Эпоха возрождения

Откровение

Оно внутри, ищи его. Быть может, тебе удастся постичь правду, как только ты заглянешь вглубь себя настолько далеко, насколько это возможно.

08 июля 2024 г.

Конверт и незнакомец

26 августа 2004 года, из записок Грота

Что значит для писателя – переписать свое творение, вносить в него правки спустя безумное количество времени? Наверное, каждый на моём месте представил бы себе любимую игрушку, с которой он так долго игрался, что она ему надоела, так что он забросил ее на верхнюю полку своего шкафа доживать свой век, скрытой от посторонних глаз. Для меня же подобные аналогии ушли далеко в прошлое: текст – это как подросший ребенок, которого ты не воспитываешь, не уделяешь ему должного внимания, из-за чего он вырастает капризным и самостоятельным. И когда ты снова возвращаешься к тому, что создал своими руками, этот дичок не может простить тебе таких разлук, так что ты даже не можешь понять, с чего лучше начать меняться и подбирать слова для извинений.

Ну да ладно, оставим эти глупые размышления на долю тех, кого это действительно волнует. Всё-таки я не писатель, а обычный желтушный писака. Но я, в общем-то, с возрастом хватку не утратил, так что на полке истории, подобно запылившейся игрушке, мне еще рановато отдыхать. Впрочем, передышки мне требуются, время от времени. И вот, увы, кончаются мои сладкие деньки отдыха. Но я не думаю, что мне нужно глубоко сожалеть о том, что время так скоротечно. Отдых сменяется работой, и так по кругу, всю жизнь. Уже сейчас думаю о том, как буду разгуливать по знакомым местам, выискивая новости для газеты, затем приходить в знакомый кабинет, садиться за печатную машинку и претворять увиденное в жизнь на бумаге за мелкие гроши.

Конечно, вы можете бесконечно сомневаться в моей бескорыстности и кричать: «Вот, Иваныч загнулся и превратился в скрягу! Скоро начнет побираться по улицам и шариться по мусоркам, как бомжара!». Как хотите. Вы, разумеется, имеете полное право на подобные осуждения, как вам заблагорассудится. Но, понимаете, для меня работа за деньги давным-давно потеряла всякий смысл. Возможно, человек по-настоящему обретает себя лишь тогда, когда его дело осмысленно, а до того он бездумно обеспечен заботами о том, как же себя прокормить на будущее время. С этим уж точно никто не будет спорить, потому что мы все проходим через одно и то же – зарабатываем деньги для того, чтобы жить дальше.

Другое дело, когда работа приносит не только материальное. Честно признаюсь: быть местной знаменитостью для меня в моей деревушке – это настоящая отдушина для одиночки. Люди подходят, с интересом спрашивают о том, когда же выйдет новый выпуск газеты, а ты им говоришь о том, что это зависит далеко не от одного меня, но также и от других редакторов, с которыми мы работаем на равных. Признание, пусть оно будет мелочным и минутным, стоит дороже всяких денег даже для такого желтушника, как я.

Конечно, подобные места – этот горный санаторий Ила – не ровня блеклому пейзажу Скатного. Наверное, здесь каждому хочется задержаться немногим дольше, как только он побудет в подобном местечке с месяц или два. А картина здесь открывается такая.

Санаторий расположен между высоких горных вершин, на которых у самого верха еще не растаяли массивные ледяные шапки. Если взглянуть на местность с высоты воздушного шара, то может показаться, что подобное расположение горной гряды напоминает почти замкнутый круг, пологая прорва в котором выступает удобным подъездом к санаторию Ила. Удивительным здесь является то, как устроены эти горные вершины: практически плоские у подножья, в какой-то точке они круто взмывают вверх, образуя острые белые пики. Трудно сказать, как между этих пиков спокойно движется небо: если бы оно было тем же воздушным шаром, оно бы с легкостью было проткнуто этой горной грядой. Это зрелище, однако, не пугает человеческий ум: в этом представлении есть что-то умиротворяющее, не поддающееся простому объяснению. Ты определенно не хочешь взбираться на эти горы, со стороны санатория они и кажутся чем-то недостижимым, неподвижным, будто бы ты смотришь на картину. В низинах гор, которые больше напоминают зеленые поля, расположен редкий лесок, среди которого бегает всякая животина, на которую можно посмотреть издалека через обзорную трубу. Лесок довольно живописный, и в поздние часы я туда часто спускался, чтобы улавливать запах листвы и диких цветов. Конечно, это все отвлекает от рабочего процесса, но в санаторий я прибыл не для того, чтобы работать, отдыхая от работы у себя дома. Среди развалившихся гор через лес течет горная река, и холод, приносимый ей от ледяных шапок, по утрам укрывает низину гор беспроглядным туманом, так что подобная картина действительно напоминает сновиденье. Ради такого утреннего пейзажа я заставлял себя каждое утро подниматься и за кружкой горного чая смотреть вдаль до тех пор, пока туман не рассеется и в нем не появится знакомый лесок.

Одним утром я проснулся немногим раньше своего будильника. Придя на кухню, я, к своему удивлению, обнаружил уже заваренный и еще не остывший чайник, как раз рассчитанный на еще одну порцию. Я пожал плечами, и долил оставшийся чай себе в посуду. Обычно, рано утром никто не встает, хотя все постояльцы пьют один и тот же чай, и, если уж на то пошло, без громких споров между собой этот чайник делят. Выйдя на балкон, я обнаружил, что помимо меня на утренний пейзаж созерцает еще один человек. Не то, чтобы я хорошо помнил этого гостя, однако видел, как он общался с другими постояльцами и что-то усердно пытался разъяснить. Казалось, что его и вовсе не было в санатории до того момента, пока я него не увидел стоящим передо мной на балконе, но все же я сумел вспомнить этого мужчину. Это был Владимир, как к нему обращались другие постояльцы. Пребывание его в санатории создавало вопросы: с какой целью молодой человек проводит время в компании отдыхающих стариков? Вполне возможно, что он захлестывал за одной из молоденьких сиделок, а может, у него была другая веская причина на то, чтобы обустроиться здесь на какое-то время. Как бы то ни было, постоялец не выглядел усталым или заболевшим, и сейчас стоял передо мной, оперевшись на мраморный поручень балкона, и задумчиво смотрел вдаль. Его кружка уже пустовала.

– Не побеспокою? – Я первым выступил с инициативой разговора и сделал пару шагов в сторону наблюдателя.

Он оглянулся и увидел, как я подхожу.

– А? Да, конечно, располагайтесь, как хотите. – Он немного отпрянул, так чтобы мы смогли вдвоем расположиться на довольно узеньком балконе и наблюдать за очередным рассветом. – Константин Иванович Грот, да?

– Так и есть. – Я кивнул в знак уважения, за то, что незнакомец довольно хорошо запомнил список постояльцев. С другой стороны, было довольно странно услышать свое полное имя спустя столько времени, как будто бы меня так в жизни никогда не называли.

– Вы сюда часто ходите, верно? Я довольно часто слышу, как вы по утрам спускаетесь со второго этажа вниз и завариваете чай.

– Если это беспокоит вас и ваш сон, то заранее прошу прощения.

– Ерунда. – Он отмахнулся и продолжил смотреть вдаль. Он продолжил после того, как мы помолчали минуты две. – Вы писатель?

– Что-то вроде того. Я журналист.

– А по вам так и не скажешь. – Владимир усмехнулся, затем его лицо снова обрело задумчивые очертания. – Впрочем, должно быть, вы много времени посвятили своему делу.

– Не поспоришь, да и седины на висках не скроешь. Такая работа в таком возрасте быстро утомляет и старит.

Я еще раз окинул взглядом взрослого человека, который стоял рядом со мной. Теперь, когда я подошел к нему достаточно близко, он уже не казался таким молодым. Однако это не умаляло его крепкого телосложения и высокого роста. В голове у меня промелькнула мысль, которую я немедленно озвучил Владимиру, и которая, почему-то, не была очевидной мне с самого начала:

– А вы, должно быть, владелец сего места?

Хозяин утвердительно кивнул.

– Точно. Не пропадать же отцовскому делу даром. И, кроме того, здесь отличный воздух и красивый пейзаж.

«Верно», подумал я про себя. Кажется, в этот раз чутьё дало сбой. Впрочем, неловкости не случилось: хозяин не смутился, и продолжил покачивать кружку, будто бы там еще оставалась пара капель чая, которые больше не хотелось допивать. Он смотрел вдаль, в туман. Узнаваемый утренний пейзаж дополняли едва уловимые дуновения ветра: они не обжигали лицо, и в каждом новом порыве чувствовалась горная свежесть. Я оперся локтями о перила, и также уставил свой взгляд в туман. Глубокий вдох, медленный выдох.

Внезапно, по какой-то причине, я почувствовал, как ко мне возвращаются прежде ушедшие силы, потраченные за годы работы в Скатном. Не могу описать, в какой именно момент это произошло, но я довольно спонтанно ощутил появившийся из ниоткуда прилив сил. Обычно, посещая другие санатории, я кое-как прихожу в себя в течение месяца. Однако теперь же, здесь, спустя неделю после прибытия, в воздухе витало необыкновенное ощущение спокойствия, словно это было что-то материальное, так что это можно было осязать собственными руками.

Я подумал, что мне следовало бы поделиться таким внезапным открытием, но прежде, чем я успел что-либо сказать, собеседник продолжил разговор первым:

– Могу ли я вас… попросить об одной услуге?

– Да? – Вопрос соскочил с моих губ так же просто, как если бы я общался со своим старым знакомым.

– Вы же пишете свою газету… верно? Вы не могли бы… дать заметку в газете, об этом месте? – Хозяин задумался, словно он только что попросил взаймы миллион рублей.

Я рассмеялся и обратил на него свой взгляд. Владимир продолжал смотреть в туман, его взгляд не потерял в задумчивости. Впрочем, я не придал этому большого значения. Возможно, ему проще думается, когда он не смотрит собеседнику в глаза. Шестеренки крутились в голове, происходил мыслительный процесс.

– Ну конечно! Я, в общем-то, и хотел черкануть пару строчек по приезду. Место удивительное, конечно. – Я остановился на мгновение и ехидно улыбнулся. – Можно сказать, я вам завидую, в каком-то смысле.

– Хорошо. – Он тоже неловко улыбнулся. – Спасибо вам.

Неловкость разговора оказалась прервана внезапным трезвоном будильника, который дождался своего часа, и теперь звенел на весь второй этаж. Сверху уже доносились недовольные ворчания стариков.

– Проклятье! – Я воскликнул, и помчался к своей комнате настолько быстро, насколько это возможно. Поднявшись на второй этаж, я обнаружил распахнутую настежь дверь, которая вела в мою комнату. Однако звон доносился из соседней комнаты, дверь в которую так же была открыта. Я открыл дверь, предварительно постучавшись. В комнате на кровати сидела старушка лет восьмидесяти, которая, перевернув часы вверх дном, стучала звенящими частями об стол.

– Это мое, спасибо. – Я подошел к старушке и аккуратно отобрал у нее часы. Они больше не звенели и показывали одиннадцать тридцать шесть.

– Машенька, это ты? – просипела старуха.

Она щурилась на меня. Я посмотрел в ее глаза в ответ – у нее была катаракта, а я точно был уверен, что я не Машенька. Затем она повысила голос и зарыдала, закрыв лицо руками. «Машенька! Ох, Машенька… такая я дура…». На это было грустно смотреть, однако я подумал на мгновение о том, что, одряхлев, я никогда не буду сентиментальным дедом.

Услышав суету на нижнем этаже, я ретировался из комнаты старушки, оставив ее наедине с самой собой. Мне крайне не хотелось портить хорошие отношения с сиделками, и, что более важно, с владельцем санатория Ила, а также объясняться в том, что ее утреннее расстройство вызвано присвоением себе будильника. В это время настоящая Машенька уже поднималась наверх с комплектом ухода для людей с ограниченными возможностями. К счастью, меня никто не заметил, и я вернулся в свою комнату, чтобы вернуть часы на место.

Когда я подошел к своему столику, я, мягко говоря, опешил. На столе, помимо прочих вещей, которые я разложил в своем репертуаре, стояла кружка с чаем, к которому я так и не прикоснулся. Должно быть, хозяин успел побывать в моей комнате, пока я разбирался со старушкой? Каким образом он так быстро сумел попасть в мою комнату и выйти из нее, да еще и остаться незамеченным? Остывший чай стоял на желтом конверте. Моему любопытству не было предела, и я, вернув часы на место, отставил кружку и взял конверт в руки. Кроме сложенной вдвое бумаги, я ощутил в нем присутствие двух овальных предметов, по форме больше напоминающих то ли значки, то ли монетки, то ли гладкие камушки. На солнце письмо не просвечивалось – конверт был сделан из плотной и непрозрачной бумаги, так что внутреннее содержание письма оставалось в тайне. Удивительным было также и то, что конверт оказался хорошо запечатанным, и место клея было невозможно разглядеть. Вероятно, адресатом письма был я, и у меня было ощущение, что я знаю отправителя письма в лицо.

Я развернул конверт. Поля «От кого» и «Откуда» оказались пустыми. Тогда я обратил внимание на место назначения. Довольно удивительно, но в графе «Куда» указан несуществующий адрес! «г. Авдотьев, Концевой пр-д, д. 16, к. 1». Я был уверен в том, что зрение меня не подводит, однако подумал, что адрес мог быть написан с ошибкой. В Авдотьеве есть Кольцевой проезд, однако Концевого там в помине и не было! Не могло быть и ошибки: почерк был разборчивый, и там, где должно быть «ль», нарисовалась буква «н». Но на этом странности не закончились. Адресатом письма был не я, однако я сразу узнал фамилию человека, которая была прописана в графе «Кому».

Как умалишенный, я бросился вниз, обратно к балкону. Да, почему-то мне казалось, что тот человек – хозяин санатория – это он оставил мне это письмо! Но почему так? Он мог бы просто вручить мне его в руки, и мы бы обсудили все странности этого письма. Ладно, он мог что-то знать про город, но кем он приходится нашему общему знакомому? Такая дружба не может быть крепкой: насколько мне известно, Авдотьев находится вдали от санатория на расстоянии 500 километров. И что в итоге: он выбрал себе таким образом посыльного? Вопросы наводняли мою голову все больше.

Я спустился вниз. Гостевая была абсолютно пустой. Я бросился к балкону, но и там никого не оказалось. Я попытался зайти в кабинет владельца, однако дверь была заперта. Не было похоже, что внутри кто-то присутствовал. Я выбежал на улицу со стороны главного входа. Никого не было. Я прислушался к внутренним звукам в санатории. Единственные звуки, которые доносились до моих ушей, были редкие всхлипывания старухи и тихое бормотание молоденькой сиделки.

Я грохнулся на пол, протягивая вверх руку с конвертом, и встал в ступор от того, что не понимал, что мне делать. На конверте указана фамилия моего близкого знакомого – я точно помню, где он сейчас живет, однако адрес доставки совершенно отличается от адреса его текущего жительства. На мгновение я подумал о том, что несуществующая улица могла бы появиться в скором времени: город вроде бы не загибается, а людям нужно где-то жить. Может быть, в Авдотьеве когда-нибудь будет и Концевая улица, но не проще ли отдать конверт адресату сразу? «Какая глупость!», подумал я.

Конечно, я не был в отчаянном положении, однако мне точно не хотелось вскрывать этот конверт и ознакомиться с его содержимым, потому что я не был адресатом. Что-то внутри меня боролось сильнее любопытства – быть может, это было чувство будущей вины и ответственности. Да, точно – разве я хотел обидеть своего старого товарища тем, что я читаю письма, принадлежащие изначально ему? Все-таки переписка – это довольно интимный момент, в который не стоит погружаться, если ты сторонний наблюдатель. Кроме того, у меня сложилось стойкое ощущение, что мне следовало бы аккуратнее писать мою будущую заметку в газете о поездке в санаторий, и, как минимум, не писать развернуто о владельце санатория, а как максимум – вообще не упоминать о том, что произошло сегодняшним утром. Подобные моменты тоже являются интимными, потому что теперь они имеют отношение не только к чужой жизни, но также и к моей.

Я опустил руку и повернул конверт пару раз, будто непроизвольно делал маховые движения, чтобы сдуть с себя капли пота, стекающие по лбу от внезапного бега. В этом чувствовалась некая глобальность и определенность передачи письма адресату, словно я собираюсь скоро исполнить свое предназначение. Оно было легкое, как перо, и вместе с тем оно находилось в моих руках, и от этого оно явно прибавило в весе. И чем дольше я его держал, тем сильнее я ощущал этот вес, эту способность по-настоящему изменить чью-то судьбу, а может быть, даже и свою собственную.

«Нет, это должно быть очень важное письмо», в итоге решил я. «Не знаю, кто и каким образом передал мне этот конверт, но, должно быть, этот товарищ очень сильно мне доверяет. Я не могу его подвести». Внезапно появившееся чувство уверенности придало мне сил. Я поднялся с пола, отряхнулся. На грохот, впрочем, никто так и не сбежался. «Сиделки…вот тебе и сиделки». Я почувствовал, что мое резкое приземление без последствий не обошлось: задница сильно приложилась к деревянному полу, и теперь причинное место болело. Поднявшись и выпрямившись, я поковылял к своей комнате. Я завернул конверт в папку и сунул его в портфель, затем достал потёртую записную книжку, и начал делать первые наброски к своей очередной «записке Грота», которая впоследствии пройдет редактуру и превратится в описание красот базы отдыха и авторские размышления о вечном:

«Что значит для писателя – переписать свое творение…?».