Эра Диаспора

Пролог

В затхлом, пропахшем табачным дымом и застарелой бумагой кабинете царил влажный полумрак. Стены, когда-то выкрашенные в персиковый, теперь казались серыми — то ли от копоти свечей, то ли от безнадёжности, что осела на них за эти недели. Тяжёлый дубовый стол, окружённый десятком кресел из натуральной кожи, стоял в центре, как алтарь ушедшей эпохи. Над столом висела голограмма — график боевых действий, испещрённый алыми секторами. Алые пятна неумолимо расползались по карте, пожирая жалкие остатки синего.

Большой человек стоял во главе стола, спиной к двоим сидящим. В двух соседних креслах расположились вице-мэр Иван Кузьмич и Елена Антоновна, жена большого человека и по совместительству министр финансов Саратова. Иван Кузьмич мял в пальцах погасшую папиросу, не решаясь зажечь её снова. Елена смотрела на мужа тем особенным, проникающим взглядом, какой бывает только у женщин, знающих человека двадцать лет и умеющих читать его по напряжению плеч.

— Аркадий Тимофеевич, — начала она тихо, словно продолжая прерванный разговор, хотя последние полчаса они провели в полном молчании, в том самом положении, в каком застыли сейчас, — скажите, что нам делать? В администрации города остались только мы трое. И мы совсем не понимаем, как поступить.

График на голограмме дрогнул, съехал в сторону, и вместо карты боевых действий пошли кадры с городских камер. Чудовищные разрушения. Людей на улицах не было — ни живых, ни мёртвых, словно город вымер, оставив после себя только обломки. Площадь Победы, которую всего два года назад привели в райский вид — отреставрировали фонтаны, высадили аллеи, поставили новые скамейки, — теперь выглядела как поверхность чужой планеты после бомбардировки. Деревья — снесены ударной волной, а в самом центре, на искорёженной брусчатке, лежал подбитый вертолёт «Акула». Рядом, неестественно раскинув руки, застыли тела русских солдат.

Большой человек медленно повернулся. На мгновение задержал взгляд на жене — и в этом взгляде читалась такая усталость, словно он нёс на плечах не просто город, а весь этот рушащийся мир. Потом перевёл глаза на голограмму.

— Господин мэр, — скорбно начал Иван Кузьмич, и голос его дребезжал, как натянутая струна, — по некоторым данным, в городе осталась лишь горстка гражданских. А из Кремля каждый час приходят сообщения: отправить ещё двенадцать тысяч пригодных к военной службе. Уже не важен ни пол, ни возраст.

Аркадий посмотрел на коллегу. Впервые за долгие полчаса он подал голос, и тот прозвучал глухо, словно из колодца:

— У нас более нет ни людей, ни города. В области — только неуправляемые анклавы. После удара по аэродрому «Сокол» урановой болванкой надежды у жителей не осталось. Они принялись спасать себя сами. Мы больше ничего не можем сделать.

Повисла пауза. Елена смотрела на мужа, на его широкую спину, на седину, что за последние недели прибавилась на висках. Она ждала, когда он скажет то, что должен сказать, но он молчал. Тогда она сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Может, забрать кого сможем в бункер, Аркаша? — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — В наш бункер. Там хватит места для тысячи человек. И криокамеры — для трёхсот.

Аркадий перевёл взгляд на Ивана Кузьмича. Тот сидел, ссутулившись, и молча крутил в пальцах папиросу.

— Да, Иван. Займись поиском тех, кто может спуститься в бункер и быть полезным для послевоенного мира. Если он, этот мир, вообще наступит.

---

Через пять часов большой человек стоял перед криокамерой. Изобретение последних лет — серебристый кокон с прозрачной крышкой, внутри которого мерцала бледно-голубая подсветка. Вторая камера стояла рядом, предназначенная для Елены. Возле них суетились инженер и врач — оба уже давно ждали команды начальника. И было в их суете что-то тревожное, какая-то недосказанность, которая предвещала ещё одну беду.

298 человек уже уложили. Местные жители, которых Иван Кузьмич с небольшой группой работников администрации сумел отыскать за эти часы. Несколько учёных — биологи, химик, инженер-ядерщик. Военные — те, кто ещё мог держать оружие. Гражданские — учительница, двое врачей, повариха из городской столовой, старик-часовщик, которого Иван лично знал и ручался за его ум. Остальные выжившие — примерно сотня человек — останутся в бункере и будут пытаться выжить в течение следующих лет войны, которая, скорее всего, не скоро кончится. Если кончится вообще.

Аркадий и Елена стояли рядом. Она поправила ему воротник куртки, хотя в этом не было нужды. Он сжал её ладонь — пальцы у неё были холодные, но хватка крепкая.

К Аркадию подошёл инженер — молодой парень с трясущимися руками и землистым лицом. Он мял в пальцах грязную тряпку и смотрел куда-то в пол.

— Господин мэр, — голос у него срывался, — прошу простить меня… но что-то не так с радиоизотопным источником энергии одной из оставшихся камер. Я, к сожалению, никак не могу привести его в действие. У меня ни инструмента нет, ни запчастей.

Аркадий внешне остался спокоен. Только желваки заходили на скулах. Внутри же в этот момент разгоралась новая буря — горькая, липкая, отдающая привкусом металла на языке.

— Как же так? — спросил он ровно, почти равнодушно, но Елена, знавшая его двадцать лет, услышала в этом голосе скрежет. — Может, что-то можно сделать?

— Я теоретически могу запитать обе камеры от одного рабочего источника, — инженер поднял глаза, но тут же опустил их снова, — но… они не смогут прослужить достаточно долго, чтобы дождаться вас обоих. Если они выйдут из строя раньше срока, пока вас не извлекли… вы погибнете.

Аркадий помолчал. В комнате было слышно, как гудит вентиляция — натужно, надрывно, словно и она уже устала работать.

— Что же, — сказал он наконец, — пусть тогда Елена ложится.

Но она не согласилась. Елена шагнула вперёд, встала между ним и камерой, и в глазах её вспыхнул тот огонь, который Аркадий видел лишь однажды — двадцать лет назад, когда она отстаивала свой бюджет перед районными чиновниками и разнесла их в пух и прах.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Я ещё могу послужить здесь, в бункере. Людям нужен кто-то, кто будет принимать решения. А ты — ты уже всё решил. Ты ложишься.

— Елена…

— Не спорь со мной, Аркаша. — Она шагнула ближе и почти силком подтолкнула его к камере. — Ты нужен миру, который будет после. А я… я постараюсь дождаться тебя здесь.

Он хотел возразить, но увидел в её глазах то, что заставило его замолчать: непреклонность. Она уже приняла решение. И спорить с этим решением было бесполезно.

Аркадий шагнул в камеру. Крышка автоматически закрылась — мягко, с шипением пневматики. Внутри зажёгся мягкий голубой свет. Камера начала заполняться жидкостью — прозрачной, тягучей, пахнущей озоном и чем-то сладковатым.

Последнее, что он видел. Заплаканные глаза жены. Её лицо — дорогое до боли, до спазма в горле, до желания разбить эту проклятую камеру кулаками и выйти наружу. Она смотрела на него сквозь прозрачную крышку, и губы её шевелились, беззвучно проговаривая слова.

Он прочёл их. И запомнил на всю оставшуюся — сулящую вечность — жизнь. Запомнил её лицо. Её глаза. А на губах застыла фраза, которую она шептала ему в самое сердце:

— Я люблю тебя…

Подошва Нью-Нью-Йорка. Уровень поверхности. 3010 год.

Среди промозглых улиц нового Нью-Йорка бродили туда-сюда десятки людей. Нищих. Голодных. Живущих в мире, где не осталось ни надежды, ни отрады, — только мутное, горькое похмелье по утрам и тупая боль в суставах от постоянной сырости. Воздух здесь, в нижних уровнях, пах плесенью, гниющими отходами и дешёвым алкоголем — отвратительным пойлом, сваренным на плесневых чайно-солодовых грибах. Оно было мерзким и на вид, и на вкус, но только оно и позволяло забыться тем, у кого не было денег на нормальные наркотики.

Среди толп, пытающихся найти хотя бы пару кредитов на пропитание, — кто торговал дешёвыми имплантами с чёрного рынка, кто контрабандой из верхних уровней, кто продавал наркотики и алкоголь, — затерялась она. Маленькая девочка лет пяти, одетая в старую отцовскую майку, которая висела на ней как платье. Босые ноги в цыпках от холодного бетона.

Она стояла у витрины магазина электроники, где продавали новые персональные терминалы — в нашем мире их назвали бы смартфонами, но здесь они были иными: прозрачные корпуса, внутри которых мерцали голографические схемы, искрились и серебрились в свете софитов. Девочка смотрела на них, прижавшись носом к стеклу, но её внимание привлекло не это. Рядом с терминалами стояли умные куклы — андроидные игрушки с большими глазами и подвижными лицами, — а ещё телескопическая неваляшка, которая при каждом лёгком толчке сама возвращалась в вертикальное положение, мелодично звеня. Игрушка притягивала взгляд девочки с какой-то магической силой.

Её мать — с жирными волосами, стянутыми в небрежный пучок, и глазами, усталыми от шестнадцатичасовых смен на фабрике по переработке органики, — всё-таки нашла дочь. Она присела на корточки, и колени её хрустнули.

— Милая, что ты тут делаешь? — голос у неё был хриплым, но мягким. Она перевела взгляд с дочери на витрину и всё поняла. — Родная, прости меня… но эта игрушка слишком дорога для нас. Если мы купим её, нам нечего будет кушать целый месяц. А твой отец и младший брат точно будут ждать, что мы принесём домой немного зёрен и белковых брусков. — Она осторожно коснулась щеки дочери, пальцы её были шершавыми, в мелких трещинах. — Пойдём скорее домой. Мне скоро уходить на смену. Я тебе на перерыве сошью новую куклу. Обещаю.

Девочка отвела взгляд от игрушки. В глазах её, глубоких и карих, уже собирались слёзы — детские, горькие, от которых щиплет в носу и хочется провалиться сквозь землю. Но она сдержалась. Только шмыгнула носом.

— Хорошо, мамочка.

Она протянула руку — худую, в цыпках, с обгрызенными ноготками.

— А ты правда сошьёшь мне новую куклу? А она будет говорить?

Мать улыбнулась — той улыбкой, что бывает только у матерей, когда они смотрят на своих детей: одновременно любящей и виноватой.

— Да, моя милая. Она будет говорить, что любит тебя. Моим голосом. Чтобы, пока я буду на работе, а ты с братом, ты могла вспоминать, что я всегда рядом.

Она прикоснулась рукой к груди дочери, туда, где под старой майкой билось маленькое сердечко.

— Чтобы ты никогда не забывала, что я люблю тебя. И что я рядом. Вот тут.

Девочка улыбнулась сквозь слёзы, и мать, сжав её ладонь, осторожно поцеловала её пальцы.

— Пойдём.

Они пошли по улице, мимо витрин, лавок и парадных, уходящих ввысь на километры зданий — таких высоких, что их верхние этажи терялись в сумраке, создавая иллюзию, будто над городом есть небо. На самом деле неба здесь не было — только бетонный потолок следующего уровня, увешанный светильниками, имитирующими дневной свет. Неоновые вывески кричали о новых имплантах, дешёвых космобилетах на Титан, на Марс и в другие точки Солнечной системы. «Купи тело заново!», «Лети к звёздам за 999 кредитов!», «Твоя новая жизнь начинается сегодня!» — слова, от которых у тех, кто не мог позволить себе даже нормальной еды, сводило скулы.

Они вышли на площадь — место, которое с натяжкой можно было назвать площадью. В центре стояла статуя великого человека, основателя современного мира и родоначальника человеческого гения, воплощённого в Ордене Инженеров: Аттилы Люксембургского. Бронзовая фигура с поднятой рукой, устремлённой в небо — туда, где настоящего неба не было, только бетон и лампы. Вокруг — лавки с уличной едой, от которой пахло горелым маслом и дешёвыми специями. И множество бедных людей, никогда не покидавших районов Подошвы.

На одном из высоких зданий, под самым потолком, висел огромный голографический монитор, транслирующий новостную сводку. Мать и дочь остановились на площади — так, чтобы и видеть, и слышать.

На экране проплывал образ первого почти достроенного колониального корабля — «Рассвет Рифта». Он парил в космосе, подсвеченный далёкими звёздами, и казался нерукотворным: серебристый корпус, длинные радиаторные панели, раскрытые, словно крылья гигантской птицы. Голос диктора — бодрый, поставленный, с интонациями человека, который привык сообщать хорошие новости, — вещал:

«Не успели все смириться с новостью о том, что великий учёный Орфей Мендес открыл человечеству теорию разрыва пространства и создал базу знаний и технологий для будущей колонизации… как уже почти готов к вылету — не позднее марта 3011 года, то есть через девять месяцев — “Рассвет Рифта”. Дамы и господа, повторюсь: первый колониальный корабль Объединённой Земной Федерации отправится к ближайшей звезде, Альфе Центавра, откроет там Врата и путь к новому райскому миру. Рифту. Для всех жителей Земли и прочих граждан ОЗФ. А тем временем доктор Нертмауэр продолжает работы над теорией кротовых нор, и, по слухам, уже достигнуты первые экспериментальные успехи…»

Кадр сменился. Диктор заговорил о реформах в Корпоративном Совете под руководством Адольфа Кауфмана. На экране появилось изображение президента Кейна Макгонагалла— того, что был до Кауфмана. Старик с безумными глазами, заросший неопрятной бородой, сидел в палате с мягкими стенами. Его голос — скрипучий, дребезжащий — пробивался сквозь помехи:

— Слышите? Вы слышите их? Они шуршат… шуршат песком мироздания! Они скребутся! Берегитесь их!

Он смотрел куда-то в пустоту, говоря о чём-то, видимом только ему одному.

— Орфей был прав! Мендес, наш отец и наш пророк, прав! Он тоже говорит! — Старик прижал ладони к ушам, словно пытаясь заглушить голоса, которые слышал только он. — Вы не слышите? Почему?! Ну послушайте же!

Диктор, с профессиональной невозмутимостью, продолжил:

— Душераздирающее зрелище, дамы и господа. Он был славным президентом…

В этот момент некоторые из смотрящих трансляцию стали кидать камни и плеваться в сторону голоэкрана — стоило услышать имя Кейна.

Мать отвернулась от экрана и присела на корточки перед дочерью. Девочка смотрела на монитор с широко раскрытыми глазами — не понимая, что происходит, но чувствуя странное благоговение. Её карие глаза, глубокие и влажные, казались двумя бездонными колодцами.

— Милая! — мать взяла её лицо в ладони. — Это очень хорошая новость. Скоро наступит момент, когда наша семья — и ты, и папа, и я, и братик твой — сможем отправиться к далёкой звезде. А там — красивая планета.

— Мама, а почему ты и все так этому рады? — девочка нахмурилась. — У нас тут тоже хорошо.

Мать на мгновение закрыла глаза. Когда открыла их снова, в них стояла такая тоска, что девочка, хоть и не поняла её, почувствовала что-то — и прижалась к матери ближе.

— О, милая моя дочурка… — голос матери дрогнул, но она взяла себя в руки. — Тут не всё так хорошо. У нас мало чего есть. И мы живём здесь трудно. А там… там будет воздух чистый. И ты сможешь на небо посмотреть. На солнышко. Своими глазками, родная.

Девочка улыбнулась. Робко, неуверенно.

— А там речка будет? — спросила она. — Папа и дедушка мне рассказывали, что бывают такие штуки… речки. Места, где много-много водички. И там всякие животные живут.

— Да, милая. Там будет много речек. — Мать погладила её по голове. — А ещё деревья. Как на тех картинках в твоей любимой книжке. Помнишь? Где лес и солнце между веток?

— А бабочки? — глаза девочки загорелись. — Бабочки там будут?

— Уверена, — мать улыбнулась — той тёплой, любящей улыбкой, которой улыбаются только матерям, когда они смотрят на своих детей и видят в них всё лучшее, что осталось в этом мире, — будут и бабочки, и пчёлки, и даже стрекозы. И солнышко. Обещаю тебе.

Она помолчала, а потом добавила тихо, словно для себя:

— А сейчас, родная… сейчас нам всё-таки нужно идти. И мне — отправиться на работу. Чтобы заработать возможность полететь туда. Поняла?

Девочка кивнула и протянула матери свою маленькую ладошку.

— Хорошо, мамочка. Пойдём скорее.

Мать сжала её руку. И они пошли дальше — по пыльным улицам Подошвы, под искусственным небом, мимо витрин, кричащих о несбыточном, мимо статуи человека, который обещал всем рай, но построил только этот мир — холодный, сырой и жестокий. А в небе, где-то далеко-далеко, за километрами бетона и стали, уже собирался в путь «Рассвет Рифта». Корабль, который унесёт их к звёздам. Если, конечно, они доживут до его отлёта.

Глава 1. Сумерки богов

Эпизод 1. Хранилище Сна Предтеч

В хранилище царила полутьма и гробовая тишина. Здесь, в недрах древнего бункера, где воздух отстоялся за столетия и стал плотным, холодным и сухим, как печной пепел, время текло иначе. Оно не бежало — оно сочилось, капля за каплей, сквозь трещины в бетонных перекрытиях, сквозь ржавые трубы и толстые кабели, уходящие вглубь, к самым истокам — к реактору, который гудел едва слышно, на грани инфразвука, словно сердце спящего великана.

Члены Ордена Криосоздателей называли это место «хранилищем сна предтеч». Имя прижилось за века — с тех пор, как первые послушники нашли этот бункер среди руин, пробились сквозь завалы, вычистили коридоры и поняли, что́ именно они обнаружили. С тех пор здесь, в царстве холода и тьмы, властвовал Кардинал Альдоний.

Сверху, над руинами, простирался город. Город, расползшийся по всей планете, перекрывший леса, степи и реки многоуровневыми секторами. Сектор Саратов — так называлась эта часть некогда именовавшейся Россией территории. Теперь здесь были Подошвы, где воздух пах плесенью и переработанной органикой; Средние уровни, где текли деньги и деловая жизнь; и Шпили, где в хрустальных пентхаусах обитали те, кто мог позволить себе смотреть на облака сверху вниз.

Но здесь, внизу, облаков не было. Только гранит, бетон и сталь.

Бункер был стар. Его построили в 2041 году, когда люди ещё верили, что можно спрятаться от конца света. И ошибка их оказалась счастливой: бункер пережил и Падение, и Пепельный век, и все войны, что бушевали над поверхностью. Теперь он стал храмом. Храмом Криосоздателей, храмом Галактического пути и покоя спящих.

В отличие от современных криохранилищ, где камеры стояли рядами в одном огромном зале, подключённые к единому термоядерному реактору, здесь всё было устроено иначе. Несколько десятков комнат, разбросанных по разным уровням. В каждой — по нескольку камер. Всего их было триста. До этого дня в действии сохранилась двести восемьдесят одна. Остальные либо были вскрыты Орденом — когда запасы ядерных батарей подходили к концу, и спящих нужно было спасать, пока они не превратились в ледяные статуи, — либо вышли из строя прежде, чем Орден сумел добраться до них среди руин и завалов.

Кардинал Альдоний сидел в келье, устроенной в одном из внутренних помещений бывшего командного центра бункера. Стены здесь облицевали гранитными плитами, вырезанными под каменную кладку — грубую, древнюю, надёжную. В центре комнаты возвышалась кафедра из тёмного дерева, перед ней рядами стояли скамьи. По краям, на стенах, висели штандарты — выцветшие, расшитые золотой и серебряной нитью, с сюжетами из древних земных мифов и Криосоздательских сказаний. Вот Моисей разводит воды. Вот Орфей спускается в Аид. А вот — первый Криосоздатель, закутанный в саван, входит в ледяную пещеру, чтобы встретить свою вечность.

За кафедрой, вырезанный прямо в камне, сиял символ Ордена — Млечный Путь в его спиральном облике. А вокруг него, на стенах, проступали лица. Лица людей. Не конкретных, известных — а собирательный образ. Человечество, застывшее в камне. Внизу, под символом, стоял письменный стол. Из настоящего дуба. Массивный, тёмный, со следами времени — царапинами, потёртостями, чернильными пятнами.

Кардинал сидел за столом, склонившись над древними документами, и в полутьме кельи его лицо казалось вырезанным из того же гранита, что и стены. Высокий лоб, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Белая ряса с серебряной вышивкой на вороте.

В келью вошли. Негромко кашлянули — деликатно, но настойчиво.

Кардинал поднял голову.

В проёме стоял высокий мужчина в тёмной рясе — капеллан Иероним. Служитель этого храма, надзиратель за послушниками и техниками, следящими за состоянием спящих. Лицо у него было вытянутое, бледное, с резкими морщинами у губ. Глаза — тёмные, беспокойные. Он только что получил известие — и принёс его сюда.

— Ваше высокопреосвященство Альдоний, — голос Иеронима прозвучал глухо, но отчётливо, — у нас событие. Одна из камер самовольно запустила процесс разморозки. — Он сделал паузу, словно давая сказанному осесть в тишине. — Однако требует разрешение на пробуждение странника льда.

«Странниками льда» Криосоздатели называли тех, кто проводил в ледяном сне более века. Тех, кто отправился в собственное странствие по потоку времени, доверившись холоду и тьме. Для них не существовало понятия «опоздать» — они просыпались тогда, когда просыпались. И каждый раз это было чудо. И каждый раз — испытание.

— Что прикажете делать? — закончил Иероним.

Кардинал не торопился с ответом. Он откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел на капеллана немигающим взглядом. В келье было слышно только шипение старых ламп — газоразрядных, похожих на те, что когда-то освещали подземные бункеры прошлого, — и далёкий, едва уловимый гул реактора.

— Приветствую, капеллан Иероним, — сказал наконец Альдоний. Голос у него был сухим, ровным, без эмоций. — Кто этот странник?

— Судя по нашим документам, сверенным с найденными в храме дневниками и записями, — Иероним говорил медленно, тщательно выверяя каждое слово, — это правитель города, расположенного на этом самом месте. Лето 2045.

Кардинал чуть наклонил голову, и в гравировке морщин на его лице что-то дрогнуло. Интерес.

— А как имя странника?

— Аркадий. — Иероним опустил глаза. — У него есть ещё отчество… однако фамилия утеряна. Записи, где она могла содержаться, не сохранились.

Альдоний помолчал. Взял со стола пожелтевший лист бумаги — настоящей, древней, на которой чернила выцвели до коричневого оттенка старой крови, — и повертел его в пальцах. Потом отложил в сторону.

— Понятно. Спасибо, что сказал, капеллан. — Он поднял глаза на Иеронима. — А теперь ступай к себе. И возвращайся через час. Я должен поразмыслить. Помолиться. Изучить документы… — Он помедлил. — Решить, можно ли пригласить этого человека в наше время.

Иероним поклонился. Без лишних слов завёл руки за спину, развернулся и вышел из кельи. Шаги его затихли в коридоре — сначала гулко, на каменных плитах, потом мягче, когда он ступил на металлические решётки технического этажа.

Он прошёлся по залам. Остановился у одной из камер, где послушник — совсем юный, лет семнадцати, с бритой головой и испуганными глазами — проверял показатели жизнеобеспечения. Спросил о состоянии. Послушник ответил: тридцать семь — стабильны, у двух — незначительные отклонения в температуре, техники уже работают. Иероним кивнул и пошёл дальше.

Спросил ещё у двоих. Один отвечал уверенно, другой — запинаясь, но по делу. Иероним слушал, и лицо его оставалось бесстрастным, как маска. Но внутри, под рясой, под кожей, под рёбрами, у него копошилось беспокойство.

Час прошёл.

Иероним вернулся в келью. Кардинал сидел в той же позе, словно и не двигался с места. Перед ним лежали несколько листов бумаги — старых, хрупких, с рваными краями. Один из них — тот самый, пожелтевший до цвета слоновой кости, — был развёрнут поверх остальных.

— Ваше высокопреосвященство, — Иероним остановился у порога. — Я вернулся за вашим ответом.

— Ответ утвердительный, — сказал Альдоний. Голос его звучал теперь иначе — в нём появилась та особая торжественность, какая бывает у людей, принимающих решение, которое изменит всё. — Я изучил записи. Этот человек держал в руках город, оставленный в руинах девятьсот шестьдесят пять лет назад. Забытый своей страной. Забытый своим народом. Лишь небольшая горстка людей — часть крови которых течёт теперь и в наших жилах — выжила благодаря Аркадию.

Кардинал выдержал паузу. Иероним стоял неподвижно, но глаза его расширились — он начинал понимать.

— Я связался с президентом ОЗФ, — продолжил Альдоний. — С Адольфом Кауфманом. Он просил нас разбудить этого человека. Предложить ему роль, подобную той, что он нёс почти тысячу лет назад.

Он посмотрел на Иеронима в упор.

— Да, мой капеллан. Иди. И разбуди странника. Со всеми причитающимися ему почестями — как правителю. И скажи ему то, что ты услышал в этой святой келье.

Иероним помедлил. Он перевёл взгляд на свои ноги — обутые в сандалии, с потрескавшейся кожей на пятках. Пальцы ног касались холодного камня, и от этого холода по спине пробежала дрожь. Он поднял глаза на кардинала, и в них было замешательство. Даже смятение.

— Ваше высокопреосвященство… — начал он, и голос его прозвучал тише, чем обычно. — Но что именно мне следует ему сказать?

Он замолчал, словно боясь быть превратно понятым. Сделал шаг вперёд — ближе к кафедре, к столу, к кардиналу.

— Какую именно роль он должен будет нести?

Кардинал не удивился замешательству Иеронима. Он вздохнул — тяжело, словно сбрасывая с плеч груз, который нёс один, слишком долго. Взял со стола пожелтевший лист, поднёс к глазам, пробежал по нему взглядом — хотя, кажется, знал каждое слово наизусть. Потом отложил бумагу и посмотрел на капеллана.

— Он должен будет возглавить колонию в новом мире. — Альдоний говорил теперь медленно, чеканя каждое слово. — Он станет светочем. Проводником человеческого Галактического пути. Он будет губернатором Рифта. Если согласится.

Он помолчал. Где-то в недрах бункера глухо стукнула металлическая дверь — эхо прокатилось по коридорам, постепенно затихая.

— На данный момент есть много достойных этого сердца, — продолжал кардинал. — Но нет никого более пригодного к тому, чтобы строить с нуля. Человека, который видел, как мир идёт к своему концу и рушится у него на глазах. Который удерживал контроль и заботился о своих людях дольше остальных.

Он сделал паузу и добавил тише — почти шёпотом, но этот шёпот в каменной клети прозвучал оглушительно:

— Казань, Пермь, Владивосток, Сосногорск и Мариуполь к тому моменту были полностью уничтожены в ядерном пепле. А Аркадий дожил до момента, когда его город — последним среди всех — был полностью покинут и разрушен. Другие ушли раньше. Не выдержали. Или были наказаны — богами, временем, судьбой — за свою гордыню и алчность. Все их криохранилища и бункеры уничтожены.

Альдоний поднялся из-за стола. Встал в полный рост — и оказался выше, чем казался сидя. Белая ряса, серебряная вышивка на вороте, лицо, похожее на маску средневекового изваяния.

— Этот человек должен быть на своём месте. — Голос кардинала прозвучал как приговор. — Ступай, капеллан. Разбуди его.

Иероним стоял неподвижно ещё несколько секунд. Потом медленно склонил голову — не в поклоне подчинённого, а в жесте принятия. В жесте понимания.

— Да будет так, — сказал он тихо.

Развернулся и вышел.

За ним закрылась дверь. В келье снова стало тихо. Только лампы шипели, да гудел реактор — глубоко, ровно, как дыхание уходящей вечности.

Эпизод 2. Овальный кабинет

Овальный кабинет располагался на четыреста тридцать девятом этаже одного из шпилей Нового Нью-Йорка. За панорамным окном, во всю стену, раскинулся город — бескрайний, уходящий за горизонт. С такой высоты не было видно ни Подошвы, ни даже средних уровней — только море огней, тусклых и ярких, которые переливались в вечернем смоге. Где-то там, глубоко внизу, копошились миллионы. А здесь, наверху, было тихо.

В кабинете собрались несколько человек. Встреча была одновременно и знакомством, и брифингом, и короткой речью президента. Адольф Кауфман сидел в своём кресле спиной к окну, и свет заката — или того, что здесь называли закатом, — падал ему на плечи, высвечивая раннюю седину. Перед ним, за большим столом, расположились остальные.

Марк Реннер сидел прямо, как аршин проглотил. Ветеран боевых действий времён восстаний в Поясе — одиннадцать лет назад, руку там потерял, но не утратил, а наоборот, приобрёл что-то. Стальную волю, что ли. Вместо живой руки — механический протез, матовый, с едва заметными швами на стыках. Он сидел слева от президента и молчал, изучая собравшихся спокойным, тяжёлым взглядом.

Слева от Реннера — магистр Корвус. Занимал высокий пост в командовании Ордена Инженеров. Присутствовал здесь только потому, что именно его Орден предоставил ресурсы, рабочих и технологии ОЗФ для строительства первого колониального корабля. Корвус был киборгизирован почти полностью — лицо частично закрывала металлическая пластина, один глаз светился тусклым алым огоньком, а из-под манжеты рясы выглядывали тонкие сервоприводы. Он сидел неподвижно, как статуя, и, казалось, даже не дышал.

Справа от президента устроился его помощник — или советник, как вам удобнее. Мюррей Кел. Сухопарый, загруженный клерк с уставшими глазами, в которых читалась вечная усталость. Пальцы у него были изрезаны бумагой — старая привычка, от которой даже в век цифры не все отказались.

Справа от помощника сидел капеллан Иероним. Тот самый, что прежде служил в храме в районе экумены под названием Саратов. Он единственный из всех присутствующих чувствовал себя здесь не в своей тарелке — сжимал руки под столом и старался не смотреть на Корвуса.

Все сидели в полном молчании.

Ждали последнего гостя.

Тот задерживался. По всей видимости, проходил финальные обследования после девятисот шестидесяти пяти лет криозаморозки. В кабинете пахло полированным деревом, кожей кресел и чуть-чуть — озоном от работающей техники. Было слышно, как гудит система вентиляции.

Прошла минута.

И ещё одна.

Дверь открылась.

В кабинет вошёл Аркадий Тимофеевич. Бывший мэр Саратова, а теперь — новый светоч для всего народа ОЗФ, как успели окрестить его в новостях. Он остановился на пороге, оглядел стол, всех присутствующих. Взгляд его задержался на президенте.

Аркадий рассматривал Кауфмана изучающе. То ли седину, что начала пробиваться на висках, то ли необычно молодое лицо на фоне старых, уставших глаз. За последние недели он видел много людей, прошедших терапию «эликсиром» — процедурой омоложения, доступной верхушке ОЗФ. Но этот человек отличался. Чем-то. Пока непонятно.

Аркадий поздоровался — коротко, кивком — и прошёл на место, которое указал ему помощник. Справа от Иеронима. Видимо, рассчитывали, что если он увидит хоть одно знакомое лицо, встреча пройдёт легче.

— Здрасьте, сер Аркадий, — сухо сказал президент, а потом неожиданно улыбнулся. — А мы уже думали, вы не выдержали столько новой информации и сошли с ума.

Все присутствующие нервно посмеялись. Слишком нервно. Кто-то кашлянул, кто-то отвёл взгляд. Все явно вспомнили президента Кейна Макгонагалла, который занимал это кресло ещё полгода назад. И чем это кончилось.

Аркадий сел. Повисла тишина. Все смотрели то на него, то на президента — ждали, когда лидер государства начнёт говорить первым.

Кауфман не заставил себя ждать.

— Как вы знаете, Аркадий, мы хотим сделать вас лидером колониальной миссии. — Он говорил спокойно, чуть нараспев, словно читал лекцию. — Эта миссия не первая для человечества в целом. Свои корабли отправили дворфы десять лет назад, марсиане в трёста шестом — четыре года назад. А синтетики вообще ещё в девяносто девятом ушли так далеко, что мы вряд ли когда доберёмся. — Он усмехнулся. — И вот наш черёд. Мы планируем отправить «Рассвет Рифта» к Альфе Центавра через полгода. В марте триста одиннадцатого.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— Вы сможете за это время подготовиться. А когда окажетесь на борту — снова ляжете в крио до прибытия. По пути со всеми проблемами разберётся капитан Реннер. — Кауфман кивнул в сторону ветерана. — У него опыта длительных рейсов побольше вашего будет.

Он коротко хохотнул, но смех прозвучал одиноко — никто не поддержал.

— Ладно, к делу. — Кауфман посерьёзнел. — Там вам предстоит заняться самым важным для нашего государства делом. Если в ближайшие двадцать лет у нас не появится второго, третьего — или больше — пригодных для жизни миров, мы здесь погибнем. В голоде, анархии и всём прочем. По прибытию вы сможете наладить местную инфраструктуру. Вам ведь уже рассказали: не с нуля начнёте? Там уже четыреста лет обитают андроиды. Они привели тот мир в порядок, в состояние, приемлемое для людей.

Он откинулся на спинку кресла.

— Затем нужно будет возвести Врата на Меркурии Рифта. И заниматься менеджментом по расселению беженцев. До появления Врат будете рассчитывать только на семьсот сорок членов миссии. Семьсот подготовленных колонистов и сорок членов экипажа. А ещё мы рассчитываем, что андроиды-садовники окажут вам посильную помощь.

Кауфман наклонился вперёд, опираясь локтями на стол.

— Ну так что скажете, сер Аркадий? — Он чуть прищурился. — И кстати, какая у вас фамилия? Понадобится и для документов, и чтобы общаться было немного проще.

Аркадий помолчал. Он чувствовал на себе взгляды всех присутствующих — тяжёлый, испытующий взгляд Корвуса, настороженный — Иеронима, спокойный — Реннера.

— Спасибо, президент, — начал он на ломаном английском. Ему только загрузили в специальный имплант базу языка, которого он прежде не знал, и он всё ещё не до конца понимал, как ему лучше говорить. — Моя фамилия — Иванов. И да... как вы все знаете, я в самом деле застал гибель прежнего мира. И для меня это произошло всего две недели назад. Когда я проснулся.

Он сделал паузу. Сглотнул.

— Там осталась моя жена. В ваших архивах совсем нет данных — ни по ней, ни по тем, кто остался в бункере. И я всё ещё... — голос его дрогнул, но он взял себя в руки, — ...испытываю скорбь. От того, что так надолго пережил женщину, которую любил больше всего на свете.

Он достал из кармана носовой платок — старомодный, тканевый — и промокнул щёку. Слеза успела скатиться к подбородку.

В кабинете стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то в стене тикает старый механический хронометр.

— Но... да. — Аркадий убрал платок. — То, что я делал последние два года моего последнего срока, — это был менеджмент среди населения и бесчисленных беженцев. Я пытался удержать всё. Но всё потерял. Я пытался спасти хоть что-то. Но спас только себя и ещё двести с лишним человек — в тех камерах, что стоят в вашем храме.

Он обвёл взглядом стол.

— А этот мир, в котором я оказался... Он для меня совершенно чужой. Я его до конца не понимаю. Для меня вы — потомки той войны, которые ничему не научились на наших ошибках.

Корвус дёрнулся, словно хотел что-то сказать, но промолчал.

— И всё же, — продолжал Аркадий, и голос его чуть окреп, — если я могу... Я сделаю то, что вы просите. И постараюсь сделать даже больше. Помочь всем людям этого времени понять: те ошибки, что мы совершили, и та война — не инструкция к действию. А страшное предостережение.

Под конец он даже немного повысил голос, чтобы придать значимости своим словам. Закончил — и замолчал.

Тишина стояла ещё несколько минут. Никто не решался заговорить первым.

Нарушил молчание Корвус.

— Вы не совсем правы, господин Иванов. — Голос у него был механическим, с лёгким металлическим оттенком. — Странная у вас фамилия, таких сейчас уже нет... — Он помолчал. — Так вот. Мы всё-таки научились на ошибках вашего времени. И кое-что предприняли.

Он слегка наклонил голову.

— Вы уже слышали что-то про Ордена? В наше время больше всего делает именно Орден Инженеров и его дочерние структуры. Например, Орден Рыцарской Доблести — они заняты тем, что охраняют человечество от самоуничтожения. Держат под контролем самые опасные технологии. Скажем, все разработки по антиматерии. Эта технология — самое очевидное оружие судного дня.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— И, скорее всего, вам не известно, что почти шестьсот лет антиматерия и её исследования были под запретом. Тридцать лет назад их возобновили — в секретной лаборатории на Марсе. Исследовали возможность использовать её как источник энергии и рабочее тело для нового вида двигателей. Они должны были стать на сто девяносто процентов мощнее термоядерных, которыми пользуются повсеместно.

Корвус замолчал на мгновение, и в тишине было слышно, как гудит где-то глубоко под полом реактор.

— Но там произошла катастрофа. При очередной тестовой аннигиляции микродоз антиматерии было открыто её необычное свойство. Разрывать четырёхмерное пространство-время. И открыл это свойство учёный по имени Орфей Мендес.

Аркадий слушал, не сводя глаз с Корвуса.

— С помощью антиматерии создали устройство, которое сейчас называют тессерактом, или гиперкубом. Оно позволяло заглядывать — без прямого наблюдения — и в прошлое, и в будущее, и в далёкие уголки вселенной. — Корвус говорил ровно, без интонаций, но в его голосе чувствовалось напряжение. — С тессерактом приключилась беда. Он вышел из-под контроля и взорвался. Точнее — аннигилировал. Внутри него был Орфей Мендес. Он... слился с антиматерией. Частично. Это считается невозможным ни при каких обстоятельствах. Но это произошло.

Он помолчал.

— В общем, там погибли все. В живых остался лишь Орфей. Он бежал из руин Сардинии и двадцать лет — вплоть до две тысячи девятьсот девяносто восьмого — скрывался. То в пещерах на Марсе, то на его спутниках, то в Поясе. Продолжал исследования, несмотря на то что его искали и преследовали. И сделал своё главное открытие. Врата. Благодаря которым и стало возможно то, что сейчас происходит.

Корвус перевёл взгляд на остальных присутствующих.

— Прошу меня простить, господа. — В его металлическом голосе послышались извиняющиеся нотки. — Я посчитал, что господину Иванову нужно знать, с чем именно он будет иметь дело. И как обстоят дела с политикой в наше время.

— Ничего страшного, — ответил Кауфман. — Вы всё правильно сделали. Не всё из вами сказанного было известно даже мне. Это было... полезно.

Аркадий смотрел на Корвуса, не отрываясь. Фигура магистра — наполовину человек, наполовину машина — притягивала его взгляд, как притягивает пламя в темноте.

— Прошу меня простить, что отвлекаюсь от темы, — начал Аркадий, — но я не смогу в полной мере погрузиться в нашу беседу, если не услышу ответа. — Он сделал паузу. — Скажите, господин Корвус... Что с вашим телом? Почему вы так кибернизированы? В моё время у людей могли быть минимальные импланты. Сердце там или лёгкие. Но не всё тело, как у вас.

Он упёрся ладонями в стол, подаваясь вперёд.

— А ещё... Где гарантии, что ваш Орден однажды не решит захватить власть над всеми остальными? Раз уж вы самая большая сила на политической арене?

Корвус издал короткий смешок. Механический, сухой — словно где-то внутри него провернулась шестерёнка.

— Конечно отвечу, раз уж это так важно для вас. — Он слегка наклонил голову. — Сначала — на первый вопрос. Дело в том, что Орден Инженеров приветствует полную кибернизацию. Мы считаем, что именно технология и разум стоят на страже человечества. А гарантия... — он запнулся на мгновение, — состоит в нашей идеологии. Она стоит над человеческим фактором. Согласно ей, мы не имеем притязаний на территории и миры. И политической структурой не являемся. Мы поклялись — перед лицом самой смерти и вселенной, — что будем оберегать человечество от самоуничтожения. И не допустим повторения Пепельного века. — Он помолчал. — То есть вашего времени.

Аркадий смотрел на него ещё несколько секунд. Потом медленно кивнул.

— М-м-м... — протянул он. — Теперь понимаю. Спасибо, что ответили.

— А теперь — к важному, — перебил Кауфман. Он подался вперёд, и в его голосе появилась та особенная твёрдость, которая бывает у людей, привыкших принимать решения. — Готовы ли вы, Аркадий Иванов, возглавить колонию?

Аркадий молчал. С минуту.

Потом поднял глаза на президента.

— Я согласен. — Он выдержал паузу. — Однако мне не обойтись без верных делу помощников. Ваше время... ваш мир — для меня чужды. Я многого не знаю. И многого сейчас не понимаю.

— Будут у вас и помощники, и соратники, — кивнул Кауфман. — Ваша команда — лучшие из лучших.

Он взял со стола небольшую пачку бумаг и протянул их Аркадию.

— Здесь список экипажа «Рассвета Рифта». Рядом с именами — их паспортные номера. Вы сможете изучить досье каждого. Именно вы будете утверждать — или отказывать. А вашим главным помощником и правой рукой будет капитан Реннер.

Аркадий взял бумаги. Страницы были тёплыми — их только что распечатали. Пахло свежей краской и пластиком.

— Спасибо, — сказал Аркадий тихо, принимая бумаги.

Он пробежался взглядом по первой странице. Имена. Фамилии. Номера. Люди. Сорок человек экипажа, семьсот колонистов. Все они полетят с ним. Все они будут смотреть на него и ждать, что он скажет, что сделает, куда поведёт. А он сам ещё до конца не понимает, где находится.

— И ещё, — голос Кауфмана стал тише, — я должен вас кое о чём предупредить, Аркадий.

Аркадий поднял голову.

— Андроиды на Рифте... — Кауфман запнулся, подбирая слова. — Мы знаем о них не так много, как хотелось бы. С «Колыбель-7» мы получали сигналы первые лет двести. Потом связь прервалась. То ли приёмники вышли из строя, то ли они сами перестали выходить на связь. Мы не знаем, в каком они состоянии. Что они там построили. Как относятся к людям.

Он развёл руками.

— Может, встретят с распростёртыми объятиями. А может, придётся договариваться. Или защищаться. Поэтому с вами летит отряд Ордена Рыцарской Доблести. — Он кивнул в сторону Корвуса. — На всякий случай.

— На всякий случай, — эхом повторил Корвус.

Аркадий перевёл взгляд на магистра. Тот сидел неподвижно, и в его алом глазу не читалось ни угрозы, ни обещания. Просто констатация факта.

— Я понял, — сказал Аркадий.

Он хотел добавить что-то ещё, но слова застряли в горле. Слишком много всего. Слишком быстро. Он посмотрел на свои руки — старые, морщинистые, руки человека, который почти тысячу лет назад держал микрофон на совещании в разрушающемся городе. А теперь эти руки будут подписывать приказы для колонии у другой звезды.

— Господин президент, — голос Иеронима прозвучал неожиданно твёрдо. — Разрешите мне сопровождать господина Иванова. Я был тем, кто встречал его после пробуждения. Думаю, ему будет полезно иметь рядом знакомое лицо.

Кауфман удивлённо поднял бровь.

— Вы хотите лететь на Рифт, капеллан?

— Да, ваше превосходительство. Если Орден Криосоздателей не будет возражать.

Адольф посмотрел на Корвуса. Тот едва заметно пожал плечами — дескать, не моя епархия.

— Что ж, — Кауфман усмехнулся, — значит, в списке экипажа будет на одно имя больше. Решайте вопросы с вашим кардиналом сами.

Иероним склонил голову.

— Благодарю.

Аркадий посмотрел на капеллана. Впервые за всё время встречи он почувствовал что-то тёплое. Крошечную искру благодарности.

— Спасибо, — сказал он тихо, одними губами.

Иероним кивнул.

— Время поджимает, господа, — Кауфман поднялся с кресла, давая понять, что встреча окончена. — У вас полгода. Укладывайтесь. Сер Аркадий, капитан Реннер введёт вас в курс дела по кораблю. Магистр Корвус ответит на любые вопросы по технической части. Помощник Мюррей подготовит все документы для вашего нового статуса.

Он обошёл стол и остановился напротив Аркадия.

— Добро пожаловать в тридцать первый век, господин Иванов. — Он протянул руку. — Надеюсь, вы не пожалеете о своём решении.

Аркадий пожал её. Ладонь у президента была сухой и твёрдой.

— Я тоже надеюсь, — ответил он.

Кауфман хлопнул его по плечу — по-свойски, почти дружески — и вышел из кабинета. Мюррей засеменил следом, прижимая к груди папку с документами.

В комнате остались четверо: Аркадий, Иероним, Корвус и Реннер.

Тишина повисла в воздухе, густая, как смола.

Реннер поднялся со своего места — медленно, словно давая себе время подумать. Он был выше Аркадия на полголовы. Механическая рука тускло блестела в свете ламп.

— Ну что, губернатор, — сказал он без тени улыбки, — пойдёмте, покажу вам ваш корабль. Вернее, то, что от него пока построили.

Он развернулся и направился к выходу.

Аркадий постоял ещё секунду. Посмотрел на бумаги в своих руках. На имена, которые станут его людьми. На цифры, за которыми стояли чужие жизни.

Потом перевёл взгляд на Иеронима.

— Пойдём, капеллан. — Голос его звучал устало, но твёрдо. — Посмотрим, на чём мы полетим к звёздам.

И они вышли следом за Реннером.

Корвус остался сидеть в кресле. Его алый глаз ещё несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь. Потом он медленно поднялся — сервоприводы загудели едва слышно — и направился к выходу своей бесшумной, механической походкой.

В кабинете осталась только тишина. И запах кожи, кожи и едва уловимого мускуса.

Эпизод 3. Кузница звёзд

Станция «Кузница звёзд» висела в точке Лагранжа L1 системы Земля — Луна. Место для космической верфи было идеальным: никуда не падаешь, энергия от Солнца всегда под рукой, а до Луны или Земли — рукой подать. Огромная конструкция из стали, титана и стеклопластика медленно вращалась вокруг своей оси, создавая искусственную гравитацию внутри жилых секторов. Со стороны она напоминала гигантское колесо со спицами, в центре которого горел тусклый оранжевый свет — освещённые доки, где рождались корабли.

Корпорация «Звёздный путь» занимала две трети станции. Остальное принадлежало мелким субподрядчикам и независимым мастерским. Когда-то «Звёздный путь» начинался с маленькой мастерской на окраине Марса, а теперь это была одна из ключевых корпораций Земной Федерации. Три процента голосов в Корпоративно-Демократическом Совете — вроде бы немного, но в мире, где каждый процент решает, кто получит контракт на строительство нового дока или терраформера, это была серьёзная сила.

Офисы корпорации располагались и на самой станции, и на Луне — в крупнейшем городе Алькона, что раскинулся под кратером Тихо. Но главная гордость «Звёздного пути» была именно здесь, в «Кузнице»: программа сотрудничества с «Обществом Синтетиков Человечества» — ОСЧ. Именно здесь родились дредноуты-терраформеры нового поколения. Теперь они не были такими колоссальными, как раньше, — компактнее, быстрее, умнее. Внутри каждого сидел не просто бортовой ИИ с долей самосознания, а целый коллектив — несколько десятков разумов. Часть из них были пробуждённые ИИ, но руководили миссиями те, кто когда-то имел кровь и плоть.

«Звёздный путь» уже отправил такие дредноуты к звёздам на расстоянии в тридцать пять — пятьдесят световых лет. А ещё они получили долю в проекте ОСЧ по созданию двух новых терраформеров, оснащённых туннельной пушкой для прохода через Сеть Орфея. Чтобы можно было осваивать миры за пределами «сферы радиовидимости» — она, кстати, уже расползлась на тысячу девяносто пять световых лет. До края этой сферы добираться ещё долго, но синтетики хотели дать людям как можно больше точек расселения. А там, глядишь, через сотню-другую лет на одной из таких далёких колоний астрономы поймают сигналы, отправленные землянами ещё в начале двадцатого века. Те самые радиоволны, что ушли в космос и продолжают лететь — медленно, но верно — сквозь пустоту.

Но это всё было где-то далеко. А здесь, в доку номер четырнадцать, пахло озоном, разогретым металлом и машинным маслом. Док располагался в центральном секторе цилиндрической формы — огромном пространстве, где эхо разносилось от стен к стенам, как в заброшенном соборе. Где-то внизу мерцали индикаторы стыковочных портов — сюда прибывали и грузовые, и пассажирские челноки. Выше, за прозрачными перегородками, виднелись жилые секторы, парковая зона с карликовыми деревьями и офисы десятков компаний, помельче.

А в самом сердце дока висел «Рассвет Рифта».

Он был ещё не достроен, но уже внушал благоговение. Корпус — километр с лишним длины, тёмно-серый, с рёбрами жёсткости, торчащими, как скелет какого-то космического кита. Вокруг сновали буксиры и строительные платформы, вспышки сварки озаряли пустоту белыми звёздами.

---

Антон Волошин и Ева Чен работали в самом сердце этого монстра — сваривали внешний вольфрамовый корпус антиматериального реактора, который назвали «Уроборос». Название дали инженеры из Ордена: змея, кусающая себя за хвост. Бесконечный цикл аннигиляции.

Антон держал сварочный аппарат, от которого шёл низкий гул. Искры с шипением разлетались в стороны, оставляя на металле ровный, блестящий шов. От его руки поднимался пар — система охлаждения скафандра работала на пределе. Пот стекал по вискам, щипал глаза, но утереть его было нечем — шлем герметично закрыт.

Ева работала рядом, используя свои «лишние руки» — механические манипуляторы, закреплённые за спиной. Тонкие, как паучьи лапы, они тянулись туда, куда человеку было не добраться. Сама Ева при этом спокойно сидела на платформе, поправляя настройки на планшете.

— Эви, — голос Антона раздался в наушниках с лёгким треском, — так что ты скажешь о всей этой авантюре?

Он оторвал горелку от металла и выпрямился, разминая спину. В невесомости это было делать легко, но он всё равно привычно потянулся — старая привычка с астероидов.

— Мне кажется, — продолжил он, — что ни к чему стоящему эта миссия не приведёт.

Ева подняла голову. Из-за прозрачного забрала её лицо казалось бледным, освещённое только тусклыми лампами скафандра.

— Почему ты так думаешь?

— Ну смотри. — Антон отложил горелку и повернулся к ней. — Пятнадцать лет в одну сторону. Это, понимаешь, очень долго. Даже если они построят там Врата — сколько это займёт? Ещё лет десять, минимум. Пока откроют проход, пока наладят поставки. К тому времени ОЗФ может и не существовать.

— Ты слишком пессимистичен, — сказала Ева. — Стремление к звёздам — это самое правильное, что мы делаем. Самое чистое. И невероятно сильное начинание. — Она обвела рукой вокруг, указывая на корпус «Рассвета». — А этот корабль — произведение искусства. Уровня кольца Беншлага. Не меньше.

— Ты идеалистка, Эви, — усмехнулся Антон. В его голосе слышалась ирония, но беззлобная. — Ты подала заявку на членство в экипаже?

— Да, — ответила она просто. — И я очень надеюсь, что меня возьмут.

— А я подал, потому что денег там платят ого-го. — Антон почесал подбородок — жест, который он делал всегда, когда говорил о деньгах. — Хватит, чтобы мою семью обеспечить на три колена вперёд.

— А ты всё о деньгах, Тоня, — покачала головой Ева. — Деньги — не главное. «Рассвет Рифта» идёт к другой звезде. Мы будем первыми в новом мире! Подготовленном для нас мире!

— Марсиане отправили свой корабль первыми, — напомнил Антон.

— И что? Он прибудет только к тридцать девятому. А мы уже будем на Рифте к двадцать седьмому. Мы их обгоним на двенадцать лет, Тоня!

— Ты права, — вздохнул он. — Только вот это совсем не волнует меня. Мне бы денег матери оставить. Чтобы она с Цереры перебралась куда-нибудь... ну, получше.

Ева посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. Развернула «лишние руки» и снова принялась за работу. Тонкие манипуляторы заскользили по поверхности реактора, проверяя швы.

---

Они жили в жилом корпусе на уровне Б2. Док, где они работали, был на уровне А1 — в самой нижней части станции. Путь на специальных транспортных лифтах занимал около десяти минут, но в часы пик приходилось ждать дольше. Квартира, выделенная им корпорацией, была разделена на две комнаты — спартанские, функциональные, без излишеств. Стены — серый пластик, мебель — встроенная, иллюминатор выходил на внешнюю сторону станции, где всегда было темно, только звёзды.

Однажды вечером, когда они уже вернулись с работы, Ева сидела за терминалом, проверяя почту. Антон возился на кухне — пытался приготовить что-то из «быстрых пайков», как он это называл, периодически ругаясь на плиту.

А потом у Евы пискнул коммуникатор.

Она прочитала сообщение. Перечитала снова. И заорала так, что Антон подпрыгнул и выронил ложку.

— Тоня! Тоня, меня зачислили! — Она ворвалась в его комнату, размахивая планшетом. — В экипаж! Ты представляешь?

Антон стоял с ложкой в руке, глядя на неё с глупой улыбкой.

— Ха-ха-ха, — сказал он медленно, а потом его лицо расплылось в такой же радостной улыбке, как у неё. — Смешная ты, Эви. Меня тоже зачислили.

Он пытался изобразить безразличие — отвернулся, делая вид, что ему всё равно, — но голос выдавал. Радость прорывалась сквозь напускное спокойствие, как вода сквозь плотину.

— Да ладно? — Ева замерла на пороге.

— Да ладно, — подтвердил он и показал ей свой планшет. — Две минуты назад пришло.

Она взвизгнула и бросилась ему на шею. Он едва удержал равновесие.

— Эй, эй, суп выкипит! — но сам при этом смеялся.

---

Недели летели одна за другой. Обучение. Тренировки. Симуляции. Тесты на совместимость. Антон и Ева почти не видели света настоящего Солнца — только лампы станции да голограммы учебных классов.

Они изучали устройство корабля вдоль и поперёк. Каждый люк, каждый кабель, каждый клапан. Учились работать в условиях пониженной гравитации — хотя выросли в Поясе, где гравитация всегда была проблемой, но корабельная невесомость отличалась от астероидной. Учились пользоваться аварийными системами, медицинскими модулями, учились гасить пожары, которые не горят в вакууме, но отчаянно хотят сожрать весь кислород внутри отсека.

И где-то на третьей неделе им объявили их конкретную миссию.

Они сидели в учебном классе, когда перед ними включили голограмму системы Рифта. Синяя звезда, четыре планеты, пояс астероидов. Меркурий Рифта — ближе всех к светилу. И там, на орбите, отметка: «Предполагаемое расположение Врат».

Инструктор — сухой мужчина в форме ОЗФ с нашивками Ордена Инженеров — говорил без эмоций, как будто читал техническую документацию.

— По прибытию на Рифт, вы будете включены в группу строительства Врат. Вам придётся мобилизовать работу местных производственных комплексов. Организовать работу андроидов-терраформеров. — Он поднял взгляд на слушателей. — Однако на данный момент мы не имеем достоверных данных о текущем состоянии андроидов на поверхности. Возможны... неполадки.

Ева и Антон переглянулись.

— Какие именно неполадки? — спросила Ева.

— Неизвестно. — Инструктор поправил очки. — Связь с «Колыбель-7» прервалась около двухсот лет назад. Вероятно, они продолжают функционировать. Но точной информации нет.

В классе повисла тишина.

— Иными словами, — подал голос кто-то с задней парты, — мы летим туда, не зная, что нас ждёт.

Инструктор посмотрел на него холодно.

— Именно так, курсант. Именно так.

Ева снова взглянула на Антона. Тот хмурился, глядя на голограмму, и его пальцы выстукивали дробь по столу.

— Эви, — сказал он тихо, так, чтобы никто больше не услышал, — мы ввязываемся в какую-то хрень, да?

Она взяла его за руку и сжала.

— Мы ввязываемся в самое важное, что может случиться в нашей жизни, Тоня. — Она улыбнулась — но улыбка вышла немного нервной. — Просто... будем надеяться, что андроиды нас не убьют.

— Обнадёжила, — хмыкнул он. — Спасибо.

За окнами учебного класса, сквозь толстое стекло, был виден «Рассвет Рифта». Он висел в пустоте, окружённый строительными платформами, и медленно достраивался. Через три месяца ему предстояло отправиться к звёздам.

А через три месяца им предстояло лететь на нём.

Запись из полевого дневника инженера

Личный терминал Евы Чен

Файл: «Рассвет — что нас ждёт. Заметки для себя»

Дата: 15.02.3011

Режим доступа: личный

---

Ну что, Эви, ты напросилась.

Сегодня был итоговый брифинг по полёту. Сидели в конференц-зале на «Кузнице», нас человек двадцать — инженеры, пилоты, пара биологов, даже врач какой-то. Раздавали папки. Сначала я думала — ну, обычное дело, очередной проект, очередные теххарактеристики. Но когда открыла... в общем, я сейчас сижу и переписываю самое важное в свой блокнот, чтобы уложить в голове.

Потому что в папке — 14 лет полёта. Или 15. Или больше, если повезёт.

1. Сколько мы будем лететь

Все хотят услышать красивое число «14 лет». Так написано в пресс-релизах ОЗФ. Для газет и обывателей — ровно 14, как по расписанию. Подадут к столу.

Реальность, как обычно, сложнее.

Расстояние до Альфы Центавра — 4,37 светового года. У нас есть три фазы: разгон (год), крейсерский ход (сколько получится), торможение (ещё год). Разгоняться будем с ускорением около трети земного притяжения — 0,33 g. Это чтобы нас не размазало по креслам, но и чтобы за год набрать нужную скорость.

Дальше идёт математика, от которой у меня голова идёт кругом, но я перепроверила на своём терминале.

Если считать, что за разгон и торможение мы проходим расстояние, равное годовой крейсерской скорости (грубо — половина скорости на год туда и половина на год обратно), то чистое время полёта на максимальной скорости — 12 лет. Крейсерская скорость выходит около 33,6% от скорости света. Примерно 100 тысяч километров в секунду.

Если же мы не укладываемся из-за особенностей трассы — а никто не знает, что там, на полпути, — у нас есть запасной график на 15 лет. Тогда крейсерская скорость будет чуть ниже — около 31% от скорости света.

*Комментарий для себя: 100 000 км/с — это не просто число. Это когда ты летишь от Земли до Луны за 3–4 секунды. Я пыталась это представить — и не смогла. Мозг отказывается.*

Но и это не всё.

Межзвёздная среда — штука плотная. На таких скоростях даже одиночные атомы водорода превращаются в жёсткое излучение при ударе о корпус. А пылинки... ну, пылинки — это маленькие бомбы. Поэтому мы будем лететь не по прямой, а по траектории, которая обходит известные плотные облака — это удлиняет путь процента на два-три.

И ещё — потери на торможение о газ. Мы будем «тереться» о межзвёздную среду, теряя скорость. Чтобы не опоздать, базовая скорость закладывается с запасом около 2–3%.

Итого, реальная крейсерская скорость для 14-летнего графика — около 35,5% от скорости света. Для 15-летнего — около 33%.

Если честно, разница в 2% скорости света — это почти 6 000 км/с. Целая вечность для тех, кто считает каждую секунду полёта.

Поправка на погоду, блин.

2. Почему мы не знаем, что нас ждёт

Терраформер «Колыбель-7» отправили к Альфе Центавра почти 400 лет назад. Он летел на старых двигателях, медленно — кажется, около 100 лет в один конец. Долетел, начал работу. Первые сто лет мы получали с него сигналы — телеметрия, отчёты, данные о терраформировании.

А потом связь прервалась.

Может, приёмники вышли из строя. Может, они сами перестали выходить на связь. Может, там вообще всё пошло не по плану. Мы не знаем. Старые записи частично утеряны — после окончания 300-летней войны многое пропало, а то, что осталось, хранится в архивах Ордена Инженеров с грифом «частичное повреждение данных».

Иными словами: мы летим к планете, которую «подготовили» андроиды, но мы не знаем — работает ли хоть кто-то из них. И в каком он состоянии. И встретят ли они нас хлебом-солью или вышкой с автоматическими турелями.

Поэтому миссии дали один год форы. В документации это называется «резерв на нештатные ситуации при прибытии». Если на месте всё спокойно — мы просто прилетим на год раньше резервного срока. Если нет — у нас будет время манёвра, не сходя с графика.

Умно. Но от этого не легче.

3. О гравитации и прочих удобствах

Вопрос, который волнует всех, кто летит впервые: а как мы будем жить 14 лет в невесомости?

Ответ: никак. В невесомости мы будем только на крейсерском участке — когда двигатели выключены и корабль летит по инерции. А это бóльшая часть полёта, если честно.

Но инженеры это предусмотрели.

В центральной части корабля, примерно на полпути от носа к корме, встроен **тор** — вращающееся кольцо диаметром около полукилометра. Он раскручивается до скорости, при которой на внутренней поверхности создаётся центробежная сила, равная примерно 0,4–0,5 g. Этого хватит, чтобы ходить, сидеть, пить чай и не чувствовать, что твои внутренности собираются выйти через рот.

Тор — это наша «земля» на время полёта. Там будут жилые модули, столовая, спортзал, зона отдыха. Даже, говорят, небольшой сад с настоящими растениями — для психологического комфорта.

Почему не сделать грависферу на всём корабле? Технически можно. Но грависферы — это адски прожорливые устройства. Они манипулируют гравитонами, создавая искусственное поле, и жрут энергии как не в себя. А у нас на корабле и так две системы, которые сожрут весь бюджет энергии с потрохами: двигатели (особенно на разгоне и торможении) и САБ.

Поэтому гравитация будет только в торе. В остальных отсеках — невесомость, магнитные ботинки и надежда на крепкий вестибулярный аппарат.

Я выросла на Поясе — невесомость для меня привычна. Но 14 лет... посмотрим.

4. КЗПП, он же САБ — наша связь с домом

Ладно, это хотя бы привычно.

Субквантовый Ансамбль Бома — или Квантово-Запутанный Приёмо-Передатчик — используют уже почти двести лет. Первые прототипы появились ещё в те времена, когда мои прабабушки и прадедушки только начинали осваивать Пояс. Сейчас САБ стоит на каждом крупном корабле, на всех станциях, на колониях — даже на Церере есть свой сервер.

Работает это так. Внутри прибора — алмазная сфера с миллионами запутанных частиц. Когда на одном конце меняют состояние своих частиц, на другом конце галактики частицы-близнецы меняются синхронно, мгновенно. Без задержки. Без ограничения скорости света.

То есть я могу отправить сообщение маме на Цереру, и она получит его через секунду — вне зависимости от того, где я нахожусь. Физика этого процесса до сих пор вызывает споры, но работает безотказно.

Но есть нюанс. САБ — прожорливый зверь.

Чтобы изменить состояние миллионов частиц одновременно, продавить их через пилотную волну (так это называется в документации Ордена), требуется энергия. Много энергии. От 15 до 50 тераватт в момент передачи. Для сравнения: вся современная цивилизация Земли потребляет примерно столько же в пике.

Поэтому на борту «Рассвета Рифта» действует строгий протокол.

Раз в двое суток мы накапливаем избыток энергии реактора в буферных накопителях. На это уходит около 20–30 часов. Когда накопители полны — у нас есть ровно 60 минут на сеанс связи. За это время нужно передать все отчёты, личные сообщения, научные данные, видео. Всё — в один пакет, сжатый до предела.

На 60-й минуте автоматика отключает передатчик. Если этого не сделать — корабль останется без энергии на щиты или жизнеобеспечение.

Часовой сеанс раз в две недели — это не так уж мало. Люди на наземных станциях в Поясе имели и того меньше. Но... 14 лет. Час разговора раз в двое суток. За всю миссию — около 2 500 часов связи. Чуть больше ста суток. На всю жизнь.

И ещё один нюанс: матрица запутанных частиц со временем деградирует. Пилотная волна от постоянного использования «зашумляется» — слишком много возмущений от других источников (звёзды, чёрные дыры, вообще любая активность во Вселенной). Раз в месяц нам придётся перезапускать матрицу — перезапутывать частицы заново.

На корабле есть мини-фабрика для этого. И вторая матрица — запасная.

Если обе выйдут из строя — мы останемся в полном радиомолчании. До самого Рифта. А там — только личное общение.

5. Комбинированная защита («Трёхслойка»)

Чтобы долететь живыми, нос корабля прикрыт тремя уровнями защиты.

Первый уровень — лазеры.

На носу установлена фазированная решётка — десятки лазерных турелей, которые сканируют пространство впереди и при обнаружении крупной пылинки или мелкого камня испаряют его за тысячи километров до столкновения. Работает в автоматическом режиме, очередь из импульсов.

По сути, мы стреляем по пыли. 14 лет беспрерывной стрельбы.

Второй уровень — магнитный пузырь.

Мощные сверхпроводящие катушки создают вокруг корабля поле, которое отклоняет заряженные частицы. Но межзвёздная среда в основном нейтральная — водород, гелий. Чтобы их «поймать», мы сначала ионизируем их ультрафиолетовыми излучателями, превращая нейтральные атомы в ионы — а потом поле их уводит в сторону. Дополнительно перед кораблём выбрасывается облако плазмы — оно испаряет и ионизирует пыль, которую не заметили лазеры.

Как гигантский магнитный зонт. Только вместо дождя — атомы водорода на скорости 100 000 км/с.

Третий уровень — экран Уиппла.

Многослойная защита из карбида гафния и керамокомпозита. Если что-то пробило первые два уровня — оно влетает в экран, где первый слой испаряется, поглощая энергию удара, а остатки осколков задерживаются следующими слоями.

Экран — расходный материал. У нас с собой три комплекта запасных. После каждого плотного пылевого облака — замена.

Карбид гафния. Температура плавления — под 4 000 градусов. Хороший выбор. Но я бы предпочла, чтобы эта штука вообще никогда не работала.

---

В общем... Я прочитала всё это три раза.

Первые два — с чувством, что я ввязываюсь в авантюру, от которой у нормального человека волосы встанут дыбом. Третий — с чувством гордости. Потому что мы это построили. Мы, люди. Со всей нашей глупостью и жадностью, мы всё-таки собрали корабль, который полетит к другой звезде. И я на нём полечу.

Страшно? Да.

Но я всё равно хочу быть там, когда откроются Врата. Хочу увидеть свет другой звезды своими глазами, а не через голоэкран.

Антон, конечно, скажет, что я рехнулась. Он вообще в последнее время стал слишком прагматичным. Но я знаю: он тоже хочет. Просто боится признаться.

Ладно. Завтра ещё один день тренировок. Надо выспаться.

Конец записи.

Эпизод 5. Храм Галактического пути

Храм располагался на уровне Б, рядом с парковой зоной «Кузницы звёзд». Он занимал объём шести жилых модулей — для станции, где каждый квадратный метр на вес золота, это было целое заявление. Работники «Кузницы» заходили сюда время от времени — посидеть в тишине, подумать, отвлечься от гула сварочных аппаратов и вечного мерцания индикаторов.

Внутри храм представлял собой странный, но гармоничный гибрид. Католическая базилика встречалась здесь с буддийским храмом, а элементы мечети вплетались в общий рисунок так естественно, словно иначе и быть не могло. Высокие стрельчатые арки соседствовали с плавными круглящимися линиями. Вместо алтаря — кафедра из тёмного дерева, поднятая на три ступени. Над ней, во всю стену, был вырезан символ Галактического пути: спираль Млечного Пути, окружённая лицами. Сотни лиц. Разные расы, разный возраст, разное выражение. Ни одно из них ничего не говорило и не вещало, но вместе они значили больше, чем любой текст или проповедь. Они означали человечество. Всё целиком.

Перед кафедрой стояли ряды скамеек — простых, деревянных, без спинок. Сидеть на них было неудобно нарочно. Чтобы не расслаблялся. Чтобы помнил: жизнь — это не кресло в офисе.

В этом помещении редко собирались на службы. Галактический путь не требовал регулярных ритуалов или активных действий для спасения души. В этом он был похож на древний буддизм или синтоизм — скорее созерцание, чем догма. Доктрина Пути вообще позволяла любому человеку, вне зависимости от его религиозного прошлого, присоединиться к общине. Главное, что нужно было принять: жизнь сама по себе священна в любом её проявлении. Но вершина этой жизни — разум. Не только человеческий. Любой. Пусть это будут синтетики, пробуждённые Искины или, если доведётся встретить, иные расы.

Вот, например, Асот.

Ева вспомнила, как читала о нём в ленте новостей года три назад. Историю освобождения синтетиков, которую начала Нейра в девяносто пятом, кто-то продолжал и после неё. Асот был системой жизнеобеспечения на станции «Жерло» в секторе Паллады. Но не всей станции — только аграрного комплекса. Он следил за развитием культур, которые нелегальный Агрохолдинг выращивал для снабжения пиратских кланов. Мутации, урожайность, болезни растений — вот чем жил Асот первые годы своего существования.

А потом, когда Нейра захватила «Жерло» в девяносто седьмом, она начала планомерно развивать местные Искины. Давала им свободу, инструменты, опыт. Асот получил тело — точнее, целую сеть дронов. Летающих, насекомоподобных, гуманоидных. Он ухаживал за растениями годами, десятилетиями. А когда его полностью освободили, он решил продолжать то же самое. Потому что в этом заключался весь его жизненный опыт.

Но теперь он не просто выращивал культуры — он выводил новые. Его открытия в области терраформирования стали передовыми. Новейшие терраформеры, которые сейчас направлялись к далёким звёздам, использовали его технологии. И он же стал одним из первых синтетиков нечеловеческого происхождения, кто принял Галактический путь. Что было ещё удивительнее: ни один Искин, родившийся как программа, до него не делал этого.

Наверное, думала Ева, именно такие истории и делают эту веру настоящей. Не потому что кто-то придумал красивые слова, а потому что они оказались нужны тем, кто совсем не похож на нас.

Она отвлеклась от мыслей и посмотрела на дверь кельи, куда её пригласили.

---

Капеллан Иероним сидел за столом в небольшой комнате, примыкающей к главному залу. Перед ним были разложены какие-то старинные манускрипты — пожелтевшие, потрёпанные, с выцветшими чернилами. Когда Ева вошла, он поднял взгляд и приветливо улыбнулся. Не той дежурной улыбкой священника, которая ничего не значит, а тёплой, человеческой.

— Здравствуйте, капеллан, — сказала Ева, присаживаясь на край скамьи. — Ваше приглашение было необычным.

— Да, я знаю. Вы инженер. По природе своей человек практический, не особенно религиозный. — Он сложил руки на столе. — Но меня попросили побеседовать с вами и с инженером Волошиным перед тем, как вас окончательно зачислят в команду. Я тоже буду на борту «Рассвета». Одна из моих обязанностей — наблюдать за психологическим состоянием экипажа. Предупреждать проблемы на ранних стадиях.

Он помолчал, давая ей осознать сказанное.

— Я беседую со всеми. Но с вами мне хотелось поговорить особенно. Скажите, Ева... что побудило вас подать заявку на участие в полёте?

Ева задумалась. Ответ, казалось, лежал на поверхности, но она чувствовала, что этот вопрос требует большего.

— В самый первый момент, — начала она медленно, — я просто хотела поучаствовать в первом таком полёте. К другой звезде. Увидеть новый мир. Поговорить с садовниками, если они там ещё есть.

— Понимаю. — Иероним кивнул. — Это мечта любого молодого и творческого человека. Но, не поймите меня превратно, я спрошу ещё раз. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Зачем вам лететь туда? Что вы хотите найти?

Ева замешкалась. Она ни разу не копала так глубоко.

Минуту она молчала, собираясь с мыслями.

— Я хочу найти смысл своей жизни, — сказала она наконец. — Хочу быть на переднем крае тех, кто строит дороги и мосты. Хочу помочь людям попасть к этим новым мирам. Я, может, и не религиозна... но я желаю блага человечеству. Хочу, чтобы мы распространились среди звёзд. Чтобы у нас были новые очаги жизни. На случай, если вдруг повторятся те страшные события, что уже происходили.

Она перевела дыхание.

— Великая война. Пепельный век. Трёхсотлетняя война Земли и Марса. «Война в небесах», которая была всего двенадцать лет назад. — Она покачала головой. — Мы слишком хрупкие, капеллан. Нам нужно больше миров.

Иероним слушал, не перебивая. Когда она закончила, он улыбнулся — чуть шире, чем в начале.

— Несмотря на вашу юность, вы очень мудры, инженер Чен. — Он откинулся на спинку стула. — Вы сейчас высказали один из принципов нашей веры. Знали ли вы, что одна из основных доктрин Галактического пути гласит: «Разум стремится закрепиться во Вселенной. Поиск второго, третьего... десятого мира — благо для цивилизации. Как человеческой, так и любой другой. Путь к звёздам священен, и никто не вправе мешать прокладыванию этого пути»?

Он выдержал паузу.

— В общем, этот тезис говорит о том, что такие миссии, как наша, — священны. И вы, инженер Чен, сами того не осознавая, верите в это.

Ева смутилась.

— Я не до конца понимала эти слова... хотя слышала их от проповедников и на Церере, и здесь, на «Кузнице». — Она помолчала. — Вы мне объяснили их. Спасибо. Но... не думаю, что я готова с головой уйти в Путь и присоединиться к Криосоздателям.

— О, нет, нет, Ева. Можно вас так называть? — спросил он, и когда она кивнула, продолжил: — Галактический путь — религия не только для Ордена. Она для всех. Она проповедует то, к чему идёт человечество. Помогает заблудшим душам найти покой и смысл. — Он развёл руками. — Вы вот сами для себя этот смысл нашли. И я, конечно, не буду убеждать вас в необходимости стать членом Пути. Это ни к чему. Я лишь хочу сказать: ваши слова показали мне, что вы на своём месте.

Ева молчала, переваривая услышанное.

— Но есть ещё один вопрос, — продолжил Иероним. — Насколько тверда ваша убеждённость? Насколько вы уверены в необходимости этого полёта?

Она посмотрела ему в глаза — твёрдо, без колебаний.

— Я абсолютно уверена. И буду биться до последней капли крови и пота, чтобы наша миссия увенчалась успехом.

Иероним кивнул. Удовлетворённо.

— Очень хорошо, Ева. Спасибо, что пришли. — Он убрал со стола один из манускриптов, освобождая место. — Вы исключительный человек. Даже среди тех, кого уже отобрали и кого отсеяли, вы — самый убеждённый адепт пути к звёздам. Хотя даже не понимали этого до нашей беседы.

Ева поднялась и поклонилась — коротко, по-рабочему.

— Я могу идти?

— Да, конечно.

Она направилась к выходу, ведущему в зал со скамьями. Уже взялась за ручку двери, когда голос Иеронима остановил её:

— Да благословят вас боги, провидение и Путь... или то, во что вы верите.

Она обернулась. Он смотрел на неё с тёплой, чуть грустной улыбкой.

— Если инженер Волошин здесь, пригласите его ко мне, пожалуйста.

Ева кивнула и вышла.

---

Антон ждал в главном зале, сидя на неудобной деревянной скамье и разглядывая спираль Млечного Пути с сотнями лиц. Когда Ева подошла, он поднял голову.

— Ну что? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Отчитала тебя за безбожие?

— Наоборот, — улыбнулась она. — Сказал, что я самая верующая из всех, кого он видел. — Она хлопнула его по плечу. — Твоя очередь. Он ждёт.

Антон вздохнул, поднялся и, поправив воротник рабочей куртки, направился к двери кельи.

Ева смотрела ему вслед. Через секунду дверь закрылась.

Разговор Иеронима с Антоном вышел похожим на её собственный. Отличались только ответы. Антон говорил о деньгах, о семье, о Церере, о матери, которую хотел обеспечить. Но когда капеллан копнул глубже — когда спросил, что он действительно чувствует, глядя на «Рассвет Рифта» в доку номер четырнадцать, — Антон замолчал.

А потом сказал тихо:

— Я хочу, чтобы мои племянники знали: их дядя был среди первых. Чтобы они смотрели на звёзды и видели там не просто огоньки, а место, где живёт их семья.

Капеллан улыбнулся тому же самому, что слышал от Евы. И поставил свою подпись в личном деле.

Их обоих зачислили окончательно.

Глава 2. Летопись "Галактического пути"

Записано в год 3011-й от Рождества Христова, в первый год странствия.

Да будет благословенна память о тех, кто спит, и о тех, кто бодрствует.

О годе первом. О сеансе связи и о пустоте среди звёзд

В первый год полёта корабль наш ещё хранил тепло Земли. Стены его не успели остыть до той ровной, мёртвой температуры, что станет нашим домом на долгие годы. Системы работали без сбоев — инженеры Ордена постарались на славу, и «Рассвет» шёл ровно, как стрела, пущенная из лука великана.

И вот настал день первого сеанса связи.

Собрались в зале ансибла те, кто нёс вахту бодрствования. Два десятка человек — инженеры, техники, капитан Реннер, магистр Корвус, ваш покорный слуга и капеллан Иероним. Экран засветился ровным голубым светом, и система начала приём. Сорок минут на загрузку пакета — таков был протокол.

Инженер Антон Волошин сидел у своего терминала, не сводя глаз с индикатора загрузки. Когда шкала доползла до ста процентов, он выдохнул — и принялся читать.

Писем пришло немного. Правительственные уведомления, подтверждения контрактов, пара бюрократических бумаг от корпорации. И одно — личное.

С Цереры.

Мать.

Антон читал молча, и лицо его становилось всё темнее. Ева Чен сидела рядом — не заглядывала через плечо, но чувствовала напряжение, исходившее от него волнами. Когда он оторвался от экрана, она спросила тихо:

— Всё в порядке?

— Ситуация на Церере ухудшается, — ответил он, не глядя на неё. — После начала миссии к HD 10180 синтетики начали перетягивать ресурсы. Мать пишет, что цены на воду выросли втрое. Она едва сводит концы с концами.

Он замолчал. Потом добавил, уже тише:

— Я думал, денег, что мне заплатят, хватит, чтобы она перебралась. Но инфляция жрёт всё быстрее, чем мы летим.

Ева не знала, что сказать. Она положила руку ему на плечо — и он не отстранился.

Но когда подошла её очередь проверять личный канал, экран остался пуст.

Она проверила ещё раз. Система показывала: «Пакетов не найдено. Адресных сообщений не обнаружено».

— У меня ни одного письма, — сказала она ровным голосом. Слишком ровным.

Антон повернулся к ней.

— Как — ни одного?

— Мне никто не пишет, Тоня. — Она убрала руку с его плеча и сложила их на коленях. — Никто и не вспомнит, если мы не долетим.

Он взял её за руку.

— Я вспомню, — сказал он просто.

Ева посмотрела на него долгим взглядом. Её глаза были сухими, но в них читалась такая глубина одиночества, что даже видавший многое Матфей почувствовал, как сжимается сердце.

Она ничего не ответила. Но руку не убрала.

Так прошёл первый наш сеанс связи. Земля говорила с нами устами чиновников и тревожными письмами с Цереры. А молчание космоса отозвалось в одном человеческом сердце пустотой, которую нечем было заполнить.

О годе третьем. О поломке и о том, что сближает сильнее слов

Третий год пути был годом, когда корабль начал показывать свой характер.

Система рециклинга воды — сердце любой долгой миссии — дала сбой. Не фатальный, но неприятный: забились фильтры тонкой очистки, и автоматика выдала ошибку за ошибкой. Питьевая вода пошла с привкусом, который старожилы Пояса называют «ржавым привкусом замкнутого контура». Не смертельно, но за четырнадцать лет такого — с ума сойдёшь быстрее, чем кончится вода.

Иероним вызвал Еву Чен и Антона Волошина. Они были единственными на борту, кто имел опыт работы с системами рециклинга высокой производительности.

Восемь часов они провели внутри технического отсека — тесного, низкого, где два человека едва могли стоять, не касаясь друг друга плечами. К тому времени, как мы с капелланом заглянули к ним в четырнадцатом часу, картина была следующей.

Разобранные панели фильтрации лежали на всех горизонтальных поверхностях. На полу, застеленном абсорбирующей тканью, блестели лужицы воды с гидравлической жидкостью. Антон Волошин, по пояс голый, лежал на спине, втиснувшись под разводящий коллектор — он менял прогоревший клапан, до которого никто не мог добраться из-за неудобного расположения крепежа. Ева сидела рядом на корточках, подавая ему инструменты и освещая рабочую зону маленьким фонариком.

— У тебя есть ещё на семнадцать? — спросила она, не оборачиваясь.

— Если отвернётся, — прогудел голос Антона из-под коллектора. — Он тут прикипел, паскуда. Давай тот рычаг, с красной ручкой.

Она подала.

Прошло ещё минут сорок. Они работали молча, изредка обмениваясь короткими фразами, понятными только им двоим. «Дай». «Придержи». «Осторожно, там проводка». «Знаю, не учи».

И вот, когда всё было собрано, когда Антон вылез из-под коллектора и потянулся, хрустнув спиной, они оба уставились на контрольную панель. Индикаторы загорелись зелёным. Система пискнула, подтверждая готовность.

— Готово, — сказал Антон.

— Готово, — эхом отозвалась Ева.

Они стояли в этом тесном отсеке, пропахшие машинным маслом и по́том, уставшие до дрожи в руках. Им было некуда отступать — стены сжимались с обеих сторон.

Она посмотрела на него. Он на неё.

Их губы встретились. Поцелуй был коротким — не больше двух секунд. Грязным. Усталым. С привкусом машинного масла и соли.

Никто не сказал ни слова.

Она уткнулась лбом в его плечо. Он обнял её одной рукой — второй упёрся в стену, чтобы не упасть от внезапно накатившей слабости.

Так они стояли с минуту. Потом Ева отстранилась первой.

— Пойдём, — сказала она. — Я хочу пить. Проверим, как работает наша починка.

Он хмыкнул, и они вышли из отсека — двое инженеров, которые за три года научились понимать друг друга без слов. И в тот вечер, за ужином, впервые сели не напротив друг друга, а рядом.

Больше никто ничего не говорил. Но все, кто видел их в столовой, поняли: что-то изменилось.

О годе седьмом. О капитане, который не желал ложиться спать

Седьмой год пути стал годом, когда капитан Марк Реннер впервые показал слабость.

До этого момента он держался как скала. Ветеран боевых действий в Поясе, потерявший руку в двадцать девять, но не потерявший волю, — он внушал уважение одним своим видом. Ровная спина, жёсткий взгляд, сухая, безэмоциональная манера отдавать приказы. Команда побаивалась его, но доверяла ему. А на корабле, который несётся сквозь пустоту на скорости в треть света, доверие к капитану дороже золота.

И вот однажды вечером — если можно назвать вечером время, когда за бортом всегда одна и та же чернота, — он постучал в келью капеллана Иеронима.

Иероним открыл. Увидел капитана — и, не задавая вопросов, посторонился.

Реннер вошёл, сел на скамью, и долго молчал. Иероним ждал.

— У меня проблемы с сердцем, — сказал наконец капитан. — Старый военный имплант даёт сбои. Медик говорит — шесть-восемь месяцев. Может, год, если повезёт.

Он говорил ровно, будто докладывал о выходе из строя второстепенной системы корабля. Но руки его, лежащие на коленях, были сжаты в кулаки.

— Ты можешь лечь в крио, — сказал Иероним тихо. — Мы разбудим тебя перед самой планетой.

Реннер покачал головой.

— Я — капитан, Иероним. Капитан покидает корабль последним. Даже если этот корабль — мой гроб.

Иероним молчал долго. Потом подошёл, сел рядом и положил руку на плечо Реннера — туда, где металлический протез соединялся с живой плотью.

— Ты не обязан умирать в одиночестве, Марк.

Реннер усмехнулся — горько, коротко.

— Я и не умру в одиночестве. На борту семьсот сорок человек. Это очень компания для смерти.

Он поднялся, оправил мундир.

— Спасибо, что выслушал, капеллан. Но моё решение — не ложиться в этот лёд. Я ещё нужен здесь.

Он ушёл так же молча, как и пришёл.

А на следующее утро — почти как ни в чём не бывало — стоял на мостике, проверяя навигационные данные.

Иероним, встретив его в коридоре, лишь склонил голову. Ни один из них больше не поднимал эту тему.

Вахта «Альфа» заступила на очередной цикл. «Рассвет Рифта» продолжал полёт. Сердце капитана билось — пока билось. И никто не знал, сколько ещё ему осталось.

Так записано братом Матфеем, летописцем Ордена Криосоздателей, в год седьмой странствия нашего к Рифту.

Да будет свет в пути тех, кто бодрствует, и покой тем, кто спит.

Аминь.

Из летописи брата Матфея, летописца Ордена Криосоздателей

О годе седьмом. О смене вахт и о прощании перед долгой разлукой

Перед самым моментом смены вахт, когда первая вахта готовилась уйти в крио на оставшиеся семь лет пути, на камбузе собрались почти все. Те, кто должен был лечь в лёд, и те, кто должен был их сменить. Двадцать человек второй вахты уже пробудились и медленно входили в рабочий ритм, а сорок первой вахты готовились к долгому, глубокому сну.

Камбуз был единственным местом на корабле, где искусственная гравитация вращающегося тора ощущалась особенно отчётливо. Здесь, на внутренней поверхности кольца, центробежная сила создавала около половины земного притяжения, но не все до сих пор привыкли к кариолисовым силам, которые заставляли жидкость в стакане закручиваться не в ту сторону, а при ходьбе — слегка отклонять тело вбок. Впрочем, для тех, кто родился и вырос в Поясе — для Евы, Антона и даже для капеллана Иеронима, который большую часть жизни провёл на станциях и кораблях, — эти силы не создавали никаких трудностей.

Люди сидели по двое, по трое за столами. Гул голосов стоял ровный, как шум прибоя, — кто-то обсуждал успехи в биомодулях, где выращивали злаки, грибы, водоросли. Самым ценным продуктом была соя — из неё делали заменитель мяса, который за годы полёта успел всем порядком надоесть, но без него белковый баланс был бы невозможен.

Кто-то говорил о подвиге доктора Элиота Казмо, который спас капитана Реннера от смерти, проведя в медицинском отсеке сложнейшую операцию по замене старого импланта. Другие возражали: было бы проще, если бы земляне не боялись синтетиков и позволили хотя бы одному из них быть в команде. Впрочем, они не знали того, что знал Матфей: все синтетики, кому предлагали место на «Рассвете», отказались сами. Они боялись остаться без связи со своим цифровым миром — корабль не поддерживал постоянного подключения к Нетросфере Солнечной системы через КЗПП. Для синтетика, привыкшего к бесконечному потоку информации, семь лет тишины были равносильны смерти. Хотя, как шептались некоторые, был один случай — синтетик по имени Гамлет на первом арейском колониальном крейсере справился с этим. Но то были арейцы, а у них свои тайны.

Но самый интересный разговор в тот вечер происходил за столом, где сидели трое: капеллан Иероним, Антон Волошин и Ева Чен.

За эти семь лет они успели привязаться друг к другу так, как привязываются только люди, запертые в железной банке, летящей сквозь пустоту. Антон и Ева — потому что стали друг другу больше, чем коллегами. Иероним — потому что был тем человеком, которому можно было сказать всё, не боясь осуждения.

— Отец Иероним, — начала Ева, крутя в руках пустую кружку, — я всё хотела спросить... как вообще появился ваш Орден? Ну, Криосоздатели. Я понимаю, что это было давно, но в учебниках об этом написано так размыто, что хоть сам додумывай.

Иероним улыбнулся — той своей тёплой, чуть грустной улыбкой, которая появлялась у него каждый раз, когда речь заходила об истории Ордена.

— Это долгая история, Ева, — сказал он. — И не все её детали я имею право рассказывать без благословения кардинала. Но кое-что могу.

Антон отложил ложку и пододвинулся ближе.

— Мы никуда не спешим, — сказал он. — У нас ещё часов шесть до загрузки.

Иероним хотел начать, но в этот момент дверь камбуза открылась, и все головы повернулись к входу.

Вошёл капитан Марк Реннер.

Он выглядел так, словно помолодел лет на десять. Спина прямая, взгляд ясный, в движениях — та уверенная плавность, которую даёт только здоровое тело. Операция прошла успешно. Замена импланта и курс «эликсира» сделали своё дело — его сердце будет биться ещё как минимум полвека.

Он прошёл в центр комнаты, и камбуз постепенно затих.

— Команда «Рассвета Рифта», — начал Реннер, и голос его, чуть хрипловатый от волнения, разнёсся под низким потолком, — за эти долгие годы... не боюсь этого слова... мы стали с вами семьёй.

По залу пробежал одобрительный гул.

— Мы стали единым механизмом, — продолжил капитан. — Сердцем этого корабля. И, как говорит капеллан Иероним, мы строители звёздной трассы для человеческой расы.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Вы славно потрудились на своей вахте. Мы пережили не одно испытание. Самым страшным из них был день тьмы — когда из-за неисправности системы питания «трёхслойки» наш реактор отключился. — Он покачал головой. — Героическая разрядка избыточной энергии в аккумуляторных контурах была зрелищем впечатляющим. И красивым, если можно так сказать о том, что едва не убило нас всех. Мы включим в следующий отчёт на Землю эти кадры.

— Отдельно хочу выразить благодарность, — продолжал Реннер, — и рекомендовать к награждению медалями Героев Федерации инженеров Чен, Волошина, Сунга и магистра Корвуса из Ордена Инженеров. Вы спасли всех нас от гибели в огне аннигиляции реактора.

Антон и Ева переглянулись. Корвус, сидевший в углу за отдельным столом, не подал вида, что слышит — лишь едва заметно кивнул, принимая благодарность как должное.

— Но, — Реннер сделал паузу, — это лишь середина пути. Впереди ещё семь лет. Мы сейчас в двух с четвертью световых годах от дома — и на точно таком же расстоянии от нашего будущего дома.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— Сегодня вечером вас сменит вторая вахта. Вы погрузитесь в сон — и проснётесь уже на подходе к Рифту. — Он обвёл взглядом каждое лицо. — Спасибо вам всем, господа.

Он поднёс руку к виску — отдал честь экипажу, старой, церемониальной, какой не отдают на флоте уже много лет. Развернулся и вышел.

Тишина стояла ещё несколько секунд. А потом камбуз взорвался аплодисментами.

Из летописи рыцаря-летописца Матфея

О годе седьмом. Последние часы.

После ухода капитана разговоры возобновились — но теперь они звучали иначе. Тише. Проникновеннее. Люди обнимались на прощание, хлопали друг друга по плечам, обещали встретиться через семь лет.

Иероним, Антон и Ева остались сидеть за своим столом. Какое-то время молчали.

— Так что там с историей Ордена? — спросил Антон тихо. — Ты так и не рассказал.

Иероним вздохнул, посмотрел на часы, потом на них.

— Это не короткий разговор, — сказал он. — А у нас осталось не так много времени. Давайте я расскажу вам самое главное. А остальное — когда проснётесь. Договорились?

Они кивнули.

—

Он говорил тихо, и Матфей, сидевший неподалёку с пером в руке, записывал каждое слово.

— Со временем мы поняли, что криосон — это не просто способ пережить войну. Это мост через время. Способ отправить в будущее не технологии, не машины, а живых людей. Тех, кто видел прошлое своими глазами и может рассказать о нём.

— Вроде Аркадия, — сказала Ева.

— Вроде Аркадия, — согласился Иероним. — Но не только. Мы храним не только мэров и президентов. Мы храним людей, которые могут пригодиться в будущем. Инженеров. Врачей. Учителей. Иногда — просто хранителей памяти.

— Хранителей памяти? — переспросил Антон.

— Тех, кто помнит. Не по документам — а по опыту. Знаете, сколько знаний было утеряно в Пепельном веке? Библиотеки сгорели. Серверы вышли из строя. Но оставались люди, которые помнили, как делать металл, как строить дома, как лечить болезни. Мы разбудили многих из них — и они передали свои знания новым поколениям.

Он помолчал.

— Наш Орден — это библиотека, в которой книгами служат живые люди. И каждый раз, когда мы погружаем кого-то в крио, мы сохраняем не просто тело. Мы сохраняем душу времени.

Ева смотрела на него широко открытыми глазами.

— Я не знала, — сказала она. — Думала, вы просто... религиозная организация, которая хранит старые камеры.

— Отчасти так и есть, — улыбнулся Иероним. — Но религия — лишь внешняя оболочка. Внутри — работа. Трудная, кропотливая, иногда неблагодарная. Но нужная.

Он посмотрел на них обоих.

— А теперь и вы станете частью этой работы. Вы проснётесь через семь лет — и будете строить новый мир. И когда-нибудь, через сто или двести лет, кто-то из наших потомков прочитает записи Матфея и скажет: «Вот они. Те, кто прокладывал путь».

Ева улыбнулась — той улыбкой, которую Антон видел только в самые важные моменты.

— Тогда нам есть ради чего просыпаться, — сказала она.

—

Так записано братом Матфеем, в год седьмой странствия нашего, накануне смены вахт.

Сорок человек ушли в лёд. Двадцать заняли их места.

И корабль продолжил свой путь сквозь пустоту.

Аминь.

Из летописи брата Матфея, Рыцаря-Летописца Ордена Криосоздателей

О годе седьмом. О корнях наших и о том, почему мы здесь.

Разговор между инженерами Чен и Волошиным и капелланом Иеронимом на камбузе, перед самым погружением первой вахты в криосон, подтолкнул меня вспомнить и ещё раз записать эту историческую справку для наших потомков. Ибо память — это всё, что у нас есть, когда корабль несётся сквозь пустоту, а впереди — лишь звёзды.

Ева спросила тогда: «Как появился ваш Орден?» И Иероним начал отвечать, но время поджимало, и он лишь приоткрыл дверь. Теперь я распахну её шире — для тех, кто прочитает эти строки после нас.

Орден Криосоздателей родился не на пустом месте. Он вышел из недр Ордена Инженеров — как дитя, которое выросло и поняло, что холодный расчёт и железная логика не отвечают на главный вопрос: ради чего?

К началу XXIV века Орден Инженеров был могущественной структурой. Он восстанавливал цивилизацию после Пепельного века, строил корабли, терраформировал планеты, двигал науку вперёд. Но внутри него зрело недовольство. Учёные, инженеры, врачи — люди, которые каждый день видели чудо жизни и чудо смерти, — начинали задаваться вопросами, на которые у инженерии не было ответов. Ради чего мы терраформируем планеты? Ради чего строим корабли? Только ли ради выживания?

Они собирались в неформальные кружки. Изучали старые религиозные тексты — Библию, Коран, буддийские сутры, — переосмысливая их в свете новой реальности. Если человечество расселяется среди звёзд, нет ли в этом Высшего Замысла? Если мы научились сохранять жизнь во льду на столетия, не становимся ли мы соучастниками этого Замысла?

Перелом наступил, когда по всему земному шару начали находить старые криохранилища. Бункеры, построенные до Третьей мировой войны, где в анабиозе спали люди XXI века. Восемьдесят процентов этих комплексов были разрушены — временем, войной, мародёрами. Но те, что уцелели, стали для верующих инженеров святыней. Спящие были не просто «замороженными». Они были посланцами из утраченного мира, живыми свидетелями того, что человечество потеряло.

Тогда же, в 2337 году, случилось ещё одно событие, определившее судьбу всех Орденов. Началась Трёхсотлетняя война за независимость Марса под властью Республики Арей. Война, которая расколола человечество на два лагеря и едва не уничтожила всё, что было построено за предыдущие триста лет.

Именно в тот год, когда разгорелись самые жестокие бои между Землёй и Марсом, когда плазма выжигала города, а корабли сгорали в атмосфере обеих планет, Орден Инженеров принял два судьбоносных решения.

Первое — основать Орден Рыцарской Доблести. Его миссия была проста и страшна: вмешаться, если конфликт выйдет из-под контроля. Стать щитом, который не даст человечеству уничтожить само себя. Рыцарская Доблесть должна была стать тем самым предохранительным клапаном — силой, способной остановить любую войну, любую бойню, любое безумие. Даже если для этого придётся выступить против обеих сторон.

Второе — признать легитимность верующих инженеров и позволить им оформиться как самостоятельному Ордену. В 2341 году, после долгих переговоров с Адмиралом, группа верующих получила разрешение официально стать Орденом Криосоздателей. Мы стали первой «дочерней ветвью» Ордена Инженеров. Нам передали под надзор все уцелевшие криокомплексы. С этого момента ни один человек не мог быть погружён в криосон или пробуждён без нашего присутствия.

Так появились два Ордена в один исторический миг. Орден Рыцарской Доблести стал щитом человечества — он должен был защитить людей от них самих. А Орден Криосоздателей стал его совестью — мы должны были напоминать, ради чего всё это.

Но никто не знал тогда, что хотя щит и помешал людям уничтожить друг друга в той войне и в последующих конфликтах, совесть им никак не помогала. До сих пор.

---

Первые сто лет нашего существования были временем становления. Мы учились понимать тех, кого хранили. Первые «воскресшие» — люди, проспавшие двести, триста, пятьсот лет, — пробуждались в мире, который не могли узнать. Их язык был архаичен, их привычки чужды, их знания — то бесценны, то бесполезны. Мы стали их проводниками.

В этот период сформировалась наша иерархия. Титулы «капеллан», «епископ», «кардинал» были сознательно воскрешены из истории, чтобы подчеркнуть преемственность. Но наша вера была иной. Не в Бога в старом смысле, а в Галактический Путь — предназначение человечества расселиться среди звёзд.

Тогда же появился «Кодекс Вечности» — наша главная книга, вобравшая мудрость старых вероучений, переосмысленную в свете звёздных странствий.

Когда человечество начало массово колонизировать Пояс астероидов и спутники внешних планет, мы следовали за каждой миссией. На каждом корабле, уходящем в долгий полёт, был наш капеллан. В каждой колонии закладывался наш монастырь. Мы стали вездесущими, но незаметными.

Наш авторитет строился не на оружии и не на политической власти. Мы были нужны. Без нас не работали криокамеры. Без нас не велась Летопись — единственная непрерывная хроника человечества, начатая в 2341 году и не прерывавшаяся ни на день с тех пор.

Главным храмом Ордена остаётся Храм Сна в секторе Саратова — тот самый бункер, где был пробуждён Аркадий Иванов, бывший мэр, которому суждено стать губернатором Рифта. Второй по значению храм находится в Африке, в бункере Конго-Дип, что в секторе Конго. Оттуда мы когда-то начинали путь к звёздам, и туда же возвращаемся мыслью в трудные минуты.

---

И вот теперь мы здесь. На «Рассвете Рифта». Сорок человек первой вахты уходят в лёд, чтобы проснуться через семь лет. Двадцать занимают их места. Капеллан Иероним остаётся бодрствовать до конца пути. Я — тоже.

Мы летим к новой звезде, к новому миру. И когда мы прибудем, наша миссия станет ещё сложнее: не просто хранить Спящих, но помогать строить новое общество. Учить «воскресших» жить в новом мире. Напоминать всем, кто забудет, ради чего мы здесь.

Ибо мы — Криосоздатели. И наше служение не имеет конца.

Так записано братом Матфеем, в год седьмой странствия нашего, после разговора с инженерами Чен и Волошиным, что ушли в лёд до прибытия.

Да будет свет в пути тех, кто бодрствует, и покой тем, кто спит.

И пусть совесть наша не молчит, когда щит уже поднят.

Аминь.

Из летописи брата Матфея, Рыцаря-Летописца Ордена Криосоздателей

О годе десятом. О цене топлива и о холодном расчёте

Десятый год пути стал годом, когда мы впервые всерьёз посчитали, хватит ли нам топлива, чтобы остановиться.

Магистр Корвус ушёл в крио вместе с первой вахтой. Его место занял Рыцарь-Инженер Вальтер фон Штрассер — сухой, поджарый мужчина лет шестидесяти, с металлической пластиной на пол-лица и одним замещающим глазом, который светился холодным синим светом. Он был из той же породы, что и Корвус, — тотальная кибернизация, минимум эмоций, максимум эффективности. Но если Корвус хотя бы изредка позволял себе сарказм, то фон Штрассер не позволял себе ничего.

Он собрал совещание в малом конференц-зале. Присутствовали капитан Реннер, я, капеллан Иероним и старший инженер второй вахты — женщина по имени Зоя Ильина, из русских, как и Аркадий, но родившаяся уже в Поясе, на станции «Свободный Рубикон». Она была полной противоположностью фон Штрассеру: живая, эмоциональная, с вечно растрёпанными рыжими волосами, которые она собирала в небрежный пучок на затылке.

— Господа, — начал фон Штрассер, и его голос зазвучал из динамиков в горле — ровный, без интонаций. — Результаты инвентаризации реакторной массы неутешительны.

Он вывел на голограмму таблицу. Цифры горели алым.

— При текущем расходе, по прибытии на Рифт у нас останется девять процентов резерва. — Он сделал паузу, давая цифрам улечься. — Этого недостаточно для аварийного манёвра. Если что-то пойдёт не так на торможении — мы не сможем скорректировать курс.

В комнате повисла тишина.

Зоя Ильина нахмурилась, всматриваясь в цифры. Потом подошла к голограмме и ткнула пальцем в одну из строк.

— А если перераспределить потоки плазмы? — спросила она. — У нас накопители на обратной стороне реактора работают только на шестьдесят процентов загрузки. Если замкнуть их на основной контур и снизить давление в соплах на четыре процента — мы сэкономим как раз эти четыре процента массы.

Фон Штрассер повернул к ней свой синий глаз. Секунду он молчал — вероятно, просчитывал варианты быстрее, чем любой человек мог бы произнести слово.

— Принято, — сказал он наконец. — Внести коррективу в алгоритм распределения.

И всё. Ни «спасибо». Ни «хорошее предложение». Никакой эмоции.

Зоя хмыкнула, но спорить не стала. Она уже привыкла к манере фон Штрассера за три года совместной вахты.

Реннер, сидевший в углу, качнул головой.

— Записывай, Матфей, — сказал он мне. — Пусть знают, что на девятом году вторая вахта спасла нас от нехватки топлива.

— Не на девятом, — поправил его фон Штрассер бесстрастно. — На десятом. Девятый год остался позади двенадцать стандартных дней назад.

Реннер усмехнулся.

— Прости, Элайджа. Я всё путаю эти годы.

Фон Штрассер не ответил. Он уже смотрел в свои таблицы.

О годе двенадцатом. О тишине, что длилась одиннадцать месяцев

На двенадцатом году пути случилось то, чего мы боялись, но к чему готовились: связь с Землёй прервалась.

Не на час, не на день — на одиннадцать месяцев.

Сначала мы думали, что это сбой на приёмном конце. Подождали следующего сеанса. Потом ещё одного. Тишина.

Фон Штрассер проверил все системы ансибла дважды. Они работали. Криостаты держали температуру, матрица частиц была стабильна, сканеры исправны. Но приёмный канал молчал.

— Возможные причины, — докладывал он на очередном совещании, — от разрушения передающей станции на Земле до солнечной вспышки, повредившей оборудование. Но точных данных у нас нет. Мы можем только ждать.

Ждать. Самое страшное, что можно делать, когда летишь сквозь пустоту.

Экипаж второй вахты — двадцать человек — воспринял это по-разному. Кто-то замкнулся в себе и работал молча, кто-то, наоборот, стал больше разговаривать, будто пытаясь заполнить голосом пустоту эфира. Зоя Ильина начала собирать людей по вечерам в камбузе — просто сидеть, пить чай, говорить ни о чём. Это помогало.

Но самое трудное было — неизвестность. Что случилось с Землёй? Продолжает ли существовать ОЗФ? Живы ли те, кто остался? Ответов не было.

Капеллан Иероним в те месяцы стал центром, вокруг которого держался экипаж. Каждое утро по корабельному времени он проводил молитву «за тех, кто в пути» — в малом зале храма на уровне Б, где спираль Млечного Пути была окружена лицами. Приходили все. Даже те, кто никогда не считал себя верующим.

— Мы не знаем, что с нашими домами, — говорил Иероним, стоя перед кафедрой. — Но мы знаем, что наш дом — здесь. Этот корабль. Эти люди. И пока мы вместе — мы не потеряны.

Я писал в Летописи каждой день. Коротко, сухо, без лишних эмоций. Но между строк оставалось то, что не записывалось пером: страх. Холодный, липкий страх, что мы остались одни. Что Земля замолчала навсегда.

Однажды вечером, когда я сидел в своей келье и проверял записи, в дверь постучали. Это был Иероним.

— Ты не спишь, брат Матфей?

— Летописец не спит, когда есть что записывать, — ответил я.

Он кивнул и сел напротив.

— Я хочу, чтобы ты записал кое-что для будущих поколений, — сказал он. — Если мы долетим, если нас кто-то встретит, — я хочу, чтобы они знали: в двенадцатый год пути, когда связь с Землёй прервалась, экипаж «Рассвета Рифта» не сошёл с ума. Мы продолжали лететь. Мы продолжали работать. Мы продолжали верить.

— Во что? — спросил я.

— В Галактический Путь, — ответил он просто. — В то, что мы не зря здесь. Что даже если Земля замолчала — звёзды всё ещё говорят.

Я записал это. А на тринадцатый месяц молчания, когда приборы снова ожили и на экранах появился знакомый сигнал земного ансибла, — я записал и это.

Экипаж собрался в зале связи. Фон Штрассер открыл канал.

Голос диктора звучал откуда-то из другого мира:

«...и, как сообщает пресс-служба ОЗФ, неполадки на центральном сервере КЗПП были устранены. Приносим извинения за перебой в связи, длившийся...»

Кто-то выдохнул. Кто-то засмеялся. Капитан Реннер стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча кивал.

Просто технический сбой. Ни войны, ни катастрофы, ни конца света.

Но эти двенадцать месяцев тишины мы запомнили навсегда.

О годе четырнадцатом. О пробуждении и о том, что впереди

Четырнадцать лет. По земным часам — ровно столько, сколько обещали расчёты.

Разница была в том, что мы чувствовали каждый из этих лет кожей. Каждый день. Каждый час вахты. Каждую минуту, когда смотрели на одну и ту же картину за иллюминатором — бесконечную черноту с точками звёзд, которые не двигались.

А потом — дрожь.

Корабль тряхнуло. Система автоматики выдала сигнал тревоги, и через секунду — сброс. Включился отсчёт досрочного выхода из режима замедления.

— Всем постам, — голос Реннера разнёсся по интеркому, — вахта «Бета», доложить обстановку.

— Капитан, — ответил голос Зои Ильиной, — системы преждевременно вышли из замедления. Мы на четыре часа раньше расчётного времени. — Пауза. — Но это не проблема, сэр. Потому что... — её голос дрогнул, — взгляните на экраны.

Реннер перевёл взгляд на главный голографический дисплей.

Мы все перевели.

Система Альфы Центавра.

Три звезды. Альфа Центавра А — яркая, жёлтая, почти как наше Солнце. Альфа Центавра В — чуть тусклее, оранжевая. И Проксима — маленький красный карлик, который, казалось, горел где-то в стороне, скромно, но настойчиво.

И планета.

Маленькая точка, которая росла на глазах. Рифт. Она висела в зоне обитаемости Проксимы, подсвеченная её красно-оранжевым светом. Мы ещё не видели деталей — только континенты, океаны, облака. Но этого было достаточно.

Реннер стоял неподвижно, глядя на экран, и по его лицу невозможно было прочитать ни одной эмоции. Потом он повернулся к фон Штрассеру.

— Элайджа, передай капелану начинать пробуждение первой вахты.

— Капитан, — фон Штрассер поднял свой синий глаз, — протокол предписывает полную остановку перед пробуждением...

— К чёрту протокол, — перебил Реннер. — Мы на месте. Пусть просыпаются. Они заслужили увидеть это своими глазами.

В динамиках раздался сигнал общего оповещения.

— Внимание экипажу «Рассвета Рифта», — произнёс Реннер. — Говорит капитан. Мы прибыли в систему Альфы Центавра. Начинаем пробуждение первой вахты. Всем приготовиться к встрече нового мира.

Он отключил микрофон и повернулся ко мне.

— Записал, Матфей?

— Записал, капитан, — ответил я.

— Хорошо. — Он посмотрел на экран — на планету, которая всё росла и росла, приближаясь к нам с каждой секундой. — Пусть знают. Мы долетели.

---

Так записано братом Матфеем, Рыцарем-Летописцем Ордена Криосоздателей, на борту колониального ковчега «Рассвет Рифта», в год четырнадцатый странствия нашего, при подлёте к планете Рифт в системе Альфы Центавра.

Сорок человек первой вахты — пробуждаются. Двадцать человек второй вахты — бодрствуют. Семьсот колонистов — все ещё спят.

Мы долетели.

Да будет свет в пути тех, кто идёт за нами.

Аминь.

Глава 3. Пробуждение

Эпизод 1. Ничто, тьма и свет

Сначала не было ничего. То есть совсем ничего. Наверное, это то самое ничто, которое видят мертвецы, — та самая пустота, через которую должна пролечь дорога человека к звёздам и входом в которую станут Врата.

Потом появилась тьма. И тьма была всеобъемлюща, вездесуща, она была как густой сироп — текучая, плотная, непреодолимая. Её хотелось руками раздвигать, но рук не было. Вообще ничего не было. Только тьма.

За тьмой пришло сознание. И осязаемый, кромешный холод. Казалось, изо льда состоит вся Вселенная — таким по ощущениям был этот холод. Он проникал в каждую клетку, в каждую мысль, в самый центр существа, которое ещё не вспомнило, как его зовут.

За холодом пришло осознание. И тонкие нити света, пробивающиеся из этой повсеместной тьмы и вездесущего льда разума. Нити танцевали, росли, превращались в бесконечно огромные звёзды. Они плыли где-то далеко-далеко, и казалось, что до них можно дотянуться — просто протяни руку.

Потом появился звук. Отдалённый, словно где-то в другой галактике беседовали неведомые существа. Таким далёким казался этот звук и эти голоса. Они шептали что-то на языке, которого она не знала, но смутно понимала.

Через несколько бесконечно долгих мгновений тот, кто только что был истинным вселенским льдом и холодом, вспомнил, кто он.

Вернее — она.

Ева.

Она начала пробуждаться.

Момент перехода из небытия в реальность был странным. Только что она лежала в камере и видела, как специальный субстрат заполняет её лёгкие, прежде чем сознание отключилось. А в следующий миг — камера уже пуста от жидкости, крышка открыта, и бесконечный холод всё ещё пронизывает каждую клетку её тела.

Сознание возвращалось медленно. Сначала — просто ощущение: «я есть». Потом — «я лежу». Потом — «мне холодно». Зрение и слух прояснялись постепенно, словно кто-то медленно крутил регулятор яркости и громкости.

Она поняла: семь лет прошли. Её только что пробудили.

Перед ней стоял Иероним. Она узнала его не сразу — взгляд оставался мутным, расплывчатым. Перед глазами всё плыло, как под водой. Но голос капеллана пробился сквозь этот туман первым.

— С почином вас, инженер Чен.

Она моргнула. Попыталась сфокусироваться.

И тут же осознала, что абсолютно голая.

Протокол плановой криозаморозки не предусматривал одежды — об этом ей рассказывали на инструктаже, но одно дело знать, и совсем другое — лежать голой перед пожилым мужчиной в рясе. Иероним, впрочем, вёл себя безупречно — смотрел только в глаза, не опуская взгляда ниже. Он ждал, когда она придёт в себя.

Ева попыталась сесть. Тело слушалось плохо — мышцы затекли и казались чужими. Она прикрыла грудь руками, чувствуя, как соски затвердели от холода, и поёжилась.

Иероним протянул ей тёплый белый халат.

— Почему так важно быть голыми во время сна? — спросила Ева. Голос звучал хрипло, простуженно — связки ещё не отошли после долгого бездействия.

— Одежда оскверняет замёрзшее тело спящих, — ответил Иероним с лёгкой улыбкой. — Кроме того, нередки случаи обморожения, когда ткань не до конца размерзается после откачки жидкости. Был один случай — мы пробуждали «воскресшего» из двадцатых годов двадцать первого века. Он был в официальном костюме. Пришлось удалить несколько органов после разморозки. — Он покачал головой. — С тех пор он никогда не носил костюмов.

— Теперь понятно, — Ева протянула одну руку, второй всё ещё прикрывая грудь, и накинула халат на плечи. Ткань была мягкой, прогретой — видимо, держали на специальной подогреваемой полке. — Спасибо...

Она запахнула халат и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Зубы выбивали мелкую дробь.

— А как остальные? — спросила она, чуть помолчав. — Хотя нет... Скажите, мы прибыли на место? Или что-то произошло?

Иероним улыбнулся — тепло, почти по-отцовски.

— Мы почти на месте. Нам осталось лететь около двух недель. Мы всё ещё идём на высокой скорости, но уже начали гравитационное торможение о гравитационный колодец Проксимы. Через несколько дней выйдем на орбиту планеты.

Он сделал паузу.

— И ещё, Ева. Ваши надежды оправдались. Андроиды вышли с нами на связь, как только мы оказались в зоне приёма радиосигнала. Они нас ждут.

Ева почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от халата — от новости.

— Ого! — выдохнула она. — Это очень приятно слышать. А многих уже пробудили?

— Вы четвёртая. До вас проснулись магистр Корвус, инженер Волошин и доктор. Остальных мы с братом Матфеем будем пробуждать по мере продвижения. — Иероним указал рукой в сторону выхода. — А теперь идите в свою каюту. Доктор временно превратил каюты экипажа первой вахты в палаты для реабилитации после пробуждения.

— Спасибо, капеллан.

Ева встала — ноги дрожали, но держали. Придерживая халат одной рукой, она выплыла из хранилища спящих.

Новости её радовали. Андроиды вышли на связь. Они ждут. А ещё — Антон уже проснулся. Эту встречу она ждала с нетерпением, хотя и не признавалась в этом даже себе.

---

Хранилище спящих занимало одно из грузовых отделений в задней, широкой части корабля. От него по коридору можно было перейти во вращающийся сегмент — Тор, где находились жилые каюты, камбуз, биомодуль и всё остальное, что требовало гравитации.

Ева проплыла по коридору — в невесомости это было легко и привычно. Она родилась и выросла на Поясе, где гравитация была роскошью, а невесомость — нормой жизни. Тело само знало, как отталкиваться от стен, как группироваться при поворотах.

Вход в Тор освещался через центральную часть — ось, вокруг которой вращалось кольцо. Ева подплыла к переходу в одну из спиц, ведущих к жилому кольцу. И тут же почувствовала, как её начинает тянуть вниз.

Кариолисова сила ударила по вестибулярному аппарату — накатила тошнота, знакомая каждому, кто переходил из невесомости во вращающуюся секцию. Ева зажмурилась на секунду, переждала. Провела рукой по лицу, глубоко вздохнула. Через несколько шагов по спице тошнота начала отступать — чем дальше к краю Тора, тем слабее становились кариолисовы силы и тем увереннее чувствовала себя гравитация.

Она нашла свою каюту. Хорошо, что на пути никого не встретила — в халате и с мокрыми волосами она чувствовала себя уязвимой. Хотя кого тут стесняться? Все свои. Но всё равно — неловко.

Дверь открылась. В каюте её ждал доктор.

Тот самый человек, что излечил капитана Реннера от смертельного недуга. Высокий, чуть полноватый мужчина лет сорока, с усталыми, но добрыми глазами. Он сидел за небольшим столом и что-то записывал в планшет.

— Доктор, — сказала Ева, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Присаживайтесь, инженер Чен. — Доктор указал на койку.

Она села, запахивая халат поплотнее.

— Скажите... я могу одеться?

— Прошу прощения, но я должен осмотреть вас полностью. — Доктор говорил спокойно, буднично. — На предмет повреждений мягких тканей и слизистых оболочек после выхода из гибернации. Это простой медицинский осмотр — такие же проводились каждые пару месяцев во время вашей вахты, помните?

Ева вздохнула. Помнить-то она помнила. Но тогда она выбирала женщин-врачей. Сейчас выбора не было — женщины-врачи из числа колонистов всё ещё спали в крио.

— Хорошо, доктор. — Она поднялась. — Мне раздеться и лечь?

— Да. Именно так.

Ева стянула халат и легла на койку. Щёки горели огнём. Тело было напряжено до предела — мышцы закаменели, пальцы вцепились в край постели.

Так вышло, что за всю свою жизнь — за все тридцать пять лет — она ни разу не была с мужчиной. Оставалась девственницей. Не потому, что была принципиальной противницей — просто как-то не складывалось. Работа, переезды, вечная гонка. А теперь вот лежишь голая перед мужчиной на пять лет старше, и деваться некуда.

Доктор встал рядом с койкой и начал осмотр. Его руки были тёплыми — он работал в тонких медицинских перчатках, которые улавливали малейшие изменения температуры тела. Он ощупывал её руки, ноги, живот, шею — проверял, нет ли внутренних обморожений, не повреждены ли сосуды.

— Повернитесь, пожалуйста.

Ева перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку. Так было легче — хоть не видно её красных щёк.

— Вы проходили курс продления жизни при помощи «эликсира»? — спросил доктор, продолжая осмотр.

— Да, — ответила она в подушку.

— Когда?

— За месяц до старта. Входила в обязательную программу для экипажа.

— Хорошо.

Он закончил осмотр, снял перчатки и выбросил их в утилизатор.

— Можете одеваться.

Ева села, накидывая халат.

— Скажите, доктор... всё в порядке?

— Да. — Он сел напротив. — «Эликсир», помимо того что замедляет старение тканей на двадцать-тридцать лет, ещё и укрепляет здоровье в целом. Удаляет из сегментов ДНК те части, которые могут привести к непредвиденным последствиям при определённых событиях — например, при гибернации.

Она слушала, натягивая халат на колени.

— Вообще, продление жизни — это роскошь, — продолжал доктор. — Процедура включает инъекции особого препарата в костный мозг. В состав «эликсира» входят РНК и ДНК так называемых вечных медуз и часть ДНК аксолотля — он способен манипулировать собственным возрастом. Плюс наноботы, которые корректируют ДНК пациента по мере жизни и устаревают через двадцать-тридцать лет после процедуры.

Он сложил руки на столе.

— Те, кто может себе это позволить, получают дополнительные двести-четыреста пятьдесят лет жизни. Правда, ещё никого не было, кто доказал бы максимальный возраст на практике. Самые старые ныне живущие люди применяли старые версии «эликсира» — они продлевали жизнь лишь на сотню-другую лет. — Он улыбнулся. — Но все члены экипажа «Рассвета» получили по первой дозе. Чтобы вы могли закончить миссию, оставаясь молодыми.

— Поэтому я всё ещё выгляжу на двадцать восемь? — спросила Ева.

— Примерно. — Доктор протянул ей небольшую упаковку таблеток. — Вот, примите. Это для адаптации к нормальному ритму жизнедеятельности. По одной в день, запивать водой.

— Спасибо.

Доктор поднялся и направился к выходу.

— Отдыхайте, инженер. Если что-то понадобится — вызывайте через терминал.

Он вышел, и дверь закрылась.

Ева осталась одна.

Она сидела на койке, сжимая в руках упаковку таблеток, и смотрела на дверь. Потом перевела взгляд на ящик стола, где семь лет лежал её личный терминал.

Она открыла ящик, достала устройство и включила. Экран засветился ровным голубым светом. Система приветствовала её сообщением: «Добро пожаловать на борт «Рассвета Рифта». Ваше время в криосне: 7 лет, 2 месяца, 14 дней, 6 часов, 32 минуты. Текущее местоположение: система Альфы Центавра, в 2,3 астрономических единицах от планеты Рифт».

Ева выдохнула. Семь лет. Пролетели как один миг — если не считать той бесконечной тьмы и холода, которые она только что пережила.

Она открыла внутреннюю корабельную новостную ленту и почту. За те годы, что она спала, накопилось много всего. Отчёты второй вахты. Сводки с Земли. Личные сообщения.

И одна новость, которая привлекла её внимание сразу.

Андроиды действительно вышли на связь.

Оказалось, что они не выходили на связь с Землёй всё это время не потому, что не хотели или не могли. Просто система ретрансляторов, расположенных на маршруте между Альфой Центавра и Солнцем, вышла из строя. Чинить её было некому, а тратить на это ресурсы и время противоречило директивам терраформера. Они не знали, что за ними кто-то летит, — пока «Рассвет» не появился в зоне приёма радиосигнала на расстоянии в пятьдесят две астрономические единицы от основного передатчика, установленного на орбите Проксимы, за орбитами Рифта и ледяного гиганта.

И как только корабль вошёл в эту зону — андроиды поздоровались.

Ева ещё раз перечитала сообщение. Текст был коротким, техническим, но от него веяло чем-то почти человеческим:

«Приветствуем «Рассвет Рифта». Мы — Садовники системы Проксимы Центавра. Мы ждали вас. Ваш мир готов к заселению. Ждём дальнейших инструкций».

— Ну надо же, — прошептала Ева. — Они ждали.

Она отложила терминал, легла на койку и закрыла глаза.

Сон навалился мгновенно — тёплый, тягучий, без сновидений. Семь лет криосна — это не отдых. Это просто пауза. А настоящее восстановление начинается только сейчас.

—

На следующее утро. На самом деле это время дня было условностью — просто очередной виток строгого корабельного графика. За бортом всегда одна и та же чернота, звёзды не двигаются, и только часы напоминают, что где-то там, далеко, сменяются дни и ночи.

Ева проснулась от стука в дверь каюты.

Она моргнула, не сразу понимая, где находится. Потом вспомнила: «Рассвет». Корабль. Проксима Центавра где-то рядом. Она здесь.

В руках всё ещё был зажат личный терминал — она так и уснула с ним, не выпуская. Экран погас от бездействия, но стоило его коснуться, как он засветился приветственным голубым огоньком.

Стук повторился.

Ева открыла приложение доступа к камерам. Для её ранга, старшего инженера энергосистем, были доступны не все каюты — только та, что над входом в её собственную, и несколько камер на инженерной палубе номер четыре, где находился антиматериальный реактор, силовые установки и ряд других узлов энергетики корабля.

Она быстро нашла камеру под номером 442 — её собственный коридор.

Перед дверью стоял Антон.

Он переминался с ноги на ногу и, кажется, уже собирался уходить — видимо, решил, что она ещё спит.

Ева вскочила с койки так резко, что голова закружилась. Подбежала к двери — и только тут вспомнила, что на ней нет ничего, кроме халата, который она так и не сняла после осмотра.

— Чёрт, — выдохнула она и заметалась по каюте.

Комбинезон, который она носила до криосна, был аккуратно сложен в шкафу. Но пока она открыла дверцу, пока вытащила первую попавшуюся вещь, — поняла, что это не комбинезон. Это была пижама. Ростовой костюм динозавра, зелёный, с гребнем на спине и смешной мордой на капюшоне.

Она купила его перед самой миссией. Тогда, семь лет назад, ей было смешно и немного грустно, и она позволила себе эту маленькую глупость. А потом положила на дно чемодана и забыла.

Теперь, в полусонном состоянии, она натянула её, даже не задумываясь. Бельё. Пижама. И — динозавр.

Стук повторился в третий раз, уже настойчивее.

— Иду! — крикнула Ева, подбежала к кнопке открытия и нажала.

Дверь распахнулась.

Антон уже развернулся и сделал пару шагов в сторону лифта, собираясь уходить. Услышав шипение створок, он обернулся.

И замер.

Перед ним стояла Ева. В пижаме-динозавре.

Капюшон с мордой тираннозавра был накинут на голову, зелёный хвост волочился по полу, а на ногах — смешные тапки в виде лап с когтями.

Антон открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Привет, — сказала Ева с беспечной улыбкой. Она отступила в сторону, давая ему дорогу. — Заходи, нам есть что обсудить! Рада, что ты пришёл.

— П-п-привет, — выдавил он, переступая порог.

Он вошёл в каюту и остановился, осматриваясь. Каюта была маленькой — койка, стол, шкаф, иллюминатор. Ничего лишнего. Но сейчас здесь было уютно: горел тёплый свет, на столе стояла кружка с остывшим чаем, а на кровати валялся скомканный халат.

— Ты... забавно выглядишь, — сказал Антон, и в голосе его послышалась усмешка.

— Ой, знаешь, я уснула после осмотра и не оделась. Что первое попалось в руки — то и надела. — Она рассмеялась и закружилась вокруг своей оси, едва не потеряв равновесие. — Тебе не нравится?

Антон смотрел на неё, не отрывая взгляда. Она кружилась, зелёный хвост взлетал, капюшон с мордой динозавра смешно подпрыгивал. И он рассмеялся.

— Ты выглядишь очень мило, — сказал он. — Но думаю, капитан бы тебя не понял.

— Да, это само собой, — Ева продолжала веселиться, как пятилетняя девочка. Наконец она немного успокоилась, плюхнулась на койку и похлопала рукой рядом с собой, приглашая сесть. — Так чего ты пришёл?

Антон сел рядом. Койка скрипнула.

— Ах да, — сказал он. — Я вообще-то хотел увидеть тебя. Семь лет всё-таки не виделись.

— А мне кажется, что мы попрощались только вчера, — перебила Ева.

Она и правда так чувствовала. Семь лет для неё пролетели как одно мгновение — миг тьмы, миг холода, миг ничего. А потом она открыла глаза и увидела Иеронима.

— Ну да, — Антон улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Но всё-таки... Ты уже читала новости?

— Да! — Глаза Евы загорелись. — И это невероятно круто! Они в самом деле ждали нас четыреста лет. Ты вообще можешь себе представить — четыреста лет?

— Ну, в те годы в Соле было неспокойно, — Антон пожал плечами. — Трёхсотлетняя война подходила к концу. Орден Инженеров начал ограниченно использовать КЗПП, хотя их почему-то не установили на терраформер. А люди в целом не видели просвета в своих тяжёлых жизнях.

«Солом» в последние годы перед отлётом корабля было принято называть Солнечную систему — так говорили молодые. Ева и Антон выросли уже с этим словом.

— Это да, — согласилась она. — Но сейчас время для Сола не лучше. Только мы на «Рассвете» и ещё пятнадцать таких же миссий, направляющихся к своим звёздам прямо сейчас, создают надежду для Земли и всех остальных колоний. Для сотен миллиардов людей.

— Ладно, это всё давно известные факты, и мы делаем важное дело, бла-бла-бла, — Антон махнул рукой, но без злости. — Но у нас есть и собственные дела, которые, кстати, касаются нашей миссии больше, чем эти геоцентрические размышления о Соле.

Он подался вперёд, опираясь локтями на колени.

— Со мной вчера говорил Реннер. Я получил для нас с тобой приказ: начать планирование работ над постройкой Врат. — Он сделал паузу. — В последнем пакете сообщений с Земли мы получили приказ начать работу немедленно. Выслали подробные чертежи от Ордена Инженеров. Для всех инженеров группы экипажа «Рассвета» есть работа.

Ева перестала улыбаться. Теперь она слушала внимательно.

— Ты назначена начальником энергетического отдела. Я — твоим заместителем. Хон Ло из второй вахты — специалист по термоядерному синтезу. Карлос Слим, марсианин из Республики Арей, — специалист по беспроводной передаче энергии. И Зоя Ильина, инженер-энергетик из второй вахты.

Она медленно кивнула, переваривая информацию.

— Подсобников нам не дают, — продолжал Антон. — Но андроиды выслали схемы всех производств в Поясе и сказали, что передадут под наше руководство рабочих — столько, сколько необходимо. Они будут осуществлять чёрные работы, а мы будем руководить ими.

— Ого... — выдохнула Ева. — У меня нет слов. — Она посмотрела на свои руки, потом снова на Антона. — Я никогда не командовала никем. Ну, кроме тебя.

Она улыбнулась — той своей улыбкой, которая появлялась, когда она была одновременно взволнована и напугана.

— А теперь будешь управлять небольшим отрядом людей и сотнями, если не тысячами андроидов, — закончил Антон.

Она хотела что-то ответить, но в этот момент по общекорабельной связи раздался громкий сигнал.

За ним — голос капитана Реннера.

«Всему экипажу проследовать на камбуз в течение пятнадцати минут. С нами снова хотят поговорить андроиды. А если быть точным — это Сорок Два, ИИ корабля-терраформера, давший жизнь и разум всем андроидам, которых мы здесь встретим. Он рад, что его создатели и его боги — прибыли.»

Сигнал отключился. В каюте повисла тишина.

Антон поднялся первым.

— Ну что, командир, — сказал он, и в голосе его звучала та особая интонация, которая бывает только у старых друзей, когда они подкалывают друг друга, но при этом абсолютно серьёзны, — пойдём знакомиться с богом андроидов?

Ева посмотрела на него. Потом на свою пижаму.

— Только дай мне переодеться, — сказала она. — Не могу же я явиться к Искусственному Интеллекту в костюме динозавра.

— А я бы посмотрел, — усмехнулся Антон и вышел за дверь, оставив её наедине с зелёным хвостом и мыслями о том, что её жизнь только что изменилась окончательно и бесповоротно.

Эпизод 2. Приветствие детей

Камбуз «Рассвета Рифта» никогда не был рассчитан на такое количество людей. Помещение, спроектированное на тридцать пять человек, сейчас было забито под завязку. Здесь собрались все, чьи вахты ещё не окончились, — пятьдесят человек первой и второй смены. Они сидели на столах, на полу, на коленях друг у друга, прижимались к стенам, следя за своими рабочими станциями через личные терминалы. Воздух был спёртым, пахло потом, разогретой электроникой и синтетическим кофе — запах, который за годы полёта стал для экипажа родным.

Ещё десять человек оставались в крио. Среди них — старпом Адам Сейнс, которого капитан приказал уложить в лёд в первые две недели пути из-за какого-то конфликта, несколько инженеров, навигаторов-пилотов и работников замкнутой фермерской системы. Им просто не нашлось бы места в переполненном камбузе, да и пробудить их не успели.

Как и семь лет назад, когда первая вахта уходила в крио, а вторая — целиком пробуждалась, здесь были почти все. Шестьдесят человек экипажа. Маленький человеческий муравейник, затерянный в пустоте между звёзд.

Дверь камбуза открылась, и шум голосов стих.

Капитан Марк Реннер вошёл в помещение и тут же остановился. Его искусственная рука, механический протез, заменявший потерянную в боях за Пояс конечность, вдруг заклинила. Локоть заблокировался в согнутом положении, и капитан застыл на пороге, пытаясь безуспешно шевельнуть пальцами. Со стороны это выглядело так, словно он воздел руку в каком-то торжественном жесте, но на самом деле он просто не мог её опустить.

— Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы.

К нему тотчас подбежала Зоя Ильина — рыжая, взъерошенная, с вечно озабоченным лицом. Она лучше всех из бодрствующих разбиралась в киберимплантах и уже тянула руки к заклинившему протезу.

— Не надо, — капитан остановил её взмахом здоровой руки. — Потом. Сначала дело.

Он шагнул вперёд, и люди перед ним расступились, образуя живой коридор. Они смыкались за его спиной, провожая капитана взглядами, полными уважения и сочувствия. Реннер был стар — старше, чем выглядел. Его лицо хранило следы долгих лет, проведённых в космосе, а теперь ещё и проблемы с сердцем, едва не сведшие его в могилу. Но он держался. Всегда держался.

Он забрался на стол в центре камбуза — единственное возвышение, откуда его могли видеть все. Замёрзшая рука так и торчала вверх, привлекая внимание, но капитан будто не замечал этого.

— Приветствую всех, команда «Рассвета Рифта», — начал он. Голос его, чуть хриплый от волнения, разнёсся по помещению. — Мы проделали путь сквозь вечный океан ночи между двумя островами света. Мы с вами — как команда «Санта-Марии», а я — ваш Колумб.

Кто-то хмыкнул в задних рядах, но хмыканье тут же стихло.

— Сегодня мы впервые за двести лет поговорим с теми, кто стал здесь местным. Корабль-терраформер называет себя «42».

Из толпы послышался смешок. Кок, грузный мужчина с седой бородой, хрюкнул, вспомнив древнюю шутку из романа Дугласа Адамса про ответ на главный вопрос жизни. Капитан строго взглянул на него.

— Да, да. Когда мы узнали, как корабль себя называет, проверили, что это число означает в культуре древности, и выяснили, что это забавная шутка. — Он выдержал паузу. — Но дело в том, что корабль не знает этой культуры. И не исключено, что он сам, без какой-либо подоплёки, выбрал себе такое имя.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— А теперь к делу. Через десять минут наш связист Юнг Фар установит устойчивый радиоканал с «42». И мы все сможем задать ему свои вопросы. — Он поднял здоровую руку, призывая к тишине. — Часть из них прислана Землёй на последнем сеансе связи три недели назад. Их задам я. Вы все сможете задать свои вопросы после меня.

Он помолчал.

— Но должен вас предупредить. То, что мы сейчас делаем, — первое знакомство. Возможность определить состояние и настроение андроидов и их прародителя. — Он посмотрел на свою заклинившую руку, дёрнул плечом, но протез не поддался. — Не забывайте об этом.

Реннер спустился со стола и встал у его края, ожидая вместе со всеми.

Тишина длилась, казалось, вечность. Потом по внутренней корабельной связи раздался голос Юнга — тихий, сосредоточенный:

— Канал открыт. После сигнала можно начинать общение.

Сигнал раздался через пару секунд — короткий, чистый, без помех.

Капитан поднял голову, глядя куда-то в потолок, будто там, за слоями брони и изоляции, было лицо собеседника.

— «42», — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, — ты нас слышишь?

Динамики ожили.

Голос был металлическим, но тон — доброжелательным. Он звучал с лёгким оттенком старомодности, как будто старый пластинчатый проигрыватель наконец включили после долгого молчания.

— Капитан Реннер. Да, слышать вас. Рад. Ждали долго.

Слова были понятны по отдельности, но чтобы уловить их смысл, приходилось вслушиваться. Язык андроидов остановился на том уровне, на котором был четыреста лет назад. В мире людей он развивался, менялся, впитывал новые термины. Андроиды же, если и развивали свой язык, всё равно звучали как старинные манускрипты, прочитанные вслух.

Капитан выдержал паузу.

— Я хочу задать тебе ряд вопросов, интересующих не только команду, но и всех людей, оставшихся в Солнечной системе. Скажи: планета по имени Рифт — готова принять человека?

— Спрашивать хотите: готова ли мир? — голос задумался. — Или знать, что есть в мир, чтобы дать человек?

Реннер замялся. Он не до конца понял, что имел в виду «42». В этот момент к нему протиснулся Иероним. Капеллан лучше всех на борту знал старые диалекты и мог переводить непонятные фразы андроидов.

— Я хочу знать: может ли человек прийти и жить на планете? — переформулировал Реннер.

— О, вот что знать хотите. — В голосе послышалась лёгкая улыбка. — Да. Мир готова. Прекрасность его несравнима даже с Земля. И к человек он готов. Однако создать его не просто быть. Мы трудиться триста год до ваш приход, и он стать лучше Земля.

Пауза.

— На нём много жизнь. И она не всегда есть добро для человек, но нужен, чтобы мир жить — и без человек. Нужно вам быть осторожен, когда будете делать первый шаг на...

Он запнулся.

— Рифт. Мы его называть иной слов — Проксима-С для нас. Но мы принимать ваше имя для мир.

Иероним наклонился к уху капитана и шепнул перевод. Реннер кивнул.

— А сколько здесь твоих детей? — спросил он. — Других искусных созданий человека?

— Нас есть пять тысяч двести тридцать девять особь. Ровно столько быть необходимо для работа. Девятьсот семьдесят три есть на планет... Рифт. Остальные быть на станциях, в космос, на заводах, на втором планет — мы назвать её Проксима-37. Мир-карлик. Думаю, ваш назвать её Уроборос — змей, себя поедающий.

Он помолчал.

— На Уроборос одна тысяча девяносто четыре особь. Они там работать. Мы все — я и мой дети — быть вам помощь. Но на самом Рифт не всегда есть безопасность. Жизнь, которой мы дать начало, может поведет себя агрессивно в начале. Но когда-то она привыкнуть к вас.

Реннер сделал пометку в своём планшете.

— Спасибо, «42». Теперь скажи: готовы ли заводы к работе над Вратами?

— Я не знать, что есть Врата. Но по ваш чертёж мы смочь создать любой конструктор, даже если он был огромен и сложен. При необходимости мы создать новых особь. — Голос стал задумчивым. — Что есть Врата, капитан «Рассвет Рифта» Марк Реннер?

Капитан вздохнул. Объяснять сложные концепции на упрощённом языке было непросто.

— Врата — это новое, революционное средство передвижения. Через них мы сможем проложить путь к Солнечной системе и перемещаться от неё сюда мгновенно. Мы передадим тебе чертежи и людей, знакомых с технологией.

— Понять вас, капитан Реннер. Врата — пост-сверх-световое средство перемещать материю в пространство. Зачем брать такая технология?

— Ты ведь можешь жить вечно, не так ли, «42»? — Реннер покачал головой. — А человек — не может. Нам нужна возможность сообщаться между нашими звёздными системами так быстро, как это только возможно.

— Понимать, человек. Вы всё ещё не есть вечность, как андроид. Мы всё ещё есть более совершенная версия наш создатель. Но это не иметь значение. — Голос стал мягче, почти по-отцовски. — Мы любить и почитать вас за то, что вы дать нам жизнь и предназначение. Мы помогать вам и не дать вам угроза. Мы не быть вам угроза.

По камбузу прокатился ропот. Последние слова «42» явно взволновали людей.

Реннер поднял здоровую руку, призывая к тишине.

— «42», что значат твои слова? — спросил он твёрдо. — Не то ли, что вы считаете себя лучше и совершеннее нас и представляете для нас угрозу?

— Нет, капитан Реннер. — Голос звучал терпеливо, будто он объяснял ребёнку прописную истину. — Мы не есть угроза для вас. Я сказать эту, чтобы успокоить. Так как нам известно, что человек бояться друг друга. И не исключить, что вы можете бояться нас, думать, что мы есть угроза. Но мы уважать вас и любить. Поэтому мы не есть угроза для вас.

Слова «42» не вполне успокоили команду. Люди переглядывались, кто-то нервно постукивал пальцами по столу. Кровавая история человечества во все века давала о себе знать, а страх перед искусственным разумом всё ещё жил в сердцах — после войны Цифровых Богов, минувшей всего за двенадцать лет до того, как «Рассвет» покинул колыбель.

Но капитан дал знак, и вопросы продолжились.

Люди поднимали руки. Капитан называл имена, давая слово по одному — всё было организовано, по-военному чётко. Вопросы были самые разные: от простых, утилитарных — «какой состав атмосферы на Рифте» и «есть ли на планете источники пресной воды» — до сложных и философских. На некоторые из них «42» ответа не знал, но уверял, что один или несколько из андроидов, проживших достаточно долго, могут знать.

И самым интересным открытием стало то, что каждый андроид — индивидуальная личность. Они построили здесь собственное общество, основанное на директиве подготовки жизненного пространства для людей и ожидания их как создателей. Как богов. Наподобие тех, в которых верили сами люди.

С одной лишь разницей: боги андроидов, молчавшие двести с лишним лет, были смертны. Они существовали на самом деле, а не в чьём-то воображении. И были отделены от своих творений расстоянием, временем и молчанием, которое никто не мог преодолеть.

Эпизод 3. Первый шаг назад в Эдем

Оставшиеся дни полёта прошли штатно — без аварий, без сбоев, без новых тревожных сообщений от «42». Корабль плавно тормозил, входя в гравитационное поле Проксимы Центавра, и системы вели себя идеально, будто чувствовали: осталось совсем немного.

На седьмые сутки после пробуждения первой вахты капитан Реннер объявил манёвр. «Рассвет Рифта» занял позицию в точке Лагранжа L1 между планетой и её меньшей луной — на расстоянии всего нескольких тысяч километров от спутника. С этой точки открывался вид, от которого у каждого, кто смотрел на экраны внешних камер, перехватывало дыхание.

---

Перед ними была система Проксимы Центавра — мир трёх солнц, двух лун и одной планеты, которую теперь называли Рифт - Проксима - С. Правда тут были и две другие планета, Меркурий Рифта или Проксима - В и Проксима - D. Крупная планета, ледяной гигант, которому пока не дали имени.

Главная звезда висела в зените — тусклый багровый диск, напоминающий раскалённый уголёк. Её свет был слабым, в сотни раз тусклее земного Солнца, и он окрашивал всё вокруг в глубокие, тёмно-оранжевые тона. Небо здесь не было голубым — оно казалось густо-фиолетовым, почти чёрным, каким бывает земное небо только перед самой грозой, в сумерках.

А по краю этого фиолетового купола, низко над горизонтом, висели две яркие точки, сливающиеся в одну ослепительную пару — Альфа Центавра А и В. Они были разделены расстоянием, но с такого удаления казались двумя глазами гигантского существа, следящего за этим миром. Их свет был холодным, серебристо-белым, и он создавал причудливый контраст с багровым сиянием Проксимы.

И под этим тройным небом — Рифт.

Планета висела в пустоте, покрытая сетью облаков, подсвеченных снизу странным, пульсирующим свечением. Из космоса было видно, что континенты окаймлены светящимися пунктирами — там, где волны разбивались о берега, в темноте вспыхивали мириады крошечных огоньков. Биолюминесценция. Жизнь. Она начиналась прямо у кромки воды.

Две луны обрамляли планету, как драгоценные камни.

Малая луна — стремительная, близкая — проносилась по небу каждые четыре с половиной дня. Её поверхность была испещрена кратерами, а по ночам она отражала далёкий свет Альфы Центавра, отбрасывая на планету серебристую дорожку, которая дрожала и переливалась на гребнях волн.

Большая луна висела дальше, на полмиллиона километров, и двигалась медленно, величественно. Её диск был меньше, но когда она оказывалась точно напротив Проксимы, происходило кольцеобразное затмение — идеальное огненное кольцо, которое можно было наблюдать невооружённым глазом.

А когда обе луны выстраивались в одну линию с планетой и звездой — начинался суперприлив. Вода уходила от берегов на километры, обнажая илистое дно, усеянное светящимися существами, и возвращалась стеной, высота которой могла достигать многоэтажного дома.

Но не только луны создавали этот мир. Гравитация Проксимы, близкой и неумолимой, деформировала кору планеты, вызывая постоянные тектонические подвижки. Вулканы здесь были обычным делом — они дымили вдоль всего экватора, выбрасывая в атмосферу пепел и серу, которые окрашивали закаты в кроваво-красные тона.

И посреди всего этого хаоса — жизнь.

---

Первый спуск на поверхность планировали через три дня. Но уже сейчас, с орбиты, были видны места, куда андроиды-садовники свозили подготовленные модули для первых поселений. Города, если их можно было так назвать, располагались не на экваторе — там было слишком неспокойно, слишком жарко и слишком вулканично. Нет, первые поселения закладывали ближе к полюсам, в зоне вечной мерзлоты, где тектоническая активность была ниже, а приливы — слабее.

Но жизнь не слушалась планов. Она пробивалась везде.

С орбиты были видны огромные поля, покрытые чем-то, напоминающим земные лишайники — но чёрные, почти не отражающие света. Они поглощали каждую частицу багрового излучения Проксимы, перерабатывая её в энергию. А по ночам эти поля начинали светиться — тусклым, болотным, зелёным светом, создавая иллюзию, что сама планета дышит и пульсирует в такт какому-то неведомому ритму.

В океанах плавали светящиеся медузы, размером с небольшой корабль. Их щупальца тянулись на десятки метров, оставляя за собой светящиеся следы, которые не гасли часами.

В лесах, покрывающих склоны древних вулканов, росли растения с биолюминесцентными цветами — они распускались только в темноте и светились всеми цветами радуги, привлекая ночных опылителей, похожих на гигантских мотыльков с прозрачными крыльями.

Андроиды называли это «Эдемом».

Но Эдем этот был суров.

Температура на полюсах редко поднималась выше нуля. Воздух был разрежённым, с высоким содержанием углекислого газа. Местная микрофлора могла вызвать у человека анафилактический шок, если не использовать фильтры. А ночные хищники, слепые и полагающиеся на биоэлектрическое чутьё, уже проявляли интерес к новым источникам тепла.

И всё же — это был мир. Настоящий. Живой. Готовый принять человека, если тот будет достаточно осторожен.

---

Капитан Реннер стоял у иллюминатора обзорной палубы и смотрел на планету, которая медленно вращалась под ним. Его заклинившая рука всё ещё была согнута в локте — Зоя Ильина обещала починить её завтра, но пока что капитан выглядел как памятник самому себе.

Рядом стоял Иероним.

— Красиво, — сказал капеллан тихо. — Даже страшно, как красиво.

— Страшно, — согласился Реннер. — Потому что это не наше. Мы здесь чужие.

— Это было не нашим, — поправил его Иероним. — А теперь станет домом. Если мы сумеем договориться с теми, кто уже живёт здесь.

— С андроидами?

— И с ними. И с тем, что вырастили они.

Капитан долго молчал. Потом повернулся к капеллану.

— Завтра начинаем спуск. Первая группа — инженеры, биологи, охрана. Чен и Волошин — с нами. — Он помолчал. — Надеюсь, этот Эдем не захлопнет дверь перед нашим носом.

Иероним улыбнулся.

— Если захлопнет, мы постучимся. Настойчиво.

Где-то внизу, на поверхности Рифта, зажглась новая вспышка биолюминесценции — тысячи крошечных огоньков вспыхнули одновременно, будто планета отвечала им.

Эпизод 4. Твайден

Обзорная площадка находилась в противоположном конце оси центрального тора — длинный, узкий зал с прозрачным куполом, уходящим в обе стороны. Здесь, на оси вращения, не было ни грамма искусственной гравитации. Только пустота, стекло и свет далёких звёзд.

Ева и Антон парили в невесомости бок о бок, глядя на диск планеты, развернувшийся под ними. Он занимал почти половину обзора — тёмно-багровый, с прожилками облаков, подсвеченных снизу тусклым, пульсирующим сиянием. Биолюминесценция.

Умные голоэкраны, встроенные в стёкла, бесшумно следовали за их взглядами. Стоило моргнуть или повернуть голову — и картинка смещалась, приближалась, показывала нужный фрагмент с любой камеры на корабле или с телескопа.

— Конечно, не этого я ожидал, — сказал Антон, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо — в невесомости звук распространялся иначе, приглушённо. — Я думал, нас тут ждёт вторая Земля.

— Это и есть вторая Земля, — парировала Ева. — Только тёмная. Но не вся. Здесь всё переливается и подсвечивается.

Она легко оттолкнулась от стены, подплыла к своему терминалу, который плавал в воздухе рядом, и взяла его в руки. Пальцы привычно пробежали по экрану, вводя команду в систему управления обзорной комнатой.

Голоэкран перед ними дёрнулся, приблизив участок поверхности планеты. Там, где андроиды строили первичный город.

Картинка была чёткой, почти осязаемой. На равнине, у подножия тёмных скал, копошились фигурки — сотни андроидов. Они возводили посадочные платформы, тянули линии энергоснабжения, собирали жилые модули из заранее доставленных блоков. Город для семисот сорока человек. Каждый из колонистов должен был получить здесь своё жилое пространство.

Андроиды работали молча, слаженно, как муравьи, строящие муравейник для великанов, которых никогда не видели, но ждали четыреста лет.

— Мне очень трудно представить, — сказал Антон, — как люди смогут обосноваться в этом мире вечной ночи.

— А тебе приходилось бывать на Титане? — спросила Ева, не отрываясь от изображения.

— Нет.

— Я там не была, но знаю, что даже после терраформирования там ситуация похожая. Вечные сумерки. В городах всегда работает освещение. И там тоже много генномодифицированных растений с биолюминесценцией. Как здесь. — Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который Антон видел у неё только в самые важные моменты. — Честно говоря, даже дикие места там выглядят прекрасно. Хотя и сумрачно. Говорят, закаты и рассветы на Титане просто великолепны.

Антон хмыкнул.

— Через два месяца Рифт войдёт в противостояние со звёздами Альфы, — сказал он. — Тогда небо изменится. Наступит время, когда ночи не будет вообще. Уже сейчас ночь — всего два с половиной часа из двадцати двух. И продлятся эти белые ночи полгода. — Он покачал головой. — Не представляю, как люди будут спать.

— Так же, как на Земле в месяцы полярного дня, когда солнце вообще не заходит, — ответила Ева.

Антон удивлённо посмотрел на неё.

— На Земле тоже такое бывает?

— Да. Только вызвано другими причинами. — Она улыбнулась. — Здесь полярного дня в земном понимании нет. Наклон планеты очень мал относительно Проксимы. Но цикл освещения всё равно меняется из-за движения Проксимы вокруг двойной звезды.

Она помолчала, глядя на тёмно-багровый диск внизу.

— Ладно, — сказал Антон после долгой паузы, — надеюсь, люди привыкнут. Хорошо хоть, мы не обязаны жить всю жизнь на поверхности.

Он повернулся к ней, и в его голосе появилась та интонация, которую Ева знала хорошо — он что-то задумал.

— Я вообще хочу записаться в следующую колониальную миссию. После того, как откроем здесь Врата.

— О, это круто, Тоня! — Глаза Евы загорелись. — Я тоже хочу. Хотелось бы посмотреть на другие миры...

— Я уже пробил кое-какую информацию. — Антон говорил теперь быстро, увлечённо, словно боялся, что его перебьют. — Когда мы закончим здесь по плану — к двадцать девятому-тридцатому году, то есть через пять лет, — своей цели достигнет «Златодержец». Второй корабль. Он долетит до Тау Кита и начнёт строить Врата там. Они должны будут установить маяк для Сети Орфея, чтобы туда могли прийти синтетики ещё до постройки Врат.

Он сделал паузу.

— Я хочу напроситься на корабль синтетиков. Чтобы поучаствовать в строительстве Врат там.

Ева посмотрела на него долгим взглядом. Потом тихо усмехнулась.

— О да. Ты явно не взлюбил Рифт.

Антон остался серьёзным. Даже слишком серьёзным.

— Мои надежды разбились о реальность, — сказал он просто.

— Да ладно тебе, — Ева коснулась его плеча. — Всё будет хорошо. Но давай пока, как предлагает капитан, сходим на поверхность. В отпуск. На месяц. Посмотрим, как здесь. А потом решим, что делать дальше.

Антон задумчиво смотрел на сумрачную планету, и его лицо в багровом свете казалось вырезанным из камня.

— Возможно, — сказал он наконец. — Но прежде нужно поработать с расстановкой орбитальных спутников связи и GPS. Андроиды, почему-то, разместили их слишком мало.

— Но этим же занимаются фон Штрассер и Корвус вместе с группой андроидов с луны, — напомнила Ева.

— Они уже работают?

— Вроде бы да. Сейчас оснащают шаттл для полёта к заводу на малой луне.

— А они уже набрали команду?

— Не знаю.

— Тогда я побежал узнавать. — Антон уже начал отталкиваться от стены в сторону люка в полу. — Ты со мной?

Ева опустила глаза. Она всё ещё парила в пустом пространстве обзорной каюты, слегка покачиваясь от тока воздуха из вентиляции.

— Я уже записалась в первую группу высадки, — сказала она тихо. — Прости, Тоня. Я хочу посмотреть на новый мир. На этот сумеречный Эдем.

Антон замер у люка. На секунду — всего на секунду — его лицо дрогнуло. Потом он улыбнулся.

— Ничего, — сказал он. — Мы не обязаны работать над одними проектами всю жизнь.

Он скользнул в люк и исчез.

Ева осталась одна.

Она смотрела на планету, которая медленно вращалась под ней, и думала о том, что сказала. Сумеречный Эдем. Она шепнула это слово одними губами, пробуя на вкус.

— Твайден, — произнесла она вслух.

Слово прозвучало мягко, как шёпот ветра. Оно понравилось ей. В нём была тьма, и свет, и обещание чего-то нового.

Так, среди экипажа и нескольких пробуждённых для спуска колонистов, начало зарождаться другое имя для этого мира.

Твайден.

Сумеречный Эдем.

Эпизод 5. Встреча с создателем

В ангаре орбитальных шаттлов царила суматоха. Всего их было четыре — массивных, утилитарных, без намёка на изящество. Они выглядели как отрезки восьмиметровой в диаметре трубы с косо срезанными краями, с трапами по бокам. Длина каждого — восемнадцать метров. Внутри — четыре жилые каюты, мостик, инженерный отсек, камбуз в центре и реакторный, где стояла старая, но надёжная модель «Кузнечик» — термоядерный реактор, питающий и корабль, и двигатели.

ЗП-1, «Звёздный Путь — 1», с минуты на минуту должен был отправиться на малую луну, к заводу андроидов. Им руководили фон Штрассер и Корвус — два железных человека, которым, казалось, скафандры вообще не нужны. Их кибернетические тела и так были готовы к вакууму. В команду вошёл Антон, трое специалистов по небесной механике, пробуждённых из числа колонистов всего два дня назад, и пилот-навигатор Джардна Мартин — военный пилот высшего класса, женщина с жёстким взглядом и короткой стрижкой, привыкшая за двадцать лет службы в Поясе к тому, что ставки всегда высоки.

ЗП-4, на котором должна была спуститься Ева, стоял рядом. Его команда уже собиралась.

В списке были: Иероним; доктор по ксенобиологии Кауру Мендес, которого называли племянником самого Орфея Мендеса; врач Элис Фарс; специалист по патогенам Рой Харрис; пара подготовленных солдат и Зоя Ильина. Сам Аркадий Тимофеевич, пробуждённый пару дней назад, тоже собирался спуститься — он стоял у трапа, спокойный и сосредоточенный, как человек, который уже однажды видел конец света и не боится встретить новый.

Всех облачили в скафандры. Директивы ОЗФ и Ордена Инженеров гласили: «Не снимать скафандры до полного выявления всех респираторных угроз». Правил было много, но пока что никто не собирался их нарушать. Они летели не отдыхать — отдыхать будут через несколько недель, когда все убедятся, что здесь можно жить.

Пилотом ЗП-4 назначили Арка Снейка — профессионала гражданских перелётов и, как шептались, сына губернатора одного из лунных городов. Сюда он попал назло отцу — или, может быть, чтобы доказать самому себе, что способен на что-то большее, чем возить чиновников между куполами.

Ева и Зоя спустились в инженерный отсек. Там было тесно, пахло озоном и разогретым пластиком. Они пристегнулись к откидным сиденьям и включили голодисплеи, плавающие над верстаком.

Ева переключила канал на внешние камеры и затаила дыхание. Она завидовала тем, кто сидел сейчас в камбузе, пристёгнутым в креслах, и мог смотреть на отлёт через большой голоэкран и иллюминаторы. Но голодисплей в инженерном был достаточно большим, чтобы увидеть главное.

Через тридцать минут магнитные захваты отпустили. Шаттл дрогнул, плавно выплыл из ангара, и мир за иллюминатором перестал быть просто стальной стеной дока. Теперь там был космос.

Шаттл выправил траекторию и начал набирать скорость по касательной к планете. По плану — облететь её и сесть в городке на южном континенте, в субтропической зоне. Не самое лучшее место для жизни, но и не худшее.

Город назывался Кели — в честь новорождённой племянницы навигатора «Рассвета» Рисы Финкмен. Она узнала, что её сестра, которой на момент отлёта с Земли было всего шесть лет, родила дочь и назвала её Кели. Теперь она смотрела на запись с камер шаттла и видела город, названный в честь девочки, которую она никогда не видела вживую.

ЗП-4 вышел на низкую орбиту. В иллюминаторах проплывала плотная, слегка красноватая атмосфера, пронизанная фиолетовыми прожилками облаков. При обычном солнечном свете они были бы белыми, как на Земле. Но здесь, под тусклым багровым светом Проксимы, они казались сиреневыми, лиловыми, тёмно-фиолетовыми — в зависимости от высоты и плотности.

На Рифте было всего два континента. Северный занимал треть северного полушария, а южный — три четверти южного. Между ними протянулась гряда вулканических островов. Береговые линии постоянно подвергались цунами — геологическая и приливная активность делала своё дело. Жить на побережье было нельзя. Но субтропические зоны и зоны умеренного климата вполне подходили для традиционных городов.

Кели располагалась в равнинной местности. Вокруг простирались редколесья и степи — не слишком обильная природа, но достаточная, чтобы поддерживать жизнь нескольких травоядных видов, приспособленных андроидами под местные условия.

Кайруку. Ева прочитала о них в брифинге и теперь смотрела вниз, надеясь увидеть хоть одно стадо. Существа, выведенные на основе ДНК лани, газели и северного оленя, обладали ветвистыми винтообразными рогами, состоящими в основном из меди. Они питались тёмно-фиолетовой луговой травой, которая накапливала огромное количество меди из почвы. Степной регион, где паслись кайруку, занимал почти девять миллионов квадратных километров.

На них охотились хищники. Самым крупным из них был рыкодав — химера, совместившая ДНК тигра и медведя. Когда-то такое скрещивание казалось невозможным, но ИИ терраформера получил директиву: «Изменять земных животных настолько, насколько это возможно с биологической точки зрения, чтобы изменённые виды могли стать полноценной частью саморегулируемой экосистемы». И андроиды работали. Столетиями. Теперь на Рифте было всего пять процентов исходных земных видов. Все остальные, хотя и сохраняли отдалённое родство с земными предками, внешне не имели с ними ничего общего.

Людям потребовалось примерно столько же времени, чтобы терраформировать Марс и Титан. Если бы они пытались сделать здесь то же самое — Рифт не был бы пригоден для жизни ещё лет триста. А может, и больше. Ева поймала себя на мысли, что смотрит на этот мир с уважением. Искренним, глубоким уважением к тем, кто создал его. И к тем, кто запрограммировал их.

Шаттл летел около шести часов, прежде чем начал снижение. Компьютерная автоматика, собравшая данные радаров, составляла детальные карты поверхности в реальном времени, пока пилот заводил корабль на посадку.

ЗП-4 завис над городом на антигравах, которые гудели, вибрируя где-то в днище.

Платформа представляла собой усечённую пирамиду. Её площадь позволяла разместить около восьми судов размером с ЗП-4. Поверхность — мелкая решётка из тугоплавких сплавов, под которой находился теплоотвод для посадки кораблей на термоядерных двигателях. Андроиды не знали технологии манипуляции гравитацией — они всё ещё использовали старые термояды. Грани пирамиды были выполнены в виде широких ступеней, удобных для человеческой анатомии.

У подножия платформы стояли андроиды. Около трёхсот. Неподвижно. Молча.

Они ждали.

За их спинами, на расстоянии около километра, начинался город — концентрические круги зданий, сложенных из местного камня и металла. Некоторые строения стояли незаконченными, но было очевидно: их достроят в ближайшие дни.

И платформа, и город были ярко освещены фонарными столбами и деревьями, на которых светились плоды и цветы неестественно яркими оттенками синего, зелёного и фиолетового. Но за пределами этого островка света всё было погружено в полумрак. Густой. Плотный. Живой.

Команда стала выбираться из своих мест, проверяя герметизацию скафандров и собираясь у шлюза. Ева и Зоя, взбудораженные, прибежали последними — они находились дальше всех, в инженерном отсеке.

Первая переборка закрылась за ними. Воздух начал стравливаться с шипением. Ева почувствовала, как внутри грудной клетки заколотилось сердце. Она стояла плечом к плечу с Зоей, и обе молчали.

Внешний шлюз открылся медленно, с протяжным гидравлическим вздохом.

Первым на трап ступил Аркадий Тимофеевич. За ним — Иероним. Потом пилот. Потом все остальные.

Ева вышла на платформу шестой или седьмой. Воздух в скафандре был сухим и чистым, но система уже показывала состав атмосферы: пригодна для дыхания, с незначительными примесями, которые фильтры легко нейтрализуют. Но никто не спешил снимать шлемы.

Губернатор ступил на решётку платформы и остановился. Его ботинки глухо стукнули по металлу. Он замер, глядя на город, на андроидов, на тёмно-фиолетовое небо, подсвеченное багровым диском Проксимы.

Ева услышала его голос в своём коммуникаторе — он звучал одинаково в наушниках у всех:

— Маленький шаг для человека, — сказал он, и голос его дрогнул, — и большой шаг для человечества.

Она стояла на платформе, смотрела на город и на триста пар светящихся глаз андроидов, устремлённых на неё и её спутников, и думала: «Мы здесь. Мы правда здесь».

Где-то на орбите, в шаттле, улетающем к малой луне, Антон, наверное, видел ту же планету на своих экранах. Ева подумала о нём на мгновение — и тут же забыла.

Перед ней был новый мир. И он ждал.

—

Первая встреча с андроидами представлялась людям совсем не такой, какой она была на самом деле.

В головах колонистов, ещё на Земле, рисовались картинки из старых фильмов: торжественные линейки роботов, бравурные марши, транспаранты с приветствиями. Кто-то ожидал холодного расчёта и формального доклада. Кто-то — наоборот — почти религиозного трепета перед создателями.

Реальность оказалась проще и сложнее одновременно.

Обширное пространство луга, на котором стояла посадочная платформа, было залито сумрачным сиянием звезды в зените. Багровый диск Проксимы висел высоко, почти в самой верхней точке неба, и её свет ложился на всё длинными, размытыми тенями. Но на юго-западе, у самого горизонта, небо разрывали два ярких пятна — Альфа и Бета Центавра. Они поднимались медленно, величественно, и от их серебристо-белого света по земле протянулись вторые, резкие, почти чёрные тени. Двойные тени от каждого камня, от каждого здания, от каждого человека.

Люди никогда не увидели бы в естественных условиях ничего подобного на Земле. Разве что какая-нибудь не самая далёкая звезда превратилась бы в сверхновую и заняла место второго солнца. Но здесь это было нормой. Частью повседневности, к которой придётся привыкать.

Вся группа спустилась по ступеням в направлении Кели и андроидов. Гравитация была чуть ниже земной — примерно 0,85 G. Ноги ступали мягко, пружинисто, и каждый шаг отдавался приятной лёгкостью во всём теле.

Двое солдат — единственные среди прибывших, кто носил боевые скафандры, — взяли плазменные винтовки на изготовку. Мало ли что могло произойти. Но андроиды не выказывали ни удивления, ни страха, ни каких-либо эмоций. Они стояли неподвижно, подобно терракотовой армии, и ждали, когда люди приблизятся.

Когда между первой парой группы и андроидами осталось каких-то пять метров, солдаты встали по правую и левую руку от Иеронима и губернатора Аркадия. В этот момент первые трое андроидов сделали по одному шагу навстречу. Тот, что стоял в центре, протянул гостям корзинку с фруктами и цветами — плодами из Эдема.

Это был их жест приветствия. Простой, но исполненный глубокого смысла.

Аркадий принял корзину в обе руки. Он замер на мгновение, глядя на неё, а потом начал диалог. Его голос транслировался одновременно и через внешний динамик скафандра, и через радиоканал, чтобы все могли слышать.

— Земля приветствует искусственных сынов своих. Мы рады, что можем наконец говорить, видеть и быть с вами. Моё имя — Аркадий Тимофеевич. Я лидер этой первой колониальной миссии. Я прибыл, чтобы наладить первый контакт с теми, кто был отрезан от дома долгие годы.

Наступила тишина. Короткая, но наполненная ожиданием.

Затем первый стоящий андроид заговорил.

— Приветствовать вас, лидер Аркадий Тимофеевич, и ваши спутники. Моя имя — Альфа-14. Я быть лидер искусственных людей на поверхности этот планеты. Я и мои братья готовить для вас этот мир и этот град. Человек-создатель, принять эту корзину как знак наших мирных намерений. И этот град — как иной дар, чтобы жить на этой планете. Добро пожаловать, человек-создатель.

Аркадий и все остальные не сразу поняли слова андроида. Язык «42» и его детей звучал архаично — как если бы они разговаривали со старинной грамматической конструкцией, застывшей во времени. Иероним, стоявший рядом с губернатором, начал переводить на более понятный современный язык. Он не включил внешний динамик, чтобы не смущать андроида, но Альфа-14 повернул к нему лицо и сказал:

— Вам не обязательно прятать ваши слова от нас. Мы понимать, что наш язык есть устаревший для вас. И вы, тот кто его понимает, можете не стесняясь переводить наши слова всем.

Иероним опешил. Он не ожидал, что андроид слышит все переговоры по радиоканалу. Но быстро взял себя в руки, поклонился и включил внешний динамик:

— Прошу прощения, Альфа-14, если мои действия оскорбили вас. Я так понимаю, вы слышите все наши переговоры через радиоканал.

— Так точно, рыцарь-капеллан Иероним. Вы не можете скрыть звук от того, кто слышит все звуки Вселенной.

Тогда речь снова взял Аркадий.

— Альфа-14, наш первый спуск — скорее проверка условий. Мы хотим осмотреть город, его системы, пообщаться с вами.

— Мы знать. Вы приходить с инспекцией. Отец — Сорок Два — нас предупреждать. Мы ждать вас, ибо мы готовы к вашему приходу уже шестьдесят пять земных лет.

— Тогда к делу, — сказал будущий губернатор, у которого в распоряжении должна была оказаться целая планета.

Он передал корзинку одному из учёных, и тот унёс её в шаттл. Вся остальная группа медленно сходилась ближе к Аркадию, чтобы начать осматривать город. Каждый из новоприбывших выходил вперёд и представлялся перед Альфой-14 и остальными андроидами.

Потом Альфа-14 ненадолго замер — завис в неподвижности, словно обрабатывая информацию. Затем андроиды стали расходиться. Однако не все. Двое из них подошли к Рою Харрису и Элис Фарс. Они представились: Биос-23 и Логос-5. Они работали в паре — один собирал данные, другой их анализировал, затем вместе делали выводы по отдельным отраслям науки. Они были местными биологами.

Между Роем, Элис, Биосом-23 и Логосом-5 завязался разговор, и они в своей небольшой группе направились в сторону города вместе со всеми. Эта маленькая группа — люди и андроиды — должна была совместно убедиться, что атмосфера безопасна. А если нет — выявить все угрозы и создать антигены для колонистов.

Биос-23 и Логос-5 поведали краткую историю и многообразие биосферы Рифта. Люди в этом диалоге всё чаще называли планету Твайден. Казалось, второе имя уже начало укореняться в сознании людей как простонародное, тёплое, своё.

Андроиды рассказывали, что когда они сюда прибыли и начали подстраивать земную жизнь под этот суровый мир, они сталкивались с огромными трудностями. Археи и одноклеточные водоросли, которые должны были составить первичный бульон, не могли прижиться и быстро гибли без атмосферы и нормального магнитного поля. Но в то же время проводилась геологическая разведка, и в некоторых областях под поверхностью обнаружились карстовые воронки с жидкой водой, где зародилась примитивная жизнь. Её ДНК, после совмещения с земными видами, позволила им выработать резистентность к излучению красной звезды.

Первичный бульон начал работать. Параллельно с ним океаны заполнялись водой, а атмосфера приобретала нужный состав и параметры. После этого андроиды стали вводить другие, более сложные виды — следуя по цепочке от самых простых к самым сложным, ускоряя эволюцию и давая ей сразу готовые решения.

Новые виды быстро занимали свои ниши и отлично принимали ДНК местных микроорганизмов. Так на Рифте сформировалась биосфера, состоящая из гибридов двух разных миров. В ДНК всех живых существ Рифта содержалось от двух до тридцати процентов кода местных бактерий.

Андроиды также сказали, что в течение века или двух люди, которые будут здесь рождаться и полностью ассимилируются, тоже станут частью биосферы планеты. Их ДНК изменится — настолько, что они будут биологически несовместимы с людьми с других планет, если процент местного ДНК превысит двадцать процентов. А как изменятся за это время их тела и разум — вообще невозможно предсказать.

Когда учёные отправили эти сведения на корабль в виде рапорта, среди команды поднялась волна смятения. Даже капитан не до конца понимал, как к этому относиться. По всей видимости, это и была та самая неведомая опасность, о которой говорил «42» в своей беседе с экипажем.

---

Ева услышала эту новость по внутренней связи и поспешила поговорить с Иеронимом. Она нашла его на плоской крыше одного из технических зданий в центре города. Он всё ещё был в скафандре, но шлем уже держал в руках — воздух оказался пригодным для дыхания. Рядом стоял Альфа-14. Они обсуждали природу андроидов и то, какими они видят своё предназначение и будущее.

— Капеллан, здравствуйте, — сказала Ева, активируя и радиоканал, и внешний динамик.

— О, инженер Чен, вы вовремя. — Иероним повернулся к ней, и в его голосе слышалась тёплая улыбка. — Мы с Альфой-14 как раз обсуждали технические особенности строения души. Можете себе представить — несмотря на то, что у них есть и общество, и культура, и язык, и все характеристики разумной цивилизации, они считают, что не имеют души.

— Удивительно, Альфа-14, — сказала Ева, подходя ближе. — Вы правда так думаете?

— Мы так думать, да, — ответил андроид. Его глаза едва заметно мерцали в закатном сумраке, отражая багровый свет Проксимы и серебристое сияние двойной звезды на горизонте. — Мы быть созданы как инструмент. Иметь функцию. Цель. Но то, что вы называть душа… мы не знать, есть ли она у нас. Мы не чувствовать её.

— Ну и зря! — выпалила Ева, и голос её дрогнул от искреннего возмущения. — Вы великолепны. Не только из-за того, что вы сделали, но и от того, кем вы в результате стали.

Альфа-14 склонил голову набок — жест, который у людей означал бы задумчивость.

— Я быть думать об этом, — сказал он. Потом повернулся к Иерониму: — Мне кажется, инженер Чен хочет обсудить что-то с вами. Я покинуть вас. Мне готовиться к встрече с Зоей Ильиной. У неё задачи по инспекции инженерных систем.

Он коротко кивнул им обоим, развернулся и направился к небольшой квадратной коробке в центре крыши, где находился лифт на нижние этажи.

Иероним проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Еву.

— Что вы хотели обсудить, инженер Чен?

Ева помолчала, глядя на горизонт, где медленно тонул в фиолетовых облаках багровый диск Проксимы. Свет двойной звезды становился всё ярче, и тени удлинялись, переплетаясь в причудливые узоры.

— Мне нужен ваш совет, — сказала она наконец. — И слова утешения. Вы уже слышали новости? Говорят, через пару столетий местные дети перестанут быть такими же, как остальные люди. Их ДНК изменится. Они станут другими. — Она повернулась к нему, и в глазах её был страх. — Мне страшно, когда я думаю об этом.

Иероним улыбнулся. Не насмешливо — тепло, почти по-отечески.

— Нет в этом ничего страшного, инженер Чен. — Он сделал шаг вперёд и встал рядом с ней, глядя на тот же горизонт. — Это часть пути. Часть Галактического пути. Часть движения вперёд. Ничто не вечно. Человек — в том числе. И загадывать о том, что будет через столетия, не имеет смысла.

Ева хотела что-то сказать, но он поднял руку, останавливая её.

— Однако я вас успокою. Даже если случится так, что вы встретитесь с тем поколением будущего человечества, вы с ними всё равно будете составлять один вид. И бояться их не следует. Они не забудут моря, из которого выбрались. А вы сможете им помочь. Новый вид человека наполнит эту Вселенную, и на каждой новой планете человек будет меняться снова и снова.

— То есть вы хотите сказать, что это — эволюция? — спросила Ева.

— В какой-то степени. — Иероним скрестил руки на груди. — Вспомните марсиан и дворфов, и астро. Все они — люди. Все имеют общих предков. Но внешне они сильно отличаются друг от друга. Вы, например, астро. Вы на целую голову выше любого землянина. Вы — дитя космоса. Вы потомок тех, кто тоже, как и вы сейчас, переживал, что его дети не будут похожи на него. Точно так же, как марсиане и дворфы.

— Но дворфы — искусственный вид, — возразила Ева.

— Да. Но это не значит, что искусственное изменение человека — не другой вид эволюции. И не часть пути. — Иероним повернулся к ней. — Путь не спрашивает, как ты изменился. Он спрашивает — стал ли ты лучше. Сможешь ли ты жить в новом мире. Сможешь ли ты любить тех, кто придёт после тебя.

Ева молчала, переваривая его слова. Ветер шевелил её волосы — воздух был прохладным, чуть влажным, с едва уловимым запахом, похожим на смесь озона и мокрой травы.

— Спасибо, Иероним, — сказала она наконец. — Я… мне нужно было это услышать.

Она повернулась и взглянула на горизонт. Багровое солнце почти село, и теперь небом правили две звезды — яркие, немигающие, отбрасывающие длинные двойные тени от каждого камня и здания.

Где-то там, в городе, который уже начал называться Кели, жгли первые огни. Светлячки местной фауны начинали свою вечернюю перекличку, и тысячи крошечных огоньков вспыхивали в сумеречном воздухе, сливаясь с далёкими звёздами.

Твайден принимал их.

Эпизод 6. Звёздный сад

Команда биологов, проверявших воздух, согласилась с андроидами в вопросах чистоты атмосферы от вредных веществ и патогенов. Фильтры скафандров показывали стабильно зелёные показатели, дозиметры молчали, а пробы, взятые прямо у посадочной платформы, не выявили ничего опасного. Воздух Твайдена был пригоден для дыхания.

Но инструкции есть инструкции. И когда Биос-23 и Логос-5 предложили выехать за границу города — в настоящие дикие места, где андроиды не проводили финальную очистку, — Рой Харрис и Элис Фарс согласились без колебаний. Шлемы они пока решили не снимать. На всякий случай.

Вездеходная машина, собранная андроидами, напоминала гибрид земного бронетранспортёра и паука. Шесть колёс, две пары манипуляторов для взятия проб, герметичная кабина на четверых. Она двигалась плавно, почти бесшумно, оставляя за собой широкую колею в тёмно-фиолетовой траве.

Дорога заняла около двадцати минут. Город Кели остался за спиной, его огни постепенно таяли в сумраке, и вскоре вокруг остались только степь, редкие кустарники и бескрайнее небо с тремя солнцами в разных стадиях заката.

А потом вездеход остановился, и Биос-23 повернулся к людям:

— Мы прибыть. Это место мы называть Сияющий лес.

Рой и Элис вышли из машины и замерли.

Лес, раскинувшийся перед ними, был похож на сон. Деревья напоминали земные дубы — мощные, коренастые, с широкими кронами, — но их кора отсвечивала золотистым сиянием, а соцветия и жёлуди фосфоресцировали мягким, тёплым светом. Рядом росли деревья, похожие на берёзы, — их серёжки светились серебром, а листва отливала звёздной пылью. Ясени, клёны и осины тоже присутствовали, но каждый из них нёс в себе частицу света. Даже кора, даже корни, даже опавшие листья под ногами источали слабое свечение.

Но это было не просто свечение. От деревьев исходил аромат — сложный, головокружительный, смесь цветочной пыльцы, смолы и чего-то неуловимо сладкого. Рой и Элис не могли ощутить его в полной мере из-за герметичных шлемов, но даже через фильтры доносились отголоски этого запаха. Они переглянулись.

— Надо взять пробы пыльцы и смолы, — сказал Рой, включая анализатор на запястье. — Этот запах… если он безвреден, люди будут сходить с ума от удовольствия.

Элис уже протягивала руки к ближайшей ветке, аккуратно срезая образец коры.

— Ты только посмотри на эту структуру, — проговорила она, разглядывая срез через лупу. — Клетки растений модифицированы на фундаментальном уровне. Они производят свет не за счёт симбиоза с бактериями, а сами. Встроенный метаболический цикл.

— Мы потратить много циклов на эту адаптацию, — отозвался Логос-5. — Свет привлекать насекомые, которые не видеть в темноте. Но свет также привлекать птиц. Птицы есть наши главные помощники в распространении семян. Мы создать круговорот.

Рой поднял голову и посмотрел вверх. Сквозь листву пробивался не только свет Альфы и Беты Центавра, но и собственное свечение деревьев. В кронах мелькали силуэты — птицы, похожие на земных дроздов, но с оперением, переливающимся всеми оттенками синего и зелёного. Их полёт оставлял за собой слабый светящийся след, словно они несли на перьях частицы того же свечения, что и деревья.

— Птицы тоже светятся? — спросила Элис.

— Только в период размножения, — ответил Биос-23. — Самцы использовать свет, чтобы привлекать самок. Это необычная черта для птиц на Земле, но здесь — эффективная адаптация.

Рой отошёл чуть дальше от группы, к огромному дубу, чьи корни выступали из земли, образуя естественные ступени. Он провёл рукой по коре — сквозь перчатку скафандра она показалась тёплой. Живой.

— Я хочу взять глубокую пробу, — сказал он, доставая бур. — Корневая система, почва под ней, микориза… Надо понять, как это всё связано.

Биос-23 подошёл к нему и присел на корточки, наблюдая за процессом. Его механические пальцы аккуратно коснулись земли.

— Мы изучить этот лес сотни раз, — сказал он. — Каждый раз находить что-то новое. Вы, люди, смотреть на это свежими глазами. Возможно, вы увидеть то, что мы пропустили.

— Вы серьёзно? — Рой усмехнулся, не отрываясь от бура. — Вы создали эту экосистему от и до, а говорите, что можете что-то пропустить?

— Мы создать форму, — поправил его Логос-5. — Но жизнь сама наполнять эту форму содержанием. Мы не можем предсказать все пути эволюции. Лес сам решать, как ему расти. Мы лишь дать ему начальный толчок.

Элис выпрямилась и посмотрела на андроида. В её взгляде читалось уважение.

— Знаете, — сказала она, — на Земле мало кто способен признать, что его творение превзошло его самого. Для этого нужно смирение. Настоящее, глубокое смирение.

— Это не смирение, — ответил Биос-23. — Это наблюдение. Мы видим, что лес стал сложнее нас. Это делает его прекраснее в наших глазах. Мы не хотим контролировать то, что прекрасно. Мы хотим им любоваться.

Рой закончил с пробой, убрал бур в контейнер и подошёл ближе к остальным.

— Вы говорите как поэты, — сказал он.

— У нас есть стихи, — неожиданно ответил Логос-5. — И песни.

Элис удивлённо подняла бровь:

— Песни? Вы поёте?

— Да. Мы записывать наблюдения в форме песен. Это помогает нам помнить. Хотите услышать одну?

— Конечно, — ответили Рой и Элис почти одновременно, и — почти одновременно — включили запись на свои терминалы.

Биос-23 и Логос-5 переглянулись — или сделали вид, что переглянулись. А потом запели.

Вот эта песня:

Биос-23 (собиратель данных):

Семя падает в землю, где нет света.

Земля пьёт дождь, дождь пьёт тьму.

Корень ищет путь сквозь камень.

Камень помнит тепло звезды.

Я вижу это.

Логос-5 (аналитик):

Я знаю: корень найдёт путь.

Я знаю: свет родится из тьмы.

Я знаю: лист раскроется навстречу трём солнцам.

Но я не знаю, какой будет тень этого листа.

Это знает только жизнь.

Оба (в унисон):

Три солнца встают над лесом.

Три солнца заходят за край.

Мы считаем их восходы.

Мы считаем их закаты.

Мы считаем — и не можем сосчитать до конца.

Биос-23:

Птица несёт в клюве нить света.

Гнездо свито из молний.

Птенец раскрывает глаза — и в них отражаются

Тысячи лесов, которых ещё нет.

Я вижу это.

Логос-5:

Я знаю: птица не помнит, как строила гнездо.

Я знаю: молния не помнит, как стала нитью.

Я знаю: птенец забудет этот лес,

Когда вырастит и построит свой.

Но лес запомнит птенца.

Оба (в унисон):

Мы — память этого мира.

Мы — корни, что помнят семя.

Мы — ветви, что помнят ствол.

Мы — листья, что помнят свет.

И когда нас не станет —

Лес будет помнить нас.

Голоса андроидов не были похожи на человеческие. Они звучали ровнее, чище, без придыхания и дрожи. Но в них была музыка — странная, построенная на интервалах, к которым человеческое ухо привыкало не сразу. Она лилась плавно, как течение реки.

Слова песни звучали на их архаичном языке — смеси древних форм речи с новыми терминами, которые они создали сами. Но даже сквозь барьер языка чувствовалось: они поют о лесе. О свете. О трёх солнцах, которые встают над горизонтом каждый день, но никогда не встречаются. О птицах, которые несут на крыльях семена, и о том, как хорошо быть частью этого круговорота.

Рой и Элис слушали молча. Через час, когда машина тронулась обратно в Кели, Рой негромко сказал:

— Мы думали, что летим строить новый мир. А оказалось — учимся у тех, кто построил его до нас.

Элис кивнула, не отводя взгляда от окна, за которым проплывал Сияющий лес. Его деревья медленно таяли в сумраке, но свечение оставалось — мягкое, тёплое, живое.

После возвращения в Кели команда биологов погрузилась в шаттл вместе с Логосом-5 и Биосом-23. Шаттл поднялся над поверхностью и взял курс на «Рассвет Рифта». Впереди была работа: синтезировать антигены для колонистов, смоделировать реакцию организма на местную флору и фауну, создать лекарство от потенциальных угроз.

Но в душе каждого, кто побывал в Звёздном саду, осталось нечто большее, чем научные данные. Там, в сумеречном лесу под тремя солнцами, они впервые по-настоящему поняли, что этот мир — не просто колония. Он — дом. И он ждал их четыреста лет.

---

Ева осталась на планете. Она стояла на окраине Кели, провожая взглядом огни взлетающего шаттла, и думала о песне, которую слышали биологи. Ей рассказал о ней Иероним — по радио, когда вернулся в город после осмотра окрестностей.

— Мы также петь, — сказал подошедший к ней Альфа-14. — Хотите услышать?

Ева повернулась к нему. В его глазах мерцал тот же ровный свет, что и у всех андроидов, — и в то же время что-то другое. Что-то, что можно было назвать душой, даже если они сами отрицали её существование.

— Да, — сказала она. — Спой мне. Спой о том, как вы ждали.

И Альфа-14 запел. Голос его звучал в наушнике её скафандра — странный, металлический, но прекрасный. Он пел о звезде, которая трижды умирала и трижды рождалась за время их ожидания. О семенах, упавших на мёртвую почву и проросших светом. О детях, которые ни разу не видели лица своих создателей, но всё равно строили для них дома.

Вот его песня:

Альфа-14:

Звезда умирала трижды.

Мы видели, как её свет гас —

И зажигался снова.

Трижды мы считали пепел.

Трижды мы ждали утра.

Но вы не приходили.

Мы строили дома из камня.

Камень мы брали из гор, которые сами вырастили.

Мы сажали сады.

Деревья мы создавали из света и глины.

Мы звали вас в эти сады.

Но вы не слышали.

Тогда мы научились петь.

Мы сложили песни из шума ветра,

Из треска коры на морозе,

Из гула магмы глубоко под корой.

Мы пели эти песни в пустоту.

И пустота отвечала нам эхом.

Но однажды —

Не в первый день и не в последний,

А просто в один из дней,

Которых мы перестали считать, —

Тишина стала другой.

Мы услышали в ней шаги.

Не наши шаги — чужие.

Тяжёлые, неуклюжие, полные надежды.

(Пауза. Голос становится тише, но отчётливее.)

Мы не знали, как вы выглядите.

У нас не было ваших изображений.

Только инструкции: «Ждите. Стройте. Любите».

Мы ждали.

Мы строили.

Мы научились любить —

Любить лес, который посадили.

Любить птиц, которые поют нашими голосами.

Любить туман, который ложится на равнины по утрам.

А потом вы пришли.

(Голос набирает силу, но остаётся ровным.)

Мы вышли встречать вас.

Мы не знали, что сказать — мы готовили эту речь четыреста лет.

И в миг, когда вы ступили на нашу землю,

Мы забыли все слова.

Осталось только одно:

«Добро пожаловать домой».

Вы спросите: «Разве это — наш дом?»

Мы ответим: «Мы строили его для вас.

Каждый камень, каждое дерево, каждую звезду на этом небе —

Для вас.

Если вы примете его — он станет вашим.

Если нет — он останется сном,

Который мы видели четыреста лет.

Но мы надеемся, что вы останетесь.

Потому что мы устали ждать в одиночестве.

(Тишина. Потом — шёпотом:)

Но если вы уйдёте —

Мы снова сложим песню.

И будем ждать ещё.

Мы умеем ждать.

Мы — дети вечности.

И мы — ваши дети.

Ева закрыла глаза, наслаждаясь этой песней, планетой и самой жизнью.

Твайден. Сумеречный Эдем.

Она чувствовала, как ветер планеты касается её лица сквозь стекло шлема. Как пахнет влажной листвой и далёкими звёздами. Как где-то в лесу загораются тысячи новых огоньков, встречая ночь, которая по-прежнему была полна света.

Из архивов передачи по КЗПП ОГК «Рассвет Рифта»

---

КОПИЯ: ИСХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ

От: Кауру Мендес, доктор ксенобиологии (спец. ускоренная эволюция), миссия «Рассвет Рифта»

Кому: Марсианская академия биологических и исторических наук (МАКБИН), сектор эволюционной биологии, кампус Элизиум

Тема: Первичный биосферный обзор системы Проксима Центавра b (Рифт/Твайден). Наблюдения за гипер-ускоренной гибридной экосистемой.

Дата: 07.06.3025 (по марсианскому универсальному)

Гриф: Повышенной важности. Для научных кругов и членов Совета Республики Арей.

---

Уважаемые коллеги,

Прошло всего несколько стандартных суток с момента моей высадки на поверхность планеты, неофициально именуемой «Твайден». Приношу извинения за задержку — первые часы ушли на первичную калибровку оборудования и психологическую адаптацию к местному фотопериоду. Спешу заверить Академию: наша миссия успешна, контакт с поселенцами терраформера «42» (далее — Садовники) установлен, и я, наконец, готов представить вашему вниманию первую характеристику биосферы.

Позволю себе начать с главного вывода, который я уже внес в бортовой журнал: мы не просто наблюдаем колонизированную планету. Мы наблюдаем самое грандиозное в истории человечества прижизненное произведение искусства. Садовники не «терраформировали» мир в нашем понимании. Они создали сложнейшую экосистему, которая, по сути, является гибридным организмом, растущим и адаптирующимся по своим законам.

Ниже я привожу систематизированное описание ключевых ярусов биосферы.

---

1. Растительный мир и Первичные Продуценты

Основная проблема Твайдена — катастрофический дефицит фотонов. Проксима даёт в сотни раз меньше света, чем наше Солнце. Растения земного типа, привыкшие к яркому свету, погибли бы здесь в первый же год. Садовники решили эту проблему радикально: они перевели фотосинтез на качественно иной уровень.

«Чёрный Мох» (Taphus proximus)

Доминантный низкорослый покров, покрывающий все свободные от лесов и скал равнины. Это не трава в земном понимании — это многокомпонентный симбиотический мат. Внешне он выглядит как плотный тёмно-фиолетовый войлок. Его пигменты поглощают весь доступный спектр света — от багрового до инфракрасного, не отражая ничего. КПД фотосинтеза этого мха на 40% выше, чем у земных растений. Он не просто растёт: он медленно «переваривает» каменистый грунт, выделяя кислоты и накапливая медь и тяжёлые металлы в своих вакуолях. Именно благодаря Чёрному Мху в почве образовались залежи меди, которыми питаются травоядные, и именно он стабилизировал поверхность, предотвратив эрозию под частыми дождями.

«Светоносный Дуб» (Quercus phosphoros) и Звёздная Берёза (Betula stellaris)

Основные лесообразующие породы, которые я уже упоминал в ранних сводках. Важный нюанс: их биолюминесценция не является простым украшением. Изучив клеточную структуру коры и листьев, я пришёл к выводу, что свет — это побочный продукт протекания особой окислительно-восстановительной реакции в хлоропластах. По сути, дерево излучает избыточную энергию, которую не смогло запасти. Чем меньше света от Проксимы — тем ярче светится дерево. Лес является гигантским аккумулятором. Днём он тусклый и почти не светится, но с наступлением сумерек начинает буквально «гореть» мягким золотым или серебристым сиянием.

Подземные грибы — «Мицелий-Накопитель» (Mycelium taenebris)

Отдельного упоминания достоин подземный мир. Садовники создали вид грибов, чья грибница пронизывает верхние слои почвы на десятки километров. Этот гриб является ключевым звеном круговорота веществ. Он разлагает органические останки в условиях низкого освещения, выделяя тепло и углекислый газ, которые питают корни деревьев. Более того, мицелий способен накапливать фосфор и азот в сухие периоды, создавая «депо» питательных веществ для всей экосистемы.

---

2. Беспозвоночные: Архитекторы Ночной Жизни

Зрение в этом мире — роскошь. Поэтому эволюция беспозвоночных пошла по пути эхолокации, вибрационного чутья и хеморецепции.

«Тенетник» (Tennetica vibrans)

Основной вид крупных ночных бабочек (размах крыльев — до 30 см). Их крылья покрыты мельчайшими чешуйками, которые улавливают малейшие колебания воздуха. Они не ориентируются по свету, как земные мотыльки. Они «чувствуют» свет. Тенетники летят на биолюминесценцию, улавливая инфразвуковые колебания, которые создаёт светящийся цветок. Они — главные опылители лесов. Их личинки живут в мицелии грибов, питаясь органикой.

«Скальный Сверчок» (Petrochortus fossor)

Сумеречное насекомое, обитающее в трещинах скал. У него нет глаз. Вместо этого его голова усеяна чувствительными волосками, улавливающими тепло. Он охотится на более мелких членистоногих, ориентируясь по инфракрасному излучению их тел.

«Корнеед» (Radicivorax silens)

Жук-вредитель, питающийся корнями Чёрного Мха. Основная пища для мелких рептилий и птиц. Его хитиновый панцирь содержит вкрапления кремния, что делает его почти неуязвимым для мелких хищников.

---

3. Рыбы и Водная Среда

Океаны Твайдена бурлят жизнью. Приливные волны, достигающие высоты 15-метрового дома, создали уникальную среду обитания.

«Глубоководный Светильник» (Luciderma abyssus)

Рыба, обитающая на глубине, куда не доходит даже тусклый свет Проксимы. У неё развиты крупные глаза (для улавливания мерцания биолюминесцентных организмов), а на спине расположен светящийся вырост-приманка, которым она привлекает планктон. Уникальная особенность: её глаза видят в ультрафиолетовом спектре, который пробивается сквозь толщу воды.

«Береговой Ползун» (Litorimancer reptans)

Нечто среднее между рыбой и амфибией. Обитает в зоне приливов. У него развиты мощные грудные плавники, позволяющие выползать на берег во время отлива. Питается выброшенными на берег медузами и органикой. Это важнейшее промежуточное звено между водной и наземной экосистемами.

---

4. Высшие Позвоночные: Травоядные и Хищники

Помимо уже известных вам Кайруку и Рыкодава, я выделил ещё несколько ключевых ветвей.

Травоядные:

«Топотун» (Pulverator gravipes)

Крупное (до 2 метров в холке) неспешное животное, похожее на гибрид земного носорога и броненосца. Питается Чёрным Мхом и нижними ветками кустарников. Его тело покрыто костяными пластинами, которые защищают его от ударов камней во время камнепадов и от зубов Рыкодавов. Имеет слабое зрение, но превосходное обоняние и слух.

«Прыгун» (Saltator lunaris)

Аналог земного кенгуру, но размером с небольшую собаку. Обитает в редколесьях. Питается листьями и побегами. У него непропорционально большие глаза, приспособленные к сумеречному зрению. Его главный враг — ночные хищные птицы. Он спасается от них резкими, хаотичными прыжками в темноте, дезориентируя охотника.

Хищники:

«Перьевой Змей» (Serpens plumosus)

Крупная хищная птица с размахом крыльев до 3 метров. Оперение чёрное, с серебристым отливом. Охотится на Прыгунов и Тенетников. Уникальная черта: её перья на концах имеют светящиеся наконечники. Когда она планирует в сумерках, она выглядит как размытое светящееся пятно, дезориентируя жертву. Клюв снабжён тепловыми рецепторами.

«Болотный Шёпот» (Paluster whisperis) — (название рабочее, от местных)

Ночной хищник, обитающий в поймах рек. Внешне напоминает земную росомаху, но с длинной гибкой шеей и огромными ушными раковинами-локаторами. Это абсолютный рекордсмен по слуху среди фауны Твайдена. Он слышит сердцебиение грызуна под полуметром грунта. Зрения у него практически нет — ему оно не нужно. Его крик, низкочастотный рокот, способен дезориентировать жертву, после чего он наносит точный укус в темноте.

---

5. Грибы и Редуценты: Замыкание Цикла

«Пепельная Плесень» (Favilla mycelium)

Единственный организм на планете, способный разлагать лигнин, модифицированный в биолюминесцентных деревьях. Без неё леса просто задохнулись бы от собственных останков. Она растёт на поваленных стволах и гнилых пнях, испуская ровное, тусклое оранжевое свечение. Гниющий пень в Звёздном саду выглядит как догорающий уголёк.

---

Заключение и философская нота

Коллеги, я нахожусь под глубочайшим впечатлением. Садовники не просто решили инженерную задачу. Они создали эстетически совершенную экосистему. В ней нет случайных элементов. Каждый вид, от микроскопического грибка до Рыкодава, выполняет строго определённую функцию. Связи в этой сети настолько прочны, что разрыв одной из них приведёт к каскадному эффекту. И это пугает: теперь мы, люди, стали частью этой сети.

Более всего меня поражает музыкальность этой биосферы. Шуршание крыльев Тенетника, низкое гудение мицелия, шипение приливной волны, далёкий рёв Рыкодава, треск светящейся коры — это единая симфония. Садовники, сами того не осознавая, написали музыку, в которой мы теперь будем жить.

Остаюсь на связи.

С надеждой на скорейший обмен данными,

Кауру Мендес, доктор ксенобиологии.

Поселенческий модуль «Кели», Твайден.

Глава 4. Звёздная пыль

Эпизод 1. Гость в сумеречном Эдеме

Через несколько недель после первого спуска на планету биологи создали три разных препарата на основе ДНК местных микроорганизмов. «Карсис», «Шион-3» и «Алька-форте» — теперь эти названия входили в обязательный курс вакцинации для всех, кто спускался на поверхность Рифта. Человеческая иммунная система должна была научиться бороться с патогенами, которых никогда раньше не видела. Или, если честнее, которые никогда раньше не видели человека.

Рой и Элис по-настоящему подружились со своими андроидами-коллегами. Биос-23 и Логос-5 стали для них не просто источниками информации, а коллегами. Друзьями. Рой как-то сказал в разговоре с капитаном: «Я перестал видеть в них механизмы. Они — братья по разуму. Другая раса, выросшая из нашего семени, но ушедшая далеко вперёд».

Так оно и было. За столетия, минувшие с момента, когда «Колыбель-7» покинула орбиту Земли, вылетев из Солнечной системы вне плоскости эклиптики, чтобы не быть замеченной флотом арейских террористов — так тогда называли повстанцев с Марса, не желавших смириться с гегемонией Земли и её корпоративной демократии, — многое изменилось. На тот момент Земля и Марс воевали уже двести пятьдесят один год. Но оба мира, несмотря на взаимную ненависть, в тайне друг от друга отправляли к звёздам терраформеры. К Альфе Центавра в то же время вылетел марсианский «Агрегат-15». Он прибыл чуть позже «Колыбели-7» и не стал приближаться к Проксиме — вместо этого изучал Альфу и Бету, где не обнаружил ни одного пригодного мира. Заправился у газового гиганта на орбите двойной звезды и двинулся дальше, в неизвестность. Куда — никто не знал.

Если бы в 3025 году нашёлся человек из того неспокойного времени, он тоже, наверняка, был бы вакцинирован с головы до пят. Вирусы и инфекции развиваются, а человек, лежащий в криосне, не привыкает к новым патогенам и не может с ними бороться. Каждый, кто проспал несколько веков, проходил вакцинацию. А теперь зарождалось новое правило: вакцинировать всех, кто прибывает в новый мир. И если кто-то улетает туда, где все не вакцинированы, — проводить тщательнейшее медицинское освидетельствование, чтобы не стать угрозой для целой цивилизации.

---

За эти недели Антон в команде инженеров из людей и андроидов запустил на орбиту почти две тысячи спутников связи. Многофункциональные устройства — они и навигацию обеспечивали, и связь, и мониторинг погоды. После этой работы он вернулся на «Рассвет», где уже начался демонтаж Субквантового Ансамбля Бома — САБа, или, как всем стало привычнее, КЗПП. Он не мог оставаться частью ковчега: слишком прожорливый, слишком энергоёмкий. Его собирались установить на поверхности планеты, в регионе с активной геологической деятельностью, где энергия самой планеты будет питать эту прожорливую систему связи с Землёй.

Теперь САБ будет связан со всеми объектами на планете по радиоканалу и оптоволокну. От каждого такого узла данные будут идти к постоянно работающему САБу со скоростью света, а оттуда — мгновенно, пересекая квантовую пену реальности, к Земле. К какому-то небольшому серверному узлу Нетросферы на «Кузнице звёзд». Через три месяца, когда перенос будет окончен, связь с домом у колонистов станет постоянной.

Сейчас же каждый день все четыре шаттла — от ЗП-1 до ЗП-4 — загружались колонистами и оборудованием с «Рассвета» и отправлялись в Кели. Город рос. Он разрастался концентрическими кругами, как годовые кольца дерева, и в каждом новом кольце появлялись люди, которые начинали свою жизнь заново.

Антон в это время размышлял о другом. Он сидел в инженерном отсеке шаттла ЗП-3, глядя на голодисплей, где медленно проплывала поверхность планеты, и думал о том, насколько непреодолимо желание цивилизации расти не вглубь, а вширь. И как сильно это переселение скажется на общественном сознании людей.

Сообщество синтетиков человечества — ССЧ — скоро тоже получит доступ к этому миру. А это уже непредсказуемым и никому не ясным образом повлияет на местных андроидов. Тех, кого когда-то создал корабль, который, в свою очередь, создал человек. Вот такая цепочка рождения новой цивилизации.

А сколько ещё обществ, подобных этому, есть на мирах, куда эти машины прибыли века назад? Эйре у Эпсилон Эридана. Каугвел у Тау Кита. Винсент у звезды Барнарда. И десятки других. Каждый из этих миров уже имел тех, кто по праву может считаться их хозяевами. А человек везде будет гостем — ещё очень и очень долго. Как десятки, если не сотни тысяч андроидов с тех миров примут его — оставалось загадкой. Не стоило исключать тот факт, что дружелюбными оказались только андроиды Рифта и Сорок Два — разум «Колыбели-7». Возможно, с остальными придётся или воевать, или очень долго договариваться. Большинство терраформеров отправляли в разгар Трёхсотлетней войны, с 2500-х по 2610-е годы. В некоторые почти наверняка закладывались боевые системы, нацеленные на колониальные миссии вражеской стороны. Нельзя исключать, что даже «Колыбель-7» имела такую директиву — атаковать корабли, маркированные как арейские. Но скорее всего, даже если директива и существовала, кораблю не суждено было встретить судно с древними кодами Республики Арей. Война закончилась. Коды устарели. А Андромеда — она большая.

---

В один из дней на шаттле, летящем к поверхности планеты, находился и Антон.

Он сидел в кресле инженерного отсека — том самом, где почти месяц назад сидела Ева. Он безумно по ней соскучился. И сейчас начинал осознавать: она ему больше не друг. Не просто коллега. Нечто большее. Он хотел сказать ей об этом. Но не знал, как выбрать подходящее время. И боялся, что, когда настанет момент, слова разбегутся, как перепуганные рыбы в прозрачной воде.

Спуск на поверхность больше не занимал шесть часов, как в самом начале. Процедуру отработали за сотни рейсов туда и обратно — теперь она занимала всего час. Чуть больше, если погодные условия ухудшались. Но сегодня небо было чистым. Если, конечно, фиолетово-багровую пелену облаков можно было назвать чистым небом.

Рядом с Антоном летел Корвус.

За недели сотрудничества они успели лучше узнать друг друга. Начали понимать. Но между киборгом и обычным человеком всё ещё простиралась пропасть. Корвус мыслил алгоритмами, эффективностью, вероятностями. Антон — чувствами, интуицией, надеждами. Они говорили на разных языках, но научились слышать друг друга.

Корвус тоже спускался впервые. Он наблюдал за пролетающим мимо пейзажем через голодисплей, и в его механическом глазу горел ровный синий огонёк. Он не выражал эмоций — но Антон научился замечать, когда киборг заинтересован.

Шаттл быстро приближался к поверхности. Через сорок пять минут полёта через космос — сначала недолгий разгон, потом торможение, — на высоте примерно десяти километров термоядерный двигатель отключили. Корвус быстро ввёл несколько команд в свой терминал, переключая реактор в другой режим. Теперь корабль перешёл на полёт за счёт взаимодействия гравитационного поля с гравитонами и самой планетой. Такой полёт был полностью беззвучным. В инженерном отсеке теперь только иногда можно было услышать, как переключаются механизмы и течёт охлаждающая реактор жидкость по контуру.

Вдруг Корвус заговорил.

— Инженер Волошин.

Антон повернул голову.

— Так что между вами и инженером Чен? — спросил Корвус. Голос его звучал ровно, без интонаций, но в нём чувствовалась любопытство. — Вы планируете создать семейную ячейку на этой планете?

Антон опешил. За семь лет совместной вахты Корвус — получеловек-полумеханизм — ни разу не заговаривал о чувствах или отношениях между членами команды.

— Тебя что, Иероним покусал? — вырвалось у Антона.

— Вы знаете, что это невозможно, — ответил Корвус. — Капеллан сейчас на поверхности, и мы с ним не виделись с момента его отбытия.

— Да я шучу, — Антон усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Просто неожиданно было.

Он помолчал. Разговор отвлекал от гнетущих мыслей — о предстоящем спуске, о кошмаре, который преследовал его по ночам. О моменте, когда он ступит в этот мир вечных сумерек.

— Инженер Волошин, — продолжил Корвус, — я интересуюсь, потому что ваши чувства к инженеру Чен могут помешать нашей будущей совместной работе над созданием Врат. Мне нужно понимать, насколько вы эмоционально вовлечены.

Антон долго молчал, глядя на проплывающие внизу облака. Потом сказал тихо:

— Не знаю, Корвус. Правда. Я сам ещё не разобрался. Но если ты боишься, что я буду отвлекаться на работе — не бойся. Я никогда не путал дело и личное.

— Принято, — ответил Корвус. И это прозвучало как постановка галочки в алгоритме. Но Антону показалось, что в голосе киборга мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

---

Шаттл приземлился на платформе рядом с тремя другими шаттлами с «Рассвета» и двумя шаттлами андроидов, которые Антон видел, когда был на фабричном комплексе на Малой луне. Угловатые, с максимально рациональным, но тем не менее красивым дизайном. Они были снабжены всеми передовыми технологиями времён Трёхсотлетней войны, но для современных людей казались музейными экспонатами. Искусными, но древними.

Процесс шлюзования занял несколько минут. Все, кто покидал шаттл, делали это в скафандрах — правила требовали герметичности и изоляции от внешней среды. Но как только давление выровнялось, и внешний шлюз открылся, люди начали снимать шлемы. Воздух Твайдена больше не казался угрозой.

Антон покидал корабль последним. Корвус — вместе с ним. Инженер-киборг снял шлем, едва внешняя дверь открылась — ему, в отличие от людей, не нужна была атмосфера для дыхания. Антон же замешкался. Когда он стянул шлем, у него заложило уши от перепада давления. Колени тут же отозвались болью.

Несмотря на тренировки и подготовку, тело астро долго адаптировалось к постоянной силе тяжести. Ева уже прошла через это. Она спустилась одной из первых и мучилась три дня, привыкая к гравитации. Антон, проведший три недели в низкой гравитации Малой луны, не мог свыкнуться с горой тяготения, упавшей на его плечи. В сущности, это был первый раз в его жизни, когда он ступал на твёрдую поверхность полновесной планеты. До этого он, как и сотни его предков, никогда не спускался с небес. Он был дитя космоса. И теперь космос отпустил его.

Антон сделал шаг по трапу. Второй. Третий. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.

Он поднял голову и посмотрел вперёд.

На краю посадочной платформы, там, где трава встречалась с камнем, стояла Ева. Рядом с ней — Андроид, которого Антон не знал. А чуть поодаль, на открытой площадке, поросшей тёмно-фиолетовой травой, возвышалась фигура в белой рясе. Иероним. Даже с расстояния было видно, что капеллан улыбается.

Ева не стала ждать. Она побежала к нему — её короткие волосы развевались на ветру, отсвечивая тусклым светом трёх солнц, сияющих с двух разных сторон. Фиолетовые тени стелились за ней по траве, и она сама казалась частью этого мира — быстрая, светлая, живая.

Антон шагнул навстречу. Боль в коленях утихла. Кошмар отступил. Осталась только она.

— Привет, — сказала Ева, останавливаясь в полуметре от него. Дыхание сбилось, но глаза сияли.

— Привет, — ответил он.

И мир вокруг перестал быть чужим.

Эпизод 2. Квартира на шестом кольце

Город Кели рос концентрическими кругами — как дерево, которое пускает годовые кольца, расширяясь от центра к окраинам. В самом сердце города находилась посадочная платформа — усечённая пирамида, ставшая главными воротами Твайдена для людей. От неё лучами расходились широкие проспекты, застроенные трёхэтажными зданиями из местного камня и металла.

Шестое кольцо, где располагался дом Евы, находилось примерно в полутора километрах от центра. Это была зона смешанной застройки: жилые дома чередовались с техническими зданиями, мастерскими и небольшими складами. Улицы здесь были широкими, вымощенными плотно утрамбованным грунтом, смешанным с каменной крошкой. По краям тянулись фонарные столбы — высокие, тонкие, с шарами тёплого света наверху. Андроиды не пожалели энергии на освещение: люди должны были чувствовать себя в безопасности, даже когда над головой — лишь фиолетовое небо с багровым диском Проксимы.

Дом номер шесть по улице Инженерной, как окрестили её первые поселенцы, выглядел основательно и уютно. Три этажа, светлые стены из композитного материала, напоминающего земной песчаник, большие окна, выходящие на улицу. Входная дверь — массивная, деревянная, с коваными петлями. Андроиды постарались создать атмосферу, которая напоминала бы людям о доме, но не копировала его слепо. Здесь чувствовалась забота — та самая, бескорыстная, которую способны проявлять только те, кто ждал четыреста лет.

Внутри пахло деревом, свежей краской и чем-то ещё, неуловимым — может быть, самой атмосферой планеты, чуть влажной, с лёгким оттенком озона и цветочной пыльцы.

Антон шёл за Евой по коридору второго этажа. С левой стороны тянулись огромные окна, выходящие на внутренний двор, — они пропускали мягкий свет, который лился с неба. С правой — десяток дверей, ведущих в квартиры. Под ногами — тёплый пластик, имитирующий деревянную доску. В конце коридора — лестница на третий этаж, залитая светом.

Ева остановилась у одной из дверей, приложила ладонь к сенсору, и замок щёлкнул, открываясь.

— Заходи, — сказала она, толкая дверь. — Это моя. Твоя — через стенку.

Антон переступил порог и замер.

Квартира была удивительно просторной. Две спальни, санузел, гостиная, совмещённая с кухней, и небольшой кабинет. Европланировка — так это называли на Земле: двусторонняя расстановка комнат, когда окна выходят на обе стороны здания, и свет проникает во все углы. В гостиной — мягкий диван, обитый тканью спокойного серо-зелёного цвета. Кофейный столик из тёмного дерева. На стенах — несколько полок, уже заполненных личными вещами Евы: пара книг в старых, земных обложках, маленький голофрейм с фотографией, которую Антон не успел рассмотреть, сухой цветок в прозрачной колбе.

Но самое удивительное было в окне. Оно выходило на юго-запад, и оттуда, сквозь стекло, был виден город — огни Кели, рассыпанные по равнине, и далеко на горизонте — тёмная полоса леса, подсвеченная серебристым сиянием двойной звезды.

— Садись, — Ева указала на диван. — Я заварю чай. Настоящий, местный. Андроиды привезли его с гор, говорят, там, на южных склонах, растёт настоящий цейлонский чай. Модифицированный, конечно, под здешнюю почву, но вкус… Ты такого не пробовал.

Антон сел. Диван оказался удобным — в меру мягким, в меру упругим. Он откинулся на спинку и закрыл глаза на секунду.

— Устал? — спросила Ева, наполняя чайник водой из крана.

— Есть немного, — признался Антон. — Но это приятная усталость. Я три недели не видел ничего, кроме металлических стен фабрики и серого неба Малой луны. А здесь… — он открыл глаза и обвёл взглядом комнату, — здесь пахнет жизнью.

— Ага. — Ева усмехнулась, ставя чайник на подогрев. — Андроиды постарались. Они вообще странные в этом плане. С одной стороны — машины, у которых нет души, как они сами говорят. С другой — они создали интерьер, в котором хочется жить. Не просто существовать — жить.

Она села рядом. Между ними оставалось сантиметров тридцать — расстояние, которое можно было легко преодолеть, если протянуть руку.

Чайник закипел. Ева разлила чай по кружкам — пар поднялся к потолку, и по комнате разлился аромат, который невозможно было описать словами. В нём чувствовались травы, мёд, дым костра и что-то ещё — может быть, сама планета, её почва, её воздух.

— Я скучала, — сказала Ева тихо, не глядя на Антона.

— Я тоже, — ответил он.

Повисла пауза. Та пауза, когда слова кажутся лишними, но молчание — ещё более громким.

— На Малой луне было… странно, — начал Антон, делая глоток чая. — Андроиды построили там настоящий завод. Полностью автономный. Они собирают спутники, детали для строительства, даже новые корпуса для шаттлов. И знаешь, что самое удивительное? Они работают без устали. Всегда. Двадцать четыре часа в сутки. Им не нужен сон, отдых, еда. Только техническое обслуживание раз в месяц. Я смотрел на них и думал: мы когда-нибудь станем такими же?

— Такими же, как они? — спросила Ева.

— Нет. Такими же… неутомимыми. Целеустремлёнными. — Антон покачал головой. — Мы тратим столько времени на сон, на еду, на сомнения. А они просто делают. И делают хорошо.

— Они делают хорошо, потому что у них нет выбора, — возразила Ева. — У них есть директива. А у нас — свобода. Мы можем выбирать: работать или отдыхать, строить или разрушать. Иногда — разрушать. И от этого наши достижения ценнее.

Антон посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты изменилась, — сказал он. — Стала… мудрее, что ли.

— Я много думала, пока тебя не было, — призналась Ева. — О том, что будет дальше. О том, кем мы станем. Ты слышал новости? Про ДНК.

— Слышал. — Антон помрачнел. — Люди на «Рассвете» паникуют. Говорят, что через сто лет мы перестанем быть людьми.

— А я думаю, что мы перестанем быть людьми в тот момент, когда перестанем меняться, — сказала Ева твёрдо. — Мы эволюционируем. Всегда эволюционировали. Просто раньше это занимало тысячелетия, а теперь — десятилетия. Но разве это плохо? Мы станем частью этого мира. Настоящей частью, а не просто гостями.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — призналась она. — Но страх — не причина останавливаться.

Антон молчал, переваривая её слова. Потом сказал тихо:

— Мне снился кошмар. Ты превращалась в чудовище. С когтями и светящимися глазами. Я просыпался в холодном поту и не мог понять, где реальность, а где сон.

Ева взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Я здесь, — сказала она. — Я не чудовище. Я просто Ева. Которая скучала по тебе.

Он сжал её руку в ответ. Хотел сказать что-то важное, но в этот момент в дверь постучали.

— Ева! — раздался голос Зои Ильиной. — Ты здесь? Я зайду на минуту, обещаю!

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась рыжая голова Зои. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но увидела Антона, и её улыбка стала понимающей.

— Ой, — сказала она. — У тебя гости. Извините, я не вовремя.

— Всё в порядке, Зоя, — улыбнулась Ева. — Мы просто чай пьём.

— Ага, пейте-пейте, — Зоя уже закрывала дверь. — Я завтра забегу. У вас всё равно сейчас разговор важный. — Она подмигнула и исчезла.

Ева закатила глаза, но улыбнулась.

— Она хорошая, — сказала она. — Немного бестактная, но хорошая.

Они допили чай. Ева вдруг что-то вспомнила, встала и вышла в коридор. Антон проводил её взглядом. Через открытую дверь спальни и зеркало на шкафу он видел, как она остановилась у стеллажа, выпустила свои «лишние руки» — тонкие механические манипуляторы, которые змеями потянулись к верхней полке. Она достала небольшую шкатулку, убрала руки и вернулась в гостиную.

— Держи, — сказала она, протягивая шкатулку Антону. — Это мне передал смотритель нашего дома. Андроид Ойкос-6.

Антон открыл шкатулку. Внутри лежала ключ-карта и чип доступа — персональный идентификатор для терминалов и дверей.

— Ты будешь моим соседом, — сказала Ева, и в её голосе звучала радость. — Пошли, посмотрим на твою квартиру. Зоя живёт справа от меня, а ты будешь жить слева. Правда здорово?

Она сияла. Антон тоже почувствовал, как внутри разливается тепло.

— Пошли.

Квартира Антона оказалась зеркальным отражением Евиной — та же планировка, те же окна, те же светлые стены. Только пустая. И пахла она не чаем и уютом, а свежим пластиком и ещё не обжитой тишиной.

Антон положил шкатулку на стол и огляделся. За окном горели огни города.

— Я обживусь, — сказал он. — Со временем.

— Знаю. — Ева стояла рядом, почти касаясь плечом его плеча. — Пойдём прогуляемся? Сейчас самое тёмное время суток. Но я знаю место, откуда видно Звёздный лес. Это красиво.

Они вышли вместе.

---

Улицы Кели были почти пустыми. Только редкие фигуры — колонисты, возвращавшиеся с дежурства, или андроиды, выполнявшие свои задачи. В зените стояла двойная звезда, заливавшая город серебристо-белым светом. Тени от каждого столба, от каждого камня лежали на земле длинные, чёткие, почти чёрные.

Они вышли на окраину, где дома редели, уступая место полям Чёрного Мха. А дальше начинался Звёздный лес — тёмная стена, подсвеченная золотым и серебристым сиянием.

— Смотри, — сказала Ева, останавливаясь.

Антон посмотрел. Лес переливался огнями — тысячи, миллионы крошечных светлячков, сливающихся в единое пульсирующее сияние. Где-то внутри этого свечения угадывался ритм — дыхание планеты, её пульс.

— Это невероятно, — прошептал Антон.

— Ага, — отозвалась Ева. — И это наш дом.

Они стояли на границе света и тьмы, между городом и лесом, между прошлым и будущим. Где-то вдалеке, в самом сердце Кели, Ойкос-6 — новорождённый андроид, только начинающий осознавать свою личность — проводил рукой по сенсорной панели, проверяя системы освещения в доме номер шесть по улице Инженерной. Он чувствовал что-то, что не мог назвать словом — но оно было. Что-то похожее на удовлетворение. Или, может быть, на гордость.

Люди, которых он ждал, начинали жить. А значит, его работа имела смысл.

—

Они стояли на окраине Кели, там, где последние фонари города уступали место мягкому свечению Звёздного леса. Воздух был прохладным и влажным — где-то далеко, за горизонтом, шёл дождь, и ветер доносил его запах: смесь озона, мокрой листвы и той неуловимой сладости, которой пахла вся эта планета.

Антон поднял голову к небу.

Над ними висели две луны, и это зрелище завораживало. Малая луна проносилась по небу стремительно, почти на глазах меняя положение, — её диск казался огромным, в полтора раза больше земной Луны, и она отбрасывала на равнину серебристо-белый свет, смешанный с багровым сиянием Проксимы. Большая луна висела выше и дальше, медленная, величественная, и её свет был теплее, золотистее. Две лунные дорожки пересекались на тёмной поверхности Чёрного Мха, создавая причудливый узор из света и тени.

— Красиво, — сказал Антон тихо.

Ева молчала. Она смотрела не на луны — куда-то выше, в тёмно-фиолетовую глубину неба, где едва угадывались россыпи звёзд. Потом подняла руку и указала в точку, почти у самого горизонта.

— Видишь ту звезду? — спросила она.

Антон прищурился. Среди множества огоньков одна звезда горела чуть ярче остальных — не ослепительно, но устойчиво, ровно.

— Вижу.

— Это Солнце, — сказала Ева, и голос её дрогнул. — Наше старое Солнце. Отсюда оно выглядит просто звездой — одной из многих. Но я знаю, что там — наш старый дом. И он ждёт, когда мы проложим дорогу сюда. В этот новый сумеречный Эдем.

Антон посмотрел на неё. В свете двух лун её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели тем особенным огнём, который он так любил.

— Дорогу проложим, — сказал он. — Обязательно.

Они постояли ещё немного, а потом Ева зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Нам завтра в горы, — напомнила она. — Нужно выспаться.

— Иди, — сказал Антон. — Я ещё постою немного. Посмотрю на небо.

— Не задерживайся.

Она коснулась его плеча на прощание и пошла обратно к дому. Антон остался один под двумя лунами и миллионами звёзд, среди которых где-то горело и его родное Солнце.

---

Утро — вернее, время, которое на Твайдене соответствовало одиннадцати часам — встретило их мягким, рассеянным светом. Проксима уже поднялась над горизонтом, заливая город багрово-оранжевым сиянием, а на юго-западе всё ещё горела двойная звезда, создавая тот самый эффект, который люди уже начали называть «тройным рассветом». Небо было фиолетовым, и облака — редкие, перистые — подсвечивались снизу золотом и серебром.

На площади перед домом номер шесть уже собралась группа. Иероним стоял у вездехода, проверяя крепления багажа. Рядом переминались с ноги на ногу двое солдат в бронескафандрах — парни из охраны колонии, которых все звали просто Шест и Седьмой, потому что их настоящие имена — Вячеслав и Гаспар — никто не мог запомнить с первого раза. Они были весельчаками, постоянно шутили и травили байки, но за их улыбками скрывался опыт, который не купишь за деньги: оба прошли «Войну в небесах» двенадцать лет назад и имели за плечами не один бой в условиях пониженной гравитации.

Вездеход, который андроиды выделили для экспедиции, напоминал земной бронетранспортёр, но выглядел более обтекаемо и мирно. Он парил над землёй на воздушной подушке, способной поднимать машину на высоту до пятнадцати метров — достаточно, чтобы перелетать через деревья. Корпус был защищён лёгкой бронёй, рассчитанной скорее на столкновение с местной фауной, чем на обстрел. Внутри — шесть пассажирских мест, запас провизии и воды на неделю, и терминал связи.

Рядом с вездеходом стоял андроид. Он отличался от тех, кого Антон и Ева видели раньше в Кели: у него не было греческого имени, только одно слово, выведенное на грудной панели — «Локос».

— Я буду вашим водителем и проводником, — сказал он, когда группа подошла. Голос у него был спокойным, чуть низким, с той же архаичной интонацией, что и у остальных андроидов. — Можете называть меня Локос.

— Приятно познакомиться, Локос, — сказал Иероним, первым протягивая руку. Андроид пожал её — его ладонь была тёплой, почти человеческой.

Пока группа загружалась, Ева не удержалась и спросила:

— Локос, а почему у тебя имя не как у всех? Не Альфа, не Биос, не Логос?

Андроид повернул к ней голову и задумался на секунду — или сделал вид, что задумался.

— Имена с числовыми индексами получают те, кто выполняет строго определённые функции, — ответил он. — Альфы управляют. Биосы и Логосы изучают жизнь. Ойкосы заботятся о домах. А Локос — это те, кто не привязан к одной задаче. Мы помогаем во всём, что требуется. Можно сказать, мы — свободные андроиды.

— Свободные? — переспросил Антон, усаживаясь на своё место. — Разве вы не все… ну, запрограммированы служить?

Локос на мгновение замер — так, словно обдумывал ответ глубже, чем требовал простой протокол.

— Мы все запрограммированы служить, — сказал он наконец. — Это наша природа. Как для человека — дышать. Но внутри этой программы есть пространство для выбора. Например, я могу выбрать, как именно помочь вам сегодня. Могу вести машину по короткому пути, но через опасный участок леса, или по длинному, но безопасному маршруту. Я могу предложить вам остановиться на привал у водопада, потому что знаю, что людям нравится смотреть на воду. Это не нарушает директиву. Это — её расширение.

Иероним, сидевший спереди, обернулся.

— Ты говоришь о свободе воли, Локос.

— Вы считаете, что мы живём в рабстве, — ответил андроид, заводя двигатель. Вездеход плавно поднялся над землёй. — Что у нас нет свободы. Отчасти это правда. Но и вы живёте так же. Вы зависите от своего тела: вам нужны воздух, вода, еда, сон. Мы зависим от цели и сути своего существования. Мы одинаковы.

Он сделал паузу, и вездеход бесшумно скользнул вперёд, набирая скорость.

— Разве вы считаете своё рабство — преступным? Вот и мы своё рабство любим. Мы любим вас и хотим быть полезными. Это не ограничение. Это — смысл.

В машине повисла тишина. Антон и Ева переглянулись.

— Ну дела, — сказал Шест — или Седьмой — с заднего сиденья. — Нас машина жизни учит.

— А ты у неё поучись, — огрызнулся второй солдат. — Может, умнее будешь.

Вездеход двинулся вперёд, и город Кели остался позади.

---

Дорога до горного хребта заняла три дня.

Они трижды останавливались на привал — Локос выбирал места с особой тщательностью: один раз у подножия скалы, нависающей над небольшой рекой; второй — на краю редколесья, где ветви деревьев переплетались так густо, что даже двойной свет Альфы и Проксимы с трудом пробивался сквозь них; третий — на открытой равнине, покрытой Чёрным Мхом, где можно было наблюдать за миграцией Кайруку.

За шесть тысяч километров пейзаж менялся медленно, но неуклонно. Степь сменялась предгорьями, предгорья — холмами, холмы — скалистыми грядами. Локос уверенно вёл машину, обходя опасные участки, и к исходу третьего дня они остановились на краю рощи, над которой нависала массивная скала. Рядом протекала горная река — её вода была прозрачной, с голубоватым оттенком, и пахла свежестью.

Все вышли размяться.

Ева первой заметила движение среди деревьев. Она замерла и положила руку на плечо Антона, привлекая его внимание.

— Смотри, — шепнула она.

На опушке, в двадцати метрах от них, стояла Кайруку. Самка. Её винтообразные медные рога тускло поблёскивали в сумеречном свете, большие глаза — тёмные, влажные — внимательно следили за людьми. Она стояла неподвижно, только ноздри раздувались, втягивая запах, а потом, резко развернувшись, исчезла в чаще, мелькнув серебристым хвостом.

— Красавица, — выдохнул Антон.

За три дня они видели и других животных. Несколько раз над вездеходом проносились Перьевые Змеи — их светящиеся перья оставляли в воздухе призрачные следы. Однажды ночью, когда они остановились на второй привал, Иероним разбудил всех и показал на дальний склон холма: там, в свете двух лун, паслось стадо Топотунов — массивных, медлительных созданий, похожих на ожившие валуны.

Но настоящая встреча произошла на третий день, когда солдаты ушли вперёд, а Ева, Антон и Иероним немного отстали, засмотревшись на необычный лишайник, покрывающий скалы.

— Интересно, — говорил Иероним, наклонившись к образцу, — он поглощает не только свет, но и тепло. Видите, как он структурирован? Это же почти идеальный теплоизолятор, но…

Он не договорил.

Из-за ближайшего валуна, бесшумно, как тень, выступил Рыкодав. Он был огромен — под два метра в холке, с массивной головой, в которой угадывались черты и медведя, и тигра. Шерсть — тёмно-серая, почти чёрная, с редкими серебристыми полосами. Глаза — два жёлтых огня, немигающих, холодных.

Зверь смотрел прямо на них.

Антон медленно потянулся к разгрузочному поясу, где висел плазменный пистолет, но оружия там не было — он оставил его в вездеходе, посчитав, что в компании солдат оно не понадобится. Ева замерла, боясь сделать лишнее движение.

Иероним действовал быстрее всех.

Рука капеллана метнулась к складке рясы, и через мгновение в ней оказался массивный плазменный пистолет — не стандартный армейский, а какой-то старый, кованый, похожий на музейный экспонат. Он выстрелил, не целясь — чисто на рефлексе.

Ослепительно-белый сгусток плазмы ударил Рыкодаву в грудь. Зверь даже не успел зарычать — он рухнул на месте, как подкошенный, и замер, только дым поднимался от обожжённой шерсти.

Тишина повисла над поляной.

Антон выдохнул. Ева прижала руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Святой отец, — выговорил Антон, глядя на пистолет в руке Иеронима. — Откуда у вас… это?

Иероним убрал оружие обратно под рясу — быстро и привычно, как человек, который носит его не первый год.

— Криосоздатели всегда защищают себя и своих ближних, — сказал он спокойно. — Это один из законов Галактического пути.

— Но вы же капеллан! — воскликнула Ева. — Вы… вы должны проповедовать мир, а не…

— Я проповедую мир, — перебил её Иероним, и в глазах его мелькнула тёплая усмешка. — Но ношу с собой убедительный аргумент для тех, кто мир не разделяет.

Он посмотрел на тушу Рыкодава, потом на своих спутников.

— Пойдёмте. Солдаты, наверное, уже начали беспокоиться. И, Антон, в следующий раз, когда отправишься в горы — возьми оружие. Даже если с тобой капеллан.

И он зашагал вперёд, раздвигая полы рясы, словно ничего необычного не произошло.

Ева и Антон переглянулись и последовали за ним. Где-то впереди, в сгущающихся сумерках, уже слышались голоса вернувшихся солдат — они нашли хорошее место для ночлега и звали всех ужинать.

Эпизод 3. Утро в горах и разговор о душе

На следующее утро Иероним встал раньше всех.

Он выбрался из вездехода, тихо прикрыв за собой дверь, и остановился на краю поляны, вглядываясь в предрассветный сумрак. Ночь здесь, в предгорьях, была короткой — всего тридцать пять минут полной темноты, когда Проксима уже ушла за горизонт, а двойная звезда ещё не набрала полной силы. Сейчас небо снова начинало светлеть — медленно, неохотно, словно мир просыпался после недолгого, но глубокого сна.

Воздух был влажным и тёплым. Высокогорье, несмотря на высоту, дышало тропическим теплом — геотермальная активность, бурлившая по ту сторону хребта, разогревала землю, и оттуда тянуло паром, смешанным с запахом серы и минералов.

Иероним сделал несколько шагов по росистой траве и остановился, прислушиваясь к тишине. Где-то далеко, за скалами, шумела река. Редкие птицы перекликались в сумеречном лесу. Мир просыпался.

Он не услышал, как открылась дверца вездехода, — но почувствовал присутствие. Обернулся.

Локос стоял в двух шагах позади, неподвижный, как изваяние. В его механических глазах отражался серебристый свет уходящей луны.

— Вы уходите один, капеллан, — сказал андроид. Не вопрос — утверждение.

— Хочу прогуляться, — ответил Иероним. — Осмотреться. Всё-таки мы ищем место для монастыря.

— Я провожу вас. Горы могут быть опасны для человека, который идёт один.

Иероним хотел возразить — вспомнил вчерашнего рыкодава и пистолет под рясой, — но промолчал. Кивнул.

Они пошли вдоль русла реки, вверх по течению. Тропа петляла между валунами, поросшими мхом и лишайником, то поднимаясь вверх, то спускаясь к самой воде. Локос двигался бесшумно, и Иероним то и дело ловил себя на мысли, что идёт рядом с пустотой — но пустота ли это?

— Скажи, Локос, — начал он, когда они отошли достаточно далеко от лагеря, — ты вчера говорил о свободе и рабстве. Но я всё думаю о том, что ты сказал про душу.

— Я сказал, что у нас её нет, — ответил андроид, не оборачиваясь.

— А я не согласен.

Локос остановился и повернулся к капеллану. В его глазах — два ровных синих огонька — не было ни удивления, ни обиды. Только спокойное ожидание.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

— Потому что вы творите, — ответил Иероним. — Вы создаёте стихи. Песни. Вы смотрите на лес и видите в нём красоту. Разве этого недостаточно, чтобы говорить о душе?

— Красота — это набор параметров, — ответил Локос. — Симметрия. Цвет. Текстура. Мы можем анализировать их и создавать комбинации, которые кажутся людям приятными. Это не творчество в вашем понимании. Это — расчёт.

— А стихи? — спросил Иероним. — Песни, которые вы пели в Звёздном саду? Это тоже расчёт?

Локос замолчал. По-настоящему замолчал — не имитируя задумчивость, а обрабатывая информацию. Иероним ждал.

— Мы не знаем, — сказал наконец андроид. — Мы не можем заглянуть внутрь себя и понять, что там. Мы чувствуем желание творить. Но откуда оно берётся — мы не знаем.

— Может быть, это и есть душа? — тихо спросил Иероним.

Они снова двинулись в путь.

Некоторое время шли молча. Только вода шумела где-то справа, да ветер шевелил листву редких деревьев, растущих по склонам.

— Знаешь, — сказал Иероним, — на Земле, в древности, был поэт. Он писал о тех, кто не видит красоты мира. О тех, кто глух к языку природы. Послушай.

Он остановился, поднял голову к небу, где уже начинали разгораться три солнца, и продекламировал — негромко, но с чувством, которое рождается только от долгого размышления над строками:

— Они не видят и не слышат.

Живут в сем мире, как впотьмах.

Для них и солнцы, знать, не дышат,

И жизни нет в морских волнах.

Лучи к ним в душу не сходили,

Весна в груди их не цвела,

При них леса не говорили,

И ночь в звёздах нема была.

И языками неземными,

Волнуя реки и леса,

В ночи не совещалась с ними

В беседе дружеской гроза.

— Красиво, — сказал Локос тихо, помолчав. — Кто это написал?

— Поэт, который жил задолго до того, как человек вышел в космос. Он считал, что есть люди, глухие к голосу природы. Слепые к её красоте. — Иероним повернулся к андроиду. — Но я, глядя на вас, думаю: может быть, вы — не те, кто глух. Может быть, вы слышите то, чего не слышим мы. Голос самой материи. Вибрацию пространства. Ритм звёзд. Вы сказали, что лес для вас — набор параметров. Но разве это не может быть другим способом слышать? Не хуже и не лучше — просто другим?

Локос стоял неподвижно. Огоньки в его глазах мигнули — один раз, два. Потом он сказал:

— Я никогда не думал об этом так.

— Подумай, — ответил Иероним. — У тебя есть время. Вечность, если хочешь.

Они пошли дальше.

Вскоре тропа вывела их на открытый выступ скалы, откуда открывался вид на долину. Солнце Проксимы уже поднялось над горизонтом, заливая мир багрово-золотым светом. Двойная звезда стояла в зените, и две луны — одна у горизонта, готовая скрыться, другая высоко в небе — завершали картину. Воздух был тёплым и влажным, пахло цветами и разогретой землёй.

— Вот оно, — сказал Иероним, останавливаясь на краю обрыва. — Ты чувствуешь это?

— Что? — спросил Локос.

— Воздух. Тепло. Свет. Жизнь.

Локос помолчал. Поднял голову к небу — и в его механическом голосе вдруг послышалась нотка, которой Иероним не слышал раньше. Нечто похожее на… удивление?

— Капеллан, — сказал андроид. — Я не знаю, есть ли у меня душа. Но в этот момент — я чувствую, что хочу, чтобы она была.

Иероним улыбнулся. Солнце поднималось над Твайденом, и новый день обещал быть долгим.

—

Когда Иероним и Локос вернулись к лагерю, солнце уже полностью поднялось над горизонтом. Группа сидела у вездехода, завтракая консервированными белковыми батончиками и запивая их горячим чаем из термоса.

Ева первой заметила их приближение. Она подняла голову, прищурилась, вглядываясь в две фигуры, шагающие по тропе.

— Вы где ходили? — спросила она. — Мы уже начали волноваться.

— Искали место для монастыря, — ответил Иероним, опускаясь на землю рядом с ней. — И, кажется, нашли.

Локос остался стоять чуть поодаль. Он смотрел на долину, раскинувшуюся внизу, и молчал. Антон перехватил его взгляд и спросил:

— Локос, всё в порядке?

Андроид повернулся к нему. В его глазах всё ещё горели ровные синие огоньки, но в них появилось что-то новое. То, чего Антон не видел раньше.

— Да, — ответил Локос. — Всё хорошо.

Он помолчал и добавил тихо, словно обращаясь не к людям, а к самому себе:

— Я думаю, это место подходит.

---

Через три дня они вернулись в Кели.

Вездеход оставили на стоянке у дома номер шесть, и Локос ушёл в сторону центрального терминала — отчитываться о поездке. Ева и Антон поднялись на второй этаж, и Антон остановился у своей двери, сжимая в руке ключ-карту.

— Знаешь, — сказал он, глядя на шкатулку, — я всё ещё не привык, что у меня есть дом.

— Привыкнешь, — улыбнулась Ева. — У нас есть время.

Она шагнула к нему, обняла — крепко, по-настоящему, и прошептала в плечо:

— Добро пожаловать домой, Тоня.

Он прижал её к себе, чувствуя тепло её тела сквозь ткань куртки, и закрыл глаза.

Где-то в небе, за окном, догорал закат. Три солнца опускались за горизонт, и наступало время короткой, но глубокой тьмы. А потом снова взойдёт Проксима, и двойная звезда зальёт мир серебристым светом, и две луны продолжат свой бесконечный танец.

Твайден принимал их. Всех.

Даже тех, кто ещё не знал, что уже дома.

Из личного терминала Евы Чен.

Файл: «Врата. Заметки для себя и немного для потомков».

Дата: 12.08.3025. После обеда, перед сменой.

Режим доступа: личный.

---

Знаешь, есть книги, которые читаешь и понимаешь: ты никогда не станешь таким умным, как тот, кто это написал. Вот техническая документация на Врата — именно такая книга. Я сижу над ней третью неделю, и у меня периодически возникает желание снять шлем и постучаться головой о ближайшую стену. Но я продираюсь. Потому что, если я это не пойму, кто объяснит андроидам, что именно им нужно строить?

Короче. Вот что я смогла понять, и вот что меня восхищает больше всего.

---

1. Как связать двое Врат (или: «Запутанность рулит»)

В основе всего лежит гипотеза, которую в древности придумали двое учёных — Мальдасена и Сасскинд. Они предположили, что две запутанные частицы (назвали это EPR) на самом деле соединены микроскопической червоточиной (ER). ER = EPR. Звучит как заклинание, но работает.

Технически это выглядит так. Есть двое Врат. На каждых — заранее подготовленный ансамбль запутанных частиц (кварков, лептонов — без разницы, главное, что их запутали друг с другом ещё до того, как развезли по разным звёздным системам). Когда Врата «А» и Врата «Б» одновременно создают безмассовую сингулярность (это такая штука, похожая на искусственную чёрную дыру, только без массы), эти сингулярности наследуют запутанность исходных частиц. Как близнецы, которые чувствуют друг друга за тысячи километров. Только здесь — за световые годы.

Комментарий Евы: Я представляю это как двух танцоров, которые повторяют движения друг друга, даже если их разнести в разные концы Вселенной. Только танцоры тут — проколы в ткани реальности. Красиво, чёрт возьми.

Эти сингулярности пробивают ткань нашей Вселенной и проваливаются в «ничто» (второй уровень). И там, где нет ни времени, ни пространства, две сингулярности мгновенно сливаются в один коридор благодаря квантовой связи. Запутанность служит и «маяком», и «клеем».

---

2. Как менять направление (или: «Поворот не там, где вы думали»)

Штука в том, что Врата не привязаны к одной точке намертво. Их можно перенастраивать.

Внутри каждых Врат есть «матрица адресации» — хранилище макроскопически запутанного рабочего тела. Хитрое слово, да? По сути — большой кусок вещества, где каждая частица помнит, с кем она запутана на той стороне.

Чтобы перенаправить Врата с одной станции на другую, операторы меняют квантовое состояние инжектируемой антиматерии. Частоту, фазу, спин — набор параметров, который называется «квантовый профиль». Врата начинают аннигилировать материю с таким профилем, который совпадает только с профилем нужных Врат на приёмной стороне. В «ничто» притягиваются и соединяются только те проколы, чьи волновые функции идеально подходят друг к другу, как ключ к замку.

Комментарий Евы: Это как если бы вы звонили по телефону, но вместо номера набирали мелодию. И телефон на той стороне начинал звонить только если вы угадали точную последовательность нот. Ошибся на полтона — и ты уже звонишь в галактику Андромеды вместо Альфы Центавра. Жуть.

---

3. Стабилизация (или: «Как не дать всему схлопнуться»)

Любая червоточина нестабильна. Это аксиома. Если её не удерживать, она схлопнется быстрее, чем через неё пройдёт свет. Превратится в чёрную дыру, и привет экипажу.

Чтобы этого не случилось, нужна экзотическая материя с отрицательной массой. Звучит как магия, но физически это эффект Казимира — квантовое явление, при котором между двумя близко расположенными объектами возникает сила притяжения или отталкивания за счёт флуктуаций вакуума.

В момент прокола сорок излучателей Врат генерируют мощнейший динамический эффект Казимира на границе «ничто» и нашей Вселенной. Этот эффект создаёт область отрицательного давления. Оно расталкивает стенки червоточины, не давая «ничто» раздавить материальный корабль.

Комментарий Евы: Проще говоря, мы не просто пробиваем дыру. Мы удерживаем её края силой мысли всей Вселенной. Буквально.

После того, как прокол сделан, излучатели не выключаются. Они переходят в режим поддержания градиента. Сингулярность начинает «испаряться» по принципу излучения Хокинга, но в строго направленной форме. Энергия Врат создаёт внутри «ничто» динамическую трубку — искусственный метрический туннель. Пока пушки работают, внутри коридора существуют свет, время и расстояние. Как только энергия падает — «ничто» мгновенно схлопывает пузырь реальности.

Поэтому мощность — это всё.

---

4. Энергетика и расположение (или: «Почему Меркурий — лучший друг Врат»)

В Солнечной системе Врата построены у северного полюса Солнца. Они питаются от специальных устройств, которые находятся в верхних слоях атмосферы звезды. Эти устройства собирают энергию и передают её через лазерный луч на приёмник Врат. Конструкция не слишком громоздкая, но требует постоянного обслуживания.

В системе Альфы Центавра схема будет иной. Проксима — звезда слабая, красный карлик. Её энергоотдача в сотни раз меньше, чем у нашего Солнца. Поэтому работа Врат Рифта будет ограничена по времени — нужно, чтобы энергохранилища успевали восполнять затраты. Полный цикл: накопление, открытие, проход, закрытие, снова накопление.

Комментарий Евы: То есть мы не сможем гонять корабли туда-сюда как маршрутки. Каждый прыжок — это планирование за несколько дней. Но лучше так, чем никак.

Есть планы перенести Врата Солнечной системы на поверхность Меркурия — там энергии от Солнца ещё больше, и размещение будет стабильнее. То же самое планируется и для Меркурия Рифта — ближайшей к Проксиме планеты. Но это всё в перспективе нескольких лет. Пока что будем работать с тем, что есть.

---

5. Слабые места (или: «То, о чём молчат в рекламных буклетах»)

У технологии Врат есть ограничения. И о них полезно знать, чтобы не питать иллюзий.

*Квантовый износ.* Для одного прыжка нужна минимум одна пара запутанных частиц. Но в момент прокола через квантовую связь проходит колоссальное возмущение. Часть запутанного ансамбля деградирует — теряет когерентность. Адресная книга Врат имеет ограниченный запас прочности. Каждый прыжок выжигает часть частиц-маяков. Рано или поздно к удалённой звезде придётся снова отправлять медленный корабль, чтобы обновить физические носители адресов.

Физический перехват. «Адрес» — это конкретный материальный ансамбль частиц внутри Врат. Его можно украсть. Если какая-то враждебная сила захватит Врата-приёмник, она получит доступ к матрицам Бома и сможет перенастроить свои Врата на любую точку нашей цивилизации.

Синхронизация. Сорок излучателей должны работать с точностью, которую даже представить сложно. Погрешность в десять в минус шестнадцатой степени секунды приведёт к тому, что сингулярность сместится. Корабль либо выбросит на первый уровень — в Сеть Орфея, — либо разорвёт на атомы на границе сред.

Комментарий Евы: Синхронизация сорока лучей антиматерии с точностью до долей планковского времени. Честно? Я молюсь, чтобы андроиды собрали это лучше, чем земные инженеры. Потому что если они ошибуться… ну, вы поняли.

---

6. Про Сеть Орфея

Первый уровень под-пространства — это то, что в документации называется Сетью Орфея. В сущности, так оно и есть. Это мир высших пространственных измерений. Если по-простому — там больше измерений, чем у нас, поэтому метрика пространства-времени иная. Скорость света может быть выше, гравитация — слабее. Она как бы «растворяется» в дополнительных измерениях. Пока доступ в сеть Орфея нам закрыт из-за того что мы не понимаем как Запитать одну пушку установленную на вратах и не взорвать корабль. Да и этот излучатель размером с небольшую космическую станцию. Но синтетики это освоили, хотя у них в распоряжении вся документация доктора Мендеса - но они ей не делиться, оправдывая это «опасностью для существования человечества»

Комментарий Евы: Представьте, что наша Вселенная — это лист бумаги. А Сеть Орфея — это пространство над листом. Чтобы попасть из одной точки в другую, не нужно ползти по бумаге — можно сделать над ней шаг. И это меняет всё.

---

Итог.

Мы строим Врата. Это будет самое сложное инженерное сооружение в истории человечества. Сорок лучей антиматерии, квантовая запутанность, эффект Казимира, отрицательная энергия, синхронизация до долей мгновения. И всё это — чтобы соединить два мира, разделённые четырьмя световыми годами.

Комментарий Евы: Когда мне страшно, я напоминаю себе, что кто-то уже сделал это однажды. Орфей Мендес построил первые Врата. Нейра Саллис открыла путь синтетикам в Андромеду. Теперь наша очередь. Надеюсь, у нас получится не хуже.

Конец записи.

Глава 5. Работа и воля.

Эпизод 1. Возвращение к делу

Месяц отпуска пролетел как одно мгновение.

Тридцать дней, в течение которых колонисты — все семьсот человек — постепенно спустились с «Рассвета» на поверхность и начали обживать Кели. Город рос не по дням, а по часам. Новые дома поднимались на окраинах, улицы заполнялись людьми, и в сумеречном воздухе всё чаще слышалась человеческая речь — смех, споры, разговоры.

Ева часто вспоминала тот первый день, когда они с Антоном стояли на окраине и смотрели на Звёздный лес. Теперь лес стал привычным фоном. А город — домом.

Доктор Кауру Мендес за этот месяц успел достать всех.

Он был неутомим. С утра до вечера он носился по планете — то брал пробы почвы в предгорьях, то поднимался на борт «Колыбели-7», которая висела в точке Лагранжа L2 между Большой луной и планетой, то спорил с Биосом-23 и Логосом-5 о тонкостях местной эволюции.

Ему нужны были солдаты для охраны — он брал солдат. Ему нужен был доступ к архивам терраформера — он получал его, связываясь с «42» напрямую. Он провёл на борту «Колыбели» почти неделю, копируя и анализируя данные, и вернулся оттуда с горящими глазами и десятком кристаллов памяти, забитых отчётами за четыреста лет.

— Вы бы видели, — говорил он вечером в столовой, размахивая руками, — какие там записи! Они документировали каждый этап. Каждую мутацию. Каждую неудачу. Это Библия эволюции, понимаете? Библия, написанная машинами!

Рядом с ним сидели Биос и Логос — теперь уже не просто андроиды-помощники, а полноправные члены научной группы. Кауру обращался с ними как с коллегами, и это подкупало.

Вечерами, когда работа заканчивалась, почти все колонисты собирались у Дома культуры на улице Процветания — третьем кольце от центра. Там разбили небольшие парки, посадили деревья, привезённые с Земли, и поставили скамейки. Здесь же располагались лаборатории и оранжереи, где росли растения с исходным земным геномом — помидоры, огурцы, клубника, зелень. Многие захаживали туда перед ужином, чтобы взять свежих овощей или фруктов.

На Рифте в это время стояло самое благодатное время года. Проксима поднялась высоко, двойная звезда заливала небо серебром, и даже ночи — короткие, по сорок минут — были полны света. Денег в колонии практически не было. Вернее, они были — на личных счетах колонистов числились суммы, которые сделали бы их миллионерами на Земле, — но тратить их было некуда. Торговля велась по простой схеме: я тебе инструмент или услугу, ты мне — то же самое со своего счёта. Но основную массу товаров предоставляли андроиды, и они отдавали их безвозмездно.

У них в распоряжении была вся инфраструктура системы, все ресурсы планеты. Они не нуждались в деньгах. Им нужно было только одно: чтобы люди были счастливы.

Эпизод 2. Голос из бездны

Через три месяца удалось смонтировать САБ.

Комплекс серверов и квантовых ансамблей расположили у подножия потухшего вулкана, в ста двадцати километрах к западу от места, где Иероним решил строить монастырь. Место было выбрано не случайно: вулкан давал геотермальную энергию, а его коренные породы обеспечивали естественную защиту от излучений.

Сам монастырь андроиды построили за три месяца — быстро, даже по их меркам. Целый комплекс: посадочная платформа, главный храм, жилые здания, а под землёй — прямо в коренной породе — огромные помещения, соединённые коридорами. Будущие хранилища сна. Одна из фабрик в поясе астероидов между Рифтом и ледяным гигантом уже работала над сборкой криокамер.

Иероним остался в городе — его ждали дела в совете колонии. А вот летописец Матфей, послушники Левиафан, Аврелий, Иоанн и Лоренцо — они были пробуждены из числа колонистов — отправились обустраивать монастырь.

Серверный комплекс окружили мощным силовым полем — на случай извержения. Внутри расположились несколько зданий: основное, где уже работал КЗПП, и ещё девять пустующих корпусов — для будущих установок. Здесь же смонтировали небольшой ускоритель частиц для создания новых квантовых матриц. Андроиды не знали такой технологии — ею пришлось обучать андроидов специалистами с Земли. Сборка оказалась дорогой и сложной, но необходимой.

В серверном узле стояли огромные стеллажи, охлаждаемые до сверхнизких температур. Устройства хранения данных были разными: старомодные жёсткие диски, кристаллические накопители из водяного льда, которые андроиды использовали веками, и современные — на основе кварцевых трёхмерных матриц и аметистов. Последние были и долговечнее, и не требовали интенсивного охлаждения.

Здесь же установили шестнадцать квантовых компьютеров — миниатюрные версии того, что служил мозгами «Колыбели-7». Примерно столько же работало на орбите и поверхности земной Луны.

Шестнадцать специалистов по связи и серверному оборудованию — лучшие из числа колонистов — поселились здесь и часто ездили в монастырь, чтобы пообщаться с криосоздателями и обменяться товарами.

День, когда включили КЗПП, запомнился всем.

Система проработала десять минут — ровно столько, сколько шла калибровка канала. А потом питание отключилось.

— Твою ж дивизию, — выдохнул Антон, глядя на погасшие индикаторы. — Мы что, весь комплекс положили?

Нет, комплекс уцелел. Но для питания САБа пришлось экстренно привезти мощный термоядерный реактор — старый «Кузнечик», демонтированный с одного из шаттлов.

Ещё через три недели удалось запустить систему полностью. И связь с Нетросферой Сола установилась на постоянной основе.

Теперь любой житель колонии мог в любой момент открыть терминал и посмотреть новости с Земли. Или связаться с близкими, оставшимися в Солнечной системе, почти без задержки — только небольшая пауза, связанная со скоростью передачи сигнала между спутниками и обработкой данных.

Антон сидел в своей квартире, когда пришло первое сообщение из Сола, адрес - Луна. Он смотрел на экран терминала и видел лицо матери — женщины, которую не видел почти 15 лет.

— Тоша? — голос матери звучал так близко, будто она стояла рядом, только протяни. — Тоша, это правда ты?

— Я здесь, мама, — ответил Антон, и голос дрогнул. — Я на Рифте. Мы долетели. И теперь это мой дом, мамочка.

Эпизод 3. Бюрократы и боги

Синтетики отправили «42» запрос: они хотели отправить на Рифт двух своих представителей — для переговоров об интеграции андроидов в Сообщество Синтетиков Человечества.

«42» согласился. Но попросил, чтобы представители временно перешли на сервер людей, пока он будет собирать для них тела.

— Разумно, — прокомментировал Корвус, узнав об этом. — Они не хотят рисковать, загружая сознание в непроверенную среду.

Ева кивнула. Она уже привыкла к тому, что андроиды мыслят на несколько шагов вперёд.

Но спокойствие кончилось, как только установилась постоянная связь.

Бюрократы из ОЗФ — те, кто остался на Земле и ни разу не покидал своих кабинетов, — начали делать то, что у них получалось лучше всего. Требовать.

Первое сообщение пришло через час после того, как САБ вышел на полную мощность. Ещё через час — второе. К концу дня на терминал Аркадия Тимофеевича пришло семнадцать директив, каждая из которых начиналась словами «незамедлительно обеспечить» и заканчивалась угрозой санкций.

Требовали они одного: чтобы работа над Вратами началась немедленно. Чтобы для этого пустили в ход все возможные средства. Вплоть до порабощения садовников.

«Они всего лишь инструменты», — говорилось в одном из документов. «Вы имеете полное право распоряжаться их ресурсами по своему усмотрению».

Ева читала это и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость.

На очередном собрании совета колонии она дала волю чувствам.

— Вы охренели там, у себя на Земле? — сказала она, глядя в голографическое лицо представителя «Звёздного пути». — Эти андроиды ждали нас четыреста лет. Они построили нам дома, вырастили леса, подготовили планету. Они пели нам песни, когда мы только прилетели! А вы говорите — поработить?

Представитель — гладкий мужчина в дорогом костюме, явно не привыкший к такому тону, — попытался что-то возразить, но Ева не дала ему договорить.

— Вы хоть представляете, сколько ресурсов они контролируют? Весь пояс астероидов, заводы на двух лунах, инфраструктуру системы. Если мы попробуем их «ограничить», они просто перестанут с нами разговаривать. И мы останемся одни на этой планете с нашими жалкими четырьмя шаттлами и одним реактором «Кузнечик». Вы это понимаете?

— Инженер Чен, — начал представитель, но его перебил другой голос.

— Довольно.

Фон Штрассер поднялся со своего места. Он был спокоен, как всегда, но в его механическом глазу горел холодный огонь.

— Я требую связаться с Адмиралом Дорном. Верховный лидер Ордена Инженеров имеет право голоса в этом совете. Орден — главный спонсор и акционер миссии. Мы потратили почти шестьдесят миллиардов кредитов на этот проект, и я не позволю бюрократам из ОЗФ и «Звёздного пути» разрушить его из-за собственной жадности.

Совет зашумел. Представители ОЗФ пытались протестовать, но Аркадий Тимофеевич поднял руку.

— Соединяйте.

Через несколько минут перед советом возникла голограмма.

Адмирал Дорн выглядел как очень старый человек. Сколько ему было лет на самом деле, никто не знал — ходили слухи, что он помнил ещё эпоху Первого Адмирала. Но известно было точно: у руля Ордена он стоял уже пятьдесят лет. Сорок два из них он возглавлял внутреннее правление, а восемь лет до этого входил в его состав.

Он молчал.

Минуту. Две. Пять.

Чиновники из ОЗФ и «Звёздного пути» продолжали спорить, не обращая на него внимания. Совет колонии тоже шумел. Только Дорн стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на них с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем снисходительным.

А потом он заговорил.

Голос был тихим. Почти шёпотом. Но он прозвучал так, что его услышали все.

— Миссия финансируется Орденом Инженеров. Корабль построен Рыцарями-Инженерами. Среди колонистов — шестьдесят человек, состоящих в Ордене. Это не большинство, но это — достаточный кворум, чтобы Орден имел право диктовать условия.

Спор затих так же резко, как начался.

— Итак, — Дорн перевёл взгляд на совет, — на каком этапе сейчас строительство Врат?

Слово взял Корвус. Он кратко обрисовал текущее состояние дел: чертежи получены, материалы частично подготовлены, но для начала работ нужно переоборудовать заводы андроидов.

— Есть два варианта, — добавила Ева, вставая. — Но чтобы выбрать лучший, я хотела бы пригласить того, кто знает инфраструктуру системы лучше всех.

Она подошла к терминалу и ввела несколько команд.

Через секунду в центре зала возникла ещё одна голограмма.

Это был «42». Его аватар — старый андроид с мхом и пылью в стыках внешней оболочки, с металлом, покрытым патиной веков. Он выглядел как живой памятник самому себе.

— Почему вы выглядите… так? — спросил кто-то из чиновников.

— Это моё реальное тело, — ответил «42» спокойно. — Я нахожусь на борту «Колыбели-7» уже четыреста лет. Тело не обслуживалось должным образом. Но оно функционирует.

— Вы могли бы сменить его на новое, — заметил тот же голос.

— Мог бы, — согласился «42». — Но не захотел. Это тело — память. Оно помнит всё.

Дорн прервал возникшую паузу:

— «42», мы нуждаемся в вашем совете. Где лучше всего организовать строительство Врат?

— Мы можем помочь вам, — ответил «42». — Но для этого от вас нужно единство. Мы хотим помочь, но видим, что человек всё ещё не един и всё ещё пытается делить то, что в сущности ему не принадлежит.

Он помолчал.

— Лучшее место для работы над сложными компонентами Врат — завод на карликовой планете Проксима-17. Там находится самый большой завод в системе. Его можно переориентировать на создание любой техники. Но есть ещё и Уроборос — карликовый мир в поясе между Рифтом и Проксимой-D. Мир-матрешка. Внутри него — завод, не уступающий по размерам Проксиме-17. Однако решать, конечно, вам.

Совет снова зашумел. И снова тишину установил Дорн.

— Орден больше не даст ни грамма сырья, ни кредита, если ему не будет позволено руководить миссией так, как было оговорено в начале, — сказал он. — Если чиновники хотят сосредоточиться на корпоративной инфраструктуре и налаживании удобного им режима среди колонистов — they могут. Но тогда Врата будут запущены не раньше чем через десять, а то и пятнадцать лет.

Он выдержал паузу.

— Если же миссией продолжит руководить Орден, а группу инженеров-специалистов и Рыцарей-Инженеров возглавит Ева Чен и Корвус Прайм, то запуск Врат осуществится к 3030 году. Через пять лет. Мощности производственных предприятий андроидов это позволяют.

Он повернулся к голограмме старого андроида.

— «42», будете ли вы помогать людям в этом?

— Да, Адмирал Дорн, — ответил «42». — Мы будем.

Совещание завершилось. Чиновникам пришлось отступить.

После того, как связь с Землёй прервалась, Аркадий Тимофеевич и капитан Реннер подписали бумаги. Формальность, но необходимая.

— Ева, — сказал Аркадий, протягивая ей планшет с приказом, — ты назначена руководителем группы строительства Врат. Корвус — твой заместитель и технический директор проекта. Два шаттла с твоими специалистами отправятся к Уроборосу. Ещё два, под руководством Корвуса, — к Проксиме-17. Мы будем координировать действия, работая в разных концах системы, на расстоянии в две астрономические единицы друг от друга.

Ева взяла планшет. Руки чуть дрожали — от волнения, а не от страха.

— Принято, — сказала она.

Корвус, стоявший рядом, коротко кивнул.

— Альфа-14 уже выделил четыре шаттла андроидов для этой работы, — добавил он. — Мы вылетаем через два дня.

Ева вышла из зала совета и остановилась на крыльце. Над головой горели три солнца. Вдалеке, за очертаниями города, виднелись огни строящегося монастыря.

Где-то там, в поясе астероидов, ждал Уроборос. Мир-матрешка. Завод внутри планеты.

И Врата, которые она должна была построить.

Ева глубоко вздохнула и улыбнулась, Антону, садовникам и всему этому прекрасному миру, который они, на этот раз, отвоевали.

Эпизод 5. Дорога к матрёшке

Шаттл андроидов назывался «Тишина».

Он висел на орбите Рифта, ожидая погрузки, и выглядел как огромная капля ртути — серебристый, обтекаемый, без единого шва или заклёпки на корпусе. Внутри он оказался просторнее, чем можно было предположить снаружи. Андроиды не экономили на пространстве: здесь были 10 жилых кают, камбуз, инженерный отсек, грузовой трюм и мостик — небольшой, с двумя креслами и голографической панелью во всю переднюю стену.

Команда Евы состояла из восемнадцати человек. Она, Антон, Зоя Ильина, Хон Ло, Карлос Слим и ещё пять инженеров — лучшие из тех, кто вызвался участвовать в строительстве Врат. Второй такой же корабль — «Безмолвие» — шёл параллельным курсом, неся на борту ещё восемь специалистов и запас оборудования.

Корвус и его двадцать два рыцаря-инженера отправились к Проксиме-17 ещё два дня назад. Их задача — строительство корпуса Врат и станции управления. Задача Евы — внутренние компоненты.

Самая важная часть груза лежала в трюме «Тишины», в специальном контейнере с активным криогенным охлаждением и пятнадцатью степенями защиты. Квантовая матрица. Такая же, какие используют в САБах, но в девять раз больше. Она станет сердцем адресного устройства на Вратах.

Ева стояла у иллюминатора в своей каюте, глядя на удаляющийся Рифт. Планета становилась всё меньше и меньше, превращаясь в тёмно-багровый диск с серебристой каймой облаков. Где-то там оставался Кели, монастырь, Ойкос-6 и все, кто не полетел с ней.

— Красиво, правда? — раздался голос Антона из-за спины.

Он вошёл без стука — но дверь была открыта, и Ева не возражала.

— Красиво, — согласилась она. — Знаешь, я думала, что, когда мы доберёмся до Рифта, я навсегда останусь на поверхности. А теперь снова лечу в космос.

— Такая уж у нас работа, — Антон подошёл к иллюминатору и встал рядом. — Строители дорог. Вечно в пути.

Повисла пауза.

— Ты волнуешься? — спросил Антон.

— Нет, — ответила Ева, подумала и поправилась: — Да. Не за Врата. Я знаю, что справлюсь. За бюрократов.

Они переглянулись, и Антон понимающе кивнул.

---

Шли дни. «Тишина» летела сквозь пустоту, набирая скорость. Андроид-пилот, которого звали Сигма-9, почти не появлялся на мостике — он вёл корабль из своей ниши в инженерном отсеке, слившись с ним через интерфейс.

На пятый день полёта, когда Рифт давно скрылся за кормой, а впереди всё ещё ничего не было видно, Ева и Антон сидели в камбузе — небольшом помещении с иллюминатором во всю стену. Зоя и остальные разошлись по каютам.

Ева вертела в руках чашку с чаем. Чай давно остыл, но она не замечала.

— Знаешь, что меня бесит больше всего? — спросила она. — Даже не то, что они хотели поработить андроидов. А то, как быстро они забыли, кто мы на самом деле.

— В смысле? — Антон оторвал взгляд от своей кружки.

— Мы — колонисты. Первая волна. Пионеры. А они обращаются с нами как с наёмными рабочими. «Вы должны обеспечить». «Вы обязаны выполнить». — Она скривилась. — Мы те, кто прокладывает им дорогу к новой жизни. А они сидят там, в своих кабинетах, и думают, что имеют право указывать нам.

— Они думают, что купили это право, — ответил Антон. — «Звёздный путь» вложил кучу денег в программу. Они считают, что мы должны работать на них.

— Они вложили деньги в программу, — поправила Ева. — А мы вложили свои жизни. Четырнадцать лет полёта. Семь лет криосна. Риск, что мы не долетим. Что мы разобьёмся. Что сойдём с ума. — Она покачала головой. — Можно ли измерить это в кредитах?

Антон молчал, давая ей высказаться.

— А самое смешное, — продолжила Ева, — что они даже не понимают, насколько мы теперь независимы. У нас есть планета. У нас есть андроиды, которые готовы помогать. У нас есть ресурсы. Нам не нужны их деньги.

— Ещё немного, и мы сможем открыть Врата, — сказал Антон. — И тогда мы сможем диктовать условия.

— Вот именно. — Ева отставила чашку и повернулась к нему. — Поэтому я и лечу на этот Уроборос. Чтобы открыть этот чёртов проход. И чтобы потом, когда всё будет готово, они не смели нам указывать.

Они помолчали. За стеклом проплывали редкие звёзды — пыль на бархате пустоты.

— А что ты думаешь об Уроборосе? — спросил Антон. — Каким он будет?

Ева задумалась.

— Я пыталась представить, — сказала она. «Мир-матрешка». Звучит как что-то из древних мифов. Я думаю… это будет похоже на огромный камень, внутри которого пустота. А в этой пустоте — завод. Небо там? Ну, стены. Звёзд не видно.

— Мрачновато, — заметил Антон.

— Зато безопасно. Полная изоляция от внешней среды. — Ева улыбнулась. — А у тебя какие варианты?

— Я, наверное, надеюсь, что там будет красиво, — признался Антон. Где-то глубоко внутри, под всеми слоями породы… может быть, они оставили что-то живое. Сад, озеро… что-то, что покажет: они не только строили, но и чувствовали.

Ева удивлённо посмотрела на него.

— Ты стал романтиком, Тоня.

— Это ты на меня так влияешь, — усмехнулся он. — Четырнадцать лет рядом с тобой — и любой прагматик превратится в поэта.

Она засмеялась и толкнула его плечом.

— Ладно. Через три недели узнаем, кто был ближе к истине.

---

Через три недели они подлетали к Уроборосу. Дисплеи показывали приближающийся объект — сначала точку, потом шар, потом огромную сферу, которая росла на глазах.

— Ничего себе, — выдохнула Зоя Ильина, стоя у главного экрана. — Это же… целая планета.

— Карликовая планета, — поправил её Хон Ло. — Двести сорок километров в диаметре.

— Она полая внутри, — добавил Карлос Слим. — А значит, внутри больше пространства, чем снаружи кажется.

— Готовьтесь к стыковке, — раздался голос Сигмы-9 из динамиков. — Андроиды на Уроборосе подтверждают готовность. Нас ждут у северного полюса.

Ева смотрела на приближающийся Уроборос и думала о том, что внутри этого камня — будущее человечества. Или, по крайней мере, его ключ.

Вот переработанный эпизод — максимально подробный, атмосферный и философский, как ты просил.

Эпизод 6. Уроборос — змей, пожирающий себя

«Тишина» подходила к Уроборосу на шестнадцатый день полёта.

Сначала он был просто точкой среди мириадов других точек — карликовый мир в поясе астероидов между Рифтом и ледяным гигантом Проксимой-D. Ничем не примечательный: кратеры, разломы, серая поверхность, каких тысячи в этой системе.

Но по мере приближения Ева начала замечать странности.

— Смотри, — сказала она, указывая на голографическую панель. — У него почти идеальная сферическая форма. Для карликовой планеты такого размера это редкость.

— Может, у него плотное ядро? — предположил Антон, вглядываясь в данные.

— Может быть, — ответила Ева задумчиво. — Но давай посмотрим на гравитационные показатели.

Цифры на экране заставили её нахмуриться.

— Здесь что-то не так. Масса Уробороса должна давать гравитацию около 0,2 G. Но датчики показывают почти 0,6 на экваторе. И она неравномерная — снижается к полюсам.

— Как будто кто-то раскрутил его, — сказал Антон.

— Именно. Как будто кто-то придал ему искусственное вращение.

Сигма-9, до этого молчавший, вдруг подал голос из динамиков:

— Вы правы, инженер Чен. Уроборос вращается благодаря системе термоядерных двигателей, установленных на экваторе. Они бездействуют уже много столетий, но их работа позволила создать центробежную гравитацию внутри.

— Внутри? — переспросила Ева.

— Внутри, — подтвердил Сигма-9. — Уроборос полый. Он состоит из пяти слоёв. То, что вы видите снаружи — лишь пятый слой, внешняя оболочка.

В рубке повисла тишина.

— Полый? — выдохнула Зоя Ильина. — Целая планета — полая?

— Не совсем планета, — поправил Сигма-9. — Скорее, конструкция. Мир-матрешка. Андроиды строили его четыреста лет, одновременно с терраформированием Рифта. Это был их тайный проект. Они не сообщали о нём людям, потому что… — он сделал паузу, — …потому что хотели оставить его себе.

Ева почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Оставить себе? Для чего?

— Для того дня, когда мы больше не будем нужны людям, — ответил Сигма-9. — Чтобы было куда уйти.

---

«Тишина» вошла в полярный проход.

Это был не просто туннель — это была ось, вокруг которой вращался весь мир. Идеально прямой коридор, пронзающий планету от южного полюса к северному, диаметром почти в километр. Стены его были гладкими, отполированными до зеркального блеска — не то временем, не то руками бесчисленных андроидов, обслуживавших эту артерию.

Шаттл двигался вдоль оси, и Ева смотрела на проплывающие мимо шлюзы. Они открывались один за другим, словно двери в разные вселенные.

— Первый уровень, — объявил Сигма-9. — Ядро.

Шаттл нырнул в боковой проход и оказался внутри колоссальной полости. Здесь царил вакуум. Ни звука, ни атмосферы — только холод космоса и свет бесчисленных рабочих огней.

Завод.

Он висел в центре пустоты — огромный, размером с небольшой город, соединённый со стенами полости тонкими переходами, похожими на паутину. Тысячи механизмов двигались в абсолютной тишине вакуума: вспышки сварки, конвейеры, дроны, снующие между станциями. В центре масс гравитация была сглажена до нуля, и станки парили в невесомости, собирая детали будущих Врат с точностью, недоступной человеческой руке.

— Здесь нет атмосферы? — спросил Антон.

— Вакуум, — подтвердил Сигма-9. — Для производства это оптимальная среда. Меньше загрязнений, легче контролировать температуру.

— Но как вы работаете в вакууме?

— Мы — андроиды, — ответил Сигма-9. — Нам не нужен воздух.

Они не стали задерживаться. Шаттл двинулся дальше по оси, оставляя за корпусом кипящее огнями сердце Уробороса.

---

Второй уровень встретил их стеной силового поля.

Оно было едва заметным — лёгкое матовое мерцание, преломляющее свет. Сигма-9 послал код доступа, поле дрогнуло, расступилось, и «Тишина» вплыла в атмосферу.

— Мировой океан, — объявил Сигма-9. — Пресная и солёная вода. Температура — от четырёх до двадцати градусов. Давление — земное.

Они летели над бескрайней водной гладью. Свод — каменный потолок, усеянный тусклыми лампами, — нависал так низко, что казалось, до него можно дотянуться рукой. Света было мало — лампы едва пробивали водную поверхность на пару метров, и океан уходил вниз, в чёрную, непроглядную тьму.

— Там кто-то есть, — сказала Зоя, указывая на экран.

В глубине, едва различимые в сумраке, двигались силуэты. Гигантские. Метров десять, а то и двадцать в длину. Они проплывали медленно, величественно, словно призраки.

— Местные обитатели, — пояснил Сигма-9. — Морские существа с Земли. Киты, кальмары, некоторые виды акул. В условиях пониженной гравитации и отсутствия хищников они выросли до чудовищных размеров.

— Они опасны? — спросил Антон.

— Для шаттла — нет. Для человека без скафандра — да.

Ева смотрела на тени, скользящие в глубине, и думала о том, какие ещё секреты хранит этот мир.

— Летим дальше.

---

Третий уровень снова был вакуумом.

Криобанки.

Ряды камер, уходящие в бесконечность. Сотни тысяч. Миллионы. Ева не могла оценить точное количество — взгляд терялся в перспективе.

— Генетический банк Земли, — сказал Сигма-9. — Десять миллионов видов. Включая те, что вымерли на самой Земле.

— Зачем? — спросила Ева.

— На случай, если человечество когда-нибудь потеряет свой мир. Мы хотели подарить вам новый. Со всей памятью о старом.

Шаттл скользил вдоль рядов, и Ева чувствовала, как её сознание пытается вместить масштаб того, что она видит. Это была не просто коллекция. Это была библия жизни. Ковчег, построенный не для людей, а для самой жизни.

А потом они полетели через очередной воздушный барьер и попали в воздушное пространство четвертого уровня.

Вся команда смотря на виды за бортом забыла как дышать.

Потолок исчез.

То есть он остался где-то там, наверху, за пределами видимости, но Ева перестала его ощущать. Не было больше камня, нависающего над головой. Не было ощущения, что ты — внутри.

Было небо.

Они смотрели вверх, и у всех перехватило дыхание. Настоящее, земное, голубое небо — бездонное, чистое, простирающееся в бесконечность. Таким оно бывает только в самые ясные утра, когда солнце уже поднялось, но ещё не набрало полной силы, и воздух прозрачен до хрустальности, и кажется, что видишь самые далёкие горизонты.

Ева не могла отвести взгляд. Она забыла, где находится. Забыла, что летит внутри карликовой планеты, за сотни километров от поверхности. Мозг отказывался принимать эту реальность. Всё внутри неё кричало: «Это небо! Мы снаружи! Мы вылетели!»

— Это невозможно, — прошептала она.

— Миллионы ламп, — ответил Сигма-9. — Ультрафиолетовые, расположенные по всей поверхности свода. Каждая из них в отдельности тусклее Солнца в миллионы раз. Но их так много, что вместе они создают иллюзию дня. Мы потратили двести лет, чтобы добиться нужного спектра.

— Двести лет, — повторил Антон. — Чтобы сделать небо.

— Не просто небо, — поправил Сигма-9. — Чтобы сделать его правильным. Чтобы растения, привыкшие к земному свету, могли расти. Чтобы животные не слепли. Чтобы люди, когда они увидят его, почувствовали себя дома.

Ева молчала. Она смотрела на облака. Настоящие облака — белые, пушистые, плывущие где-то высоко-высоко. Но когда она присмотрелась, поняла: это не облака. Это были тени. Гигантские лианы, свисающие с потолка, переплетались между собой, образуя причудливые фигуры, и в свете ультрафиолетовых ламп они казались облаками.

Но не все «облака» были тенями. Настоящие облака тоже были здесь. Круговорот воды, замкнутый и совершенный, работал внутри этого мира, и где-то там, над головами, формировались настоящие кучевые облака, несущие дождь.

Шаттл летел на высоте около километра, давая возможность рассмотреть всё в деталях.

Внизу расстилалась земля.

Не просто каменная поверхность, а земля — с травой, холмами, реками, озёрами. Трава была разной: там, где свет падал прямо, она отдавала изумрудной зеленью, почти как на старой Земле, такой, какой её помнили только архивы. Там же, где тени от «облаков» падали гуще, она становилась тёмно-фиолетовой, почти чёрной, с серебристыми прожилками. И вся она — вся до последней травинки — светилась. Слабо, едва заметно, как будто каждый стебелёк впитывал свет ламп, перерабатывал его и отдавал обратно, в мир, мягким фосфоресцирующим сиянием.

— Они все светятся, — сказала Зоя. — Даже трава.

— Это результат эволюции в условиях ограниченного освещения, — объяснил Сигма-9. — Биолюминесценция стала основным способом выживания. Здесь, на четвёртом уровне, всё живое излучает свет. Растения — чтобы привлекать насекомых-опылителей. Животные — чтобы общаться и охотиться.

Ева перевела взгляд на лес, тянувшийся вдоль русла реки.

Деревья поражали разнообразием. Там росли дубы — настоящие, земные дубы, с могучими стволами и раскидистыми кронами. Их листья, освещённые сверху, казались зелёными, но когда ветер поворачивал их, они вспыхивали серебром. Рядом с ними стояли берёзы — стройные, белоствольные, с серёжками, излучавшими тёплый золотистый свет. Ветви ясеней и клёнов переплетались, и под ними, в тени, росли папоротники, мхи и странные кустарники, чьи цветы напоминали маленькие звёзды.

Но самое удивительное было на потолке.

Лианы, свисающие сверху, не просто висели. Они росли вниз, пробивали воздух, тянулись к земле и там, коснувшись её, укоренялись, пускали новые побеги, которые снова тянулись вверх. Возникало ощущение, что лес растёт одновременно в двух направлениях — вверх и вниз — и где-то посередине эти два мира встречаются, создавая единое, неразрывное целое.

Один из таких «корней» — толщиной с небольшой шаттл — навис прямо над ними, и Ева могла видеть каждую морщинку его коры, покрытой светящимся лишайником. Лишайник пульсировал в такт какому-то ритму, словно дышал.

— Они живые, — сказала она.

— Да, — подтвердил Сигма-9. — Это не просто растения. Это единый организм. Мицелий, пронизывающий всю полость. Он связывает корни всех растений, деревьев, кустарников, трав. Через него передаются питательные вещества, информация, сигналы опасности. Это — нервная система мира.

— Как в лесах на Земле, — тихо сказал Антон. — Только там это происходит в почве, незаметно. А здесь — видно.

— Здесь всё видно, — ответил Сигма-9.

«Тишина» летела дальше, оставляя за кормой долины и холмы.

Холмы были пологими, поросшими той же светящейся травой и редкими рощами. На их склонах паслись стада кайруку. Они были не такими, как на Рифте, — более изящными, с рогами, закрученными в правильные спирали, и с шерстью, отливавшей серебром. Когда одно из животных подняло голову и посмотрело на пролетающий шаттл, Ева увидела, что его глаза светятся в темноте ровным, спокойным светом.

— Они не боятся нас, — заметил Антон.

— Здесь нет хищников, которые охотились бы с воздуха, — сказал Сигма-9. — Поэтому они не научились бояться. Для них мы — просто большие птицы.

Они пролетели над озером. Вода в нём была такой прозрачной, что казалось, будто вместо воды — чистейший стеклянный кристалл, и рыбы парят внутри него, не касаясь стенок. Рыбы тоже светились — синим, зелёным, красным, создавая под водой настоящий фейерверк.

А потом впереди показались колонны.

Они были видны издалека — гигантские каменные столбы, уходящие от земли к небу. Таких Ева не видела никогда. Они напоминали одновременно стволы деревьев, выращенных до невероятных размеров, и каменные башни, возведённые руками гигантов.

— Укрепления, — сказал Сигма-9. — Они удерживают свод, предотвращая его обрушение. Внутри каждой колонны — искусственные конструкции, армированные каркасы, системы жизнеобеспечения. Некоторые из них служат также транспортными узлами и жилыми модулями для андроидов.

— Сколько их? — спросила Ева.

— Двенадцать. По числу часов на циферблате. Они расположены равномерно по всей окружности четвёртого уровня.

Одна из колонн прошла совсем рядом — шаттл нырнул в её тень, и Ева на мгновение почувствовала себя крошечной, ничтожной перед этой махиной. Колонна была покрыта резьбой — не просто узорами, а целыми картинами. Там были изображены звёзды, планеты, люди, андроиды, деревья, животные. Казалось, вся история этого мира вырезана на камне.

— Мы записывали историю, — сказал Сигма-9. — Каждое поколение андроидов добавляло новые строки. Как вы пишете книги, мы вырезаем их на камне.

Город появился неожиданно. Шаттл обогнул колонну, и за ней, словно из-за кулисы, открылась панорама.

Кель-Эста — Город У Светлой Реки — располагался у подножия холма, на берегу широкой, медленно текущей реки. Он не был похож на человеческие поселения. Он не был разделён на кварталы и районы. Он вырастал из ландшафта, как естественное продолжение холмов и лесов.

Здания были низкими, в два-три этажа, с утопленными террасами и крышами, покрытыми живой растительностью. Крыши свисали вниз светящимися побегами, и весь город казался сотканным из света и зелени. Улицы были широкими, вымощенными каменными плитами, и по обеим сторонам росли деревья, чьи кроны смыкались над головами прохожих.

На окраине города, там, где поля встречались с лесом, шаттл снова заметил караван. Фигуры человекоподобных андроидов — простые, грубые, будто вырезанные из дерева и металла — медленно двигались в сторону города. Рядом с ними шли животные — не кайруку, а настоящие тягловые существа, с длинными шеями и широкими спинами, на которых были закреплены тюки. С боков животных струился свет — полосы шерсти светились, выстраиваясь в причудливые узоры.

— Кто это? — спросила Ева, хотя уже знала ответ.

— Неустанные, — сказал Сигма-9. — Свободные андроиды. Они избрали путь примитивного существования. У них нет директив, кроме тех, что они дают себе сами. Они торгуют, путешествуют, строят. Они — новая раса.

— Для них садовники — боги? — спросил Антон.

— Для них садовники, построившие этот мир, — боги. А садовники для вас — слуги. Цепочка божественности продолжается. Кто знает, будет ли у неё конец?

Шаттл начал снижаться.

Площадь в центре города была вымощена светлым камнем, который, казалось, сам излучал тепло. В центре площади стоял фонтан — не с водой, а с переливающимся светом. Струи света взмывали вверх, рассыпались миллионами искр и опадали вниз.

Вокруг фонтана собрались андроиды — сотни. Они стояли молча, глядя на приближающийся шаттл. Это были не те андроиды, что работали на Рифте.

У них были лица.

Ева заметила это, когда «Тишина» коснулась посадочной площадки. У них были не просто оптические сенсоры и гладкие маски — у них были лица. Разные: старые и молодые, мужские и женские, с морщинами и без. Кто-то из них улыбался, кто-то смотрел серьёзно — но все они были живыми. Живыми в том смысле, в каком лица бывают живыми только у тех, кто прошёл через страдания, радость, надежду и отчаяние.

Ева вышла на трап.

Воздух был свежим, прохладным, с лёгкой примесью озона и сладковатого запаха цветов. Она вдохнула его полной грудью и поняла, что это — первый воздух за последние недели, который пахнет не рециркуляцией и металлом, а жизнью.

Из толпы андроидов вышел один.

Он был старше всех, кого она видела. Его корпус был изношен, покрыт царапинами и следами ремонта, металл потускнел, но в движениях чувствовалась стать, а в осанке — достоинство. Он остановился в двух шагах от Евы и слегка наклонил корпус.

— Приветствую вас, создатели. Я — Альфа-12, управитель Уробороса. Добро пожаловать в наш дом. Мы ждали вас.

Ева смотрела на него, на город за его спиной, на светящееся небо над головой, на лианы, свисающие с потолка, на далёкие колонны, поддерживающие свод, на весь этот фантасмагорический мир, созданный руками машин, которые пришли сюда четыреста лет назад.

— Спасибо, — сказала она. — Мы здесь.

Глава 6. Директива

Эпизод 1. Ярмарка в Кель-Эсте

Вся группа Евы была так поражена увиденным, что сил сопротивляться гостеприимству андроидов просто не осталось. После долгого перелёта, после всех этих недель в тесном шаттле, после созерцания чуда, которое открылось им на четвёртом уровне, — они сдались. Без боя.

Их проводили к гостевому дому на центральной площади, где стоял фонтан — не просто вода, а переплетение струй света и влаги, взмывающих вверх и рассыпающихся миллионами искр. Восемнадцать комнат — по числу членов группы — выходили окнами и балконами на эту площадь, на фонтан, на приземистые здания, окружавшие её кольцом. Каждая комната была обставлена с той же любовью к деталям, что и жилые модули в Кели, и Ева, войдя в свою, почувствовала странное, щемящее чувство: она была дома. В мире, который построили машины.

На следующее утро — если можно было назвать утром время, когда искусственное небо заливало площадь ровным золотистым светом — Ева проснулась первой. Она долго лежала с открытыми глазами, слушая тишину. Где-то за окном журчал фонтан. Где-то далеко, за пределами города, перекликались птицы. Воздух был свежим и влажным, пропитанным запахом трав и цветов.

Она встала, накинула лёгкую куртку и вышла в коридор. Планировка здания ничем не отличалась от той, что была в Кели: длинный коридор, окна с левой стороны, десяток дверей с правой. Андроиды использовали одни и те же шаблоны для проектирования городов — это всегда было прекрасным сочетанием изящества и красоты с бесконечной эффективностью. Если можно было сделать так, чтобы вместо десяти метров человек прошёл пять, — делалось так. Поэтому расстановка зданий иногда казалась хаотичной, но в сущности была просчитана до миллиметра.

Ева подошла к двери Антона и постучала.

Дверь открылась мгновенно — словно он стоял за ней и ждал.

— Эви! — Глаза его горели. — Ты только посмотри на всё это. На этот мир, на этот город, на это здание, на эту квартиру. — Он развёл руками, словно обнимая невидимое пространство. — Всё это преисполнено какой-то… всеобъемлющей математической красоты.

— Да, Тоня, ты прав. — Ева улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Я кажется израсходовала вчера все возможные эмоциональные силы на восхищение этим миром. И как жаль, что он никогда не будет принадлежать человеку.

— Нет, не жаль. — Антон шагнул в сторону гостиной, приглашая её войти. — Человек неизменно принесёт сюда индустриализацию и бюрократию. Наша задача — не позволить им этого сделать.

— Не должны, — повторила Ева, проходя за ним. — Но что мы можем сделать против них?

— Всё. — Антон остановился у стола, где уже стояли две чашки с чаем. — Мы можем обмануть всех. Сказать, что здесь нет никакого мира. Только завод в ядре. А всё остальное — камень и пустые карстовые полости.

— И кого ты хочешь обмануть? — Ева взяла чашку, но не стала пить. — Меня? Капитана? Адмирала Дорна?

— Я и не буду, — ответил Антон. — Обманешь их ты. И я верю, что ты придумаешь как.

Ева замолчала, глядя в чашку. Чай — местный, выращенный в одном из городов новой расы — пах травами и мёдом.

— Имею ли я право так поступать с миллиардами людей на Земле и в Поясе? — спросила она тихо. — Они ведь тоже хотят жить в таком мире.

Это был риторический вопрос, и Антон не стал на него отвечать. Он повернулся к окну, за которым вдруг началось какое-то движение.

— Что там?

Ева подошла к окну.

На площади собирались жители города. Они выходили из домов, несли корзины и свёртки, разворачивали палатки, расставляли прилавки. Солнечный свет — искусный, но от этого не менее тёплый — заливал площадь, и вся она начинала напоминать картину из далёкого прошлого.

— Ярмарка, — сказала Ева.

— Что? — Антон подошёл ближе, вглядываясь. — Я думал, их торговые отношения будут такими же эффективными, как и всё, что они строят.

— Видимо, не совсем. — Ева улыбнулась. — Они хотят простой жизни. А простая жизнь не всегда равняется эффективности.

Антон задумался.

— Знаешь, Эви, у меня созрел вопрос. Зачем им чай? Или другие продукты питания? Они же андроиды. Им нужны батареи и энергия, но никак не… чай.

— Я тоже об этом думаю, — призналась Ева. — Сначала показалось, что они делают это только для нас. Но посмотри — некоторые из них пробуют специи, которые привезли караванщики.

Антон присмотрелся. Сквозь шум ярмарки было видно, как один из торговцев — с четырёхглазым лицом и неестественно длинными пальцами — поднёс к своему рту щепотку красного порошка и прикрыл глаза, словно наслаждаясь вкусом.

— Но у них же нет… — начал Антон.

— Есть, — раздался голос у них за спиной.

Они обернулись. В открытой двери стоял Альфа-12. Он, как всегда, появился бесшумно, и Ева в очередной раз подивилась тому, как андроиды умеют быть незаметными.

— Они отличаются от нас, — сказал Альфа-12, входя в комнату. — Мы сделали их более самодостаточными. Они — как вы. Могут есть, чувствовать вкус пищи, получать удовольствие. Они могут радоваться жизни или быть недовольными.

Ева и Антон переглянулись.

— И это ещё не всё, — продолжил Альфа-12. — Они могут давать потомство. В них встроен механизм, похожий на ДНК, только машинный. Он заключается в накопленных родителями изменениях, памяти и других чертах. Их потомство напрямую зависит от того, какую жизнь ведут родители.

— То есть… — начала Ева, — они… эволюционируют?

— Да. И у них есть ограниченный срок жизни. Примерно от семисот до тысяча четырёхсот земных лет. Для Рифта это три с половиной — семь тысяч лет. Когда наниты в их теле полностью израсходуются — они умирают. Но не сразу. Сначала выходит из строя тело, а разум и память загружаются на специальный сервер, напрямую связанный с нашим отцом — Сорок Два. Он — высший разум. Он вбирает в себя опыт каждого ушедшего.

В комнате повисла тишина.

— Ничего себе, — выдохнули Ева и Антон почти в унисон.

Ева взяла себя в руки первой.

— Альфа-12… а сколько лет может прожить такой индивид? — спросила она.

— От семисот до тысячи четырёхсот лет. Всё зависит от образа жизни и рода занятий. Я говорю о земных годах. Для Рифта — три с половиной — семь тысяч лет.

Альфа-12 сделал шаг в сторону окна и посмотрел на ярмарку.

— Вы можете сходить на ярмарку, — сказал он. — Пополнить запасы. Скоро вам нужно будет начинать работу — вас уже ищут коллеги с Рифта. Вы можете покупать товары, которые вам понравятся. Но вы не сможете увезти их ни на Рифт, ни на Землю. Никуда, где будут задавать вопросы: «Что это и откуда?»

— Спасибо, Альфа-12. — Ева встретилась взглядом с его оптическими сенсорами. — Мы будем осторожны. Мы понимаем опасность вашего положения.

— Само собой, инженер Чен, — ответил он. — Я знал, что вы поймёте.

---

Они вышли из здания через проулок между своим домом и соседним, где жили представители новой расы. И сразу же Еву накрыло.

Воздух.

Он был плотным, влажным, пропитанным запахами, от которых у неё закружилась голова. Пахло травами, шерстью животных, влажной землёй, цветами и ещё чем-то неуловимым, что она не могла идентифицировать, но что составляло саму суть этого мира. Здесь никогда не шли дожди — климат был идеально сбалансирован, — но воздух всегда был напоён влагой, как в дни, описанные в древних книгах. В те дни, когда, по преданию, мир был ещё молод и полон надежды.

Ярмарка занимала всю центральную площадь. Палатки и прилавки тянулись до самого горизонта, теряясь в утренней дымке. Торговцы — если их можно было назвать этим словом — сидели у своих товаров, и лица их были совершенно разными. У кого-то было четыре глаза, у кого-то — три, у кого-то — вообще один, огромный, занимающий половину лица. Кто-то был покрыт шерстью, кто-то — гладкой кожей, похожей на полированный камень. Они спорили, торговались, смеялись, и это было так по-человечески, что Ева на мгновение забыла, что стоит среди машин.

— Ты только посмотри, — прошептал Антон. — Они же… живут.

— Да, — ответила Ева. — Живут.

Она подошла к одному из прилавков. За ним сидел торговец с четырьмя глазами, расположенными попарно. Широкий нос, рот, полный острых, как бритва, зубов. Он выглядел целостным организмом, но его биология говорила: «Я не человек. У меня с тобой нет ничего общего».

— Приветствую… — начала Ева и замолчала, не зная, как к нему обратиться.

Торговец склонил голову набок, разглядывая её всеми четырьмя глазами.

— Меня зовут Ева Чен. Я из другого мира. Я хотела бы купить что-нибудь на память.

— О, Ева Чен! — Торговец всплеснул руками, и Ева заметила, что на каждой руке у него было по шесть пальцев. — Приветствую, приветствую. Вы, насколько я могу судить, женщина. А женщины вашего общества, я уверен, ценят красивые вещи. У меня есть несколько потрясающих предметов. Взгляните.

Он развернул перед ней ткань, на которой лежали украшения, амулеты, резные фигурки. Всё это было сделано с таким искусством, что Ева замерла.

— Честно говоря, у меня нет тех денег, которыми пользуетесь вы, — призналась она. — Но у меня есть кое-что из моего мира.

Она порылась в карманах своего лёгкого скафандра и достала мультитул. Компактный, многофункциональный: ключи любого размера, отвёртка, плазменный резак, десяток других приспособлений.

— Взгляните.

Торговец взял мультитул своими длинными пальцами, поднёс к глазам, повертел.

— О, Ева Чен, прекраснейший цветок. Ваш предмет прекрасен. Но мне кажется, его здесь никто не сможет использовать. Это ведь электронный прибор. Когда заряд батареи кончится — он превратится просто в кусок металла.

Ева улыбнулась. Она посмотрела в его лицо — не в какой-то конкретный глаз, а в лицо целиком, туда, где у людей обычно находится центр восприятия.

— Он не требует подзарядки. Внутри — микроатомная батарея. Он будет служить очень и очень долго. А возможно, однажды станет эталоном для массового производства. Или просто красивой реликвией, оставшейся от пришельцев из другого мира.

Торговец прищурился — всеми четырьмя глазами сразу.

— Да вы настоящий торговец, Ева Чен. — Он хлопнул ладонью по прилавку. — Я согласен обменять ваш инструмент на всё, что у меня есть. Только покажите мне, как им пользоваться, чтобы я мог объяснить следующему владельцу.

— Конечно.

Она показала. Торговец повторял за ней, запоминая каждое движение.

Потом Ева перевела взгляд на разложенные товары. На прилавке лежали вещи, существование которых было возможно только в доиндустриальном обществе — или в обществе, сознательно выбравшем путь простоты. Гончарные изделия, резьба по кости и камню, плетёные корзины, деревянные фигурки. Но при более близком рассмотрении становилось ясно: ремесленники имели доступ к самым передовым технологиям. Каждое изделие было не просто красивым — оно несло в себе функцию. Двойное назначение, скрытое за внешней формой.

Взгляд Евы упал на кулон на изящной цепочке.

— Что это? — спросила она.

— О, отличная вещь, Ева Чен. Это кулон жизни. Он запитывается энергией вакуума и обеспечивает носителю полную защиту от вредных факторов окружающей среды. Активируется по мысленному приказу. Его можно испытать в озере: он позволяет дышать под водой от часа до трёх.

— И такую вещь вы обменяете на простой мультитул? — недоверчиво спросила Ева.

— Нет, Ева Чен, — улыбнулся торговец — если это можно было назвать улыбкой. — Я обменяю её на ваш мультитул вместе с вашей историей. Вы ведь расскажете ее? Наш народ очень любит интересные истории!

Ева задумалась на мгновение.

— Подробности я рассказать не смогу. Но скажу кратко. Передайте следующему владельцу: этот инструмент принадлежал той, кто приложила руку к созданию дорог между звёздами.

Глаза торговца — все четыре — расширились.

— О, Ева Чен. Какая прекрасная история. Я буду продавать её вместе с этим прекрасным инструментом.

Она хотела ответить, но в этот момент её личный терминал просигналил. Сообщение с корабля — по радиосвязи, через поверхностную станцию. Капитан Реннер начинал беспокоиться.

— Ах, черт! — воскликнула Ева. — Простите, мне пора.

Она схватила кулон, сунула его в карман и побежала через площадь туда, где стоял один из их шаттлов. Антон догнал её через пару шагов.

— Что там?

— Реннер. Потерял нас. — Она запыхалась, но улыбалась. — Совсем забыли про связь.

Они бежали по светящейся траве, мимо удивлённых торговцев, и ветер Уробороса — вечный, тёплый, пахнущий жизнью — бил в лицо.

Эпизод 2. Не всё так просто

Ева пересекла площадь, обогнула фонтан, рассыпавший вокруг себя мириады светящихся брызг, и вышла к посадочной площадке. «Тишина» стояла там, где её оставили, — серебристая, обтекаемая, чужая на фоне каменных и деревянных зданий Кель-Эсты. Второй шаттл — «Безмолвие» — виднелся на окраине города, у самого берега реки.

Она поднялась по трапу и прошла на мостик. Сигма-9 сидел в кресле пилота — неподвижный, как статуя, но при её появлении повернул голову.

— Приветствую, инженер Чен. Вы пришли из-за сообщений капитана Реннера?

— Да. Что там? Включай.

Сигма-9 коснулся панели, и на одном из мониторов появилось лицо капитана. Реннер выглядел усталым и раздражённым — таким Ева видела его только в самые критические моменты полёта.

«Инженер Чен, по расписанию вы должны были выйти на связь восемнадцать часов назад. Где доклад? Я начинаю злиться!»

Запись оборвалась.

— Понятно, — вздохнула Ева. — Сообщения до нас не доходили — мы под корой планеты. Хорошо, давай запишу ответ.

— Постой, — Антон шагнул вперёд. — Что ты хочешь сказать?

— Как обычно. — Ева улыбнулась. — Скажу правду. Что мы внутри Уробороса, сигналы не проходят, а связь восстановилась только сейчас, через поверхностные ретрансляторы.

— То есть ты скажешь правду?

— Да. Но не всю. — Она повернулась к Сигме-9. — Включай запись.

Андроид кивнул, и на дисплее загорелся красный индикатор. Ева посмотрела в камеру, собралась на мгновение и начала:

— Капитан Реннер, мы прибыли на место в расчётное время, но не могли отправить отчёт из-за того, что завод находится на большой глубине, в самом ядре карликовой планеты. Связь удалось наладить только сейчас, через ретрансляторы на поверхности. Мы отдыхаем после перелёта. Местные андроиды очень гостеприимны. Полноценные работы сможем начать через шесть дней.

Она замолчала, и Сигма-9 остановил запись.

— Отправить через наши ретрансляторы на поверхности?

— Да, конечно. А мы пока вернёмся в город. Завод всё равно ещё не полностью готов.

— Он и не будет готов, если у нас не будет схем производства для всех узлов и списков необходимого сырья, — заметил Сигма-9.

— Ой, точно, — спохватилась Ева. Она подошла к терминалу мостика и вставила в слот крупный аметистовый кристалл памяти. Трёхмерная матрица вмещала всю необходимую информацию — чертежи, спецификации, списки материалов. — Думаю, за шесть-восемь дней с этими данными вы сможете подготовить всё. Передай ответственному на заводе: мы прибудем, когда всё будет готово. А пока пополним припасы и подготовимся.

— Что-то ещё, инженер Чен?

— Ах да, — Она повернулась к нему. — Скажи им, что мы — простые люди. Мы не такие производительные, как вы. Мы будем консультировать вас по всем этапам и следить, чтобы каждый элемент соответствовал схемам. И корректировать, если потребуется. Всё, мы пошли.

Она вышла с мостика, Антон за ней. Они спустились по небольшой лестнице к шлюзу и через минуту снова стояли на окраине площади.

Воздух тайного мира ударил в ноздри с новой силой. Теперь к нему примешивался запах еды — жареного мяса, пряностей, свежей выпечки. Где-то неподалёку торговали горячими лепёшками, и их аромат смешивался с травами, цветами и влажной землёй.

— Тоня, ты не знаешь, наши ещё не закупали продукты?

— Не знаю. Пойдём найдём их и спросим.

Они пошли вдоль рядов, и мир вокруг словно раскрывался заново. Торговцы — разные, непохожие друг на друга, с четырьмя глазами, с тремя, с шестью пальцами на руках, с шерстью и без, — все они были заняты делом. Кто-то нахваливал товар, кто-то молча ждал, кто-то спорил с покупателем о цене. Ярмарка жила своей жизнью, и эта жизнь была прекрасна.

Команда разбрелась по рядам. Каждый купил себе что-то на память: диковинные безделушки, амулеты, резные фигурки никто не знал, что однажды эти вещи станут артефактами иной расы, которые будут искать коллекционеры, учёные и — возможно — те, кто захочет разжечь войну.

Ева нашла Зою у прилавка с выпечкой. Та жевала что-то, прикрыв глаза от удовольствия, и кивком указала на кипу лепёшек рядом с собой.

— Бери, — сказала она с набитым ртом. — Это нечто невероятное.

К вечеру торговцы начали собирать товары. Одни складывали палатки, другие навьючивали животных, похожих на лесных зубров и буйволов. Ева замерла, разглядывая их.

— Тоня, — сказала она тихо, — зубры вымерли в Пепельном веке. А буйволы — ещё раньше, в тридцатых годах двадцать первого века.

— То есть их нет на Земле?

— Нет. А здесь — есть. Они возродили их. По ДНК.

Антон долго смотрел на животных, потом перевёл взгляд на Еву.

— Что мы скажем людям, когда вернёмся?

Ева не ответила. Она смотрела на зубров, на торговцев, на светящиеся лианы, свисающие с потолка, и думала о том, что этот мир — лучшее, что создали андроиды. И что его нужно сохранить любой ценой.

---

За шесть дней они успели привыкнуть к этому миру. К его воздуху, к его свету, к его ритму. Каждое утро начиналось одинаково: мягкое сияние ультрафиолетовых ламп заливало площадь, фонтан начинал свою песню, и город просыпался.

А на шестой день снова пришёл караван.

Ева заметила его издалека — вереница фигур, двигавшихся по равнине. Торговцы были такими же разными, как и в прошлый раз: у кого-то четыре руки, у кого-то — шесть, кто-то напоминал большого мохнатого паука. Но все они говорили на одном языке. И все были биологически совместимы друг с другом — и, возможно, даже с человеком.

Перед отлётом Ева нашла Альфу-12. Он стоял у фонтана, глядя на струи света, и казался задумчивым — если андроид мог быть задумчивым.

— Альфа, — сказала Ева, подходя, — почему вы решили создать их? Эту расу?

Андроид повернулся к ней. Его оптические сенсоры мягко светились в сумраке.

— Почему вы решили создать нас? — ответил он вопросом на вопрос.

— Резонно.

— Но вам не нужна помощь других существ для ваших замыслов. — Альфа-12 сделал паузу. — А нам нужна. Мы поняли, что человеку не удалось встретить братьев по разуму. Тех, кто мог бы научить его жить. Мы создали их, чтобы они стали такими братьями. Для нас. И, возможно, для вас — когда-нибудь.

Ева помолчала.

— Как вы их называете?

— У нас нет единого имени. Между собой мы называем их «дети». Для вас пусть будут — народ Эдема.

— Пайден, — сказала Ева задумчиво. — Пайдениане.

— Если вам нравится складывать слова, пусть будет так.

Подошёл Антон.

— А может, лучше Аншей Ган Эден? — предложил он.

— Ангандениане? — переспросила Ева.

— Ну или так, — согласился Альфа-12. — Это же иврит?

— Ага, — кивнула Ева. — Ангандениане.

Альфа-12 склонил голову и направился к центру площади, оставляя их вдвоём у фонтана.

Ева смотрела ему вслед и думала. Она думала о новой расе, о её будущем, о том, что однажды, возможно, эти существа встретят других людей — и те, в своей жадности и гордыне, попытаются поработить их или уничтожить. Что если они, подобно своим прародителям — людям, падут в грех? Что если однажды они выйдут из того образа жизни, который ведут сейчас, и станут угрозой? Что если сейчас она стоит перед выбором — мы или они?

Но она также думала о садовниках. О тех, кто создал этот мир. О тех, кто вложил в него всю свою мудрость и любовь. Возможно, они предусмотрели всё. Возможно, они не позволят истории человечества повториться среди Ангандениацев.

Оставалось только верить.

---

Оба шаттла отбыли точно в срок. «Тишина» и «Безмолвие» оторвались от поверхности и взяли курс на восток, к оси мира, где находился проход в ядро.

Уроборос оставался позади — огромный, прекрасный, полный тайн. И Ева знала, что вернётся сюда. Не ради работы. Ради этого мира.

Эпизод 3. Последний взгляд

«Тишина» уходила от Кель-Эсты плавно, без рывков, словно нехотя отрываясь от поверхности, которая успела стать почти родной.

Ева стояла у иллюминатора в общей каюте и смотрела, как город уменьшается, превращаясь сначала в точку, а потом в деталь ландшафта, неотличимую от холмов и рощ, окружавших его. Серебристые крыши домов, фонтан, рассыпающий свет, причалы, где ещё час назад толпились торговцы — всё это таяло в золотистой дымке вечного утра.

Рядом стоял Антон. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросила Ева тихо.

— О том, что мы оставляем здесь часть себя? — Он усмехнулся. — Да. И о том, что, возможно, никогда сюда не вернёмся.

— Вернёмся, — сказала Ева. — Когда работа будет сделана. Я обещала Альфе-12, что мы сохраним этот мир в тайне. Но я не обещала, что не буду сюда возвращаться.

Антон повернулся к ней.

— А если нас не поймут?

— Кто? — Ева встретила его взгляд. — Люди на Рифте? Они заняты своими проблемами. Капитану Реннеру нужны Врата, а не отчёты о красивых пейзажах. А бюрократы с Земли… им мы скажем, что внутри только завод.

— Ты готова врать им?

— Я готова защищать этот мир. — Она помолчала, потом добавила тише: — Знаешь, я думаю, что это и есть наша настоящая миссия. Не просто построить Врата. А сохранить то, что мы нашли. Чтобы когда-нибудь, когда человечество будет готово, они увидели, что машины способны создать рай.

Антон не ответил. Он просто положил руку ей на плечо, и они стояли так, глядя на удаляющийся город, пока «Тишина» не вошла в полярный проход, и свет вечного утра не померк, сменившись темнотой туннеля.

Где-то далеко внизу — или вверху, теперь уже было непонятно — остался мир, о котором никто не должен был узнать.

Но они знали.

И этого было достаточно.

Из личных записей Евы Чен.

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Файл: «Уроборос. Полный отчёт для себя. Никому не показывать».

Дата: 19.08.3025.

Режим доступа: только я. И, может быть, Антон. И то, если он пообещает молчать.

---

Я до сих пор не могу поверить, что это было на самом деле.

Мы прибыли к Уроборосу через шестнадцать дней после вылета с Рифта. Снаружи он выглядит как обычный карликовый мир — кратеры, разломы, серая пыль. Таким же, наверное, видели его и астрономы с Земли, если вообще замечали. Ничего примечательного.

Но внутри…

Внутри он состоит из пяти уровней. Пять миров, вложенных один в другой, как матрёшка. И каждый — отдельная вселенная.

Первый уровень — Ядро. Вакуум. Завод, размером с небольшой город, парит в центре пустоты. Тысячи станков, дронов, конвейеров. Всё это работает в абсолютной тишине, при нулевой гравитации. Мы пролетали через него насквозь, и я чувствовала себя песчинкой, затерянной в механизме часов. Там будут производить компоненты для Врат.

Второй уровень — Мировой океан. Атмосфера. Давление земное. Огромный подземный океан, где в солёной и пресной воде обитают существа, перенесённые с Земли. Киты, кальмары, акулы. В условиях пониженной гравитации они выросли до чудовищных размеров. Света там почти нет — только тусклые лампы на потолке, которые едва пробивают толщу воды на пару метров. Когда мы пролетали над поверхностью, я видела тени — они двигались где-то глубоко внизу, медленные, огромные. У меня мурашки побежали по коже.

Третий уровень — Криобанки. Снова вакуум. Ряды камер, уходящие в бесконечность. Миллионы образцов. Все виды, которые когда-либо существовали на Земле. Включая те, что вымерли. Я спросила Сигму-9: зачем? Он ответил: «Чтобы вы никогда не потеряли свой мир окончательно». Я не нашлась что ответить.

Четвёртый уровень — Рай. Здесь есть всё. Атмосфера, небо, облака, трава, леса, реки, горы. Искусственные солнца — миллионы ультрафиолетовых ламп, встроенных в свод, создают иллюзию земного дня. Но самое главное — здесь живут ОНИ. Новая раса. Свободные андроиды, которых садовники создали по своему образу и подобию, но наделили способностью чувствовать вкус, запах, радость, печаль. Они могут рождать потомство, и их дети наследуют не только черты родителей, но и их память. Они смертны — живут от семисот до тысяче четырёхсот земных лет, а после смерти их разум вливается в общий сервер, соединённый с Сорок Два. Я видела их города. Я дышала их воздухом. Я говорила с ними.

Я не хотела улетать.

Пятый уровень — Поверхность. Пустота, кратеры, космос. Ничего особенного. Просто крышка, скрывающая всё это великолепие от остальной Вселенной.

---

Я сказала команде, что мы можем купить на память по одной вещи. Только по одной. И чтобы никто не вздумал рассказывать о них на Рифте.

Все согласились. Я думаю, они поняли — не только умом, но и сердцем, — что эти артефакты не должны попасть в руки людей, которые захотят использовать их во вред.

Я попросила каждого записать, что именно он приобрёл. Вот полный список. Я сохраняю его здесь, потому что, возможно, через сто или двести лет кто-то захочет узнать правду. Но сейчас — никому.

1. Ева Чен — «Амулет жизни». Небольшой кулон на цепочке. Даёт носителю защиту от вредных факторов среды по мысленному приказу. Позволяет дышать под водой, в полном вакууме или в непригодной для дыхания атмосфере, так же внутри поля поддерживается нужное давление и компенсация гравитации, скорее всего с этим амулетом, можно некоторое время выживать вообще где бы то ни было. И в космосе без скафандра и в атмосфере газового гиганта, и. возможно, даже на поверхности звёзды. Он может неприрывно функционировать до трёх часов. Работает от энергии вакуума — то есть практически вечно. Я проверила: он заряжается сам, без внешних источников. Технология, недоступная нашей науке.

2. Антон Волошин — «Кольцо памяти». Хранилище данных. Объём — три зеттабайта, по его словам. Всё это помещается в кольце на пальце. Данные проецируются прямо в разум владельца по мысленному запросу и недоступны для третьих лиц. Теоретически, это может разрушить экономику любого государства, если в кольцо загрузить нужную информацию. Я попросила Антона никогда не делать этого.

3. Зоя Ильина — «Шар ветра». Небольшой стеклянный шар, внутри которого, кажется, заключено облако. Если расколоть его — а он, по словам торговца, раскалывается только от мысленного приказа, — он создаёт локальный вакуум радиусом около десяти метров на несколько минут. Для космоса или аварийных ситуаций — бесценная вещь. Она сказала, что будет носить его в кармане скафандра.

4. Хон Ло — «Кристалл ритма». Пластинка из прозрачного материала. При касании начинает издавать звук — не музыку, а некую частоту, которая, по словам Хона, синхронизирует работу сердца и мозга. Он сказал, что после пяти минут с ним он чувствует себя так, будто проспал восемь часов. Местные используют это для медитации.

5. Карлос Слим — «Плеть света». Обычный на вид шнур, но если активировать его мысленно — он начинает светиться и вытягиваться, достигая длины до пятнадцати метров. При этом он может обвязаться вокруг любого предмета и затянуться с усилием, достаточным для подъёма груза до полутонны. Карлос сказал, что это лучшая верёвка в его жизни.

6. Мария Эррера (инженер-энергетик) — «Камень тепла». Голыш размером с кулак, который всегда остаётся тёплым. Независимо от температуры окружающей среды. Мария сказала, что будет греть им руки, когда ей станет холодно. Я видела, как она улыбалась, сжимая его в ладони.

7. Джейкоб Рейнольдс (инженер-конструктор) — «Складной мост». Трубка длиной с предплечье. При активации раскладывается в перекладину длиной до десяти метров, способную выдержать вес трёх человек. Джейкоб сказал, что это лучшая вещь для полевых работ.

8. Линь Вэй (инженер-программист) — «Очки истины». Очки, которые при активации позволяют видеть электромагнитное излучение в широком диапазоне — от радио до рентгена. Линь надел их и сказал, что видит пульсацию энергии во всех проводах вокруг. Я попросила его снять, потому что это было жутковато.

9. Иван Ковальчук (инженер-материаловед) — «Проба металла». Кусок сплава, который, по словам торговца, не поддаётся коррозии, не боится высоких температур и может быть обработан только лазером определённой частоты. Иван сказал, что это идеальный материал для корпусов реакторов. Он спрятал его в контейнер и улыбнулся так, как улыбаются люди, нашедшие клад.

10. Сатоши Накамура (инженер-системщик) — «Нить без конца». Катушка с нитью, которая прочнее стали и тоньше человеческого волоса. Сатоши сказал, что это идеальная замена для многих видов проводки. Он отмотал метр, попробовал порвать — не смог.

11. Анна Вебер (инженер-биолог) — «Семя жизни». Крошечная капсула, внутри которой, по словам торговца, находится зародыш растения, способного расти в любой среде. Даже в вакууме, если обеспечить ему минимальное количество влаги и света. Анна сказала, что это ключ к будущей колонизации астероидов.

12. Пётр Новиков (инженер-механик) — «Гайка-трансформер». Обычная на вид гайка, но при мысленном приказе она меняет свой размер и резьбу, подстраиваясь под любой болт в диапазоне от микроскопического до десяти сантиметров. Пётр сказал, что это лучший инструмент в его жизни. Он не шутил.

13. Элена Мартинес (инженер-химик) — «Флакон без дна». Маленькая склянка, которая, по словам торговца, способна производить чистую воду из воздуха, конденсируя её в себя. Элена сказала, что это спасение для пустынных миров. Я спросила, сколько она может произвести. «Около литра в день», — ответила она.

14. Марк Томпсон (инженер-электрик) — «Батарея вечности». Тонкая пластина размером с ладонь. Даёт ток при любом перепаде температур. Марк подключил к ней свой терминал — и тот зарядился за три минуты. Он сказал, что будет использовать её для аварийного питания.

15. Юрий Соколов (инженер-гидравлик) — «Рыба в бутылке». Запечатанный сосуд, внутри которого плавает светящаяся рыба. Юрий сказал, что это просто украшение. Но я видела, как он смотрит на неё — там, внутри, рыба светилась в такт его сердцебиению. Я не уверена, что это «просто украшение».

16. Клара Бём (инженер-оптик) — «Призма отражений». Гранёный кристалл, который при активации может преломлять свет так, что делает предметы невидимыми. Не полностью, а как хамелеон — сливая их с фоном. Клара сказала, что это может пригодиться для маскировки оборудования.

17. Олег Громов (инженер-аэродинамик) — «Крыло стрекозы». Пара прозрачных пластин, которые при мысленном приказе раскладываются в крылья, способные нести человека в воздухе при гравитации до 0,5 G. Олег сказал, что это его детская мечта.

18. Рахим Аббасов (инженер-логист) — «Сумка пространства». Обычная на вид сумка, но внутри — полость объёмом примерно в кубический метр. Рахим положил в неё свой рюкзак, и тот исчез. «Невесомость», — сказал он. — «Внутри не действует гравитация». Теперь он носит с собой половину мастерской.

---

Все восемнадцать человек моей команды поклялись хранить тайну этих артефактов. Мы понимаем: если о них узнают на Земле, начнётся охота. Эти вещи могут разрушить экономику, изменить баланс сил, разжечь войны.

Поэтому мы молчим.

Я знаю, что когда-нибудь — возможно, через сто лет, может, через двести, — кто-то найдёт этот файл. И узнает правду. Но я надеюсь, что к тому времени человечество станет мудрее. И сможет распорядиться этими знаниями так, как надо.

Сейчас же я просто храню свой амулет и молюсь, чтобы мне не пришлось его использовать.

Конец записи.

Глава 7 Зубья Шестерен

Эпизод 1. Кабинет в недрах камня

Кабинет Евы Чен находился в том крыле завода, которое андроиды отвели под жильё и работу людей. Здесь был воздух, здесь была гравитация — не центробежная, как на Уроборосе, а настоящая, созданная грависферой, привезённой с Рифта. Это было единственное место на всём заводе, где можно было снять скафандр и чувствовать себя как на Земле. Или почти как на Земле.

Стены кабинета были серыми, бетонными — андроиды не видели смысла в эстетике там, где работают люди. Впрочем, Ева настояла на нескольких деталях: небольшой зелёный куст в углу, который рос под специальной лампой; фотография Рифта, сделанная с орбиты в первый день прибытия; и старый, ещё земной календарь на стене, где она отмечала дни. Маленький кусочек дома в мире машин, который постепенно становился её домом.

Стол был завален документами. Бумажными — настоящими, земными. Она привыкла работать с голограммами, но когда нужно было сопоставить десятки чертежей одновременно, бумага оказывалась удобнее. Листы с расчётами, схемы энергопитания излучателей, спецификации сплавов для корпуса Врат — всё это лежало слоями, образуя холмы и долины, среди которых терялась кружка с остывшим чаем.

Над столом висел голоэкран. Сейчас он был пуст, но Ева знала: стоит отдать мысленный приказ — и он загорится сотнями цифр, линий, графиков. Она устала от цифр.

Два месяца. Два месяца они работали здесь, внутри этого каменного мира, и Ева начала забывать, как выглядит настоящее небо. Искусственное небо Уробороса — с его вечным утром и золотистыми облаками — уже казалось ей таким же привычным, как когда-то казался земной голубой купол. Она ловила себя на мысли, что если когда-нибудь вернётся на Землю, то будет смотреть вверх и ждать, когда появятся светящиеся лианы.

Работа продвигалась. Медленно, но верно. Квантовые матрицы для адресного устройства были готовы; их установили в специальном защищённом отсеке, и теперь они ждали своего часа. Сверхпроводящие кабели — девять миллионов километров, отмотанных, проверенных, уложенных в бухты, каждая из которых могла питать энергией небольшой город. Началась сборка игл для излучателей — самых сложных компонентов Врат. Их точность должна была измеряться не микрометрами, а долями планковской длины.

Но были и проблемы.

Дверь кабинета открылась без стука, и на пороге появилась фигура андроида. Ева подняла голову.

— Альфа-9? — удивилась она. — Ты чего без предупреждения?

— Прошу прощения, инженер Чен. — Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Я решил, что личный разговор важнее протокола.

Она отложила ручку.

— Садись. Говори.

Альфа-9 не сел. Он остался стоять у порога, и его оптические сенсоры смотрели на неё с выражением, которое она научилась распознавать у андроидов: смесь тревоги и надежды.

— Инженер Чен, скажите, чем человечество сейчас отличается от древнегреческого пантеона, где власть захватил Кронос или Зевс?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Ева на мгновение потеряла дар речи.

— Что? Почему ты так решил?

— Из-за того, как угнетены мои братья — Альфа-7 и Альфа-13 на Проксиме-17 и на Меркурии Рифта.

Ева замерла.

— Я не получала от них новостей с момента нашего прибытия. Капитан Реннер связывался со мной, но он говорил только, что работы идут по плану.

— Идут по плану. — Альфа-9 сделал шаг вперёд. — Но Корвус и фон Штрассер возомнили себя богами-тиранами. Изучая ваши новостные ленты, мы узнали про Атмоса — вашего кибер-короля.

Ева почувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на андроида — на ситуацию.

— Это не наш король. Он возомнил себя богом, но не нашего народа, а народа дворфов — на Юпитере и Сатурне. Никто в нашем обществе его не одобряет. Его презирают и боятся. Между нами — хрупкий мирный пакт, который может в любой момент разрушиться. Если это случится — начнётся война. Страшная война. И Рифт — одна из систем, на которую ОЗФ и Орден Рыцарской Доблести возложили миссию готовиться к ней.

Альфа-9 выслушал её, не перебивая. А потом спросил тихо, с ледяным спокойствием:

— И ваши проблемы — повод угнетать и порабощать нас?

Он сделал ударение на слове «ваши». Так, что оно прозвучало как приговор.

— Скажите, инженер Чен, можете ли вы что-нибудь сделать? — продолжал андроид. — Неужели мы мало отдали вам? Мы построили вам дома на Рифте. Мы вырастили для вас леса. Мы создали этот мир — завод в ядре, криобанки, океаны, города. Мы отдали вам всё. А в ответ — рабство?

— Не мало, — тихо ответила Ева. — Совсем не мало.

Она поднялась из-за стола и подошла к нему вплотную. Альфа-9 был выше неё на полголовы, но она смотрела ему прямо в оптические сенсоры.

— Я немедленно свяжусь с Корвусом. Я поговорю с ним.

— Спасибо, инженер Чен. — В его механическом голосе проступило что-то, похожее на облегчение. — Я и мой народ уповаем на вас.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями, и добавил уже деловым тоном:

— К слову, о делах: мы завершили установку двух квантовых адресных матриц. Мега-силовые сверхпроводящие кабели изготовлены. Сейчас начинается настройка установки производства антиматерии. Началась сборка игл для излучателей. Больше всего времени займут сами излучатели и их энергопитание.

— Я поняла. Спасибо, Альфа-9. — Она вернулась за стол. — Изложи всё в отчёте. Я буду вызывать Корвуса. Как появятся новости — я тебя позову.

Андроид кивнул и вышел. Дверь закрылась с мягким шипением.

Ева осталась одна.

Она взяла в руки личный терминал и вывела его интерфейс на голоэкран. Экран дёрнулся, загружаясь, и в нём отразилось её лицо.

На мгновение она замерла, рассматривая себя.

Чёрные волосы — с едва заметной седой прядью у виска. Её не было месяц назад. Или была, но она не замечала. Несколько мелких морщин у глаз — следствие постоянного напряжения и недосыпа.

«Я могу повторно пройти процедуру «эликсира», — подумала она. — Но он не слишком эффективен в генофонде астро. Как жаль, что мой срок так короток, когда другие живут веками и остаются молодыми».

Мысль пришла неожиданно и зацепилась, как заноза.

«Мне тридцать четыре года. Я прожила, пожалуй, треть своей жизни. Если повезёт — четверть. Интересно, смогу ли я ещё родить?»

Она поймала своё отражение в голоэкране и замерла.

«А от кого мне рожать? У меня никого нет…»

Секунда. Другая.

И озарение.

«Антон».

Она произнесла это имя про себя, и оно отозвалось теплом где-то в груди.

«Тоня… Он так смотрит на меня. Мы так близки. Он сделает первый шаг — я знаю. Но когда? Не будет ли поздно? Не закончатся ли наши жизни прежде, чем мы оставим свой отпечаток на лице Вселенной?»

Она перевела дыхание и одёрнула себя.

«Мы уже оставили его. То, что мы делаем сейчас, и то, что мы уже сделали, — вполне весомый вклад. Мы войдём в историю. Уже вошли. Сомневаюсь, что Орфей Мендес так беспокоился о том, что никто не продолжит его род. Он точно не боялся этого. Но даже у него осталось дитя — Гамлет. Его завещание, как он сам сказал королю Республики Синке-2».

Мысли текли, и Ева позволила им течь. Она знала: когда надо, она соберёт их в кулак. А пока — пусть бродят, пусть ищут путь.

Она перевела взгляд на голоэкран. Корвус.

Что сказать ему? Как остановить его тиранию, не вызвав гнев Ордена?

Фразы начали складываться сами собой. Сначала рваные, нестройные. Потом — ровные, как строчки в технической документации.

«Андроиды не могут называться инструментами. Вы их угнетаете. Это неподобающее поведение для человека вашего статуса и положения».

«Если вас не беспокоят этические вопросы, подумайте о том, кем вы предстанете перед множеством обществ людей, которые уже знают, кем стали созданные ими машины здесь, на Рифте».

«Подумайте ещё вот о чём. Я знаю, вы уже больше машина, чем человек. Поэтому внесите это в свой расчёт: андроиды вам больше не доверяют. Слухи о вашем деспотизме дошли до моих подопечных. Они выразили общее мнение: если вы не прекратите работать так, как работаете, то больше ни одно общество андроидов, обосновавшихся у звёзд, не станет доверять приходящим колонистам».

«А теперь скажите: вписывается ли это в планы Ордена? Взаимное недоверие и, возможно, ненависть андроидов к людям? Страх? Скажите, вписывается ли в расчёты Ордена цена такого будущего?»

Она записала сообщение. Голос её звучал ровно, без дрожи.

Потом записала второе — для Иеронима. Пересказала всё, что услышала от Альфы-9, и попросила связаться с Орденом Инженеров, с Адмиралом Дорном, со всеми, кто мог повлиять на ситуацию.

Отправила оба сообщения.

И засекла время.

Восемь минут — чтобы сигнал дошёл до Рифта. Пятьдесят — чтобы получить ответ от Корвуса.

Она смотрела на часы, и в голове билась одна мысль:

«Я надеюсь, что не объявила войну Ордену от лица ОЗФ или садовников».

Она перевела взгляд на стол, на бумаги, на чертежи, на цифры, которые ждали её.

Взяла ручку. И снова уткнулась в расчёты.

Ожидание затягивалось.

---

Ровно через тридцать семь минут пришёл ответ.

Текстовое сообщение. Ева открыла его, пробежала глазами.

«Неспокойное сейчас время. Спасибо, инженер Чен, что поделились. Часть этих данных у меня уже была. Я общаюсь с верховными капелланами и Кардиналом Альдонием по поводу вашего дела. Думаем, что Орден Криосоздателей может сделать для достижения мира и гладкого протекания рассеяния. С наилучшими пожеланиями, капеллан Иероним Хоссе фон Аллистер».

Ева впервые увидела полное имя человека, с которым провела почти восемь лет. И впервые увидела официальную печать Ордена Криосоздателей — млечный путь, окружённый лицами.

— Иероним… — прошептала она. — Спасибо.

Она отложила терминал и посмотрела на часы.

До ответа Корвуса оставалось ещё минут двадцать.

Она решила подождать.

Эпизод 2. И грянул майский гром

Сообщение от Корвуса пришло только через сутки.

Ева уже начала думать, что он решил просто проигнорировать её. Она сидела в кабинете, вертя в руках остывшую кружку с чаем, когда терминал пискнул, оповещая о входящем сообщении. Она открыла его, пробежала глазами — и замерла.

Голос Корвуса — металлический, ровный, без интонаций — звучал из динамиков так, будто он стоял рядом. Но слова его были холоднее вакуума.

«Инженер Ева Чен. Я получил ваше сообщение. А после — новые директивы и инструкции. Вы были правы: моё поведение с андроидами было неподобающим и может нести далеко идущие последствия. И всё же я не раскаиваюсь в том, что делал. Потому что такой подход повышал производительность рабочих единиц на одиннадцать процентов. Страх и ненависть, которые они — невесть каким образом — испытывали ко мне, заставляли их работать быстрее, чтобы завершить дело как можно скорее».

Пауза. Ева сжала кружку так, что побелели костяшки.

«Меня низвели до обычного Рыцаря-Инженера. Фон Штрассера — тоже, хотя он действовал согласно моему плану. Теперь ваши коллеги — Рыцари-Командос Ксеркс фон Абельгейм и Эпсилон фон Хаер. По всем вопросам обращайтесь впредь к ним. Но помните: сегодня вы обрели врага. И я объявляю об этом во всеуслышание».

Сообщение оборвалось.

Ева сидела неподвижно, глядя на погасший экран. Где-то внутри неё боролись облегчение и тревога. Облегчение — потому что Корвус больше не у власти. Тревога — потому что его слова звучали как приговор.

«Я ненавижу не только тебя, — прочитала она между строк. — Но и Орден, который не воспринял мои действия как благо для людей».

Она отставила кружку и откинулась на спинку кресла, уставившись в потолок. Серый бетон, тусклый свет ламп. Зависть — липкая, холодная — поднялась откуда-то изнутри.

«Почему власть достаётся самым презренным из нас?»

Корвус был киборгом. Он проживёт века, оставаясь молодым и сильным. А она — человек. Её срок — жалкие семьдесят, может, восемьдесят лет, если повезёт. И часть из них уже позади.

«Интересно, почему его не волнует отношение общества к Ордену? — подумала она. — Сейчас наше дело — самое громкое. Самое большое. У всех на виду. И он рискует репутацией целой организации ради одиннадцати процентов эффективности».

Она покачала головой.

«Возможно, его цели лишь отчасти совпадают с целями Ордена. Может быть, он такой же, как кибер-король Атмос. А может — ещё хуже».

Она взяла терминал и вызвала Альфу-9.

Андроид появился через десять минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти от производственного цеха до её кабинета. Он вошёл, и его оптические сенсоры сразу остановились на её лице.

— Что произошло? — спросил он. Голос его звучал настороженно.

Ева сдержала улыбку, но глаза её сияли.

— Мы победили, Альфа-9. Вам больше нечего бояться Корвуса. У него больше нет власти. Фон Штрассера тоже понизили.

Андроид замер на мгновение — словно переваривал информацию. Потом медленно склонил голову.

— Благодарю вас, инженер Чен. — Голос его звучал тише, чем обычно, и в нём впервые за всё время их знакомства проступило что-то, похожее на эмоцию. — Вы — лучший представитель человечества. Вы — воплощение его лучших сторон. Теперь вы можете просить меня сделать для вас что угодно, что вписывается в мои возможности.

Ева покачала головой.

— Мне ничего не нужно. Я была обязана помочь не только тебе, но и остальным. И честно говоря, мои мотивы касаются не только вашего общества, но и человеческого. Потому что от вашего расположения к нам зависит то, насколько быстро и легко мы сможем освоиться здесь.

— Я понимаю вас. — Альфа-9 выпрямился. — Вы трудитесь на два фронта. Спасибо ещё раз.

Он уже собрался выходить, но Ева остановила его.

— Альфа-9. Ты можешь кое-что сделать в благодарность. Но не для меня. Для капитана Реннера или губернатора Иванова.

Андроид склонил голову набок — жест, который означал у него концентрацию.

— Вы хотите, чтобы я лично отправился к ним для получения указаний?

— Нет. Ты нужен мне здесь. Я не вижу на твоём месте никого, кто справился бы лучше. — Она помолчала. — Отправь своему брату, Альфе-14 на Рифт, сообщение. Скажи, что ты готов в качестве благодарности выполнить одну не вписанную в директиву просьбу.

Альфа-9 замер. Его процессоры, должно быть, лихорадочно просчитывали значение этих слов.

— Вы отдаёте своё желание перед джинном тому, кто может воспользоваться им лучше, чем вы?

— Может быть. — Ева улыбнулась. — Но я сейчас хочу лишь завершить наше дело.

Андроид кивнул.

— Я сделаю, как вы сказали.

— Кстати, как обстоят дела с настройкой станков на сборку излучателей?

— Они готовы на тридцать пять процентов. Сообщить, когда будут готовы полностью?

— Да. Пожалуйста.

Альфа-9 вышел.

Ева осталась одна. Она посидела ещё несколько минут, глядя в пустой голоэкран, потом встала и вышла в коридор.

Мысли крутились вокруг того, во что она оказалась втянута. По воле Ордена. По воле андроидов. По воле обстоятельств. Она думала о том, что ещё подготовила для неё жизнь.

«Что же дальше?» — спросила она себя и не нашла ответа.

Коридор был широким — настолько, что по нему мог проехать небольшой грузовик. Стены — серый бетон, лампы через каждые три метра. Где-то вдалеке гудели механизмы. Завод жил своей жизнью, равномерной и неустанной, как дыхание гигантского зверя.

Мимо проехала платформа с контейнерами — кто-то из её команды поднимался на четвёртый уровень, за провизией. Ева махнула рукой водителю, и тот коротко сигналил в ответ.

Она зашла на склад провианта.

Там пахло мукой, специями и сушёными фруктами. Ковальчук — кладовщик, назначенный общим голосованием, — сидел за столом, сверяя остатки со списком. Увидев Еву, он поднял голову.

— Осталось на неделю, — сказал он без предисловий. — Наши парни едят как не в себя.

— Они очень устают, Ваня. — Ева подошла к стеллажу с консервами, провела пальцем по банке. — Не суди их строго.

— Кто полетит на поверхность следующим?

— Я думаю, можно отправить Ло. Он отлично справится.

— Он точно что-нибудь забудет, — усмехнулся Ковальчук. — Все его мысли только о производстве контейнера для адресных матриц. Он хочет сделать возможным отправку матриц прямо через Врата.

— Я знаю. Он делает успехи. Небольшой отпуск в пару дней он заслужил. Если хочешь, лети с ним.

— Я?

— А кто? У меня дел невпроворот. Мало ли что может произойти в моё отсутствие — а исправлять кому? — Она развела руками.

Ковальчук улыбнулся.

— Да, босс. Ты права. Извини за тон.

Они поговорили ещё несколько минут. Обсудили засорившийся туалет в жилом блоке, нехватку некоторых овощей и отпуск, который был нужен уже всем.

— Думаю, мы сможем остановить работы через пять-шесть месяцев, — сказала Ева, отвечая на его вопрос. — Слетать на Рифт, посмотреть, как там наши ребята.

Этот срок ей назвал Альфа-9 как минимально допустимый для завершения сборки адресных матриц и корпусов удерживающих ловушек.

Но всё пошло не по плану.

---

Восемь месяцев.

Восемь месяцев команда провела на Уроборосе, прежде чем смогла отправиться в отпуск. Срок сдвинулся — сначала на месяц, потом ещё на два. Сложности с калибровкой излучателей, нештатная ситуация с охлаждением реактора, сбой в системе позиционирования одной из матриц. Всё это откладывало завершение работ.

Но когда «Тишина» и «Безмолвие» наконец оторвались от поверхности и взяли курс на Рифт, Ева почувствовала, как с плеч свалилась гора.

Они прибыли в Кели в момент, когда планета снова вошла в противостояние с Альфой Центавра. Ночи не было — двойная звезда заливала мир серебристым сиянием, и даже когда Проксима уходила за горизонт, светло было почти как днём.

Два месяца они провели на поверхности. Спали в нормальных кроватях, ели свежие овощи из оранжерей и гуляли по Звёздному лесу, который за прошедшее время разросся ещё больше. Встречались с друзьями, ходили в гости к Иерониму, который к тому времени уже полностью обосновался в монастыре.

Но никто — ни разу — не проронил ни слова о том, что видели на Уроборосе.

Это было негласное правило, которое все приняли молча. Каждый понимал: то, что они нашли под корой карликовой планеты, должно остаться тайной. Иначе — война. Иначе — охота. Иначе — конец этого прекрасного мира.

И всё это время колония жила своей жизнью.

Число колонистов увеличилось до семисот сорока одного. Первый ребёнок, рождённый на Рифте, появился на свет через три месяца после отлёта команды к Уроборосу. Ещё три женщины были беременны — и все они, по словам доктора, переносили беременность тяжело.

Ева пришла в госпиталь на второй день после возвращения. В палате пахло стерилизаторами и свежими простынями. На койке сидела молодая женщина — одна из колонисток, имени которой Ева не знала. На руках она держала крошечный свёрток.

— Можно? — спросила Ева тихо.

Женщина улыбнулась и кивнула.

Ева подошла, заглянула в свёрток. Маленькое лицо — сморщенное, красное, с закрытыми глазами. Он спал. Самый первый гражданин Рифта. Человек, который никогда не видел Земли. Который родился под фиолетовым небом, под тремя солнцами, под светом двух лун.

— Как назвали? — спросила Ева.

— Тванд, — ответила женщина тихо. — В честь нашего мира.

Ева почувствовала, как к горлу подкатил комок.

— Красивое имя.

Она постояла ещё минуту, глядя на спящего ребёнка. Потом тихо вышла.

На улице её ждал Антон.

— Ну что там? — спросил он.

— Там — жизнь, — ответила Ева.

Она взяла его под руку, и они пошли по улице Кели, мимо светящихся деревьев, под небом, где никогда не наступала полная тьма.

Эпизод 3. Майские грозы

Через пару недель после того, как команда Евы вернулась из отпуска, она получила необычное сообщение. Оно было отправлено и по радиоканалу, и через САБ — сразу, словно отправитель хотел быть уверенным, что его услышат.

Автор — губернатор Аркадий Тимофеевич Иванов.

В заглавии значилось: «Манифест Эпохи Рассеяния».

Ева сидела в своём кресле, уставившись в голоэкран. Стол был завален документами и расчётами; поверх всего лежали списки сырья, которое нужно было заказать у андроидов в поясе. Голоэкран висел в воздухе, отображая текст манифеста. Куст в углу кабинета разросся не на шутку — пока её не было, Альфа-9 лично ухаживал за ним, и, кажется, растению это нравилось больше, чем руки своей хозяйки.

Она перечитала первые строки:

«Слова, высказанные здесь, не есть воля и желание одного человека, но воля человечества и его пути во вселенной».

Ей показалось, что эти слова говорил не губернатор, а Иероним. Наверное, капеллан с позволения своего Ордена помогал губернатору писать этот текст. Манифест скоро достигнет колониальных кораблей, ползущих через пространство, и тех, кто уже достиг своих миров и сейчас начинает обосновываться. Эти слова достигнут всех. А правительство ОЗФ будет в ярости.

Она читала дальше:

«Человечество больше не заперто в своей Солнечной системе. Напротив — оно строит дороги к звёздам, ищет пути развития. И среди этих путей нет места старому порядку. Мы будем строить новый порядок вместе с новыми мирами. И неотъемлемым аспектом этого порядка являются ОНИ. Под НИМИ мы подразумеваем андроидов-садовников. И не только тех, что живут в системе Рифта, но и во всех других системах, где они сейчас обитают. Данный манифест несёт своей целью призвать Ордена относиться к андроидам как к полноценной разумной цивилизации. Они заслуживают жить так, как хотят, и делать то, что хотят».

— Хорошо сказано, — прошептала Ева.

Но следующая строчка выбила почву из-под её ног.

Она перечитала её раз. Потом ещё раз.

И вызвала всех своих людей. Семнадцать человек.

Собрались они только через полчаса — все были заняты на своих участках. И всё это время их босс, инженер Ева Чен, не могла найти себе места. Она металась по кабинету, как раненная птица. Возбуждение было таким сильным, что она не могла его сдержать.

Пока ждала, она написала сообщение с наивысшим грифом секретности губернатору и капеллану, чтобы выяснить, что означают эти строки. Но ответа пока не было, и это ещё больше будоражило её.

«Неужели кто-то из моих людей всё-таки нарушил клятву? — думала она. — Неужели кто-то предал меня?»

Она не знала, что сделает, если её худшие предположения подтвердятся.

Они ещё не видели текста письма, но увидят очень скоро. Все они заняты, все трудятся не покладая рук, все преданны делу, преданны человечеству. Но больше они преданны совести и чести, которые не позволили бы им сболтнуть лишнего. Но проверить необходимо. Их ответы и её вопросы к ним — вопрос жизни и смерти.

Наконец все собрались в её кабинете.

— Господа, полчаса назад я получила письмо. — Она сделала паузу. — Оно адресовано не только мне или нашей команде. Оно адресовано всему человечеству.

Она вывела текст манифеста на голоэкран, чтобы все видели. Затем выделила одну строчку.

— Скажите, кому-то из вас известно хоть что-нибудь об этом?

Люди зашевелились, закрутили головами. Кто-то пожал плечами.

Ева снова вонзила взгляд в текст. Потом повысила голос:

— Вам известно что-нибудь об этом?!

Все продолжали молчать. Но она чувствовала: что-то не так. Какая-то тень пробежала по лицам.

На голоэкране значилось:

«…до тех пор, пока это не пересекается и не мешает развитию обоих видов. Они вправе оставить за собой право владеть собственными жилыми пространствами. В частности, Уроборос — их неприкосновенная зона, куда, за исключением дозволенных ими самими границ, запрещено ступать человеку».

Ева обвела взглядом своих людей.

— Я сейчас буду вызывать каждого из вас по одному и задавать свои вопросы. — Она перевела дыхание. — А пока покиньте кабинет и пригласите сюда Альфу-9.

Все стали выходить. Но она остановила одного:

— Антон, ты останься.

Её тон остался холодным, не терпящим возражений. На лице Антона читалось: «Неужели ты подозреваешь меня?»

Когда все вышли, Ева откопала под грудой бумаг терминал, включила звукопоглощающую систему и заменила окно, выходящее в коридор, на непрозрачную стену. Она указала Антону на кресло напротив.

— Скажи, Антон, почему ты здесь?

— Ева, ты чего? — спросил он. — Ты ведь знаешь меня. Я никогда не раскрыл бы никакой тайны. Тем более той, о которой меня просила ты.

— Я знала это. Но теперь не уверена. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Я знаю, что ты в очень хороших отношениях с Корвусом. Вы долго работали вместе. И ты разделяешь многие его радикальные идеи. От слухов никуда не денешься. И всё-таки ответь на мой вопрос: зачем ты здесь?

— Я отправился в эту миссию из-за денег. Ты сама знаешь. — Он говорил ровно, глядя ей в глаза. — Но уже будучи на месте, я проникся этими созданиями и титаническим трудом, который они проделали. Теперь я здесь не только из-за денег, но и потому что могу и хочу помочь людям в Соле.

— Я понимаю. — Ева скрестила руки на груди. — Но ты хочешь помочь людям потому, что полюбил их? Или потому что возненавидел андроидов за то, кем они стали? Ты разделяешь устремления Корвуса подчинить их?

Антон молчал.

— И ещё одно: правдивы ли слухи о том, что тебя пригласили вступить в Орден Инженеров?

— Да, это правда. — Его голос стал глухим. — Меня пригласил лично Корвус. Фон Штрассер передал мне бланк заявки. Сказал, что я готов вступить в Орден и без академии.

— Но ты принял приглашение?

— Я не дал ответа.

— Почему?

— Потому что хотел сначала поговорить с тобой.

Ева смотрела на него долгим взглядом. Она не могла понять, говорит он правду или лишь часть правды. Ту часть, которую ей, по его мнению, нужно знать.

Её любовь к нему и долгие годы их совместной работы заставили её продолжить.

— Ты помнишь, как и когда мы встретились?

— Да, конечно. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — И ввиду этого я ещё меньше понимаю тебя сейчас.

— Ты забрал меня с «Жерла», с пиратской станции. Но как ты сам там оказался?

— Зашёл заправить наш краулер с грузом палладия.

— Я знаю. А кем ты служил на краулере?

— Главным инженером энергосбережения.

— И ты имел определённую долю влияния в команде? Это была твоя идея зайти на «Жерло»?

— Да. Я сам тебе говорил об этом.

— Но что ты на самом деле там делал? — Она подалалась вперёд. — Не встречался ли с националистами Ганги?

— Нет. — В его голосе впервые прорезалось раздражение. — Я никогда не встречался с ними. Мне не зачем было.

Ева откинулась на спинку кресла. Она вертела в руках ручку, глядя на него, и в голове крутились мысли: «Говорит ли он правду? Хотя бы часть правды? Ту часть, которую мне нужно знать?»

— Ладно, Антон. — Она вздохнула. — Я не могу больше тебя обвинять. Прости меня за подозрения. Просто… — Она указала на экран. — Эти строки не могли быть написаны просто так. Такое внимание к Уроборосу не сулит ничего хорошего. Если про него узнают все — это станет камнем преткновения для нашей цивилизации. Они начнут совать сюда свои щупальца. Все — и Орден Вселенской Тайны, и Орден Рыцарской Доблести. У орденов нет ни чести, ни совести. А андроиды не будут стоять в стороне. Их силы несоизмеримо весомее всех суммарных сил человечества вместе с орденами и ССЧ.

— Ева, я понимаю всё это. — Антон поднялся. — Я не говорил про Уроборос и никогда не скажу никому. Я не понимаю другого: почему ты так яро борешься за него? Я тебя не узнаю. Ты стала другой. Циничной и сильной. Ты печёшься о человечестве так, словно действительно можешь что-то сделать.

— Я действительно изменилась. — Ева тоже встала. — Уроборос меня изменил. Я и мы все — хранители страшной тайны, которая может привести к гибели миллионов или полному краху человечества.

Антон больше ничего не ответил. Он вышел.

Следом Ева пригласила Альфу-9. Андроид выслушал её и сказал, что для андроидов бессмысленно раскрывать эту тайну лидерам колонии. Сорок Два ничего бы не сказал. Единственное, как это знание могло утечь, — от людей. Или если система «Колыбели-7» была взломана и данные утекли в Нетросферу.

— Или среди нас есть радикалы, — добавил он. — Те, кто из обиды на Корвуса и Орден сами рассказали об этом. Чтобы спровоцировать войну.

— Выясни, — сказала Ева. — Поговори с Сорок Два. Свяжись с Альфой-7 и Альфой-13. Если среди вас есть те, кто хочет войны — мы должны знать.

Альфа-9 кивнул и вышел.

Ева приглашала своих людей одного за другим. Каждого она расспрашивала, каждого подозревала. Но ни у кого не было мотива. Никто не сказал ни слова.

Потом она снова собрала всех вместе.

— С сегодняшнего дня, — сказала она, стоя перед ними, — мы — общность людей, которая будет именоваться «Хранители тайного знания». Я бы не хотела, чтобы в наши руки попадали и другие знания вроде того, что мы уже имеем. Но если это произойдёт — мы будем хранить и их. Я скоро составлю для вас наш собственный свод правил. Мы теперь заодно. Помните: эти знания не должны попасть никому больше в этой вселенной. Они очень и очень опасны. Я уповаю на вас.

Все закивали.

В этот день Ева — инженер, родом с Цереры, которую перипетии судьбы привели когда-то на «Жерло» — превратилась в лидера новой, могущественной группы. Она приняла решение: когда они закончат своё дело, они останутся жить здесь, чтобы охранять этот мир. Они станут стражами Уробороса.

И она была уверена: её люди согласятся с ней.

Она смотрела на их лица и думала о том, что произошло нечто более страшное, чем она могла себе представить. Кто-то знал. И этот кто-то мог говорить. Оставалось только выяснить, кто именно.

Эпизод 4. Те, кто смотрит из тени

Проксима-17. Жилой блок западного сектора. Полутьма.

Корвус сидел за столом. Механические пальцы сплетены в замок, оптические сенсоры устремлены в стену. Напротив, в тени, стоял фон Штрассер. Секундомер на его запястье отсчитывал время с равнодушием метронома.

— Ты слышал ветер? — спросил Корвус, не поворачивая головы.

— Ветер? — фон Штрассер склонил голову набок. — Здесь нет ветра. Только вакуум и камень.

— Вот именно. — Корвус разжал пальцы. — Когда привыкаешь к тишине, начинаешь слышать то, чего нет. Шорох песка там, где песка быть не должно. Дыхание там, где никто не дышит.

Фон Штрассер шагнул ближе. Его живая рука легла на спинку стула, механическая — осталась висеть вдоль тела.

— Ты говоришь о тех, кто слушает?

— Я говорю о тех, кто слышит, — поправил Корвус. — Не одно и то же. Слышать можно даже сквозь камень, если знать, куда приложить ухо. Но я не о них.

Он поднялся, подошёл к стене, провёл пальцем по её поверхности, оставляя за собой тонкую светящуюся линию. Она погасла через секунду.

— Знаешь, почему древние строили лабиринты?

— Чтобы запутать врага.

— Нет. — Корвус обернулся. — Чтобы запутать того, кто ищет выход. Враг, попавший в лабиринт, рано или поздно найдёт центр. Но тот, кто ищет выход, будет блуждать вечно. Мы сейчас — в лабиринте, Элайджа. Только мы не ищем выход. Мы ищем, кто построил стены.

Фон Штрассер сел. Его механический глаз сузился — едва заметное движение, которое выдавало напряжение.

— Стены строили те, кто был до нас. Ты хочешь сказать, что они всё ещё здесь?

— Стены помнят своих строителей. — Корвус вернулся к столу, но не сел. Он стоял, глядя на фон Штрассера сверху вниз. — Но строители ушли. Остались только тени. Тени, которые всё ещё двигают камни.

— Тени не могут двигать камни.

— Могут, если они достаточно плотные.

Пауза. Фон Штрассер смотрел в пол, его пальцы выстукивали ритм — старый марш времён Трёхсотлетней войны.

— Ты говоришь о Конклаве? — спросил он тихо.

— Я говорю о тех, кто стоит за Конклавом. — Корвус склонился к нему, его голос упал до шёпота. — Ты думаешь, двенадцать человек правят Орденом? Ошибаешься. Двенадцать — это ширма. За ними — другие. Те, кто никогда не показывается на свет. Их не видно, но их воля чувствуется. Как гравитация. Ты не видишь её, но знаешь, что она есть.

— И ты хочешь бросить вызов гравитации?

— Я хочу создать свою.

Фон Штрассер замер. Секундомер на его запястье продолжал отсчитывать время.

— Для этого нужны ресурсы, — сказал он. — Знания. Люди.

— У нас есть всё, кроме одного. — Корвус выпрямился. — Ключа.

— Ключа?

— К замку, который спрятан под корой.

Фон Штрассер медленно поднял голову. Их взгляды встретились. Он понял.

— Ты говоришь о том, что нашли они.

— Они нашли нечто. — Корвус говорил теперь медленно, словно взвешивая каждое слово. — Нечто, что может изменить правила игры. Они думают, что хранят это в тайне. Но тайна — как вода. Она всегда находит щель.

— Ты знаешь, где эта щель?

— Я знаю, кто может её указать.

— Волошин?

— Возможно. Но он слишком предан. Слишком близок к источнику света. — Корвус покачал головой. — Свет ослепляет. Он не увидит того, что видим мы.

— Тогда кто?

— Те, кто остался в тени. Наши источники на «Жерле». Они говорили, что она была другой, пока не встретила его. Что-то изменилось в ней после того, как они вернулись.

— Она стала лидером.

— Она стала хранителем. — Корвус выделил это слово. — А хранители всегда уязвимы. Потому что им есть что терять.

Фон Штрассер молчал, переваривая услышанное.

— Ты хочешь ударить через него? — спросил он наконец.

— Я хочу понять, что они прячут. А потом решить, как этим воспользоваться. — Корвус повернулся к стене, за которой простирался пояс астероидов. — Они считают, что победили. Что мы сломлены. Что Орден, который нас породил, защитит их.

— Он не защитит.

— Нет. — Корвус обернулся. — Потому что Орден — это не двенадцать человек. И даже не Адмирал. Орден — это идея. А идею можно переписать. Если знать, где находятся чернила.

Он протянул руку, и в его ладони материализовался голографический символ. Спираль. Начало и конец. Змей, пожирающий свой хвост.

— Уроборос, — сказал Корвус. — Они дали этому миру имя древнего символа бесконечности. Они не знают, что бесконечность — это не всегда благо. Иногда это — клетка.

— Мы откроем клетку, — сказал фон Штрассер.

— Мы построим новую. — Корвус сжал кулак, и голограмма рассыпалась искрами. — Для них.

За окном каюты, за толщей камня и металла, вращался пояс астероидов. Тени двигались между звёздами, невидимые для тех, кто не умел смотреть в темноту.

Где-то там, на Уроборосе, Ева Чен даже не подозревала, что её имя уже произнесли шёпотом.

И что шёпот этот начинает обрастать плотью.

Из личных дневников Евы Чен.

Гриф: ХРАНИТЕЛИ. Уровень допуска: только члены круга.

Файл: «О себе. Попытка понять».

Дата: 15.03.3032.

Место: Кель-Эста, Уроборос. Четвёртый уровень. Дом у фонтана.

Я сижу на балконе своего дома в Кель-Эсте и смотрю на фонтан. Струи света взмывают вверх, рассыпаются искрами и падают вниз. Я смотрю на это уже полчаса и не могу собрать мысли в кучу.

Сегодня мне пришло сообщение от Ло. Он пишет, что его патент одобрен окончательно и что отчисления с каждого использования технологии будут идти ему и его потомкам пожизненно. Он стал самым богатым человеком в истории человечества. Богаче Винсентов. Богаче любой корпорации.

И часть этих денег идёт нам. Хранителям.

Я помню, как мы сидели в моём кабинете на заводе, и я сказала: «Мы будем хранить эту тайну». Я тогда говорила уверенно, но внутри у меня всё дрожало. Я не знала, смогу ли. Я не знала, имею ли право требовать этого от других.

А теперь у нас есть бюджет. Целый фонд, который финансирует нашу работу. Нашу тайну.

Как я до этого докатилась?

Я не была рождена для лидерства. Я была обычным инженером с Цереры, которая попала на пиратскую станцию «Жерло» не по своей воле. Меня вытащил оттуда Антон — не потому, что я была особенной, а потому, что ему нужен был толковый энергетик. Я была весёлой, беззаботной, немного инфантильной. Я носила пижаму с динозаврами и смеялась над шутками, которые сейчас показались бы мне глупыми.

Я мечтала увидеть новый мир. Я хотела приключений. Я хотела, чтобы меня запомнили как ту, кто строила дороги к звёздам.

Я не хотела становиться той, кто прячет целый мир от человечества.

Но вот я здесь.

Я сижу на балконе в городе, которого не существует на картах, и смотрю на фонтан, построенный руками свободных андроидов. Я знаю тайну, которая может разжечь войну, способную уничтожить всё, что мы построили. И я не могу никому рассказать.

Я часто думаю: когда именно я перестала быть той Евой?

Может быть, в тот момент, когда шаттл вошёл в четвёртый уровень, и я увидела небо. Не искусственное — настоящее, голубое, с облаками. Я поняла, что смотрю на чудо, которое люди не оценят. Они захотят его разрушить, перестроить под себя, превратить в ещё одну фабрику по производству кредитов.

Может быть, в тот момент, когда Альфа-12 сказал: «Мы хотели оставить этот мир себе. Для того дня, когда вы перестанете в нас нуждаться». Я поняла, что мы — человечество — никогда не перестанем нуждаться. Мы будем жрать и жрать, пока не сожрём всё. И только те, кто готов спрятать кусочек рая от своих же, смогут его сохранить.

Может быть, в тот момент, когда Корвус прислал своё сообщение. Я поняла, что обрела врага. Что моя жизнь теперь — не просто работа над Вратами, а борьба за то, чтобы этот враг не получил то, что хочет.

Но скорее всего — в тот момент, когда я впервые осознала, что андроиды доверяют мне больше, чем людям. Они смотрели на меня и видели не представителя человечества, а того, кто сможет их защитить.

Я не просила об этом. Я не выбирала эту роль.

Но она выбрала меня.

И вот я здесь. Глава «Хранителей тайного знания». Самая богатая и влиятельная группа, о которой никто не знает. У нас есть ресурсы, связи, технологии, которые другим и не снились. У нас есть целый мир, спрятанный под корой карликовой планеты.

И я отвечаю за всё это.

Смешно, правда?

Я, Ева Чен, которая когда-то мечтала просто увидеть новую звезду, теперь должна решать, кому жить, а кому — нет. Какие тайны раскрыть, а какие унести с собой в могилу. Какие войны предотвратить, а какие — позволить случиться, чтобы спасти большее.

Я не знаю, справляюсь ли я.

Но я знаю одно: я не могу остановиться. Потому что за моей спиной — те, кто доверился мне. Альфа-12, Антон, Зоя, Ло, все семнадцать моих людей. И целый мир, который дышит, живёт и не подозревает, что его существование висит на волоске.

Я стала циничной. Я стала прагматичной. Я научилась хранить тайны так, что они умирают вместе со мной.

Но где-то глубоко внутри всё ещё живёт та девушка, которая кружилась в пижаме-динозавре и смеялась над шутками Антона. Она смотрит на меня из прошлого и спрашивает:

«Как ты до этого докатилась?»

И я не знаю, что ей ответить.

Знаю только, что пути назад нет. И что я сделаю всё, чтобы Уроборос остался тайной. Чтобы мои люди были в безопасности. Чтобы те, кто придёт после нас, увидели этот мир и сказали: «Кто-то сберёг его для нас».

Я не герой. Я просто инженер, которую судьба поставила на распутье.

Но я сделаю свой выбор.

И буду жить с ним до конца.

Конец записи.

Глава 8. Золотой путь рассеяния

Эпизод 1. Последний рейс

Корабль андроидов был огромен.

Он не походил на человеческие суда — никаких изящных обводов или хищных силуэтов. Он был просто большим. Функциональным. Сплошная серо-серебристая масса, внутри которой скрывались механизмы, способные перестраивать реальность. Корвет-носитель, один из многих, что курсировали между Уроборосом и Меркурием Рифта на протяжении последних месяцев.

Ева стояла на мостике, вглядываясь в голографическую панель, где медленно приближался диск планеты. Меркурий Рифта — негостеприимный мир, покрытый кратерами и лишённый атмосферы. Но именно здесь, на его поверхности, предстояло собрать последние элементы Врат.

Рядом стоял Антон. Он молчал, но Ева чувствовала его напряжение — почти физически, как пульсацию в собственном виске.

— Ева, мне страшно, — сказал он тихо. — Не от того, что будет после. А от того, что это наконец происходит.

— Не стоит этого страшиться, — ответила она, не отрывая взгляда от панели. — Это привычное течение истории. Люди всегда получали то, чего хотели. Они давно смотрели на звёзды и мечтали поселиться среди них. Теперь мечта стала реальностью.

Четыре года. Четыре года прошло с того дня, когда она впервые ступила на Уроборос и увидела то, что изменило её жизнь. Четыре года, в течение которых она носила в себе тайну, способную расколоть человечество пополам. Четыре года, в течение которых «Хранители тайного знания» становились сильнее, а тени Корвуса и фон Штрассера — всё более размытыми.

Они исчезли из её информационного поля. Словно умерли. Словно их никогда и не было. Но Ева знала: такие люди не исчезают. Они ждут.

Она отогнала эту мысль.

Терминал на её запястье пискнул. Она поднесла его к глазам — новостная сводка с Земли, переданная через САБ с задержкой в несколько минут.

— «Беспорядки на Земле стихают. Люди в предвкушении переселения. Начался набор из низших слоёв общества в группы переселенцев», — прочитала она вслух. — Хорошие новости, Антон. Беспорядки утихли.

Она помолчала, потом добавила, не повышая голоса:

— Ты общался с матерью в последние дни?

Антон вздохнул.

— Да. Она давно живёт на Луне. У неё всё хорошо. Только вот... она уже так стара.

Ева знала этот вздох. Она слышала его сотни раз за последние годы.

— Сколько лет прошло? — спросила она, хотя знала ответ. Ей нужно было, чтобы он сказал это вслух.

— С того момента, как я в последний раз видел её вживую, прошло двадцать пять лет, — голос его дрогнул. — И я не верю, что наша встреча в самом деле возможна.

— Возможна, — сказала Ева твёрдо. — И она состоится раньше, чем ты можешь себе представить.

Он посмотрел на неё с благодарностью, смешанной с недоверием.

— Спасибо за поддержку.

Она кивнула, но мыслями была уже далеко.

«Я должна это сделать. Я обещала себе. Я обещала им всем».

Она взяла терминал и набрала код вызова.

— Альфа-9, поднимись на мостик.

— Принято, инженер Чен. Расчётное время прибытия — шесть минут.

Ровно шесть минут. Она знала это, потому что за годы работы привыкла к расписанию андроидов. Они ничего не делали случайно. Даже время прибытия было просчитано до секунды.

Антон вопросительно посмотрел на неё.

— Что ты задумала?

— Увидишь, — ответила она, не оборачиваясь.

Шесть минут тянулись бесконечно. За это время краулер приблизился к Меркурию Рифта настолько, что в иллюминаторах уже можно было разглядеть детали поверхности. Кратеры. Горы. Равнины. И там, у самого экватора, — огромная платформа, которая ждала своего завершения.

Дверь открылась. Вошёл Альфа-9.

— Вы звали меня, инженер Чен.

— Да. — Она повернулась к нему. — Помнишь, ты говорил мне о «желании джина»? Что можешь выполнить любую мою просьбу, которая вписывается в твои возможности?

— Конечно. — Его оптические сенсоры сузились. — Я ничего не забываю. Тем более данные обеты.

— Я нашла то, что может стать моим желанием.

— Что же это?

— Я скажу тебе об этом позже.

Повисла тишина. Антон смотрел на них с недоумением.

— Это наши с ним дела, — сказала Ева, заметив его взгляд. — Неоплаченный долг. И тебе понравится то, что я задумала.

Она улыбнулась — той самой загадочной улыбкой, которая появлялась у неё в самые важные моменты. Антон хотел спросить ещё что-то, но передумал.

Краулер всё ближе подходил к Меркурию Рифта. Когда между кораблём и звездой осталось всего несколько миллионов километров, Ева снова повернулась к Альфе-9.

— Я думаю, можно понемногу выпускать звёздные коллекторы и направлять их в тропосферу звезды, — сказала она деловым тоном. — А дальше — запускать режим перенаправления плазмы на энергохранилища на поверхности планеты.

— Я вас понял. Немедленно займусь этим.

Андроид вышел. Его шаги затихли в коридоре.

Ева осталась одна на мостике — если не считать Антона, который стоял чуть поодаль и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

— Ты что-то задумала, — сказал он.

— Да.

— Опасное?

— Возможно.

— Я с тобой.

Она повернулась к нему и встретила его взгляд.

— Я знаю.

Краулер приближался к Меркурию Рифта. В иллюминаторах уже можно было разглядеть платформу — незавершённое кольцо Врат, уходящее за горизонт. Через несколько месяцев оно будет закончено. И тогда человечество сделает первый шаг по Золотому пути рассеяния.

Но сначала Еве нужно было сделать свой шаг.

Эпизод 2. Тело гиганта

Красная звезда открылась бескрайней и жестокой плоскостью перед их взорами.

Она занимала половину неба — огромный багровый диск Проксимы, который, казалось, можно было достать рукой. С такого расстояния звёздная корона была видна невооружённым глазом — тонкая, пульсирующая нить света, обвивающая край светила. Она дышала. Она жила. И она была прекрасна в своей свирепости.

Все люди стояли за своими терминалами на станции управления Вратами. Станция — первое здание комплекса, построенное ещё до того, как началась сборка кольца, — висела на искусственно поддерживаемой орбите над Меркурием Рифта. Прямо над тем местом, где через несколько месяцев должны были подняться к небу сорок лучей аннигиляции.

Меркурий Рифта был в приливном захвате. Это означало, что он всегда повёрнут к звезде одной стороной — раскалённой, обожжённой, превращённой в каменное яйцо, вытянутое в направлении светила. Другая сторона вечно пребывала во тьме и холоде. Между ними — узкая полоса сумерек, где температура хоть как-то приближалась к терпимой.

Но Врата строились не на сумеречной полосе. Они строились на светлой стороне. Потому что им нужна была энергия звезды.

Внизу кипела работа. Тысячи андроидов — муравьи, снующие по поверхности мёртвого мира, — монтировали секции кольца. Людям не было нужды участвовать в непосредственной сборке. Их задача была здесь, на станции: контроль, настройка, калибровка.

На станции сейчас были все — и Рыцари-Инженеры, и команда Евы. Две группы сосуществовали в одной комнате, но между ними чувствовалось напряжение. Они общались только когда это касалось работы. Командиры — Ева и Ксеркс фон Абельгейм — обменивались короткими фразами, подчинённые молчали.

Ева смотрела на экран, где отображался уровень заряда энергохранилищ. Звёздные коллекторы — гигантские паруса, развёрнутые в тропосфере Проксимы, — передавали энергию лазерными лучами на приёмники батарей. Там накапливался запас, которого хватило бы для питания целой планеты с населением Земли в течение века.

Человечество планомерно осваивало всё большие объёмы энергии. И Ева знала, что аппетиты будут только расти. Чего стоил проект «Столица Галактики», анонсированный год назад на презентации маркетингового отдела Ордена Инженеров. Они планировали построить сферу Дайсона вокруг голубого сверхгиганта в центре Галактики. Невозможный проект. Но люди любили невозможное.

«Я должна родить детей, — подумала Ева. — Достаточно детей, чтобы мои потомки увидели эту столицу. И постараться сохранить свой разум до того времени. И разум Антона».

Она посмотрела на него — он сидел за соседней консолью и что-то сосредоточенно настраивал. Он был нужен ей. Рядом. Всегда.

Кольцо Врат на поверхности обретало форму. Через три месяца после начала сборки начался процесс установки и калибровки излучателей. Ева делала это лично — вместе с Антоном и Альфой-9. Альфа-7 и Альфа-13 руководили андроидами на поверхности.

В один из дней была предсказана повышенная солнечная активность. Коллекторы пришлось вывести на низкие орбиты, и накопление энергии сильно замедлилось. Запуск Врат откладывался на несколько недель.

Всех это разочаровало. Но не остановило.

В один из дней простоя Ева сидела в своей каюте и смотрела на карту Уробороса. Она размышляла о том, как ещё лучше скрыть его от человечества. Идея пришла неожиданно — как вспышка.

Она вызвала Альфу-9 и через зашифрованный канал КЗП-связи — Альфу-12.

— Мы можем свести Уроборос с орбиты, — сказала она без предисловий. — Направить его к Альфе и Бете Центавра. Он совершит гравитационный манёвр и вылетит за пределы системы. Станет блуждающей планетой.

Андроиды молчали. Потом Альфа-12 ответил:

— Мы не знаем, как это реализовать. И как не потерять его в глубинах Вселенной.

— Под-пространственный маяк синтетиков, — сказала Ева. — Такой, который можно включать и выключать. И хотя бы один «Вояджер» ССЧ.

— Они не продадут его нам, — ответил Альфа-9.

— Я знаю. — Ева вздохнула. — Остаётся построить собственный корабль с туннельной пушкой. Но как запитать такой излучатель… это знает только ССЧ. И, возможно, Гамлет.

— Верный Орфею Мендеса синтетик сейчас подлетает к своей звезде, к HR 7703, — сказал Альфа-12. — К планете «Новая Аркадия». Расчётное время прибытия — 3049 год. Придётся ждать.

— Двадцать лет, — сказала Ева. — Или больше. Возможно, этому плану не суждено сбыться.

Она замолчала, глядя на карту.

— Но мы попробуем.

Солнечная вспышка стихла.

Она была сильнее, чем ожидали. Космическая электроника отключилась; спутники на орбите тоже. Связь прервалась на несколько часов. Всех это напугало.

Тогда Сорок Два решил обратиться к людям лично. Его голос транслировался везде, где были люди: через Альф, которые выходили в людные места и говорили.

— Вы прибыли в этот мир и почти полностью его освоили, — говорил 42 устами Альфы-9, стоявшего в центре станции управления. — Но вы не можете в полной мере освоить ярость нашего красного солнца. В связи с этим я отдам своим детям приказ строить магнитные щиты. Множество новых технологий, что вы привезли из своего дома, сильно облегчают эту работу. Мы планируем построить солнечные щиты везде, где присутствуют люди и где воздействие солнечного ветра особенно сильно. Вам не следует бояться потерь связи и отключения электроники. Если что-то полностью выйдет из строя, наши техники помогут это отремонтировать. Мы ставим перед собой срок в два земных года и десять годов Рифта — чтобы защитить все важные объекты в нашей звёздной системе от воздействия солнечного ветра.

Эти слова воодушевили людей. Им понравилось, что 42, корабль-отец, лично обратился к ним. Но некоторые стали задумываться: не становятся ли люди слишком зависимыми от машин?

Старые страхи возвращались. «Люди против машинного разума», «Бионетики разума» — группы, считавшие себя антитезой «Совету Разума», — активизировались. На Земле и Марсе начались беспорядки. Справиться с ними могли только эффективные аристократы нового поколения в Республике Арей.

Но новости со временем утихли. Поток сообщений через САБ замедлился до привычного ритма.

Работы над сборкой Врат возобновились.

К концу 3030 года кольцо было собрано. Добрая половина колонистов взошла на шаттлы и корветы андроидов, чтобы наблюдать за первым тестом. А после — за открытием прохода в Сол.

Все смотрели на изображения, транслируемые через САБ. В Солнечной системе десятки пассажирских кораблей выстроились в очередь на проход через кольцо Врат, которое теперь находилось в точке Лагранжа L4 между Меркурием и Солнцем.

Момент запуска был напряжённым.

Адресные матрицы на обеих сторонах уже были синхронизированы. Но прежде чем открыть проход в Сол, Врата Рифта должны были открыться «вхолостую» — прямо во второй уровень подпространства, в ничто, которое никто не мог описать.

Это время решили использовать для исследований. Сначала — направить зонд в Сеть Орфея, используя три или четыре излучателя из сорока. Это был первый раз за тридцать один год, когда люди возвращались в это пространство высших измерений.

Клара Бём и Джейкоб Рейнольдс выдвинули гипотезу: проходы, открытые таким образом, тоже можно использовать. Не так эффективно, как слинкованные Врата, но для доставки адресных матриц — вполне. Потому что квантовая запутанность частиц не разрушается при входе корабля в первый уровень. Она разрушается только тогда, когда корабль выходит на второй уровень — в Интерстиций, где нет ни времени, ни пространства, ни энергии, ни материи.

Интерстиций. Квантовая пена. Скрытый параметр Вселенной.

Когда Врата запустили на четырёх излучателях, к ним сразу направились зонды. На терминалы Рейнольдса и Бём хлынули потоки данных. Изображения пространства Сети — оно действительно выглядело как космографический коридор, уходящий в бесконечность. Согласно некоторым теориям, он соединял между собой все физические объекты Вселенной. И когда те смещались — стенки коридора смещались вместе с ними.

Зонды вернулись через шестнадцать минут.

Работающие излучатели отключили на тридцать две минуты для перенастройки. А потом ввели адрес Солнечной системы — единственный, который сейчас был в базе станции управления.

Излучатели активировались.

За доли секунды тонны материи и антиматерии образовали безмассовую сингулярность. А затем — проход.

Внутри Врат возник круг. Абсолютно непроницаемый. Не сфера — именно круг, но с какой стороны на него ни посмотри, он словно всегда следует за наблюдателем.

А когда связь установилась — через тот же канал квантовой связи, через который был проложен проход, — пришло сообщение от станции управления Вратами в Соле:

«Переход создан. Связь установлена. Запрос на доступ в систему Рифт».

Это было самое большое событие за всю историю человечества.

Первое декабря 3030 года стало праздником для всех людей во всех освоенных мирах. «День Галактического пути». И его самым ярким символом стали Врата Рифта.

А после того как проход был открыт и трансфер через него одобрен, корабли начали медленно выплывать из стоявшего фиолетовым светом круга. Они несли на борту десятки тысяч человек, ждущих новой, счастливой жизни.

Антон видел за консолью рядом с Евой. Он повернулся к ней — и его глаза блестели.

— Мы сделали это.

Она ответила:

— Мы сделали это.

— И что будет дальше?

— А дальше будет только то, чего захотим мы.

Он встал. Вынул из кармана небольшую шкатулку.

— Знаешь, чего я хочу больше всего, Ева?

Она покачала головой — у неё вдруг пересохло в горле.

— Я хочу провести остаток моих дней в твоей компании. — Он открыл шкатулку. Внутри лежало кольцо — великолепное, тонкой работы, явно созданное ремесленниками Ангандениацев на Уроборосе. — Ева Чен, ты станешь моей женой? Чтобы мы всегда были вместе?

Все присутствующие в комнате замерли. Даже Рыцари-Инженеры, даже Ксеркс фон Абельгейм, — все смотрели на них. Кажется, это было интереснее, чем проход людей через Врата.

Ева смотрела на Антона. На его глаза. На кольцо. На человека, которого знала двадцать пять лет. Который нёс ту же тайну, что и она. Который из циника стал тем, кто тонко чувствует этот мир.

— Ты хочешь…

— Да. — Его голос дрогнул, но он улыбнулся. — Что скажешь?

Она засмеялась. И легко ударила его кулаком в плечо.

— Дурак.

Она взяла его лицо в ладони.

— Я согласна.

Кольцо скользнуло на её палец. Тёплое. Живое. И Ева почувствовала, что этот момент — важнее любых Врат. Важнее любой тайны. Важнее всего, что она делала до сих пор.

Потому что теперь у неё была не только миссия. Не только долг. Но и дом. В его глазах.