Эпоха клинков

Глава 1

Трактир назывался «Усталый путник», и вывеска над входом — облупившийся бочонок с намалёванной кружкой — раскачивалась под порывами ветра так, словно силилась сорваться и улететь в темноту, прочь от этого неуютного места. Дождь здесь, на восточных склонах Гроссер-Грата, был не просто водой. Это была стихия, тяжёлая, настойчивая, пропитанная запахом прелой листвы, вековой глины и конского пота. Он обрушивался на черепичные крыши Глинска сплошной стеной, барабанил по булыжнику мостовой, превращая улицы в русла мутных, бурлящих рек, что несли к подножию холма мусор, солому и обрывки чьих-то надежд.

Глинск был городом, который словно стыдился самого себя. Он втиснулся в излучину реки Мары, как старый должник вжимается в угол трактира, надеясь, что его не заметят. Узкие улочки, стиснутые трёх- и четырёхэтажными домами с островерхими крышами, походили на щели в гнилом зубе. Днём здесь, верно, ещё теплилась какая-то жизнь: кричали разносчики, гремели телеги, пахло дымом кузниц и кислым пивом. Но сейчас, в этот промозглый вечер, город притворялся мёртвым. Окна были закрыты ставнями, и лишь кое-где сквозь щели пробивался робкий свет, словно жители боялись, что сама тьма увидит их и запомнит.

Под хлещущими струями, почти неразличимые в колеблющемся свете единственного масляного фонаря у городских ворот, в Глинск въехали двое всадников. Лошади под ними — неказистые с виду, но выносливые горные кобылы местной породы — ступали тяжело, опустив головы, увязая копытами в раскисшей земле. Всадники, оба укутанные в длинные дорожные плащи из плотной, многократно провощённой ткани, сидели в сёдлах по-разному. Старший покачивался, сливаясь с движением животного, как человек, проведший в седле половину жизни. Младший держался прямо, насторожённо, словно в любую секунду ожидал стрелы из-за угла. Капюшоны нависали низко, вода ручьями стекала с полей, но ни один не сделал движения поправить или откинуть мокрую ткань. Такие путники не ждут удобств и не ищут их. Они просто едут вперёд, потому что иначе нельзя.

Конюшня трактира обнаружилась за основным зданием — длинный приземистый сарай, где пахло прелым сеном и мокрой шерстью. Конюх, угрюмый мужик с лицом, изрытым оспинами, принял лошадей, не проронив ни слова. Старший путник спешился первым, бросил поводья и коротко, без лишних объяснений, приказал расседлать и накормить. В его голосе не было грубости, лишь та спокойная непререкаемость, что свойственна людям, привыкшим отдавать распоряжения и получать результат. Младший спешился бесшумно, привязал обеих лошадей и лишь после этого снял притороченный к седлу заплечный мешок, проверил, не промок ли, и двинулся следом за старшим.

В трактире было накурено, кисло пахло мокрой псиной, варёной капустой и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, словно где-то в подполе прела старая кровь. Хозяин, толстый человек с лицом хронически не высыпающегося бульдога, встретил гостей у стойки. Маленькие глазки быстро оценили дорожную кладь, отсутствие гербовых нашивок на плащах, молчаливую манеру старшего. Он склонил голову в поклоне, слишком быстром для искреннего, и, не дожидаясь вопросов, повёл гостей на второй этаж. Комната была приготовлена заранее — единственная с отдельным входом, окнами во внутренний двор и дверью, что запиралась на массивный засов изнутри.

— Ваша комната, господа, — проскрипел он, и в его голосе Вацлаву Гронеку послышался оттенок подобострастия, который совершенно не вязался с цепким взглядом. — Ужин подадут немедля. И… — он понизил голос, — …послание для вас.

Гронек кивнул, ничем не выдав, что уже знает этого человека. Звали его Бартош Клепач, и в бумагах канцлера он значился как осведомитель с десятилетним стажем, надёжный, как штырь в стене. Но Гронек не доверял никому, кто часто улыбался без причины, а Клепач улыбался почти постоянно. Улыбка у него была неприятная, тонкие губы растягивались, обнажая дёсны. Нет, Гронек не доверял ни Клепачу, ни этим стенам, ни самому воздуху Глинска, который, казалось, был пропитан ложью, как плащ — дождевой водой.

Дверь закрылась, отсекая трактирный гул. В камине уже развели огонь, и пламя жадно облизывало сырые поленья, стреляя искрами. Гронек скинул плащ, оставшись в тёмном камзоле строгого кроя, и первым делом подошёл к окну. Прислушался. Дождь барабанил по свинцовому переплёту, во дворе скрипел колодезный ворот, где-то далеко, наверное, на рыночной площади, лаяла собака. Ничего подозрительного. Он задёрнул плотную штору и лишь тогда повернулся к спутнику.

— Ярек, — проговорил он всё тем же ровным тоном. — Свет.

Спутник, которого Гронек в дороге звал этим нейтральным прозвищем, уже действовал. Стянул перчатки, зажёг свечи от каминной растопки, расставил их на дубовом столе. Движения его были скупы, точны, лишены той девичьей плавности, что невольно выдаёт себя в минуты усталости. Он приучил себя двигаться иначе — коротко, без замаха, словно каждое движение было частью боевой стойки. Под намокшим плащом угадывалась фигура стройная, но неожиданно крепкая в плечах, без подростковой угловатости. Капюшон был откинут.

Вацлаву Гронеку было на вид за пятьдесят, может, чуть больше. Лицо — дублёное ветрами трёх войн, с глубокими складками у рта, которые не разглаживались даже во сне, с твёрдым подбородком и бледными, редко моргающими глазами, какие бывают у людей, привыкших подолгу вглядываться в горизонт или в лицо опасности. Седины в тёмных, коротко стриженных волосах было больше, чем пепла в камине. Под левым глазом белел старый шрам — память о сабельном ударе, полученном ещё при осаде Торуньской цитадели. Он редко говорил о прошлом. Он вообще редко говорил.

Юный Ярек, в свою очередь, представлял собой зрелище, способное смутить любого, кто привык судить о людях по первому взгляду. Росту он был невысокого, для юноши, пожалуй, даже маловатого, но держался прямо, без тени смущения по этому поводу. Лицо — чистое, с твёрдой линией скул и плотно сжатыми, чётко очерченными губами — отличалось той симпатичностью, что кажется слегка неправильной, диковатой. Как у приручённого волчонка, который научился не скалиться без нужды, но ещё помнит вкус сырого мяса. Тёмные, с медным отливом волосы были коротко острижены — чуть длиннее, чем полагалось бы юноше его предполагаемого возраста, но недостаточно длинно, чтобы вызывать подозрения. Они обрамляли лицо неровными прядями, которые он то и дело убирал со лба привычным, почти машинальным жестом. Глаза — серо-зелёные, болотные — смотрели на мир с выражением человека, привыкшего видеть плохое раньше, чем хорошее.

В дверь постучали условным стуком: два удара, пауза, три. Гронек сам открыл, принял поднос с горшочками тушёного мяса, сыром и кувшином разбавленного вина. Клепач, лично принесший ужин, протянул ещё и маленький свиток, запечатанный тусклым сургучом без герба. Гронек взял его двумя пальцами, как берут ядовитую тварь, и молча закрыл дверь перед носом трактирщика. Засов лёг в пазы с глухим стуком.

Они ели быстро и молча. Ярек — то есть тот, кого Гронек называл Яреком, — поглощал пищу с сосредоточенностью человека, который не знает, когда ему доведётся поесть в следующий раз. Гронек же больше смотрел на свиток, вертел его в пальцах, прежде чем сломать печать. Наконец пробежал глазами строки, написанные торопливым почерком, и лицо его окаменело.

— Что там, мэтр? — спросил Ярек, правильно истолковав эту неподвижность.

— Кунц мёртв.

Пауза. За окном глухо проворчал гром, и стёкла едва заметно дрогнули.

— Вы знали о намерении устроить саботаж ещё до того, как мы выехали из столицы, — проговорил Ярек. Это был не вопрос. — Знали, что кто-то планирует отравить полк Махара. Мы выехали, чтобы тайно сопроводить Кунца обратно. И вот теперь…

— Теперь он мёртв, — повторил Гронек. — Канцлер сообщает, что Кунца убили здесь, в Глинске, два дня назад. Перед смертью он сумел отправить голубя в канцелярию. Всего одна фраза: «Полк Махара будет отравлен. Саботаж». И всё.

Он смял пергамент и бросил в камин, дождался, пока пламя с хрустом сожрёт бумагу, не оставив и следа.

— Доказательства? — Ярек отодвинул пустой горшочек и замер, скрестив руки на груди. Тени от свечей метались по его лицу, делая его старше и жёстче.

— Похищены. Вместе с писарем Кунца, неким Отто Риделем. Исчез. В неизвестном направлении. Канцлер, — Гронек вытащил из внутреннего кармана массивный золотой перстень-печатку и положил его на стол, — дал нам чрезвычайные полномочия. Это печать Канцелярии. С ней мы — голос короля. Любые двери открываются. Любые допросы дозволены. Но… — он помолчал, глядя на мерцающий оттиск короны и меча, — …в Глинске это может означать лишь то, что наши враги будут знать о каждом нашем шаге. И действовать соответственно.

— Трое суток, — произнёс Ярек, потому что теперь, за закрытыми дверями, не было нужды притворяться. — Трое суток до подхода полка. Если они войдут в город и встанут на постой… — она не договорила.

— Именно.

Ярек поднялся. Движением плеч, профессиональным и бессознательным, он сбросила отсыревший камзол, оставшись в простой полотняной рубахе. Затем, неспешно, будто выполняя давно заведённый ритуал, стянул через голову и её. Огонь камина осветил юный торс.

Грудь была туго и умело перетянута широким полотняным бинтом, скрывавшим от посторонних глаз то, что природа создала по иному лекалу. Тонкая, сильная талия переходила в рельефный, но не по-мужски узкий пресс; ключицы были острыми, но плечи, когда исчез мешковатый камзол, обнажили не юношескую угловатость, а тренированную, жилистую мощь. На левом предплечье темнела старая татуировка — змея, кусающая свой хвост, — знак, который в империи носили лишь те, кто прошёл через каменоломни Кадата. О том, как юная девушка оказалась в самых страшных каменоломнях империи, Гронек никогда не спрашивал. Да и сама она не рассказывала.

Анка отстегнула поясной ремень, на котором висел узкий кинжал в простых кожаных ножнах — оружие, которое Ярек носил открыто, ибо любой путник имел право на самозащиту. Но, прежде чем бросить ремень на кровать, она вытащила из правого рукава камзола второй нож. Тонкий, почти игрушечный, с костяной рукоятью и лезвием длиной в ладонь. Он был спрятан в специальном креплении, пришитом к внутренней стороне рукава, — двинь кистью особым образом, и нож сам скользнёт в ладонь. Анка проверила, легко ли он выходит, удовлетворённо кивнула и лишь затем положила его на стол, рядом с картой, которую Гронек уже разворачивал.

Она принялась разматывать тугой моток бинта. Дышала глубже, когда ткань наконец упала на стол, и надела сухую рубаху — мужского кроя, но теперь та сидела совершенно иначе, не скрывая, а лишь смягчая контуры напряжённого, готового к бою тела. Её короткие волосы, высвобожденные из-под ворота рубахи, упали на лоб и виски влажными прядями. На левом виске, уходя к скуле, белел тонкий шрам — след то ли когтя, то ли ножа. Правое ухо было чуть надорвано, словно в драке из него вырвали серьгу. Она снова откинула волосы со лба всё тем же привычным жестом и наклонилась над картой.

— Как полк Махара, — произнёс Гронек, придавив углы карты подсвечником, ножнами кинжала и тем самым перстнем канцлера, — мог быть раскрыт в канцелярии короля? Знали трое. Кунц, его писарь и советник по провианту, некто Готфрид Шмидт. Кунц мёртв. Значит…

— Шмидт, — перебила Анка, не поднимая глаз от карты. — Толст, глуп, труслив. Такой заговор не составит. У него мозгов меньше, чем у той лошади, на которой я въехала. Писарь Кунца — другое дело. Отто Ридель. Мышь, которая грызёт краешек депеши и думает, что знает всё содержание. И он исчез. Сразу после убийства. С доказательствами.

— Совпадение?

— Я не верю в совпадения с тех пор, как в Кадате один надзиратель случайно уронил молот на ногу другому, а тот случайно упал на заточенный штырь. Ридель либо соучастник, либо пешка. Возможно, его уже нет в живых.

— Однако, — Гронек постучал пальцем по карте, по отметке городских казарм, — есть и другой вариант. Крот сидит здесь, в Глинске. Тот, кто должен встретить полк и обеспечить отравление.

Анка выпрямилась и посмотрела в окно, за которым не стихал дождь.

— Клепач, — проговорила она. — Вы ему не доверяете.

— Клепач — осведомитель канцлера. Он служит нам уже десять лет. Но он слишком… уютно здесь устроился. Слишком хорошо знает город. Слишком быстро доставил письмо. Я не доверяю людям, которые улыбаются без причины.

— Я тоже, — Анка усмехнулась, уголки губ дрогнули. — Мужчинам, которые улыбаются без причины, и женщинам, которые плачут на заказ. Значит, работаем вслепую?

— Работаем, как всегда. Завтра начнём. Ты — мой племянник, сирота, изучаешь право и геральдику, мечтаешь стать королевским писарем. Я — отставной офицер, приехавший по делам наследства. Вопросы задаём осторожно. Сперва — гильдия трактирщиков, потом — городская стража, потом — казармы.

— Сперва, — перебила Анка, — я схожу на рынок. Рынок — это уши города. Если здесь что-то готовится, торговки уже знают. Знают и молчат. Но им можно развязать языки.

— Золотом?

— Или страхом. Смотря что окажется под рукой.

Она подошла к окну, чуть отогнула край шторы и вгляделась в кромешную тьму за стеклом. Её фигура, облачённая в мужскую рубаху, была напряжена, как тетива, которую только что отпустили и которая всё ещё звенит. За окном, во дворе, у колодца кто-то стоял. Тёмный силуэт, неподвижный, равнодушный к потокам воды. Не то ждал кого-то, не то просто наблюдал.

— Там кто-то есть, — сказала она. — У колодца. Стоит под дождём. Ждёт.

— Пусть ждёт.

— А если это по нашу душу?

— Если по нашу, — Гронек налил себе вина и выпил, не разбавляя, глоток за глотком, — то он промокнет до нитки, пока мы спим. А завтра у нас будет разговор.

Он помолчал, глядя на карту, на перстень канцлера, на два ножа Анки — один явный, другой тайный.

— Ложись спать, Ярек, — сказал он наконец, используя прозвище намеренно. — Завтра утром этот город узнает, что его тихая жизнь кончилась.

Анка отошла от окна, но напоследок ещё раз бросила взгляд на тень у колодца. Та не двигалась. Дождь продолжал низвергаться с небес, прибивая к земле запахи старой крови, прелой соломы и страха — того самого, что, по словам мэтра Гронека, витал в воздухе Глинска вместе с гарью печных труб. Город мок под дождём и, похоже, не подозревал, что внутри у него гниль похуже осенней простуды. Или подозревал, но молчал. Города часто молчат, когда им страшно.

Где-то далеко, за пеленой дождя, за тремя перевалами и двумя реками, маршировал полк Махара. Солдаты месили грязь, проклинали погоду и мечтали о горячей похлёбке, которую им обещали в Глинске. Они ещё не знали, что в этой похлёбке их может ждать нечто иное. Что-то, о чём успел узнать королевский чиновник перед смертью. Что-то, за чем теперь охотились двое — старый офицер и девушка с ножом в рукаве.

Гром прокатился над крышами Глинска, тяжёлый и основательный, как шаги приближающейся армии.

Глава 2

Дождь шёл третьи сутки. Он начался ещё затемно, перед самой атакой, и с тех пор не прекращался ни на час, словно само небо решило смыть с земли всё, что здесь произошло. Поле, ещё вчера бывшее обыкновенным лугом к западу от деревни Бела-под-Градом, превратилось в месиво из грязи, крови и лошадиных внутренностей. Тяжёлые капли барабанили по кирасам павших, по брошенным пикам, по остовам сгоревших фургонов, и звук этот был монотонным, как погребальный барабан, — глухим, безнадёжным, сводящим с ума.

Пехотинец тащил кирасира уже второй час.

Звали пехотинца Ондржей из Быстры, и было ему двадцать два года. До того как его забрили в полк графа Вальдштейна, он пас коров на восточных склонах Исполиновых гор и никогда не думал, что человеческое тело может быть таким тяжёлым. Кирасир — офицер в помятом, иссечённом доспехе с почерневшим серебрением — висел у него на плече мёртвым грузом. Левая нога офицера была раздроблена ниже колена — то ли картечью, то ли ударом боевого молота, — и Ондржей, как мог, перетянул её обрывком ремня, но кровь всё равно сочилась, смешиваясь с дождевой водой, стекающей по его собственной спине. Мушкет, тяжёлый фитильный «тесак» с примкнутым неуклюжим штыком, болтался за спиной пехотинца, стволом вниз, и при каждом шаге бил его по лопаткам.

Офицер молчал. Он то терял сознание, то приходил в себя, и тогда его затуманенный болью взгляд скользил по грязному затылку Ондржея, по хлюпающей под ногами земле, по серой пелене дождя. Звали офицера Марек из Ратибора, и он был младшим сыном барона, что в мирное время означало безденежье и службу в гарнизоне, а в военное — командование эскадроном, от которого к исходу дня не осталось ни одного человека.

Атака захлебнулась в первые же полчаса.

Всё пошло не так с самого начала. Полк выдвинулся затемно, рассчитывая ударить во фланг имперским кирасирам, засевшим в лощине у Белой. Но кто-то — то ли предатель, то ли просто дурак из штабных — перепутал карты. Вместо фланга полк вышел прямо на укреплённые позиции врага. Пушки, укрытые за земляным валом, ударили картечью в упор. Ондржей помнил только грохот, крики и то, как шеренга слева от него вдруг исчезла — просто легла, словно трава под косой. Потом была кавалерийская сшибка. Свои кирасиры, в том числе эскадрон пана Марека из Ратибора, пошли в отчаянную контратаку, чтобы дать пехоте время перестроиться. Но вражеских рейтар было вдвое больше. Тяжёлая кавалерия схлестнулась посреди поля, и спустя час всё было кончено. Полк перестал существовать. Знамя упало, и его затоптали копытами. Командир полка, старый полковник Горак, получил пулю в горло и захлебнулся собственной кровью, сидя в седле. Из восьмисот человек уцелело, быть может, полсотни, разбросанных по всему полю, и каждый теперь спасался сам.

Ондржей нашёл пана Марека случайно. Офицер лежал под убитой лошадью, наполовину в воде, и пытался вытащить ногу, раздробленную и бессильную. Его кираса была пробита в двух местах, шлем потерян, светлые волосы слиплись от крови, текущей из рассечённого лба. Но он был жив и даже не выпустил из рук пистолет — правда, уже разряженный и бесполезный.

— Пан офицер, — сказал тогда Ондржей, присаживаясь рядом. — Давайте-ка выбираться.

— Оставь меня, — прохрипел Марек. — Иди к своим.

— Нету больше наших, — ответил пехотинец. — И ваших тоже нету. Остались только вы и я. И дождь.

Он взвалил офицера на себя и пошёл.

Теперь они добрались до того, что когда-то было позициями собственного арьергарда. Здесь стояли фургоны с порохом, здесь располагался полевой лазарет, здесь ещё утром дымили походные кухни. Теперь тут было кладбище. Опрокинутые повозки, трупы людей и лошадей, воронки от ядер, наполненные мутной водой. Никого живого. Только дождь и ветер, да вдалеке, за пеленой влаги, ещё слышались отдельные выстрелы — это добивали раненых.

Ондржей опустил пана Марека на землю, прислонив спиной к колесу разбитой телеги. Сам сел рядом, тяжело дыша. Руки его дрожали от напряжения, ныла спина. Он стащил с плеча мушкет, осмотрел. Фитиль давно погас, порох на полке превратился в серую кашу. В ствол наверняка набралась вода. Такое оружие годилось теперь только как дубина или, если повезёт, как пика — благо штык ещё держался.

Марек пришёл в себя. Обвёл мутным взглядом открывшуюся картину: мёртвые тела своих солдат, лежащие вповалку, точно сломанные куклы; чёрные лужи, в которых плавали обрывки амуниции; пустые глазницы фургонов. Он застонал — не столько от боли в ноге, сколько от чего-то другого, более глубокого.

— Сабля, — произнёс он вдруг. — Где моя сабля?

— Потеряли, пан офицер, — сказал Ондржей, не оборачиваясь. — Когда я вас из-под лошади тащил. Там и осталась, в грязи.

— Это была отцовская сабля, — голос Марека дрогнул. — Ей сто лет. Она была при Пршедславе, при штурме Королевских ворот…

— Теперь она при грязи, при дожде и при дохлой кобыле, — перебил пехотинец. — Простите, пан, но сейчас не до железяк.

Марек замолчал. Что-то в нём, какая-то внутренняя пружина, всё ещё сжатая до предела, вдруг ослабла. Он закрыл глаза. Губы его зашевелились — не то молитва, не то проклятие. Ондржей слышал обрывки: «Создатель Единый, иже на Небеси… приими души рабов Твоих… и прости им, ибо не ведали…» Религия в империи была одна, общая для всех — и для крестьян, и для дворян, — вера в Творца, создавшего мир из глины и огня, и в Пророков Его, чьи слова были записаны в Книге Завета. Молились все одинаково, но умирали по-разному. Дворяне — с именами предков на устах, крестьяне — беззвучно.

— Надо отступать, — сказал Ондржей, поднимаясь. — До темноты. Если останемся здесь, нас добьют. У них разъезды по всему полю.

— Отступать? — Марек открыл глаза. В них блеснул гнев. — Мы должны пробиться к генералу. К основным силам. Полк ещё можно восстановить! Если собрать уцелевших…

— Нет больше полка, — тихо повторил Ондржей. — Вы видели знамя? Оно лежит там, — он махнул рукой в сторону лощины, — под копытами. Я сам видел. Знаменосца разрубили пополам. Полковник мёртв. Из баталии в триста пик осталось, может, два десятка человек, и те разбежались. Всё кончено.

— Пока жив хоть один солдат, полк не кончен! — Марек попытался встать, но тут же рухнул обратно, побелев от боли. — Проклятье…

Ондржей уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Из пелены дождя, со стороны бывшего поля боя, вынырнул всадник. Это был вражеский рейтар — тяжёлый кавалерист в чёрном доспехе, забрызганном грязью до самого шлема. Он, видимо, тоже отбился от своих и теперь рыскал по полю в поисках добычи — мародёр, каких всегда хватало после сражения. В правой руке он держал палаш, левой сжимал поводья. Увидев двоих людей у разбитой телеги, он пришпорил коня и двинулся к ним, не торопясь, с уверенностью хищника, знающего, что жертвам некуда бежать.

— Стой, — сказал Ондржей, поднимая мушкет. — Стой, говорю!

Рейтар не остановился. Он даже не замедлил шага. Лишь опустил забрало — движение, полное презрительного спокойствия.

Ондржей нажал на спуск. Курок щёлкнул. Порох на полке, превратившийся в мокрую кашу, только зашипел. Мушкет дал осечку. Выстрела не последовало. Ондржей выругался сквозь зубы, отбросил бесполезный фитиль, перехватил оружие обеими руками, как пику, и шагнул навстречу всаднику. Штык — длинный, обоюдоострый, дюймов двенадцать стали — был его последней надеждой.

Рейтар ударил с седла. Палаш рассёк воздух там, где только что находилась голова Ондржея. Пехотинец уклонился, чувствуя, как ветер от клинка прошёл по лицу. В следующее мгновение он сделал выпад — не по всаднику, не по коню, а по руке, держащей оружие. Штык вошёл в сочленение доспеха у локтя. Раздался короткий, почти удивлённый вскрик. Палаш выпал из разжавшихся пальцев, воткнулся в грязь. Но рейтар, опытный боец, не вылетел из седла. Он лишь покачнулся, хватаясь здоровой рукой за луку седла. Конь под ним заплясал, захрапел, развернулся боком.

Ондржей не успевал нанести второй удар. Слишком высоко. Слишком короток мушкет для такого противника.

И тогда Марек из Ратибора сделал то, что должен был сделать офицер.

Он увидел рукоять ножа, торчащую из-за пояса мёртвого пехотинца, лежавшего рядом с телегой. Увидел, потянулся, превозмогая боль в раздробленной ноге, вырвал нож — простой засапожник с широким лезвием, какими крестьяне режут свиней. И метнул.

Нож описал короткую дугу, почти невидимую в дожде, и вошёл рейтару в шею — туда, где край шлема почти смыкался с воротником кирасы. Враг захрипел, выгнулся, схватился за горло обеими руками. Кровь хлынула сквозь пальцы, чёрная в сумерках, почти неотличимая от дождевой воды. Через мгновение он рухнул с седла — грузно, как мешок с камнями, — и затих, уткнувшись лицом в грязь.

Конь, оставшись без всадника, пробежал ещё несколько шагов и остановился, дрожа и кося глазом на двух израненных людей.

— Хороший конь, — сказал Ондржей, переводя дух. — Имперской породы. Сейчас мы его позаимствуем.

Он поймал поводья, успокоил животное несколькими словами. Затем, напрягаясь всем телом, взвалил пана Марека в седло. Офицер почти не помогал ему — силы оставили его вместе с кровью, что всё ещё сочилась сквозь повязку. Но он держался за луку обеими руками, и глаза его, тусклые от боли, всё ещё смотрели вперёд.

— Куда теперь? — спросил Ондржей, беря коня под уздцы. — На восток, к переправе? Там, говорят, собирают уцелевших. Может, пробьёмся.

— Нет, — Марек с трудом разлепил губы. — На востоке нас не примут. Беглецов без знамени… без офицеров… Кто я теперь? Полумертвец без полка, без сабли, без чести. Разжалуют. А то и повесят для острастки.

— Тогда куда?

— На юг. К городу Глинску.

Ондржей нахмурился. Он слышал это название. Глинск был старым городом на реке Маре, в стороне от больших трактов, местом, куда война, казалось, ещё не добралась. Но он не понимал, зачем им туда.

— Там генерал, — продолжал Марек, и в его голосе появилась та особая, лихорадочная интонация, какая бывает у людей, цепляющихся за последнюю надежду. — Зденек из Вране. Он родственник моего отца, троюродный дядя по материнской линии. Старый служака, но человек чести. Если я доберусь до него, он даст мне место в другом полку. Хоть лейтенантом, хоть корнетом, хоть в обоз. Он должен.

— Полк потерял знамя, — напомнил Ондржей. — Потерял командира. Потерял восемьсот человек. Вы думаете, генерал станет слушать?

— Если у меня не будет надежды на это, — сказал Марек, — тогда зачем ты вообще тащил меня с поля? Зачем я жив?

Ондржей ничего не ответил. Он шёл вперёд, ведя лошадь под уздцы. Вокруг них смыкалась серая мгла, в которой тонули очертания трупов, разбитых фургонов и деревьев, словно сама земля затягивала раны, нанесённые войной. Дождь не утихал, но теперь он казался почти благословением — он скрывал их от чужих глаз, смывал следы, давал время. Время на то, чтобы дойти. Время на то, чтобы поверить, будто всё это было не зря.

Где-то за пеленой дождя, за тремя днями пути на юг, стоял Глинск — город, о котором ходили странные слухи. Говорили, что там, в стороне от войны, зреет что-то тёмное, что-то, о чём даже опытные офицеры предпочитали молчать. Но ни Марек, ни Ондржей этого пока не знали. Они просто шли на юг, двое уцелевших в мире, где смерть казалась единственной закономерностью, а жизнь — нелепой случайностью, которую, возможно, ещё удастся оправдать.

Вера в Творца Единого учила, что пути Его неисповедимы и что даже в самом чёрном отчаянии есть искра смысла, вложенная Им в сердце человека. Ондржей из Быстры, крестьянин, не очень-то разбирался в тонкостях доктрины, но знал одно: если Творец дал ему руки, чтобы тащить раненого, и нож, чтобы попасть в шею врагу, значит, в этом был какой-то замысел. А пана Марека вера учила другому: что честь нельзя потерять, пока ты сам от неё не отказался. И пока он держался за луку седла, сжимая зубы от боли, честь, пусть и потрёпанная, ещё оставалась при нём.

Шаг за шагом, удар сердца за ударом, двое уцелевших уходили на юг, и дождь милосердно прятал их от мира, который пока ещё не знал, что скоро эти двое станут частью чего-то куда более тёмного, чем проигранная битва.

Глава 3

Раннее утро в Глинске наступило серым, невыспавшимся, словно сам город не желал просыпаться после дождливой ночи. Морось прекратилась лишь под утро, оставив после себя лужи на булыжнике, мокрые черепичные крыши и туман, стелющийся над рекой Марой, — густой, белёсый, скрадывающий очертания домов и придающий улицам сходство с размытым карандашным наброском. Где-то далеко, на востоке, за холмами, небо уже начинало светлеть, но здесь, в тесных переулках Верхнего города, ещё царил полумрак, и редкие масляные фонари, ещё не погашенные служками, горели тускло, как свечи в покойницкой.

Гронек и Ярек вышли из «Усталого путника» затемно, отказавшись от завтрака. Клепач, поднявшийся спозаранку, проводил их долгим взглядом, в котором не было ни подобострастия, ни враждебности — лишь то напряжённое, холодное внимание, с каким трактирный кот наблюдает за чужими сапогами. Гронек бросил ему через плечо короткое распоряжение насчёт извозчика, и спустя четверть часа крытая повозка, запряжённая парой низкорослых гнедых лошадок, уже катила их по пустынным улицам, грохоча колёсами по булыжнику и расплёскивая лужи. Возница — угрюмый старик в промасленном кожухе, пахнущий табаком и конским потом, — получил приказ остановиться за два квартала от дома Кунца, у фонтана с облупившейся статуей какого-то забытого святого. Фонтан бездействовал уже, верно, не первый месяц: чаша его была полна мутной дождевой воды, в которой плавали прелые листья и окурки, а с протянутой руки святого, благословлявшей невидимую паству, дождь и время смыли почти все черты. Оставалось только угадывать контур — не то мученик, не то пророк, не то какой-то местный подвижник, чьё имя давно исчезло из памяти даже старожилов.

Последние двести шагов они прошли пешком. Гронек, не изменяя себе, шагал размеренно, заложив руки за спину, и только неестественная прямизна его спины выдавала напряжение — то особое, утреннее, когда тело ещё помнит ночные размышления, а разум уже просчитывает предстоящий день. Ярек двигался чуть позади и левее — бесшумной походкой человека, привыкшего ходить по скрипучим половицам и шуршащей листве. В утреннем тумане их фигуры, закутанные в тёмные плащи, казались бесплотными тенями, на мгновение материализовавшимися из серой мглы.

Улица Святого Вацлава встретила их неожиданным зрелищем. Дом Кунца, ещё вчера тихий и неприметный, теперь был оцеплен военными. Перед входом, перегородив мостовую, стояли гренадёры — шестеро рослых, плечистых солдат в тяжёлых суконных мундирах с красными отворотами и в высоких медвежьих шапках, делавших их ещё выше и внушительнее. Через плечо у каждого — мушкет с примкнутым штыком, на поясе — сабля в простых, без украшений, но ухоженных ножнах, и характерная кожаная сумка для гранат. Стояли они вольно, но эта вольность была обманчивой: опытный глаз сразу замечал, что позиции выбраны так, чтобы держать под прицелом подступы к дому и с улицы, и со стороны переулка. Двое сидели на перевёрнутых бочонках у входа, один стоял у калитки, ещё двое — у угла дома, и последний прогуливался вдоль ограды, мерно отмеряя шаги.

— Гренадёры, — тихо обронил Ярек, поправляя капюшон. — И судя по выправке — не гарнизонные, а полевые. Это уже серьёзно.

— Это значит, что в доме кто-то важный, — так же тихо ответил Гронек. — Держись позади, Ярек. Помни, кто ты.

— Я никогда не забываю, мэтр. — В голосе юноши послышалось что-то похожее на сухую иронию.

Они приблизились к калитке, и тотчас же дорогу им заступил гренадёр — тот самый, что прогуливался вдоль ограды. Саблю он не обнажил, но руку на рукоять положил демонстративно. Лицо его — дублёное, с перебитым на сторону носом и глубоким шрамом через левую щёку, — не выражало ровным счётом ничего, кроме осознания собственной власти.

— Стоять. Дом опечатан приказом генерала Зденека из Вране. Посторонним вход запрещён.

— У нас приказ канцлера, — спокойно произнёс Гронек.

Он вытащил из внутреннего кармана массивный золотой перстень-печатку — тот самый, с изображением короны и скрещённых мечей, — и поднял его так, чтобы свет уличного фонаря упал на гравировку. Гренадёр прищурился. На его лице отразилась быстрая смена эмоций: недоверие, удивление, снова недоверие. Потом он коротко кивнул товарищам и скрылся за дверью дома. В течение нескольких томительных минут ничего не происходило. Ярек изучал оставшихся гренадёров так, как изучают карту местности перед боем: расположение, оружие, возможные укрытия. Гронек стоял неподвижно, как изваяние.

Наконец дверь растворилась, и на пороге появился не гренадёр, а сам хозяин оцепления.

Генерал Зденек из Вране оказался мужчиной лет пятидесяти пяти, сухим, подтянутым, с тёмным, обветренным лицом и седыми висками, резко контрастировавшими с чёрными, всё ещё густыми волосами. Одет он был не в парадный мундир, а в простой, но отлично скроенный сюртук военного покроя, без знаков различия. Лишь сабля на боку — узкий палаш с потёртой, но дорогой рукоятью — выдавала в нём человека не просто военного, а из старого дворянского рода. Глаза у него были тёмные, глубоко посаженные, и смотрели они из-под кустистых бровей с тем особенным выражением, какое бывает у людей, привыкших к тому, что их приказы исполняются, а не обсуждаются. Он явно руководил обыском лично, и появление незваных гостей в столь ранний час не вызвало у него ни малейшего восторга.

— Что за представление? — спросил он вместо приветствия. Голос у него был низкий, рокочущий, как отдалённый гром. — Кто вы такие и по какому праву требуете доступа на место, опечатанное военной властью?

— Вацлав Гронек, особый агент канцелярии Его Величества, — представился Гронек, опуская перстень. — Мой спутник — Ярек, мой помощник. Мы прибыли для расследования убийства чиновника Кунца.

Брови генерала сошлись на переносице. Он перевёл взгляд с Гронека на Ярека, потом обратно, и во взгляде этом промелькнуло что-то похожее на раздражённое недоумение.

— Канцелярия? В Глинске? — переспросил он. — Позвольте спросить, пан Гронек, откуда в канцелярии вообще узнали о смерти Кунца? Он умер вчера. Именно вчера. А вы, если верить вашим словам, уже здесь. Дорога от столицы до Глинска занимает двое суток на самых резвых лошадях. Я знаю это точно, потому что сам проезжал её двадцать раз. Как же вы поспели за один день?

Пауза, повисшая в воздухе, была тяжёлой и вязкой, как мёд. Гронек не отвёл взгляда. Он встретил подозрение генерала спокойно, как встречают неизбежную непогоду. Он понимал, что этот вопрос прозвучит, и был готов к нему.

— Ваш вопрос совершенно справедлив, пан генерал, — сказал он. — Дело в том, что мы выехали из столицы не вчера. Мы выехали четыре дня назад. Канцлер получил известие от Кунца о возможном заговоре ещё до его смерти. Мы направлялись в Глинск, чтобы тайно сопроводить Кунца обратно. О его убийстве я узнал уже здесь, вчера вечером, из донесения, доставленного голубем.

Генерал несколько мгновений переваривал услышанное. Потом отступил на шаг, освобождая проход.

— Проходите. — Он бросил короткий взгляд на гренадёра. — Пропустить. Разговор, судя по всему, предстоит долгий.

Внутри дом Кунца оказался именно таким, каким его представлял себе Гронек со слов осведомителей: небольшим, но обставленным с претензией на вкус. Тёмные деревянные панели на стенах, книжный шкаф во всю стену, массивный письменный стол. В камине догорали угли — видимо, генерал или его люди развели огонь, чтобы не мёрзнуть во время обыска. Пахло чернилами, старым воском и чем-то ещё — едва уловимым, приторным, как запах увядших лилий. Смерть уже успела пропитать эти стены, хотя тело давно унесли. Генерал опустился в кресло — то самое, в котором, по всей видимости, нашли мёртвого Кунца, — и жестом предложил гостям расположиться напротив. Ярек сел на табурет у двери, приняв ту самую позу, которую репетировал десятки раз: чуть расставив ноги, слегка ссутулив плечи, руки на коленях. Поза скромного, почтительного юноши, которому интересно, но который знает своё место. Гронек остался стоять.

— Итак, — проговорил Зденек, — заговор. Извольте объясниться.

И Гронек объяснился. Он говорил коротко, сухо, опуская подробности, которые не имели прямого отношения к делу. О том, что полк Махара, расквартированный в восточных землях, в ближайшие двое суток должен войти в Глинск для пополнения припасов. О том, что в канцелярию поступили сведения — пока неподтверждённые, но достаточно серьёзные, — о намерении отравить солдат. О том, что Кунц знал детали. О том, что доказательства похищены. О том, что писарь Кунца, Отто Ридель, исчез.

Когда он закончил, генерал долго молчал, глядя в остывающий камин. Потом произнёс, не оборачиваясь:

— Теперь понятно.

— Что именно?

— В день своей смерти Кунц искал меня. Прислал вестового с самого утра. Просил немедленно прибыть к нему. Говорил, дело чрезвычайной срочности, касается прибывающего полка. — Зденек помолчал, и голос его стал глуше. — Но меня не было в городе. Я инспектировал сторожевую крепость выше по реке, у излучины Мары. Старая башня, построенная ещё при первых Пршедславичах, — гарнизон там всего в два десятка человек, но место стратегическое, требует регулярного присмотра. Вернулся только к вечеру. К тому времени Кунц был уже мёртв.

— Кто знал о том, что Кунц вас искал? — спросил Гронек.

— Вестовой. Мой адъютант, которому вестовой передал сообщение. Возможно, кто-то из слуг. — Зденек пожал плечами. — Новость не была секретной. Кунц — мой старый приятель, мы не раз обедали вместе. Его вызов не выглядел чем-то из ряда вон выходящим.

— Однако он просил о срочности.

— Да. Но я узнал об этом слишком поздно. — Зденек наконец повернулся от камина. — Если бы я знал, что дело касается заговора... — Он не договорил.

В комнате повисла тишина. Ярек, до сих пор сидевший неподвижно, подал голос — тихо, но отчётливо:

— Пан генерал, позволите вопрос?

Зденек перевёл на него взгляд, и на лице его отразилось лёгкое раздражение — как у человека, которого отвлекает от важных мыслей некто, не имеющий на это права.

— Спрашивай, юноша.

— Кунц искал вас. Вы были в отъезде. Вас не было в городе весь день. И именно в этот день, пока вы отсутствовали, Кунца убили. Кто-то знал, что вы не придёте. Знал, что Кунц останется один. Знал, когда именно нанести удар. Не кажется ли вам, пан генерал, что заговорщики имели доступ к информации о ваших передвижениях? Что кто-то из ваших людей мог их оповестить?

Зденек поднялся. Движение это было медленным, но в нём чувствовалась та особая тяжесть, какая предшествует взрыву. Рука его сама собой легла на эфес палаша.

— Ты обвиняешь моих солдат, мальчишка? — Голос его упал до шёпота, и от этого шёпота у человека менее выдержанного, чем Ярек, по спине пробежали бы мурашки. — Ты, который и усов-то ещё не брил, смеешь подозревать людей, служащих под моим началом?

Ярек не шелохнулся. Он встретил взгляд генерала прямо, без вызова, но и без страха.

— Я никого не обвиняю, пан генерал, — сказал он ровно. — Я всего лишь указываю на возможность. В случае с заговором врагом может быть кто угодно. Соратник, слуга, друг, родственник. Даже тот, кому вы безоговорочно доверяете. Таковы правила этой игры. Не мной придуманные.

Гронек сделал шаг вперёд, становясь между ними — не физически, но самим своим присутствием, тоном, жестом.

— Пан генерал, прошу простить моего помощника. Ярек иногда излишне прямолинеен. Но он высказал то, что нам, слугам канцлера, положено высказывать по долгу службы. В случае с заговором нельзя исключать никого. Это первое правило дознания. Но это не означает, что мы подозреваем кого-то конкретного.

Зденек помолчал. Потом медленно, с видимым усилием, разжал пальцы на рукояти палаша и снова сел. Дыхание его было тяжёлым, но гнев, похоже, уступал место чему-то другому — быть может, осознанию, что юноша, как бы ни было неприятно это признавать, прав.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Допустим. Но тогда нам, похоже, придётся работать вместе. У меня есть люди и связи в городе. Я знаю Глинск и его обитателей. Вы, насколько я понимаю, служите канцлеру именно для расследования заговоров, в чём у меня, положа руку на сердце, нет никакого опыта. Я — солдат, а не ищейка. Объединение усилий в такой ситуации разумно.

— Формально, — кивнул Гронек, — я согласен. Но, пан генерал, я должен вас предупредить: тайна следствия остаётся тайной. Круг посвящённых не должен расширяться.

— Само собой. — Зденек поднялся. — Я оставлю вам троих гренадёров для охраны дома. Сам возвращаюсь в штаб. Завтра утром жду вас у себя — обсудим, что удалось выяснить.

— Договорились.

Генерал вышел, и в доме сразу стало тише. Слышно было только, как за окном шуршит дождь — он снова зарядил, мелкий, нудный, словно и не прекращался вовсе. Трое гренадёров остались снаружи; остальные, судя по звуку шагов, ушли вместе с генералом.

— Ну, Ярек, — сказал Гронек, оглядывая кабинет. — Приступим.

Первым делом они позвали служанку. Девушку звали Катержина, и было ей от силы семнадцать. Она оказалась миловидной, но запуганной — глаза красные не то от слёз, не то от недосыпа. Одета была в простое серое платье, поверх которого был накинут передник с пятнами от вина. На появление двух незнакомцев она отреагировала так, как реагируют люди, уставшие бояться: безразлично, почти покорно. Чужие люди в доме — что ж, значит, так надо. Ей-то что.

Ярек сам подошёл к ней. Встал не напротив, а чуть сбоку, на расстоянии, которое нельзя было счесть угрожающим. Заговорил тихо, мягко, тем самым тоном, каким говорят с испуганными детьми или ранеными животными. Гронек, наблюдавший за ними краем глаза, отметил про себя, что из Анки вышел бы отличный дознаватель — куда лучший, чем из иного чиновника с двадцатилетним стажем.

— Катержина, — говорил Ярек, — мы здесь, чтобы помочь. Ты ведь хочешь помочь пану Кунцу? Он был хорошим хозяином?

— Да, пан... — прошептала она. — Хорошим. Только...

— Только что?

— Он много пил в последнее время. Почти каждый вечер. До этого редко, а тут... — Она замялась.

— А ещё? Что-нибудь необычное? Может быть, он говорил о чём-то? Или делал что-то странное?

Катержина задумалась. Потом, понизив голос почти до шёпота, добавила:

— Он стал интересоваться старой верой. Ну, той, что была до Творца Единого. У него появились книги — старые, с рисунками. Я один раз видела — там были боги. Забытые. С рогами, с крыльями, с глазами не там, где положено. Я испугалась... а пан Кунц только рассмеялся и сказал, что это просто история, ничего больше.

Гронек и Ярек переглянулись.

— Расскажи, как ты его нашла, — попросил Ярек.

Девушка всхлипнула, но взяла себя в руки. Рассказ её был сбивчивым, но в целом совпадал с тем, что они уже знали. Вечером, как обычно, она принесла бутылку вина. Постучала. Никто не ответил. Она вошла. Кунц сидел в кресле у камина — голова чуть склонена, руки на подлокотниках. Сначала она подумала, что он спит. Потом увидела кровь на воротнике. Кинжал вошёл сбоку, в шею, и — тут Катержина задрожала, и голос её сорвался — пригвоздил его к спинке кресла. Удар был такой силы, что лезвие пробило деревянную обшивку насквозь. Убийца не стал вынимать оружие.

— В комнате был порядок? — спросил Гронек.

— Полный порядок, пан. Ничего не разбито, не опрокинуто. Даже вино на столе стояло нетронутым. Как будто... как будто ничего и не случилось.

— Ты кого-нибудь видела? Слышала? Когда шла к нему?

— Никого. В доме было тихо. Я даже не сразу заподозрила неладное...

— А люди генерала? Когда они прибыли?

— Почти сразу. — Она осеклась, понимая, что сболтнула лишнего. — Я только-только выбежала на улицу, а они уже тут. И сразу бросились к столу, к бумагам...

— К бумагам, — повторил Гронек. — А где пан Кунц держал документы?

— В столе. В верхнем ящике. Там у него был специальный ларец, запирался на ключ. Когда солдаты пришли, ларец был открыт и пуст. Я сама видела.

Гронек подошёл к столу, провёл ладонью по столешнице. Пыли не было — кто-то тщательно всё вытер. Он выдвинул ящик: пусто. Ларец исчез — вероятно, его забрали люди Зденека. Он осмотрел камин. В золе лежали обгоревшие клочки бумаги — слишком мелкие, чтобы разобрать хоть слово.

Зденек, перед тем как уйти, подтвердил: Кунц действительно говорил о важных документах, которые должен передать лично ему в руки. Что это были за документы, генерал не знал, но Кунц подчёркивал, что дело не терпит отлагательств. И ещё, добавил Зденек мрачно, удар кинжалом был нанесён с такой силой, что лезвие, пройдя навылет, вонзилось в спинку кресла. Убийца не просто убил — он пригвоздил жертву, как прикалывают булавкой насекомое. Это требовало либо нечеловеческой силы, либо... либо ритуальной точности, с какой действуют только те, кто посвятил убийству всю жизнь.

Старая вера. Забытые боги. Кинжал, пригвоздивший жертву к креслу. Ярек, в котором Гронек безошибочно узнавал сейчас Анку — по тому, как она наклонила голову, как чуть прикусила губу, обдумывая услышанное, — молча ждал. Молчал и Гронек. Двадцать лет службы научили его, что самые важные слова часто произносятся именно в такие минуты — когда замолкают все и камин только потрескивает, разбрасывая искры.

— Пойдём, Катержина, — тихо сказал Ярек, беря девушку под локоть. — Покажешь мне дом. Может быть, ты вспомнишь что-то ещё. Что-то, что показалось тебе неважным, но теперь, когда мы поговорили...

Он увёл её, и голоса их стихли в глубине дома. Гронек остался в кабинете один. Он медленно обвёл комнату взглядом. В углу стоял книжный шкаф. Большинство томов были в кожаных переплётах, потёртых, но без названий на корешках. Он вытащил один, раскрыл. Юридический трактат. Второй — сборник законов о налогообложении. Третий...

Третий оказался не книгой, а футляром, внутри которого лежала тонкая тетрадь в чёрной обложке. Рукопись. Буквы были странными, стилизованными под древние письмена, какие Гронек видел только в монастырских архивах. На первой странице красовался рисунок — символ, от которого у человека, воспитанного в вере Творца Единого, по спине пробегал холодок. Глаз, вписанный в треугольник, а вокруг — переплетённые змеи, глотающие собственные хвосты. Тот самый знак, который в старых книгах обозначал присутствие бога, чьё имя боялись произносить вслух.

Гронек захлопнул тетрадь. Сунул за пазуху. Это могло быть уликой. А могло быть очередной ниточкой, ведущей в никуда. Время покажет. Времени оставалось всё меньше: полк Махара приближался, и с каждым часом, с каждой каплей дождя, барабанящей по черепичным крышам Глинска, грань между жизнью и смертью для восьмисот солдат становилась всё тоньше.

За стеной слышался тихий голос Ярека, успокаивающий Катержину, и шёпот дождя, и шаги гренадёров, меряющих шагами мокрый булыжник мостовой. Глинск затаился, как зверь перед прыжком. И где-то в его тёмных, пропитанных влагой недрах зрел заговор, ради которого уже убили одного человека и готовились убить ещё восемьсот.

Гронек ещё раз обвёл взглядом кабинет, запоминая каждую деталь. Кресло с дырой в спинке. Стол с пустым ящиком. Книжный шкаф, хранящий тайны, о которых лучше было не знать доброму слуге Творца Единого. И тетрадь за пазухой — первая настоящая ниточка в деле, которое с каждой минутой становилось всё запутаннее и мрачнее.

Глава 4

Номер в трактире «Усталый путник» тонул в полумраке. Единственная свеча на столе догорала, отбрасывая на стены дрожащие тени, и в этом неверном свете лицо Гронека казалось вырезанным из старого, потемневшего дерева — такие лики святых вырезали когда-то мастера старой веры, до того как Творец Единый воцарился в душах людей. За окном, не переставая, шуршал дождь — та самая нудная, въедливая морось, что началась ещё утром и продолжалась весь день, превращая улицы Глинска в серое месиво. Капли стучали по жестяному отливу с размеренностью метронома, и звук этот, в сочетании с отдалённым журчанием воды в водосточных трубах, создавал ощущение, будто весь город медленно погружается на дно какого-то бескрайнего, тёмного озера.

Ярек — а точнее, Анка, потому что сейчас она стояла перед зеркалом, снимая с себя женское платье, в котором ходила по рынкам, — говорила негромко, но отчётливо. Платье, простое серое, позаимствованное у Катержины под предлогом «нужно для дознания», она стянула через голову и аккуратно повесила на спинку стула, расправив складки. Под платьем обнаружилась знакомая картина: тугая полотняная повязка на груди и мужские штаны, которые она носила под женской одеждой весь день, на случай если придётся быстро менять облик.

— На рынках — ничего, — говорила Анка, разматывая повязку. Движения её были привычными, машинальными, лишёнными и тени смущения. — Я обошла все три: Хлебный, Скотный и тот, что возле речных причалов. Прикидывалась племянницей купца, ищущей подводу для дяди. Ни одна живая душа не слыхала ни о каком полке. Торговцы зерном не закладывают лишних запасов, мясники не забивают лишнюю скотину, пекари не пекут сверх обычного. Если бы в Глинске ждали восемьсот голодных солдат, рынок знал бы об этом первым. Рынок всегда знает всё первым.

Повязка упала на стол. Анка на мгновение прикрыла глаза, глубоко вздохнула — освобождение от тугой ткани после целого дня было почти болезненным, но она давно привыкла к этой боли, как привыкают к старым шрамам, — и потянулась за сухой рубахой.

— Логично, — кивнул Гронек. — Я посетил три таверны. «Чёрный баран», «У моста» и «Золотая щука». Картина та же. Горожане уверены, что война обойдёт Глинск стороной. Говорят, что город слишком далеко от больших трактов, что имперцам нет резона сюда соваться, что гарнизон силён, а стены надёжны. О том, что полк Махара должен пополнить здесь припасы и забрать часть людей из местной стражи, не знает никто. Вообще никто.

— Это странно, мэтр. Очень странно. — Анка надела рубаху, мужского кроя, из грубого полотна, и теперь, без повязки, та сидела совершенно иначе — не скрывая, а лишь смягчая контуры тренированного, поджарого тела. — Приказ о пополнении полка за счёт местного гарнизона должен был прийти в городскую управу. Его должны были видеть писаря, советники, тот же капитан стражи. Но никто из них не проговорился. Ни один.

Гронек сидел в кресле у камина и, пока Анка переодевалась, смотрел на неё. Не смущаясь, не отводя взгляда — так, как смотрят на карту или на оружие, оценивая состояние, прикидывая возможности. Он знал это тело лучше, чем она сама могла предположить, — не потому, что был любовником, а потому, что был дознавателем. За годы службы он научился читать человеческую плоть, как другие читают книги: каждая отметина, каждый шрам были страницей биографии, и он помнил их все.

Тело Анки было худым, но не измождённым — скорее жилистым, тренированным, как у гончей, которую держат впроголодь не из жестокости, а чтобы не теряла скорости. Ключицы выступали резко, как у юноши, плечи были узкими, но не хрупкими — под кожей угадывались мышцы, привычные к нагрузкам. Руки — от запястий до локтей — пересекала сеть мелких, давно заживших шрамов: следы драк, поножовщины, а может, и чего похуже. На левом предплечье темнела татуировка — змея, кусающая свой хвост, знак каменоломен Кадата. Ещё один шрам, тонкий и длинный, тянулся вдоль рёбер с правой стороны — его Гронек помнил особенно хорошо: тот самый клинок, та самая стычка на постоялом дворе три года назад. Грудь её, освобождённая от повязки, была женственной, красивой, но небольшой — природа словно сама помогала маскараду, хотя Анка, будь у неё выбор, предпочла бы, чтобы помогать не пришлось.

— Ты вспомнила служанку Кунца, — произнёс Гронек, не отводя взгляда. — Катержину.

— Да, мэтр. — Анка, наконец застегнув рубаху, села на край кровати и принялась расчёсывать короткие, влажные после умывания волосы. — Она рассказала больше, чем собиралась. Кунц в последние две недели сильно изменился. Пил почти каждый вечер, часто до беспамятства. Почти не выходил из дома. Перестал принимать посетителей и даже отменил обычные визиты в управу. Она говорит, такое чувство было, будто он чего-то ждал. Или кого-то. Но вот что важно: каждый раз, когда Катержина возвращалась домой — с рынка, из лавки, откуда угодно, — Кунц лично её обыскивал. Сам. Не приказывал кому-то, не просил показать корзину. Заставлял выворачивать карманы, проверял складки платья, даже волосы ощупывал. Искал оружие или, может, что-то ещё. Что-то, что могли ей подбросить.

— Испуганный человек, — медленно проговорил Гронек. — Очень испуганный.

— Да. Она говорит, что сначала обижалась, а потом привыкла и даже жалела его. Он выглядел не злым, а испуганным. — Анка помолчала, и на её лице мелькнуло что-то похожее на тень улыбки. — И, кстати, она и правда очень милая. Такое открытое лицо, ясные глаза. И держится с достоинством, хотя напугана до полусмерти. Я даже на минуту пожалел, что я не тот юноша, за которого себя выдаю.

Гронек бросил на неё короткий взгляд, в котором не было ни осуждения, ни поощрения — лишь сухая констатация факта.

— Ты не юноша, Ярек. Ты агент канцлера. И она — свидетель, а не объект для комплиментов. Но наблюдение ценное: если девушка говорит правду — а она, похоже, говорит правду, — то мы имеем портрет человека, доведённого до крайней степени паранойи. А паранойя, как известно, редко бывает совсем уж беспочвенной. Пьют либо от радости, либо от горя, либо от страха. Радости у Кунца явно не было. Горе? Возможно, но не похоже. Страх — вот что заставляет человека запираться в доме и обыскивать собственную служанку. Он боялся. Очень боялся. И, судя по тому, как закончилась его жизнь, боялся не напрасно.

Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна. Отодвинул край шторы, всмотрелся в ночную тьму. Дождь всё моросил.

— Теперь давай сложим всё вместе. Кунц узнаёт о заговоре. Узнаёт нечто такое, что заставляет его бояться за свою жизнь. Что он делает? Он не идёт к генералу сам — хотя генерал в городе, до него полчаса пешком. Вместо этого он посылает вестового. Почему?

— Потому что боится выходить из дома, — тотчас откликнулась Анка. — Или потому, что не доверяет охране по пути. Или…

— Или потому, что боится самого генерала, — закончил Гронек. — Или кого-то из его людей. Но генерала он всё же вызывает. Значит, какое-то подобие доверия сохраняется. Либо он считает, что Зденек — единственный, кто может помочь. Либо он хочет проверить какую-то догадку, связанную с генералом.

— Вестовой уходит, — подхватила Анка. — Кунц ждёт. Проходит несколько часов. В дом проникает убийца. Кунц сидит в кресле у камина. Убийца наносит удар кинжалом — в шею, с такой силой, что лезвие проходит навылет и вонзается в спинку кресла. Никаких следов борьбы, криков никто не слышал. Кинжал остаётся в ране.

— Теперь — ключевой вопрос. — Гронек повернулся от окна. — Как убийца подобрался к Кунцу? Ты видела кабинет. Кресло стоит у камина. Перед креслом — стол, массивный, дубовый, шириной в добрых четыре фута. Если Кунц сидел в кресле, лицом к камину или к двери, то ударить его спереди было невозможно — стол не дал бы дотянуться кинжалом до шеи. Разве что убийца перегнулся бы через весь стол, но тогда Кунц успел бы отшатнуться, закричать, выставить руки. Ничего этого не было.

— Значит, удар нанесли сзади, — медленно произнесла Анка. — Убийца подошёл к креслу со спины и всадил кинжал в шею.

— Именно. И вот тут мы возвращаемся к главному. Кунц, который обыскивал служанку каждый раз, когда она входила в дом. Кунц, который не выходил из дома две недели. Кунц, который ждал удара. И он не услышал, как убийца подошёл к нему со спины? Не услышал шагов в абсолютно тихом доме? Не услышал, как отворилась дверь кабинета? Не услышал скрипа половиц — а в доме Кунца, поверь мне, половицы скрипят отчаянно, я проверял.

— Он знал убийцу, — прошептала Анка. — Знал настолько хорошо, что не испугался, когда тот вошёл. Или…

— Или убийца умел двигаться совершенно бесшумно, — закончил Гронек. — Так бесшумно, как не умеет ни один обычный человек.

Анка с недоумением посмотрела на Гронека после этих слов, но тот, погружённый в раздумья, смотрел куда-то перед собой.

Он помолчал, потом продолжил:

— Идём дальше. Кунц мёртв. Служанка выбегает на улицу — и почти сразу появляются гренадёры. Почти сразу, Анка. Не через час, не через два, а практически мгновенно. Откуда они узнали?

— Они ждали, — голос Анки прозвучал глухо. — Или кто-то им сообщил.

— И когда они вошли, они сразу бросились к столу, к ларцу с документами. Они знали, где искать. Знали, хотя Кунц держал ларец запертым в верхнем ящике стола, и знали об этом, судя по всему, только он сам, его писарь, генерал и, возможно, кто-то из ближайшего окружения генерала.

Анка поднялась с кровати. Подошла к столу, где лежала карта Глинска. Её лицо в свете свечи было мрачным.

— Все вопросы ведут к генералу Зденеку, — сказала она. — Либо он знает больше, чем говорит, либо…

— Либо он покрывает того, кто это сделал, — сказал Гронек. — Либо он сам — часть заговора. Но это мы пока оставим. Важнее другое: завтра утром мы идём к генералу с визитом. И к этому визиту нужно подготовиться.

Он подошёл к столу, зажёг новую свечу от углей в камине, взял карту и принялся что-то на ней отмечать. Анка, поняв, что разговор окончен, направилась к кровати.

— Ложись спать, Ярек, — сказал Гронек, не оборачиваясь. — Завтра у нас тяжёлый день.

— А вы, мэтр?

— А мне нужно навестить Клепача.

Анка не стала спрашивать зачем. Вместо этого она вытащила из правого рукава тонкий нож, положила его на тумбу рядом с кроватью — так, чтобы можно было дотянуться в любой момент, — и легла поверх одеяла, не раздеваясь. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким.

Гронек накинул плащ и спустился по тёмной лестнице в общий зал. Трактир спал. В зале было пусто, если не считать кота, дремавшего на тёплой лежанке у очага, да самого Клепача. Хозяин «Усталого путника» сидел за дальним столом, протирая медный поднос тряпкой, которая, казалось, была грязнее самого подноса. При виде Гронека он отложил свою работу и поднялся. Улыбка — та самая, неприятная, обнажающая дёсны, — появилась на его лице, как по команде. Но в маленьких, глубоко посаженных глазках не было улыбки. Там было что-то другое — напряжённое ожидание, какое бывает у собаки, которая не знает, пнут её сейчас или погладят.

— Пан Гронек, — произнёс Клепач, слегка кланяясь. — Поздний час для прогулок. Желаете чего-нибудь? Вина? Ужин разогреть?

— Не нужно. — Гронек подошёл к столу, остановился напротив трактирщика. — У меня к тебе дело.

— Дело? — Клепач прищурился. — Какое же дело может быть у столичного гостя к простому трактирщику в такой час?

Вместо ответа Гронек вытащил из кармана золотую монету — имперский дукат с профилем короля — и аккуратно, без стука положил её на стол между ними. Монета тускло блеснула в свете очага, и глаза Клепача, помимо воли, скользнули к ней, задержались на мгновение дольше, чем следовало.

— Нужно тихо сделать одно важное дело, — сказал Гронек. — Очень тихо. Так тихо, чтобы даже стены «Усталого путника» об этом не узнали.

Клепач перевёл взгляд с монеты на лицо Гронека и обратно. Улыбка его на секунду угасла, обнажив то, что скрывалось под ней, — холодную, расчётливую трезвость человека, привыкшего лавировать между могущественными силами и ни одной не доверять до конца.

— Я слушаю, — сказал он.

И Гронек заговорил. Тихо. Спокойно. Не произнося лишних имён. Дождь за окнами трактира продолжал свой бесконечный монолог, и в его шёпоте тонули слова, которые могли стоить жизни — или спасти её. А в номере наверху Анка спала, сжимая в руке рукоять ножа, и слушала сквозь сон, как вода стекает по жестяным отливам, отсчитывая секунды, оставшиеся до рассвета. До рассвета, который должен был принести ответы — или новые вопросы, один страшнее другого.

Глава 5

Ночь опустилась на Глинск незаметно, словно крадучись. Дождь, ещё днём хлеставший с упорством палача, теперь ослабел, превратился в сонную морось — мелкую, почти ласковую, но столь же вездесущую. Она висела в воздухе серой взвесью, оседала на черепице крыш, на мокром булыжнике мостовой, на плечах редких прохожих, спешащих укрыться в тёплых трактирах. Фонари на улицах почти не горели — экономили масло, да и кому охота выходить в такую погоду, — и город тонул во тьме, расцвеченной лишь редкими оранжевыми пятнами окон да бледным, размытым светом луны, временами проглядывавшей сквозь рваные тучи.

Мост через Мару встретил путников глухим гулом воды под сваями. Река вздулась от дождей, несла мутные потоки, в которых крутились ветки и какой-то мусор. Мост был старый, каменный, ещё имперской постройки — с тремя арками и облупившимися статуями святых по бокам, чьи лица время и непогода стерли почти до полной неузнаваемости. Теперь эти безликие фигуры казались не защитниками, а молчаливыми свидетелями, провожающими путников пустыми глазницами.

Ондржей из Быстры шагал впереди, ведя лошадь под уздцы. Лошадь — трофейный имперский жеребец, доставшийся им такой ценой, — ступала тяжело, опустив голову. Она тоже устала. В седле, из последних сил держась за луку, сидел Марек из Ратибора. Лицо его, бледное до синевы, напоминало посмертную маску, снятую до срока. Раздробленная нога, кое-как перетянутая обрывками ремней и пропитанными кровью тряпками, распухла и почернела. Он держался только на упрямстве — том особом дворянском упрямстве, что не позволяет упасть лицом в грязь, пока ты ещё в сознании.

У последнего пролёта моста Марек покачнулся. Ондржей, почувствовав движение краем глаза, мгновенно остановил лошадь и подскочил к офицеру, подхватывая его, не давая рухнуть на камни.

— Тихо, тихо, пан, — проворчал он, придерживая Марека за плечо. — Уже почти пришли. Вон, ворота виднеются.

Марек ничего не ответил — только зубы его мелко стучали, и дыхание вырывалось из груди короткими, судорожными толчками. Ондржей порылся в заплечном мешке, висевшем на луке седла, извлёк оттуда маленькую глиняную склянку, заткнутую деревянной пробкой.

— Вот, пан. Это последняя. Выпейте.

— Что это?

— Зелье. У нас в Быстре такие знахарка варила — от боли и для сил. Кора ивы, зверобой, корень мандрагоры и ещё что-то. Я не знаю точно. Но помогает. Последняя склянка, говорю же. Больше нету.

Марек взял склянку дрожащей рукой, выдернул пробку зубами, выпил. Поморщился — вкус был горький, терпкий, отдающий землёй.

— Прости, Ондржей. Я тебя обременяю.

— Обременяете, пан офицер, — согласился пехотинец без тени улыбки. — Но я уж как-нибудь потерплю. Тут недалеко осталось.

Городские ворота Глинска были закрыты — массивные дубовые створки, обитые железными полосами, сейчас сдвинутые, но не запертые на засов. Справа от них темнела караульная будка, и в её окне дрожал огонёк свечи. Когда лошадь с двумя путниками приблизилась, из будки вышел стражник — молодой парень в помятом шлеме и длинном, не по росту, кафтане с нашивками городской стражи. В одной руке он держал фонарь, другой сжимал древко алебарды.

— Стоять! — окликнул он, поднимая фонарь выше. — Кто такие? Откуда? В город с оружием нельзя!

Луч света выхватил из темноты фигуру Ондржея — грязного, оборванного, с тяжёлым мушкетом за спиной, — и бледное лицо Марека в седле, и саблю, висевшую у офицерского пояса. Глаза стражника расширились.

— Оружие! У вас сабля, у вас мушкет! Слезайте с лошади!

Марек выпрямился в седле медленно, как распрямляется старый, заржавевший клинок. Даже сейчас, полуживой, он умудрялся выглядеть так, словно весь мир обязан ему почтением.

— Позови капитана стражи, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Немедленно.

— Чего? Капитана? Среди ночи? Да кто вы такие, чтобы…

— Я сказал — позови капитана. — В голосе Марека лязгнул металл. — Или ты хочешь объяснять завтра утром, почему не пропустил офицера императорской армии?

Стражник заколебался. Он переводил взгляд с Марека на Ондржея, с сабли на мушкет, и на его лице явственно читалась борьба между страхом перед начальством и страхом перед двумя вооружёнными незнакомцами. Последний, видимо, перевесил.

— Ждите здесь, — буркнул он и скрылся в караулке.

Прошло несколько томительных минут. Где-то за стеной прокричал петух — должно быть, спутал ночь с рассветом. Дождь продолжал моросить, оседая каплями на полях капюшонов.

Наконец из караулки вышел капитан — пожилой, грузный мужчина с седыми усами и лицом человека, который давно уже ничему не удивляется. Он был без шлема, в накинутом на плечи плаще поверх ночной рубахи, но сабля при нём была, и рука лежала на эфесе с той естественной готовностью, что выдаёт старого служаку. Маленькие, глубоко посаженные глаза быстро оценили обоих пришельцев.

— Я капитан городской стражи Глинска, Густав Моравец, — представился он. — Кто вы, господа, и по какому делу прибыли в город в такой час?

— Марек из Ратибора, лейтенант кирасирского полка графа Вальдштейна, — ответил Марек. — Мне необходимо видеть генерала Зденека из Вране. Дело чрезвычайной важности и срочности.

Капитан Моравец выслушал его с каменным лицом. Потом кашлянул.

— Генерал Зденек — персона известная, слов нет. Но с какой стати мне верить, что вы именно тот, за кого себя выдаёте? Вокруг Глинска сейчас неспокойно. Война на пороге. Беглые, дезертиры, мародёры — всякого хватает. Может, вы разбойники, а может, хуже того — лазутчики.

Марек медленно, превозмогая боль, вытащил из-за пазухи тонкую золотую цепочку и поднял её так, чтобы свет фонаря упал на подвеску. Это был медальон — небольшой, но тонкой ювелирной работы, с гравировкой в виде двух скрещённых дубовых ветвей, обвитых лентой. Символ, хорошо знакомый каждому, кто хоть немного разбирался в геральдике южных земель. Родовой знак дома Вране — скрещённые дубовые ветви, дарованные предку генерала ещё при Пршедславе Великом за доблесть в битве у Тройной реки.

Капитан Моравец подался вперёд, всматриваясь. Потом выпрямился, и выражение его лица переменилось.

— Прошу простить, пан офицер, — произнёс он, отдавая короткий, но уставной поклон. — Служба есть служба. Времена нынче такие, что…

— Я знаю, какие нынче времена, — перебил Марек. — Пропускайте.

— Может, подсказать, где дом генерала? — предложил капитан. — Это в Верхнем городе, на площади Святого Вацлава. Улица…

— Я знаю, где дом генерала Зденека, — снова перебил Марек. — Бывал там раньше. Спасибо, капитан.

Моравец замолчал, кивнул, махнул рукой стражнику. Тот поспешно отодвинул засов, и створка ворот со скрипом приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить лошадь.

Город встретил их тишиной и мраком. Улицы Глинска были узкими, стиснутыми высокими домами, чьи верхние этажи нависали над мостовой так низко, что, казалось, смыкались над головой. Кое-где ещё горели масляные фонари, но большая часть улиц тонула в кромешной тьме, нарушаемой лишь редкими отблесками света из-за закрытых ставен. Лошадь цокала копытами по булыжнику, и звук этот гулко разносился в ночной тишине. Пахло дымом, мокрым камнем и чем-то кислым, словно где-то рядом опорожнили бочку с прокисшим вином.

Ондржей шагал, ведя лошадь, и вертел головой по сторонам. Город его тревожил. Не то чтобы он был трусом, этот крестьянский парень из Быстры, — просто он привык доверять своему чутью, а чутьё сейчас говорило ему, что Глинск, при всей своей сонной благопристойности, чем-то болен. Словно за этими глухими ставнями, за этими толстыми стенами что-то зрело, что-то тёмное и липкое, как гной под струпом. Даже воздух здесь казался тяжелее, чем на открытом поле, — пропитанный не только дымом и сыростью, но и каким-то смутным, почти неуловимым страхом.

— Как думаешь, Ондржей? — тихо спросил Марек, прерывая его размышления.

— О чём, пан?

— О том, что нас ждёт у генерала.

Ондржей помолчал. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Я думаю, пан, что нас ждёт разное. Вас — родственник, разговоры, обещания. Меня — кухня. И, если Творец Единый будет милостив, миска похлёбки.

Марек издал звук, который при иных обстоятельствах можно было бы принять за смешок.

— Похлёбка — это хорошо. Я бы тоже не отказался.

— Так я и говорю: хотя бы поесть за последние двое суток. У генерала-то, чай, припасов хватает. Не то что у простого пехотинца, у которого последняя склянка с зельем ушла на офицера.

— Я тебе должен жизнь, Ондржей, — серьёзно сказал Марек. — И я этого не забуду.

Ондржей ничего не ответил. Он просто шагал вперёд, ведя лошадь сквозь ночной Глинск, туда, где на площади Святого Вацлава стоял дом генерала Зденека из Вране — дом, в котором, быть может, их ждала не только похлёбка, но и нечто куда более важное. То, ради чего они проделали этот путь. То, что ещё предстояло понять.

А дождь всё моросил, и капли его, срываясь с карнизов, разбивались о булыжник, точно крошечные хрустальные колокола, отзванивающие кому-то невидимому свою бесконечную, монотонную мессу.

Глава 6

Ночь в Глинске была тиха и темна. Дождь, моросивший весь день, наконец прекратился, оставив после себя лишь мокрые крыши, полные воды водосточные трубы и тот особый, ни с чем не сравнимый запах свежести, какой бывает только после долгого ненастья. Но генерал Зденек из Вране не спал. Он сидел в своём кабинете на втором этаже родового особняка, и перед ним на дубовом столе, придавленное массивным бронзовым пресс-папье в виде сидящего льва, лежало срочное донесение. Он перечитывал его уже в третий раз, и с каждым прочтением морщина между его кустистых бровей становилась всё глубже.

Кабинет был под стать хозяину: суровый, без излишеств, но каждая вещь в нём дышала основательностью и достатком. Вдоль стен — книжные шкафы с томами в кожаных переплётах, на стенах — карта восточных земель и старая, ещё отцовская, сабля в простых ножнах. В камине догорали дрова, бросая на стены багровые отблески. Пахло сургучом, старым деревом и тем особым запахом пороха и стали, который, кажется, навсегда въелся в мундир старого вояки.

Донесение было коротким и неутешительным, однако в сложившейся ситуации Зденек относился к нему не так однозначно. Ситуация поменялась, но генерал пока не понимал в лучшую сторону или нет. Что-то не давало ему уснуть. Чутьё старого вояки подсказывало, что эта ночь готовится преподнести ему что-то ещё.

Зденек отодвинул донесение и потёр переносицу. Усталость, скопившаяся за день — сначала обыск у Кунца, потом явление этих двоих из канцелярии с их подозрениями и намёками, — теперь смешивалась с глухой, тяжёлой тревогой. В такие моменты любой другой мог бы напиться, чтобы снять напряжение, но Зденек напротив предпочитал сохранять ясность ума, не убегая от проблемы, а решая её.

Дверь кабинета отворилась без стука — так, как позволял себе только один человек в этом доме. Адъютант, капитан Вацлав Гоушка, высокий, сухопарый офицер с лицом, изрытым оспинами, и с вечно поджатыми губами, остановился на пороге. Вид у него был странный — не встревоженный, но какой-то напряжённый, словно он сам не до конца верил тому, что собирался доложить.

— Пан генерал, — произнёс он. — Там, у ворот… прибыли двое. Один из них назвался Мареком из Ратибора.

Зденек поднялся. Движение это было медленным, но в нём чувствовалась та особая тяжесть, какая предшествует либо взрыву, либо чуду.

— Марек? — переспросил он. — Ты уверен?

— Он ранен, пан генерал. Серьёзно ранен. С ним солдат из пехотного полка. Я распорядился открыть ворота.

Зденек уже не слушал. Он вышел из кабинета быстрым, почти строевым шагом, спустился по лестнице в прихожую — и остановился, увидев картину, которая врезалась ему в память на долгие месяцы вперёд.

В дверях, поддерживаемый с одной стороны статуей одного из предков Зденека, а с другой — незнакомым пехотинцем в грязном, пропитанном кровью и дождевой водой мундире, стоял Марек. Вернее, то, что от него осталось. Лицо — бледное до синевы, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами. Светлые волосы слиплись от грязи и засохшей крови. Левая нога ниже колена была перетянута обрывком ремня, и повязка насквозь пропиталась бурым. Он едва держался на ногах, но глаза его — светлые, отцовские, — смотрели прямо, и в них горел тот самый огонь, который Зденек помнил с детства.

— Дядя, — выдохнул Марек. Голос у него был слабый, но отчётливый. — Прости, что без предупреждения.

— Молчи, — сказал Зденек. Он шагнул вперёд и сам подхватил племянника под вторую руку. — Молчи. Потом расскажешь. Гоушка, подготовь гостевую комнату. Быстро. И разбуди лекаря.

Пехотинец — тот самый, что тащил Марека на себе бог знает сколько вёрст, — отошёл чуть поодаль и встал, переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был измученный: грязный мундир, всклокоченные волосы, на плече — тяжёлый мушкет с примкнутым штыком. Он явно не знал, куда девать себя в генеральском доме, и от этого сутулился ещё больше.

Зденек перевёл взгляд на него.

— Ты кто? — спросил он без грубости, но с той прямой военной интонацией, которая не предполагала долгих объяснений.

— Ондржей из Быстры, пан генерал, — ответил пехотинец. — Третья рота, второй батальон. Это я пана Марека с поля вытащил.

— Один?

— Один, пан генерал.

Зденек помолчал, разглядывая солдата. Потом кивнул — коротко, но в этом кивке было больше благодарности, чем в иной пространной речи.

— Ты голоден, Ондржей из Быстры?

Пехотинец моргнул. Видимо, он ожидал чего угодно — расспросов, подозрений, может, даже обвинений в дезертирстве, — но не этого.

— Так точно, пан генерал, — сказал он. — Двое суток почти не ели.

— Тогда ступай на кухню. — Зденек махнул рукой в сторону коридора. — Скажешь, я велел накормить. Иди.

Ондржей кивнул, бросил последний взгляд на Марека — не слуга на хозяина, а солдат на боевого товарища, — и, грохоча сапогами по каменному полу, направился туда, куда указал генерал. Зденек же, подхватив племянника, повёл его в гостевую.

Кухня в доме генерала оказалась просторной, тёплой и пахнущей так, что у Ондржея, переступившего порог, закружилась голова. В огромном очаге горел огонь, на вертеле жарился гусь, истекающий жиром, на плите булькал котёл с какой-то похлёбкой, а на дубовом столе у окна лежали краюхи хлеба, головка сыра и пучки сушёных трав. И за этим столом, перебирая травы и раскладывая их по холщовым мешочкам, сидела Катержина.

Она подняла голову, когда Ондржей вошёл, и в её глазах мелькнуло узнавание — не его самого, конечно, а типажа: ещё один солдат, ещё один измученный войной человек, каких она повидала за последние дни предостаточно. Она была одета в то же серое платье, что и утром, только передник сменила на чистый. Волосы, убранные под чепец, выбивались светлыми прядками у висков. Лицо её, ещё недавно заплаканное и испуганное, теперь казалось спокойным, почти умиротворённым.

— Пан генерал велел накормить, — сказал Ондржей, останавливаясь в дверях и не зная, куда деть руки. — Я это… пришёл.

— Садись, — просто ответила Катержина, указывая на табурет у стола. — Похлёбка сейчас поспеет. Хлеб вон, бери. Сыр тоже. Ты, верно, издалека?

— Из-под Белой, — сказал Ондржей, садясь и с жадностью набрасываясь на хлеб. — Это к северу отсюда, на восточных склонах. Деревня там была, Бела-под-Градом называлась. Теперь нету.

Катержина ничего не ответила — только пододвинула к нему миску с солью и принялась нарезать сыр. Ондржей же, прожевав первый кусок, вдруг заговорил — не ожидая расспросов, а просто потому, что после двух суток молчания, после крови, грязи и дождя ему нужно было выговориться.

— Я сам-то из Быстры, — сказал он, отламывая ещё хлеба. — Это на севере, у Исполиновых гор. Там у нас речка, Вратиславка называется, мелкая, по колено, но форели в ней — вот такие. — Он показал руками размер, какой в его родной деревне считался обычным, а на самом деле был, конечно, преувеличен вдвое. — Дом у нас был добрый, сруб в три окна, с печью, с хлевом. Корову держали, трёх свиней, кур… Я, как отца забрали в ополчение, за старшего остался. Мамка с сестрёнкой до сих пор там, если имперцы не дошли.

Катержина слушала молча, не перебивая. Она поставила перед ним миску с похлёбкой — густой, мясной, пахнущей кореньями и лавровым листом, — и Ондржей, забыв на время о своём рассказе, принялся есть. Ложка мелькала в его руке с той скоростью, какая бывает только у человека, который не знает, когда ему доведётся поесть в следующий раз.

— А ты сама-то здешняя? — спросил он, отрываясь от миски.

— Из Глинска, — ответила Катержина. — Служила у пана Кунца, королевского чиновника. Пока его… пока не случилось то, что случилось. Пан генерал взял меня сюда, на кухню. Он вообще хороший человек. Строгий, но хороший.

— А что с паном Кунцом? — спросил Ондржей, на мгновение отрываясь от еды.

Катержина опустила глаза.

— Убили. Два дня назад. Я сама его нашла… — Она не договорила, отвернулась к очагу, поправила котелок. — Пан генерал разрешил мне здесь остаться, пока всё не уляжется. Я ему благодарна.

Ондржей кивнул, не став расспрашивать дальше. Он понимал, что смерть господина для служанки — это не просто горе, но и страх перед будущим, перед неизвестностью, перед улицей, на которой одинокая девушка долго не протянет. Сам он, хоть и был крестьянином, а не дворовым, чувствовал то же самое: мир вокруг рушился, война перемалывала людей, как мельница — зерно, и даже в генеральском доме не было уверенности, что завтрашний день принесёт что-то, кроме новых смертей.

В гостевой комнате наверху было тепло. Марек лежал на широкой кровати, укрытый до пояса шерстяным одеялом. Нога его, наконец освобождённая от грязных повязок, выглядела ужасно: раздробленная кость, воспалённая плоть, начинающаяся гангрена. Зденек, осмотрев рану, выпрямился и поджал губы. Лицо его было мрачным, как грозовая туча.

— Дядя, — сказал Марек слабым голосом. — Ты недоволен, что я пошёл воевать.

— Недоволен? — Зденек горько усмехнулся. — Мальчик мой, я в ярости. Тебе нет и семнадцати. Ты последний из сыновей Ратибора. Если бы твой отец был жив, он бы никогда…

— Мой отец был бы первым, кто благословил меня, — перебил Марек. — Десятый год война не заканчивается, дядя. Десятый год имперцы жмут с востока. Если бы мы все сидели по домам и берегли себя, империя уже давно стояла бы под стенами Глинска.

Зденек ничего не ответил. Он опустился в кресло рядом с кроватью и устало провёл ладонью по лицу. Потом сказал, не глядя на племянника:

— Рассказывай.

И Марек рассказал. О том, как полк выдвинулся затемно, рассчитывая ударить во фланг. О том, что кто-то перепутал карты и вместо фланга они вышли прямо на укреплённые позиции врага. О том, как пушки, укрытые за земляным валом, ударили картечью в упор, и первая шеренга легла, словно трава под косой. О том, как кирасиры пошли в отчаянную контратаку, чтобы дать пехоте время перестроиться, но вражеских рейтар было вдвое больше. О том, как пало знамя, как погиб полковник Горак, как он сам оказался под убитой лошадью и был спасён пехотинцем, имени которого он даже не знал до этого дня.

— Артиллерия, — сказал Марек. — Если бы не дождь, артиллерия могла бы помочь. Но ядра не разрывались. Они просто вязли в грязи. Мы стреляли, а толку не было. Грязь съедала всё.

— А кавалерия?

— Кавалерия сделала что могла. Но против нас был не полк, дядя. Против нас был полноценный корпус. Мы не знали этого, когда шли в атаку. А когда узнали, было поздно.

Зденек встал и подошёл к окну. За стеклом, в темноте, снова начинал накрапывать дождь — мелкий, нудный, словно сама природа решила изводить эту землю бесконечной влагой. Он долго молчал, потом заговорил, не оборачиваясь:

— Обычная медицина тут мало чем поможет. Кость раздроблена, начинается заражение. Если не принять меры сейчас, через двое суток ты умрёшь от гангрены.

— Лекарь… — начал Марек.

— Лекарь скажет то же самое. Отрежет ногу и прижжёт культю. С тем же успехом можно сразу вызвать священника для соборования. — Зденек повернулся. Лицо его было твёрдым. — У меня есть другой выход. В крепости, на излучине Мары, которую я инспектировал, держат одного человека. Он из южных варваров, из Серпентов. Попал в плен три года назад и с тех пор служит гарнизону как шаман. Он знает такие вещи, которые нашим лекарям и не снились.

Марек приподнялся на локте.

— Шаман? Из Серпентов? Дядя, ты с ума сошёл? Церковь учит, что все их силы — от демонов. Они поклоняются змеям и духам пустыни! Я не хочу, чтобы ко мне прикасался язычник!

— Церковь учит многому, — резко оборвал его Зденек. — Церковь учит, что надо молиться и ждать милости Творца. А я тебе говорю: тебе нужна нога. У Творца сейчас, похоже, другие заботы — война, заговор, отравленный полк. А шаман — вот он, в двух часах езды. И он вылечит тебя, или я не Зденек из Вране.

— Но…

— Никаких «но»! — голос генерала лязгнул, как затвор мушкета. — Я беру этот грех на себя. Ты получишь ногу, шаман получит свободу или что там ему нужно, а я потом попрошу у Творца прощения за нас обоих. И хватит об этом.

Марек замолчал. Спорить с дядей в таком состоянии было всё равно что спорить с надвигающейся бурей — бессмысленно и опасно. Он откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Гоушка! — позвал Зденек.

Адъютант возник в дверях почти мгновенно.

— Поедешь в крепость. Возьмёшь шамана. Привезёшь сюда. Быстро.

— Слушаюсь, пан генерал.

Гоушка исчез так же бесшумно, как появился. Зденек же вернулся в кабинет, опустился в кресло перед столом, отодвинул в сторону донесение о разгроме полка Вальдштейна и взял чистый лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу и начал писать — быстро, размашисто, тем самым почерком, какой вырабатывается у штабных офицеров за десятилетия службы.

«Канцлеру Его Величества, в собственные руки. Срочно. Секретно. Настоящим сообщаю, что полк графа Вальдштейна потерпел сокрушительное поражение у деревни Бела-под-Градом. Из восьмисот человек строевого состава уцелело не более полусотни. Полковник Горак убит. Знамя утрачено. Противник, предположительно, располагает в данном секторе силами не менее полного корпуса, что не было учтено при планировании операции. Мой племянник, лейтенант Марек из Ратибора, находившийся в составе полка, тяжело ранен и доставлен в Глинск. Сведения, полученные от него, свидетельствуют о возможной ошибке в разведданных или, что хуже, о намеренной дезинформации…»

Он остановился, перечитал написанное. Потом добавил:

«В свете вышеизложенного, а также с учётом того, что полк Махара по плану должен прибыть в Глинск для пополнения припасов и рекрутов в течение ближайших полутора суток, однако и здесь возникли сложности из-за дождя, город может оказаться перед лицом двойной угрозы: внешней — со стороны имперского корпуса, и внутренней — в виде неустановленного заговора, о котором вам уже известно через агента Гронека. Прошу дополнительных инструкций и, по возможности, подкреплений. Готов принять полную ответственность за все действия, предпринятые мною для защиты города и сохранения остатков вверенных мне сил. Генерал Зденек из Вране».

Он сложил письмо, запечатал его личной печатью с изображением двух скрещённых дубовых ветвей — фамильным гербом дома Вране, — и передал ожидающему в коридоре вестовому. Потом вернулся в кабинет и долго стоял у окна, глядя, как дождь заливает тёмные улицы Глинска. Завтра ему предстояло встретиться с Гронеком и его странным помощником. Завтра предстояло решить, кому можно доверять, а кому — нет. Завтра — или, может быть, уже сегодня, потому что рассвет был не за горами, — должно было начаться сражение, в котором враг был невидим, а ставкой были жизни восьмисот солдат и судьба целого города.

Глава 7

Утро в «Усталом путнике» начиналось, как и всякое утро в этом городе, — с дождя. Мелкая, нудная морось стучала по жестяному отливу, и звук этот, вкупе с отдалённым журчанием воды в водосточных трубах, давно уже перестал быть просто погодой и стал чем-то вроде неотъемлемой части мироздания, как воздух или гравитация. В камине потрескивали дрова, разгоняя сырость, и в номере было тепло, почти уютно.

Вацлав Гронек сидел за дубовым столом у окна, и перед ним дымился завтрак, сервированный самим Клепачом с той особой, угодливой тщательностью, какая обычно предшествует крупным неприятностям. Хозяин «Усталого путника» явно решил, что столичные гости заслуживают самого лучшего, или, возможно, просто хотел задобрить их перед тем, что должно было случиться. На столе, застеленном чистой, хоть и застиранной до дыр скатертью, выстроились: глубокая глиняная миска с ячменной кашей, щедро сдобренной сливочным маслом и посыпанной тёртым сыром; полдюжины свиных колбасок, ещё шипящих после сковороды и истекающих ароматным жиром; краюха свежего хлеба с хрустящей корочкой; глиняный горшочек с тушёной в меду и травах печенью; три яйца, сваренных вкрутую и разрезанных пополам, с желтками того яркого оранжевого цвета, какой бывает только у деревенских кур; и кувшин горячего, пряного вина с корицей и гвоздикой, источавший такой запах, что даже привычный ко всему Гронек на мгновение прикрыл глаза от удовольствия. Рядом с тарелкой лежал сложенный вчетверо листок бумаги — записка, переданная Клепачом рано утром с той самой неприятной улыбкой, за которой, как подозревал Гронек, скрывалось нечто большее, чем просто подобострастие.

Гронек, не притрагиваясь к еде, перечитывал записку уже во второй раз. Лицо его, как всегда, оставалось бесстрастным, но пальцы левой руки машинально постукивали по столешнице — единственный признак того, что прочитанное его, мягко говоря, заинтересовало.

Дверь отворилась без стука. Вошёл Ярек — вернее, вошла Анка, потому что сейчас на ней было то самое серое платье Катержины, которое она позаимствовала накануне. Платье было ей чуть великовато в плечах и чуть коротковато в подоле, но в целом сидело неплохо, и если бы не короткие волосы и не хищная, тренированная грация движений, Анка вполне могла бы сойти за молодую горожанку, направляющуюся на рынок.

— Доброе утро, мэтр, — сказала она, притворяя за собой дверь и запирая её на засов. — Я, кажется, совершила небольшое чудо.

— Какое именно? — спросил Гронек, не поднимая глаз от записки.

— Помылась. — Анка стянула платье через голову и аккуратно повесила его на спинку стула. — В женской купальне, что на углу улицы Святого Вацлава и Мясницкого переулка. Горячая вода, мыло, даже какая-то травяная настойка для волос. Благодаря платью Катержины я смогла войти туда без вопросов. Заявись я в мужском костюме — меня бы прогнали, не дав даже раздеться. А так — милое дело. Две кумушки обсуждали своих мужей, одна жаловалась на подагру, другая — на невестку. Никто не обратил на меня внимания.

Она говорила, одновременно расчёсывая свои волосы серебряным гребнем, который появился у неё ещё до встречи с Гронеком. Быстро управившись с делом, гребень был убран обратно в мешочек с предметами для ухода за собой, и Анка, достав из дорожной сумки свежую рубаху, на мгновение замерла перед мутноватым зеркалом в углу комнаты.

Гронек, не прерывая своего занятия, бросил на неё короткий взгляд. Анка стояла к нему вполоборота, изучая своё отражение с тем спокойным, почти клиническим вниманием, с каким солдат осматривает карту перед боем. Утренний свет, скупо сочившийся сквозь затянутое дождём окно, падал на её тело, подчёркивая каждый контур. Худая, но не измождённая — скорее жилистая, тренированная, как боевой клинок, с которого сняли ножны. Ключицы выступали резко, плечи были узкими, но под кожей угадывались мышцы, привычные к долгим переходам и рукопашным схваткам. Старый шрам на левом виске — память о когте или ноже — белел тонкой ниткой. На предплечье темнела татуировка каменоломен Кадата — змея, кусающая свой хвост. Грудь, освобождённая от тугой повязки, была по-женски красивой, но небольшой — словно сама природа решила облегчить ей многолетний маскарад.

Анка вздохнула.

— Когда-нибудь, — сказала она, не оборачиваясь, — когда всё это закончится, я куплю себе нормальное платье. Не чужое, не краденое. Своё. И буду носить его целый день, просто потому что могу.

— Когда всё это закончится, — отозвался Гронек сухо, — у тебя будет другая работа, другое имя и, возможно, другое лицо. Платье в этот список не входит.

— Вы невыносимы, мэтр.

— Я реалист.

Анка усмехнулась и, взяв свежую повязку, принялась привычными, машинальными движениями обматывать грудь. Ткань ложилась туго, сдавливая рёбра, скрадывая контуры, превращая женскую фигуру в угловатую, мальчишескую.

— Я всё думаю о вчерашнем, — сказала она. — О доме Кунца. Там, на месте преступления, кое-чего не хватало.

— Чего именно? — Гронек наконец отложил записку и взял с тарелки колбаску.

— Орудия убийства. Кинжала. Мы осмотрели весь кабинет, всю прихожую, кухню. Кинжала нигде не было. При этом вы сами слышали рассказ Катержины: Кунц был заколот ударом в шею. Кинжал оставался в ране, она видела его собственными глазами. Значит, когда прибыли гренадёры, кинжал ещё был там. Но к моменту нашего прихода он исчез. — Анка натянула рубаху, одёрнула её и повернулась к Гронеку. — Кто-то забрал его. Либо гренадёры, либо сам Зденек.

— Либо убийца вернулся за ним, — добавил Гронек. — Но это маловероятно.

— А ещё, — продолжала Анка, беря со стола варёное яйцо, — почему гренадёры оказались на месте так быстро? Катержина сказала: она только выбежала на улицу, а они уже были там. Вы сами слышали. Это не патруль, случайно проходивший мимо. Это люди, которые ждали. Ждали сигнала.

— Или люди, которые заранее знали, что в этом доме произойдёт убийство, — медленно произнёс Гронек. — И были готовы вмешаться сразу, как только оно свершится.

— Именно. — Анка села за стол напротив Гронека и потянулась за хлебом. — И всё это ведёт к Зденеку. Либо он сам замешан, либо кто-то из его ближайшего окружения.

Гронек кивнул. Потом, не спеша, доел колбаску, вытер пальцы салфеткой и пододвинул к себе кувшин с пряным вином.

— Именно это я и собираюсь сегодня выяснить, — сказал он. — Мы идём к генералу. Я задам ему эти вопросы. Все.

— Думаете, он ответит?

— Ему придётся. — Гронек разлил вино по кружкам. — Потому что, помимо письма от канцлера, в котором тот одобрил наше решение остаться и расследовать убийство Кунца, Клепач передал мне кое-что ещё.

Анка подняла бровь.

— Что именно?

— Нечто, что может перевернуть всё наше расследование. — Гронек взял кружку, отпил глоток, прищурился. — Но об этом — после завтрака. Ешь. День предстоит долгий, и неизвестно, когда нам доведётся поесть в следующий раз.

Анка, не задавая больше вопросов, принялась за кашу. Она знала эту манеру Гронека: он всегда приберегал самые важные новости на потом, когда информация уляжется в голове и обрастёт нужными связями. Сейчас он был похож на шахматиста, обдумывающего партию на несколько ходов вперёд, и в такие минуты лучше было ему не мешать.

За окном продолжался дождь. Глинск просыпался — где-то вдалеке прокричал разносчик, загрохотала телега по булыжнику, зазвонили колокола на церкви Творца Единого. В камине потрескивали дрова. Анка ела молча, поглядывая то на Гронека, то на серое небо за окном, то на своё отражение в мутном зеркале — угловатого юноши с короткими волосами и усталыми, слишком взрослыми для его возраста глазами. Где-то в этом городе, под покровом дождя и тумана, прятался убийца, для которого стены были не преградой, а кинжал — не просто оружием, а символом древней, забытой веры. И где-то за городскими стенами, по размытым дорогам, медленно, но неотвратимо приближался полк Махара — восемьсот человек, не подозревающих, что в Глинске их ждёт не горячая похлёбка, а яд. Яд, который должен был стать не просто орудием убийства, но, возможно, ритуальным воздаянием бога, чьё имя вот уже полторы тысячи лет не произносилось вслух.

Глава 8

Дом генерала Зденека из Вране стоял на площади Святого Вацлава — основательный трёхэтажный особняк, словно выросший из самого камня этой земли. Фасад из серого, выветренного временем камня казался частью древней стены, а кованая решётка на окнах напоминала застывшие ветви неведомого дерева. Над входом темнел фамильный герб: две скрещённые дубовые ветви, будто застывшие в вечном противостоянии. Никакой стражи у дверей не было — старый вояка явно не считал нужным выставлять напоказ свою охрану. В этом было что‑то почти вызывающее: словно он говорил всему городу: «Я здесь. И мне нечего бояться».

Впервые за долгое время в Глинске выдалось утро без дождя. Но отсутствие дождя не избавляло от сырости и холода — он пропитывал всё вокруг, как будто сам воздух был пропитан отчаянием. Огонь в камине кабинета генерала Зденека трепетал неровно, бросая дрожащие тени на стены, увешанные старыми картами и выцветшими полотнами. Пламя боролось с сыростью и холодом — как человек борется с неизбежным. Зденек не спал всю ночь и сейчас беседовал с лекарем. В комнате пахло травами, дымом и чем‑то ещё — едва уловимым, тревожным, словно предчувствие беды.

— Я сделал всё, что мог, — говорил старый лекарь, устало опуская плечи. Его руки, покрытые сетью синих вен, слегка дрожали. — Заражение остановлено, но я по‑прежнему настаиваю на ампутации. Такие раны не лечатся. Если только ваш шаман с его молитвами демонам вам не поможет.

В этот момент в кабинет зашёл адъютант, капитан Гоушка, как обычно без стука. Он вошёл резко, будто боялся, что его остановят, и замер у порога, переводя дыхание.

— Пан Зденек, прибыли Гронек и Ярек.

— Пусть заходят, — Зденек отдал кошель с платой лекарю. Тот поклонился и молча ушёл, в дверях столкнувшись с новоприбывшими гостями. На мгновение их взгляды пересеклись — лекарь и Гронек, — и в этом взгляде читалось что‑то большее, чем простая вежливость.

— Пан Гронек, я ждал вас, — Зденек жестом пригласил их присесть за стол. Его пальцы слегка постукивали по полированной поверхности, будто отсчитывая время.

— Увы, есть вопросы, которые нуждаются в ответах, — Гронек сел в предложенное кресло, Ярек — на табурет у двери, в той самой позе скромного помощника, которую он отрабатывал годами. Генерал опустился в своё кресло напротив, жестом дав понять, что готов к беседе. В воздухе повисло напряжение — не враждебное, но тяжёлое, как предгрозовая тишина.

— Когда мы прибыли в дом Кунца, то не обнаружили его тела, — начал Гронек. — Неужели его так быстро забрали?

— Я приказал своим людям вынести тело к дороге и накрыть, — Зденек говорил спокойно, но в его голосе звучала скрытая усталость. — Как вы знаете, у Кунца хранились те самые документы о заговоре, и я не хотел, чтобы хоть кто‑то посторонний, даже под самым благовидным предлогом, проник в дом, пока я их не найду.

— Да, служанка говорила, что ваши люди, как только прибыли, первым делом начали обыскивать кабинет, — Гронек сделал небольшую паузу и осторожно спросил: — Кстати, а как это они так быстро там оказались?

— Я лично отправил их туда, — взгляд Зденека был очень тяжёлым, но Гронек спокойно смотрел ему в глаза, ища хоть малейший намёк на обман. — За неделю до смерти Кунц впал в паранойю. Он чего‑то боялся и попросил меня выделить ему охрану. Городской страже он почему‑то не доверял.

— Пан Зденек, а что вы можете сказать о характере раны Кунца?

— Мне нечего добавить к тому, что я сказал вам в прошлый раз, — Зденек на мгновение замолчал, словно взвешивая каждое слово. — Удар спереди и справа, кинжал прошёл насквозь, пробив шейный позвонок, и приколол Кунца к спинке кресла. Насадили, как бабочку на булавку, — сказав это, Зденек вдруг понял, что Гронек уже знал ответ на этот вопрос и просто проверял, не будет ли он лгать. — Лицо Кунца было совершенно спокойным. Никаких следов борьбы. Никаких других ран. Он сидел в кресле, чуть склонив голову, и выглядел так, словно заснул. В этом было что‑то противоестественное — смерть без борьбы, без крика, без сопротивления.

Гронек ненадолго задумался и закивал.

— Значит, он даже не понял, что произошло, — медленно проговорил Гронек. — Смерть наступила мгновенно. Убийца знал, куда бить.

— Именно, — Зденек кивнул.

— Но для такого удара нужен хороший замах, — Гронек прищурился, и взгляд его стал холодным, аналитическим. — Кинжал — не сабля, не топор. Чтобы пробить шейный позвонок, нужно вложить в удар всю массу тела и бить сверху вниз или сбоку, с расстояния. Учитывая состояние Кунца — паранойю, обыски, страх, — как убийца сумел подойти к нему со спины и остаться незамеченным? Как он подобрался на расстояние замаха, не вызвав ни единого звука, ни единого шороха? Кунц, сидевший в кресле у камина, лицом к двери — как он не увидел, не услышал, не почувствовал?

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают поленья в камине, да где‑то далеко, за стенами дома, ветер гнал по площади сухие листья. Зденек молчал, перебирая пальцами по подлокотнику. В этом молчании было что‑то древнее, почти ритуальное — будто два человека стояли на краю пропасти и смотрели вниз, пытаясь разглядеть дно.

— Это невозможно, — сказал Ярек из своего угла, и голос его, тихий, но отчётливый, прозвучал как приговор. — Если только убийца не был для Кунца совершенно невидим — либо в прямом, либо в переносном смысле.

Гронек кивнул.

— И вот ещё что, пан генерал. Мы опросили рынки, таверны, лавки. Никто в городе не знал о прибытии полка. Вообще никто. Торговцы не делают запасов, мясники не забивают лишнюю скотину, городская стража не получала приказов о подготовке казарм. А между тем Кунц знал. И убили его именно те, кто тоже знал. Те, кто готовил заговор.

— Круг посвящённых был узок, — подхватил Ярек. — Кунц, его писарь, вы, пан генерал, и, возможно, кто‑то из вашего штаба. Если из этого списка вычесть Кунца — он мёртв, — и писаря — он исчез, — остаётесь вы и ваши люди.

Зденек не взорвался, как вчера. Он выслушал спокойно, только желваки заиграли на скулах. Он провёл всю ночь, размышляя над тем же самым. В его глазах читалась усталость — не физическая, а та, что приходит после долгих размышлений о природе зла, о том, как легко оно проникает в самые надёжные стены.

— Я под подозрением? Если так, то позвольте кое‑что сказать, — голос Зденека был спокоен, но его взгляд стал таким, словно он не смотрел, а целился. — Вы говорите про редкого профессионала своего дела. Убийцу, которого не то что нанять, найти не так просто. Желай я смерти Кунца, зачем бы мне так заморачиваться? Не проще ли нанять каких‑нибудь разбойников, которые залезли бы в дом Кунца под видом грабежа и там его просто убили? Да, шумно, но эффективно. А потом на шум прибыли бы мои гренадёры, которых я отрядил для охраны, и убили бы этих бандитов, тем самым оборвав всякую связь со мной.

Повисла тяжёлая пауза, и Гронек решил не давить.

— Я тоже об этом подумал, — сказал он наконец. — Но были вещи, которые требовали уточнения.

— Всё уточнили, — недовольно отозвался Зденек.

— Почти. Последняя деталь, если позволите. Помимо тела, мы в доме не нашли орудия убийства. Кинжал с ромбовидным клинком. Он ведь у вас? — Сказав это, Гронек не дождался ответа и задал самый главный вопрос, ради которого и пришёл к Зденеку: — Скажите: на нём ведь изображены перекрещённые ключ и клинок, верно?

Зденек не ответил сразу. Он встал, медленно выдвинул нижний ящик своего стола, достал оттуда свёрток и положил его на стол. Когда он развернул свёрток, Гронек увидел кинжал, покрытый пятнами крови. На его эфесе был изображён тот самый символ — перекрещённые ключ и клинок. В этот момент что‑то изменилось в воздухе — словно сама реальность вздрогнула, осознавая, что игра перешла в новую фазу.

Гронек старался не подавать вида, но его лицо просияло от того, что догадки оправдались. В этот миг время словно замедлилось: Ярек чуть ли не всем телом навалился на стол и, не заметив, от волнения схватил Гронека за рукав — как маленькие дети хватают за рукав маму в волнительные моменты, желая ей что‑то сказать или показать. В этом жесте было столько детской непосредственности и тревоги, что Гронек невольно улыбнулся уголком рта, но тут же спрятал улыбку.

— И что это значит? — после паузы спросил Зденек. Его голос прозвучал глухо, будто издалека.

— Либо кто‑то очень умело ведёт нас по ложному следу, — задумчиво проговорил Гронек, — либо мы столкнулись с древним богом.

Он взял кинжал, повернул его к свету, внимательно изучил гравировку. Лезвие тускло блеснуло, отражая пламя камина, и на мгновение показалось, будто символ перекрещённых ключа и клинка дрогнул, ожил. Гронек положил оружие обратно на стол, словно опасаясь, что оно может заговорить само.

— У меня есть доступ к книгам, запрещённым церковью, — сказал он. — В доме Кунца я нашёл тетрадь со странным символом: глаз, вписанный в треугольник, и змеи, глотающие собственные хвосты. Служанка упомянула, что Кунц интересовался старой верой. Я сопоставил это с тем, что знал, и нашёл упоминание в старых текстах.

Он сел и откинулся на спинку кресла, взгляд его стал отстранённым, будто он видел не стены кабинета, а далёкие эпохи.

— Имя этого бога почти забыто. В книгах он значится как Арканум‑Юстициар — бог тайн, знаний и законов. Те, кто ему служил, делились на три группы. Первая — Учителя. Они передавали базовые знания и основы магии, обучали послушников. Вторая — Законники, или Судьи. Они хранили юридические договоры, своды законов и выступали арбитрами в спорах. Славились своей справедливостью и беспристрастностью, и это давало им огромный авторитет. К ним обращались за судом, не доверяя местным властям, и орден получал щедрые дары за свою работу. — Он помолчал, словно взвешивая каждое слово. — И третья группа. В книгах они названы как Клавикарии. В просторечии — Ключники. Они исполняли вынесенный приговор. Наказывали тех, кто нарушил закон или предал кодекс. От них, говорилось в текстах, не укрыться и не защититься.

Гронек указал на кинжал.

— Перекрещённые ключ и клинок — их символ. Ключ открывает любую дверь, кинжал обрывает жизнь того, кто виновен. Ваш убийца — не просто профессионал. Он — один из них. И он до сих пор в Глинске.

Зденек опустился в кресло. Лицо его, и без того бледное, теперь казалось серым, как пепел в камине. Он провёл рукой по лбу, будто стирая невидимую пыль.

— Как Кунц мог оказаться связан с давно забытым богом? — проговорил он. — Прошло без малого полторы тысячи лет с тех пор, как Безликий Воин победил древних богов и даровал нам веру в Творца Единого. Неужели культ мог существовать всё это время? Тайно? Подпольно? Прямо у нас под носом?

— Пока мы не знаем ничего наверняка, — ответил Гронек. — Но он как‑то связан с заговором. А времени у нас почти не осталось. Полк Махара будет здесь через…

— Через трое суток, — перебил его Зденек.

Гронек нахмурился.

— Вчера вы говорили — через полтора дня.

— Вчера — да. Сегодня — нет. — Зденек взял со стола лист бумаги, пробежал глазами. — Ночью пришло донесение. Полк Махара задерживается. Из‑за дождей размыло дороги, пушки застряли в грязи. Им потребуется ещё три дня, чтобы добраться до Глинска.

— Это хорошая новость, — Ярек наконец отпустил рукав Гронека. — У нас появляется время.

— Хорошая? — Зденек резко повернулся к нему, и в его голосе лязгнула сталь. — Мальчик, ты не понимаешь. Всё гораздо хуже.

Он поднялся, и в этом движении было что‑то окончательное, будто он переступил невидимую черту.

— Идёмте. Я покажу вам кое‑что.

Они вышли из кабинета и направились вглубь дома. Зденек шагал быстро, не оглядываясь, и Гронек с Яреком едва поспевали за ним. Поднявшись по лестнице, они оказались перед дверью, из‑за которой доносился странный запах — смесь сушёных трав, горького дыма и чего‑то ещё, неуловимого, чуждого. Этот запах будто предупреждал: за этой дверью начинается другая реальность.

Зденек распахнул дверь.

Комната, в которую они вошли, была гостевой спальней, но сейчас она больше напоминала лазарет. На кровати лежал юноша с бледным, измождённым лицом. Левая нога его, обнажённая до бедра, была покрыта воспалённой, почерневшей раной, и над ней колдовал человек, при виде которого Ярек инстинктивно положил руку на поясной кинжал.

Это был один из южных варваров — Серпентов. Смуглая, цвета обожжённой глины кожа, чёрные жёсткие волосы, заплетённые в десятки косичек с вплетёнными медными кольцами. На нём был балахон песочного цвета, а на груди висело ожерелье из змеиных позвонков. Он что‑то тихо напевал на гортанном языке, водя руками над раной юноши, и воздух вокруг его ладоней едва заметно мерцал, словно над раскалёнными углями. В этом мерцании было что‑то древнее, нечеловеческое — будто сама тьма пыталась пробиться сквозь реальность.

— Это Марек из Ратибора, мой племянник, — сказал Зденек, не обращая внимания на реакцию гостей. — Вчера ночью его доставили с поля боя полумёртвым. А это, — он кивнул на шамана, — единственный, кто может спасти его ногу. Но я привёл вас сюда не для этого.

Он повернулся к Гронеку, и лицо его было мрачнее тучи.

— Полк графа Вальдштейна разбит. Полностью. Восемьсот человек погибли, Марек — один из немногих выживших. Но самое страшное не это. Самое страшное — то, что против них был не полк. Против них действовал полноценный имперский корпус.

— Корпус? — переспросил Гронек, и его бледные глаза сузились. — Здесь? На восточных склонах?

— Да. И это меняет всё. — Зденек подошёл к окну, выглянул. Ветер ударил ему в лицо пронизывающей осенней сыростью. — На юге, в бухте Золотого Рога, уже три месяца сидят имперские войска. Туда направлена личная гвардия короля — элитные части, лучшие из лучших. Они прошли здесь, пополнив припасы и переправившись через реку по нашему мосту. Король намерен выбить имперцев любой ценой, потому что предыдущие попытки успехом не увенчались, а страна в результате лишилась выхода к морю.

Он обернулся.

— Гвардия уже на марше. Она атакует имперцев в бухте. Но если корпус, тот самый, что разбил полк Вальдштейна, ударит гвардии в тыл, она окажется между молотом и наковальней. Зажатая между имперским десантом и корпусом, гвардия будет уничтожена. А после этого объединённые силы империи двинут на столицу.

Гронек слушал молча, не перебивая. В его взгляде читалось понимание: мир, который они знали, трещал по швам.

— Корпус — войско большое, — продолжал Зденек. — С артиллерией, обозами, кавалерией. Чтобы перебросить его на юг, нужна переправа. Мост. Такой, который выдержит тысячи людей и сотни повозок. Ближайший подходящий мост — здесь, в Глинске. Через Мару. Тот самый, по которому вы въехали в город.

— И полк Махара нужен теперь не для атаки, — медленно произнёс Гронек. — А для обороны.

— Именно. Восемьсот солдат, которые должны были пополнить припасы и идти дальше, теперь должны удержать мост против целого корпуса. И если их отравят до того, как они успеют занять позиции, город падёт за один день. — Зденек помолчал. — А вместе с ним, возможно, и всё королевство.

В комнате повисла тишина. Слышно было только монотонное пение шамана, гортанное, чужое, да шум дождя за окном. Ярек, стоявший у двери, перевёл взгляд с Марека на шамана, потом на Гронека, и в его глазах читалось то же, что и в глазах его наставника: осознание масштаба катастрофы.

— Итак, — произнёс Гронек, нарушая молчание. — У нас есть трое суток. Трое суток, чтобы найти заговорщиков, раскрыть культ Ключников и остановить отравление. В городе, где никто ничего не знает, где генералу не доверяют даже собственные гренадёры, где орудует убийца, способный проходить сквозь стены. И где, возможно, сам культ старого бога готовится нанести удар.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже пение шамана за спиной стало тише, словно он почувствовал напряжение, повисшее в воздухе. Камин едва теплился, бросая на стены дрожащие тени, похожие на молчаливых свидетелей грядущей беды.

— Именно так, — сказал Зденек. Его голос прозвучал глухо, будто доносился из глубины колодца. — Поэтому я и говорю: заговор необходимо раскрыть как можно скорее. Иначе через трое суток Глинск превратится в братскую могилу.

Зденек поднялся, подошёл к окну и замер, глядя на улицу. Ветер на улице выл, словно какое-то мифическое существо угрожало перед тем, как напасть.

Гронек взглянул на кинжал, всё ещё лежавший в свёртке на столе. Лезвие тускло отсвечивало, а символ перекрещённых ключа и клинка казался теперь не просто гравировкой — он будто пульсировал, напоминая о древней силе, что пробудилась в этом городе. Потом Гронек перевёл взгляд на Ярека. Юноша стоял у стены, бледный, но собранный. В его глазах читалась решимость — не юношеский азарт, а осознанная готовность идти до конца.

— Что ж, — сказал Гронек. Он говорил тихо, но каждое слово звучало весомо, как клятва. — Кажется, у нас больше нет права на ошибку.

Глава 9

Кабинет генерала Зденека из Вране в утреннем свете выглядел так же, как и всегда в это время — сурово, основательно, без единой лишней детали. Но сегодня в нём ощущалось нечто новое, почти неуловимое. Не страх. Скорее — предчувствие. То особое напряжение, какое бывает в воздухе перед грозой, когда тучи уже сгустились, а первого грома ещё никто не слышал.

Гронек сидел в кресле напротив генерала, положив ногу на ногу и сцепив пальцы на колене. Ярек, как обычно, занял табурет у двери — в тени, но так, чтобы видеть обоих собеседников. На столе перед Зденеком лежала карта восточных земель, испещрённая пометками, стрелками и крестиками, обозначавшими места недавних стычек. Карта эта, судя по затёртым краям и следам воска, повидала немало штабных совещаний.

— Убийца Кунца ещё в городе, — произнёс Гронек, нарушая затянувшееся молчание. Голос его был ровным, как всегда, но в нём слышался металл убеждённости. — Он связан с заговором, а заговор ещё не осуществлён. Полк Махара не отравлен. Мост не захвачен. Следовательно, тот, кто нанёс удар, всё ещё здесь. Ждёт.

Зденек кивнул. Он не спорил. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на серую пелену дождя, затянувшую площадь Святого Вацлава. Потом, не оборачиваясь, заговорил — и голос его звучал глухо, как у человека, который думает вслух не столько для собеседников, сколько для самого себя.

— Хорошо. Допустим, мы найдём убийцу. Допустим, раскроем заговор. Допустим, удержим мост. — Он помолчал. — А что дальше?

Вопрос повис в воздухе, и Гронек не спешил на него отвечать. Он ждал.

— Мир вступил в эпоху клинков, — продолжил Зденек, отходя от окна и опускаясь в своё кресло. — Война, которая поначалу казалась всем очередной кампанией — год, два, от силы три, — затянулась на десять лет. И конца ей не видно. Я помню время, когда в гренадёры шли крепкие мужики под сорок, отцы семейств, те, кому было что терять. А теперь… — он махнул рукой в сторону двери, словно указывая на невидимых солдат за стенами кабинета, — теперь у меня в строю стоят мальчишки. Старшие сыновья, у которых ещё нет детей. Понимаете, что это значит, пан Гронек?

— Понимаю, — спокойно ответил Гронек. — Война выедает поколение.

— Именно! — Зденек хлопнул ладонью по подлокотнику. — Она выедает поколение, и если мы не остановим её сейчас, пусть даже ценой потерь, через десять лет у нас просто некому будет воевать. Страна обескровлена. Сначала была война с Фюрстенландом — помните Фюрстенландскую кампанию?

Гронек кивнул. Фюрстенланд — конгломерат княжеств на западной границе, вечно грызущихся между собой, но объединившихся против общего врага. Война с ними тянулась три года и закончилась ничем — шатким перемирием, которое обе стороны использовали лишь для того, чтобы зализать раны.

— Потом — Вендское королевство на северо-западе, — продолжал Зденек, загибая пальцы. — Шляхта, белые гусары, вечные споры за пограничные земли. Ещё два года. А теперь, когда мы ослабли, когда нас можно брать голыми руками, вмешалась Империя.

Империя. При этом слове даже Ярек, сидевший в своём углу, чуть заметно напрягся. Империя — не просто ещё одно государство. Это огромная островная держава за проливом, с флотом, которому не было равных, с мануфактурами, работавшими на полную мощь, и с амбициями, простиравшимися далеко за пределы её островных границ. Десять лет она наблюдала, как континентальные соседи истощают друг друга в бесконечных войнах, и лишь теперь, когда все ослабли, вступила в игру сама.

— Империя решила добить ослабевшее королевство, — закончил Зденек. — И если Глинск падёт, если корпус переправится через Мару, то следующей будет столица.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как дождь стучит по стеклу да в камине потрескивают дрова.

— Есть вариант, — негромко произнёс Ярек.

Зденек перевёл на него взгляд. На сей раз в его глазах не было вчерашнего раздражения — только усталое любопытство.

— Говори.

— Северяне. — Ярек чуть подался вперёд. — Северное княжество, за Исполиновыми горами. У них сильная армия, дисциплинированная пехота, артиллерия. Если заключить с ними союз, если ударить по имперцам с двух сторон…

Гронек покачал головой.

— Северянам нет дела до нашей войны, — сказал он спокойно, но в голосе его слышался оттенок горечи, знакомой каждому, кто имел дело с большой политикой. — Им нечего предложить. Ты можешь предложить им вино? Они могут купить его у той же Империи, и оно их устраивает. Можешь предложить шёлк? Они покупают его у восточных купцов через северный морской путь. Оружие? Они куют его сами, и, поверь мне, их клинки не уступают нашим. Хлеб? Рыба? У них этого вдоволь. А больше нам продать им нечего — по крайней мере, в таких объёмах, чтобы это заинтересовало северного князя.

— Значит, остаётся только одно, — сказал Зденек. — Держать оборону. Удержать Глинск. Показать, что мы ещё живы.

Он поднялся, подошёл к карте, провёл пальцем по извилистой линии Мары, обозначавшей реку.

— Как военный, я скажу вам прямо: моя задача — обеспечить условия. Я могу мобилизовать ополчение. Могу укрепить мост. Могу расставить батареи. Я сделаю всё, чтобы Глинск устоял. — Он обернулся к Гронеку. — Но дальше — работа не для солдата. Дальше — работа для дипломатов и Тайного совета. Если мы удержим мост, если имперский корпус увязнет здесь, это покажет всем — и Фюрстенланду, и Вендскому королевству, и северянам, и самой Империи, — что нас ещё рано списывать со счетов. Что королевство ещё стоит на ногах. Что с нами можно и нужно говорить.

Гронек долго молчал, глядя на карту. Потом кивнул — коротко, скупо, но в этом кивке было больше согласия, чем в иных пространных речах.

— Мне нужно попасть в монастырь, — сказал он. — Здесь, в Глинске, есть обитель Святого Пршедслава?

— Есть, — подтвердил Зденек. — На северной окраине, у старой городской стены. Монахи-молчальники. А что вам там нужно?

— Запретное хранилище. — Гронек поднялся. — В каждой обители есть книги, которые церковь запретила читать, но не уничтожила — на всякий случай. Мне нужно узнать об Арканум-Юстициаре больше, чем написано в открытых текстах. Если повезёт, я найду там сведения о том, где мог скрываться культ, как выжил и кто мог быть его членами.

— А я, — подал голос Ярек, — займусь рыбаками.

— Рыбаками? — Зденек вскинул бровь.

— Теми, что живут вдоль Мары, — пояснил Ярек. — Они видят всё, что происходит на реке. Если в город проникали чужаки, если кто-то переправлял грузы или людей, рыбаки знают. Они не говорят с властями, но с простым людом — говорят.

— Разумно, — кивнул Зденек. — А я займусь обороной. Мобилизую ополчение, проверю батареи, организую провиант. Но главное… — он сделал паузу, — …полк Махара я решил расквартировать не в городе.

— А где? — спросил Гронек.

— В крепости у излучины. Той самой, что я инспектировал. Это не лучшее место в такую погоду — укрепления старые, крыши текут, дров не хватает, — но я всецело доверяю тамошнему гарнизону. Люди проверенные, служат под моим началом не первый год. Если заговорщики захотят отравить полк, им придётся иметь дело с ними. А это будет непросто.

Гронек задумался, но через мгновение кивнул.

— Согласен. Риск отравления в крепости ниже, чем в городе, где полк разместят по трактирам и казармам, а за продовольствием уследить почти невозможно. Решение верное.

— На том и порешили, — сказал Зденек. — У вас трое суток, пан Гронек. За это время я подготовлю город к осаде. А вы найдите мне убийцу.

Они поднялись. Зденек проводил их до двери, но у самого выхода Ярек задержался. Он бросил взгляд в коридор, туда, где мелькнула серая юбка и белый передник, и тронул Гронека за локоть.

— Мэтр, — тихо сказал он. — Я хочу ещё раз поговорить с Катержиной.

Гронек проследил за его взглядом. Катержина, служанка Кунца, а ныне — кухонная прислуга в доме генерала, шла по коридору с корзиной белья. Лицо её было спокойным, но в движениях чувствовалась та особая настороженность, какая появляется у человека, пережившего внезапную смерть и не знающего, что ждать от завтрашнего дня.

— Она может знать больше, чем рассказала в прошлый раз, — продолжал Ярек. — Она была в доме Кунца каждый день. Она видела, кто приходил, кто уходил. Возможно, она замечала чужаков. Возможно, знает, куда мог деться писарь — Отто Ридель.

— Или она сама — Ключник, — негромко добавил Гронек, и в его голосе не было иронии. — Но в любом случае ты прав. Поговори с ней. Только осторожно.

— Я всегда осторожен, мэтр. — В голосе Ярека послышалось что-то похожее на усмешку.

Они вышли на крыльцо. Дождь уже давно утих, и в просвете между туч блеснул край бледного утреннего солнца — первый за много дней. Глинск лежал перед ними, мокрый, настороженный, притаившийся, как зверь перед прыжком. Где-то в его недрах, скрываясь под личиной добропорядочного горожанина, солдата или служанки, ждал своего часа убийца. Где-то, в запретном хранилище монастыря, пылились книги, способные пролить свет на тайну полуторатысячелетней давности. А где-то на размытых дождём дорогах, вязнущий в грязи, но неумолимый, приближался полк Махара — восемьсот человек, ещё не знающих, что их ждёт.

Гронек запахнул плащ и шагнул в серую мглу. Ярек, как обычно, двинулся за ним — чуть позади и левее. Им предстояло многое успеть. А времени, как всегда, не хватало.

Проводив гостей, генерал Зденек из Вране вернулся в кабинет, плотно притворил за собой дверь и несколько минут стоял неподвижно, глядя в окно на серую пелену дождя. Мысли его, ещё минуту назад собранные и чёткие, теперь ворочались тяжело, как жернова, перемалывающие не зерно, а пустую породу. Он чувствовал раздражение — глухое, неприятное, направленное не вовне, а на самого себя. В последние дни он слишком часто давал волю эмоциям. Сначала — вспышка гнева на юного Ярека, посмевшего заподозрить его людей. Потом — растерянность перед Гронеком и его спокойной, неумолимой логикой. Потом — страх за Марека, за город, за всю страну, катящуюся в бездну. Всё это было неправильно. Эмоции затуманивали рассудок, а затуманенный рассудок — плохой советчик. Солдат, который не владеет собой, проигрывает битву ещё до её начала.

Он не знал, что делать. Вернее, знал, но это знание было похоже на карту, залитую чернилами: общие контуры угадывались, а детали тонули в темноте. В такие минуты — а они случались всё реже с годами, но всё же случались, — Зденек прибегал к старому, проверенному методу. Ещё в детстве, когда отец, старый князь Вране, учил его обращению с оружием, звук отцовской сабли, извлекаемой из ножен, был для него сродни музыке — той особой, суровой музыке, что воодушевляет и манит, обещает порядок среди хаоса, ясность среди тумана. С тех пор, когда мысли начинали путаться, он шёл в оружейную, брал саблю и принимался её чистить. Монотонная работа успокаивала. Ритмичные движения возвращали чувство контроля. А когда клинок начинал блестеть, отбрасывая ровные блики на стены, решение обычно приходило само собой.

Оружейная в доме генерала была небольшой, но любовно обустроенной. Вдоль стен — стойки с мушкетами, пистолетами и клинками всех видов: от лёгких кавалерийских сабель до тяжёлых палашей, способных разрубить кирасу. В углу стоял точильный камень на дубовой станине, рядом — ведро с водой, флакон с маслом, чистая ветошь. Зденек снял с пояса саблю — старый, верный палаш с потёртой рукоятью, служивший ему ещё при осаде Торуньской цитадели, — и, прежде чем начать, задержал клинок в руке, разглядывая его так, как разглядывают лицо старого друга. Сабля была остра — он знал это, — но сейчас ему нужно было не столько заточить лезвие, сколько отвлечь голову. Дать мыслям течь свободно, не подгоняя их, не выстраивая в принудительном порядке.

Он плеснул водой на точильный камень, и тот потемнел, словно впитывая влагу. Затем, удерживая саблю обеими руками — правая на рукояти, левая на обухе у самого острия, — принялся медленно, размеренно водить клинком по камню. Звук, возникший в тишине оружейной, был низким, вкрадчивым: не скрежет, а скорее шипение — так шипит вода на раскалённом железе. Зденек точил, и с каждым движением дыхание его становилось ровнее, а мысли, до того метавшиеся, как вспугнутые птицы, начали успокаиваться.

Итак. Убийца ещё в городе. Это Гронек сказал точно. Заговор не раскрыт, отравление не состоялось, значит, тот, кто всадил кинжал в шею Кунцу, всё ещё здесь. Ждёт. Возможно, наблюдает за ними уже сейчас. Что ж, пусть наблюдает. Его дело — искать, а дело Зденека — готовить оборону.

Первое: полк Махара. Он встанет лагерем не в городе, а на другом берегу Мары, возле крепости на излучине. Там гарнизон проверенный, люди верные. Командиру полка нужно послать вестового — немедленно, прямо сейчас, — предупредить об угрозе отравления и приказать изолировать солдат от любых контактов с местным населением. Никаких разносчиков, никаких торговок, никаких доброхотов с горячей похлёбкой. Провизию — только из проверенных складов, воду — только из гарнизонного колодца. Дисциплина, учёт и ещё раз дисциплина.

Второе: ополчение. Вестовых нужно разослать по окрестным деревням — пусть люди уходят под защиту городских стен или дальше, в леса. А из тех, кто способен держать оружие, собрать ополчение. Делать это придётся через городского наместника. Значит, адъютанта — к наместнику. Сейчас же.

С ополчением — особая морока. Их не изолируешь так же легко, как регулярный полк. Ополченцы живут в городе, едят то, что приносят жёны, спят по домам. Отравить их — проще простого: достаточно подбросить что-то в общий котёл или в бочку с водой. А значит, ополчение тоже придётся вывести из города. Посадить их возле моста, на восточном берегу, разбить временный лагерь. Там они будут проходить обучение — примитивное, ускоренное: как зарядить мушкет, как держать строй, как не подстрелить своих. Еду проверять перед каждой подачей. Недовольство пресекать шпицрутенами — иначе нельзя. Война есть война, и мягкотелость здесь смерти подобна.

Зденек продолжал водить клинком по камню, и движения его оставались такими же размеренными, но в глубине души он чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. План вырисовывался. Не идеальный — идеальных планов не бывает, — но рабочий. Оборона моста, изоляция полка, мобилизация ополчения. Всё это — его епархия. А поиск заговорщиков — епархия Гронека. Армия научила Зденека простой истине: делай свою работу. Чётко, аккуратно, в том объёме, какой тебе указали. Не лезь в чужую, если ты в ней не понимаешь, не просчитал все последствия и не готов взять ответственность, если вдруг что-то пойдёт не так. Гронек — профессионал. Он знает, как искать. Пусть ищет.

А Ярек… Зденек фыркнул про себя. Невоспитанный, наглый юнец. Волосы слишком длинные для юноши его возраста, лицо слишком тонкое, фигура — и вовсе как у девчонки. Манеры дерзкие, язык острый, взгляд — как будто всё время оценивает, прикидывает, просчитывает. Нет, определённо, мальчишку нужно будет взять в оборот. Когда всё закончится, когда Глинск устоит и заговор будет раскрыт, он лично займётся его воспитанием. Армия из любого сорванца делает мужчину — были бы кости да характер. А характер у Ярека, надо признать, есть. Хотя бы это внушает надежду.

Закончив точить, Зденек ополоснул клинок водой — на сей раз чистой, из отдельного кувшина, — вытер его сухой, мягкой тряпкой, не оставляющей ворсинок, и смазал тонким слоем масла. Масло блестело на стали, как утренняя роса на траве. Он поднял саблю, повернул её так, чтобы свет из окна упал на лезвие, и несколько мгновений изучал его, прищурившись. Сабля была безупречна.

Медленно, почти ритуально, он вставил клинок в ножны. Раздался характерный, низкий звук — не лязг, а скорее глубокий, сытый вздох стали, входящей в своё ложе. Зденек закрепил саблю на поясе, поправил портупею и выпрямился. Сабля к бою готова. И он, Зденек из Вране, — тоже.

---

В то же самое утро, когда генерал точил свою саблю, Вацлав Гронек переступил порог обители Святого Пршедслава. Монастырь стоял на северной окраине Глинска, у старой городской стены, — приземистое каменное строение, почти не пострадавшее от времени и войн. Монахи-молчальники, населявшие его, не задавали вопросов. Они вообще не разговаривали — таков был их устав. Старший привратник, сухой, как щепка, старик в застиранной рясе, прочёл предъявленную Гронеком печать канцлера, молча поклонился и повёл гостя вниз, в подземелье, где располагалось книжное хранилище.

Хранилище оказалось обширным — гораздо обширнее, чем можно было предположить, глядя на скромный фасад обители. Под землёй, в прохладных каменных залах с низкими сводчатыми потолками, покоились тысячи томов. Пахло старой бумагой, воском, плесенью и чем-то ещё — тем особым, сухим запахом, какой бывает только в местах, где веками хранятся знания. Монах провёл Гронека мимо бесконечных стеллажей, освещённых редкими масляными лампами, и, отперев массивную дубовую дверь с железными засовами, впустил в запретную секцию. Здесь было темнее и холоднее, чем в основном зале. Воздух казался спёртым, мёртвым, словно его не тревожили годами.

Гронек остался один. Монах, поклонившись, исчез за дверью, и теперь тишина в запретной секции стояла такая, что было слышно, как где-то в углу капает вода — мерно, с интервалом в несколько секунд. Он знал: отправить сюда некого. Только он сам понимал, как искать нужную информацию. Только его интуиция — та самая, что за двадцать лет службы ни разу не подвела, — могла вывести его к истине.

Интуиция… Гронек не считал её мистическим даром. Скорее — результатом многолетней привычки сопоставлять факты, видеть закономерности там, где другие видели хаос. Но сейчас, перед лицом врага, которого он не понимал до конца, ему нужно было нечто большее, чем просто логика. Ему нужно было то особое состояние ума, которое старые схоласты называли «интеллектуальным созерцанием», а он сам — «настройкой». Он вошёл в небольшой читальный зал при запретной секции — каменный мешок без окон, с единственным столом и стулом, — и принялся медленно, методично раскладывать свои инструменты. Чернильницу из прочного толстого стекла, с закручивающейся на резьбе крышкой, которая не давала чернилам пролиться в дороге. Перьевую ручку — новомодное изобретение, лишь недавно вошедшее в обиход в столице и ещё не добравшееся до провинциального Глинска; Гронек ценил её за удобство, хотя в глубине души предпочитал старую добрую гусиную. Фолиант для записей в тёмном кожаном переплёте. И стопку чистой бумаги — для лишних чернил, для заметок на полях, для всего того, что не должно попасть в основной текст. Каждое движение его было выверенным, неторопливым, почти ритуальным. Он словно входил в транс — тот особый рабочий транс, в котором исчезало всё лишнее, а мысли обретали кристальную ясность. Раскладывая бумаги, он не думал о деле. Он вообще ни о чём не думал — только позволял своему разуму освободиться, как освобождают от пыли линзу телескопа, чтобы та собрала свет далёких звёзд.

---

Ярек спускался к реке один. Гронек ещё затемно ушёл в монастырь — туда, где в запретной секции книжного хранилища его ждали пыльные фолианты и ответы, которые, быть может, и не стоило искать. Они договорились встретиться в «Усталом путнике» ближе к вечеру, чтобы сопоставить находки. А пока у каждого было своё дело.

Заплечный мешок Ярека был набит всякой всячиной. Кроме платья Катержины, аккуратно свёрнутого и завёрнутого в холщовую тряпицу, там лежали: фляга с разбавленным вином, краюха хлеба, завёрнутая в чистую тряпицу горсть сушёных яблок, моток бечёвки, маленький фонарь с запасной свечой, огниво и трут, несколько медных монет разного достоинства — не для подкупа, а для мелких расходов, — и, разумеется, нож в правом рукаве, тот самый, с костяной рукоятью, который он всегда носил при себе, даже во сне. Поверх мужского костюма он набросил плащ — добротный, но не бросающийся в глаза, из тёмной провощённой ткани, — и теперь, шагая по раскисшей от дождей дороге, больше походил на приказчика из купеческой гильдии, чем на агента канцелярии.

Рыбацкий квартал лепился к берегу Мары ниже моста — десятка два покосившихся хижин, несколько лодочных сараев, сети, развешанные на кольях, и неизменный запах рыбы, сырости и речного ила. В такую погоду рыбаки не выходили на промысел — река вздулась от дождей, течение усилилось, вода поднялась почти на два фута и теперь лизала края пристани, — но сидеть без дела они тоже не могли. Сегодня вся артель, человек пятнадцать — от седобородых стариков до безусых юнцов, — расчищала пристань от мусора. Дожди принесли с собой всё, что только можно: вырванные с корнем кусты, обломки досок, какую-то разбитую бочку и даже дохлую свинью, раздувшуюся, как бурдюк, и зловонную настолько, что даже привычные ко всему рыбаки морщились и отворачивались. Работа кипела: одни баграми подтягивали мусор к берегу, другие выволакивали его на сушу, третьи грузили на телегу, чтобы отвезти подальше и сжечь.

Ярек остановился у кромки воды, оценивая обстановку. Он знал, что рыбаки — народ особый. Они живут на отшибе, с властями не дружат, чужаков не любят, зато видят всё, что происходит на реке и вдоль неё. Если в Глинск проникали какие-то подозрительные люди, если кто-то переправлял грузы или пытался незаметно покинуть город водным путём, рыбаки знали. Вопрос был в том, как их разговорить.

Староста артели — огромный, плечистый мужчина лет пятидесяти с лишним, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, и с густой, совершенно седой бородой, — стоял по колено в воде, в одних холщовых штанах, закатанных до бёдер, и, ухватившись за край бревна, командовал погрузкой. Спина у него была широкая, как у медведя, руки — бугрящиеся мышцами, несмотря на возраст, и весь он производил впечатление человека, который привык, что его слушаются, и которому нет дела до столичных штучек.

Ярек подошёл, стараясь ступать так, чтобы сапоги не слишком увязали в прибрежной грязи, и, дождавшись, пока староста вылезет на сушу и натянет рубаху, обратился к нему вежливо, но без излишнего подобострастия.

— Доброго дня, уважаемый. Меня зовут Ярек, я служу в канцелярии, — сказал он, показывая небольшой, но внушительный значок на груди — серебряный герб канцелярии, который Гронек вручил ему перед выходом. — Расследую убийство пана Кунца.

Староста окинул его долгим, оценивающим взглядом — с головы до ног. Костюм Ярека, хоть и не богатый, но добротный, явно не крестьянский. Кинжал на поясе — вот что привлекло его внимание в первую очередь. Простым людям публично носить оружие запрещалось, и наличие кинжала на поясе у столь молодого человека говорило о многом. Староста, видимо, сделал правильные выводы, потому что не стал ни грубить, ни отмахиваться, а лишь кивнул — сдержанно, но с уважением.

— Слышал про Кунца, — сказал он, вытирая руки о штаны. — Хороший был человек, хоть я его и не близко знал. Пару раз приезжал на пристань — проверял грузы, налоги, всё честь по чести. Не воровал, не вымогал. Таких нынче мало. — Он помолчал, сплюнул в воду. — Ваши тут уже были. Стража городская, вчерась. Спрашивали про писаря его. Отто Риделя, кажись?

— Так точно, — кивнул Ярек.

— Ну так я им то же скажу, что и тебе: не видели мы его. Никто из наших не видал. Писарь — он кто? Бумажная душа. Сюда, к воде, такие не ходят. Разве что по делу какому, а по делу он не приходил.

Ярек ожидал этого. Если бы писаря видели, городская стража уже знала бы. Он решил зайти с другой стороны. Понизив голос и чуть наклонившись к старосте, словно доверяя ему секрет, он спросил:

— А за что убили Кунца, как думаете?

Староста нахмурился.

— Говорят разное. Кто говорит — заговор, кто говорит — старые счёты…

— Кража, — перебил его Ярек. — Целью была кража. Но воры унесли не всё и наследили. — Он выдержал паузу, глядя старосте прямо в глаза. — А потому их скоро найдут. И награда за информацию о местонахождении писаря Отто Риделя будет весьма щедрой. Канцелярия платит золотом, а не обещаниями.

Глаза старосты чуть сузились. Он явно переваривал услышанное. Новость о том, что воры оставили след, была неожиданной — и, возможно, опасной для тех, кто что-то скрывал. А упоминание о награде золотом — это был тот язык, который рыбаки понимали лучше всего.

— Я передам своим, — сказал он наконец. — Ежели кто что увидит или услышит — дадим знать.

— Буду признателен, — кивнул Ярек и, попрощавшись, зашагал прочь.

Он шёл по мокрому берегу, и в голове его крутилась одна и та же мысль. Солгав про то, что воры унесли не всё, он подставил себя под удар. Слух разлетится быстро — рыбаки болтливы, когда дело касается денег, — и к вечеру о том, что какие-то ценности остались в доме Кунца, будет знать весь город. А значит, и заговорщики. И если они решат, что эти ценности могут их изобличить, они придут за ними. Или за тем, кто знает о них больше, чем следует. То есть за ним самим.

Но иначе было нельзя. Заговорщики сидели тихо, как крысы в подполе, и ждать, пока они выдадут себя сами, было смерти подобно. Их надо было выманить. Заставить действовать. Допустить ошибку. А для этого нужна была приманка.

Одно плохо: Гронек об этой импровизации ещё не знал. И Ярек очень надеялся, что мэтр, когда узнает, не слишком рассердится. В конце концов, он сам учил его: иногда лучший способ спрятать правду — выставить её на всеобщее обозрение. А лучший способ выманить врага — заставить его думать, что он вот-вот проиграет.

Ярек ускорил шаг. До «Усталого путника» было полчаса ходьбы, и ему нужно было успеть до темноты. Вечер обещал быть долгим.

Глава 10

Вечер опустился на Глинск незаметно, словно крадучись. Дождь, моросивший весь день, наконец прекратился, оставив после себя лишь мокрые крыши, полные воды водосточные трубы и тот особенный, ни с чем не сравнимый запах свежести, какой бывает только после долгого ненастья. В «Усталом путнике» было тихо: постояльцы, напуганные слухами о приближающейся войне, предпочитали сидеть по своим комнатам, и только в общем зале трое заезжих купцов негромко обсуждали цены на зерно. Клепач, как всегда, сновал между кухней и стойкой, и улыбка его, как всегда, не касалась глаз.

Гронек сидел за столом в их номере, когда дверь отворилась и вошёл Ярек. По тому, как юноша стянул с плеч плащ — резким, почти сердитым движением, — и по тому, как он, не говоря ни слова, швырнул заплечный мешок на кровать, Гронек понял: что-то случилось.

— Докладывай, — сказал он спокойно.

Ярек доложил. Он рассказал про рыбаков, про старосту, про то, что писаря никто не видел. А потом — про блеф. Про то, как он сказал, что воры унесли не всё.

Гронек выслушал молча. Лицо его оставалось бесстрастным, но пальцы левой руки, лежавшей на столе, медленно сжались в кулак и так же медленно разжались. Когда Ярек закончил, в номере повисла тишина — плотная, вязкая, как патока.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил Гронек. Голос его был ровным, как всегда, но в нём появился тот самый ледяной оттенок, который Ярек слышал всего несколько раз за все годы их сотрудничества — и каждый раз это не предвещало ничего хорошего.

— Понимаю, — ответил Ярек. Он стоял у двери, не садясь, и смотрел Гронеку прямо в глаза. — Я подставил себя под удар.

— Ты подставил под удар всё расследование. — Гронек поднялся. — Этот блеф слишком груб. Слишком очевиден. Если наш убийца — профессионал, а он профессионал, он не клюнет на такую дешёвую приманку. Он просто станет осторожнее. Затаится. И мы потеряем последний шанс выманить его.

— А если ждать, мы потеряем всё! — Ярек тоже повысил голос — впервые за долгое время. — Времени нет, мэтр! Полк Махара будет здесь через три дня. Три дня, и восемьсот человек встанут лагерем у крепости, и кто-то попытается их отравить. Мы не знаем кто. Мы не знаем как. Мы даже не знаем зачем! Если мы будем сидеть и ждать, пока улики сами упадут нам в руки, мы дождёмся только братской могилы.

Гронек молчал, и это молчание было тяжелее слов. Ярек перевёл дыхание и продолжил — уже тише, но с прежней твёрдостью:

— Да, у меня мало опыта. Вы это знаете, я это знаю. Но вы сами учили меня: иногда лучший способ спрятать правду — выставить её на всеобщее обозрение. Иногда нужно заставить врага действовать, чтобы он допустил ошибку. Это риск, согласен. Но если мы не будем рисковать сейчас — мы проиграем. На кону слишком многое.

Гронек долго смотрел на своего ученика. Потом, медленно, опустился обратно в кресло и потёр переносицу — жест, означавший крайнюю степень задумчивости.

— Делать нечего, — сказал он наконец. — Ты начал эту игру, и теперь нам придётся в неё играть. Но если мы блефуем, то блефуем по-крупному. Обманывать нужно всех. Включая Зденека. Никто не должен знать, что мы затеяли. Ни одна живая душа. Ты понимаешь, что это значит?

Ярек кивнул.

— Это значит, что генерал будет считать нас союзниками, а мы будем использовать его как прикрытие. И если что-то пойдёт не так, он окажется крайним.

— Именно. — Гронек откинулся на спинку кресла. — Но у нас нет выбора. Ты прав в одном: времени действительно не осталось. Поэтому рассказывай, что ещё ты узнал.

— У рыбаков — ничего, — сказал Ярек. — Писаря никто не видел. Но слух о том, что воры унесли не всё, к утру разнесётся по всему городу. — Он сел на табурет у двери. — А что у вас? Монастырь?

Гронек взял со стола свой фолиант, раскрыл его, перелистнул несколько страниц, исписанных его убористым, чётким почерком.

— Кунц вышел на культ случайно, — начал он. — Это первое, что удалось установить. Узнав об угрозе для полка — а он узнал о ней раньше, чем мы предполагали, возможно, за несколько недель до смерти, — он начал искать, кто мог бы осуществить такое. Не просто отравить солдат, а сделать это так, чтобы никто не заподозрил заговора. И в своих записях он упоминает неких тугов.

— Тугов? — переспросил Ярек.

— Так в старых книгах называют потомков Клавикариев. — Гронек перевернул страницу. — Но это не просто солдаты, которые сидят в казарме и ждут приказа. Это сеть. Сеть людей по всему континенту. Они живут обычной жизнью — торгуют, пашут землю, служат в армии, работают в портах. Но когда приходит приказ, они выполняют его. Не всегда сами. Иногда они действуют как разведчики, иногда — как прикрытие, обеспечивая отход или убежище. И это, Ярек, усложняет наше дело чрезвычайно. Убийца может быть кем угодно. Трактирщиком, священником, офицером, служанкой.

Ярек помолчал, переваривая услышанное. Потом спросил:

— Но почему культ продолжил существование? Если верить церкви, старые боги были повержены полторы тысячи лет назад. Зачем кому-то поклоняться им сейчас? В услугах судей древнего бога давно отпала нужда.

— Отпала ли? — Гронек усмехнулся краем рта. — Церковь, как это часто бывает, рассказывает не всё. Зарождающейся вере нужны были знания. Договоры, заключённые во имя Арканум-Юстициара, имели юридическую силу на всём континенте, и часть этих договоров действует до сих пор. Первые епископы Творца Единого пользовались услугами Законников, чтобы урегулировать споры с местными правителями. А Ключники… — он помолчал, — Ключники были удобны. Церковь вытесняла их постепенно, а не единым ударом. Но в хрониках об этом не пишут.

— Значит, церковь называет древних богов злыми демонами, но при этом использовала их служителей для построения собственного фундамента. — Ярек покачал головой. — Лицемерие.

— Это политика, — сухо отозвался Гронек. — Не путай её с верой. Вера — это для прихожан. Политика — для тех, кто стоит у власти.

— И тем не менее, — не унимался Ярек, — церковь учит, что старые боги — это зло. А теперь выясняется, что без них церкви бы не существовало. Как это называется? Лицемерие, мэтр. Самое обыкновенное, человеческое лицемерие. И заметьте: мы с вами служим системе, которая построена на этом лицемерии. Вы — агент канцлера, я — ваш помощник. Мы оба — часть этой системы.

Гронек отложил фолиант и посмотрел на Ярека долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты сейчас рассуждаешь как еретик, — сказал он тихо. — И я настоятельно рекомендую тебе прекратить эти рассуждения. По крайней мере, в стенах этого трактира. Здесь даже у стен есть уши, а ушей этих, поверь мне, больше, чем стен.

— Церковь назвала бы ересью многое, — ответил Ярек, и в его голосе прозвучала странная, горькая усмешка. — Например, меня самого.

Гронек ничего не ответил. Он знал, о чём говорит Ярек. Женщина, выдающая себя за мужчину, годами живущая под чужим именем, — это не просто нарушение закона. Это вызов самому порядку вещей, установленному церковью. Если бы кто-то узнал правду о Яреке, его бы не просто казнили. Его бы прокляли с амвона.

— Ложись спать, — сказал Гронек. — Завтра у нас много работы.

Ярек кивнул, поднялся, скинул сапоги и, не раздеваясь, лёг на кровать, отвернувшись к стене. Он долго лежал с открытыми глазами, глядя на грубую известку, и мысли его текли медленно, как вода в осенней реке. Он вспомнил Кадат. Каменоломни. Тот день, когда его — тогда ещё совсем юную, перепуганную, но старающуюся не показать страха, — заставили стоять полностью голым в ледяном бараке, пока надзиратели наносили клеймо: змея, кусающая свой хвост, знак вечного круга наказания. Раскалённое железо прижалось к коже предплечья, и боль была такая, что он едва не потерял сознание. Но хуже боли были шутки. Пошлые, сальные шутки надзирателей, которые разглядывали его, словно мясную тушу на рынке, и обсуждали, куда отправить новенького: в мужской барак или в женский? Обычная процедура нанесения клейма обернулась для стражников неожиданным открытием и теперь они вовсю потешались. В конце концов решили: в женский. «Там ему самое место», — сказал один из надзирателей, и остальные загоготали. Они не знали тогда, что этот хрупкий юноша через полгода станет причиной смерти троих из них. Что он будет убивать их одного за другим — тихо, методично, без жалости. И что именно эти убийства приведут к нему Гронека.

Ярек закрыл глаза. Воспоминания, как всегда, не приносили облегчения. Но они напоминали ему о главном: он выжил тогда. Выживет и сейчас.

Тем временем в поместье генерала Зденека из Вране, несмотря на поздний час, кипела работа. Во внутреннем дворе, под навесом, защищавшим от дождя, были разложены мушкеты — образцы, доставленные из городского арсенала. Зденек лично проверял каждую партию. Он стоял у импровизированного тира — длинной доски, установленной у дальней стены двора, на которой в ряд выстроились пустые бутылки из-под вина, — и в руках его был один из новых рунных мушкетов.

— Смотрите внимательно, пан генерал, — говорил стоявший рядом гренадёр, тот самый, со шрамом через щёку. — Это новая модель. Вместо пороха — рунический камень.

Зденек осмотрел оружие. Внешне рунный мушкет почти не отличался от обычного: тот же длинный ствол, тот же приклад, тот же спусковой механизм. Но в том месте, где у порохового мушкета находилась полка для запала, здесь располагался паз с вставленным в него небольшим, тускло мерцающим камнем. На камне, если присмотреться, можно было различить тончайшую вязь рун — работу, требовавшую не только мастерства, но и особого дара.

— Принцип работы? — спросил Зденек.

— Проще некуда, пан генерал. Вставляете пулю в паз сверху дула, она крепится к камню. Нажимаете спуск — и деталь с вытравленными на ней рунами ударяет по камню. Тот выпускает пулю. Ни пороха, ни фитиля, ни осечек. Можно стрелять в дождь, в снег, под водой — безразлично.

— Под водой? — Зденек хмыкнул. — Это вряд ли, но допустим. И сколько стоит одно такое чудо?

Гренадёр замялся.

— Дорого, пан генерал. Очень дорого. Руны — штука сложная. Мастеров, способных их вытравливать, мало. Уходит неделя на один камень. Да и церковь… — он понизил голос, — …церковь до сих пор не определилась. Одни епископы говорят, что руны — это творение Единого, проявление Его воли в материальном мире. Другие — что это происки демонов. Пока они спорят, мы используем то, что есть.

— Церковь всегда спорит, — сухо заметил Зденек. — Это её работа. Наша работа — воевать. Давай сюда.

Он взял мушкет, прицелился, выдохнул и нажал на спуск. Вспышка была едва заметной — не ослепительный грохот порохового выстрела, а тихое, шипящее свечение, словно на мгновение зажглась и погасла молния. Пуля бесшумно сорвалась с дула и — дзинь! — сбила горлышко у одной из бутылок. Стекло осыпалось на землю звонким дождём. Солдаты, наблюдавшие за испытанием, одобрительно загудели.

Зденек отложил рунный мушкет и взял следующий — обычный, пороховой, из тех, что принесли из арсенала в качестве образцов для ополчения. Он сам отмерил порох из рожка, забил шомполом пулю, подсыпал затравочного пороха на полку. Прицелился. Нажал на спуск. Грохот выстрела эхом прокатился по двору, и вторая бутылка лишилась горлышка.

Зденек опустил мушкет. Солдаты снова одобрительно загудели, но он поднял руку, призывая к тишине, и покачал головой.

— Грохот, — сказал он. — Вы слышали этот грохот?

Солдаты переглянулись.

— Неопытный стрелок испугается первого же выстрела. У него руки задрожат, он начнёт торопиться, сыпать порох мимо, а то и вовсе выронит мушкет. И это ещё не всё. — Он указал на облако белого дыма, медленно расползавшееся по двору. — Порох слишком дымный. После десяти выстрелов вы не то что целиться — дышать не сможете. Придётся ждать, пока дым рассеется, а в бою ждать некогда.

— Но меткость, пан генерал, — заметил один из солдат. — Вы попали так же точно, как из рунного.

— Это да, — согласился Зденек. — По меткости пороховой мушкет не уступает рунному. Это хорошая новость. Для ополчения сгодится. Дёшево, сердито, и если правильно обучить людей — стрелять будут. А дым и грохот… — Он пожал плечами. — К этому привыкают.

Он отдал мушкет солдату и, развернувшись, направился к дому. На сегодня испытания были закончены. Теперь предстояла бумажная работа: списки ополченцев, расчёты по провианту, донесения.

В доме, в гостевом коридоре на втором этаже, происходило нечто иное. Марек из Ратибора, опираясь на плечо Ондржея, делал шаг. Ещё шаг. Ещё. Нога, ещё вчера раздробленная, почерневшая, готовая к ампутации, теперь, благодаря магии южного шамана, заживала с пугающей быстротой. Ходить было больно — каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в кости, — но ходить было можно. И Марек ходил.

— Медленнее, пан офицер, — ворчал Ондржей, поддерживая его под локоть. — Вы не на плацу. И не на смотре. И вообще, вам бы лежать ещё дня три, не меньше.

— Лежать я буду в могиле, — отозвался Марек сквозь зубы. — А пока жив — буду ходить.

Они медленно двигались по коридору: Марек, бледный, с каплями пота на лбу, но с горящими глазами; Ондржей, кряжистый, надёжный, как скала. Мимо прошла Катержина, неся стопку свежего белья, и на мгновение задержалась.

— Пан Марек, вы уже на ногах! — В её голосе слышалось искреннее удивление.

— Пока только на одной, — усмехнулся Марек. — Но я работаю над этим.

— Вы бы берегли себя, — сказала Катержина. — Я пирог испекла. С яблоками и корицей. Ондржей уже пробовал — вон, весь в крошках.

Ондржей смущённо потупился.

— Пахнет хорошо, — признал он. — Очень хорошо. Пан офицер, вы обязательно должны попробовать. За завтраком. Такой пирог — это не еда, это музыка.

— За завтраком так за завтраком, — кивнул Марек. — Если доживу.

— Доживёте, — уверенно сказала Катержина. — Шаман сказал, что через неделю вы будете бегать.

— Шаман сказал, — повторил Марек, и в его голосе мелькнула тень. Он всё ещё не был уверен, что принял правильное решение, позволив язычнику прикасаться к себе. Но нога была на месте. И это пока что перевешивало все сомнения.

Глубокой ночью, когда весь дом генерала погрузился в сон, а во дворе остались только часовые, Вацлав Гронек сидел в своём номере в «Усталом путнике». Ярек спал на кровати, отвернувшись к стене, и дыхание его было ровным и глубоким. Свеча на столе почти догорела, и Гронек зажёг новую, даже не глядя на руки.

Перед ним лежал раскрытый фолиант для записей. Страницы, исписанные его убористым, чётким почерком, покрывали все стены его мысленной карты этого дела. Он перечитывал заметки, которые сделал в монастыре, и пытался сложить разрозненные факты в единую картину. Кунц — Хранитель Тайны или просто интересующийся старой верой? Узнал о заговоре случайно или был его частью? Почему его убили именно сейчас, а не раньше? Кинжал Ключника — ритуальное орудие или просто удобное оружие? И главное: зачем культу понадобилось травить полк?

Вот этот вопрос — главный. Он стоял стеной между Гронеком и всеми ответами. Месть? Но кому и за что? Ритуал? Но какой? Договор? Но с кем? Восемьсот солдат, отравленных ядом, — это не просто диверсия. Это акция, которая должна иметь символическое значение. Но какое?

Он перебирал варианты один за другим — и отбрасывал. Месть короне за давнее предательство? Возможно. Попытка возродить культ через громкое преступление? Тоже возможно. Но не складывалось. Не хватало какой-то детали — маленькой, почти незаметной, но критически важной.

За окном снова начал накрапывать дождь. Гронек закрыл фолиант и потёр глаза. Спать не хотелось. Он знал, что ответ где-то рядом, — чувствовал его, как чувствуют близость воды в пустыне. Но пока что ответ не давался.

Глинск спал. Спал генерал Зденек, уставший после испытаний мушкетов. Спал Марек, и во сне его нога болела меньше. Спал Ондржей, и ему снился пирог с яблоками и корицей. Спала Катержина, и лицо её во сне было безмятежным, как у ребёнка. Спал Ярек, сжимая под подушкой нож.

И только где-то в темноте, под покровом дождя и ночи, не спал тот, кто ждал своего часа. Тот, кто уже убил однажды и был готов убить снова. Ключник. Слуга бога, чьё имя было забыто, но чья сила, быть может, ещё только ждала своего часа.

Глава 11

Утро над лагерем ополченцев выдалось серым и промозглым. Дождь, верный спутник каждого дня в этой проклятой ноябрьской кампании, на время утих, но небо оставалось затянутым тяжёлыми, низкими тучами, и воздух был пропитан сыростью настолько, что даже костёр, разведённый у штабной палатки, горел неохотно, шипел и плевался искрами. Лагерь раскинулся на восточном берегу Мары, в полуверсте от моста, на обширном лугу, который ещё неделю назад был пастбищем, а теперь превратился в месиво из грязи, соломы и человеческих следов. Повсюду, насколько хватало глаз, стояли палатки — не армейские, единообразные, а пёстрые, разномастные, какие только могли собрать по окрестным деревням. Между ними сновали люди: кто-то таскал дрова, кто-то чинил упряжь, кто-то просто сидел на перевёрнутых бочонках и курил, глядя на серую воду реки.

Генерал Зденек из Вране стоял у края лагеря, заложив руки за спину, и наблюдал за учебными стрельбами. Перед ним, наспех сколоченный из досок тир, представлял собой жалкое зрелище: мишени — мешки с соломой, установленные на кольях, — уже были изрешечены пулями, и солома торчала из них клочьями. Ополченцы, человек двадцать, выстроенные в две шеренги, по очереди подходили к огневому рубежу, вскидывали мушкеты и палили. Грохот стоял такой, что у непривычного человека закладывало уши. После каждого залпа над линией стрельбы поднималось облако белого дыма — густого, едкого, — и ветер, как назло, гнал его прямо на стрелков, заставляя их кашлять и тереть глаза.

Рядом с генералом стоял его адъютант, капитан Вацлав Гоушка, и держал в руках дощечку с приколотым к ней листом бумаги, испещрённым цифрами.

— Четыре полка, пан генерал, — докладывал он, перекрикивая шум стрельбы. — В общей сложности около трёх тысяч человек, годных к бою. Это если считать всех, кого удалось собрать по окрестностям. Но качество…

— Вижу, — сухо отозвался Зденек, не отрывая взгляда от стрельбы.

Качество и впрямь оставляло желать лучшего. Ополченцы были не теми крепкими мужиками, что шли в гренадёры в мирное время. Здесь, на этом продуваемом ветрами лугу, стояли в основном те, кого война ещё не успела забрать: старики с седыми бородами, безусые юнцы, которым едва минуло шестнадцать, да пара-тройка хромых ветеранов прошлых кампаний, списанных из регулярной армии, но ещё способных держать мушкет. Они старались, этого было не отнять. Но когда один из них — щуплый паренёк с испуганными глазами — нажал на спуск, его так дёрнуло отдачей, что он едва не выронил оружие, а пуля ушла в небо.

— Новые мушкеты, — продолжал Гоушка, делая пометку на своём листе. — Жалуются. Говорят, слишком громкие. И дыма от них больше, чем от старых.

— Зато бьют дальше и точнее, — возразил Зденек. — Старые на пятидесяти шагах в слона не попадали. Эти — попадают.

— Так-то оно так, пан генерал, но люди боятся. Говорят, что после десятого выстрела сами себя не слышат. И дым этот… — Гоушка закашлялся, словно в подтверждение своих слов. — После трёх залпов ни черта не видно.

— Значит, будем рассчитывать не на точность, — Зденек наконец повернулся к адъютанту, и взгляд его был твёрд, как сталь его сабли, — а на массовость. Четыре полка — это четыре полка. Если каждый сделает хотя бы по три выстрела в сторону врага, кто-нибудь да попадёт. Подавлять количеством, капитан. Другого выхода у нас нет.

Гоушка кивнул и перевернул страницу.

— Гренадёры, пан генерал. Все получили рунные мушкеты. Как вы и приказывали.

— Хорошо. — В голосе Зденека впервые за утро послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Гренадёры — это наш последний резерв. Пожарная команда. Когда ополченцы дрогнут — а они дрогнут, будьте уверены, — гренадёры пойдут в дело. Они должны быть вооружены так, чтобы одним своим появлением переломить ход боя. Рунные мушкеты не осекаются в сырость и не дают дыма. Лучшим солдатам – лучшее оружие.

— Будет исполнено, пан генерал.

В этот момент к ним, прихрамывая и опираясь на грубо выструганный деревянный костыль, подошёл Марек. Он был одет в простой офицерский сюртук, без кирасы — врачи не рекомендовали носить тяжести, пока нога окончательно не заживёт, — но сабля уже висела на поясе, и держался он прямо, лишь изредка морщась от боли. Лицо его, всё ещё бледное после ранения, горело тем особенным, лихорадочным румянцем, какой бывает у людей, которые долго лежали без дела и наконец получили возможность действовать. Гоушка, завидев его, отдал честь и отошёл на несколько шагов, оставляя генерала и племянника наедине.

— Как нога? — спросил Зденек, окидывая Марека оценивающим взглядом.

— Ещё пара дней, — ответил Марек, — и смогу махать саблей, как прежде. Шаман говорит, что кость срослась, но мышцы пока слабы. Надо расхаживать.

— Вот и расхаживай. — Зденек помолчал, глядя на серую воду Мары, катившую свои волны под мостом. Потом заговорил, и голос его стал тише, словно он не хотел, чтобы его слышал кто-то, кроме Марека. — Гвардия может не успеть. Дороги размыты, пушки вязнут в грязи. Если они пойдут обычным путём, то будут здесь не раньше, чем через пять дней. А имперский корпус, судя по донесениям, подойдёт к Глинску уже послезавтра. Если не раньше.

Марек молчал, ожидая продолжения.

— Но есть другой путь. Старый. Изумрудный тракт.

Марек поднял бровь.

— Изумрудный тракт? Я думал, это легенда.

— Не легенда. — Зденек повернулся к племяннику. — Полторы тысячи лет назад, во время войны с Серпентами, по этому тракту шла торговля. Он идёт от бухты Золотого Рога напрямик через горы, через ущелья и перевалы, и выходит прямо к Глинску, на наш берег Мары. Телеги там никогда не застревали — дорога вымощена камнем, который древние умели класть так, что вода уходит в почву, не размывая полотна. Если гвардия пойдёт по Изумрудному тракту, она будет здесь через два дня. Может, даже через полтора, если поторопятся.

— Но я слышал, — медленно произнёс Марек, — что этим трактом давно не пользуются. Что там пропадают люди. Что вокруг него вырос лес, в который никто не рискует заходить. Что это место проклято.

— Всё верно. — Зденек кивнул. — Именно этим тебе и предстоит заняться.

Марек уставился на него, ожидая, что генерал рассмеётся и скажет, что это шутка. Но Зденек не смеялся. Лицо его было серьёзным и усталым, как у человека, который уже всё решил и теперь лишь ждёт, когда его решение будет исполнено.

— Ты возьмёшь отряд, — продолжал Зденек. — Шамана — он знает толк в духах и проклятиях, это его ремесло. Ондржея — он уже доказал, что на него можно положиться. И группу строителей из гренадёров — тех, что служат в крепости на излучине. Они умеют обращаться с камнем и деревом. Твоя задача — дойти до сердца леса, туда, где стоит мост через ущелье, и восстановить его. Полностью восстанавливать не надо — достаточно, чтобы он выдержал один проход гвардейского корпуса. И разобраться с проклятием. Как — это уже на месте. Шаман подскажет.

— И когда мне выдвигаться? — спросил Марек, и в голосе его не было ни страха, ни колебания — только та особая, звенящая нота, какая бывает у человека, получившего приказ и готового его исполнить.

— Вчера, — сухо ответил Зденек. — Но поскольку вчера ты ещё лежал в постели, выдвинешься сейчас. Люди уже ждут у конюшен.

Марек коротко кивнул и, опираясь на костыль, повернулся, чтобы уйти. Но у самого выхода с учебного плаца Зденек окликнул его:

— Марек.

— Да, дядя?

— Ты понимаешь, что это — твоя война? Не та, где ты скачешь в атаку с саблей наголо. Та, где ты спасаешь страну, не убивая врагов, а устраняя препятствие, которое не может устранить никто другой. Это не менее важно. Возможно — более.

Марек помолчал, глядя на серое небо, с которого снова начинала моросить мелкая, нудная изморось. Потом ответил:

— Я всё сделаю, дядя. Мост будет готов.

И ушёл, припадая на костыль, но держа спину ровно, как на параде.

Когда Марек скрылся из виду, к Зденеку подошёл Гоушка.

— Пан генерал, — негромко доложил он, — прибыл Ярек. Говорит, дело срочное.

— Пусть подойдёт.

Ярек появился из-за палаток через минуту — всё в том же тёмном плаще, с неизменным кинжалом на поясе и с тем самым выражением лица, которое так раздражало Зденека: спокойным, оценивающим, словно юноша постоянно что-то прикидывал в уме. Он коротко поклонился и без предисловий перешёл к делу.

— Пан генерал, куда вы отправили старшего жреца Глинска?

Зденек нахмурился.

— Старшего жреца? Он сам вызвался помогать беженцам. Взял с собой группу монахов, отправился в лагерь за городскими стенами. Но почти все беженцы уже вошли в город или двинулись дальше на север, так что его работа закончена. Сегодня он должен вернуться. А зачем тебе старший жрец?

— Писарь Кунца, — ответил Ярек. — Отто Ридель. Я узнал, что он был назначен на эту должность старшим жрецом. Из числа церковных хранителей — тех, кто следит за тем, чтобы чиновники не злоупотребляли властью и не впадали в ересь. Если кто и может помочь найти Риделя, то это старший жрец. Возможно, ему известно что-то, чего не знаем мы.

Зденек задумчиво кивнул.

— Разумно. Сегодня вечером старший жрец будет в своём доме при церкви Творца Единого. Ступай туда.

Ярек уже повернулся, чтобы уйти, но Зденек остановил его.

— Ярек, — сказал он. — Я слышал, будто не все бумаги о заговоре похищены. Это правда?

Ярек на мгновение замер. Потом ответил, тщательно подбирая слова:

— Всё, что удалось найти, хранится у Гронека. Он сейчас в доме Кунца, изучает обстановку. Если будут новости — мы немедленно сообщим.

Зденек пристально посмотрел на юношу, но ничего не сказал — лишь кивнул, отпуская его. В этот момент из-за штабной палатки показалась Катержина. Она была в том же сером платье и белом переднике, что и всегда, и держала в руках дощечку с какими-то записями. Подойдя к генералу, она доложила:

— Пан генерал, ополченцы получили продовольствие в полном объёме. Мука, крупы, сушёное мясо. Всё проверено, как вы приказывали: каждую партию пробовали на кухне до того, как отправить в лагерь. Признаков отравления нет.

— Хорошо, — сухо поблагодарил Зденек. — Можете идти.

Катержина поклонилась и повернулась, чтобы уйти, но Ярек, сделав несколько шагов в сторону, внезапно поравнялся с ней.

— Катержина, — окликнул он её.

Она обернулась.

— Да, пан Ярек?

— Я хотел спросить… — Ярек на мгновение замялся, подбирая слова, и это было так непохоже на его обычную манеру, что Катержина чуть заметно улыбнулась. — Как продвигается расследование убийства пана Кунца? — спросила она. — Я слышала, вы с паном Гронеком занимаетесь этим делом. Если я могу чем-то помочь — только скажите. Пан Кунц был хорошим господином. И хорошим чиновником. Я хочу, чтобы его убийца был найден.

Ярек посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул.

— Ты можешь помочь, — сказал он. — Мне нужно знать всё, связано с писарем. Отто Риделем. Ты знала его?

— Знала, — ответила Катержина. — Он часто бывал в доме. Иногда оставался допоздна, работал с бумагами.

— Тогда вечером, когда я освобожусь, я найду тебя, — сказал Ярек. — И мы поговорим. Подробно.

— Я буду ждать, — ответила Катержина и, поклонившись, направилась в сторону кухонных палаток.

Ярек проводил её взглядом. В этом взгляде было что-то странное — смесь профессионального интереса и того особого, невысказанного чувства, которое он сам в себе ещё не до конца осознал.

Тем временем на другом конце города, в доме Кунца, стояла тишина. Та особая, вязкая тишина, какая бывает в помещениях, где недавно умер человек. Гронек находился здесь один. Гренадёры, выставленные генералом для охраны, остались снаружи, и он велел им не входить, что бы ни случилось.

Он ходил по кабинету из угла в угол — медленно, размеренно, заложив руки за спину. Этот ритуал — хождение взад-вперёд по комнате, где произошло преступление, — был его старым методом. Двадцать лет назад, когда он только начинал службу в Канцелярии, старый следователь, учивший его азам дознания, сказал ему: «Когда не знаешь, что искать, ходи. Просто ходи и смотри. Стены помнят. Пол помнит. Вещи помнят. Ты должен не думать, а чувствовать. Ноги сами приведут тебя к тому месту, где лежит ответ».

И он ходил. И думал. Вернее, пытался не думать, а просто прокручивать в голове тот день, когда он впервые вошёл в этот дом. Где стоял Зденек? Вон там, у камина. Он ещё опирался рукой на каминную полку. Что он делал? Смотрел на кресло, в котором нашли Кунца. А его адъютант? Капитан Гоушка? Его не было в кабинете — он ждал в прихожей. Или был? Гронек напряг память. Да, он заходил на несколько минут, докладывал что-то генералу, потом вышел. Что именно докладывал? Гронек не помнил. Это было неважно тогда. Теперь — важно.

Где были гренадёры? Один стоял у входа, двое — в прихожей. Обыскивали они дом или просто ждали? Ждали, пока генерал осматривал кабинет. А потом, когда Гронек попросил их выйти, они подчинились без колебаний. Значит, у них не было приказа что-то скрывать или что-то искать. Они просто выполняли охранные функции.

А где была Катержина? В кухне. Она сидела там, заплаканная, и ждала, пока её позовут. Ярек сам пошёл за ней. Привёл её в гостиную, усадил, начал расспрашивать. Она говорила сбивчиво, но в целом её рассказ совпадал с тем, что они уже знали. Слишком совпадал? Или это просто добросовестность служанки?

Гронек остановился. Что-то было не так. Что-то, что он видел, но не заметил. Какая-то деталь, которая не вписывалась в общую картину.

Он медленно обвёл кабинет взглядом. Книжный шкаф. Письменный стол. Кресло у камина — то самое, с пробитой спинкой, из которого ещё не вынули кинжал, когда он впервые вошёл сюда. Камин. Окно. Снова стол.

На столе лежали бумаги — те, что не успели или не захотели забрать люди Зденека во время обыска. Счета, накладные, какая-то переписка. Гронек просматривал их ещё в первый день — ничего интересного. Но сейчас его взгляд задержался не на бумагах, а на самом столе. На его поверхности, там, где обычно стояла чернильница, виднелись пятна. Тёмные, почти чёрные, впитавшиеся в дерево. Он видел их и раньше, но не придавал значения — мало ли что можно пролить на стол? Чернила? Вино? Кофе? Но сейчас, в утреннем свете, сочившемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, пятна выглядели иначе. Они не были чернильными. Чернила, даже высохшие, сохраняют лёгкий фиолетовый отлив. Эти пятна были бурыми. И они располагались не хаотично, а так, словно кто-то поставил на стол какой-то предмет, испачканный в…

Гронек замер. Мысль, ещё не оформившаяся до конца, кольнула его, как игла.

Он медленно, не отрывая взгляда от пятен, вытащил из-за пояса нож — тот самый, с костяной рукоятью, — и опустился на колени перед столом. Затем, стараясь не шуметь, хотя в доме никого не было, он аккуратно соскрёб часть верхнего слоя дерева вместе с пятном. Стружка легла ему на ладонь — тонкая, почти прозрачная, но достаточно большая, чтобы её можно было рассмотреть.

Он поднёс стружку к свету. Да. Это не чернила. И не вино.

Он взял со стола лист чистой бумаги, аккуратно завернул в него соскобленную стружку и спрятал свёрток в поясную сумку. Потом поднялся, отряхнул колени и ещё раз обвёл кабинет взглядом. Теперь он смотрел на него иначе — не как на место преступления, а как на шахматную доску, на которой фигуры расставлены заново, и одна из фигур — не та, за кого себя выдаёт.

Если его догадка верна, то убийца — не тот, на кого они думали. И это слишком невероятно, чтобы поверить сразу. Нужны ещё доказательства. Нужно, чтобы Клепач кое-что срочно сделал.

Гронек вышел из кабинета и, не говоря ни слова гренадёрам, охранявшим вход, направился к «Усталому путнику». Дождь снова зарядил — мелкий, нудный, — но он не замечал его. В голове его крутилась одна-единственная мысль, и мысль эта была настолько тревожной, что даже ему, человеку, повидавшему за двадцать лет службы всё, что только можно повидать, стало не по себе.

Глава 12

Марек выехал из Глинска ранним утром. Отряд его был невелик, но собран с умом — именно так, как учил когда-то старый полковник Горак: «Не числом воюют, а умением, а для умения много народу не надобно». Впереди, на трофейном имперском жеребце, ещё хранившем на крупе клеймо вражеского завода, ехал сам Марек. Он держался в седле прямо, хотя нога ещё давала о себе знать — глухой, ноющей болью, которая то утихала, то напоминала о себе при каждом неосторожном движении. Рядом с ним, на низкорослой гнедой кобыле, трусил Ондржей. За ними, выстроившись цепочкой, следовали шестеро гренадёров-строителей и крытая телега, запряжённая парой тяжеловозов, в которой везли инструменты: топоры, пилы, мотки просмолённой верёвки, гвозди, скобы, несколько мешков с известью и два больших рунных камня — на случай, если придётся дробить скалу или укреплять опоры моста. Двое строителей, те, что правили телегой, были самыми старшими в отряде — седоусые, кряжистые мужики, служившие ещё при отце Зденека.

Замыкал процессию шаман. Он ехал на белой кобыле, которую ему выделили из генеральской конюшни, и всю дорогу молчал. Смуглое лицо его, изрезанное ритуальными шрамами, было бесстрастным, как маска, и только глаза — тёмные, глубоко посаженные — непрерывно обшаривали окрестности. Строители косились на него с тем особым, суеверным недоверием, с каким люди Творца Единого относятся к южным варварам. Они не говорили ничего вслух — дисциплина не позволяла, — но по тому, как они старались держаться подальше от белой кобылы, как осеняли себя знамением всякий раз, когда шаман проезжал мимо, было ясно: они считают его если не врагом, то существом опасным и чуждым.

Марек, впрочем, думал о другом. Он думал о предстоящей задаче и о том, что дядя, отправляя его на Изумрудный тракт, сказал правду: это была его война. Не та, где он скакал в атаку с саблей наголо, а та, где он должен был устранить препятствие, которое не мог устранить никто другой. И хотя в глубине души ему хотелось бы сейчас быть в строю, среди кирасир, он понимал: поручение это — не ссылка и не почётная отставка для раненого. Это было настоящее дело. Трудное, опасное, но настоящее.

Ондржей думал о Катержине. В заплечном мешке у него лежали два пирога с яблоками и корицей, завёрнутые в чистую холщовую тряпицу. Она сама дала их ему перед отъездом — вышла на крыльцо генеральского дома, когда отряд уже садился на коней, и протянула ему свёрток.

— В дорогу, — сказала она просто. — Там, куда вы едете, горячей кухни не будет.

Ондржей взял пироги, и пальцы его на мгновение коснулись её пальцев — тёплых, несмотря на утренний холод. Он хотел что-то сказать, но слова, как всегда в такие минуты, застряли в горле. Вместо этого он лишь кивнул, пробормотал «спасибо» и сунул свёрток в мешок.

Теперь, покачиваясь в седле, он думал о том, как после войны — если он выживет, если всё закончится хорошо — он вернётся в Глинск и найдёт её. Он, Ондржей из Быстры, крепостной крестьянин, принадлежащий земле, а не самому себе, встанет перед ней и скажет: «Пойдём со мной. Я увезу тебя в Быстру, к Исполиновым горам. У нас там речка Вратиславка, форели — вот такие. Дом у меня добрый, сруб в три окна, с печью, с хлевом. Корову заведём, кур…» Он не знал, согласится ли она. Он вообще не был уверен, что крепостной имеет право жениться на свободной горожанке, да ещё и без разрешения господина. Но пироги, завёрнутые в холщовую тряпицу, придавали ему решимости. Если она испекла ему пироги в дорогу — значит, она о нём думает. А если думает — значит, есть надежда.

Гнетущая тишина, висевшая над отрядом, тяготила Марека. Ему нужно было занять мысли чем-то, кроме боли в ноге и тревоги за исход миссии. Он придержал коня, пропуская вперёд строителей, и поравнялся с шаманом.

— Что ты знаешь об этом месте? — спросил он без предисловий.

Шаман долго молчал. Потом заговорил — низким, гортанным голосом, который звучал так, словно слова его рождались где-то глубоко в груди и лишь затем достигали губ.

— Среди жрецов моего народа есть история, — сказал он. — Её рассказывают ученикам, когда те проходят посвящение в таинства пустыни. Много веков назад, во времена Безликого Воина и первой Эпохи Клинков, когда война между севером и югом затянулась почти на сто лет, великий шаман-вождь по имени Текумсе-Огненный-Язык пришёл в эти места просить силы у древних богов. — Шаман помолчал, подбирая слова. — Он был могущественнейшим из нас. Он мог говорить с духами гор, с духами рек, с духами мёртвых. Он заключил договор с тем, кого вы нарекли Арканум-Юстициаром — так, как заключают договоры между равными, а не между богом и смертным. И он пришёл сюда, в эти места, чтобы совершить ритуал, который, как он верил, изменит ход войны.

— Что за ритуал? — спросил Марек.

— Этого никто не знает. — Шаман покачал головой. — Прошло слишком много лет, что-то исказилось, а что-то и вовсе позабылось. Жрецы и шаманы моего народа пытались узнать, что случилось, но духи молчали. Одни говорят, что Текумсе пробудил силу, которую не смог контролировать, и она поглотила его. Другие — что он сам стал этой силой, растворился в ней, чтобы охранять это место от непрошеных гостей. Третьи — что он до сих пор там, ждёт. Ждёт того, кто завершит начатое.

— Чего ждёт?

— Этого, — повторил шаман, — никто не знает. Но лес появился именно после этого. До Текумсе здесь были холмы и каменистые пустоши. После — вырос лес. Густой, тёмный, полный тумана и шёпотов. И с тех пор каждый, кто входил в него, либо не возвращался, либо возвращался безумным и твердил одно и то же: «Мост должен стоять. Мост должен стоять».

Марек промолчал. История ему не понравилась. Но выбора не было.

Храм Творца Единого в Глинске стоял на главной площади города — массивное каменное здание, выстроенное в северном стиле, с двумя квадратными башнями по бокам от входа, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми вратами, обитыми железными полосами. Внутри было сумрачно и прохладно. Свет проникал лишь сквозь высокие витражные окна, разбрасывая по каменному полу разноцветные пятна — синие, красные, золотые. Вдоль стен, на каменных колоннах, горели редкие свечи, и воздух был пропитан запахом ладана и воска. В центре алтаря, над кафедрой проповедника, возвышалась статуя Безликого Воина — высокая, в два человеческих роста, высеченная из серого камня. Воин был изображён в полный рост, в доспехе и с опущенным забралом, скрывавшим лицо. В правой руке он держал весы — символ справедливости, в левой — меч, остриём вниз, упирающийся в каменное основание. У ног его, свернувшись кольцами, лежали змеи — символ древней мудрости, которую церковь переосмыслила как знак победы над старыми богами. На постаменте была выбита надпись на староимперском: «Тот, кто не имеет лица, имеет правду».

Ярек остановился у входа, пропуская Гронека вперёд. Он сел на каменную скамью возле двери — так, чтобы видеть всех, кто входит и выходит, — и принялся наблюдать. Гронек же направился к одному из служек, молодому монаху в тёмной рясе, который зажигал свечи у бокового алтаря. Они обменялись несколькими тихими фразами, и служка, поклонившись, исчез за одной из боковых дверей, ведущих, по-видимому, во внутренние помещения храма.

Ярек, оставшись один, задумался. Он смотрел на статую Безликого Воина — на эти весы, на этот меч, на этих змей у ног, — и думал о том, как странно устроена вера. Полторы тысячи лет назад этот Воин, согласно Писанию, победил древних богов и даровал людям свободу. Но символы древних богов — змеи, весы, ключ и кинжал — никуда не исчезли. Они просто сменили значение. Их переосмыслили, переписали, вписали в новый канон. И теперь никто уже не помнит, что когда-то змея была знаком Арканум-Юстициара, а не Творца. Никто, кроме тех, кто изучал запретные книги.

— Видимо, у тебя очень веская причина, чтобы заявиться в храм в таком виде.

Голос раздался совсем рядом — тихий, спокойный, но от неожиданности Ярек вздрогнул и резко обернулся. Рядом со скамьёй, в двух шагах от него, стоял старец. Он появился совершенно бесшумно — ни шагов, ни шороха рясы, ни скрипа половиц. Высокий, сухощавый, с длинной седой бородой, ниспадавшей на грудь, и с глазами — светлыми, почти прозрачными, — которые смотрели на Ярека с тем особым, добродушным любопытством, какое бывает у очень старых людей, повидавших на своём веку столько, что ничто уже не способно их удивить по-настоящему. Одет он был в белую рясу с золотым шитьём по вороту и рукавам — знак высшего церковного сана. На груди его, на массивной золотой цепи, висел медальон с изображением весов и меча.

Ярек открыл рот, чтобы ответить, но старец поднял руку, останавливая его.

— Не трудись, дитя моё, — сказал он. — Я прожил на этом свете достаточно, чтобы отличить юношу от девушки. Меня не обманет ни одежда, ни причёска, ни манера держаться. — Он чуть улыбнулся, и улыбка эта была тёплой, почти отеческой. — Ты здесь по делу. Я это вижу. И ты не одна.

В этот момент к ним подошёл Гронек. Увидев старца, он коротко поклонился — не как слуга господину, а как равный равному.

— Ваше Высокопреосвященство, — произнёс он. — Благодарю, что согласились нас принять.

— Архиепископ Глинский и Восточных земель, — представился старец, обращаясь уже к обоим. — Но вы можете звать меня просто отец Доминик. Я давно уже не настаиваю на титулах.

— Мы ищем писаря Кунца, Отто Риделя, — без долгих предисловий начал Гронек. — Нам известно, что он был назначен на эту должность церковью и что вы знали его лично.

Архиепископ Доминик кивнул.

— Знал. Хороший был юноша. Усердный, набожный. Я уже рассказал всё, что знаю, городской страже. Они даже осматривали его келью здесь, при храме. Но, боюсь, ничего полезного не нашли.

— И всё же, — настаивал Гронек, — я хотел бы осмотреть келью лично. Это займёт не много времени.

Архиепископ помолчал, разглядывая Гронека. Потом перевёл взгляд на Ярека, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание — словно он знал больше, чем говорил, но не считал нужным делиться этим знанием.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Идёмте.

Келья Отто Риделя находилась в одном из внутренних помещений храма — маленькая комната без окон, с каменными стенами, выбеленными известью, с узкой койкой, застеленной грубым шерстяным одеялом, с деревянным изображением Безликого Воина над изголовьем и с письменным столом у стены. Обстановка была аскетичной до суровости: ни украшений, ни лишней мебели, ни даже коврика на холодном каменном полу. Единственное, что выделялось, — это аккуратность. Всё лежало на своих местах, всё было разложено по порядку. Книги на полке стояли ровно, бумаги на столе были сложены стопкой, чернильница закрыта, перья очинены.

Гронек медленно обвёл комнату взглядом. Затем подошёл к столу, присел, провёл пальцем по столешнице. Пыли не было — кто-то убирал здесь совсем недавно. Он выдвинул ящик. Внутри лежали письменные принадлежности, несколько чистых листов бумаги и небольшой фолиант в тёмном кожаном переплёте. Гронек взял его, раскрыл. И замер.

На первой странице красовался символ — глаз, вписанный в треугольник, и змеи, глотающие собственные хвосты. Тот самый знак, который он видел в тетради Кунца.

— Отец Доминик, — спросил Гронек, не оборачиваясь, — кто-нибудь приходил к Риделю в последнее время?

Архиепископ, стоявший у двери, задумался.

— Приходили, конечно. В основном с поручениями от Кунца. Служанка его приходила — Катержина, кажется. Несколько раз. Приносила бумаги, забирала ответы. Я сам её видел пару раз — вежливая, скромная девушка. А сам Кунц тогда уже никуда не выходил. Опасался чего-то, я так понимаю.

Гронек перевёл взгляд на фолиант. Он быстро пролистал страницы. Записи, заметки, выписки из старых книг — всё на латыни, всё тем же убористым почерком, каким была исписана тетрадь Кунца. Ридель явно работал с теми же источниками, что и его господин. Или по поручению господина. Гронек захлопнул фолиант, сунул его за пазуху и поднялся.

— Благодарю, ваше Высокопреосвященство. Вы нам очень помогли.

Архиепископ кивнул, но в глазах его, когда он смотрел на Гронека, было что-то похожее на печаль.

— Будьте осторожны, — сказал он тихо. — То, что вы ищете, может оказаться опаснее, чем вы думаете.

После полудня генерал Зденек сидел в своём кабинете, просматривая донесения. Дождь за окном снова усилился, и капли барабанили по стеклу с монотонной, усыпляющей размеренностью. Но Зденек не спал. Он слушал доклад адъютанта.

— Разведка вернулась, пан генерал, — говорил Гоушка, держа в руках донесение. — Имперский корпус возглавляет лорд Этельстан Вэстлендский, девятый герцог Кемперский. При нём состоит его сын, виконт Освальд Вэстлендский, командующий кавалерией.

Зденек помрачнел.

— Этельстан, — произнёс он, и в голосе его прозвучала та особая, холодная ненависть, какая бывает только к старым, хорошо знакомым врагам. — Я знаю его. Мы встречались. Давно, в молодости, на турнире в Вендском королевстве. Он тогда был просто рыцарем, младшим сыном, без титула и без земель. Но уже тогда он был редкостным, заносчивым мерзавцем. Когда он выбил меня из седла — ударом не по правилам, я добавлю, — он наклонился и прошептал: «Ты, склавинский пёс, когда-нибудь я буду топтать твою землю копытами моего коня». Похоже, этот день настал.

— Это ещё не всё, пан генерал, — продолжал Гоушка. — Согласно тем же донесениям, род Уэссексов — древний. Их предок, сэр Годрик Вэстлендский, ещё пятьсот лет назад принёс клятву перед алтарём Творца Единого: его потомки не успокоятся, пока весь континент — или, как они его называют, Терра Фирма — не склонится перед империей. И с тех пор каждый глава рода, принимая титул, повторяет эту клятву. Наши агенты сообщают, что и Этельстан, и его сын — фанатики, верные этой клятве до безумия. Переговоры с ними невозможны.

— Я и не собираюсь с ними договариваться, — сухо ответил Зденек. — Я собираюсь их убить.

Вечер опустился на «Усталый путник» серой, промозглой мглой. В номере горела одинокая свеча. Гронек сидел за столом, изучая фолиант Риделя. Ярек стоял перед мутным зеркалом и мрачно разглядывал своё отражение — угловатого юноши с короткими волосами и усталыми глазами.

— Мэтр, — сказал он вдруг. — Вы слышали когда-нибудь, что в некоторых церквях считают, будто Безликий Воин был женщиной?

Гронек поднял голову от фолианта.

— Это старая ересь, — сказал он. — Ей уже лет триста. Северные секты, кажется. Или восточные. Её давно опровергли.

— Но старший жрец, — продолжал Ярек, не оборачиваясь, — он ведь сразу меня раскусил. Он сказал, что прожил достаточно, чтобы отличить юношу от девушки. А ведь я играю эту роль уже много лет. Неужели я делаю это так плохо?

— Ты делаешь это отлично, — спокойно ответил Гронек. — Но отец Доминик — не просто старый священник. Он — архиепископ. А архиепископы, поверь мне, видят людей насквозь. Это их работа. Не кори себя.

В этот момент в дверь постучали — условным стуком, два удара, пауза, три. Гронек поднялся, отпер засов. На пороге стоял Клепач. Лицо его, обычно невозмутимое, сейчас выражало тревогу — или, возможно, просто хорошо разыгранную тревогу, разобрать было трудно.

— Пан Гронек, — сказал он. — Там, внизу, староста рыбаков. Пришёл сам. Говорит, дело срочное. Касается вашего расследования.

Гронек и Ярек спустились в общий зал. Староста — тот самый огромный, плечистый мужчина с седой бородой, с которым Ярек разговаривал на пристани, — стоял у стойки, нервно теребя в руках шапку. При виде Гронека он шагнул вперёд.

— Пан, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мы нашли его. Писаря. То есть… тело.

— Где? — быстро спросил Гронек.

— В реке. Выловили вместе с мусором, когда русло расчищали. Он был… — Староста осёкся. — Вы сами посмотрите. Он у нас, на пристани. Мы его накрыли, никто не трогал.

Гронек и Ярек переглянулись. Затем, не сговариваясь, набросили плащи и вышли в дождливый сумрак. Им предстояло увидеть то, что осталось от Отто Риделя — человека, который знал тайну Кунца и заплатил за это знание жизнью. И, возможно, его тело расскажет им то, чего не могли рассказать никакие документы.

Глава 13

Дождь зарядил с новой силой, когда отряд Марека углубился в предгорья. То, что начиналось как мелкая, нудная морось, к полудню превратилось в сплошную серую стену воды, и видимость упала до нескольких десятков шагов. Лошади шли, понурив головы, копыта их увязали в раскисшей глине, и даже старый имперский тракт, мощенный ещё при первых королях, не спасал — вода залила его, скрыла под собой, и только по редким выступающим камням можно было угадать направление. Марек, посовещавшись со старшим из строителей, принял решение остановиться на ночлег раньше, чем планировалось. Идти дальше в такую погоду было не просто трудно — опасно.

Место для стоянки выбрали на небольшой возвышенности, где деревья расступались, образуя естественную поляну. Строители, привычные к походной жизни, работали быстро и слаженно. Не прошло и получаса, как на поляне вырос просторный шатёр — не генеральский, конечно, но достаточно вместительный, чтобы укрыть всех девятерых. Каркас из жердей, просмолённый холст, растяжки, вбитые в землю деревянными колышками. Внутри, в центре шатра, вырыли неглубокую яму для костра, а над ней, в крыше, устроили отверстие для дыма — с таким расчётом, чтобы тяга выводила дым наружу, не заполняя помещение. Один из строителей, самый опытный, долго возился с огнивом, высекая искру на трут, и наконец костёр занялся, осветив шатёр тёплым, дрожащим светом.

Шаман, всю дорогу молчавший, устроился в дальнем углу шатра. Он сел, скрестив ноги, на расстеленный плащ, снял с шеи амулет — небольшой, величиной с ладонь, камень тёмно-зелёного цвета с вырезанными на нём знаками, похожими на змей, — и зажал его в сложенных лодочкой ладонях. Глаза его закрылись, дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным. Он погружался в транс — тот особый транс, в котором шаманы Серпентов, по их собственным словам, говорили с духами предков и просили у них совета.

— Что он делает? — тихо спросил один из строителей, тот, что помоложе, кивая на шамана.

— Не твоё дело, — отрезал старший. — Свою работу делай.

Марек сидел у костра, вытянув больную ногу, и смотрел на пламя. Ондржей устроился рядом, подбросил в огонь несколько веток и вздохнул.

— Осень нынче дождливая, — сказал он, глядя, как капли воды, падающие из дымового отверстия, шипят на углях. — Поля, небось, совсем развезло. Если так и дальше пойдёт, озимые погибнут. Весной голод будет.

— Если мы не выиграем эту войну, — ответил Марек, не отрывая глаз от огня, — то некому будет голодать. Имперцы не оставляют за собой ничего.

Ондржей помолчал. Потом сказал — тихо, словно разговаривая сам с собой:

— Я ведь не хотел воевать. У меня отец погиб в битве, ещё в первую кампанию, при Фюрстенланде. Мне тогда пятнадцать было. Мать сказала: «Держись за землю, сынок. Земля не предаст». Я и держался. А потом король объявил новый набор, и владелец наших земель, пан Границкий, прислал бумагу: «Ондржей из Быстры, в армию». Меня и ещё восьмерых из моей деревни. Из нас всех теперь только я жив остался.

— А твоя семья? — спросил Марек.

— Мать осталась. Сёстры. Две, младшие. Одна уже на выданье, другая ещё мала. — Ондржей скрутил травинку, бросил в огонь. — Теперь вся надежда на дядю. Он старый, но ещё крепкий. Может, справится с хозяйством. Может, нет.

Марек кивнул. Он понимал, что должен что-то сказать — что-то ободряющее, что-то офицерское, — но слова не шли. Вместо этого он сказал правду:

— Я тоже обязан служить. Это мой долг. Мой отец служил, мой дед служил, все мужчины нашего рода служили. Война уравняла нас всех, Ондржей. И дворян, и крестьян.

Ондржей усмехнулся, но усмешка эта была горькой.

— Нет, пан офицер. Не уравняла. Вы родились для этого. Вас с детства учили фехтовать, скакать верхом, командовать. Ваша семья получила земли и титул за то, что всегда воевала. Это ваша работа. А я… — Он махнул рукой. — Я крепостной. Пятый год воюю, а всё равно крепостной. Если вернусь домой живым и более-менее здоровым, чтобы работать мог, тогда, может, староста позволит мне… — Он осёкся.

— Что позволит? — переспросил Марек.

Ондржей замялся. Потом, решившись, выпалил:

— Жениться. На Катержине. Ну, на той служанке, что у генерала на кухне. Она хорошая. Добрая. И пироги печёт — пальчики оближешь. — Он полез в заплечный мешок и извлёк оттуда холщовый свёрток. Развернул — и лицо его вытянулось. — Вот тебе и раз. Размокли.

Пироги, ещё вчера румяные и рассыпчатые, превратились в бесформенную массу из теста и яблочной начинки. Дождь, просочившийся сквозь холст, сделал своё дело. Ондржей с досадой разглядывал остатки пирогов. Потом вздохнул:

— Ничего. Просушим у костра. Всё равно съедим.

Марек ничего не ответил. Он смотрел на Ондржея — на этого простого крестьянина, который тащил его на себе через всё поле боя, который сейчас сидел перед ним и сокрушался о размокших пирогах, который мечтал жениться на служанке, даже не зная, имеет ли на это право, — и думал о том, что ещё месяц назад он, Марек из Ратибора, лейтенант кирасирского полка, последний из древнего рода, проехал бы мимо такого, как Ондржей, не удостоив его и взглядом. А теперь они сидят у одного костра, едят из одного котла и говорят друг другу то, что не говорят даже родным братьям.

В другой раз — в прежней, довоенной жизни — он бы резко поставил солдата на место. Напомнил бы ему, что негоже крепостному рассуждать о том, о чём рассуждают господа. Но теперь… Теперь Ондржей был ему почти другом. И в его словах была та правда, которую дворяне отказывались замечать веками. Между крестьянами и дворянами лежала пропасть. Это были два мира, которые почти не пересекались — разве что на поле боя, где одни умирали по приказу других. Говорили, что сам Безликий Воин был простолюдином. Но даже он, низвергнувший старых богов и даровавший людям свободу, не выступил против той системы, где власть принадлежит дворянам и передаётся по наследству. Так устроен мир. И, возможно, так он будет устроен всегда.

Марек лёг, накрывшись плащом, и долго смотрел в темноту, слушая, как дождь барабанит по холсту шатра. Где-то в углу шаман, всё ещё погружённый в транс, едва слышно шептал слова на языке, которого никто из присутствующих не понимал.

На пристани горели факелы. Их было немного — три или четыре, — но и этого хватало, чтобы разогнать ночную тьму и осветить страшную находку. Ещё на подходе, спускаясь по размытой дождём тропинке к реке, Гронек и Ярек увидели столпившихся людей. Здесь были рыбаки — те самые, что ещё утром расчищали русло, — и несколько стражников в форме городской стражи, и любопытные, которые всегда появляются неизвестно откуда, когда случается что-то из ряда вон выходящее.

Тело лежало на берегу, у кромки воды, накрытое грубой рыбацкой рогожей. Рядом уже стоял староста, всё так же нервно теребя шапку. При виде Гронека он шагнул вперёд.

— Мы его не трогали, пан, — сказал он торопливо, словно оправдываясь. — Как нашли, так и лежит. Только рогожей накрыли, чтоб не глазели.

Гронек молча кивнул и присел возле тела. Откинул рогожу.

Отто Ридель пробыл в воде не меньше нескольких дней. Тело раздулось, кожа приобрела тот характерный синевато-серый оттенок, какой бывает у утопленников, и было сплошь усеяно речным мусором — ветками, листьями, комьями земли, обрывками водорослей. Одежда — простая, добротная, но не дорогая, какая и пристала церковному писарю, — была изорвана. Но внимание Гронека привлекла шея.

На горле, чуть левее кадыка, зияла сквозная рана. Гронек наклонился ниже, всматриваясь.

— Отверстие спереди больше, чем сзади, — произнёс он, не столько для Ярека, сколько для самого себя. — Удар снизу. Лезвие вошло под углом.

— Как и у Кунца? — тихо спросил Ярек.

— Нет. У Кунца удар был сбоку, с хорошим замахом. Здесь — снизу, коротким движением. Убийца, скорее всего, был ниже ростом. Или действовал из положения сидя.

Староста, стоявший рядом, кашлянул.

— Мы его случайно нашли, пан, — сказал он. — Дождь, сам видишь, льёт и льёт. Мы уж хотели сворачивать работу, а тут Гануш — вон тот парень, — он указал на молодого рыбака, жавшегося в стороне, — говорит: «Дядька, там рука». Подошли — и правда. Из веток торчала. Вытащили.

— Вспороть живот не догадались, — задумчиво проговорил Ярек.

Староста удивлённо уставился на него.

— Чего?

— Я говорю, — пояснил Ярек, — когда-то мне матёрые убийцы рассказывали: если хочешь спрятать тело в воде, надо вспороть живот. Тогда трупные газы не скапливаются и тело не всплывает. А этот всплыл. Вернее, его прибило к берегу вместе с мусором.

— Значит, работали второпях, — заключил Гронек. — Или не знали этой тонкости. Или не успели. В любом случае, это была не спланированная казнь, а паническое бегство. Убийца спешил.

Он ещё раз оглядел тело, запоминая детали. Потом поднялся и вытер руки о край плаща.

— Тело отправить в городской морг, — распорядился он, обращаясь к стражникам. — Пусть лекарь осмотрит его и составит описание. Подробное. Всё, что найдёте, — одежду, вещи, — сохранить. Это улики.

Один из стражников кивнул и принялся отдавать приказы. Гронек же отошёл в сторону, туда, где факелы уже не разгоняли тьму, и остановился, глядя на чёрную воду Мары.

Ярек в этот момент заметил знакомую фигуру, стоявшую поодаль, у самого края пристани. Это была Катержина. Она куталась в плащ, и лицо её в неверном свете факелов казалось бледным и взволнованным. Ярек подошёл к ней.

— Ты как здесь оказалась?

— Вы же хотели встретиться вечером, — ответила она. — Я пришла в «Усталый путник», но хозяин сказал, что вы ушли с рыбаками. Нашли писаря? — Она бросила взгляд в сторону тела, накрытого рогожей.

— Нашли, — подтвердил Ярек. — Точнее, его тело. Убит. Судя по ране — тем же орудием, что и Кунц. Вернее, похожим. Значит, убийца — кто-то другой. И он нас опередил.

Катержина перевела дыхание. Потом сказала — тихо, но твёрдо:

— Я хочу помочь. Возьмите меня в расследование.

Ярек заколебался. С одной стороны, привлекать постороннего человека к делу, где на кону жизни восьмисот солдат и судьба целого королевства, было верхом неосторожности. С другой стороны, Катержина знала Кунца, знала его дом, знала его привычки. И она была… ну да, она была очень милой. Но не это сейчас важно.

Пока он раздумывал, к ним подошёл Гронек. Он, казалось, материализовался из темноты — бесшумно, как всегда.

— Я принимаю вашу помощь, — сказал он, обращаясь к Катержине.

Ярек удивлённо уставился на него. Гронек никогда не принимал помощь от посторонних. Он был самым осторожным человеком из всех, кого Ярек знал, и лишних людей в дела не посвящал никогда. Но сейчас он стоял перед Катержиной и говорил с ней тем же ровным, деловым тоном, каким разговаривал с генералом или с самим канцлером.

— Завтра утром, — продолжал Гронек, — вы пойдёте с Яреком в лагерь беженцев. Будете опрашивать людей. Возможно, кто-то видел Риделя в день его смерти. Возможно, кто-то видел человека, который шёл с ним. Любая мелочь может оказаться важной. Вы знаете город, знаете людей, и вам они будут говорить охотнее, чем нам.

Катержина кивнула, и в глазах её блеснула решимость.

— Я всё сделаю, пан Гронек.

— Ярек, — Гронек повернулся к своему помощнику, — проводи Катержину обратно в поместье генерала. Уже поздно, одной ей ходить небезопасно.

Ярек кивнул. Он всё ещё не понимал, что задумал его наставник, но за годы службы усвоил: если Гронек принимает решение, которое кажется нелогичным, значит, он видит на несколько ходов вперёд. И значит, у него есть план.

Когда Ярек и Катержина скрылись в темноте, Гронек ещё некоторое время стоял на берегу, глядя на реку. Дождь продолжал моросить, капли стекали по полям его шляпы, но он не замечал их. Мысль, которая впервые кольнула его в кабинете Кунца, теперь обретала очертания. Пятна на столе. Рана на шее писаря. Кинжал с символом Ключников.

Разгадка приближалась. Но, прежде чем действовать, нужно было убедиться. И для этого ему нужен был Клепач.

Он развернулся и, не обращая внимания на дождь, зашагал обратно в город — к «Усталому путнику», где в общем зале, протирая медный поднос, его ждал человек с неприятной улыбкой и цепким взглядом. Человек, который, как надеялся Гронек, сумеет добыть последнюю недостающую улику. Ту самую, которая расставит всё по своим местам.