не согласится ехать к нам в глухомань? Или смотря сколько заплатить?

— Кое-кому крыша над головой и еда хотя бы дважды в день — уже бы неплохо.

— Почему только два? — удивилась она. — Завтрак, обед, ужин, всё как полагается.

— Да, вначале уличный певец счастлив будет, что нашёл кров, стол и постель. Только эта братия очень быстро наглеет и забывает своё место, — хмыкнул Меллер. — Будет такой соловушка петь про любовь, будут ваши девушки ходить за ним табуном, а парни будут злиться и норовить устроить ему тёмную, чтобы всякие чужаки местных девок не портили. А если он ваше колечко наденет, так тут же задерёт нос и начнёт вести себя, как левретка знатной дамы: всех облает, всем нагадит, а к вам будет бегать скулить и жаловаться, что никто не в состоянии оценить его тонкой возвышенной натуры.

Катриона даже не сразу нашлась, что ответить на такое.

— А что, нормальных людей среди музыкантов нет? — спросила она наконец.

— Есть, конечно. Но с ними всё равно сложно. Талантливые люди ведь в самом деле натуры чуткие и ранимые, — он вздохнул. Наверное, свою фаворитку вспомнил.

Катриона не знала, талантлива ли та. Наверное, да, если после четырёх строчек случайно прочитанных стихов они с Аларикой завесили ни в чём не повинное зеркало. И какие же ещё смутные и недобрые тени чудятся госпоже Сильвер, и как сильно она надоедает со всем этим своему покровителю? И не спросишь ведь, а спросишь, так опять получишь щелчок по носу: не твоё дело. За «безобразный скандал» Меллер извинился, да только это же ничего не значит. Пусть не любить законную супругу, но хотя бы доверять ей, делиться бедами и тревогами… С чего бы? «Никогда больше не стану расспрашивать его о делах и о жизни в Озёрном, — сердито подумала Катриона. — С него наследник и новая крепость, с меня имя. Всё. А что ладить друг с другом — это скучная и тяжёлая работа, так не больно-то он сам рвётся её выполнять».

Ревность и иные поводы для недовольства

— Да поджог это был. Не то что откровенный — демонстративный, прямо сказать.

— За то, что вы брак заключили со мной, а не с дочкой бакалейщика средней руки?

Меллер и сир Кристиан разом обернулись к ней, и Катрионе показалось, что консорт успел согнать с лица снисходительную улыбочку.

— Не знаю, сира Катриона, — сказал он серьёзно. — Вряд ли: слишком чисто сработано, без Ночных не обошлось, а они за свои услуги берут немало. Бакалейщик средней руки мог бы, конечно, наскрести денег на контракт, если бы всерьёз оскорбился из-за отказа. Но у меня ни с кем не было не то что предварительной договорённости о помолвке, а хотя бы официального знакомства. Думаю, мы просто в очередной раз помешали кому-то.

— То есть, — нахмурился сир Кристиан, — ледяной водой на морозе вас тоже не случайно облили?

— Кто знает? — Меллер, как водится, пожал плечами. — Ночной пожар представляете себе, думаю? — Сын барона Волчьей Пущи кивнул с кривоватой усмешкой, и Катриона подумала, что ему и представлять не надо. Он этих ночных пожаров, охраняя западный берег Гремучей, наверняка навидался досыта, хоть и поменьше уже, чем его отец и дяди. Ещё ей очень хотелось сказать пару ласковых Гилберту Меллеру, так о многом, оказывается, умолчавшему, но она сдерживалась, не желая ссориться с консортом в присутствии постороннего человека. — Ночь, — продолжил скромный и молчаливый, когда не надо, мантикора его заешь, супруг, — не темнота, а неровный мечущийся свет, суматоха, толчея… могли и случайно плеснуть в общей сутолоке, но отец с дядей в это не верят.

— Вас потому и послали сюда, не дав даже толком поправиться? — уточнил сир Кристиан. — Что опасаются, не было ли это покушением?

— Сослали, — с невесёлым смешком поправил его Меллер. — Да, запретили деточке возвращаться в Озёрный, пока большие дяденьки разбираются с поджогом.

— А мне это знать не нужно было? — не утерпела-таки Катриона.

— Видимо, нет, раз вы не спрашивали.

Она досадливо стукнула кулаком по раскрытой ладони. Ну не было у неё привычки лезть к людям с расспросами! Кто хочет о чём-то попросить или чем-то поделиться, считала она, того и расспрашивать не надо, только слушай да кивай. Но Меллер с нею ничем, видимо, делиться по доброй воле вообще не собирался. А она мало того, что не хотела надоедать ему без крайней нужды, ещё и зареклась пытаться с ним поладить: носит он серебряные браслеты, и ему этого, похоже, выше головы хватает. Так с какой радости ей перед ним прыгать на задних лапках?

Чтобы не наговорить ему сгоряча всего этого и ещё раза в три побольше, Катриона с излишним вниманием уставилась на сира Бирюка, гоняющего, иначе не скажешь, сира Эммета по подвалу, где у егерей было что-то вроде тренировочного зала. Подвал был тесноват и темноват, а низковат даже по меркам не особенно высокой Катрионы, зато надёжно укрыт и от непогоды, и от любопытных мальчишеских глаз (а то ведь тоже похватают палки и пойдут лупить друг друга без присмотра опытных и знающих людей, то есть покалечатся, к гадалке не ходи). Да уж, что бы там ни говорили про молодость, азарт и свежие силы, но в бою, даже учебном, многолетний опыт бьёт все эти достоинства юности с той же лёгкостью, с какой волкодав душит подвернувшуюся крысу. «Будь схватка настоящей, — подумала Катриона, — сир Эммет уже наверняка валялся бы либо мёртвым, либо связанным — каким был бы нужен старому наёмнику». Она даже немного удивилась тому, насколько её маршал не боится показаться смешным неловким неумехой, если не постеснялся попросить сира Матиаса показать парочку новых приёмов в присутствии сеньоры, её консорта и баронского сына. Она бы так точно не смогла. Сама она, выцарапав два-три раза в неделю сравнительно свободный часок, размяться с отцовским мечом приходила всегда в такое время, когда в подвале не было никого, кто мог бы поглядывать на неё со снисходительной ухмылочкой.

— Я думала, наёмникам нельзя учить чужаков, — сказала Катриона, обращаясь к Ренате, тоже следившей за напарником и его случайным — или не случайным? — учеником. — Ну… тех, кто не состоит в вашей гильдии.

— Почему? — удивилась та. — В Уставе об этом ни слова нет. Запрещается только брать два контракта одновременно. То есть, требовать деньги за чьё-то обучение, попутно охраняя кого-то другого, мы не можем. А бесплатно — пожалуйста. Другое дело, что наш брат-наёмник о-очень редко что-то делает бесплатно.

— Сира Симона, бывшая напарница сиры Фриды, — возразил ей сир Кристиан, — учила немного нас с братьями…

— Очевидно, просто от скуки, — отмахнулась Рената.

— Может быть, — не стал спорить тот. — Но учила очень неплохо, терпения у неё хватало даже на деревенских мальчишек, ничего длиннее ножа в руках отродясь не державших. Отец предлагал и ей остаться в замке, но она купила хуторок где-то в Захолмье.

— Выписала к себе младшего племянника, женила его на одной из тамошних девиц и теперь изображает примерную бабушку, — кивнув, закончила за него чародейка. Кажется, гильдейские наёмники из тех, что постарше, друг друга неплохо знали и из виду не теряли.

— Сама учит внуков владеть мечом? — рассмеявшись, уточнил сир Кристиан.

— Почему только внуков? Внучек тоже. У вашего отца, сир, кстати, нет какой-нибудь деревушки в три двора на продажу?

— Хотите купить? — удивился тот: если и был в роду у дриадской четвертушки кто-то из первого сословия, до сих пор она ни словом об этом не обмолвилась.

— Да подкинула бы деньжат Матиасу в долг, чтобы он своих детей завёл, даже приёмных, от какой-нибудь неглупой и энергичной вдовушки, а не нянчился с этим барашком.

Катриона, не сдержавшись, фыркнула. Волосы сир Эммет стриг очень коротко, под шлем, но даже такие короткие, они всё равно норовили завиться тугими колечками, а уж стоило ему месяц-другой не трогать их… вот уж точно барашек. И упрямства столько же — опять встал, перехватил щит поудобнее и заявил, что не понял этого приёма, можно ещё раз показать?

— Ревнуешь? — ехидно спросил Ренату Меллер.

— Пф-ф, не больше, чем к девочкам в борделе. Нет-нет, сир Кристиан, — усмехнулась она, увидев, как тот вопросительно выгибает бровь. — Славная тугая попка сира Эммета в полной безопасности. Матиас, как ни удивительно это для наёмника, согласен на мальчишек, только если ни одной особы женского пола моложе шестидесяти в обозримом пространстве не наблюдается. Он, кажется, назначил себя приёмным дядюшкой сиру Барашку, раз уж мы тут застряли на неопределённый срок. Потому я и спрашиваю про деревеньку в три двора. Если дорогому напарнику скучно, пусть обзаведётся нескончаемым геморроем: посевная, страда, зимовка, подати, разбойники, жена, дети…

— Послушать вас, так жена и дети хуже разбойников, — заметила Катриона.

— Конечно хуже, — сказала Рената. — Разбойники ограбят и удерут, а жена и дети вцепятся, как пиявки, и всё им мало.

— Вот так и хочется проверить, — озадаченно отозвался сир Кристиан, — правда ли вы женщина? Прямо речи старого холостяка слышу.

— А я и есть старый холостяк, — передёрнула плечиками чародейка. — Чем плодить остроухое отродье, я лучше двух-трёх учеников возьму на старости. Ученики — не дети и не внуки, им наставницу травить ради наследства невыгодно. Чему вы удивляетесь, сир? Пока я жива, у моего ученика всегда есть шанс узнать ещё что-то новое, а по сравнению с этим любой вклад Под Горой и любой дом, полученный в наследство, не так и много стоят. Для мага, конечно, — уточнила она. — Но любой маг из своего ученика невольно, даже сам того не желая, делает такого же одержимого — сила и знания, знания и сила, и ничего больше.

— Вот к Высокому Солнцу подкинут нам дриады мальчишку или двух, — буркнула Катриона, — и берите их в ученики на здоровье. Вроде бы сира Фрида говорила, будто дриадская кровь даёт способности к магии?

— Не обязательно стихийной, — возразила чародейка. — Это может быть талант, как у вашей хорошенькой гадючки — умение вырастить на голых камнях розовый куст из прошлогоднего черенка.

— Но вы же сами говорили, будто магию Листа наследовать могут только женщины.

— В том объёме, в каком это считают нормой дриады, — уточнила Рената. — А жалкие, с их точки зрения, крохи — это по людским меркам нешуточный дар огородника. Как у того самого сира Клавдия, который в пригороде Озёрного умудряется выращивать томаты и эти… как их… — она нетерпеливо пощёлкала пальцами и вопросительно посмотрела на Меллера.

Тот помотал головой:

— Извини, я не знаю, о чём ты. У него многое растёт такое, что вроде бы в первую же зиму должно было помёрзнуть насмерть.

— В общем, это я и хотела сказать, — сдалась Рената, так и не сумев вспомнить, что ещё такое удивительное выращивает сир Клавдий. — Возможно, ему перепала пара капель дриадской крови от какой-нибудь пра-прабабки… Как и сире Аларике тоже.

Когда они выбрались из подвала во двор, там как раз хлопотала «госпожа интендант» — командовала мужиками, пристраивающими длинные глубокие ящики у крыльца, своими ручками перемешивала землю для этих ящиков, подсыпая то песок, то золу. В тенёчке под навесом уже стояли небольшие ящички с рассадой, снятые наконец со всех подоконников (не то чтобы они сильно мешали Катрионе, но из них вечно подтекала грязная вода).

— А вот тут надо будет шпагат натянуть, — распоряжалась Аларика. — Через каждые локоть-полтора… Ой, сир Кристиан, я вас не узнала — богатым будете. Добрый день, — она сделала неловкий книксен: в высоких сапогах, в которые были заправлены, чтобы не вывозить их в грязи, половинки раздвоенной юбки, изящно присесть не смогла бы, пожалуй, и придворная дама, не то что сеньора родом из мест глухих и диких (дядюшку Артура, наверное, икота мучила с этими без конца поминаемыми Катрионой глухими и дикими местами). — Простите за мой вид.

— Вы в любом виде прекрасно выглядите, — возразил тот. — Замужество пошло вам на пользу, я смотрю: поправились, похорошели… — Смотрел он на неё этак по-мужски оценивающе, и сир Эммет нахмурился.

Аларика же под этим взглядом слегка покраснела, но похоже, от удовольствия, а не смутившись. Она и правда округлилась, причём равномерно, не просто живот наметился. Но сир Кристиан был прав, ей это шло, признала Катриона. А вот дриадского в ней ничего и в помине не было, тут чародейка, похоже, промахнулась. И глаза, и уши, и нижняя челюсть, и цвет волос — всё было самым обычным. Человеческим.

Ещё Катриона, глядя на округлившуюся и похорошевшую помощницу, хмуро подумала, что самой ей впору Фелицию Каттен просить, чтобы осмотрела их с Меллером обоих. Разве бывает так, чтобы оба были молоды, здоровы (ну, почти — консорт уже гораздо лучше выглядел, отдохнув и отъевшись на парном молоке, свежих яйцах и первой зелени; не зря его сюда отправили из Озёрного, хоть он, оказывается, и считал это ссылкой), но при этом никак не могли зачать ребёнка? Или это то самое проклятие так действует? Маг-целитель видит их, проклятия эти? Или надо этого… как же его?.. в общем, злого тёмного колдуна искать?

К вечеру пошёл дождь. Он, в сущности, весь день собирался понемногу. Всё же неприветливый и суровый Хмурый хребет был гораздо честнее пакостного Серого кряжа. Над тем облака могли неделю висеть, то распухая и сползая по склонам, как слишком сильно поднявшееся тесто по стенкам квашни, то подтаивая и оседая в котловине — а могли в два-три часа накрыть всё баронство и соседей в придачу, устроив грозу с ливнем и градом, хотя вроде бы только что невинно синело лживо-чистое небо. Хмурый своими тучами обкладывал небо неторопливо и основательно, зато уж надолго, не то что подлый и непредсказуемый Серый кряж, грозы или снежного бурана с которого хватало от силы на полдня. Нет, если непогода шла с Хмурого, это было на неделю, не меньше.

Сир Кристиан, понятно, остался ночевать. И не в гостевой спальне, а у Меллера, с чего-то вдруг согласившегося приютить баронского сына. Все уже улеглись, устав за день, только Катриона упрямо дошивала домашнее платье из того самого льна с так хитроумно вытканными узорами, что ткань казалась вышитой в тон основе. Лён был не отбеленный, смотрелся скромно, и Катриона даже чёрной тесьмой раздумала его отделывать. Платье это она ни жить ни быть хотела закончить к Воротам Лета, когда в гости к Аларике собирались приехать — и наверняка не на денёк — её матушка и младшая сестра.

А ещё сир Кристиан привёз приглашение на имянаречение своего долгожданного племянника, и уж на такое торжество точно соберётся всё баронство и половина соседей. Не ехать же на него в платье сиры Мелиссы, кое-как перешитом и не прикрытом уже беличьим полушубком, как это было зимой. Пообносилась она, Катриона из Вязов, чего уж там, а дорогие соседушки точно захотят почесать языки об супругу богатенького простолюдина, которая, несмотря на все его денежки, так и ходит в обносках с чужого плеча (даром что сами за такие обноски передрались бы, вздумай Катриона кому-то ещё их предложить). И хоть как объясняй глупым клушам, что брали Гилберта Меллера в консорты ради новой крепости, а не ради новых тряпочек! Нет уж, проще спешно, исколов себе все пальцы, сшить два-три новых платья, чем выслушивать вежливые колкости, высказанные медовыми голосами.

Так что Катриона шила, шила и шила, хотя за окном уже совсем стемнело. Впрочем, Рената, которой тоже с чего-то не спалось, кошкой свернувшись в кресле, читала какую-то устрашающей толщины книжищу. Над креслом она, как водится, подвесила шар Ведьмина огня и такой же засветила для Катрионы. «Терпеть не могу вонь горного масла», — буркнула она в ответ на «спасибо». Катрионе этот запах тоже не очень нравился, но горела лампа гораздо ярче любых свечей, а портить глаза при огарке, когда есть возможность как следует осветить рабочий стол и всё, что на нём и рядом с ним… ну, должна же быть польза от богатого консорта, кроме новых тряпочек? Особенно если сам он постель делит не с законной супругой, а с сыном её сюзерена.

Шар над головой тихонько потрескивал и то ли гудел, то ли жужжал негромко. Шелестел дождь за окном, шуршала страницами чародейка. В остальном было тихо — тяжёлые, надёжные двери комнат закрывались плотно, и ни звука из-за них не доносилось.

— Ревнуете? — вдруг спросила Рената и даже книгу опустила на колени, заложив её пальцем.

— Нет, — буркнула Катриона, не отрываясь от шитья. — Мне просто не нравится, что сир Кристиан так себя ведёт… — Она подумала, что всё же не ей одной и не только из-за распутного дядюшки чудятся не вполне приятельские отношения между иными мужчинами. Рената вон тоже первым делом спросила про ревность. — Даже если ему хочется всего лишь поболтать без лишних ушей, неплохо бы сначала меня спросить, нет? Это мой консорт вообще-то. К сире Аларике он же не лезет, например.

Наверное, не следовало этого говорить, но молчать было уж совсем невмоготу, а скажи-ка такое хотя бы Аларике — и вся Волчья Пуща будет обсасывать твои слова. И ладно, если в самом деле твои, а не те, что тебе приписали! И даже в письме к Герте (они в переписке как-то легко и просто начали звать друг друга просто по имени) не пожалуешься на её кузена. Ну да, Катриона всерьёз подозревала, что почтовый чиновник от скуки почитывает письма перед отправкой, и молчит ли он о прочитанном — Девятеро знают. А вот хамоватая и бесцеремонная наёмница почему-то казалась Катрионе человеком… то есть на четверть дриадой, которая не болтает лишнего когда не надо.

— Я могла бы вам ответить, что сир Эммет возмутился бы, что хочет растить своих детей, а не баронышевых ублюдков. — Всё-таки как похоже они с Меллером пожимали плечами, да ещё в любом положении — хоть лёжа навзничь, хоть свернувшись кошачьим клубочком. — А сир Кристиан не совсем же дурак, чтобы лезть к жёнам отцовских вассалов, словно ему крестьянок мало. Хотя, мне кажется, дело вовсе не в этом, — продолжила она, и странно было слышать её серьёзный, без тени обычной насмешки голос. — Сира Аларика обыкновенная деревенская сеньора, каких двенадцать на дюжину. Он сам на такой женат, а у законной супруги ещё и сиськи побольше — смысл ему менять свою жену на чужую такую же? Вернее, не менять, а в добавок к своей жене заводить любовницу тех же статей. А Гилберт сире Луизе ни в одном месте не ровня… И детей сира Кристиана вам точно растить не придётся — что вам за дело до того, чем эти двое заняты ночью?

— Никакого, — хмуро подтвердила Катриона и зашипела, в очередной раз уколов многострадальный палец. Ну, не любила она напёрстки. Мешали они ей так, что проще было шипеть и слизывать капельки крови, чем напяливать дурацкий медный колпачок.

— Просто досадно, да? — всё-таки усмехнулась Рената. Она выпрямилась, спустив ноги с кресла, и по-кошачьи же потянулась до сладкой дрожи в затёкших мышцах. — Самолюбие страдает? Ну, что тут сделаешь? Смиритесь, сира Катриона. Не будет у вас с Гилбертом настоящей семьи. Даже такой, как у вашего маршала. Барашек с гадючкой могут грызться сколько угодно, но они из одного теста слеплены, они выросли в одном месте, их одинаково воспитывали, у Аларики братья такие же, у Эммета — сёстры и кузины. Они и грызутся-то не всерьёз, просто душу отводят. А вы есть и будете друг другу чужими уже потому, что вы из разных миров. Вот вы знаете, что вязовские девушки на консорта вашего обижаются? Шуточки фривольные, намёки игривые, а сам так никого даже за жопу ни разу не ущипнул, будто брезгует деревенщиной.

— Знаю, — проворчала Катриона. Она запрокинула голову и выгнула спину назад, сводя лопатки до опасного хруста. Нет, надо заканчивать подол, и хватит на сегодня. — Мне уже жаловались вроде как в шутку. Будто бы заверяли, что незачем ревновать, до того уж супруг верный достался, а у самих глаза злющие. Сахару, видать, хочется. Или монетку-другую.

— А дело вовсе не в его брезгливости, — сказала Рената. Она даже книгу свою закрыла и отложила. — Вы считаете, будто ваши люди — это именно ваши люди. Вы им мать, отец, Канн-заступница во плоти и просто хозяйка. Понятно же, ни им от вас, ни вам от них деваться некуда, поэтому любому, даже хромому старику и дурачку-подпаску надо придумать занятие по силам, не выгонишь ведь. А Гилберт привык к тому, что их работники — это взрослые, самодостаточные, разумные личности. Ну, по крайней мере должны такими быть. Пришли, чтобы работать и зарабатывать, а если что-то не понравится, то уйдут в любой момент. И платят им именно за ту работу, которую они взялись выполнять. Поэтому с работниками и особенно с прислугой у Меллеров никаких близких отношений быть не может. Не спят Меллеры ни с горничными, ни с кладовщиками, ни с секретарями. Пошутить могут, в щёчку поцеловать на празднике или так, под настроение, но не больше. И отношение ваших девушек к своему сеньору, когда он штаны подтянул и дальше по своим делам пошёл, а она нижней юбкой подтёрлась и продолжила стирать или лебеду выпалывать… Дождь, снег, лебеда эта бесконечная — ничего не поделаешь, надо просто подождать и перетерпеть, так же, как и внимание своего сеньора. Умом Гилберт это понимает, конечно, но принять вряд ли сможет. Принципов у него… хм… немного, но уж от тех, что есть, он не отступается.

— Поэтому он согласился-таки ночь провести с сыном барона? — ехидно спросила Катриона. — Из принципа?

— Из своей совершенно беспринципной практичности, — усмехнулась Рената. — Как ни крути, сир Кристиан — сын барона нынешнего, брат барона будущего, а ещё, Предвечная храни, в один печальный день он вполне может стать регентом малолетнего барона Волчьей Пущи. Так что наш Крысик прикинул перспективы и решил, что ссориться с сиром Кристианом из-за такой ерунды, как мозоли на ушах — это глупо. Но и пытаться угодить баронышу, никогда не знавшему отказа, ещё глупее. Если тот хочет, чтобы всё было, как в самый первый раз, пусть тоже приложит хоть минимум усилий. Пусть тоже послушает про чужие проблемы, а не только жалуется полночи, да ещё требует, чтобы ему посочувствовали и дали добрый совет. Чтобы потом, в случае чего, сказать советчику: «Это всё из-за тебя».

Катриона промолчала, не зная, что сказать. Оба были хороши, что консорт, что сир Кристиан. Но воспользоваться неожиданной говорливостью чародейки всё же хотелось, и она спросила:

— А вы ведь тоже его наёмный работник, но с вами он держится по-приятельски. Это не против его принципов?

— Нет, конечно. С чего бы вдруг? Да и приятельство наше… — Рената опять потянулась и зевнула, широко так, от души, разве что рукой небрежно прикрылась. — Он любопытен, как всякий крыс, а мне отчаянно хочется поговорить с кем-то на одном языке. С такими же магами поболтать возможность выпадает нечасто, а Меллеры дают своим детям очень приличное образование, можно не подбирать слова попроще. — Катриона угрюмо смолчала на откровенный камушек в свой огород. — Мой сир Бирюк, — как ни в чём не бывало продолжила Рената, — к примеру, под наши с Гилбертом разговоры о влиянии рельефа на климат или о наследовании магических способностей дремлет в обнимку с кружкой. Ему это не интересно совершенно, поскольку человек он практичный и лишними сведениями голову забивать не считает нужным.

«Я бы тоже, наверное, задремала, — мрачно подумала Катриона, аккуратно закрепляя хвостик нити перед тем, как обрезать её. — Нет, я тоже любопытна, как крыса, но мне бы кто попроще всё это рассказывал, а Меллера с Винтерхорст послушаешь иной раз… ой, переведите мне это на человеческий язык, а?»

Так что права была чародейка, как и сам Меллер был прав, предупреждая, что брак их будет сплошной формальностью. Поговорить, как сказала Рената, на одном языке они с консортом вряд ли когда-нибудь смогут.

Ну и ладно. Лишь бы крепость построил. И лишь бы правда облили его случайно, а не потому, что Меллеры опять отдавили чей-то хвост.

Головокружительные планы

Сир Кристиан выглядел не так разочарованным, как… озадаченным, что ли. Неужто и правда задумался о том, что и ему бы неплохо проявить хоть немного сочувствия к чужим заботам? Ой, вряд ли — вон как посматривает недоверчиво, словно тоже, как и Катриона в своё время, усомнился, а тот ли это Меллер, который приезжал осенью и зимой? Может, его брат? Разве бывает один человек настолько разным? Простому и прямодушному сиру Кристиану нелегко, наверное, совместить в уме Меллера зимнего и Меллера нынешнего. Тут его Катриона очень хорошо понимала, самой казалось иной раз, будто в консортах у неё трое-четверо разных мужчин одновременно.

И всё-таки на баронского сына она посмотрела неласково. Тот даже покраснел под её взглядом. Хотелось бы верить, что смутился, но Катриона, к несчастью, знала, что люди так же легко краснеют и от злости, и от досады.

А дорогому супругу, понятно, всё было как с гуся вода: знай болтал себе о чём-то вполголоса с сирой Аларикой, пока колол ей сахар помельче, чтобы быстрее растаял в каше (ревновать жену к бакалейщику сир Эммет, видно, считал ниже своего достоинства, потому что даже не пытался вмешаться в их перешёптывания). Сам консорт от овсянки — со сливочным маслом, между прочим! — отказался, сморщив нос, а вот Аларика по-прежнему кушала с отменным аппетитом, пошли ей Канн и дальше такого же крепкого здоровья. Когда она бухнула в тарелку полную ложку этого мелко наколотого сахара, Катриона только головой покачала. Сахара ей было не жалко, сахарница теперь на столе стояла так же прочно и обыденно, как корзинка с хлебом и солонка, но Аларика как-то уж слишком легко принимала всё, что Меллер делал для крепости и для Вязов вообще. Привыкла с рождения, что о ней заботятся? Спрашивают с неё, конечно, тоже, но взамен кормят и одевают — просто теперь не отец с матерью, а сеньора с консортом? Они с Меллером, оказывается, вообще уже называли друг друга «братец» и «сестрица». Шутливым тоном, конечно, но вот Катриону-то, законную супругу свою, дорогой консорт продолжал церемонно именовать сирой.

Словом, Катриона и на них смотрела хмуро. И вообще, она не выспалась, потому что легла поздно, встала рано, а ночью от неё опять удрал кот, и под утро ей приснилось, будто в ту ночь, когда на село напали разбойники, ей пришлось-таки бросить в главаря лампу. Во сне пламя взвилось по лестнице так быстро, что Катриона никак не успевала убежать и выбраться в окно — весь коридор заполнился дымом и трескучим жаром, а ведь надо было ещё вытащить из спальни сонную Аларику и как-то провести её, босую и раздетую, по заснеженному карнизу… Катриона даже головой помотала, отгоняя слишком яркие воспоминания о приснившемся пожаре. Наверное, из-за разговора Меллера с сиром Кристианом башня в огне и приснилась, но понимание этого успокаивало плохо.

Лидия тем временем принесла полную миску горячих лепёшек и чайник с кипятком, Меллер тут же придвинул к краю стола две чашки с заваркой — свою и Аларики, тоже пристрастившейся к «пареному венику». Катриона гадала про себя, правда ли эта горькая дрянь нравится её помощнице (слово «компаньонка» как-то у них не прижилось, поскольку Аларика была Катрионе именно что помощницей во всём, вроде младшей сестры) или та просто подлизывается к богатенькому «братцу»? Но тут и сир Кристиан потребовал себе чаю, оживившись при словах Меллера, что тот настоящий, не кипрейный.

— Скорее бы уж кузина Лаванда приезжала на лето, — сказал он. — Опять буду к ней каждый свободный день заваливаться на чаепития, а то ни отец с матушкой, ни Генрих чай по-прежнему не одобряют, с дядей Ламбертом мы не так уж часто в одно время в замке бываем, одно спасение — кузина городская. К сире Фриде без конца напрашиваться неловко всё-таки.

Лидия, разумеется, первым делом налила чаю ему, сыну барона, он поднёс чашку к лицу, вдохнул горячий пар и протянул:

— Почки смородиновые, да? Надо тоже приказать, чтобы набрали и подсушили.

— У меня есть мелисса и мята, — тут же оживилась Аларика. — И простая, и перечная. А чабрец любите, сир Кристиан? Возьмите с собой понемножку, пока свежих нет. Сира Лаванда ведь к Высокому Солнцу только приедет? А тут придёте к сире Фриде вроде как не с пустыми руками. Она ведь, наверное, тоже любит в чай добавить всяких травок?

Тот подтвердил, что так и есть, и охотно согласился передать отцовской чародейке посылочку от сиры Аларики. Катриона поймала себя на том, что пожимает плечами: заразилась от консорта, видно. Ну, хотят люди пить всякую ерунду вместо парного молока — их дело.

— Сира Катриона, — меж тем обратился к ней Меллер, — вы позволите мне построить теплицу?

Катриона поперхнулась от неожиданности, а Аларика вообще уронила ложку в тарелку с кашей, забрызгав скатерть, и молитвенно прижала руки к груди.

— Сира Катриона, — почти взвизгнула она и глазки сделала щенячьи, — пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я всё буду сама делать, вам туда и заходить не придётся!

— А где вы собрались её строить? — прокашлявшись, спросила Катриона. — Внутри частокола места больше нет, и переносить его уже толком некуда: слева речка, справа лог.

— У вас с южной стороны башни есть пристройка с отличными бревенчатыми стенами, они крепкие, запросто выдержат ещё один этаж, — уверенно ответил Меллер. Видимо, всерьёз уже это всё обдумывал или даже с Аларикой обсуждал. Та ведь ничуть не удивилась, когда он о теплице заговорил, стало быть, знала уже о планах «братца». — И крыша там подходит под окошко кладовки. Крышу разбираем, настилаем утеплённый пол, потому что пристройка не отапливается, из окошка делаем застеклённую дверь — вот вам и место для теплицы. Разве что кладовка станет проходной, но сире Аларике, надеюсь, вы ключи от неё доверите? Или там у вас хранится что-то очень дорогое?

Катриона качнула головой. Бельё там хранилось, ничего такого уж ценного. Постельное, столовое, несколько штук ещё не раскроенного полотна тоже. Обыкновенного полотна, того, которое вязовские девушки в счёт податей ткали, не купленного у Кааса. Вот купленное — да, его Катриона запирала в сундуке, чтобы не вводить служанок в искушение. А уж от присланных из Озёрного тканей она даже лоскутки берегла. То есть, в конце концов дорогие лоскутки наверняка кому-то из служанок и достанутся, но не просто так, а в виде поощрения. Или небольшого подарка. К помолвке там, к рождению племянника…

— Эта кладовка вообще не запирается, — сказала Катриона. — Замучаешься каждый раз бегать открывать-закрывать, когда служанкам чистые полотенца для посуды понадобятся. Только… это же дорого очень?

Меллер осторожно хлебнул горячего чая. Сахар в него он, кстати, никогда не добавлял. И сир Кристиан тоже пил эту горькую гадость без сахара, только Аларика накладывала по три-четыре куска. Зато уж варенье на лепёшки оба чуть не с горкой намазывали: невкусно, видимо, всё-таки было совсем без сладкого.

— Это разовая сделка, на которую гномы согласятся гораздо легче, чем на серьёзный договор, — пояснил Меллер, как раз сворачивая лепёшку трубочкой, чтобы варенье не растекалось. — О той же постройке крепости они ещё долго меж собой будут спорить и ругаться, а тут от них потребуется всего лишь привезти несколько листов стекла и разборную металлическую раму и получить за это фуру-другую муки, крупы и масла. Вроде как рассчитались и забыли, но мука и крупа кончатся быстро — надо будет придумывать ещё что-нибудь.

— Возок себе лёгкий закажите, — подумав, предложила Катриона. — Верхом вы ездить не любите, а фура ваша не везде пройдёт. Двуколку с верхом откидным — в самый раз к тем же дриадам кататься.

Меллер кивнул.

— Да, — сказал он, сделав ещё глоток, — я тоже думал об этом. Да и вам с сирой Аларикой не помешает.

Аларика тяжко вздохнула.

— Сира Катриона, — жалобно сказала она, — а можно, вы господина Меллера попросите, чтобы он в свою фуру на время две скамейки, что ли, поставил? На имянаречение съездить? Верхом я боюсь, — она выразительно глянула на свой живот, — а двуколку так трясёт, что я лучше пешком до замка пойду.

— А прилично ли вам будет ехать в грузовой фуре? — усомнился консорт. — Ладно, зимой: там можно было отговориться, что в открытом возке холодно. Но теперь-то уже не зима… Да и скучно внутри фургона, даже по сторонам не посмотришь. Разве что сзади тент раскрыть, чтобы хоть что-то видеть.

— Зато у вашей фуры ход такой мягкий, а тент от пыли защитит. Или от дождя.

Катриона покивала, соглашаясь. Зимнюю поездку в коконе медвежьих шкур она тоже не забыла, а просмолённая парусина в самом деле не даст им ни пропылиться в сухую ветреную погоду, ни промокнуть под дождём. И можно будет мать и сестру Аларики забрать прямо из замка. Постелить на скамьи какие-нибудь одеяла или подушек накидать, чтобы помягче сидеть было, и устроиться хоть вчетвером, хоть вшестером-всемером, если напросятся и родственницы сира Эммета — места вполне хватит. Если, конечно, они не откажутся ехать в — фу-фу! — фуре грузовой, а не в приличном, хоть и тряском, скрипучем возке.

Меллер, помедлив, кивнул, сказал только, что сложно будет, наверное, закрепить скамьи на металлическом днище — привязать их за ножки, что ли, понадёжнее? Не лучше ли длинные, низкие, тяжёлые ящики поставить и застелить их чем-нибудь мягким? А так… Он действительно не любитель верховых прогулок, а троим в двуколку никак не поместиться. Катриона чуть не ляпнула, что она-то как раз неплохо умеет ездить верхом, но вовремя прикусила язык: в кои-то веки в замок можно будет явиться не пропылённым чучелом, а прилично одетой женщиной. И не переодеваться опять в спальне Елены Ферр, забитой соседками и родственницами владетелей Волчьей Пущи. Ох, ещё ж подарок нужен первому внуку барона Георга! Что бы такое придумать?

Придумывать ничего не пришлось — сразу после завтрака консорт вручил ей небольшой, но увесистый свёрток, упакованный в толстую тёмно-синюю бумагу и опечатанный сургучом, на котором Катриона разобрала слегка растёкшиеся слова «канцелярия его сиятельства» и «казначейство».

— Сколько здесь? — недоверчиво спросила она, взвешивая в руке невзрачный с виду подарочек.

— Сотня марок, точнее, десять червонцев, — он ткнул пальцем куда-то в сургучную блямбу. — Мы подумывали о вкладе в Доме Ильфердина, но тогда вообще никто не получил бы денег до семнадцатилетия — ни сам сын сира Генриха, ни его родители, — а денег на ребёнка надо, как ни крути, много и сейчас, а не через семнадцать лет.

Катриона прикусила губу. Опять тратится её консорт, а не она! Ему это, конечно, проще, но глава-то семьи всё-таки не Гилберт Меллер, а она, Катриона из Вязов…, а у неё в подарок для малыша разве что шкурки найдутся или оружие трофейное — вот уж такого добра у баронов Волчьей Пущи своего девать некуда. Или отрез того самого атласа цвета топлёного молока дарить, а это неловко как-то, для неё ведь городские дамы выбирали.

— А почему родителям не дадут этих денег? — спросила она, убирая золотой столбик в ящик стола под ключ.

— Ни родителям, ни опекунам, ни супругам — вообще никому. — Меллер проследил взглядом за тем, как она запирает ящик, и сказал словно бы сам себе: — Сейф вам нужен какой-никакой, сира, или хотя бы шкатулка надёжная. А вклад… Гномы выдают деньги, — если это не наследство, конечно, — только владельцу вклада. Вы бы знали, — усмехнулся он, — какой разочарованный вой подняли охотники за богатыми невестами, когда оказалось, что у сиры Лаванды, племянницы барона Волчьей Пущи, не приданое пять тысяч, а счёт на её имя в Доме Халната. Причём, тётушка Елена его ещё и открыла с условием, что с семнадцати лет даже сама Лаванда сможет только снимать проценты с вклада, а основную сумму ей выдадут не раньше тридцати.

— А так тоже можно? — заинтересовалась Катриона. Нет, она собиралась воспитывать свою дочь (когда та появится, конечно) построже, но долго ли задурить голову девчонке семнадцати лет? Сама она ещё два-три года назад для Роланда не то что деньги бы со своего счёта сняла, — кабы они там были, понятно, — а в наёмницы бы согласилась пойти, чтобы не сидеть у него на шее, не доставлять лишних хлопот.

— Хотите, чтобы и я так же распорядился приданым, когда будет кому его выделить?

— Ну… неплохо бы, — согласилась Катриона. — Но ведь муж может потребовать, чтобы жена сняла деньги со своего счёта и отдала ему.

— Потребовать — может, — согласился Меллер. — Но и только. Если она скажет нет, ничего он сделать не сумеет. У гномов, сколько я знаю, никаких лазеек для женщин нет; ни жрицей, ни наёмницей, ни магом гномке не стать, и даже вдова ни в одном месте себе не хозяйка. Во всяком случае, я слышал так. Но в наши дела гномы лезть не желают, наши законы им безразличны, они знают себе одно: вкладом распоряжается тот, на чьё имя вклад открыт. Разве что вклады бывают разные, и ты можешь сам поставить условие, чтобы деньги тебе выдали исключительно на определённую цель, — покупку дома, к примеру, или оплату обучения, — либо в определённый срок. Тётушка Елена выбрала такой вид, с оговорённым сроком.

Катриона задумчиво кивнула. На самом деле, подумала она, какой-нибудь ушлый тип мог бы просто отбирать у жены не деньги, а вещи, которые она купила. Будет же она всё равно что-то себе покупать. Платья там, украшения, книги, или на что ещё тратят свои и мужнины деньги состоятельные женщины? Тип, рассчитывавший на приданое, вполне может продать серьги жены, чтобы купить что-нибудь себе, любимому, или выплатить долги. Так что можно понять, почему люди вроде Меллеров или Ферров сначала нанимают всяких пройдох, чтобы те собрали им всевозможные сплетни и слухи о будущих партнёрах, деловых ли, брачных ли.

— Почему вы меня зовёте сирой? — неожиданно для себя спросила она. — Аларика же для вас сестрица, хоть и в шутку.

— А вы мне позволяли обращаться к вам просто по имени?

— А вам нужно моё разрешение?

— Ох, сира Катриона, я так часто нарушаю требования этикета, что вы ждёте от меня откровенного пренебрежения им?

— Нет, — неохотно признала она. — Не нарушаете вообще. Просто… мы же супруги.

— Вообще-то, — усмехнулся он, — не совсем. Я ваш консорт, и я об этом не забываю. Вы своим выбором и без того поставили себя в довольно уязвимое положение, и я стараюсь… не усугублять.

— Но наедине-то, — обиженно буркнула она, — могли бы и отступать от своего этикета.

— Как прикажете, дорогая, — он отвесил шутовской поклон. — Наедине вы будете для меня… Риной? Кати́?

— Катрионой, — отчеканила она. — Меня и отец, и брат всегда звали полным именем.

— Опять-таки, как прикажете. — Он ещё немного помолчал и сказал вроде бы без всякой связи с предыдущим разговором, как вообще частенько делал: — Я писал Агате Голд по поводу вашего проклятия. Она согласна приехать и проверить. Вы не против приезда малефика? Мать Саманта точно не обрадуется правнучке Паучихи и непременно выскажет вам, до чего же она не рада видеть здесь злую страшную ведьму.

— Не обрадуется, — с тяжким вздохом согласилась Катриона. — Но с нею ещё мой отец вечно ругался из-за дриад — что им позволяют и в крепость приходить запросто, и даже сады-огороды благословлять. Матушка Саманта грозилась, что не станет тогда на поля благословения накладывать, раз у нас и без неё есть кому. Даже как-то в сердцах про отлучение от Храма сказала. Но ничего, обошлось. Как видите, не отлучила. Придётся, конечно, — она вздохнула ещё тяжелее, — подарок какой-нибудь сделать… Она дорого берёт, эта ваша Агата Голд? — спохватилась Катриона.

— Как обычно, — туманно отозвался Меллер.

— Как обычно, — проворчала она. — Ваша остроухая подружка как-то говорила, будто за контракты дешевле сотни вообще не берётся. Это для чародейки обычно или нет?

— Госпожа Голд, как и положено приличному мастеру, сначала посмотрит, как обстоят дела, выяснит, требуется ли вообще её вмешательство и что именно ей нужно предпринять, если требуется, а потом уже, исходя из всего этого, назначит цену, — терпеливо, точно ребёнку объясняя, проговорил Меллер. — Но сколько бы она ни запросила, это не имеет значения. Я не хочу, чтобы мои дети тонули, простужались насмерть или ещё как-то гибли раньше срока. Малефику из семьи Голд я вполне доверяю, но мне нужно ваше разрешение на её приезд. — Он разве что вслух не прибавил: «К сожалению». В смысле, что ему, к сожалению, требуется чьё-то разрешение на это. — Вы никогда не слышали про Паучиху? Серьёзно? Я был уверен, что это такое же пугало, как Сандро. Хотя на самом деле женщина куда больше распутала и сняла чужих проклятий, чем наложила собственных. Впрочем, про Сандро я тоже слышал, будто он заперся в своей башне, уморив всю округу, когда стр-рашного некроманта уже вконец допекли. Не лезли бы к нему, он бы сам тоже никого не трогал… Ладно, простите, заболтался. Значит, я приглашаю госпожу Голд сюда. Не знаю, как сил, а знаний и умений у неё наверняка больше, чем у неграмотного орочьего шамана.

— Хотелось бы верить, — вздохнула Катриона.

Она посмотрела на связку ключей, которую зачем-то продолжала вертеть в руках, и вернула её на пояс. Ужасно не хотелось никуда идти и ничем заниматься. Хотелось лечь и поспать ещё хоть часок, да кто же даст? Праздник на носу, поездка в замок, полевые работы… спасибо, хоть большой уборкой этой весной занялась Аларика, порядком разгрузив свою сеньору. И всё равно забот хватало, и не было им конца. Ведьма вон эта приедет, с жрицами придётся из-за неё объясняться, деньги на часовню жертвовать, чтобы умаслить служительниц Девяти. Может, в самом деле надо было не консорта брать, а отдавать Вязы в приданое? И пусть бы отец покойный призраком являлся сколько пожелает. Зато главой семьи был бы муж, он бы всё и решал, и отвечал бы сам за свои решения.

Только что уж теперь. Сама захотела остаться сеньорой Вязов — вот и расхлёбывай.

Гномы и ведьмы

Матушка и свекровь Аларики, приехав на праздник Ворот Лета, надолго не задержались — пора была слишком горячая, чтобы рассиживаться в гостях. А вот Аделина осталась помочь старшей сестре с приданым для будущего малыша. Правда, Катрионе казалось, будто осталась она не ради пелёнок-распашонок, а ради того, чтобы сахара поесть всласть, благо его можно было хоть по полголовы сгрызать под чаёк — Меллер на сестриц-сластён посматривал снисходительно, а Катрионе по-прежнему неловко было распоряжаться его припасами, и она помалкивала. Ну, разве только разок шутливо предостерегла Аделину, что та испортит зубки и кто ж тогда её замуж возьмёт? Та застенчиво хихикнула и стрельнула глазками в Меллера. Катриона не верила, будто её консорт может соблазниться дурочкой, которой ещё и семнадцати нет, но желание ткнуть паршивку носом в стол, задрать ей подол и хорошенько вправить мозги через задницу никуда от этого не делось. Аларика то ли заметила недовольство своей сеньоры, то ли ей самой не понравилось, как её сестра ведёт себя в гостях, но прямо из-за стола она увела Аделину к себе, и вышла та оттуда спустя полчаса вся красная и злая. Ну зато с консортом владетельницы Вязов заигрывать перестала.

А дриады, заявившиеся, как водится, на праздник поесть пирогов и поплясать с деревенскими парнями, честно передали гномам очередную просьбу Меллера, и вскоре после праздников в Вязах появились приземистые бородатые чужаки. Не обращая внимания на зевак, ради такого дива побросавших работу, с полдюжины гномов облазили ту самую бревенчатую пристройку, обмерили её вдоль и поперёк и отмахнулись, как от мухи, от негодующей Аларики, пытавшейся объяснить, что именно ей нужно. Кажется, гномы её даже не поняли, потому что они часа два бодались с Меллером, торгуясь и обговаривая сроки — и всё это время разговор вёлся на Старшей речи, Катриона сама-то понимала сказанное через два слова на третье. Кто вышел победителем, она так и не поняла, но когда Меллер попросил её заверить договор о постройке теплицы, и сам он, и гномы выглядели одинаково довольными сделкой.

Меллер после этого почти сразу уехал, пообещав прислать плотников из Волчьей Пущи, и всё вроде бы пошло как прежде, как до замужества, потому что помощи от Аларики стало немного. Цветы, картофель, красная фасоль и простые, обыкновенные овощи — всем этим она занялась так, будто без неё в Вязах ни моркови, ни капусты не водилось, и ей предстояло чуть ли не целину возделывать. Дома, видимо, огородом заведовала её матушка, а сама она была на подхвате; Катриона же охотно скинула эту заботу на плечи помощницы, позволив распоряжаться от своего имени (хотя втихомолку, конечно, за Аларикой приглядывала и сама, и через служанок).

Да, тёплое время года пролетало ласточкой. Уже пришло письмо от Герты, в котором та рассказывала, что́ сумела узнать в своём ордене о Голдах вообще и об Агате Голд отдельно. Семейка потомственных малефиков насчитывала уже Сармендес знает сколько поколений, знаменитой Паучихой ныне считали Родерику Голд, внучку настоящей, той самой Паучихи. Подумаешь, выходило, будто злой страшной ведьме уже не то сто двадцать, не то все двести лет — ведьма же. А Агата Голд, может, и была послабее матушки, но тоже не всякому паладину по зубам… На этом месте Катриона хмыкнула и опять посмотрела на конверт, не просто запечатанный, а украшенный оттиском орденской канцелярии на сургуче — неужели почтовому чиновнику хватило наглости и такую печать подковырнуть? Вряд ли, решила про себя Катриона. Она ведь, печать эта, наверное, не простая, а вроде той, что Винтерхорст наложила на пенал с разрешением вступить в брак. И даже если простая, то лезть в дела ордена Пути… неужели не боязно? С паладинами связываться — себе дороже, кто же не знает?

И уже приезжали плотники, в какие-то два-три дня разобравшие крышу пристройки, а взамен настелившие пол для второго этажа и поднявшие стены на высоту примерно по пояс. Катриона ждала, что они потребуют расчёт с неё, но мужики только сдали ей работу, она подтвердила, что её всё устраивает, и они укатили обратно. То ли Меллер заплатил им вперёд, то ли обещал рассчитаться, когда вернётся, но про деньги разговора вообще не было.

Словом, Катриона и оглянуться не успела, а уже подходили дни Высокого Солнца, а там и год с дня гибели Вальтера был не за горами. Брат снился ей раз за разом — шутил, болтал о какой-то ерунде, про которую Катриона утром даже вспомнить не могла, что это было-то… Она несколько раз сходила на маленькое семейное кладбище, которое Аларика превратила в настоящий цветник, но Вальтер являлся ночами снова и снова, а Катриона во сне всё время забывала спросить его, чего он хочет. И заново расстраивалась до слёз по утрам от чувства, что никогда больше и ни с кем не будет у неё такого, чтобы был человек и верным, и надёжным, и при этом понятным и близким. Родным.

И консорт не торопился возвращаться, и кот, даром что старый, ночами шлялся непонятно где. Сплошное расстройство, в общем.

***

— У вашего отца были бастарды?

Катриона озадаченно повертела длинный бледно-зелёный кристалл, зачем-то всунутый ей в руки младшей ведьмой. Кристалл был красивый, чистый-чистый, прозрачный, оправленный в серебряное кружево — но что с ним надо было сделать?

— Были, — ответила она старшей Голд, неуверенно погладив скользкую верхнюю грань, нагревшуюся от тела мечника, ведьму сопровождавшего. — Одного кабан задрал на охоте, один уехал куда-то, я не знаю, что с ним… У Лидии, управительницы нашей, дважды был выкидыш, она сама чуть не умерла.

— Вот уж в чём шаманское проклятие точно не повинно, — уверенно заявила младшая, отбирая у Катрионы кристалл. Она тщательно осмотрела его и передала матушке. — В жизни не поверю, будто орк мог навредить младенцу, притом ещё даже не рождённому. Сама, скорее всего, напилась какой-нибудь ядовитой дряни, чтобы от про́клятого сеньора не рожать… Всё чисто, сколько я могу судить. Или нет?

— А у брата? — не отвечая дочери, Агата Голд пристально рассмотрела кристалл, отставив его на вытянутой руке и заметно щурясь. Солнечный свет из открытого окна красиво дробился в гранях, и вокруг кристалла мерцало зеленоватое сияние. Катриона не знала, зачем эта штука нужна, — для кулона крупновата всё же, даже рослый и плечистый мужчина носил под рубашкой, — но она бы и сама от такой не отказалась. Ну вот просто для красоты.

— Девочка четырёх лет, — сказала Катриона, решив, что за Лидию обидится попозже. Когда обе ведьмы уберутся из Вязов, например. — Вернее, — уточнила она, — на Белую Дорогу будет пять.

— Признана?

— Н-нет. Вальтер выдал замуж её мать, дал за девушкой приличное по деревенским меркам приданое, но Мадлену признавать не стал. Наверное, боялся за неё.

— За девочку? — фыркнула младшая ведьма. — Признавайте, не беспокойтесь. Если орк сказал «весь ваш род», он имел в виду исключительно мужчин.

— Чисто, — решила меж тем её мать и вернула кристалл своему то ли охраннику, то ли напарнику — на её роскошной груди прямо-таки лежал гильдейский жетон. Как и у дочери, впрочем, а та же Рената Винтерхорст своего мечника величала именно напарником, а не охранником. Видимо, в их гильдии было принято зваться напарниками, даже если один наёмник откровенно охранял другого. — Я так понимаю, за помощью вам надо было обратиться хотя бы лет пять назад… Не лично вам, понятно, — поправилась Голд раньше, чем Катриона успела невесело рассмеяться: вообще-то, у неё ещё год, а не пять назад не было денег, чтобы обратиться за помощью к двум заносчивым стервам, рядом с которыми даже остроухая боевичка выглядела простой, душевной женщиной. То есть у неё самой, без консорта, до сих пор не хватило бы денег даже на такие же чулки, как у злых страшных ведьм. Но Агата Голд, понятно, совсем не это имела в виду, потому что закончила свою мысль: — Вашей семье можно было бы помочь, я думаю, ещё хотя бы лет пять-семь назад.

— Людям, которые тащат к себе в дом пленных некромантов и даже рты им не затыкают, вряд ли чем поможешь, — буркнул мечник. — Что? — удивился он, когда все разом посмотрели на него. — Раз вы, сира, знаете, в чём заключалось проклятие, значит, орочий колдун его вслух выкрикнул, не так?

— Так, — пришлось согласиться Катрионе. Она и сама, кстати, много раз непочтительно думала о прадедушке, за каким таким… огром он тащил пленного шамана в крепость? Похвастаться, что ли, удалью своей хотел? Ну вот, дохвастался. А теперь его правнучке разгребать за ним.

Сидели они всей компанией в комнате Катрионы. Ей самой при этом пришлось сесть на кровать, потому что оба стула заняли ведьмы Голд, а наёмник полубоком пристроился на подоконнике. Дверь была раскрыта настежь, чтобы никто лишний под нею не грел уши, а в проёме, привалившись спиной к косяку, стоял Меллер, наблюдая за коридором и гостиной, чтобы там опять же не торчали всякие лишние. Он-то и заломил бровь в удивлённой гримасе, увидев кого-то, кого явно не ожидал. И судя по тому, как он разом выпрямился и подобрался, был это кто-то из семьи барона — ни сир Эммет, ни его супруга с младшей сестрой такого бы точно не дождались.

Так и есть, это сир Генрих приехал. И матушка Саманта с ним — та прямо-таки пылала праведным негодованием.

— Сира Катриона! — с порога завела она, даже не поздоровавшись и не слушая приветствия вскочившей Катрионы. — Уж от вас я никак не ожидала!..

— Мать Саманта, полагаю? — даже не подумав встать, перебила старшая Голд (её напарник, хоть и без особой охоты, с подоконника всё же сполз). — Очень кстати. Значит, это на ваших глазах и при вашем бездействии был практически уничтожен род владетелей Вязов?

— Что вы себе позволяете?! — возмутилась жрица, но Катриона заметила, как забегали у неё глаза, да и праведный пыл заметно поугас.

— Я? — Агата Голд усмехнулась этак снисходительно-покровительственно, и Катриона немедленно исполнилась лютой зависти и желания отдать полжизни за умение так посмотреть и так произнести единственное слово. — Я, святая мать, довольно многое могу себе позволить. Видите ли, среди влиятельных людей и не людей фанатиков немного, а дураков и того меньше. Если на кого-то из них будет наложено проклятие, они скорее обратятся за помощью к малефику, а не к экзорцисту. Знаете, почему?

Мать Саманта только поджала губы, но сир Генрих заинтересовался.

— Почему? — спросил он.

— Очищение развеивает тёмные заклятия, — по кивку матери сказала младшая Голд, словно той урок отвечала, а не просвещала баронского сына. — Если сил экзорциста хватит, конечно. При этом уничтожаются и все следы страшного тёмного колдовства — всё равно что сделать основательную уборку перед приходом стражи и дознавателей. А! Ещё если проклятие будет медленным, ползучим, оно может за несколько лет так оплести ауру жертвы, что обряд Очищения убьёт и её заодно. А вот опытный и знающий мастер тёмной магии, — она коротко поклонилась матери, — распутает аркан и на втором конце ниточки вытянет того, кто заклятие наложил. И уж узнать у него имя заказчика — две минуты разговора по душам. Потому что какой же нормальный маг пойдёт на дыбу и на плаху, храня в тайне имя всего лишь очередного клиента? Так что судите сами, сир Генрих, на чьей стороне будет его сиятельство в конфликте между Голдами и матерью Самантой.

— Наш с вами конфликт, — жрица прямо-таки выплюнула это слово, — разбирать будет Храм, а не его сиятельство.

— А вот как раз отцу Симону и следует ознакомиться с положением дел в вашем приходе, — безмятежно отозвалась старшая ведьма. — Сира Катриона, хотите подать жалобу? Я подробно объясню, что и как писать, а денег и связей у семьи вашего консорта наверняка достанет для того, чтобы ваша жалоба не затерялась в столе пятого помощника третьего секретаря его святости. — Она опять повернулась к матери Саманте и спросила: — Если сира Катриона пожалуется, что по причине бездействия старшей жрицы храма Волчьей Пущи от целого благородного семейства остались две девочки, — одна неполных двадцати лет от роду, другой и пяти ещё нет, — то что вы на это ответите, мать Саманта? Что не заметили, как часто гибнут на ровном месте мужчины из рода владетелей Вязов? Что приезжая в эти самые Вязы, вы не чувствовали никакого проклятия? Вы, жрица Сармендеса, не Канн? Это тянет как минимум на неспособность исполнять свои прямые обязанности, святая мать. А как максимум — на потворство наитемнейшему колдовству. Что, боязно было связываться с орочьим шаманством? Или просто безразлично, что там творится у вас под носом, лишь бы вам продолжали исправно десятину выплачивать?

Матушка Саманта слушала, к удивлению Катрионы, не перебивая, только красные пятна на скулах разгорались всё ярче.

— Да что вы знаете о жизни в таких глухих углах, — неожиданно тихо проговорила она, когда ведьма замолчала, вопросительно глядя на неё. — Вон сир Генрих не даст соврать, сколько раз его отец просил помощи у графа, чтобы управиться с разбойниками. — Тот только молча кивнул. — Никому мы тут не нужны, лишь бы налоги платили, как вы и говорите. Да, я не лезла снимать проклятие, природы которого понять не могла и боялась навредить ещё сильнее. Но я писала докладные с просьбой прислать сильных и знающих братьев… да хоть паладинов! Писала и писала, и писала. А мне всякий раз неторопливо отвечали, что как только представится такая возможность, просьба моя будет рассмотрена. Не удовлетворена, заметьте, а рассмотрена.

— И поэтому вас так возмутило, что люди устали ждать помощи от вас и обратились ко мне?

— Достаточно, — сказал сир Генрих таким тоном, что замолчала (хоть и усмехнулась при этом) даже Агата Голд. — Сударыня, я прекрасно понимаю, что вы не любите служителей храма…

— Я? — удивилась та. — Ничего подобного. С вменяемыми людьми я всегда общаюсь нормально. Вот когда меня, даже не пытаясь разобраться, обвиняют в тёмной ворожбе — этого не люблю, да.

— Что с этим проклятием? — перебил её сир Генрих.

— Ничего, — Агата Голд развела руками. — Казнённый орк может с удовлетворённой улыбкой идти на перерождение: с его точки зрения, род владетелей Вязов он извёл полностью, поскольку женщин орки наследниками не считают. Проклятие исполнилось и скоро развеется окончательно, тем более что в Вязах частенько бывают дриады. Их благословение, конечно, не переборет проклятия, но… Не удивлюсь, если это их ритуалы поспособствовали рождению сиры Катрионы и пока ещё не сиры Мадлены. Ваш отец ведь тоже привечал дриад, сира Катриона? — Та кивнула, и Голд закончила: — Я так и думала. У деда вашего были только сыновья, даже бастарды, а у отца и брата родилось-таки по дочке. Наверняка дриады не хотели смены владетелей Вязов: какими бы ещё были новые.

— А мне они говорили, будто не знают такого способа, — мрачно сказала Катриона. — Я ведь их спрашивала, что нужно сделать, чтобы родилась девочка.

Младшая ведьма снисходительно улыбнулась.

— Зелья, корректирующие пол будущего ребёнка, в академии изучаются на факультативе по алхимии. На факультативе, сира. То есть, на занятиях для всех желающих, а не только для тех, кто выбрал алхимию основным предметом.

— А госпожа Винтерхорст…

— Люто ненавидела алхимию, — подал голос помалкивавший до сих пор Меллер, — и кое-как сдала экзамен за ознакомительный курс. Не всем можно верить, сира, и не всех стоит слушать.

— Поняла уже, — обиженно отозвалась Катриона. — А вы, госпожа Голд, знаете такое зелье?

Обе ведьмы переглянулись, рассмеялись, и младшая спросила:

— Сира Катриона, вы что-нибудь слышали о страшных злых колдунах из семьи Голд? Нет? Правильно. И никто не слышал. Угадайте с трёх раз, почему?

— Это бесполезно, — сказала старшая Голд. После ужина она вздумала пройтись по селу — хотела взглянуть на Мадлену и убедиться, что с той всё в порядке и помощи малефика не требуется. А по дороге обратно в крепость, оставшись с Катрионой наедине, заговорила про зелье.

— Почему? — напряглась Катриона. — Они только для чародеек, зелья эти?

— Нет, — заверила её ведьма, — они действуют на любую женщину детородного возраста, независимо от расы и магических способностей. Осечки случаются, конечно, но редко, так ведь абсолютной гарантии вам даже казначейство гномов не даст. Я к тому, что вам конечно стоит подстраховаться и поколение-другое обязательно оставлять Вязам девочек-наследниц. Но вам, лично вам, ничем это зелье не поможет. Вы же не хотите этого ребёнка.

— Я не хочу? — поразилась Катриона.

— Не хотите, — кивнула ведьма. Она поправила на пышных плечах длинный и очень широкий шарф (наверное, тот самый палантин, какие Этельберта Сильвер развешивала на посланных ей в подарок рогах), из какой-то немыслимо тонкой шерсти, кудрявившейся нежным пухом. Всё же нынешнее лето было куда прохладнее, чем в прошлом году, и вечера стояли совсем не жаркие, даром что после Высокого Солнца прошло уже больше двух недель. — Иначе бы давно уже забеременели. Я, видите ли, сира, придерживаюсь крамольной точки зрения, отрицаемой большинством целителей — что женщина беременеет только тогда, когда позволяет себе это. Нет, про изнасилования не надо, это ничуть моей теории не противоречит. «Ой, меня изнасиловали, теперь у меня будет ребёнок от насильника!» — это тоже разрешение себе на беременность, не хуже, чем «Я должна обеспечить род мужа наследником!» А вот когда «Фу-фу, мой консорт — всего лишь торгаш, и ребёнок наш будет изгоем, никому не нужный без отцовских денег»… тогда какая уж тут беременность, какие наследники. Сплошное не хочу и не буду.

— Я хочу, — возразила Катриона.

— Только не от консорта, — с усмешкой закончила за неё Голд. — Так в чём проблема, сира? Ладно, тут у вас чихнуть нельзя в Моховом, чтобы из Вязов не ответили будь здоров. Ну так поезжайте зимой в Озёрный, найдите там себе кавалера на недельку, красивого, глупого, самовлюблённого благородного сеньора хотя бы в пятом-шестом колене. Повод у вас будет — та же поездка к настоящему алхимику, способному изготовить сложное, капризное, очень недолго хранящееся зелье. А вообще… признавайте Мадлену и забирайте к себе, едва ей исполнится пять. Так ведь у вас тут принято? Девочка бойкая, хорошенькая. В самом крайнем случае дочь вашего брата от красивой девушки из местных будет ничуть не худшей наследницей, чем ваша дочь от городского бакалейщика. Не так ли?

— Так, — чуть помедлив, признала Катриона. Мадлену она ещё до приезда ведьм твёрдо решила свозить в замок и сводить в часовню, чтобы официально признать родную кровь. Не будет дочь её брата пасти гусей и полоть лебеду! Научить племянницу вести хозяйство, Ренату попросить позаниматься с девочкой какой-нибудь историей там, землеописанием, и что там ещё полагается знать приличным людям?..

А Голд неожиданно сказала:

— И ещё… отошлите под каким-нибудь вежливым предлогом сестричку своей компаньонки. Я между делом сиру Аларику аккуратно почистила, но сестра так ей завидует, что впору на бедняжку охранный амулет вешать. Вам, кстати, завидует тоже, но вы-то девочке чужая, это не так обидно.

— Было бы чему завидовать, — буркнула Катриона. — Целый клубок гадюк шипит и ядом плюётся, что я в брак с простолюдином вступила.

— Зато сахар всегда на столе, —усмехнулась Голд. — И платья новые, не перешитые. Со временем сира Аделина поумнеет, я надеюсь, но пока такую особу лучше держать подальше от беременной.

— Хорошо, что-нибудь придумаю, — согласилась Катриона. Аделина ей самой, честно говоря, надоела уже слегка. Куда ни пойди, о чём ни заговори — обязательно она рядом вертится. И глаза, как у матери Клары: «Ух ты, сколько всего! А мне?» А сколько чего на самом деле и как оно досталось, ей не интересно. Кстати, сколько чего… — Госпожа Голд, только честно, сколько мой консорт вам заплатит? — спросила она. — Пока он не слышит.

Они уже подходили к воротам, и ведьма, смеясь, всё же понизила голос.

— Дорогу туда и обратно он нам должен оплатить, сира, — сказала она. — И заплатить десять марок за то, что почистила вас с сирой Аларикой.

Строительство и прочая морока

Повозки были длинные и низкие, а колёс у них было как-то многовато. Катриона сперва насчитала шесть, потом заметила, что их не шесть колёс, а шесть пар у каждой тележки — широких, ребристых, невозможно одинаковых колёс. «Такие, наверное, по любому бездорожью пройдут, не завязнут», — подумала она и опять поймала себя на том, что совершенно неприлично завидует чужим умениям. Тянули эти повозки косматые твари с такими крошечными глазками, что если бы не шоры, Катриона бы подумала, будто зверюги эти вообще слепы. Выглядели они не то чтобы смирными — скорее, туповатыми и безразличными ко всему, кроме еды, зато уж ели они всё, до чего дотягивались, сорняки вдоль дороги подобрали начисто. Увидев, как в огромной пасти исчезают не только страшно горький чернобыльник пополам с крапивой, но и чистотел с курослепом, Катриона встревожилась и поймала за рукав первого попавшегося гнома, кое-как объяснив ему на смеси человеческих и Старших слов, что потравится же скотина! Гном однако отмахнулся от надоедливой человеческой бабы, как от слепня. Якобы скотина эта могла жрать хоть ядовитые грибы без всякого вреда для здоровья. Ну… их дело, Катриона предупредила.

Повозки, вытянувшись в ряд, заняли всю дорогу от сельских ворот до ворот крепости. Во двор они вкатывались по одной, разгружались, разворачивались и уступали место следующей, после чего вся вереница подвигалась немного вперёд, а порожняк пристраивался в хвост. Выгруженные железяки непонятной формы и назначения складывались во дворе аккуратными штабелями, и вообще работа шла вроде бы неторопливо, но так чётко и слаженно, что Катрионе представилось вращение мельничного колеса — деловито-равнодушное, неостановимое… неживое. То есть, следовало бы позавидовать тому, как хорошо всё было у бородатых коротышек устроено, но почему-то от полного отсутствия суеты и неразберихи у Катрионы лёгкий озноб пробегал по спине. Гномы как будто бы своё добро в повозки складывали по списку, нумеруя каждую железку и отводя ей какое-то давно и твёрдо установленное место. Это уж точно было не… не по-человечески.

Разгрузив первые три или четыре повозки, гномы потребовали обед. И хвала Девяти, что о приезде они предупредили заранее и что Меллер так же заранее предупредил, чего и сколько надо им на обед приготовить! Даже Тильда в кои-то веки онемела и только руками всплёскивала, выслушивая указания и наставления: столько мяса за раз?! Гусей, уток и кур Меллер, впрочем, скупил в селе, не стал разорять птичник своей супруги. Старухи, остававшиеся дома кухарничать и присматривать за внуками, пока остальная семья работала в поле, озадаченно вертели в руках серебряные монетки, полученные за битую птицу: хорошо, да уж больно непривычно. Обычно разжиться деньгами сельчанам удавалось только на ярмарке после окончания полевых работ, а тут самая страда — и деньги как с неба упали.

— А что, ваша милость, — спросила мать старосты, — гнумам-то небось и баранинки захочется, а? Или парочку козлят можно зарезать. Толком не подросли ещё, понятно, зато мягонькие — без зубов разжуёшь. Велеть, поди, мужикам отобрать кого не жалко?

Меллер охотно согласился и на баранину, и на козлятину, и на птицу, сколько бы её ни было, и старухи разошлись, оживлённо переговариваясь и крепко зажимая в сухих коричневых кулаках серебряные монеты. Катрионе бы порадоваться, что осенью её люди точно сумеют выплатить подати, но опять её царапнула мысль, что богатого и нежадного консорта своей сеньоры вязовчане, пожалуй, считают лучшим владетелем, чем она сама. Обидно и несправедливо, между прочим: были бы у неё деньги, она бы их уж точно не на шёлковые чулки тратила (шёлковые чулки на ведьмах Голд неожиданно сильно её задели — им вообще-то и по сословию не полагалось такое носить, да кто бы решился просто оштрафовать, не то что высечь, хоть матушку, хоть дочку). Вот только откуда бы взяться деньгам у владетельницы маленького села в Приграничье? Рожь в глухомани выращивать — это вам не сахаром и чаем торговать. И не продавать ту же рожь гномам для крысиного молодняка.

А гномы, основательно пообедав и чуток передохнув, закончили разгрузку и принялись собирать из железных труб, листов и балок частью что-то непонятное (Меллер обозвал эти штуки «лебёдками», что бы это ни значило), частью что-то вроде строительных лесов, только целиком из металла — лес им дриады, видимо, не продавали. Или гномы просто вообще не доверяли дереву? Работали они всё так же неторопливо с виду, но странные сооружения росли прямо-таки на глазах, обступая ту самую пристройку железной оградой. Сколько гномы вообще будут возиться с этой несчастной теплицей? Катриона назавтра собиралась ехать в замок и в часовню, она за неделю барона предупредила, что приедет с дочкой Вальтера, а тут полон двор бородатых строителей.

— А кому и зачем вы тут нужны? — удивилась Рената. — Гномы с вами всё равно ни о чём разговаривать не станут. У них нет понятия «консорт», для них вы просто жена Гилберта Меллера, и место ваше на кухне. А уж прирождённый торгаш и без вас прекрасно справится.

— Всё это можно было сказать и повежливее, — укорил её сир Бирюк.

Катриона была с ним совершенно согласна, но чародейка, понятно, только отмахнулась:

— Втрое длиннее, с реверансами и выразительными взглядами «нувыжепонимаете»? Суть тем не менее останется та же.

— Без сопливых скользко? — уязвлённо спросила Катриона, и оба наёмника согласно ухмыльнулись: именно так. Пришлось признать, что они правы и теплица как-нибудь будет построена даже без соплей владетельницы.

К ужину гномы закончили собирать леса и подъёмные устройства (вот что это было, оказывается), поели опять так, что Тильда до сих пор не могла ни слова вымолвить, — это стряпуха-то, привычная к голодным, как волки, мужикам! — а после ужина устроились с курительными трубками во дворе в окружении вернувшихся с поля мужиков. И детей, конечно: этих любопытных шныр и палками не отгонишь, даже если просто новый дом строится, а тут гномы со своими железками! Вот только что́ сельчане поймут-то из гномьих разговоров и как с ними сами думают объясняться? Гномы худо-бедно знали Старшую речь, с дриадами видно привыкли торговать, но человеческому языку выучиться им было негде. Разве что кто-то из охотников, тоже кое-как разумеющих по-дриадски, будет переводить слова земляков гномам и обратно?

И о чём уж у них шла беседа, про то Девятеро знают, а Катрионе выяснять было некогда. Ночевать строители собирались на улице, чтобы присматривать за своим добром, и пока служанки носились туда-сюда с тюфяками и одеялами, чтобы постелить гномам прямо в повозках, Катриона с маршалом решали, сколько человек придётся выделить для охраны этих, Канн прости, дозорных. Потому что такая гора гномьего железа — это же для сельчан как для кота кусок печёнки на столе: ножи, топоры, инструмент… Кто, спрашивается, устоит перед таким искушением и не попытается стянуть хоть пару гвоздей? А ей, владетельнице, потом объясняться с гномами и наказывать воров (если попадутся, конечно). Вот заняться ей больше нечем!

В общем, Меллера с Аларикой должна была икота замучить, столько хлопот они доставили со своей дурацкой теплицей.

Уезжать, даже всего на день и всего только в замок, оставляя в Вязах целую толпу чужаков, Катрионе не хотелось, хоть она и понимала, что Меллер в самом деле знает гномов куда лучше, чем она, и помощь супруги ему совершенно не требуется. Ещё с ним оставались маршал со своей женой, и на обоих она вполне могла положиться. И всё равно на душе было беспокойно.

Однако после завтрака всё же пришлось уехать, взяв Мадлену к себе в седло: сир Георг очень не любил, чтобы договорённости нарушались, да и самой Катрионе почему-то хотелось успеть признать племянницу до годин. Может быть, Вальтер поэтому ей и снился — просил позаботиться о дочери?

Свидетелем неожиданно поехал сир Матиас. Он и подал Мадлену Катрионе в седло, когда её мать привела девочку во двор крепости. Мадлена взвизгнула то ли испуганно, то ли радостно, когда крепкие жёсткие руки подхватили её под мышки и закинули на спину настоящей верховой лошади. А её матушка глянула на сира Бирюка из-под ресниц и низким грудным голоском проворковала: «Ой, ваша милость, чем я только отблагодарить-то вас смогу?»

«Я, кажется, знаю, чем», — подумала Катриона, неласково глядя на до сих пор красивую, хоть и заметно расплывшуюся от рождения троих детей подряд Беату. Платок на ней был новый, яркий, с длинными кистями, но он-то мог в подарок на Солнцеворот перепасть, а вот такие же яркие бусы в две нитки уж точно не муж дарил. Муж, сколько знала Катриона, подарками красавицу-жену не баловал. Так что сплетники в кои-то веки не врали, и Беата правда что не отказывала в ласке заезжему воину, не делая различий между своими сеньорами и наёмником. «Ну да, — мрачно пояснила себе сговорчивость молодой бабёнки Катриона, — свой владетель бесплатно нагнуться прикажет, а чужак вон бусы дарит. Ну как такому отказать?» Понятно, но всё равно… обидно: быстро же любимица Вальтера утешилась после похорон благоволившего к ней сеньора.

Сир Бирюк меж тем пристроил в седельной суме какой-то увесистый свёрток.

— Матери Саманте, чтобы не дулась из-за Агаты, — пояснил он.

Катриона не поняла, от себя подарок делает наёмник, от них обоих с чародейкой или передаёт от Меллера, но спрашивать не стала. Сама она, провожая ведьм, отвезла святой матери полдюжины волчьих шкур — Гуго Кулаком выделанных, по его семейному рецепту, дивно мягких и гладких. Консорт добавил от себя роскошные «Скрижали» с цветными рисунками и вычурными буквами в названиях глав, но матушка Саманта обижалась до сих пор. Хотя на её месте, греховно думала Катриона, приличная женщина чувствовала бы себя виноватой, а не безвинно обиженной. «Впрочем… что служительница Сармендеса в самом деле могла сделать, если глава Храма Озёрного графства отделывался от неё пустыми обещаниями?» — подумала было Катриона. Но тут же себе возразила: «Могла бы не изображать оскорблённую добродетель, когда люди решили разобраться наконец со своими бедами. А то ведь у самой толку справиться с шаманским проклятием не хватило, добиться помощи святых братьев она тоже не смогла, а как малефикаршу увидела, так сразу на дыбы встала. Не ожидала она такого! А чего ожидала? Что Вязы тихо загнутся, до последнего продолжая выплачивать десятину?»

Высказывать это вслух Катриона, понятно, не собиралась, но настроение у неё и без того было неважное. А тут ещё и Мадлена ёрзала у неё на коленях, словно её в крапиву посадили, а не в седло. Понятно, что у крестьянской девчонки не было и не могло быть привычки к седлу, но всё равно… раздражало это ёрзанье несказанно — Катрионе же лошадью править приходилось, а у Сороки шаг был лёгкий, ровный, зато характер мерзкий, только отвлекись. Спасибо, хоть молчала (Мадлена, конечно, не кобыла), только головой вертела во все стороны, а не трещала, как сорока, спрашивая обо всём, что попадалось на глаза. Впрочем, Катриону она пока что считала сеньорой, «ихней милостью», а не тёткой. Вот привыкнет немного, освоится, и тогда уж, Канн милосердная, только терпения бесконечного где-то набираться, без которого детей и прибить недолго. А потом ещё и свои появятся… Не лучше ли, кстати, обойтись двумя, какого бы пола они ни были, иначе просто свихнёшься от этих бесконечных «а зачем?» и «ой, а это чего?» Или даже одного хватит: вон, кузина есть уже, чтобы не скучал. «Учителя у консорта попрошу вместо музыканта, которого он мне так и не привёз», — утомлённо подумала Катриона.

Церемония была короткой и деловитой, никакого празднования Катриона устраивать не собиралась. Нотариус и старшая жрица записали изменение сословия Мадлены из Вязов, ныне признанного бастарда покойного сира Вальтера; Катриона купила для её матушки в лавочке Кааса отрез бязи, ярко-зелёной с алыми цветами; а свидетели, как полагается, сделали малолетней сире Мадлене подарки. Сира Луиза расщедрилась на розовое платьице с кружевами, заметно ношеное, зато сшитое настоящей портнихой в Озёрном, а сир Матиас подарил тонкую серебряную цепочку с чёрным гладким камушком, обточенным в форме капли.

— Это гагат, сира, — сказал он. — Простой недорогой камень, его ещё называют чёрным янтарём. Пусть девочка носит не снимая. Агата сказала, что всё чисто, но согласилась, что подстраховаться никогда не мешает.

— Это оберег?

Сир Бирюк кивнул, а Катриона не рискнула спросить, сколько же взяла за работу Агата Голд. Может быть, со своего брата-наёмника не так дорого, как с обычного заказчика? В любом случае подарок сделан, и лишние расспросы могли показаться обидными для человека, который потратился ради совершенно чужого ребёнка. Катриона просто поблагодарила сама и легонько подтолкнула замершую в восхищении от ярко-розового платья Мадлену: невзрачную подвеску та еле заметила.

Мать Саманта смерила оберег неприязненным взглядом, но смолчала. Она в разговоре с Катрионой до сих пор еле цедила слова, а глядя на неё, и другие жрицы с послушницами, были холодны и молчаливы, так что из часовни Катриона вышла с чувством несказанного облегчения. Ну, и выполненного долга заодно. На празднике Последнего Колоса она собиралась объявить о признании Мадлены своей племянницей и после этого, не дожидаясь Белой Дороги и исполнения пяти лет, забрать девчонку в крепость. Пусть привыкает.

А пока что Катриона хотела ещё кое с кем посоветоваться.

— Агата Голд, вне всякого сомнения, признанный авторитет в том, что касается тёмной магии. Но когда малефик берётся рассуждать о деторождении… — Каттен по-кошачьи фыркнула. — Слушайте её больше, сира.

— Я уже вообще не знаю, кого слушать, — проворчала Катриона, одеваясь.

— Слушать — всех, — со смешком отозвалась целительница, споласкивая руки: она заранее, ещё до осмотра, налила свежей воды в медный таз, такой яркий и блестящий, словно его каждый день начищали речным песком и мелом. — Прислушиваться… С годами, с опытом поймёте сами, к кому стоит прислушаться, а чьи слова полезнее пропускать мимо ушей. Сказать: «Спасибо за совет, вы очень добры», — а сделать по-своему. Возможно, и я окажусь в их числе — кто знает?

Она вытерла руки, села за стол и кивнула Катрионе, приглашая сесть напротив.

— Всё у вас в порядке, сира, — сказала Каттен. — Я думаю, вы с господином Меллером просто не привыкли ещё друг к другу. Иногда на такое привыкание уходит года два-три, это нормально. Тем более, что с супругом вы видитесь не постоянно, а с большими перерывами. Вот и сейчас разберётся он с постройкой теплицы и опять уедет Сот ведает на какой срок, верно?

— Да, наверное, — признала Катриона.

Честно говоря, в последнее время она, придумывая себе какие-нибудь неотложные дела, старалась ложиться попозже. Позже своего консорта, чтобы и не выгонять его откровенно из своей спальни, и не подпускать к себе лишний раз. Та несчастная ночь, которую Меллер провёл с сиром Кристианом, оказалась не последней: баронский сын наведывался не чаще обычного, но уж приезжая, всегда теперь ночевал у Меллера в комнате. Катриону это неожиданно сильно задевало, хотя умом она понимала, что ей и впрямь не должно быть никакого дела до того, с кем её консорт делит постель, даже если и было у них что-то с сиром Кристианом кроме задушевных разговоров за полночь. И что Меллер не хочет ссориться с сыном барона нынешнего, братом барона будущего, понимала тоже. Однако уж очень это было похоже на поведение той же Беаты, легко сменившей одного сеньора на другого. Молодого и привлекательного, но бедного — на старого, но богатого. Да ещё и мужа не забывая при этом…

— А есть зелья, чтобы выпить и наверняка забеременеть? — спросила она Каттена.

— Есть, — легко кивнула Каттен. — Но знаете, сира, я не советую вам принимать такие зелья. За всё надо платить, это непреложный факт. Те зелья, что навязывают беременность, к которой женщина почему-то не готова, или диктуют пол будущего ребёнка — это ведь, по сути, насилие над природой, над телом… Чем это потом отзовётся, знаете? Вот и я не знаю. Давайте подождём пару лет, а потом уже, если естественным путём забеременеть у вас не получится, будем принимать настолько жёсткие меры, хорошо?

Лето покатилось под горку, но дни пока ещё стояли длинные, и вернуться в Вязы Катриона со спутниками успела на закате. И даже не доехав до моста, увидела, как сверкает в золотых закатных лучах стеклянный купол — аж пятна в глазах поплыли от нестерпимо-ярких бликов.

— Ничего себе, — пробормотала Катриона, прикрываясь ладонью.

— Прямо-таки маяк, — кивнул сир Матиас. — Ничего, сира, стекло понемногу запылится, помутнеет, потускнеет… не будет так слепить глаза.

— Да я думала, гномы сделают окна в стене и в крыше, чтобы света пропускали побольше, — растерянно проговорила Катриона, — а с боков и сверху… ну, не знаю… железные листы, что ли, поставят. Вон как на часовне кровлю настелили — лёгкая, прочная, покрашена чем-то, чтобы не ржавела. А тут целый купол из одного стекла.

— Вряд ли из одного, — возразил непривычно разговорчивый сир Бирюк. — Там, скорее всего, металлическая рама, в которую куски стекла вставлены. Но издали да, смотрится одним целым.

В этом он оказался прав. Насмотрелся, видно, в своих путешествиях на всякие зимние сады. Катриона, спешиваясь, без конца задирала голову: на фоне старого серого дерева теплица смотрелась странно и чуждо, но слов нет, очень нарядно. Все вернувшиеся с поля, кажется, сбежались поглазеть на такое диво.

Но гораздо больше самой теплицы Катрионе понравились ящики для рассады. Вернее, это были не ящики, а длинные узкие корытца на высоких гнутых ножках. Углы у них были закруглены, верхние края отвёрнуты наружу, а в донцах проделаны отверстия для стока лишней воды. Гномы, кстати, привезли ещё и несколько мешков каких-то до странности лёгких булыжников, похожих на окаменевшую пену. Их следовало насыпать на дно ящиков, но у Аларики был такой вид, будто она придумала для них куда лучшее применение. Катриона же всерьёз подумывала о том, чтобы парочку этих корыт утащить на кухню и в мыльню, чтобы мыть в них посуду и стирать. А взамен поставить обыкновенные деревянные ящики.

— Зачем? — удивился консорт, выслушав её планы на отличные медные корытца. — Просто закажем и для посуды, и для стирки небольшие ванны. Простые, обыкновенные, без львиных лап и драконьей чешуи.

Катриона вспомнила сияющий таз, в котором целительница мыла руки, и очередное «Дорого!» так и застряло в глотке. Меллеру же нужны небольшие, краткие, необременительные договоры с гномами Дома Морр? Вот и будет ему ещё один такой небольшой заказ.

— Ещё хороший большой таз для варенья закажите, — с неловким смешком проговорила она. — Гномы любят сладкое? Я могу за этот заказ сама расплатиться, вареньем. Яблок в этом году должно быть столько, что на весь Дом Морр яблочного варенья хватит.

Вести добрые и дурные, а ещё яблоки, яблоки, яблоки

Яблок и правда было много. Очень много. Столько, что Катриона с Аларикой то и дело сами садились чистить их на варенье и для сушки — Тильда даже с помощниками («госпожа интендант» не стеснялась и рекрутов своего супруга сажать за откровенно женскую работу) не справлялась с этаким изобилием. Ещё Катриона послала с полдюжины корзин родителям и маршала своего, и его супруги, да и с дриадами поделилась щедрой рукой, поскольку что бы там ни росло у них в лесу, но от яблок они никогда не отказывались. Для того, наверное, сады и благословляли, чтобы люди, уже слегка за… замученные переработкой обильного урожая, часть его отдавали остроухим соседкам, лишь бы не пропало.

Тазы, кстати, гномы через дриад и передали. Три отличных медных таза, вложенных друг в друга: здоровенный, ведра на полтора, чуть поменьше и совсем небольшой. Взамен потребовали, к удивлению Катрионы, по бочонку сидра за каждый — всего-то? Она ждала каких-то грабительских требований, а тут сидр… Хм. А Катриона до сих пор думала, будто гномы ничего слабее своего жуткого «Пламени глубин» не признают. Или сидр у них шёл вместо воды? Пили они его, разгружая свои повозки, прямо-таки как воду, хотя у Лидии он получался довольно крепким. Ну то есть, каким он получится в этом году, Девятеро знают, а вот прошлогодний порядком-таки ударял в голову, особенно выпитый натощак. Расплачиваться пришлось, понятно, прошлогодним, потому что свежий только начали сливать с осадка, а выстаиваться ему предстояло до Белой Дороги, а то и дольше.

Дриады за посредничество потребовали опять же яблок, да не каких попало, а тех мелких, медово-прозрачных и сладких, которые Катриона и сама охотно съедала штучек по пять-шесть между делом. Но тазы, конечно, стоили того, и она послушно привезла на опушку (уже порядком потоптанную) три бочонка сидра и три корзины яблок. Как дриады собирались доставлять бочонки гномам, их Предвечная знает, — на лосей навьючат, что ли? — а она свою часть сделки выполнила. Вообще, это было странное чувство — приходить на переговорную опушку не просительницей, а… ну… вроде как равной остроухим стервам. Оказавшимся в кои-то веки не хозяйками, которые захотят — помогут, не захотят — откажут, как ни уговаривай, а всего только посыльными между людьми и бородатыми коротышками.

«Лишь бы только дриады не обозлились и не начали пакостить втихую, обидевшись, что теперь они не вольные лесные девы, а девчонки на побегушках у гномов», — с беспокойством подумала Катриона. Она прикинула, чем могла бы их умаслить. Покров, вышитый шёлком, им, помнится, очень понравился. Может, вышить им что-нибудь в этом роде? Зимой, конечно, не сейчас. Послать Этельберте Сильвер письмецо с просьбой купить цветного шёлка для вышивания, а то прежний уже почти весь разошёлся на столовое бельё и приданое для младенца. Который, кстати, совсем скоро уже родится… Прилично законной супруге обращаться с просьбами к фаворитке? Меллер вернётся, надо будет спросить его. Или написать, не дожидаясь возвращения?

Катриона положила нож в ведро с очистками и встала, подхватив глубокую миску, которую держала зажатой между коленями. Спину ломило, пальцы порыжели, разбухли и почти онемели от едкого кислого сока, да ещё мухи и осы лезли то в лицо, то под нож, будто им корзины с яблоками и ведра с очистками было мало. Благодарение Канн, последняя корзина на сегодня уже заканчивалась, оставалось потерпеть какие-нибудь полчаса.

Катриона подошла к тазу, гордо занявшему отдельный табурет, откинула полотенце, согнав ещё одну стаю мух, ос и пчёл, вытряхнула в него нарезанные кусочками яблоки и опять укрыла. Полотенце пропиталось понемногу яблочным соком, и на него опять уселась взлетевшая было стая. Лето, до самого Последнего Колоса простоявшее прохладным и облачным (спасибо хоть без гнилых затяжных дождей), к самому концу вдруг спохватилось, что никто толком солнца не видел, и устроило на прощание такую жару, что сидеть на кухне не было никаких сил даже у Катрионы, не то что у вконец отяжелевшей Аларики. Устроились они в тени под навесом, подальше от не успевающей остывать печки, и Катрионе оставалось только пожалеть кухарку, которой придётся из начищенных яблок готовить варенье, стоя у этой самой печи. Хотя Тильда, наверное, скинет эту заботу на Магду, ту самую вдову, которую Катриона оставила при кухне, и её девчонок: кухарке всё же хватало хлопот с егерями, которых пенками с варенья не накормишь, надо что-то всерьёз варить-жарить.

— Что-то ваш консорт ни словечка не пишет, — заметила Аларика, болезненно морщась и потирая поясницу. — Беата уже жаловалась, что увёз девчонку и сгинул.

— Зажарил и съел, — хмыкнула Катриона, вертя в руках яблоко красное и сочное, но настолько поеденное червяком, что кажется, не было смысла с ним возиться. — Наверное, дел невпроворот, он же долго в Озёрном не появлялся — разбирается теперь.

Она бросила яблоко в ведро, решив не тратить время попусту, и взяла следующее. Правду сказать, то, что Меллер увёз Мадлену с собой, было для Катрионы… облегчением, пожалуй. Она знала, что не права и что чуть ли не предаёт память о Вальтере, но Мадлена совсем не была похожа на него, зато личиком удалась — вылитая мать. Продажная дрянь Беата, без стеснения спавшая с богатым наёмником за подарочки. А сиру Бирюку не нравились синяки, и мужу Беаты было обещано, что вот он, сир Матиас, приедет в очередной раз и проверит, не бил ли тот свою неверную жёнушку. И если окажется, что бил… Катриона сама уже, без просьб возмущённого мужика, говорила с Беатой, однако та только кланялась да благодарила за милость для доченьки, но на все укоры и угрозы насмешливо блестела блудливыми глазами и отвечала: «Так ведь благородный сеньор, ваша милость, как такому отказать? И слушать ведь не станет. А так всё грошик в дом. Не всем же верными быть вроде примака вашего, пошли ему Канн всяческих благ». Намёк был прозрачней некуда: сира Катриона сама позарилась на чужое богатство и не ей было укорять кого-то в корысти. Очень хотелось высечь наглую дрянь, но что бы это изменило? Всё равно сразу же, как приедет Меллер со своей охраной, подхватит подол и побежит к сиру Бирюку подарочки клянчить.

Мадлена в этом, конечно, никаким боком виновата не была, но как же она походила на мать! Катриона чуть ли не поминутно одёргивала себя, стараясь не цепляться к девчонке, и уже жалела, что забрала её в крепость. Не признал Вальтер в своё время, вот и ей не надо было признавать! Жила бы себе спокойно, без едких уколов растревоженной совести. Замечал что-нибудь Меллер или нет, Девятеро знают, но собравшись в очередной раз в свой Озёрный, он предложил взять Мадлену с собой, и Катриона трусливо спихнула девчонку ему. А теперь тоже беспокоилась, потому что от Меллера никаких известий не было. Понятно, что сам он к супруге в глухомань возвращаться не торопился, но мог бы хоть письмо прислать в три строчки, что ли. Хотя бы в духе «жив-здоров, чего и вам желаю». И о своей как бы племяннице написать те же три строчки, чтобы мать с тёткой не дёргались.

— Он говорил, будто хочет для Мадлены гувернантку поискать, — сказала Аларика, тоже разглядывая отменно червивое яблоко и решая, стоит ли с ним возиться. Так же, как и Катриона, решила, что не стоит, и кинула в ведро — для сидра сойдёт. — И барда заодно. — Она неловко повернулась и, сдавленно охнув, прижала руку к животу.

— Что? — всполошилась Катриона. Рано же ещё! Ещё недели две-три, не меньше.

Аларика ответила не сразу. Перевела дыхание, чуть расслабилась и сказала с натянутой улыбкой:

— Лягается, негодник, будто в сапогах с подковками. Ничего, сейчас отпустит. Я говорила, что консорт ваш хотел ещё и барда с гувернанткой нанять — тоже ведь хлопоты.

— И фаворитка его, наверно, жалуется, что совсем её забыл, — мрачно закончила Катриона. Аларика на это промолчала с таким же мрачным видом. Её супруг никаких любимиц себе не заводил, никого из девок и молодок не отличая, но после отъезда Меллера словно бы заскучал без чародейки, никогда не упускавшей повода его поддеть. Может, и не имел он на неё никаких этаких видов (всё же старовата она была для него, хоть и выглядела моложаво из-за четверти своей дриадской крови), но без её ядовитого языка ему точно чего-то в жизни не хватало. И не сказать, чтобы Аларике это нравилось — говорить гадости своему законному супругу она наверняка желала сама, без всяких остроухих сучек.

Яблоки в корзине наконец закончились, Катриона взяла обе миски, свою и Аларики, вывалила их в таз и хотела уже унести его на кухню, но глазастая помощница вроде бы рассеянно мазнув взглядом по раскрытым настежь воротам крепости, сказала:

— Гости к нам, сира Катриона. Не вижу отсюда, сир Генрих или братец его, но лошади точно из баронской конюшни. Вы встречайте, я распоряжусь тут прибрать. И Тильде скажу, чтобы ужин на лишних четырёх человек готовила.

Катриона кивнула, ополоснула руки в бочке с дождевой водой (жара жарой, а грозы то и дело налетали с такими ливнями, что оставалось только благодарить Кантирита за милость: зерно успели убрать до того, как поздние грозы эти пошли сплошной чередой) и двинулась навстречу въезжавшим во двор всадникам. Только это не сир Кристиан пожаловал узнать, как в Вязах идут дела, а его дядя. За компанию с целительницей, видимо.

— Сир Эммет здесь? — спросил он, поздоровавшись.

— Завтра должен вернуться. — Сир Ламберт отдал ей сразу несколько конвертов, Катриона не глядя сгребла их, успела только на одном заметить знакомую руку Герты. — Уехал к Чашке, — пояснила она, пряча конверты в карман фартука, который повязала, чтобы не забрызгать платье яблочным соком. — Мальчишки ходили туда рыбачить и то ли правда видели водяницу, то ли им со страху померещилось что-то.

— Это где в прошлом году двое утонули? — хмурясь, уточнил он.

— Да, там у Ручки… помните, скала такая, с просветом, как ручка у кружки? — Сир Ламберт всё так же хмуро кивнул. — Там омут, ключ бьёт со дна, и вода в любое лето ледяная. Я сама там в детстве чуть не утонула — судорогой схватило, еле брат с кузнецовым старшим вытащили… В общем, ещё тем летом разговоры шли про водяницу. Не знаю, правда, откуда ей там взяться. У меня девушки не пропадали, а чтобы из Трёх Сосен или Старицы бежать топиться… далековато как-то.

— Ну, так что в Гремучей, что в Серебрянке в конце лета утопиться — это постараться надо, — невесело усмехнулся он. — Найти место, где вода выше колена, лечь вниз лицом и не вставать… Ладно, дождусь вашего маршала. Может, сорванцы просто пугали друг дружку да сами своих же страшных историй испугались.

— Нет, Берт, — неожиданно вмешалась Каттен и даже на ты сира Ламберта назвала, хотя на людях вроде бы такого себе не позволяла. — Надо ехать сейчас же, водяница — это не шутки, а если она ещё и тех детишек в утопцев превратила… Далеко эта ваша Миска?

— Чашка, — поправила Катриона, но та только отмахнулась: Миска, Чашка — всё равно… посудина.

— За час-полтора доберёмся, — ответил сир Ламберт, посмотрел на солнце и нахмурился. Дни, что ни говори, уже заметно убыли, а ехать в сумерках по лесу удовольствие так себе.

— Тогда передохнём немного, перекусим, и можно ехать, — решила Каттен. Катриона подивилась тому, что она командует братом барона, потом вспомнила, что Каттен не просто целительница, а маг. И как всякий маг — самоуверенная наглая особа, знать не знающая никаких сословий, потому как ни одно из них в подмётки могучим колдунам не годится. — Сира Катриона, у вашего консорта должно где-то храниться горное масло. Одолжите баклажку?

Это вроде как было вопросом, но задала его Каттен так, что отказать язык бы не повернулся. Катриона кивнула, вспоминая, сколько в баклаге масла. Лампу она давненько не заправляла, нужды не было, так что не меньше половины ещё должно оставаться.

— А не опасно? — усомнился сир Ламберт. — Разольётся в сутолоке, полыхнёт.

— Лично прослежу, — усмехнувшись, заверила его целительница. — А ко мне ты всё равно парочку своих парней приставишь. Опасно, конечно, — совсем другим тоном признала она и даже вздохнула этак безнадёжно. — Но нам и утопцев бы хватило, а если там водяница будет… Ты с ними дело имел?

— Аррунг миловал, — сир Ламберт передёрнул плечами. — Отец рассказывал, что бросалась какая-то дура под мельничное колесо. Еле упокоили потом.

— Самовлюблённая идиотка, — кивнула Каттен. — Нет бы тихо-мирно повеситься на вожжах где-нибудь в сарае. А то и себе посмертие изгадила, и людям устроила проблем выше крыши. В общем, сира Катриона, нам бы ещё каких-нибудь тряпок на факелы. И пару старых простыней на повязки.

— Ты как будто точно знаешь, что она там есть, — заметил сир Ламебрт.

Каттен кривенько, вымученно улыбнулась.

— Сир Ламберт, — сказала она, неожиданно возвращаясь к официальному тону, — я пожертвую Сот две-три марки, если этой твари нет и никогда не было. Но если она там есть, я хочу сразу оказать всю необходимую помощь пострадавшим. До того, как их рваные раны загноятся от когтей несвежих покойников.

Катриона помертвела. Она до сих пор только страшные сказки слышала про утопцев, водяниц и прочую нечисть — всё-таки по соседству с дриадами в лесу водилось одно обыкновенное зверьё, ну и огры ещё шастали, вполне себе живые. Но Каттен не страшные байки рассказывала. Она готовилась к драке с давно знакомыми тварями и ничего хорошего от драки этой не ждала. И это пугало гораздо сильнее, чем любые страшилки, рассказанные поздним ненастным вечером.

— Что-то ещё нужно? — спросила Катриона. — У Сабины, травницы нашей, настойка календулы крепкая всегда есть. Послать за ней?

— Я бы лучше за Фридой послала, — проворчала Каттен. — А вы у своего консорта требуйте боевого мага, сира. Сам он то уехал, то приехал, а вы-то всегда здесь. А календула… ну, давайте. У меня есть с собой, но запас уж точно не помешает.

Катриона хотела накрыть в столовой, но оба гостя только отмахнулись: на кухне можно поесть, этикета застольного им в замке хватало. У Тильды кое-что осталось с обеда, плита из-за варенья топилась чуть ли не до ночи, так что дюжина яиц на сковороду с остатками жареного картофеля — вот и готов перекус. Под зелень и последние, кривые уже и мелкие, огурцы вполне прилично.

Лидия в это время выбрала из стопки починенных две простыни, которые ещё годились на перевязки, и набрала по сундукам всяких старых тряпок на факелы. Сама Катриона вынесла во двор флягу с меллеровским горным маслом — на кухню её тащить не хотелось и из-за запаха, и из-за близости горячей печи.

Отдыхали гости недолго, поели и сразу засобирались. Катриона смотрела, как они пристраивают тряпки и масло в сумках, как садятся в сёдла, и тревога охватывала её всё сильнее. Да уж, если бы с ними на помощь сиру Эммету отправилась та же Рената, ей было бы гораздо спокойнее.

— Надеюсь, я просто жуткая паникёрша и перестраховщица, — ободряюще сказала ей Каттен. Она, кстати, на удивление хорошо держалась в седле, хотя Катриона почему-то думала, что целительница вроде её консорта — не знает, с какой стороны к лошади подойти, только повозкой править и умеет. Впрочем, она же военным лекарем была. Тогда, наверное, и научилась ездить верхом. — Но как говорится, надейся на лучшее, готовься к худшему.

— Я тоже надеюсь, что ты зря дёргаешься, — хмуро отозвался сир Ламберт. — Только нечисти водяной нам для полного счастья не хватает.

— Это уж точно, — пробормотала Катриона и на всякий случай сотворила знак, отвращающий злую силу. Злоязыкая стерва Рената Винтерхорст по знаку этому тоже прохаживалась, но что взять с чародейки? Сира Фрида хотя бы Сот Трижды Мудрейшей исправно молилась и на Храм жертвовала, а остроухая даже Предвечной своей никаких молитв не возносила, да и про оставшиеся немногие храмы Матери Всех Живущих Катриона от неё ни разу не слышала. Похоже, Рената Винтерхорст сама себе была и богиней, и отродьем Бездны.

А проводив сира Ламберта и его спутников, Катриона поднялась к себе и вытащила наконец из кармана фартука письма. Их было аж четыре штуки разом.

Одно письмо в самом деле пришло от Герты. Катриона дважды перечитала его и отложила: Герта требовала подробностей жизни в Волчьей Пуще, любых, самых мелких и незначительных, даже о том, прижился ли у сиры Аларики её картофель. Ответ предполагался, как она и просила, обстоятельным, а значит, это было надолго и следовало сначала прочесть остальные.

Ещё одно было для Аларики от сира Клавдия — его Катриона даже читать не пыталась. Хочется маршалу продираться через огородные премудрости, чтобы уличить супругу в каких-нибудь грешках, так на здоровье, пусть читает внимательно. А Катриона только конверт вскрыла, но само письмо даже не вынимала оттуда.

Третье неожиданно оказалось от дядюшки Артура. У Катрионы в животе заныло от предчувствия очередных гадостей, однако дядя, к её безмерному удивлению, только ласково попенял ей на излишнюю торопливость и с опозданием, но всё же благословил её на брак с Меллером. Это было очень странно, и письмо на всякий случай стоило сохранить понадёжнее. К документам, наверное, стоит положить, не к простым письмам.

Последнее прислал дорогой консорт. Предупреждал, что задержится в Озёрном, и надолго. Просил не терять ни его, ни Мадлену, а матушке её передать, что девочка жива-здорова, в городе ей нравится, так что вернутся они где-нибудь после Равноденствия… Возможно, недели этак через две-три после праздников. Или вовсе к Белой Дороге вместе с тётушкой Еленой. Ещё просил не продавать ни зерно, ни мясо, а дождаться его возвращения. И приготовить нормальную (он так и написал, «нормальную», точно ему горенка Лидии была нехороша!) комнату под детскую; только поставить в неё ещё одну кровать, для гувернантки, и какой-нибудь столик, за которым девочка сможет заниматься чистописанием, рисованием и прочими уроками. Да! И пусть сколотят полку для книг. А ещё будет нужен шкаф для одежды. В Волчьей Пуще есть очень неплохой столяр, — тот, что изготовил мебель для спальни тётушки Елены, — вот пусть он с сыновьями и займётся. Ещё консорт спрашивал про здоровье и Катрионы, и её помощницы, а заодно просил узнать у Аларики, что та хочет получить в подарок на рождение первенца. Не для ребёнка — для себя.

Письмо было длинным, но прочиталось довольно быстро, потому что почерк у Меллера был такой ровный, чёткий и разборчивый, словно письмо отпечатали, как молитвенник, а не писали от руки. Катриона опять-таки повздыхала и твёрдо решила, что будет Мадлене отдельная «нормальная комната» со столиком для занятий. А она, Катриона, над племянницей будет хоть с розгой стоять, но заставит её выучиться писать так же красиво и грамотно. Потому что самой ей на письмо своего консорта и отвечать было неловко.

О нежити и ещё живых

— Вот не знал, что из водяниц получаются такие вкусные пироги, — ехидно заметил сир Ламберт.

Каттен только фыркнула на эту шпильку и взяла ещё кусок пирога с «водяницей». Оказавшейся, хвала Девяти, обыкновенным и даже не очень большим сомом. Как целительница и говорила, мальчишки в ожидании зорьки в самом деле рассказывали у костра всякие страшные байки, а потом, хорошенько напугав друг дружку, увидели, как из воды метнулась какая-то тёмная тварь. Сом, видно, утку схватил, но рыболовы разбираться не стали, кто это был и на кого напал — бежали без оглядки до самого села.

— Отличный пирог, — согласилась Каттен, придвигая кружку Лидии, чтобы ей подлили молока (от вина и даже сидра она отказалась… впрочем, сколько Катриона о ней слышала, пила целительница редко и очень понемногу, зато покуривала болотник). — Сира Катриона, это ведь картофель кружочками под рыбой?

— Да, кузина сиры Аларики давала рецепт.

— Вкусная штука, — одобрил сир Ламберт, решив, видимо, не дразнить свою фаворитку сверх меры. А то Каттен, как слышала от сплетниц Катриона, легко обходила гильдейские клятвы о непричинении вреда пациентам, основательно прочищая им кишки — как бы для их собственной пользы. Сидеть же безвылазно в нужнике два-три дня, чем-то обидев злопамятную целительницу, охотников было немного. — Надо бы тоже посадить хоть немного этого картофеля. Сира Катриона, я у вас, пожалуй, заберу вашу помощницу следующей весной на денёк-другой.

Катриона коротко глянула на совсем не обрадованную Аларику и, помедлив, неохотно кивнула. К счастью, за столом с ними ещё и наглая рыжая кошка сидела.

— Брат барона в полный рост, — опять по-кошачьи фыркнула она. — А мнением самой сиры Аларики поинтересоваться? Сир Ламберт, следующей весной у неё на руках будет грудной младенец. Молодая мать уедет, бросив его дома, или будет таскаться с ним по полю?

Аларика кинула на неё благодарный взгляд украдкой, но сир Ламберт возразил:

— Елена детей кормила сама, но ещё до родов всегда находила кормилицу, с которой можно было оставить младенца в любое время и на любой срок. В Вязах нет ни одной чистоплотной и надёжной женщины, чтобы доверить ей ребёнка на два-три дня?

— Кормилицу и правда найдите заранее, — уже без всякой усмешки сказала Каттен. — На всякий случай.

Аларика от этого «всякого случая» заметно побледнела, и Катриона торопливо спросила целительницу, переводя разговор:

— А откуда вы столько про них знаете? Ну, про нежить всякую?

— Я почти десять лет отслужила в форте на берегу Данувия. Береговая охрана. — Каттен чуть усмехнулась чему-то и взяла ещё кусок пирога. — А там с нашей стороны выше по течению сначала имперские каторжные каменоломни, ещё выше — бывшая столица Железных Холмов, а на том берегу и тоже выше по течению — семиреченские Порожищи. Города немаленькие, торгово-портовые, люди в них без конца прибывают-убывают, и не все покидают их живыми. Представляете, сколько трупов река тащит вниз, к морю? И скольких утопленников некому помянуть в храме?

— И сколько топится дурёх в сёлах по обоим берегам, — буркнул сир Ламберт.

Он посмотрел на свою фаворитку и тоже взял ещё кусок пирога, хотя вроде бы уже отодвигал от себя и тарелку, и кружку с недопитым сидром. Катрионе, разумеется, не было жалко ни пирогов, ни сидра, но её развеселило это нежелание баронского брата уступить хоть в чём-то магу, а тем более своей фаворитке. Даже в количестве съеденного.

— А утопленница непременно станет водяницей? — спросила она, отгоняя глупое детское желание похихикать в кулачок. Всё-таки беспокойно было от мыслей, что вот на этот раз обошлось, а если бы нет?

— Не обязательно. — Каттен доела кусок пирога, вытерла пальцы салфеткой, посмотрела на тарелку, где кусков таких лежало ещё с дюжину, но только тяжко вздохнула: нет, больше точно не влезет. — Если девушка нечаянно утонула, когда купалась или, скажем, полоскала бельё и упала с мостков; да если к тому же семья её оплакала, как положено, и все молебны отслужила, то её душа спокойно уйдёт на перерождение, а телу не всё ли равно, в земле лежать или в воде. Но с обрыва или под мельничное колесо частенько кидаются с мыслью: «Я вам ещё покажу, гады, мерзавцы, сволочи! Вы у меня ещё попляшете!» Или бывает, что ограбленную-изнасилованную женщину какие-нибудь мерзавцы топят, и она, уже захлёбываясь, мечтает о том, как вернётся и посчитается с обидчиками… Вот в таком настроении девица или молодка обычно и всплывает как-нибудь ночью. Она, кстати, и приличных, вполне добропорядочных утопленников может в свою… скажем так, свиту превратить. Потому я и испугалась, что в озерце минимум трое тварей завелось. Нет бы подумать о том, что дриады слишком близко, а они нежить на дух не переносят.

— Зато какого сома поймали, — мечтательно закатывая глазки, протянула Аларика. — Эммет теперь лет десять, наверно, будет вспоминать про рыбу с во-от такими глазами! — И она, соединив якобы связанные, как в старой рыбацкой байке, запястья, изо всех сил развела пальцы в стороны.

Её супруг даже не обиделся. Видимо, слишком хорошее настроение было у всех. Только целительница, как показалось Катрионе, была чем-то по-прежнему озабочена. И судя по тому, как поглядывала она на Аларику, именно в ней госпоже Каттен что-то не нравилось.

— Ладно, — сказала она, когда Катриона подала знак Лидии, что можно убирать со стола. — Всё хорошо, что хорошо кончается. Но ехала к вам я совсем по другому делу. — Катриона невольно кивнула: так она и думала. — Сира Аларика, не пугайтесь раньше времени, но через две недели я вас жду в Волчьей Пуще. Будете у меня под боком, чтобы я сразу могла вами заняться, едва схватки начнутся, а не добиралась до вас два-три часа, да ещё и устала в дороге. А если раньше этих двух недель почувствуете себя плохо, немедленно посылайте за мной. Никаких «сейчас полежу немного, и пройдёт», понятно?

«Не пугайтесь» она зря сказала. Аларика, как показалось Катрионе, именно этих слов и испугалась сильнее всего. И сир Эммет тоже.

— Может, мне её привезти пораньше? — спросил он заметно дрогнувшим голосом. — У меня там тётка, отцова сестра замужняя — пусть Аларика поживёт у неё. Сира Катриона, вы же обойдётесь без моей жены две-три недели?

Та кивнула, не раздумывая. Хоронить помощницу из-за лишнего бочонка варенья она точно не собиралась.

— Да, конечно, — легко согласилась Каттен. — Так будет спокойнее. Завтра утром со мной поедете или прислать за вами моего помощника через недельку?

— Завтра, — перебив начавшую что-то говорить супругу, отрезал сир Эммет. — Я сейчас же пошлю кого-нибудь к тётушке, чтобы готовилась встретить нас. Сира Катриона, я уеду на денёк, завтра же вечером вернусь.

Он не спрашивал разрешения, а просто ставил в известность. Следовало бы, конечно, указать ему на это, но Катриона только опять покивала. Про себя подумав с неожиданной тоской, что хоть маршал с супругой и ссорятся без конца, однако вон как он переполошился, едва представил, что может потерять жену и обещанного дриадами сына. Меллер, конечно, тоже за неё испугался тогда, с виверной, но он так легко оставляет её одну на два-три месяца, а то и дольше, что на него точно рассчитывать не приходится. Уедет и оставит её на сносях, а сам разве что письма будет слать: «Как Вы там, дорогая?»

Аларика занялась тем, что начала укладывать в небольшой сундучок вещи, которые ей понадобятся в ближайшие две-три недели. А Катриона велела Лидии отобрать корзинку яблок покрупнее, покрасивее, и что там ещё можно послать в гостинец? Сома хороший большой кусок? Сир Ламберт, понятно, забрал половину рыбины (само собой, лучшую половину), но и ей перепала немалая часть — хватило и на пироги, и на суп, и ещё осталось. «Солью посыпать, крапивой обложить и велеть посыльному не задерживаться в дороге, — озабоченно подумала Катриона. — Вон, сир Ламберт сразу же отправил одного из своих парней отвезти половину сома в замок». И опять припомнила совет Каттен требовать с консорта боевого мага, потому что стихийные маги, кроме всего прочего, очень полезны в хозяйстве. Та же сира Фрида заморозила бы рыбу одним небрежным щелчком, избавив Катриону от раздумий, как сохранить сома свежим по такой жаре. Особенно в конце лета, когда запасённый с зимы лёд в погребе уже почти весь растаял.

«Чего бы ещё послать? — ломала голову она, прикидывая, что пяти-шести фунтов рыбы и корзины яблок как-то маловато на две-три недели. — Голову сахара? Аларика сластёна, а мой консорт вконец её разбаловал, да и Эмметова тётушка точно не откажется от сахара…»

Ещё Катриона подумала про картофель, который предстояло выкопать без сиры огородницы, убившей на него столько времени и сил… и про то, что кто-то уже повыбрал начисто, до самого мелкого клубенька, две крайние полосы маленького, каких-то два десятка шагов в ширину, поля. Сельчане клялись и божились, что это не они, и Катриона, в общем, в это верила — попробуй-ка скрыть от соседей, кто что варил на ужин. Разбойники на такую мелочь не позарились бы. Неужто гоблины? Вот уж кого не хватало для полного счастья! Это вам даже не утопцы с водяницами. Эти мелкие проныры половину урожая выкопают, да ещё сведут лошадей и навьючат мешки на них. А сельчанам пока ну вот совершенно не до гоблинов: зерно собрано, но подошла очередь овощей. Видимо, опять придётся кланяться остроухим стервам, напирая на то, что после налёта зеленошкурых воришек моркови-капусты и самим не хватит, не то что с дриадами делиться. Хотите пирогов — так помогайте, что ли.

Она думала обо всём этом, а сама решительно направлялась к госпоже Каттен, собираясь вытрясти из неё, что её так тревожит в молодой здоровой женщине, у которой ни тошноты, ни отёков всерьёз не было. Да и сложением она вовсе тощенькую, узкобёдрую эльфиечку не напоминала — легко же вроде бы должна родить?

Ну… хорошо, что не просто постучала, а дождалась, когда ответят «Войдите» (очень недовольно ответят, но над этим она не задумалась, а зря). Потому что войдя в гостевую даже после разрешения, Катриона почувствовала, как у неё загорается всё лицо, а ещё уши и ключицы в придачу: сир Ламберт сидел на рановато разобранной постели в одних подштанниках, а на его фаворитке, кажется, и того не было — она в плед, заменявший по летнему времени беличье одеяло, как-то хитро замоталась, красиво перекинув угол через плечо. Катриона попятилась, пролепетав извинения, и хотела уже удрать, сообразив, что заявилась ну вот совершенно не вовремя, но сир Лмберт только с каким-то обречённым видом махнул рукой, дескать, что там у вас?

— Поперечное положение, — хмуро ответила Каттен на её тревожный вопрос. Сир Ламберт непонимающе уставился на фаворитку, но Катриона сдавленно охнула. — Бывает, что ближе к родам младенец всё-таки поворачивается головкой или хотя бы ягодицами вперёд, — прибавила целительница, однако Катриона только головой покачала. Ага, бывает. Иногда. То есть очень редко на самом деле. — Но если нет… я всё-таки не повитуха деревенская, — с знакомой уже кривоватой усмешечкой сказала Каттен. — Я магистр второй ступени. Сделаю всё, что смогу, а я таки могу кое-что. Постараюсь спасти вашу помощницу.

— А ребёнка?

— Как получится. Когда приходится выбирать между младенцем и матерью, я, знаете ли, выбираю взрослого, разумного, способного о себе позаботиться человека.

— Сиру Эммету только такого не говорите, — пробормотала Катриона, неприятно поражённая словами человека, всегда вроде бы готового прийти на помощь. Не бесплатно, конечно, но в той же Рыжей Гриве целитель ни для кого, кроме самого барона и членов его семьи, не подхватывался среди ночи, чтобы скакать за две-три лиги к больному или раненому. А вот госпожу Каттен можно было звать в любое время и в любую погоду, не отказывала она никому, да ещё и легко соглашалась на любую рассрочку. А тут такое… Впрочем, это если в самом деле придётся именно что выбирать, кого спасать в первую очередь. Но может быть, милостью Девяти обойдётся? Она же и правда магистр почтенной гильдии, а не повитуха деревенская. Может быть, придумает что-нибудь, чтобы не выбирать?

— По-вашему, лучше оставить молодого мужчину вдовцом с грудным младенцем на руках, чем лишить первенца? — как-то неприятно усмехнулась Каттен, словно мысли её подслушала. — Сира Катриона, мне самой не нравится подобный выбор, но между плохим и совсем скверным я всё-таки выбираю меньшее зло. А живая молодая мать, способная родить других детей — по мне, зло куда меньшее, чем мёртвая.

Катриона зябко повела плечами. И не поспоришь ведь. А что сир Эммет думает, интересно? Он бы кого выбрал? Сына или жену? Ей почему-то казалось, что сына. Ведь приданое получено и даже потрачено, наследник есть, няньку для него сеньора найдёт, а уж с кем утешиться, молодому красивому вдовцу долго искать не придётся. Как всегда, не хотелось так плохо думать о людях, однако же отец, к примеру, не захотел жениться заново. Зачем? Наследники есть, а хозяйством Лидия занимается. А управительница — это вам не жена, ей недолго напомнить, где её место. Маршал, конечно, испугался за свою супругу, но это она просто не родила ещё. А остался бы от неё законный наследник, подумалось Катрионе, сир Эммет наверняка легко бы смирился с потерей. Или нет? Или ей уже просто кажется, что нет и быть не может никакого счастья в браке? Глупости это всё — про семейное счастье. Сказки и прочие… баллады.

***

После отъезда Аларики всё вернулось словно бы на год назад: опять тишина и пустота поселились в столовой и в спальнях. Сир Эммет в Вязах появлялся редко и ненадолго — помыться, переодеться, выспаться в кровати, а не на куче лапника, и поесть не обугленного над костром мяса, а «человеческой», как он говорил, пищи. Потом опять пропадал в дозорах и засадах. И словно мало им было зверья и разбойников, так ещё и в самом деле к людскому жилью потянулись оголодавшие в горах гоблины, которым и так обычно доставались орочьи объедки, а тут и объедков толком не стало.

Катриона, свалившая хотя бы эту заботу на широкие плечи своего маршала, дважды выбиралась в Волчью Пущу, чтобы узнать, как там дела у Аларики, но у той всё покамест шло привычным порядком, и даже самочувствие было бы прекрасным, если бы она так не боялась умереть при родах. Из-за этого страха она не то чтобы похудела, но заметно спа́ла с лица и стала капризной и слезливой. Оба раза Катриона старалась её утешить, убеждая, что Фелиция Каттен очень немногих потеряла из тех, кого бралась лечить; медовики с маком и с ягодами ей привозила, точно ребёнку, но в конце концов, не выдержав, отговаривалась множеством дел (что, в общем-то, было чистой правдой — осень же на носу) и поспешно возвращалась в Вязы, бросая помощницу на попечение тётки сира Эммета. Опять-таки доводя Аларику до слёз: никому она не нужна, всем она в тягость, но ничего, вот скоро умрёт и не надо будет с нею нянчиться… Слышать это было невыносимо, и Катриона трусливо сбегала, в душе упрекая себя за чёрствость, но не в силах терпеливо выслушивать этот вздор.

И от дорогого консорта ни слуху ни духу не было, и гномы как сквозь землю провалились. Если бы не теплица, зеленевшая всходами укропа, чеснока и прочей петрушки, да не те самые три медных таза, словно и не бывало бородачей в Вязах никогда. Как будто приснился Катрионе весь этот год.

Впрочем, Меллер скоро дал о себе знать в лучших своих традициях. Опять прибыл в крепость целый обоз, только на этот раз возглавляла его такая двуколка, что Катриона разом простила своему консорту все уже совершённые им грехи и половину будущих. Бронзовые финтифлюшки и крылья из тиснёной кожи запылились в долгой дороге, но всё равно тускло блестели на понемногу остывающем солнце, а на сиденье хотелось небрежно развалиться и лишь едва пошевеливать вожжами. Катриона так и слышала жужжанье осиного роя про «коляску, в каких столичные блудницы по бульварам раскатывают, а не приличные женщины поля объезжают», но в кои-то веки грядущие пересуды вызывали у неё только мечтательно-злорадную улыбку.

Она с заметным усилием заставила себя оторваться от обтянутых всё той же тиснёной кожей мягких поручней и приняла у Ланса Воробья… ну то есть, Саккара, конечно… очередную пачку реестров.

Кроме всякого барахла от Меллера Ланс привёз коротенькое, в три кривые, дрожащие строчки письмецо от Аларики. Просто листок, на котором неверной рукой было выведено: «Мальчик почти десяти фунтов весу, вопит, как сыч. Мне вставать пока не велено ни под каким видом, но недели через две, наверное, вернусь». Катриона от облегчения чуть не расцеловала парня, доставившего такое известие. Жаль только, подумала она, сир Эммет вернётся дня через два-три, не раньше. Хотя… может, и к лучшему. Аларика хоть немного в себя придёт после наверняка тяжёлых родов.

— Ты не видел её? — спросила она. — Ну, сиру Аларику?

Тот покачал головой, только хохолок на макушке подпрыгнул.

— Нет, сира. Прибегала на постоялый двор какая-то девушка, с виду служанка, и просила отдать вам эту записку.

Катриона покивала, сунула свёрнутый листок за манжету, чтобы не перепутывался с деловыми бумагами, и они взялись разбирать доставленный груз. Тряпок на этот раз почти не было, вместо них возчики выгружали какие-то тяжёлые даже с виду ящики, в которых что-то гремело и лязгало. Какой-то белобрысый тип, одетый вроде бы просто, но на возчика всё-таки не похожий, внимательно оглядывал выгруженное и кое-какие ящики оттаскивал в сторонку. Ланс на это кивал и что-то отмечал у себя. А на попытки Катрионы найти эти ящики в своих бумагах ответил:

— Это личные вещи Людо Росса, сира. Я вам его обязательно представлю, но давайте сначала всё же закончим разгрузку.

Городские придумки, городские мастера и зачем всё это нужно

Меллер, видимо, кроме как о тазах, не сумел договориться с гномами Дома Морр и заказ на всё остальное сделал старым проверенным партнёрам, потому что в тяжёлых громыхающих ящиках обнаружились обещанные консортом четыре… как же он их называл?.. а, ванны. Две для стирки и две на кухню, для мытья посуды. У тех, что для стирки, одна из стенок была наклонной и ребристой, чтобы тереть бельё, и у всех четырёх имелись отверстия в донцах, чтобы удобнее было сливать грязную воду в подставленные вёдра (дюжину новеньких ведёрок он тоже прислал вместе с ящиком сияющих кастрюль и сковородок).

Эти ванны для мытья посуды были чуть ли не единственным, что нехотя одобрила Тильда. Всё остальное она сразу же обозвала «нелюдскими придумками для городских неженок». Хотя ту же маслобойку даже сама Катриона оценила: встряхивать кадку на верёвке, пока руки не отвалятся и не сломается спина — или покрутить ручку, приводя в движение лопасти внутри посудины, похожей на ведро с плотной крышкой. Есть же разница? Руки от верчения ручки тоже уставали, конечно, но и вполовину не так, как от встряхивания тяжёлой кадушки, а масло сбивалось гораздо быстрее. Однако Тильда, едва глянув, заявила, что оно железом будет вонять и есть его даже собаки не станут. Пришлось прикрикнуть на неё и приказать Магде, чтобы она с дочками пользовалась именно «ведром с ручкой», как бы там ни ворчала кухарка. Только мыть каждый раз горячей водой с щёлоком и просушивать хорошенько.

(Меж тем старостина средняя невестка, одна из главных вязовских сплетниц, откуда-то вызнав про хитроумную гномскую штуку, уже прибегала справляться, нельзя ли и их семье попользоваться — не за бесплатно, понятно, а за десятую часть сбитого масла, к примеру? Катриона обещала подумать — правда ведь, если сбивать масло только самим, маслобойка будет подолгу стоять без дела. А так всем польза.)

Тильда же обиделась и наотрез отказалась пользоваться и маслобойкой, и всей прочей ерундой. А уж Людо Росса, кондитера из Озёрного, возненавидела с первого взгляда. Главным образом, если верить кухарке, ей не нравилось, что он будет толкаться вместе с нею на кухне, где ей и одной повернуться толком негде. Вот только Катриона полагала, будто дело не в кухонной тесноте, а в ревности и опасении Тильды, что не будет она теперь полной хозяйкой в своей душегубке. Что придётся и кухонные принадлежности, и заискивания вечно голодных егерей делить с приезжим.

Его это не особенно беспокоило, если судить по его бледной «горожанской» морде. Правда, по ней, по морде этой, вообще трудно было что-то понять. Так и вспоминались косматые гномьи твари, равнодушно жравшие полынь с чистотелом пополам. Росс с таким же ничего не выражающим лицом заявил, что в мыслях не имел мешать почтенной госпоже Матильде кормить сеньору и её окружение, а потому просит разрешения работать по ночам. Один помощник «за всё» его вполне устроит, а ключ от кладовой с мукой, сахаром и прочими припасами господин Меллер выдал ему при найме, чтобы можно было, никого не дёргая по пустякам, брать всё необходимое. Весы и расходная книга у него есть, каждая взятая из кладовой изюмина будет записана в книге, а когда господин Меллер приедет в Вязы, он, Росс, лично ему отчитается в тратах.

Тильду это возмутило, а когда Тильду что-то возмущало, заткнуть её не мог даже отец Катрионы, не то что она сама.

— Ты что, думаешь, он воровать будет? — досадливо спросила Катриона, когда Тильда прервалась ненадолго, чтобы дух перевести. — Куда он денет ворованное-то? У нас тут даже пропить негде.

Тильда оглянулась на Магду и её девчонок, намывающих посуду после ужина в новеньких ваннах. Вдовица мыла тарелки и ложки в одной, перекидывала в соседнюю, там их споласкивала её младшая, а старшая вытирала помытую посуду полотенцем. Разговор кухарки с сеньорой они якобы не слушали, но если Людо Росс и правда обещал Магде учить её сына своему делу, та просто должна была хоть разок поцапаться с Тильдой из-за какого-никакого наставника своего обормота. А если ещё не успела, то полаются они с кухаркой в самое ближайшее время — это к гадалке не ходи. Упускать возможность для своего сына выучиться ремеслу почище и полегче, чем пахать и косить, ни одна разумная женщина не стала бы, и Магда наверняка старалась угодить Россу чем только могла. А Тильде это, понятно, не нравилось.

— Я его вором не называла! — возмутилась она. — Только с чего это чужаку такая честь — свой ключ? Приехать не успел, а его уже одного в кладовку допускают! А с меня потом спросят, чего и сколько убыло, что ли?

— Не спросят, — морщась, сказала Катриона. — Меллер ему от своей кладовой ключ дал, где держит припасы для дриад и гномов, а Росс там весы поставил и положил книгу амбарную, чтобы записывать, чего и сколько взял.

— Весы эти… — проворчала Тильда. — Всю жизнь ковшиком отмеряла что муку, что крупу, и ничего, лишнего ни разу не взяла. Вот придумали же глупости всякие. Взять хоть ведро это с ручкой, что примак ваш прислал, Канн прости, будто маслобойки мало. Громыхает, лязгает, аж в ушах звенит. И мясокрутку дурацкую, когда все приличные люди мясо сечкой в корыте рубят. Всю жизнь обходились как-то без выдумок нелюдских, а тут нате вам… Сковородки только хороши, — через силу признала она. — И кастрюли. Давно пора было новые заказать. Только зачем в такую даль тащили-то? Своему кузнецу заказать могли…

Катриона махнула рукой, не споря с упрямой тёткой. Не хочет учиться новому — всё равно не заставишь. А заставишь, так, пожалуй, нарочно обед испортит, чтобы сказать с торжеством: «Вот, я же говорила, никуда не годятся все эти ваши горожанские штуки!»

Катриона, правда, и сама даже под угрозой смертной казни не смогла бы придумать, зачем в Вязах нужен кондитер. Месяц-полтора назад ещё мог бы всякие новомодные джемы-конфитюры варить из смородины и ежевики, а в начале осени что ему делать? Орехи, конечно, пошли, а на болотах полно брусники, и яблоки созрели поздних сортов — так это на месяц от силы, а чем Росс займётся аж до Солнцеворота?

Ладно, решила она, не её дело. Нанял Росса консорт, вот пускай у него голова и болит, а у неё своих забот хватает. И если кондитер избавит её от хотя бы крошечной части забот этих, честь ему и хвала. А не избавит, так и Девятеро с ним.

***

Где-то за пару недель до Равноденствия сир Эммет поехал забирать супругу из Волчьей Пущи. Попросил у Катрионы новенькую двуколку и запряг в неё ту же крупную и гладкую вороную кобылку, что тянула возок от самого Озёрного. Катриона ещё и накидала на сиденье подушек и пледов: что именно пришлось разрезать у Аларики, дабы извлечь ребёнка живым, Катриона не знала и потому решила, что лишними подушки не будут. И вообще, даже по сухой дороге ясным солнечным днём ехать предстояло два с лишним часа, — не галопом же гнать лошадь, впряжённую в двуколку с едва оправившейся после родов женщиной и её младенцем, — так что слишком мягко не будет точно. Даже в гномьей работы возке на пружинных рессорах.

Сама она оставалась в Вязах, поскольку дел в начале осени было по-прежнему невпроворот. Те же яблоки, уже поздние, осенних сортов, всё никак не кончались. Часть Катриона откладывала на зиму как есть, но и на варенье шло немало. Впрочем, почти с половиной яблок управился городской кондитер, попросив себе в помощь только Магдиного сына. В селе бурчали, что вот попортит городской хлыщ мальчишку, будет тогда Магда знать, как сына ночами оставлять с чужаком, но вдова только отмахивалась: вот уж великое сокровище, есть чего беречь. Зато мальчишка при кухне, в тепле и безопасности, сыт и присмотрен, а не шляется, скажем, по болотам, собирая ягоды, и уж кому он там подвернётся, только Девятеро знают.

Катриона, впрочем, несколько раз придирчиво выспрашивала Яна, не обижает ли его приезжий кондитер, но тот, выпучив глаза, божился, что его милость Людо, хоть на руку и скорый, но дядька добрый и весёлый (Катриона на это хмыкала недоверчиво, но не спорила), и кормит всегда от пуза, а зря никогда не бьёт, только за дело. Да и бьёт-то смешно сказать — то подзатыльник отвесит, то полотенцем хлестнёт, ровно кота, не то что батюшка покойный… Тут Ян почёсывал тощий зад и втягивал шею в плечи. Про вещи похуже смешных подзатыльников Катриона тоже спросила разок, но Ян её, кажется, даже не понял, хвала Девяти. Так что сплетницы наговаривали на кондитера то ли из зависти (мальчишке то и дело перепадает сладенького, а девкам и вдовицам, значит, ничего?), то ли просто из неприязни к чужакам.

А Росс никакого варенья из яблок не варил. Пастилу он делал. Только не привычную бурую и липкую, пласты которой хозяйки смазывали маслом, чтобы свернуть «улиткой», а лёгкие и светлые пористые брусочки, в которые то добавлял орехи, изюм или сушёную вишню, то переслаивал полосками брусничного мармелада. И просто мармелад этот делал тоже, корзинами скупая у баб и детишек бруснику. И из орехов готовил эту свою нугу, для которой, как и для пастилы, дюжинами покупал яйца. Платил Росс за всё это сущую мелочь, конечно, не как на ярмарке в Захолмье, да только сельчане и меди были рады. А ещё больше — тому, что никуда орехи и ягоды везти не надо, только до села корзину донести.

В общем, когда пришло время забирать Аларику из Волчьей Пущи, у Катрионы стараниями Росса набралась целая корзина всяких сладких гостинцев. Хотя она, конечно, не только сладости тётке сира Эммета послала — та просила на пробу и картофель, и фасоль, и «такую круглую жёлтую крупу, очень уж её Аларика хвалила». Не отказывать же в такой малости женщине, у которой Аларика прожила больше месяца, причём неделю при этом лежала не вставая, а лежачий больной — это тот ещё подарочек. Так что Катриона, чувствуя себя обязанной тётушке Евфимии, послала той и фасоли обоих видов, и пшена, и риса, да ещё оленины хороший кусок — полный ящик под сиденьем набрался.

И комнату, в которой маршал с супругой жили, девушки отмыли до блеска и хорошенько проветрили, а заодно отхлопали одеяла и подушки, Катриона же лично застелила кровать новым бельём. И столяры, мастерившие мебель для детской, сделали заодно и колыбельку для новорождённого сира Вениамина-младшего. И кормилица «на всякий случай» нашлась легко. Но разве бывает так, чтобы всё шло гладко?

Сир Эммет, уехав за женой и сыном, пропал чуть ли не на неделю. Первые два-три дня Катриона не беспокоилась. Мало ли, с роднёй захотел повидаться, отдохнуть от бесконечных осенних патрулей, приболел сам, или Каттен решила, что Аларике даже поездка в удобной и мягкой двуколке может повредить, и задержала её ещё немного. Но когда Катриона уже не на шутку встревожилась и собиралась послать кого-нибудь в Волчью Пущу, прискакал парнишка-рекрут из тех, что должны были сопровождать семью маршала обратно в Вязы. Он и привёз записку, в которой сир Эммет жаловался, что одолжил ненадолго двуколку матушке Саманте и теперь не чает получить её обратно. Очень уж жрице понравился лёгкий и мягкий ход. И на пока ещё вежливые напоминания, что маршалу Вязов надо бы уже возвращаться к своим егерям, а жена его и так загостилась у тётки, святая мать неизменно отвечает, что вот только в Моховое… Три Сосны… к соседям в Рыжую Гриву съездит, и тогда уже вернёт возок.

Катриона, прочитав записку, выругалась не хуже братца покойного. Кажется, надо было ехать в Волчью Пущу и жаловаться сиру Георгу. Сама она разговаривать с матушкой Самантой просто боялась — как бы не наговорить в сердцах такого, что и вправду от Храма отлучат, и как тогда быть? Часовню Матери Всех Живущих в Вязах строить? Так она не барон Золотого Нагорья, у неё своего дракона нет. А смолчать она точно не сможет. Канн помилуй, да ей после отъезда злых и страшных ведьм ни одного кошмара не приснилось, а послушать жриц, так малефикарш сжечь было мало! За то, что с неё остатки проклятия сняли, а заодно и Аларику от сглазов завистливой сестрицы почистили? Пока что, злобно думала Катриона, седлая Сороку, от безбожных чародеек пользы ей было, с какой стороны ни глянь, куда больше, чем от служительниц Девяти.

— Как же мы тут спокойно жили до всех этих торгашей!

Катриона смолчала, хотя с языка так и рвалось: «Спокойно — это с вечными нападениями орков?» Сир Георг и без её дурацких вопросов смотрел на неё так, словно это она нагло захапала чужую вещь и не хотела возвращать. Видимо, ей не следовало просить у консорта дорогой, удобный и красивый возок, а надо было и дальше вытряхивать душу на колдобинах, слушая тоскливый скрип старой таратайки? Да ещё и измучить этим женщину, чудом оставшуюся в живых после родов?

Барон рассеянно пощёлкал ногтем по лиловым бабочкам жестянки, в которую Росс по распоряжению Катрионы наложил и пастилы, и мармелада, и нуги, и какого-то печенья, которое специально испёк, узнав, что супруга его нанимателя едет к своему сюзерену. Росс был уверен, что просить барона о помощи в таком деликатном вопросе, как спор с жрицами, следовало хорошенько задобрив его для начала, поэтому печенье было каким-то сказочно рассыпчатым и нежным, Катриона и сама бы от такого не отказалась. Вряд ли сир Георг любил сладкое, но от подношения, понятно, не отказался: жена, дочь, невестки, внучки… Катриона с опозданием подумала, что надо будет и Фелиции Каттен привезти как-нибудь такой же подарочек — уж целительница-то была сластёной не хуже Аларики. Интересно, это все маги так?

— Ладно, — вздохнул барон, убедившись, что ни от нарисованных бабочек, ни от Катрионы ответа не дождётся, — пойдём вызволять твоё добро.

Морочить голову «завтраками» владетелю Волчьей Пущи жрицы не посмели и двуколку вместе с кобылкой (вообще не почищенной, между прочим — не своё не жалко, что ли?) Катрионе вернули, но мать Саманта так поджимала губы и поглядывала искоса, будто Катриона последний кусок изо рта у бедных жриц вырывала, а не за своим пришла. Ещё и что-то там обронила про неблагодарных девиц, ради которых и стараться не стоило. Про письмо, отправленное ею его святости, напоминала? Так оно без Елены Ферр, наверное, до сих пор валялось бы в столе у… как там ведьма Голд говорила?.. пятого помощника третьего секретаря?

Пришлось прикусить язык даже крепче, чем в разговоре с сиром Георгом, чтобы не высказать всё это старшей жрице. А ведь ещё предстояло привезти и сдать десятину зерном, мукой и овощами! Канн-заступница, консорта, что ли, попросить этим заняться, когда он вернётся? Точно ведь сил не хватит смолчать, если матушка-ключница начнёт придираться на ровном месте!

В общем, к тётушке сира Эммета Катриона заявилась совершенно не в духе. Сира Евфимия была ни в чём не виновата, нечего было портить настроение и ей, так что Катриона попыталась пнуть себя хорошенько и изо всех сил изображать приветливость. Кажется, получалось не очень. «Надо будет попросить Меллера, чтобы учил Мадлену, как сиру Лаванду её матушка учила: что бы ни случилось, кто бы что ни шипел — улыбаемся и киваем, улыбаемся и киваем, — утомлённо подумала Катриона. — А то я вон стараюсь улыбаться, а на меня даже Аларика поглядывает с опаской, точно я сейчас начну посуду бить и ругаться хуже пьяного кузнеца».

— Простите, сира Евфимия, — сказала Катриона, виновато вздыхая. — Устала, замоталась… только привыкла, что Аларика рядом, а тут целый месяц опять всё одна, всё сама…

Эмметова тётушка охотно согласилась, что Аларика чу́дная девочка, племяннику сказочно повезло и с нею, и с её сеньорой, такой внимательной и щедрой. А скажите-ка, сира Катриона, что это за сладости вы присылали? Нельзя ли рецептик? Продукты вроде всё простые: яблоки, орехи, мёд… сахар разве что недёшев, так на праздники можно и разориться слегка.

— Не знаю, сира Евфимия, — созналась Катриона. — Кондитер из Озёрного работает по ночам, чтобы кухарке не мешать — плита-то одна, и вообще места немного. Ну, так он говорит, а на самом деле, может быть, секреты свои бережёт? Я спрошу у него, что и как, но обещать, сами понимаете, ничего не могу.

Сира Евфимия, подумав, признала, что гильдейские секреты — это, наверное, в самом деле штука такая… никто не захочет делиться. Этот ваш… как его?.. Людвиг?.. правда подмастерье Гильдии бакалейщиков и кондитеров и может своё заведение открыть?

— Да, он показывал мне и договор с М… моим консортом, и своё свидетельство, или как оно там правильно называется, — подтвердила Катриона, вспомнив солидного вида пергамент с внушительными печатями и золотым обрезом.

А ведь Росс в самом деле может открыть в Волчьей Пуще свою лавочку, сообразила она. Не для того ли и приехал сюда? Нанялся ненадолго, чтобы осмотреться и прикинуть, что к чему, а там, глядишь, начнёт мармелад варить и гномам продавать. Или дриадам, если гномы сладкое не едят. И если так, то следующий кто? Алхимик какой-нибудь? Или модистка, которой в Озёрном достойного места не нашлось, и она решила, что лучше быть первой в деревне, чем последней в городе?

И хорошо это или плохо? Вот бы знать.

Заботы без конца

— Да я ничего и не помню. Как только схватки начались, госпожа Каттен меня напоила какой-то гадостью, а в себя я пришла на следующее утро. Мне так плохо было, — пожаловалась Аларика. — Думала, умру. Голова болит, тошнит ужасно, даже не сразу поняла, что мне живот разрезали — не до того было. Шрам остался такой уродливый… — Она быстро глянула через плечо на мужа, ехавшего за двуколкой, которой правила Катриона, и вполголоса прибавила: — Даже неловко будет раздеваться.

Катриона покивала. Про шрамы — это она очень хорошо понимала. Консорт вроде бы в упор не замечал кошмарных рубцов на её бедре, но Катриона была уверена, что он притворяется из вежливости. Сир Эммет, увы, излишней вежливостью не страдал, так что про свои «боевые шрамы» Аларика наверняка ещё наслушается. Женщина ведь, не егерь и не охотник. Даже не дева-паладин, которой это позволительно, хотя, конечно, и её не красит.

Было сухо и оттого пыльно, но поднимать верх двуколки, чтобы защититься от пыли, не хотелось: жаль было прятаться от прощально-ласкового солнца. Сира Вениамина-младшего (который и правда вопил, словно сыч, и вообще был беспокойным и крикливым) в дороге укачало, и он спал уже, к опасливой радости Аларики, третий час подряд — не помнила она за своим сыном такого дива, ни разу ещё с самого рождения не спал он дольше получаса. Днём, понятно. Ночью он, хвала Девяти, всё-таки орал каждые два-три часа, а не дважды за час. Катриона, тоже ночевавшая у сиры Евфимии, исполнилась бесконечного восхищения терпением Эмметовой тётушки и решила послать ей к Равноденствию ещё каких-нибудь сладостей. Хм. Этак она, пожалуй, начинала понимать, для чего её консорт нанял кондитера. А что касалось беспокойного младенца, крепко уснувшего на свежем воздухе под мерное покачивание возка…

— Ну, так пока погода позволяет, берите двуколку и катайтесь с ним, — предложила Катриона Аларике. — Я какого-нибудь крепкого старичка посажу лошадью править, а вы вздремнёте вместе с сыном. Не высыпаетесь же ночами.

— Да какое там высыпаться, — вздохнула та и тревожно заглянула под уголок пелёнки, накинутой от солнца на сердитое сморщенное личико: точно спит? — Два-три часа подряд подремлешь, и то уже за счастье.

Ну, это было заметно: она похудела, побледнела («Мне три дня одну сладкую водичку с ложки выпаивали, а по-человечески поесть целительница только через неделю разрешила»), подурнела, чего уж там. Госпожа Каттен простыми, доступными словами объяснила сиру Эммету, что она сделает с нетерпеливым супругом, если тот вздумает лезть к чудом выжившей жене раньше, чем получит на то её, Фелиции Каттен, личное дозволение. Вот только Катриона подумала, что вряд ли сир Эммет станет особенно спешить с супружескими долгами. Как-то сомневалась она, что бледная тень прежней Аларики вызовет в нём неодолимую страсть. Ну, и ещё ей, невольно присутствовавшей при этом разговоре, было очень неловко от того, что при ней обсуждаются настолько семейные, внутренние дела. Но когда это задавак-магов смущала такая ерунда, как чья-то неловкость?

Аларика словно мысли её подслушала. Щурясь от потихоньку лезущего к зениту солнца, она придирчиво осмотрела чьё-то поле поздней капусты, оставленной дожидаться первых заморозков, но спросила вовсе не про свой картофель и даже не про зелень в теплице:

— А госпоже Каттен сколько придётся заплатить?

— Нисколько. — Аларика удивлённо посмотрела на неё, и Катриона пояснила: — М… мой консорт заказал для неё у гномов всякие ланцеты и щипцы, а это инструмент тонкий, дорогой. Каттен говорила, что даже если примет ещё двух-трёх детей, то всё равно должна останется.

— Ну, разве что ваших, — с непонятным выражением проговорила Аларика. — У меня больше никого не будет.

— Это она так сказала?

— Да.

Катриона неопределённо качнула головой. Один ребёнок — это, конечно, вечные опасения, не случилось бы чего с ним. Но ведь опять же, а куда маршалу захолустной крепостцы больше? Одного бы как-то одеть, прокормить, выучить и снарядить потом.

Говорить ей об этом не хотелось, и она стала рассказывать, что картофель уже собрали, подсушили и рассортировали, какой на семена, а какой пожарить-отварить. Что гоблины не только выкопали два крайних картофельных ряда, ворюги несчастные, но и моркови с брюквой тоже основательно поубавили. Что пришлось дриад просить присмотреть за полями, пока не будут убраны овощи, и те покривились-поломались, но согласились помочь. Только муку сразу потребовали «королевскую», хитрые бестии — разбаловал их дорогой консорт, на овсяную и ржаную даже смотреть уже не желают. Что зелень в теплице вымахала выше и гуще, чем на грядке, так, может быть, попробовать ранней весной, ещё до Весеннего Равноденствия, огурцы там посадить?

Аларика, как Катриона и ожидала, заинтересовалась, втянулась в разговор, даже румянец на бескровных щеках появился. Вот и славно. А то видеть свою неугомонную помощницу такой измученной и пришибленной было непривычно и жалко до слёз. «Ребёнка кормилице отдать хотя бы на денёк-другой, — подумала Катриона. — Аларика пусть отоспится. А днём занять чем-нибудь лёгким. Пусть вон рисунок с бумаги на покрывало для дриад переведёт и отберёт шёлк для него». — Этельберта Сильвер в письме, которое привёз Ланс вместе с грузом, сознавалась, что мало смыслит в рукоделии, а потому просто скупила в лавочке госпожи Мирабеллы всё подряд. «Простите, если выбрала не то, дорогая, — писала она. — Я редкостная бестолочь в том, что касается шитья. Пришлите мне образцы того, что Вам подошло, и я возьму именно этих ниток побольше». Катрионе, распаковавшей коробку, показалось, что госпожа Сильвер скупила в лавочке просто всё, благо платил за неё Меллер, однако не отказываться же было от такого подспорья.

Покрывало для дриад, которое они сядут вышивать, когда полностью закончат полевые и огородные работы, они и обсуждали, подъезжая к берегу по-осеннему мелкой и тихой Серебрянки. Решено было взять отрез полотна, потому что на атласе вышивка шёлком смотрелась и вполовину не так выигрышно, гладкая и блестящая на гладком и блестящем. Но полотно выбрать веберовское, не домотканое — Меллер (а скорее уж, его тётушки или фаворитка) прислал очередные несколько штук разных тканей, как совсем простых, так и очень недешёвых. Пока Катриона с Аларикой говорили о будущей взятке для дриад, дорога запетляла по каменистому склону, а на обочине её обнаружилась целая компания гномов. Бородачи расхаживали туда-сюда с загадочными инструментами, о чём-то меж собой то ли споря, то ли вовсе переругиваясь. На окликнувшего их сира Эммета они едва глянули, а женщин словно бы не заметили вообще. Маршал нахмурился и чуть ли за плеть не схватился, но Катриона с тяжким вздохом сказала:

— Сир Эммет, это земля барона, и если гномы здесь с его разрешения, то нас не должно касаться, чем они заняты.

Тот кивнул, неохотно признавая, что на этом берегу ни сама владетельница Вязов, ни её маршал ничего не решают. А гномы посмотрели на Катриону с некоторым одобрением, один даже буркнул что-то такое в бороду, причудливо заплетённую и украшенную золотыми заколками (или как это правильно назвать?). Что уж они делали на склоне чуть выше моста, про то Девятеро знают или, вернее, таинственные подгорные боги. Один гном, к примеру, смотрел в какое-то непонятное устройство, стоящее на треноге, пока другой, помоложе с виду, носился туда-сюда с длинной, выше его роста, полосатой рейкой.

Катриона при виде этой беготни почему-то вспомнила точную и подробную карту, лежавшую в столе консорта. Её можно было брать в любое время, но непременно возвращать на место. Сиру Эммету, забывшему разок-другой это сделать, напоминал о карте сир Бирюк, и уши молодого маршала долго ещё горели после разговора. Карта, как уверена была Катриона, стоила куда подороже штанов из ферровского сукна или даже серебряных браслетов, и о ней Меллер беспокоился больше, чем о тряпках и «побрякушках» (украшения он, кажется, вообще не ценил, кроме разве что медного кольца с печаткой, зато уж его только на ночь снимал).

Что такого поручил барон гномам, для чего их нанял, тем более так близко к Вязам, было очень любопытно. Но не возвращаться же было в Волчью Пущу, чтобы удовлетворить пустое любопытство. В конце концов Катриона решила, что скоро всё узнает. А ещё ей подумалось, что в этом непременно как-то замешан её консорт. Или, скорее, вся его семейка.

Пока сир Эммет ждал, чтобы Катриона сама попыталась получить назад свою двуколку, в Вязы вернулась Берта Беда, которую зачем-то носило аж к Огровому Пальцу. Что забыла охотница у скалы, похожей на огромный уродливый палец, она так и не созналась. Дичи там отродясь много не бывало, не стоило и время на дорогу терять. На разведку решила сходить, помня о непрошеной зимней гостье? Если так, ходила она не зря, потому что скалу, а вернее, пещеру в её подножии облюбовала пара огров. Именно пара, а не просто двое тупых злобных тварей. И прибавление в поголовье огров было не за горами. Терпели огры обычно друг друга недолго, от силы год-полтора, но пока огриха носила и выкармливала младенца, её… э-э… друг снабжал её едой. Себя он тоже не забывал, так что соседство это было неважное. Даже если людей не тронут, овчарни и свинарники разорят непременно, причём покалечат и передавят перепуганной скотины больше, чем сожрут.

Сир Эммет, выслушав новости, выругался с тоскливой злобой. Впору было тут же ехать обратно в Волчью Пущу и просить у барона подкрепления.

— Может быть, дриад попросить? — безнадёжно спросила Катриона. И сама же себе ответила: — Так они и без того за полями приглядывают, чтобы гоблины не наглели.

Зеленошкурых дриады припугнули здорово. Те живо притихли, зная, что лесные лучницы — это вам не тупые и неповоротливые короткозубые-круглоухие. От них ни в поле, ни тем более в лесу не уйдёшь и не спрячешься. В полях уже, правда, мало что осталось, но дёргать дриад лишний раз, когда зима ещё не скоро, а зимой их помощь понадобится как пить дать… Нет, надо барона просить.

— Если удастся уговорить сиру Фриду выступить с егерями, как тогда с виверной, то и два бы огра не так были страшны. — Сир Эммет имел в виду не нынешний, а почти шестилетней уже давности налёт чешуйчатой твари.

Вот только сира Фрида за эти шесть лет ни моложе, ни здоровее не стала.

— А она доедет вообще до этого Огрова Пальца? — вздохнула Катриона. — И Ренаты нет, а ученика сиры Фриды барон ещё отпустит ли. Скажет, что ещё толком не выучился, а огры уж очень опасные твари. — Про мелких же дриадских полукровок и говорить не стоило, там старшему было одиннадцать. Их на огров лет через пять-шесть разве что можно будет взять. Обоих разом. — Поезжайте завтра с утра, сир Эммет. Надо с такими соседями разобраться до праздника. А то ещё заявятся в гости.

— Тоже потанцевать, как дриады? — кривенько усмехнулся маршал. — Я вашу Сороку возьму для подмены? Чтобы сразу же обратно, как доложусь.

— Конечно, — кивнула она. — А о супруге не беспокойтесь, я о ней позабочусь.

Собственно, сира Вениамина-младшего она сразу же распорядилась отдать кормилице, и та обещала подержать ребёнка у себя дня два-три. А то «ихняя милость и правда ужасть до чего исхудали да с лица спали, краше в гроб кладут». Катриона, чтобы кормилице точно хватило молока на двоих, навьючила её мужа крупой и фасолью, дала творога и сливочного масла (и ничего оно железом не пахло, отличное масло получалось) и мысленно перевела дух: одной заботой меньше.

Ага, одной меньше, как же! После ужина, когда уже темнеть начинало, они с Аларикой разбирали ту самую коробку, присланную Этельбертой Сильвер. Коробка ещё тогда, когда Катриона получила её с рук на руки от Ланса, показалась ей слишком тяжёлой для ниток. Она подумала, что меллеровская фаворитка накупила заодно ещё пуговиц, пряжек и прочего в том же духе. Почти угадала: под шёлком, бумагой, тонкой шерстью и канителью лежали мешочки с бисером и стеклярусом разных цветов. Ещё были бусины и пуговицы разного цвета и размера, видимо, из остатков.

— О, какое богатство! — сказала Аларика, вытряхнув на ладонь горсть ярко-синего бисера. — Только вы бы пока убрали его подальше, сира. А то приедут на праздники моя матушка с сестрицей на Вениамина посмотреть…

Она не договорила, но Катриона кивнула. Сиру Аделину с её вечным: «А мне?» — в бесстыжих глазках она ещё не забыла.

— Сира Катриона.

— Да?

Она выпрямилась, неохотно выпуская из рук шёлково блестящие пасмы всех цветов радуги, и повернулась к вошедшему. Людо Росс коротко поклонился им обеим, но потом перевёл взгляд обратно на Катриону.

— У вас найдётся четверть часа для меня? Просьба… — он поморщился, — деликатная.

— Какая? — нахмурилась Катриона. Неужели Тильда допекла-таки парня, и он пришёл жаловаться… нет, требовать, чтобы ему дали нормально работать?

— Знаете, — всё так же морщась, сказал он, — когда я ехал сюда, я был готов к тому, что вашим землякам я не понравлюсь уже потому, что горожанин и вообще чужак. Про глупости вроде того, что я могу соблазнить девятилетнего ребёнка, я молчу. Что я упырь, который днём спит, а ночами по селу шастает да так и норовит кровушки напиться… ну, это даже забавно. Как про меня сказал один умник: «Какой же он кухарь, ежели тощий да бледный?» Где он, правда, у меня красные глаза увидал, не знаю.

— Ох, — сказала Катриона с облегчением (дело не в Тильде, хвала Девяти), — дуракам рот не заткнёшь. Не тревожьтесь, господин Росс, никто вам ничего не сделает. А кто у меня вздумает упырей ночами ловить, тот у ворот три ночи подряд будет сидеть, раз ему не спится.

Ну да, господин Росс, а как же. Назвала было она его на ты — он так на неё посмотрел… нет, не возмутился даже. Взгляд был такой… как на ту же Тильду: что с тебя взять, дура деревенская? Зови на ты, раз никто тебя вежливому обращению не учил.

— Да я знаю, что не заткнёшь, — отмахнулся он. — И не тревожусь. Из-за своей упыриной природы по крайней мере не тревожусь. Но объясните, пожалуйста, вашим девушкам, сира, что я обручён и что моя невеста заметно выше меня по статусу. Я не хочу, чтобы она разорвала помолвку, потому что какая-то вязовская красавица твёрдо решила, что я её шанс перебраться в город.

— А кто она? — с любопытством спросила Аларика. И даже на себя прежнюю стала похожа. — Ваша невеста?

— Внучка Иеронима Серпента, — неохотно ответил Росс.

— А он кто такой? — Ну, кажется, она вздремнула с дороги, плотно поужинала, отдохнула от воплей своего «сыча» и на глазах начала оживать.

— Очень известный алхимик, сира, — всё так же без всякой охоты ответил Росс. — Их семья знаменита, главным образом, тем, что готовит противоядия почти к любой отраве.

— Это как же они тогда должны в ядах разбираться? — пробормотала Катриона, поразившись тому, как ляпнула, совершенно не думая, про алхимиков — и на́ тебе.

Росс дёрнул щекой.

— Да, сира, — сказал он. — Разбираются, ещё как. Сам старик Серпент в немилости у графа, его младший сын ещё несколько лет назад уехал на север, а с Илоной меня согласились обручить, как я понял, чтобы вывести её из-под удара, если дела пойдут совсем плохо. Подумаешь, кондитерша какая-то, кому она нужна? Так вот, сира, очень вас прошу, объясните вашим девушкам, что я не брезгую ими и не… как же это мне сказали?.. рыбку вывожу?.. Я в самом деле не хочу никаких недоразумений.

Катриона испустила очередной тяжкий вздох. Мало ей было консорта, пренебрегающего вязовскими красотками, теперь девки начали охоту на ещё одного городского. Которому они тоже сто лет не сдались, даже чтобы просто задрать подол по-быстрому. Ну вот за что ей это всё?

Беда не приходит одна

В свой возок мать Клара садилась с таким видом, будто это Катриона была повинна в том, что на Равноденствие пошёл дождь. Вернее, начался он ещё за три дня до праздника и униматься в ближайшее время, похоже, не собирался. Мелкий и въедливый, он быстро пропитал навес, которым пришлось укрыть двор, и тяжёлые холодные капли то и дело падали на алтарь, на столы с угощением, на собравшихся во дворе крепости вязовчан. Ну, и на мать Клару, само собой, тоже. Нарушать Храмовое уложение и накидывать плащ поверх праздничной ризы она не решилась, но службу провела с такой недостойной поспешностью, что народ глухо заворчал, недовольный окончательно испорченным праздником.

Высказать недовольство прямо никто, впрочем, не рискнул, и Катриона, провожая жрицу, вручила ей гостинец для прочих матушек и сестёр — новенькую, ни разу на плите не постоявшую кастрюлю, доверху набитую овсяным печеньем, которое испёк на праздник Росс. Что складывать печенье в корзинку, что заворачивать в полотенца и промасленную бумагу — всё одно было бесполезно, дождём размочило бы. Пришлось пожертвовать сияющей серебристыми боками кастрюлей — получить её обратно Катриона не надеялась, не станешь же снова дёргать барона из-за такой ерунды. Мать Клара приняла угощение и вынужденный подарок, поглубже натянула капюшон плаща из «рыбьей кожи», буркнула благословение и уехала проводить службу в Старице.

Но и после её отъезда веселья не прибавилось, и испортившаяся погода была ни при чём. Даже огры, которые могли нагрянуть в гости, подзабылись за главной новостью: орки в кои-то веки объединились и силами полутора десятков кланов должны были именно в день праздника штурмовать и стену вдоль Гремучей, и Ноголомное ущелье. Сир Эммет, ездивший в замок, чтобы попросить у барона помощи против огров, вернулся злой, как голодная мантикора, с известием, что это, наоборот, он со своим отрядом должен будет помогать защищать западный берег Гремучей. Потому что нападут огры или нет, это ещё неизвестно, а вот орки точно собирались напомнить Волчьей Пуще о тех лихих годах, когда защищать от них приходилось не только сёла и хутора, но и сам замок.

Первым принёс это известие гоблин, требовавший «место спать и еду досыта каждый день» за важное сообщение. Потом и разведчики заметили подозрительную возню на том берегу Гремучей. Потом дриады заявили, что помогать людям не будут, потому что орки с ними, дриадами, никогда не ссорились и первыми они раздоры с длиннозубыми начинать не станут (хотя про их помощь в деле защиты от орков никто даже не заикался — это остроухие так предупредить хотели, что дело серьёзное и мелкий перебежчик не врёт?).

Словом, народ пил мало, — а ну как огры и впрямь заявятся, или там разбойники проведают, что егерей спешно отозвали аж к Гремучей? — больше по-пчелиному гудел, собираясь беспокойными кучками. Никаких танцев, понятно, не предполагалось, и дриады, набрав с собой пирогов и всё того же овсяного печенья, вернулись в свой Чёрный лес.

Хуже всего была неизвестность. Даже если на Гремучей шёл бой, никаких вестей оттуда не приходило, и чего ждать, к чему готовиться — Девятеро знают. Словом, народ ждал нападения с любой стороны в любой момент, а потому не расходился, разогнав по домам только детей, а с ними и баб, чтобы присматривали за сорванцами (кое с кого сталось бы удрать из дома, чтобы вызнать новости об орках).

Темнело быстро: и тучи ползли низко, — Орланова Круча вообще скрылась в серой дымке, — и под навесом впору было уже факелы зажигать. В общем, Катриона распорядилась часть столов перенести в зал, торжественно именовавшийся большим, а на деле тесный и неудобный, и разжечь в нём сто лет не топившийся здоровенный парадный камин, чтобы мужики могли по очереди зайти обсушиться и перекусить. Дерюгу над двором она приказала снять, дабы не вышло так, что в ней сами защитники крепости и запутаются, если её полотнища начнут падать на головы, сброшенные ограми ли, разбойниками ли. Староста разослал караульных, чтобы обходили частокол по трое-четверо, а Катриона пожалела, что отдала баклагу с горным маслом сиру Эммету: как бы оно самим не понадобилось.

Так за беспокойным вечером пришла бессонная ночь. Ну то есть, мужики спали по очереди, сменяя друг друга. Катриона тоже пыталась было вздремнуть, но только напрасно проворочалась целый час. В конце концов она поняла, что не уснёт, и принялась одеваться, испытывая острое желание напялить поверх платья трофейную броню.

Накинув подаренный Меллером плащ даже не из «рыбьей кожи», а из тяжёлого струящегося шёлка, пропитанного чем-то до сих остро и едко пахнущим, она вышла во двор. Небо по-прежнему было мутно-серым, низким и угрюмым. Дождь вроде бы приутих, но мерзкая холодная морось висела в воздухе, превращая свет факелов и костров в размытое дрожащее сияние без теней и чётких границ. Ещё и дым не спешил подниматься к космам лениво тянувшихся туч, а расползался по земле, неохотно расталкивая тяжёлый воздух, насыщенный влагой. Изредка перебрёхивались охотничьи собаки, выпущенные за частокол, им вторили дворовые псы, люди у костров негромко переговаривались, так что голоса сливались в ровный гул, заглушаемый шелестом мириад мелких капель и цоканьем капель покрупнее, собравшихся в водосточных желобах.

Катриона дошла до ворот, поднялась по шаткой лесенке к смотровой площадке и зачем-то долго всматривалась в мглистую темень, сквозь которую слабо мерцала рябь на речной воде. Ничего, понятно, не высмотрела и вернулась во двор крепости. Спать не хотелось, заняться было нечем, на душе было муторно. Что там у Гремучей? Действительно ли орки напали целой ордой? А если так, удалось ли их отбить? И с какими потерями? «Как только рассветёт, — подумала она, — надо будет приготовить несколько телег. Вдруг понадобится забрать раненых или, Канн упаси, убитых? Или не стоит, пока барон не пришлёт гонца с таким требованием? Вдруг не было никакого нападения орков, а я тут вылезу со своими подводами?»

Она зашла в зал, где кто-то без особой охоты перекусывал остатками угощения, а кто-то дремал, положив руки на стол, а голову — на руки. Постояла бездумно у камина, глядя, как рассыпаются, догорая, золотисто-красные головни. Влажный плащ нагрелся, начал пахнуть ещё сильнее, Катриона сняла его и повесила его на лосиные рога слева от очага. Справа тоже сушились чьи-то рогожные накидки, и Катриона с невольным смешком вспомнила, как посылала в подарок Этельберте Сильвер оленьи рога: «Турнирное оружие забыто и сброшено в опавшую листву…» Кстати, надо будет написать дорогому консорту, что тут творилось, пока он улаживал свои дела в Озёрном. Ему, конечно, доложат об этом во всех подробностях, и наверняка не один человек и не два, но пусть попробует поставить себя на место своей супруги, оставленной им в такое беспокойное время в одиночестве.

С охапкой дров подошёл кузнец, подкинул их в камин, покрутил в чёрных от вековечного нагара мозолистых ручищах кочергу, хмыкнул чему-то. Кочерга, наверное, была старше, чем он сам. Наверняка ещё его отец ковал, а то и дед — что ей сделается, если пользуются ею нечасто, а лежит она в сухом месте, где ржавчина до неё не доберётся? Катриона перекинулась с кузнецом парой слов о том о сём, взяла со стола половинку разломанного кем-то пирога с рыбой. Есть тоже не хотелось, как и спать, но еда была каким-никаким занятием.

— Сира Катриона.

— Да? — она обернулась к Аларике. Та была бледнее обычного, глаза покраснели и припухли. — Не спится?

— Какой там сон! — кривя непривычно бледные губы, точно вот-вот готова была снова расплакаться, отозвалась помощница. — У меня уже Лидия отобрала сына. Сказала, что из-за меня ему плохо, и она сама с ним ночку поводится. Пойдёмте на кухню, сира, а? Я там каким-нибудь делом займусь, а то я так с ума сойду от беспокойства. Я бы одна пошла, но дурацких сплетен не хочу, будто я по ночам к неженатому парню бегаю. За пастилой, наверное.

У неё уже слёзы на ресницах закипали, но на этих словах в покрасневших глазах полыхнула лютая злоба, а голос засочился ядом. Кажется, её поцелуйчики в щёчку с «братцем Гилбертом», которые и муж-то всерьёз не принимал, кому-то из дорогих соседушек показались купленными за сахар и маслины. А там, где завистливые дуры углядели что-то непристойное единожды, там они ещё десять раз придумают что-нибудь этакое. Например, любовные делишки чудом оставшейся в живых роженицы и мучной моли из третьего сословия.

Так что Катриона подумала и согласилась пойти с нею на кухню. Там и правда всегда есть чем заняться, а до утра ещё далеко.

В кухне было светло, как в столовой баронского замка в праздничный день, потому что тут и там стояли шандалы с новенькими белыми и яркими свечами — и у плиты, и у мойки, и на рабочем столе, и в уголке, где притулился Ян со своей работой. Интересно, это консорт так расщедрился, или господин Росс сам не бедствует? На праздничную службу он особенно не наряжался, но может быть, просто слишком выделяться не хотел?

Кондитер сеньоре и её помощнице не обрадовался. Не таким уж непроницаемым было его лицо, как Катрионе казалось в начале знакомства: уголок рта дёрнулся, светлые глаза потемнели. Но он, понятно, ни слова против не сказал.

— Конечно, сира, — ответил он Аларике. — Работы сколько угодно. Вон в той миске размокает чернослив. Промойте его, переберите, выньте косточки и нарежьте тонкими полосками.

— А овсяное печенье, которое было на празднике — это ваш фамильный секрет? — спросила Катриона. В тёплой, сухой, ярко освещённой кухне стало как-то поспокойнее, и она нарочно заговорила о таких пустяках, чтобы окончательно прогнать мысли об орочьем налёте и о том, кто переживёт его, а кто нет.

Росс, просеивавший муку прямо на доску, на которой лежали кусочки масла, удивлённо глянул на неё.

— Нет, сира. Это простое дешёвое печенье… ну, ладно, сахар в нём довольно дорог, но сахара надо не так и много, да и вообще, его можно мёдом заменить. Я запишу вам один из рецептов, если хотите, а там уж сами пробуйте — разбавляйте овсяную муку пшеничной в любых пропорциях, кладите в тесто что вам больше нравится: изюм, орехи, мак, тмин… У каждой хозяйки свой излюбленный рецепт, я подскажу только основу.

Катриона покивала, глядя, как Ян в своём уголке, высунув язык от усердия, трёт кусок сыра об странную штуковину — стальную пластину с пробитыми в ней дырками. Сыр осыпался красивыми ровными стружками, иногда стружки летели мимо миски ему на колени, тогда Ян подбирал их и слизывал с пальцев. Штаны и рубашка на нём, как и на кондитере, были из купленного полотна, новые, даже с виду чистенькие, белые-белые. С таких штанов запросто можно было собирать и подъедать крошки. Но на Аларику, возившуюся с черносливом, Ян поглядывал исподлобья — видно, сам хотел перебирать его и резать, обсасывая косточки и таская потихоньку нарезанные полоски.

Катриона перевела взгляд с мальчишки на плиту, где кипела себе тихонько маленькая, в какие-то четыре пинты, кастрюля, от которой несомненно пахло курятиной, а на уголке плиты в смешной игрушечной сковородке (чуть побольше блюдца) томились красивые тонкие брусочки поджаренной моркови и полоски золотистого лука.

— Я думала, вы одни сладости умеете готовить, — сказала Катриона, хмурясь. Она только сейчас сообразила, что Росс приходит на кухню, когда там уже всё помыто и остатки еды убраны на ледник, а уходит, когда Тильда ещё только ставит варить утреннюю кашу. — Вам надо было напомнить мне, чтобы я велела Тильде оставлять вам поесть.

— Зачем? — Он проделал в горке просеянной муки ямку, вылил туда из кружки желтки (да, одни желтки — странно как-то), высыпал размолотый, точно соль для солонки, сахар, взял длинный нож и принялся всё это рубить так быстро и ловко, что мука, желтки и масло смешивались словно бы сами собой. — Я покупаю то, что сам хочу, и готовлю то, что мне нравится и к чему я привык. Плита топится всё равно, а я давно приноровился делать разом два-три дела, хоть и считается, будто это исключительно женский талант. Сегодня вот варю куриный суп с сырными клёцками. Хотите попробовать? Сударыня Тильда учиться у меня не хочет, но Яна я понемногу натаскиваю. Вдруг надумаете его повысить со временем? Будет вам варить супы с клёцками и запекать суфле из телячьей печени. Сире Аларике, кстати, не помешало бы, — прибавил он.

— Суфле из печёнки? — Та подняла голову от своей миски, к губам её — кто бы сомневался — прилип кусочек сливовой мякоти. — Я думала, суфле сладкое.

Росс под мерный перестук ножа, перемешивающего тесто, принялся объяснять, что суфле может быть любым, хоть из творога с фруктами, хоть из рыбы. А Ян меж тем закончил тереть сыр, кинул свою дырчатую пластинку в ванну с водой, а в миску с сыром разбил яйцо и стал старательно болтать в ней метёлочкой из тонких проволочек. Росса Ян ни о чём не спрашивал и, похоже, этот самый суп с клёцками мог сварить уже и сам. Только придвинул к плите низкую широкую скамейку, на которую Тильда ставила полный бак горячей каши, чтобы освободить место и начать варить кости, потроха или кур для обеденной похлёбки. Без скамейки мальчишке, видимо, неудобно было тянуться к посуде на плите. Катриона не удержалась — попробовала покачать ногой скамейку, но та стояла твёрдо, даже не думая шататься и переворачиваться, так что Яну не грозило влететь носом в раскалённый железный лист.

А Ян замесил в миске что-то вроде мягкого теста, взгромоздился на скамью, вывалил в кастрюлю лук и морковь из кукольной сковородочки и начал, макая ложку в суп, отделять ею маленькие кусочки сырного теста. Получались они не очень ровные и не очень одинаковые, но действовал Ян уже довольно ловко и уверенно. Может, и правда пусть учится всерьёз? Тильда уже начинает жаловаться, что тяжко ей весь день на ногах да у горячей плиты. Ещё лет пять-шесть, и ей понадобятся не просто судомойки, а настоящие помощники… вот только ученика городского зазнайки она на своей кухне точно не потерпит. Будет ворчать, бухтеть, жаловаться, что «вот в её время», а то и пакостить втихую.

Катриона представила себе всё это и в который уже раз задумалась, а так ли хороша была её идея взять консортом городского торгаша, который начал потихоньку заводить в Вязах свои порядки?

Впрочем, суп ей понравился. Она бы не отказалась время от времени есть его на обед, а не разок попробовать ночью. Росс тем временем сунул своё тесто в ларь, притулившийся у стены и не сразу Катрионой замеченный, и пока женщины ели, затеял молоть куски сахара в ручной мельнице. А Ян перелил яичные белки из очередной миски в штуковину, похожую на маслобойку, только гораздо поменьше и наполовину прозрачную, и завертел ручку. Белки на глазах превращались в пышную пену, Аларика засмотрелась — даже ложку выпустила из руки. Ну, кажется, придётся её ещё не раз и не два сопровождать ночами на кухню. Ей-то, в отличие от Тильды, все эти «нелюдские выдумки для городских неженок» явно нравились. Вон уже и глаза заблестели — хвала Канн-заступнице, отвлеклась она от чёрных мыслей.

«Хорошо, что её матушка не приехала, — непочтительно подумала Катриона. — Ни за что ведь не пустила бы ночью на кухню: неприлично же! И металась бы Аларика по своей спальне от окна к двери, вслушиваясь в каждый шорох». — Её отец, благословите его Девятеро, не отпустил ни жену, ни младшую дочь в гости в такое беспокойное время.

Потом ели Росс с Яном, а Аларика взялась помыть накопившуюся посуду — давно ей было любопытно испытать новые ванны. Катриона же сунула нос в тот самый ларь. Это был металлический ящик побольше, внутри которого находился другой, поменьше. На дне внутреннего ящика стоял лоток со льдом, над ним на решётке были разложены тесто, бруски сливочного масла, миска с творогом, горшочек молока… нет, кажется, сливок. Под самой крышкой по всем четырём скруглённым углам льдисто синели длинные прозрачные кристаллы.

— А кристаллы зачарованы? — спросила она, плотно закрыв толстую, но лёгкую, словно бы полую крышку, чтобы не напустить тепла в такой замечательный ларь.

— Да, сира. Можно просто менять лёд почаще, но где его взять, скажем, среди лета? Только у магов, так не проще ли к магу обратиться, чтобы лёд не таял?

— Сира Фрида как раз ледяные заклинания вроде бы любит больше огня и молний, — припомнила Катриона.

Росс ответить не успел. В кухню заглянул кузнецов старший и потребовал еёшнюю милость на двор, и вот прямо сей же час. У Катрионы тревожно сжалось сердце, и она поспешила выяснить, насколько всё плохо — уж понятно, что с хорошими вестями людей по ночам не гоняют.

— Ихняя милость господин барон велел подводы посылать к Нижним Бродам, — мрачно сказал замученный, промокший, продрогший гонец. — Все, сколько наберётся. — Ему подали кружку подогретого вина, он выдул его одним махом и закончил устало: — И лучше бы вам свету не ждать, а вот прямо сейчас начинать закладывать.

Совет после сражения

Гонец сказал, что оркам не удалось ни форт взять, ни толком выбраться из Ноголомного ущелья, но и обошлось это Волчьей Пуще недёшево.

— И убитые есть, и раненых много. — Аларика судорожно прижала руки к груди, и гонец торопливо заверил её: — Жив сир Эммет, ваша милость, сам видел. Рука на перевязи и на левый бок всего перекосило, но ходил, ругался с кем-то.

— Даже ругаться сил хватило? — вымученно улыбнулась Катриона, вслед за Аларикой пробормотав «Хвала Девяти!»: остаться без маршала ей хотелось ничуть не больше, чем Аларике — овдоветь. Да и просто привыкла уже к толковому и ответственному командиру егерей. Даже… привязалась немного, наверное. — Сира Аларика, устройте парня, ладно? — попросила она. — Пусть поест и выспится, а я в замок съезжу. И ещё… может, вашему супругу отдельную комнату пока выделить? Грудной младенец и раненый в одной спальне — это ни вам, ни сиру Эммету никакого покоя не будет.

Аларика покивала, ухватила гонца за рукав и потащила в большой зал кормить и выспрашивать подробности, а Катриона распорядилась приготовить с дюжину телег покрепче, поновее. Понятное дело, не все — мало ли что там барон приказал, а вдруг в самих Вязах, храните Девятеро, что-то случится? А отговориться, если что, она собиралась именно тем, что в замок послала лучшее из имеющегося, ведь на иные телеги без слёз не взглянешь. Ещё велела заложить её двуколку, раз уж предстояло вести домой раненого, а в двуколку снова накидала подушек и пледов, по себе зная, как знобит от потери крови.

Ещё она, подумав, взяла две штуки домотканого полотна. Легкораненых-то развезут по домам, а вот тяжёлых положат в часовне, и там понадобится много всякого тряпья: и на лежаки постелить, и раненых обмывать-обтирать, и вообще, лишними не будут. Ещё травница, узнав о сборах, сама принесла бутыль настойки календулы и горшочек мази, а Росс передал для целительницы и её ученика полную жестянку пастилы. Он откуда-то точно знал, что чародеям нужно много сладкого. Катриона удивилась (сколько она помнила, Рената, хоть и была сластёной, но мясо ела — куда там мужикам-егерям!), однако спорить не стала. Она же всё равно собиралась привезти госпоже Каттен сладостей хотя бы в благодарность за Аларику.

Пока собирались, пока добрались по где-то скользкой от дождя, где-то раскисшей дороге, встало невидимое за тучами солнце. Дождь всё так же уныло и бесконечно сеялся, в низинах сливаясь с туманом, так что мутная темень превратилась в такой же мутный, тусклый свет. Катрионе казалось, что у неё после бессонной ночи в голове такая же серая муть, да её ещё укачало на гномьих рессорах, так что ей нестерпимо хотелось бросить вожжи, закутаться в плед, привалиться к высокой мягкой спинке сиденья и закрыть глаза. Вместо этого она нашла во дворе крепости сира Генриха, выслушала от него приказ послать своих людей к дальнему от Нижних Бродов подъёму из Ноголомного и сказала, что хочет передать послушницам кое-что для раненых.

— Для раненых? — переспросил он, рассеянно трогая левый висок. Повязки на голове у него не было, но вид он имел такой, будто ему прилетело по ней скимитаром, а то и кистенём. Наверняка шлем теперь чинить придётся, а то и новый кузнецу заказывать. Да и всё остальное тоже. Или сир Генрих просто уже вторые сутки был на ногах и слегка отупел от недосыпа? — Хорошо. Давайте-ка я тоже загляну в часовню.

До часовни ехать было недалеко, но сир Генрих, сев и прикрыв глаза, уснул, кажется, раньше, чем уронил голову на стопку подушек. Катриона выбралась наружу, посмотрела на него, такого измученного, и решила не будить, но пока доставала полотно и корзинку с посылкой для целителей из грузового ящика позади, сир Генрих от этой возни проснулся сам.

— Понятно, почему матушка Саманта тянула до последнего, — кривовато усмехнулся он, забирая у Катрионы неудобные и увесистые штуки полотна, мешавшие ей привязать лошадь. — Я бы и сам от такой двуколки не отказался.

Катриона смолчала, поморщилась только и мысленно попросила Канн, чтобы матушки Саманты в молельном зале не было. А полотно можно и послушницам отдать.

Ну, её там и правда не было. И госпожи Каттен тоже, хотя молельный зал был заставлен лежаками с ранеными, вокруг которых хлопотали послушницы и родственницы. Сир Генрих отдал одной из них полотно и спросил, где мать Саманта.

— А в крипте они, вашмилсть, — почему-то опасливо ответила послушница и даже как будто спрятаться за полотняные трубы попыталась. — С ихней милостью сударыней Каттен ругаются. — Катриона обречённо вздохнула: не удастся поговорить с целительницей так, чтобы мать Саманта этого не видела. — Её милость сиру Фриду же убили, — Катриона недоверчиво охнула, хоть и понимала, что чародеев можно убить точно так же, как обыкновенных людей, — а святая мать говорит, что не место колдунам в храме, и в крипту класть её не дозволяет, — наябедничала послушница.

Сир Генрих выругался, спохватился, что он в часовне вообще-то, и торопливо пробормотал просьбы о прощении всем Девяти разом и Аррунгу в особенности. Катриона смолчала, но подумала, что как раз Отец воинов легко простит ещё и не такие слова, если они сказаны про жрицу, отказавшуюся принять в храме ту, что погибла, защищая Волчью Пущу и жрицу эту заодно.

В крипту спускаться ужасно не хотелось, но настойку и мазь послушницы всё равно потратят на раненых, хоть им отдавай, хоть неси Каттен. А вот что дойдёт до целительницы из россовского угощения, если корзинку оставить послушницам? Две-три мармеладки на дне пустой жестянки? Так что Катриона нехотя поплелась за баронским сыном.

В крипте было темновато, но даже в красноватом коптящем свете нескольких факелов лицо госпожи Каттен выглядело так, будто она встала с одной из полок у стены, куда укладывали убитых, чтобы потом разом всех похоронить. Как она вообще на ногах держалась? Рядом стоял такой же измученный и насупленный ученик сиры Фриды, но он-то помалкивал, бывший пастух, воспитанный в почтении к служителям Девяти. А вот наглая рыжая кошка почтительной даже не прикидывалась.

— Хорошо, святая мать, — сказала она ядовито, — поднимать в разговоре с вами темы морали бесполезно, не буду и пытаться. Но скажите мне, будьте добры, жрица Сармендеса, вы ещё помните, что такое лич?

Мать Саманта ощутимо побледнела, а сир Генрих нахмурился.

— Что за лич? — требовательно спросил он жрицу.

Та замешкалась с ответом, а Каттен порылась в небольшой сумке на поясе, вытащила оттуда мятый кулёк и выдала сиру Генриху и Катрионе по какому-то горелому сухарику… ой нет, это пастилки такие были, похожие на горелые сухарики. Катриона сунула в рот свою и тут же чуть не выплюнула её, потому что язык и нёбо мгновенно связало едкой горечью.

— Не грызть, не глотать, держать на языке, пока не рассосётся, — приказала Каттен.

Сир Генрих буркнул: «Помню», — а Катриона глубоко задышала носом, чтобы не стошнило.

— Так вот, — сказала целительница, — поскольку мать Саманта отвечать не торопится, объясняю за неё. Лич — это вид высшей нежити, сохранившей, а временами даже усилившей прижизненные способности к магии.

Ученик сиры Фриды… как же его? Отто вроде?.. кивнул — видимо, чародейка его и этому учила.

— В отличие от живых магов, — неторопливо, размеренно, даже немного занудно продолжила Каттен, — лича не сдерживают ни совесть, ни долг, ни хотя бы страх перед законами. Вы представляете себе боевого мага, которого ничто не сдерживает от желания истребить всё живое вокруг? — спросила она сира Генриха, и тот поёжился. — Душа-то ушла на перерождение, прихватив с собой и привязанности, и понятия о долге, а способности и умения остались… Впрочем, опять я о морали, а не по делу.

Это всё было очень важно и, пожалуй, даже интересно, но бурая дрянь на языке наконец растаяла, и Катриона торопливо полезла в корзину, попытавшись одной рукой стянуть тугую крышку с жестянки. Это ей не сразу, но удалось. Подвернувшийся под руку мармелад немного отбил мерзкий вкус, и Катриона отдала жестянку Каттен. Та задрала рыжеватую бровь, протянула угощение по очереди всем, даже матери Саманте (та, правда, отказалась с таким видом, будто её гнилой брюквой накормить попытались), съела брусок пастилы с орехами, невоспитанно облизала пальцы и продолжила:

— Так на чём мы остановились? Ах, да. Превратиться в лича маг может двумя способами. Первый — это задолго до смерти начать целую цепочку ритуалов. Энергозатратных, очень сложных, очень опасных как для самого мага, так и для окружающих. Сира Фрида к подобной пародии на бессмертие относилась весьма… неодобрительно. Поэтому нас должен больше интересовать второй способ, когда мага, не интересуясь его мнением на этот счёт, поднимает некромант или группа некромантов. Скажите, святая мать, какой вид магии практикуют орки, регулярно призывающие духов своих предков и неплохо умеющие от духов этих защититься?

Та начала было что-то говорить, но сир Генрих непочтительно перебил её, обратившись к целительнице, которая явно лучше разбиралась в предмете:

— А если мага похоронить по-человечески, лича из него сделать не получится? Я правильно понял?

— Не совсем так, — признала Каттен и опять полезла в жестянку.

Сир Генрих, Катриона и… ну, пусть будет Отто… её дружно поддержали. На этот раз Катрионе попалась нуга, и ощущая ореховый вкус вместо вяжущей горечи, она вдруг с удивлением поняла, что голова стала куда яснее, и вообще ей больше не хочется привалиться к стене, сползти по ней и закрыть глаза, и плевать, что потом она не сможет разогнуться. Надо же, какие полезные штучки у госпожи целительницы водятся. Нельзя ли купить хоть десяточек на всякий случай?

— Похоронить храмовым обрядом, — сказала меж тем Каттен, проглотив мармеладину, — значит дать покойному защиту от некромантов. Сильный и опытный слуга Бледной Госпожи защиту эту вполне способен преодолеть, но это будет… — она попыталась пощёлкать липкими пальцами, видимо, подбирая слова попроще, — схватка двух вооружённых противников в полной броне, а не убийство спящего. Я уж не говорю о том, что похитить труп с кладбища — это вам не раскопать могилку у дороги. А ещё, сир Генрих, — кривенько ухмыльнулась она, — я послала Фридиных учеников на хутор к сире Симоне. И насколько я разбираюсь в людях, она будет здесь сегодня к вечеру, самое позднее — завтра утром. Сир Генрих, вы представляете себе, как отреагирует Гильдия наёмников на то, что её ветерана, погибшего при исполнении контракта, закопали в не освящённой земле, как собаку?

Тот смолчал, но врезал кулаком по раскрытой ладони, а лицо у него стало такое, что мать Саманта сделала несколько мелких шажков назад, подальше от него.

— Волчья Пуща навечно в чёрном списке гильдии, — кивнула Каттен. — Ладно, не навечно, но лет на пятьдесят точно, на ваш век хватит с избытком. И всё это дабы потешить душеньку старшей жрицы, которая, видите ли, не любит магов. Даже добрых прихожан, регулярно жертвующих на храмовые нужды немалые деньги.

Сир Генрих посмотрел на мать Саманту, потом на Катриону. Видимо, он припомнил приезд страшных злых ведьм, потому что сказал:

— Святая мать, не заставляйте меня повторять за Агатой Голд подозрения в вашей неспособности исполнять обязанности старшей жрицы. Сира Фрида, погибшая при защите Нижних Бродов от орков, будет похоронена вместе с остальными, или его святости будет отправлено требование прислать в Волчью Пущу более… разумного служителя Девяти. Мы друг друга поняли?

Та помедлила, но с неохотой, кривясь, кивнула. Интересно, за место своё испугалась или сообразила всё же, что выставляет себя самодурствующей старухой? Отказаться хоронить женщину, которая погибла, защищая переправу через пограничную реку — этого никакие, даже самые богобоязненные прихожане не поймут и не поддержат. Да ещё с влиятельной гильдией при этом рассориться… Не говоря уже про возможность поднять покойную мерзким чёрным ритуалом. Дорого же обойдутся Волчьей Пуще обидки старшей жрицы. Вот только сама-то она это понимает? Или нелюбовь к магам глаза застит?

В замке, кажется, сам собой возник небольшой совет. Вассалы и маршалы барона собрались в столовой, где на столе просто, без всякой сервировки, стояли блюда и бутылки, из которых кто хотел сам наливал себе и накладывал закуски из остатков вчерашнего праздничного угощения. Катриона, у которой от Каттеновой пастилки не только прояснилась голова, но и разыгрался зверский аппетит, взяла себе двух жареных цыплят, налила вина и скромно уселась на дальнем конце стола. Гораздо дальше от барона, чем полагалось бы владетельнице какого-никакого лена. Всё-таки не очень уверенно она себя чувствовала среди пожилых мужчин и их взрослых, старше неё, сыновей — кроме неё, женщин в столовой больше не было, даже жены и дочери сира Георга.

Одно было хорошо: вся эта компания плевать хотела на застольный этикет, и цыплят можно было просто брать руками, обгрызая косточки. Все остальные тоже так и делали, даже сам барон, его братья и сыновья. Лица у всех были землистые, отёкшие, а глаза у кого тусклые и мутные, у кого нездорово блестящие. Наверное, Каттен свои пастилки раздавала направо и налево. Ещё свежих повязок хватало, не только сир Эммет сидел, перекосившись на левый бок и неловко пытаясь управиться одной рукой. Сидели за столом и несколько десятников-ветеранов, а к ним прибился ученик сиры Фриды. Бывший теперь, конечно. Десятники держались очень прямо и напряжённо, хотя на еду набросились, как волки, а вот Отто, мрачный и молчаливый, больше налегал на вино. «Ну, он-то ладно, — подумала Катриона, — его сира Фрида хоть чему-то научить успела. А те двое остроухих? Их теперь кто учить будет? Просто егерями станут? Дриадская кровь же, стрелять должны хорошо…»

Говорили, понятно, о вчерашнем нападении. Подсчитывали потери, решали, что делать дальше. Графа, разумеется, следовало известить, потому что объединившиеся кланы горных орков могли стать серьёзной головной болью не только для Волчьей Пущи, но и для всего графства. Неплохо было бы, если бы и граф это понял, но солдат у него имелось в обрез, и охраняли они всё больше дорогу в столицу да сам Озёрный.

— Кажется, придётся всё-таки в Гильдию наёмников обращаться, — сумрачно сказал барон.

Сир Генрих кивнул, посмотрел на сира Максимилиана и сказал:

— Дядя, я помню, лет пятнадцать назад ты нанимал вольных, а тётушка Елена ворчала, что надо было подписать контракт с Гильдией наёмников и этим контрактом потом погасить часть налогов. Налоговых льгот за наём гильдейских бойцов больше не полагается, но тем не менее это всё-таки можно оформить как расходы на защиту своего владения. Послушаем доброго совета очень богатой суконщицы или сделаем как всегда?

Барон поморщился, благородные сеньоры в большинстве своём глухо зароптали, только сир Ламберт усмехнулся, да сир Кристиан, который записывал, сколько у кого погибло и было ранено людей и какое снаряжение теперь годится только в перековку, что-то сказал ему на ухо, явно соглашаясь со старшим братом. Катриона вспомнила породистых, крупных и гладких лошадей наёмников, охраняющих Меллера, броню сира Матиаса, его оружие… Понятно, что не все бойцы гильдии так снаряжены, но они хотя бы приедут сразу же, как будет подписан контракт, а вот с графской канцелярией наверняка придётся вести долгую переписку.

— А что там с личом, или как его там? — спросил барон, потому что в столовую вошла Каттен.

Сир Ламберт подвинулся, давая фаворитке место рядом, та села, налила себе вина и, чуть помолчав, словно прикидывала что-то, ответила:

— Я не говорю, что орки непременно попытаются превратить покойную сиру Фриду в лича. Но такая возможность существует. Сами подумайте, вчера орки потеряли убитыми и ранеными больше половины бойцов, а трофеев не смогли взять никаких. То есть, зиму они будут встречать с обычным количеством голодных ртов и только с половиной добытчиков.

— Вот уж кого не жалко, — буркнул сир Вениамин, и остальные согласно загудели.

— Не жалко, — легко согласилась Каттен. — Но и терять им теперь нечего, так что они пойдут на любую самоубийственную глупость уже ради того, чтобы просто отомстить. А создание лича дало бы им возможность не только отомстить, но и воспользоваться, так сказать, плодами этой мести.

— Это как? — спросил кто-то (Катриона со своего места не всех могла рассмотреть).

— Кто помнит водяницу? — вместо ответа спросила Каттен, и все дружно заёрзали, передёргиваясь. Помнили, понятно, за давностью лет немногие, но уж точно все слышали о том, каким трудом далось упокоение дуры, бросившейся под мельничное колесо, чтобы не идти за постылого жениха. — А теперь представьте такую же нежить, но она при этом ещё сможет колдовать на уровне сиры Фриды. — Голос у неё был ровный, пустой какой-то, словно целительница заморозила в себе все чувства. «Они ведь с сирой Фридой наверняка приятельствовали, — подумала Катриона, вспомнив жалобы Ренаты на невозможность поговорить с кем-то на одном языке. — Да просто столько лет знакомы…» — Эта тварь выкосила бы половину Волчьей Пущи, — всё так же размеренно, словно не возможные ужасы описывала, а объясняла, как надо принимать лекарства, продолжила Каттен, — а вторая половина от такого счастья разбежалась бы кто куда, и когда бы ещё удалось лича уничтожить. Так что оркам оставалось бы хорошенько пошарить по брошенным домам и амбарам. Даже драться с егерями толком не пришлось бы, потому что у тех точно нашлись бы заботы поважнее орков. Ради этого, думаю, три-четыре шамана, готовые пожертвовать собой ради своих кланов, легко договорятся о совместном ритуале и подберут для него пять-шесть учеников. Старики зарежут мальчишек и девчонок, страшно гордых собой, под нож идущих не то что добровольно — с радостью; лич получит дополнительные магические силы, убьёт шаманов, а они даже сопротивляться не станут, отдавая ему остатки своей магии… Член Ковена Боевых магов, подпитанный чужой силой и настроенный уничтожить всё живое — надеюсь понятно, сир Георг, почему я закатила безобразный скандал матери Саманте? Ведь это она, жрица Сармендеса, должна была первым делом подумать о такой возможности.

За столом опять загудели, заворчали, и Каттен сказала с неожиданной злостью, прорвавшейся сквозь её напускное равнодушие:

— Если хотите держаться от магов подальше, сир Герман, в следующей раз не бегайте за мной, а идите к алтарю любого из Девяти богов — авось поможет.

— Я не про целителей говорю, — возмутился тот.

— А целители — такие же маги, как боевики, — огрызнулась, теряя остатки терпения, Каттен. — Я не лекарь, любезный сир. Я маг. От нас надо не держаться подальше, а наоборот, находить умных, честных и знающих, что такое долг. Иначе с вами останутся одни жрецы, не способные ни защитить вас, ни хотя бы указать на необходимость защиты.

— Фелиция! — предостерегающе проговорил сир Ламберт.

— А что, я не права? Спросите сиру Катриону, какой помощи она дождалась от святой матери? И как теперь святая мать к ней относится — после того, как девочка посмела сама позаботиться о себе.

На это никто ничего возразить не мог, но и обсуждать подобные вещи мало кому хотелось. Так что барон поблагодарил госпожу Каттен за объяснения и вернулся к обсуждению планов на ближайшее время.

Сидели недолго — поели, поговорили и стали расходиться: все и так уже на ногах держались на одном упрямстве. Хорошо, что у орков, если судить по докладам тех же десятников, дела обстояли ещё хуже — они-то не защищались, а лезли штурмовать двухсаженную стену или карабкались по узким крутым тропам, пытаясь вырваться из тесного ущелья. Но зная обо всём этом, могли оживиться разбойники, так что следовало как можно скорее приходить в себя и готовиться к новым нападениям.

Сир Эммет, как и сир Генрих, уснул раньше, чем успел голову положить на подушку. Его снаряжение убрали в грузовой ящик, только меч он положил в ногах. Погибших среди его десятка не было — они стояли в сравнительно спокойном месте, и прикрывал их тот самый Отто, ученик сиры Фриды. У второго подъёма из Ноголомного потерь было гораздо больше. Да только шестеро раненых, причём двоих пришлось оставить в часовне — для Вязов это было очень чувствительно. Одного из егерей Катриона посадила править двуколкой, потому что с его располосованной от бедра до щиколотки ногой про поездки верхом нечего было и думать (его в коляску-то запихивали, прямо-таки на руках поднимали двое товарищей). Ещё двоих раненых она оставила в замке, чтобы мужики на телегах забрали их, когда закончат собирать трофеи и свозить орочьи трупы к Нижним Бродам. Сама она села на чьего-то мерина, хвала Девяти, спокойного и послушного, не как Сорока. Её искусственной бодрости пока хватало, но Каттен предупредила, что потом можно просто свалиться замертво, если не принять ещё одну пастилку, чего она точно делать не советует (сама она, судя по её виду, штуки три уже съела, не меньше). «Приеду, умоюсь и лягу спать, день там или не день, — подумала Катриона. — С хозяйством Лидия с Аларикой справятся, а мне завтра ещё на похороны ехать».

Гости за гостями, и все надолго

Дриады сами предложили разобраться с ограми. Странно, что после такого ни снег не пошёл, ни яблони заново не зацвели. Наверное, потому что остроухие потребовали за услугу дюжину мешков муки, причём только «королевской», — даже местную пшеничную лесные девы обфыркали, — ведёрную флягу привозного же оливкового масла и коробку сахарных голов. Выходило накладно, но налёт парочки огров, вздумавших разжиться баранинкой, мог обойтись ещё дороже. Катриона, помявшись и повздыхав, взяла у Росса ключ от меллеровского склада и аккуратно записала в ту самую амбарную книгу, которая так возмущала Тильду, чего и сколько пришлось отдать дриадам.

Ещё они потребовали печенья. Хоть овсяного (то, что они унесли с собой с праздника, видно, уже подъели), хоть любого другого. Катриона прикинула, сколько осталось белой муки в амбаре, и заказала Россу овсяного, хотя кондитер с ходу перечислил ей десяток каких-то печений, которые и приготовить было несложно, и выходили они вроде как не сильно дорого, раз орехи, масло и яйца имелись у Катрионы свои, а не покупные. «Нет уж, — буркнула она, — нечего баловать всяких нелюдей. Спрашивали про овсяное, значит, его и получат». Овса в этом году было много, должно было хватить и на посев, и на каши-супы, и на фураж. Ну, и на печенье тоже.

Аларика, понятно, захотела не просто переписать рецепт, а своими глазами посмотреть, как это «простое и недорогое» печенье готовится, поэтому снова пришлось сидеть с нею ночью на кухне. Хотя сир Эммет только плечами пожал: и охота же его супруге по ночам всякой дурью маяться? От сына уставала так, что готова хоть тесто месить, хоть мыть посуду, лишь бы подальше от него? Что она может предпочесть ему мучную моль из третьего сословия, сиру Эммету, надо думать, опять-таки даже в голову не пришло.

«А вот не зря ли», — подумала Катриона, глядя на руки этой самой мучной моли, месившей тесто для печенья. Тесто под этими руками вело себя как живое — словно бы само собой ворочалось с боку на бок, вздыхало, выдувая облачка муки, на глазах становилось блестящим, упругим, гладким… Эти белые, мягкие от масла руки определённо знали, что и как нужно делать, не только на кухне. У Катрионы даже в животе заныло от того, с какой небрежной ловкостью и как чутко при этом Росс обращается с такой капризной и требовательной штукой, как тесто. Или это просто дорогого консорта где-то отродья Бездны до сих пор таскают, и она готова с голодухи наброситься уже на кого угодно? Аларика же вон в упор не видит в кондитере мужчину, на руки его смотрит только для того, чтобы запомнить, что и как он делает, и вообще, готовое печенье её интересует явно больше, чем все мужчины на свете.

Приехавшим-таки погостить матери и свекрови Аларики оно тоже очень понравилось. Рецепт они переписали, обсудили, решили, что надо будет положить овсяной муки побольше, пшеничной — поменьше, а сахар заменить мёдом. Благо у владетелей Старицы имелась настоящая пасека, и мёда матушка сира Эммета привезла Катрионе ведёрный бочонок — в Вязах только одна семья держала с полдюжины ульев, да кое-кто бортничал понемногу, так что Катрионе мёда перепадало немного.

Вообще, гостьи, едва глянув на внука (ладно-ладно, покачали на ручках, поумилялись, поахали над тем, что его рождение чуть не стоило Аларики жизни), больше беспокоились о том, оправится ли молодой отец после ранения. А ещё их очень заинтересовали те штучки для кухни, которые прислал Меллер. Ванны для мытья посуды они оплевали: и зачем было такие деньжищи тратить, если всегда мыли посуду в лохани, и ничего, никто не умер (это почтенные пожилые дамы ещё не видели «нелюдских» приспособлений Росса — они-то ночами спали, а не шастали на кухню). А вот маслобойка им понравилась. Даже посетовали обе, что ездить далеко, а то и они бы попользовалась такой удобной вещью по-родственному. «По-родственному» — это, надо думать, бесплатно, а не за десятую часть сбитого, так что Катриона только неопределённо повела плечом. Ну да, за три-четыре лиги возить в один конец молоко, а в другой масло и пахту — проще по старинке сбивать. Маслобойка и так у неё без дела не стояла, уже не только семья старосты пользовалась. Масла набралось порядком, можно будет в часовню отвезти фунта два-три сверх десятины. Отношений с жрицами это, конечно, не улучшит, но может, удастся хоть немного рты им замазать, чтобы меньше шипели? Не зря же придумано словечко «умаслить».

Но жрицы были далеко, и виделась с ними Катриона редко, а вот две почтенные пожилые дамы, честно сказать, утомляли её гораздо сильнее, чем гостившая прошлой зимой меллеровская семья из четырёх человек, да ещё с охраной и работниками. Она, конечно, терпеливо выслушивала замечания и советы, и ей вроде бы даже удавалось не кривиться так откровенно, как это получалось у Аларики — правда, той и доставалось сильнее. Она же не была владетельницей крепости и не могла, потеряв терпение, вежливо или даже не очень выставить родственниц вон. Оставалось только радоваться, что Вальтер не сумел или просто не успел найти сестре жениха. Как Катриона, привыкшая чуть ли не с двенадцати лет, что это она хозяйка в доме, ладила бы со свекровью — только отродья Бездны ведают. А с двумя пожилыми гостьями, которые, само собой, лучше знают, что и как, ей всё чаще казалось, что одинокая осень прошлого года была вовсе не так уж уныла и страшна. По крайней мере она уж точно была гораздо спокойнее нынешней. А почтенные дамы, которых на этот раз не подгоняли срочные дела, совершенно домой не торопились: водились с внуком, совали носы во все щели и старательно учили молодых, как надо правильно вести хозяйство. Катриона даже начинала подумывать о том, чтобы слегка подпортить отношения с роднёй своего маршала и вежливо поинтересоваться, не надоели ли дорогим гостям хозяева.

Спасли её сир Ламберт с Фелицией Каттен. Вообще, брат барона приехал присмотреть за Вязами, пока сир Эммет поправляется. Но при этом откровенно заявил, что утащил свою фаворитку из замка, чтобы та хоть немного отдохнула и выспалась. Да, подтвердил сир Ламберт, он запретил посылать за целительницей, что бы там ни случилось, пусть хоть моровая язва или нашествие огров. На недельку Фелицию вполне может подменить её ученик, и вообще, раньше же как-то обходились травницами. Каттен, может, и была бы против того, чтобы за неё решали другие, кабы у неё имелись на это силы. Но она по-прежнему выглядела так, словно её забыли похоронить вместе с погибшими у Гремучей, и Катриона попросила матушку Аларики перебраться к сватье, потому что свободных комнат больше не было. Не могла же она поселить двух взрослых людей в детскую со смешной короткой кроваткой (имелась ещё, конечно, и меллеровская спальня, но её Катриона заперла на ключ, едва узнала о гостьях — в кого-то же удалась сира Аделина такой завистливой). Да и возвращать сира Эммета под бочок супруге, где ему бы всю ночь не давал уснуть крикливый младенец, а сам он мешал бы спать Аларике, без конца ворочаясь и пытаясь поудобнее пристроить сломанную руку, Катриона тоже не хотела. Почтенные дамы, когда им предложили съехаться и ночевать в одной кровати, наконец спохватились, что слишком загостились, и Катриона по очереди отправила их по домам в той самой своей двуколке, настрого запретив подручному конюха возить их куда-то ещё или задерживаться на денёк-другой: довёз, дал лошади поесть и отдохнуть, пообедал сам — и сразу же домой. Сир Ламберт, случившийся во дворе, когда Катриона давала эти наставления, только ухмыльнулся. Он и сам, сколько Катриона знала, гостей не жаловал. Особенно таких, кому надо сунуть нос во все щели и подробно объяснить, чем им эти щели не нравятся.

Сир Ламберт и рассказал, что орки, оказывается, пытались перейти Гремучую и в Рыжей Гриве, и дальше вниз по течению. Где-то они успели пограбить пограничные селения, где-то прорвались, но были отброшены, а где-то их сумели остановить ещё у реки, однако сама попытка напасть разом в таком множестве мест пугала. Как и то, что клыкастые в кои-то веки перестали грызться меж собой и объединились, чтобы всем вместе напасть на людей. На месте графа Катриона бы всерьёз обеспокоилась и послала солдат на границу, да и королю бы доложила. Но это она. Что предпримет его сиятельство — только он да Девятеро знают. Вполне может решить, что раз как-то отбились своими силами, то и дальше обойдутся. Построила же Волчья Пуща стену вдоль Гремучей без всякой помощи со стороны казны? А что для этого барону пришлось женить своего брата на вдове из третьего сословия, так это мелочи. Главное же — справились сами.

— Трупы сложили рядком на берегу, — сказал сир Ламберт. — Несколько раненых попали в плен, их кое-как подлечили и отправили назад, чтобы передали остальным наше разрешение забрать убитых. А то ещё в самом деле поднимут их каким-нибудь чёрным ритуалом, а нам потом разбирайся с орками-нежитью.

Он быстро глянул на госпожу Каттен, вроде бы дремавшую в кресле у камина. Кажется, это именно целительница предостерегла барона от того, чтобы развесить орочьи трупы по ёлкам, как это было сделано когда-то с остроухой бандой. Наверное, оскорблённые орки могли с помощью своих шаманов устроить Волчьей Пуще неприятности пострашнее, чем даже нападение силами дюжины кланов разом.

— Ещё похвастайся, будто трофеев собрали столько, что впору везти их на ярмарку, — проворчала Каттен и на ощупь, не открывая глаз, взяла из тарелки на коленях что-то вроде открытого пирожка с творогом, только тесто было не на закваске и даже не на молоке, а то самое на масле и желтках, которое Росс так ловко рубил ножом (кажется, кондитер хотел немножко подлизаться то ли к брату барона, то ли к целительнице, потому что ради двух почтенных пожилых дам он ничего такого не затевал). — Или егерей переучивать с прямых мечей на скимитары.

— Гномского, кстати, немного было и оружия, и брони, — заметил сир Ламберт. — А что было, то старое, не по разу починенное. Видимо, в долг гномы не дали.

— Или подсчитали доходы-расходы и рассудили, что проще будет купить у Меллеров чего нужно и сколько нужно, чем выбить из орков свою часть награбленного, — буркнул сир Эммет и подлил себе ещё вина.

Катриона вообще-то выставляла недешёвое южное вино для баронского брата и целительницы, но Каттен попросила себе чая с мелиссой, и компанию сиру Ламберту составил сир Эммет. Которому немного отдохнувшая целительница срастила сломанные кости, хоть сир Ламберт и обругал её за это. Катриона по себе помнила, как это больно — сращивать магией переломы, поэтому решила: пусть уж маршал напьётся и уснёт, не чувствуя боли, а то принудительно сросшиеся кости спать ему точно не дадут, даже отдельно от Аларики с сыном.

Она потянулась за другим оттенком синего, потемнее и ближе к фиолетовому — «её» угол покрывала был с ирисами. Аларика вышивала противоположный, с люпинами, а два угла между ними предполагалось вышить петуниями и бархатцами. На сероватом фоне небелёного полотна цветы смотрелись особенно ярко и нарядно. Даже жалко будет отдавать. «И дарить надо будет на опушке Чёрного леса, — подумала Катриона, — чтобы мать Клара, или кто там приедет на Солнцеворот, не видела подарка. А то начнутся обиды, зачем и почему остроухим такое покрывало, а Храму всего-навсего волчьих шкур полдюжины? А что дриады сами предложили с ограми разобраться, а у жриц никакой помощи не допросишься — так Храму мы кругом должны просто потому, что это Храм…»

— Сира Катриона, я как-то мельком видела в комнате вашего консорта книжный шкаф, — сказала вдруг Каттен. — Раз уж мы тоже собираемся надоедать вам целую неделю, вы позволите мне брать книги? Я их, разумеется, никуда не потащу, кроме спальни, и буду сразу же ставить на место, как только прочитаю.

— А… хорошо, — сказала она растерянно. Меллер про книги ничего не говорил, но разрешал же он брать карту, а она наверняка подороже будет. Тем более, что целительница пообещала сразу их возвращать. — Я только не знаю, что у него там есть.

Каттен как-то странно глянула на неё, покачала головой, но ничего не сказала. Вместо неё сир Ламберт проговорил ворчливо:

— Я вот тоже не знаю, что читают мои жена и дочь, так что нечего тут… Как-то же находим мы с тобой, о чём поговорить, и без книг.

Каттен промолчала, и Катриона подумала, что на месте сира Ламберта она бы обиделась, потому что молчание это было таким… ну, словно целительница не считала, будто ей есть о чём говорить со своим любовником, просто вслух этого произносить не хотела. Хотя если вспомнить Ренату Винтерхорст с её страданиями из-за «одного языка», чародеям, наверное, в самом деле с обычными людьми скучно.

— Там заперто? — спросила Каттен, вставая. Тарелку с оставшейся выпечкой она поставила на столик, за которым сидели сир Ламберт и сир Эммет, но тех сладкое тесто со сладким же творогом не соблазнило — они копчёной грудинкой закусывали. — Комната господина Меллера, я имею в виду.

— Да, — Катриона немного смутилась. — Там много дорогих вещей, и я закрыла её на ключ. Вот, возьмите. — И она отцепила его от связки на поясе.

— Спасибо, — сказала Каттен. — Лампу я тоже возьму, если не возражаете. — Катриона бы, может, и возражала, да когда это наглые высокомерные кошки интересовались такой ерундой, как чьё-то там согласие? — На время, разумеется, пока магия не восстановится. Берт, ты переживёшь запах горного масла в спальне?

Тот заверил, что переживёт, и они с сиром Эмметом продолжили пить. Или если уж совсем честно, напиваться: кажется, сиру Ламберту тоже нужно было что-нибудь болеутоляющее. Например, красное креплёное.

Чуть-чуть разминувшись с госпожой Каттен, в гостиную пришла Аларика. Неодобрительно посмотрела, как супруг заливается вином, но смолчала, не посмела начать ссору в присутствии сира Ламберта. Села напротив Катрионы, набрала розовых, голубых и лиловых ниток и взяла свой угол покрывала.

— Эта Минна — просто золото, — негромко сказала она. — Даже обидно немного: у меня на руках Вениамин орал-надрывался, а у неё даже не вякнул. — Катриона кивнула. Минна, младшая сестричка Марты, ей тоже нравилась, тихая старательная девочка. Её взяли помочь с осенней уборкой, но как-то незаметно она стала нянькой сиру Вениамину. У неё он и правда спал дольше и крепче, чем у родной матери, а сама Минна, покачивая ногой колыбельку, без конца вязала носки и фуфайки в две нитки, без всякого рисунка на бумаге угадывая с узорами. — Надо будет ей мужа хорошего найти, как подрастёт, — прибавила Аларика, и Катриона опять кивнула: да, дать за девчонкой хорошее приданое, но проследить, чтобы женились на ней не только ради барахла и кошелька с кое-каким серебром.

Аларика немного помолчала, прикидывая вроде бы, откуда сподручнее продолжить работу.

— Сира Катриона, я посчитала, кого нужно будет пригласить на имянаречение, — с лёгкой опаской проговорила она. — Многовато получается гостей, накладно слишком. И не звать половину — обидятся насмерть.

— Это уж точно, — буркнула Катриона, вспомнив свадьбу Вальтера. — Ну… куда деваться? Потерпим разок, не разоримся. Всё-таки единственный сын.

Аларика, не скрываясь, выдохнула с облегчением.

— Спасибо, — сказала она. — Одни расходы с нами, да? То я разродиться не могу, то Эммета колдовством лечить приходится, то вон половину Волчьей Пущи в гости зовём…

— Рената как-то сказала, — припомнила Катриона, — когда сир Матиас пожаловался, что броню надо новую заказывать, хоть как он к этой привык… На то и зарабатываем, чтобы тратить, вот. Не гномы же, чтобы золото в подземельях складывать, а самим крысятину жрать, так она сказала. Вы с Россом про угощение говорили? Мне кажется, он только рад будет похвастаться своими умениями. Вон как покривился, когда я сказала, что дриады и овсяным печеньем обойдутся.

Аларика покачала головой.

— Я же у вас разрешения не спрашивала, — сказала она.

Катриона не очень поверила: хоть спрашивай, хоть не спрашивай, а ни к своим родителям, ни к свёкрам младенца не повезёшь. Всё равно гостей пригласишь туда, где муж служит и где ты с ним живёшь. Прямо Аларика с кондитером, может, и не договаривалась, но разузнать, что и как, наверняка уже пыталась.

— Где-нибудь между Белой Дорогой и Солнцеворотом праздник устроить, да? — спросила Катриона. — Подгадать бы с погодой, чтобы не пришлось всем сидеть в зале друг у друга на головах.

— Дриад попросить, — предложила Аларика, хихикнув. — Вдруг они умеют?

— Судя по нынешней осени — вряд ли, — возразила Катриона. — Или им зачем-то нужно столько воды в земле? Деревья перед зимой полить хорошенько?

— Да кто ж их знает?

Словом, они сидели за вышиванием и болтали. В камине потрескивали поленья, мужчины рядом, разгорячившись от выпитого, громко и не подбирая приличных слов, вспоминали подробности нападения орков, за окном шумел бесконечный дождь, который из светлой и хорошо протопленной комнаты казался даже уютным… «Ещё бы консорт вернулся, — подумала Катриона, — и было бы просто здорово. Когда он там обещал? Недели через две-три после Равноденствия? Пора бы уже».

Но Каттен и правда целую неделю присматривала за тем, как поправляются после её колдовства сир Эммет и ещё трое егерей, и только тогда сказала, что они с сиром Ламбертом тут больше не нужны. Они уехали обратно в замок (целительница отоспалась, отъелась, отдохнула, валяясь на кровати с книгами из меллеровского шкафа, и стала похожа на человека, а не на утопца или ещё какую нежить). А после их отъезда прошла ещё неделя, и тогда только в Вязы заявился серый от привычной, застарелой усталости курьер в линяло-красном плаще с медной бляхой вместо фибулы. Он привёз Катрионе письмо от Меллера, сказав, что выезжали из Озёрного они с ихней милостью в один день, но он-то лошадей менял на каждой станции, а тяжёлые фуры движутся не так чтоб очень быстро. Катриона пробежала глазами коротенькую записочку, в которой консорт просил её придержать и зерно, и деньги для податей, потому что он приедет и займётся всем этим сам. Едет он вместе с тётушкой Еленой, и налогового сборщика в этом году ждёт неприятный сюрприз, писал Меллер. Мадлена тоже с ними, жива-здорова, гувернантку ей нашли… Словом, всё хорошо и будет ещё лучше.

Хотелось бы верить.

Гувернантка и другие подарки

— Позвольте представить вам, дорогая, сиру Клементину, которая была так любезна, что согласилась давать Мадлене уроки.

Катриона в сомнении посмотрела на совсем молоденькую, не старше Аделины, тощенькую невзрачную девицу в поношенном плащике из слишком тонкого для здешней осени сукна: для Озёрного он, может, и годился, однако здесь-то горы рядом. Но плащ, конечно, был ерундой, можно свой старый отдать. Настоящей проблемой было очень знакомое выражение бледного личика: «Канн милосердная, за что?! Что я такого сделала, чтобы попасть — сюда?!» Точно как у Марены или матери Клары, подумалось Катрионе.

Но руку она сире Клементине, конечно, протянула:

— Катриона, сеньора Вязов.

Девушка осторожно дотронулась до её руки ледяными пальцами. У неё что, и перчаток нет? Это за две-то недели до Белой Дороги, когда снег вполне может лечь и уже не растаять больше? «Кажется, придётся одевать городскую дурёху с головы до ног», — подумала Катриона, опустив взгляд и убедившись, что из-под юбки сиры Клементины виднеются носки таких же несерьёзных, как плащик, туфель. «Городская дурёха» тоже посмотрела себе на ноги, отчего-то смутилась почти до слёз и, запинаясь, дрожащим голоском проговорила:

— Я очень рада знакомству, сира Катриона. Ваш консорт много рассказывал о вас в дороге. И его тётя тоже.

— Тётя? — не поняла Катриона.

— Да, госпожа Ферр. Она была так добра, что предложила мне ехать в её карете, а не в фургоне.

Катриона попыталась вспомнить, в каком родстве состоят Меллеры и Ферры. Вроде бы госпожа Елена — всего только подруга сестры Алекса Меллера? Хотя младший Меллер что-то говорил про настолько близкие дружеские отношения, что вполне уже сойдут за родственные? Ладно, Девятеро с ними, поправлять сиру Клементину или что-то уточнять у консорта она не стала.

— Пойдёмте, — сказала она, — покажу, где вы будете жить. А Мадлена где? У матери?

— Да, — Меллер чему-то улыбнулся. — Попросилась домой забежать, я не стал удерживать.

Катриона кивнула. Она бы и сейчас первым делом тоже кинулась к родным, которых не видела так долго, а тут ребёнок неполных пяти лет. Конечно, девчонка скучала по матери. Как и та — скучала и тревожилась.

Больше Катриона ни о чём пока спрашивать не стала, чтобы не отвлекать консорта, а повела сиру Клементину в жилое крыло. Та шла за нею всё с тем же тоскливо-обречённым видом, словно её в ссылку отправили в эту ужасную глухомань. Ещё и погода кисла по-прежнему. Дождь унялся, но серая промозглая сырость так и висела в воздухе, и ясно было, что высушить её смогут только первые морозы — холодному бледному солнцу это уже не по силам. Настроения городской девице это наверняка не поднимало.

— Вот, — сказала Катриона, обводя рукой небольшую и темноватую, прямо сказать, комнатку, зато обставленную только новой мебелью. «Для занятий, — подумала она, — надо будет лампу из гостиной приносить, нам с Аларикой она всё равно только вечерами нужна». — Чуть попозже принесут ваши вещи, сможете их разложить и развесить, — она кивнула на деревяшки-«плечики» в раскрытом пока что настежь шкафу. — Умывайтесь, переоденьтесь, а я узнаю, что там с обедом.

Обед ещё не был готов, хотя Меллер с утра присылал трактирного мальчишку с запиской о том, что к полудню он будет в Вязах с целой ордой голодных мужиков. Тильда зашивалась: сеньоры, прислуга, егеря, возчики и охрана — а кормить всех ей! Магда с дочками помогала, конечно, но Тильда была уверена, что вся кухня держится на ней одной. Катриона заверила, что пока не разгрузят фуры, за стол всё равно никто не сядет, кухарка чуть успокоилась, но ворчать, понятно, не перестала. Кажется, и правда пора было подбирать ей настоящую помощницу, не просто судомойку. Вот только кого Тильда потерпит на «своей» кухне?

Катриона почти сбежала от ворчливой тётки во двор. Там Меллер уже запирал двери своего склада, отряхивая с дорожной куртки то ли муку, то ли крупяную пыль. Разгруженную фуру ставили под навес, к ещё одной такой же, а из третьей возчики и прислуга начинали заносить в дом коробки, тюки, ящики, свёртки — консорт, как обычно, привёз целую груду всякого добра.

В общем, за стол сели поздно, голодные и порядком замотанные. Мадлену её мать привела как раз к обеду, и Катриона решила, что племянница будет есть вместе со взрослыми: не кормить же девчонку одну в детской. На один из стульев пришлось положить небольшую жёсткую подушку, чтобы сидеть было повыше, и Мадлена уселась за взрослый стол, очень стараясь держать спину прямо. Кажется, в Озёрном кто-то учил её хорошим манерам.

Аларика, стоило появиться в крепости Меллеру, тут же пересела поближе к нему — Катриона, как и отец с братом, не видела смысла в рассаживании по старшинству, разве что барона и его родню сажали на почётные места. Так что сире Клементине пришлось сесть рядом с сиром Эмметом. Она боязливо покосилась на него и с каким-то недоверчивым испугом уставилась на блюдо с зажаренными в печи курами. «Ну да, не суфле под сливочным соусом, — в раздражении подумала Катриона. — Сперва суп из них сварили, потом маслом обмазали — и в печь».

— Я не уверена, что столько съем, — пробормотала сира Клементина, когда Лидия поставила перед нею тарелку, налив, как и Катрионе с Аларикой, почти поровну с мужчинами.

— Собаки будут только рады, — буркнула Катриона.

Настроение у неё портилось неудержимо, и она изо всех сил старалась не сорваться совсем уж откровенно. Мадлена, одетая в новое платье (из чего-то вроде бы недорогого, но точно сшитое на заказ, а не старшими родственницами), вела себя за столом вполне прилично и, кажется, очень старалась кому-то подражать. Придраться при всём желании было не к чему. Но Катриона, посматривая на неё, снова и снова задавалась вопросом, как же так вышло, что кровь простой деревенской девки полностью перебила кровь владетелей Вязов? Ну, ничего в девчонке не было от отца! Вылитая матушка, какой та наверняка была в детстве.

— Собаки? — поразилась сира Клементина. Она деликатно повозила ложкой, разогнав золотые кружочки жира, отчего над тарелкой закурился душистый пар. — Вы собак кормите… таким?

Катриона только молча кивнула, боясь, что начнёт с объедков для собак, а закончит такой глупостью и гадостью, что сама об этом тут же пожалеет, но слова-то уже будут сказаны!

Положение спасла Аларика, взявшаяся расспрашивать сиру Клементину о её родных и о том, как они не побоялись отпустить девушку одну в незнакомое место, да ещё в приграничье, где вообще-то жить опасно. Катриона сама не любила лезть с расспросами к другим и терпеть не могла, когда такими же расспросами надоедали ей, но сира Клементина на вопросы Аларики отвечала легко, охотно вроде бы даже. Лет ей было почти шестнадцать; отец её давно овдовел, и хозяйство вела старшая — намного старшая — сестра, незамужняя и без всякой надежды на замужество; имелся ещё брат двенадцати лет, это рожая его, умерла их мать; а самой Клементине предстояло уйти в послушницы, поскольку содержать ещё одну бесприданницу отцу было не по средствам. Но тут он узнал, что для девочки пяти лет требуется гувернантка. Ничего особенно сложного: чтение, письмо, счёт, рисование, немножко музыки, основы этикета — но за это обещали неплохо заплатить. Через пять лет, сказал ей отец, она получит по контракту сумму достаточную для того, чтобы выйти замуж, а жениха он ей постарается найти, пока она будет учить племянницу сеньоры Вязов.

— Я внёс в контракт возможность его расторжения после испытательного срока, — сказал Меллер, разреза́вший курицу. — Если в течение двух месяцев сира Клементина решит, что быть наставницей — не её стезя, я выплачу ей деньги за эти два месяца, и мы расстанемся без всяких претензий друг к другу. Сира Клементина, ножку, грудку?

— Я… нет, благодарю вас, — пробормотала она, героически одолевая свой суп.

Кажется, оставить его собакам было, по её представлениям, немыслимо. Так и вспоминалось опять Маргаритино «временами мы просто голодали»: судя по прозрачному личику сиры Клементины, её семья жила не лучше. Даже жалко девчонку становилось. Ну, какое ей расторжение контракта? Разве что сразу проситься послушницей в первый попавшийся храм — отец же её просто из дома вышвырнет за такие взбрыки.

Катрионе Меллер, не спрашивая, положил обе ножки, Аларике — грудку. Катриона не понимала, как можно любить это сухое и безвкусное белое мясо, но Аларика его именно что любила. Мадлене консорт, так же не спрашивая, тоже положил куриную ножку, вторую взял себе. Сир Эммет коротко глянул на третью, ещё не разрезанную курицу, но на неё никто не покушался, так что он мог хоть целиком её себе на тарелку переложить. Ему, как и самой Катрионе, явно хотелось плюнуть на этикет и ухватить поджаристую тушку руками, но он только тяжко вздохнул и взялся за нож и вилку. Если уж сеньора наняла гувернантку для своей племянницы, то похоже, крепость в Вязах, отныне становилась таким же приличным местом, как и баронский замок.

После обеда сира Клементина увела Мадлену разбирать привезённые вещи, а Катриона с помощницей взялись, как обычно, потрошить тюки и коробки. Меллер, извинившись, что грубо нарушает этикет, принёс бутылку и бокалы, и они с сиром Эмметом уселись у огня (впору, сказал консорт, напомнив этим целительницу, просить дозволения лечь у камина, потому что стоять уже сил не хватает). Меллер взялся расспрашивать маршала о нападении орков — у него по письмам и слухам сложилось впечатление, будто в Волчьей Пуще едва не началась полноценная война, и он желал знать мнение непосредственного участника событий. Сир Эммет охотно и подробно отвечал на вопросы и даже вроде бы почти не привирал. Разве что так, прихвастнул немножко разок-другой для пущей живости истории.

Ничего нового Катриона не услышала, так что можно было спокойно заняться осмотром нового добра. В этот раз было, в общем, немного. Наверное, бо́льшая часть груза отправилась в детскую, а в гостиной остались неизменные рулоны тканей, от бельевого полотна до бархата. Ещё был ящичек с флаконами жидкого мыла и душистого мела, чтобы чистить им зубы. Ещё были стёганые и с богатой вышивкой тёплые штуковины вроде той, что носил сам консорт… Как же их?.. Одно время, насмотревшись на Елену Ферр, иные женщины в Волчьей Пуще сами пробовали сшить такие, но постепенно почти все перешли обратно на меховые безрукавки: очень уж муторное это было занятие — простёгивать шерстью длинные и просторные одеяния. «Чапан», — вспомнила Катриона, встряхивая слежавшийся складками ярко-синий атлас, выстеганный пухлыми ромбиками. Аларика уже накинула поверх платья нежно-зелёный в жёлтых и розовых цветочках и вертелась перед зеркалом, охорашиваясь. Винно-красный с каким-то золотистым орнаментом, очевидно, предназначался сиру Эммету.

Ещё были две одинаковые коробки, недовольно зазвеневшие, когда их сдвинули с места. Посуда, что ли, там лежала? Вот уж была нужда везти чашки-тарелки аж из Озёрного! Гончар в Старице делал очень даже приличную посуду, всё баронство пользовалось и не жаловалось. Катриона пропорола бородкой ключа полосу толстой грубой бумаги, которой коробки были заклеены: ну точно, тарелки, и много.

— Ваш подарок на рождение сына, сестрица, — пояснил Меллер и отсалютовал Аларике бокалом.

У неё заблестели глаза, и она, оттеснив Катриону, немедленно принялась выкладывать тарелки на стол, откидывая какую-то сероватую ворсистую тряпку, которой посуду переложили, чтобы не побилась. Тарелки были разных форм и размеров, но одинаково расписанные — по тонкому, почти прозрачному белоснежному фарфору сплетались венками бледно-розовые вьюнки. Катриона почему-то вспомнила, как в конце лета увидела возле дороги молодое деревце, сплошь покрытое розовыми цветами, и не сразу сообразила, что это могло так буйно расцвести в такое неподходящее время. Только подъехав поближе, она поняла, что это удравшие откуда-то садовые вьюнки оплели ясень: высоко, надёжно, много солнца… знай себе цвети. Ещё ей подумалось, что Аларика сама похожа на такой вьюнок — дайте ей надёжную опору, и она расцветёт. Не то что её сеньора. «Мне больше подошли бы тарелки с чертополохом, — решила Катриона с невесёлым смешком. — Чертополоху никакой опоры не надо».

Аларика тем временем вытащила из опустевшей коробки длинную полосу той самой ворсистой тряпки. Выглядела она не слишком опрятно, с торчащими нитками и пролысинами в ворсе, но даже на вид казалась мягкой и приятной на ощупь.

— А это что? — с любопытством спросила Аларика.

— А, — отмахнулся Меллер, — Веберы пробуют ткать полотенечное полотно вроде того, какое производят в Джанаане. Те самые знаменитые джанаанские махровые полотенца, хлопковые, но дороже шёлка, потому что покрыты мелкими петельками с обеих сторон. Мягкие, пушистые, прочные… за попытку выведать секрет их изготовления полагается медленная и мучительная казнь, но попытки украсть чертежи станков всё равно предпринимались во все времена. Веберы решили не красть, а попытаться создать что-то подобное самостоятельно. Пока получается неважно, но дядя Рутгер не сдаётся. А это неудачные образцы, не выбрасывать же их. Посмотрите, может быть, для чего-нибудь пригодятся.

— Да уж, неудачные, — пробормотала Катриона, потрогав в самом дел мягкое и пушистое полотно. Подумаешь, нитки торчат. Просто обрезать их аккуратно поближе к основе, а вытираться таким полотенцем будет гораздо приятнее, чем льняным. — Нарезать полотенец, подрубить края…

— А где лысины слишком большие, вышить что-нибудь, — подхватила Аларика, нежно погладив небольшое овальное блюдо — подаренная посуда явно занимала её больше, чем ворсистые тряпочки. — Ох, братец, спасибо! Сира Катриона, а давайте будем этот сервиз подавать не по праздникам, а всякий раз, как в гости кто-нибудь приедет? Чтобы такая красота не пылилась зря на полках.

— Ну… если вам не жалко.

Та дёрнула плечиком.

— Была бы у меня дочь, можно было бы сберечь ей в приданое. А сыну эти тарелки — зачем? Мужчины вообще замечают, во что им еду положили?

Мужчины переглянулись, коротко посмеялись и признали, что нет, не очень. Главное, чтобы она была, эта еда, а поесть можно из чего угодно.

Оставался последний тюк, большой, но довольно лёгкий, словно это перину сложили в несколько раз и зашили в рогожу, оберегая от влаги, пыли и острых углов.

— Ох, ничего себе! — вырвалось у Катрионы, когда она подпорола угол тюка и оттуда вывалился моток толстой, мягкой, невероятно ровной пряжи солнечно-жёлтого цвета. — Откуда такая красота?

— Вам нравится? — подозрительно, но при этом чуть ли не с облегчением спросил Меллер. — Мне тётушка Елена практически навязала вот это. Посмотрите, это и правда хорошая идея — красить в разные цвета не сукно, а пряжу? Я, конечно, видел, как здешние женщины вывязывают узоры из чёрных и белых ниток, но я не уверен, что они оценят синие и жёлтые.

— Шутите? — поразилась Аларика, перехватив пряжу у Катрионы, продолжившей распарывать шов. — Да я сегодня же посажу Минну вязать… Ладно, пусть сперва закончит ту пару.

— Мне кажется, надо придержать до Солнцеворота, — заметила Катриона, разглядывая разноцветные мотки. Особенно ярких цветов не было, всё же это не шёлк для вышивания, но смотрелось всё равно очень нарядно. — Подарим родственницам и соседкам по два-три мотка. Я так понимаю, госпожа Елена этого и хочет? Чтобы попробовали и захотели ещё таких же?

— Скорее всего, — признал Меллер.

— Ну вот, а я как-никак ей кое-чем обязана.

Он быстро и остро глянул на неё:

— Не любите оставаться должной?

— Не люблю. А без её помощи разрешение на брак я наверняка получила бы этой осенью, когда срок траура давно бы сам закончился. Сира Аларика, — она зачем-то встряхнула мешок, в который превратился распоротый тюк, — уберите это в кладовку перед теплицей, ладно? Я пойду проверю, как там сира Клементина.

— …Тогда Шульц совсем испугался, бросил копье и побежал. Побежал и нечаянно наступил на зубья граблей, которые лежали на траве. Грабли подскочили и стукнули его по лбу. «Ай, ай! — закричал храбрый Шульц. — Сдаюсь, берите меня в плен!» А Якли, Марли, Ергли, Михель, Ганс и Вейтли бросили копье и закричали: «Если ты сдаешься, так и мы сдаемся! Берите всех в плен!» Кричали, кричали, а потом видят — некому их в плен брать: одни они на лугу. «Вот что, — говорит Шульц. — Не надо об этом случае рассказывать. А то над нами смеяться будут». Так они и порешили молчать до тех пор, пока кто-нибудь из них случайно не проболтается.

Аларика хихикнула, сир Эммет тоже хохотнул, а Мадлена сказала:

— Вот так храбрецы! Шмеля испугались. А дальше, дядя?

Книга с толстыми, будто бы картонными страницами лежала у неё на коленях, на рисунке семеро смешных человечков шли гуськом, держась за одно длиннющее копьё, рисунок этот был цветным, и Катрионе даже неуютно стало от мысли, сколько же такая книга может стоить.

Меллер продолжил то ли читать, то ли рассказывать наизусть смешную сказку про семерых трусишек, решивших поискать себе приключений. Левой рукой он при этом перелистывал страницы, а правой обнимал Мадлену, сидящую у него на коленях и привалившуюся к нему головой. Её-то Катриона могла понять: бить дочку сира Вальтера, хотя бы и погибшего, муж Беаты не смел, конечно, но и любить её мужику было не за что; а тут тётушкин консорт с нею возится, как с родной — в город взял, всякого добра накупил, сказки читает… Зачем бы только самому-то Меллеру всё это делать? Крысёнок же не из его стаи.

В гостиной, в присутствии маршала, его супруги и особенно гувернантки, она смолчала, а вот когда Меллер пришёл к ней в спальню, не удержалась:

— Не позволяйте Мадлене так виснуть на вас.

Меллер чуть сощурился.

— Это прямой приказ главы семьи? — уточнил он каким-то странным тоном и придержал концы развязанного пояса, не торопясь снимать своё одеяние, на поясе этом и державшееся. — Вы сами её не любите и относиться к ней по-доброму не желаете, поэтому требуете, чтобы и остальные вас поддержали? Чтобы дали понять девочке, что она ублюдок вашего брата, подобранный даже не из милости, а просто потому, что иначе неприлично? Не ожидал, сира. И прямо скажу, разочарован. Это же кровь вашего брата, единственное, что от него осталось.

— Да нет же! — вспыхнула Катриона. — Ничего такого! Но она уже не маленькая, чтобы лезть на колени к мужчине, который ей даже не родня по крови.

— Законный консорт её родной тётки — это не родня? — удивился Меллер. — И что значит «не маленькая»? Ей пять только-только исполнится через две недели. Хотя, — усмехнулся он, — мои сёстры до самого замужества, когда им было больно или грустно, всё норовили забраться к отцу на колени. Я им ужасно завидовал, но сам бы, конечно, так делать не стал: я же мужчина!

Катриона недоверчиво покачала головой, вспомнив важного грузного господина с тростью и представив у него на коленях двух совсем уже взрослых девиц. К своему отцу ей бы в голову не пришло на коленки проситься даже в семь лет, не то что в семнадцать.

— Вам-то она зачем? — спросила Катриона. — Если вдруг так и останется единственной наследницей Вязов?

Меллер фыркнул не хуже своей остроухой охранницы.

— Ну да, — ядовито сказал он, — пусть любит, доверяет и не лезет в мои дела по управлению её имением. Очевидно, в то, что я хочу, чтобы у ребёнка было немного детства, вы не поверите? Я же торгаш, ворюга и обманщик, и просто привязаться к кому-то не способен по определению.

— Я этого не говорила! — возмутилась Катриона.

— Ну что тогда за глупости «не позволяйте виснуть»? Ребёнку надо кого-то любить и кому-то доверять, иначе вырастет либо калека, либо урод — в моральном смысле, конечно. С матерью она видеться будет нечасто и недолго, зато рядом будет тётушка, которая, кажется, не верит в это родство. — Он глянул на Катриону так, словно вывернуть её наизнанку хотел. — Так ведь, сира? Мадлена — вылитая матушка, будто в ней вообще нет крови владетелей Вязов. Так что в голову сами собой лезут мыслишки, а ваш ли брат был её отцом?

— Нет, — мрачно ответила Катриона, — в этом я не сомневаюсь. Никто бы просто не посмел гулять с девушкой, которая приглянулась моему брату. — И дриады высмеяли её, когда она спросила, могут ли они как-то проверить родство по крови… впрочем, лесным сучкам Катриона больше ни на грош не верила. — Я… не знаю. Она дочь Вальтера, но она вообще на него не похожа. Не только лицом. Вообще ничем. Зря я её признала! — вырвалось у неё.

Она села, ссутулившись и зябко завернувшись в плед, мимолётно подумав, что пора доставать настоящие одеяла — холодно уже становится. Меллер уселся рядом и обнял её за плечи, словно утешить хотел.

— Вовсе не зря, — сказал он. — Сами убедитесь, когда боль от потери уляжется немного. Напоминайте себе почаще, что вы с нею только вдвоём и остались от всей семьи. Полюбить девочку вы себя не заставите, но хоть не отравляйте ей детство придирками и запретами. Другим хотя бы не мешайте растить её нормальным ребёнком, который чувствует себя нужным, защищённым и умеет доверять близким.

Планы ближние и дальние

Утро выдалось по-настоящему холодным, а не просто промозглым — прошлым вечером поднялся северный ветер, и к утру в лужах заблестели первые, пока совсем ещё тонкие и хрупкие ледяные стрелки. Однако под навесом возле кухонной двери, не торопясь вернуться в тепло, собралась небольшая толпа. Оказалось, что это Росс вынес противни с пригоревшим печеньем. Он-то в сердцах, что испортил выпечку, хотел выкинуть её собакам, но сперва служанки, а потом и егеря набежали попробовать, так ли уж сильно она подгорела. Судя по тому, как бойко народ хрустел пересушенным тестом, печенье было вполне съедобным. Хотя Тильда наверняка торжествовала.

— Я верну деньги за испорченные продукты, сира, — мрачно сказал Росс, с противным скрежетом железа по железу отдирая лопаточкой те печеньины, что прилипли к противню слишком сильно. Вид у кондитера был именно таким, какой и бывает у человека, не спавшего всю ночь, так что печенье своё он наверняка сжёг, решив вздремнуть полчасика, а проснувшись уже от запаха гари.

— Да Девятеро с ними, — отмахнулась Катриона. — Не до углей же сгорело. Съели ведь. — Бывало, особенно весной, что ели и не такое, лишь бы там было хоть сколько-то муки.

Она сама взяла слишком тёмный, но всё-таки не чёрный треугольник и с любопытством разломила его. Внутри он был слоистым, будто тесто тонко-тонко раскатали и сложили в несколько рядов. Если бы не пригорело, было бы, наверное, нежным и воздушным. И даже сейчас пахло приятно, хоть и отдавало гарью чуток.

Но кондитер расстроенно махнул рукой, отковырял остатки своих, как он назвал их, слоек, раздал желающим (вернее, тем, кто успел похватать их с листов) и вручил противни Дине, чтобы отмыла к вечеру. Та стрельнула в него глазками, однако Росс, сонный и злой, только монетку ей сунул за труды, а влажным взглядом не проникся.

Словом, на завтрак были обыкновенные лепёшки с вареньем, а после завтрака пришёл всё ещё мрачный Росс и спросил Меллера, когда ему нужно будет отчитаться в том, чего и сколько он потратил.

— Только как-нибудь под вечер, если можно, — попросил он. — Я сейчас вообще с трудом соображаю.

Меллер потёр лоб, что-то прикидывая.

— Попозже, Людо, ладно? — отозвался он после короткого раздумья. — Я сегодня хочу заняться отчётностью по Вязам: подати, налоги, храмовая десятина… Или если не хотите лишней мороки, вообще перед Солнцеворотом сразу за весь срок контракта посчитаем, кто из нас кому должен, чего и сколько. А! Забыл же совсем вчера! Меня госпожа Серпент просила передать вам посылку. Она говорила о каких-то красителях. А ещё — что ей нужно будет ваше мнение о них.

Он увёл Росса к себе, на ходу расспрашивая об этих красителях. Девятеро знают, зачем они ему-то, бакалейщику, были нужны. А Катриона пошла проверить, чем занята её племянница.

Лампу носить туда-сюда никакой нужды не было, потому что Меллер привёз для детской аж две штуки. Одну для занятий, почти такую же, как для себя и для Катрионы с Аларикой. Вторая, наверное, была ночником, и это была такая штуковина, что Катриона только головой покачала: на что только люди деньги тратят! Слепленная из раскрашенной глины лампа изображала невысокое кряжистое дерево неизвестной породы, под которым сидели возле костра два охотника, напомнившие те рисунки из книжки со сказками — смешные, немного нелепые, но очень милые. Судя по выражениям лиц и по жестам, врали и хвастались охотнички напропалую. У корней дерева в кучке металлических «дров» прятался фитиль, а на ветках вместо листьев зеленели стеклянные подвески. Ночью, наверное, было красиво: огонёк горит, дробится в зелёных стекляшках, отсветы пляшут по лицам… Заглянуть как-нибудь посмотреть.

Катриона даже головой потрясла, отгоняя дурацкие мысли. Это же просто игрушка. Слишком дорогая, кстати. О чём надо непременно сказать Меллеру. Ладно, все эти книги, краски, карандаши, перья, тетради и просто листы бумаги… Тоже очень дорого, но это всё хотя бы нужно для дела. А такая вот ерунда — зачем? У обычной лампы можно прикрутить фитиль, если сира Клементина боится оставаться в темноте.

Гувернантка, старательно не замечая присутствия сеньоры на уроке, пристально наблюдала за тем, как Мадлена, высунув язык от усердия, выводит в тетради ряд кривоватых палочек. Никакие розги тут явно не требовалось. Катриона постояла немного у низкого, по росту ребёнка сделанного столика, потом решила, что сира Клементина сама вроде бы справляется, и занялась своими делами. У неё вон консорт просил принести все хозяйственные записи за прошедший год, какие только найдутся. Неужели этой осенью не надо будет ломать голову, пытаясь подсчитать, кому и сколько она должна и с чем останется после того, как все долги раздаст?

Ближе к полудню приехал сир Генрих. Как нарочно именно в это время Аларика вывела сиру Клементину во двор, чтобы показать ей крепость и село рядом с нею, и сопливая бестолочь во все глаза уставилась на баронского сына: высокий, плечистый, загорелый, в запылившейся, но всё равно блестевшей на солнце броне, да не новенькой, как с какого-нибудь парадного портрета, а со следами починки… Если уж богатенький торгаш жаловался, что как романтичная девица увлёкся пограничным сеньором, готовым просто и буднично умереть за своих людей, то чего, спрашивается, от настоящих городских девиц ожидать?

Катриона нахмурилась, соображая, что ей теперь делать, но её очень настойчиво попросил о разговоре сир Матиас. И для разговора этого потащил к мосту через Серебрянку. Ну, то есть до моста они не дошли, остановились на спускавшейся к нему дороге так, чтобы видеть противоположный берег. Северный ветер разогнал остатки туч, полуденное солнце разлилось по жухлой траве, по облетевшим кустам краснотала, по тёмно-серому граниту склона, на который петлями карабкалась дорога к замку, но тепла от этого особо не чувствовалось.

Пряча руки в рукавах платья, легко продувавшихся ветром, Катриона подумала, что надо было накинуть плащ, а не лисью безрукавку (да, новую, из чернобурки, с хвостиками, путающимися в ногах — парадную, в общем). Ещё подумала: надо бы велеть Лидии, чтобы нашла тот плащ, который стал короток ещё лет пять-шесть назад, когда Катриона за одно лето вдруг резко вытянулась и обнаружила, что у неё появилась какая-никакая грудь. Плащ она не успела толком поносить, даже сукно не выцвело, и стёганая подкладка ничуть не протёрлась — лишь бы моль не поела. Сире Клементине он тоже должен быть короток, но лучше уж такой, из-под которого на целый фут виднеется подол юбки, зато тёплый, чем это её недоразумение. Там и капюшон есть хороший, глубокий, тоже со стёжкой внутри, хотя на зиму надо будет подобрать гувернантке какую-нибудь шапочку… Ох, задумалась не о том! Что там сир Бирюк говорит?

— Вот, — сказал наёмник, указывая рукой на тот берег, — я собираюсь стать вашим соседом, сира Катриона. Барон согласен продать мне полосу земли вдоль речки.

Она вспомнила разговор о «деревеньке в три двора» и в сомнении покрутила головой:

— Не боитесь разбойников, сир Матиас? Я-то, конечно, рада хоть каким соседям, а уж опытному бойцу тем более, но каково тут у нас зимой, вы и сами помните, наверное.

— Я же не один буду в доме, — возразил он. — Я, собственно, про что сказать хотел… Бут предлагает мне поставить плотину, чтобы выше неё получился проточный пруд, а падающая вода крутила колёса для всяких гномьих механизмов. К примеру, Бут мне обещал подавать воду из пруда прямо в дом, чтобы не возить её бочками или вёдрами не таскать. А воды надо будет много, я подумываю постоялый двор завести. Не сам, конечно, — он кривенько усмехнулся. — Невместно Матиасу из Усолья деньги зарабатывать иначе, нежели размахивая мечом… Простите, разболтался. Вода, если речку запрудить, поднимется во-он до тех ив пониже вашей ограды. Мостки, чтобы стирать и наполнять бочку водовозную, я велю новые сколотить взамен затопленных. А дорога пойдёт не по мосту, а через плотину — мост разбирать придётся, иначе тоже под воду уйдёт. Я так посмотрел, прикинул — вроде бы большого ущерба я вам причинить не должен. Но согласия вашего решил спросить всё равно.

Катриона попыталась представить себе реку, разлившуюся до купы старых, дуплистых уже, плакучих ив. Получалось выше, чем в самое сильное половодье, даже то, десятилетней давности, которое смыло старый мост. Но пруд — это было бы неплохо. Особенно в жаркое засушливое лето, когда женщинам иной раз на мостки чуть ли ложиться не приходится, чтобы выстирать бельё: дотянись-ка до воды, когда воды этой в реке курице по колено. Не к Чашке же ездить стирать, пугая сомов и карпов шлепками вальков. Кстати, о рыбе…

— Из Захолмья живых зеркальных карпов в бочке привезти и в пруд выпустить, — фыркнула Катриона. — Раз уж пруд будет проточный.

— Я тоже об этом думал, — серьёзно согласился сир Матиас. — Рыба, утки, гуси… правда, гномы рыбу вроде бы не едят, но и без них найдутся едоки. Стало быть, вы не против? А то я думал, вдруг вода поднимется, зальёт вам покосы, и начнём мы с вами с первых же дней друг на друга исподлобья посматривать.

— Да, там неплохой луг зальёт, — признала Катриона. — Но так ведь всегда — выбирать надо что-то одно.

— Жаль, что вы уже нашли консорта, сира, — хмыкнул сир Матиас. — А то у меня сын чуть постарше вас. Вот не знал я про вас раньше…

— Сын? — удивилась Катриона. Рената ведь вроде бы предлагала своему напарнику жениться? Или у него бастард признанный (не признанного он вряд ли стал бы даже в мыслях примерять в консорты благородной сеньоре в девятом колене)?

— Такой же наёмник, бродяга безземельный. Для него и стараюсь, — он мотнул головой, опять указывая на тот берег.

Катриона, чуть помедлив, покивала. Постояла ещё немного, оглядывая реку и оба берега, уже по-осеннему неприютных. Ветер всё так же норовил забраться в рукава из слишком тонкого, «домашнего» сукна, и за ушами начинало слегка ломить от холода — надо было хоть платок повязать, а не выскакивать с непокрытой головой. Кое-где, как Катриона слышала, это ещё и неприличным считалось, всё равно что с голыми ногами на люди выйти.

Она совсем уже собралась вернуться в крепость, но от ворот всё к тому же мосту направились сир Генрих с Ренатой. Ветер то заглушал их слова, то доносил обрывки разговора:

— …И зачем это нужно мне?

— …А ничего, что жить вы собираетесь на моей земле?

— …Хотите всё-таки поссориться с гильдией?

— …Хочу предложить вам не выходить в резерв, или как это у вас называется, а подписать контракт хоть на пять, хоть на десять лет, как сира Фрида.

Чародейка по-кошачьи фыркнула и плотнее запахнула на груди ту самую лисью безрукавку, потёртую, кажется, уже гораздо сильнее, чем даже в конце прошлой зимы. Где Рената летом умудрилась так её истаскать? На голову она тоже ничего не накинула, и солнце блестело в её волосах, безжалостно высвечивая серебристые паутинки. Катриона как-то и не замечала, сколько у наглой остроухой стервы седины в рыжеватой гриве. У сира Бирюка — да, там полголовы уже запорошило… или в тёмных гладких волосах седина просто виднее?

— Фрида Ледышка, — сказала меж тем Рената, остановившись и тоже разглядывая противоположный берег, — оплатила обучение в Академии Магии старшей дочери и двум внукам от младшей, не считая тех денег, что всем своим детям и внукам подкидывала просто так, на карманные расходы. Фрида Ледышка несколько раз посылала немаленькие суммы братьям, хотя владетели Плотовиков и без того не бедствуют. Фрида Ледышка сумела стать членом Ковена Боевых магов, а это не только магические силы и умения, но и немалые деньги: официальные взносы, подарочки мастерам, мелкие взятки всякой секретарской шушере, чтобы не гадила потихоньку… Я за свои услуги таких гонораров не требовала, как магистр с серебряной цепью, но у меня и таких расходов никогда не было, сир Генрих. Так что выгодными контрактами меня соблазнять… — она опять пренебрежительно фыркнула. — Вам просто нечего мне предложить, господин будущий барон. Моих денег мне хватит на всю оставшуюся жизнь, даже если я палец о палец больше не ударю.

— Ну, хорошо, — не сдавался сир Генрих, — деньги, книги и что там ещё у вас имеется вы кому-нибудь да завещаете, не пропадут. А знания свои вы с собой в Бездну заберёте? Неужели не хочется оставить после себя хоть кого-то, кто будет вас помнить не из-за свалившегося на голову наследства? Бедняга Отто вон после гибели наставницы неделю пил не просыхая, по родному дядьке так не убивался.

— Мимо, сир Генрих, мимо, — отмахнулась остроухая нахалка. — Я не благородная сеньора, на славу, долг и честь меня не поймать.

— Да поделите вы этих учеников, — влез в их спор сир Матиас, и Катрионе показалось, что он либо сговорился с напарницей заранее, либо сам хорошенько обдумал такую возможность. — Учи обоих, Рената, старший лет через пять переберётся в замок, младший останется со мной — мне мажонок тоже не помешает. Ты ведь тоже не молодеешь, как и Фрида, пошлите ей Девятеро удачного перерождения.

— Мы с отцом пытались её уговорить, чтобы оставалась в замке, — помрачнев, сказал сир Генрих.

— А она ответила, что ковенскому боевику просто неприлично умирать в своей постели, — натянуто, откровенно принуждённо усмехнулась Рената. — И правильно, нечего портить грядущее перерождение бездарно просранной старостью. Лучше погибнуть в бою с ледяным копьём в руке, чтобы заново родиться боевым магом — верила бы я в ваших Девятерых, тоже бы так рассудила. Так! Нет, теологических споров мы вести не будем! Сир Генрих, Матиас предложил неплохую идею. Для своего напарника я, пожалуй, в самом деле готова натаскать мальчишку, насколько хватит его мозгов и моего терпения. Ну, и его приятеля заодно, так и быть. Согласны?

Сир Генрих вздохнул, наверняка жалея про себя, что отцу в один прекрасный день вообще вздумалось связаться с магами.

— Я поговорю с отцом, — ответил он. — Барон Волчьей Пущи пока что не я.

Катриона ждала, что Меллер просидит с её записями по хозяйству дня два или три, но он сказал ей сразу после ужина (за едой — никаких серьёзных разговоров, этого правила он придерживался даже тогда, когда, собравшись всем вместе за столом, как раз удобнее всего было бы обсудить какие-то важные дела):

— Отчёты для баронского управляющего и для матушки-ключницы готовы, дорогая, можете забрать. Или, знаете, давайте-ка я сам съезжу в Волчью Пущу. И десятину отвезу, и вообще поговорю с бароном. Да и с тётушкой Еленой тоже не помешает кое о чём потолковать.

— Как скажете, — отозвалась Катриона с нескрываемым облегчением. Вот нисколько ей не хотелось лишний раз беседовать с жрицами, до сих пор поджимающими губы (а печенье съели — не поперхнулись и кастрюлю так и не вернули). — Мне только подписать надо будет все эти бумаги. Это ведь я сеньора Вязов.

— И подписать, и проверить, чего я там насчитал, — усмехнулся он, словно и не заметив, что ему напомнили, кто он такой. — Вдруг я обкрадываю вас?

Она сердито посмотрела на него: всё ещё вчерашнее «я же торгаш», да?

— Как будто я пойму, где и как вы меня обкрадываете, — буркнула Катриона. — Если уж госпожа Ферр налогового чиновника обставляет, куда нам, деревенским сеньорам, с вами, торгашами, тягаться.

— Да, пожалуй, — со смешком признал он. — Идёмте, подпишете отчёты. Мышка, а ты выбери пока книгу, которую будем читать.

Мадлена охотно ответила: «Да, дядя», — и ускакала из-за стола, с хитрым видом прихватив с собой краснобокое яблоко. Аларика проводила её умилённым взглядом, видимо, представив себе Вениамина лет через пять-шесть таким же мелким разбойником. А Катриона оторопело спросила:

— Почему Мышка?

— Потому что кое-кто слишком много грыз ванильных сухариков.

Катриона покрутила головой. Ладно, спасибо, хоть не Крыска. А то с дядей-бакалейщиком можно было и Хомячком стать.

Проверять белоснежные листы с безупречно вычерченными линиями, вдоль и поперёк разделившими строчки, Катриона не стала. Полюбовалась тем, как оно всё красиво и опрятно смотрится, и подписала каждый лист, не пытаясь разобраться в написанном. Меллер проворчал: «А я-то, каюсь, тётушке Елене не верил», — подождал, пока чернила высохнут (очень быстро высохли, кстати, и пахли при этом чем-то вроде шнапса), и убрал бумаги в новенькую папку из блестящей чёрной кожи с золотистыми мельничными крыльями в верхнем углу.

— Значит, послезавтра я еду в Волчью Пущу, — сказал он. — Вам что-нибудь нужно там? Или просто прокатиться не хотите? Погода вроде бы направилась, одеться только придётся потеплее.

— Аларику лучше возьмите, — сказала Катриона. — Ей надо целительнице показаться, и в часовню она хотела как-нибудь съездить, чтобы сделать пожертвование.

Своих денег у Аларики, понятно, не водилось, следовало выдать ей несколько монеток для храмовой чаши. Хотя лично она, Катриона, на месте жриц потребовала бы с «сиры огородницы» не деньги, а какие-нибудь семена и луковицы — из Озёрного на имя сиры Аларики пошли чередой уже не просто пухлые конверты, а прилагавшиеся к ним мешочки и коробочки. Кажется, сир Клавдий нашёл по переписке родственную душу. Неужели служительницы Канн не сумеют вырастить то, что запросто приживается у обыкновенной… ладно, не совсем обыкновенной, но всё-таки не жрицы, а прихожанки? Если только дриады не поддерживают втихомолку её попытки вырастить то и это, и вон это заодно…

— Да, сире Аларике точно не повредит развеяться, — согласился Меллер. — Вам, впрочем, тоже. Не хотите в этом году на Солнцеворот съездить в Озёрный? Приглашение на графский бал раздобыть не возьмусь, но в Озёрном и без того есть где повеселиться в праздники.

— Что-то рано вы про Солнцеворот заговорили, — заметила Катриона, сдержанно фыркнув на «графский бал»: вот не хватало только смешить лощёных городских хлыщей своими нарядами и манерами!

— Чтобы у вас было время хорошенько обдумать моё предложение, — пожал плечами консорт. — Определиться, хотите ли вы этого, оставить распоряжения по хозяйству… подумайте, ладно?

Катрионе вспомнился совет ведьмы Голд найти себе в столице графства молодого, красивого, самовлюблённого дурака и рожать от него, если уж бакалейщик кажется ей неподходящим для этой цели. Ничего подобного она делать не собиралась, конечно, но побывать хоть разок в Озёрном, особенно теперь, когда есть на кого оставить Вязы…

— Ладно, — сказала она, — я хорошенько всё обдумаю.

Будни приграничья

Назавтра Меллер уехал на опушку Чёрного леса, прихватив с собой Мадлену — то ли просто прокатить девчонку в двуколке хотел, то ли начинал её потихоньку учить, с кем и как надо разговаривать. Хотя Катрионе казалось, что если не дали тебе Девятеро таких талантов, как у её консорта, то хоть как учись, всё равно не сможешь ты заболтать ни упрямых подозрительных гномов, ни заносчивых дриад.

Сир Генрих поехал тоже. Непонятно только, зачем: вот уж с кем дриады точно говорить не станут. Решил просто рядом постоять и послушать? Если учесть, что дорогой консорт на Старшей речи чешет, как на родном языке, много ли сир Генрих поймёт из его оживлённой беседы с остроухими?

В общем, его дело. А Катриона заказала Гуго Кулаку новую шубку и меховую шапочку для Аларики, попросив её отдать старые вещи сире Клементине. Аларика охотно согласилась, только спросила, нельзя ли ей шубу не из белки или енота, а из стриженой овчины — мёрзнуть она стала после тяжёлых родов и потери крови, а у Гуго овчинки такие мягкие и чем-то крашеные в такой красивый золотистый цвет… только воротник и бортик шапочки из кого-нибудь пушистого сшить. И сапожки на зиму тоже бы новые, прошлогодние стали тесны. Шубка… хм… тоже, особенно в груди. Ну, не отказывать же помощнице, если она сама хочет как подешевле, лишь бы было тепло? А овчину Гуго в самом деле стриг и выделывал так, что она становилась мягкой, почти как тряпка, и гладкой; да ещё чем-то красил таким, что цвет у неё становился то сливочный, то ореховый, то как меллеровская чайная заварка. Договорились, что сама шубка будет из овчины, а воротник и шапочка из лисы, и Аларика, собрав старую зимнюю одежду, потащила её в детскую.

Сира Клементина, получив в руки ворох тёплых вещей, вспыхнула, что-то хотела сказать, но прикусила губу. Неужто самолюбие в девице взыграло — не хочет-де она надевать чужие обноски? Так на ней даже платье явно было не по её меркам сшито, а худо-бедно подогнано по фигуре. И плащ свой она сама никак не успела бы настолько заносить, стало быть, тоже чей-то старый достался.

— Сира Клементина, — сказала Катриона как могла внушительно, — не знаю, как в Озёрном, а у нас бесплатно вас лечить никто не станет. А берёт госпожа Каттен дорого, разве что рассрочку можно у неё попросить. Вы же без конца будет простужаться, оттого что одеты слишком легко для наших мест. У вас есть деньги на лечение? Нет? Значит, платить буду я, а у меня лишних денег тоже не водится, проще одеть вас потеплее. И вообще… пока вы в моей крепости живёте, я вам, — она хмыкнула, вспомнив слова чародейки, — мать, отец и Канн-заступница. Кормлю, одеваю и слежу за тем, чтобы вы тех самых глупостей не наделали, после которых вам и приданое не понадобится.

У гувернантки и щёки, и уши полыхнули, и гневно заблестели глаза, так что она стала почти хорошенькой.

— Я порядочная девушка, сира! — в негодовании заявила она.

— Конечно. Только не смотрите так больше на сира Генриха, а то сплетни пойдут о том, что он сюда ездит к несовершеннолетней девице, — отрезала Катриона.

Сира Клементина закусила губу и опустила глаза, кажется, собираясь расплакаться. А Катриону вдруг поразила ужасная мысль, что её взгляды, обращённые на сира Роланда, были точно так же очевидны и понятны всем, кто стоял рядом или даже издали мог посмотреть попристальнее. Как же это её якобы тайную любовь не обсуждала вся Волчья Пуща? Или обсуждала, просто сама Катриона не знала об этом, а поводов сделать ей хоть какое-то замечание всё-таки не подавала?

— Я просто не хочу объясняться с вашим отцом по поводу вашего поведения, — помягче прибавила она. — Он, как вы говорили, собирается найти вам жениха, а от меня наверняка ждёт, что я буду присматривать за вами.

— Нет, — буркнула сира Клементина, не поднимая глаз. — Не ждёт. Я даже не уверена, что… о, простите, это мои проблемы, я не должна перекладывать их на вас. Спасибо за тёплые вещи, сира Катриона, сира Аларика. Вы очень добры, и я вам очень благодарна за заботу. Могу я попросить ещё моток шерсти и спицы?

— На перчатки?

— Да.

— Конечно. Сира Аларика, сходите с сирой Клементиной в кладовую, ладно? Возьмите шерсти на перчатки и на чулки. Ещё байку достаньте из сундука, чтобы тёплое бельё на зиму сшить, — Катриона отцепила от пояса связку ключей и нашла нужный. — Там точно осталось после того, как отрезали на пелёнки… Что такое, Марта?

— Старостин младший гоблина поймал, — выпалила служанка, ворвавшись в детскую и едва не подпрыгивая от нетерпения. — Зашёл в хлев, а в сене гоблин прятался, да пригрелся, видать, и задрых. Ну, Густав его цап, ровно кошак — крысу. Знаете ведь, ручищи-то у Густава ого-го! Ну и того, сюда приволок, а ни сира Эммета, ни его милости сира Генриха-то и нет. Вот, стало быть, вас кличут.

Судя по лицу Аларики, она бы куда охотнее поглазела на гоблина, чем искала байку гувернантке на сорочку и тёплые панталоны. Но помощница только вздохнула и поплотнее перехватила ключ, чтобы не спутать его с другими и не возиться потом, подбирая к замку один за другим. Катрионе зелёный ворюга, наоборот, не сказать, чтобы был так уж интересен, однако пришлось идти разбираться.

Пойманный гоблин сидел прямо на стёртых булыжниках двора. Он был бы похож на худого и грязного мальчишку-оборванца, если бы не злобные жёлтые глаза и разреза не человеческого, и горевшие звериным огнём. Ими он так и зыркал по сторонам, словно ждал малейшей возможности удрать. На его беду, мужики обступили его плотным кольцом, а при всей гоблинской быстроте и ловкости, даже одному взрослому мужику гоблин противником не был. Силой прорваться ему нечего было и думать, но и стоять вот так толпой, чтобы он не удрал раньше, чем вернётся сир Генрих (сир Эммет с утра уехал к злополучному Огрову Пальцу, чтобы проверить, не завёлся ли там ещё кто-нибудь)… Людям даже поздней осенью очень даже есть чем заняться.

— …Да какие кандалы, — как раз отмахивался от кого-то кузнец. — Даже если где и завалялось ржавьё какое, так оно ж на мужскую руку-ногу. Такому доходяге куда браслет заклёпывать? На шею, что ли?

— Да вот на шею бы в самый раз, как по мне, — проворчал староста. — Ишь, как пырится! Такому только волю дай, тут же ночью в дом залезет да горло ножом перехватит. Вашмилсть, — он живо повернулся к подошедшей Катрионе, — надо бы его того… в карцере запереть, что ли. Вон как Одо в том году. Посидит, охолонёт…

Он насмешливо глянул на кузнеца, тот засопел, но возразил:

— Я-то попросту дверь высадить хотел, да она крепкая, не вышло. А этот вьюн в то же окошко выберется. Они ж, гоблины-то, как кошки — лишь бы голова пролезла.

— Так связать хорошенько, — буркнул Ленн, Беатин муж. Был он хмур ещё более обычного, но фонарями не светил и стоял ровно, никуда не перекосившись. Видимо, сир Бирюк синяков у Беаты не нашёл и разговоров задушевных с её супругом не вёл. — Да не верёвками, а ремнями.

— Перегрызёт, пожалуй, — хмыкнул кузнец. — Вон зубы-то какие, ровно у крысы.

Зубы пленник и правда скалил мелкие, но даже на вид острые. Вот так посмотришь и подумаешь, что в самом деле перегрызёт.

— Если позволите, сира, — сказал подходя Росс, то ли разбуженный этим переполохом, то ли почему-то ещё не ложившийся. — Гоблинов несложно нейтрализовать на три-четыре часа, если просто дать им сахар.

— Чтобы слиплось хорошенько, что ли? — неприязненно спросил Курт. Ну вот не нравился кондитер старосте, и всё тут. То ли тем, что горожанин. То ли тем, что его младшенькую отшил. Впрочем, если б не отшил, то, наверное, не понравилось бы, что городской хлыщ деревенских девок охмуряет.

— Гоблины от сахара пьянеют, — пояснил Росс. Он развернул кулёк, который держал в руках, и на солнце острыми гранями сколов заблестели кусочки сахара. Гоблин так и впился в них глазами, точно пьяница в бутылку. — Держи, — сказал ему Росс. — Я не знаю вашего языка, но смотри, сахар не отравлен.

Он закинул один кусочек в рот, протянул кулёк Катрионе, потом старосте. Гоблин ревниво следил за тем, как люди берут из мятой бумаги куски сахара, и наконец прокаркал:

— Отрава — всё равно. Дай сладкий камень.

Он в самом деле опьянел с осьмушки фунта так, словно в него влили хорошую кружку шнапса натощак. Нет, даже не так. Словно его маковым молоком опоили. Только скомканную бумажку с сахарными крошками продолжал накрепко зажимать в грязной тощей лапе.

— Не притворяется? — подозрительно спросила Катриона.

— Едва ли, — подумав, ответил Росс. — Он столько сахара сожрал, что и до вечера в себя не придёт.

— А вы откуда знаете?

— У Серпентов гоблинская пара служит, выполняет всякую чёрную работу. — Народ недоверчиво загудел: гоблинов на службу брать — это кем надо быть? Им же никакой веры нет. — Работники отличные, — продолжал Росс, — но время от времени они как-то умудряются раздобыть сахар — и всё. Ругать, колотить, отливать колодезной водой — всё бесполезно. То ли подрабатывают понемногу где только возможно, тут медяк, там медяк, то ли приворовывают, но любые деньги тащат в бакалейную лавочку. В общем, это как запойного пьяницу на работу брать: то пашет, как вол, то напивается, как свинья. — Кузнец опять засопел, решив, что это в его огород камушек, однако Росс спросил Катриону о том, что кажется, волновало его куда сильнее, чем все пьяницы и все гоблины заодно: — Сира Катриона, вы не спрашивали, какое печенье госпоже баронессе понравилось больше? Из того, что вы отвозили в замок?

— Давай-ка сожги ещё разок, — вроде бы и себе под нос, но так, что услышали все, хохотнул кто-то из зевак, стоявших за сторожевым кругом. Росс состроил непроницаемую морду, но староста поискал взглядом шутника, и все притворились, будто никто ничего такого не говорил.

Катриона покачала головой. Баронесса, как и прочие жители Волчьей Пущи, сладостями избалована не была. Наверняка ей всё понравилось.

— Сира Лаванда шутила про какие-то поцелуйчики, — припомнила она. — Но сира Лаванда — дочь Елены Ферр, её вряд ли чем-то можно удивить. А все остальные съели бы даже слойки пригоревшие и не жаловались бы.

Росс всё-таки не удержался — поморщился. Пригоревшие слойки, видимо, всё не давали ему покоя. Нечасто он, видимо, что-то портил.

— Поцелуйчики, — пробормотал он. — Ладно, сделаю меренги. И трубочек вафельных, что ли…

Он ушёл то ли спать, то ли прикидывать, чего и сколько ему нужно испечь для подношения барону, а почти бесчувственного гоблина отволокли в карцер и заперли там. У низкого и тесного подвального окошка на всякий случай посадили охотничью псину, чтобы помешала пленнику сбежать, если он слишком быстро очнётся. Но гоблины вроде бы умели как-то ладить со всякой скотиной, и Катриона не была уверена, что пёс удержит гоблина, если тот всё-таки умудрится выбраться из подвала. Одна надежда, что Росс прав и ворюга придёт в себя только к вечеру.

К обеду вернулись сир Генрих и Меллер с Мадленой. Ну, и с охраной, понятно. Поев, мужчины попытались допросить гоблина, но тот, по словам любопытной проныры Марты, только слюни пускал да болтал что-то на своём наречии, лыбясь как дурак. Меллер кликнул одного из охранников, косоглазого здоровяка, матушку либо бабку которого какой-то клыкастый точно навестил тёмной ночкой. Тот, послушав бормотание гоблина, ухмыльнулся и пояснил, что мелкому чудится, будто он помер и сидит в кругу своих предков, а те хвалят его и обещают много жён, много еды и много священного сладкого камня. Кажись, кондитер сахару дал столько, сколько лавочник в бакалее городским, привычным зеленошкурым отвешивал. А этот-то в горах живёт, он сахар то ли попробовал разок в жизни, то ли вообще только слышал о нём… Короче, так и угробить дурака недолго было — ладно, если к утру очухается. Так, если верить Марте, говорил наёмник. А сир Генрих-де на это ответил, дескать, невелика потеря, если и помрёт…

Катриона покивала на служанкино стрекотание, не переставая вышивать по серому сукну витые розочки, которые той зимой ей показала сира Маргарита: траур закончился, можно стало украсить слишком уж скромные домашние платья хотя бы яркими цветочками. Воспоминания о Вальтере вообще глохли, выцветали, отступали куда-то, теряясь в серой мути прошедших дней, как уже было после смерти отца. Оставалась глухая, привычная тоска. Словно боль в затянувшейся ране, когда уже забываешь, а как это — когда не болит, и просто смиряешься с тем, что болит всегда. Просто заботы и неурядицы от боли этой отвлекают.

— Так ему и надо будет, если помрёт, — мстительно сказала Аларика, с любопытством слушавшая Марту. — Я столько времени и сил угрохала на один картофель, а эти мелкие твари две полосы выкопали, будто для них старались!

Она, покормив сына, тоже села шить: нижние рубашки сира Эммета просто синим огнём сгорали, прея от пота и протираясь под бронёй, не спасала и стёганая куртка под доспехами. Мадлена, прогуляв по дядиной милости утренние уроки, засела с пером и тетрадкой только теперь, после обеда. А сам дядюшка-потатчик хотел было заняться какими-то бумагами, но зачем-то понадобился сиру Генриху — аж до самого ужина вдвоём в меллеровской комнате просидели, о чём-то споря. Вернее, до возвращения сира Эммета, к ужину этому и подгадавшему.

У Огрова Пальца, по его словам, всё было спокойно, новые огры не забрели, пещера пустовала — после огров там никто из зверья селиться, видно, не хотел.

— Хвала Девяти, — выдохнула Катриона. Разбойники до северо-восточных окраин королевства то ли ещё не добрались, то ли сидели пока тихо, обходясь дичью. Гоблины тоже вроде бы прижали хвосты (немного тревожил только ворюга, как-то умудрившийся перебраться через частокол). С той парой огров дриады разобрались, новые взамен убитых не завелись… Может, хоть остаток осени и начало зимы удастся пожить спокойно?

В общем, они с Аларикой шили-вышивали, а Клементина начала вязать себе перчатку — правда, вязала так медленно и неуверенно, раза два спустив уже начатое, что с несчастной парой перчаток должна была провозиться до Солнцеворота, когда нужны будут уже не перчатки, а рукавички. Сир Генрих с сиром Эмметом и подсевшим к ним сиром Матиасом, расстелив меллеровскую карту на столике в углу, что-то там прикидывали, вымеряя по ней расстояния пальцами. Для тихого семейного вечера не хватало только консорта с племянницей и очередной сказки на ночь.

Мадлена же принесла не книгу, а порядком потёртый замшевый мешочек, насупившись, посмотрела по очереди на оба стола, — и рабочий, и угловой заняты! — подумала и уселась на медвежью шкуру у камина. Из мешочка этого она вытряхнула сложенный в несколько раз большой кусок старого, с обтрёпанными краями, пергамента и какие-то фигурки вроде деревянных резных игрушек. Пока она, старательно разглаживая ладонями, расстилала пергамент на шкуре, в гостиную вошёл Меллер под ручку с Ренатой.

— Ну вот, — проворчала та, глядя на Мадлену, — мало того, что притащили играть с ребёнком, так ещё и сидеть на полу придётся. Гилберт, ты мне будешь должен коробку «Горного куста», так и знай.

— Да что ты как бабка старая, — отмахнулся он. — Будто я не видел, что тебе самой интересно. Кого берёшь?

— А Мышка кого?

Та задумалась, потом взяла с пола одну из фигурок.

— Жрицу, вот.

— Тогда я — мага, — заявила Рената и тоже уселась на пол, благо в штанах это было вполне себе удобно.

— А я купца, не рыцаря же, — хмыкнул Меллер. — Мышка, помнишь, как играть? Начинаем вот отсюда, из портового города. Можно выбрать путь по воде, можно по суше. По воде короче, но опаснее: повезёт — доберёшься очень быстро, не повезёт — медленнее, чем по суше.

— Я помню, — сказала Мадлена, нетерпеливо ёрзая. Свою фигурку она уже поставила на пергамент и катала по ладошке кубик вроде того, какими играют в кости. — Я первая хожу! Можно?

— А что за игра? — заинтересовался сир Генрих и даже с кресла своего встал, чтобы посмотреть поближе.

Катриона тоже отложила вышивание и подошла глянуть, что там такое. Старый пергамент оказался картой. Выцветшей, протёршейся на сгибах, уже наверное непригодной для настоящего дела. Кто-то нарисовал на ней толстые извилистые линии красной и синей краской, щедро рассыпав по ним кружочки с цифрами, и вообще, старая карта вся была разрисована корабликами-повозками, всякими чудищами, тучками с молниями и проливающимся дождём, водоворотами, вихрями и много чем ещё. Нарисовано, кстати, было здорово, прямо как в книжке со сказками. На левом краю карты красовался один город с крепостными стенами и пристанью, на правом — второй такой же. Видимо, линии изображали дорогу между ними. Рената с Мадленой уже поставили в первом городе фигурки, Меллер всё никак не мог усесться поудобнее, свою держа в руке, а Катриона взяла лишнюю посмотреть. Лишним оказался рыцарь, вырезанный из дерева. Так и вспомнился четверорукий кот на камине в кабинете сира Георга — деревянный человечек, у которого каждая застёжка доспеха была отчётливо видна, выглядел прямо как живой.

— Дайте-ка я тоже попробую, — вдруг сказал сир Генрих и отобрал у Катрионы рыцаря. — Что это за дорога без воина? Даже жрица есть, а рыцаря нет?

Маршал с наёмником посмеялись, но тоже подошли поближе, любопытствуя, Катриона подумала, что мужчины не взрослеют, а Мадлена наконец бросила кубик.

— Четыре точки, — объявила она. — Значит, четыре шага.

Она подняла свою жрицу, подумала и поставила на дорогу по суше. Рената тоже выбрала путь посуху, а вот Меллер заявил, что рискнёт и отправится морем. И тут же попал на кружочек, над которым был нарисован кораблик с поникшими парусами. Консорт для верности заглянул в какой-то листок и сообщил, что угодил в штиль, так что получает штраф на один ход. Сир Генрих, видя такое дело, рисковать не стал и отправился сушей, но ему это не помогло, потому что прямо на выезде из города он «заболел» и тоже должен был пропустить ход.

— А есть разница, кем играть? — спросила Аларика, тоже бросившая шитьё и с любопытством тянувшая шею из-за плеча мужа.

— Нет, это просто чтобы не путаться, где чья фишка.

— А дядя Тео говорил, что они в детстве всякие истории придумывали про своих человечков, — возразила Мадлена.

— Только лет им было уже по десять, а не по пять, — сказал Меллер. — Ты не болтай, ты кидай кубик.

Мадлена продвинулась на целых пять шагов, Рената — всего на два, но её догнал паладин Пути, и под его охраной чародейка срезала дорожную петлю через лес с мантикорой, на три шага обогнав Мадлену. Катриона ждала, что та надуется, но у девчонки только глаза азартно заблестели.

— Надо мажат сюда забрать, — проговорил сир Матиас, деликатно тронув рукав Катрионы. — Чтобы девочке было с кем играть. Сира Катриона, я буду платить за обоих, но привезти хочу сейчас, а не когда построюсь.

— Это вы про тех учеников сиры Фриды? — уточнила она. — Которых Рената возьмётся учить?

— Да, про них. Одному мальчишке восемь, другому одиннадцать. Дриадские полукровки, да ещё ученики магессы — с деревенскими они вряд ли поладят.

Катриона кивнула. Да, если полукровок с малых лет учила сира Фрида, они уже и правда… мажата, деревенским не ровня. Как и Мадлена теперь. Так что компания ей не помешает, не с одними же взрослыми ей расти. А вот деньги брать с наёмника, который с сиром Эмметом готов был то ли от скуки, то ли из почти родительских чувств бесплатно возиться…

— А можно я вас лучше попрошу кое о чём взамен? — Катриона понизила голос, хотя игрокам точно было не до её тайн: Меллер поймал попутный ветер и лихо проскочил мимо скалы с обвившим её змеелюдом и бухты с пиратской засадой. Разом преодолев при этом почти треть пути под «Ого!» сира Генриха и восхищённо-завистливое Ренаты «Вот ведь… торгаш…» — Я… — Катриона почувствовала, что краснеет, но упрямо закончила: — Меня отец немного учил управляться с мечом. Позанимаетесь со мной хотя бы разок в неделю?

И ещё немного приграничных будней

— Баллиста — вещь, конечно, очень полезная, но я не уверен, что стоило нанимать этого Линдира, — сказал сир Генрих, подкинув себе кусок масла в пшёнку и деловито перемешивая её (хотя маслом кашу заправляла ещё Тильда у себя на кухне, но и сир Эммет, и большинство гостей-мужчин непременно лезли ложкой в маслёнку на столе, чтобы добавить кусочек в свою тарелку). — Он, как всякий эльф, скромен, кроток и застенчив, — за столом все дружно усмехнулись, включая Клементину, вряд ли видевшую много эльфов. — Не уверен, что он сумеет поладить с нашими людьми.

— По-моему, его только тролли-полукровки и могут выносить, — хмыкнул Меллер. — Смотрят на него этак снисходительно, как пастушеские кобели на забавного шипучего котёныша, ухмыляются… от чего его характер, понятно, легче не становится. Но вашим людям много ли придётся с ним общаться? Я, конечно, мало смыслю в военном деле, но наёмникам, не знающим здешних мест, проще, наверное, поручить охрану бродов и патрулирование вашего берега реки. А сами наёмники обычно не особенно обращают внимание на то, у кого какие глаза, уши и зубы. Эльфийским задранным носом никого из них точно не удивишь.

Речь за завтраком зашла о нанятых бойцах. Их было десятка два… не в смысле, два десятка, каждый со своим командиром, а около двадцати людей и нелюдей, и среди них, оказывается, имелся расчёт аркбаллисты — два полутролля и эльф. Тролли-полукровки устанавливали арбалет-переросток в нужном месте и заряжали его, а эльф стрелял. Очевидно, достаточно метко, если наймом этой компании Меллер похвастался, поставив это в заслугу исключительно себе, скромному и молчаливому. Хотя, подумала Катриона, наверняка это сир Бирюк посоветовал ему, кого стоит нанять для заставы на пограничной реке.

— Тролли-полукровки? — меж тем переспросила Аларика. — Канн милосердная, я даже боюсь представить себе, как это вышло. — Она перемешала сахар в своей тарелке и легонько дотронулась до рукава Меллера: — Братец, сире Клементине тоже не помешал бы, мне кажется, кусочек-другой сахара в каше?

Катриона тихонько фыркнула. Ну да, мужчинам пожирнее, женщинам послаще. Хотя вон на столе целая корзинка печенья стоит под молоко или чай, ешь сколько влезет, если хочется сладкого. Но дорогой консорт, понятно, такой ерунды, как сахар, не жалел ни для кого.

— Да, конечно, — легко согласился он, хотя гувернантка, вся красная, пролепетала, что её и так всё устраивает и совершенно незачем из-за неё хлопотать.

Покраснела она, впрочем, ещё на замечании Аларики о тролльих полукровках. Катриона тоже попыталась представить себе, как это могло бы быть? Тролль — да не мелкий мостовик, а настоящий горный великан — соблазнился рослой и крупной человеческой женщиной? Или троллина не устояла перед каким-нибудь сладкоголосым сердцеедом, не побоявшимся её могучих статей?

— Я больше раздумывал над тем, стоит ли нанимать малефика, — сказал Меллер, высыпав ложку мелко наколотого сахара в кашу Мадлене и взяв ещё кусок для её гувернантки. — Мать Саманта была очень недовольна приездом госпожи Голд, но опять же, должен признать, таланты, а особенно намерения самой матери Саманты вызывают у меня большие сомнения. Лоренцо Стрега госпоже Голд не ровня, конечно, но за орочьими шаманами вполне способен присмотреть. Зато и требует не так много, как дама из Паучьей семейки — и в смысле оплаты услуг, и в смысле комфорта… ах ты!.. — Консорт болезненно зашипел, защемив себе палец сахарными щипцами, и поспешно облизал его (Катрионе вообще показалось, что он поторопился заткнуть себе рот, чтобы не сказать лишнего при дамах и девицах — особенно племяннице, даром что та от отчима много чего должна была слышать).

Сир Генрих нахмурился, глядя на это. Катриона, честно говоря, не очень поняла, чем он так недоволен? Что Меллер тянет в рот пораненный палец, как ребёнок? Ему-то что за дело? Сир Генрих однако с насупленным видом отобрал у её консорта щипцы и блюдце и с неожиданной сноровкой наколол сахар для Клементины. У той щёки только что не задымились, когда он подал ей блюдце с горкой мелких кусочков, кварцево блестевших на изломе. А на укрощённые его рукой сахарные щипцы она глянула так, будто это был меч, которым баронский сын отсёк голову дракону.

Но тут уж ничего не поделаешь, этой лихорадкой можно только переболеть, признала про себя Катриона. Сир Генрих до малолетней дурёхи не снизойдёт, конечно, так что можно не бояться каких-то глупостей с её стороны. Даже к лучшему, пожалуй, что любовь у сопливой бесприданницы приключилась к тридцатилетнему, взрослому и серьёзному мужчине, а не к тому же сиру Эммету, скажем. Смог ли бы тот не воспользоваться чувствами городской дурочки, за которую заступиться толком некому — вот уж только Девятеро знают. Аларике-то когда ещё Каттен позволит вернуться к супружеским обязанностям.

— Это про наёмников вы писали, что налогового чиновника ждёт неприятный сюрприз? — спросила Катриона, попытавшись хоть примерно представить себе, во сколько обойдётся барону наём двух десятков бойцов приличной, законопослушной, и потому очень высоко свои услуги оценивающей гильдии.

— Нет, — за Меллера, невоспитанно облизавшего ранку и неловко ухватившего ложку здоровыми пальцами, ответил сир Генрих. — Со времени выхода королевского указа о Приграничье наём дополнительных бойцов больше не считается основанием для снижения налогов. — Катриона кивнула, припомнив, что уже слышала что-то такое. — Но тётушка Елена получила у отца Симона разрешение строить в Волчьей Пуще часовню, а вот за это как раз-таки полагаются налоговые послабления.

— А ей-то это зачем? — удивился молчавший до сих пор сир Эммет. — У неё же свои доходы, с баронства она ничего не имеет. Разве не так?

— О, — усмехнулся-таки Меллер, даже забыв болезненно морщиться, — это дело принципа. Заплатить законный минимум налогов — дело чести для любого торговца или мануфактурщика. Повод хвастаться в кругу понимающих людей.

Сир Эммет неопределённо шевельнул плечом. Он о таких скучных вещах, как расходы и вообще хозяйство, наверняка не задумывался. На это есть супруга, есть сеньора, есть консорт этой сеньоры… дело маршала — охранять их всех, а уж с них можно требовать всё остальное: еду, вино, одежду, снаряжение.

— Она хочет построить новый храм Девяти? — заинтересованно уточнила Катриона. — Вместо прежнего?

— Да нет, не настолько серьёзно, — мотнул головой сир Генрих. — Небольшая часовенка Сот Трижды Мудрейшей. В нашем храме у неё даже своего служителя нет, и тётушка желает не просто делать пожертвования статуе покровительницы ремесленников, а получать благословения и советы именно от жрицы Сот. Ну, или от жреца… кого уж пришлют из Озёрного.

«Или позлить старых жриц и поссорить их с новой, — подумала Катриона. — Госпожа Елена примерная прихожанка, но служителей Девяти вроде бы не сильно любит. Наверняка и строительство это затеяла, чтобы жрицы и послушницы начали выяснять, кто главнее, а к людям поменьше цеплялись». Это было бы неплохо, признала она. Если конечно подобное входило в планы Елены Ферр. А то ведь у сказочно богатой суконщицы могли быть и свои цели, которые просто в голову никогда не пришли бы нищей сеньоре из мест глухих и диких.

Кстати, про дикие и глухие места — она ведь так и не сообщила консорту, что дядюшка Артур хоть и с опозданием, но благословил их брак. Немного поразмыслив, Катриона сказала это прямо за столом: либо Аларика, либо её супруг, а то и сам сир Генрих непременно обмолвятся об этом благословении. Сплетниц это, конечно, не заткнёт, но хоть немного уймёт.

Ну, можно было и не сомневаться: Меллер уже знал об этом.

— Дядя говорил с ним, — подтвердил он.

— Сир Артур жив, я надеюсь? — усмехнулся сир Генрих.

— Конечно, — с такой же усмешкой отозвался Меллер. — И сам он, и его юный… друг. У того, кстати, оказался очень красивый и ровный почерк, а также он умеет на удивление быстро и грамотно писать. Одна почтенная сеньора, вздумавшая осчастливить мир своими мемуарами, просто в восторге от такого секретаря.

Сразу после завтрака сир Генрих с Меллером собрались ехать в замок. Катриона вышла проводить их и Аларику с Мадленой. Пока Меллер проверял, в порядке ли печати на мешках и ящиках, которые ещё вчера погрузили в фуры (всё так же неловко отставляя кем-то старательно перевязанный палец), Аларика что-то настойчиво втолковывала кормилице, рассеянно укачивавшей младшего сира Вениамина. Однако та кивать-то кивала, не спорила, но вид у неё был: «Ой, да ты ещё поучи меня с детьми водиться, точно у меня своих нет!» А сира Клементина, кажется, охотно съездила бы в Волчью Пущу (так и вспомнилось «селение, хоть сколько-то похожее на человеческое жильё»), но в двуколке для неё места не нашлось, Аларике и без того предстояло ехать с Мадленой на коленях. Сесть же на козлы какой-то фуры, будь она хоть трижды дорогой, удобной и нетряской, хорошо воспитанной городской сире, видно, это самое хорошее воспитание не позволяло. Ну… пусть перчатки себе свяжет наконец, а то пока гуляет с Мадленой, вечно прячет руки в рукавах.

— Сира Катриона.

— Да?

Она обернулась и с удивлением уставилась на Росса, стоявшего с кувшином в одной руке и какой-то миской — в другой. На холодном осеннем ветерке миска слабо курилась паром, большим пальцем Росс придерживал ложку в ней… Кого он и чем кормить собрался? Ян стоял рядом с ним, отчаянно зевая. В обеих руках он держал по немаленькой и даже на вид увесистой корзине и то и дело с усилием приподнимал правую, чтобы уткнуться лицом в плечо, пряча зевок. Сверху кондитер тщательно укрыл обе корзины промасленной бумагой и обвязал шпагатом, так что Катриона решила не лезть внутрь, проверяя, чего и сколько он туда положил. Вряд ли во дворе удастся так же красиво и аккуратно упаковать всё это заново.

— Вы не откроете мне карцер? — спросил он.

— Карцер? — удивилась Катриона. Она посмотрела на кувшин и на миску с ложкой и фыркнула, не сдержавшись: — Это вы гоблина вчерашнего собрались кормить, что ли?

— А вы хотели голодом его уморить? Повесить гораздо быстрее и проще.

Катриона поморщилась. Вот виселицы в её селе только не хватало! И вообще… казнил вон прадедушка одного орка, потом малефикаршу пришлось нанимать — как бы с гоблином не вышло того же самого.

— Идёмте, — неохотно сказала она, отобрав у Яна корзины и привычно запихнув их в грузовой ящик двуколки (сам он точно бы не дотянулся). — Сир Генрих, о чём вы вчера хотели спросить гоблина?

Пришлось взять ещё того охранника-полуорка, который переводил бред опьяневшего от сахара ворюги. Открывая скрипучую тяжёлую дверь, Катриона ждала, что гоблин попытается прорваться мимо людей в отчаянной попытке удрать, но тот сидел, скрючившись, на какой-то старой тряпке, на которой ещё, кажется, кузнец валялся, протрезвляясь. Вид у доходяги был такой больной, что на какой-то миг его даже жалко стало: живут как дикие звери, жрут всякую дрянь, и ту не досыта… Потом Катриона вспомнила про овощи, украденные у людей, которые и сами не жировали, даром что целое лето трудились не разгибая спины, и нахмурилась — нашла кого жалеть! Это вон кондитер городской пусть жалеет, богатенький, сытенький, ни дня наверняка не живший без сахара и масла. А ей о своих людях заботиться надо, не о зелёных ворюгах.

Кувшин у Росса из рук гоблин прямо-таки выхватил (Катриона даже напряглась, помимо воли нашарив нож на поясе и подумав, что зря горожанин подошёл так близко к дикой твари), а вот на миску даже не глянул. Наверное, с сахара у них бывало такое же похмелье, как у людей с вина. Росс чуть повёл плечом с видом «как знаешь» и поставил миску прямо на пол, а сир Генрих велел полуорку спросить у пленника, как тот сумел попасть в село.

— Он говорит, что накинул овечью шкуру, встал на четвереньки и забежал вместе со стадом, — перевёл охранник неохотное бурчание гоблина.

— Значит, они ещё и овцу украли? — хмуро уточнила Катриона. — Мясо сожрали, а под шкурой в село решили забраться? Значит, надо теперь в воротах ещё и на ноги скотине смотреть, чтобы вместе с нею гоблинов не запустить?

Ей очень хотелось сказать несколько слов из тех, каких приличным молодым женщинам даже знать не положено, но она, разумеется, сдержалась. Вместо этого она спросила:

— Сир Генрих, он вам зачем-нибудь нужен, гоблин этот? Господин Росс, кажется, думает, будто здешние похожи на тех, к которым он в городе привык, а я вот не хочу, чтобы его за доброту отблагодарили удавкой на шее. Если нужен, забирайте. Если нет, так я эту тварь кормить не собираюсь, у меня своих едоков хватает.

Сир Генрих немного подумал и приказал связать проныру понадёжнее, чтобы уже в замке как следует допросить. Катриона втихомолку облегчённо выдохнула. Что ни говори, а проливать кровь на своей земле без крайней к тому нужды ей очень не хотелось. Но и оставлять в Вязах подлое создание, вряд ли способное на благодарность… не хватало ещё, чтобы эта тварь открыла ворота разбойникам или таким же ворюгам!

В общем, отъезд немного задержался, но наконец небольшой обоз в сопровождении егерей и меллеровских охранников отправился в замок, а Катриона смогла заняться своими делами. Дела эти, правда, пришлось себе срочно придумывать, потому что в эту пору она всегда либо корпела над бумагами, либо сопровождала телеги с зерном и овощами туда и обратно, а тут вдруг от этих обязанностей её избавили. Полевые работы закончены, большая уборка сделана, лишний народ разъехался, даже сир Эммет со своими людьми отправился глянуть, не собрался ли кто отсидеться нынешней зимой в окрестностях Вязов. Тихо, пусто… спокойно. Даже горластого сира Вениамина кормилица забрала к себе.

Так что Катриона вытащила всё то же покрывало и ларчик с шёлком и бисером.

— Можно взглянуть, сира?

Она удивлённо оглянулась на гувернантку, отложившую спицы, и сделала приглашающий жест:

— Да, пожалуйста.

Клементина разложила покрывало на рабочем столе, развернув отрез полотна полностью, и хмурясь покачала головой.

— Вам не кажется, сира, что середина слишком пуста? Лично я бы здесь вышила венок… ну, маков, например. Только не алых, а розовых и немного тёмно-красных. Знаете, бывают такие, похожие цветом на мальвы.

— Венок маков — это бы хорошо, — вздохнула Катриона. — Да только ни я, ни сира Аларика рисовать не умеем. Это мы с нею переводили рисунки на покрывало с готовых образцов.

— Так я нарисую, если позволите, — живо ответила Клементина. — Цветы — это же очень просто…

— Кому как, — буркнула Катриона.

— …и я могу прямо сейчас набросать этот венок в центре. Лучше сразу в цвете — господин Меллер покупал для сиры Мадлены большую коробку карандашей. Вы не возражаете?

Катриона чуть замялась. Карандаши покупал консорт для своей как бы племянницы, и Катриона не хотела трогать вещи, ей не принадлежащие. С другой стороны, долго ли проживут эти карандаши у пятилетнего ребёнка? Сломаются, потеряются, будут исчирканы на рисунки «это домик, это я, это кошка». А тут ими хоть раз воспользуются для дела.

— Не возражаю, — сказала она.

Коробка и правда была большая — две дюжины разных карандашей. Катриона вспомнила, как им с Вальтером кто-то из дальней родни присылал в подарок набор из шести цветов и как Лидия берегла потом огрызки этих карандашей. Один аж до прошлой осени сохранился и был добит о брёвна частокола, требующие замены. Клементина выбрала несколько штук, быстро и умело подточила их и без всяких набросков на бумаге, просто наскоро разметив полотно, нарисовала растрёпанный венок из розовых и тёмно-красных маков. Лицо у неё при этом было… как у Меллера, когда он садился с лютней и что-то наигрывал такое, печальное, но светлое и чистое, как осенний ясный закат.

— Любите рисовать? — спросила Катриона.

Клементина вздохнула, кисло улыбнулась.

— Краски стоят дорого, сира, — сказала она. — И всё остальное тоже… — И прибавила совсем некстати: — У вас тут такие пейзажи — просто руки чешутся написать хоть несколько этюдов.

— Вы же будете учить Мадлену рисовать, а она перепортит столько красок, карандашей и бумаги… — Катриона дёрнула плечом. — Я спрошу консорта, позволит ли он и вам брать понемногу. Могу сказать, что мне нужны новые рисунки для вышивок. Или что я хочу картину на стену в столовой. Вы сумеете нарисовать осенний лес или что-нибудь ещё такое?

Вечер с музыкой и песнями

— …Ну, нательное бельё — это ещё ладно, — Аларика подняла на Ренату глаза от присосавшегося, точно клещ, младенца, и взгляд этот был исполнен обиды и недоумения. — Хотя и его постирать можно было хорошенько, прокипятить даже. Но платья-то зачем было в камин? Такие красивые, толком и не ношеные? Мне вот тоже не понравилось, не только сире Аделаиде!

Катрионе тоже было жалко платьев сиры Фриды. Их из такой отличной ткани шили, и её столько на них пошло, — сира Фрида, как ни крути, худышкой не была, — что если на баронессу перешить, так обрезков ещё её внучкам на платьица хватило бы. Но говорить об этом с чародейкой точно не имело никакого смысла. Не с женщиной, которая за контракты дешевле сотни золотых вообще не берётся. Та, не переставая что-то лениво наигрывать на меллеровской лютне (к удивлению Катрионы, Клементина, чуть покачивая головой в такт музыке, что-то неслышно напевала про себя — знала, что это такое?), безразлично отозвалась:

— Так Инга же полжизни провела на востоке, троих детей родила для тамошней Старой семейки, а они там все параноики: ни волоска, ни кровинки не должно попасть в чужие руки! Никаких ношеных вещей, отданных прислуге, в подарок только новое, а все свои обноски — в огонь. Никаких тряпочек для женских дней, только чашечки из специальной бумаги, и их сразу же после использования — в огонь. Прачки, судомойки, золотари — все наняты под клятвы на крови, хоть и служат этой семье поколения за поколениями. Поживи-ка так почти двадцать лет, тоже паранойя зацветёт и заколосится.

Это в Волчью Пущу приехали дочери сиры Фриды, чтобы разобраться с наследством. Украшения, да не простые, оказывается, а зачарованные, они поделили пополам; книги и какие-то магические инструменты оставили Отто, объяснив ошарашенному подобной щедростью бывшему подпаску, что ничего особенно ценного там нет, а тащить такую тяжесть через половину страны им лень; младшая взяла на память о матери её серебряную цепь магистра какого-то там Ковена, а ещё парадную мантию чёрного бархата с серебряными пряжками (тоже, как поняла Катриона, на память, потому что, если верить Аларике, одета дочка маркиза была в платье ещё дороже тех, которые полетели в топившийся камин); а вот старшая, та самая Инга с загадочно колосящейся паранойей, забрала себе обоих учеников покойной сиры Фриды. Так что наставничество Ренаты отменялось.

— А как можно забрать чужих учеников? — спросила Катриона, пристально разглядывая свой угол покрывала. Он был уже вышит полностью, но у неё никак не проходило чувство, будто чего-то не хватает. Так и хотелось что-нибудь добавить — но что? В конце концов она решила не портить хороший готовый рисунок своими дурацкими выдумками и просто начать вышивать угол с петуниями.

— А они не чужие, — возразила Рената. Мелодию она стала наигрывать какую-то другую, Клементина разочарованно вздохнула и уткнулась в вязание, уже ничего не напевая под нос. — С отцами мальчишек у Фриды был подписан заверенный нотариусом договор о том, что она обучит их всему, что они способны усвоить, — пояснила чародейка. — Учеников, разумеется, не отцов. Её дочери, вступая в наследство, приняли на себя все обязательства и долги матери, не только финансовые, а стало быть, как наследницы они обязаны закончить начатое ею. И вообще… Инга со своими детьми даже видеться без разрешения главы семьи не имеет права. А тут два вполне уже самостоятельных парня, которых с раннего детства воспитывали и учили именно как магов — это вам не подпасок неграмотный, которого Фриде повесили на шею полтора десятка лет назад. Я потому и согласилась их обучать, что мне уже пришлось бы двигаться по накатанной колее, а не учить детей читать, писать, считать и сморкаться в платок, а не в рукав.

— И что теперь? — чуть помолчав, спросила Катриона. Она взяла ларчик с швейными принадлежностями и принялась рыться в нём, подбирая шёлк для новой вышивки. Ей, в общем, не было особого дела до учеников магов, но если свой чародей будет у её соседа, Вязам это ничуть не помешает и не повредит. Чародеи, что ни говори, люди полезные. Чтобы в этом убедиться, достаточно поднять голову и посмотреть на шары магического света.

— Ничего, — фыркнула Рената. Кажется, она всё-таки была уязвлена тем, что учеников увели у неё из-под носа. Не хотела за них браться, но когда их отняли, разозлилась не меньше, чем сира Аделаида из-за сожжённых бархатных платьев. — Бодаться за чужих учеников с дочерью маркиза, пусть и не признанной, а тем более с младшей из Старой семьи я точно не собираюсь.

— Младшей? — не поняла Аларика. Она тоже была в замке, когда шла эта делёжка, но вряд ли дочери сиры Фриды обратили на неё внимания больше, чем на кошку. Впрочем, кошку могли и, взяв на ручки, за ухом почесать, а безземельную сеньору из приграничья, небогатую и неотёсанную, наверняка просто не заметили. — Младшая кто? Невестка?

— Просто младшая, — морщась, ответила Рената. — Супруги, взятые после рождения наследников, признанные бастарды, чужаки, принятые под покровительство — это всё младшие. Не так члены семьи, как её имущество. Мясо для войн, ресурсы для торгов. Желающие тем не менее всегда находятся. Не всем, знаете ли, Предвечная отмерила столько ума, таланта, характера и особенно денег, сколько Шторму и Ледышке.

— Вам тоже предлагали? — с любопытством спросила Катриона, пропустив мимо ушей даже еретическую Предвечную. Как-то сложно было представить себе задаваку Ренату Винтерхорст, согласившуюся стать мясом для войн и предметом для торга.

— Остроухому отродью? Нет, сира. На востоке к нелюдям относятся даже хуже, чем здесь, на западе. На службу возьмут куда угодно, куда способностей хватит, но разбавлять свою кровь нелюдской… фи, всё равно что ослов… любить. Хотя извращенцы есть, конечно, как и везде. В любом борделе девочки-мальчики на любой вкус.

Клементина, до сих пор возившаяся с первой перчаткой, густо покраснела от таких откровений, но жадно насторожила ушки. «Да уж, — развеселившись про себя, подумала Катриона, — отправил отец дочку приданое себе добывать. Она тут у нас такого наслушается и насмотрится… Как бы заботливого родителя удар не хватил, когда дочка вернётся, нахватавшись деревенских словечек и привычек. Мяса, например, на обед потребует или хотя бы курицу — у неё же будут деньги на курицу к обеду».

Сидели они исключительно женской компанией (не считая грудного младенца, конечно), потому что сир Эммет ещё не вернулся из поездки по окрестным лесам, а Меллер засел в своём кабинете вместе с сиром Бирюком. Не хватало только Мадлены, но она как удрала к матери, едва вернулась из замка, так и осталась там на ночь. В общем, она в крепости даже не появлялась — ускакала, едва двуколка миновала сельские ворота, как Аларика сказала. Надо будет отругать за то, что не спросила разрешения, подумала Катриона. Никто не запрещает ей видеться с родными, но глава её семьи всё-таки злая тётка, а не добрый дядюшка.

Вениамин тем временем наелся, отвалился от материнской груди, окончательно став похожим на насосавшегося крови клеща, и уснул, кажется, раньше, чем выпустил сосок изо рта. Устал бедняга так, что даже вспотел. Аларика поправила платье и накинутый сверху зелёный в розовых цветочках чапан, осторожно поднялась и понесла сына в спальню, чтобы уложить в колыбель. Рената проводила её задумчивым взглядом и сказала:

— А проедусь-ка я, пожалуй, по вашим деревенькам и поищу детишек пяти-шести лет, пригодных для обучения. Так уж и быть, научу их читать, писать и сморкаться в платок. Всё равно к Солнцевороту мой контракт с Меллерами заканчивается. Поселюсь в замке, пока Матиас строится, нашью себе приталенных платьев, закажу в Озёрном костяных гребней, шпилек с камушками, пудры и румян, сделаю нормальную причёску и буду выглядеть как приличная женщина, а не наёмница одинокая и безродная.

Катриона в сомнении посмотрела на неё. Нет, представить себе остроухую заразу в длинном приталенном платье и с высокой причёской оказалось на удивление легко. Но чтобы она безвылазно засела в замке? (А куда в Волчьей Пуще можно поехать в приличном платье и с резными гребнями в волосах? Только в замке и сидеть.)

— А скучно вам не будет? — спросила Катриона.

— С тремя-четырьмя учениками, каждый из которых хоть раз да подожжёт занавески или снесёт молнией крышу сарая?

— А четверо-то зачем?

— Чтобы с ними связываться боялись, — как-то недобро усмехнулась Рената. — Одинокий мажонок — чересчур соблазнительная мишень для толпы недоумков. А если он для защиты от них воспользуется своей магией, виноват в происшествии, разумеется, будет он. А на троих-четверых даже вшестером лезть поостерегутся. Сами знаете, толпа на толпу — это вам не толпой на одного.

— Ну, прямо уж толпой на одного, — усомнилась Катриона.

Рената не ответила, но опять усмехнулась так, что спорить с нею пропала вся охота. В конце концов она могла из собственного детства помнить что-нибудь этакое, а сеньор тех мест, где она жила, мог совсем не так относиться к девчонке-колдовке, да ещё на четверть дриаде, как сир Георг к сире Фриде, к Отто, а потом и к мальчишкам.

— Добрый вечер, дамы. — Катриона даже вздрогнула от неожиданности, не заметив, как вошёл Росс. А он раскланялся со всеми по очереди и спросил у Ренаты: — Госпожа Винтерхорст, мне передали, что у вас письмо для меня.

Она мотнула головой на столик, рядом с которым сидела. Там стояла миска с яблоками, хоть Аларику больше не одолевали ни тошнота, ни изжога, и лежал конверт. Росс аккуратно оборвал бумажную полоску с краешку и, вызвав очередной приступ зависти у Катрионы, как-то очень уж быстро пробежал глазами листок дорогой, белой и гладкой бумаги. От прочитанного у него скулы чуть не сравнялись цветом с этой бумагой, а вот глаза, наоборот, потемнели, но спросил он очень спокойным голосом. Таким спокойным, что Катриона подумала: этого парня лучше не злить без крайней нужды.

— Госпожа Винтерхорст, можно вас на несколько слов? Господин Меллер пока что, как я понимаю, очень занят, но вам даже проще будет ответить мне на несколько вопросов.

— О Ночной Семье? — хмыкнула чародейка и с неохотой, но встала.

— В том числе, — не стал спорить кондитер.

Рената покачала головой, положила лютню в кресло и двинулась за Россом. На кухню, скорее всего — он в это время обычно и начинал работу. Жить он почти сразу после приезда перебрался к Магде, сняв у неё горенку, и даже что-то вроде бы платил, хотя мог бы просто учить Яна кухонным премудростям. В общем, понять его было нетрудно: днём в крепости вряд ли выспишься, а ещё девчонки наверняка его обстирывали и что-нибудь по мелочи штопали, не сам же он в корыте шлёпался и с иглой сидел. Кое-кто болтал о его шашнях то ли с самой Магдой, то ли с её дочками, но даже самые злостные сплетницы вроде старостиной младшенькой или Зельды, способной пакостным нравом поспорить с её же козами, вряд ли сами в это верили. Всё-таки крестьянская кляча Магда была почти на десять лет старше небедного горожанина, наверняка привыкшего к совсем другим… лошадкам, а девчонки одиннадцати и тринадцати лет… Да если б Росс только попробовал руки распустить, ему бы руки эти живо переломали: разговоры про попорченных малолеток — это вам не сказки про упырей. Болтушки сами это понимали и гадости свои придумывали просто так, от скуки, лишь бы языки почесать. Никогда Катриона не понимала, в чём тут удовольствие, но она вообще, оказывается, многого не понимала. Что за дела, к примеру, могли быть у кондитера с Ночной Семьёй.

Чтобы отделаться от смутно тревоживших мыслей, она, рассеянно перебирая разноцветные шёлковые пасмы, спросила вернувшуюся Аларику:

— Вы всё про дочерей сиры Фриды говорили, а сами-то вы как? Что госпожа Каттен говорит?

— Что всё хорошо заживает, — охотно ответила помощница, взяла яблоко и запустила в него мелкие острые зубки. — Показаться ей ещё разок недели через две-три, и можно будет… — она быстро глянула на Клементину и на ходу поправилась, сказав явно не то, что собиралась, — съезжаться с Эмметом обратно.

— Если только он сам не попросит оставить ему отдельную спальню, — заметила Катриона. — Ну, хотя бы пока целая толпа гостей не нагрянет.

Лицо Аларики стало мечтательным, а хруст раскушенного яблока и брызнувший из него сок придали ей такое… хищное немного выражение.

— А можно? — с надеждой спросила она. — А то вы, наверное, думаете, ему-то отдельная зачем? Всё равно его днями в крепости не бывает.

— Да вот как раз чтобы мог отдохнуть по-человечески, когда вернётся.

— Ох, Канн-заступница, — с чувством сказала Аларика, — смотрю на вас, сира Катриона, и думаю, за что же мне так повезло-то? Могла ведь в придачу к свекровушке получить стаю незамужних тёток и золовок, которые каждую твою тряпочку тебе припомнят и мужу твоему без конца жужжать будут, не слишком ли сильно он супругу балует. А мне досталась единственно сеньора моего мужа, да ещё заботливая и щедрая. Даже страшновато становится.

— Почему страшно? — пробормотала Катриона, смущённая и, чего уж там, тронутая до щекотания в носу такими словами.

— Да когда слишком хорошо, поневоле задумаешься, чем расплачиваться придётся?

— Что чуть родами не умерла, считается?

Аларика зябко передёрнула плечами, хоть и была одета в очень тёплый чапан поверх платья.

— Да уж, — сказала она. — Наверное, я и правда… расплатилась.

— Дамский роман, — буркнула вернувшаяся Рената. — В розовой обложке с позолотой.

— Почему это дамский роман? — обиделась Аларика. — Я и правда могла умереть, сами госпожу Каттен спросите!

— Да я не про вас, — отмахнулась чародейка. Она опять взяла лютню и с каким-то странным выражением лица, то ли насмешливым, то ли завистливым, пропела, небрежно пробежавшись по струнам:

Ах, если б можно, если б можно было,

Чтоб сердце самовольно разлюбило.

Увы, оно лишилось власти,

Подчинено любовной страсти.

— Это из пьесы про красавицу-вдову и её секретаря? — живо спросила Клементина, и даже глазки у девицы заблестели. — К сожалению, не помню названия.

Рената кивнула и продолжила:

Ах, если б сердце остывало сразу,

Лишь собственному подчинясь приказу.

Увы, оно судьбой суровой

Обречено влачить оковы.*

Аларика, слушавшая с забытым огрызком в руке, отмерла и быстро проговорила:

— Ох, а запишите мне эту песенку, а? Такая душевная!

Рената фыркнула, но согласилась записать, а Клементина мечтательно припомнила:

— Там ещё был чудесный романс, я даже сама пробовала разучить. Любовь, зачем ты мучаешь меня? Ведь я забыть тебя была готова, — пропела она тоненьким, почти детским голоском, и Катриона подумала, что петь её, кажется, не учили и что музыке Мадлену пусть лучше дядюшка обучает. Ну, или там Рената — если согласится, конечно. У чародейки голос был приятным (не считая её неизбывного ехидства, понятно), но самым обыкновенным, не сравнишь с меллеровским, когда тот хочет кого-то охмурить. Зато в нём каждый звук был отчётливо слышен. Вроде бы колдунам очень важно это — уметь произносить свои заклинания так, чтобы ни единым звуком не ошибиться.

— А, этот… — Рената пожала плечами и так же, ни разу не глянув на струны, взяла несколько аккордов, отчего Клементина только тоскливо вздохнула.

Любовь, зачем ты мучаешь меня?

Ведь я забыть тебя была готова.

Зачем же тень твоя приходит снова,

Жестокой болью душу мне казня?

Любовь, зачем ты мучаешь меня?

«Нет, — подумала Катриона, слушая пение чародейки, — ни в одном месте ничего. Слова такие, что должно хотеться то ли расплакаться, то ли умереть, то ли бежать куда-то… Но эта зараза так поёт, словно насмехается над дураками, которые в такую чушь верят. Консорта надо попросить, чтобы он спел. Чтобы до мурашек по спине, как тогда с „и мы пойдём, рука в руке, под снегом и дождём“».

Любовь, чего ты хочешь от меня?

Ты в сердце, как змея, вползла украдкой,

Его надеждой обольщая сладкой,

Мечтанием несбыточным дразня.

Любовь, зачем ты мучаешь меня? **

Ну, только вспомни! Меллер, видимо, закончил обсуждать свои секретные дела с сиром Матиасом и появился в гостиной, довольный, как кот, сожравший сливки и не получивший за это полотенцем по хребту.

— Рената, солнышко, — сказал он изумлённо, — тебя ли я слышу? Ты поёшь такое? Завтра снег выпадет и ляжет сразу до весны!

— Выпадет — запросто, — проворчала Катриона. Она наконец выбрала несколько мотков шёлка, которым решила вышивать петунии, и вдела в иглу ярко-розовую нитку. — Но, конечно, не до весны.

— Для женщин в театральных пьесах не пишут куплетов в духе «Ты мой друг и ты мой брат-собутыльник», — ядовито отозвалась Рената. — А то бы я лучше такое спела. Но девочки хотят романтики, так что давай, Гилберт, продолжи. «Настанет день и час», к примеру.

Она сунула ему в руки лютню, он взял и машинально начал подкручивать колки — они всегда заново настраивали инструмент, когда передавали его друг другу. Вот чем-то не нравилось им, как другой лютню настроил.

— Людо заходил, или мне послышалось? — спросил он, не прекращая этого занятия.

— Заходил, — кивнула Рената. — Прочитал письмо от своей змейки, разозлился так, что даже мне стало не по себе, и спросил, как связаться с Ночной Семьёй. Она что, разрывает помолвку?

Меллер разом перестал улыбаться и даже отложил лютню.

— Пойду-ка я поговорю с ним, — сказал он встревоженно. — Как бы глупостей не наделал. Вот же двое благородных, самоотверженных придурков!

Катриона вздохнула. Ну вот, а она настроилась послушать!

— А почему змейка? — спросила она чародейку. Та конечно прозвища вроде «гадючки» или «барашка» раздавала горстями, но при этом не имела привычки болтать о людях гадости у них за спиной. Гадостей она кому угодно, хоть наследнику баронства, могла наговорить в глаза.

— Потому что Илона — Серпент, а Серпенты — это змеи. — Рената снова взяла лютню и проворчала: — Ну, накрутил… Просто фамилия, сира Катриона, ничего плохого я не имела в виду. Они с отцом, правда, если и змеи, то такие… полоз и уж. Настоящие знатоки ядов и противоядий в их семье только дед и брат её отца, а отец, как мне показалось, охотно гнал бы очень неплохой бренди и сочинял новые ликёры и бальзамы. Ликёры у него… — Рената закатила глаза и щёлкнула языком. — Да кто ж ему даст? — тут же вздохнула она. — Старик Серпент вечно по уши в интригах и во дворце у графа, и в своей гильдии. Так он и позволил сыну завести винокурню и утопиться там в котле с бардой. Нет уж, пусть соответствует гордому имени Серпентов! Пусть по милости главы семьи вляпается в дерьмо по самые ноздри, но не позорит старика своими бочонками. Хотя если бы меня кто спросил, я бы подкинула Каспару деньжат на аренду какой-никакой сараюшки и покупку хорошего перегонного куба, а должок получала бы продукцией.

Она настроила лютню обратно и рассеянно прошлась по струнам, не решив, видимо, что будет играть.

— А помолвка? — с жадным любопытством спросила Аларика.

Клементина помалкивала, Катрионе вообще казалось, что она боится чародейку. Не любит — точно, а к этому ещё и боится. Но про расторжение помолвки и ей было любопытно, вон как глазки поблёскивают поверх спиц.

— Не знаю про помолвку, — мотнула головой Рената. — Возможно, Гилберт прав, и Илона Серпент решила её расторгнуть, чтобы не впутывать жениха в семейные неприятности. Я-то бы, конечно, для начала его мнением поинтересовалась, но это же я, куда мне до приличных девиц.

*, ** — романсы из Собаки на сене

И опять гости

Девятеро знают, как и до чего договорились Меллер с сиром Матиасом, но именно Меллер, а не его наёмник предложил вязовским мужикам заработать, проложив просеку к Огрову Пальцу. Нужно было вырубить лес полосой в десяток саженей, тщательно расчистив её от подлеска, чтобы никаких засад в придорожных кустах устроить не получилось. А поваленные деревья следовало очистить от веток, ошкурить, привезти на тот берег Серебрянки и сложить там. Предлагал он за работу хоть деньги, хоть провиант и платить обещал столько, что заинтересовались даже родственники вязовчан в Старице, Трёх Соснах и прочих селениях: нельзя ли и им тоже наняться? Меллер заявил, что работы у него до… ну очень много, так что он готов хоть гоблинов взять, не то что людей из других сёл и хуторов. Мужики посмеялись на это, но ответили, что и без зеленошкурых управятся, и потянулись в Вязы родные и просто добрые знакомые со всей Волчьей Пущи и даже вроде бы из Рыжей Гривы. Похоже, вязовчанам этой зимой предстояло потесниться в своих домах, пустив работников на постой.

А на том берегу Серебрянки ненадолго появились гномы. Предупредили сельчан, чтобы те сами не боялись, а скотину заперли покрепче, и устроили такой тарарам, что даже Катриона перепугалась до икоты, хоть гномы и предупреждали, что будет громко. Очень громко. Правда, забыли предупредить, что аж земля будет вздрагивать и жалобно зазвенят стёкла.

Грохотало раз пять или шесть, а когда дым развеялся и каменная пыль осела, оказалось, что на том берегу появилась просторная, ровная, только от битого камня расчистить, площадка, упиравшаяся дальним краем в отвесную скальную стену. Даже слишком просторная, на взгляд Катрионы. Там не то что дом — небольшой форт можно было возвести. Хотя… может, сир Бирюк форт и собрался строить? Позовёт к себе с десяток ветеранов своей гильдии, — о чём-то таком он разок обмолвился, дескать, не у всех есть возможность купить хуторок, как у сиры Симоны, — и пусть только попробует какая-нибудь банда к нему сунуться. Особенно если Рената и впрямь собирается жить у него, а не в замке.

И всё бы ничего, но Катриону дёрнуло полюбопытствовать, не Меллер ли посылал на разведку к Огровому Пальцу Берту Беду и не следовало ли ему сначала посоветоваться с владетельницей Вязов, прежде чем посылать куда-то её людей.

— Сира Катриона, — с убийственной ледяной почтительностью ответствовал дорогой консорт, — перечитайте, будьте добры, наш с вами брачный договор. Там имеется пункт, согласно которому моя семья берётся построить в Вязах каменную крепость не меньшего размера, чем нынешняя. Но пункта о согласовании с вами каждого этапа строительства в договоре нет. Так что я могу нанимать кого угодно в каких угодно целях. Я не прав?

— Это мои люди! — возмутилась она.

— И что? Я не подбивал сударыню Берту сбежать от вас. Я всего лишь обещал охотникам — любому из ваших охотников! — неплохое, смею надеяться, вознаграждение за сведения о территории вокруг этой злосчастной скалы. Сударыня Берта успела первой, только и всего. Девушка, кстати, попросила не деньги, а болты для своего арбалета, и я обещал ей настоящих болтов Из-Под Горы. Кому от этого стало хуже? Уж точно не вашей лучшей охотнице.

«Вам с вашим ущемлённым самолюбием?» — он не прибавил, но слова эти так и повисли в темноте спальни. Катриона злобно выдохнула через нос. Со стороны посмотреть, и правда же ерунда: подумаешь, нанял через голову сеньоры её людей. Не с собой же в Озёрный сманил, а всего только поручил пройтись краешком опасных земель, ни во что не ввязываясь — просто глянуть, как и что. Но ведь так всё и начинается! Спустишь молча одну мелочь, другую, а потом оглянуться не успеешь, как ты больше не хозяйка на собственной земле!

Руки так и чесались запустить в дорогого консорта колпаком с лампы, как сам он хватил таким же об стену, но не хотелось потом полночи выгребать из постели острые кривые осколки. Так что Катриона сказала как могла спокойно:

— И всё-таки предупреждайте меня, будьте так любезны, если вам ещё зачем-то понадобятся мои люди. Эта же просека к Огрову Пальцу — зачем она? Там в самом деле опасно.

— Для целой толпы крепких и непугливых мужиков с топорами? — Меллер, кто бы сомневался, только плечами пожал. — Огров там больше нет, а у волков, в отличие от огров, мозги имеются. А для чего нужна просека, расспросите Бута, если вам интересно. Мне он сказал, что под скалой, которую вы зовёте Огровым Пальцем, залегает целый пласт какого-то совершенно замечательного гранита. Понятия не имею, чем тамошний камень так хорош, но я никогда не спорю с мастерами о вещах, в которых не разбираюсь.

Катриона невольно кивнула. А что тут скажешь? Если гном советует использовать именно этот камень, то уж наверняка не просто для того, чтобы посмеяться в бороду над тупыми верзилами, послушно взявшимися валить лес и прокладывать дорогу.

Она закончила плести косу, завязала её обрывком тесьмы, чтобы не проснуться опять растрёпанным пугалом, и забралась наконец под одеяло (Меллер, как обычно, пропустил её к стенке, а сам лёг с краю). Настроения исполнять супружеский долг у неё, честно говоря, не было, и она спросила, чтобы потянуть время, зная, что консорт непременно даст полный и подробный ответ:

— Почему гномы согласились строить дом для сира Матиаса, а мою крепость нет?

— Его дом будет строить артель из Ильфердина, — немного удивлённо, видно, не ожидал, что супруга так резко сменит тему, отозвался Меллер. — Посмотрим, что на это скажут старейшины Дома Морр. Если ни жадность, ни ущемлённое самолюбие так и не заставят их связаться с тупыми верзилами, ваша крепость просто станет следующим заказом для Дома Ильфердин. Я ведь, кажется, уже говорил об этом?

— Да, — подтвердила Катриона. — Просто тогда и разговора никакого не шло о доме для сира Матиаса.

— Я сам не ожидал, что он надумает поселиться здесь, — признался Меллер. Он повернулся набок, опираясь на локоть, помолчал немного и прибавил не очень уверенно: — Видимо, сравнил цены на землю в центральных областях и тамошние налоги со здешними, а разбойниками его точно не напугаешь.

Он провёл кончиками пальцев по её груди, но Катриона только досадливо поморщилась, с трудом сдержавшись, чтобы не отвести его руку. Девятеро знают, что там Меллер сумел разглядеть в её лице при свете ущербной луны, но руку он убрал и вообще лёг навзничь, рассеянно теребя цепочку с каким-то невзрачным камушком на шее. Эту цепочку из тусклого и, кажется, не очень чистого серебра, как и чёрный в серых прожилках камень-каплю, Катриона видела несколько раз при утреннем, уже довольно ярком свете, но каждый раз забывала спросить, что за амулет и от чего защищает. Или не забывала, а собиралась узнать уже наконец, но разговор всё не туда сворачивал. Вот прямо как сейчас.

— Катриона, — сказал Меллер, даже не пытаясь подавить тяжкий вздох, — давайте сегодня не будем устраивать ночной беготни, чтобы не давать поводов для дурацких слухов, но в следующий раз вы сами ко мне придёте, когда сочтёте нужным. И если сочтёте нужным. В конце концов это вы глава семьи, вам и решать, нужен ли вам свой ребёнок или же дочь вашего брата вполне сгодится в качестве наследницы Вязов. Кстати, если вас так раздражает, что сиру Кристиану вечно не хватает вечера для разговора со мной, почему вы просто ни разу не заняли мою спальню сами? Полагаю, выгнать мою законную супругу и владетельницу крепости с супружеского ложа не рискнул бы даже баронский сын.

Катриона озадаченно потёрла нос. А почему в самом деле? Сидела чуть не до полуночи в гостиной, злилась, а ведь достаточно было сказать Меллеру за ужином, что она либо придёт к нему, либо ждёт его у себя — и что бы сделал сир Кристиан? Попытался бы отменить прямой приказ главы семьи своему консорту? Ха! Сюзерен много чего может потребовать от вассала, но уж точно не поделиться супругом. Признавать себя бестолочью однако не хотелось, и Катриона ехидно спросила:

— Хотите спрятаться под моей юбкой?

— Хочу, чтобы вы определились наконец, кто вы — глава семьи или просто моя жена. — Ну да, смутишь такой детской шпилькой типа, который без раздумий влез в толпу обозлённых дриад, как же! — А то у меня ощущение, будто прав вы хотите как у первой, а ответственности — как у второй.

Катриона просто задохнулась от такой наглости.

— Это я-то боюсь ответственности?! — поразилась она. — А скажите-ка мне, почему тогда я в браке состою с вами, а не с тем… секретарём богатой старушки, которого мне хотел сосватать дядюшка?

Меллер отчётливо хмыкнул, но смолчал. Он вообще, надо сказать, не только избегал ссор, но и никогда не пытался заговорить супругу до такой степени, чтобы она согласилась признать небо зелёным, а траву розовой. Хотя Катриона уверена была, что легко смог бы.

***

Нанятые работники расчистили площадку, заодно подсыпав битым камнем дорогу к замку, особенно в низине, где вечно стояла сырость и после дождей люди и лошади вязли в липкой жирной грязи. Ещё приехали из Волчьей Пущи уже знакомые плотники и начали ставить длинный и просторный бревенчатый дом, но почему-то через дорогу от расчищенной площадки, а не на ней.

Впрочем, Катрионе некогда было глазеть на то, как обустраивается её будущий сосед. Белую Дорогу в Волчьей Пуще настоящим праздником Колеса года не считали, — так, кто в храм съездил, кто в часовенку при крепости заглянул, чтобы там небольшое подношение оставить, — но на носу было то самое имянаречение, на которое собиралось что-то в самом деле очень уж много народу.

Она поручила Клементине написать приглашения для гостей, как-нибудь эдак покрасивее, цветными чернилами или с цветочками в уголке, как на дорогой почтовой бумаге, и Аларика надиктовала гувернантке список. Она называла какое-нибудь имя, к примеру, тётя Селина, но тут же вздыхала и прибавляла: «Её муж, старший сын с женой, дочери незамужние… кузен, наверное, детей тоже с собой привезёт, не оставят же их на прислугу», — и Клементина, быстренько подсчитав, писала в скобочках восьмёрку, хотя имя в списке значилось одно. Катриона только механически кивала, смирившись с хлопотами и расходами. Урожай этим летом был похуже прошлогоднего, но вполне достаточен, чтобы дожить до весны и даже кое-что потратить сверх этого, а единственный сын есть единственный сын. И вообще… её маршал и помощница уж точно заслужили небольшой праздник. Не все же такие нелюдимы, как она, Катриона из Вязов. Нормальные люди гостям рады… даже если это двоюродные тётки с оравой внуков, которые (внуки, конечно, не тётки) непременно полезут на башни, в теплицу, под мост через Серебрянку и в прочие совершенно неподходящие для детей места. И так же непременно подерутся с внуками дядюшки Франка, с которыми не поделят найденную кем-то из них дриадскую стрелу с ржавым наконечником.

А приглашения Клементина написала — в самом деле просто загляденье, красивым ровным почерком, ярко-синими чернилами, обведя каждое рамочкой из плюща или чего-то в этом роде. Ей даже уроки пришлось забросить на день-другой, потому что эти приглашения отнимали почти всё её время. Так что Катриона забрала у неё уже связанную перчатку и начатую пару к ней и отдала всё это Минне. Девочка фыркнула, глянув на работу городской сеньоры, и без единого слова спустила всё, что гувернантка вымучивала пару недель. Очевидно, дня через два-три Клементине передадут красиво и ровно связанные, хорошо сидящие по руке, со сложными узорами перчатки. Ну… каждый в своём деле мастер. Надо будет попросить Клементину, чтобы нарисовала потом для Минны какой-нибудь букет осенних листьев, вроде того, что сама Катриона повесила в своей спальне. Глядишь, они потом и на тёплые чулки для гувернантки договорятся, а то если так вязать, как сира Клементина, чулки не раньше весны будут готовы. Недолго и коленки себе отморозить.

Гостей съехалось столько, что ни о каком большом зале и речи не шло — пришлось опять накрывать столы во дворе, благо погода стояла ясная, хоть и очень холодная: выпавшая перед Белой Дорогой снежная крупа лежала себе на камнях и на траве, даже не думая таять. Катриона так переживала за озимые, что даже не особенно злилась на вездесущих тётушек и кузин. А те вот разве что на сторожевую башню и под мост не полезли, зато в теплице им было как мёдом намазано. Несколько старушек вообще приволокли туда стулья, какие сумели найти, вытащили из потёртых парчовых мешочков рукоделие и в ожидании начала праздника затеяли вязание при ярком солнечном свете, как во дворе, зато без тамошнего ледяного ветра. Служанки тоже, кстати, любили столовое и прочее бельё штопать в теплице, припомнила Катриона. Красота же: светло, довольно тепло, — ну, не холодно точно! — базилик зеленеет… Это вам не при сальном огарке щуриться. Занятно, а ведь ни ей самой, ни Аларике даже в голову не приходило, что в теплице можно не только зелень до самого снега растить. Хотя вон, даже бабушки-тётушки сразу сообразили.

Не все, увы, сумели занять себя полезным делом, не путаясь под ногами у хозяйки. Многие, как водится на таких праздниках, лезли-таки во все щели, поучая и хвастаясь собственными талантами. Впрочем, доставалось больше маршалу с женой — их же сын признавался законным отпрыском и наследником. Тем более, что ещё не все родственники знали подробности его рождения, а значит, гостям было чем занять и языки, и уши. Сплетницы, разумеется, прошлись по тому, как Аларика «что-то очень уж растолстела после первого же ребёнка», и прямо-таки по лоскуточку разобрали её возмутительно-новое синее бархатное платье, отделанное серебристой тесьмой и сшитое по её меркам, а не переделанное после какой-нибудь богатой родственницы. Бархат на платье ей подарила Катриона, но это было слишком просто и скучно, поэтому тётушки и кузины со значением поглядывали на консорта сеньоры, так что кто-нибудь другой мог бы смутиться или разозлиться.

Но уж конечно не Гилберт Меллер. Тот держался с безупречной вежливостью, легко отвечал на любые вопросы, однако в глазах стыл серый лёд туманных вершин Хмурого, а улыбка была непроницаемо-любезной. «Ну, точно племянничек стервы-суконщицы, Ламбертовой жены», — кажется, дружно решили дорогие родственнички. А Катриона вспомнила вздохи Герты: «Мне бы так. Глядишь, в ордене бы тоже пригодилось».

Что-то давно она не писала, кстати. Случилось что-нибудь, или просто её услали по орденским делам в какую-нибудь совсем уж дальнюю даль? Спросить бы сира Максимилиана, приехавшего вместо старшего брата (кажется, барон становился совсем уж тяжёл на подъём, если даже поздравить вассалов посылал вместо себя то братьев, то сыновей), но тот так увлёкся разговором с сиром Бирюком, аж сир Эммет обиделся, что его, отца героя нынешнего праздника, променяли на какого-то наёмника. Спасибо, Рената обиженного маршала отвлекла. Ну, как отвлекла? Наговорила обычных своих ядовитых гадостей, так что родственницы сира Эммета возмутились, конечно, наглостью остроухой змеищи, но Катриона видела, как многие беззвучно шевелят губами, повторяя особо понравившиеся едкие обороты.

Рената, кстати, надела ради такого случая длинное узкое платье, сшитое из чего-то, очень похожего на змеиную кожу, так что про гадюку тётушки шипели дружно и слаженно. Катрионе больше понравились её длинные серьги с ярко-зелёными гроздьями прозрачных то ли камешков, то ли стекляшек, но представив такие в своих ушах, она только вздохнула: не с её лицом. Вот круглолицей Аларике пошли бы, пожалуй. Надо будет посмотреть в Озёрном у камнерезов что-нибудь недорогое в подарок помощнице, подумалось Катрионе. А маршалу заказать печатку, что ли. А то он так устал, бедняга, подписывать приглашения, перепачкав чернилами пальцы и сломав три или четыре пера — лучше бы пешком по лесу три-четыре лиги прошёл с полной котомкой за плечами, по его же собственным словам.

В общем, праздник вполне удался. Чинный такой, солидно-торжественный, даже сир Вениамин-младший не орал, как резаный, когда сир Эммет заворачивал его в свою рубашку и признавал законным сыном. Наверное, тётушки-бабушки так затискали и затормошили, что несчастный младенец, измученный всеми этими щипками за щёчки и похлопываниями по попке, просто заснул беспробудным сном, как зимний сурок.

А так… хватило и угощения, и выпивки, хотя народу приехало даже больше, чем Катриона рассчитывала. Особенно выпивки, благослови Канн консорта с его хомячьей запасливостью. Закуски-то что? Напластать окорока или вытащить из кладовой ящик-другой яблок, быстренько ополоснуть их от опилок и выставить на стол — всех забот. А вот вино… Меллер, кстати, и сказал накануне праздника, что это самое главное. Что якобы в Озёрном даже присказка такая есть: «Как бы ни прошёл приём, единственное, что о нём будут говорить — хватило ли вина». Так что кое-кто брюзжал, конечно, про слабенькую кислятину, но для таких имелись ягодные наливки Лидии и её же сидр.

Изготовленный Россом торт с воздушным творогом, с лимонами, с масляными разноцветными розочками некоторых тоже возмутил — вот же глупости городские, будто простого яблочного пирога не хватило бы! Тем не менее взять кусочек с собой никому не удалось, даже матушке Кларе, потому что ни кусочка и не осталось: почти все гости привезли с собой детей (не оставлять же их дома, если можно угоститься на празднике). А уж после оравы детишек разве что засахаренные лимонные корочки сиротливо желтели тонкими полосками, и их-то некоторые запасливые дамы подобрали с тарелок, чтобы потом употребить для грога.

Завидовали и ворчали не все, конечно. Кое-кто просил одолжить замечательного мастера на два-три дня, но Меллер сказал, разводя руками: «Двести пятьдесят марок, прекрасные сиры. Да не мне и даже не господину Россу, а Гильдии бакалейщиков и кондитеров как штраф за нарушение условий договора». Матушка Аларики обиженно возразила, что никто ведь ничего и не узнает, но над нею захихикали даже такие же охотницы нанять чужого кондитера на денёк-другой.

В общем, Катриона в очередной раз признала про себя, что она какая-то неправильная женщина. Что все эти гостевания, застолья, обсуждения своих и чужих нарядов, рецептов и прочих дамских забот ей скучны и утомительны и что будь она мужчиной, наверняка тоже звалась бы Бирюком. Хорошо, хоть с ночёвкой никто не остался, и вообще народ надолго не задержался: всё-таки не свадьбу отмечали, а имянаречение грудного младенца, матери которого вредно волноваться и уставать. Да и темнело всё раньше, а зверьё и разбойники подтягивались понемногу к жилью.

А Аларика, бедняжка, и правда устала так, что даже подарки взялась разбирать только на следующий день.

Новые беды

— Похоже, сеять заново придётся.

Катриона уныло кивнула, обводя взглядом поле озимой ржи: окаменевшая от мороза земля, седина изморози на всходах, облака мёрзлой пыли, поднятой сухим ледяным ветром — и нигде ни клочка снега.

— Зерно на посев есть, — проговорила она, рассеянно растирая в руке сорванный узкий листик, — но мы останемся без всяких запасов, дочиста всё выгребать придётся. А если, храните Девятеро, лето будет гнилое?

Сир Эммет покивал, тоже озираясь с озабоченным видом. Зря Катриона думала, будто её маршалу дела нет до того, кто и чем его кормит. Что такое «помёрзшие озимые» и «неурожайный год», племянник владетеля такой же, как Вязы, нищей и неустроенной Старицы, знал очень хорошо.

— Лара говорила, — сказал он, — будто староста просил у вашего консорта не крупу или муку, а зерно для посева. — Катриона заинтересованно вскинула голову: значит, те, кто сейчас валит и вывозит с просеки лес, следующей весной обойдутся без её помощи? — И я вот подумал, — сир Эммет неловко усмехнулся, — хорошо, что вы бакалейщика консортом взяли. Дядины крестьяне тоже ведь на просеке работают, значит, будет у них весной, чем поля засеять. А если в долг брать… как думаете, согласится он хотя бы на три-четыре к одному, не пять, как матушка Саманта?

Катриона вздохнула. Да уж, в Храме только взаймы просить. Было такое на её памяти, когда отцу пришлось на посев брать зерно в часовне — хвала Девяти, лето выдалось щедрое, и расплатились Вязы той же осенью. А бывало, что вернуть взятое в долг зерно в тот же год не удавалось, и тогда на просроченный долг накручивались проценты. Лидия как-то вспоминала, что когда она, совсем ещё девчонка, ходила в служанках у бабушки Катрионы, однажды тоже пришлось занимать у жриц. А лето было дождливое и холодное, толком ничего не уродилось, так Вязы три года подряд потом с Храмом рассчитывались, оставляя себе такие крохи, что только лес и спасал от настоящего голода.

— Не знаю, сир Эммет, — сказала Катриона. — Я поговорю с ним, но если он откажется, сделать я ничего не могу, сами понимаете. Имущество по договору у нас раздельное, и Гилберту Меллеру я в делах не указ.

— Это понятно, — вздохнул он и посмотрел в ясное льдисто-голубое небо, по которому солнце соскользнуло уже к самому краю горизонта. — Давайте возвращаться, что ли. Темнеет рано, а без снега, как солнце сядет, вообще в двух шагах ничего не видно.

Катриона ещё раз посмотрела на поседевшую зелень всходов, потом на промёрзшие борозды соседнего поля, оставленного под паром… Да, придётся кланяться либо консорту, либо жрицам. И Меллер, сколько бы он ни запросил, хоть те же пять к одному, уж точно смотрелся предпочтительнее. Он по крайней мере не станет складывать губы куриной гузкой и нудно укорять должников в том, что вот как прижмёт, так все разом о служителях Девяти вспоминают, а по-хорошему ни у кого ничего не допросишься.

В крепость они вернулись в сумерках, Катриона передала поводья Сороки конюху и задумчиво побрела через двор. Но по дороге заметила, что у кухонной двери Рената Винтерхорст разговаривает о чём-то с Яном, и не удержалась — подошла поближе, потому что не могла даже представить, о чём чародейке говорить с кухонным мальчишкой.

— Вот бестолочь! — сказала ему Рената. — Тебе предлагают реальный шанс изменить жизнь к лучшему, причём для всей твоей семьи, не только для тебя, а ты ломаешься как девка.

Ян шмыгнул носом этак огорчённо, но упрямо ответил:

— Не, вашмилсть, а земля-то как же? Это пока я в возраст не войду, ихняя милость сира Катриона надел под свою ручку прибрала. А ежели я поварёнком в трактир уйду, матушка с сестрицами так при здешней кухне и останутся же. Надел-то вроде как мой, а я ж его потеряю, ежели от сиры Катрионы уйду. Зря, что ли, дед с отцом корячились, участок расчищали?

Сеньору свою он не замечал, потому что она стояла у него прямо за плечом, а остроухой стерве, понятно, дела не было до того, что владетельница слушает, как Рената Винтерхорст пытается сманить мальчишку из её села. Даже бровью не повела, увидев, как Катриона остановилась за спиной Яна.

— У матери твоей где-то в середине зимы срок траура закончится, — возразила Рената. Катриона не сводила с неё тяжёлого взгляда, да только чародейку грозными взглядами сам барон пронять не мог, где уж там простой нищей сеньоре из мест глухих и диких. — Возьмёт в дом примака, — безмятежно продолжала остроухая зараза, — тебе одному всё равно её и двух сестёр не потянуть. Тебе сколько сейчас? Десять? Девять? Ещё лет пять ты свою землю всё равно вспахать толком не сумеешь, банально сил не хватит, так что взрослый мужик вашей семье жизненно необходим. Словом, выдавай матушку замуж, а сам пока останешься подручным у Людо, его Гилберт уболтал-таки продлить контракт ещё на полгода хотя бы. А вот когда Матиас построит свой трактир и наймёт повара для него, пойдёшь в помощники к нему, к повару этому. Может быть, даже в ученики — однако это только если Матиас сумеет сманить сюда хоть спивающегося, но мастера. Подмастерья вроде Людо официально брать учеников права не имеют, хотя рекомендацию тебе он напишет охотно, я думаю.

— А меня спросить не хотите? — не выдержала Катриона.

Ян ойкнул и развернулся в прыжке, как застуканный за кражей сливок кот, но Рената только заломила бровь.

— Это о чём же? — ехидно спросила она. — Насколько я знаю, в вашем королевстве рабства нет и удерживать силой тех, кто хочет уйти, вы не можете. Магде, собственно, и примака-то брать незачем, — немного подумав, признала Рената. — Она может пристойно, как и положено приличной вдове, выйти замуж; муж усыновит детей и получит участок земли как глава семьи… так ведь по закону? — Катриона против воли, нехотя кивнула. — А сам Ян (с разрешения приёмного отца, конечно) устроится поварёнком в трактир, — закончила Рената. — И сам сыт, в тепле и безопасности, и денег семье на подати подкидывать будет, а может, и сестрицам приданое какое-никакое справит. Кому плохо?

Ян засопел. Катриона смотрела, как мальчишка морщит лоб в мучительных раздумьях: ведь правда же хорошо всё придумано? Её милости только досадно, так ведь не ей же в тринадцать-четырнадцать лет пахать, изо всех — не мужицких ещё, как ни крути — сил налегая на рукоятки плуга. И возразить-то ей на это было нечего, и всё равно… обидно. Она-то ни минуты не раздумывала, помогать вдове с тремя детьми или пусть барахтаются как знают. А её так легко меняют на будущего соседа — который ещё неизвестно каким окажется.

— Кому плохо? Мне, видимо, — не менее ядовито, чем сама Рената, ответила Катриона. — С моим ущемлённым самолюбием.

— О, — усмехнулась чародейка, — уже цитируете нашего Крысика? Поздравляю, сира, с первыми успехами. Ну, глядишь, через годик попросите у него почитать те же «Дневники наёмника», а то и «Похищенный трон» Глорфинделя.

— Есть мне когда!

— Ночью, сира, ночью, как все приличные люди, — с обманчивой проникновенной мягкостью проговорила Рената. — Тихо, спокойно, все спят, никто не лезет ни с просьбами, ни с задушевными разговорами, а ты сидишь у догорающего камина, время от времени встаёшь угли поворошить и задницу размять заодно, а потом опять возвращаешься туда… за синие горы, за белый туман.

Катриона промолчала, не зная, что сказать. Возвращаться к разговору о сманивании чужих людей было уже вроде как поздно, потому что хитрая зараза совсем о другом завела речь. А что могла сказать о книгах владетельница деревушки на краю обитаемого мира? До приезда Меллера не было в её доме никаких книг кроме молитвенника, потому что ни денег на книги эти не было, ни времени. Теперь вот появилось немного и того, и другого, но читала Катриона медленно, у неё на письма-то иной раз по полдня уходило, чтобы прочитать их и написать в ответ хотя бы две-три пустые, вежливые строчки. Это вон Мадлена уже довольно бойко выкладывала простые короткие слова из разрисованных кубиков. А Катриону с братом учила пожилая послушница, монотонно бубнившая: «Бет-аль-бет-аль — баба», отчего учение девчонке семи лет представлялось нестерпимо скучным, хуже чем штопка своего и Вальтерова тряпья. Понятно, что настолько же нужным и полезным, но интереса к чтению это никак не подогревало. Нет, Катриона не считала его пустой тратой времени, в отличие от своего маршала и его супруги. Но привычке-то читать что-то сверх необходимого откуда было взяться?.. Кстати, книжку с названием «Дневники наёмника» она бы прочла — очень уж завлекательно звучит: там, наверное, много всякого… Интересно, есть она у дорогого консорта?

— Э, вашмилсть, я пойду, ладно? — пробормотал меж тем Ян, нетерпеливо притопывая ногой в грубом тяжёлом башмаке, из-под которого виднелись аж две манжетки толстых носков, надетых друг на друга, видимо, чтобы слишком просторный башмак не сваливался (наверное, кто-то из соседей или дальней родни отдал ненужную уже обувку). — Матушке помогу прибрать поскорее да заново плиту растоплю, а то сударь Людо затеял пирог навроде того, что к имянаречению пекли. За ночь бы успеть, чтобы тётка Тильда утром не ругалась. Ей-де кашу варить, а мы по сю пору с кухни не убрались.

— Да-да, иди, — рассеянно отозвалась Катриона, пропустив мимо ушей намёк, что неплохо бы вредную тётку окоротить немного — всё же Людо Росс с Яном не для себя старались. Она мельком удивилась, с чего кондитер затеял возню со сложным, требующим немалых сил, времени и недешёвых продуктов «пирогом навроде того, что к имянаречению пекли». Кого там опять Меллер собирается подкупить? Впрочем, её больше волновало совсем другое, и она требовательно спросила Ренату: — А где ваш напарник, госпожа Винтерхорст?

— С вашим консортом ругается, — охотно ответила та.

— Ругается?

— О, ещё какими словами! Даже я парочку новых услышала — видимо, Матиас уже здесь подцепил.

— Его что, — нахмурилась Катриона, — Меллер обсчитал или как-то ещё обманул?

Рената презрительно фыркнула.

— Меллеры — это вам не мелкие лавочники, сира, чтобы обвешивать партнёров или ядрицу с сечкой мешать, — наставительно проговорила она. — Он Матиаса подбивает крупный кредит взять и готов даже стать поручителем, а тот отпинывается и орёт, что сроду долгов не делал и впредь не собирается. Даже если строительство без кредита затянется лет на десять. Он и так уже меня в долю взял, ведьму остроухую, с него достаточно.

Катриона постояла в нерешительности. Если сир Матиас и правда так недоволен тем, что ему навязывают долги под нешуточные проценты, то совсем не время сейчас выговаривать ему, что сманивает чужих людей. Она же сама, вернувшись с объезда полей, так расстроена и зла — к гадалке не ходи, сорвётся и полается с будущим соседом. Чего вообще-то следовало бы избегать всеми силами: замок далеко, Старица ненамного ближе, а тут под самым боком намечается умелый и опытный вояка. С ним дружить бы следовало, а не ругаться.

Но как же не ругаться, если он едва строиться начал, а уже хочет у неё мальчишку увести! Тоже попробовал, как у Яна супчики с этими… как их?.. клёцками получаются? По Вязам вон новая сплетня гуляет, и в отличие от прежних, в неё Катриона, пожалуй, готова была поверить — что кондитер крутит любовь с чародейкой. Ну, как любовь? Она и постарше него, и обручён он, но здоровый же молодой мужик, как ему без баб? А для Ренаты Винтерхорст здесь тоже ровни нет, до егерей она точно не снизойдёт. Так что якобы оставляет Росс Яна одного на часок кухарничать, а сам к чародейке под одеяло прыгает. Сир Бирюк же якобы парочку эту прикрывает, а Росс его за это кормит чем-нибудь повкуснее, чем Тильдины каши и похлёбки. Вот наёмник и оценил, каков у кондитера помощник. Таков, что самому пригодился бы.

С такими мыслями Катриона и шла через двор, громко стуча каблуками где-то по булыжникам, где-то по намертво схваченной морозом грязи. Ещё и стемнело окончательно за время разговора. Лежало бы хоть немного снега, было бы посветлее, так ведь нет же! Темно, холодно, урожай следующим летом наверняка будет только-только чтобы с голоду не умереть…, а тут ещё наглые чужаки твоих людей сманивают! Сплошное расстройство.

Видимо, всё это ясно было написано на лице Катрионы, потому что Меллер спросил аж за столом (чего вообще-то очень не любил):

— Совсем всё плохо?

— Не то слово, — буркнула она, наливая себе второй бокал вишнёвки.

Консорт посмотрел на кувшин, подлил и себе, а потом поставил его этак к маршалу поближе, от супруги подальше. Сир Эммет понятливо наполнил свой бокал до краёв и даже Аларике, хоть и кормящей матери, тоже плеснул немножко — ну вот прямо изо всех сил постарался, чтобы сеньоре поменьше досталось. Она мрачно посмотрела на него, такого заботливого, но смолчала. Не хватало ещё, чтобы пьяницей ославили.

— Катриона, — вздохнул Меллер, перехватив её хмурый взгляд на коварно отнятую вишнёвку, — вы для чего бакалейщика в консорты брали? — Сговорились они с маршалом, что ли? — Мне, знаете ли, просто жизненно необходимы Вязы благополучные, сытые и вообще процветающие. Будет вам рожь на посев, не переживайте. Или ячмень, или овёс — всё, что захотите. Я вам, если позволите, другую заботу подкину. Я заказал Людо торт для служительниц Девяти, он обещал к утру сделать. Но он очень хвалил сиру Клементину за помощь с тем тортом, что готовился на имянаречение, и спрашивал, не может ли она опять помочь ему с украшением?

— Да? — Катриона удивлённо посмотрела на гувернантку, та покраснела, но наклонила голову, признавая, что да, гирлянды разноцветных масляных розочек на торте были делом её рук. — Ну… вам нужно моё разрешение?

— Не только. — Меллер тоже посмотрел на сиру Клементину и очень серьёзно пояснил: — Несовершеннолетней девушке не стоит встречаться с посторонним мужчиной без свидетелей, а помощь ему потребуется очень ранним утром, чтобы к моему отъезду в Волчью Пущу торт уже был полностью готов и хорошенько охлаждён. Там будет Рената, но вы же понимаете, что у магов репутация такая… Как бы про сиру Клементину вдвое больше глупостей болтать не стали. Ребёнка девяти лет никто тем более не примет всерьёз как свидетеля. Вы не могли бы присутствовать?

— Я могу, — живо откликнулась Аларика. — Вениамин мне всё равно толком спать не даёт, я могу встать пораньше и сходить на кухню с Клементиной («сиру» перед именем она беззаботно пропустила). Помогу там чем-нибудь.

«И оближу все миски из-под сладкого теста и крема», — со смешком подумала Катриона. Но вслух сказала:

— Если сир Эммет не против, то я тоже. Что понадобится для этого торта? Яйца, масло, творог?

— Всё нужное уже есть, — заверил её Меллер. Понятно, сам в селе купил, а супруга опять не знает, обижаться ей или облегчённо вздыхать.

— А ещё один торт в честь чего? — кисло спросил сир Эммет. Катриона ни слова ему не сказала про орду гостей, хорошенько проредивших её припасы, но он сам был недоволен тем, сколько одного только вина ушло на родственников, с половиной которых он годами не виделся и вообще едва помнил, что есть такие.

— Да тётушки с кузинами на всё баронство похвастались тем, какой чудный пирог они ели на имянаречении нашего сына, — не менее кисло отозвалась Аларика. — Вот матушке Саманте и обидно стало, что её помощница сама вкусно кушала, а ей даже блюдечко облизать не привезла. Сира Катриона, а может, поворчат жрицы, да и уймутся? Всех угощать — самим не останется. На то пошло, я бы лучше опять дриадам печенья послала. Вон как они гоблинов нынче осенью шуганули! Столько овощей нам сберегли.

— Оплот вольномыслия и безбожия, — хмыкнул Меллер. — Даже сеньора с помощницей, вместо того чтобы своим людям пример благочестия подавать, водятся с остроухими язычницами… Именно поэтому, дорогие дамы, я и везу жрицам торт.

— Рты замазать, — буркнула Катриона. От выпитой вишнёвой наливки её немного отпустило, но настроение всё равно было так себе. Да, зерно для посева у неё будет, но и сир Матиас оказался нечестным человеком… ладно, не таким честным, как она наивно думала, и жрицы всё так же косятся на неё. Ещё и будущей весной, наверное, останутся недовольны тем, что Меллер с работниками расплатился рожью или овсом и Храму не удалось обернуть ранние бесснежные морозы себе на пользу. А договорённость с сиром Матиасом про уроки боя на мечах накрылась одним из гномьих тазов, раз дочка сиры Фриды увезла мальчишек-мажат… Опять-таки сплошное расстройство.

Она даже вышивать после ужина не села, чтобы в таком настроении не испортить покрывало, которое до того хорошо, аккуратно и гладко получалось, словно ворожил кто. Взяла так и лежавшее до сих пор в кладовой серенькое петельчатое полотно, до которого всё руки не доходили, нарезала из него полотенец и стала подрубать края. Работа была тупая, скучная, оставляющая голову совершенно свободной, зато её и испортить надо было суметь. Мрачные мысли опять закружили осиным роем, но в гостиную прискакала Мадлена с книжкой в руках, залезла к дядюшке на колени и потребовала прочитать сказку.

— Ну, давай, — охотно согласился он, поудобнее устраиваясь с книгой в руках и с племянницей на коленях. — Слушай. — На него дружно посмотрели все, даже сир Эммет, подправлявший оселком меч и вроде бы сказками не интересовавшийся. — Жил-был в незапамятные времена в одной стране король, и повстречалась ему однажды на охоте в глухом лесу бедно одетая красавица, дочь тамошнего сеньора…

Меллер, как обычно, то ли читал, то ли рассказывал на память — красиво так, выразительно, в лицах. У него даже голос менялся, когда он говорил то за девушку, то за короля, то за его советников. С таким консортом никаких бардов не надо, подумалось Катрионе. Вон, даже маршал усмехается этак недоверчиво, но оселком вжикать по лезвию перестал — то ли сам слушает внимательно, то ли не хочет заглушать рассказчика.

— …И тогда королева напомнила своему супругу об их уговоре. «Хорошо, — сказал король, — я от своего слова не отказываюсь. Можешь забрать с собой к отцу всё, что сумеешь вынести на себе за ворота в три приёма». И наутро во дворе замка собралась целая толпа, чтобы поглазеть, как бывшая королева будет выносить узлы с отрезами шёлка и бархата, перины и гобелены, и прочее добро. Она же вышла во двор в своём старом платье, в котором её привезли в королевский замок, подошла к старшему сыну, взяла его на руки и понесла прочь. Король возмутился, что она забирает наследника трона. Королева же напомнила ему разрешение взять всё, что она посчитает нужным, а что нужнее для матери, чем её дети? Так же точно она вынесла за ворота и второго сына, а вернувшись в замок на третий раз, смело приблизилась к королю и сказала: «Вы позволили мне взять всё необходимое, мой повелитель, а мне необходим мой законный супруг. Полезайте ко мне на спину, мой король».

— Зря вы эту сказку при Клементине читали.

— Боитесь, что она утащит на себе в Озёрный сира Генриха?

У Катрионы вырвался смешок, но она — хоть и с некоторым усилием — заставила себя сказать совершенно серьёзно:

— Мне показалось, она отнеслась к вашей истории не как к сказке, а словно это совет, как надо действовать. Ещё решит на самом деле, будто какой-то знатный и богатый мужчина так восхитится её умом, честностью и преданностью, что захочет взять её в жёны без всякого приданого.

Меллер тоже усмехнулся.

— Её отец едва сводит концы с концами. Вы думаете, у девочки, которая поехала на границу королевства за приданым, много иллюзий? — спросил он.

— Вряд ли, — подумав, признала Катриона. — Но у неё такой вид мечтательный был… Как будто король, который разок восхитился мудростью и верностью своей супруги, в самом деле будет впредь любить и ценить её.

— А вы уверены, что не будет?

— Конечно, нет. Он же не за ум и не за преданность в неё влюбился. Встретил на охоте в тёмном лесу хорошенькую дикарку, привёз в замок вместо ручной мантикоры, а потом наигрался с нею и захотел ручную виверну… или кого там ещё в королевских замках держат в зверинцах?

Она села на край консортовской кровати, опять подивившись про себя, какая та мягкая и упругая разом. Из чего такие делают, чтобы и не вязнуть в пуховой мякоти, и не пересчитывать боками комки слежавшейся шерсти или пакли? Катриона бы и сама такую хотела. Интересно, очень дорого? Спальню-то Меллера она посещала разок-другой в неделю, чаще было как-то неловко, да вроде и незачем. Сир Кристиан, кстати, давно в Вязах не показывался, вспомнила она. Отец со старшим братом запретили? А то ведь такая связь на всю семью тень бросает: консорт баронского вассала — это вам не целительница-фаворитка. Этак и мужчины задумаются, в безопасности ли их жёны от посягательств сюзерена. А сиру Генриху, принимающему дела у отца, и без того нелегко придётся со стариками, которые помнят его ещё сопляком с деревянным мечом. Ему только их замечаний о поведении младшего брата не хватает.

Спрашивать об этом Меллера ей, понятно, не хотелось. Вообще не хотелось говорить о тех, с кем её консорт вольно ли, невольно ли делил постель, кроме своей законной супруги.

— Вы в Озёрный со мной на праздники едете? — неожиданно спросил он. — Если едете, начинайте готовиться. Выехать надо пораньше. В любой день метели начнутся.

Мысли об отъезде

Стоило Меллеру уехать в Волчью Пущу, как началась метель. То есть, хмурилось-то небо с самого утра, но ближе к полудню сначала хлестанула крупа, словно тучи с Серого кряжа лопнули под ударами резкого порывистого ветра, потом крупа превратилась в мелкие колючие снежинки, а потом густо повалили крупные, мохнатые хлопья. Хоть парой недель бы пораньше!

Катриона мрачно смотрела в окно, как снег этот валит и валит, на глазах укрывая промёрзшую землю. Да, заменить окна в столовой и гостиной дорогой консорт заказал тем же гномам, которые строили теплицу, и теперь через безупречно-прозрачное стекло можно было разглядеть каждую снежинку, не как через прежнее.

— Они уже точно в замке, — сказала ободряюще Аларика, решив, что сеньора беспокоится за консорта и его спутников — Меллер ведь опять Мадлену потащил с собой: «Когда подарок вручает не мужчина, а красивая нарядная девочка, подарок этот принимается с совсем другими чувствами, дорогая». Сир Эммет, кстати, тоже поехал в Волчью Пущу, чтобы поговорить с целительницей. Надоело, видно, по крестьянским девкам бегать, захотелось уже к законной жене под бочок. Тем более, что для сеновалов и амбаров холодно стало. — С утра дорога ещё чистая была, — прибавила Аларика, — лошади свежие — к полудню точно добрались.

— Да, конечно, — рассеянно отозвалась Катриона. Потом спохватилась, что разговаривать, стоя спиной к помощнице, невежливо, и отвернулась от окна. В общем-то, смотреть там, кроме запоздалого снега, было и не на что. — Чем там Тильда утром была недовольна?

— А, — Аларика хихикнула. — Людо сделал-таки то самое суфле из печёнки, про которое говорил, что мне не помешало бы. Оно правда вкусное. И такое… воздушное. Я потом помогала ему на кухне прибрать, а Тильда увидела на полотенце разобранную мясокрутку и вся изворчалась, что вот-де люди дурью маются, как будто не могут мясо там или капусту сечкой в корыте нарубить. Я её отругала, что она лезет не в своё дело, а она обиделась, — тут «госпожа интендант» смеяться перестала, и тон у неё стал такой… сожалеющий даже. — Дескать, четверть века вам верой и правдой служит, а тут приехал какой-то хлыщ городской, свои порядки завёл и сразу стал хорош, не то что она, дура неграмотная. Он ещё, оказывается, Магдиного сына читать учит, — прибавила Аларика, видно, поясняя «дуру неграмотную». — Сказал Яну, что старостин младший всего только записывает, кто на просеку в какой день работать вышел и полный ли день отработал, не уходил ли пораньше — и получает за это столько же, сколько платят мужикам, которые лес валят и вывозят. Плохо ли быть грамотным?

Катриона поневоле кивнула, соглашаясь. Да уж, уметь читать и писать — это нужно не только учётчику на лесоповале. Поварёнку, наверное, тоже: всякие там рецепты, советы… Вообще, за ночь остыв и успокоившись, она уже не видела такой большой беды в том, что Ян уйдёт (когда ещё!) поварёнком в трактир. Всё равно пахать ему действительно рано, не по силам пока что, а с Тильдой на кухне он теперь точно не уживётся, не простит она ему «предательства». И устроит мальчишке такую жизнь, что он чистить свинарник побежит с превеликой охотой, не то что помощником в недостроенный трактир, где какая-то приезжая — довольно потасканного вида — девка варила для плотников и печников похлёбки и каши.

Кстати, плотники эти уже поставили здоровенный домище в два этажа и с таким чердаком, что там можно было бы, случись нужда, устроить возчиков и охрану целого обоза. Видимо, сир Матиас строиться начал именно с трактира. Понятно, впрочем: трактир — это какой-никакой доход. Хоть проезжих будет и немного, но от обоза до обоза, глядишь, вязовские и старицкие мужики захаживать начнут, чтобы выпить кружечку-другую и посплетничать. Всё монетка к монетке, а со своего дома никаких доходов точно не будет. Перекрыться плотники успели до снега (хоть кому-то сухая и ясная морозная погода оказалась на руку), так что теперь стеклили окна, — из Озёрного, не иначе, листовое стекло привезли! — и сколачивали внутренние перегородки. А тем временем печники складывали кухонную плиту, два прямо-таки роскошных камина (видимо, для будущих номеров подороже) и какую-то хитроумную печь с идущими через неё водяными трубами. Это Катрионе дорогой консорт объяснил про трубы — что пойдут через весь трактир, равномерно обогревая оба этажа. Наверняка гномы что-то такое придумали, под землёй же холодно.

А печниками были именно что гномы-полукровки (а кем ещё могли быть отменно бородатые коренастые мужички?). Катриона, поглядев на их работу, подумала о том, что если Росс так и будет всю зиму печь свои трубочки и «поцелуйчики», летом ей придётся перекладывать плиту. Потому что та точно не выдержит такого издевательства — бесконечной топки и в день, и в ночь. Такую же бы сложить, размечталась она, как у сира Матиаса в будущем трактире: из невозможно одинаковых гладких каменных брусков; со съёмными кольцами в конфорках, чтобы делать нагрев посильнее или помедленнее; с духовкой, в которой можно печь пироги прямо во время топки… И уж на этот раз Тильда может хоть лопнуть от злости и обиды, но плита будет не такая, как она привыкла, а как владетельница пожелает! А начнёт скандалить и грозиться уйти, так и ответить: «Иди, кто тебя держит? Найду, кем заменить, не беспокойся».

Катриона тряхнула головой, отгоняя последнюю мысль. Она что, всерьёз готова выгнать шумную и вредную тётку, которая в самом деле её семье четверть века верой и правдой служит? Выгнать просто за то, что шумная и вредная? Канн милосердная! В кого она, Катриона из Вязов, превращается в компании консорта-бакалейщика и его охранников?

Служанки, пока она пялилась в окно, сноровисто убрали посуду со стола. Минна, собираясь обедать с девушками, принесла Вениамина его матери, и Катриона спохватилась, что слишком уж задержалась в столовой. Они и так засиделись за столом своей чисто женской компанией, слишком свободно разговорившись без мужских и детских ушей. Даже Клементина не отмалчивалась, хотя вела себя, понятно, поскромнее, чем Аларика. Она вообще освоилась понемногу, оттаяла, перестала озираться с таким видом, будто её на каторгу сослали за неведомые грехи… и отъелась тоже, прямо сказать. Не растолстела, конечно, но личико перестало смотреться прозрачным и на щеках румянец появился, а то ведь приехала похожей на былинку, выросшую в вечной тени под северной стеной.

— Сира Клементина, — спросила Катриона, когда они втроём (ну, или вчетвером, если считать грудного младенца) перебрались в гостиную, — вы на праздники в Озёрный едете?

По дороге из столовой она прихватила из кладовки мешок с обрезками разноцветных тряпок, слишком мелкими даже для лоскутных одеял — хотела наставить на серенькие петельчатые полотенца ярких нарядных заплаток, пряча пролысины. Гувернантка с интересом следила за тем, как Катриона перебирает лоскутки, сортируя по размеру. Даже ответила не сразу.

— Честно сказать, сира, — слегка поморщилась она, — мне не очень хочется.

— Не хочется увидеть родных? — удивилась Аларика.

Клементина покраснела и опустила глаза. Кажется, дома ей не очень-то обрадуются, подумалось Катрионе. Лишний рот как-никак. А ещё могут заставить поделиться со старшей сестрой обновками. Или плащ брату отдать: он совсем не женский с виду — грубошёрстный, без всякой отделки, но при этом удобный и тёплый. И по длине больше подойдёт мальчишке двенадцати лет, чем его шестнадцатилетней сестре…

— Сира Катриона, — сказала вдруг гувернантка, словно очнувшись, — меня здешний староста просил написать ему натюрморт. То есть слова такого он не знает, конечно. Он просил «намалевать ему еды всякой, и побольше, а не баловство какое, листики да ягодки, как Минне». Ваш консорт разрешил мне брать краски, а Курт принёс вместо холста хорошую, широкую и гладкую доску. За картину я потребовала яйца, масло и что-нибудь из копчёностей. Вас не затруднит передать всё это моему отцу? Только не говорите, пожалуйста, что я это рисованием заработала. Он очень рассердится, если узнает, — она тяжко вздохнула. — Он гувернанткой меня отпустил к вам только потому, что за вас поручился младший сын барона. А художница — это для него как ругательство. Или что-то очень неприличное.

— Почему? — удивилась Катриона.

Клементина покраснела ещё сильнее.

— Я походила одно лето на курсы к мастеру Блюму, — сказала она. — Летом многие уезжают из города, студентов мало, и он берёт за уроки половину обычной цены. Мне очень нравилось, — прибавила она тоскливо. — Мы побывали в мастерской у Блюмов… у вас сервиз есть с вьюнками, он как раз блюмовский, — как-то невпопад сказала она. — Я даже думала, что вот бы чем я очень охотно занималась — расписывала посуду цветами и жанровыми сценками. Но отец, конечно, никогда бы мне такого не позволил. А ещё ему кто-то сказал, что студенты в художественной школе пишут обнажённую натуру, поэтому отец решил, что все художники — распутники и что порядочной девушке нечего делать в подобном заведении.

— Но это же как целители людей изучают? — неуверенно предположила Катриона. — Чтобы знать, как они устроены. А если кто-то рисует людей, ему тоже нужно представлять, что и как, иначе будут потом на рисунках смешные уродцы.

— Именно так, — вздохнув ещё горше, согласилась Клементина. — Но отец сказал «неприлично», и значит, я это изучать не буду, даже если сама деньги на такие занятия заработаю. В общем, не говорите ему, пожалуйста, про рисунки. Задаток, подарок к празднику — что угодно. Простите, что прошу вас сказать неправду, но иначе он может и договор расторгнуть, а мне у вас нравится гораздо больше, чем в храме послушницей.

— Гостинец ваш я непременно передам, — заверила её Катриона. — Только я сама ещё не решила, поеду ли.

— Не поедете? — поразилась Аларика. Она расхаживала туда-сюда, баюкая сына, ёрзавшего с противным нудным хныканьем у неё на руках, но тут резко остановилась. — Не доверите мне Вязы даже на месяц-другой? — натужно пошутила она.

— Не хочу я туда, — хмуро ответила Катриона. — То есть город посмотреть хочу, а жить у Меллеров, с их роднёй и друзьями встречаться… Наверное, всё-таки не поеду.

— Вы как будто стыдитесь своего происхождения, — сказала Клементина и опять залилась краской, но упрямо продолжила. — Что говорите неправильно, что лицо обветренное и руки огрубевшие… А правда, что в начале осени у вас тут чуть война с орками не началась?

— Она не чуть, она и правда началась, — угрюмо отозвалась Катриона. — Кое-как отбились, много людей потеряли, сир Эммет вон до сих пор в плохую погоду сам не замечает, как руку трёт и морщится: рана болит и болит, хоть и затянулась.

— А в Озёрном об этом даже не знают. Вы их защищаете, стоите на границе, как солдаты, но вам никто за это не платит, вы ещё и сами о себе заботиться должны, — с неожиданной горячностью проговорила Клементина, и Катриона подумала, что смотрит-то городская девочка на неё, деревенскую сеньору, а представляет наверняка сира Генриха — с тем самым загорелым и обветренным лицом, с мозолистыми руками, в не раз починенной броне… Настоящего рыцаря из легенд, словом. Какими они все были когда-то, а теперь, по словам что самого консорта, что его охранницы, остались только по окраинам. — В общем, — Клементина смешалась и скомкала остаток своей речи, — если над вами будут смеяться, вы просто представьте, как посылаете этого шутника с запиской к барону. Даже летом в хорошую погоду. Думаете, доберётся? Сам, без сопровождающих?

Аларика фыркнула (не иначе, от Ренаты набралась кошачьих повадок).

— Ну да, — ядовито сказала она, — как же! Уже в Захолмье ходят по ярмарке такие фифы — прямо в графском дворце бы им жить. А привези их сюда, сбегут ведь через год, как сира Марена сбежала, вдова вашего брата, сира Катриона. Она небось и за ворота-то выйти боялась, не то что до Чашки съездить. А уж строила-то из себя, Канн прости и помилуй! Что вы, что вы, она из приличного селения родом, не из нашей глуши!

Катриона озадаченно посмотрела на помощницу. Надо же, а она и не задумывалась над тем, что Марену в Волчьей Пуще не любили. Хотя сейчас вот, после слов Аларики, сообразила, что невестку и правда даже в гости не звали особо, только если вместе с Вальтером. При том, что это она, Катриона, без конца отделывается от приглашений ответами в духе «рада бы всей душой, да времени нет». Марене-то, вечно скучавшей у окошка, наверняка хотелось бы хоть в то же Подкаменное съездить, поболтать с хозяйскими дочками, развеяться…

Она ведь ныла, что в крепости даже почтенных пожилых родственниц, и тех нет, поговорить не с кем, припомнила Катриона. На стенку, наверное, лезла от тоски и одиночества, пока супруг гонял разбойников, а золовка объезжала поля или отвозила зерно-овощи в часовню, оставаясь с ночёвкой в замке. Лидию-то, верную бессменную управительницу, Марена подходящей собеседницей не считала, как та наябедничала уже после отъезда молодой вдовицы. О чём-де супруге владетеля говорить с прислугой? «Ну да, ну да, — едко откликнулась Катриона, — и правда, о чём? Дела-то в крепости сами собой делаются, служанки так и норовят лишнюю работу себе найти, а мужики пьют только по праздникам и не больше двух кружек! Зачем управительницу о чём-то спрашивать? Само всё устроится».

И это девица, которая родилась и выросла вовсе не в столице графства, а просто в сельце, поближе к Озёрному расположенном! Какими тогда должны быть горожанки? Не такие бедные, как Клементина, которая от безнадёжного безденежья аж в гувернантки подалась, а хотя бы ровня Катрионе по деньгам, но хорошо воспитанные, грамотно разговаривающие и прилично одетые? И нет, Ферры — что брат, что сёстры — не в счёт! Они благородные сиры только по отцу, для Теодора и Мелиссы приёмному, а воспитывала их суконщица Елена Ферр. Так, как это принято у богатых торговцев и мануфактурщиков, воспитывала. Например, учила улыбаться и кивать, никак не показывая людям своего истинного к ним отношения.

Она так задумалась, что и не заметила, как Клементина взяла ножницы и уже вовсю вырезала из мелких ярких тряпочек какие-то кружочки и овалы. Лепестки, сообразила Катриона, присмотревшись. Лепестки и сердцевинки цветов, а зелёных лоскутков для листьев нет, так что их придётся вышить гладью. Но так даже интереснее будет — цветы из лоскутков, стебли и листья вышиты…

— Надо будет готовое полотенце Веберу на Солнцеворот в подарок отправить, — заметила Аларика, одной рукой (на второй лежал уснувший наконец младенец) разложив тряпичные лепестки на ворсистом полотне. Получилось нарядно, и вообще, смотрелось как будто так и было задумано — оживить серенькое полотно яркими цветами. — Вдруг ему понравится, и он сам такие делать начнёт. Посадит дюжину девчонок лысины в ворсе под цветочками прятать и будет потом продавать готовые полотенца недорого. Всё лучше, чем хорошую мягкую материю на тряпки пускать.

Катриона покивала, соглашаясь, что показать Веберу, как были использованы его петельчатые отрезы, в самом деле стоит. Но на подарок это, конечно, не тянуло — его же полотно, только чуть облагороженное. В подарок надо будет всё те же шкурки послать, что ли. И заодно спросить консорта, помог ли его дяде барсучий жир. Если помог, то отправить ещё бочоночек. Такой же, как прошлой зимой — маленький совсем, на два-три фунта. И у Эммета попросить, чтобы привёз от своей родни липовый мёд. А в обмен на мёд заказать Россу для старицких сеньоров торт, не такой здоровенный и роскошный, как на имянаречение, но чтобы тоже вкусный и красивый.

В общем, день тёк спокойно, неторопливо, лениво даже. Так что в конце концов Катрионе стало немного не по себе — слишком уж всё хорошо. Так и жди каких-нибудь неприятностей.

Чужие заботы

Снегопад продолжался всю ночь, весь следующий день и ещё одну ночь и, кажется, заканчиваться не собирался. Разве что снег не смотрелся больше непроглядной стеной, а красиво танцевал в помягчевшем воздухе. Мир посвежел, посветлел, несмотря на пасмурную погоду. Катриону тревожило только то, что уехал консорт в двуколке, а протащит ли её по свежему, рыхлому, по колено уже навалившему снегу одна, хоть и крепкая, крупная кобылка (отец сира Эммета уже подъезжал с задушевными разговорами о том, что вот если бы их племенного Атласа свести с этакой красоткой)? В замок в это время мало кто ездил, и дорогу накатать не успевали. Может быть, барон позволит, если что, розвальни взять на денёк-другой? А двуколку можно и попозже забрать, когда дорога станет хоть сколько-то наезженной.

Хвала Девяти, добрались и в двуколке. То есть маршал и охрана спокойно ехали себе верхом, но и несерьёзная с виду коляска как-то одолела снежные заносы. Гномья работа, что тут ещё скажешь.

А вместе с маршалом, консортом и Мадленой в Вязы приехал сир Генрих, и Катриона утвердилась в мысли, что сиру Кристиану либо отец, либо старший брат (а то и оба) запретили появляться в её селе. Это было бы хорошо, конечно, только не решил бы сир Кристиан, будто это она наябедничала, что у неё отбивают законного консорта. Всё-таки ссориться с баронским сыном Катрионе не хотелось, сколько бы нервов он ей ни вымотал, заявляясь в спальню к Меллеру с таким видом, словно имел на это право. Объяснить бы ему как-то, что нет у неё привычки жаловаться…

А ещё вместе с ними приехала то ли девица, то ли молодая женщина, одетая как состоятельная простолюдинка, но какая-то очень уж… не простая. Катриона даже подумала про фаворитку Меллера: с таким личиком запросто можно сочинять стихи про ущербную луну, которая кутается в облака, замерзая одна-одинёшенька в ночном небе. Вот только с чего бы Этельберте Сильвер ехать в здешнюю глушь? Пока Меллер жил в Вязах, фаворитка ему постоянно писала (всю почту получала Катриона как владетельница, но в переписку своего консорта нос не совала, поскольку послание, запечатанное в металлической трубке под огненными чарами, помнилось ей очень хорошо), так что изложить свои жалобы и просьбы Сильвер могла и в письмах.

— Дорогая, — Меллер был до того официален, что Катрионе стало неудобно за наспех наброшенный старый плащ и за фартук поверх платья (с пушистых полотенец и нарезанных на заплатки лоскутков так и сыпались мелкие нитки, намертво прилипая к сукну), — позвольте представить вам госпожу Илону Серпент, магистра второй ступени Гильдии алхимиков и аптекарей. — Почему-то ни её отца, ни жениха он не назвал, словно она была главой семьи, а не девицей незамужней.

— Рада знакомству, — озадаченно отозвалась Катриона, гадая, должна она подавать руку магистру или невелика птица, обойдётся?

— Госпожа Серпент, — продолжил консорт всё с тем же невыносимо официальным видом, — счастлив познакомить вас со своей супругой сирой Катрионой из Вязов, прямым вассалом барона Волчьей Пущи.

Девица-магистр присела в книксене, живо напомнив Катрионе Ренату Винтерхорст, оттягивающую штанины за неимением подола, хотя госпожа Серпент одета была вполне прилично, никаких штанов. Смотрела она при этом доброжелательно, разве что раздражала этакой рассеянной снисходительностью; не было в ней Ренатиного ехидства, но Катрионе почему-то казалось, что это просто повода для него ещё не подавали.

— Я много слышала о вас, сира, — сказала Серпент с таким выражением, что Катрионе нестерпимо захотелось заявить: «Враньё! Всё враньё, что вам наговорили!» — Простите, что отвлекаю от дел. Это ненадолго, честное слово. Если вы дадите мне провожатого к моему жениху, я ни минуты лишней не стану обременять вас своим присутствием. Могу я попросить послать со мной какого-нибудь мальчика, чтобы показал мне дорогу? О, прошу прощения, чуть не забыла! Надеюсь, небольшой подарок к грядущему Солнцевороту вас не оскорбит?

Плащ Илона Серпент носила с пелериной, только пелерина была не меховой, а из той же ткани, скроенной и пришитой отдельно. Словно поверх нижнего, длинного плаща, был на Серпент накинут ещё один, прикрывающий руки почти до самых запястий. Удобно вообще-то, подумав, признала про себя Катриона: чтобы что-то взять или тот же капюшон накинуть-откинуть, не надо распахивать полы, открывая морозному ветру грудь и живот. Попробовать самой что-то такое сшить? Вон как удобно Серпент держит в руках нарядную, почти игрушечную корзиночку, в которой что-то сверкает и переливается даже в ненастный день.

— Это набор ликёров работы моего отца, — пояснила незваная гостья, передавая Катрионе корзинку с полудюжиной красивых гранёных бутылочек, в которых лениво колыхались разноцветные тягучие жидкости. — Я слышала, в ваших краях часто готовят грог, чтобы согреться. Попробуйте добавлять в него по ложечке.

Катриона кивнула и передала подарок Аларике. Той явно хотелось достать какую-нибудь бутылочку из корзинки, полюбоваться мелкими радугами на гранях, вытащить пробку и хотя бы понюхать, если не попробовать содержимое, но она, разумеется, такого себе не позволила. Работу помощница тоже оставила, как и Катриона, выйдя вслед за сеньорой во двор. И Клементина не спешила увести свою подопечную в дом — стояла чуть в сторонке, изредка бросая из-под ресниц влюблённые взгляды на сира Генриха. Тот их то ли правда не замечал, то ли делал вид, чтобы не подавать девчонке напрасных надежд… Нет, решила Катриона, притворяться в его семье никто не умеет, даже баронесса. Он и в самом деле не догадывается ни о чём. А если ему пытаются об этом сказать, наверняка отмахивается с досадой: да вот ещё глупости!

Но добралась-то слегка продрогшая компания благополучно, а вот к обеду безнадёжно опоздала. Да ещё никто не ждал ни маршала с консортом, ни кого-то из семьи барона — пришлось накрывать стол заново, собирая по кладовкам и ледникам того и сего понемногу и спешно разогревая это на плите. Меллер на своей горелке опять сварил глинтвейн с той самой «Кровью виверны», что так понравилась Аларике и разочаровала сира Эммета, и Мадлену заставил выпить немножко. Девчонка вовсе не выглядела замёрзшей; наверное, просидела всю дорогу на коленях у дядюшки, укрытая его плащом поверх своей шубки, но Катриона не стала возражать: вреда от глотка вина, пусть и крепкого, не случится, зато Мадлена точно не разболеется.

Катриона обедать второй раз подряд не собиралась, конечно, но ради баронского сына решила посидеть за столом, просто посидеть. Аларика тоже села рядом с мужем, налила себе чашку чая и взяла под него брусочек россовской пастилы (та уже кончалась, кстати, как с неудовольствием убедилась Катриона, проверяя в очередной раз припасы — а ведь казалось, что яблокам конца не будет). Место же гувернантки, понятно, было возле воспитанницы, так что и сира Клементина вернулась за стол, чтобы шепотком делать замечания Мадлене и мелкими глоточками цедить горячий чай, просто чай, без всего. Катриона посмотрела на помощницу, деликатно отламывающую от пастилы мелкие кусочки, и попросила консорта — ему было ближе — положить каких-нибудь сладостей и сире Клементине. Потому что её просто озноб пробирал, когда она представляла себе эту горькую пахучую гадость без единой крошки сахара — как только люди её пьют?

— А вы хорошо знаете эту госпожу Серпент? — спросил меж тем сир Генрих у Меллера.

— Знаком я с нею не слишком близко, — чуть помедлив, отозвался тот, — но семья у них весьма известная. Иероним Серпент, её дед — личный алхимик графа Озёрного, гранд-мастер Гильдии алхимиков и аптекарей, его супруга Мария — урождённая Рисанаторе… не слышали вы о них? Вот же вступили в брак два знатока, — он кривовато усмехнулся, — противоядий. Илона, сколько я знаю, ни ядами, ни противоядиями не увлекается, но ссориться даже с нею я бы не рискнул. Влияния деда с бабкой хватило бы, чтобы вытрясти из Совета первую ступень для любимой внучки, будь она хоть полной бездарью. Однако женщина, которой даже двадцати пяти ещё нет — и при этом магистр второй ступени. Что-то же это да значит?

— Я смотрю, ваш кондитер — отважный человек, если не боится брать в жёны такую особу, — хмыкнул сир Генрих, но вид у него был какой-то мечтательный и азартный разом.

— Рената Винтерхорст говорила, будто её дед в немилости у графа, — вспомнила Катриона. — И будто Илону Серпент нарочно отдают за кондитера, чтобы вывести из-под удара, если что.

— Я слышал, старшего Серпента чуть ли не в заговоре против его сиятельства пытаются обвинить, — кивнул Меллер. — Но сомневаюсь, что удастся. Члены Совета любой гильдии могут грызться меж собой сколько угодно, но Канн упаси тронуть кого-то из них, если вы чужак. Если его сиятельство желает жить долго и счастливо, сохраняя бодрость тела, ясность ума и… м-м… мужскую силу, я бы не советовал ему пытаться прихлопнуть кого-то из старых пауков. Но вот что младшему сыну Иероним Серпент запретил возвращаться из Империи, а старшего и внучку отослал сюда якобы улаживать дело с помолвкой… Похоже, он решил развязать себе руки, удаляя от себя возможных заложников.

— А его жена? — удивилась Аларика. — О ней он не беспокоится?

— Беспокоиться о ком-то по фамилии Рисанаторе? — Меллер опять этак кривенько усмехнулся. — Я бы рядом с этой почтенной дамой даже дышать старался пореже. Так, на всякий случай. К тому же они давно живут врозь.

— А матушка Илоны? — настаивала Аларика. — Сын и внучка — это понятно, но о невестке господин Серпент тоже мог бы подумать.

— Там была какая-то некрасивая история, — морщась, сказал Меллер. — В результате которой жена Каспара Серпента ушла аж в обитель ордена Пустынниц. Не знаю подробностей, не интересовался.

— А почему Илона Серпент приехала одна? — спросила Катриона. — Разве дела с помолвкой не её отец должен улаживать?

— Он приехал, но в дороге разболелся так, что пришлось оставить его в Волчьей Пуще, — объяснил консорт. — Я предлагал отвезти записку Людо, чтобы госпожа Серпент оставалась с больным отцом, но она в каких-то полдня сняла комнату у вдовы Топпенхаук, наняла сиделку, перевезла отца и почти уломала нотариуса ехать с нею сюда, в Вязы. Очень, очень энергичная девушка, — он покрутил головой то ли с осуждением, то ли, наоборот, восхищённо. — Если бы не снегопад, то наверное, притащила бы мэтра Корнелиуса с собой, но по такой дороге он ехать отказался наотрез. Даже за двойную цену.

— А как она думает возвращаться в Волчью Пущу? — спросил сир Генрих с каким-то нездоровым, как показалось Катрионе, интересом. Клементине его интерес, кажется, тоже не понравился, вон как закусила губу, нервно кроша печенье.

— Очевидно, наймёт кого-нибудь в селе, — Меллер по неистребимой своей привычке пожал плечами. — И скорее всего, попросит разрешения ехать с вами, сир Генрих. Она, конечно, чересчур самоуверенна временами, но степень опасности оценивает очень здраво — алхимик же. Неосторожные алхимики долго не живут. Так что не разъезжать без охраны по здешним дорогам ей точно хватит ума.

После обеда сир Генрих с Меллером опять ушли было в кабинет, но обсудить «грандиозные планы», как ехидно говаривала Рената, им помешал Людо Росс. Лицо его казалось ещё бледнее обычного, даже отекло слегка (сколько он там успел поспать — часа два-три?), но глаза нездорово блестели. Ту самую тошнотворно-горькую пастилку рассосал? И был он, похоже, очень зол, хоть и старался выглядеть спокойным. Поклонившись Катрионе с Аларикой, опять занявшимся шитьём, он прошёл дальше на голоса, доносившиеся из кабинета Меллера. Подслушивать Катриона не собиралась, но и уши затыкать тоже, так что поневоле услышала, как Росс здоровается с нанимателем и сыном барона (именно так, а не наоборот!), а потом просит отпустить его на недельку-другую.

— Я отработаю потом, — сказал он, — но кормить Каспара должен я, а не женщина, понятия не имеющая, что готовить для человека с больным желудком! И только я знаю, как справляться с его капризами, которыми он и дочь, и хозяйку дома до исступления доведёт.

— Вы к нему так привязаны? — с любопытством спросил сир Генрих.

— Я ему очень многим обязан, — коротко и без особой охоты отозвался Росс.

— Хорошо, — за Меллера ответил сир Генрих, — завтра утром я возвращаюсь в замок. Поедете со мной. Полагаю, ваша невеста всё равно собиралась просить меня об этом.

— Благодарю, сир, — равнодушно отозвался Росс. И словно мало ему было распоряжения сира Генриха, спросил: — Гилберт, вы меня отпускаете?

— К тяжелобольному родственнику? — Меллера, кажется, неприятно удивил вопрос. — Конечно.

— Спасибо. Если позволите, я кое-что из кухонного инвентаря возьму с собой. И Яна тоже: пусть учится кормить больных.

— А вот про мальчика супругу мою спрашивайте, — с невесёлым смешком ответил Меллер. — Это её люди, я им не хозяин.

— Пусть едет, — буркнула Катриона. И прибавила погромче: — Забирайте, пусть учится. Храните от такого Девятеро, конечно, но вдруг и самим этакий умелец пригодится.

— А где ваша невеста? — спросил вдруг сир Генрих.

— Гуляет по селу, — с тяжким вздохом ответил Росс, и Катриона подумала, что ему очень не нравится интерес сира Генриха к Илоне Серпент (и тут она кондитера очень хорошо понимала). — Ей любопытно посмотреть, как живут люди на самой границе королевства.

— Передайте ей, что я хотел бы с нею поговорить. Если желаете, в вашем присутствии.

— Как вам будет угодно, — вроде бы равнодушно проговорил Росс. — Но совет позволите, сир? Совершенно бесплатно, — он явно усмехнулся при этих словах, хотя лица его Катриона видеть не могла: стоял он к ней спиной в дверях меллеровского кабинета. — Вы в моей невесте видите привлекательную девушку с выразительными чёрными глазами, не правда ли? Не в меру бойкую и острую на язык, с которой точно не заскучаешь. А что она магистр второй ступени вы либо прослушали, либо не обратили на это внимания. Хотя в вашем замке жила не колдунья деревенская, а член Ковена Боевых магов, и вы должны бы знать, что это такое — членство в учёной гильдии. Для Илоны есть алхимия, ещё раз алхимия, далее отец и дед, потом карьера в гильдии, а потом-потом-потом уже всё остальное по списку. В порядке убывания значимости. Если у неё не будет своей лаборатории, вы её здесь не удержите, разве что в темницу бросите. Если у неё будет лаборатория, вы через раз будете слышать, что ей некогда, потому что процесс дистилляции какого-нибудь редкого зелья прерывать нельзя ни в коем случае. Вы согласны быть для своей любовницы в лучшем случае номером пятым-шестым в её списке приоритетов?

— Ничего себе, — пробормотала Аларика, тоже поневоле слышавшая этот разговор. — Так и я могла бы Эммету сказать: сначала сын, потом цветы и овощи, потом крепость, а ваша очередь, муж мой, где-то там внизу листа.

Катриона сдержанно хмыкнула. В самом деле, для какой женщины её мужчина будет на первом месте? Для содержанки разве что. Но Илона Серпент не богаче ли сира Генриха? Что он вообще может ей предложить? Защиту и покровительство? Возможно, не лишние, пока её дед в опале. А потом?

Сир Генрих всё это время молчал. Видно, пытался представить себя номером пятым в чьём-то там списке.

— И всё-таки передайте госпоже Серпент, что я хочу её видеть, — сказал он наконец.

Темнело всё раньше, и сумерки за окнами уже почти превратились в настоящую темень, когда Илона Серпент изволила явиться по приглашению сира Генриха. Она размотала с головы лёгкий пуховый шарф, волосы под ним оказались совсем короткими, даже до плеч не доставали. Впрочем, на концах они завивались кольцами, хотя по всей остальной длине были прямыми, как солома. Цвета только не соломенного, а медного. Тёмной такой, старой меди. Крашеные, что ли? Лицо смуглое (не загорелое, а от природы смуглое), глаза тёмные — а волосы медно-рыжие. Не бывает такого. Потом она расстегнула, не снимая, какое-то тёплое одеяние, названия которому Катриона не знала — длинное, приталенное, вряд ли удобное, но смотревшееся, чего уж там, красиво. Даже без всякой отделки: ткань там была такая, что никакой отделки не надо. Катриона решила про себя, что даже сира Маргарита, фаворитка старшего Меллера не выглядела такой… горожанкой.

«А алхимики умеют колдовать? — подумала Катриона, глядя на молодую женщину (как-то не шло Илоне Серпент „девица“), которая в совершенно незнакомом месте чувствовала себя свободно и уверенно, словно никуда из родного города и не выезжала. — Ужик… Если это ужик, каков тогда её дедуля?» Змей опасней гадюки Катриона не встречала, но далеко на юге вроде бы водились такие, которые одним укусом убивали в считанные минуты. Потому, видимо, внучка такого змея никого и ничего не боялась — если что, приползёт дедушка и всех обидчиков перекусает.

— Присаживайтесь, сударыня, — сказала Катриона и, подумав, сняла фартук. Поскольку у сира Генриха намечался к незваной гостье серьёзный разговор, то, стало быть, продолжить рукодельничать не получится. — Сир Генрих?

Сын барона кивнул и сел у камина, хотя тот ещё не топился. Серпент покачала головой и осталась стоять, оглядываясь с почти детским любопытством. Будет, наверное, потом рассказывать в Озёрном, как побывала в настоящей пограничной крепости. Странно, что не села — уж точно не из застенчивости. Насиделась в двуколке, пока ехала? Или брезгует старыми стульями?

Отлучавшийся ненадолго Меллер вернулся с бокалами и бутылкой всё той же «Крови виверны». Если бы не он, повисло бы, наверное, неловкое молчание, но где неловкое молчание — и где Меллер? Для начала они с Серпент вежливо поругали погоду, умудрившись при этом втянуть в разговор даже сира Генриха (Аларику, понятно, и втягивать никуда не пришлось). Только Клементина упорно отмалчивалась, не поднимая глаз от полотенец, к которым прикалывала булавками мелкие разноцветные лоскутки. Да Мадлена, старательно пришивавшая их, только хитрыми глазками поблёскивала, насторожив ушки, но в разговоры взрослых не лезла. Катриона вдруг подумала, что зря сир Генрих затеял этот разговор при свидетелях. Он-то, понятно, хочет показать, что настроен серьёзно и намерения у него самые честные. Но ведь эта нахалка и отказать ему может — вот так, при целой толпе свидетелей.

— Добрый вечер, — сказал подошедший следом за невестой Росс, отвесив короткий общий поклон. — Илона, ты поссорилась с мастером Арнольдом?

Катриона дёрнулась от изумления: они ещё даже не супруги, а уже на ты? И при чём тут какой-то мастер?

— А! — Серпент потрогала свои медные локоны. — Парик ужасный, я знаю, и цвет не мой, но он единственный закрывает шею, а мне не хотелось, чтобы в дороге на меня пялились все, кому не лень.

Росс кивнул, ничего не спрашивая о шее, которую зачем-то надо было прикрывать волосами.

— Обсудите это всё попозже, господин Росс, — нетерпеливо сказал сир Генрих. — Я хочу поговорить с вашей невестой о вещах поважнее париков.

Тем не менее на Серпент он посмотрел немного подозрительно. Парик его смутил, что ли.

— И о чём же? — довольно безразлично спросила она. — Если хотите предложить мне патент, даже бесплатный, то извините — я хочу быть поближе к дедовой библиотеке.

— Я вам предлагаю своё кольцо, — как-то совсем просто и буднично ответил он.

Росс завёл глаза к потолку, а Серпент только фыркнула:

— Вы меня видите впервые в жизни и тут же предлагаете прыгнуть к вам в постель? Как романтично! А не боитесь разочароваться, любезный сир? Про парик вы уже слышали, — она сдёрнула с головы этот парик и обмахнулась им, повернув при этом голову так, чтобы сир Генрих (а сбоку отчасти и Катриона) увидел багровое пятно, расползшееся по шее. — Ещё могу продемонстрировать вот это, — она расстегнула манжету и сдвинула рукав заметно выше локтя. Рука выглядела ещё страшнее, чем шея, в жутких рубцах, оставленных, видимо, тяжёлым ожогом. Катрионе стало почти до слёз жалко «ужика». Мало того, что боль Серпент испытала куда сильнее, чем даже от собачьих зубов, так ещё и шрамы у неё остались такие… это вам не рваные багровые полосы на бедре. И Росс, зная это, всё равно хочет жениться на искалеченной девице? — Ещё так же выглядят левый бок, — безмятежно продолжила Серпент, — левое плечо и левая грудь. Простите, демонстрировать публично не стану.

— Вашего жениха, я смотрю, это не пугает, — заметил, ничуть не смутившись, сир Генрих.

— Я кондитер, сир, — напомнил тот. — Про ожоги я тоже кое-что знаю. На любой приличной кухне всегда стоит банка с мазью от них.

«У меня, видимо, неприличная», — обиженно подумала Катриона и восхищаться преданным женихом ей расхотелось.

— К сожалению, не пугает, — согласилась Серпент, застёгивая манжету обратно. — И возможность угодить в графские подземелья за компанию с нами — тоже. Придётся расторгать помолвку через суд. Громко, скандально, грязно. Ты этого хочешь, Людо?

— Я хочу, чтобы ты наконец взялась за ум, — огрызнулся он. — И кстати, милая, вопрос с помолвкой решать будет твой отец, а не ты. У нас не Империя, и твоя вторая ступень магистериума на даёт тебе права распоряжаться собой.

— Надо было ехать с дядей в Империю, — злобно отозвалась Серпент. — Дамы и господа, прошу прощения за эту почти семейную сцену, — спохватилась она. — Сир Генрих, ваше предложение безмерно польстило мне, но я вынуждена отказаться. Сира Катриона, благодарю вас за участие и прошу вашего разрешения нанять на денёк кого-нибудь из ваших людей, кто отвезёт меня к отцу. Дамы, господин Меллер, — она опять сделала короткий книксен, — счастлива была видеть вас. Людо, поможешь мне устроиться на ночь?

— Я буду работать в ночь, так что моя постель к твоим услугам, — хмыкнул он. — Сир Генрих, сира Катриона, господин Меллер, дамы, — это он разом обратился к Аларике, Клементине и даже Мадлене, — позвольте откланяться.

Никто не возразил, и он увёл свою невесту. Слышно было, как они начали переругиваться снова, и Катриона подумала с тоскливой злостью, какая же эта Серпент дура. Они уже на ты, они уже понимают друг друга с полуслова, а ещё Росс не испугался ни её ожогов, ни тех неприятностей, в которые самый старший Серпент втравил свою семью. Какого… огра ей ещё нужно? Любви пылкой и страстной? Вот же дура, хоть и магистр!

О долге главы семьи

Снег продолжал идти, но гости всё же уехали, едва рассвело. Даже сир Генрих, против обыкновения, не остался на денёк, чтобы обсудить с маршалом Вязов защиту села и проехаться по окрестностям. Катриона подумала, что к отказам старший сын барона уж точно не привык и вряд ли легко теперь успокоится. Другое дело, что Илона Серпент — это вам не мельникова дочка, и человек, у которого дядя женат на такой же богатой и самоуверенной простолюдинке, должен бы знать, что хлопот и неприятностей от подобных особ не больше ли, чем выгоды. Ту же Елену Ферр сир Ламберт даже не пытался вернуть в Волчью Пущу, когда её сыну исполнилось семнадцать. Хотя имел полное право. А у сира Генриха на заезжую алхимичку вообще никаких прав нет. Зато её жених то и дело посылает печенье и мармелад в замок, и уж каких он туда специй добавит, если что… Катриона понятия не имела, кто такая Мария Рисанаторе, но словами консорта прониклась. А вот сиру Генриху, похоже, шлея попала под хвост, и чем-то всё это закончится?

Хотя Меллер вроде бы ничуть не переживал об этом. Впрочем, что́ ему Волчья Пуща? Он никогда и не считал Вязы новым домом, как не была и супруга для него членом семьи, что бы он там ни говорил. Не один барон, так другой, не сама сеньора, так её племянница — он хотел торговать с гномами, и от владетелей Вязов требовалось всего только не мешать ему. По крайней мере, Катриона была уверена в этом.

В общем, он начал собираться в дорогу, готовясь выехать с хорошим запасом времени. Мадлена крутилась рядом, глядя, как он укладывает вещи, — сам, отмахнувшись от помощи Марты, — и болтала о том, как они с сударыней Винтерхорст учили стишок, в котором есть слова из Старшей речи. Такой смешной, там говорится про одну гусеницу, которая сидит меж двумя былинками и съела уже три листочка и четыре цветочка, а ещё выпила пять росинок. Так что она, Мадлена, может теперь на Старшей речи посчитать до пяти, вот.

Оставалось слушать и завидовать: их бы с братом кто-то так учил! Нет, в самом деле, когда Винтерхорст наберёт своих троих-четверых учеников, надо будет попросить её, чтобы она и с Мадленой занималась тоже. Не магии учила, конечно, а музыке и Старшей речи, что ли. А Мадлена потом сира Вениамина-младшего понемногу обучит, как дети вообще друг у друга перенимают и плохое, и хорошее, просто не считая это учёбой. Будущему маршалу Вязов совсем не повредит знать, о чём болтают дриады, думая, что круглоухий дурак ни слова не понимает из их речей.

А Меллер похвалил Мадлену и спросил, что ей привезти в подарок. Только подарок будет не к Солнцевороту, предупредил он, а попозже. Может быть, даже ближе к Излому Зимы, но будет обязательно.

— А ты меня не возьмёшь с собой? — надулась она.

— Как-нибудь летом, Мышка. Сейчас холодно, темнеет рано, уеду я надолго, и твоя матушка опять будет беспокоиться.

— Летом — это до-олго, — протянула она в разочаровании.

Катриона не подслушивала, конечно. Просто стояла рядом, но не лезла в их разговор. У неё появилось развлечение — она брала наугад книгу со средней полки (на нижней и верхней стояли какие-то совсем уж заумные, только чародейкам читать) и пролистывала, отыскивая вклейки с рисунками. То есть, с оттисками гравюр, как сказал Меллер. Он показал свою печатку для примера и объяснил, что для книг вырезается целая выпуклая картина, которую потом покрывают типографской краской и отпечатывают её на листах бумаги. Катриона представила себе, как какой-нибудь мастер вырезает обстановку целой комнаты или вообще лесистый берег реки, и только головой покачала: ничего себе! Это сколько же труда приходится вложить в один-единственный рисунок в книге.

— Зато тепло, светло, и волки с разбойниками не так опасны. — Это Меллер ответил как бы племяннице.

Мадлена старательно вздохнула, явно подражая кому-то из взрослых.

— Ладно, — решила она. — Тогда привези мне, пожалуйста, двух кукол, каких мы у тёти Лаванды видели. За этот Солнцеворот и за будущий, — торопливо прибавила она, видимо, чтобы её не упрекнули в жадности. — Они у меня будут в гости ходить друг к другу.

— Хорошо, — сказал Меллер. — Будут тебе две куклы. А пока иди, Мышка, мне с твоей тётей надо поговорить наедине.

Мадлена послушно ушла, а Катриона нахмурилась, представив себе, какие игрушки покупала Елена Ферр своим детям. Что-нибудь вроде того ночника с хвастливыми охотниками, наверное.

— Это дорого? — спросила она напрямик.

— По-разному, — пожал плечами консорт. — Кто-то ведь дарит девочкам кукол, чтобы играли, а кто-то — чтобы усадить на видном месте и демонстрировать гостям. Я сам знавал матерей, которые запрещали трогать такие подарки: сломаешь, испачкаешь, помнёшь, разорвёшь… И ходит потом дочка кругами, смотрит на дурацкий лиловый шёлк и думает, что лучше бы это была обыкновенная деревянная кукла в простом платье, тогда бы её никому жалко не было.

— Вот пусть и будет обыкновенная деревянная, — буркнула Катриона.

Меллер кивнул, чуть усмехнувшись чему-то, а потом вдруг спросил:

— Вы твёрдо решили, что не поедете?

Катриона помедлила, но упрямо мотнула головой.

— Не поеду, — подтвердила она.

Меллер помолчал, откровенно разглядывая супругу, словно за почти уже год не насмотрелся на неё во всех видах. И хоть присел он бочком на край кровати, Катрионе почему-то так и представилось, как сидит он за рабочим столом в настоящем кабинете и выслушивает отчёт своего управляющего. Неприятный такой отчёт. О том, что дела идут хуже некуда и что делать с этим — Девятеро знают.

— Я так понимаю, — проговорил он наконец, — жить в доме бакалейщика, поневоле водить знакомства с ткачами и суконщиками, встречать в доме этом художников и литераторов — всё это ниже вашего достоинства. Представлять консорта из третьего сословия своим городским родственникам — тоже. Вам хватает здешних сплетен и шипения за спиной. Я прав?

— Нет, — соврала Катриона, чувствуя, как полыхнули щёки. Ну то есть, не очень-то и соврала. Беда ведь не в том, что все эти бакалейщики, суконщики и ткачи были простолюдинами. Они были слишком уж богатыми простолюдинами, вот в чём соль. Быть для них выгодной (а то и не очень) покупкой их племянника совсем ей не хотелось.

Меллер совершенно точно ей не поверил, но спорить не стал.

— Хорошо, — подозрительно кротко и легко согласился он. — Я не прав, и дело совсем не в том, что вы стыдитесь консорта-торгаша. Вам просто не хочется ехать в такую даль. Туда, где у вас нет никого хоть сколько-то близкого, потому что сестёр вашей покойной матушки вы вряд ли помните. А ещё вы боитесь оставить своё село на маршала, его жену и управительницу, потому что вам кажется, будто без вас тут всё развалится в два-три дня. Так?

— Ну… не развалится, конечно, — опять вздохнула Катриона, рассеянно похлопывая ладонью по обложке книги, которую так и держала в руках, — но всё равно…

— Понятно, — всё так же слишком уж сговорчиво кивнул Меллер. — Я хочу сказать, я-то вас понимаю. А теперь, — он склонил голову набок, точно скворец, разглядывающий подозрительное угощение, — посмотрите, пожалуйста, на всё это с моей стороны. Вот просто поставьте себя на минуточку на моё место. В конце прошлого года я уехал из Озёрного куда-то на границу и вернулся оттуда с брачными браслетами на запястьях. Один вернулся, заметьте, без супруги. Далее я в течение года несколько раз съездил в эту загадочную, ужасно дикую и опасную Волчью Пущу, но никто, кроме моих возчиков и охранников (а кто их вообще о чём-то спрашивает?), не видел женщину, которая носит вторую пару браслетов. Отец и его фаворитка не в счёт, они уехали сразу после праздников, и вообще, оба чужаки в Озёрном. При этом мой дядя не последний человек в городе, мои друзья состоят в дальнем родстве с одной из старейших благородных семей графства, а я в качестве жениха был интересен довольно многим семьям, из первого сословия в том числе. И никто при этом не знает, с кем я состою в браке и почему прячу свою супругу. Как вам такая ситуация?

Катриона вздохнула, но книгу на место поставила, чтобы не притворяться, будто просматривает её. Что ни говори, вопрос был вполне законным.

— Так себе, — признала она.

— Так себе, — кивнул и Меллер. — Томаса уже спрашивали, правда ли, будто его единокровный брат женился на бедняжке, настолько безобразной, что она стыдится показаться где-то ещё, кроме своей деревни.

— Что? — поразилась Катриона. Нет, по Волчьей Пуще временами тоже гуляли вовсе уж дикие сплетни, взять хотя бы Росса-упыря, но что она безобразна? Не красавица, конечно, но до сих пор никто не плевался и не отворачивался!

— Оказывается, — любезно пояснил консорт, — вас так изгрызли волки, что вы остались то ли изуродованной непоправимо, то ли вообще калекой.

— Это не дядя ли Артур такие сплетни распускает? — мрачно спросила она, помимо воли нащупывая сквозь платье шрам, оставленный собачьими зубами. Наверное, дядюшка слышал какие-то туманные слухи о том нападении и напридумывал остальное. — В отместку, что не удалось свою подстилку мне сплавить?

Приличной молодой женщине, конечно, не следовало называть любовника своего почтенного пожилого родственника «подстилкой», но Катриона очень уж разозлилась.

— Не совсем, — чему-то усмехнулся Меллер. — Но пытаться опровергать такую чушь… Есть ли смысл? Проще вам приехать и показаться, чтобы заткнуть рты болтливым недоумкам.

— Чтобы болтливые недоумки сказали: «А, это просто деревенщина с красной обветренной мордой»?

Теперь вздохнул Меллер. Душераздирающе так, с надрывом.

— Катриона, — сказал он, — когда я в последний раз о чём-то вас просил?

— Сегодня за обедом, — буркнула она. — Чтобы я соль вам передала. Ладно, никогда и ни о чём, — пришлось признать ей. — Ни о чём серьёзнее соли. Разрешение построить теплицу или привезти сюда ведьм не считается, это ведь мне было нужно на самом деле.

— Так вот, я вас прошу, — он налёг на это «прошу», — один раз, один-единственный, приехать в Озёрный и показаться тут и там со мной под руку. Вот прямо как есть, в высоких сапогах, в замшевой раздвоенной юбке и с ножом на поясе. Чтобы все знали: вы такая же приграничная сеньора, как сир Ламберт или как сир Роланд — одна из тех, благодаря кому орки и огры не шастают по предместьям столицы графства. Если хотите, можете, разумеется, заказать какие угодно наряды, но сойти за свою среди изнеженных горожаночек вы всё равно не сумеете, а попытками такими только насмешите их.

— Хотите поймать меня на чувство долга? — Вот и общение с остроухой стервой пригодилось.

— Хочу напомнить, что и у вас есть некоторые обязанности в этом браке, не только у меня, — неожиданно сухо сказал он. — Позаботиться о моей репутации, к примеру, прямая ваша обязанность.

— Не поспоришь, — признала Катриона.

— Так вы едете?

Она опять вздохнула. Съездить, что ни говори, хотелось. Повидать мир дальше ярмарки в Захолмье, узнать, как люди живут — не выживают ежечасно, а просто живут и считают, что так и должно быть, — в большом и, наверное, красивом городе. Вроде тех, что она видела в книгах своего консорта. В книгах этих изображались огромные дома — то строгие и даже мрачные, то напоминающие тот торт с масляными розочками, который испёк Людо Росс; и корабли, плывущие по бескрайнему морю — то летящие на крыльях тугих парусов, то неподвижные и будто голые, с сиротливо торчащими мачтами; и женщины в вычурных нарядах; и существа, о которых она даже не слышала и не знала, как они зовутся… огромный мир в них описывался, в котором она видела своими глазами только клочок, заросший лесом. Её звали посмотреть на ещё один кусочек этого мира, а ей было боязно.

Потому что сколько угодно консорт и гувернантка могли красиво говорить о тех, кто защищает границы, но сами-то горожане, уверена была Катриона, сочтут её просто деревенщиной, бедно одетой и неотёсанной.

Но и Меллер был прав: у неё тоже имелись обязанности, не только у него. Он от своих никогда не пытался увильнуть, а ей всего-то надо показаться его родне и знакомым. Всё честно, придётся ехать.

И кстати, да. Не станет она шить никаких бархатных платьев. А станет расхаживать в замшевой юбке для верховой езды и в волчьем полушубке, подпоясанном отцовским потёртым ремнём с такими же потёртыми ножнами. Хочет дорогой консорт предъявить болтливым недоумкам дикую и опасную тварь из приграничья, которую даже волки загрызть не сумели — будет ему деревенщина не просто с обветренной мордой, а ещё и с охотничьим ножом на поясе.

***

Собирать ей в дорогу было особенно нечего: немного белья на смену, два простых платья, чтобы и в трактире переодеваться, и в доме Меллера-старшего в чём-то ходить, да всякие мелочи вроде полотенца и гребешка. Везти с собой парадную беличью шубку она тоже не собиралась: приглашения в графский дворец ей консорт не обещал, а ради кого-то ещё выглядеть прилично… пф-ф, много чести!

Словом, сундучок она уложила быстро. Так же быстро насобирала и подарков что консортовой родне, что своим тётушкам. А в оставшееся время замучила наставлениями Лидию и Аларику, да. Катриона и сама понимала, что обеим уже не терпится отвязаться от чокнутой сеньоры с её бесконечным: «А, вот ещё что!» — но ничего не могла с собой поделать. Ни разу она ещё из Вязов дольше, чем на неделю, не уезжала, и на неделю-то всего неполный десяток раз, а тут когда ещё она вернётся? Праздник они с консортом встретят в Озёрном, и не наутро же после него отправятся обратно. А если ещё начнутся метели или снегопады, то возвращение и вовсе растянется на неопределённый срок.

Так что она старалась оставить распоряжения на все случаи жизни. Они с Аларикой определились, кому подарят мотки крашеной шерсти, а кому по бутылочке серпентовского ликёра (как полагала Катриона, бутылочки будут подарком куда более ценным, чем их содержимое — ликёры быстро кончатся, а красивые гранёные флаконы останутся, и налить в них можно будет что угодно). Ещё помощнице и управительнице были отданы все ключи и подробно перечислено, чего и сколько можно потратить на праздник и какие подарки сделать прислуге. Аларику Катриона попросила вручить дриадам покрывало как-нибудь втихомолку, чтобы не только жрицы, но и свои, вязовские, этого не видели (а служанки, на глазах у которых оно вышивалось, пусть думают, будто сеньора увезла его с собой в Озёрный). Лидии же велела для готовки к общему столу выдать Тильде, кроме обычных яиц, мяса и капусты, мешок «королевской» муки и флягу южного масла. А масло сливочное сбивать по-прежнему в маслобойке, что бы там Тильда ни ворчала! Ох, и что же ещё она хотела сказать помощнице и управительнице?.. В глазах обеих несчастных ясно читалось: «Да когда уже огры уволокут тебя в твой Озёрный?» Однако Катриона до последнего, до самого дня отъезда, почти в панике размышляла, о чём она могла забыть, и без конца дёргала то Аларику, то Лидию, а то и Клементину.

И день этот наконец настал. Они отправились сначала в Волчью Пущу, а оттуда — в столицу графства: Меллер с Катрионой в почтовой карете, сир Матиас с Ренатой верхом. Катриона, впрочем, время от времени с чародейкой менялась, потому что почтовая карета живо напомнила ей старую двуколку — разве что не скрипела так надсадно, но так же вытряхивала душу на каждом ухабе, несмотря на подложенные подушки и меховые полости, которыми пассажиры укутывали ноги: в этом ящике на колёсах, кроме всего прочего, было очень холодно. Жаль, что на этот раз Меллер не оставил в Вязах одну из фур. И плевать, что грузовая. Зато катилась мягко и легко, а под защитой тента можно было забраться в куль, свёрнутый из мехов, и вздремнуть.

Погода стояла довольно холодная, хоть и облачная. Редкий снежок временами принимался порхать в почти безветренном воздухе, но скоро унимался, и только серые слоистые облака лениво ползли по небу — нижние пласты в одну сторону, верхние в другую, временами приоткрывая бледное зимнее небо. Дорогу уже порядком наездили, но день был короток, так что путешественники больше времени проводили в трактирах при почтовых станциях, чем в дороге: разъезжать в темноте, приманивая разбойничьи ватаги и волчьи стаи, мало кто рисковал.

К трактирам этим, кстати, Катриона относилась с непреодолимой брезгливостью. Понятно, что в пути выбирать не приходится, но ложиться в постель, в которой огры знают кто спал прошлой ночью, и есть из плохо помытой общей посуды… Да, в детстве случалось, что целая компания мальчишек и девчонок спала вповалку на куче лапника, укрываясь двумя-тремя дерюжками на всех, но там все были свои, знакомые чуть ли не с рождения. И с ними ни тогда, ни до сих пор она не побрезговала бы есть из одного котелка и пить из одной кружки по очереди. Но по трактирам-то своих не водилось! Вернее, за них можно было посчитать только консорта с охранниками, а кто пил заметно кислившее молоко из засаленной кружки ещё этим утром — опять же только огры знают.

— И вот так всегда? — спросила она Меллера, когда он в первый вечер в первом же трактире велел при нём перестелить бельё на обеих кроватях (спали они все в одной комнате — на одной кровати Катриона с консортом, на другой его охранники), и за это ему пришлось заплатить сверх выставленного утром счёта. — Или ближе к столице лучше?

— Ближе к столице на самом деле хуже, — вздохнул он. — Здесь всё-таки на одних и тех же постоялых дворах останавливаются путешественники всех сословий… Рената, солнышко, — он кивнул на голые тюфяки (служанка, замотанная неопрятная девка, как раз упихивала в наволочку снятое с обеих кроватей бельё). — Так что трактирщики волей-неволей вынуждены считаться с теми, у кого есть и деньги, и статус, — объяснил он. — А в центральных областях есть прямо-таки по-королевски роскошные гостиницы и есть поплоше, победнее. И если нет у тебя денег на королевскую роскошь, будешь ты спать в обнимку с клопами и есть кур, которым не дали мирно скончаться от старости.

Рената тем временем привычно, отработанным движением сделала несколько своих чародейских… пассов?.. и над голыми тюфяками прокатились по очереди волны такого жара, что серый тик слегка пожелтел. Потом она так же прожарила все четыре подушки и насмешливо сказала служанке, которая уставилась на неё с ужасом, только что знак оберега не сотворила:

— Скажи хозяину, что с него десять марок за истребление клопов.

Та что-то пискнула и, схватив неуклюжий куль с несвежим бельём, опрометью кинулась вон. Пришлось Катрионе самой застелить их с консортом кровать, а потом и вторую тоже, потому что Меллер ушёл договариваться об ужине, и охранники, понятно, увязались за ним. Впрочем, их уход позволил Катрионе умыться и переодеться без лишних глаз. «А Меллер ездит вот так несколько раз в год туда и обратно, — подумала она, одёргивая специально для трактиров взятое немаркое серое платье. — Бедняга. Мне, наверное, одной этой поездки на три года вперёд хватит».

Дорога, городская родня и кое-что ещё

Местность вдоль тракта день за днём менялась понемногу. Горы отступали всё дальше, леса редели, реки разливались шире; течение подо льдом никак не угадывалось, но Катриона была уверена, что оно куда ленивее, чем даже в Серебрянке, не то что во вздорной Гремучей. А ещё она заметила, что после Захолмья как-то разом пропали ограды вокруг селений. Обыкновенные заборы домов и поместий остались, конечно, но не стало полуторасаженных частоколов, огораживающих целые деревни. Катриона думала, что ей было бы неуютно и вообще не по себе в селе, сквозь которое днём и ночью идут и едут чужаки, но местные, похоже, ничуть не страдали.

Лошадей на почтовых станциях заменяли каждый раз свежими, и чтобы сопровождать карету верхом, сиру Бирюку с Ренатой пришлось взять заводных. Впрочем, целый мешок шкурок, который Катриона везла в подарок консортовой родне, проще было навьючивать на лошадей, чем пытаться пристроить в грузовом ящике. Особенно после Захолмья, в котором им с Меллером пришлось потесниться, давая место такой же супружеской паре, но с двумя детьми. Сидеть по полдня с ребёнком на коленях было уж очень утомительно, и Катриона предложила одного из мальчишек посадить между нею и её консортом. Младший, которого отец охотно ссадил с колен, тут же полез выталкивать старшего, сидевшего между родителями, и тот, надувшись, пересел. Впрочем, медвежья полость быстро его утешила — на родительской стороне было куда холоднее. Матушка его на Катриону поглядывала с нескрываемой завистью, да и младший, кажется, пожалел, что сам не перебрался в меховые объятия медвежьей шкуры.

Меллер разговорился с отцом мальчишек: тот ехал навестить дядюшку, который каждый год «в последний раз» собирал всех молодых родственников, туманно обещая выбрать уже наследника. Последний раз сменялся самым последним, потом самым-самым последним, как мрачно заметила жена возможного наследника, а дорога в оба конца сжирала столько денег, времени и сил, что она бы лично давно плюнула на дядюшку, который откровенно издевался над племянниками. Но кое-кто, — тут она хмуро посмотрела на мужа, — всерьёз принимал все эти издевательства за невинное желание больного старика ещё раз увидеть близких… Словом, это была первая ссора соседей, и повторялись они потом чуть ли не ежедневно. Так что Катриона тоже почти ежедневно после обеда ехала верхом вместо Ренаты, чтобы не слушать вежливую, вполголоса, супружескую грызню. Мало ей дома было маршала и «интенданта»!

В общем, дорога была сплошным разочарованием. Или просто не тот Катрионе достался характер, чтобы каждый день сталкиваться с таким количеством незнакомых людей. Она устала, как не уставала даже весной, объезжая поля и бродя по бороздам по колено в грязи; однообразные виды ей быстро приелись; трактиры по-прежнему вызывали отвращение (спасибо Ренате за её битвы с клопами, а то было бы совсем плохо). Хорошо, хоть доехали они быстро, гораздо быстрее, чем Меллер, по его же словам, рассчитывал.

Озёрный Катрионе тоже не понравился. Она представляла себе что-то вроде тех городов, которые были нарисованы в книгах, а в столицу графства они как нарочно въезжали со стороны северного, «бедняцкого», предместья. Бесконечные перепутанные ряды серых хибар под низким серым небом навевали тоску, а угрожающе вставшие над предместьем серые крепостные стены собственно города — подавляли. Нет, потом объездная дорога (возчик не стал въезжать в северные ворота, что горячо одобрили и Меллер, и соседи по карете) полезла в довольно крутую горку, оставляя унылые домишки внизу и позади, но впечатление безнадёжной, обречённой бедности не отпускало.

После нищей окраины до самой вершины пригорка вдоль дороги тянулась высокая и, кажется, толстая каменная стена, за которой белели снежными шапками деревья — плодовые, сколько могла судить Катриона. Высоченный шпиль, вздымавшийся над ними, указал, кто хозяин сада, и Катриона подумала, что мальчишки из предместья наверняка каждое лето лезут в монастырский сад, невзирая на стены, собак, ругань матерей и угрозы послушниц. Она бы вот точно не устояла. Жить в серой облезлой хибаре у наверняка грязной воды, помогать отцу ловить и разделывать вонючую рыбу — и всего лишь смотреть, облизываясь, как зреют яблоки, груши и сливы в монастырском саду? Как там Меллер обозвал их с Аларикой? Сказал, что Вязы — это рассадник вольнодумства и богохульства, или что-то в этом роде? Пусть так, но ещё лет десять назад она бы с удовольствием наведалась ночью в сад вместе с Вальтером, а уж его от такого приключения никакая грядущая порка не удержала бы.

Потом дорога скатилась с пригорка к мосту, и уже за мостом этим начался, надо думать, настоящий Озёрный. Тот, что был столицей самого крупного (хоть и не самого богатого) графства в стране. На высоком берегу реки, впадающей в озеро, которое дало имя городу, раскинулось ещё одно предместье, и вот с него-то впору было картинки в книгах рисовать: большие дома с просто огромными окнами, обнесённые коваными ажурными оградами, окружённые ухоженными не то парками, не то садами… Девятеро знают, где и как жила свита его сиятельства, а вот богатые торговцы и мануфактурщики устроились очень неплохо — совсем рядом с городом, но на светлом, просторном, а летом наверняка и очень зелёном речном берегу. Внутри-то городских стен вряд ли хватало места для садов и парков.

А дом Меллеров стоял у самой городской стены, отделённый от неё множеством хозяйственных построек. Это в одной из них начался пожар в конце прошлой зимы? Прямо под носом стражников на стене? Неужели здешние преступники настолько наглые?

Об этом Катриона спрашивать не стала. Ей гораздо интереснее был сам дом, здоровенный, в четыре этажа, да ещё с башенками на крыше, будто бакалейщики выставляли дозорных, чтобы присматривали за порядком в предместье. «Свадебный подарок тётушке Сандре от родителей, — сказал о нём Меллер. — Записан на неё, именно как подарок, а не как приданое, так что дядя Рутгер живёт в этом доме, но прав на него не имеет. Впрочем, у них с дядей Алексом есть по собственному домику, гораздо меньше и скромнее». И усмехнулся так, что Катриона и без объяснений поняла, зачем мужу и брату Сандры Вебер, в девичестве Меллер, понадобились собственные домики.

Поселили её вместе с консортом.

— Если хотите, я могу перебраться к Томасу, — сказал он, когда Катриона удивилась этому.

— Нет, — она даже головой помотала, потому что совсем не хотела оставаться в одиночестве в чужом незнакомом доме. — Просто… странно. Я думала, здесь приняты раздельные спальни.

— В общем, да, — подтвердил Меллер. — Но на зиму в город перебираются Марк и Лисса с детьми, а к праздникам всегда приезжают родственники целыми семьями. Случается, что приходится уступать им свои комнаты — не в библиотеке же и не в мастерской гостей устраивать. И не в мансарде с прислугой.

— В мастерской?

Он кивнул.

— У тёти небольшая мастерская во флигеле, я вам покажу потом.

Вообще-то, занимался он тем, что сам вместо прислуги набирал воду в огромное, длиннее человеческого роста, глубокое бронзовое корыто. То есть, ванну, конечно. И набирал — это громко сказано. Просто повернул какие-то блестящие штуковины на двух трубах, и из них полилась вода. Одна труба немедленно покрылась матовой изморосью, другая начала хрипеть и плеваться кипятком с паром пополам.

— С этой осторожнее, — предупредил он, указывая на горячую трубу. — А лучше зовите меня или горничных, если захотите искупаться. Истопник у нас старательный, вода в трубах всегда горячая — не обвари́тесь.

Катриона рассеянно кивнула, не сводя зачарованного взгляда с льющейся в ванну воды. Даже не сразу ответила, когда консорт спросил её, какого масла добавить в воду.

— А какая разница? — отозвалась было она, но тут же спохватилась: — Ой, то есть, цветочное не надо. Лаванду я просто не люблю, а от пионов и ландышей голова болеть начинает.

— Понятно. Значит, розовое тем более отпадает. Сосновое? Или мятное?

— Да всё равно.

Он кивнул и добавил в поднимающуюся воду зелёного тягучего масла, отчего вместе с паром ванная наполнилась и хвойным запахом. Потом Меллер долго пробовал эту воду, осторожно перемешивая и то убавляя напор холодной, то опять открывая посильнее.

— Залезайте, — сказал он наконец. — Вещи вон в ту корзинку, полотенца здесь… Мне уйти или помочь вам помыться?

Катриона замялась. Чем бы они ни занимались с консортом ночами, происходило это в темноте, чуть разбавленной огоньком ночника. Ванная же освещалась ярко. Слишком. Представать при таком ярком, безжалостном свете даже перед законным супругом во всей своей неземной красе было неловко. Но и разбираться самой, без подсказок, во всех этих бутылочках, рядами стоящих на полке… Нет, помыться самостоятельно она могла лет с семи-восьми, даже в детстве воду в шайке себе разводила сама. Но тут всё было так непривычно и чуждо.

— Если вам не трудно.

— Да нисколько. Совсем наоборот.

Вдвоём было тесновато, но Катриона так расслабилась в душистой горячей воде, что поленилась бы даже голову толком помыть. Меллер же при всех его недостатках и грешках всегда очень тонко чувствовал, где нужно быть особенно бережным, а где можно и не церемониться. Дорогую супругу он оттёр мочалкой так, что кожа огнём горела и скрипела под пальцами. Зато ощущение чистоты было настолько острым и ярким, словно Катриона заново родилась.

Ну и закончилось совместное мытьё неожиданно для неё, но кажется, совершенно ожидаемо для Меллера. А в ярко освещённой ванной это и вызывало неловкость, и заводило разом. Особенно после дороги, в которой они поневоле просто спали рядом, как дети, потому что в этой же комнате на соседней койке лежали охранники. Катриону не то что смутила, а почти напугала такая вспышка страсти: жила же она одна от отъезда до возвращения своего консорта, и нигде ничего не зудело.

— Хочу такую же, — неловко пробормотала она, поспешно вытираясь, надо думать, тем самым джанским, или как его там, полотенцем — мягким, пушистым и без всяких пролысин между частыми рядами безупречно ровных петелек. Да, надо было немедленно вытереться и одеться, а то после плотских забав, затеянных некстати, посреди бела дня, хотелось провалиться сквозь красивый зеленоватый пол из слоистого камня.

— Такое же полотенце? — уточнил консорт. — Надо спросить Саломею, нашу управительницу. Она всем этим заведует.

— Нет, — с натянутым смешком сказала Катриона, — ванну такую же. Чтобы налить горячей воды и залечь, как кусок солонины в миске.

Меллер ответил не сразу, но не усмехнулся, не улыбнулся даже, а что-то такое всерьёз прикинул, судя по напряжённой складке между бровями.

— В нынешней крепости просто места не хватит, — наконец сказал он. — А в новой будет обязательно. Закажу гномам устройство, которое подаёт воду из реки наверх, и котёл, чтобы её нагревать, и будет нам с вами ванна. Только вы не злоупотребляйте этим, ладно? Женщинам, как я слышал, совсем не полезно часто и подолгу лежать в горячей воде. У Лиссы с Марком без конца идут войны из-за этого: ей целитель разрешает только тёплую и недолго, а она вечно норовит свариться заживо.

— Лисса — это сира Мелисса?

— Она самая. Родная дочь Елены Ферр, приёмная — сира Ламберта, сестра Тео и Лаванды.

— А Марк?

— Сын дяди Алекса.

— Признанный бастард? — не удержавшись, уточнила Катриона.

— Как и сира Мадлена из Вязов, — усмехнулся Меллер. — Катриона, если парень — сын Алекса Меллера, его матерью может быть хоть распутная послушница Хартемгарбес, не то что известная на все Срединные Земли и сама очень не бедная художница Летиция Хорн. Марк с Лиссой заключили брак, едва ей исполнилось семнадцать, — с чего-то прибавил он. — Слишком уж завидные были жених с невестой, охотники за чужими деньгами так и рыскали вокруг обоих.

Катриона промолчала, не зная, что сказать. Разве только подумала, что у богатых свои заботы. Вот была бы, скажем, у Мадлены тысяча марок приданого, — ну вот представим, будто была бы, — тоже ведь навалилось бы хлопот выше головы: ищи нормального жениха, не такого, что позарится только на эту тысячу. И глаз с девчонки не спускай, чтобы какой-нибудь мерзавец не задурил ей голову и не воспользовался её сопливой щенячьей любовью. В общем, в больших деньгах тоже хорошего мало, вечно будешь бояться за себя и за близких — очень уж многим захочется откусить от твоего пирога.

Раздумывая над этим, она надела сорочку (длинную, под платье), но с платьем замешкалась. Очень уж не хотелось в жарком влажном помещении надевать сукно поверх тонкого полотна. Меллер, кстати, и не думал принимать приличный вид. Накинул очередной чапан, на этот раз густо-синий, прямо на голое тело и Катрионе сказал:

— Да не мучайтесь вы, набросьте полотенце на плечи — до спальни дойти хватит. Мы не в трактире, мы в доме моих родных, Катриона. И кстати, вы не забыли, что вы сеньора из приграничья, дикая и неотёсанная? Из тех, кто сморкается в скатерть и сплёвывает на паркет?

— Где это вы у нас таких видели? — возмутилась она, но увидела, что он смеётся. — Дошутитесь ведь, — пригрозила она. — Так и буду себя вести, отмывайтесь потом как хотите.

В общем, зря она себя накручивала. Это при посторонних Меллеры и Веберы могли изображать мороженых окуней, а дома это были обычные люди. Ещё и дети в доме имелись, а с детьми всегда как-то свободнее. И совершенно наглые, ничего и никого не боящиеся кошки расхаживали по дому, как по своим угодьям. Ну и… Меллеры же — разговорить, очаровать и втереться в доверие любой из них мог не хуже одного белого и пушистого крысика. Мелисса же до замужества… то есть до брака (Марк был её консортом, что не удивительно при их-то разнице в положении) каждое лето проводила в Волчьей Пуще у приёмного отца вместе с младшей сестрой. Не то чтобы они с Катрионой были подругами или хотя бы часто виделись, но шапочно знали друг друга уже лет десять, если не больше.

Катриона, понятно, не сидела днями напролёт в чужом доме. Она навестила обеих тётушек по материнской линии, которых и правда почти не помнила — как, в сущности, и они её. Дядюшке Артуру они с консортом тоже нанесли визит, и тот, посмотрев на плечистую и просто крепкую молодую женщину с охотничьим ножом на поясе, да и без него явно способную постоять за себя, кажется, только порадовался, что не сумел устроить её брак. На нож этот он вообще как-то нервно косился весь тот невыносимо скучный час, что гости из мест диких и глухих провели в его доме (Катриона самым непочтительным образом злорадствовала: не зря она, сняв ремень с полушубка, сдвинула пряжку и подпоясала уже платье).

Не забыта была и семья сиры Клементины. Её старшая сестра откровенно обрадовалась посылке — Катриона и кое-что своё туда добавила, — а вот отец долго и нудно выспрашивал, с чего вдруг такая щедрость и не в счёт ли будущего вознаграждения по контракту. Пришлось врать, будто это что-то вроде премиальных за похвальное прилежание и особенно — за безупречное поведение. «С деньгами в наших краях не очень, — тут Катриона сказала чистую правду, — но кое-какие гостинцы мы вполне можем себе позволить». Словом, копчёный гусь, три фунта мороженого масла, две дюжины так же, увы, промёрзших в дороге яиц, творог и жбан брусничного варенья, заполнившие остальную часть новенькой нарядной корзинки, были переданы по назначению, а Катриона вздохнула с облегчением: все свои родственные и прочие обязанности она выполнила. Теперь можно было просто бродить по городу, выбирать недорогие подарки, смотреть, как Озёрный украшается к совсем уже близким праздникам.

А, ну да! Ещё её Летиция Хорн уломала позировать для какой-то книги. Которая пока что даже дописана не была, но над которой художница работала уже сейчас, потому что с автором водила дружбу много лет, и он хотел, чтобы гравюры к его новому роману делались непременно по рисункам Хорн.

На самом-то деле Катрионе ничего не надо было делать, просто сидеть с каким-нибудь рукоделием (она от скуки попросила у сиры Мелиссы любую работу, и та вручила ей ворох салфеток, а к ним кучку меток для прачки) или стоять за плечом у Сандры Меллер, когда та работает по дереву. А госпожа Хорн в это время рисовала её, переходя с места на место, чтобы смотреть с разных сторон, и тратя на это бумагу в каких-то совсем уж неприличных количествах.

В мастерской тётушки Сандры Катрионе, кстати, изменило вечное её нежелание кого-то о чём бы то ни было просить, и она выклянчила, иначе не скажешь, деревянного волка, хотя он был ещё и наполовину не готов. Тётя консорта только наметила контуры фигуры, но уже видно было, с какой безнадёжной тоской зверь жалуется равнодушному небу на свои волчьи горести. «Буду выть с ним вместе, когда станет совсем уж паршиво», — с неловким смешком сказала Катриона тётушке Сандре. Та без улыбки кивнула, а Хорн проговорила чуть ли не с торжеством: «Да, вот оно!» Что уж она имела в виду, Девятеро знают, но набросков с Катрионой сидящей, Катрионой стоящей так и этак, Катрионой смеющейся, Катрионой разозлённой — листков с этими набросками набралась у художницы толстенная стопка. Так что Катриона твёрдо решила выпросить и себе хоть один: её же рисовали в конце-то концов!

А ещё она через Летицию Хорн познакомилась с Гедеоном Марчем. То есть, с сиром Гедеоном на самом деле, но тот сказал, что слишком привык к псевдониму, так что можно и без «сира». Ну да, это был тот самый литератор, писавший книгу, к которой Хорн делала иллюстрации.

И с которым Катрионе просто голову снесло, как ей и не снилось, когда она втихомолку вздыхала по сиру Роланду.

Немного о звёздах…

У Летиции Хорн имелся собственный дом, хотя у Меллеров она бывала чуть ли не каждый день. Правда, всегда недолго и всегда гостьей. А у себя, подальше от внуков, Хорн работала и принимала гостей, слишком шумных и недостаточно, видимо, приличных, чтобы приглашать их в дом состоятельных и влиятельных господ. Художники, литераторы, музыканты, артисты пили много, разговаривали громко и непонятно, одевались странно… Словом, ясно стало, почему Меллер так долго выбирал барда, но в конце концов не выбрал никого. Катриона сама бы сто раз подумала, нужен ли в её крепости кто-то из этой стаи, по-галочьи горластой и по-петушиному яркой и пёстрой. Какой-нибудь длинноволосый тип в ядовито-алой рубахе и с подведёнными глазами, может, и пел, словно соловей, да только вряд ли бы сумел ужиться с вязовскими парнями мирно. Ну, хотя бы как Росс — морщась с болезненной досадой, но ни на что не жалуясь.

И вообще, приём у Хорн Катрионе совсем не понравился. Она даже пожалела о своём глупом любопытстве, которое и потащило её на это бестолковое сборище. Дом Летиции Хорн ей не нравился тоже, вроде бы и богато обставленный, но какой-то неуютный, плохо прибранный и просто… безалаберный какой-то, если можно такое сказать о доме.

— Если я сейчас уйду, это будет совсем неприлично, да? — спросила она консорта. — Всё равно, что в скатерть высморкаться?

— Да нет, почему же, — довольно рассеянно отозвался он, кого-то нашаривая взглядом. — Если вам не нравится, не надо отбывать скучную повинность.

— Творческий вечер у Леты — скучная повинность? — переспросил какой-то тип, одетый поприличнее прочих, подходя к ним с бокалом в руке. — Это что-то новенькое. — Он с чего-то задержался взглядом на Катрионе, сунул недопитый бокал несущему новое блюдо слуге и решительно произнёс: — Господин Меллер, представьте меня вашей потрясающей супруге, пожалуйста. Так вот с кого Лета рисует мою Гормлейт? Рога Хартемгарбес, какая женщина!

Катриона почувствовала, что заливается жаркой краской, но протянула руку, потому что Меллер холодновато проговорил:

— Дорогая, позвольте представить вам известного литератора Гедеона Марча. Вернее, сира Гедеона из Старых Шахт.

— Просто Гедеона, — почти перебил его тот. — Сира Катриона, счастлив наконец познакомиться лично. — Он схватил её руку и поцеловал. Всерьёз поцеловал, не чмокнул воздух над запястьем, как тут, видимо, полагалось при знакомстве. — Увидев вас вживую, а не на рисунках Леты, я понял, что Гормлейт уныла и холодна, как вчерашняя оладья. Буду переписывать её с вас, звезда моя. Расскажите мне побольше о себе, мне просто необходимо вас понять!

Что там говорила Лидия о мурашках по спине, когда до неё Меллер дотронулся? От жадных наглых губ, впившихся в грубую обветренную кожу так, словно это был сливочный бархат ухоженных ручек здешних дам, по спине у Катрионы пробежалась орда не мурашек, а злющих рыжих муравьёв. А уж звездой её называть… И смотреть с таким чистым детским восторгом… «Как на мантикору в зверинце», — попыталась одёрнуть себя Катриона. Но какое там! Никто ещё никогда не вглядывался так жадно ни в лицо её, ни в потёртую замшу раздвоенной юбки (она и на этот дурацкий приём попёрлась «настоящей приграничной сеньорой», но её скромная удобная одежда просто потерялась среди крикливых нарядов прочих приглашённых), ни в облезлые ножны, из которых торчала не менее заслуженная рукоятка охотничьего ножа.

— Мне нечего особо рассказывать, — растерянно сказала она, чувствуя, как горят уже не только щёки, но и уши, на её счастье, скрытые волосами. — Мы просто живём. Растим рожь и капусту, пасём овец…

— Несмотря на виверн, огров, орков, бандитов и волков, — закончил за неё Меллер. — Катриона, я отлучусь на четверть часа, если позволите, а потом сразу уйдём. Вы потерпите ещё четверть часа? — Она кивнула, и Меллер обратился к Марчу: — Сир Гедеон, я вас оставлю со своей супругой, но если попробуете задурить ей голову в вашем излюбленном стиле…

— Наймёте Ночных? — рассмеялся тот.

— Нет. Просто и незатейливо набью вам морду, как и полагается неотёсанному торгашу.

— Кто ещё кому набьёт, — задорно отозвался Марч. — Сира Катриона, звезда моя, это правда? Про огров и виверн?

Забалтывать он умел не хуже Меллера. Катриона и сама не поняла, как выложила ему прошлогоднюю историю с разбуженной посреди зимы виверной.

— Потрясающе! — восхищённо сказал он. — Я украду у вас этот эпизод, можно?

— Украдёте? — не поняла она.

— Это же ваша история, а мне очень хочется использовать её в своём романе. Можно? Приукрашу, конечно, слегка… Будет это огромная, старая, опытная, смертельно опасная тварь, а не птенец прошлого лета.

— И огромную, старую, опытную виверну сумели убить без потерь со своей стороны несколько егерей с луками и пьяная чародейка? — не поверила Катриона. — Так не бывает.

Марч рассмеялся, ловко ухватил её руку и поцеловал пальцы.

— Сира Катриона, — сказал он, глядя на неё со странной смесью восхищения и снисходительности, — да кому же захочется читать о том, что «бывает»? Читают всегда либо о невероятных подвигах, либо о невероятной же любви. А скучные рассказы про скучную обыденность — кому они нужны? Серой обыденности нам всем в жизни с лихвой хватает.

В общем, никуда она не пошла. Осталась на дурацком «творческом вечере», потому что Марчу было интересно знать о Волчьей Пуще и о Вязах всё: что за люди там живут… выживают, что за звери водятся, случалось ли ей самой отбиваться от орков и бандитов… не ей лично, а её людям, конечно… что? Даже ей самой разок пришлось?! Она просто обязана и об этом рассказать во всех подробностях!

— Я смотрелась полной дурой, да? — спросила она Меллера, когда они — хорошо уже так за полночь — возвращались в дом его тёти. — Деревенщина неотёсанная вытаращила глаза, разинула рот и двух слов связать не может?

— Да нет, — вздохнул консорт, — с Марчем вы очень даже бойко болтали… прошу прощения, оживлённо беседовали. Пожалуйста, Катриона, осторожнее с ним, — попросил он, чуть помолчав. — Я понимаю, вам льстит такой интерес со стороны известной личности и просто умного, привлекательного, обаятельного мужчины. Но для Марча живые люди — это куколки в его настольном театре, с которыми он разыгрывает придуманные им пьесы. Понимаете? Он словно бы обрывает мухам крылья и смотрит, как они смешно бегают по столу. Над тем, что им больно, он просто не задумывается, этакий великовозрастный ребёнок. Я не ревную и не завидую, — неожиданно горячо заверил Меллер. — Я хочу, чтобы вы поняли: ему не интересна Катриона из Вязов сама по себе. Ему интересна маленькая дикарка, с которой он напишет героиню своей очередной популярной книги.

— Вам я даже так не интересна, — огрызнулась Катриона, у которой до сих пор горел на шее поцелуй, ухваченный Марчем украдкой на прощание. Украдкой, но так страстно, что как бы багровый след не остался. Да уж, это вам не консорт, которого исключительно чувство долга вынуждает целовать навязанную супругу.

— Так я же не писатель, — отозвался Меллер с неловким смешком. — Я торговец из старинной почтенной семьи, где превыше всего ценится строгое исполнение принятых на себя обязательств. А у сира Гедеона ответственности ни на грош. Всё-таки младший сын сеньоров, годами в своём имении не бывающих.

— Как это? — недоверчиво спросила Катриона. Она вон на месяц уехала, и то душа не на месте, хотя Аларике с Лидией в самом деле можно было бы Вязы и на год-другой доверить.

— Да очень просто. Можно же купить дом в Горячем Камне и жить там на деньги, которые управляющий присылает из Старых Шахт. А сир Гедеон даже в этих деньгах не нуждается, его книги очень неплохо продаются.

Они оба замолчали. Карета мягко покачивалась, зачарованные кристаллы по углам и посередине гладкого белого потолка — или как это в каретах правильно называется? — подрагивали, заставляя синеватые тени заполошно метаться. За маленьким оконцем проплывали уличные фонари и целые гирлянды разноцветных огоньков, которыми город украсился к празднику. Интересно, очень дорого стоят такие фонарики? Купить бы дюжину и развешивать к Солнцевороту и Равноденствиям. Там свечи внутри или просто масло и фитиль в нём?

— Поймите, — опять заговорил Меллер, — я не хочу, чтобы вам было больно. Гедеон Марч — не сир Роланд, сын вашего сюзерена и просто человек, которого с детства учили отвечать за тех, кто ему доверился. — Катриона онемела: ему даже это известно? Похоже, о ней и вправду сплетничала половина баронства, а она и не догадывалась, считая свою любовь тайной. — Ему нечего было вам дать, — продолжал меж тем консорт, — он ничего от вас и не требовал, как сир Генрих никогда не притронется к сире Клементине. А Марч не просто разденет понравившуюся ему игрушку. Он её выпотрошит и страшно разочаруется: ну вот, опять обыкновенная вата, а то и вовсе шерсть комками или даже старые тряпки. Выкинет и пойдёт дальше искать что-нибудь новенькое.

— Вы мой консорт, и не вам указывать, с кем мне спать, — не удержавшись, Катриона прямо-таки с наслаждением припомнила Меллеру его собственные слова. Не то чтобы она всерьёз собиралось изменить ему с первым встречным, но вот то, как он забегал, когда появился какой-никакой соперник, доставило ей злорадное удовольствие.

А он вздохнул ещё тяжелее и безнадёжно сказал:

— Лучше бы я вам в самом деле привёз молоденького хорошенького барда вместо старого кота. Или такого же актёра второго плана — вот уж кто достоверно изобразил бы и пылкую страсть, и жгучий неподдельный интерес к вам.

— То есть, по-вашему, сир Гедеон притворяется?

— Нет, — признал Меллер. — В том-то и беда, что нет. Он вас ещё не выпотрошил, и ему действительно любопытно, что у вас внутри.

— Да уж точно не шерстяные очёсы, — буркнула Катриона, и дальше оба ехали молча.

***

На праздничную службу они с утра сходили в небольшую, скромную с виду, холодновато-чинную часовню Сот тут же в предместье. То есть, старший Меллер спросил, не желает ли Катриона посетить храм Девяти на главной площади Озёрного, но Катриона представила себе тамошнюю толчею, заранее ужаснулась и заверила, что её устроит любая часовня. Ну, кроме Бледной Госпожи, понятно, и они пошли в часовню Сот.

В общем, ей даже понравилось. Народу тоже хватало, но белые строгие стены без всяких украшений создавали ощущение света, простора и чистоты, а благовоний Трижды Мудрейшая в своих храмах, оказывается, не терпела, требуя ясной головы и от служителей, и от прихожан. Жрец Сот тоже был холодноват и чересчур, на взгляд Катрионы, рассудочен для праздничной проповеди, зато краток и деловит. «Если госпожа Елена построит-таки в Волчьей Пуще часовню Трижды Мудрейшей, — подумала Катриона, — я тоже буду молиться там. А храмовую десятину кто будет собирать? По-прежнему матушка Саманта? То есть матушка-ключница, конечно, но из её храма? На то пошло, служители Сот гораздо лучше должны считать, чем жрицы Канн…»

А после службы и очень плотного даже по здешним меркам обеда они все отправились гулять по городу. Погода стояла словно специально к празднику — лёгкий морозец, свежий снежок, по-зимнему бледное, но чистое небо. Народу только прогуливалось очень уж много. Никакая охрана не спасала от толкотни, потому что у других богатых и важных господ тоже имелась своя охрана, но гуляки попроще, уже начавшие отмечать Солнцеворот, не больно-то с этой охраной считались. Могли и отпихнуть с дороги, и начать что-то громко говорить, размахивая руками, точно мельничными крыльями, а из-за каждого пустяка начинать свару, а то и драку… в праздничный-то день?

Словом, Катриона куда охотнее осталась бы в предместье. И вообще, она решила для себя, что большой город ей совсем не нравится и что она очень хорошо понимает, почему сир Кристиан вернулся из Озёрного домой. Она устала не от ходьбы (подумаешь, по городу прогулялись — она спокойно могла две-три лиги по бездорожью пешком пройти, не то что по расчищенным чуть ли не до булыжной мостовой улицам), а от этой бесконечной толпы, от людей со всех сторон, от их гомона, от необходимости терпеливо сносить прикосновения к себе. Ещё Меллеры-Веберы без конца раскланивались с целой ордой знакомых и кое с кем даже останавливались не просто перекинуться приветствиями и поздравлениями, а поболтать о вещах Катрионе незнакомых и неинтересных. Сперва спасало праздничное убранство столицы графства, которое нужно было хорошенько рассмотреть, чтобы потом описать всё это великолепие дома; затем гирлянды, рано зажигающиеся цветные фонарики, ленты и прочая мишура наскучили.

Катриона уже всерьёз собиралась попросить у Меллера кого-нибудь из охранников в провожатые, чтобы вернуться в дом и не портить людям настроение своей кислой мордой, когда толпа, точно волна, вынесла их на одну площадей. Там, кроме всего прочего, стояли несколько навощённых столбов с колёсами наверху. Свежий ветерок трепал развешанные на спицах этих колёс платки и пояса, и первые охотники добыть для себя или для своих подруг подарки от графа уже пытались вскарабкаться по гладкому дереву.

— Ага, вот почему-то я так и думал, что вас встречу! — Марч, румяный с морозца, с блестящими глазами, с озорной мальчишеской улыбкой, вынырнул из сутолоки вокруг, точно сом из омута. — Дамы, господа, всем доброго дня. Сира Катриона, звезда моя, я так надеялся увидеть вас здесь!

— А она уже ваша звезда? — насмешливо спросила сира Мелисса, и ни взгляд её, ни тон не сильно отличались от снега, лежащего на крышах и ветках. Тепла в них было не больше.

— Она ни разу не сказала нет, — Марч улыбнулся совсем уж ослепительно. — А я для неё готов звезду с неба достать. — Он задрал голову к небу, потом сокрушённо развёл руками: — Только вот звёзд пока нет. Сира Катриона, а во-он тот платок, синий с серебряными звёздами не возьмёте?

— Достаньте сперва, — усмехнулся Марк. Кажется, он тоже за что-то сира Гедеона не любил, даром что тот числился в друзьях его матери.

— И достану, — уверенно заявил тот. — Сира Катриона, ждите, я сейчас.

С облюбованного им столба скатился, так ничего и не добыв, какой-то парень, одетый как зажиточный ремесленник. Вместо него устремился было другой, но Марч отстранил его прямо-таки королевским жестом:

— Погоди-ка, успеешь ещё.

Тот возмутился было, а его приятели двинулись к столбу, но Марч скинул плащ, затем меховую куртку, а потом ещё и под озадаченный ропот зевак разулся, пробежался босиком по порядком утоптанному снегу и полез на столб. Он не попытался сразу запрыгнуть повыше, как многие до него, а с обманчивой неторопливостью начал карабкаться, плотно обхватывая столб руками и крепко упираясь босыми ногами в мёрзлое дерево. Катриона стиснула кулаки, намертво прижимая их к груди. Никто и никогда не делал ради неё таких глупостей, чтобы раздеться чуть ли не до рубашки, разуться и, не обращая внимания на мороз и ветер, лезть на столб за платком, каких ей консорт мог хоть дюжину купить… Канн милосердная, да просто глупостей ради неё никто не делал!

— А ведь и вправду залезет, — хмыкнул старший Меллер. — Что делать будешь, Гилл?

— Я? — тот старательно заломил бровь. — Если Марч подарит платок мне, придётся его поцеловать, я думаю. Вот только мне он вряд ли станет делать подарки.

— Всё вам шуточки, — пробормотала Катриона, чувствуя, как опять заливается предательской краской.

— Да ничего серьёзнее поцелуя в щёчку такой подарок не заслуживает, — пренебрежительно сказала сира Мелисса. — Качество ткани отсюда оценить не возьмусь, но судя по колеру, краска потечёт даже от мокрого снега, а уж под дождь в таком платке попасть — выбрасывай платье.

Катриона изумлённо глянула на неё и только потом, с опозданием сообразила, что сир Ламберт ей приёмный отец, а матушка сиры Мелиссы — суконщица вообще-то. Чему бы владетельницу поместья У Воды ни учили в отрочестве в Волчьей Пуще, детство-то она провела в дедовых цехах.

А Марч меж тем неторопливо, но верно продвигался вверх. Мог уже просто руку протянуть и сдёрнуть с колеса ближайший к нему полушалок в бледно-жёлтых розах, однако не стал. Залез ещё повыше, уцепился левой рукой за спицу колеса, а не за неверное гладкое дерево столба, и тогда уже так же неторопливо, аккуратно отвязал тот самый синий в серебряных звёздах платок, сунул его за пазуху и скатился вниз. И не обуваясь, даже плащ не накинув, направился к Катрионе. Толпа, восторженно свистя и улюлюкая, расступалась перед ним, а на Катриону уставились десятки пар завистливых женских глаз. И завидовали уж точно не из-за платка.

А она стояла дура дурой, деревенщина с вытаращенными глазами и разинутым ртом, и двух слов связать не могла.

...и о праздниках

Летиция Хорн позволила Катрионе самой выбрать рисунок, и Катриона долго, придирчиво разглядывала портреты, решая, какой из них взять. Девятеро знают, как среди них затесался листок с мордашкой Мадлены, но Катриона даже не сразу сообразила, что это её племянница. Ей сперва подумалось, что Хорн нарисовала для книги то ли дочку Гормлейт, то ли её саму в детстве: у девочки на рисунке были точно такие же скулы и брови, как у неё. Подбородок поуже, носик поизящнее и вообще черты лица помягче, но вот верхняя часть — точно как у неё самой. Как у Вальтера.

— Мы так похожи? — вырвалось у Катрионы.

— С Мышкой? — уточнила госпожа Хорн. — Да, очень. Вы не замечали? Особенно когда улыбаетесь. Обычно-то у вас, только не обижайтесь, вид хмурый и озабоченный, какого у девочки пяти лет никак быть не может. Возможно, вас это сбивало с толку?

Катриона молча покачала головой и взяла первый попавшийся лист со своим портретом… ладно, наброском, а то Хорн ей целую проповедь… то есть лекцию прочла о том, что такое настоящий портрет, а что так, почеркушки, нужные только для того, чтобы выявить главные черты.

— Я вам что-то должна? — спросила Катриона. Вроде бы заказать портрет дорого стоит?

— Вообще-то, — улыбнулась Хорн, — это я вам должна, но у меня язык не поворачивается предложить благородной сеньоре почасовую оплату натурщицы. Может быть, вы возьмёте оба наброска, свой и Мышкин, и мы будем в расчёте?

— Да, конечно. — Катриона помолчала, но поскольку в мастерской Сандры Меллер они были только вдвоём, всё-таки задала вопрос, который так и рвался у неё с языка: — А вы давно знаете сира Гедеона?

— Лет пять… или шесть? Да, где-то пять-шесть лет, — ответила та, взяв у Катрионы остальные листы с рисунками и начав зачем-то придирчиво их перебирать. — А что? Гилберт наговорил всяких ужасов про него? Сира Катриона, милая, Гедеон из тех людей, кто обязательно постарается ткнуть вас побольнее, чтобы посмотреть, как вы реагируете на такие тычки. Но если ответить ему хорошей оплеухой, — фигурально, конечно, — он начинает такого собеседника ценить и уважать. Я лично без проблем поладила с ним. Ему просто скучно с дураками и мямлями.

— Мне показалось, ваш сын его не очень-то любит, — заметила Катриона.

— Моего сына, — вздохнула Хорн, — к стыду моему, больше воспитывали Сандра и Рутгер с Алексом, чем я. Я очень плохая мать, сира Катриона, и совсем уж скверная бабка. Хорошо ли это, плохо ли, но Марк — не Хорн. Он Меллер. Со всем, что из этого вытекает.

Катриона, честно говоря, не очень поняла, к чему это было сказано. А что Марк — Меллер, а не Хорн, она и сама видела. Марк в задумчивости даже бровь почёсывал ногтем большого пальца совершенно отцовским жестом. Едва ли он подражал в этом отцу сознательно. Наверное, просто хотел во всём походить на него.

— Простите, что лезу в ваши дела, да ещё и без спросу, — сказала вдруг госпожа Хорн. — Но я вижу, что вы не можете решиться на хотя бы небольшое приключение в большом городе. Всё никак не можете забыть про долг, ответственность, приличия и прочие, безусловно, прекрасные вещи. Которые так отравляют жизнь, между нами. — Она над чем-то, кривя губы, коротко, зло посмеялась, небрежно бросила рисунки на верстак и проговорила, откровенно разглядывая Катриону, словно сомневаясь, так ли уж нужны той «безусловно, прекрасные вещи»: — Любовь Гедеона — это Солнцеворот, сира. Праздник в разгар зимы. Можно потом долго ещё вспоминать костры и танцы, а можно горевать о том, что праздник был так короток и теперь потянется бесконечная зима. С Гилбертом у вас никакого праздника не будет никогда, поверьте старой своднице. Будут сытые, обеспеченные, серенькие будни. Неужели вы не заслужили хотя бы короткого праздника? Потанцуйте с Гедеоном, сира Катриона, только не плачьте потом, что Солнцеворот уже прошёл. Сохраните на память платок с серебряными звёздами, доставайте его иногда и улыбайтесь, вспоминая, как танцевали ночью у костра.

Катриона нервно дёрнула плечом. Заметного пятна на шее не осталось, но краденый поцелуй всё ещё горел там, как ожог. Она то и дело тянулась потрогать его. И скрипел грязный снег под босыми красными ступнями, и задорно блестели шальные глаза, и щетина исколола губы, когда она вежливо чмокнула Марча в щёчку, благодаря за подарок. А платок в самом деле был только трактирной служанке под стать, но за ним сир Гедеон полез босым и раздетым — ради неё… Только за этим стоило приехать в Озёрный на праздники.

— Он и сиру Мелиссу приглашал… потанцевать? — всё-таки спросила Катриона.

— Может быть, и хотел бы, — усмехнулась Хорн. — Но Елена сказала ему, что если он подойдёт к её дочери ближе, чем на пять шагов, его труп выловят из озера… если всплывёт. А Елена Ферр умеет быть очень убедительной, она даже собственного отца заставила признать помолвку Мелиссы с Марком. — Она многозначительно хмыкнула. Видимо, отец госпожи Елены был тот ещё упрямец. — В общем, её можно понять, — прибавила госпожа Хорн. — Девочке в ту пору было всего семнадцать, и да, юной девице у такого костра плясать опасно. Но вы взрослее большинства моих ровесниц, сира Катриона, так что решайте сами.

Катриона нервно обмахнулась листком, только теперь заметив, что выбрала тот, где она задумалась над чем-то глубоко, но не тревожно: лицо было такое… сосредоточенное, но не хмурое, без жёсткой складки над переносицей. Решать самой? Да она с детства только так и делает. У неё-то нет матери, нанимающей по любому поводу Ночных. Но неужели она в самом деле не заслужила хоть короткого праздника?

— Спасибо, — сказала она. — Вы мне очень помогли, правда.

***

— А почему вы не попросите у господина Меллера что-нибудь более, — кто-то невнятное, одетое вроде бы по-мужски, но размалёванное — куда там уличным шлюхам, оглядело Катриону с головы до ног и в последний момент передумало откровенно её оскорблять, — нарядное?

— Потому что Гилберт Меллер мой консорт и вообще не обязан тратиться на меня, — равнодушно ответила Катриона, с неимоверным трудом заставив себя проглотить ехидное «милочка».

Она пришла одна, без консорта (тот только покрутил головой, но смолчал, когда она сказала, что хочет ещё раз побывать на вечере у госпожи Хорн), и не зная, чем себя занять, подошла к компании, где большинство выглядело поприличнее прочих. Мужчины и женщины, одинаково мало заботясь о том, как это выглядит со стороны, громко спорили, ещё громче смеялись, пили вино и таскали с блюд корзиночки вроде тех, что Росс отправлял в замок. Только он делал свои с творогом, сливками, ягодами и орехами, а в здешних лежали и сыр, и мелко порубленное мясо, и овощи — что свежие, что маринованные… Это у самой Хорн столько денег, что она может каждую неделю поить-кормить толпу дармоедов, или ей покровитель оплачивает стол и уборку после налёта стаи саранчи?

— Зачем же тогда вообще было вступать в брак с богатым торговцем?

Катриона хмыкнула, опять сдерживая на языке так и рвавшиеся с него ядовитые слова. Что ни говори, а год знакомства с Ренатой Винтерхорст не прошёл даром, и сказать даже этой петушиной компании она могла бы кое-что. Но вместо этого с самым серьёзным видом проговорила:

— Он очень красиво поёт и играет на лютне.

Почти половина компании отозвалась громким фырканьем, но какая-то пухленькая особа, маленького росточку и вообще похожая на свежую булочку (ещё и платье на ней было такого цвета, что только зарумянившееся тесто в голову и лезло), возразила:

— Между прочим, чистая правда. Я, конечно, не Этельберта Сильвер, но несколько раз просила его напеть романсы на мои стихи. Сразу становилось ясно, где стоит поменять некоторые гласные звуки. Например, «И» очень некрасиво тянется, надо подбирать слово, где будет «А» или «О». — Она чуть повела слишком, на взгляд Катрионы, открытым, но для мужчин, наверное, соблазнительным белым гладким плечиком. — И его просто приятно послушать. Я, пожалуй, в самом деле готова поверить, что в роду у Меллеров были сирены. Сира Катриона, простите мою бесцеремонность, а вы всегда ходите с ножом?

— Ну… да, — слегка подозрительно отозвалась Катриона, хотя вообще-то пухленькая поэтесса ей понравилась. — А что? Я и меч имею полное право носить хоть в графском дворце.

— Нет-нет, мне любопытно, — «булочка» улыбнулась ей, и на пухлых щёчках заиграли миленькие ямочки, — вы его воспринимаете как своё продолжение, да? Как часть вашей руки? Вам непривычно, неуютно без него? Это ваш шип? В предгорьях Хмурого растёт чертополох, — вдруг нараспев продекламировала она, — ни зной, ни холод не согнут железный стебель…, а дальше надо будет про ваши глаза. Вам говорили, что у ваших глаз совершенно изумительный цвет? Не просто синий, а уходящий в лиловый? Ещё бы чуточку ярче, и был бы именно как чертополох. Вы позволите мне прислать вам стихи, когда я их закончу?

Катриона ошалело кивнула, не зная, что и сказать. Спас её Марч, опять выскочивший, словно игрушечный тролль из шкатулки с пружинкой — предлагали Катрионе в качестве подарка такую ерунду в лавочках, куда она заглядывала накануне праздников.

— Стефания, — сказал он с шутливым упрёком, — сира Катриона звезда моих очей, а вовсе не чертополох! И я успел первым, — непонятно прибавил он.

— Это мы ещё посмотрим, — задорно отозвалась Стефания и протянула ему свой бокал. — Только не «Крови виверны», будьте добры.

— «Осенний менуэт»? А вам, звезда моя?

— «Кровь виверны», — назвала Катриона единственное известное ей вино. Оно, конечно, очень дорогое, но если не будет пить она, его всё равно выпьет этот птичник.

— Фу, — покривилось то самое «милочка», — сахар и перец в одной бутылке, додумался же кто-то!

Оно наполнило свой бокал чем-то шипучим и пенным, как сидр. Катриона ждала ещё какой-нибудь гадости, но похоже, задирать сира Гедеона немногие хотели. Не все, наверное, умели отвечать на подколки хорошей затрещиной. Или не все могли сами купить себе хорошее вино и холодное мясо с маслинами к нему, поэтому не желали ссориться с приятелем хозяйки. Кстати, где они продаются, эти маслины? Надо будет привезти Аларике горшочек. Сама Катриона так и не поняла, что в них хорошего, но раз человеку нравится, пусть ест. Благословите хоть Канн, хоть Сот Гилберта Меллера, налогов нынче было выплачено заметно меньше обычного, и на сэкономленные деньги так и хотелось купить что-нибудь глупое и не очень нужное. Пуховый палантин, как у ведьмы Голд, для Аларики, атласный дублет для сира Эммета, нарядное, а не удобное платье для Лидии… И себе фонариков из цветного стекла на праздники…

— Вы сегодня одна? — спросил Марч, подавая ей бокал, на две трети заполненный густой красно-коричневой жидкостью. — Попробуйте вот эти тарталетки, в них паштет из гусиной печени.

Катриона не любила печень, но послушно съела корзиночку из теста, заполненную не слишком привлекательной, на её взгляд, массой. Зачем туда намешали кусочки грибов, было вовсе уж непонятно, и она решила, что следующую тар-та-летку (уф, кажется, правильно запомнила?) возьмёт с обыкновенным отварным мясом. Только без маслин.

— М… мой консорт извинился, что бросает меня одну, — сказала она, стараясь не замечать любопытных взглядов со всех сторон. Открывала же она праздники в своём селе и даже что-то вроде проповедей читала, если жрицы не могли добраться до Вязов по заметённой или раскисшей дороге. А её сельчане тоже не подарок, особенно когда выпьют. Правда, дома, если кто-то совсем уж берега потеряет, его или её недолго вразумить, отвесив оплеуху-другую. Здесь так не получится. А жаль. — У него какие-то важные и неотложные дела.

— Фаворитку замуж выдаёт, — опять фыркнул кто-то. Не «милочка» уже, другой.

— А вы, сударь, я смотрю, жалеете, что не вы носили колечко моего консорта? — ядовито спросила Катриона. Выпитое вино приятно шумело в голове и подбивало на какую-нибудь глупость вроде марчевской. — Тоже хотели бы сперва пожить несколько лет на хорошем содержании, а потом выйти замуж?

Кто-то присвистнул, кто-то что-то сказал про клычки, остальные засмеялись.

— Что такое? — шутливо-грозно спросила госпожа Хорн, подходя к ним от предыдущей кучки гостей. — Сира Катриона, они вас обижают?

— Я сама кого хочешь обижу, — буркнула Катриона, смущённая всё же этим смехом, хоть и смеялись не над ней.

— Не надо никого обижать, — решительно заявила Хорн. — А то оставлю без сладкого! — пригрозила она, и Стефания, прижав пухлые ручки к роскошной груди, выдохнула в ужасе:

— Нет, вы не можете поступить так жестоко!

На это гости опять отозвались дружным смехом, и слова «пограничной сеньоры», кажется, были тут же забыты. Разговор запорхал дальше, лёгкий, пёстрый… пустой. Катрионе радоваться бы, что на неё перестали обращать внимание, а ей стало скучно и холодно. Не её это была компания, и вечер совсем не для неё.

Марч попытался опять расспросить про Волчью Пущу, но Катриона извинилась и пошла искать свой полушубок в полутёмной передней, где дремал, привалившись головой к развешанным тёплым и не очень плащам, какой-то старичок. Слуга, наверное, который и должен был помогать гостям одеться и провожать их до карет или до ворот, смотря по тому, как они прибыли.

— Невежливо сбегать, не попрощавшись с хозяйкой, — упрекнул её Марч, увязавшийся следом.

— Завтра попрошу прощения, — отмахнулась Катриона. — Кто ждёт хороших манер от деревенщины? Уж точно не женщина, которая меня видит каждый день и знает, кто я такая.

— А я подумал, вас напугала Стефания.

— Напугала? — Катриона, не став будить замотанного старичка, искала свой волчий полушубок среди броской, но явно не слишком тёплой одежды, и потому отозвалась довольно рассеянно.

— Так откровенно домогаться вас на виду у полудюжины записных сплетников… Вряд ли вы к такому привыкли.

— Домогаться? — изумилась она, прижимая к груди своё неказистое, но такое тёплое и удобное сокровище, найденное наконец среди прочих одеяний, у половины которых она и названий не знала. — Она спрашивала про мой нож.

Марч молча прикрыл глаза рукой. Потом тряхнул головой и посмотрел на Катриону без всякой улыбки.

— Простите, — сказал он. — Вы иногда смотритесь взрослее всей этой толпы, а иногда сущее дитя. Стефания пыталась поухаживать за вами, ей нравятся что мужчины, что женщины, знающие, за какой конец берут меч. Женщины, кажется, даже больше мужчин. Вас это, конечно, ни к чему не обязывает. Ну, напишет дамочка ещё один слезливый романс про мускулистые руки, которые ласкают не её… Они с Этельбертой их наперегонки сочиняют, романсы эти. Некоторые, впрочем, даже неплохи.

— Хотя куда уж им до ваших романов?

Он рассмеялся.

— Маленькая злюка, — сказал он, взял её руку и поцеловал запястье. Был он на этот раз гладко выбрит и ничем не кололся. — Мои романы превосходны! Их покупают от Хмурого хребта до Абесинского моря, известнее были только Дорн и Глорфиндэль.

— А ещё Оливия Мелисса, — проворчала Катриона.

— Вы её читали? — поразился Марч. — Вы? — Руку Катрионы он так и не отпускал, держал у своей щеки, тёрся об неё, как кот, а у неё сил не было выдернуть запястье из горячих твёрдых пальцев.

— Нет, сир Гедеон, — вздохнула она. — Я ничего, кроме молитвенника, не читала. Здесь только начала «Дневники наёмника».

Он смешно наморщил нос.

— Старьё, — припечатал он. — Ни сюжета, ни интриги, одни неаппетитные подробности.

Катриона помотала головой, выдернула у него руку и привычно влезла в полушубок. Марч, дёрнувшийся ей помочь, больше помешал только.

— Мне понравилось, — возразила она. — Всё как в жизни. Сразу видно, человек знал, о чём писал.

Она начала было застёгивать пряжки (на выходной, беличьей шубке были пришиты резные деревянные пуговицы, но пробираться зимой через, скажем, заснеженный подлесок — этак живо без половины пуговиц останешься, так что на волчий полушубок Гуго пришил ей ремешки с пряжками), однако Марч прижал её локти к бокам.

— Какая ж вы! — выдохнул он, нагибаясь к самому её лицу. От него пахло, как от Меллера — тем же то ли мылом, то ли бальзамом, горьким и почему-то тревожным, и тело предательски обмякло в облаке привычного запаха.

— Какая? — тоже шёпотом спросила она, не пытаясь высвободиться.

— Настоящая, — ответил Марч и поцеловал её.

Всерьёз. Как никогда не целовал консорт. Именно так, как чуть ли не с детства мечталось — до головокружения, до мурашек по спине. До желания упасть и потянуть его за собой.

Сборы домой

— Вы правда выдаёте замуж госпожу Сильвер?

— Она меня об этом попросила, — кивнул Меллер. — Так что мне, видимо, придётся, задержаться дольше, чем я рассчитывал.

— И кто у вас будет вместо неё?

— Откуда же я знаю? — удивился он. — Мне сначала надо её жизнь устроить, а потом уже искать кого-то ещё.

Река под обрывом тускло блестела льдом между полосами заносов, ветер опять гнал низкие рваные тучи, и снег больше переметало этим ветром, чем подсыпало с неба. В общем, погода мало годилась для прогулок, но Катрионе невмоготу было сидеть в доме, хоть в каком тёплом, светлом и удобном, выбираясь только по заново открывшимся лавочкам да в театр. Она попросила консорта дать ей кого-нибудь из охранников, а он вдруг сам пошёл с нею. Засиделся, дескать, проветриться решил. Ага, засиделся. Спихнул её сире Мелиссе, а сам вместе с дядьками и братьями пропадал где-то целыми днями.

Пошёл он, понятно, не один, а с охраной. Новые, кстати, были оба, хотя опять боец и маг. На вид прямо братья, может, и не родные, но то ли кузены, то ли единокровные — высокие, худощавые… сосны почему-то на ум приходили. Стройные, крепкие, бронзовые: братцы были не по-здешнему смуглыми, черноволосыми, с одинаковыми хищными ястребиными носами и чёрными глазами. Такими, что Катрионе впору было за голову хвататься, представляя, что эти два ястреба учинят в её курятнике. Передерутся же девки из-за этих чёрных глаз… Хотя кто из братцев маг, ясно было сразу, даром что кирасы на обоих были одинаковые, и одинаковые же короткие кривые мечи висели слева у бедра. Даже у бывшего подпаска Отто что-то такое нет-нет, да в глазах и вообще в лице проглядывало, но Меллеры-то не подпасков нанимали. У Беркута прямо на лбу большими буквами было написано: «Полный курс магической академии», и вообще он здорово обеих Голд напоминал, рядом с которыми Рената Винтерхорст смотрелась простой, душевной бабой. Хотя и братец его простаком не выглядел. Тоже, наверное, где-то учился.

Вообще, думать о том, что вот Меллер приедет в очередной раз в Вязы и притащит с собой эту парочку, было легче, чем вспоминать позавчерашний вечер, когда она до одурения целовалась с Гедеоном Марчем в передней хорновского дома. На консорта Катриона избегала смотреть и совсем не обрадовалась, когда он увязался с нею. Ну да, ну да, она всего только целовалась, а у него и здесь была содержанка, и в Волчьей Пуще он с сиром Кристианом спал, и пусть не врёт, будто ничего, кроме разговоров, у них не было…, а кого и сколько будет у него ещё… Но это ему как с гуся вода, а ей было очень стыдно. Особенно за то, что подвернись такая возможность, она бы с удовольствием повторила.

— Вы останетесь до Излома Зимы? — спросил он, отворачиваясь от ветра, швырнувшего в них облако сухого, мелкого, колючего снега. — Раньше мне никак не выбраться отсюда, и не только в Этельберте дело. Много всякого приходится решать.

— До Излома Зимы? — ужаснулась она. — Что вы, мне уже пора ехать!

— Сир Матиас с Ренатой арендовали у нас две фуры под покупки для будущего трактира. Если они присмотрят за вами в дороге, дядя не возьмёт с них арендную плату. Но только если вы действительно хотите ехать. Никто вас отсюда не гонит, остались бы ещё на месяц, отдохнули бы как следует. «Дневники» бы дочитали, не отвлекаясь на хозяйство.

Катриона помотала головой. Она и читать-то начала, уже не зная чем себя занять. Эрлан Краснолесский здорово писал, конечно, прямо будто настоящий наёмник рассказывал о своей службе. Но это Фелиция Каттен могла проваляться неделю, глотая книгу за книгой, и то потому, что сидеть у неё сил не всегда хватало, а она-то, Катриона, была здорова, благодарение Канн.

— Я поговорю с ними, — решительно сказала она. — Где их найти?

— Сир Матиас на днях обязательно зайдёт, я скажу ему, что вы хотите вернуться. Только это будет не быстро, — предупредил Меллер. — Гораздо медленнее, чем в почтовой карете.

— Конечно, — кивнула Катриона. — Там свежих лошадей каждый раз запрягали, а фуры потянут одни и те же, не разгонишься.

— Или, — сказал он, — найму для вас охранника на одну поездку, и отправитесь в почтовой карете. Хотите? Так будет гораздо быстрее.

Катриона вспомнила непрерывно ссорящуюся пару и трактирные постели, в которых никто уже не будет жарить клопов заклинаниями.

— Нет, — сказала она. — Я лучше с Ренатой на козлах фуры посижу, чем с ещё одной пилой в карете. Вз-вз-вз… Муж ладно, заслужил, а мне-то за что всё это выслушивать?

— А Рената опять ядовитых гадостей наговорит, — поддразнил он.

— Ну и ладно, зато она всегда дельные гадости говорит. Полезные. Надо только запоминать и повторять при случае.

— Как тому актёру, про которого вы предположили, что он тоже замуж хочет?

Ох, хорошо, что лицо наверняка раскраснелось от резкого ветра! Опять и щёки, и скулы, и уши запылали от воспоминаний.

— А вам уже наябедничали?

— Конечно. Тётушка Лета так смеялась. Очень вас хвалила за острые зубки, иначе с этими деятелями нельзя.

Про Марча он не сказал ни слова, хотя наверняка ему донесли уже, что тот пошёл проводить Катриону вместо хозяйки дома, даже в карету посадил. Счастье, что во дворе и тем более в самой карете было темно, и возница вряд ли мог что-то разобрать в её лице. А пока она доехала, и щёки перестали гореть, и с губ сошла припухлость. Ну, она на это надеялась. Утром во всяком случае, глядя в зеркало, ничего подозрительного она в своём лице не нашла. Правда, ей всё равно казалось, что все Веберы-Меллеры, считая и кошек, знают, чем она занималась прошлым вечером.

Они дошли уже до моста, за которым начинался монастырский сад. Поворачивать туда смысла не было, как и идти прямо, в поля за городом. Катриона остановилась и какое-то время молча разглядывала каменный мост, выгнувшийся пологой, как «дождливая» радуга, дугой. Его тоже порядком замело, но всё равно он смотрелся внушительно и по-своему красиво. Основательно и надёжно, так уж точно. Построили бы гномы и через Серебрянку что-нибудь в этом же роде. Гораздо поменьше, понятно, но такой же… солидный.

— Идём обратно? — предложил Меллер, аккуратно, кончиками пальцев, разминая щёки, скулы, кончик носа.

— Да, — словно очнувшись, отозвалась Катриона. — Простите, на мост засмотрелась.

— Гномы предлагали построить не просто мост, а плотину, падая с которой, вода вращала бы колёса и валы, и ещё Канн знает что… хотя скорее уж Сот, чем Канн. Монастырю предлагали провести трубы, чтобы подавать воду для полива и стирки прямо в обитель. Но настоятельница, разумеется, отказалась от услуг нелюдей.

— Я бы не отказалась, — вздохнула Катриона. — Я очень хочу трубы, чтобы была вода для полива, и вообще плотину.

Меллер только кивнул. Может быть, договаривался с гномами и об этом?

Они повернули обратно, ветер теперь задувал сзади — не совсем в спину, скорее в левое плечо, но идти всё равно стало повеселее.

— Вы всё купили, что хотели?

— Хотела для сиры Клементины краски и кисточки купить, но ничего в этом не понимаю, а приказчик так на меня насел, что я просто сбежала, — созналась Катриона. — Видно, почуял дуру деревенскую и решил всучить всякого барахла побольше.

— Давайте завтра сходим вместе. Заодно Мышке купим обещанных кукол.

Теперь уже она покивала, прикидывая про себя, что ещё нужно купить на остатки денег (на дорогу, разумеется, было отложено отдельно).

— Ещё я хотела у вас спросить, — неуверенно проговорила она. — Мне госпожа Стефания… не знаю фамилии, её все по имени звали.

— Мы знакомы, — заверил её Меллер.

— Да, она говорила, что вы несколько раз пели её романсы. В общем, она прислала мне стихи, а она, оказывается, имела какие-то виды на меня… Что мне ей ответить?

— Вам не понравились стихи?

— Очень понравились, — вздохнула Катриона. — Там, конечно, всё как в балладах о бесстрашных героях, до того уж красиво — и корень крепкий, и стебель несгибаемый, а лепестки нежные… Она меня чертополохом назвала, — объяснила Катриона. — И стихи написала об этом.

— Есть рыцарский орден в Янтарном, если не ошибаюсь, — сказал Меллер, — члены которого носят на щитах изображение чертополоха, а магистры — цепи из золотых цветков. Их девиз: «Никто меня не ранит, не поранившись сам». — Катриона даже головой покрутила, восхитившись, как можно коротко и точно выразить суть упрямого сорняка. А Меллер закончил: — Так что Стефания точно не имела в виду ничего плохого.

— Я знаю. Но что мне ей ответить? И стихи красивые, и сама она миленькая, но мне-то женщины не нравятся!

— Так и напишите, — Меллер, само собой, пожал плечами. — Что оценили, что благодарны, но, к сожалению, вам нечем ответить на её чувства. Просто представьте, будто это вы получили такое письмо. Вы же не хотите её обидеть, я правильно понял? И не старайтесь высказаться как-то поумнее или покрасивее. Пишите как можете, как чувствуете. Она сама мастерица поиграть словами, фальшь почувствует сразу, а что-то простое и безыскусное её, пожалуй, тронет.

***

За краски и кисти заплатил всё-таки консорт, потому что хорошие были очень уж недёшевы, а плохие дарить не хотелось. Зато кукол Мадлене выбрала и купила сама Катриона. Простых, какими не жалко играть, а не фарфоровых роскошных красавиц, которых и в руки взять страшно — только посадить на полку и показывать гостям. Ну, ладно, не совсем уж простых. Головы и ручки-ножки деревянные, но большие яркие глаза сделаны из цветных стекляшек, а волосы настоящие: у одной каштановые, у другой медно-рыжие. Всё-таки единственная племянница. Других нет и не будет.

И разноцветных фонариков Катриона тоже купила. Тем более, что после праздников отдали их чуть ли не за половину цены. Рутгер Вебер опять дал несколько отрезов всё того же петельчатого полотна, чтобы замотать в него хрупкие колпачки фонариков, а ещё подаренные сирой Мелиссой всем «девочкам» овальные зеркальца в костяных оправах с длинными ручками. Полдюжины, с запасом. Одно, к примеру, просто положить возле большого, чтобы всегда можно было взять его в руки и посмотреть, как причёска выглядит сзади — знаете, да, этот фокус?

А Вебер, кстати, оценил идею Аларики закрыть проплешины в полотне яркими заплатками. Хотя, думала Катриона, продавай он невзрачное, серенькое, со спутанным ворсом полотно хотя бы по цене простого льняного, его бы с руками отрывали: что ни говори, оно было куда мягче и воду впитывало гораздо лучше обычного. Хотя у Вебера вроде бы уже начало что-то получаться. Девятеро знают, чего они там мудрили со станками, но новые отрезы были уже без лысых участков, просто нитки тянулись, путались, легко выдёргивались, даже просто зацепившись за что-нибудь. «Когда-нибудь, — с невольным уважением думала Катриона, — добьют они с сыновьями эти полотенца. Вон же бархат какой делают, такой украшать — только портить. Сообразят и что не так с полотенцами».

Словом, подарки были уложены в одну из фур, и с сиром Матиасом было договорено, что через четыре дня они все вместе отправятся в Вязы (какие-то у него ещё дела были в Озёрном, которые ему не удалось завершить перед праздниками). Напоследок Меллер предложил Катрионе сходить ещё раз в театр на музыкальную комедию. Ту самую, про красавицу-вдову и её секретаря.

Катриона опять надела подозрительно хорошо на ней сидевшее платье тётушки Сандры, подумав, а точно ли та в нём хоть раз куда-то сходила? Не для деревенской ли гостьи оно и шилось, чтобы с деревенщиной этой где-то на людях показаться без ущерба для себя? Сира Мелисса ещё для первого похода в театр одолжила ей свои ботики, потому что не с сапогами же было надевать приличное платье. И отчимом, не иначе, подаренный плащ из рысьих шкурок, чтобы накинуть поверх платья. «Вернёте перед отъездом, — легкомысленно сказала она. — Вернее, просто оставите в комнате Гилла, я потом заберу». Обуви и одежды у неё было столько, что один плащ и одна пара ботинок ничего не решали, так что Катриона, помявшись, приняла и то, и другое. Так и в самом деле было проще, чем просить всякий раз, собираясь в театр, а водил её консорт раз пять или шесть, ей не надоедало. И эти вещи здорово её выручали, она даже в зеркале себе нравилась немножко: скромно, но пристойно. То есть, по меркам Озёрного, меховой плащ — это довольно дорого, но она же дикая и свирепая сеньора из приграничья, ей только в мехах и ходить.

Пьеса ей понравилась, хоть и была откровенно неправдоподобной. Впрочем, её же кто-то для того и сочинил, чтобы посмешить людей, так с чего бы ей быть похожей на правду? А секретаря, оказавшегося похищенным в детстве сыном графа, играл тот самый тип, которого Катриона спрашивала, не хочет ли он тоже выйти замуж. Пел негодяй, между прочим, так, что она прямо гусиной кожей покрылась:

Настанет день и час,

Любовь к тебе придёт,

Зови иль не зови.

Где встретишь ты её,

Не знаешь наперёд,

Темны пути любви.

«Вот Меллер приедет после Излома Зимы, — думала она, украдкой поглядывая по сторонам: как-то неловко было от того, что её так пробрало, — попрошу его спеть. У него ничуть не хуже должно получиться. Лишь бы никто не помешал опять».

Неслышен её шаг,

Неведомы черты,

Таинственен язык.

Но вот пришла любовь,

Её узнаешь ты,

Узнаешь в тот же миг.*

Да уж, она узнала, конечно. Ещё как узнала. Всё это время она придумывала себе дела, чтобы занять голову чем угодно, лишь бы не вспоминать Марча, его мальчишескую улыбку, озорные глаза, жадные руки и губы. Нет-нет, это просто было как лихорадка, как горячка — накатило, разум помутился… Но скоро она уедет, и понемногу всё забудется. Всё забывается в конце концов. Уж похоронив отца и брата, она знала это как никто другой. Она поправится. Отпустило же её с сиром Роландом.

Вот только в антракте они с Меллером вышли пройтись по… как же его?.. по фойе?.. и насмешница-судьба немедленно столкнула их с Гедеоном Марчем.

* Очередной романс из всё той же Собаки на сене

Конец праздника

— Неудивительно, что ваш консорт выдаёт замуж фаворитку.

— Почему? — удивилась Катриона. Надо было вставать, но до смерти не хотелось этого делать. Хотелось бездумно валяться, чувствуя, как сильные, умелые, горячие руки скользят по телу.

— С таким темпераментом, как у вас, у него вряд ли хватает сил на кого-то ещё, — со смешком пояснил Марч и довольно сильно сжал её грудь. — Прямо дикая кошка.

Катриона покраснела. Правда, её неприятно царапнул этакий пренебрежительный тон, словно позаботиться о женщине, которая потратила на тебя свою молодость, было смешной глупостью, а не достойным поступком. Но всё же услышать о себе, что она прямо дикая кошка… Меллер вполне обойдётся и без её заступничества, решила Катриона. Не ссориться же из-за него с человеком, для которого она была звездой, а не унылой «дорогой супругой».

— А вы ждали скучную мороженую рыбину в байковой сорочке от ушей и до пят? Которую она ни за что не снимет даже перед законным супругом? — немного неловко отшутилась она.

— О, — сказал Марч… Гедеон, с интересом глядя на неё, — а вам нравятся такие игры? Соблазнение отшельницы? Дева-паладин и развратный колдун?

Катриона рассмеялась.

— Я знаю одну деву-паладина, — сказала она. — Как-то не верится, что её мог бы соблазнить колдун.

Письмо от Герты она получила у чиновника на почтовой станции в Волчьей Пуще, когда уже собиралась сесть в карету, и ответ на него пришлось посылать из Захолмья: не в карете же было писать ответ и не в трактире. Герту по делам её ордена, оказывается, носило аж в тот самый Янтарный, где водились рыцари с чертополохом на щите. Но теперь она вернулась и обещала приехать на Равноденствие. Если не случится ничего неотложного, конечно.

— И кто эта прекрасная воительница? — с каким-то хищным любопытством спросил Марч.

— Племянница барона, — что признанный бастард, Катриона решила не уточнять. — И в самом деле очень красивая девушка, гораздо красивее меня.

— Ох, звезда моя, а что такое красота? У Леты бывает много красавиц, вы сами видели. Но таких, как вы, я ещё не встречал.

Он то ли поцеловал, то ли куснул её сосок и разжал пальцы, так и стискивавшие грудь. Кажется, он кое-где оставил синяки. Распалённая страстью Катриона не чувствовала боли… вернее, боль делала удовольствие только острее, но теперь тут и там неприятно ныло и тянуло. И это странным образом примиряло с украденным клочком счастья, словно она за этот клочок честно расплатилась.

— Надо идти, — сказал Марч с сожалением. — Хорошо, что я заплатил за два часа, а то стучал бы нам в дверь какой-нибудь дурак-лакей с воплем, что время прошло. Всё бы испортил.

Катриона тихонько вздохнула. Тогда, в фойе театра, Марч попросил её ответить на несколько его вопросов о Волчьей Пуще и приграничных баронствах вообще. Скажем, можно было бы встретиться как-нибудь после полудня в кондитерской, например, и там посидеть за бокалом лёгкого вина с бисквитами? «В „Сладком счастье“, к примеру?» — как-то нехорошо усмехаясь, спросил Меллер. Катриона не знала, чем плохо это «Сладкое счастье», но Марч прищурясь ответил: «А вы, я вижу, тоже неплохо знаете, где можно снять комнату на часок?»

В общем, в этом самом «Сладком счастье» они и встретились, но лёгкое вино и бисквиты Марч велел принести не в зал, где за столиками сидели вполне приличные (как бы ни усмехался дорогой консорт) посетители, — некоторые так вообще с детьми, — а в номер, снятый на два часа. Тоже, кстати, очень пристойно выглядевший, чистенький такой и светлый. Только ни о каких приграничных баронствах они, понятно, не говорили. Они вообще толком не разговаривали, если честно.

— Так в следующий раз я жду вас в байковой сорочке от ушей до пят, — сказал Марч (никак не получалось звать его про себя по имени). — Будем её медленно, после долгих уговоров, снимать.

И он подмигнул Катрионе с таким многообещающим видом, что ей нестерпимо захотелось сказать консорту, что она остаётся. Да, дождётся, когда он разгребёт завалы своих неотложных дел, и поедет вместе с ним. Он же сам предлагал ей хорошенько отдохнуть.

Но всё это, конечно, были пустые мечты.

— Хоть в байковой сорочке, хоть в ламелляре, — вздохнула она, начав одеваться, пока в самом деле не явился кто-нибудь ломиться в дверь и орать, что два часа истекли. Промелькнули, как пара мгновений. — Я бы с удовольствием. Но мне очень жаль, сир Гедеон…

— Просто Гедеон!

— Мне очень жаль, Гедеон, — послушно повторила она, — но завтра утром я еду обратно. Я уверена, что моя помощница неплохо управляется с хозяйством, но всё-таки сеньора Вязов я, не она.

— Что значит, едете? — поразился он. — Хотите сказать, что вы можете вот так меня бросить?

Катрионе было совсем не до смеха, однако тут она не удержалась от улыбки: прозвучало так, словно она соблазнила его, попользовалась и упорхнула к новым поклонникам.

— Я не могу вас бросить, — сказала она. Марч… Гедеон приосанился было, но Катриона продолжила: — Мы никто друг другу, вы ни браслетов моих, ни кольца не носите.

Ну… она думала, что поразила его своими словами, что должна ехать? Оказывается, по-настоящему он был поражён — и уязвлён — вот этим заявлением про кольцо. Он даже перебил её, с негодованием спросив:

— Я́ не ношу вашего кольца? Звезда моя, вы меня со своим толстым бакалейщиком не перепутали? Старые Шахты — не ваши Ясени в три двора!

Ох, ну зря он так с нею заговорил. Катриона пристегнула наконец чулок, упорно выскальзывавший из мелкой, неудобной пряжки, одёрнула сорочку и холодновато ответила:

— Сколько бы дворов ни было в моих Вязах, сир Гедеон, я — их владетельница, прямой вассал барона. Вы же — младший сын сеньора Старых Шахт. Принять ваше колечко, сами понимаете, я не смогла бы при всём желании. Мне даже графу пришлось бы отказать, потому что таким, как я, позволительно принимать покровительство только от лиц королевской крови. Вы не знали?

У него был такой вид, будто он хотел её ударить. Дать пощёчину, словно зарвавшейся служанке. Но то ли воспитание помешало, то ли он поостерёгся связываться с сеньорой из мест глухих и диких, которая даже на свидание заявилась с охотничьим ножом на поясе. Он покривился и зло бросил:

— Вы всерьёз думаете, будто кто-то из особ королевской крови впустил бы вас не в спальню свою, а хотя бы в конюшню?

— Нет, конечно. — Она сжала челюсти до хруста за ушами, но умудрилась по-меллеровски пожать плечами. — Даже вы меня не в свою спальню пригласили, а в номер для почасовых свиданий. Куда уж мне до принцев, хотя бы не наследных.

Влезть в блузу, надевавшуюся через голову, было делом недолгим, но Марчу хватило, чтобы оказаться рядом, впиться пальцами в плечи и прошипеть:

— Да что ты о себе возомнила, девочка? У меня таких, как ты, было…

— Разве? — У неё опять, как в минуты опасности, заморозило все чувства, и на Марча она посмотрела как на то ли капкан неизвестной системы, то ли на подозрительную лужу: по щиколотку здесь или ямина по колено? Значит, она была хороша, пока была забавной дикаркой из Приграничья, маленькой злюкой и пылкой любовницей? А как только напомнила, кто она на самом деле, сразу «возомнила о себе»? И с тем же морозным спокойствием Катриона стряхнула с себя чужие руки движением, которому отец её учил лет с девяти. — Вы вроде бы говорили, что таких, как я, никогда раньше не встречали, — пустым, мёртвым голосом заметила она. — Врать нехорошо, сир Гедеон. Некрасиво. А теперь отойдите, будьте добры, и дайте мне одеться. И не распускайте руки, иначе завтрашний городской листок выйдет с описанием поножовщины, случившейся в номерах кондитерской. Хозяин будет вам так благодарен!

Остаток дня она просидела в библиотеке, тупо скользя взглядом по расстеленной на столе карте королевства, изготовленной, как гласила надпись сверху, в Его Величества Академии Наук Малой Лаборатории. Карта была то ли нарисована, то ли отпечатана на большом куске пропитанного чем-то холста. Яркая, цветная, дорогая даже с виду, но Волчью Пущу она изображала с такими ошибками, словно эту карту предполагалось подбросить врагам. Зачем она Меллерам-Веберам? У тех имелись очень точные и подробные, хоть и не такие красивые.

На ужин она не пошла, отговорившись тем, что перебила аппетит в кондитерской. Не хотелось ничего. Хотя… нет, хотелось поскорее вернуться домой, туда, где всё привычно, знакомо, понятно. Где даже сплетники придумывают о тебе вполне безобидные глупости, и ни одному младшему сыну или племяннику сеньора в голову не придёт хватать за плечи прямого баронского вассала. Что ж, свой долг перед консортом она выполнила, и больше ей в Озёрном делать нечего. Можно больше сюда не ездить. Театр только стоил потраченных сил, времени и денег, но жила же она без театра двадцать лет. Проживёт и ещё хоть столько же.

Масло в лампе, кажется, кончалось, потому что огонёк мигал, дёргался, грозил погаснуть в любой момент. Надо было идти в спальню и ложиться, потому что выезжать сир Матиас собирался едва рассветёт, а стало быть, вставать придётся задолго до рассвета: завтрак, сборы, прощание с хозяевами… Дёрнуло же её пойти в это «Сладкое счастье»! Уехала бы после поцелуев среди чужих плащей и до старости бы вздыхала, вспоминая именно это. И считая Гедеона Марча принцем из волшебной сказки. А не фанфароном, подарившим ей грошовый платок из линючей грубой шерсти, да и тот за счёт его сиятельства.

Лампа погасла, но дверь была открыта, а коридор освещался ярко, так что полная темнота не наступила и после этого. Хотя разглядывать карту в свете, наискосок падающем на пол рядом со столом, смогла бы разве кошка. Если бы кошкам зачем-то были нужны карты.

А потом на светлый кусок пола упала тень, наползла, скрипнул придвигаемый стул, и Меллер уселся рядом, взяв её руки в свои и легко касаясь колена коленом.

— Только не говорите, что вы предупреждали, — вяло произнесла Катриона.

— Каждому надо пробить свою стену собственным лбом, — согласился он. — Я, собственно, не за этим. Давайте я попрошу сира Матиаса отложить отъезд ещё на денёк, а вас свожу к целителю?

— Зачем… — начала было Катриона, но сообразив, брезгливо передёрнулась. — Вы думаете, я могла заболеть чем-нибудь… таким?

— Заразиться от Марча? Да что вы, с его-то любовью к себе и тщательным выбором любовниц! Нет-нет, просто у вас задержка уже на полторы недели.

— И целителю этого достаточно? — недоверчиво спросила Катриона.

— Магу — вполне.

Катриона подумала немного, но мотнула головой.

— Зачем? Присматривать за мною будет госпожа Каттен, у неё я и спрошу о задержке, когда приеду и разберусь с делами. Кстати, они у меня и больше бывали. Как-то раз вообще на месяц.

Вальтер, которому, видно, наябедничала одна из служанок, поглядывал на неё в сомнении, даже спросил, не готовить ли приданое; Катриона возмутилась, как плохо он о ней думает, и разговор на этом завершился. Вальтер, что ни говори, всегда ей верил. Как-то бы он отнёсся к тому, что его сестра встречалась с каким-то типом в кондитерской, хозяин которой сдавал комнаты наверху на час-другой? Впрочем, растит же она его дочь…

— Я не люблю врать, — сказал вдруг Меллер. — В деловых разговорах ещё приходится недоговаривать, смещать акценты, говорить то, во что сам не веришь. Но своим — семье и друзьям — надо говорить только правду.

— А правда в том, что вам не за что меня любить, — понятливо кивнула Катриона. — Вы не хотели вступать в этот брак, вы мне прямо об этом говорили, но вы мне были слишком нужны. Я получила что заслужила и ни в чём вас не упрекаю. Вы делаете гораздо больше, чем должны. Но знаете, как-то не хочется быть просто полезной скотиной, за которой хорошо ухаживают, чтобы давала больше молока или там шерсти.

— Хочется стихов, цветов и безумств, — как-то слишком серьёзно проговорил Меллер. Катриона даже подумала, не издевается ли он. Но он всё так же держал её за руки, чуть поглаживая запястья большими пальцами. — Катриона, босиком по снегу я побегу, только спасая вашу жизнь. Просто покрасоваться… Нет, конечно. Зачем? Я такой как есть, не лучше и не хуже. Как и вы. Гедеон Марч ногтя вашего не стоит, и никто не знает этого лучше, чем я. Но вы, разумеется, должны были понять это сами.

Она вяло покивала. Любая женщина, наверное, сказала бы, что ей надо просто выплакаться. Консорту, понятно, это и в голову не приходило: над чем тут плакать? Жива, здорова, все вещи при ней, и насилием, как ни крути, сегодняшнее происшествие не было. Просто мужчина, звавший её звездой, хотел, чтобы она им восхищалась. Не только его умом, силой, ловкостью, сноровкой — а им вообще. Чтобы, забыв себя, смотрела ему в рот. Наверное, он придумал себе дикарку из Приграничья, безоглядно влюбившуюся в блестящего героя. Вырезал из бумаги фигурку, а Катриона не захотела сутулиться и поджиматься, пытаясь втиснуться в оставленное для неё место… «Вот приедет Герта, — подумала она, — опять напьёмся с нею и наревёмся всласть». С Аларикой так раскисать всё-таки было нельзя. Помощница есть помощница, сеньора есть сеньора.

— Вы за мной следили? — спросила она, вдруг сообразив, что Меллер знает о том, как плохо она рассталась с Марчем, и не считает, будто это муки совести одолели её настолько, что она отказалась от ужина. — Не лично вы, конечно.

— Катриона, — ответил он с уже знакомым ей тяжким вздохом, который точно означал: «Да что ж ты за бестолочь такая?» — вы в Озёрном никуда не ходили без охраны. Вас всегда сопровождал кто-нибудь из дядиных людей. А уж отпустить вас одну на свидание с таким типом, как Марч… Вы сильная и храбрая молодая женщина, но он-то мужчина и тоже не слабак. Если бы он вас хоть пальцем тронул, долго бы он после этого не прожил, но я не собирался вообще давать ему такую возможность.

Катриона помолчала немного, переваривая так спокойно произнесённое «долго бы не прожил». Словно убийство известного писателя, да ещё и из первого сословия, было ничего не значащей ерундой. И кстати, он ведь грозил Марчу, если что, просто и незатейливо набить морду? Неужели Меллер всё-таки способен на глупости ради тех, кого считает своими?

— Пойдёмте, — сказал он и встал, потянув её за собой. — Завтра очень рано вставать, а потом долго ехать. Идёмте спать, Катриона. Кстати, вы с Ренатой не говорили? Она хотела попроситься пожить ещё у вас в егерской казарме. По крайней мере до моего приезда с новыми охранниками. В уже построенном доме слишком много гномов, по её мнению.

— А егерей не много?

— Они то и дело уезжают на несколько дней, а гномы живут в будущем трактире, пока строится плотина.

— Они её уже строят? — встрепенулась Катриона. Меллер даже улыбнулся, наверняка подумав: как же несложно её отвлечь от обид и горестей.

— Должны были начать, — заверил он.

— Пусть живёт, конечно, — решительно ответила Катриона. — С её светящимися колдовскими шарами работать гораздо приятнее, чем при свечах и даже при лампе. Мне бы вообще своего мага, хоть слабенького, — вздохнула она. — Вместо барда.

— Маги — не барды, — хмыкнул Меллер. — Это вам не левретки, а лесные коты, дикие и злющие. Ладно, я попробую найти кого-нибудь, но обещать ничего не могу, сами понимаете. В целители вам перепала беглянка из Зеленодолья, а придворной чародейкой барона была женщина с очень уж специфическими представлениями о том, где должны жить магистры Ковена.

— Но Рената ведь тоже осталась в Волчьей Пуще, — возразила Катриона.

— Ей просто некуда возвращаться… Так. Что-то мы с вами заболтались. Спать ведь пора идти.

— Идёмте, — не очень охотно согласилась Катриона. Всё-таки ложиться в постель со своим консортом, когда ещё не сошли синяки, оставленные в порыве страсти другим мужчиной, было неловко. Это Меллер, кажется, без раздумий, без сомнений, сегодня спал со своей фавориткой, а завтра — опять с нею. Она так не могла.

Ладно, всегда можно сказать, что она устала, расстроена и ничего не хочет, и вообще, завтра в самом деле надо очень рано вставать. Меллер уж точно не заплачет. А потом она уедет, он останется, увидятся они уже после Излома Зимы, а за это время всё остынет, забудется… снегом заметёт.

Снова дома

— Сильно тошнит? — спросила Каттен.

— По утрам немного, но Росс мне делает брусничный морс, и от него мне гораздо лучше становится. Мне ведь можно брусничный морс? — на всякий случай уточнила Катриона.

— Ещё как можно, и даже очень полезно, — подтвердила Каттен. — В меру, конечно. Ну что ж, пока всё хорошо, хотя верхом вы приехали зря. Отвыкайте на ближайшие полгода.

— Ещё месяц, — возразила Катриона, — и проехать можно будет всё больше только верхом.

— Я сама буду приезжать, — сказала целительница. — А вы привыкайте часть дел передавать своим людям. Вы поняли, почему забеременели в Озёрном? Перестали крутиться сутками напролёт и хвататься за сотню дел разом, отдохнули, и сразу нашлись силы на ребёнка.

— Наверное, — признала Катриона. — Надо в самом деле привыкать поручать кое-что другим. — Справлялась же без неё Аларика, и неплохо справлялась. Хотя нелегко будет привыкнуть к мысли, что и без законной владетельницы небо не рухнет, Серебрянка не выйдет из берегов, а Вязы простоят ещё хоть век, хоть два.

В Вязы с нею поехал сир Генрих. День стоял чудесный: солнце сияло и даже — в безветренных местах — начинало пригревать, небо стало заметно выше и ярче, птицы в перелесках расшумелись… Зима кончится ещё нескоро, но хотя бы почувствовалось, что кончится же когда-нибудь. Об этом они с сиром Генрихом и говорили по дороге. И о том, что Меллеры точно дадут зерна, чтобы заново пересеять поля там, где помёрзли озимые. Ещё он расспрашивал Катриону про Яна. Узнав, что чародейка успела раньше, сир Генрих только фыркнул (не иначе, от целительнцы, рыжей кошки, набрался) и пробормотал: «Посмотрим ещё».

Дорога была неплохо накатана, доехали по зимним меркам быстро. Стёкла теплицы на солнце так и слепили глаза, пришлось разглядывать плотину. Впрочем, она того стоила: больше не приходилось спускаться почти к самой реке, а потом опять забираться на пригорок перед воротами. Теперь от той самой площадки, которую гномы с таким грохотом и сотрясением земли выравнивали летом, к воротам Вязов вела каменная насыпь — бородачи порядком подгрызли обрыв на том берегу. По насыпи, перегородившей Серебрянку, пролегла дорога, вымощенная каменными плитами, так что моста, в сущности и не было как такового. Просто плотина и дорога, соединившая берега на одинаковом уровне. Эх, такими бы плитами, да замостить путь до самого замка! Катриона сказала это сиру Генриху, и тот вздохнул: хорошо бы, да где ж денег взять на это? Щебнем самую грязь в Жабьем логу засыпали, и то уже счастье.

Приехали они как раз к обеду, но Мадлена выскочила им навстречу с радостным воплем: «Тётя, тётя, там сира Клементина тебя нарисовала! Иди скорее смотри!» Катриона гораздо охотнее сначала бы поела, но сир Гених неожиданно заинтересовался рисунком. Пришлось вести его в теплицу, где сира Клементина и рисовала при ярком солнечном свете. Там днём даже по-настоящему тепло становилось, хотя ночами приходилось насыпать тлеющие угли в большой железный ящик, потому что Аларика посадила, не дожидаясь даже Равноденствия, что-то не такое неприхотливое, как укроп и чеснок.

Сира Клементина, завидев сира Генриха, залилась краской и залепетала, что она не настоящий художник и у неё получилось вот так. Катриона промолчала, озадаченно разглядывая свой портрет на холсте, распяленном на треноге с рамой. Польстила ей сира Клементина безбожно, надо сказать. Статная и красивая молодая женщина в заметно починенной кирасе (вот зачем гувернантка просила разрешения срисовать ту, трофейную) руки сложила на крестовине двуручного меча, небрежно отбросив за спину ярко-синий плащ. На голове у красавицы — а Катриона, несмотря на отдалённое сходство, не могла считать её собой — сиял крупным синим же камнем серебристый обруч, сдерживавший волну роскошных волос. Героиня какой-нибудь баллады, сказочная воительница, кто угодно — только не деревенская сеньора из мест глухих и диких!

Но сиру Генриху определённо понравилось. Он похвалил сиру Клементину, а она, окончательно смешавшись, объяснила, что работала по наброску Летиции Хорн. Вот та — действительно художник! Может двумя-тремя штрихами передать суть, выделить главное и вообще рассказать о человеке больше, чем он сам о себе знает.

— Очень красиво, — признала Катриона, решив промолчать про госпожу Хорн. Глупо было обижаться на женщину, желавшую ей добра на свой манер, но и вспоминать её не хотелось. — Только это не я.

— Это вы, — неожиданно решительно возразила сира Клментина. — Я вас вижу такой.

Катриона покачала головой. И как что-то доказывать художнице, если она «так видит»?

— Ладно, — вздохнула она. — Тогда нарисуйте мне вместо этого обруча венок из чертополоха. Можно ещё исправить?

Клементина озадаченно посмотрела на неё, что-то прикидывая, потом просияла, схватила кисть и прямо поверх обруча принялась рисовать фиолетовые цветки.

— Тогда надо и у плаща сменить цвет, — сказала она.

— Ага, — буркнула Катриона. — И у глаз. — Глаза тоже были слишком яркими, но никакого сходства с чертополохом в них не было. — А то писали мне стихи про глаза как цветы чертополоха, — объяснила она.

Клементина закивала так яростно, что Катрионе стало ясно: глаза та тоже исправит. Чтобы всё было одного цвета — глаза, венок, плащ…

— Никто меня не ранит, не поранившись сам, — пробормотала она.

— Похоже на девиз, — заметил сир Генрих.

— А он и есть. У одного рыцарского ордена. И чертополох на гербе.

— Переименуете Вязы в Чертополохи? — рассмеялся он.

— Да нет, зачем? Вязы красивее… Идёмте обедать, — решительно сказала Катриона. — Сира Клементина, потом дорисуете, идёмте.

Она вышла первой, а за нею остальные. Сир Генрих на ходу спрашивал сиру Клементину, не возьмётся ли она нарисовать портреты его родителей. Их тоже можно изобразить моложе и красивее, он нисколько не против… Мадлена догнала Катриону, вцепилась в её руку и что-то болтала о тётушке Ренате, которая хвалила её за хорошее про-из-но-ше-ние, вот. Видно, чародейка опять взялась учить Мадлену Старшей речи.

А за столом сир Эммет передал Катрионе просто свёрнутое трубкой и вообще не запечатанное послание от гномов. В нём кто-то очень многословно и, как выразился маршал, «кудряво» сообщал владетелям Вязов, что Дом Морр чтит любые контракты, даже заключённые слишком поспешно и необдуманно, но советует глубокоуважаемым господам хорошенько поразмыслить и прийти всё-таки к единственно верному выводу: убогому отродью Ильфердина никогда не сравняться в быстроте, красоте и качестве работы по камню с сынами Дома Морр, так что крепость в Вязах должны строить именно они.

«Отлично, — подумала Катриона. — Если не будет сильных метелей, Меллер приедет через неделю-полторы. Вот пусть и займётся. Ему — гномы, мне — дриады, а с кем придётся иметь дело нашим детям — посмотрим…»