Эпидемия Забвения 3

Глава 1. Забвение

Первую книгу Эпидемии Забвения можно прочитать здесь - https://author.today/work/487261

Вторую книгу Эпидемии Забвения можно прочитать здесь - https://author.today/work/501333

В поддержку книги написан первый рассказ по вселенной Эпидемии Забвения - https://author.today/work/500055

Саундтрек ко всему циклу книг - https://author.today/audiobook/507776

Глава 1. Проект Забвение

Тишина в квартире на третьем этаже типичного для середины 1970-х годов прошлого века панельного дома в Вольфсбурге была особого свойства. Это была напряжённая и зыбкая тишина затишья перед неизбежной бурей. Йонас Вебер, мальчик восьми лет, замер у входа в кухню, прислушиваясь. Его ладонь, липкая от переживаний, лежала на прохладной поверхности двери.

Из кухни доносились звуки, которые он знал лучше, чем что-либо в этой жизни. Глухой, приглушённый удар, похожий на то, как падает на пол мокрое полотенце. Сдавленное всхлипывание - мама старалась не кричать. И голос. Низкий, ровный, без единой дрожи. Голос отца.

- Ты дура, Ульрике. Полная, безнадёжная дура. Я тебе говорил – жарить шесть минут. Ровно шесть. Это же не ядерный реактор, это картофель. А ты что сделала?

- Ханс, прости, я отвлеклась на Йонаса, он уроки...

- Молчи.

Ещё удар. Тупой, мягкий. Йонас зажмурился. Он представил, как ладонь отца, широкая, жёлтая от машинного масла и с костяшками в вечных ссадинах, встречается с маминым лицом. Он знал все стадии этого ритуала. Сначала - словесная констатация проступка. Потом – «физическое воспитание». В конце - тишина, в которой виноватый должен был осознать свою вину.

Дверь открылась. Йонас отпрянул. На пороге стоял отец, Ханс Вебер, мастер сборочной линии завода «Фольксваген». Высокий, подтянутый, с короткой седеющей щёткой волос. Его лицо было спокойно, даже задумчиво. Только в уголках рта лежала тонкая складка разочарования, как у инженера, обнаружившего брак на конвейере. Он не посмотрел на сына. Прошёл мимо, направился в ванную. Послышался звук воды.

Затем вышла мать. Ульрике. Она прижимала к лицу скомканную кухонную тряпку. Из-под неё сочилась алая нитка крови из носа. Её глаза, небесно-голубые, всегда казавшиеся Йонасу слишком большими для её худого лица, встретились с его взглядом. В них не было ни боли, ни ужаса. Была усталая, бесконечная нежность. Она присела перед ним, едва не потеряв равновесие.

- Всё хорошо, зайчик мой, - прошептала мать, и её голос дрожал только чуть-чуть. - Я споткнулась… Ударилась о дверцу шкафа. По неловкости. Никому не надо говорить, ладно? Папа устал после смены на заводе.

Она потянулась и обняла его, прижала к своей кофте, пахнущей луком. Мальчик вжался в это объятие, как в спасительную нору. Он знал правду. Он всегда знал. Но её ложь была актом любви, щитом, который Ульрике пыталась поставить между ним и отцовским гневом. Часто этот щит не срабатывал, и тогда она подставлялась под удар сама, лишь бы сына не тронули.

Так и жили. Снаружи - идеальная немецкая ячейка общества. Ханс - уважаемый работник, член профсоюза, получающий премии за рацпредложения. Ульрике - примерная хозяйка, чистая квартира, всегда наглаженные рубашки. Йонас - тихий, послушный мальчик со средними, но далеко не блестящими оценками. А внутри - конвейер тихого насилия. Конвейер, где деталью, которую постоянно подгоняли, шлифовали, а чаще - отбраковывали, была мать. А он, Йонас, был молчаливым наблюдателем.

Разум мальчика, острый и цепкий, нашёл своеобразное применение. Он начал распознавать предвестники бури в семье. Например, звук, с которым ключ поворачивался в замке или то, как отец ставил сумку на табурет и даже напряженная пауза перед тем, как спросить: «Что у нас на ужин?». Йонас стал специалистом по предсказанию гнева Ханса. Любовь к матери смешивалась в эти моменты с всепоглощающим чувством вины и животным страхом, который сводил желудок в тугой, болезненный узел.

Перелом случился в ноябре 1982-го. Йонасу было пятнадцать. Он сидел на кухне, делая уроки, стараясь быть как можно тише. Мать мыла посуду. Дома в очередной раз стояла зыбкая, тягучая тишина.

Ханс вернулся с работы. Йонас по спине отца, по тому, как он сбросил куртку не на вешалку, а на спинку стула, понял - сегодня будет плохо. Отец молча сел за стол. Ульрике поставила перед ним тарелку с котлетой и картофельным пюре.

Он взглянул на еду, потом поднял глаза на жену

- Это что? - спросил мужчина тихо.

- Картофель, Ханс. Я, как всегда...

- Это не картофель. Это - каша. Размазня.

Отец не кричал, говорил ровно, четко произнося каждое слово. Ульрике замерла у раковины, её плечи сжались.

- Я... я помешала дольше обычного...

- Ты не мешала. Ты не думала. Ты никогда не думаешь. Руки есть, а головы нет. Ты понимаешь?

Мужчина встал. Медленно, как всегда. Каждый его шаг отдавался в тишине квартиры тяжёлым, роковым стуком. Йонас почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Отец приблизился к матери. Она отступила, прижалась спиной к столешнице. Её глаза метнулись к Йонасу. Не двигайся. Не вмешивайся.

Ханс поднял руку. Открытую ладонь. Ритуал продолжался.

И в этот миг что-то в Ульрике надломилось. Не от страха за себя. От взгляда сына. От понимания, что этот ужас, это унижение, никогда не кончится.

Его рука занеслась для удара. Её же рука, будто сама по себе, потянулась к кухонному столу. Пальцы нащупали ручку тяжелой чугунной сковороды с пюре.

Ульрике не размахивалась. Она просто, с тихим, сдавленным выдохом, взмахнула сковородой снизу вверх. Со всей силой, на какую была способна.

Кухонная утварь встретилась с нижней челюстью Ханса. Раздался звук, которого Йонас никогда ранее не слышал - короткий, влажный хруст, похожий на ломающуюся сырую ветку. Отец ахнул. Его голова дёрнулась назад, тело потеряло равновесие. Он рухнул на кафельный пол, ударившись затылком об угол стола. Лежал не двигаясь, странно скрючившись. Изо рта пошла кровь, смешиваясь с картофельным пюре, размазанным по подбородку и шее.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только бульканье воды в раковине и собственное громкое биение сердца Йонаса в ушах.

Ульрике смотрела на сковороду в своей руке, как на незнакомый, инопланетный предмет. Потом её взгляд медленно переполз на тело мужа, на лицо сына. Она медленно, с неловкостью автомата, развернулась и продолжила мыть посуду.

- Йонас, - голос матери был хриплым, но удивительно спокойным. - Позвони в скорую. Скажи, что папа... упал. Упал на кухне и ударился головой. Понял?

Он понял. Он всё понял. И кивнул, не в силах выдавить из себя ни звука.

Суд был коротким и безжалостным. Ульрике не отпиралась. Она говорила о годах побоев, о страхе, о сыне. Но у неё не было доказательств - только её слово против памяти об «уважаемом работнике, лидере профсоюза». Адвокат, нанятый за скудные сбережения, был слаб. Приговор - двенадцать лет тюрьмы за непредумышленное убийство. «В состоянии сильного душевного волнения», - говорил судья, но срок от этого меньше не становился.

Последний раз Йонас видел мать в зале суда, в наручниках. Она постарела на двадцать лет за несколько месяцев. Но когда их взгляды встретились, она снова попыталась улыбнуться. Только губы дрогнули. И она беззвучно, одними губами, сказала: «Живи».

Мальчика забрала система. Детский дом в Брауншвейге. Унылое учреждение из бетона и пластика - Киндерхейм. Здесь царило тотальное равнодушие. Воспитатели видели в детях только проблемы, которые отвлекают взрослых от их чаепитий: накормить, одеть, отправить на уроки. Переживания, страхи, травмы - всё это было лишней информацией. Йонас еще с отцом привык прятать свои чувства за маской равнодушия и ни о чем никого и никогда не просить. Он стал идеальным воспитанником. Тихим, незаметным, исполнительным. Его единственным способом отстранения от внешнего мира стала учёба. Мальчик не был блестящим учеником. Он был упертым. Он вгрызался в учебники, как в каменную стену, пока не проделывал в ней нору. Так он вытянул себя на нормальные оценки, получил аттестат, поступил в университет на отделение архивоведения и документоведения. Скучно и безопасно. Но главное - безлюдно.

***

Йонас Вебер получил должность старшего архивариуса в муниципальном архиве Брауншвейга на следующий день после вручения дипломов. Вакансия давно была свободна, и никто из молодежи не спешил ее занимать. Пыльные коридоры, стеллажи до потолка, запах старой бумаги и тлена. Здесь время текло иначе. Здесь он мог дышать. Он ждал, отсчитывая день за днем...

Ульрике освободили досрочно, через десять лет. Её здоровье было подорвано. Мать вернулась к несказанно счастливому сыну, в его маленькую съёмную квартиру, седая, ссохшаяся, с тремором в руках и ушедшим куда-то вдаль взглядом. Но для Йонаса она была всем. Он выхаживал её, как редкий, хрупкий цветок. У них было несколько почти идеальных лет. Он читал ей вслух, Ульрике иногда вспоминала смешные эпизоды из его детства, не связанные с отцом. Это было счастье. Горькое, выстраданное, но счастье.

Пока женщине не стало становиться хуже. Сначала - головокружения, потери равновесия. Потом - невнятная речь. Врачи в городской клинике разводили руками, потом провели МРТ. Диагноз прозвучал как приговор: глиома ствола мозга. Злокачественная, неоперабельная.

Йонас наблюдал, как опухоль стирает мать во второй раз за ее непростую жизнь. Сначала она забывала сложные слова, потом путала его с отцом, с собственным братом и даже с незнакомцем. Потом в её глазах поселился чистый страх, когда она не понимала, где находится. Потом - апатия. Женщина лежала, уставившись в потолок, и лишь её глаза, те самые небесно-голубые, медленно слезились, будто плакала не она, а какое-то другое существо, запертое внутри.

В один из последних дней, когда к ней ненадолго вернулось сознание, она узнала сына. Холодная, исхудавшая рука Ульрике сжала его пальцы.

- Йонас... - прошептала она, и в её глазах стоял такой ужас, что ему захотелось выть. - Прости... Мне так страшно... Всё плывёт... Я... я всё забываю...

Она замолчала и больше не говорила. Через два дня её не стало. В ту ночь, сидя в пустой квартире, Йонас Вебер пришёл к своему окончательному, бесповоротному выводу. Память, личность, сознание - это не божественная искра, не драгоценный дар. Это - биологический дефект. Самая изощрённая, самая жестокая пытка, встроенная в саму плоть. Болезнь лишь обнажает этот ужас, доводя его до логического конца. Весь мир болен этой болезнью. И он кричит от боли, которую сам же и порождает.

Работа в архиве обрела новый, маниакальный смысл. Он уже не просто систематизировал бумаги. Йонас искал. Его педантичность, его умение видеть связи с детства превратились в оружие. В грудах списанных документов, в отчётах закрытых институтов, в диссертациях, которым было отказано в защите, он выискивал зёрна. Зёрна безумия, от которых отшатнулось даже научное сообщество.

Отчёт психиатрической клиники 1973 года об экспериментах с электрошоком для «стирания травматических энграмм». Диссертация по нейрофизиологии, где автор в отчаянии предлагал «точечную химическую лоботомию» для неисправимых психопатов. Некогда секретные, а теперь списанные в архив, материалы военно-медицинской службы ГДР о сыворотке «послушания». Черновики статьи о связи нейродегенеративных заболеваний и «очищения» нейронных сетей от «информационного шума».

Йонас начал много писать и чертить схем. Стены всей его квартиры была обклеены черновиками. Сначала для себя. Потом, в 00-х во время расцвета онлайн конференций и чатов, он обратился в глубины интернета, на специфические форумы, куда стекались такие же отверженные, разочарованные, одержимые: бывшие военные, радикальные экологи и фанатики. Его тексты были сумбурны, перегружены терминами, которые Йонас сам не до конца понимал, но в них горела искренняя вера.

«Цивилизация - это раковая опухоль на теле планеты, порождённая ошибкой сознания. Нужна хирургия. Тотальная. Забвение - не смерть. Забвение - это милосердие. Очищение мира от боли памяти».

Его заметили. С ним вступили в переписку. Какой-то отставной полковник из Техаса, называвший себя «Прометей», писал восторженные отзывы. Предлагал встретиться. Говорил о «ресурсах» и «единомышленниках с влиянием». Для Йонаса, забившегося в свою раковину из боли и бумаг, это было лучом. Признанием. Его идеи - не бред сумасшедшего, а пророчество, которое ждали.

***

Аэропорт имени Джона Кеннеди, Нью-Йорк. Давящий гул толпы, блики света на полированном полу. Йонас, в своём единственном, слегка поношенном костюме, чувствовал себя букашкой в гигантском, бездушном муравейнике. Но внутри всё пело. Сейчас он встретит человека, который поймёт. Сейчас всё начнётся.

Он предъявил паспорт офицеру пограничной службы. Тот что-то проверил в компьютере, посмотрел на него странно, кивнул. Йонас прошёл к зоне получения багажа. И тут к нему с двух сторон подошли двое. Мужчины в строгих, но неформенных костюмах. У них были пустые, профессиональные лица.

- Йонас Вебер? - спросил один, с короткой стрижкой. У него был плоский, без акцента английский.

- Да... Я...

- ФБР. Пожалуйста, пройдёмте с нами.

Всё происходило так тихо и буднично, что у окружающих даже не возникло подозрений.

Комната для допроса была маленькой, без окон, с пластиковым столом и тремя стульями. На столе уже лежала папка. Второй агент, постарше, с усталыми глазами, указал на стул.

- Присядьте, мистер Вебер.

Йонас сел. Во рту пересохло.

- В чём... в чём дело?

- Вы знакомы с этими людьми? - агент открыл папку и выложил несколько распечатанных скриншотов.

Форумные ники: «Прометей», «Очиститель», «Доктор Зеро». Рядом - выдержки из переписок. «…необходимость окончательного решения вопроса дегенеративных элементов…», «…санация сознания через забвение…», «…труды доктора М. представляют исторический интерес для нашей методики…» Доктор М. - это нацистский «медик», чьи работы Йонас изучал «в историческом контексте».

- Это… это философские дискуссии, - попытался он. - Метафоры…

- Это пропаганда идей, связанных с преступлениями против человечности, - голос агента был монотонным, как у аудиокниги. - А также попытка сговора с лицами, замеченными в экстремистской деятельности. «Прометей» - это Джейкоб Райли, бывший капрал, уволенный за расистские высказывания, дважды судимый за нападения на мигрантов. Вы летели на встречу с ним. Для чего?

Йонас почувствовал, как пол уходит из-под ног. Его единомышленник - был жалким, озлобленным неудачником. Его идеи, его боль - они видели в них лишь пересказ старого, грязного фашистского бреда. И они были правы.

- Я… я думал…

- Ваши мысли нам ясны, мистер Вебер. - Агент закрыл папку. - Вы останетесь здесь до решения суда об условиях залога. Ваши права вам будут зачитаны.

Его обыскали. Сняли отпечатки. Сфотографировали анфас и в профиль, как преступника. Когда металлическая дверь камеры предварительного содержания захлопнулась с тяжёлым, окончательным щелчком, Йонас Вебер опустился на жесткую лавку. Всё. Карьера пророка не состоялась. Он был просто пособником. Маргиналом. И самое ужасное - он соглашался с этим приговором… Он видел ту же грязь в распечатках, что и они…

Йонас провёл в камере восемнадцать часов. Без сна, глядя в серую стену. Потом дверь открылась. Надзиратель.

- Вебер, с вещами на выход. Вас выпускают под залог.

В коридоре его ждал незнакомец. Высокий, в идеально сидящем тёмно-сером костюме, с кожаным портфелем. Его лицо было непроницаемо, глаза - холодные, серые, как сталь.

- Господин Вебер. Все формальности улажены. Пожалуйста, подпишите здесь. И здесь. Ваш рейс в Цюрих вылетает через три часа. Бизнес-класс. Багаж уже перевезён.

Йонас, оглушённый, машинально подписал бумаги.

- Кто вы? Кто заплатил залог?

- Люди, которые видят в ваших идеях не преступление, а не хватавший им элемент паззла. Прагматичный подход к диагностированной вами болезни. Они хотят обсудить не метафоры, а решения. Самолёт ждёт.

Цюрих. Йонасу показалось, что он стал участником съемок какого-то шпионского фильма. Ночной переезд на чёрном автомобиле с тонированными стёклами. Здание, похожее на штаб-квартиру приватного банка - стекло, бетон, минимализм. Лифт, который ехал только вниз. Глубоко под землю.

Комната, в которую его ввели, была лишена всего, что могло бы выдать время, место, назначение. Ни окон, ни картин, ни ковра. Круглый стол из чёрного полированного камня, холодный на ощупь. Пять высоких кресел из тёмной кожи, пустых. На столе у каждого только матовый планшет для видео-конференц-связи с темным силуэтом на экране.

Йонаса усадили в шестое кресло, меньшее и ниже других. Свет приглушился. Из скрытых динамиков раздался голос. Синтезированный, лишённый пола, возраста, эмоций. Идеально чистый английский.

- Господин Вебер. Мы ознакомились с вашим архивом. С вашими выводами. Вы правильно диагностировали симптом - хаотичную, саморазрушительную природу неотредактированного сознания, мир нуждается в коррекции, а цивилизация в рестарте под чутким контролем. Вы ищете союзников не там. Мы предлагаем вам стать частью нашей системы. Наш совет пяти неравнодушных жителей планеты Земля давно задавался вопросом перезапуска человеческой популяции, но у нас не было аргументированных ответов на вопрос о механизме данного процесса. Мы обсуждали и копили ресурсы... А потом появились Вы… С Вашими тезисами

На планшетах перед пустыми креслами один за другим загорались экраны. Схемы молекулярных структур. Графики эпидемиологического моделирования. Карты с зонами предполагаемого воздействия. Фотографии высокотехнологичных лабораторий.

Йонас сидел, ошеломлённый. Они украли его идею. Или запустили её реализацию?

- Господин Вебер, как вы предлагаете назвать операцию? - спросил новый голос, женский, с холодным славянским акцентом.

Йонас вновь посмотрел на пустые кресла. На экраны. И увидел там не темные силуэты, а волю. Силу. Всё, чего ему не хватало. Его фанатизм, его боль, его одержимость – всего этого было мало.

Он выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Голос, когда он заговорил, был низким, твёрдым, чужим.

- «Обливион», - произнёс бывший старший архивариус. - Проект «Забвение».

- Организационная структура? - спросил третий голос, на этот раз с азиатскими модуляциями.

- Совет O.P. (Oblivion Project) выполняет руководящую роль. Я - исполнительную. Так же потребуется несколько оперативных групп, незнакомых друг с другом для проведения различных частей операции по всему свету

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением вентиляции. На экранах планшетов пробежали строки голосования. Зелёные галочки.

- Проект утверждён Советом, - заключил первый голос. - Вам необходим оперативный псевдоним для внутренних коммуникаций и полевых агентов. Как мы будем вас идентифицировать?

Йонас Вебер откинулся на спинку кресла. Он смотрел в пустоту. Архивариус, сын, сирота, неудачник - всё это сгорело, как обёрточная бумага. На его лице, годами хранившем отпечаток страха и тоски, не появилось никакой эмоции. Только губы чуть дрогнули в подобии чего-то, что когда-то могло бы быть улыбкой. Ледяной, безжизненной.

- Куратор, - сказал мужчина, и это слово прозвучало как щелчок затвора, запирающего прошлое навсегда. - Я - Куратор.

Глава 2. Снег

Иней явился ночью, беззвучно, как белая чума. К утру мир стал хрустальным и мертвым. Он выжег последние краски из пожухлой травы, вгрызся в щели рассохшихся бревен полуразрушенного кордона, покрыл саваном тонкого льда лужицы замерзшей грязи. Дышать стало больно - каждый вдох резал легкие лезвиями кристаллов.

Сергей сидел у жестяной бочки, где краснели жалкие угли. Он прижимал к животу сведенные судорогой руки, но дрожь шла изнутри – откуда-то из-под ребер, где теперь жил постоянный, тлеющий страх. Не страх смерти. Страх того, что сидит в нем самом. В голове, за глазами, пульсировало. Но не боль в привычном понимании. Присутствие. Чуждое, внимательное, как паразит, прислушивающийся к миру через его уши.

Он оторвал взгляд от бессильного огонька и уставился в разбитое окно. За ним - плоское, свинцовое небо, обещавшее не дождь, а нечто худшее.

- Помнишь, - голос мужчины прозвучал хрипло, словно он долго не говорил. - Три года назад. Вот в это время, вторая половина октября. Уже мело. Потом, правда, растаяло.

Ольга не обернулась. Она закутывала Машу в свой серый свитер. Это была единственная теплая вещь. Девочка исчезала в кофте, как в спальнике. Только бледное личико да огромные глаза виднелись из-под ворота.

- Не могут же все беды свалиться одновременно, - сказала Ольга ровно, почти бесстрастно.

- А если могут? - прошептал Сергей, следя, как белесый пар от его дыхания тут же таял в ледяном воздухе. - Где мы спрячемся на четыре-пять дней метели, Оля? Здесь?

Он медленно обвел взглядом пространство. Бывшая избушка лесника. Прогнившие стены, пропускающие сквозняк, который гулял по всем углам. Земляной пол, усыпанный хвоей. И их группа. Измученные взрослые. И самое главное – дети. Много замерзающих детей.

Судьба свела совсем разных людей на этом кордоне в преддверии первых заморозков. Их семья: он, Ольга, Маша. Два мальчугана-сироты, братья Кузяевы - Антон и Саша, прижавшиеся друг к другу в углу. Этот чертов одноглазый Кутузов. Рядом - его тень, старик Иваныч, молчаливый и негнущийся, как корень. За ним у стены, сбившись в одну кучку, дремали уцелевшие дети, некогда спасенные из интерната и ставшие затем «янычарами» Чумного Доктора. Профессор Анна Седых, женщина-скелет в очках с треснувшими стеклами, и ее ассистентка Катерина, юное, испуганное лицо которой уже научилось прятаться за маской усталости. Солдаты рядовой Ефремов, парень с честными, вечно виноватыми глазами, неотрывно смотрящий на Катерину и Димка, более бойкий, с перевязанным бедром после укуса собаки тогда в гаражах и еще совсем свежими пулевыми ранами, прислонившийся к стене, а рядом, положив голову ему на плечо, - Лиза, дочь Новикова.

Космонавты Олег Волков, командир, чье лицо за несколько месяцев на земле покрылось сеткой новых морщин, а во взгляде появилась та же расчетливая жесткость, что и у Рейс и Крис Джонсон, астрофизик, который сидел, обхватив колени, и непрерывно, мелко дрожал. Не от холода. Просто от всего происходящего.

Валькирии. Майор Ева Рейс с каменной маской лица. Швед, ее вторая рука, неподвижный, как истукан. Ли, боец азиатского вида с безразличным взглядом и раненый Призрак, бредивший во сне.

Четыре уцелевших Орла Чумного Доктора: трое мужчин и молодая женщина Галя. Один из мужчин, Григорий, лежал на гнилой соломе и кашлял. Кашель был глухим, булькающим, словно внутри что-то переворачивалось.

- Здесь? - повторил Сергей, и его слово повисло в воздухе, смешавшись с запахом влажной древесины.

Ольга ничего не ответила. Она лишь сильнее прижала к себе Машу, закрыв глаза. Ее пальцы вцепились в шерсть свитера и побелели в суставах.

Костер в бочке чадил сырыми ветками. Дым стелился едким-едким одеялом, щипал глаза, но тепло было обманчивым, не добиралось до костей, лишь обжигало кожу призрачным касанием.

В углу, возле Григория, сидел Михаил - самый крупный из Орлов, бывший дальнобойщик. Лицо его напоминало старое дерево, все в морщинах-трещинах. Он не сводил глаз с Кутузова, сидевшего на скрипучей табуретке у стены, разбирая и собирая трофейный револьвер. Движения были автоматическими, точными до миллиметра. Его единственный глаз, холодный и плоский, как речной лед зимой, был полуприкрыт, но видел все. Видел взгляд Михаила. Видел, как сжимаются пальцы того в кулаки, порывисто и беспомощно.

- Ты нас всех к бабушке отправишь, да, учитель? - голос Михаила прозвучал негромко, но в застывшей тишине кордона грохнул, как выстрел. - Как и всех остальных? На убой очередной. Сколько там на твоем счету душ уже…

Кутузов не поднял глаза, проверил боёк, щелкнул курком. Сухой, костяной щелчок.

- Я бы отправил, - сказал он наконец, голос ровный, лишенный каких-либо оборотов. - Но вы пока еще нужны. Чтобы дрова таскать.

Он произнес это так, будто констатировал факт: вы - расходный материал.

Михаил не двинулся. Ненависть повисла в пространстве между ними. Она была почти осязаема. Рейс, сидевшая напротив, у огня, медленно положила руку на винтовку. Ее бойцы, Швед и Ли, не шелохнулись, но в их позах появилась готовность, как у зверей, уловивших запах крови.

Взгляд Михаила, скользнув по каменному лицу Кутузова, упал на детей. На Машу, закутанную в свитер, братьев Кузяевых. На янычар, которые сидели не глядя друг на друга. Как будто еще совсем недавно они были не воспитанниками детдома, а маленькими солдатами, у которых отняли детство и не дали взамен ничего.

- Есть место, - сказал вдруг бывший дальнобойщик, глядя не на людей, а в пустоту перед собой. Голос его изменился - с дерзкой хрипоты перешел на усталый, бытовой бас. - На берегу Оби. Глэмпинг «Таежная гавань». Треугольные домики, как пирамиды. Сервис целых пять звезд.

В воздухе повисло всеобщее оцепенение. Даже кашель Григория на мгновение стих.

- Автономное отопление, - продолжал Михаил, словно заговаривая сам с собой. - Генераторы. Солнечные панели и дизель. Запасы. Настоящие запасы. Там туристов зимой на «детокс» завозили, на месяц. Морозильные камеры, сублиматы, крупы. От населенных пунктов - километров тридцать по воде, пятнадцать напрямую через лес. Если идти.

Кутузов медленно, очень медленно поднял голову. Его мертвый глаз впился в Михаила, сканируя, выискивая ложь, подвох, ловушку.

- Видел рекламу, - наконец произнес Кутузов, и слова эти, казалось, стоили ему невероятных усилий. Было похоже на признание поражения. - Там даже баня финская была. И вертолётная площадка.

- Была, - кивнул Михаил. Он проглотил ком в горле. - Брат… брат туда возил людей. Перед всем этим… этим концом. Говорил, настоящий бункер на природе, а не под землей. И красивее.

Решение созрело в ледяном воздухе без слов, без обсуждений. Альтернативы не было. Как и дороги назад.

***

Призрак шел сам, опираясь на Ли. А вот Григория пришлось нести. На второй день пути, когда они уже углубились в рыхлый и хрустящий под ногами лес, у него начался жар. Сперва он просто часто дышал, потом его начало трясти. К вечеру температура пробила отметку в сорок. Тело под тонкой курткой пылало в ледяном воздухе. Он бредил. Выкрикивал обрывки фраз, имена - то брата, то «доктора», то какую-то «Ленку».

Паника возникла мгновенно. Все отпрянули от волокуши. В глазах людей вспыхнул ужас. Мутировавший вирус?

- Не подходите! - резко крикнула Галя, хватая за руку одного из янычар.

Профессор Анна Седых с лицом серым от усталости, подошла к волокуше. Ее движения были медленными, обреченными. Она опустилась на колени в грязь, не обращая внимания на холод. Приложила ладонь ко лбу Григория, потом ухо к его груди.

- Воспаление легких, - объявила Седых, поднимаясь. Голос ее звучал странно - в нем слышалось не только облегчение, но и какая-то горькая ирония. - От переохлаждения, стресса и грязи... Не вирус. Пока.

Слово «пока» повисло в воздухе, но его уже не слышали. Катерина, ассистентка, выдохнула и неуверенно шагнула вперед, но ее остановил взгляд Седых.

- Маску, Катя. Из какой-нибудь тряпки. Пока не уверена на все сто.

Снег повалил под вечер, когда они снова двинулись в путь. Не красивый, пушистый и сказочный, а мокрый, тяжелый, как слепленные из пепла и грязи хлопья. Он застилал глаза, превращал тропу в скользкую, предательскую кашу. Холод сменился новой, более изощренной фазой - влажный, цепкий ветер, проникающий под самую кожу.

У Сергея внутри что-то щелкнуло. В глазах задвоилось. Показалось, что каждая секунда начала растягиваться на целых десять, замедляя все вокруг.

Это не было похоже ни на что из прежней жизни. Ни на боль, ни на страх, ни на усталость. Это было похоже на… радиопомехи. Сквозь стук собственного сердца в ушах, он начал улавливать обрывки. Не мыслей. Ощущений. Вспышек чужой реальности.

Страх. Горячий, соленый, привкус крови на языке. Это - Михаил. Он смотрит на спину Кутузова и видит не человека, а камень, о который разбился его брат, желавший проучить сопляков-янычар. Вспоминает удар ножом, тело, падающее в грязь плаца.

Расчет. Холодные, острые, как осколки стекла, мысли. Кутузов. Он мысленно пересчитывает патроны. Оценивает людей: Ефремов молод, но верен. Димка - боец, но ранен. Орлы - балласт, но пока полезный. Дети… дети - слабое место и одновременно причина идти дальше.

Боль. Тупая, разрывающая, огненный шар в груди. Григорий. В бреду он не видит лес. Он видит палату, белую кровать, капельницу. И лицо женщины - матери? - склонившееся над ним. И чувствует вину. Чудовищную вину за то, что остался жив.

Отчаяние. Бескрайнее, как это серое небо. Крис Джонсон. Он смотрит на снег и видит не снег, а звездную пыль на иллюминаторе. Слышит не вой ветра, а гул систем жизнеобеспечения. И понимает, что дом, настоящий дом, навсегда остался там, наверху, в тишине вакуума. А здесь только хаос, боль и холод.

Сергей зажмурился, вжал ладони в виски, стараясь выдавить этот шум. Иди. Иди прочь. Это не мое. Не мое!

Но «оно» не уходило. Оно было здесь. В нем. Живое, голодное, любопытное. И с каждым хлопком снега по лицу, с каждым новым шагом в неизвестность, оно росло, крепло, обживалось.

Группа вышла на опушку старого леса. Внизу, в долине, сквозь сплошную белую пелену, ничего не было видно.

- Стой, - прохрипел Сергей, и его голос прозвучал так чуждо, что даже Ольга вздрогнула. Все замерли. - Там… кто-то есть.

Кутузов и Ефремов вызвались на разведку. Ефремов кивнул сразу - в его глазах горело желание доказать свою полезность, заслужить одобрение Катерины, которая смотрела на него с тревогой.

Ольга схватила Сергея за руку выше локтя. Хватка была стальной.

- Не вздумай, ты никуда не идешь. Ты остаешься, - сказала она. Точно таким же голосом, каким отдавала замечания ученикам в другом мире. Тон, не терпящий возражений. - С детьми.

Сергей кивнул. Он и сам едва держался на ногах. Мир плыл перед глазами, окрашиваясь в чужие страхи и боли. Он смотрел, как двое - директор-палач и солдат-мальчик - растворяются в белой, безжалостной мгле.

А снег все падал. Молча. Неумолимо.

Пара спускалась в долину, увязая по колено. Кутузов шел первым, его единственный глаз щурился, пытаясь пробить снежную пелену. Он не верил в удачу. Вера была для глупцов, для таких, как его янычары когда-то. Он верил в расчет, в осторожность, в умение читать местность. Здесь, на склоне, тянулась старая, едва заметная тропа. Значит, может вести к жилью.

Ефремов плелся сзади, стараясь ступать в его следы. Парень дышал ртом, пар клубился вокруг его лица белым облаком. Он не жаловался, но по лицу было видно: силы на исходе. Кутузов это видел, отмечал в уме как слабое звено. Звено, которое, возможно, придется отбросить…

Тропа вывела их к опушке, где лес расступился, открывая поляну.

Пасека.

Несколько десятков ульев, аккуратных, покрашенных в синий и желтый, припушенные снегом, как пряничные домики. А за ними даже не избушка, а крепкий, сложенный из толстых бревен дом с высокой трубой. Из трубы валил густой, жирный дым. Дым пах не просто древесиной. Пах хлебом. Настоящим, ржаным, кисловатым хлебом.

Кутузов замер, прижавшись к стволу старой сосны. Инстинкт кричал. Слишком нетронуто… В мире, где все давно разграблено, сожжено, осквернено, такая картинка выглядела кощунством. Или приманкой.

- Там... тепло, - прошептал Ефремов, и в его голосе прозвучала такая щемящая надежда, что Кутузов едва не ударил его.

- Молчи, - отрезал он, сканируя подходы. Никакого движения. Никакого звука, кроме завывания ветра в проводах, что тянулись от дома к небольшой ветряной мельнице. Автономка. У них тут была своя маленькая, ухоженная цивилизация.

Нужно было проверить. Обойти. Войти со стороны, где не ждут. Кутузов жестом приказал Ефремову ждать, сам приготовился сделать рывок к ближайшему улью, чтобы оттуда осмотреть тыл дома.

Но в этот момент Ефремов, разворачиваясь, наступил на толстую и сухую ветку, скрытую под свежевыпавшим снегом.

ХР-Р-РУМС.

Звук громыхнул в звенящей тишине. Кутузов застыл, ледяная волна ярости прокатилась по его жилам. Он медленно, очень медленно повернул голову к Ефремову. Парень стоял, окаменев.

Дверь дома распахнулась со скрипом, сбросив с себя снежную шапку.

На пороге показалась крепкая, жилистая женщина лет шестидесяти. Лицо в морщинах, пронзительные, бледно-серые глаза под нависшими бровями. Одета в стеганый ватник, перехваченный ремнем, мужские валенки. А в руках… Двуствольное ружье шестнадцатого калибра. Стволы, два черных, бездушных глаза, смотрели прямо на них. Рука не дрожала. Поза - устойчивая, как у ели. Опытная.

- Стоять! - ее голос прорезал тишину. - Кто такие? Мародёры последней волны? Кончились города - полезли по лесам?

Кутузов медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. Его мозг работал на пределе, анализируя углы, расстояние, выражение ее глаз. Жесткость, но не истерика. Холодная ярость. Она уже убивала. Не раз.

- Выживаем, - сказал он ровно, без интонаций. - Ищем укрытие от снега. У нас дети, больные.

- Сказки! - Бабка не дрогнула. Палец лежал на спусковом крючке. Взгляд метнулся к перепуганному Ефремову, потом обратно к Кутузову. - Все вы с детками да с болезнями, пока ствол не узрите! На землю, сукины дети! Руки за голову! Быстро!

Кутузов не двинулся. Он смотрел в эти стальные глаза и видел там не слепую панику, а расчет. Она оценивала угрозу. Видела два автомата за спинами, видела их истощенные, но опасные фигуры. И держала их на мушке.

- У нас нет к вам претензий, - продолжил Кутузов, его голос стал еще тише, почти ласковым. - Мы уйдем. Просто дайте нам направление.

- Направление - на тот свет, - отрезала бабка. - Последний раз: на землю!

В этот момент из леса, с треском ломаемых веток, повалили все остальные. Сначала вышел Иваныч, ведя за руки Машу и Петьку. Потом, спотыкаясь, появились Волков и Крис, волоча за собой полубессознательного Григория. Валькирии, подхватившие выбившегося из сил раненного Призрака с двух сторон и отбросившие оружие за спину. За ними, как тени, вышли остальные - грязные, замерзшие, с глазами полными отчаяния и тупой надежды.

Кутузов обернулся.

- Идиоты... - выдохнул он, и в этом одном слове прозвучал приговор всему: их надеждам, их попыткам выжить вместе, их будущему. - Вы всех подставили. Всех.

Бабка не опустила ружье. Ее взгляд, острый, как шило, прошелся по толпе. Задержался на детях. На Маше, закутанной в свитер, с лицом, белым от холода и ужаса. На янычарах с их детскими, выпученными глазами. На старике Иваныче, который стоял, тяжело дыша, и смотрел на нее не со страхом, а с каким-то усталым пониманием.

Палец на спуске слегка дрогнул.

Но ружье по-прежнему было направлено точно в грудь Кутузову. Ветер шелестел снегом. Никто не двигался. Никто не говорил.