Эпоха Железного устава.

Глава 1

В 1600 году, когда на Руси бушевала Смута, а самозванцы рвали друг другу глотки за трон, город Тюлькина Земля жил в состоянии радикального равенства. Город получил своё название не случайно: улочки узкие, дома лепились друг на друга, а людей в нем набито столько же, сколько мелкой рыбешки в соленой бочке.

Но главная особенность Тюлькиной Земли заключалась в Железном Уставе: здесь все равны.

Богатый купец не смел носить шелка — он ходил в грубой сермяге, как и последний нищий. Боярский сын не смел требовать поклонов от сапожника. На Вече голос бродяги весил столько же, сколько голос старейшины. Природу пытались отменить законами города.

Но природа берет свое. Особенно когда речь заходит о Глебе.

Глебу пятнадцать, и он красив до неприличия, до оскорбления для окружающих. Темные, тяжелые кудри, взгляд цвета грозового неба, широкие плечи и осанка, от которой у женщин перехватывало дыхание, а у мужчин просыпалась глухая зависть. Он рожден в семье хилого сапожника-пьяницы и кухарки с вечным кашлем. По закону Тюлькиной Земли он равен всем.

Но Глеб знал правду, которая не давала ему спать по ночам: он не равен, а рожден, чтобы стоять над другими.

Глава 2

В день Осеннего Равноденствия, по традиции все жители города выходили на Главную Площадь, чтобы вместе есть похлебку из репы и соленой тюльки.

Глеб стоял в очереди, сжав кулаки. Рядом с ним, чавкая и вытирая рукавом сопли, стоял старейшина города — человек, который по Уставу должен быть «просто соседом», но чей ум и хитрость делали его негласным правителем. А с другой стороны от Глеба толкался вонючий рыбак, который случайно брызнул на Глеба грязной водой.

-"Отойди, смерд,"— тихо, но ядовито шипнул Глеб, не посмотрев на рыбака.

-"Мы все смерды, брат,"— ухмыльнулся рыбак, тыча Глеба локтем в бок. —"Устав велит: плечо к плечу, брюхо к брюху."

-"Устав написан для овец,"— прорычал Глеб.

Его импульсивность, та черта, что не раз вгоняла его в драки, вскипела в одно мгновение. Глеб не спорил, а развернулся и со всей силы ударил рыбака кулаком в челюсть. Тот рухнул в грязь, сломав деревянную миску с общей похлебкой.

Площадь замерла. Тысячи людей в серых кафтанах повернули головы. Нарушить покой Вечной Равности было неслыханным делом.

Старейшина, вытирая рот, шагнул вперед. Его лицо спокойно и надменно.

-"Глеб, сын сапожника. Ты пролил общую похлебку и поднял руку на равного тебе. По Уставу, ты должен встать на колени перед тем, кого обидел, и вылизать грязь."

Глеб повернул голову. Его идеальное лицо исказила презрительная, звериная усмешка. Он не смотрел на старейшину как на равного, а как на препятствие.

-"Баланс?"— Глеб рассмеялся, гулким и властным смехом. Эхом прокатился по площади. —"Говоришь о балансе, старая кляча? Посмотри на меня. На мои руки, и лицо. Разве природа создала меня равным рыбному смерду? Разве мы с тобой из одного теста?"

-"В Тюлькиной Земле нет высоких и низких," — холодно ответил старейшина, подав знак стражникам. —"Есть только тюлька в бочке."

-"Тогда я буду не тюлькой,"— Глеб сделал резкий, непредсказуемый шаг. Он быстрее стражников. И старейшина уже лежал на спине в грязи, а тяжелый сапог Глеба стоял на его груди, вдавливая в землю.

Стража обнажила алебарды. Толпа ахнула. Никто и никогда не поднимал руку на Старейшину, не потому что его боялись, а потому что никто не считал себя выше другого.

-"Сними ногу, безумец,"— прохрипел старейшина, в глазах впервые за долгие годы появился страх. —"Тебя казнят."

Глеб обвел взглядом толпу. Он видел сотни серых, одинаковых лиц. Его упрямство и жажда власти слились воедино, превратившись в холодную, опасную решимость. Он понял, как сломать город. И заставит их захотеть быть ниже него.

-"Казните,"— тихо, но так, что услышал каждый, сказал Глеб. —"Но знайте... Сегодня я стою на груди вашего старейшины. Завтра я заставлю купцов целовать мои сапоги. Послезавтра вы будете драться за право быть моей тенью. Вы называете себя тюлькой?"

Глеб наклонился к лицу старейшины, и его темные глаза вспыхнули безумным огнем.

-"Я сделаю так, что вы будете драться насмерть, чтобы я назвал вас своими."

Он резко убрал ногу, отпихнул старейшину и, не обращая внимания на копья стражи, црственной походкой пошел сквозь онемевшую от ужаса толпу.

Он нищий. Безоружен. Но в этот день, в 1600 году, в промозглой Тюлькиной Земле родился человек, и решил, что равенство — это болезнь. И собирался стать её лекарством.

Глава 3

Адреналин пульсировал в висках Глеба, когда он толкнул тяжелые дубовые двери общей кабацкой избы.

После его выхода с площади спина горела от взглядов тысяч людей. Но Глеб интерпретировал взгляды по-своему. Он шел так, будто под его ногами стелили красный сукно, а не липкую, пахнущую пивом и кислыми щами половую доску. Он чувствовал себя не равным, а избранным. И пьянящая иллюзия требовала подтверждения.

Ему нужна женщина. Не любая, а та, что станет его первой трофейной тенью. Его взгляд, тяжелый и хищный, скользнул по полумраку избы и остановился на Василисе.

Василисе двадцать четыре — на пять лет больше его, но в те суровые годы означало, что она взрослая. Она сидела у стола, лениво перебирая пальцами четки из дешевых костяшек.

Она бвысока. Сидя, она возвышалась над большинством мужчин в избе. А когда она встала, чтобы налить себе кваса из общего бочонка, Глеб почувствовал, как внутри него вскипает темная, собственническая ярость. Она была статной, с тяжелыми, темными косами, перекинутыми через плечо, и широкими, сильными плечами.

«Она идеальна,»— подумал Глеб. Высокая. «Сильная. Если я сломаю её, если я оставлю на ней свою метку, все поймут: я — самец, я — вожак. Я заставлю её ползать передо мной.»

Он подошел к ней, игнорируя гул стихающего кабака. Василиса не вздрогнула, а посмотрела на него сверху вниз, абсолютно спокойными глазами.

-"Ты пойдешь со мной,"— сказал Глеб. Его голос звучал с властной хрипотцой, которую он репетировал в одиночестве перед зеркальцем. —"В мою каморку. Сегодня ты спишь не в бабьей куче, а у моих ног."

Он протянул руку, намереваясь грубо сжать её запястье, притянуть к себе и впиться зубами в белую, открытую шею, чтобы оставить кровавый след. Знак того, что эта высокая гордая тварь принадлежит ему.

Но его пальцы сомкнулись в пустоте.

Василиса сделала шаг назад с пугающей для её роста легкостью. Она посмотрела на его протянутую руку, лицо, и его раздутые от важности ноздри.

И она засмеялась.

Это не испуганный всхлип и не нервный смешок, а громкий, раскатистый, хохочущий на всю избу смех. Она смеялась так, как смеются над шалуном, который нацепил на себя отцовский кафтан.

-"Ой, Господи, да вы посмотрите на него!"— Василиса вытерла выступившую от смеха слезу, опираясь рукой на стол. Она смотрела на Глеба как на грозного бунтовщика. —"«Ко мне! К моим ногам!» Царь-батюшка нашелся! Ты, милый, старейшину в грязь втоптал, и думаешь, что девками вершить стал?"

Глеб замер. Его рука осталась висеть в воздухе. Кровь ударила ему в голову.

-"Я сказал, ты пойдешь со мной,"— прорычал он, и в его голосе дрогнула предательская, тонкая нотка.

-"Пойти с тобой?"— она презрительно фыркнула. —"Чтобы ты там, в своей вонючей каморке, пыхтел, как старый хрыч, и думал, что ты мне господин? Поди, мать попроси, чтобы она тебе штаны выстирала, царь-наш-самозванец. Ты не властный, Глебка. Ты злобный и глупый."

Вся изба затихла. Кто-то из мужиков хмыкнул в кулак.

Глеб стоял, и мир вокруг него рушился. Его импульсивность кричала: Схвати её! Ударь! Сломай ей руку! Заставь замолчать! Его кулаки сжались.

Но он не двинулся.

Его упрямая, болезненная гордость, его мания величия сыграли с ним злую шутку. Если он ударит её, если он возьмет её силой, пока она смеется, он перестанет быть властителем. Он станет обычным кабацким насильником, мужиком, который бьет бабу, потому что она его не хочет. А цари, боги, владыки — они не насилуют. Им покоряются.

А она не покорялась. Она его жалела. И это хуже любой пощечины.

С трудом разжимая кулаки, Глеб опустил руку. Его идеальное, красивое лицо исказилось. В нем нет величия, а голая, обжигающая, унизительная злость.

Он не стал её «зажимать». Он не стал её «отмечать». Потому что он понял, она победила его, посмотрев на него сверху вниз.

-"Ты будешь жалеть об смехе, Василиса,"— шепотом, но так, что у неё по спине пробежала дрожь, произнес Глеб. —"Я не сломаю тебя сегодня. Я сделаю так, что ты сама будешь выть и царапать себе лицо, умоляя меня посмотреть на тебя."

Он резко развернулся и, не оглядываясь, вышел из кабака.

За его спиной Василиса рассмеялась. А Глеб, шагая по узким улочкам Тюлькиной Земли, впервые за день почувствовал, как холодный, липкий страх и бешенство сплетаются в его душе в тугой узел. Он хотел власти над всем миром, но впервые в жизни столкнулся с тем, что мир не собирался прогибаться под него потому, что он этого захотел.

И он решил, что начнет с неё. Он сотрет насмешку с её лица.

Глава 4

Глеб шел по узкой улочке, и его шаги отдавались глухим стуком. В ушах звучал её смех — громкий, раскатистый, убийственный.

«Поди, мать попроси, чтобы она тебе штаны выстирала...»

Он остановился у стены сарая, прислонился лбом к холодным, просмоленным доскам и закрыл глаза. Его трясло, от бессильной, животной ярости. Он, Глеб, красавец, рожденный властвовать, стоял здесь, в грязи, униженный бабой, которая старше его на пять лет и выше на полголовы.

Он не заметил, как из тени соседнего переулка за ним начал наблюдать человек.

Этого человека в Тюлькиной Земле знали под прозвищем Кривоход. Настоящее его имя давно забылось, да и не важно оно никому. Прозвище он получил за свою походку — чуть прихрамывающую.

Кривоход нечестен, как ржавый грош. Жаден, как голодная крыса. И пуст, как высушенная тыква. Он не воровал в открытую. Он плел интриги. Шептал на ухо, подсовывал, намекал. Если кто-то терял кошель, а находил его у соседа — не случай. Если два купца начинали резать друг другу глотки из-за гнилого льна — не судьба, а Кривоход.

Он не красив, но и не уродлив. Обычное лицо. Бледно-карие, бегающие глаза. Нос с горбинкой. Тонкие, вечно кривые в усмешке губы. Одевался он скромно, как и все в Тюлькиной Земле, но его сермяга чуть чище, аккуратнее, лучше подогнана. Мелочь, но глаз цеплялся.

И третий день Кривоход следил за Глебом.

Он стоял в тени, прислонившись к стене, и смотрел, как парень трясется от ярости. Кривоход не приближался. Не окликал, а наблюдал, как хищник, выжидающий, когда раненый зверь достаточно ослабеет, чтобы его можно взять тепленьким.

«Ну-ну, красавец...» — думал Кривоход, лениво перебирая четки из дешевых костяшек, которые он носил с собой для пущей важности. «Гордый-то какой. На старейшину ногу поставил. А баба его за нос щелкнула, как мальчишку малого.»

Кривоход усмехнулся про себя. Он видел город насквозь. Видел, как «равные» ненавидят друг друга. Каждый мечтает быть выше соседа, но боится признаться себе. Железный Устав был плотиной, сдерживающей темную, мутную реку человеческой зависти и жадности.

И появился Глеб. Мальчишка с лицом ангела и душой демона. Кривоход видел, как он смотрит на людей. Не на равных, а как на ступеньки, и грязь под ногами.

«Вот ты какой, сокол...» — Кривоход прищурился, наблюдая, как Глеб оттолкнулся от стены и зашагал дальше, теперь быстрее, будто куда-то спешил. «Ты хочешь власти? Ты хочешь, чтобы все перед тобой ползали? Ой, мальчик, мальчик... Ты не знаешь, какая это грязная работа.»

Кривоход не глуп. Он понимал, что Глеб — это сила. Грубая, необузданная, импульсивная сила. Он, мог устроить бунт, мог перевернуть город, пролить кровь. Но не мог править. Для этого нужен кто-то, кто умеет шептать, плести сети.

«Ты будешь моим мечом, красавец...» — думал Кривоход, выходя из тени и начиная следовать за Глебом на почтительном расстоянии. «Ты будешь рубить, крушить, пугать. А я буду стоять за твоей спиной.Ты будешь думать, что ты царь.»

Он не спешил приближаться. Сначала нужно мальчишке созреть. Дать побушевать, наделать ошибок, нажить врагов. Дать понять, что в одиночку он ничего не добьется. И вот тогда, когда Глеб будет на дне, когда его гордость растоптана, и поймет, что ему нужен союзник — вот тогда Кривоход и появится.

«Потерпи, красавец. Потерпи. Твое время придет. И когда оно придет... ты будешь должен мне всем. И властью, и кровью, и душой.»

Он свернул в переулок, исчезая из виду, но не теряя направления. Он знал, куда идет Глеб. И он знал, рано или поздно, упрямый, красивый, глупый мальчишка обернется и увидит его.

Глава 5

Утро в Тюлькиной Земле выдалось морозным. Река покрылась тонким ледком, а от земли поднимался густой, пахнущий тиной туман.

Глеб сидел на обрывистом берегу, на старом, просмоленном бревне. Он зол. И злость сидела в нем как проглоченный камень, не давая ни дышать, ни думать. Вчерашний смех Василисы звенел в ушах. Он схватил плоский камень и со всей дури швырнул его в воду. Камень чиркнул по льду, разбив его, и с глухим «бульк» ушел под воду.

-"Ничего. Ничего не изменилось,"— прошипел он сам себе, сжимая челюсти так, что ходуном заходили скулы.

-"Метко кидаешь, Глеб. Прямо в цель."

Глеб резко обернулся. Из утреннего тумана, прихрамывая и переваливаясь с ноги на ногу, вышел Кривоход.

Он одет в обычную, безупречно чистую сермягу. Лицо у него обычное — не красавец, но и не урод, аккуратное, с бегающими, но на удивление спокойными сегодня глазами. В руках он держал глиняную кружку, от которой шел густой пар.

-"Чего тебе, кривой?"— огрызнулся Глеб, всем видом показывая, что разговор нежелателен. —"Отвали. Ищи кого другого."

Кривоход не обиделся, не дрогнул. Напротив, его тонкие губы растянулись в мягкой улыбке. Он подошел, не нарушая личного пространства, но и не отдаляясь, и протянул кружку.

-"Сбитень горячий. С имбирем и медом. Помогает отт тяжелых мыслей. Выпей, парень. Руки у тебя к утру совсем синие стали."

Глеб посмотрел на кружку. Ему холодно, и запах пряного, сладкого напитка ударил в нос, вызывая предательское слюноотделение. Но гордость не позволяла взять.

-"Я сказал, отвали,"— рыкнул он.

-"Сердишься,"— тихо, заговорщически произнес Кривоход, опускаясь на бревно, чуть поодаль, чтобы не навязываться. —"И имеешь полное право. Вчера на площади ты показал городу истинное лицо. Ты заставил их испугаться."

Глеб вскинул глаза. В них вспыхнул опасный огонек.

-"Они не испугались. Они онемели от того, что какой-то сапожник посмел..."

-"От ужаса, Глеб,"— мягко, но твердо перебил Кривоход. Его голос успокаивающий, как мед. —"Ты не понял главного. Думаешь, они равны? Нет. Они договорились притворяться. А ты... ты один во всём городе живой. Ты не играешь в притворную серость."

Глеб не отрывая взгляда от Кривохода, взял кружку. Обжег пальцы, но не поморщился. Сделал жадный глоток. Горячая сладость обдала грудь теплом.

-"Вчера в кабаке..."— Кривоход сделал паузу, его глаза хитро прищурились. —"Василиса. Она рассмеялась."

Лицо Глеба мгновенно потемнело. Кружка в его руках треснула, но он не заметил.

-"Если ты пришел, чтобы посмеяться вместе с ней, кривой, я сломаю тебе хребет и скину в реку."

-"Я пришел, сказать тебе правду, которую другие боятся сказать,"— Кривоход поднял обе руки, демонстрируя отсутствие злых намерений. Его голос стал тихим, доверительным. —"Думаешь, она смеялась, потому что ты ей смешон? Глебушка... Женщина, которая чувствует в мужчине настоящую силу, никогда не смеется просто так."

Глеб замер. Капля сбитня повисла на его подбородке.

-"Что ты несешь? Она унизила меня. При всех."

-"Она защищалась,"— шепотом, как великую тайну, произнес Кривоход. —"Ты подошел к ней, с огнем в глазах. Так близок, что она почувствовала твою силу. И она испугалась. Не тебя — она испугалась того, что ты ей нравишься. А женщина такого роста и стати... не может позволить себе хотеть мальчишку. И она надела маску. Она рассмеялась, чтобы спасти свою гордость. Потому что если бы она промолчала, она бы пошла за тобой."

Глеб стоял, и тяжелый камень в его груди вдруг начал таять.

Его упрямый, болезненный эгоизм жадно впился в слова. Ему хотелось, чтобы это было правдой. И Кривоход, глядя на него своими бегающими глазами, видел, как ложь ложится на душу парня, прорастая там темными корнями.

-"Ты... ты правда так думаешь?"— голос Глеба дрогнул, выдавая его. Он спохватился, нахмурился и добавил грубо: —"Хотя какое тебе дело, пустая душа. Ты кто такой, чтобы рассуждать о бабах?"

-"Я?"— Кривоход скромно опустил глаза, но в уголке его рта мелькнула тень торжествующей усмешки. —"Я человек, который умеет смотреть. Я вижу, как люди ходят, куда они смотрят. Вижу город насквозь."

Кривоход поднял глаза, и в них вдруг мелькнула холодная и расчетливая пустота, которую он так тщательно прятал. Но Глеб не заметил — он занят тем, что варился в собственном, раздутом тщеславии.

-"У тебя есть то, чего нет у других,"— продолжал Кривоход, его голос звучал как ласковое поглаживание по больной спине. — "Ты рожден повелевать."

-"И что мне делать?"— невольно спросил Глеб. Он не чувствовал себя выше этого человека. Он чувствовал, что тот говорит дельные вещи.

-"Тебе нужен тот, кто знает, где в болоте твердая земля,"— Кривоход чуть наклонил голову, его походка стала вкрадчивой. — "Тебе не нужно ломать Устав силой. Сделать так, чтобы они по своей воле, начали его нарушать. Ради тебя."

Глеб посмотрел на Кривохода. Перед ним стоял неказистый, пустой, жадный человечек. Но сейчас, в утреннем тумане, он казался Глебу не пустым, а полезным. Как острый нож, веревка, и инструмент.

-"Ты хочешь мне помочь?"— усмехнулся Глеб, возвращая себе привычную надменность. — "Зачем? Чего ты хочешь?"

-"Я хочу, чтобы рядом с настоящим царем был тот, кто подаст ему плащ,"— Кривоход поклонился, и поклон идеальный — не раболепный, —"Я хочу стать тенью, Глеб. Потому что тень всегда идет за тем, кто светит ярче всех."

Глеб допил сбитень. Он швырнул пустую кружку обратно Кривоходу. Тот поймал её ловко.

-"Хорошо, Кривоход,"— сказал Глеб, и в его голосе впервые за весь день нет ярости. А холодная, расчетливая жестокость. —"Будь моей тенью. Но если хоть раз посмеешь усомниться во мне... Я сожгу тебя заживо. Понял?"

-"Понял, мой господин,"— тихо ответил Кривоход, пряча глаза за опущенными веками, чтобы Глеб не увидел, как они сияют от восторга.

Глеб развернулся и зашагал обратно в город. Его плечи расправились. В его голове зрел план, как он заставит Василису жалеть.

А Кривоход остался стоять у реки. Он бережно вытер глиняную кружку рукавом и спрятал ее за пазуху. Он посмотрел на спину уходящего красавца и тихо рассмеялся. Сухим смешком.

«Господин...» — подумал Кривоход, и его кривая улыбка стала шире. «Ты будешь моим мечом, мальчик. А я буду твоей рукоятью. И когда придет время... я сам решу».

Он прихрамывая, побрел за ним, растворяясь в утреннем тумане Тюлькиной Земли.

Глава 6

Глеб шел по промерзшим улочкам, и шаг казался ему просто шагом, а ударом молота, кующим новую реальность. Туман над Тюлькиной Землей густел. Пахло мокрой и соленой, въевшейся в землю рыбой.

-"С чего начнем, кривой?"— бросил Глеб через плечо, не останавливаясь. —"Я сказал тебе «будь тенью». Тени не болтают, а действуют."

Кривоход семенил за ним, чуть припадая на левую ногу. Его лицо спокойно, но в бегающих глазах плясали чертенята.

-"С фундамента, мой господин,"— тихо отозвался он. —"Железный Устав стоит на лжи. А ложь, Глеб, гнилая доска в полу. Стоит только нажать на нужное место, и весь дом рухнет."

Они свернули в узкий переулок, где лепились к земле домишки старейшин. Кривоход остановился у глухой стены, за которой начинался погреб главного старейшины — чью грудь Глеб вчера вдавливал в грязь.

-"Пока в Москве цари и бояре режут друг друга за трон, пока Лжедмитрии самозванцы глотки рвут, наш старейшина держит город в ежовых рукавицах. «Мы все равны, мы все едим репу»,"— Кривоход скривил тонкие губы. —"Но природа, берет свое. Старейшина не верит в Устав. Он верит в свои закрома."

Глеб повернул голову. Его темные, грозовые глаза сузились.

-"Что ты несешь?'

-"Пойдем,"— Кривоход кивнул на тяжелую дубовую дверь погреба, висевшую на массивном замке. Он достал из рукава тонкую железную отмычку. -"Сарейшина любит белую пшеничную муку. И мед. И красное сукно. То, чего в Тюлькиной Земле нет лет двадцать."

Замок щелкнул. Кривоход отворил дверь и отступил в сторону, делая приглашающий жест.

-"Входи, господин. Твое первое царство."

Глеб шагнул в сырую темноту. Пахло не гнилой репой, а сладкой, дурманящей свободой. В углу, за деревянными перегородками, горела сальная свеча. А на столе, среди глиняных мисок с объедками, стоял небольшой мешочек из тонкого холста, глиняный горшочек, запечатанный воском, и... сверток алого, невиданно яркого сукна.

У старейшины запретная роскошь. Вещи, за которые на Вече могли бы лишить жизни, обвинив в «нарушении Равности».

-"Он копил это,"— шепнул Кривоход из темноты, стоя у входа. —"Красное сукно... Он хотел подарить его Василисе. На праздник Зимнего Поворота. Чтобы она, высокая и гордая, стала его... «избранной». Тайно, конечно."

Глеб замер. Его пальцы дрогнули. Василиса. Старейшина хотел купить её.

В погреб спустилась тяжелая поступь. На лестнице появился старейшина. Он нес пустой деревянный бочонок. Увидев Глеба и алый сверток на столе, старейшина побледнел. Бочонок вывалился из его рук и покатился по ступеням.

-"Глеб..."— хрипло выдавил старейшина. — "Ты... ты нарушил покой..."

-"Молчи,"— тихо сказал Глеб.

Вчерашний мальчишка, который бил рыбака и топтал старейшину в грязи, исчез. В полумраке погреба стоял кто-то другой. Высокий, с идеальным, холодным лицом, освещенным дрожащим светом свечи.

Глеб подошел к столу и провел пальцем по алому сукну. Ткань мягка, жива.

-"Красиво,"— прошептал Глеб. —"Жаль, что по Уставу за ношение такого цвета тебя бы привязали к столбу и били плетьми, пока кожа не слезет. Равенство, брат. Плечо к плечу."

Старейшина сглотнул. В его глазах читался животный страх разоблачения. Страх перед толпой.

-"Что ты хочешь?"— старейшина попытался выпрямиться, но его плечи согнуты под невидимым грузом. —"Если ты придешь на Вече и расскажешь... меня изгонят, и тебя тоже. Сапожников сын. Тебя растерзают."

-"Я не пойду на Вече,"— Глеб поднял на него взгляд цвета грозового неба. —"Вече, для овец. А мы не овцы."

Кривоход из тени тихо, одобрительно выдохнул. Мальчик учится, и понимает.

-"Ты будешь первым,"— продолжил Глеб, обходя стол и останавливаясь в шаге от старейшины. —"Приносить мне белую муку. Мёд. А это..."— Глеб схватил алое сукно и небрежно перекинул его через плечо, —"это останется у меня."

-:Ты... ты хочешь шантажировать?"— прошипел старейшина, в нем на секунду проснулась былая власть. —"Я старейшина! Я..."

Глеб сделал движение. Схватил старейшину за горло, не сжимая, но фиксируя, и притянул его лицо к своему.

-"Ты — моя тень,"— прошептал Глеб ему в губы. —"Ты будешь ходить передо мной и расчищать дорогу. Шептать на Вече то, что я тебе скажу. Ты будешь делать так, чтобы меня не трогали. А если ты хоть раз ослушаешься... отрежу тебе язык и брошу его свиньям. И расскажу всем, как ты жрёшь мед, пока они лижут репу."

Старейшина захрипел. Его ноги подкосились. Глеб разжал пальцы, и старейшина рухнул на колени в грязный, сырой пол погреба. Он стоял на коленях перед пятнадцатилетним мальчишкой. Его голова опущена.

Это первое коленопреклонение в Тюлькиной Земле за последние полвека.

Глеб смотрел на него сверху вниз. Его сердце билось спокойно. Он почувствовал то, чего не чувствовал вчера на площади - триумф силы. Сегодня триумф власти. Власть — по своей воле, отдает свою гордость, чтобы спасти шкуру.

-"Встань,"— бросил Глеб. —"И принеси мне завтра к утру три фунта белой муки. И чтобы ни крошки не пропала."

Старейшина, шатаясь, поднялся. Он смотрел в пол.

-"Будет... сделано,"— прошептал он.

Глеб развернулся и вышел из погреба, прижимая к груди сверток с алым сукном. Кривоход последовал за ним, бережно закрыв дверь и щелкнув замком.

На улице мороз стал крепче. Глеб шел, и алое сукно на его плече спрятано под серой сермягой, но он чувствовал его тепло. Оно жгло ему кожу.

-"Ты хорош, мой господин,"— тихо, с ноткой искреннего восхищения сказал Кривоход, семеня рядом. —"Старейшина сломлен. Он будет твоим псом."

-"Он боится,"— усмехнулся Глеб, и в его усмешке хищник, который впервые попробовал кровь. —"Они все боятся. Устав — это ткань. А ткань можно рвать."

-"Именно,"— согласился Кривоход. —"Но скажи мне, господин... Что ты будешь делать с алым сукном? Если тебя поймают с ним, старейшина тебя сдаст. И убьет толпа."

Глеб остановился. Он посмотрел на узкую улочку, на серые, одинаковые домики. В его голове, в месте, где кипела его темная, болезненная амбиция, созрела мысль. Он вспомнил смех Василисы. Он вспомнил, как она смотрела на него сверху вниз.

-"Я не буду его носить,"— тихо сказал Глеб. — "Сделаю из него нить. Одну алую нить."

-"И что ты с ней сделаешь?"

Глеб повернул голову, и в его глазах вспыхнул властный огонь, от которого у Кривохода по спине пробежала легкая дрожь. Мальчишка глуп в своих желаниях, но он гениален в жестокости.

-"Я найду Василису,"— прошептал Глеб. —"И я вплету нить в её косу. При всех. И скажу: «Это дар. И ты будешь носить его, пока я не позволю тебе его снять».

Кривоход замер. Его бегающие глаза расширились. Он понял, что задумал мальчишка. Это было не нарушение Устава. Это было создание тайного знака. Василиса станет ходячим оскорблением для всего города, но она не сможет снять нить, не признав, что у неё есть Господин. А значит, она станет его рабой на глазах у всех, и никто не сможет её защитить, потому что формально — она носит украшение.

-"Ты... ты гений, Глеб,"— выдохнул Кривоход, и его поклон был низким, почти до земли. — "Ты заставишь её ползать."

-"Я заставлю её любить,"— поправил его Глеб, и его голос звучал пугающе искренне. — Я заставлю её молиться на меня. А потом... посмотрим, кто будет смеяться последним."

Они шли вглубь промозглой, серой Тюлькиной Земли. Впереди шел красивый мальчишка с алой нитью под серой сермягой, который верил, что он — Бог. А за ним, прихрамывая, плелся пустой, жадный человечек, который знал, что даже Богами нужно управлять.

Глава 7

Кривоход привел Глеба на окраину Тюлькиной Земли, где стояли заброшенные, провалившиеся в землю общественные бани. Пахло гнилой водой и старой золой.

Кривоход отодвнул тяжелый, покрытый плесенью чурбан, и перед ними открылся узкий лаз в подполье.

-"Спускайся, мой господин,"— прошептал он, и его бегающие глаза в полумраке казались двумя тусклыми монетами. —"Здесь правда."

Глеб, не раздумывая, нырнул в лаз. Его красивые сапоги хлюпнули по холодной, жиже. Внизу оказалось тесное помещение, укрепленное дубовыми плахами. В центре, на каменном выступе, горела толстая восковая свеча — роскошь, за которую на Вече отрубали пальцы.

А на камне лежал старый, потемневший от времени киот из-под икон. Обитая бархатом ниша.

Кривоход спрыгнул вниз, бережно, взял киот и нажал на потайной гвоздь в днище. Дно откинулось.

Внутри, плотно утрамбованные, лежали свитки из бересты. Десятки, сотни тонких, просмоленных листков.

-"Железный Устав велит нам быть равными," — тихо, с ядовитой нежностью произнес Кривоход, перебирая свитки. —"Но люди, Глеб... не умеют быть равными. Я собираю эту грязь десять лет. Я знаю, кто сколько крадет. Кто с кем спит, и кого ненавидит."

Он протянул Глебу первый свиток. Глеб развернул его. Кривой почерк.

-"Кузнец Игнат,"— прочел Кривоход, не глядя в бересту. —"На Вече он кричит о равенстве и бьет поклоны. А по ночам переплавляет украденный у обозников лом в слитки. У него в печи закопан мешок серебряных чешуек. Если Вече узнает — его сожгут. Но если узнаешь ты... он будет ковать тебе мечи. Бесплатно."

Кривоход протянул второй свиток.

-"Старуха Агафья. Целительница. Говорит, что лечит травами. А на самом деле целебный корень, что растет только у Черного оврага, она продает московским купцам за тройную цену. Спрятала золото в улье мертвых пчел."

Глеб смотрел на бересту, и ноздри раздувались. Он чувствовал запах власти. Гниль, превращалась в удобрение для его трона.

-"Список,"— выдохнул Глеб. —"Это список моих рабов."

-"Список друзей,"— мягко поправил Кривоход. —"Рабов держат цепями, и они норовят их перегрызть. А друзей держат за секреты, и целуют тебе руки. Но... есть один свиток, который тебе понравится больше остальных."

Кривоход достал маленький, туго перевязанный суровой ниткой сверточек. Он передал его Глебу.

Глеб развернул бересту. Глаза пробежали по строкам, и он замер. Его лицо дернулось, словно он получил пощечину, но исказилось в жестокой, торжествующей усмешке.

-"Василиса..."— прошептал он.

-"Да,"— Кривоход склонил голову. —"Гордая, высокая, смеющаяся Василиса. Она говорит, что ей никто не нужен. Но у неё есть младший брат, Мишка. Ему двенадцать. Он слепой и хромой. По Уставу, «неполноценные» дети, должны отдаваться в «Дом Равной Милости». Ты знаешь, что это за место, Глеб?"

-"Их кормят объедками, пока они не помрут," — тихо ответил Глеб. —"Чтобы не нарушать равенство города."

-"И Василиса знает это. Поэтому прячет его, в заброшенном шалаше за болотами. Она ворует еду, чтобы кормить его. Она работает на трех работах, чтобы откупить сторожей. Если Вече узнает, что она скрывает «бракованного»... её повесят. А брата утопят в проруби."

Глеб сжал бересту так, что она хрустнула. В его груди закипела темная, густая радость. Она уязвима.

-"Я пойду к ней,"— сказал Глеб, пряча свиток за пазуху. —"Расскажу ей. И она упадет на колени."

-"Стой,"— Кривоход положил тощую, руку на плечо Глеба. Впервые он позволил себе такую вольность, и его голос стал твердым, как сталь. —"Ты думаешь как мальчишка. Придешь к ней с угрозами, она убьет тебя, либо убьет себя. Она из тех, кто лучше сгнит в земле, чем склонит голову."

-"Тогда что мне делать?!"— огрызнулся Глеб, и в его голосе прорвалась детская обида.

-"Ты не должен угрожать,"— прошептал Кривоход, и его лицо оказалось в дюйме от лица Глеба. —"А должен стать ее тайным богом. Она не должна знать, что ты знаешь про брата, а думать, что ты... покровительствуешь ей. Потому что ты силён."

Кривоход отступил и указал на сверток алого сукна, который Глеб прижимал к боку.

-"Делай нить, мой господин. Но не, как ошейник, а как щит."