Эра Пробуждённых Том I: Звезда

Глава Ⅰ. Звезда

Ника

Ника был двадцатидвухлетним студентом университета — одним из тысяч лиц, которые каждый день растворяются в толпе на переходах, в аудиториях, в очередях за кофе.

Для окружающих он был обычным человеком. Он посещал занятия, вовремя сдавал курсовые, здоровался с соседями по общежитию, изредка шутил в компании одногруппников. Со стороны — ничем не примечательная жизнь, каких миллионы.

Но никто не знал, что где-то глубоко внутри него годами жило тихое, неотступное ощущение: он здесь чужой. Не среди своих. Как будто весь этот мир — декорация, а он единственный, кто забыл выучить роль.

Это чувство пришло не сразу. Оно копилось годами, слой за слоем, как пыль на подоконнике, которую не замечаешь, пока однажды не проведёшь по нему пальцем.

С детства Ника привык к одиночеству. Не к тому одиночеству, которое выбирают сами — а к тому, которое случается с тобой, когда люди, которым ты доверился, один за другим уходят из твоей жизни, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и привкус разочарования. Сначала это ранило. Потом стало просто частью пейзажа — как дождь за окном в ноябре: неприятно, но привычно.

Он рано понял то, что многие не осознают и в старости: мир не обязан быть справедливым. Хорошие люди не всегда получают то, чего заслуживают. Иногда добро остаётся безнаказанным в худшем смысле этого слова — оно просто ничего не меняет.

Даже человек, которого он любил по-настоящему, однажды молча ушёл, не оставив ничего, кроме привычки оборачиваться на голоса, похожие на её.

С годами Ника начал смотреть на общество иначе — не с ненавистью, а с какой-то усталой ясностью, будто снял очки, искажавшие мир, и увидел его настоящие контуры.

Он видел людей, которые гнались за быстрым удовольствием, статусом, деньгами, лайками — и постепенно забывали, ради чего вообще стоило что-то создавать. Он видел, как удобная, тёплая, устроенная жизнь превращает сочувствие в опцию, которую можно включить или выключить в зависимости от настроения.

Но больше всего его поражало даже не это.

Его поражало то, с какой лёгкостью люди привыкали.

Привыкали к несправедливости, как к погоде. Пожимали плечами, вздыхали — и шли дальше, потому что дальше жить было проще, чем пытаться что-то изменить.

Мир таков, какой он есть, говорили они себе. И принимали это.

Ника не мог.

Он никогда не мог просто пожать плечами.

Он с детства мыслил иначе, чем сверстники — не считал это ни талантом, ни проклятием, просто фактом. Там, где другие видели случайность, он инстинктивно искал причину. Там, где другие видели хаос, он видел цепочку решений, каждое из которых к чему-то привело.

Но одного понимания мира было недостаточно, чтобы его изменить.

У него не было власти.

Не было денег.

Не было влияния — ничего, кроме мыслей, которые некому было высказать, и тихой, упрямой уверенности: однажды это изменится. Однажды у него будет способ что-то сделать.

Он просто не знал ещё, каким будет этот способ — и какую цену придётся за него заплатить.

Семинар

Пара по социологии в тот день была посвящена разбору кейса — реального судебного дела, которое преподаватель, Виктор Андреевич, любил использовать для «разминки логики», как он сам это называл.

— Итак, — он обвёл аудиторию взглядом, — предприниматель обвиняется в мошенничестве на крупную сумму. Все прямые улики указывают на него: подписи, переводы, переписка. Его адвокат утверждает, что подпись подделана. Экспертиза колеблется. Что скажете — виновен?

Аудитория забормотала — вразнобой, неуверенно. Кто-то сказал «наверное, да, раз улики есть». Кто-то предположил обратное, просто чтобы не соглашаться с большинством.

— Смотря кто выиграл от перевода, — сказал Ника вслух, не поднимая руки, и аудитория постепенно затихла, переключая внимание на него.

— Поясните, — Виктор Андреевич приподнял бровь.

— Если он сам вывел деньги на свой счёт — тогда, наверное, виновен, тут всё прямолинейно, — начал Ника, но тут же сам себя оборвал, будто вслух додумывая мысль. — Хотя нет. Слишком прямолинейно. Обычно так подставляют, а не воруют по-настоящему.

— Это уже интереснее, — заметил преподаватель. — Продолжайте.

— Значит, деньги должны были уйти куда-то ещё, не напрямую ему, — Ника нахмурился, глядя в стол перед собой, будто там были расписаны все детали дела. — Может, через подставную компанию. Тогда логично, что настоящий виновник — кто-то из совета директоров, у кого был доступ к переводам, но кто формально не подписывал документы.

Он замолчал на секунду.

— Хотя нет, это тоже не сходится. Вы сказали, экспертиза колеблется именно насчёт подписи предпринимателя — значит, дело крутится вокруг конкретно его подписи, а не общих финансовых потоков компании. Если бы махинация шла через совет директоров, подпись предпринимателя вообще не была бы ключевой уликой.

— Так кто же тогда? — в голосе Виктора Андреевича впервые за пару прозвучал неподдельный интерес.

Ника молчал несколько секунд, перебирая варианты уже вслух, не для эффекта, а потому что действительно рассуждал на ходу.

— Тот, у кого был доступ именно к его подписи. Не к деньгам компании в целом — к конкретно этой подписи, достаточный, чтобы подделать её так, чтобы экспертиза не могла дать однозначный ответ ни в одну, ни в другую сторону. Это не рядовой сотрудник — слишком высокий уровень доступа. И не сам предприниматель — иначе зачем городить схему с подделкой, если можно просто перевести деньги легально, как гендиректору.

Он поднял взгляд.

— Значит, кто-то рядом с ним. Достаточно близкий, чтобы иметь доступ к документам с его подписью, и достаточно заинтересованный, чтобы получить выгоду от перевода. Личный помощник. Или финансовый директор.

В аудитории стало по-настоящему тихо — без обычного фонового шёпота и скрипа ручек.

— И почему именно эти двое не фигурируют в деле как подозреваемые? — спросил преподаватель.

— Потому что если человек невиновен настолько очевидно, что его даже не рассматривают, — это часто первый признак того, что дело построили именно так, чтобы его не рассматривали, — сказал Ника, уже увереннее. — Слишком чистая, слишком прямая цепочка вины на предпринимателя обычно означает, что её кто-то выстроил специально — а выстроить такую схему мог только тот, у кого был прямой доступ к его подписи изнутри.

Несколько секунд Виктор Андреевич молчал, разглядывая его так, как разглядывают нечто неожиданное.

— Это реальное дело, — сказал он наконец. — Первоначально обвиняемого признали виновным. Приговор отменили два года спустя, когда финансовый директор компании — тот самый, кого действительно не рассматривали как подозреваемого, — сам признался под давлением новых улик.

По аудитории прошёл лёгкий гул — не восхищения даже, а какого-то настороженного удивления, как будто все разом вспомнили, что рядом с ними сидит человек, который видит немного больше, чем положено обычному студенту.

Ника не улыбнулся, не оглянулся на реакцию сокурсников. Он просто отвёл взгляд к окну — туда, где, как всегда, спешили люди, каждый в свою сторону, каждый убеждённый в собственной правоте.

Не с первой попытки. Но всегда можно докопаться, если не останавливаться на первом удобном ответе.

Люди верят в то, что им показывают. Редко — в то, что есть на самом деле.

Обычный вечер

— Ника, ты вообще меня слушаешь?

Артём — единственный, кого можно было условно назвать другом, — щёлкнул пальцами прямо перед его лицом. Они сидели в университетском кафетерии, где пахло разогретой выпечкой и кофе из автомата. На салфетке перед ним, как обычно, красовался очередной набросок — на этот раз что-то похожее на карту подземелья с наспех подписанными комнатами: «босс», «сундук», «ловушка (наверное)».

— Слушаю, — сказал Ника, не отрывая взгляда от окна. — Ты говорил про то, что было на семинаре.

— Было? Мне уже раза три пересказали, как ты там всех в лужу посадил, — Артём покачал головой, глядя на него с той же смесью восхищения и лёгкой тревоги, что и, судя по слухам, вся аудитория час назад. — Серьёзно, как ты это делаешь? Мне с соседнего потока говорили — Виктор Андреич десять лет этот кейс всем показывает, никто ни разу не угадал, а тут заходит человек с параллельного курса и с порога разносит всех в пух и прах.

— Это не угадывание. — Ника пожал плечами. — Просто смотришь, кого выгоднее всего обвинить, а не кто на самом деле виноват. Обычно это разные люди.

— Жутковато немного, — честно признался Артём и усмехнулся, хотя в этой усмешке было чуть больше неуверенности, чем обычно. — Ты вообще нормальный человек, или тебя запрограммировали?

Ника едва заметно улыбнулся — не потому что было смешно, а потому что вопрос был не так уж далёк от правды: он и сам иногда не был до конца уверен в ответе.

— Просто привык замечать то, что другие пропускают.

— Удобно, наверное. — Артём кивнул на салфетку с подземельем. — Мне бы такую суперспособность лет пять назад, когда я родителям объяснял, почему хочу поступать на геймдизайн, а не на «нормальную инженерную специальность». Может, тогда бы убедил их с первого раза, а не после того, как чуть не вылетел с инженерного за явную нелюбовь к сопромату.

— И как, убедил?

— Формально да. Реально — они до сих пор при каждом звонке домой как бы невзначай спрашивают, «не подумываю ли я перевестись на что-то посерьёзнее». — Артём фыркнул и отправил в рот остывший кусок выпечки. — Ты хотя бы точно знаешь, чего хочешь. А я до сих пор рисую подземелья на салфетках, потому что боюсь показать это кому-то всерьёз — вдруг окажется, что родители были правы, и ничего путного из меня не выйдет.

Это было сказано легко, почти шутя — но Ника уловил в голосе друга ту самую нотку, которая обычно пряталась за его вечными шутками: настоящую, неуверенную тревогу человека, который не был так безоблачно прост, каким хотел казаться.

— Удобно, наверное.

— Удобнее, чем что?

Ника не ответил. Он просто покачал головой и снова посмотрел в окно, туда, где спешили люди, каждый в свою сторону, каждый — в свою собственную, отдельную жизнь.

Артём ещё какое-то время смотрел на него, потом просто вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Как скажешь, гений.

Он не обиделся — привык. Просто друг с параллельного потока, с которым Ника случайно разговорился ещё на первом курсе на общей паре по социологии — тот, кто иногда «выпадает», а сам при этом вечно болтает больше, чем следовало бы, и первым лезет разряжать любое неловкое молчание шуткой — даже если шутка получалась так себе. Никто из них не мог знать, что этим же вечером, всего через несколько часов, привычный мир Ники расколется пополам — и на этот раз никакая логика ему не поможет.

Переулок

Это случилось поздней осенью, в один из тех вечеров, когда воздух пахнет сыростью и палой листвой, а фонари через один не горят, оставляя улицы города рваными пятнами света и тьмы.

Ника возвращался домой пешком — так, как делал это сотни раз до этого. Наушники, шаги по мокрому асфальту, привычный маршрут через тихие переулки, где машины появлялись редко, а голоса — ещё реже.

Именно поэтому крик, донёсшийся откуда-то слева, показался ему таким неуместным. Таким чужеродным этой обычной тишине, что на секунду он даже подумал — не послышалось ли.

Не послышалось.

Он свернул в переулок — узкий, зажатый между двумя облупленными стенами, освещённый одним-единственным фонарём, мигавшим через раз, — и увидел то, что потом ещё долго будет возвращаться к нему во снах.

Мужчина. Девушка. Борьба, в которой заранее было ясно, кто сильнее.

— Пусти! Пожалуйста, отпусти меня! — её голос срывался, дрожал где-то на грани крика и всхлипа.

— Эй! — Ника не узнал собственный голос — таким чужим, таким резким он прозвучал в тишине переулка. — Отойди от неё! Я уже вызываю полицию!

Он выхватил телефон одной рукой, набирая номер вслепую, не отрывая взгляда от происходящего.

Мужчина обернулся — на долю секунды, не больше. Взгляд, брошенный на Нику, был не испуганным, а раздражённым, почти скучающим, будто ему помешали заняться чем-то будничным.

— Проваливай, парень. Ты не знаешь, с кем связываешься.

Ника не думал. Не взвешивал шансы, не искал более разумного решения — просто бросился вперёд, потому что в этот момент не думать было единственным, что он мог себе позволить.

Удар пришёлся сбоку — быстро, профессионально, как будто нападавший привык к дракам куда больше, чем к спокойной жизни. Ника отлетел на мокрый асфальт, ударившись плечом о стену, и на секунду мир вокруг рассыпался на белые вспышки боли.

Когда он снова смог сфокусировать взгляд, мужчина уже уходил — неторопливо, не оглядываясь, будто был абсолютно уверен, что бежать ему незачем.

Он был прав.

Когда наконец приехала полиция, свет их мигалок расчертил стены переулка синим и красным. Ника, всё ещё держась за плечо, попытался описать нападавшего — рост, куртку, шрам над бровью, который успел заметить в свете фонаря.

— Мы всё зафиксировали, — сказал офицер, устало пряча блокнот. — Разберёмся.

«Разберёмся» затянулось на три недели тишины.

Когда Ника наконец дозвонился и узнал подробности, оказалось, что нападавшего действительно нашли — уже на следующий день, по камерам и его же собственной неосторожности. А ещё через два дня отпустили. Без предъявления обвинений.

— Как это — отпустили? — Ника не узнавал собственный голос, звучавший в трубке слишком ровно для того, что творилось у него внутри.

— Дело закрыто за недостаточностью доказательств, — равнодушно ответили на другом конце. — Адвокат подсудимого подал ходатайство, потерпевшая отказалась от показаний...

— Отказалась? Почему?

Молчание в трубке было красноречивее любого ответа.

Он узнал остальное сам — по обрывкам, по слухам, по одной случайно оброненной фразе знакомого знакомого: у нападавшего оказался отец с должностью, о которой упоминать вслух было не принято. Деньги, звонок нужному человеку, тихое давление на потерпевшую — и дело, которое ещё неделю назад казалось однозначным, растворилось в бумажной волоките, как будто его никогда не было.

Ника стоял у окна своей комнаты в тот вечер очень долго, глядя в темноту за стеклом, и чувствовал, как внутри что-то окончательно, необратимо меняет форму.

Не сила решает, кто прав. Не закон. Не справедливость.

Деньги. Связи. Положение.

Этот мир не защищает правых. Он защищает тех, у кого есть достаточно силы, чтобы купить себе право быть правым.

Он вспомнил тот кейс на семинаре — предпринимателя, которого обвинили, потому что было выгодно обвинить именно его. Тогда это было упражнением для ума, отвлечённой задачкой. Теперь это стало его собственной жизнью, и от этого понимания стало по-настоящему холодно — куда холоднее, чем от осенней сырости за окном.

По дороге домой в ту ночь, три недели назад, с болью в плече и болью совсем другого рода где-то глубже, в его голове родился вопрос — тихий, но такой, что забыть его будет уже невозможно:

«Если ради создания мира, где сила служит справедливости, а не наоборот, нужно самому стать той силой — стоит ли это делать?»

С той ночи его путь начал меняться. Медленно, незаметно — так, как меняется русло реки, а не так, как рушится здание.

Ника не считал себя героем. Героям обычно не задают таких вопросов.

Он лишь понимал одно: он не ненавидел людей. Он всё ещё верил, что они заслуживают лучшего мира. Но всё отчётливее понимал: ждать, пока этот мир построит кто-то другой, — значит ждать вечно.

Если однажды придётся самому стать силой, которую нельзя купить, — он уже начинал с этим смиряться.

Звезда

Это был обычный день — один из тех дней, что потом невозможно вспомнить по отдельности, потому что они сливаются в один сплошной, ничем не примечательный поток времени.

Люди спешили на работу, толкаясь в переполненном транспорте. Студенты сидели на лекциях, украдкой поглядывая на часы. Где-то кто-то впервые признавался в любви, дрожащим голосом подбирая слова. А где-то далеко, в других уголках света, продолжались войны за территории, ресурсы и власть — тихие и не очень, о которых одни узнавали из новостей, а другие — ценой собственной жизни.

Мир жил своей привычной, неровной, но узнаваемой жизнью.

Так продолжалось до того момента, пока небо не изменилось.

Никто не может сказать точно, в какую секунду это произошло — слишком быстро, слишком внезапно. Среди бескрайнего вечернего пространства, там, где раньше были лишь привычные созвездия, появилась звезда.

Но это была не обычная звезда.

Она разгоралась не постепенно, как рассвет, а вспыхнула сразу — ярче самого солнца, заставляя миллиарды людей одновременно, в разных концах света, замереть и поднять головы к небу.

На мгновение мир будто затаил дыхание.

Она появилась без предупреждения.

Без единого объяснения.

И спустя всего несколько секунд — исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь ослепительный отпечаток на сетчатке миллионов глаз и абсолютную, звенящую тишину недоумения.

Но этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы навсегда изменить человечество.

В ту же ночь

Ника видел вспышку из окна своей комнаты — стоял у подоконника, не в силах отвести взгляд, пока свет медленно гас в вечернем небе, оставляя после себя лишь обычную темноту и обычные, равнодушные звёзды.

Телефон на столе не переставал вибрировать — десятки сообщений в общем чате потока, где ещё час назад обсуждали дедлайн по курсовой, а теперь сплошным потоком шли восклицательные знаки, ссылки на любительские видео и панические предположения одно нелепее другого.

Он не стал отвечать. Просто сел на подоконник, обхватив колени руками, и долго смотрел в темноту за стеклом — туда, где несколько недель назад закончилась его прежняя, обычная жизнь, ещё до всякой звезды, в тесном переулке с одним мигающим фонарём.

Весь мир только что увидел то, чего не может объяснить, — подумал он тогда, сам не зная почему эта мысль показалась ему важной. — Может, теперь они хоть немного поймут, каково это — жить рядом с тем, чего не понимаешь.

Он не мог знать в ту ночь, что эта мысль окажется куда более пророческой, чем он предполагал.

Утром жизнь, как ни странно, продолжилась почти без изменений — те же лекции, та же курсовая, тот же маршрут через университетский двор. Только разговоры в коридорах ещё неделю крутились вокруг одного и того же вопроса, на который ни у кого не находилось ответа: что это было?

Постепенно, как это всегда бывает, вопрос затих сам собой, погребённый под грудой куда более будничных забот. Мир слишком быстро возвращается к привычному ритму — даже тогда, когда небо на мгновение показывает, что привычного порядка вещей может не быть вовсе.

Год спустя

Прошёл год.

Как это часто случается с тем, что невозможно объяснить, мир постепенно перестал говорить о случившемся. Для одних появление звезды превратилось в странное, почти нереальное воспоминание — что-то вроде коллективного сна, который все видели одновременно. Для других оно так и осталось неразгаданной загадкой, над которой продолжали биться лучшие умы науки, не находя ответа.

Но, несмотря на внешнее возвращение к привычной жизни, мир уже не был прежним. Просто эта перемена проявлялась не сразу — она прорастала медленно, исподволь, как трещина, которая сначала едва заметна, а потом однажды раскалывает всё здание.

После появления звезды у небольшой части людей начали проявляться необычные способности.

Поначалу — единичные случаи, которые списывали на слухи, монтаж, массовую истерию. Затем случаев становилось всё больше, и скрывать очевидное стало невозможно.

Кто-то мог управлять огнём — заставлять пламя подчиняться себе, будто оно было продолжением его собственной воли.

Кто-то обладал нечеловеческой силой, способной гнуть металл голыми руками.

А кто-то получил способности настолько странные, что не поддавались никакому объяснению — ни законами физики, ни здравым смыслом, ни самой смелой фантастикой, которую люди читали до этого.

Одни, напуганные тем, что могут с ними сделать, решили скрывать свой дар как можно глубже, боясь однажды проснуться в лаборатории вместо собственной постели.

Другие, напротив, открыто заявили о себе — с вызовом, почти с гордостью, будто были уверены: новый мир, если он наступает, принадлежит именно им.

Правительства всех стран, не сговариваясь, но синхронно, словно по единому сценарию, объявили этих людей угрозой.

Армии и специальные подразделения начали методичную, тихую охоту за обладателями способностей — где-то открыто, где-то в тени, без лишнего шума и заголовков в новостях.

Для одних эти люди стали опасными преступниками, которых нужно было изолировать любой ценой.

Для других — следующим этапом эволюции человечества, который старый мир, как водится, пытался задушить в зародыше.

Но одного не знал никто — ни учёные, ни правительства, ни сами обладатели способностей.

Никто не знал настоящей причины появления звезды.

И никто даже не подозревал, что то, что произошло тогда в ночном небе, было вовсе не началом конца привычного мира...

А было лишь первым, едва заметным вздохом новой эпохи.

Глава ⅠⅠ. Новая нормальность

По дороге

Утром, по пути в университет, Ника проходил мимо небольшой площади, где обычно ничего примечательного не происходило — разве что голуби да редкие торговцы кофе на вынос.

В этот раз там стояли двое в штатском, негромко переговариваясь с мужчиной, который держал руки чуть более скованно, чем обычно держат руки, когда просто отвечают на вопросы прохожих. Рядом, крепко сжимая руку матери, стояла девочка лет пяти в яркой розовой куртке — единственное цветное пятно во всей этой серой, будничной сцене.

— Мам, а куда уводят того дядю? — звонко, по-детски громко спросила она, глядя, как мужчину аккуратно, но настойчиво подводят к машине без номеров.

— Не смотри туда, — быстро сказала мать, чуть дёрнув её за руку и ускоряя шаг. — Идём, опоздаем.

— Но почему...

— Я сказала, не смотри.

Голос матери был резким — не от злости, а от того особого, узнаваемого страха, который в этом городе за последний год научились прятать за короткими, отрывистыми фразами. Девочка обернулась ещё раз, уже через плечо, — быстрый, любопытный взгляд ребёнка, которому пока не объяснили, что именно означает эта сцена, — а потом послушно засеменила за матерью, продолжая на ходу задавать вопросы, на которые никто не собирался отвечать.

Ника прошёл мимо, стараясь не смотреть слишком пристально — этому он тоже научился за последний год, — но краем глаза всё же успел заметить, как мужчину усаживают на заднее сиденье, и как машина, ничем не примечательная снаружи, трогается с места без единого опознавательного звука сирены.

Обычное утро. Обычная улица. Ничего, что попало бы в вечерние новости.

Сканер на входе

Университет всё ещё выглядел как университет — те же выцветшие стены, то же расписание на стенде, та же толчея у лифтов по утрам. Но стоило приглядеться, и становилось ясно: это уже не совсем то место, каким было год назад.

Ника заметил это в первый же день, когда на главном входе появились новые рамки. Не такие, как обычные металлодетекторы в аэропортах — эти были выше, шире, и тихо гудели даже тогда, когда через них никто не проходил.

— Что это за штуковины? — спросил кто-то в очереди перед ним.

— Говорят, реагируют на температуру тела. И ещё на что-то там энергетическое, — ответили ему вполголоса, так, как в другие времена говорили бы о погоде, а не о слежке.

Ника прошёл через рамку, стараясь не думать ни о чём конкретном — будто мысли тоже можно было засечь. Гудения не последовало. Он выдохнул только тогда, когда оказался по другую сторону, среди привычного шума коридора.

Рядом с расписанием лекций теперь висел плакат — свежий, ещё пахнущий типографской краской. «Заметили искры или необычную силу? Помогите другу — сообщите в деканат». Кто-то нарисовал рядом маленькое сердечко шариковой ручкой — то ли в насмешку, то ли всерьёз, понять было невозможно.

Ника задержался на секунду взглядом на этом плакате и пошёл дальше.

Кафетерий

Кафетерий всё так же пах кофе и дешёвой выпечкой, но теперь к этим запахам примешивался едва уловимый привкус озона — от сканеров у входа, которые за месяцы работы успели пропитать своим запахом даже воздух в помещении.

— Ника, ты вообще меня слушаешь?

Артём щёлкнул пальцами перед его лицом — тот же жест, что и год назад, только сейчас в нём было больше нервозности, чем беззаботности.

— Слушаю, — сказал Ника. — Ты говорил про пары по социологии.

— Уже не совсем. — Артём понизил голос и подался вперёд. — Слышал, что Ковалёву из параллельной группы забрали?

— Забрали?

— Ну как — «пригласили на беседу». Три дня назад. С тех пор его никто не видел.

За спиной Артёма, на стене, висела та же памятка про искры и необычную силу. Ника перевёл взгляд на неё, потом снова на друга.

— И что, все просто... продолжают ходить на пары, как будто ничего не случилось?

— А что ещё делать? — Артём пожал плечами, но в этом движении не было прежней лёгкости. — Раньше можно было хотя бы говорить об этом вслух. Сейчас даже это стало опасным.

Он огляделся — коротко, почти незаметно, но Ника заметил. Раньше Артём никогда не оглядывался, прежде чем сказать что-то в кафетерии.

— Помнишь, ты меня как-то спросил, — тихо сказал Артём, — можно ли жить среди людей и всё равно быть где-то в другом месте?

Ника кивнул.

— Кажется, теперь я тебя понимаю чуть лучше, — сказал Артём. — Только раньше это было философией. А теперь это просто... выживание.

Пустое место

На паре по биологии в тот день было одно свободное место — там, где обычно сидела девушка с третьего ряда, чьего имени Ника так и не узнал за весь семестр. Никто не спросил, где она. Никто не произнёс это вслух.

Преподаватель, впрочем, тоже вёл себя иначе, чем год назад — вскользь, будто случайно, обронил фразу про «аномальные биологические проявления, природа которых пока не установлена официальной наукой», и тут же вернулся к теме клеточного деления, как будто ничего особенного не сказал.

Ника смотрел на пустой стул и думал о том, что мир, который когда-то казался ему тесным и предсказуемым, за один год научился делать исчезновение людей будничной процедурой — почти такой же незаметной, как сдача курсовой работы.

Он ещё не знал, что очень скоро это перестанет быть чем-то, что происходит с другими.

Второй

Спустя два дня пропал ещё один.

На этот раз — Дима с их потока, тот самый, что вечно опаздывал на первую пару и одалживал конспекты у всех подряд. Обычный, безобидный, ничем не примечательный парень, каких в любой группе десятки.

Просто в понедельник его не было. И во вторник тоже. К среде даже староста перестал отмечать его в журнале — будто вычеркнул не просто фамилию, а самого человека, как ошибку в расчёте.

Ника сидел на задней парте, слушал вполуха лекцию и думал.

Год назад это была одна звезда на всё небо. А теперь — методичное, тихое стирание людей, одного за другим, будто кто-то составляет список и вычёркивает пункты по порядку.

Сколько нас останется через пять лет? Через десять? Станет ли мир безопаснее оттого, что от него отрезают куски — или просто тише, потому что некому будет кричать?

И что, если однажды вычеркнут не «его», а меня?

Эта мысль не испугала его так, как должна была. Скорее — разозлила. Тем самым холодным, застарелым гневом, который жил в нём ещё с той ночи в переулке, только теперь у него появилось новое, куда более осязаемое направление.

После пар он нашёл Артёма в коридоре.

— Нам нужно поговорить, — сказал Ника, и что-то в его голосе заставило Артёма отложить телефон.

— Про Диму?

— Про всех. Про Ковалёва, про Диму, про ту девушку с третьего ряда, чьего имени никто из нас так и не узнал. — Ника понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Тебе не кажется странным, что никто из них не вернулся? Ни один. Ни слуха, ни сообщения, ничего.

Артём нахмурился.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что если бы это была просто «беседа в деканате», кто-то бы уже вернулся. Хотя бы один. Хотя бы для вида. А их просто нет. Как будто они вообще перестали существовать в тот момент, когда за ними пришли.

Несколько следующих вечеров они провели вместе — не в кафетерии, где стены, казалось, тоже умели слушать, а у Ники в комнате общежития, при выключенном свете, вполголоса, будто сами боялись, что их «проверят» за одни только вопросы.

Они искали хоть что-то. Форумы, старые посты, случайно оброненные фразы в чатах. Складывали список имён — свой, неофициальный, потому что официального попросту не существовало.

Результат оказался хуже, чем оба ожидали.

Ни один человек из тех, за кем «приезжали», не появился снова — ни дома, ни в переписке, ни даже в качестве слуха. Ни фотографии, ни голосового сообщения, ни случайной встречи на улице в другом городе. Полная, абсолютная тишина, как будто эти люди не были задержаны, а вычеркнуты из реальности целиком.

— Это не расследование пропавших, — тихо сказал Артём на третий вечер, глядя в экран ноутбука пустыми от усталости глазами. — Это список тех, кого больше нет. Просто никто не решается сказать это вслух.

Ника долго молчал.

— Тогда мы, наверное, первые, кто решился, — сказал он наконец.

Он не знал ещё, что очень скоро окажется не просто наблюдателем этого списка — а его частью.

Сбой

Утром после третьего вечера расследования Ника, не выспавшийся, с тяжёлой от бессонных ночей головой, но с тем же холодным, не отпускающим гневом внутри, снова проходил через рамку на главном входе — так же, как делал это уже десятки раз, не задумываясь, почти на автомате.

На этот раз рамка загудела.

Звук был коротким, резким — и в первую секунду Ника даже не понял, что это относится к нему. Люди вокруг остановились. Разговоры оборвались так быстро, будто их выключили одной кнопкой.

— Молодой человек, отойдите в сторону, пожалуйста.

Охранник — тот самый, что обычно скучал у входа, листая что-то в телефоне, — теперь стоял прямо, с рукой на поясе, где висело что-то, отдалённо напоминающее рацию, но с дополнительной кнопкой сбоку, которой не бывает на обычных рациях.

— Я... я ничего не делал, — сказал Ника, и голос предательски дрогнул.

— Никто не говорит, что вы что-то сделали. — Охранник поднёс к нему небольшой прибор, похожий на градусник, и провёл им у него перед грудью. Прибор пискнул один раз и погас. — Повышенная температура тела. Возможно, сбой сканера. Такое бывает.

Он посмотрел на Нику ещё секунду — чуть дольше, чем требовалось для простой формальности — и махнул рукой, отпуская.

— Проходите. И проверьтесь у врача, если это повторится.

Ника прошёл дальше, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а не в груди, как ему положено. Он не смотрел по сторонам, но чувствовал десятки взглядов на спине — тех же самых людей, что минуту назад спокойно болтали о своих делах, а теперь молчаливо провожали его глазами, как будто он уже стал кем-то другим.

Возможно, сбой сканера, сказал охранник.

Ника хотел бы в это верить.

Но где-то внутри — в том самом месте, где год назад родился вопрос про моральные границы, — уже зрело подозрение, что это было не про сканер.

Это было про него.

Косые взгляды

Весь оставшийся день прошёл будто в тумане.

Ника сидел на парах, смотрел в конспект, но не видел ни единой строчки — в голове крутилось только одно: гудение рамки, лицо охранника, которое задержалось на секунду дольше положенного.

Он чувствовал, как на него смотрят.

Спокойно. Просто сбой сканера. Так сказал охранник. Ничего не значит.

Он повторял это себе, как заклинание, снова и снова, стараясь удержать голос в голове ровным — но с каждым повтором сам себе верил всё меньше.

Не открыто — никто бы не осмелился спросить прямо. Но взгляды скользили по нему то и дело: одногруппники, которые раньше едва замечали его существование, теперь бросали короткие, настороженные взгляды, а потом торопливо отворачивались, будто боялись, что их поймают за этим занятием. Преподаватель на паре по социологии, вызывая его к доске, задержал взгляд чуть дольше обычного — или это только показалось?

Показалось. Наверняка показалось. Он и раньше так на меня смотрел, просто я не замечал.

Ника никогда прежде не был в центре внимания. Он привык быть тем, кого не замечают, — тихим, обыкновенным лицом в толпе. Теперь же это внимание навалилось на него так неожиданно и так плотно, что даже дышать стало труднее, будто воздух в аудитории сгустился специально для него.

Он ловил себя на мысли, что специально сутулится, стараясь занимать как можно меньше места. Специально не поднимает руку, хотя знает ответ. Специально молчит там, где раньше вставил бы саркастичную реплику.

Веди себя как обычно. Просто веди себя как обычно, и всё пройдёт само.

Он не был уверен, кого именно пытается убедить этой мыслью — себя или тех, кто смотрел на него исподтишка весь день.

К концу дня он чувствовал себя не студентом, а экспонатом за стеклом.

На улице

Домой он шёл пешком — так же, как обычно, тем же маршрутом, что и всегда. Но мысли крутились по замкнутому кругу, снова и снова возвращаясь к одному и тому же.

Никто даже не вспомнил.

Весь день, весь этот длинный, выматывающий день, был про него — про рамку, про его собственный сбой, про косые взгляды. А про Диму, про Ковалёва, про девушку с третьего ряда, чьего имени он так и не узнал, — про них не вспомнил никто. Ни слова. Ни на одной паре. Будто их вычеркнули не только из списков посещаемости, но и из памяти целого потока разом.

Люди боялись за себя. Боялись, что скажут не то, посмотрят не туда, привлекут внимание. И в этом страхе не оставалось места даже для простой человеческой памяти о тех, кто исчез.

Ника почувствовал, как что-то внутри него медленно, но верно закипает.

Их просто стёрли. И всем плевать. Все продолжают жить, как будто ничего не случилось — потому что так безопаснее. Потому что так удобнее.

Гнев поднимался откуда-то из глубины — тот самый, знакомый, холодный гнев, что жил в нём ещё с ночи в переулке, только теперь он не отступал, а нарастал, разгонялся с каждым шагом, с каждой мыслью.

И вместе с ним стало нарастать что-то ещё.

Сначала он не обратил внимания — списал на духоту вечера. Потом почувствовал: по вискам покатился пот, хотя на улице было прохладно. Сердце застучало быстро, слишком быстро, будто внутри груди кто-то разгонял двигатель на пределе оборотов.

— Что за... — начал он вслух, но договорить не успел.

Грудь сдавило — резко, будто кто-то сжал её в кулаке изнутри. Ника инстинктивно прижал руку к сердцу, чувствуя, как жар растекается под кожей, поднимаясь к горлу, к лицу, к самым кончикам пальцев.

Ноги подкосились сами собой. Он опустился на одно колено прямо на тротуаре, хватая ртом воздух, который вдруг стал обжигающе горячим, будто он вдыхал не вечернюю прохладу, а пар.

— Так, спокойно... спокойно, — пробормотал он вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к собственному телу, которое вдруг перестало его слушаться. — Дыши. Просто дыши.

Редкие прохожие бросали на него взгляды — кто-то с любопытством, кто-то, наоборот, поспешно отводил глаза и ускорял шаг, будто боялся оказаться рядом со случайным прохожим, у которого что-то не так со здоровьем. Никто не подошёл.

Это паника. Обычная паническая атака. Со всеми бывает. Ничего особенного.

Он цеплялся за эту мысль, как за перила на скользкой лестнице — но где-то на самом краю сознания уже понимал, что врёт сам себе. Панические атаки не поднимают температуру тела так, что кажется, будто под кожей плавится металл.

Что это со мной происходит, — единственная мысль, которая пробивалась сквозь жар и звон в ушах.

— Что со мной происходит, — повторил он вслух, уже тише, почти шёпотом, глядя на свои трясущиеся руки так, будто видел их впервые в жизни.

Спустя минуту — а может, две, он потерял счёт времени — жар начал отступать так же внезапно, как и появился. Сердце замедлилось. Дыхание выровнялось.

Ника медленно поднялся на ноги, всё ещё чувствуя слабость в коленях, и огляделся — как будто впервые за весь вечер увидел улицу вокруг себя по-настоящему.

Он не стал задерживаться, чтобы разбираться, что это было. Просто пошёл дальше, домой, той же дорогой, что и всегда — только теперь каждый шаг давался чуть тяжелее прежнего.

Новости

Дома он первым делом рухнул на диван — не раздеваясь, не включая свет, просто позволил себе на несколько секунд ничего не чувствовать, ни о чём не думать.

Потом взял пульт и включил телевизор — скорее по привычке, чем из желания что-то смотреть. Экран мигнул, и комнату залил холодный синеватый свет выпуска новостей.

«...сегодня утром правительство официально подтвердило информацию, которая ранее считалась неофициальной инсайдерской утечкой», — голос диктора звучал ровно, отработанно, как всегда в таких случаях. «Согласно заявлению пресс-службы, к операциям по нейтрализации преступников, обладающих аномальными способностями, привлечён новый специалист — Рэн, человек, чья сила официально классифицирована как одна из самых мощных на сегодняшний день».

На экране появилось изображение — размытое, явно снятое издалека и наспех: фигура человека, окружённая ослепительно-белым сиянием, похожим не столько на свет, сколько на плотную, почти материальную субстанцию, стекающую с его рук потоками. Там, где эта белизна касалась земли, оставалась выжженная, абсолютно ровная полоса — будто что-то не разрушило поверхность, а стёрло её из реальности целиком.

«По неофициальным данным, источники в силовых структурах называют эту способность «Белой матрицей» — субстанцией, разрушающей практически любую материю на своём пути», — продолжал диктор. «Правительство заявляет, что этот шаг необходим для защиты граждан от участившихся случаев насилия со стороны лиц с деструктивными способностями».

Ника смотрел на экран, не моргая.

Рэн.

Имя прозвучало и застряло где-то на краю сознания, будто зацепилось за что-то, чему он пока не мог подобрать названия. Просто имя, коротко брошенное диктором между двумя казёнными фразами — а ощущалось так, будто должно было значить куда больше.

Он видел десятки репортажей о способностях за этот год — привык к ним, как привыкают к сводкам погоды. Но этот почему-то не отпускал взгляд.

Что-то в этом белом свете, в этой абсолютно ровной, стёртой полосе земли отзывалось в нём странным, тревожным узнаванием — будто он смотрел не просто на репортаж, а на что-то, что имело к нему самому куда большее отношение, чем он был готов признать.

— Что за... — тихо пробормотал он себе под нос, сам не зная, к чему относится этот вопрос — к репортажу, к сегодняшнему приступу на улице, или ко всему сразу.

Это просто совпадение. Жара, стресс, экзамены на носу — вот и мерещится всякое. Завтра нужно будет всё-таки зайти к врачу, если это повторится.

Он повторял это себе, стараясь звучать убедительно даже в собственной голове, но тревога никуда не уходила — засела где-то глубоко под рёбрами, там же, где недавно горело и жгло.

Диктор тем временем уже переходил к прогнозу погоды, будничным тоном, как будто минуту назад не объявил о существовании человека, способного стирать материю с лица земли.

Ника медленно выключил телевизор. Комната снова погрузилась в темноту.

Он ещё долго сидел так — в тишине, с рукой, всё ещё помнящей, каково это, когда сердце внутри груди будто пытается вырваться наружу.

Последний обычный вечер

На следующий день, впервые за долгое время, они с Артёмом просто сидели вдвоём в комнате общежития, не говоря о расследовании, не строя предположений про пропавших — обычный, ничем не примечательный вечер, каких у них было десятки до всего этого.

Артём разложил на столе очередную салфетку с наброском — на этот раз что-то вроде карты целого мира, с наспех подписанными городами и одной неровной линией, обозначавшей, по его словам, «горную цепь, которую я ещё не придумал, как называть».

— Смотри, — сказал он, подталкивая салфетку через стол. — Если я когда-нибудь всё-таки сделаю игру, вот тут будет стартовая локация. Спокойная, зелёная, никаких монстров первые пару часов — чтобы игрок успел привыкнуть к миру, прежде чем всё пойдёт наперекосяк.

— Разумно, — сказал Ника, разглядывая корявые, но по-своему трогательные линии на бумаге. — А что пойдёт наперекосяк?

— Ещё не придумал. — Артём пожал плечами и усмехнулся своей привычной, чуть смущённой улыбкой. — Может, звезда какая-нибудь появится в небе. Или люди начнут пропадать без следа. Знаешь, что-то реалистичное.

Он рассмеялся собственной шутке — глухо, невесело, но всё же рассмеялся, и на секунду в комнате стало почти легко, почти как раньше, до сканеров, до плакатов про «искры и необычную силу», до долгих вечеров с погашенным светом.

Ника невольно улыбнулся в ответ — впервые за последние дни без малейшего усилия.

— Знаешь, — сказал Артём чуть позже, уже без улыбки, — что бы ни случилось дальше со всем этим — с пропавшими, с расследованием, — я рад, что не разбираюсь в этом один. Даже если иногда жутковато находиться рядом с человеком, который вслух вычисляет виновных на парах.

— Взаимно, — коротко ответил Ника, и это было честнее, чем прозвучало.

Они просидели так ещё около часа — ни о чём, обо всём сразу, как это обычно бывает между старыми друзьями, — прежде чем Ника наконец ушёл к себе, пожелав спокойной ночи, даже не подозревая, что это был последний спокойный вечер надолго.

Глава ⅠⅠⅠ. Шестеро

Молчание

Артём не ответил на сообщение вечером. Это само по себе не было странным — иногда он засиживался в библиотеке, иногда просто забывал взять телефон в руки на несколько часов.

Но он не ответил и утром.

Ника написал снова — коротко, буднично: «Ты живой? Идём на пару?» — и, не дождавшись ответа, отправился к его общежитию сам, убеждая себя на ходу, что это просто разрядился телефон, что Артём проспал, что всему есть простое, скучное объяснение.

Дверь его комнаты была приоткрыта.

Ника толкнул её внутрь — и почувствовал, как что-то холодное и знакомое сжимается у него внутри, ровно там же, где сжималось год назад в переулке.

Комната была не разгромлена — в этом и заключалась жуть происходящего. Всё выглядело почти нормально: ноутбук на столе, открытая тетрадь, недопитый чай. Только стул лежал опрокинутым на боку, а на полу, рядом с кроватью, валялся телефон Артёма — с разбитым экраном, будто его уронили и не стали поднимать.

Ника поднял его дрожащими руками. Последнее сообщение в переписке с ним — то самое, отправленное утром, — так и осталось непрочитанным.

Нет. Нет, нет, нет.

Он вспомнил вдруг, совершенно некстати, ту ночь в переулке — холод асфальта, синие и красные всполохи мигалок, собственную беспомощность, растянутую на бесконечные секунды.

Тогда я не успел. Тогда было уже поздно, когда я вообще узнал.

Он сжал разбитый телефон в кулаке так, что острый край корпуса впился в ладонь.

В этот раз — нет. В этот раз я узнал вовремя. Значит, ещё не поздно.

След

Он не помнил толком, как оказался на улице снова — помнил только, что бежал, а не шёл, и что мысли метались в голове быстрее, чем он успевал их формулировать.

Кто мог его забрать? Официально это должны были быть «специальные подразделения» — но за что забирать Артёма? У него ведь нет никаких способностей.

И тут же, следом, пришёл ответ — холодный и ясный, как будто сложился сам собой из всех кусочков, которые Ника собирал последние недели.

Он проболтался. Кому-то. Про то, что мы откопали. Про то, что пропавшие не возвращаются, что нет ни слухов, ни следов. Информация, за которую забирают не только тех, у кого есть сила — но и тех, кто знает слишком много.

Он остановился у общежития, тяжело дыша, и заставил себя думать, а не просто паниковать. Мышление — единственное, что у него всегда получалось лучше, чем у других. Сейчас было не время об этом забывать.

Он опросил соседей по этажу — коротко, на ходу, стараясь не выдавать паники в голосе. Кто-то видел машину без опознавательных знаков возле здания рано утром. Кто-то слышал, как хлопнула дверь слишком громко для обычного утра. Один парень, куривший на балконе, мельком заметил, в какую сторону она свернула.

По крупицам, по обрывкам — так же, как он вычислял виновного в кейсе на семинаре, — Ника собрал маршрут. Не точный адрес, но направление: старый складской район на окраине города, куда, по слухам, свозили «на первичный допрос» тех, кого забирали по всей округе.

Он не стал звонить в полицию. После истории с переулком он слишком хорошо знал, чего стоит это ожидание.

Он пошёл сам.

Шестеро

Склад оказался ровно там, где подсказывала логика — приземистое, безликое здание за ржавым забором, с одним фургоном без номеров у входа и слабым светом, пробивающимся из-за плотно закрытых ворот.

Ника не успел даже толком продумать план, когда из тени у забора вышли люди — один за другим, будто ждали именно его.

Шестеро.

Одеты просто, без формы — обычные куртки, обычные лица, ничем не примечательные, если бы не абсолютная, отработанная синхронность их движений, с которой они окружили его полукругом, отрезая путь назад.

— А вот и герой, — с усмешкой сказал один из них, повыше остальных, судя по всему — старший. Он неспешно обошёл Нику по кругу, разглядывая его так, как разглядывают что-то заведомо неопасное. — Твой приятель рассказал про тебя раньше, чем мы успели спросить. Всё переживал, что ты за ним придёшь. Трогательно, если честно.

— Где он? — голос Ники прозвучал ровнее, чем он себя чувствовал. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

— В безопасности. Пока, — старший кивнул в сторону здания за его спиной. — А вот ты — нет.

Договорить он не успел закончить фразу до конца — вместо этого коротко кивнул кому-то за спиной Ники.

Удар пришёл сбоку, оттуда, откуда Ника его совсем не ждал — тяжёлый, поставленный, в область рёбер. Воздух вышибло из лёгких разом, будто кто-то одним движением опустошил его до дна. Он согнулся пополам, хватая ртом пустоту, а мир вокруг на секунду подёрнулся серой рябью.

Второй удар пришёл, пока он ещё не выпрямился — в плечо, развернувший его на месте. Третий — уже по лицу, короткий, хлёсткий, от которого голова мотнулась в сторону, а во рту сразу стало солоно и горячо.

Ника рухнул на колени. Асфальт под ладонями был холодным и шершавым, и почему-то именно эта деталь — обычная, бытовая, совсем не героическая — врезалась в сознание сильнее самой боли.

— Серьёзно? — старший присел на корточки перед ним, стараясь заглянуть в глаза. — Ты правда думал, что придёшь сюда один, и что-то из этого выйдет?

Кто-то из остальных рассмеялся — не зло, а как-то буднично, будто происходящее было для них привычной, скучной рутиной, одной из десятков подобных за карьеру.

— Обычно они хотя бы план какой-то приносят, — заметил другой голос откуда-то сверху. — А этот просто прибежал. Умилительно.

Ника попытался подняться — и тут же получил удар ногой под рёбра, снова заваливший его набок. Боль расползалась волнами, притупляя мысли, заставляя тело сжиматься в инстинктивный комок вместо того, чтобы сопротивляться.

Встань.

Он попытался снова — и снова оказался на асфальте, теперь уже лицом вниз, чувствуя, как чья-то нога прижимает его плечо к земле, не давая пошевелиться.

— Хватит уже, — старший, судя по голосу, откровенно скучал. — Заканчивайте и тащите его к остальным. Нам ещё бумажки оформлять.

В этот момент, вжатый лицом в холодный асфальт, задыхаясь от боли и унижения, Ника вдруг с абсолютной, кристальной ясностью вспомнил другую ночь — переулок, синие и красные всполохи мигалок, собственную беспомощность, растянутую на бесконечные секунды. Тогда он тоже стоял на коленях. Тогда он тоже ничего не мог сделать.

Опять. Опять то же самое.

Только в этот раз на кону был не случайный незнакомец из темноты, а единственный человек, оставшийся в его жизни — тот, кто рисовал подземелья на салфетках и боялся разочаровать родителей, тот, кто щёлкал пальцами перед его лицом, возвращая его в реальность, когда никто другой этого не делал.

Сегодня. Не он.

Что-то внутри него начало меняться — медленно поначалу, почти незаметно. Не гнев ещё — что-то более глубокое, более старое, копившееся не неделями даже, а годами: с той самой ночи, когда он впервые понял, что добрые намерения ничего не значат без силы.

— Отпусти... — прохрипел он, прижатый к асфальту.

— Что-что? — нога на его плече надавила сильнее, почти издевательски.

НЕ В ЭТОТ РАЗ.

Мысль ударила не словами уже, а чем-то более чистым, более первобытным — чистой, некупируемой яростью, вспыхнувшей разом, как спичка над разлитым бензином.

Первым это почувствовал тот, чья нога всё ещё вжимала его плечо в асфальт — вскрикнул, отдёрнул ногу, будто наступил на оголённый провод.

— Он горячий! Он, чёрт возьми, весь горит!

Жар пришёл не медленным нарастанием, как неделю назад на улице — он взорвался изнутри разом, будто что-то долго сдерживаемое сорвало с предохранителя. Кожу на руках и груди стянуло острой, обжигающей болью, в ушах загудело так, что заглушило все остальные звуки, а перед глазами на долю секунды всё вспыхнуло не белым, а густым, абсолютным чёрным — будто мир вокруг него на мгновение перестал существовать.

Ника медленно поднялся с колен.

Никто из шестерых не двинулся с места — все замерли, глядя на него с тем особым, только что родившимся выражением, с которым смотрят на то, чего не должно существовать по всем известным правилам.

— Какого... — начал было старший, отступая на полшага назад.

Договорить он не успел.

Чёрная молния ударила из-под ног Ники — не с неба, а именно из земли, будто вырвалась наружу из него самого, — и расколола асфальт трещинами, разбегающимися в стороны хаотичной, живой паутиной. Воздух наполнился резким, почти горелым запахом озона, смешанным с чем-то ещё, чему не было названия — чем-то, от чего у стоящих рядом сами собой сжимались зубы.

Двое, стоявшие ближе всех, даже не успели среагировать — разряд отбросил их в стороны с такой силой, что оба врезались в металлический забор, обмякнув на земле.

Ника поднялся на ноги полностью. Он не помнил, как это произошло — просто в одно мгновение стоял на коленях, избитый, задыхающийся, а в следующее уже стоял в полный рост, и вокруг его сжатых кулаков потрескивали тонкие нити чёрного света, отражаясь в лужах на асфальте неестественными, инородными бликами.

Кровь из разбитой губы стекала по подбородку, но он больше не чувствовал боли — только гул где-то внутри черепа и странное, пугающее спокойствие, будто вся паника выгорела вместе с яростью, оставив после себя только холодную, ясную решимость.

— Где. Он, — повторил Ника, и собственный голос показался ему чужим — низким, слишком ровным для того, что творилось внутри него.

Оставшиеся четверо переглянулись — и Ника впервые за весь вечер увидел на их лицах то, чего не было ни секунды назад.

Настоящий, неподдельный ужас.

— Это не в отчётах, — пробормотал кто-то дрожащим голосом. — Про такое не было ни слова в отчётах...

Старший, всё ещё пытавшийся держаться уверенно, отступил ещё на шаг, нашаривая что-то за поясом — и Ника, не раздумывая, шагнул навстречу.

Двое бросились врассыпную, не дожидаясь развития событий, — один перемахнул через забор с проворством, которого от него никто бы не ожидал минуту назад, второй просто побежал вдоль стены склада, не оглядываясь.

Оставшиеся двое, включая старшего, попытались атаковать разом — слаженно, синхронно, ровно так, как их наверняка учили на подобный случай. Но Ника уже не был тем, кто минуту назад лежал лицом в асфальт. Разряды срывались с его рук короткими, злыми росчерками, полосуя воздух между ними, не давая подойти ближе чем на пару шагов — пока оба, обожжённые, оглушённые, не рухнули один за другим на асфальт рядом с остальными.

Тишина, наступившая после, была почти оглушительной — только потрескивание угасающих разрядов, отдалённый звук убегающих шагов да его собственное, слишком громкое, рваное дыхание.

Ника стоял посреди этого разгрома — расколотого асфальта, обугленных пятен, разбросанных тел — и чувствовал, как по вискам стекает то ли пот, то ли кровь, а руки, всё ещё окутанные затухающими нитями черноты, мелко дрожат.

Что я только что сделал.

Мысль не была ни триумфом, ни ужасом — только тихим, почти отстранённым удивлением человека, который впервые в жизни увидел себя со стороны и не до конца узнал.

Слабость

Жар начал схлынывать так же внезапно, как пришёл, оставляя после себя не облегчение, а вязкую, тяжёлую усталость, будто из него разом выкачали все силы до последней капли.

Ника пошёл к воротам склада медленными, неровными шагами — каждый давался с трудом, ноги подкашивались, а перед глазами то и дело плыли тёмные пятна. Он держался за стену, чтобы не упасть, оставляя на ржавом металле влажный след дрожащей ладони.

Дверь была не заперта — видимо, никто не рассчитывал, что до неё вообще кто-то доберётся.

Внутри, в тускло освещённой комнате, на стуле, примотанный к нему верёвкой, сидел Артём — избитый, с рассечённой бровью, но живой. Увидев Нику, он дёрнулся всем телом, будто не веря собственным глазам.

— Ника? Ты как... как ты вообще...

Ника молча подошёл, дрожащими от слабости пальцами развязал узлы на его руках, помогая другу подняться на ноги.

— Идти можешь?

— Могу, — сказал Артём, всё ещё неуверенно ощупывая затёкшие запястья. — А ты сам-то как? Еле на ногах стоишь.

— Потом объясню. Пошли отсюда.

Они вместе вышли наружу, Ника опирался на плечо друга, а Артём поддерживал его, стараясь идти помедленнее. Уже у самого выхода со склада Артём вдруг остановился как вкопанный.

Он смотрел на шестерых неподвижных тел, разбросанных по территории перед складом, среди расколотого молниями асфальта — и на его лице читалось то же самое недоверие, что и минуту назад в комнате.

— Это... это ты сделал?

Ника не ответил сразу. Он и сам ещё не до конца понимал, как ответить на этот вопрос, чтобы это прозвучало не как безумие.

— Идём, — сказал он наконец. — Расскажу всё в общаге. Не здесь.

Возвращение

Дорога назад заняла куда больше времени, чем обычно — Ника то и дело останавливался, борясь с накатывающей слабостью, а Артём, всё ещё не оправившийся от шока, молча поддерживал его за плечо, то и дело бросая быстрые, недоверчивые взгляды.

Уже в комнате, при закрытой двери, за плотно задёрнутыми шторами, Ника рассказал всё — про приступ на улице, про сбой сканера, про жар, что копился неделями, и про то, что произошло у склада, насколько сам успел это понять.

Артём слушал молча, не перебивая — впервые за всё время их дружбы он не нашёл ни одной шутки, чтобы разрядить обстановку.

— Значит, ты теперь один из них, — сказал он наконец, тихо. — Тех, кого ищут.

— Похоже на то.

Артём долго молчал, глядя на свои руки — те самые, которые ещё час назад были связаны верёвкой в холодной комнате на заброшенном складе.

— Знаешь, — сказал он наконец, — весь этот год мы просто наблюдали. Собирали список пропавших, которых уже не спасти. Складывали факты, о которых боялись сказать вслух.

Он поднял взгляд на Нику — и в этом взгляде было что-то новое, чего раньше не было.

— Может, хватит просто наблюдать?

Ника посмотрел на него внимательно, будто проверяя, действительно ли услышал то, что услышал.

— Ты понимаешь, что предлагаешь?

— Понимаю, что если бы не ты сегодня, я бы уже был в том же списке, что Ковалёв и Дима, — Артём невесело усмехнулся, но в этой усмешке была твёрдость, которой Ника раньше в нём не замечал. — Этот мир защищает не тех, кто прав. Ты сам мне это говорил после той истории в переулке. Может, пора перестать просто это констатировать.

Он протянул руку — просто, буднично, как будто скреплял не решение, способное изменить обе их жизни, а обычную дружескую договорённость.

— Я с тобой. Что бы ты ни собирался делать дальше.

Ника посмотрел на протянутую руку долгую секунду.

Потом пожал её.

Он ещё не знал точно, каким будет его следующий шаг. Но впервые за очень долгое время он был в этом шаге не один.

Доклад

В ту же ночь, в другой части города, в кабинете без опознавательных табличек на двери, двое мужчин в форме положили на стол папку с наспех собранным отчётом.

Офицер за столом — грузный, немолодой, с усталым лицом человека, повидавшего слишком много подобных папок, — открыл её, пробежал взглядом первую страницу и остановился.

— Шестеро, — произнёс он ровным голосом, не поднимая глаз. — Опытная группа. Все шестеро — одним человеком.

— Так точно, — ответил один из вошедших. — Свидетелей нет, камер в районе тоже. Есть только показания самой группы — но они путаются, говорят про какую-то чёрную молнию, бьющую прямо из земли.

Офицер долго молчал, разглядывая единственную сохранившуюся, размытую фотографию с места происшествия — расколотый трещинами асфальт, в центре которого чернел выжженный, неровный след.

— Личность установлена?

— Пока нет. Студент, судя по описанию задержанного, которого пытались забрать. Обычный, ничем не примечательный молодой человек.

— Ничем не примечательный, — медленно повторил офицер, откладывая папку в сторону, — только что в одиночку вывел из строя шестерых обученных бойцов.

Он поднял взгляд на стоящих перед ним людей, и в этом взгляде не было ни тревоги, ни удивления — только холодный, профессиональный интерес человека, привыкшего оценивать угрозы, а не бояться их.

— Найдите его, — сказал он тихо. — И передайте наверх — возможно, для этого дела понадобится Рэн.

За окном кабинета, где-то очень далеко, в тихой комнате студенческого общежития, два друга всё ещё сидели друг напротив друга в темноте — не подозревая, что где-то там, в другой части города, только что было произнесено имя, которое навсегда изменит дальнейший ход их истории.

Белый свет

В другом районе города, в комнате настолько простой и пустой, что она больше напоминала келью, чем жильё, человек в белом сидел неподвижно у единственного окна.

Перед ним, на столе, лежала распечатанная фотография — размытая, зернистая, но достаточно чёткая, чтобы разглядеть главное: расколотый трещинами асфальт и неровный, обугленный след, чернеющий в самом центре снимка.

Он долго смотрел на неё, не произнося ни слова, будто изучал не фотографию, а нечто гораздо более личное.

— Чёрная молния, — произнёс он наконец, тихо, почти про себя, словно пробуя эти два слова на вкус.

Пальцы едва заметно коснулись края снимка — не резко, а с какой-то почти бережной аккуратностью.

Впервые за очень долгое время на его лице появилось что-то отдалённо похожее на улыбку.

Конец первого тома.