Эпидемия Забвения 2

ГЛАВА 1. Кутузов

Перед вами вторая книга цикла.

Первую книгу Эпидемии Забвения можно прочитать здесь - https://author.today/work/487261

Алтайский край. д. Староильинка.

7 июля.

Летнее солнце, пробиваясь через запыленные окна под потолком, разрезало полумрак тяжелыми, золотистыми лучами, в которых кружились миллионы пылинок. Не смотря на начавшийся отпуск, директор школы Василий Петрович, стоя на третьей ступени алюминиевой стремянки, сдирал шпателем с зазубренным краем отслоившуюся за десятилетия краску с баскетбольного щита. Соскребал пластами. Снизу доносилось тяжелое, мерное шлепанье – это Иваныч, он же сторож, он же дворник, он же грузчик и главный по всем мужским работам в единственном малокомплектном образовательном учреждении деревни, с ленцой размешивал в пластиковом ведре густую, почти черную краску. При каждом обороте палки она издавала влажный, чавкающий звук. Цвет был густым, насыщенным, как запекшаяся кровь.

- Иваныч, ты что творишь?!

Вопрос Василия Петровича прозвучал негромко, но с той стальной, холодной нитью нетерпения, которая заставляла вздрагивать самых отъявленных хулиганов.

- Иваныч, ну что творишь?! - повторил он, уже спускаясь на одну ступеньку ниже. - Я же просил салатовый. Для стен. А это что? Бордо?

Иваныч оторвал взгляд от ведра, в котором медленно вращалась мутная багровая жижа. Его лицо, испещренное морщинами, как высохшее русло горной реки, выражало философское, почти буддийское спокойствие. Он смотрел на директора сквозь дымку летающей пыли.

- Василий Петрович, салатовый… - сторож тягуче выдохнул, - он же выцветет. Года не пройдет – опять красить. А этот – вечный. Красноармейский. - Он хитро, по-мужицки, подмигнул глазом. - Ракетчики с Сибирского отдали. Почти задарма. Они там у себя списали эту краску.

Василий Петрович вздохнул, смахнул со лба тыльной стороной руки крупную каплю пота. Она оставила на запыленной коже грязную, белую полосу. Он был в старой, протертой в нескольких местах робе поверх просторной, некогда белой, а ныне серой от многократных стирок рубашке. Несмотря на официальный отпуск, он не покидал школу, ставшую ему за три года работы роднее любой квартиры. Мужчина чувствовал себя не директором, не учителем, а скорее хранителем этого места. Капитаном тихого, немного обшарпанного, но надежного корабля, застрявшего в безбрежном, пахнущем полынью, океане алтайских полей. Каждую трещинку в штукатурке, каждый скрип половицы он знал, как свои пять пальцев.

Василий Петрович уже собрался ответить, найти изъеденный временем компромисс между эстетикой, бюджетом и вечностью, как дверь в спортзал с громким и пронзительным скрипом отворилась.

В проеме, залитая светом из коридора, стояла Мария Александровна, учительница начальных классов, она же – школьный библиотекарь. Женщина всегда подтянутая, строгая, с тяжелой гроздью седых волос, собранных на затылке в тугой, не терпящий возражений узел. Сейчас она выглядела потерянной и разбитой. Ее пальцы, обычно сложенные на животе в спокойном, вечном, учительском жесте, беспомощно теребили, мяли подол старенького, выцветшего ситцевого платья в мелкий розовый цветочек. Лицо было мертвенно-бледным, восковым. Глаза, за стеклами очков в простой металлической оправе, смотрели не на мужчин, а сквозь них, в какую-то пугающую, бездонную пустоту, открывшуюся за спиной Василия Петровича.

- Где я? - ее голос, обычно твердый, дидактичный, отчеканивающий каждое слово, теперь был тонким, почти детским, пронзительным. В нем звенело недоумение, перерастающее в животный, нарастающий ужас.

Иваныч фыркнул, снова уткнувшись в ведро, будто ища в его багровой глубине ответы на все вопросы.

- В школе, Марья Александровна. Спортзал. Его благородие, - он кивнул на директора, - приказали красить. Лето же, каникулы. Самое время.

Но Василий Петрович уже слезал со стремянки. Медленно. Осторожно. Он уловил в ее вопросе, в самом его звучании, не временную рассеянность, не старческую забывчивость, а что-то иное. Глубокое. Леденящее. В голове тут же, как удар хлыста, вспыхнули обрывки утренних новостей по старому приемнику в учительской: «…вспышка неизвестного заболевания… симптомы массовой амнезии… случаи необъяснимой агрессии в Европе…». Мужчина отогнал их. Не время. Он медленно подошел к ней, стараясь не делать резких движений, как приближаются к раненому, но еще опасному зверю.

- В Староильинской школе, Мария Александровна, - сказал Василий Петрович мягко, почти шепотом, как разговаривал с первоклашками, испугавшимися своей первой в жизни линейки. - Алтайский край. Помните? Вы здесь ведете уроки у малышей. Учите их читать.

Она перевела на него свой взгляд. В ее глазах, обычно таких ясных и внимательных, не было ни искры узнавания. Была лишь голая, ничем не прикрытая паника, бившаяся в стеклянных стенах очков, как мотылек.

- Уроки? - женщина повторила слово, растягивая гласные, как будто слышала его впервые. Ощупывала его языком, пробовала на вкус. - Какие уроки? Я… я должна была идти за хлебом. В булочную. У меня… - она замолчала, ее взгляд стал напряженным, потом лицо исказилось мучительным усилием. - У меня… сын? Кажется, сын… Андрюша? Он… он уроки не сделал…

Василий Петровичу стало физически холодно. Тонкая, ледяная игла вошла где-то под лопатку и медленно поползла вдоль позвоночника. Андрюша. Ее сын. Единственный. Погиб в той страшной, бессмысленной аварии под Бийском пять лет назад. Фура, гололед, лобовое. Она опознавала его по сохранившейся родинке на левой руке. Мария Александровна каждые выходные, в любую погоду, ходила на сельское кладбище, к холмику под березой. Она не могла это забыть. Не могла. Это было целью ее существования.

- Мария Александровна, - Василий Петрович осторожно, очень медленно протянул руку, но не дотронулся, лишь обозначил жест. - Андрея нет. Давно. Помните? Авария.

Она отшатнулась от него, как от незнакомца, говорящего чудовищные, кощунственные вещи. Ее глаза округлились, наполнились ужасом и ненавистью.

- Что вы говорите? Как нет? Он же… он же ждет меня… Дома… Я должна накормить…

Иваныч наконец оторвался от своего ведра. Он смотрел на женщину, и его обычная, ленивая, слегка напускная уверенность куда-то испарилась, ушла в землю, как вода в песок. На его обветренном, потрескавшемся лице появилось нечто похожее на настоящий, первобытный страх.

- Марья Александровна, да вы бредите? Аль угорели от краски? - голос сторожа охрип. - Присядьте, воды принесу. Сейчас, из колодца, холодненькой…

- Нет! - ее крик прозвучал оглушительно, разорвав густой воздух спортзала. - Я не знаю вас! Где я? Что это за место? Почему здесь так пахнет? - она сморщилась, с отвращением втягивая носом воздух.

Мария Александровна обвела зал безумным, невидящим взглядом, скользнула им по стремянке, по стопкам старых газет на полу, по банкам с кистями. Ее взгляд упал на багровую краску в ведре у Иваныча, на густые, тяжелые капли, упавшие с палки на разбросанные по полу листы бумаги. Капли были густыми, алыми, похожими на свежую, только что пролитую кровь.

- Что вы делаете? - прошептала женщина, и в шепоте этом был лед. Она отступала к двери, спотыкаясь. - Кто вы?

Мария Александровна резко, с неожиданной для ее возраста и комплекции ловкостью развернулась и почти выбежала из спортзала. Ее быстрые, легкие шаги отдавались гулким эхом в пустом коридоре, постепенно затихая.

Василий Петрович и Иваныч остались стоять в гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь назойливым, яростным жужжанием одной-единственной мухи, бившейся о запыленное стекло высокого окна. Бжж-бжжжж-бжж. Монотонное. Безнадежное.

- Черт знает что… - первым нарушил молчание Иваныч. Его голос дрожал, выдавая внутреннюю тряску. - Совсем, понимаешь, рехнулась старуха… Про сына… Андрюшу-то…

Он не успел договорить. Дверь снова распахнулась. Резко. С грохотом ударившись о стену. В проеме снова стояла Мария Александровна. Но теперь ее лицо было иным. Совсем. Ни тени растерянности. Маска была сброшена. Или наоборот – надета. Ее черты заострились, скулы выступили резче, рот искривился в беззвучном рычании. А глаза… Глаза были пусты. Совершенно. Ни мысли, ни памяти, ни страха. Только плоская, черная, направленная ярость. Она уставилась этим взглядом на мужчин. Сначала на Василия Петровича, потом на Иваныча. Звериный, охотничий взгляд.

- Иваныч… - прошептал Василий Петрович, чувствуя, как все внутри него сжимается в холодный, тяжелый ком. - Ты новости утром смотрел? Какой-то вирус… В Европе… Заразившиеся… кидаются на здоровых…

- Чтооо? - просипел старик, не понимая, но тем не менее оторвал взгляд от женщины и посмотрел на директора. - Какой такой вирус? Брешут все они…

Мария Александровна издала гортанный, низкий рык, услышав их речь. Осмысленную речь. Звук, полный ненависти ко всему, что помнило, что мыслило, что было не как она. И ринулась вперед. Не на Василия Петровича. На Иваныча. Он был ближе. Простая звериная логика.

Иваныч, ошарашенный, инстинктивно отпрянул, поднял руки.

- Ну, Марья Александровна, ну что вы… - он пытался увернуться, отбиться, но она была стремительна, как змея. - Рефлекторно сдачи же дам! Успокойте же, Василий Петрович!

Но женщина уже вцепилась ему в горло. Мертвой, нечеловеческой хваткой. Пальцы, всегда такие аккуратные, державшие мел, впились в старческую, дряблую кожу. Иваныч захрипел, его глаза полезли на лоб, лицо начало багроветь.

Василий Петрович, не думая, на автомате, схватил то, что первое подвернулось под руку – тяжелую, широкую кисть, которую только что Иваныч окунул в ведро. Она была вся в багровой, почти черной краске. Он с размаху, со всей силы, ударил женщину по спине. Мокрый чавкающий шлепок. Кисть оставила на ситцевом платье громадный, мрачный, темно-красный след, как кровавая печать.

Мария Александровна отпустила Иваныча. Старик рухнул на колени, давясь хриплым, свистящим кашлем. Она медленно, очень медленно обернулась к директору школы. Ее лицо было спокойным. Пустым. И в тот же миг ее руки, как две тугие, разжатые пружины, взметнулись и вцепились в лицо Василия Петровича.

Они с грохотом повалились на паркет, заляпанный краской. Женщина навалилась сверху. Ее пальцы, сильные, костлявые, с коротко обрезанными ногтями без намека на маникюр, впивались в его кожу. Василий Петрович, захлебываясь от неожиданности и ужаса, успел схватить одну ее руку, не дать добраться до века. Но вторая кисть… Пальцы уже давили на левое глазное яблоко. Тупая, невыносимая боль, горячая и острая, пронзила мозг. Мужчина закричал. Или ему показалось.

Раздался короткий глухой звук. Что-то хрустнуло.

Внезапно лицо Василия Петровича, его щеку и рот, забрызгало чем-то теплым, густым, дурно пахнущим. Женщина тяжело рухнула на него, обмякнув, потом скатилась на бок. Над ней, тяжело дыша, с диким, невидящим взглядом, стоял Иваныч. В его руке был большой, старый, увесистый молоток с длинной рукоятью. Рабочий инструмент. Боек был влажным и темным. Старик смотрел то на молоток, то на тело у своих ног, то на директора. Видимо, до сих пор не мог поверить, что сделал это сам. Только что.

Последнее, что почувствовал Василий Петрович, прежде чем сознание поплыло в кроваво-багровом тумане, - как что-то теплое и вязкое вытекало из его левого глаза. Того, которым он совсем, абсолютно ничего не видел. Только тьму.

***

Дачный поселок под Барнаулом.

Середина сентября.

Ветер гнал по улицам поселка пепел и искры. Дачный домик пылал. Василий стоял рядом в дыму. Языки пламени, алые и желтые, плясали за стеклами, отражались в выпуклых стеклах его огромного, противного респиратора, искрились в единственном зрячем глазу. Правом.

- Эй, Кутузов! – крикнул кто-то из орлов, уже загружаясь в бронированный уазик. Голос был глухим, искаженным маской. – Чисто! Они ушли, разделились на две группы! Доложи Доктору!

Мужчина молча кивнул, повернув к кричавшему свое лицо – бледное, исхудавшее, с огромным черным пятном повязки на левой глазнице. Потом махнул рукой. Из-за угла горящего дома, крехтя, подбежал Иваныч. Тоже в полной экипировке, но в его позе, в том, как он неуклюже держал автомат, все еще угадывался сторож, а не солдат.

- Доложи в штаб, - голос Кутузова был ровным, металлическим, без эмоций. - Координаты. Пусть поднимают разведывательный дрон. Нужно найти, куда они ушли.

- Слушаюсь, - сипло ответил старик и побежал к рации.

Сам Кутузов медленно, словно против воли, подошел к горящему дому ближе. Жар пышущей огнем веранды обжигал кожу даже сквозь одежду. Он начал заглядывать в почерневшие окна, в щели между ставнями. Выполнял протокол. Проверка на выживших.

«А если там дети?» - кольнуло его под ребра изнутри. Острая, знакомая игла.

«И что? Что я смогу сделать, если там дети?» - кольнуло снова, но с другой стороны. Глуше. Тупее. Ответа не было. Ответы кончились два месяца назад, в школьном спортзале, в луже краски и крови.

И тут Василий увидел. Сквозь дым, клубящийся за стеклом веранды, в гостиной, у самого порога в коридор, лежала женщина. Неподвижно. К ней уже подбиралось, лизало пол, алое пламя. Оно ползло по старому, потертому половику с выцветшим узором. В сумерках, сквозь дым и респиратор, было плохо видно. Но в отблесках огня, в игре теней, он узнал это лицо. Эти скулы. Разрез глаз. Форму губ, которые когда-то…

Мужчина помнил, как сейчас. Аудитория №34. Кипы старых книг, меловая пыль в воздухе, и он с его юношескими надеждами. Василий, тогда еще просто Вася, двадцатидвухлетний, с горящими, полными веры в будущее глазами, читал свою первую, пробную лекцию о Смутном времени. Он видел не сухие даты и битвы, а живых людей - их страхи, их предательства, их немыслимый, трагический выбор в эпоху, когда мир треснул по всем швам и потек черной смолой.

А потом его взгляд, блуждающий по аудитории, упал на нее. Она училась не на историческом, а на филфаке, но пришла на его открытую лекцию. Подруга притащила. «Послушай, говорят, парень интересно ведет». Она сидела, подперев ладонью подбородок, и в ее глазах, серых и глубоких, плавали отражения XVII века, тени самозванцев и призраки сожженных деревень. Ее звали Оля.

Он подошел после пары, заикаясь, краснея, предложил обсудить метафоры в народных песнях того периода, исторический контекст фольклора. А она улыбнулась вежливо, чуть смущенно, сказала «спасибо, было очень интересно», и ушла. Ушла навсегда. Василий писал ей стихи, наивные и пафосные, которые так и не решился отправить. Он видел ее еще несколько раз в университетских коридорах, и каждый раз язык прилипал к гортани, а сердце начинало биться с бешеной частотой. Оля была его тихой, безмолвной, безответной любовью. Его вечным градусником, по которому он годы спустя мерял температуру собственной нерешительности и упущенных возможностей.

И вот она. Лежит там. В огне.

- Иваныч! - его голос, резкий и командный, прозвучал громче, чем он планировал.

Старик, уже закончивший с рацией, подскочил к нему.

- Что, директор?

- Помоги. Там человек. Живой, кажется. Вытащим.

- Да ты что, Кутузов! Протокол! Любой контакт…

- К черту протокол! - рявкнул Василий. - Помогай, блин!

Он рванул на себе респиратор, сбросил его на землю. Жаркий, горький от дыма воздух обжег легкие. Вместе с Иванычем они вышибли ногами тлеющую дверь на веранду. Пламя взметнулось выше, ослепляя единственный глаз. Они вломились внутрь. Дым. Угар. Жар. Василий нагнулся, подхватил безвольное тело женщины на руки. Оно было легким, почти невесомым. Он побежал назад, к выходу, спотыкаясь, чувствуя, как огонь жжет кожу на руках.

Через минуту Кутузов со старым сторожем были у машины. Орлы Чумного Доктора уже уехали, выполнив приказ. Докладывать кэпу о произошедшем было некому. Пока во всяком случае.

- Слушай, - Василий, тяжело дыша, уложил Ольгу на заднее сиденье автомобиля. - Ни слова. Никому. Понял?

Иваныч смотрел на него с немым вопросом и даже со страхом.

- Кутузов… Нас сожгут за это… Вместе с ней…

- Нас и так когда-нибудь сожгут, - с горькой усмешкой ответил Василий. - Ищем укрытие. Целое. Сейчас же.

Они нашли незапертый домик на окраине поселка. Небольшой, кирпичный, с ржавой, но целой дверью. Затащили Ольгу внутрь и уложили на старый, продавленный диван. Иваныч принес из машины аптечку и канистру с водой.

Василий опустился на колени рядом с женщиной, смочил тряпку и начал осторожно стирать сажу с ее лица. С того самого лица, которое он помнил десять лет. Его единственный глаз жадно впитывал каждую черту. Жизнь, против всех правил и протоколов, подарила ему второй шанс. В аду. И он, Василий Петрович, бывший учитель истории, а ныне Кутузов, был намерен им воспользоваться. Ценой чего угодно.

ГЛАВА 2. Орбита

МКС. Российский сегмент «Звезда».

7 июля.

Тишина на МКС была особая. Не глухая, а насыщенная шелестом вентиляторов, перекачивающих воздух, похожим на астматическое дыхание гиганта, мерным, убаюкивающим тарахтением насосов и почти неслышным гулом работающей электроники. Это был звук идеального, стерильного механизма, парящего в вакууме.

Олег Волков, командир экспедиции, завис в центральном узле, не прикладывая к тому усилий. Невесомость стала для него вторым домом. Внизу, под тонкой, сияющей голубизной атмосферы, медленно проплывала Земля. Идеальная, безмятежная, величественная в своем космическом одиночестве. Но несколько часов назад эта идиллическая картина начала трещать по швам. Сначала - редкие, тревожные сообщения из ЦУПа, затем - учащенные сеансы связи с Хьюстоном. Что-то шло не так. Не технически, а глобально, внизу происходило что-то тревожное.

Взгляд Олега скользнул к служебному монитору на стене, настроенному на новостной канал. Звук был отключен по протоколу, но картинка работала постоянно в фоновом режиме. Красная надпись на бегущей строке гласила - экстренное включение. И главный кадр - Франкфурт. Аэропорт. Столб черного, едкого дыма, бьющего в небо. Камера выхватила носовую часть «Боинга-747», похожую не на часть машины, а на смятую, брошенную игрушку гиганта. Часть фюзеляжа, оторвавшаяся при ударе, пропахала в бетоне взлетно-посадочной полосы глубокую, уродливую рану и врезалась в стеклянный фасад пассажирского терминала, оставив после себя черный провал, усыпанный алмазной крошкой стекла.

- Это не ошибка навигации. И не теракт, - прозвучал за его спиной голос, глухой, лишенный привычной уверенности. Олег медленно развернулся. Крис Джонсон, астрофизик НАСА, человек, чья вера покоилась на незыблемости больших чисел и законов физики, вплывал в российский сегмент. Его лицо, обычно оживленное любопытством, сейчас было бледным и напряженным. В руке он сжимал стопку распечаток - расшифрованные субтитры с десятка мировых новостных каналов. - Пилот. Эрик Ларсен. Перед самым… перед самой катастрофой он кричал в эфир. - Крис сглотнул, его пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели. - «Я не помню. Я не помню, что это за рычаги! Что такое APP? Кто я такой?»

Олег молча оттолкнулся от поручня, его движение было плавным, почти призрачным в невесомости. Он переместился к центральному пульту, где, пристегнутый ремнями, сидел Борис Платов, бортинженер. Борис, человек с лицом уставшего сварщика и мозгами гениального системного аналитика, не отрывал взгляда от мониторов, по которым бежали строки кода и телеметрии.

- Борис, - голос Олега был низким, командным. - Дай мне общую картину. Не сводку происшествий. Понимаешь? Картину.

- Общую картину? - бортинженер усмехнулся, но в его смехе не было веселья. Он постучал костяшками пальцев по корпусу терминала. - За последние два часа, Олег, по каналам ЦУПа, НАСА и наших китайских «друзей» зафиксировано тридцать семь задокументированных случаев внезапной, тотальной потери профессиональной памяти. В Иерусалиме нейрохирург во время операции на открытом мозге забыл, как держать скальпель и что такое серое вещество. В Лондоне диспетчер направил поезд метро на запасной путь, где шли ремонтные работы. Во Франции оператор химкомбината не смог вспомнить схему охлаждения реактора. Многочисленные жертвы. Это не паника, Олег. Паника - это эмоция, выброс адреналина. Это… - он запнулся, подбирая слово, - обнуление. Сброс. Мы в реальном времени наблюдаем, как человеческий разум, самый сложный объект во Вселенной, стирает сам себя. По одному байту.

В этот момент в отсек, нарушая своей стремительностью тревожный, но размеренный ритм, вплыл Жан-Люк Дюбуа, нейробиолог из Европейского космического агентства. Его обычно безупречная элегантность, тот самый неуловимый французский шарм, куда-то испарилась, оставив лишь голую, животную напряженность. Его движения были резкими, порывистыми.

- Facteur humain… - прошептал он по-французски, почти неслышно, но тут же, спохватившись, перешел на английский, его акцент стал заметнее. - Человеческий фактор. Просто человеческий фактор. Усталость, стресс…

- Жан-Люк, - Олег прищурился. - Твой эксперимент. Ты ведь изучал, как мигрирующие бабочки-монархи сохраняют в своих крошечных мозгах генетическую память о маршруте, пролегающем через целый континент. Как думаешь, они могли бы забыть, куда лететь?

В глазах Дюбуа, в их карих, обычно насмешливых глубинах, вспыхнула и погасла холодная, мгновенная искра паники. Он сжал кулаки так, что его затрясло от напряжения.

- Это всё не имеет… никакого отношения к моей текущей работе, - прошипел биолог, и, оттолкнувшись от поручня с неестественной силой, ринулся, а не поплыл, обратно в свой европейский модуль «Коламбус». Люк за ним закрылся с глухим стуком.

9 июля.

- Олег.

Голос Криса был похож на скрип ржавой двери. Он висел рядом с командиром у большого сферического иллюминатора в модуле «Купол». Внизу проплывала ночная сторона Земли.

- Это не нормально, - астрофизик покачал головой. - До нас не доходят полноценные сводки. Я подозреваю, что по какому-то новому, чертову протоколу психологической устойчивости, нам не положено знать всей правды.

Он передал Олегу планшет. На экране - любительское видео, скачанное с какого-то уцелевшего стримингового сервиса. Камера тряслась, снято было на мобильный телефон. Супермаркет. Люди с тележками. И один человек, мужчина в костюме, стоял у последнего прохода между стеллажами и с тупым, абсолютно пустым выражением лица разбивал бутылки с соевым соусом об пол. Одну за одной. Потом он поднял большой осколок и, не меняясь в лице, с той же методичностью мясника, бросился на ближайшую женщину.

- Они не просто все забывают, Олег, - голос Криса дрогнул. - Они… они нападают на здоровых. На тех, кто помнит. Это не болезнь. Это… резня. Экстренные службы… их почти нет. Никто больше не прибывает на вызовы.

Олег оттолкнулся от иллюминатора. Его лицо стало каменным.

- Сеанс связи с ЦУПом. Экстренный. Борис, пробивай любой канал.

Ирина, молодая оператор связи, та самая, что провожала их на орбиту с улыбкой и пожеланиями счастливого полета, сейчас выглядела на двадцать лет старше. Ее лицо было испачкано, волосы выбились из хвоста. За ее спиной виднелся хаос - опрокинутые стулья, мигающие мониторы, на одном из которых застыла карта мира, усеянная алыми точками.

- Командир Волков! - ее голос сорвался на фальцет. Она обернулась, словно боясь, что за ней следят, и понизила голос до шепота, в котором звенела истерика. - Мы… мы едва держимся. Мне не положено… мне запрещено с вами это обсуждать…

- Кто взял на себя управление? Где военные? Генштаб? - давил Олег, чувствуя, как по его собственному, вышколенному годами тренировок внутреннему протоколу, идут трещины. Где-то там, в этой самой Москве, в квартире у метро ВДНХ, оставались его жена и сын Коля.

- Сначала военные… Пытались взять все под контроль… Но на штабном совещании в Министерстве они… они начали забывать. Сначала звания. Потом - секретные коды. Приказы. Все это абстракция, командир! Они не могут работать! Они сидят и смотрят на карты оперативной обстановки и не понимают, что это карта! Это просто… цветные пятна! Их заперли. Просто заперли в конференц-зале, как опасных сумасшедших…

Внезапно голос Ирины изменился. Из него ушла паника, ушла усталость. Осталось нечто худшее - плоское и лишенное эмоций животное недоумение.

- Подождите… Вот эта панель… - она потянулась к своему пульту. - Почему она здесь? Зачем все эти… буквы? Я… я знаю, что это буквы, но… что они значат? Как я должна ими пользоваться?

В эфире послышались звуки - яростный скрежет, удары. Она, видимо, в отчаянии била по клавиатуре, пытаясь силой заставить незнакомый предмет подчиниться.

- Ирина, сфокусируйся! Ты в ЦУПе! Назови свою должность! - это кричал уже Борис, его технический, рациональный ум отказывался принимать этот сюрреалистический сбой.

- Я не… Я просто здесь. Кто-то говорил. Я не помню, что. Идите прочь! - раздался оглушительный стук и треск пластика. Девушка, видимо, швырнула свою гарнитуру и в бессильной ярости принялась топтать ее ногами. Связь прервалась.

Крис Джонсон, до этого молча наблюдавший, медленно поднял голову.

- Я пойду. Попробую связаться с Хьюстоном. Хоть с кем-нибудь.

Но Хьюстон не ответил. Молчали Париж, Пекин, Токио. Следующие сутки пролетели в монотонных, почти ритуальных попытках пробиться через оглушительную тишину эфира. А внизу, за стеклом иллюминатора, с Землей творилось нечто невообразимое. Вечные огни мегаполисов, прежде сиявшие, как гирлянды разумной жизни на их зеленом шарике, начали гаснуть. Не одновременно, а как будто кто-то невидимый выдергивал вилку за вилкой из гигантских розеток. Нью-Йорк померк. Затем Париж. Москва. Пекин. Токио. Борис, как одержимый, сводил и систематизировал всю информацию. Картина вырисовывалась однозначная и чудовищная: некий неизученный патоген, поражающий высшие когнитивные функции, стирающий память и, как следствие, саму личность. Зараженные - пустышки, как окрестили их где-то на Земле - погружались в состояние первобытной дикости и с слепой, необъяснимой ненавистью нападали на тех, кто еще сохранял разум. Цивилизация, державшаяся на сложнейших социальных договоренностях и накопленных знаниях, рассыпалась как карточный домик за несколько дней.

14 июля.

Команда МКС была угнетена и подавлена, когда экран для переговоров с планетой внезапно ожил яркими миганиями. Старый друг Олега, подполковник Геннадий Орлов, вышел на связь по зашифрованному аварийному каналу спутника ВВС России. Голос был искажен помехами, на дисплее показалось лицо с ледяным спокойствием человека, который сжег в себе все эмоции, чтобы сохранить последние крупицы рассудка и действовать, как автомат. Олег помнил его таким во время последних боевых операций в одной из горячих точек.

- Волков. Три минуты. Говори быстро. Мы… уходим. Из города.

Олег подплыл к камере ближе. Его сердце, отвыкшее от переживаний за годы психологических тренировок, бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в ушах.

- Ира? - одно слово, в которое он вложил весь свой страх.

На экране, смазанном от многочисленных мерцаний, появилось лицо его жены. Уставшее, осунувшееся, с лихорадочным, нездоровым блеском в глазах, но - живое. За ее спиной, прижавшись к плечу матери, стоял Коля с огромными глазами от непонятного ему ужаса.

- Олежка, - голос Иры был тихим, сдержанным, как у того, кто держит в руках хрупкую и очень ценную вещь. - Ты должен знать. Вирус… это только половина проблемы. Вторая половина - люди. Мародеры, Олег. Они… они хуже пустышек. Они убивают, грабят... Мы уезжаем. С Михаилом. К Уралу.

- Помнишь… - спросил Олег, и его собственный голос показался ему чужим. Он боялся не услышать ответ и не понимал, как работает этот чертов вирус. - Помнишь, как мы познакомились? Как это было?

На губах Иры дрогнула улыбка. Самая хрупкая и самая сильная вещь, которую Олег видел за все время своего полета.

- На катке, упрямец. Ты несся, как торпеда, и сбил меня с ног. Я сломала палец. А ты, вместо тысячи извинений, примчался через час с термосом. Горячий, обжигающий чай с малиной. Самый вкусный в моей жизни. - Она посмотрела прямо в камеру, ее глаза блестели. - Мы будем ждать. Мы будем ждать твоего возвращения. Возвращайся к нам.

Связь оборвалась.

21 июля.

Семь дней. Семь дней, как мир, каким они его знали, перестал существовать.

Они пролетали над Северным полушарием. Крис Джонсон, чья жизнь была посвящена анализу астрономических данных, смотрел на показания спутниковых сенсоров с немым недоверием. Он ждал. Ждал того момента, который в его научном прогнозе был неизбежен.

И в 04:00 GMT, пролетая над ночной Африкой, они увидели это.

Земля была черной. Абсолютно. Без единого огонька. Нью-Йорк, Лондон, Шанхай, Токио, Каир - все исчезло. Последний, упорно мерцавший все это время огонек, который Борис с помощью спектрального анализа идентифицировал как крупную ГЭС на Амазонке, погас. Резко. Словно последний вздох гигантского существа. Под ними лежала не планета, а гигантская, безмолвная могила, укрытая бархатным покровом ночи. Доисторическая, пугающая темнота.

- Спутниковый отчет, Командир, - голос Криса был безжизненным, сдавленным. Он смотрел на данные с той же отстраненностью, с какой астрофизик наблюдает за коллапсом звезды в черную дыру. - Все орбитальные группировки… на месте. Спутники связи, обработки сигналов, слежения. Всё работает в штатном режиме. Но.. Не используется. Авиация, гражданская и военная… замерла. Никто не пользуется навигацией. Никто ничего не запрашивает. Эфир… чист.

У Олега похолодело внутри. Не просто стало холодно - его будто окунули в жидкий гелий. Он был призраком, парящим над братской могилой под названием Земля. Последним свидетелем.

- Борис. Ресурсы, - его собственный голос прозвучал эхом из глубин шлема.

Борис, не глядя, ткнул пальцем в сводную таблицу на мониторе.

- Вода, воздух, электричество… При жесткой экономии - на два месяца. Дальше… - он не договорил. - Мы изолированы, Олег. Окончательно и бесповоротно.

25 июля. 11-й день тишины.

Жан-Люк Дюбуа стал призраком на их корабле, бороздящем орбиту планеты. Биолог больше не участвовал в общих приемах пищи, не появлялся на обязательных ежедневных совещаниях. Его существование выдавали лишь редкие шумы из модуля «Коламбус» - скрежет перемещаемого оборудования, приглушенные монологи на французском, доносившиеся через алюминиевые переборки. Когда он изредка появлялся в общих коридорах, чтобы добраться до санитарного отсека, его внешний вид леденил душу. Безупречная элегантность сменилась неряшливостью: мятая униформа, небритые щеки, жирные пряди волос, спадающие на лоб. Но главное - глаза. Они горели лихорадочным, нездоровым блеском, а взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в какие-то собственные, невыносимые видения. Он бормотал что-то под нос, не отвечал на вопросы, и, словно сгорая от внутреннего пламени, стремительно скрывался обратно в своем убежище.

Борис Платов, наблюдая за ним во время одного из таких появлений, грустно покачал головой. Его практичный, системный ум отказывался принимать эти изменения в облике и поведении француза, но факты были налицо.

- Командир, - голос бортинженера был тихим, но весомым в тишине отсека. - Надо бы присматривать за ним. Чтобы не наделал глупостей. Парень… он тронулся. Сломался. У каждого свой предел. У него, наверное, там… - Борис махнул рукой в сторону иллюминатора, за которым лежала черная бездна, - …остались родные. Девушка. А может, уже и жена, дети…

Олег Волков, чье собственное лицо за последние недели стало похоже на пережжённую темную глину, кивнул. Он понимал. Понимал слишком хорошо. Каждая ночь - вернее, условная ночь на станции - была для него борьбой с образами Иры и Коли, бредущими по вымершим дорогам к Уралу.

- Крис, - командир повернулся к астрофизику. - Займись им. Попробуй вытащить на разговор. Узнай, в чем дело. Без давления.

- Ок, командир, - Крис Джонсон, обычно скептичный и ироничный, сейчас выглядел просто усталым. Его вера в логику и числа потерпела крушение вместе с планетой внизу, но долг оставался долгом.

- Борис, - Олег продолжил, его голос вновь обрел стальные нотки. - Твоя задача - эфир. Мониторь все спутники связи, все частоты, какие сможешь поймать. Пробивайся через любые помехи. Мы должны найти кого-то. Кого угодно. Кто сможет прояснить ситуацию. Дать нам хоть одну зацепку.

Борис погрузился в работу с фанатизмом затравленного зверя. Его царство - панели с мониторами, рации, спектральные анализаторы - стало единственным местом, где он еще чувствовал контроль. Он сканировал диапазоны, пробираясь сквозь шипение космических лучей и агонию умирающих спутников. Это был цифровой дозор по руинам цивилизации.

Спустя много часов напряженного вслушивания в шипение, на частоте, которая когда-то использовалась для резервной связи между региональными телерадиоцентрами, он поймал не просто сигнал. Он поймал голос.

Сначала это было лишь слабое, искаженное бормотание. Но Борис, настроив антенны и отфильтровав шумы, выловил его из эфирного хаоса. Он немедленно подключил общий канал станции.

- …Всем! Всем! Всем! - голос доносился из динамиков, и в нем странно сочетались профессиональная дикция, отточенная годами, и срывающийся, почти демонический шепот, полный неподдельного ужаса и какого-то нездорового, пророческого восторга. - Говорит… последний голос Екатеринбурга! Несите правду, как факел, в это темное царство! Радио Судного Дня на связи!

Олег и Крис, привлеченные голосом, собрались у пульта Бориса.

- Радио Судного Дня… - прошептал Крис. - Боже правый.

- Судного Дня, - с наслаждением выдохнул голос в эфире, словно отвечая ему. Это звучало грозно и важно. - Слушайте сводки с фронта Апокалипсиса! Африка молчит. Совсем… - шептал он, и эхо его голоса возвращалось к нему из мертвого эфира. - Только ветер гуляет по саванне, да львы… львы рычат на разлагающиеся поезда, застрявшие в пустыне… Южная Америка горит. Рио - братская могила. Но в горах Перу… слышал! Я слышал! Индейцы кечуа поют свои древние песни… Они говорят, что белые боги наконец сошли с ума, и теперь время вернуться к богам камня и солнца…

Олег обменялся с Борисом тяжелым взглядом. Это была не объективная информация. Это был бред одинокого и сходящего с ума человека.

- А Китай… о, Великая Стена молчания! - голос диктора снова взлетел, становясь театральным. - Но на востоке… там… щелканье. Металла по металлу… Как будто гигантские стальные крабы выползли на сушу и чистят клешни… Слышите? Они готовятся! Ждут!

- Это помехи от падающего спутника «Фэнъюнь», - сухо прокомментировал Борис, глядя на свои данные. - Орбита деградирует, солнечные панели разрушаются.

Но голос в эфире жил в своей собственной реальности, которая была для него единственно верной.

Внезапно тон радиовещателя сменился. Исчезла пафосность, появилась странная, бытовая нота.

- А теперь, выжившие… - его голос дребезжал, в нем слышалось слюнотечение. - Сегодня… сегодня приготовим торт «Прага». Рецепт из поваренной книги «Выпечка для праздничного стола». Берем… берем четыреста граммов муки высшего сорта, двести граммов сливочного масла… сахарную пудру…

Олег с отвращением хотел было отключить звук, но Борис остановил его жестом.

- Подождите. Он явно что-то знает, у него доступ на все частоты, подслушивает и слагает свои апокалиптические сводки. Слушайте.

Диктор, начитавшись рецептов, видимо, утолил свой голод по прошлому и вернулся к своей миссии. Его голос снова стал «пророческим», но теперь в нем проскальзывали обрывки реальной, ценной информации.

- Слушайте и записывайте, кто может! В Сибири… не все потеряно! Есть зона… зона относительной стабильности. Новосибирская область. Там… там действует бункер. Старый, секретный. «Объект Гранит». Слышал переговоры! Там укрылись военные… и ученые. Ученые из «Вектора»! Из «Вектора-2»! Они… они пытаются изучать вирус! Ищут ответ! Они живы!

Олег, Борис и Крис замерли, вцепившись в поручни. Это была не бредовая фантазия. Это были конкретные данные. Название, место, род деятельности.

- Вы слышите меня, «Гранит»? - почти кричал диктор, и в его голосе снова прорвалась одинокая, человеческая тоска. - Вы слышите Радио Судного Дня? Отзовитесь! Дайте знать, что я не один в этом эфирном аду! Что кто-то еще… помнит!

Борис быстрым движением руки перевел рацию в режим передачи.

- Екатеринбург, это Международная космическая станция! Прием! Мы вас слышим! Повторите информацию о бункере «Гранит»!

Они затаили дыхание, слушая шипение эфира. В ответ донесся лишь истошный, счастливый смех, переходящий в рыдания.

- Станция! Вы… вы на орбите! Я не один! Слышите, «Гранит»? Меня слышат на орбите! - потом его голос стал шепотом, доверительным и жутким. - МКС… «Гранит»… Координаты… Но не только они там выжили. Есть другие… Орлы Чумного Доктора… они жгут все, что попадется им на пути… Они идут и несут смерть всем, расчищая путь своей семье… Слышите? Они идут…

И вдруг передача оборвалась. Резко. Абсолютно. На смену голосу пришла ровная, монотонная мертвая линия - характерный звук, означающий, что передатчик либо уничтожен, либо его антенна выведена из строя.

В модуле «Звезда» воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь привычным гулом жизнеобеспечения. Трое мужчин смотрели друг на друга. Они получили то, что просили. Зацепку. Координаты последнего оплота науки и порядка в аду.

Олег Волков медленно выдохнул.

- Борис, записал координаты?

- Записал, командир.

- Хорошо. Теперь мы знаем, куда нам нужно. И что нас там может ждать.

ГЛАВА 3. Маркеры Дюбуа

МКС на орбите Земли.

2 августа.

После эфира с «Радио Судного Дня» в тишине станции поселилась новая сущность - целеустремленность, отчаянная и хрупкая. Олег поручил Борису рассчитать траекторию спуска аварийного посадочного модуля на Землю где-то в районе того самого бункера Гранит. Спускаться предстояло практически в слепую без контроля ЦУПа или Хьюстона, поэтому бортинженер лихорадочно перепроверял все данные несколько раз. Выходило, что спасательная капсула приземлится на парашюте где-то в степях Алтайского края, не совсем близко к Новосибирску, но и не далеко. Отдельным жирным плюсом этого варианта была безопасность: степи - это не буреломы тайги или бескрайний океан.

Но вместе с этой целеустремленностью на борту поселилась тень подозрения, холодная и неумолимая, которая сначала была тонкой, как паутина, а потом начала сжиматься толстым канатом вокруг экипажа.

Крис Джонсон стал первым пленником этих мрачных эмоций, поддавшись внутреннему голосу. Его попытка поговорить с Жан-Люком три дня назад провалилась. Он стучал в люк «Колумбуса», умолял, пытался воздействовать на разум коллеги, но в ответ слышал лишь глухое, исступленное:

- Fichez-moi la paix! Отстань! Не мешай работе! Это важнее всего!

Но не отказ общаться терзал Криса. Его ученый ум, лишенный грандиозных космических загадок, сфокусировался на микроскопических аномалиях вокруг. И он начал вспоминать. Собирать осколки паззла, который не складывался.

Он вспомнил тот самый день, 7 июля. Не просто панику Жан-Люка при вопросе о бабочках. Астрофизик вспомнил его взгляд. Это был не взгляд испуганного человека. Это был взгляд виновного, пойманного на месте преступления. Взгляд, в котором ужас смешался с осознанием собственной, страшной причастности.

Он вспомнил эксперименты француза. Официально - «Изучение передачи генетической памяти у модельных организмов в условиях длительной микрогравитации». Сухая, скучная формулировка. Но Крис, будучи ученым, копнул глубже в архивы миссии, получив несанкционированный доступ к файлам европейцев, воспользовавшись ключом, выданным ЦРУ против его воли (Крис выступал резко против слежки за коллегами). И обнаружил, что один из ключевых компонентов эксперимента - искусственно созданный вирус-носитель, доставленный на станцию пять месяцев назад в контейнере с уровнем биологической опасности «Гамма». По документам ESA - для «отработки методов целевой доставки генетического материала». Но почему именно такой нигде не задокументированный и, видимо, смертельно-опасный штамм? Почему его изучение было поручено нейробиологу, а не вирусологу?

И последняя деталь, та, что заставила лед сковать душу Криса. За несколько недель до Дня Ноль Жан-Люк получил с Земли по секретному, приоритетному каналу обновление протоколов для своего эксперимента. Обновление, которое он установил лично, в обход стандартных процедур, сославшись на «срочную необходимость».

- Олег, - Крис нашел командира в российском сегменте. Олег и Борис склонились над распечаткой карты, на которой была обведена крансым возможная зона посадки спасательной капсулы. - Мне нужен доступ. К логам внешних коммуникаций «Колумбуса». За последние… полгода.

Олег медленно поднял на него глаза. В них читалась такая глубокая, всепоглощающая усталость, что, казалось, еще немного - и он рассыплется в прах.

- Крис, - его голос был холодным. - Ради всего святого. У нас есть координаты. Есть шанс. Не время для паранойи.

- Это не паранойя! - голос астрофизика сорвался, в нем прозвучала давно забытая еще с детства истерика. - Это… это следствие. Я собираю данные. И они ведут к европескому модулю. Пожалуйста, Олег.

Борис, не отрываясь от монитора, испустил короткий, безрадостный звук, нечто среднее между вздохом и хрипом.

- Логи? Я их уже постоянно пролистываю. С того момента, как он заперся и не захотел поговорить с нами. Я не озвучивал это, чтобы вы косо на меня не смотрели. Мне стало просто не по себе.

Олег и Крис замерли, уставившись на бортинженера. Борис повернулся к ним. Его лицо, обычно выражавшее лишь сосредоточенность, сейчас было искажено гримасой глубокой озабоченности.

- Он не просто пытался выйти на связь. Он бомбардировал эфир. В первые семьдесят два часа после того, как Земля начала гаснуть, Жан-Люк отправлял зашифрованные пакеты данных. Не в Париж. Не в ЦУП ESA. На частную, сильно замаскированную частоту. Спутниковый ретранслятор. Координаты указывают на частную лабораторию где-то в Швейцарских Альпах, в районе Санкт-Морица. Дорогой район. Очень. - Борис сделал паузу, его взгляд стал тяжелым. - И он не получал ответа. Ни единого. Он кричал в пустоту. И с каждым часом его сообщения становились все отчаяннее.

Олег почувствовал, как по его спине побежал ледяной пот. Подозрение, которое он сам отгонял, теперь впилось в него когтями. Оно было тяжелым, физическим.

- Что он передавал? - его собственный голос прозвучал приглушенно.

- Не могу расшифровать. Шифрование уровня «взлом = самоуничтожение». Военная разработка. Но факт, командир, налицо. У нашего уважаемого коллеги был свой, тайный канал. И он отчаянно пытался им воспользоваться, когда мир начал умирать у нас на глазах.

Этого было достаточно. Больше чем достаточно.

Они медленно плыли по узкому, освещенному холодным светом коридору, ведущему к «Колумбусу», как три приговоренных, идущих на эшафот. Олег - впереди. Крис - за ним, сжимая в потной ладони какой-то массивный и тяжелый инструмент из лаборатории. Не для атаки. Для защиты. От чего - он сам не знал. Борис замыкал группу, его пальцы порхали над планшетом, готовые в любой миг отправить станции команду на изоляцию модуля.

Олег постучал костяшками пальцев по холодному металлу люка. Стук был твердым, не терпящим возражений.

- Жан-Люк! Последнее предупреждение! Открывай! Это приказ командира экипажа станции!

Секунда. Две. Пять. Тишина в ответ была оглушительной. Затем раздался резкий, механический щелчок внутренних замков. Дверь с негромким шипением отъехала в сторону.

Их взорам открылась картина, больше похожая на логово безумного алхимика, чем на научную лабораторию. Модуль «Колумбус» был в хаосе. Плавающие в невесомости листы с распечатками, схемы, испещренные гневными пометками. Разобранные биореакторы, шприцы, ампулы с цветными жидкостями. Пустые упаковки от сублимированной пищи парили рядом с дорогостоящим оборудованием. И в центре этого вихря безумия, прислонившись к центральной стойке, стоял Жан-Люк Дюбуа. Его униформа была запачкана, волосы торчали грязными паклями. Но его глаза… Его глаза горели холодным, почти мистическим огнем. В них не было безумия в привычном смысле. В них была ужасающая, безраздельная уверенность фанатика.

- Ну что, mes collègues? - голос француза был на удивление спокоен, но в этой спокойности сквозила стальная пружина. - Решили провести инспекцию? Искать контрабанду?

- Что ты натворил, Дюбуа? - Олег отрезал без предисловий, входя в модуль. Крис и Борис остались в проеме люка, блокируя выход. - Что значат твои секретные сеансы связи? Какая задача была перед тобой поставлена? Говори. Прямо сейчас нам нужна вся правда.

Жан-Люк усмехнулся. Звук вышел сухим, как шелест целлофанового пакета.

- Натворил? Я пытался исправить то, что не могли исправить ваши правительства! Пока вы, русские, в своем диком имперском маразме готовили апокалипсис, мы пытались его оседлать! Направить в нужное русло!

Крис ахнул, отшатнувшись от русских коллег. Олег ощутил, как пол уходит у него из-под ног, несмотря на невесомость.

- Какой апокалипсис? О чем ты?

- Ваш олигарх! Новиков! - выкрикнул Жан-Люк, и маска спокойствия рухнула, обнажив дикую, накопленную за месяцы ярость. - Этот психопат! Он решил стать Богом-Отцом для нового человечества! «Проект Забвение»! Он нашел гениального ублюдка, доктора Ли Сяна, и подарил ему лабораторию в швейцарских Альпах! Он должен был получить тысячи баллонов! Он хотел начать пандемию, распылив эту дрянь по всему миру и, когда все «очистятся», явиться спасителем! Он готовил это два года! Целых два года!

И тут Жан-Люк ушел в себя, и его голос изменился, стал повествовательным, как будто он рассказывал не воспоминания, а какую-то легенду из средневековья.

Париж. Бульвар Сен-Жермен. Год назад.

Он сидел в уютном кафе, поглощая круассан с любимым черным кофе, и читал свежий научный журнал. К нему подсели двое. Строгие, в дорогих, но неброских костюмах. Они показали удостоверения DGSE (Генеральный директорат внешней безопасности (DGSE) (фр. Direction générale de la Sécurité extérieure) - объединённая служба внешнеполитической и военной разведки Французской Республики – прим. автора). Говорили вежливо, но твердо. Предложили «послужить Франции в деле национальной безопасности беспрецедентного масштаба». Он смеялся им в лицо. «Русский олигарх? Глобальный заговор? Вы что, кино пересмотрели?»

Но мужчины были настойчивы и показали ему многочисленные документы. Перехваченные чертежи лаборатории. Отчеты о «побочных эффектах» ранних образцов вируса из проекта Забвение на подопытных бездомных из Китая. Видео, где Ли Сян, хрупкий азиат с глазами сумасшедшего гения, объяснял Новикову принцип действия. «Он стирает сложные нейронные связи, оставляя базовые инстинкты. Мы можем окунуть мир в эпоху неандертальцев и кроманьонцев, отбросив всю шелуху современности. Мы можем начать заново, выстроив идеальный мир Сотни будут обладать устойчивостью к вирусу, мы пока не поняли этот механизм, еще сотни укроются в убежищах, но миллионы будут стерты!».

Жан-Люк перестал смеяться. Он почувствовал тошноту. И… странное, запретное возбуждение. Материал был феноменален.

Ему предложили сделку. Французские спецслужбы вывезут образцы вируса, инсценировав нападение «неизвестных», так называемую операцию под чужим флагом. Возможные следы будут вести к эко-активистам из Швеции. На подземном и изолированном складе заправленные баллоны с био оружием, подготовленным для распыления по всему миру, заменят на такие же, но с плацебо, которое не причинит никому никакого вреда. Но уничтожать вирус спецслужбы не будут. Они видят в нем… возможность. Оружие избирательного действия. «Представьте, Дюбуа, - говорил ему холодный полковник, - мир, где Франция и ее союзники останутся единственными носителями разума. Новый мировой порядок. Возрождение величия».

Биолог сопротивлялся. Кричал, что это безумие, преступление. Но его ученый ум уже работал. Он изучал вирус. Ли Сян был гением, но ему не хватало… изящества. Его вирус был дубиной. А Жан-Люк видел возможность создать скальпель.

Он ставил первые эксперименты в секретной лаборатории под Лионом. И столкнулся с проблемой. Стабильность. В земных условиях «маркеры», белковые структуры, которые должны были встроиться в клетки и сделать их «невидимыми» для вируса, были нестабильны. Слишком хрупки. И тогда его осенило. Микрогравитация. В невесомости процессы кристаллизации, сборки сложных белков шли иначе. Чище. Совершеннее.

Он написал запрос в ESA. Убедил их, что его исследования в области генетической памяти требуют условий МКС. Придумал блестящую легенду, а DGSE нашла рычаги влияния и болевые точки, чтобы программу нейробиолога запустили вне очереди. Его включили в программу космических полетов и исследований. Он видел в этом знак свыше.

Настоящее время. МКС. Модуль «Колумбус».

- …И мы были не дураки, чтобы просто уничтожить это чудо! - голос Жан-Люка вновь стал громким, полным фанатичной гордости. - Мы увидели шанс! Шанс для цивилизации! Не для этого жадного русского хама, а для нас! Для Европы! Для культуры, для разума! На станции… здесь идеальные условия! Стерильность! Абсолютная изоляция! И микрогравитация… о, эта божественная невесомость! Она позволила мне завершить работу! Я создал маркеры! Гениальную вакцину! Она не лечит. Мои маркеры… они метят. Они встраиваются в ДНК и делают клетку невидимой для вируса проекта Забвения! Мы могли бы пометить целые народы! Сохранить Францию! А остальной мир… - он сделал изящный, легкомысленный жест рукой, словно смахивая пылинку, - …остальной мир, этих варваров, которые стали презирать нас, болезнь очистила бы от шелухи слабости и глупости. Это был бы эволюционный скачок!

В модуле воцарилась мертвая тишина. Ее разорвал Крис. Лицо астрофизика было искажено таким отвращением, что, казалось, его вот-вот вырвет.

- Боже… - прохрипел он. - Это… это даже не нацизм и геноцид. Это нечто более чудовищное. Вы решили поиграть в Бога, распорядившись судьбами целых народов. Холокост в планетарном масштабе.

- Кто бы говорил! - ядовито парировал Жан-Люк, его глаза сверкнули. - А ваши демократические бомбардировки? Ваши «цветные революции»? Ваши лагеря для мигрантов? Не читайте мне проповеди о морали! Мы предлагали управляемую эволюцию! Мы предлагали порядок!

- Но порядок рухнул! - голос Олега прозвучал как удар хлыста. - Вирус был запущен. Зачем? По вашему поведению нам кажется, что вы не успели к началу апокалипсиса.

Лицо Жан-Люка исказилось гримасой бессильной ярости и боли. Настоящей, человеческой боли.

- Да! Потому что ваш олигарх, этот дикий, непредсказуемый зверь, оказался на шаг впереди наших просчитанных ходов! Видимо, он переиграл французскую службу разведки, распылив-таки вирус по всему миру, я видел его четко-спланированные до мелочей планы, они занимали сотни страниц, включая в себя скоординированные действия тысячей завербованных и ни о чем неподозревающих людей. А у нас… у нас здесь, на этой проклятой орбите, остались только маркеры! Красивые, совершенные и абсолютно бесполезные ключи от двери, которую взломали кувалдой! Человечество обречено, а единственное, что могло спасти избранных, висит здесь, в пустоте, как насмешка!

Дюбуа тяжело дышал, его грудь вздымалась. Потом его взгляд стал странным, отрешенным, почти жалостливым. Он посмотрел на них, как на обреченных.

- И знаете… знаете, почему я вам это всё рассказываю? Почему я раскрыл свою тайну? Я ведь ввел себе маркеры и протестировал их на прямое воздействие с вирусом…

Олег почувствовал древний, животный инстинкт - инстинкт опасности. Он увидел, как рука Жан-Люка потянулась под стол.

- Борис! Блокируй всё! - закричал он.

Но время словно замедлилось. Жан-Люк выхватил из-под столешницы небольшой, блестящий аэрозольный баллончик. Без этикетки. Без опознавательных знаков. Лишь маленькая красная кнопка.

- Потому что вы всё забудете! - он начал распылять содержимое, намереваясь проскользнуть к люку и заблокировать зараженных коллег в модуле.

С резким, шипящим звуком, похожим на змеиный свист, из баллончика вырвалось облако. Оно было почти невидимым, лишь легкая дымка, искрящаяся в свете ламп, выдавала его присутствие.

Борис, немного неповоротливый с квадратной мощной конфигурацией тела, остался стоять, а точнее парить в невесомости, ближе всех и инстинктивно сделал вдох, чтобы задержать дыхание. Но было поздно, он вдохнул в себя частички выпущенного газа.

- Борис! - крикнул Олег, пытаясь броситься вперед.

Но тело инженера, могучий торс, годами тренированный для работы в невесомости, среагировало быстрее. Он оттолкнулся руками от Дюбуа назад, в проем люка. Его движение было слепым, но невероятно мощным. Он врезался в Олега и Криса, как таран. Удар был таким сильным, что вышвырнул француза к центру модуля, а командира и астрофизика в коридор. Олег ударился головой о поручень, в глазах потемнело. Крис отлетел к противоположной стене, оглушенный. Но оба мужчины не вдохнули в себя распыленный газ.

И тогда Борис развернулся. Его взгляд заметался, как будто он терял нить происходящего и не понимал где находится, потом скользнул по панели управления люком. Рука мужчины, действуя на каком-то выработанном годами тренировок рефлексе, ударила по большой красной кнопке аварийного закрытия.

Гидравлика с громким, финальным шипением захлопнула люк. Механические засовы щелкнули, наглухо запечатав «Колумбус».

Глаза Бориса, секунду назад ясные и полные ужаса от услышанного, вдруг остекленели. Они расширились, но не от страха, а от полного, тотального непонимания. Мужчина не закашлялся от газа. Он просто… замер. Выражение мудрого, уставшего человека с его лица стерлось, как рисунок с мокрого стекла. Осталась лишь чистая, первобытная доска.

Олег, придя в себя, оттолкнулся от стены и подплыл к круглому смотровому окну в люке. То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах.

Внутри Жан-Люк, пытался отчаянно добраться до парящего в невесомости планшета инженера, чтобы разблокировать люк. Он что-то кричал Борису, тыкая пальцем в него. Но «новый» Борис уже пришел на смену старому добряку. Он видел лишь движущийся перед собой объект, который умеет разговаривать. Угрозу, которая помнит. Уничтожить.

Француз попытался оттолкнуть его. Это было роковой ошибкой.

Борис издал низкий, гортанный рык, звук, который никогда не должен был раздаться в этом храме науки. Он схватил хрупкого француза, с легкостью, с какой ребенок ломает игрушку, и с размаху ударил его головой об угол панели управления.

Раздался хруст. Звук ломающейся скорлупы яйца. Тело Жан-Люка обмякло. Борис отпустил его, и оно, извиваясь в конвульсиях, медленно поплыло в невесомости, оставляя за собой алый, сверкающий в свете шлейф из разбитого виска. Капли крови, как бусины ртути, растекались по модулю, сталкиваясь с плавающим хламом.

Но на этом кошмар не закончился. Борис отвернулся от тела. Его пустой взгляд упал на гладкую, белую стену модуля. Он подплыл к ней вплотную. И затем, с той же методичностью, с какой пустышки на Земле бились головой о стены своих квартир, пытаясь вышибить из себя непонятную боль, он начал наносить удары лбом по прочному алюминиевому сплаву.

Глухой, ритмичный, монотонный стук. Тук… тук… тук… Он отдавался в металле переборки и доносился до Олега и Криса сквозь иллюминатор, словно похоронный колокол, отсчитывающий секунды новой жизни.

Олег отплыл от окна и посмотрел на Криса. Американец сидел, прижавшись спиной к стене, его лицо было залито слезами и слюной. Он беззвучно рыдал, его тело сотрясали спазмы.

Они были в ловушке. Снаружи - мертвая, черная планета, могила для тысяч людей. Внутри их стального ковчега - двое сумасшедших. Один - мертвый французский гений, возомнивший себя Богом, другой - его первый жертвенный агнец, русский бортинженер, пытающийся выдавить из себя какие-то остатки памяти ударами о стену.

Планируемый спуск на землю без бортинженера становился еще опаснее.

ГЛАВА 4. Секреты Забвения

МКС. Российский сегмент «Звезда».

8 сентября.

Стук прекратился.

Прекратился? Эта мысль пронзила Олега сквозь толщу кошмарного полусна, в который он провалился, сидя пристегнутым в кресле у пульта управления. Тук… тук… тук… И вдруг - тишина. Он открыл глаза и встретился взглядом с Крисом. Американец сидел напротив, его лицо было серым, глаза - пустыми и воспаленными. Они молча слушали эту адскую симфонию все предыдущие недели - из «Колумбуса» постоянно доносился ритмичный звук - Борис, выбивающий из себя последние крохи памяти. А теперь - тишина.

- Он… , - хрипло произнес Крис. Его голос был безжизненным.

Олег молча кивнул. Его друг, самый надежный человек на станции, превратившийся в биомассу, бьющуюся о стенку, наконец, остановился. Возможно, сломал шею. Возможно, просто истощился.

Они были одни.

Это осознание накрыло их новой, тяжелой волной. До этого был шок, ярость, отчаяние. Теперь пришло холодное, трезвое понимание: их двое. На всей станции. Все предыдущие недели они употребляли пищу, смотрели в иллюминатор на темную Землю и почти не разговаривали. Не могли принять окончательное решение.

- Нам нужно спускаться, - сказал Олег. Его голос прозвучал чужим, но твердым. - На Землю. К Граниту, к выжившим людям. Мы сидим здесь на орбите и ничего не предпринимаем.

Крис медленно перевел на него взгляд. В его глазах плескалась не просто усталость, а глубокая, щемящая тоска.

- Спускаться? На чем? На «Союзе»? Он рассчитан на троих. С нами нет Бориса. Мы не инженеры. Мы не знаем всех тонкостей.

- Я - командир. Я проходил тренировки. Ты - физик. Ты понимаешь баллистику. Мы справимся. У нас нет выбора.

Крис покачал головой, и в его движении вдруг прорвалась затаенная горечь.

- Спускаться. К твоему олигарху? К этому… Новикову? Чтобы он сделал с нами то же, что сделал со всей планетой? Спасибо, но нет. Может, лучше остаться здесь. Умереть тихо.

Олег почувствовал, как по его жилам пробежала старая, знакомая злость. Она была почти приятной после онемения предыдущих недель

- Мой олигарх? - он произнес это с ледяным спокойствием. - Ты действительно веришь в эту сказку, которую нам рассказал сумасшедший в соседней комнате?

- А во что мне верить, Олег? - голос Криса сорвался. - Он назвал имя! Он описал весь план! Ваш человек! Ваш безумный богач!

- И ты, как настоящий американец, веришь, что один человек, даже самый богатый, может в одиночку провернуть такое? Русский злодей – как в лучших традициях Голливуда? - Олег отстегнул ремни и поплыл ближе к Крису, его лицо было искажено гримасой. - Запустить глобальную пандемию? Обойти все спецслужбы мира? Поставить на колени армии и правительства? Ты действительно думаешь, что это под силу даже не самому влиятельному олигарху, которого, к слову, сумели поймать с поличным не хватающие звезд с неба французские спецслужбы? Не Моссад, не ГРУ, не МИ-6, не ЦРУ, а именно они! Не кажется ли тебе это странным?

Крис замер. Его взгляд стал аналитическим, ученым. Он ловил мысль.

- Что ты хочешь сказать?

- Я хочу сказать, что Жан-Люк видел лишь кусок мозаики. Ту часть, которую ему показали. Французы перехватили Новикова? Или Новикова кто-то подставил им? Или… - Олег сделал паузу и впился глазами в Криса, - …или это был еще чей-то сложный план со множеством ходов, где Новиков был лишь разменной монетой? Ферзь, которого принесли в жертву, чтобы скрыть истинного короля?

- Но кто? - прошептал в ужасе астрофизик.

- Не знаю. Но я знаю другое. - Олег снова приблизился к американцу, почти вплотную. - У тебя, Крис, был ключ. Уровень доступа «Омега» от ЦРУ. Ты сам тогда это рассказал, когда начал подозревать Дюбуа. Повторяю - доступ ко всем научным модулям на станции. Включая российский. Зачем астрофизику из НАСА такой уровень доступа? Чтобы подсматривать за моими экспериментами с быстро-созревающими овощами? Или чтобы иметь возможность в любой момент… отключить, скачать, модифицировать что-то важное?

Крис отпрянул, как от удара. Его лицо выдавало вину. Он опустил глаза.

- Это… стандартный протокол. На случай…

- На случай войны? - жестко закончил Олег. - На случай, если мы, русские, решим превратить МКС в оружие, как любят изображать в ваших комиксах про супергероев? Так кто здесь настоящая угроза, Крис? Одинокий олигарх, за которым охотилось пол-Европы, или целая система, которая заранее готовила диверсии на совместной станции? И эта всемогущая система с кодами доступа ко всему ничего не знала о русском злодее?

Американец закрыл лицо руками. Его плечи задрожали от учащенного дыхания. Прошло несколько минут, наполненных лишь гулом вентиляторов.

- Ты прав, - наконец выдохнул он, опуская руки. Его лицо было изможденным, но взгляд - чистым. - Я… у меня были свои приказы. Наблюдать. Докладывать. Но я не знал… я не знал ни о чем подобном. Клянусь.

- Я верю тебе, - Олег отступил, снимая напряжение. - Потому что иначе мы уже давно были бы мертвы. Игра в обвинения ни к чему не приведет. Нас использовали. Всех. Французов, русских, американцев. Кто-то стоял над всем этим. И, возможно, этот кто-то до сих пор там, внизу, наблюдает за тем, как мир бьется в конвульсиях.

Они молча смотрели друг на друга. Вражда испарилась, оставив после себя лишь горькое понимание общего положения. Они были пешками в чужой игре. Возможно, последними пешками.

- Ладно, - Крис глубоко вздохнул и оттолкнулся от стены. - «Союз». Что нам нужно сделать?

Работа стала спасением. Она заглушала ужас, отодвинув в сторону горечь и страх. Они доплыли до спускаемого аппарата «Союз МС-23», пристыкованного к модулю «Рассвет».

Бориса, который молча выполнял всю техническую работу, не было. Его отсутствие ощущалось на физическом уровне. Это он всегда проводил предстартовые проверки, он знал каждый клапан, каждый цикл программного обеспечения.

- Его записи, - вспомнил Олег. - У него был еще один планшет с личными заметками. Процедуры. Неофициальные.

Они нашли планшет Бориса, прикрепленный липучкой к его спальному мешку. Экран был заблокирован. Олег, не задумываясь, ввел старый, универсальный код, который Борис как-то сказал ему в шутку: дата рождения его покойной матери.

Экран ожил. И они увидели… спасение. Борис, педантичный и гениальный, вел не просто записи. Он вел полноценный бортжурнал на случай «нештатной ситуации с потерей связи с ЦУПом». Подробнейшие алгоритмы запуска двигателей, коррекции орбиты, расчет точек приземления с учетом баллистики и атмосферных возмущений. Были даже заметки на полях: «Волков будет торопиться, напомнить ему о проверке клапана N4», «Неопытный Джонсон может перепутать последовательность, сделать для него чек-лист покрупнее».

Они читали это, и по их щекам текли слезы. Это было прощальное письмо от друга, который даже в своем педантичном профессионализме думал о них.

Расчет траектории до Баевского района занял у них почти все следующие сутки. Крис, с его познаниями в физике, работал с формулами. Олег вводил данные в бортовой компьютер. Без Бориса это было мучительно трудно. Они спорили, ошибались, перепроверяли каждый шаг по десять раз. Но они сделали это.

- Стой, - Олег вдруг прекратил вводить данные. - Мы упускаем что-то важное. Данные Дюбуа. Его маркеры. Мы не можем просто оставить их здесь.

Крис нахмурился.

- Какие еще данные? У нас нет времени разбираться с его безумными экспериментами.

- Это не безумие, Крис! - командир посмотрел на него с внезапной горячностью. - Это единственное, что может быть ценнее всего оставшегося от мира! Если его маркеры действительно работают, а мы видели – он не заразился после распыления баллона… Это ключ к спасению для тех, кто еще не инфицирован или кому предстоит появиться на свет. Мы обязаны попытаться сохранить эти данные.

- Ок, командир. Принято. Но тогда данные нужно продублировать через какую-нибудь систему спутниковой связи с собственным автономным хранилищем.

- Что? И кому мы добровольно передадим эту информацию? Твоим кураторам из ЦРУ? - в голосе Олега снова зазвучала сталь.

- Черт возьми, Олег, зачем ты снова начал этот бредовый разговор! - Крис оттолкнулся от консоли, его лицо покраснело. - Речь не о моих кураторах! Речь о человечестве! Если мы погибнем при спуске, эти данные умрут вместе с нами! Мы должны их скопировать!

- И дать тебе полный доступ? Чтобы ты мог решить, кто достоин спастись, а кто - нет, как твой французский друг? Нет, Крис. Ни за что.

- Ты мне не доверяешь? После всего?

- Доверять? - Олег засмеялся, но смех его был горьким. - Мы недавно выяснили, что у тебя был ключ для шпионажа за мной! Ты хочешь, чтобы я доверял тебе доступ к вакцине, которая должна быть использована всеми выжившими? Ты с ума сошел!

Они висели друг напротив друга в тесном пространстве кабины «Союза», как два разъяренных паука в банке. Глаза их были полны ненависти и страха.

- Хорошо, - прошипел Крис. - Давай по-твоему. Ты скачиваешь данные. Они хранятся у тебя и еще в любом месте, о котором знаешь только ты. Но мы должны сделать копию всех данных.

Олег смотрел на него несколько секунд, затем кивнул.

- Хорошо. Но ты не получишь к ним доступа до тех пор, пока мы не окажемся на Земле и не поймем, что происходит.

Они доплыли до «Колумбуса». Через иллюминатор было видно парящее в невесомости тело Жан-Люка и прижатого к стене Бориса. Олег сглотнул комок в горле и подключился к системе модуля через внешний интерфейс к переносному компьютеру.

- Вот черт, - пробормотал Олег.

- Что такое?

- Файлы… Они в странном формате. Двойное шифрование. Первый слой - французский военный. Второй… я такой не видел никогда.

- Дай мне посмотреть, - Крис попытался подплыть ближе.

- Нет! - Олег резко отстранил экран. - Я предупреждал.

- Олег, я могу помочь! У меня есть инструменты для криптоанализа! Ты же знаешь про ЦРУ… Без меня ты не справишься!

- Или это ловушка? Чтобы ты мог получить доступ?

- Да ты параноик! - крикнул Крис. - Мы оба умрем, если не будем работать вместе!

- А если твои «инструменты» отправят сигнал твоим хозяевам? - Олег поплыл к выходу, прижимая диск к груди. - Нет, Крис. Я разберусь сам.

- Дай сюда! - Крис рванулся за ним, его лицо исказилось яростью. Он схватил Олега за руку. - Ты губишь наш последний шанс!

Олег попытался вырваться. Они сцепились, кувыркаясь в невесомости, ударяясь о стены и осыпая друг друга градом ударов.

- Тревога! - вдруг раздался механический голос аварийного оповещения станции. - Критически низкий уровень кислорода!

Они замерли, тяжело дыша. Осознание абсурдности ситуации накрыло их волной стыда. Они смотрели друг на друга - два изможденных, испуганных человека, испытывающих кислородное голодание, в следствие которого началось развитие паранойи.

Олег первым ослабил хватку.

- Ладно, - он выдохнул. - Ладно. Смотри.

Он передал ноутбук Крису. Тот, все еще дрожа, подключил к нему свой планшет. Его пальцы пролетели по экрану.

- Первый слой снимается… Второй… Это… это не французский шифр. Это даже не американский. Это что-то… кастомное. Очень изощренное. Но… Но оболочка ЦРУ распознает код. Судя по дате, Дюбуа скачал эти данные после начала катастрофы с какого-то внутреннего сервера и пытался дешифровать, ноу него ничего не вышло.

- Сможешь взломать?

- Дай мне время.

Минуты тянулись, как часы. Наконец Крис издал победный возглас.

- Есть! Но… тут что-то странное.

На экране появилась структура каталогов. Большинство папок были подписаны лаконично: «Маркеры_Протокол», «Результаты_синтеза», «Полевые_испытания_на_приматах». Но одна папка, заархивированная и скрытая глубоко в системных файлах, скачанная после потери связи с Землей, имела странное название: «ЯНВАРЬ».

- «ЯНВАРЬ»? - переспросил Олег. - Что это?

- Не знаю, - Крис открыл папку. Внутри был один-единственный файл без расширения. Он запустил его.

На экране появился не текст, а сложная, многоуровневая блок-схема. В одном из прямоугольников - знакомое имя «НОВИКОВ». От него стрелки вели к «ЛИ СЯН» и «ЛАБОРАТОРИЯ В ШВЕЙЦАРИИ». Но были и другие связи. Стрелка к Новикову вела от блока с вопросительным знаком и странной аббревиатурой: «П.З.». Другая стрелка от «ЛИ СЯН» вела к блоку с надписью «ФРАНЦУЗСКИЕ СПЕЦСЛУЖБЫ», но она была помечена красным крестом. И от этого блока шла еще одна стрелка - к другому вопросительному знаку, и подпись: «УТЕЧКА? КОНТРОЛИРУЕМАЯ?».

Самое странное было внизу схемы. От блока «П.З.» и от блока с вопросительным знаком от французов шли две стрелки, которые сходились в один большой, жирный круг. Внутри круга была изображена стилизованная планета Земля, опутанная сетью, и надпись на латыни: «NOVUS ORDO SECLORUM».

- Новый мировой порядок… - прошептал Крис, бледнея. - Это… это не Новиков. И не французы. Это кто-то третий. Кто-то, кто использовал их всех. И Новиков, и французов, как марионеток.

Олег смотрел на схему, и его охватывал леденящий ужас. Французы думали, что переиграли Новикова. Новиков, возможно, думал, что он гениальный стратег и переиграл всех. Но все они были пешками. Кто-то стоял за кулисами, направляя их движения, сталкивая друг с другом, чтобы добиться своей цели. И эта цель, судя по всему, была достигнута. Мир лежал в руинах.

- «П.З.»… - Олег пробормотал. - Что это может быть?.. Проект Забвение? Но стрелка к нему идет не от Новикова, А К НОВИКОВУ…

- Неважно, - Крис вытер пот со лба. - Важно то, что мы теперь знаем. Мы не просто везем данные о маркерах. Мы везем доказательство того, что за всем этим стоит кто-то еще. Кто-то, кому была выгодна эта катастрофа.

Они молча смотрели на схему. Вражда окончательно уступила место холодному, совместному ужасу.

- Копируй все, - тихо сказал Олег. - Все данные. И эту схему. Мы должны добраться до «Гранита». Теперь у нас есть что рассказать.

Пока Крис скачивал данные, командир решил провести последнюю проверку систем станции. Он доплыл до центрального пульта управления и запустил диагностику. Внезапно один из мониторов начал мигать красным. Это была система контроля давления в модуле «Заря». Показатели падали.

- Крис! - крикнул Олег. - У нас проблема! Падение давления в «Заре»! Поэтому не хватает кислорода! Нам нужно готовится к старту на Землю как можно скорее.

***

Последние параметры для спуска были введены, компьютер выдал подтверждение - «Траектория рассчитана. Время до посадки: 3 часа 18 минут» - они сидели в тесной кабине «Союза» и молча смотрели на кнопку запуска. Жесткий диск с данными Дюбуа и страшной схемой был надежно прикреплен к внутренней панели.

- Мы должны послать сообщение, - тихо сказал Крис. - На Землю. Перед стартом. Если «Гранит» нас не услышал в прошлый раз… может, услышит сейчас. Или… или кто-то еще.

Олег кивнул. Он подключил стационарный передатчик к общему каналу. Эфир был мертв, но они должны были попытаться. Он взял микрофон. Его рука дрожала.

- Всем… кто может слышать… - его голос, привыкший отдавать команды, срывался. Он сделал паузу, собрался с силами. Крис положил ему на плечо руку. - Если остались незараженные. Говорит борт Международной космической станции… МКС… Прием…

Олег посмотрел на Криса, ища поддержки. Американец кивнул, его губы беззвучно шептали: «Продолжай».

- Повторяем… - Олег говорил медленно, вкладывая в каждое слово последнюю надежду. - …Вакцина есть… Готовимся к аварийному спуску на Землю… Спускаемый аппарат… Алтайский край, Баевский район…

Он послал сообщение в эфир, в бездну, в надежде, что оно долетит до кого-то, кто еще способен его услышать. До «Гранита». До выживших. До будущего.

Затем он отключил микрофон. В кабине «Союза» воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком приборов.

- Поехали, - сказал Олег Волков.

Он посмотрел на кнопку запуска. На Землю. Домой. За ответами.

ГЛАВА 5. Заточение

Дневник Ольги Семёновой.

Не знаю какой сегодня день. Не знаю сколько времени прошло. Часы на стене замерли, показывая без пятнадцати шесть. Возможно, это утро. Или вечер. Время сплющилось, стало плоским и вязким. Я веду свой счёт - это второй лист из старой тетради в клетку, что нашла в комоде. Пишу, потому что это единственное, что связывает меня с той, прежней жизнью. С Сергеем. С Машенькой, моей маленькой девочкой. Пока я вывожу эти буквы, они живы в моем сердце

Я помню все. Слишком четко, до тошнотворной ясности. Каждую мелочь. Как будто та лихорадка, что прокатилась по мне огненным валом, не стерла память, а отполировала ее, будто стеклышко, о которое можно порезаться. Запах Сергея после смены - машинное масло и ветер. Вес Маши на руках, когда она засыпала, уткнувшись носом мне в шею. Звук ее смеха - звонкий, как колокольчик. Эти воспоминания - острые осколки, они режут меня изнутри, но я цепляюсь за эту боль. Это доказательство, что я еще жива. Что они были.

Я помню, как заболела, началась лихорадка, а Сергей сидел рядом и держал меня за руку. Потом я очнулась в этом маленьком домике. Это не наша дача, но это точно наш поселок. Автомобилист. Узнаю знакомые силуэты в окне.

Когда я открыла глаза, то сначала подумала, что это странные галлюцинации из-за болезни. Передо мной склонился Василий. Василий Петрович. Теперь его зовут Кутузов. Узнала его сразу, хотя не видела больше десяти лет. Узнала не этого исхудавшего мужчину с кожаной повязкой на левом глазу и шрамом, пересекающим щеку, как ров на теле земли, а того, робкого аспиранта-историка, который ронял мел, читая лекцию о Смутном времени, и краснел, когда я на него внимательно смотрела. Он спас меня. Говорит, что наш дом атаковала огромная стая пустышек, начался пожар во время драки из-за опрокинувшейся свечи. Что Сергей… Что Маша… Он не договорил эту фразу, отвел взгляд, и в его единственном глазу была серая и бездонная пустота, страшнее любых слов. Он и Иваныч, старый школьный сторож, вытащили только меня. Одну. Чудом.

Почему? Почему из всего дома, из нашей маленькой уютной крепости, где мы пытались отсидеться, - только меня? Этот вопрос впился в мозг, как заноза. Я лежала на этой продавленной кровати, в этой комнате с обоями в мелкий розовый цветочек, и вглядывалась в его лицо, пытаясь найти там юношу из моей университетской молодости. Но того робкого парня, видимо, больше нет. Его съел и перемолол новый мир. Вместо него появился этот солдат с чужим, жестким именем (или позывным?) - Кутузов. У него отсутствует левый глаз. На руке, когда он берет кружку, я вижу следы от веревок, темные, вдавленные полосы вокруг запястья. Василий не говорит, откуда они, в этот миг, после моих вопросов, его лицо чернеет.

***

Иваныч. Тень этого дома. Его сопровождают запахи табака, пыли и чего-то кислого, старого. Он всегда где-то рядом. Сидит в соседней комнате на табуретке, точит свой длинный нож о старый, изъеденный годами, брусок. Скрип-скрип-скрип. Этот звук впивается в виски, становится символом моего заточения. Именно заточения, плена. Я поняла почти сразу – он не страж, который защищает меня, а надзиратель. Его маленькие, бледные, как у крота, глазки скользят по мне быстрыми, оценивающими движениями. Проверяет. Поймала себя на том, что, когда он смотрит, я замираю, притворяюсь более слабой, более сломленной, чем есть на самом деле. Инстинкт. Инстинкт загнанного в угол животного, которое еще не поняло, в чью именно клетку оно попало.

Сегодня сторож разговорился. Сидели на кухне, ели какую-то безвкусную бурду из тушенки и разваренной крупы.

- При Советах, Ольга… - начал Иваныч, закуривая самокрутку, - при Советах такого бардака не допустили бы. Порядок был. А это… - он мотнул головой в сторону окна, - это конец света, мать твою. Антихрист, язви его.

- Что… что за «община», куда уходит Василий? - осторожно спросила я.

Иваныч фыркнул, выпустил струйку едкого дыма.

- Кхеех… Община… Строгие там… Порядки. Кто сильнее - тот рулит. Кто нет - те пашут. Или на удобрения.

Он посмотрел на меня исподлобья.

- Василий там кое-чем занимается. Важным. Он человек с положением теперь. Повыше, чем директор в неизвестной деревеньке. Не ровня нам с тобой.

- Каким положением?

- Не твое бабье дело, - отрезал Иваныч. - Сиди тут, не высовывайся. Тебя Кутузов отстоял, значит, ты теперь принадлежишь ему. Закон такой.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неприятные. «Отстоял». «Принадлежишь». «Закон». Я встала и вышла к себе в комнату, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

***

Василий всегда уходит уже в обед. Возвращается под утро, от него пахнет дымом, бензином и чем-то едким и химическим, как будто он каждый день проходит процедуру дезинфекции - от этого запаха сводит желудок. Говорит, что ходит в «общину». Что там строгие правила, новых людей не принимают. Что ему нужно время, чтобы «все уладить» и «обеспечить мне защиту».

- Какая община? Где она? Кто они? - пристаю я к нему.

- Не твое дело, - голос Василия становится плоским, металлическим. - Тебе тут безопасно. У нас тут пока свой мирок.

В эти моменты его единственный глаз избегает встречи с моим взглядом. Он лжет. Я чувствую это каждой клеткой. Он не «улаживает» мое принятие. Он что-то скрывает. Что-то большое и страшное.

А сегодня он попытался говорить о чувствах. Застал меня, когда я вспоминала Сергея и Машу, плакала. Сел рядом, слишком близко. Его тело излучало непривычное нервное напряжение.

- Я всегда… помнил тебя, Оля. С той самой лекции. Ты сидела в третьем ряду, в голубой кофте. Смеялась. - Он говорил монотонно, будто зачитывал доклад. - Задумайся! Судьба свела нас в этом аду, чтобы дать второй шанс. Ты бы могла сгореть в этом доме… Твоя боль… боль о прошлом… она пройдет. Я помогу. Я буду ждать.

Василий говорил это, глядя в стену позади меня. Как заученную, неудобную роль. В его словах не было ни тепла, ни настоящей тоски. Была лишь плоская, жуткая решимость. Как будто он не ждет, когда моя боль утихнет, а просто дает ей срок. До какого-то числа, известного только ему. И обратный отсчет уже запущен. Я почувствовала, как меняется мое дыхание, как сжимаются кулаки. Он это уловил. Встал и ушел, бросив на прощание:

- Думай о будущем. О нашем будущем.

Я осталась сидеть. В горле рос ком, превращаясь в немой крик.

***

Сегодня случилось чудо. Маленькое, пушистое и мурлыкающее. Я сидела на крыльце под присмотром Иваныча, грелась в скупых лучах осеннего солнца и снова пыталась вызвать в памяти не просто образ, а физическое ощущение - как Маша обнимала меня, цепляясь пальцами за мою кофту.

И вдруг - шорох в зарослях смородины. Из-под куста выползла худая до костей, но невероятно гордая серая тень. Кошка. Шерсть сбилась в вихры, но походка была царственной. Она обнюхала воздух, деловито тронула лапой сухую травинку.

Сердце у меня замерло, а потом забилось с бешеной силой, грозя выпрыгнуть из груди. Это же Мурка! Наша Мурка! Та самая, которую мы оставили на даче, за которой так тосковала Маша. «Пап, а Мурку мы заберем? Только бы она не ушла искать нас…» - ее голосок, полный надежды и страха, прозвучал у меня в голове так ясно, будто она стоит за спиной.

Я замерла, боясь спугнуть. Прошептала ее имя:

- Мурка… кис-кис…

Она замерла, насторожив уши. Потом медленно, с недоверчивым достоинством, подошла ближе. Потрогала лапой воздух. Прыгнула на нижнюю ступеньку. Я протянула руку, боясь дышать. Она потыкалась влажным, холодным носом в мои пальцы, обнюхала, а потом… потом заурчала. Громко, раскатисто, будто запустился маленький, счастливый моторчик. Уперлась лбом в мою ладонь и замурлыкала, зажмурившись от блаженства.

Я плакала. Тихо, беззвучно, чтобы не услышал Иваныч. Я гладила ее грубую, грязную шерстку, а она терлась о мою руку, тыкалась мокрым носом в щеку, и в этом мурлыкании, в этом доверии был весь наш прошлый мир. Наша дача. Сергей, жаривший шашлык и смеявшийся над моими подгоревшими оладьями. Маша, гонявшаяся за стрекозой с огромным сачком. Это была ниточка. Самая тонкая, но самая прочная ниточка, связывающая меня с ними, с моими самыми родными людьми. Мурка ничего не забыла. Она прошла через весь этот ад, нашла этот дом и помнила. Помнила мой запах. Помнила свою семью. Я тоже буду помнить…

Василий застал меня за этими размышлениями. Я не сразу услышала его шаги. Он стоял в проеме калитки и смотрел. Не на меня, а на кошку. Его лицо, обычно каменное, на мгновение исказилось гримасой неподдельной досады. Или тревоги. Быстро, как вспышка.

- Бродячая. Переносит заразу всякую. Шерсть еще везде от нее, - буркнул он, и его голос прозвучал резко, почти зло.

-Это наша кошка. Мурка, - сказала я, и голос мой дрогнул, заплетаясь от слез и счастья.

Он помолчал, его взгляд скользнул с кошки на мое заплаканное лицо. Пожал плечом.

- Ты же знаешь, что животные не болеют этой дрянью? Можешь оставить. Только чтоб не шлялась и под ногами не путалась. А то принесет какой-нибудь тиф в дом.

Василий разрешил. Но в его тоне, в этом быстром, раздраженном взгляде было что-то такое, отчего по спине пробежал ледяной холодок. Будто он позволил мне оставить себе опасную, неуместную игрушку. Символ прошлого, который этот суровый солдат Кутузов не смог у меня отнять прямо сейчас, но который явно был ему неугоден.

***

Сегодня случилось то, чего я подсознательно ждала каждый день. Они пришли.

Я была на кухне, помогала Иванычу чистить последний картофель. Василий дремал, вернувшись к нам как обычно утром. Вдруг со стороны огорода послышался шорох, сначала один, потом другой. Не ветер. Чей-то тяжелый, неуверенный шаг. Старик метнулся к окну, отдернул занавеску на сантиметр.

- Черт… Зараженные. Двое.

- Мы называли их пустышками… - робко сказала я, но Иваныч даже не обратил на меня внимания.

Он схватил свой нож и бросился будить Василия. Я прильнула к щели между рамой и шторой. По огороду, вытаптывая грядки с уцелевшей морковкой, брели двое пустышек. Мужчина в рваном спортивном костюме и женщина в давно испачканном светлом платье. Их движения были медленными, плавными, как у подводных пловцов. Они не видели нас, они просто шли, уставившись в пустоту.

Василий появился в дверях мгновенно. Он совсем не выглядел сонным. На его лице была та же каменная маска, что и всегда. В левой руке - боевой нож. Мой спаситель (или пленитель?) вышел на крыльцо без единого слова.

Я наблюдала, затаив дыхание. Он подошел к ним почти вплотную. Они остановились, их пустые взгляды скользнули по нему. Казалось, сейчас он их просто оттолкнет, и они уйдут. Но пустышки что-то зарычали, резко взмахнув руками.

Василий действовал с пугающей, хищной эффективностью. Он не выписывал пируэты ножом, как в фильмах и не кричал. Одно быстрое, точное движение - и лезвие вошло в горло мужчине. Тот рухнул, захлебываясь, даже не успев издать звук. Женщина медленно повернула голову. В ее глазах ничего не промелькнуло - ни страха, ни осознания, только животная ярость. Василий, еще не успев вынуть нож из первой жертвы, левой рукой схватил пустышку за волосы, резко дернул на себя и с силой пригнул к земле. Только тогда он снова взмахнул клинком и вогнал его в основание черепа. Все заняло считанные секунды. Тишину нарушал только хрип и чавкающий, влажный звук.

Кутузов (никак не могу привыкнуть к этомуимени) вытер лезвие о траву и поднял на меня взгляд. И вот тогда я это увидела. В его единственном глазу не было ни злости, ни отвращения, ни даже привычной пустоты. Там горел холодный, чистый, почти радостный огонь. Удовлетворение мастера, идеально выполнившего свою работу. Он смотрел на меня этим горящим глазом, и по его лицу скользнула тень чего-то вроде улыбки. Будто он ждал, что я оценю его искусство. Потом василий повернулся и пошел к колодцу мыть руки.

Я отпрянула от окна, меня затрясло. Иваныч, стоявший рядом, хрипло прошептал:

- Чистая работа. Молодец Кутузов. С этими уродцами шутки плохи. Вона как ему одна тварь глаз выдавила.

В его голосе звучало подобострастие и гордость.

Я смотрела на его сгорбленную спину и понимала: для них это - норма. Для Василия это - не необходимость, а призвание. Та община, куда он ходит… она состоит из таких же, как он? Из тех, кто нашел себя в этом новом мире, где можно смотреть в глаза смерти с радостью в собственном взгляде?

***

Сегодня решилась. Мурка стала моим талисманом. Ее тихое мурлыканье по ночам, ее доверчивость придавали мне сил. Иваныч, накормив меня ужином, заснул на кухне, склонив голову на стол, рядом с пустой бутылкой из-под самогона, нашел-таки сивуху в подполе и был очень рад. Дверь была на щеколде, но не заперта на ключ. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Я надела самую темную чужую одежду, что нашла шкафу, сунула в карман эту тетрадку и карандаш. Мурка метнулась за мной, будто чувствуя неладное. Но я и не собиралась ее оставлять. Она – моя семья!

Отодвинула щеколду. Скрипнула дверь. Я замерла с ужасом, прислушиваясь к храпу Иваныча. Не услышал, сопит и кряхтит во сне. Быстрее на улицу, прочь из этого дома!.. Ночь была холодной, безлунной. Воздух пах свободой и опасностью. Я медленно, почти на цыпочках, кралась через огород, к темному провалу забора. Цель была одна - бежать. Бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше отюда, от этих лживых, горящих жестокостью глаз Василия.

Я не знала, что ждет меня в этом мертвом мире, кишащем пустышками. Но знала, что остаться - значит сойти с ума. Значит предать память о Сергее и Маше. Значит стать собственностью Кутузова.

Я уже почти достигла своей цели, ноги вязли в мокрой и поникшей траве, как из-за первого же ствола березы возникла высокая, худющая фигура. Василий. Он стоял и смотрел на меня. Его винтовка была закинута за спину, он даже не прикоснулся к ней. Лицо Кутузова в предрассветных сумерках было похоже на высеченное из гранита изваяние. Ни удивления, ни гнева. Лишь холодное, безразличное разочарование. Как учитель, поймавший на шалости нерадивого ученика.

- Я же просил тебя не выходить из дома, Оля, - тихо сказал он. Его голос был ровным, без интонаций. - Я же обещал, что все улажу и мы будем жить в общине.

Я попятилась, сердце упало в пятки. Но было поздно. Василий сделал один длинный, неслышный шаг, и его рука, сильная, как стальные тиски, впилась мне в предплечье. Я попыталась вырваться, закричать, но мой крик замер в горле. Второе его движение было стремительным и точным, как удар змеи.

Я не увидела ладонь - лишь ослепительную вспышку боли, белый свет, в котором потонуло все. Василий ударил меня по лицу. С размаху, с той самой страшной, скрытой силой, которую он всегда носил в себе. Что-то хрустнуло у меня в носу, и по лицу, по губам разлилось тепло, соленое и густое. Я упала на колени в мокрую траву, захлебываясь собственной кровью, мир поплыл перед глазами.

Кутузов стоял надо мной, тяжело и ровно дыша. Потом наклонился, и его голос прозвучал у самого уха, тихий, спокойный и безжалостный, как приговор:

- Не заставляй меня делать тебе больно, Оля. Ты теперь моя. И я не отдам тебя никому. Запомни это.

Василий поднял меня на руки, как тряпичную куклу, и понес обратно к темному дому. А я, вся в крови и слезах, с разбитым лицом и разбитой надеждой, смотрела в багровеющую полоску на горизонте и думала только об одном: какой же слепой и беспомощной дурой я была, что сперва приняла своего тюремщика за спасителя.

[Конец дневниковой записи]

ГЛАВА 6. Община

Василий внёс Ольгу в дом. Не как человека, а как вещь, добычу или трофей. Драгоценную и хрупкую игрушку, которая принадлежала ему безвозвратно. Её тело было безвольным, обмякшим, лишь прерывистая дрожь, пробегавшая по рукам и ногам от страха и боли, выдавала тлеющую внутри жизнь. Ольга не сопротивлялась, не плакала. Она ушла вглубь себя, в ту последнюю крепость, куда ещё не дотянулись пальцы ее пленителя. Девушка боялась не боли, а осознания того, что всё идёт по плану. По чудовищному и педантичному плану Кутузова. Василий Петрович - тот, чьим именем он когда-то подписывал школьные журналы, - остался в прошлом, как остались на своих местах парты в его классе, заваленные теперь мусором и брошенными вещами.

Кутузов опустил Ольгу на колченогий диван, обитый выцветшим ситцем. Пружины жалобно взвизгнули. Его взгляд скользнул по её лицу - бледному, исчерченному следами слёз и запёкшейся крови, словно по исторической карте какой-то разорённой нашествием варваров страны. Потом мужчина резко развернулся и вышел, будто её страдание было физическим раздражителем, как яркий свет для больных глаз, и так же резко вернулся, неся оцинкованный таз с водой, почерпнутой из колодца. Вода была ледяной, в ней плавали мелкие соринки. В руке Василия было грубое льняное полотенце, серое от многократной стирки и вечной грязи.

Он опустился перед Ольгой на колени. Этот жест, в ином мире бывший знаком обожания или мольбы, здесь, в полумраке комнаты с заколоченными окнами, стал актом абсолютного доминирования. Учитель, вставший на колени перед учеником, чтобы продемонстрировать, кто из них является объектом урока, а кто - его субъектом.

- Непослушание, Оля, - это не ошибка. Это - диагноз, - голос Кутузова был ровным, безжизненным, как голос диктора, зачитывающего сводку погоды в конце новостей. - А боль - единственное лекарство, которое ещё действует в этом мире. Она не лечит душу, она прижигает её. Уничтожает очаги брожения, иллюзии, надежды. Она входит в плоть и остаётся там, как шрам, как вечное напоминание о цене неповиновения.

Ладонь бывшего директора, когда-то уверенно чертившая на доске сложные схемы сражений, а теперь покрытая мозолями и загрубевшими шрамами, подняла её подбородок. Пальцы, пропахшие порохом и едкой хлоркой дезраствора, прикоснулись к коже девушки. Прикосновение было твёрдым, безжалостным, но не грубым. Василий действовал с методичностью реставратора, очищающего ценную, но испорченную картину. Он промокнул полотенцем сгустки крови под её носом, вытер размазанные по щеке алые подтёки. Каждое его движение было выверенным, лишённым эмоций. Это была не забота, а техническое обслуживание инструмента, который временно вышел из строя.

Ольга сглотнула комок в горле и подняла голову. Она заглянула в единственный зрячий глаз Кутузова и увидела там не безумие, не ярость, а пустыню. Серую, холодную, безбрежную пустыню и... Волю. Волю к порядку. Волю к контролю. И это было страшнее, чем ярость и бешенство пустышек с улицы.

***

Вася, двенадцать лет. Душный чердак дома в Староильинке. Лето стояло знойное, и сквозь щели в горячем от солнца шифере пробивались тонкие, золотые лучи, в которых кружились миллиарды пылинок, словно звёзды в миниатюрной вселенной. Он сидел, поджав под себя босые ноги, на огромном, покрытом потёртой кожей сундуке, принадлежавшем ещё его прадеду. В руках он держал не просто книгу - он держал реликвию. Том «Истории Государства Российского» Карамзина, дореволюционное издание с пожелтевшими, шершавыми страницами и витиеватыми, словно застывшие клубки змей, буквами. Это был не просто текст. Это был лабиринт времени. Мальчик водил пальцем по строчкам, вглядывался в потускневшие гравюры, изображавшие лики царей, поля битв, горящие города, и чувствовал странную смесь восторга и ужаса. Он понимал, что каждое слово здесь - это чья-то судьба, чья-то боль, чьё-то навсегда утраченное счастье. История была для него гигантским храмом полным призраков.

Именно тогда, в звенящей тишине бабушкиного чердака, Вася принял решение. Он не хотел славы, подобной славе Суворова или Кутузова. Он не жаждал власти, как Потёмкин или Сталин. Мальчик хотел быть Учителем. Для таких же детей, как он сам, но которые не подозревали о существовании таких интересных историй и событий.

Спустя пять лет эта убежденность привела юношу на исторический факультет педагогического университета. Он горел. Он был Василием Петровичем, молодым, ярым просветителем, вкладывавшим в каждый урок на практике в школе всю свою душу. Он не рассказывал - он погружал и заставлял своих учеников чувствовать зловещий холод Ледового побоища, едкий дым Куликовской битвы, безысходность и ярость окопов Сталинграда. Он видел в истории не схему, а живую, дышащую, стонущую плоть, пронизанную страстью, предательством, героизмом и трусостью. Василий хотел, чтобы, выходя из его класса, ученики чувствовали невероятный груз ответственности за всё, что было, и за всё, что будет. Парень не учил, а воспитывал своих подопечных. Он верил, что знание прошлого - единственный щит от ошибок будущего. Так Василий Петрович, незаметно для себя, пылая наукой и любовью к детям, окончил ВУЗ, аспирантуру и перебрался в деревню новым молодым директором школы.

А потом пришла Лета. Не вирус и не бактерия лично для него. А Лета. Река забвения из древних мифов, вырвавшаяся из берегов и затопившая мир. Она не убивала - она стирала. Она выжигала личности, оставляя после себя лишь биологические оболочки, одержимые примитивным, животным хаосом. Она лишила Василия Петровича глаза…

Когда волна Леты накатила на Староильинку, он инстинктивно сделал то, что делали все лидеры на протяжении истории человечества всегда - увёл своих в последнее убежище. Он забаррикадировался в школе. Его последний бастион, его линия Мажино. Василий руководил обороной, как полководец - расставлял людей и возводил баррикады из парт и шкафов. Они отбивались от тех, кого ещё вчера он учил или с кем пил чай на лавочке у сельского магазина. Мужчина видел, как пустышка, бывшая тихой, застенчивой девочкой-отличницей Леной, зубами вырвала горло своему же отцу, пытавшемуся её успокоить. Василий Петрович тогда впервые убил…

Спустя несколько недель, когда их запасы еды и воды подходили к концу, пришла колонна МЧС. Несколько автобусов, БТР и два грузовика, из которых высыпались измождённые, потрёпанные люди в грязной форме. Но уже вечером надежда на спасение сменилась паникой. Василий стоял у окна бронированного Урала и смотрел, как горит деревня. Пламя пожирало старые, почерневшие от времени срубы. Он чувствовал на себе взгляды своих людей и прежде всего Иваныча, молча курящего у колеса и оценивающе сверлящего взглядом своего бывшего начальника. Они ждали, что их учитель, их директор, объяснит им этот ад. Но все объяснения закончились вместе со старым миром.

Василий видел, как всё началось. Капитан Базаров нарушил свой же протокол. Он разрешил снять противогазы. Это была его последняя, роковая сентиментальность.

И тогда поднялся Зимин. Лейтенант, чьи глаза были наполнены фанатичным блеском. Василий наблюдал, как его рука, дрожащая от напряжения, сжала автомат. Он не был похож на военного. Он был похож на фанатика, готовящегося к кровавому ритуалу.

- Я же говорил! Это кара! Чума! - голос Зимина, пронзительный и истеричный, резал тишину.

Началась бойня. Очередь, потом ещё одна. Зимин стрелял в своих, в тех, кто час назад ел с ними за одним столом. Он стрелял в местных, которые уже не могли бежать. Это было не самооборона. Это было жертвоприношение.

Базаров, с гримасой ярости и боли, бросился к нему, а его заместитель, с той же неестественной, почти мистической точностью, развернулся и выстрелил. Один раз. Капитан упал, словно подкошенный. Ни звука. Только глухой удар тела о землю.

И в этот миг Василий понял. Умер не просто капитан. Умерла последняя надежда на порядок, основанный на законе и долге. На смену ему шло нечто новое. Хаос, облечённый в форму новой, чудовищной веры.

Зимин встал над телом, его грудь тяжело вздымалась.

- Капитан мёртв! - прокричал он, и в его голосе не было ни скорби, ни сомнений, лишь ликующий фанатизм. - Я теперь ваш капитан! По праву сильного! Старый мир сгнил! Он породил эту заразу своей слабостью! Наш долг - очистить землю!

Василий смотрел на лица других бойцов МЧС. Они были в ступоре, в шоке. Но в их глазах, помимо ужаса, он увидел нечто иное - облегчение. Жестокий, парадоксальный ответ Зимина давал им простой выход из сложной ситуации.

И тогда кто-то, сдавленно, нервно рассмеявшись, выкрикнул:

- Кэп… Ты Чумной Доктор какой-то.

Зимин обернулся. И его лицо расплылось в широкой, безумной улыбке.

- Да. Я - ваш Кэп. Я - Чумной Доктор!

Выживших деревенских погнали в автобус. Иваныч, сжимая в мозолистых руках свой старый молоток, прошептал Василию:

- Василий Петрович… до чего же дожили. Звери, а не люди.

Василий медленно повернулся к нему. Его единственный глаз был холоден…

Колонна, растянувшаяся и похожая на цыганский табор, остановилась глубокой ночью на брошенной заправке. Среди выживших деревенских в автобусе были свои характерные и колоритные личности, приковывавшие к себе внимание. Седой Савелий, бывший тракторист, молча терпевший всё, но на его лице были видны яростные желваки. Молодая Анна с сыном Семёном, опустошённая смертью мужа. И Коля, молодой парень, горящий яростью.

И именно Коля, воспользовавшись суматохой, рванул в темноту. Его поймали быстро. Двое бойцов Чумного Доктора методично, без злобы, избили его сапогами. Звук ударов по рёбрам, приглушённые хрипы - всё это видели и слышали остальные.

Иваныч, стоявший рядом с Василием, мрачно проворчал:

- Кончают парня. Что ж они творят-то…

Мужчина не ответил. Он смотрел, как Савелий, тот самый старый тракторист, подошёл к нему, глядя в землю:

- Василий Петрович… Не можем мы так. Мы же не скот. Ты завсегда за нас горой был. Поговори с этим… палачом.

Бывший директор посмотрел на них - на испуганные, подавленные лица. И решился. Он подошёл к джипу, у которого, чистя под ногтями ножом, стоял Чумной Доктор.

- Они не скот, - начал Василий без предисловий. - Их нельзя просто избивать. Это - стратегическая ошибка.

Доктор медленно поднял голову. За стеклами маски было пусто.

- Они - балласт. Мясо. В лучшем случае – наша бесплатная рабочая сила. У тебя есть две минуты, чтобы доказать мне обратное.

- В Древнем Риме, - голос директора приобрёл лекторские интонации, - победители не уничтожали побеждённых. Они включали их в свою орбиту. Давали статус «союзников». Определённые права, обязанности. Сила Рима была в этой гибкой политике. Ты уничтожаешь потенциальных граждан своей будущей империи.

- Моя империя будет строиться на чистоте, а не на ассимиляции отбросов.

- Чистота - это догма слабых, - холодно возразил Василий. - Сила - в прагматизме. Эти люди уже прошли отбор. Они выжили. Их можно структурировать. Создать из них низшее сословие. Дать им иллюзию участия, чёткую иерархию. Они станут фундаментом, всего лишь надо дать им защиту и нормальные условия для жизни. Посмотри – среди этих людей только те, кто умеет работать на земле, разводить скот, строить!..

Чумной Доктор замер, затем издал короткий, сухой, похожий на карканье звук.

- Учитель… Ты предлагаешь мне играть в Цезаря?

- Я предлагаю тебе перестать быть предводителем шайки и стать основателем государства. Государства нового типа.

Доктор резко выпрямился. Смех оборвался.

- Связать ему запястья. Этот… Одноглазый… Кутузов слишком много себе позволяет.

Когда прочную верёвку намертво стянули на руках бывшего директора и прицепили к джипу, Иваныч сделал шаг вперёд, его лицо перекосилось от ярости, он оглянулся на деревенских.

- Да вы что, сволочи! Василий Петрович же за вас заступался, а вы молчите!

Мужчина резко покачал головой, останавливая старика. Автомобиль тронулся. Сначала Василий пытался бежать вслед за джипом, но затем упал. Боль, острая и жгучая, пронзила тело, его потащило по асфальту. Он стиснул зубы, принимая страдания, как принимают суровую истину, и одновременно думая о Спарте, о Риме, о железной дисциплине, рождающейся из унижения.

Когда колонна остановилась и его отвязали, на теле Василия не было живого места. Иваныч, невзирая на окрики, бросился к нему, пытаясь помочь подняться.

Доктор подошёл и встал над ним.

- Ну что, Кутузов? Готов ли ты к римскому праву? Или передумал?

Мужчина, превозмогая боль, поднялся на локти.

- Мы теперь союзники? Тогда отдай приказ… выдать им пайки. Полные.

Чумной Доктор смотрел на него долго. Потом медленно кивнул.

- Хорошо. - Он обернулся к своим людям. - Пайки. И перестать избивать.

Иваныч, поддерживая бывшего директора, прошептал:

- Добился-таки, Василий… Ценой какой…

- Ценой, которую потребовали, старик, - хрипло выдохнул уже не Василий Петрович, а Кутузов, рожденный этим новым суровым миром.

Их следующей остановкой стал детский дом. Мрачное здание, на подступах к которому лежали десятки тел.

- В подвале. Дети. Шестнадцать душ, - доложил разведчик.

Чумной Доктор повернул свою маску к зданию.

- Идеальный инкубатор для этой заразы. Выжечь.

Слова прозвучали как приговор. И в этот миг в Кутузове дрогнуло нечто глубинное. Он вспомнил запах мела и школьной доски. Он стал учителем по зову души, видя в этом служение будущему. Дети были этим будущим.

- Нет, - его голос прозвучал громко и чётко. - Это неразумно.

- Объясни.

- Уничтожая их, ты уничтожаешь самый ценный ресурс, - Кутузов заставил свой голос звучать холодно. - Чистый лист. Пластичный ум. Их можно воспитать. Сделать фанатично преданными адептами. Янычарами твоей империи. Или вспомни хотя бы Спарту, где детей отбирали у родителей и воспитывали воинами.

- Они могут быть переносчиками вируса… И заразить нас всех.

- Я проведу с ними в заточении столько, сколько потребуется. Если там есть эта зараза, то я стану ее жертвой.

Чумной Доктор издал скрипучий смех.

- Хочешь поиграть в благородного учителя? Хорошо. Устроим эксперимент. И помни – ты затеял ЭТО!

По приказу Кэпа в подвал, где прятались дети, загнали десяток деревенских подростков. Двери подперли тяжелыми скамейками, так, чтобы они намертво упирались в пол. Детские крики смешались с шипением пламени бушевавшего на верхних этажах.

- Эксперимент начался, - сказал Доктор. - А пока у меня для тебя другое задание. Я должен убедиться в том, что ты будешь верен нам. А не льешь нам просто воду в уши про Древний Рим.

Группа Кутузова выдвинулась к супермаркету, где засела другая группа выживших. Они забаррикадировались на складе и держали у себя двух связанных заражённых, подкармливая их в надежде на излечение.

По рации раздался голос Доктора.

- Видишь, Кутузов? Осквернение. Они лелеют заразу. Твой эксперимент с детьми зависит от тебя. Войди туда и очисти это место. Лично.

Василий стоял, не двигаясь. Он смотрел на этих людей через прицел. Он видел не врагов, а последних наивных идеалистов.

Внутри него что-то сломалось. Не с грохотом, а с тихим, чётким щелчком. Он снял с предохранителя автомат.

- Иваныч, прикрывай. Я один.

Бывший директор вошёл внутрь. Первым навстречу поднялся седой мужчина.

- Мы сдаёмся! У нас есть…

Кутузов не дал ему договорить. Короткая очередь. Три выстрела. Звук был оглушительным. Дальше он двигался на автопилоте. Шаг. Вдох. Выстрел. Он не видел лиц, только цели. Женщина, прикрывавшая ребёнка. Какой-то дед с ножом. Связанные пустышки в углу. С каждым выстрелом в его душе нарастала ледяная пустота.

Когда всё было кончено, Кутузов стоял среди тел. Его бойцы смотрели на него с животным ужасом. Он переступил последнюю грань.

По рации донёсся голос:

- Эксперимент успешен. Дети живы. Мы забираем их.

Вернувшись в лагерь, Василий увидел шестнадцать уже обритых наголо, переодетых в грубую униформу детей. Они стояли, прижавшись друг к другу.

Кутузов подошёл и опустился перед ними на корточки, игнорируя боль во всём теле. Иваныч, как тень, встал позади, наблюдая.

- Меня… зовут Василий, - сказал он, и это имя прозвучало как эхо из другой жизни. - Раньше я был учителем.

Одна из девочек, самая маленькая, с огромными глазами, робко посмотрела на него.

- А чему вы учили?

- Я учил детей… быть людьми, - его голос дрогнул. Он сглотнул ком в горле. - Но старый мир умер. Теперь я научу вас… выживать в новом. Это будет наш первый урок. Это наша община... Наша новая большая семья!

Мужчина попытался улыбнуться. Получилась усталая, горькая гримаса. Иваныч, глядя на него, тихо вздохнул. Он видел, как его директор, Василий Петрович, окончательно умер, чтобы дать жизнь Кутузову. И цена этого возрождения была страшной. Но это была цена за то, чтобы эти дети, пусть и в аду, остались живы.

ГЛАВА 7. АЗС

Анна Седых бежала.

Высокие заросли травы с ее рост, хлестали по лицу, цеплялись за белый халат, который вдруг стал нелепым и мешающим предметом гардероба в этой страшной обстановке. Воздух был густым, пахло полевыми травами и степью. В ушах - только собственное хриплое дыхание и бешеный стук сердца, заглушающий все остальные звуки. Ноги были ватными, подкашивались, земля уходила из-под них.

Она обернулась. Тени. Нечеткие, быстрые, они скользили между стеблями, не отставая. Она слышала их дыхание - не человеческое, не животное, а нечто среднее: тяжелое, сопящее, упрямое.

Нога попала в корягу. Полет. Удар. Анна непроизвольно выдохнула от жжения в груди. Прежде чем она успела снова набрать воздух в легкие, на нее навалились. Грубые, сильные руки впились в нее. Женщина попыталась вырваться, но ее подняли, как мешок, и потащили. Мир плясал перед глазами: мелькали стволы деревьев, клочья темного неба.

И вот - огонь. Большой костер. Его языки освещали поляну, на которой стояли, сидели, лежали… Пустышки.

Но какие-то другие, не такие как раньше. Не потерянные, бредущие в никуда муравьи. Эти сидели с прямой спиной. Их глаза, отражавшие пламя, были не пусты. В них была жизнь - жестокая, простая, как у хищника. На их телах - набедренные повязки из грубо выделанной кожи. И рисунки. Примитивные, но оттого еще более жуткие: спирали, зигзаги, схематичные глаза, нанесенные на кожу охрой и сажей. В их руках были не обломки, а настоящие копья - заостренные палки, обожженные на конце для твердости.

Они молча расступились, пропуская ее пленителей к центру. И тогда из тени за костром вышел высокий и широкоплечий вожак. Его лицо было покрыто слоем грязи и сажи, как маской, но сквозь нее пробивались пронзительные, холодные голубые глаза. В них была только ярость. Власть. Осознанность дикого зверя, знающего свое стадо и свою добычу. Он медленно подошел к Седых, его взгляд скользнул по ее халату, задержался на лице. Он изучал ее. Как вещь. Как угрозу. Его рука поднялась, пальцы сжались в мощный, костистый кулак. Вожак приблизил его к ее лицу, и она почувствовала исходящую от него животную силу, готовую раздавить...

- Доктор!

Голос был чужим, далеким. Рука трясла ее за плечо.

- Анна! Проснитесь!

Она дернулась, вздохнула, как утопающая, и открыла глаза. Мир качнулся и встал на место. Не пахнущее дымом поле, а салон Лады Ларгус, пропитавшийся ароматом бензина. Не костер, а тусклый свет приборной панели, выхватывающий из темноты усталые профили Глухова за рулем и Сергея на пассажирском сиденье. Рядом с ней, сжимая в руке ее плечо, сидела Катерина, ее молодое лицо было искажено беспокойством.

- Вам что-то приснилось, - тихо сказала ассистентка. - Вы кричали.

Анна Седых кивнула, сглотнув ком в горле. Она провела ладонью по лицу, будто стирая остатки того мира. Голубые глаза вождя жгли ее изнутри.

- Простите, - прошептала она. - Просто... кошмар.

Сергей обернулся. Его глаза, глубоко запавшие за недели скитаний, были похожи на два угля.

- Теперь не поймешь, где кошмар, а где явь, - хрипло бросил он и снова уставился в лобовое стекло.

Ларгус полз, а не ехал. Глухов вел машину почти наощупь, фары были выключены. Луна, бледный серп, бросала на дорогу призрачный, обманчивый свет.

- Тут где-то лагерь Факельщиков, - без эмоций констатировал Глухов, едва заметно подруливая влево, на еще более разбитую грунтовку. - Объезжаем.

Воловиков, сидевший сзади между братьями Кузяевыми, молча кивнул. Младший из братьев, Саша, прижался к его могучей руке, словно ища защиты. Старший, Антон, сидел, сжавшись в комок, его взгляд был устремлен в никуда.

Ефремов, поместившийся в третьем ряду с Катериной, Седых и своим автоматом, нервно похлопывал по цевью пальцами. Он чувствовал себя загнанным в ловушку. Эта тихая, медленная езда была хуже любого боя.

И тут мотор Ларгуса вздохнул, чихнул несколько раз, предательски захлебнулся и замолк. Машина по инерции прокатилась еще с десяток метров и замерла посреди дороги, как подстреленный зверь. В салоне воцарилась гробовая тишина, которую тут же заполнил навязчивый хор цикад.

Глухов ударил ладонью по рулю.

- Конец, - коротко бросил он.

Сергей молча потянулся к приборной панели, ткнул пальцем в стрелку бензобака, замершую на нуле. Его лицо ничего не выражало.

- Впереди АЗС, - сказал Ефремов, всматриваясь в темноту. - Виднеется справа.

Все повернули головы. В лунном свете угадывался знакомый силуэт: навес, несколько колонок, низкое здание павильона.

- Проверим, - глухо сказал Сергей, уже отстегивая ремень безопасности.

- Идем тихо и осторожно, - предупредил Глухов. - Ефремов прикрывает.

Вылезали тихо, пригнувшись. Ночь встретила их холодным дыханием. Сергей и Воловиков, словно два призрака, двинулись к колонкам. Ефремов с автоматом на изготовке занял позицию у капота Ларгуса, сканируя окрестности. Глухов остался в машине, его пистолет лежал на коленях. Мужчины обошли первую колонку, потом вторую, сокрушенно развели руками.

- Пусто, - голос Сергея прозвучал как приговор.

В этот момент его взгляд упал на темный проем павильона. Дверь была сорвана с петель. Что-то позвало его туда. Какой-то внутренний импульс, шепот интуиции. Он сделал несколько шагов, замер на пороге и включил фонарик.

Луч скользнул по запыленным стеллажам, разбросанным упаковкам сигарет, осколкам стекла на полу. И остановился на стене. Сергей замер. Дыхание перехватило.

- Что там? - окликнул его Глухов из машины.

Сергей не ответил. Он сделал шаг внутрь, потом еще один, не отрывая взгляда от стены. К нему подошли остальные, толпясь в дверях. На стене, на высоте чуть больше метра, был детский рисунок. Выполненный чем-то белым - возможно, куском штукатурки.

- Боже... - выдохнула Катерина.

На рисунке была изображена группа людей. Великан, державший за руки двух мальчиков. Женщина с добрым лицом. Мужчина с девочкой на руках. Несколько других мужчин, с оружием. Строгая дама в очках. Две молодых девушки, одна из них в халате.

Катерина тихо сказала:

- Сергей... это может быть любой ребенок. Любой выживший.

Сергей обернулся. Его лицо, освещенное снизу лучом фонаря, было не искажено болью, а преображено странным, почти мистическим озарением. В его глазах горел огонь, которого не было уже очень давно.

- Нет, - голос мужчины был тихим, но стальным. - Смотри.

Он подошел к стене и дрожащим пальцем ткнул в мелкую деталь на платье фигурки-девочки.

- Бантик. Видишь? Два кружка. И две палочки. Сбоку. Она... она всегда так их рисовала. Больше никто. Никто так не рисует.

Он повторил, выделяя каждое слово, обращаясь уже ко всем:

- Она. Была. Здесь. Возможно они вместе с Олей выбрались из горящего дома…

В этот миг тишину ночи разрезал звук, от которого у Анны Седых кровь застыла в жилах, она слышала подобный в своем сне. Не бессмысленный вой, а отрывистый, гортанный крик. Сигнал.

Из-за углов АЗС, из придорожного кювета, из-под навеса - словно из-под земли выросли тени. Их было человек десять-пятнадцать. Они двигались не как толпа, а как стая. Молча, целенаправленно, отрезая путь к автомобилю. В руках у них были какие-то металлические прутья-копья. Их тела были испещрены примитивными рисунками.

Седых вжалась в дверной косяк, не в силах что-либо сказать. И тогда она увидела Его. Он вышел из тени последним. Высокий, в обрывках камуфляжной формы. Лицо было темным от грязи, но те самые голубые глаза горели в темноте, как у волка. Вожак.

Бой начался без предупреждения, перейдя от напряженной тишины к хаотичной ярости за долю секунды.

Автомат Ефремова взвыл короткой очередью. Один из пустышек, шедший впереди, дернулся, как марионетка, и рухнул, расплескав на асфальте темную жидкость. Но это не остановило остальных. Они даже не замедлили шаг. Их ноги переставлялись с жуткой, механической ритмичностью. Их глаза, блестящие в темноте, были устремлены на здоровых незараженных людей.

Глухов, выскочив из павильона, прицелился из пистолета. Выстрел. Еще один. Второй нападающий схватился за плечо, из которого сочилась кровь, но лишь глухо зарычал и, не останавливаясь, швырнул свое копье. Оно пролетело в сантиметре от головы полковника и с сухим стуком вонзилось в рекламный щит.

Сергей и Воловиков оказались прижаты к стене. Бывший майор в последний момент заметил, как один из пустышек, длинный и тощий, с копьем наперевес, бросился на него. Звука шагов он не расслышал, но видел напряжение в мышцах ног, видел, как тот отталкивается для броска. Воловиков не отпрянул. Он сделал шаг навстречу, могучим, отработанным движением отвел копье в сторону, почувствовав, как острие царапает его сквозь куртку. Левая рука впилась в древко, а правая, сжатая в кулак, со всей силы ударила нападавшего в горло. Хруст. Пустышка захрипел, выпустил копье и осел на землю, дергаясь в предсмертных судорогах. Воловиков, не останавливаясь, поднял это примитивное оружие и бросился к следующему противнику.

Сергей, тем временем, отбивался своим разводным ключом, который был у него в рюкзаке. Его движения были яростными, каждый удар был направлен на то, чтобы причинить наибольший урон. К нему подобрался коренастый пустышка с разрисованной грудью. Сергей увидел его глаза - мутные, но полные нечеловеческой ненависти. Копье просвистело в воздухе, целясь ему в живот. Сергей отпрыгнул, ощутив, как острие рвет ткань штанов и оставляет на коже горящую царапину. С криком, в котором смешались боль, страх и ярость, мужчина размахнулся ключом и ударил по руке, держащей копье. Противник издал короткий, больше удивленный, чем болезненный, звук, но не отпустил оружие. Вместо этого он бросился на Сергея, вцепившись зубами ему в предплечье.

Сергей закричал - на этот раз от настоящей, дикой боли. Зубы впивались в его плоть, рвали мышцы. Он почувствовал теплую кровь, хлеставшую по руке. Он бил ключом по голове, по спине нападавшего, но тот, словно бульдог, не разжимал челюстей. Из горла пустышки вырывалось низкое, победное урчание.

Катерина и Анна Седых застыли в павильоне, прикрывая собой детей. Молодая ассистентка, дрожа, подняла с пола обломок кирпича и зажала его в обеих руках, готовая защищаться. Профессор смотрела на бой, но ее сознание ученого, пыталось анализировать и систематизировать. Они координируют действия. Используют элементарную тактику окружения. У них есть иерархия. Вожак... Он не участвует в бою, он руководит. Это новая стадия. Эволюция. Возможно, именно так себя вели кроманьонцы или неандертальцы. Ее собственный холодный, научный интерес боролся с животным страхом, сковывавшим тело изнутри.

Ефремов, отстреливаясь, отходил назад к Ларгусу. внезапно автомат захлебнулся. Патроны закончились. Пустышки начали обходить парня с флангов, используя колонки как укрытие. Он видел, как один из них, пригнувшись, почти по-пластунски подбирается к нему справа.

- Полковник! Справа! - крикнул он Глухову.

Глухов развернулся, выстрелил. Промах. Пистолет был неточным оружием на такой дистанции. Пустышка воспользовался моментом, вскочил и бросил копье. Ефремов успел отклониться, но острие прочертило глубокую борозду на его левом боку. Он вскрикнул от боли, ощутив, как теплая кровь заливает ему бедро. Его пальцы нащупали рану - не сильно глубокая, но рассекло сильно. Он пошатнулся.

Полковник видел, что Ефремов ранен. Видел, что Сергей борется со взбесившимся противником, вцепившимся в него зубами. Видел, что Воловиков, с копьем в руке, отбивается сразу от двух нападавших. И он видел Вожака. Тот стоял в тени, его голубые глаза холодно оценивали ситуацию. Вожак понял, что сопротивление вот-вот будет сломлено. И он решил закончить бой.

Пустышка с голубыми глазами двинулся. Не бегом, а быстрой, уверенной походкой. Его целью был Глухов. Копье из металлического прута в его руке было длиннее, чем у других. Оно было украшено завязками из кожи и перьями.

Глухов повернулся к нему. Прицелился. Выстрел. Промах. Еще выстрел. Щелчок. Патроны закончились.

Сердце полковника упало. Он отбросил пистолет и инстинктивно поднял руки, чтобы защититься. Вожак был уже в двух шагах. Его лицо исказила торжествующая улыбка, обнажившая желтые зубы. Копье было занесено для смертельного удара. Глухов видел каждую деталь: зазубрины на одном из концов прута и холодный блеск в голубых глазах убийцы.

Ефремов, истекая кровью, попытался встать, но его ноги подкосились. Катерина вскрикнула, закрывая лицо руками. Анна Седых замерла, ожидая удара.

Но ночь взорвалась ослепляющим светом фар, ревом мощного мотора и визгом покрышек, рвущих барабанные перепонки. Из-за поворота, словно разъяренный доисторический зверь несся Тайфун. Он, не сбавляя скорости, на полном ходу врезался в группу пустышек, окружавших Ефремова. Тела отлетели в стороны с кошмарным звуком. Вездеход резко затормозил, развернулся, заливая площадку адским светом своих фар, и люк на крыше с лязгом откинулся.

В проеме стояла Лиза. Ее лицо было бледным, но абсолютно спокойным и сосредоточенным. Она неумело вскинула автомат, прицелилась - казалось, прошла вечность - и выдала короткую, точную очередь.

Три пули, словно три молота, ударили Вожаку в спину. Он вздрогнул, его голубые глаза расширились от невыразимого удивления. Копье выпало из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упало на асфальт. Он медленно, почти величественно, рухнул на землю, и его кровь растеклась темным пятном вокруг.

Смерть вожака подействовала на стаю магически. Их стройная организация, их ярость - все исчезло в одно мгновение. Они замерли в нерешительности, замычали, забегали на месте, словно муравьи, у которых разорили муравейник, а потом бросились врассыпную, растворяясь в темноте так же быстро, как и появились.

Наступила тишина, оглушительная после окончившегося боя. Димка вылез из Тайфуна, его лицо было бледным, руки дрожали.

- Живы? - бросил он, окидывая всех взглядом, полным ужаса.

- Чуть не... - Глухов тяжело дышал, все еще не веря, что жив. Он подошел к телу Вожака, перевернул его ногой. Голубые глаза смотрели в безлунное небо, утратив всю свою ярость. - Спасибо. Вовремя.

Лиза спрыгнула на землю.

- Мы вас искали. Услышали стрельбу, думали, что вы попались факельщикам… А тут эти ублюдки… Мы по дороге нашли ангар, там были канистры с бензином. Несколько полных. Они у нас в багажнике.

Сергей сидел на земле, зажимая окровавленное предплечье. Боль была адской, но он был жив. Воловиков подошел к нему и молча протянул руку, помогая подняться. Ефремов сидел, прислонившись к колесу автомобиля, Катерина уже перевязывала его рану, оторвав полосу от своей кофты. Сергей молча смотрел на них, потом его взгляд снова вернулся к рисунку на стене. Он подошел и положил ладонь на холодную штукатурку, прямо над фигуркой дочери.

Когда Ларгус был заправлен, и все приготовились к дальней дороге, Семенов вышел на середину площадки перед АЗС. Он был безоружен, если не считать ключа за поясом. Его фигура в свете фар Тайфуна казалась одинокой и несгибаемой.

- Я остаюсь, - сказал он. Голос был тихим, но абсолютно твердым.

В наступившей тишине слова прозвучали как выстрел.

- Что? - не понял Глухов.

- Я остаюсь здесь, - повторил Сергей, глядя прямо на него. - Они здесь. Маша. Оля… То есть я надеюсь, что Оля с ней. Этот рисунок... Она оставила его для меня. Она где-то рядом, я это чувствую. И я не могу уехать. Не могу бросить снова.

- Сергей, это безумие! - Глухов сделал шаг к нему. - Один, без поддержки? Это чистое самоубийство! Модуль с МКС... вакцина... это шанс для всех!

- Для всех, но не для моей дочери! - голос Сергея впервые сорвался, в нем прорвалась накопленная боль. - Я уже потерял семью один раз! Понимаете? Я оставил их тогда на даче! В этот раз я никого не оставлю в этом аду!

Он обвел взглядом всех: Глухова с его уставшим, непоколебимым лицом солдата; Воловикова, который смотрел на него с молчаливым пониманием; Анну Седых, в глазах которой читался ужас перед его решением; Катерину, готовую расплакаться; Ефремова, сжимающего свой нож; Лизу и Димку, застывших у вездехода.

- Вы... вы двигайтесь к модулю. Найдите космонавтов. Делайте свое дело. Спасайте мир, если он еще спасению подлежит. А я... - он снова повернулся к рисунку, - я буду искать свою дочь. И найду ее. Или умру, пытаясь. Другого пути у меня нет.

Сергей достал из кармана рацию и протянул ее Глухову.

- Оставьте мне Тайфун, он оборудован средствами связи. Я буду выходить на связь. Когда смогу и, если мы будем в зоне досягаемости.

Глухов взял рацию. Он смотрел на мужчину, и в его глазах боролись долг командира и понимание солдата. Он видел, что это не спонтанное решение. Это, возможно, приговор, который человек вынес себе сам.

- Черт возьми, Семенов, - тихо выругался он. - Ладно. Держись. Мы... мы вернемся.

Сергей лишь кивнул.

Ларгус медленно покатил по разбитой дороге, оставляя за собой облако пыли. Его огни уменьшались, превращались в точки, а потом и вовсе исчезли в ночи.

Сергей остался один. Тишина обрушилась на него всей своей густой, почти осязаемой тяжестью. Он стоял, не двигаясь, глядя в ту сторону, где скрылся автомобиль. Потом медленно повернулся.

Он был один. Один на разбитой АЗС, в пригороде мертвого города. Ветер шелестел сухой травой, донеся до него запах пыли и далеких пожаров.

Мужчина подошел к стене павильона, встал на колени перед детским рисунком. Его пальцы снова коснулись шершавой поверхности, повторили контур бантика.

- Я здесь, зайка, - прошептал Сергей в ночную тишину. - Папа здесь. И я тебя найду.