Еще не поздно II - На распутье

Глава 0. Кто людям помогает…

Сила приносит свободу Побеждай и станешь звездой, А может обретешь покой.

(c) Ария, Колизей.

В начале осени зарядил мелкий холодный дождь, вмиг напомнивший, что за окном совсем не Турция. Река перестала казаться морем, а метровая полоска грязного песка с галькой — прожаренным солнцем пляжем. Только местный пищеблок по-прежнему поддерживал ощущение настоящего зарубежного «олл-инклюзива»: любые кулинарные фантазии исполнялись бесплатно и с накрахмаленным сервисом.

Свои «записки о будущем» я закончил. Набралось под тысячу плотно исписанных листов, куда я постарался втиснуть все, что помнил о семидесяти годах истории СССР и остального мира.

Вроде бы самое время радоваться передышке и чуть ли не целыми днями валяться в постели с любимой женщиной. Только чем дальше, тем настойчивее лезла в голову старая аналогия: запас сказок у Шахерезады 2.0 явно подходил к концу. Пора было осваивать многотомное фэнтези — пока султан не вспомнил о своей сабле.

Спать не хотелось. Осторожно вытащив плечо из-под головы Кати, я встал и подошел к окну.

Серая хмарь не оставляла ни малейших надежд на прогулку и купание. Да и вода в последние дни стала совсем не по-курортному холодной. Поэтому неожиданные крики, донесшиеся откуда-то из глубины дома, на таком унылом фоне показались даже чем-то любопытным.

— Горим! Горим! — взывал громкий женский голос, хотя настоящей паники в нем не чувствовалось.

Следом, под быстрый перестук каблуков, кто-то прокричал:

— Пожар у нас! Выходите скорее!

И правда, слегка потянуло дымом.

Паниковать вроде рано: второй этаж, под окном мягкий газон — тут сгореть можно только после литра водки, да и то надо специально постараться. Но посмотреть, что случилось, и при случае помочь не помешает. Хотя там, наверное, и без меня от охраны не протолкнуться — все же государственная дача члена Президиума ЦК КПСС, товарища Шелепина, а не колхозный санаторий.

Впрочем, раз уж запах дыма добрался до спальни, пора было шевелиться. Пока дело и впрямь не дошло до героических прыжков из окна.

Недолго думая, я сдернул одеяло.

— А ну верни?! — возмутилась жена, даже не попытавшись понять, что произошло.

— Вставай, соня! — я, не стесняясь, задержал взгляд на открывшейся картине. — Тут пожарную тревогу объявили!

— Петь, ну отвернись! — Катя потянулась так, что незагоревшие части ее тела соблазнительно подались вперед. — Иначе…

Прошло всего две недели с тех пор, как она перебралась в мою комнату, а консервативная комсомольская мораль уже понесла тяжелые потери. Хотя не сомневаюсь: женщины со времен пещер и мамонтов прекрасно умели говорить одно, а делать совсем другое.

— Не дразни меня! — я посмотрел вниз и тяжело вздохнул. — Вот и как теперь одеваться? У них там, между прочим, на самом деле что-то горит.

Оставалось надеяться, что ничего серьезного и не придется срочно спасать ноутбук с прочими мелочами будущего из «режимной» комнаты. Впрочем, об этом в первую очередь должна думать охрана. Самостоятельный вынос техники, чего доброго, расценят как попытку побега с отягчающими — потом оправдывайся.

Место возгорания обнаружилось, только когда мы обошли главное здание дачи и вышли к пристройке, где, кроме мастерской, котельной и прочих хозяйственных служб, обитал обслуживающий персонал. С домом ее соединяла длинная застекленная галерея, и, судя по отсутствию открытого пламени, непосредственно даче пока ничего не угрожало.

Серый дым валил из нескольких окон и дверей сразу, местами сочился из-под крыши. Несколько охранников с матом таскали откуда-то из сада ведра и выплескивали воду внутрь заполненных дымом помещений. Остальные занимались именно тем, чему их учили: перекрыли подходы, следили за окнами и лесом, кобуры расстегнуты, один вообще держал пистолет в руке. Ну как же иначе — пожар пожаром, а американский шпион наверняка только этого и ждет, сидит сейчас в ближайших кустах с канистрой бензина, рацией и планом дачи.

Зато официанткам и кухаркам до вероятного противника дела не было. Они таскали из пристройки узлы, коробки и какую-то посуду, спасая все, до чего успевали добраться.

Картину организованного бедствия довершали два солдата в выцветшем х/б. Судя по заляпанной штукатуркой одежде — стройбатовцы. Оба стояли посреди вытоптанного до грязи газона и затравленно следили за происходящим. Перед одним валялась главная улика — здоровенный шпатель с оплавленным краем.

Парочка настолько напоминала Равшана и Джамшута, что я не удержался:

— К батарее наручниками пристегивать пробовали?

— Вась, тащи браслеты! — моментально оживился один из охранников.

— Мужики, да я пошутил! — пришлось срочно сдавать назад. — Тут и батареи-то нет.

— Ничего, — у «ребят в одинаковых ботинках» наконец появилось понятное и привычное дело. — К забору у въезда пристегнем. Пусть посидят, пока машина не приедет.

Слово за слово, выяснились подробности. Вызванная для планового ремонта помещений «сладкая парочка» умудрилась при расчистке штукатурки перерубить проводку. Да так удачно, что предохранители — а скорее, кустарные жучки — не спасли, и следом заполыхал электрощиток. Когда запах дыма дошел до бравых стройбатовцев, те не придумали ничего лучше, как плеснуть в очаг возгорания таз грязной воды. Естественно, даже не подумав отключить электричество.

Пыхнуло знатно. Свет вырубился полностью, скорее всего, вышибло вставки на подстанции. Хуже другое: огонь не погас, а ушел внутрь многочисленных деревянных перегородок, и теперь до него никак не удавалось добраться.

Из десятка огнетушителей сработал один, да и тот только покашлял пеной. Настоящий соцреализм — никаких диссидентов для развала страны не требуется.

С водой тоже вышла беда. Скважинный насос после отключения электричества предсказуемо встал. Резервный генератор имелся, как и положено на таком объекте, но штатно запитать от него насос уже не получалось — электрощиток вместе с частью проводки превратился в обгорелый клубок.

Красота. Все высокой политикой интересуются, переписку Энгельса с Каутским изучают, мировую систему переустраивают. А у себя третьего дня выяснили, что пожар тушить нечем.

От установленного в отдельной пристройке насоса веяло древностью и немецким качеством. Со стороны сооружение сильно напоминало привод паровозного колеса в миниатюре, только вместо цилиндра толкателя к монументальной конструкции из почерневшего от времени металла был пристроен сравнительно новый асинхронный электродвигатель.

Не удивлюсь, если выяснится, что основу этого чуда заложил безвестный помещик еще к годовщине первой пролетарской революции 1871 года[1].

Для контраста стоявший в чулане неподалеку от электрощитка бензогенератор «УД-2»[2] выглядел только что привезенным с завода. Все чин чином — разводка по стене, переключатели, пульт с амперметром, вольтметром, частотомером и даже мегаомметром для проверки изоляции. На самом видном месте красовался шильдик: год выпуска — тысяча девятьсот шестьдесят пятый, мощность — восемь лошадиных сил, или четыре с половиной киловатта.

Сэкономили на даче вождя народа, не иначе. У моих родителей в куда более скромном коттедже стоял «Hitachi» на шесть киловатт, и даже его порой не хватало на машинерию двадцать первого века.

Интересно, почему у охраны ничего не получилось с генератором? Вгляделся в сумрак, который не могли разогнать ни распахнутая настежь дверь, ни грязное стекло крохотного окошечка. Ну да, как можно сделать иначе? Силовой кабель от УД-2 уходил к бывшему электрощитку, теперь превратившемуся в спутанную кучу обгоревших проводов.

Махнул охраннику, с подозрением наблюдавшему за моими действиями. Хорошо хоть, кто я такой и что мне позволено, он толком не знал, поэтому насупленно молчал.

— Кто этим хозяйством занимается?

— Не знаю.

— Прекрасно. Тогда тащи старшего. Командира, начальника смены — кто у вас тут главный. И быстрее, черт возьми!

Охранник исчез за дверью и тут же материализовался обратно уже с начальством. Такой же штатский костюм, только на плечах проступали невидимые звездочки. Старлей, а то и целый капитан.

Опытный, можно сказать, дрессированный. С ходу доложил — четко по форме и совершенно бессмысленно по содержанию:

— Включить возможности нет, линия сплавилась.

— А раньше генератор как запускали?

— Рукояткой крутили.

Офицер ткнул пальцем в аккуратно закрепленную в держателе железяку, подозрительно похожую на «кривой стартер».

— Так почему тогда насос напрямую не запитать? — удивился я. — Генератор же переносной!

— С чего вы взяли? — теперь уже удивился офицер.

И правда, этого я недоглядел. Кто-то основательно подошел к монтажу: тяжелую раму намертво притянули к залитым в бетон шпилькам. Даже резиновые проставки для снижения вибрации не забыли, а уходящую в стену выхлопную трубу заботливо обернули асбестом. Надежно, на века, полностью по идиотской инструкции.

— Лом есть? — не стал долго думать я. — И пара бойцов покрепче.

Через несколько минут «шайтан-машина» стояла рядом с насосом.

Идиотский разъем вместе с пультом управления сковырнул все тем же ломиком, благо, под ним не было никакой электроники, только реостаты из толстой проволоки и термовыключатели. Выкинул лишнее и соединил все напрямую.

— Крути!

Охранник с «кривым стартером» уже стоял наготове. Несколько энергичных оборотов — и движок бодро затарахтел. Уже хорошо. Щелкнул тумблером, пошло питание.

— Не в ту сторону крутится! — почти сразу заметил кто-то умный. Не иначе, успел за дежурства насмотреться на работу насоса.

— Сейчас!

Понятно, не угадал с чередованием фаз. Быстро отключил питание, перекинул местами два провода.

— Еще раз!

Движок снова затарахтел.

— Так нормально?

И почти сразу со стороны кухни заорали:

— Вода пошла! Сейчас мигом все зальем!

— Тогда чего стоим? Шланги тащите! И перегородок не жалейте — если дымится, ломайте к чертовой матери!

У-ф-ф! Теперь можно было перевести дух. Чекисты они такие: без команды отлично умеют охранять пожар. Зато после получения ценных указаний начинают приносить пользу.

К приезду пожарных со всем уже справились. Команду на территорию режимного объекта даже не пустили — приняли у ворот, поблагодарили за «оперативность» и отправили обратно. К вечеру только едкий запах гари в помещениях прислуги да вытоптанный до грязи газон напоминали о пожаре. Но это уже никого особенно не волновало.

Ужин получился привычно роскошным, повар опять побаловал суши. За прошедшие месяцы он успел где-то добыть нори, правильный рис, уксус, палочки и даже подходящую посуду, так что прежняя самодеятельность постепенно превратилась во вполне приличную японскую кухню. Теперь удивлял и самого Шелепина, и его гостей. Ну и нас с Катей заодно — не пропадать же доброй еде.

Хозяева навещали дачу практически каждый день. Причина была простая — вместе с ноутбуком в прошлое «провалилась» немалая коллекция художественных фильмов. Так что никакой пожар вечернему кинопоказу не помешал. Все прошло по плану, словно пожар тоже числился где-то в расписании хозяйственных мероприятий.

На этот раз супруги Шелепины — а заодно и Катя — смотрели «Две тысячи двенадцатый». Два с половиной часа далеко не лучшего блокбастера, но, как известно, на бушующий огонь и потоки воды можно взирать бесконечно. Падающие небоскребы, авианосцы и самолеты, расходящаяся под ногами земля, цунами через горы — полный набор голливудских средств массового поражения психики.

Год назад я едва досмотрел этот фильм. Но для шестьдесят пятого года происходящее на экране выглядело не спецэффектами, а хроникой из какого-то совсем дурного будущего. Проняло даже члена Президиума ЦК КПСС. Вера Борисовна после особенно удачного цунами перестала тянуться к пирожным.

А вот с Катиными ночными кошмарами пришлось изрядно помучиться. Впрочем, древнее лекарство всех времен и народов не подвело и на этот раз. До подушки я добрался только часа в два и, несмотря на смутное ощущение приближающихся перемен, спал как убитый.

Ночью мне приснился биткоин.

Золотые монеты с буквой «B» медленно крутились в черноте, перескакивали с компьютера на компьютер и высыпались прямо из лотка CD-ROM. Никаких банков, налоговых инспекторов и прочих людей, которым непременно хочется знать, откуда у тебя деньги и куда ты их собрался потратить. Только Интернет, биткоин-адреса и торжествующие вопли форумных анархистов: «Свободные деньги свободных людей!»

С утра, вспоминая звонкий поток золотых кругляшков, я не мог сдержать улыбки. Сама по себе идея мне нравилась: красиво, свободно и без лишних посредников. Пытался читать документацию, но уже странице на третьей уперся в предел собственного математического невежества. Ставил клиент, ковырял настройки, даже пару недель оставлял компьютер что-то там майнить на ночь. Кажется, один раз он даже что-то нашел. Потом надоело.

На завтрак будить Катю не стал, уж больно сладко она спала. Тихо выбрался из комнаты и спустился в столовую — разжиться чашкой кофе. Похоже, не одного меня потянуло с утра на что-нибудь бодрящее: за столом уже сидел Александр Николаевич.

— Чего такой довольный? — он отложил газету и потянулся к чайнику.

— Сон смешной приснился. Из моего времени.

— Опять про кино?

— Хуже. Про деньги.

Александр Николаевич поднял брови.

— Это уже интереснее.

— В будущем появилась такая штука — биткоин. Деньги без банка и государства. Нет ни центрального эмитента, ни единого расчетного центра. Выпуск заранее ограничен правилами системы, причем предельное количество монет известно с самого начала. Пересылать их можно напрямую через сеть — хоть соседу, хоть на другой конец мира.

— Подожди. Кто тогда ведет счета?

— Никто. В этом весь фокус. Все операции записываются в общую цепочку, копии которой одновременно хранят тысячи компьютеров.

По тому, как Александр Николаевич чуть нахмурился и перестал кивать, стало ясно — где-то на общей цепочке записей я его потерял. Пришлось резко понизить уровень абстракции.

— Допустим, покупаю пару пицц за десять тысяч биткоинов — это, кстати, реальная сделка, она произошла прямо перед моим провалом. Никакие монеты продавцу я, конечно, не передаю. Просто посылаю в сеть транзакцию — сообщение примерно такого смысла: «эти монеты теперь принадлежат владельцу такого-то открытого ключа». А чтобы никто не смог сделать это от моего имени, транзакцию я подписываю своим закрытым ключом.

Легче не стало. Я попытался объявить биткоин забавной технической игрушкой – чем он, собственно, и был, – и свернуть разговор на другую тему. Но вождь партии и народа проявил неожиданное упрямство. Подвинул ко мне раскрытый блокнот и положил сверху ручку.

— Нарисуй.

С третьей попытки у меня даже получилось нечто, отдаленно похожее на правду.

Александр Николаевич задумчиво провел пальцем по линиям и задал вопрос:

— Получается, эту твою транзакцию все видят?

— Точно! — обрадовался я, надеясь таки добраться до кофе. — Узлы сети проверяют, что биткоин действительно мой и подпись настоящая. Если все сходится, транзакцию принимают и включают в общую цепочку — блокчейн. После этого биткоин считается записанным за продавцом пиццы.

— А эти ключи… Получается, ты знаешь открытый ключ продавца? И этого достаточно?

— Конечно, — подтвердил я. — Иначе я просто не пойму, кому отправлять. Можно считать, что это его адрес или номер счета. Открытые ключи вообще не секрет — они спокойно гуляют по сети. Секретными остаются только закрытые.

— Ты точно ничего не путаешь?

— Нет. У меня даже немного этих биткоинов на ноутбуке лежит. Только толку сейчас никакого — сети-то нет.

Шелепин снова посмотрел на нарисованную схему.

— Погоди. Ключ известен всем?

— Открытый — да.

— Тогда какой же он ключ? Если противник его получил, секрет раскрыт.

— Нет. В этом и фокус. Открытый ключ позволяет проверить подпись, но закрытый из него получить нельзя.

Кофе стремительно отдалялось. Пришлось снова придвинуть блокнот и вооружиться ручкой.

— Вернее, получить можно попытаться. Только считается, что на это не хватит никакого разумного времени вычислений. Какая-то безумная математика с эллиптическими кривыми.

— Интересно…

Александр Николаевич снова уставился в рисунок. Судя по лицу, понятнее ему не стало ни на йоту. Я в очередной раз обругал себя за то, что вообще вспомнил про чертовы монетки.

— Да так работает не только биткоин! — попробовал я зайти с другой стороны. — На криптографии с открытыми ключами половина Интернета держится. Заходишь, например, на сайт банка — браузер проверяет его сертификат, договаривается о защищенном соединении, и дальше можно передавать пароли, номера карточек, документы. Я этим каждый день пользовался и даже не задумывался, что внутри происходит.

— И ключ банка тоже известен всем?

— Открытый — разумеется. Браузер сам получает его вместе с сертификатом. Секретный остается у банка. Правда, там обычно другие алгоритмы, без этих биткоиновских кривых… или не всегда без них, черт их разберет. Я же сети строил, а не шифры придумывал.

Александр Николаевич снова уткнулся в схему. Теперь уже не с непониманием, а будто пытался вытащить из моих каракулей что-то полезное.

— А у тебя на компьютере это есть?

Вот теперь вопрос прозвучал неприятно конкретно.

— Наверняка есть. Только в коде я сам черта с два что найду. Там же тысячи файлов и миллионы строк.

И тут меня осенило.

— А вот документация! Ее к каждой серьезной софтине наваливают столько, что убить можно. Там должны быть и принципы, и форматы, и примеры. Но без диплома математика…

Шелепин еще раз посмотрел на испещренный стрелками листок, потом на меня.

— Ладно. Завтрак-то остывает.

Я даже не сразу поверил своему счастью.

— Но ты все же посмотри у себя, что есть по этой теме. Выпиши отдельно все, что сумеешь понять человеческим языком: открытый ключ, закрытый, подпись, эти кривые… как их?

— Эллиптические.

Он наконец потянулся к чайнику.

— А Володе я сам передам. Это уже по его хозяйству.

Кажется, кофе мне все-таки удалось спасти.

Ближе к обеду полез в ноут искать что-нибудь про эти чертовы ключи. Первым делом открыл PuTTY — знакомая штука, ей я постоянно лазил на серверы. Потом вспомнил про лежавший рядом PuTTYgen — генератор ключей. Точно — открытый, закрытый, все как рассказывал Александру Николаевичу.

Но толку немного: что там внутри софта происходит, непонятно.

Что еще стоит? OpenSSL?

Этой штукой я пользовался не раз, когда очередной сервер начинал материться чем-нибудь вроде There is a problem with this website’s security certificate. Подключиться напрямую, посмотреть, что сервер на самом деле отдает, кем подписан сертификат, когда у него кончается срок и не забыли ли опять приложить промежуточный.

Открыл, вызвал справку. Пробежался по знакомым словам…

— Во как…

RSA[3]. DSA[4]. Diffie–Hellman[5]. Генерация ключей. Подписи. Шифрование.

Кажется, я удачно зашел.

На этом и успокоился. А зря…

Семичастный приехал ближе к вечеру, без формы, в обычном темном костюме. Поздоровался на ходу, бросил на стол сложенный вчетверо листок из шелепинского блокнота и сразу спросил:

— Ну что, накопал что-нибудь?

Я уселся за стол, открыл Dell, развернул к Владимиру Ефимовичу экран, снова открыл OpenSSL.

— Вот смотрите. Тут можно самому сделать пару ключей. Один закрытый, второй открытый.

Быстро набрал в текстовом файле: «собрание актива завтра в 23.00».

— Представим, что это послание вам.

Сгенерировал ключи, открыл файл с публичным.

— Вот этот можете забрать себе. Копировать сколько угодно. Хоть в «Правде» печатать.

Семичастный усмехнулся:

— А дальше?

Набрал по подсказке справки длинную абракадабру с rsautl, encrypt, pubin и именем открытого ключа. Enter. Никаких фанфар — рядом просто появился новый файл message.enc.

Открыл его блокнотом. Мешанина нечитаемых значков.

— Вот. Зашифровалось. Причем именно открытым ключом.

— А обратно?

— Этим же — никак.

Я попробовал для наглядности. OpenSSL закономерно выругался.

Для обратной операции пришлось заменить encrypt на decrypt и подсунуть уже закрытый ключ — разумеется, показывая и объясняя каждый шаг. Через секунду рядом появился третий файл с исходным текстом.

Лицо Председателя КГБ стало… странным.

— Но как?!

Я пожал плечами.

— Вот этого как раз и не знаю.

Пришлось лезть уже не в короткую справку командной строки, а в документацию OpenSSL. Долго бродили по дебрям описаний: сертификаты, функции, параметры, ссылки на другие разделы — глаза быстро начали стекленеть. Но наконец в разделе про EC_KEY попалось нечто осмысленное.

Я переписал самое понятное. Эллиптическая кривая: y² = x³ + ax + b. Закрытый ключ — случайное целое число. Открытый — точка на кривой, полученная умножением точки-генератора на это число. Для себя сократил: Q = dG. Ниже — ECDSA: подпись создается закрытым ключом, проверяется открытым. Еще выписал EC_POINT_mul, конечные поля и список хешей. Что именно означала половина этих слов, я по-прежнему представлял весьма смутно.

Кажется, Владимир Ефимович понимал еще меньше меня. Довольно быстро он сказал:

— Хватит.

Сгреб листочки, аккуратно сложил их пополам и сунул во внутренний карман пиджака.

Через пять минут «Чайка» уже выезжала за ворота.

Похоже, кому-то сегодня предстоит бессонная ночь.

________________________

[1] Классическая теория марксизма-ленинизма признает Парижскую коммуну 1871 года первым примером диктатуры пролетариата и первой пролетарской революцией.

[2] УД — Ульяновский двигатель. Четырехтактный, воздушного охлаждения. Семейство УД серийно выпускалось в СССР как стационарные малолитражные бензиновые двигатели.

[3] RSA — криптосистема с открытым ключом, предложенная Рональдом Ривестом, Ади Шамиром и Леонардом Адлеманом в 1977 году. Может использоваться для шифрования и цифровой подписи.

[4] DSA — Digital Signature Algorithm, алгоритм цифровой подписи. В отличие от RSA, предназначен именно для подписывания и проверки подписи, а не для шифрования сообщений.

[5] Diffie–Hellman — метод согласования общего секретного ключа по открытому каналу. Опубликован Уитфилдом Диффи и Мартином Хеллманом в 1976 году и стал одной из основ современной криптографии с открытым ключом.

Глава 1. Кабинетный бой

Очередное сентябрьское заседание Президиума ЦК КПСС начиналось вполне традиционно. К одиннадцати часам все участники собрались в бывшем сталинском кабинете[1]. Слева от входа вдоль стены тянулся длинный стол для заседаний, покрытый темно-зеленым сукном. Именно за ним когда-то собиралось сталинское Политбюро. Никакого формализма или помпезности, минимальный официоз создавала только краткая совершенно секретная рабочая запись заседания, которую от руки вел сидевший чуть в стороне недавно назначенный заведующий Общим отделом ЦК Константин Черненко.

Тяжелые деревянные панели стен, разбитые на некрупные квадраты, шторы с оборками на широких низких окнах, высокий потолок с простоватой люстрой, пестрый ковер, который когда-то выбрал Сам. Казалось: еще немного – и опять раздадутся мягкие неровные шаги прогуливающегося за спиной вождя. Потянет табаком от знаменитой трубки, прозвучит глуховатый голос с кавказским выговором.

Иногда ощущение чужого присутствия становилось неприятно отчетливым. Еще секунда – и придется обернуться. Но Александр Николаевич вовсе не спешил прогонять вставшего за спиной призрака. Щекочущий нервы «безопасный страх» обострял чувства. Свет делался чуть ярче, слух улавливал малейшие оттенки интонаций, пальцы были готовы играть с «записочками» соратников[2] едва ли не сами по себе.

Первые вопросы шли своим чередом. Минут двадцать ушло на предстоящий приезд товарища Новотного. Уточняли маршрут чехословацкой делегации, прикидывали, сколько дней оставить на Москву, стоит ли везти гостей в Горький и кто именно должен сопровождать их по республикам. Несколько раз возвращались к формулировкам совместного сообщения – слишком теплые слова могли не понравиться соседям, слишком холодные обидели бы самих чехов.

Следом добрались до нового Положения о социалистическом государственном производственном предприятии. Тут разговор неожиданно затянулся. Спорили о правах директора, фондах материального поощрения, премиях и ответственности руководителей. Микоян ехидно заметил, что директору сначала дают больше самостоятельности, а следующими тремя пунктами объясняют, как именно он обязан ею пользоваться. Косыгин, ради которого, похоже, и была отпущена шпилька, даже не улыбнулся.

Потом пригласили Малиновского.

Маршал вошел не один – следом появились председатель Госкино Романов и начальник Главного политического управления Епишев. Черненко принял у них толстую папку, раздал подготовленные материалы.

– Есть предложение снять для зарубежного проката большой художественный фильм о завершающем этапе войны[3], – без долгих вступлений рубанул Малиновский. – Вернее, три фильма. Сорок третий, сорок четвертый и сорок пятый годы. От Курской дуги до Берлина. А то еще несколько «Самых длинных дней»[4] – и выяснится, что Европу освободили без нас.

– И во что нам обойдется такое напоминание? – сразу оживился Косыгин.

Председатель Госкино Романов словно только этого и ждал.

– По предварительному расчету – несколько миллионов рублей на весь цикл. Основные расходы – пленка, натурные съемки и массовые сцены. Военную технику и личный состав предоставит Министерство обороны. Подробная смета в материалах.

– Без учета армии? – зацепился Косыгин.

– Да. Техника, личный состав, горючее – отдельно.

– Не беспокойся, Алексей, танки после съемок вернем, – невозмутимо добавил маршал.

– То есть дешево не будет, – подвел итог Брежнев.

Суслов поинтересовался, кто будет отвечать за историческую часть. Епишев сообщил, что Министерство обороны готово выделить консультантов из числа непосредственных участников операций, а спорные эпизоды предварительно согласовывать с ГлавПУРом.

– Только не превращайте художественный фильм в заседание Военного совета, – заметил Микоян. – Его за границей смотреть будут.

Романов поспешил заверить, что именно поэтому к работе и собираются привлечь крупных режиссеров и сценаристов.

Брежнев полистал лежавшие перед ним материалы.

– Что ж, по существу возражений нет?

Не возразил даже Суслов. Победу следовало правильно оформить для экспорта.

– Тогда предложение принять. Смету уточнить вместе с Совмином и Министерством обороны, состав участников согласовать с товарищами из братских стран. Проект решения подготовить.

Черненко записал последние слова. Малиновский поднялся, вслед за ним – Романов и Епишев.

– Спасибо, товарищи, – коротко бросил Брежнев.

Дверь за приглашенными закрылась.

Леонид Ильич перевернул лист повестки.

– Дальше.

– Информация Комитета государственной безопасности, – подсказал Черненко.

– Зови Семичастного.

Владимир Ефимович ждал своей очереди уже больше часа. На заседания Президиума его приглашали не впервые, и порядок давно стал привычным: приехать заранее, сдать материалы сотруднику Общего отдела, потом сидеть в приемной, листать свежие газеты и гадать, сколько времени товарищи потратят на предыдущие вопросы.

На этот раз ожидание Семичастного совершенно не раздражало.

Красная папка лежала на коленях, и время от времени он машинально проводил ладонью по гладкому дерматину. Хотелось открыть ее еще раз, хотя содержание трех коротких справок Владимир Ефимович уже знал едва ли не наизусть.

Вышедший Малиновский на секунду задержался у двери.

– Давно сидишь?

– Час с небольшим.

– Повезло, – хохотнул маршал. – Мы быстро.

Следом появились Епишев с Романовым. Поздоровались на ходу и направились к выходу. Через несколько секунд из кабинета выглянул Черненко:

– Владимир Ефимович, проходите.

Семичастный встал, привычным движением одернул китель и шагнул за тяжелую дверь. У стола коротко поздоровался, занял свободное место с краю, положил перед собой тонкую красную папку и дождался кивка Брежнева.

– Товарищи, органами государственной безопасности впервые получено устойчивое чтение действующей шифрованной дипломатической линии одной из стран – участниц НАТО.

В огромном кабинете стало заметно тише.

Даже Шелепин, заранее знавший, о чем пойдет речь, перестал вертеть между пальцами сложенную записочку и внимательно посмотрел на друга.

Семичастный раскрыл папку.

– Речь пока не идет о всей дипломатической переписке или тем более военной связи. Вскрыт один канал. Но полученные сведения уже проверены по независимым источникам и подтвердились.

Он вынул три листа и разложил перед собой.

– Первое сообщение было перехвачено за двое суток до переговоров в Москве. В нем послу давались указания по позиции правительства и пределам допустимых уступок. Второй документ – запись беседы в Министерстве иностранных дел. Третий – справка товарища Громыко о совпадении основных положений.

Черненко поднялся, забрал листы и начал передавать их по столу.

Теперь Семичастный мог не торопиться.

Первым заговорил Микоян:

– Насколько надежно?

– Текст восстановлен не полностью. По отдельным группам специалисты оставили варианты. Но содержание сомнений не вызывает.

– Они знают? – спросил Суслов.

– Нет. Это не агентурный материал. Шифр вскрыт расчетным путем.

Брежнев резко поднял голову.

– Совсем без агентуры?

– Совсем. Ни источника, ни добытых ключей, ни доступа к аппаратуре. Только перехват и расчет.

После этих слов значение доклада резко изменилось. Без агентуры это был уже не удачный разведывательный эпизод, а принципиально новая возможность.

Косыгин дочитал справку Громыко и отложил лист.

– Почему раньше не могли?

Семичастный ответил без заминки:

– Объем перебора слишком велик. В их аппарате[5] шесть сменных колес, десятки штифтов, положение каждого колеса, система зацепов, порядок движения. Все это образует ключ. Противник установки регулярно меняет. Раньше мы изредка добирались до правильного варианта, но к тому времени сведения уже теряли оперативную ценность.

Косыгин чуть поднял брови.

– А теперь?

– Применили новый метод машинной обработки. Не стали перебирать весь ключ целиком. Сначала по накопленному массиву отсеяли заведомо неверные сочетания, затем отдельно проверили оставшиеся параметры. В результате вместо миллионов вариантов специалистам осталось несколько сотен.

– А дальше?

– На четыреста семнадцатом варианте получили резкий выброс. Проверили еще раз – тот же результат. Потом проверили соседние значения. Дальше специалисты разобрались сами.

Шелепин едва удержал лицо. «Получили резкий выброс» звучало куда солиднее слов Петра: «Вот здесь график почему-то вверх полез».

– Значит, дело только в скорости счета? – спросил Устинов.

– Нет, Дмитрий Федорович. И вот это самое интересное. – Семичастный положил ладонь на раскрытую папку. – Машина дала возможность проверить одну идею наших математиков. Похоже, они нащупали общий принцип, позволяющий резко сокращать перебор. Если результат подтвердится на других системах, речь пойдет уже не об этом конкретном шифре, а о целом классе машинных шифров.

Теперь заинтересовался даже Суслов:

– Насколько это серьезно?

– Метод уже сработал. Специалисты считают, что случайностью такой результат быть не может. Сейчас проверяем его на других системах. Если получим то же самое – придется пересматривать сами основы дешифровальной работы.

Семичастный на секунду замолчал.

– И шифровальной тоже.

Он покосился на ручку Черненко.

– Леонид Ильич, тут есть еще одно обстоятельство. Подробности я предпочел бы не заносить даже в рабочую запись.

Черненко вопросительно посмотрел на Брежнева.

Тот несколько секунд молчал.

– Хорошо. Подробности не записывай. В протокол – только решение.

– Предлагаю создать при Восьмом главном управлении специальную расчетно-математическую группу. Формально – в составе главка. Фактически – в прямом подчинении председателя Комитета. Человек десять-пятнадцать. Отдельное делопроизводство, без рассылки материалов по управлениям.

– Какое решение требуется от Президиума?

– Санкционировать такой порядок работы. И разрешить при необходимости привлекать специалистов из других организаций, не раскрывая им общей задачи. Работу придется разбить на отдельные участки. Каждый будет знать только свой. Полную картину – не больше трех человек.

Брежнев обвел взглядом стол.

– Возражения есть?.. Тогда делай. За режим отвечаешь лично.

Шелепин не поднял глаз от бумаг. Все шло именно так, как они с Семичастным договорились.

Особая группа решала сразу несколько проблем. На нее можно было списывать слишком удачные расчеты, неожиданные идеи, любые результаты, происхождение которых лучше было не объяснять. А главное – вокруг настоящей, большой тайны будущего постепенно возникала вторая, легальная тайна Комитета, достаточно серьезная и правдоподобная, чтобы остановить на себе чужое любопытство.

Что делать с Петром дальше, Шелепин пока не решил. Держать на даче бесконечно невозможно. Когда-нибудь придется либо осторожно вписать его в эту систему, либо, наоборот, увести от Комитета еще дальше. Вариантов хватало, а торопиться с выбором не требовалось.

Главное уже сделано: теперь у них было куда прятать не только Петра, но и результаты его существования.

Еще несколько минут ушло на уточняющие вопросы. Затем Семичастного отпустили, и Президиум вернулся к обычной текучке.

К позднему вечеру через повестку прошло добрых полсотни пунктов. Большинство – без споров, иные занимали считаные минуты. Последних приглашенных отпустили, за столом остались только свои. Теперь можно было перейти к тому, что посторонним слышать не полагалось.

– По повестке – записка товарища Шелеста от второго августа[6], – Брежнев подвинул к себе бумаги.

Первый секретарь ЦК КПУ критиковал работу Минвнешторга и предлагал предоставить Украине право самостоятельно выходить на внешний рынок. Повод выглядел вполне хозяйственным: на международных форумах представители стран, не торговавших напрямую с Советским Союзом, обращались к украинской делегации с предложениями заключать соглашения непосредственно с республикой. Ссылались при этом на высокий международный престиж Украины – одной из стран – учредителей ООН. Именно так Шелест обосновывал свое предложение.

Письмо пришло в Москву, когда Брежнев отдыхал в Крыму. Замещавший его Николай Викторович Подгорный – давний покровитель и союзник Шелеста – не вынес вопрос на Президиум, а разослал записку на заключение в ВСНХ СССР, Госплан и Минвнешторг.

Получилось хуже, чем если бы он просто положил бумагу под сукно.

Новиков, Ломако и Патоличев, даже не сговариваясь между собой, дали предложению Шелеста внешне корректную, а по существу резко отрицательную оценку.

Первым взял слово Анастас Иванович Микоян.

– Меня, признаться, удивило само появление такой записки. Предложение противоречит принципу монополии внешней торговли СССР. Мы этот спор еще сорок с лишним лет назад закончили.

Брежнев, до того молча перелистывавший заключения ведомств, повернулся к Подгорному:

– Я о письме вообще не знал. Коля, зачем ты его разослал на заключение? Надо было сначала сюда вынести.

Николай Викторович нахмурился, но отвечать за Шелеста не стал.

– Пусть Петр сам объяснит.

Шелест сидел напряженно, положив обе ладони на стол.

– Получил заключения – сам удивился, что товарищи увидели в письме такой политический смысл. Я этого не имел в виду. Исходил только из деловых интересов. Записку подготовили товарищи из МИДа Украины. На Президиуме ЦК КПУ ее не обсуждали, хотя о том, что я пишу в Москву, товарищи знали.

Он помедлил и произнес уже тише:

– Сейчас понимаю, что предложение ошибочное. Письмо готов взять обратно.

Микоян кивнул.

– Вот это другое дело. Оценку ведомства дали резкую, но по существу правильную. А тебе, Петр, надо вернуться в Киев, собрать Президиум, рассказать товарищам, что здесь произошло, провести настоящую самокритику и сделать выводы.

Шелест молча кивнул.

Казалось, неприятный разговор исчерпан. Брежнев уже потянул к себе лист повестки, Подгорный облегченно откинулся на спинку стула.

– Подожди, Леонид, – неожиданно попросил слова Демичев. – Здесь дело намного серьезнее.

Шелест дернулся всем корпусом и впился взглядом в Демичева.

– Что значит – серьезнее?

Демичев продолжил спокойно, словно только и ждал этого вопроса:

– У нас накопилось слишком много сигналов о националистических настроениях на Украине. И не только среди интеллигенции. В аппарате ЦК КП Украины русских становится все меньше.

– Неправильно, – резко бросил Шелест. – Откуда такие сведения?

– Из аппарата ЦК и от товарищей, которые работают на Украине.

– Тогда назови цифры.

– А как ты предлагаешь считать – по паспорту? Речь не о том, сколько у тебя Ивановых и Петренко. Речь о том, какую политику проводит аппарат.

Шелест хотел возразить, но Демичев не дал ему перехватить разговор:

– Хорошо, цифры проверим. Но вот другой пример. Недавно сын Ивана Франко[7] и один врач обратились к депутатам Совета Национальностей с предложением, чтобы украинский язык преподавался во всех школах и вузах республики независимо от желания родителей.

– Петр Нилович, – вмешался Микоян, – при чем здесь ЦК Украины? Письмо написали несколько интеллигентов. Они даже не работники аппарата.

– А кто должен заниматься политическими настроениями интеллигенции? Я?

– Заниматься – да. Отвечать за каждое письмо, которое кто-то написал депутату, – нет.

Шелест благодарно подхватил:

– Правильно. Людям рот не заткнешь. Они могут предлагать что угодно.

– Вот именно что могут, – отрезал Демичев. – В последнее время почему-то все чаще.

Он перевернул лист в своей папке.

– В Киеве переименовали Московскую, Советскую и еще ряд улиц. Дали им имена украинских писателей.

– Когда? – насторожился Шелест.

Демичев назвал даты.

Петр Ефимович отвел глаза.

– Ничего об этом не знаю. Вернусь – проверю.

Вот теперь за столом зашевелились. Про письмо нескольких интеллигентов можно не знать. Не заметить переименование улиц столицы республики – мягко говоря, сложнее.

Кто-то задал вопрос, кто именно принимал решение. Демичев начал искать справку. Шелест потребовал сначала проверить факты. Подгорный вмешался, напомнив, что хозяйством Киева занимается горсовет, а не ЦК республики. Микоян снова возразил против попытки свести все украинские проблемы к одному национальному вопросу.

Но разговор уже ушел от записки о внешней торговле.

Вместо одного неудачного письма на столе постепенно возникал совсем другой вопрос – кто и как на самом деле управляет Украиной.

Наконец Леонид Ильич оборвал расползающийся спор и посмотрел на Шелепина. Тот до сих пор почти не вмешивался, лишь изредка делал короткие пометки. Перед ним лежало несколько заранее приготовленных листов.

– Александр Николаевич.

Шелепин расправил бумаги и посмотрел сначала на Шелеста, потом на Подгорного.

– С оценкой письма я согласен. Но, по-моему, одной запиской дело здесь не исчерпывается. Нельзя ограничиться критикой, как предлагает Анастас Иванович. Есть основания считать, что это не случайная ошибка, а следствие гораздо более общей линии.

Он чуть подвинул к себе бумаги.

– И ответственность за нее несет не только Шелест. Николай Викторович, к тебе это тоже относится.

Подгорный возразил сразу:

– Подожди, Саша. Какое отношение я имею к содержанию письма? Мне его прислали – я направил на заключение.

– Вот именно. Направил. Значит, счел предложение настолько серьезным, что три союзных ведомства должны были его рассматривать.

– Я был занят, посмотрел бегло. Это моя ошибка, я ее не отрицаю.

– Саша, не своди со мной личные счеты! – резко бросил Шелест[8].

Шелепин даже не повернул к нему головы.

– А вот теперь о личном. На каком основании Подгорный фактически курирует Украину как второй секретарь ЦК? Из-за этого туда уже невозможно вмешаться ни одному отделу без оглядки: а что скажет Николай Викторович?

– У нас нет второго секретаря ЦК, – сразу поправил Микоян.

– На бумаге нет, Анастас Иванович, – отрезал Шелепин. – А на деле?

Он поднял лежавшие перед ним листы. На полях уже стояли пометки, отдельные цифры были подчеркнуты.

– Вот данные по межреспубликанским поставкам. Уголь, металл, прокат, отдельные виды оборудования. Когда продукция идет внутри Украины, планы выполняются и перевыполняются. Когда в другие республики – начинаются недопоставки, переносы, просьбы пересмотреть фонды.

Он назвал несколько предприятий и цифр. Немного – ровно столько, чтобы присутствующие успели понять закономерность.

– Особенно интересно работает Совет Министров Украины[9]. Петр, в прошлом году ты добился уменьшения поставок мяса в общесоюзный фонд. В республике торговля после этого, конечно, улучшилась. Только мясо это откуда-то пришлось брать другим.

Шелест нахмурился:

– Мы исходили из положения с обеспечением населения.

– Все исходят из положения своего населения. Для этого Союз и существует, чтобы каждый не начинал тянуть одеяло на себя.

Брежнев прочитал вслух переданную ему записку Рашидова:

– Украина потребляет сорок пять килограммов мяса на душу населения. Узбекистан – двадцать три. Армения – двадцать пять.

Сам Рашидов промолчал, не поднимая глаз от бумаг.

– Подгорный недавно предложил министру кинематографии СССР поехать в Киев и обсудить там идеологические вопросы, – снова вступил Демичев. – Получается интересный порядок: союзный министр едет в республику получать указания по идеологии.

– Не посылал я туда министра! – Подгорный резко повернулся к нему. – Прошу проверить. Прямо по документам проверить!

Несколько голосов наложились друг на друга. Брежнев постучал карандашом по столу.

– Товарищи. По одному. Саша, продолжай.

– В Севастополе при вручении награды Черноморскому флоту – флоту русской славы – все выступления шли на украинском языке.

– Неправда, – тут же отрезал Подгорный. – Я сам там был. Шелест говорил по-русски, Лутак говорил по-русски, остальные тоже. На украинском было только приветствие ЦК КП Украины.

Шелепин хотел ответить, но его опередил Мазуров:

– А зачем вообще приветствие ЦК Украины Черноморскому флоту обязательно читать на украинском?

Подгорный повернулся к нему:

– А почему нет? Это государственный язык союзной республики.

– В Севастополе?

Последнее прозвучало неприятно громко.

Шелепин не дал спору разгореться:

– Вопрос не в одном приветствии. На Украине сорок миллионов населения. Девять миллионов – других национальностей, из них около восьми миллионов русских. В Крыму русские составляют большинство. Почему тогда передачи по радио и телевидению идут на украинском языке в ущерб русскому?

На этот раз Подгорный не ответил сразу.

Шелепин отложил бумаги.

– Я не утверждаю, что каждый приведенный случай сам по себе является проявлением национализма. Где-то местничество, где-то хозяйственный эгоизм, где-то просто плохая работа. Но когда в каждом спорном случае результат один – интересы республики оказываются выше общесоюзных, – это уже не случайность. Это линия. Необходимо направить одного-двух членов Президиума ЦК на Украину, созвать Пленум ЦК КП Украины и по-настоящему разобраться в этих делах. По результатам принять развернутое решение и дать политическую оценку ошибкам Шелеста и Подгорного.

Это уже не имело никакого отношения к письму Шелеста. На стол Президиума лег вопрос о власти на Украине – и, следом, о политическом будущем Подгорного. Причем еще час назад никто не собирался обсуждать ни то ни другое.

Шелепин потянул к себе маленький бланк «К заседанию Президиума». Быстро написал несколько слов, перевернул листок и толкнул по зеленому сукну к Косыгину.

Алексей Николаевич прочитал записку, что-то приписал снизу, перевернул и отправил обратно тем же путем.

Подгорный заметил обмен.

– Что вы там все переписываетесь? – раздраженно бросил он. – Если есть что сказать, говорите вслух.

– Коля, не начинай, – оборвал Брежнев.

Но настроение за столом уже изменилось. Никто не торопился поддерживать Шелепина, однако и защищать украинское руководство желающих не находилось. Слишком многое прозвучало, слишком легко каждый отдельный эпизод укладывался в неприятную общую картину.

Первым попытался вернуть разговор в привычные рамки Микоян:

– Я все же считаю, что торопиться с такими выводами нельзя. Проверка нужна, пленум можно провести. Но сначала надо разобраться на месте.

– Именно это я и предлагаю, – спокойно ответил Шелепин.

– Когда хотят разобраться – сначала проверяют, потом делают выводы. А ты вывод уже сделал и теперь предлагаешь послать людей его подтверждать.

Брежнев ухватился за возможность сбавить накал:

– Правильно Анастас говорит. Надо послать товарищей, разобраться. Потом вернемся к вопросу.

Казалось, нашлась формула, которая позволяла закончить неприятный разговор без немедленных кадровых решений.

И тут Косыгин положил карандаш на стол.

– Не думаю, что этого достаточно.

Брежнев повернулся к нему.

Алексей Николаевич говорил негромко и совершенно буднично, словно речь шла об очередном заместителе министра:

– Предлагаю освободить товарища Шелеста от обязанностей первого секретаря ЦК КП Украины. На другую, менее ответственную работу. ЦК КП Украины рекомендовать избрать первым секретарем Владимира Васильевича Щербицкого[10].

Шелест застыл. Подгорный несколько секунд смотрел на Косыгина, потом сквозь зубы бросил:

– Алексей, ты что, блядь, предлагаешь? Снять первого республики прямо здесь?

– Да. Если мы считаем все сказанное серьезным – откладывать незачем.

Брежнев молчал.

Вот этого он не ожидал.

Щербицкий был его человеком. Не формально, не по какой-нибудь записке отдела кадров – по-настоящему своим, днепропетровским, проверенным годами совместной работы. Леонид Ильич сам давно собирался продвинуть Владимира Васильевича на первое место в республике, аккуратно подводил к этому людей и обстоятельства.

И теперь Косыгин одним движением вырвал у Брежнева его собственный козырь и положил на стол как свой – причем в самый невыгодный момент. Да еще так, что со стороны все выглядело едва ли не услугой.

Теперь у Леонида Ильича не осталось хорошего хода. Поддержит – Николаевичи запишут украинскую перестановку себе в победы. Начнет тормозить – Щербицкий неизбежно узнает, кто в решающий момент попытался закрыть ему дорогу наверх.

Шелепин сидел спокойно, положив ладонь на закрытую папку.

Все было ясно без слов. Записочки, подготовленный доклад, мгновенное предложение Косыгина – Николаевичи уже не интриговали. Они открыто начинали войну. И Украина – это уже совершенно очевидно – была первым ходом. Гораздо важнее другое: куда они ударят дальше и какие силы уже успели собрать за его спиной?

А первый ли?

Мысль неприятно царапнула: Грузия.

Леонид Ильич впервые за весь вечер ощутил настоящее раздражение не на Шелепина, не на Косыгина – на самого себя. Все лежало перед глазами, только складывать факты в одну картину он начал слишком поздно. Проклятый цейтнот. Да еще эта чертова пленка с синими людьми свалилась некстати…

А что еще?

Леонид Ильич заставил себя остановиться. Именно этого нельзя делать – видеть заговор в каждом взгляде. Так недолго самому превратиться в Никиту последних лет, который искал врагов даже среди официантов.

– Леонид? – негромко напомнил о себе Косыгин.

Брежнев положил ладонь на бумаги. От решения уже не уйти.

– Кто за?

Руки поднялись не сразу. Первым – Косыгин, рядом Шелепин. Почти сразу к ним присоединился Воронов. Потом Мазуров и Полянский. Кириленко посмотрел на Брежнева и руку придержал.

Пять. Слишком много. Косыгин с Шелепиным только что показали, что способны собрать половину Президиума еще до того, как Брежнев обозначил свою позицию. А Кириленко… ведь чуть не ушел за ними.

Подгорный не выдержал:

– Леня, ты-то понимаешь, что происходит?! Без проверки, без пленума ЦК Украины первого секретаря снимаем!

Вот теперь несколько взглядов разом повернулись к Брежневу.

– Понимаю, Коля.

Леонид Ильич поднял руку.

Кириленко сразу сделал то же самое. За ним – Суслов.

Подгорный осекся. До этой секунды он, видимо, еще надеялся, что Леня – союзник, почти друг – остановит дело. Ведь пять голосов – не большинство, а повод продолжить спор и отложить решение.

Брежнев выдержал секунду.

– Кто против?

Подгорный поднял руку сразу. Шелест – следом, уже без всякого выражения на лице.

– Воздержался?

Руки подняли Микоян и Шверник.

– Понятно, – после короткой паузы произнес Николай Викторович. – Вот как вы решили... Суки. Значит, следующим я.

– Коля, не начинай, – поморщился Брежнев. – Сейчас решаем вопрос по Шелесту. Твою работу никто на голосование не ставил.

– Пока, – негромко уточнил Шелепин.

– Саша! – резко оборвал его Леонид Ильич. – Хватит.

Шелепин промолчал.

Шелест уперся взглядом в стол. Формально окончательное решение еще предстояло принять ЦК Компартии Украины, но цену слову «рекомендовать» знали тут все[11].

Подгорный, напротив, сдаваться не собирался.

– Тогда требую отдельно записать: с политической оценкой моей работы не согласен. Ошибку с рассылкой письма признаю, все остальное считаю необоснованным.

– Запишем, – спокойно сказал Брежнев.

Это уже был другой Подгорный. Не растерянный друг, ожидающий помощи, а член Президиума, которому только что показали направление следующего удара.

Леонид Ильич перевел взгляд на Черненко:

– Оформляй решение по Шелесту и рекомендацию ЦК Украины. По остальным вопросам – подготовить предложения после проверки.

На этом заседание фактически закончилось. Позже, уже после аппаратной обработки, решение приобрело привычный сухой канцелярский вид:

«… О записке первого секретаря ЦК КП Украины т. Шелеста П. Е. от 2 августа 1965 г.

Президиум ЦК КПСС считает, что предложение т. Шелеста П. Е., изложенное в его записке об организации непосредственных внешнеэкономических связей Украины с зарубежными странами, является неправильным и политически ошибочным. Президиум ЦК отклоняет это предложение...»[12]

Но одной внешней торговлей решение не ограничилось. ЦК КП Украины предписывалось в ближайшее время созвать Пленум и рассмотреть допущенные руководством республики политические ошибки. Отдельным пунктом шла рекомендация освободить Шелеста от обязанностей первого секретаря и избрать на его место Владимира Васильевича Щербицкого.

Подгорного в постановлении не упомянули.

Пока.

__________________

[1] Рабочий кабинет И. В. Сталина находился на втором этаже Сенатского дворца Кремля. Отдельный зал заседаний Политбюро и знаменитая «Ореховая комната» на третьем этаже относятся уже к более поздней, брежневской перестройке кремлевских помещений.

[2] На заседаниях Президиума участники действительно обменивались короткими рукописными записками «К заседанию Президиума».

[3] 6 сентября 1965 года министр обороны СССР Р. Я. Малиновский, председатель Госкино А. В. Романов и начальник ГлавПУРа А. А. Епишев действительно направили в ЦК КПСС письмо с предложением поставить масштабный фильм «Освобождение Европы», из которого позднее выросла киноэпопея Ю. Н. Озерова «Освобождение».

[4] «Самый длинный день» (The Longest Day, 1962) – масштабный американский фильм о высадке союзников в Нормандии. В письме Малиновского, Романова и Епишева он был прямо назван среди англо-американских картин, которые, по формулировке документа, «извращают ход Второй мировой войны».

[5] Hagelin CX-52 – реальная механическая шифровальная машина семейства pin-and-lug, выпускавшаяся с начала 1950-х годов. Имела шесть шифровальных колес, 32 планки барабана и усложненную систему нерегулярного движения колес.

[6] Письмо П. Е. Шелеста от 2 августа 1965 года и последовавший разбор на Президиуме ЦК КПСС реальны. А. И. Микоян подробно описал обсуждение, включая рассылку письма Подгорным в ВСНХ СССР, Госплан и Минвнешторг, выступления Демичева и Шелепина и большинство приведенных далее фактов и реплик. В реальной истории это заседание состоялось в августе 1965 года; в романе обсуждение сознательно перенесено на сентябрь.

[7] В воспоминаниях Микояна назван просто «сын Ивана Франко». По контексту речь, вероятнее всего, идет о Тарасе Ивановиче Франко (1889–1971), сыне писателя Ивана Франко, литературоведе, писателе и педагоге, в 1950–1963 годах сотруднике Института литературы АН УССР.

[8] Жена первого секретаря ЦК КП Грузии В. П. Мжаванадзе была родной сестрой жены П. Е. Шелеста. Поэтому после уже начавшейся в романе атаки Шелепина на грузинское руководство реплика о «личных счетах» имеет и вполне конкретный семейно-политический подтекст.

[9] Этот эпизод основан на воспоминаниях А. И. Микояна. По его словам, Шелепин «сильно критиковал Председателя Совмина Украины за нарушение союзных порядков» и приводил подготовленные заранее данные о срывах поставок угля, металла и другой продукции из Украины в остальные республики.

[10] В. В. Щербицкий был давним днепропетровским соратником Брежнева. В реальной истории 15 октября 1965 года он вновь стал председателем Совета Министров УССР, а в декабре был избран кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС.

[11] На практике «рекомендация» Москвы практически означала назначение. Даже в декабре 1986 года пленум ЦК Компартии Казахстана формально избрал рекомендованного центром Г. В. Колбина; политический сбой проявился уже после этого – в массовых протестах Желтоксана.

[12] Начало постановления приведено по реальному решению Президиума ЦК КПСС от 21 октября 1965 года. В действительности далее Президиум принял к сведению признание Шелестом своей ошибки и постановил «ограничиться обсуждением этого вопроса на Президиуме ЦК». Кадровых последствий не последовало.

Глава 2. Импровизация

К выходным выяснилось, что моя кинотека исчерпана окончательно.

Три десятка фильмов казались огромным запасом, пока все не пересмотрели по два раза, а некоторые и по три. Больше всех пострадал «Шрек» — его Катя готова была крутить едва ли не ежедневно, а Вера Борисовна дважды требовала показать заново сцену с драконом, потому что в прошлый раз «не успела как следует рассмотреть». Но даже самые хорошие фильмы имеют неприятное свойство заканчиваться.

Музыка спасала хуже. Ее можно слушать фоном, но сидеть перед ноутбуком и два часа подряд разглядывать заставку проигрывателя — развлечение на большого любителя. Тем более не было у меня всякой попсы семидесятых-восьмидесятых: «Модернов», «Абб» и прочей дешевой дряни. Не подготовился к провалу в коммунистическое средневековье. В основном старый рок: «Scorpions», «Rammstein», «Linkin Park», «Queen», «Apocalyptica». Из российского — «Ария», «ЧайФ»…

Лучше не рассказывать, какой эффект эти группы произвели на местный партийный бомонд. Разве что матом не ругались! Причем явно не из политической конъюнктуры — им на самом деле было противно слышать «сумасшедшую какофонию». Попытался объяснить, что тяжелый рок войдет в моду буквально вот-вот, а лет через пять тяжелыми гитарами уже трудно будет кого-то особенно удивить, и на записях, наверное, можно будет сделать неплохие деньги.

Последний аргумент все же был услышан: мне выделили здоровенный катушечный магнитофон «Magnecord 1022» производства США и гору пленки. Теперь я неторопливо перегонял на него все с Dell’а, для пущей конспирации помечая каждую запись датой «минус пятьдесят».

В общем, сколько ни сетуй: «И предков скучны нам роскошные забавы, их добросовестный, ребяческий разврат», а добровольно-принудительно пришлось приобщаться к местной культуре. Иначе говоря, после обеда мы с Катей уселись перед обычным советским телевизором.

На экране шло что-то молодежно-развлекательное.

Поначалу я даже не понял, что именно смотрю. Две команды студентов отвечали на вопросы, разыгрывали сценки, пели, таскали по студии какой-то хлам и временами всей толпой куда-то бегали. Правила, если они существовали, менялись быстрее, чем я успевал их понять. Зал при этом заходился от восторга, словно перед ним выступали как минимум Джим Керри с Аткинсоном.

Больше всего происходящее напоминало институтский капустник, которому по недоразумению дали всесоюзный эфир.

Потом камера задержалась на худом молодом парне с микрофоном.

Я присмотрелся.

— Погоди… Это Масляков?!

— Ну да, — удивилась Катя.

Только тут до меня дошло: это же КВН!

Название я, разумеется, знал. Более того, несколько раз видел передачу уже в своем времени — огромный концертный зал, профессиональные команды, дорогие авторы и матерые комедианты, которые годами зарабатывали на изображении веселой институтской молодежи. Абсолютно не мой жанр, но сделано добротно.

Я еще некоторое время пытался понять, что именно так веселит зал. Зато Катя, подобрав под себя ноги, уже увлеченно следила за происходящим, почти постоянно улыбалась и время от времени искренне смеялась.

— Тебе правда нравится? — не выдержал я.

— А что?

— Пытаюсь понять, почему это показывают по Центральному телевидению, а не в актовом зале института.

Она покосилась на меня с подозрением, но спорить не стала. На экране как раз один из участников запнулся посередине заранее подготовленной фразы, оглянулся на товарищей и выкрутился какой-то совершенно посторонней шуткой. Зал взорвался.

Заулыбалась и Катя.

— Ну вот! — я ткнул пальцем в экран. — Он же текст забыл!

— Ну и пусть, ведь смешно вышло.

Пришлось присмотреться внимательнее.

Нет, отдельные номера и реплики были вполне удачными. Даже очень. Молодежь попадалась взрывная, язык подвешен, иногда проскакивали такие ответы, что я сам не мог сдержать улыбки. Но как телевизионный продукт КВН выглядел полным кошмаром.

— Нет, серьезно, — продолжил я через несколько минут. — У вас что, другого смотреть нечего?

Катя мгновенно ощетинилась:

— Почему сразу «у вас»?

— Не цепляйся. Я про телевидение.

— Мне нравится. У нас в школе все смотрят.

— Серьезно?

— Конечно. Весело, и ребята обычные. Не артисты.

Вот уж достоинство. В голове тут же закрутился вихрь идей — ведь я не сходя с места мог расписать как минимум десяток успешных телевизионных проектов будущего. Да хотя бы «Поле чудес». Колесо, слово по буквам, три участника, призы — весь формат на полстраницы. Меняй людей и задания хоть каждую неделю, а передача остается той же десятилетиями. Интересно, в Штатах уже придумали что-нибудь подобное или у них примерно такое же УГ?

Вскоре в холл заглянула Вера Борисовна. Услышала смех Кати или просто шла мимо — неважно. Остановилась у дверей, посмотрела на экран, потом на нас.

— КВН смотрите?

— Пытаюсь понять феномен, — пожаловался я. — Катя утверждает, что это хорошая передача.

— А разве плохая?

Через пару минут Вера Борисовна уже сидела рядом и явно болела за одну из команд. Вот и еще одна… Неужели даже она не видела, как телевидение делают за границей?

Не найдя ответа, решил не мудрить и спросил прямо:

— Вера Борисовна, а вам доводилось смотреть зарубежные телевикторины? Американские, например?

— Конечно. Мы с Сашей на Шаболовке бываем[1]. Коля Месяцев иностранные передачи своим показывает, иногда и мы остаемся.

До меня не сразу дошло, что именно она сказала.

— И не просто смотрят, — продолжила она, заметив мое удивление. — Редакторы, режиссеры потом разбирают, что у них хорошо, что плохо.

Я невольно покосился на экран. Кажется, она заметила и с улыбкой добавила:

— Американские викторины тоже смотрели. Некоторые сделаны великолепно. Только Коля говорит, что они слишком гладкие: ведущий, вопрос, ответ, следующий вопрос. Все заранее разложено по полочкам. А в телевизоре должно хоть что-нибудь происходить по-настоящему.

На экране как раз несколько студентов с совершенно серьезными лицами пытались соорудить из стульев и длинной доски нечто непонятное. Зал хохотал.

— По-настоящему… — выдавил я. — Вот ведь…

Вот тут-то и обнаружилось, где партийные идеологи недокрутили идею.

— Импровизация — штука серьезная. Пускать ее на самотек могут только любители.

Пока, на уровне колхоза, такое сходит с рук: зрителю хватает самого чуда живого человека на экране. Но прогресс неумолим.

— Петя, в Штатах еще в пятьдесят шестом запустили викторину Twenty-One[2]. Двое сидели в отдельных кабинах и по очереди отвечали на вопросы: чем вопрос сложнее, тем больше очков. Кто набирал двадцать одно — выигрывал.

Тут Вера Борисовна довольно прищурилась и улыбнулась.

— Так вот, когда один чемпион надоел продюсерам, ему просто велели проиграть другому. И не только ответы подсовывали — объясняли, как одеться, где выдержать паузу, когда поволноваться перед камерой. Даже стрижку подбирали под нужный образ.

— Ого… Ничего себе. Уже в пятьдесят шестом! — Я несколько секунд переваривал услышанное. — Правда, пока грубо. Ответы заранее, победитель назначен… до нормальной технологии еще далеко.

— Грубо?! — Вера Борисовна явно не ожидала такой реакции. — Петя, там же грандиозный скандал был! До Конгресса дошло, участников под присягой допрашивали. Потом специальный закон приняли, чтобы результаты конкурсов больше не подтасовывали.

Начала она почти торжествующе, но к концу фразы вдруг запнулась.

— Петя… — осторожно произнесла она. — Ты ведь совсем о другом думаешь?

— Конечно. Победителя назначать — и правда дешевое жульничество. А вот человека перед камерой готовить заранее никто запретить не сможет. Иначе такие передачи навсегда в самодеятельности и останутся.

И тут империя, то есть Вера Борисовна, нанесла ответный удар:

— А ты сам какие передачи смотришь?

Что называется, не в бровь, а в глаз.

— Да никакие, — пришлось признаться. — Я вообще телевизор не смотрю. Новости врут, причем даже не особенно стесняются. Шоу минут десять еще забавно смотреть, потом скучно. Иногда, конечно, случаются удачные вещи, но специально ждать их у экрана? Зачем? Фильмы смотрю с компьютера, когда захочу.

Вера Борисовна явно ожидала чего угодно, только не такого ответа. Но сориентировалась мгновенно:

— А новости откуда узнаешь?

— Да отовсюду. Сайты, форумы, Twitter, Живой журнал… В аське кто-нибудь ссылку кинет, дальше сам смотрю, кто и что написал.

По ее лицу стало понятно: знакомых слов она не услышала.

— Это все в твоем Интернете?

— Ну да.

И тут я осекся.

Получалась забавная штука. Последние полчаса я с умным видом доказывал, что телевизионная самодеятельность обречена. Рано или поздно придут профессионалы, отрепетируют реакции, подготовят варианты, вычистят паузы, научатся изображать настоящий экспромт намного лучше самого настоящего экспромта.

Они и пришли.

А я в результате перестал смотреть телевизор и читал черт знает кого. Не журналистов, не телевизионщиков, даже не любителей — просто случайных людей из Интернета.

И только теперь меня прошило: КВН взлетел не вопреки своей кустарности, а благодаря ей. Я ведь успел посмотреть местное телевидение. Новости — та же газета «Правда», только диктор шевелит губами. Репортажи — передовики улыбаются, заводы перевыполняют, урожаи растут, правильные люди говорят правильные слова. Развлекательные передачи тоже выглядели так, будто их сначала утвердили на партсобрании. Впрочем, почему «будто»?

А тут вдруг обычные студенты. Забывают текст, несут чушь, неудачно шутят, сами смеются и иногда вообще не понимают, что делать дальше. На фоне толстого слоя лака любой живой сбой выглядел событием, достойным внимания.

Кажется, пора срочно сворачивать тему.

— Так что не знаю, как делать хорошее телевидение. Но теперь точно знаю одну вещь: если на экране все слишком правильно, человек рано или поздно начинает искать тех, кто еще может ошибаться.

— Я же говорила, — не отрываясь от экрана, удовлетворенно заметила Катя. — Просто обычные ребята.

Для нее на этом вопрос, похоже, был исчерпан.

А вот Вера Борисовна задумалась.

* * *

Разобравшись с великой тайной КВН, я поступил единственно разумным способом — принялся вспоминать телевизионные форматы будущего, способные пережить встречу с лучшими в мире советскими идеологами.

Первым в голову полезло «Поле чудес». Колесо, слово по буквам, три участника, призы. За ним — «Миллионер», «Своя игра» и совершенно бестолковая, но почему-то нежно любимая родителями «Что? Где? Когда?». На этом фантазия неожиданно иссякла.

Пришлось признать, что для человека, собравшегося осчастливить Центральное телевидение опытом XXI века, подготовился я слабовато.

И тут я вовремя вспомнил парктроник.

Нет уж. Хватит с меня великих изобретений, которые американцы выпускают серийно третий год. Улучил минутку и попросил Александра Николаевича раздобыть американские и английские тележурналы за последние несколько лет — массовые, с программами и описаниями передач, и к ним — пару профессиональных изданий.

Через несколько дней привезли увесистые подшивки: американские «TV Guide», «Broadcasting» и «Television», английские «Radio Times» и «TV Times» — номера подряд за последние полгода, а кое-где и за год.

«TV Times» Катя тут же прибрала к рукам. Английский она пока ковыряла со словарем, зато фотографии, реклама и наряды телеведущих перевода не требовали. А листать все это было на порядок интереснее просмотра программы ЦТ.

Я же первым раскрыл «TV Guide».

Минут через двадцать добавил «Broadcasting».

Через час начал тихо материться.

Американцы, оказывается, не сидели без дела. Особенно обидно получилось со «Своей игрой». Я-то считал ее продуктом сравнительно свежей телевизионной мысли, а ее прямой предок «Jeopardy!», оказывается, уже пару лет в эфире. Ну а цепочка вопросов с растущим выигрышем — практически как в «Миллионере» — встретилась сразу в двух или трех вариантах[3].

А дальше я просто потерял счет.

Люди угадывали слова, цены, профессии и личности, отвечали на вопросы, рисковали выигрышем, соревновались поодиночке, парами и командами. За дверями прятались призы, в конвертах — задания, какие-то колеса крутились, лампочки мигали, деньги росли и исчезали.

Куда я, черт побери, вообще полез?

Передо мной лежала целая индустрия, которая уже лет пятнадцать занималась профессиональным придумыванием именно того, что я собирался за вечер накидать по памяти.

Осталось «Поле чудес». С ходу аналог не нашелся. Но после журналов поверить в то, что ее не придумали? Да не может быть! Такая редкостная тупость наверняка кому-нибудь пришла в голову лет десять назад. Просто не пошла широко, вот я ничего про нее и не нашел[4].

Я попытался вспомнить, что там было самое интересное.

Барабан. Якубович. Буквы. «Приз!» Какой-то мужик тащит банку соленых огурцов. Бабушка вручает ведущему шерстяные носки. Тетка в чукотском балахоне поет. Половина деревни передает приветы второй половине. Между делом угадывают слово, которое нормальный зритель разобрал еще три буквы назад.

Ну конечно!

Да там вообще не игра была главным. Как там сказала Катя? «Весело, и ребята обычные. Не артисты». Вот и отгадка… А в Штатах это колесо небось еще годах в тридцатых списали в утиль. Вспомнил, что тогда телевидения толком еще не было, и добавил про себя: еще на какой-нибудь ярмарке в Коннектикуте.

Оставалось «Что? Где? Когда?».

С ней получилось еще страннее. Ничего совсем уж похожего в журналах мне не попалось. Викторин — море, командных игр тоже хватало, но чтобы несколько человек минуту сообща ломали голову над вопросом какого-нибудь телезрителя, а потом один отвечал за всех, — вроде бы нет.

После предыдущих открытий верилось с трудом. Наверняка уже было. Где-нибудь в Пибоди, штат Канзас, по четвергам на местном радио — между прогнозом погоды и рекламой тракторов.

Надо было бы на этом успокоиться, да выходило как-то неудобно: люди старались, искали, везли журналы, а я, выходит, вообще ничего не сделал. Так что следующие три дня мы с Катей честно шерстили принесенные подшивки. Я читал описания и разбирался в правилах, она выискивала по фотографиям все, что хоть немного походило на игру: столы, табло, кабинки, колеса, толпу участников. Английский у нее шел пока медленно, зато к третьему дню «answer the question», «choose a category» и «win the grand prize» уже переводить не требовалось.

В конце концов мне это все надоело — я взял несколько листов и расписал по памяти «Что? Где? Когда?». Без сценариев — только правила, волчок, скрипичные ключи и тупые приколы типа выноса «черного ящика». Если понравится — пусть хоть калоши разыгрывают. Советскому человеку приз всегда найдется.

Однако сказать, что время прошло совсем бездарно, нельзя. Неожиданно для меня самого, а вскоре и для местного начальства, выяснилась простая вещь: не обязательно каждый раз лезть в дебри микроэлектроники, затевать великие политические перестройки и вообще пытаться одним прыжком перескочить через тридцать-сорок лет технического прогресса.

В будущем хватало очень полезных вещей, для которых здесь, в шестьдесят пятом, уже есть все необходимое. Требовалось самое малое — вовремя их заметить.

Вот взять хотя бы музыку. «Magnecord» без особой пользы успел пережевать километры пленки, когда я наконец удосужился внимательно посмотреть, что еще, кроме рока, завалялось на Dell’е. Покопался в дереве каталогов — и наткнулся на Ванессу Мэй. Похоже, все началось с ее перформанса со Scorpions и их мегахита «Still Loving You». Почему-то я тогда решил, что она с ними играла постоянно. Зацепило, скачал кучей — несколько альбомов так и осели рядом.

Позвал Антонину Валерьевну на роль контрольного слушателя — она на шелепинской даче оказалась главным музыкальным авторитетом: когда-то училась в консерватории, потом закончила певческую школу и вообще могла рассуждать о музыке на куда более продвинутом уровне, чем «нравится — не нравится».

Первой поставил «Токкату и фугу». Баха она узнала сразу — странно было бы иначе. Даже я, при клиническом отсутствии слуха, угадал бы эту мелодию с пяти нот. Как в той американской «Name That Tune», на которую наткнулись в журналах.

Антонина Валерьевна послушала с минуту и вдруг усмехнулась.

— Забавно. «The Toys»[5] сейчас примерно тем же занимаются.

— Кто? — я уставился на нее широко раскрытыми глазами.

— Американская группа. Старый менуэт переделали в современную песенку. Ее сейчас вовсю крутят, похоже, хитом будет. Только там все прилично, а здесь…

Она прислушалась еще немного.

— Здесь хулиганят уже всерьез.

Антонина Валерьевна дослушала до конца, ткнула пальцем в ноутбук:

— Еще есть?

Еще было. Я поставил «Storm», потом «Contradanza», еще и еще. Через час она вынесла вердикт:

— Это надо показывать на «Мелодии».

— Неужели есть шансы? — Я даже слегка удивился. Все-таки «Storm» — слегка не советский формат.

— Сложно сказать заранее. Но слушать точно будут. Особенно молодежь. Похоже, как раз начинается мода брать классику и делать из нее современную музыку. Только не настолько нагло.

Оставалось только развести руками — если начальство даст добро, почему нет? Тут не микросхема — всего-то скрипка, Бах, Вивальди. Откуда взялась запись, пусть Семичастный объясняет — это уже по его части. Мое дело — перегнать на «Magnecord», чтобы пленка приобрела положенное шипение и прочие достоинства аналоговой эпохи. Работы — часа на два, включая перерыв на кофе.

И тут меня посетила мысль нобелевского уровня… Фильмы. В них же, зараза, музыка есть.

Три десятка авишек, которые еще утром казались окончательно выдоенной коровой, внезапно предстали совсем в другом свете. В титрах частенько по несколько минут идет чистая мелодия, без разговоров, выстрелов и прочего экшена. Где-то песня, где-то оркестр, где-то просто удачная тема. Из всего этого добра наверняка можно выпилить еще пару десятков приличных вещей.

Даже если поверх кто-то все-таки болтает — в чем беда? Выдать за «шпионскую добычу», снять музыку на слух, расписать и записать заново. Песне написать русский текст. Оркестровую вещь отдать киношникам. Что-нибудь совсем необычное — снова попытаться протащить через «Мелодию».

Я уже потянулся к папке с фильмами, мысленно поздравляя себя с очередным великим открытием, — и тут вспомнил про игры.

Вот ведь идиот!

«Контрстрайк» и «Цивилизация» уже произвели должное впечатление. Генерал-полковник Семичастный три ночи подряд гонял «юниты» по карте, пока Антонина Валерьевна силком не оттащила его от монитора. Товарищ Шелепин после небольшой «пробы» от соблазна удержался. Наверное, у него в ЦК и без компьютера было в кого «пострелять».

Но ведь в играх полно музыки! И ее даже выпиливать не требуется — лежит готовыми файлами, иногда десятками треков сразу.

Вот тебе и «кинотека исчерпана окончательно».

Выходит, все это время я сидел на огромном музыкальном складе и слушал Scorpions.

_________________________

[1] Закрытые просмотры зарубежных телепрограмм для работников Центрального телевидения действительно практиковались; иностранные передачи профессионально разбирали, а зарубежные форматы заимствовали и перерабатывали.

[2] «Twenty-One» — американская телевикторина NBC, выходившая с 1956 года. Продюсеры заранее сообщали участникам вопросы и ответы, режиссировали паузы, жесты и даже внешний образ. Чемпиона Герберта Стемпеля заставили намеренно проиграть Чарльзу Ван Дорену. После разоблачений дело дошло до слушаний в Конгрессе, а в 1960 году законодательство США специально запретило тайное предопределение результатов радио- и телевизионных конкурсов.

[3] В 1950-е годы в США произошел настоящий бум телевизионных викторин. Одним из самых знаменитых шоу стало «The $64,000 Question» (1955), выросшее из радиовикторины «Take It or Leave It»: участник отвечал на серию вопросов с постоянно увеличивающимся денежным выигрышем. Успех передачи породил множество подражаний и вариантов подобных игр.

[4] Петр ошибается. Американская телевизионная игра «Wheel of Fortune», сочетавшая игру в слова по принципу «Виселицы» с большим призовым колесом, появилась только в 1975 году.

[5] «A Lover’s Concerto» группы «The Toys» вышла в США летом 1965 года и 11 сентября дебютировала в Billboard Hot 100. Осенью она поднялась до второго места Billboard и первого места Cash Box; продажи превысили два миллиона экземпляров. Мелодия основана на Менуэте соль мажор BWV Anh. 114 из «Нотной тетради Анны Магдалены Бах». В то время произведение обычно приписывали Иоганну Себастьяну Баху; ныне его автором считается Кристиан Петцольд.