Эпидемия Забвения. Михалыч

Глава 1. Эфир

Аннотация

Июль. Вирус «Лета» стирает память и превращает людей в агрессивных пустышек, одержимых желанием убивать незараженных. Дальнобойщик Михалыч, старый водила с тёмным прошлым, везёт фуру медикаментов из Самары в Челябинск. Он не герой и не спасатель - он просто хочет доехать. Но когда дорога превращается в ад, а в его кабине оказываются те, кто уже не может защитить себя самостоятельно, Михалыч делает единственный возможный выбор: довезти их до безопасного места. Вопреки всему.

Ночь 8-9 июля. Трасса М-5 на выезде из Самары в сторону Челябинска.

Ночь накрыла трассу М-5 быстро, по-уральски резко - без долгих сумерек, без перехода. Только что небо на востоке еще отливало тусклой синевой, и вот уже темень, хоть глаз выколи. Дождь барабанил по крыше кабины, дворники скрипели, размазывая воду по стеклу, и этот звук, монотонный и привычный, мог бы убаюкать кого угодно. Но не Михалыча.

Он вообще мало спал в рейсах - сказывалась старая привычка. В его возрасте, с его опытом, сон был роскошью, которую он позволял себе только на стоянках, и то вполглаза. За последние тридцать лет он изъездил всю страну вдоль и поперек - от Мурманска до Владивостока, от Норильска до Сочи, - и знал каждую федеральную трассу, как свои пять пальцев. Но именно М-5 «Урал» была ему родной: Самара, Уфа, Челябинск - он ходил этим маршрутом столько раз, что мог бы вести фуру с закрытыми глазами.

На приборной панели, прилепленная пожелтевшим скотчем, держалась фотография: молодой парень в голубом берете в военной форме, с открытой улыбкой и ямочкой на подбородке. Игорь. Сын. Рядом с фотографией болтался старый, выцветший медвежонок с оторванной лапой. Эту игрушку он нашел в кабине, когда покупал фуру десять лет назад. Хотел выбросить, но рука не поднялась. С тех пор медведь так и висел - талисман, свидетель, молчаливый спутник и единственный друг.

Михалыч крутил руль одной рукой. Второй перебирал станции на старенькой магнитоле. Радио в его жизни значило очень многое. В то время, как у более молодых коллег бесконечно пищали чаты и каналы в мессенджерах на смартфонах, у Михалыча в кармане лежал видавший виды кнопочный телефон, а новости на различных волнах и разговоры по рации были единственным источником информации. В девяностых, когда он мотался по стране с грузами, о которых лучше было не знать, радио было его единственной связью с миром. Он научился различать интонации дикторов, слышать паузы, которые говорили больше, чем слова. В 93м, в 98м...

Сегодня диджеи были спокойны. Обычный ночной эфир. Ничего не предвещало тревожных новостей.

Сначала он поймал волну одной из развлекательных радиостанций, передавали «Стол заказов». Знакомая мелодия, бодрый голос ведущего:

- …и снова здравствуйте, уважаемые радиослушатели! На связи «Стол заказов» на волнах «ОблакаФМ». Сегодня у нас необычный вечер - сразу три заявки от дальнобойщиков! Итак, первая: Сергей из Нижнего Новгорода пишет: «Передайте привет моей жене Лене в Чебоксары. Я в рейсе, вернусь через неделю. Лена, я тебя люблю». Сергей, мы передаем! А теперь - песня по заявке. Для всех, кто в дороге, - «Звезда по имени Солнце»…

Михалыч усмехнулся и переключил. Другая станция - «Радио Ньюс». Здесь передавали новости каждые полчаса. Голос диктора был ровным, но дальнобойщик уловил крошечную заминку в начале выпуска.

- …по сообщению агентства Синьхуа, в провинции Хубэй зафиксирована вспышка неизвестного заболевания. Власти Китая вводят карантинные меры. Всемирная организация здравоохранения направила в регион группу экспертов…

- …а теперь к другим новостям. Поступают сообщения о случаях немотивированной агрессии в Милане. Очевидцы сообщают о людях, которые внезапно теряют память и ведут себя неадекватно. Полиция перекрыла центр города. Подробности уточняются…

- …в Лондоне экстренно закрыто метро. Причина - «нештатная ситуация». Официальные лица отказываются от комментариев…

Михалыч переключил еще раз. Региональная станция - судя по акценту, что-то уральское.

- …повторяем объявление: просьба ко всем жителям Свердловской области сохранять спокойствие. Информация о «вирусе» является ложной и распространяется с целью дестабилизации обстановки. Не поддавайтесь панике…

- Чепуха какая-то… - пробормотал Михалыч, добавляя газу на пустынной дороге и одновременно увеличивая громкость магнитолы, чтобы заглушить рев двигателя.

Следующая радиостанция. Обычно здесь крутили ночью шансон для одиноких водителей в дороге. Но сейчас несколько мужчин нервно обсуждали что-то про Европу, про закрытие границ. Гости в студии спорили, перебивали друг друга. Один кричал про биологическое оружие, второй - про мутировавший грипп, третий - про массовый психоз. Ведущий пытался утихомирить всех, но его голос тонул в общем гаме.

Михалыч раздраженно выключил радио. В кабине стало тихо – снова только дождь и скрип дворников.

Он потянулся за термосом, налил себе чаю. Горячий, крепкий и без сахара - как он любил. Сделал глоток, поставил термос обратно. Палец нащупал на цепочке с ключами старый, потёртый патрон - 9-миллиметровый от ПМ. Тревога с радиоволн передалась Михалычу, стало неуютно. Старый водитель почувствовал какую-то обреченность… Как тогда…

1994 год. Промзона на окраине Челябинска. Такая же темная ночь. Фура, набитая коробками с пометками «Автозапчасти». Только внутри было совсем не то, что обозначала надпись снаружи. Он, еще молодой, стоит у кабины, нервно курит, тяжело выдыхая и разглядывая свежие пулевые отверстия по правому борту. Рядом - трое в кожаных куртках. Старший, Грач, сует ему пачку денег - толстую, в банковской упаковке. «Михалыч, ты водила от Бога. Всё красиво сделал. Послезавтра еще рейс».

Да, он брал деньги. Да, он знал, что возит. Знал, что в этих коробках - не запчасти, а совсем другой груз. Знал, что люди, которым это предназначено, не носят костюмов и не сидят в офисах. Но дома ждала жена, ждал маленький Игорь, и им нужны были еда, одежда, комфорт.

Однажды он чуть не попался. Фуру тормознули гаишники - плановая проверка документов. Михалыч вышел из кабины с барсеткой и спокойным лицом. Документы были в порядке. Груз - по накладным - «автозапчасти». Гаишник долго сверял номера, хмурился, но отпустил. А Михалыч потом, отъехав с десяток километров, остановился и еще час сидел в кабине, не в силах завести двигатель. Его трясло.

...Старый водитель помотал головой, отгоняя воспоминания, и включил гражданский канал на рации, которая тут же ожила знакомым шумом. Дальнобойщики - народ общительный. В эфире обычно болтовня, мат, анекдоты, обсуждение цен на солярку и гаишных засад. Но сегодня было иначе.

- …дальнобой 605, кто на трассе? На сто тридцать втором завал какой-то. Машины брошены, люди… какие-то странные. Ходят, на дорогу выбегают. Я одного чуть не сбил. Он даже не обернулся…

Михалыч взял микрофон:

- 605й, это Михалыч. Принял. Сам-то цел?

- Цел, Михалыч. Ты далеко?

- Иду на восток, километров двадцать от Самары. А что?

- Там… - голос водителя дрогнул. - Там на стоянке «Березка» творится что-то. Не заезжай. Я мимо проезжал - люди дерутся. Просто так. Не из-за денег, не из-за баб. Стоят и лупят друг друга. И лица у них… страшные. Как у кукол…

- Принял, 605й. Спасибо.

Он отпустил микрофон, приоткрыл окно и закурил. Где-то глубоко внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Рация ожила снова. Другой голос, женский, надрывный:

- …алло! Алло! Кто-нибудь! Это трасса М-5! Мы с мужем и детьми! Нас окружили! Они не нападают, но не дают выйти из машины! Стоят и смотрят! Просто смотрят! Пожалуйста…

Голос оборвался. Тишина. Только шипение.

Михалыч сжал руль. Его пальцы побелели. Он хотел что-то ответить, но что он мог сказать? Что он за сотни километров и ничем не поможет?

- …это кто щас был? - третий голос, молодой, испуганный. - Кто кричал?

- Не знаю, - ответил Михалыч. - Ты где?

- Под Курганом. Тут вообще ад. Я на заправку заехал, а там… там продавщица на кассе сидит и смеется. Просто смеется, и всё. И глаза у нее как будто без зрачков! Кажется, что белой пленкой затянуты! Но так не бывает! Не бывает же?!..

- Не задерживайся, парень. Езжай.

- Да бензина нет! А на заправке колонки заблокированы…

Михалыч выключил рацию. Не потому, что не хотел помогать, а потому, что не мог. Слушать чужие крики о помощи и ничего не делать - это было невыносимо.

Он снова включил радио. На этот раз поймал какую-то местную станцию - судя по всему, откуда-то из Башкирии.

- …повторяю: сохраняйте спокойствие. Оставайтесь дома. Не выходите на улицу. Не пытайтесь оказывать помощь зараженным. Они не чувствуют боли, они не узнают вас. Повторяю: они не узнают вас…

- …поступают сообщения о полном коллапсе связи в Центральной России. Последние данные из Москвы датируются вчерашним вечером…

- …в Новосибирске введено военное положение. Армия контролирует центр города. Остальные районы…

- …не поступало… - пауза. - …простите, я забыла… Что это?.. Ааааа… - шорох, звук падающего микрофона, тишина.

Михалыч посмотрел на фотографию сына. Игорь улыбался ему с пожелтевшего снимка - молодой, красивый, в голубом берете. «Пап, ты главное - не гони. Дорога любит спокойных».

- Спокойных, - повторил Михалыч. - А как сейчас быть спокойным? Что, черт возьми, происходит!

Он вновь потянулся за сигаретой и вдруг заметил впереди свет. Мигалки. Красно-синие, размазанные дождем. ДПС. Сотрудник взмахнул полосатым жезлом в сторону фуры.

Михалыч сбавил скорость и начал притормаживать.

Автомобиль ДПС стоял на обочине, стандартная ситуация. Но что-то было не так. Обычно в такой час и в такую погоду гаишники либо спят, либо пьют чай, либо лениво разглядывают дорогу, пропуская фуры. Сейчас они были на взводе.

Двое. Старший - плотный, лет сорока, в респираторе, закрывавшем пол-лица, с жезлом в одной руке и автоматом в другой. Младший - сержант, молодой, безусый, тоже в респираторе. Оба нервные, дерганые. Михалыч открыл окно.

- Доброй ночи, командир. Какие-то проблемы?

- Документы, - голос старшего был глухим из-за респиратора. - Права. Накладные на груз.

Михалыч протянул бумаги. Старший долго их изучал у автомобиля, сверяя что-то по планшету. Младший стоял чуть поодаль и пришибленно озирался.

- Медикаменты? - крикнул старший, поднимая глаза.

- Так точно. В Челябинск везу. В областную больницу.

- В Челябинск… - старший переглянулся с младшим. - А вы в курсе, что там творится?

- Да вроде в курсе... Радио слушаю.

- И что говорят?

- Говорят, вирус какой-то. Люди память теряют.

Старший хмыкнул.

- Память - это еще ладно. Они еще и кидаются. Мы тут третьи сутки стоим. Приказ - проверять всех, кто едет. Особенно тех, кто… странно себя ведет.

- И как проверяете?

- По-разному. - Старший пристально посмотрел на Михалыча. - Вот вы, например. Как вас зовут?

- Михалыч.

- А полностью?

- Виктор Михалыч Прохоров.

- Год рождения?

- Тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

- Место рождения?

- Челябинск.

Старший кивнул. Потом вдруг резко спросил:

- Таблица умножения. Семь на восемь.

- Пятьдесят шесть, - не задумываясь, ответил Михалыч.

- Столица Франции?

- Париж.

- Кто написал «Войну и мир»?

- Толстой.

Старший выдохнул и опустил автомат.

- Нормально. Вы не заражены.

Младший сержант вдруг стянул респиратор и сплюнул на землю.

- Да чушь это всё, Петрович! Ну какой вирус? Какая память? Люди просто паникуют, вот и всё! А мы тут, как дураки, в намордниках стоим и таблицу умножения спрашиваем и руки растерявшимся крутим!

- Заткнись, - оборвал его старший, но без злобы, потом пояснил, - Приказ есть приказ. Нас по тревоге подняли. Сказали: проверять всех. Если кто-то не может ответить на простые вопросы - задерживать и изолировать, наряд забирает таких.

- Да кто сказал-то? - не унимался сержант, новь перебивая начальника. - Кто этот приказ отдал? Я вечером пытался связаться с управлением - тишина! Ни ответа, ни привета, скрутим мы очередного – так никто уже и не приедет.

Старший не ответил. Он снова повернулся к Михалычу.

- Вы вот что, Михалыч. Будьте осторожны. Там, впереди, - он махнул рукой куда-то в темноту, - говорят, вообще безнадега. Люди с ума сходят. Мы тут поставили посты по дорогам, но надолго ли нас хватит? Сами видите, что творится.

- Вижу, - ответил Михалыч. - Спасибо, командир.

Он завел двигатель и тронулся. В зеркале заднего вида пост ДПС уменьшался, превращаясь в мигающий огонек – красный-синий, - пока не исчез совсем.

Михалыч ехал и думал. Значит, уже и ДПС проверяют водителей на память. Значит, все серьезно. Значит, то, о чем он слышал по радио, - не просто паника. Это реальность.

Он снова включил рацию. Гражданский канал теперь гудел, как растревоженный улей. Голоса накладывались друг на друга, перебивали, кричали.

- …алло! Кто-нибудь! Я на двести десятом! Тут фура перевернулась! Люди под обломками! Нужна помощь!

- …не выходите из машин! Они не реагируют на сигналы, но если выйти - нападают!

- …меня кто-нибудь слышит? Я в Кинеле! Город горит! Пожарных нет! Никого нет!

- …это Михалыч. Я на М-5, иду на восток. Что там впереди?

- Михалыч! Слава богу! Слушай, впереди на 190м. Заправка там… не заезжай! Там бойня! Какие-то люди всех крушат! Я еле ноги унес!

- Принял. Спасибо.

Он переключил на другую частоту. Военный канал. Обрывки фраз, шифрованные команды.

- …объект «Барьер» не отвечает. Приказываю отходить к точке «Омега». Гражданских не трогать, но при попытке проникновения на объект - огонь на поражение. Повторяю: огонь на поражение…

- …командир, тут гражданские у ворот. С детьми. Что делать?

- …не открывать. Никого не впускать.

- Но там же…

- Это приказ. Не открывать. Они могут быть заражены. Мы на осадном положении.

Михалыч сжал руль. Внутри у него все кипело.

Он ехал и смотрел на дорогу. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, разметку, редкие силуэты на обочине. Один из силуэтов вдруг шагнул на дорогу. Михалыч резко затормозил, фуру занесло на мокром асфальте. Человек стоял посреди полосы и смотрел прямо в фары. Михалыч дал гудок - длинный, оглушительный. Человек не шелохнулся. Он просто стоял и смотрел. Казалось, что глаза пешехода были двумя белыми точками, уставившимися в пустоту… Пустышки какие-то…

Немного подумав, Михалыч медленно объехал странного человека, не сводя взора с зеркала заднего вида. Человек проводил фуру взглядом, но не двинулся с места.

- Черт, - выдохнул Михалыч. - Что же это такое?

По радио в эфире звучал уже другой голос - женский, дрожащий.

- …мы не знаем, что происходит. Связь со многими городами потеряна. Последние поступавшие оттуда сообщения - о массовых случаях амнезии и агрессии. ВОЗ объявила о пандемии. Вирус, по предварительным данным, передается воздушно-капельным путем. Инкубационный период - от нескольких минут до нескольких дней. Симптомы: потеря кратковременной памяти, затем - долговременной, затем - агрессия. Мы…

Голос прервался. Пауза. Шорох. Потом - мужской голос, спокойный и ровный:

- Елизавета, не наводите панику. Граждане, сохраняйте спокойствие. Оставайтесь на местах. Власти контролируют ситуацию, завтра будет дополнительное сообщение от руководства страны и прямая линия.

И снова пауза. И женский голос, уже шепотом, будто украдкой:

- Ничего они не контролируют. Берегите себя...

Тишина. Дождь продолжал барабанить по крыше. Дворники все так же мирно скрипели. В кабине было тепло, но Михалыча трясло.

Впереди, за пеленой дождя, занимался серый, безрадостный рассвет. Где-то там, в нескольких часах езды, был Суходол.

Стало не по себе из-за замолчавшего радио. Михалыч покрутил ручку настройки рации. Тишина. Ещё одна частота - тишина. Только на одной волне слабо различался чей-то кашель и неразборчивый шёпот: «Господи, помилуй нас грешных...» Но и эта волна тоже затихла. Потом сквозь треск пробился тонкий детский голос, монотонно повторявший: «Мама, проснись. Мама, ну проснись же». И снова тишина. Михалыч рванул ручку громкости до упора, но услышал только мерный шорох

Старый водитель посмотрел на фотографию сына. На медвежонка с оторванной лапой. На патрон, висящий на ключах.

- Ну что, Игорек, - произнес он тихо. - Кажется, началась какая-то суета.

Михалыч выключил магнитолу и рацию, поехав дальше, слушая только дождь.

Глава 2. Заправка

9 июля. Трасса М-5 по направлению к Челябинску.

Дождь лупил по крыше кабины с такой силой, что дворники не справлялись. Михалыч сбавил скорость до сорока, вглядываясь в серую пелену. Фары выхватывали из мороси мокрый асфальт, разметку и редкие огни впереди - вывеска сетевой АЗС, мерцающая синим и жёлтым. Заправка. Наконец-то.

Он не собирался останавливаться здесь так рано. План был простой: дотянуть до Бугуруслана, а там уже и позавтракать, и заправиться по-человечески. Но после той встречи с чокнутым на дороге, после криков по рации и странных вопросов от ДПС Михалыч чувствовал, что ему нужно выйти из кабины. Проветриться. Умыться. Выпить горячего чаю, а не ту бурду, что плескалась на дне термоса после того, как он допил остатки напитка час назад. И, главное, заправиться - бак показывал четверть, а кто знает, что творится на следующей станции. Может, она уже закрыта. Может, разграблена. Может, там вообще никого нет.

Он свернул на съезд, и фура, тяжело переваливаясь на мокром асфальте, вкатилась на площадку.

Заправка выглядела странно. Слишком много машин для раннего утра. Две легковушки стояли криво, перегородив выезд с дальней колонки. Одна - старенькая праворульная японка, стояла открытой водительской дверцей. Из салона доносилась музыка - попсовая песня, которую Михалыч слышал когда-то по радио, ещё при живой жене. Двигатель работал, дворники елозили по стеклу, но за рулём никого не было. Вторая - чёрный внедорожник с тонированными стёклами – была припаркована у колонки так, будто водитель бросил её не закончив манёвр. Шланг валялся на земле, и бензин, смешиваясь с дождём, растекался по асфальту радужной лужей.

Михалыч заглушил мотор. В кабине сразу стало тихо - только дождь и далёкий звук музыки из брошенной легковушки. Он посидел минуту, прислушиваясь. Что-то было не так. Инстинкт орал во всю глотку: «Не выходи. Заводи и уезжай». Но бак был почти пуст. А в термосе - холодная заварка на донышке.

Мужчина вышел из кабины под дождь.

Вода мгновенно залилась за шиворот. Михалыч выругался, поднял воротник старой кожаной куртки и направился к мини-маркету. Стеклянная дверь была приоткрыта. Он толкнул её.

Первое, что бросилось в глаза - кассирша. Женщина лет пятидесяти, в синем форменном переднике с логотипом сети заправок, сидела на полу, прислонившись спиной к стойке. Её ноги были вытянуты вперёд, руки безвольно лежали на коленях. Голова слегка покачивалась, губы беззвучно шевелились. Она повторяла одну и ту же фразу, как заевшая пластинка:

- Сдачи нет… сдачи нет… сдачи нет…

Глаза её были открыты, но смотрели в никуда. В них буквально поселилась пустота. Михалыч провёл рукой перед её лицом. Никакой реакции. Он осторожно тронул её за плечо - то же самое. Женщина не замечала его. Она была где-то далеко, в своём собственном бреду.

Михалыч выпрямился и огляделся. Стеллажи были опрокинуты. Товары разбросаны по полу: шоколадные батончики, чипсы, упаковки с орехами, бутылки с водой. Всё это хрустело под ногами, смешиваясь с осколками стекла и лужами какой-то жидкости. В углу, у стены с рекламой сигарет, стоял мужчина в дорогом пальто - сером, кашемировом, явно не для такой погоды. Он стоял лицом к стене и мерно, без единого звука, бился лбом о бетон. Раз. Два. Три. Четыре. На серой поверхности уже расплывалось тёмное пятно. Его лицо, когда Михалыч увидел его в профиль, было пустым, а глаза - белёсые, затянутые пеленой, как у того чокнутого на дороге.

«Пустышки», - подумал Михалыч. Слово возникло само, из ниоткуда. Он не знал, почему так назвал их. Может, потому, что внутри у них ничего не осталось. Пустота.

Мужчина уже собирался отступить к двери, когда услышал звук. Глухой и ритмичный. Как будто забивали гвозди или… Или рубили мясо…

В глубине зала, у опрокинутого стеллажа с консервами, сидел на корточках крупный мужик в грязной, засаленной спецовке. В руке он держал банку тушёнки - тяжёлую, литровую. И этой банкой он бил лежащего на полу парня. Парень был молодой, почти мальчишка, в синей униформе заправщика. Он пытался закрыться руками, но силы уже уходили. Кровь заливала его лицо, капала на разбросанные шоколадные батончики. Он хрипел, пытался ползти, но мужик не останавливался. Бил и бил - без злобы, без крика, без единого слова. Просто методично опускал банку снова и снова, как машина, выполняющая программу.

- Эй! - гаркнул Михалыч. - Эй, ты! Прекрати!

Нападавший остановился, но не обернулся. Посидел тихонько и продолжил бить. Парень на полу от ужаса перестал хрипеть и только тихо, по-детски заскулил, подозревая, что это конец.

Михалыч увидел на полу у входа бутылку водки - кто-то бросил её, когда началась паника. Литровая, массивная, с уцелевшей этикеткой. Он схватил её за горлышко. Подошёл к мужику сзади. Замахнулся. На мгновение перед глазами мелькнуло: 1994 год, склад на окраине Челябинска, Грач орёт ему в ухо: «Бей, Михалыч, бей, пока не встал!» - и он тогда не смог. Отвёл руку. Грач сам ударил. А потом сказал: «Езжай домой. Ты не для этого нам нужен».

Сейчас рука не дрогнула.

Бутылка с каким-то страшным хлопком, как будто лопнула доска из двп, обрушилась на голову мужика, но не разбилась - стекло было толстое, водка претендовала на показную элитность. Мужик замер. Покачнулся. Банка тушёнки выпала из его разжавшейся руки и покатилась по кафелю, оставляя за собой кровавый след. Мужик медленно завалился на бок и затих.

Михалыч стоял над ним, тяжело дыша. Рука, сжимавшая бутылку, дрожала. Он смотрел на свою ладонь, на побелевшие костяшки, и не узнавал себя. И одновременно узнавал. Того, прежнего. Того, кто возил контрабанду и однажды всё-таки ударил - правда, монтировкой, а не бутылкой, и не насмерть.

Парень на полу перевернулся на спину и зарыдал. Его лицо было разбито в месиво: разорванная бровь, опухшая щека, из носа течёт кровь, губа рассечена. Но он был жив. Смотрел на Михалыча одним уцелевшим глазом - второй заплыл полностью, - и плакал.

- Тихо, тихо, - Михалыч присел рядом, положив бутылку на пол. - Жить будешь. Вставай. Надо уходить отсюда.

- Я… я не могу… - парень захлёбывался слезами и кровью. - Он… он просто… он забыл…

- И ты забудь, - оборвал его Михалыч. – Всё потом. А сейчас вставай.

Он подхватил парня под мышки, помог подняться. Тот шатался, ноги не держали. Михалыч дотащил его до двери, выглянул наружу. Дождь продолжал хлестать, но на площадке появились новые люди.

Из-за колонки выскочил ещё один парень – едва ли моложе спасенного только что, в такой же униформе заправщика. Он бежал, петляя, и лицо его было искажено ужасом. За ним, шатаясь, шла женщина в синем плаще. Её глаза - Михалыч увидел их даже с расстояния в двадцать метров - были белёсые. Такие же, как у того, на дороге. Такие же, как у мужика со спецовкой. Пустышка.

- Сюда! - крикнул Михалыч, махнув рукой. - Сюда давай!

Парень метнулся к дверям мини-маркета, споткнулся, упал, вскочил и влетел внутрь, едва не сбив Михалыча с ног.

- Там… там она… она за мной… - задыхался он. - Она продавщица наша, тётя Зина… я ей говорю: «Зина, вы что?», а она смотрит и не видит… не видит меня… Не узнаёт!...

- Тише, - Михалыч усадил его рядом с избитым. - Сидите оба здесь. Не высовывайтесь.

Он снова выглянул. У колонок, где женщина-пустышка продолжала свой путь, остановился грузовик. Из него выскочили двое мужиков - дальнобойщики, судя по одежде. Один бородатый, в клетчатой рубахе и бейсболке, с монтировкой в руке. Второй помоложе, в спортивных штанах и ветровке.

Бородатый, не раздумывая, пошёл навстречу женщине.

- Эй, тётка! Ты чего? - крикнул он.

Она не ответила. Просто продолжала идти, среагировав на голос. Кажется даже тихо зарычала.

Бородатый, не останавливаясь, ударил её монтировкой по голове. Звук был такой, что Михалыч услышал его даже сквозь дождь. Женщина рухнула, как подкошенная. Бородатый ударил ещё раз. И ещё. Пока она не перестала двигаться.

- Ты что творишь?! - заорал второй дальнобойщик, хватая его за руку. - Ты же её убил! Убил!

- Она не человек уже! - рявкнул в ответ бородатый, вырывая руку. - Ты глянь на неё! Глянь! У неё глаза белые! Она бы тебя загрызла!

Второй посмотрел на лежащее тело. На неестественно вывернутую руку. На кровь, смешивающуюся с дождевой водой. Отвернулся, схватился за угол здания, и его вырвало прямо на асфальт. Его рвало долго, а бородатый стоял рядом, опустив монтировку, и тяжело дышал.

Михалыч отвёл взгляд. Внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он вспомнил, как тридцать лет назад стоял на складе и смотрел, как люди Грача избивают должника. Тогда он тоже смотрел. И ничего не сделал. Просто отвернулся. Сел в фуру и уехал. А через неделю узнал, что того должника убили.

- Нет, - сказал он вслух. - Я обещал. Я обещал Игорьку.

Он не договорил. Потому что к заправке подъехали ещё машины. Две. Три. Из них выскакивали люди. Не заражённые. Обычные. Перепуганные. Водитель легковушки, женщина с ребёнком на руках, двое парней в рабочих комбинезонах. Они увидели открытую дверь мини-маркета, опрокинутые стеллажи, разбросанные товары. И вместо того, чтобы помочь, вместо того, чтобы спросить, что здесь произошло, они бросились внутрь. Мужик в пальто у стены вдруг резко развернулся и кинулся в толпу, намереваясь схватить женщину за горло и тут его затылок настигла монтировка того же дальнобойщика. Хруст. Зараженный повалился на пол.

Михалыч едва успел отступить в сторону. Люди набросились на полки, как саранча. Хватали всё подряд: бутылки с водой, консервы, сигареты, шоколад, упаковки с чипсами. Женщина с ребёнком пыталась дотянуться до полки с памперсами, но какой-то мужчина грубо оттолкнул её, схватил упаковку и сунул в свой рюкзак. Она закричала, попыталась вырвать, но он толкнул её снова, и она упала, прижимая к груди младенца.

- А ну стоять! - рявкнул Михалыч. - Стоять, я сказал!

Никто не слушал. Никто даже не обернулся. Люди, ещё вчера бывшие цивилизованными, превратились в стаю голодных крыс. Они рвали товары друг у друга из рук, орали, матерились.

Михалыч стоял посреди этого хаоса, и внутри у него клокотала ярость. Не на этих людей. На себя. На того, кем он был когда-то. На Грача, который сделал его таким. На весь этот чёртов мир, который рушился на глазах.

- Всё, - сказал Михалыч громко. - Всё. Я больше в таком не участвую. Я обещал сыну. Я обещал Игорю, что больше никогда.

Он не знал, слышал ли его кто-то. Да и не важно это было.

Михалыч оглядел разгромленный зал. Его взгляд упал на тело мужика в спецовке - тот лежал неподвижно, и вокруг его головы растекалась лужа крови. Потом на кассиршу, которая всё так же сидела у стойки и бормотала про сдачу. Потом на мужчину в пальто на полу в жуткой позе.

Он пошёл к выходу, но остановился. Вернулся к продуктовым полкам. Методично, не обращая внимания на мечущихся вокруг мародёров, набрал в пакет то, что нужно: воду, консервы, хлеб, шоколад. Много шоколада - калорийно и долго хранится. Подошёл к терминалу самообслуживания. Тот ещё работал - электричество пока было.

Михалыч начал пробивать товары. Сканер пищал. Экран показывал сумму. Он пробил каждую позицию, не пропустив ни одной. Мародёры вокруг замерли, глядя на него, как на сумасшедшего. Один из них - тот самый, что толкнул женщину с ребёнком, - даже присвистнул:

- Ты чего, мужик? Тут всё даром теперь!

Михалыч не ответил. Закончил пробивать. Достал из кармана старенькую потрепанную карту, вставил в терминал. Набрал пин-код. Оплата прошла. Терминал пискнул и выдал чек. Михалыч взял чек, аккуратно сложил, убрал в карман куртки.

Поднял голову и посмотрел прямо в камеру наблюдения, висевшую под потолком.

- Запомните, - сказал он негромко, но отчётливо. - Я не мародёр. Я человек.

Никто не ответил. Люди, потеряв к нему интерес, вернулись к разграблению магазина. Михалыч подошёл к кассирше, достал из пакета шоколадку, положил перед ней на прилавок.

- Держи, - сказал он. - Сладкое. Помогает.

Она не отреагировала. Только продолжала раскачиваться и бормотать. Он оставил шоколадку и пошёл к выходу.

Михалыч вышел из мини-маркета, придерживая пакет с продуктами. Дождь хлестал по лицу. Он пересёк площадку быстрым шагом, забрался в кабину, захлопнул дверь и положив пакет на пассажирское сиденье. Потом замер, глядя на свои руки.

Руки дрожали. Не от холода - от того, что он сделал.

Он убил человека. Пусть заражённого, пусть уже не человека в полном смысле этого слова, но убил. Своими руками. Бутылкой водки по затылку. И теперь этот мужик лежал там, на полу мини-маркета, в луже крови, а Михалыч сидел в кабине и не знал, что делать дальше.

Нужно было звонить в полицию. Так полагалось.

Михалыч вспомнил статью. Сто пятая УК РФ. «Убийство». От десяти до пятнадцати лет. Или сто восьмая - «Убийство, совершённое при превышении пределов необходимой обороны». До двух лет. Но это если докажешь, что оборонялся. А кто будет доказывать? Кто будет разбираться? Там, в мини-маркете, лежали трупы. И он был одним из тех, кто их оставил.

- Чёрт, - выдохнул мужчина. - Чёрт, чёрт, чёрт.

Он посмотрел на телефон. Старенький, кнопочный, с потёртыми цифрами. Позвонить? Не звонить? Если позвонит - могут приехать. Арестовать. Забрать фуру. И что тогда? Сядет в камеру и будет ждать суда? А если не позвонит - станет преступником, там везде камеры, его объявят в розыск и легко установят личность... Станет преступником. Снова. Таким же, каким был в девяностых. Водитель-контрабандист. Таким, каким обещал сыну больше никогда не быть.

«Я обещал Игорьку, - подумал Михалыч. - Я обещал, что больше никогда».

Он набрал номер полиции. Гудки. Долгие. Сброс. Набрал снова. Снова сброс. На третий раз он уже хотел бросить эту затею, но вспомнил лицо парня-заправщика - разбитое в мясо, с заплывшим глазом. И набрал в четвёртый раз. На пятый ответили.

- Полиция. Назовите себя.

Голос был женский, молодой, но усталый, с металлическим эхом плохой связи.

- Михалыч… Виктор Михалыч Прохоров. Дальнобойщик. Я на трассе М-5, заправка у Суходола. Тут… тут бойня. Люди с ума посходили. Нападают друг на друга. Я одного… - он запнулся, голос дрогнул. - Я одного убил. Защищаясь. Этот псих почти размозжил консервой голову молодому парню-заправщику…

В трубке помолчали. Михалыч ожидал крика, возмущения, вопроса «вы в своём уме?». Но вместо этого услышал спокойный, почти будничный голос:

- Вы поступили правильно. Правильно, что спасли парня и правильно, что сообщили о произошедшем.

Михалыч опешил.

- В смысле - правильно? Я человека убил. Бутылкой по голове. Вы понимаете?

- Понимаю, - голос девушки не дрогнул. - У нас за последние сутки сотни таких звонков. Люди теряют память и нападают на окружающих. Те, кто защищаются, действуют в рамках необходимой обороны. Это ясно определено руководством вчера вечером. Вы не первый, кто звонит с таким… признанием.

Михалыч замолчал, переваривая услышанное.

- То есть… это везде? - спросил он наконец.

- Везде, - подтвердила девушка. - У нас половина участка не вышла на связь. Экипажи, которые уехали ночью… некоторые просто пропали. Не отвечают по рации, не берут трубки. Я не знаю, что с ними. Может, заболели. Может, сбежали к семьям. Никто не знает.

- Сбежали к семьям, - повторил Михалыч, и внутри у него что-то сжалось. - Это понятно. У всех есть родные. Жёны. Дети. Каждый хочет спасти своих.

- А у вас? - спросила девушка.

Михалыч посмотрел на фотографию сына. На медвежонка с оторванной лапой. На пустое пассажирское сиденье рядом.

- У меня никого, - ответил он. - Сын погиб. Жена умерла. Я один.

В трубке снова помолчали.

- Мне жаль, - сказала девушка, и в её голосе впервые прозвучало что-то человеческое. - Правда, жаль. Но вы должны понять: мы не можем никого выслать. Все, кто остался, держат участок. Если мы пошлём кого-то на трассу, мы потеряем и их. А без полиции город рухнет окончательно.

- Я понимаю, - сказал Михалыч. - Я всё понимаю.

- Оставьте ваши контакты. Имя, фамилию, номер телефона, адрес местожительства. С вами свяжутся, когда… ситуация стабилизируется.

Михалыч продиктовал. Девушка записала, повторила. Потом, помявшись, добавила:

- Виктор Михайлович… у меня к вам просьба.

- Какая?

- Вы не могли бы… как-то перекрыть вход в магазин? Повесить что-нибудь. Табличку. Предупреждение. Чтобы другие случайно не зашли. Там же, вы сказали, трупы заражённых. Это опасно, нам пока ничего не известно о вирусе, никаких внятных инструкций не поступало...

Михалыч моргнул. Он ожидал чего угодно - приказа оставаться на месте, требования дождаться экипажа, угроз. Но не этого. Не просьбы опечатать место преступления.

- Вы серьёзно? - спросил мужчина.

- Абсолютно, - ответила девушка, и в её голосе не было ни тени иронии. - У нас нет людей. Вообще. Если вы этого не сделаете, туда зайдут другие. И, возможно, заразятся. На данную минуту ясно, что у кого-то есть иммунитет, другие же граждане могут сопротивляться вирусу сутки, забывая себя постепенно, а кто-то теряет память и становится хуже зверя практически за мгновения. Я не могу вас заставить. Но я прошу.

Михалыч закрыл глаза. Он представил себе эту девушку - молодую, заплаканную, сидящую в пустом участке, куда больше никто не вернётся. Она держалась. Она всё ещё делала свою работу. И он, старый дурак, не имел права отказать.

- Сделаю, - сказал он. - Найду верёвку, повешу картонку.

- Спасибо, - в её голосе прозвучало облегчение. - И ещё… Виктор Михайлович… про заражённых. Про тех, кого называют «пустышками».

- Да?

- Они реагируют на звук. И на движение. Особенно, на осознанную речь. Если будете ехать и увидите их - не останавливайтесь. Не пытайтесь помочь. Они не люди уже. Они не узнают вас, не поймут слов. - она замялась. - Так что… будьте осторожны.

- Буду, - пообещал Михалыч. - А вы… держитесь там.

- Держусь, - ответила девушка, и в её голосе послышалась тень улыбки. - Удачи вам.

Связь оборвалась. Михалыч убрал телефон и долго сидел, глядя на дождь за окном. Где-то ещё остались люди, которые делают свою работу. И это давало надежду. Хрупкую. Но надежду.

Потом он вспомнил слова девушки про тех, кто сбежал к семьям. У всех есть родные. Жёны. Дети. Каждый хочет спасти своих. А у него - никого. Только фура, медвежонок с оторванной лапой и фотография сына. Он был один. Совершенно один в этом рушащемся мире.

«Может, это и к лучшему, - подумал он. - Мне некого терять. И некому обо мне плакать».

Михалыч поправил мокрую куртку и снова вышел под дождь. Народ, закончив нагребать продукты, уже разъехался. Сначала старый водитель вспомнил, что нужно все же заправиться. Соляра, слава Богу, была на одной из колонок и все действия можно было провести так же через терминал самообслуживания, выбрав нужный пистолет. Михалыч не жалел денег – заправился под завязку и наполнил две массивные канистры.

Потом в подсобке у туалетов он нашёл моток верёвки - жёсткой, синтетической, - и кусок картона от разорванной коробки с чипсами. Мужчина взглянул на зараженную кассиршу в бреду, вздохнул и перевязал веревкой дверные ручки мини-маркета, накрепко, в несколько узлов. На картоне корявым почерком, найденным тут же маркером, вывел:

«ЗАРАЖЕНО! ОПАСНО! МЕСТО УБИЙСТВА. НЕ ВХОДИТЬ».

Повесил табличку на верёвку. Картонка сразу намокла под дождём, буквы поплыли, но прочесть было можно. Михалыч вернулся к фуре, промокший до нитки, стянул с себя куртку, бросил на пассажирское сиденье к пакетам и завёл двигатель.

Грузовик, взревев, выехал на трассу, оставляя позади трупы в здании заправки и кассиршу, которая вдруг поднялась с пола и ринулась к дверям, но потом остановилась и уставилась в стекло окончательно побелевшими глазами...

Михалыч вёл фуру и думал.

Думал о парне, которого спас. О том, что убил человека. Пусть заражённого, пусть уже не человека - но убил. Своими руками. Бутылкой по голове. Думал о бородатом дальнобойщике, который добил женщину-пустышку монтировкой. О том, что сам мог бы оказаться на его месте. Или на месте того мужика со спецовкой - если бы вирус добрался до него.

И ещё он думал об обещании, которое дал Игорьку больше двадцати пяти лет назад: «Всё. Я завязал. Я больше никогда. Обещаю». Игорёк тогда прошептал: «Пап, я в тебя верю».

- А что мне оставалось? - спросил он вслух, ни к кому не обращаясь. - Стоять и смотреть, как этот урод парня добивает?

Ответа не было. Снова только дождь и скрип дворников.

Мужчина потянулся к магнитоле, включил радио. Тишина. Переключил на другую станцию - помехи.

Потом Михалыч думал о заражении. О том, как передаётся вирус. По воздуху? Через кровь? По радио говорили – воздушно-капельным путем. Можно ли этому верить? Он не знал. Он трогал того парня голыми руками. На его куртке была чужая кровь. Он дышал одним воздухом с пустышками. Может, он уже заражён. Может, вирус уже сидит в нём и ждёт своего часа, чтобы стереть память и превратить его в такую же белоглазую тварь.

- А не заражусь ли я? - спросил Михалыч себя. - Может, уже…

Проговорил безмолвно всю таблицу умножения. Вроде бы с памятью всё нормально.

Мужчина взглянул на фотографию сына. Игорь всё так же улыбался ему с пожелтевшего снимка - молодой, красивый, в голубом берете, с ямочкой на подбородке и открытым, чистым взглядом. Таким, какого у самого Михалыча не было никогда. Игорь вырос другим. Честным. Правильным. Он пошёл в армию не за деньги и не от безысходности - он хотел служить. Хотел быть полезным.

- Я обещал тебе, Игорек, - сказал Михалыч, глядя на фотографию. - Я обещал, что больше никогда не буду участвовать в таких делах и разборках. Но ты бы сам полез. Ты бы не смог пройти мимо. Я знаю.

Медвежонок с оторванной лапой качнулся, как будто подтверждая эти слова.

Глава 3. Пассажиры

Дорога после Суходола изменилась. Михалыч не сразу это заметил - сначала просто объезжал брошенные машины, чертыхаясь и вытирая запотевшее стекло. Но с каждым километром брошенных машин становилось больше, а бредущих по обочинам людей - всё труднее было игнорировать. Они шли поодиночке, парами, иногда целыми семьями. Мужчина в деловом костюме, сжимающий в руке пустой портфель. Женщина с детской коляской - коляска была пуста. Двое подростков, бредущих в обнимку. Старик, сидящий на отбойнике и смотрящий в никуда. Их лица были одинаково пусты, а глаза - одинаково белёсы. Пустышки.

Дождь то усиливался, превращаясь в сплошную стену, то ослабевал до мелкой мороси. Михалыч сбавил скорость до сорока, потом до тридцати, потом до двадцати. Быстрее было нельзя - в любой момент дорогу могла внезапно перегородить какая-нибудь перевернувшаяся на бок машина. Ни спереди, ни сзади не было больше видно движущегося транспорта. Шоссе выглядело, как сплошное кладбище брошенных или искореженных автомобилей.

Радио внезапно ожило. Но то, что он услышал, было хуже тишины. Развлекательных станций больше не существовало. Не было ни «Стола заказов», ни ночного шансона, ни бодрых ведущих с их шутками. Только новости. Непрерывные, захлёбывающиеся, перебивающие друг друга.

- …по последним данным, вирус «Лета» распространился на все континенты. Всемирная организация здравоохранения официально признала пандемию высшей категории опасности. Правительства большинства стран объявили чрезвычайное положение. В России создан оперативный штаб под руководством…

- …в Москву введены войска. Центр города перекрыт. Жителей просят не покидать дома и сохранять спокойствие. Все массовые мероприятия отменены. Школы закрыты…

- …связь с Дальним Востоком потеряна. Последние сообщения из Владивостока датируются вчерашним вечером. Хабаровск не отвечает. По неподтверждённым данным, в Китае зафиксированы случаи каннибализма среди заражённых…

- …в Европе закрыты границы. Франция, Германия, Италия объявили о введении военного положения. Армия стягивается к крупным городам…

- …повторяем: сохраняйте спокойствие. Не поддавайтесь панике. Оставайтесь дома. Не выходите на улицу без крайней необходимости. Помощь придёт…

Радиопередача прервалась, в кабине снова стало тихо. Помощь придёт. Какая, к чёрту, помощь? Он сам видел, что творится на дороге. Брошенные машины, трупы, люди с пустыми глазами. И полиция, которая не может выслать ни одного экипажа. Михалыч задумался – а куда он едет сам? Очевидно, домой… Там в пригороде Челябинска свой дом, там можно на какое-то время закрыться и ждать, когда эта самая помощь придет. Когда создадут вакцину. Да и его груз… Возможно, там в больнице сейчас идет борьба с вирусом, нужно попробовать довести медикаменты.

Михалыч снова глянул на обочину. Там, метрах в тридцати, стоял мужчина в разорванной рубашке и смотрел прямо на фуру. Его глаза - даже с такого расстояния было видно - были белёсые, затянутые пеленой. Пустышка. Михалыч уже почти привык к ним. Почти перестал вздрагивать при виде этих пустых лиц.

Но этот был каким-то другим. Он следил за фурой. Его голова поворачивалась, как антенна, отслеживая движение машины. Когда фура приблизилась, он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И вдруг - Михалыч не поверил своим глазам - он бросился прямо под колёса.

Михалыч крутанул руль вправо, но было поздно. Глухой удар. Фура вздрогнула, что-то хрустнуло под колёсами... Михалыч дал по тормозам, остановился. В зеркале заднего вида увидел: от задних колёс по мокрому асфальту тянулся тёмный, густой след.

Мужчина сидел, вцепившись в руль, и смотрел в зеркало. Руки снова дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Он только что сбил человека. Убил. Убил второго за сегодня.

Михалыча передёрнуло. Он хотел выйти, посмотреть, но передумал. Что он там увидит? Раздавленное тело? И что дальше? Звонить в полицию? Девушка-оператор сказала ясно: никого не пришлют.

- Черт! - сказал он вслух. – Черт, черт, черт!.. Что не так с этим миром!..

И нажал на газ.

Фура поехала дальше, но Михалыч ещё долго смотрел в боковое зеркало, пока тёмный след на асфальте не скрылся за поворотом. Перед глазами стояло это лицо - с белёсыми бельмами и приоткрытым ртом, - которое вдруг бросилось навстречу смерти. Он пытался понять, что двигало этим человеком. Остаток разума? Животный инстинкт, он принял грузовик за свою добычу? Или просто случайность? Ответа не было.

Впереди показался сплошной затор. Михалыч сбавил скорость и начал всматриваться. Перевернувшийся КамАЗ с прицепом, гружённый лесом, лежал на боку, перегородив обе полосы. Его прицеп развернуло поперёк дороги, и в него на полной скорости влетел микроавтобус. Удар был такой силы, что микроавтобус сложился пополам, как картонная коробка. Вокруг - ещё с десяток машин, брошенных теми, кто пытался объехать аварию и не смог.

Объезда не было. Только сдавать назад.

Михалыч выругался, включил заднюю передачу и медленно, осторожно пополз обратно. С полкилометра он сдавал задом, пока не увидел съезд. Просёлок был старый, разбитый, но другого пути не было.

Грунтовка раскисла от дождя. Колёса фуры проваливались в глубокую колею, наполненную жидкой грязью. Машину мотало из стороны в сторону. Ветки деревьев царапали бока прицепа. Михалыч вцепился в руль обеими руками и вёл фуру, как капитан ведёт корабль в шторм - медленно, осторожно, не делая резких движений.

В одном месте колея стала особенно глубокой. Задние колёса ушли в грязь по ступицу, и фура застряла. Двигатель взревел, но машина не двигалась. Мужчина заглушил мотор и вышел под дождь. Обошёл фуру, оценивая ситуацию. Задние колёса сидели в яме, как в капкане. Грязь чавкала под сапогами, а дождь хлестал по лицу. Перспектива была так себе: если не выбраться - придётся идти пешком. До ближайшего жилья неизвестно сколько.

Старый водитель достал из кузова монтировку и пошёл к какому-то заброшенному сараю, который заметил чуть раньше. Сарай был старый, покосившийся, но внутри нашлись доски - толстые, ещё советские, пролежавшие здесь, видимо, не один десяток лет. Михалыч отодрал несколько штук, притащил к фуре. Подложил под задние колёса. Завёл двигатель.

Газ. Ещё газ. Фура зарычала, дёрнулась - и выползла из ямы. Михалыч выдохнул, вытер мокрое лицо рукавом.

- Не застрянем, - сказал он сам себе. - Не для того я тридцать лет за баранкой.

На поиски объезда и попытки выбраться из грязи ушло без малого 4 часа, время уже было далеко за обед, когда фура вновь выбралась на трассу.

Метрах в ста впереди высился большой пассажирский автобус, съехав с дороги в кювет. Сбоку на борту было выведено крупно «Челябинск». Автобус занесло на мокрой дороге, и теперь он стоял под углом, наполовину уйдя в грязь. Окна были частично выбиты, частично треснуты. Внутри - Михалыч сначала не понял, что это, - что-то шевелилось. Как будто живая масса перекатывалась из стороны в сторону. А на крыше автобуса стояла девушка. Она была одна. Молодая, в лёгкой куртке, насквозь промокшей, с растрёпанными светлыми волосами. В руках она прижимала к груди что-то, похожее на переноску. За спиной у неё был рюкзак.

Михалыч заглушил двигатель и вышел из кабины. Он смотрел на девушку. Она смотрела на него.

- Помогите! - крикнула она. - Пожалуйста! Помогите!

Голос был живой. Осмысленный. Не заражённый. Михалыч оглядел автобус. Теперь он видел, что происходит внутри: через треснувшие окна пробивались десятки рук с обломанными ногтями. Лица - пустые, с пеленой в глазах, - прижимались к стёклам. Они не кричали. Они издавали низкий, утробный гул, от которого у Михалыча зашевелились волосы на затылке.

Пустышки. Полный автобус пустышек.

Он снова завёл двигатель и очень осторожно подвёл фуру к автобусу. Крыша его рефрижераторного кузова - жёсткая, с рёбрами жёсткости, рассчитанная на перевозку фармацевтических грузов, - оказалась почти вровень с крышей автобуса. Почти - между ними оставался зазор в метр с небольшим.

- Прыгайте! - крикнул Михалыч, открыв окно. - На кузов! Я подъеду ближе!

Девушка заколебалась. Он видел, как она прижимает к себе переноску, как её руки дрожат, как она смотрит вниз, на зазор между автобусом и фурой. Прыжок был рискованным. Мокрый металл, никакой страховки, младенец на руках.

- Я не бо… Нет, я боюсь! - её голос сорвался. – Очень боюсь!..

- Слушайте меня! - рявкнул Михалыч. - Только меня! И прыгайте!

В этот момент одно из уцелевших окон автобуса треснуло окончательно, и из него начали вываливаться заражённые. Они падали на землю, неуклюже, как мешки с картошкой, поднимались и тут же бросались к фуре. Их лица были искажены яростью.

Девушка больше не колебалась. Она оттолкнулась от крыши автобуса и прыгнула. Её тело, худое и лёгкое, пролетело над зазором и приземлилось на кузов фуры. Она заскользила по мокрому металлу, вскрикнула, но удержалась - схватилась за выступающий агрегат рефрижератора.

Михалыч плавно тронулся. Сзади, из автобуса, вываливались всё новые заражённые. Они бежали за фурой, разевая рты, хватались за борта. Один из них - молодой парень с белёсыми глазами - уцепился за заднюю дверь. Его волокло по асфальту, ноги бились о дорогу, выворачиваясь под неестественными углами. Он не отпускал. Его пальцы, скрюченные, как когти, вцепились в металл мёртвой хваткой.

Михалыч прибавил газу. Фура набирала скорость. В зеркале заднего вида он видел, как заражённые, что бежали следом, один за другим отстают, падают, остаются позади. Но тот, что висел на двери, продолжал держаться. Его тело мотало из стороны в сторону, и вдруг - резкий рывок, хруст - и заражённый оторвался, покатился по асфальту, оставляя за собой кровавый след. Одна рука у него осталась вывернутой в неестественном положении.

Михалыч отъехал ещё с полкилометра, прежде чем остановиться. Вышел из кабины. Достал раздвижную алюминиевую лестницу, которую возил для погрузочных работ, приставил к борту. Забрался наверх.

Девушка сидела на крыше кузова, прижавшись спиной к рефрижераторному агрегату. Переноска с младенцем была у неё на коленях. Она плакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали. Её лицо, бледное и осунувшееся, было в грязных разводах - то ли от дождя, то ли от слёз. Под глазами залегли тёмные круги. На скуле - свежая царапина.

- Всё, - сказал Михалыч, опускаясь рядом. - Вы в безопасности. Давайте спускаться.

Она подняла на него глаза. Они были красными, опухшими, но осмысленными. В них были страх, боль и что-то ещё - надежда?

- Вы… вы не заражены? - спросила она.

- Нет. А вы?

- Вроде нет. - Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.

В кабине мужчина разглядел её получше. Лет двадцать пять, не больше. Светлые волосы, когда-то собранные в хвост, теперь сбились в колтун. Одежда - лёгкая куртка и джинсы - промокла насквозь и была в грязи. На локте - кровоподтёк. На руках - царапины. Она дрожала, но старалась держаться. В переноске, закутанный в одеяло, спал младенец - мальчик, месяцев шести, с пухлыми щёчками и светлым пушком на голове. Он не плакал. Просто спал, посапывая, как будто ничего не случилось.

- Как звать-то? - спросил Михалыч.

- Катя. Екатерина. А это Лёня. Ему шесть месяцев.

- Михалыч. Дальнобойщик.

- Очень приятно, Михалыч.

Он налил ей воды из бутылки, и протянул кружку. Она взяла её обеими руками, сделала глоток. Потом ещё. И ещё. Потом заплакала - уже не беззвучно, а в голос, захлёбываясь слезами и чаем.

- Тише, тише, - сказал Михалыч. - Поплачь. Это полезно. Но потом расскажи, что там было.

Рассказ шокировал… Они с мужем, Сергеем, возвращались в Челябинск от родителей Сергея. Жили они вообще то в Челябинске, но на лето поехали в деревню на границе с Казахстаном. Там и застали их новости о вирусе. Сергей отмахивался, мол, ерунда какая-то, пора домой возвращаться, отпуск к концу подходит.

- Мы сели на автобус в Бугуруслане, - рассказывала Катя, прижимая к себе кружку. - Он был полный. Человек тридцать. Сначала всё было нормально. Люди разговаривали, дети смеялись. Потом… потом одна женщина вдруг встала и начала кричать. Просто кричать, без слов. Её пытались успокоить, а она… она вцепилась мужу в лицо ногтями. У него кровь потекла…

Она замолчала, уставившись в одну точку.

- Дальше, - мягко сказал Михалыч.

- Дальше… это началось по всему салону. Люди забывали слова. Забывали имена. Забывали, кто они и куда едут. Водитель вдруг начал смеяться - жутко, как сумасшедший, - и отпустил руль. Автобус понесло. Сергей успел выбить люк на крыше - он аварийный, но заклинил, - и подсадил меня. Подсадил, а сам… - она всхлипнула. - Сам не успел. Я слышала… я слышала, как они… как его…

- Не надо, - перебил Михалыч. - Не рассказывай, если тяжело.

- Нет, - она покачала головой. - Я должна. Я должна кому-то рассказать.

Она вытерла слёзы рукавом и продолжила:

- Я просидела на крыше почти двое суток. Воды у меня была только пол-литровая бутылка. Лёне я давала смесь из бутылочки - у меня в рюкзаке было, я всегда с собой вожу. А сама почти не пила. Боялась пошевелиться. Когда я делала шаг, они… те, внутри… начинали выть. Как звери. Как стая. Я думала, что они вот-вот выломают окна и увидят меня. Если бы они увидели… - она замолчала.

- А что с остальными пассажирами? - спросил Михалыч. - Там же, наверное, и здоровые были?

- Были, - Катя кивнула. - Сначала. Они сбились в задней части автобуса, отбивались. Но их было меньше. Заражённые… они нападали не как люди. Они кусали, рвали. Я слышала крики. Один за другим они стихали. А потом… - её голос упал до шёпота. - Мне показалось, что ночью они… ели. Тела. Я слышала звуки. Такие… чавкающие. Я не могла спать. Я просто сидела и молилась, чтобы Лёня не заплакал.

Михалыч молчал. Он представил себе эту картину: молодая женщина на крыше автобуса, под ней - два десятка обезумевших людоедов, а вокруг - пустая трасса, дождь и ночь. И она сидит там, прижимая к себе младенца, боясь пошевелиться. Двое суток. Сорок восемь часов.

- Почему не спустилась? - спросил он. - Можно было спрыгнуть.

- Я думала об этом, - ответила Катя. - Но если бы я спрыгнула с Лёней на руках… я могла его уронить. Или ногу сломать. И тогда всё. А если бы я спрыгнула одна и попыталась его снять… - она покачала головой. – А если бы не получилось, а если бы он заплакал... И они бы проснулись. Я решила ждать. Должен же был кто-то проехать.

- И проехали?

- Одна машина. Легковушка. Там была семья - муж, жена, двое детей. Они остановились, увидели меня. Женщина хотела помочь, но муж… он посмотрел на автобус, на руки, которые били в окна, и сказал: «Нет. Поехали». И они уехали. Я их понимаю. Правда, понимаю. У них дети. Они испугались. Но… - она замолчала.

- А потом появился я, - закончил Михалыч.

- А потом появились вы.

Михалыч кивнул. Он посмотрел на Лёню, который спал в переноске. Младенец зашевелился во сне, причмокнул губами, но не проснулся.

- Вы его покормите, - сказал Михалыч. - А я пока костёр разведу. Нам обоим горячее нужно.

Он вышел из кабины, нашёл у съезда заброшенную автобусную остановку - кирпичную, с провалившейся крышей, но с навесом, под которым было сухо. Натаскал досок из старого сарая, наломал веток. Достал из кабины зажигалку, развёл костёр. Огонь занялся не сразу - дрова были сырые, - но Михалыч терпеливо раздувал пламя, подкладывал бумагу, пока оно не разгорелось.

Через полчаса на костре уже стоял котелок с водой. Михалыч заварил чай - настоящий, как он любил. Катя спустилась из кабины, держа Лёню на руках. Младенец уже проснулся, смотрел по сторонам огромными голубыми глазами и что-то лепетал.

- Он смесь съел? - спросил Михалыч.

- Съел, - Катя улыбнулась - впервые за всё время. - Он у меня молодец. Почти не плачет.

Она села у костра, протянула руки к огню. Михалыч налил ей чаю, достал из пакета шоколад, хлеб, консервы. Катя ела жадно, но аккуратно, стараясь не крошить. Михалыч смотрел на неё и вспоминал…

Он вспоминал родильный дом в Челябинске. Август, жара невыносимая, а в палате душно, как в бане. Жена, Надя, лежала на кровати, измученная после родов, но счастливая. Глаза у неё сияли. И он, молодой, двадцатипятилетний дурак, стоял посреди палаты с букетом ромашек и не знал, куда деть руки.

«Иди сюда», - сказала Надя и протянула руки.

Он подошёл к кроватке, где лежал свёрток, и замер. Маленький, сморщенный, красный человечек спал, посапывая. Михалыч смотрел на него и чувствовал, как сердце проваливается куда-то в пятки. Ужас и восторг, смешанные в одном флаконе.

«Игорь», - прошептал он тогда. А маленький человечек открыл глаза, мутные, ещё не фокусирующиеся, и посмотрел на него…

Он встряхнул головой. Катя смотрела на него с любопытством.

- О чём вы думаете?

- О сыне, - честно ответил Михалыч. - У меня тоже был сын. Когда-то…

- Был?

- Погиб. Давно.

- Мне жаль, - тихо сказала Катя. - Правда, жаль.

- Ничего, - Михалыч пожал плечами. - Жизнь такая.

Они помолчали. Костер потрескивал, дождь продолжал моросить, но под навесом было почти уютно. Лёня на руках у Кати заснул снова.

- Нам надо ехать, - сказал Михалыч. - До темноты ещё можно пройти километров пятьдесят, если повезёт.

- Вы в Челябинск?

- Да. А вы?

- Тоже, - Катя кивнула. - Мы там живём. То есть жили. Теперь я не знаю.

- Значит, по пути.

Они затушили костёр, загрузились в кабину. Катя устроилась на пассажирском сиденье, пристегнула переноску с Лёней ремнём безопасности. Михалыч завёл двигатель, и фура выехала на трассу.

Радио снова ожило. На этот раз это был не диктор, а автоматическое сообщение - записанное и зацикленное.

- …внимание. Всем гражданам Российской Федерации. В связи с чрезвычайной ситуацией введено военное положение. Просьба сохранять спокойствие и оставаться дома. Все передвижения по стране ограничены. Лица, находящиеся вне дома, должны проследовать в ближайший пункт временного размещения. Повторяю…

Сообщение повторялось снова и снова, слово в слово. Михалыч выключил радио.

- Они уже даже живых дикторов не могут найти, - сказал он. - Запись крутят.

Катя молчала. Она смотрела в окно на проплывающие мимо брошенные машины, на редкие фигуры на обочинах. Потом вдруг спросила:

- А вы не боитесь?

- Чего?

- Заразиться.

Михалыч подумал.

- Боюсь, - признался он. - Но что толку бояться? Если суждено - заболею. Если нет - выживу. Я уже в таком возрасте, когда о смерти думаешь спокойно.

- А я боюсь, - сказала Катя. - Не за себя. За Лёню. Если я заражусь… кто о нём позаботится?

- Я, - сказал Михалыч. - Но ты не заразишься. Ты сильная. Я вижу.

Она слабо улыбнулась.

Трасса впереди снова встала. Очередной затор - на этот раз из десятка легковушек, столкнувшихся на мосту через небольшую речку. Объехать было невозможно - справа откос, слева отбойник. Михалыч выругался и начал методично сталкивать машины бампером фуры. Одна за другой они сдвигались с места, освобождая проезд. Рёв двигателя, скрежет металла. Катя зажмурилась.

- Не бойся, - сказал Михалыч. - Фура крепкая. Выдержит.

Он не жалел машину. Царапины на бампере, вмятины на бортах - всё это было неважно. Важно было ехать вперёд.

Через час они снова двигались. Но Катя изменилась. Михалыч заметил это не сразу. Сначала она просто молчала, глядя в окно. Потом спросила:

- А как вас зовут? Я забыла.

- Михалыч.

- Точно. Михалыч.

Через полчаса она спросила снова. Потом - как зовут Лёню. Михалыч остановил фуру. Посмотрел на неё.

В её глазах проступала пелена. Тонкая, едва заметная, но уже различимая.

- Катя, - сказал он тихо. - Ты помнишь, как зовут твоего мужа?

Она нахмурилась. Пыталась вспомнить. Потом лицо её разгладилось, стало пустым.

- У меня нет мужа, - сказала она ровным голосом. - У меня нет сына. Я никого не помню.

И тут же её взгляд упал на Лёню в переноске. На мгновение что-то дрогнуло в этих пустых глазах - ужас, осознание, последний проблеск разума.

- Послушайте, - сказала она, и голос её стал чужим, металлическим, как у автомата. - Позаботьтесь о Лёне. Обещайте мне.

- Катя…

- Обещайте!

- Обещаю.

- Спасибо.

Она открыла дверь кабины. Михалыч попытался удержать её за руку:

- Не пущу. Там смерть. Там эти твари.

- Мне уже всё равно, - сказала она. - Я заражена. Я чувствую, как оно… как оно стирает меня. Ещё немного - и я нападу на вас. Или на Лёню. Я не хочу этого.

- Мы что-нибудь придумаем. Найдём лекарство.

- Нет, - она покачала головой. - Нет лекарства. Я знаю.

Она вырвала руку и спрыгнула на землю. Михалыч выскочил следом.

- Катя! Вернись! У тебя сын! Твой сын!

Она обернулась. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то живое - боль, любовь, отчаяние.

- Позаботьтесь о нём, - повторила она. - Прощайте.

И побежала в лес, в темноту, прочь от трассы. Михалыч стоял у кабины и смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди деревьев.

Из кабины донёсся плач. Лёня проснулся и плакал - громко, захлёбываясь. Михалыч забрался в кабину, взял переноску, прижал к себе. Младенец дрожал, его личико сморщилось, из глаз текли слёзы.

- Тихо, тихо, - шептал Михалыч. - Я здесь. Я не уйду.

Он качал его, неуклюже, как когда-то качал Игоря. Лёня постепенно затих, всхлипнул пару раз и снова заснул. Михалыч сидел, прижимая к себе переноску, и смотрел в темноту за окном.

Глава 4. Отель

Лена ненавидела водить. Это была простая и незамысловатая истина, с которой она смирилась ещё восемь лет назад, когда с третьей попытки сдала на права и получила эту пластиковую карточку. Ненавидела всё: пробки, нервных водителей, запах бензина, и особенно - чувство ответственности, когда от твоего движения рук зависит жизнь всех, кто сидит в салоне или стоит на обочине. Но выбора не было. Андрей не водил принципиально.

«Зачем мне права? - говорил он с ухмылкой и самодовольной интонацией, от которой у Лены сводило скулы. - Я руководитель, а не таксист. Для этого у любого чиновника есть жена». В их семье всё было устроено так: Лена делала то, что не хотел делать Андрей. Она возила детей в школу, забирала химчистку, ездила к его матери в соседний город - потому что «у меня встреча, я не могу, ты же понимаешь». Она понимала. Всегда понимала. И молчала. Потому что спорить с Андреем было всё равно что биться головой о бетонную стену - больно и бессмысленно.

Сейчас он как всегда сидел рядом, на пассажирском сиденье их «Киа Спортейдж», и нервно постукивал пальцами по приборной панели. Дождь барабанил по крыше. На заднем сиденье, уткнувшись в смартфон, сидел Дима - четырнадцатилетний подросток, худой, долговязый, с короткой стрижкой и в очках. Его пальцы летали по экрану с фантастической скоростью, он что-то читал и одновременно отстукивал комменты под различными постами в телеграмме. Рядом с ним, прижимая к себе плюшевого зайца по имени Бублик, сидела Алиса - шестилетняя девочка с огромными зелеными глазами. Она молчала и смотрела в окно.

Семья выехала из Бугуруслана шесть часов назад. Собирались в спешке, под крики соседей, под вой сирен, под отдалённые выстрелы. Андрей орал, что нужно брать только самое необходимое, но сам метался по квартире, хватая то ноутбук, то папку с документами на дом, то коллекцию часов. Ингалятор Димы остался в прихожей в спортивной сумке, которую Андрей обещал взять, но забыл. Просто забыл. Лена вспомнила об этом, когда они уже выезжали со двора, а толпа заражённых, вырвавшаяся из соседнего дома, гналась за ними. Она кричала, чтобы он вернулся, чтобы остановился, чтобы хоть что-то сделал. Но он только вжался в сиденье и орал: «Гони! Гони, дура!» Она и гнала.

Дорога была пустой и страшной. Брошенные машины на обочинах, бредущие люди с пустыми лицами, дым на горизонте. Лена вела машину, вцепившись в руль обеими руками. Андрей нервничал. Дети молчали.

И вдруг Алиса оживилась и ткнула пальцем в окно.

- Мам! Смотри! Там тётя на автобусе!

Лена притормозила. Впереди, метрах в ста, на покосившемся пассажирском автобусе с надписью «Челябинск», стояла женщина. Она была одна - молодая, с растрёпанными волосами и переноской для младенца в руках. Она махала. Отчаянно, обеими руками, как машут терпящие бедствие.

- Не останавливайся, - быстро сказал Андрей.

- Но там женщина! С ребёнком!

Лена уже начала сбрасывать скорость. Она видела лицо этой женщины - бледное, осунувшееся, с расширенными от ужаса глазами. Видела переноску, из которой торчало крошечное одеяльце. Её сердце сжалось. Автомобиль остановился, а Лена, быстро отстегнувшись выбежала на улицу.

Андрей резко рванулся за ней. Его лицо - бледное, одутловатое, с редкими волосами, зачёсанными на лысину, - исказилось от гнева и, одновременно, страха. Он поеживался и постоянно озирался по сторонам.

- Ты что, не видела?! - мужчина ткнул пальцем в сторону автобуса. - Смотри на окна! Они же все там заражены! Если мы промедлим еще, то они выдавят стёкла и разорвут нас на лоскуты! У нас дети в машине, Лена! Дети!

Лена еще раз посмотрела на автобус. Сквозь треснувшие, но ещё держащиеся окна пробивались руки. Десятки рук. Зараженные не кричали, а издавали низкий, утробный гул.

Андрей схватил её за плечо - не сильно, но настойчиво.

- В машину и жми на газ! В машину, я сказал!

Лена послушалась. Машина рванулась вперёд, мимо автобуса, мимо женщины на крыше, мимо её отчаянного, полного мольбы взгляда. Алиса обернулась и посмотрела в заднее стекло.

- Мам, почему мы не помогли тёте?

Лена не ответила. Её руки дрожали. Внутри у неё всё кипело. Она хотела помочь. Но муж был прав. У них дети. Риск был бы слишком велик. Это было правильно. Чудовищно, мерзко, но правильно. Или все-таки неправильно?..

Андрей выдохнул и откинулся на спинку сиденья. И как будто ответил на ее внутренние терзания:

- Правильно сделала. Нечего геройствовать. Своя рубашка ближе к телу.

Женщина стиснула зубы. Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела за то, что он прав. Ненавидела за то, что он трус. Ненавидела за то, что сама не может быть смелее. Она представила себе ту женщину на крыше. Представила, как она стоит там, под дождём, с младенцем на руках, и смотрит вслед уезжающей машине. И от этой картины ей стало так мерзко, что она едва не зарыдала.

Дима, не отрываясь от телефона, вдруг произнёс:

- Пап, тут пишут…

Он замолчал, перечитывая.

- Что пишут? - Андрей обернулся.

- Про мутантов. Не обычных пустышек, а других. Они здоровенные, как качки. И умнее. Могут в засаде сидеть. Охотятся.

- Чушь, - отрезал Андрей. – Паникёры пишут. Зараженные тупые, как пробки. Берут свое только многочисленностью и жестокостью.

- Тут видео есть, - Дима развернул экран. - Смотри.

На экране - дрожащая съёмка: тёмный коридор, кто-то убегает, сзади - низкий, гортанный рык. В кадр врывается фигура - огромная, с буграми мышц, с лицом, искажённым мутацией. Глаза белёсые, но хищные. Тварь двигается быстро, целенаправленно. Камера падает. Крик. Помехи.

Алиса отвернулась, прижимая Бублика к лицу.

- Дима, убери, - сказала Лена, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида. - Сестру напугаешь.

Андрей взял её за руку и покачал головой. Наклонился к ней, зашептал - горячо, быстро:

- Пусть смотрит. Это его отвлекает. Если он начнёт думать об ингаляторе…

Лена вздрогнула. Ингалятор. Сумка с запасными баллончиками.

- Ты говорил, что взял её, - прошептала она.

- Я думал, что взял. Забыл. Ошибся. Не начинай, Лена.

Лена замолчала. Ей хотелось кричать. Хотелось бить его по лицу, выть, остановить машину и вышвырнуть его под дождь. Но она просто вела машину дальше, глотая ком в горле. Сзади Алиса тихо напевала колыбельную своему зайцу, ничего не понимая.

Дима снова подал голос:

- Ещё пишут… В аэропорту Бугульмы эвакуация. МЧС. Там вертолёты, еда, врачи. Правда не пойму, кто автор поста… Может, нам туда?

Андрей оживился. Его глаза загорелись лихорадочным блеском, который Лена знала слишком хорошо. Так случалось, когда у ее мужа появлялась возможность получить выгоду, не прилагая усилий. Когда можно было найти лазейку, использовать связи, пролезть без очереди.

- В аэропорт? Это же недалеко! Давайте туда! В Уфе ещё неизвестно что, а тут - государственная эвакуация! Врачи, армия!

- Какая разница – Уфа или Бугульма… У нас бензина уже почти нет, - тихо сказала Лена. - Если мы свернём к аэропорту и там ничего не будет, мы застрянем, а на трассе, возможно, где-то и заправимся...

- А если в Уфе не будет того завода, с лагерем для не заразившихся за стенами? - парировал Андрей. - Что тогда? Что, если там вообще ничего нет? А здесь - государство. Армия, наверняка, тоже там.

Лена посмотрела на приборную панель. Стрелка бензобака была уже в красной зоне. Они ехали весь день, объезжая заторы и брошенные машины. Бензина осталось километров на двадцать, не больше. Нужно было где-то заправляться - и срочно.

- Ладно, - сказала она. - Но сначала все же решим вопрос с бензином. Где ближайшая заправка?

- Я посмотрю, - Дима снова уткнулся в телефон.

Стемнело. Дождь усилился, превратившись в сплошную стену воды. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, разметку и, наконец, вывеску с указателем: «Отель Дорожный. Столовая. АЗС». Лена сбросила скорость и прищурилась, вглядываясь в темноту. Заправка и комплекс зданий были старыми, наверное, еще советскими зданиями, под навесом угадывались контуры заправочной станции. АЗС работала - в окошке операторской горел свет.

Прежде чем заехать на территорию комплекса, Лена увидела в свете фар бетонные блоки, перегораживающие единственный путь к заветной цели. За ними - пост ДПС. Четверо полицейских в респираторах стояли под проливным дождём, с автоматами в руках. Вид у них был уставший, озлобленный. На лицах - следы бессонных ночей, на форме - грязь и потёки воды.

- Выходите из машины, - скомандовал один из них, высокий, сутулый, с седыми висками. Майор. Его голос прозвучал глухо, но властно. - Медленно. Руки на виду.

Лена заглушила двигатель. Семья вышла под дождь. Алиса тут же прижалась к матери, пряча лицо от воды. Дима стоял, ёжась и поправляя очки. Андрей немедленно начал суетиться, лебезить, говорить быстро и много. Его голос срывался на фальцет:

- Товарищ майор, мы не заражённые! Мы из Бугуруслана, пробираемся в Уфу, у нас бензин кончился, нам бы заправиться…

- Молчать, - оборвал майор. - Фамилия.

- Петровы! Андрей Петрович, Елена Игоревна, дети - Дмитрий и Алиса. Мы…

- Таблица умножения, - перебил майор. - Семь на восемь.

- Пятьдесят шесть, - ответил Андрей.

- Столица Италии.

- Рим.

- Кто написал «Преступление и наказание»?

- Достоевский! - выпалил Андрей. - Да что происходит-то?!

Майор не ответил. Он подошёл к Лене, заглянул ей в глаза - не грубо, но внимательно, изучающе.

- Ваше имя.

- Елена.

- Год рождения.

- Восемьдесят шестой.

- Сколько будет девятью девять?

- Восемьдесят один.

Майор кивнул. Потом наклонился к Алисе. Девочка прижала Бублика к лицу и смотрела на него испуганными глазами. Майор чуть смягчился - едва заметно, уголками губ.

- А тебя как зовут, принцесса?

- Алиса, - пискнула девочка.

- А зайца твоего?

- Бублик.

Хорошее имя. Не бойся, мы вас не обидим.

Лена посмотрела на майора внимательнее. Этот человек держался из последних сил. Его глаза, окружённые глубокими морщинами, были красными от недосыпа. На форме, под дождевиком, виднелись следы крови - видимо, чужой, смытой, но не до конца.

- Бензина нет, - сказал майор, выпрямляясь. - Заправку выкачали до дна ещё позавчера. Новых поставок топлива нет.

- Как нет? - Андрей всплеснул руками. - А нам что делать? У нас дети! У нас бак пустой!

- Можете оставить машину на стоянке и пройти в отель. Там есть люди. Еда. Тепло. Будете ждать эвакуации вместе со всеми.

- Эвакуации? - оживился Андрей. - Откуда?

- Сказали, пришлют колонну. Когда - неизвестно.

- А что там, в здании справа? - спросил Дима, указывая на приземистое строение кафе-столовой с отдельным входом и наглухо закрытыми металлическими рольставнями.

Майор мрачнел.

- Там карантин. Заражённые. Около сотни. Их поместили туда, пока не прибудут врачи. Не подходите к зданию. Совсем.

- Вы их… заперли? - прошептала Лена. - Просто заперли?

- Это необходимость, - голос майора прозвучал глухо, как будто он сам не до конца верил в то, что говорит. - Когда прибудет помощь, их вылечат.

- А если не прибудет? - спросил Андрей, и в его голосе прозвучала мерзкая и трусливая интонация, от которой Лену передёрнуло. - Если помощи не будет, что тогда? Они же там сдохнут! Или вы их того… - он провёл ребром ладони по горлу.

Майор посмотрел на него тяжёлым, долгим взглядом. В этом взгляде читалось всё: презрение к трусам, усталость от дураков, горечь от того, что приходится оправдываться перед теми, кого ты защищаешь.

- Мы - полиция, гражданин. А не расстрельная бригада.

- Ага, - хмыкнул Андрей, но осёкся под этим взглядом.

Их провели в отель. Лена шла, прижимая к себе Алису, и слушала молодого сержанта с усталым лицом:

- Нас тут было восемь человек... Восемь человек на весь пост. Когда всё началось, мы думали - справимся. Везде расставили блокпосты и патрули на дорогах… В первый день задержали десятки заражённых, которые еще не до конца свихнулись, но уже не понимали кто они и куда едут. Во второй день уже куча этих пустышек просто брела в нашу сторону, мы их скручивали… Помещали в карантин, обыскивали, ждали врачей. А потом… - он замолчал, затянулся сигаретой. - Связь пропала. Диспетчер перестал отвечать. Руководство тоже замолчало. И тогда четверо наших ушли. Просто сели в машину и уехали. Сказали - к семьям. Мы не держали. Мы и сами хотели…

Майор, шедший впереди, обернулся.

- Но мы остались, - сказал он. - Потому что кто-то должен обеспечить порядок. Долг есть долг.

Холл мотеля был просторным, но казался тесным из-за людей. Вдоль стен стояли диваны, на которых сидели люди - человек двадцать, не больше. Семьи с детьми, пара дальнобойщиков, старик с тростью, молодая пара. Все уставшие и напуганные.

Лена устроила Алису на свободном диване, укрыла курткой. Дима сел рядом, снова уткнувшись в телефон - он поймал слабый сигнал и теперь листал каналы в мессенджерах. Андрей тем временем оглядывал холл. Его взгляд бегал по людям, по окнам, по двери. Он оценивал обстановку так, как оценивает её человек, привыкший искать выгоду и опасность в равной мере.

- Сколько тут выходов? - спросил он у администраторши - пожилой женщины с испуганными глазами. - А если те зараженные прорвутся?

- Не прорвутся, - ответила та. - Рольставни стальные.

- А пожарный выход? А чёрный ход? Вы вообще о безопасности думаете? - голос Андрея повышался, привлекая внимание. Он был в своей управленческой стихии, обвинить, возложить или переложить ответственность.

Люди начали оборачиваться. В их глазах - тревога. Андрей продолжал, распаляясь:

- Нас тут разместили, как скот в загоне! Там сто заражённых, а бензина нет, помощи нет! Что нам делать, когда они вырвутся?!

- Тихо! - рявкнул один из дальнобойщиков, крепкий мужик в клетчатой рубахе. - Не наводи панику, мужик!

- А что, я неправ? - Андрей обвёл взглядом холл. - Вы все сидите и ждёте! А ждать нечего! Надо что-то делать! Искать бензин! Там, на стоянке, десятки машин! У них полные баки!

Люди зашептались. Кто-то кивнул. Кто-то встал. Молодой парень из пары, сидевшей у окна, произнёс:

- А ведь правда. У заражённых-то машины остались. Им бензин уже не нужен.

- Это мародёрство, - возразила администраторша. - Это частная собственность.

- Частная собственность?! - Андрей истерически рассмеялся. - Вы что, не поняли? Нет больше никакой частной собственности! Мир рухнул! А мы сидим тут и ждём, пока нас сожрут!

В холле поднялся шум. Люди вставали с диванов, переглядывались, начинали спорить. Андрей стоял в центре, наслаждаясь произведённым эффектом. Он не претендовал на роль лидера, а был всего лишь мелким подстрекателем. Ему не нужна была ответственность, ему требовалась толпа, которая все сокрушит на своем пути.

Лена дёрнула его за рукав.

- Андрей, прекрати! Ты людей подставляешь!

- Я их спасаю! - рявкнул он. - Ты хочешь, чтобы наши дети умерли тут без бензина?!

Толпа вывалилась на улицу. Дождь хлестал как из ведра. Люди рассыпались по стоянке, методично вскрывая машины заражённых. Разбивали стёкла, взламывали замки, сливали бензин. Кто-то тащил канистры. Кто-то пытался завести чужую машину. Лена стояла у входа в мотель, прижимая к себе Алису и Диму. Она видела, как её муж суетится среди толпы, размахивает руками, отдаёт распоряжения. В нём не было ни грамма лидерства - только лихорадочная и трусливая энергия. Он хотел выжить любой ценой. И ему было плевать, что его действия - это преступление.

На шум вышел майор с автоматом. За ним - трое его людей. Он поднял ствол вверх и выстрелил в воздух. Очередь грохнула, разрывая тишину ночи. Толпа замерла.

- Всем стоять! - голос майора гремел над парковкой. - Это незаконно! Это частная собственность! Я не допущу мародёрства!

- Да пошёл ты! - выкрикнул тот самый молодой парень. - Ты нас не прокормишь, а мы жрать хотим! И бензин нам нужен!

- Я - представитель власти! - майор чеканил слова. - Ситуация находится под контролем. Все заражённые изолированы. Помощь прибудет. Я не допущу беззакония на вверенной мне территории!

- Помощь? - крикнул кто-то. - Какая помощь? Ты сам сказал - связи нет! Никто не приедет! А мы тут сдохнем!

Толпа гудела. Майор стоял перед ней - один, с автоматом, под проливным дождём. Его лицо было спокойно, но в глазах плескалось отчаяние. Он знал, что не может сдержать их всех. Но он не мог и отступить. Офицер приготовился к самому худшему – открыть огонь на поражение.

Андрей, стоя в задних рядах, понял к чему все идет и подал голос:

- Да пусть забирают! Им нужнее! - он кивнул на полицейских. - Пусть власть нас защищает! Мы же не звери, в конце концов!

В его голосе звучали подхалимство пополам с издёвкой. Майор посмотрел на него, и в этом взгляде была брезгливость.

Толпа, поворчав, начала расходиться. Люди уходили в отель, прячась от ливня. Лена повела детей за собой. Андрей, поёживаясь, поплёлся следом, что-то бормоча себе под нос. Он был доволен. Он сделал то, что хотел: заставил людей шевелиться, оставив себе путь к отступлению. Он всегда так делал - и в администрации, где работал мелким чиновником-управленцем, и дома, и теперь, в этом рушащемся мире. Андрей был мастером перекладывать ответственность на других.

В холле снова стало тихо. Люди сидели по углам, переговаривались шёпотом. Лена устроила Алису на диване, укрыла курткой. Дима сидел рядом. И вдруг его дыхание изменилось. Сперва это был просто свист - тонкий, едва слышный. Потом он стал громче, надсаднее. Дима схватился за грудь, выронил телефон. Его лицо побледнело.

- Мам… - прохрипел он. - Мам, я не могу…

Лена бросилась к нему.

- Дима! Дыши! Спокойно! У тебя нет в карманах ингалятора?!

Она уже знала ответ. Ингалятора нет. Он остался там, в брошенном доме, вместе с их прежней жизнью.

Дима задыхался. Его губы синели. В холле поднялась паника. Кто-то кричал: «Врача! Врача позовите!» Но врача не было. Никто не знал, что делать.

Андрей стоял в стороне, прижавшись спиной к стене, и его лицо было белее мела. Он смотрел на задыхающегося сына, и в его глазах - ужас пополам с бессилием. Он хотел защитить семью, а вместо этого забыл ингалятор. Он подстрекал толпу, а теперь умирал его собственный ребёнок.

Лена прижимала Диму к себе, шептала что-то бессвязное, гладила по голове. Алиса стояла рядом, прижимая к себе Бублика, и её глаза были полны непонимающего страха.

- Мам, а Дима умрёт? - спросила она…

Глава 5. Приказ

Тишина в салоне служебного автомобиля ДПС стояла такая, что майор слышал, как бьётся его собственное сердце. Он сидел на водительском сиденье, откинувшись назад и закрыв глаза. Не спал - просто пытался найти внутри себя точку опоры, которой с каждым часом становилось всё меньше. Рядом, на пассажирском, сержант Сергей - молодой, лет двадцати пяти, коротко стриженный, в насквозь промокшей форме – вновь попытался вызвать диспетчера по рации.

- Диспетчер, ответь. Диспетчер, пост семь, приём. Диспетчер…

Тишина. Только шипение.

Сергей повторил ещё раз. И ещё. Потом бросил рацию на колени и достал смартфон. Экран тускло светился в темноте салона. Он ткнул пальцем, пролистнул что-то. Замер. Его лицо изменилось - стало растерянным, почти детским.

- Товарищ майор… сети нет.

Майор открыл красные и воспаленные от недосыпа глаза. Глаза человека, который видел за последние дни столько, сколько не видел за всю предыдущую службу.

- Как нет?

- Совсем. Ни одной палки...

Майор достал свой телефон. Экран услужливо показал «Нет сети». Он перезагрузил аппарат - старая привычка. Если у вас что-то не работает – попробуйте выключить и снова включить. Ничего. Открыл настройки, попытался найти сеть вручную. Ничего. Его пальцы, обычно твёрдые, сейчас чуть дрожали.

- Если даже сеть легла, - тихо сказал Сергей, и его голос прозвучал глухо, - значит, инфраструктура больше не поддерживается. Вышки, серверы - всё. А мы тут…

- Замолчи, - оборвал его майор. Но в голосе не было злости. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который держался из последних сил, а теперь чувствовал, как эти силы уходят, как вода в песок.

Рация ожила внезапно. Сквозь треск и помехи пробился голос - далёкий, искажённый, но узнаваемый. Голос начальника управления. Майор схватил микрофон, как утопающий хватается за верёвку.

- Пост семь на связи! Ответьте!

Голос в динамике - сухой, официальный, но слышно было, что человек на том конце говорит через силу, как будто каждое слово причиняет ему боль:

- …всем постам. Обеспечить убежище здоровым гражданам. Кров, еда, медицинская помощь. В стране объявлен тотальный карантин. Связь будет восстановлена в ближайшее время. До этого момента действовать по обстановке.

- Товарищ полковник! - майор почти кричал, вцепившись в микрофон. - У меня тут карантин с сотней заражённых! Мне нужна поддержка! Нужно вывезти их или передать врачам! Их нечем кормить! Они…

Пауза. Долгая. Майор уже подумал - связь снова оборвалась. Но потом голос в динамике изменился. Он стал тише, жёстче, лишённым прежней официальности. Как будто человек на том конце снял фуражку и говорил теперь от себя - не как начальник, а как смертельно уставший человек, который только что принял самое страшное решение в своей жизни.

- Майор. Заражённых - уничтожить.

В салоне повисла тишина. Сергей замер, не дыша. Его рука, державшая смартфон, побелела. Он смотрел на майора и не узнавал его - лицо командира вдруг стало серым, как бетонная стена за окном.

- Что?.. - майор не верил своим ушам. - Повторите.

- Заражённые уже не люди. Если они вырвутся, они уничтожат всех, кто укрылся у вас. Это приказ. Исполняйте.

- Но… Они просто больны! Их можно вылечить! Вы говорили…

Связь оборвалась. Тишина. Снова только шипение.

Майор замер. Его рука, сжимавшая микрофон, медленно опустилась. Он смотрел в одну точку - на залитое дождём лобовое стекло, по которому стекали струи воды, искажая и без того мрачный мир за окном. Его лицо было маской спокойствия, но в глазах происходило что-то страшное. Что-то ломалось.

- Товарищ майор… - тихо начал Сергей. - Может…

Майор не ответил. Он открыл дверь и вышел под дождь.

На парковке творилась какая-то суета. Двое оставшихся полицейских - сержант Круглов, коренастый мужик с пшеничными усами, и старшина Ерёменко, молодой парень с вечно испуганными глазами, - скрутили человека. Тот вырывался, орал, его лицо было искажено паникой. Это был Андрей Петров - тот самый мерзкий тип, который полчаса назад подбивал толпу на мародёрство.

- Пустите! - орал он, пытаясь вырваться. - Мне нужна аптечка! Ингалятор! У меня сын задыхается! Астма! Пустите, я сказал!

Майор шёл медленно. Он не смотрел по сторонам и ничего не слышал. Офицер всё ещё был там, в салоне автомобиля, с рацией в руке, с приказом, который разорвал его мир пополам.

Андрей, заметив майора, рванулся к нему. Круглов и Ерёменко удержали его за руки.

- Товарищ майор! Вы же человек! Помогите! Ингалятор! Сыну плохо! Он умирает!

Майор посмотрел на него - и не увидел. Его взгляд был стеклянным, пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Он отмахнулся, как от мухи, и медленно, словно во сне, побрёл к зданию столовой.

Андрей в недоумении смотрел ему вслед.

- Да что с ним?! Что происходит?!

Сергей, выскочивший из машины следом, подбежал к Андрею. Он уже понял, что командир сейчас не в состоянии принимать решения. Парень сам был растерян, сам был напуган, но надо было действовать, в отеле, по всей видимости, задыхался ребёнок.

- У нас есть аптечка! Давайте посмотрю!

Он вывалил содержимое на мокрый асфальт - прямо под дождь. Бинты, зелёнка, жгут, анальгин в блистерах, пара одноразовых шприцов в упаковке, йод, перекись водорода. Ничего для астматиков. Ни одного ингалятора. Ни одной ампулы с эуфиллином.

Андрей, присев на корточки, судорожно перебирал лекарства мокрыми, дрожащими руками.

- Нет… нет… тут ничего нет… - его голос сорвался. - Господи, да что ж это такое…

- Здесь только для травм, - сказал Сергей. - Для ранений. Аптечка не рассчитано на такое…

- Не рассчитана… - Андрей поднял на него безумные глаза. - А на что вы рассчитывали?! Вы же полиция! Вы должны защищать! Должны помогать!

Сергей промолчал. Он не знал, что ответить. Он сам задавал себе эти вопросы последние трое суток.

В этот момент в темноте, сквозь пелену дождя, появился свет. Два ярких жёлтых луча. Слышен был низкий, утробный рёв мощного дизельного двигателя. К посту приближалась фура.

Сергей выпрямился. Его рука привычно легла на кобуру. Он поднял другую руку, жестом приказывая остановиться. Фура затормозила - тяжело, с шипением пневматических тормозов, осев на рессорах. Окно кабины опустилось, и из него выглянул Михалыч - уставший, седой, с трёхдневной щетиной. Его лицо было изрезано морщинами, но взгляд оставался ясным и цепким.

- Доброй ночи, командир. Какие-то проблемы?

- Документы, - сказал Сергей, но без прежней жёсткости, скорее по привычке. - Права. Накладные на груз.

Михалыч протянул документы. Сергей изучал их, подсвечивая фонариком. Дождь заливал бумагу, но прочесть ещё было можно.

- Медикаменты? В Челябинск?

- Так точно. Или куда получится. У вас тут что, блокпост?

Сергей кивнул. Потом, не выдержав, спросил:

- Как вас зовут?

- Михалыч.

- Год рождения?

- Тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

- Столица Франции?

- Париж. Слушай, сержант, я это уже проходил. После Самары. Там ребята тоже таблицу умножения спрашивали. Восемь на семь - пятьдесят шесть. «Войну и мир» написал Толстой. Я здоров, если ты об этом.

Сергей выдохнул. И неожиданно улыбнулся - впервые за долгое время.

- Наши. Значит, не все разбежались.

- Не все, - подтвердил Михалыч. - Слушай, сержант. У меня в кабине грудничок. Шести месяцев. Мать заразилась, ушла. Я его подобрал на трассе. Питания мало, смесь заканчивается. Может, у вас тут есть что-нибудь?

Сергей заглянул в кабину. На пассажирском сиденье, пристёгнутая ремнём безопасности, стояла детская переноска. В ней, закутанный в одеяло, спал Лёня - маленький, с пухлыми щёчками и светлым пушком на голове. Сержант присвистнул.

- Ничего себе… - он повернулся к Михалычу. - Вы его… один везёте?

- Один. Мать его, Катя, заразилась. Прямо на ходу из кабины выпрыгнула. Убежала в лес. Я не смог её удержать.

Сергей покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то.

- Вы смелый человек, Михалыч.

В этот момент Андрей, услышавший разговор, бросился к фуре.

- Питание?! Вам нужно детское питание?! - он схватился за дверцу кабины мокрыми руками. - Меняю! На ингалятор! У меня сын астматик! Задыхается!

Михалыч посмотрел на него. На его искажённое паникой лицо. На мокрую одежду. На трясущиеся руки.

- Ингалятор, - повторил он. - Какой именно?

- Любой! «Сальбутамол», «Беродуал», что угодно! У него приступ был, он еле дышит! Сейчас вроде полегче, но приступ может повториться в любой момент! А у нас нет ничего! Я сумку забыл! Понимаете? Забыл!

Михалыч снова достал из бардачка пачку накладных и начал напряжённо их изучать, водя пальцем по строкам. Дождь барабанил по крыше кабины. Прошла минута. Две. Андрей нервно переминался с ноги на ногу. Наконец Михалыч поднял глаза.

- У меня в грузе есть «Сальбутамол». Аэрозоль. Две коробки по двадцать баллончиков. Я везу их в Челябинск, в областную больницу. Но если твой пацан задыхается…

- Да! - заорал Андрей. - Задыхается! Давай, мужик! Вскрывай фуру! Я всё что угодно отдам!

- Ничего не надо, - оборвал его Михалыч. - Просто отойди. Дай найти коробку.

***

Майор стоял перед стальной дверью столовой. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь со слезами. Там те, кого он обещал защищать. Мужчина вспоминал, как они прибывали сюда - одного за другим задерживали на посту, тестировали на память. Те, кто не мог ответить на простые вопросы, кого начинали бить конвульсии, кого затягивала белёсая пелена, - их помещали в карантин. И каждый раз майор говорил им одно и то же: «Не бойтесь. Прибудут врачи. Вас вылечат. Мы о вас позаботимся».

Он верил в это. Он действительно верил.

А теперь ему приказали их уничтожить…

Майор вспомнил того мерзавца, Андрея Петрова, и его вопрос: «Вы их того?» И свой ответ: «Мы не расстрельная бригада». Он сказал это с гордостью. Он верил в это. А теперь…

- Если делать… - прошептал майор, и его голос дрогнул, - то делать мне. Не стоит марать молодым парням руки. Мало ли, как потом обернётся.

Он передёрнул затвор автомата. Лязг металла разнёсся в ночи. Открыл замок. Распахнул дверь настежь.

- Эй! - заорал мужчина внутрь, в темноту, в гул голосов. - Выходите!

И отбежал на несколько шагов. Встал в стойку. Прицелился. Его палец лёг на спусковой крючок. Он напряжённо смотрел в тёмный проём.

Из двери появилась девушка. Совсем молоденькая. Лет двадцати, не больше. Светлые волосы сбились в колтун, одежда грязная, разорванная. Но лицо - даже сейчас, даже с белёсыми, затянутыми пеленой глазами - казалось ему знакомым. Она была похожа на Лену. На его дочь, которая вышла замуж и переехала жить в Казань.

Майор зажмурился. Его автомат опустился.

- Не могу… - рыкнул он сквозь зубы. - Не могу!

Девушка услышала звук его голоса. Её лицо исказилось. Рот открылся в беззвучном оскале. Она издала низкий, гортанный рык - и бросилась на майора. Два прыжка - и она вцепилась ему в горло.

Из двери повалила толпа. Десятки пустышек, обезумевших от голода и ярости. Они набросились на майора, сбили с ног, рвали. Он крикнул - коротко, страшно, - и замолчал навсегда.

***

Крик майора услышали все. Михалыч, уже спустившийся из кабины, обернулся и увидел, как от столовой, словно живая лавина, несётся толпа заражённых. Они бежали молча - только топот ног по мокрому асфальту и низкий, утробный гул.

Сергей среагировал первым.

- В отель! Все в отель! Быстро!

Круглов и Ерёменко открыли огонь. Короткие очереди прорезали ночь. Один заражённый упал - пуля попала в голову. Второй споткнулся, но продолжал ползти, цепляясь когтями за асфальт. Третий, четвёртый, пятый - их было слишком много.

- Уходите! - заорал Круглов, перезаряжая автомат. - Мы прикроем!

Сергей схватил Михалыча за плечо и толкнул к дверям отеля. Андрей, не дожидаясь приглашения, уже бежал впереди. Михалыч, прижимая к груди переноску с Лёней, бежал следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Последнее, что видел Сергей, оглянувшись, - как Круглов исчезает под грудой тел, а Ерёменко, отбиваясь прикладом, пятится к дверям отеля. Старшина успел сделать три шага, прежде чем его схватили за ногу и повалили на землю. Его крик оборвался так же внезапно, как и крик майора.

Сергей захлопнул дверь отеля. В неё тут же ударились тела. Стекло задрожало, но выдержало. Сержант запер замок, привалился спиной к двери и сполз на пол. Его руки дрожали. Он смотрел перед собой и не видел ничего - только лица Круглова и Ерёменко, которые десять минут назад еще были живы.

В холле воцарился хаос. Люди кричали, плакали, метались между диванами. Кто-то пытался забаррикадировать окна стульями и столами. Кто-то бился в истерике, крича, что всё кончено. Кто-то молился, стоя на коленях. Дети плакали.

Михалыч, прижимая к себе Лёню, оглядел помещение. Холл отеля был просторным, но сейчас казался тесным. Диваны были сдвинуты к окнам, образуя баррикады.

У стены, прижимая к себе дочь, сидела Лена. Рядом, на составленных стульях, лежал Дима. Его лицо было бледным, губы всё ещё отливали синевой. Приступ миновал, но дыхание оставалось тяжёлым, с присвистом. Каждый вдох давался ему с трудом.

Андрей подбежал к жене, упал на колени перед сыном.

- Дима! Дима, ты как?!

- Он дышит, - тихо сказала Лена. - Пока дышит. Но приступ может повториться. Ему нужен ингалятор.

- Я знаю! - Андрей вскочил на ноги и опять заметался по холлу, хотя перед выходом к посту он уже опросил каждого. - Ингалятор! У кого-нибудь есть ингалятор?! «Сальбутамол»! «Беродуал»! Что угодно!

Люди качали головами. Андрей, отчаявшись, снова подбежал к Михалычу.

- Ты говорил, у тебя в грузе есть! В фуре! Как нам туда попасть?!

Михалыч выглянул в окно. Фура стояла на парковке, метрах в двадцати от входа. Но между ней и отелем бродили заражённые. Десятки пустышек, только что вырвавшихся из карантина. Они не расходились. Они были повсюду - ходили между машин, скреблись в двери, бились в стёкла.

- Никак, - ответил Михалыч. - По крайней мере, сейчас. Может, к утру они уйдут. Или…

- К утру мой сын может умереть! - заорал Андрей. - Ты это понимаешь?!

- Понимаю. Но если я выйду сейчас, то умру я, умрёт Лёня, и твоему сыну никто не поможет.

Андрей открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он посмотрел на Михалыча, на переноску с младенцем... И промолчал. Потому что возразить было нечего.

Лёня начал плакать. Громко, захлёбываясь. Его крик разносился по холлу, перекрывая шум дождя и гул голосов. Михалыч качал его на руках, пытался успокоить.

- Тихо, тихо, маленький. Мы в безопасности.

Но он знал, что это неправда. Смеси не было - остатки остались в кабине, в сумке Кати. Лёня хотел есть. Михалыч чувствовал, как малыш дрожит, как его маленькое тельце напрягается от голода и страха.

К нему подошла администраторша - пожилая женщина в пуховом платке, с усталыми, но добрыми глазами.

- У нас есть немного молока, - сказала она. - Обычного, коровьего. Я могу вскипятить. Для грудничка, конечно, не очень… но хоть что-то.

- Спасибо, - Михалыч кивнул. - Это лучше, чем ничего.

Женщина ушла на кухню. Михалыч продолжал качать Лёню, но малыш не успокаивался. Его плач разносился по холлу, и люди, измученные и напуганные, начинали нервничать.

- Заткните его! - крикнул кто-то из угла. - У меня у самого нервы на пределе!

- Это ребёнок! - рявкнул в ответ сержант Сергей, поднимаясь с пола. - Грудной! Заткнись сам, пока я тебя не заткнул!

В холле снова стало тихо - только плач Лёни и шум дождя.

Михалыч подошёл к дивану, где лежал Дима. Подросток смотрел на него запавшими, уставшими глазами. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом.

- Как тебя зовут, парень?

- Дима, - хрипло ответил тот.

- Дима, слушай меня. Я в детстве тоже болел астмой. Знаешь, как я вылечился?

Дима слабо качнул головой.

- Дыхательная гимнастика. И закаливание. Сначала было тяжело. Очень тяжело. Но я делал упражнения каждый день. И постепенно приступы стали реже. Потом исчезли совсем.

Он начал показывать. Медленно вдохнул через нос, задержал дыхание, выдохнул через рот - долго, плавно, как учил его когда-то старый врач в Челябинской больнице, к которому его водила мать.

- Вдох… задержка… выдох. Медленно. Ещё медленнее. Не торопись. Ты можешь. Я знаю.

Дима, превозмогая слабость, попытался повторить. Его грудная клетка поднималась и опускалась с трудом, но постепенно дыхание становилось ровнее. С присвистом, с хрипом - но ровнее.

- Вот так, - тихо говорил Михалыч. - Молодец. Ты справишься. Я в тебя верю.

Лена смотрела на них, и по её щекам текли слёзы. Алиса, прижавшаяся к матери, спросила шёпотом:

- Мам, а дядя - он доктор?

- Нет, - ответила Лена. - Он просто добрый человек.

Андрей стоял в стороне и смотрел на своего сына, которому помогал чужой человек. На жену, которая не смотрела на него. На младенца, который наконец затих на руках у старого дальнобойщика. В душе что-то дрогнуло.

Лёня затих. Михалыч продолжал его качать, но теперь уже по привычке, а не по необходимости. Малыш уснул, посапывая. Сергей, сидевший у двери, перезаряжал пистолет и смотрел в темноту за окном. Лена гладила Диму по голове. Алиса прижимала к себе Бублика и тихо напевала колыбельную.

Михалыч посмотрел на Лёню. Потом на Диму.

- Ничего, - прошептал он, ни к кому не обращаясь. - Прорвёмся. Не впервой.