Эпоха лишних смыслов

Пролог

You surround yourself with other people so the night doesn’t seem quite so dark.

Shout down the sound of the wind with arguments about whose turn it is to wash the dishes.

Best not to kid yourself. Best not to give any hostages to fortune.

You’re on your own in the end.

Always.

Where the hell else would you want to be?

– Mike Carey, Hellblazer, “All His Engines”

Ты окружаешь себя людьми, чтобы ночь не казалась такой уж темной.

Заглушаешь рев ветра спорами о том, чья очередь мыть посуду.

Лучше не обманываться. Лучше – не давать гандикапа судьбе.

В конце ты один.

Всегда.

И что, черт возьми, ты хотел бы поменять в этом факте?

– Майк Кэри, “Хеллблейзер”, “Все знанья и искусство”

Пролог

– Роза? Постойте! – раздалось мне вслед.

Я замерла на месте. Передо мной в мгновение ока пронеслись все возможные реальности и вероятности. Выбор имени не оставил и шанса, взволновал и раздосадовал. Роза, псевдоним и запутанная история. Должно быть, поклонник случайно узнал на улице.

Улыбка далась с трудом, но я все же обернулась и даже подняла руку в приветственном жесте. Мужчина лет тридцати, кашемировое пальто, дорогие часы; симпатичный и чем-то знакомый. Такие не читают мою книгу.

– Вы на такси?

Я неопределенно кивнула, и понимание накатило волной, пригвождая к земле: Макс Гамов, автор фантастических романов, единственный писатель на свете, которого я по-настоящему уважаю.

– Давайте я вас подброшу, а водителю заплачу неустойку? Что скажете?

Он сделал пару шагов навстречу, и я наконец-то привычно подняла брови. Когда не испытываешь эмоций, подобным мелочам учишься очень быстро. Голова работала четко и ясно, несмотря на усталость. Скорее всего, увидел меня в ресторане, где я давала интервью очередному Интернет-порталу, и решил приклеиться. А что такого? Я фантаст – и он фантаст. Я красивая, и он ничего. Особенно для своих тридцати с чем-то. Как сразу-то не узнала.

– Давайте нет? – почти утвердительно бросила я и все-таки направилась к машине.

– Роза, да я же не в плохом смысле! Меня зовут Макс, Макс Гамов, может, слышали?

Он в два счета оказался рядом со мной, жутко высокий, жутко веселый, жутко выбивающийся из контекста. И, к тому же, по уши женатый. Заглянул в глаза, будто ждал чего-то.

– Объяснитесь, – бросила я и закашлялась. На улице стоял поздний октябрь и было прохладно, хотя жилетка-пуховик, купленная в Мадриде, отлично грела кости.

– Не хотел здесь, – он развел руками. – Если вкратце, то, смотрите, меня к вам направила организация...

В этот момент его сотовый разразился чем-то из классики. Я вздрогнула и, на всякий случай, сделала шаг в сторону.

Гамов нахмурился и беззвучно выругался. Потом, видимо, оценил ситуацию, подошел к мерседесу, нервно мигавшему аварийкой на проезжей части, договорился с водителем.

У меня оставалась только одна забота: не дать ему произвести слишком большое впечатление. Хватит и того, что, учась на третьем курсе истфака, я прочитала в каком-то неясном сборнике его рассказ и с полгода ходила влюбленная в текст.

– Пойдемте, Роза. – Как быстро обернулся.

Мы двинулись сквозь ряды машин – к очень заурядному и дорогому внедорожнику. Чего не отнимешь, просторен до крайности.

Я бросила взгляд на Гамова и почувствовала, как внутри что-то щелкает, ломается; вздохнула с облегчением. Наконец-то. Хорош Макс, побил все рекорды, минут пять меня интересовал. А теперь раскусила, нарисовала портрет. Добрый, симпатичный, вечный баловень всего и вся; женился рано, но брак крепкий, потому что по любви, да и подошли друг другу; дом – полная чаша, квартира даже своя, приличная трешка в неплохом районе, не центр, конечно. Тиражи – до небес. Даже сейчас. Несколько раз в год по заграницам, не публичен, вот, собственно, и все. Хороша Маша, да не наша. И не нужно.

Гамов включил зажигание, подул на окоченевшие ладони. Это что же, он меня на улице ждал? Я сдвинула брови, отмечая факт у себя в голове.

– Роза? Действительно – Роза?

– Макс? Действительно – Макс?

– Туше. – Он улыбнулся. – Как-то с трудом верится, что Роза Оливинская – настоящие имя и фамилия. Давайте так. – Он на мгновение задумался. – Знакомство оставим на потом, дело в том, что у нас прорыв, так что… Вот скажите, Роза, вы знакомы со всякими сайтами типа “Самиздата”?

Я кивнула.

– И знаете, наверное, что их много?

– Макс, – я впервые назвала его по имени и слегка удивилась мягко-резкому звучанию. – Давайте без экивоков, обиняков и прочих сложных слов.

Гамов посмотрел на меня слегка озадаченно.

– Понимаете, – проговорил он. – Тут без сложных слов не получится. Но я попробую.

Следующие пару минут я слушала рассказ о том, как все изменилось с появлением Интернета, что теперь рукописи всяких графоманов не пылятся в ящиках, запертые на бумаге (так и сказал), а висят либо на одном сайте, либо на другом, на крайний случай – в личном дневнике, и каждый, каждый может их прочитать.

Как будто я из Каменного века и ничего не знаю.

– Максим, – вкрадчиво отозвалась я. – Если бы имела привычку удивляться, то сделала бы это незамедлительно. Представьте: иду с нудного интервью, в конце которого пришлось ждать, пока журналист соизволит расплатиться за свой – свой! – чай. Он делал мне такие глаза, видно, хотел навечно остаться моим жиголо. Один есть, хватит. Но суть не в этом! Иду, значит, и тут, вдруг откуда ни возьмись, Гамов. Собственной персоной. Человек, пишущий бестселлеры, становящиеся лонгселлерами, которые, в свою очередь, станут классикой. Гамов. Отменяет мое такси. Усаживает в свой джип. И рассказывает мне про “Самиздат”. Это сюрреализм.

Я даже развела руками – и запоздало поняла, что наговорила лишнего. Но деваться было некуда.

Гамов улыбнулся:

– А я все гадал, куда запропастились ваши эмоциональность и яркость, которые так видны в тексте, Роза. И потом, вам двадцать два года, а вы про неумение удивляться.

Получается, он читал мою книгу? Сердце сорвалось с цепи.

– Но вы правы, похоже на сюрреализм. Правда, дальше только хуже. С понятием “ноосфера” вы знакомы. Вдаваться не буду. Она действительно существует. Коллективное бессознательное – тоже.Разум меняет реальность, кто бы что ни говорил. И от количества людей... Как бы это сказать, – Гамов посмотрел мне прямо в глаза, – реальность передергивает и зашкаливает. Мысли, понимаете.

Я собралась что-нибудь возразить, но он и не думал замолкать:

– Вы пишете и создаете свою реальность, свою Вселенную. И до некоторых пор с этим не было никаких проблем. Началось – в две тысячи десятом. Знаете, мы не уверены до сих пор, как оно действует. Видимо, количество реальностей, ничем не удерживаемых, свободно болтающихся в воздухе, просто достигло предела. Раньше дешевенький ужастик могли прочитать только друзья и родственники нашего воображаемого графомана. Потом появилась печатная машинка. Круг расширился. Компьютер, электронная почта, чуете, да? И наконец, специализированные сайты. В результате, вчера это бумага и от силы пять-десять человек. Сегодня это “Самиздат” и сто тысяч таких же графоманов, которым ужастик понравился. Сто тысяч людей, а? И висит он в Сети, нематериальный такой, бесплотный. В общем, закругляюсь. Каждая реальность, не закрепленная на бумаге, но воспринимаемая большим количеством умов, резонирует с нашей. Она рвется к нам. Со своими единорогами, бластерами и прочей ужасающей чушью.

– То есть, как? – Я только сейчас поняла, что сижу с открытым ртом. – Уж единорога с бластером я бы заметила, не прошла мимо.

Гамов покачал головой:

– Не было еще такого. Знаете, прореха в реальности – дело тонкое. Сначала она незаметна и растет крайне медленно. А потом, Роза, фантастов-то от общего числа графоманов мало. Любовных романов и бытовухи куда больше. Просто наш отдел этим не занимается. Соседний – да, и лажают они по-черному.

Я хмыкнула. Происходящее все больше напоминало дурдом, но мне нравилось. По крайней мере, не было скучно.

– Пойдете к нам стажером? – как в ни в чем не бывало закончил Гамов.

– Куда именно? В НИИЧАВО? – улыбнулась я.

– В Закрытие фантастических реальностей.

Я издала неопределенный звук, призванный высказать одновременно презрение, изумление и некоторую обиду, и дернула за ручку.

Дверь не открывалась. Я дернула еще раз, спокойная до невероятия.

– Нет, я же обещал отвезти тебя домой. А по пути как раз заскочим к прорыву, благо, времени достаточно, чтобы ты перестала считать меня идиотом и шутником.

Я даже не успела изумиться точности его формулировки, а машина уже сорвалась с места.

– Так почему Роза?

Я максимально равнодушно посмотрела сквозь лобовое стекло.

– Ладно, буду считать, что мой любимый сериал произвел на тебя неизгладимое впечатление.

– Мы уже на “ты”. – Я вздохнула. Сердце кольнуло с запозданием в десятую долю секунды, ничего себе развитие событий, какое скерцо, в самом деле. Может, он не о том говорит...

– Прости. Простите, виноват. Больше не буду.

– Так что за сериал? – спросила я.

– “Доктор Кто”.

Стало немного теплее, то ли от климат-контроля, то ли от сказанного. Имя “Роза” действительно было взято оттуда.

– Первый раз слышу. Но будем считать, что произвел, если вам так легче.

– О, легкость моего бытия просто невыносима! – Гамов засмеялся – и в очередной раз выбил меня из колеи. Только этим он и занимался, устраивал встряску за встряской.

Тут ему позвонили, и из обрывков фраз мне почему-то не удалось сложить ясной картины. Геолокация на телефоне подсказывала, что мы срочно рвем из центра.

– Роза, не бойтесь вы так, мы буквально на три минутки. А потом – дом, теплая ванная – и думать про старого безумного Гамова забудете.

Он смотрел на дорогу не отрываясь, но шутить не забывал. И шутил тепло и ласково. Я на всякий случай скинула смску Лешке, просто чтобы знал, где начинать искать тело, и откинулась на кожаную обивку. Полная комплектация, что там, конечно, не бедствует.

Машина резко затормозила, и я возмущенно развела руками. Гамов обернулся ко мне. Стояли мы на каком-то пустыре в Филях; на ум упорно шел Стивен Кинг. А потом, среди октябрьского марева я заметила его. Эфемерное голубоватое пятно, парящее в метре над землей.

Сердце подскочило в груди, и я задергала ручку, пытаясь выйти.

– Видите, значит, – удовлетворенно сказал Гамов. – Собственно, на этом знакомство заканчивается…

Но пятно звало, пятно хотело, чтобы я… пришла. Я осмотрелась, жахнула по кнопке где-то на руле у Гамова, двери открылись, и я понеслась вперед, не слушая, что там сзади кричит какой-то жалкий человечишка.

Момент – я стою на пустыре и тянусь к сиянию, ужасно холодно. Момент – я уже на пыльной дороге и меня почему-то кусает за руку самый настоящий зомби, это противно, мерзко, да все, я спеклась, теперь только пулю в голову. Момент – рядом появляется высокий красавчик, орет про то, что это выдуманный мир. Еще момент – и я посреди серого пустыря.

Гамов вывалился из пятна следом за мной, пытаясь отдышаться, согнулся в три погибели. Я терла глаза и косилась на руку. Крови не было. Синего света тоже.

– Сработаемся, – бросил Гамов и потащил меня обратно к машине.

1

– Ну что, Оливин, допрыгалась?

Я подняла глаза, все еще погруженная в размышления. Передо мной стоял, неприятно улыбаясь,Гера Туров собственной персоной. Наш личный гений, претендент на все фантастические и обыкновенные премии – и просто довольно мерзкий тип.

– Допрыгалась, – мрачно кивнула я, точно зная, как заманить его в ловушку. – Советы, рекомендации?

– Беги прямо сейчас. Пока не втрескалась в Гамова окончательно.

Я очень медленно растянула губы в улыбке.

– Серьезно, Оливин. Он женат. И дела у тебя тут не ахти. Уже на ковер к Арлиновой?

Поколебавшись мгновение, Туров устроился прямо напротив меня.

Я развела руками.

– Защитить-то тебя, бедняжку, некому. Гамов, конечно, расстарался бы, спору нет. Но где он, тот Гамов?

– На Конгрессе? – тихо поинтересовалась я, наполняясь мрачным ликованием. – Жалко, что тебя, Гер, не послали.

Туров едва заметно пожал плечами.

– Ты хотел поехать ведь. В чем дело, визу не дали? Обратись в следующий раз ко мне, есть замечательный парень, Петя, всем помогает с Шенгеном. Ах нет, постой... Просто тебя ведь никто не знает, Гера, как я могла забыть! Ни одного крупного прорыва, ни одного поступка, зачем же тебя посылать обмениваться опытом? У тебя его нет. – Я подняла брови и вперилась в Турова взглядом.

– Как будто ты у нас тут герой из героев, – мгновенно вскинулся он. – Я еще...

Дверь распахнулась. Из кабинета чуть не кубарем вылетел какой-то толстый и красный мужчина, по виду чиновник высокого ранга. Я похолодела внутри (на какую-то десятую долю градуса, куда еще, и так абсолютный ноль), но тут же собралась и взяла финальный аккорд:

– Ты еще напечатаешься тиражом больше десяти тысяч.

Туров позеленел. Не дожидаясь реакции, я зашла в кабинет Арлиновой и плотно затворила дверь.

– Доводите нашего гения? – с упреком поинтересовалась Арлинова, и я, не выдержав, улыбнулась глазами.

– Зря вы так, Роза. Герман у нас один в своем роде, разбирается с горячечным бредом лучше всех.

Я чуть кивнула. Что правда, то правда. Впрочем, исключительно потому, что сам его пишет.

– Боюсь я вас посылать на закрытие, если там Босх погоняет Дали, и все вместе припорошено личными перверсиями автора. А Герочка глазом не моргнет. Бывало, он даже до деконструкции не доходил, уговаривал людей больше не писать и обратиться за помощью.

Об этом я слышала в первый раз, но симпатии к Турову не прибавилось ни на гран.

– Так что вы отнеситесь к нему с пониманием. Может же мальчик дышать к вам неровно?

Я вскинула глаза на Арлинову. Она, кажется, и не думала шутить.

– Простите, Микаэла Витальевна, в этом я сомневаюсь.

– Не кокетничайте, Роза. Лучше налейте себе чаю и садитесь, надо поговорить.

Я послушно налила заварки в фарфоровую чашку, бросила два кусочка сахара и устроилась в кресле напротив Арлиновой, привычно гадая, почему именно она руководит отделом.

– Значит, Гамов на Конгресс, Оливинская – в пляс, если позволите такую формулировку?

Я почти поперхнулась. Арлинова, меж тем, спокойно смотрела на меня прозрачно-серыми глазами и ждала ответа.

– Не знаю, о чем вы, Микаэла Витальевна, – осторожно начала я.

– Как же, как же. Двадцать двенадцать дробь семьдесят три, Светлов, “Оттенок льда”. Фэнтези.

– Я сдала отчет по этому делу.

Арлинова вздохнула и оперлась на стол, сняла очки в тонкой золотой оправе.

– Роза, давайте начистоту.

Я сделала глоток и неловко пожала плечами. Вся прелесть отточенных движений состоит в том, что они прирастают, становятся частью личности, маской, защитой, пуленепробиваемым стеклом и в конечном итоге способны обмануть даже Арлинову, не то что Макса.

– Нашли Светлова сами, правильно?

– Да, в ходе обычной проверки.

– Его роман грозил реальности, на ваш взгляд?

Я поставила чашку на стол и посмотрела на Микаэлу Витальевну внимательно. Неужто наш гениальный деконструктор, Деррида в юбке, ошиблась, и я смогу ускользнуть?

– Если вы из-за этого... То да, считаю, что грозил. Десяток новых читателей каждый день, все усложняющийся сюжет, восторженные отзывы.

– Гамов одобрил?

– Перед отлетом.

Я вспомнила Макса и, как обычно, ничего не почувствовала.

– И вы поехали к Светлову.

– Совершенно верно.

– Потому что...

– Потому что это стандартная процедура для стажера. Работа с автором в полевых условиях.

Арлинова покивала с самым серьезным видом.

– Позвольте спросить, Роза, что случилось дальше?

– Все стандартнее не придумаешь. Как в учебнике. Деконструктор приезжает, автор отказывается сотрудничать, деконструктор уезжает, вламывается в реальность произведения и делает свое черное дело.

Я начинала терять терпение: все это уже и так было изложено в отчете, над которым я корпела два часа накануне.

– А скажите, где была точка напряжения? Где вы ее почувствовали?

– Сам мир, – буркнула я, принимая обиженный вид. – Жуткая банальность, да еще и не работает. Физика идиотская, он просто обязан был развалиться на части.

Что в итоге и произошло.

– Очень хорошо, – Арлинова заулыбалась. – Блестящая работа.

За мгновение до этого я поняла, что мне несдобровать, и принялась лихорадочно просчитывать варианты. Откуда она знает?!

– Вы, наверное, не согласитесь с тем, что задержались в реальности произведения, по крайней мере, на пару часов дольше, чем нужно? Разумеется, речь идет о субъективном времени. И уж точно не потрудитесь объяснить, зачем вы это сделали?

Занавес. Плаха. И лезвие уже мчится к моей шее. Но как ей это удалось? Я же исправно подчистила все следы. Все вероятности. Все линии. Никто за мной не следил, а я... Я лучший деконструктор в мире.

– Я повторю свой вопрос. Гамов на Конгресс – Оливинская в пляс?

Я смущенно хмыкнула и выпрямилась в кресле.

– Не понимаю, о чем вы, Микаэла Витальевна.

Первое, о чем меня предупредил Макс. При заходе за точку напряжения оперативника выгоняют.

– Что вы там делали, Роза? Почему остались, а не ушли? Заскучали, работы не было?

Не объяснять же ей, в самом деле, что мне захотелось попробовать. Да, я нарушила все писаные и неписаные правила, но голова на плечах-то у меня осталась!

Мир, придуманный Женей Светловым, был неправдоподобен; это я поняла сразу, лишь очутившись на гротескной черной скале напротив такого же гротескного черного замка. По мере продвижения вглубь меня не покидало смутное ощущение, что это редкая удача, что точка напряжения не в персонажах, не в быту, не во времени, не в деталях (боже упаси!), а в самом мире. Я даже не успела дойти до каменного сооружения, когда увидела, что кое-кто не учил в школе физику. Все недостатки, как обычно, вскрылись, как по мановению волшебной палочки. Камни полетели вверх, звезды исчертили небосклон серебряными стрелами, мир стал осыпаться, крошиться и разрушаться под своей собственной тяжестью. Мне оставалось только выйти, но я отчего-то залюбовалась и двинулась дальше, к ущелью, из которого водопадом вверх хлестал ручей.

– Я была в безопасности, Микаэла Витальевна. Могла вернуться в любой момент. Простой мир. Простая ошибка. Мне захотелось посмотреть.

– Роза, вы полтора месяца у нас и каждый день слышите одну простую истину. Нашли точку напряжения – вон из мира. Бежать. Сломя голову.

Я бросила на Арлинову осторожный взгляд. Она, вроде, довольна не была, но отдавать ключи тоже не просила. Попробовать отделаться полуправдой?

– Мир. Чужая реальность. И вы в ней, деточка, – как пушинка на ветру.

– Микаэла Витальевна, – протянула я укоризненно. – Парень даже не знал ускорения свободного падения, о чем вы вообще.

– Не знал, говорите? – Арлинова нехорошо прищурилась. – А вот вы, например, знаете Бориса Орлеанского?

Я широко раскрыла глаза, совершенно не понимая, к чему тут известнейший персонаж известнейшей фантастической книжки.

– Знаю, конечно.

– А знаете, что я когда-то была за ним замужем?

Голова закружилась, и я с трудом смогла унять внезапную дрожь в руках.

– В каком смысле, Микаэла Витальевна?

– В самом прямом, госпожа Оливинская, – вдруг отрезала Арлинова, и ее глаза почти побелели. – Слушайте меня внимательно. Борьке тогда было двадцать семь, а мозгов, значит, на ваш возраст. Я уехала на конференцию, забавное совпадение, не находите? А он затосковал и пошел деконструировать в одиночку. “Простая книжка, – сказал он мне по телефону. – Раз плюнуть, Мик. Потенциально опасная, говорят о ней больше, чем читают, и она обрастает легендами, нехорошо. Но работы – часа на полтора субъективки”.

Я сглотнула, пытаясь не поддаться холодному ветру, которым веяло от рассказа Арлиновой. Не может быть. Борис Орлеанский, умница, красавец, комсомолец – любимый герой моего детства из фантастической книжки семидесятых. Весь роман на нем и держался.

– Часа. На полтора. Субъективки, – тихо сказала Арлинова, и мне стало плохо. – Это последнее, что я от него слышала. Сквозь шум и помехи межгорода. Фотография вот осталась, – она кивнула куда-то влево и поднялась с места, а у меня даже взгляд поднять не нашлось сил. – И тут молодой стажер мне заявляет, что она была в безопасности, находясь в рушащемся мире. Что она могла уйти в любой момент. Что плевать ей на технику безопасности и всякие точки напряжения, которые безумная старуха Арлинова придумала, чтобы досадить лично ей. Сколько еще мне переживать ваши уходы? Уходы молодых, красивых, сильных и дьявольски уверенных, что правила не для них и не про них?

Я стукнула кулаком о край стола, изо всех сил сжала губы. Они тряслись.

– А теперь, Оливинская, представьте, будьте добры, – Арлинова перешла на шепот, – через три дня возвращается Гамов. Приезжает на работу, а тут сидим мы с Туровым. Подписываем со Светловым контракт на издание его замечательной книги, в которой главная героиня Риоза Оливейра, молодая блондинка со смеющимися глазами, спасает мир сто двадцать три раза, в том числе от нарушения законов физики.

Мне стало холодно, по-настоящему, и я попыталась отогнать страшные чувства, лезущие сквозь трещины в оболочке.

– Ответьте на один вопрос, Оливинская, и вы свободны. Что в подобной ситуации следовало бы сказать Гамову? Что мне следовало бы ему сказать?

Я сжала руки в кулаки – и бессильно утерла выступившие на глазах слезы. Какой позор, черт возьми.

– Не плачьте, это бессмысленно. Так как прикажете объяснять Гамову тот факт, что его стажер осталась в книге какой-то бездарности и вытащила все на себе? Что нам приходится ее издавать – только чтобы все знали, что была когда-то такая вполне себе живая, хорошая девушка Роза, не любившая правил?

Я снова потерла глаза. Слезы катились по щекам с непонятным упорством, и я тщетно пыталась заставить их вернуться обратно, в исходную точку.

– Отвечайте! – внезапно рявкнула Арлинова и хлопнула ладонью по столу.

Я пулей вылетела из комнаты, пронеслась мимо мявшегося в рекреации Турова с такой скоростью, что он, кажется, даже подпрыгнул, и забаррикадировалась в ванной. Стена рыданий заслонила свет, и на несколько мгновений я перестала видеть.

В чувство меня привел звонок.

– Оливин, – сказал Туров напряженно. – Выметайся. Я уже пять минут к тебе стучу.

– И не подумаю, – отозвалась я в трубку, глотая слезы.

– Подумаешь, еще как подумаешь. Тут прорыв, самый настоящий, серьезный прорыв, я Макса только что с Конгресса вытащил, он едет в аэропорт уже, книгу прочитает по дороге. И тебе бы надо.

Я нажала на “отбой” и распахнула дверь ванной. Туров стоял передо мной, все еще прижимая телефон к уху.

– Ты едешь?

– Арлинова сказала, что хватит вас двоих. Я на подхвате, как обычно, страхую и замыкаю.

– А смысл? – резко поинтересовалась я. – Почему нам не пойти с тобой?

– Потому что это прорыв, детка, – хохотнул Туров, – у меня другая специализация.

Я вытерла слезы рукавом и, готовая действовать, пошла вслед за ним.

2

Я уже в третий раз набирала Максу. Номер был простой и запоминался легко, с первой попытки. Сколько эта простота стоила при покупке за бокалом шампанского в вип-зале, я представляла себе достаточно хорошо. Дома, в Лондоне, у меня тоже были сплошные восьмерки после префикса.

“Абонент недоступен, оставьте сообщение после сигнала”. Женский голос едва пробивался сквозь помехи. Я раздраженно засунула айфон в карман джинсов. А что мне ему говорить? “Прилетай скорее, дорогой Макс”?

Мы мчались по заиндевевшей и стоявшей в пробках Москве, не стесняясь мигалки на крыше. Водители провожали нас недовольными взглядами и даже гудели вслед, но рыжему парню за рулем было все равно. Реальность рвало по кускам где-то на юге, и успеть надо было во что бы то ни стало. Я рассеянно провела пальцами по увесистой пачке листов А4, которой Туров снабдил меня сразу по выходе из ванной. Бумага не грела, ощущение от нее оставалось странноватое.

Спонтанный прорыв, повезло, как покойнику. Туров помочь не может, де, специализация не та, Макс летит, но где летит, когда приземляется, сколько будет ехать через весь город – одному богу известно. Или, в нашем случае, дьяволу.

– Да, – спокойно сказал водитель, и я вскинула взгляд на него.

Невозмутимый, сосредоточенный, он мчал, срезая углы, улицы, светофоры, формируя какую-то свою реальность, в которой по Москве можно было ездить со скоростью сто десять.

– Нет. Не знаю. Да, зефир везу. И дожидаться буду. Сколько потребуется.

Последнее прозвучало довольно дерзко, и я сделала попытку улыбнуться – по-настоящему. Не то чтобы получилось удачно. Я нервно покрутила сотовый в руках, думая, куда его деть, когда пойду... пойду закрывать реальность. На экране был кусок совсем другой жизни: дождь и красная телефонная будка – старый-старый расплывчатый снимок.

– Можно вещи тут оставить? – спросила я у парня, решив, что он уже договорил.

Тот посмотрел на меня в зеркало заднего вида и молча кивнул. Глаза красивые. А так я даже и рассмотреть его не успела, потому что Туров на пару с Арлиновой вливали в меня последние инструкции, наверное, с полчаса, говоря наперебой и одновременно, и хоть бы что полезное вспомнили вместо пересказа учебников.

– Солнышко, – верещала Арлинова, – забудь, что я тебе наговорила, но помни, ради всего святого, что это тебе не “Оттенок льда”! Что ты станешь частью книги, как только шагнешь в прорыв, и с каждой секундой вспомнить, зачем ты там, будет сложнее и сложнее! Зацепись за что-нибудь мыслями, не давай той реальности власти над собой.

Рекомендация была настолько же полезной, насколько бесполезной и ненужной одновременно. По словам Макса, сделать это было просто невозможно. Прорыв закручивал, ломал под себя, и сегодня мне предстояло познакомиться с этим в одиночку.

– Спонтанный, – бодро вещал Туров, – никто даже и не думал, что на это могут купиться, я тут пролистал по диагонали – вообще ни о чем, космическая станция какая-то, монстры, компьютерная игрушка, а не книга. Но сегодня – сегодня просто зашкалило. Похоже, стандартная схема, Оливин, кто-то из тысячников в своем блоге кинул ссылку, и она разошлась, как рябь по поверхности, понимаешь, по поверхности нашего мира, но только со скоростью, раз в двадцать превышающей обычную. В книгу поверили и стали горячо рекомендовать друг другу. Нет, Оливин, я считаю, если в это верят, то конец света должен уже настать, поделом, правильно.

Я вздохнула, возвращаясь в реальность, к молчавшему телефону. Может, надо позвонить попрощаться? Хотя бы маме, если не Лешке?

– Прорыв? – коротко поинтересовался водитель, снова глядя на меня.

– Он самый, – отозвалась я, неуверенная, можно ли ему что-то говорить.

– Первый раз?

Я чуть пожала плечами в ответ. Парень начинал меня утомлять. Я просто не в силах была удержать в руках столько нитей.

– Я вас раньше не возил никогда, – сказал он примирительно.

– Зефир? – спросила я, приподняв брови.

Парень резко рассмеялся:

– Закрытие фантастических реальностей. Зе-фир.

– Когда доедем?

– А мы, собственно, уже. – Он повернул руль вправо и затормозил.

Я в последний раз посмотрела на экран мобильного, с досадой швырнула его на кожаное сиденье и выскочила на улицу, поднимая воротник пальто. Напрасно. В переулке было лето. Или, по крайней мере, ранняя осень, точно не скажешь. Я бросила взгляд на дорогу, по которой мы приехали. Вдалеке еще царила зима, но тут...

– Удачи пожелайте. – Я механически размотала шарф и бросила пальто внутрь.

– Удачи! – Парень даже из окна высунулся. – Меня Миша, кстати, зовут.

Пришлось обернуться, несмотря на то, что взгляд, как магнитом, притягивало к мерцающей полосе около стены дома.

– Оливин, – буркнула я, возвращаясь на бренную землю, и тут же охнула.

Если прорыв затянул меня с такой силой, когда я на него посмотрела, то чего же ждать дальше?! Старательно не поворачиваясь, я сделала три шага по направлению к машине.

– Как камень? – спросил Миша.

– Точно, – сказала я, слегка удивляясь и пытаясь ухватиться хотя бы за это чувство. Впрочем, тщетно. Оно оказалось слишком слабым и недолговечным, прорыв забрал его в одно мгновение.

– Миша, давайте быстро всю информацию о себе, которая есть, а еще выкладывайте, что там происходит с гражданскими, какого черта у вас эти дурацкие номера, военные, да, черного цвета, и зачем мне стоит возвращаться обратно. Максимально четко и быстро.

Меня била крупная дрожь. Прорыв манил и сиял, вытягивая силу воли и вообще все эмоции; их сметало, будто в воронку, в вакуум открытого космоса, а я должна была каким-то образом удержаться за пульт управления, да еще закрыть шлюз.

Я с силой стукнула кулаками по дверце: даже мысли приняли метафоричность, заложенную в чертовой книге.

– Вы что-то там видите, да, Оливин? – удивленно поинтересовался Миша, и я все-таки запрыгнула на пассажирское сиденье, захлопывая дверь за собой.

Хотелось бредить и пророчить, взять кисть и рисовать широкими мазками реальности, их границы,наложение друг на друга, легкие розовые и фиолетовые оттенки, пастель, мерцание, переход из состояния в состояние. Хотелось жить. Хотелось умереть. Хотелось...

– Я не представляю, почему тебя послали вместо Гамова, но ты же не можешь идти, ты бы видела свои глаза. Гамов тоже такой делается, но на секунду, а потом собирается и идет внутрь. Нет уж, я тебя туда не пущу, а Москва... Ну поминай как звали. Слышишь?

Я слышала, но слушать не хотела. Мое внимание привлекла какая-то деталь, нудная, цепляющая и портящая все деталь, но она тут же растворилась, уступая место прорыву. Разлому. Та реальность... Она была целиком моя, от начала и до конца, стоило только сделать несколько шагов, переступить границу.

Я даже на месте почти подскочила. А ведь перенос физического объекта в субъективную реальность захлопывает ее, если объект остается внутри! Как я сразу об этом не подумала. Надо лишь дернуть за ручку...

Мотор взревел, и мы вихрем унеслись вперед, а потом так же резко остановились. Теперь снаружи снова шел снег, и рядом стояли какие-то хмурые мужчины в форме аварийщиков, не пропуская туда, откуда мы только что вынырнули, страшенную блондинку на БМВ.

На заднем сиденье заорал телефон. Я нахмурилась и обернулась, чувствуя странный прилив надежды. Звонил Туров. Я чертыхнулась и выключила звук. Помотала головой, восстанавливаясь и силой изгоняя поток чужих эмоций.

– Аварийка, да? – спросила я, поворачиваясь к Мише.

Тот смотрел на меня, вытаращив глаза.

– Аварийные службы? Так вы народ к прорыву не пускаете?

Миша медленно кивнул.

– Напугала?

Он растерянно пожал плечами:

– Просто… Когда я заступил на службу, возил только Гамова. А он так не делал ни разу. Глаза у него так не светились. Не отражали другую реальность.

Я хмыкнула. Немного болела голова. Рядом с виском снова притаилась непонятная заноза.

– Зефир. Черные номера. Так мы числимся за военными? Какого черта?

– Не совсем за военными. А возвращаться вам стоит только потому, что лично я не переживу, если вы не вернетесь.

Я зачарованно склонила голову, отметив про себя, что дело обстоит еще хуже, чем просто абстрактные вояки, и предпочла не расспрашивать. Мысли вроде бы очистились, но я по-прежнему не знала, зачем возвращаться.

– Да и Гамов меня убьет, – неуверенно добавил Миша, и тут-то я окончательно вернулась с небес на землю.

– Что вы все так его боитесь, – фыркнула я и распахнула дверь.

В машине сразу стало холодно, зато голова мгновенно посветлела. Так, прорыв, заходим, точка напряжения, деконструируем – и обратно. Может быть, даже выпить кофе с симпатичным Мишей. А что, денег хватит, наверное, купить чашку. Хотя по моим стандартам беден, как церковная мышь.

– С вас что-нибудь горячее, когда вернусь, – бросила я и пошла по направлению к прорыву прямо в майке и джинсах.

Аварийщики и не думали меня останавливать. С каждым шагом я все больше и больше проваливалась в лето и наконец перестала мерзнуть. Завернула за угол – и на мгновение остановилась. Прорыв, кажется, стал больше и даже как-то красивей. Я взяла себя в руки и наконец сумела вспомнить весь набор прописных истин, вызубренный, отлетавший от зубов даже во время идиотского ночного экзамена, но вот теперь каким-то чудом выветрившийся из памяти.

Необычные погодные условия на стыке реальностей, кратковременное опьянение от гипотетической возможности обладать целым миром, эйфория, забытье, желание исчезнуть. Каждый шаг возносил меня все выше, но каждая новая мысль все сильнее пригвождала к земле. Скоро тут будут летать бабочки и петь птицы, а затем... Я сглотнула. Затем из прорыва посыплется то, чем на самом деле напичкана реальность космической станции, о которой я, давясь словами, прочитала всего полчаса назад. И кто знает, чем дело кончится.

Настоящих, состоявшихся прорывов ведь не было, ни одного. По крайней мере, в нашем отделе. Зефир. Я нахмурилась. Интересно, Макс знает?

В сердце даже кольнуло, и я наконец увидела стык без прикрас. Свет был, но был он странный, темно-серый, колеблющийся, неверный. Впрочем, манил и звал по-прежнему. Я сглотнула.

Просто надо помнить, что я отсюда, из этого мира, что жила в Лондоне до семнадцати, потом окончила истфак в Москве, написала книжку, ставшую бестселлером. Что не имею никакого отношения к космосу.

А еще, делая шаг через барьер между мирами, нужно сконцентрироваться на необходимых для работы с реальностью предметах. Если повезет, внутри окажешься вместе с ними.

Я потопталась на месте, сделала вдох – и нырнула.

Станция

– Глок и немножко удачи, глок и немножко удачи, – твержу я, как заведенная, глядя на подсвеченные красным стены.

Правая рука действительно сжимает какой-то пистолет. Насчет остального, а тем более – абстрактных концептов, сказать трудно.

Где-то на фоне играет классическая музыка, Muse, и металлический женский голос повторяет: “Пожалуйста, покиньте станцию, пройдя к ближайшей от вас спасательной капсуле. Путь подсвечен указательными огнями”.

Я смотрю на пол, и в сознании больно смещается какой-то пласт, встает на место, раздирая меня на куски. Классическая музыка. Muse. Muse. Классическая музыка.

Смешно настолько, что я не выдерживаю и прыскаю, благо, вокруг никого. Да и вообще, я – в придуманной реальности, мало ли какое влияние это оказывает на эмоциональное состояние. Мне сразу вспоминаются Лондон, Мадрид, мама и папа, смех, радость, истфак, презентация книжки и отчего-то Макс. Я морщусь, сглатываю, – во рту пересохло – верчу в руках пистолет и со вздохом отправляюсь на поиски кого-нибудь живого. Кого-нибудь, кого можно деконструировать, разобрать на части, потому что стены пока выглядят чересчур правдоподобно. Косноязычие аварийного оповещения так вообще наводит ужас своей реалистичностью. Что до музыки – все верно, какой век на дворе, английское трио давно стало классикой.

На мгновение я замираю и вслушиваюсь. Судя по отрывочным и тающим воспоминаниям, самый кошмар начнется, когда заиграет “Panic Station”, потом местный доктор хватит по старенькому музыкальному аппарату, и тот заест. Значит, время еще есть и можно спокойно изучать местность, придираться к мельчайшим деталям. Я засовываю пистолет за пояс, одергиваю кожаную куртку и иду по направлению к столовой, засунув руки в карманы широких армейских штанов. Неплохо бы прояснить арсенал, – правую лодыжку явно тяготит какое-то оружие – но я слишком раздражена и устала, слишком быстро забываю саму себя, чтобы останавливаться хоть на мгновение.

В столовой сидят трое, так-так-так, справа налево: Маршалл, Джонни и Грей.

– Мужики, – говорю я грубо. – Какого хрена тут происходит?

Тут же ошарашенно замолкаю, потому что беседу с будущими трупами собиралась начать совсем не так.

– Инспектор! – расплывается в сальной улыбке Маршалл. – Проходите, садитесь, сейчас все объясним.

Отвратительный тип, но неправдоподобным его не назовешь. Да еще чертова реальность начинает кроить меня на свой лад. Я противлюсь, как могу, и надеваю самое презрительное выражение лица,как маску. В тусклом аварийном освещении стена напротив плывет, словно окутанная маревом, отражает меня, высокую стройную брюнетку с излишне прямыми волосами, и я с резкой тянущей болью вспоминаю, что до инцидента станция была шикарной, псевдозеркала и псевдомодерн, а еще – что все это не взаправду.

– Спасибо, постою, – выплевываю я, чуть покачиваясь.

– Учебная тревога, – отзывается Джонни и скромно на меня не смотрит.

Моему возмущению нет предела:

– Да ладно?! А почему она каждые тридцать секунд повторяет: “Внимание, это не учебная тревога?”.

– Инспектор, – Маршалл хмыкает, – а что, надо, чтобы она повторяла: “Внимание, это учебная тревога”?

Я поджимаю губы и смотрю в потолок. Сказать бы троим идиотам, что как раз в этот момент их капитан делает очень большую глупость в грузовом отсеке, и аварийный режим включился только потому, что он собрался ее делать, да какой смысл. Он тоже не дурак, предупредил всех о плановых учениях.

И почему только занесло именно в этот момент, когда, того и гляди, по всей космической станции разбегутся самые неприятные монстры, будет паника, пальба, а потом на сцену выйдет незаметный главный герой и...

– Инспектор!

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Помянешь дьявола – Дэн собственной персоной. Смазливый блондин, которого мне предстоит не пустить в спасательную шлюпку. Пристрелить прямо сейчас? Я отбрасываю мысль за ненадобностью, глупо так подставляться.

– Что? – отзываюсь я, делая шаг вбок, чтобы держать всех в поле зрения.

Мир не дает ни единой зацепки; меж тем, искать надо. Это самое тонкое место во всей конструкции, поэтому я не попала ни на чужую планету, ни в лагерь десантников на Земле. Неправдоподобность, сконструированность, искусственность – здесь. Стоит только приглядеться.

– Хотел спросить, когда вы повезете меня домой.

Я вздрагиваю, потому что в свете обстоятельств эта фраза выглядит донельзя скверно.

– Давайте поговорим об этом по окончании учений.

На самом деле, ничего такого не происходит. Я влезла в чужую реальность, она меняется и подстраивается, ассимилирует меня. Да хоть ресторанный критик, главное, чтобы не зарытый под землей труп. Непонятно, конечно, что именно я инспектирую, но это и неважно, пока местные жители держат меня за свою.

– Перестань ты так бояться, – змеится улыбкой Грей.

– Старший лейтенант Джонсон, – вскидываюсь я, – просьба обращаться ко мне либо по званию, либо по должности, и никаких фамильярностей.

Тот молча кивает, и я медленно прохожу мимо, отмечая про себя, что ни один не вооружен. Первая волна монстров попрет именно сюда; я вспоминаю описание из книги, и на мгновение становится очень страшно.

– Все-таки на вашем месте я бы пошла в капсулу, – говорю почти на грани слышимости. В учебнике по закрытию реальностей точно ни слова не было про спасение персонажей. Разве что какая-нибудь идиотская шутка, вроде “спасение персонажей – дело рук самих персонажей”.

Маршалл теряет терпение, да, точно, как в книжке, взрывается:

– Инспектор, в самом деле, это не ваша забота...

Дальнейшее тонет в шуме моего разбуженного сознания, считающего вероятности и потери. А что, если прицепиться к грамматике? Эти придурки, по идее, изъясняются на английском, просто автор передает нам их диалоги по-русски. Значит, смысла лишено все вообще. Я смотрю на четверых парней – и мое сердце тонет, замирает на месте, потому что на их лицах видны оттенки чувств и эмоций, они живые, живые, черт возьми, не то, что белесый картон из учебных реальностей, в которых я была не одна. Картинка в голове гаснет, и я снова вижу окровавленные стены столовой.

– Господа, – говорю я максимально твердо. – Как старшая по званию, приказываю выметаться в направлении спасательной капсулы, запереться в ней и сидеть смирно. Всем все ясно?

– Спасибо, блин, Маршалл, разозлил инспектора! – рычит Грей и первым выходит из-за стола.

Мне становится легче дышать, но в коридоре я все-таки прихожу в сознание: какого черта потеряла столько времени, дубина! Я злюсь на себя, правда, не очень сильно, потому что точно знаю, что мозг работает, не переставая, цепляется и придирается ко всему.

Дверь капитанской рубки приоткрыта. Я прохожу внутрь, ищу бортовой журнал, натыкаюсь на полупустую баночку с обезболивающим, вздыхаю: до чего банально и сиротливо. Сколько их, тех сюжетов, где один из героев смертельно болен и, пытаясь спасти себя, делает всякие непоправимые глупости? В частности, вот эта разновидность фантастического хоррора. Дэна, только что грубейшим образом нарушившего субординацию, депортируют с чужой планеты, он попадает на космическую станцию и ждет попутного корабля до Земли – вместе с ценным грузом, из-за которого он чуть своего командира и не убил. Дэн справедливо полагает, что груз опасен, потому что Дэн хорошо учился в универе и просто неплохо соображает. Командир жаждет наживы и дальше своего носа не видит. Меж тем, капитан экипажа станции смертельно болен. Он-то и устраивает побоище, выпустив на волю мутировавших лабораторных животных из ценного груза, в надежде – всего-навсего – излечиться. Потому что вместе с Дэном своего часа попасть на Землю ждет очередная панацея, в очередной раз оказавшаяся злобным мутагеном.

Я вздыхаю и обвожу взглядом помещение. Сюжет избит и заезжен писателями до дыр, но реальность от этого не становится менее прочной. Хотя... Я выбегаю из рубки с надеждой: Дэн должен содержаться под стражей, грубая ошибка – но тут же поникаю головой, замираю посреди пустого коридора. Объяснено в книге. Капитан – его старый друг, пошедший на нарушение сознательно. Я чертыхаюсь. От грузового отсека лучше держаться подальше, сходить в медицинский, что ли?

Мне не хочется встречаться с монстрами, тем более, они вряд ли как-то мне помогут. Непостижимым образом я помечаю все условности мира как допустимые; фантастика все-таки, да еще и без явных промахов. Как деконструировать? За что цепляться? Отсутствие женщин? Так оно логично. Не пристают ко мне? Да я вообще не отсюда, не адаптировались еще. Тот факт, что все они белые и имена у них англозвучащие?

Я дергаюсь, как от электрического тока, сразу вспоминая любимый ресторанчик в Лондоне, Лешку на “языке” (угораздило встречаться с моделью) и наш кабинет на работе. Ведь надо возвращаться, о чем я думаю, это не мир, это призрак мира, настоящая реальность – за этими стенами. Не может же быть, чтобы двадцать четвертый век, а они все белые. Глупости. В китайцев я бы еще поверила. Но в космонавтов полукиношной внешности, ярко-выраженных европеоидов?

Я потираю руки в предвкушении, стены бледнеют и видоизменяются. Моя уверенность, впрочем, испаряется наперегонки с ними. Дэн, Маршалл, Грей и Джонни. Да невозможно такое.

“Методически неверным следует считать деконструкцию реальности, базирующуюся на непроверенном предположении. Хотя в некоторых случаях она проходит успешно, в других лишь приводит к потере субъективного времени”. Этот момент Макс заставил вызубрить наизусть. Но мир все-таки бледнеет, и начавшуюся “Panic Station” я едва слышу.

Остается только дождаться появления прорыва, через который можно будет выйти, упасть в черный внедорожник с черными, как смерть, номерами, спросить у Миши, не за ФСБ ли мы числимся, а лучше не спрашивать… Додумать я не успеваю. Выход появляется прямо передо мной, и я вижу обшарпанные стены московского переулка. Вывалиться окончательно, вынырнуть на поверхность – и закрыть за собой дверь в исчезающий мир.

– Плохо! – выдает Макс через мерцающую пелену, появляясь по ту сторону, и делает шаг вперед, когда я пытаюсь выйти, буквально втаскивая меня обратно за шею. Я отпрыгиваю назад, испуганная прикосновением, влетаю в перегородку, и мир снова красный, мерцающий аварийкой, узкий и страшный.

Над коридорами несется “Panic Station”.

– Сколько? – доносится голос Гамова от противоположной стены.

– Тринадцать.

– Сколько осталось?

– Четыре! – рявкаю что есть мочи.

Комната, в которой мы укрылись, наверное, когда-то была довольно просторной каютой. Теперь звери рвутся сюда, чувствуя присутствие живых, и опадают грудой костей – от моей или гамовской пули. Лишь только дверь открывается со знакомым потусторонним звуком, я выставляю руку, смотря в зеркальный потолок, вижу зеленую точку на голове чудовища и нажимаю на спуск, вдавливаю его до конца. Пока ни единого промаха. Хотя два или три раза пришлось добивать.

– А еще сколько? – снова чего-то хочет от меня Гамов.

– Иди ты, – шиплю я, делаю вдох и закашливаюсь. Смердит невыносимо: кислород в каюту то ли перестал подаваться, то ли...

“Мырым”, – говорит дверь и распахивается, а я снова смотрю в потолок.

Повезло так повезло: нас нашли сразу две твари. Из-за горы трупов мне неудобно целиться, да и зеленый луч не врет, я не пробью по прямой. Приходится высунуться с другой стороны комода, за которым я сижу, и стрелять в белесое чудище, несущееся на меня на всех парах, накрыв рукоять левой. “Бам”, – отзывается пистолет, и зверь падает, а я в очередной раз гадаю, кем они все были до судьбоносной встречи с автором, черт бы его побрал. Справа, впрочем, ни звука, и я мертвею все те долгие доли мгновения, которые нужны, чтобы развернуться, найти глазами Гамова, его монстра, заходящего с моей стороны, и выпустить пулю, попав точно в цель.

– Ты охренел, Макс? – сквозь слезы и пот, бегущий по лбу, спрашиваю я, а он лишь раздраженно пожимает плечами, ожимает плечами, наконец выбрасывает гильзу – и раздается выстрел, и пуля застревает в полу.

– Заело.

– Да меня не интересует, – резко отбрыкиваюсь я.

“Мырым”, – печально возвещает дверь.

Я гляжу в зеркало и едва успеваю стереть пот со лба. Нас пришел навестить инфицированный капитан. За ним лениво плетутся два монстра. Гамов выглядывает из-за шкафа и делает три выстрела. Все ложатся в цель, но капитану мало, и тогда я поднимаю руку над комодом. Пистолет не стреляет. Я успеваю лишь отчаянно выругаться. Запасные магазины в карманах, одно из чудовищ несется вприпрыжку, я, кажется, сдавленно матерюсь, отстегивая от лодыжки нож, – и вгоняю его зверю прямо в шею. Тело корчится еще какое-то время, а на мою руку льется голубоватая кровь. Я ору в голос, роняю нож и испуганно перехватываю его левой, смотрю в потолок. Капитан лежит на полу, рядом с моим комодом, второй монстр – прямо около платяного шкафа на противоположной стороне каюты.

– Руку, – требует Гамов, невесть как оказавшись рядом со мной.

Я поднимаюсь на ноги и иду к выходу, игнорируя его. “You’ve arrived at panic station”[1], – надрываетсянад ухом солист Muse. Аварийное освещение мигает, я смотрю на предплечье и вздрагиваю: оно ярко-красное и покрыто пузырями.

– Ожог, – бросает в спину Макс. Я все еще не останавливаюсь, и тогда он больно хватает меня за левое запястье.

– Роза, постой.

– Розамунда, – откликаюсь я, почти рыча, и пытаюсь освободиться.

– Да подожди ты! – Гамов разворачивает меня к себе.

Впервые за полтора месяца я смотрю ему в глаза на одном и том же уровне и вздрагиваю. Чужая реальность совсем его не изменила – спокойный, уверенный, даже внешность та же. Светящиеся будто изнутри радужки, тонкие губы. Чертова Розамунда с ее чертовым ростом.

– У нас еще четверо мутантов. И дай взглянуть на руку.

Я коротко мотаю головой и дергаюсь.

– Прекрасно, – говорит Гамов и отпускает меня.

– Конечно, прекрасно! – отбриваю я. – Лучше не придумаешь.

С этими словами я вываливаюсь в коридор и дерганно иду по направлению к медицинскому отсеку. В книге доктор забаррикадировался там и даже не заразился, но кто знает, как все обернулось на самом деле. Нож я отираю о внешнюю сторону куртки, после чего отправляю его на место и меняю магазин в пистолете.

– План действий, Розамунда? – Макс, оказывается, поспешает рядом, спокойно мурлыкая в тон играющей музыке.

– Найти Дэна и не дать ему добраться до Земли.

– И... Роза Оливинская бьет мировой рекорд по количеству фатальных ошибок за день. Вернее, за два дня!

“Туров наябедничал. Или Арлинова”, – раздраженно думаю я.

– Кстати, дай догадаюсь. Если ты не волнуешься за всех остальных, тогда... Тогда ты успела с ними пообщаться и потратила время на то, чтобы их спасти? А, Роза? Скажи честно, тебе хватило ума спасти героев книги? – В голосе Гамова поднимается кипучая волна гнева, но мои предохранители слетают раньше.

– Да ладно? – спрашиваю я, щуря непривычные глаза и отбрасывая волосы назад. – Серьезно? Я потратила время?

Гамов будто врастает в землю, но мне все равно.

– Ты не дал мне закрыть мир, ты втолкнул меня обратно, и теперь я понятия не имею, как отсюда выбираться. Ты нарушил все правила деконструктора, черт побери, Гамов, да ты совсем охренел!

С каждым “ты” я делаю шаг вперед, и он отступает до тех пор, пока не упирается спиной в перегородку. Потом скрещивает руки на груди и мягко улыбается.

Мои брови в прямом смысле слова хотят выехать за пределы лба. Я не знаю, что и думать, поэтому – от бессилия – фыркаю и отправляюсь проверять доктора. Не тут-то было. Гамов снова ловит за руку и снова не дает уйти.

– Очнись, Роза, – зло шепчет он, и мне становится страшно. – Хочешь поиграть в “ты неправ”? Изволь. Ты осталась в рушащемся мире, пока я был на Конгрессе, и только каким-то чудом не застряла в книге. Ты поддалась действию эндорфинов и собралась прыгать в прорыв. Ты откровенно слажала, деконструировав мир по нечеткому внутреннему признаку так, что тот не разрушился даже, а просто потерял верибельность. Ты избегаешь меня вот уже полчаса субъективки, ставя под угрозу всю нашу реальность. И это я еще не упоминаю всякие досадные мелочи.

На глазах закипают слезы, но возразить нечего.

– Давай, соберись. – Он мягко пожимает мое запястье. – Ты должна деконструировать эту дурацкую сказку.

– Сказку? – только и спрашиваю я. – Это жизнь, Макс.

Губы дрожат во второй раз за день.

– Нет, Роза, это сказка. Очень плохо, что ты воспринимаешь все как действительность.Отвратительно, что ты спасла персонажей, думая, что спасаешь людей. А от того, что ты дала реальности себя поменять, меня вообще воротит. Где твои навыки? Почему в учебных прорывах, со мной, ты знала все наперед, а тут запуталась и заплутала? – В его голосе звучат разочарование и усталость.

Я вздрагиваю. Сердце ухает вниз, в ад Данте и разбивается вдребезги о самый последний круг, замерзшее озеро.

“Я спасла твою шкуру”, – хочу сказать я – и не могу.

Остается только идти вперед.

– Ты даже забыла, как деконструировать. Ты решила останавливать Дэна, Роза! – Гамов и не думает уняться, почти кричит в спину: – Ты решила предотвратить концовку книги. Знаешь, что ты наделала? Ты поверила в ее реальность. Ты не понимаешь, что не дать Дэну добраться до Земли будет означать полную реституцию данного мира, что это – следование сюжету, самое идиотское, что может сделать деконструктор. Да как ты МГУ-то закончила вообще?!

Я задираю подбородок, потому что слезы текут по щекам, неумолимо притянутые искусственной гравитацией. Мне на лицо брызгает вода, и я удивленно морщусь, но не останавливаюсь, лечу по коридору вниз. Немного удачи не помешает никогда.

На станции идет дождь. Аварийная программа почему-то решила, что у нас пожар.

– Даже Беллами вон спрашивает: “Обрушится ли наш мир?”, – орет мне в спину Гамов. Он невообразимо зол. Я тру рукой по щеке, и на ладони остается черная тушь.

Один поворот, всего один... Дверь медицинского отсека разломана на части, и сердце обрывается,останавливается. Я достаю из-за пояса пистолет и поворачиваюсь к мокрому Гамову, досадливо считая вероятности. Вода вместо любой другой системы пожаротушения – интересно, но недостаточно.

– А ты Muse слушаешь, да? – ядовито выплевываю я, потому что сказать нечего.

Единственное... В “Panic Station” нет таких строк. Я поднимаю голову. Динамики играют совсем другую песню. Соображать некогда, ноги сами несут меня в столовую. На пороге я замираю и чуть было не падаю от накатившей дурноты. Доктор лежит тут, и пистолет в его руке говорит слишком о многом.

– Так же не бывает, – едва слышно произношу я. – “И одною пулей он убил обоих”. Откуда эта строка, а, черт! Не может быть, чтобы первой пулей он сломал проигрыватель, а второй – починил, что за чепуха! Да что вообще за комедия, – раздраженно машу руками. – Вода из поливалок, прямо привет “Константину”, хорошо, что не святая, каюты, как в “Стар Треке”, стены напоминают то ли ТАРДИС, то ли я вообще не знаю что, медицинский отсек полностью украден из “Светлячка” вместе со столовой!

Мир вздрагивает вокруг меня – и начинает расползаться на части.

– Звук дверей из “Дума”, – мягко кивает Гамов, обходя меня.

– Точно! – чуть было не хлопаю по лбу я, замечая вдруг, что снова здорово ниже ростом.

Реальность идет трещинами, корабль начинает трясти. До меня наконец-то доходит, что я нашла точку напряжения. Украденный по кускам мир не бывает настоящим.

– Пойдем, Роза.

Гамов протягивает мне руку, потому что перед нами зияет прорыв.

– Сколько... Сколько ты об этом знал? – спрашиваю я.

– Понял, когда прочитал, – он пожимает плечами и нетерпеливо шевелит пальцами, мол, хватайся,Роза.

Я хмыкаю и прохожу мимо него, на улицу, где уже идет снег; не выдерживаю и оглядываюсь. Гамов появляется следом, и прорыв просто исчезает за его спиной, как не бывало.

– Файн бай ми[2], – говорю я больше для себя и несусь в сторону внедорожника, повисаю у Миши на шее, потом запрыгиваю в машину, надеваю на себя пальто и трясусь от холода, пока Макс наконец не захлопывает дверь, усевшись рядом.

– Командиры, – весело бросает наш водитель. – Куда?

– В Столешников, – кивает Гамов и даже не смотрит на меня.

Мне, впрочем, все равно. Я думаю о том, что нужно надраться, желательно в компании Лешки, забыть обо всем, и внезапно испытываю жгучее желание увидеть своего ненаглядного.

– А потом на Чистые, – говорю я и достаю из сумки наушники.

– Нет-нет. Не слушай ее, в Столешников, потом на Арбат.

Я разворачиваюсь и смотрю на Гамова, широко раскрыв глаза. Наверное, как-то повлиял прорыв, потому что даже притворяться не надо.

– У меня день рождения, – буднично бросает он.

[1] Вы прибыли на станцию “Паника”. (англ.)

[2] Ну и ладно. (англ.)

5

Muse преследовали меня повсюду. Учебник (на самом деле – сухонькая брошюрка в семьдесят страниц, изданная тиражом экземпляров в двадцать) советовал из-за этого не переживать, остаточный эффект прорыва, а то и вовсе растревоженные нервы. Однако, когда на соседнем балконе зазвучала “Follow Me”, я аж вздрогнула.

– Здесь холодно, – сказал Гамов, становясь рядом со мной, сам в одной рубашке.

– Музыка хорошая зато, – отозвалась я, не глядя на него.

– Они взяли наш след?

– Есть немного.

В Столешниковом играла “Supermassive Black Hole”, по радио у Миши – “New Born”. Теперь еще и это.

– Пойдем танцевать, – попросил Гамов.

Я бросила взгляд на вечерний Арбат, проходящих мимо шушукающихся девчонок. Вздохнула и вспомнила, как однажды зимой сама шла с однокурсницей мимо этого здания, и та рассказывала мне, что каждую пятницу тут гремят самые зажигательные вечеринки. Вот как бывает, четыре года назад – остатки денег, снятых во всех банкоматах Москвы, сейчас – квартира гамовского друга, любезно организовавшего целый прием в честь дня рождения.

– Тридцать два? – спросила я.

Тот замер на пороге и кивнул:

– Десять лет.

Я наморщила нос и пошла в тепло. У противоположной стены смеялась Рита, жена Гамова. Редкая красавица: вьющиеся темные волосы, огромные карие глаза, высокая и стройная. Не то что некоторые. Вздохнув, я оглянулась на Гамова. Застрял с кем-то поговорить.

– Хороша, да? – прошипел на ухо знакомый голос.

– Туров, – констатировала я.

Только его мне для полного счастья и не хватало.

– Думаешь, он когда-нибудь с ней разведется ради тебя?

– Нет, Герман, он с ней разведется ради тебя.

Я хмыкнула в бокал шампанского и залпом его осушила.

– Мне просто жаль твоих нервов. Больно смотреть, как ты...

– Герочка, тост говорите? – Арлинова деловито пробиралась к нам сквозь толпу, избавившись от какой-то болтливой дамы.

– Именно! – радостно отозвался Туров.

– Поздравляю вас, гражданин, соврамши, – сквозь зубы выплюнула я.

Впрочем, Арлинову уже было не остановить.

– Я так ругалась сегодня на бедную деточку, а она показала высший класс в самой настоящей опасной ситуации! И нечего на меня удивленно смотреть, Гамов все доложил по форме! Роза, дорогая, вы не представляете себе, как я довольна, что у нас наконец-то появился второй оперативник, так тяжело без Степы приходилось!

Я попыталась воспринять информацию целиком и уложить ее в существующую в голове картинку. Получалось очень плохо.

– Такие вы с Максимом молодцы, когда успели переодеться только?

– Да вот заехали, Микаэла Витальевна, – во весь рот улыбнулась я. – Нельзя же ставить под удар секретность!

Арлинова закивала, явно одурманенная дорогущим шампанским, и повисла на руке у Турова. Я отсалютовала им обоим бокалом и двинулась с места, собираясь удариться в тактические бега. Единственное “но” – бежать в этой чертовой квартире было решительно некуда. Разве только встать к стенке и стоять, глядя на то, как эти взрослые и красивые люди разговаривают, смеются и периодически танцуют, образуя самим своим существованием вакуум и пустоту вокруг меня.

– Какое платье, надо же! Кто заставил тебя его надеть?

– Лешка... – Я резко развернулась, выдыхая, и потянулась обнять своего парня.

Он, впрочем, замотал головой – отчего я ошарашенно замерла на месте – и тут же с хитрой улыбкой сам обхватил большими ладонями мое лицо, притягивая для поцелуя. Я обняла его руками за шею и вздрогнула от прикосновения. Происходящее казалось ирреальным и далеким, но волна электрического тока, прошившая тело, вернула меня к жизни.

– За что боролись, на то и напоролись, – пробормотала я, оторвавшись от Лешкиных губ, неосознанно гладя пальцами по его шее.

– О чем это ты? – Он едва сдерживал улыбку.

Я развернулась, ища взглядом Гамова. В конце концов, их давно пора было познакомить.

Гамов танцевал с Ритой, и сердце немного сжалось. Впрочем, теперь со мной был Лешка, и никакие нападки Турова не могли пошатнуть мое мировосприятие.

– Вон, смотри. – Я дернула его за рукав. – Видишь брюнетку в шикарном платье?

– У тебя лучше, – безапелляционно отрезал мой дорогой и славный Лешка, и я расплылась в улыбке.

– Неправда же, сам знаешь. Как ты вообще в квартиру проник?

– Кража со взломом, а потом ты мне текстишь, бац! – а я по адресу, оказывается.

– Прекрати.

– А то что?

– А то снова поцелую.

– Вообще-то, в первый раз тебя поцеловал я.

Я со вздохом притянула его к себе. Мы столкнулись зубами, языки на этот раз оказались посмелее, и мое тело снова наполнилось теплом.

– Неприлично, – выдохнула я наконец.

– Ничего, перебьются, – ухмыльнулся Лешка, и я стукнула его по плечу, сама довольная донельзя.

– Так что с платьем?

– Вон, говорю, брюнетку видишь?

В этот момент Гамов прошил меня взглядом насквозь. Я чуть склонила голову набок. Нет, положительно, заявление полугодичной давности о том, что меня ничем не удивить, – полный идиотизм.

– Вижу, вижу. Она и есть твой Гамов?

Я еле сдержала смех.

– Да нет же, глупый, это его жена. Гамов с ней танцует.

– И при чем тут платье?

– Сама не знаю, – растерянно отозвалась я, лихорадочно соображая, что сказать. Сейчас наша прогулка по Столешникову невинной почему-то не выглядела.

– Макс сказал, что дресс-код есть дресс-код.

– То есть, для меня ты платье не наденешь, а для Макса...

– Замолчи, негодник! – я толкнула Лешку в бок.

Он только рассмеялся:

– Но платье достойное. И лучше, чем у его жены.

– Ты просто жалеешь меня.

– Нет, правда лучше. И дороже. Это сразу видно.

– А, наша звезда подиумов включила свое волшебное зрение?

На этот раз Лешка толкнул меня:

– МГУ разговаривать умеет, оказывается?

Я заливисто рассмеялась, даже не желая притворяться.

– Я с тобой вообще только из-за твоей внешности!

– А я с тобой вообще только из-за твоих денег! – не остался в долгу Лешка, посмотрел мне в глаза долго и тягуче, отчего внутри сделалось сальто с поворотом, и предложил руку. – Извольте!

– Позвольте! – отозвалась я, и мы соскользнули в танец плавно и незаметно, вместе радуясь шутке из старого мультфильма.

– Пожалуй, они нас затмевают, – сказала я, когда мы в очередной раз сделали трот мимо Гамова и Риты.

– С ума сошла? – хмыкнул Лешка.

– Сам посуди. Я проигрываю Гамову.

– Почему ты сравниваешь себя с ним?

Я закатила глаза:

– Потому что красивый ты и красивая она. Здесь судить трудно, по-моему, вы с ней идете наравне. А мы с Максом симпатичные. Вот только он симпатичней меня. Взрослый, степенный.

– А ты моя самая глупая и самая прекрасная Лив на свете. Посмотри на себя, дух захватывает! А Гамов твой – старый дед.

– Ладно, ладно, больше не буду ставить под сомнение наш титул самой красивой пары, знаю, что ты этого не выносишь.

Музыка на мгновение прекратилась – и мне снова пришлось вздрогнуть, следующей заиграла “Plug InBaby”.

– Помнишь концерт?

– О, великолепно. – Я покачала головой. – Кто-то весь Уэмбли от восторга переполошил.

– Но афтерпати, с ними тремя! Как тебе вообще удалось достать пригласительные?

Я, холодея, отстранилась от Лешки.

– Сам знаешь. Нечего эту тему поднимать в сотый раз.

– Но почему бы не поднять? – В голубых глазах блеснуло что-то невероятно хитрое, и я нахмурилась. – Беллами-то как к тебе клеился!

– И ничего не... – начала было я, но тут на плечо опустилась чья-то ладонь.

– Конечно, – с достоинством кивнул Лешка, и в следующее мгновение я оказалась в требовательных руках Гамова.

Сердце хрястнуло и утонуло.

– А вы правда та самая... модель? – Раздался около меня голос Риты, я скосила глаза и увидела, что Лешка подхватил ее. Молодец какой, надо не забыть похвалить манеры.

– Правда, – низко отозвался он, и мы с Гамовым наконец унеслись дальше.

– Ты подумай. Целуешься с моделью, а его фотографии развешаны по всей Москве, Беллами приставал. – В голосе звучало не то осуждение, не то тщательно скрываемое изумление.

Чувствуя ритм, я посмотрела вниз и чуть не завалила все шоу. Бедра Гамова жили своей жизнью, и ничего сексуальнее видеть мне не доводилось.

– Бальные танцы? – только и сумела выдать я, краснея и отводя глаза, подлаживаясь к заданному тону.

Гамов кивнул с видимым удовольствием.

– Класс “Б”, между прочим.

– Впечатляет, – проговорила я, отстраняясь и проскальзывая под его рукой в полурокенролльном движении.

Он весь аж загорелся и стал лихо меня крутить. Благо, следующая песня позволяла, хит с нового альбома The Killers.

– Как же мне этого не хватает!

Оказалось, что мне не хватает тоже. А я-то думала, что Лешка – идеальный мужчина. Танцевать, однако, было веселее с Гамовым. Он валял дурака, строил лица и проговаривал одними губами особо задорные строки.

Через какое-то время мы успокоились, Лешка предпринял попытку меня отбить – к явному неудовольствию Риты, Гамов отказал, утаскивая меня неизвестно куда, и красавица-брюнетка осталась в компании моего красавца-блондина.

– Хорошо смотрятся, – мягко улыбаясь, проговорил Гамов.

– Нет-нет-нет, – скривилась я, – Лешик мой. Эксклюзивно.

– А Беллами? – Гамов чуть улыбнулся и придвинулся поближе, отчего стало очень неуютно.

– Ты многого обо мне не знаешь, Макс, – сказала я, намеренно отстраняясь.

– Расскажи.

– Сначала ты.

Гамов удивленно поднял брови.

– Давай, давай. Что и зачем ты наболтал Арлиновой?

– Ах, это. – Он вздохнул и медленно повлек меня в угол, где было поменьше народа. – Песню знаешь?

– Хватит меня проверять, – сквозь зубы прорычала я. – ELO, кто не знает.

– Поразительно. Откуда что берется?

– В Интернете не сижу.

– Отличная версия. – Гамов переплел мои пальцы со своими и совсем сбросил темп.

Я только и смогла, что взглянуть на него, широко раскрыв глаза.

– Ты правда думаешь, я на своем первом прорыве справился лучше? Если тебе интересно, я вообще забыл, кто такой, превратился в рыжего пострела, и, если бы не Степа, остался бы там навсегда.

– А точка напряжения? – нахмурилась я, не понимая.

– Какая точка напряжения, Степа час субъективки меня уговаривал прийти в себя и вернуться обратно вместе с ним. Я настолько вписался в мир, что не видел прорыва. И это абсолютно нормально. Ненормально – то, что ты ворвалась туда, лихо закрыла реальность, а после моего вмешательства еще и разрушила ее.

У меня даже руки опустились.

– Издеваешься, да? А отповедь на станции? Что это было?

Гамов заставил меня сделать медленный поворот. Класс “Б”, ага.

– Это была учеба. Я не мог бегать вокруг тебя и причитать о том, какая ты молодец, как ответственно подходишь к делу и как ты спасла мою никчемную шкуру. По правде сказать, Роза, хватило бы и закрытия, но...

– Стоп, – сказала я, на этот раз действительно останавливаясь.

Мучительно не хватало воздуха и кружилась голова.

– Пойдем на балкон. Не волнуйся, твой Лешик хорошо умеет занимать женщин.

Рита и Лешка сидели на диване. Он что-то говорил – она смеялась.

– Мне не нравится эта фраза, Макс.

– Прости, ничего такого не имел в виду. Энивейс[1], он по уши в тебя влюблен.

На соседнем балконе, как легко догадаться, играли Muse. На этот раз – “Showbiz”. Гамов запаздывал, но я даже оборачиваться не стала. Голым рукам было довольно холодно.

– Не нашел твоего пальто, – сказал Гамов и набросил мне на плечи свое.

Я вздрогнула и покачала головой:

– Что происходит? Закрытия хватило бы? Я тебя спасла?

Гамов оперся на поручень и вздохнул:

– Конечно, хватило бы и закрытия. Но я знал, где точка напряжения, и мне хотелось, чтобы ты ее тоже нашла, раз уж все прошло так успешно. Знала бы ты, как я орал на Арлинову, пока меня везли к прорыву, а тут раз – появляешься ты, задача выполнена. И спасибо, что спасла мою жизнь.

Я покачала головой:

– Так купленное платье – благодарность? Макс, ты купил мне платье, которое стоит...

– Копейки? – поднял брови он. – Я представляю, сколько ты имеешь с книги, но думал, что...

– Макс, в общепринятом смысле чертово “Прада” стоит очень дорого, и оставим в стороне, сколько оно стоит для меня. Ты привозишь меня в Столешников, велишь выбирать наряд, мы проводим самые... – “веселые” почти слетело с моего языка, – ненормальные полчаса в моей жизни, меряя все подряд, находим что-то приличное, потому что “о боже, дресс-код”, и на выходе ты платишь за все.

– Мне так нравится, когда ты много говоришь, – Гамов улыбнулся, и его дыхание прочертило завораживающий след в воздухе.

Я вздохнула самым укоризненным образом, на который была способна, и отвернулась.

– Ты спасла мою жизнь. Так что давай не будем считать, сколько она стоит. Могу я подарить девушке платье?

– Вообще-то нет.

Гамов на мгновение прикрыл глаза:

– Могу я подарить платье напарнику?

Слово приятно обожгло сердце. Я помялась мгновение – и нехотя кивнула. Гамов аж расцвел.

– Теперь расскажи мне про Беллами. И почему встречаешься с моделью, и почему живешь на Чистых.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – выдала я, посмотрела на его разочарованное лицо, подавила вздох и, встав на цыпочки, поцеловала в щеку, вдыхая горький запах какого-то дорогого одеколона.

– С днем рождения.

[1] В любом случае. (англ.)