Эпилогетика

Предисловие

В это место я попал совершенно случайно, когда проходил мимо своего сознания. Это важно: не внутри него, не им самим или как-то ещё, а именно что мимо. Я часто применяю этот способ жить и мыслить, так как он наталкивает на идеи. В коридоре сознания, справа от себя, я увидел небольшую, но от того не менее бесконечно высокую дверь. Обхватив её каменную ручку, выполненную в форме головы неведомого мне млекопитающего, я приоткрыл её, и передо мной возникло удивительно знакомое помещение.

Освещение — как будто квадратное отверстие, через которое видно светлое небо, но нельзя так назвать его наверняка; под ним, на высокой шероховатой каменной плите, сидит жук, совсем маленький, как пятнышко краски, без лапок, зато с длинными усами, и совершенно не шевелится, из-за чего я даже сначала не понял, что это жук. Пожалуй, на пятнышко краски он смахивал в большей степени. Вглядываясь в его крохотное тельце, я задумался о том, что он будет находиться здесь, в этом пространстве за дверью, до тех пор, пока величественное здание из красного кирпича, известное нам как «Стеклянный Зиккурат», не будет разрушено извне, и до этих пор всякий входящий будет видеть жука, но не всякий распознает в этом пятнышке живое существо.

Внутренние процессы этого зверя известны лишь ему одному… Но давайте пофантазируем. Откуда он получает питание? Наверное, с «неба». Как он дышит? Наверное, лёгкими (не тяжёлыми же). Но ведь он совсем как пятнышко, как песчинка, где там взяться полноценным лёгким? К тому же, ему зачем-то нужны длинные усы — тонкие, как конский волос, несравненно тоньше моего левого мизинца. Положим, эти усы — вся его связь со внешним миром, ведь, как мне известно, других органов чувств у него нет. Как у нас, людей, кроме глаз, ушей, ноздрей, языка, кожи и мозга нет больше ничего, чем мы можем познавать действительность, так же и у жука не было ничего, кроме усов.

Помещение состояло из неба и четырёх стен, каждая из стен — высокая каменная плита, а пола нет вовсе, потому что его заменяет бесконечно чёрное отверстие, уходящее в неизвестность, но чернота и неизвестность настолько густые, плотные, что на них вполне можно стоять ногами, что я и делаю. Исходя из той информации, что мы имеем на текущий момент, положим, что жук приполз именно оттуда, из неизвестности, и большая часть его жизни, а именно — миллионы, миллиарды, бесконечные бесконечности лет, что он поднимался по шершавой каменной плите наверх, прошла в полной черноте. Но когда он не так давно приполз к точке, где он увидел небо, где я его и наблюдал сейчас, тут-то он и потерял свои конечности — предположительно, жучьи лапки, и обратился просто в пятнышко краски, а связь с реальностью сохранил с помощью усов.

— Гарьет Крофорд. Шумер и Шумеры (1993)

Перво-наперво, сразу обозначу. Несмотря на отчаянные попытки злопыхателей препятствовать изданию настоящего материала путём многочисленных судебных исков, нападок со стороны прессы, многих и многих эзотерических ритуалов, за которыми мне пришлось наблюдать из окон своей обители… Вот оно, издание, у вас в руках, буквально прошло через огонь, воду и медные трубы, чтобы добраться до бумаги, этой почти сухой, целлюлозной массы. И если вы читаете эти строки, значит вы разумный читатель, читатель с высоким уровнем критического мышления и глубоким пониманием реальности, что в наши годы жизненно необходимо.

Говоря о времени. В последние годы я заметил (и читатель вместе со мной, разумеется, тоже, он ведь столь же разумен, что и я) что с полок книжных магазинов и сельских библиотек пропали почти все книги про «кабанов», «летучих мышей», «змей» — то есть книги, которые иносказательно повествуют о нашей жизни в целом, а не о каких-то её отдельных частях. Да, остались книги про сновидения, про рабство, про основы основ и дополнения дополнений. Но наше глубинное, человеческое, совсем очевидное — где?! Люди, мы за этими бесконечными деталями реально потеряли суть. А за сутью — сущность.

Мы стали жертвами того, что некоторые из нас воспринимают как вселенский ужас, как экзистенциальный, бытийный мрак, мы совершенно потерялись в глубине необжитости и вязкости, мы стали как пресловутые жуки, что ползут по совершенно плоской бетонной поверхности и всё никак не могут ожить, потому что, кроме усов, которыми нам подразумевается изучать действительность, у нас не осталось почти что ничего… И эти люди учат нас жизни! Остановитесь на секундочку, и поймите, что вышеперечисленное — хаос — было навязано нам извне.

В этой связи, одна из первоочерёдных задач меня, как автора, — это знать, на какого «кабана», на какую «летучую мышь» или «змею» ты работаешь, как эта амфибия мыслит, на какой жерди в социальной иерархии она сидит, что побуждает её вставать каждый день по утрам. И вот, уже исходя из этого неисчислимого потока, автору нужно исполнить своё истинное предназначение. Взять всю волю в кулак, и вырвать, выцепить необходимое из бесформенной гущи, которую нас заставляют называть «вселенной», переработать этот материал, истинный источник которого — сознание, в человекочитаемый вид, перекроить, сшить это сперва лишь кажущееся неустроенным лоскутное одеяло — и подать к столу обжигающе горячим блюдом, и чтобы блюдо дымилось от жара.

Не дайте себя обмануть. Безусловно всё проверяйте, ищите истины, ведь стоит один раз довериться, уснуть — как снова обратишься в пресловутого жука за дверью сознания.

— Вильям Гало. Древний ближневосточный контекст некоторых современных западных институтов (1996)

Опуская второстепенное, следует также упомянуть, что работа над обеими повестями, составляющими настоящее издание, велась одновременно, даже синхронно; началась эта работа в октябре 2025 года в городе Москве и шла в большей степени именно там, но с большими перерывами; хорошее продвижение в написании текста было во время июньской поездки в Коломну (недалеко от этих мест происходят основные события повести «Днимые люди»). Окончательно же обе повести были дописаны и считаны в июле 2026 в рамках поездки в город Стамбул.

В чём-то повести схожи, в чём-то различны. Книжку эту впору называть не сборником, а диптихом; читайте и решайте для себя сами, какое из произведений вам ближе.

Буква-брюква

Всё угомонится;

Как родилось из тишины,

Так в неё и обратится.

— Мурасаки Сикибу

Обратив взор к небу, не забывай смотреть под ноги.

— Русская народная поговорка

Считается, что существует некий медиум. Следует полагать, что медиум не только существует, но мы ещё и являемся его непосредственными участниками.

— Фрэнсис Бэкон

Слева — квадратненькое, впереди — фрактальное.

— Древнеегипетская загадка

Кол.

Есть вещи в жизни, которые приходится делать, потому что их нужно делать. Например, заправлять постель, несмотря на то, что её вечером вновь расправлять. Или надевать на себя одежду, которая будет сковывать движения (а без одежды, вроде бы, неприлично?). Или же писать книгу несмотря на то, что её никто не прочитает. Впрочем, это распространённое заблуждение, что книгу должен хоть кто-нибудь читать; книге достаточно всего лишь существовать, чтобы выполнять свою истинную функцию — то есть быть сгустком, эссенцией мыслечувств её создателя вне его мозга. Но это всё лирика и смещение фокуса с главного на второстепенное. Вот:

Описываемые далее события начались не иначе как в середине осени, в прошлом году. Минуту назад я сидел, а теперь хожу по комнате с жёлтыми обоями из стороны в сторону, почти что напевая: Буква… Брюква… Буква… Брюква…

Кажется, я собирался пойти в магазин. Пока иду, немного набросаю. Открываю, пишу.

Заголовок сочинения: «Буква-брюква».

Заголовок сочинения, как пишут классики (уточнить какие), не менее важен, чем его содержание. Иногда даже важнее, как в нашем случае, потому что является секретным ключом к его пониманию.

Да, пожалуй, ты прав. Из этого может выйти неплохое сочинение. А о чём оно может быть? Раз буква — наверно, про школьника. Буквы содержатся в букваре, а буквари читают школьники. Мол, придумал он новую букву и хочет убедить учительницу, что таковая существует… Но есть в этом некоторая натяжка, как будто бы сюжет сильно избит. Вроде как было что-то подобное у Драгунского, нет?

— Ну ты хотя бы попробуй.

— Хорошо, допустим…

Я бы хотел начать повествование с какого-то совершенно общего высказывания, чтобы задать сочинению настроение. Как в музыке вы исполняете первый аккорд, чтобы подружить слушателя с тональностью. Что это может быть?

Например, подведу так:

То, как вы высказываетесь о людях, многое может сказать о вас самих. Поэтому про этого школьника, кем бы он ни был, следует рассказать в хорошем ключе, чтобы обо мне читатели не подумали ничего такого плохого.

Хотя, будем честны: попытки заранее оправдать себя перед читателем наивны и неуместны, лучше обойтись без них. Хорошо, допустим, таких попыток не будет. Но всё равно, будь ты хоть трижды писатель, и так, и так столкнёшься с осуждением; причём в первую очередь не со стороны читателей — других людей, а со своим собственным. Увы, так случается почти всегда: автор со временем набирается нового жизненного опыта, меняет взгляды на жизнь, на написание текста, и вот, когда он взглянет на то, что писал какие-нибудь пару лет назад, то ужаснётся, потому что это будет ощущаться очень неловко, глупо, натянуто. Автор подумает про себя: «Как я мог такое написать? Самое главное, зачем вообще я писал так, писал об этом?» В общем, автору станет стыдно за самого себя. А человек со стороны, прочитавший тот же самый текст, вероятно, ничего такого особенного в нём не заметит; если, конечно, текст не написан из рук вон плохо. Потому что читатель не залезет в голову к автору, как бы ни старался; перед ним готовый текст, и этот готовый текст содержит мысли автора как бы в вакууме. Что написано пером — не вырубишь топором. Читатель оценивает текст невзирая на то, что думает о нём автор сразу после написания, через год, через два, через десять лет. А для автора, напротив, текст, оставаясь неизменным, эволюционирует, хотя на самом деле эволюционирует не текст, а восприятие его автором в контексте новых и новых обстоятельств. В общем, это называют рефлексией. Извините, мне показалось важным об этом прежде упомянуть. Ну вот! А ведь я обещал не оправдываться перед читателем. Опять не получилось…

Ладно, спокойно. Хватит отвлекаться. Надо начать писать что-то реально относящееся к сюжету. Хотя бы крупными мазками. А потом уж как пойдёт. Итак…

Каким же был главный герой? Кажется, я хотел что-то написать про школьника. Хорошо. Школьник был самый обычный: он имел портфель, рубашку, букет цветов для учительницы, то есть не выделялся среди прочих таких же пятисот школьников у порога школы. Достаточно будет сказать, что он обладал атрибутами. С этого самого порога какие-то взрослые тёти о чём-то говорили, хотя все эти пустые слова не отложатся в памяти школьника, а потому — зачем они это делали? Чтобы просто говорить? Говорили бы у себя дома. Но ведь мне известно, что дома они у себя всегда молчали, а говорить начинали только ступив на территорию школы. Такой вот парадокс. Или же сознательное решение этих милых женщин. Одна тётя, что стояла по правую сторону, выглядела совсем несуразно: зачем-то сделала пёстрый татуаж бровей, совершенно ей неподходящий. Возможно, она подумала, что какой-нибудь первоклашка в неё влюбится, увидев её татуированные брови, и она наконец в пятьдесят лет выйдет замуж. Что ж, думал школьник, напрасно она это с собой сотворила; школьники не женятся, разве что цыганята. Но цыганята в школу не ходят, они бегают по грязи с другими цыганятами с палкой в руках за местными ободранными котами. А потом, конечно, женятся. Но и те — не на пятидесятилетних тётях, а на сверстницах, да ещё и часто не по своей воле.

Конечно, школьника посещали и другие мысли, в основном онтологического характера: где в данный момент находится его сознание, что им движет, почему он не помнит, как рождался, а если и помнит, то не когнитивное ли это искажение? Ещё, конечно, его мучило, почему небо серое, а не синее, хотя дождь не идёт. И почему про это серое небо некоторые взрослые говорят: «хмурое»? У неба ведь нет бровей, чтобы хмуриться. Школьник нахмурился, как будто это дало бы ему ответ на его вопрос, но подул ветер и стало прохладно. Ветер уносит мысли из головы. Мысли, ветер. Хмурое небо. Серое.

Посторонние звуки окружали школьника таким образом, что нельзя было наверняка сказать, где находится их источник. Конечно, люди, говорящие в микрофон, находились перед ним — спереди, но микрофон, в свою очередь, передавал звук по проводам, а где эти провода подключались к динамикам — никто не знал. Они ведь могли быть где угодно, а посмотреть не представлялось возможности, потому что не было видно. Зато хорошо были видны затылки других первоклашек, их родителей, а ещё вывеску над порогом школы, да и саму школу вполне было видно.

Школьник подумал: почему его портфель такой гружёный? Что в нём такого тяжёлого, неужели это учебники? Он не очень слушал, что тётенька с татуированными бровями говорила в микрофон, да и не слышал — микрофон не работал, но никто из её коллег не смел ей об этом сказать, чтобы не перебить, потому что тётенька была директрисой, и, разумеется, каждая из сотрудниц хотела выслужиться перед ней, а потому перебивать было некстати. Школьник это понимал, поэтому незаметно скрылся в толпе других школьников и решил всё-таки посмотреть, что лежит в его портфеле и нагружает его спину.

Снял тяжесть с себя. Открыл. Там лежали керамические кирпичи. Здесь читателя можно повести по двум тропинкам: по комической (превратить повествование в фарс, почти анекдот) или реалистической (обосновать ситуацию в рамках разумного). Положим, автор пошёл второй дорогой. Почему у школьника портфель может быть набит кирпичами? Потому что мать школьника занималась печным делом, делала заготовки дома, а потом приносила на работу. Господи, подумал школьник, неужели моя мама перепутала портфели? Далее мысли школьника от первого лица. Так что же она тогда понесла на работу? Букварь? Да это же кошмар какой-то! А если её уволят? Или того хуже — директор на работе отправит её на мясокомбинат в качестве сырья? Нет уж, так дело не пойдёт. И что же, теперь с линейки бежать к маме на работу? С портфелем кирпичей? Но я же совсем маленький, я не добегу. Да и где мамина работа, помню смутно. Да, кажется, я бывал там однажды. Там пахло очень печкой, а ещё там было очень тепло, как в Сочи.

Знаете, ситуация, которая возникла с моим персонажем — школьником — на самом деле довольно тесно переплетена с моей собственной жизнью. Я вот думаю: наверно, всё сочинение можно построить на том, что пересекается с моей жизнью, но не всегда очевидным образом. Так вот, однажды в детстве, возвращаясь домой из школы, когда я был то ли в первом, то ли во втором классе, я обнаружил, что не взял с собой ключи от дома, а потому не смог бы туда попасть, потому что там никого не было. И я действительно прошагал через весь район, благо, я знал, где работала моя мама, и я к ней пришёл, заплаканный, и она дала мне свою связку ключей, чтобы я смог попасть в квартиру. На самом деле, довольно тёплое воспоминание; как думаете, следует ли моему герою поступить таким же образом, раз уж я сам так поступал в своё время?

— Даже не знаю. В этом будет ещё большая натяжка, чем в самом изначальном синопсисе, что, мол, этот школьник придумал букву-брюкву.

— Ну да, да. Значит надо его каким-то образом убедить в том, что ему идти к матери на работу не следует, иначе сочинение не получит должного развития.

— Эй, мальчик! Да, именно ты.

Кто это сказал? Мне вдруг послышалось, что меня кто-то позвал, но источник звука я определить не мог. Как будто со мной говорил воздух.

— Это не воздух, это автор этого сочинения. Слушай, мальчик, у меня к тебе есть одно дело.

Какое такое дело? Какого ещё сочинения?

— Ах, да… Сейчас объясню. Ты — школьник, герой моего сочинения, которое я пишу. У тебя есть портфель, цветы и все прочие атрибуты школьника. Я их описал немного ранее. Так вот, я думаю о том, как тебе следует дальше поступить, чтобы сочинение стало интереснее, чтобы оно ставило вопросы с подвывертом, так скажем…

А я сам не могу решить, по-твоему, как мне поступить?

— Нет, не можешь, потому что за каждое твоё действие, слово, да даже за твой характер ответственен один лишь я.

Ничего себе! Зачем же ты меня создал и не дал мне свободу воли? Я что, выходит, навеки заточён в теле этого школьника, стоящего на линейке?

— Пожалуй, ты действительно как-то жесток к нему.

— Но он же мой персонаж, это нормально, когда автор решает за персонажа?

А это кто такой?

— Где?

Ну, я же вижу, что здесь две чередующиеся прямые речи, как в диалоге. А раз у меня нет длинного тире перед моими словами, значит к нам присоединился кто-то третий.

— А, ты про это. Это я просто разговариваю сам с собой. Точнее сказать, рассуждаю о судьбе настоящего произведения, но в форме диалога; мне почему-то психологически более комфортно рассуждать именно представляя себе некоего оппонента.

То есть самого себя? А я тогда кто?

— Ты — персонаж.

Но я же могу быть и оппонентом.

— Только если мне этого захочется. Я автор, а не ты.

Всё-таки как-то это обидно. Ты ведь давно сам уже не школьник, ты университет закончил. Тебе не надо на линейках стоять и слушать какие-то непонятные слова, сказанные тётками в микрофон. А я, по твоей же вине, стою тут и слушаю их!

— Видишь, я тебе прописал некий внутренний конфликт. Что вот, мол, ты школьник, причём обрати внимание, что разумный не по годам и очень… осознанный, что ли, и ты возмущён обстоятельствами, в которых ты оказался, то бишь — линейкой.

Но почему я этими обстоятельствами возмущён? Вот, мои сверстники стоят себе нормально, им даже, кажется, весело.

— Им весело, потому что они не такие осознанные, как ты! А ты почти что гений, понимаешь? И можно всё произведение построить именно на этом. И буква-брюква, которую я обозначил в заглавии, привязать как-нибудь к твоей гениальности.

— Да, точняк! Типа, буква-брюква действительно существует, а все остальные об этом не знают, а ты знаешь, и это действительно по сюжету произведения настоящая буква, просто тебе никто не верит, потому что окружающие тебя люди не воспринимают тебя всерьёз.

— Потому что ты школьник.

Хорошо, допустим. Мне сейчас что делать?

— Ну ты постой пока здесь, как остальные школьники. Должно же в тебе быть что-то человеческое. Потерпи немного. Я сейчас постараюсь написать, что было дальше, чтобы эта линейка поскорее завершилась. Но не прям моментально, а через некоторое время, чтобы был хоть какой-то ритм в произведении.

Хорошо. Итак, тянулось время, я решил не идти к матери на работу, а просто выложил керамические кирпичи из рюкзака на асфальт, чтобы они меня не обременяли. Кто их возьмёт-то? Они тяжёлые. Потом отдам, как всё закончится. Линейка всё продолжалась и продолжалась, высказался каждый из присутствующих взрослых на пороге школы. Играли какие-то дешёвые фанфары. Потом нас всех, первоклассников, развели по классам, чтобы мы там познакомились со своими учителями.

Тогда я впервые увидел коридоры школы: старые, облезлые, длинные, как крокодил. Но я совсем не испугался, потому что дома у меня коридор был ничем не лучше, даже напротив. Интересно, как относились к этим коридорам мои соплеменники, с которыми мне учиться следующие одиннадцать лет? Интересно, они уже осознают этот временной период? А я? Для меня он значит что-то большее, чем просто какая-то цифра? Да, одиннадцать — это число, а не цифра, но я ведь только иду в первый класс, поэтому я этого ещё не знаю. Этому меня должна научить учительница, кстати, вот и она.

Учительница была жирная, морщинистая, лицо у неё было очень потное, потому что потоотделение у неё было особенно сильное, особенно на лице, а леопардовое платье ей было явно не по размеру, а на своих абсурдно высоких каблуках она смотрелась чрезвычайно комично. Я ещё подумал тогда: «И чему меня эта, несомненно, ботеровская, наделённая античной корпулентностью, рубенсовской фактурностью и барочной избыточностью, suidae‑подобная, монументальная мадам собралась учить?» Было ясно, что ей лет сорок пять, и большую часть жизни она тяжело трудилась, может быть даже на заводе или на панели. В руках у неё был мятый листочек со списком класса, наполовину состоящего из детей мигрантов с непроизносимыми тройными и четверными именами (а-ля Назиров Сандахрор Нордибен Угли). Она внимательно проследила, чтобы нас в класс зашло ровно столько, сколько значилось в её списке. Каждого на входе она гладила своей сухой рукой по голове, чтобы не сбиться со счёта. Итак, я вошёл последний, двадцать девятый. Все уже почти что расселись по своим местам. А куда же садиться мне? Огляделся. Вот, в левом ряду, что у окна, последняя парта совершенно свободна. Я прошёл мимо одноклассников и сел на оставшееся место. У всех были соседи по парте, а моим соседом было пластиковое окошко, открытое на проветривание, из-за чего на меня слегка дул осенний ветерок.

На деревянной парте были рисунки, выполненные шариковой ручкой. Я попробовал растереть ручку пальцем, и чернила полностью переместились на него; тогда я потёр его ещё раз об парту, и чернильный след сполз обратно на парту. Мне показалось, что происходящее физически нереалистично, но то, что произошло далее, пошатнуло мою веру в природу реализма мира, в котором я обитаю. Впрочем, это ведь не настолько нереально, как, скажем, если бы чернильное пятно обратилось в бабочку и вылетело в окно?

Толстуха говорила какие-то слова, которые я пропускал мимо ушей. Даже так: каждое её слово влетало в моё правое ухо, проходило сквозь ушные каналы мимо мозга, не соприкасаясь с ним, затем выходило из левого и вылетало прямиком в открытое окно, где падало на землю от своей тяжести, и из этих слов под окном образовывалась вязкая кучка. Слова, слепленные вместе в кучу, превращались в некое повествование, которое, к моему счастью, я совершенно пропускал мимо ушей. Стоп. Пару предложений назад слова-таки проходили сквозь уши, а теперь — мимо? Ах, это были разные слова! Тогда ладно. Но дела это не меняет: зачем мне забивать свою голову какими-то глупостями? Пускай глупости слушают мои одноклассники. А я, пожалуй, буду наслаждаться осенью за окном.

Я не знаю, сколько прошло времени, потому что почти не ориентируюсь в нём. И у меня нет часов. Положим, прошло от сорока минут до нескольких дней. Я взглянул на цветы. Они завяли, лепестки с них опали. Значит, пару-то дней точно прошло. Значит, сегодня уже не первое сентября, и я нахожусь на одном из уроков в течение первой недели учёбы. Положим, сегодня четвёртое или пятое сентября, и сейчас в классе проходит урок… м-м… положим, чтения. Я прислушался. Учительница действительно что-то говорила.

— Итак, дети, — начала она, — кто какие буквы знает?

Некоторые мои одноклассники подняли руку. Кто-то поднял сразу две руки (это, по всей видимости, должно было значить, что он знает сразу две буквы). Вот, они назвали какие-то буквы. Потом руку поднял я.

— Говори, — разрешающе показала она на меня рукой.

— Марья Ивановна, — предположил я касательно её имени, — я знаю букву-брюкву.

— Вовочка, — предположила она о моём имени, и не угадала, — ты, наверное, шутишь. Нет никакой буквы-брюквы.

— Марья Ивановна, в самом деле, я, несмотря на возраст, превышаю вас в интеллектуальном развитии вдвое, а то и втрое. Более того, я скажу, что я состою в некотором родстве с автором этого произведения, так вот, он мне пару дней назад (или около того) сообщил, что версия вселенной, в которой мы пребываем, содержит в себе букву-брюкву как быль. Она в самом деле есть, вы не подумайте, что я вру.

— Вовочка! — взвизгнула она (и почему она вообще меня так называет, купчиха кустодиевская?). — Ты слишком много умничаешь. Сядь, пожалуйста, и слушай меня. Я — учительница, я получила профессиональное педагогическое образование, и мне плевать, в каком родстве ты состоишь с автором этого произведения. Ты — ребёнок, только вышедший из детского сада. Какое право ты имеешь со мной спорить о том, какие буквы есть, а каких нет? Какой стыд! Ты только пару дней в школе, а уже начал хулиганить.

Она отчитывала меня, как маленького. Впрочем, я действительно был маленьким, тем более по сравнению с ней. И аргументы её звучали убедительно, тем более для неразумных одноклассников, которые уставились на меня с недоверием. Конечно, тупицы. Учительницу-то вы будете охотнее слушать, чем своего сверстника, даже если он и правее. А я-то знаю, что я правее. Так ведь, автор?

— Конечно, ты прав. Твоя правота и её неправота — это как раз часть реализации моей задумки. Подобные конфликты добавляют повествованию жизни и двигают сюжет; первый акт всё-таки. Нужно строить фундамент арки вас обоих. Только здесь надо решить, ты её к концу убедишь или нет? А если убедишь, то как? Дай я пока подумаю, а ты позанимайся чем-нибудь…

Я сидел пару часов и ничего не испытывал, потому что был заточён в черноте документа. Ощущения не из приятных, напоминают мне пребывание в теле слепого земляного червяка. Итак, мой автор вернулся к произведению, и в этот раз, под вечер, его название ему показалось несколько странным, а до этого казалось вполне логичным. Ну, это так, к слову. А я сидел на уроке и учил буквы. Выяснилось, что люди вокруг думают, что букв в русском алфавите тридцать три, а не тридцать четыре, и буквально все, в том числе учительница, убеждены, что после буквы «Б» идёт буква «В», а не «буква-брюква»; для меня, носителя истины, это казалось уморительным. Таким образом, я очутился в ситуации, когда мне нужно повторять за всеми — то есть говорить неправду — чтобы не сойти за дурака. Так прошёл урок.

На перемене ко мне подошёл одноклассник, кажется, его звали Дима Дмитриев. Он подошёл ко мне, ковыряясь в носу, и спросил:

— А почему ты в начале урока пытался убедить учительницу, что существует некая буква-брюква?

— Потому что она действительно существует, — отвечал я, закатив глаза. — Она идёт сразу после буквы «Б», но все вокруг старательно меня убеждают, будто её не бывает.

— Кто — все? — спросил Дима.

— Ну как же… Ладно, может, я преувеличил. Марья Ивановна меня в этом убеждала, ты и сам видел. Я склоняюсь к тому, что и ты, и прочие мои одноклассники считают аналогично.

— Что ж, — почесал затылок Дима, — я всего лишь первоклассник, у меня ещё не сложилось какое-то устойчивое мнение насчёт того, есть какая-то там буква или нет. У меня ведь мозг как пластилин в этом возрасте. Можно слепить из него всё что хочешь.

— Ты о чём? — заинтересовался я.

— А разве ты не понимаешь? Если твои доводы будут достаточно убедительными или ты будешь достаточно красноречив (что, в сущности, одно и то же, просто не все люди это понимают!), может, я и поверю в существование этой буквы-брюквы. И одноклассники тоже поверят. Просто сейчас авторитет жирной учительницы явно перевешивает авторитет умничающего первоклассника. У неё образование есть педагогическое, всё такое.

— Это ты верно подметил. Но авторитет автора произведения ведь должен быть ещё выше?

— Да, но… Автор ведь не имеет материального воплощения в нашем мире. Он ведь может наблюдать за нами только со стороны. Можно вообще сказать, что его не существует, и оказаться недалеко от истины.

— Как это — не существует?! А кто же тогда пишет твои слова?

— Ну… Например, я сам. Я сам по своей воле произношу свои слова и вписываю их таким образом в текст произведения.

— Ну да, как же. Ещё бы первоклассник умел так порядочно разговаривать. Да был бы ты настоящим первоклашкой, ты и двух слов связать бы не мог!

— А вот и мог бы! — перечил мне Дима. — И тем паче могу.

— «Тем паче»? — усмехнулся я. — Ну, в самом деле, какой первоклассник станет использовать в своей речи «тем паче»? Дореволюционный?

— А в каком, по-твоему, времени происходит наше произведение? — спросил меня Дима.

— Что ж, я не помню, чтобы были какие-то явные намёки на время повествования… Положим, наша реальность современна.

— Звучит логично. В таком случае, соглашусь, странно, что я употребил «тем паче» в своей речи. Первоклассники так не говорят.

Прозвенел звонок на урок. Мы с Димой зашли обратно в класс. Остальные ребята тоже зашли, но как-то искусственно, неестественно. Топорно. Будто бы притворно. Наверное, их характеры просто не были прописаны. Как будто кроме меня, Димы и Марьи Ивановны особенно никого и нет. Я подумал, может, попробовать самому их описать, пока автор отошёл по делам, вдруг у меня получится? А вы как считаете, читатель? Давайте я попробую, а вы потом мне скажете, как у меня получилось. Допустим, одну из моих одноклассниц звали Лиза Смертянец. Это как бы будет аллюзия на реальную одноклассницу автора из его школьных лет, с очень созвучной фамилией. Когда он вернётся, думаю, он оценит остроумие.

Итак, Лиза Смертянец. Пускай она имеет вытянутое лицо, чёрные волосы, манеру разговаривать на всякие глупые темы, отвлекая всех от урока. Пускай она постоянно упоминает то, что любит ездить с родителями на дачу, даже если её об этом не просили. Она худая и любит животных, а на переменках играется в планшет. Вытянутое лицо, как будто доброе. Также отмечу, что занималась Лиза гимнастикой и танцами, как и многие девочки в первом классе, потому что туда их записывали их матери. Однако то, о чём никто не догадывался, так это то, что она была самой настоящей кровожадной убийцей. Она убивала каждый вечер: после школы караулила какого-нибудь дяденьку, бросалась на него с длинным кухонным ножом со спины и резала. Вот такая она была. У неё были две косички и юбка чуть ниже колена, на которой иногда можно было увидеть запечённые капельки крови. Жизнь Лизы Смертянец состояла наполовину из убийств, наполовину из школьных будней, что странно. Училась она неплохо, не хуже, чем убивала. Самое удивительное, что её никто не подозревал, хотя оно и было понятно: разве в череде убийств будет кто-то обращать внимание на девочку-первоклассницу?

Предположим, она была красивая, по крайней мере моему персонажу, имя которого до сих пор достоверно неизвестно, она нравилась. А Диме? Что ж, Диме я придумаю другую одноклассницу. Я у него спросил:

— Дима, я тут решил придумать нам одноклассников и одноклассниц, пока автор произведения отошёл по делам. Я себе уже придумал подружку — Лизу Смертянец, самый что ни на есть мой типаж. Думаю, ты б тоже хотел себе какую-нибудь подругу. Какую ты хочешь?

— Подругу? — задумался он. — Ну я даже не знаю… Конечно, я бы хотел себе читающую девочку, и ещё чтобы у неё было круглое лицо, но не толстое. И, наверно, пускай она носит колготки.

— Хорошо. А имя?

— Придумай сам. Мне, в принципе, не принципиально.

— Тогда её будут звать Аня Андросимова — аллюзия на бывшую однокурсницу автора. Пойдёт?

— В принципе, да…

— Пожалуйста. Вот она, перед тобой стоит.

Аня подошла к нам с Димой, поправляя волосы. Получилась самая обычная, на мой взгляд, девочка. Я даже не дал ей никаких ярких отличительных черт, типа того, чтобы она кого-то убивала. Она занималась вышиванием.

— Привет, мальчики, — поздоровалась она с нами. — Меня Аня зовут, а вас как?

— Привет, Аня, а меня Дима зовут, — робко сказал Дима.

— А я ещё пока не знаю, как меня зовут, — отвечал я, — но толстожопая учительница называет меня Вовочка. Так как автор пока не придумал ничего умнее, думаю, Аня, можешь называть меня так.

— Хорошо, Вовочка, — ответила она. — А не ты ли тот мальчик, который ругался с учительницей насчёт существования буквы-брюквы?

— Да, — подтверждающе кивнул я, — потому что эта буква действительно существует.

— Я вернулся, — послышался голос откуда-то ниоткуда. — А это кто такие?

— О, привет снова. Знакомься: это Аня, а вон там, в толпе одноклассников, с кухонным ножом в руках — это Лиза.

— Постой. Я не помню, чтобы про них писал. Неужели ты сам их придумал?

— Да, извини, если поступил нехорошо, — начал я было оправдываться перед автором, — просто мне было скучно с одним лишь Димой. Поэтому я придумал нам с ним подружек, для себя эмоциональную убийцу Лизу Смертянец, а ему — спокойную вышивательницу Аню Андросимову.

— Очень знакомые имена… У меня в начальной школе и в университете подобным образом звали девочек. Интересно, где они теперь?

— Да, я в курсе. Поэтому я решил ввести их в повествование именно с такими именами, с расчётом на то, что ты оценишь отсылку на свою жизнь.

— Пожалуй. Но знаешь, придумать персонажа — это одно, а решить, какую роль он сыграет в сюжете — это же совсем другое дело. Сейчас мне Лиза и Аня кажутся какими-то невзрачными, что ли. Да, у каждой из них есть «изюминка», но этого не вполне достаточно; чеховское ружьё должно выстрелить. Скажем, раз Лиза убийца, пускай она к концу произведения кого-нибудь убьёт.

— Хоть бы не меня! — взмолился Дима. — Это будет очень жалкая смерть, помереть от руки первоклассницы!

— Я бы тоже этого не хотел, — заметил главный герой. — Кстати, когда ты придумаешь мне имя?

— Твою мать! Я совсем забыл, что тебя надо как-то назвать. А то — школьник, школьник. Главный герой. Ну, пускай тебя будут звать Давид Ильич Цукерман.

— Ни хрена себе! — заявил Давид. — С каких это пор я стал ортодоксальным еврейским мальчиком?

— С тех, — посмеивался автор, — что это довольно забавно. Я не давал тебе никаких еврейских черт, а у тебя такое характерное еврейское имя. И ты ещё с таким именем будешь с учительницей ругаться.

— Давид, Дима, Аня! — перебила нас Марья Ивановна. — А ну прекратите болтать, урок уже как две минуты начался!

Мне не очень понравилось имя Давид, но я с ним быстро смирился. Как будто у меня был выбор. Начался урок чтения. Учительница решила, что раз мы уже на прошлом занятии разобрали все существующие буквы, то мы можем уже начать читать. Дура наивная: с какой, по её мнению, скоростью читают первоклассники? Тем более знакомые с буквами лишь пару дней.

Замечание №1. Один день из жизни безликого одноклассника

Безликий одноклассник буквально не имел лица, также мозга и много чего ещё. Тем не менее, у него была живая мама, бабушка, а ещё был живой папа, который пил живое пиво и за плохие оценки вполне себе живо хлестал его ремнём по его безликой попе, отчего одноклассник изо дня в день был крайне огорчён и обеспокоен за свою жизнь.

Каждое утро безликий одноклассник вставал около шести утра. Заправлял постель, делал зарядку под песню Высоцкого (каждый раз разную, причём никогда это не была «Утренняя гимнастика», обычно это были неизвестно кем и когда записанные на магнитофон матерные частушки, лишь отдалённо напоминающие песни Высоцкого). Затем шёл чистить отсутствующие на лице, как и само лицо, зубы, и шёл пить чай. На кухне, конечно, уже сидели мама и папа и недоумевали: зачем родили такого бестолкового ребёнка.

— Ну ты сам подумай, какая от этого сына польза? — возмущалась мама.

— Ну, почему обязательно польза? — отвечал папа, философски посасывая трубку. — Какая, например, польза от этой картины на стене?

— От этой картины очень большая польза!

Мама встала со стула и подошла к картине. На картине был очень живописно изображён армянский коньяк. Мама протянула руку внутрь картины, будто в портал, и вытащила из неё эту бутылку, теперь уже почти не отличимую от настоящей. Отец сразу улыбнулся, откинулся на спинку стула и стал быстро потирать руки в предвкушении. Утро задавалось доброе.

Безликий одноклассник закончил с завтраком, оделся в искусственную одежду и пошёл в школу. По дороге он выбросил мусор в мусоропровод, поиграл с кошкой (кстати, замечали? намного логичнее было бы писать «кошкЕй», а не «кошкОй»), побегал от собачки, извазюкал в чём-то искусственный портфель. Пришёл в школу за полчаса до первого урока, ровно так же, как и все остальные безликие одноклассники.

Все уроки безликий одноклассник отсидел прилежно. Задания учительницы он выполнял, хотя и с ошибками, но выполнял, проявлял интерес к учёбе и труду. Иногда он отвлекался и начинал считать ворон, но потом вновь переводил внимание на учительницу.

После третьего урока — на большой перемене — безликий одноклассник шёл в столовую. Если удавалось пробиться сквозь очередь, он брал себе комплексный обед (на тот момент ≈ 345 ₽) из четырёх блюд.

Потом он посещал ещё какое-то количество уроков, каждый раз разное, в зависимости от расписания. После уроков немного играл вместе с другими безликими одноклассниками в обычные детские игры. И, вероятно, именно эти игры дарили однокласснику надежду на лучшую жизнь.

Потом шёл домой, где половину вечера делал уроки, а другую половину — смотрел мультфильмы по телевизору или читал книжки. Потом ложился спать, и всё повторялось. С каждым днём, возможно, поднималось его настроение и улучшалось отношение к жизни. Ему искренне хотелось в это верить.

ВОПРОСЫ К ЧИТАТЕЛЮ.

Чем «безликий» одноклассник заслужил такую участь?Почему автор резко прервал основное повествование и решил рассказать про судьбу безликого одноклассника?Какой смысл задавать вопросы читателю, если тот всё равно не будет по-настоящему отвечать на них, а просто станет читать дальше или вообще закроет книгу и никогда к ней не вернётся?

Неуд.

На одном из бессмысленных уроков Давид уснул, и ему приснился престранный сон.

Во сне к Давиду на день рождения пришли гости, его одноклассники: две девочки и три мальчика. Угощение состояло из семи кусков бисквитного торта и пяти бутылок напитка «Байкал». Одна девочка съела два куска торта и выпила полторы бутылки воды «Байкал». А один из трёх мальчиков на спор выпил всю остальную воду и сказал, что мог бы ещё. Торт ребята не доели: остался один целый кусок и один надкусанный. После угощения ребята играли во «мнения» и в «балду». День рождения прошёл интересно и весело.

Когда же почти все разошлись, к Давиду подошла Лиза Смертянец. Она вручила ему небольшой целлофановый пакетик.

— Это тебе подарок, — сказала она смущённо, — с днём рождения, — и улыбнулась, смотря Давиду в глаза.

Давид вытащил из пакетика небольшой электрический прибор из белой пластмассы.

— Что это? — спросил он.

— Это зарядка для батареек, — ответила Лиза, — я слышала, что тебе постоянно приходится покупать новые батарейки в контроллер твоей приставки… Теперь ты сможешь не покупать новые батарейки, а просто заряжать старые!

— Ты дура, что ли? — Давид хихикнул. — Это зарядное устройство для специальных батареек, аккумуляторных. Их отдельно покупать надо, они служат значительно меньше. А если сюда обычные вставить, то они взорвутся на хрен. Или чего-нибудь подобное случится.

— Прости, я не знала, — прежняя улыбка на лице Лизы быстро сменилась печалью.

— Да об этом все дети знают, — продолжал Давид, — как ты могла не знать? Есть батарейки одноразовые, а есть аккумуляторы. Они только выглядят похоже. А фактически — две большие разницы.

Пока Давид об этом говорил, Лиза уже ушла. Давиду не сразу, лишь через пару минут после её ухода, пришло осознание, что, возможно, это была не лучшая ситуация, в которой ему надо было выказывать свой ум, хотя он был и прав по формальным признакам. И ему стало очень стыдно. Проснулся Давид совершенно разбитый.

***

Не последним человеком в этой запутанной истории был местный дворник — дед Нахим, или, как его называли ребята по-простому — Нахимыч. Родом из Эфиопии, негроидной расы, старик был любимцем детворы за свой добрый характер. Вечерами, когда он кончал с работой — подметанием улиц — он бросал метлу, снимал фартук, садился на лавочку, и тут же его обступали ребята, и тогда Нахимыч им рассказывал заумные эфиопские сказки, какие сам знал из детства.

Дед, кроме своей врождённой способности рассказывать интересные истории детям, обладал таким метафизическим свойством, как полигенезис; заключалось оно в том, что он мог, оставаясь в сущности единым целым самим с собой, пребывать в нескольких независимых реальностях одновременно, таким образом сшивая их в единую реальность, но при всём при этом в обоих являясь единственным схожим звеном; он был как шов.

В тот момент, когда мои неразумные одноклассники и одноклассницы пытались что-нибудь прочитать в учебнике (детям были предложены тексты, в которых буквы и цифры являлись в сущности одним и тем же — так называемые арифмалогосы), Нахимыч как раз по обыкновению своему подметал под окнами школы. Тут он, разумеется, наткнулся на кучку, состоящую из слов учительницы, которые некоторое время назад выпали из моего левого уха через приоткрытое окно. Да, её гнусные слова невидимо материализовались, как-то слепились между собой и образовали консистенцию, которая, в свою очередь, являла своё физическое присутствие как минимум тем, что отбрасывала почти незаметную тень, а как максимум — что в эту кучку можно было вступить и ощутить это вступление неиллюзорно, что и произошло с Нахимычем.

Сначала он не понял, что произошло. Для него было в новинку наблюдать, что его метла врезается в воздух, словно в желе. Он нагнулся, коснулся этой области пространства рукой. На ощупь слова были липкие, вязкие, очень противные, как сама учительница (здесь как бы аллюзия на то, что «плохой» человек выплёвывает из себя такие же «плохие» слова, возможно, следует в дальнейшем обыграть это так, что какой-нибудь «хороший» человек по сюжету образует «хорошую» кучку, с которой Нахимыч сможет её сравнить). Кучка пахла приторно, шанелью. Нахимыч сделал недовольное лицо и медленно поднял голову. Прищурившись, увидел приоткрытое окно на этаже, где я сидел, и сразу всё понял, что привело его в ярость. Бросил метлу рядом с этой самой незримой кучкой и побежал, как мог с поправкой на свои годы, в здание.

Я сидел и ковырял в носу, шёл какой-то там урок. Уроки почти не имели для меня значения, потому что есть вещи поважнее, скажем, трясогузки или всеобъемлющая Материя. Тут в дверь кто-то постучал. Марья Ивановна прекратила писать мелом закорючки на доске (а ведь действительно, если приглядеться к этим странным символам на доске, в них ведь нет никакого, поверьте мне, никакого смысла! Это были абсолютно произвольные фигуры, не имеющие ничего общего ни с одним школьным предметом и даже ни с одним известным науке языком) и глуповатой походкой подошла к двери. Открыла. На пороге стоял Нахимыч с очень недовольным выражением лица. Оглядел весь класс, увидел открытое окошко и тут, конечно, безумно уставился в мои глаза. Медленно, напряжённо указал пальцем на меня.

— Вот он, негодяй! — вскрикнул он.

— Нахим Александрович, что произошло? — спросила удивлённая учительница. — Что натворил Давид?

— Я из-за этого семита, — отряхивался Нахимыч, — весь измазался в ваших, Марья Ивановна, словах. Вот, взгляните!

Нахимыч как бы провёл рукой по подошве своего ботинка, собрав невидимую, но очень липкую словесную консистенцию, а затем, сохраняя недовольный вид, предложил учительнице её потрогать и понюхать. В лице Нахимыча было не узнать того добродушного дворника, которым его видели ребятишки — он выглядел очень напряжённым и даже в каком-то смысле источал космический ужас, чем-то походя на всадника апокалипсиса; учительница прикоснулась своими пальцами к липкому комку и сразу изменилась в своём глупом лице. Ей он показался на ощупь чем-то навроде соплей, но совершенно невидимых. А запах от комка очень напоминал ей собственные духи. Тогда она, конечно, поняла, что к чему.

— Давид, ну-ка встань! — строго сказала мне она. Я встал.

— Марья Ивановна, ну чего сразу «Давид»?

— Не придуривайся, — отчитывала меня жируха, — вместо того, чтобы слушать урок, ты пропускал мои слова мимо ушей, и они все скапливались под окном.

— И из-за этого маленького хулигана, — поддакивал Нахимыч, — мне теперь башмаки отстирывать!

Ах, большое дело — башмаки! Мне бы теперь эти башмаки. Чёрные, блестящие, лакированные башмаки. А в тот день я терпеть их не мог, даже смотреть на них было неинтересно.

— Ну, всё было не совсем так, — отвечал я, — ваши слова всё-таки проходили сквозь мои уши, через оба уха сразу, просто они не касались мозга, а потому вылетали в окошко… Ну я ведь не специально!

Ну почему взрослые никак не могут понять простой житейской истины: если сделал что-нибудь не специально, то ты в этом не виноват! Но нет же, ругают, унижают, бьют ремнём.

— Давид, ты поступил некрасиво по отношению к нашему дворнику, — учительница жалобно взглянула в его сторону. — Всё-таки он трудится, работает не покладая рук, а ты ему такие липкие кучки устраиваешь. Ещё и урок невнимательно слушаешь.

— Марья Ивановна, я же не нарочно… Простите меня.

— Бог простит, — недовольно ворчал Нахимыч, — а ты, Давид, пойдёшь и сейчас же уберёшь за собой то, что из тебя навылетало.

— К сожалению, тебе придётся, — вздохнула учительница, протирая очки, — нужно преподать тебе урок, что, мол, если нагадил… Надо за собой убираться, да. Ты ведь, скажем, если пролил дома суп, то, разумеется, его уберёшь. А школа — твой второй дом. А я тебе, считай, что вторая мама. А Нахимыч — второй папа, как в некоторых европейских странах. Теперь у тебя всего по двое.

Тут я почувствовал, что у меня выросла вторая пара ушей, ослиных. Я за них схватился… и они тут же исчезли. А Нахимыч подошёл к парте, за которой я сидел, больно схватил меня за ухо и поволок на выход из класса под громкий смех безликих одноклассников. Не смеялись только Дима, Лиза и Аня, потому что были живыми.

Пока шли, разговорились со стариком о природе Материи: являются ли слова не более чем отвердевшими звуковыми волнами, принявшими форму чего-то наподобие льда, или же представляют из себя какую-то иную структуру? А если так, то описана ли она в современной науке, или же представляет из себя художественный вымысел? А если же вымысел, имеет ли он под собой основу, как это обычно бывает в научной фантастике? Нахимыч не понимал трудных вопросов Давида (да, пожалуй, с этого момента можно вернуться к повествованию от третьего лица, чтобы дать автору больше воздуха), но он старался. Нахимычу Материя и время нужны были лишь для регулярных приключений в иных мирах (в основном — в мире водки), а вот способы их искривления были ему мало знакомы: семь классов образования и ранняя стадия старческого слабоумия сказались на его когнитивных способностях в настоящем. Давид же интересовался свойствами пространства, его проекцией из пятимерного в четырёхмерное, а также методами управления всеми этими вещами с детства, потому что так распорядился автор. Родители почти не участвовали в его образовании, потому что рассчитывали, что Давид будет иметь все необходимые знания (а именно те, что позволят ему развивать сюжет) и так, ведь их ему даст автор. Заметим, что это некорректно с педагогической точки зрения, но с логической, в рамках художественного произведения, в котором родителям главного героя известно, что их сын является не более чем литературным персонажем — вполне.

Давид на данный момент времени, уже более сформированный, чем в самом начале, приобрёл характерные для себя черты. Он стал носить пейсы и ермолку, а его…

— Ну это совсем бред, — перебил автора Давид.

Хорошо, хорошо, Давид. Разумеется, я просто хотел пошутить. Давид приобрёл характерные для себя черты, которые я описывать не буду, чтобы сильно его не обидеть, но их можно коротко описать как семитские, что бы это ни значило. Но внешность в нём не имела большого значения, значительно важнее было то, что за работой с метлой Давид приучал себя к труду — важному умению для юноши, о котором нынче забывают, без которого он вырос бы нахлебником.

Давид стал меняться. Труд облагораживает человека, но, более того, он, будто гончарный круг, придаёт бесформенной массе уверенную, чёткую форму. Давид становился, как персонаж, более ясным.

В какой-то момент ему даже понравилось заниматься подметанием школьного двора, хотя осень выдалась очень холодная, даже в холоде здесь, на свежем воздухе, было интереснее, чем в школе. Кажется, из-за ветра, но чувствовался уже этот особенный запах зимы, в каком-то смысле запах Нового года, праздника и счастья, приятных воспоминаний. Кучей лежали у тёмно-серого бордюра, покрытого трещинами, опавшие листья, совсем сухие, розово-жёлтые, через которые в некоторых местах было видно последнюю травку и участки голой чёрной земли, в которой когда-то тогда, летом, росли цветы. В местах, где по листьям регулярно проезжали автомобили, образовывалась коричневатая кашица. Наклонилась старая осина; казалось, вот-вот да и упадёт и пришибёт кого-нибудь, но стояла устойчиво. Казалось удивительным, как ещё на ней осталось много листьев салатового оттенка, и останутся на ней они висеть, быть может, до самой настоящей зимы. Серое пасмурное небо восхищало своей красотой, своим шумом Перлина, и оно всюду просвечивало сквозь неисчисляемые фрактальные узоры голых веток.

Когда они закончили, Нахимыч положил руку на плечо Давиду и по-отечески посмотрел на него.

— Видишь, — сказал он, — как важно убираться. Посмотри, какая красота теперь вокруг.

— Вы правы, Нахим Саныч, — согласился Давид и взглянул на убранный двор.

Когда Давид вернулся в класс, к нему подступила учительница. Одноклассники, прежде безликие и безэмоциональные, смотрели на этих двоих почему-то с испугом. Училка одним только взглядом дала понять, что Давид, пока убирался на улице, пропустил достаточно много. Давид приобрёл вопросительное выражение на лице. Тогда Марья Ивановна начала объяснять, что пока его одноклассники учили новые буквы и почти что выучили весь алфавит, Давид всё это упустил, и потому ему придётся трудно в дальнейшей учёбе. Но он почему-то хитро улыбался. В его голове назревал план.

— Знаете, Марья Ивановна, — ухмыляясь произнёс Давид, — я думаю, что в учении букв я нуждаюсь едва ли… Ведь на данный момент мне известны все тридцать четыре буквы, включая ту, которой вы не знаете, а даже если знаете — то не верите.

— Ты про свою дурацкую букву-брюкву? — достала она розгу из-за спины, собираясь ударить Давида. Тот, быстро потеряв хитрую ухмылку на лице, испугался и выбежал из класса.

Давид, Дима, Лиза и Аня пошли после уроков в заведение «Белый огонёк», где предлагали детские вариации взрослых развлечений. Стояло оно на улице Московской, недалеко от школы, где ребята и учились. Давиду это место знакомо было не понаслышке — в девяностых на этом месте стояла шикарная синагога, в которую он ходил с родителями, пока она не закрылась из-за проблем с арендой помещения. Какое-то время здание пустовало, в нём начали собираться маргинальные личности, и они же вскоре открыли «Белый огонёк» — изначально для отмыва денег, а через пару лет он внезапно для хозяев начал приносить прибыль.

Лиза и Аня шли туда впервые, а потому даже не знали, чего ожидать от этого места. С мальчишками они были плохо знакомы, но живой женский интерес сподвиг их проследовать за двумя раздолбаями. Дима и Давид, в свою очередь, были завсегдатаями. Они помнили времена, когда там было всё дорого. Нынче же там всё стало дёшево, потому что пришли новые, щедрые владельцы, и из-за этого заведение обанкротилось и закрылось. Об этом друзья прочитали на листочке, прибитом на запертую дверь.

— И куда мы теперь пойдём? — грустно спросила Лиза. — Вы говорили, здесь будет весело и интересно, а тут закрыто…

— Да, что есть то есть, — покачивал головой Давид. — Очень обидно. Хотел было угостить всех детским пивом.

— А разве такое бывает? — поинтересовалась Аня, поправляя рукой волосы.

— Конечно бывает, — хлопнул её по заднице Дмитрий, — только сегодня мы его ни хрена не попробуем, потому что эти недоумки проиграли рынку… Хотели демпинг, а получился…

— Хренпинг, — подсказывал Давид.

— Ну да, — согласился Дима. — Зря они вообще ценовую политику меняли. Было достаточно следовать инфляции, и всего-то… У нас она не самая большая.

— Ладно вам, — приободряла друзей Лиза, — пойдёмте в таком случае ко мне в гости, пить чай с ватрушками.

— Неплохая идея! — поддержал её Давид, озираясь по сторонам, как идиот. — А с чем ватрушки?

— Разумеется, с ватой, — ответила она, и все засмеялись, потому что понимали, что это неправда (многие шутки на этом основаны).

Этот вечер Давид, Дима, Лиза и Аня провели невнятно. Хотя по последующим событиям ясно, что девочки в некотором смысле стали более тепло относиться к Диме и Давиду. Достоверно неизвестно, куда они пошли, что они там делали, сколько выпили, кто приставал к официантке, кто из них первый уснул и так далее, и так далее… Но вскоре будет ясно, что на следующий день они в том же составе вновь пошли в школу, совсем бодрые. Мне это непонятно до сих пор. Чёрт возьми, ну как???

Нахимыч был далеко не дурак… Он был человек иной касты. Хотя и эфиоп, но душа у него была русская. Даже когда он махал метлой из стороны в сторону, ощущалось это как русский народный танец. А сказки, что он по вечерам рассказывал детишкам, соглашусь, были эфиопские. И вся эта русскость, что ли, из него била фонтаном, что любой принимал его за своего, родимого… Вот и сегодня.

Ближе к вечеру к школе подъехал чёрный мерседес, как будто только из автомойки. Из него вылез господин лет сорока в дорогом костюме и закурил сигариллу. Лицо его было вытянутое, нос длинный и крючком, лицом он немного напоминал крысу; запомнить это очень легко, потому что фамилия его была Крысин. Имя его почти никто не знал, даже я не смогу вам его сказать, поэтому к нему все обращались просто по фамилии. Этот человек был очень серьёзным, потому-то и ездил на мерседесе, но чем именно он занимается, окружающие сказать затруднялись. Одни говорили, что видят его регулярно у Дома Правительства в окружении женщин. Прочие утверждали, что этого человека не существует, и он всего-навсего является одним из второстепенных персонажей повести «Буква-брюква». Истина была где-то между.

Крысин издалека увидел Нахимыча во дворе школы, когда тот заканчивал подметать и собирался было отправиться на автобусе домой. Человек в костюме бросил окурок на землю, затушил его туфлей и ступил на территорию школы. Неспешно направился к дворнику, поправляя по пути галстук.

— Нахим Александрович, — вдруг обратился он.

Дворник обернулся. Метла выпала из рук и издала характерный стучащий звук падающей на асфальт метлы. Взгляд его стал немного испуганный.

— Нахим Александрович, — снова окликнул Крысин дворника, — вы помните меня?

Лицо у Крысина было недовольное. Это почти наверняка означало, что ему снова что-то нужно от Нахимыча.

— Так точно, — по-военному ответил Нахимыч, пряча руки в карманы пальто.

— Нахим Саныч, мы знакомы много лет, и… — Крысин огляделся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — Понимаете, в чём дело… Мне вновь нужна ваша помощь.

— Что-то по долговым обязательствам? — нахмурился Нахимыч.

— Ну, почти… Помните, вы помогали года два назад сопровождать одну сделку, вроде, по металлопрокату? Мы с вами ещё встречались на улице Советской.

— Было дело. Снова тот мудень денег зажал?

— Если бы только это… С этим Григорьичем я и сам бы разобрался… Но есть там ещё бумажная работа, как раз по вашей части, — Крысин перешёл на шёпот, — понимаете, о чём я говорю?

— Сколько? — Нахимыч деловито сложил руки на груди.

— Пять.

Дворник выдержал небольшую паузу, как будто выполняя расчёты в голове. Затем сказал:

— Семь и по рукам.

Крысин задумчиво посмотрел на голые деревья. Вытащил правую руку из кармана и протянул Нахимычу.

— Идёт.

Они пожали друг другу руки. Крысин, озираясь по сторонам, вернулся в машину. Когда он уезжал, сквозь тонированное стекло мелькала крысиная улыбка.

Нахимыч не спеша пошёл в свою покосившуюся деревянную бытовку, где оставил метлу, забрал свой чемоданчик, надел шляпу и отправился в сторону автобусной остановки. Было уже почти темно.

На следующее утро Марья Ивановна начала урок с объявления.

— Дорогие дети. Сегодня урока не будет. Наш дворник, Нахим Александрович, вы прекрасно его знаете, золотой души человек… Не сможет сегодня выйти на смену по личным обстоятельствам.

Дети в классе начали перешёптываться.

— Не волнуйтесь, с ним всё хорошо, он жив и здравствует, просто его не будет сегодня. А завтра он обязательно вернётся.

Дети перестали перешёптываться. Заместо этого они стали перекрикиваться. Потом замолчали и образовался вакуум в виде тишины.

— В этой связи, раз уж сегодня некому убираться на территории школы, а листьев нападало предостаточно, директриса поручила нашему классу посвятить день уборке территории.

Обрадовался этому только Давид, потому что уже был приучен к труду. Все остальные ребята в классе недовольно загудели, мол, что не хотят убираться, а хотят учить буквы и цифры. Кто-то стал биться головой о стол и плакать. Кто-то выпрыгнул из окна и не разбился насмерть только благодаря вязкой куче слов Марьи Ивановны, которая смягчила падение.

— Я понимаю ваше беспокойство, — успокаивала класс Марья Ивановна, — но это вынужденная мера. Тем более это всего лишь на один день, — учительница показала «один день», вытянув вверх свой указательный палец, и стало видно, насколько же он длинный.

Давид знал, что один день мог растянуться на миллион лет, но при том миллион лет возможно сжать к одному дню, если этого очень захотеть. Можно, если хочешь, изменить восприятие времени с линейного на нелинейное. Можно из евклидова пространства начать жить в неевклидовом и добираться из дома до школы в два раза быстрее. Можно воспоминания сделать реальностью, а реальность — давними воспоминаниями о прошлом, или предположениями о будущем. То есть, в принципе, можно сделать всё что угодно, и убирать листья на территории любое количество времени и в любой временной период, хоть до образования вселенной. Такова сила художественного текста. Но Давид предпочёл убирать листья только один день (сразу вспоминается этот жутковатый палец!), сегодня, как и предложила учительница.

Давид, Дима, Лиза и Аня были единственными в классе, кто нормально отреагировал на новость. Давид — позитивно, потому что полюбил труд, а Дима, Лиза и Аня — нейтрально, потому что пока неизвестно, понравится им это или нет. Всех прочих безликих одноклассников поглотило невероятно глубокое помутнение рассудка, искреннее безумие, нечеловечность. А всего-то лишь из-за того, что их хотят приучить к труду в связи с временной покинутостью дворника Нахимыча, который оказался не так прост, как казалось мне в начале.

Дальше всё происходило очень сумбурно: главные герои, один не намного лучше другого, подметали листья и собирали их в небольшие кучки. То же делал и Нахимыч, но, может быть, чуть с большей уверенностью, так сказать, искрил опытом. Стоп. Какой ещё Нахимыч. Его же нет сейчас по сюжету на территории школы… Ах, точно! Полигенезис! Это ведь вскользь объяснялось немного ранее. Затем листья загребали в большие чёрные мусорные мешки, там их кто-то трамбовал, мешок завязывали и относили на ближайшую помойку. И так происходило и далее, хотя листьев, по ощущениям, не особо убавлялось. Само происходящее было очень нечётко, неконкретно, и участники его почти растворялись друг в друге, почти что как сахар в молоке. Первая это заметила Аня.

— Друзья, — сказала она, подметая жёлтые листья к бордюру, — а помните ли вы, что было вчера вечером?

— Разумеется, — отвечала кровожадная Лиза, отрезая голову пойманной белке перочинным ножом. — Мы ведь вчера пошли в «Белый огонёк», а потом…

— Да, я вот тоже помню, что мы явно туда пошли, и там оказалось закрыто, — продолжила Аня, — но вот я никак не могу вспомнить, что было сразу после этого…

— Сразу после этого, — подхватывал Дима, весело подметая, — мы со всеми вами пошли к… Мы ведь были у Лизы в гостях?

— У мефя? — удивлённо посмотрела на него Лиза, пережёвывая беличью голову. — А пофему тофда я этофо не пофню?

— Разумеется, у тебя, — улыбался Дима, — Давид, подтверди, мы ведь все пошли к ней?

— Пошли-то, может, и пошли… — задумчиво остановился Давид, оперевшись подбородком о метлу. — Но вот дошли ли?

— Это интересно, — сказала Аня, — у меня такое чувство, будто мы с вами, ребята, действительно куда-то пошли, а потом всё как в тумане… Это из-за того, что мы много бухаем детское пиво, оно нас разносит, и мы впадаем в коматознейшее состояние. Бухать надо меньше, друзья. Или больше янтарной кислоты употреблять, если уж повелось выпить.

Им четверым показалось, что они оказались во вселенной совсем одни. Но через минуту туман рассеялся, снова появилась школа, листья, дворник Нахимыч и безликие одноклассники. Всё встало на свои места, и Аню осенило.

— Ну да! — вдруг вскрикнула она, подняв указательный палец к небу. — Конечно, мы пошли к Лизе, там изрядно напились детского пива, первым уснул именно Давид, а все были бодрые с утра от того, что Лиза предложила всем по таблетке янтарной кислоты. Но именно от неё-то у нас и отшибло память. Всё складывается!

Ребята безучастно согласились с ней, вяло похлопали в ладоши и продолжили работать как ни в чём не бывало. Приближалось время обеда.

Обычно в столовой на обед давали числа (первое, второе, третье), изготовленные из съедобных продуктов питания, таких как крупы, пюре, мясо, печень и тому подобное. Форму чисел же еде придавали специальными алюминиевыми формами. Так вот, вчера эти формы совершенно случайно погнулись, и еду в столовой пришлось накладывать просто так, не в форме чисел, а потому началась полная неразбериха: ни повара, ни школьники, ни учителя никак не могли разобрать, что им дали первое, что второе, а что — третье. Образовалась давка, из-за которой класс Давида, вернувшийся после уборки территории, не мог протиснуться в помещение столовой. Чтобы ученики не умерли с голода, учительница предложила забраться на крышу школы и ловить там голубей, а затем их есть в сыром виде. Затея всем понравилась, и они пошли.

На крыше было очень свежо и совсем не холодно. Свежий ветер даже бодрил после тяжёлой работы. А ещё отсюда открывался очень красивый вид: было видно все здания в округе с высоты птичьего полёта (подразумевается, что птица летает на высоте третьего-четвёртого этажа, школа была не очень высокая).

— Comme c’est merveilleux ici ! — вдруг сказала Марья Ивановна, вдыхая свежий воздух. — On dirait que les pigeons sont contents de nous voir, eux aussi.

— Marie Ivanovna, vous parlez donc aussi français ? — справедливо поинтересовался Давид.

— Bien sûr que je parle français, David, tout comme beaucoup d’enseignants. Nous le cachons simplement longtemps à tout le monde, jusqu’au moment où une ambiance romantique s’installe…

Настроение действительно было романтическим. Голуби почти спали, что подразумевало, что ловить их будет легко и просто — справится и первоклассник.

— Tu sais, David… Il y a quelque chose que je voudrais te confier.

— Quoi donc, Marie Ivanovna ? — он посмотрел на неё, нахмурив брови.

— En réalité, tu es un élève très doué, — улыбнулась она. — Pour un élève de première année, tu es extrêmement raisonnable, très raffiné, tu mérites des éloges… Cela m’amène naturellement à une question : as-tu déjà attrapé un pigeon dans ta vie ?

— Non, Marie Ivanovna, jamais.

— Alors regarde bien et essaie de reproduire aussi précisément que possible.

Она села на корточки и стала медленно подбираться к одному из дремавших голубей. Делала она это на удивление тихо, все движения были просчитаны, чувствовалось знание дела. Когда она приблизилась к спящей птице на расстояние метра, она вдруг сделала резкий выпад вперёд, выбросив руки в сторону голубя, и чрезвычайно сильно схватила его за грудку; затем, пока голубь не успел ничего сообразить, одним движением откусила ему голову и начала тщательно жевать. Рот её был заляпан бордовой кровью.

— Дети, — снова по-русски заговорила она, раскусывая хрящи во рту, — вы всё поняли, что нужно делать?

— Да, Марья Ивановна! — хором ответили дети и принялись пытаться поймать себе обед, хотя, разумеется, не так умело, как это получилось у учительницы. На то она и учительница. Педагог.

У Давида тоже получилось поймать одного маленького голубя, но прокусить ему шею у него не вышло: выяснилось, что слишком было жалко птицу. Хотя изначально был какой-то юношеский задор. Но всё вмиг поменялось, когда голубь оказался так близко. Поэтому он немного подержал голубя в руке, поглядел в его жалобные глаза и отпустил на волю. Секунд через пять этого же голубя сожрал Дима, накинувшись на него откуда-то сзади. Ему удалось проглотить голубя целиком, не откусывая от него никаких частей тела, потому что у Димы была удивительно широкая шея. Давид смотрел на всё происходящее с нескрываемым безразличием.

Когда-нибудь к человеку приходит понимание процессов, окружающих его регулярно. Процессов общественных и физических, разных. К Давиду это понимание пришло в первом классе, потому что он особенный, а его одноклассникам не придёт никогда, потому что они невзрачные. Это даже не художественная задумка, а всего-навсего правда жизни: личности исключительные намного более понимают, чем неисключительные, посредственные; но вот пользуются ли они этим пониманием в своей повседневности — большой вопрос с чрезвычайно многолучевой звёздочкой. Я даже обратил внимание, что люди неисключительные и в жизни, и в этой книге как будто используют своё непонимание процессов в пользу, и это ли не прекрасно? Не это ли можно назвать межчеловеческим равновесием, к которому настойчиво стремится общество, но которого мы давно достигли?

Вот, например, все жрут голубей, а Давид не жрёт, потому что исключительный, потому что таким свойством его наделил автор. Но что это значит для Давида? Что он останется голодный, а все остальные поедят, всем остальным будет хорошо от чувства насыщения в желудке, все ощутят этот особенный сыроголубиный вкус, а Давид — нет. Зато он будет, мол, «исключительный». Но голодный. Вот и думайте, кому что больше нравится.

— Автор, — запротестовал Давид, — не ты ли наделил меня этой исключительностью, а также стереотипными еврейскими чертами (что символично, потому что можно провести параллели с «богоизбранностью» еврейского народа, так как для литературного персонажа автор фактически является богом и т.п.)? Я, может, совсем не хотел бы быть таким сердобольным чистоплюем, каким ты меня рисуешь, и с удовольствием бы съел голубя, как и подобает первокласснику.

— Ты этого не будешь делать, — ответил автор, — потому что тогда ты будешь не таким интересным персонажем, а сольёшься с окружающими, став, таким образом, второстепенным, как Нахимыч, или как Аня с незапоминающейся фамилией. Тебя должно что-то от них отделять. Ладно национальность и внешность — это просто символы, ярлыки. Должно быть и характерное поведение.

Давид понял, что спорить, в общем-то, бесполезно, и прекратил спорить, как и подобает литературному герою в сложившихся обстоятельствах.

Во втором классе (вот так мы внезапно перескочили!) Давиду выдали в школьной библиотеке учебник. Это была красивая голубая книжка в седьмом переплёте с белым тканевым корешком; на обложке некий мальчик, чем-то напоминающий самого Давида, пытался схватить белых голубей, вероятно, чтобы скушать их, а слева от него сидела девочка в красивой школьной форме со значком октябрёнка на груди, которая подкармливала голубей семечками, как бы приманивая их поближе к себе в известных целях. Позади нарисованных школьников открывался индустриальный пейзаж из многоэтажек, линий электропередач и даже Кремля, что говорило о том, что школьники как бы находятся сверху, на крыше здания, и оттуда им открывается этот замечательный вид. Рядом с левой ногой мальчика желтела цифра «два», а под всей этой композицией располагалась надпись: «Книга для чтения». Когда Давид впервые взял эту книгу в руки, первое, о чём он подумал, было то, что название очень странное. Ему до этого казалось, что вообще все книги предназначены для чтения, и довольно глупо акцентировать внимание на том, что эта книга в частности. Почему тогда в названии не упомянули, что она содержит буквы, которые складываются в слова? Или что она изготовлена из бумажных листов и тканево-картонной обложки? Все эти мысли он смог выразить в одной ёмкой фразе:

— Книга для чтения? А остальные тогда для чего, чтобы ими жопу вытирали?

— Давид, как некультурно! — взъелась библиотекарша Анастасия Павловна.

— Извините, Анастасия Павловна, просто я действительно нахожу название этой книги несколько странным… — Давид вертел книжку в руках, пролистывал страницы, всматривался в написанную мелким шрифтом аннотацию. — Извините, что высказался несколько бестактно.

— Не забывай, Давид, ты всё-таки в храме науки. А в чужой монастырь (школу) со своим уставом (слово «жопа») не ходят (не говорят такие слова). И ещё: школа — твой второй дом.

Давид посмотрел на неё как-то искоса, с недоверием.

— Если мой второй дом — храм и монастырь, то боюсь представить, где же первый.

Открыв оглавление, он не нашёл ни одной интересной для себя книги. Все произведения хрестоматии (вот, точно! её следовало назвать «Хрестоматия») были однообразными, сюжеты в них были предсказуемыми, литературный язык посредственный.

— Ну что это за безобразие? — жаловался библиотекарше Давид. — Неужели мне это читать цельный год?

— Хочешь, не читай, — усмехнулась Анастасия Павловна, почесав затылок, — только будешь за это двойки получать.

— Да наша училка, безумная баба, мне и так их лепит без разбора! — Давид скрестил руки на груди и нахмурил брови.

— Ну прямо уж так без разбора?

— Да ни за что! Она меня просто недолюбливает…

Давид собрал остальные выданные ему учебники в целлофановый пакет из-под «Марии-Ра» и грустно побрёл домой, пиная по дороге камушки. По дороге он увидел пару трясогузок. Эти маленькие птички пристально смотрели на него, а он на них. В какой-то момент их взгляды пересеклись, и вдруг он увидел, как эти самые птички с их маленькими… э-э… хвостиками? …смотрят на него, и он уставился прямо на них. И тогда они наконец его увидели и улетели, словно воробьи (это они и были). С тех пор Давид ни разу в жизни не видел ни одной трясогузки. Лиза Смертянец и Аня Андросимова по доброй подружеской традиции копались в мусорке где-то недалеко от школы. Лиза искала трупы мышей (они подчёркивали её «бунтарскую натуру»), Аня же искала себе какую-нибудь одежду, которую выкинули местные богачи. Семья у Ани была довольно бедная, поэтому и приходилось искать тряпки в таком неприглядном месте, а вот у Лизы семья была вполне себе зажиточной; но её погубило дурное воспитание, а точнее — его отсутствие, что и привело её к маргинальному образу жизни, описанному отчасти выше (или левее и глубже, если вы читаете текст в печатной книге, или же просто левее, если вы, чудак, весь текст произведения заблаговременно вывели одной длинной строкой).

— Лиза, ты только посмотри, какое замечательное платье выкинули местные! — радостно сказала Аня, показывая подружке вещь.

— Действительно, — отвечала Лиза, засовывая в рот каких-то тараканов или мокриц, — я даже знаю, что это за платье. Это моей мамы платье. Она его выкинула, потому что оно вышло из моды позавчера…

— Ах, как запросто твоя мама относится к вещам! Вот если бы наша семья была хоть чуточку богаче… — Аня с удовольствием рассматривала блестящее бордовое платье, которое цветом своим напоминала винный напиток. — Лиза, а ты не можешь попросить свою маму, чтобы она вещи, которые собирается выкинуть на помойку, отдавала бы мне? Я бы их с удовольствием носила, а моя мама — тем более! Это бы сделала нашу семью оборванцев немного счастливее.

— Ну не знаю… Я спрошу, конечно, но она может понять это неправильно… Ей и так не очень нравится, что я общаюсь с «беднячкой».

— Ну разве наша семья виновата, что не везёт нам с деньгами?

— Нет, ну что ты! Иногда для счастья достаточно иметь цветочную поляну заместо ковра, сосны вместо стен и голубое небо в качестве крыши. Я очень хорошо отношусь и к тебе, и к твоей семье. Я бы никогда не… О, крыса!!!

Лиза вдруг вскочила с места и побежала за какой-то крысой, которая только что выпрыгнула из мусорного бака. Она легко её догнала и целиком сунула в рот. Аня поморщилась:

— Фу-у… Как ты это можешь есть?

Лиза в ответ только рассмеялась с набитым ртом:

— Моя мама бы, в свою очередь, задала бы тебе похожий вопрос: как ты можешь это носить?

Ане тоже стало смешно. Хотя девочки были и из разных слоёв общества (из разных каст, если вам угодно или вы индиец), обе обладали невероятно наивным и по-детски добрым взглядом на окружающий мир, и, наверно, именно это их и объединяло — эдакая душевная простота (и Материя, разумеется). Хотя, конечно, был нюанс: Аня не знала о том, что Лиза занимается регулярными ритуальными убийствами, ведь если бы она об этом узнала, то наверняка испугалась бы дружить с Лизой, а ведь у неё и так было очень мало друзей. Очень скрытная была девочка Лиза Смертянец. Хотя и училась неплохо, стерва.

Давид и Дмитрий сидели на крыше школы и курили, попивая детское пиво из банок. Стояла замечательная погода, скучные уроки давно были позади, и наступило время отдыха от забот второклассника.

— Дима, — начал Давид, — вот ты как считаешь: почему когда Марья Ивановна, наш классный руководитель, говорит какие-нибудь слова, то из них образуется липкий комок?

— Я думаю, что потому что речи её гнусные. А ты?

— Я тоже так считаю, — отхлебнул Давид из баночки, затем потряс, убедился, что пустая, смял и выкинул, — но тогда закрадывается разумный вопрос: все ли люди в рамках существующей литературной вселенной «выплёвывают» слова, если они имеют в себе гнусное содержание?

— Можно попробовать.

Дмитрий поставил недопитую банку рядом с собой, выкинул окурок и начал вслух перечислять самые отборные ругательства, какие только знал к своему возрасту. Через минуту он обнаружил на ощупь перед собой маленький невидимый комок, обладающий липкой консистенцией.

— Оригинально! — ухмыльнулся Давид. — Но по закону сохранения энергии, если следовать ему, то выходит, что материализуются не только гнусные речи, но и добрые. В таком случае, куда они деваются?

Дмитрий почесал затылок. Они немного посидели в тишине, а затем Дима вдруг (ну почему всё обязательно должно происходить «вдруг»? почему события не могут развиваться последовательно, вытекать друг из друга, чтобы они смотрелись органично и чтобы в них усматривалось некое разумное зерно? ну что это такое — «вдруг»? читатель такому не поверит, не переживёт, не ощутит, потому что ну не бывает никакого «вдруг»! если ты хоть сколько-нибудь заботишься о тексте, нельзя такой примитивной конструкцией передавать события, которые читатель должен найти неожиданными и удивиться им. потому что он не удивится. он, в лучшем случае, зевнёт, потому что видел это «вдруг» тысячи и тысячи раз прежде, и в очередное осточертелое «вдруг» он, читая, не вложит ни толики того смысла, который пытался в него вложить неумелый рассказчик) вскочил и куда-то побежал. Через пять минут вернулся с самым обыкновенным целлофановым пакетом из-под «Марии-Ра».

— Я всё понял, — сказал запыхавшийся Дима, — раз уж нехорошие слова тяжелее воздуха, они опускаются на землю; а слова добрые, лёгкие, воздушные — улетают вверх.

Дима продемонстрировал, как работает его гипотеза на практике. Он подставил пакет к своему рту и начал рассказывать чудесные комплименты, замечательные, добрые, искренние слова радости и счастья, и Давид увидел, как пакет начал надуваться, словно воздушный шар. Потом Дима показал, что внутри пакета остался как бы конденсат, сгустки добрых слов, и они источали приятный цветочный аромат.

Когда Дима с Давидом всё поняли о природе этого мира, они успокоились и продолжили пить детское пиво и наслаждаться видом неба.

Нам всегда твердили,

Что нету Буквы-брюквы.

А по сюжету она есть

Под номером тридцать четыре

После буквы «Б».

Хотя об этом знают

Только Давид и автор,

Возможно, ещё кто-то

В дальнейшем. А пока

Двое — Давид и Дима —

Детское пьют пиво

И смотрят облака.

Замечание №2. Дайте нам денег побольше

Юридическая контора, в которую в недалёком будущем устроится работать Дима после переезда в Сургут, называлась «Дайте нам денег побольше», или же сокращённо «Сургутское ДНДП» (возможно, пародия или аналогия или оммаж на недавно расформированное «Московское АГП»). В тексте об этом нигде явно не говорится, но вот, чтоб вы знали. Оказывается, одно из ведущих предприятий города. Но так было не всегда. Раньше в Сургуте не было ни одного предприятия, потому что был лишь пустырь. Вообще, само слово «Сургут» (от английского «sure good», т.е. «разумеется хороший») так и переводится — «пустырь». На этот перевод наталкивает, с моей точки зрения, хотя бы совпадение по количеству слогов.

Кстати, о той самой автобусной остановке, которая стоит перед зданием с огромной надписью «ОФИСЫ» в Сургуте. На самом деле, это была не совсем остановка; раньше на этом месте лежала самая обыкновенная картонная коробка от холодильника. По всей видимости, кто-то из жителей пустыря купил себе новый холодильник, а коробку забыл на улице. Так вот, шло время, а следует заметить, что в то время в Сургуте часто шли дожди. Под воздействием дождевой воды коробка медленно, но верно набухала, становясь всё крупнее и крупнее, пока не приобрела размеры автобусной остановки.

Какой-то шутник установил рядом с разбухшей коробкой знак автобусной остановки. Водители троллейбусов не сразу поняли прикола, а потому начали действительно делать рядом с ней остановки (то бишь останавливаться, а не возводить собственными руками ещё больше остановок рядом с существующей, хотя так написать было бы очень в духе автора). Пассажирам тоже пришёлся новый остановочный пункт по душе. Оставалось дело за малым — власти города утвердили стихийную остановку как официальную. Разбухшую мокрую коробку на бюджетные деньги покрыли скотчем (для прочности) и покрасили коричневой краской (для красоты).

Вот так! Оказывается, такие простые вещи, как трамвайная остановка, могут иметь настолько интересную историю происхождения. Есть люди, такие же, как мы с вами, которые убеждены, что сначала появилась именно эта остановка, а уже потом всё остальное (Сургут, юридическая контора и пр.). Попробуйте и вы написать историю происхождения известной остановки такси в вашем городе. Напишите её разборчивым почерком на самом обычном листе бумаги формата А4 шариковой ручкой. Затем сомните этот лист, чтобы он стал похож на мячик, и киньте из окна своей квартиры в какого-нибудь прохожего. Он, развернув лист, будет несколько озадачен. Возможно, после этого он даже сойдёт с ума. Тогда и вы будете озадачены.

ВОПРОСЫ К ЧИТАТЕЛЮ.

Существует ли город Сургут на самом деле? Если да, то почему?Почему вы решили не выполнять указание автора в конце замечания? Вы больны?

Удов.

Ночью Давиду снится сон, по его убеждению, очень личный, хотя, на мой взгляд, несколько наивный и даже глупый.

Будто во сне он идёт по некоторой дороге, слева и справа от него — дома, вроде посёлка или городского частного сектора; в руках слева от себя он ведёт свой старенький велосипед, а справа от него идёт выдуманная им подруга, Лиза Смертянец. Вот они идут, о чём-то разговаривают, загадывают друг другу какие-то загадки, и в какой-то момент разговор заходит про этот самый велосипед, что, мол, Лиза не умеет кататься, и что отец пытался её научить, но у него это так и не вышло. Тогда Давид предлагает Лизе попробовать ещё раз, но под своим контролем. Давид сажает девушку на велосипед, при этом не отпускает его, крепко держит за руль, предлагает Лизе для начала попробовать покрутить педали. Убеждает Лизу в том, что самое главное в первичном обучении езде на велосипеде — это крутить педали как можно быстрее, чтобы гироскопический эффект удерживал велосипед вертикально и помогал рулю не отклоняться в стороны. На удивление Лизы, спустя несколько попыток у неё-таки получается самой, без поддержки Давида, проехать около пятидесяти метров по прямой. Она неловко тормозит ногами, чуть не падая, слезает с велосипеда и бежит к Давиду, расплываясь в улыбке, чтобы обнять его. Давид видит, что Лиза заплакала от радости. В этот момент Давид почувствовал, что, не сделав, в сущности, ничего особенного, сделал Лизу чрезвычайно счастливой, и оттого сам растрогался. Но проснулся совершенно разбитый.

***

Всегда есть повод вспомнить хороший арифмалогос. Жаль, что их не существует в нашей реальности и их нельзя передать ни русским языком, ни французским. В каком-то смысле его можно только прочувствовать. Представьте, как это прекрасно — когда для вас и слова, и цифры, и смысл, заложенный в них, не образуют никакого противоречия, а представляют из себя «святую троицу». Слово — это не цифра, цифра — не смысл, но и слово, и цифра, и смысл — арифмалогос. Ещё более замечательно выходит, когда арифмалогос получается зарифмовать, чтобы получился стихотворный арифмалогос, но Материи на данный момент известны всего два таких, и те я не могу передать по-русски или арабскими цифрами даже близко, потому что потеряется весь смысл. Но один из таких стихотворных арифмалогосов Давид прекрасно знал наизусть (в еврейских семьях часто учат арифмалогосы в детстве, многие из них входят в Танах и Зоар, хотя и в зашифрованном виде, «чтобы никто не догадался») и собирался прочитать перед всем пустоликим классом.

Солнечное утро. Давид выходит к доске походкой знатного монарха. В выражении лица его читается уверенность. Кстати, с первого раза незаметно, но вроде бы он даже почистил туфли к сегодняшнему занятию.

В тот день домашним заданием было рассказать что-нибудь перед всем классом. На доске даже было написано: «Творческий вечер». Задание было призвано развить память учеников и их творческие способности, но как развить то, чего у них не было вовсе, кроме как у пары-тройки? Интересно посмотреть, что в голове у директрисы, которая спускает подобные учебные планы учителям. Да, на бумаге она преследует благую цель — чтобы из массы, называемой учениками, получилась масса, называемая личность. Но безликие одноклассники не могут эволюционировать технически — в «программу» их ДНК не заложен настолько сложный функционал. Вообще, есть ли мозги (или любые другие органы) у безликих одноклассников, или они — полость, вроде яичной скорлупы? В подобном плане рассуждал Давид, не отвлекаясь при этом от прочтения изысканного арифмалогоса.

Дима у себя в голове аплодировал произведению, но взгляд его был направлен в окно. Лиза считала ворон. Аня… была чем-то определённо огорчена, вероятно, предвидела неприятности. Когда Давид закончил, учительница с непониманием посмотрела на Давида и поставила ему в дневник «четвёрку», которая выглядела точно так же, как перевёрнутый стул в профиль. Один балл пришлось снять за невыразительность. Ха, как будто она, дура жирная, чего-нибудь понимает в арифмалогосах, или по крайней мере в поэзии в целом! Давид, в принципе, был согласен на эту оценку, потому что он знал, чего он стоит на самом деле, а потому школьные оценки почти ничего для него не значили и никак его не задевали. Давид взглянул на учительницу взглядом, выражающим отвращение, спрятал левую руку в карман и сел за свою парту. У него было своё мнение, даже у учительницы не было такового (на самом деле было, можно в этом убедиться, прочитав фрагмент о том, что учительница не верит в существование буквы-брюквы и всех остальных букв).

Что может ждать необщительного, но очень умного и проницательного второклассника? Прогулка после школы в торжественном одиночестве. Осенние листья норовят залепить глаза, чтобы ничего не было видно. Так бывает, когда по осени эти хрустящие кусочки хлорофилльной жизни кружат и кружат всюду, привлекая к себе внимание своей желтизной. Немногие задумываются о том, что пока они висели на дереве, они проявляли признаки живого организма с биологической точки зрения. Они потребляли хлорофилл. А когда они «умерли», на самом деле, они начали проявлять признаки жизни просто по-человечески — стали летать как птицы. И шуршать, как морские свинки. Ветрено и прохладно. Асфальт весь в трещинах, а потому можно идти и переступать эти трещины, как бы играя с собой в игру, чем и был занят Давид. Суть игры заключалась в том, что если наступить на трещину хотя бы единожды, непременно случится что-нибудь такое гадкое, мерзкое, в общем — неудобное. И вот, он наступил.

— Мальчик! — послышалось откуда-то сбоку.

Давид повернул свою засаленную бошку (с пейсами это выглядело особенно уморительно) и увидел рядом с собой высокого мужчину в традиционном среднеазиатском костюме. Автор, кстати, понятия не имеет, где находится «Средняя Азия», а потому в его голове нет сформированной картины, как должен был выглядеть костюм. Если вдруг читатель тоже не знает, где находится «Средняя Азия» и как выглядит среднеазиатский костюм, то в этом и только лишь в этом случае в его голове будет самая точная визуализация того костюма, что имел в виду автор, как бы парадоксально это ни звучало. Лицо у высокого мужчины в столь необычных одеяниях было закрыто изысканной маской ручной работы, изготовленной из обыкновенного чёрного женского чулка. Имелись прорези для глаз, рта и почему-то ушей.

— Я вас слушаю, дяденька, — ответил Давид, внимательно всматриваясь в незнакомца.

— Неужели ты меня не узнаёшь? — мужик протянул ему петушка на палочке.

— Нет, я вас знать не знаю, — Давид недолго подумал, потом всё-таки взял карамельного петушка, на котором была наклейка с надписями на арабском. Он разорвал целлофан вместе с этой наклейкой и начал облизывать петушка. Вкус был странный. Кроме вкуса жжёной карамели явственно ощущался кардамон, шафран, куркума, кориандр и зира.

Неизвестный сел на корточки, и взгляды двоих оказались на одном уровне.

— Зато, Давид, я тебя прекрасно знаю. Ты ведь в этой школе учишься? — показал он в направлении известного здания.

— Да, в этой, — Давид начал разгрызать конфету, — но я только во втором классе, я не сказать что много могу рассказать про эту школу. Я тем более не информбюро, чтоб вам всё докладывать. Может, вам ещё ключи дать от квартиры, где деньги лежат? Но одно я знаю точно: у нас в классе есть одна учительница, так вот она кроме того, что голубей жрёт, ещё и толстая-претолстая, как пассажирский самолёт.

— Знаю, знаю, — мужчина нежно погладил Давида по его кучерявой еврейской голове, из-за чего с неё тут же посыпалась перхоть, хотя этого почти и не было видно, ну, чуть-чуть только было видно, если вглядеться, — я про вашу школу почти всё знаю.

— И про меня, наверно, знаете? — с некоторой неприязнью сказал школьник.

Давид и неизвестный повернулись.

— Ты кто? — сказали они почти одновременно.

— Я? Да я — самый обыкновенный школьник! — топнул ногой школьник. — Меня ввели в повествование только для того, чтобы запутать читателя, чтобы тот подумал, что прямая речь «И про меня, наверно, знаете» относится к Давиду, а не ко мне.

Школьник носил красный рюкзак и бежевые штанишки на лямках, а ещё на нём была шляпа в виде птичьего гнезда.

— Ни хрена себе, — возмутился Давид, — пойдём-ка отсюда!

И Давид со школьником ушли в неизвестном направлении. Тем временем, Давид (тот, что главный герой произведения, а не Давид Игоревич Мао, шурин Нахимыча, который и ушёл вместе со школьником) и неизвестный (который в маске и азиатском костюме, а не тот, что наблюдает за ними с крыши в бинокль) вновь внимательно посмотрели друг на друга. Неизвестный ухмыльнулся.

Давид Игоревич Мао имел китайские корни, как можно догадаться из его имени; все его родственники и нынче проживают в Китае, лишь он решил выпендриться и переехал в Россию, взяв русское имя и русское отчество.

— О чём, чёрт возьми, они разговаривают? — подумал он. Бинокль не передавал звук, зато замечательно передавал картинку, оттого, по всей видимости, его так и прозвали — бинокль (от англ. bin occur — происшествие мусорного ведра, что буквально переводится как «передатчик изображения»).

— Кто — они? — спросил у него Давид.

— Ну, эти двое. Давид и школьник.

— Не знаю, — подумал про себя неизвестный на крыше и ненароком уронил бинокль. Он упал и разбился недалеко от Давида.

Давид поднял осколки бинокля и внимательно посмотрел на крышу.

— Откуда, чёрт возьми, взялся этот бинокль? — подумал Давид про себя и внимательно посмотрел на своего собеседника (у него был, в свою очередь, другой бинокль). На его лице нарисовалась ухмылка.

— Я не знаю, — ответил школьник. — Дядя Давид, пойдёмте уже отсюда!

— Почему ты называешь меня «дядей»? — спросил Давид. — Я ведь такой же школьник, как и ты!

— Мне кажется, что ты умён не по годам, — ответил неизвестный в традиционном азиатском костюме, который он незаметно украл у мужчины, который разговаривал с Давидом, после чего тот остался в одной маске и трусах. Он спустился с крыши и подошёл к остальным участникам беседы.

Все пятеро (а ведь их было пятеро? я насчитал шестерых) встали друг к другу спинами, образовав пятиконечную звезду. Давид Игоревич Мао, шурин Нахимыча, пошёл на восток. Школьник, которого он сопровождал, отправился на юг. Неизвестный в традиционном азиатском костюме — на запад. А тот, что был в маске, ушёл по направлению к северу. Давид, тот, что главный герой, остался стоять, потому что знал, что неизвестный в маске вернётся к нему через пару минут. И действительно, тот вернулся, и не с пустыми руками. В руках у него была мятая бумажка, которую он передал Давиду. Когда неизвестный окончательно скрылся за горизонтом (возможно, отсылка?), Давид раскрыл бумажку и прочитал:

«Дорогой Давид. С трепетом мы ожидали твоего появления и с аналогичным трепетом мы дождёмся твоего ухода. Мы про тебя всё знаем. Как ты мог уже догадаться, мы уничтожим вашу школу такого-то числа в такое-то время. Сделаем мы это, как ты догадываешься, из недобрых побуждений».

Давид свернул из этой бумажки бумажный самолётик и запустил. Ветер подхватил самолётик и виражами понёс ввысь. Небо прояснилось, из-за тучек выглянуло солнце. Давид не верил в то, что его школу могут взорвать террористы. Это абсурдно и совершенно не нужно; тем более на его стороне автор, который знает, что если это произойдёт, то практически невозможно будет развить сюжетную линию про букву-брюкву и вот это всё.

Говорят, что дети быстро взрослеют, особенно чужие. А ещё довольно быстро растут некоторые сорта редиски — есть даже такие, что можно вырастить за две недели прямо в домашних условиях, чуть ли не в цветочном горшке. Но мы не забываем о взрослеющих детях! В этом можно убедиться на примере странной истории любви второстепенных персонажей — Ани и Димы, которые оба, если подумать, ничьи дети, потому что оба выдуманы, но у них есть родители, которые, что примечательно, возникли позже детей; потому что в тексте упоминаются позже детей. Генезис целиком и полностью основан на тексте.

Аня и Дима — два сапога пара, оба средние и надеваются на руки. Хотя они и были дружны с детства (их объединяла необычная для школьника черта характера — свежесть), друг к другу они относились несколько по-разному. В Ане Дима видел не более чем глупую девчонку, но не настолько глупую, чтобы её дразнить и обижать, а потому такую, с которой можно проводить время, ходить по барам и т.д. В общем, подружка-печенюжка. В свою очередь, Дима Ане представлялся несколько иначе, не как друг-печенюг, она давненько рассматривала его в качестве мужчины. В доказательство этого в одной из сцен мы видим, что в её комнате на стене висит постер, на котором Дима изображён в качестве главного героя популярного фильма. Вероятно, в Дмитрии Анна видела потенциального партнёра для построения крепких и долгосрочных отношений. Беда заключалась в том, что Диме об этом было неизвестно, но, что даже более ужасно, он не догадывался в своём нежном возрасте, как сильно по этой причине может страдать женщина (а ведь девочка — это маленькая женщина? а ведь многие женщины и сейчас девочки).

Это мы, дураки-взрослые, думаем, что чего-то понимаем в человеческих отношениях, и исходя из собственного неверного понимания строим неверные догадки друг о друге, из-за чего ссоримся и ругаемся. Не то, что дети — эти непосредственности — уж они-то, нам кажется, понимают друг друга и строят отношения на доверии и согласии, а не на обмане. Да, Дима ещё многого не знал, но он, с другой стороны, знал многое другое. Он обладал высокой самооценкой, но её высота была оправдана его способностями и знаниями, которые хотя и не дотягивали до давидовых, но имели другой характер, представляли собой так называемую бытовую мудрость. Для второклашки — ничего себе.

После урока Дима весело и как бы непринуждённо скатывался по перилам на первый этаж. На большой скорости его рубашка развевалась, из карманов выпадала мелочь, и он, стараясь не замедляться, подхватывал мелочь в полёте и засовывал обратно в карманы, а когда мелочь выпадала вновь, то он набивал ей рот, чтоб наверняка не растерять. Он спешил в столовую, чтобы покушать там комплексный обед за 345 рублей, который состоял из норвежского белого супа, гречки с биточком, витаминного салата и компота из сухофруктов. Все эти продукты питания некоторым образом вдохновляли его аппетит, и он бежал, бежал, бежал по коридорам лицея, думая о том, какой он исключительный и прекрасный, какой он умный, здоровый, сильный, как у него много энергии в бицепсах, как он скачет, как сайгак, как он умеет дальше всех плеваться в классе, как он красиво поёт и неплохо танцует. Дима был очень горд собой, но споткнулся и упал, ударившись своей умной рожей о бетонный пол. Он почувствовал боль. Поднялся.

Рядом стояла Аня в своей фирменной драной юбке, которая досталась ей по наследству от богатой прабабушки. У Ани сегодня было приподнятое настроение (на завтрак была настоящая еда, а не камни со специями!), но она была очень смущена, потому что Дима втайне ей нравился. Но не как друг, а как мальчик. И она уже устала скрывать свои чувства, а потому, когда увидела, как объект её вожделения лежит перед ней с разбитым носом, она решила, что пришло время признаться в своих чувствах и всё-привсё рассказать. Нельзя упускать такой момент!

— Дима, я хотела кое-чего тебе сказать… Понимаешь, мы давно с тобой знакомы, и…

Дима поднялся и отряхнулся. С него сначала спала крупная пыль, затем хлебные крошки.

— Аня, твою мать, чтоб тебя трактор переехал!! Это ты мне подножку подставила?!

— Да ты что! Дима, милый, ну как ты мог такое подумать! — у Ани аж глаза округлились. — Ни в коем случае, я просто стояла рядом! Ты сам споткнулся и упал!

— Обо что, об воздух?

Действительно, казалось странным, что Дима так больно расшиб себе бошку просто на ровном месте. Могло быть разное: Дима мог перепутать ноги, мог поскользнуться, мог ещё чего-нибудь. Аня действительно была не при чём. Но так не казалось, потому что, ну, ну вот она. Стоит здесь. А ведь на самом деле, если учитывать мистическую природу Материи, в которой обитали школьники, можно было бы предположить, что Дима споткнулся о собственные мысли, принявшие физическую форму. Не только слова, но и даже мысли, получается, имеют вес и материальное представление; да, пожалуй, пускай правда будет именно такой — он споткнулся о мысли о собственном превосходстве.

— Дура! — обиженно крикнул на неё Дима и прихрамывая попёр в столовую, даже не выслушав до конца подругу.

Та постояла пару секунд, затем стала тихо плакать. Я не знаю, о чём она в тот момент думала. Потом медленно пошла по коридору, еле сдерживая слёзы, зашла в какой-то пустой класс. В классе было очень светло и пусто. Закинула через перекладину на старом деревянном потолке заранее заготовленную верёвку, завязала вокруг шеи узел, встала на стул, перекрестилась последний раз и со всей силы пнула ногой по ножке стула. Аня повесилась.

Разумеется, через минут тридцать её обнаружили, вызвали бригаду скорой помощи, сняли с верёвки. Врачи были шокированы внешним видом девочки. Исхудавшее тело напоминало скелет, глаза вылезали из орбит. Одежда была на ней грязная. По этим косвенным признакам можно было лишь догадываться, насколько же её жизнь была пустой и несчастливой. Позвонили её родителям и сообщили неприятные известия. Но было уже совсем поздно: она была вся синяя. На шее чернел глубокий след от верёвки.

Дима, почти сразу, как узнал об этом, собрал все свои вещи, обнял отца, поцеловал мать и уехал в Сургут. У него были там знакомые, которые были готовы устроить его в местную юридическую контору. С проклятым городом его более ничего не связывало.

* * *

Аню хоронили в закрытом гробу. Из-за быстрого метаболизма при жизни, при смерти её тело стало быстро гнить, и, чтобы не смущать гостей видом мёртвой, несчастные родители приняли такое решение. Скажу вам по секрету, она и при жизни напоминала мертвеца (см. фрагмент, где врачи снимают её с петли), поэтому не все гости сразу догадались, что она вообще умерла.

На похоронах присутствовали: Давид, Лиза Смертянец, Нахимыч, родители трагически скончавшейся, церковная мышь, часть безликих одноклассников, какие-то незнакомцы и неизвестные. Наверное, близкие и далёкие родственники. Безусловно, осознав, наконец, тяжесть утраты, все заскорбели.

Кладбище, на котором проходило прощание с трупом, находилось вдали от цивилизации, на отшибе (до него нужно было ехать несколько станций на электричке из центра города). Воздух был мёртвый и пах пылью. Погода была мёртвая и серая, безучастная. Лица у всех были гробовые. Стояла тишина, разбавляемая тихим шумом ветра и стрекотом насекомых. Люди все молчали или молча плакали. Было очень тяжко. Даже жители близлежащих деревень чувствовали трупный смрад. Дети в этот день не пошли в детский сад. Взрослые прогуляли работу. Коровы не давали молоко. Козы пропали. Мыши спрятались по норам. Муравьи разбежались кто куда. Телепатически переговаривались Давид и Лиза.

— Она была моей подругой, — думала про себя Лиза, — хотя у неё почти не было денег, у неё было большое сердце. Оно больше никогда не будет биться вновь.

— Я тоже так считаю, — немо соглашался с ней Давид, — хотя я её и придумал, ни за что бы не решил, что автор так жестоко с ней обойдётся.

— Автору виднее, — обратила свой взгляд Лиза сквозь отверстие в небе, через которое было видно чьё-то глуповатое ухмыляющееся лицо.

— Автор. — Давид тоже посмотрел на небо. — Когда я вырасту, может, я тоже стану автором. Но в моих книжках никто не будет умирать, никогда-никогда. А ещё в моих книжках у всех будет много денег, у всех будут водительские права и личные автомобили с бесплатным бензином, и в моих книжках никто никому не будет завидовать и желать зла. И никто не будет умирать, и старики будут вечно молодые. И дети никогда не будут болеть и плакать. У всех детей в моих книжках будет счастливое детство и надежда на будущее. В моих книжках дети никогда не будут рыться по помойкам и мучить зверей. И никто не будет жрать голубей от голода. Всем будет хватать еды в столовой. Не будет давок. И не будет войн, люди не будут друг друга убивать. Все будут только дружить и любить друг друга. Когда я вырасту и стану автором, всё обязательно так и будет. Вот увидишь.

— Я постараюсь дожить до этого момента, — улыбнулась Лиза.

Все как будто дружно забыли, что Аня не всегда была такой худощавой. Раньше у неё совсем не было отличительных черт, разве что она занималась вышиванием. Но где теперь все её вышивки? Они наверняка должны были остаться дома у её родителей, но их там не было. Положим, это было связано с тем, что она была настолько бедна, что после очередной вышивки она расплетала нитки обратно, чтобы сделать новую.

Таким образом каждая законченная вышивка исчезала и превращалась в новую, и так далее (ничего не напоминает? скажем, нашу жизнь?).

Телепатический диалог прервало шуршание из кустов. Это внезапно траур прервал отряд спецназа, который без лишних разговоров схватил Лизу и утащил в кусты (как грубо! она же совсем ребёнок). Всё случилось настолько быстро, что Давид даже сначала не понял, что произошло. Оглянулся — и никого. Потом, конечно, знающие её люди забили панику, забегали, запрыгали, заохали, заахали. Один мальчик даже сделал сальто, и ему зааплодировали. Но дома его наругала мама, сказав, что всё-таки такое поведение не приветствуется на похоронах. Мамой этого мальчика было желеобразное бесформенное чудовище с длинными липкими щупальцами, которое питалось сырым мясом. Мальчик так испугался наказания, что прыгнул сальто прямо в пасть матери, и та коллапсировала, из-за чего её желеобразное тело распласталось по квартире маленькими кусочками. Когда же домой с работы вернулся отец, он подумал, что на стенах и потолке висят кусочки его любимого холодца, и принялся их кушать. Осознание к нему пришло далеко не сразу.

Позднее выяснилось, что схватили Лизу за то, что наконец вскрылась её двойная жизнь — регулярные ритуальные убийства в честь Ваала. Как высказался однажды Драгунский: «всё тайное становится явным». Этого можно было ожидать. Рано или поздно это должно было случиться. А выдала она себя глупейшим образом: в последний раз ненароком убила сына какого-то депутата, и, как назло, это попало на камеры видеонаблюдения в самом центре города. Разумеется, на этот раз полиция не стала заворачивать дело, как в прошлые разы, пришлось работать. Вышли на след, схватили, увезли. Посадили на десять лет — срок сбавили за юный возраст.

Для Давида это были первые в жизни и очень странные похороны. Вообще-то, теперь он потерял всех реально живых одноклассников. Дима уехал в Сургут и непонятно, когда он вообще вернётся, если вернётся. Аня повесилась и гниёт в гробе. Смертию смерть… не поправ. Лизу Смертянец посадили в тюрьму за убийство. Да, и правда: снова один.

Когда Давид в одиночестве покидал кладбище, он один раз обернулся вновь посмотреть на могилы. Смерть вгоняла Давида в невероятную тоску. Где-то недалеко работал трактор и развевал её.

Перестановки коснулись не только личной жизни Давида. На самом деле, через пару дней после этих всех событий, случившихся на двадцатый лунный день, в школу, в которой Давид учился, нагрянула проверка. Ему это напомнило классика — «к нам едет ревизор». По итогам проверки его учительницу уволили. Официальной причиной объявили профнепригодность и «лишний вес». Так как замену ей найти не удалось, директриса — та ещё баба (дальновидная) — предложила ученикам учиться самостоятельно, по учебникам. Логика металлическая: действительно, читать ученики уже научились, а обо всём остальном, чему учат в школе, можно прочитать самостоятельно. Проводник в форме учителя лишь притупляет восприятие цельного, структурированного, целлюлозно-бумажного знания.

Школа — не поезд,

Класс — не вагон,

Столовая — не вагон-ресторан,

Ученики — не пассажиры.

Следовательно, и проводник в этом празднике жизни не нужен. Тем более толстый и вонючий. Обращали ли вы внимание на особенный аромат, источаемый людьми широкой натуры? Неужели столь обременительно для них потратить четверть часа, чтобы поутру очистить свои монументальные тела от характерного ambré? Давид полагал, что между внушительной комплекцией и высоким интеллектом наблюдается весьма обратная зависимость.

Уважаемые пассажиры! Наш поезд, следующий по маршруту «Рождение — Смерть», отправляется с первой платформы. Поезд проследует с остановками «Детство», «Отрочество», «Юность», «Утрата», «Безысходность». Осторожно, двери закрываются. Просим уступать места инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми и беременным женщинам. Давид с самого детства мечтал работать в ЦППК. Для этого он тщательно изучал строение электропоезда, органы управления им. Дома у него стояла собранная из картона кабина машиниста с почти что настоящим штурвалом, который достался ему от прадеда. Лево руля, право руля! Ведь так управляют поездом? На поезде можно поехать куда угодно — крути только себе баранку. Но очень долго было ждать того момента, когда он мог бы поступить на соответствующую специальность в железнодорожном техникуме и выучиться. Но из жизни дней не выкинешь. Сказали учиться — учись. Вот тебе, мол, книжки. А если в этих книжках все буквы перепутались? А если слова не складываются в арифмалогосы? А если про буквы забывает разум, когда вспоминает про электропоезд? Почему взрослые говорят, что делать детям, а не наоборот? Почему директрисой можно быть только будучи человеком с высшим педагогическим образованием, а не наоборот — меинавозарбо миксечигогадеп мишсыв с?

Итак, Давид переходит к чтению книг.

***

В книгах, что Давид читал, не было эффектных изречений, ёмких выражений, а содержались лишь вовсю канцелярские изъяснения одно пуще другого. Шутка ли, отнюдь: читать въедливые глупости — это как бы зря морить разум фикцией, жёлчью, хрящами. Но как мы можем обойтись без книг о фельдъегерях, Чжэнчжоу и Щецине, если школьную программу всё равно надо объять?

Школьнику Давиду быстро наскучил абсурд, напрасно подаваемый неподъёмной литературой загромождающихся «спецэффектами» авторов. Под спецэффектами, разумеется, имеются в виду тяжёлые наркотики, глубочайше въезжающие хинью в мозг. Сам же Давид не увлекался веществами любых видов и прочей лишь разъедающей разум и эмоции фигнёй. Больше того: будучи экономящим, Давид не употреблял даже алкоголя и сигарет (детское пиво он пил исключительно безалкогольного разлива, как фригийцы, в малых объёмах). В общем и целом, образ жизни Давида можно было смело назвать здоровым, а его самого — подъёмным и энергичнейшим, хотя и с натяжкою, но без туфты. Какие могут быть книги, когда в молодом организме всё просто съедает шорох и энергия дрейфующего чужеземца? В этом возрасте намного приятнее молодому человеку абъюрация и психрофильные девушки и женщины с их семьёй. Вообще, среди девушек Давид предпочитал бултыхающихся на рынке труда аэрофотосъёмщиц, жизнь которых была, скажем прямо, негустой. Неоправданно низкие зарплаты заставляли съёживающихся от холода девушек физически опускаться айсбергом на это социальное дно.

Вы решите, что я спятил: как школьник, хотя и будучи разумным, может иметь близкое общение с девушками, тем более настолько специфической профессии: занятыми аэрогеосъёмкою? Разумеется, ни с одной из них у него не доходило это дело до мало-мальских серьёзных отношений — каждая оказывалась в финале объедающей перебежчицею. Разочаровывающее зрелище, подобное катанию на шахтоподъёмнике Рафаэля или общению с богослужительницей.

Давид отложил мифы эксцентричных авторов в сторону, съел лепёшку и обратил свой взор в сторону стоящего рядом компьютера. Мигающее трёхъязычное уведомление на большом жёлтом фоне свидетельствовало о новом письмеце на электронной почте. Давид поправил съехавший пиджачок, щёлкнул мышью и без замедления открыл файл, хотя и без особенного энтузиазма на лице. По стилю можно было догадаться, что письмо было выведено гражданином далёким от знания русского языка, а характерная для такой рукописи фальшь и банальщина цельно изъявляла, что это писали террористы.

«Дорогой Давид, снова мы передаём тебе привет из широкофюзеляжного самолёта, будучи в щупальцах обстоятельств, в провинции Гунъэнь. Но скоро наш железный самолёт отправится к вам в Россию, и, прицепив ланъярды, мы станем эффектно и нещадно богохульничать. От твоей школы объективно не останется и камня, без блёфа, не говоря уже об этих бездельничающих подлецах-охранниках».

Письмо не произвело на перешучивающегося с самим собой у себя в голове Давида эффекта, который хотели произвести лжецы-изъёмыши. Скорее Давида забавили изречения гадёнышей, мистифицирующих ложью свой въедливый эпос.

Такое безразличие к грядущей потенциальной беде подкреплялось словами автора, который в приватной беседе сообщил Давиду, что террористов, тем более в широкофюзеляжных самолётах, в его мире не существует, а потому беспокоиться об этом нет объективной нужды.

— Ты можешь даже не волноваться на этот счёт, — твердил автор произведения, будучи субъектом, всецело обладающим информацией о его героях. — Лучше же съешь ещё этих мягких французских булок, да выпей чаю.

Замечание №3. Истинное призв(н)ание

Марью Ивановну уволили с прежнего места работы за лишний вес и профнепригодность. В первую очередь, конечно, за лишний вес. Но похудеть никогда не поздно. Прекрати жрать голубей, и дело с концами. Но нет же, надо мучить организм трудноперевариваемой пищей, а потом удивляться: «Почему это меня уволили?» Есть в этом что-то чисто женское.

Не хотите быть такими, как эта учительница? Предлагаю читателям крайне лёгкий быстрый способ похудеть, если есть такая нужда. Я серьёзно. Вам не придётся считать калории и заниматься спортом. Всё, что следует сделать — это отказаться в рационе от сладкого и мучного. Попробуйте пожить таким образом пару месяцев. Будете крайне удивлены результатом.

Вернёмся к Марье Ивановне. Новое пристанище, что характерно, эта безусловно тучная женщина нашла в городе Сургуте. Работы там, если быть откровенным, было немного, и хотя бы на какой-то заработок она могла рассчитывать трудоустроившись разве что в центральное здание этого проклятого города, в котором располагались офисы. Хотя её антиталант педагога не был оценён там по достоинству, её взяли на схожую должность — мыть полы.

Так вышло, что вымыть пол дочиста у неё получалось не всегда с первого раза, и в эти моменты она от злости ругалась матом, а потом долго не могла понять: во что это такое липкое врезается её швабра? На самом деле, этого она не поняла до сих пор, потому что такие женщины, как Марья Ивановна… м-м, вероятно, им положена такая судьба. Жить в неведении.

Работала уборщицей она недолго. Как и многие переехавшие в Сургут, в какой-то момент она начала сильно спиваться. В какой-то момент она совсем забыла, что была когда-то учительницей. И по итогу спилась. Умерла где-то за гаражами в сургутском дворе (по одним сказаниям — от тифа, а по другим — будто бы с голоду). Хоронить не стали, приспособили под детский батут.

ВОПРОСЫ К ЧИТАТЕЛЮ.

Зачем же Марья Ивановна в целом жила такую проклятую жизнь? Почему не покончила с ней раньше?Почему она не похудела перед тем, как «умереть с голоду», если этот вариант верен?Вам жалко эту несчастную женщину? В целом, можете не отвечать, ведь это обнажит вашу слабость по отношению к ней.

Хор.

Давиду снится непонятный, странный, но на его взгляд очень личный сон.

По сюжету сна он сожительствует с Лизой Смертянец в небольшой однокомнатной квартире в некотором приморском городе. Хорошо врезалось в память, будто в квартире у окна стоит советское фортепиано, а на пюпитре заместо нот стоит икона Богоматери, накрытая как бы салфеткой. Ему снится, что он проснулся среди ночи. Темно. В окно видно, как провинциальную улицу освещает пара фонарей. Очень тихо. Лиза спит рядом, в той же кровати, но у стены. Давиду хочется пить. Он очень тихо встаёт, пытаясь не разбудить Лизу, прокрадывается на кухню. Открывает холодильник. Достаёт оттуда бутылку молока. Садится за стол. Открывает бутылку. Начинает пить непосредственно из бутылки. Молоко оказывается ледяное, но очень вкусное, очень хорошо утоляет жажду. Окно на кухне было открыто на проветривание на ночь. С улицы на Давида дул свежий воздух, который, кроме всего прочего, пах влажной землёю — час назад закончил лить дождь. Давид не замечает, как выпивает целую литровую бутылку. Ему очень хорошо. Ему очень приятно. На кухню заходит Лиза. Она видит пустую бутылку.

— Ты что, выпил всё молоко?

Давид смотрит на неё несколько изумлённо, ещё не отойдя от эйфории, которая на него вдруг нахлынула.

— Что? Нет, что ты, вот, ещё осталось немного, — Давид взял бутылку, показательно поболтал ей, но тут же смутился, увидев, что в бутылке оставались жалкие пару капель.

Лиза смотрела на него с нескрываемой обидой.

— Я это молоко купила себе на утро, — её голос дрожал и источал меланхолию, — я собиралась залить этим молоком хлопья и позавтракать.

— Постой, — Давид судорожно полез в холодильник с надеждой на то, что там будет ещё одна бутылка молока, которой там, конечно, не было, — не расстраивайся ты так, я сейчас схожу в какой-нибудь круглосуточный магазин и куплю тебе молока, хоть две, хоть три бутылки. Ты только не расстраивайся.

— Давид, скажи мне, ты дурак? У нас в округе ни одного круглосуточного магазина нет. А сегодня, в выходной, магазины откроются, дай бог, часов в двенадцать!

Давид не на шутку стал переживать. Он открыл приложение с картами у себя на телефоне, стал искать продуктовые магазины поблизости. Действительно, как и сказала Лиза, рядом не было ни одного круглосуточного. Давид уже проклинал себя за это молоко, за то, что он проснулся, за то, что в порыве прекрасного чувства совершенно забыл о любимом человеке…

— Господи, ну почему ты… постоянно ведёшь себя как ребёнок!? Почему ты думаешь только о себе?

Она заплакала. Давид хотел было её обнять, но она его оттолкнула, резко развернулась и ушла в комнату. В этот момент Давиду хотелось купить всё молоко мира, лишь бы Лизе не было так плохо. И ему тоже. Давид проснулся совершенно разбитый.

***

Поезд в Сургут был старым и замученным, хотя своё предназначение — ездить по рельсам — выполнял исправно. Дима вышел из последнего вагона последним. На улице было холодно и туманно, из-за чего настроение у Димы было загадочное и неопределённое, как у неразрешённого трезвучия. Собирался (или только завершился?) дождь. Позвонили.

— Алло? — Дима взял трубку своего дешёвого кнопочного телефона, специально приобретённого для поездки.

— Дима, привет, — отозвался голос звонящего в трубке. — Как доехал?

— Нормально доехал, — Дима стал удерживать трубку между плечом и ухом, а освободившимися руками закурил, — разве что погода у вас хреновая. Впрочем, чего я мог ещё ожидать от города с настолько мрачным названием?

— Бухать надо меньше. У нас солнечно.

— Где же солнечно-то? Пасмурно.

— А, хрен с тобой… Может, и пасмурно. Окон-то нету у нас в офисе. С утра было солнечно. Вот что: мы тебя, к твоему счастью, не мешки с дерьмом ворочать берём, — хрипел голос в трубке, — а работать в чистом, отапливаемом офисе. У нас даже кофемашина есть.

— Да, и заодно задницей собственной рисковать. Знаем, плавали.

— А вот это уже не телефонный разговор. Всё, приезжай давай. А то ещё передумаем.

Собеседник положил трубку и зазвучали короткие гудки, свидетельствующие об окончании разговора (хотя, как всем известно, сотовые телефоны так не делают. Так делают в своих произведениях только хитрожопые «самоироничные» авторы).

Дима добрался до нужного здания на маршрутке. В Сургуте почти что никто не жил (многие умерли), поэтому маршрутка была полупустая. На остановке он вступил в дохлую крысу, но почти что этого не почувствовал, потому что по консистенции эта крыса была сравнима с лужей. На жухлом шестиэтажном кирпичном здании большими буквами было выведено: «ОФИСЫ». Пять букв, а сколько в них смысла! Трезвучие разрешилось, но было оно далеко не мажорным.

На входе сильно пахло кофе и мочой, что для Димы, истинного любителя чая, не делало никакой разницы. Однако когда он поднялся на второй этаж, пахло уже чаем и мочой, и запахи стали резко различаться между собой. Одной ноздрёй Дима чувствовал аромат чая, а второй — как будто кто-то обоссался, вроде бы даже можно было догадаться, кто именно (на этаже было много женщин). На третьем этаже уже обе ноздри ласкал нежный аромат чая — очень тонкий, тёплый аромат, возвращающий во времена беззаботной юности, дарующий какую-то чрезвычайную внутреннюю свободу. А вот на четвёртом этаже было непонятно, чем пахнет, то ли чаем, то ли мочой (впрочем, эта амбивалентность знакома любому ценителю настоящего китайского чая, каковым Дима определённым образом был). Поднявшись на пятый этаж, Дима перестал чувствовать запахи вовсе — будто ноздри его запечатали воском, но способность дышать ему сохранили. На шестом этаже его встретил старый приятель из его прошлой жизни — Владимир Дмитриевич Кольцов, вечно коротко постриженный, в классической чёрной водолазке и с туповатым выражением лица.

Вдаваться в подробности жизни этого персонажа мы не будем, разве что обозначим некоторое количество действительно необходимых для дальнейшего повествования фактов. Кольцов был из обыкновенной семьи. Денег зря не тратил, хотя и не сказать, что зарабатывал. Себялюбивый, при женщинах держался достойно, мылся изо дня в день (возможно, это был лишь художественный образ). По образованию юрист, кстати, очень высокой квалификации, да и в целом талантливый малый; это в нём подмечали все. Долгое время работал в «ОФИСАХ» на третьем этаже, в чайном магазине, пока его не приметил Крысин.

Владимир Дмитриевич Кольцов известен в первую очередь тем, что однажды, защищая честь женщины, он в одних трусах выпрыгнул из окна третьего этажа «ОФИСОВ» и приземлился прямо на автобусную остановку. Та, словно картонная коробка, под тяжестью веса Владимира смялась, что смягчило приземление, но нанесло городу Сургуту невосполнимые финансовые и инфраструктурные потери. Владимир оклемался и, изредка оглядываясь, понёсся наутёк. Разъярённый муж, конечно, бросился прямиком за Владимиром, так же прыгнул на остановку, но, так как она к тому моменту уже была полностью смята, ощутил на себе всю мощность удара об асфальт и раскрошил себе весь череп на кусочки, не превышающие в диаметре и миллиметра, что смотрелось в серых декорациях города Сургута очень оригинально; это выглядело, как разбитая хрустальная люстра, которую полили сверху вишнёвым соком. Новоявленная вдова вскоре вышла замуж за героя-любовника (Владимира), который с тех самых пор стал ещё более добрым, умным, достойным и преприятнейшим человеком, как и подобает. На тот момент казалось, что всё наладилось, и жизни Владимира ничего не угрожает, пока однажды к нему не явился в образе призрака обманутый бывший муж его жены. Но проблема заключалась совсем не в этом: наступил финансовый кризис, и Владимиру стало сложно платить коммунальные платежи, из-за чего он стал просить жену платить их вместо него. Как вы поняли, основная проблема Владимира была в том, что ему изо дня в день приходилось выслушивать жалобы жены на то, что ей приходится платить коммунальные платежи, а тот сидит дома на диване и ничего не делает. Но это была не совсем правда: иногда Владимир вставал с дивана и чесал себе спину. И ещё он регулярно жаловался жене, что у них закончилась туалетная бумага, но сам её не покупал принципиально. Потому что был человеком принципа. В общем, жена окончательно довела его своими беспочвенными капризами, и он выгнал её из дома, а сам стал жить под землёй, как крот. Он купил себе традиционные круглые чёрные очки, чтобы подчеркнуть, что он превратился в крота, стал рыть норы, носить джинсы на подтяжках (как будто он их до этого не носил), в общем, жить стандартную землеройную жизнь. Он познакомился и с другими кротами, но чего-то ему не хватало, возможно, смелости сказать себе, что такая жизнь ему не подходит, или просто-напросто солнечного света и витамина D. Тут-то его и заметил Крысин, который наблюдал за жизнью кротов по телевизору, и заметил, что один из кротов похож на бывшего работника чайного магазина с третьего этажа «ОФИСОВ». В тот день Крысин почти сразу позвонил в редакцию телеканала, на котором он увидел жизнь кротов, и выяснил у сотрудников контакты того самого «крота». Им оказался самый обычный человек — Владимир Кольцов, разве что переодетый под крота, которому надоело жить с женой и он предпочёл жить под землёй. В ходе разговора с ним выяснилось, что он, ко всему прочему, неплохой юрист, а потому Крысин нанял его в своё время на должность, на которой он сейчас и работает. Хотя многое поменялось со временем, про свою кротовую жизнь Владимир вспоминал с трепетом. В равной степени (с трепетом, что ли?) он отнёсся и к Диме:

— А ты сильно изменился, — улыбнулся Владимир.

Он помнил Диму ещё тридцатилетним, и судьба того, прошлого Димы была незавидной: однажды его сбил камаз прямо на той самой сургутской автобусной остановке. С тех пор пришлось ждать около восьми лет, чтобы остановку отремонтировали, а Дима после перерождения в новое тело вырос по крайней мере до возраста второклассника, чтобы ему можно было поручать какие-никакие задачи.

— Сколько лет, сколько зим! — начали всплывать в памяти Димы воспоминания о работе, что была неотъемлемой частью его прежней жизни. Сургутская серость сразу рассеялась солнечной ностальгией.

Вопросы соискателю задали формальные, а трудоустройство прошло неформально. Диму взяли по старой памяти. Большая часть старожилов конторы (многие оттрубили в ней десять, а кто и двадцать лет) помнили бодрого мужичка, который восемь лет назад трагически погиб под колёсами грузовика. Безусловно, все были рады этому чудесному воскресению, а новые сотрудники, которые были не в курсе всей этой истории, дивились: как вообще такое может быть? И просили Диму, чтобы он показал им свои ладони, чтобы убедиться в реальности отверстий в них. Чудны дела твои, Господи!

На первое время Диму взяли по срочному договору скорее на формальную должность оператора входящей документации отдела сопровождения судебных издержек; грубо говоря, надо было заниматься сканированием и верификацией входящих счетов, актов выполненных работ и нотариальных квитанций, а ещё присваивать регистровые номера в журнале учёта. Получить доступ к СЭД и редактированию платёжных поручений до момента наложения УКЭП второкласснику, опять же, позволили связи и высокий кредит доверия. Кто бы мог подумать, что это сыграет с конторой злую шутку.

Просчёт Крысина (а именно такая фамилия была у начальника юридической конторы) заключался в том, что Дима не был реинкарнацией «того самого» Димы. Он не имел к нему никакого отношения, разве что был лишь внешне немного похож (как отзывались многие — «отдалённо»), но это, в свою очередь, объясняется другими факторами, такими как генетика и наследственность (они с «тем Димой» были гомозиготные близнецы, но родившиеся по нелепому стечению обстоятельств в разное время, в разных местах, от разных матерей и даже разных отцов, то есть совпадение случилось на уровне отдельных атомов). Высокая самооценка (которую мы вскользь упоминали в прошлой главе) и умение крайне складно и уверенно врать, «чувствуя» людей — вот, что на самом деле позволило Диме получить доступ к документообороту компании, а вовсе не связи и кредит доверия. Если об этом много думать, заболит голова или захочется спать.

Для Дмитрия началась офисная рутина. Короткие разговоры у кулера. Замена воды в кулере (классическая ситуация, когда в офисе только один НОРМАЛЬНЫЙ мужчина, только он и может заменить воду в кулере). Бумажки. Впервые Дима увидел, как люди могут по-настоящему уставать от работы. Его отец работал шахтёром, а мать на металлургическом заводе, а потому он никогда не видел по-настоящему замученных трудом людей; через несколько дней он уже и сам терпеть не мог процесс архивации бумажных оригиналов и формирования пакетов согласования для отдела комплаенса.

Если платить сотруднику копеечную зарплату (а Диме платили ничтожно мало, даже несмотря на мнимую выслугу лет), то сотрудник будет искать пути заработать больше, если он хочет выжить. Таковы законы Сургута. В частности, если появляется такая возможность, сотрудник может захотеть обокрасть фирму. В этом деле Диме помог случай.

Нет, конечно, будем честны, Дима пробовал найти легальные способы заработать в Сургуте (что само по себе уже звучит как оксюморон). Но реальность такова, какова она есть, и изменить её невозможно. В ней можно только жить, наплевав на все её условности и ограничения.

Однажды в систему, с которой работал Дима (и не только он), поступили два фактически идентичных счёта от одного переводческого бюро. В поле «регистрационный номер» значились разные цифры, но суть услуг, суммы и даты совпадали. Вскоре оба счёта ушли в оплату. Дима быстро смекнул: бухгалтер не обратил внимания на дубли, потому что халатно относился к мелким транзакциям, одобряя их массово, особенно не проверяя контрагентов и закрывающие документы.

Это напомнило Диме одну примечательную историю из детства. Когда он был ещё малышом, он вёл проектную документацию по строительству складского комплекса в Свердловской области. Так как он был довольно молод, руководство доверяло ему только разработку устава, техзадания, плана проекта, договора с подрядчиком, архитектурно-строительных и конструктивных решений, инженерных сетей, расчёт сметы, разработку графика производства работ, актов скрытых работ, ведение журнала производства работ и исполнительной документации, в общем, ту небольшую часть, которая являлась бо́льшей. Руководство несколько просчиталось: Дима на тот момент не умел не то что считать и писать, но и даже разговаривать, и даже ходить на двух ногах. Неудивительно, что миллионы, выделенные на строительство, были растрачены впустую, а комплекс так и не был введён в эксплуатацию. Директора, разумеется, посадили. А Диме это был важный урок: руководителю не следует поручать серьёзную работу кому попало.

Свою догадку насчёт халатности бухгалтера Дима решил проверить на отработанной годами схеме. Он вышел на улицу, взял с собой случайного бомжа на той же самой остановке, пообещав ему бутылку водки за некую услугу, и пошёл с ним в налоговую инспекцию. Там он на его имя открыл ООО «АкваЛабеан» с ОКВЭД 69.10, после чего вручил ему обещанную бутылку водки и отправил гулять. Примерно через неделю, будучи вновь на работе, Дима нашёл в общедоступном архиве компании за 2021 год шаблон счёта, подставил в нём реквизиты новосозданного ООО, сформулировал стандартную для фирмы юридическую услугу и вечером пятницы, когда все сотрудники, уже заколёбанные, собирались по домам, загрузил документы в СЭД, приложив их к общему реестру из четырнадцати предстоящих платежей.

В понедельник бухгалтер, женщина в возрасте, не сверяя контрагента с реестрами недобросовестных поставщиков, механически согласовала весь пакет в учётной системе, и через пару часов Дима получил причитающиеся ему деньги за услугу.

Радостный Дима стал переводить себе небольшие по меркам Сургута суммы каждую неделю. Описать его действия можно словами: «прокрадитесь к Богу на небо, и скоро узнаете, где сами оказались». Деньги с подставной фирмы шли через посредников, с которыми он познакомился ещё в школьные лета, за границу, где их отмывали и переводили в криптовалюту его знакомые мексиканцы. Постепенно он стал покупать дорогие вещи, машину и недвижимость, оформляя всё на родственников, отца-шахтёра и мать-заводчанку, чтобы не создавать резких скачков в доходах. И всё прекрасно работало, пока Дима не стал откровенно наглеть и приставать к секретаршам, засовывая им в трусы подожжённые стодолларовые купюры. В дело вмешался Крысин, прежде молчавший, запустив проверку.

Выяснилось следующее. В обычной ситуации все счета должны были быть «привязаны» к конкретным делам клиентов конторы. Аудиторы же, выгрузив платежи за год, обнаружили, что десятки платежей висят неприкаянные, к тому же все на одну фирму без сотрудников с не внушающим доверие названием. Крысин поднял свежую выписку из ЕГРЮЛ и обнаружил, что единственным учредителем значился его знакомый бомж по кличке Нахимыч, который жил на автобусной остановке перед офисом. А так как Нахимычу не хватило бы мозгов самому организовать коммерческую организацию, все стрелки указывали на человека, который загружал документы. Диму вызвали на разговор.

Дима явился в кабинет начальника. Крысин сидел за дубовым столом с недовольным выражением лица, даже злобным, но улыбчивым. Сквозь улыбку просвечивала звериная ярость. Лицо его было вытянутое, нос длинный и крючком, лицом он немного напоминал крысу. Литературный приём называется «говорящая фамилия». Как, сука, по учебнику.

— Дима, как ты думаешь, почему я тебя пригласил к себе в кабинет? — облизнулся Крысин и отодвинул стул перед собой, показывая, что Диме нужно на него сесть.

Дмитрий совершенно вальяжно и непринуждённо развалился на стуле, закинул руки за голову, лёгким движением ног скинул с себя туфли и сложил ноги на столе, почти утыкаясь своими вонючими дырявыми носками в нос начальника. На вопрос он не ответил, вместо этого, чувствуя свою власть, он закурил сигариллу, которую пару дней назад спёр из кармана Крысина.

— Мне не очень нравится твоё поведение, — продолжил Крысин, на его лице чувствовалось некоторое раздражение, — может, уберёшь ноги со стола? Они воняют.

Дима не убрал ноги со стола, потому что не был так заморочен на бизнесе, цифрах, людях, как его начальник. Признаться, ноги и впрямь воняли. Он достал откуда-то из-за спины (у него к спине, возможно, был пришит карман?) чёрные очки и надел, чтобы меньше видеть раздражающее лицо начальника.

В этом самом кабинете, может быть уже сорок или пятьдесят лет, ещё при прежних начальниках, собирались сотрудники, но всегда с глубочайшим благоговением, не иначе. Все почти допускаемые, входя в кабинет, понимали, что им оказывают тем великую милость. Многие повергались на колени и не вставали с колен во всё время посещения. Многие из «высших» даже лиц и даже из учёнейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в кабинет со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во всё время свидания, тем более что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и милость с одной стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного сердца. Так что вдруг такое шутовство, которое обнаружил Дима, непочтительное к месту, в котором он находился, произвело у Крысина недоумение и удивление.

Начальник долго терпел выходки новоявленного сотрудника, но рано или поздно терпение должно было лопнуть. И оно-таки. Не дождавшись от подчинённого внятного ответа на поставленный вопрос, Крысин нажал на большую красную кнопку на столе. Стул, на котором сидел Дима, вдруг разделился на две половины, между которыми образовалась глубокая яма, в которую он тут же свалился и потерял сознание.

Когда Дима очнулся, его движения сковывало нечто. Огляделся. Озарение пришло постепенно: он был прикован кандалами к стене. Вся его уверенность и вальяжность в момент пропала.

Как выяснится позднее, он находился в подземной секретной тюрьме, в которую попадал всякий, кто пытался обмануть Крысина или переходил ему дорогу. Молодец, Дима, молоток. Ты определённо сам выбрал себе такую судьбу. А потому что не надо было в тот день, когда Аня трагически погибла, грубить ей и называть её дурой. Это всё случилось из-за тебя. Где твои деньги? Где твои автомобили и пр.? Ничего уже тебя не спасёт. В секретной тюрьме будешь гнить, как и прочие, кто переходил дорогу Крысину. Никто тебя не спасёт. Вот, как бывает, дорогие дамы и господа: сначала из грязи (школы) в князи (сотрудник конторы), а затем снова в грязи (секретную тюрьму). Многие и за одну жизнь такую дорогу не проходят! Даже Савл, отдавший всего себя науке и её ученикам, сказал, умерев: «Умер, просто зло берет».

***

Прошло около десяти лет. Окончание школы чем-то напоминает окончание института (чем именно?). В целом, лично я бы дал аттестат об окончании школы Давиду уже во втором классе. После изучения букв (и в том числе буквы-брюквы, которую он на момент поступления в школу уже знал, как родную) знания у него перестали прибавляться, так как их у него изначально было и так очень много. А зачем больше? Как говорится — смысл? Вы спросите меня, а зачем же он тогда ходил на уроки? Неужели все его занятия сводились к подсчёту ворон и пьянкам-гулянкам?

Выпускной в школе, в которой учился Давид, безусловно не был похож ни на выпускной в детском саду, ни на выпускной в начальной школе или в институте; все учителя перепились, а ученики за то время, пока те были в «отключке», громили школу: окна там разбивали, жвачки под парты лепили слюнявые. Счастливое детство… ушло. Пришла жестокая взрослая реальность. Пришла расплата и некоторое уныние. Возможно, к прежде безликим одноклассникам пришло какое-то понимание реальности. У некоторых из них появился характер и даже амбиции.

— Давид, — спросил как-то один из них, — а ты чего школу не громишь? Такой

умный что ли?

Давид в тот раз впервые взглянул в глаза безликому однокласснику и был крайне удивлён, что… глаз не было, как и, например, рта, носа. Ну, впрочем, именно у этого были брови.

— Не подумай, — отвечал Давид, сидя на ступенях школьного крыльца, — я не пытаюсь показаться умнее остальных, каким-то выскочкой. Мне, в принципе, плевать на всё, о чём вы обо мне думаете. Я просто не хочу громить школу. Не хочу, потому что мне это неинтересно. Мне вот, видишь ли, интересно сидеть на ступеньках. И думать о том, как всё-таки незаметно пролетели годы.

На Давида нахлынуло некое уныние, прежде им не испытываемое. Он даже заплакал. Автор не видел его таким с момента его рождения (ранее не упоминалось по тексту, но вроде бы Давид плакал на линейке). А как на это отреагировал безликий одноклассник — достоверно никто не знает, ведь у него нет лица, чтобы выражать эмоции. Говорят, что они — безликие — могут только страдать, а страдание — это не эмоция, а скорее просто образ жизни.

Потом одноклассник ушёл, и Давида окружила пустота. Школа на миг пропала, пропала улица и липовые деревья, небо и облака. Остались мысли и, возможно, запахи, предвестники мыслей и их верные союзники. А потом всё снова появилось, но в несколько ином виде. Это происходит всегда — называется «моргание». Но мы, люди, в отличие от Давида, не придаём этому событию каждый раз такой глубокий солипсический смысл.

Зато Давид знает наизусть несколько арифмалогосов. До сих пор! Они как будто бы стали частью его личности, и потому спустя столько лет он ещё их помнит. Но разве в той школе, где он учился, не нужно было рассказывать перед классом стихи, а не арифмалогосы?

Ладно, на самом деле моргание знаменовало что-то чуть большее, чем минимальное изменение картинки. Вдали Давид увидел пятнышко, которое показалось ему до боли знакомым. Пятнышко по законам перспективы увеличивалось, следовательно, приближалось. В пятнышке Давид стал узнавать девушку, почти что ровесницу, но чем ближе она подходила, тем сильнее её внешность напоминала старушечью. Глаза впали. Под ними синие синяки, один синее другого. Морщины. Лоб иссох. Печальное зрелище. Руки оголены, мышцы в тонусе — видно, что девушка много занимается спортом. Ещё, пожалуй, не могу не заметить, что все руки покрыты татуировками, на которых были изображены православные храмы. Также издалека Давид увидел, что вся её спина тоже была расписана наколками на православную тематику. На левой лопатке — Богоматерь, на правой — младенец Христос, а вся поясница в Святом Духе. Когда девушка окончательно приблизилась и стояла напротив Давида, в её лице он узнал свою бывшую одноклассницу Лизу Смертянец. По контексту он, в принципе, догадался, что она только откинулась из тюрьмы.

— Мир тебе, Давид! Да хранит тебя Господь! — произнесла она глуповатым, мягким тоном, но в голосе чувствовалась… э-э… прокуренность.

— Лиза? — удивился он. — Вот чего-чего, а тебя я сегодня точно не ожидал увидеть. Ну здравствуй, красавица!

Они обнялись по-дружески. Побратались, что ли. Это так называется? «Побратались». Странная хрень. Она села рядом с ним на ступеньку. Рядом с собой поставила холщовый мешок, который она всё это время с собой несла. Немного покопавшись по-женски в мешке, как в сумочке, она достала оттуда просфорку и протянула Давиду.

— Будешь булочку? — спросила она. — Наверное, проголодался здесь сидеть.

Давид посмотрел на неё с недоверием. Что-то изменилось в Лизе.

— Это не булочка, — серьёзным тоном произнёс Давид, — это просфора.

— Ну и что? — улыбалась и немного дёргалась Лиза. — Просто скушай.

— Это плоть Христова, — отвечал Давид, отпихивая просфору, которую ему Лиза пыталась сунуть в рот, — было бы несколько неуместно мне её есть. Я ортодоксальный еврей, мне кажется, тебе это известно. Мы с тобой знакомые не первый день.

— Конечно известно, — хихикнула Лиза. — Но знаешь ли ты, что говорится в Слове Божьем, в Писании? Что следует передавать Благую Весть прежде евреям, а только после эллинам.

— С каких это пор ты решила мне передавать «благую весть»? Впрочем, она мне известна; но по определённым культурным и, возможно, религиозным, а также моральным убеждениям я её не признаю как какой-то нравственный или моральный ориентир. И как повод приставать к людям с просфорой.

Лиза была в некоторой степени раздражена, но скрывала это под маской доброжелательности.

— И всё-таки ты заблуждаешься. Вы, евреи, ожидаете Мессию, Машиаха, который построит новое Царство. Но знаешь, как сказано в Евангелии таком-то?

— Я изучал Евангелие, — перебивал её Давид, — но я повторюсь, что я к нему отношусь исключительно как к культурному феномену. Как к инструкции к жизни для большого числа людей. Я не осуждаю их, просто я — не они.

— Но разве тебе не хочется освободиться от Закона Моисеева, который сковывает тебя, как еврея?

— Сложно сказать. В принципе, мне хватает пару раз в год принести в жертву голубицу, и я от своего не самого широкого перечня грехов освобождаюсь. А что, собственно, такого специфического я делаю? Ну, может, пару раз в год ем мясо с молоком. Ну и свиную шаурму ел пару раз. В остальном-то я чист, аки банный лист.

— У тебя неверное представление о грехе, — отвечала Лиза, — разве ты не знаешь, что тебе следует освободиться от первородного греха? От самого главного своего проклятия? Ведь ты слышал, как сказано было в третьей, кажется, главе «Бытия», которое вы признаёте в рамках Моисеева пятикнижия. А именно: «и положу вражду между тобою и между женою, и между семенем твоим и семенем её…».

— Да, я всё понимаю. «Оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту». Но всё равно нет. Мне это просто неинтересно.

Лиза с ощущением некой обиды встала, закинула за плечо холщовую сумку, перекрестилась, помолилась Богу. И ушла куда-то. Давид больше её не видел. Но когда она уходила, он смог получше разглядеть наколки на её спине. Они исказились и слились под солнечными лучами в одно большое пятно.

Позднее выяснилось, что в тот день, окончательно потеряв надежду на «спасение» Давида, Лиза приняла спонтанное решение уехать в Сургут, где вскоре начала служение при некотором известном сургутском храме. Не успев отслужить там и месяца, в одно из воскресений на неё с грохотом упала огроменная икона Богоматери и раздавила насмерть. Именно на такой ноте завершилась её странная судьба. Неожиданно, одномоментно, странно. Неловко. Будем считать, что она обрела покой. А ту самую икону на следующий день склеили (в момент падения она развалилась пополам) и повесили обратно. Вот только с тех пор в тот храм стало ходить меньше людей. А потом совсем перестали ходить люди. И храм закрыли. Странный город — Сургут, и никому мы не пожелаем в нём жить.

Итак, Владимир Дмитриевич Кольцов тоже прекратил посещать тот храм. Происходящее на работе пошатнуло его веру в Христа — о ситуации с Димой, которого посадили за мелкий просчёт на рабочем месте, в котором, если подумать, не было даже никакой его вины, написали в местной газете. Он тогда думал про себя: «и как я сразу, когда устраивался столько-то лет назад в эту проклятую обитель зла, не распознал крысиную натуру Крысина? Был глуп, молод и жаден до денег».

С работы он уволился. Накопленных денег было вполне достаточно на оставшуюся жизнь. Не имея никаких других вариантов, Кольцов возвращается к жизни затворника: на улицу выходит всё реже, всё чаще пользуется службами доставки роллов и пиццы. Жизнь в одиночестве провоцирует его на занятия наукой. Он начинает читать учебник по физике, а затем и более сложные книги. Через пару лет его увлечение привело к тому, что он почти целыми днями начинает заниматься теоретическими и практическими вопросами существования так называемых «кротовых нор». Цель его исследований, которые продлились потом долгие годы, была весьма прагматична: он хотел создать кротовую нору для того, чтобы переместиться через неё в прошлое и всё изменить: никогда не устраиваться в юридическую контору. А о чём ещё может мечтать одинокий мужчина, кроме как о чистой совести? Вот и думайте.

***

Школа опустела. Никто не помнит, куда ушёл Давид, а также как давно он ушёл. Следует отметить, что примерно сейчас случился ещё один относительно крупный временной сдвиг с выпускного Давида, прошло примерно от пяти до десяти лет. Это можно понять, например, по более ветхому внешнему виду фасада школы. Школьный двор, долгое время не видевший ухода, зарос своего рода сорняками (коноплёй, шалфеем предсказателей, маком), и новые плодово-ягодные культуры почти полностью выместили прежние цветы. Стало более грязно.

По двору школы медленно, глядя в трещины асфальта, шла женщина лет пятидесяти. По её виду было ясно, что жизнь свою она провела (а может, до сих пор проводит?) в тяжёлом труде. Но печальна она была вовсе не поэтому. Её родной сын совсем забыл о ней: не пишет, не звонит, не вспоминает. И ей тяжело.

Проходя мимо опустевшего крыльца школы (в радиусе километров двух, по ощущениям, в городе не было ни одного человека) её внимание привлекла кучка кирпичей, как бы невзначай лежащая на территории школы. Кирпичи выглядели старыми, потрескавшимися, они были покрыты мхом и паутиной. Любой бы решил, что эти кирпичи забыли когда-то давно строители, и в каком-то из домов теперь недосчитались кирпичей. Но у женщины эти кирпичи вызвали какие-то давно забытые эмоции. Она немного посмотрела на них, а затем тихо сказала, как бы в тишину: «так и не отдал, сволочь».

Безымянная женщина оставляет кирпичи в покое и заходит в саму школу. В школе никого нет. Потому что сейчас, как выяснилось, летние каникулы. Ну и чудесно, наверное, пускай дети отдыхают, но есть ли они — дети — вообще? Безымянная женщина проходит вдоль школьного коридора и видит приоткрытую дверь в школьную библиотеку. Она уверенно заходит.

Вот что она видит. Стеллажи с книгами совершенно пустые (большая часть книг была направлена на «переучёт», вотэва кудыт би). На своём привычном месте сидит Анастасия Павловна и читает последнюю оставшуюся книгу в школьной библиотеке — Ветхий завет. Безымянная женщина подходит к ней и отрывает от чтения:

— Насть, привет. А ты что тут делаешь?

Анастасия Павловна поднимает глаза и видит перед собой бывшую одноклассницу.

— Вот это встреча! — та радуется в ответ и встаёт со стула, чтобы обнять старую подругу.

Вот они обнимаются. Вот Анастасия Павловна раскупоривает португальское вино. Вот они пьют и разговаривают. Да, прямо в школе (с каких это пор в школе запрещено разговаривать? а, ну да: «прямо в школе» относилось к «пьют»)! А какая разница, с другой стороны, всё равно никого нет. Они разговорились.

— Уезжать нужно, — говорила Анастасия Павловна, вся красная от вина. — Нехорошие дела творятся в городе.

— Какие именно? — безымянная женщина была немного не в курсе дела, но тоже была красная от вина.

— Люди пропадают. Коллапсируют на ровном месте. Превращаются в ветер. Погибают абсурдными, страшными смертями. Погибают под властью жестокого и капризного демиурга. Погибают как личности, будучи ещё в живых телах.

— А куда уезжать-то?

— Я бы уехала, например, в Америку.

— Дорого в Америку ехать. Тебе-то, библиотекарше.

— А я накоплю! — та обиделась.

— Знаем, как ты копишь. И тем более: ты думаешь, что в Америке люди не пропадают? Я вот убеждена, что пропадают, коллапсируют, и ничем не хуже нашего брата. У них, говорят, даже негров линчуют. Хотя постой! Ты натолкнула меня на мысль.

— И какую же?

— Следовало лишь слегка шире помыслить. Сбегать надо из этого мира в целом.

— Сдурела что ли? — возмутилась Анастасия Павловна. — Это как это ты собралась — из мира? Верёвка плюс мыло?

— Да нет, что ты. Не настолько я ещё дурная. Собирай чемоданы.

Анастасия Павловна послушно собрала чемодан, который она удачным образом держала непосредственно в библиотеке. Чемодан был небольшого размера, кожзамовый, и он вместил в себя пару тряпок да Книгу.

— В целом, я готова.

— Бери меня за руку.

Анастасия взяла безымянную женщину за руку. Они вместе перешагнули через правое поле, затем спрыгнули с краешка страницы и, таким образом, перебрались из книги в реальный мир, где живут и теперь.

Кстати, с той безымянной женщиной я встречался не так давно. Говорили мы немного. Я спросил у неё, волнует ли её судьба сына; она честно ответила, что нет.

Замечание №4. Смоковница

Далее приводится фрагмент апокрифического «Евангелия от Зеведея» (I - II век н.э.), которое было включено по нелепой случайности в издание Ветхого завета, которое читала Анастасия Павловна незадолго до своего побега. Можно провести параллели этого эпизода с Мф. 21:18–19, Мк. 11:12–14, 20–21, отчасти с Лк. 13:6–9.

1 И когда шествовал Он со многими из Вифании в Иерусалим, близ горы Елеонской, узрел смоковницу, и листья [на ней] были, но плода не было.

2 И обратил Он взор Свой на древо, говоря: да не вкусит никто от тебя плода в век сей.

3 И слышали сие идущие с Ним: Симон, называемый Петром, и Иаков, и Иоанн. Наутро же, когда возвращались тою же дорогой, увидели смоковницу, иссохшую от корня до ветвей. И подошёл Симон Петр и сказал Ему: Учитель! вот смоковница, которую Ты предал иссушению, иссохла.

4 И отвечал им Господь: се, как народ Мой. И сказал им: древо сие во власти Моей и Отца Моего; и что хочу, то и делаю с ним.

5 Так же и народ сей в Моей власти; ибо Я есмь Бог, и Сам желаю, чтобы колено Иудово предало Меня на смерть, дабы Я воскрес.

6 И весьма удивились ученики; но один из двенадцати, именем Фома, не мог уразуметь сего.

7 И помышлял в сердце своем: зачем хочешь, чтобы они согрешили, дабы прославиться воскресением?

8 Иисус же, зная помышление его, обратился к нему; и вдруг молния поразила его, и он сгорел.

9 И ничего не сказал Иисус, и шли далее.

ВОПРОСЫ К ЧИТАТЕЛЮ.

На какие мысли наталкивает прочтение приведённого фрагмента? Какие эмоции он вызывает: положительные (смех, радость) или отрицательные (плач, горе)?Как к этому аутентичному отрывку отнёсся бы приверженец маркионизма? А арианства? Приведите примеры из собственной жизни.Предположите, как приведённый фрагмент новозаветного апокрифа намекает на концовку всего произведения.

Отл.

Вот, какой сон приснился Давиду в ночь после того, как он встретил Лизу.

Случилось во сне так, будто они вновь оба молодые. Давид приглашает Лизу послушать, как он будет выступать с лекцией на некотором мероприятии, которое будет происходить в хвойном лесу неподалёку от Сургута. Лиза соглашается на это предложение. К вечеру оба добираются до пресловутого леса; Давид на своём старом велосипеде, Лиза — общественным транспортом. Вскорости выясняется, что выступление Давида переносят на четыре часа ночи (или, возможно, уже утра?), что вынуждает обоих ждать всю ночь. Некоторое время они слушают лекции других людей, прибывших на это мероприятие; совершенно не запоминающиеся лекции, лекторы подавно. Пьют детское пиво (как же без этого?), наслаждаются природой. В какой-то момент они решают погулять по совершенно тёмном лесу вдали от места проведения мероприятия. В это время на часах около трёх. Давид и Лиза обсуждают что-то совершенно легкомысленное, им комфортно вдвоём, они общаются на одном языке. Много улыбаются и смотрят друг другу в глаза. Смотрят на часы. Пора возвращаться, ведь в четыре часа Давиду положено выступить с лекцией. Они возвращаются к месту проведения мероприятия. По мере возвращения небо светлеет, лес уже не кажется таким кромешно чёрным. Когда же они вернулись, ровно ко времени, выяснилось, что организаторы спешно сворачивают сцену. Причина прозаична: жители соседней деревни пожаловались на громкие звуки (лекции читались в микрофон и звучали из колонок довольно громко, и они действительно были слышны на весь лес). Приехала милиция и стала всех разгонять. Сначала Давид немного расстроился, что ему совсем немного времени не хватило, чтобы прочитать свою получасовую лекцию, которую он готовил несколько дней до этого; затем на Давида напала паника, связанная с тем, что куда-то подевался его старый велосипед, который он оставил у дерева. К счастью, выяснилось, что организаторы подсуетились и спрятали велосипед в одной из палаток, чтобы его никто в суматохе не украл. Давид выдохнул, поблагодарил организаторов за осмотрительность. К тому моменту уже наступал рассвет. Делать было особенно нечего. Давид забирает свой велосипед и как бы невзначай предлагает Лизе поехать вместе с ним к ней домой. Та, к удивлению Давида, соглашается: садится на багажник, обнимает Давида сзади. И он трогается. Они едут по лесу. Выезжают на небольшую опушку. Давид чувствует лёгкую прохладу на лице, объятие Лизы, завораживающий запах хвои и влажной утренней земли. Эти мгновения Давид расценивает как кульминацию своей молодости и свободы. Тут он просыпается, совершенно разбитый.

***

Ностальгические чувства часто посещали Давида, как и, впрочем, любого человека его возраста. Он скучал по школе — по месту, с которого фактически началась его странная, безобразная жизнь. Скучал и по одноклассникам, с которыми у него, по всей видимости, не будет возможности больше увидеться, кроме как в очередном живописном сновидении.

Давид думал о том, почему он всё-таки после школы не поступил в железнодорожный техникум, как и хотел, на машиниста поезда. Когда несколько лет назад была возможность сдавать вступительные экзамены, то к этому возрасту, как будто, мечта Давида работать в ЦППК перестала быть столь романтической, каковой она была для него в детстве. Честно, уже не хотелось этого всего. Хотелось выдохнуть. А теперь подавно.

Ноги поочерёдно подгибались. Старые кроссовки постепенно наполнялись дождевой водой. Это в одно сентябрьское утро Давид, будучи немного пьяным, шёл в школу. Не по-ученически, а совсем по-взрослому. Спокойно прошёл мимо спящего охранника. По привычке поднялся по ржавой винтовой лестнице на крышу — она всё ещё не была заперта. Вдохнул свежий воздух. Перед ним открылся прежний вид на город с высоты птичьего полёта. Индустриальный пейзаж. Ему сразу вспомнилось, как толстая учительница ловила здесь голубей, и как они с Димой пили здесь детское пиво. Детское пиво с тех пор, кстати, перестали выпускать. Взрослое же пиво, которое пьют взрослые, оказалось горьким и невкусным. То ли дело детское — Давид ясно помнил, какое оно было сладкое, воздушное, как оно вызывало исключительно положительные эмоции. А взрослое? На днях Давид вычитал в одной скверной газетёнке, что оно содержит этиловый спирт, из-за чего оказывает на человека опьяняющий эффект, и вообще считается депрессантом. Из-за взрослого пива, возможно, Давид и впал в затяжную депрессию. И зачем перестали производить детское пиво? Может, стоило его оставить. И дети были бы счастливее, и взрослые. Вот о чём думал Давид в мыслях своих, и всё же давился взрослым пивом и плакал.

Послышалось шуршание шагов откуда-то снизу. Давид подошёл поближе к краю крыши, чтобы лучше разглядеть источник шороха. В сторону входа в школу медленно шагал высокий мужчина в традиционном среднеазиатском костюме. Лицо его было закрыто маской, изготовленной из обыкновенного чёрного женского чулка. Имелись прорези для глаз, рта и почему-то ушей. Этот человек показался Давиду знакомым.

Давид лёг на влажную металлочерепицу и сквозь куртку ощутил её холод. Он глядел в небо и ничего не мог в нём разглядеть. Небо при пасмурной погоде, иногда бывает, сливается в сплошное серое пятно. Давид безмятежно лежал и молчал. Звучит оглушительный взрыв, моментально сбрасывающий Давида с крыши. Школа разваливается, как карточный домик, всюду пламя и дым. Давид задыхается. Видит, что ему оторвало руки. Он очень быстро теряет кровь. Задыхаясь, он ничего не может произнести вслух. Телепатически он обращается к автору.

— Что происходит?

— О чём ты говоришь?

— Я о взрыве, который только что произошёл. Я лежал себе на крыше, и тут всё взорвалось.

— И что же с того?

— Я при смерти. Я умираю. Я не могу пошевелить руками.

— Всё ты своё «Я», «Я», «Я»! Так и хочется ответить: «головка от часов „Заря“». Хотя бы раз о других бы подумал.

— Что это был за взрыв? Неужели это взорвался баллон с газом?

— Школу взорвали террористы, как и обещали. Помнишь, они тебе и записку подбрасывали, и по электронной почте писали.

— Постой, но ведь ты, автор, говорил, что террористов в этом мире не существует?

— Я не помню, чтобы такое говорил.

— Точно, точно говорил. Ты меня сознательно обманывал. Ты хотел, чтобы я пошёл сюда, отправил меня сюда, чтобы взорвать меня к чёртовой матери.

— Сложно сказать.

— Почему ты так говоришь? Ты сознательно меня обманул, привёл в это несчастное место, загубил мою жизнь. И всё ради чего? Зачем ты соврал про террористов?

— Сложно сказать.

— Нет, я тебе не верю! Проклятый автор! Всё можно изменить. Я верю в это. Нужно только верить, всё можно изменить. Я верю в это. Всё можно изменить. Я верю. Всё можно изменить. Я верю. Всё можно изменить. Я верю.

Всё можно изменить. Я верю. Всё мож… Да! Это новый абзац! У меня получилось! Да-а! Спасибо тебе, Боже! Теперь всё будет совсем по-другому. Итак, на самом деле террористы на школу не напали, все это было лишь сном Давида, и у Давида всё было очЕНЬ ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ

ч

ч

ч

ч

Хрен тебе, Давид.

Автор, которому тяжело ответить на вопросы, поставленные его персонажем, поступает просто — удаляет Давида из повествования, понимая, что он не более чем литературный герой, и его смерть ничего не стоит.

Кабинет Крысина был непривычно серым. Возможно, сказалась погода, или же то, что на днях Крысин попросил рабочих перекрасить его кабинет в серый цвет. Напротив Крысина на стуле сидел Нахимыч.

— Одна тысяча, две тысячи, три тысячи… — Крысин отсчитывал долларовые купюры. Закончил отсчитывать на седьмой тысяче, хотя, конечно, в душе он был готов отдать не более пяти. Затем положил деньги в белый конверт и передал их Нахимычу.

Нахимыч сунул конверт в карман. Встал со стула.

— Рад был посотрудничать… Но и честь знать пора.

Он развернулся спиной к Крысину, пошёл в сторону двери из кабинета. Убедившись, что Нахимыч не видит, Крысин резко, но тихо достал из-под стола пистолет и направил его прямо в спину Нахимычу. Нажал на курок. Но вместо выстрела пистолет начал быстро таять, словно пластилин на батарее. Нахимыч, оставаясь спиной к Крысину, на секунду остановился. Затем посмеялся. Потом вышел из кабинета. Крысин остался сидеть в своём кресле совершенно заворожённый. По его правой руке стекал пистолет. На столе лежала стопка бумаг, написанных от руки Нахимычем. В какой-то момент на титульном листе медленно проявилась крупная надпись прописными буквами: «ГРЕХИ».

Охранник на КПП потом рассказывал, что после того, как Нахимыч покинул здание, он вдруг остановился, вознёс руки к небу, превратился в ветер и улетел. После того случая ещё долго гадали, для чего на самом деле ему нужны были деньги, если он в любой момент может обращаться в ветер.

Дверь в секретной тюрьме, представляющая из себя клетку из толстых железных прутьев, приоткрылась. В камеру к Диме вошёл Нахимыч. Он совсем не изменился с нашей последней с ним встречи. А вот Дима, заточённый уже многие годы, сильно исхудал и напоминает живой труп. Руки его, прикованные кандалами к стене вертикально вверх, теперь напоминают иссохший скелет. Кровь не прибегала к ним уже невозможно долго.

Диму Нахимыч узнал не сразу, но вскоре идентифицировал в разлагающемся, но ещё живом теле знакомого ученика.

— Дима! — вырвалось из него.

Но Дима ничего не ответил. Из диминого рта вылезал червяк, а взгляд был тупо уставлен в грязный пол тюремной камеры.

Нахимыч, видя, что времени остаётся совсем мало, начинает шарить в своём мешке. Оттуда он достаёт бутылку кагора, просфору и лжицу. Открывает бутылку, наливает немного крови в лжицу, подносит ко рту Димы. Глаза его заблестели и как будто немного сдвинулись. С большим трудом Дима вытягивает губы и выпивает содержимое. Затем Нахимыч подносит ко рту старика кусочек плоти. Тот кусает, прожёвывает, хотя и с усилием, и проглатывает. Сложные углеводы Плоти Христовой димина слюна расщепила на простые сахара. Пауза. Слышен последний димин вдох. И он испускает дух.

Нахимыч, сдерживая себя, медленно садится на пол камеры. Его разрывают эмоции. С одной стороны от того, что он выполнил своё предназначение. С другой — что допустил такие мучения. Далее Нахимыч очень долго плачет, это можно перемотать.

Возвращаемся через сорок минут. Плач прервали двое, которые светом озарили помещение. Нахимыч вытер слёзы и обернулся. Он увидел, как перед ним явились двое мужчин в белых одеждах. Один из них сказал:

— Не бойся! Не бойся, Нахимыч, и не скорби. Большое счастье Диме.

Второй добавил:

— Мучения его прекращены, Господь забрал его к себе. Он теперь как у Христа за пазухой. Да что уж там: он буквально у Христа за пазухой. Сам погляди.

Ангел раскрыл ладони, и у него в руках образовалось небольшое светящееся облако, что-то вроде телевизора, который показывал происходящее на небесах. Нахимыч шмыгнул носом и стал смотреть.

Показывают, что в раю всё очень хорошо. Что там деревья все плодородные. Вот, видно Диму. Он обрёл свою детскую форму — больше не был высохшим стариком, стал вновь бодрым ребёнком. Одет был в анаволий. А кто это рядом с ним? Так это же Аня! Аня Андросимова. Которая при жизни совершила суицид из-за неразделённой любви с Димой. Видите, видите? Господь её простил! Но что же они обсуждают? Ах, вот что. Дима извиняется за то, что назвал когда-то давно Аню дурой. Видно, как ему стыдно за свой поступок. Он скромно опускает глаза. Что ответит Аня? Она немного молчит, тоже смотрит вниз. Но потом поднимает глаза и улыбается Диме. Она его за всё прощает и не держит никакого зла. Господи, какое счастье! Но что такое? Это ещё не всё? Что он делает? Он зачем-то встаёт на колени. На одно колено. Достаёт что-то из кармана анаволия. Неужели… Неужели! Это кольцо. Он делает Ане предложение руки и сердца, прямо на небесах! Она закрывает нижнюю часть лица ладонями. Глаза её краснеют. Стекает слеза. Она согласна. Она принимает кольцо. Дима надевает ей на пальчик помолвочное кольцо. Далее ангел включил режим быстрой перемотки. Видно, как вскоре они сыграли пышную свадьбу, на которую позвали всех святых. Все святые радовались за молодожёнов. Далее со слов Димы:

Мне здесь, в целом, комфортно. Здесь очень светло. В материальном мире мне, по всей видимости, не хватало света, и от того я был такой вредный. Теперь же здесь мне всюду свет — Христос. Оказалось, что пол здесь, в раю, вот эти облака, это на самом деле не наши земные облака из воды и льда... Это очень плотный конденсат из всех добрых слов, которые люди когда-либо произносили на земле, за всю свою историю, и этот пар любви за счёт своей невесомости поднялся в небо и стал раем. По крайней мере, его подошвой. А с Аней тоже всё хорошо, мы не ругаемся, всё у нас наладилось с тех давних пор. Господь даже подарил Ане бесконечное веретено, чтобы она могла вышивать сколько захочет и не распускать свои вышивки на нитки. Свят Господь Саваоф! Удивительное дело: здесь угощают детским пивом, которого иногда так не хватало на земле. Я один раз даже видел Лизу Смертянец, но подойти поздороваться побоялся. Она в тот момент о чём-то очень оживлённо болтала с Богородицей. Но по какой-то причине я нигде не видел Давида. Может, ему было ещё рано уходить? Мало ли, повезло чуваку — долгожитель, и присоединится к нам он нескоро. Бог его знает. Для достоверности я сходил на приём к Христу, чтобы тот прояснил ситуацию. И он объяснил мне, хотя то, что я услышал, повергло меня в замешательство. Далее со слов Господа:

Мне было эмоционально трудно, но я объяснил Диме, что Давид на самом деле уже мёртв. Я рассказал про школу, про террористов, и… Я не мог обмануть Диму, мне пришлось раскрыть все карты. Давид не попал в рай. Но не потому, что я не благ или же что-то против Давида имею. Я бы с удовольствием его спас бы и взял к себе, потому что я вселюбящий, и даже несмотря на то, что он меня не признавал своим Богом (хотя это, опять же, с чьей стороны посмотреть!). Это всё автор, будь он проклят, как пресловутая смоковница. В самом деле: не надо было мне проклинать смоковницу. Уж лучше не давать плодов совсем, чем давать такие. Ведь это именно автор решил, что Давиду не место в раю, потому что, видите ли, он этого «не заслужил». Когда я рассказал это Диме, он стал как будто бы задумчивым. Но прочитав его сердце, я увидел, что он глубоко несчастен. Давид для него был по-настоящему близким человеком. Да и для Ани, и для Лизы. Тогда я был вынужден пойти на отчаянный шаг — я стёр у Димы и всех обитателей рая все воспоминания о Давиде. Далее слова автора.

Мы вынуждены вернуться к судьбе Владимира Кольцова, потому что, по всей видимости, он единственный персонаж, которому удалось достигнуть своих целей собственной настойчивостью и усилиями. Годы изучения физики не прошли даром. Таки настал день, когда Владимир, уже почти обезумевший от множества попыток, наконец повернул рычаг громоздкого самодельного устройства, и прямо в его квартире возникла небольшая червоточина. Не сказать, что прям совсем маленькая — с человеческий рост. Она выглядела как совершенно чёрный портал, по краям которого пространство было сильно искажено. Если поднести к червоточине руку — она сразу искривлялась, причём как будто не только пространственно, но и во времени. Когда Кольцов пытался сжать ладонь в кулак, находясь рядом с кротовой норой, та сжималась с небольшой задержкой, и чем ближе ладонь была к ней, тем задержка была выше.

Кольцов целиком разделся, повесил вещи на спинку стула. Подошёл к кротовой норе. Перекрестился по-католически. И вошёл внутрь.

Он оказался в прошлом. Так он почувствовал. В том прошлом, в котором он ещё не начал работать в юридической конторе Крысина, но при всём при этом он не был и сотрудником чайного магазина. Всюду была темнота и запах земли. Осознание пришло не сразу, но пришло: Кольцов не только переместился в прошлое и изменил его… Точнее, не так. То, что Кольцов переместился в прошлое и изменил его — это было закономерным итогом того, что при выходе из кротовой норы он буквально стал кротом. В смысле, животным. И Кольцову хватило всего нескольких минут рытья тоннелей, чтобы осознать, что именно о такой жизни он на самом деле и мечтал. И страдания его, наконец, закончены.

Будучи кротом, Кольцов на ощупь (и, возможно, на запах?) роет нору в специальный кротовый ЗАГС. Там он предъявляет свой кротовый паспорт и просит кротовую сотрудницу ЗАГСа за стойкой, чтобы она официально поменяла его фамилию на более логичную — Кротов. Проходит несколько минут, на сервера «КротУслуг» уходит обновлённая информация о личных данных крота, и Кольцов, как явление, как сущность, как понятие — исчезает. Остаётся лишь Кротов. Среди кротов. Кротов покидает кротовый ЗАГС и уползает в свою, по всей видимости, нору, где проживает остаток дней в амплуа крота, навеки забывая о своём человеческом прошлом, которого, возможно, и не было вовсе. Потому что ничего от него не осталось. Вот, только фамилия была человеческая. А теперь — Кротов.

* * *

Проходит сорок земных лет со всех описанных прежде событий.

Христос, как это обычно случается, оборачивается юродивым стариком и спускается на землю, чтобы посмотреть, как живёт человек. Место его назначения в этот раз — город Сургут, знакомый нам непонаслышке.

Итак, он спускается. Прежняя серость индустриального пейзажа изменилась каким-то первобытным жизнеустройством. Он обнаруживает, что православный храм, который прежде стоял в запустении, был разобран местными жителями на камни до самого основания. Постройки в городе стали более примитивными — вместо прежних «сталинок» и «хрущёвок» стояли кривые бараки, а то и вовсе простейшие шалаши. Почти все из тех немногих людей, что бродили по «улицам», были почти голые. Некоторые носили набедренные повязки из какого-то старого тряпья. У некоторых в руках были выдранные из заборов доски, которые «люди» использовали в качестве копий. Вместо полноценного русского языка они выплёвывали из себя случайные матерные выражения. На их фоне юродивый старик выглядел, в некотором смысле, даже современно.

«Sure bad, или даже sure end», — думал Господь.

Он сделал ещё пару шагов, как вдруг его стопа оказалась в некой вязкой массе. Он посмотрел вниз — лужи под ногой не было, лишь потрескавшаяся сухая земля. Тогда что это было? Иисус поднёс свой указательный палец к левому виску и переключил своё зрение в ультрафиолетовый диапазон. То, что он увидел, повергло его в ужас, которого он не испытывал ещё со времён распятия.

Весь город был покрыт слоем невидимой липкой массы, которая при ближайшем рассмотрении оказывается гадкими, противными словами: унижениями, оскорблениями, просто случайным матом. Где-то слой этой массы был потоньше, где-то потолще, где-то были целые кучи. Но она была везде — на земле, на деревьях, ей были обмазаны примитивные здания, ей были обмазаны с ног до головы «люди».

Отряхнув стопу от липкой и вонючей массы, Господь включил режим полёта и воспарил над землёй. Он поднимался всё выше и выше, и видел, что на самом деле этой массой покрыт не только Сургут. Вскоре стало ясно, что в ней увязла вся планета.

Далее Христос непосредственно обращается к автору.

— Зачем же ты сохраняешь в таком виде этот безнравственный мир? В моё время, когда я жил, люди были жестоки, но где-то была и доброта, и сочувствие. А здесь же — беспросветный мрак. Это же уже даже не люди. Люди обратились обратно в зверей. Они не понимают, где они живут!

— На самом деле, уничтожать этот мир целиком не целесообразно. Ведь пришёл он к разрухе вовсе не потому, что это было для него естественно. На самом деле, проблема была в моём авторском вмешательстве. Честно говоря, у меня прежде не было такого серьёзного опыта устроения миров, как у тебя, поэтому мои, скажем так, изменения, а именно — Буква-брюква, материальность слов, арифмалогосы, они как будто нарушили прежний баланс, который и позволял людям сосуществовать и оставаться людьми.

— К чему ты клонишь? — По всей видимости, если убрать из мира всё лишнее, то есть те элементы, которые я внёс в него в процессе повествования, то липкая оболочка исчезнет сама собой, и жизнь людей вернётся в прежнее русло. Вот, смотри сам.

Буква-Брюква оказывается выдумкой. Автор подчёркивает, что роль Буквы-брюквы, несмотря на то, как в прошлом он её пытался развить, остаётся незначительной, и в итоге произведение было вовсе не про неё, а про самого автора. Даже более того: почти все произведения в нашем мире не про сами себя, а про ихних авторов. Про то, как они меняют своё отношение к вещам, о том, как борются с переживаниями и суетой, перекладывая свои проблемы на собственных же героев… Именно для этого они, если подумать, и пишут книги, которые никто потом не читает. Итак, мир становится таким, каким был до вмешательства в него автора. Сургут превращается обратно в провинциальный городок, совершенно скучный, без картонных автобусных остановок. Детское пиво, как идея, тоже перестаёт существовать. И так далее, и так далее, и так далее. Ах, да: исчезли все арифмалогосы. За ненадобностью.

Так мы пришли к настоящему моменту, в котором мы и живём ныне. Посмотрите в окно, и увидите, что всё снова стало как прежде.

Как вам книга? Хотите прочитать ещё раз? Если начать читать снова, то Давид вновь появится, обретёт разум, а если вы оставите эту книгу и более никогда за неё не возьмётесь, то это будет обозначать, что ему было суждено несуществовать. В целом, вы можете попробовать дочитать до четвёртой главы и остановиться где-то там, если посчитаете, что ему там было бы комфортнее. Или перечитать все сны Давида, а потом закрыть книгу, чтобы он остался жить в собственных снах, где он по крайней мере себя человеком чувствует. Хотя кому какое дело? Тем временем, я уже расправил кровать и иду спать. Доброй ночи.

Сургут,

осень 2066 г.

Эпилогетика

— Прямая речь Давида, хотя и обозначалась знаком «тире» в начале абзаца, на самом деле не была прямой; она была, очевидно, косвенной, и связано это было с тем, что Давид более не имел материального воплощения, а потому прямой речи иметь и не мог. Что же он сказал? Он стал жаловаться автору, что тот с ним поступил чересчур несправедливо.

— Что ты имеешь в виду?

— Он стал последовательно, по пунктам объяснять, что раз уж даже Христос был готов его простить и принять в Царство, то было бы разумно со стороны автора это допустить и оставить его, несчастного школьника со сломанной судьбой, в покое.

— Давид, на самом деле, твои беспокойства напрасны. И даже смешны. И исходят они из твоего неверного понимания устройства литературного материального мира, в котором тебе приходилось обитать. Я объясню: разве ты расстраивался, когда смотрел по телевизору мультик, и тот заканчивался?

— Давид не знал что ответить, потому что не понимал, к чему клонит автор.

— Прошу тебя запомнить самое главное: когда заканчивается один мультик, после него сразу же начинается другой мультик. Или реклама. Но после рекламы — будет ещё один. И ещё, и ещё. Потом, возможно, телеканал уйдёт на ночную профилактику. Но с утра снова будут показывать новые мультики. А может, и старые — про велосипед, про хвойный лес, про раннее утро и запах влажной земли. Но ты, сидящий перед телевизором, останешься прежним. Да, Давида, может, больше не будет; но ты останешься.

— Сущность, которая была Давидом, читает целую тираду о том, что нашёл способ отомстить автору за несправедливость, мол, сущность, которая была Давидом, используя некую «магию литературы» и «рефлексию» заставит автора испытывать чрезвычайный стыд в будущем за ряд решений, которые он принял при написании «Буквы-брюквы», а именно: за постоянные попытки выказать свой «ум» путём дешёвых и избитых постмодернистских трюков, перерастающих в самолюбование, от которых читатель быстро устаёт; за безвкусные описания физиологических процессов и откровенно мерзкие сцены; за функциональных женских персонажей; за излишне прямые архетипы и ярлыки; за неумелое использование терминов, с которыми автор был незнаком, особенно в эпизоде с «фирмой однодневкой»; за трусость/неспособность написать концовку, которая не будет ощущаться как обнуление и обман читателя. Сущность, которая была Давидом, утверждает, что от этих решений автора настоящего автор будущий «провалится под землю со стыду».

— Пускай так; это та цена, которую автор настоящий платит за то, что пишет вообще. Лучше иметь горький опыт в писательстве, чем не писать вовсе. Лучше сделать плохо, чем не сделать. Это моя позиция, по крайней мере сейчас.

— Сущность, которая была Давидом, спрашивает у автора касательно сюжета следующего мультика.

— Пожалуй, он будет даже интереснее, чем этот. Имя у тебя будет не еврейского, а греческого происхождения. А Нахимыч станет, скажем, Васильичем, но суть его от этого почти не изменится. Впрочем, смотри сам:

Днимые люди

Хорошо обладать навыком контролируемого безумия.

— Асклепигения

Не берёшься — не умей.

— Народная мудрость

Глава 1

Про людей, что стояли на горизонте и никуда не пропадали.

Трясут трясины,

Рвут рвуны,

Шагают строем строюны.

А где-то на периферии,

Где горизонт,

где неба край,

Дниют себе люди днимые:

Все долговязые, худые.

Так обделила их природа;

В погибели людского рода

Самозабвенно ищут рай…

Эта необыкновенная история случилась совершенно недавно, если судить в масштабах человеческих лет; около сорока лет назад. Как будто жизнь тогда была другая, трава была зеленее, небо — голубее, а ещё были степи, луга и деревеньки. Да и сами мы были тогда молодые, задорные. Ах, как иногда хочется вернуться в те самые обыкновенные деревеньки, в которых самые обыкновенные мужики да бабы разводили скот, пололи огороды, жили в мире и труде! Но это что касается людей обыкновенных, то бишь нас с вами. Но пока мы, люди, заняты своими заботами, мы не видим кругом себя почти что ничего; да, ничего. Вы когда-нибудь слышали про днимых людей? Нет, я не опечатался; не зримых, не мнимых, не мнущихся, не гнущихся, не кривых и не косых, а именно что днимых. Они-то про вас слышали почти что всё, а вы про них, про днимых людей — ничегошеньки. Вот, хоть послушаете.

Уклад жизни у днимых людей совсем не такой, как у людей обычных, ведь жизнь их сопряжена с такой неочевидной сложностью, как постоянная необходимость находиться на равном удалении от каждого конкретного обычного человека… В этом им, разумеется, «помогает» автоматическое мгновенное перемещение, но происходит оно не по воле днимого, а одновременно с движениями человека, к которому он привязан. Такая вот у них природа, такие физиология, если вам угодно. А так как людей много, срабатывает принцип суперпозиции, при котором каждый отдельный днимый вынужден находиться на всех горизонтах всех людей мира одновременно, что привносит в его существование некоторую меланхолию.

«Ах, — думают днимые люди, — как было бы здорово, если бы все обычные люди на Земле умерли! Скончались, кончились, пропали, исчезли… Эх! Тогда бы мы обрели свободу перемещения… Тогда бы жизнь наша стала интересной…»

Днимые люди считали, что истребление человечества было бы вполне предпочтительным, ведь им очень хотелось попробовать, что же это такое — свобода. Можно привести такую аналогию: скажем, всякий человек предпочёл бы, чтобы комары, мошки, клещи и тараканы исчезли, потому что жить стало бы проще и счастливее, в особенности летом. Той же логики придерживались и днимые люди, просто на месте тараканов для них были мы, люди живые, из плоти и крови.

Вы спросите: чем, в таком случае, днимые люди занимались, если у них не было воли к передвижению? В общем, тем же, что и люди обычные. Они работали, учились, читали книги, только делали они всё это не там, где хотели. Скажем, вам захотелось прочитать книгу, и вы идёте в библиотеку, или ложитесь на диван — в общем, читаете в обстановке, в которой вам комфортно. А вот днимому человеку приходится делать это в десяти миллиардах мест одновременно, и ни одно из них он не выбрал сам. Представляете, как обидно? И не только обидно — ещё и жуть как неудобно. Подумайте сами: ладно бы хоть ты находился в десяти миллиардах мест одновременно, стоя на месте, а нет ведь: люди постоянно движутся, и не только по земле, но и под землёй, и одновременно множество летит на самолёте, в общем… Главное, чтобы вы сейчас прочувствовали у себя в голове, что это кошмар какой-то, а не жизнь. По сравнению с жизнью человеческой.

Но это всё была присказка. А сейчас будет сказка.

В одном рязанском исследовательском институте работали два брата — обыкновенных человека, не днимых. Работали они на непримечательных должностях, настолько непримечательных, что уже никто и не помнит, как эти должности назывались, и назывались ли они как-то в целом. В то время было много фиктивных должностей с фиктивной работой; и фиктивной зарплатой. Старшего брата звали Алексей. На вид он был точно Иванушка-дурачок своей эпохи. Его карие глаза были расположены близко друг к другу, губы были толстые, нос — горбинкой. Алексей носил тёмно-синюю летнюю рубашку с коротким рукавом. Волосы на его голове были редкие, потому что не первый год он пребывал на земле, хотя они ещё не потеряли свой тёмный цвет. Выглядел и вёл он себя очень наивно, глуповато, не на свой возраст; но в жизни ему это никак не мешало.

Младшего брата звали Евгений. Был он чуть ниже ростом, чем Алексей, носил он короткую стрижку, так подходящую его кучерявым волосам, носил прямоугольные очки; поверх белой майки на него была надета клетчатая зелёно-чёрная рубашка с оранжевыми полосками. Всегда он был гладко выбрит, глаза у него были серо-голубые и смеющиеся, и вообще, что особенно отмечали в его образе — всегда он был очень улыбчивый, из-за чего окружающие полагали, что он счастлив. И это было недалеко от правды. Он действительно любил дело, которым занимался. С детства он был любопытен, потому и нашёл себя в профессии учёного-исследователя.

На самом деле, был ещё третий брат — Михаил, так он совсем не брился, и был самый-самый старший, а ещё был толстый, как свинья, что даже пиджак на нём не застёгивался, но о нём я рассказывать не буду, потому что в институте он не работал, и вообще в этой истории он никакой роли не играл. Давайте опустим его существование в целом. Я, конечно, мог и не упоминать его вовсе, но я предпочту быть с вами честным, сознаться, мол, вот, был такой персонаж. Кажется, он даже не работал нигде? Забудем.

Евгений и Алексей Смирновы были сыновьями известного советского актёра театра и кино, но сами решили связать жизнь не с театром или кино, а с наукой. Оба получили комплексное образование в некоторой сфере. Кажется, это было что-то связанное то ли с физикой, то ли с астрономией; могу ошибаться.

Ясное голубое небо. Стояло жаркое лето 1989 года. Евгений, будучи в отличном настроении, загорал на диком пляже у реки Цны. Рядом загорали красивые девушки, на которых он иногда поглядывал, но так, чтобы они этого не поняли, хотя они всё равно всё понимали. В речке купались редкие пенсионеры и частая молодёжь. Вы почувствуете запах и скажете: «Фу-у». Согласен, речка была не самая чистая, чтобы в ней купаться, к тому же странновато пахла и вода в ней была густовата. Но кого это останавливало? Что молодёжь, что пенсионеры находили купание в Цне не только полезным для здоровья, но ещё и азартным. На другом берегу были видны какие-то непонятные деревья, которые уходили влево и вправо почти что до самого горизонту; на нашей же стороне был хрупкий деревянный мостик, с которого сплавляли комсомольцы (хотя, конечно, какой там комсомол в 1989?) свои самодельные деревянные плоты и лодки.

Алексей, старший брат Евгения, толстенький и беззаботный, в это время весело бегал в одних шортиках недалеко от этого пляжа в глуповатой дачной шапочке и ловил сачком бабочек. Бабочки были не очень красивые, но Алексей не знал, где водятся красивые, а потому ловил таких, какие есть. Одна из тех бабочек, что летали вокруг, особенно ему приглянулась; кажется, это была птицекрылка королевы Александры — такая большая, красивая зелёно-жёлтая бабочка, немножко похожая по окраске на арбуз. Откуда он знал, что это была именно она? Не подумайте, что он был дурак: за маской провинциального простачка скрывался профессиональный энтомолог и лепидоптерист. Так вот, Алексею эта ширококрылая бабочка так приглянулась, что он её ловил-ловил, да всё никак не мог догнать, потому что она постоянно от него улетала, будто дразнила: «Не поймаешь, не поймаешь!»

Погнавшись за бабочкой, Алексей не заметил, что убежал уже слишком далеко. Дикий пляж остался далеко за спиной, и незадачливого ловца окружил сплошной пустырь; не пустырь, а поле, будем честны, хотя и головатое. Бабочка улетела совсем далеко и высоко, поэтому возможность её поймать показалась Алексею совсем уж иллюзорной… Поле же, открывшееся перед ним, казалось почти бесконечным; воздух был прохладный и тихий. Иногда было слышно карканье вороны.

У Алексея на шее висел потрёпанный охотничий бинокль с высокой степенью увеличения. Это чудо советского оптического приборостроения досталось ему от прадеда, который был лётчиком. Алексей посмотрел вдаль, где ему казался конец земли; была хорошо видна линия горизонта, было видно, как от ветра раскачивается трава. Может быть, кстати, и не от ветра, потому что, когда Алексей пригляделся поближе, он увидел на самом горизонте чёрную худощавую фигуру человека. Алексей предположил, что это потерявшийся в поле путник, и ему следует помочь найти дорогу до цивилизации. Ведь это очень страшно: потеряться в чистом поле и полагать, что тебя никто не ищет. На глаз Алексей прикинул, что идти до фигуры на горизонте километров пять; он зашагал, периодически поглядывая в бинокль.

Где-то через полчаса умеренной ходьбы Алексею отчего-то почудилось, что он ни на йоту не приблизился к фигуре. Он всё шёл и шёл, а загадочный человек как будто оставался стоять на месте. Беззаботность сменилась некоторым нервным напряжением, переходящим в страх. Алексей отбросил идею, что чёрный человек шёл в одну с ним сторону, и потому удалялся, ведь в бинокль было бы хорошо видно, если бы он действительно шёл; а он стоял, и вроде бы даже взглядом по направлению к Алексею. Происходящее казалось фантасмагорическим. И вот, заблудившимся в центре поля человеком уже понемногу становился Алексей. Он прошагал ещё чуток, и когда догадался, что так будет продолжаться и дальше, и человека на горизонте он так и не настигнет, развернулся и побежал обратно к пляжу.

Женя за это время успел познакомиться с какой-то девушкой примерно его возраста и активно с ней что-то обсуждал. Когда девушка уходила, он проводил её взглядом и своей волшебной улыбкой, а затем почти сразу увидел бегущего к нему со всех ног Алексея. Алексей очень смешно бегал: он перебирал ручками, как ребёнок, и его пузо под майкой подпрыгивало в такт бегу. Он выглядел взбудораженным.

— Женя! — крикнул он издалека, махая сачком. — Ты должен это видеть!

Евгений привстал, отряхнул ноги от песка, надел сланцы и очки.

— Неужели ты её поймал? — снисходительно отвечал Алексею брат.

— Кого?.. А! Да какие к чёрту бабочки, — махнув рукой, ответил Алексей, — я там такое увидел! Пошли!

— Стой, стой, — схватил его за плечо Евгений, — объяснись. Что ты там увидел?

Но Алексей, ничего не ответив, схватил его за руку и быстро повёл в поле. Когда же они туда вскоре пришли, он дал ему свой бинокль.

— На, смотри. Что видишь?

Евгений нехотя посмотрел в бинокль и увидел то же самое, что и Алексей.

— Ну… Какой-то мужик. Жутковатый тип. И что же с того? Мало ли алкашей по полю блуждает…

— А теперь давай примерно на километр подойдём к нему.

— Слушай, Лёша, да что за хрень? Это твой собутыльник какой-то? Предупреждаю сразу: если вы третьего вздумали искать, я пас. А то как начнёшь с вами, так…

— Да ничего ты не понимаешь! Я обнаружил удивительный оптический эффект. Смотри, насколько бы близко мы ни подходили к нему, он всегда будет находиться на одном и том же расстоянии от нас. Этого же просто не может быть, понимаешь! — тряс за плечи Алексей своего брата. Тот смотрел непонимающе.

— Не может, — согласился Евгений, посмотрев куда-то в угол, — ты выпил уже сегодня, что ли? Ну-ка дыхни!

— Да что ты заладил со своей выпивкой! Только о ней и думаешь. Я же серьёзно говорю, ты сам проверь! — никак не мог угомониться Алексей.

Евгений смотрел на всё это с недоверием, но стал по братскому наущению экспериментировать. Подходил, отходил, смотрел то в бинокль, то невооружённо; иногда зачем-то нагибался, иногда подпрыгивал. Через некоторое время и он-таки убедился, что фигура на горизонте не движется относительно него самого, либо, если смотреть иначе, движется синхронно вместе с ним относительно земли. И ему тоже, как и Алексею, стало жутковато, но виду он старался не подавать, потому что был очень воспитанным.

— Что-то в этом есть, — понизил голос Евгений и прищурился. — Может, это мерещится просто. Думаю, стоит сходить за какой-то более серьёзной аппаратурой, а там уже поглядим…

— А если он убежит? — с глуповатой интонацией вдруг спросил Алексей, ковыряясь в носу.

— Он-то? Да куда он убежит? В таких случаях… В общем… Нужно что-то более точное. — Евгений лепетал очень неуверенно, было ясно, что его научный образ мышления впервые столкнулся с чем-то на первый взгляд совершенно неизвестным и необъяснимым, оттого-то он и не верил своим глазам.

Братья действительно имели в «закромах» некоторое количество профессионального оборудования для наблюдения за чем-либо. В частности, в государственном центре коллективного пользования у них был продлённый договор с неким предприятием, которое за небольшую плату (платил институт, своих денег братьям ни за что бы не хватило) предоставляло братьям телескопы, а также специальные металлические коробочки, которые умели показывать изменения в магнитном и гравитационном поле окружающей среды — магнигравиметры (если быть точнее, тензорные грависпектрометры, но обычно их сокращают именно как «магнигравиметры»). Разумеется, не воспользоваться такой возможностью было бы как минимум глупо, тем более интерес был более чем научный: всё выглядело так, словно человечество в лице братьев Евгения и Алексея стоит на пороге величайшего открытия после самогоноварения.

Жара. Воздух отвратительный. Летают мошки. Откуда-то периодически (заметьте, периодически!!! как!?) несёт коровьим дерьмом. Доносится коровье мычание. Деревня есть деревня! Женя курил какую-то противную папиросу, пока Алексей выносил со склада всё необходимое и складывал в «УАЗик». Он вынес, как и планировалось, один телескоп, один штатив для него, один магнигравиметр, один штатив для него, а также целую уйму проводов различных длин, цветов и диаметров сечения… Когда всё оборудование было загружено в машину, он захлопнул зелёную дверь и вытер пот со лба.

— Надо было взять ещё один штатив, — спокойно заметил Евгений, затушив окурок носком сланца.

— На хрена? — разумно поинтересовался Алексей, отряхивая с себя пылищу.

— А если один сломается, мы чё, опять сюда попрёмся? — Евгению хотелось показаться умнее, чем он был на самом деле.

Алексей почесал репу.

— Ну… Слушай, я тебе вот что скажу. Мы телескоп и магнигравиметр одновременно пользовать не будем. Поэтому на крайняк можно один на двоих.

— А если и второй сломается?

— И чё, мля, сколько их нам брать? — вспылил Алексей. — Десять штук?

— Ну да, ну да… Ладно, поехали.

Алексей вновь открыл зелёную дверцу «УАЗика» и сел за руль. Достал откуда-то из-под кресла фляжку, тяпнул из неё водки для храбрости и попробовал завести тарахтелку (автомобилем это «чудо» отечественного автопрома нельзя было назвать и с самой большой натяжкой, скорее подходил термин «говно»). Евгений сел на соседнее сидение и попытался пристегнуться, но ремень всё никак не защёлкивался, и он бросил это дело. С третьего раза «чудо» завелось, и братья поехали в уже знакомое поле.

Река Цна была небольшим северным притоком Оки; небольшим и грязным. Ехать же было недалеко: склад приборов, замаскированный под общественные бани, стоял в селе Дединове. Оттуда по дороге они ехали километров семь до деревни Лисьи Норы, ещё через три в Сельникове повернули направо, где доехали до крохотного села Горки. Там через Цну шёл мост, а после него пришлось съезжать с дороги и ехать непосредственно по полю. Они остановились в поле в таком месте, чтобы хорошо просматривался горизонт; вышли, развернули оборудование и начали наблюдение.

В телескоп удалось поподробнее разглядеть человека на горизонте. Так, человек был высокий, очень худой, средних лет; кожа у него была почти что серая, мертвячья, скулы глубокие, вытянутые, взгляд безжизненный, весьма утомлённый. На человеке был надет старый поношенный костюм, на пиджаке в паре мест были видны заплаты. На голове он носил соломенную шляпу с широкими полями. Было в этом человеке что-то дикое, первобытное; то ли своей сгорбленностью, то ли излишней лохматостью он очень напоминал обезьяну, хотя лицо его было почти человеческое. Через несколько минут наблюдения человек на горизонте увидел, что за ним наблюдают в телескоп, и скорчил недовольное лицо, как бы издеваясь, но приблизиться к Смирновым не мог и на метр.

После того, как внешность субъекта была подробно описана братьями (а также были сделаны необходимые фотографии через телескоп), они приступили к физическим исследованиям. Пресловутый магнигравиметр показывал абсурдные значения, выходящие за грани возможностей физики обыкновенной и скорее уже переходящие в зону физики квантовой; в какой-то момент Евгений увидел, что значения в одной из частотных областей осциллограммы меняются в зависимости от того, кто наблюдает их — он или его брат Алексей, что навело его на мысль, что человек на горизонте находится в суперпозиции и меняет своё положение в зависимости от того, кто именно его наблюдает; почему-то это напомнило ему маргинальную в научной среде интерпретацию фон Неймана–Вигнера. Тогда Евгений решил проверить свою теорию и предложил Алексею следующее:

— Лёша, милый моему сердцу друг и брат, у тебя с собой прадедушкин охотничий бинокль? — Разумеется.

— Возьми его и отойди примерно на километр от меня… Затем встань так, чтобы направление твоего взгляда было параллельно направлению телескопа, и попробуй увидеть там этого человека.

Алексей послушно достал откуда-то из бардачка «УАЗика» бинокль и зашагал в обозначенную сторону. Когда он оказался достаточно далеко, то крикнул Евгению что-то неразборчивое и помахал рукой. Тот посмотрел в телескоп. Недовольный человек всё ещё стоял на месте.

— Ты его видишь?! — крикнул Евгений.

— Вижу! Он прямо передо мной! — донёсся голос Алексея и подтвердил теорию.

Алексей немедленно побежал к Евгению. Когда же он добежал, Евгений к тому моменту уже делал какие-то записи в тетрадке в клеточку.

— Что пишешь? — спросил Алексей.

— Да, вот, думаю… — задумался Евгений. — Если положить, что мы видели одного и того же человека в двух разных местах, а не двух разных людей… — он сделал небольшую паузу, резко прекратив писать. — То как такое может быть?

— Знаешь, по идее, этого не может быть, — Алексей закурил «Беломор», — потому что человек всё-таки объект макроскопический, и он при взаимодействии с окружающей средой должен сразу декогерировать… Если, конечно, ты имеешь в виду именно это.

Алексей глянул в бинокль ещё раз. Странная фигура всё ещё корчила ему рожицы. А он, как бы ей в ответ, вытянул средний палец.

— Значит, этот человек изолирован от наших с тобой пространства-времени, и их законы на него не действуют! — воскликнул Евгений и начал чего-то писать в своей тетрадке.

Тем временем Алексей провёл следующий эксперимент. Он посмотрел на горизонт без бинокля, затем в бинокль. Человек в шляпе стоял примерно на одном и том же месте. Затем Алексей развернулся градусов на десять по часовой стрелке. Увидел, что вроде бы размытая, видная невооружённым глазом точка этого человека издалека осталась на прежнем месте; однако же, когда он посмотрел в бинокль перед собой, фигура оказалась перед ним вновь. И когда Алексей опустил бинокль, точка снова виднелась именно что впереди.

— Мама дорогая, — от удивления разинул рот Алексей, отчего туда тут же влетела мошка, — оно ещё и телепортируется…

Евгений закончил писать и поднялся с земли.

— Он, этот человек, не телепортируется, — начал он, — всё намного проще. Просто он состоит либо из тёмной материи, либо из квантовых вакуумных флуктуаций, либо, что мне более всего симпатично, из информации в голографическом виде…

— Голография-то тут при чём? Постой. То есть, ты хочешь сказать, что декогеренцию у них вызывает наше с тобой наблюдение?

— Может, не только наше, — задумался Евгений, — это ещё предстоит проверить. Но пока что я предполагаю, что этот человек существует в глобальной суперпозиции, которая локально коллапсирует для каждого из нас, причём одновременно.

Алексей бросил окурок на землю и затушил подошвой старой потрёпанной сандалии.

— А как тогда ты объяснишь, что он перемещается в пространстве? Почему он на одном месте-то не стоит, а «бегает» за моим взглядом, как угорелый?

Евгений немного подумал, потом поднял с земли какую-то палочку и начал рисовать ей на земле. Он нарисовал практически идеальный, насколько это было возможно палочкой на земле, квадрат.

— Полагаю, Алексей, что он не перемещается на самом деле. Ну, вот смотри… Какую ты фигуру видишь?

— Квадрат.

— Нет, ты меня не понял… Это я нарисовал квадрат, а видишь-то ты далеко не квадрат. Если бы я его нарисовал на идеально ровной белой стене и поставил бы тебя непосредственно перед ней, ты бы, с высокой долей вероятности, увидел бы квадрат, хотя и он бы имел свои минимальные, почти невидимые искажения по краям из-за особенностей твоего зрения. Ещё раз спрашиваю, какую фигуру ты видишь?

— Э-э-э… Что ж, если ты спрашиваешь, какую фигуру имеет проекция этого квадрата на земле на моё зрение, то я её могу охарактеризовать как некую искажённую трапецию.

— А теперь сделай пару шагов.

Алексей сделал пару шагов и одновременно с этим понял, что имел в виду Евгений. Если ходить вокруг этого «квадрата», подходить к нему, отходить от него — его форма в глазах наблюдателя будет меняться.

— Он не перемещается, — повторил свою мысль Евгений, — просто меняется проекция его квантового состояния по мере твоего собственного перемещения и перемещения направления твоего взгляда в том числе. А он сам находится где-то в совсем ином месте… Может быть, не в нашей реальности. И в этом вся загвоздка.

Эксперименты вскоре были прекращены, и вот, оба брата покинули поле и поехали со всей аппаратурой в небольшой городок Луховицы. Там они уже чувствовали себя значительно спокойнее: аномальная угроза не нависала. С улицы Гагарина они свернули к неприметному мукомольному заводу. На КПП Алексей показал из окна подвыпившему охраннику свой пропуск, тот открыл шлагбаум. На территории они припарковались и пошли к ветхому полуразрушенному кирпичному зданию.

Они зашли внутрь. Прошли через пустой зал метров сто и упёрлись в кирпичную стену. В самой стене была лишь железная дверь, а рядом с ней висел на гвоздике примитивный советский сканер кисти. Евгений приложил свою ладонь, на сканере зажглась яркая зелёная лампочка, прозвучал короткий писк и дверь приоткрылась. Братья вошли внутрь. Дверь за ними захлопнулась и пропищала вновь.

Вниз тянулась крутая винтовая лестница, освещённая редкими фонариками на светодиодах; нужно было идти очень аккуратно, держась за тёмные кирпичные стены, потому что перил не было, а ступеньки были неравномерной высоты, как в средневековых башенках. Сделано же это было намеренно, чтобы случайному посетителю, если таковой проникнет, было чрезвычайно трудно спускаться и подниматься.

В самом низу, на глубине восьмидесяти метров, была ещё одна железная дверь, но открывалась она с помощью сканера сетчатки глаза. И когда Евгений приложил свой глаз к сканеру (что было больно, но терпимо, когда делаешь это по несколько раз на дню), через пару секунд дверь пропищала и поддалась.

Помещение экспериментальной лаборатории было очень просторное, светлое, свежий воздух сюда закачивался с улицы по большим металлическим трубам. Повсеместно стояли стеклянные и металлические приспособления и приборы неочевидного назначения; внутри круглых и змееформенных сосудов бурлили жидкости всевозможных цветов, внутри массивных кубообразных конструкций что-то выпиливал лазер; в некоторых конструкциях были окошки и окуляры, в других же не было ничего, и они просто представляли собой цельные металлические конструкции, о назначении которых знали только братья и, возможно, ещё пара человек из института; некоторые из приборов были совершенно круглые, как обоз. Алексей снял со своей спины телескоп и штатив — у обоих были удобные лямки для ношения на спине — но тут же он судорожно стал хлопать себя по карманам брюк. Лицо его изменилось.

— Жека, — испугался он, — я походу в машине оставил магнигравиметр! Как бы его сейчас кто-нибудь не спёр и на металлолом не унёс! Ужас, надо бежать срочно…

— Не суетись, — спокойно ответил Евгений, — всё ништяк.

Евгений подошёл к слегка возвышающейся над полом стеклянной платформе, примерно три на два метра площадью. Нажал на несколько кнопок, расположенных на панели напротив платформы. Платформа зажужжала, закряхтела, завибрировала, озарилась ярким светом. Через несколько секунд на ней материализовалось всё содержимое «УАЗика». Евгений подошёл к платформе, пошарил в этой куче, нашёл потрёпанный магнигравиметр и штатив к нему, вытащил их с платформы и переложил на пол. Затем нажал ещё пару кнопочек на панели, и объекты с платформы постепенно исчезли, растворившись в воздухе. Алексей захлопал в ладоши.

— Ну ты мозг, Жека! Го-ло-ва!

— Моя новая разработка, — ответил Евгений, скрестив ноги и хвастливо поглаживая панель рядом с собою. — Это чтоб мы на твою память дырявую больше не полагались.

— Да-а… И как у тебя всё это получается придумать?

Оба рассмеялись. Затем переоделись в домашнее, а грязную одежду с улицы кинули в стиральную машину. Затем Евгений сел за свой рабочий стол, включил персональный компьютер, привезённый пару лет назад из ГДР, и начал что-то печатать, а Алексей сел за другой стол, большой, деревянный, со множеством шкафчиков, достал из них препаровальные булавки, пинцеты, расправилку и начал, наконец, препарировать пойманных накануне бабочек.

О Варлааме

Случилось сие на самом краю огромного, чрезвычайно тёмного леса, в месте, где начиналось некоторое дикое поле. Стоял глухой деревянный скит. В Луговицкой пустыни он был такой не один, но, вероятно, был одним из самых старых.

Вековые сосны характерно пахнут. Прохладно, но не сказать, что особенно. Восьмиконечный крест на потемневшей от редких дождей деревянной главе храма хорошо просматривался из-за верхушек деревьев; по нему монахи, часто бывавшие в бору, находили обратную дорогу.

А бывать в бору им приходилось часто. Те, кто нёс послушание травника, собирали там травы; прочим же послушникам тоже приходилось периодически бдеть в лесу. Как минимум, отпугивать диких зверей от храма, но с относительно недавних пор появилась и новая напасть: повадились пробираться к дикому полю через тот лес некие бесы-притворщики, которые изображали из себя паломников, но выдавали себя тем, что не могли вслух прочитать Иисусову молитву. Стояла задача не подпускать этих бесов к скиту. «Дежурили» монахи в лесу по очереди. Когда приходил один, уходил другой, возвращаясь после сего к своему основному послушанию.

По приближении к кромке леса, перед монахом открывался цельный вид на клетский храм: двускатная деревянная крыша с ветхими свесами, крытая старым тёсом, стены из дикого бревна с крошечными слюдяными бойницами и, наконец, паперть с коротким навесом. В паре метров от неё — столб, на нём — деревянное било. Где-то вдали, если очень хорошо прислушаться, было слышно жужжание пчёл, которое смешивалось с шуршанием веток и редкими дуновениями ветра.

Инок Варлаам приближался к храму, переступая своими кожаными башмаками поваленное дерево. В суме, прикреплённой к волосяному поясу, он нёс из лесу свою «добычу»: дубовые орешки, купорос и сажу; в основном, конечно, в порядке своего послушания ему следовало бы нести из лесу полынь, подорожник, ромашку — целебные травы, но какая-то особенная сила, которую он про себя называл не иначе как «Перст Господень», заставляла его поступать иначе.

Шагнул внутрь. Сразу в ноздри ударил ладан, перемешанный с запахом сырой земли и прелой хвои; немногочисленная братия, отслужив утреню, отлучилась по делам божиим. Дощатый пол скрипел под ногами Варлаама, отзывались скрежетом и необшитые стены. На иконостас падал тусклый холодный свет, доходящий сквозь слюду, а снизу он лишь слегка, но значительно теплее, подсвечивался кандилом. Убедившись, что никого нет, он отправился в свою крохотную келью.

Ингредиенты для варки чернил он спрятал в жёсткий тюфяк, лежавший на его неширокой деревянной кровати. Среди сена, соломы и оческов конопли никто бы и не додумался что-то искать. Затем, убедившись, что за ним никто не наблюдал, он быстро перекрестился перед иконой Спасителя в красном углу, достал из-под кровати копчёное стёклышко, спрятал его под скуфьёй и спешно покинул храм.

Было очень тихо. Варлаам шёл в направлении от леса; пчелиное жужжание стало отчётливо слышным. Убедился, что с пчёлами всё в порядке. Вышел к краю пасеки, откуда лучше всего просматривалась полоска, в которой сходились небо и земля. В левой руке он мял тёмную лестовку; ветер трепал полы его тяжёлой, давно выцветшей рясы. Особенное состояние воздуха, пчелиное жужжание и Иисусова молитва образовывали подходящие обстоятельства для очередного акта внемления Гласу.

Сотворил несколько земных поклонов, собирая ум в сердце. Сел в высокую траву. Сосредоточился на молитве, которая как будто растворялась в окружающих звуках, в прохладе, в запахе земли. Достал из-под скуфьи закопчённое восковой свечой стёклышко и стал смотреть сквозь него на горизонт. По мере молитвы и сосредоточения мутная картина в стекле становилась всё чётче. Зрение монаха обострялось всё сильнее, пока наконец он не рассмотрел на краю земли Ангела Божьего, коего почитал вестником воли Господней. И тот, соединившись с ним в молитве, как будто касаясь его пресловутым Божьим Перстом, стал передавать ему то, что ему до́лжно было записать. Он до конца не понимал смысла диковинных слов, которые диктовал ему Ангел, но в той же степени он не понимал и всех стихов Откровения Иоанна Богослова. Тем не менее, пребывая в этом затяжном трансе, он старался запомнить как можно больше чудных образов, которые Ангел рисовал ему через стекло.

Так проходили часы. Затем Варлаам возвращался к пчелиной рутине. День медленно подходил к концу. Несмотря на монотонный труд бортника, Варлаам держал в голове всё, что было ему передано свыше в начале дня; когда же братия готовилась служить всенощную, он возвращался в свою тёмную и сырую келью, садился за низкий столик, который освещал лишь тусклый свет жировой лампадки, и тщательно начинал выводить гусиным пером на грубом пергаменте всё, что помнил из утреннего общения с горизонтом. В притворе, тем временем, остались двое.

— Вот и снова ушёл, — произнёс шёпотом молодой инок Феофан. — Как всегда: утреню отстоит, а со всенощной снова уйдёт… Бог ему судия. И долго ж это будет продолжаться? Игумен, конечно, терпит, но как будто всё равно нехорошо получается. Мы тут колени протираем, а он невесть где шатается…

Старый звонарь Серафим перекрестился, скрыл руки под седой бородой. Затем ответил Феофану, тоже шёпотом, но более тихим:

— Помнишь, что Господь говорил? «Что же ви́диши суче́ц, и́же есть во очеси́ бра́та твоего́, бревна́ же, е́же есть во очеси́ твое́м, не чу́еши?»

Феофан постыдился и на минуту смолк. Затем продолжил:

— И всё же… Дело не в сучце. Отче Серафиме, дело-то в послушании! У нас у каждого своя служба Господу.

Старый монах тяжело вздохнул, опёрся на деревянный посох. Было очень темно и пахло горячим воском. И ещё было очень тихо, исключая периодический скрип деревянного пола и стен.

— Иное послушание у Варлаама. Не то, что у нас с тобой. Брат Корнилий сказывал: однажды, когда Варлаам за пасекой сидел в траве и молился, как будто пчёлы и ветер стихли, и солнце на небе словно остановилось.

— Свят, свят, свят, Господь Саваоф! — нахмурился Феофан и перекрестился. — Не бесовщина ли всё это?

— Может. А может и Дух Святый. — Серафим опустил голову и смотрел в черноту пола. — Кто мы, чтобы о том судить? Может, Господь ему мудрость доверил, которую нам всем вместе взятым не уразуметь?

И оба смолкли.

Буквы из-под пера Варлаама выходили кривенькие, далёкие от устава, и образовывали своими хитросплетениями как будто что-то большее, чем текст, но Варлааму это было непонятно. В целом, Гласу и не нужно было, чтобы Варлаам чего-нибудь в этих письменах понимал; смысл состоял не в понимании, а в передаче.

Инок пережил всю братию. Когда последний монах, ветхий Серафим, преставился, Варлаам закопал рукопись в земле у пасеки, где внимал Гласу, а сам ушёл в дикое поле. С тех пор никому не ведомо, сохранился ли этот артефакт до наших дней. И имеет ли он хоть какое-то значение в настоящем повествовании.

Глава 2

Братья сидели за своими столами, и каждый был занят своим делом.

— Явление очень характерное, — произнёс спустя минут двадцать Евгений, — неизвестное современной науке… Думаю, заслуживает своего собственного названия.

— Какого? — не оборачиваясь спросил Алексей, нанизывая какую-то трогоноптеру на тонкую булавку.

— Это я у тебя хотел спросить, ведь именно ты обнаружил это явление, назови своим именем… На мой взгляд, так справедливее получится, что ли.

— Своим не хочу, — почесал Алексей голову, и некоторое количество перхоти упало прямо на мадагаскарскую комету.

— Тогда придумай! Например, ты когда впервые обнаружил этого странного человека?

— Ты и сам помнишь… Это было днём, когда я бабочек искал, а ты на пляже валялся, девок кадрил. Тоже мне — жиголо…

— Прошу тебя, не перескакивай. Днём, говоришь? Ну хорошо, давай так и назовём: «днимый человек». Тогда можно будет привязать и второй смысл: он как бы находится на дне — на границе видимого, если считать наблюдателя центром… или поверхностью, смотря как поглядеть. И он всё время перемещается к изогнутой плоскости этого «дна», можно сказать — дниёт. Днимый человек.

— По аналогии с Витрувианским?

— По аналогии с днимым. Без аналогий, то бишь. У подобной «вещи в себе» не может быть аналогий a priori! Кажется, ты не совсем понимаешь величину своего открытия…

— Да ну, глупость какая-то, — Алексей бросил инструменты на стол, и они зазвенели, — какой-то там на хрен днимый, не днимый. Ну есть себе чувак, ну стоит он себе на горизонте, ну можно его увидеть в разных местах одновременно. Была б в этом какая-то польза! — он развернулся на стуле лицом к Евгению. — Ты «Простоквашино» смотрел? Помнишь, как там папа Дяди Фёдора говорил: «Какая польза от этой картины?» Вот, я будто этот самый папа, только от днимых, как будто, вообще никакой пользы.

— Я бы ответил в стиле мамы Дяди Фёдора: «От этих днимых очень большая польза, они дырку в реальности закрывают».

— Поздравляю, Женя, ты — балбес. — Алексей хихикнул. — И всё-таки бесполезное это открытие. Была бы это хотя бы чувиха, а не чувак. Только подумай: баба, которая всегда с собой. Только бинокль всегда с собой носи. Захотел — она вот она, рядышком. И в кино её водить не надо, и мороженым угощать. Разве что близости у тебя с ней не будет, в буквальном и переносном смысле.

— И какой же тогда от этой «чувихи» толк?

— Какой ты несовременный! А общие темы найти, потрепаться? Хорошо, скажем, от бабы не будет тебе толку. А от серого старика какой толк?

Они ещё немного помолчали. Затем Алексей продолжил:

— Вот изобрёл бы я какое-нибудь лекарство очень полезное, мне бы за него Нобелевскую премию дали. Или чего-нибудь общественно полезное придумал, там, вечный двигатель, или чтоб работать никогда не пришлось, или чтоб водка с сигаретами были бесплатные. Если бы я коммунизм устроил, мне бы, наверно, партийную работу предложили. А так-то — какой смысл? Ну стоит себе и стоит. «Да мало ли таких мальчиков?»

— «Может, и немало». Ты смотришь на это всё очень поверхностно… На самом деле, даже мало-мальские открытия такого рода приводят к невероятной пользе человечеству в обозримом будущем. Возможно, мы стоим на пороге технологической революции, а то и метафизической…

— Не нахожу в этом ничего интересного, — сказал как отрезал Алексей и отвернулся обратно ковырять бабочек, потому что бабочки были объективно интереснее.

Тем временем у Евгения на экране ЭВМ уже вырисовывалось начало крупной работы. Он успел напечатать следующее:

«Днимые люди — это квантово‑запутанные сущности, чья волновая функция не имеет локального представления в пространстве, пока не повзаимодействует с классическим наблюдателем (т.е. обычным человеком). При этом каждый наблюдатель индуцирует собственное «локальное проявление» днимого на своём оптическом горизонте — то есть на максимально возможном расстоянии, где объект ещё различим невооружённым глазом».

Евгению показалось на данный момент этого вполне достаточно, он сохранил файл в отдельной директории и выключил компьютер. Подошёл к одной из стен, нажал на переключатель — включилась вытяжка. Закурил «Приму».

— Всё-таки, — философским тоном заговорил он, — есть вещи, которые постигнуть человеческим разумом невозможно…

— Ты всё про своих днимых людей? — равнодушно отвечал Алексей, уже забывший о прежнем разговоре. — Слушай, да мне они на хрен не сдались. Забери, если хочешь, себе это открытие. Мне оно, честно, вообще не сдалось. Я бы вот, — он мечтательно улыбнулся, — я бы хотел какую-нибудь бабочку открыть новую… И вот её бы я, быть может, и назвал своим именем. Алексеево-Смирновка пушистая. Или Смирново-Алексеевка пёстрокрылая; ну красота же, только подумай! А потом на энтомологической выставке её препарированное тельце представить, м-м… Мне бы там мигом первый приз дали.

— Бабочки — они здесь, они вот они, — показал Евгений на многочисленную коллекцию Алексея сигаретой, — сиди себе да изучай. А вот явления такого рода, как днимые люди… Их же не препарируешь, как бабочку. Ты к ним — они от тебя. Ты обратно — они за тобой. Вот и остаётся наблюдать издалека. — он сделал небольшую паузу. — Да даже птицу, какая бы она ни была бы редкая, можно поймать и потом исследовать вдоль и поперёк. А днимого человека — как? Его природу, его мысли? Есть ли у него мысли какие-то, или он просто подражает человеку обычному, словно попугай?

— Не знаю, не знаю… Я когда на него в бинокль посмотрел один раз, он кривляться начал, как будто дразнить меня. Хотел, наверно, чтобы я как-то на это отреагировал негативно.

— «Хотел». Или всё-таки у тебя создалось ощущение, что он чего-то хотел?

— Ты думаешь, он меня обманул?

— Да нет же! Я имею в виду, что, вполне вероятно, у него нет такого же сознания, как у нас, и он не может на самом деле чего-то хотеть. Как компьютер, например, в котором «желания» программы — это как бы условности, позволяющие пользователю с ней общаться на понятном ему языке. И днимый человек тоже что-нибудь имитирует, создаёт ощущение, а сознания — нет.

— Ну ты загнул, — хихикнул Алексей, — зачем же так сложно? Не проще ли предположить, что если он ведёт себя так, как будто у него есть сознание, так ко всему прочему он и выглядит так, как будто у него есть сознание, то у него оно действительно есть?

— Если ты прав, то нам хорошо бы вступить с ним в контакт.

— Всё завтра, — махал рукой Алексей, — я сегодня больше никуда не поеду. Замотался. Дай посидеть спокойно.

— Добро, — коротко ответил Евгений и пошёл в туалет.

В Луховицах братья традиционно проводили лето. Отчасти отдыхали, отчасти проводили полевые исследования: брали образцы воды реки Цны, исследовали почвы этого района, наблюдали за сейсмоактивностью. Алексей, разумеется, любил ловить разноцветных бабочек, которых в этом районе было немерено; Евгений же вёл какие-то камеральные работы, много курил и постоянно ел розовые финики. А с наступлением весны братья возвращались домой, в Рязань, где тоже было очень хорошо, но там они занимались своей основной, институтской работой. Так происходило почти каждый год, кроме исключительных случаев, когда руководство института направляло их в командировку в Гомель. Но это мелочи. А из всякой мелочи, как известно, рождается большечь.

Примерно через неделю после описанных выше событий Евгений вновь исследовал феномен днимого человека, но в одиночку — Алексей в этот раз остался в лаборатории, наводил там порядок. За пару часов Евгению удалось выяснить ряд интересных свойств наблюдаемого явления.

Во-первых, людей было несколько, не один; это выяснилось после того, как Евгений проявил плёнку с панорамного фотоаппарата со специальной увеличительной линзой. Разрешающая способность плёнки была не самой большой, но уже её было достаточно, чтобы по краям кадра увидеть ещё подобных сущностей, разве что немного отличающихся внешне. Немного был разный рост, немного другой костюм, выражение лица, кто-то чуть больше напоминал обезьяну, кто-то — человека, но в общем и целом их можно было отнести к одной группе, которую Евгений ранее и обозначил «днимыми людьми».

Во-вторых, днимые люди хотя и редко, но пересекаются друг с другом, а именно — когда пересекаются кольца горизонтов нескольких людей; чем больше обычных людей встретятся вместе, тем больше шансов и двум днимым встретиться, потому что они смогут оказаться рядом.

В-третьих, днимые способны перемещаться влево и вправо относительно человека, а именно — по всему периметру кольца, но только до тех пор, пока у человека не появится намерение его, днимого, наблюдать. Как только появляется разумный наблюдатель с целью увидеть днимого человека, тот тут же перемещается по кругу таким образом, чтобы оказаться прямо перед наблюдателем. Именно этим объяснялся эффект, который наблюдал Алексей, когда днимый перемещался туда, где Алексей ожидал его увидеть.

В этот же день Евгений попробовал прокоммуницировать с днимым. Он взял примитивную рацию фирмы Баофенг, включил её на приём, оставил её в поле и отошёл от этого места на расстояние пяти километров. Так рация с позиции Евгения оказалась на горизонте. Затем он начал наблюдать через телескоп, что будет происходить дальше.

Поначалу рация передавала лишь шум ветра и травы, но как только Евгений увидел рядом с ней днимого человека, послышались хрустящие шаги. Днимый человек посмотрел на Евгения, затем на рацию. Сел на корточки, аккуратно поднял её, задумчиво повертел в руках. Затем сказал в неё низким, хриплым голосом:

— Приём.

Евгений вздрогнул: он не ожидал, что днимый выйдет на связь так запросто и скоро. Тем более, что скажет настолько человеческое «приём». Он взволнованно схватил свою рацию и судорожно ответил:

— Слышу вас хорошо, меня зовут Смирнов Евгений, как меня слышно, приём?

— Слышу вас хорошо, — ответили с другой стороны немного погодя. — Меня тоже, кстати, Евгений зовут, приём.

В телескоп было видно, как на лице днимого появилась морщинистая улыбка. Он продолжил говорить:

— А я очень давно не разговаривал с настоящими людьми… Евгений, как там дела в мире людей, приём?

— Дела… Э-э-э… Да нормально, живём. Перестройка, Горбачёв. Гласность. Говорят, в Москве «Макдональдс» откроют. А что именно вас интересует, Евгений? Приём.

— Да хоть что-нибудь, — с грустью сказал он, — у нас-то ничего такого не происходит… Ходим себе по чужим горизонтам кругами, перемещаемся. Грустно это всё очень.

— А давно? Приём.

— Сколько себя помню, скитаюсь вокруг человечества. Сколько живу, сколько люди живут — столько и скитаюсь. Ужасная мука, совершенно никакой свободы...

— Очень странно это всё… Я, как представитель научного сообщества, перерыл большое количество материалов в институтском сетевом хранилище, и не нашёл никаких упоминаний таких людей, как вы. Поэтому мы даже с братом предположили, что ваш род обнаружили именно мы. Но, если исходить из ваших слов, вы прежде контактировали и с другими людьми.

Евгений (тот, что днимый) старчески рассмеялся. Затем ответил:

— Вы, люди, очень наивный народ… А ещё глупый, себялюбивый, бестолковый. Конечно, мы контактировали с человечеством неоднократно. Просто принимали нас то за чертей, то за привидений, то за духов, то за пророков… В зависимости от культурного и исторического контекста.

— Это очень примечательно… Но, если всё так, выходит, научно ваш род всё-таки до сих пор не был описан?

— И не будет. Читал я твои мысли… Так вот: всё, что ты там написал про какие-то квантовые проекции у себя на компьютере — чепуха. Мы существуем в вашем мире совершенно реально, и страдаем от этого, потому что такова наша доля, — по щеке днимого Евгения скатилась слеза.

— Ну ладно вам, не плачьте. Всё-таки, мы с вами сейчас говорим чуть ли не на равных… Я очень талантливый учёный, и брат мой тоже. Мы обязательно что-нибудь придумаем!

Евгений (тот, что днимый) бросил рацию на землю и сел. Его лицо выражало горе. Евгению, что стоял перед телескопом, тоже стало немного грустно. И он стал думать.

Их принимают то за бесов,

То за святых, то за людей;

Но не спастись им от прогресса,

От мира квантовых идей.

Хотя днимые отрицают,

Что их возможно описать

Научными словами,

Евгений стал подозревать,

Что так они могут скрывать

Щель между мирами.

Евгений вернулся в лабораторию. В руках у него был целлофановый пакет из-под «Марии-Ра». Алексей в это время сидел на диванчике и читал какую-то советскую книжку про эльфов. Дурацкая книга, бестолковая книга. Закос под западную фантастику с народным колоритом. Беллетристика.

— Ты уже вернулся? — безразлично спросил Алексей, не отвлекаясь от чтения. — Как там твои «днимые»? Дниют?

— Что ж, есть некоторые успехи. Прояснилась пара моментов этого феномена. Но это сейчас не главное. Главное вот что: мне удалось выйти с тем чуваком на связь. Мы общались с ним по рации.

— Да? — Алексей сделал вид, что удивился, но в интонации чувствовался сарказм. — И что же он тебе сказал?

— Знаешь, он меня пытался убедить в том, что я копаю в неверном направлении, мол, что квантовые проекции здесь ни при чём. Я не до конца понял его мысль, но я подозреваю, что он меня обманывает. Подозрительный тип.

— А ты не подозрительный? — хихикнул Алексей. — Ни с того ни с сего выходишь на связь с неизвестной тебе цивилизацией. Может, он увидел, какой ты самоуверенный, и решил тебя разыграть.

— Странные у них розыгрыши, — Евгений начал разбирать пакет с продуктами, — кстати, я новый йогурт купил, со вкусом яблоко-банан. Производит твоя любимая фирма «Молочная сказка». Хочешь попробовать?

— Хочу, — внезапно закрыл Алексей книжку и побежал на кухню.

— Но сначала что надо сделать?

— Помыть руки, — и он грустно пошёл мыть руки, как и подобает в таких случаях.

На упаковке йогурта был изображён монарх в голубых одеяниях, а в руках он держал ложку творога. Неприводка печати была просто кошмарная, что явно свидетельствовало об устаревшем оборудовании для офсетной печати на производстве, либо же, во что можно поверить с большей вероятностью, о кривых руках из жопы у печатников. Пока Алексей кушал йогурт, измазывая в нём всё лицо из-за врождённой небрежности, Евгений что-то печатал на компьютере и производил расчёты. Какие-то цифры, формулы, значки, ячейки, диаграммы (а ещё непечатные символы) бегали по электронно-лучевой трубке монитора. Евгений почти не ел всё это время полноценной горячей пищи, вместо этого он жевал купленные на днях на рынке розовые финики, которые чем-то напоминали ему о детстве. Через несколько часов он закончил документ, в котором в полной мере изложил свои предположения о природе днимых людей. Документ он почему-то сохранил под именем «Эпос». Немного отдохнул и подумал о природе отдыха. Всё никак его не отпускала идея о том, что днимый человек по имени Евгений вовсе никакой не Евгений, и вообще не тот, за кого себя выдаёт, но доказать это только предстояло, а пока же данных было недостаточно.

После прочтения неинтересной книги Алексей по обыкновению своему прогуливался мимо городского кладбища. Асфальта в Луховицах почти не было, шёл он по грунту, прямо вдоль поломанного заборчика, который практически никак не огораживал кладбище, а напротив — обнажал его, акцентировал на могилах внимание прохожих. На территории кладбища стоял небольшой храм из красного кирпича с зелёным куполом. На храме виднелась икона Николая Чудотворца. Могилы вокруг выглядели одиноко и печально, за ними почти никто не ухаживал, отчего они скоро зарастали сорняками. По левую же сторону от дороги стоял высокий зелёный забор, за которым виднелись груды песка, но однозначно никто не знал, что там находится. Наконец, когда он прошёл мимо всего кладбища (оно было не больше трёхсот метров в длину, не кладбище, а ровным счётом стадион, что, кстати, подтверждается регулярными футбольными матчами), за ним он увидел автомобильную парковку и уродливую гору мусора, который давно никто не убирал, а за ней — почти бесконечные незасеянные поля. Было видно удивительно точно каждую травинку, каждую лесинку, удивительно высока стала зрительная способность наблюдателя. Алексей ухмыльнулся и решил с этого ракурса глянуть через свой охотничий бинокль.

Горизонт почти не просматривался, он был закрыт густым туманным лесом, но Алексей догадывался, что днимый человек гуляет где-то в этом лесу, а может, даже за ним — в посёлке Красная Пойма. Всё было ново, оригинально и интересно с этими днимыми людьми, этими таинственными существами из своего чудесного чёрного мира, и однозначно что-то сказать было нельзя — всё выяснялось исключительно экспериментальным путём. Но никакого большого интереса у Алексея к ним не было, он предпочитал бабочек, этих крошечных созданий.

— Чего ты здесь бродишь, мужик? — внезапно послышалось из-за спины. Алексей обернулся и широко открыл рот, как бы от удивления, а на самом деле зевая.

Это, оказывается, его окликнул смотритель кладбища, Александр Васильевич Бондерштафф. Сын егеря, по его собственному утверждению, член Партии, тоже по собственному утверждению. Проверить было затруднительно. Мужчина немолодой, почти старик, с вытянутым лицом и короткими седыми волосами, с очень грустным ртом и глубокими впадинами на щеках. Одет он был в вельветовый пиджак, под которым был надет тонкий свитер. В одной руке он держал кожзамовый дипломат старческого красного цвета, в другой — лопату.

— Я? Да ничего особенного, — спутанно отвечал Алексей, — просто гуляю себе…

— Просто так не гуляют, — строго прокрехтел Александр Васильевич, занося лопату за плечо для удара, — тем более у кладбища. А ну признавайся, мародёрить могилы пришёл?

— Нет, что вы! Я просто учёный, зовут меня Алексей Владимирович, бабочек изучаю в этой округе, — показал он свой сачок и удостоверение научного работника, которое он носил в заднем кармане шорт.

Смотритель кладбища улыбнулся и воткнул лопату в землю. Это символизировало мир.

— Я в детстве тоже любил бабочек ловить, — сказал он, — только я их после этого сразу отпускал… Помню, когда в детстве бегал в этом районе, попалась в мой сачок тизания агриппина, очень жалко было отпускать, думал о том, как бы хвастался ей перед мальчишками… Но отпустил всё равно. Так смотрителем и стал (здесь не очень понятна взаимосвязь, может, раскроется позднее).

— Если хотите, давайте половим бабочек вместе. У меня как раз сегодня выходной!

— Нет, что ты, — погрустнел Александр Васильевич, — у меня сегодня работы хоть отбавляй… Я-то думал, ты могилы выкапывать пришёл. У нас, помнится, завёлся такой хрен пару лет назад. Выкапывал могилы, собака, а я его никак поймать не мог. Так его, кстати, и не нашли. Почти все могилы выкопал, сволочь поганая. Поговаривают, пришлось живых зарывать, чтобы дебет с кредитом сошёлся, а то вроде бы негоже получается: похоронили столько-то, а лежат столько-то, вроде как непорядок. Но я этим россказням не верю. А вообще-то начальство таких потом люлей надаёт. А если просто бабочек… — смотритель кладбища махнул рукой и пошёл в сторону своей покосившейся будки. Кажется, он расстроился.

Алексей остался снова один и стал на удивление хорошо слышать ветер и видеть колыхание травы.

Кладбищенский смотритель был человеком очень ироничным. Годы работы с недвижимой армией покойников дают плоды: к своей жизни он тоже стал относиться несколько легкомысленно. Много размышлял о природе смерти и жизни, бывало, гулял в округе. Может быть, неоднократно видел даже днимых людей на горизонте, но принимал их за обычных. Кто знает? А к бабочкам он относился безразлично, потому что детство у него закончилось в тот момент, как он ещё подростком устроился на эту незавидную должность.

В будке Александра Васильевича всё было устроено: были черенки от лопат, цельные лопаты, были вёдра с песком и пустые, были бутылки различной водки, ещё одна лопата, была канистра с неизвестным содержимым, по запаху похожим на этиловый спирт, а также небольшая раскладушка, потрёпанное кресло, стол с кроссвордом и окошко, чтобы всех в него видеть. Ни бинокля, ни подзорной трубы старик не имел, ибо нужды никакой в этих предметах он не находил (с некоторых пор). Кладбищенское начальство редко заявлялось, поэтому старик как будто был сам по себе…

По неизвестной мне причине Евгений не стал направлять написанную им работу в институт по электронной почте (хотя техническая возможность сделать это была уже тогда). Он просто переписал её на гибкую дискетку и спокойненько положил в ящик стола. Это и называется — «работать в ящик». Работаешь-работаешь, раз — и в ящик. После этого он откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и громко выдохнул. Включил вытяжку. Закурил. Ему казалось, что само существование днимых слишком абсурдно, чтобы быть правдой, как в своё время думали про утконоса. Евгений может быть осмеян научным сообществом, если они — днимые — вдруг пропадут из горизонта, или же его коллеги попробуют их пронаблюдать и никого не увидят. Это, на самом деле, самый худший расклад — как минимум, примут за сумасшедшего, а то и вовсе фактически таковым окажешься, если выяснят, что кроме тебя никто их не видит. А свою репутацию в научном сообществе ему не хотелось ухудшать; нужны были какие-то железобетонные доказательства.

И всё-таки — думал он — странно, что феномен днимых людей не был описан в научных кругах. По словам самого днимого, их род принимают не более чем за привидений, а потому, по всей видимости, если какие-либо сообщения о феномене и появлялись в массах (через слухи, легенды или публикации в СМИ), вероятно, они никогда не рассматривались всерьёз, как и подобает. Научное сообщество устало от полтергейстов, чупакабр, живых кукол и так далее. То, что Евгений является первым человеком из немногочисленного научного сообщества, который увидел и, что более важно, исследовал днимых людей, теперь вроде бы не так удивительно, а скорее даже закономерно.

Александру Васильевичу, невзирая на его показательную скромность и закрытость, была всё-таки известна истинная природа днимых людей. Это он сообщил мне по секрету. Дело в том, что материальный мир, в котором мы существуем, является единой разумной сущностью, которую можно назвать Материей (с большой буквы), и каждая личность является проявлением сознания этой Материи. В сущности, между каждым человеком, днимым или простым, Алексеем или Александром — нет, в общем, никакого различия, потому что все они — почти что идентичное проявление Материи. В масштабах Материи. Но вот, что примечательно: если вообразить Материю как тело, а всё, что в ней, как органы этого тела, или клетки, или конечности, то выяснится, что днимые люди — это вроде бы инородные элементы, раковые образования, прыщи, чёрные точки; да, они являются частью тела, и тело образовало их само в процессе развития, как и всё прочее, но от того они не перестают быть инородными и вредить организму в целом. Так и днимые люди, хотя и являются проявлением Материи, стараются уничтожить часть её самой — человечество — чтобы оставить место только себе. И так далее. Старик ещё много чего мне поведал, когда я пребывал в общении с ним во внутренности бесконечной Материи, но я не стану раскрывать все карты. Пока что просто понаблюдаем за дальнейшими событиями.

В общем, совсем неважно — Алексей ли, Александр ли, Евгений ли — всё равно и все равны, ровно как и взаимосвязано и взаимозаменяемо.

Инцидент в летнем кафе

Толстушка Фи — совершенно необыкновенная для Луховиц женщина с неординарным мышлением, совершенно вон выходящим из ряда именем и, что примечательно было даже издалека, телосложением. Ещё было известно, что у неё было семь родных сестёр, которых она давно не видела, потому что они не поехали с ней за лучшей жизнью в Луховицы. Вероятно, сумма этих судьбоносных факторов и обеспечила ей работу в летнем кафе.

Некоторое число плетёных стульев; столики без скатерти (стелить её было бесполезно — они в первый же час покрывались местной пылью и темнели); вывеска, выцветшая на солнце, висела над дверным проёмом небольшого здания, снаружи напоминавшем деревянную бытовку. На вывеске написано: «Шашлык». Фи стояла непосредственно в дверном проёме, под вывеской, и протирала тарелку половой тряпкой.

Не всех жителей этого странного городка можно было назвать людьми в полном смысле этого слова; конечно, на улицах летали мошки, но я не об этом. Сейчас поймёте.

— Здорово, Фи, — это сказала вредина-продавщица из недавно закрытого местного продуктового магазина.

— Привет, Галка, — это ей ответила Толстушка Фи.

— Слушай, у нас тут магазин закрыли. Говорят, и директора тоже, — здесь она очень громко и неуместно засмеялась, — ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-а-а!

Толстушка Фи засмеялась вместе с ней, потому что была не самого большого ума. Когда они обе посмеялись вволю, Фи сказала:

— И всё-таки, чего ты пришла-то?

— Пустое дело, — вытирала слёзы смеха Галина Дмитриевна, — я раньше продукты для семьи, для дома «покупала» в своём же магазине. Потом из-за каких-то там «недосдач» у нас директор — вот скотина! — стал подменять обычные продукты на их дешёвые аналоги. А я, дура эдакая, подмену не сразу заметила. И чай с песком месяца два пила.

— Так зашла-то ты чего? Покрасоваться?

— Да ты чего, Фи, я же с нужды. Мне же тоже есть чего-то надо. Вот и хотела спросить, есть чего у тебя закромах.

— А чего надо-то?

— Закромах.

Толстушка Фи почесала затылок, затем зашла в бытовку. Там она что-то делала несколько минут. За это время Галина успела наплевать на стулья и столы, из вредности и зависти. Потом Толстушка Фи вышла обратно.

— В целом, какие-то продукты есть. У нас всё равно новый завоз скоро ожидается, а эти спишут. Поэтому могу тебе отдать. Ты только скажи конкретно, что именно надо?

— Ах, как ты добра, Фи! Я всегда знала, что ты настоящая подруга. Слушай, да совсем по мелочи: кило говядины, свининки можно, да пожирнее, колбаски кровяной, ну и фруктов можно каких-нибудь… Можно… Э-э…

Галина как будто впала в какой-то ступор. Даже кожа у ней как-то преобразилась, почти незаметно, но преобразилась, как у хамелеона.

— Каких?

— Ну, ты знаешь… Такие большие, как мяч, снаружи зелёные, полосатые… А внутри — красные, сочные. Понимаешь?

— Арбузы что ли?

Толстушка Фи почувствовала, что от этого слова — «арбуз» — Галину хватил тремор, а глаза заблестели. Потом она вдруг пискнула, как сама не своя:

— Не хочешь, как хочешь! А ещё подруга называется! К тебе за помощью пришли, а ты со своими расспросами тупыми! Дура ты!

Галина Дмитриевна топнула ногой и, негромко матерясь, покинула кафе. Толстушка Фи смотрела ей вслед совершенно исступлённо.

Когда Галина Дмитриевна скрылась за горизонтом (точнее, за поворотом), из-за него тут же показался крайне необычный автомобиль, особенно для здешних мест и временного промежутка. А именно — кабриолет цвета зелёного серебра, за рулём которого сидел то ли армянин, то ли грузин; он подъехал поближе к летнему кафе. Толстушка Фи, сохранив свой исступлённый взгляд, продолжала тереть тарелку. В какой-то момент из-за её усилия с тарелки стал стираться серебристый кантик.

Мужчина, остановившись на расстоянии пары метров от Фи, вышел из машины, снял солнцезащитные очки. Выглядел он симпатично и аккуратно.

— Девушка, — начал он, чем сразу же смутил Толстушку.

— Ой, как неудобно! — Фи быстро достала из кармана зеркальце, посмотрелась в него, потрогала толстые щёки. — Я же совсем не накрашена!

Мужчина улыбнулся.

— Мне кажется, что от природы вы и так красивы, — звучал его бархатный голос, — и портить свою естественную красоту макияжем будет излишне…

Фи промолчала. Для неё эти слова были слишком неожиданны, чтобы знать, как на них реагировать.

— Можно ли у вас пообедать? — продолжил мужчина, осматривая заведение. — Судя по вывеске, у вас есть шашлык.

Фи посмотрела на вывеску. Вывеска была очень старая и потрескавшаяся. Почему-то новоявленной девушке стало стыдно.

— Конечно, я всё принесу вам. Присаживайтесь. Две минуты! — и она скрылась в бытовке.

Мужчина занял место за столиком. Осмотрелся по сторонам, сохраняя ненавязчивую улыбку. Через пару минут к нему вернулась Фи с шашлыком, нарезанным мелко луком, кетчупом, уксусом, кружкой пива. Гость принялся есть. Делал он это очень аккуратно: разрезал шашлык на маленькие кусочки вилкой и ножом, клал себе в рот по одному кусочку и тщательно прожёвывал каждый. Толстушка Фи подсела к нему за столик.

— Вы, видно, не из наших краёв? — вдруг спросила она.

Тот прожевал до конца кусочек шашлыка, чтобы не говорить с набитым ртом, отпил немного пива. Затем посмотрел на Фи и ответил:

— Да, вы правы, я здесь проездом. Приходится иногда бывать в Луховицах по рабочим вопросам.

Толстушка Фи подумала про себя: «И где же надо работать, чтобы ездить на такой машине?» Мужчина как будто прочитал её мысли:

— Я спелеологом работаю… Моя работа — исследовать пещеры.

— И откуда же у вас эта «ракета»? — показала Фи пальчиком в направлении кабриолета. — Она, поди, километров триста в час ездить может.

Мужчина дважды поперхнулся и скорчил какое-то болезненное лицо. Толстушка похлопала его по спине. Через пару секунд он прекратил кашлять и улыбка вновь вернулась на его лицо.

— Автомобиль мне выдали на работе, в институте… Их всем сотрудникам дают. Вы даже не представляете, как иногда важно в нашем деле иметь возможность быстро перемещаться от пещеры к пещере. Пещеры… они очень изменчивы.

Фи удивилась:

— Какие же у нас в Луховицах могут быть пещеры? Ни разу не видела! Может быть, вы хотели сказать «клопы» или «мошки»? В это я поверю охотно.

Мужчина по-доброму усмехнулся.

— Я знал, что вы спросите, — он положил вилку и нож так, чтобы их края опирались на тарелку и не пачкали стол. — На самом деле, немногие знают, что пещеры бывают не только «открытые», то есть, имеющие явный «вход», но бывают ещё и чисто подземные, способ попасть в которые… Кхм… Не так очевиден, как может показаться на первый взгляд. Вы когда-нибудь слышали про пещеру Зимтуо?

— К своему стыду, ни разу.

— А про Фгом слышали что-нибудь?

— Фгом… Э-э… Что-то знакомое, — в голове Фи пронёсся «фтор», который, по её мнению, добавляют в воду. — Может быть, вы расскажете?

— А ведь обе эти пещеры находятся совсем близко к нам. Через какие-то пару улиц отсюда я знаю замечательный вход в одну из них. Хотите, покажу? Это страшно интересное место! — в глазах сорокалетнего на вид мужчины сиял почти юношеский задор и добродушие.

Толстушка Фи прикинула: «Если я и в открытую пещеру не пролезаю, то как же я в закрытую протиснусь? А коли застряну? Ой, как же неловко будет перед мужчиной!», поэтому решила ответить уклончиво:

— Большое вам спасибо за предложение, но… Сейчас только середина рабочего дня. Как же я с вами поеду? А за кассой кто следить будет? В общем, простите, но сегодня — никак!

— Что ж… — мужчина медленно встал из-за столика, вытер руки и рот салфеткой, — быть может, в другой раз! Фи, так ведь вас зовут?

— Да, всё так, — она чувствовала, как её имя, произнесённое его устами, теплило её изнутри.

— Фи, сколько я должен вам за столь прекрасный обед?

— О, что вы, оставьте! Ни копейки. Всё за счёт заведения!

Мужчина улыбнулся ей и секунд на пять их взгляды задержались друг на друге.

— Тогда до встречи, Фи. Если что, я всегда рядом.

Ловелас вернулся в машину. Через минуту его не было, и Толстушка Фи осталась вновь одна посреди жары и мошек.

Глава 3

Духота. Пыль. Насыщенное голубое небо, почти без облаков. Очень редкие порывы ветра. Всё кругом белое, жёлтое, много зелёного. Выходишь на улицу — тебя как будто пледом окутывают. Так тепло и солнечно. Но если много гулять в такую погоду, даже в тени, рано или поздно всё равно станет жарко. Иногда хочется лечь прямо на землю, закрыть глаза, и чувствовать, как тебя слепит солнце даже сквозь закрытые веки. В Луховицах почти всегда стояла такая погода. Мистика какая-то. Но люди там отдыхали. Потому что было очень солнечно. Но иногда, когда совсем вспотеешь, хотелось помыться в бане и обратно, в прохладный деревенский домик, например, читать книгу, которых полно на старой антресоли. Или спать. Про то, как в Луховицах хорошо, мне кажется, можно рассказывать бесконечно. Безмятежность, покой, близость к природе, возможно, близость к неизведанному, к аномальному, но при всём при этом — комары да мошки. Вот не было бы в Луховицах этой твари, я бы, наверно, прожил бы жизнь там.

***

В Луховицах в продуктовом магазине заместо сахара продавали мелкий кварц. Хотя продавщица Галина Дмитриевна — вредная баба — утверждала, что это самый обыкновенный сахар. А вместо кваса там разливали пиво. Как можно понять по этой череде необычных деталей, магазин недавно закрыли.

— Вот сука! — у Алексея выпал из руки пакет из-под «Марии-Ра».

Он пёр до продуктового магазина так долго, что потерял счёт времени, а тот оказался закрыт. Алексей плюнул в песок и пошёл обратно. Сегодня братья остались без продуктов. По крайней мере, к такой мысли пришёл Алексей — ведь не падает же еда с неба? Еду нужно покупать в магазине, а магазин-то закрыт. Вечером Алексей был уже дома, то есть в подземной лаборатории.

Евгений, как и прежде, сидел за компьютером с привычно задумчивым выражением. Странное дело, а может быть нет, компьютер был выключен.

— Представляешь, Женечка, — возмущённо начал Алексей, лишь переступил порог, — продуктовый всё-таки закрыли.

— Не выдержали потока желчи, — не отрывая взгляда от пустого монитора вымолвил Евгений. — А ведь ихний сахар мне нравился.

— Говорят, это был не сахар.

Евгений больше ничего не ответил. Он определённо был занят, хотя род его занятия определить было сложно. Вероятно, это была медитация.

Алексей лёг на ободранный диван и достал откуда-то из-за спинки потрёпанную книгу. Задиванная библиотека досталась братьям от прошлых хозяев помещения, в котором теперь обосновалась лаборатория. Книга была переплетена тканью, на обложке и корешке не было никакого названия, зато была вытеснена ширококрылая бабочка. Это была книга про бабочек (наверное), и Алексей, наконец, готовясь отдохнуть от вечной суеты, принялся её читать с середины.

Алексей никогда по-настоящему не читал книг. Он просто отдыхал за чтением, на деле погружаясь не в сюжет на страницах, а в собственные мысли, а иногда в их отсутствие. В этом смысле не было никакой разницы, о чём книга. Занимает — и ладно.

Книга оказалась вовсе не про бабочек, она содержала историю о загадочных людях, которые стояли на горизонте и никуда не пропадали. Ему это о чём-то напомнило, и он открыл титульный лист. Хотя страница и была затёрта почти целиком, или же как будто была выгоревшей на солнце, можно было разобрать, что книга представляла собой сборник средневековых сказок. На Алексея сошло какое-то озарение.

— Знаешь, что я тебе скажу, Евгений Андреевич, в своих наблюдениях ты оказался далеко не первый, — Алексей играючи кинул книжку в соседа.

Тот поймал и открыл её там же, на середине. В руках книга ощущалась необычно — то ли из-за очень плотной бумаги, напоминавшей средневековый пергамент, то ли из-за материала обложки книга казалась очень тяжёлой, вроде кирпича, а ведь по ней и не скажешь. Начал читать. Прошло около сорока минут. В какой-то момент Евгений громко захлопнул книгу, отчего напугал задремавшего брата, и стеклянным взглядом уставился в стену. Над книгой поднялась многовековая пыль.

Кирпичная стена как бы начала расплываться в разные стороны. Отдельные кирпичики пошли рябью, медленно, но верно они образовывали фрактальные структуры неисчисляемой вложенности, а когда Евгений моргал, они тут же пропадали, но вскоре появлялись вновь, но уже другие, и в этот момент, как бы на подкорке мозга, где-то на фоне, играл искусственный орган, клавиши его издавали мажорный аккорд, совсем тихо и неслышно, аккорд красных оттенков заливал комнату так, как обычно заливает её красная лампа для сновидений или в проявочной.

Прошло около сорока минут. В своём углу сидел Александр Васильевич — кладбищенский смотритель. Его лицо от сухости воздуха покрылось миниатюрными трещинками, которые, при большом желании, можно было увлажнить специальным кремом. На улице стоял тёплый, немного противный вечер. Кожа была липкая и оттого попахивала. Старик вышел на крыльцо своего домика и внимательно осмотрел его снизу доверху. На самой верхушке, вместо обыкновенного флюгера в виде петушка, возник православный крест. Выглядел он совсем старым, как будто всегда там был. Александр Васильевич списал изменение на ложное воспоминание или на субъективное ускорение времени, в рамках которого он, Александр Васильевич, не уследил за тенденциями Материи.

Вообще, появление православного креста в подобном контексте, знал Он (теперь, когда мы пишем «Он» с большой буквы, мы будем иметь Александра Васильевича, а чтобы отличать его от других сторожей, будем писать СТОРОЖ капителями. Мы ни на что не намекаем, но это может быть жирный намёк на что-то, что знает один лишь Он), обычно предвещало недоброе. В частности, прошлые разы ушли из Его памяти, но оставили неприятные ощущения.

— Всё это мне мерещится, — отвечал Евгений на немой вопрос Материи.

Мне всё это мерещится,

Что нахожу я странным,

Необъяснимым.

Материя ведь никуда не денется?

Зачем прыщам на её теле рваном,

Лю́дям дни́мым,

Входить в контакт со мной?

Возможно, это просто сбой.

Или увидел я глазами то,

Что видеть было людям не нужно́.

И правильно тогда мой братец поступает,

Что о людя́х днимых едва ли вспоминает.

Не то, что я — пытливый разум мой

Сыграет шутку далеко не добрую со мной.

Естественное, непосредственное понимание природы Материи было открыто ограниченному кругу лиц, который состоял из, очевидно, СТОРОЖА, а также нескольких англичан, практикующих анималистический (!) культ предков, примерно семи православных священников, одного католического, пары сентинельцев. Это из ныне живых. В прошлом носителями этого сакрального, но безусловно полезного знания были пастухи, которые много времени проводили в полях, в которых очень хорошо просматривался горизонт. По одной из теорий, именно пастухи, которых было не отличить издалека от теней или примитивных тряпичных пугал, послужили истинными прообразами днимых людей для Материи. Мы говорили о группе посвящённых в истинную природу Материи. Ну да. К этой группе вот-вот должен был примкнуть Евгений, но давайте не торопить события.

Средневековые сказки. Судя по характерным особенностям это был конец пятнадцатого века, а это, как нам достоверно известно, Иван Третий, стояние на реке Угре, конец ордынского ига — что может быть унылей? Постараемся структурировать содержимое.

Страницы с первой по двухсотую выцвели на солнце и были совершенно нечитаемы;

С двухсот первой страницы по трёхсот первую идут однообразные «сказки» на одну или две страницы, все по одной и той же формуле:

Главный герой (рыцарь, крестьянин, ребёнок, женщина и пр.) занимается каким-то своим делом, характерным и, скорее, даже стереотипным для своей группы.Это «дело» (война, работа, игра, домохозяйство) тем или иным, прямым или косвенным путём выводит главного героя в открытое поле (обычно), либо, в редких случаях, на какую-то похожую по структуре местность, главное — с хорошо просматриваемым горизонтом.На горизонте главный герой замечает некую тёмную фигуру и начинает за ней гнаться, подкрепляя тем или иным образом свою мотивацию (принимает за врага, желает помочь).Главному герою не удаётся догнать существо и герой «теряется» в поле.Примерно в 80% текстов история заканчивается тем, что герой трагически погибает в поле от истощения. В остальных случаях ему на помощь приходит какой-то волшебный персонаж (призрак, ангел, Бог, Богородица) и выводит с поля, после чего обязательно идёт абзац назидательных речей от этого персонажа о том, как опасно блуждать одному в открытом поле, и к каким тяжёлым последствиям это может привести.

Тексты были написаны витиеватым шрифтом, который трудно читать, если не привык, и каждый был однообразно озаглавлен в одном и том же ключе: «Поучительная история о…» или «Мудрая притча о том, как…».

Что касается последних страниц книги, они содержат почти что бессмысленный текст про то, как автор (по контексту было ясно, что некий православный монах) долго и упорно собирал весь этот «корпус» со всех уголков окружающей его действительности. Рукопись не имела подписи.

Сознание Евгения сплелось с этой книгой до некоторой степени, хотя прошло лишь сорок минут. Много ли успеешь за этот срок? Сплестись сознанием с книгой — да. Вероятно, именно поэтому сорок минут иногда называют таким загадочным и интригующим названием, как «академический час». А вот для интеграции с Материей этого времени может не хватить, и индивид будет вынужден пытаться вновь и вновь, пока «звёзды» не совпадут.

Вечером Алексей отправился на конференцию бабочководов, которая проходила в местном доме культуры. Наконец-то выдалась возможность куда-то сбежать от здешних аномалий. Впервые за цельный год он надел на себя пыльный пиджак, причесался и даже надел туфли. Это потому что Алексей наивно полагал, что такие мероприятия посещают люди, которые оценили бы его внешний вид. Дом культуры города Луховицы был в шаговой доступности, поэтому он пошёл пешком.

Вечером в Луховицах почему-то пахло то ли кинзой, то ли клопами. Странный зной, да даже не зной, а непонятно что, всё время создавал в деревеньке давящее ощущение дискомфорта. Да даже в Рязани летом так не чесалось всё тело, как здесь. Местные связывают это с… нет, местные привыкли и не обращают внимания.

Совершенно тихий вечер. Потому что половина людей спит, а половина отправилась в ДК на конференцию — такое ведь бывает раз в году. В Луховицах тем более. У Алексея был билет в один из первых рядов.

Дом культуры в Луховицах имел нехарактерную для подобных мест форму. Внутри он был подобен муравейнику с широкими канальцами, по которым пробираются люди, а сцена была не открыта для всех сидящих в как бы «партере», а была закрыта шарообразным «коконом», в котором были проделаны отверстия, направленные на отдельные группы зрителей, и размер отверстия прямо или косвенно коррелировал со стоимостью билета, и через эти отверстия подразумевалось наблюдать за происходящим на «сцене», которая фактически была неким «жёлобом». Кресла имели нестандартную длинную закругляющуюся форму; если посмотреть на них сверху, их узоры образовывали регулярные структуры; кресла были сконструированы таким образом, чтобы на них можно было лежать полусидя. Это и сделал Алексей — он лёг на кресло и устремил взгляд в отверстие в «коконе».

Предполагалось, что конференция начнётся с торжественного открытия, на котором заведующий дома культуры Юрий Владимирович и главный рязанский бабочковод Вениамин Станиславович пожмут друг другу ленты и перережут руку, после чего начнут свою работу тематические секции. К Алексею подошёл какой-то чумазый цыганёнок лет десяти или двенадцати и на ломаном русском начал просить у Алексея деньги.

— Нет у меня денег, — отвечал он, — мальчик, откуда у меня по-твоему деньги? Я последние деньги потратил на эту чёртову конференцию, — Алексей даже показательно вывернул карманы, чтобы показать, что в них ничего нет.

Грязный мальчик, сохраняя невозмутимое лицо, выхватил из кармана перочинный нож и направил на Алексея. Тот, в свою очередь, резко вскочил, в момент огляделся — нет ли поблизости охраны? — стенки дома культуры плотно отделяли сектора зала, в его секторе почти не было людей, хотя по звуку можно было понять, что в других секторах, более дешёвых, людей предостаточно. Алексей одним уверенным движением выбил нож из рук мальчика куда-то в угол. Затем обеими руками схватил негодника за руки, с усилием замахнулся, подняв его на секунду в воздух и швырнул об пол. С позором и парой ссадин тот убежал в неизвестном направлении. Нож остался лежать.

Исключая эту нестандартную ситуацию, конференция прошла штатно, без эксцессов. Алексей даже прикупил пару бабочек и одну памятную монету в свою скромную коллекцию. Ветхое здание он покинул уже глубокой ночью. Луховицы дурно освещались по ночам, потому переть до дому пришлось в кромешной тьме, ориентируясь по звукам и запахам.

Дорога заняла больше, чем предполагалось. Алексей свернул куда-то не туда. На обочине у деревенской дороги был припаркован винтажный кабриолет цвета «зелёное серебро», что показалось Алексею удивительным: кто в здравом уме на таком автомобиле поедет в грёбанные Луховицы? Пригляделся: хозяин сидел за рулём и кемарил. Вдруг очнулся.

— Добрый человек, — вдруг обратился к Алексею этот мужчина, — у вас не найдётся папиросы?

Человек за рулём снял чёрные очки. Было видно, что он на самом деле не кемарил, а вполне бодрствовал. Он напоминал лицом то ли грузина, то ли армянина, но говорил на исключительном русском языке. Одет он был в пляжную рубашку; немного небрит. Алексею показалось, что в некоторой степени этот человек мог быть связан с тем мальчишкой, которого он прогнал в доме культуры. Но решил умолчать об этом замечании.

— Не курю… с некоторых пор, — Алексей ответил немного странным образом.

— И что же, у вас не найдётся папиросы? — мужчина в автомобиле был настойчив и улыбался.

Алексей похлопал себя по карманам брюк, затем по нагрудному — вот — в нагрудном кармане оказалась мятая пачка «Примы» с парой папирос внутри. Он постарался её слегка выпрямить для приличия и протянул мужчине. Тот взял пачку, вытащил оттуда папиросу, закурил.

— Очень вам благодарен, — сказал он, возвращая пачку. Алексей отказывается:

— Нет, что вы, забирайте себе.

Мужчина прячет пачку в бардачок.

— Вы очень добры, — продолжает он, — вы, наверно, психолог?

Алексей рассмеялся.

— Ну какой же я психолог! Хотя, признаю, последние четыре буквы вы угадали — я энтомолог. А вы, вероятно, тоже с конференции возвращаетесь?

— Конференции? — мужчина в автомобиле удивлённо огляделся вокруг. — Ни за что бы в жизни не решил, что в таком… Кхм… Не сочтите за грубость, конечно, я очень уважаю ваш городок…

— Да ладно вам, — перебил Алексей, — я и сам, можно сказать, не местный. Да, понимаю, к чему вы клоните: захолустье. И этого можно не стесняться совершенно!

— И что же, здесь проводят энтомологические конференции?

— Конечно. Конечно проводят. Луховицы славятся своими коллекционерами бабочек. Да и природа здесь располагает: я сам лично встречал в местных лесах чрезвычайно редкие виды. Потому-то сюда каждый год и приезжаю: конференцию посетить да коллекцию обновить.

— Ни за что бы не подумал, — искренне удивился мужчина в автомобиле, достал из бардачка ещё одну папиросу и закурил вновь, — я прежде думал, что Луховицы славятся своими пещерными комплексами. К энтомологии я отношения почти что не имею, я по профессии спелеолог. И вот этот аспект Луховиц, на мой взгляд, очень интересен. Местные пещеры таят в себе столько загадок…

— Ну да? — удивился Алексей. — Здесь-то, на этом забытом Господом Богом месте-то — и пещеры? Что за вздор?

— Ничего удивительного, — отвечал мужчина в кабриолете, — не во все пещеры можно попасть с поверхности. Неужели вы ни разу не слыхали про луховицкие пещеры? Некоторые так хитро спрятаны в толще земли, что сперва к ним нужно пробурить ход специальным буром — то есть катакомбу — а затем по этой шахте-коридору уже иметь доступ в пещеру. Это мой хлеб, в некотором смысле. Вы, например, наверняка не слышали о пещере Зимтуо.

— Конечно нет.

— Не говоря уже о таких гигантах, как Фгом и Сеершер-Яот.

— И много ли ещё? Мне кажется, вы всё придумываете. Названия какие-то больно… тупые.

— И вовсе не тупые! — рассмеялся спелеолог. — Названия этим пещерам были даны искони. А названы они в честь различных якутских божеств. В Луховицах предостаточно пещер, к этому существуют определённые… предпосылки.

— Какие? Геологические, по всей видимости?

— А вот такие, — неизвестный мужчина ухмыльнулся. — Понимаю, что время позднее, но скажите, вы хотите спать?

— На самом деле, — признавался Алексей, — я возвращаюсь с замечательного мероприятия, которое меня настолько зарядило энергией, что спать совсем неохота.

Спелеолог посмотрел по сторонам. На улице кроме него и Алексея больше никого не было. Потом снова посмотрел на него.

— Неподалёку отсюда, в пешей доступности, есть один из пробурённых мною входов, — мужчина показал рукой вдоль улицы. — Пойдёмте со мной, сами убедитесь, что и в этом «захолустье», как вы выразились, есть самые настоящие пещеры.

Без колебаний Алексей согласился. Тогда мужчина вышел из машины — выяснилось, что он немного выше Алексея — и повёл его по обочине.

С этого момента всё происходило как в тумане.

Вход в «пещеру» Алексей не запомнил, как и большую часть пути. Его воспоминания восстанавливаются на моменте, когда в полуразрушенной катакомбе Алексей внезапно теряет своего попутчика. Он просто сначала был рядом, был — и в какой-то момент исчез. Вокруг стало темно и сыро. Было слышно, как что-то капает. Лишь свет фонарика даёт что-то разглядеть. Ориентироваться в пространстве чрезвычайно тяжело, словно пробираешься сквозь паутину. Алексей безрезультатно зовёт «человека», пригласившего его в это помещение. Можно наблюдать, как помещение изменяет свои размеры и форму, пока не смотришь на отдельные его части. Наконец, Алексей обнаруживает, что на одной из стен висят полуоторванные обои желтоватого оттенка. Оторвав их до конца, он обнаруживает, что к стене было приклеено его собственное мёртвое тело.

С этих пор Алексея никто не видел.

***

Следует заметить, что в Луховицах люди не пропадают насовсем. В частности, обычно считается, что они просто меняют форму своего существования, будь то человек, душа, дух, Материя или что-либо ещё. Вот только Евгений пока до этого ещё не догадался.

Давайте перечислим, кому известно на данный момент о пропаже Алексея:

СТОРОЖУ;Материи;Вероятно, тому неизвестному, который выдавал себя за спелеолога, который и завёл Алексея в неизвестное пространство.

Но почему именно Алексей, а не Евгений, Толстушка Фи или же кто угодно ещё? Вероятно, влияние днимых людей сказалось на братьях по-разному. Подумайте сами: Евгений своими исследованиями скорее способствовал распространению знания о днимых людях, возможно, им самим или Материи это приносит некоторую выгоду, которая пока не ясна. Алексей же, напротив, был отстранён и незаинтересован, что со стороны Материи могло быть воспринято как оскорбление. А когда на тебя обижается Материя, это обычно приводит к трагическим последствиям. Это как если бы на вас обиделась родная мать. Разница лишь в том, что родная мать имеет свойство прощать даже очень плохие поступки блудного сына. Материя же…

Евгений проснулся в холодном поту, в шесть или около того утра, что в общем-то для него нехарактерно, и обнаружил, что брата дома нет, хотя конгресс (или чего там?) должен был завершиться давным-давно. Чувство это подобно тому, когда просыпаешься без будильника в семь утра и не находишь рядом с собой любимой женщины. Звонишь ей — она отвечает — и оказывается, что она совсем в другом месте, на другой станции метро, совсем с другим человеком. И совсем другая жизнь начинается ровно после этого необыкновенного пробуждения.

Встал, включил свет на кухне, попил воды из кулера. Немного дрожали ноги и гудел холодильник. Может быть, ничего страшного с Алексеем и не случилось, и он просто задержался? Кто знает, может, он по наивности своей пошёл на эту конференцию в поисках дамы сердца, и таки нашёл, и вот, познакомившись, они решили узнать друг друга поближе, и она пригласила его к себе, или же, может, он сам напросился, хотя если учесть, что Алексей у женщин имел совсем небольшой вес (а сам по себе имел при этом лишний), конечно, разумеется, нет повода сомневаться, что именно он напросился, и так хорошо, что она не смогла ему отказать. А если она хотела ему отказать? А если она ему отказала, но Алексей был уже настроен взять своё, и он увёл её насильно? Нет, конечно, это на него не похоже. Хотя, чёрт, кто его знает, может, это он дома прилично себя ведёт, а в компании женщины — ?... Пусть читатель сам додумает.

Всё ещё было тревожно на сердце за брата. Чувствовалось, что не просто так он исчез. Даже воспоминания о нём как-то исказились. Тяжело было вспомнить как он выглядел, его лицо, его голос, какую роль он играл в жизни Евгения. Мигрень. Нет, всё же память о нём жива, это была временная слабость. Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», даже если враг — собственный разум, а «Варяг» — он же.

Евгений пытался вспомнить предыдущий день. С усилием ему удалось воспроизвести события: откуда-то отыскалась книжонка, повествующая прямо или косвенно о днимых людях, или же об их доисторическом подобии. Книга была в тёмно-синем тканевом переплёте, а на обложке было тиснение в виде бабочки. Где эта книга? Евгений обыскал кухню, затем включил свет во всей лаборатории. Казалось, что что-то в её интерьере переменилось. Тщательные поиски, даже под диваном, не привели к успеху. Книги нигде не было. Считается, что в этот момент книге действительно было суждено на некоторое время исчезнуть из поля зрения.

Проснулся СТОРОЖ. Протерев глаза, вышел из сторожки. Уже рассветало. Сразу оглядел домик — крест исчез, на его месте снова был флюгер в виде петушка. Это значило, что уже случилось то, что предвещала Материя крестом, и далее можно расслабиться и вновь жить спокойной жизнью. Беда миновала СТОРОЖА.

На кладбище было много свободных мест. Это потому что в Луховицах почти никто не умирал. Нет, люди этого городка не нашли секрет вечной молодости; скорее всего это было связано с большим оттоком людей в город (обычно — Рязань) перед самой смертью. Люди как будто чувствовали, что Луховицы — не самое лучшее место для смерти. Сторожить такое полупустое кладбище было одно удовольствие. Ещё бы денег платили побольше.

Евгений, по всей видимости, вновь пошёл спать. У него ужасно болела голова.

Во сне он бродил по пещере Сеершер-Яот, которая была, бесспорно, древнее сущего. Точнее, это не совсем был чистый сон: это был сон, смешанный с внезапно всплывшим воспоминанием, которое незаметно проникло в полусон из полубодрствующего участка мозга. Евгений действительно в детстве посещал эту пещеру, хотя тогда она была значительно меньше, как и он сам. Так вот, во сне пещера ему показалась даже больше, чем она есть в текущий момент на самом деле. В центре, как и в детстве, находился кокон с отверстиями, в котором находилось ядро пещеры. Во все стороны от кокона расходились тонкие сталактиты и сталагмиты. Евгений подошёл к одному из них — шаги его отзывались почти бесконечным эхом — притронулся, и тот рассыпался, и осколки, меньше песчинки каждый, растворились в воздухе. Ядро на секунду слегка угасло, а затем отрастило новый сталактит. Евгений вспомнил, что рассказывал ему гид в детстве: ядро — источник роста пещеры, а через тонкие соединения, называемые сталактитами и сталагмитами, оно подкрепляется энергией камней и почвы, «выкачивая» оттуда соль, кварц и некоторые другие соединения, но в сущности эти соединения представляют собой жизненную энергию земли и людей из неё произошедших. Евгений сел в позу лотоса перед ядром, сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Он чувствовал тепло и услышал пульсацию ядра. Этот звук и тепло оказывали мягкий расслабляющий эффект. Всякий человек, находящийся достаточно близко к ядру, начинает чувствовать внутренний покой, в некотором смысле соединяясь с ядром и начиная получать энергию из стенок пещеры. Разум очищался от суеты, по телу пробегали мурашки. В какой-то момент наступило чувство эйфории, после чего Евгений сразу же проснулся.

Когда человеку снится, что он находится в непосредственной близости к ядру пещеры, обычно при пробуждении он чувствует себя хорошо выспавшимся, у него пропадают симптомы некоторых болезней, если он до этого ими болел, наблюдается заметный подъём настроения. Человеку больше хочется заниматься трудом и творчеством. На Евгения этот сон тоже оказал положительное воздействие: он наконец успокоился после ночного кошмара. Ещё после этого сна его голос стал немного ниже, чем был до этого.

Глава 4

В дверь лаборатории постучали. Евгений, стараясь не пролить свой утренний кофе, подбежал к металлической двери. Глянул в глазок: за дверью стоял Алексей. Не медля ни секунды, Евгений поставил кофе на пол, чтобы освободить руки, затем открыл дверь. Алексей вошёл. Он выглядел очень уставшим и измученным, будто бы всю ночь вагоны разгружал.

— Ты где пропадал? — с беспокойством в голосе спросил Евгений. — Я тебя обыскался.

— Долгая история, — хриплым голосом ответил Алексей, снимая с себя потный пиджак, — какая-то сумасшедшая ночь. Представляешь, Жень, повстречал на конференции бабу, думал, поболтаю с ней маленько. Кто б мог подумать, что до чего-то серьёзного дойдёт. Мы с ней всю ночь: и так, и эдак, и туда, и сюда!

— Чего, чего? — округлил глаза Евгений и поднял с пола чашечку с кофе.

— Бабочек разглядывали, — складывал брюки и убирал их в шкаф Алексей, — у неё дома, оказывается, такая коллекция замечательная, ничем не хуже моей! Чтоб в Луховицах были два коллекционера такого серьёзного уровня — это поискать надо. Чудеса да и только. В общем, не зря сходил.

— Рад, что всё успешно прошло, — Женя попивал свой кофе и думал, — и что, прямо-таки всю ночь изучали коллекцию?

— А что ещё мне с ней надо было делать? Не пиво же с ней пить. Ладно, замотался я совсем, пойду спать. Спать — штанишки снимать. Спать — штанишки снимать.

Алексей надел пижаму, пошёл в отдельную спальную комнату в лаборатории, выключил в ней свет и закрыл за собой дверь. Организм будет отдыхать весь день в обмен на бессонную ночь с женщиной.

Евгений сразу догадался, что это не его брат, а существо, мимикрирующее под него. Потому что настоящий Алексей всей душой ненавидел эту глупую присказку: «Спать — штанишки снимать». Но вида Евгений не подал. Убедившись, что это чудище умолкло в темноте, он достал из-за печки кочергу и надёжно подпёр ей дверь, чтобы существо не могло выбить её изнутри.

Быстро одевается, хватает бинокль, рацию, часто поглядывая в сторону запертой двери. Сердце быстро бьётся. Воздух спёрт. Обувается с помощью ложки, хотя туфли заходят как-то туговато. Спешно выбегает из лаборатории, попутно запирая её на все замки, наконец, поднимается на лифте и выбегает наружу. Дыхание у него в этот момент сумасшедшее.

Евгения преследовал разноцветный калейдоскоп мыслей. Если его брата подменили, то кто и зачем? Неужели это было наказание за знание о днимых людях? Или, быть может, книга была проклята? Сложно было что-то сказать. Он бежал, бежал по Луховицам, раннее утро было ещё совсем холодное, но он всё равно бежал и не оглядывался. Путь его лежал в ближайшее поле.

Ах, прекрасная природа Луховиц! По дороге к полю встретишь столько замечательного и близкого сердцу. Вот — ползущие муравьи. Вот — виднеется лес, который почти наверняка пахнет, как в детстве, сосной. Можно снять сандалии и босиком пройтись по песку, смешанному с сосновыми иголками. Очень тактильно. А можно и сделать что-нибудь другое. Сегодня на улице было очень пустынно, Евгений увидел, дай бог, двоих человек, и то каких-то незнакомых.

Знакомое поле виднелось совсем впереди. Евгений шагал по нему, приминая под собой сухую рожь. Немного подышал свежим воздухом. Положил перед собой пыльный рюкзак. Раскрыл с характерным звуком. Достал оттуда бинокль и какой-то странный прибор. Направил взгляд к горизонту. На своём прежнем месте стоял днимый, печальный, чем-то подавленный, с иссохшим лицом. Напомним, что его тоже звали Евгений.

Странный прибор, напоминающий стрейч-стрепс, который Евгений достал из рюкзака, вскоре был надет на голову. Металлический наконечник вонзился тонкой иголочкой в голову, и мысли Евгения начали преобразовываться в радиоволны. В этот же момент прибор, работая от батареек и жизненной энергии Евгения, стал принимать сигналы и извне. Покрутив какую-то ручку, он настроился на частоту днимого; наконец, они начали общение.

— Приём, — начал думать у себя в голове Евгений, — Евгений, слышишь меня? Испытываю новый прибор, нейроинтерфейс. Возможно, так общаться будет проще, чем по рации.

— Слышу вас хорошо, — послышался голос днимого в голове Евгения, и в бинокль стало видно, как тот обратил свой мертвенный взор на смотрящего. Вероятно, на его лице была тень удивления от того, что прибор оказался работоспособным. И вообще от концепции передачи мыслей по радио.

— Евгений, слушай, есть срочный разговор. Я понятия не имею, что только что произошло. Ко мне в лабораторию вломился человек, который притворялся моим братом. Совершенно точно это был не Алексей!..

— Постой-постой, не суетись. Ты говоришь, что в лабораторию прокралась личность, которая мимикрировала под твоего брата?

— В целом, так оно и было. Как я и сказал. А что, ты можешь знать, кто это был?

— Плохи твои дела.

Днимый медленно отвернулся, постоял так около минуты. Подумал. Затем повернулся обратно к Евгению:

— Похоже, что твоего брата забрали.

— Кто забрал? Вот черти! — Евгений не скрывал свою ярость. — Так и знал, что эту конференцию бабочководов организовали какие-то подонки, ворующие людей.

— Нет, никакая конференция здесь ни при чём. Его забрали в Буфер… Забрали мимикрирующие личности.

— Что? Какой к чёрту Буфер? На какие личности он перешёл? Неужели он задолжал кому-то денег?

— Не суетись, кому говорю. Буфер. Это что-то вроде улья… Сложно объяснить. А мимикрирующие личности — это раса, фактически являющаяся пограничной между живым человеком и днимым человеком. Сокращённо иногда их называют «МЛ».

— Что это ещё за раса такая? Моего брата что, втянули в какой-то конфликт на расовой почве? Сразу говорю: мёд из ульев он никогда не воровал.

— У тебя в голове сейчас какая-то абсолютная каша из незнакомых тебе понятий. Успокойся же, ты начинаешь меня бесить. Дай объясню. Мимикрирующие личности хорошо мимикрируют под людей, но достигается это тем, что они используют обычных людей, таких как ты или твой брат, в качестве образцов внешности и поведения.

— Моего брата воспринимать как образец для подражания? Смешно!

— Ты можешь не перебивать? Иначе ничего не расскажу. Незаметно подменяя людей в обыденной жизни, они планомерно расширяют своё влияние с целью полностью их заменить.

— Как это — заменить человека? И самое главное — зачем?

— Что ж… Они заманивают живого человека в ловушку, лишают его сознания, подменяя воспоминания галлюцинациями, и в этот момент, соответственно, рождается новая мимикрирующая личность, которая и заменяет живого человека, пока тот, кого заменили, перемещается в отдельное пространство Материи — «Буфер», и пребывает в нём ещё около тридцати дней, пока новорождённая МЛ учится вести себя как человек, и использует захваченного человека в качестве учебного пособия.

— Выходит, они так размножаются в нашем мире. Вот сволочи. Но постой: что же происходит с человеком в Буфере через тридцать дней?

— Обычно человека за ненадобностью аннигилируют. Хотя я слышал, что в некоторых случаях из человека получают мясо, молоко, кости. Зачем они нужны мимикрирующим — я сам не знаю.

— Какая-то жесть… Мимикрирующие… Буфер… Так странно осознавать, что жил всю жизнь со всем этим багажом, и даже не догадывался.

— А я за всю свою жизнь заметил одно: люди — странные существа. Живут в Материи, а в её Истинной Природе даже и не пытаются разобраться. Наверно, от этого у вас, людей, все проблемы.

— Получается, если их не отличить с виду от людей, может оказаться, что многие из моих знакомых, людей, которых я знаю, могут оказаться мимикрирующими?

— Обычно они стараются вести скромную жизнь и особенно не связываться с людьми, если, конечно, они не ищут новой жертвы… Но вероятность такая есть. И она на удивление высокая.

Днимый Евгений поправил свою соломенную шляпу, посмотрел куда-то вдаль пустым и серым взглядом.

— С мимикрирующими у меня свои счёты. Да, обычно они не вмешиваются в жизнь днимых, считая нас как будто бы братьями по крови. Хотя они, в отличие от нас, не привязаны к горизонтам людей. Они, если проводить какое-то сравнение в этом ключе, привязаны к внешности и повадкам людей. Но за счёт того, что они чувствуют некоторую внутреннюю свободу, которой нет у нас, днимых… В общем, иногда они наглеют и переходят все границы дозволенного. Начинают издеваться над нами, обзываться матерными словами. Не все из них, далеко не все! Но те, кто так делает… Для нас это действительно беда. Мы зафиксированы на горизонте, а они специально иногда подходят почти вплотную, но не совсем близко, чтобы мы их не могли достать и отомстить им.

По серой щеке днимого Евгения протекла слеза. Он вновь на минуту отвернулся, затем сел в высокую траву. Продолжил, всматриваясь в землю:

— Не могу не заметить, что мимикрирующие обладают довольно-таки высокой харизмой и… как это сейчас называется у людей? Социальным интеллектом, наверное. И именно благодаря этому они так легко могут надавить на слабые стороны человека, обмануть его, притвориться до такой степени, что с лёгкостью заманить даже в очевидную ловушку.

— Меня они не заманят! Мой «социальный интеллект» и «интеллект» в целом, я уверен, развит не хуже ихнего.

Днимый почти что рассмеялся. Вновь поднялся на ноги.

— Наивный человек! Ты судишь с высоты своего человеческого ума. А у них — вся жизнь, всё их существование заточено под то, чтобы под него мимикрировать — под ум. Поэтому быть настолько самоуверенным… как минимум будет опасно.

Они немного постояли в тишине. Евгений думал о своём. Затем днимый продолжил:

— На самом деле, есть у них и свои слабости.

— Какие?

— Вероятно, хотя мы не можем судить наверняка, но всё же вероятно, что первые тридцать дней у мимикрирующих ещё нет способности лишать людей сознания и перемещать их в Буфер. В этом смысле они обычно безопасны и не агрессивны. Если, конечно, их намеренно не пытаться вывести из себя.

— Бывали случаи?

— Конечно! За всю историю наберётся с десяток. В целом, даже если к обычному человеку относиться как к собаке, ему это тоже не понравится. А мимикрирующий реагировать будет совсем по-зверски… Но это не самое главное, чем они отличаются от простых людей.

— И в чём же главное различие?

— Парадоксально, но они не могут говорить некоторые слова, такие как «арбуз», «клей», «ракета» и даже некоторые числа, например «триста». Сама природа Материи не позволяет им физически произносить некоторые слова. Как бы они ни пытались, их губы и язык ну никак не могут сложиться нужным образом…

— Была бы польза от этого знания, — тяжело вздохнул Евгений, — вероятно, отличать людей от нелюдей сейчас не самое главное. Придумать бы, как вытащить Алексея из этой дыры, будь она неладна.

Днимый Евгений сделал задумчивое лицо.

— Есть, на самом деле, один древний способ вернуть человека из Буфера. Несколько веков тому назад на этом самом месте находился монастырь, в котором служил монах, который благодаря своему очень острому зрению и нечеловеческому слуху, которые, вероятно, ему даровал его бог, смог как-то выйти на связь с нашим миром, миром днимых людей.

— Стой, какой монах, какой монастырь?

— Это я уже плохо помню… Но суть совсем не в этом. Ты же хочешь вернуть своего брата? Этот монах имел длительное духовное общение с днимыми людьми, он в какой-то степени даже проповедовал им свою веру в бога израилева, хотя и тщетно. Главное в том, что от днимых он узнал об истинной структуре Материи (И.С.М.), а также ему рассказали о мимикрирующих личностях и их роли в И.С.М., так вот, у него благодаря тому, что был некий религиозный бэкграунд, получилось верным образом интерпретировать все эти знания и положить их на бумагу. У него была идея, концепция, что об этом должны знать люди, мол, знание о И.С.М. и И.П.М. должно было, в его представлении, ещё сильнее подтверждать его евангельские убеждения.

— И ты думаешь, что до нас дошли эти мысли?

— Более того, я строго убеждён, что это знание он оформил в трактат, в кодекс. То бишь, в книгу.

— Что это за книга?

Днимый Евгений немного погрустнел, стал серее, чем обычно. Затем своим хриплым голосом он сказал:

— У днимых есть ещё одно ограничение, о котором я забыл сказать. Днимым недоступны человеческие книги. То есть, они не могут их прочитать. Мы знаем, что такое книги, и для чего они нужны. У днимых тоже есть свои книги, но люди их прочитать не смогут — для них не откроется смысл.

— И, получается, ты не знаешь, о чём эта книга?

— Я знаю, что почти наверняка эта книга, будучи написанная мастером своего дела, человеком, прожившим жизнь в общении с расой днимых и с его богом, содержит ответы на какие-то вопросы.

— И всё-таки: что это за книга?

— Эта книга тебе известна — у неё на обложке вытеснена бабочка.

Евгений всё понял и смолк.

***

Когда ты идёшь по Луховицам, твоему взору открываются иногда очень смешные вывески, например, «Зоомагазин». Где здесь смеяться, надеюсь, можно не объяснять. Евгений, осведомлённый новой информацией о природе Материи, шагает по широкой деревенской улице, покрытой старым песком. Ему известно, что эта, казалось бы, неприметная деревенька хранит в себе множество секретов.

За забором бывшей птицефабрики, на которой производили декоративных пластмассовых фламинго, скрывался колодец, который, на первый взгляд, ничего под собой не скрывал. Евгений огляделся вокруг, убедился, что за ним не наблюдает милиция, которая в Луховицы и так почти что никогда не заезжала; затем он, вооружившись специальным приспособлением, напоминающим когти, начал спускаться по колодцу вниз. На дне колодца не оказалось воды, лишь голая земля, паутина и мокрицы.

На самом деле, в стенке колодца, на самом его дне, была неприметная дверца; за ней последние лет тридцать находился потайной магазин оружия под странным названием «Поганка». Евгений в этом магазине ни разу не был, но был о нём наслышан от пропавшего брата, который покупал здесь микроружьё с нанопулями для стрельбы по бабочкам. Постучался в дверь. Стал ждать.

В дверце образовалось небольшое прямоугольное отверстие, в которое на Евгения взглянули чьи-то глаза. Оглядели с ног до головы. Евгений даже немного отошёл, чтобы его было лучше видно. Пожалуй, наблюдателя устроил внешний вид нежданного гостя, особенно его искусственные когти. Отверстие для глаз захлопнулось, послышался звук открывающихся замков. Дверь отворилась.

Перед собой Евгений увидел среднего роста мужчину. Взгляд у него был зловещий и испепеляющий, лицом он чем-то напоминал сатану или Дракулу. Недлинная борода, усы, густые брови, зализанные назад чёрные волосы, синяки под глазами. Облачением напоминал священника, возможно, с небольшой претензией на изысканность. Владислав Юрьевич, продавец и консультант оружейной лавки «Поганка», умело скрывался, поэтому никто из покупателей даже не знал его имени.

Продавец перестал стоять в проходе, когда понял, что Евгений, немного заворожённый, прекратил его осматривать. Вошёл внутрь, и Евгений вместе с ним.

Перед глазами Евгения замелькали бесчисленные деревянные стеллажи, заполненные всевозможным оружием; большая часть наименований была незнакома Евгению. Дубины, обрезы, ножи, револьверы — часть лежала под стеклом, часть была закреплена на стенах. В нижних ящиках, стопками, словно виниловые пластинки, располагались противопехотные мины. На самых верхних стеллажах лежали гранаты. Евгений, видя, что продавец немного отвлёкся, совсем оборзел; нагло протянул руку и схватил одну штуку. Немного повертел в руках и сунул в карман.

— Я всё видел, — мертвецким басом заявил продавец, стоя спиной к Евгению.

— А что, даже попробовать нельзя? — ему стало стыдно, и он вернул украденное на полку.

— Можно было и просто попросить, зачем же брать без спроса? — продавец повернулся в полоборота к Евгению, достал с полки другой гранат и протянул ему. — Возьми, очень вкусные, сам выращиваю.

Евгений взял из рук продавца гранат и почти сразу откусил и начал жевать. Гранат был очень сочным, спелым, сок гранатового цвета стекал с губ Евгения на пол, напоминая кровь, а сам Евгений в этот момент напоминал традиционного румынского вампира.

— Вы меня извините, — с набитым ртом сказал Евгений и вытер рот от сока, — я просто целый день ничего не кушал. На самом деле, моё вам почтение… Никогда прежде не видел, чтоб гранаты под землёй выращивали.

Продавец ухмыльнулся, посмотрел на свои ногти. Ногти у него были обычные, на них и смотреть было нечего.

— Я прекрасно вас понимаю. И именно для таких случаев для всех моих клиентов я раскладываю на полках гранаты, чтобы они могли угоститься. Но я не терплю, когда их берут без спроса, это как минимум неприлично, — он сделал небольшую паузу. — Так всё-таки, чего вы хотели? Полагаю, вы спускались ко мне, в «Поганку», не в первую очередь от голода?

Евгений догрыз гранат, выкинул кожурки в ведёрко рядом с собой. Локтем вытер липкий рот от сока, и от резкого движения пара капелек оказалась у него на майке.

— Мне нужен дробовик, не дорогой, но и не дешёвый, в общем, чтоб наверняка; да понадёжнее.

Продавец мгновенно изменился в лице — стал очень хмурый и посмотрел Евгению прямо в глаза.

— С чего вы решили, молодой человек, что я продам вам дробовик, какой угодно? — он был настроен серьёзно, через эмоции чувствовалось, что так просто оружие Евгений не заполучит.

— У меня есть деньги, — испуганный Евгений потянулся липкой рукой, которая ещё не высохла от гранатового сока, в карман брюк, и вытащил оттуда две стодолларовые купюры. Продавец снова улыбнулся.

— Это совсем другой разговор, — взял он у Евгения грязные купюры и спрятал в нагрудный карман, — с этого и надо было начинать. Хочешь ещё гранат?

— Нет, спасибо, — Евгений показательно задрал майку и похлопал себя по животу, — я уже наелся.

Продавец, подозрительно глядя на Евгения, снял со стены натёртый до блеска дробовик. Сдув с него пыль одним резким дуновением, положил на столик перед собой.

— Универсальный вариант, — продавец достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Закурил. — Поможет в кадастровом споре с наглым соседом. Или отогнать собак от огорода, чтоб не гавкали на брюкву, или чего вы там выращиваете.

Евгений внимательно осмотрел дробовик, повертел его в руках, притворяясь, будто что-то в этом понимает. Продавец сразу распознал профанство по неуверенным движениям, но не подал виду, потому что он продавец. И его долг, как продавца, делать вид, что покупатель не идиот, даже если он и идиот, иначе он ничего у него не купит, потому что обидится.

— Скажите, — облизнул рукоятку Евгений, — а почему вы подумали, что я у себя в огороде именно брюкву выращиваю?

— Догадался, — продавец подумал, что покупатель испытывает его терпение. Ну и хрен бы с ним: деньги всё равно уже уплочены. Пускай забирает своё дерьмо и проваливает.

— А патроны-то к нему имеются?

— Имеются.

Продавец скрылся за ширмой, через пару секунд вернулся с банкой от шпрот, начинённой патронами для дробовика. Евгений с серьёзным видом взял в руки банку, пересчитал — десять штук. Патроны были игрушечные, но очень натурально смотрелись. Настоящие тратить на покупателя-дурака никакой нужды не было. Откуда было Евгению знать, что не может дробовик с патронами стоить столько денег?

Они попрощались, оба удовлетворённые. Продавец остался в своём потайном магазине «Поганка», покуривая «Яву-100», Евгений вылез из колодца с выгодной, как ему казалось, покупкой (он не знал реальной цены оружию, потому что был оторван от реальности — учёный, мать его). А тот самый дробовик ему был нужен для самообороны в случае, если тварь вырвется на свободу.

Не прошло и часу. Евгений очень волновался, даже боялся, но в лабораторию-таки вернулся. Необходимо было предпринимать серьёзные меры. К счастью, дверь, в которой остался сидеть мимикрирующий Алексей, всё ещё была заперта кочергой. Хотя и были видны попытки её выломать — металл двери был слегка помят и стал повторять форму кочерги в месте соприкосновения её с ней. Тем не менее, дверь не поддалась — тело толстяка Алексея, вид которого приобрёл мимикрирующий, не было настолько сильным, чтобы проломить металлическую дверь. Как только Евгений вошёл, мимикрирующий Алексей сразу начал усиленно стучать по двери.

— О, брат, привет! — начал он радостно восклицать из-за двери, как бы радуясь приходу долгожданного гостя. — Представляешь, просыпаюсь с утра, а тут, кажись, дверь заклинило. Не мог бы ты мне помочь её открыть? Может, снаружи получится?

Евгений, стоя в углу комнаты, стал заряжать дробовик.

— Разумеется, сейчас я тебя выпущу… Только у меня есть к тебе просьба. Скажи «клей».

— Ха-ха, что? Жень, ты что, дурак совсем? — возмутился мимикрирующий. — Я что, по-твоему, в детском саду, чтобы вестись на такие приколы?

— Ладно, тогда скажи «ракета».

— Идиотина, открой дверь! Мне здесь становится уже душновато! — мимикрирующий стал колотить в дверь со своей стороны.

— Почему ты не можешь сказать простое слово «ракета»?

— Это! Тупой! Детсадовский! Прикол!!! — кричало существо, ритмично колотя по двери.

— Ладно, последняя проверка. Алексей, сколько получится, если сложить сто пятьдесят плюс сто пятьдесят?

Из-за двери послышалось нечеловеческое, обезьянье верещание, сквозь которое можно было разобрать проклятия в адрес Евгения, а также обсценную лексику. Евгений убедился наверняка, что существо за дверью лишь отдалённо напоминает его брата, который бы, будь настоящим, разумеется, ответил бы на его просьбы и вопросы. Направил дробовик в сторону двери, сделал несколько выстрелов сквозь металл; на двери остались дымящиеся дыры от пуль. Крики из-за двери прекратились.

Не теряя ни минуты, Евгений бегло осматривает комнату. Пьёт воду на кухне. Затем заглядывает под диван — там, немного пыльная, оказывается та самая книга с бабочкой. Он хватает её и бежит на выход из лаборатории. Уже в лифте ему почему-то показалось, что кто-то как будто кашляет в лаборатории, но не придал этому значения.

Правда о Луховицах

Заметим, что начиная с 1979 года и по наши дни число жителей Луховиц не особенно убавлялось или прибавлялось; это абсолютно реальный и проверяемый факт. Среднее число жителей остаётся почти что неизменным — около тридцати тысяч. Взгляните на график числа жителей этого небольшого городка, который в лёгких руках рассказчика представляется обителью сплошь комаров да мошек, пыльных степей и песчаных пустырей, утрированием некой провинциальной грязи. Вы увидите на графике практически прямоугольник, который наталкивает на несколько мыслей.

Гипотеза первая (фантастическая). Почти что все теперешние жители Луховиц родились в конце семидесятых, остальные же, что жили до них — массово уехали оттуда или единомоментно умерли. И эти тридцать тысяч, живущие ныне, не рожают детей, либо же рожают их за пределами Луховиц.

Гипотеза вторая (разумная). Какая-то внешняя божественная сила (неужели, Материя?) поддерживает число жителей Луховиц, контролируя их рождаемость, смертность и миграцию.

Так как первый вариант мы находим чрезвычайно фантастическим и оторванным от реальности, остаётся лишь найти подтверждения второму варианту. И подтверждения эти лежат на поверхности.

Всю мировую историю число 30 000 (тридцать тысяч) символизировало монументальную пороговость, которая в современной читателю реальности проявляется повсеместно:

Первые произведения первобытного искусства — наскальная живопись и скульптура эпохи палеолита — были созданы именно что примерно тридцать тысяч лет назад.На костях, возраст которых составляет около тридцати тысяч лет, обнаружены царапины, которые, крайне вероятно, указывают на фазы Луны; это самый ранний известный науке артефакт подобного толка.Современные археологические открытия подтверждают, что ранние американцы, доколумбовские «первооткрыватели» Нового Света, прибыли туда, вероятно, ещё тридцать тысяч лет назад. Около тридцати тысяч книг насчитывала библиотека Умберто Эко.Тридцать тысяч футов (около 9100 метров в человеческих единицах измерения) — стандартная крейсерская высота коммерческих пассажирских самолётов.Давид собрал тридцать тысяч избранных людей из всего Израиля, чтобы перенести Ковчег Завета в Иерусалим (2 Царств 6:1), его сын Соломон мобилизовал тридцать тысяч человек из всего Израиля на принудительные работы для строительства храма (3 Царств 5:13–14), Тридцать тысяч филистимлянских колесниц было отправлено на войну против Израиля (1 Царств 13:5), и ещё Иосия дал народу для пасхальных жертвоприношений тридцать тысяч агнцев и козлят из своего имущества (2 Паралипоменон 35:7).Находите ли вы, что, исходя из перечисленных выше фактов, можно назвать число жителей Луховиц совершенным и подтверждающим многократно учение о Материи как о живом существе, значительно более живом, чем любой зверь, птица, человек?

Вы скажете мне: «Набор примитивнейших когнитивных искажений и софистика». Я отвечу вам: «Попробуйте найти хотя бы одно более разумное обоснование этому явлению, и я принесу вам глубочайшие извинения и признаю своё безумие. Но опыт мой показывает, что скорее вы придёте извиняться передо мной за своё невежество и упрямство».

То, что число жителей Луховиц поддерживается Материей напрямую и несёт в себе некоторое количество сакральных смыслов — это не моё итоговое умозаключение. Это лишь тезис, орудие, которое я использую для доказательства более глобальной гипотезы. А именно. Я полагаю, что Луховицы, точнее, та местность, на которой ныне стоит этот городок, является истинной прародиной человечества, а, быть может, и углеродной жизни в целом. Читателю разумному, обладающему критическим мышлением и высоким коэффициентом интеллекта, это было ясно с самого начала, с первых моих намёков. Всем прочим, не столь глубоко понимающим устройство вселенной, вынужден разъяснить подробнее.

Непосредственно под Луховицами находится сеть закрытых пещер. Об этом вам расскажет любой местный спелеолог. Одна из таких пещер, Сеершер-Яот, названная так в честь якутского божества, расположена в геометрическом центре границ города (конкретно — на глубине около двухсот метров, отвесно под точкой, где ныне расположен центр перекрёстка улиц Куйбышева и Пушкина). Так вот, эта пещера всем своим внутренним устройством и ослепительным сиянием предвечного Ядра (которое иногда отождествляется с Богоматерью в луховицких эзотерических квазиправославных культах) копирует, или же, если говорить правильно, отражает, проецирует акт сотворения сперва Материи, затем — жизни, после — человечества, как закономерного итога. Не считать это место прародиной человека может лишь человек крайне невежественный, усиленно закрывающий глаза на правду, вероятно, потому что она ему их колет.

Глава 5

Книга была… Что ж, с чего бы начать? Со временем Евгений заметил, что книга была тактильно приятна. К ней как будто привыкаешь: чем больше читаешь, тем её приятнее держать в руках. Конечно, это не единственное её свойство. У книги есть формат, есть страницы, есть переплёт. Но самое, наверное, главное в книге, это не её название и даже не её предназначение. Самое главное в книге — это буквы. Потому что именно буквы складываются в слова, а слова образуют предложения, которые слагаются в текст, который передаёт смысл. Может ли быть смысл без текста, устного или письменного? Вполне, но тогда он будет непознаваем для человека. Человек может придавать какое-то значение образам художественным или звуковым, но СМЫСЛ может передать только ТЕКСТ, а так как ТЕКСТ состоит из ПРЕДЛОЖЕНИЙ, которые состоят из СЛОВ, которые состоят из БУКВ, то САМОЕ ГЛАВНОЕ В КНИГЕ — ЭТО БУКВЫ.

Но знаете ли вы, что самое тяжелое при чтении книги? Когда буквы не прокладывают естественную тропинку к смыслу. Вот Евгений, скажем, стал зачитываться сборником средневековых сказок вдоль и поперёк. Но смысла в нём никак не находил. Он, в целом, понимал мораль и намерения автора, но смысла не находил. А ведь книга должна была содержать зацепки о самом главном. О том, как Евгений мог бы спасти своего брата из заточения лимба. Он из раза в раз проклинал себя, вспоминая, какие мучения переживает сейчас его брат.

Евгений потерял сон. Особенно мало ему стали сниться его любимые сны про пещеру. Но отсутствие сна не мешало Евгению усердно работать, работать и работать. Изучать каждый аспект каждой страницы книжонки.

Но не целыми же днями мучиться? Иногда люди отдыхают. Поработал — позволяй себе отдых. Евгений в отрыве от чтения древней книжки посещал летнее кафе неподалёку. Он по обыкновению своему заказывал пиво и шашлык, быстренько ел, думал, а затем возвращался к загадке. В сей же раз случилось нечто новое.

В летнем кафе работала Толстушка Фи — женщина, которую впору назвать бы жениЩной, т.е. она была необыкновенного для своих лет телосложения. Необыкновенным было и имя, которое она имела (т.е. Фи), для Луховиц и временного промежутка, о котором якобы идёт повествование, совершенно не характерное.

Толстушка Фи по своему обыкновению разговорилась с Евгением, потому что тот, чудак, нравился ей как мужчина. Вероятно, это было связано с его неиссякаемым оптимизмом и милой улыбкой; да и внешне он был хорош собой. Фи всегда накладывала ему добавки за свой счёт и всё подливала и подливала пива в кружку.

— Что-то ты невесел, — говорила она ему, — что-то ты, милый друг, головушку повесил.

— Мой брат, Алексей, пропал. И я тщетно пытаюсь его найти.

— Знаешь, — женщина села рядом с Евгением за столик, немного его пошатнув, — у меня семеро родных сестёр. Но в какой-то момент жизнь нас разлучила. Я за лучшей жизнью уехала в Луховицы. Сёстры — куда-то ещё. Я с ними не виделась очень долго.

— Ну разве это беда? — говорит Евгений, периодически посасывая пиво из бокала. — Вероятно, с твоими сёстрами у тебя, Толстушка Фи, не было такой мощной эмоциональной связи, как у меня с братом. Тем более, вероятно, сказываются обстоятельства, в которых он исчез.

— Так расскажи о них, — строила ему глазки Фи.

— Не могу… Точнее, конечно могу, но обстоятельства эти чрезвычайно фантасмагоричны. Я сам не верю им до конца.

— Им? Это кому? Неужели ты должен кому-то денег?

— Да какие там деньги! — Евгений стукнул по столу, и книжка, лежавшая на краю, упала со стола.

— У тебя что-то упало. Дай, подыму.

Евгений заглянул под стол и увидел, что книга упала, раскрылся центральный разворот, но вверх ногами. Он поднял её прямо в этом положении, перевёрнутой, и увидел то, что не видел прежде, отчего глаза его округлились. Отряхнул книгу от песка. Ещё раз убедился, что ему не показалось.

— Я не могу в это поверить… Разгадка была у меня буквально перед носом.

— Чего?

— В книге всё это время использовался специальный шрифт, — полушёпотом произнёс он, совершенно изумлённый.

— Штинт? — с улыбкой спросила Толстушка Фи. — А что это такое, это такой писатель — Штинт? Немецкий, по всей видимости.

— Извини, Фи, мне надо бежать, — Евгений вскочил и стал спешно собирать вещи. — Не «штинт», а «шрифт». Ну, то есть, гарнитура, если правильно говорить.

— А-а, фурнитура.

Но Евгений уже не слышал ответ глупой (и глухой) бабы, потому что у него уже сверкали пятки где-то вдалеке.

Ну да, в целом, выяснилось, что разгадка лежала на поверхности. Если перевернуть книгу вверх ногами, то становилось явно видно, что в книге использовался специальный шрифт — буквы были написаны так, что при переворачивании они становились похожими на другие буквы, которые уже образовывали совершенно иные слова, а значит и иные смыслы.

Оказалось, что этот самый перевёрнутый текст содержал подробнейшее описание, даже инструкцию по созданию некого сложного технического устройства. Также там были чертежи и рисунки, являвшиеся инструкцией по сборке, но если их не перевернуть, а попробовать рассмотреть в «нормальном» положении — они выглядели как стандартные иллюстрации к средневековым сказкам. Осёл и колодец, рыцарь и принцесса, Богоматерь и Христос. Талантливый художник при создании этих гравюр использовал эффект рисунков-перевёртышей, некоторые из которых казались невозможными. Смотришь — вроде бы Жар-Птица, никакого подвоха. Переворачиваешь — а её крылья оказываются схемой подключения проводов, клюв — подписью диаметра сечения медного провода, хвост — значением сопротивления резисторов.

Продолжительная экспозиция сменяется стремительным темпом, приближающим к кульминации. Евгений вновь выходит в поле и запускает нейроинтерфейс. Бинокль ему более не нужен — в какой-то момент выходить на связь со своим днимым коллегой у него стало получаться почти интуитивно, на уровне мыслечувств, зрительный контакт казался излишним. Вопрос стоял ещё в том, нужно ли выходить в поле, или в принципе можно и из дома разговаривать с днимыми людьми через телепатию. Может, как-нибудь можно, но удобнее всего это делать всё же тогда, когда чётко просматривается горизонт. Чего в домашних условиях, если дом окружён стенами и потолком, добиться не так просто.

Это как с работой. Пожалуйста, работай из дома, если не нравится в офисе. Но в момент, когда работа приходит к тебе домой — где же тогда остаётся дом?

И ещё есть вариант: общаться в море, где горизонт абсолютно чёткий, так как волны — гладкие, не настолько искажённые, как, например, трава или кусты. Но в этом случае неудобно было бы самому днимому — он был бы вынужден бултыхаться в море. А какое уж там общение, когда ты тонешь?

Вот и выходит, что уезжать в поле оказалось самым оптимальным вариантом для обоих.

— Приём, слышишь меня, Евгений? — вопрошал человеческий Евгений.

В ответ получил почти сразу утвердительное:

— Слышу. По всей видимости, у тебя получилось?

— Да, я, кажется, раскрыл тайну книги. Если её перевернуть, то в ней проявляется её истинное содержимое. Что-то вроде чертежа или инструкции по сбору некого прибора.

— А что это за прибор?

— Сложно сказать, — Евгений стал быстро перелистывать страницы, анализируя в голове содержимое с ранее виденным в жизни, но сопоставить одно с другим сходу не получалось.

— Может быть, прибор озаглавлен? У меня есть догадка, для чего он может быть нужен.

Евгений перелистнул на самое начало перевёрнутой книги (то есть её конец в нормальном положении).

— Здесь написано: «ма-те-ри-я-граф». Ты что-нибудь слышал об этом?

Днимый на том конце помолчал секунд пять, притворяясь, что вспоминает.

— Сто лет не слышал это название. Но да, да, конечно. Теперь всё встаёт на свои места. Действительно, материяграф! Как я сразу не догадался! — в его хриплом голосе появились нотки восторга. — Это именно то, что поможет тебе вернуть твоего брата.

— Как?

— Дай вспомнить, — он выдохнул, вновь сделал паузу. — Материяграф нужен в основном для того, чтобы почти мгновенно вносить в Материю изменения параметрического толка. Скажем, менять молекулы или атомы одного вещества на другие — разом по всей вселенной. Или менять заряды — с положительных на отрицательные. Вообще, много чего сделать можно. Ранние люди, первые учёные, каковых я могу назвать именно так, имели доступ к тайне материяграфа. Они сами называли себя алхимиками. Они могли обращать с помощью материяграфа некоторые вещества в золото.

— Как такое возможно? — Евгений чесал затылок.

— Вроде как, в основе его действия — квантовая запутанность всего во вселенной со всем. Большего я тебе не скажу по принципу его работы. Самое главное, что мне известно, так это то, что прибор очень древний, и был известен днимым людям издревле, но при этом им недоступен — потому что делается из чисто человеческих материалов.

— Постой, — перебил его нетерпеливый Евгений, — мне не нужно превращать камни в золото. Мне нужно вытащить брата из проклятого лимба, который устроили ему мимикрирующие личности!

— Это возможно. Всё вполне возможно, всё в твоих руках, — днимый вновь задумался. — Одного материяграфа в руках недостаточно. Материяграф — лишь прибор, хотя и чудовищной силы, но этому прибору нужен обязательно алгоритм для работы, программа.

— Программа? Вроде компьютерной программы?

— Почти что… Если компьютерная программа — это последовательность из команд, что и в каком порядке компьютеру нужно делать, то программа материяграфа — это почти бессмысленный, на первый взгляд, набор параметров, букв, цифр, слов, но на самом деле — согласованная с истинной структурой Материи последовательность, которая как бы показывает, какие её части необходимо «включить», «выключить», «заменить». Сложно приводить здесь человеческие примеры. Представь, как будто у тебя была какая-то краска на холсте, ты добавил к ней ещё одну краску, и получилась третья, совсем не такая, как первая и вторая. Или, положим, текущая реальность, которая является, в свою очередь, небольшой частью Материи — это множимое, программа — множитель, а произведение — это получившаяся новая реальность.

— Примерно понимаю, о чём ты, — врал Евгений.

— Так вот, эту последовательность для сложения и вычитания из Материи материяграф передаёт с помощью материяволн по всей вселенной почти мгновенно, и Материя, и, в частности, вселенная меняется.

— Ты хотел сказать «радиоволн»?

— Нет, нет, именно что «материяволн». Радиоволны распространяются только по вашей вселенной, что, если судить глобально, в масштабе Материи, очень узкий диапазон. А материяволны, в свою очередь, распространяются ещё и по параллельным реальностям, к которым, в частности, относится Улей, в котором заточён твой брат.

— Как же я напишу правильную программу, если почти ничего не знаю о структуре Материи?

— Искони сложилось, что днимые, несмотря на то, что не могут собрать материяграф, могут писать для него программы. Материя таким образом сбалансировала силы вокруг себя; только в очень особенной ситуации могут сложиться все карты, и если только человек создаст по древней инструкции материяграф и введёт в него программу, которую получит от днимого человека, лишь тогда и только тогда получится внести значимые изменения в Материю. Нужно, таким образом, согласие двух.

— Хм. А Материя очень разумно это сделала: по всей видимости, чтобы днимые и обычные люди жили мирно, и принимали только обоюдные решения по природе своего существования.

— В целом, да. И если ты действительно возьмёшься за это… Ну, то бишь, соберёшь материяграф. Я подскажу тебе программу, которая уничтожит мимикрирующих личностей во всей Материи.

— Постой, но не приведёт ли это к смерти моего брата в Улье?

Днимый рассмеялся над невежеством своего собеседника.

— Ты сам-то понял, что сказал? Ещё учёный называется! — снисходительно отвечал днимый, по звуку будто ладонями вытирая слёзы смеха. — Назови мне, Евгений, первое начало термодинамики.

Тот на секунду опешил.

— Э-э, энергия не создаётся и не уничтожается, а лишь переходит из одного состояния в другое…

— Как по-другому называется этот закон?

— Закон… э-э… закон сохранения энергии.

— Так всё-таки сохранения или уничтожения?

— Сохранения.

— Тогда почему же ты решил, что твой брат будет уничтожен вместе с Ульем? Улей — один фрагмент, «слой» Материи, твой брат — совершенно другой. Хотя они физически могут рядом находиться, и может казаться, что что-то внутри или снаружи чего-то, фактически они совершенно разделены; это как пытаться потрогать воду в резиновых перчатках — вроде суёшь руку в воду, но фактически вода руки не касается. И по основному закону, если энергии в Материи — твоему брату — некуда деться, она, разумеется, не исчезнет в никуда, а перейдёт в ближайшее из пространств. Господи, разве это не очевидно?!

Евгений в принципе согласился с доводами собеседника, они прозвучали для него разумно. Затем он вновь бегло осмотрел страницы загадочного справочника. И затем сказал:

— Я сделаю это. Диктуй программу.

Днимый выдохнул.

— Разумеется. Программа ясная, как ясный день. Ты только запиши, а то забудешь:

«НОЧЬ, ДЕНЬ, ДВАДЦАТЬ ОДИН.

ТИРЕ, ТИРЕ, АМПЕРСАНД,

ТРИ-ТРИ-ПЯТЬ-ДВА,

ЧУВСТВЕННЫЙ ОПЫТ,

НЕЗАБЫТИЕ, ТОЧКА, ОДИН».

…Записал?

— …Точка, один. Записал. — Евгений закончил писать программу в блокнот обыкновенным карандашом.

Немного погодя, днимый добавил:

— Тридцать дней ещё не прошло. Шанс вернуть твоего брата к жизни ещё есть. Главное — уничтожить мимикрирующих.

***

Бум. Несколько секунд тишины. Бум. Что это за звук? Бум. Очень глухой стук. Кажется, откуда-то из-под земли. Бум. Как будто под землёй в Луховицах кто-то стучит. Местные жители почти не обращают на этот звук внимания. Как минимум потому, что большую их часть уже как две недели заменили МЛ. Оставшиеся жители, всё прекрасно понимая и принимая своё неизбежное будущее, сидят дома и круглыми сутками молятся Ваалу (другие божества в Луховицах не отвечают на молитвы).

На самом деле, глухой стук — это всё это время мимикрирующий Алексей не прекращал стучать по железной двери. И с каждым стуком шпингалет всё сильнее и сильнее изгибался, пока, наконец, дверь не поддалась и с грохотом не вылетела из проёма.

Сущность уже была совсем не похожа на того доброго толстячка, которым был при жизни Алексей; мимикрирующий выглядел совершенно по-звериному, передвигался быстро, скачками, опираясь на руки, как на полноценные конечности.

Он громит ненавистную ему лабораторию в поисках выхода. Наконец, минуты через две, он обнаруживает телепортационную платформу, которая была предназначена для перемещения громоздких вещей с поверхности в лабораторию. Мимикрирующий вскочил на платформу, перевёл рычаг управления в положение «Реверс», чуть не выломав рычаг из-за чрезмерного усилия, и резким ударом кулака нажал большую кнопку «ПУСК». В этот же момент загорелись какие-то лампочки, мимикрирующего с ног до головы покрыло какими-то лазерными лучами, и через секунду он оказался в том самом «УАЗике» из начала повести. На поверхности. И взгляд его был неизменно безумен.

***

Было очень жарко. В Луховицах всегда было жарко, а небо было безоблачным, однако это лето выдалось чрезвычайно душным. Местный воздух, сбитый пылью, табачным дымом от курящих немногочисленных местных жителей и подражающих им мимикрирующих, а также выхлопными газами местных грузовиков заставлял уходить подальше от «цивилизации» — на речку, в бесконечное поле, к местам, в которых явным образом просматривался горизонт.

Евгений брёл сквозь какие-то заросли, перешагивал упавшие деревья, крапиву, веточкой отмахивался от комаров и мошек. Хотя было их не так много, что, на мой взгляд, странно. Может, сказалась жара, которую не любили даже местные насекомые.

Основная сложность в сборке материяграфа состояла в том, что для него требовались растения, которые не росли в Луховицах и близ них, но по ряду обстоятельств их следовало искать именно здесь — такую подсказку дал днимый с горизонта.

Туфли приходилось регулярно снимать и выбивать из них песок, который непременно в них забивался. Ходить босиком? Плохая идея — в Луховицах куда не шагни, всюду ржавые гвозди да битое стекло. Даже в, казалось бы, лесу. Причина? Пускай это будут туристы, которые что тогда не убирались, что сейчас. Ну и нельзя не упомянуть второстепенные факторы, такие как постоянные смерчи, которые поднимают гвозди и битое стекло с местной «Свалки гвоздей и битого стекла» и разносят по всему городку.

Вдали были слышны электрички. Вблизи — как заползали в муравейник муравьи. Как шелестели листья. Как с сосен падали шишки. Треск веток, неожиданный, всё время кажется, что рядом кто-то есть. Но кому здесь быть?

Вот и первое растение. Кустик шиповника. Евгений подошёл, срезал пару несозревших ягод. В них содержалось особое вещество, которое можно было преобразовать в ракетное топливо при большом желании. Но можно было и не преобразовывать — на самом деле Евгению просто нравится вкус несозревшего шиповника. А для создания материяграфа он был абсолютно бесполезен.

На самом деле, вот что было нужно. Немного чистой воды, кремний, зола, зубы игуаны, пара старых фанерок, мёд или дёготь для вязкости, клей, маленькое зеркало, маленькая выпуклая линза, немного проводков (вообще любых) и пьезоэлемент. Всё это нужно было перемешать, соорудить из этого конструкцию по приложенной в книге схеме, ввести программу (побитово, соединяя и отсоединяя склеенные мёдом с кремниевой пластинкой провода в нужной последовательности).

Далее проходит несколько дней, состоявших из монотонных, повторяющихся действий: Евгений бродит по лесам и полям, отбиваясь от многочисленных мошек и комаров, от которых не спасают никакие репелленты, иногда советуется с днимым Евгением, последовательно, ответственно подходя к каждому шагу, помаленьку конструирует материяграф.

Самая большая сложность заключалась в поиске последнего, самого редкого «ингредиента» — чистой питьевой воды. В Цне вода была чрезвычайно грязной и густой, и по консистенции напоминала скорее бисульфит натрия; по запаху, кстати, тоже. Продуктовый магазин, в котором хотя бы в теории могли быть запасы питьевой воды, с тех пор как закрылся, так больше и не открывался. Дождя не было вторую неделю; почва потрескалась от жары и сухости. Евгений уж было отчаялся и пошёл на «Свалку гвоздей и битого стекла», где планировал покончить со своей жизнью, так как чувство вины за невозможность спасти брата было уже невыносимым. Вот, он пришёл на ту самую свалку в совершенно подавленном состоянии. Поднимает с земли битое стекло с гвоздём и заносит их над запястьем, чтобы порезать себе вены, как тут он вдруг видит очень необычного бомжа недалеко от себя. Чем-то этот бомж притягивает к себе внимание. Этот чернокожий старик лет восьмидесяти на вид, в каком‑то разноцветном костюме с африканскими узорами, очень сильно выделялся на фоне луховицкой серости. Он сидел на земле посреди свалки в позе лотоса и почти не шевелился, а рядом с ним лежал толстый холщовый мешок. Лицо старика было чем-то знакомо Евгению, и он, совершенно заворожённый, подошёл к нему.

— Скажите, — сказал Евгений, — возможно, мой вопрос покажется вам глупым, но…

Старик молча посмотрел на него, немного пошевелил ушами. Евгений продолжил:

— Не знаете ли вы, где взять поблизости обыкновенной питьевой воды? Мне очень нужно. Если я не найду воды, то жизни мне нет на этом свете! И вовсе не потому, что я умру от жажды — в этом треклятом городке есть пиво и водка — а по моральным соображениям.

Старик ещё немного молча посмотрел на Евгения, затем медленными, старческими движениями раскрыл холщовый мешок, достал оттуда стеклянную бутылку и протянул её своей костлявой рукой Евгению.

Евгений взял бутылку в руки, повертел. На этикетке были изображены два лебедя; под ними было написано красными буквами: «Карачинская», а под этой надписью, маленькими буквами: «негазированная». Евгений ликовал от счастья.

— Спасибо вам большое, дедушка! — сказал он и поклонился бомжу в пояс.

Тот сидел и не шевелился. Так он и не сказал ни слова, а Евгений побежал обратно достраивать материяграф.

Мы возвращаемся к основному повествованию на моменте, когда у Евгения на руках уже готовый, собранный прибор, готовый к работе. Программа введена. Но просто так материяграф не запустить, так как для того, чтобы он сработал наверняка и не дал сбой, днимый советует, что нужно выйти в специальное место, на некий обрывистый холм, с которого во все стороны идеально просматривается горизонт. Мол, материяграф сработает лучшим образом именно оттуда.

Евгений поднялся на таковой холм. Один из немногих в Луховицах. Местные называли его «Холм истины» и часто приносили здесь жертвы своим богам; вид с него открывался действительно замечательный. Была видна река Цна со всеми её изгибами, просматривались близлежащие деревеньки. Был уже вечер, солнце почти опустилось к горизонту; скоро закат.

За спиной внезапное шуршание. Шаги, даже бег, резкий шелест. Евгений оборачивается, и видит, что на него со всей дури несётся мимикрирующий Алексей. Всё-таки выбрался, выломал чёртову дверь. Выглядит он совершенно умалишённым. Глаза его залиты кровью, зубы оскалились и как будто удлинились и заострились, он напоминал дикое животное, саблезубого тигра; и тут он, конечно же, резко набрасывается на Евгения. Тот даже подумать не успел. Он падает, пытается отбиться руками и ногами от мимикрирующего; тот, в свою очередь, пытается прогрызть его шею. В неравной схватке Евгений собирается с духом и со всей силы сталкивает монстра с обрыва. Тот с рёвом падает, и через пару секунд слышится глухой звук падения. Евгений садится на землю, видит все свои многочисленные раны. В схватке он потерял много крови. Возможно, думает он, настали последние минуты его жизни. Он тяжело дышит. Смотрит на часы. Смотрит на багровый закат. Он думает, что, вероятно, последнее, что он ещё может сделать для науки в своей жизни, а может и для пользы общества, а то и человечества — это повернуть рычаг и запустить программу материяграфа, чтобы спасти людей от этой мимикрирующей напасти. Лёжа в траве на боку, глядя в закатное солнце, он протягивает правую руку к ручке материяграфа. Тяжело дышит ещё секунд пять. Наконец, поворачивает ручку.

Вспышка в небе. Небывалая тишина. Стих ветер, насекомые, не слышен шелест травы. Ещё и ещё вспышка. Евгению становится нехорошо, у него кружится голова, его поле зрения постепенно сужается, он начинает видеть ровный, белый свет. Выдыхает. Больше не чувствует боли.

В эти секунды все люди, что были на планете, начинают от экватора к полюсам растворяться в воздухе, рассыпаясь на отдельные атомы. Да, именно люди. На самом деле параметры для материяграфа были намеренно искажены днимым Евгением; материяграф был настроен не на мимикрирующие личности, а на обычных людей, как мы с вами. Вспышки в небе — это сгорающие остатки от людей, поднимаемые потоками ветра к небу.

Растворились жители Луховиц — те немногие, которых ещё не заменили МЛ, то есть человек десять, сидевшие по домам с заколоченными окнами и дверьми.

Растворился Владислав Юрьевич, который в этот момент жевал гранат, и откушенный гранат упал на деревянный пол. Потолок оружейной лавки «Поганка» стал сыпаться, а через минуту и вовсе развалился, засыпав всё помещение землёй.

Растворилась Толстушка Фи, и тарелка, которую она всё натирала половой тряпкой, упала и разбилась. Этот звук услышала Галина Дмитриевна, которая в это время пряталась за углом, увидела, что Фи растворилась, и тут же захохотала по-обезьяньи и, передвигаясь скачкообразно, опираясь на руки, как на передние лапы, перескочила разбитую тарелку, вломилась на склад и стала там с совершенно дикой скоростью пожирать арбузы. На кабриолете цвета зелёного серебра к кафе подъехал то ли армянин, то ли грузин; мужчина, остановившись на расстоянии пары метров от той разбитой тарелки, вышел из машины, снял солнцезащитные очки. Подошёл поближе. Наклонился, поднял один из осколков. Засмеялся до слёз; во время смеха обнажились его длинные, острые зубы, которых у него во рту оказались тысячи. Через пару секунд он присоединился к Галине Дмитриевне жрать арбузы. Заведующий луховицкого дома культуры Юрий Владимирович в это время возвращался домой на личной «Волге». Растворяться на атомы он начал в тот момент, когда входил в крутой поворот, и когда он «отпустил» руль (то есть, за рулём никого вдруг не осталось), машина улетела в кювет и взорвалась. К счастью, никто не пострадал (страдать было уже некому!).

Главный рязанский бабочковод Вениамин Станиславович, как и прежде, сидел у себя в кабинете и разглядывал своих многочисленных бабочек. Почему-то ему вдруг стало смешно.

Последним растворяется сам Евгений, хотя уже и совершенно не понимает этого.

Когда человек умирает… Нет, не так: когда Евгений умирает, его сознание, как у жителя Луховиц, как говорилось ранее, не умирает насовсем; оно просто преобразуется; оно становится частью пещеры Сеершер-Яот, которая значительно древнее человечества. Сознание перемещается в ядро пещеры и отражается от её пульсирующих стен. Оно сталактитами и сталагмитами продолжает жить, чувствовать, дышать и мыслить; но это уже не Евгений, не учёный, не человек. Это лишь ветер. Материя. Так из всей вселенной исчез последний человек.

Впрочем, следует упомянуть, что среди людей остался ещё кое-кто. СТОРОЖ. Да, он растворился, как и все прочие, но от него жизненной энергии сохранилось больше, чем от остальных. Точнее, скажем даже так: от Его материи перешло в Материю больше, чем у остальных, что позволило Ему сохранить немного сознания, и фактически Он, если бы хотел (вероятно, Он хотел?), мог бы наблюдать дальнейшие события на Земле и осознавать их вне физического тела. На то Он, может, и СТОРОЖ. Или я слишком преувеличиваю его роль, как считаете? А ведь Он всё знал заблаговременно.

Знаете, почему он никак не повлиял на Евгения? Не предупредил его об опасности общения с днимыми и так далее. Да потому что СТОРОЖу это было бы просто смешно. Вы только подумайте: люди, днимые, мимикрирующие личности — какая к чёрту разница, если все они, в сущности, лишь почти что неразличимая рябь на поверхности Материи? Вы стали бы волноваться, если, скажем, бросили бы камень в речку, и он бы образовал не пять, а шесть кругов на воде после себя? Какая разница?! Ну, в самом деле. А если десять? Вы бы от этого рыдали, плакали, терзали бы себя? А если было бы пять — прямо-таки сильно радовались и ликовали? А почему?

Несчастные люди. Если бы вы имели представление об Истинной Природе Материи хотя бы с горчичное зерно, вы бы двигали горы. Но вам оно как будто и не надо. Ваше дело.

Потрёпанная книжка средневековых сказок, труд безвестного монаха, лежала забытая в траве. Вдруг бабочка с тканевой обложки вздрогнула, замахала своими нарисованными крылышками и полетела, подобно Икару, в сторону солнца. На обложке больше ничего не было. Вскоре ветер сдул то, что осталось от книги — осталась лишь трава.

В процессе анализа происходящего я пришёл к интересному выводу. Люди всюду слышат слова, складывают их в мысли, что, в сущности, не более чем проявление парейдолии, ведь слов и мыслей может не быть, но просто так сложилось, что мозг человека, приспособленный всюду искать последовательности, находит слова и мысли там, где их нет, и где нет такого понятия, как «мысль» — там, где были днимые люди. Ну к чему было с ними связываться? Зачем было лезть в это пламя? Потому что казалось, что есть какой-то смысл. А ведь его не было. Даже наоборот.

Но если вам, читателю, действительно это интересно и вы решитесь когда-нибудь собрать материяграф и «отомстить» днимым, истребив их род, то код для этого звучит таким образом:

«НОЧЬ, ДЕНЬ, ДВАДЦАТЬ ОДИН.

ТИРЕ, ТИРЕ, АМПЕРСАНД,

ТРИ-ТРИ-ПЯТЬ-ДВА,

ЧУВСТВЕННЫЙ ОПЫТ,

НЕЗАБЫТИЕ, ТОЧКА, ДВА».

То есть, отличается всего на одну цифру. Не буду объяснять почему — это слишком очевидно.

Надеюсь, вам было интересно услышать историю с моей точки зрения. Быть может, вышло неказисто, но что поделаешь? Само наше пребывание в этом вместилище, которое мы наивно называем «реальностью» неказисто. Мнимо, или, если хотите, днимо. Но надо дать слово и Евгению, одному из виновников «торжества». Потому — бывайте. Ему слово.

С уважением,

СТОРОЖ

Случай из детства Евгения

Окружающее меня пространство было пронизано тонким шлейфом нависающих воспоминаний, бледных и паутинистых, близких и далёких, к воспроизведению которых мой разум подходил до известной степени избирательно. Мне всегда казалось, что это именно человек своей антропогенностью влияет на окружающую среду; а теперь, вроде бы, это среда поглощала меня внутрь себя, лишая меня какой бы то ни было воли. Что-то стало ясно проявляться, когда я стал почти при смерти, и шлейфы вдруг начали интерферировать в моё несчастливое детство…

А было мне в ту пору двенадцать лет, и жили мы с матерью одни в маленькой однокомнатной квартире на пятом этаже покосившейся пятиэтажки. Отец мой, Алексей Макарович — в своё время известный актёр — бросил нас, когда я был совсем неразумный ребёнок, и молодая мать моя, Анна Андреевна, обеспечивала наше с братом существование одна (хотя брат Алексей, я помню, как-то помогал матери; но не уверен, была ли его помощь значительной), и воспринималось мной это обеспечение всегда как героическая, достойная похвалы борьба за существование как её самой, так и еёшнего отпрыска.

Работала она преподавательницей на некоторой кафедре, название я раскрывать не буду в целях сохранения её доброго имени, и часто носила мне оттуда разные припасы, чтобы я мог прокормиться. Припасы разного рода, не думайте, что это было лишь что-то съестное. Разное. Одним из таких припасов был розовый финик, которых на кафедре было предостаточно; их туда старый профессор Бондерштафф завозил из многочисленных командировок в Иерусалим, куда его отправляла кафедра по делам дельским, и вкус этого финика в дальнейшем напоминал о себе, и в том числе о старом Бондерштаффе в течение всей моей недолгой, но в меру многострадальной жизни (будет объяснено далее).

Самое-то главное, что однажды этот финик выпал у меня из окна. Странная ситуация: я до сих пор не припомню ни как я оказался на окне, ни как финик оказался в моих руках, ни тем более почему он имел нехарактерный такой оттенок, как розовый. Воспоминание походило на горячечный сон. Помнится мне, что финик на меня как-то даже глядел, и я кушал его сидя на подоконнике… Что-то случилось. Может быть, моя невнимательность или неаккуратность сказалась в дальнейшем процессе, но тут он вдруг выскользнул, точно хозяйственное мыло из рук хозяйки, выскочил, как кенгуру, из моей руки и полетел в самый что ни на есть низ, в траву под окном.

Я выглянул в окошко. В окошке было видно улицу, по которой гуляли люди, и там же было видно школу, в которую я тогда ходил, кажись, семьдесят четвёртую. Посмотрел вниз, где должен был лежать мой финик. Пригляделся к траве, к насекомым, к кустам вокруг них, к бычкам, сброшенным кем-то с балконов. Неожиданно финик начало поднимать из травы какое-то нечто. Поднимался финик арифметически равномерно, как будто на лифте. Ясно, что это было невозможно, но тем не менее. Я присмотрелся ещё. Розовый финик поднимался всё выше и выше, было ясно, что он уже превышал человеческий рост, при этом возлегая на чём-то волосистом, вроде кокоса (кокосы я тогда ни разу в жизни не видел). Смотрел, и вот, прошла минута равномерного просмотра. Прямо передо мной, на высоте пятого этажа, появилась волосатая кожаная маска обезьяны, которую какой-то прохожий на высоченной деревянной палке поднял к моему окну. На голове обезьяны лежал мой розовый финик, как будто бы всю жизнь ему там лежалось.

Так как мне тогда было ещё двенадцать лет и я почти что не знал мира, в котором живу, мне не показалось данное обстоятельство престранным или пугающим, а напротив, мне тогда это показалось презабавной аналогией моей жизни, в которой финик — это как бы я, а голова обезьяны — это раскладушка. Я взял финик с головы обезьяны и доел. Обезьяна ещё пару секунд посмотрела на меня своими бездушными пластмассовыми глазами, в которых отражалась моя комната, после чего начала медленно опускаться обратно, вниз. Я ещё раз выглянул в окошко, чтобы получше рассмотреть, куда же она спустится, и увидел, что деревянную палочку, на которой держалась голова, никакой прохожий не держал. Палочка была сама по себе, росла прямо из травы, и она словно уходила под землю по мере опускания головы. Когда обезьянья рожа приблизилась к земле, я её почти что не видел, поэтому куда именно она пропала — я не понял. Всё было практически как в тумане.

К этому моменту домой вернулась моя мама. Я подбежал к ней с радостными криками, дожёвывая розовый финик. Мама Анна Андреевна обняла меня и достала из целлофанового пакета ещё один розовый финик. Я взял его своей детской ручкой.

— Как в школе дела? — спросила она меня.

— Всё хорошо, — отвечал я честно, — сегодня получил две пятёрки и одну четвёрку.

— Как это — четвёрку? — несколько с претензией спросила она меня. — Неужели ты не дотягиваешь по какому-то предмету?

— По физкультуре, — виновато отвернул я лицо, потому что мне стало стыдно.

— Значит, надо лучше заниматься, — потрепала мама меня по голове, — доедай финик и иди занимайся.

Я побежал к себе в комнату. А она пошла на кухню, потому что квартира у нас была однокомнатная.

Мне задали несколько уроков, совсем простых, и я быстренько с ними расправился. Но из разума моего детского всё никак не выходила обезьянья голова…

Захожу на кухню к матери, она нарезает картошку, значит, скоро будет суп. Суп — это хорошо, потому что он даёт чувство насыщения. Чувство насыщения склоняет к хотению жить.

— Ты уже позанимался? — спросила у меня мама, не переставая нарезать картошку.

— Да, мама. Я хотел с тобой кое о чём поговорить…

— О чём?

— Ты знаешь, когда ты ещё не пришла домой, я сидел на подоконнике и кушал розовый финик…

Мама на меня недовольно посмотрела. Она была строгой женщиной с серьёзным характером, часто срывалась на студентов, за что те её недолюбливали. Иногда, когда её очень сильно выбешивали на работе, она приходила домой и срывалась на мне. Я этого тогда не понимал, потому что был маленьким, и думал, что я действительно был в чём-то виноват. Сейчас, с высоты возраста, я нахожу поведение матери некорректным по отношению ко мне с точки зрения воспитания, хотя и понятным с точки зрения её обстоятельств.

— Что это значит — сидел на подоконнике? Разве ты не знаешь, что сидеть на подоконнике тебе нельзя? У тебя слабый иммунитет! Ты можешь простудиться!

— Прости меня, мама, — огорчённо произнёс я, — мне действительно не следовало сидеть на подоконнике, но… Дело совсем не в этом.

— А в чём же? Признавайся, опять шалил!

— Нет, мама, честное слово, я совсем не шалил! Я просто-напросто кушал розовый финик, который ты мне вчера принесла с работы, с кафедры.

— Почему ты ел его не за столом?

— Ну… Ну прости меня, мама, — начал я было плакать. — Просто я почему-то хотел поесть финик именно на подоконнике…

— И? — смотрела на меня мама уже совсем злобно, как будто больше не любила меня.

— И финик, честное слово, выпал у меня прямо в окошко!

— Какой кошмар! — вдруг вскрикнула мать. — Ты сидел, кроме того, что на подоконнике, так ещё и у открытого окна! Ты ведь мог сорваться с окна и упасть с пятого этажа! Ты ведь мог погибнуть!

Я не стал перечить матери, потому что, хотя она и была ругливая, я её всё равно любил. К тому же, она была права. Но рассказать об обстоятельстве всё же надо было, поэтому я опустил подробности.

— Но финик подняла обезьяна. На самый пятый этаж. А потом пропала, — оправдывался я.

Мама на меня посмотрела как-то странно, с непониманием. Ведь для мамы набор моих слов не складывался в предложение. Не подумайте, что она не знала, что такое «обезьяна» или «подняла». Конечно, она знала значение всех этих слов.

— Какая обезьяна? — спросила она. — У нас в Рязани даже в зоопарке обезьян нету. Опять что-то выдумываешь?

— Нет, мама, честное слово. Обезьяна на палочке поднялась к нашему окну, а на её голове был розовый финик, который я уронил. И можешь себе представить? Когда я взял финик, обезьяна спустилась под землю.

— Ты думаешь, я тебе поверю? — сложила руки на груди мать. — Не бывает никаких обезьян на палочке. Ты, наверно, всё придумал, или тебе это приснилось.

— Но это имело место! Я помню обстоятельства этого дела совершенно чётко. Это был не сон, не иллюзия, не притворство. Деревянный шест поднимал и опускал голову обезьяны.

— Знаешь, что я тебе скажу, — недовольно отвечала мама, — мне твой обезьяний «высер» не нравится. По-моему ты просто отлыниваешь от своей прямой обязанности, а именно — делания уроков!

— Мама, — завопил я, — честное слово! Я сделал уже все уроки! И математику, и окружающий мир! Только прошу тебя, поверь мне!

— Иди с глаз моих, — отвернулась она и продолжила резать картошку потупившимся ножичком.

Я грустно опустил голову и неспешно побрёл в комнату. Сел на диван и стал кушать розовый финик. Из окна ехидно выглядывал обезьяний высер, но мама всё равно мне больше не поверит.

Профессор Бондерштафф как раз сегодня утром принимал очередной экзамен по такой-то дисциплине. Он, почёсывая свою седую бороду, вальяжно восседал на винтажном стульчике, а перед ним россыпью лежали кривенько нарезанные билеты. Дрожащие студентики всё лебезили, заискивали перед ним, чтобы выпытать хотя бы троечку — характер у старика был твёрдый. Если подготовился плохо — пиши пропало. Но иногда спасало, если ответ никак не идёт, расспросить его о поездках в Иерусалим. Об этом деле он любил поговорить, и сразу в такие моменты мягчел: начинал в подробностях описывать то, как бывал на родине Мессии, как местные евреи обучали его премудростям, как он по рабочим вопросам встречался с какими только есть министрами… И, глядишь, тройку ставил, лишь бы не докучал пересдачами. Когда аудиторию покинул последний троечник, к Бондерштаффу пришли. Кто, вы думаете?

Не последним человеком в этой запутанной истории был местный дворник — дед Нахим, или, как его называли ребята по-простому — Нахимыч. Родом из Эфиопии, негроидной расы, старик был любимцем детворы за свой добрый характер. Вечерами, когда он кончал с работой — подметанием улиц, он бросал метлу, снимал фартук, садился на лавочку, и тут же его обступали ребята, и тогда Нахимыч им рассказывал заумные эфиопские сказки, какие сам знал из детства.

Дед, кроме своей врождённой способности рассказывать интересные истории детям, обладал таким метафизическим свойством, как полигенезис; заключалось оно в том, что он мог, оставаясь в сущности единым целым самим с собой, пребывать в нескольких независимых реальностях одновременно, таким образом сшивая их в единую реальность, но при всём при этом в обоих являясь единственным схожим звеном; он был как шов.

Нахимыч поздоровался с Бондерштаффом — с ним у него были отношения, близкие к личным. Эфиопия и Иерусалим понятия не тождественные, но у них двоих они как-то сливались воедино. А именно — Нахимыч прикрывал профессора своими определёнными связями, о которых никто не знал, но они точно были. А от чего прикрывал — тоже было мало понятно, но эти двое всегда как-то подозрительно держались рядом.

В разгар их разговора в аудиторию зашла Анна Андреевна. Она хотела оставить профессору ключи от кабинета, потому что ей пора было возвращаться домой, ко мне.

— Анна Андреевна, прихватите розовый финик для своего сынишки, — протянул он ей пакетик со знакомым фруктом.

— Спасибо, Василий Валерьянович, — поблагодарила она его и спешно покинула место.

Профессор и дворник снова остались одни.

— Кто эта молодая девушка? — спросил с эфиопским акцентом Нахимыч.

— О, эта наша новенькая преподавательница, — отвечал Бондерштафф, — Анечка. Женщина тяжёлой судьбы, в одиночку воспитывает сынишку.

— Их бросил отец?

— Да, кажется. Стараюсь ей почаще выписывать премиальные… Трудно им приходится. Особенно комплатежи последнее время загнули, гады. Они и так с сыном в конуре ютятся, эх…

— Тяжело им, наверно, приходится. У меня шурин с Китая такая же сволочь: жену-детей бросил, к нам переехал в город жить. А кому он здесь нахер нужен?

Выпили, закусили. Нахимыч продолжил:

— Валерьяныч, а может познакомишь меня с ней?

— Даже не думай, старина. Она за негра не пойдёт ни за какие коврижки, — посмеивался профессор. — И лет-то тебе сколько? Уж не шестьдесят ли? А она, молодуха, тебя, старика, даже и не поцелует.

— А может, поцелует? — воодушевился Нахимыч. — Я как раз невесту себе искал. Вдвоём-то тянуть семью будет полегче.

— И всё-таки наглая ты рожа, Нахимыч, — похлопал по плечу старого дворника профессор.

Через пару дней к нам домой действительно заглянул старый дворник. Когда мама открыла ему дверь, он стоял с букетом цветов и коробкой конфет, весь в костюмчике, надушившийся; но маме он почему-то не понравился, и она уж было начала захлопывать перед ним дверь, но тот её придержал, встал на колени и начал её умолять:

— Анна Андреевна! Я в вас безудержно влюблён! Да, хотя я простой дворник, но я втайне от всех держу крупное состояние, я могу обеспечить вас и вашего сына, я знаю, как вам двоим трудно приходится!

— Отстаньте от меня, — зарычала моя мама, — вы старый, противный, да ещё и эфиоп!

— Ладно вам, Анна Андреевна, я ещё сто очков вперёд дам современным кавалерам. Уверяю вас, я полон сил и энергии. А то, что я эфиоп — в этом совсем нет беды! У нас ведь, как вы знаете, в стране провозглашена уверенная дружба народов. И вообще, скажу я вам: для женщины вроде вас смуглость кожи это обычно преимущество…

Нахимыч совсем обнаглел, вошёл в квартиру и начал пытаться приобнять мою маму.

— Прекрати ко мне приставать, противный старикан! — закричала она, отталкивая его, но он всё наступал и наступал.

Я выбежал из комнаты, и увидел, как Нахимыч пристаёт к моей маме. Сразу же в моей голове родился план: я схватил с кухни нож, и побежал прямо на дворника, намереваясь проткнуть ему спину. Но он вовремя меня заметил и оттолкнул меня, и нож вылетел из моей руки. И тут, когда я пытался встать, я увидел, что дворника выкинула из дома какая-то невидимая сила, как будто человек-невидимка взял его за шкирку и выкинул, как котёнка, а затем резко и с громким хлопком затворилась дверь. Всему произошедшему была свидетелем и моя мама, что встала в ступоре.

Как только мама оклемалась, она выглянула в глазок и увидела, что в подъезде никого нет. Это дало ей чувство успокоения. Я же смотрел на неё с тревогой, потому что не понимал, как такое могло случиться, чтобы дверь сама по себе захлопнулась. Да и поведение Нахимыча объяснить было тяжело — не стал же бы он сам себя поднимать наподобие Мюнхгаузена и выкидывать прочь? Неужели виной всему был сквозняк?

Когда через некоторое время после этого я заглянул в комнату, в окне я увидел обезьяний высер, что так же смотрел на меня своими бездушными пластмассовыми глазами и широко улыбался. Я улыбнулся ему в ответ. После этого голова исчезла из моего поля зрения и я пошёл спать.

Почему-то во сне мне подумалось, что это именно он спас мою маму своим парапсихологическим воздействием. Ведь если допустить, что голова обезьяны на палочке действительно существует, а не является плодом моей детской фантазии, то, быть может, и телекинез тоже имеет место. Я попробовал во сне переместить какую-то чашку, стоящую на деревянном столе посреди пустоты, силой мысли — и у меня вышло. Тогда я ещё сильнее напряг сознание, и чашка, будучи керамической, свалилась со стола и разбилась. И в этот момент, быть может, мне показалось во сне, всего на одну секунду, что когда чашка разбилась, я вдруг увидел, что сижу не на кухне, а как будто в пещере, в центре которой — божественный свет… Но тогда я этого ещё не понимал, потому что был маленький. И вот, когда же я проснулся, то сразу побежал на кухню, чтобы проверить, сработает ли в реальности телекинез. Но как бы я со своим детским усердием ни напрягал свою мысль, ни чашка, ни тарелка, ни даже хлебные крошки не сдвигались с места, и это меня немного огорчило. Я подошёл к маме.

— Мама, я растерял телекинетические способности.

— В смысле? — неохотно ответила она, занимаясь чем-то. — Разве они у тебя были?

— Конечно были! Когда я спал, у меня даже чашка силой мысли разбивалась!

Мама улыбнулась и потрепала меня по голове.

— Ты маленький выдумщик! — по-доброму сказала она. — Во сне-то любому под силу телекинез. А в реальности его не существует.

— Тогда как ты объяснишь произошедшее вчера с дядей Нахимом? Он к тебе приставал, как тут вдруг невидимое воздействие вышвырнуло его из квартиры и захлопнуло дверь.

Мама сделала серьёзный вид и выдержала некоторую паузу.

— Знаешь, сынок… Некоторые вещи… — она задумалась, глядя куда-то никуда, — Некоторые вещи, которые существуют в нашем мире, не только не требуют объяснений, но скорее даже… Как бы тебе сказать… Их и не следует объяснять из некоторых соображений, некоторых, скажем так, концепций, понимание которых тебе пока недоступно потому, что ты ещё маленький.

— Я увидел что-то запрещённое? Я столкнулся с табу? — спросил её я.

— В общем-то, ничего особенного, но о том, что случилось вчера, лучше не распространяйся. Ни в школе, ни с друзьями… Особенно если милиционер будет спрашивать, предлагать тебе что-нибудь взамен, ты всё равно старайся сменить эту тему. Запомни: никакого телекинеза в нашем доме не было.

— Хорошо, я всё понял, мама.

— Надеюсь, ты меня не подведёшь, — сказала она и поцеловала меня в лоб.

Что касается многоуважаемого профессора Бондерштаффа и его очередного выезда на родину Мессии… В этот раз он не вернулся. Какая-то глупость: то ли его укусил какой-то израильский клещ, то ли ещё какую гадость подхватил, но, как бы то ни было — быстро скончался, даже завещание оставить не успел. Трагедия для всей кафедры и всей кафедральной науки. Общим кафедральным решением было организовать прощание с открытым гробом непосредственно в институте.

В обозначенный день, это была суббота, собралось определённое количество людей. В основном это были сотрудники кафедры, но также присутствовали его хорошие друзья и коллеги из других мест… Из Иерусалима тоже хотели приехать какие-то люди, но их не пустили, беспокоясь, что они тоже какую-нибудь заразу принесут. Конечно, присутствовала там и Анна Андреевна. Нахимыча же нигде не было.

Я не помню подробностей того дня, но, кажется, после похорон всё в нашей с мамой жизни переменилось. Она стала молчаливая, очень загадочная, и по понятным причинам больше не приносила фиников. Припасов на кафедре не осталось, хотя я думал, что их должно хватить надолго, но они все единовременно куда-то пропали. Нахимыча, как потом я выяснил, уволили за неподобающее поведение… Видимо, кроме покровительства покойного Бондерштаффа у него не было других возможностей остаться на рабочем месте. С тех пор я его даже не видел ни разу, говорили, что он уехал из города куда-то далеко.

Ту обезьяну в окне, так называемый «обезьяний высер», я с тех пор не видел. В более осознанном возрасте я решил, что абсурдность происходящего даёт возможность сделать вывод, что мне вся эта ерунда просто приснилась. Но разгадка оказалась интереснее, и сейчас вы поймёте почему.

Во-первых, на ум приходит следующее: в некоторых африканских и афро-карибских верованиях (например, в вуду или обрядах йоруба) обезьяна представляется воплощением духа или связывается с определённым оруном (т.е. божеством), и, согласно их верованиям, нарушение табу, связанного с таким духом, может повлечь за собой проклятие, проявляющееся через болезнь, безумие или даже превращение. И, действительно, если задуматься — превращение произошло, но не совсем в том виде, в котором его обычно понимают люди.

Но это лишь первый слой понимания. Второй же слой, который открылся мне под конец жизни в связи с осознанием так называемой Истинной Природы Материи, заставляет меня думать, что обезьяна на палке — это не что иное, как моё первое, роковое столкновение с днимыми и мимикрирующими личностями. Кто был кем — сейчас уже сложно сказать, ведь сознание затуманено, смотришь, будто сквозь мутное стекло, да и разницы уже никакой нет, и самое, наверно, забавное: переосмысление детства, переосмысление этих странных событий у меня случилось единомоментно с распадом моей личности, моего сознания, меня самого — то есть в секунду, нет, даже не секунду — миг, миг между тем, как моё сознание было в мире материальном, где я лежал на траве, и между тем, как моё сознание целиком преобразилось в фрагмент пещеры Сеершер-Яот и запечаталось в таком нелепом виде до скончания времён.

Это достаточно объёмное воспоминание мой мозг уместил в такой короткий миг! Это очень, на мой взгляд, напоминает то, как мозг за секунды строит долгий и подробный сюжет сна, чтобы логически вписать в него звон утреннего будильника. Просто я прежде не задумывался о том, что и смерть будет точно такая же.

Глава 6

Трясут трясины,

Рвут рвуны,

Шагают строем строюны.

Но нет людей больше на свете,

Исчезли взрослые и дети,

Нет бабушек, дедов и внуков,

Ничей в пустыне глас не вопиет.

Были искусство и наука,

Был человек. И больше нет.

Зри: вот они, с периферии,

С края небес нас заменить

Пришли теперь люди днимые.

Все долговязые, худые,

Но больше им не нужно днить.

Ликует всяк, как заново рождённый:

Улыбки, смех, вино и чай.

Какое счастье: был ты заключённый,

И тут — свобода невзначай!

Благословила их природа;

В погибели людского рода

Открылся рай им на земле.

И ныне будет так везде.

Слёмские Борки,

осень 1997 г.