Епитимья

Двадцать лет назад

Люди в толпе были похожи на голодных полуслепых птенцов, прижавшихся друг к другу в ожидании матери с обедом. Их, разбуженных посреди ночи и помятых, собралось в этом бункере не меньше пяти тысяч, и каждый искал глазами одного человека, который всё не появлялся. Никто не жаловался и не скулил: детей и стариков среди них не было.

Лабиринт моргающих светодиодных ламп рассекал потолок и служил единственным источником света — даже лица стоявших рядом людей можно было различить с трудом, но никто не обращал на это внимания — никому попросту не было дела до стоявших рядом людей и их лиц.

Сирена продолжала неприятно гудеть и навевать тоску, хотя все уже давно сползлись на её зов. Ни один человек не мог пропустить событие, ради которого их здесь и собрали изначально: великое, неизбежное, поворотное в истории всего человечества, как им многократно повторили и повторят ещё не раз.

Все знали, что должно было произойти с минуты на минуту, ни для кого это не было неожиданностью, но всё равно находились те, кто считал своим долгом добавить в историю новые поразительные подробности. Их неуверенный шёпот тонул в визге сирены.

Наконец неприметный мужчина среднего роста показался из темноты и неспешно поднялся на шаткую трибуну. Все взгляды устремились на него. Бункер в миг заполнила тяжёлая тишина. Зрители, казалось, не дышали.

Круглый светильник-нимб загорелся за головой выступающего и одарил тёплым светом лица счастливчиков, которым повезло оказаться в первых рядах.

— Здесь и сейчас, на ваших глазах творится история, — хриплый голос эхом разлетелся по бункеру. — Вы все — строители нового мира, архитекторы будущего. Вы и есть будущее, — добавил он и обвёл взглядом публику. В горящих глазах читалось обожание, которое теплом разливалось по его внутренностям, — Сегодня мы начинаем новую главу книги, главные герои в которой — вы, — он сделал паузу, чтобы слушатели успели прочувствовать нарастающее напряжение и величие момента.

От этого человека исходила необъяснимая энергия, таинственная и чарующая сила, которая пронзала слушателей насквозь и не давала им отвести взгляд. Само время в его присутствии сбавило ход. Каждая секунда была готова ради него нарушить устоявшиеся законы мироздания и тянулась часами.

— Запускай, — это слово предназначалось кому-то, кого не было видно из зала, но тысячи взоров всё равно направились вслед за голосом, куда-то в темноту.

Человек в военной форме повернул ключ на панели перед собой и, не колеблясь ни секунды, нажал на небольшую чёрную кнопку с таким видом, как будто делал нечто подобное ежедневно. У всех на секунду болезненно сжалось что-то внутри, но не произошло ничего. Ни торжественной музыки, ни салюта. Здесь, в полумраке, всё осталось по-прежнему. Кто-то начал аплодировать, и толпа подхватила. Кто-то одобрительно засвистел.

А в тысячах километров отсюда одна за другой обрывались хрупкие нити человеческих жизней.

Глава 1

Открыв глаза, Эмма увидела перед собой лысый затылок мужа. Снова он отвернулся от неё во сне и перетянул всё одеяло на себя. Снова они, несмотря на физическую близость, оказались невероятно далеко друг от друга. Эмма ещё помнила времена, когда они спали, держась за руки, или в обнимку. Неудобно, жарко — да, но всё же вместе, не то, что сейчас.

Тонкое одеяло время от времени вздымалось, вторя мерному дыханию Тома, и словно дразнило её: на этой кровати она была лишней.

Чёрный экран на стене тоже проснулся и показал время: 7:26. Красные светодиодные цифры никогда не подводили — без них вставать по утрам было бы совсем тоскливо. Эмма повернулась на спину и закрыла глаза, но сон покинул её насовсем — ей оставалось только разглядывать белый потолок и в очередной раз завидовать способности мужа спать при любых обстоятельствах.

Эмма переборола желание поваляться ещё минутку и резко, чтобы отрезать себе путь назад, поднялась с кровати. В вертикальном положении оказалось не так уж плохо. Она потянулась и накинула любимый шерстяной халат: с утра её всегда пробирал холод.

В комнате царила притягательная леность.

Их молчаливый кот спрыгнул с кровати вслед за ней и тихо мяукнул, прислонившись мягким затылком к её ногам. Эмма попыталась шикнуть на него как можно строже, но получилось всё равно слишком нежно. Ругать своего ребёнка ей было не под силу.

— Знаешь же, глупый, что стены тонкие, — прошептала она. — Услышит ещё кто, спокойной жизни потом нам не видать, — кот в этот момент смотрел ей прямо в глаза, словно понимал каждое слово. — Ну-ну, — зачем-то добавила хозяйка после паузы и покачала пальцем.

Она наклонилась, чтобы погладить кота в знак примирения, и почувствовала, как тот одобрительно завибрировал. Эмма уже успела привыкнуть к нему и не могла представить свою жизнь без серой пушистой тени, постоянно ходившей за ней по пятам.

Она нашла его две недели назад, когда возвращалась вечером с работы: кот сидел прямо на пороге их дома и будто дожидался её. Эмма видела таких только на картинках из прошлого. Тогда её посетило странное чувство, что это был знак свыше: не могло это существо появиться тут просто так. Она боялась и в то же время хотела сделать это — взять его домой. Вид безобидного животного заставил её сердце вырываться из грудной клетки. Внутри неё происходила борьба, недолгая, но мучительная, и что-то большое, словно таявший ледник, рушилось где-то в глубине её сознания. На секунду она задержала дыхание и услышала, как пульсировали виски.

Когда Эмма неспешно подошла к коту и дрожащими пальцами прикоснулась к его воздушной шерсти, зверь только закрыл глаза от удовольствия. Ничего приятнее она в своей жизни не испытывала. После этого женщина недолго колебалась: оставить на улице этот бархатный серый комок она просто не могла. Со стороны эта сцена должна была выглядеть комично, но улица в такое время была пуста, как всегда, и смеяться было некому.

Как только Эмма открыла входную дверь, кот вошёл внутрь, словно давно здесь жил, и сразу направился на кухню, показывая всем своим видом, что пришло время его кормить. Тогда он впервые отведал рыбную консерву и после этого ещё долго облизывался с выражением полного удовлетворения на морде, не догадываясь, что ничего другого в его рационе в ближайшее время не предвидится.

В тот вечер Эмма с Томом долго спорили, разумно ли оставлять животное себе. Она никогда до этого не видела мужа таким возбуждённым: он с пеной у рта пытался доказать ей, что кота обязательно нужно выгнать, хотя не мог назвать ни одной достойной причины почему. «Нельзя, нельзя, ни в коем случае нельзя. Еды хватит только на нас двоих!» — кричал Том, размахивая руками, хотя эти несчастные рыбные консервы всё равно никто не ел. Эмма держала кота на руках и плакала: у неё попросту не осталось сил сопротивляться.

В итоге её сожитель — в тот день назвать этого человека мужем у неё язык бы не повернулся — сдался, но смириться с присутствием третьего жильца в доме так и не смог.

Том пробубнил что-то неразборчивое во сне и отогнал это воспоминание. Эмма взяла с тумбочки свой парик — русое каре до плеч — и пару минут просто перебирала его в руках: никогда ей не нравились этот цвет и материал, но большого выбора у неё не было. Ходить лысыми было позволено только мужчинам.

Зеркала в комнате не было, и Эмма по привычке подошла к окну. Тяжёлые шторы автоматически распахнулись перед ней, и яркий солнечный свет заполнил комнату. Том недовольно прокряхтел на неведомом языке и спрятался под одеялом, а она улыбнулась своему отражению в стекле и кое-как нацепила парик. Поправлять свои мёртвые волосы она не собиралась.

Безлюдная улица продолжала хранить молчание.

Эмма посмотрела на необыкновенно голубое сентябрьское небо без единого облачка, а потом перевела взгляд на дом через дорогу, в окне которого было видно фигуру в таком же, как у неё, халате. Это была Ребекка — женщина примерно одного с Эммой возраста, с которой та каждый день виделась на работе, но никогда не обменивалась и словом. Её имя Эмма случайно услышала совсем недавно, а до этого Ребекки как будто и не существовало.

Соседка жила одна и всегда улыбалась: каждое утро она стояла перед окном с чашкой кофе и была так счастлива, как будто ей разрешили работать по воскресеньям. Конечно, о таком рабочие могли только мечтать.

Что-то в этой женщине смущало и временами даже пугало Эмму. Что-то с ней точно было не так, но сейчас сослуживицы только улыбались друг другу, как ни в чём не бывало. Их утренние гляделки уже стали традицией.

Начинался понедельник, и Эмма не могла дождаться выхода на работу. Она бы пошла туда прямо сейчас, но автобус всегда приходил строго по расписанию и нарушать привычный ход вещей Эмма не собиралась. Воскресенье, предназначенное для «бытовых коммуникаций», она провела в кресле с книгой в руках и котом на коленях и с радостью заменила бы это бесполезное времяпрепровождение на ещё один полноценный рабочий день. Только во время работы она чувствовала себя по-настоящему нужной.

Эмме было тридцать шесть лет, и двадцать из них она проработала, сменив уже несколько сотен рабочих зон. Она почти не помнила своё детство, только изредка видела бессвязные отрывки из прошлого во снах. Яркий искусственный свет, серые стены, группы детей — всё это ей ни о чём не говорило и нисколько её не волновало. Её миссией была работа, а не размышления о том, что уже никогда не вернуть.

Она приоткрыла форточку, и по-летнему тёплое утро проникло внутрь, из-за чего в халате стало жарко. Эмма скинула его на пол, оставшись в одном нижнем белье, и потянулась. Надо было дать этому дню ещё один шанс.

Робот-пылесос принял упавший халат за знак свыше и недовольно загудел по комнате. Дом постепенно оживал, но Том упорно продолжал делать вид, что всё ещё спал, спрятав голову под подушку. Только чудом за всю свою жизнь он ни разу не проспал.

Эмма успела сделать утреннюю гимнастику и принять душ, прежде чем Том зашевелился. Целую минуту он силился преодолеть притяжение кровати, а потом машинально поднялся и пошёл в ванную, не сказав ни слова. Даже кот к тому моменту понял, что с утра с хозяином номер два лучше не контактировать, но Эмму безучастие мужа всё равно задело.

В ванной зашумела вода, и дом проснулся окончательно. От былой праздности не осталось и следа. Продрогнув после душа, Эмма снова надела халат и пошла на кухню в сопровождении кота, оставив верного робота в гордом одиночестве.

Стоило Эмме переступить порог, как кулер начал наполнять стакан водой. Приборы в их доме свою работу всегда выполняли безукоризненно. Она сделала маленький глоток и поморщилась: вода была ледяной и имела металлический привкус. Такое случалось пару раз в месяц из-за автоматической замены фильтра, но Эмма решила, что весь мир сегодня объединился против неё. Настроение было в конец испорчено. Свой второй шанс этот день потратил впустую.

Она тяжело вздохнула и включила кофемашину, которая тотчас же принялась за работу. В это время на сковородке затрещало растительное масло, и тарелка с яйцами начала движение к плите.

— Угу, опять забыла поменять меню на неделю, — такое уже случалось раньше, но сейчас Эмма восприняла это особенно злобно. — Конечно, мой любимый омлет, — она привыкла говорить с окружавшими её предметами: лучших слушателей она пока не встречала.

Кот, две недели безропотно поедавший одни и те же рыбные консервы, в этот момент посмотрел на неё осуждающе.

Том вышел из ванной, когда на столе всё уже было готово. Он не был похож на самого себя пятнадцать минут назад — сейчас он стоял посреди кухни с улыбкой на лице и выглядел свежим и помолодевшим. Утренний душ оказывал на него волшебный эффект. Мужчина с удовольствием выпил воду, которую Эмма оставила на столе, а потом поцеловал жену в щёку с таким видом, как будто ничего лучше она испытать в своей жизни никогда не сможет, отчего её губы на секунду искривились. К счастью, никто, кроме кота, этого не заметил.

За завтраком они опять говорили о работе, и Эмме казалось, что эта пытка никогда не закончится. В частности, поэтому она и не любила завтраки. Лучше бы просто сидели молча.

Когда тарелка Тома опустела, Эмма только начала ковыряться вилкой в своей, безуспешно пытаясь найти там что-либо, кроме яиц. Муж посмотрел на неё с надеждой, и она, не колеблясь, отдала ему свой омлет.

Теперь ей придется ждать до обеденного перерыва, но даже порция холодного супа, которую им обычно выдавали, казалась лучшим вариантом, чем ненавистный омлет. Если бы только она составила меню сама…

Когда и вторая тарелка опустела, экран на стене показал 7:54, и Том в спешке поднялся из-за стола: единственный мужской автобус уходил на пятнадцать минут раньше женского и пропустить его означало не попасть на работу совсем. Эмма всегда удивлялась умению мужа так быстро одеваться, вот и сейчас, не успела она заполнить посудомоечную машину, как он уже стоял в дверях полностью одетый. В жёлтом комбинезоне, такой же жёлтой куртке и жёлтом противогазе, поднятом на лоб.

Том стоял перед открытой дверью и смотрел на жену, ожидая чего-то. Драгоценное время утекало в никуда, но он всё не двигался с места и ждал, как верный пёс. Эмма наконец догадалась подойти и поцеловать его в гладко выбритую щеку, после чего ей захотелось умыться. Довольный Том поцеловал её в ответ и побежал к автобусу, а она только молча захлопнула за ним дверь, даже не помахав на прощание. Что-то внутри неё треснуло.

Эмма оставила кота на кухне доедать консерву и пошла в гардеробную, чтобы заранее одеться в рабочее. Она натянула свою жёлтую униформу, которая отличалась от мужской только размером, и посмотрела в зеркало. Каждый день она видела себя в этой форме и всё равно каждый раз с завидной внимательностью разглядывала все мельчайшие детали одежды. Этот мягкий жёлтый оттенок, казалось, хранил какую-то тайну, сути которой Эмма никак не могла познать.

Она прикоснулась к противогазу, и тот в очередной раз сдвинул уродливый парик на затылок. Эмма выругалась. Ей впервые не хотелось выходить из дома.

Все пятнадцать минут, которые оставались у неё в запасе, она провела в узком коридоре, стоя у зеркала, и всё всматривалась в своё отражение, как будто то вот-вот должно было выпрыгнуть из-за стекла и сказать ей что-то очень важное.

Эмма не понимала, что было не так, но что-то определённо было не так. Форма будто выцвела, жёлтый из яркого стал болезненно бледным. Или ей только казалось?

Маленький экран загорелся у неё за спиной и показал 8:14, вытащив Эмму из мира фантазий. Старые переживания резко вернулись: опоздание было страшнее смерти. Эмма спохватилась и выбежала из дома, так и не поправив парик. Дверь она на ходу закрыла на два оборота, хотя смысла это не имело — все соседи всё равно уезжали на работу вместе с ней, и район оставался во власти ветра.

Эмма появилась на улице с закрытыми глазами: боялась открыть их и не увидеть автобус и потому оттягивала этот момент до последнего. Она готова была даже бежать за автобусом, лишь бы попасть на работу, но тот почему-то всё ещё стоял перед её домом, когда она наконец решилась открыть глаза, почему-то дожидался её дольше положенного. Эмма вздохнула с облегчением: успела. Какая-то рабочая наклонилась и поправляла ботинки прямо в дверях, не давая тем закрыться. Конечно, это была Ребекка. Кто ещё это мог быть? Благодаря ей Эмма успела запрыгнуть в автобус перед самым его отъездом. На долю секунды ей показалось, что соседка устроила эту сценку специально, чтобы автобус не уехал без неё, но это, конечно, было лишь плодом её воображения.

Пока Эмма шла к своему месту в автобусе, её пульс постепенно приходил в норму, а дыхание становилось размереннее с каждым шагом. Сослуживицы приветливо улыбались ей, и Эмма наконец вспомнила, что была не одна в этом мире. Новый рабочий день — новый повод для радости. Про Ребекку она забыла почти сразу.

В автобусе играла классическая музыка, что-то лёгкое, солнечное и радостное. Эти звуки были призваны настроить рабочих на нужный лад, укоренить в их головах первичные ассоциации. Работа и радость, работа и счастье, работа и свет.

Эмма мило общалась с соседкой, пока автобус проезжал аккуратные домики с такими же аккуратными клумбами, принимая на борт новых пассажирок. Через полчаса в районе не осталось ни души — все отправились служить «на благо человечества». Музыка перестала. Электробус ехал тихо, и были слышны только голоса работниц.

Вскоре асфальтовая дорога сменилась грунтовой: большая часть их пути пролегала через сосновый бор. Молодые деревья покачивались на ветру, и сквозь их длинные стройные ряды лес просматривался на многие километры вглубь.

Разговоры здесь всегда прекращались. Женщины с благоговением, а порой и с открытыми ртами смотрели на лес, будто на их глазах возводилось восьмое чудо света. Эмма не была исключением: она сидела, уставившись через плечо соседки на тонкие стволы сосен и забыв обо всём ненужном и мелочном. Никто из них не смог бы сказать наверняка, что именно они там рассматривали, но этот вопрос работниц и не волновал.

Тишина была настолько глубокой, что можно было услышать бьющиеся в такт сердца.

Через сорок минут деревья начали редеть, а ещё через минуту перестал хрустеть под колёсами гравий: автобус въезжал в рабочую зону №359, где уже вовсю трудились люди в жёлтых комбинезонах. Человеческий муравейник копошился.

Мужчины и женщины примерно одного возраста ходили с тележками и укладывали в них грузы, в которых не было недостатка: повсюду на земле лежало нечто бесформенное и бесцветное. Рабочие, не задавая лишних вопросов, раскладывали это нечто по тележкам и катили к грузовикам, которые каждые пятнадцать минут уезжали куда-то, заполненные до краёв, чтобы потом вернуться назад уже с пустым кузовом. И так тринадцать часов в сутки, шесть дней в неделю, вот уже двадцать лет.

Только что прибывшие с довольным видом натягивали противогазы и выбирали себе тележки: наконец-то долгожданная служба.

Работа закипела в полную мощь, но, несмотря на изнуряющий труд и знойное солнце, люди не переставали счастливо улыбаться. Женщины иногда поднимали грузы парами, весело подмигивая проходящим мимо мужчинам, а те всегда делали всё поодиночке, показывая тем самым свою силу. Глупость, конечно, но винить их за это было сложно. Так уж устроен мир.

Эмма никогда не задумывалась о том, что именно представляли из себя эти грузы, хотя ей приходилось убирать их почти каждый день. И никто не задумывался. Эти предметы, если их можно было так назвать, были похожи на размытые образы из снов, которые человек силится вспомнить, но те, когда кажется, что разгадка уже совсем близка, безвозвратно утекают. Люди видели только расплывчатые очертания, как будто смотрели на мир из-под воды или через целлофановый пакет.

Рабочие зоны, заполненные грузами, мало чем отличались одна от другой: огороженные красно-белой лентой, они всегда располагались в опустошённых местах с покосившимися домами и огромными, вытянутыми по горизонтали и вертикали зданиями, которые тоже были заполнены грузами. Поток беспилотных грузовиков не прекращался ни на минуту, и никто, в общем-то, не знал, куда уезжали эти грузовики. Да никто и не пытался узнать. Главное — качественно выполнять работу.

За оградительной лентой в десяти метрах друг от друга стояли, как фонарные столбы, бессменные наблюдатели — люди в полностью чёрных костюмах и масках без отверстий для глаз, из-за которых их лиц никто никогда не видел. Их маски, казалось, так плотно прилегали к коже, что через них невозможно было ни видеть что-либо, ни даже дышать, но наблюдатели загадочным образом делали и то, и другое без каких-либо проблем. Если бы кто-то из рабочих и осмелился спросить у них об этом, ответа всё равно не дождался бы: говорливостью эти люди не отличались.

С наблюдателями вообще никто никогда не контактировал, и их роль в этом процессе оставалась покрытой тайной. Зачем они были нужны, если ни один рабочий в здравом уме не отказался бы от своей службы и не оторвался бы от дела ни на минуту?

Один из наблюдателей раздавал рабочим еду — каждый раз один и тот же едва тёплый суп во время обеденного перерыва — но делал это молча. Этим какое-либо взаимодействие между двумя социальными группами и ограничивалось, однако ни у кого из рабочих не возникало ненужных вопросов, хотя вопросов без ответов было не счесть. Из-за маски даже нельзя было определить, менялись ли их кормильцы или это всё время был один и тот же человек. И человек ли?

Эмма катила тележку к очередному скоплению грузов недалеко от оградительной ленты, когда с ней поравнялась и начала идти совсем рядом Ребекка. Соседка даже вышагивала с ней нога в ногу. Эмма ускорилась, но соседка не отставала ни на шаг, как будто нарочно. Чёрт бы с ней, кодекс этого не запрещал.

В шаге от цели женщины остановились и встретились глазами. На секунду между ними повисла неловкая тишина, а потом сослуживицы одновременно схватились за ближайший груз. Каждая хотела взять именно его, словно от этого зависела вся их дальнейшая судьба. Бесшумная схватка продолжалась недолго: Ребекка наконец уступила и, как ни в чём не бывало, принялась за другой груз.

Эмма даже вздрогнула от неожиданности, когда соседка вдруг заговорила:

— Хороший день, не правда ли? — промычала она через противогаз, и, не дождавшись ответа, продолжила, — Хороший день, чтобы как следует потрудиться. Потрудиться на благо человечества.

После этих слов она небрежно закинула груз в тележку и заспешила к другой рабочей, длинная искусственная коса которой торчала из-под капюшона. Эмма только тогда обратила внимание, что парик Ребекки выглядел невероятно естественно. Надо было выбрать такой же, пока была возможность.

И зачем только нужно было устраивать это представление? Грузов всегда хватало на всех.

Зато Эмме стало понятно, почему они с Ребеккой раньше не разговаривали. До чего странной была эта женщина. Правда, сказать это вслух Эмма не могла, потому что «каждый рабочий — винтик в большом механизме, а каждый винтик идентичен другому». Другими словами, рабочие не могли говорить о сослуживцах плохо, тем самым возвышая себя над ними. По крайней мере, для себя Эмма трактовала эту заповедь кодекса так.

Она не знала, какое наказание могло ждать её после этого. Насколько Эмма помнила, никто никогда не нарушал правил, прописанных в кодексе, и поэтому предположить, что сделали бы с человеком, который осмелился бы переступить черту, было сложно. Больше всего Эмма боялась за кота, которого из-за этого могли найти. Хозяйка не хотела даже представлять, что именно случилось бы с её питомцем в таком случае, но догадывалась, что это точно было бы что-то неприятное. В кодексе ничего не было сказано про животных, но Эмму не покидало чувство, что то, что она сделала, было против правил, а тот факт, что больше ни у кого из рабочих не было питомцев, только подтверждал её догадки.

Выбросив из головы мысли о Ребекке и коте, Эмма снова улыбнулась и принялась складывать стоивший ей стольких усилий груз в тележку. Он оказался совсем лёгким, и погрузить его не составило никакого труда. Ради такого пустяка они с Ребеккой потратили столько драгоценного времени? Закончив с этим, Эмма собралась было развернуться и направиться к грузовику, но вдруг заметила на земле, на том самом месте, где только что лежал груз, небольшой пожелтевший лист бумаги.

На первый взгляд могло показаться, что он был абсолютно пустым, но ведь у любого листа есть две стороны. И Эмма была уверена, что на обратной стороне этого точно должно было скрываться что-то важное. Любопытство, странное и незнакомое чувство, захватило её с головой.

Забыть и уйти. Забыть и уйти. Забыть и уйти?

Эмма наклонилась и сделала вид, что завязывает шнурки, незаметно пряча находку в ботинок. Рассмотреть листок здесь не представлялось ей возможным, хотя никто и не обратил бы на это внимание: у всех были дела поважнее.

Весь остаток дня Эмма работала, как будто ничего особенного и не произошло, вместе с коллегами заполняя грузовики нескончаемыми грузами. Ей даже не нужно было прикладывать особых усилий, чтобы не выдать свою тайну. Как только кусок бумаги оказался в ботинке, руки машинально схватили тележку, ноги понесли Эмму к грузовику, а губы свернулись в улыбку.

«Улыбайся, рабочий», — гласила надпись на обложке трудового кодекса, который каждый рабочий обязан был знать наизусть. И рабочие улыбались. Шли по улицам, обходя горы грузов, катили тележки и улыбались, потому что у них было всё, о чём только можно было мечтать: стабильная работа, дом, семья. А что ещё нужно для счастья?

За обедом Эмма даже не заметила, как проглотила свою порцию супа, но голод после этого только усилился: последствия пропущенного завтрака оказались серьёзнее, чем она могла предположить. Эмма наблюдала за тем, как не спеша ели другие рабочие, и могла только позавидовать им. Одна маленькая оплошность испортила ей весь день.

В её голове вдруг родилась безумная идея подойти за добавкой. Она не слышала, чтобы кто-то хоть раз делал что-то подобное, но не видела в этом ничего плохого: в кодексе об этом не говорилось ни слова. Не убьют же её за это, в конце концов. Возле бадьи с остатками супа Эмма остановилась и посмотрела на наблюдателя, туда, где у него должно было находиться лицо. Начать разговор, не видя глаз этого человека, было невероятно тяжело.

Вопреки её ожиданиям, он не стал церемониться и молча налил ей дополнительную порцию супа ещё до того, как она успела попросить об этом. Наверное, за маской всё-таки скрывался человек или ему попросту не было дела до того, кому и сколько порций супа наливать. Эмма была довольна, хотя сердце у неё билось, как сумасшедшее. Во второй раз за двадцать лет она сделала что-то не по заведённому алгоритму, и ощущения были непередаваемые.

Эту тарелку она растянула на весь обеденный перерыв, смакуя каждую ложку. Никогда этот суп не казался ей таким вкусным.

Остаток дня Эмма проработала ещё усерднее, чем обычно. Ей хотелось показать, что она была благодарна за вторую порцию, что эта энергия не будет потрачена впустую, хотя тому наблюдателю, конечно, было плевать: он всё равно вылил бы остатки супа в помойную яму.

В тот день начало темнеть по-осеннему рано — смена подходила к концу, но никто не радовался по этому поводу: рабочие всё так же усердно возили тележки туда-сюда, не тратя времени на пустые разговоры о том, какой хороший сегодня день.

Последний грузовик отправился в свой последний на сегодня маршрут, и к выстроившимся в ряд рабочим подъехал первый женский автобус. Это был автобус Эммы.

— Нам бы ещё работать и работать, — сказал кто-то, и все мысленно с ним согласились, но спорить с кодексом никто не собирался: спать меньше восьми часов в сутки рабочим запрещалось.

Работницы медленно заполнили автобус, и тот отправился в родной район №313. Разговоров во время вечерних маршрутов слышно не было: никто не любил путь домой.

Эмма смотрела в окно, на краски, которые разлил по небу закат, и не сразу поняла, что рядом с ней сидела Ребекка. Опять она.

— Хороший вечер, не правда ли? — соседка улыбалась во весь рот.

— Да, вечер прекрасный, — Эмма не переставала смотреть на силуэты деревьев в свете заходящего солнца и надеялась, что без зрительного контакта разговор не завяжется.

— А правда, что у Вас есть кот? — в голосе Ребекки не слышалось угрозы, но Эмма всё равно вздрогнула. — Я видела его у Вас в окне вчера, когда он запрыгнул на подоконник. Вы тогда ещё спали, наверное.

Эмма молчала. Она вспомнила, что в воскресенье её разбудил яркий свет. Шторы распахнулись, почувствовав движение кота, и она не успела убрать его с подоконника вовремя. Хотя тогда она решила, что успела.

Если Ребекка и правда видела кота своими глазами, зачем задавала этот вопрос? Чего она хотела добиться? Эмма решала, соврать ей или сказать правду, и чем дольше она думала, тем страшнее последствия рисовала её фантазия. Каждый вариант был сродни самоубийству. С другой стороны, Ребекка не могла желать Эмме зла. Ни один рабочий не мог желать другому зла, так было сказано в кодексе. «Рабочий рабочему друг».

Услышав ложь, Ребекка завтра же рассказала бы об этом наблюдателям, а те точно не позволили бы Эмме оставить себе кота, единственное живое существо, которое ждало её дома после работы. Этот аргумент перебил все остальные: сказать правду показалось Эмме самым разумным решением.

— Да, только никому не говорите, молю Вас, — произнесла она тихо, но не услышала ответа.

Эмма терпеливо ждала почти минуту, а потом не выдержала и повернула голову: Ребекка уже сидела через проход от неё и болтала о чём-то с другой женщиной. Соседка словно переместилась на другую планету, хотя их и разделяли от силы полтора метра.

Весёлый смех, доносившийся оттуда, убедил Эмму в том, что ни о каких страшных тайнах своих коллег женщины не шептались. Через минуту она уже снова смотрела в окно, за которым виднелась только тьма. Приятная и совсем не страшная.

Наконец темнота леса сменилась ярким светом сотни фонарей, и автобус начал терять пассажирок. По двое или по трое, работницы выпрыгивали из автобуса, не переставая улыбаться. Никто не говорил слов прощаний: им всё равно предстояло увидеться завтра.

Эмма с Ребеккой вышли из автобуса одними из последних, и Эмма сразу заспешила домой, не оборачиваясь, чтобы случайно не встретиться с соседкой глазами. Ей хватило двух странных разговоров на сегодня.

Уже на пороге своего дома Эмма услышала покашливание, явно адресованное ей. Ребекка точно решила добить её сегодня. Может, стоило сделать вид, что она не услышала? Может, это был обычный кашель, а не приглашение к разговору?

Эмма развернулась и чуть не подпрыгнула от неожиданности: Ребекка стояла всего в шаге от неё с пугающе сосредоточенным лицом. Соседка не была похожа на ту легкомысленную веселушку с рабочей зоны, которую Эмма видела днём. Сейчас она чуть сузила глаза и плотно сжала губы, выпрямив спину настолько, насколько это было возможно. В её взгляде читались усталость и страх, которые Эмма раньше там не видела.

— Сделай это на кухне, — почти в то же мгновение лицо Ребекки расплылось в глупой улыбке и она направилась к своему дому в прогулочном темпе.

— Сделать что? — хотела крикнуть Эмма вдогонку, но слова растворились на кончике её языка, и ей оставалось только молча наблюдать за удаляющейся фигурой в жёлтой куртке. Когда Ребекка захлопнула дверь своего дома, Эмма осталась наедине с тишиной. Какое-то время она не могла сдвинуться с места.

Несмотря на тепло, она продрогла.

Эмма зашла в дом и закрыла дверь изнутри, несколько раз для уверенности дёрнув за ручку. Во всех комнатах сразу загорелся свет, и кот, тоже подчинявшийся какому-то алгоритму, начал тереться о её ноги, но Эмме было не до него. Она слегка подтолкнула его ногой, но тот ещё долго не сдавался и пытался наладить контакт. Никогда он не видел хозяйку в таком состоянии, и только на пятый раз оставил её в покое, показывая всем своим видом недовольство.

Эмма сняла противогаз и парик и вздохнула с облегчением: такие мелочи порой приносят больше радости, чем все сокровища мира.

Она зашла на кухню и села за стол. Вода уже кипела в кастрюле, к которой на подносе подбирались макароны. Так любимые Томом макароны, от одного вида которых её затошнило.

Эмма огляделась и спросила себя, что именно она могла сделать на кухне. Эта комната ничем не отличалась от остальных. Такая же маленькая и аккуратно убранная. Эмма поочерёдно открыла каждый шкаф, выдвинула каждый ящик, даже залезла под стол — ничего.

И почему она так серьёзно отнеслась к словам Ребекки? Глупость какая-то. Ведь ещё днем Эмма убедилась в её чудаковатости. Может, соседка устроила очередное глупое представление? А эти глаза? То выражение на лице Ребекки до сих пор выворачивало Эмму наизнанку. От обилия мыслей у неё заболела голова.

Эмма глубоко вдохнула и прислонилась к стене. Приступ тревоги постепенно проходил, но вопросы по-прежнему оставались без ответов. И найти их самостоятельно не представлялось возможным. Надо было отвлечься, забыть прошедший день, как страшный сон, позволить болоту бытовой рутины утянуть себя на дно — другого выхода она не видела.

Её взгляд упал на линолеум, который покрывали следы от её ботинок. Эмма только тогда осознала, что сидела полностью одетая всё это время, и неестественно быстро вскочила на ноги. Нельзя было показываться перед мужем в таком виде: врать она не умела, а посвящать его в безумные подробности уходящего дня в её планы не входило. Эмма отчётливо помнила, как Том воспринял появление кота.

Выйдя из кухни и даже не посмотрев в зеркало, Эмма в два прыжка оказалась у обувного шкафа и стянула первый ботинок, из которого с тихим шелестом выпорхнул листок бумаги, про который она к тому моменту успела напрочь забыть. На поверхность океана из тайн всплыла ещё одна.

Эмма подняла изрядно помятый кусок бумаги с пола, посмотрела на него пару секунд, а потом, вместо того чтобы развернуть его и разгадать хотя бы одну тайну, ещё больше его смяла. Ей вдруг вспомнились последние слова соседки. «Сделай это на кухне». А что, если Ребекка, чёрт бы её побрал, имела в виду именно это? Её нездоровый интерес к жизни Эммы делал такое объяснение как минимум логичным. С другой стороны, всё это могло оказаться лишь глупой шуткой. Хотя за Эммой ещё не явились наблюдатели и никто в автобусе не смотрел на неё косо… Голова заболела ещё сильнее.

Она стояла в одном ботинке со скомканным листком в руках, когда её озарило: на кухне не было окон. Может, Ребекка была не такой безумной, как могло показаться на первый взгляд. На кухне не было окон…

Внезапно раздался скрежет поворачиваемого в замочной скважине ключа, и Эмма чуть не выронила листок из рук, успев спрятать его под одежду в самый последний момент. Снять жёлтую униформу ей так и не удалось.

Войдя в дом с привычной улыбкой на лице, Том первым делом обнял жену. От него воняло потом и искусственной кожей, бумага больно впивалась ей в кожу, но Эмма выдержала это испытание. Когда Том, наконец, отпустил её, она улыбнулась как можно естественней и сказала:

— Ужин остывает, пойдём.

Том, не отличавшийся особой проницательностью, ничего подозрительного в её поведении не заметил. Не изменяя привычкам, он скинул куртку прямо на пол и пошёл прямиком в ванную. Когда за дверью зашумела вода, Эмма выдохнула с облегчением: пронесло. Она повесила куртку мужа в гардероб и только после этого догадалась снять второй ботинок. Её мало волновало, как глупо она выглядела всё это время.

За ужином супруги, по традиции, рассказывали друг другу о событиях прошедшего рабочего дня. Эмма говорила обо всём подряд: о погоде, об автобусе, об обеденном супе — но только не о Ребекке. Её имя Эмма даже не упомянула: этот разговор она решила отложить на неопределённый срок.

Из-за головной боли Эмма едва притронулась к макаронам с беконом: большая часть её порции перешла Тому, который воспринял это как должное. Хроническое отсутствие аппетита у жены его почему-то не волновало.

Про кота горе-хозяйка вспомнила только после того, как загрузила посудомоечную машину: весь вечер зверь прятался от неё под кроватью, но, получив долгожданную рыбную консерву, мгновенно забыл все старые обиды. Да и долго обижаться в его положении было невыгодно.

Как только Том закрыл за собой дверь в ванную, Эмма на цыпочках прокралась в спальню, как будто собиралась что-то украсть у самой себя, и спрятала загадочный листок, занимавший все её мысли, между страниц книги: её пугало и притягивало то, что ожидало её на обратной стороне, но с этим она решила не спешить. Этот день был и без того переполнен впечатлениями.

Книгу, в которой по воле судьбы оказался листок, Эмма нашла полгода назад во время одной из зачисток. Она решила, что это был фантастический роман: там постоянно говорилось о правах человека — и взахлёб читала его каждое воскресенье, а Том не осилил даже первую главу: слишком уж далёкими от реальности были описанные там события.

Иногда Эмме казалось, что у них с Томом вообще не было общих интересов. И виновато в этом было простое невезение: восемнадцать лет назад случай сыграл с ними злую шутку. Тогда молодых людей просто поставили перед фактом, что они отныне были мужем и женой. Ни свадебной церемонии, ни колец, ни заветного поцелуя их не ждало, но Эмма всё равно была на седьмом небе от счастья, верила, что судьба не могла распорядиться неправильно, надеялась, что они будут жить душа в душу… Хотя первые лет десять так оно, в общем-то, и было.

Эмма лежала при ярком свете и терпеливо дожидалась Тома: только когда они вдвоём оказывались в постели, лампы могли выключиться. Она думала о событиях восемнадцатилетней давности и пыталась понять, что же пошло не так, в какой момент между ними разверзлась пропасть. Не должна ли любовь жить вечно, как в книгах? А если должна, то была ли, собственно, любовь?

Когда Том подошёл к кровати, Эмма повернулась на бок спиной к нему и на его поцелуй ответила однозначно: «Не сегодня».

Том после этого тоже лёг к ней спиной без лишних пререканий, как будто ожидал именно такой реакции. Он слишком спокойно относился к её отказам, но Эмму это уже не волновало.

Когда свет погас, она ясно поняла, что совсем не любила этого человека.

Эмма ещё долго лежала с открытыми глазами и думала. Думала о чём угодно, но не о работе, и это изменение ей нравилось. Она слышала только тихое дыхание мужа и сопение кота и гадала о содержимом обратной стороны своей находки. Она порывалась раскрыть тайну прямо сейчас — для этого нужно было только пойти на кухню, но смутное предчувствие останавливало её. В ванной тоже не было окон, но Ребекка сказала именно про кухню, и Эмме хотелось верить, что это было неспроста.

Глава 2

Эмма, проснувшись из-за шумевшей в ванной воды и тупой боли в животе, обнаружила на месте Тома только смятую простыню. Она не могла вспомнить, просыпалась ли она хоть раз позже мужа и когда в последний раз у неё болел живот. Её кишечник словно скрутили в узел. Второй день подряд всё шло наперекосяк с самого утра.

Эмма даже не слышала, как Том встал. Кот всё ещё спал, свернувшись у неё в ногах, шторы были задвинуты, а робот-пылесос покорно ждал команды в своём углу. Как будто никто не заметил, что Том проснулся. Или все сделали вид, что не заметили.

Первым делом Эмма раскрыла книгу на нужной странице: листок был ровно на том месте, где она оставила его вчера. На секунду ей захотелось смять его и выкинуть: столько нервов было потрачено из-за такого пустяка — но слова Ребекки всё ещё отчетливо звучали у неё в голове. Не могло быть всё так просто.

Боль в животе слегка утихла, будто награждая её за силу воли, и Эмма смогла, наконец, подняться с кровати, предусмотрительно спрятав листок под халат, где он был в большей безопасности. Кот этим утром не был удостоен её внимания.

Путь до кухни занял целую вечность: каждый шаг Эммы отзывался новым уколом в области живота — однако этот путь она обязана была преодолеть, хотела, чтобы кофе был готов к приходу мужа, хотела сделать ему хоть что-то приятное. Он-то не был виноват в том, что её чувства угасли. Ведь это были её чувства, в конце концов.

Дойдя до финиша, Эмма с удивлением обнаружила, что кофемашина уже вовсю работала, а из духовки слышался запах творожной запеканки. Никогда до этого кухня не просыпалась раньше неё.

Может быть, Том всё же не так спокойно переносил её постоянные отказы, как она считала. Может быть, его мучила бессонница или чувство вины. Эмму это почему-то взбесило. Вместо сочувствия она только ещё больше разозлилась на мужа. Всё вокруг безумно раздражало её: эти стены, эта мебель, эти приставучие мысли.

Десять минут она просидела без дела, подперев голову рукой и уставившись пустым взглядом в стену. На её глазах из жизни исчезал весь смысл. Даже листок, который не давал ей покоя весь вчерашний вечер, в тот момент совсем её не волновал.

Том зашёл на кухню в одном полотенце и поцеловал Эмму в затылок, вызволив её из плена раздумий. Она вздрогнула и попыталась улыбнуться, посмотрев на него как можно нежнее. Муж в это время смотрел на неё с пугающим равнодушием и смирением.

От Тома пахло персиками, и Эмма вспомнила, что не принимала душ уже целые сутки. Совсем замаялась с этими тайнами и забыла про первое правило гигиены. Экран на стене загорелся и ответил на её незаданный вопрос: времени на душ у неё не осталось. Терпение Эммы было на исходе, но она дала себе слово вытерпеть это и покрепче стиснула зубы.

— А какая, собственно, разница, помылась я или нет, когда я качу тележку? — она сама не понимала, зачем сказала это вслух.

— «В чистом теле — чистый разум», — сказал Том в ответ. Он любил цитировать кодекс, — уж зубы ты не можешь не почистить, — правда была на его стороне.

Эмма решила не спорить: на чистку зубов времени хватало. Оставалось только дойти до ванной, не упав от бессилия, но и с этой задачей она чудом справилась. Стоя перед зеркалом с закрытыми глазами и зубной щёткой во рту, Эмма пыталась найти хотя бы одну причину, по которой ей стоило вернуться на кухню. Она не любила творог, не любила творожную запеканку и не любила мужа. Выйти Эмма решила только из-за кота, которому без неё никто не открыл бы рыбную консерву, которого без неё никто бы даже не погладил. Она решила… Как будто у неё был выбор. Как будто у неё было, куда пойти.

Эмма взглянула на своё отражение и увидела в самой глубине глаз незнакомый блеск: маленький огонёк, который мог погаснуть от любого порыва ветра, но всё же горел, который появился там, где его не ждали, но продолжал бороться. Эта крохотная искорка дала ей надежду. Может быть, она сделала правильный выбор вчера. Может быть, всё было не напрасно.

Прежде чем открыть дверь, Эмма несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Надо было играть свою роль до конца.

Когда она вернулась на кухню, довольный Том уже опустошил свою тарелку и пил кофе, неприятно прихлебывая. Эмма, как обычно, предложила ему половину своей порции, и он, недолго думая, согласился. Она бы предложила ему всё: не могла даже смотреть на эту запеканку — но боль в животе никуда не делась, поэтому Эмма принялась есть, стараясь жевать как можно меньше. После первой же ложки мир заиграл другими красками и даже улыбка мужа стала чуть менее раздражительной. Как легко голод раздувает из мухи слона.

Экран показал время, и Том, залпом допив свой кофе, в спешке побежал одеваться, оставляя на полу мокрые следы. Эмма улыбнулась этому почти по-настоящему: даже раннее пробуждение не позволило ему позавтракать спокойно, душ снова отнял у него всё время.

В тот день Эмма впервые была благодарна за то, что женский автобус отправлялся позже. Она могла не спеша закончить с запеканкой и насладиться кофе, наблюдая за запрыгивающим в комбинезон мужем.

Когда Эмма вышла в коридор проводить его, Том был уже на полпути к автобусу. В этот раз он не стал дожидаться прощального поцелуя, но Эмму это ничуть не расстроило — этому она была даже рада. Была рада наконец-то остаться одна.

После того как дверь за Томом закрылась, Эмме понадобилась всего минута, чтобы принять судьбоносное решение. Еще один день она бы точно не вытерпела, и поэтому поклялась сделать задуманное сейчас или не сделать уже никогда,

Действовать нужно было быстро, чтобы случайно не передумать в процессе. Эмма схватила с прикроватной тумбочки книгу и побежала с ней на кухню, постоянно оглядываясь. Проверив на всякий случай, не прятался ли кто-то под столом, Эмма села на самый край стула и дрожащими руками открыла нужную страницу, ей на глаза попалась строчка: «Каждый человек имеет право на жизнь, свободу и личную неприкосновенность». Мысль была интересная — вот только заветного листка там не оказалось. Не было его и на других страницах. Эмма словно врезалась на бегу в прозрачную стену. В первую секунду она решила, что сошла с ума, заново пролистала всю книгу, начала даже вырывать страницы одну за одной и только потом вспомнила, что листок всё это время был спрятан под поясом её халата. Книга с глухим стуком выпала у неё из рук. В другой день она, возможно, и посмеялась бы над этим, но сейчас готова была упасть в обморок.

От листка пахло прошлым. Он был тёплым и, казалось, поглощал собой весь свет. Эмма смотрела на этот маленький грязно-жёлтый квадрат у себя в руках и не могла решиться развернуть его другой стороной. Сомнения, как всегда, пришли в самый неподходящий момент. А если она была не готова? Если на той стороне её ждало лишь разочарование? Если та сторона вообще была пустой? Драгоценное время утекало, а Эмма не могла сделать одно простейшее движение. Пальцы словно стали каменными. Она хотела сдаться, ей это было не под силу.

Сейчас. Эмма закрыла глаза и развернула листок. Дом после этого не рухнул и даже не пошатнулся. Это был добрый знак. Эмма медленно подняла веки и от разочарования чуть не выронила драгоценный кусок бумаги из рук: на обратной стороне оказалось всего лишь изображение каких-то людей: женщины, мужчины, половину лица которого скрывало чёрное пятно, и девочки между ними. Совсем маленькой девочки. В последний раз Эмма видела таких, когда ей самой было не больше восьми.

Неужели это и была великая тайна? Она преодолела всё это ради того, чтобы увидеть этих людей? Эмме хотелось разорвать эту бессмысленную бумажку на тысячу маленьких кусочков и пустить их по ветру, но здравый смысл её остановил. Не могло быть всё так просто.

Эмма подняла с пола книгу: та пребывала в плачевном состоянии, но горевать по этому поводу времени не было. Листок был аккуратно спрятан в прежнее место, а книга — возвращена на место. Эмму не покидало ощущение, будто её жестоко обманули. Ещё обиднее становилось от того, что обманули её собственные ожидания.

Она даже не посмотрела на себя в зеркало, надевая противогаз, не выругалась, когда съехал парик, и не заметила, как загорелся экран на стене. Эмма равнодушно взглянула на своё отражение уже полностью одетая и увидела красные цифры у себя за спиной: 8:15 — опять она выходила неприлично поздно.

Эмма выбежала к автобусу, в спешке забыв закрыть дверь на ключ: она намеревалась сесть рядом с Ребеккой и получить наконец желанные ответы, но Ребекка уже мило болтала с какой-то работницей, когда Эмма запрыгнула внутрь. Их взгляды встретились, но ничего, кроме наивной радости, в глазах соседки Эмма не разглядела.

Снова они проезжали те же одинаковые домики, те же фонарные столбы, снова звучала та же музыка, снова возникли из ниоткуда те же ряды деревьев с их нелепой таинственностью, и Эмма впервые за двадцать лет не задержала на них взгляд.

В знакомой зоне №359 уже кипела работа.

Выходя из автобуса, Эмма первым делом нашла в толпе мужа, но он был слишком поглощён работой и даже не посмотрел на неё в ответ. А ей всегда казалось, что люди могли чувствовать на себе взгляды любимых, что зрительный контакт был неотъемлемой частью древнего магического обряда, связывающего души смотрящих неразрывной нитью. Вывод напросился сам. «И он тоже меня не любит», — Эмма приняла эту мысль спокойно, как незначительный отрывок из кодекса, а не поворотный момент во всей её личной жизни.

Тележка, груз, грузовик, снова тележка… И яркое слепящее солнце, за которое Эмма так не любила сентябрь. Живот время от времени напоминал о себе урчанием, но она старалась не обращать на него внимания: у неё были проблемы посерьёзнее.

Эмма выполняла работу машинально, обходя лежащие в беспорядке грузы и натыкаясь порой на других рабочих. Ей повсюду мерещились лица тех людей с картинки, под каждым грузом она ожидала найти новую часть паззла. Ответ был скрыт совсем рядом.

Время от времени Эмма поглядывала на наблюдателей, но те её не замечали. Многие из них вообще стояли спиной к рабочей зоне, как будто их задачей было контролировать кого-то невидимого извне. Эмма была уверена, что никого там, снаружи, не было. Лучше бы помогли рабочим с грузами.

У Эммы был целый день, чтобы разгадать загадку, но даже сама суть этой загадки оставалась туманной. Кто эти люди и как получилось такое чёткое изображение? Почему этот листок был так важен и был ли он важен вообще? Она явно упускала что-то значительное, какой-то ключевой элемент, без которого картина никак не могла сложиться, без которого все её предположения рушились одно за другим.

Ребекка избегала Эмму весь день. Они почти не встречались возле грузовиков и рядом с грузами, а если вдруг и оказывались совсем близко, Ребекка сразу изменяла маршрут и отводила взгляд.

Эмма всё сильнее убеждалась в том, что она стала жертвой собственной изощрённой фантазии, которая, по неведомым причинам, напрочь отсутствовала у других рабочих. Никого Ребекка не избегала — она была обыкновенный работницей, которая просто выполняла свои обязанности. Она и понятия не имела ни о каком листке бумаги. Кота она, может, и увидела, но для неё это уже не имело значения, если вообще когда-то имело. А странное выражение в её глазах, которое так поразило Эмму в прошлый вечер, было лишь игрой света. Не было там никакого страха или тревоги. Всё это Эмма просто напридумывала себе со скуки.

Она искала поддержки в лицах коллег, но те лишь обтекали её непрерывным жёлтым потоком. Эмма, сама того не ожидая, стала крохотным никому не нужным осколком, отколовшимся от нерушимой скалы коллектива.

— Не привлекай к себе много внимания, — кто-то сжал её руку, вернув в реальный мир, — стоишь посреди дороги с пустой тележкой уже пять минут, — Эмма была счастлива наконец услышать этот голос.

И, хотя Ребекка, когда Эмма обернулась, уже шла к скоплению грузов в противоположной части рабочей зоны, её слова подействовали как успокоительное. Эмме было приятно осознавать, что Ребекке было не всё равно, что кого-то волновала её жизнь. Даже если этот кто-то оказался бы в итоге простым рабочим со странностями.

Эмма улыбнулась, и ей впервые стало противно чувствовать это выражение у себя на лице, чувствовать себя частью этой толпы. Сейчас, когда она была на пороге какого-то открытия, рутина была худшим из наказаний. Эмма попыталась выгнать все неподобающие мысли из своей головы, но сделать это было невозможно — неподобающих мыслей стало только больше. Она заставила себя приступить к работе и до обеда не проронила ни слова.

Обычно Эмма проводила свободное время вместе с Томом, но в этот раз нигде не могла его найти. Наверное, он затерялся в толпе мужчин или просто забыл о её существовании. Такое объяснение Эмму даже не удивляло. Суп, который ей налили в тот день, был таким же холодным, как и их с мужем отношения.

Когда она подходила за своей порцией, ей почему-то показалось, что наблюдатель пристально разглядывал её, хотя через маску определить это было невозможно. Наверное, это были проделки паранойи, которая не покидала её весь день.

Ребекку она тоже не нашла, и поэтому села обедать рядом с первой попавшейся группой женщин. Каждую из них Эмма видела до этого тысячу раз, но ни одно лицо не выглядело знакомым.

К счастью, за время перерыва никто с ней не заговорил, и со своим единственным заданием Эмма справилась: не привлекла ничьего внимания. За обедом вообще не произошло ничего интересного, только одна рабочая вдруг поднялась посреди разговора и сказала:

— Рабочий, помни о других рабочих.

Это была ещё одна заповедь из кодекса, и Эмма никак не могла понять, в чём состоял её смысл. Как они могли не помнить о тех, кого видели каждый день?

Ей было противно их общество, их улыбки, их пустые глаза, но она терпела. Терпела во имя высшей цели, о которой она не имела ни малейшего понятия. Она бы вылила этот мерзкий холодный суп прямо там, но не хотела свалиться от упадка сил в середине рабочего дня и силой вливала едва густую похлёбку себе в рот.

Эмма не могла дождаться окончания обеденного перерыва: за работой отвлечься от назойливых мыслей было куда проще.

Наконец, тележка снова была у неё в руках. Каждый новый груз был для Эммы лотерейным билетом: она по-прежнему ожидала найти хоть что-то ещё, но её ждало только разочарование: один и тот же равнодушный чёрный асфальт, который она к концу дня искренне ненавидела.

Неожиданно ей на глаза попался Том. Он шёл и улыбался. Улыбался непонятно чему и катил тележку. Эмме захотелось подойти к нему и спросить, о чём он думал. Сказать ему, что она его не любила, что и без него она могла найти компанию для обеда. Любым способом убрать эту мерзкую улыбку с его лица. Если бы не слова Ребекки, именно так она бы и поступила.

Куда бы она ни посмотрела, повсюду дружно вышагивали улыбающиеся люди. Со всех сторон её окружали улыбки, глупые и ненастоящие. «Улыбайся, рабочий». Ей хотелось закрыть глаза и оказаться где угодно, но не здесь. Не среди предметов, лежавших на земле, и предметов, улыбавшихся во весь рот.

Эмма опять стояла на одном месте слишком долго. Как легко было лишиться всего, так и не узнав ответ ни на один вопрос. И последним, что она бы увидела, были бы бесчисленные улыбки рабочих и тележки с грузами. От этой мысли её передёрнуло. Эмма бросила осторожный взгляд на наблюдателей, но тем по-прежнему не было до неё никакого дела. Никому не было до неё дела.

Её ладони вспотели, и она сняла резиновые перчатки, оставаться в которых стало невыносимо. Прохладный порыв ветра пробежался по её бледной коже, и ей захотелось, чтобы это ощущение никогда не проходило, однако у ветра, судя по всему, были и другие обязанности. Прикосновение голыми руками к очередному грузу вызвало странное и неприятное чувство. Эмма трогала что-то мягкое и рыхлое, что-то такое, что никогда не хотела бы трогать добровольно.

Почему никого из рабочих не волновало, чем именно они занимались каждый день? О чём молчали наблюдатели?

— Нужно переставать задавать столько вопросов, — прошептала Эмма, — я ведь могу никогда не найти ответов.

В этот момент мимо неё прошла Ребекка, но Эмма решила, что это было лишь совпадение. У Ребекки не могло быть ответов на все вопросы — ни у кого их не было.

Они впервые за день встретились глазами, и Эмма снова увидела в зрачках Ребекки ту неуловимую искру, которой не было в глазах их сослуживцев. Эмма заметила и едва различимое напряжение в уголках рта соседки: им обеим улыбки давались с трудом, хотя причины у каждой наверняка были разные. Эмма переборола желание заговорить с Ребеккой и молча продолжила путь, улыбаясь каждому встречному.

Рабочий день подходил к концу, низкое солнце медленно окрашивало весь мир в оранжевый цвет, отражаясь от зеркальных поверхностей редких зданий, встречавшихся в рабочей зоне. Эти здания не были похожи на дома, в которых жили рабочие. Высокие и узкие, они почти доставали до неба, и для Эммы, привыкшей видеть в своём районе одинаковые одноэтажные домики, оставалось тайной, кому могло понадобиться столько места.

Когда последний на сегодня грузовик уехал, Эмма облегчённо выдохнула, впервые радуясь окончанию рабочего дня. Несколько женщин, стоявших рядом с ней, посмотрели на неё, даже не пытаясь изобразить удивление. Этих людей жизнь Эммы совсем не волновала, но она всё равно испугалась, решив, что её радость была слишком заметной. От ответов её всё ещё отделяло непреодолимое болото. Она стояла на узкой тропинке, и любой её шаг мог стать последним. Эмме нужен был проводник на тот берег, и у неё на примете был только один кандидат.

Ребекка обладала уникальной способностью появляться рядом с Эммой как раз тогда, когда та о ней думала. И в тот момент соседка в свойственной ей манере возникла из ниоткуда в метре от Эммы, продолжая не обращать на неё внимания. Только теперь обе женщины понимали, что это была лишь мера осторожности.

В автобусе они, как и утром сидели порознь, и Эмму это раздражало. Столько времени пропадало зря, столько нового она могла узнать за эти сорок минут, от стольких беспокойных мыслей могла избавиться… Ребекка была слишком осторожна, и Эмме оставалось только выслушивать рассказы сидевшей рядом с ней женщины о здоровье её мужа.

Большая часть автобуса опустела, когда тот подъехал к дому Эммы. Ребекка вышла первой и, не сказав ни слова, повернула в сторону своего жилища. Она даже не попрощалась, как будто нарочно играла на нервах соседки.

Эмма стояла и смотрела ей вслед, стиснув зубы от обиды. Она могла бы крикнуть, остановить Ребекку, но риск был слишком велик. Может быть, это была проверка. Может, она должна была выдержать это давление и показать, чего она стоила. Почему-то ей самой приходилось искать оправдание каждому новому поступку Ребекки. Глаза Эммы намокли.

Прохладный ветер пригнал откуда-то стаю пожелтевших листьев, но в форме было тепло. Осень, наконец, выводила свои войска из тени.

Не было слышно ни звука, отчего стоять посреди улицы одной было ещё страшнее. Идеальный мир Эммы трещал по швам, и теперь темнота была уже не такой приятной: в ней могло скрываться что угодно.

Шторы в доме Ребекки были задвинуты, но, если это действительно была проверка, она наверняка нашла иной способ следить за соседкой из-за стен своего дома — Эмма решила не делать глупостей и использовать время до приезда мужа с умом: ещё раз внимательно рассмотреть реликвию, спрятанную между страниц книги на её прикроватной тумбочке.

Она вставила ключ в замочную скважину и только тогда осознала, что дверь весь день была не заперта. Эмма не придала этому значения, но, когда она зашла внутрь, ей сердце остановилось: её встречал только пустой коридор. Кота нигде не было видно. Она не могла вспомнить ни одного дня, когда он изменил бы своим привычкам и не вышел бы встречать её у порога.

Не было его ни в спальне, ни на кухне, ни в ванной — нигде. Уйти сам зверь не мог, потому что дверь была захлопнута, а значит… Значит, всё пропало. И Ребекка была не в силах ей помочь. Никто уже не мог ей помочь.

Кто-то вломился к ним в дом и забрал кота — самое дорогое, что у неё было. А скоро они должны были вернуться и за ней. Эмма не знала, кто и когда, но была уверена в этом. Не сегодня, так завтра. Свою судьбу она была готова принять, но кот… Ни в чём не повинному животному не суждено было ещё раз уснуть у неё в ногах, потереться о полы её халата серым лбом или случайно разбудить её тихим мурлыканьем.

Эмма заставила себя дойти до спальни, чтобы не упасть прямо в коридоре. Это был конец её жалкого существования. Глупо было полагать, что всё могло пройти так легко. Она не была готова к тому, что свалилось на неё в одночасье, и такой исход был вполне закономерен. Они — те безликие злодеи — начали с самого сильного удара, чтобы у неё не оставалось ложных надежд. Они знали, как сломить её одним ходом.

Эмма посмотрела в окно: шторы в доме Ребекки были по-прежнему задвинуты. Может, и она в тот день лишилась частички себя. Вдвоём было не так страшно встречать конец. Конец жизни, которая только успела начаться. Глаза Эммы наполнились слезами. Она научилась чувствовать, чтобы почувствовать боль.

Эмма села на кровать и вытерла слёзы. Нельзя было показывать, что они победили. Надо было встретить их с улыбкой. Она открыла книгу, чтобы провести отведённое ей время с пользой, и ахнула: листок по-прежнему лежал между страниц нетронутый, книгу, видимо, никто даже не брал в руки. Она осмотрелась: все вещи остались ровно там, где Эмма с Томом оставили их с утра. Хотя за эти тринадцать часов можно было успеть перевернуть их скромное обиталище вверх дном и вернуть всё на свои места минимум три раза. Но кто и зачем стал бы тратить время на это?

Эмма упала на кровать и закрыла глаза. Всё это не имело смысла, но она уже убедила себя, что кто-то вот-вот должен был вломиться в их дом по её душу. Может, она даже успела бы увидеть кота перед смертью. Почему-то она была уверена, что её преступления карались именно смертью. И никого не волновало, что она улыбалась, как порядочный рабочий, и чистила зубы каждый день.

Дверь открылась, а Эмма только сильнее зажмурилась. Вот он, конец. Теперь уже точно. Прятаться было бессмысленно. Решили долго её не мучить, и за это она была благодарна. Раздались шаги. Наверное, сначала они проверили в кухне, где она по-хорошему должна была быть в это время, а потом…

— А почему ужин ещё не на столе? — Эмма совсем забыла про существование Тома и вздохнула с облегчением. Впервые за долгое время она была рада его приходу.

Том заглянул в комнату, довольно улыбаясь, и никак не прокомментировал то обстоятельство, что Эмма лежала на кровати в рабочей форме, сжав руки в кулаки. Она не знала, имело ли смысл в её положении придумывать правдоподобное объяснение, но нужные слова сами пришли на ум:

— Я подумала, что ты теперь хочешь этим заниматься. С утра ты меня приятно удивил, — на самом деле её приятно удивило только то, что первым, что она увидела, был не его лысый затылок.

— А я уже успел забыть об этом, — Том выглядел растерянным, и его улыбка стала ещё более отталкивающей. — Не знаю, что на меня нашло.

Молчание становилось всё более неловким. Эмма не помнила, когда в последний раз они с мужем говорили о чём-то, кроме работы, а мысли Тома занимал только предстоявший ужин. Не хватало только стекавшей слюны, чтобы завершить его образ.

— А где, кстати, твой кот? — он всегда называл кота «её котом». — Я не увидел его, когда зашёл.

Эмма поразилась, но сказала сухо:

— Убежал, когда я открыла дверь. Наверное, разлюбил консервы.

Ничего умнее она придумать не смогла и, сказав это вслух, поняла, как неубедительно это звучало. Ей всё ещё не хотелось посвящать мужа в свои тайны, она бы и на смертном одре не сказала ему ни слова.

Эмма вдруг представила, как её убивали у всех на глазах. Первого человека, преступившего через кодекс. Рабочие улыбались и смотрели на неё так же равнодушно, как и на всё остальное, а её тело медленно пожирал огонь.

Её муж стоял рядом с Ребеккой и держал ту за руку. Они тоже улыбались.

Том даже не был знаком с Ребеккой, но Эмме почему-то показалось, что радоваться её смерти они будут вместе. Она была зла на Ребекку, потому что так и не узнала от неё ничего полезного. И уже никогда не узнает. Она винила соседку не меньше всех остальных.

— Очень жаль. Всё-таки кот был членом семьи, — голос Тома развеял её фантазию.

Да что на него нашло такое? Не хватало ещё, чтобы он начал признаваться ей в любви. Хватит с неё на сегодня сюрпризов — Эмма ничего не ответила и повернулась на бок. Она всё ещё верила в силу зрительного контакта.

Глаза Тома в момент снова стали безжизненными: временное помутнение закончилось. Казалось, он тотчас же забыл, что у них когда-то был кот.

Когда Том вышел, Эмма почувствовала, как начали слипаться веки. Она пыталась бороться, но желание спать оказалось сильнее, чем голод. Даже шум, доносившийся с кухни, не стал препятствием на её пути в мир снов.

Она уснула, так и не раздевшись.

Глава 3

Эмма проснулась посреди ночи: экран на стене показал 3:42. С улицы не доносилось ни звука — тишину нарушало только тяжёлое дыхание Тома. Их личный маленький мирок казался в точности таким, каким он и должен был быть в это время — не хватало только какой-то маленькой, но очень важной детали. Словно художник забыл сделать заключительный мазок. Осознание пришло не сразу, но мгновенно накрыло Эмму волной адреналина. Она начала как в беспамятстве водить руками по кровати и только потом вспомнила, что кота в её жизни больше не было. К ней в одночасье вернулись все переживания и страхи прошедшего дня. Стены спальни закачались, и Эмма, как в замедленной съёмке, полетела сквозь крышу куда-то высоко, где было невозможно дышать, где было слышно только, как текла по венам кровь, где рождались и умирали бесчисленные звёзды и спешили куда-то огромные горящие кометы.

Падение с такой высоты оказалось болезненным, но вернуло Эмму в чувство. Она снова могла дышать, снова могла рассуждать трезво. В конце концов, ей было даровано то, о чём она могла только мечтать: время подумать в тишине.

Ей не хотелось бежать. Всё равно в своём жёлтом комбинезоне и без еды далеко бы она не ушла: с утра её бы нашли посреди дороги без сознания, а оказывать им такую услугу Эмма не собиралась. Да и куда она могла пойти? В лес, в котором и коту негде было спрятаться, или к Ребекке, в которой Эмма с каждой секундой сомневалась всё больше и больше? Смысла оттягивать неизбежное она не видела: от смерти не убежать.

Она вдруг осознала, что Том раздел и укрыл её перед тем, как лечь спать. От этой мысли ей стало ещё неприятнее находиться с этим человеком на одной кровати. Наверное, он после этого ещё и поцеловал её в плечо. Эмма поёжилась.

Она тихо встала и подошла к окну, но шторы не раздвинулись. Эмма никогда раньше не просыпалась в такое время и не догадывалась, что у штор тоже был режим. Она была лишней тут, в месте, которое раньше называла домом.

Эмма была уверена, что утром за ней придут. Глупо было полагать, что её странное поведение останется незамеченным. Жалкие остатки надежды исчезли вместе с котом. После этого её будущее уже не виделось светлым, после этого у неё вообще не осталось будущего.

Спустя полчаса в тишине ко всем неприятностям прибавилось ещё и знакомое жжение в животе. Выход напрашивался только один: в прошлый раз еда помогла унять боль. Эмма наощупь добралась до кухни, но очень быстро поняла, что в такое время там нельзя было даже попить воды. «Ночью Рабочий спит». И рабочие спали. Не шлялись по дому в поисках ответов, а спали, не видя снов.

Ей оставалось только попытаться снова уснуть. Эмма дошла до спальни, ударившись по пути о дверной косяк, и легла, скрестив руки на груди. В кровати было тепло, спокойное дыхание мужа усыпляло, но она ещё долго не могла сомкнуть глаз и смотрела в темноту, туда, где висел чёрный экран, пока её мысли пребывали где-то далеко. Там, где она никогда не была и никогда не побывает.

Эмма зевнула и повернулась на бок спиной к Тому. Веки оказались тяжелее, чем тревожные мысли, и она погрузилась в сон.

Во второй раз Эмма проснулась от звона посуды на кухне. На экране появились красные цифры: 7:55. Она протёрла глаза и убедилась: точно 7:55 — так поздно она ещё не просыпалась. Тома на кровати не было: он снова проснулся первым и уже заканчивал завтракать. Казалось, ему было абсолютно безразлично, опоздает его жена на работу или нет. Ей и самой это было безразлично.

Эмма накинула халат и пошла в ванную: есть ей не хотелось, несмотря на пропущенный накануне ужин, — ей хотелось хорошо выглядеть в последний рабочий день. После такого её желудок потерял всякую надежду увидеть еду ещё хоть раз на своём коротком веку.

За два дня Эмма похудела ещё больше: сквозь прозрачную кожу можно было увидеть тончайшие вены, о выступавшие скулы, казалось, можно было порезаться — но сильнее всего изменились глаза, в которых не осталось и доли былого запала. Собственный болезненный вид пугал её, хотя она и смирилась со своей судьбой. Эмма была готова встретиться со смертью, только представляла их встречу совсем иначе.

Слишком часто она стала думать об этом в последнее время.

Хлопнула дверь: Том ушёл на работу. Не попрощался, не подставил щёку под поцелуй и даже не поинтересовался, всё ли было в порядке. Эмму это успокоило: принять смерть гораздо проще, когда вы никому не нужны.

Она вышла из ванной и села на кровать, уставившись в стену. Окружавшие её краски как будто померкли, знакомые предметы из-за этого стали чужими.

Эмма достала из книги листок. Люди, смотревшие на неё оттуда, выглядели умиротворёнными и даже счастливыми. Их улыбки были искренними, а глаза казались совсем живыми, словно их хозяева в любой момент могли заговорить или выпрыгнуть из своего бумажного плена, но они, конечно, продолжали хранить молчание.

Чем дольше Эмма смотрела на них, тем больше вопросов у неё появлялось.

— Нет, сегодня я не умру, — её голос эхом разнёсся по пустой комнате. Она сама удивилась этой мысли: никаких гарантий на этот счёт у неё не было.

Никто до сих пор не пришёл за ней, а значит ей дали второй шанс. Эта наивная мысль пронзила её электрическим зарядом. Эмма вскочила с кровати и начала поспешно натягивать комбинезон: ни в коем случае нельзя было опоздать на автобус, она должна была оправдать ожидания тех, кто управлял её судьбой.

На ходу застегивая куртку, Эмма выбежала из дома и успела запрыгнуть в автобус в самый последний момент. За её спиной беззвучно сомкнулись автоматические двери, чуть не зажевав края её одежды. Первое на сегодня испытание она прошла.

По лицу Ребекки в этот момент пробежала тень испуга, но никто этого не заметил.

На следующей остановке к Эмме подсела темнокожая женщина с глазами янтарного цвета. К сожалению, это была единственная её отличительная черта. Всю дорогу она говорила о своём муже и о том, как тот забавно храпел, — Эмма смотрела попутчице прямо в глаза, но не могла разобрать ни одного слова, как будто её уши были плотно зажаты.

Её мысли были заняты другим: усилившимся чувством голода, который растекался по её органам жгучим огнём. Эмма думала только о том, как бы не упасть в обморок посреди рабочего дня и дотянуть хотя бы до обеда. Глупо было отказываться от еды, устраивать этот бессмысленный протест против собственного здоровья, но поняла она это слишком поздно.

Автобус бесшумно остановился. За два дня рабочая зона заметно изменилась: виднелись только редкие скопления грузов возле оградительной ленты. Эмма знала, что это было лишь начало: на следующий день им предстояло убирать грузы внутри зданий, постоянно ходить вверх-вниз по лестницам, чтобы вечером валиться с ног от усталости. Обычно на одну зону уходило не меньше двух недель.

Эмма как бы ненароком окинула взглядом наблюдателей, но те по-прежнему никак не выделяли её из общей массы рабочих. Может, кот и правда просто сбежал. Голос здравого смысла пытался отрицать, что коту было под силу открывать двери, но Эмма его не слушала и всё больше верила в собственные нелепые объяснения. На воле кот был в безопасности, там он был в состоянии найти себе нормальную еду, у него была сотня причин уйти. В этих жалких попытках обмануть саму себя она находила успокоение.

Эмма не могла поверить, что прошло всего два дня с тех пор, как она нашла перевернувший жизнь листок, и ещё меньше — с исчезновения кота. Она вдруг почувствовала, как что-то мягкое коснулось её ноги, и безумная мысль молнией пронеслась в её голове, но там ничего, кроме голой земли, не оказалось. Её глаза намокли, а в горле что-то сжалось. Улыбаться стало невыносимо.

Она наклонилась, чтобы вытереть слёзы и поднять очередной груз, и услышала, как кто-то наклонился рядом с ней.

— Не смотри на меня, продолжай заниматься делом, — голос Ребекки был спокойным.

Эмма послушно опустила голову ещё ниже и начала укладывать груз в тележку, делая вид, что тот был неподъёмно тяжёлым.

— Хочешь найти ответы — откажись от еды на сутки, — эти слова, казалось, дались Ребекке с большим трудом. — И не пытайся говорить со мной, пока я сама не подойду к тебе: это слишком опасно.

— Но я… — Эмма не успела закончить: Ребекка уже шагала в направлении грузовиков.

Эмма сразу почувствовала нестерпимый голод ещё сильнее: узел в животе становился туже с каждым поднятым грузом. Не есть целые сутки? Это звучало безумно. И как это могло помочь ей найти ответы? Слова Ребекки только добавили ещё больше вопросов. Зачем вообще это могло быть нужно? До этого таинственные послания Ребекки ещё можно было попробовать объяснить логически, но это… Это могла быть ещё одна проверка на стойкость, однако Эмма с трудом верила в это объяснение. Простые объяснения давно утратили свою силу.

Эмма решила довериться соседке в последний раз.

Рабочие ходили, гордо выпрямив спины, а Эмма делала всё возможное, чтобы не стать одним из грузов. В тот день что-то в них отталкивало её, что-то неуловимое и почти неощутимое. Они как-то изменились со вчерашнего дня, как будто обрели более чёткие очертания… Эмма отгоняла эти мысли подальше.

Ещё сложнее было не думать о предстоявшем обеде. Что делать со своей порцией, она пока не решила. Незаметно вылить куда-нибудь или просто не брать порцию, чтобы не было соблазна? А может, съесть этот несчастный суп и наплевать на указание Ребекки? Чем ближе был обеденный перерыв, тем больше она склонялась к последнему варианту, тем слабее становилась жажда ответов.

За обедом Эмма терпеливо дождалась своей очереди и подошла к дежурному наблюдателю за порцией супа. Как назло, именно в тот день похлёбка была горячей и даже приятно пахла. Соблазн был слишком велик. Вряд ли одна ложка супа могла навредить. Одна маленькая ложка такого горячего и такого ароматного супа…

Эмма уже подносила наполненную до краёв ложку ко рту, когда напротив неё села Ребекка, чей взгляд был наполнен нежностью и надеждой. К своей порции супа соседка даже не притронулась. Это испытание они проходили вместе. Эмма стыдливо опустила ложку. Один только взгляд Ребекки обладал удивительной властью над ней — она не могла противостоять силе этих карих глаз. Эмма снова поверила, что всё это было не простой проверкой или глупым розыгрышем, а чем-то большим, чем-то глобальным.

Свои порции супа они с Ребеккой, не произнеся ни слова, незаметно вылили, когда рабочие начали расходиться. Ничего ещё в этой жизни не давалось Эмме с таким трудом: она словно вылила вместе с супом свои последние силы — и даже присутствие Ребекки не помогало. От одной мысли о предстоявшей работе ей становилось дурно.

Когда они остались в шатре вдвоём, Ребекка положила руку Эмме на плечо и произнесла почти неслышно:

— Ещё чуть-чуть, скоро всё это закончится. Ты должна поверить, Эмма.

А потом Ребекка ушла, оставив Эмму наедине с её верой, от которой снова зависела вся её жизнь. Она верила — только сама не знала, во что.

Эмма подкатила тележку к лежащему в отдалении грузу и прислонилась спиной к гладкой стене одного из заброшенных домов. Она заставляла себя продолжать дышать, но даже это было выше её сил — её тело медленно сползло на твёрдую землю. Скоро всё это должно было закончиться. Радовало только, что кот успел убежать до того, как это случится. Эмма закрыла глаза и принялась считать оставшиеся у неё секунды.

Перед ней вдруг простёрлось бескрайнее синее море. Она чувствовала, как лёгкий бриз играл её волосами, как шуршал под ногами мягкий песок, как чуть быстрее, чем нужно, стучало от радости её сердце. Она повернула голову: рядом с ней стоял Том, которого она снова безумно любила, и держал на руках их маленького сына. Они заразительно смеялись над шуткой, которую она уже не помнила. Эмма не была уверена, но, похоже, это и было счастье. Смерть оказалась ничуть не страшной.

Чья-то тень скрыла солнце, и Эмма очнулась. Приторно-сладкий мираж мгновенно испарился, оставив только неприятную сухость на кончике языка.

— Пора? — прошептала она, поднимая глаза.

— Пора, — Ребекка, как луч света в пасмурный день, протягивала ей руку в жёлтой перчатке. Её лицо украшала улыбка — настоящая улыбка, с ямочками на щеках и едва видневшимися из-под губ передними зубами.

Следующий груз они подняли вместе, а потом в четыре руки загрузили его в тележку и плечом к плечу зашагали к грузовику. Ребекке как-то удалось поделиться с Эммой частью своей неиссякаемой энергии, и даже чувство голода ненадолго отступило.

Без Ребекки Эмма не протянула бы до вечера — без Ребекки ей и не пришлось бы протягивать до вечера, и это противоречие не давало ей покоя. Она была счастлива наконец увидеть приближавшийся автобус.

К концу рабочего дня все краски ушли из мира. Эмма плыла по рабочей зоне, как привидение. Что-то внутри неё было настроено решительно против голодной забастовки и продолжало безжалостно выжимать из неё все соки. Никаких ответов она так и не нашла, хотя условие Ребекки выполнила уже давно. Вместо этого она получила лишь ещё одну порцию вопросов.

Перед тем как сесть в автобус, Эмма окинула рабочую зону беглым взглядом и увидела вдали остатки грузов. Что-то с ними было не так, но с такого расстояния невозможно было сказать наверняка, не было ли это всего лишь игрой обманчивого сумеречного света. Это что-то пугало и отталкивало её. Чем дольше Эмма вглядывалась в неизвестность, тем меньше ей хотелось узнавать, что там скрывалось. Неужели там и были сокрыты ответы?

Когда автобус выехал на грунтовую дорогу и поехал вдоль оградительной линии, Эмма, как завороженная, не могла оторвать взгляд от пейзажа за окном, на её глазах грузы принимали своё истинное обличье. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать, но всё равно вскрикнула, привлёкши всеобщее внимание. Она не могла поверить своим глазам. Нет, это не могло быть правдой. Ей это только мерещилось из-за голода и усталости. Эмма протёрла глаза руками, но видения никуда не делись. В этот раз обмануть себя не удалось. Всё это было взаправду: по рабочей зоне были в беспорядке разбросаны человеческие тела… Мужские, женские, детские — пожёванные временем, облезлые человеческие тела.

Эмма сидела, как в тумане, и продолжала тупо смотреть на мир, с которого без предупреждения сорвали занавес, на мир, который обнажил своё уродливое нутро. Она слышала, как билось её сердце, и стучали от дрожи зубы. Миллионы вопросов роились в её голове — ни на один из них она не могла найти вразумительный ответ.

Даже тогда, когда Эмма физически не могла видеть происходившее в рабочей зоне, перед её глазами снова возникли серые переплетения рук, лица без глаз, детские безжизненные тела… Эмма откинулась на спинку сидения и закрыла глаза. Там, за собственными веками, она была в безопасности. Стоило ей открыть глаза, и мир бы тотчас же рухнул.

Но мир не рухнул. Только соседка больше не улыбалась, но и этого было достаточно. Все, кого Эмма могла видеть со своего места, сидели молча и смотрели на неё огромными глазами. Никогда Эмма не видела их такими. Неужели и они увидели? Нет, ничего они не увидели. Через минуту временное помутнение уже прошло и работницы снова заулыбались. Они улыбались, а руки их были по локоть в крови.

Ребекка обманула её: никаких ответов Эмма не нашла, а вопросов, жестоких и вселяющих страх, стало только больше. Она сжала кулаки и уставилась в окно, почти не моргая, лишь бы не видеть эти образы. Но избавиться от них было невозможно.

Да, это действительно были человеческие трупы, а не фантазия её изголодавшегося мозга. Эмма была уверена в этом. И Ребекку она обвинила поспешно: всё-таки на один вопрос она ответ нашла. Один ответ взамен на свору вопросов: теперь она знала, что за грузы она таскала всю свою жизнь. Эмму передёрнуло. После этого открытия она не могла спокойно смотреть на свои руки. Даже через перчатки она видела на них кровь, запекавшуюся там двадцать лет.

Эмма не заметила, как автобус въехал в её район. Место, где она прожила всю свою жизнь, теперь вызывало у неё только отвращение. Это было место, где её без малейших зазрений совести травили какой-то дрянью на протяжении долгих лет, где люди со счастливыми лицами смывали кровь со своих рук.

Когда автобус остановился у дома Эммы, она выпрыгнула из салона так быстро, как только могла: ей хотелось поскорее сорвать с себя эту одежду и принять горячий душ. Ребекка уже ждала её на улице, делая вид, что завязывает шнурки.

— Прости, что не предупредила, — Ребекка часто дышала и говорила очень быстро. — Я хотела сделать это завтра, хоть как-то подготовить тебя к этому зрелищу… — в тот момент Эмма поняла, что Ребекка с самого начала знала, что из себя представляли грузы. — Я не думала, что это сработает так скоро.

— Я пыталась сказать тебе, — Эмма наконец услышала от соседки слова без скрытых смыслов, — но ты ушла слишком быстро.

— Да, и за это прости, — она сделала паузу и отдышалась. — Я не хотела подвергать ни тебя, ни себя опасности: любая мелочь могла всё разрушить, — Ребекка понизила голос. — Теперь ты понимаешь, чем занималась всю жизнь? Без понимания этого двигаться дальше ты не могла.

— Занималась? А ты разве нет? — Эмма попыталась найти в памяти упоминание о Ребекке хотя бы месячной давности, но безуспешно. Её память будто обрывалась в какой-то момент прошлого, доступа к первым главам собственной истории у неё не было.

— Всему своё время, — Ребекка загадочно улыбнулась. Эмма заметила, как подёргивался в этот момент её левый глаз. — И ещё одно: не закрывай сегодня дверь на ключ: ночью к тебе придут. Ничего не бойся и делай всё, что тебе скажут, иначе эта наша встреча станет последней.

Ребекке было не впервой отдавать приказы. Эмме показалось, что соседка даже как будто стала выше во время последней фразы.

— Хорошо, — Эмма, как маленькое дитя, была готова выполнить любое поручение Ребекки и пойти за той куда угодно. Она бы вцепилась в её комбинезон руками и не отпускала бы никогда.

— Тогда спокойной ночи, — у Ребекки была странная привычка уходить, не дождавшись ответа.

— Спокойной ночи, — сказала Эмма самой себе, наблюдая за тем, как Ребекка закрывала дверь своего дома.

Как давно никто не желал ей спокойной ночи. На секунду на душе стало тепло и уютно. На секунду даже на улице потеплело. Но только на секунду.

Эмма зашла в дом и села на пол у самого порога, прислонившись спиной к стене. От переизбытка чувств она не могла дышать, но не давала эмоциям взять верх: надеялась, что у неё ещё будет время поплакать.

Эмма закрыла лицо руками, но в то же мгновение резко их отбросила. Собственные руки были ей омерзительны: от них разило смертью и гнилью. И как она раньше не чувствовала этот запах? Эмма стиснула зубы и посмотрела невидящим взглядом на стену перед собой: она не узнавала этот цвет, эти узоры на обоях, не узнавала собственный дом… Её лицо перекосило от злости, злости на саму себя и на тех, кто превратил её в безвольную куклу.

Эмма просидела бы в коридоре до самой ночи, но Том не должен был увидеть её в таком состоянии — надо было подниматься и приводить себя в порядок. Еле волоча ноги, она дошла до ванной и начала отмывать руки от многолетнего слоя грязи: до боли и красноты натёрла каждую мочалкой, но даже после этого не могла спокойно смотреть на свои ладони, которые, как назло, так и норовили оказаться прямо перед её лицом.

— Ты никого не убивала, — напомнила она отражению в зеркале, и то тактично промолчало в ответ.

На кухне Эмма собиралась включить чайник, но вместо этого свалилась на стул и начала изучать узоры на стенах. В кастрюле на плите заурчала вода. Ничто в этой комнате не напоминало о том страшном преступлении, частью которого она, сама того не подозревая, стала. Тогда весь мир ограничивался стенами их маленькой кухни, и в этом мире было комфортно. Эмма хотела бы остаться там навсегда, забыв про голод и боль.

Но голод и боль имели другое мнение на этот счёт и напомнили о себе сами. В животе снова разгорался пожар, и в этот раз простое самовнушение уже не помогало. Решение проблемы возникло прямо перед глазами Эммы: она схватила стоявший на столе стакан с водой и принялась жадно пить, как будто кто-то мог в любую секунду забрать у неё это сокровище. Прохладная жидкость возымела невероятное действие: желудок попался на уловку и буря внутри него поутихла. Эмма была довольна собой: было приятно сделать хоть что-то без указаний Ребекки, своими силами.

Не сразу она поняла, какую ошибку только что допустила. Крик застыл у неё в гортани: одним своим шагом она в мгновение разрушила всё. В ту ж минуту она почувствовала, как мутнел её рассудок, как угасала в ней способность мыслить, как утекало из головы всё ненужное и лишнее, как пробуждалась после недолго сна слепая животная покорность. Неужели это могло подействовать так быстро?

Эмма прыгнула в это болото добровольно, и рядом не было решительно никого, кто подал бы ей руку помощи. Ей впервые нужно было самой спасать себя. От напряжения её голова, казалось, вздулась. У неё оставались считанные минуты до точки невозврата. К тому моменту Эмма уже не помнила, что в её жизни когда-то присутствовал человек по имени Ребекка.

Одна единственная идея маячила на горизонте: Эмма, хватаясь за остатки сознания, как за спасительный круг, на четвереньках доползла до уборной, наклонилась над унитазом и засунула два пальца в рот так глубоко, как могла. Рефлексы работали исправно: поток мутной воды вперемешку с кровью и желудочным соком хлынул из неё и продолжался, пока Эмма не была опустошена окончательно. Она обнимала унитаз и смеялась: сработало, спасена. Самое сложное осталось позади.

Входная дверь открылась неожиданно и с тихим скрипом. До ночи было ещё далеко, и Эмма резко встала, сжав кулаки. Она была готова драться насмерть, кто бы ни стоял за этой дверью. Голос Тома вернул её в реальность. Всего лишь муж вернулся с работы, а она чуть не набросилась на него с кулаками. Нервная система стала ни к чёрту.

Прежде чем выйти из ванной, Эмма обрызнула лицо холодной водой и натянула улыбку. Эту маску она надевала в последний раз. Том стоял в коридоре и улыбался всё так же отталкивающе, но Эмма уже не винила его в этом: яд по-прежнему тёк по его венам и отравлял его разум. Он был лишь жертвой.

Том обнял её, и мурашки пробежали по её плечам. Эти руки, покрытые толстым слоем крови и грязи, и пустые глаза… Она больше не могла находиться рядом с ним, ни с кем из них. Все рабочие были смертельным оружием в руках незримого палача, и это пугало Эмму ещё больше. Она не хотела жить в постоянном страхе, оглядываться на каждый шорох и проверять, не тянулись ли эти руки в жёлтых перчатках к её шее.

Том незаметно управился со своей порцией и жадно смотрел на тарелку Эммы.

— Можешь взять, я неголодна, — именно этого она и дожидалась.

— А как же?.. — было видно, что мысленно он уже поедал её порцию и этот вопрос задал лишь для приличия.

— Я хорошо поела за обедом, не переживай, — врать Эмме понравилось.

Том ничего не ответил и взял её тарелку. Он и не переживал.

Эмма даже завидовала ему в этот момент. Ни о чём не волновался, ни о чём не догадывался, и в его голове с каждой секундой по экспоненте не росло количество вопросов, в то время как количество ответов на них стабильно стремилось к нулю.

После ужина Том пошёл в душ, а она подошла к входной двери и повернула ключ, стараясь не дышать, хотя из-за шума воды Том не услышал бы и стрельбу в соседнем доме. Чрезмерной осторожностью Эмма заразилась от Ребекки.

Теперь она боялась только того, что силы могли покинуть её в самый ответственный момент, она могла просто не проснуться в нужное время и упустить из-за этого свой единственный шанс.

Эмма сложила одежду на пол возле тумбочки, чтобы ночью не тратить времени на поиски, и легла на спину. Лампа светила ей прямо в лицо, но она не отворачивалась, несмотря на жжение в глазах. Пока она что-то чувствовала, она могла быть уверена, что всё ещё существовала.

Том вышел из ванной через пятнадцать минут, улыбнулся себе под нос и, подойдя вплотную к кровати, скинул на пол полотенце, под которым ничего не было. В его глазах горело неудержимое животное желание. Эмма не успела даже дёрнуться в сторону: он схватил её за ноги и резко притянул к краю кровати. В ту же секунду она ощутила его внутри. Он сделал то, чего так давно добивался, без ненужных прелюдий. Он и не думал спрашивать. Он словно почувствовал, что больше такой возможности у него никогда не будет.

Эмма почти уснула к тому моменту: сил сопротивляться у неё не осталось. Она не могла даже сказать что-то, не то что закричать или попробовать вырваться. Её тело сотрясалось от потусторонних ритмичных толчков, и ей оставалось лишь мысленно проклинать этого человека, навалившегося на неё всеми килограммами своего веса. Когда его руки коснулись её лица, когда его длинные пальцы оказались у неё во рту, внутри неё надломилось что-то очень хрупкое и ценное.

Всё это время Том не переставал улыбаться и тяжело дышать. Её молчание он принял за покорное согласие.

К счастью, если счастье вообще ещё существовало в этом мире, продлилось это недолго. Том отдал ей последний супружеский долг и свалился на кровати рядом с ней с таким видом, словно только что завершил марафон. Его гладкая грудь вздымалась и блестела от пота. Он с силой сжал руку Эммы, так, что она ощутила пульсацию его вен. В тот вечер Том оставил в ней частичку себя.

Он уснул почти сразу, и в комнате погас свет. Лампы чувствовали, что живым в доме в тот момент был только Том. А Эмма чувствовала, как две неуверенные слезы потекли по её лицу. Всё тело изнывало, и она поняла, что уснуть у неё уже не получится.

В темноте минуты превращались в часы, а часы — в годы. Эмме казалось, что она медленно умирала, превращалась в бесформенную жижу и просачивалась сквозь матрас прямиком в ад. Голод жёг её изнутри, а снаружи по всему телу горели отметины от рук мужа. Желудок будто выворачивали наизнанку. Может быть, она это заслужила. И дёрнул её чёрт взять кота домой, поднять этот проклятый листок, променять сытую спокойную жизнь… На что? На боль и страх?

Что ждало её там, за порогом дома? Что приготовила ей судьба? У неё не было ни одной догадки. Мир был полон самых разных вещей, как отвратительных, так и прекрасных: она убедилась в этом сама — какие встретятся ей, когда она сделает шаг за территорию зоны комфорта? С чего она вообще взяла, что у неё получится сделать этот самый шаг? От этих мыслей ей стало ещё хуже. Эмма не чувствовала своих ног. Она надеялась только на чудо и молила время, чтобы то просто продолжало идти, дотянуло хотя бы до утра, до завтрака… Она была бы рада даже творожной запеканке.

Эмма вздрагивала при любом шорохе. Вытерпеть это было мучительно. Она уже не ждала прихода Ребекки, а хотела просто пережить эту ночь.

Она боялась уснуть и не проснуться и поэтому не закрывала глаза, которые так и не привыкли к темноте. Может, она уже давно умерла и просто ещё не поняла этого: собственные чувства не вызывали у неё доверия. Эмма подняла руку, и экран на стене нехотя показал 1:32, убедив её: она ещё была жива. Полвторого ночи: прошло всего полтора часа… Она бы заплакала, но сил не было даже на это.

Эмма догадывалась, что дело было не только в голоде. Тот, кто подмешивал отраву ей в еду все эти годы, явно должен был предусмотреть такой исход. Может, ей и не суждено было дожить до завтра. Может, Ребекка знала это и шутки ради приговорила её к мучительной смерти. Сколько раз она сомневалась в соседке и та в итоге доказывала обратное? Эмме оставалось только надеяться и ждать.

Перед её глазами появилась тарелка с жидким супом, который она бездумно вылила днём, и в этот раз сдержать слёзы у Эммы не получилось. Тихие всхлипывания эхом отражались от стен и потолка и наполняли комнату тоской.

Прошёл ещё час, она снова подняла руку: 1:48. Всего пятнадцать минут? Это не могло быть правдой. Наверное, даже экран отвернулся от неё — другого объяснения Эмма найти не могла. Рука Тома в этот момент опустилась на её живот: он сопел, как невинный младенец, и улыбался даже во сне. Эмма чуть не взвыла от отвращения, но пересилила себя и неловким движением скинула руку мужа со своего тела.

Тогда она пообещала себе, что через час уйдёт отсюда сама. Уползёт в крайнем случае. И не имело значения куда. Не могла она оставаться здесь, рядом с этим человеком, в этом доме, в этом мире… Интересно, что сейчас делал кот? Наверное, охотился на летучих мышей в лесу. Или на летучих мышей охотились только летучие коты? Мысли спутались окончательно.

Так она пролежала чуть меньше вечности, пока тихий скрежет двери не вывел её из транса. У Эммы замерло сердце. Ребекка? В коридоре послышались осторожные шаги: соседка сразу прошла на кухню, даже не заглянув в их спальню. Наверное, не хотела разбудить Тома.

Это был момент истины. Сейчас или никогда. Эмма поднялась на кровати, и каждый сустав в её теле застонал, каждый нерв накалился. Боль всё ещё была доказательством жизни, а не предвестником смерти. Эмма встала на ватные ноги, затем аккуратно достала из книги многострадальный листок, тайну которого ей только предстояло узнать, и сделала шаг к двери. Рука Тома в это время опустилась на то место, где только что лежала его жена, он пробормотал что-то невнятное и повернулся на другой бок. На пару секунд Эмма перестала дышать. Она была готова задушить мужа голыми руками, но не дать ему всё испортить.

Опираясь на стену, Эмма дошла до кухни. В дальнем углу комнаты виднелись очертания фигуры в капюшоне: Ребекка как-то обошла датчики движения и сидела теперь в полной тишине. Она молчала. Кухня была наполнена неопределённостью, даже воздух там был чужим. Эмма почувствовала неладное слишком поздно: свет загорелся, и она в страхе отпрыгнула к двери. Лица этого человека по-прежнему не было видно, но это точно была не Ребекка: в куртке такого размера могло поместиться три Ребекки. Неужели… Всё-таки незримый палач добрался до неё раньше, пришёл сейчас, когда спасение было так близко… В следующую секунду Эмма схватила со стола стакан и без колебаний разбила его о стену: теперь у неё было оружие. Слишком долго этот человек отравлял её жизнь: она планировала забрать его на тот свет с собой и выжидала, как львица, сверкая глазами. Предчувствие мести опьяняло её.

Ночной пришелец не шелохнулся. Между ними повисла зыбкая тишина, которую никто не хотел нарушать: никто не хотел нападать первым. Через минуту Эмма уже жалела, что выбрала такой путь: никаких шансов у неё в этом бою не было — надо было просто с улыбкой на лице шагнуть в это болото и остаться в нём навсегда.

Вдруг у незнакомца в руках загорелся маленький огонёк, осветивший нижнюю часть его лица, которая была покрыта густой чёрной бородой: наблюдательской маски на нём не было. Попытка втереться в доверие? Он начал искать что-то в карманах своей куртки и через мгновение вытащил оттуда маленький свёрток. Эмма крепче сжала смертоносный осколок.

— Возьми, — сказал он сухо, бросив свёрток на стол.

Эмма не дрогнула. Дрожало только стекло в её руках.

— Возьми, — повторил он уже мягче, — Ребекка сказала, что тебе нужно поесть.

Эмма посмотрела на ночного гостя уже не так холодно: его голос совсем не был похож на голос страшного убийцы. От него вообще исходило удивительное тепло. Может, его прислала Ребекка? Она никогда не говорила, что придёт этой ночью сама, но могла хотя бы предупредить, что замещать её будет огромный бородатый мужчина. Страх в глазах Эммы постепенно угасал.

Не опуская осколок, она одной рукой развернула свёрток — внутри действительно лежал кусок хлеба. Эмма не заметила, как он оказался у неё во рту. Изголодавшаяся и обессилевшая, она в тот момент и не думала о том, что в тесто могли подмешать яд, о том, можно ли было доверять сидевшему перед ней человеку, — голод перекрывал все остальные чувства. Хлеб был твёрдым, как камень, и пахнул старостью, — ничего вкуснее она никогда не ела.

Как приятно было жевать, чувствовать во рту пищу, глотать. У неё снова, как по волшебству, появились не только силы, но и желание жить дальше. На её глазах мир наполнялся надеждой.

Эмма расправилась с куском хлеба слишком быстро и теперь жадно смотрела на своего спасителя, ожидая подачки, как животное в зоопарке: не мог же он прийти с одним только куском хлеба. Минуты шли, а добавка на столе всё не появлялась. Похоже, запасы в карманах у незнакомца и правда подошли к концу. Эмма смиренно сглотнула: сытой жизни ей никто не обещал.

— Вот, оденься, — на столе образовалась стопка одежды. Эмма успела забыть, что этот человек пришёл сюда не для того, чтобы её кормить.

Она чувствовала, как бородач сверлил её взглядом из-под капюшона, и только тогда осознала, что все пять минут на кухне провела в одном нижнем белье. Полуголая лысая женщина, у которой текут слюни при виде зачерствевшего куска хлеба и которая бьёт стаканы при виде незнакомцев. Ради неё этот человек был здесь. Странно, что он вытерпел так долго.

Эмме было на удивление весело: вся эта ситуация была слишком неправдоподобной, чтобы оказаться реальностью. Слишком быстро её жизнь выворачивалась наизнанку и менялась до неузнаваемости — в настоящем мире так не бывает. Вероятно, она всё ещё спала, а во сне можно было не бояться ни последствий, ни мнений других людей.

На столе лежали чёрные спортивные штаны и кофта, цвет которой в темноте нельзя было разобрать. Одежда пахла сыростью, но на это Эмма не обращала внимания: она была счастлива впервые надеть хоть что-то помимо своей старой униформы, которая пахла только смертью. Новая одежда была ознаменованием новой жизни.

— Ботинки пока бери свои, — друг Ребекки был ещё более немногословен, чем она сама.

После этой фразы он встал и направился к выходу, не сказав больше ничего. Эмма покорно пошла за ним, как будто они были связаны невидимой, но очень прочной нитью. Одежда была ей чуть велика, но жаловаться, судя по всему, было бесполезно: гардероб её ночной посетитель с собой не притащил.

В слабом лунном свете, проникавшем в коридор через открытую дверь, Эмма наконец смогла разглядеть его. Мужчина был по-настоящему исполинского размера, и даже через объёмную куртку виднелись всевозможные мышцы, покрывавшие его могучее тело. Эмме было удивительно комфортно рядом с ним: своим молчаливым спокойствием он напоминал ей кота. За его спиной она была в безопасности.

Жаль, что кот не дождался всего пару дней, — сейчас Эмма взяла бы его с собой, понесла бы его на руках, разделила бы с ним свой кусок хлеба и свою радость… Кот был единственной частью её прошлого, которую она не хотела сжечь.

Бородач ждал у двери, пока она обувалась. Терять время этот человек явно не любил: нервно перебирал руками, держа их то у груди, то по швам, то за спиной, и постоянно бросал взгляд на своё запястье. Эмма была слишком возбуждена, чтобы придавать этому значение. Всё равно без неё он не уйдет, иначе не приходил бы совсем.

Эти двое, потерявшаяся и нашедший, наконец, показались на улице, за ними с глухим стуком закрылась дверь — дверь в прошлое. Эмма надеялась, что ей больше никогда не придётся её открыть. Впервые она появилась на улице без парика, предстала перед миром в своём настоящем обличье. Тёплый ночной ветер нежно коснулся её лица. Эмма посмотрела на пустую дорогу и улыбнулась: впервые за долгое время она делала это искренне. Два дня страданий подошли к концу.

Она посмотрела на дом напротив и неуклюже махнула рукой тому, кто наблюдал за ней из тени: Эмма была уверена, что Ребекка следила за каждым их шагом, несмотря на задвинутые шторы. Соседка не могла пустить всё на самотёк.

Здоровяк издал звук, больше походивший на уханье совы, чем на человеческую речь, и пошёл в сторону леса, не оборачиваясь. Эмма в последний раз взглянула на свой дом, но ничто внутри неё не дрогнуло, и это было неопровержимым доказательством, что время пришло. Это место больше ничего для неё не значило. Это место она покидала навсегда. Дальше — только вперёд.

Из-за непроглядных стен её провожали полные материнской любви карие глаза.

Эмма поравнялась со своим спутником, когда на горизонте уже показался знакомый лес: один его шаг стоил ей трёх. Она едва поспевала за ним и очень скоро снова отстала. Ей предстояла не лёгкая вечерняя прогулка. Прошлое не хотело отпускать её так просто и липкими щупальцами тянуло назад.

Её колени заныли ещё в самом начале пути, но это было ещё полбеды: с каждым шагом становилось всё тяжелее дышать. До этой ночи Эмма и представить не могла, насколько она была слабой. Она ведь выдерживала целый рабочий день на ногах, куда делась вся её выносливость?

Ещё тяжелее было идти молча, когда ответы были буквально в метре от неё. Бородачу точно было о чём рассказать, но заговорить Эмма не решалась. Она не знала, с чего начать, боялась сказать глупость и показаться наивной дурой. Она не знала даже имени этого человека.

Начинало светать, когда они, наконец, вошли в лес. В свете восходящего солнца он выглядел ещё таинственнее. Бесконечно длинные тени деревьев тянулись до самого горизонта и манили путников за собой. По земле клубилась и заметала их следы невесомая дымка. Только сонный ветер недовольно гудел, встречая на своём пути незваных гостей.

Эмма впервые видела этот мир вблизи. В каждом дереве она находила что-то новое, будь то трещина в коре или причудливые корни, выглядывавшие из-под земли. Молчаливые хранители леса на короткое время забрали у неё усталость. Ей хотелось прыгать от счастья и прикоснуться к каждому из них, но её провожатый не давал ей остановиться ни на мгновение. Наверное, его можно было понять: молодой лес просматривался насквозь, а они отошли от дороги всего на пару километров. К тому же небо в тот день было предательски чистым.

Прилив сил оказался лишь иллюзией: бившая ключом энергия постепенно улетучилась. Снова Эмма почувствовала тяжесть и жжение в груди, желудок начал недовольно ворчать, а голова закружилась. Когда её спутник делал очередной поворот, она молила безымянных богов, чтобы тот оказался последним, но её молитвы оставались неуслышанными. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего, похожего на дом, или хижину, или хотя бы берлогу. Эмма отчаялась.

Наверное, обладая настолько широкой спиной, здоровяк мог бы понести её на руках, но попросить о таком у Эммы язык бы не повернулся. Этот человек и так сделал для неё слишком многое.

«Я дойду, я справлюсь, я смогу», — убеждала она себя, но получалось неубедительно. Деревья у неё в глазах задвоились и поплыли.

Ещё один поворот, и сил идти не осталось совсем. Эмма опёрлась спиной о ближайшее дерево, и сказала так громко, как могла, — едва слышным шёпотом:

— Стойте… Пожалуйста…

В этот момент ноги подвели её, и она упала на землю, покрытую опавшими сосновыми иголками. Последним, что она увидела перед погружением во тьму, были исполинские руки, тянувшиеся к ней, и испуганные голубые глаза.

Глава 4

Эмма почувствовала на лице что-то холодное, в ту же секунду в её полуоткрытый рот попали капли воды. Маленькие и несущие жизнь.

Она открыла глаза и увидела только белую ткань, через которую пробивался тусклый жёлтый свет. Откуда-то доносились мужские голоса.

— … одна из кукол? О ней говорила Ребекка? — этот высокий голос Эмма раньше не слышала.

— Не называй её так, — прогудел знакомый бас.

— Ребекку не называть Ребеккой? — обладатель этого голоса засмеялся. Эмме этот человек заранее не понравился.

— Ты меня понял, — после этих слов послышались приближавшиеся шаги.

В комнате, где лежала Эмма, пахло спиртом, табачным дымом и затхлостью. Она никогда до этого не имела дела ни со спиртом, ни с табачным дымом, но была уверена, что это были именно они. Когда открылась дверь, ко всем прочим запахам добавился запах пота.

Эмма пошевелилась, чтобы показать, что она была в сознании, и протянула руку к тряпке у себя на лице, но её остановили аккуратным прикосновением.

— Не стоит, ты ещё слишком слаба, — это был её ночной знакомый. Он стоял совсем рядом с ней и старался говорить настолько мягко, насколько это было возможно.

— Нет, всё в порядке, правда, — Эмма вызволила руку из его ладони, убрала с лица ткань и сразу зажмурилась от яркого света.

Раздался тяжёлый вздох.

Эмма медленно открыла глаза и увидела рядом с кроватью, если это сооружение из коробок можно было так назвать, того, чьё лицо ей так и не довелось рассмотреть в их первую встречу. Никогда она не видела таких голубых глаз, столь выразительных на фоне густых чёрных волос, которые, казалось, покрывали всю нижнюю половину его лица. Он выглядел уставшим, хоть и старался бодриться.

— Люди, у которых всё в порядке, не падают в обморок, — его бас приятно разливался по комнате и пьянил, предметы вокруг начали расплываться.

Эмма почувствовала, как неведомые силы снова медленно, но верно утягивали её в царство Морфея, и мир вокруг начал блекнуть, пока не исчез совсем. Она действительно была слишком слаба.

Бородач аккуратно поправил на ней одеяло и вышел из комнаты, оставив Эмму наедине со сновидениями.

Серые тонкие пальцы тянутся к ней, как змеи, а Эмма всё бежит. Она пытается кричать, звать на помощь, но голос покинул её: изо рта вырывается только жуткий хрип.

Со всех сторон её окружают знакомые дома: её родной район, над которым время поиздевалось особенно жестоко. Газон вдоль домов пожух и пожелтел, все стёкла были разбиты, а асфальт покрылся паутиной трещин. В воздухе витают снежинки из пепла и тишина. Этим местом правят мёртвые.

Эмма оборачивается: безжизненные руки не отстают. Она продолжает бежать, чувствуя, как её плеч касается что-то холодное. Она бежит в свой дом. Она спрячется там, заставит окна мебелью, спасётся. Ещё чуть-чуть.

Мимо неё пролетает и уносится прочь чёрная птица.

Вот и их дом, стоит там же, где и должен. Эмма делает последний рывок. Дверь открывается перед её носом: на пороге улыбается Том серо-зелёного цвета. Его глазницы пустуют. Из его горла вырывается режущий крик…

Эмма резко поднялась на кровати и отдышалась: мир был таким же, как и всегда. Сознание постепенно возвращалось на место. Никакие руки к ней не тянулись. Только её ночной спаситель, стоявший в дверном проёме со стаканом воды, смотрел на неё с беспокойством — наверное, она кричала во сне. Эмма попыталась улыбнуться, но губы ей не повиновались. Бородач улыбнулся за них обоих и подал ей стакан: вода была удивительно вкусной.

— Приснился кошмар? — его голос обладал уникальными свойствами: залечивал самые глубокие раны.

Эмма кивнула, не отрываясь от стакана, и огляделась: комната была завалена разнообразными вещами и больше походила на бюро находок, чем на спальню. На книжных полках вдоль стен стояло всё, кроме книг: ржавый чайник, консервные банки, шахматная доска, пожелтевшие газеты, дырявая каска, пустые стеклянные бутылки, какие-то приборы, о предназначении которых Эмма не догадывалась, и сотни других предметов. На всех горизонтальных поверхностях стопками лежала одежда всех цветов и размеров, и Эмме оставалось только гадать, откуда здесь взялось место для её самодельной кровати.

Единственное окно было завалено однорукими манекенами, и источником света служила одна голая лампочка на потолке, которая на личном примере показывала, что иногда и один в поле воин.

Посреди комнаты стоял мольберт с недописанным портретом, который очень отдаленно напоминал Ребекку. По крайней мере, цвет волос был тот же. Эмма решила, что это было дело рук того неизвестного, чей голос она слышала сквозь сон.

— Не хоромы, но чём богаты, — сказал здоровяк, заметив взгляд Эммы. В этот раз у неё получилось улыбнуться. Она поставила стакан рядом с глобусом и зевнула.

Дверь в комнату открылась, и вошёл совсем молодой человек с едва проклюнувшимися усами. Он был высоким и худым и всё время нервно облизывал губы. С его лица не сходила хитрая улыбка, которая совсем не походила на так опротивевшие Эмме улыбки рабочих. Его улыбка сочетала в себе молодецкую дерзость и ясный ум.

Парень был одет в кожаную куртку, из-под которой виднелся белый воротник рубашки, джинсы и чёрные кеды с жёлтой звездой, а его каштановые волосы торчали во все стороны. В руках он держал внушительных размеров контейнер, который, судя по всему, и был причиной его радости.

Первым делом он оценивающе оглядел Эмму и, судя по всему, остался доволен. Её лысина его не смутила.

— Любишь же ты поспать, — сказал он и, увидев непонимающий взгляд Эммы, добавил: — ты провалялась почти двое суток, мы уже начали переживать, — по лицу бородача в этот момент можно было понять, что переживать начал только он. — Я Финн, кстати, рад знакомству, — молодой человек поставил контейнер на пол и протянул ей руку.

— Эмма, — ответила женщина и нехотя пожала его хлипкую ладонь. Вид человеческих рук всё ещё вызывал у неё отторжение.

— Это я знаю, Ребекка нам все уши прожужжала про тебя…

Старый знакомый Эммы шикнул на него, и Финн замолчал.

— А я Чиппо, но ты можешь звать меня просто Чип, — говоривший покраснел, и Финн прыснул.

Эмма только улыбнулась и сама, переборов свою брезгливость, протянула ему руку. Этот человек спас ей жизнь, и это всё, что её тогда волновало.

Чип посмотрел в её глаза, рука Эммы утонула в его ладони. Этот момент несколько затянулся, и в комнате повисла неловкость.

Финн наблюдал за этой картиной с неприкрытым любопытством и всё время поглядывал на контейнер. Ожидание давалось ему с большим трудом, но он знал, что оно того стоило.

— И много же он доставил мне хлопот, — сказал он, когда Чип, наконец, отпустил Эмму, и наклонился к контейнеру.

Раздался щелчок, и мужчины многозначительно переглянулись, даже Чип светился от радости, как ребёнок. Что там могло быть? Эмму их поведение только напугало — она посильнее закуталась в одеяло и приготовилась к худшему, но, когда Финн достал содержимое контейнера, от неожиданности потеряла дар речи. Откуда? Как? Эмма не находила ответов, но сомнений быть не могло: парень держал в руках кота. Её кота. Того, с которым она уже распрощалась. Живого и невредимого.

Финн положил зверя на кровать, и тот сразу прильнул мордой к щеке Эммы, как будто никогда и не сомневался, что они встретятся вновь.

Эмма боялась спугнуть его и не дышала, а кот только тихонько мурчал. Её глаза наполнились слезами: она не могла поверить в своё счастье. Это всё ещё был сон. Сейчас она проснётся и увидит лысый затылок мужа, красные цифры на экране, позавтракает и поедет на работу… Но сон всё не заканчивался, во сне было так удивительно комфортно и спокойно… Пробуждение можно было отложить.

Все в комнате хранили молчание — слышалось лишь тиканье часов на стене и урчание кота. Эмма только тогда заметила эти часы, положение стрелок которых ей ни о чём не говорило: раньше она видела такие только на картинках.

Чип прервал идиллию:

— Кота придётся держать в контейнере, пока мы не убедимся, что он безопасен.

— Безопасен? — Эмма не понимала, какую опасность кот мог представлять для Финна и уж тем более для Чипа.

— Ну конечно, не из вредности же они всех домашних животных перебили, — Чип говорил тоном, не терпевшим возражений, но понятнее Эмме не стало.

Она лежала с открытым ртом, покрепче обняв кота, которого они хотели у неё забрать у неё. Забрать у неё единственное, что она любила… Финн пришёл ей на помощь:

— Она же не знает ничего, Чиппо, Ребекка ведь ничего ей не сказала.

Чип после этого хлопнул себя по лбу, и Эмма удивилась, как он не потерял сознание, — она бы точно получила сотрясение после подобного удара.

— Прости, — бородач сделал неуместно большую паузу. — Ребекка хотела сама тебе обо всём рассказать.

— Поэтому пока придётся ограничиться этой информацией, — закончил за него Финн, понимая, что у Чипа на это может уйти не одна минута.

Эмма представила, как у неё забирают кота: на её глазах бедного зверя сажают в клетку и снова разлучают их на недели, месяцы, годы. Может быть, в этот раз — навсегда. Кот словно читал её мысли и плотнее прижался к её груди. Слёзы потекли ручьём.

Мужчины стояли в нерешительности.

— Могу я побыть с ним хотя бы пять минут? — спросила она сквозь слёзы, посмотрев на Чипа как можно ласковее. Она была уверена, что этот бородатый ребенок не сможет ей отказать, но ошибалась.

— Нет, это слишком опасно, — пробасил Чип и аккуратно взял кота, который в ту же секунду вцепился в мускулистую руку когтями: возвращаться в контейнер он не хотел.

Кот жалостливо смотрел на хозяйку, просил её помощи, шипел, кусался — Эмма никогда раньше не видела кота в таком состоянии, но у неё не было сил даже встать с кровати, и она только понапрасну проливала слёзы.

Чип, не обращая внимания на укусы и боль, засунул кота в контейнер и поспешно вышел из комнаты, оставив Эмму наедине с Финном.

— Я думал, ты будешь сопротивляться, но ты молодец, — сказал он почти сразу, в очередной раз лизнув верхнюю губу, — может, Ребекка и не ошиблась в тебе.

«А это что должно означать?» — пронеслось в голове у Эммы, но вслух она сказала только:

— Были бы у меня силы сопротивляться двум взрослым мужчинам.

Она тяжело выдохнула и закрыла глаза. Тело всё ещё ломило, мысли покрывались сладкой дымкой. Неужели её снова клонило в сон?

Когда Эмма открыла глаза, Финн стоял вплотную к кровати и нависал над ней. С такой расстояния можно было различить рубцы, покрывавшие его лицо. Он посмотрел на Эмму испытующе и сказал шёпотом:

— Не знаю насчёт себя, но Чип бы тебя и пальцем не тронул. Видела бы ты, как он носился вокруг тебя, пока ты была без сознания, может, не стала бы тогда пытаться им манипулировать, — Эмма стыдливо отвела взгляд. — Он наивный, но уж точно не дурак, помни об этом. И уж если ты согласилась присоединиться к нам, изволь соблюдать правила.

Эмма снова посмотрела молодому человеку в глаза. А согласилась ли она?

— Иначе ты просто не выживешь, — закончил он и вышел вслед за Чипом.

Финн оставил неприятное послевкусие. Что-то в нём отталкивало Эмму и в то же время неумолимо влекло в себе.

Она смотрела на часы, все стрелки которых смотрели вниз, и силилась понять, что они пытались ей донести, сколько времени ей было отведено на этом свете или что ждало её в будущем, но очень скоро сдалась. Она слушала мерное тиканье и думала о муже. Ей было бы интересно узнать, как он отреагировал на её исчезновение. Скорее всего, Том не придал этому большого значения, если вообще заметил, что в доме стало на одного жильца меньше.

Эмма закрыла глаза и представила себе, как Том проснулся в тот день, пошёл завтракать, как ни в чём не бывало, и съел обе порции. Наконец-то ему не нужно было спрашивать её разрешения. Может, он уже нашёл ей замену, они улыбались друг другу по утрам, а вечерами новая избранница безропотно раздвигала перед ним ноги. От этой мысли Эмме стало дурно, и поток фантазии прервался.

Такой расклад её вполне устраивал: никаких лишних тревог и забот её уход никому не доставил. Ни ненавистного кота, ни истерички-жены. Джек-пот.

Она взглянула на часы ещё раз — почему-то они притягивали её внимание. Три стрелки, благодаря которым планета всё ещё не остановилась. В этом было что-то загадочное. Тик-так, тик-так, тик-так…

Сон окутывал её с головой. Эмма не хотела засыпать: боялась проснуться в том, потустороннем мире и остаться там навсегда. Тик-так, тик-так…

Она больше не могла сопротивляться: мир погрузился во тьму.

Глава 5

Эмма проснулась в темноте и не сразу вспомнила, где она находилась. Она искала глазами красные цифры на стене, но экран всё не загорался — слышалось только знакомое тиканье часов из другого мира, по которым и при желании нельзя было сказать время.

Эмма села посреди кровати, но свет не загорелся, шторы не распахнулись, робот-пылесос не выглянул из своего угла… Этот дом, как и весь этот мир, отказывался её принимать. Привыкнуть к такому было сложно.

Из другой комнаты доносились тихие спокойные голоса. Людям там было, что обсудить, у них были свои собственные жизни, идеи, у них был выбор… И к тому миру Эмма не принадлежала.

Голод, весь день поджидавший нужного момента, подкрался незаметно и набросился на неё, заставив желудок гореть. С голодом они в последнее время были неразлучны.

Последняя её трапеза состояла из куска хлеба размером с её кулак, и голод можно было понять. Сколько времени прошло с тех пор? День? Два? Эмме казалось, что прошло не меньше недели. За окном, наверное, стояла ночь, но сказать точно было невозможно. И откуда только тут взялись эти манекены?

Эмма злилась на весь мир, на Чипа с Финном, на Ребекку, на Тома… Ничего не изменилось с тех пор, как она покинула родной дом. Она не узнала ничего нового, у неё из-под носа опять забрали кота, Ребекка где-то пропадала, ещё этот беспорядок… Наверное, за неё говорил голод.

Она встала и побрела по комнате, постоянно натыкаясь на валявшиеся на полу коробки. По крайней мере, она всё ещё состояла из плоти. Это радовало.

Голоса не прекращались: Эмма всё больше чувствовала себя лишней. На задушевный разговор её не пригласили. Она тихо открыла дверь, боясь привлечь к себе внимание, и задержала дыхание. Она и сама не знала, к чему была эта осторожность, — всё равно рано или поздно ей придётся показаться. Не вся ли человеческая жизнь — оттягивание неизбежного?

Узкий коридор вёл в две комнаты, одна из которых была закрыта, а из второй и звучал шёпот. Слабые блики света играли на стенах, идти по минному полю стало проще. Эмма на цыпочках прошла мимо закрытой двери и остановилась в шаге от цели, чтобы разобрать слова говорящих.

— Ты привлекла и так слишком много внимания, — это был голос Чипа.

— Мне нужно найти ещё кого-то, нас слишком мало, — неужели Ребекка была там? Её голос был полон отчаяния, но Эмма была готова в то же мгновение прыгнуть соседке на шею.

— Нас всегда будет слишком мало, — Чип был спокоен, как всегда.

Эмма догадывалась о сути их спора: она прекрасно понимала, как сложно будет Ребекке найти среди рабочих ещё кого-то, кто добровольно отказался бы от сытой жизни.

— Тут я согласен со здоровяком, — вмешался Финн, — сколько ни старайся, а достаточно людей у нас никогда не будет. Остаётся только довольствоваться малым, — Эмма была уверена, что в этот момент он облизнул губы.

— И что вы предлагаете? Вернуться с одной Эммой? — Ребекка чуть ли не плакала. — Как я буду смотреть людям в глаза после этого?

— Не стоит её недооценивать, — тихо сказал Чип, а потом прошептал что-то ещё, чего Эмма не смогла разобрать.

Разговор прервался, через секунду в коридоре возникла голова Финна. Эмма вздрогнула.

— Уже на ногах, да? В такую-то рань, — он засмеялся. — Это похвально. Ну, проходи. Или в потёмках тебе комфортнее?

Эмма поняла, о чём была последняя фраза Чипа: перед дверью в кухню висело зеркало, которое её и выдало. Она вышла из своего укрытия и оказалась в царстве кастрюль, сковородок и консервных банок. В центре комнаты стоял овальный стол, за которым сидели Ребекка с Чипом. Финн стоял возле раковины, скрестив руки на груди. Все трое смотрели на неё с неумело скрываемой радостью.

После минутного замешательства Ребекка встала и обняла Эмму. Обняла крепко и очень тепло, как никто и никогда её не обнимал.

— Как я рада видеть тебя без этой идиотской жёлтой формы! — Эмма смутилась и покосилась на свои всё такие же жёлтые ботинки. — Это пустяки, — добавила Ребекка, поймав её взгляд, и усадила Эмму на свободный стул.

— Ботинки сейчас на вес золота, — вставил Финн.

Эмма была бы рада обсудить с ним важность ботинок, но её мысли были заняты другим. Увидев на полках с полсотни консервных банок, она не могла думать о чём-то ещё.

— Нельзя ли чего-нибудь поесть? — ей было стыдно просить этих людей о чём-то. Они ничем не были ей обязаны — это она была обязана им всем.

— Конечно, дорогая, — Ребекка, не колеблясь, засуетилась вокруг стола, а Чип в это время поднялся, чтобы достать до верхней полки.

— Рыба или тушёнка? — обе банки в его ладонях казались крохотными. Эмма не поняла, что вопрос предназначался ей, и продолжала сидеть в полусне.

— Давай обе: такой повод, — ответила за неё довольная Ребекка.

Финн, наблюдая за ними, достал из кармана пачку сигарет и зажал одну зубами, потом вынул из кармана маленький блестящий предмет, щёлкнул пальцами, и перед его лицом на секунду возник огонь. Прямо как в их первую с Чипом встречу. Эмма никогда раньше не видела курящих людей и смотрела на него с открытым ртом.

После этого по комнате пополз приятный запах, тот самый, которым пропахла вся её спальня. Табачный дым подействовал на Эмму дурманяще: она оперлась головой о стену и была готова раствориться в этом аромате. Она и не помнила, когда в последний раз ей было так спокойно.

Чип с Ребеккой закончили приготовления, и скромный стол был готов. Кусок хлеба, очень похожий на тот, что Эмма ела на днях, и две открытые консервные банки, содержимое которых оставляло не лучшее впечатление.

Тогда Эмму мало волновала эстетическая составляющая — она, не дожидаясь приглашения, принялась без остановки поедать всё, до чего могла дотянуться. Как ей было хорошо… Почти так же, как той ночью, но всё же лучше. Её окружали друзья и им, возможно, действительно было не всё равно.

Ребекка, Финн и Чип в этот момент стояли вокруг стола молча, чтобы не прерывать приятный процесс, и смотрели на Эмму, как родители — на ребёнка, который наконец-то ел кашу без их уговоров.

Закончив, Эмма какое-то время заворожённо смотрела на пустые банки перед собой, а потом перевела взгляд на своих спасителей, не зная, как их отблагодарить и что делать дальше. Ребекка, бывшая в этой компании за главную, как будто прочитала её мысли и слегка подтолкнула Чипа с Финном: все трое начали рассаживаться.

Ребекка села во главе стола, Чип занял место рядом с ней, а соседом Эммы оказался Финн, от которого по-прежнему приятно пахло. Её новые знакомые выглядели так, словно собирались дать торжественную речь: радостно улыбались и сияли, однако Эмма была уверена, что после их рассказа ей будет не до смеха.

Наконец, настал момент, которого Эмма так долго ждала, но всё происходило совсем не так, как она себе представляла. Все её вопросы в момент потеряли всю свою значимость. Она хотела бы остаться за завесой тайны, где она была неприкосновенна.

— Надеюсь, ты понимаешь, что мы не просто так вытащили тебя из твоего дома, Эмма, — сказала Ребекка спокойно и без тени улыбки. Её голос даже стал ниже. — Всего три дня назад ты ещё жила, окружённая обманом и фальшью. Человеческие тела, которые ты видела, — тому доказательство. Мы открыли тебе глаза.

Эмма поёжилась: вспоминать те образы ей не хотелось.

— Тебя кормили едой, отравляющей твой разум, заставляли убирать трупы с улиц давно умерших городов, — продолжила Ребекка. — Я не могу представить, что ты почувствовала, увидев этот мир таким, какой он есть.

— А я мог бы, но не очень хочу, — вставил Финн, и Ребекка посмотрела на него, нахмурившись. Чип всё это время смотрел на Эмму, почти не моргая.

— Ты должна понимать, что мы не держим тебя в плену: ты можешь вернуться в любой момент, — Ребекка говорила серьезно, — не знаю, правда, насколько это безопасно.

— Никогда в жизни я не вернусь туда по своей воле, можете в этом не сомневаться, — сказал Эмма уверенно.

Ребекка улыбнулась:

— Мы в этом и не сомневались, дорогая. У тебя, наверное, есть вопросы?

— Не знаю, хватит ли нам времени на все мои вопросы, — Эмма тоже улыбнулась, но безрадостно.

— А я не знаю, смогу ли дать тебе все ответы, — Ребекка сделала паузу. — Слишком многое покрыто тайной и для нас.

— Для вас троих? — Эмма задала свой первый вопрос и не была уверена, был ли понятен его смысл.

— И для нас троих, и для тех немногих, которые остались на базе. Всего нас без малого полторы тысячи человек.

Эмма не могла поверить в услышанное. Полторы тысячи человек? Это число казалось ей до смешного маленьким, но никто не смеялся.

— Да, это очень мало, — Ребекка снова прочитала её мысли, — Поэтому нам и важен каждый.

— Сама же хочешь вернуться в 319-й, рискуя всем, — Финн, по всей видимости, не мог молчать дольше пяти минут.

«Это другое», —- хотела сказать Ребекка, но передумала и произнесла:

— Уже нет, вы с Чипом были правы.

Чип, чьё имя прозвучало впервые с начала разговора, повернулся к Ребекке, не поверив услышанному. Финн удивился не меньше.

«Каждый рабочий — винтик в большом механизме, а каждый винтик идентичен другому», — вдруг вспомнилось Эмме. Интересно, волновало ли кого-то из её бывших сослуживцев её исчезновение?

— Поэтому мы выдвигаемся завтра, — закончила свою мысль Ребекка.

— Так скоро? — сказал Финн и нервно перебрал руками. — Может, побудем здесь ещё немного? В этой хижине мне хочется творить, — незаконченный портрет в спальне подтверждал его слова. — Да и Эмме надо свыкнуться с новой жизнью.

Последний аргумент оказал на Ребекку большее влияние. На пару минут она погрузилась в думы, и за столом воцарилась тишина. Только тогда Эмма заметила, как красива была Ребекка. Правильные черты лица, чёрные волнистые волосы, ямочки на щеках, когда она улыбалась, даже морщинки, появлявшиеся в уголках её глаз, когда она щурилась, — всё в её внешности было прекрасно.

Странно, что мужчины не обращали на это внимания. Хотя читать мысли, как Ребекка, она не умела.

— Хорошо, мы задержимся здесь ещё на пару дней, чтобы у Эммы было время узнать всё, что знаем мы, и привыкнуть к новым распорядкам. Но только на пару дней, — Ребекка, наконец, вынесла свой вердикт.

Финн облегчённо выдохнул, как будто от этого решения зависела его жизнь, а Чип продолжал смотреть на Эмму и, казалось, не понял ни слова.

— Тогда я успею показать Эмме лес, — неожиданно выпалил он и встретил на лицах товарищей удивление. — А сейчас нам всем нужно поспать, — добавил он, чтобы сменить тему.

Ребекка кивнула. Финн сдержал смех.

— А если за мной придут? — эта мысль беспокоила Эмму с самого начала разговора и вырвалась сама собой.

— В такие дебри наблюдатели не заходят: слишком большой риск. Не впервой им терять своих кукол, — заметил Финн иронично. Эмма не сразу поняла, каких кукол он имел в виду.

Ребекка посмотрела на молодого человека, сузив глаза, как она делала всегда, когда что-то выводило её из себя.

— Они такие же люди, как и мы с тобой, — проговорила она медленно.

— Только мы можем принимать решения, а они — нет. Мы видим мир не сквозь розовую пелену. Мы свободны. Мы можем иметь детей, — Финн прервался, хотя ещё долго мог продолжать.

Ребекка цыкнула, а Эмма со злобой и тоской посмотрела на нового знакомого. Ей хотелось заплакать от осознания своей беспомощности.

Финн понял, что сказал лишнего, но назад пути уже не было. Он поднялся и снова закурил.

— Они не по своей воле стали такими, и ты это прекрасно знаешь, — своим тоном Ребекка показала, что тема была закрыта.

— Я не могу иметь детей? — Эмма вспомнила песчаный берег и смех её сына и нервно сглотнула.

— Да, и это не самое худшее, — сказал Финн.

— Мы не знаем наверняка, — сказала одновременно с ним Ребекка.

Они переглянулись, и было заметно, что терпение женщины было на исходе. Ещё чуть-чуть, и она бы начала метать молнии из глаз.

— Мы сами много чего не знаем и можем только догадываться о природе некоторых вещей, — продолжила Ребекка гораздо тише. — Та химия, которую вам подмешивали в еду все эти годы, может обладать разными свойствами, о которых нам пока мало что известно. Галлюцинации, рабское послушание, пробелы в памяти… Нам кажется, что и детей у рабочих не может быть также из-за неё, — она вздохнула, а Эмме с каждым её словом становилось труднее дышать. — Для нас остаётся загадкой, почему женщин просто не стерилизовали в своё время или не запретили в кодексе половую активность.

— Со стерилизацией мороки больше, — сказал Финн серьезно, — а тут —универсальный препарат.

— Он… Они не похожи на людей, готовых пойти на такой риск, — Ребекка заговорила ещё тише и медленнее. — В головах у них только холодный расчёт.

— В голове у Ролланда, ты хотела сказать? — Финн, похоже, давно собирался задать этот вопрос.

Прозвучавшая фамилия заставила троицу замолчать. Чип нервно поглаживал бороду, а Ребекка тупо смотрела перед собой. Эмма переводила взгляд с одного на другого и снова ничего не понимала.

Финн знал, что это была запретная тема, но не смог удержаться. Он всё время пытался доказать Ребекке, что нельзя было делать вид, будто человека не существовало, и перекладывать ответственность с определённого индивидуума на безликую массу. У каждого преступления есть лицо.

— Ролланда? — переспросила Эмма. Казалось, что прошёл час: так потяжелел воздух в комнате.

Ребекка с мольбой посмотрела на Финна, но тот был непоколебим.

— Да, создателя того компонента, которым вас накачивали.

Чип нахмурился. К лицу Ребекки прилила кровь.

— Но Ребекка считает…

— Хватит! — голос Ребекки рассёк воздух, как удар кнутом. — В своё время я расскажу ей об этом сама.

Финн весь сжался. Взгляд Ребекки и на него действовал гипнотически. Об остальных заслугах неведомого Ролланда он решил благоразумно умолчать.

Эмма вдруг почувствовала приступ тошноты и закрыла рот рукой: у всех появился повод закончить неприятный разговор. Ребекка помогла Эмме встать и под встревоженные взгляды мужчин проводила её в маленькую комнату, в которой можно было узнать ванную только по характерному запаху сырости.

Эмма сразу наклонилась над раковиной, и как раз вовремя: поток рвоты был таким мощным, что ей казалось, будто следующим в раковине должен был оказаться её желудок. К счастью, закончилось это быстро.

— Не надо было тебе так много есть, — сказала Ребекка, когда Эмма уже умывалась из бочки рядом с раковиной. — Жаль, что я не подумала об этом раньше.

У Эммы не было сил говорить, ей хотелось упасть на кровать и не думать ни о чём. Она ненавидела свою слабость, ненавидела тех, кто сотворил с ней такое.

Подошедший в этот момент Чип взял её на руки, как будто она была невесомой, и отнес её в комнату. Она плыла, как в тумане. Во рту стоял кислый вкус рвоты. Ставшая свинцовой голова гудела, не переставая. Спустя столетие щека Эммы, наконец, коснулась подушки.

Её веки сомкнулись почти сразу, но перед тем, как уснуть, Эмма вспомнила, что когда-то очень давно мечтала иметь детей.

Остальные жильцы тем временем вернулись на кухню. Финн курил, а Чип с Ребеккой тихо разговаривали. К больной теме больше не возвращались.

— А если она не выживет? — шёпотом спросил Чип у Ребекки, скрестив пальцы на столе. — Мы ведь не знаем, насколько силён этот препарат.

— Тогда мы будем искать ещё. Ты же знаешь: пока мы до конца не поймем, с чем имеем дело, мы не сможем ничего изменить, — она говорила едва слышно. — А Эмма и все остальные рабочие — ключ к разгадке.

— Не ты ли говорила, что они такие же люди, как и мы? — вмешался Финн.

— И не отказываюсь от своих слов. Спасения без жертв не бывает. Или ты сомневаешься в этом? — в голосе Ребекки слышался вызов, но обиду она не держала. На эту роскошь у неё попросту не было времени.

— Иногда я сомневаюсь в том, что еду травят именно рабочим, — ответил Финн.

Ребекка смерила его взглядом и тоже закурила. Чип буквально сидел между двух огней.

— Эмма справится, — сказал он. — Я уверен.

— Не можешь ты быть ни в чём уверен в нашей-то ситуации, — снова принялся за своё Финн. — Люди обнимаются с трупами с улыбками на лицах, а мы сидим ночью в хижине посреди леса и разрабатываем план по их спасению. Мир окончательно сошёл с ума!

Все замолчали, какое-то время слышались только вдохи и выдохи курящих. Кухня постепенно наполнялась дымом.

— Именно потому, что мы сейчас здесь, мир и не сошёл с ума окончательно, — нарушила тишину Ребекка. — Пока есть люди вроде нас. Пока есть хотя бы один человек, способный бороться, не всё потеряно.

— И ты сама веришь в это? Что один человек может изменить хоть что-то? — Финн смотрел ей прямо в глаза.

Она замешкалась — другого ответа и не требовалось.

— Что и требовалось доказать, — продолжил Финн, озвучив и мысли Чипа.

— Я ведь ничего ещё не сказала, — произнесла Ребекка и выпустила струю дыма.

— Этого и не нужно. Говоришь заученными фразами, в которые сама не веришь, но хочешь, чтоб верили мы, — Финн произносил слова быстро, чтобы никто его не перебил. — Политик до мозга костей.

— Я действительно верю в силу одного, — ответила Ребекка уже совсем спокойно. — Человек приходит в этот мир один, уходит из него один и изменить его тоже может один.

— Я не могу подстричься нормально без парикмахера, о чём говорить? — улыбнулся Финн, показав, что эта тема ему наскучила, и безуспешно попытался пригладить рукой непослушные волосы.

В комнате снова повисло неуютное напряжение, которое прервал Чип:

— Пойду-ка я спать. А изменением мира займусь со свежей головой.

— Спокойной ночи, — сказали одновременно Финн с Ребеккой и тоже поднялись со своих стульев.

Ребекка повернула в ванную, а мужчины прошли в гостиную, больше походившую на склад. Кроватей там не было, но о такой роскоши они и не мечтали. Финн устроился на куче одежды, а Чип лёг прямо на пол, и к возвращению Ребекки все члены её отряда уже сопели в унисон.

Она посмотрела на них с материнской улыбкой, как воспитатель в детском саду — на детей во время тихого часа, а потом устроилась в старом, изъеденном молью кресле. Ребекка привыкла спать сидя, но так же быстро, как Чип с Финном, уснуть не смогла: всё думала о том, правильно ли она поступила, пыталась понять, ради чего она всё-таки отказалась от лёгкой жизни. Ради покосившегося кресла и чёрствого хлеба? Ради постоянных лишений и скитаний?

А потом она вспомнила глаза Эммы, наполненные искренним светом и желанием жить, и стала на шаг ближе к ответу.

Ребекка свернулась в кресле и положила голову на подлокотник. Всё было не просто так.

Глава 6

Чип проснулся от грохота в коридоре: Эмма по пути на кухню задела ногой пыльный светильник и замерла посреди узкого прохода в позе цапли, как будто это могло исправить ситуацию. Её привычка просыпаться раньше всех никуда не делась.

— Доброе утро, — сказал ей бородач, и Эмма вздрогнула от неожиданности.

— Прости за этот шум, пожалуйста, — ответила она скороговоркой. — Я только хотела попить воды, только попить воды и лечь обратно — я не хотела будить тебя! Хотела только…

— Я просто чутко сплю, — улыбнулся Чип и кивнул на Финна с Ребеккой, которые продолжали храпеть, как ни в чём не бывало.

Эмма улыбнулась в ответ и рефлекторно погладила здоровяка по плечу — эта сцена затянулась, и неловкости избежать не удалось. А потом Эмма вспомнила события вчерашнего вечера и резко опустила руку. Вряд ли то зрелище было приятным. Она вообще успела доставить Чипу только неприятности за столь непродолжительное время их знакомства.

— Жирные консервы после долгого голодания были плохой идеей, — ответил он на её мысли. — Если кто и виноват, то мы, что накормили тебя на радостях.

Чип встал и потянулся, показав Эмме все мышцы, которые только могут быть на руках у человека. Он был хорош собою, но совсем не нравился ей в романтическом плане. Она видела в нём большого и доброго защитника, а он, как ей казалось, видел в ней нечто большее, отчего ей временами становилось не по себе. Воспоминания о муже и о том, что тот с ней сделал, очерняли в её глазах всех представителей противоположного пола.

Эмма прошла на кухню и налила в стакан воды из одной из стоявших вдоль стены пластиковых бутылок, пролив с непривычки половину на стол. В первый раз она сделала это самостоятельно, но лучше бы не делала совсем. Эмма начала виновато оглядываться по сторонам в поисках тряпки, но Чип опередил её: вытер лужицу рукавом водолазки и пошёл в ванную, не дождавшись благодарности и улыбаясь без тени осуждения.

Холодная вода неприятно пахла, но брезгливость отступила на второй план перед жаждой, и Эмма залпом опустошила стакан. Большого выбора у неё всё равно не было. После этого она села на своё вчерашнее место и осмотрелась: кухня была даже меньше той, что была у них с Томом, и, как и все остальные комнаты в этом доме, была доверху заполнена всем подряд. В особенности консервными банками. В прошлой жизни рацион Эммы не отличался разнообразностью, однако даже ей было трудно представить, как можно было питаться одними консервами.

Её по-прежнему мутило, и поэтому она совсем не хотела есть, хотя прекрасно понимала, к чему голодание могло привести. Через это она уже проходила. Если ей суждено было умереть от голода, пусть. Эмма закинула ногу на ногу, прижалась спиной к стене и закрыла глаза, слушая, как копошился в ванной Чип. Такой вежливый и ласковый, он по факту ничем не отличался от всех остальных мужчин, подумала Эмма и до боли сжала зубами нижнюю губу.

— У нас есть немного сухарей с изюмом, будешь? — предложил Чип, впустив в кухню немного позитива, и начал рыться в шкафу. В его видении мира никто в здравом уме не мог отказаться от сухарей с изюмом. — В твоём положении как раз самое то.

Эмме было непривычно слышать от него так много слов, и она решила не перебивать.

— Мама всегда говорила мне есть сухари, когда меня тошнило в детстве. День на сухарях и воде, потом день на рисе — это закон. У мамы был совет на любой случай жизни, — его глаза заблестели, и у Эммы подступил ком к горлу. Благодаря Чипу она сохраняла надежду, что не все мужчины были одинаковыми.

— Эта война унесла слишком много жизней… — он прервался и посмотрел на Эмму. — И продолжает уносить их до сих пор.

— Война? — она поняла, что подобралась к ответу на главный из своих вопросов.

— Не война — казнь. Казнь всех виновных в том, что родились на этот свет свободными, — Чип поднялся, поставил чайник на плиту и движением пальцев из ничего создал огонь. — Повезло, что в баллоне ещё оставался газ, когда мы нашли эту хижину три недели назад.

Они были здесь всего три недели? Это звучало, как бред. Эмма была уверена, что Ребекка жила через дорогу от неё всю жизнь. Хотя сейчас она поняла, что это было просто невозможно. Как же много этот мир утаил от неё? Что ещё ей предстояло узнать?

Она сунула руки в карманы штанов и нащупала там изрядно помятый листок, про который уже успела забыть. «Эта война унесла слишком много жизней…» Она не хотела узнавать, что случилось с этими людьми, но груз неопределённости был невыносим.

— Наверное, бывшие владельцы этого дома, — почему-то Чип улыбнулся, увидев в руках Эммы листок. — Наверняка сказать сложно: мы нашли эту фотографию здесь в первый день, когда искали что-нибудь ценное. Тогда Ребекка и придумала, как её можно использовать.

— Она подложила его под груз? — спросила Эмма, всё ещё не понимая, какая роль была у листка, который Чип назвал фотографией.

— Под груз? Я думал, ты нашла его под одним из тел, — ответил он, а потом понял. — Да-да, под груз. Она хотела посмотреть на твою реакцию.

— Я чуть не умерла от страха тогда, — сказала Эмма злобно.

— Но тайну сохранила, — улыбнулся Чип и протянул ей упаковку с сухарями, которые по виду были старше Эммы, но на вкус оказались вполне сносными.

Бородач снова повернулся к плите и начал заваривать чай. Комната наполнилась запахом мяты.

Стоило Эмме проглотить один сухарь, как тучи у неё в желудке рассеялись. Эта зависимость от еды в последнее время очень настораживала её: раньше она спокойно могла не есть часами, а теперь…

На запах чая стянулись остальные жильцы, сонные и помятые.

— Доброе утро! — сказали Финн с Ребеккой в один голос.

— Доброе утро, — ответила повеселевшая Эмма.

Чип был слишком занят чаем, чтобы ответить.

— Наслушался разных глупостей и тратит теперь на свой чай по полдня, — сказал Финн и похлопал Чипа по плечу. — Но стоит отметить, что пойло у него каждый раз выходит отменное.

— Это правда, — подтвердила Ребекка.

Все они выглядели счастливыми, что не укладывалось у Эммы в голове после слов Чипа о войне. Насколько эти люди были сильны, чтобы улыбаться, смеяться, шутить в такое время?.. Или они просто были безумны?

Чип поставил на стол дымящийся чайник и чашки, каждая из которых была уникальной: Эмме досталась розовая, с надписью «tears», и две последние буквы в этом слове были зачеркнуты.

Во время завтрака все молча жевали, потому что Чип дал команду доесть сухари — их ждал тяжёлый день. Финн неприятно прихлёбывал, как будто специально, а Ребекка терпеливо ждала, пока чай остынет. Все они были такими разными, прямо как чашки у них в руках: большие, маленькие, зелёные, голубые, красные, высокие, низкие — но все они были здесь ради Эммы.

Она вдруг засмеялась, и все оторвались от еды. Эмма смеялась болезненно, взахлёб, задыхаясь, краснея и не в силах остановиться. Никто не шевелился.

— Могла ли я представить неделю назад, что буду сидеть здесь и пить чай с сухарями в такой компании? — проговорила Эмма сквозь смех.

— Эмма, тебе надо больше отдыхать, — сказала Ребекка спокойно. — Ты ещё не отошла от тех страхов, что тебе пришлось пережить. Поговори с нами, дай волю чувствам.

— Мне не семь лет, и ты мне не мать! — крик неожиданно вырвался сам по себе, и Эмма так и осталась сидеть с полуоткрытым ртом под обжигающими взглядами своих сожителей.

— Но это не мешает мне переживать за тебя, Эмма, — голос Ребекки действовал, как успокоительное. Финн только язвительно хмыкнул, а Чип так сильно сжал чашку в руке, что та только чудом не треснула.

Эмма резко поникла и спрятала трясшиеся руки под стол. Она понимала, как глупо и неблагодарно это выглядело, но вернуться в прошлое и исправить ничего не могла.

— Прошу прощения, — ответила она тихо, когда помутнение прошло окончательно, — не знаю, что на меня нашло. В последнее время всё как-то навалилось…

— Мы понимаем, — улыбнулась Ребекка и пнула под столом Чипа, который после этого энергично закивал.

— Вчера я толком ничего не узнала об этом мире из-за… — Эмма не закончила, потому что всем и так было понятно, из-за чего. — Вы можете рассказать мне об этой войне?

Ребекка с Финном повернулись к Чипу, но тот сделал вид, что не может оторваться от чашки с чаем.

— Я не хотела говорить тебе пока, чтобы не пугать тебя ещё больше, но сейчас, видимо, отмолчаться уже не получится, — в голосе Ребекки слышалось непритворное беспокойство. — Да, Чип?

Здоровяк поперхнулся и начал кашлять, через секунду Финн уже стучал Чипа по спине, из-за чего тот кашлял только сильнее. На кухне стало очень шумно, и Эмма с Ребеккой молча ждали, когда этот балаган прекратится.

— Говорил я тебе, что нельзя так делать, — сказал наконец откашлявшийся Чип. — Ни в коем случае нельзя стучать по спине, когда человек поперхнулся.

— А ты никогда не думал, что твоя мама могла ошибаться в чём-то? — Финн сел на своё место, и их с Чипом глаза оказались на одном уровне. Между ними на мгновение вспыхнула искра.

Эмма подумала, что Чип, наверное, неспроста так любил говорить о своей маме. Он был как большой плюшевый мишка. Плюшевый мишка, способный голыми руками свернуть шею молодому быку.

— Она читала слишком много книг, чтобы ошибаться в таких простых вещах, — ответил Чип сдержанно.

— Почему же все тогда продолжают так делать? — спросил Финн серьёзно, но его глаза смеялись.

— Господа, мы несколько отошли от темы, — вмешалась Ребекка, не дав Чипу ответить. — Эмма по-прежнему ждёт наш рассказ.

Эмма посмотрела на неё с благодарностью.

— Пусть сначала она расскажет, что уже знает, чтоб не тратить время зря, — предложил Финн и, закинув ногу на ногу, закурил. Он был чем-то обеспокоен, но никто не придавал этому значения. Наверное, перепады настроения были для него в порядке вещей.

Предложение было принято, и Эмма начала говорить обо всём, что только могла вспомнить: об отравленной еде, о мёртвых телах, о фотографии, о войне, о коте… Во время её слов о коте слушатели почему-то переглянулись. Никто её не перебивал, и познания Эммы об этом мире подошли к концу очень скоро.

— Что ж, это уже не мало, — сказала Ребекка. — А теперь позволь мне восполнить пробелы в твоих знаниях.

Эмма боялась пошевелиться, чтобы не пропустить ни одного звука.

— Война закончилась двадцать лет назад, как раз тогда, когда ты начала работать. Никогда ещё мир не видел такого количества химического оружия, обрушившегося на мирные страны и города. Проект «Епитимья» — так это называлось, — в этот момент Эмма непонимающе подняла брови, но Ребекка продолжила. — Никогда человечество не сталкивалось со столь ужасающими последствиями, а вы, рабочие, были рождены на этот свет только для того, чтобы убирать эти последствия. Вас растили вдали от общества, вдали от ваших семей — мы до сих пор не знаем, где именно, но важно не это, — Ребекка сделала глоток. — Важно то, что всё ваше детство вас пичкали химикатами, промывали вам мозги всеми возможными способами и делали всё, чтобы вы ничего не знали о внешнем мире, — она сделала ещё один глоток о обвела всех взглядом: даже мужчины слушали её с приоткрытыми ртами. — А потом им осталось только заселить вас в милые домики, построенные на костях, и отправить на зачистку рабочих зон, лишив вас права выбора, лишив вас голоса, лишив вас человечности, — Ребекка сделала паузу, чтобы отдышаться.

— «Епитимья»? — Эмма слышала это слово впервые.

— Да, я бы придумал название получше, — замечание Финна все пропустили.

— Наказание за все наши грехи, другими словами, — слова давались Ребекке с трудом. — За наши грехи и грехи наших предков.

— А за какие грехи наказали нас? — по щекам Эммы текли слёзы.

— Вас не считали за людей, Эмма. Вы были созданы с одной целью: очищать опустевшие города, убирать скопившийся там мусор.

— Но почему именно мы? Почему бы не создать, там, роботов для этого?

— Твои мысли да в их бы головы, — слова Финна снова остались без внимания.

— Технологический прогресс встал на месте двадцать лет назад, Эмма. Людям попросту было не до изобретений — все думали только о выживании.

— А техника в моём доме? Экраны, кофемашины, даже шторы…

— Технологии прошлого, — Ребекка выпила ещё воды. — Тогда это было в каждом доме.

Эмма не могла произнести ни слова и только молча смотрела в глаза Ребекке. Перед лицом у неё плыли улыбающиеся рабочие с тележками, из которых торчали человеческие конечности. Её руки дрожали. Как бы абсурдно ни звучала эта история, у Эммы не было и тени сомнения в её достоверности.

— Они создали вас для одной миссии, — повторила Ребекка. — Целое поколение мужчин и женщин были рождены, чтобы умереть. Умереть с улыбкой на лице и «на благо человечества». Никто не знал, какое воздействие окажет на вас отравленный воздух, поэтому вас лишили возможности иметь детей, которые могли родиться уродами, и контактировать с внешним миром. Вы были — и большая часть остаётся до сих пор — лишь ресурсом, безвольными марионетками в руках власти.

— А вы? — спросила Эмма едва слышно.

— А мы — те, кто жаждет справедливости, — Ребекка, как показалось Эмме, не хотела отвечать на этот вопрос, но потом продолжила. — Некоторые из нас — чудом выжившие после атаки, некоторые перешли со стороны атакующих, кто-то — и их меньшинство — спасённые рабочие, — она решила не говорить Эмме, что та была единственной представительницей последней группы.

— Выжившие после атаки? А это возможно? — Эмма видела слишком много грузов за свою жизнь, чтобы поверить в эти слова.

— У любого плана есть недостатки. Кто-то, как Чип, был в шахтах глубоко под землёй в этот момент, до кого-то газ просто не добрался, кто-то по счастливой случайности был в открытом море, кто-то, наконец-то, прозрел, — последние слова Ребекка произнесла с гордостью в голосе. — Жаль только, что большинство из них стали жертвами уже после бомбардировки. Те несчастные, кому не повезло в первые дни после атаки наткнуться на разведывательные отряды или надышаться остатками газов.

— И вы за два десятилетия почти не продвинулись вперед? ­— спросила Эмма. — Чем вы занимались все эти годы?!

— Мы были молодыми и боялись, — ответил Финн. — Мы просто хотели выжить, никто и не думал о спасении мира. Никто не верил, что возможно что-то изменить.

— А почему сейчас поверили? —Эмма ждала ответ от Чипа, но он сохранял молчание.

— Потому что рабочие начали сбоить, — сказал за него Финн. — Начали пробуждаться от гипноза. Тогда мы поняли, что не всё потеряно, — они заранее договорились не сообщать Эмме всех подробностей.

— Тогда мы и начали искать таких, как ты, — подхватила Ребекка.

— Каких — таких? Как вы поняли, что именно я — тот, кто вам нужен? — Эмма снова прикусила нижнюю губу.

— Ты любопытна, жалостлива. Ты была настоящей, — Ребекка улыбалась. — Когда я увидела кота в твоём окне, сомнения в этом пропали, — Эмма покраснела, — а испытание голодом ты почти прошла и без моего участия. Есть в тебе невидимый стержень.

Эмме было приятно слышать эти слова, хотя сама она и не верила, что чем-то отличалась от остальных рабочих. Любой бы на её месте взял кота себе и отказался от противной запеканки. Любой бы заинтересовался листком, лежавшим на асфальте. Любой бы… Эмма вспомнила, как Том с пеной у рта доказывал ей, что кота в доме оставлять нельзя. Наверное, в чём-то Ребекка всё-таки была права.

— Может, скажем ей? — спросил Финн. — О коте.

— Думаю, это не навредит, — согласился Чип.

Ребекка вздохнула: после такого промолчать уже не получилось бы.

— Это мы подкинули тебе кота, Эмма. Это была часть проверки.

Эмма подняла брови.

— Сложи два и два, Эмма, — Финн не выносил чужой глупости. — Откуда ещё взяться коту на твоём пороге? Их не осталось в дикой природе.

— А мой? — Эмма вдруг осознала, что кот никогда не был её. Всё, чем она дорожила, оказалось подделкой.

— Ребекка одолжила его из лаборатории, когда бежала.

— Я хотела спасти его, Эмма, — Ребекка чуть ли не плакала. — Над ним ставили опыты, он недоедал. Прости.

Эмма не знала, как на это реагировать. Её обманом вытащили из мира обманов.

— Но любит он тебя по-настоящему, Эмма, — Чип положил тяжёлую ладонь ей на плечо, — этого мы подстроить не могли. Ты же сама видела.

Это была правда. Кот один был с ней искренним.

— Я не держу зла. Просто обидно, — от переизбытка информации Эмме было тяжело формулировать мысли. — Может, и вас мне подкинули для проверки.

— Попробуй, подкинь Чипа куда-нибудь, — засмеялся Финн. — Не дуйся, Эмма. Зла тебе здесь никто не желает, — он едва заметно провёл языком по губам и бросил взгляд на дверь.

Чип с Ребеккой кивнули.

Эмма слабо улыбнулась, и лёд за столом начал трескаться.

— Даже если вас и подкинули, то эту проверку я прошла, надеюсь.

— Ну вот, другое дело, — Финн начал ковырять пальцем между зубов.

— А имя у него есть? У кота? — Эмма смотрела только на Ребекку.

— В лаборатории его называли Объект-01, а мы… Мы называем его просто котом.

— Разве у кота не должно быть имени? — Эмма искала в их лицах поддержку, но находила только немое незнание.

— Можешь называть его Объект, если хочешь, — Финн достал было из кармана новую сигарету, но Ребекка его остановила.

— Уж лучше просто кот… — сказала Эмма в никуда.

Ребекка подняла руку, требуя внимания.

— Я знаю, что у тебя ещё много вопросов, Эмма, но на сегодня уже хватит: нам пора приступать к подготовке. Завтра мы покинем это место навсегда, — сказала она с лёгкой грустью в голосе. — О коте поговорим в пути.

Все трое разом поднялись и начали собираться, как будто всё утро только этого и ждали, а Эмма ещё долго сидела, наблюдая за ними, пока они не разбрелись по дому, и думала о том, что у кота, как оказалось, жизнь была гораздо насыщеннее, чем у его хозяйки.

— Доброе утро! — крикнул у неё над ухом Финн и вытянул её из раздумий. — Я понимаю, что не у всех тут есть невидимые стержни, но, может быть, ты поможешь? — видимо, ему Ребекка таких слов никогда не говорила.

Финн держал в руках коробку, наполненную баночками с красками, кистями и бумагой. Похоже, закончить портрет ему так и не удастся.

— Отстань от неё, Финн, Эмме нужно набраться сил, — сказала Ребекка, зашедшая на кухню вслед за ним.

— Нет, нет, он прав, — Эмма резко встала, и у неё закружилась голова, — нечего мне сидеть без дела. Тем более, Чип хотел показать мне лес, — она держалась за стол, чтобы не упасть.

— Не хотелось бы, чтобы ты ещё раз вернулась из леса на руках у Чипа и без сознания, но приказывать тебе я не могу, — ответила Ребекка чуть слышно.

— Всё в порядке, правда, — попыталась успокоить её Эмма, — я чувствую себя отлично.

Ребекка только вздохнула в ответ и начала складывать бесчисленные консервные банки и бутылки с водой в огромный рюкзак.

— Помоги мне с этим, — Финн протянул Эмме коробку, а сам взял мешок с мусором.

Он поманил её за собой, и она, пробравшись через груды вещей, впервые за два дня оказалась на свежем воздухе. Эмма не узнавала этот лес: деревья, через лохматые верхушки которых едва виднелось небо, окружали их плотным неприступным кольцом. Сколько же Чип нёс её на руках в тот день?

— Бросай здесь, — сказал ей Финн, и Эмма послушно опустила коробку рядом с десятком других. Она сделала это машинально: у неё был большой опыт. Это была всего лишь коробка, но неприятным воспоминаниям хватило и такой мелочи, чтобы пробудиться. Груда мусора превратилась в груду человеческих тел. В этот раз они шевелились, как единый организм, пытались дотянуться до неё серыми пальцами… Эмма в сердцах пнула ближайший к ней мешок, из которого со звоном посыпались пустые консервные банки. Это, на удивление, помогло.

Финн тогда посмотрел на неё с приподнятой бровью, но от язвительных комментариев воздержался.

Жуткие образы ещё возвращались к ней время от времени, но Эмма была готова к встрече с ними. Нельзя было давать волю эмоциям. Это была всего лишь игра воображения.

За работой время проходило незаметно, с каждым вынесенным мешком небо становилось всё темнее, очертания кучи мусора становились всё расплывчатее, а солнце опускалось всё ниже, пока не скрылось совсем. День подошёл к концу, но прогулки по лесу так и не случилось.

Все, собравшись перед результатом своих трудов, выглядели уставшими, но удовлетворёнными, несмотря на то что разных сумок, коробок и мешков было слишком много, чтобы четверо людей, даже имея при себе Чипа, смогли их унести.

— Но как?.. — спросила Эмма, и Финн улыбнулся:

— Всё завтра.

Опять загадки.

Остаток дня они провели на кухне, слушая бесконечные рассказы Финна. Казалось, что в них не было и слова правды, но Эмма всё равно с жадностью хватала каждое новое предложение. Она успела забыть, каково это: говорить о чём-то, кроме работы. Это был лучший вечер в её жизни.

Приятная усталость очень скоро сменилась сонливостью, и Эмма начала зевать чаще, чем позволено людям, слушающим истории. Сон забрал её сразу, как только подушка оказалась в непосредственной близости к её голове. Мир в тот момент был не так плох.

Утром Эмму разбудили шаги, грохот, шум — всё то, что человек не хочет слышать по утрам. Сборы подходили к концу.

Все были поглощены делом и почти не обращали на неё внимания. На кухне её ждал остывший чай и что-то, отдалённо напоминавшее кашу. Есть ей не хотелось, но и падать в обморок в столь важный день — тоже. Выбор был сделан за неё.

Куча вещей со вчерашнего дня стала ещё больше, и Эмма не переставала думать над решением этой загадки, ища среди деревьев хитро спрятанный грузовик. Финн, наверное, понял это по её глазам и засмеялся по-собачьи.

В тот момент Ребекка с Чипом вынесли из дома последние вещи и остановились в паре шагов от неподъёмной поклажи. Эмма не понимала, чего они все ждали в торжественном молчании, а потом Финн движением пальцев высек огонь, заставив свои рисунки полыхать.

Пламя вскоре добралось до остальных вещей и выросло настолько, что рядом с ним стало невыносимо жарко. Эмма сделала шаг назад и встретилась глазами с Ребеккой.

— Мы не можем оставить всё это здесь: разведывательные отряды всё ещё охотятся за выжившими, и оставлять столько следов было бы неразумно, — в глазах Ребекки отражался костёр, из-за чего она выглядела зловеще. Финн наблюдал за костром с неприкрытым удовольствием, и только Чипу, казалось, было не всё равно. Пускать на ветер столько полезных вещей… Наверное, его мама говорила что-то на этот счёт, но он держал язык за зубами, понимая, что по-другому было нельзя.

Эмма вдруг снова отчётливо почувствовала пропасть между собой и этими людьми. Они были готовы ко всему, они знали, что делать, они были ценными членами общества. А она… Она могла только держаться за стол, чтобы не упасть от головокружения.

Эмма посмотрела на Чипа и сказала так, чтобы слышал только он:

— Может, всё-таки покажешь мне лес?

Чип кивнул и засветился от счастья. Ребекка отпустила их почти без раздумий — только Финн пытался убедить их, что это была дурацкая затея, но в итоге и он уступил. После этого Эмма поверила, что её никто не держал тут насильно, и бодро зашагала за Чипом, вдыхая запах хвои и дыма.

— Только не подходите близко к дорогам! — крикнула Ребекка, когда Эмма с Чипом уже исчезали в чаще.

— Глупость это, — сказал ей через мгновение Финн. — Слишком рискованно и абсолютно бессмысленно. Могли бы выдвинуться прямо сейчас.

— Эмма должна понять, что она не пленница здесь. Тем более, Чип пообещал ей эту прогулку. Она должна нам доверять, — Ребекка говорила с ним, как с маленьким ребенком.

— Она может не доверять мне, если хочет. «Завтра я покажу Эмме лес», — передразнил он Чипа.

— А что, ты хотел бы сам показать ей этот несчастный лес? — спросила Ребекка с игривой улыбкой.

Финн закатил глаза и принялся подкидывать в костёр ветки.

Какое-то время они молчали, а потом Ребекка неожиданно спросила:

— Мы ведь с тобой уже больше года знакомы. Через столькое вместе прошли, а я о тебе почти ничего не знаю. Даже Чип в этом плане разговорчивее, чем ты.

— Мы не на пикник выехали, чтобы мою биографию обсуждать, — ответил Финн резко. Он не переставал нервничать, и это не могло не бросаться в глаза, покусывал губы, иногда резко оборачивался и всё время перешагивал с ноги на ногу, будто пытаясь согреться, хотя стоял в метре от костра.

Ребекка подошла ближе и положила руку ему на плечо, отчего он вздрогнул. Он посмотрел на неё: его взгляд был полон страха и жалости. Финн трясся всем телом.

— Что с тобой? Ты весь дрожишь, — Ребекка убрала руку с его плеча и сделала шаг назад. Он начинал пугать её, — Ты болен?

Финн посмотрел на неё безумными глазами и покачал головой. Язык отказывался ему повиноваться. В лесу стало подозрительно тихо.

— Сейчас! — вдруг крикнул кто-то у них за спиной, и молчаливый лес вокруг Финна с Ребеккой ожил: плотным полукольцом к ним приближались люди в чёрных масках и прижимали их к хижине. Лицо одного из них было открыто, и он подмигнул Ребекке, отчего у той побежали мурашки по спине. Эти глаза она помнила.

Десятки автоматов были направлены на них — идти было некуда. Ребекка обводила глазами становившийся всё теснее полукруг, в который они попали, и оценивала свои шансы. Количество нулей после запятой в этом числе зашкаливало.

«Может, прыгнуть в костёр?» — подумала Ребекка, но тот уже почти догорел. Она бы выбрала что угодно, кроме плена. Она знала, что эти люди делали с пленниками.

Она посмотрела на Финна, но тот стоял к ней спиной и избегал её взгляда. Это не было похоже на страх. Ребекка оглянулась вокруг ещё раз и только тогда заметила, что все автоматы смотрели исключительно на неё.

Полукольцо стало ещё уже.

Она вдруг всё осознала, и её глаза намокли. Деревья, маски, блики костра смешались в одну размытую картину. Ребекка опустила руки и бросила быстрый взгляд туда, где пять минут назад исчезли Чип с Эммой. Успели. Хотя бы они… В следующую секунду она почувствовала резкую тупую боль в затылке, а потом её поглотила тьма.

Глава 7

Огромный зал был наполнен светом, сто человек сидели в полной тишине после прозвучавшего вопроса. Внеплановые собрания не предвещали ничего хорошего.

— Ребекка Мэлроуз, Чиппо Хостер, Финнеас Левански и, предположительно, Эмма Смит, — продекларировал пожилой мужчина в золотистой мантии. Это был Ларри Ньюмен, председатель совета безопасности.

— Смит? Из рабочих? — удивленно спросил председатель собрания Прист, по совместительству бывший премьер-министром и верховным судьёй. Это был невысокий человек, усердно пытавшийся сохранить последние волосы.

— Предположительно, — голос Ньюмена задрожал, в его глазах появился страх. Он собирался оставить эту информацию в тайне.

Все боялись Приста из-за его любви отправлять неугодных далеко и надолго. Этим несчастным предстояло пройти через комнату развлечений, как её называли за спиной у премьер-министра, после которой люди переставали быть людьми.

Совет безопасности сменил уже не одного председателя за время своего недолгого существования: мистер Ньюмен занимал эту должность всего лишь вторую неделю, и именно сейчас, когда ничего не предвещало беды, по закону подлости должно было произойти нечто подобное.

— Её держат насильно? — продолжил допрос Прист.

— Нет, насколько мы знаем, — Ньюмен говорил тихо, и люди на задних рядах не могли его слышать. — Если можно доверять словам информатора…

— Рабочая добровольно покинула свой дом и присоединилась к повстанцам? — перебил его Прист, и зал загудел.

— Да, — из последних сил сказал Ньюмен.

— И как это вышло, мистер Ролланд, могу я узнать? — Прист повернул голову к другой половине зала.

Со своего места поднялся человек лет пятидесяти в белом халате. Седина начала проникать в его волосы, но, несмотря на болезненно бледный цвет лица, его глаза были удивительно живыми. Гораздо более живыми, чем остальные две сотни, устремившиеся на него в тот момент. Однако испуганным он не выглядел. Он был одним из немногих, кто мог выдержать прожигающий насквозь взгляд Приста.

— В этом нет ничего удивительного. Эмма Смит не ела в течение суток, и эффект препарата заметно ослабился, — Ролланд говорил так, будто обладал неприкосновенностью. — Я предупреждал о вероятности такого исхода.

— Почему рабочий не ест в течение суток? — с каждой фразой Ролланда Прист становился всё более раздражённым. Кто-то в этом зале сегодня точно должен был лишиться работы.

— Из-за Ребекки Мэлроуз, разумеется, — Ролланд улыбнулся, но глаза его помрачнели.

По залу пробежал шумок.

— Это не совсем так, — сказал незаметный человечек из глубины сектора статистики и информационных технологий. — Мы обнаружили, что меню в доме Эммы и Томаса Смитов не менялось две недели подряд.

Прист закатил глаза.

— А это тут причём? — меньше всего ему хотелось тратить своё время на кого-то столь незначительного.

— Эмма Смит не ела по субъективным причинам: просто не любила творожную запеканку.

По залу прокатился хлипкий смешок. Прист сверкнул глазами, уничтожив веселье на корню.

— Думаете, у меня есть время на ваши шутки? — маленький человечек в этот момент стал ещё меньше, а премьер вырос на глазах.

— Кажется, мистер Брин хотел сказать, что у Эммы Смит были особые предпочтения в еде, а меню на эту неделю состояло из того, что она не любила, — вмешался в разговор Ролланд, — поэтому то, что она не ела, — заслуга не только мисс Мэлроуз.

Мистер Брин благодарно посмотрел на своего спасителя, а Ролланд только смерил его равнодушным взглядом в ответ.

— А обеденный суп? — спросил Ньюмен и кашлянул.

— По-моему, вопросы здесь задаю я, — сказал Прист, не дав Ролланду ответить.

Глаза Ньюмена забегали по залу в поисках поддержки, но участники заседания в этот момент представляли из себя единый равнодушный организм.

— И Вы, Ролланд, по-прежнему считаете, что ваш препарат эффективен? — продолжал председатель заседания.

— Мы наблюдаем первый случай сбоя за двадцать лет. Разве это не доказательство его эффективности?

— Первый, но не последний, — сказал Прист таинственно, и на пару минут в зале повисла тишина.

Все смотрели на него, а председатель опустил глаза на пустой лист перед собой. Иногда Прист рисовал там линии, фигуры, деревья — всё, на что хватало умения. Это помогало ему выдерживать выступления скучных до безумия министров.

Вдруг огромные двери зала распахнулись, и к премьер-министру подбежал человек в мыле. Он передал ему письмо и собрался было развернуться, но председатель остановил его взмахом руки.

Прист медленно вскрыл конверт и пробежал глазами содержимое письма. Его губы скривились в довольной улыбке, и курьер вздохнул с облегчением.

— У меня для вас хорошие новости, друзья, — никогда до этого он не называл членов собрания друзьями, — сегодня была взята под стражу небезызвестная Ребекка Мэлроуз. Левански исполнил своё обещание.

После неприятного разговора эта новость оживила весь зал. Некоторые даже начали аплодировать, но в основном люди просто улыбались. Проблема решилась сама собой, и можно было вдохнуть спокойно.

— А что делать с Хостером и Смит? — прервал всеобщее веселье Ролланд. Казалось, эта новость его совсем не обрадовала.

Зал в мгновение утих — ученый почувствовал на своём затылке недовольные взгляды.

— Ликвидировать, — ответил Прист всё с той же улыбкой на лице. Он любил горьковатый привкус этого слова на кончике языка. — Все свободны.

Когда зал почти опустел, премьер-министр сказал:

— А вас, Ролланд, я попрошу остаться.

Тот стоял к председателю спиной и потому мог спокойно скривить гримасу. Обернулся учёный с приветливой улыбкой на лице.

В зале вскоре остались они вдвоем.

— Вы ведь понимаете, Гарри, что живой мисс Мэлроуз от нас не уйдет? — председатель говорил с искренним беспокойством в голосе. — Мы не прощаем измен.

— Я привык оставлять прошлое в прошлом, господин премьер-министр, — Ролланд говорил с леденящей душу вежливостью. — С этим проблем не будет, можете быть спокойны.

— Я надеюсь на это, — закончил Прист. — Можете идти.

Выйдя из зала заседаний, Ролланд тяжело выдохнул. Он пробовал оставить прошлое в прошлом, но прошлое его оставлять не собиралось.

Ребекка открыла глаза, но зрение было бессильно: мешок у неё на голове не пропускал света. Она попыталась встать, но не могла пошевелиться, словно каждый сантиметр её тела был прикован к стене.

Поначалу пленница решила, что так выглядел загробный мир. Непроглядный мрак, в котором веками пребывает человеческое сознание и из которого нет выхода. Мука пострашнее варки в котле. Ребекка давно думала о смерти, как о чём-то приятном и целительном, и была готова пойти с ней рука об руку подальше от убийств, несправедливости и лжи, на которых держался мир живых. Подсознательно она даже хотела этого, поэтому и рвалась на самые рискованные задания и вылазки.

Её голова болела, а конечности затекли и занудно ныли. Когда звон в ушах стих, она услышала приглушённые голоса где-то рядом, как будто за тонкой стенкой, и почувствовала лёгкую непрекращавшуюся тряску. Её куда-то везли, и, что ещё хуже, она пока была жива.

Поняв, зачем ей нацепили мешок на голову, Ребекка улыбнулась про себя: как будто она могла запомнить дорогу и, что казалось ей ещё более невероятным, когда-нибудь воспользоваться этой информацией, чтобы сбежать. Эта поездка была в один конец, и конец этот будет не самым приятным.

Через минут десять или через час — с мешком на голове время чувствовалось по-другому — раздался негромкий звук раздвигавшихся дверей, после чего кто-то шумно сел напротив Ребекки.

— Ребекка Мэлроуз? — спросил показавшийся знакомым голос. Было понятно, что человек перед ней сидел без маски.

Она вздрогнула, услышав свою фамилию. Давно никто не напоминал ей о её прошлом.

Ребекка не ответила. Пусть её пытают, вырывают ей ногти, медленно — миллиметр за миллиметром — сдирают кожу — она не скажет им ничего. Ей придавало сил осознание, что в конце её неминуемо ждала смерть.

— Я знаю, что Вы меня слышите, Ребекка, — продолжил голос, — и мы с Вами даже говорим на одном языке. Зачем же тогда это упрямство? Всех неприятностей можно с лёгкостью избежать.

Он говорил с ней, как с маленьким ребёнком, и Ребекку это раздражало. Обычно она исполняла эту роль. «Всех неприятностей можно легко избежать», — она должна была в это поверить? Этот человек действительно считал, что она совсем ничего не понимала?

— Вам нужно лишь ответить на несколько моих вопросов, — он всё ещё говорил вежливо. ­— Потом Вы будете вольны идти, куда только пожелаете. Мы ведь знаем, кто Вы и что собираетесь делать.

Ребекка и сама до конца не понимала, кем она была и что собиралась делать. Ничего этот человек не знал, иначе она не сидела бы сейчас здесь с мешком на голове.

— Всех несогласных ждёт нерадостная концовка истории, а у Вас ещё есть шанс сделать правильный выбор.

«Нерадостная концовка истории — как интересно он называет хладнокровные убийства без разбора», — подумала Ребекка.

— Куда направляются Ваши друзья? — голос стал более раздражённым.

Эмма с Чипом ещё были на свободе… Ребекке вдруг стало спокойно. Она знала слишком много и в то же время не знала почти ничего, чтобы у кого-то хватило смелости причинять ей вред. Только один человек был способен на это, но он был далеко. Она была в выигрышном положении, если только Финн уже не рассказал им всё.

Финн… Ребекка сжала кулаки так, что ногти до боли впились в кожу. Финн, с которым они были знакомы тысячу лет… Сейчас он, наверное, с улыбкой на лице катил тележку с очередным трупом. Ему хватило глупости поверить в обещания этих людей, а затем продать свою честь и друзей…

Неужели она никому не могла доверять?

— Я. Знаю. Что. Ты. Меня. Слышишь, — вдруг прозвучало у Ребекки прямо перед лицом, и мурашки побежали у неё по спине. В тот момент голос этого человека был наполнен такой злобой и жестокостью, что ей впервые стало по-настоящему страшно. Она могла чувствовать его тяжёлое дыхание у себя на лице даже через ткань.

А потом человек вышел, оставив дрожавшую Ребекку наедине с тревожными мыслями. Это был всего лишь голос, но ей будто приставили нож к горлу.

Она ещё долго не могла прийти в себя. Обвиняя Финна в глупости, она сама поверила в добрые намерения этих людей, в их притворную вежливость. А потом она увидела их настоящими: жестокими и равнодушными. Её опять передёрнуло.

Ребекка подумала, что Чипа с Эммой, наверное, сейчас тоже везли куда-то. Куда-то далеко, откуда никто из них уже не вернётся. И она, такая смелая и решительная, зарыдала. Она тряслась от осознания своей беспомощности, от осознания своей вины. Это она вырвала Эмму из её спокойной жизни, она взяла Чипа в свой отряд, она доверилась Финну…

Ребекка не могла поверить, что Чипу с Эммой удалось спастись.

Хруст ветки оторвал Эмму от наблюдения за бесконечной вереницей муравьёв, взбиравшихся по стволу сосны всё выше и выше, преследуя неведомую цель.

Она осмотрелась: Чип был уже далеко впереди. За время их похода Эмма трижды теряла его из вида, но каждый раз он рано или поздно чудесным образом возвращался к ней, как будто точно знал, где она находилась.

За прошедший час они не вышли даже за пределы старого леса: Эмма останавливалась каждые десять метров, чтобы поближе разглядеть необычную шишку или в очередной раз прикоснуться к гладкой сосновой коре, из-за чего они окончательно выбились из графика. У Эммы в запасе было всё время этого мира, и она, в отличие от Чипа, не привыкшего к такому темпу, не видела смысла в спешке. Её жизнь началась лишь пару дней назад.

Казалось, в этом лесу не было никого, кроме них двоих. Даже ветер покинул это место, оставив его во власти древних деревьев.

Эмма снова остановилась, в этот раз — перевести дыхание. Чипа нигде не было видно, и на секунду ей показалось, что он оставил её специально, устроил ей внеплановую проверку: бросил посреди моря, чтобы научить плавать. Эмма в панике закружилась на месте: куда бы она ни повернулась, за спиной у неё не переставали шептаться неизвестные.

— Чип! — её голос потонул в тишине. — Чип!

— Я здесь, ты чего? — знакомый бас прозвучал совсем рядом, и от неожиданности Эмма подпрыгнула.

— Я подумала… — она не находила слов.

— До молодого леса рукой подать, не отставай! — Чип не дал ей закончить и поманил за собой. Этот человек не мог вытерпеть вида чужой печали.

— К чему такая спешка? — Эмма продолжала оглядываться по сторонам. — У нас ещё полно времени.

— Боюсь не успеть засветло: хочу показать тебе кое-что, — он был похож на ребёнка, затеявшего новую шалость. — Осталось чуть-чуть.

Эмма выдохнула спокойнее: этот человек не мог желать ей зла, в его мозгу попросту не было такой опции. Она действительно верила в это.

Больше Чип не обгонял её — шёл рядом и рассказывал ей об этом лесе и его легендах: о деревьях, певших по ночам, и пещерах, в которых рождался ветер.

Постепенно плотные ряды деревьев редели: путники покидали старый лес. Солнечные лучи, наконец, обрели свободу и заливали всё вокруг своим светом. Оглянувшись назад, Эмма увидела границу двух миров: тёмного и неприветливого и яркого и дружелюбного — она была рада оказаться на этой стороне. Теперь ей не хотелось возвращаться назад: этот лес она полюбила с первого взгляда. Через окна автобуса невозможно было сполна прочувствовать магию этого места: даже воздух там был особым, лёгким и пьянящим.

Эмма, смеясь, побежала вперёд вместе с ветром, так быстро, что даже Чип не мог за ней угнаться. В ушах у неё свистело: свободный мир приветствовал своего нового обитателя.

Финн сидел в кабине грузовика рядом с человеком, который только что вернулся с допроса и довольно улыбался. На Финна нацепили чёрную маску, через которую он едва мог дышать и почти ничего не видел. Спустя час в этом костюме у него заболела голова, а сейчас боль стала невыносимой. Понятно, почему эти люди с таким удовольствием пускали в ход оружие.

Финн слышал весь разговор улыбчивого мужчины с Ребеккой через открытые двери. Он не удивился, что она ничего не сказала. По-другому она не могла, хотя он и хотел бы, чтобы она одумалась. Он бы не выдержал вида её пыток.

До него доносились приглушённые всхлипывания, и его сердце сжалось: он никогда не слышал, как Ребекка плакала. Как будто человек с раком лёгких начал курить, как будто надежды не осталось совсем.

Если бы только ему позволили с ней поговорить, объяснить, что все их старые планы не имели смысла и привели бы лишь к ещё большему количеству невинных жертв. Его бы она послушала.

Финн давно понял, что борьба была бессмысленна. Наблюдая за их жалким отрядом, он с каждым разом всё больше убеждался, что эта битва была проиграна ещё до её начала. Что могли сделать люди, жившие лишь верой и надеждой?

Финн был уверен, что не сделал ничего плохого. Он пошёл на предательство, удостоверившись, что никому не причинят вреда. Он и не считал это предательством — это было праведное дело. Он спасал этим людям жизни.

А потом Ребекку у него на глазах ударили прикладом, и его убеждённость в своей правоте пошатнулась.

Мужчина рядом с ним сидел молча и, казалось, не дышал. Этот человек вообще говорил мало, если дело не касалось допросов. Из-за этого Финн чувствовал себя ещё более некомфортно.

Когда он впервые встретился с этими людьми лицом к лицу, его чуть не пристрелили на месте. Ни поднятые руки, ни крики «Я сдаюсь!» их не остановили. Глупо было ожидать от них другой реакции, но Финн понадеялся на оставшиеся в них крупицы человечности. Ему тогда тоже устроили внеплановый тихий час, а потом отвезли в штаб, который был до тошноты жёлтым. Холодным и ядовитым.

Когда с головы Финна сорвали мешок, он увидел перед собой сотни людей в чёрных масках и решил, что сходил с ума. Все они были как один. И от всех разило неприязнью к нему и слову «свобода».

— Я сдам вам всех, если вы не причините им вреда, — сказал с ходу Финн человеку в чёрном костюме, когда его толкнули в тесный кабинет.

После этого последовало долгое и неловкое молчание. Слишком долгое и слишком неловкое. Стены кабинета были покрыты свежей жёлтой краской, и в воздухе до сих пор витал её запах. На столе стояли аккуратные стопки папок, а на стене за спиной у сидевшего висели доисторические часы, которые показывали 15:27, когда Финн вошёл.

Ему нужно было исполнить свой план в течение часа, чтобы его отсутствие осталось незамеченным.

— Я скажу вам всё, что знаю, — продолжил он уже не так уверенно, когда терпения сидеть в тишине не осталось. — Вы получите их всех.

— А нужны ли нам эти Ваши знания и эти Ваши все? — спросил вдруг мужчина и тихо кашлянул. Его голос был насквозь пропитан ледяным равнодушием.

Тогда Финн осознал всё безумие своего плана. Явиться прямо в руки врагу с довольной миной на лице и белым флагом в руках. Врагу, который растопчет этот белый флаг, а потом и его самого.

Финн представил, как его пытали в каком-нибудь грязном подвале, где пахло сыростью, потом и кровью, а из далёких углов, до которых не доходил свет одинокой лампочки, на него смотрели сотни маленьких красных крысиных глазок, дожидаясь своей очереди.

— Мы готовы выслушать Ваше предложение, — прервал его мысли человек в костюме, и Финн поднял на него удивлённые глаза.

Грузовик ехал по неровной дороге через лес, и капли дождя стучали по его металлической крыше. Время от времени слышались далёкие раскаты грома.

«Будут ли они так же вежливы с Ребеккой, когда она откажется говорить?» — подумал Финн, когда они проехали пропускной пункт.

Он обещал им троих пленных, а в итоге они получили только одного. Ещё и того, кто не скажет ни слова даже под угрозой смерти. После такого жизнь Финна не будет значить для них ровным счетом ничего. Он всё ещё тешил себя надеждой, что его жизнь до сих пор что-то для них значила.

Но пути назад всё равно не было.

Эмма, наконец, увидела то, ради чего они проделали весь этот путь, и резко остановилась. За лесом простирался бескрайний пустырь. Земля на много километров вперёд была будто выжжена, а вдали… Вдали стоял город, в котором копошились маленькие жёлтые человечки.

Запыхавшийся Чип смотрел на неё, очень довольный собой, а Эмма не понимала, что должна была чувствовать в этот момент. Она пыталась почувствовать хоть что-то и искала подсказку в безмолвном пейзаже. Где-то там шёл с тележкой Том, её соседи, люди, окружавшие её на протяжении двадцати лет… Шли и улыбались, убирая тела невинных людей. На мгновение Эмме захотелось бросить всё и присоединиться к ним, но она продолжала стоять и смотреть вдаль, чувствуя жалость, злость и бессилие. Стало понятно, зачем были нужны наблюдатели. Эмма на личном опыте убедилась, что за оградительной лентой существовали люди, свободные люди, готовые бороться.

Сотни свободных людей против сотен тысяч зомбированных рабочих, которые без колебаний убрали бы и труп Эммы, даже не узнав её. Она поёжилась, представив своё скрюченное тело в тележке, которую вёз улыбавшийся Том.

— Думаю, нам пора, — сказал Чип всего через пять минут: не такой реакции он ожидал.

— Думаю, да, — ответила Эмма с облегчением. На рабочую зону напоследок она не взглянула. У неё было настоящее — зачем жалеть о прошлом?

Обратный путь показался ей гораздо длиннее — Эмма каждые пять минут останавливалась перевести дыхание, ноги гудели. Начинало темнеть, и Чип поторапливал её гораздо чаще, чем того требовалось.

Предсказание Ребекки сбывалось. Наверное, Эмме было суждено каждый раз возвращаться на руках Чипа. Она по-девичьи улыбнулась этой мысли: ей вдруг вспомнилась картинка из книжки про принцессу, которую она видела в детстве. У каждой принцессы должен был быть принц. Старые воспоминания, наконец-то, были вызволены из заточения и время от времени представали перед ней, размытые и далёкие.

Когда они дошли до границ молодого леса, Эмма оглянулась в последний раз и подумала, что Финн был прав, когда отговаривал их от похода. Ничего путного из этой затеи не вышло. Вид рабочих вызывал только тошноту.

Старый лес непреодолимой стеной возвышался перед ней и всеми силами отталкивал её. Она хотела бы побыть в свете заходящего солнца ещё мгновение, но Чип уже скрылся среди высоких деревьев, и Эмма сделала шаг в сгущавшийся мрак.

В сумерках чаща была ещё страшнее и непролазнее. Эмма вздрагивала от любого шороха и старалась не обращать внимания на дрожавшие повсюду тени, тянувшие к ней свои тонкие длинные пальцы. Она бежала, стараясь не отставать от Чипа, который шёл спокойно и так уверенно, как будто мог видеть в темноте.

Это продолжалось невыносимо долго, и Эмма поражалась откуда-то взявшейся у неё энергии. Наверное, это страх гнал её вперед. Страх перед темнотой, которая не заслужила такого отношения. В этом мире были вещи и пострашнее — темнота же лишь пыталась скрыть от человеческого взора лишнее и ненужное.

Чип заподозрил неладное, ещё не дойдя до поляны с хижиной. В воздухе витала опустошённость и запах горелой древесины. Он жестом остановил Эмму и бесшумно шагнул в сторону дома, в мгновение став бесплотным: Эмма ни слышала его шагов, ни видела его самого.

Она не понимала, почему должна была ждать здесь, но в этом вопросе предпочла довериться Чипу. Эмма смотрела вверх, на маленький кусочек неба, где виднелась одинокая звезда, и думала о тех, кого было видно с того обрыва. Время вокруг остановилось. Она ведь могла помочь тем людям, попытаться открыть им глаза, взять с собой хотя бы Тома, взять хоть кого-то…

Чип вернулся так же неожиданно, как и исчез, и приложил палец к губам. В правой руке он держал контейнер с котом.

— Надо идти, — прошептал он.

Эмма никогда до этого не видела, чтобы его руки тряслись.

Ребекка услышала, как открывались двери, и почувствовала порыв свежего воздуха. Раздался скрежет ключа, после чего двое людей резко подняли её под руки и понесли куда-то. На секунду она повисла в невесомости, а потом её ноги коснулись земли. Всё тело и без того ныло после длительного заточения, так её ещё и волокли, как мешок.

Мешок с мешком на голове. Ребекка засмеялась истеричным смехом от этой мысли: былая смелость и уверенность постепенно покидали её — им на смену приходили апатия и смирение. Она представила, что, пока она была в мешке, она была в безопасности. Она просто текла куда-то в темноте, а всё остальное было не важно.

Отсутствие разговоров вокруг пугало — слышались только звуки марша: мерные и чёткие шаги не одного десятка людей. Ребекка при всём желании не могла бы посчитать с приличной точностью, сколько их было. Глупо было пытаться вырваться. Эти люди не побрезговали бы трупом, да и в кандалах далеко не упрыгать.

Перед ней открылась ещё одна дверь, и Ребекка почувствовала запах спирта и чего-то сладкого, вроде ванилина. Голосов не было слышно и здесь. Внутри пленницу поставили на ноги и сняли с неё кандалы. Она усмехнулась: как будто до этого побег был возможен.

В спину ей упиралось что-то продолговатое, очень напоминавшее ствол автомата, и она, пошатываясь, пошла вперёд. Никогда бы Ребекка не подумала, что ходьба могла быть такой приятной. Как жизнеутверждающе было просто делать шаги. Самой перемещаться в пространстве.

Ребекка решила запоминать повороты на случай чуда, но ей это не понадобилось: не успела она сделать и десяти шагов, как перед ней открыли ещё одну дверь и усадили её на стул, железный и холодный. Она даже разочаровалась слегка: никаких мрачных подвалов, тайных дверей, лабиринтов. Её привели в обычную комнату на самом видном месте.

Здесь неприятно пахло металлом. Кто-то прошёл мимо неё и сел на стул напротив. Раздался звон цепей. От неопределённости Ребекка была готова взвыть.

Вдруг с неё без предупреждения сорвали мешок, и она ослепла, успев забыть, что значило видеть. Точнее ей показалось, что она ослепла. Яркий холодный свет ударил неожиданно и болезненно. Проверенный временем приём.

Пока она приходила в себя, её снова приковали: на этот раз к стулу. Она снова усмехнулась. Какую угрозу могла представлять она в своём положении? За кого они её принимали?

Перед ней постепенно прорисовался силуэт человека, а ещё через мгновение она узнала в нём Финна и без раздумий плюнула ему в лицо в ту же секунду. Злорадство было недолгим: кто-то опять ударил её прикладом по голове, но не слишком сильно, чтобы она осталась в сознании. У человека за её спиной, наверное, был большой опыт в избиении пленных.

Перед глазами появились звезды, но урок Ребекка не усвоила и приготовилась к новой атаке: она отказывалась даже выслушать Финна. Ей был противен он и всё, что могло быть с ним связано. Она бы заткнула уши пальцами, будь у неё такая возможность

— Жалко даже слюну на тебя тратить, — сказала она и сразу продолжила, не дав ему начать. — Ты ведь знаешь, что я не скажу ни слова, к чему этот цирк? Смельчаку за моей спиной уже можно использовать автомат по назначению.

— Не будь дурой, — Финн вытер лицо рукавом, убрал приветливую улыбку с лица и заговорил серьёзно. — Они и без твоих слов знают всё, что им нужно. Шансов у нас никаких.

— Конечно, с таким-то преданным доносчиком, — Ребекка смотрела ему прямо в глаза, надеясь вывести его из себя. — Ты глуп, если думаешь, что представляешь для них хоть какую-то ценность. Они без колебаний избавятся от тебя следом за мной, если не раньше.

— Мы никого не убиваем просто так, — сказал ледяной голос у неё за спиной, и даже Финн вздрогнул от неожиданности. Продолжения не последовало.

— Тебе нужно просто показать, на чьей ты стороне, — сказал Финн спокойнее. — Тебе всего лишь нужно сделать правильный выбор.

— Я его давно сделала и всё это время показываю, на чьей я стороне, если ты не заметил, — Ребекка была безумна в своём упрямстве.

— Одумайся, — Финн вздохнул. — Ты ведь слышала: они не убивают никого просто так. Подумай об Эмме с Чипом, подумай обо всех остальных. Они все будут жить, если ты перестанешь строить из себя героя.

Ребекка прикусила язык: к глазам подступили слезы. Она попыталась встать, и наручники больно впились в кожу. Человек у двери даже не шелохнулся.

— А ты подумал о них? О людях, с которыми ты спал под одной крышей? О людях, которые называли тебя другом? — Ребекка дёрнулась, забыв про кандалы, и Финн в страхе отшатнулся.

— Ты переоцениваешь проживание под одной крышей и значимость слова «друг», Ребекка, — таким же тоном говорил тот человек из грузовика. Финн быстро учился. — Эта кукла может называть другом кого угодно.

— Что они сделали с Эммой? — в Ребекке закипела злоба. Она понимала, что только она будет виновата, если с Эммой что-то случится. Она одна.

— А на Чипа тебе плевать? — спросил Финн в ответ, и Ребекка посмотрела на него так, что он почувствовал холодок на затылке. — Ничего они с ними не сделали, даже дожидаться их не стали. Может, решили, что это ловушка, — он заговорил с прежней трусостью в голосе. Роль плохого полицейского требовала большего умения.

— Переоценили твои умственные способности, — сказала Ребекка язвительно, но на душе у неё стало спокойнее. Она была готова поверить, что именно так всё и было. Чип с Эммой должны были вернуться только под вечер, поэтому версия Финна звучала правдоподобно.

— Ничего хорошего в этом нет: здесь они были бы в безопасности, — Финн пропустил её замечание мимо ушей. — А там… Там все отщепенцы под угрозой ликвидации.

— Так ты называешь массовое убийство? Или это политика партии? — Ребекка не могла понять, верил ли он сам в то, что говорил.

— Я не буду уговаривать тебя вечно, — Финну этот разговор начинал надоедать, хотя он ещё пять минут назад прекрасно понял, что этим всё и закончится.

— Не стоит и утруждаться. Ни к чему этот разговор не приведёт. Я свой выбор сделала, — сказала Ребекка резко.

Почти в то же мгновение она почувствовала тупую боль в затылке и упала без сознания на стол.

— Зачем?! — крикнул Финн и вскочил со стула.

Наблюдатель направил на него автомат и сказал так же бездушно:

— Мы услышали всё, что нам было нужно. Объект не планирует кооперировать, а терять время зря мы не намерены. Сядьте и не заставляйте нас заковывать и Вас.

Он опять сказал «мы», хотя был в комнате один.

— Договор был другой, — Финн понимал, насколько глупо звучали эти слова.

— Любой договор при желании можно нарушить, когда дело касается безопасности человечества.

Спорить с ним было бесполезно.

После этого в комнату вошли два человека в масках и выволокли Ребекку, предварительно нацепив на её голову мешок. Через десять минут напряжённой тишины они вернулись за Финном.

— Идите, — сказал один из них, и Финн поднялся. Дуло автомата проследило, чтобы он дошёл до двери без происшествий.

Те же двое наблюдателей отвели его по длинному жёлтому коридору в комнату размером с небольшой гардероб, в котором из мебели была только кровать и деревянный столик. На нём стояла ваза с торчащей из неё еловой веткой.

Финн выдавил из себя смешок: теперь он мог чувствовать себя как дома. Дверь за ним закрылась с неприятным скрипом.

Он сел на кровать и взялся за голову. Кто же был наивным упрямцем: он или Ребекка? В любую секунду они оба могли умереть. Их знания и взгляды не имели никакой ценности. Их жизни не значили ничего. И её согласие ничуть не улучшило бы положение.

Всего-то и нужно было, чтобы стать врагом человечества номер один: мыслить. Очень переоценённое в последнее время умение.

Финн лёг на жёсткий матрас и только тогда понял, как же он устал. Ещё и сигареты забрали при обыске. Дикари.

Он закрыл глаза и уснул почти сразу. У предателей нет проблем со сном.

Мешок с головы Ребекки сорвали в тёмном подвале. К тому моменту она уже пришла в себя. Там, где она оказалась, не было ни кровати, ни окна, ни ведра для различных нужд — только одинокий стол и блестевшее в слабом свете лезвие, которое предназначалось для одной единственной цели. Как и полагалось в цивилизованном обществе. Наконец-то с ней — с опасным преступником и врагом всего человечества — обращались подобавшим образом.

Пленницу небрежно толкнули внутрь, и она упала на пол. Дверь захлопнулась.

Единственным источником света в камере служило отверстие на двери, покрытое металлическими прутьями. Ребекка представила, как Финн нежился в горячей ванной с пеной, и подумала, что её положение было не так уж скверно.

«Мы никого не убиваем просто так», — вспомнила она слова наблюдателя.

— Мы лишь делаем так, чтоб люди убили себя сами, — плотный воздух подземелья зажевал её слова.

С другой стороны, это был акт милосердия. Это лезвие могло лишить её всех проблем. И доказать, что она ничего не стоила. Акт милосердия… Вряд ли люди по ту сторону стены когда-нибудь слышали это словосочетание.

Ей захотелось выкинуть лезвие через отверстие в двери, но она вовремя остановилась. Если не её, так чьи-нибудь вены оно точно перережет. Так просто этот мир она не покинет.

Ребекка взяла лезвие и засунула его в ботинок, а потом легла на холодный пол. Она спала в местах и похуже. В одной комнате с Финном, например. Ей было больно думать о нём, о человеке, которого она считала другом, напарником, почти что братом… Она не понимала, чем заслужила предательство.

— Гарри Ролланд, этот надменный учёнишко? — прозвучали у Ребекки в голове слова Финна. — Это из-за него, между прочим, мы здесь и оказались.

— Не он, так кто-нибудь другой создал бы этот препарат, — она вздохнула в свойственной ей манере.

— И это его как-то оправдывает? Он убийца!

Ребекка так и не признала, что Ролланд был убийцей — он был жертвой обстоятельств, и не более того. Эти розовые очки снять было выше её возможностей.

Неужели это любовь снова сыграла с ней злую шутку?

Через пару минут она пожалела о своём решении лечь на пол. Это было мучение, и она поняла, что уснуть у неё не получится. Ей предстояло провести ночь наедине со своими мыслями и лезвием.

Она посмотрела на запястья: даже в таком слабом свете можно было увидеть вены под тонкой кожей. Всего-то и нужно было сделать одно движение… А на утро её холодное тело найдут на ещё более холодном полу и поймут, что победили, что оказались сильнее, хитрее…

Ребекка отбросила эти мысли. Это лезвие она сохранит для Финна.

Эмма, насквозь мокрая от дождя, плакала, сидя под деревом. Чип бегал вокруг и собирал ветки, достаточно прочные, чтобы послужить каркасом для шалаша. Лучше бы он сделал из них гроб.

Больше часа они бежали без остановок и без оглядки, и только после этого Чип рискнул остановиться, чтобы рассказать Эмме о произошедшем. Он постоянно озирался и понижал голос, хотя они и были надёжно скрыты за стеной дождя.

Он рассказал ей о доме, от которого остались только обугленные очертания, о следах на земле, которые не могли оставить двое людей, о контейнере с котом, который они хранили под деревьями, — обо всём, что он смог обнаружить на той поляне. Чип не утаил ничего и не давал ей ложных надежд. Ситуация была безвыходной, и если наблюдатели не убьют их, то это сделает голод.

Эмма валилась с ног и плохо соображала: его рассказ сначала показался ей выдумкой, розыгрышем, очередной проверкой. Они и теперь хотели посмотреть на её реакцию? Посмотреть, как она поведёт себя в экстренной ситуации? Но глаза Чипа не врали, и она обмякла, прислонившись спиной к сосне.

А потом пошёл дождь, чистый и невинный. И Эмма не сдержалась. Она убеждала себя, что ничего плохого с Ребеккой не случится, что Ребекка сильная и справится с любыми испытаниями, и всё равно не сдержалась. И небо плакало вместе с ней.

Случилось что-то непоправимое, что-то невозможное. Как будто мир пошатнулся и больше никогда не вернётся в прежнее состояние. Ребекка, такая уверенная и такая смелая, и Финн, такой весёлый и болтливый. Оба стали жертвами из-за неё. Из-за того, что задержались на один день, отбились от плана, отпустили её смотреть лес…

Чип соорудил из веток что-то, очень отдалённо напоминавшее шалаш, и накинул на него свою куртку. Первым в их временное жилище попал кот и сразу принялся вылизывать вымокшую шерсть, проклиная тех, кто додумался сделать отверстия в крышке его контейнера.

Здоровяк что-то крикнул Эмме, но шум ливня заглушил его слова. Внутрь ей не хотелось. Ей хотелось остаться под этим деревом навсегда. Раствориться в каплях дождя и напоить собой корни деревьев. Сделать для мира хоть что-то полезное.

Чип подошёл незаметно и силой потащил её к шалашу, а Эмма продолжала тупо смотреть по сторонам, надеясь, что всё это было лишь сном. Сейчас она проснётся, а рядом лежит Том, в ногах испускает тепло кот и на стене горят красные цифры — 7:26. 7:26… А ведь на этих цифрах и закончилась её спокойная жизнь.

— Мы не для того тебя вытаскивали, чтобы ты умерла от воспаления лёгких, — Чип уложил её на свою водолазку, оставшись в одной футболке под проливным дождём.

Всё-таки это был не сон.

— Надо радоваться, что нас с тобой не нашли. Мы не должны сдаваться, — Эмма сомневалась, что он сам верил в свои слова. — Ради Ребекки. Ради Финна. Ради всех тех, кто пал жертвами этих убийц.

Глаза Эммы снова наполнились слезами, и она легла на бок спиной к Чипу.

— Ребекка хотела бы этого, — сказал он тихо.

— Быстро ты её похоронил, — ответила она злобно.

— Эти люди уничтожили миллионы невинных — вряд ли они пощадят двоих, — он говорил так, как будто это было что-то обыденное. — Мне не впервой терять близких, и я понимаю твои чувства, — мужчина тяжело вздохнул. — Но сдаваться нельзя.

Чип лёг прямо на мокрую землю, и Эмме стало стыдно. Второй раз он спасал ей жизнь и жертвовал ради неё всем, а она позволила себе в чём-то его винить. Кот у них в ногах жалобно мяукнул.

— Твоей водолазки на всех хватит, — прошептала она и расправила их самодельное покрывало: водолазка действительно была огромной.

А потом владелец этой огромной водолазки, чуть не разрушив их хлипкое убежище, лёг рядом с ней, но на достаточном расстоянии, за что она была благодарна. В последний раз, когда Эмма лежала в кровати с мужчиной, ей хотелось умереть.

Она чувствовала тепло Чипа и слышала его спокойное дыхание. Эмма поняла, что была в безопасности, пока он был рядом.

Кот тихонько сопел.

Глава 8

Эмма проснулась от того, что Чип аккуратно тряс её за плечо. Она открыла глаза и увидела через переплетение ветвей яркий после ночного дождя солнечный свет. Часть голубого неба от неё закрывало бородатое сердитое лицо. Она приподнялась на локтях: повсюду на земле блестели воспоминания о прошедшем ливне.

Осознание того факта, что всё, случившееся вчера, было правдой, ударило Эмму резко и сильно. Она вновь закрыла глаза.

Вокруг пахло влажной землёй и хвоей. Где-то вдали негромко стонали покачивавшиеся сосны. За закрытыми веками было так хорошо. Может, это всё-таки был сон?

— Мы должны вернуться как можно скорее, — Чип продолжил трясти её, — и начать действовать. Может, тогда нам удастся спасти Ребекку с Финном.

— Может, лучше проведём остаток дней здесь? Вместе? — ответила Эмма, не открывая глаз. — Тут нас точно никто не найдёт, — если это был сон, она могла позволить себе помечтать.

— Тогда всё будет напрасно, — он резко поднялся, и шалаш обиженно покосился, — вставай, я приготовил завтрак.

— Кашу из шишек? — спросила она язвительно.

Чип ничего не ответил. Даже в своём сне она не могла поспать лишних пять минут.

Эмма поднялась и потянулась. Всё тело ныло после жёсткой неровной земли, и желудок начинал недовольно гудеть. До этого она никогда не ценила свою мягкую постель.

Первым делом она открыла контейнер и выпустила кота: если он убежит, у него появится шанс выжить. Коты умеют добывать себе пищу где угодно, в отличие от неприспособленных людей. Но кот остался и, с важным видом выпрыгнув из своей клетки, начал, по привычке, тереться о ноги Эммы в ожидании традиционной утренней рыбной консервы, от которой она и сама бы не отказалась.

Подойдя к Чипу, Эмма не поверила своим глазам: перед ним стояли две консервные банки и пачка хлебцев. Мужчина улыбнулся, довольный произведённым впечатлением, и не замедлил с ответом на незаданный вопрос:

— Я времени даром не терял, пока ты спала, — он продолжал улыбаться. — Вернулся с утра к штабу и забрал оттуда всё, что не смог забрать огонь.

— А если бы тебя поймали? — Эмма представила, что осталась в этом мире без него: картина была не из приятных.

— Не поймали бы, там никого не осталось, — улыбка исчезла с его лица.

— Если бы тебя убили? Если бы я осталась одна? — она чувствовала, как начинает жечь в носу.

Эмма не могла сказать наверняка, что беспокоило её больше: что Чип мог погибнуть или что она могла остаться без него.

— Умереть с голоду показалось мне более страшной участью, — Чип совсем поник.

Об этом Эмма не думала. Способность рассуждать здраво в тот момент была заблокирована.

— Обещай, что не бросишь меня. Обещай, что не погибнешь… — Эмма проглотила слова «раньше меня».

— Обещаю, — таким голосом мама обещает ребёнку, что тот станет космонавтом, — не брошу… И не погибну.

Тогда это были не просто слова — Эмме стало тепло. Чип не мог не сдержать своё обещание, таткой исход не укладывался в её видение мира.

Чип облегчённо выдохнул, увидев её посветлевшие глаза.

Они завтракали, и на этот мимолётный период мир словно стал нормальным. Они говорили о маме Чипа, о коте, о погоде. Они смеялись, сидя на ещё влажной земле и забыв обо всех проблемах. Но этот период был слишком коротким.

Когда все трое поели, Чип начал готовиться к отходу, для начала разрушив их ночлег. Он сделал это со странным удовольствием, как будто давно ждал этого момента, и несколько раз для уверенности втоптал хрупкие ветки в землю.

Мужчина ещё долго заметал следы их небольшого лагеря, а Эмма продолжала сидеть с котом на руках и не знала, чем могла помочь. Чип, несмотря на внешний оптимизм, был подавлен и не мог этого скрыть, и она не хотела своими вопросами отрывать его от размышлений.

Иногда Эмма слышала, как он тихо ругался или шмыгал носом, хотя, возможно, это было следствием простуды. Ночи стали холодными. Эмма не могла даже представить, как этот человек плакал. В его организме просто не было места слезам.

Всё время он был сосредоточен, резко поворачивался, замечая что-то на земле или вспоминая о чём-то, и постоянно озирался, замирая при малейшем шуме. Про существование Эммы он, казалось, забыл. Раньше она его таким не видела.

Наконец, всё было готово. На земле не осталось никаких упоминаний об их ночлеге, и Чип был доволен результатом.

— Я понесу рюкзак с едой, а ты бери кота, — скомандовал он и погрузил на спину огромную поклажу, верхушка которой выглядывала у него из-за головы.

Эмма, попросив прощения, засунула кота в контейнер и защёлкнула дверцу. Зверь даже не брыкался: наверное, успел привыкнуть к этому жилищу за годы своей жизни до встречи с ней — примостился в дальнем углу и блестел оттуда круглыми глазами.

Контейнер с котом почти ничего не весил, а рюкзак Чипа, судя по виду, по массе не уступал ему самому, но Эмма не переживала по этому поводу: второго рюкзака всё равно не было, и она, стало быть, при всём желании ничем не могла помочь. Желания помочь и не было — оправдание было нужно только для очистки совести.

Потом началась её нелюбимая часть: бесконечный поход за Чипом, который в этот раз, несмотря на свой груз, шёл ещё быстрее, чем в их первую встречу. Эмма не понимала, куда они спешили. Пришли бы они днём раньше или днём позже — что бы изменилось? Впрочем, ей это и раньше никогда не докладывали. Она просто старалась не отставать и с каждым шагом всё больше убеждалась, что её мысль провести остаток жизни в лесу была не такой уж безумной.

Эмма пыталась заговорить с Чипом, чтобы хоть как-то скрасить это шествие, но он был закрыт в себе и отвечал ещё более немногословно, чем обычно. До этого дня Эмма и не догадывалась, что такое вообще было возможно. Сколько же мыслей накопилось у него в голове за это время, сколько невысказанных идей?

Её собеседником пришлось стать коту, который собирался проспать всю дорогу, но ради хозяйки отложил сон на потом. Эмма со всей серьёзностью спрашивала его, скучал ли он по ней, хорошо ли с ним обращались Чип с Финном (в Ребекке она была уверена), где он жил до встречи с ней и о сотне других вещей, от которых у кота, если бы он понимал хоть слово, точно заболела бы голова. Но он только смотрел на хозяйку своими янтарными глазами и думал о сне, которым пришлось пожертвовать ради всеобщего блага.

Эмма придумывала ответы за него, и каждый был фантастичнее предыдущего. Кот в её версии истории оказался агентом другого отряда выживших и должен был устроить ей встречу с их лидером, но Ребекка испортила их планы, потому что лидер того отряда когда-то разбил ей сердце, а измен она не прощала. Чип, слушая эти бредни, научился профессионально закатывать глаза.

Для Эммы лес спереди, сзади, слева и справа был абсолютно одинаковым: куда ни посмотри, одни и те же деревья, но Чип видел что-то, чего она видеть не могла. Какие-то незримые знаки, указывавшие ему путь. Казалось, что он провёл в этом лесу всю свою жизнь и знал тут каждый сантиметр.

Эмма пробовала найти хоть какой-то ориентир, какую-то отличительную черту — даже понюхала дерево однажды — но всё безрезультатно. Она смотрела на Чипа и повторяла за ним: вертела головой, поднимала палец к небу, смотрела на обжигавшее глаза солнце — но никаких знаков так и не увидела. В итоге она просто упала, не заметив перед собой углубление в земле. Кот к тому моменту успел заснуть, и этот манёвр напомнил ему, что не всё в этой жизни было так просто. Чип тогда нахмурился ещё сильнее.

— Как будто опаздываем куда-то, — заметила Эмма, а он в ответ только смерил её недовольным взглядом.

Они шли весь день, остановившись только пару раз: первая стоянка была отведена под скромный обед, а вторая — под биологические потребности Эммы. Чип, услышав её просьбу, посмотрел на неё так, будто его кишечник работал безотходно. Старый добрый Чип нравился ей куда больше.

Гарри Ролланд сидел в своём кабинете и держал в руках фотографию Ребекки, молодой и счастливой. Он старался не думать о том, какой она стала теперь. Он по-прежнему представлял её такой. Это была единственная фотография, которая у него сохранилась: он успел спрятать её до того, как начались обыски и расследования.

Их по-прежнему разделяли километры, но с их последней встречи два года назад они никогда не были ближе, чем сейчас. Два года прошло, и за всё это время он не получил от неё ни одной весточки, ни одного намёка на то, что она была жива.

Всё это время мужчина силился не думать о ней, оставить все воспоминания в маленьком сейфе где-то в глубине своего мозга и потерять от него ключ. Но ключ нашёлся сам.

Её убьют, как и всех изменников. Эта мысль пронзила его, словно электрический заряд. Неужели все её усилия оказались напрасны? Неужели силы одного не существовало? Гарри сдавил виски указательными пальцами и закрыл глаза.

«Из-за Ребекки Мэлроуз, конечно», — вспомнил он свои недавние слова. Всегда добивалась своих целей, всегда шла до конца и никогда не слушала людей вокруг. Во всех видела угрозу и доверяла только самой себе.

А ведь всё было почти готово…

После её измены внимание к их исследованиям возросло в разы, и Ребекка только отдалила едва забрезжившую вдали цель, если не разрушила их планы совсем. Она была его путеводной звездой, стрелкой компаса, лучом света, пробивавшимся через плотные занавески — без неё он снова стал жалким человечком, способным только на одно: подарить этому миру величайшую катастрофу всех времён. А она подарила ему веру. Эта маленькая женщина подарила ему веру, что у человечества ещё был шанс, что не всё было потеряно, что мир мог быть лучше, что он мог быть лучше.

Всё ради того, чтобы открыть глаза одному рабочему. Её слепая вера в силу одного стала её проклятьем.

— Один человек бессилен против масс, — сказал он Ребекке однажды, прервав её мечтания о светлом будущем. — Один человек не может ничего изменить.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — глаза Ребекки игриво сверкнули — спорить с ней было невозможно. — Не знал бы — давно бросил бы свою затею.

— Я ведь не один, — пытался парировать Гарри, но понял, что проиграл в этом споре ещё до его начала. — У меня есть ты.

Ребекка ласково посмотрела на него и взяла его руку:

— А как же Борис? — её смех он был готов слушать вечно.

Ролланд детально помнил почти каждый разговор с ней, и иногда его это пугало. Он сидел и нервно крутил в руке карандаш, представляя, что это был нож: он всегда хотел научиться этому трюку, но всё руки не доходили. Людям, родившимся по счастливой случайности с шестью пальцами, в этом плане проще: у них было право на ошибку. А у него права на ошибку не было.

Даже её план с котом сработал. Безумие какое-то. Забрала из лаборатории единственного кота и бросила Ролланда одного среди безмолвных болванчиков, которые по первому зову вонзили бы ему сотню ножей в самое сердце. Его оставил единственный человек, с которым можно было поговорить, и единственное живое существо, к которому можно было повернуться спиной.

После этого Ролланд остался совсем один. Не захотел бросить всё и пойти с ней, пока была такая возможность. Не захотел или побоялся? Сейчас он и шага за территорию научного центра не мог сделать. Охранников стало в три раза больше, и количество камер на квадратный метр потолка зашкаливало.

Наверное, сам Прист следил за ним денно и нощно. И наслаждался этим жалким зрелищем.

Этот дурак не понял бы и слова из его работ. И никто бы не понял, но Гарри всё равно боялся возвращаться к своему главному труду. Он утратил поддержку и веру в завтрашний день.

Результат был так близок…

А теперь Ребекка умрёт. Слеза капнула на пустой лист на столе перед ним, и Ролланд поднял полный ненависти взгляд на камеру. И почему он так зол? Он был бессилен что-либо изменить. Почему бы не выбрать лёгкий путь, не поплыть по течению? Что его останавливало? Ради чего он до сих пор боролся?

Хотела бы Ребекка, чтобы он сдался вот так, в метре от финиша?

— Я не могу больше ждать, не могу так жить, зная, что происходит там, в мире, — сказала она ему в ночь своего ухода. — А ты должен остаться здесь и закончить начатое.

Он тогда умолял её подождать ещё чуть-чуть. Предупреждал, что это не кончится хорошо. Приводил ей какие-то доводы, но она не слушала и не слышала. Она давно всё решила, и только смерть могла бы её остановить.

Ребекка сделала свой выбор, а он не мог сейчас сделать свой.

«Слабый», — написал Ролланд на листке и усмехнулся: глупость какая-то.

«Слабый?» — спросил про себя Прист. Это что-то новенькое. Шизофрения подкралась незаметно. А когда-то он восхищался этим человеком, был готов на многое ради встречи с ним.

Но это было давно. Теперь премьер-министр поставил перед собой цель сменить Ролланда любой ценой. Сделал это задачей номер один. Только сменить его было некем. Умный, собака.

Производство препарата было налажено, и завод в теории мог продолжить функционировать и без своего директора. А если что-то пойдёт не так? Эта мысль не давала ему покоя.

Прист был уверен, что Ролланд в этот момент думал о Ребекке. Жаль, что через экран нельзя было читать мысли. Люди были слишком свободны, пока могли думать, о чём пожелают.

В отделе инноваций давно бились над решением этой проблемы, но человеческий мозг никак не хотел им сдаваться. Люди продолжали думать, и премьер-министру, похоже, никогда не суждено было узнать, о чём.

Ребекку разбудил скрип двери. После нескольких мучительных часов ей, наконец, удалось заснуть на ледяном каменном полу. Человек может привыкнуть ко всему.

Приятный сон таял у неё в воспоминаниях, и в итоге остались только короткие размытые образы, наполненные зелёным цветом. Проснуться после этого в холоде и сырости было невыносимо. Всё-таки есть вещи, к которым привыкнуть невозможно.

Она сделала вид, что всё ещё спала. В дверном проёме виднелся силуэт наблюдателя, лица которого не было видно. Не из-за маски, а из-за света за его спиной, хотя Ребекка было уверена, что маска у него на лице никуда не делась. Картина была довольно величественная.

Мужчина подошёл к столу, поставил на него стакан с тарелкой и несколько секунд, казалось, пытался найти там лезвие. Ребекка пожалела, что спрятала своё единственное оружие в ботинке: быстро достать не получится, и этот человек мог сделать с ней всё, что угодно.

Наблюдатель сделал шаг к ней, и Ребекка напряглась каждым мускулом своего тела, оценивая свои шансы. Но человек в маске только сказал, предварительно кашлянув:

— Верните лезвие на место, — его голос был удивительно живым. — Не надо привлекать лишнего внимания. — Ребекка не помнила, слышала ли когда-то до этого, чтобы наблюдатели говорили столько слов, и не могла поверить, что у неё были союзники среди людей в масках, но этот человек, видимо, хотел ей помочь.

Эта ситуация напомнила Ребекке её саму во время их первых встреч с Эммой, когда она так же, туманными намёками, направляла рабочую на верный путь. Хотя сейчас Ребекка сомневалась, верным ли был тот путь, верным ли был хоть один её шаг. С тех пор прошло так мало времени… Казалось, что протекли годы. Вдали от людей и солнечного света время текло по-другому.

Ребекка села на полу и посмотрела в лицо наблюдателю, туда, где под маской должны были находиться глаза.

— Как же я тогда перережу себя вены? — спросила она, всё ещё сомневаясь в правильности своих суждений. Доверять наблюдателю после одной дружественной фразы она не собиралась.

— Думаю, мистеру Ролланду такой исход не очень понравится, — после этих слов мужчина вышел и продолжил уже через отверстие в двери. — Не заговаривайте ни с кем, кроме меня. И помните: тяжёлые времена только начинаются.

Ребекка почувствовала, как мурашки разбегаются по спине и потеют ладони, несмотря на пронизывающий холод вокруг. Гарри…

Он не мог так рисковать ради неё. Он не имел права так рисковать ради неё. В его руках была судьба всего человечества И всё-таки он рисковал ради неё всем.

Он поставил её выше дела всей своей жизни, а она… Она бросила его ради незнакомых людей, которые так и не смогли довериться ей, которые дали ей и двум таким же сумасшедшим невыполнимое задание, чтобы никогда больше её не видеть. А она взяла и смогла. Эмма сейчас была на пути к базе, а всё остальное не имело значения.

Гарри до сих пор помнил её, заботился о ней. Какой же она была дурой… Он бы сейчас обнял её и сказал, что если она и была дурой, то самой красивой дурой на свете.

Гордая в своём одиночестве слеза начертила тонкую солёную линию у неё на щеке и упала ей на руку. Ребекка вздрогнула. Она не разрешала себе плакать и тратить понапрасну влагу.

Ребекка достала из ботинка лезвие и положила его на стол. Теперь она не могла умереть просто так. Теперь она не могла дать Гарри умереть просто так. Она уже давно приравняла для себя понятия «ради неё» и «просто так».

Наблюдатель не сказал ей ничего, как и она тогда — Эмме перед её домом, но он дал ей почву для размышлений и, что более важно, надежду. Надежду и страх за кого-то близкого и дорогого. Пока на кону была только её смерть, всё было гораздо проще, а теперь ей придётся бороться. Опять.

Слабый свет проникал из коридора в её камеру и падал на пол мягким дождём. Ребекка стала разглядывать свои ладони. Когда-то давно её школьная подруга по этим линиям напророчила ей долгую жизнь и красивого мужа, троих детей и дом на берегу Средиземного моря. Тогда Ребекка не задумывалась, как можно по линиям на руке определить название моря, на берегу которого у тебя будет дом. Тогда она мало над чем задумывалась.

Задумываться она начала в бункере, в который собрали всех «ценных представителей общества» на время химической атаки. Весь ужас словосочетания «ценные представители общества» она осознала только потом.

Даже в бункере их заставили надеть противогазы в ту ночь. Никто не знал, насколько разрушительным окажется оружие. Насколько опасной будет сыворотка Ролланда, великого учёного и изобретателя смерти. Ребекка восхищалась им и ненавидела его, пока не встретилась с ним вживую и не увидела его глаза, полные боли. Обычные человеческие глаза, способные на сострадание.

Она была моложе его всего на пять лет, но Ролланд выглядел настолько старым и измученным, что годился ей в отцы. Тогда она поняла, какой ценой доставались великие открытия. Тогда она поняла, какие ужасы таил в себе научный прогресс.

— Люди были жестокими всегда, Ребекка, — сказал ей однажды во время спора Гарри. — И миллионы лет назад мы убивали друг друга, просто заостренные палки и камни со временем превратились в бомбы и автоматы. Тяга к насилию у нас в крови. Таков был замысел создателя, если тебе угодно.

— По твоей вине погибли миллиарды, — промычала она ему в плечо, заливая его халат слезами.

— Не по моей, так по чьей-нибудь ещё погибли бы, — Ролланд отвечал спокойно, как будто разговор шёл о футбольном матче. — И этот кто-то получил бы от этого удовольствие.

— Он и получил.

— Ты прекрасно слышала его: он бы нашёл способ и без меня.

— Твои оправдания жалки, — Ребекка оттолкнула его и направилась к двери, — я думала, тебе хватит смелости просто признать свою вину.

— Посмотри, — Ребекка обернулась и увидела, как он поднял ладонь. Та тряслась неестественно и пугающе, а потом он сжал её другой рукой, но та не стала трястись слабее. — Я признал свою вину и живу с ней. Она поселилась в моей нервной системе, в ядрах моих нейронов, в каждой клетке моего тела. Вина и боль.

Ребекка никогда не видела в его глазах такой непроглядной пустоты.

В тот день он рассказал Ребекке об антидоте, над которым он работал. О лекарстве, которое прекратит действие компонента Ролланда — второго по своей бесчеловечности его изобретения — на рабочих навсегда. Ценой миллиардов жизней он хотел спасти оставшиеся тысячи, но для этого нужен был подходящий момент.

А потом, когда всё было почти готово, она оставила его. Она оставила его, ушла в поля, попробовала стереть воспоминания о нём. Ребекка оправдывалась тем, что, оставив его, она давала ему время на создание этого антидота, в чудесные свойства которого не верила.

Только Гарри не оставил её.

Ребекка поднялась и выпила воды. Та оказалась на удивление приятной на вкус и даже не отдавала гнилью. Эту роль взяла на себя её камера.

Через полчаса она захотела в туалет, но сделать это прямо здесь не могла. Она ещё не до конца потеряла человеческий облик. Пленница подошла к двери и позвала наблюдателя, но никто ей не ответил. Она была уверена, что никто её и не услышал. Она была единственной заключённой: остальными, наверное, Прист занимался прямо сейчас. Когда-нибудь настанет и её очередь.

Заставить её использовать лезвие можно не только психологическим давлением, поняла Ребекка. Перспектива жизни в собственной моче тоже могла поспособствовать этому. А она ещё, как послушная обезьянка, выпила воды, чтобы приблизить момент мучительного выбора.

Ребекка резко подняла лезвие и выкинула его через решётку в коридор. То с тихим звоном упало на каменный пол. Ей вдруг стало противно от мысли, что её могли найти с перерезанными венами в луже собственной мочи вперемешку с кровью. Откуда-то появилась гордость. Давно забытое чувство.

Бездумно было выкидывать лезвие, но ещё бездумнее было бы им воспользоваться. Ей двигала удивительная способность людей не терять надежду даже в безвыходных ситуациях. Наивная вера в то, что не всё ещё было потеряно, что дверь вот-вот распахнётся и придёт долгожданный спаситель, которая не покидает людей даже на смертном одре.

Мочевой пузырь болел всё сильнее, и на крики Ребекки по-прежнему никто не отвечал. Она не знала, день тогда был или ночь: лампочка горела постоянно, лишь иногда моргая и словно просыпаясь от многолетней дрёмы. Почки отказывались работать в такой обстановке.

Ребекка пыталась переместиться мысленно в другое место, к Эмме с Чипом, к Гарри… Гарри не бросил бы её умирать. Она представила, как он открывал дверь её камеры и яркий белый свет за его спиной слепил глаза. Он был прекрасен, как герой из глупой книги, где добро побеждало. Острая боль где-то в низу живота вернула её в реальность, в которой добро попросту не выживало.

Когда-то давно кто-то рассказал ей о методике отделения разума от тела, которая могла помочь переждать телесную боль в астральной форме. Ребекка тогда только посмеялась, а сейчас что угодно отдала бы за такую возможность — только отдавать ей было нечего.

Ребекка пыталась вспомнить, когда в последний раз она была в уборной. Кажется, вчера, как раз перед поездкой с мешком на голове. Это было предусмотрительно. С тех пор она ничего не ела, но голода из-за злости и раздражения не испытывала до сих пор. Не до этого было.

Мочевой пузырь был готов лопнуть. Как это было больно и неприятно. Как это было противно: умереть вот так. Не укрыв от пули товарища, а вот так. Не в больничной палате в кругу родных, которые безуспешно пытаются скрыть слёзы, а вот так. Не на руках у любимого, а вот так.

Она легла на пол в позе эмбриона и закрыла глаза, из последних сил сдерживая рвавшийся на свободу поток. Ещё чуть-чуть, и это закончится, боль пройдет и заберёт с собой все мучения.

Каждая её мышца была напряжена. Кажется, прошли годы с тех пор, как наблюдатель закрыл дверь. Боль стала нестерпимой.

— Сдаюсь, — прохрипела она и не узнала собственный голос. Она выбрала жизнь.

Ребекка почувствовала, как намокали и тяжелели её штаны, как что-то тёплое текло по внутренней поверхности её бедер. Никогда она не испытывала такого облегчения. Она была счастлива и улыбалась, лёжа там, в темноте, в собственной моче. Как мало порой нужно, чтобы человек вернулся на одну ступень эволюции назад.

В этот момент в замочную скважину вставили ключ, но Ребекке уже было плевать.

Символ народного ополчения, символ восстания, символ свободы. Лёжа в собственных экскрементах, она и не догадывалась, что стала негласной обладательницей всех этих титулов. Приятное ощущение тепла и лёгкости слишком быстро сменилось вонью и липкостью, и ей хотелось провалиться под землю.

Только что вошедший наблюдатель будто не замечал её состояния. Он машинально заменил почти не тронутый стакан на столе и вернул туда лезвие. Пытка продолжалась.

Ребекка решила, что перережет себе вены, если он уйдет сейчас, не сказав ни слова. Этот человек дал ей надежду, чтобы умирать было ещё сложнее. Нет, это Гарри дал ей эту надежду. Может, он просто хотел ей отомстить? А может, Гарри вообще был тут ни при чём и всё это было лишь уловкой, чтобы разрушить её и снаружи, и внутри?

— Держитесь, — сказал наблюдатель, — всему своё время.

Дверь захлопнулась, и Ребекке стало понятно, что в третий раз за сегодня он уже не вернётся.

Интересно, он говорил про смерть? Или про разрушение скреп? Или про мир во всём мире? Или про милосердную казнь? Он мог сказать это про что угодно. С тем же успехом он мог произнести любое случайное слово, но он хотя бы сказал. Показал, что под маской находился живой человек. Существо, которому знакомо чувство сострадания.

А Гарри, при всей своей власти и влиятельности, смог добиться только расположения одного наблюдателя? Если бы она знала тогда, что Ролланд понятия не имел о том, что происходило у неё в камере…

Она не думала, что всех, имевших связи с изменниками, лишили любой власти и влиятельности. Не думала, что из-за неё многие люди остались без работы, а некоторые — без права голоса. Буквально. Вырезать языки Прист любил почти так же, как пропускать электрический ток через человеческий мозг. После этой процедуры его мало волновало, о чём человек мог думать.

И почему её до сих пор не убили? Почему держали здесь? Почему приносили воду?

Во рту у Ребекки пересохло, и она сделала глоток. Ей нельзя было забывать о том, что она оставалась человеком, как бы эти люди ни пытались. Как бы они ни хотели сделать из неё животное, она останется человеком. Даже лёжа в собственных испражнениях, она не отведёт взгляд.

Лезвие равнодушно блестело на столе, и Ребекка поймала себя на мысли, что сейчас ей хотелось жить больше, чем когда-либо. Даже идея самоубийства вызывала у неё отвращение.

Она дала себе слово выйти отсюда живой.

В комнату Финна без стука вошли двое вооружённых наблюдателей и остановились на пороге. Он без лишних слов догадался, что ему нужно было идти с ними, и был даже рад смене обстановки: в пустой комнате у него было одно занятие — думать, а мысли, приходившие ему в голову, были не самыми приятными.

Перед выходом на него снова нацепили чёрную маску и наблюдательский чёрный плащ. Он решил было, что все здесь были обязаны одеваться так, но ошибся: по коридору шли люди в обычных костюмах. Мужчины и женщины спешили куда-то, кто-то держал в руках папки с бумагой — тут бурлила жизнь, только разговоров не было слышно.

Эти люди не обращали на него никакого внимания. Они даже не поворачивали головы. Финна для них и не существовало вовсе. Ему вдруг безумно захотелось скинуть маску и стать частью этого потока, но его провожатые не переставали толкать его вперёд.

С каждым поворотом людей вокруг них становилось всё меньше, пока они не остались совсем одни перед мрачной лестницей вниз. Наверное, она вела в подвал: оттуда разило сыростью. Спускаться Финну не хотелось.

Его немые стражники почему-то тянули время, и Финн добровольно сделал первый шаг, не дожидаясь очередного толчка в спину. Наблюдатели не отставали. С каждой ступенькой становилось холоднее и темнее. Финн старался не думать о том, что ждало его в конце пути.

Наконец, перед ним появилась деревянная дверь с облупившейся краской. Один из наблюдателей открыл её, и Финн увидел стол, за которым сидел его знакомый из грузовика и улыбался. Этот человек был олицетворением всех семи грехов. В темноте он походил на самого дьявола, и только камуфляж выдавал в нём простого смертного.

— Присаживайтесь, — он указал на стул рядом с собой. Финн повиновался.

С него сняли маску и плащ. Старый знакомый по-дружески потеребил его за плечо.

— Нам нужно задать Вам несколько вопросов, — он провёл указательным пальцем по носу и шмыгнул. — Но нет повода для беспокойства — это всего лишь формальности.

Фраза «нет повода для беспокойства», сказанная в тёмном подвале таким голосом, сама по себе являлась поводом для беспокойства. Финну стало ещё больше не по себе.

Человек без маски встал и отошёл в дальний угол комнаты, а один из наблюдателей занял его место. Второй встал у Финна за спиной. Напряжение росло.

— Где сейчас Эмма Смит? — прозвучал голос из угла.

— Я уже говорил, что не знаю, — Финн вдруг ясно осознал, что его ожидало. — Это правда!

— Нет, Финнеас, это неправильный ответ.

Через мгновение Финн почувствовал на шее удавку и затряс ногами, схватившись за стул. Второй наблюдатель ударил его кулаком в живот, и он застонал. Церемониться они не стали.

Вступительная часть продолжалась недолго, но Финн понимал, что это было только начало.

— Где сейчас Эмма Смит? — повторил свой вопрос Слоун, известный в широких кругах командир разведчиков.

— Не знаю, — Финн тяжело дышал, — я не знаю!

— И снова неправильный ответ, мистер Левански.

Финн успел напрячь живот перед новым ударом. Он бы хотел потерять сознание, но у этих людей был слишком большой опыт в подобных мероприятиях. Удавка ослабла в самый последний момент.

— Где сейчас…

— На пути к базе — это всё, что я знаю! — Финн его перебил. Он ещё чувствовал огненные следы на шее. Геройствовать он не собирался. Он и так терпел слишком долго. — И мы так не договаривались, мне помнится… — ещё один удар в живот не дал ему закончить.

— А мне помнится, что мы с Вами вообще не договаривались, — мужчина сделал паузу, чтобы Финн отдышался. — В цивилизованном обществе люди не перебивают друг друга, Финнеас. Я же Вас не перебивал, — послышался треск зажигаемой спички, и в том углу загорелся огонёк. Вид курящего человека был для Финна пыткой похлеще любой удавки. — Так, где эта Ваша база?

— Никто не знает, я клянусь! Даже Ребекка Мэлроуз не обладает такой информацией, — Финн был готов к тому, что должно было последовать за таким ответом.

— Драгоценная Бекка неприкосновенна, к моему большому сожалению… — Слоун затянулся. Эта минута затишья была лучшей минутой в жизни Финна, но она пролетела незаметно. — Так о чём это мы? Ах да, ответ снова неправильный.

И страшный сон Финна повторился опять, только удары в этот раз принимало его лицо. В глазах потемнело, а во рту встал запах крови. Боль пронзила его голову, как электрический заряд. Стала понятно, зачем на него надевали маску.

— Где находится база? — сказал Слоун в перерыве между ударами.

— Никто этого не знает, этого места нет на карте!

— Любое место можно найти на карте при должном желании, Финнеас.

— Это — нельзя! — Финн взвыл, и его горло снова сдавила плотная верёвка.

— Я знаю, что допрос становится неэффективным, если жертве в достаточном количестве не поступает кислород в мозг, но не могу отказать себе в этом удовольствии, — Слоун причмокнул, как будто глотнув горячего чая. — Что это за допрос, если человек не теряет время от времени сознание?

Лицо Финна с каждой минутой всё больше походило на фарш. Он чувствовал, как кулак наблюдателя входит во что-то мягкое, и не переставал молить о пощаде.

— Я в последний раз спрошу, а потом эти джентльмены возьмутся за твои пальцы, Финнеас, — Слоун вышел на свет и закрыл собой лампу. Пленник стих. — Где находится база?

— Я бы сказал, если б знал, клянусь! Будьте же человеком! — больше всего Финна пугало осознание, что умрёт он ещё не скоро. Это мучение могло продолжаться бесконечно.

Слоун усмехнулся и махнул рукой. Один наблюдатель взял ладонь Финна, а второй приготовил иголку.

До идущих этажом выше работников донёсся приглушённый вопль, но никто даже не оглянулся. Такими звуками здесь нельзя было никого удивить.

— Заброшенные города, — единственное, что удалось разобрать среди криков Финна. Спустя пятнадцать минут он не чувствовал ни одного пальца.

— Заброшенные города? — переспросил Слоун, когда наблюдатель вытащил иголку.

— Их путь лежит через заброшенные города — это всё, что я знаю, — после этих слов Финн съехал по стулу на пол.

— Ох уж эта тяга к геройству, — Слоун поправил густые волосы. — Дождитесь, когда он придёт в себя. Пленник должен идти сам.

Но Финн не потерял сознание. Он схаркнул кровью и, взявшись за стул, поднялся на ноги. Он почему-то решил, что слово «честь» вдруг начало что-то значить для Слоуна.

— Вы обещали… — попытался начать он, но разведчик приложил палец к губам и улыбнулся.

Эта улыбка будет являться Финну в кошмарах.

— Я сказал Вам всё, — он почувствовал, как закачались стены, — всё без утайки.

Слоун только шире улыбнулся и взъерошил липкие волосы на голове Финна.

— Твой подвиг не будет забыт, Финнеас, — разведчик отдал честь и вышел, но Финн не успел вздохнуть спокойно: в ту же секунду последовал удар в самую середину его грудной клетки и мир стал ещё темнее. Воздух пропал, и Финн глотал пустоту, хлопая губами, как рыба. Испытание болью пока не закончилось.

Вечером Чип с Эммой разбили лагерь посреди леса. Шалаш получился ещё хуже, чем в прошлый раз, но Эмма боялась даже пошутить про это: Чип всё время был на взводе. Роль лидера давалась ему с огромным трудом.

Их по-прежнему окружали тонкие сосенки, длинные ряды которых уходили далеко за горизонт. Казалось, у леса не было конца. Эмма раньше не задумывалась о том, как велик был этот мир и сколько открытий можно было сделать за один только маленький шаг. Но тогда ей было не до открытий. Усталость предательски подкашивала ей ноги, и желудок недовольно бурчал что-то себе под нос на давно забытом языке. Третий приём пищи в их планы не входил.

Эмма чувствовала нервозность Чипа даже на расстоянии. Она бы напомнила ему его собственные слова, что отчаиваться нельзя, но отчаявшемуся человеку они бы вряд ли помогли, и она тактично молчала.

Чип снова расстелил на земле свою водолазку, и они легли. Звёзд на чёрном небе в этот раз было ещё больше.

— А какая вообще роль у этого шалаша? — спросила Эмма и повернулась к Чипу, наплевав на игру в молчанку. Отверстия в крыше были настолько большими, что не спасли бы ни от дождя, ни от града, ни от звездопада.

На секунду воздух в шалаше наэлектризовался, и даже кот перестал вылизываться, а потом Чип хмыкнул. В первый раз за день он улыбнулся, и вокруг как будто стало теплее.

— «Нельзя спать без крыши над головой: потеряешь себя», — так говорила моя мама, — ответил наконец Чип, хотя вопрос был риторический. — Я так и не понял, что она имела в виду.

— Наверное, что мы перестаём быть людьми, если забываем о том, что мы люди. А крыша нужна, чтобы время от времени напоминать нам об этом, — Эмма не была сильна в народных мудростях, но сделала всё возможное.

— В этом что-то есть, — сказал Чип, хотя совсем не понял мысль Эммы, и повернулся к ней спиной. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила Эмма, и ей вдруг стало как-то неуютно. Весь день она не вспоминала о Ребекке с Финном, а сейчас, смотря на эти звезды… Могли ли они сейчас видеть эти маленькие белые точки?

Она хотела бы верить, что да.

Глава 9

Спустя три недели Эмма наловчилась просыпаться в одно время с Чипом. Их двоих нельзя было назвать счастливыми, но часов они не наблюдали. Только недостижимый жёлтый круг в небе говорил им, что время до сих пор не остановилось.

Жаворонку всегда приятно встретить такого же сумасшедшего любителя вставать вместе с солнцем, и Чип очень скоро вернулся в прежнее русло. Он больше не закатывал глаза после каждой глупости, произошедшей с Эммой, а бывало, даже улыбался в густую бороду, что не ускользало от внимательных горящих глаз из глубины контейнера.

Кот однажды убежал на целый день, и Чип снова приговорил его к заключению, несмотря на слёзные мольбы Эммы помиловать провинившегося. Кота такой исход, похоже, нисколько не расстроил. Ловить ему в этом лесу всё равно было некого.

За это время в контейнере появились новые жильцы: две непримечательные шишки, мимо которых Эмма просто не могла пройти. «Шишки, как шишки», — пожал тогда плечами Чип, но для Эммы они были сокровищем. Они были символом свободы. Она могла поднять с земли всё, что хотела, пойти, куда хотела, сказать, что хотела. Ещё месяц это было для неё непозволительной роскошью.

Дни стали похожи один на другой. Лес не менялся. Те же сосны, те же длинные тени во время заката, те же пожелтевшие иголки под ногами. Эмме это быстро наскучило, и она пыталась развлечь себя хоть как-то: пряталась от Чипа за деревьями, начинала бежать вприпрыжку, говорила с котом на отвлечённые темы, но больше всего ей нравилось поднимать с земли всё, что отличалось по виду от иголок, так что зверь очень скоро перестал чувствовать себя в контейнере как дома.

Только однажды им встретился маленький ручей, скрасивший своим весёлым журчанием их серые будни. Вода в нём пахла ржавчиной, но Эмма всё равно сделала глоток вопреки предостережениям Чипа и здравому смыслу: особой потребности в этом не было, в бездонном рюкзаке, казалось, бутылки с водой не кончались, и Эмму мало волновало, откуда они брались. Она предпочитала не забивать голову лишней информацией.

Чем дальше они отходили от ручья в тот день, тем печальнее становилась Эмма. Она чувствовала, что в следующий раз пейзаж сменится ещё не скоро, и эта мысль не давала ей покоя. Ручей был символом движения, он тоже спешил куда-то, хотел внести свой маленький вклад в общее дело. Может быть, он бежал в поисках лучшей жизни, как и они.

С каждым разом ночи становились всё холоднее, шалаши Чипа всё больше походили на шалаши, а их поход — на обычную прогулку. Беспокойство осталось позади, когда они перестали вспоминать Ребекку с Финном. Если не говорить о проблеме, то её как бы и нет. Даже мама Чипа не придумала бы способа надёжнее.

Сегодня, во время остановки, Чип торжественно объявил:

— Половину пути прошли.

Эмму эта новость совсем не обрадовала. Скука для неё была хуже смерти. Сейчас, когда она, наконец, могла чувствовать жизнь такой, какой она была, чувствовать было нечего. Ей казалось, что они ходили кругами, как во сне, который повторялся снова и снова.

— Может, стоит сверить маршрут? — спросила она у Чипа, когда он бросил свой рюкзак на землю и облегчённо вздохнул. Он понял недвусмысленный намёк.

— Мы проделали долгий путь, прежде чем найти тебя, Эмма, — ответил мужчина тихо. — Никто не знал тогда, где эти районы находятся, и мы надеялись только на удачу.

Ветер уныло завыл вдалеке.

— Мы два месяца плутали вокруг да около, пытаясь найти следы жизни. Вид заброшенных городов уже вызывал у нас головные боли, — Чип сделал паузу. — Ребекка, кстати, тогда тоже решила, что мы сбились с пути и ходим кругами.

Эмма сделала вид, что внимательно изучает свои ботинки. Не вправе она была сомневаться в этом человеке, но всё равно сомневалась. Она надеялась, что всё это закончится так же быстро, как началось. День-два, и мир будет свободен, и все будут счастливы… Но всё пошло не по её плану. Время оказалось жестоким и ироничным и играло её чувствами, как ему вздумается. Никогда оно не шло в нужном темпе — всегда спешило куда-то или едва передвигало ногами.

Как приятно было жить без фантазий и мечт в сладком тумане самообмана и лжи. Никаких забот и беспокойств.

Эмма посмотрела на кота, который мирно спал в своём домике. Брать его домой было ошибкой. Нарушать правила было ошибкой. Покидать дом было ошибкой. Вся её жизнь была ошибкой.

— Не стоит винить себя, — прервал её раздумья Чип. — Это могло случиться с каждым.

Эмма почувствовала, как рвота снова поднималась по горлу, — в последнее время это происходило чуть ли не каждый день, и даже в копилке Чипа не было объяснений происходившему. «Организм просто избавляется от остатков яда», — говорил он, хотя звучало это неубедительно.

Она вышла из шалаша и оставила частичку себя возле ближайшей сосны, нарушая тишину заходящего вечера. Эмма села там же и беззвучно заплакала, так, чтобы не услышал Чип. Только слёзы понимали её, и только с ними она могла быть искренней до конца.

Ночь подкралась незаметно.

На следующий день Чип проснулся раньше обычного и отправился на разведку. Ему нужно было сверить маршрут. Он догадывался, что ему предстояло обнаружить там, впереди, но всё равно должен был убедиться. Как бы он хотел ошибаться.

Лес постепенно редел, и, наконец, вдали появился просвет. Чип заранее почувствовал этот запах, который ни с чем невозможно было спутать. Он сдержал порыв тошноты.

Вокруг стояла мертвенная тишина. Ни звука. Чипу вдруг стало страшно до дрожи в коленках. Он не мог сдвинуться с места. Опять это место, опять оно… Тяжесть сдавила ему грудь, он начал дышать часто и резко. Его засасывало в болото, из которого был только один выход. Он умрёт здесь, на этом месте, но не сделает больше ни шага вперёд. Смерть уже сжала его сердце костлявыми пальцами.

Чип пересилил себя и прислонился к ближайшему дереву. Он думал о матери. Если бы она была жива, ничего этого не случилось бы.

— Я так больше не могу. Я устал бороться, — он снова стал тем маленьким мальчиком, который ни на секунду не отпускал полу маминого платья. — Почему ты оставила меня, мама? Почему? — слёзы потекли у него по лицу. — Ты ведь не успела мне сказать самое главное… Зачем я появился на этот свет? Зачем я нужен?

Мама не ответила ему, но по грудной клетке разлилось тепло. Это была её рука, против которой у смерти не было и шанса. Возможность дышать вернулась к нему. Паника утихла.

Чип вернулся в лагерь и разбудил Эмму своим ворчанием, сказав лишь, что им предстоял долгий переход по открытой местности.

Бородач был замкнут и избегал любых разговоров. Он знал, что им предстояло увидеть, и боялся сообщить об этом своей спутнице. Пейзаж, наконец-то, должен был смениться, но не таких перемен хотела Эмма. Он и сам хотел бы держаться от этого места подальше.

Эмма успела отвыкнуть от мрачного и молчаливого Чипа, и поэтому всё утро приставала к нему с вопросами. Нельзя было позволить ему копить негативную энергию в себе.

— Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — обычно эта методика работала, — я ведь всё равно не отстану. Пусть это будет нашей общей тайной.

Чип на секунду улыбнулся, но сразу помрачнел вновь. В таких ситуациях он выбирал просто промолчать.

— Я тебя чем-то обидела? — это был второй этап. Чип никогда не делал из неё виноватую. — Я ведь не умею читать мысли.

Но и после этого он промолчал. Вещи были почти собраны.

— Ладно, не велика потеря, — Эмма отвернулась и занялась котом. Если и это не сработает, то не поможет уже ничего.

Чип лишь продолжил заметать следы. Он почти не слушал её. Он корил себя за то, что выбрал этот маршрут, что не подумал наперёд. Для Эммы это будет ударом, а ведь он уже успел привыкнуть к её смеху.

Путь в обход занял бы слишком много времени. Непростительно много времени. Выбора не было.

Они выдвинулись в траурном молчании. Солнца в тот день не было видно за слоем туч, и только холодный ветер, вестник приближавшейся зимы, изредка нарушал тишину.

Эмма старалась не унывать. Кто-то в их отряде должен был сохранять позитивный настрой, и она взяла эту роль на себя: на кота надежды не было. У Чипа и раньше случались перепады настроения. Не такие длительные и серьёзные, конечно, но случались. Тяжёлые времена могут подкосить любого.

Она насвистывала что-то себе под нос, раскачивая контейнер с котом из стороны в сторону. Тревожные мысли не могли проникнуть в её голову и от безысходности продолжали виться вокруг Чипа, закрывая ему обзор.

Один раз он споткнулся об корень, торчавший из земли, и чуть не упал. Раньше с ним такого никогда не случалось. Он ещё чувствовал утреннее прикосновение матери, и это помогало ему не сбиться с пути.

Знакомый просвет возник вдали. Деревья расступались перед ними, безумцами, решившимися пойти этой дорогой. Снова этот запах.

Эмма закрыла нос рукавом, но вонь уже успела въесться в её одежду. Кот не находил себе места в контейнере и бил себя лапой по носу.

— Что это за запах, Чип? — как будто ответ на этот вопрос мог ей чем-то помочь.

— Ты увидишь сама, — Чип, наконец-то, заговорил с ней, но толку от этого особого не было.

Они снова пошли молча, превозмогая рвотный рефлекс. Глаза слезились. Это была настоящая пытка. Смрад пропитал весь мир вокруг.

Эмма даже не обратила внимания на изменившуюся картину. Деревьев становилось всё меньше. Она не могла предположить, что находилось за лесом, но это что-то пробирало её до костей.

Шаг, ещё один, и ещё. Эмма взяла Чипа за руку, и они встали.

— Я не хочу идти туда, я не могу дышать, — она бы упала не колени, если бы это понадобилось.

— Другого пути нет, прости, — сейчас промолчать было бы просто жестоко. — Я и сам не хочу идти туда.

Эмму вырвало.

Дальше она согласилась идти только за руку с Чипом. Она должна была постоянно чувствовать его присутствие, чтобы частичка его видимого спокойствия передалась и ей. Мыслями Эмма была далеко отсюда.

Перед выходом из леса она зажмурилась.

— Ты не сможешь идти с закрытыми глазами вечно, Эмма, — Чип отпустил её руку. — Мир полон ужасных вещей — с этим ничего не поделать.

Эмма открыла глаза и вскрикнула. Нечто подобное она уже видела месяц назад, но здесь это приняло нечеловеческие масштабы. Её взгляду предстала свалка, простиравшаяся на километры до самого горизонта. Свалка человеческих тел. Гора, росшая с каждым днём.

Чип посмотрел на неё и кивнул в ответ на незаданный вопрос. Всё это ей не померещилось. Всё это было взаправду. Эмма взглянула на свои руки: она была соучастником этого преступления. С её молчаливого согласия эта гора стала такой огромной. Она посвятила этому лучшие годы своей жизни.

Чип достал из рюкзака два противогаза — два сувенира из прошлого.

— Нестареющая классика, — пробубнил он и бросил один из них Эмме, которая тупо вперилась в серое небо. Его острота не достигла цели.

— Трупные газы могут вызвать серьёзные последствия, Эмма. Ты должна надеть противогаз.

Эмма подняла противогаз с земли и надела его. В этом у неё был большой опыт. Трупный запах сменился запахом старой резины.

— А кот? Коту противогаз? — она была готова отдать зверю свой.

— Кот уже пережил этот путь однажды, переживёт и в этот раз, — Чип взял у неё из рук контейнер.

Эмма вспомнила, что с Чипом её кот был знаком гораздо дольше, чем с ней.

Они спустились и пошли вдоль тел. Эмма хотела бы смотреть в другую сторону, но не могла оторвать взгляд от этого памятника человеческой жестокости. Что-то таинственное в этих руках, ногах, головах притягивало её. Это всё, что осталось от прошлого мира, частью которого она никогда не была. Кто-то из них попал сюда благодаря ей, под кем-то из них она нашла фотографию, кто-то из них, лёжа скрюченный в тележке, слушал их с Ребеккой первый разговор…

Чип не переставал искать что-то среди трупов и, наконец, остановился: свалка делилась на два материка тонкой тропой, по которой им и предстояло пройти. Эмма даже не ужаснулась этому: хуже всё равно быть не могло.

Она первая шагнула в мир мёртвых, не дожидаясь сигнала от Чипа. В этот момент вдали раздался гул двигателя. Эмма вздрогнула и прижалась к мягкой стене из тел: её предупреждали о вертолётах разведчиков. Зеленовато-серые руки касались её плеч, но она не шевелилась. Живые представляли для неё гораздо большую угрозу.

Чип смотрел на неё с гордостью и беспокойством, как отец — на совсем повзрослевшую дочь. Он научил её выживать, а она научила его смеяться. Её смелость пугала его. Что ждало её там, в большом мире? Иногда он думал, что им действительно нужно было остаться жить в лесу.

Голос вертолёта стих вдалеке — он так и не показался над путниками и только раздразнил их: Эмма мечтала увидеть машину, на которой можно было ездить по небу.

— Можно идти, — шепнул Чип, хотя их никто не мог слышать. Мама говорила ему, что рядом с мёртвыми нельзя громко говорить. «Умерших беспокоить — последнее дело». Они и так натерпелись.

Эмма выбралась из хлипких объятий и пошла вперёд. Так быстро, что теперь Чипу пришлось её догонять. Она хотела выйти из этого лабиринта как можно скорее. Она не оглядывалась и не смотрела по сторонам: боялась увидеть знакомые лица. Ребекку, Финна, Тома… Эмма больше не злилась на мужа — только жалела. Иногда она даже видела его с их ребёнком во снах. Там было много солнца и смеха. Она просыпалась после этого с мокрыми глазами. Детей у неё не будет никогда, как и солнца со смехом.

Эмма споткнулась о чью-то ногу и упала лицом во что-то мягкое, отбросив кота в сторону. Её вдруг пробрал нездоровый смех, от порывов которого содрогалось само её естество и мир вокруг. Всё это было нереально. Всё это было лишь чьей-то затянувшейся жестокой шуткой.

Чип перевернул Эмму на спину и вывел из транса: она и не заметила, как он подошёл. Со всех сторон на неё смотрели пустые глазницы, тонкие руки манили её к себе. Может, снять противогаз и остаться здесь, где её уже приняли, где она не была чужой? Она снова засмеялась.

Чип поставил её на ноги, как куклу. Смех Эммы пугал его: он знал, что это место свело с ума не одного человека. Не уберёг. Не защитил. Она смеялась всё безумнее и вдруг закружилась в танце. Она двигалась так, как будто её никто не видел, как будто с того света за ней не следили миллионы глаз. Так двигалась её душа.

— Что ты делаешь?! — крик Чипа потонул в звенящей тишине. Ему показалось, что кто-то тронул его за руку. Порыв ветра или… Нет, мёртвые оживают только в сказках. — Мы должны идти!

Эмма всё больше терялась в танце. Он поглотил её целиком, безумный и прекрасный. И почему она могла чувствовать себя собой только здесь? Она заранее знала каждое движение, словно готовилась к этому моменту всю свою жизнь. Сейчас бескровные руки поднимутся, и мир услышит самые громкие овации.

Но мир услышал только мимолётный стон Эммы: Чип взял её в охапку и вколол ей в плечо снотворное. Она обмякла мгновенно.

— Прости, — сказал Чип, но Эмма его уже не слышала.

В коридоре с Брином поравнялся наблюдатель и отогнул мизинец левой руки: это был их условный знак. Значит, это был его наблюдатель. Брин отогнул мизинец правой руки в ответ: это означало, что можно было говорить. Они были одни.

— Мэлроуз в курсе, мистер Брин, — он говорил едва слышно. — Но она слаба, очень слаба Вы уверены, что без неё никак?

Брин ни в чём не был уверен.

— Без неё никак. Ролланду больше нечего терять, — он вздохнул. Какое-то время они шли молча. Наблюдатель не хотел прерывать мыслительный процесс своего спасителя. — Могу задать тебе вопрос, Кей?

— Конечно, мистер Брин.

— Что ты думаешь про Ньюмена? — в другом конце коридора показалась женщина, и Кей ускорил шаг. Работница даже не подняла на них глаз.

— Ньюмена? — переспросил он, когда женщина прошла.

— Председателя Совета Безопасности. Ты бы доверился ему? — Брин уже давно ломал голову над этим вопросом.

— Я бы не доверился никому, кроме Вас, мистер Брин, — Кей сказал это гордо.

— Мне тоже не стоит доверять, друг мой. Доверять нельзя никому, — Кей посмотрел на него вопросительно, но Брин не мог этого видеть за маской. — Ну, до скорого.

«Надеюсь, до скорого», — добавил про себя Брин и зашёл в свой кабинет, не дождавшись ответа. Зря он спутал мальчишку, не надо было философствовать. Но сказанное не воротить.

Кей был Брину как сын. Сын, чьего лица он никогда не видел, но эту цену они оба были готовы заплатить.

В этом состоял плюс работы в Отделе информации и статистики: новость о свежей «партии» наблюдателей дошла до него быстрее, чем до Приста, и он использовал это преимущество с максимальной для себя выгодой.

Последним этапом тренировки наблюдателей являлось лишение права голоса. Раньше некоторым из них оставляли возможность говорить, но потом Прист посчитал это неоправданной роскошью. Хватало того, что они вообще существовали под его командой. В его картине мира это было величайшим счастьем.

Процедура всегда проходила под личным надзором премьер-министра, но он никогда не сверялся со списками: ни у кого не хватило бы дерзости трогать его людей. Это была его ошибка: он снова положился на страх. Страх движет людьми, когда у их горла нож, однако любой нож со временем тупится.

Брин увёл у него из-под носа одного из новобранцев и назвал его Кей. В честь буквы. В списке просто стало одним пунктом меньше.

Первое время Кей был похож на слепого брошенного котёнка: забился в угол, боялся прикосновений и добрых слов, но долгие разговоры и бессонные ночи сделали своё дело. Теперь у Брина не было союзника надёжнее. Теперь он узнавал все новости почти что из первых уст: Прист любил рассказывать свои планы наблюдателям, которые, как он думал, были преданны только ему.

Брин понял, что под каждой маской, где-то почти недостижимо далеко, в самой сердцевине, скрывался человек. Нужно было только пробиться через закостеневшую корку.

— Ньюмен, Ньюмен, Ньюмен… — вырвалось у Брина, и он тревожно огляделся: камер в его кабинете пока не было.

Чип нёс Эмму на руках, и вулкан внутри него бурлил. Он спорил вслух с самим собой, спрашивал себя, имел ли он право так поступать, а его немногословные слушатели в этом вопросе сохраняли нейтралитет. Он поступил подло, но по-другому было нельзя. Или всё-таки можно было?

Он не мог допустить, чтобы Эмма сошла с ума там. Это Чип знал наверняка. Она бы не справилась без него, потеряла бы там себя навсегда. Эта тропа могла сломить любого.

Эмма была всё так же красива, несмотря на худобу и громоздкий противогаз. Да, она изменилась с их первой встречи. Хотя он много раз видел её и до этого. На пути от дома до автобуса, от автобуса до дома, в окнах, а потом во снах. Чип сам вызвался провожать её в тот день, он был готов драться за эту возможность. А Финн только смеялся: он и не думал претендовать на эту роль.

— Вот же догадлив, чёрт, — Чип смотрел себе под ноги, чтобы не поддаться гипнозу. — И почему мне стыдно? Почему мне кажется, что я в чём-то виноват? Это ведь любовь, — впервые он признался в этом самому себе.

В ответ — оглушающая тишина.

— Любовь? — начал Чип за сторону обвинения. — Любовь к человеку, которого ты едва знаешь? Которого ты ведёшь на опыты, как лабораторную крысу? Это любовь?

— Да, любовь. Самая настоящая.

— А тебе-то откуда знать, какая любовь настоящая?

Мама научила его этому. Есть вопросы, которые можно решить только наедине со своими мыслями. «Все ответы уже есть в твоей голове, Чиппо, нужно только хорошенько поискать. Нужно оспаривать свои же суждения до посинения, пока не придёшь к истине.» Она так и не сказала, как же отличить истину от всего остального.

— Я был изначально против опытов над Эммой.

— Но всё же пошёл на эту миссию.

— Пошёл, потому что так было нужно.

Эмма пошевелилась. Она начинала приходить в себя.

— Скажешь это, смотря ей в глаза?

Чип остановился и посмотрел на небо.

— Скажу.

— Поставишь свои чувства выше всего остального?

Вдалеке раздался вороний крик. Чип подумал, что ему послышалось, но крик повторился. Одинокий и печальный. Давно он не слышал птичьих голосов. Может, у этого мира ещё был шанс, если птицы продолжали петь?

Чип догадался, откуда здесь взялись вороны. Спутницы смерти. Но такова природа: гиены доедают за львами, стервятники доедают за гиенами, а птицы доедают за людьми, которые лишь по счастливой случайности оказались на вершине пищевой цепи. Ни когтей, ни ядовитых клыков, ни крыльев — только мозг, самое страшное оружие.

Эмма открыла глаза и дёрнулась. От неожиданности Чип потерял контроль и уронил её на землю. Падение разбудило её окончательно. Перед самым её лицом на земле оказалась маленькая бесцветная ладонь, сжимавшая пальцы побольше. Их так и приволокли сюда, вместе.

Эмма не могла подняться: она ещё не чувствовала нижней части тела и тупо лежала, уставившись на эту картину. Сотворение Адама.

Она вспомнила, что Чип сделал с ней. Наверное, он был прав и её нужно было остановить, но как она могла доверять ему после такого? А как она могла доверять ему до этого?

— Идти сможешь? — это прозвучало грубее, чем Чип планировал.

— Думаю, смогу, — Эмма перевернулась на спину и посмотрела ему в глаза. В них жила частичка неба.

— Я боялся за тебя, Эмма, и боюсь до сих пор, — Чип ковырял рыхлую землю носком ботинка, как провинившийся подросток. — У меня не было другого выбора.

— Так можно оправдать любой поступок, разве нет? — Эмма пнула ногу какого-то бедолаги, и та неестественно выгнулась. — Я знаю, что ты поступил правильно. Мне просто тяжело это признать, — она вздохнула. — Я чувствовала себя самой собой в тот момент, чувствовала себя живой, настоящей.

— Ты сходила с ума, не слышала моих слов, — Чип протянул ей руку. — Я никогда не сделал бы что-то подобное без необходимости, правда.

— Я знаю, — она взяла его руку и поднялась. Ноги из ватных стали деревянными и гудели. — Ты снова нёс меня на руках?

Чип стыдливо улыбнулся.

— Нам нужно было двигаться дальше.

— А где кот? — Эмма осмотрелась слишком резко, и перед глазами встала мозаика.

Чип повернулся спиной. Контейнер был кое-как прикреплён к рюкзаку вторым уровнем, из-за чего мужчина был похож на туриста с карикатуры.

Кот изгибался и часто дышал, катаясь на спине по полу своей камеры. Он не смотрел на свою хозяйку. Он вообще никуда не смотрел: его глаза были покрыты дымкой.

— С котом всё в порядке, — сказал Чип, снова повернувшись лицом. — Мы почти пришли.

— Он умирает! — Эмма рванулась к коту, но Чип загородил ей путь: со своим обмундированием он занимал всю тропу. — Это место убивает его! — она начала колотить кулаками грудь Чипа.

— Мы почти пришли, Эмма, — он не останавливал её, только молча принимал удары.

— Он умирает! У тебя на глазах! — удар за ударом, глухой стук нарушал привычный для этого места строй.

Кот захрипел, подтверждая её слова.

— Мы не сможем помочь ему, если будем стоять здесь, — Чип двинулся вперёд, спокойный и непоколебимый, как айсберг посреди океана. — Осталось всего ничего.

Эмма кинулась на землю перед ним и схватила его за ногу, как капризное дитя. Чип остановился. Запасной шприц со снотворным оттягивал ему карман, и мужчина незаметно взял иглу в руку.

— Не вынуждай меня, Эмма, — Чип попробовал пошевелить ногой, но Эмма оказалась на удивление тяжёлой.

— Не вынуждать тебя что? — тут она заметила его вздувшийся карман и отскочила назад. Белки её глаз за это время покрылись красными нитями. — Не подходи! Ни шагу больше!

Чип покачал головой:

— Послушай же меня наконец: я не хочу причинить вред ни тебе, ни коту, — он сделал маленький шаг к Эмме, — но для этого мне нужно твоё здравомыслие, — он вытащил из кармана шприц и разбил его о твёрдую землю. От звона стекла Эмма вздрогнула.

Она ничего не ответила — только развернулась и пошла вперёд. Она устала слушать нравоучения, устала дышать резиной, устала видеть мертвецов вокруг, устала. Поскорей бы это закончилось.

Чип, прежде чем пойти за ней, снял рюкзак и взял контейнер с котом в руки: тот лежал недвижимым комочком. Мягкий живот уже не вздымался от беспокойного дыхания. Нет, нет, нет… Ему нужно было лишь немного времени, ещё пара минут, пара секунд. Нужно было время…

И Чип побежал. Из последних сил. Превозмогая боль в затёкших ногах, превозмогая удушавший запах, от которого уже не мог спасти противогаз, превозмогая желание бросить всё и остаться здесь. Побежал, крича и распугивая редких крылатых зрителей.

Эмма пропустила его вперёд и рванулась следом. На кота она не смотрела: если Чип бежал, значит надежда оставалась.

Тропа, казалось, не кончалась. Она тонкой речкой извивалась между мрачных скал. Влево, вправо, снова влево, ещё раз вправо. Это место не хотело их отпускать. Мёртвые давно не принимали гостей. На счету была каждая секунда.

Сумерки явились незаметно, мягкими лапами ступая по низким облакам. В этом свете мертвецы просыпались, потягивались, зевали. Начиналось их время.

Эмма не видела ничего в двух метрах от себя и полагалась только на слух: топот Чипа гудел в полумраке перед ней. Ей почему-то совсем не было страшно. После двадцати лет службы она была уверена в одном: люди умирали раз и навсегда.

Тысячи пальцев указывали ей дорогу: «Уходи, оставь, забудь». А тысячи других кричали: «Останься». Остаться значило сдаться. Идти дальше значило сражаться. Хотя бы раз в жизни она должна была поступить правильно, чего бы это ни стоило.

Коридор оборвался. Свалка осталась позади и лишь равнодушно нависала над путниками. Серые лица смотрели им вслед. Они будут скучать, будут помнить, будут звать, просыпаясь по ночам.

Последний луч солнца вздохнул на горизонте, прежде чем исчезнуть. Ночь неслышно подкралась и замерла на своём посту. Никто не пройдёт.

Чип сидел на коленях и надрывался в беззвучном плаче. Рюкзак был небрежно брошен в паре метров от него. Контейнер валялся по другую сторону перевёрнутый, дверца была вырвана с корнем. Внутри ещё лежали никому не нужные шишки, веточки, травинки. Теперь они остались сами по себе.

Эмма подлетела к Чипу, как туман, не касаясь земли, и положила руки ему на плечи. Слова были не нужны. Ничего уже, в общем-то, не было нужно. Они опоздали.

В руках у Чипа лежало серое бездыханное тельце, едва заметное в глубоких ладонях. Только сейчас стало видно, как кот исхудал на своём скромном пайке. Его задняя лапа торчала в сторону и показывала все четыре когтя: последняя предсмертная судорога.

Эмма почувствовала холод в груди. Снаружи она оставалась спокойной, но внутри у неё безжалостной и разрушительной стеной шёл град, снося всё на своём пути. Ещё одна смерть на её руках. Ещё одна невинная жертва.

Её место было там, среди убитых. Она не заслужила ступать по миру живых.

— Надо похоронить его, — произнесла она и не узнала свой голос.

Чип потряс головой.

— Он справится, он выживет, — слёзы заливали его слова, — он сильный, — большими пальцами обеих рук здоровяк массировал крохотную грудную клетку.

— Сильные умирают точно так же, как все остальные, — скорбь Эммы сменилась злобой. — Надо уйти подальше от этого места.

— Вот так просто? — Чип посмотрел на неё. — Уйти и всё?

— Возьми себя в руки, Чип. Это случилось, это не изменить… — она сдержалась, чтобы не зарыдать.

Чип поднялся. На секунду Эмме показалось, что он собирался её ударить, но здоровяк только медленно перекрестился, держа кота в левой руке.

Когда Эмма увидела этот жест впервые, Чип попытался рассказать ей о Боге, ангелах, Рае и Аде, распятии и воскрешении. Эмма слушала с открытым ртом: неужели смертью жизнь не ограничивалась? Неужели и её душа будет жить вечно?

На вопрос, как Бог мог допустить такое, ответа у Чипа в тот день не нашлось.

— Он уже в раю, я знаю, — уголки его губ едва заметно приподнялись. — Мама говорила, что все коты попадают в рай. Особенно те, которые не кусаются.

— Может, поэтому в раю и хорошо? Раз там столько котов?

— Может быть.

Они улыбались сквозь слёзы. Испытание было пройдено. Они были живы, а кот — на пути в лучший из миров. Они верили в это. Верить в это было удобнее всего.

Чип надел рюкзак, Эмма взяла пустой контейнер, и они пошли туда, где, как они думали, не было духа смерти, но он был везде: им был пропитан весь мир.

В темноте свалка исчезла из вида очень скоро. Первое время им ещё попадались одинокие тела, отбившиеся от группы, но с каждым шагом Чип и Эмма были всё ближе к миру живых. Впереди приятно заскрипели могучие деревья, даже тучи стали не такими мрачными и больше походили на невесомые облака, дышалось свободнее.

С каким облегчением эти разбитые и кое-как склеенные люди сорвали противогазы и вдохнули свежий ночной воздух. Это было сродни глотку воды в жаркий день, только в тысячу раз лучше. Они захлёбывались этим воздухом, не могли надышаться вдоволь. А вдруг закончится? Но он не кончался, и они всё вдыхали, вдыхали, вдыхали и нехотя выдыхали.

Как альпинисты, покорившие вершину, эти двое смотрели по сторонам и любовались ночью. Они бы поставили флаг, показали язык старухе-смерти, но сил не осталось совсем.

Путники легли на водолазку Чипа там же, где оставили противогазы: шалаш в эту ночь Чип не поставил, чтобы душа кота смогла найти дорогу в вечность. По крайней мере, так он сказал, но было видно, что причина крылась в другом. Его болезненный вид нельзя было скрыть за притворной бодростью, а к середине ночи у него открылся сухой и резкий кашель.

Эмма догадывалась, что Чип надышался газами, а сам он знал это наверняка. Его противогаз просто не мог выдержать такой нагрузки. Эту ночь Чип пережил, только чтобы жертва кота не была напрасной.

— Опять ты? — Ребекка хотела сказать что-то ещё, но резко запнулась и замолчала.

Перед ней сидел Финн. На первый взгляд, тот самый Финн, которого она знала: те же черты лица, те же неопрятные волосы, те же торчавшие уши. Но это был другой человек. Его глаза познали боль, его руки познали страдание, его сердце познало страх.

Он кусал разбитые губы, и было видно, как трясся его подбородок.

— Опять я, — даже его голос был надломлен.

Они смотрели друг на друга: один взгляд был полон ненависти и отвращения — во втором тлела надежда.

Это была та же комната, где они виделись в прошлый раз. Только тут стало ещё темнее.

Наблюдатели стояли по углам и держали автоматы наготове. Четыре здоровых мужчины против двух полуживых полулюдей. Это было бы смешно, если бы в этом мире осталось место смеху.

— Посмотри, что они сделали со мной, Ребекка, — Финн показал руку, на которой не было живого места. — И они не остановятся, пока не получат, что хотят.

— Так дай им то, что они хотят, делов-то, — Ребекка даже не поморщилась, увидев, что осталось от ладони Финна. — Или ты уже вытащил все козыри из рукава?

— Там оказались одни шестёрки, — Финн спрятал руку под стол. — Им нужна ты, Ребекка, твои знания. Только ты можешь дать им то, что они ищут.

— И ты рассчитывал, что я увижу твою культяпку и растаю? Ты разрушил мою жизнь, Финн. Ты погубил то, ради чего я рисковала всем.

— Твоя драгоценная Эмма ещё на свободе, — Финн скривился и до скрежета сжал зубы. — Нашла, ради кого рисковать всем.

— И это ты говоришь мне? Человек, которому подали капкан на подносе, а он и рад был сунуть туда руку.

— Ты не понимаешь ничего, — Финн потряс головой, как конь. — Что стоит жизнь Эммы против твоей?

— Жизнь Эммы бесценна по сравнению с моей.

— Ты ведь вела её на смерть, ты прекрасно знала это. Ты ничуть не лучше меня, Ребекка, только игра твоя коварнее и хитрее, — Финн сверкнул глазами, отчего уже у Ребекки по затылку пробежал холод.

— Я вела её на исследования. Никто не говорил о летальном исходе.

— Много лабораторных крыс выжило, как считаешь?

— Её здоровью ничего не угрожало. Ганс не допустил бы этого. Я бы этого не допустила!

— Ганс — старый дурак. Его люди с ним до первого промаха. Он там решает не больше тебя.

— Его люди с ним, потому что верят.

— Вера — это карточный домик. Порыв ветра — и его нет.

Ребекка молчала.

— Не строй из себя святую, Ребекка. Не ты ли предложила убить ту рабочую?

— У нас не было другого выбора.

Финн рассмеялся.

— И вечно у подонков и сволочей нет другого выбора, да, Ребекка?

— Ты меня отнёс к подонкам и сволочам? Меня?! Ты сам стоял там и не сделал ничего!

— А у меня не было другого выбора, — его смех вдруг перерос в кашель. Он сплюнул сгусток крови.

Наблюдатели были похожи на каменные изваяния.

— Я хочу, чтобы ты прожила остаток жизни счастливо, Ребекка, — Финн заговорил по-другому, с нескрываемой любовью в голосе. — Всё, что я сделал, я сделал только для этого.

— Ты жалок, — глаза Ребекки стали щелями, — ты жалкая и лживая пародия на человека. Ты не думаешь ни о ком, кроме самого себя. Ты и пальцем не повёл бы ради других людей. Признай это и прими.

— Зато твой Ролланд повёл. Всё ради священной цели, да?

Ребекка наконец-то осознала.

— Значит, всё дело в этом… — её губы скривились в печальной улыбке. — Как глупо.

Глаза Финна бегали по её лицу. Он силился запомнить каждую деталь, каждую морщинку, каждый изгиб. Напоследок.

— Уведите меня, — Ребекка поднялась со стула. — С этим человеком мне больше не о чём говорить.

Финн на неё не смотрел. Он знал, что ждало его после.

Глава 10

Маленький, наскоро сделанный крест смотрел путникам вслед.

Эмма уже не оборачивалась на него. Так было легче отпустить, если отпустить вообще было возможно. Часть себя она оставляла в этой земле, с частью себя прощалась.

Они с Чипом почти не разговаривали после вчерашнего. Только быстрые взгляды, кивки, нелепые жесты. Спорить с тишиной не хотелось.

Пустой контейнер болтался у неё в руках. Липкое прошлое прицепилось и якорем тянуло на дно. Чип запретил оставлять его: он всё ещё боялся, что их найдут по этим следам, но крест всё же поставил, потому что не мог иначе. Под крестом душе лучше спится.

Чип снова шёл быстро, как будто ничего не произошло, как будто кашель не разрывал его лёгкие на части ещё пару часов назад. Всё вроде было по-старому, и в то же время всё было иначе. Деревья смотрели на них с необъяснимой заботой, ветер обходил путников стороной, чтобы лишний раз не тревожить, солнце мягкими лучами освещало им путь.

Они замарались там, на этой тропе, навсегда получили чёрную метку, о которой теперь знал весь мир вокруг: болтливые птицы разнесли весть.

Эмма решила, что идти молча было лучшим вариантом. Разговор точно завёл бы их в тупик и окончательно втоптал бы в землю.

Привычный лес изменился: среди сосен начали показываться уже голые дубы, осины, липы, клёны. Землю покрывал ковёр из золотистых, кроваво-красных и багровых листьев, ждавших первого снега. Иногда они взлетали навстречу ветру и кружились с ним в дружном хороводе.

Чип сказал, что они шли на юг. У Эммы это слово вызывало приятные ассоциации, хотя она не до конца понимала, что это такое. Юг… Звучало, как друг.

Значит, впереди их ждал только свет. Ей снова не составило труда обмануть себя.

Когда они сделали первый привал, Эмма услышала отдалённый шум. Приятный, текучий, живой. Не страшный, а нежный. Он показался ей знакомым.

Чип тоже слышал этот звук, но не придавал ему значения. Он-то знал обо всём, что встретится им на пути. С самого начала знал. Знал и ничего не сказал, будто не хотел испортить Эмме сюрприз.

В прошлый раз такой сюрприз стоил коту жизни.

Рюкзак Чипа стал к тому моменту совсем лёгким и сдулся: вскоре им предстояло столкнуться ещё с одной проблемой в лице голода. Эмме казалось, что их запасы никогда не иссякнут, но жизнь за пределами её фантазий редко оправдывала её ожидания.

Эмма по инерции открыла лишнюю рыбную консерву, перед тем как начать есть, и протянула её в пустоту. Больше некому было тереться о её ноги пушистой мордой. Когда-нибудь она привыкнет.

«Что это за звук?», «Ты тоже это слышишь?», «Я не одна это слышу?», «Что за шум?» — Эмма перебирала в голове вариации вопроса, с которого можно было начать диалог, но все они казались неуместными и звучали глупо. Шум и шум, что зря сотрясать из-за него воздух?

Она так и не заговорила. Ели молча, как и нужно есть на поминках.

Чип закопал консервные банки в землю и прикрыл это место опавшими листьями. Он сделал это лениво, даже не попытавшись скрыть, как ему всё это надоело.

Быстрее в путь, быстрее закончить это, быстрее сбросить груз ответственности с плеч.

Неизвестные звуки становились всё четче, всё ближе. Вот-вот должен был показаться их источник.

Два молодых дубка сплелись перед ними в вечном объятии, образуя арку. Деревья приглашали Эмму с Чипом пройти между ними, узнать, что там, в паре шагов к неизвестному.

Путники прошли под гибкими ветвями, как через портал, и оказались в другом мире. Перед ними была река. Не какой-то маленький ручеёк, а настоящая река. Миллионы кубометров воды проносились мимо них, весело шумя и направляясь к морю.

Река в этом месте была так широка, что домики на том её берегу были почти не различимыми точками.

— Заброшенная деревня, — ответил на вопросительный взгляд Эммы Чип.

Она понимающе кивнула. Пару раз ей приходилось расчищать деревни: пустые избы с окнами без стёкол, земля вперемешку с камнями вместо асфальта, косые заборы, поникшие яблони с грушами, плоды под которыми догнивали свой век. Грузов там всегда было гораздо меньше, и, стало быть, меньше работы, но Эмма всё равно предпочитала города.

Она спустилась к воде и окунула руки: холодно. Река приятно журчала между её пальцами, и Эмма засмеялась, как в первый раз. Она бы разделась и нырнула в синь прямо сейчас, но Чип вряд ли одобрил бы этот шаг. Да она и не знала, умела ли плавать. Где-то на подсознательном уровне она была уверена, что умела, но на то он и подсознательный, этот уровень, чтобы сознание могло контролировать его выдумки, и в тот момент сознание говорило Эмме, что заходить в ледяную воду, не умея плавать, — плохая идея.

В километре от них стоял мост. Он величественно возвышался над водой, отбрасывая длинную тень. Для Эммы это было почти что восьмое чудо света. Длинная, непоколебимая дорога прямо по воде. Что это, если не чудо?

Чип даже не посмотрел на это архитектурное великолепие: он изучал небо, идеально чистое сегодня, как назло. Начинался самый опасный участок пути, где их могли увидеть откуда угодно. Пройти два километра по минному полю испугало бы Чипа меньше.

Никакой расчёт тут не помог бы, даже в темноте ночи их могли обнаружить. Им оставалось положиться только на везение. Все их страдания и жертвы могли в момент стать напрасными по воле случая. Один вертолёт — тысячи поломанных судеб.

Чип метался на месте, в его голове шли дебаты. Что-то останавливало его, не давало ему пойти дальше. Пару раз его лицо озаряла детская улыбка. Эмма терпеливо ждала.

— Ах, чёрт с ним! — вдруг крикнул в сердцах Чип и поднял стаю ворон с насиженного места. — Когда мы ещё сможем искупаться, а? Потом жалеть будем, что такое солнце упустили. Может, последнее в этом году.

Эмма улыбнулась ему и принялась раздеваться. Чип точно не дал бы ей утонуть. В том, что Чип отлично плавал, она была уверена на сознательном уровне.

Чип начал снимать одежду вместе с ней. Слой за слоем, куртка, кофта, кофта, футболка, как он только не выпарился за всё это время? И вот он совсем голый, ни капли стеснения. Эмма окинула его мышцы оценивающим взглядом и стыдливо спрятала глаза, а он на неё даже не посмотрел, побежал к реке, как очумелый, и с громким плеском пропал под толщей воды.

Эмма тоже разделась догола, стараясь не смотреть на себя: знала, что похудела, что смотреть там было не на что, но всё же заметила торчавшие рёбра. Лишь бы в Чипе не заговорило животное начало. Такое предательство она бы не пережила.

Она аккуратно ступила в воду и сразу покрылась мурашками. Надо было прыгать, как Чип, но было уже поздно. Хорошо, что не было ветра. Микроскопическими шажками Эмма прошла ещё метр: вода была уже по колено. По пояс, по грудь. И Эмма начала плыть, как будто умела делать это всю жизнь. Руки и ноги двигались сами по себе: вода приняла её, как родную.

Чип, казалось, был уже на середине реки. Может, им и не нужен был никакой мост?

Окружённая водой, Эмма чувствовала дух свободы. Ей были открыты все дороги, она была уверена, что смогла бы полететь, если бы захотела. Она нырнула, и время замерло. Она осталась наедине с глубиной. Ей снова пришла мысль перестать сражаться, перестать плыть. Дно было всё ближе, звало её глухим плачем.

Эмма вынырнула и увидела Чипа совсем рядом: в его глазах — облегчение.

Вернувшись на мель, они брызгались и смеялись, как дети, прыгая по кругу. Остального мира не существовало: они были здесь вдвоём. Капли летели во все стороны, счастливые улыбки не сходили с лиц, только бы этот день не кончался. Чип смотрел Эмме в глаза, не позволял себе переступить черту, Эмма отвечала тем же. Этот момент не должен был быть испорчен похотью.

Порыв холодного ветра схватил радость огромной ладонью и унёс с собой в далёкие края. Настала пора одеваться.

Одежда с трудом налезала на влажное тело, хотелось побыть свободными ещё чуть-чуть.

— Пора, — сказал помолодевший Чип.

Эмма кивнула: пора.

Наконец, сам мост. Вблизи всё его притворное величие сошло на нет, он был совсем неприметным: ржавая прослойка, облупившаяся краска, скрипучие сваи. Никакой магии — лишь ещё один памятник прошлому.

Эмма сделала первый шаг нерешительно: а если провалится? Мост не вселял ей доверия. Но она не провалилась и сделала второй шаг. Подняла голову: Чип был уже далеко впереди. Казалось, он напрочь забыл о её присутствии. Его несли вперёд неведомые силы.

Ветер усилился, свистел в ушах, гнал их с этого берега. Вороны кружились там, где остались следы людей, слетелись чёрные на запах жизни.

— Чип! — крик не долетел до него, но он обернулся сам по себе. Подождал.

— Не отставай, — сказал он и опять помчался вперёд. Эмма даже рот не успела раскрыть.

Это было похоже на сон, в котором события происходили слишком густо и слишком несвязно и который оставлял на утро неприятное послевкусие.

Домики на том берегу становились всё больше, уже можно было различить распустившиеся тут и там дорожные знаки. Эмма постоянно видела их в рабочих зонах, но символы на них ни о чём ей не говорили.

Вдруг, помимо стонов ветра, появилось что-то ещё. Отдалённое урчание, которое Эмма уже слышала когда-то, совсем недавно. Нараставший гул вертолёта. Чип пока не услышал, продолжал идти в том же темпе.

— Чип! — снова без ответа.

Эмма начала бежать и успела как раз вовремя: из ниоткуда появился сам вертолёт. Они синхронно упали на землю. Чип, стиснув зубы, приложил палец к губам. Он попытался вжаться в мост, стать с ним одним целым, а Эмма просто лежала.

Где-то на подкорке мозга она хотела увидеть чудесный летающий аппарат. Страшно — да, но любопытство в такие моменты всегда ходит со страхом под руку.

Эмма вдруг поняла, что оставила контейнер на берегу. Только сейчас… С единственной задачей и той не справилась. Все её шишечки, веточки, листочки теперь сгниют в земле, как и память о коте. Эмма знала, что сюда больше не вернётся.

Вертолёт пролетел прямо над ними, Чип в этот момент зачем-то закрыл голову руками. Эмма вытаращила глаза на чудо техники, а то лишь блеснуло металлическим корпусом на мгновение и так же быстро скрылось за горизонтом.

— Заметили, — Чип поднялся и отряхнул куртку, — не могли не заметить. Надо ускориться, в лесу у нас есть шанс.

— Думаешь, они вернутся? — Эмма сидела на холодном асфальте в позе лотоса.

— Вернутся, куда денутся, — Чип протянул ей руку, и Эмма поднялась, — не успокоятся, пока не возьмут нас.

— Почему же не взяли прямо сейчас?

— Трезво оценили свои силы: на таких вертолётах обычно всего два человека экипажа, — Чип откашлялся. — Думаю, мы нужны им живыми. Я — уж точно.

Эмма смерила его презрительным взглядом.

— Я слишком много знаю, уж прости, — он попробовал улыбнуться, но это больше походило на издёвку. — Ты нужна живой нам.

Чип вспомнил о настоящей цели их экспедиции и отвернулся. Он не позволит, он защитит. Защитит от самого себя? Эмме нигде не было места, нигде она не будет в безопасности. Они сами позаботились об этом.

— Пойдём, задерживаться нельзя.

В тот день никакие вертолёты их больше не беспокоили.

Тук, тук, тук — премьер-министр стучал пальцами по столу и чего-то ждал. А ждать он ненавидел. Ещё больше он ненавидел тех, кто заставлял его ждать.

Когда не работали руки, начинала работать голова, и пробуждались воспоминания. Восставшие из мрака и изголодавшиеся.

Сквозь сон Лео слышит стук в дверь. Так в дверь могут стучать только сильные мира сего.

Этой ночью он спал дома один. Мать устроилась работать в ночную смену, а отец просто не вернулся прошлым вечером домой.

Он протирает сухими пальцами глаза. За окном только зачинается рассвет.

Дверь большая и страшная. Ничего хорошего от неё не жди. Её сердце бьётся нервно, надрывно.

Тук, тук, тук.

Лео поворачивает ключ, человек за дверью нетерпеливо распахивает её в ту же секунду: полицейский. Важный, запыхавшийся, но довольный. Наверное, идёт на повышение. Грязно-белый уголок рубашки торчит у него из-под пиджака, на ботинках застывшая грязь, форма мятая. Весь какой-то не такой, неправильный.

Увидев того, кто открыл ему дверь, блюститель порядка перестаёт улыбаться — переступает с ноги на ногу, как мальчишка. Мешкает, прежде чем начать.

Вместе с ним в квартиру заходит запах перегара.

— Леонард Прист?

Лео кивает. Мужчина смотрит на него, как на экспонат в музее, как будто никогда до этого не видел детей.

— Наоми Прист — Ваша мать? — фразы полицейского выдрессированы, как цирковые животные.

Лео опять кивает.

— Её нашли два часа назад возле бара, где она работала.

— Нашли?

— Она мертва, — с этими словами офицер избавился от чего-то назойливого и неприятного, как от попавшего в рот волоса. — Это был несчастный случай.

— Сами верите в этот бред? — из несчастного в этом мире остались только люди. Почему-то Лео в тот момент хотелось чего угодно, но только не скорбеть.

— Простите? На теле нет следов насилия, — полицейский забыл, что разговаривает с ребёнком.

— Следы насилия не на теле нужно искать…

Воспоминание рассыпалось о голос Слоуна:

— Я выезжаю сегодня вечером, если ты для этого меня позвал. У нас есть свежие данные.

Премьер-министр не заметил, как тот вошёл.

— Ты должен был получить их месяц назад, — реальность бесила Приста: у воспоминаний он хотя бы знал концовку. — На что ты тратишь своё время?

— Повыедай мозг кому-нибудь другому, будь добр. У меня нет на это времени — главразведчик театрально откланялся и вышел, как будто в гостях побывал.

Прист достал сигару, хотя бросал курить уже два раза, и затянулся. Слоуну он прощал слишком многое, но он был лучшим в своём деле, он был незаменимым. Или незаменимых людей не бывает?

Снова перед глазами встал туман.

— А мой отец? С ним что?

— А что с ним? — мистер Бэнкс, который представился только что, уже сидел на кухне и заполнял какие-то бумаги. Лео он не слушал.

— Это я у Вас спрашиваю, что с ним, — взгляд мальчика задержался на рукоятке ножа.

— О Вашем отце у меня сведений нет, мистер Прист.

Маленький Прист представил, как нож вонзается полицейскому промеж лопаток. Крови перед его глазами немерено.

— Когда Вы видели мать в последний раз? — мысли Бэнкс, к счастью, читать не умел.

— Вчера вечером, перед уходом на работу, — Лео на всякий случай сделал шаг подальше от ножа.

— Она была расстроена или озадачена чем-то?

Лео решил, что у полицейского в бланке прямо так и написано: «расстроена или озадачена чем-то», и нарисован квадратик для галочки или крестика. Это его рассмешило, но он прогнал ухмылку.

— Лучше спросите, когда она не была расстроена, мистер Бэнкс, — куда бы Лео ни смотрел, лезвие ножа отблёскивало в свете восходящего солнца.

— Я хочу услышать «да» или «нет», мистер Прист.

— А я хочу услышать, где мой отец.

Полицейский наконец поднял голову: что-то в голосе мальчишки пробрало его на не доступном разуму, животном уровне.

— Его тело Вы нашли?

Досматривать этот эпизод своей жизни Прист не хотел.

В доме пахло гнилью. Мёртвый дом, один из миллионов таких же. Всё в нём осталось на своих местах: стулья, столы, детская кроватка, иконостас в углу — не было только жильцов и от цветов в вазе остался лишь пепел.

Никто не бежал отсюда в панике, никто не хватал попавшиеся под руку вещи. Люди просто легли спать вечером и больше не проснулись, а спустя годы их выволокли из родного дома на тележках. Были людьми — стали грузами. Цифрами в статистике, буквами в отчёте — никем.

Эмма наступила на что-то мягкое, и раздался писк: резиновая собачка. Она всё ещё улыбалась, несмотря на всё пережитое.

— Как будто в прошлое вернулись, — Чип оторвал лист с календаря на стене: 20 июня 2020 года. Он отрывал их один за одним, и те беззвучно приземлялись на пол. 25 июня, 3 августа, 17 сентября — время не догнать.

— Эти люди прожили в прошлом всю свою жизнь, — Эмма открыла шкаф и спугнула пыль. Корешки книг с давно забытыми именами по-прежнему стояли на полках смиренно. Они были неподвластны времени.

Эмма достала фотоальбом, возвышавшийся над соседями по полке, и сдула с него пыль: на обложке красовались молодые и счастливые парень в мешковатом костюме-тройке и девушка в белом платье. Эмма открыла первую страницу и оказалась в другой реальности: вихрь вальса, звон бокалов, бесконечные тосты, судьбоносное «Да», слёзы, объятия, пожар заката, брызги шампанского.

У Эммы защипало в глазах. У этих людей была жизнь. Жизнь, которой у неё никогда не будет.

Она встретилась взглядом с Иисусом. Ему суждено было вечно оставаться в этом углу, как провинившемуся мальчишке. Всевышний молчал, Эмма молчала в ответ. И ни один из них не мог ничего изменить.

В ней закипала злоба. Люди были обречены на вымирание из-за самих себя, и с иконы на неё смотрел единственный, кому было под силу остановить это. Но он не сделал ничего, только наблюдал. Само равнодушие во плоти.

Эмма взяла икону и швырнула её в стену. Треск, грохот, но ничего: та осталась невредимой. Себя-то он бережёт, конечно.

Чип оглянулся на шум и перекрестился, увидев лики святых.

— Пошли отсюда, а? — Эмме стало невыносимо душно.

— Пошли.

В песочнице рядом с домом лежало перевёрнутое ведёрко. Эмма подняла его: как гриб из-под опавших листьев, показался кулич. Первый кулич в её в жизни. Двадцать лет он сидел в темноте и никого не трогал, а теперь вдруг увидел солнечный свет и жмурился.

Эмма разбила его кулаком. И тут она была лишней.

В этом месте было ещё хуже, чем в обиталище трупов. Там хотя бы не было притворства. Она вдруг побежала так быстро, как только могла, прорываясь через заросли лопуха и дикой малины и прыгая через блестевшие тут и там лужи. Цели у неё не было: куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.

Чип догнал её уже на опушке леса запыхавшуюся, но спокойную. Целительный воздух должен был прогнать дурные мысли. Эмма быстро дышала, уперевшись руками в колени.

— Ты в порядке? — Чип и сам запыхался после непредвиденного марш-броска.

— В полном, — Эмма села у ближайшего дерева и обеими руками сжала до хруста ни в чём не повинные листья. — Сколько времени прошло с тех пор, как мы прошли половину пути? Год, два?

— Три дня.

— Три дня?!

Чип и сам не ожидал услышать настолько маленькое число. С тех пор прошла как минимум вечность.

— И сколько нам ещё идти? Где эта ваша база? — всё больше листьев встречали свою незавидную участь в руках Эммы. — Или мы идём наугад?

Чип знал, что ей нужно было дать выговориться, и не перебивал.

— Ради чего всё это? — Эмма вдруг поняла, что задавала не те вопросы. — Зачем вы сделали это со мной? Кто вас просил меня спасать? Кто вам сказал, что меня нужно спасать?

— В тебе говорит усталость и злость, Эмма, — Чип сел перед ней на корточки и взял её руки в свои. — Помни о том, что никто тебя ни к чему не принуждал. Ты можешь развернуться хоть сейчас.

— Чтобы ты снова усыпил меня, как взбесившуюся лошадь?

— Последний шприц я разбил у тебя на глазах, Эмма.

Голос Чипа действовал, как сильный наркотик. Тёк по венам и убивал тревожность на корню.

— Правда последний? — слёзы полились только сейчас.

— Правда, — Чип поднялся. — Куда бы ты ни пошла, я пойду с тобой, если ты этого захочешь.

— Знаешь ведь, что я пропаду без тебя.

— И я пропал бы без тебя.

— Конечно.

Эмма протянула ему руку и встала. Может, самое сложное было уже позади? Что-то подсказывало ей, что это было далеко не так.

— Надо идти.

— Надо идти.

Вечером на берегу реки было тихо. Были слышны только спокойный шелест волн и размеренное дыхание спавшего леса, как всегда бывает в конце дня, во время долгожданного свидания света и тьмы. Ни криков птиц, ни плеска рыбы, ни возни грызунов.

Над водой стелился мягкий белёсый туман: это остатки летнего тепла в реке давали последний бой приближавшейся зиме, неспешные шаги которой были слышны всё ближе. Старая не пропустит свою смену.

Повисла такая тишина, в которой люди начинают слышать и, что гораздо важнее, слушать свои мысли.

Никто не хотел проиграть в молчанку: каждое живое существо, таившееся во мраке, ждало неверного шага, осечки от других. Победителей много, а проигравший всегда был один.

Молодой хомяк подкрался совсем близко к кромке леса. Так далеко он ещё не забирался. Луна отражалась в его стеклянных глазках, а маленькие ноздри не переставали шевелиться. Обилие запахов манило его.

Этой ночью проигравшим будет он.

Зверёк сделал первый рывок до ближайшего куста и притаился там. Палитра запахов разделилась на множество тонких струек. Поднявшийся с реки ветер нёс их к нему навстречу, как на подносе, и уносил с собой все опасности, поджидавшие сзади.

Чем ближе к реке, тем меньше становились укрытия, тем сильнее урчал желудок. Хомяк был почти у цели.

Чёрный ящик возвышался в метре от него. В нём были жёлуди, зверь был уверен. Он учуял их ещё из леса. Он сразу знал, что ждало его в конце пути.

Маленький шажок, пауза. Перед самым финишем ошибиться было нельзя. Ещё шажок, ещё пауза. Передняя лапка согнута в ожидании подходящего момента. Каждая клетка этого маленького тельца трепетала. Вот-вот, вот сейчас.

А потом раздался хруст, и лесные жители вздрогнули, как один. Хомяк исчез — на его месте в лунном свете блестело тёмное пятнышко. Это произошло слишком быстро, чтобы зверь успел понять хоть что-то.

Контейнер воспарил над землей, на песок из него посыпались шишки, жёлуди, ветки, листья — вся коллекция. Результат трёх недель усердных сборов.

К месту убийства уже сползались муравьи.

— Они близко.

Глава 11

Из их лагеря виднелся один из заброшенных городов. Наверное, когда-то давно Эмма даже была в этой рабочей зоне: улицы казались ей знакомыми. Безжизненная череда небоскрёбов пролегала до самого горизонта, и Эмма понимала, что им придётся преодолеть её насквозь. Обход отнял бы у них целую неделю, и другого пути не было. Опять.

Ей снова придётся бороться с мрачными воспоминаниями и порывами тошноты. Рано она решила, что трудности остались позади. Трудности и не думали заканчиваться. Деревня была лишь лёгкой разминкой.

На завтрак они съели одну банку тушёнки на двоих. Эмма не жаловалась, хотя голод не прекращался ни на минуту: ей и без того было стыдно за своё вчерашнее поведение. Чип не заслужил этого. Из всех людей он последним должен был видеть подобное. Безумная истеричка с зачатками шизофрении и паранойи — то спасение, которого этот мир был достоин.

Чип, конечно, не сказал ни слова о произошедшем. Что было, то прошло. Эмма знала: его мать точно говорила что-то в этом роде.

Наверное, ей стоило извиниться, но подходящий момент всё не наступал, а потом стало совсем поздно. Чип уже собирал их скромные пожитки.

Эмма никогда бы не возвращалась в город, будь её воля. Серость и смерть — только эти два слова приходили ей в голову, когда она думала о рабочих зонах. А в былые времена она не могла дождаться начала рабочей недели. Как давно это было.

— Ты как? Выдержишь ещё одно испытание? — она была счастлива услышать голос Чипа.

— С тобой — хоть на край света, — ничего неуместнее этот лес за свою историю не слышал. Чип только нахмурился по-доброму в ответ. Время сентиментов ещё не настало или же давно прошло.

Он надел рюкзак и вышел на зыбучий асфальт. Эмма тоже сделала шаг в город. Даже воздух там был другим: тяжёлым и неповоротливым. Серость и тоска, властвующие на пустынных улицах, делали всё возможное, чтобы их никто не беспокоил и случайные путники выбирали обходные пути.

Чип, казалось, не замечал этой атмосферы, и бодро пересёк границу между мирами живых и мёртвых. Для него это место не значило ничего — всего лишь очередной шаг на пути к их цели. Далеко не самый значительный шаг после всего, через что они прошли. А Эмма, хоть и понимала, что город был пустым, не могла перестать видеть повсюду очертания человеческих тел или жёлтые силуэты, прятавшиеся от неё за поворотом.

Чип благоразумно сбавил темп, заметив её испуганные глаза, и пошёл рядом.

— До вечера, надеюсь, успеем, — сказал Чип, и город проглотил его слова.

Эмма кивнула. Чем быстрее они пройдут это место, тем лучше.

Они вышли на главную улицу города, где давно умершие фонари пытались не упасть в грязь лицом и держались до последнего. Тут и там в беспорядке стояли машины прошлого: Эмма никогда не видела столько. С разбитыми стёклами или полностью целые — все они были покрыты толстым слоем пыли.

Пыль была единственным живым существом в этом городе. Мягкая и серая, она могла наконец не бояться, что от неё безжалостно избавятся, и опасность для неё представлял только дождь, который, судя по всему, тоже избегал это место. Здесь было её царство.

Эмма провела пальцем по капоту одной из машин и оставила на нём глубокий след. Странно, но в своём доме она никогда пыли не замечала. Ей ни разу не пришлось наводить порядок в собственном доме. Даже этого удовольствия её лишили.

— Ты был здесь раньше? — спросила она Чипа.

— Да, когда мы шли с базы в ваш рабочий район, — в этот момент он открыл дверь машины и залез внутрь. — Давно уже не сидел в такой. Машины без водителей меня, если честно, пугают.

— Ты ещё помнишь времена, когда люди ездили на этом? — для Эммы эти машины всегда были лишь рухлядью, отголосками прошлого.

— Я и сам ездил на этом, — улыбнулся он и вылез из машины.

Они пошли дальше, как будто приехали на экскурсию в областной центр. Не хватало только гида с утомительными рассказами о том, какая известная личность ночевала в том или ином доме тысячу лет назад.

Эмма смотрела на потускневшие вывески и пыталась угадать, чему можно было дать такое название. Это было даже увлекательно, и Чип присоединился к игре. Вот тут был магазин, а тут — ресторан, там — банк, ресторан, аптека.

Чип вдруг засиял:

— Это же кинотеатр! У меня в городе стоял такой же! — он был по-настоящему счастлив, словно встретил старого знакомого, и подбежал поближе ко входу, перепрыгивая через ступеньку. — Смотри: даже афиши остались. «Девушка, подающая надежды» — я это смотрел!

Чип обернулся и осёкся: Эмма стояла в метре от него и смотрела на него не то с завистью, не то с обидой. Она не могла проникнуться его радостью: она-то выросла в лаборатории и ни о каких «Девушках, подающих надежды» не слышала.

— Кинотеатр?

— Да, там показывали фильмы, — Чип не понимал, что пошло не так.

— Понятнее не стало, — Эмма хотела бы говорить спокойнее, но процесс уже был запущен. Её губы содрогались сами по себе. — Что за фильмы?

— Ну, как живые картинки, если бы люди на фотографиях двигались, представь, — Чип приложил все свои преподавательские способности, чтобы придумать это определение.

Эмма нахмурилась.

— Не двигаются люди на фотографиях, — она провела рукой по заднему карману штанов: её фотография из прошлого по-прежнему была там.

— Пошли, я покажу тебе, — Чип придумал, как спасти положение.

Внутри оказалось гораздо холоднее. Эмма подняла голову и раскрыла рот: с улицы это здание казалось таким невзрачным, а изнутри оно поражало размерами. Лестницы аж на четвёртый этаж, столбы, которые не обхватить руками и вдвоём, огромные люстры. Это был дворец, а не какой-то там кинотеатр.

На стенах висели облупившиеся плакаты с непонятными словами, фамилиями, лицами — афиши, как их обозвал Чип. Афиши и фильмы — Эмма сомневалась, что эти слова он не выдумал только что. Каждой афише принадлежал фильм, и Чип рассказывал о каждом из них. Этот — про инопланетного монстра, этот — про конец света, этот — про войну.

— Зачем — про войну? — Эмма остановилась и провела рукой по лицу человека в военной форме на фоне кровавых тел и дыма.

— Чтобы люди не повторяли этих ошибок.

Эмма подняла брови.

— Не сработал план, видимо.

— Видимо, не сработал.

В кинозале Чип с хрустом наступил на что-то липкое, и Эмма вздрогнула.

— Попкорн двадцатилетней выдержки! — он поднял с пола сморщенное нечто и показал ей. Сколько искренней радости было на его лице в тот момент.

— Да-да, придумай ещё какое-нибудь слово, я же совсем дура, — Эмма отказывалась скидывать защитную оболочку.

— Но это правда!

Они сели на последнем ряду, и Эмма представила, как на огромном чёрном экране загорались красные цифры и она наконец просыпалась после затянувшегося сна у себя дома, но этого не случилось. И никаких бегавших человечков там не появилось. Зачем только люди сюда ходили?

Чип выскочил из кинотеатра вприпрыжку и с улыбкой до ушей, а Эмма только качала головой, смотря на него. Специально портить ему настроение она не собиралась, да и много времени они там не потеряли, но немое осуждение появилось на её лице само собой.

Как будто бы всё осталось по-прежнему: дома стояли молча, пыль лежала на машинах, как дракон — на куче золота, плакаты на стенах раскачивались от слабых порывов ветра. А потом Эмма услышала далёкий знакомый гул. Опять. Уже третий раз этот звук подкашивал ей колени. Она не могла понять, откуда именно он доносился, с какой стороны надвигалась опасность и в какую сторону бежать, и просто крутилась на месте, как неваляшка.

Чип не дал ей спросить и, резко схватив её за руку, потянул за собой в узкий переулок. Гул стал совсем отчётливым. Вертолёт растущей точкой показался в начале улицы. Он летел так низко, что можно было различить лица сидевших в нём людей. Точнее маски. Он пронёсся как раз над тем местом, где только что стояли Чип с Эммой.

— Этот больше: человек на десять, — шепнул ей Чип одними губами.

Эмма задрожала: и дёрнул её чёрт провести эту линию на машине. Стоило разведчикам её заметить, и всё было бы потеряно. Она слышала, как билось её сердце.

Шум постепенно удалился, и Эмма вздохнула спокойно. Наверное, даже с такой высоты заметить её художество было невозможно.

Чип аккуратно выглянул из их укрытия и кивнул Эмме: путь был чист.

— Всё-таки заметили нас на мосту, — начал он, когда они снова вышли на главную улицу. — Никогда не видел, чтоб они летали так низко.

— Но как они могли узнать, что мы пойдём именно здесь? — спросила Эмма.

— Это самый короткий путь, любой на нашем месте поступил бы так же, — Чип пошёл вперёд по пустой улице, и Эмма поспешила за ним. — Надо покинуть город до ночи, — продолжил он, — устраивать ночлег здесь я не хочу.

Эмма понимала его: даже днём это место пробирало до костей.

Но путь им предстоял неблизкий.

Прист, по привычке, выстукивал пальцами какой-то ритм, когда в кабинет вошла Лиза, его секретарша. Девушка была единственной представительницей своего пола в окружении премьер-министра: после измены Мэлроуз более серьезные должности женщинам не доверяли. «Генетическая предрасположенность к легкомыслию» — так тогда назвали этот феномен.

Немногие женщины возмутились про себя, остальные же просто приняли это как должное. Никто не хотел, чтобы их отправили к роженицам, но у большинства просто забыли спросить: почти всех женщин после инцидента с Ребеккой отправили «строить будущее»: рожать детей. Для этого выделили специальные родильные дома, неспроста прозванные инкубаторами. Их жительницы, от которых отвернулся весь остальной мир, не видели солнца — только ледяной свет равнодушных ламп. Дар материнства стал для них проклятием.

Пытавшихся сбежать отправляли в излюбленное место премьер-министра, где их мозг превращался в фарш. Прист хотел бы чаще смотреть на это. Смотреть, как человек переставал быть человеком, как в его глазах медленно угасала мысль. Это доставляло ему невероятную радость и пугало всех людей рядом с ним.

Лишение должности тогда было меньшей из бед.

— Они в городе N172, — сказала Лиза. — Мистер Брин только что подтвердил эту информацию.

— Мистер… — Прист почесал затылок, а потом вспомнил, что был не один в кабинете, и резко принял серьёзный вид. — Причем здесь Брин? Мне нужно услышать главразведчика.

— Мистер Слоун в полях, вы же знаете. На месте не сидит.

«И почему у всех дрожит голос, когда они стоят в этом кабинете, передо мной?» — подумал Прист и улыбнулся.

— Вам бы его преданность своему делу — цены б вам не было, — он повернулся в кресле и посмотрел в панорамное окно: стройка шла полным ходом, зрелище было удручающее. — Если они там и это подтверждено, почему они ещё на свободе? — последнее слово вызвало у него усмешку.

— Этой информации у меня нет, — секретарша вся скомкалась. У собеседников премьер-министра не было права на ошибку: затяжные паузы посреди разговоров он не выносил. — Я передам мистеру Брину Ваш вопрос и сообщу мистеру Слоуну, что Вы хотите его видеть, — закончила Лиза, проглотив половину звуков.

— Можете идти, — сказал Прист, всё ещё сидя к ней спиной. Ему нравилось, что она многое понимала без лишних слов.

Дверь тихо закрылась, и он повернулся. Маленький чёрно-белый Ролланд у него на экране продолжал сидеть в своём кабинете. На листе перед ним по-прежнему было только одно слово: «слабый».

Какое сильное слово — слабый. Как много в нём порой сокрыто.

Мужчины, такие разные и одинаково одинокие, ещё долго сидели друг перед другом, разделённые длинными рядами единиц и нулей, а потом Присту надоело это занятие: никуда Ролланд не денется.

Он взял свой портфель и выключил свет. За окном было уже темно, но секретарша ещё работала над какими-то бумагами. Приста не волновало, страх руководил ею или трудолюбие, он даже не попрощался в ответ. Она была ему никем, как и он — ей. Просто человек, с которым приходилось работать.

Его дом находился совсем рядом, и Прист специально замедлил шаг, чтобы растянуть недолгий путь: только ощущая, как ветер ворошил его волосы, он мог чувствовать, как где-то внутри него всё ещё билось человеческое сердце. Этот стук, гулкий и едва слышный, пробуждал воспоминания о прошлом, жестокие и кровавые.

Маленький лоб маленького Лео бьётся о стол от силы, приложенной к затылку кем-то большим и пугающим. В комнате стоит запах канализации, пота и дешёвой водки.

— И почему ты не приучила львёнка встречать отца с работы? — обращается хриплый голос к кому-то за его спиной. — Это надо исправить.

Лео дрожит и боится обернуться. Тихий ответ откуда-то издалека не разобрать.

— Посмотри на него: дрожит, как флаг в ветренный день, — продолжает голос. — Что ты с ним такого делаешь, что он боится родного отца?

Раздаются слабые всхлипывания. Лео молча продолжает смотреть в тетрадь с кривыми формулами.

Тяжёлая рука опускается мальчику на голову: в этот раз, чтобы погладить сальные волосы. Ничего хуже Лео в своей жизни не испытывал. Он дёргается, чтобы увернуться от проявления любви. Кажется, это была ошибка.

А дальше — крики.

Когда Прист пришёл домой, его никто не встретил. Он включил свет в каждой комнате и поставил пластинку на проигрыватель: ноктюрн Шопена. Он был убежден, что в настоящей музыке не было места словам. Звуки доносили послание автора в разы лучше.

Там в одиночестве Леонард Прист мог быть настоящим собой, только никак не мог вспомнить, какой он — настоящий.

— Мистер Брин? — удивлённо спросил Ролланд спросонья. Он уснул у себя на столе и сейчас чувствовал неприятную сухость во рту: большая часть слюны покинула его, как только увидела открытый рот. Его ассистент Борис привык видеть руководителя в таком виде, и по этому поводу Ролланд мало беспокоился.

Его внешний вид с недавних пор совсем перестал его волновать. Мятая рубашка, недельная небритость на лице и лохмы до плеч — как и полагается выглядеть настоящему деятелю науки.

— Да, хочет Вас видеть, — ответил Борис.

— Он здесь? — после сна мысли никак не могли выстроиться в нужном порядке.

— Да, и хочет вас видеть, — Борис любил говорить с Ролландом, как с умственно отсталым.

— Пусть заходит, если хочет, — Ролланд с чувством зевнул во весь рот, и Борис равнодушно зевнул в ответ.

Через минуту в кабинете появился мистер Брин. Он выглядел загадочно в своём чёрном пальто и шляпе, закрывавшей глаза.

Поздний посетитель, не дожидаясь приглашения, сел на стул и посмотрел Ролланду в глаза. Минуту оба молчали.

— Ситуация в мире непростая, — начал Брин издалека.

— Непростая, — зачем-то подтвердил Ролланд.

— Люди пропадают и умирают почём зря, — продолжил поздний посетитель, — спокойной жизни на горизонте не виднеется. С этим надо что-то делать, как Вы считаете?

— На калькуляторе, — ответил Ролланд и не сразу понял, что вопрос был не об этом. Он кашлянул. — Да, я с Вами согласен, умирают люди зря.

— Вы считаете, что это шутка? — Брин выглядел вправду обиженным. — Я был о Вас лучшего мнения.

— Это странно, я всегда думал о вас исключительно плохо, — Ролланд не доверял этому человеку, и все эти разговоры об изменении мира не сулили ничего хорошего.

— Вы правильно делаете, что не доверяете мне, но обойдитесь, по крайней мере, без глупых подколов, — Брин говорил серьёзно.

«Подколов? Из какого он века?» — спросил Ролланд про себя, а вслух сказал:

— Хорошо, только давайте побыстрее, прошу Вас.

— Я к Вам не с пустыми руками, — руки у Брина в этот момент были пустые, — чтобы Вы не думали, что всё это пустые слова. Я узнал, где держат Ребекку Мэлроуз.

Ролланд мог ожидать чего угодно, только не этой фразы. Он посмотрел на камеру, красный глаз которой перестал моргать. Ни у кого не могло быть такой власти. Гарри не находил слов, и Брин, улыбнувшись про себя произведённому эффекту, продолжил:

— Не спрашивайте, откуда я знаю о ваших с ней связях, — я вообще много чего знаю, — он улыбнулся жёлтыми кривыми зубами. — Более того, я могу сделать так, чтобы она оказалась на свободе.

Ролланд сидел как в тумане. Брин не пришёл бы сюда просто так.

— И что Вы хотите взамен? — спросил Ролланд неожиданно злобно.

— Всего лишь формулу, — он резко перешёл на шёпот, — Вашу формулу.

Ребекка едва успела проснуться, когда двое в масках вломились к ней в камеру и без предупреждения поволокли её по бесконечным коридорам. Напоследок она успела только бросить взгляд на лезвие, которое по глупости оставила на столе. Даже такое оружие бы пригодилось.

Пленница надеялась, что её тащили к Финну: хотела ещё раз плюнуть ему в лицо и представляла, что он скажет ей на этот раз. Её опять окутало граничившее с безумием равнодушие и спокойствие. Её снова предали, что ж с того? Наблюдатель назвал одно знакомое имя, и критическое мышление сразу перестало выходить на связь.

Реальность оказалась гораздо хуже, чем она могла себе представить. В кабинете, куда её швырнули, сидел Прист, сложив руки в замок. Его лицо сковала не то улыбка, не то судорога, и Ребекка подумала, что плюнуть в лицо можно было и ем, если бы разделявший их километровый стол. Откуда только в ней взялась эта тяга к вульгарным животным инстинктам?

Премьер-министр жестом указал на стул, и женщину посадили туда покорные заботливые руки. Затем наблюдатели оставили их наедине.

Ей хотели показать, что разговор пройдет на равных, как между двумя дипломатами, только она-то знала, что всё это значило. Она была наслышана о комнате пыток не меньше остальных. Один неправильный ответ, и Прист лично потащит её за волосы туда, откуда люди не возвращаются людьми. Тогда уже никакие крики не помогут.

— Давно не виделись с тобой, Ребекка, — премьер говорил мягко, как духовный наставник. — Уж три года прошло, да?

Ребекка не ответила: она решила во что бы то ни стало вывести Приста из себя. Заставить прятавшееся за маской дружелюбия кровожадное существо показать себя, выйти на свет. Ей всё равно суждено было умереть, если он взялся за дело лично.

— Я помню тебя ещё совсем юной, беззаботной девчушкой, — её молчание Прист принял за знак согласия. — Как порой жизнь меняет людей, а?

— А я помню Вас ещё без крови на руках, господин министр, — Ребекка не выдержала, и из неё полилось всё, о чём она молчала двадцать лет. — Я помню, как Вы обманывали детей, подростков, мужчин, женщин, стариков, как Вы вливали им в уши свои бредни про новый мир, новую главу, новую страницу, дальше по списку, — женщина почувствовала, как слёзы подступали к глазам. Человек перед ней мог ничего не говорить и только играть глазами, чтобы вселять ужас. Нельзя было плакать, нельзя было показывать слабость. — И меня Вам удалось тогда обмануть, оставшуюся без родителей девочку, — слёзы полились сами по себе, и она тряслась, вторя им.

Прист неслышно подошёл и вытер слезы с её лица сухой ладонью. Ребекку передёрнуло.

— И я ни разу не пожалел об этом с тех пор, Бекка, — он заговорил совершенно другим голосом.

Услышав это имя, Ребекка подняла взгляд и затихла.

— Даже когда ты так бездумно бросилась на спасение несчастных, жертвуя собой, я видел в этом свою заслугу, — Прист достал трубку и закурил. — Эту тягу к геройству в тебе вырастил я. И только я. Ты моё создание, Бекка. Ты моё дитя.

Ребекка смотрела ему прямо в глаза и с каждой секундой всё сильнее сжимала стул успевшими побелеть пальцами. А ведь если бы не этот человек, она бы здесь не сидела. Её труп уже давно гнил бы рядом с остальными.

— Разве послушные дети убегают из дома, где их кормят и одевают? Где их любят и ждут, а? — он сел на стол перед ней и затянулся.

— Разве детям надевают мешки на головы? — Ребекка направила последние силы на это контрнаступление.

— Детей порют так, чтобы они не могли нормально ходить неделю после этого, — проскрипел Прист сквозь зубы, и спина Ребекки покрылась мурашками. — Ты, кстати, умрёшь в этой камере, я пообещал это Ролланду, — только этот человек мог сказать нечто подобное так спокойно. — А свои обещания я держу. Если, конечно, тебе нечего мне предложить.

Ребекка резко подскочила без какого-либо определенного намерения, и Прист усадил её обратно ударом тыльной стороной ладони, резким и чётким.

— Ты будешь сидеть, пока я не позволю тебе подняться, Бекка. Даже если это займёт часы, — премьер-министр вернулся на своё место и повернул к ней монитор, чтобы Ребекка могла видеть его содержимое. — Спешить нам с тобой некуда.

Ролланд на экране лениво потянулся.

Ребекка посмотрела на него и улыбнулась. Она-то знала, над чем он работал. По крайней мере она надеялась на это.

— Ты и его подставляешь под удар, Бекка, — от звучания этого имени у женщины каждый раз дергалась верхняя губа, — ты всех подставляешь под удар своим молчанием.

Получается, они действительно ничего не знали ни о базе, ни об их с Гарри плане, если она всё ещё была жива и сидела сейчас здесь. Ребекка облизнула кровь с губ и снова посмотрела на монитор: Гарри писал что-то в тетради. Чувствовал ли он в глубине сердца, что она смотрела на него?

— Кто помог тебе бежать? — голос Приста донёсся откуда-то издалека.

— Особых трудностей я не заметила, когда вышла через главный вход, — Ребекка выпрямилась на стуле и закинула ногу на ногу. — Помощники мне не понадобились.

Премьер силился сохранить спокойствие, но правая нога самопроизвольно начала выстукивать по полу похоронный марш.

— И никто даже не знал о твоих планах?

Ребекка в этот момент бросила секундный взгляд на экран, но и этого было достаточно. Прист довольно улыбнулся.

— Спасибо за искренность, дорогая.

Отнекиваться было бессмысленно. Какая же она дура.

Последний луч солнца коснулся лица Чипа, когда они с Эммой, наконец, зашли в лес. Ноги были тяжёлыми, но он был доволен: успели.

Эмма упала на мягкую землю, покрытую жёлтыми иголками, и потянулась. Она имела право на отдых: за весь день они не сделали ни одного привала. Мышцы приятно болели с непривычки, но это были пустяки. Главное, что они покинули это кладбище пыли и ступили на нейтральную территорию.

Чип лёг рядом и закрыл глаза. Там было хорошо.

Эмма понимала, что нужно было поесть, но веки стали неподъёмными, и горизонтальное положение оказывало такой волшебный эффект, что она заснула мгновенно.

Даже Чип наплевал на золотое правило крыши над головой и вскоре захрапел.

Их мог увидеть любой отряд разведчиков, проходивший по городу или пролетавший над ним, но порой люди не могут думать ни о чём, кроме отдыха и сна. Мозг и здравый смысл в такие моменты бессильны.

Со стороны вид этой пары мог вызвать только удивление. Мужчина и женщина — одни посреди леса и спят, как будто мир на одну ночь снова стал безопасным местом.

Глава 12

Эмму разбудил треск костра. Она спала под двумя куртками, но всё равно промёрзла до мозга костей. До неё доносился запах чего-то съедобного. Спросонья она не сразу поняла, что так пахли консервы, приготовленные на огне. Ей хотелось верить, что Чип поймал какого-нибудь маленького и очень жирного кролика, но животных им на пути не встречалось.

Она открыла глаза и увидела небо, покрытое серым дырявым покрывалом. Холодный ветер безуспешно пытался расчесать едва заметные волосы у неё на голове. Осень, наконец-то, поняла, что лето закончилось.

Эмма поднялась на локтях и увидела Чипа с банкой тушёнки в руке. Почему-то она поняла по его взгляду, что эта банка была последней, но всё же улыбнулась, встретившись с ним глазами. Поднявшись, она ощутила все прелести сна на неровной земле.

Эмма обернулась, машинально ища глазами экран со временем, но увидела только нестройные ряды сосен. И любимого халата не хватало. И верного робота-пылесоса.

— Доброе утро! — Чип зачем-то помахал ей рукой, хотя стоял всего в паре метров от Эммы.

— Доброе, — ответила Эмма и ещё раз потянулась, заставляя позвонки недовольно хрустеть. — А чего ты такой довольный, как будто на завтрак не консервы? — она подошла и взяла тушёнку, на секунду дотронувшись до руки Чипа, отчего тот дёрнулся.

— А мне и с консервами на завтрак хорошо, — улыбнулся Чип.

Эмма бы сейчас и от творожной запеканки не отказалась: сам вид консервных банок вызывал у неё изжогу, не говоря уже об их содержимом, но не есть совсем она не могла. На кону было что-то гораздо более серьезное, чем кодекс с его глупыми заветами.

Они поели в тишине. К счастью, долго заметать следы в тот день им не пришлось, — путники выдвинулись почти сразу, оставляя дом Эммы всё дальше позади.

Чип рассказывал про свою маму, не переставая улыбаться, а Эмма слушала и пыталась вспомнить своих родителей. Её совсем не беспокоил тот факт, что она ничего не знала о своём происхождении. Наверное, это была заслуга длительной промывки мозгов. Эмма была даже благодарна за это: вспоминать ещё и о родителях было бы пыткой.

Лес, по которому они шли, очень напоминал тот, который Эмма проезжала каждый день по пути в рабочую зону, — один раз она даже сказала об этом Чипу, снова усомнившись в его способности ориентироваться на местности, на что он ответил с улыбкой:

— Я сбрею свою бороду, если мы идём не туда, — он слишком дорожил своей растительностью, чтобы разбрасываться такими обещаниями. — Я выучил план этой местности наизусть, прежде чем отправиться в нашу экспедицию. Это было единственное условие Ребекки, — он резко прервался.

Упоминание имени Ребекки магическим образом на несколько минут выключило все звуки вокруг.

— Мы ещё увидимся с ними, я знаю, — Эмма нарушила тишину. Ей действительно казалось, что, если с Ребеккой что-нибудь случится, как минимум остановится планета, а Финн точно нашёл бы выход из любой ситуации. — Эти двое не пропадут.

— И я так думаю, — голос Чипа был наполнен слезами. В такие моменты он становился большим младенцем. — Я уверен, что их взяли в заложники, а не убили. Не могут они убивать людей направо и налево.

— На самом деле можем, — Эмма не успела понять, что произошло: раздался выстрел, после которого Чип упал, со свистом выпустив оставшийся в лёгких воздух. Упал как-то нелепо и неестественно из-за рюкзака, который словно прирос к его спине. Он жадно, по-рыбьи, ловил ртом воздух, его ноги вздрагивали, как будто через них пропускали ток, а глаза покрывались туманом.

Эмма с запозданием вскрикнула и обернулась: около десяти человек смотрели на неё через чёрные маски, а один — тот, который говорил — стоял с открытым лицом и улыбался двумя рядами идеально ровных белоснежных зубов. Его правильное лицо было покрыто двухнедельной щетиной, густые чёрные волосы падали на его широкие плечи. Убийцу в нём выдавали только наполненные кровью глаза.

— Мистер Слоун, к Вашим услугам, — в этот момент он сделал вид, что снимал невидимую шляпу, и поклонился.

Эмма не услышала его слов из-за шума в ушах. Она упала на колени и начала в беспамятстве трясти Чипа, которого медленно покидала жизнь. Она чувствовала на своих руках тёплую кровь, бурной рекой вытекавшую из раны на его огромной груди, слышала последние удары его сердца. Пуля прошла в сантиметре от него, чтобы он успел помучиться перед смертью.

Чип. Такой большой и сильный, такой спокойный, такой крепкий и непобедимый. Он не кричал от боли — принял свою смерть достойно. Его глаза, в которых догорал огонь, говорили: «Скоро я увижу маму». Эмма не переставала рыдать.

— Ты обещал! Обещал не умирать! — она колотила его по груди, воздух содрогался. — Предатель! Лжец!

Кто-то взял её под руки и потащил от тела Чипа.

— Ты обещал! — она вырвалась и снова прижалась к его груди. — Обещал…

Пустые глаза добряка смотрели на небо. Эмма аккуратным движением закрыла их: так будет правильнее.

— Мне кажется, мисс Эмма, что Вам пора домой, — она подняла глаза на этого человека, который с омерзительной любовью протирал свой пистолет, прежде чем вернуть его в кобуру, а потом две пары рук снова потянули её куда-то, скрутив так, что любое движение доставляло нестерпимую боль.

Эмма почувствовала на лице неуверенную одинокую каплю, посланную с неба, чтобы разведать обстановку. А следом за ней явились тысячи других. Дождь пришёл, чтобы смыть пролитую кровь, чтобы она не тратила слёзы зря.

Эмма посмотрела на лежавшее посреди леса тело, которое небрежно обыскивал Слоун под усиливавшийся стук дождя, на какого-то разведчика, вытряхивавшего из рюкзака скопившиеся там пустые консервные банки, на равнодушные деревья вокруг, покачивавшиеся на ветру, как будто ничего не произошло. А она ещё считала их друзьями… Потом в одночасье стало темно.

Небо продолжило монотонный плач.

Ребекка протягивала к Гарри руки, нежные и тонкие, как ветви молодой липы, и говорила что-то, но звук пропадал в паре метров от него, разбиваясь о невидимую стену. Её тонкие губы беспорядочно шевелились, и прочитать слова по ним было невозможно.

Со всех сторон, словно они были в центре футбольного поля, слепили прожекторы, и Ребекка в их свете была похожа на богиню с давно утерянных икон.

Гарри тянул к ней свои руки в ответ, и расстояние между ними становилось всё меньше и меньше. Казалось, пройдет ещё мгновение, и их пальцы соприкоснутся. Однако мгновение не проходило.

Ожидание было мучительно. Вот же она, прямо перед ним.

Вдруг свет погас, и Ребекка опустила руки. Её глаза стали узкими щелями. В полутьме было заметно, как она похудела, как тонкие голубые вены начинались у неё под глазами и разбегались по всему лицу, делая его похожим на мозаику.

— Почему ты такой слабый, Гарри? — сказала она не своим голосом и исчезла.

Ролланд проснулся и в последний момент поймал ускользавшие воспоминания. Из-за сбитого режима и постоянного стресса сны стали для него редкостью, и поэтому каждый из них он берёг, как драгоценность.

На столике возле кровати лежал блокнот, куда Гарри записывал те сны, которые решили остаться с ним после пробуждения.

— Смеющийся Прист, окруженный пламенем, — прочитал он последнюю запись в своём дневнике. Ролланд и не помнил, чтобы ему когда-то снилось нечто подобное. Найди кто-то этот блокнот, окружённый пламенем был бы он сам, и смеяться в это время он не планировал.

Это была его маленькая тайна, над которой он дрожал, как подросток с пачкой сигарет в нагрудном кармане, которого мама обнимает перед выходом в школу. В такие моменты всё решает случай, и человеку остаётся только улыбаться и делать вид, что ни одна назойливая мысль не разрывает его мозг изнутри.

Записав подробности сна в тетрадь, Ролланд пошёл в ванную. В зеркале перед ним стоял потолстевший и сгорбившийся некто, в котором с трудом узнавался Гарри Ролланд. Много воды утекло с тех пор, когда его ещё волновала собственная внешность. Он повернулся боком и оценил масштабы катастрофы: ещё чуть-чуть, и под рубашкой это будет не скрыть. И почему это начало его беспокоить?

Может, всё дело было во сне. Ребекка всегда говорила, что будет любить его и полысевшим, но сейчас многое изменилось. В их первую встречу он был великим учёным, известным на весь мир — точнее, на всю ту часть, которая от него осталась. Он был относительно молод, и его волосы не были тронуты инеем. Он ловил женские взгляды, в которых было что-то, помимо желания стать ближе к местной знаменитости. Он даже начинал заниматься спортом, но оценить прогресс Ребекка так и не успела.

Жалкий, одинокий старик. Такое заключение сделал Гарри после утреннего осмотра. Теперь он в каждом взгляде будет видеть отвращение и жалость, но оно и к лучшему: больше времени останется на работу.

Его дом был в пяти минутах ходьбы от лаборатории, как и у всех, кто там работал. Это была идея Приста. Он считал, что во время пеших прогулок люди начинали фантазировать и думать не о том. «Где родился, там и пригодился», — так между собой называли этот законопроект те, кто за свою жизнь ещё не успел повстречаться с Пристом в немилости. Эти люди ещё позволяли себе разговоры и даже шутки.

Премьер-министр однажды забавы ради повесил повсюду на стены настоящие человеческие уши. Никто не знал, где он взял столько, но посыл был понятен. Тех немногих, кто не боялся говорить, это послание не испугало, а большинство и так пребывало в перманентном ужасе, так что этот метод с трудом можно было назвать эффективным, зато Прист пару дней ходил довольный своей придумкой.

Борис кивнул проходившему мимо него Ролланду и опять уткнулся в бумаги. Он вечно заполнял какие-то отчёты, и Гарри не помнил, чтобы тот хоть раз занимался чем-нибудь другим. А ещё Борис никогда не улыбался, что иногда пугало.

На рабочем столе Ролланда аккуратными стопками стояли многотомные исследования в области генной терапии, психологии, химии, эзотерики, анатомии — всего, что имело отношение к человеку и его мозгу. Гарри не прочитал и половины из этих книг, потому что в большинстве своём они больше походили на сборник заупокойных песен, чем на что-то, пригодное к чтению.

Особенно ему нравились теории о сущности мозга. Мозг — это маленький мир, и каждый нейрон — это звезда в небе, под которым живут микроскопические существа. Или мозг — это проектор, и люди существуют лишь в малоподвижной форме, способной только на мышление и фантазию. Ролланд представил для себя, что человечество — это капустная грядка. Весь мир, выдуманный каждой капустой по отдельности, был нужен лишь для того, чтобы капусты не сходили с ума от скуки и безделья. Тяжело жить, когда единственная доступная активность — мозговая.

Самой правдоподобной теорией была теория некоего Брауна, жившего многие годы назад. Он предполагал, что мозг — это ключ ко всем тайнам нашей вселенной, что все ответы — в ней, в серой субстанции внутри наших черепов.

«Оттого и обидно, что ответы — вот они, только руку протянуть, а достать их пока не удалось и не удастся ещё долгие годы», — так закончил свою статью мистер Браун, и Гарри был склонен с ним согласиться.

Браун давно оставил эту землю, а человеческий мозг продолжал хранить свои тайны.

Ролланд достал из ящика толстую тетрадь, исписанную почти полностью. На каждой странице были химические формулы и уравнения, которые всегда вели в тупик и безжалостно перечёркивались. Эта тетрадь была кладбищем иксов, игреков и многих других латинских букв, кладбищем, посреди которого была зарыта последняя надежда человечества.

Она успела запылиться.

Гарри привык писать в этой тетради под размышления Ребекки, привык открывать взгляд от формул и видеть её карие глаза. Она не понимала ничего из того, что он писал, но продолжала проводить время рядом с ним и говорить, что у него всё получится. После этого он обычно гневно перечёркивал всё написанное, однако веру в него Ребекка не утратила.

Когда Ребекка ушла, тетрадь стала для него лишь ещё одним болезненным воспоминанием, которое он спрятал так далеко, как это было возможно. Что-то внутри него не позволило ему сжечь эту рукопись. Священное писание.

Ролланд стряхнул с обложки тонкий слой пыли и открыл тетрадь: формулы никуда не делись, могильные плиты стояли на своих местах. Он шумно выпустил воздух через нос и запустил руки в ещё густые волосы, склонившись над главным трудом всей своей жизни

Длительный перерыв сделал своё дело, и глаза разбегались. Символы прыгали со строчки на строчку и дразнили его своей загадочностью. Ничего у него не получится.

Брин дал ему слишком мало времени, а цена ошибки была слишком высока. Ребекка умрёт, а затвердевшее серое вещество у него в голове пропустят через блендер.

Смертельная казнь была запрещена, но все знали, почему девяносто девять заключенных из ста умирали в камерах. Все знали и молчали. О сеансах электротерапии, проводимых лично Пристом, ходили разные слухи, но у каждого из них была одинаковая концовка.

Ролланд поморщился, вспомнив один из таких сеансов. Прист звал на них самых высокопоставленных чиновников, и попасть туда считалось невероятной почестью. Тёмная комната с белыми стенами, операционный стол и голый человек на нём. Каждая подвижная часть его тела была привязана к столу, чтобы любое движение причиняло боль, а специальные заколки держали глаза осуждённого широко открытыми на протяжении всей «операции» — тоже выдумка Приста.

­— Больно не будет, — начинал Прист.

Сам процесс занимал от силы пять минут, но основная часть представления отводилась под разговор с человеком, которому не повезло перейти дорогу премьер-министру. Прист ходил кругами вокруг стола и задавал вопросы, воплощая одновременно и хорошего, и плохого полицейского. Это зрелище вселяло ужас.

Комната зрителей была расположена так, чтобы им отчётливо были видны глаза жертвы. Пылавшие страхом вначале и пустые, тупо смотревшие в потолок в конце. В этих глазах больше не было человеческого. Ответы, которые хранил мозг в этой черепной коробке, были безжалостно уничтожены, растоптаны, сожжены.

Ролланд посмотрел тогда на двоих «счастливчиков», которые были удостоены чести присутствовать на сеансе. Ньюмен дрожал всем телом и держался за спинку стула, а второй мужчина с пышными усами, имени которого Гарри не знал, не отрывал глаз от зрелища. Ролланду даже показалось, что в уголках рта незнакомца зарождалась улыбка, и ему захотелось сломать тому челюсть, а потом разбить чем-нибудь тяжёлым голову Присту.

И этим людям он жал руки всю свою жизнь?

Представление закончилось, когда стол под трясшимся телом перестал дрожать и завывание прекратилось. Прист в конце с неподдельной нежностью гладил то, что осталось от человека на столе, по голове и что-то шептал.

«Уж не молится ли?» — спросил тогда себя Ролланд и решил, что это было вполне вероятно.

Гарри перелистнул очередную страницу — дата в углу говорила о том, что запись была сделана примерно год назад — и пробежал глазами её содержимое: вместо крестов на ней красовались многочисленные вопросительные знаки: с помощью них он задавал вопрос листу бумаги, который никак не хотел ему отвечать.

Огромное уравнение заканчивалось многоточием, дававшим надежду или безжалостно убивавшим её. Гарри достал ручку и нарисовал ещё один вопросительный знак. Вопрос в его голове никак не был связан с формулами и уравнениями. Когда видишь перед собой пустой лист бумаги, самое сложное — первая буква, а когда лист перед тобой исписан твоим же неразборчивым почерком, самое сложное — не возненавидеть себя.

Вдруг в дверь постучали, и Гарри с шумом захлопнул дневник. Если Прист наблюдал за ним в этот момент, всё пропало.

— К Вам мистер Брин, — сказала просунувшаяся в дверь голова Бориса, — опять.

— Пусть войдёт, — ответил Гарри, пытаясь успокоить армию кузнецов у себя в груди.

Брин зашёл с довольной улыбкой, он снова был в шляпе.

— День добрый, — сказал мужчина и сел, не снимая шляпу. Пару минут их глаза говорили о чём-то на неведомом им языке. — Думаю, время тянуть не стоит. Я пришёл за ответом.

— Вы даёте мне слишком мало времени и ещё меньше гарантий, — начал Ролланд, но Брин остановил его поднятием руки. Неслыханно.

— Я предупредил Вас, что компромиссов и уступок не будет. Я жду от Вас только «да» или «нет», — он нервно постукивал ногой о пол.

«И когда этот человечек успел так вырасти?» — подумал Ролланд. Их глаза продолжали свой диалог.

Выбора у него всё равно не было: скажи он «нет», Ребекка погибнет в ближайшее время с вероятностью сто процентов, скажи он «да», эта вероятность понизится на пару пунктов.

— Да, я согласен, — он протянул Брину руку, но тот только кивнул.

— Тогда до встречи, — Брин откашлялся, — И помните, что любой обман будет стоить Вашей подружке жизни.

Он поднялся и вышел, аккуратно закрыв дверь.

«Подружке…» — Ролланду захотелось догнать его и выбить коротышке пару зубов.

Гарри оказался у Брина на крючке, и залез он туда по своей воле.

Ноги Эммы волоклись по земле, своими коленями она ощущала все неровности почвы. Её лицо распухло от пролитых слёз, которых к этому моменту просто не осталось в запасах её организма.

Первое время она пробовала сопротивляться, но удар прикладом в висок даже через плотную ткань стал недвусмысленным намёком, что так делать не стоило.

Всю дорогу рядом с ней звучал один голос. Голос человека, которого Эмма была готова задушить голыми руками. Слоун рассказывал ей о своей жизни, иногда задавал бессмысленные вопросы и, не дожидаясь ответа, продолжал говорить о себе. Он искренне смеялся и радовался жизни, как будто час назад не протирал руки от чужой крови.

Его отряд всё это время хранил молчание. Эмма не знала, что все они уже давно потеряли право голоса. Это был единственный критерий Слоуна, по которому он набирал людей в свой элитный отряд.

Эмма почувствовала, как мягкая лесная почва сменилась асфальтом, от прикосновения с которым её колени заболели ещё сильнее. Продвинуться в глубь леса они с Чипом не успели.

Люди, нёсшие её, вдруг остановились.

Слоун снял с головы Эммы мешок, и она зажмурилась. Когда объекты вокруг нее стали принимать узнаваемые очертания, она увидела перед собой вертолёт. В любой другой ситуации она бы прыгала от радости, лицезрев в непосредственной близости нечто подобное, но сейчас только закрыла глаза: в темноте было спокойнее.

— Грех отнимать у людей возможность любоваться видами с высоты, ты согласна? — этим командир разведчиков объяснял снятый с её головы мешок. Эмму заволокли внутрь, и Слоун сел напротив неё. Она бы кинулась на него и убрала эту улыбку с его лица, но её руки были связаны, и разведчики окружали их со всех сторон.

Ничего, у неё ещё оставались зубы.

Вертолет взлетел, и у Эммы заложило уши. Ощущение было странное. Она привыкла видеть из окна деревья, дома, рабочие зоны, но видеть бескрайнее голубое небо было чем-то особенным. На мгновение она забыла, что перед ней сидел убийца её друга. Её последнего друга.

Она не могла видеть, как выглядела земля с такой высоты, из-за широких спин разведчиков, и Слоун довольно улыбался, наблюдая за ней. О своих грехах этот человек явно не беспокоился.

Эмма окинула его взглядом: нож, нож поменьше, перочинный ножик, пистолет — другого она не ожидала.

В ногах у Слоуна стоял контейнер. Что? Эмма зажмурилась и открыла глаза вновь: её контейнер. Разведчик закрыл глаза в знак подтверждения.

Руки Эммы затряслись от осознания собственного бессилия. Всё это время за ними следовали, все их испытания, жертвы, лишения, страхи — всё было ради ничего. Они ни на секунду не пропадали из прицела…

Эмма попыталась закрыть глаза вновь и спрятаться от всех опасностей за своими веками, но Слоун резким движением схватил её за волосы, отчего она рефлекторно открыла глаза.

— Ты будешь смотреть, — сказал он, — и ты будешь страдать.

Через час вертолет пошёл на снижение. Эмма снова начала нормально слышать мир вокруг себя. А потом ей снова надели мешок на голову и вытолкнули на влажный асфальт.

— Никогда не видела столько пыли, да? — спросил Слоун. Эмма вспомнила свой рисунок на капоте машины и громко сглотнула. Всё-таки их нашли из-за неё. — Но ты не переживай, мы и без твоего творчества знали всё о вашем местоположении. Ваш друг очень говорливый, когда под ногтями иголки.

«Наш друг? О чём он говорит?» — подумала Эмма, но найти ответ не успела.

— Я люблю пыль, она всегда идёт вслед за смертью, — продолжил Слоун, и прежняя веселость покинула его голос. — А вот бегунов я не люблю: пуля всё равно быстрее. И предателей я тоже не люблю, — вокруг как будто стало холоднее.

Он скинул с её головы мешок, но в этот раз она сразу увидела всё, что предназначалось её глазам: это был её район, такой же, каким она его оставила, за одним исключением: возле каждого дома лежали по одному или по двое тела в жёлтых куртках, жёлтых комбинезонах и таких же жёлтых ботинках. У каждого на груди зияло красное отверстие.

Эмма хотела закричать, но голос обрывался где-то в глубине её связок. Она стояла на коленях и смотрела на трупы, окружавшие её со всех сторон.

А потом она боковым зрением увидела слева от себя кого-то в жёлтой форме: кого-то оставили в живых. Она повернула голову: Том. Он улыбался так же, как и всегда, как будто не видел вокруг бездыханные тела сослуживцев.

— Эмма? Где ты пропадала? — в его голосе не было удивления, только вежливое любопытство. Мужчина направился к ней, и никто из разведчиков его не останавливал.

— Том… Прости меня, Том, — Эмма вдруг поняла, зачем его одного оставили в живых, и приготовилась к худшему.

— О чём ты? Ты про кота? — он был уже совсем рядом с ней и протягивал к ней руки для объятий, когда раздался выстрел. Эмма почувствовала на лице что-то тёплое и липкое. Пара разведчиков подхватили Тома, не дав ему упасть, и отнесли его тело в сторону.

Эмма поймала себя на мысли, что ничего внутри неё не содрогнулось после случившегося. Как будто ничего и не произошло, мир не изменился.

Улыбавшийся Слоун подошёл к ней вплотную и сказал, касаясь влажными губами её уха, отчего её перекосило:

— Его кровь на твоих руках, Эмма. Их кровь на твоих руках, и ни на чьих других.

Она резко рванулась в его сторону, и он отшатнулся, до крови прикусив губу.

— Эти люди ни в чём не виноваты! — крикнула Эмма, а Слоун только продолжал улыбаться, сплюнув что-то красное. — Они ничего не знали о моих планах! Они не должны были умереть!

— На производстве это называется «бракованная партия», — командир разведчиков усмехнулся и с размаху ударил Эмму тыльной стороной ладони.

Экран перед её глазами погас.

Следующие несколько дней Эмма помнила лишь обрывками: занавес открывался на короткое время и открывал её взору размытые картинки, которые пролетали перед ней с огромной скоростью. Звуки, запахи, образы — всё смешалось в одну неразборчивую массу и лавиной неслось на неё с вершины горы.

Гул мотора. Звон в ушах. Тишина. Занавес. Запах крови. Смех. Тряска. Слепящий свет. Тишина. Занавес. Чёрные перчатки. Шприц. Стон. Темнота. Тошнота. Занавес. Дым. Жар. Кровь. Боль. Синяки. Запах спирта. Сладость на губах. Тишина. Занавес. Головокружение. Звон в ушах. Гул мотора. Аплодисменты. Хохот. Плеск волн? Озноб.

Этот кошмар продолжался бесконечно.

Эмма открыла глаза и почувствовала необычную лёгкость. Она лежала на чём-то мягком, такой же мягкий свет аккуратно разливался по комнате, пахло чистотой и металлом. Лицо побаливало, и голова гудела.

Она попыталась встать, но не смогла: руки были привязаны к койке. Значит, она не умерла и это был не рай. А жаль.

Комната была до боли в глазах белой. Даже огромный аппарат возле её кровати был полностью белым. Только камера на потолке моргала красным глазом и отделяла сон от реальности. Эмма не привыкла к такому: всегда в её жизни были краски. Наверное, на ней испытывали какой-то изощрённый способ психологической пытки. Её хотели свести с ума. Система атаковала систему — центральную нервную.

Она пошевелилась: привязали её неплотно. Достаточно туго, чтобы она не могла встать, но боли верёвки не причиняли. Такие нежные верёвки…

Ей вдруг стало хорошо. Просто хорошо без каких-либо причин. Стены закачались, и Эмма улыбнулась во весь рот. Хорошо.

Дверь открылась и вошёл незнакомый мужчина в белом халате и с папкой в руках.

— Простите за это, — он указал на верёвки, но Эмме уже было всё равно, — это мера предосторожности… А, чёрт с ним, и кому я это говорю? — глаза Эммы к тому моменту перестали выказывать признаки разума. — Опять Борис переборщил с коктейлем, — так они между собой называли смесь транквилизаторов для усмирения буйных пациентов. Пациентов у них было не много, поэтому Борис в эти редкие моменты отрывался по полной.

Эмма улыбнулась ещё шире.

— Что ж, приступим, — произнёс Ролланд и натянул резиновые перчатки. Прист лично приказал ему заняться этим обследованием. Узнать, что происходило с рабочими после отказа от компонента Ролланда.

Через минуту в палату неспеша зашёл Борис и поймал на себе осуждающий взгляд Гарри. Ассистент только повёл плечами в ответ: работа такая.

Ролланд раздвинул веки Эммы и посветил фонариком прямо в глубину её души. Там было пусто. Борис в это время измерял ей давление и температуру довоенными приборами. Технологии с тех пор далеко не ушли.

Все показатели были в норме. Борис вздохнул от скуки и сел на кушетку. Ролланд прекрасно его понимал: ничего необычного они об этой женщине не узнают. Компонент Ролланда действовал очень поверхностно и вряд ли затронул важные процессы жизнедеятельности. Сердце билось, зрачки на свет реагировали, от удара молоточком под коленную чашечку ноги вздрагивали, но учёный понимал, что Прист смотрел сейчас на них из своего логова и дожидался любого повода, малейшей ошибки, чтобы избавиться от них обоих, поэтому Гарри невзначай задел плечом Бориса, и тот подскочил. Он обладал отличным умением понимать намёки с первого раза.

Ролланд достал шприц и взял у Эммы кровь: та потекла из вены без возражений, как будто хотела покинуть это тело как можно скорее. Единственная надежда у Гарри была на кровь. Прист хотел увидеть изменения, и только в крови могли остаться какие-то следы.

Борис взял ёмкость и ушёл с ней в лабораторию. Гарри остался один на один с Эммой.

Он хотел бы спросить у неё о Ребекке, но не решался. Да и Эмма была не в состоянии отвечать на вопросы. Её зрачки хаотично бегали по потолку, а с лица не сходила глупая улыбка. Гарри было немного жаль её, но только немного. Глубоко в душе ему было плевать.

Прист собирался сделать из этой женщины лабораторного зверька и отыграться на ней за все свои последние неудачи, ну и пусть. Она привыкла жить за пеленой.

Ролланд нажал кнопку аппарата УЗИ, и тот возбуждённо загудел после долгого молчания. Он один остался в лаборатории — все остальные были направлены в инкубаторы, где им и было место. Человечеству не нужны были люди с врождёнными заболеваниями.

Гарри равнодушно смотрел на экран: ничего необычного там всё равно не будет. На что он тратил своё время? Кости головного черепа сменялись костями грудной клетки, те сменялись костями таза… Гарри протёр глаза и вернул изображение назад. Что-то было не так, и он не сразу понял, что именно. А потом его нижняя челюсть опустилась сама по себе.

Эмма увидела этот взгляд, полный жалости и страха. Ролланд в спешке выключил аппарат и поднялся. Его беспокойство не могло остаться незамеченным.

— Но этого не может быть, — сказал Гарри тихо и выключил аппарат. В журнал он ничего не записал.

— Чего не может быть, доктор? — сознание медленно возвращалось к Эмме, но она всё ещё вела себя, как малое дитя. — Я больна?

— Я о своём, простите, — попытался оправдаться Ролланд, но и ребёнку было бы понятно, что что-то было не так.

Гарри вышел и оставил Эмму одну. Она всё ещё водила глазами по потолку, наслаждение улетучивалось, как воздух из дырявого воздушного шарика, и сменялось головной болью.

Стены в палате вернулись на место вместе с тревожными мыслями.

Эмма опять дёрнула руками, но безуспешно: верёвки по-прежнему не давали ей встать.

Что-то во взгляде Ролланда леденило её внутренности. Такого взгляда боятся все посетители больниц. Может, она умирала? Это было к лучшему. Хоть какая-то польза от той гадости, что вливали в неё годами.

Дверь открылась, и в палату вернулся Борис, обвёл глазами комнату в поисках Ролланда и подошёл к Эмме, не отрывая от неё взгляда. Она пугала его. Все жители того, «другого» мира пугали его, как дикие животные. Стоило только отвернуться, и они располосуют ему спину когтями.

Эмма не пошевелилась.

Борис включил прибор и взглянул на экран. Что-то подобное он видел в учебниках по гинекологии.

— Хм, — он открыл журнал, оставленный Ролландом, и понял, почему того не было в кабинете. В его голову поползли скользкие мысли.

Борис посмотрел на Эмму по-другому: перед ним лежал любопытный объект для исследования, который мог стать его пропуском в высшую лигу. Он улыбнулся себе под нос и вышел, оставив Эмму в недоумении.

— Не может этого быть, просто не может, — шептал Ролланд, сидя на полу в кабинке туалета. Там было грязно, темно и невозможно дышать. То место, которого он был достоин.

Гарри не мог никому рассказать о своём открытии: Прист сделал бы этой женщине ещё больнее. Он наполнил бы её жизнь мукой, которой не пожелаешь и врагу. Нашёл бы способ.

Ролланд сделал всё, чтобы это в принципе не могло случиться, но это всё же случилось: внутри Эммы зародилась жизнь. Чистая и невинная жизнь. Внутри неё уже билось ещё одно маленькое сердце. Слишком поздно, чтобы решить вопрос незаметно.

Он не был экспертом в этой области, но ставил на восемь — десять недель. Два месяца… Скоро это будет заметно всем вокруг, и тогда Эмма пропала. И её ребёнок пропал, не успев увидеть света. Никто не умеет шутить лучше судьбы.

Ролланд до боли сдавил виски пальцами. Никогда этот способ не помогал ему решить проблему, но он всё продолжал так делать. Вредные привычки были его проклятием, поэтому Гарри за километр обходил куривших людей: с этого крючка он бы точно не слез.

— Вы там, Гарри? — Борис подошёл незаметно, и Ролланд вздрогнул. Звучание собственного имени напугало его. — Боюсь, что скрыть это не получится, как бы мы ни старались.

— О чём Вы? — спросил Ролланд и поднялся с пола, отряхивая брюки. Рассудок возвращался к нему медленно, но верно.

— Вы прекрасно знаете, о чём я. Мы должны доложить об этом немедленно, чтобы не навлечь беду.

Гарри никогда до этого не испытывал такой ненависти к Борису. Ему хотелось ударить того чем-нибудь тяжёлым. Он глубоко вдохнул: нельзя было давать волю эмоциям.

— Предлагаю обсудить это в более уютной обстановке, Борис, — это имя ядовитой змеёй выскользнуло из его рта.

— Тогда буду ждать Вас в коридоре, — всегда такой спокойный и молчаливый, всю свою жизнь Борис копил в себе обиду на весь мир.

Ролланд смыл для приличия и вышел вслед за помощником.

— Вы ведь понимаете, что мы должны сообщить об этом? — начал тот сразу. — Это всё равно всплывёт рано или поздно.

Мужчины направились в сторону палаты Эммы.

— У нас есть ещё две-три недели, чтобы найти решение, — ответил Гарри спокойно. — И Вы должны понимать, какие последствия Ваша идея повлечёт. Прист всю лабораторию сровняет с землёй, если узнает, что рабочие могут иметь детей. «Эти люди не должны размножаться», помните?

— И что страшнее: утаить об этом и дожидаться, пока Прист сам всё увидит, или встретить последствия лицом к лицу сейчас? — Борис остановился посреди коридора.

— Страшнее всего будет этой женщине, когда она узнает об этом, — Гарри вздохнул.

— Мне плевать на неё. Таких тысячи. Одним больше, одним меньше… — вдруг в глазах Бориса промелькнул зловещий огонёк. — А вообще, один способ решить эту проблему есть. Даже две проблемы.

— Не стоит даже произносить это вслух, Борис, — Гарри пошёл дальше. — Оставьте эти мысли при себе и там же их и похороните.

Теперь ему придётся защищать Эмму не только от всепроникающих щупалец премьер-министра.

— У вас есть идеи лучше? — спросил Борис вызывающе.

— Мы позволим ей сделать выбор, — ответил Гарри. Эта мысль пришла ему в голову только что.

— Позволить человеку, который ни разу в жизни ничего не решал за себя, сделать выбор? Вы в своём уме, Ролланд? — Борис усмехнулся особенно гадко, и Гарри захотелось ударить его по зубам.

— Рекомендую Вам соблюдать субординацию, Борис, Вы пока ещё мой подчинённый, — в этот момент они остановились у палаты Эммы.

— «Пока ещё» — это правильные слова, мистер Ролланд, — сказал Борис.

— В крайнем случае мы найдём способ сделать аборт, — Гарри пропустил его слова мимо ушей.

— Аборт? — Борис сдержался, чтобы не засмеяться. — Аборт — это преступление против Бога, если Вы забыли. Вам отрубят руки.

— Никому на моей памяти не отрубали руки за аборт, — они встали у кабинета. — Может, это лишь блеф, очередная страшилка от Приста?

— И Вам хватит глупости это проверить? — Борис открыл дверь и шагнул в слепящую белизну.

Глава 13

— Вы не понимаете, что это значит, такое он не простит даже Вам, — Ньюмен был в бешенстве, хотя снаружи оставался спокойным.

Слоун протёр глаза указательным пальцами и зевнул.

— И что Лео сделает мне? Поставит в угол? — он усмехнулся. Они с председателем были давними друзьями на базе общих интересов, и эти угрозы казались ему абсурдными.

— Никогда он не пренебрегал публичными наказаниями, — зрачки Ньюмена сделали круг по глазному яблоку. — И ваша дружба Вам не поможет.

— Я всего лишь избавился от брака, — Слоун оставался таким же надменным, но что-то в его голосе изменилось.

— Вы избавились от трёхсот единиц качественной рабочей силы, — Ньюмен слишком сильно надавил карандашом на стол, и стержень сломался.

— Любой из них мог быть с изъяном, — Слоун закинул ноги на стол в паре метров от лица председателя, но тот никак это не прокомментировал.

— Эмма Смит не была с изъяном, в её кровь перестал поступать компонент Ролланда, — произнося эту фамилию, он скривился. Слоун тоже скривился, но не из-за прозвучавшей фамилии, а из-за полного непонимания, о чём шла речь. Как тяжело говорить с недалёкими людьми. — Нельзя сделать людей послушными просто так, нужно постоянно поддерживать в них это влечение к работе и полностью заглушать мыслительные процессы. Компонент поступал к ним в кровь с едой, а мисс Смит эту еду потреблять перестала.

— И за такой пустяк все так превозносят этого Ролланда? Придумал подмешивать в еду какую-то дрянь?

Ньюмен был готов согласиться, что заслуги Ролланда были весьма преувеличены, но вслух сказал лишь:

— Не всякая дрянь способна произвести такой эффект. Да и про сыворотку его забывать не стоит.

— И кто, интересно, додумался назвать смертоносное оружие сывороткой?

— Вы знаете кто, — Ньюмен пожалел, что поддержал этот разговор.

— А Вы лично знакомы с Ролландом, Ларри? — Слоун резко перевёл тему, убрал ноги со стола и выпрямился на стуле. — Какой он?

Ньюмен оторвал взгляд от отчёта, над которым работал, и его брови подозрительно приподнялись.

— Такой же, как и все, рьяный любитель человечества и своей работы.

Оба мужчины знали, что в этих словах не было и доли правды, и Слоун только многозначительно улыбнулся.

— Любитель человечества, это ж надо… — он поднялся. — Ну, что ж, мне пора. Захотите ещё поговорить — я всегда за.

— А как же?..

— С мистером Пристом я разберусь сам, проблем не будет, — в дверях он остановился. — Это в отчёте можете не указывать.

Дверь после него мучительно долго закрывалась, издавая протяжный стон.

Ньюмен поднялся и достал бумажные салфетки. Это была их вторая встреча со Слоуном, и в этот раз председатель подготовился. Он протёр то место, где недавно лежали ноги разведчика, и для верности сделал это несколько раз.

Невоспитанная свинья. Это были единственные слова, которые приходили ему на ум, когда он думал о Слоуне. Грязная невоспитанная свинья. Хотя свиньи не убивают ради удовольствия и являются довольно чистоплотными животными, чего нельзя было сказать о командире разведчиков.

Если этому человеку не нравился Ролланд, то Ролланд, возможно, был не так плох. Но жить ему оставалось недолго, и эта мысль Ньюмена не расстраивала. Каждому человеку нужно кого-то ненавидеть. Одна из базовых потребностей.

Из кабинета Ньюмена Слоун направился прямо к Присту, чтобы не терять времени даром. Ещё не все беглецы были пойманы, не все, заслуживавшие смерти, были убиты. Каждый раз он выслушивал от старого друга, что все человеческие жизни были ценны, что нельзя было так бездумно избавляться от заложников, но, стоило Слоуну оказаться по ту сторону баррикад, все эти глупости о милосердии переставали беспокоить его мысли.

Изменники заслуживали смерти. Изменников нельзя было изменить тюрьмой, а методы Приста разведчику не нравились. Они отнимали слишком много времени, хотя наблюдать за процессом порой было интересно. Смотреть на изнанку человеческой души.

Он постучался, а потом вспомнил, что никогда этого раньше не делал, и удивился самому себе. Секретарша, казалось, удивилась не меньше. Слоун открыл дверь, не дождавшись ответа.

— Эд, рад видеть, — Прист указал на кресло и достал две сигары. — Ну, рассказывай, кого ты убил на этот раз? — председатель был таким довольным, что Слоун не знал, с чего начать: с убийства важного источника информации или с убийства целого района рабочих.

— Я…

— Я в курсе, что ты, — Прист в мгновение помрачнел. — Ньюмен только что доложил мне обо всём. «С мистером Пристом я разберусь сам» — что это должно значить?

— Держишь при себе крысу? — Слоун прищурился. — Он ведь и о тебе так же докладывает кому-то.

— Держу при себе того, кто знает свои обязанности, в отличие от тебя, — он отложил сигары, на которые Слоун бросал жадные взгляды. — Я бы провёл с тобой пару часов в моей процедурной, Эд, но рука не поднимется. Какое безумие, — Прист вздохнул. — Ты ведь понимаешь, как подставил меня?

— Я помог тебе: у тебя теперь есть беглянка.

— На что мне твоя беглянка? Она ничего не знает и не представляет никакой ценности, — Прист поднялся и нервно зашагал по комнате. — Стоит ей начать употреблять компонент Гарри, всё вернется на круги своя. Хотя теперь, благодаря тебе, уже не вернётся, конечно.

— Значит, можно избавиться от неё?

Прист резко шагнул в его сторону и замахнулся широкой ладонью. Слоун не дрогнул. Всё это они уже не раз проходили.

Премьер-министр закрыл глаза и упал на стул. Он выглядел старым и уставшим.

— Я не могу вечно прощать тебе твои ошибки, Эд. Сейчас ты перешёл все границы, — Прист гладил ладонями свои колени, уставившись пустым взглядом в пол.

— Все границы у тебя в голове, — Слоун подошёл к другу и положил руку ему на плечо. — Мы же выросли с тобой в одном мире, Лео. Ты прекрасно знаешь, что смерть — единственное лекарство от этого недуга.

— Какого недуга? Ты убиваешь всех без разбора.

— Самого опасного недуга, Лео, — пальцы разведчика стиснули плечо Приста, — инакомыслия.

— И где ты только слов таких набрался? — премьер смахнул его руку со своего плеча. — Инакомыслия… Мы нашли лекарство от этого недуга, а недавно ты ликвидировал три сотни вылечившихся.

— Эмма Смит тоже вылечилась?

— Эмма Смит перестала пить лекарство, — Прист поднялся и подошёл к окну, за которым жилистые руки металлических великанов возводили на его глазах будущее.

— А не думал ли ты, друг мой, что Ролланд вокруг пальца тебя водит? — разведчик озвучил мысли Приста, но тот не подал вида. — И в любой момент по щелчку его пальцев вся твоя империя разрушится?

— Нет никакой империи, и уж тем более моей, — ответил Прист. — А Ролланд всего лишь разработал свой компонент, возможности этого человека максимально ограничены.

— Почему тогда он до сих пор имеет какой-то вес в обществе? После истории с Ребеккой Мэлроуз? — опять Слоун озвучил мысли Приста.

— Потому что он один знает формулу, — Прист сел. — Он не так глуп, чтобы не оставить путей отхода. Будь у нас его формула, мы бы избавились от него в первый же день.

— И ты позволяешь ему дышать свободно? Играешь по его правилам? — Слоун пытался вывести Приста из себя. — Не узнаю человека, который когда-то хотел построить новое завтра на руинах старого мира.

— Это называется политика, Эд. Порой нужно водиться с людьми разных мастей.

— Это называется слабость.

Прист вспомнил слово «слабый», написанное Ролландом. Может, оно было адресовано ему?

— Ты пытаешься вывести меня из себя, Эд? Зачем? — глаза мужчин встретились. — Я сдерживаюсь, чтобы не убить секретаршу, когда она чавкает, я пытаюсь измениться. А ты? Ты чего добиваешься?

— Я хочу, чтобы ты был собой. Тем Лео, которого я знал когда-то, а не нынешним нытиком, — он сглотнул большой ком слизи. — Если будешь сдерживаться, когда-нибудь прорвёт.

— Ты вообще слышишь себя? Все люди вокруг меня — в опасности.

— Иначе ты не сидел бы там, где сидишь, — Слоун снова подошёл к Присту и положил руку ему на плечо. — Страх — единственный источник власти, а кто думает иначе, тот глупец.

— А любовь? — Присту показалось, что он произнёс это слово в первый раз за всю жизнь.

Он вспомнил, как мать говорила ему о любви. О том, что каждый достоин быть любимым. А потом отец избивал её до полусмерти у маленького Лео на глазах.

— Любовь — это отговорки для слабых. Самодостаточным людям не нужна любовь, — Эдвард убрал руку и направился к двери. — Подумай на досуге. Люди любят тебя до той секунды, пока ты не повернёшься к ним спиной. И нож тогда будет наготове.

Дверь захлопнулась.

Почему-то все звуки покинули мир. Прист сидел, как в вакууме. Он почувствовал, как щиплет в носу.

Тёмный узкий коридор. Маленький Лео посреди ночи стоит в одних трусах, слушая крики, доносящиеся из-за двери. Крики и женский плач.

— Что ты делаешь с моим сыном? Что ты с ним делаешь, пока меня нет дома, женщина?

— Ничего, ничего, я клянусь! — новый удар и новый крик.

А Лео продолжает стоять там и слушать. Слушать и навсегда запоминать.

Дверь открывается, и выходит его мать. Из носа у неё идет кровь. Она в спешке прикрывает лицо рукой.

— Никогда не показывай свою слабость, — говорит вышедший следом отец, заметив сына, — никому. Покажешь раз — и потеряешь себя навсегда.

— Бить мать своего ребенка — не показывать слабость? — это была очередная ошибка. И отец не показал слабость опять.

Слоун видел его слабость, а показывать слабость было нельзя. Люди перестали его бояться. Ролланд, Слоун, Мэлроуз, Брин — все. Этому надо было положить конец.

Разведчик не успел выйти из здания правительства: трое наблюдателей накинулись на него, а четвёртый выключил свет вокруг ударом приклада. Когда он упал, его продолжили пинать до хруста ребер, хотя к тому моменту он уже ничего не чувствовал. Не трогали только его лицо.

А Прист слушал сладостные звуки, тёкшие из рации, и наслаждался своей неслабостью.

— Не сдерживаюсь, как ты и просил.

Работники шли мимо бесчувственного Слоуна, будто не замечая. Это было ознаменование окончания штиля. Это было ознаменование, что грядёт шторм. И все это понимали без лишних слов.

Эмма открыла глаза и увидела темноту. После светлой палаты мрак больно давил на глаза. Она умерла? Она сжала и разжала пальцы рук, облизнула губы, ущипнула себя за бедро. Это её убедило, что она всё ещё была жива. Блёклый свет, пробивавшийся через решётки на двери, тоже помог ей прийти к такому выводу.

Действие анестетиков давно прошло, и нижняя часть лица неприятно ныла: Слоун хорошо приложился. Любое движение ртом причиняло боль. Наверное, челюсть была вывихнута, но тогда это было меньшей из бед.

Эмма не помнила, как потеряла сознание. Наверное, поэтому это и называлось в медицине потерей сознания. Лучше бы она вместо сознания потеряла воспоминания обо всём, что произошло до этого. Чип, Ребекка, Финн, Том… Всё это было похоже на страшный сон. Безумный, неправдоподобный сон, в котором человеческая жизнь не стоила ничего.

Когда глаза немного привыкли к мрачной обстановке, Эмма поднялась на локтях и осмотрелась: из мебели в её скромном номере был только стол, металлический и одинокий. Для сна у неё в распоряжении было целых три квадратных метра ледяного пола.

Вставать ей не хотелось. Спина успела привыкнуть к этому положению, и подъём сейчас причинил бы ещё большую боль. Может, смерти будет удобнее забрать её, если она вообще не будет шевелиться.

Вдруг свет в коридоре стал ярче и раздались чьи-то шаги. Эмма улыбнулась, представив, что это действительно была смерть, в чёрном плаще и с косой, как полагалось. В мире фантазий и самообмана было гораздо уютнее, чем в этой камере.

Тень прошла мимо двери и направилась дальше. Эмме почему-то стало обидно. Не было в этом никакой романтики. Ей не хотелось плакать, стонать, умолять охранника — ей хотелось только умереть. Убежать у неё всё равно не получится, а от одной мысли, что ей придётся снова стать безвольной машиной, убирающей трупы, её бросало в дрожь.

Эмма встала и пошатнулась: её тошнило, и голова кружилась. Её тошнило не так, как обычно. Как будто что-то внутри неё вырывалось наружу. Поток рвоты поднимался всё выше и выше, и она схватилась за стол. Только не сейчас, только не здесь.

Она зажала рот ладонью, но остановить извержение это не помогло: процесс начался. Казалось, что из неё выходило вообще всё, из чего состояло тело человека: органы, вены, кости, спинной мозг, душа… Поток был бесконечный, и каждая новая пульсация приносила с собой новую порцию боли.

Звуки, сопровождавшие это представление, разносились по всему коридору. Непонятное бульканье, стоны… Голова наблюдателя закрыла источник света: он смотрел и не представлял, что ему делать. Какая-то маленькая умиравшая часть внутри него молила его помочь этой женщине, всё тело которой надрывалось, но нарушение протокола грозило ему лишением жизни. Геройство ради геройства. Лёд под ним и без того трещал от любого движения.

Когда Эмма без сил упала на пол, чудом не задев только что извергнутое, Кей зашёл внутрь. Он постоял какое-то время, борясь с порывом сделать что-то для дрожащего тела у себя под ногами, а потом просто поставил на стол стакан воды.

Помогая ей, он мог навсегда лишить помощи Ребекку Мэлроуз, ради которой он здесь и оказался. Одна жизнь взамен другой, и он хотел верить, что сделал выбор в пользу более ценной.

Дверь закрылась так же тихо, и Эмма осталась наедине с частичкой себя. В камере было невозможно дышать, но это было последним, что её волновало. Она пережила это, переживёт и всё остальное. Её роль ещё не была окончена.

Как удивительно иногда мотивируют обыденные вещи.

— Что там произошло? — спросила Ребекка Кея, когда он возвращался от камеры Эммы. — Я слышала стоны.

— Заключённую тошнит, ничего более, — он сделал вид, что кашляет. — Лучше бы нам с Вами не разговаривать по пустякам.

— Заключенную? — у Ребекки вдруг, после долгого затишья, задёргался левый глаз. — Какую?

— Не стоит мне говорить Вам этого, поймите, — наблюдатель не знал, что женщины были знакомы, и не догадывался, от чего на самом деле пытался защитить Ребекку. — Кто-то из рабочих, значения не имеет.

После этого он ушёл, не дав Ребекке задать ещё один вопрос. Вопрос, который будет мучать её всю ночь.

Кто-то из рабочих… Ребекка сжала виски указательными пальцами и села на стол. Кто-то из рабочих…

До Ролланда дошли слухи, что Слоуна собирались судить и Прист сделает из этого целое представление. На веку Гарри суды проходили только в подвалах, и в роли судьи, защиты и обвинения выступал один и тот же человек. Он же обычно был и палачом.

Эти заседания проходили втайне, но все о них знали. Впрочем, никакие стены не сдержат крик человека, которому снимают кожу с рук. Для Приста эти вопли подтверждали достоверность показаний гораздо надёжнее, чем клятва на Библии.

Он любил читать отрывки из Священного писания под стоны подсудимых, и это зрелище пробирало до костей. Прист будто говорил всевышнему: «Посмотри, что происходит с твоего молчаливого согласия, посмотри и продолжай молчать.» Он не пренебрегал случаем показать свою глубокую религиозность: не снимал крестик даже на ночь и постоянно демонстративно возводил глаза к небу, беззвучно шевеля губами. Каждое представление в подвале он заканчивал молитвой, и все присутствовавшие должны были молиться вместе с ним. Даже люди, которых от Приста отделяла бетонная стена, бубнили слова «Отче наш» и «на небеси» себе под нос, как будто премьер-министр держал окровавленный нож у их горла.

Все также знали о резне рабочих, устроенной Слоуном, и никто не жалел ни их, ни его: никому просто не было дела до этих людей, которых и за людей-то не считали, а Слоуна по понятным причинам все презирали.

Всё это принимало странный оборот: слишком много событий произошло за столь короткий промежуток времени. Убийства и раньше не были чем-то исключительным, но не так же часто и не в таких же количествах. Рабочие просыпались от долгого сна, ценные члены общества оказывались изменниками, люди предавали своих близких. Хотя последнее всегда было в порядке вещей.

Прежний мир рушился. По песчинке ссыпался в преисподнюю, а он, Гарри Ролланд, боялся открыть тетрадь, боялся ошибиться, сделать неправильный выбор.

— Неправильного выбора не существует: ты ведь никогда не узнаешь, что случилось бы, пойди ты по другому пути, — Ребекка держала его ладонь в своих руках и видела в тонких линиях повороты судьбы, а он боялся пошевелиться. — Правильного выбора не существует по той же причине, — она улыбнулась. — Есть просто выбор, сложный и порой безжалостный.

Ребекка не верила в значения снов, не верила в гороскопы, не верила в Бога, но верила, что судьба оставила все свои тайны у людей на ладонях. В этом был смысл: никто не будет искать у себя под носом. Да и зачем ещё эти линии могли быть нужны?

Ролланд посмотрел на свои ладони и спросил себя, почему они, художники, рисовавшие наши жизни, не сказали ему о том, что ждало Ребекку, что ждало их всех… Почему не дали ему хоть кого-то спасти из зловонной пасти, что называла себя государственностью.

К нему приставили личного наблюдателя в белой маске: Гарри таких раньше не видел. Этим жестом Прист недвусмысленно намекнул, что лёгкая жизнь закончилась. Как будто она когда-то вообще начиналась.

Присутствие этого человека в комнате давило на него, как Дамоклов меч. Он не мог работать ни над своей формулой, ни над чем-то другим, а время, как назло, шло только вперёд. Ролланд боялся открыть тетрадь, хотя наблюдатель вряд ли разобрал бы там хоть что-то. Фокус Приста удался: Гарри потерял себя.

Брин в своей странной шляпе перестал посещать его, и новостей о Ребекке не было слышно. Была ли она жива? Ролланд не знал даже этого.

Он был обложен со всех сторон, и любой шаг мог стать для него последним. Любой его шаг мог убить Ребекку. Вот бы снова услышать её смех…

— Мы уйдем отсюда вместе, я обещаю, — Ребекка говорила тихо, хотя была уверена, что никто их не подслушивал.

— Ты должна уйти одна, — у Эммы ещё дрожал голос: она не могла поверить, что Ребекка находилась в паре метров от неё. Голос соседки с их последней встречи сильно изменился. — Ты можешь спасти этот мир — не я.

— Ты знак, что всё, что я делала, было не напрасно. Ты надежда этого мира, и я говорю это абсолютно серьёзно, — Ребекка не знала, до конца ли верила в свои слова. — Благодаря тебе люди узнают, что шанс ещё есть и не всё потеряно.

— Благодаря мне ты попала сюда, благодаря мне погиб Чип… — Эмма прервалась.

— Чип был готов погибнуть ради великой цели, — Ребекка прижала ладонь ко рту и сдержала крик. Она услышала об этом впервые, но нельзя было показать Эмме своё отчаяние.

Чип теперь был со своей матерью, на небесах. И он был счастлив: любой был бы счастлив покинуть эту грешную землю.

— Он страдал? — вырвалось у неё вместе с хрипом.

Эмма не расслышала и переспросила.

— Чип страдал? Когда умирал? — в носу у Ребекки защипало.

— Нет, он только молча смотрел на небо, ожидая конца. Пуля попала прямо в сердце.

«Самое большое сердце в мире», — подумала Ребекка.

— А мы ждать конца не будем, мы уйдём отсюда и закончим начатое. Вместе, — Ребекка силой прогнала тоску. Время слёз ещё настанет.

— У меня есть лезвие: я действительно могу не ждать конца, — Эмма не знала, куда делась её тяга к жизни. Во рту появился привкус рвоты, не предвещавший ничего хорошего. — Мне кажется, я умираю. Меня разрывает изнутри.

— Твой организм адаптируется к новым условиям, и не более того, — Ребекка слышала, как Эмму рвало, и понимала, что добром это не кончится. Они были готовы к такому исходу, но сейчас этого нельзя было допустить. Нельзя, чтобы всё закончилось так, чтобы все страдания оказались напрасны. — Ты должна быть сильной.

— У меня не перестаёт кружиться голова, я хочу есть, мне больно глотать, я не могу шевелить челюстью, — с каждым пунктом в этом списке Эмма говорила всё громче, а в конце просто разрыдалась. Откуда только в её теле взялась лишняя жидкость?

Ребекка не могла слушать, как плакали другие люди. В её сердце будто вставляли тонкие длинные иголки в такие моменты. Неприятное чувство. А мать учила её быть равнодушной, равнодушной и эгоистичной.

— Только такие выживают в нашем обществе, — говорила Матильда Мэлроуз хриплым голосом, зажимая жёлтыми зубами очередную сигарету, чему был несказанно рад рак лёгких, от которого она умерла, когда Ребекке только исполнилось пятнадцать. — Люди, растрачивающие себя на других, по вечерам плачут в одиночестве, Ребекка, — женщина всегда говорила девочке, что её имя — Ребекка, и никто не был вправе называть её Беккой или как-то иначе.

В итоге Ребекка назвала так свою единственную куклу, которую она прятала от матери под кроватью. Оттуда пластиковая Бекка охраняла её от монстров, просыпавшихся по ночам. Тогда девочка ещё не знала, что монстры не прятались под кроватями, а выступали с трибун.

Благодаря матери Ребекка продвинулась в обществе, заслужила место среди «ценных представителей общества» и осталась жива. А благодаря Бекке она сумела сохранить ту частицу себя, которая так не нравилась её матери.

О своём отце Ребекка не знала почти ничего. «Отец? Забудь это слово», — однажды сказала ей мать, и девочка поняла, что тема была закрыта.

— Доброта губит людей, дорогая моя. Доброта и мягкосердечность, — это был очередной разговор с матерью, когда та уже лежала в больнице. — Ни один по-настоящему добрый человек не совершил ничего великого, все эти улыбающиеся на благотворительных вечерах филантропы по ночам пьют кровь из высоких бокалов и восхваляют сатану.

Пятнадцатилетняя Ребекка понимала, что рассудок медленно покидал когда-то полную здравых мыслей голову её матери, и только кивала, время от времени поправляя редкие серые волосы. Бриться налысо женщина отказалась.

Ребекка давно не вспоминала старшую Мэлроуз. Она закупорила эту часть своей жизни в бутылку и выкинула в серый океан своего мозга, но теперь покрытый водорослями и трещинами, которые оставляет время, давно забытый артефакт прибило к берегу.

Больных не брали в бункеры. Больные и слабые не были нужны в новой главе истории человечества. Так говорил Прист, читая лекцию у них в колледже. Студенты не понимали, о какой главе шла речь, и сидели со скучавшими лицами, даже не пытаясь сделать вид, что слова маленького чиновника их волновали, а Ребекка в тот момент думала о матери и Боге, который допустил рождение раковых клеток.

Прист заметил этот взгляд, полный боли и тяжёлых мыслей, и принял его на свой счёт. В частности, из-за этого Ребекка и попала в список тех, кому было суждено выжить. Так она считала. В другие колледжи он с лекциями не ходил.

Министр обороны тогда, Прист лично объяснял девочке, почему её мать не могла пойти с ними, а та только хлопала длинными ресницами. Ребекка к тому моменту уже не понимала, что было хорошо, а что — плохо, и приняла готовившееся массовое убийство как должное. Как мало надо, чтобы зерно пропаганды проросло в человеческом мозгу, и как мучительно сложно срубить потом дерево, корни которого уходили на годы в прошлое.

Эмма продолжала всхлипывать, а Ребекка стояла молча, сузив глаза. Глупо было полагаться на Гарри. Слишком много времени он провёл в этом обществе — кардинальные перемены будут сродни передвижению старого шкафа, под которым уже образовалась отдельная экосистема: сложно и бессмысленно, всё равно по нему свалка плачет.

Ролланд действительно походил на старинный шкаф, наполненный книгами, которые никто никогда не читал. Глаз не радует, выбросить жалко, а место занимает.

И когда она стала такой циничной?

Гарри дал ей надежду и пропал. Оставил с ней неразговорчивого наблюдателя и скрылся из поля зрения. Стоило воспользоваться лезвием давно и не дать Присту возможность сделать из неё свою куклу.

Ребекка не знала, делали ли из женщин наблюдателей, но всё было возможно. Никто не видел, как они надевали или снимали свои маски. Казалось, это происходило всего раз и под личным контролем премьер-министра. Столь ответственное дело он мог доверить только самому себе.

Ребекка ненавидела Приста. Она ненавидела всех членов собрания, кроме Ролланда. Он на эти заседания каждый раз попадал случайно, не по своей воле. Его заносило туда ветром — все остальные шли туда по зову сердца. Доложить премьеру о своих достижениях, услышать похвалу в свой адрес или хотя бы удостоиться его взгляда.

Ролланд на заседаниях говорил только тогда, когда чья-то жизнь висела на волоске или Прист выходил из себя. Ни у кого не было иммунитета, но его Прист тронул бы в последнюю очередь. Мужчины никогда не спорили: они сражались на другом, не доступном всем остальным уровне. Прожигали друг друга взглядами, пока кто-то один не отступал. Обычно это был Гарри. Ему попросту не было дела до исходов этих бессмысленных битв, а Прист черпал в них силу. Он видел в Ролланде равного, а остальные были для него насекомыми: стоило только ему захотеть, и от бабочек остались бы лишь мятые крылышки.

— Ребекка, — сказала Эмма сквозь слёзы, — пообещай мне одну вещь. Пообещай мне, что похоронишь Чипа по-человечески, когда выйдешь отсюда, — Ребекка громко сглотнула.

— Мы выйдем отсюда только вместе, я же сказала, — пускаться в сентиментальности она не хотела.

— Тогда пообещай, что сделаешь это, если я не смогу, — Эмма шмыгнула, — по каким-либо причинам.

— Мы похороним его вместе, как полагается, — Ребекка села на край стола. — А потом отомстим за его смерть.

— Нет! — крик вырвался из глубин души Эммы. — Не будем мы никому мстить. Хватит смертей!

Ребекка удивленно подняла брови.

— Если мы убиваем их, то мы ничем не лучше. Мы такие же, как они, бесчеловечные убийцы! — Эмма рыдала, и казалось, что стены сотрясаются от её плача. — Ты не видела его глаза, Ребекка. Ты не видела того, что видела я.

— Не видела чего?

— Сотни людей погибли по моей вине, — Эмма резко убавила громкость. — Из-за меня погиб Чип, Том, все остальные… Из-за меня ты сейчас здесь.

Ребекка ухмыльнулась.

— Я здесь только из-за своей доверчивости и наивности, дорогая моя, — она напоминала тогда свою мать, — и уж точно не из-за тебя.

Настала тишина. Эмма вспомнила слова Слоуна про иголки под ногтями, и неприятная мысль молнией рассекла её сознание.

— А где Финн? — спросила она ещё тише.

— По другую сторону баррикад, — Ребекка не хотела говорить об этом, но Эмма и так всё поняла.

Этой ночью Ребекка с Эммой не могли уснуть. Они рассказывали друг другу о событиях, произошедших с момента их раскола. Обе женщины старались сглаживать углы, но и со сглаженными углами их истории оставались такими же ужасающими.

Когда Эмма пересказывала их последний разговор с Чипом, Ребекка не сдержалась, и молчаливые слёзы начали беззвучно падать на пол. Она не хотела прерывать Эмму.

«Мы ещё увидимся с ними», — то, что услышал Чип перед смертью. Этому семечку надежды никогда не суждено было прорасти.

— Его смерть была быстрой, — сказала Эмма. — Стрелок знал своё дело.

— У Слоуна просто не было времени на игры, обычно он начинает с колен, — Ребекка произнесла это с безумным равнодушием в голосе. — Тогда жертва не сможет убежать. Меньше всего он любит играть в догонялки.

— О чём ты говоришь? — Эмма не понимала, куда движется эта мысль.

— Чипу повезло умереть быстро, — Ребекка будто только что проснулась. На щеках остывали слёзы, — Его убийца, видно, спешил.

— Ты знакома с его убийцей? — Эмма не верила в услышанное.

— Все знакомы с ним. Все слышали о его пристрастиях и увлечениях, — Ребекка тупо смотрела в стену. Её мысли были где-то далеко.

— Неужели ему позволяют заниматься этим?

— Главное в политике — вовремя закрыть глаза, дорогая, — в Ребекке снова заговорила её мать.

Эмма села на пол. С такой Ребеккой ей говорить не хотелось. Она слушала своё дыхание и считала удары сердца, чтобы отвлечься.

Это всё действительно происходило. Это был не сон. Она была жива, и рядом была Ребекка. А значит, всё было не напрасно. Всё было не зря.

Финн наполовину открыл левый глаз — заплывший правый после вчерашнего не открывался. Он почти не слышал мир вокруг. Спустя пару дней пыток его начали избивать просто так, по инерции. У него больше не было информации. У него не было ничего.

Во рту стоял тяжёлый вкус железа. Пахло кровью. Лампочка на потолке нервно дрожала, и Финн видел мир вокруг как в слайд-шоу. Его руки были похожи на фарш. На левой не хватало двух пальцев, а ногтей на всех четырёх конечностях не осталось совсем. Почему-то его не пугало это зрелище. Боль полностью вытеснила страх. Живым он всё равно отсюда не уйдёт.

Где-то на своём жизненном пути он свернул не туда, выбрал не ту сторону, но осознал это слишком поздно. В той комнате с еловой веткой он провёл всего несколько дней, а потом его переселили сюда, чтобы не тратить время на похождения по коридорам, рискуя привлечь ненужное внимание. С тех пор он не видел солнечного света.

В этом состоял главный недостаток быть предателем: ему не доверяла ни одна сторона. Спрятаться было негде. Первым, что он увидел, когда почувствовал иглу под ногтем, было лицо Ребекки. Светлое и такое родное, оно резко сменилось чёрной маской, а потом кулак без предупреждения выбил ему первый, но не последний зуб.

Всё происходило слишком быстро, чтобы отследить, что именно болело в тот или иной момент. Это не было похоже на его первую пытку. Рёбра хрустели под ударами четырёх сапог, не переставая. Наблюдатели в белых масках не пренебрегали и головой, но это было их ошибкой. Финн терял сознание и оказывался в мире, куда не было доступа боли, а его всё продолжали пинать. Они делали это не из пристрастия к насилию, нет. В этом вообще не было смысла, потому что ему даже не задавали вопросов. Избиение ради ничего.

А сейчас процесс остановился. Конвейер страданий встал, и к Финну постепенно возвращались чувства. Лучше бы они этого не делали, конечно, потому что за ними следом вернулась давно забытая боль. В каждой клетке его тела.

Что-то произошло там, за стеной. Что-то серьёзное. Только не восстание, молил Финн. Только не успешное восстание… Повстанцы убьют его на месте по первому слову Ребекки. Суровая участь предателей. На двух стульях не усидишь, а теперь он не мог усидеть и на одном.

Финн приподнялся на локтях и сплюнул чёрную кровь. Легче не стало: теперь он вспомнил про жажду. Вообще боль — чудесная вещь. Человек не может думать ни о чём другом, кроме неё. Ни о голоде, ни о жажде, ни о страхе. Всё отходит на второй план. Все заботы и переживания в ужасе разбегаются по углам, когда появляется она.

Споры о том, что же всё-таки важнее: здоровье духовное или физическое, — споры ни о чём. Боль физическая — это лишь индикатор, природный сигнал, что что-то не так. Физическая боль — друг. А духовная разъедает людей изнутри, как ржавчина, и длится годами. Духовная боль — вечные страдания. Обезболивающее придумали жестокие люди.

В камере было на удивление тепло.

Где-то вдали раздались глухие шаги. Финн весь сжался. Если он не будет двигаться, его не заметят. Он уже имел дело с гадюками. Хотя гадюки не жалят просто так, в отличие от людей.

Дверь открылась, но светлее не стало. Как будто света не осталось вообще нигде.

Две пары рук подняли Финна с земли подозрительно аккуратно и потащили куда-то. В какой-то момент сознание покинуло его — он успел увидеть только длинный коридор с тусклой лампой в дальнем конце.

Поток ледяной воды вывел его из мира теней. Он будто заново родился: откуда-то тянуло свежестью и в лицо ударил яркий холодный свет. Через мгновение он увидел перед собой толпу людей. Все смотрели на него, как на обезьянку в зоопарке: с интересом и опаской, не кинется ли.

Отдельно от всех в окружении наблюдателей сидел тот мужчина, с которым Финн уже имел удовольствие познакомиться. Обычной улыбки на его лице не было, но он держался всё так же высокомерно. По его виду нельзя было сказать, что что-то шло не по плану.

Слева от себя Финн увидел человека в чёрной мантии. Он сидел со скучающим видом, однако в самом воздухе вокруг него чувствовалась власть. Казалось, все ждали только его команды. Он откашлялся, но слова прозвучали из другого конца зала:

— Финнеас Левански, свидетель со стороны обвинения, — сказал плешивый мужчина, поднявшийся со своего места. Он произнёс это так, как будто одно только звучание этих слов должно было поразить всех присутствовавших.

Старый знакомый Финна в первом ряду, наконец-то, улыбнулся. Всё это походило на театральное представление.

Свидетель со стороны обвинения? Он не ослышался? Значит, судили не его?

— Мистер Левански подвергался жестокому избиению и обес… человечиванию на протяжении недели, — продолжил плешивый. На незнакомом слове он запнулся. — Всё это происходило по приказу мистера Слоуна, и результат, как говорится, на лицо.

В зале раздалось жалкое подобие смешка, но одного взгляда судьи хватило, чтобы все стихли. Финн не понимал, взаправду всё это происходило или это была очередная психологическая пытка.

— Вы узнаёте этого человека, мистер Левански? — плешивый указал на Слоуна.

Финн одним глазом посмотрел на человека, чьё лицо он видел каждый раз, когда закрывал глаза. Узнаёт ли он его? Вопрос риторический. Пленник кивнул.

— Нам нужно вербальное подтверждение, мистер Левански, — плешивый постепенно выходил из себя.

— Да, — прошептал Финн. Силы снова покидали его. — Да, — сказал он громче. — Да! — прокричал он, и все в зале вздрогнули. — Я бы хотел забыть это лицо, да не могу.

— Об этом Вас никто не спрашивал, — отрезал плешивый и продолжил. — Вы подтверждаете, что Вас избивали именно по приказу мистера Слоуна?

У Финна появилась безумная идея растянуть это представление. Здесь было лучше, чем в камере.

— Нет, этого я сказать наверняка не могу, — он улыбнулся бы, но любое действие губами причиняло боль. — Мистер Слоун только задавал мне вопросы, — в этот момент он встретился глазами со своим мучителем. Тот не понял правил игры. Финн и сам не до конца понимал, чего добивался.

По залу пробежал шёпот.

Плешивый явно не знал, что делать дальше. Их план рушился на глазах. Он смотрел на судью в надежде на подсказку, но тот не отрывал взгляд от Финна. Впервые Прист видел человека в столь плачевном состоянии, кому хватало наглости противиться течению. Великая тайна человеческого создания.

— То есть Вы не слышали прямого приказа? — голос спрашивавшего только отдалённо напоминал мужской.

— Нет, прямого приказа я не слышал, — Финн решил играть свою роль до конца. Терять ему было нечего. — Мистер Слоун лишь задавал вопросы.

Он был не тем свидетелем, которого ожидало увидеть обвинение.

— А сам он избивал вас? — спросил плешивый, потеряв всякую надежду.

Ему всего-то нужно было доказать вину Слоуна — человека, в виновности которого и так никто не сомневался. Он подумал, что проще ничего и представить нельзя было. Но теперь… Теперь придётся придумывать что-то новое. Искать других свидетелей, другие доказательства. Прист запретил использовать слова Слоуна против него самого.

— Мы судим его за измену, за предательство, — сказал он в ночь перед судом. — Слова предателя — заведомо ложь. Мы должны ударить по нему с другой стороны.

Его вдруг начало беспокоить мнение общественности, которую до этого мало волновали случайные исчезновения людей и крики, доносившиеся из комнаты экспериментов.

— Всё должно быть легитимно, — закончил он.

Плешивый тогда только вскинул плечами. К тараканам в голове Приста со временем привыкли все, но сейчас он имел дело с тараканами в головах тараканов из головы премьер-министра. Это был совсем другой уровень.

— Нет, мистер Слоун и пальцем меня тронул, — ответил Финн холодно. — Этим занимались люди в белых масках.

— В белых?.. — вырвалось у плешивого, и он резко закрыл рот ладонью. По залу пронеслось удивление. Все знали, что «белые» — личные игрушки Приста.

Сам премьер только сверкнул глазами и на секунду встретился взглядом со Слоуном, который с каждым мгновением становился всё довольнее и увереннее. Разведчик демонстративно закинул ногу на ногу. Один Финн не понимал, что именно в его словах могло вызвать такую реакцию.

Плешивый осознал, что, если так будет продолжаться, не поздоровится ему самому. Прист не подавал вида, но и дураку было понятно, что внутри него в тот момент кипела лава. И извержение могло начаться в любую секунду.

— Уведите, — сказал он наблюдателям за спиной Финна и махнул рукой в сторону двери.

Люди в масках подняли Финна, и у него потемнело в глазах. И чего он только добился этой выходкой?

— Протестую! — вдруг вскрикнул мужчина в мятом костюме, сидевший рядом со Слоуном. Вагнера, которому не посчастливилось родиться на свет адвокатом, посадили туда просто для вида. Всем было понятно, что защищать никого не придётся. Происходило что-то невероятное.

Когда он встал, все в зале почувствовали, что на их глазах творилась история. Даже Прист приподнялся со своего места. Плешивый потерялся и без сил упал на стул.

Финна опустили обратно. Он встретился глазами со Слоуном и кроваво улыбнулся, а разведчик только хмыкнул в ответ. На такое он за свою жизнь насмотрелся.

— Я бы хотел допросить свидетеля, — сказал Вагнер и посмотрел прямо в глаза Присту. Он продержался под натиском этих зрачков недолго, но свою позицию обозначил чётко. Люди потеряли страх, а судья потерял терпение.

— А я бы хотел, чтобы Вы сели на своё место, — сказал Прист, и все почувствовали холод, растёкшийся по залу. Адвокат не пошевелился. — Не стоит строить из себя героя, мистер Вагнер. Дальше свидетельствовать буду я.

Молодой адвокат понял, что проиграл, даже не начав дело, и сел. Слоун посмотрел на него со всем презрением мира. Финна снова подняли и выволокли, как куклу, а Прист продолжил:

— После последней вылазки мистер Слоун, командир разведчиков, явился к мистеру Ньюмену с докладом, в котором поведал председателю много интересного…

Судья зачитал отчёт Ньюмена, не пропуская ни одного слова, и улыбка на лице Слоуна таяла на глазах.

— Мистер Слоун, Вы отрицаете, что это Ваши слова?

Слоун не ответил. Его ответа и не требовалось.

— Именем всего свободного человечества Суд признает Вас виновным в умышленном убийстве, насилии и измене и приговаривает к наказанию в виде смертной казни через повешение, — Прист сказал это просто, без торжественности. Всё это ему надоело, — несмотря на заслуги перед государством.

Зал охнул. Премьер захлопнул папку перед собой и обвёл присутствовавших взглядом. Надо было запомнить лица самых недовольных, пока люди не вспомнили, кто стоял перед ними.

Слоун только скривил губы. Значит, его ждала такая смерть. Что ж, всё было лучше, чем комната экспериментов.

Судья стукнул молотком и быстро вышел в сопровождении своих наблюдателей, оставив плешивого наедине с недовольными зрителями. Хотели правосудия? Получили.

Ролланд, наблюдавший это представление с последнего ряда, поднялся следом за Пристом и направился к выходу. Он не понимал, свидетелем чего только что стал.

В коридоре его догнал Брин:

— Нужно поговорить, — люди вокруг них его не смущали.

Этого только не хватало. Прист точно казнит их всех.

Брин шагнул в ближайшую уборную, и Ролланд зашёл за ним.

— Она готова?

— Производство займёт месяцы, если не годы. Я не пойду на такой риск.

— У нас был уговор.

Они шептались через тонкую стенку, каждый из своей кабинки.

— Охрану усилили. Сейчас всё равно ничего не получится.

— Мне нужен антидот. В ближайшее время. Казнь Слоуна — наш последний шанс.

— Никто его не казнит. Всё это — цирк для отвода глаз.

— Вы так думаете?

— Я в этом уверен. Посидит пару недель в карцере и получит заслуженную амнистию. Может, и медаль в придачу.

— Не верю.

— Глупо.

Ролланд смыл и вышел к раковинам. Брин вышел следом. Он не снимал шляпу даже в туалете.

Зашумела вода.

— Дайте мне то, что есть.

— Любой просчёт будет стоит им жизней.

— Любая отложенная секунда может стоить жизни Ребекке.

Губы Гарри дрогнули. Брин играл его чувствами, а он и не сопротивлялся.

— Дайте мне хотя бы неделю.

— Я свяжусь с Вами.

— Надеюсь, нет.

Этого Брин уже не услышал.

В своём кабинете Ролланд не находил себе места и в сотый раз перелистывал страницы какого-то отчёта, не понимая ни буквы. Его личная охрана после суда удвоилась. Прист не стал ждать с закручиванием гаек.

Этим «свободным» судом он показал всем, что свободы больше не будет. Наступал новый этап, к которому Ролланд не был готов, к которому никто не был готов. Слишком много событий произошло за последнее время. Всё навалилось в одночасье и снесло его, как снежный ком.

Ещё и Брин со своим планом, который был обречён на провал… Но выбор стоял между смертью Ребекки и маленькой вероятностью, что она выживет. Брин был её последней надеждой. Ролланд хотел бы сам сделать хоть что-то полезное, но не мог выйти даже из собственного кабинета.

Даже Бориса никуда не выпускали. Бориса, которого уж точно нельзя было заподозрить в заговоре с изменниками.

Суд закончился час назад, но Ролланду казалось, что с тех пор прошло от силы десять минут. Слова Брина выбили его из колеи. Всё происходило слишком медленно, и люди успевали услышать дыхание страха и почувствовать пульс неотвратимости смерти.

А в судный день, когда каждая секунда могла стать роковой, стрелки часов, как назло, будут бежать, как собаки — за проезжающей мимо машиной, — не имея ни малейшего понятия, ради чего.

Ролланд открыл блокнот на странице с готовой формулой. Он перепроверил её в тысячный раз. Буквы C, O и N сменяли друг друга, и всё это больше походило на секретный шифр, чем на спасительный круг утопавшего мира, но тем не менее это был труд всей его жизни. Это был настоящий компонент Ролланда, а тот, первый, был лишь ошибкой молодости. А кто не совершал ошибок в молодости? Даже если эта ошибка стоила жизней миллиардам людей, у всех должен быть второй шанс.

Наблюдателям не было дела до его писанины — им нужно было следить за его передвижениями. Точнее, за их отсутствием. Прист был уверен, что записи на листе бумаге не в состоянии разрушить то, что было создано грубой силой и кровью. Записи в тетради были способны только ублажить ненасытное эго.

Ролланд смотрел на часы, и их размеренный тик эхом отдавался в его голове, где не было места мыслям ни о чём другом, кроме как о приближавшемся восстании. Брин его в свои планы не посвятил. Может, ничего и не произойдёт. Может, Брин передумает. Может, что-то помешает плану осуществиться. В глубине души Ролланд хотел этого и ненавидел себя за трусость. Человеку сухого подсчета несвойственно идти на неоправданный риск, делать шаг в неизвестность. Ему нужен чёткий алгоритм, в конце которого нет вероятного исхода под названием «казнь».

Он сжал зубами указательный палец левой руки и почувствовал приятную боль. Ещё живой, не стал камнем. И сердце билось. Мужчина протёр высохшие глаза тыльными сторонами ладоней и достал чистый лист. Ему захотелось написать завещание.

Глава 14

Ранним утром к Эмме в камеру вломились двое в масках. Вопросов никто никому не задавал. Тени на стенах от одинокой лампы прыгали в безумном танце, как первобытные шаманы, и провожали эту процессию.

В одной из камер Эмма увидела через решётку знакомые карие глаза. Ребекка молча провожала её взглядом. Может, это была их последняя встреча, но найти подходящие слова оказалось непосильным трудом.

Полумрак сменился ярким светом, и Эмма оказалась в белом коридоре. Там её ждали знакомые люди в белых халатах.

— У Вас будет ребёнок, миссис Смит, — сказал Ролланд с ходу, и Эмма подумала, что это была шутка. Никто даже не улыбнулся. Времени на улыбки и подбор нужных слов попросту не было. — И Вам решать, что с ним делать.

По лицу Бориса было видно, что его голову переполняли миллионы беспокойных мыслей.

— С кем? — переспросила Эмма: стены вокруг неё стали нечёткими и задвоились.

— С Вашим ребенком, разумеется, — рыкнул Борис раздражённо, и Гарри махнул на него рукой.

— Вы должны понять, Эмма, что мы не враги Вам, — продолжил Ролланд. — Я Гарри Ролланд, а это — Борис Попов.

Последнюю фразу он сказал в надежде увидеть проблеск в глазах Эммы, понять, что Ребекка о нём говорила, но глаза Эммы оставались туманными.

— Ролланд? — неожиданно громко спросила она, и Гарри вздрогнул. Эмма вспомнила, что эту фамилию она уже слышала. — Создатель компонента Ролланда? Того самого?

Гарри понял, к чему она вела, и ответил как можно спокойнее:

— Сейчас это не имеет значения. Поймите: речь идёт о жизни Вашего ребёнка.

Борис нервно потёр нос указательным пальцем.

— Бессмысленно говорить с ней, Ролланд, — лениво сказал он, — она неадекватна.

— Она прекрасно понимает, о чём мы говорим, Борис.

В этот момент они подошли к кабинету, где стояла аппаратура, и встали перед дверью. Борис мешкал, словно боялся прикоснуться к дверной ручке.

— Поймите же, наконец, что это не полноценный человек перед Вами, — проскрипел Борис, опять почесав нос. — Это машина, слуга, питомец. Не понимает она ничего, — присутствие Эммы его не смущало, и это только подтверждало его убеждённость в собственных словах. Он с трудом сохранял спокойствие.

Ролланд посмотрел на него с искренним ужасом во взгляде.

— Что Вы говорите, Борис? Откуда взялись эти мысли?

Эмма переводила взгляд с одного мужчины на другого и не могла понять, кого из них она ненавидела больше.

— Вопрос в другом, Ролланд, — Борис сглотнул. — Вопрос в том, почему этих мыслей нет у Вас.

— Вы меня пугаете, — Гарри повернул ручку, и его помощник вздрогнул. — Надеюсь, это лишь следствие бессонницы.

В кабинете сидел Прист в окружении двух наблюдателей в белых масках, и вздрогнул уже сам Ролланд.

— Как интересно получается, мистер Ролланд, — начал премьер-министр, оценив выражения лиц вошедших и оставшись довольным результатом, — мало того, что после Вашего компонента человек в состоянии забеременеть, так ещё и докладывает мне об этом Ваш ассистент, а не лично Вы.

Гарри посмотрел на Бориса: тот весь светился.

— По-моему, нисколько не интересно, господин премьер-министр, — Ролланд пытался говорить спокойно, но сам едва сдерживал дрожь в голосе. — Я не думал, что такие мелочи имеют для Вас значение.

— Не делайте из себя дурака, Ролланд, Вам это не идёт. Борис дословно пересказал мне ваш с ним разговор, — Прист поднялся и приблизился к Ролланду, — Вы возомнили себя неприкосновенным? Это суждение я могу опровергнуть прямо сейчас, — продолжил он так, чтобы слышал только Гарри.

Учёный ничего не ответил.

— Теперь Эмма Смит будет полностью под моим личным контролем, — сказал премьер уже громко. — Любое неподчинение с Вашей стороны, Ролланд, и говорить мы будем в другом кабинете. Любая попытка избавиться от этого ребёнка, — Эмма вытаращила глаза, — и Вы пожалеете об этом в ту же секунду.

— Вы хотите испортить ему жизнь ещё до его рождения? — Гарри сжал кулаки.

— Вы, насколько я знаю, вообще хотели его этой жизни лишить, мистер Ролланд, — Прист, несмотря на свой рост, смотрел на оппонента свысока. — И не надо устраивать сцен: Вы ещё пригодитесь научному центру как ценный специалист.

— О каком ребёнке идёт речь? — спросила вдруг Эмма, и оба мужчины удивлённо посмотрели на неё, успев напрочь забыть о её присутствии. Эта жестокая шутка затянулась.

— Вы даже не потрудились сказать ей, Ролланд? Это, по-вашему, милосердно?

— Я… — начал было Ролланд, но Прист его перебил.

Он повернулся к Эмме всем телом и заговорил с ней, как со школьницей:

— У тебя будет ребёнок, Эмма. Ты станешь матерью.

Этому человеку она почему-то верила больше, чем Ролланду. Он хотел спасти жизнь её ребёнку, он был добр с ней… Глаза Эммы наполнились слезами, и она сама не до конца понимала, были ли это слёзы радости.

Какое-то время были слышны только её всхлипывания.

— Не надо плакать: это же величайшее счастье, — Прист не выносил вида слёз, но сказал это как можно мягче.

Глаза Эммы высохли, как по приказу. От этого человека исходила невероятной силы энергия. Она не выдержала и бросилась к нему на шею. Эмма хотела поделиться с кем-то своей радостью, будучи не в силах вынести это в одиночестве. Все в комнате пребывали в замешательстве.

Наблюдатели дёрнулись, но Прист жестом остановил их.

— Сядь, дитя, — сказал он, когда его терпение подошло к концу. Он боялся объятий: они делали его слишком уязвимым.

Эмма резко села, её ноги подкосились сами по себе.

— Теперь ты будешь под моей защитой и надзором. Никто не навредит твоему ребёнку, — премьер-министр прикусил нижнюю губу, — Эти люди помогут тебе привести себя в порядок, а потом ты отправишься в свой новый дом.

Эмма поймала взгляд Приста и потрогала свою голову: чуть отросшие колючие волоски торчали во все стороны. Ощущение было неприятное. За всеми этими событиями она совсем забыла, что была женщиной. Она не видела своего отражения уже больше месяца.

Наблюдатели вышли в коридор, но Эмма продолжала стоять на месте.

— Не бойся, Эмма, — Прист из последних сил играл выбранную роль, — эти люди не причинят тебе вреда.

Эмма встретилась с ним глазами и не увидела там ничего, кроме безмерной заботы. Всё остальное премьер-министр умело спрятал. После этого она не колебалась. Дверь за ней закрылась с глухим стуком.

— …пока я им не прикажу, — закончил Прист свою фразу.

Ролланд поморщился. Он опять винил себя в трусости и слабости. Он позволил этой женщине попасться в ловушку и сам захлопнул крышку своим молчанием. Он опять выбрал свою безопасность. И все труды Ребекки оказались напрасны.

— А что делать мне? — спросил Борис. У Приста появился новый обожатель.

— Заниматься тем, чем всегда занимались до этого, — премьер-министр говорил с нескрываемым презрением, но Борис этого не замечал. — Помогать мистеру Ролланду с его трудами.

Глаза Бориса округлились.

— Но…

— Почему все взяли моду оспаривать мои решения? — Прист сделал шаг к двери. — Вы незаменимы на своей позиции, Борис. Вы нужны мне там.

Премьер-министр вышел, и Ролланд не замедлил выйти вслед за ним. Один только вид Бориса пробуждал в нём животную злобу.

Наблюдатели держались от Эммы на приличном расстоянии: Прист сказал им, что за её здоровье они отвечали собственной жизнью. До этого почему-то здоровье этой женщины его мало заботило.

Эмма покорно шла вперёд по длинному бесцветному коридору, боясь за жизнь своего ребёнка. Теперь она не могла сдаться без боя — теперь в её руках была ещё одна судьба. Шок от этой новости прошёл удивительно быстро — ему на смену пришла паранойя. Эмма была готова впиться зубами в горло любому, кто подойдёт слишком близко. В каждой тени она видела опасность, каждый шорох скрывал в себе врагов. Наверное, это и был материнский инстинкт.

Премьер-министр оставил их перед выходом: родильный дом он не выносил из-за нескончаемого детского плача и старался держаться от него подальше. Ему хватало видов с камер.

— Эти люди отведут тебя в безопасное место, Эмма, — сказал он ей на прощание, — там твоему ребёнку ничего не будет угрожать.

«А мне?» — хотела спросить Эмма, но не успела.

Перед ней со стоном открылись высокие железные двери. Свежий воздух не проник внутрь: он избегал это место. На улице оказалось ещё мрачнее. Серые коробочки-дома, такое же серое небо, серая тишина и ленивый строительный кран на фоне. Только серых людей не хватало: все попрятались в своих серых кабинетах.

Ветер, резвясь, с шумом пронёсся мимо неё, вспугнув стаю почерневших листьев, отчего Эмма остановилась и прикрыла живот руками, как будто это могло помочь. Наблюдатели встали в метре от неё и посмотрели по сторонам. Ничего.

Эмма пошла медленнее. Казалось, что это она вела куда-то наблюдателей, а не наоборот. Она точно чувствовала, куда нужно было идти. Хотя заблудиться тут было сложно: всего одна постройка не выглядела заброшенной.

Грязно-белое здание с покосившимся красным крестом над входом, в окнах которого горел мёртвый свет. Больница, в которую люди приходили умирать. Эмма никогда раньше не была в подобных местах, но любопытного возбуждения не почувствовала. Своё любопытство она ненавидела всем сердцем: из-за него она оказалась здесь.

Подойдя ближе, Эмма увидела, что на всех окнах висели покрытые слоем ржавчины решётки. Наверное, так и должно было быть. Она остановилась, чтобы перевести дух, и почувствовала на затылке пристальные взгляды своих спутников.

— Мне просто передохнуть чуть-чуть.

Ответа не последовало. Может, их и не было там вовсе, настолько они были тихие. Но они там были, Эмма была уверена.

Перед входом в больницу её ждала высокая женщина в белом халате с фальшивой улыбкой на лице. Через прозрачные двери Эмма увидела людей в масках. И здесь они не давали ей покоя.

Незнакомая женщина протянула ей руку и представилась: мисс Минни.

— Но это моя фамилия, Вы не подумайте, — добавила она и хихикнула, по-прежнему стоя с протянутой рукой. На большом пальце у неё начинал отклеиваться пластырь, открывая миру свежую рану. — Я здесь главврач.

Эмма нехотя пожала мисс Минни ладонь и тоже представилась, чем вызвала всплеск неуместного смеха.

— О Вас мы наслышаны, мисс Эмма, Вы тут у нас знаменитость.

— Миссис, — огрызнулась Эмма.

Знаменитость? Этого ещё не хватало.

Мисс Минни открыла перед ней дверь и пропустила её вперёд. Наблюдатели, провожавшие Эмму, без слов развернулись и пошли обратно к главному зданию. Как-то даже обидно. Она успела к ним привыкнуть.

Откуда-то из глубины здания донёсся крик. Не детский плач, а надрывный и протяжный вопль. Эмма снова взялась руками за живот.

— Вам нечего бояться, мисс Эмма, — снова мисс… Эта Минни обладала на удивление отталкивающей манерой речи, — Вы здесь в безопасности.

Где-то Эмма это уже слышала.

Вправо и влево уходили узкие коридоры, стены которых со временем покрылись слоем не то жира, не то копоти. Половина ламп была разбита, а остальные горели так слабо, что едва освещали мир в метре от себя. Эмме тут не нравилось.

Мисс Минни махнула рукой:

— Ещё рассмотрите здесь всё подробно, — она снова хихикнула. — Времени будет полно.

Эмма из последних сил сохраняла спокойствие. Её одолевали сомнения. Всё это было не так, как она себе представляла. Грязь, фальшь, мрак, тоска и мисс Минни, объединявшая в себе всё это.

Наблюдатели вокруг них походили на статуи.

Образовавшуюся неловкость, казалось, ощущала только Эмма.

— Ну что ж, процедуры не ждут, — было в этой фразе что-то такое, отчего у Эммы по шее пробежал холод.

— Мистер Прист сказал мне сначала привести себя в порядок.

— Прист?.. Ах, да, конечно, — мисс Минни повернулась на каблуках, ища поддержки в немых масках. — Хотя Вы и так выглядите прекрасно.

Эмма знала, что это было не так.

— Мне нужно привести себя в порядок.

Верхняя губа мисс Минни едва заметно дёрнулась. Дружелюбная улыбка давалась ей всё тяжелей. Никто не предупредил её об этом, а отходить от намеченного плана было рискованно и глупо.

— Проводите пациентку в уборную, — ослушаться Приста было ещё глупее.

Снова пара наблюдателей, снова бесконечный коридор. Порыжевший от времени силуэт женщины на двери, тухлый с кислым запах, протяжный скрип. Она была внутри. Глазам нужно было время, чтобы привыкнуть к полумраку. Зеркало на стене молчаливо выжидало.

Эмма не узнавала женщину в отражении. Тёмно-синие круги под глазами, распухшая губа, потрескавшиеся жёлтые зубы, почти прозрачная кожа, под которой было видно каждую вену, про волосы и говорить не стоило… А ведь когда-то она считала себя красивой. Что же с ней стало? Ей бы её старый парик, её старую жизнь…

Ванная комната, в которую её проводили, была маленькой и грязной: по стенам ползла чёрная плесень, ржавый умывальник норовил треснуть, зеркало было заплёвано не одним поколением людей. А чтобы привести себя в порядок, ей дали вонючее мыло, пользованную зубную щётку, жёваную мочалку и расчёску с недостававшими зубчиками. «Чувствуй себя как дома», — сказала ей мисс Минни. Невыполнимое задание.

Эмма знала, что за дверью её ждали наблюдатели, что там нельзя было верить ни одному слову и любой её просчёт мог стать роковым. Она была в плену, но никто не говорил ей об этом. Здесь её считали ненормальной, с ней говорили, как с маленьким ребёнком, её не принимали всерьёз. Может, оно было и к лучшему.

Из крана тонкой струйкой потекла ржавая пахучая вода. Эмму это не остановило от чистки зубов: всё лучше, чем ничего. Во рту стоял вкус мыла, но она была довольна. Первый шаг на пути к очеловечиванию был сделан.

После этого она начала медленно раздеваться, разглядывая себя, как экспонат в музее. Она и правда была похожа на оживший скелет: бледные руки, покрытые синяками, торчавшие рёбра и ключицы, впавший живот… Она повернулась боком: живота не было видно даже так. Откуда там взялось место ребёнку? Хорошо, что он ничего не видел из своего убежища: такое первое впечатление Эмма оставлять не хотела.

Оставшись без одежды, она залезла в ванную и поёжилась. Из душа с чихом полилась удивительно прозрачная и тёплая вода. Эмме давно не было так приятно. Она чувствовала, как грязь сходила с неё вместе с горячим потоком. Одно из самых прекрасных ощущений на свете. В её положении, наверное, самое прекрасное.

Она яростно тёрла всё своё тело мочалкой, как будто это могло смыть с неё и грехи. Кожа горела, ванная наполнилась паром. Впервые за долгое время ей было хорошо.

В последний раз она купалась вместе с Чипом в той реке. Смех и слёзы. Мама Чипа точно посмотрела бы на неё с укоризной сейчас: мешок с костями.

Эмма уже не плакала, вспоминая Чипа. Он бы этого не хотел.

Полотенце по ощущениям ничем не отличается от мочалки. Эмме казалось, что оно было покрыто пятнами крови, которые и не попытались смыть. Выбора не было, за дверью уже слышался недовольный голос мисс Минни и дребезжание связки ключей. Неужели войдёт без стука?

— Мисс Смит, Вы там? — пенопласт по стеклу.

— Да, сейчас, уже одеваюсь.

Из чистой одежды ей дали только больничный халат и тапочки. Под него она надела свою кофту, которую ей дал Чип в их первую встречу. Так было уютнее.

За дверью её встретила натянутая улыбка.

— За мной, прошу за мной, — мисс Минни, казалось, уже не ожидала увидеть Эмму живой.

Её каблуки стучали по каменной плитке, с каждым её шагом Эмме будто забивали гвоздь в самую макушку. Головная боль пришла без приглашения.

— Куда Вы меня ведёте? — Эмму вели по лабиринту, она не успевала считать повороты. А снаружи здание казалось совсем маленьким.

Впереди появилась открытая дверь. В нос ударил сладкий гнилой запах. Им нужно было пройти мимо, но мисс Минни задержалась: хотела, чтобы Эмма посмотрела.

Комната была похожа на склад: прямо посреди неё под брезентом были беспорядочно свалены какие-то вещи. Куча уже прилично разбухла.

Эмма хотела бы, чтобы это было бельё, всего лишь грязное бельё, но что-то подсказывало ей, что белья в этой комнате не было. Мисс Минни повернулась и подмигнула ей: не бельё, дорогая, не бельё.

Они поднялись по лестнице, и лабиринт закружился опять.

Прошёл ещё месяц или год, перед тем как они остановились окончательно. Массивная железная дверь скрывала от Эммы её будущее жильё. Ключ сверкнул в руке у мисс Минни, и палата явила себя.

Чистота и свежесть. Всё в этой комнате было вымыто до блеска. Эмма разинула рот, не в силах как-то это прокомментировать.

Кровать с белоснежным бельём, миловидная тумбочка, деревянный стол со стулом, зеркало в полный рост, даже занавески на окне. Неужели она будет спать здесь, а не в загоне для животных?

Мисс Минни была впервые чем-то недовольна. Вида довольных пациентов она не переносила. Люди приходили к ней, чтобы никогда больше в своей жизни не улыбаться, а тут Прист постарался. И ради кого? Ободранная девчонка, не пришей кобыле хвост.

— Вы будете жить здесь, мисс Эмма, — она выдавила смешок. — Через час Вас отведут на процедуры, а пока чувствуйте себя как дома.

Опять чувствовать себя как дома. Эмма уже устала. Она не хотела даже вспоминать о доме, о том, что с ним стало теперь. Наверное, туда уже заселили других рабочих. Знаменитостью она была только здесь.

Дверь за мисс Минни закрылась, Эмма упала на мягкую кровать. В этом сугробе с ароматом лаванды после месяцев спанья на голой земле лежать было невозможно.

Она встала и подошла к окну: через него открывался вид на детскую площадку. Сейчас там никого не было. На качелях катался ветер, карусель стояла молча. Ноябрь всему придавал унылый вид.

Эмме безумно хотелось спать, голова раскалывалась. Нельзя было поддаваться первому впечатлению. Эти люди убили Чипа, они забрали у неё свободу, кормили её обманами. Это всё они. Об этом нельзя было забывать.

Но комната была такой уютной, голос премьер-министра был таким мягким…

Скрежет ключа в замочной скважине разбудил её. Она и не заметила, как уснула.

Наблюдатели жались в проходе. В своих абсолютно чёрных костюмах они срослись в единое существо, в скрюченного двухголового паука, и ждали, когда Эмма попадёт к ним в сеть.

— Уже иду, — быстрый сон подарил ей удивительную лёгкость, она была рада даже немым наблюдателям.

Кабинет мисс Минни находился на первом этаже. Такой же аппарат, как у Ролланда, пыхтел возле койки.

— Ах, мисс Эмма, рада Вас видеть, — главврач удивилась, как будто не сама послала за Эммой десять минут назад. — Бояться Вам нечего, мы всего лишь узнаем пол ребёнка. Срок уже позволяет, — раздался совсем неуместный смешок. — Это нужно для отчёта.

— Отчёта кому?

— А Вы как думаете? — мисс Минни посерьёзнела. — Не задавайте, пожалуйста, лишних вопросов, мисс Смит, и тем более глупых.

Эмма легла на кушетку, не дожидаясь приказа. Просто узнать пол ребёнка было не так уж и страшно.

Акушер, доктор и медсестра в одном лице подошла к ней и распахнула её халат.

Довольная ухмылка скользнула по лицу мисс Минни, когда она увидела синяки и шрамы на теле Эммы.

Она небрежно смазала живот Эммы гелем и прислонила к нему холодный прибор. Будущая мать вздрогнула. Раздалось бульканье. На экране появилось изобилующее чёрным изображение, в котором с трудом можно было различить формы эмбриона.

Мисс Минни вглядывалась в это пятно добрых пять минут, а потом расплылась в довольной улыбке. Что-то ужасно обрадовало её, но она молчала и словно забыла о том, что была не одна.

— Ну, что там? — не выдержала Эмма.

— Девочка, у Вас будет девочка, — с её лица не сходила улыбка, и было в этой улыбке что-то зловещее.

— А что Вас так радует? — Эмма была в замешательстве.

— К девочкам у нас особое отношение. Мистер Прист будет доволен, — мисс Минни салфеткой стёрла с живота Эммы гель.

— Просто скажите, как есть, я не малое дитя, — Эмма устала слушать загадки. Она села на кушетку и натянула кофту на живот. Лицо мисс Минни было в некомфортной близости.

— Девочкам у нас отведена особая роль, — опять загадка. — Большего я сказать не могу: таковы правила. Идите.

Наблюдатели уже ждали Эмму в дверях. Может, они передавали друг другу мысли? По-другому Эмма объяснить их поведение не могла. Должны же они были как-то общаться.

Обратный путь в палату показался ей гораздо короче.

— Семь тысяч, — Ньюмену приходилось кричать, хотя Прист стоял в метре от него.

— Ровно семь?

— Ровно семь.

— Вас устраивает это число, мистер Ньюмен? — Прист смотрел на стоявшие перед ним стройные ряды наблюдателей, и что-то внутри него приятно вибрировало. Ни звука, ни движения — восковые фигуры. — Отразим удар противника, как считаете?

— Не могу знать, господин премьер-министр, — спустя час здесь Ньюмену хотелось только одного: вернуться в тепло.

— Чего не можете знать?

— Не могу знать, о каком противнике идёт речь, — Ньюмен смотрел куда угодно, но только не в глаза Присту. К счастью, рост позволял.

— Боже правый, Вы дурака-то из себя не стройте, — премьер-министр взял его за локоть и повернул к себе лицом. Их глаза, наконец, встретились.

— Не строю, господин премьер-министр, — так отвечать было гораздо сложнее.

— Вам и строить ничего не нужно, мистер Ньюмен, у Вас этот дар от природы, — у Приста было отличное настроение, и запаса терпения должно было хватить надолго. — Пройдите со мной.

Он пошёл между рядами немых солдат, и Ньюмен нехотя поплёлся за ним. Он уже проклинал судьбу за эту должность.

— Вы, может, сомневаетесь во мне, Ларри? — никто не хотел бы, чтобы Прист обратился к ним по имени. Это не предвещало ничего хорошего.

— Никак нет, мистер Прист, как можно?

— Может, считаете меня поехавшим стариком? — ветер притих, чтобы подслушать их разговор.

Ньюмен молчал. Видимо, слишком долго, потому что Прист остановился и развернулся. Его зрачки сверкали.

— Нет, никак нет, мистер Прист.

— Так зачем же, по-Вашему, мне это войско? — он сделал шаг к советнику. — Просто так, забавы ради?

— Чтобы отразить удар противника…

Вдруг наблюдатель рядом с премьер-министром чихнул, и Прист, не раздумывая, выстрелил солдату в голову, запачкав кровью всех вокруг. Никто в строю не пошевельнулся.

— Без моего приказа они могут только дышать, — прорычал Прист в ответ на вытаращенные глаза Ньюмена.

Парад был окончен.

Наблюдатель стоял со шлангом в руке, и тот поглощал всё, что было извергнуто Ребеккой за последнюю неделю. Чавканье, хлюпанье, вонь.

Ребекка боялась заговорить с ним: вдруг это был не её наблюдатель. Они все были, как один, и только один был не как все. Хоть бы кивнул как-нибудь по-особому, когда заходил.

Дверь была открыта, и Ребекка могла попробовать вырваться сейчас. Безумие, конечно, но чем чёрт не шутит? Подставить всех, разрушить план Гарри, обречь этого наблюдателя на смерть, но оказаться на свободе. Небольшая цена.

А как же Эмма? Остаться нужно было ради Эммы.

— Что они сделали с Эммой? — наблюдатель не подал вида, что услышал вопрос.

Шланг пробубнил что-то невнятное.

— Ты слышишь меня, я знаю, — Ребекке было плевать, тот это наблюдатель или нет. — Куда её увели?

Молчание. Неужели говорить и правда мог только один из них?

Мимо камеры прошёл чёрный силуэт, и Ребекка притихла. При посторонних наблюдатель говорить точно не будет.

Человек в маске убрал шланг и взял швабру. Слишком много внимания для Ребекки. Только таблички «Не беспокоить» на двери не хватало.

Тот, второй, встал на входе и, наверное, наблюдал. Точно сказать было нельзя. Может, они вообще так спали.

С каждым движением швабры пол становился чище, но въевшаяся грязь останется тут навсегда. Она переживёт их всех.

Второй наблюдатель исчез так же беззвучно, как и появился. Какое-то время продолжалось неловкое молчание.

— Эмма Смит теперь вне нашей власти, — после долгого молчания голос парня трещал. — Там мы ей не поможем.

— Там — это где?

— Её отправили к роженицам, женщины оттуда не возвращаются, — для вида он продолжал елозить тряпкой по полу.

— Но она ведь не может… Они ведь не могут… Почему она ничего не сказала мне?.. — Ребекка спрашивала последнего человека, который мог знать ответы на эти вопросы.

— Может, она и сама ничего не знала. Это ведь дело такое, — наблюдатель имел очень смутное представление о том, каким именно было это дело.

В эту версию Ребекка не верила. Эмма не доверилась ей, отстранилась, исчезла. Как она могла утаить от неё свою беременность?

— Значит, всё не имело смысла. Без Эммы всё это не имело смысла, — слёзы полились без предупреждения.

— Сдаваться рано, — молодой человек не мог найти слов. Успокаивать людей его не учили.

— А когда сдаваться в самый раз? — Ребекка легла на спину и закрыла глаза.

— Когда чувствуешь дыхание смерти на лице.

Ребекка удивлённо взглянула на него. Она вдруг поняла, что не знала об этом человеке ровным счётом ничего.

— Как тебя зовут? У тебя ведь должно быть имя?

Наблюдатель колебался.

— Я хочу узнать имя своего спасителя, — Ребекка хотела окончательно убедиться в том, что под маской скрывался живой человек.

— Кей, меня зовут Кей, — он впервые представлялся кому-то, и вышло неловко.

— Над именем долго не ломали голову, я думаю, — Ребекка снова закрыла глаза. Ей снова стало плевать на всё.

— Я должен идти, мисс Мэлроуз, — Кей специально захлопнул дверь как можно громче. — Не теряйте надежду, — закончил он почти шёпотом.

Ребекка ухмыльнулась: уже давно потеряна.

Детский смех. Настоящий детский смех.

Эмма прислушалась: сомнений быть не могло. Где-то совсем близко смеялись дети.

В эту ночь она почти не спала. Мягкий, как трясина, матрас затягивал её, бесконечное пуховое одеяло заволакивало, не давало дышать. Невозможно.

Уже под утро она решила лечь на деревянный пол. Он был тёплым и таким уютным, как будто его создали специально для сна, но сон к ней не вернулся. Позвоночник словно свернули в узел и сейчас наконец развязали.

А потом Эмма услышала детские голоса.

Она поднялась машинально, комната перед глазами на секунду расплылась и снова стала чёткой.

Эмма аккуратно отодвинула занавеску, так, чтобы её саму не было видно, и выглянула на улицу. Двор изменился до неузнаваемости, словно начинающий художник пролил над ним белую краску.

Ночью прошёл первый снег.

Около двадцати мальчиков и девочек носились под окнами Эммы, падали в снег, роняли в снег друг друга, лепили нелепые скульптуры из снега и смеялись по-настоящему, как могут смеяться только дети.

Эмма невольно улыбнулась. Раньше снег был в её глазах назойливым вредителем: он прятал под собой грузы, мешая рабочим выполнять свой долг, перекрывал дорогу, замедляя движение автобусов, — был неотвратимым препятствием на пути человечества в светлое будущее. Но это было раньше — сейчас он открылся для неё с другой стороны.

По углам двора стояли женщины в белых халатах, которых Эмма невзлюбила с первого взгляда. Суровые, безэмоциональные, словно неживые. Дети поглядывали на надзирательниц с опаской, когда случайно оказывались слишком близко к запретной границе.

В дверь постучали. Эмма подумала, что это была лишь формальность, и молча ждала, пока кто-то войдёт, но за дверью, похоже, действительно хотели услышать её ответ.

— Войдите, — она успела сесть за стол, прежде чем дверь открылась.

Леонард Прист собственной персоной.

— Доброе утро, Эмма.

— Доброе утро, мистер Прист.

Премьер-министр сел на кровать в метре от Эммы, так близко, что она могла слышать его предстарческое дыхание.

— Тебе нравится здесь? С тобой хорошо обращаются? — Прист сложил руки в замок.

— Мне не нравится, когда меня держат в заточении, — Эмма смотрела на пустой стол. — Не нравится, когда мне говорят, что делать.

— Ну, Эмма, без этого разве можно? Если никто не будет говорить другим людям, что им делать, наступит хаос, — он встал и распахнул занавески. Свет наконец-то пробился внутрь. — И никто не держит тебя в заточении, ты можешь гулять по территории больницы, сколько твоей душе угодно.

— А я хочу гулять, где моей душе угодно. Я не нуждаюсь в лечении, — отрезала Эмма. — А больница, кажется, предназначена для тех, кто в нём нуждается.

— Здесь ты будешь в безопасности, — Прист говорил мягко, как будто пел ей колыбельную. Эмма чувствовала, как туманилось её сознание. — Здесь люди заботятся о тебе, любят тебя. Это всё, что тебя должно волновать.

— Мисс Минни меня ненавидит, — она попробовала сопротивляться этим чарам, но они уже проникли в самую глубину её сознания.

— Скажите только слово, и её не станет, — ужасное в своей бесчеловечности, из его уст это предложение звучало естественно и непринуждённо.

Эмма только широко раскрыла глаза.

— Без неё тут начнётся беспорядок.

— О чём я и говорил, Эмма. Ты только подтвердила мои слова, — он смотрел в окно, и комната наполнялась его спокойствием. — Без таких людей, как мисс Минни, не получится двигаться вперёд.

— Тираны двигают мир вперёд? — Эмма сверлила взглядом его затылок.

— Ну, не преувеличивай, разве она тиран? — премьер-министр сложил руки за спиной.

— Я слышала ужасные крики в коридоре. Как она может допускать такое?

— Женщины кричат во время родов, Эмма. Так уж устроен мир: новая жизнь появляется через страдание и боль.

— Это был другой крик, безумный, надрывистый. Так кричат во время…

Прист резко повернулся и взялся за край стола. Эмма вжалась в спинку стула и словно протрезвела.

— Именно так кричат женщины во время родов.

Какое-то время они оба молчали.

— Вы ведь не это обсудить сюда пришли, мистер Прист? — Эмма знала, что с ребёнком внутри она действительно была в безопасности, и могла позволить себе пройтись по тонкому льду. Мысли, наконец, выстроились в правильном порядке.

Лицо премьер-министра не дрогнуло. Он ожидал встретить здесь наивное дитя, а встретил капризного подростка с раздутым самомнением.

Прист ненавидел терять контроль над ситуацией, поэтому всегда имел запасной план.

— Что Ребекка пообещала тебе?

Эмма не ожидала такого вопроса.

— Ребекка?

— Ребекка Мэлроуз, что она пообещала тебе за твоё послушание? Какова цена твоей чести и достоинства?

— О чём Вы говорите?

— Ты предала свою Родину, ради чего? Отправила на смерть своих коллег, семью, ради чего?

— Я не…

— Променяла спокойную жизнь на страдания, ради чего? Ради чего всё это? Что она тебе пообещала?

— Свободу, — Эмма подумала, что другого правильного ответа тут быть не могло, но её собеседник расхохотался.

— А знаешь ли ты, к чему привела свобода двадцать лет назад?

Эмма молчала.

— Свобода, Эмма, это лишь фикция. Это кусок сыра в мышеловке, понимаешь? — Прист перестал смеяться.

Она покачала головой.

— Все тянутся к ней, жаждут её обрести, но, как только свобода оказывается у них в руках, она резко схлопывается над ними клеткой, — на этих словах Прист ударил по столу рукой, отчего Эмма вздрогнула. — и обрекает на вечные страдания.

Эмма снова промолчала.

— Ладно, это всё стариковские бредни, — премьер-министр начал дышать спокойно. — Лучше скажи мне, Эмма, что ждало тебя в конце пути, по словам Ребекки. Долгая счастливая жизнь?

— Об этом речи не шло, — Эмма пыталась вспомнить хоть что-то, кроме громких слов о спасении мира и великой цели, хоть что-то определённое, вещественное. Её невидимый стержень не помогал.

— Так я и думал: ничего она тебе не сказала. — Прист снова заговорил по-отцовски. — Ты доверилась не тому человеку, Эмма. Не соверши этой ошибки опять.

— Вы убили миллиарды невинных людей! Вы! И никто другой!

— Да, я. И я поступил бы так ещё раз. Человечеству нужно было лекарство, миру нужна была перезагрузка. Я не садист — я рационалист, по-другому считают глупцы.

Эмма врезалась в невидимую стену и не могла идти дальше. Её снова окутывал туман.

— Ты не знаешь, о чём я говорю. Тебе повезло родиться вне информационного шума.

— А где я родилась? — Эмма уже не соображала. Она верила каждому слову этого человека.

— Бедные умирали от голода, богатые богатели, дети сиротели, планета погибала, — её вопрос он пропустил мимо ушей. — Ответь же, правильно я поступил или нет? — этот вопрос он задал самому себе.

Эмма кивнула.

— Но какой ценой?

— Наши жизни в обмен на все остальные, — Прист нервно вышагивал из угла в угол. — Никто не дожил бы до этого времени: люди перегрызли бы друг другу глотки, сожрали бы друг друга, закидали бы соседей бомбами. Не осталось бы никого и ничего.

Эмма следила за ним глазами и представляла все эти картины. Многие из них она уже видела воочию.

— Почему же Вы оперируете теми же инструментами? Убиваете, пытаете ради своей выгоды?

— Раковая опухоль может вырасти из одной лишь клетки, — он в очередной раз остановился перед окном. — Ты слышишь смех? Эти дети счастливы, они не скрывают это, как взрослые. Ты не хочешь, чтобы они жили в лучшем мире?

— Хочу.

— Надеюсь, теперь ты всё понимаешь.

— Понимаю, — Эмма смотрела на него, как завороженная.

Прист уже стоял у открытой двери.

— Ребекка Мэлроуз отправила тебя на смерть, как свинью на убой. Помни об этом.

Эмма осталась одна. И в комнате, и вообще.

Ребекка врала ей всё время. И Чип врал. Самым честным из них оказался Финн.

Они заслужили смерти. Все трое. Лживые, жалкие, они ничем не отличались от других.

Как она могла поверить им? Как она могла после этого вообще верить кому-то?

Кровавая правда Приста хотя бы была правдой.

Глава 15

— Руки, чтобы я их видел!

Вьюга завывала, и до фигуры в белом пуховике донеслось лишь неразборчивое мычание.

Его остановили посередине дороги два прожектора, два огромных светившихся глаза древнего монстра, проснувшегося после векового сна.

— Руки!

Это слово он чудом разобрал и послушно поднял закоченевшие конечности. Как приятно было наконец услышать человеческий голос. Он дошёл, справился. Самое сложное осталось позади.

Ветер нещадно кромсал его лицо в тех редких местах, в которых он ещё хоть что-то чувствовал, но он этого не замечал. Его миссия была выполнена.

В метре от него из снежной завесы вынырнул человек, лица которого не было видно из-за балаклавы, с автоматом из прошлого наперевес. Он давно таких не видел.

— Имя?

Порыв ветра заглушил его ответ.

Человек без лица подошёл ещё ближе.

— Что-то в последнее время к нам зачастили люди из вашего мира.

В его голосе не было одобрения или сочувствия — только презрение. Бесценное время утекало впустую — надо было брать разговор в свои руки.

— Сколько вас? — он тратил последнее тепло на эти слова.

— Что?

— Сколько у вас людей?

— Здесь вопросы буду задавать я, — снова злоба и недоверие.

Из темноты, окружавшей их, выходили всё новые и новые люди, закутанные в какие-то лохмотья. Они все заранее ненавидели его.

Это будет сложнее, чем он думал.

— Сколько…

Кто-то схватил его сзади и заломил руки. Перед глазами сверкнула боль.

В рот ему зачем-то затолкали кляп. Вонючий, со вкусом бензина.

За что? Он ведь не сделал ничего плохого. Он начал дёргаться и попытался пробубнить что-то, но окружавшие его люди только засмеялись: для них он был лишь диковинной зверушкой.

Неожиданно для самого себя он сумел выплюнуть тряпку и рванулся из последних сил, упав на снежный бетон и повалив одного из них с собой.

— Не говорите мне, что я проделал этот путь зря! Не говорите мне…

Закончить он не успел.

Слоуна не пытали, и это его бесило. Ему давали еду, питьё, убирали в его камере, но не пытали. С ним обращались, как с обычным заключённым, по всем идиотским правилам и законам морали. Даже камеру ему дали с удобствами.

Он знал, что казнь отложат, но чтобы на полгода?

Никаких новостей из-за стен он не получал, ни слова от Приста — ничего. Четыре голых стены, койка, умывальник и немой наблюдатель два раза в день — вся его компания вот уже седьмой месяц подряд.

С одним из своих стражников он даже говорил: кое-как жестами выпросил у него сигареты и зажигалку, но с тех пор тот куда-то исчез.

Бежать Слоун не пытался: беглецов он не выносил всем сердцем и против своих принципов пойти не мог. Где-то далеко, на задворках сознания, он знал, что поступил неправильно. Не стоило убивать их всех — нужно было убить только одного. Только мужа этой стервы: этого бы с лихвой хватило, чтобы преподнести ей урок.

Через месяц в этой камере ему надоело просто лежать. Он чувствовал, как таял на глазах, как иссыхали его мышцы, как слабело его тело. Слоун не мог предстать перед виселицей в таком состоянии: он должен был оставаться сильным. Он не должен был сойти здесь с ума.

В прошлом ему помогал спорт. Помогал изолироваться от мыслей о самоубийстве, не становиться заложником своих страхов. Самоубийц в то время было больше, чем убийц: никто не хотел делать другим такой подарок.

Экс-разведчик воспользовался проверенным методом: каждый день перед приходом наблюдателей он на два часа превращал свой гостиничный номер в спортзал. Тягал на удивление тяжёлый стол, отжимался до жжения в груди — делал всё, что было в его силах.

Наблюдатели видели всё это через отверстие в двери: на это Слоун и рассчитывал. Они должны были докладывать об этом Присту, чтобы тот не думал, что смог победить его, что он сдался.

Это премьер-министр дал слабину, пощадив Слоуна, дав ему эти полгода. Нужно было повесить его сразу. По крайней мере, он сам поступил бы так.

За окном пели птицы. Весна пришла незаметно, расцвела за день или два, расплавила снежные оковы и пустила их на ручьи. Днём становилось даже жарко, но толстые каменные стены камеры всё ещё хранили воспоминания о зиме, выпускали по ночам холод и превращали дыхание спящих в пар.

Слоун не любил май. Этот месяц насмехался над людским горем своим теплом, светом, лёгкостью, притворным счастьем. Покрывал могилы непрошенными цветами. И люди в мае сходили с ума, прощали обиды, улыбались без причины. Май делал людей уязвимыми.

Дверь камеры открылась на пятьдесят третьем отжимании. Слоун не обратил на это внимания и продолжил, тяжело дыша.

— Встань, есть разговор, — этот голос разведчик не слышал уже давно.

— Лео?

Слоун подскочил, как ужаленный, и натянул футболку. Прист выжидал.

— Оставьте нас, — наблюдатели вышли и закрыли дверь. — Я долго думал над твоими словами о слабости, Эд. Долго думал, имел ли я право поступать так с тобой.

— Как поступать со мной? Позволить мне прозябать здесь полгода, пока враги набирают силу?

— И это тоже, — Прист сел за стол. Пауза затянулась. — Ньюмен исчез, ты в курсе?

Конечно, ни о чём подобном Слоуну не доложили. Он не знал даже, какой шёл день недели.

— Это один из минусов держать при себе крысу, — разведчик плюхнулся на кровать с довольным видом, словно только что разгадал великую тайну. Не хватало только фразы «Я же говорил».

— Оставь этот тон. Ньюмен был надёжным человеком, насколько это возможно при текущих обстоятельствах.

Слоун хмыкнул.

— И его нужно найти. Срочно, — за эти полгода премьер-министр постарел на лет десять. — Он слишком много знает.

— Как он вообще мог уйти? Ты же усилил охрану.

— Это уже не имеет значения, — Прист поднялся и подошёл к окну. Его излюбленному месту во время неприятных разговоров.

— Не имеет? А если это повторится?

— Он ушёл, что ещё тебе нужно? — Премьер-министр скрывал какую-то важную деталь.

— Ты не приставил к нему охрану, да? Ты доверился ему, Лео?

Прист облокотился на стену. Он представлял собой олицетворение утомления.

— Это уже в прошлом, — снова пауза. — Ты должен найти его, Эд. Только тебе я могу доверить это, — Прист не стал говорить о том, что Ньюмена безуспешно искали уже полгода.

— Я готов выдвинуться хоть сейчас, только верни мне моих людей, — у Слоуна в груди приятно загудело давно забытое чувство.

Премьер-министр медлил с ответом. Неприятный разговор только начинался.

Ему потребовались недели, чтобы решиться на этот шаг, и сейчас он отчётливо понял, какую ошибку допустил, вообще придя сюда.

— Лео? Я готов хоть сейчас.

— Не всё так просто.

— Что тут может быть не просто? Я найду его и приведу сюда, я не стану убивать его, если это тебя беспокоит, — мир за окном никогда не манил его так сильно, как тогда.

— Сначала ты должен признать свою вину публично.

— Что? — Слоун решил, что ослышался.

— Ты должен раскаяться перед людьми, показать, что ты изменился.

— Я ничего не должен этим людям, ты это знаешь.

— Ты не можешь просто взять и уйти безнаказанным после того, что ты сделал, — премьер-министр вздохнул и снова сел. Сдавать назад было уже поздно.

— А полгода за решёткой — это уже не наказание?

— За массовое убийство? Ты смеёшься?

— Я не людей убил, а твоих обезьянок пробирочных.

Последнее замечание Прист пропустил.

— Пойми же, что при таком раскладе мы оба будем в плюсе. Ты получишь искупление, а я стану в их глазах милосердным, — он весь засветился, представив это.

— Вот что тебя волнует? Мнение этих людей? — Слоун сжал кулаки от обиды. — Кем ты стал, Леонард Прист? Что с тобой сделало время?

— Люди меняются, Эд. Я хочу, чтобы меня перестали бояться.

— Ты ничего не понял из нашего последнего разговора, Лео. Ни слова ты не понял! — Слоун покраснел, но ещё держал себя в руках. Тень наблюдателя скользнула мимо двери.

— Ты хочешь, чтобы я убивал направо и налево, как ты? Хочешь, чтоб люди боялись за свою жизнь рядом со мной?

— Я хочу, чтобы ты не боялся быть собой. Людям нужен Леонард Прист, а не его милосердное подобие.

— Ты переходишь все границы, — теперь и премьер-министр покраснел. В камере стало жарко. — Я могу казнить тебя сегодня же, не забывай.

— Казни. Тогда мне не придётся смотреть, как ты падаешь всё ниже и ниже к ногам этих проклятых людей.

Прист закрыл глаза.

— Эд… Одумайся же наконец.

— Я никогда ни перед кем не буду извиняться за то, что считаю правым!

— Подумай об этом, когда твоя шея окажется в петле, — даже Слоун замер после этих слов. — Прощай, Эд.

Разведчик ничего не ответил. Он забыл, что играть с огнём было опасно.

— Мама любит тебя, мама с тобой, — Эмма гладила живот, стоя перед зеркалом. Сомнений в своей беременности у неё не осталось. С отросшими волосами и без синяков под глазами она была по-настоящему красивой. — Надеюсь, тебе хорошо спалось.

Их с дочкой ждала ежедневная прогулка с премьер-министром. Это была его идея, но Эмма не колебалась ни секунды. Они стали близки с Пристом. Может, даже слишком близки, но у ребёнка должен был быть отец, и достойнее кандидата она представить не могла.

О лучшей жизни она и не мечтала. У неё появилась настоящая семья. Люди, которые заботились о ней по-настоящему. Она, наконец-то, увидела в окружавшем мире свет.

Вместе с весной в её жизнь пришла любовь. Эмма чувствовала, как та проникала в её сердце, устраивала там свой порядок, залечивала старые раны. О прошлом она больше не вспоминала: оставила мрак во мраке.

Эмма улыбалась, наблюдая в окно за чужими детьми, и представляла, как её девочка будет носиться с ними. Маленькая, хрупкая девочка — её родная дочь. Мечты, они ведь существуют, чтобы сбываться?

Лео, как она его теперь называла, ждал её в коридоре в парадном костюме. Эмма вышла к нему в летнем платьице, его подарке, и была готова кинуться к нему на шею, но по лицу премьер-министра ползли тревожные мысли, и она только протянула ему руку на поцелуй.

— Всё хорошо?

— Разве может быть иначе рядом с тобой? — он попробовал улыбнуться, но губы отказывались подчиняться. Эмма сделала это за него.

— Сегодня летим на вертолёте? — Прист обещал ей это с их первой прогулки и каждый раз находил новую причину, почему это невозможно. А Эмма лишь хотела, чтобы её маленькая мечта заново сбылась не при кровавых обстоятельствах.

— Сегодня не получится. Я ненадолго, — они шли по коридору, который за полгода превратился в сказку: серые скучные стены теперь покрывали яркие узоры, лампы горели ласковым жёлтым светом, вдоль стен стояли горшки с цветами.

— Опять ненадолго? — Эмма потускнела. — Ты обещал!

Неприятное воспоминание попыталось всплыть на поверхность, но она утопила его вновь.

— Появились неотложные дела, Эмма. Когда-нибудь мы обязательно слетаем.

— Снова пустые слова, Лео.

Звучание собственного имени почему-то взбесило его.

— Я всегда держу свои слова, — Прист сказал это так, что Эмма отшатнулась. — Всегда, — в этот момент он думал не об Эмме и вертолётах.

Наблюдатели на входе при виде них расступились. Пара вышла на улицу в тишине.

Дети в это время уже заканчивали гулять, и площадка пустовала. Пустые детские площадки всегда навевают тоску. В другой раз Эмма запрыгнула бы в карусель и говорила бы обо всём подряд, но этот день был испорчен, и Эмма хотела побыстрее оказаться в своей комнате.

Они были одни в окружении высоких крепостных стен больницы. Минуты лениво проползали мимо. Что-то должно было произойти, что-то неправильное. Это ощущение витало в воздухе.

— Пойдём отсюда, пожалуйста, — Эмма снова взяла Приста за руку.

Он кивнул. Он тоже чувствовал это.

Вдруг раздался крик, и они синхронно повернули головы: женщина в больничной пижаме неслась по двору и размахивала руками.

Эмма встала за спину премьер-министра. Тот не двигался.

Пациентка была всё ближе, уже можно было различить, как следом за ней летит по воздуху обрывок трубки от капельницы.

Она с ходу врезалась в Приста и повалила его с ног. Эмма успела отпрыгнуть.

Женщина резко поднялась и схватила Эмму за запястья. Её глаза горели. Её руки дрожали. Она никак не могла восстановить дыхание, а потом, когда она, наконец, пришла в себя, заговорила потусторонним голосом:

— Беги отсюда, беги! — Эмма попыталась высвободиться, но та держала её мертвой хваткой. — Беги, пока не поздно!

Прист встал и спокойно отряхнулся. Он хотел дождаться концовки спектакля.

— О чём Вы говорите? — Эмма подумала, что перед ней была сумасшедшая.

— Этот человек заберёт у тебя ребёнка, как отнял у нас всех! Он сделает из твоего сына убийцу, а твоя дочь будет его шлюхой! Мы все через это прошли! Все!

— Я не понимаю, не понимаю, — Эмма не могла сдержать слёз, ей передался весь ужас этой женщины.

— Он… — больная показала на Приста, но тот не дал ей закончить. Пришла пора положить конец этому представлению. На удивление скучный сюжет. Бить женщин премьер-министр не привык, но чего только ни сделаешь ради любви.

Крик в мгновение прекратился. Женщина упала на землю с глухим стуком.

Эмма посмотрела в глаза Присту и увидела там наслаждение. Безумное животное удовольствие. Она села на колени и приподняла голову больной. Та ещё дышала.

Красные отметины на руках Эммы больно жгли.

— Встань, не пачкайся в этом, — Прист имел в виду не землю.

Эмма смерила его взглядом, полным ненавистью. Никогда до этого она не боялась его. Перед ней стоял совсем другой человек, его подменили, пока она не смотрела.

Со стороны больницы к ним уже неслись напуганные санитарки с носилками и боялись они не за здоровье этой женщины. Премьер-министр встретил их улыбкой, от которой у них по спинам пробежал холод.

— Обещай мне, что с ней не сделают ничего плохого, — Эмма чувствовала ответственность за эту женщину.

— Не слишком ли много обещаний? — перед ней стоял не человек, а зло во плоти. — Оставьте её здесь, — сказал он затем санитаркам, — она ведь хотела подышать свежим воздухом, так спешила сюда, бедняжка. Пусть отдохнёт.

Никто не мог сказать ни слова в ответ.

— И послужит примером другим. Да, Эмма?

Эмма вся дрожала. Никто его не подменил, он спустя долго время был настоящим.

Лживая маска сорвалась с лица Приста за мгновение. Зачем тогда вообще было нужно это притворство? Зачем он играл с ней? Зачем подарил ей надежду?

— Ну, чего ты молчишь, Эмма?

— Ненавижу тебя, — прошептала она сквозь зубы. — Ты лживый, мерзкий…

Прист поднял руку, и Эмма дёрнулась, ожидая удара, но мужчина только приложил палец к губам.

— Вытри слезы, — Эмма машинально провела рукавом по мокрым глазам. — Возвращайся к себе в комнату и сиди тихо, поговорим с тобой позже. — Эмма повернулась на месте и пошла к больнице, оставив санитарок без их последней защитницы.

Её истерику накрыли чем-то, как только что родившийся огонь накрывают пуховым одеялом, и она потухла. Ей вдруг стало спокойно.

— Кто допустил это? — Прист перестал сдерживаться, стоило Эмме скрыться внутри. — Кто? — он был похож на дикого зверя.

Медсёстры дрожали перед ним. Им было некуда идти.

— Вы… Я убью вас всех, если никто не сознается, — снова ужасающая угроза в его исполнении звучала, как нечто само собой разумеющееся.

Никто не вышел вперёд.

— Неужели? — он ухмыльнулся. — Ни одна из вас? И никто даже не сдаст подругу?

Три женщины отступили на шаг, оставив одну перед лицом смерти. Они на неё даже не смотрели. Её судьба была решена.

— Вот ты, — Прист указал на отверженную, — ты можешь быть свободна.

Этой ночью Эмме снилась та женщина. Пациентка, или заключённая, почему-то была гигантского роста, втрое выше обычного человека, и говорила тяжёлым басом.

— Беги, беги, — всё повторяла она, хотя Эмма и без того бежала.

А потом великанша решила на неё наступить и раздавить её, и, когда исполинская ступня нависла у Эммы над самой головой, она проснулась.

Вчерашнее искусственное спокойствие прошло. Она снова чувствовала страх, как наяву видела перед собой картины прошедшего дня.

Эмма резко скинула одеяло и потрогала живот: на месте. Маленькое сердце билось внутри. Это всё, что её волновало. Её дочь была в безопасности.

Лео был таким нежным с ней, таким искренним и добрым, таким вежливым. Она не верила, что этот человек мог отправить на смерть миллиарды невинных. А вчера поверила. Он мог. Лео — не мог, а Леонард Прист — мог.

Эмма села на кровати и достала из-под матраса фотографию, которую чудом сумела сберечь за эти месяцы. Давно она не смотрела на эти лица. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, делал их ангельски белыми и чистыми. Они ещё не знают, что им суждено умереть так скоро. Они живут и любят, собираются вечерами за ужином и смеются с нелепых шуток, понятных только им, отводят ребёнка в школу, целуют друг друга перед сном. Они не планируют и не хотят умирать.

Эмма не должна была забыть, не вправе была забыть их жертву, сделать их смерти напрасными. Слеза упала на фотографию, и лицо женщины расплылось. Теперь она исчезла насовсем, последнее воспоминание о ней было стёрто.

Эмма подвела их. Подвела их всех: Ребекку, Чипа, эту несчастную женщину. Что самое страшное, она подвела саму себя.

Пара добрых слов, несколько обещаний — на этот крючок она попалась по своей воле. Снова выбрала легчайший из путей, снова отказалась сражаться. Жизнь, о которой она мечтала, была так близко и вдруг оказалась недостижимо далеко.

С улицы донёсся неразборчивый шорох. Эмма подошла к окну: наблюдатели волокли по земле четыре чёрных мешка, как будто так никто не догадается, что внутри. Хотя дети, может быть, и не догадаются.

При мысли о детях она нервно сглотнула. А если та женщина говорила правду? Если её дочь заберут у неё, как забрали всё остальное? Нельзя было оставаться тут, эта ночь была её последним шансом. Уже завтра к ней приставят охрану, Прист не даст ей спокойно жить после случившегося.

Эмма открыла шкаф и вывалила на пол свою одежду: многие вещи она надевала всего раз, некоторые она вообще видела впервые. Платья, блузки, брюки, юбки — всё это ей было не нужно, она искала только одно.

Сокровище лежало на самом дне. Эмма прильнула к нему лицом и вдохнула: сосны. Толстовка Чипа была всё такой же огромной, уютной и родной. Всё остальное можно было сжечь без грамма жалости.

Она решила бежать, и она убежит. Это решение она приняла сама. Ни Чип, ни Ребекка, ни Прист — только она. Чувство было необыкновенное.

Эмма в последний раз осмотрела свою комнату, по которой она не будет скучать, и вышла в коридор. В это время в западном крыле никого не было. Нужно было лишь успеть выйти из больницы до рассвета, до первого обхода. Мисс Минни поднимет на уши всех, когда обнаружит, что её палата пуста.

Наверное, всех работников больницы после этого ждёт смерть. На этой мысли Эмма остановилась. Ещё смерти из-за неё? Нет, этих людей она жалеть не будет.

Спуск по лестнице отнял у неё полночи. Она останавливалась из-за каждого шороха, возвращалась назад, пряталась в тени. С Чипом было проще, с ним она была в безопасности. Эмма сдержала слёзы.

Запасной выход должен был быть открыт: через него только что выносили тела. Вот он, в паре метров от неё. Последний рывок, и она почувствует запах ночи. Осторожный шаг, ещё один.

Она взялась за ручку и дёрнула. Нет. Эмма попробовала ещё раз. Снова нет. Дверь была заперта. Тонкая металлическая дверь, отделявшая её от остального мира, была заперта.

Вдалеке что-то загремело. Эмма прижалась к стене. Её отсутствие уже заметили? За ней уже шли? Отовсюду к ней приближались шаги. Она отчётливо слышала их шаги.

Нет, обратно она не вернётся. Назад пути не было. Придётся идти дальше, к главному входу. В этом лабиринте могли быть и другие выходы, о которых Эмма ничего не слышала. В то время, счастливое время, она не думала о побеге. Тогда ей казалось, что жизнь, наконец, стала такой, какой она и должна быть.

Эмма помнила каждый поворот наизусть. Слишком часто она ходила здесь, чтобы заблудиться сейчас. Тёмные коридоры виляли перед ней, но она не могла перепутать. Эту дорогу беглянка знала наверняка.

В холле никого не оказалось. Лунный свет преломлялся в стеклянных дверях и предательски освещал каждый угол, оставив на полу призрачный узор. Эмма вышла из тени. Никто не накинулся на неё, никто не издал ни звука. Тот, кто таился во мраке, пока выжидал.

Она боялась сделать шаг. Ещё можно было вернуться назад. У неё ещё был шанс исправить это недоразумение, оставить эту безумную затею.

Эмма сжала кулаки и в два прыжка оказалась у двери. За Ребекку.

Она дёрнула ручку, зажмурившись, и почувствовала на лице прохладу ночи. Неужели это правда? Она бы запрыгала от радости, но её путь только начинался.

Вдоль больницы она шла на носочках. Ноги каждый раз погружались в мягкую землю, как в болото. Или ей только казалось? Это место не хотело прощаться так скоро.

Нужно было дойти до леса: только там Эмма будет в безопасности.

Маленькая ножка толкнула её в живот и напомнила ей, ради чего она всё это начала.

Больница была уже далеко позади, и Эмма ускорилась. Она пробегала один дом за другим, спавшие строительные краны, пустые улицы. Город казался бесконечно большим, но он встал на её сторону этой ночью: скрыл её от глаз всего мира огромной тенью.

Прист сам показал ей, где находился лес. Он обещал сводить её туда, когда там станет безопасно. Он сам допустил эту ошибку, и теперь Эмма точно знала, куда ей идти.

Перед ней блестела телебашня, одиноко торчала среди груды домишек. Это был её единственный ориентир, её полярная звезда.

Прошёл от силы час, но Эмма была готова выплюнуть лёгкие. Даже неторопливая ходьба забирала у неё все силы. Она прислонилась к стене какого-то магазина и закрыла глаза.

— Я не могу больше, — прошептала она, — не могу.

Маленькая ножка снова указала ей верный путь. За Чипа.

Эмма пролетела мимо телебашни и чуть не врезалась в забор, отделявший зелёное от серого. Она почувствовала знакомый запах. Так могло пахнуть только возле леса. Эмма пошла вдоль металлической паутины в поисках лаза. Снова она понадеялась на случай: если отверстия там не окажется, она пропала.

Метр за метром, пролёт за пролётом, она ощупывала ограждение, но преграда казалась непреодолимой. Перелезть с таким животом она даже не пробовала. Значит, остался только путь назад.

Если она не попадёт в лес до утра, её найдут. Ещё одни сутки в городе она бы не пережила.

Эмма вцепилась пальцами в сетку и рванула её из последних сил, но та только жалобно застонала. Век тут стояла и ещё столько же простоит.

Ей придётся вернуться, самой прийти обратно и сдаться, размахивая белым флагом. Такой финал будет у её жалкого побега. Она могла бы лечь прямо тут и умереть с голоду, но её дочь должна была жить.

Эмма уже не смотрела на забор и просто шла куда-то, лишь бы идти. Решётка, столб, решётка, столб, решётка, тёмное пятно, столб. Она остановилась и сделала шаг назад.

Это был он, портал в другой мир. Крохотная брешь в кольчуге. Эмма оглянулась на город в последний раз и нырнула туда с головой, задержав дыхание.

Лес. На опавших иголках перед ней светилась лунная мозаика. Она легла на землю и засмеялась. Это было взаправду. Спасены.

— Ты слышишь, мы спасены! — Эмма гладила живот и плакала от счастья. Небо только начинало белеть. — Мы спасены!

Это была не реальность — это был сон. Она не могла дойти сюда в одиночку, но всё-таки дошла. Сама, без чьей-либо помощи. Чип бы гордился ею. Ребекка бы гордилась ею, будь она жива. Эмма не верила, что им с соседкой суждено было ещё раз встретиться на этом свете.

Она бы осталась прямо здесь, легла бы спать на мягком ковре, но время радости ещё не настало. Надо было уйти глубже в лес, надо было замести следы, как учил Чип. Эмма поднялась и прислушалась: тихо, как на кладбище. Она шагнула под сосны и вдохнула полной грудью.

— Осталось чуть-чуть, дорогая, — Эмма двигалась медленно, постоянно оглядываясь по сторонам. — Ещё чуть-чуть, и мы будем дома, — у неё не было чёткого представления, где именно находился их дом, но её дочери об этом знать было не обязательно, — ещё чуть-чуть…

Вдруг что-то ослепило её из глубины леса. Деревья вокруг неё ожили и зашевелились. Звуки родились из ниоткуда.

Эмма развернулась и хотела побежать, но путь ей преграждали эти глаза.

— Гуляешь? И без меня?

«Завтра», — Гарри вертел в руках крохотную записку, рассматривал её со всех сторон, но там было только одно слово. Он даже нагрел её над спичкой, но никаких скрытых посланий не проявилось. Его личная охрана куда-то делась, и он мог позволить себе эту вольность. Ролланд с самого начала знал, что ничего путного из этой затеи не выйдет, но что-то заставило его попробовать.

«Завтра?» — спросил он себя и скомкал бумажку. Это было дело рук Брина, он был уверен. Кто ещё стал бы заниматься подобным?

Гарри прекрасно понимал, что будет завтра. Слухи быстро разлетались, когда Прист пребывал в ярости. Они в панике бежали от премьер-министра и попадали в головы каждому, кто встречался им на пути.

Слоуна, в конце концов, казнят. Спустя полгода. Полгода! Немыслимо. Беспрецедентный случай. Прист позволил кому-то дышать лишние шесть месяцев.

Гарри открыл тетрадь на странице с завещанием. Наследников у него не было, как и родственников вообще. Да и завещать ему было нечего. Это было обычное письмо, которому не суждено было встретиться с получателем. Письмо Ребекке.

Он не хотел перечитывать его. Знал, что не сдержится. Планировал написать обычное прощальное письмо, а получились любовные стихи в прозе.

Гарри вырвал листок с письмом и сложил в нагрудный карман, поближе к сердцу. Может, всё получится? Может, письмо найдёт адресата?

Больше в этой комнате ему ничего не было нужно.

Знакомый коридор, знакомая одинокая лампа, знакомые пляски теневых шаманов на стенах.

Эмма не знала, откуда у неё взялись силы идти. Наблюдателям даже не пришлось тащить её. Они вообще её не трогали. Прист запретил причинять вред ребёнку. К несчастью, это не давало им причинять вред и матери.

Дура, самонадеянная дура, глупая, наивная, ни на что не годная дура. Прист знал о каждом её шаге, знал с самого начала, что она попробует сбежать, пойдёт к лесу, найдёт лазейку в заборе, — оставил путь чистым, чтобы в конце разрушить её жизнь окончательно и бесповоротно. И у него получилось. Эммы больше не было — осталась только полупрозрачная телесная оболочка в рваной водолазке.

Ни один нейрон в её голове не заподозрил подвоха: и ни одного человека не встретила, и дыру в заборе нашла. Как на заказ. Дура. А Прист… Эмма прыгнула бы на него и выцарапала ему глаза, но он направил пистолет ей на живот. На живот! Ублюдок. После этого она не сопротивлялась.

Эмма повернула голову на возглас и остановилась лишь на мгновение. Через решётку на неё смотрели блестевшие глаза, полные страха. Ребекка была жива. Найти подходящие слова снова было невозможно. Два мертвеца встретили друг друга.

— Эмма? Эмма! — это был хрип умиравшего зверя, а не человеческий голос. Эмма проплыла мимо, не ответив. — Что вы с ней сделали?! Куда вы её ведёте?

Ребекка ещё долго кричала что-то им вдогонку, но Эмма не могла разобрать ни слова. Слова не были способны что-либо исправить.

Перед ней открыли её старую камеру. Здесь было лучше, чем в её палате с мягкими стенами. Даже кровать поставили для неё. Вернее, не для неё — для ребёнка. Её дочь стала её сертификатом на дополнительный месяц жизни.

Эмма легла на койку и уставилась в потолок.

Птицы за окном издевательски весело пели.

Ребекка перестала кричать, когда тени наблюдателей прошли мимо её камеры во второй раз.

Она не могла поверить в то, что увидела минуту назад: этот человек не мог быть той Эммой, которую она знала. Её глаза… Не мог живой человек обладать такими глазами. Эмма даже не узнала её, после всего, через что они прошли… А через что они, собственно, прошли? Ребекка предположила худшее: Эмме предстояло снова облачиться в жёлтое. А ребёнок? Будет с пелёнок таскать трупы, как мать? Всё было лучше, чем смерть, наверное.

— Эмма! — крикнула она шёпотом. Голос сорвался.

Ни звука.

— Эмма, это я, Ребекка, — пленница говорила со стеной, — твоя соседка, — добавила она, немного подумав.

Коридор продолжал молчать.

— Я жила в доме напротив, помнишь?

— Всё я помню, Ребекка, — голос доносился как из-под крышки гроба. — Я помню всё, — в этих словах слышалась вся боль говорившей.

— Почему же молчала всё это время? Почему не сказала про ребёнка?

— Прости меня, Ребекка, прости, — Эмма зарыдала.

— За что простить, Эмма? — у Ребекки защипало в носу. Этот плач вселял безнадёжность и мрак. — Это пустяки, главное, что ты жива и мы снова рядом.

— Ты прощаешь меня? Я должна знать!

— Прощаю, прощаю, конечно.

— А Финна ты тоже простила? — Эмма уже не могла остановиться.

— Что? Это тут причём?

— Я ведь тоже предала тебя, — последовала мертвенная тишина.

Ребекка присела на кровать, стены вокруг неё шатались из стороны в сторону. Предала её? Она ведь ничего толком не знала. Ничего не могла им сказать.

Вдруг дверь в её камеру распахнулась.

— Завтра состоится казнь Слоуна, большую часть наблюдателей направят туда, — произнёс знакомый голос достаточно громко, чтобы плач в соседней камере прекратился. Ребекка вернула схваченное в страхе лезвие на место.

— Казнь Слоуна? Только сейчас? — стены начали возвращаться в родную плоскость.

— Да, о подробностях расспросите самого Ролланда завтра. Там сверху все как с ума посходили, — Кей не успел отдышаться.

Он собрался было уходить, но Ребекка его остановила:

— Я не уйду без второй заключённой, Кей.

— Что? — человек в маске подумал, что ослышался.

— Ты прекрасно слышал меня, — холодно ответила она.

— Вы понимаете, чем мистер Ролланд рискует ради Вашего спасения? Чего ему стоит Ваш побег?

— Да, и поэтому я могу позволить себе поставить условия. Эта женщина оказалась здесь из-за меня, и без неё я не уйду.

— Зачем Вам это геройство, Ребекка? — он впервые назвал её по имени.

— Она родит со дня на день, Кей. Знаешь, что Прист сделает с её ребёнком? — Кей знал это лучше неё. — Без неё я не уйду.

Молодой человек нервно перешагивал с места на место, а потом резко выскочил из камеры и захлопнул дверь со стороны коридора.

— Вы получите ответ завтра.

Как и любое звено в этой пищевой цепи, Кей боялся тех, кто стоял над ним, боялся тех, кто принимал за него решения, боялся, что от него избавятся, как от севшей батарейки. Ребекка это прекрасно понимала, но уйти отсюда одной было бы преступлением: от Эммы не оставили бы и следа.

Эти её слова о предательстве… Её надо было спасать если не от Приста, то от самой себя.

Эмма, слышавшая весь их разговор, старалась не дышать. Она пришла в себя слишком поздно, чтобы что-то изменить. Её сердце вырывалось из груди, и лёгким не хватало места за рёбрами. Что же Ребекка делала?

Брин сидел в своём кабинете в окружении пыльных стопок документов, возвышавшихся над ним до самого потолка. Его шляпа лежала на столе перед ним рядом со старинным изданием «Бойни №5», единственным экземпляром его литературной коллекции: он зарёкся завтра оставить свои драгоценности здесь, вместе со всей своей прошлой жизнью.

Брин открыл книгу на случайной странице: «Лаззаро сказал, что после войны он его убьёт.» Что ж, такой исход отметать было нельзя.

Мужчина усмехнулся: если завтра что-то пойдёт не по плану, этот день мог бы войти в историю как «Бойня №6». Хотя нет, название «Бойня №129» подошло бы лучше. Сколько их уже было? Не счесть.

Брин прогнал эти мысли. Нет, никакой бойни завтра не случится. Завтра мир избавится от оков и вдохнёт полной грудью. Завтра мир начнёт с чистого листа.

В коридоре послышались шаги.

Глава 16

Ночь. Зал заседаний. Шторы дышат под порывами ветра. Не слышно ни звука. Ребекка осторожно ступает во тьме, подбираясь всё ближе к лобному месту. Что-то таится там, во мраке, и ждёт её, но отступать нельзя. Это что-то манит её, она обязана это увидеть.

Раздаётся приглушённый стон. Тихий, похожий на свист звук. И снова давящая тишина. Ребекка останавливается в паре метров от тени. Ещё шаг, и она будет у цели. Нужно только сделать шаг, и именно здесь появляются сомнения. Появляется страх перед неизвестным. Когда остаётся всего шаг.

Лёгким движением ветер смахивает штору в сторону, и луна заглядывает в комнату, прогоняет темноту восвояси. Перед Ребеккой лежит Гарри, кажущийся ещё бледнее в этом свете. Он не дышит, но его глаза широко открыты и смотрят вверх, прожигая потолок на пути к звёздам. Она не чувствует ничего. Закономерный исход всех предшествовавших событий. Надо только опустить его веки, чтобы он смог найти дорогу на том свете.

Ребекка садится на пол рядом с ним и берёт его руку в свою. Ещё теплая. Длинные тонкие пальцы — мечта пианиста — и ручейки вен. Всё, как она запомнила. Она аккуратно закрывает ему глаза и кладёт голову на его безмолвную грудь. Слёз нет. Иногда чувства протекают на другом уровне, неуловимом.

Окно с грохотом захлопывается. За ним ещё одно. И ещё. Зал наполняется неуместным шумом. Интимная атмосфера рушится. Гарри растворяется у неё под головой.

Ребекку разбудил грохот в коридоре. Она не помнила, как уснула. За дверью её камеры носились тени и крики. Конечно, всё пошло не по плану. Да и как могло пойти иначе? Как она могла поверить в вероятный успех? У Приста везде были свои люди. Даже здесь, в забытом Богом месте. Хотя в тот день Бог забыл не только об этом месте.

Шум прекратился слишком быстро, и дверь открылась. Это был наблюдатель. Её наблюдатель? Кей? Он молчал. За ним стоял, вцепившись в руку Эммы, ещё один. Ребекка видела, как побелела её кожа в этом месте. Всё-таки Гарри позволил ему взять их обеих. Она не понимала, казнь их ждала или спасение, но, по крайней мере, туда они пойдут вместе.

Пленницы долго бежали узкими безлюдными коридорами, как в лабиринте. Однажды им встретилась какая-то женщина, но она даже не обратила на них внимания. Пробежала мимо, всё приговаривая, что обязательно опоздает. Ребекка вспомнила слова наблюдателя о суде над Слоуном. Неужели это была правда? Неужели всё пройдёт так просто?

Эмма неслась рядом и всё время держалась за живот, как будто это могло оттянуть неизбежное. Было видно, как ей было тяжело. Заговорить они не решались: любая даже самая мелкая деталь могла разрушить всё. Коридор за коридором, шаг за шагом они становились всё ближе в свободе. К солнцу, к ветру, к счастливому смеху.

Свобода, как наркотик, одурманила мысли Ребекки. Она не могла думать ни о чём другом и содрогалась всем телом, будучи не в силах сдерживать свои чувства. Такая далёкая и неуловимая, свобода проникала в её разум вместе с воздухом и поглощала все клетки её тела. Свобода.

Перед ними возникла дверь. Тяжёлая и высокая. Наблюдатели переглянулись, как будто могли видеть лица друг друга. Массивные ворота не пропускали ни звука, но Ребекка могла поклясться, что слышала через них птичье пение. Стоило только открыть дверь, и ветер разнесёт по миру радостную весть: ещё один человек свободен! Эти слова эхом отдавались в её голове.

Один из наблюдателей шагнул к двери и надавил на неё всей своей массой, заставив сердце Ребекки выпрыгивать из груди. Полоска яркого света становилась всё ярче. Сейчас, сейчас всё случится. Вот сейчас.

Эмма первая поняла, что это был не солнечный свет, и схватила Ребекку за руку. Путь назад им преградил второй наблюдатель. История повторилась. Ноги беременной женщины подкосились.

Зал суда переделали под эшафот, на котором стояли на коленях не похожие на самих себя Брин, Слоун, Финн, Ролланд и незнакомый парень, белый, как сама смерть. Вся их одежда — изорванные лохмотья — была измазана их же кровью, а над головами у них медленно покачивались дожидавшиеся их петли. Шесть верёвок для пяти приговорённых — Ребекка горько улыбнулась.

Позади них сидел равнодушный Борис, лицо которого будто нарисовал неумелый художник, а возвышался над всеми Прист в своей огненной мантии. Он не был доволен или счастлив — его лицо скривила злоба. Только увидев новоприбывших, он едва шевельнул кончиками губ. Все дожидались только их двоих.

— Добро пожаловать! — по залу пробежал страх вперемешку с отвращением. Вид измученной беременной женщины, её покрытых синяками рук, спутавшихся коротких волос произвёл нужное впечатление.

Ролланд оторвал взгляд от пола и встретился глазами с Ребеккой: спустя годы разлуки они увиделись именно здесь. Письмо в нагрудном кармане с жаром пульсировало. Сердца обоих остановились, и мир вокруг потерял резкость. На мгновение они снова стали счастливыми. Но только на мгновение.

Эмма без сил присела на пол и взялась за живот, тяжело дыша. Эта пробежка во имя ничего высосала из неё все силы. Наверное, так и задумывалось. Она снова, сама того не подозревая, стала актрисой в чужой пьесе. Ребекка рванулась к ней, но её провожатый не дал ей сделать и шага, вцепившись в её руку мёртвой хваткой.

Глаза премьер-министра налились кровью. Если бы Эмма родила прямо здесь и сейчас, он был бы счастлив. Увидеть первородное страдание, посланное женщинам самим Богом за грехи Евы. Но Эмма не родила — только посмотрела ему в глаза, и Прист впервые не выдержал, в первый раз за всю свою жизнь отвёл взгляд: столько в этих глазах было боли.

— Поднять её, — сказал он властно, и ещё одна пара наблюдателей поставила Эмму на ноги. — Она должна видеть всё.

— Я всё ещё могу закрыть глаза, старый ты дурак! — крикнула Эмма, и в этот момент, казалось, никто из присутствовавших не поверил своим ушам. Если она и была на грани нервного срыва пять минут назад, то теперь эта грань осталась далеко позади.

Один из наблюдателей, державших Эмму, замахнулся, чтобы ударить её в живот, но Прист криком остановил его. На этого ребёнка у него были другие планы.

— Ты всё ещё будешь слышать, дорогая моя, — сказал он после этого ласково. — Слышать хруст и стоны, которые обычно сопровождают этот процесс.

— Тогда перестань уже трепаться и займись делом, — бросила Эмма равнодушно, чем вызвала очередную волну трепета в зале.

Брин, услышав это заявление, скривился и едва заметно покачал головой, но никто этого не увидел. Главным героем этого акта был не он.

Прошедшей бессонной ночью Эмма решила для себя, что, в случае провала их побега, она возьмёт на себя роль мученицы и во что бы то ни стало умрёт у всех на глазах. Она хотела показать толпе истинное лицо Приста перед тем, как покинуть этот мир. Но маска премьер-министра оставалась непоколебимой. Некоторые маски остаются с хозяевами до самого гроба.

— Я предпочитаю действовать неспеша, если Вы мне позволите, мисс Смит, — ядовитые речи Приста мёдом растекались по залу.

— Миссис Смит, господин премьер-министр, — так же ядовито поправила его Эмма. — Если Вы забыли, у меня был муж, которого Ваш верный пёс загрыз, не получив за это и кости.

Слоун не обратил на её слова внимания. Он прошлой ночью раздобыл себе успокоительных, а утром перед казнью принял лошадиную дозу: собирался встретить виселицу с улыбкой. Разведчик и не осознавал, что говорили о нём, хотя половина зала сверлила его взглядом, — считал ромбы на паркете и каждый раз сбивался на двадцать восьмом.

— Мистер Слоун сделал это по своей воле и поплатится за это, — ни один мускул на лице Приста не дрогнул. — А Вашей утрате я сочувствую.

Эмма истерично засмеялась, но длилось это недолго: один из наблюдателей заставил её замолчать ударом по голове. Прист приучил их пресекать счастье, и на смех они реагировали болезненно. Премьер-министр скрипнул зубами.

Сознание пленница не потеряла — только горько улыбнулась и снова устремила взгляд в самую душу Приста. Болью её не взять. За это время они с болью успели подружиться.

— Прошу прощения за моего коллегу, — сказал премьер-министр, — работа такая, а Вы нарушили порядок в зале суда.

— Никогда не слышала, чтобы рабов называли коллегами, — ответила Эмма.

— Вы много чего не слышали в этой жизни, поверьте мне, — в этот момент Прист захотел оказаться у себя дома и включить Шопена — единственного человека, который был в состоянии его понять. — Думаю, хватит разговоров.

Ребекка вздрогнула.

— Все эти люди — преступники, экстремисты, убийцы, — обратился самопровозглашённый судья к залу, показав рукой на пленных. — Они и не люди вовсе, если говорить откровенно. После совершённых ими преступлений от людей в них осталось только название, — он сделал паузу. — И все мы помним заслуги некоторых из них перед человечеством. И ни один из нас никогда их не забудет, но есть в этом мире вещи, которые мы простить не в силах, и я говорю это с болью в сердце…

— В сердце? — усмехнулась Эмма.

В этот раз премьер сам взмахом руки направил автомат в руке наблюдателя в сторону затылка Эммы, но та увернулась.

— Попробуй ещё раз: может, получится? — в её голосе таилось безумие.

— Хватит, — тихо сказал Прист, и наблюдатель опустил оружие. — Мы наказываем только тех, кто совершил преступление по своей воле, а эта женщина была жестоко обманута и вовлечена в эту авантюру человеком, которого вы все прекрасно знаете, — глаза премьер-министра в этот момент сверкнули.

Ребекка подняла покрасневшие глаза и осмотрела зал: пустые, далёкие лица без единой эмоции. Она знала почти каждого из них по имени. Жертвы, ставшие заложниками лжи. Её тоже повесят сегодня. Но там они с Гарри наконец-то будут вместе. Нужно было только немного подождать.

— Ребекка Мэлроуз, бывший пресс-секретарь вашего покорного слуги, — продолжил Прист.

Женщина вздрогнула, услышав своё имя. Ролланд тихо застонал: разбитая бровь начала кровоточить, и правый глаз перестал видеть.

— Мисс Мэлроуз многое сделала для нашего благополучия, и за это она навсегда останется в нашей памяти, — Прист резко замолчал и сжал двумя пальцами кадык, словно пытался избавиться от кома в горле. — В моей — уж точно…

— Почему это? — вставила неугомонная Эмма. Она всё ещё надеялась воплотить в реальность свой план, изначально обречённый на провал.

— Почему? — переспросил Прист. Что-то изменилось в его лице, во всём его внешнем виде. Он стал маленьким и жалким, и это не ускользнуло от глаз Эммы.

— Потому что она твоя дочь, Лео? — Эмма вынашивала эту теорию уже несколько месяцев, и слова вырвались из её рта, как птица из клетки.

Премьер-министр побелел. Зал охнул. Всем всё стало понятно и без внятного ответа. Прист выдал себя сам, попался в этот капкан, который сам же и установил много лет назад. Нельзя было тянуть так долго.

Ребекка посмотрела на свои дрожавшие ладони, линии на которых предательски умолчали об этой части её биографии, и уронила на пол слезу. Колени подкосились, и женщина присела на пол недалеко от Эммы. Та на неё даже не посмотрела.

За мгновение мир вокруг неё перевернулся, изменился до неузнаваемости, затрещал по швам. В достоверности услышанного Ребекка не сомневалась. Она посмотрела на отца: у него были такие же карие глаза, как у неё. Нет, это у неё были такие же карие глаза, как у него. Ребекка заметила это только сейчас. Как странно. Столько лет она была рядом с ним, столько раз он мог ей сказать…

Она растекалась по полу под сжигавшими взглядами зала. Ребекка Прист. Теперь стало понятно, почему её мать при упоминании отца стыдливо прятала лицо.

Гарри не поднял глаз: они всегда выдавали его и выдали бы сейчас, они будто жили своей жизнью. Он давно знал об этом секрете: премьер-министр лично доложил ему, и он надёжно хранил тайну. Хотел тем самым уберечь Ребекку, а в итоге сделал ей ещё больнее.

Сам главный герой новостей очень скоро вернулся к прежнему состоянию: не давать волю эмоциям Прист умел. Это открытие ничуть не мешало его планам.

— Приступим, — только и сказал он, как будто ничего особенного не произошло.

Наблюдатели подхватили Брина под мышки, и он в безумстве затряс всеми конечностями.

— Не сейчас, — его неразборчивый шёпот превратился в крик, — не сейчас! Только не сейчас! Не меня! — сидевший рядом с ним Ролланд вздрогнул от неожиданности, — Молю! Не меня!

Нёсшие его люди не обращали внимания на крики — через несколько секунд Брин почувствовал на шее верёвку. Подставкой для ног служила какая-то коробка: люди Приста не удосужились даже приготовить достойный помост. Хотя, может быть, он был достоин как раз такого помоста?

Слушая последние крики Брина, Прист улыбался. Это была его любимая музыка после Шопена. Перед смертью люди кричали особенно отчаянно. Чувствовали холодное прикосновение длинных бледных пальцев старухи в плаще и дрожали. Только мёртвый не боится смерти.

Какая-то женщина в зале зажмурилась, когда земля ушла из-под ног Брина, а затем раздался щелчок, о котором предупредил Прист, как будто ветер пошёл в последнюю битву с многолетним деревом, всё ещё боровшимся за жизнь, и, в конце концов, победил.

Брин перестал сопротивляться почти сразу: его тяга к жизни закончилась там, на земле. Болтаясь в петле, он был свободен. Мужчина только бросил взгляд на Кея и улыбнулся: перед смертью он, наконец, увидел лицо названного сына. Последний вздох он испустил с отогнутым мизинцем правой руки.

Гарри смотрел на Ребекку через колебания безжизненных ног, которые каждый раз делали в воздухе всё меньший круг, пока не остановились совсем. Ребекка закрыла глаза и молилась. На пороге преисподней атеистов нет.

Прист наблюдал за движением её губ и задавался вопросом, как Бог мог допустить всё это. Что всевидящий чувствовал, когда наблюдал за задыхавшимися детьми, когда слушал вопли их родителей? Наверное, люди это заслужили, раз Бог не вмешался. Бог дал своему слуге задание очистить мир от скверны, и Леонард Прист доблестно исполнял свой долг.

Наблюдатели стояли возле узников наготове и ждали приказа. Следующим встретить свою участь мог любой из пленников. Беспроигрышная лотерея. Губы Ребекки зашевелились ещё быстрее, как будто судьба её возлюбленного зависела от количества молитв, которые она успеет прочитать.

— Он мёртв? — спросил Прист, кивнув в сторону Брина, и ближайший к виселице наблюдатель проверил пульс. Премьер-министр всё понял без слов. Кей не шелохнулся. — Следующий.

Финн затрясся всем телом. Он слышал, как билось его сердце. Оно словно хотело набиться вдоволь перед финальным прыжком. Мужчина посмотрел на Ребекку, но та не обращала на него внимания: для неё он умер уже давно. Один её взгляд, одно её слово, любой намёк, что он был прощён, — как бы это облегчило его участь.

А она изменилась с их последней встречи. Длинные волосы больше не лились по плечам дружным водопадом, а прилипли к тонкой шее. От щёк не осталось и следа, руки покрывал узор из тонких вен. Но больше всего, конечно, изменились глаза: в них совсем не осталось былого света.

Один из белых масок положил тяжёлую руку на плечо Финна, и того пробил холодный пот. Слоун повернул к нему голову и показал язык, будто дразня.

— Не того, — прогремел голос Приста. Наблюдатель сделал шаг к Ролланду.

— Не делай этого, отец! — прохрипела Ребекка. Последнее слово оставило у неё во рту неприятный привкус, как после кляпа. — Будь милосерден!

— Милосерден… — повторил Прист тихо. Сейчас он будет милосерден, а люди всё равно будут его бояться. Или, что ещё хуже, сочтут это за слабость.

— В память о моей матери, — Ребекка зарыдала.

Она вспомнила их с Пристом разговор за пару месяцев до чистки.

— В новом мире не будет места больным и слабым, Ребекка, — сказал тогда премьер-министр. — Ваша мать будет Вами гордиться, — его голос не дрогнул.

Пятнадцатилетняя девочка заплакала, и мужчина прижал её к себе, скривив губы. Он ненавидел её всем сердцем. Она была лишь ошибкой, случайностью, нелепым просчётом, но тайна должна была оставаться тайной, и Прист сдержал слово, данное её матери.

— О женщине, которая шантажом и угрозами выбила дочурке место за стенами бункера? Одно слово которой могло разрушить светлое будущее всего человечества? — Прист болезненно рассмеялся. — В память о ней я мог бы только убить тебя на месте, но такого удовольствия я ни тебе, ни ей не доставлю. Сначала я уничтожу тебя изнутри.

Несколько людей из зала в ужасе посмотрели на своего лидера, но никто не осмелился раскрыть рот. В толпе не так сложно потерять человеческий облик. Эмма поняла, что её план был провален: этих людей послушными делало кое-что пострашнее компонента Ролланда.

Ролланда выволокли на середину эшафота и подняли на пьедестал. Прикосновение петли было сухим, как рука старика. Сейчас он уснёт. Сейчас всё закончится. Он смотрел на потолок, чтобы не встретиться взглядом с Ребеккой: этого не выдержал бы ни он, ни она. У них так и не случилось того прощального разговора, без которого жизнь становится похожей на бесконечный бег по кругу, десятому кругу ада.

Прист поднял руку, чтобы дать команду, и тут Ребекка потеряла последние крохи самообладания. Она вскочила и толкнула стоявшего рядом наблюдателя на удивление сильно: тот неуклюже упал на пол, как одноногий оловянный солдатик. У неё не было определённого плана: она просто побежала через ряды наблюдателей, притягивая к себе все взоры. Премьер-министр наблюдал за этим с пугавшей улыбкой.

Кей, сидевший рядом с Финном, посмотрел сквозь образовавшуюся суматоху на часы, возвышавшиеся над дверью, и поник. Его окатило волной безнадёжности.

Когда до Гарри остались считанные метры, Прист махнул рукой, и воздух в панике покинул лёгкие Ребекки, испугавшись резкого удара в живот от человека в маске. В то же мгновение Ролланд почувствовал невесомость, а потом в глазах у него потемнело, — он пока оставался в сознании и всё слышал. Слышал то, чего никогда не хотел бы слышать. Крики, звучавшие будто из ада и пронизывавшие до костей.

Ребекку тащили по полу всё дальше от виселицы, а она не переставала вопить до боли в горле. Казалось, что стёкла дрожали и вот-вот должны были лопнуть.

Перед глазами Гарри хороводом проносились тёплые воспоминания, отчего становилось ещё больнее. Он будто сидел в кинотеатре, а пульт проектора держала сама смерть. Пытка это была или желание облегчить его участь, он понять не успел.

Главные двери зала распахнулись, и за ними показалась жёлтая толпа с перекошенными от злости лицами и автоматами в руках вперемешку с дикими повстанцами, чья кожа, казалось, за долгие годы игр в прятки успела покрыться слоем пыли. Перед этим разношёрстным отрядом стоял гордый Ньюмен, уставший и довольный. Он обвёл горящим взглядом собравшихся, но вид повисших тел быстро стёр радость с его лица.

Прист молча повернул голову, как будто заранее знал, что так всё и произойдет, и сказал только равнодушное:

— Избавьтесь от них привычным способом: верёвок на всех не хватит.

После этого началась пальба, а за ней явились хаос и паника. Толпа ожила и понеслась к заднему выходу, топча всех и вся на своём пути. Ребекка получила чьим-то ботинком по лицу и потеряла сознание, не успев понять, что только что произошло.

Рабочие не успевали зайти в зал и валились замертво прямо на пороге, но их число не уменьшалось. Премьер-министр даже не подумал спрятаться или бежать: сегодня он умирать не планировал.

Через какое-то время люди в масках начали падать, как мишени в тире. Зал постепенно заполнялся жёлтыми людьми. Казалось, что план покойного Брина вот-вот должен был завершиться успехом.

Висельников под градом пуль снял сам Ньюмен, пренебрегая здравым смыслом. Ролланд ещё дышал, и Кей помог председателю дотащить его до выхода. Тело Брина тащил на плечах Финн. По-прежнему пребывавший в четвертом измерении Слоун в развалку поплёлся за ними, даже не пригнувшись от выстрелов.

Прист наблюдал за их передвижением с безучастностью: казалось, даже пули боялись приближаться к нему — на нём не было и царапины. Борис в первую же минуту в ужасе забился в угол, стоная и сплёвывая кровь: шальная пуля пробила ему лёгкое. В тот момент он пожалел о своём выборе. В тот момент он пожалел, что вообще раскрыл рот, — мог бы сейчас сидеть в лаборатории в окружении склянок и химикатов. Прист не обращал на его стоны ни капли внимания.

Когда Ньюмен с компанией подошли к выходу, Ролланд открыл глаза и громко выдохнул. Живость его взгляда осталась на том свете, куда он уже шагнул одной ногой. Гарри хватило пары секунд, чтобы оценить происходившее, он сразу начал искать Ребекку, которой нигде не было видно. На трупы, украшавшие весь пол, ему было плевать.

Через бесконечные десять минут криков и толкотни Прист остался один против толпы: вся его охрана лежала бездыханная и бездвижная, только луж крови вокруг их тел не было, как будто это были и не люди вовсе. В противоположном углу прижались друг к другу зрители, которые с утра шли на шоу, а в полдень попали на бойню. Бойню №129.

Привычного спокойствия премьер-министр не потерял. Казалось, он был даже спокойнее, чем обычно.

Ньюмен вышел вперёд:

— Не сопротивляйтесь, мистер Прист, Ваше время вышло, — он держался за плечо, из которого сочилась кровь, но это не мешало ему улыбаться.

— Рад видеть Вас таким довольным, мистер Ньюмен, — ответил премьер холодно, — но вынужден Вас разочаровать: моё время только начинается.

Рабочие, в чьих головах ещё бурлила каша из недавних открытий, как маленькие дети, следили за этим диалогом и не понимали ни слова. Научить зажимать курок гораздо легче, чем научить мыслить критически.

— Рекомендую Вам опустить оружие, Ньюмен, и приказать Вашей армии (на этом слове он усмехнулся: это сборище больше походило на пацанов с палками в качестве оружий) сделать то же самое, — теперь Прист откровенно улыбался.

— Вы правда считаете, что эти люди опустят оружие после того, что Вы с ними сделали? — Ньюмен начинал паниковать: уверенность Приста пугала его.

Премьер-министр медленно поднялся на своём месте, и два десятка дул проводили его взглядом. Он принял серьёзный вид.

— Опустите оружие, — приказал Прист уже совсем другим тоном и поднял руку.

В первую секунду ничего не произошло, а потом рабочие один за другим начали послушно опускать руки и выстраиваться в шеренгу, отделяя горожан от бунтарей. Жёлтая линия рассекла зал, и Ньюмен остался один посреди поля боя, открыв рот от удивления. Рабочие выглядели ещё более потерянными.

— Что вы делаете, безумцы? — проскрипел бывший председатель совета безопасности сквозь зубы. — Вы не ту сторону выбрали, нелюди!

Ответом послужило молчание.

Финн в этот момент начал движение к выходу. Ситуация перевернулась слишком быстро и абсолютно неожиданно. У него ещё был шанс спасти свою жизнь.

— Идти или сражаться дальше, решать вам, — продолжил Прист, повернувшись к Ролланду. Ньюмен перестал представлять для него малейший интерес. — На сегодня достаточно пролитой крови.

— Я не пойду никуда без Ребекки, — сказал полушёпотом Гарри, но каждое его слово достигло адресата. После долгих поисков он наконец увидел тело Ребекки за спинами рабочих, и что-то внутри него убеждало его, что она всё ещё была жива.

— Тогда оставайтесь, Ролланд, смерть не против дать Вам реванш.

Загорелый бородатый мужчина со шрамом через всё лицо неслышно подошёл к Ролланду сзади и отточенным ударом в шею прекратил подачу воздуха в его мозг. У Гарри подкосились колени, и последним, что он увидел, было лицо Ребекки, которая только что пришла в себя.

— Мы уходим, — сказал шрам, по какой-то причине не сомневавшийся в обещаниях Приста.

— Но Ганс… — Ньюмен был раздавлен.

Шрам только покачал головой. Принять этот бой было бы самоубийством.

Отряд, от которого осталось жалкое зрелище, медленно покинул зал. Ролланда небрежно волокли двое повстанцев, а тело Брина взвалил на плечи Ньюмен, в котором откуда-то взялись силы. От помощи он отказался.

У Ребекки не осталось сил кричать: она беззвучно рыдала, смотря им вслед, и вздрагивала всем телом. Прист наслаждался этим зрелищем. Он своего добился.

Всё прошло ровно так, как она запланировал. Завязка, кульминация, развязка — чётко по его сценарию. Только один сюжетный поворот мог улучшить это представление, но его Прист предоставил воле случая.

Эмма вдруг схватилась за живот и застонала. Премьер-министр крикнул что-то рабочим, и двое из них подняли её ну руки. Теперь произведение было законченным.

В коридоре до путников донёсся нечеловеческий вой Эммы, у которой только что отошли воды.

Небо в тот вечер горело алым.

Три месяца спустя

Открыв глаза, Эмма увидела перед собой лысый затылок мужа. Экран на стене загорелся и показал время — 7:26.

Из детской кроватки слышалось тихое сопение.