Эпоха разломов 4.

Глава 1

Флаги Академии шелестели, как крылья огромной птицы. По краю площади их тянулось столько, что казалось — отсюда можно взлететь, если просто шагнуть и позволить полотнищам подхватить тебя. Над шпилями парили магические огни: одни мерцали ровно, другие тянули за собой светящиеся хвосты, третьи вспыхивали короткими рунами, которые тут же растворялись, оставляя после себя запах озона и тонкую вибрацию в воздухе. Где-то вдалеке прогремел салют — бесцветный, чисто силовой. Волна прошла над переулками и рассыпалась на искры, не обжигая, но шевеля волосы.

Толпы первокурсников сомкнулись перед воротами, как приливная волна у пристани. Кто-то тянулся на цыпочки, высматривая своё имя в списках, кто-то спорил с дежурным магистром — мол, «букву перепутали, исправьте сейчас же», — кто-то просто стоял, ошеломлённый, не веря, что попал сюда. Родители суетились вокруг, поправляли воротники, гладили детей по плечам, шептали последние наставления, которые забываются уже к обеду первого дня. От кружка к кружку тянулись запахи разных городов — сушёной рыбы, табака, масла и дешёвых духов. Всё это сливалось в густой, приторный запах надежд.

Я шёл один. Без мешка напутствий за плечами, без обещаний писать письма. Просто шёл — среди чужого ликования, наблюдая, как мир празднует сам себя. После Разлома такие сборища казались странным сном: слишком много света, слишком мало смысла. Но пусть будет праздник. Они заслужили.

Под ногами мягко поблёскивали рунические дорожки, ведущие к воротам Академии. На стенах — барельефы с героическими сценами: человек, держащий в ладони ураган, женщина, заслоняющая собой город от каменной лавины, и дракон, прибитый к небу цепью рун. С детства нам внушали, что знание — это щит. Но я уже успел понять, что оно скорее нож. Кому-то — скальпель, кому-то — клинок в спину.

Слева на трибунах стояли преподаватели. Герои тут не задерживались — герои плохо вписывались в расписание. Зато были люди, чьи взгляды держат тебя, как игла ткань. Один, в тёмно-синем мундире, водил пальцами в воздухе, создавая невидимую сетку — проверял ауру каждого первокурсника. Другой просто улыбался, но глаза оставались холодными, как иней на стекле. Женщина с ровным пробором и хищно тонкими бровями глянула прямо на меня, будто поставила галочку в списке «наблюдать». Я не отвёл взгляда. Легко кивнул. Она едва заметно ответила — как арбитр, который видел нарушение, но даёт играть дальше.

— Следующий! — раздалось над толпой. — Подходим, проверяем списки, получаем ленту факультета, не задерживаем проход!

Ленты щёлкали, как костяшки: алые — боевикам, зелёные — целителям, бело-синие — исследователям, переливчатые — стихийникам. Были и другие, но их доставали неохотно, почти с раздражением, как ненужные бумаги из нижнего ящика. Я видел, как парень передо мной получил сизо-серую, без узора. Он неловко спрятал её под воротник. Его мать этого не заметила — обнимала, повторяя: «Главное, что поступил, остальное — дело времени».

Я нашёл свою фамилию без труда.

Львов Кирилл.

Группа 4-А. Пометка: универсальный профиль.

Время присяги — десять утра.

Вокруг шёлестело, как в лесу перед бурей. Я поднял голову — над площадью зависла иллюзия: орёл Империи с руническими перьями. Он моргал редко, экономя свет. На миг мне показалось, что в его глазу отражаюсь я — тёмная точка среди чужого сияния.

После лабиринта парады кажутся детским утренником. Но пусть будет праздник — заслужили.

Я стоял в стороне, прислушиваясь к себе. Ладони были сухими, движения — слишком точными, будто каждая мышца помнила недавнюю схватку. Мир стал чётче, чем следовало. Я знал, что здесь меня не ждут. Что «универсал» — слово, произносимое либо шёпотом, либо с жалостью. Что моя дорожка пойдёт не по плитам, а по швам между ними.

Где-то ударили барабаны — ровно, без изысков. В толпе прокатилась волна ожидания. На трибунах преподаватели обменялись взглядами. Тот, что ловил ауры, нахмурился — заметил во мне смешанный поток. Женщина с ровным пробором склонила голову и что-то коротко сказала соседу.

Всё правильно. Пусть смотрят. Пусть запоминают.

Я тоже запоминаю.

На центральной площадке что-то щёлкнуло — короткий, сухой звук, будто открыли замок, и воздух перед воротами дрогнул. Толпа стихла. Перед Академией поднялась прозрачная стена света, постепенно вырастая в высоту. По краям прошёлся рой рун, и на гладкой поверхности заструилась иллюзия — парад факультетов.

Первым появился боевой факультет.

Над площадью вспыхнули символы стихий — пламя, вода, камень, воздух. Они взорвались каскадом, превращаясь в живую бурю света. Из огня вынырнули воины в броне, их силуэты горели и рассыпались искрами; воздух гудел, будто в самом деле ревел дракон. Магическая волна прокатилась по толпе, и у всех внутри дрогнули средоточия — простая демонстрация силы, чтобы каждый ощутил: эти умеют не просто управлять стихией, а подчинять её.

Факультет считался самым опасным — и самым уважаемым среди простолюдинов. Но в верхах к ним относились настороженно: слишком прямолинейные, слишком зависимые от силы.

— Боевые стихийники, — шепнул кто-то за спиной. — Половина не доживает до третьего курса.

— Зато те, кто доживает, становятся мастерами, — отозвался другой с восхищением.

Пламя и молнии свернулись, уступая место новому виду.

На сцене вспыхнуло серебристое сияние, и перед зрителями возникли исследователи — тонкие фигуры, окружённые вращающимися сферами. Те же стихии, но подчинённые разуму: руны, формулы, мерцающие линии энергий, сложенные в геометрические орбиты. Всё выглядело торжественно, даже изящно, но рядом с предыдущим зрелищем — бледно.

— Маги-теоретики, — пробормотал кто-то. — Слабые стихийники.

— Зато живут долго, — усмехнулся сосед.

Толпа слегка расслабилась: этот блок был не о войне, а о расчёте и знаниях, о тех, кто поддерживает систему в движении, но не претендует на славу.

Затем свет стал мягче. Из воздуха поднялись золотистые и зелёные волны, окутанные дымкой — целительский факультет.

Из сияния проявились образы трав, тонких рук, касающихся ран, и звенящий, почти певучий шёпот магии восстановления. Ветер разносил аромат свежести и мёда. Толпа притихла. После ревущего парада боевиков этот показ выглядел почти умиротворяющим.

— Целители... — с облегчением сказал кто-то. — Хоть кто-то без огня и крови.

Но мир не любит долгого покоя.

Следующий вихрь смёл зелень, оставив только гул силы. Воздух раскололся вспышками, и перед всеми возник величественный символ — факультет стихий.

Волны, огонь, ледяные спирали, вихри — всё это взлетело, словно собственная природа восстала. Здесь не было воинов и формул — только чистая энергия, красота и власть. Этих называли аристократами стихий, наследниками древних родов, теми, кто не столько учится, сколько наследует право управлять первоосновами мира. Их магия была изящна, как танец, и опасна, как шторм за улыбкой.

Толпа загудела восторженно:

— Стихийники! Вот кто истинные!

Кто-то даже зааплодировал.

А потом свет вдруг иссяк.

На месте пылающих вод и вихрей осталась одна-единственная пустая арка — без цвета, без символа, с тусклым мерцанием, будто иллюзию не успели закончить.

Несколько секунд стояла тишина.

А потом по толпе прокатилась волна смешков.

— Это кто?

— Универсалы, — лениво ответил парень в серебристой ленте. — Без профиля. Всё понемногу и ничего толком.

— А, значит, бесполезные.

— Ну… их ещё не запрещают, но, говорят, таких не берут дальше второго курса.

Я стоял, глядя на ту арку.

Тусклый свет едва дышал, будто сам стеснялся своего существования. И всё-таки в этом было что-то живое, упрямое — как уголь под золой.

— Универсал… — донёсся за спиной шёпот. — Без шансов. Стихийники его сожрут.

Я не обернулся.

Возможно. Но иногда то, что не имеет цвета, видит то, чего не замечают ослеплённые светом.

Когда последние отблески парада стихли, над площадью опустилась тишина — плотная, будто воздух сам затаил дыхание. Иллюзии рассеялись, оставив после себя еле заметное мерцание пыли, похожей на следы от звёзд. Толпа шевельнулась, когда на сцену вышел человек в тяжёлой чёрном мантии с серебряной отделкой.

Ректор.

Даже те, кто только вчера прибыл в столицу, знали его по имени и легендам. Старый маг, державший Академию железной рукой. Говорили, что он участвовал в экспедициях к великому разлому, видел, как мир горит и рушится, и вернулся живым, но уже не прежним. С тех пор носил при себе артефакт — кристалл, вживленный прямо в грудь, как второе сердце. Сейчас он мерцал глухим белым светом, напоминая, что даже старость тут не освобождает от службы.

Ректор поднял руку, и на площади стало по-настоящему тихо.

Голос его был не громким, но тяжёлым, как удар колокола.

— С этого дня, — произнёс он, — вы становитесь частью Империи знаний.

Толпа выпрямилась, сотни взглядов устремились к сцене.

— Служите ей умом, волей и честью. Не ищите лёгких путей. Не продавайте истину за славу и власть. Пусть сила, что вам дана, будет щитом, а не цепью.

Он говорил спокойно, без привычного пафоса, и от этого слова звучали весомее. Даже самые разговорчивые первокурсники замолкли. Ветер колыхнул флаги, словно поддакивая.

Когда ректор закончил, по площади прошёл слабый гул магии. В центре сцены появился длинный стол из чёрного камня, усыпанный пепельными знаками. На нём лежали свитки — магические пергаменты клятвы. Над каждым плавала крошечная сфера света, и когда к ней приближался человек, она реагировала, меняя цвет.

Студентов вызывали по фамилии.

— Артемьев Павел, факультет боевой!

Юноша шагнул вперёд, положил ладонь на пергамент. Сфера вспыхнула красным, потом золотом, воздух дрогнул от силы. Толпа одобрительно гуднула.

— Следующий!

— Власова Алина, целительский!

Её сфера засияла мягким зелёным, словно дыхание весны.

Я стоял ближе к концу списка. С каждым новым именем сцена становилась ярче — кто-то зажигал вспышку, кто-то едва заметную искру. Один парень вообще прошёл без света — сфера лишь холодно мигнула, и преподаватели переглянулись, записав что-то в таблицы.

Наконец я услышал:

— Львов Кирилл! Универсальный профиль.

Толпа чуть зашевелилась.

Шёпоты пошли по рядам, короткие, как удары ножниц.

— Тот самый?

— Говорят, выжил в лабиринте.

— Универсал? Да испытание простое было. Долго он здесь не протянет.

Я шагнул вперёд, стараясь не замечать взгляды.

Пергамент оказался прохладным, будто изнутри тянул холод.

Я положил руку, повторяя слова присяги вслед за ректором.

— «Служу Империи знаний. Храню её волю, её память и её честь. Пусть сила моя будет не оковами, но дорогой».

С последним словом свет шара вспыхнул.

Не красный, не зелёный, не золотой — смесь всех оттенков, как будто кто-то попытался соединить несовместимое. На миг по сцене прошёл перелив — не яркий, но глубокий, с едва различимым гулом.

Я почувствовал, как пергамент вздрогнул под рукой, будто что-то внутри узнало меня.

Потом свет медленно угас, оставив лёгкое послевкусие тепла.

На трибуне кто-то шепнул:

— Нестандартный отклик. Смешанная структура. Обычно универсалы вообще не вызывают эффекта.

Я поднял взгляд — один из наставников, мужчина в серой мантии с руной анализа на вороте, рассматривал меня через кристаллический моноскоп. Его взгляд был внимательным, но не враждебным. Скорее — заинтересованным.

Он что-то записал в планшет, кивнул и скрылся в тени колонны.

Я убрал руку, чувствуя, как лёгкий пульс от пергамента всё ещё бьётся где-то под кожей.

Ректор коротко кивнул, словно признал — да, клятва принята.

Я отошёл в сторону. Толпа снова загудела, кто-то хлопнул меня по плечу — из любопытства, не поддержки.

Для них всё это просто представление.

Для меня — напоминание, что даже среди света можно остаться тенью.

После присяги нас выстроили в несколько длинных рядов. Толпа гудела, переминаясь с ноги на ногу — кто-то нервно пересчитывал в уме факультеты, кто-то повторял историю формирования разломов, будто от этого что-то зависело. Перед нами возвышался камень распределения — огромный кристалл, полупрозрачный, с золотистыми прожилками внутри. Он светился мягко и неравномерно, будто дышал.

Ректор уступил место группе магов — представителей факультетов. Каждый держал в руках кристалл-резонатор, синхронизированный с камнем.

Боевой, исследовательский, целительский, стихийный... и где-то сбоку, почти у края — универсальный.

Маг в сером, с уставшим взглядом, как будто сам не верил, что его направление ещё существует.

— Начинаем распределение, — объявил ведущий магистр. Его голос звенел в воздухе, как струна.

Одно имя за другим.

Каждый подходил к камню, клал ладонь, и тот вспыхивал нужным цветом. Красный — боевые. Зелёный — целители. Серебристый — исследователи. Голубой — стихийники. Всё просто.

Толпа радостно реагировала на яркие вспышки, охала, когда камень едва тлел — и, казалось, жила этой игрой.

Я стоял в конце списка. Чем ближе подходила очередь, тем гуще становился воздух — от волнения, от чужих ожиданий, от магии, скапливающейся в кристалле.

— Львов Кирилл! — наконец произнёс магистр.

На мгновение всё стихло.

Потом послышались шёпоты.

— Львов?.. Это тот, кто дольше всех торчал в лабиринте?

— Универсал, да? Бездарность, которой повезло выжить.

— Пусть попробует выжить среди нас.

Я вышел на площадку. Под ногами дрогнул звук шагов — слишком громко в этой тишине. Камень сиял ровно, будто ждал.

Я положил ладонь на поверхность. Она оказалась прохладной, даже ледяной.

Мгновение ничего не происходило, и я уже хотел отдёрнуть руку — но в глубине кристалла зашевелились потоки.

Сначала — красный. Потом голубой. Следом зелёный, серебристый... и всё разом смешалось. Камень запульсировал, засиял всеми цветами сразу, словно не мог выбрать, к какому факультету меня отнести.

Толпа зашумела. Кто-то свистнул, кто-то нервно хмыкнул.

На лицах преподавателей промелькнуло раздражение.

— Опять нестабильный тип, — буркнул целитель.

— Смешанная структура, — заметил исследователь, глядя на меня поверх очков. — Похож на перекрёстное ядро.

— Значит, универсал, — коротко подытожил представитель стихийников, будто ставил крест.

Они переглянулись, и главный магистр записал что-то в список.

— Львов Кирилл. Профиль — универсальный, подтвержден. — произнёс он.

Камень вспыхнул в последний раз и погас.

Я убрал руку, отступил на шаг.

Тишина. Ни аплодисментов, ни улыбок. Только взгляды — настороженные, оценивающие, иногда презрительные.

Я стоял, чувствуя, как будто весь воздух в зале обернулся против меня.

Ректор наблюдал со стороны, не вмешиваясь.

Когда наши взгляды встретились, он слегка кивнул. Не одобрительно, не осуждающе — просто отметив: вижу. Запомнил.

Толпа уже переключилась на следующего. Шум вернулся, голоса перекрывали друг друга.

А я остался стоять чуть дольше, чем нужно.

Камень ещё хранил след моего прикосновения — тусклое, еле заметное сияние всех стихий сразу.

Странное чувство. Будто я не просто прошёл проверку, а разбудил что-то, чему следовало спать.

Толпа постепенно редела. Камень распределения больше не светился, преподаватели собирали записи, студенты переговаривались — одни радостно, другие сдержанно, кто-то просто стоял, не веря, что всё уже закончилось.

Я собирался уходить. Хотел побыстрее соскользнуть со сцены, пока не начались вопросы о «нестандартной структуре потока» и «смешанной природе дара». Но едва сделал пару шагов, как над площадью что-то громко щёлкнуло, будто воздух треснул пополам.

— Эй, двуногие! — раздался над головами визгливый, но отчётливо наглый голос. — Кто тут главный?! Я требую компенсацию за моральный ущерб!

Толпа замерла.

С неба — точнее, с самого потолка защитного купола — спикировала крупная птица, с переливчатыми крыльямм, хорошо знакомая мне пернатая скотина. Пёстрая, наглая и слишком громкая для этого академического балагана.

Глава 2

Пока все ошарашенно смотрели вверх, она сделала круг, едва не задев знамя стихийного факультета, и заорала:

— «Служите Империи знаний!» — повторяю по памяти! Умом, волей и… кормом! Срочно кормом!

Толпа захлебнулась смехом.

Кто-то из преподавателей попытался сотворить щит, другой — поймать птицу заклинанием, но та увернулась с каким-то издевательским грациозным вращением.

Я сразу узнал этого демона в перьях.

— Только не ты… — прошептал я.

Птица сделала очередной круг и, игнорируя всё сопротивление, приземлилась мне прямо на плечо. Когти больно впились через ткань мантии.

— Ага! Нашёлся, Абсолют! Или как ты там себя называешь? — Голос был обиженный, но довольный. — Бросил меня у хранилища припасов, как старую кость.

— Ты вообще-то сам свалил, сказав, что это единственное место, где безопасно.

— Безопасно?! Там крысы размером с тебя, Двуногий! И ни одного зернышка! Ни одного!

Публика уже просто не могла сдержаться. Преподаватели растерянно переглядывались, не зная, кого усмирять — меня или попугая.

— Где мой диплом? — продолжала птица. — Я тоже прошёл лабиринт! Даже лучше тебя — без ног и без мозгов!

— Вот со вторым соглашусь, с мозгами у тебя всё прекрасно, потому что их нет, — буркнул я.

Птица вытянула шею, повернула голову набок и деланно оскорблённо зашипела:

— Ах, неблагодарный! Я спасал тебе жизнь!

— Напомни, когда именно?

— Когда отвлекал того птеродактиля, что пытался тебя сожрать.

— Ты тогда просто орал на него.

— Зато сработало!

Толпа снова взорвалась смехом. Несколько студентов захлопали, кто-то выкрикнул:

— Примите птицу в боевой факультет! У неё дар громче любого!

Попугай повернулся на голос и крикнул в ответ:

— Я согласен! Только дайте контракт и трёхразовое питание!

Кто-то из преподавателей, не выдержав, хмыкнул. Но большинство выглядело мрачно. Впрочем, ректор всё это время лишь наблюдал с лёгкой тенью улыбки, как будто видел подобное не впервые.

— Ты хоть понимаешь, где мы? — шепнул я, наклоняясь к попугаю.

— Понимаю. Тут скучно, все говорят одно и то же. “Честь, знание, Империя”. Никто даже не ругается!

— Потому что это торжественная церемония.

— А, ну тогда… — Он сделал паузу, поднял крыло и торжественно выкрикнул:

«Да здравствует Империя! Особенно её кормушки!»

Толпа рухнула. Даже один из магов-преподавателей прикрыл лицо ладонью, чтобы скрыть улыбку.

Я закатил глаза и тихо сказал:

— Прекрати. Нас и так запомнили.

— Прекратить веселиться — против моей природы, Абсолют.

Он удобно устроился у меня на плече, засовывая клюв под крыло, будто всё уже закончилось. Я вздохнул.

— Зачем я вообще тебя вытащил из лабиринта… Точнее зачем ты за мной увязался?

— Потому что без меня ты бы тут умер от скуки, — пробормотал он сонно.

Я посмотрел на преподавателей. Один из них явно записывал моё имя в какой-то список.

Отлично. Первый день — и уже в досье.

Птица храпнула, как будто специально, и я хмыкнул.

— Великолепное начало учёбы, — сказал я вполголоса.

Когда смех постепенно стих, церемония завершилась и народ стал расходиться по факультетским зданиям. На площади осталось лишь эхо голосов и запах разогретой магии.

Я осторожно снял птицу с плеча — та недовольно пискнула, но не сопротивлялась, просто устроилась повыше, на колонне, где можно было наблюдать за всеми и комментировать происходящее.

— Не вздумай снова что-нибудь выкрикнуть, — предупредил я.

— Молчу, молчу, Двуногий. Пока не найду повод, — ответили сверху.

Я покачал головой. Похоже, теперь мне официально не дадут жить спокойно.

Собирался уже уйти в сторону общежитий, как вдруг услышал за спиной знакомый голос:

— Смотри-ка, кто тут у нас! Сам герой лабиринта.

Я обернулся. Ко мне шли трое — Анастасия, Киря и Ольга.

Увидев их, будто отпустило: впервые за весь день — лица, не смотрящие с подозрением.

Анастасия шла первой — всё та же, только теперь без серых следов усталости под глазами, с коротко подстриженной чёлкой и сияющим взглядом. Улыбнулась, обняла меня, не дав даже слова сказать.

— Живой, — сказала она и коротко стукнула кулаком в грудь. — А я ведь думала, ты там навсегда останешься.

— Был шанс, — ответил я. — Но ты же знаешь, лабиринт сам не отпускает просто так.

— А ты всё равно попёрся один, — вмешалась Ольга, чуть прищурившись. — Даже на церемонию без нас пошёл.

— Такое настроение было, — пожал плечами я.

— Настроение быть первым?

— Настроение не стоять в очередях.

Киря рассмеялся, хлопнул меня по плечу — крепко, по-дружески.

— А мы думали, ты передумал поступать. Или тебя обратно в лабиринт потянуло.

— Почти, — усмехнулся я. — Но потом вспомнил, что в Академии хотя бы кормят.

Сверху лениво донеслось:

— Не факт. Я ничего съедобного тут не вижу.

Анастасия подняла голову и засмеялась:

— Он с тобой и сюда добрался?!

— Похоже на то. Сам прилетел.

— Как его зовут?

— Никак. Пока не назывался.

— Значит, безымянный?

— И очень этим гордится, — сказал я.

— Правильно! — крикнула птица. — Имена — это цепи, Двуногие!

— А вот это похоже на твой девиз, — заметил Киря. — Я бы даже повесил его над входом в академию.

Мы смеялись. После холодной церемонии и косых взглядов это было как глоток нормального воздуха. Простое человеческое «мы» — забытое, но живое.

— Ну что, — сказала Ольга, поправляя ленту стихийного факультета. — Первый день закончен, занятий всё равно нет. Может, отметим?

— Да, — подхватил Киря. — У меня даже фляга осталась. Настоящая, не алхимическая!

— Серьёзно? — Анастасия прищурилась. — И как ты её через охрану пронёс?

— Традиция, — гордо сказал он. — Если не нарушаешь правила в первый день — потом не интересно жить.

Я усмехнулся.

— Почему бы и нет. День выдался достаточно странным, чтобы закончить его спокойно.

— Вот! — сказала Анастасия. — Значит, решено. Пойдём к озеру за старым корпусом. Там тихо, никто не будет приставать.

Сверху недовольно раздалось:

— Если там будет еда, я за. Если нет — я против.

— Тебя не спрашивают, — сказал я.

— Ошибаешься, Абсолют, — парировал попугай. — Меня спрашивают всегда, просто не вслух.

Киря хохотнул.

— Он как ты, только с крыльями.

— Не напоминай, — вздохнул я.

Мы двинулись к выходу из площади, обходя остатки толпы. Солнце уже клонилось к закату, магические фонари зажигались один за другим, отбрасывая на землю длинные тени.

А за спиной, с высоты колонны, попугай что-то бурчал себе под нос — то ли напевал, то ли ругался.

Наверное, впервые за весь день я почувствовал себя по-настоящему живым. Не выжившим, не чужим — просто человеком среди своих.

Дорога к озеру петляла между корпусами Академии. С каждым шагом становилось тише — шум церемонии остался где-то позади, как сон, из которого уже не хочется просыпаться.

Солнце клонилось к закату, и от фонарей, включённых вдоль аллей, исходило мягкое золотое сияние. Воздух пах свежестью и чем-то новым — не магией, не книгами, а возможностями.

Мы шли впятером, если считать пернатого. Он то взлетал на ближайший фонарь, то снова возвращался, бормоча что-то вроде:

— Двуногие и их прогулки... Дошли бы уже до еды?

Киря нёс под мышкой флягу, довольный, как кот.

— Нашёл через знакомого из технического блока, — сказал он, когда я бросил взгляд на сосуд. — Настоящая выдержка, не самопал.

— Ты успел завести знакомых за день?

— А ты думал, я зря улыбаюсь всем подряд?

— Нет, я думал, ты просто радуешься, что жив, — хмыкнул я.

— Это тоже, — признался он.

Анастасия шла рядом, чуть впереди. На ней форма сидела безупречно, будто сшита под заказ, и это говорило само за себя — родовитая. Но она не выставляла происхождение напоказ, вела себя просто, почти по-человечески.

Ольга наоборот — будто родилась с осанкой, напоминающей всем о фамилии Хованских. Даже в походной форме в ней было что-то от холодного блеска коронных драгоценностей.

Киря, рядом с ними, выглядел неловко — не из-за одежды, а из-за самого факта их существования. Обычный свободный одарённый крестьянин, парень, который добился права учиться лишь благодаря упорству и выживанию в лабиринте. В этом мире таких не презирали открыто, но место им указывали очень точно — на ступеньку ниже.

Он, кажется, понимал это. Но всё равно шёл рядом, не отставал, шутил, закидывал лёгкие фразы, ловко обходя пафос.

Я смотрел на него — и где-то в глубине уже знал: он впишется. Постепенно, осторожно, но впишется. У него талант — не к магии, а к людям.

Через пару лет он, может, и станет безземельным бароном. Это максимум, который ему позволят. Но Киря будет доволен — не из-за титула, а из-за самого ощущения, что выбился из грязи.

Птица вдруг пробормотала с фонаря:

— А этот, огненный, странный. Слишком улыбается. Обычно перед смертью так делают.

— Не каркай, — сказал я.

— Я не каркаю, я констатирую.

Киря обернулся:

— Что он сказал?

— Что ты слишком счастлив, — ответил я.

— Ну, значит, пока всё идёт правильно.

Мы дошли до озера. Вода была спокойная, отражала закат — как расплавленное золото. Берег утопал в тени деревьев, за которыми виднелись силуэты дальних башен Академии.

Киря поставил флягу, достал четыре кружки из своей сумки.

— Принёс на всякий случай. Знал, что пригодятся.

— Предусмотрительный, — сказала Анастасия.

— Скорее, опытный, — подхватил я. — После лабиринта уже ничему не верится, пока не попробуешь своими руками.

Фляга открылась с характерным щелчком. В воздухе запахло терпким, пряным вином.

Мы молча разлили по кружкам. Никто не произносил тостов — после того, что мы прошли, любые слова казались лишними. Просто чокнулись и сделали глоток.

Тепло растеклось по телу, и я почувствовал, что события лабиринта начинают растворяться.

Анастасия сидела у кромки воды, снимая перчатки. В свете заката её глаза казались янтарными, и было в них что-то, чего она старалась скрывать — память о том, что довелось пережить.

Ольга молчала, задумчиво водя пальцем по краю кружки, а Киря, как всегда, поддерживал разговор: рассказывал анекдоты, пародировал преподавателей, заставляя нас смеяться. Хотя изначально он казался более зажатым.

Птица тем временем уселась на ближайший камень и требовательно произнесла:

— Где моя порция?

— Ты не пьёшь.

— А вдруг начну? Я же меняюсь!

Мы снова рассмеялись.

Закат постепенно гас, превращая воду в чёрное зеркало.

Я смотрел на отражение Академии и думал, что всё это — слишком спокойно. После лабиринта тишина казалась подозрительной.

Но, может, именно в этом и смысл: научиться жить, когда никто не охотится за твоей душой.

Киря поднял кружку.

— За тех, кто выбрался, — сказал он просто.

— И за тех, кто не смог, — добавила Анастасия.

Мы молча кивнули и выпили.

Птица кашлянула.

— Вы странные. Радуетесь свободе и вспоминаете про смерть.

— Помнить стоит всегда, так меньше шансов повторить чужие ошибки — ответил я.

Он покосился на меня и фыркнул.

— Сложные вы, двуногие. Но ладно. Главное, не сдохните до завтра. Мне с вами весело.

Я усмехнулся.

Вечер пах озером, вином и чем-то похожим на надежду. Мы ещё долго сидели, разговаривая о важном, о пустяках, просто расслабляясь. Лишь в темноте мы разошлись по корпусам.

Фонари в коридоре светили ровно и безжизненно, будто сами устали за день. Академия затихла — за стенами слышались лишь редкие шаги дежурных и негромкое шипение магических факелов.

Я вернулся в комнату — голые стены, кровать, стол, окно с решёткой. Минимум удобств, максимум дисциплины. На подоконнике устроилась птица — свернувшись в комок перьев, храпела, едва слышно посвистывая. Металлический ошейник поблёскивал рунами, как угли в костре.

Я сел на кровать, упёрся локтями в колени.

Первый день закончился. Без сражений, без крови, без ловушек — но ощущение было, будто я снова прошёл лабиринт.

Мысли, как назло, возвращались к городу.

Там ждал Влад — старый знакомый, с которым мы вместе вкладывались в то, что он называл «делом жизни».

Полуразрушенный дом в центре столицы. Каменный каркас, выбитые окна, провалившаяся крыша и обещание «отличного расположения».

Цена — семьдесят миллионов.

Для меня сумма нереальная, даже смешная.

Мы купили его в рассрочку, с внесённым авансом и долгом, который висит как петля. На первый год и частичное восстановление деньги есть. Дальше — пустота. Влад говорит, что «придумаем», но я знаю, что в его понимании это значит «пока не сгорим — живём».

Я провёл ладонью по лицу.

Выжить в Разломе, чтобы утонуть в долгах. Иронично.

— Двуногий, — раздалось с подоконника, — опять думаешь. Я же говорил, это вредно.

— У меня слишком много причин, чтобы не думать.

— А у меня — слишком мало, чтобы волноваться. Мы квиты.

Я усмехнулся.

— Спать иди.

— Уже. Но ты всё равно сгоришь, если будешь коптить мыслями.

Я откинулся на спину, глядя в потолок.

Где-то глубоко внутри пульсировало тепло. Не просто дар — огонь, родственная стихия, живая и упрямая.

Хранитель лабиринта предупреждал: однобокость убивает.

Многие выбирают одну стихию и растут быстрее. Но если выбрать только одну — она рано или поздно поглотит.

Огонь — сила и разрушение в одном.

А я всё ещё не знаю, кто кого держит: я его, или он меня.

За окном дул лёгкий ветер, и птица во сне пошевелилась, пробормотав:

— Береги себя, Огонёк.

Я закрыл глаза.

Завтра начнутся занятия. Придётся притворяться обычным студентом и делать вид, что я не думаю о долгах, о Владe, о доме, который стал капканом, и о пламени, шевелящемся под кожей.

Мир сделал паузу, но я знал — это не мирное затишье. Просто затишье перед бурей.

Если бы всё было так просто, я бы уже спал спокойно.

Но вместо сна — только тепло в груди и смутный страх, что однажды проснусь не человеком.

Проснулся я от того, что кто-то громко дышал мне в ухо.

Точнее, не дышал, а ворчал:

— Подъём, Двуногий! Империя ждёт твоих подвигов!

Открыл глаза — на подоконнике сидел мой пернатый кошмар, раздувшийся, как чайник. Руны на ошейнике светились едва заметно, но хватало, чтобы в полумраке казалось, будто у него под перьями тлеет огонь. Кстати, я раньше не обращал внимание на ошейник. Что это: защитный артефакт, амулет или нечто более сложное и менее приятное?

— Империя подождёт, — буркнул я, натягивая одеяло обратно.

— Ага. А потом выкинет тебя из Академии. Хочешь — я крикну за тебя на перекличке?

— Сомневаюсь, что им понравится твой голос.

— Моим голосом можно останавливать войны. Сходи хотя бы на завтрак.

Я вздохнул, сел, спустил ноги на холодный пол.

Комната была стандартная — чистая, но без изысков: кровать, шкаф, стол, кувшин с водой и маленькое окно с решёткой. Всё оплачено заранее, ещё при поступлении, так что, по крайней мере, думать о жилье не приходилось.

Питание тоже входило в “пакет Империи знаний”, как гордо говорили в приёмной комиссии. Правда, в реальности это означало: три бесплатных приёма пищи, вкус которых обратно пропорционален амбициям студентов.

Я умылся, глядя, как вода исчезает в крошечном светящемся стоке. Даже сантехника тут работала на магии — всё блестело и переливалось, как будто Академия боялась показаться обыденной.

В коридоре уже шумели.

Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пытался надеть мантию, одновременно глотая хлеб.

Толпа — сплошная иллюстрация иерархии. У одних мантии шиты серебром и с гербами родов, у других — ткань дешёвая, потёртая. Но держатся все одинаково гордо — пока не начинается разговор о деньгах.

— Ты опять смотришь на них, как на статуи в музее, — заметил попугай.

— А что мне остаётся? Это действительно музей. Только экспонаты живые.

— И ты среди них.

— Пока просто посетитель.

Я вышел в коридор. Воздух пах мятой, бумагой и утренним кофе. На стенах — гравировки с изречениями великих магов. Одно особенно порадовало:

“Учёба — это служение. Служение — это честь. А честь требует оплаты.”

В столовую шёл поток студентов. Я влился в него, слушая обрывки разговоров:

— “Отец заказал мне ядро огненной саламандры.”

— “Ты счастливчик! Мне только катализатор подарили.”

— “Слышал, у алхимиков новый настой для активации чакр — всего пять тысяч за дозу!”

Каждый говорил о своём — но суть одна: здесь успех измерялся не знаниями, а вложениями.

Глава 3

Общая столовая Академии шумела, как муравейник. Столы дрожали от гомона голосов, запах каши, хлеба и подогретого мяса смешивался с ароматом дешёвого кофе и магического озона — от зачарованных светильников над головой.

Я оглядел зал — место нашлось только в углу, где уже сидели Киря и Анастасия.

— Эй, Кирилл! — помахал Киря ложкой. — Сюда! Ещё есть место, пока твой пернатый советник не успел всё захватить!

— Он не ест кашу, — ответил я, подходя с подносом. — Ему подавай нервные клетки молодых студентов.

Птица на моём плече вытянула шею:

— Ложь и клевета. Я ем кашу, просто выбираю изюминки.

Анастасия усмехнулась, не отрывая взгляда от тарелки.

— Удивительно, но я уже скучала по его голосу. После церемонии в ушах всё ещё звенит, когда вспоминаю, как он требовал “корм и диплом”.

— Это был искренний протест, — заявил попугай, гордо расправив крылья. — Меня лишили заслуженных наград.

— Зато теперь ты знаменитость, — сказал Киря. — Пол-Академии обсуждает “говорящее проклятие Львова”.

Я сел, поставил поднос. Еда — простая, но горячая: каша, тушёные овощи, кружка крепкого чая. Всё входило в «имперскую норму»: жильё, питание и учебные материалы оплачены заранее. Бесплатно — но с ощущением, что плату уже внесли за тебя. Хотя платили мы сами.

— Знаете, — сказал я, глядя, как столовая гудит, — странное место. Всё вроде всё оплачено, но ощущение, будто каждый вдох кому-то должен.

— Потому что должен, — ответила Анастасия. — Империя не делает подарков. Она инвестирует. Ты же не думаешь, что двадцать тысяч в год — это полная стоимость обучения?

— Отлично, — кивнул Киря. — Значит, мы — вложения. Надо приносить прибыль, пока не списали в убыток.

Попугай хмыкнул.

— Не волнуйтесь. Прибыль от вас — хотя бы в разговорах. Вас обсуждают даже уборщики. Один вчера сказал, что этот “птицелов с горящими глазами” — будущий скандал.

— Я надеюсь, он не про меня, — сказал я.

— А про кого же ещё, Абсолют? — насмешливо отозвался попугай.

Анастасия тихо рассмеялась.

— Вся Академия теперь знает, кто ты.

— Прекрасно, — ответил я. — Осталось, чтобы узнали, что я не клоун.

— Поздно, — сказала она с улыбкой. — После вчерашнего это уже часть легенды.

Мы ели молча. Вокруг шелестели мантии, звенели ложки, кто-то громко спорил о ценах на ядра и зелья.

«Отец заказал мне концентратор энергии второго уровня!»

«А я буду проходить практику в магистрате — бесплатно!»

«Смешно, бесплатно он говорит…»

Все разговоры — о связях, о поставках, о вложениях. Даже слово “учёба” звучало как товар.

— Они будто меряются не силой, а кошельком, — тихо сказал Киря, глядя в сторону соседнего стола, где трое парней в дорогих мантиях спорили о марках алхимических котлов.

— Так и есть, — ответила Анастасия. — Здесь магия давно стала валютой. Кто богаче — тот сильнее. Кто беднее — тот просто расходный материал.

— Приятная перспектива, — хмыкнул я.

— У тебя хотя бы попугай, — сказал Киря. — Тебя будут помнить. Меня — только если случайно что-нибудь взорвётся.

— Тогда взорви что-нибудь посимпатичнее, — отозвался я. — Чтобы хоть надолго запомнили.

Птица подняла крыло, будто голосуя:

— За разрушение! Оно не требует инвестиций!

Мы рассмеялись. Даже Анастасия, обычно сдержанная, не удержалась.

На секунду всё это место перестало казаться чужим.

Когда колокол над столовой зазвенел, призывая на лекции, мы встали почти одновременно.

Киря спрятал недоеденную булку в сумку:

— Вдруг после занятий опять объявят пост.

— В Академии не бывает постов, — сказала Анастасия. — Здесь бывает экономия бюджета.

— Вот и я про то, — ухмыльнулся он.

Птица перелетела мне на плечо и протянула:

— Готовься, Абсолют. Сейчас тебе объяснят, как именно ты собираешься стать бесполезным.

— Спасибо за поддержку, — ответил я.

— Всегда пожалуйста. Моральное разрушение — моя стихия.

Мы направились к лекционному корпусу.

Толпа студентов текла по аллее между зданиями, солнце блестело на эмблемах факультетов, и весь этот мир казался идеальным снаружи.

Но чем дольше я смотрел — тем сильнее ощущал, что под этой красотой всё построено на цене, которую кто-то всегда платит.

Вопрос только — кто именно.

Лекционный корпус оказался ещё больше, чем я ожидал — три этажа арок, выложенных серым камнем, под сводами витали заклинания-помощники, лениво стирая пыль с парт и развешивая таблички с именами преподавателей.

Аудитория, куда нас направили, напоминала амфитеатр: ступени, парты рядами, на стене — огромный герб Академии и девиз:

«Магия — долг, знание — валюта, Империя — кредитор.»

— Тонко, — пробормотал я.

— Честно, — поправил попугай. — Хотя тебе, Двуногий, этот девиз лучше не читать вслух. Вдруг запомнят.

Мы сели ближе к середине. Анастасия — спокойно, с прямой спиной; Киря, как всегда, с ленцой и видом человека, который уже собирается спасать мир, но сначала хочет выспаться.

Через пару минут по проходу прошёл Алдебрант Сергеевич — пожилой мужчина с аккуратной бородой и взглядом, способным вызывать чувство вины даже у статуи.

На груди — орден, на пальце — кольцо наставника высшего ранга. Когда он остановился за кафедрой, в воздухе будто стало меньше кислорода.

— Итак, — произнёс он негромко, но так, что все притихли. — Добро пожаловать в Академию Империи. Надеюсь, вы не рассчитываете, что вас будут здесь хвалить.

Он сделал паузу, окинул зал взглядом.

— Здесь учатся не для того, чтобы стать умнее, а для того, чтобы стать полезнее. Для Империи, разумеется.

Кто-то сзади кашлянул, кто-то тихо фыркнул.

Алдебрант не обратил внимания.

— Первое, что вы должны понять: без вложений вы не выживете. Эликсиры, ядра, катализаторы, артефакты — всё это не роскошь, а необходимость. Академия даёт базу. Но магия — дело дорогое. Если не вкладывать, останетесь на уровне фонарного заклинания.

Зал загудел. Кто-то явно не ожидал такой прямоты.

Преподаватель поднял руку, и шум мгновенно стих.

— Да, обучение, питание, проживание — оплачены заранее. Вами или вашими родителями внесена ежегодная оплата, но она не покрывает даже базовых потребностей. Это скорее знак ваших серьезных намерений. Вы все находитесь под крылом Империи. Но Империя — не мать, она бухгалтер. Всё, что вы получаете, уже кем-то оплачено. Если не вы — то ваш род. Если не род — то ваша будущая служба. Помните это, прежде чем жаловаться на трудности.

Я поймал себя на том, что слушаю внимательно. Не потому что было интересно, а потому что за каждым его словом чувствовалось что-то большее — будто он говорит не только об Академии, а обо всём мире.

Рука сама поднялась.

— Разрешите вопрос, — сказал я. — А если у студента нет средств для “вложений”, но есть… оригинальные ингредиенты?

Алдебрант приподнял бровь.

— Например?

Я усмехнулся.

— Перья болтливого попугая. Говорят, редкий катализатор наглости и выживания.

На секунду — тишина.

А потом зал взорвался смехом.

Птица возмущённо распушилась и заорала:

— Это клевета! Я редкий экземпляр, а не материал для зелий!

Алдебрант даже не моргнул.

— Юмор — полезное качество, студент Львов. Особенно, если умеете применять его вовремя. Но алхимики не оценят ваших экспериментов. Советую не путать талант с самоубийством.

Я кивнул:

— Учту, сэр.

Птица, всё ещё фыркая, улетела на балку под потолком и демонстративно отвернулась.

Аудитория гудела, кто-то шепнул: «С этим Львовым скучно не будет».

Мне же хотелось, чтобы хоть одна лекция прошла без бесплатного цирка.

Алдебрант продолжил, будто ничего не произошло:

— Итак, запомните: магия требует не только дара, но и дисциплины. Кто считает, что сможет достичь силы молитвами или вдохновением, — ошибается. Империя не признаёт чудес. Только результаты, выраженные в числах и отчётах.

Он повернулся к доске, взмахнул рукой — в воздухе возникла карта мира.

Пять материков, пять сияющих точек — Разломы.

— Это — основа нашей цивилизации. Разломы дали нам силу, энергию, магию, но и цепи.

Без них мы не существовали бы, но из-за них — никогда не будем по-настоящему свободны. Ни Империя, ни вы. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и честные.

Мне вдруг вспомнился хранитель лабиринта и его тихий голос: «Магия не делает сильным. Она делает зависимым.»

Странно, но эти двое говорили почти об одном и том же.

Птица сверху произнесла негромко, будто себе:

— Слушай внимательно, Двуногий. Иногда даже старые вороны несут правду.

Я только кивнул.

Лекция продолжалась, но в голове осел только один вывод — здесь, в Академии, знания измеряются не глубиной, а стоимостью.

И, кажется, у меня был самый бедный кошелёк в аудитории. Ну или почти самый бедный. Я бросил взгляд на Кирю.

Алдебрант Сергеевич чуть повернулся к магической доске. Взмахом руки он вызвал проекцию — пульсирующую карту мира, на которой огнём светились пять сияющих точек.

Они будто дышали, посылая в пространство волны энергии.

— А теперь, — сказал он, — немного истории. Или, если угодно, напоминание, почему вы вообще здесь.

Зал притих.

Даже мой пернатый спутник на балке смолк, склонив голову набок.

— Первые Разломы, — продолжил Алдебрант, — появились задолго до того, как люди стали их так именовать. Сначала — как трещины в воздухе, потом — как бездны, из которых шла энергия, способная выжечь всё живое.

Никто не знает, откуда они пришли. Никто не помнит первых магов, но именно они научились брать из Разломов силу.

Он ткнул в первую точку на карте — огромный красный овал в центре материка.

— Великий Разлом Евразии. Самый древний. Здесь зародилась Империя. Здесь мы впервые увидели, что энергия может быть не только проклятием, но и инструментом.

Свет на карте дрогнул, и рядом вспыхнули четыре других точки.

— Остальные — в Австралии, Африке, северной и южной Америке. Пять великих источников, от которых питается вся цивилизация. Мы живём на потоках магии. Она в воздухе, в воде, в теле каждого из вас. Без неё не будет ни света, ни жизни. Если потоки иссякнут — Империя рухнет за один день.

Я слушал, и слова странно отзывались в груди — будто где-то глубоко откликалось нечто похожее.

— С тех времён человечество разделилось на тех, кто способен управлять энергией, и тех, кто лишь ею пользуется. Дар — не заслуга, а мутация, последствие контакта с Разломом. И именно поэтому мы, маги, обязаны служить Империи. Мы не хозяева этой силы. Мы — её наследники и заложники одновременно.

Он взял мел и начертил в воздухе круг, разделив его на сектора.

— Восемь базовых стихий: огонь, вода, земля, воздух, свет, тьма, жизнь и смерть. Об остальных вам знать пока рановато. Всё равно не поймёте.

Свет и жизнь — проявление порядка, тьма и смерть — его противоположность.

В Российской Империи магия тьмы и смерти не запрещена, но не приветствуется. Слишком много тех, кто пытался использовать ими неосторожно.

— Кроме базовых, существуют подстихии: металл, лёд, молния, песок, яд. Это гибридные формы, появившиеся из соединения основных направлений.

На задних рядах кто-то шепнул:

— А великие разломы можно закрыть?

Алдебрант даже не обернулся:

— Можно замедлить. Но не закрыть. Любая попытка — самоубийство. Те, кто пытался, либо исчезали, либо становились тем, что мы называем “бездушными”.

Птица сверху пробормотала еле слышно:

— Или богами.

Я приподнял взгляд, но Алдебрант продолжал, не заметив:

— Академия обучает магов всех направлений. Одни идут в военные корпуса — стихийники, бойцы, защитники Империи. Другие становятся исследователями, алхимиками, инженерами, создают артефакты и новые формы каналов. Есть целители, есть заклинатели стихий. Каждый служит делу сохранения равновесия.

Карта сменилась — на ней появились сияющие гербы.

— А над всеми стоят Великие Князья и Император. У них дары иного уровня, например Рюриковичи. Они не управляют стихиями напрямую. Их дар — не одна из восьми, а управляющий принцип, энергия в чистом виде.

Они — потомки первых магов, тех, кто сумел удержать поток Разломов в равновесии.

Кто-то поднял руку:

— Простите, выходит, они универсалы?

— Нет, — спокойно ответил Алдебрант. — Универсалы — бесполезны. Рюриковичи не объединяют стихии, они просто стоят над ними. Их сила — результат чистой концентрации, а не смешения. Потому они одни из Великих.

Я краем глаза взглянул на Анастасию. Она смотрела вперёд, но пальцы сжала сильнее, чем следовало.

Похожая сила... только фамилия другая. Хованская. И почему она избегает говорить о семье? В голове тут же мелькнула мысль — опасная, как искра над сухой бумагой. Если она из той же крови, зачем скрывать?

Птица, будто почувствовав, тихо шепнула с балки:

— Не смотри так, Двуногий. Некоторые тайны не любят зрителей.

Я сделал вид, что не услышал.

Алдебрант тем временем продолжал:

— Помимо стихийников, существуют заклинатели — те, кто управляют потоками, усиливают или перенаправляют магию. Они на ступень выше универсалов, но всё ещё ограничены чужой силой. Без них не обходится ни одно крупное заклинание. Однако уважением их не балуют — слишком зависимы от других.

Он замолчал, давая классу переварить информацию. В это мгновение Киря, сидевший чуть впереди, поднял руку.

— Простите, а как же древние универсалы из легенд? Те, что могли управлять всеми стихиями? Они ведь были сильнее всех.

Алдебрант опустил мел и устало потер переносицу.

— Мы здесь изучаем реальность, молодой человек, а не детские сказки. Универсалы не существуют в природе. Их поток нестабилен, структура распадается. Иногда такой маг успевает достичь родства с одной стихией и становится нормальным стихийником. Но чаще — выгорает, теряет рассудок и жизнь.

Класс замолк. А в воздухе будто похолодало.

Киря тихо буркнул:

— Приятно осознавать, что тебя официально списали в брак.

Я ответил, не глядя:

— Ошибки иногда создают новое.

Птица кивнула сверху:

— Или разрушают старое. Что, по сути, одно и то же.

Взгляд Алдебранта задержался на мне.

— Львов. Раз вы любите шутить, запомните одну вещь: Империя не нуждается в универсалах. Она нуждается в тех, кто умеет выполнять приказы.

— Учту, — ответил я.

Хотя внутри уже знал, что именно это я делать не собираюсь.

Когда лекция закончилась, аудитория зашумела — скрипели стулья, хлопали тетради, кто-то спорил о Разломах, кто-то обсуждал силу Рюриковичей.

А я сидел, слушая этот гул, и чувствовал, как в груди ещё отзываются слова Алдебранта:

«Империя не нуждается в универсалах.»

Сказано было спокойно, без злобы — но именно в этом спокойствии и чувствовался приговор.

Киря, стоявший у парты, зевнул и покачал головой:

— Ну и лекция. По-моему, он нас уже всех похоронил.

Я усмехнулся:

— Всех — вряд ли. Тебя с твоим пламенем Империя ещё как оценит. Вот меня — разве что на эксперименты.

— Не говори глупостей, — фыркнул он. — Ты пережил лабиринт. Да и универсал — это звучит... необычно. Может, не так плохо, как они говорят.

— В устах Империи «необычно» — синоним «опасно».

Анастасия стояла у окна, задумчивая, глядя куда-то вдаль.

Солнце пробивалось сквозь стекло и ложилось на её волосы мягким золотом.

— Что-то не так? — спросил я.

— Всё так, — ответила она после паузы. — Просто не люблю, когда правду выдают за оправдание.

— Про Рюриковичей? — уточнил я.

Она кивнула.

— И про них тоже. В Академии всё построено на идее, что кто-то рождается выше остальных. Это удобно.

Киря хмыкнул:

— А ещё удобно, когда эти «высшие» во время войны прячутся за спинами обычных стихийников.

Птица, до сих пор молчавшая на балке, вмешалась с привычной наглостью:

— Конечно. Удобство — основа цивилизации. Кто-то думает, кто-то горит. Ты, например, Киря, горишь буквально.

— Спасибо за напоминание, — буркнул он. — Может, и тебя как-нибудь поджарю для равновесия.

— Осторожнее, — ответила птица, — я не подаюсь жарке, я философствую.

Мы рассмеялись, но смех быстро сошёл на нет.

За окном над башнями висел прозрачный купол защиты Академии — тонкая сеть магических линий, похожая на паутину.

Красиво — и в то же время напоминало клетку.

Я перевёл взгляд на Анастасию.

Её мантия чуть сияла изнутри, как будто светилась не ткань, а воздух вокруг.

Контроль идеальный — ни перебора, ни утечек.

Так не держат обычные маги, даже благородные.

Это был уровень, о котором Алдебрант говорил — «управляющие потоки».

Значит, не просто так фамилия Хованская.

Но почему не Рюрикович?

— Ты ведь не случайно молчишь, да? — спросил я тихо.

— О чём?

— О том, кем на самом деле являешься.

Анастасия взглянула на меня. В её глазах мелькнуло что-то между предупреждением и просьбой.

— Лучше не задавай этот вопрос, Кирилл. Пока рано.

— «Пока»? Значит, когда-то можно будет?

— Может быть. Если доживём до того момента.

Глава 4

Она направилась к двери.

Киря проводил её взглядом:

— Ты опять копаешь туда, куда нормальные люди даже взгляд не бросают.

— А я, видимо, не из нормальных.

— Это я уже давно понял, — усмехнулся он. — Пошли, пока твой попугай не устроил лекцию о вечности.

— Поздно, — отозвалась птица сверху. — Вечность — это просто бесконечная очередь на перераспределение энергии.

Мы вышли из аудитории.

Коридоры Академии гудели, витражи отражали солнечные лучи, где-то вдали смеялись студенты.

Жизнь казалась яркой, упорядоченной, почти идеальной.

Но я чувствовал — под этой гладью что-то шевелится.

То ли тревога, то ли зов.

То самое пульсирующее тепло под кожей — не огонь, не свет, не воздух.

Просто энергия — сырая, первичная.

Она не принадлежала ни одной стихии, и именно поэтому я понимал, почему Алдебрант называл таких, как я, ошибкой.

Если это ошибка, то пусть будет моей.

Птица клюнула в воротник:

— Не хмурься, Двуногий.

— Думаю.

— Опять? Думаешь — значит, живой. Только не думай слишком громко, а то услышат.

— Кто?

— Те, кто давно ждёт, когда ты перестанешь быть случайностью.

Двор Академии к вечеру опустел. Над крышами уже поднимались огни — синие, зелёные, золотые — магические фонари зажигались сами, реагируя на спад солнечного света.

Мы с Кирей шли по мощёной дорожке между учебных корпусов, обсуждая лекцию Алдебранта Сергеевича.

— Думаешь, он серьёзно про то, что универсалы “распадаются”? — спросил Киря.

— Если судить по его выражению лица — вполне, — ответил я. — Впрочем, он и кашу, наверное, с таким же видом ест.

Попугай на моём плече издал утробное хмыканье:

— Ещё бы! С таким лицом можно преподавать на кладбище.

Мы не успели дойти до фонтана, как дорогу перегородила группа студентов в алых мантиях — боевой факультет, огонь и лёд.

Впереди — высокий парень с белыми, почти серебристыми волосами, и холодной улыбкой. На груди — герб с серебряным волком, а в глазах — скука и раздражение.

— Ну надо же, — сказал он громко, чтобы все вокруг услышали. — Универсал! Какого лешего ты припёрся в Академию?

— Мимо проходил, — ответил я, не останавливаясь.

Но он шагнул вперёд, перегородив путь.

— А вдруг твоя неполноценность заразна? — в голосе сквозил яд. — Не хотелось бы подцепить что-нибудь от… мусора, который не знает даже своей стихии.

Киря напрягся, глаза вспыхнули оранжевым — признак готового заклинания.

— Остынь, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо. — Тут ледышка и без того тает от злобы.

Толпа за спиной парня прыснула со смехом.

Морозов — а кто бы ещё, с таким тоном — побледнел от ярости.

— Следи за языком, выродок.

— Стараюсь, — ответил я. — Но рядом с тобой трудно, воздух как-то… переохлаждает интеллект.

Попугай тут же добавил с выражением:

— А у некоторых он вообще в спячке, судя по температуре тела.

Смех студентов стал громче.

Морозов резко шагнул вперёд, и тонкий слой инея тут же покрыл брусчатку под его ногами.

Воздух похолодел.

— Раз уж тебе нравится играть словами, давай попробуем чем-то повеселее. — Он наклонил голову, словно разглядывая меня. — Дуэль. Завтра.

— Дуэль? — переспросил я. — С тобой?

— Или ты боишься?

Киря хотел что-то сказать, но я опередил:

— Нет. Просто пытаюсь вспомнить, как не испарить ледышку во время дуэли.

Толпа зашумела.

Морозов выпрямился, холодная улыбка снова вернулась.

— Значит, согласен. Арена в восемь утра. Без артефактов, без поддержки. Если доживёшь — может, даже научишься вести себя как подобает аристократу, в твоем случае — отребью.

Он повернулся и ушёл, не оборачиваясь. За ним — вся его свита, шурша мантиями.

На земле остались тонкие полосы инея, которые таяли под вечерним воздухом.

Киря выругался:

— Зачем ты согласился? Он не просто сильный. Он сын барона Морозова, у него уже третья ступень родства с льдом! Да, он тоже адепт, но очень сильный!

— Тем интереснее.

— Да ты псих.

— Возможно. Но это не имеет значения. Завтра будет весело.

Попугай склонил голову набок и удовлетворённо произнёс:

— Наконец-то! Мой двуногий решил умереть эффектно.

Арена Академии напоминала огромный амфитеатр. Каменные круги, старые руны по периметру, которые шептались под утренним солнцем.

На трибунах уже собралась половина студентов — кто ради любопытства, кто ради зрелища. Универсалы в Академии были редкостью, а их дуэли — чем-то вроде бесплатного театра.

Я стоял в центре арены, без артефактов, без мантии факультета. Простая одежда, усиление в руках и ногах — всё, что было.

Попугай устроился на балюстраде, наблюдая с видом эксперта.

— Я сделал ставку на твоё поражение, — сообщил он. — Но чисто для прикрытия. Победишь — купим дом побольше.

— Щедро, — ответил я, проверяя дыхание. — Главное, не комментируй.

— Без комментариев, — сказал он и тут же добавил: — Хотя я бы поставил щит повыше.

Вход на арену открылся, и появился Сергей Морозов.

Вышел уверенно, неторопливо, будто уже знал результат.

Белые волосы, лёгкая броня, на плечах — накидка с гербом его дома.

Толпа загудела.

— Сын барона, — шепнул кто-то. — Младший, но говорят, уже близок к званию мага.

— Универсалу не повезло, — ответил другой. — Тот рассыпется морозной пылью или станет ледяной статуей — без разницы.

Морозов остановился напротив меня, а холод от его ауры ощутимо прошёл по коже.

Руны арены засияли синим, фиксируя начало поединка.

Судья — старший преподаватель боевого факультета — поднял руку.

— Дуэль по правилам Академии. До сдачи или невозможности сражаться одной или обеих сторон. Без вмешательства третьих лиц. Начали.

Морозов улыбнулся.

— Не переживай, универсал. Я аккуратно.

Он шагнул вперёд, и сразу же воздух наполнился инеем.

Поток холода прошёлся по земле, превращая песок арены в кристаллы льда.

Я успел отпрыгнуть, чувствуя, как подошвы ботинок хрустят.

Он атаковал быстро, словно играл.

Сфера льда — щит, вторая — копьё, которое взорвалось о землю передо мной.

Пламя боли обожгло плечо.

Я усилил мышцы, бросился в сторону, попытался обойти с фланга — без шансов.

Его контроль идеален, каждое движение выверено, а холод душит воздух.

Крики с трибун:

— “Всё! Универсал не продержится и минуты!”

— “Вот вам и особенный! Хотя это не про него же.”

Я встал, вытер кровь со щеки.

Он ухмылялся, как кот, поймавший мышь.

— Ну что, как ощущения, бездарь? Магия не слушается?

— Да я тебя и без магии уделаю.

Толпа снова загудела, но Морозову было не до смеха.

Он взмахнул рукой, формируя ледяное копьё, и метнул прямо в грудь.

Мир будто замер. Я не думал — просто двинулся. В груди — вспышка. В горле — вкус железа и жара. Секунда — и мир окутал свет.

Огненная волна рванула наружу, словно из самой земли.

Никаких слов, никаких жестов — просто вспышка, чистая, яркая, с оттенком золота.

Лёд треснул, руны мигнули, а воздух взвился жаром.

Защитный купол едва выдержал.

Когда свет рассеялся, я стоял посреди обугленной арены.

Руки дрожали, на коже — следы ожогов.

Попугай хлопал крыльями на трибуне и восторженно орал:

— Да! Вот это фейерверк! Моё поражение того стоило!

Морозов лежал в пяти метрах, вокруг него — пар и обугленная земля.

Он пошевелился, сел… и я понял, что у него сгорела вся одежда.

Абсолютно вся.

Толпа взорвалась смехом.

Кто-то крикнул:

— “Вот это обряд очищения!”

— “Морозов, тебе идёт натуральный стиль!”

Я тяжело выдохнул и опустился на колено.

Энергия уходила так же быстро, как пришла.

Преподаватель подошёл, проверил состояние участников, нахмурился.

— Артефактов не использовано. Источник вспышки — неизвестен. Дуэль окончена. Победа — за Львовым.

Толпа снова загудела.

Морозов вскочил, лицо пылало не меньше, чем арена.

— Он использовал артефакт! Это невозможно без артефакта!

— Ищи, — ответил я спокойно. — Если найдёшь, можешь оставить себе.

Он хотел что-то крикнуть, но преподаватель поднял руку:

— Хватит. Решение принято. Нарушений нет.

Мысли в голове спутались.

Я чувствовал странное тепло — не просто остаток пламени, а нечто живое, будто где-то глубоко внутри меня откликнулся разлом.

Попугай спланировал на плечо и шепнул:

— Ну что, Двуногий, теперь ты официально опасен.

— Кажется, да, — ответил я.

— Тогда поздравляю. В этом мире это лучший комплимент.

После дуэли меня отпустили даже не проведя дополнительных проверок.

Каждый преподаватель, мимо которого я проходил, смотрел одинаково: как на бомбу с замедленным заклинанием.

Никто не сказал ни слова, но в этих молчаливых взглядах слышалось всё — “он опасен”, “не должен был выжить”, “что-то в нём не так”.

Киря встретил меня у выхода с арены.

— Ты в порядке?

— Почти, — ответил я. — Морозов теперь точно не будет мерзнуть.

— Шутник, — вздохнул он. — Ты хоть понимаешь, что сотворил? Там половина арены обуглилась. Это не просто вспышка магии — это была чистая стихия!

— Знаю, — сказал я, глядя на обожжённые ладони. — Я её чувствовал.

— Тогда постарайся больше её не чувствовать, ладно? Иначе нас всех вычеркнут из списка живых.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл, оставив за собой запах гари и тревоги.

Учебный день прошёл, на удивление, спокойно. Студенты меня сторонились, хоть и шептались о чём-то, поглядывая в мою сторону.

Комната в общежитии встретила тишиной.

Солнце уже клонилось к закату, за окнами мерцали барьеры Академии — плавные линии энергии, похожие на сеть над городом.

Я сел на кровать, облокотился о стену и попытался отдышаться.

Руки дрожали, будто вспышка всё ещё бродила под кожей, не желая уходить.

Попугай сидел на подоконнике и рассматривал меня, склонив голову набок.

— Ну что, Абсолют, поздравляю. Родство с огнём даёт о себе знать.

— Да, заметил, — пробормотал я. — Тепло, светло, весело.

— И смертельно, — уточнил он. — Такие вспышки не случаются просто так. Это не фокус и не случайное заклинание. Это пробуждение.

Я посмотрел на него устало.

— Пробуждение звучит оптимистично.

— Не в этом случае, — заметил он. — Сила, которую ты вызвал, не стихийная. Это сырой поток. Он проходит через тебя, но не принадлежит тебе.

— Спасибо за диагноз. Есть прогноз?

— Умеренно плачевный. — Птица взмахнула крылом. — Если не научишься контролировать, однажды сгоришь.

— Прямо как лампа?

— Примерно. Только лампа не орёт, когда взрывается.

Я хмыкнул, но внутри всё сжалось.

Сила должна быть живой… — вспомнил я слова из старой книги.

Тогда они казались метафорой, а теперь звучали как предупреждение.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я научусь контролировать.

— Не “допустим”, — перебил попугай. — Тут “иначе сдохнешь”.

Он спрыгнул с подоконника, прошёлся по столу и остановился напротив меня.

— И не только ты. Вспышка, как сегодня, способна испепелить половину Академии. Если сгоришь, взрывом накроет всех в радиусе ста метров.

Я выдохнул и прикрыл глаза.

— Приятная перспектива. Может, сразу переселюсь в подвал?

— Бесполезно. Подвал не спасёт. Только контроль.

Я открыл глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Огонь у тебя не обычный. Он не просто жжёт, он очищает. Я чувствовал, как поток пошёл — не из окружающего мира, а из ядра. Это не вспышка дара, это инстинкт выживания самой сути.

Я молчал.

Не хотелось верить, но слова птицы ложились на всё, что произошло в лабиринте.

Если это правда, то сила, что проснулась во мне, — не просто огонь. Это отражение самого мира.

— Значит, я теперь ходячее стихийное бедствие?

— Примерно, — сказал попугай, усаживаясь на спинку кресла. — Только не зазнавайся. Бедствия хотя бы понимают, когда им пора остановиться.

— А я нет?

— Пока — нет. Но у тебя есть шанс. И, что удивительно, мне даже интересно, доживёшь ли ты до конца семестра.

Я усмехнулся.

— Твоя забота звучит как оскорбление.

— Всё зависит от точки зрения.

Он затих, глядя в окно, где над куполом Академии дрожал красноватый отсвет — тонкий шлейф магии, оставшийся после дуэли.

Я тоже смотрел туда.

Если эта сила — мой дар, то, возможно, и моя гибель.

Но где-то в глубине груди, среди жара и боли, теплилось другое чувство — знакомое, упрямое.

Я хочу жить. И разобраться, что это было.

— Спать будешь? — спросил попугай.

— Если не загорюсь.

— Тогда доброй ночи, факел.

Я не ответил. Но долго ещё видел во сне огонь — не разрушительный, а тёплый, живой. И голос, шепчущий из глубины пламени:

«Ты слышишь меня, Кирилл?»

Утро началось с головной боли и запаха озона. Вчерашний выброс стих — не исчез. В груди было непривычно легко, будто сняли старый груз.

— Жив, — констатировал попугай с шкафа. — Значит, пока в норме.

— Нормально. Даже есть хочется.

— Это до обеда. К полудню придут умники с приборами — решать, ты стихийник, чудо или ходячая катастрофа.

Он не ошибся. К полудню за мной действительно пришли.

Комната диагностики напоминала лабораторию алхимика и допросную одновременно: руны на стенах, кристаллы, зеркала, чары контроля, несколько наставников и седой мужчина в белой мантии.

Тот самый тип, что никогда не улыбается, даже когда получает премию.

— Студент Львов, — произнёс он сухо. — После вчерашнего инцидента Совет Академии постановил провести полную диагностику вашего магического статуса.

— Инцидентом у нас теперь называется поджаренный баронет? — уточнил я.

Старик не улыбнулся.

— Инцидентом у нас называется неконтролируемый выброс стихийной энергии, приведший к повреждению инфраструктуры Академии.

Проверка длилась больше часа. Руны жгли кожу, потоки маны проходили через тело, в голове звенело. Кристаллы вспыхивали и гасли — красный, золотой, белый. Преподаватели переглядывались, что-то записывали.

Наконец старший поднял глаза.

— Интересно, — сказал он, и впервые в его голосе появилась тень любопытства. — Мы ожидали нестабильность универсала, но получаем… структуру.

— Что значит “структура”? — спросил я.

— Ваша энергия организована, но не полностью закреплена в одной стихии. Однако преобладание есть — огонь.

Он сделал паузу и добавил:

— И, судя по интенсивности, не простой огонь, а живой, с элементами светоносной магии.

Другой преподаватель пробормотал:

— Редкий случай. Универсал с закреплением. Если выживёт — может стать полноценным стихийником.

Я усмехнулся.

— Отлично. Теперь я не ошибка природы, а интересный экземпляр.

— Не иронизируйте, — сказал старший. — Ваш дар нестабилен. Поток магии в теле превышает норму. Если вы не найдёте способ регулярно сбрасывать излишки, возможны повторные выбросы.

— А если найду?

— Тогда вы станете магом огня. Настоящим.

Птица, до этого молчавшая на шкафу, вмешалась:

— Или тостом. Всё зависит от аккуратности.

Старик хмуро посмотрел на попугая, потом на меня.

— У вас... уникальный фамильяр.

— Он не мой, — сказал я. — Он просто не уходит.

— Тем более странно.

Через час всё закончилось. Меня вызвали в кабинет декана. Тот сидел за массивным столом, листая отчёты, и говорил без лишних эмоций:

— Совет Академии постановил, что вы нуждаетесь в особой программе обучения.

— Особой — это как?

— Часть занятий вы будете проходить с боевыми факультетами — контроль и применение огня.

Другая часть — со стихийниками, где изучают взаимодействие энергий. И, — он поднял взгляд, — вам назначены индивидуальные занятия с магическим психологом.

— Психологом?

— Для стабилизации эмоционального фона. Подобные вспышки напрямую зависят от состояния сознания.

Я хотел возразить, но он перебил:

— Это не наказание, Львов. Это шанс. Таких, как вы, в истории немного. Кто-то погибает, кто-то становится легендой.

Он отложил бумаги и добавил:

— Ваша сила — огонь. Но если позволите ему править собой, вы сгорите.

Вечером я сидел на ступенях у фонтана. Вода поблёскивала в свете заката, а внутри всё было странно спокойно.

Пламя больше не рвалось наружу. Оно просто было.

Тёплое, живое, будто приняло меня.

— И что теперь? — спросил я у попугая.

— Теперь ты огонь, который не знает, куда гореть, — ответил он. — Либо научишься направлять себя, либо станешь новым Разломом.

Я усмехнулся.

— Звучит вдохновляюще.

— Всё, что не убивает, — делает хорошее зрелище.

Глава 5

Я посмотрел на отражение в воде. На мгновение показалось, что глаза вспыхнули янтарным светом. И впервые с момента начала магического пути я не чувствовал себя чужим. А сейчас нужно к мозгоправу. Лучшее решение перед сном.

Кабинет магического психолога оказался не тем, чего я ожидал. Без запаха ладанок, без стола для допросов и цепей для буйных студентов. Просто комната, залитая мягким светом. Кресла, стеклянные шары на полках, аромат кофе и лёгкий гул успокаивающего заклинания.

За столом — женщина лет сорока, в очках с хрустальными линзами. Магия от неё не чувствовалась вовсе — будто она обычная.

И от этого становилось только тревожнее.

— Студент Львов, — сказала она, улыбнувшись. — Проходите. Можете сесть.

— А если не сяду?

— Тогда будете стоять. Но вы всё равно здесь надолго.

Я опустился в кресло. Попугай расположился на подлокотнике и смотрел на неё с видом инспектора.

— Итак, — начала она спокойно. — После вашей вспышки Совет поручил мне наблюдать за вашим состоянием. Не как за пациентом, а как за... объектом нестандартного пробуждения.

— Звучит как табличка «Не трясти».

— Скорее «Не перегревать». И давайте сразу: без стабилизации доступ к боевым практикам вам ограничат.

— Пряник где?

— Пряник — вы живы.

Она открыла папку и пробежала глазами по строчкам.

— У вас зафиксировано устойчивое родство с огненной стихией, однако при сканировании обнаружены следы других потоков — слабых, но разнородных.

— Слабых?

— Не хаотичных, — поправила она. — Просто неоформленных. Как будто ваше тело… пробует все стихии, но ни с одной не соединяется полностью. Что не удивительно, ведь изначально вы числитесь как универсал.

Я молчал, глядя на стену. Мысль, которая уже несколько дней крутилась в голове, наконец обрела форму.

— Я не хочу становиться адептом одной стихии, — сказал я тихо. — Ни огня, ни воды, ни какой-либо другой.

— Почему?

— Потому что ограничение — это просто другая форма тюрьмы.Все говорят, что магия — дар, но стоит тебе выбрать одну силу — и всё, ты заключён в ней навсегда. А я… я хочу большего. Хочу почувствовать каждую стихию, понять их все. Главное — не сдохнуть на этом пути.

Женщина подняла глаза. В её взгляде мелькнуло не осуждение, а... любопытство.

— Смело, — сказала она. — И, пожалуй, безумно. Но иногда именно безумие двигает прогресс.

— Приятно быть вкладом в науку.

— Главное, чтобы вас потом не изучали по частям.

Попугай хмыкнул.

— О, я знал, что этот разговор плохо закончится. Он решил собрать коллекцию стихий. Следующим шагом будет — “а давайте объединим их все и посмотрим, что получится”.

— Ты преувеличиваешь, — сказал я.

— Нет, я цитирую твои мысли, — парировал попугай.

Психолог усмехнулась:

— Хороший фамильяр.

— Плохой, — ответил я. — Слишком болтливый.

Она отложила папку.

— Ладно, Кирилл. Сосредоточимся на первом этапе. Вы должны научиться различать уровни напряжения потока. Когда вы чувствуете, что внутри слишком жарко — не держите. Ваша задача — найти безопасные способы разрядки.

— Сжечь аудиторию не подойдёт?

— Только если на экзамене.

Она улыбнулась чуть шире.

— И помните: вы не должны бороться с огнём. Вам нужно научиться слушать его.

Я кивнул, хотя не был уверен, что понял. Пламя нельзя “слушать” — оно не говорит. Оно просто живёт. Когда я вышел из кабинета, попугай всё ещё молчал.

Лишь на лестнице пробормотал:

— “Главное — не сдохнуть.” Ты вслух это сказал, между прочим.

— Ну и что?

— А то, что теперь она точно подумает, будто ты ненормальный.

— Пусть думает. Главное чтобы не мешала мне разбираться в стихиях.

— Если и так — лишь бы ты не взорвал меня вместе с собой.

— Учту, — сказал я. — Но обещать не буду.

Птица вздохнула.

— Прекрасно. Я, кажется, единственный в Академии, кто мечтает не дожить до твоего диплома.

Следующий день начался с занятий физической культурой. Точнее меня направили к боевикам.

Боевой полигон Академии находился за основным корпусом — огромная площадка, выложенная зачарованным камнем, на котором даже огонь оставлял лишь копоть.

Утро было прохладным, небо затянуто лёгкой дымкой.

Я стоял в строю вместе с новыми “товарищами по факультету” и чувствовал, как по мне скользят любопытные взгляды.

Шёпот не заставил себя ждать:

— Это кто?

— Универсал.

— Серьёзно? Каким ветром сюда аристократа занесло?

— Аристократа? Да брось, это тот самый! Что Морозову ритуал очищения проводил!

— Ааа, тот! Так это он поджёг половину арены?

— Говорят, случайно.

— Конечно, случайно. Как и то, что Морозов теперь из комнаты не выходит.

Я вздохнул. Прекрасно. Теперь я не просто универсал, я достопримечательность.

Инструктор — сухощавый мужчина с шрамом через левую бровь — прошёлся вдоль строя.

— На площадке неважно, кто вы — сын барона или чернорабочего. Здесь решает не титул, а результат. Если кто-то не выдержит — дверь вон там.

Он посмотрел прямо на меня.

— Особенно это касается тех, кто пришёл к нам по “особой программе”.

— Учту, — ответил я.

— Надеюсь. Боевой факультет — не место для прогулок и не санаторий для нестабильных.

Рядом кто-то хмыкнул. Я обернулся — и замер. Киря. Стоял в третьем ряду, в алой мантии с символом огня, и ухмылялся.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — сказал я.

— А чего удивляться? — пожал плечами он. — У меня дар огня, путь очевиден.

— Ну, удачи нам обоим.

— Тебе она нужнее, — усмехнулся Киря. — Если что, я не буду тебя тушить.

Инструктор рявкнул:

— Разговоры прекратить! Начинаем разминку!

Разминка у боевиков отличалась от обычных занятий. Никаких формальных упражнений — сразу практическая часть. Нас построили полукругом и выдали задание: контролируемый выброс.

Каждый должен был направить энергию в сферу и удерживать её в стабильном состоянии не меньше десяти секунд.

— Кто перегреет — получает штрафное. Кто не дотянет — двойное, — предупредил инструктор.

Первые трое справились без проблем — их сферы сияли ровным пламенем, почти идеальной формы. Потом подошёл Киря. Огонь вспыхнул у него в ладонях, мягкий, послушный.

Инструктор кивнул одобрительно:

— Отличный контроль. Потенциал виден сразу.

Я подошёл последним. Все притихли.

Попугай, устроившийся на тренировочной мачте, прокомментировал громко:

— Готовьтесь, сейчас будет или красиво, или очень дорого.

Я закрыл глаза, сосредоточился. Тепло пошло изнутри — знакомое, сильное, живое. Я попытался собрать его, удержать… но поток был как живая река.

Стоило сосредоточиться чуть сильнее — и пламя рвануло вверх, превратив сферу в столб огня.

Инструктор едва успел поставить барьер.

Волна жара прошла по площадке, несколько студентов отшатнулись от неожиданности.

Когда дым рассеялся, я стоял посреди чёрного круга, а на моих ботинках тлели края ткани.

Инструктор выругался:

— Львов! Мы сказали “удержать”, а не “взорвать”!

— Простите, — ответил я. — Не привык к малым дозам.

Толпа заржала.

— Ну точно он!

— Очистительное пламя, часть вторая!

— Ставлю, что к концу недели он подожжёт общежитие!

Киря подошёл, когда все начали расходиться.

— Ну и шоу ты устроил.

— Хотел просто попробовать.

— Попробовал — и устроил пожар. Типично.

Он ухмыльнулся и хлопнул меня по плечу.

— Не переживай. Для первого раза неплохо. Хотя, если ты снова поджаришь кого-то — смотри чтобы меня рядом не было, хорошо?

— Хорошо, — ответил я.

— И всё же... — он стал серьёзен. — Контроль, Кир. Это важно. Мы оба знаем, чем заканчиваются неконтролируемые выбросы.

Я кивнул, глядя на собственные ладони.

Пламя не рвалось наружу, но где-то глубоко внутри тлело, будто напоминало: я рядом, стоит лишь позвать.

Попугай взмахнул крыльями и произнёс философски:

— Одни мечтают зажечь мир, другие — просто выжить после первой искры. Ты, кажется, совмещаешь оба варианта.

— Главное, чтобы не сгорел раньше, чем пойму, как это работает, — ответил я.

— О, в тебе говорит оптимизм! — усмехнулся попугай. — Или посмертный рефлекс.

Я рассмеялся, но внутри понимал — смеяться рано.

Огонь не отпускает тех, кого выбрал.

Он ждёт.

После тренировки, когда большинство студентов уже разошлось, я остался на площадке, помогая заклинаниями подсушить участки земли, где огонь успел прогрызть камень.

Пламя теперь слушалось меня чуть лучше — будто устало и решило не спорить.

Инструктор наблюдал издали. Он стоял, скрестив руки, и не сводил с меня глаз.

Наконец подошёл, когда остальные ушли.

— Львов, — сказал он негромко. — Есть минутка?

— Если вы не собираетесь сдать меня в пожарной бригаде, то да, — ответил я.

Он хмыкнул и чуть улыбнулся.

— Признаться, я не ожидал, что универсал способен так стабилизировать чистый поток. Обычно они либо рассыпаются, либо вызывают хаос.

— А я, похоже, исключение.

— Вот именно. — Он обошёл площадку, глядя на обугленные узоры. — Выброс был мощный, но в нём чувствовалась структура. Огонь шёл не разрушая, а как контролируемый импульс. Вы не теряли сознание, не получили ожогов — значит, тело адаптировалось. Это редкость.

Он остановился рядом, глядя прямо.

— Возможно, вам неверно определили предрасположенность при поступлении. Такое случается. Редко, но бывает. У некоторых универсалов поздно “просыпается” доминирующая стихия, и тогда система воспринимает их как нестабильных.

— А вы думаете, я просто поздно дозрел? — спросил я.

— Возможно.

Он помолчал, потом добавил:

— Если хотите, могу предложить индивидуальные тренировки. Без протоколов и лишних глаз. Мы проверим, насколько далеко зашло ваше родство с огнём.

— И в чём ваш интерес? — спросил я прямо.

Инструктор усмехнулся.

— В любопытстве. Я преподаю уже двадцать лет и редко вижу что-то новое. А вы — редкий случай.

Он кивнул на обугленный полигон.

— Мне интересно, как далеко вы сможете дойти, прежде чем превратите тренировочную площадку в кратер.

Я ухмыльнулся.

— Значит, я для вас вроде лабораторной мыши?

— Скорее экспериментального пламени. Но да, можно и так.

Попугай, наблюдавший сверху, встрял:

— О, прекрасно! Теперь ты официально подопытный. Ещё пара шагов — и будут экскурсии: “Посмотрите, дети, это универсал в естественной среде”.

Инструктор поднял бровь:

— Говорящий фамильяр?

— Комментатор, — уточнил я. — Самоназначенный.

— Хм. Значит, вы вдвоём, — сказал он, скрывая улыбку. — Тем лучше. В понедельник к рассвету приходите сюда. Будем учить вас не превращать тренировку в стихийное бедствие.

— Приятно, когда в меня верят, — заметил я.

— Я не верю, — ответил он спокойно. — Я проверяю.

Он ушёл, оставив запах дыма и металла — странная смесь для мага, но, кажется, ему она шла.

Я остался стоять посреди площадки. Воздух был ещё тёплый, будто помнил утренний жар.

Пламя внутри тихо колыхалось — ровно, послушно, почти дружелюбно.

— Ну что, — сказал попугай. — Сначала ты универсал, потом полигон, теперь подопытный. Темп впечатляет.

— Зато не скучно.

— Да, — протянул он. — Вот только интересно: дойдёшь ли ты до конца курса целым, или диплом тебе будут вручать среди пепла и руин.

Я усмехнулся.

— Главное, чтобы я пеплом не стал.

Птица вздохнула:

— Знаешь, у некоторых — инстинкт самосохранения. У тебя, похоже, подписка на самоуничтожение.

— И всё же, — сказал я, глядя на потускневшие руны под ногами, — если я правда могу управлять этой стихией, то, может, не всё так плохо.

Попугай посмотрел на меня боком, крыло чуть дрогнуло.

— До тех пор, пока ты не решишь подружиться ещё с водой, воздухом и землёй. Тогда уже будет весело.

— Главное дожить до этой дружбы — ответил я.

После первой тренировки с боевым факультетом я чувствовал себя так, будто меня трижды обожгли, потом трижды выжали и забыли отжать обратно.

Огонь внутри всё ещё теплился, но слушался плохо — будто насильно заткнули вулкан крышкой из дисциплины.

Попугай на плече молчал, и это было тревожнее любого его комментария.

— Ты, кажется, начинаешь привыкать, — наконец сказал он. — Ни один преподаватель сегодня не кричал “прикройте его!” — прогресс налицо.

— Молчи, пока не сглазил, — буркнул я, направляясь к столовой.

Академическая столовая, как всегда, шумела. Первокурсники, старшекурсники, адепты всех факультетов — от белозолотых целителей до чёрно-красных боевиков.

С потолка свисали светящиеся кристаллы, а из-за прилавков доносился аромат жареного мяса, хлеба и, кажется, магического кофе.

Я взял поднос, наложил первое, второе и надежду, что хоть поесть удастся спокойно. И, конечно же, не удалось.

За дальним столом, в окружении разноцветных мантиий, сидел Сергей Морозов.

Теперь я знал его не только по имени, но и по характерному выражению лица “замороженная обида”.

Он ел медленно, но взгляд от тарелки не поднимал — хотя всем видом показывал, что помнит каждый сантиметр обугленной арены и особенно свой позор.

Ну что, Сергей, держись, — подумал я. Я, может, и поджигал арену, но ты тоже сгорел, социально. А нечего нарываться.

Я уже собирался сесть подальше, но в этот момент кто-то окликнул:

— Кирилл!

Я обернулся — и увидел Кирю, который пробирался сквозь толпу с подносом в руках и довольной ухмылкой.

Он выглядел бодро, хотя после тренировки должен был лежать где-нибудь под охлаждающим заклинанием.

— Ну здравствуй, герой дня, — сказал он, плюхаясь напротив. — Половина факультета уверена, что ты — эксперимент Академии по контролю стихий через поджоги.

— Да я вообще тихий и скромный, — сказал я. — Просто немного горячий.

— “Немного”, — передразнил Киря. — У нас инструктор после твоего выброса щит подзаряжал двадцать минут.

Попугай встрял:

— А я предупреждал, что у моего двуногого нестандартный подход к обучению: “учёба через возгорание”.

Киря расхохотался, и несколько студентов обернулись.

Морозов — тоже. Его глаза встретились с моими, и в них не было ничего, кроме холодной злости

Я не стал улыбаться, хотя очень хотелось.

— Кажется, один человек до сих пор не простил мне потерю гардероба, — сказал я.

— Да кто бы простил, — фыркнул Киря. — Его теперь дразнят то “факелом”, то "эксгибиционистом". Кстати, не знаешь что это за слово такое мудрёное? — я пожал плечами.

Он наклонился ближе и понизил голос:

— Ладно, слушай. Завтра первый выходной. Пошли в город?

— В город? После тренировок с огнём? — усмехнулся я. — Рискованно.

— Да ну тебя! — Киря махнул рукой. — Мы же не в бой идём. Просто пройтись, поесть, расслабиться.

Я прищурился.

— Ага. И совершенно случайно маршрут пройдёт мимо Марии?

Киря покраснел мгновенно.

— Ну… может быть.

— Соскучился?

— Естественно! — выпалил он. — Мы с ней почти не виделись с экзаменов, а тут эти тренировки, магия, дым, гарь… хочется хоть немного нормальности.

Попугай не удержался:

— Ха! Нормальность рядом с женщиной — миф древнее Разломов.

— Молчи, — отрезал Киря, но улыбка у него осталась.

Я рассмеялся.

— Ладно, идём. Всё равно выходной надо чем-то занять.

— Вот и отлично, — сказал Киря. — Встретимся у ворот после завтрака.

Когда он ушёл, я ещё раз посмотрел на Морозова. Тот уже отвернулся, но я видел, как его ложка слегка дрожала. Видимо, пламя моей “неполноценности” всё ещё жгло его гордость.

Попугай вздохнул.

— Ты понимаешь, что это не конец истории, да?

— Конечно. У нас впереди ещё сотни лекций, тренировок и, возможно, пара новых костров.

— Ну хоть честно, — буркнул он. — Тогда заранее предупреждаю: если попытаешься меня спалить, я на тебя пару вёдер воды вылью. — он на секунду задумался — Или лучше заранее тебя облить?

***

Редкий день — без строевых, дуэлей и запаха гари. Даже воздух над Академией казался чище, чем обычно. Первый выходной.

Киря уже ждал у ворот, сияя от удовольствия и начищенных сапог. На нём была выглаженная мантия, волосы уложены, амулет отполирован до блеска.

Выглядел он так, будто собирался не в город, а на смотрины у Императора.

— Не поверишь, но ты даже похож на приличного человека, — сказал я.

— Спасибо, я старался, — ответил он с ухмылкой. — Всё-таки не каждый день видишь Марию.

— А, значит, это не прогулка, а паломничество.

Попугай на плече вставил:

— Осталось только свечку в клюве понести.

Киря закатил глаза, но улыбку не спрятал. Мы двинулись вниз по дороге, к городу, под мягкий утренний свет. Город встретил нас шумом и запахами — смесью пряностей, дыма и алхимии.

Глава 6

Купцы на площади кричали о скидках, над головами летали птицы-почтальоны, по мостовой проехала повозка без лошадей. Как-то я упустил этот момент развития магии. Удобно же.

Магия здесь была не роскошью, а инструментом — от уличных фонарей до стихийных мусорщиков, убирающих листья и пыль.

Попугай вертел головой, восторженно щёлкая клювом:

— Обожаю цивилизацию! Столько глупостей и столько искушений на одном квадратном метре.

Мы свернули на боковую улицу, где шум стих. Каменные стены стали старше, окна — уже, вывески — потеряли свежую краску.

Тут город менялся.

Меньше блеска, больше истории.

И в самом его сердце — поместье.

Высокий забор из тёмного камня, местами покрытый трещинами, а за ним — дом, будто вырезанный из чужого времени.

Почерневшие башни, осыпавшаяся лепнина, следы магических ожогов на стенах.

Ни один мастер так не строил последние сто лет.

— Вот это ты, конечно, приобрёл, — протянул Киря, глядя на здание. — Оно выглядит как после штурма армии некромантов.

— Так и есть, — ответил я. — По документам, дом пережил “магическую катастрофу”. Что именно произошло — никто не говорит.

Влад рассказывал, что бумаги на владение оформляли через третьи руки, будто прежние хозяева хотели избавиться от места как можно скорее. Ну или этих хозяев так и не нашли.

Когда я пытался расспросить соседей, они только качали головой. Кто-то говорил, что здесь взорвался алхимический узел. Кто-то — что в подвале проводили эксперименты с Разломом.

А один старик вообще шепнул, что “дом помнит”. С тех пор я решил больше не спрашивать.

Пусть молчит, если хочет.

— Зато дёшево, — сказал я. — Всего-то семьдесят миллионов.

— Это дёшево? — вытаращил глаза Киря.

— Для города — да. Для меня — на тридцать жизней вперёд.

Попугай встрял:

— И каждая из них закончится одинаково — инфарктом при виде ежемесячного платежа.

Мы подошли к калитке. Флигель за домом выглядел куда живее: новая штукатурка, свежая крыша, окна сияли.

Изнутри доносился запах выпечки и чей-то голос.

— Кирилл! — раздалось весело. — Сколько лет, сколько искр!

Влад вышел первым — как всегда, в рабочей одежде, с пыльной рубахой и улыбкой до ушей.

— Решил проверить, не обвалился ли потолок?

— Скорее, не сгорел ли, — сказал я. — Последнее время у меня к этому талант.

Влад рассмеялся и махнул рукой:

— Заходите! Мария пирог печёт — праздник души и желудка.

Из двери выглянула Мария — простое платье, несколько выбившихся прядей, лёгкая улыбка.

— Проходите, — сказала она. — Осторожно, там инструменты и чертежи, папа с утра не убрал.

Мы вошли в флигель — чистый, тёплый, с запахом дерева, хлеба и смолы.

На полу — свитки с планами, на стенах — магические лампы.

Ремонт шёл полным ходом.

— Через пару месяцев, если стены не передумают стоять, можно будет переселяться, — гордо сказал Влад.

— А про главный дом? — спросил я, глядя в окно на чёрный фасад поместья.

Влад замялся на секунду.

— Там сложнее. Много старых чар, местами — неразрешимые. Лучше пока не трогать.

— А кто здесь жил раньше? — спросил я, как всегда, будто случайно.

Влад усмехнулся, не глядя.

— Никто не знает. Или не хочет знать.

И сразу сменил тему:

— Мария, неси пирог, пока он не остыл!

Я ничего не сказал. Но когда из окна на секунду блеснул отблеск света, отражённый от старой каменной башни, у меня внутри будто дрогнуло пламя.

Дом смотрел. И я не был уверен, что это просто фантазия.

Флигель оказался уютнее, чем можно было ожидать от временного жилья.

Мария ловко расставляла тарелки, Влад накладывал на стол горячий пирог и тушёное мясо, а я, впервые за утро, почувствовал запах не дыма и пыли, а чего-то нормального, человеческого.

— Угощайтесь, — сказал Влад, отрезая мне кусок. — Всё своими руками. Даже дрожжи магией не тронуты.

— Опасно, — заметил я. — Вдруг вкус натуральной еды "отговорит" меня от возвращения в академию.

Мария усмехнулась, а Киря уже успел набить рот и блаженно кивнул.

Попугай, восседавший на спинке стула, философски заявил:

— Всякая трапеза — это иллюзия покоя перед бурей.

— Замолчи, — хором сказали мы втроём.

Мы ели молча какое-то время, пока Влад не откинулся на спинку стула и, понизив голос, сказал:

— Кстати, о бурях. Я изучил часть тех досье, что ты мне передал.

Я поднял взгляд.

— И?

— Интересное дерьмо, — честно ответил он. — Особенно контакты по линии северных поставщиков. Там всё чище не бывает — бумаги оформлены идеально, но цепочка посредников странная. Одни и те же имена всплывают в разных договорах, но напрямую их связать нельзя. Будто кто-то специально переплетал сеть, чтобы запутать след.

Я кивнул.

— Похоже на их стиль.

— Осталось только понять, что с этим делать.

— Пока ничего, — сказал я. — Пусть лежат. Досье — оружие, но стрелять раньше времени нельзя. Когда придёт момент, мы найдём, куда прицелиться.

Мария поставила на стол чай, стараясь не вмешиваться в разговор, но слушала внимательно.

Киря, кажется, впервые за обед воздержался от шуток.

— Наши “друзья” не проявлялись? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Влад. — Всё по-прежнему. Их эликсиры всё так же гуляют по рынкам, но выше торговцев и исполнителей нить не поднимается. Либо кто-то тщательно заметает следы, либо у них очень серьезные покровители. Как мы и предполагали изначально.

Он на секунду замолчал, взглянув в окно, где за стеной возвышался мрачный силуэт дома.

— Да и некогда за ними следить. Сам видишь, сколько дел. Флигель ещё не достроен, крыша держится на честном слове и трёх заклинаниях, а если хотим восстановить дом — нужны люди.

— Что с набором? — спросил я.

— Потихоньку продвигается. Нашёл пару толковых каменщиков, один бывший артефактор — говорит, из старой школы. Есть пара молодых, с искрой. Им бы крышу и еду — будут работать без лишних вопросов.

— Надёжные?

— Вроде да. Но жильё пока негде готовить. Придётся подлатать второе крыло флигеля или часть подвала.

— Делай, как сочтёшь нужным, — сказал я. — Главное — чтобы без лишнего шума.

Влад усмехнулся.

— Ты как всегда осторожен.

— Осторожность дешевле проблем. Особенно когда не знаешь, кто ещё интересуется этим местом.

Попугай встрял, кивнув серьёзно:

— Или этим хозяином.

Влад поднял на меня взгляд, потом посмотрел на птицу.

— Он иронизирует или предупреждает?

— Обычно оба варианта сразу, — сказал я. — И, к сожалению, часто оказывается прав.

Влад вздохнул и наполнил всем кружки чаем.

— Что ж, хозяин, поместье твоё, проблемы тоже. Я делаю, что могу.

— Я знаю, — ответил я. — И ценю это.

На мгновение воцарилась тишина, только посуда звякала да за окном каркала ворона.

Тишина не неловкая — рабочая, между делами.

Киря наконец подал голос:

— Ну, хоть пирог отличный. Может, хоть здесь ничего не взорвётся?

— Не зарекайся, — сказал я. — Всё только начинается.

Попугай поднял клюв к потолку и торжественно произнёс:

— Аминь магии и здравому смыслу.

Мария засмеялась, Влад покачал головой.

Когда обед закончился, мы разошлись по своим делам. Времени ещё достаточно много и мне хотелось немного расслабиться.

После обеда я распрощался с Владом и Кирей, пообещав вернуться вечером.

Город уже начал оживать после полуденной дремоты: шум рынков стих, вместо него на улицах появились уличные музыканты, фонари зажигались один за другим — мягким, янтарным светом.

Мне не хотелось возвращаться в Академию сразу. Поэтому я свернул к южному кварталу — туда, где располагалось поместье Милюковых.

Дарья Милюкова жила там со своим дядей, управляющим старых земель семьи. Сам он, по слухам, большую часть времени проводил в Пензе, так что девушка чаще скучала, чем блистала на балах.

Поместье выглядело ухоженным, но не показным — ухоженный сад, лёгкий запах яблонь, резные ворота с гербом: степной волк и ветви в обрамлении серебряного круга.

Когда я подошёл, у калитки стояла она — Дарья.

Жизнерадостная, как всегда, в лёгком голубом платье, с выбившимися прядями светлых волос. Увидев меня, она удивлённо моргнула, а потом улыбнулась:

— Кирилл! Неужели это вы?

— Самому не верится, но это действительно так, — ответил я. — Решил проверить, как живут старые знакомые.

— Скучно живём, — призналась она с улыбкой. — Но теперь, похоже, вечер обещает быть интереснее.

Она почти сразу согласилась прогуляться — без колебаний, без вопросов.

Мы пошли вдоль набережной, где ветер с реки шевелил её волосы, а вечернее солнце отражалось в воде длинными алыми полосами.

Дарья говорила много и легко.

Про Академию, про свои первые впечатления от города, про то, что ей всё кажется слишком большим и шумным.

Про то, что дома, в Пензенской губернии, степи уходят до самого горизонта, и там всё спокойно, “как будто сама земля думает медленнее”.

— Здесь всё быстро, — сказала она, глядя на улицу, где проехала повозка с паровым ядром. — Даже люди бегут. Я утром иду в храм — кто-то уже спорит. Возвращаюсь — кто-то дерётся.

— Это город, — ответил я. — Здесь каждый ищет, куда вложить свои нервы.

— А вы?

— Я? — усмехнулся я. — Я пытаюсь не вкладывать их в чьи-то проблемы.

Она рассмеялась — звонко, почти по-детски.

— Вы всё такой же, — сказала она. — Вечно шутите на грани.

— А вы всё такая же — говорите так, будто вокруг нет грязи.

— Её нет, если не смотреть под ноги, — ответила она серьёзно.

Мы шли долго — мимо лавок, мимо храмов, по узким переулкам, где каменные арки соединяли дома, будто мосты. Вечер становился мягче, город — тише.

Дарья рассказывала, что ей скучно в поместье, что дядя редко отпускает её куда-то одну.

— Он говорит, что город опасен, — призналась она.

— Умный человек, — сказал я. — Но иногда опасность — единственное, что напоминает, что ты жив.

— Снова эти ваши философии. — Она покачала головой, но улыбалась. — Вы не меняетесь, Кирилл Львов.

На закате мы остановились у старой башни на перекрёстке улиц.

Небо переливалось золотом и алым, и от света глаза Дарьи казались почти янтарными.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я давно так не гуляла.

— Спасибо вам. Мне даже показалось, что в этом городе можно дышать спокойно.

— Только не говорите так при моём дяде, — она засмеялась. — Он решит, что вы — плохое влияние.

Потом вдруг посмотрела на небо и спохватилась:

— О нет! Уже закат!

— И что в этом страшного? — спросил я.

— Если я не вернусь до темноты, дядя будет сердиться. Он считает, что после заката на улицы выходят только двое — дураки и маги.

— А вы кто?

— Я — исключение, — ответила она и улыбнулась. — До завтра, барон Львов.

— До завтра, — сказал я, поклонившись чуть ниже, чем требовал этикет.

Она скрылась за поворотом улицы, лёгкая, как ветер, а я остался стоять, глядя на остывающее небо.

Попугай молчал всё это время, но теперь всё-таки подал голос:

— Хм. Наконец-то кто-то произвёл на тебя впечатление, двуногий.

— С чего ты взял?

— Ты не смотрел по сторонам целых два часа. Для тебя это рекорд.

Я усмехнулся.

— Возможно, просто город стал чуть красивее.

— Ага, — протянул он. — Или просто одна блондинка решила не смотреть под ноги.

Вечер выдался тёплым и тихим. Тишина — это всегда настораживает.

После дня, который начался с дуэли, продолжился пирогом и закончился прогулкой с девушкой, я уже начинал подозревать, что мир задумал гадость.

Улицы редели Фонари зажглись мягким магическим светом, в окнах лавок гасли последние кристаллы. Воздух пах пылью, вином и жареным мясом — город готовился ко сну. И только попугай, как всегда, не умел молчать:

— Подозрительно спокойно, двуногий. Природа не терпит пустоты — скоро что-нибудь загорится.

— Хочешь — можешь не дожидаться, — ответил я.

— Нет уж, дождусь. Я оптимист с опытом.

Мы шли по боковой улице, ведущей к моему поместью. Старые дома, заколоченные двери, изредка — вывески трактиров, где ещё слышались пьяные голоса.

Я думал о Дарье. О её улыбке, о том, как просто с ней было разговаривать.

А потом заметил движение.

Сначала — тени на перекрёстке. Потом — приглушённые крики. Впереди показалась группа человек двадцать. Шли плотной массой, вооружённые кто чем — цепи, дубины, у одного даже сверкал зачарованный кастет.

С другой стороны улицы двигалась вторая толпа — примерно такая же.

— Ну вот, — вздохнул попугай. — Говорил же: не бывает у тебя просто вечеров.

— Тихо, — прошептал я. — Возможно, это не по мою душу.

— Ага. А возможно — как раз по твою. Ты же магнит для неприятностей.

Толпы шли навстречу друг другу. Крики усиливались. Я замедлил шаг, собираясь свернуть в переулок, но путь уже перекрыли. Десятки людей, злые, возбужденные, явно не трезвые.

В воздухе чувствовался запах дешёвого алкоголя и магии — у некоторых светились руки, кто-то готовил простейшие боевые чары.

Отлично. Выходной удался.

Я поднял капюшон, стараясь не привлекать внимания. Пока это выглядело как банальная разборка местных — может, делили территорию, может, ссорились из-за поставок зелий.

Но чем ближе сходились толпы, тем отчётливее я понимал: стою точно посередине.

Попугай поёрзал на плече.

— Может, применишь иллюзию? Или притворишься фонарным столбом?

— Поздно. Эти уже не видят, что бьют.

— Прекрасно, значит, шанс попасть в хроники. “Барон Львов и пятьдесят идиотов: история о равных возможностях”.

Крики стали громче, кто-то выкрикнул:

— Хватит ныть, добьём этих шакалов!

И обе стороны рванули вперёд.

Я успел сделать полшага назад — и всё. Толпа захлестнула. Сначала просто толчки, потом локти, потом удары. Один удар пришёлся в плечо, второй — по боку. Я выругался, пытаясь не потерять равновесие.

Люди летели со всех сторон, кто-то падал, кто-то кричал. Магическая вспышка ослепила глаза — кто-то метнул огненный шар, другой ответил ледяной волной.

Прекрасно. Ещё немного — и я опять виноват во всём пожаре.

Попугай успел лишь крикнуть:

— Двуногий, я тебя предупреждал! —

и взмыл в воздух, спасаясь от общей кутерьмы.

Я поймал чей-то кулак, отбросил нападавшего, но следом прилетел другой. Бок загудел, в глазах потемнело. На секунду захотелось просто уйти. Но потом что-то внутри сорвалось.

Ладно. Я пытался по-хорошему.

Я сделал вдох, и огонь в груди ответил мгновенно — горячо, охотно. По рукам прошла волна жара. Я почувствовал, как воздух вокруг дрожит.

В следующее мгновение вокруг меня стало светло. Пламя вспыхнуло само — будто внутри кто-то щёлкнул спуском.

Всё вокруг окрасилось в оранжево-золотое; лица, тени, стены — на миг стали одним живым огненным мазком.

Кто-то заорал:

— Маг! Он сжечь хочет!

Толпа рванулась, но уже поздно.

Я ударил по мостовой — не заклинанием, просто отбросил жар, чтобы оттолкнуть.

Не было цели поубивать их пламенем, но жар заставил людей рассыпаться.

Пару секунд — и вся улица кипела, как котёл: крики, дым, вспышки, грохот камней.

Кто-то схватил меня за ворот, я развернулся и врезал.

Другой ткнул ножом — пламя само облизало лезвие, оставив рукоять чёрным углём.

Сдерживался как мог: не жечь, только гнать.

Но чем больше сдерживаешься — тем сильнее вырывается.

Прекрати. Дыши. Хватит. Не помогло. В какой-то момент шум прорезал низкий, гулкий сигнал — труба или сирена. Потом разом вспыхнули фонари, и над улицей зазвенел командный голос:

— Стоять! Всем на землю!

Стража. Серые мундиры, простые дубинки, короткие команды. Без фокусов, без церемоний. Они шли как отряд пожарных — быстро, слаженно, спокойно. Пятеро, может шестеро, двое перекрыли выходы.

Я понял, что пора остыть. Выдохнул и поднял руки.

Жар внутри всё ещё жил — горячий, колючий, как песок после бури, — но я заставил его стихнуть. Воздух мгновенно стал холоднее.

— Эй ты! С пламенем! На колени! — крикнул один из стражей.

Я послушался. Не из-за страха — просто не хотел, чтобы кто-то из них решил проявить инициативу.

Попугай пролетел над головами, уселся на ближайший фонарь и выкрикнул:

— Он не опасен! Ну, почти!

— Заткнись, — прошипел я.

Меня быстро скрутили. Без лишней грубости, просто — работа.

Запах гарей, крови и дешёвого вина смешался в один тяжёлый клубок.

По улицам уже тянулись любопытные, тихо переговариваясь между собой.

Старший страж глянул на меня поверх плеча:

— Имя.

— Кирилл Львов.

— Академия?

— Да.

— Вот и хорошо, значит, найдём, куда тебя вернуть.

Я усмехнулся. Вернуть, ага. Если не решат, что проще списать как участника массовой драки.

Глава 7

Попугай с фонаря хмыкнул:

— Видишь? Даже не успел дойти домой — уже экскурсия по местным подвалам.

Я не отвечал. Иногда проще плыть по течению — особенно если река из камня и стражей. Комната допросов оказалась удивительно скучной. Никаких цепей, дыма или пыточных амулетов — обычная квадратная комната с деревянным столом и двумя стульями. На стене тикали часы, за решётчатым окном темнел город.

Я сидел прямо, руки на столе, попугай молчал — видимо, решил не усугублять.

Передо мной стоял мужчина лет сорока, в форме городской стражи.

Шрам на подбородке, взгляд — как у человека, который слишком долго слушает чужую чушь.

— Кирилл Львов, — начал он, глядя в бумаги. — Студент Академии. Участвовали в массовой драке, причинили ущерб городу, нескольким гражданам и чужой собственности.

— Случайно, — сказал я.

— Случайно? — поднял он бровь. — Случайно оказались между двумя бандами, случайно начали применять магию, и случайно уложили добрую дюжину человек?

— Именно.

— И как же так получилось?

— Плохая навигация, — ответил я спокойно. — Город плохо освещён, а я шёл домой. Дальше вы знаете.

Он шумно выдохнул.

— По показаниям стражи, вы были самым активным участником.

— Это защитная реакция.

— “Защитная реакция”?

— Да. Я защищался от всех подряд. Никого конкретно не выбирал.

Дознаватель постучал пером по столу.

— Любопытно. Обе банды утверждают, что вы — их человек.

— Что? — я приподнял брови.

— Да. Обе стороны.

Эти говорят, что вы из “Крапивных”.

Те уверены, что вы “из наших, с южных”.

И все как один клянутся, что видели вас раньше и что вы “мужик что надо”.

Я не выдержал — усмехнулся.

— Значит, у меня появились фанаты.

— Не обольщайтесь, — буркнул он. — Они в таком состоянии, что готовы усыновить любого, кто не сломал им рёбра.

Попугай не удержался:

— Такого обаяния, как у моего двуногого, действительно трудно не заметить.

Дознаватель моргнул.

— Это кто сказал?

— Это — попугай, — ответил я. — Мой спутник.

— Он… всегда разговаривает?

— К сожалению.

— Отлично. Ещё и свидетелей с интеллектом завели.

Он потер переносицу, потом снова глянул на бумаги.

— Значит, по-вашему, вы оказались не при делах.

— Я просто шёл домой.

— Ага. И по дороге решил устроить фейерверк.

— Они первые начали.

— А вы — закончили.

Он замолчал, потом медленно сказал:

— Кирилл Львов, вы знаете, что могли бы попасть под статью “применение магии против гражданских”?

— А вы знаете, что если бы я не применил магию, то вы сейчас допрашивали бы не меня, а моё тело?

— Аргумент… своеобразный, но логичный.

Он поднялся, подошёл к двери, постучал. Кто-то передал ему свёрток бумаг. Он мельком глянул, потом хмыкнул:

— Ну что ж. Повезло вам, барон Львов. Академия уже выслала своего представителя. Скоро заберут.

— Как быстро, — сказал я. — Даже слишком.

— Видимо, вы у них под особым контролем.

— Да уж, чувствую заботу.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Скажу честно, барон. Вы не похожи ни на студента, ни на хулигана. Скорее на человека, у которого неприятности в график вносятся по умолчанию.

— Возможно. Но сегодня график я не составлял.

Он усмехнулся.

— Ну, хоть чувство юмора есть. Ладно, ждите. Если захотите когда-нибудь устроить драку снова — выбирайте место подальше от моего участка.

— Учту, — ответил я.

Когда он вышел, попугай тут же спрыгнул на стол и сказал:

— Видишь, даже дознаватель признал твою уникальность.

— Да. Осталось, чтобы Академия признала мою невиновность.

— Или хотя бы твой талант попадать в историю.

Я усмехнулся, но внутри было тревожно. Если Академия узнала так быстро — значит, за мной действительно следят. А значит, это была не просто случайная драка.

— Представитель Академии задерживается, — сообщил дежурный страж с выражением человека, которому совершенно всё равно. — Так что придётся немного подождать.

— Сколько — немного? — уточнил я.

— Часов шесть, может, восемь. Как повезёт.

Он открыл решётчатую дверь, жестом указал внутрь:

— Место найдётся.

Я вошёл, готовясь к худшему. В углу, на лавке, сидели пятеро парней и две девушки. У некоторых повязки на руках, у кого-то — синяки, кто-то жевал хлеб.

Когда я вошёл, шум стих. Несколько секунд — настороженные взгляды, потом кто-то вдруг улыбнулся.

— Вот это номер… — сказал долговязый с разбитой бровью. — Сам пришёл!

— Кто пришёл? — уточнил я.

— Да ты, кто ж ещё! Наш герой!

— Герой? — я нахмурился.

— Ну а как! — заговорил второй, широкий, с обожжённой бородой. — Мы думали, тебя стража на куски порезала, а ты живой!

— Ещё и к нам подселили! — добавила девушка с короткими волосами. — Слушай, барон, а ты на следующую субботу свободен?

— Простите… что?

— Ну, суббота! — оживился долговязый. — Каждую субботу мы устраиваем развлечения.

— Развлечения, — повторил я, глядя на него. — Это то, что сегодня было?

— Ну… — он пожал плечами. — Почти. Только обычно поменьше. Сегодня ты просто слишком мощно вошёл в тему.

Они рассмеялись. Один похлопал меня по плечу:

— Ты зря так сразу не сказал, что свой. Мы бы вместе пошли против этих южных.

— А я и не был “свой”.

— Теперь будешь!

Я присел на лавку, прикинув, насколько серьёзно они это говорят.

— И вы так… каждую неделю?

— Конечно! — оживился бородатый. — Это же традиция!

— Традиция, — повторил я. — Драться посреди улицы?

— Ну а что делать-то, если в городе скучно?

Девушка с короткими волосами ухмыльнулась:

— Не переживай, барон, мы тебя не втянем. Хотя, если сам захочешь — место всегда найдётся.

Попугай, до сих пор молчавший, подал голос из-за моей спины:

— Прекрасно. Мой двуногий вступает в культурный клуб по мордобою. Осталось только форму выдать.

— А у него птица говорящая! — удивился кто-то.

— Ага, и язвительная, — сказал я.

Они дружно рассмеялись, и напряжение будто исчезло. Никакой вражды, никакого желания “отомстить”. Больше похоже на компанию, для которой вечер без синяков — зря прожитый.

— Так ты точно подумаешь про субботу? — уточнил долговязый.

— Обязательно, — сказал я. — Только сначала дождусь, чтобы Академия не выгнала.

— А-а, так ты из Академии?

— Ага.

— Ничего себе! Вот это уровень! У нас ещё не было друзей-аристократов!

Я устало потер виски.

— Я начинаю понимать, почему стража вас всех знает по именам.

— Так нас все знают, — гордо ответил бородатый. — Мы же люди публичные.

Попугай не выдержал:

— Ещё бы! После каждого выступления — бесплатная кормёжка в участке.

Они снова загоготали, а я только покачал головой. Кажется, я попал не в тюрьму, а на вечеринку с неправильной географией. Дверь камеры открылась без стука. Страж отступил в сторону и пропустил мужчину в тёмно-синем мундире с серебряным шевроном Академии. Лицо спокойное, будто из камня вырезано. Шаги тихие, взгляд — холодный, как вода в проруби.

Разговоры в камере стихли сами собой. Даже попугай перестал ворчать.

— Барон Львов, — произнёс он, не повышая голоса.

— На месте, — ответил я.

— Следуйте со мной.

Я поднялся, бросив короткий взгляд на своих новых знакомых. Они махнули руками — вроде поддержки, вроде насмешки. Девушка с короткими волосами шепнула:

— Если выживешь — приходи в субботу!

Мы вышли в коридор. Дежурный поспешно отдал честь, как будто рад избавиться от меня.

Мужчина в мундире не произносил ни слова, пока мы не вышли во двор участка. Там он наконец остановился, глядя на меня сверху вниз.

— Вы понимаете, что устроили сегодня, барон Львов?

— Устроил — громко сказано. Скорее — попал не туда.

— “Не туда” — это когда перепутали улицу. А вы спалили половину квартала.

— Немного преувеличено. Всего одна стена и пара вывесок.

— Я не шучу.

— И я не пытаюсь шутить.

Он прищурился, видимо, оценивая, где кончается наглость и начинается глупость.

— Ваше поведение — слишком неконтролируемое.

— Случайно вышло.

— В Академии нет места для случайностей.

Пауза. Он вздохнул, достал из внутреннего кармана аккуратно сложенный лист и протянул его дежурному стражу.

— Барона Львова отпустить под ответственность Академии. Сопроводительные документы передам лично.

Потом снова повернулся ко мне:

— В понедельник утром вы обязаны явиться к ректору. Вопрос о дальнейшей учёбе будет решаться там.

— Отчислят? — спросил я, глядя прямо.

— Не исключено.

— И что мне делать до понедельника?

— Не создавайте новых проблем. Хотя бы попытайтесь.

Он сделал шаг назад, словно боялся, что я могу снова вспыхнуть пламенем.

— Вас доставят домой. Постарайтесь, чтобы дорога пройдёт без происшествий.

Развернулся и пошёл к экипажу, не дожидаясь ответа. Попугай выбрался из-под куртки, встряхнулся и прокомментировал:

— Ну вот, двуногий. Поздравляю. Ещё одно достижение — “попал на личный приём к ректору”.

— Молчи, — буркнул я. — Ещё слово — и подпалишься вместе со мной.

— Поздно, — ответил он. — Я уже свечусь от гордости.

Я усмехнулся, но внутри неприятно заныло. Отчисление — значит, всё зря. Лабиринт, поступление, деньги, дом… Хотя… если ректор хочет поговорить лично, может, шанс ещё есть.

Меня выпустили чуть после рассвета. Без фанфар, без рукопожатий — просто вернули документы, сунули квитанцию и сухо сообщили:

— Штраф за мелкое хулиганство. Оплатите в течение трёх дней.

Сумма небольшая, но формулировка раздражала. Хулиганство. Как будто я пьяный в витрину залез, а не пытался остаться живым в толпе идиотов.

Попугай, устроившийся на моём плече, бодро сообщил:

— Видишь? Могли и посадить.

— Могли.

— И не посадили! Значит, день удался.

— Ещё только утро.

Мы вышли на главную улицу. Город просыпался. Хозяева лавок выносили таблички, уличные чистильщики смывали следы ночных подвигов — мои, между прочим, тоже. От мокрой мостовой поднимался пар, пахло хлебом, углём и свежим воздухом.

Я шёл без цели, просто слушал звуки. После камерной тишины даже крики торговцев казались приятной музыкой. Город жил сам по себе — шумно, уверенно, и ему было плевать, кто я такой.

Может, оно и к лучшему.

Мы свернули к мосту, над которым солнце пробивалось сквозь туман. Я остановился, прислонился к перилам и задумался. Отец когда-то сказал просто:

“Если не поступишь — женишься. Отправлю тебя на дальнюю заставу, перевоспитываться.”

Для него всё всегда было логично.

Семья Львовых веками держала линию света и исцеления. А я… я выбрал другой путь.

И поступил. Только теперь вопрос — надолго ли.

Если Академия решит выкинуть меня после недели обучения — договор с отцом формально останется невыполненным.

А значит, он может спокойно сослать меня куда-нибудь в холодную глушь, женить на первой попавшейся “подходящей невесте” и закрыть тему.

Я сжал перила. Металл был холодный, как мысль о доме. Возвращаться я не собирался. Не сейчас, не в таком виде.

У меня уже есть своя жизнь — пусть и кособокая, с долгами и трещинами, но моя.

Дом в центре города, что я купил… Семьдесят миллионов — сумма нереальная даже для барона. Рассрочка на годы вперёд, ремонт, налоги, рабочие, расходы — и всё это держится на честном слове и упрямстве.

Попугай тихо шевельнулся на плече.

— Думаешь о деньгах?

— О долгах.

— Разница невелика.

— Для тех, кто не платит — да. Для тех, кто платит — огромная.

Он задумчиво клюнул воздух.

— Знаешь, двуногий, ты иногда странный.

— Потому что думаю?

— Потому что не сдаёшься. Обычно твой вид сдаётся раньше.

Я усмехнулся. Да, наверное, странный. Но другого выхода нет. Путь домой казался длиннее обычного.

Я шёл медленно, словно оттягивая момент, когда увижу стены своего поместья — наполовину отремонтированные, наполовину разваленные, но уже с намёком на жизнь.

Город вокруг оживал. Люди спешили, стук копыт по булыжнику отдавался эхом, запах кофе тянулся из ближайшей лавки.

А я думал только о том, что завтра утром, ровно в девять, придётся стоять перед ректором и объяснять, почему студент Академии превратил вечерний квартал в пламенный аттракцион.

И всё же… внутри было странное спокойствие. Если уж гореть — то до конца.

Я уже почти дошёл до площади, когда впереди заметил знакомую осанку. Плечи прямые, походка уверенная, плащ с вышитым символом факультета света — золотое солнце на белом фоне.

Да уж. Узнать этого зануду можно было бы и с километра.

Артемий. Мой старший брат, точнее средний. Ну для меня то он старший.

Третий год в Академии, любимчик наставников, талантливый целитель, примерный сын и гордость семьи.

А я… ну, “второй вариант эксперимента”.

Он заметил меня почти сразу.

На его лице мелькнуло удивление, потом — ухмылка. Рядом с ним шла компания из четырёх студентов — трое парней и девушка.

Все опрятные, сияющие, словно их только что вынули из витрины Академии.

— О, а вот и блудный брат, — произнёс Артемий с таким видом, будто делает одолжение, — живой и, судя по всему, не в лучшей форме.

— Утро добрым не бывает, — ответил я.

Его друзья переглянулись, кто-то тихо усмехнулся.

— Ты, значит, поступил? — Артемий приподнял бровь. — Судя по твоему виду, ночь ты провёл, празднуя.

— Что-то вроде того, — сказал я. — Стража была в восторге от моего чувства праздника.

Девушка из его компании прикрыла рот ладонью, сдерживая смех.

Артемий же нахмурился:

— Кирилл, ты хоть весточку матери подал бы. Три месяца назад ушёл, и ни слуху, ни духу.

— Не до писем было, — буркнул я. — Учёба, подготовка, выживание.

— Учёба, — передразнил он. — Ты хоть понимаешь, сколько мать переживала?

Я отвёл взгляд. Понимаю. Просто не хотел слышать её голос разочарования, если бы всё пошло не так.

— Передай, что жив, — сказал я. — Обязательно свяжусь с ней.

— Обязательно, — повторил он, глядя с сомнением. — Зная тебя, ты забудешь через пять минут.

— Значит, напомни, — ответил я спокойно.

На секунду между нами повисла тишина. В его взгляде сквозило что-то вроде тревоги, но поверх — привычное превосходство. Он действительно верит, что всё знает лучше. Наверное, поэтому и стал целителем.

Один из его друзей, парень с короткими светлыми волосами, усмехнулся:

— Так это тот самый “третий Львов”? Универсал?

Артемий махнул рукой:

— Да, наш семейный эксперимент. Не обращайте внимания, иногда он даже без взрывов обходится.

Я не ответил. Просто посмотрел на брата, а потом — на них.

И сказал:

— Рад, что вы все такие довольные. Берегите себя, мастера.

Развернулся, собираясь уйти.

Но Артемий окликнул:

— Кирилл.

— Что?

— Серьёзно. Если что-то случится — иди ко мне.

— Уже случилось, — бросил я через плечо. — Но спасибо за предложение.

Попугай, доселе молчавший, тихо прокомментировал:

— Приятный парень, твой брат.

— Угу.

— Уверен, в детстве он не давал тебе даже игрушки?

— Он лечил тех, кто их ломал.

— Ха. Значит, теперь лечить будет тебя.

Я усмехнулся, глядя, как брат с компанией уходит прочь — ровные, светлые, без единого пятна на плащах. А я шёл дальше по пыльной улице, с запахом дыма и утреннего кофе. Кажется, наша разница никогда не была так видна.

В поместье пахло известкой и дымом. Кто-то из рабочих явно снова пытался топить печь, не дождавшись мастера.

Флигель стоял почти готовый, а вот основной дом всё ещё напоминал раненого зверя — стены целы, но внутри зияли пустые комнаты, ободранные лестницы и паутина трещин на потолке.

Я прошёл в ванную, где из трубы всё ещё текла горячая вода — Влад, похоже, успел подключить подачу из городского котла.

Смыл с себя пыль, переоделся, постриг коротко обгоревшие пряди. На секунду в зеркале мелькнуло лицо, в котором я едва узнавал себя — усталое, но живое. Ну хоть не обугленное. Уже прогресс.

Попугай крутился на перекладине, следя за каждым движением.

— Смотри, двуногий, ещё немного — и станешь человеком.

— Главное, чтобы ты человеком не стал.

— Упаси боги и демоны! — в голосе попугая послышались нотки ужаса.

Покончив с утренним «воскрешением», я решил выйти прогуляться. Город уже ожил окончательно: где-то звенели кузнечные молоты, на соседних улицах кричали торговцы, из-за угла тянуло запахом жареной рыбы.

После вчерашней ночи это казалось почти умиротворяющим.