Эпидемия забвения

Пролог

От Автора.

Все персонажи, события и организации, изображённые в данной книге, являются плодом авторского вымысла. Любые совпадения с реальными лицами, живыми или мёртвыми, событиями или учреждениями случайны и непреднамерены.

Действие происходит в мире, охваченном эпидемией «Леты» - вирусом, стирающим память и личность. Этот вымышленный патоген, как и последовавший за ним коллапс цивилизации, не имеет отношения к реальным заболеваниям или событиям. Автор не несёт ответственности за кошмары, которые могут появиться после прочтения данного произведения.

Место действия книги - Россия. На улицах бродят пустышки - бывшие люди с пустотой в глазах, чье безразличие в секунду может смениться слепой яростью в отношении выживших. Власть рухнула, города погрузились во тьму. Сергей Семенов, обычный инженер, должен любой ценой спасти свою семью в этом аду.

Пролог. День Ноль.

Шанхай, Китай. 6 июля.

В крохотной квартирке на окраине города громко тикали настенные часы. Ли Вэй с серым от усталости лицом после двенадцатичасовой смены на фабрике игрушек разогревал на крохотной газовой плите ужин. Его жена Чэнь лежала в соседней комнате.

Чтобы заглушить гнетущую тишину, Ли Вэй щелкнул пультом от старого телевизора. Экран мигнул, показывая вечерние новости.

Картина была тревожной. Сначала показали дымящиеся обломки «Боинга» во Франкфурте. Диктор, молодой человек с слишком неподвижным лицом, зачитал: «...число жертв авиакатастрофы возросло до 102 человек. По предварительным данным, пилот лайнера... э... внезапно потерял управление». Голос диктора дрогнул.

Репортаж сменился. Тулуза. Кадры, снятые с плеча: люди в панике бегут по улицам. Диктор: «...масштабный выброс химикатов на комбинате «Лаваль». По последним данным, сотни пострадавших, поступают сообщения о случаях... временной потери памяти и дезориентации среди ликвидаторов. У одного из операторов, Пьера Д., как выяснилось, симптомы наблюдались в течение недели, но он скрывал их от коллег».

Потом мелькнул Нью-Йорк: вертолетная съемка затора на Бруклинском мосту. «...погибли семь подростков, пятнадцать ранены. Водитель автобуса, Майкл Д., по словам родных, в последние дни жаловался на проблемы с памятью».

Ли Вэй хмуро переключил канал. На международном канале диктор, обычно непробиваемо-бодрый, говорил, запинаясь:

- ...and in London, a... a air traffic controller at Heathrow... reportedly forgot the positions of incoming aircraft. Colleagues noted that his reactions had been... *э-э*... slowed down for several days...

Затем изображение сменилось. На экране - трясущаяся, снятая на мобильный телефон картинка. Язык диктора сменился на иврит и английские субтитры.

«...здесь Иерусалим! Больница «Хадасса»! Боже мой, они все сошли с ума, они кидаются на людей и убивают...» - кричал голос за кадром.

Камера выхватывала разбитые стекла входных дверей, из которых валил дым. Кричащие люди в больничных халатах, некоторые в крови, выбегали на улицу и сталкивались с хаосом на дороге: несколько машин смяли друг друга, водители стояли рядом с совершенно пустыми, потерянными лицами. По улице бежала толпа, сносящая все на своем пути.

«...поступают сообщения, что медицинский персонал также подвергся воздействию... они нападают на тех, кто в сознании! Это не беспорядки, это... это массовый психоз! Властей нет, полиция не отвечает!» Трансляция резко прервалась, сменившись заставкой «СИГНАЛ ПРЕРВАН».

- Господи, - тихо, с одышкой, сказала Чэнь с дивана, в ужасе глядя на экран. - Смотри, что творится. Они же как звери... Это в больнице-то!

- Чушь собачья, - пробормотал Ли Вэй, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он выключил телевизор. Гробовая тишина снова заполнила комнату. - Журналистам лишь бы напугать. Наверняка какая-то новая гадость в воздухе из-за заводов.

Он подошел к жене, поправил одеяло, поставил на столик тарелку с простой лапшой.

- Надо еще сверхурочные взять на следующей неделе, - сказал он, глядя в стену. Голова гудела, веки слипались. - Староста Ван сказал, есть возможность на линии сборки. Надо же на твое лечение копить. Надо...

Он потянулся за своей чашкой с дешевым чаем и вдруг замер. Он смотрел на жену. На свою Чэнь. Он помнил ее лицо, помнил аварию, помнил, что нужно очень-очень много денег. Но из головы вылетело самое простое и самое фундаментальное. Пустота на месте имени была оглушительной.

- Слушай... - его голос прозвучал странно, осипло, будто он давно не пил воды. - А... как тебя звать?

Чэнь оторвала взгляд от тарелки, уставилась на него в полном недоумении.

- Что? Вэй, что с тобой?

- Имя твое. Я... забыл. - Он поморщился, пытаясь поймать убегающую мысль, как муху. - Вот незадача, вылетело из головы. Странно. Иии... Кем я работаю? Завод... а что я там делаю? Крашу... крашу что-то? Что-то мысли путаются, ты не подумай, любимая, наверное, надо выспаться...

Он попытался изобразить что-то вроде улыбки, отмахнуться, но получилась только жалкая, испуганная гримаса. Чэнь медленно отодвинула от себя тарелку. Ее глаза, всегда такие усталые и печальные, округлились, наполняясь немым ужасом. Не тем, что был в телевизоре - далеким и чужим. А своим, домашним, вползающим в их тесную, пропахшую лекарствами квартиру.

Ли Вэй смотрел на ее испуганное лицо и искренне не понимал, чего она боится.

- Чего ты? - спросил он с искренним недоумением. - Я же всё помню. Просто устал очень. Голова кружится.

Но он не помнил. И она это видела. Видела пустоту в его глазах, которая была страшнее любой новости. Тишину в комнате разорвал оглушительный, истеричный, бесконечно одинокий крик Чэнь.

ГЛАВА 1. Хроники эпидемии

Российская Федерация. Алтайский край. Город Барнаул.

6 июля - 7 июля. Ночь. Сергей Семёнов.

Смена на ТЭЦ-2 тянулась нудно и медленно. Сергей Михайлович Семёнов, обходя турбинный зал, ловил себя на том, что прислушивается не к гулу агрегатов, а к тишине за стенами. Город затих неестественно рано. В комнате отдыха телевизор показывал те же тревожные новости, что и везде: авария в Германии, какой-то выброс во Франции. Коллеги, вместо того чтобы играть в домино, мрачно курили у открытого окна.

- Слышал, в Краевой больнице полный атас, - сказал старший механик Валера, пуская колечко дыма. - Кому-то там операцию делали, а хирург... оперировал, оперировал, и вдруг как остановится. Стоит и не понимает, где он и что за хрень в руках держит. Санитары еле откачали.

- Брехня, - буркнул кочегар Сашка. - У них там всегда что-то не так.

Но Валера не сдавался:

- А по «Рен-ТВ» сказали, что это по всему миру и это оружие такое. Психотронное. Чтобы память отшибать. Чтобы мы все забыли, кто мы есть.

Сергей молча доел свой бутерброд. Он не верил в конспирологию. Он верил в факты. А факты были таковы: на пульт стали поступать странные, обрывочные сообщения от диспетчеров водоканала и горгаза о «неадекватных сотрудниках». Потом пропал главный инженер - уехал с утра осмотреть порыв на теплотрассе, что бы понять серьезность аварии и не вернулся.

Когда в семь утра смена наконец кончилась, Сергей вышел на улицу. Воздух был свеж и странно тих. Машин почти не было. По дороге домой он включил радио в своей старой «Ладе». Эфир гудел от паники. Какой-то эксперт срывающимся голосом говорил о «массовом психогенном расстройстве», диктор на «Комсомолке» пыталась читать сводку МЧС, но путалась в словах: «...гражданам рекомендуется... э-э... сохранять... соблюдать...» Потом в эфир влезла чужая перебивающаяся волна - мужской голос орал в микрофон: «...они в больнице! Они ломятся в двери!» - и резко оборвался.

Именно тогда Сергей впервые почувствовал холодный комок страха под ложечкой. Он прибавил газу. Он должен был добраться до дома. До Ольги и девятилетней дочурки Маши.

7 июля. День 1. Дневник Ольги Семёновой.

Сегодня утром я хотела сбегать в магазин за сырками для Маши и молоком к гречневой каше. Но Серёжа, вернувшись с ночной смены на ТЭЦ, был странно бледен и молчалив. Он не стал раздеваться в прихожей, не поцеловал меня с порога, как всегда. Стоял, пахнущий машинным маслом, и велел запереть дверь на все замки и цепочку.

- Что такое? - спросила я, вытирая руки о фартук.

- Не знаю. Безумие какое-то в городе. На выезде с проспекта видел - две машины врезались в столб. А вокруг люди... не кричат, не помогают. Они просто стоят и оглядываются, как дети, потерявшиеся в лесу. Лучше никуда не ходить.

Я посмеялась тогда, нервно, теребя край фартука: «Опять у тебя, любимого, апокалипсис? Опять запасы делать будем?» Он у нас такой - прагматичный, инженер до мозга костей. После того случая в автобусе, где мы и познакомились - я упала в обморок от духоты, а он, совершенно незнакомый парень, поймал меня и протолкал к выходу, - он всегда волнуется. Говорит, мир хрупкий, и надо быть готовым.

Теперь я сижу на кухне и не смеюсь. По всем каналам - экстренные выпуски. Картинка прыгает. Диктор на «России 24» (такая симпатичная девушка, всегда с идеальной прической) пытается говорить спокойно, но у нее дрожат руки, а глаза бегают в сторону суфлера, она растеряна и сбивается, словно моя Ариша Петрова из 7В на школьном конкурсе чтецов, когда забыла строчку из «Бородино». Показывают кадры из аэропортов - люди в панике у взлетной полосы, где-то дымят обломки. Потом репортаж из какой-то европейской больницы - врачи в растерянности, кто-то плачет, упираясь лбом в стену. Говорят расплывчато: «массовая психогенная амнезия», «временные сбои», «просим сохранять спокойствие». Показывают интервью с немецким экспертом, перевод говорит о «синдроме внезапного семантического разрыва». Серёжа не отходит от телевизора, лицо серое, осунувшееся. Он вцепился в пульт, переключает каналы, ловит каждое слово. Говорит, что нужно «понять логику происходящего».

Внизу, на перекрёстке, так и стоят разбитые «Фольксваген» и грузовичок «Газель». Стекла в мелкую крошку. Фары горят, будто глаза удивлённые. Водителей нет. Словно испарились. Маша испугалась, я сказала, что это учения МЧС, актёры так играют. Она вроде поверила, но глаза большие, испуганные. Испекла оладушки, её любимые, на последнем кефире. Она съела всего один и отвернулась к окну, к тем машинам.

8 июля. День 2. Дневник Ольги Семёновой.

Интернет пропал сегодня утром. Пропал как-то сразу, без предупреждения. Мобильная сеть легла ещё ночью. Последнее, что я успела прочитать в соцсетях - панические посты от подруги, уехавшей жить в Берлин сразу после окончания школы: «Они все забывают! Они не узнают детей!» Потом её страница перестала грузиться. Просто белый экран. Индикатор в виде глобуса на Wi-Fi роутере загорелся красным.

Телевизор ещё работает. Привезли какого-то эксперта-вирусолога из Новосибирска, из «Вектора». Он что-то бормочет, смотрит в свои бумажки: «...прионоподобные агенты, поражающие гиппокамп... нарушение консолидации памяти... невозможность классического воздушно-капельного пути, вероятна аэрозольная передача или иной, неизученный механизм...» Потом ведущий его перебивает, голос срывается: «Профессор! Люди по всему миру теряют память! Это биологическое оружие? Терракт?» Учёный бледнеет, поправляет очки, смотрит в камеру потерянно: «Я... я не могу этого утверждать без данных. Мне нужны образцы, нужны анализы...» И камера резко переключается на трясущийся, любительский репортаж из Лондона, где люди в панике бегут по улицам, а из витрин дорогих магазинов валит дым.

Серёжа спит прямо в кресле перед телевизором. Я накрыла его тем самым синим пледом из Икеи, который мы купили, когда узнали, что я беременна. Мы тогда так смеялись, выбирая мебель для детской, представляли себе эту новую жизнь... А сейчас я боюсь, что он проснётся и тоже что-то забудет. Подошла, поцеловала его в лоб. Он прошептал во сне: «Держись, Оль... Держись...» Сердце разорвалось на части.

Ночью - стрельба. Где-то близко, может, через два-три квартала. Короткие, сухие, злые хлопки. Не праздничные салюты, а именно что-то живое, опасное, настоящее. Сергей сказал нам с Машей залезть в ванную, мы сидели на холодном керамическом покрытии, прижавшись друг к другу, а Сергей остался в комнате и выглядывал в щель между шторами. Я пела Маше песенку, которую она просила исполнять, когда была маленькой и не могла заснуть. «Спят усталые игрушки, книжки спят...» Голос срывался, фальшивил. Она прижалась ко мне и вся дрожала, как пойманный птенец. Я считала выстрлы. Их было одиннадцать.

9 июля. День 3. Дневник Ольги Семёновой.

Сегодня по телевизору показали записанное по телефону интервью с медсестрой из израильской больницы «Хадасса». Качество ужасное, но видно всё. Её лицо было в синяках и ссадинах, она плакала, не стесняясь слёз, и всё время оглядывалась. Рассказывала, как хирурги, только что делавшие сложнейшую операцию на мозге, вдруг остановились и переставали понимать, где они, что держат в руках.

«Они смотрели на скальпели, как на инопланетные артефакты... Потом они стали такими же, как те, кого привозили с улиц... Они были как звери, загнанные в угол... А в глазах... в глазах не было ни злости, ни ненависти. Была пустота. И дикий, животный ужас. Они нападали на нас, на тех, кто ещё помнил...» Потом связь прервалась, и в эфире повисло мертвое шипение. Диктор молчал почти минуту, не зная, что сказать.

Серёжа в кладовке, на самой верхней полке, за банками с вареньем, нашёл папину старую рацию «ВЭБР». Папа был радиолюбителем в молодости, даже позывной какой-то был. Рука раньше не поднималась выбросить. Супруг сел, стал настраивать приемник, крутил ручки, искал хоть что-то. Это был настоящий ад. Не музыка, а симфония конца света. Крики, мольбы, матерная ругань. Кто-то умолял открыть дверь, голос срывался на визг, потом раздавался душераздирающий вопль и треск. Кто-то другой, хриплый и надрывный, командовал: «Второй, ко мне! Проверяем этажи, по „пустым" - стреляем на поражение!». И ещё голоса... мародёры. Они уже здесь. Они обсуждают, какой дом «почистить» следующим. И у них тоже есть рации. Они делят наш город.

Почему-то в тот момент я вспомнила, как рожала Машу. Долгие, страшные часы, потолок в родильном зале был в трещинках, и я их все рассмотрела, пытаясь отвлечься от боли. Потом её положили мне на грудь - маленькая, сморщенная, вся в крови, пахнущая чем-то своим, бесконечно родным. И этот запах, этот её первый крик... Это самое дорогое, что у меня есть. А теперь есть какой-то вирус, который может отнять это. Который может заставить меня забыть её личико, её голос, её запах. Я подошла к дочери, схватила её и стала целовать - в лоб, в щёки, в волосы. «Мамочка, ты меня зацелуешь», - засмеялась она сквозь слёзы. А я думала: «Господи, только бы помнить. Только бы не забыть этот смех».

Вечером погас последний работающий новостной канал. Сначала картинка поплыла, потом на экране возникла мерцающая, гипнотизирующая разноцветная сетка. Серёжа долго смотрел на неё, а потом молча, с каменным лицом, выдернул вилку из розетки. В квартире стало очень тихо. Слышно, как где-то далеко, на окраине, воет сирена. И не умолкает.

10 июля. День 4. Дневник Ольги Семёновой.

Тишина после вчерашнего кошмара - она оглушает. Давит на уши. Серёжа провёл полную ревизию. Разложил всё на кухонном столе. Получилась жалкая кучка: мешок гречки (5 кг), полмешка риса (3 кг), банка подсолнечного масла (неполная), 8 банок тушёнки («Говядина», советская, с тугой открывашкой), 5 банок кукурузы «Бондюэль», 3 банки фасоли в томате, пачка соли «Экстра», три пачки макарон, пачка чая «Беседа», полкило сахара в жестяной банке. Он всегда заставлял меня покупать «про запас», а я ворчала, что места мало, что мы не хомяки. Теперь я готова целовать каждую банку, каждую крупинку. Мы экономим воду. Кипятим её на газовой плите, пока газ ещё есть. Сливаем в большие пятилитровые пластиковые бутылки из-под воды. Холодильник молчит, как убитый. Продукты из него - масло, сыр, сметану - переложили в кладовку, в прохладу. Мясо пришлось выбросить - оно протухло.

Появились они. «Пустышки», как назвал их Серёжа. Бродят по улице, как сомнамбулы. Один мужчина в дорогом деловом костюме и с кожаным дипломатом ходит по кругу вокруг старой берёзы во дворе. Ровно десять шагов туда, десять обратно. Никуда не сворачивая. Как заведённая игрушка, у которой села батарейка. Смотрю на него из-за занавески и думаю: кем он был? Управляющим? Банкиром? У него тоже есть дети, которых он теперь не узнает? Жена, которая ждёт его?

Включили рацию снова. Поймали чей-то новый голос. Спокойный, уставший, без эмоций, с легким металлическим призвуком, будто говорят через противогаз. «Внимание. Говорит «Голос из Бункера». Передаем экстренное сообщение. Патоген, условно вирус «Лета», поражает в первую очередь долговременную память и сложные моторные навыки. Базовая речь, ходьба, чувство голода и страха - сохраняются. Не вступайте в контакт с поражёнными. Они не агрессивны по своей природе, пока не испугаются или не поймут, что вирус вас не затронул. Избегайте больших скоплений людей. Вода и пища потенциально безопасны, подвергайте термической обработке. Повторяю...».

Голос передавал данные о вирусе, потом замолк, и больше мы его не слышали. Только тихое шипение, как будто кто-то выдохнул в пустоту.

Маша рисует на обоях в своей комнате, на той, что за диваном. Рисует нашу семью: папа, мама, я, кошка Мурка. Мурки нет с нами, она осталась на даче, когда мы срочно уезжали... Мы её уже не заберём, наверное. Маша подписала нас всех по именам. Крупно, кривыми печатными буквами, обводя каждую по нескольку раз. Как будто боится, что мы сами забудем, кто мы есть. Я не стала её ругать за обои.

11 июля. День 5. Дневник Ольги Семёновой.

Серёжа сегодня пытался поймать «Голоса из Бункера». Безуспешно. Ловит только обрывки чужих переговоров. Кто-то пытается координировать действия, делить город на зоны, называть друг друга позывными. «„Волк" - „Барсуку". Второй сектор зачищен. Двигаемся к вокзалу. Жду указаний». Голоса жёсткие, безжалостные, уставшие от всего. Это уже не те, кто пытался защищать жителей (были и такие, мы слышали по рации вчера), а те, кто сохранил рассудок и решил, что теперь можно всё. Они страшнее «пустышек». У них есть цель, оружие и своя жестокая логика.

Сергей сегодня молча собрался - надел тёмную, не маркую куртку, взял рюкзак и большой разводной ключ, который обычно валялся на балконе.

- Куда ты? - вцепилась я в его рукав.

- В магазин напротив. В «Пятёрочку». Там ещё с первого дня свет не горит, но окна целы. Может, что-то осталось. Консервы. Соль. Спички. Батарейки.

- Нет! Там же они!

- Они не опасны, пока их не трогать. Ты же слышала передачу. Я быстро.

…

Дверь в «Пятёрочку» была приоткрыта. Сергей толкнул её плечом, и его ударил в нос знакомый, но теперь ужасно изменившийся запах - сладковато-гнилостный, с примесью кислого вина и чего-то металлического. Внутри царил полумрак, лишь сзади, из-за приоткрытой двери в подсобку, лился слабый свет аварийной лампы.

Магазин был не просто разграблен. Он был осквернён. Полки повалены, товары разбросаны по полу и истоптаны в липкую, разноцветную кашу. По стенам тянулись бурые, засохшие брызги. Сергей наступил на что-то мягкое - это была кукла пупс с оторванной головой, валявшаяся среди раздавленных помидоров и битого стекла. Он двинулся вдоль стены, к отделу с бакалеей. Из-за угла, из-за стеллажа с дорогим алкоголем, который кто-то методично опустошил, донеслось шуршание. Сергей замер, сжимая ключ. Из-за угла выполз «пустышка». Молодой парень в форме мерчендайзера. Он не обращал на Сергея внимания. Он сидел на корточках и сосредоточенно, с каким-то детским любопытством, рвал упаковки с дорогим кофе «в зёрнах» и засовывал горстями зёрна в рот, чавкая и роняя их на пол. Его лицо и руки были в липкой, коричневой жиже крови, как будто он разделывал тушу зверя.

Сергей, затаив дыхание, прошёл дальше. В отделе с консервами было немногим лучше. Кто-то уже побывал здесь - банки были сдвинуты, многие расколоты или вмяты. Он стал набивать рюкзак тем, что уцелело: банка тушёнки, банка кукурузы, пачка соли. В отделе с детским питанием было относительно чисто. Он набрал баночек с пюре. Для Маши.

Именно там он его и увидел. В проходе между полками, полусидя, прислонившись к холодильнику с пивом, сидел мужчина в форме охранника. Голова его была неестественно запрокинута, глаза остекленели. На серой рубашке под жилеткой расплылось огромное буро-красное пятно. А в нескольких сантиметрах от него лежал тесак для разделки мяса, весь в тёмных, засохших подтёках.

Сергей выскочил из магазина на улицу, жадно глотая свежий воздух. Он не просто видел бардак. Он видел результат работы той самой молчаливой, бездумной ярости, о которой предупреждал «Голос из Бункера». Он принёс домой не только еду. Он принёс с собой запах смерти.

…

Он не стал меня слушать. Я стояла у окна, сердце колотилось так, что я слышала его в висках. Видела, как он, пригнувшись, перебежал улицу. Как ключом выбил стекло в двери. Раздался противный, сухой хруст. Как скрылся внутри. Минуты были похожи на часы. Потом он вылез обратно, с туго набитым рюкзаком. Лицо землистое, осунувшееся. Перебежал обратно, пугливо оглядываясь. Когда он задышал мне в лицо на лестничной площадке, от него пахло кислым вином, пылью и чем-то сладковато-приторным, как в подъезде летом, когда мусор не вывозят. В рюкзаке были консервы (рыбные, в томате, тушенка, каши), пачка соли «Экстра», три банки сгущёнки, упаковка лапши «Доширак». И ещё - шесть баночек детского пюре с яблоком. Он молча поставил их на пол. Он видел там что-то. Что-то, о чём не хочет говорить. Я не стала расспрашивать.

Я вспомнила нашу свадьбу. Мама плакала, папа пытался не показывать, что тоже растроган. Серёжа говорил речь и забыл слова. Покраснел как рак. Все смеялись. А потом мы танцевали под старую песню «My Way». Он шептал на ухо: «Всю жизнь, Оль, всю жизнь...». Мы тогда и думать не могли, что «всю жизнь» может оборваться вот так - в запертой квартире, под вой ветра за окном и в запахе консервов.

12 июля. День 6. Дневник Ольги Семёновой.

«Голос из Бункера» не вернулся. Эфир пуст. Только шипение, как будто мы подслушиваем ровное, безразличное дыхание мёртвой планеты. Серёжа говорит, что, возможно, их нашли. Или они ушли.

На улице появились новые хозяева - собаки. Одичавшие, сбившиеся в стаи. В основном большие, породистые - овчарки, ротвейлеры, два добермана. Видимо, сбежали или их выпустили хозяева, которые сами стали «пустышками». Они рыщут, чуют лёгкую добычу. Видели вчера, как стая из трёх псов набросилась на одну «пустышку» - женщину в светлом летнем плаще. Она даже не успела отреагировать на нападение и потому почти не сопротивлялась. Просто упала, когда её повалили. Собаки теперь устанавливают свои порядки. Они умны, голодны и безжалостны.

А днём случилось нечто, от чего у меня до сих пор трясутся руки. Из соседнего подъезда выбежала группа людей. Четверо. Мужчина, две женщины и подросток. Они несли рюкзаки, двигались быстро, но тихо, прижимаясь к стенам. Живые. Осознанные. Их глаза метались, высматривая опасность. Они пытались спастись, прорваться куда-то, скорее всего на парковке стоял их автомобиль. Но везде заторы, зачем они так?

Их заметили.

«Пустышка» в деловом костюме, что ходит вокруг берёзы, остановился. Его пустой, мутный взгляд зацепился за бегущих. Он не закричал. Не зарычал. Он просто повернул голову и пошёл на них. Его движения были всё такими же механическими, но в них появилась ужасающая цель.

Один из беглецов, мужчина, обернулся, увидел его, и это была роковая ошибка. Он отшатнулся, толкнул вперёд женщин. Этот испуг, это резкое движение, словно щёлкнули выключателем.

«Пустышка» сорвался с места. Он не побежал, а помчался с неестественной, какой-то деревянной скоростью. И издал звук. Не крик. Не рык. А низкий, протяжный стон, полный такой чистой, бездонной ненависти, что у меня кровь застыла в жилах.

Этот звук был сигналом. Из подъезда, из-за угла дома, из-за машин - как тараканы из щелей, повылазили они. Десять, пятнадцать, двадцать «пустышек». Мужчины, женщины, старик в домашнем халате. Все с одинаковыми пустыми лицами и теперь - с этой одной, чудовищной целью.

Они настигли беглецов мгновенно. Та толпа, что минуту назад была рассеянной и безвольной, теперь сомкнулась вокруг них в молчаливую, смертоносную массу.

Подросток закричал первым - тонко, по-детски, пронзительно. Его крик оборвался глухим, мягким ударом. Я видела, как мужчина в костюме, наш «деловой», схватил его за голову и с размаху ударил виском о бетонный выступ подъезда. Раздался тот самый ужасный, влажный хруст, который нельзя ни с чем спутать.

Это было не нападение. Это было уничтожение. Хладнокровное, методичное. Они не кусались, не дрались как люди. Они ломали. Били головами о стены, о асфальт. Топтали ногами. Молча, без эмоций, кроме того первого рыка. Одна из женщин пыталась закрыть собой уже не двигающегося подростка - её просто оттащили за волосы и продолжили дело.

Кровь. Её было много. Алая, яркая, она размазывалась по серому асфальту, пачкала руки, лица, одежду «пустышек». Они не обращали на неё внимания. Их задача была не в еде. Их задача была в уничтожении. Снести, разобрать на части, прекратить существование того, что смело помнить, смело бежать, смело быть не таким, как они.

Через три минуты всё было кончено. Крики смолкли. Движения в клубке тел затихли. Агрессоры так же молча, методично, стали расходиться. Кто-то просто пошёл дальше по своим бессмысленным маршрутам. Кто-то остался сидеть на корточках рядом с тем, что осталось, качаться и смотреть в никуда, с окровавленными руками.

Я отшатнулась от окна, меня вырвало в раковину. Маша, слава богу, этого не видела, она играла в комнате. Серёжа стоял бледный, как полотно, и сжимал ручку ножа так, что кости побелели.

- Они не просто забыли, - прошептал он, и в его голосе был ужас, которого я не слышала даже в первый день. - Они... ненавидят. Ненавидят нас за то, что мы помним.

Я достала наш свадебный альбом из серванта, из-за хрустальных бокалов, которые ни разу не использовались. Мы с Серёжей сели на диван и стали рассматривать фотографии. Он водил пальцем по своему лицу на снимке, по моему укутанному в белую фату: «Я помню этот день. Помню, как ты смеялась, когда у меня галстук развязался прямо перед регистрацией». Но в его глазах был не тот свет, что на фото. В его глазах был страх. Глубокий, ледяной страх. Страх, что это конкретное воспоминание - следующее на очереди. Что завтра он будет смотреть на эту фотографию и не понимать, кто эти счастливые люди.

13 июля. День 7. Дневник Ольги Семёновой.

СВЕТ ПОГАС. Окончательно. Сегодня вечером. Лампочка на кухне мигнула в последний раз, желтовато, жалостливо, и погасла навсегда. Я невольно вскрикнула. Маша расплакалась. Серёжа молча, по-медвежьи, полез на антресоль за коробкой со свечами и старым фонарём-динамо, который нужно крутить ручкой. Теперь мы живём при свечах. Длинные, пляшущие тени на стенах. Они оживают, эти тени, шевелятся, тянутся к нам. Кажется, что за спиной кто-то стоит. Может, это наше будущее такое - тёмное, неустойчивое, готовое погаснуть от любого сквозняка. После вчерашнего я вижу эти тени по-другому. В каждой тени мне мерещится та молчаливая, окровавленная толпа.

Город ночью - это самое страшное, что я видела в жизни. Абсолютная, ватная, густая тьма. Ни одного огонька. Ни одного. Только луна, холодная, чужая, безучастная, льёт свой мёртвый свет на пустые улицы. Как будто мы последние люди на всей земле. Сидишь и слышишь, как тикают часы в прихожей. Они скоро остановятся. И время для нас остановится вместе с ними. Вода тоже кончилась. Из крана - тишина и сухой, горький запах ржавых труб.

Я пишу этот дневник при свете самой тонкой, самой экономной свечки. Берегу каждый карандаш, каждый клочок бумаги. Эти записи - теперь единственная ниточка, связывающая меня с той, прежней Ольгой Семёновой. С учительницей литературы, которая верила в оладушки, в силу любви, в счастливое будущее своей дочки. Та Ольга осталась там, в прошлой жизни, где был свет, вода и Интернет. А здесь, в темноте, сижу теперь я. И я должна запомнить всё. Должна. Пока ещё помню. Пока ещё не стала «пустышкой». Пока ещё могу писать эти слова. И пока за окном тихо.

...

Сергей стоял у окна в темноте, отодвинув край оделяла, которым они с супругой занавесили окно, что бы на улице пустышки не увидели отблески свечей. Лунный свет выхватывал из тьмы остовы брошенных машин, тёмные провалы окон, фигуры бродящих по улице людей, заразившихся забвением. Свеча на столе позади него отбрасывала его огромную, колеблющуюся тень на стену.

Он мысленно перебирал варианты. Сидеть тут - медленная смерть. Рано или поздно кончатся еда, вода, силы. Их найдут либо мародёры, либо те самые «зачищающие», голоса которых он слышал в рации. Либо сюда набредут пустышки и из подъезда тогда совсем не выйдешь. Дом - мышеловка.

Вариант первый: дача. За городом, 30 км. Свой участок, колодец, банка с газом для плиты, немного картошки и тушенки в подвале. Кажется, спасение. Но 30 км по трассе, которая теперь убийственный коридор… На своей «Ладе» не проехать - дороги забиты. Идти пешком? С женщиной и ребёнком? С рюкзаками? Это самоубийство. Но там еда, вода, отапливаемый дом (скоро осень!), в перспективе огород.

Вариант второй: убежище. Старое, советское, о котором он слышал легенды ещё от своего дядьки-военного. Толстые бетонные стены, дизель-генератор, система фильтрации, артезианская скважина. Убежище законсервировано на случай войны и должно было в случае угрозы стать спасением для населения. Возможно, там даже есть какие-то запасы. Да, невозможно, а точно есть, дядька во время застолий на очередных семейных праздниках, разгоряченный крепкими напитками, рассказывал об огромных подземных холодных складах длительного хранения законсервированного продовольствия и предметов первой необходимости. Но где оно точно? Где-то в черте города или за ним? Он сглотнул. Нужно искать, рисковать, пробиваться через неизвестность. Дядька говорил, что убежище сняли с баланса после распада Союза, но оно полностью автономное и его месторасположение не раскрыто, оно ждет своего часа. Или это все байки старого вояки?

Ольга писала свой дневник при свече. Он видел, как дрожит её рука. Он видел испуг в глазах Маши. Он был инженером. Он должен был просчитать риски, найти лучшее решение. Но все решения были плохими. Все пути вели через ад.

Сергей сжал кулаки. Сидеть и ждать - не его метод. Нужно было действовать. Нужно было выбирать. И он уже почти знал, какой выбор сделает. Оставалось решить, как сказать об этом Ольге.

ГЛАВА 2. Город

Российская Федерация. Алтайский край. Город Барнаул.

14 июля.

Сергей не спал. Он простоял у окна до тех пор, пока луна не скрылась за крышами, окрашивая мир в абсолютный, непроглядный бархат. Его спина затекла, а в висках стучала одна и та же мысль, отточенная и беспощадная, как лезвие: ждать – значит умирать. Медленно, унизительно, наблюдая, как тускнеют глаза дочери и как сгорает в панике его жена. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Ольги на их первом общем отпуске на море. Она смеялась, вытирая с губ соленые брызги, и кричала: «Сереж, смотри, дельфин!» Он тогда, инженер до мозга костей, пытался объяснить ей траекторию прыжка млекопитающего, а она просто смеялась и тянула его за руку в воду. Он должен был сохранить этот смех. Должен был.

Мысли метались, прокручивая один за другим кошмарные сценарии. Ведем их через город. Попадаем в толпу этих... пустышек. Ольгу... Машу... Тащат, рвут на части. Или мародеры. Увидят живых женщин - не остановятся. Или просто замерзнем ночью в поле, заблудимся. Сгинем бесследно, и никто не узнает. И все потому, что я, инженер, просчитавший сотни схем, не нашел ничего лучше, чем броситься в авантюру с тридцатью процентами на успех. Самый страшный расчет в моей жизни. Он, привыкший вычислять переменные и находить оптимальные решения, нашел лишь одно - худшее из всех возможных, но единственное, дававшее призрачный шанс.

Первые проблески утра, серые и безжизненные, выхватили из темноты контуры комнаты. Он повернулся. Ольга спала, сидя, прислонившись к стене, с головой, укутанной в его старый свитер. Ее лицо, обычно такое мягкое и улыбчивое, было исчерчено тенями и застывшей гримасой боли даже во сне. Рядом, под одеялом, маленьким комочком свернулась Маша. Белокурая дочка похудела за эти дни, острые плечики торчали под пижамой, а на щеке засохла дорожка от слезы.

Сергей подошел, опустился на корточки перед женой и коснулся ее руки. Кожа была холодной. Она вздрогнула и открыла глаза. Глубокие, карие, всегда такие ясные, теперь они смотрели на него с немым вопросом, в котором читался животный ужас.

- Вставай, - его голос прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней. - Собирайся. Сегодня уходим.

Она молча качнула головой, отрицая, отводя взгляд.

- Оль, - он сжал ее ладонь. - Посмотри на дочурку. На себя. Консервов на три дня. Воды - на два. Света нет. Тишина. Завтра или послезавтра сюда придут те, кого мы слышали по рации. Или они, - он мотнул головой в сторону окна. - Это не выбор. Это констатация.

- Куда? - прошептала она, и в этом слове был весь ее страх.

- На дачу. Тридцать километров. Колодец, газ в баллоне, картошка в подполе. Это реально. Это близко.

- А убежище? Ты вчера говорил... карта... - слабо возразила Ольга.

- Убежище - это легенда, его может не быть, - резко, почти грубо перебил он, выдавая собственный страх. - Схема старая, дядька мог ошибаться или просто хвастаться. Дача - реальность. Оттуда мы сможем безопаснее искать дальше, если... если выживем.

Он видел, как по ее лицу ползет осознание, сминает последние баррикады отрицания. Она посмотрела на спящую Машу, и ее подбородок задрожал. Молча, она кивнула, стиснув зубы, чтобы не расплакаться.

Сборы были похожи на похоронный ритуал. Они молча, не глядя друг на друга, раскладывали на столе жалкое имущество нового мира. Две банки тушенки, одна - сгущенки, полпачки галет, три бутылки с водой, аптечка с бинтом, йодом и горстью таблеток от головной боли, спички, зажигалка, свечи. Сергей, широкоплечий, когда-то мощный мужчина, чья форма теперь висела на нем мешком, упаковывал это в два рюкзака, тщательно распределяя вес.

Ольга, худая и высокая, с птичьей грацией, почти утраченной за дни заточения, собрала вещи для Маши, потом подошла к серванту. Она отодвинула хрустальные бокалы, из которых они должны были пить на десятилетие свадьбы, и достала оттуда фотоальбом и толстую тетрадь в клетку. Бережно, как святыню, положила их на дно своего рюкзака.

- Пап, а Мурку мы заберем? - тихо спросила Маша, уже одетая в несколько слоев одежды, так как на улице было пасмурно, как будто погода забыла, что на дворе летний месяц.

Сергей опустился перед ней на колени, пытаясь скрыть дрожь в руках. - Конечно, заберем, - сказал он, глядя в ее огромные, слишком взрослые глаза. - Она нас там ждет, мы же идем на дачу. Это будет увлекательное путешествие.

Последним пунктом в списке нужных вещей была карта. Сергей, кряхтя, влез на табуретку и сгреб с антресоли картонную папку, пахнущую пылью и временем. Среди старых чертежей и справок он не нашел то, что искал: из глубин памяти всплывала помятая, затертая на сгибах карта окрестностей города. Как сейчас Сергей помнил с каким трепетом в детстве он разглядывал эту карту - на полях чей-то рукой, вероятно, дядьки-военного, выведены химическим карандашом условные знаки. Крестики, кружки, цифры. Один из квадратов был обведен особенно жирно, с пометкой «Убежище». Сергей судорожно сглотнул, вспомнив это. Укрытие, безопасное место. Да, оно существовало. Но где оно, как восстановить в памяти ту карту из детства? Поэтому сначала - дача.

Они стояли в прихожей, слушая тиканье часов. Казалось, весь мир сжался до размеров их квартиры, до этого коврика у двери. Ольга обвела взглядом стены, полки, тени в углах. Здесь была ее жизнь. Любовь, ссоры, первый крик Маши, запахи пирогов, уют вечеров. Она зажмурилась, прощаясь.

- Готовы? - тихо спросил Сергей, положив руку на щеколду. Ольга кивнула, прижимая к себе дочь.

Подъезд встретил их гробовой тишиной и смрадом. Пахло плесенью и чем-то сладковато-кислым, что щекотало ноздри. Они крались по лестнице, прислушиваясь к каждому шороху. На площадке второго этажа что-то зашуршало. Сергей резко вздернул фонарь-динамо, жужжание которого показалось оглушительно громким. В луче света мелькнула огромная серая крыса, пробежавшая вдоль стены. Маша подавила вскрик.

Улица в противовес подъезду ударила по лицу запахом пожарищ и свободы, от которой стыла кровь. Воздух был холодным и острым, свинцовые тучи грозили дождем. Город лежал перед ними мертвый и величественный в своем запустении. Брошенные машины, как панцири гигантских жуков, темные глазницы окон, тишина, не нарушаемая ни гулом моторов, ни голосами.

Они прижимались к стенам домов, двигаясь от одного островка теней к другому. Сергей шел первым, сжимая в руке тяжелый разводной ключ. Ольга замыкала, не выпуская руку Маши, ее взгляд метался, выхватывая из полумрака страшные детали.

На первом же перекрестке их встретило видение, от которого кровь застыла в жилах даже после всех ужасов. Посреди дороги, среди осколков стекла и обрывков проводов, стоял человек в форме ДПС. Его фуражка была криво надвинута на лоб, лицо - пустое и серое. Он бессмысленно, с механической точностью метронома, махал руками, имитируя регулировку несуществующего движения. Он указывал пустым улицам, куда им «ехать». Это была жуткая, сюрреалистичная пародия на порядок, марионетка, пляшущая на могиле цивилизации.

Чуть дальше, у разбитой витрины бывшего магазина «Одежда», другая «пустышка» - худая женщина в некогда нарядном платье - пыталась «продать» прохожим кусок разбитого асфальта. Она протягивала его на ладони, беззвучно шевеля губами, заученной улыбкой, застывшей на лице. Ее глаза были пусты и неподвижны.

- Наша Таня громко плачет... - вдруг совсем тихо, почти неслышно прошептала Маша, цепляясь за руку матери. - Уронила в речку мячик...

Детский голосок, читающий старый стишок, прозвучал как призрак из другого мира. Ольга сжала ее руку в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Эта обрывчатая красота была страшнее любого крика.

Из-за угла пятиэтажки выползла еще одна «пустышка». Пожилая женщина в стеганом халате и тапочках на босу ногу. Она шаркала ногами, беззвучно шевеля губами, и терла руки, словно пытаясь смыть с них невидимую грязь. Сергей замер, прижав супругу и дочку к стене. Они не дышали, наблюдая, как фигура медленно проплывает мимо, не видя их, погруженная в свой распавшийся мир. В ее пустом взгляде было что-то более жуткое, чем любая агрессия.

Дальше была аптека. Выбитые витрины, пустые полки, валяющиеся на полу пустые упаковки лекарств и осколки стекла. И тело. Оно лежало ничком, в белом халате, и от него шел тяжелый, неприятный запах. Сергей резко отвел взгляд и потянул их дальше, в сторону, стараясь не смотреть и не думать. Маша не успела разглядеть этой жуткой картины.

Внезапно мужчина остановился, толкнув их в подворотню. Из переулка донесся грубый смех и гулкий удар по металлу. Сергей рискнул выглянуть. По улице шагали трое. Двое мужчин и женщина, с рюкзаками за плечами. У одного в руках был лом, у другого - топор. Их движения были размашистыми, уверенными,как у хозяев положения. Они что-то тащили на импровизированных носилках из листа фанеры – какой-то тюк, ящик. Их смех резал тишину, как стекло. Пожилая женщина пустышка остановилась и обернулась по направлению шума, ее лицо перекосилось, и она двинулась к компании. Троица заулюлюкала. Мужчина с топором размахнулся, побежал вперед и с ходу нанес мощный удар в область шеи инфицированной старушке. Та опрокинулась, брызнула кровь. Троица громко рассмеялась, крича какую-то нецензурную брань в стиле «нас так просто не возьмешь, тупые твари».

- Мародёры, - беззвучно выдохнул Сергей, отступая вглубь темноты.

Они ждали, пока звуки шагов не затихли вдали. Сердце мужчины бешено колотилось, отдаваясь в ушах оглушительным боем. План рушился на глазах. Идти по открытой дороге, где хозяйничают такие? Самоубийство.

- Так, возьми себя в руки, тряпка, ты должен заботиться о жене и дочке!!! - пронеслось в голове Сергея. Мысли начали лихорадочно скакать в голове, он закрыл глаза и вспомнил схему, висевшую у них в диспетчерской. Собственно, на ней были изображены теплотрассы, но все дороги так же были обозначены, это было важно для ремонтов. Его глаза скользнули по воображаемым линиям. Железная дорога. Старые пути, уходящие в промзону, а оттуда - почти к самой даче.

Мужчина выдохнул и мысли опять понеслись:

- Стой. Дыши. Думай, черт возьми, думай, как тебя учили. Вариант А: прямая видимость, открытая дорога, скорость. И верная смерть от этих ублюдков с топорами. Они не пустышки, они хищники, они видят цель. Вариант Б: промзона. Грязь, темнота, неизвестность. Длиннее. Но скрытнее. Шанс есть. Не просчитанный процент, а просто призрачный шанс. Инженерные расчеты кончились, Семенов. Теперь включай инстинкты. Ольга… Маша… Простите меня, если я ошибаюсь. Если этот выбор станет для вас последним.

Сергей посмотрел на Ольгу. Ее лицо было бледным, почти прозрачным. Она поняла все без слов и снова, покорно, кивнула, куда ты, туда и мы, действуй.

Он свернул с намеченного пути, увел их в узкий, заваленный мусором проход между гаражами. Впереди темнел провал в промзону, устье туннеля из ржавого железа и битого кирпича. Они шли, не оглядываясь на призрак своего прошлого, оставшийся позади в виде родного подъезда. Впереди были только тени, холод и бесконечно длинные рельсы, уходящие в неизвестность.

Сергей шагал первым, вжимаясь в холодную, шершавую кирпичную кладку склада. За ним, вытянувшись в цепь, двигались Ольга и Маша. Девочка крепко держала мать за руку, ее глаза, широко распахнутые от страха, казались еще больше в полумгле. Воздух в промзоне был другим - густым, спертым, пропитанным запахом ржавого металла и машинного масла, что вызывало тошноту.

- Тихо, тихо, мама, мыши... - снова зашептала Маша, вжимаясь в Ольгу. - Кот ушел на крышу слушать, как молчат мыши в тишине...

Ее слова терялись в гуле ветра, но их ритм, знакомый и уютный, был тонкой ниточкой, связывающей их с миром, где стихи имели смысл, а мыши боялись котов, а не монстров в человеческом обличье.

Ольга смотрела на дочку: «Как молчат мыши в тишине… Какая же теперь тишина. И какие в ней мыши. Она цепляется за стихи, как за спасательный круг. За обрывки той жизни, где слова имели смысл, а не были просто звуком, как для тех… существ. Господи, что с нами стало? Всего пару недель назад мы с ней читали это стихотворение. Я теперь готова отдать все на свете, чтобы вернуть тот вечер, тот мир, ту скучную, прекрасную нормальность. Только бы она не забыла. Только бы я не забыла. Только бы…»

А девочка, закончив стихотворение, продолжала что-то бормотать себе под нос:

- …папа сказал, Мурка ждет. Какие у нее усы… колючие. И мурлыкает громко-громко, как моторчик у папиной машины. Только бы мы успели. Только бы она не ушла искать нас. Эти дяди и тети… они как куклы, у которых сели батарейки. Им тоже, наверное, нужно найти свои батарейки… Папа, я боюсь… но я не скажу, а то мама заплачет…

Их путь лежал вдоль высокой кирпичной стены, отделявшей территорию какого-то завода от железнодорожных путей. Сверху свисали оборванные провода, словно черные лианы. Под ногами хрустел битый кирпич и стекло. Из разбитых окон цехов доносилось эхо - не то ветра, не то чьих-то шаркающих шагов. Сергей сжимал в руке разводной ключ до белизны костяшек. Каждый звук заставлял его замирать, прижимая женщин к стене.

Они уже прошли пару километров, когда путь им преградил завал из опрокинутого грузовика и разбросанных ящиков. Пришлось углубиться в лабиринт между цехами. Здесь было еще темнее, а тишина стала зловещей, натянутой, как струна. Семья кралась очень медленно, внимательно изучая пространство впереди себя, часто останавливаясь и даже возвращаясь назад для поисков пути обхода, если впереди им мерещились пустышки.

Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая свинцовые тучи в грязно-багровые тона, дождь так и не пошел, это можно было считать относительным везением в данной ситуации. Идти дальше в наступающих сумерках было безумием.

- Здесь, - хрипло сказал Сергей, указывая на полуразрушенное здание проходной. Дверь была сорвана с петель, внутри царил мрак и хаос из перевернутой мебели и бумаг. - Переночуем.

Сергей забаррикадировал чем смог дверной проем - обломком стола и стулом. Укрылись в дальнем углу бывшей каморки, где не было окон. Съели по горсти галет, запили теплой водой из бутылки. Снаружи, по мере того как мир погружался во тьму, оживал другой город. Слышался отдаленный вой собак - не одиночный, а хоровой, голодный и злой. Где-то далеко, на другом конце промзоны, раздался одинокий человеческий крик - короткий, обрывающийся, - и снова воцарилась тишина, еще более зловещая. Потом послышались шаги - тяжелые, неуверенные, шаркающие. Они приближались, замирали у их укрытия, и Сергей сжимал ключ, готовясь к последнему бою. Потом шаги отдалялись. Ночь была долгой пыткой, каждый звук заставлял вздрагивать и обливался холодным потом. Маша плакала во сне, а Ольга, не смыкая глаз, гладила ее по голове и смотрела в темноту расширенными от ужаса глазами. Она ловила себя на том, что мысленно перебирает имена родственников, как четки. Тетя Лиза в Кемерове. Двоюродный брат-студент в Питере. Подруга детства, уехавшая в Минск. Все они теперь были просто набором букв, лица размывались, превращаясь в серую массу «пустышек». Самое страшное было не представить их мертвыми, а представить, что они живы. Что они вот так же, как та женщина у магазина, бесцельно бродят, не помня своего имени, своих детей, ее. Она боялась, что однажды посмотрит на Сергея и тоже увидит лишь незнакомца с пустыми глазами. И что он посмотрит на нее так же. Эта мысль была холоднее любой тьмы.

15 июля.

Утром, скромно позавтракав теми же самыми галетами, семья покинула проходную. Практически сразу же из-за груды пустых бочек раздался низкий, глубокий рык, больше похожий на подземный гул. Потом из тени выплыла огромная, массивная фигура. Ньюфаундленд. Когда-то он, должно быть, был великолепен - угольно-черная, лоснящаяся шерсть, мощная грудная клетка, умные, добрые глаза. Теперь это был ходячий скелет, обтянутый кожей и свалявшейся шерстью. Ребра выпирали наружу, бедра были впалыми, а из открытой пасти капала слюна. Но в его глазах горел не голод, а слепая, отчаянная ярость. На ошейнике болталась бирка с именем, которое теперь ничего не значило.

Сергей резко отшатнулся, заслонив собой семью. Он поднял ключ, готовясь к удару. Собака медленно, угрожающе приближалась, ее рык нарастал, обнажая желтые клыки. Она готовилась к прыжку. Целью была его шея.

Ольга в ужасе прижала Машу к себе, пытаясь отступить. Казалось, это конец. И тут случилось необъяснимое.

Маша, вся дрожа, выглянула из-за спины матери. Не плача, не крича, а просто посмотрела на собаку. Ее детский, чистый взгляд встретился с диким, озверевшим взором ньюфаундленда.

Что-то дрогнуло в собачьих глазах. Ярость на миг отступила, сменившись на мгновение чем-то старым, глубоко запрятанным. Возможно, в ее сознании всплыл образ другой маленькой девочки, которая когда-то обнимала ее за шею, всовывала пальцы в ее густую шерсть и смеялась. Возможно, это был запах ребенка, не тронутого болезнью, запах жизни, который не был похож на запах смерти и страха, заполнивший мир.

Собака замерла. Ее хвост, поджатый между ног, дрогнул, сделал неуверенное движение. Глубокий рык сменился сдавленным, растерянным повизгиванием. Она отвела взгляд, словно смутившись, и медленно, нехотя, отступила в тень, пропуская их дальше. Она не стала дружелюбной, нет. Она просто перестала видеть в них угрозу или добычу. В ее опустошенном мире после потери хозяев нашлась крошечная трещина, через которую пробилась тень памяти.

Семья Семеновых, не дыша, прошла мимо. Сергей не опускал ключа, ожидая подвоха, но собака лишь сидела в стороне, тяжело дыша и смотря им вслед пустым, но уже не злым взглядом.

«Собаки не заразились, почему? Вирус нападает на сложные нейронные связи, на память, на всё, что делает человека человеком, - пронеслось в голове у Сергея. - А у них сознание проще, чище. Может, эта дрянь к ним просто не прицепилась? Или их инстинкты оказались крепче, чем наша гордыня?» Эта мысль почему-то не принесла облегчения. Если мир теперь будет делиться на тех, кто помнит, и тех, кто забыл, то кем они сами станут для этих выживших зверей? Добычей, когда еду станет сложнее добыть? Или конкурентами?

Дальше путь стал еще сложнее. Они вышли на открытую площадку перед огромным ангарным цехом. Путь к железной дороге лежал прямо через нее. Это было идеальное место для засады.

И они ее устроили.

Из-за угла ангара вышла группа «пустышек». Человек пять. Одеты в робу рабочих. Их движения были еще более механическими, чем у тех, что бродили по городу. Они шли ровным строем, словно отрабатывая давно заученный маршрут смены. И они шли прямо на них.

Сергей оттянул Ольгу и Машу за собой, пытаясь юркнуть в узкий проход между двумя цистернами. Но было поздно. Один из «рабочих» поднял голову. Его стеклянный взгляд зацепился за них. Он остановился. Остановились и остальные. Повернули головы. В их пустых глазах сверкнула ненависть, как у тех, что напали на беглецов во дворе. Они молча, ускорив шаг, двинулись к цистернам, отрезая пути к отступлению. Сергей оглянулся. Сзади была глухая стена. Они в ловушке.

- Залезай! - прошипел он Ольге, указывая на лестницу, ведущую наверх, на площадку одной из цистерн.

Ольга, поднимая Машу, стала карабкаться. Лестница была ржавой и шаткой. «Пустышки» приближались. Уже было слышно их тяжелое, ровное дыхание.

И в этот момент из-за тех же бочек вылетела черная тень.

Ньюфаундленд. Он мчался с немыслимой для своего истощенного тела скоростью, издавая не рык, а оглушительный, яростный рев - рев защитника о доме, о долге, о хозяевах и слепая ярость ко всему, что посягнуло на все это.

Он врезался в первую же фигуру, сбивая ее с ног, и вцепился зубами в руку следующего. Хаос был мгновенным и оглушительным. «Пустышки», сбитые с их бездумного курса, на мгновение опешили. Их механическая согласованность исчезла. Они замахали руками, пытаясь отбиться от неистового зверя, который крушил их строй.

Это была не битва, а акт самопожертвования. Собака не пыталась убить. Она отвлекала, рвала, оттаскивала, принимая на себя удары тупых кулаков и пинков. Сергей видел, как по ее черной шерсти расползалось алое пятно.

- Беги! - закричал он Ольге, которая уже была наверху, и сам бросился к лестнице.

Он не оглядывался. Он слышал за спиной лай, переходящий в хрип, тяжелые удары, глухие падения. Он втолкнул Ольгу и Машу на узкую площадку и сам рухнул рядом с ними.

Только тогда он посмотрел вниз.

Ньюфаундленд лежал на бетоне в луже крови. Трое «пустышек» молча, с тупым упорством били его ногами, пока он не затих окончательно. Остальные двое снова обрели свою механическую цельность и медленно, не глядя на тело, двинулись по своему изначальному маршруту, словно ничего и не произошло.

Битва закончилась. Цена была уплачена.

Маша тихо плакала, уткнувшись лицом в колени матери. Руки Ольги тряслись. Сергей сидел, обхватив голову руками, и смотрел на неподвижное черное тело внизу. Этот пес, этот потерянный страж, купил им жизнь ценой своей. Он спас их не потому, что знал их, а потому, что в нем, в отличии от пустышек, жила память о чем-то большем, чем он сам - о долге, о любви, о доме.

Они сидели на холодном металле, слушая, как ветер гуляет в пролетах промзоны. Впереди, за ангарами, виднелась желанная цель - насыпь с железнодорожными путями, уходящими в сторону заката, к даче, к призраку надежды.

ГЛАВА 3. Гранит

Российская Федерация. Новосибирская область. Объект №734-Б.

10 июля.

Сталь и бетон. Двадцать семь метров гранита и вечной мерзлоты над головой. Запах озона от щитков, сладковато-металлический дух рециркулированного воздуха, в который намертво въелись испарения дезинфектора, дешевого мыла и немытого человеческого тела. «Объект №734-Б», он же «Гранит», был идеальной машиной для выживания, спроектированной пережить ядерный удар. Он не был предназначен для тихого, ползучего апокалипсиса, который проникал сквозь броню не радиацией, а тишиной и медленным умиранием духа.

Полковник Михаил Игоревич Глухов стоял в центре оперативного зала, и эта машина давала сбой. Его собственная тень, отброшенная тусклым светом аварийных мониторов, корчилась на стене, испещренной картами. Десятки экранов, еще неделю назад жившие огненным пульсом страны, теперь были мертвы. Одни - темно-синие, с гипнотизирующей сеткой «NO SIGNAL». Другие показывали статику, белую, шипящую, как пепел. Третий транслировал запись с внешней камеры: пустынный проселок, сосны, валяющаяся на обочине искореженная машина.

Он был здесь по воле случая. Плановые учения. Проверка систем на случай «красного» уровня угрозы. Учения должны были длиться сутки, но на вторые… все изменилось. Последний звонок от жены был три дня назад. Голос, сдавленный, испуганный: «Миша, тут какие-то слухи… по телевизору… свет мигнул и не включился… Люди на улицах…» Потом - бесконечные гудки. Теперь он смотрел на мертвые экраны и чувствовал себя смотрителем гигантского склепа, запертым в нем вместе с последними обитателями умирающего мира.

По инициативе замначальника штаба по гражданской обороне, полковника в отставке Зайцева, который оказался в бункере по его собственному признанию «благодаря счастливым стечениям обстоятельств» (он должен был решить проблемы , если таковые бы возникли при проверке объекта ожидавшимися ревизорами из Министерства), был активирован протокол «Тень». Последний приказ из Новосибирска, который успели принять, был кратким и страшным: «Ситуация критическая. Незамедлительная изоляция объекта. Спасение носителей информации и образцов - приоритет». Именно поэтому в «Граните» оказались не только военные. С горем пополам, на двух вертолетах и бронетранспортере, успели эвакуировать группу вирусологов с их семьями из «Вектора-2», образцы и архивы, а также несколько «важных персон» из мэрии и облправительства. Они думали, что спасаются от бунта или теракта. Они не представляли, от чего спасаются на самом деле.

Бункер гудел. Не тем деловым гулом, к которому он привык за годы службы, а навязчивым, тревожным гудением. Скрип шагов по металлическим трапам. Приглушенные, ожесточенные споры у поста раздачи пайков. Плач ребенка, доносящийся из жилого блока - ровный, безутешный, его не могли унять четвертые сутки. И над всем этим - монотонное, цикличное урчание дизелей где-то внизу, на двадцатом уровне. Дыхание «Гранита». Ровный пульс, который мог остановиться в любую секунду, и тогда их могилу освещали бы лишь тусклые аварийные светодиоды, а воздух стал бы тяжелым и ядовитым.

Люди. Их было чуть больше двух сотен. Экипаж бункера - собранные, бледные военные, техники, связисты. Они еще держались, цепляясь за устав, за приказы, за фигуру Глухова. Среди них, как скала, выделялся прапорщик Сергей «Медведь» Медведев, коренастый, молчаливый ветеран, прослуживший в «Граните» десять лет. Его спокойное, обветренное лицо и привычные, точные движения при проверке гермозатворов действовали на молодых солдат лучше любого успокоительного. Он был тем невидимым стержнем, что пока не давал военному контингенту рассыпаться, разрешая в курилке мелкие споры о пайках одним лишь взглядом своих маленьких, глубоко посаженных глаз.

А были и другие. «Важные персоны» в помятых костюмах и дорогих, но уже засаленных блузках. Они привезли с собой не запасы, не знания, а панику и чувство собственной исключительности, которое быстро таяло, как истончающиеся пайки. Во главе них - олигарх Новиков, мужчина с заплывшими, но цепкими глазами акулы, привыкшей покупать и продавать всё, включая людей. Он уже пытался «взять ситуацию под контроль». Вчера он требовал предоставить ему и его «ближнему кругу» - паре чиновников и двум личным телохранителям - отдельный отсек и двойной паек «за спонсорскую помощь государству в трудную минуту». Глухов приказал оцепить склад с провизией и выставил возле него вооруженный пост. После этого в бункере воцарилось хрупкое, зыбкое перемирие, больше похожее на затишье перед бурей. Но Глухов видел, как Новиков в сторонке о чем-то шепчется с мэровским чиновником, и как его телохранители оценивающе смотрят на автоматы у солдат.

Глухов прошел по центральному коридору. Его отражение в глянцевой стали дверей было призрачным: осунувшееся лицо, тени под глазами, глубокие складки у рта. Форма сидела на нем мешком. Он ловил на себе взгляды. Взгляд молодого лейтенанта - вопрошающий, полный надежды. Взгляд того самого чиновника из мэрии - исподлобья, трусливо-враждебный. Они не ждали, что он их спасет, они просто боялись, что он их принесет в жертву.

Из-за гермодвери столовой доносились голоса - сдержанные, но злые. Спорили из-за очередной порции безвкусной, серой каши из пакетов «Сибпищеторг-2035» и чая, заваренного на третьей заварке. Воздух здесь был густым и влажным, пах потом, вареной картошкой и страхом. Возле двери, прижимая к себе плачущего ребенка, сидела Наталья. Ее лицо было маской отрешения, но пальцы судорожно впивались в плечико сына. Ее муж, Алексей, был техником в «Векторе-2». Он прибыл с первой партией эвакуированных. Вчера вечером он начал забывать слова, а сегодня утром его не стало. Теперь ее мир сузился до этого гудящего коридора и тихого, безутешного плача, который, казалось, исходил из нее самой.

В стороне от общей очереди, прислонившись к стене, стоял Артем, «Ухо». Молодой связист смотрел на все это стеклянным, невидящим взглядом. В его наушниках, снятых на шею, шипел пустой эфир. Еще вчера он был уверен, что это - самые реалистичные учения в его жизни. Слишком реалистичные, конечно, нервные, но учения. Он даже отправил sms родителям во Владивосток: «Ма, па, все ок, учения, связь может пропасть, не волнуйтесь». Он представлял, как они прочтут это за завтраком, и мама покрутит у виска пальцем, мол, «ну и работа у моего мальчика». А теперь… теперь он слушал эту тишину. Не учебную, не постановочную. Абсолютную. Ту самую, о которой говорил полковник. И его собственная, несерьезная, мальчишеская вера треснула и посыпалась, как штукатурка. Где сейчас Владивосток? Что с его родителями? Его папа, ветеран-подводник, всегда такой неунывающий… а мама, которая вяжет ему носки и боится сквозняков… Он сжал кулаки, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Он был солдатом. А солдаты не плачут. Но внутри все кричало от осознания того, что прежний мир - тот, где есть мама и папа, - умер. И он, Артем, сидит в его склепе и слушает, как он остывает.

Личным пространством Глухова стал кабинет начальника смены. Теперь его кабинет. Он захлопнул за собой дверь, отсекая навязчивый гул, и сел за стол. В углу комнаты валялась скомканная парадно-выходная форма - он спал здесь, на нескольких сдвинутых стульях, последние три ночи. Перед ним лежала папка с грифом «К-039. Совершенно секретно». Внутри - первые, отрывочные отчеты от единственного луча света в этом аду - лаборатории «Вектор-2».

Раздался тихий стук в дверь. Несвойственный для бункера - вежливый, почти светский.

- Войдите, - хрипло отозвался Глухов.

Дверь открылась, и в проеме возникла дорогая, но помятая фигура Аркадия Викторовича Новикова. Бывший владелец сети автозаправок и парочки мясоперерабатывающих комбинатов, а ныне - один из самых проблемных обитателей «Гранита». Человек, сколотивший состояние на сомнительных тендерах и умелой работе с чиновниками, он и здесь, в аду, вел себя как хозяин жизни, попавший в плохой отель. Его дорогой пиджак был застегнут на одну пуговицу, открывая мятый воротник рубашки. Пухлое, обычно надменное лицо осунулось, но в маленьких глазах по-прежнему теплился холодный, расчетливый огонек. Он нес два аккуратных ломтика хлеба с тонким слоем той самой серой каши на бумажной салфетке.

- Михаил Игоревич, - голос Новикова был неестественно мягким, сиропным. - Вы не обедали. Разрешите побеспокоить на минуту? Долг руководителя - сохранять силы.

Глухов молча кивнул на стул напротив. Новиков бережно положил «угощение» на край стола и устроился, старательно сохраняя вид делового человека, заскочившего на пятиминутку.

- Я понимаю, нагрузка колоссальная, - завел он свою шарманку. - И, честно говоря, восхищен, как вы держите ситуацию. Но, знаете, меня беспокоит общая… нервозность. Люди не видят перспективы. А когда нет перспективы, рушатся дисциплина и мораль.

- У вас есть конкретное предложение, Аркадий Викторович? - устало спросил Глухов, отодвигая хлеб.

- Конкретное? - Новиков снисходительно улыбнулся. - Михаил Игоревич, весь мой бизнес был построен на конкретике. Я всегда находил общий язык с сильными мира сего. И всегда предлагал взаимовыгодные решения. Вот и сейчас… У вас - власть, ответственность, оружие. У меня - ресурсы, связи… ну, те, что остались, и, не скрою, определенное влияние на некоторых наших… соседей по несчастью. - Он кивком указал в сторону кают, где обитали чиновники. - Давайте кооперироваться. Создадим некий совет. Для устойчивости управления. Я смогу взять на себя вопросы логистики, распределения… Я вижу, у вас солдаты молодые, им нужен уверенный взгляд вперед, а не просто приказы. А уверенность рождается из стабильности. И из сытости, - он многозначительно посмотрел на свой скромный дар.

Глухов смотрел на него, и в душе поднималась волна глухой, беспощадной ярости. Этот человек в разгар конца света думал о том, как прибрать к рукам власть в консервной банке, обреченной на смерть.

- Ваше предложение, - сказал Глухов с ледяной вежливостью, - вне устава объекта и всех действующих протоколов. Моя задача - выполнить приказ. Обеспечить безопасность и сохранность объекта и всех, кто на нем находится. Без советов.

Новиков не сдавался. Его улыбка стала жестче.

- Приказы, протоколы… Михаил Игоревич, посмотрите вокруг! Того мира больше нет! Теперь есть только то, что мы сможем отстроить здесь. Или вы думаете, что ваши солдаты будут вечно есть эту бурду и слушаться человека, который ведет их в никуда? Людям нужен лидер, который предлагает будущее. Я могу им его предложить.

- Будущее? - Глухов медленно поднялся. Его тень на стене стала огромной и зловещей. - Вы находитесь в герметичном бункере, окруженном полчищами зараженных, с ограниченным запасом кислорода, еды и топлива. Ваше «будущее», Аркадий Викторович, измеряется в сутках. И оно зависит не от советов, а от того, смогу ли я удержать этих людей от паники и хаоса. Ваша задача - не мешать мне это делать. Понятно?

Холодная ярость в голосе Глухова, наконец, пронзила броню самовлюбленности олигарха. Новиков побледнел, его губы подергивались. Он поднялся, стараясь сохранить остатки достоинства.

- Я сожалею, что вы не хотите увидеть потенциал для синергии, - процедил он. - Но я надеюсь, вы одумаетесь. Прежде чем будет слишком поздно.

Он развернулся и вышел, оставив в кабинете тяжелый шлейф дорогого парфюма, который уже не мог перебить запах страха и отчаяния.

Аркадий Викторович Новиков шагал по коридору, сжимая кулаки. Глухов был болван, слепой солдафон. Он не понимал, что настоящая битва идет не с этими тварями снаружи, а с хаосом внутри. Новиков зашел в свою каморку, прижатую к стене арсенала, и запер дверь. Дрожащими пальцами он достал из-под матраса блокнот в кожаном переплете.

«Аркадий Новиков, - вывел он на чистой странице. - Владелец НК «Восток-Запад». Год рождения...» Он замер. Год рождения жены. Имя первого партнера, с которым он начал бизнес. Мелочи, детали - они уплывали, как дым. Каждое утро он проводил этот ритуал: записывал все, что мог вспомнить. Имена, даты, суммы. Это был его барьер против тихой, ползучей пустоты.

Власть, контроль над запасами, влияние на этих никчемных чиновников - это был не просто захват ресурсов. Это была прививка. Пока он командует, пока его слушаются, пока он может купить, продать, приказать - он существует. Он помнит, кто он. Страх перед тем, чтобы стать одним из этих пустых существ за дверью, был сильнее любого страха смерти. Смерть - это конец. Забвение - это хуже, это вечность в ничто. Он скорее взорвет этот проклятый бункер к чертям, чем позволит себе забыть.

Новиков не был заражен вирусом. Его собственная война с памятью началась пять лет назад, когда швейцарские врачи из частной клиники под Люцерном, поглаживая седые бороды, озвучили вердикт: первичная прогрессирующая афазия. Разновидность лобно-височной деменции. Не болезнь Альцгеймера с ее забытыми ключами, а нечто более коварное и избирательное. Мозг, величайший компьютер, который сделал его миллионером, вдруг начал отказываться обрабатывать язык. Слова - его главный инструмент - стали выскальзывать, как жирная рыба из рук. Имена, термины, сложные концепции. Он мог смотреть на лицо давнего партнера и не вспомнить, как его зовут, хотя прекрасно помнил все детали их сделки. Он мог забыть слово «процент» или «акция» в середине переговоров, и его пронзал ледяной ужас.

Швейцарские врачи, за безумные деньги, подарили ему не излечение, а тактику. Ежедневные ритуалы. Когнитивные тренировки. Дорогущие экспериментальные препараты, лишь замедляющие падение. И главное правило: тотальный контроль. Хаос и стресс ускоряли распад. А порядок, власть, дисциплина - держали его на плаву. Его стремление всех и вся подчинить своей воле было не просто манией величия. Это был вопрос выживания. Апокалипсис «Леты» для него был не концом света, а новым, чудовищным витком его личного апокалипсиса. Теперь снаружи были миллионы таких же, как он. И он, с его годами тренировок, с его выдрессированным против забвения мозгом, должен был выиграть эту войну за них всех. Или, по крайней мере, за себя.

Полковник не понимал. Этот солдафон думал, что снаружи - единственный враг. Он не понимал, что самый страшный враг тихо сидит в твоей голове и стирает тебя изнутри. Но Новиков заставит его понять.

В это время Глухов продолжал зло смотреть на закрывшуюся дверь, словно хотел просверлить ее взглядом вслед за неожиданным посетителем, а затем достал из нагрудного кармана спутниковый телефон. Молчащий, холодный кусок пластика. Три дня назад… Он сжал аппарат так, что костяшки пальцев побелели. Он вспомнил, как всего за неделю до учений обещал дочери съездить в новый аквапарк. Смеялся, договаривался с женой о времени. Это воспоминание жгло его изнутри, острое и бесполезное, как укол в сердце. А потом был тот последний, отчаянный приказ, который он отдал уже не как полковник, а как муж и отец. Голос лётчика, старого товарища, был напряжённым: «Миша, приказ - никаких «левых» рейсов. Город кишит... чем-то. Но для тебя... держись, мы их заберём, помню твой адрес…». Он послал их. Он слышал по рации шум лопастей, выстрелы, крики... и нарастающий рёв толпы, полный не злобы, а какой-то жуткой, нетерпеливой жажды. Потом - тишина. А через несколько минут - лишь шипение эфира. Они не долетели. Никто не прибыл…

Неожиданно вновь открылась дверь, на этот раз без стука. Вошла Анна Леонидовна Седых. Женщина-вирусолог, чье имя он знал лишь по статьям в научных журналах. Худая, сутулая, в белом халате, заляпанном непонятными пятнами. Ее лицо было маской профессионального спокойствия, но глаза - глубокие, умные, невероятно усталые - выдавали шок, запредельную усталость и азарт ученого, столкнувшегося с чем-то совершенно новым, пусть и чудовищным.

- Михаил Игоревич. Предварительные результаты, - ее голос был хриплым от недосыпа. Она положила на стол еще одну папку. Глухов не стал ее открывать. Он и так знал, что там. Труп Алексея, мужа той самой Натальи из коридора. Техника, который вчера вечером начал забывать слова, а к утру перестал узнавать собственные руки. Он умер, свернувшись калачиком на полу душевой, сося собственный палец, как младенец.

- Ваши выводы, Анна Леонидовна? - его собственный голос прозвучал чужим, металлическим.

- Это вирус. Но такой, с которым мы никогда не сталкивались, - ее голос звучал одновременно уставше и одержимо. - Прионоподобный, РНК-содержащий. Он не разрушает ткани. Он... переписывает код. - Она смотрела на Глухова, но словно видела перед собой не человека, а бесконечно сложную и прекрасную биологическую головоломку. - Мы находим его в образцах, но в ничтожной, следовой концентрации. Его невозможно культивировать. Он словно спит, пока не попадет в идеальные условия... - Она вдруг замолкает, и ее взгляд на секунду теряет научную отстраненность, в нем проскальзывает ужас. - Мы назвали его «Лета». В честь реки забвения.

- Механизм? - Глухов снова задал единственно важный для него вопрос.

- Стирание, - она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде читалась вся бездонная пропасть их открытия и ее личной трагедии. - Он встраивается и запускает каскадное отключение нейронных связей. Сначала самые сложные... - Она говорила о гибели человеческого «я» с холодной, почти поэтической точностью, и было ясно, что эта женщина готова рискнуть всем, даже жизнями в этом бункере, чтобы разгадать эту загадку. Чтобы победить. Или просто чтобы узнать.

- Мы должны продолжить исследования, - в голосе Седых прозвучала почти фанатичная нота. - Это единственный шанс найти слабое место. Возможно, антидот... Хотя что такое антидот для памяти? Можно ли влить воспоминания обратно в опустевший сосуд? Алексей просто в замкнутом пространстве, потеряв память, улегся, как младенец, на ледяной пол под струю воды и погиб, а с ним и «уснул» вирус, нам недостаточно этих образцов для изучения…

- Ваш «единственный шанс» может убить нас всех, пока мы будем его искать, - холодно парировал Глухов. - Изолируйте текущие образцы. Максимальный уровень защиты при доступе к ним!

Она хотела что-то возразить, но лишь кивнула и вышла, оставив его наедине с отчетом о конце света.

Глухов молча встал и подошел к радиорубке. За пультом сидел Артем. Его лицо, обычно оживленное азартом охотника за сигналами, теперь было пустым. Он днями и ночами просиживал у приемника, вылавливая из шипения и помех обрывки голосов. Он верил, что кто-то есть. Сейчас он просто механически крутил ручки настройки, уставившись в одну точку. Эфир был пуст. Абсолютно. Лишь изредка проскальзывали обрывки - отчаянные выкрики позывных, матерная ругань мародеров, делящих город, и однажды - детский плач, который оборвался выстрелом. Москва молчала. Страна молчала. Мир умер, и они, запертые в стальной банке, были его последним эхом.

Артем не слышал шагов полковника. Он видел перед собой не панель приемника, а лицо отца. Суровое, обветренное, с морщинами у глаз, которые появлялись, когда он смеялся над мамиными шутками. Он видел мамины руки, быстрые и ловкие, завязывающие ему в детстве шарф. «Владивосток… Так далеко…» - пронеслось в голове. Они всегда звонили ему в семь утра по местному времени, будили его здесь, в Новосибирске. «Сынок, ты как? Выспался? Поел?» А теперь тишина. Та самая, абсолютная. Он крутил ручку настройки, искал их голос. Хотя бы помехи, похожие на голос. Но было только шипение. Шипение мертвой планеты. И его собственная, детская, невыносимая мысль: он послал им то самое sms. «Не волнуйтесь». А они… они могли уже не волноваться. Они могли стоять у окна и смотреть на улицу пустыми глазами, не узнавая друг друга. Или лежать где-то… Он сглотнул комок в горле, но не смог его сдержать. Тихая, горькая слеза скатилась по щеке и упала на панель управления. Потом вторая. Он смахнул их с раздражением, но они текли и текли, горячие и бесполезные. Он, старший сержант Артем Волков, «Ухо» бункера «Гранит», плакал молча, без звука, глотая соленую влагу и слушая, как тикают часы над пультом, отсчитывая секунды до неизвестного конца.

Полковнику на ум пришла идея. Если нельзя спасти, нужно предупредить. Оставить запись. Бутылка в море мертвой планеты.

- Отойди, сержант, - тихо сказал Глухов. Артем вздрогнул, словно очнувшись, и молча уступил место.

Глухов сел за пульт, подогнал микрофон. Включил запись на всех частотах, на всех диапазонах, что еще могли транслировать их передатчики.

- Внимание. Говорит «Голос из Бункера». Передаем экстренное сообщение. Патоген, условно вирус «Лета»…

Он говорил ровно, без эмоций, зачитывая сухие тезисы из отчета Седых. Правила выживания. Предупреждение об агрессии. Он не ждал ответа. Это был не крик о помощи, а констатация. Отдание последних воинских почестей цивилизации.

Когда он закончил, в радиорубке повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением эфира. Ухо сидел, закрыв лицо руками, его плечи чуть вздрагивали. Для него, верившего до последнего, это была окончательная смертная казнь всякой надежды.

Глухов сидел, уставившись в пустоту, и чувствовал, как тяжесть двадцати семи метров камня давит ему на плечи, вжимает в кресло.

Дверь открылась. Вошел его заместитель, капитан Игнатов. Его лицо было землистым. Молодой офицер, всегда такой подтянутый и уверенный, сейчас выглядел потерянным. Его взгляд на мгновение скользнул по бледному лицу Артема, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное, почти виноватое.

- Товарищ полковник… Датчики движения на периметре. Внешние. Их много. Они… они просто стоят. Смотрят на ворота.

Глухов медленно поднялся. Он подошел к монитору, выводящему картинку с основной камеры. И увидел их. Фигуры в лохмотьях. Десять. Двадцать. Может, больше. Они стояли в сером свете утра, неподвижные, как столбы, расставленные по краю просеки. Их лица были обращены к скрытому входу в бункер. Не было злобы. Не было любопытства. Была лишь пустота, более страшная, чем любая ненависть. Они не штурмовали. Они ждали. Как будто знали, что стальные двери - не защита, а лишь отсрочка приговора.

- Усилить наблюдение, - тихо, но четко приказал Глухов. - Двойные посты у всех шлюзов. Никаких выходов. Прапорщику Медведеву организовать круглосуточное дежурство у главного шлюза.

- Есть, - Игнатов заколебался. - А если… если они попытаются…

Глухов посмотрел на него. В мыслях пронеслось воспоминание. Грохот винтов. Крики его товарищей по эфиру. Тишина в ответ на его отчаянные вызовы. Он послал их на верную смерть. За своей семьей. И они не вернулись.

- Стрелять без предупреждения, - голос Глухова был абсолютно плоским, лишенным каких-либо интонаций. В нем не было ни жестокости, ни страха. Лишь холодная, стальная необходимость. - Мы не можем рисковать.

- Товарищ полковник, но это же люди! - вырвалось у Игнатова. В его глазах боролись ужас и протест. - Может, они нуждаются в помощи? Может…

- Капитан! - голос Глухова не повысился, но в нем зазвенела сталь. - Это не люди. Это - носители. Угроза. Приказ понятен?

Игнатов, побледнев, выпрямился. В его глазах погас последний проблеск. Он олицетворял человечность, которая только что проиграла войну необходимости.

- Так точно, товарищ полковник. Стрелять без предупреждения.

Он развернулся и вышел, стараясь не смотреть на сгорбленную фигуру связиста.

Глухов остался один в рубке, глядя на мертвые экраны и на тех, кто ждал его снаружи. Его рука непроизвольно потянулась к нагрудному карману, где лежала потрепанная фотография: жена смеется, дочка корчит рожицу в объектив. Он был полковником. Его клятва обязывала защищать людей. А его первым приказом в этом новом, безумном мире стал приказ стрелять на поражение в тех, кого он не мог спасти, в тех, кем, возможно, скоро станут все они.

Где-то в глубине бункера, в жилом отсеке, снова заплакал ребенок Натальи. Звук был едва слышен сквозь гул вентиляции, но он пронизывал сталь, бетон и всю безысходность их положения. Это был звук конца света. Не грохот взрывов, а тихий, беспомощный плач в абсолютной, непроглядной темноте.

А где-то в другом конце, в отсеке для «важных персон», олигарх Новиков, прислушиваясь к этому плачу и к отдаленным шагам патруля за дверью, с холодной расчетливой улыбкой продолжал обдумывать, как обратить всеобщий страх в свою пользу. Он достал из внутреннего кармана пиджака потертую фотографию: он сам, молодой и голодный, стоял у первой своей автозаправки, подминая под себя мир. Он поймал себя на том, что не сразу вспомнил ее название. «Восточная… нет, «Восточный путь»… черт». Легкая паническая волна накатила на него, но он тут же подавил ее, сжав кулаки. Нет. С ним такого не случится. Он всегда находил выход. Найдет и здесь. Его мысли перескочили на сейф с провизией, у которого теперь стоял вооруженный пост. И его взгляд стал жестким и решительным, еда – новая валюта в изменившимся мире. Да, еда... И патроны, конечно. Если Глухов не хочет сотрудничать… значит, нужно искать других союзников. Или создавать другие рычаги давления.

ГЛАВА 4. Рельсы

Российская Федерация. Алтайский край. Пригород г. Барнаул.

15 июля. День 9. Дневник Ольги Семёновой.

Небо было свинцовым и низким, когда мы выбрались на рельсы. И совсем скоро оно разразилось холодным, колючим дождем. Он не освежал, а промочил нас до нитки, заливая глаза, заставляя ёжиться от каждого порыва ветра. Рельсы, эти две бесконечные стальные нити, уводящие в серую, мутную даль, стали нашим единственным ориентиром, нашим спасением и нашей мокрой, холодной тюрьмой. Идти по ним гипнотически просто: не нужно думать, куда свернуть, только вперёд, шаг за шагом, от шпалы к шпале, по скользким, блестящим от воды камням. Справа и слева - размытые дождём заросли бурьяна, кусты, подступающий лес. Мир сузился до этой колеи. Иногда кажется, что если сойти с неё, шагнуть в сторону, нас просто смоет, как ошибку. Словно мы последние живые существа на гигантском токарном станке, что точит этот безумный, промокший мир.

Ноги гудят, спина ноет от тяжести мокрого рюкзака. Холод пробирает до костей. Но это физическое страдание даже к лучшему - оно заглушает страх. Маша идёт молча, ёжась от каждого порыва ветра, и только её маленькая ледяная рука, вцепившаяся в мою, говорит о её ужасе. Серёжа впереди. Его куртка потемнела от воды, и спина, когда-то такая широкая и надежная, теперь кажется ссутулившейся под невидимой тяжестью и тяжестью мокрой одежды. Он наш часовой, наш скаут, наш щит. И от этого осознания мне становится невыносимо горько, стыдно и холодно за свою слабость.

Природе, видимо, всё равно на наш апокалипсис. Птицы попрятались, лишь изредка доносится их унылый свист из-под защиты проводов. Стрекоз не видно. Между шпалами пробивается свежая, наглая трава, радуясь влаге. Жизнь продолжается. Без нас.

…

Сергей шёл первым, вжимаясь в себя от каждого шороха в кустах, который заглушал шум дождя. Железная дорога была правильным решением - обзор на сотни метров, никаких сюрпризов. Но эта открытость была палкой о двух концах: их тоже было отлично видно, как трёх промокших мишеней на сером полотне. Каждый силуэт на горизонте, каждый звук, пробивающийся сквозь шум ливня, заставлял его сердце биться чаще. Он видел разобранный участок пути - аккуратно снятые рельсы, сложенные штабелем шпалы, блестящие от дождя. Работа мародёров, не «пустышек», видимо, ждали поезда или дрезины из города и готовили засаду. Значит, здесь есть и другие, мыслящие. Опасные. Его взгляд скользнул по ржавеющему вагону-рефрижератору, застрявшему в тупике. Дверь его была распахнута, внутри - чёрная, зияющая пустота, куда стекали струйки воды. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от дождя. Эти тёмные дыры были идеальным местом для засады.

Впереди путь обрывался. Небольшой мостик через вздувшийся от дождя ручей был полностью занят каким-то покосившимся локомотивом - места для прохода совсем не оставалось.

- Стоим, - тихо скомандовал Сергей, поднимая руку. Вода с его рукава текла ручьём.

Ольга вздрогнула, вынырнув из своего оцепенения. Перед ними бурлил поток воды..

- О боже... И что теперь?

- Спускаемся вниз, переходим по камням, поднимаемся там, - его голос был спокоен, но Ольга уловила в нём напряжение. - Аккуратно. Там скользко. Я первый.

…

Переход через тот ручей стал для меня маленькой смертью. Вода, холодная и живая, с рёвом неслась под нами, жаждущая утащить нас с собой. Каждый камень под ногой казался зыбким и предательским. Я боялась поскользнуться, уронить Машу, промочить наши последние сухие носки, которые уже давно промокли. Серёжа перебрался первым и протянул нам руки. Его ладонь была твёрдой, шершавой и мокрой. И в тот момент, когда я передавала ему Машу, а потом карабкалась сама, цепляясь за скользкие корни и глину, я поняла: мы не можем без него. Ни я, ни дочь. Его спокойствие передавалось и Маше.

…

На той стороне ручья стало понятно, что случилось с локомотивом – машинист пытался протаранить баррикады на путях, снес их, но застрял на мосту. Дверь в кабину была распахнута, виднелись бурые подтеки, скорее всего схватка была скоротечной и победили мародёры, так как они сменили тактику и для следующей засады соорудили не баррикаду, а разобрали пути, но, видимо, больше не дождавшись составов ушли искать добычу в другом месте.

Ночлег в будке путевого обходчика был кошмаром. Ветер выл в щелях, задувая внутрь холодные брызги дождя. Сергей прислонил к двери сгнивший стол. Они сидели втроём на голом холодном полу, прижавшись друг к другу для тепла, и ели по горсти размокших, пресных галет. Сергей не спал. Он слушал. Вой вдали был слишком пронзительным и слаженным, чтобы его заглушил дождь. Волки. Стая. Они уже почуяли, что в лесу появилась лёгкая добыча.

16 июля. День 10. Дневник Ольги Семёновой.

Утро второго дня на путях встретило нас не дождём, а тишиной. Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Усталость сменилась каким-то отупением. Ноги двигаются сами. В голове - пустота и назойливый, как зубная боль, страх. Я злюсь. Злюсь на этот вымытый, чистый цвет неба, на эти бесконечные рельсы, сверкающие на солнце, на камешки, что лезут в промокшие кроссовки. Злюсь на Серёжу за его молчание, за его вечную уверенность. Как будто он знает, что делать! Как будто он не так же напуган, как мы! Эта злость - странная, она греет изнутри лучше любого костра. Лучше чувствовать что-то, кроме парализующего ужаса.

…

Сергей видел, как Ольга сникает. Это было хуже, чем любая внешняя угроза. Если рухнет она - рухнет всё. Он пытался придумать слова ободрения, но в голове крутились только сухие тактические расчёты: до дачи километров двенадцать, вода на исходе, нужен будет ночлег безопаснее прошлого, они не успеют дойти засветло, так как двигаются очень медленно и часто останавливаются, прячась под склоном насыпи. Он заметил внизу на мокрой земле свежие следы - несколько пар обуви, отпечатавшиеся в грязи. Кто-то прошёл здесь недавно. Он сжал ключ в руке до хруста костяшек.

Впереди показался маленький разъезд с тремя путями и грудой старых шпал. Обойти его означало сделать большой крюк по болотистому полю.

- Придётся пройти быстро и тихо, - обернулся он к Ольге. - Держись ближе ко мне.

Они крались вдоль состава из платформ, загруженных ржавыми трубами. Тени между вагонами казались неестественно густыми. Именно из одной такой тени, из-под платформы, и вылез он. Это был не пустышка. Его глаза горели - голодным, лихорадочным блеском. Лицо покрывала щетина, одежда висела лохмотьями. В руках мужчина сжимал увесистую монтировку.

- Еды! - его голос был сиплым, как скрип ржавой двери. - Рюкзаки! Бросай на землю, суки!

Он бросился на Сергея без предупреждения, с животным рёвом. Сергей едва успел отвести руку с монтировкой, и они грузно свалились на мокрый гравий. Ключ и монтировка вылетели из рук Сергея и нападавшего, зазвенели, откатившись под вагон. Силы были примерно равны, но у мародёра был яростный, нечеловеческий запал голода. Он остервенело пытался придушить Сергея, вцепившись ему в горло.

- Папа! - закричала Маша.

Крик дочери пробился сквозь шум в ушах Сергея. Он из последних сил упирался, но пальцы противника уже впивались в его шею. Воздух перекрывался. В глазах поплыли тёмные пятна.

Ольга застыла, парализованная ужасом. Перед ней мелькали сплетённые в смертельной схватке тела, хрип, уже синее лицо мужа, скрежет камней. Мир сузился до этой точки. И в этой точке она увидела лицо дочери - искажённое абсолютным, немым страхом. И этот страх оказался сильнее её собственного.

Что-то в ней щёлкнуло. Злость, отчаяние, материнский инстинкт - всё слилось в один ослепляющий импульс. Она не кричала. Она действовала. Её взгляд метнулся по сторонам, выхватив из груды мусора короткий, обломанный кусок шпалы. Тяжёлый, пропитанный влагой.

Она сделала два шага вперёд и со всей силы, молча, сжав зубы, ударила лежащего сверху мародёра по голове.

Раздался тот самый, непоправимый, влажный хруст, который она слышала когда-то из окна своей квартиры. Тело мародёра дёрнулось, его хватка ослабла, и он замер, рухнув на Сергея мёртвой тяжестью.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Сергея, который с трудом выкатился из-под безжизненного тела.

Ольга стояла, всё ещё сжимая в руках окровавленную шпалу. Она смотрела на то, что сделала. На коротко стриженный затылок, теперь тёмный и блестящий… На свою руку... Тошнота подкатила к горлу едким, обжигающим кислотным валом. Она отшатнулась, упёрлась ладонями в колени, и её вырвало - судорожно, болезненно, на серый гравий. Слёзы текли сами по себе, смешиваясь со слюной и желчью.

- Мама... - тихо, испуганно позвала Маша.

Этот шёпот заставил Ольгу выпрямиться. Она с трудом оторвала взгляд от трупа, посмотрела на дочь, потом на Сергея, который, тяжело дыша, поднимался на ноги. В его глазах она увидела не шок, не ужас, а что-то новое - шок, быстро сменяющийся облегчением, и дикую, немую благодарность. И уважение.

- Всё... Всё в порядке, - выдохнула Ольга, и её голос, к её собственному удивлению, прозвучал хрипло, но почти твёрдо. Она вытерла рот тыльной стороной руки, оставив на щеке грязный след. - Всё хорошо, рыбка. Это я. Я его… Я помогла папе…

Она отбросила окровавленную дубину. Руки её тряслись, а внутри всё переворачивалось от ужаса и отвращения к самой себе. Но сквозь это шелковистое, липкое чувство вины пробивался жуткий, но чистый огонь осознания. Она была не грузом. Она была защитницей. Она убила человека. И часть её самой умерла вместе с ним на этих рельсах. Но другая часть - та, что отвечала за Машу, за Серёжу - только что родилась.

И тут выглянуло солнце. Настоящее, июльское, беспощадное. Оно выжгло остатки утренней сырости, заставило парить мокрые камни и асфальт. Его лучи, тёплые и тяжёлые, упали на окровавленный гравий, на бледное лицо Ольги, на сгорбленную спину Сергея. После холода и промозглой влаги этот жар был почти невыносимым. Он обжигал кожу, слепил глаза, но был таким... нормальным. Таким жестоким в своём несоответствии тому, что только что произошло.

Они нашли для ночлега старую сигнальную будку. Ольга сама помогла Сергею завалить вход обломком рельса. Она раздала скудный ужин - последние крошки галет, по глотку воды.

- Ешь, - сказала она Сергею, видя, что он пытается отказаться. - Ты должен быть сильным. Мы все должны.

Он посмотрел на неё, кивнул и молча взял свою порцию. Снаружи, за дверью, шумела июльская ночь, полная цикад и запаха нагретой за день земли.

…

Я убила человека. Я чувствовала, как череп поддался под ударом. Слышала этот звук. Он будет преследовать меня во сне. Мои руки до сих пор пахнут кровью, хотя я их сто раз вытерла. Я - убийца. Эта мысль выжигает душу.

Но есть и другая мысль, холодная и безжалостная, как сталь. Я спасла своего мужа. Я осталась матерью для своей дочери. В этом новом мире, похоже, нет места чистоте. Есть место только жизни. И я выбрала жизнь своих близких. Ценой своей невинности. Ценой куска своей души. И я заплачу эту цену. Снова, если придется. Потому что моя любовь к ним должна быть не пассивной, а активной. Готовой к действию. Готовой убить. Как бы страшно и отвратительно ни было. А солнце светит, как ни в чём не бывало. Оно сушит кровь на камнях. И это самое страшное.

17 июля.

Утро было ясным и уже по-настоящему жарким. Солнце безжалостно палило с безоблачного неба. Ольга разбудила всех сама. Движения её были чёткими, без намёка на вчерашней апатии, но и без прежней лёгкости. В них появилась новая твёрдая тяжесть.

- Вставайте, осталось недалеко, - сказала она, и в её голосе прозвучала непривычная, отчуждённая командирская нотка.

Сергей смотрел на неё с тихим изумлением, перемена была поразительной.

Они снова вышли на рельсы, припекаемые солнцем. Надежда на скорое прибытие давала им силы. Но всего через пару километров путь преградила стена из ржавого металла и тишины, нарушаемой лишь жужжанием мух.

Длинный товарный состав из десятков вагонов замер в неестественной, уродливой позе. Картина была апокалиптической. Несколько цистерн сошли с рельс и завалились набок. Из одной из них, разорванной как консервная банка, вылилось и застыло густое, тёмное топливо, а из другой - растекалась маслянистая, разноцветная лужа, от которой стелился едкий химический смрад. Эти ядовитые потоки затопили пространство справа и слева от насыпи, делая спуск невозможным и смертельно опасным. Воздух дрожал над ними, наполненный невыносимой сладковато-горькой вонью, щекотавшей нос и перехватывавшей дыхание.

- Не спускаться! - тут же скомандовал Сергей, зажимая нос. - Всё ядовито. Только через вагоны.

Платформы и полувагоны, гружённые непонятными механизмами, были расцеплены и стояли враскоряку, некоторые легли поперёк путей. Это был не просто затор, а настоящий лабиринт из ржавого металла, нависающий над морем токсичных отходов.

- Там, между цистерной и платформой, - Ольга, сморщившись от вони, указала рукой на менее пострадавший участок. - Кажется, есть проход.

Сергей молча достал из рюкзака их скудный запас воды и последние относительно чистые тряпки - какие-то носовые платки и обрывок старой футболки. - Лица закрыть. Маше помоги, - бросил он Ольге, уже смачивая свой платок и завязывая его на лице, как бандитская повязка.

Ольга бережно, стараясь не напугать, завязала влажную тряпицу на лице дочери.

- Дыши через тряпочку, глубже не вдыхай, поняла? - проинструктировала она её, и та покорно кивнула, глаза над повязкой были огромными и испуганными.

- Я первая, - заявила Ольга, уже завязывая свой платок. - Я легче. Если что-то зашатается, я быстрее отскочу. Ты нужен, чтобы подать мне Машу и подстраховать.

Не дожидаясь ответа, она подошла к месту, где опрокинувшаяся цистерна легла на платформу, образовав узкую, тёмную щель. Пахло уже не только ржавчиной и мазутом, но и едкой химией, которая пробивалась даже через мокрую ткань. Ольга втянула голову в плечи и, пригнувшись, юркнула внутрь.

Проход был тесным и опасным. Приходилось буквально проползать по груде щебня и осколков стекла, цепляясь за скользкие от мазута поручни. Металл скрипел и постанывал под её весом. Сердце бешено колотилось, но теперь это был не страх паралича, а адреналин концентрации. Она думала только о следующей точке опоры, о следующем шаге.

Через несколько минут, показавшихся вечностью, она выбралась с другой стороны и подала знак Сергею.

- Передавай Машу!

Сергей, затаив дыхание, поднял дочь и стал осторожно проталкивать её в тёмный проход. Ольга, лёжа на животе, тянулась к ней навстречу.

- Не смотри вниз, рыбка, смотри на меня. Давай, мамочка тут.

Наконец, Маша была на другой стороне. Настал черёд Сергея. Его мощное телосложение стало проблемой. Он с трудом втиснулся в проём, срывая с себя рюкзак и проталкивая его вперед. В какой-то момент его куртка зацепилась за торчащий болт. Раздался неприятный звук рвущейся ткани. Ольга, не раздумывая, рванулась назад, в проём, и сильным рывком освободила его.

- Иди! Быстрее!

Сергей выбрался, красный от напряжения, с длинной рваной дыркой на плече. Они молча отползли на безопасное расстояние от скрипящей груды металла и несколько секунд просто сидели на шпалах, пытаясь отдышаться, сорвав с лиц зловонные повязки.

Именно тут Сергей увидел причину катастрофы. Чуть дальше, в состав врезался маленький старенький маневровый паровоз. Он теперь выглядел как раздавленная игрушка, вмятый в бок огромного промышленного гиганта.

«Столкновение на перегоне, - промелькнула в голове у Сергея холодная, аналитическая мысль. - Диспетчеры уже не работали. А машинисты... Машинист паровоза или кто-то из тех, на основном составе, мог подхватить вирус прямо в пути. Или он на них подействовал уже здесь, в дороге. Представляешь? Едешь, и вдруг... пустота. Не понимаешь, что за рычаги перед тобой, куда и зачем ты едешь. Или видишь на пути что-то непонятное, металлическое, и не соображаешь, что нужно тормозить...»

Эта мысль была страшнее любого мародёра. Это была не слепая ярость, а тихая, техническая причина конца.

Он посмотрел на Ольгу. На её грязные, в царапинах руки, на решительное, сосредоточенное лицо.

- Спасибо, - хрипло сказал он.

Ольга кивнула, смахнула со лба пот, оставив грязную полосу, и поднялась.

- Пошли. Осталось недалеко.

Они снова шли по рельсам, припекаемые солнцем. Теперь Ольга шла не позади, а рядом с ним, тоже вглядываясь в даль. И именно она первой их заметила.

- Сереж, смотри.

Впереди, метров за триста, на небольшой поляне у путей сидели три фигуры. Пустышки. Семья: мужчина, женщина и подросток. Картина была сюрреалистичной. Рядом валялся раскладной походный столик, опрокинутый мангал, разбросанные упаковки от соков и пластиковая посуда, велосипеды. Они приехали сюда на пикник. Когда мир был ещё жив.

Теперь они сидели на корточках у потухшего кострища. Их движения были лишены смысла, но в них угадывалась жуткая пародия на недавнее прошлое. Женщина бесцельно водила пальцем по грязной тарелке, мужчина перебирал угли. Подросток поднял с земли камень и, с тупым упорством, швырнул его в ворону, сидевшую на проводе. Камень упал, не долетев и метра. Птица равнодушно улетела. Подросток поднял другой камень. И снова. И снова. Мужчина и женщина присоединились к нему и начали кидать камни в птиц.

- Они... голодные, - тихо прошептала Ольга, и в голосе её прозвучало неожиданное сочувствие. - Они пытаются охотиться. Как умеют.

Сергей жестом приказал замереть. Он наблюдал за этой сценой с леденящим холодом в животе, несмотря на жару. Это было не просто бессмысленное блуждание. Это была примитивная, слепая, но попытка выжить. Инстинкт, пробивающийся сквозь пелену забвения.

«Они учатся, - его посетила страшная мысль. - Сначала просто бродят. Потом нападают стаей на тех, кто помнит. А теперь... теперь пытаются добывать пищу. Что будет дальше? Научатся ли снова разводить огонь? Пользоваться оружием?»

Перспектива была настолько чудовищной, что он предпочёл отогнать её прочь.

- Обходим. Тихо, - скомандовал он.

Они, пригнувшись, сползли с насыпи и поползли по сухой, выжженной траве, прячась за кустами. Маша не издала ни звука. Они обошли группу широкой дугой и, уже отойдя на приличное расстояние, снова выбрались на рельсы.

Сергей посмотрел на Ольгу и вдруг улыбнулся. Это была первая его улыбка за все эти дни - усталая, но настоящая.

- Молодец.

Через час они увидели знакомый переезд. За ним - крыши дачного посёлка. Их посёлка. Сердце у всех троих забилось чаще. Последние метры они почти бежали, забыв об усталости и жаре, подгоняемые внезапно вспыхнувшей надеждой.

Вот и их калитка. Та самая, что Сергей красил прошлым летом. Она была... приоткрыта.

Сергей замер, протянув руку, останавливая Ольгу и Машу. Его взгляд стал острым, охотничьим. Он медленно подошёл ближе. На пороге, у самого косяка, валялась пустая консервная банка. Из-под этикетки «Говядина тушёная» на него смотрело ржавое дно.

Ольга, стоя сзади, увидела это и почувствовала, как надежда с грохотом разбивается о ледяную реальность. Их крепость, их спасение уже было кем-то занято.

Сергей обернулся к ним. Его лицо было каменным. Он молча снял с плеча рюкзак и передал его Ольге. Потом наклонился и вытащил из-за пояса свой верный, испытанный дорогой разводной ключ.

- Стойте здесь, - тихо приказал он. - Не двигайтесь и не шумите.

Он медленно, бесшумно, как тень, проскользнул в приоткрытую калитку и двинулся к тёмному, молчаливому дому. Ольга прижала к себе Машу, затаив дыхание. Путь был пройден. Но самое страшное, возможно, ждало их впереди.

ГЛАВА 5. Лис

Российская Федерация. Алтайский край. Пригород г. Барнаул.

Особняк бизнесмена Кузяева.

6 июля. День Ноль. Вечер.

Артём Ковальский, он же Лис, считал себя не вором, а корректором вселенной. Вселенная, в его понимании, состояла из жадных ублюдков, наживавшихся на чужих слезах, и он был тем, кто аккуратно, с ювелирной точностью, возвращал баланс. Его инструментом был не лом, а харизма, поддельные документы и безупречное знание человеческой психологии. Он не грабил банки - он убеждал их управляющих «инвестировать» в фантомные проекты. Он не воровал кошельки - он продавал зажравшимся, с его точки зрения, бандитам, сколотившим состояние в 90-х, «акции» несуществующих курортов. Часть денег, всегда наличными и анонимно, уходила в детские дома и только в руки тем проверенным людям-альтруистам, которые действительно потратят на сирот все до копейки, а не набьют собственные карманы. Лис и сам провел детство в подобном заведении.

Когда-то он был блестящим студентом-математиком. Но однажды декан, тупой и самодовольный, «забыл» его фамилию в списке на именную стипендию, вписав вместо неё сынка местного амбициозного авторитета. Артём не взбунтовался. Он просто вычислил схему откатов декана и аккуратно, под чужим именем, выманил у того половину стоимости той самой стипендии. Это был не акт мести - это был акт эстетического удовлетворения. С тех пор он не останавливался.

Но его величайшим триумфом и самой сокрушительной ошибкой стала она - Лена. А затем - два луча света в его подпольной жизни: Лёшка и Арсюша. Он встретил её в перерыве между «проектами», играя роль успешного менеджера из московского офиса. Она была простым библиотекарем из районной читальни, с добрыми глазами и тихим, искренним смехом. Она полюбила не его легенды, а те редкие, подлинные кусочки его настоящего «я», которые проступали сквозь маски в моменты усталости или радости. Он женился на ней. Они сняли небольшую квартиру, завели детей. Он строил хрупкий, иллюзорный мирок обычного семейного счастья. Но ложь была его второй кожей. Он срывался в «командировки» - многомесячные аферы в других городах. Возвращался с деньгами, игрушками для сыновей, небылицами о корпоративных войнах. А однажды вернулся в пустую квартиру. На кухонном столе лежала записка, написанная её аккуратным почерком: «Артём, ко мне пришла Лариса Курлыгина. Её муж выпрыгнул с одиннадцатого этажа после того, как «инвестировал» в твой дурацкий несуществующий курорт все сбережения. Не ищи нас. Мы боимся тебя, а я ненавижу». С тех пор - ни звонка, ни следа. Лена, Лёша и Арсений испарились. Он искал их всеми своими, некогда всесильными ресурсами, но безуспешно. Это был единственный провал, который он не мог ни исправить, ни простить себе. Боль от их исчезновения была единственным, что напоминало ему, что он ещё жив.

Вечером 6 июля, когда мир ещё дышал, не зная о своей скорой смерти, Артём Ковальский виртуозно вёл свою последнюю, самую изящную партию. Он сидел в кабинете загородного особняка Аркадия Петровича Кузяева, «короля» регионального шинного рынка, человека, сколотившего состояние на непонятных сделках (например, поставка тысяч покрышек для нужд Центра по борьбе со СПИДом) и откатах. Интерьер кричал о деньгах, потраченных с тотальным отсутствием вкуса: позолота, глянцевый чёрный гранит, дубовая резьба и огромный аквариум с дорогими, но тоскливыми рыбами.

- Аркадий Петрович, вы должны понять, «КриптоАрктика» - это не просто стартап, - голос Ковальского был бархатным, глубоко убедительным, взгляд - прямым и честным. - Это технологический прорыв. Майнинг на геотермальных источниках Севера. Нулевая себестоимость энергии, полная экологичность, хайповая тема. Ваши вложения окупятся в десятикратном размере через год, максимум полтора.

Кузяев, краснолицый, с глазами-щёлочками жадной до наживы акулы, млел и потягивал коньяк.

- Конечно, Дмитрий Олегович, конечно! Я всегда чувствую, где пахнет большими деньгами! Я ведь сам с нуля поднялся! - он потянулся, чтобы налить ещё.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял один из охранников - Слава, бывший спорсмен, обычно непробиваемый и угрюмый. Сейчас он был бледен как полотно. Его глаза были остекленевшими, рот приоткрыт. Он смотрел на хозяина с немым, животным недоумением, будто видел его впервые.

- Ты чего, дебил? - рявкнул Кузяев. - Я же сказал, чтобы не лезли!

Охранник не ответил. Его пустой взгляд скользнул по кабинету и упал на массивную пепельницу из карельского гранита на столе. Он медленно, неловко, как кукла, шагнул вперёд и потянулся к ней.

- Эй, ты! - Кузяев поднялся, но было поздно.

Охранник, не сводя с него стеклянного взгляда, с размаху, с нечеловеческой силой ударил его пепельницей в висок. Кузяев рухнул на персидский ковёр, и алая лужа мгновенно растеклась вокруг его головы.

Артём Ковальский застыл. Его отточенный ум, способный просчитывать риски и варианты на двадцать ходов вперёд, отказал. Это было за гранью любой логики, любой его аферы. Это был чистый немотивированный абсурд.

В дверях появился второй охранник, Виктор. Он смотрел на тело начальника с тем же пустым детским любопытством. Его взгляд медленно пополз на Артёма.

Инстинкт самосохранения, дремавший годами за игрой в чужие жизни, проснулся мгновенно. Артём рванулся к двери, оттолкнул ошеломлённого Виктора и вылетел в коридор. Не смотря на роль интеллектуала, физическая форма Лиса всегда была превосходна еще с тех времен, когда он воспитывался в детском доме. А память, натренированная на запоминание планов, выдала ему картинку: гостевая уборная справа. Он влетел внутрь, захлопнул дверь и защёлкнул замок. Снаружи послышались тяжёлые, неуверенные шаги. Кто-то бесцельно бродил по коридору.

Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Он прислонился к холодной кафельной стене, пытаясь осмыслить произошедшее. Психическая атака? Наркотики? Что-то пошло не так, катастрофически не так, что все его схемы казались детскими играми по сравнению с этим.

Прошёл час. Два. В доме стояла звенящая тишина, изредка прерываемая шарканьем шагов. Артём чувствовал, как его собственный разум начинает ему изменять. Он смотрел на блестящую кнопку смыва на бачке. Красивая, хромированная. А для чего она? Слово «смыв» вертелось на языке, но не находило выхода, рассыпаясь на бесполезные звуки. Паника, холодная и липкая, подползла к горлу. Он трясущимися руками достал телефон. Экран был усыпан тревожными сообщениями, но буквы расплывались в бессмысленные узоры. Он тыкал пальцем в иконки, но те не подчинялись.

«Нет, нет, нет, - стучало в висках. - Только не это. Я должен их найти. Лёшка… Арсюша…»

Мысль о сыновьях, как удар током, пронзила пелену наступающего забвения. Он должен помнить! Он начал шептать их имена, как заклинание, как мантру: «Алексей Ковальский, семь лет. Арсений Ковальский, шесть лет. Алексей и Арсений… Лена…»

Но имена начинали терять смысл, становясь просто набором странных звуков. Но боль от их потери оставалась - слепая, немая, всепоглощающая.

С рыком, рождённым не яростью, а ужасом перед окончательной потерей себя, он распахнул дверь.

В коридоре стояли оба охранника. Они обернулись на него. Их лица были пусты. В глазах не было агрессии - лишь смутное, животное любопытство к источнику шума.

Артём замер, готовый к бою. Но ничего не произошло. Охранники постояли, поводили пустыми взглядами по стенам и медленно, не обращая на него больше внимания, разошлись в разные стороны.

Артём Ковальский, великий комбинатор Лис, остался стоять в пустом коридоре. Последние обрывки его личности таяли, как дым. Он забыл, кто он, где он, зачем он здесь. Остался лишь смутный, всепоглощающий страх и глубокая, ноющая боль в груди, для которой не было ни имени, ни причины.

7 июля. День 1. Защитник.

Он бродил по дому, как призрак. Он трогал дорогие безделушки, смотрел в окна на ухоженный, но бессмысленный газон. Всё было чужим, странным и лишённым всякого значения.

Его ноги сами принесли его на второй этаж, к двери с детскими наклейками. Из-за неё доносились тихие и прерывистые всхлипы. Он толкнул дверь.

В игровой комнате, заваленной дорогими, так и не распакованными игрушками, у окна сидели два мальчика, сыновья погодки Кузяева. Старший, лет семи, пытался заткнуть ладошкой рот младшему, лет шести, который тихо, безутешно плакал.

- Тише, Тоха, тише, они придут, - шептал старший, и его собственный голос срывался от страха.

Увидев Артёма в дверях, они вжались в стену, глаза округлились от чистого, животного ужаса.

В этот момент из-за спины Артёма послышалось тяжёлое дыхание. В дверях возникла другая «пустышка» - горничная Светлана, в кружевном переднике, вся в засохших бурых пятнах. Её пустой взгляд упал на детей. И в нём что-то дрогнуло. Она издала низкий, хриплый звук и бросилась вперёд.

Артём видел это движение. И его собственное тело среагировало раньше любой мысли. Та самая слепая боль в груди, тоска по чему-то бесконечно дорогому и потерянному, вырвалась наружу огненным шквалом слепой абсолютной ярости. Он не защищал этих незнакомых детей. Он уничтожал угрозу. Угрозу тому единственному, что ещё теплилось в его опустевшей душе.

С рыком, которого он сам от себя не ожидал, он развернулся и набросился на горничную. Его рука инстинктивно схватила массивный бронзовый подсвечник с тумбы. Удар был страшным, точным, смертельным. Он не останавливался, пока движение в теле под ним не прекратилось.

Потом он поднялся. Дышал тяжело, хрипло. С него капала чужая кровь. Он обернулся на мальчиков. Они смотрели на него, абсолютно парализованные страхом, не понимая, что страшнее - мёртвая горничная на полу или этот окровавленный незнакомец с пустыми глазами. В этот момент в комнату на звук шума вломились сразу оба охранника, с яростью животных они так же рванули к детям. Лис остался позади, он их не интересовал. Ненависть опять вспыхнула в Артёме. Уничтожить обоих мужчин, мальчиков нельзя трогать! Он не позволит. Все закончилось так же быстро, как и с горничной и при помощи того же подсвечника.

Лис выпрямился. В его взгляде не было осознания. Была лишь та же пустота. Но когда он посмотрел на плачущего младшего, его рука, всё ещё сжимавшая подсвечник, дрогнула. И по его грязному, окаменелому лицу из глаз потекли слёзы. Молча, без всякого выражения.

8-11 июля. Дни 2-5. Жизнь в золотой клетке.

Последующие дни слились в один долгий сюрреалистичный кошмар. Дом-особняк стал их золотой клеткой, полной призраков и теней. Мальчики, Антон и Саша, почти не выходили из спальни, в которую они убежали сразу же после бойни в игровой комнате. Но голод и жажда в конце концов заставили их выбраться. Они обнаружили, что окровавленный великан не трогает их. Он бродил по дому, как неприкаянный дух, и иногда приносил к их двери странные дары: пачку хрустящих банкнот, дамскую туфлю на высоком каблуке, не распакованную банку чёрной икры и однажды - целую пачку пшена, найденную на кухне.

Саша, старший, был осторожен. Он сторонился незнакомца, пряча еду и воду про запас. Антон, младший, оттаял быстрее. Детская потребность в защите и общении оказалась сильнее страха. Он начал осторожно брать у «дикаря» принесённые продукты - шоколадные батончики, пачку печенья. Потом попытался заговорить.

- Дядь? Как тебя звать?

В ответ - лишь пустой взгляд и тихое, горловое мычание.

- Ладно, - сказал Тоха, решив взять инициативу в свои руки. - Ты будешь Громила. Я буду с тобой играть.

Он принёс коробку с машинками и покатал одну из них по ковру. Громила сидел неподвижно, но, казалось, его взгляд следил за движением. Потом его большой, в царапинах и кровоподтёках палец медленно неуверенно тронул игрушечный внедорожник. Уголки его губ дёрнулись в чём-то отдалённо напоминающем улыбку.

- Видишь? - торжествующе прошептал Антон брату. - Он добрый.

Саша мрачно смотрел из своего угла.

- Он ненормальный, Тоха! Он убил людей.

- Но он нас защитил! - упрямо стоял на своём младший. - Он не дал той тёте на нас напасть. И он… он грустный.

Они стали есть за одним столом - мальчики на стульях, Громила на полу, молча поглощая сырыми размороженные пельмени или консервы, которые Саша научился подогревать на газовой плите. Иногда Тоха брал Громилу за руку и водил по дому, показывая картины или аквариум, как экскурсовод. Тот покорно шёл, его пустой взгляд скользил по предметам, не видя их. Но в эти минуты в доме, пахнущем смертью и дорогими духами, наступало хрупкое и жуткое подобие мира.

12 июля. День 6. Гости.

На участке появились чужие. Группа измождённых загорелых до черноты мужчин в грязной строительной робе. Они не бродили бесцельно, как пустышки. Их движения были осторожными, выверенными. Они уже пару дней методично обшаривали дачи в посёлке, вынося продукты, инструменты, всё что могло им пригодиться, не считаясь с людьми, которые не заразились и пытались укрыться в своих загородных домах. Сопротивление наказывалась предельной жестокостью, они не щадили ни детей, ни стариков.

Их было трое. Анвар - старший, молчаливый и суровый, с лицом, изборождённым морщинами и усталостью. Он привёз своих земляков в этот богом забытый край, обещая большие деньги. Рахим - молодой, коренастый, с быстрыми глазами и готовый на всё, лишь бы выжить и отослать деньги больной матери в кишлак. И Шерзод - самый молодой, почти мальчик, тосковавший по дому и прыщавый от постоянного стресса.

Они строили коттедж состоятельной семье в трёх улицах от особняка. Когда начался хаос, они заперлись на объекте, пережидая первые самые страшные дни. Но еда закончилась. Страх перед голодной смертью оказался сильнее страха перед безумием снаружи. Сначала они обчистили соседние пустые дачи. Потом, набравшись смелости, стали заглядывать в дома, где были пустышки, отнимая у них запасы силой, ведь те не могли оказать осмысленного сопротивления. А затем, окончательно осмелев и осознав свою силу, начали вламываться в дома здоровых людей, ведь те наверняка привезли с собой из города много припасов! Они видели, что в особняке на холме есть свет (работал дизель-генератор) и движение в окнах. Значит, там есть еда. И есть кто-то, кто, возможно, сможет за себя постоять уже более отчаянно, чем обычные обыватели на дачах. Но голод и вид богатства, которое теперь стало ничьим, затмил осторожность.

Они вломились в особняк, высадив дверь ломом. Их взорам предстала роскошь, от которой у них перехватило дух. И два испуганных, хорошо одетых мальчика, замерших посреди гостиной. Интерес их был простым и примитивным: еда, кров, а дети… дети были лишними свидетелями.

Громила, как тень, всегда находился неподалёку. Когда Рахим грубо схватил Арсения за руку, чтобы оттащить в сторону, раздался тот самый, леденящий душу рёв. Артём Ковальский, лишённый разума, но не инстинктов, снова впал в ярость.

Завязалась драка. Слепая, животная сила Громилы против численного превосходства и человеческой сообразительности. Он был силён, но не мог противостоять троим. Анвар ударил его обрезком арматуры по голове, Рахим пырнул самодельной заточкой в бок. Крики, звон бьющегося хрусталя, тяжёлое дыхание.

В суматохе Саша, проявив недетскую собранность, схватил за руку оглушённого Антона и рванул к чёрному ходу, который знал со времен своих игр в прятки. Громила, истекая кровью, с рёвом, не чувствуя боли, отбрасывал от себя нападавших, давая детям драгоценные секунды на спасение. Инстинкт велел ему защищать. Это было единственное, что осталось от Артёма Ковальского.

Мальчики бежали, не разбирая дороги, захлёбываясь слезами и страхом. Они спрятались в первом попавшемся ухоженном дачном домике с крепко закрытой калиткой. Через час, услышав на улице шум, они выглянули в окно и увидели, как их Громила, шатаясь, бредёт по улице, опираясь на заборы. Братья выбежали на встречу и указали своему странному другу путь в дом, ставший им укрытием.

13-16 июля. Дни 7-10. Рана.

Рана на боку Громилы воспалилась и почернела. Он лежал на полу в гостиной чужого дома, дышал тяжело и хрипло. Воздух в комнате стал спёртым и сладковато-гнилостным. Мальчишки пытались ухаживать за ним, как могли. Саша, преодолевая отвращение и страх, пытался промыть рану кипячёной водой. Из неё сочился густой дурно пахнущий гной.

Они боялись его терять. Он был их единственным защитником, их большим и непредсказуемым, но своим Громилой. В его присутствии было хоть какое-то чувство безопасности. Тоха подолгу сидел рядом с ним, что-то бессвязно рассказывая, иногда вкладывая ему в руку игрушечную машинку. Громила лишь мычал в ответ, но иногда его взгляд ненадолго фокусировался на лице мальчика, и в глубине пустых глаз на мгновение вспыхивала крошечная искорка чего-то неузнаваемого.

Мальчики нашли в подвале ящик тушенки, припасенный хозяевами дачи и начали вскрывать по банке в день. Ели сами и пытались накормить Громилу, разжимая его зубы и проталкивая в рот кусочки тушеного мяса. Во дворе была скважина, оттуда они носили воду, для него и для себя.

17 июля. День 11. Встреча.

Прошло несколько суток, которые повторялись как под копирку. Ближе к обеду очередного дня дверь в гостиную с грохотом распахнулась. На пороге стоял исхудавший и дикий на вид мужчина с огромным разводным ключом в руке. Его глаза горели решимостью, усталостью и безумием последних дней.

- Ольга, не заходи! - крикнул он через плечо. - Здесь пустышка!

Сергей Семёнов, прорвавшийся сквозь ад к своей даче, увидел то, что его мозг, заточенный на выживание предыдущих дней, истолковал однозначно: два перепуганных, исхудавших мальчика сидят в углу, а перед ними, прислонившись к стене, полусидит окровавленный, явно заражённый мужчина с пустым взглядом. Прямая угроза.

Он сделал стремительный шаг вперёд, занося тяжёлый ключ над головой Громилы.

- Нет! - закричал Саша, вскакивая и бросаясь между ними, закрывая собой раненого. - Он свой! Он хороший! Он нас спас!

- Не трогай Громилу! - завизжал Антон, вцепившись в ногу Сергея и стараясь укусить его за лодыжку, отчаянно защищая своего друга.

Сергей замер в полном недоумении, его взгляд метнулся с испуганных, но решительных лиц мальчиков на неподвижное тело в крови на полу. Ключ в его руке медленно опустился.

Из-за его спины выглянула Ольга, а за ней - Маша. Они смотрели на эту сюрреалистичную сцену: их измождённый муж и отец с оружием в руках, два незнакомых мальчика, яростно защищающие раненого пустышку…

Тишину в комнате разорвал тихий, хриплый звук. Полусидевший на полу Громила слабо пошевелился. Его глаза были такими же пустыми, как и у всех заражённых. Но в них, возможно, всего на секунду, мелькнула тень чего-то неузнанного, забытого. Словно далёкое эхо ярости, боли и невысказанной любви к двум мальчикам, которых он когда-то знал. Он мычал, пытаясь что-то сказать, но не мог. Из его горла вырвался лишь сдавленный сиплый стон.