Энтропия. Разлом Хаоса

Пролог

В три часа ночи Институт лазерной физики жил своей ночной жизнью, то есть почти никакой. За стеной гудели форвакуумные насосы, в термостатированной комнате пощёлкивали реле, а на втором этаже кто-то забыл выключить свет в туалете. Свет горел там, вероятно, с прошлой пятницы и никому не мешал.

Никита Орлов любил ночные смены. Днём институт принадлежал заведующим лабораториями и учёному совету, бухгалтерии и тем особым людям, которые приходили из бухгалтерии с бумагами и уходили с подписями. А ночью он принадлежал данным, которые в отличие от бухгалтерии подписей не требовали.

Данные этой ночью шли от двух оптических часов, стоявших в соседних комнатах. Одни считали колебания иона иттербия, другие — атомов стронция. Весь эксперимент Сорокина, простой по устройству и почти безнадёжный по замыслу, держался на одной мысли: если фундаментальные константы хоть чуть-чуть меняются со временем, двое часов разной природы рано или поздно разойдутся. За три года они не разошлись ни разу. Отношение их частот держалось до восемнадцатого знака, учёный совет дважды намекал, что тему пора закрывать, и Сорокин оба раза с большим достоинством делал вид, что намёка не понял.

— Ты опять пересчитываешь фон, — сказал Сорокин, не оборачиваясь от окна.

— Он опять не сходится.

— Он и не обязан сходиться, Никита, это, если угодно, его профессиональная обязанность. Фон, который сходится, немедленно перестаёт быть фоном, получает название сигнала, и тогда за него начинают давать премии, а за премии, как ты знаешь, полагается отчитываться.

Аркадий Львович Сорокин стоял у окна с кружкой остывшего чая и смотрел на небо над Академгородком. Небо было ясное, октябрьское, со звёздами — вещь для Новосибирска почти неприличная.

— Знаете, что меня в вас всегда удивляло? — Никита откинулся на стуле, и стул под ним пискнул. — Вы космолог, который не любит смотреть в телескоп.

— Смотреть в телескоп я люблю. Мне не нравится то, что я там вижу, а это, согласись, претензия уже не к телескопу.

— И что же вы там видите?

Сорокин отпил холодного, как космос, чаю, поморщился и ответил не сразу. Так он отвечал на экзаменах, когда вопрос казался ему интереснее студента.

— Я вижу, что всё уходит. Галактики разбегаются с ускорением, которого никто толком не может объяснить, звёзды выгорают одна за другой, и примерно через сто триллионов лет погаснет последний красный карлик, после чего Вселенная станет ровной, однородной, совершенно одинаковой во всех направлениях — холодным серым шумом, в котором больше ничего не происходит и, что существенно, некому заметить, что ничего не происходит.

— Тепловая смерть. Я сдавал вам этот экзамен.

— Сдавал. На четвёрку, потому что выучил, но не понял. — Сорокин наконец обернулся, и Никита увидел под его глазами тени, которых раньше не замечал или не хотел замечать. — Все почему-то говорят о ней как о трагедии. А я иногда думаю, что это, может быть, своего рода милость: конец всех усилий, конец всякой борьбы и всякой боли, конец, если позволишь, отчётов к первому числу. Не катастрофа, а покой, к которому всё стремится и которого всё, рано или поздно, достигает.

— Звучит как проповедь.

— Физика и есть проповедь, Никита. Только в ней не обещают воскресения, и это, на мой взгляд, единственное, что делает её честной.

Никита собирался ответить что-нибудь остроумное про воскресение и отчётность, но монитор пискнул.

Кривая отношения частот три года лежала плоской линией, как пациент, которого давно перестали навещать. И вдруг она дрогнула. Это был не скачок и не шум, а ровный уверенный наклон, будто кто-то спокойно взялся за край графика и потянул его вверх.

И на долю секунды поверх графика вспыхнула строка белых букв без рамки и без всякого шрифта, словно выжженная прямо на сетчатке:

ПРОТОКОЛ «ГОРИЗОНТ»: ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ

Никита моргнул. Строки не было. Были только график и курсор, мигавший в углу экрана с тем равнодушием, которое свойственно одним лишь курсорам.

«Три часа ночи, — сказал он себе. — Четвёртая кружка кофе. Со всеми бывает. С Менделеевым вон целая таблица во сне случилась».

— Аркадий Львович...

Он вывел сводку. Отношение частот поплыло в двенадцатом знаке. Для любого другого прибора это был шум и погрешность, о которой не пишут даже в приложении, а для этих часов это было землетрясение. Это значило, что начала меняться постоянная тонкой структуры. На этом числе держатся свет, химия и сама возможность существования атомов, а следовательно, и учёного совета.

Этого не могло быть. Такие числа не меняются, на них стоит мир, и мир до сих пор не жаловался.

— Сбой в одной из систем, — пробормотал Никита. — Стабилизация лазера, наверное. Надо перезапустить...

Сорокин подошёл и посмотрел на экран. Смотрел он долго, секунд десять, и Никита ждал привычной лекции о систематических ошибках. О том, что настоящий экспериментатор сначала подозревает себя, потом прибор, потом опять себя и только в самом конце, уже на пенсии, Вселенную. Лекции не последовало. Руководитель аккуратно поставил кружку на край стола, будто боялся её разбить.

— Началось, — сказал он тихо. Не Никите, а кому-то другому, кого в комнате не было.

— Что началось?

Сорокин словно не услышал. Он взял куртку со спинки стула и на мгновение задержался в дверях. Лицо у него было как у человека, который много лет ждал поезда, наконец услышал гудок и теперь не может решить, радоваться ему или бежать.

— Иди домой, Никита. Завтра будет много работы.

Дверь закрылась. В соседней комнате щёлкнуло реле.

А кривая на экране продолжала ползти вверх.

Глава 1. Разлом

Домой я, разумеется, не пошёл. Сорокин сказал «иди домой» тем тоном, каким говорят «не трогай, это не твоё». А мне в двадцать семь лет больше всего на свете хотелось, чтобы хоть что-нибудь в этой лаборатории стало моим. Лучше всего объяснение, которое к утру можно положить ему на стол и посмотреть, как он поднимет брови. Поэтому я до пяти утра добросовестно искал у себя ошибку. Я перезапустил стабилизацию обоих лазеров, проверил термостаты и сверил опорный сигнал со спутниковым, а исчерпав научные методы, пнул стойку с электроникой. Стойка была стальная, а кроссовки летние, так что следующие минут пять я скакал по лаборатории на одной ноге и выражался так, как в отчётах не принято. Кроссовки я собирался сменить ещё в августе, и это тоже входило в общую картину.

Ошибки не было. Кривая ползла. К половине шестого расхождение дошло до девятого знака, и я с некоторым удивлением обнаружил, что думаю о декабрьской предзащите. Если кривая не врала, мою диссертацию можно было сдавать в макулатуру вместе с половиной физики двадцатого века. А я вместо того, чтобы ужасаться, прикидывал, успею ли переделать третью главу. Потом я много раз к этому возвращался и решил, что мозг у человека устроен экономно. Пока есть возможность, он занимается мелочами, а о главном думает только тогда, когда мелочи кончатся.

Сорокин трубку не брал. Я звонил ему раз восемь или девять, и девушка в телефоне каждый раз с одинаковым сочувствием сообщала, что абонент временно недоступен.

В 5:40 я спустился в холл за кофе. Автомат, как обычно, принял у меня пятьдесят рублей, налил полстакана и оставил сдачу себе. Я постучал по нему кулаком не в надежде, а для порядка, как стучат все. Потом я вышел со своим полустаканом на крыльцо, потому что наверху мне уже нечем было дышать, и не только в смысле вентиляции.

Было темно. В октябре у нас светает около восьми, и в половине шестого Академгородок похож на прибор, который забыли включить. Фонари вдоль Морского горят через один, сосны стоят чёрной стеной, и пахнет мокрой хвоей и немного Обским морем. Это водохранилище, но у нас его все называют морем, и приезжие поначалу смеются, а через год перестают.

На остановке напротив курил дворник в рыжем жилете и кепке, прислонив метлу к стенке. Я знал его в лицо, как знаешь всех, кого видишь каждое утро и ни разу не спросил, как зовут.

— О, учёный! — крикнул он через дорогу. — Рано ты. Или поздно?

— Поздно.

— Опять атомы всю ночь считал?

— Они сами считаются. Я смотрю, чтобы не сбились.

— Ну и как? Не сбились?

Полагалось сказать «нормально». Я сказал:

— Кажется, сбились.

Он хмыкнул, видимо решив, что учёные так шутят, и чиркнул зажигалкой.

Пламя легло набок.

Я отметил это совершенно спокойно и сразу подобрал объяснение: ветер. Но сосны стояли неподвижно, и ни одна ветка не шевелилась. Тогда я подобрал второе объяснение, что зажигалка дешёвая и газ так выходит. Дворник, по-видимому, держался того же мнения, потому что потряс зажигалку и чиркнул снова. Пламя опять легло в ту же сторону, на юг и немного вниз к асфальту. Дым от сигареты не поднимался, а стекал вниз, как вода по ступенькам.

Тут мне стало холодно. Не от ветра.

Пламя — это горячий газ, а горячий газ легче холодного и всегда всплывает против силы тяжести. Это знает любой человек, который хоть раз разводил костёр, и, надо думать, все костры на свете. Если пламя тянется на юг и вниз, значит, сила тяжести у этой остановки тянет на север и вверх. Вывод был простой, как в задачнике, и именно поэтому мне очень не хотелось его делать.

Я поднял голову. Высоко над крышами и соснами Морского проспекта висела трещина.

Минуты две я добросовестно пытался понять, что вижу. Сначала я решил, что это инверсионный след, но следы от самолётов не висят на месте. Потом подумал, что это облако, подсвеченное снизу, но для облака она была слишком ровная, словно небо разрезали бритвой и забыли зашить. И было в ней ещё что-то, чего я до сих пор не умею толком описать. Взгляд не мог на ней удержаться и соскальзывал в сторону, как соскальзывает мысль, когда пытаешься вспомнить забытую фамилию, которая вертится на языке.

— Слышь, — сказал дворник. Он тоже смотрел вверх, и сигарета торчала у него из угла рта, как указатель. — Это чё там?

— Не знаю.

— Самолёт, может?

— Не самолёт.

— А чё тогда?

Ответить я не успел, потому что упала метла.

Упала она странно — не на асфальт. Она качнулась, отлепилась от стенки остановки и пошла вверх, черенком вперёд, неторопливо, как будто её выбирали на леске. Поднялась метра на три и закачалась там. Дворник смотрел на неё, открыв рот.

— Э, — сказал он. — Э-э. Ты чего это...

Обращался он не ко мне. Он обращался к метле.

А потом пошло остальное. Окурки из урны. Хвоя с тротуара. Пакет из-под чипсов. Мокрые листья — целым ворохом, с шорохом, будто их сгребали невидимыми граблями. Лужа у бордюра задрожала, пошла кругами и вдруг вытянулась вверх тонкой струйкой, капля за каплей, и струйка потекла в небо, к трещине, поблёскивая в свете фонаря, а я стоял и смотрел на неё с тем особенным чувством, с каким смотришь на опыт, который получился, хотя по теории не должен был.

С сосны напротив сорвалась белка. Белок у нас в Академгородке больше, чем докторов наук, и ведут они себя примерно так же, нагло и с полным сознанием своих прав. Эта, видимо, спала и ничего не поняла. Её оторвало от коры и понесло вверх, она летела, растопырив лапы и хвост, и орала таким голосом, что у меня до сих пор звенит в ушах. Метров через десять её прибило к верхней ветке соседней сосны. Она вцепилась в эту ветку всеми четырьмя и так и повисла, головой к земле. Или к небу. Где у нас теперь земля, а где небо, я к этому моменту уже не стал бы утверждать.

Где-то завыла сигнализация, потом вторая у общежития. Фонари вдоль проспекта мигнули, и свет от них пошёл дугами, словно я смотрел на улицу через дно стеклянной банки.

Гравитационная линза, подумал я. Свет отклоняется вблизи большой массы. Эйнштейн, Эддингтон и затмение девятнадцатого года есть в любом учебнике на той самой странице, которую никто не дочитывает до конца. Только для такой линзы рядом должно быть что-нибудь размером со звезду, а рядом были остановка, сосны, дворник и я со своим полустаканом кофе.

Мне двадцать семь лет, и пятнадцать из них я занимаюсь физикой. Если я в чём и был уверен все эти пятнадцать лет, так это в том, что законы природы не ломаются. Ломаются приборы и ошибаются люди, врут измерения, начальники и отчёты о проделанной работе, а законы не врут никогда. На них всё стоит.

Я стоял на крыльце и смотрел, как это «всё» теряет опору.

Стакан я, между прочим, уронил. Обнаружил это потом, по мокрым кроссовкам.

* * *

А потом дворник заорал.

Его ноги оторвались от асфальта. Не сразу: сначала он поднялся на цыпочки, будто тянулся снять что-то с верхней полки, и я даже не сообразил, в чём дело. Потом оторвались и цыпочки. Сигарета выпала у него изо рта и полетела вверх, обгоняя хозяина. Он вцепился в край остановки, туда, где висит расписание.

— Э! Э, ёпт... Стой! Куда?!

Металл был мокрый. Пальцы соскользнули. Его повлекло вверх — медленно, лениво, как воздушный шарик, который выпустил зазевавшийся ребёнок.

— Учёный! — Голос у него сорвался. — Учёный, держи меня, мать твою!

Я побежал. Решения бежать я не помню. Помню, что уже бегу через дорогу, поскальзываюсь на мокрой разметке, прикладываюсь коленом, и джинсы на колене лопаются. Это я тоже обнаружил потом. Вообще в то утро я очень многое обнаруживал потом.

И ещё помню, как на бегу посреди дороги я задал себе совершенно академический вопрос: а меня-то почему не тянет? Вокруг меня листья лежали смирно, а в двух шагах у остановки кружились и уходили вверх. Граница шла по краю тротуара ровно, как по линейке, будто кто-то обвёл это место мелом и написал «Здесь не действует».

Все тела падают одинаково, это знал ещё Галилей, и проверено это с точностью, которой можно гордиться. Если дворника тянет, а меня нет, значит, дело не в нём и не во мне, а в месте. Это было пятно, и я стоял на его краю.

Дворник висел уже выше человеческого роста. Орать он перестал: растопырил руки и ноги, как та белка, боялся пошевелиться и смотрел на меня сверху круглыми глазами. И бормотал. Я разобрал:

— Гуля меня убьёт... Двадцать лет мету... Бисмилля... бисмилля...

Кто такая Гуля, я тогда не знал.

Сначала я попробовал ремнём. Выдернул ремень из джинсов, размахнулся, закинул — и ремень не долетел, его тоже потянуло вверх, так что он едва не вырвался у меня из руки. Я сказал несколько слов. Потом поставил на край пятна одну ногу, и меня самого сразу начало поднимать: ощущение было как в лифте, который резко пошёл вниз, только наоборот, всё внутри поехало вверх, к горлу. Левой рукой я схватился за столб дорожного знака. Столб стоял снаружи, на нормальной земле. Правой я вытянулся так, что в плече хрустнуло, и дотянулся до его ботинка.

Ботинок снялся.

Некоторое время мы находились в следующем положении: я с ботинком в руке, он в носке. Ботинок был сорок третьего размера и стоптан на пятке, это я разглядел позже. Я швырнул его на асфальт, снова вытянулся и схватил дворника за штанину. На этот раз держал.

— Держи! — орал он сверху. — Держи, держи!

— Держу! Не дёргайся!

Он, конечно, дёргался. Мужик был крепкий, лет пятидесяти, но здесь в пятне весил килограммов десять, и я тянул его вниз, как надувного. Самое трудное было не выпустить столб. Потом его ноги пересекли границу, он разом стал весить сколько положено, будто где-то щёлкнули выключателем, и обрушился прямо на меня. Мы оба оказались на асфальте.

Полежали. Болело колено, плечо и почему-то затылок. Дворник лежал рядом на спине, в одном ботинке, и дышал, как после стометровки, а метрах в двух над нами уплывала в небо его кепка.

— Кепка, — сказал он.

— Что?

— Кепка, говорю, улетела. — И вдруг засипел, засмеялся. — Двадцать лет мету, метлу ни разу не терял. А тут и метлу, и кепку, и сам чуть не... — Он не договорил, сглотнул. — Слышь. Это чё вообще такое?

— Гравитационная аномалия, — сказал я быстро. — Локальная инверсия поля. Распределение пятнистое. Граница резкая, значит, источник не точечный, а распределённый, и...

Тут я замолчал, потому что он смотрел на меня так, как взрослые слушают ребёнка, рассказывающего про динозавров, терпеливо и без малейшего интереса к динозаврам.

— Не знаю, — сказал я. — Я не знаю, что это.

— Вот и я не знаю. Ты хоть по-научному не знаешь.

* * *

Трещина раскрылась шире, и изнутри пришёл звук. Он был даже тихий, но звучал везде, в асфальте, в зубах и в рёбрах, как будто весь мир на секунду превратился в колокол и кто-то в него ударил.

И всё выключилось.

Сколько это длилось, не знаю, может быть, долю секунды. Не было цвета и звука, холода и боли в колене, не было веса, и меня тоже не было. Потом я пытался описать это Лизе, и она сказала: «Перезагрузка». Возможно, но я никогда не был компьютером, и мне не с чем сравнить. Но слово мне не понравилось, потому что перезагружают то, что зависло.

А потом из этого ничего проступили буквы.

Внимание. Обнаружено нарушение инвариантов.

Локальная симметрия вакуума: нарушена.

Протокол «Горизонт»: активирован.

Те самые белые буквы без рамки прямо на сетчатке, как ночью поверх графика, когда я списал их на четвёртую кружку кофе.

Мир вернулся рывком. Асфальт снова стал мокрым и холодным, снова заболело колено, и рядом засопел дворник. А буквы остались. Они висели в воздухе полупрозрачной табличкой, как субтитры к фильму, который никто не заказывал. Я моргнул и потёр глаза, но это не помогло, а когда я повернул голову, табличка вежливо и неотвязно повернулась вместе со мной.

Добро пожаловать, носитель.

Законы этого мира пробудились и ищут тех, кто сможет их удержать.

До выбора покровителя: 00:59:59

00:59:58. 00:59:57.

«Законы пробудились», — повторил я про себя. Пятнадцать лет я был уверен, что законы не спят, и выходило, что ошибался я и в этом.

— Учёный, — позвал дворник. Он сидел на асфальте и водил рукой перед лицом, отгоняя невидимых комаров. — У тебя тоже буквы?

— Тоже.

— И часики?

— И часики.

— Я, может, головой ударился?

— Тогда мы оба ударились.

— Ну... — Он подумал. — Вдвоём хоть не так обидно.

Я сел. Со стороны общежития кричали в несколько голосов. Сигнализации выли уже по всему городку, сбиваясь друг с другом, и это было хуже, чем если бы выла одна. На юге, над Бердском, небо стало оранжевым, и я сначала решил, что светает, а потом вспомнил, что до рассвета ещё два часа. Это был пожар.

Я достал телефон. Экран треснул — видимо, когда я падал. Девять процентов зарядки. Набрал Сорокина.

Абонент был временно недоступен. Девушка в телефоне по-прежнему мне сочувствовала.

— Что за хрень происходит-то? — спросил дворник.

Ночью я задал Сорокину почти такой же вопрос, только в более академических выражениях, и он не ответил, а я тогда обиделся. Теперь я сам сидел на мокром асфальте в порванных джинсах и тоже не мог сказать ничего вразумительного, и обижаться на Сорокина мне как-то расхотелось.

— Началось, — сказал я. Это было его слово, и ничего другого мне в голову не пришло.

— Чего началось?

Я только пожал плечами, потому что сказать было нечего.

Дворник посмотрел на меня, потом на свою ногу в носке и задал единственный по-настоящему практический вопрос за всё утро:

— Ботинок-то мой где?

Я нашёл ботинок у бордюра и отдал. Он обувался долго, пальцы не слушались шнурка, а я смотрел на трещину. Она раскрылась до конца и больше не двигалась: висела над Академгородком, огромная, с тусклым светом по краям, и мне всё казалось, что она на нас смотрит. Глупость, конечно. У трещин нет глаз. Я сказал себе это два раза, второй раз — вслух.

Телефон показывал восемь процентов.

Глава 2. Выбор

До выбора покровителя: 00:54:12

Таймер висел в левом верхнем углу поля зрения, как уведомление, которое нельзя смахнуть. Я закрывал глаза, а цифры оставались. Я отворачивался, и они поворачивались вместе со мной с услужливостью хорошо воспитанного официанта. Минут пять я пытался его свернуть и тыкал пальцем в воздух, пока дворник не поинтересовался, от кого это я отбиваюсь.

— Равиль, — сказал он, когда мы немного отдышались. Он сидел на бордюре и растирал ногу, на которую только что натянул ботинок. — Меня так зовут. А то всё «дворник» да «дворник». Как собаку.

— Никита.

— Да знаю я. Ты ж всегда кофе из автомата берёшь. А он тебе сдачу не даёт.

Я засмеялся. Смешно мне не было, просто смех полез сам, короткий и нервный, как икота. Равиль посмотрел на меня с подозрением, но тоже хмыкнул. Так мы и познакомились на мокром асфальте под трещиной в небе, на почве общей неприязни к кофейному автомату.

— Мне надо наверх, — сказал я. — В лабораторию. Там приборы.

— А мне куда? — вдруг спросил он. Он смотрел на юг, на оранжевое небо. — Мне в Бердск надо. Там Гуля.

— Жена?

— Ну а кто ж. — Он вытащил телефон, кнопочный, в чехле с цветочками, посмотрел на экран и убрал. — Не берёт. Она всегда берёт. Даже когда ругается, берёт. Чтоб доругаться.

Что на это ответить, я не знал. Я вообще плохо умею разговаривать с людьми о том, чего нельзя посчитать, и мама говорит, что это у меня от отца. Мама уже четвёртый год жила в Томске у тёти Светы. Её номер я набрал сразу после Сорокина, ещё на остановке, и девушка в телефоне посочувствовала мне и по этому поводу.

— Сейчас у всех связь лежит, — сказал я. — Вышки перегружены. Это нормально.

Нормально это или нет, я понятия не имел. Равиль кивнул с видом человека, которому очень хочется поверить, и пошёл за мной в институт, потому что оставаться одному на улице без земной тяги ему явно не улыбалось. Мне, если честно, тоже.

Внутри было темно. Свет моргнул и не вернулся. Горели только аварийные таблички «Выход», которые, по-моему, будут гореть и после конца света, потому что так положено по инструкции. Лифт стоял, и мы поднялись пешком на третий этаж. По дороге Равиль дважды спросил, нет ли на лестнице пятна. Оба раза я честно ответил, что не знаю, и оба раза он вздохнул.

Оптические часы работали от бесперебойника. Я сел перед монитором и вывел кривую.

Константа больше никуда не ползла.

В 5:43 она сделала последний скачок и встала на новом значении — встала ровно, словно кто-то докрутил ручку до нужной отметки, удовлетворённо посмотрел и отпустил. Шум упал до обычного. Часы снова шли в ногу, только с другим отношением частот.

С минуту я на это смотрел, а потом зачем-то сохранил данные в три разных места и отправил себе на почту. Почта без интернета, разумеется, не ушла, но мне всё равно стало лучше, потому что это такой ритуал вроде стука по дереву.

Это значило, что мир перенастроили и закончили настройку. Врать не стану, секунды две я думал и про Нобелевскую премию. Первое в истории прямое измерение изменения фундаментальной константы, Орлов и Сорокин, Стокгольм и фрак напрокат. Причём мне очень хотелось стоять в этом списке первым хотя бы потому, что Сорокин ушёл, а я остался и досмотрел до конца. Потом я сообразил, что вручать её скорее всего будет некому, и мне стало совсем тоскливо.

До выбора покровителя: 00:47:31

— Ну? — Равиль стоял в дверях и в лабораторию не входил, будто боялся что-нибудь сломать или подцепить. — Чего говорят твои приборы?

— Что мир перенастроили. — Я поискал, как объяснить. — Ну, как будто у всей Вселенной подкрутили громкость. Чуть-чуть, но у всей сразу.

— Кто подкрутил?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. — Он вздохнул. — Только тебе за это «не знаю» зарплату платят. А мне нет.

Мне платили аспирантскую стипендию плюс полставки лаборанта, и назвать это зарплатой мог только очень великодушный человек. Но спорить я не стал.

Под таймером имелась строчка «Открыть список покровителей». Я попробовал ткнуть в неё пальцем, и ничего не произошло. Тогда я просто подумал «открыть», как думаешь, когда тянешься к дверной ручке, и окно развернулось. Надо отдать ему должное, интерфейс был спроектирован куда разумнее нашего институтского сайта.

Доступные покровители:

Эрос — притяжение, которое связывает всё сущее.

Зевс — свет, молния и связь.

Посейдон — сила, что держит сердце материи.

Аид — распад и всё, что уходит незамеченным.

Мойры — нить, мера и ножницы.

Мнемосина — память мира.

Кронос — [ЗАБЛОКИРОВАНО. Покровитель заточён.]

Я перечитал два раза и потом ещё третий, медленно шевеля губами, как первоклассник над букварём.

Притяжение, которое связывает всё сущее, — это гравитация. Свет и молния — электромагнетизм. Сила, что держит сердце материи, — сильное взаимодействие, на котором держатся протоны в ядре. Распад и всё, что уходит незамеченным, — слабое взаимодействие, то есть радиоактивность и нейтрино, которые пролетают сквозь всю Землю и ни во что не врезаются. Здесь были все четыре фундаментальные силы и вдобавок вероятность, информация и запертое на замок время.

Кто-то разложил физику по богам, и больше всего меня разозлило, что разложил правильно. На экзамене я поставил бы ему пять с минусом за пафос. И тут же не без мальчишеского удовольствия подумал, что Сорокину на эту расшифровку понадобилось бы минуты две, а я управился за одно прочтение. Никто этого не засекал, но я засёк.

Одно не сходилось: почему гравитация у Эроса, если главный у них Зевс?

Мифы я знаю в объёме детской энциклопедии, которая стояла у бабушки на полке между «Книгой о вкусной и здоровой пище» и подшивкой «Науки и жизни». Но там было написано, что у Гесиода Эрос вовсе не мальчик с луком. Он одно из первых существ, появившихся из Хаоса, он старше титанов и олимпийцев, и от него всё тянется ко всему.

А гравитация — единственная из четырёх сил, которую физики до сих пор не могут объединить с остальными. Она ни с кем не дружит и живёт сама по себе, как старуха на лавочке, которая помнит всех и никого не любит.

Совпадение, сказал я себе. И не поверил ни на секунду.

— Слышь, учёный. — Равиль всё-таки вошёл, встал у окна и смотрел на трещину. — У меня тоже список висит. Ты умный, скажи: кого брать?

— Смотря что надо. Зевс — это электромагнетизм, то есть свет, электричество, вся химия. Посейдон — сильное взаимодействие, то, что держит ядра атомов. Аид — распад, радиоактивность, нейтрино, это такие частицы, которые...

— Ты по-простому скажи.

Я запнулся. По-простому я не умел. Меня этому не учили; меня, собственно, учили ровно противоположному, и я в этом преуспел.

— Зевс — электричество. Посейдон — сила. Аид — радиация. Эрос — притяжение.

— Притяжение — это как любовь, что ли?

— Это как гравитация.

— Ну, — рассудил Равиль, — одно другому не мешает.

Возразить мне было нечего: с точки зрения формальной логики он был безупречен.

Он почесал затылок в том месте, где раньше была кепка.

— Гуля мне всё время говорит: без меня ты пропадёшь, Равиль. Смеётся так. А я вот сейчас думаю — вдруг правда пропаду? Пусть уж лучше притянет. Хоть так.

Я хотел сказать, что выбирать фундаментальное взаимодействие по созвучию — наихудшая стратегия из всех возможных, но не сказал. У него хотя бы была причина. А у меня в этом городе не было никого, к кому хотелось бы притягиваться, кроме научного руководителя, который не брал трубку и к которому меня тянуло скорее из желания что-то ему доказать, чем из нежных чувств.

— Нормальный выбор, — сказал я.

Равиль уставился в пустоту. Губы у него шевельнулись. Через секунду он вздрогнул всем телом и выдохнул.

— Тепло стало, — удивлённо сказал он. — Как будто обнял кто.

Над его головой на секунду проступил и погас значок из двух переплетённых дуг вроде электронных орбит из школьного учебника.

До выбора покровителя: 00:21:08

Я тянул время и сам это видел.

Я понимал, что тяну, и злился на себя. Внизу окна мелким шрифтом, как в кредитном договоре, было написано, что выбор окончательный и отмене не подлежит. А я всю жизнь принимал решения только с данными на руках, и данных не было никаких. Зевс был очевидным вариантом, потому что электромагнетизм управляет почти всем, что мы видим и трогаем. Посейдон давал защиту, Мойры давали почти родную физику вероятность, а Мнемосина информацию. Я перебирал их, как перебирают темы диссертации, и в каждой находил изъян, а где-то в глубине души понимал, что ищу не лучший вариант, а такой, за который потом не будет стыдно перед Сорокиным.

За окном ухнуло, и стёкла дрогнули. Над соседним корпусом поднялась пыль, и кусок крыши медленно и как-то задумчиво отделился от здания и поплыл вверх, роняя рубероид.

До выбора покровителя: 00:04:47

— Ты чего тянешь-то? — Равиль отвернулся от окна.

— Выбор необратимый. Мне нужны данные.

— Данные... — Он фыркнул. — Я когда Гулю замуж звал, тоже никаких данных не было. Её отец меня с лестницы спустил, между прочим.

— И как? Не пожалел?

— Жалею, конечно. Она ж пилит. — Он подумал. — Но позвал бы опять. Дурак потому что. Давай выбирай, учёный, часики тикают.

Я снова открыл список: Эрос, Зевс, Посейдон, Аид, Мойры, Мнемосина, Кронос. И тут в самом низу под заблокированным Кроносом я заметил то, чего раньше не видел. А может быть, оно было там с самого начала и просто взгляд на нём не задерживался.

Пустая строка. Даже не строка, а тонкая полоска, по которой взгляд соскальзывал так же, как ночью — по трещине в небе.

До выбора покровителя: 00:00:31

Я сделал то, что делаю всю жизнь, когда прибор показывает непонятное. Уставился и стал смотреть.

Полоска дрогнула. Она сопротивлялась, и я чувствовал это совершенно физически, как чувствуешь, что дверь держат с той стороны. Глаза заслезились. Я не моргал. Упрямство — единственное моё качество, которое научный руководитель хвалил без оговорок, и я, кажется, решил доказать ему, что хвалил не зря.

До выбора покровителя: 00:00:09

Строка поддалась, словно только этого и ждала.

Обнаружено: носитель провёл измерение аномалии до активации протокола.

Присвоен статус: Наблюдатель.

Открыт скрытый покровитель.

Прометей — тот, кто украл огонь у богов и отдал его людям.

Внимание: покровитель прикован. Связь с покровителем невозможна.

Принять?

00:00:03

Прикован. Связь невозможна. То есть никаких подсказок, никакого голоса свыше, никакой методички — кот в мешке, если выражаться научно.

Три секунды — это очень мало, чтобы думать. Я успел вспомнить только пламя зажигалки, лёгшее не в ту сторону, и границу пятна на листьях.

— Принять, — сказал я вслух. Зачем вслух — не знаю. Видимо, для протокола.

Огонь прошёл через меня снизу вверх, от пяток к макушке, и не обжёг. Было похоже, будто в тёмной комнате, к которой ты давно привык, вдруг включили свет. На секунду мне показалось, что я вижу собственные кости и сосуды, каждую клетку и в каждой по крошечной искре.

Потом отпустило, и перед глазами развернулось новое окно.

Никита Орлов

Покровитель: Прометей (связь невозможна)

Класс: Похититель огня (скрытый)

Статус: Наблюдатель

Уровень: 1

Масса: 8 · Импульс: 6 · Заряд: 5 · Когерентность: 7 · Информация: 14

Энтропийный долг: 0 / 100

Навык «Искра»: копирует увиденный навык на 10 секунд. Расход энтропии удвоен.

Информация четырнадцать, почти вдвое больше всего остального: мозги есть, мышц нет. Система оценила меня точнее и честнее прошлогодней аттестационной комиссии и в отличие от неё не стала делать вид, что это комплимент. Признаюсь, четырнадцать мне польстило. Я даже подумал, сколько вышло бы у Сорокина, и за невозможностью проверки позволил себе предположить, что меньше.

А строка «Энтропийный долг» мне сразу не понравилась. Долг придётся отдавать, а кому в этой Вселенной в конечном счёте отдаётся всё, я знал лучше многих. Сорокин любил об этом поговорить, особенно после третьей кружки чая.

— Ну? — Равиль смотрел с надеждой. — Кого взял? Зевса небось? Самого главного?

— Того, кто украл огонь у богов.

— Вора, значит. — Он покачал головой. — Эх, учёный. А с виду приличный человек.

Я фыркнул, и внутри что-то немножко отпустило.

И тут кто-то негромко и совершенно отчётливо сказал у меня в голове:

— Наконец-то.

Голос был низкий, немолодой и усталый, как у человека, который слишком долго ждёт на остановке свой автобус.

Я замер и боялся пошевелиться.

— Прометей? — спросил я шёпотом.

Ничего. Только строчка в интерфейсе, спокойная и равнодушная: «Связь с покровителем невозможна».

Тогда кто?

Додумать я не успел. За окном над остановкой, где полчаса назад кружились листья, мусор больше не улетал в небо, а собирался в одну точку. Туда летели окурки, хвоя, куски асфальта, пакет из-под чипсов и тот самый погнутый дорожный знак, за столб которого я держался. Всё это слипалось в ком, пока в воздухе не повисло нечто размером с человека.

Оно повернулось. Лица у него не было. Но я почему-то совершенно точно знал, что смотрит оно на окно третьего этажа.

Обнаружено: Эхо (уровень 3).

Искажённый фрагмент материи. Агрессивен.

— Равиль, — сказал я. Голос у меня был какой-то чужой. — Отойди от окна.

Глава 3. Эхо

Стекло треснуло не сразу. Сначала по нему пошла тонкая сеточка, будто кто-то снаружи неторопливо давил на окно ладонью и проверял его на прочность. Потом заскрипела рама, в щель полезли хвоя и пыль, тут же втянулись обратно и снова полезли туда и сюда, как дыхание, а я стоял и наблюдал за этим с исследовательским интересом вместо того, чтобы отойти. Исследовательский интерес вообще плохо совместим с инстинктом самосохранения, что давно установлено и подтверждено многочисленными некрологами.

— Учёный, — очень тихо сказал Равиль. — Ты сам-то отойди.

Не успел.

Окно ввалилось внутрь вместе с рамой, асфальтом и этим проклятым знаком, и я понял, что стою точно на траектории и уже ничего не успею.

И тут меня дёрнуло. Меня рвануло сзади за шиворот так, что толстовка врезалась в горло, а ноги оторвались от пола. Я пролетел через всю лабораторию спиной вперёд, врезался в Равиля, и мы вместе грохнулись за стойку с электроникой. Там, где я только что стоял, в стену воткнулся угол дорожного знака. Знак, между прочим, был «Уступи дорогу», и я почему-то это запомнил.

Носитель Равиль Галиев применил навык «Притяжение» (Эрос).

— Ты как это сделал? — прохрипел я. Горло саднило.

— Не знаю! — Равиль смотрел на свои руки так, будто они были чужие и он подозревал их в краже. — Я просто... ну захотел, чтоб ты тут был. Рядом. Ну и вот.

Я подумал, что навык Эроса тянет к носителю и сработал сам на эмоциях без всякой команды. Баг это или фича, науке пока неизвестно.

И одновременно внутри что-то отчётливо щёлкнуло, как затвор фотоаппарата.

«Искра»: навык «Притяжение» доступен для копирования.

Разбираться было некогда. Эхо лезло в окно.

Вблизи при свете аварийной лампы оно было ещё отвратительнее. Ком высотой с человека из всего, что валялось на улице: листья, асфальт, пластиковые бутылки и провода, и тот самый пакет из-под чипсов, который, по-видимому, решил сделать карьеру. Обломки не лежали друг на друге, а медленно кружились, как планеты вокруг солнца, и от этого кружения меня почему-то замутило. Вместо руки у него была стойка от знака, которая волочилась по полу и оставляла на линолеуме борозду, за которую завхоз потом съел бы кого угодно. Пахло мокрым асфальтом и горелой пластмассой.

Оно остановилось. Качнулось в нашу сторону.

— Оно нас видит? — шёпотом спросил Равиль.

— У него глаз нет.

— Я не спрашивал, есть ли у него глаза.

Это было справедливое замечание, и возразить мне было нечего.

— Видит, — сказал я. — Наверное.

Эхо рвануло к нам.

Мы вылетели в коридор, и я захлопнул дверь. Толку не было никакого. Дверь выгнулась, петли завизжали, и её втянуло внутрь в кружащийся ком, как фантик в пылесос.

— Бежим! — Равиль уже тащил меня за рукав к лестнице.

— Погоди!

— Чего годить?!

Я смотрел на Эхо. Мне было по-настоящему страшно, и колени тряслись, я это хорошо помню. Но поверх страха включилось то, что включается у меня всегда, когда прибор ведёт себя странно. Это был интерес, мерзкое в сущности чувство, но очень профессиональное, и ещё где-то совсем глубоко шевельнулась мысль, которой я сейчас стыжусь: вот бы Сорокин видел, как я стою и думаю вместо того, чтобы бежать.

Обломки кружились вокруг центра, следовательно, центр существовал. Где-то в глубине кома за листьями и асфальтом воздух дрожал, как над дорогой в жару. Там была маленькая карманная линза вроде той, что в небе.

Оно держится на гравитации, подумал я, как маленькая планета. Если вытащить центр...

— Равиль, можешь ещё раз? Эту штуку?

— Какую штуку?! Я ж говорю, не знаю, как я её сделал!

— Притяни к себе его... — Я осёкся. Если он притянет центр, центр полетит к нему сквозь весь этот ком, прямо в Равиля, у которого ни брони, ни уровня, ни даже кепки.

Нет.

Я посмотрел на строчку в углу, где было написано про копирование на десять секунд с двойным расходом, что бы это ни означало. Документации, как водится, не прилагалось.

Эхо выползло в коридор. Аварийная лампа над дверью мигнула и погасла — её тоже затянуло.

— Иди на лестницу, — сказал я.

— А ты?

— Я сейчас.

— Учёный, ты дурак, что ли...

— Равиль. Пожалуйста. Иди.

Видимо, что-то было у меня с голосом: он замолчал и попятился. Но не ушёл, а встал на площадке и вцепился в перила.

Я подумал «копировать» и сам удивился, как просто это вышло.

«Искра» активирована. Скопирован навык «Притяжение». Время: 10 с.

Расход энтропии: ×2.

Мир качнулся. И я вдруг почувствовал то, чего не чувствовал никогда в жизни, хотя пятнадцать лет писал это мелом на доске: у всего вокруг был вес. Всё куда-то тянулось к полу, к стенам и друг к другу, и эти нитки можно было взять. Огнетушитель на стене, стул и Равиль на лестнице, чья нитка почему-то была тёплая и дрожала.

А в середине Эха был узел. Туда сходились десятки нитей — тугой, плотный, горячий.

Девять секунд, и они уже уходили.

Я схватил его. Не руками, чем-то ещё. И дёрнул на себя.

Эхо качнулось следом за узлом всей тушей, и на секунду я понял, что ошибся в расчётах и сейчас меня просто раздавит. Но узел держался крепче обломков. Листья, камни и провода зависли в воздухе, как на паузе, а из кома вырвался маленький дрожащий сгусток и полетел ко мне.

Он ударил меня в грудь, как мяч с размаху. Меня отшвырнуло к стене. Воздух вышибло. В глазах потемнело.

Потом по коридору прошёл долгий сухой шорох, и Эхо осыпалось. Листья, асфальт, провода, дверь и знак рухнули на пол самой обыкновенной кучей мусора.

На груди у меня на толстовке лежал серый камешек величиной с грецкий орех, чуть тёплый и такой тяжёлый, что я почувствовал это рёбрами.

Эхо (уровень 3) уничтожено.

Уровень повышен: 2.

Энтропийный долг: 14 / 100.

— Живой? — Равиль уже сидел на корточках и хлопал меня по щекам. — Учёный! Эй!

— Не бей, — прохрипел я. — Живой.

— Ты псих. — Он сел прямо на пол и вытер лоб рукавом. — Псих, я тебе честно говорю. Гуля бы тебе уши оборвала.

— За что?

— За то, что человека на лестницу выгнал, а сам геройствовать полез. Так не делают. У нас в армии за такое... — Он махнул рукой. — Ладно.

Я хотел объяснить, что поступил рационально, потому что у меня был скопированный навык, а у него только горячее желание, чтобы всё обошлось. Но открыл рот и закрыл. Спорить не хотелось. Хотелось лечь и полежать, желательно в другой Вселенной.

Я покрутил камешек в пальцах. Он был намного тяжелее, чем вообще может быть камешек такого размера. По самой грубой прикидке плотность у него была как у осмия, а осмий, насколько мне известно, по коридорам не валяется. Я отметил про себя, что это первый в истории образец и добыл его я, так что надо непременно показать Сорокину, и только потом вспомнил, что Сорокин не берёт трубку.

Фикус на подоконнике лаборатории к этому времени облетел. Я этого не заметил и увидел только на следующий день, а потом долго не мог понять, что в комнате не так.

* * *

С общежитием было совсем плохо.

Мы увидели это с крыльца. Пятиэтажка на углу, где живут студенты и аспиранты, разбиралась в небо. Я сам прожил там два года, пока не снял комнату у бабушки на Жемчужной. Правое крыло отслаивалось по кирпичику, кирпичи по одному отходили от стены и уплывали вверх, как пузырьки в газировке, а сквозь дыры были видны комнаты с кроватями и шкафами и чей-то плакат с группой «Кино». Изнутри кричали.

— Там же дети, — сказал Равиль.

— Там студенты.

— Я и говорю, дети.

Он уже бежал через дорогу, огибая пятна с кружащимися листьями. Я побежал за ним. Колено после падения болело, и бежал я, как утка, причём утка пожилая.

На газоне у подъезда сидели человек десять в пижамах и одеялах, а одна девчонка была в одном ботинке, потому что второй, видимо, улетел. Из подъезда, откуда сыпалась штукатурка, вышел здоровенный мужик в чёрной форме охранника. Он нёс на плече парня, как мешок картошки, и сгрузил его на траву, сказал ему «Сиди» и пошёл обратно в подъезд за следующим.

Пошёл так, будто совершал обычный обход. Без спешки. Без суеты.

Я нашёл его на лестнице между вторым и третьим этажом. Пролёт над ними оторвался от стены и медленно тянулся вверх, но не улетал, потому что мужик держал его на спине. Он упёрся руками в колени и держал бетонную плиту, как туристский рюкзак, а под плитой на четвереньках ползли двое студентов.

Носитель Георгий Бойко применяет навык «Несокрушимость» (Посейдон).

— Ты кто? — спросил он, не поворачивая головы.

— Никита. Из лазерного.

— Никита из лазерного. Третий этаж, триста двенадцатая. Там девчонка не выходит. Дверь заклинило. Достань.

— Я не...

— Бегом.

Я побежал. Впоследствии я много думал почему, потому что в этом «бегом» не было ничего особенного: он не орал, не грозил, даже голоса не повысил, просто после этого слова моё «я не» как-то не договаривалось. Есть люди, которые так устроены. Я встречал их потом ещё два или три раза в жизни, и каждый раз бежал.

Дверь триста двенадцатой перекосило в раме. Я навалился на неё плечом раз и другой, отбил себе плечо, и на третий раз она поддалась. Девчонка сидела в углу между кроватью и шкафом, обхватив колени, а потолка над ней наполовину уже не было, и в дыре висело небо с трещиной.

— Привет, — сказал я. — Пошли.

Она не шевельнулась и даже не подняла головы.

— Тебя как зовут?

— Катя, — сказала она одними губами.

— Катя, ты на каком факультете?

— Биофак. Второй курс.

— Хорошо. — Я присел рядом, стараясь не смотреть вверх. — Катя со второго курса биофака, а по физике у тебя что было?

— Три, — вдруг сказала она и сама, кажется, удивилась, что ответила.

— Ну вот. Значит, помнишь: всё подчиняется законам, даже вот это. — Я кивнул на потолок. — А раз подчиняется, с этим можно что-то сделать. Пошли, я знаю, где безопасно.

Я не знал. Я вообще ничего не знал. Но Катя взяла меня за руку, и рука у неё была ледяная.

Когда мы спустились, студенты уже выползли из-под плиты, а охранник всё так же стоял под бетоном согнувшись. А внизу в пролёте первого этажа собиралось ещё одно Эхо, крупнее первого. Кирпичи, обрезки труб и оконные рамы отваливались от крыла, стекали вниз и слипались в ком, который уже лез по ступенькам.

Обнаружено: Эхо (уровень 4).

— Катя, наверх. На третий. Сиди там, — сказал я, и прозвучало это почти как у охранника. Я сам удивился.

Попробовал «Искру». Строка ответила серым:

«Искра»: перезарядка 00:03:48.

Прекрасно. Просто замечательно.

— У тебя ещё что-нибудь есть? — крикнул я охраннику. — Кроме спины?

— Руки. — Он медленно выпрямился и отпустил плиту. Бетон поплыл вверх и с хрустом ударился о потолок пролётом выше, и оттуда посыпалась пыль. — Куда бить?

— В смысле?

— Ты смотришь. Я вижу, что ты смотришь. Куда бить?

Я смотрел. Сквозь кирпич, трубы и рыжую пыль в середине кома дрожал воздух, и теперь я видел это сразу и без усилия, потому что глаз научился.

— В центр. Чуть левее. На уровне груди.

Он шагнул вниз, навстречу. Ком ударил его трубой по плечу, и звук был такой, как если бы ударили по рельсу. Он не качнулся. Второй удар пришёлся в грудь. Третьего он, по-моему, вообще не заметил.

— Левее! — заорал я. — Ещё! Да левее же!

— Куда левее?!

— От тебя левее! От тебя!

Проблема системы отсчёта, подумал я с некоторым злорадством. Эйнштейн бы понял.

Кулак ушёл в кирпич, как в мокрый песок. Охранник там пошарил, что-то нащупал, сжал и выдернул.

Эхо рассыпалось по лестнице с таким грохотом, что у меня заложило уши.

Эхо (уровень 4) уничтожено. Опыт разделён между участниками.

Уровень повышен: 3.

Открыт навык «Взгляд наблюдателя»: вы видите параметры законов у существ и предметов.

Ну разумеется, сначала научился, а потом выдали навык. Как в аспирантуре, где сначала сделай работу, а потом тебе, может быть, дадут на неё грант.

Охранник раскрыл ладонь. На ней лежал серый камешек, как у меня, только крупнее. Он повертел его, сунул в нагрудный карман и посмотрел наверх, где из-за перил выглядывала Катя.

— Живая?

— Живая, — сказал я.

— Нормально. — Он пошёл вверх по лестнице. — Там ещё в четыреста девятой кто-то стучал.

* * *

К семи мы вывели из общежития двадцать три человека. Считал Равиль, причём пересчитывал три раза, потому что сбивался и каждый раз начинал заново, загибая пальцы.

Светало. Небо на востоке порозовело, и на розовом трещина казалась бледной, почти домашней. Студенты сидели на газоне. Кто-то плакал, кто-то снимал на телефон, одна парочка целовалась, и меня это почему-то разозлило. Я потом долго думал почему и так и не придумал ничего, что делало бы мне честь. Равиль ходил между ними, раздавал одеяла, которые притащил из какой-то комнаты, и каждому негромко и долго что-то говорил. Я не слышал, что он говорил, но после его слов люди переставали трястись, а я со всеми своими константами и узлами так не умел и, наверное, никогда не научусь.

У меня урчало в животе. Последний раз я ел вчера в обед пирожок с капустой сомнительной свежести в институтском буфете. Теперь мне хотелось и пить, и в туалет, и я не мог решить, чего сильнее. Конец света, как выяснилось, физиологии не отменяет.

Охранник сел на бордюр рядом. Достал из кармана мятую пачку сигарет, посмотрел на неё и убрал обратно.

— Бросил, — сообщил он в пространство. — Два года как.

Минуты через две он протянул руку:

— Гоша.

Ладонь была широкая и шершавая, и поперёк неё шёл старый белый шрам.

— Никита.

— Да помню. Из лазерного.

Мы посидели молча.

— Ты военный? — спросил я. На «вы» с ним почему-то не выходило.

— Был.

— Где?

— Где говорили.

— А сейчас?

— Вахтёр. Здесь. — Он кивнул на общежитие, от которого осталось меньше половины.

— А почему вахтёр?

Гоша долго не отвечал. Я уже решил, что не ответит.

— Тихо тут было.

Я посмотрел на общежитие, на студентов в одеялах, на трещину и ничего не сказал. Сказать тут было нечего.

Подошёл Равиль и плюхнулся на бордюр с другой стороны.

— Всех посчитал. Двадцать три. Катя эта твоя, с биофака, говорит, у неё соседка вчера к родителям уехала. В Искитим. Повезло соседке. Или нет. Кто знает, чего там сейчас в Искитиме.

— Вы тоже носитель, — сказал ему Гоша.

— А то. Эрос у меня. — Равиль приосанился. — Притяжение.

Гоша посмотрел на него без всякого выражения и помолчал.

— Любовь, что ли?

— Гравитация, — сказали мы с Равилем хором.

И Гоша впервые усмехнулся одним углом рта, как будто давно этого не делал и забыл, как это делается.

— Слушай, из лазерного, — сказал он. — Ты как понял, куда бить?

— Увидел.

— Чего увидел?

— Там внутри пространство искривлено, как линза. Свет преломляется, и если знать, куда смотреть, то...

— Понял, — перебил Гоша. — Ни хрена не понял. — Он подумал. — Короче. Ты смотришь, я бью. Нормально?

— Нормально.

Так был заключён наш договор — устный, без печатей, на бордюре у разрушенного общежития. Впоследствии я подписал немало бумаг, но ни одна из них не соблюдалась так аккуратно.

У Равиля в кармане зазвонил телефон.

Он выхватил его так, что едва не уронил, посмотрел на экран, и лицо у него стало совсем другое, растерянное и какое-то очень молодое.

— Гуля? Гуля! Живая? Я? Да живой я, живой... Нет... Нет, не ранен... Да не ругайся ты, дай тебя послушать...

Он отошёл в сторону и прижимал телефон к уху обеими руками, а плечи у него тряслись. Он смеялся и плакал одновременно и, по-моему, сам этого не замечал.

Гоша отвернулся. Я тоже — и тут увидел, что в углу зрения мигает что-то новое. Я открыл.

Сводка протокола «Горизонт». Регион: Новосибирск.

Активных носителей: 41 207.

Выбывших: 6 318.

Слово «выбывших» я перечитал несколько раз, прежде чем до меня дошло. Слово было канцелярское и аккуратное, из тех, какими пишут отчёты о естественной убыли поголовья, и от этой аккуратности мне впервые за утро стало по-настоящему страшно.

Пока я смотрел, число сменилось на 6 319. Потом на 6 321.

Потом я перестал смотреть.

Глава 4. Цена

К восьми утра стало понятно, что никто не приедет.

Радио в будке охраны одним и тем же голосом повторяло одно и то же: «Сохраняйте спокойствие. Оставайтесь в укрытиях. Ожидайте указаний». Паузы были те же самые, и даже покашливание в середине повторялось. Это была запись, и человек, который её читал, скорее всего давно пил чай дома, а его покашливание продолжало исполнять служебный долг. Около девяти над городком так низко прошёл военный вертолёт, что задребезжали стёкла. Он шёл прямо к трещине, у самой кромки его повело вбок, как лист на ветру, и он выровнялся, развернулся и ушёл на восток, чтобы больше не вернуться.

— Указаний, — сказал Гоша и выключил радио. — Ага.

Он увёл всех в подвал института и минут за десять осмотрел его. Бетон, три выхода, работают водопровод и туалет, и он, по-моему, остался доволен. Насчёт туалета больше всех был доволен я, потому что об этой стороне апокалипсиса в кино почему-то никогда не рассказывают.

Потом Гоша встал посреди подвала и оглядел людей, сидевших на ящиках из-под оборудования, на свёрнутых куртках и прямо на полу.

— Кто старший?

Никто ничего не сказал, и молчание затянулось.

— Никто, — ответил наконец парень в очках, с разбитой губой.

— Теперь ты. Звать как?

— Артур. Но я...

— Артур. Каждый час считаешь людей. Кто ушёл, куда, когда вернулся — пишешь. Понял?

— Понял, — сказал Артур и, кажется, сам удивился, что понял.

Я сидел на ступеньках, смотрел на это и думал, что в любой беде люди делятся на две категории. Одни объясняют, как устроен мир, а другие просто делают так, чтобы он продолжал работать. Я всю жизнь принадлежал к первым и даже немножко этим гордился, потому что именно этому меня учил Сорокин и именно в этом я надеялся его когда-нибудь обогнать. Сейчас, похоже, нужнее были вторые, и это открытие меня не порадовало.

Потом Катя нашла в соседнем помещении коробку сухих пайков гражданской обороны со сроком годности, истёкшим в две тысячи девятом году. Мы всё равно съели. Галеты были как картон, причём картон вторичный, но ничего вкуснее я в жизни не ел.

* * *

Равиль курил на крыльце и смотрел на юг.

— Гуля в школе, — сказал он, когда я сел рядом. Не обернулся. — В спортзале. Там всех собрали, кого из домов повыгоняло. Говорит, у нас крыша... — Он показал рукой вверх. — Ушла. Сорок лет дом стоял. Я там каждую доску сам менял.

— Она цела. Это главное.

— Цела. Голос бодрый. Ругается, что я курю. — Он затянулся. — Она всегда бодрая, когда ей страшно. Я её тридцать два года знаю. Я слышу.

Трещина висела над соснами, бледная, как луна днём. Равиль докурил, затушил бычок о ступеньку и аккуратно положил его в карман, потому что двадцать лет профессиональной деформации конец света отменить не мог.

— Пойду я, учёный.

— В Бердск? Это километров двадцать.

— Двадцать два. Я на автобусе считал.

— Автобусы не ходят. Дороги в пятнах. Ты ж сам вчера висел...

— Висел. — Равиль повернулся ко мне. — Ты мне не говори, можно или нельзя. Ты мне скажи, как.

Я открыл рот, чтобы перечислить, почему это плохая идея. Причин было штук десять, все хорошие и научно обоснованные, и я уже выстроил их по убыванию убедительности, как выстроил бы Сорокин. Потом посмотрел на Равиля и закрыл рот. Вопрос был поставлен корректно, и отвечать следовало на него, а не на тот, на который мне было удобнее.

— Прокачаться, — сказал я. — Хоть до третьего уровня. На первом навыки работают как попало. Ты меня вчера притянул случайно.

— Не случайно. — Он обиделся. — Я хотел.

— Хотеть мало. Надо, чтобы получалось, когда надо, а не когда захотелось.

— До обеда, — сказали сзади. Гоша стоял в дверях, привалившись к косяку, и сколько он слушал, было непонятно; у него вообще была особенность оказываться в дверях именно тогда, когда разговор доходил до дела. — Потом пусть идёт. Засветло.

* * *

Эхо в сосновой роще за институтом были мелкие, первого и второго уровня, из шишек, веток и прошлогодней хвои. Они походили скорее на вороньи гнёзда на ножках, чем на чудовищ. Но у каждого в середине дрожала маленькая линза, и каждое кидалось на нас с тупым упорством мухи, бьющейся в стекло.

Схема сложилась быстро. Я смотрю и говорю, где центр, Гоша принимает удары и держит, а Равиль тянет. Это было разделение труда по Адаму Смиту, только с чудовищами.

Тянул он плохо. Первые три раза он притянул не то — шишку, ветку и Гошину кепку, которую Гоша потом молча отобрал.

— Не хоти, — сказал я. — Представляй. Нитку от себя до центра. Именно до центра, а не до всего Эха.

— Ты мне как тренер по футболу, — проворчал Равиль. — Я в футбол не играл.

— А во что играл?

— В домино. С мужиками во дворе.

— Ну вот и представь, что это последняя костяшка. Которую надо поставить точно.

Он прищурился и долго примеривался, так что я уже решил, что опять не выйдет. Потом коротко дёрнул рукой, как подсекают рыбу, и из вороньего гнезда вылетел серый камешек и шлёпнулся ему в ладонь, а Эхо осыпалось на хвою.

— Рыба! — сказал Равиль и заржал.

Гоша хмыкнул, что для Гоши было равносильно аплодисментам.

К полудню мы разобрали семь штук. Я поднялся до четвёртого уровня, Равиль дошёл до третьего, и тут Система выдала ему то, чего никто не ждал.

Навык «Притяжение» улучшен.

Открыто свойство «Путеводная нить»: вы чувствуете направление к тому, кто вам дорог.

Равиль замер, а потом медленно повернулся на месте, как стрелка компаса, и остановился лицом на юг, чуть западнее, будто смотрел сквозь сосны.

— Там, — сказал он тихо. — Она там.

Я достал телефон с пятью процентами заряда, который так и не зарядил, открыл офлайн-карту и прикинул.

— Азимут примерно сто девяносто. Прямо на Бердск.

— А я говорил. — Голос у него дрогнул, и он сделал вид, что закашлялся. — Одно другому не мешает.

Пока Гоша собирал камешки в пакет, я посмотрел на один «Взглядом наблюдателя», и строка появилась сразу и без усилия, будто всегда там была.

Ядро Эха.

Концентрат искажённого закона.

Масса: 1,84 кг. Объём: 11 см³.

Я пересчитал в уме, а потом ещё раз, на телефоне, пока он не сдох окончательно. Сто шестьдесят семь граммов на кубический сантиметр. Осмий, самый плотный металл на Земле, — двадцать два с половиной. Эта штука была плотнее осмия раз в семь. Такого вещества не бывает и не бывало до вчерашнего утра, а теперь оно лежало в полиэтиленовом пакете из «Пятёрочки». Я подумал, что за одну эту цифру меня взяли бы в любой институт мира без всякой предзащиты, будь у меня возможность её опубликовать. И Сорокину при всём его космологическом пессимизме нечего было бы на это возразить.

— Продать можно? — спросил Гоша, взвешивая камешек на ладони.

— Кому?

— Найдётся кому. Всегда находится.

Сказал он это просто и без усмешки, как констатацию факта. Я подумал, что за его «где говорили» было, наверное, много мест, где находились покупатели на что угодно.

* * *

Ноутбук остался в лаборатории, и я поднялся за ним один.

На третьем этаже я остановился. Коридор, где я вчера выдернул центр из первого Эха, выглядел так, будто его не ремонтировали лет пятьдесят. Впрочем, его и так не ремонтировали лет двадцать, но теперь разница бросалась в глаза. Краска на стенах облупилась и висела лохмотьями, линолеум потрескался и крошился под ногами, как сухое печенье, а ручка на двери соседней лаборатории за одну ночь покрылась рыжей ржавчиной.

И всё это лежало кругом, метров пять в поперечнике. За кругом коридор был обычный, пыльный и облезлый, но не больше, чем всегда.

Я шагнул в круг и посмотрел на него «Взглядом наблюдателя».

Локальная энтропия: повышена на 340%.

В лаборатории фикус стоял голый, земля в горшке рассыпалась в серую пыль, а рама выбитого Эхом окна посерела, как коряга, которую год носило по морю.

Я открыл свою характеристику и долго в неё смотрел.

Никита Орлов · Уровень 4

Масса: 9 · Импульс: 7 · Заряд: 5 · Когерентность: 8 · Информация: 17

Навыки: «Искра» · «Взгляд наблюдателя»

Энтропийный долг: 9 / 100.

Информация плюс три, остальное по чуть-чуть — это я отметил краем глаза, а смотрел я на последнюю строку. Вчера после боя было четырнадцать. Утром в роще я трижды использовал «Искру», каждый раз с двойным расходом, и долг должен был вырасти, а он уменьшился. Так не бывает ни с долгами, ни с банками, ни с термодинамикой.

Я подошёл к окну и посмотрел вниз, на рощу.

Среди зелёных сосен лежало рыжее пятно, круг бурой мёртвой хвои ровно там, где мы всё утро разбирали Эхо.

Мне стало нехорошо. Не то чтобы страшно, а как бывает, когда в анализах что-то не то и врач смотрит на тебя дольше обычного, а ты ещё не знаешь почему.

У меня с первого курса привычка записывать в блокнот всё, чего я не понимаю. Блокнот бумажный, в клеточку, и Сорокин надо мной смеялся и говорил, что такими темпами к пенсии у меня будет целая библиотека недоумений. Я достал блокнот и написал:

«Долг уменьшается. Среда стареет. Там, где использовались навыки. Связь???»

Три вопросительных знака. Подумал и дописал:

«Проверить. Никому не говорить, пока не проверю».

Подчеркнул два раза, потом ещё раз. Причина была не только в научной осторожности, и я это понимал. Мне хотелось прийти к Сорокину, когда бы он ни объявился, не с вопросом, а с готовым ответом.

Сзади скрипнул линолеум, и я вздрогнул.

— Чего смотришь? — Гоша стоял в дверях и смотрел не на меня, а на ржавую дверную ручку.

— Пока не знаю, — сказал я. — Узнаю — скажу.

Гоша посмотрел на облезлую стену, на пыль в горшке и на блокнот, который я слишком быстро сунул в карман.

— Врёшь ты хреново, наука, — сказал он спокойно. — Ладно. Узнаешь — скажешь.

Так я стал «наукой». Прозвище пристало ко мне сразу и навсегда, как инвентарный номер к лабораторному стулу.

* * *

Равиль уходил в три. Проводить его на крыльцо вышли почти все: Гоша, Артур со своим списком, Катя и ещё человек пять студентов. Равилю совали печенье и бутылки воды, а кто-то отдал ему вместо улетевшей кепки розовую вязаную шапку с помпоном, и Равиль её надел. Он смущался, отмахивался и всё брал.

— На, — сказал Гоша и вложил ему в ладонь серый камешек. — Тяжёлый. Если что, кинешь.

— Спасибо. — Равиль взвесил ядро и спрятал в карман жилета. Потом кивнул на меня. — Ты за ним присмотри. Он умный, а дурак.

— Присмотрю.

Характеристика была исчерпывающая, и под ней смело мог бы подписаться любой из моих научных руководителей.

— А ты... — Равиль повернулся ко мне и вдруг замялся. Полез в карман и достал зажигалку, ту самую, дешёвую, синюю, у которой вчера пламя легло набок. — На.

— Я не курю.

— Да я тебе не для курения. — Он вложил зажигалку мне в руку и загнул мои пальцы. — Ты ж огонь украл. А спичек нету. Непорядок.

Я посмотрел на зажигалку. Хотел пошутить и не придумал как.

— И это, учёный. — Равиль понизил голос. — Ты давай людей держись. Не сиди один. Понял? А то я тебя знаю. Ты кофе свой берёшь и сразу наверх. Ни с кем ни слова.

— Понял.

— Ничего ты не понял. — Он вздохнул. — Ну ладно. Потом поймёшь.

Он повернулся к югу, чуть наклонил голову, будто прислушивался, и пошёл. У остановки, где кружились листья, обходить пятно он не стал. Он разбежался, дёрнул рукой вперёд в сторону своей нитки и перемахнул через аномалию длинным нелепым прыжком, как большая неуклюжая птица. Приземлился, чуть не упал, обернулся и помахал нам.

Розовый помпон ещё долго мелькал между соснами. Потом пропал.

— Дойдёт, — сказал Гоша.

Я очень хотел ему верить и почти верил.

* * *

Ночью я не спал. В подвале было тихо, кто-то сопел или ворочался на ящиках, кто-то тихо плакал в углу, и я делал вид, что не слышу. Гоша спал сидя у двери прямо в ботинках, привалившись к стене, а я сидел под лампой и крутил в пальцах зажигалку.

— Не спится? — Катя села рядом с двумя пластиковыми стаканчиками. — Чай. Холодный. Кипятить не на чем, я пробовала.

— Спасибо.

Она грела руки о стаканчик, хотя он был холодный. Психология, как и физиология, не отменяется.

— Вы вчера сказали, что всё подчиняется законам. Это правда? Или вы просто так сказали, чтобы я пошла?

— Давай на «ты». Мне двадцать семь, а не пятьдесят.

— Ладно. Это правда?

— Правда.

— А если законы поменялись?

Я подумал про кривую на мониторе, про камешек плотнее осмия, про рыжий круг в роще.

— Ну, выучим новые. Что ещё делать.

— У меня по физике тройка была.

— А у меня по биологии. — Я пожал плечами. — Зато тебе меньше переучиваться. Мне вот теперь половину того, что я знаю, придётся выкинуть, а выкидывать всегда труднее, чем учить.

Катя улыбнулась впервые с тех пор, как я вытащил её из триста двенадцатой, допила чай и ушла на свой ящик.

Я открыл журнал Системы. За день это стало привычкой: перечитывать всё, что было, по строчкам, как лабораторный журнал.

05:43 — Протокол «Горизонт»: активирован.

06:42 — Статус «Наблюдатель» присвоен.

06:52 — «Искра»: скопирован навык «Притяжение».

...

23:12 — [ВНЕШНЯЯ ЗАПИСЬ]

Я остановился. Этой строки быть не должно было, потому что в 23:12 я сидел здесь под этой лампой, ничего не делал и только пил холодный чай.

Открыл.

Ты тоже видишь комментарии в коде? ИВЦ, второй этаж, серверная. Военным ни слова. — Л.

Я перечитал её три раза и ничего не понял.

Кто-то написал в журнал, который, как я думал, существует только у меня в голове, и знал, что я его прочитаю. Кто такой «Л.», я понятия не имел, как и того, о каких комментариях и каком коде идёт речь. Должен признаться, я даже не знал, что там вообще есть код. И это задело меня сильнее самой записки, потому что где-то в городе был человек, который уже видел то, чего не видел я.

Я посмотрел на Гошу у двери, на зажигалку и ещё раз на «военным ни слова».

До вычислительного центра было минут десять пешком.

Глава 5. Лиза

Гоша проснулся, когда я взялся за ручку двери. Он не пошевелился, просто открыл глаза, и я так и не понял, спал он вообще или только экономил силы.

— Куда?

— Подышать.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я; спорить с очевидным меня отучили ещё на первом курсе. — Мне надо встретиться с одним человеком. Он просил без... без посторонних.

Гоша долго смотрел на меня снизу вверх, и я успел замёрзнуть у двери.

— Час, — сказал он. — Не вернёшься — пойду искать. Найду.

— Да понял я.

— Зажигалку взял?

Я похлопал по карману, где лежала Равилева зажигалка.

— Взял.

— Ну иди. — И закрыл глаза. Аудиенция была окончена.

* * *

Ночью Академгородок был чужой. Не горели ни фонари, ни окна, только тускло и серебристо светила трещина, и в её свете сосны отбрасывали жидкие и неубедительные тени не вниз, как положено, а куда-то вбок. Ещё светили прожектора.

Прожектора стояли на перекрёстке Лаврентьева, где поперёк дороги легли бетонные блоки, а рядом стояли два армейских грузовика и солдаты в касках и бронежилетах, а перед блоками выстроилась очередь человек из шести в куртках поверх пижам. Я встал в тени сосен и стал смотреть.

— Имя, — говорил офицер с планшетом голосом скучным, как у кассира в «Пятёрочке» в конце смены. — Покровитель. Класс.

— Панкратов Сергей. Зевс. Этот... Громовержец.

Офицер долго тыкал пальцем в планшет, сверяя что-то на экране.

— Проходите.

Следующей была девчонка лет двадцати в пуховике до колен. Она всё время теребила рукав.

— Мойры. Я не знаю, какой класс, там написано «Пряха»...

Офицер посмотрел в планшет, потом на неё, потом кивнул солдату.

— Отойдите вон туда, пожалуйста.

«Туда» оказалось тентованным фургоном без окон. Девчонка оглянулась на очередь, словно надеялась, что кто-нибудь за неё заступится, но никто не заступился. Солдат шёл за ней в полушаге и не толкал и не хватал, просто шёл. Вежливость в данном случае была хуже грубости, потому что не оставляла никаких зацепок для возражения.

Я отступил глубже в темноту. Ладони у меня вспотели.

За день «Взгляд наблюдателя» стал почти вторым зрением, и пятна аномалий я теперь различал, как лужи на ночном асфальте. Это были слабые мерцающие контуры, внутри которых хвоя кружилась медленнее или быстрее, чем снаружи. Я обошёл перекрёсток через парк от пятна к пятну и держался тех мест, где луч прожектора упирался в гравитационную линзу и расплывался бесполезным бликом. Надо признаться, я был чрезвычайно собой доволен. Сорокин учил меня, что знание есть прежде всего способ видеть, и вот я своими глазами видел то, чего не видели солдаты со всеми их прожекторами и планшетами. Один раз я сам чуть не наступил в пятно и отдёрнул ногу в последний момент, что несколько охладило мою гордость.

Двенадцать минут вместо пяти. Конспирация, как и всякая наука, требует времени.

* * *

Дверь вычислительного центра была заперта. Я постучал, сначала тихо, потом громче.

Над дверью неожиданно щёлкнул динамик, и я вздрогнул.

— Не долби, весь квартал разбудишь. Код четыре-семь-один-один. Нет. Четыре-семь-один-один, а не четыре-один-семь-один, я вижу, куда ты тыкаешь, камера над тобой. Помаши. Не надо махать, это я пошутила. Второй этаж, налево. Налево — это...

Пауза.

— Короче, иди на гудение.

Гудение нашлось сразу. В конце коридора на втором этаже из-под двери серверной тянуло синеватым светом и ровным многоголосым шумом вентиляторов, словно там спало большое спокойное животное.

Внутри было тепло и даже душно. В два ряда стояли стойки с серверами в зелёных огоньках, внизу тарахтел генератор, и пахло нагретым пластиком и почему-то мандаринами. Посреди всего этого на офисном кресле, поджав босые ноги, сидела девушка в огромном мужском свитере с оленями, и в волосах у неё вместо заколки торчал карандаш, на коленях лежал ноутбук, а на полу стояла бутылка кефира и возвышалась горка мандариновых корок.

— О. Наблюдатель, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Я думала, ты выше.

— Никита.

— Лиза. Садись. Не туда! Это Маргарита, у неё вентилятор барахлит, не толкай её. Вон туда, на Бориса. Борис крепкий.

Борис оказался бесперебойником размером с тумбочку. Я осторожно сел. Борис был тёплый и, кажется, не возражал.

— Ты написала мне в журнал.

— Технически не написала. Технически я... — Она сморщила нос. — Ладно. Написала. У меня Мнемосина, «Память мира», звучит как духи из «Золотого яблока», а на деле это доступ на чтение к логам реальности, ну и немножко на запись, но это баг, я пока не разобралась.

— К логам... реальности?

— Всё, что происходит, где-то пишется, всегда писалось, просто раньше это было нечитаемо, а теперь у меня рут. — Она щёлкнула пальцами и тут же поморщилась, потому что задела клавишу. — Блин.

— Информация не исчезает, — сказал я медленно. Я всегда говорю медленно, когда думаю, и это многих раздражает; Сорокина, в частности, это раздражало, и он однажды сказал, что я формулирую так, будто диктую в протокол учёного совета. — Это унитарность. В квантовой механике состояние системы...

— ...сохраняется, даже если она падает в чёрную дыру, да-да-да. — Она наконец посмотрела на меня. Глаза серые, веки красные, будто она двое суток не спала. — Я смотрела лекцию. На полуторной скорости. Слушай, Наблюдатель, у нас мало времени, твой вахтёр пойдёт тебя искать через сорок восемь минут.

Я застыл на месте и не знал, что сказать.

— Ты и это знаешь.

— Я логи читаю. Он сказал «час», это событие. — Она пожала плечами. — Извини. Я с самого утра ни с кем не разговаривала, кроме Маргариты, у меня сейчас с границами не очень.

Сказала она это быстро и между делом, но на секунду отвела глаза, и я это заметил. Наблюдатель я или нет, в конце концов.

— Покажи, — сказал я. — Про комментарии.

* * *

Лиза развернула ко мне ноутбук экраном, чтобы мне было видно.

— Смотри. Я этот код вижу не так, как ты экран, я его... ну, вспоминаю, что ли, как будто сама писала и забыла. Поэтому переписываю руками, что могу. Названия функций сама придумала, там их нет, там другое, но структура такая. А вопросики — это то, что я прочитать не могу.

На экране было:

списать_долг(носитель): # ???? ??????? ?? ??????? ???? # ?? ??? ??? ?????? — ???!! распределить(носитель.долг, среда, радиус = носитель.масса * К) # ??? ?????? ?? ???? ????? ????? # ??? ?????? ???? ?? ???? ????? ????? # ???— Это модуль энтропийного долга, — сказала Лиза. — Самый уродливый кусок во всём протоколе, комментов больше, чем кода. Автор с ним мучился, это прям видно. Вот два восклицательных знака — он ругается. Не знаю какими словами, но ругается, я тебе отвечаю.

Я смотрел на строчку посередине, где говорилось, что долг распределяется в среду и радиус зависит от массы носителя.

Я достал блокнот и открыл на сегодняшней странице, где было написано: «Долг уменьшается. Среда стареет. Связь???»

Лиза глянула и кивнула, потому что эту страницу она, судя по всему, уже видела.

— Ага. Ты тоже заметил.

— Ты читала мой блокнот?

— Блокнот — нет. Но то, что ты в нём писал, — это событие. А события я...

— ...читаешь.

— Читаю. — Она вздохнула. — Слушай, я правда стараюсь не лезть. Но это как не слышать соседей через стенку. Когда стенки нет.

Я закрыл блокнот. Руки у меня почему-то стали холодные. Я был уверен, что это моя первая и единственная догадка и я принесу её Сорокину как трофей, а она уже лежала у чужого человека в логах вместе с моим почерком и тремя вопросительными знаками. Это было обидно, и уже тогда я понимал, что обида совершенно мальчишеская.

— Значит, это правда. Всё, что мы делаем навыками, кто-то оплачивает. Деревья, стены. А люди?

— Не знаю, — сказала Лиза, впервые медленно. — Докажешь — я посчитаю. У меня тут шестнадцать ядер и ноль друзей, времени на вычисления вагон.

Она развернула ноутбук обратно и подтянула колени к подбородку.

— Но это не главное. Главное — комменты. Я не понимаю слов. Но я помню, что он чувствовал, когда их писал.

— Помнишь?

— Мнемосина — это память. Не только чужая. Когда я читаю этот код, я как будто вспоминаю, как сама его писала, хотя не писала. — Она поковыряла ногтем шов на свитере. — Он был очень уставший. Писал ночью, долго. У него что-то болело, не тело, а... ну ты понял. И ему было страшно.

— Чего?

— Не знаю. Что не сработает, наверное. Нам же тоже страшно, что не сработает.

Вентиляторы гудели, генератор тарахтел, и я подумал, что никогда не слышал, чтобы кто-то говорил про код как про живого человека. Про код обычно говорят как про покойника, либо хорошо, либо матом.

— Кто его написал?

— Кто-то, кто думает как программист. — Лиза снова затараторила, будто стряхнула с себя что-то. — Отступы, заглушки, костыли поверх костылей, вот тут он явно что-то закомментил и забыл удалить, классика. А вот тут стоит счётчик. Что он считает, я не понимаю, но цифра читается. Четыре.

— Четыре чего?

— Да не знаю я! Итерации. Версии. Попытки. — Она пожала плечами. — Обычно так нумеруют то, что уже пробовали и что не взлетело.

* * *

— А почему «военным ни слова»?

Лиза фыркнула и быстро застучала по клавиатуре, не глядя на меня.

— Потому что у них планшеты сидят на нашем вайфае, идиоты. Я не взламывала, честно, оно само открылось, у них пароль «12345678». — Она повернула экран. — Смотри.

Это была таблица в сотни строк с именами, покровителями, классами и адресами, а справа шла колонка «Приоритет», где стояло в основном «В», иногда «Б» и совсем редко «А». Человечество, разнесённое по трём категориям, выглядело на удивление обозримо.

Лиза прокрутила вниз и ткнула пальцем в одну строчку.

Имя: не установлено. Покровитель: не установлен. Статус: Наблюдатель (скрытый). Район: Академгородок. Приоритет: А. Доставить в штаб.

— Ты тут один такой, — сказала Лиза. — На сорок одну тысячу. Имени твоего они не знают. Пока.

Я вспомнил девчонку в пуховике, которую вежливо проводили к фургону, и мне стало зябко. А следом, к моему стыду, стало и немного лестно, потому что я был один на сорок одну тысячу с приоритетом «А». Я поскорее задавил это второе чувство, но оно успело оставить след.

— Что значит «доставить»?

— На их языке? — Лиза пожала плечами. — Ничего хорошего и ничего плохого. Просто ты вещь, которую доставляют.

В этой формулировке была своя страшная честность. Никто не собирался меня обижать. Меня собирались транспортировать.

— А ты там есть?

— Была. — Она закрыла таблицу. — Теперь нет. Я себя стёрла.

— Стёрла?

— Ну это тот самый баг с записью. — Сказала она легко, но пальцы на клавиатуре сжались. — Я не знаю, насколько это... ну, безопасно. Стирать себя из памяти мира. Пока вроде ничего не отвалилось.

Я посмотрел на неё «Взглядом наблюдателя», и строка появилась не сразу, а продиралась будто сквозь помехи.

Лиза [фамилия: данные повреждены]. Покровитель: Мнемосина.

Я ничего не сказал. Но она, конечно, поняла.

— Ага, — тихо сказала Лиза. — Я тоже заметила. Я свою фамилию с обеда вспомнить не могу. Вертится, а не могу.

* * *

До Гошиного срока оставалось всего девятнадцать минут, и пора было идти.

— Мне пора, — сказал я и слез с Бориса.

— Возьмёте меня?

Я обернулся. Лиза смотрела в экран, и лицо у неё было подчёркнуто равнодушное. Слишком подчёркнуто.

— Куда?

— К себе. В подвал. Я видела в логах, у вас там подвал, вахтёр-терминатор и девочка с биофака, которая всем холодный чай заваривает.

— Ты и это читала.

— У меня с границами плохо, я ж говорила. — Она снова поковыряла шов на свитере. — Я весь день с Маргаритой разговариваю. Она, конечно, слушает, но отвечает только гудением.

Я вспомнил, как Равиль загибал мои пальцы вокруг зажигалки и говорил «не сиди один». И подумал, что Равиль, похоже, разбирался в людях лучше, чем я в физике, хотя в физике я до сих пор считал себя совсем неплохим специалистом.

— Там Гоша, — сказал я. — Он спросит, кто ты.

— Скажу правду.

— Какую?

— Что я сисадмин. — Лиза захлопнула ноутбук и начала сматывать провода. — Админов все боятся, это нормально, это здоровая реакция.

Она сунула ноутбук в рюкзак, допила кефир и сгребла мандариновые корки в карман. Потом похлопала ближайший сервер со словами «Маргарита, не скучай» и вдруг замерла, не разогнувшись.

— Стой.

— Что?

Лиза смотрела в пустоту. Потом рывком снова открыла ноутбук и застучала, быстро, почти не глядя.

— Тут новая строчка. Пять минут назад её не было.

На экране под модулем долга появилось:

# ??? ???????? ???? ???? ?— Её пишут, — сказала Лиза другим голосом, без скороговорки. — Прямо сейчас. Кто-то пишет в код протокола. Вот прямо сейчас, Ник.

— Кто?

Она закрыла глаза, и я видел, как под веками двигаются зрачки, будто она читает очень мелкий шрифт.

— Он, — сказала она наконец. — Тот же самый. Только он теперь не уставший.

Наконец она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Он рад. Он чему-то очень рад.

Я вспомнил низкий, немолодой и усталый голос, который сразу после выбора сказал у меня в голове: «Наконец-то».

Мне стало не по себе. Я очень надеялся, что ошибаюсь насчёт того, чему он рад, но опыт подсказывал, что надежда не самый надёжный научный метод.

Глава 6. Вера

Гоша ждал у двери подвала. Стоял он там, судя по всему, с тех самых пор, как я ушёл, и за всё это время не изменил позы ни на градус.

— Пятьдесят восемь минут, — сообщил он и посмотрел мне за плечо. — Это кто?

— Сисадмин, — сказала Лиза.

Гоша оглядел её сверху донизу, рюкзак и свитер с оленями, кроссовки на босу ногу и карандаш в волосах, как на таможне оглядывают подозрительный чемодан. Лиза выдержала секунды три, потом отвела глаза.

— Откуда?

— Из ИВЦ, — сказал я. — Она...

— Я не тебя спросил.

— Из ИВЦ, — сказала Лиза. — Второй этаж. Я там... ну, живу. Жила.

— Носитель?

— Мнемосина.

— Что умеешь?

— Много чего. — Она дёрнула плечом. — Например, знаю, что у тебя в левом кармане пачка «Явы», которую ты два года не куришь, и что ты её каждый вечер достаёшь и...

— Хватит. — Гоша сказал это негромко, но Лиза замолчала мгновенно, как выключенный приёмник. Он посмотрел на неё ещё немного. — Спать будешь там. — Кивок в угол, где лежали свёрнутые спортивные маты. — Свет не включать. Выходишь — говоришь Артуру. В чужие карманы не лезешь. Даже так.

— Ага, — сказала Лиза и проскользнула мимо него боком.

Когда мы отошли подальше, я тихо шепнул ей:

— Ты ж говорила, админов все боятся.

— Все, — шёпотом ответила Лиза. — Кроме него. Слушай, я на него посмотрела. В логи.

— И?

— Там пусто. — Она поёжилась. — Не как у тебя, когда просто ничего интересного, а зачищено, как будто кто-то очень долго и очень старательно стирал.

— Ты ж тоже себя стёрла.

— Я — баг. А он безо всякой Мнемосины. — Она покачала головой. — Такое бывает, только если человек сам годами что-то забывает. Каждый день. Специально.

Я посмотрел на широкую спину у двери. Гоша стоял не оборачиваясь, и слышал он или нет, с Гошей заранее никогда нельзя было знать.

* * *

Утром Лиза растолкала меня за плечо. Спал я часа три, и голова была набита ватой, причём ватой не первой свежести.

— Вставай. Они собирают Мойр.

— Кого?

— Всех, у кого Мойры, я всю ночь их таблицу смотрела. — Она сунула мне ноутбук прямо в лицо, так что я даже отпрянул. — Вот, фильтр. Вчера у Мойр был приоритет Б, с четырёх утра — А, у всех. Девчонка из фургона, «Пряха», уже в штабе, ещё трое тоже. А вот эту ищут.

Ланская Вера Андреевна. Покровитель: Мойры. Класс: Мерило. Место: Институт математики. Приоритет: А. Статус: не задержана.

— На хрена им Мойры? — спросил Гоша. Он стоял над нами, и никто не слышал, как он подошёл: он вообще перемещался бесшумно, что для человека его комплекции было почти неприлично.

— Вероятность, — сказал я. Язык ворочался плохо, но тут я, кажется, даже обрадовался возможности объяснить что-то раньше, чем Лиза, и потому объяснял чуть длиннее, чем было нужно. — Мойры — это вероятность, то есть прогнозы. Если ты военный и у тебя конец света, больше всего тебе нужен человек, который знает, что будет; это, если угодно, мечта любого штаба. Обычно для этого держат аналитический отдел, но там, как правило, ошибаются, а тут ошибаться, судя по всему, не будут.

— Вот, — Лиза ткнула в экран. — Патруль. Выехал двенадцать минут назад. От штаба до матинститута — четырнадцать.

Гоша посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Приоритет А. Как у тебя.

— И что?

— Сегодня её. Завтра тебя.

— Мы её даже не знаем.

— Ну вот и познакомимся.

Лиза уже натягивала кроссовки и не собиралась ничего обсуждать.

— Ты-то куда? — спросил Гоша.

— Я их планшеты вижу, а ты нет, — сказала Лиза. — Могу остаться. Хочешь?

Гоша ничего не ответил, и, как я потом понял, на его языке это означало «ладно».

* * *

Институт математики стоит в соснах, от ИВЦ минуты три бегом. Двери были нараспашку, в холле пахло пылью и холодом, а по полу были рассыпаны листы с формулами: кто-то, видимо, бежал с распечатками и уронил. Даже в панике математик спасает распечатки. Я остановился и прислушался.

И услышал сверху с лестницы ровный негромкий голос, очень аккуратный, как у дикторши, читающей прогноз погоды.

— Вы пришли на семь минут позже, чем было вероятнее всего.

Она сидела на ступеньках второго пролёта и обнимала колени. Она была худая и коротко стриженная, в сером пальто, застёгнутом на все пуговицы до самого горла, а на коленях у неё лежала тетрадь в клетку, исписанная столбиками чисел.

— Вы нас... ждали? — спросил я.

— Кого-нибудь. — Она не встала. — С вероятностью шестьдесят один процент — людей не от них. Остальное — они.

— Не от кого?

— Не от тех, кто вчера забрал Алину. — Имя она произнесла так же ровно, как цифры, только пальцы на тетради сжались. — Мы вместе снимаем квартиру. Снимали. У неё «Пряха». Её остановили на блокпосту.

Лиза тихо выдохнула и посмотрела на меня.

— Девчонка в пуховике.

— В пуховике. — Вера посмотрела на неё. — Вы видели?

— Он видел. — Лиза кивнула на меня.

Вера перевела взгляд. Взгляд был спокойный и какой-то измеряющий, словно она прикидывала, сколько я вешу и сколько протяну, и результат её не особенно впечатлял.

— Вы — Наблюдатель.

— Откуда вы...

— Не знаю откуда. Я вижу числа. — Она постучала карандашом по тетради. — Над всем. Над каждым действием, над каждым человеком. Когда вы вошли, над вами висело «девяносто три процента — тот, кого ищут с приоритетом А». Я просто прочла.

— Патруль через шесть минут, — сказала Лиза, глядя в ноутбук.

— Через пять с половиной, — поправила Вера. — Они срежут через парковку. Там знак «проезд запрещён», но они военные.

Гоша коротко глянул на неё из дверей, по-моему, с одобрением, потому что он вообще уважал людей, которые разбираются в военных.

— Пошли с нами, — сказал я.

Вера опустила глаза в тетрадь и шевельнула губами — считала.

— Если с вами — пятьдесят восемь процентов, что я доживу до вечера. Одна — тридцать четыре.

— Ну и всё. Значит, с нами.

— Значит, с вами. — Она наконец встала, отряхнула пальто, аккуратно закрыла тетрадь и сунула её в карман. — Я не выбираю, если что. Я просто иду туда, где больше.

Лиза закатила глаза так, что, по-моему, увидела собственный затылок. Вера это заметила и ничего не сказала, но я видел, что заметка легла у неё куда-то в столбик.

* * *

Патруль появился на парковке, когда мы были на полпути к соснам.

Два «Тигра» перекрыли выезд, солдаты высыпали быстро и рассредоточились грамотно, как на учениях, где за неграмотность снимают премию. Я видел их краем глаза и одновременно видел впереди пятна — мерцающие контуры в хвое.

— Туда! — Я показал на ближайшее. — Там гравитация слабее, можно прыгать!

— Вероятность дойти — сорок четыре, — сказала Вера на бегу. Бегала она плохо, неловко, мешало пальто. — По правой стороне — пятьдесят один.

— Семь процентов разницы, — пропыхтела Лиза. — Ты серьёзно?

— Семь процентов — это семь человек из ста, которые живы.

— По правой! — рявкнул Гоша.

Побежали по правой. Гоша замыкал, я слышал за спиной его тяжёлое ровное дыхание.

— Лиза, — выдохнул я. — Планшеты. Можешь что-нибудь?

— Уже. — Лиза бежала, прижимая к груди открытый ноутбук, и печатала одной рукой; как она при этом не падала, я не понимаю до сих пор и отношу это к необъяснённым свойствам системных администраторов. — Отправила им, что Наблюдатель замечен на Морском, четырнадцать. С фоткой.

— С какой фоткой?

— С твоей. С сайта института, из раздела «Аспиранты», ты там с бородой, тебя никто не узнает. Слушай, а зачем ты носил бороду?

— Лиза!

Бороду я, между прочим, отпустил на втором году аспирантуры, когда решил, что выгляжу слишком молодо для спорщика с Сорокиным на семинарах. А через полгода сбрил, потому что понял, что спорить с Сорокиным борода нисколько не помогает. Объяснять это на бегу я не стал.

Сзади кто-то заорал в рацию. Двое солдат развернулись и побежали обратно к машине. Дезинформация, как известно, тоже род оружия, и стоит она дешевле патронов.

И тут над парковкой громко ударил мегафон.

— Вера Андреевна! — Голос был спокойный, немолодой, почти отеческий. — Полковник Лавров. Вам никто не сделает ничего плохого. Алина с нами, она в безопасности, она вас ждёт. Нам нужна ваша помощь, а вам, позвольте заметить, нужна наша защита, и одно с другим прекрасно сочетается. Давайте просто поговорим.

Вера встала — так резко, что я налетел на неё и чуть не сбил с ног.

Она смотрела в пустоту перед собой. На число, понял я.

— Сколько? — спросил я.

— Если я пойду к ним, — сказала Вера очень тихо, — девяносто четыре процента, что я выживу.

Гоша остановился, Лиза тоже, и все трое мы молча смотрели на неё. Если честно, я не знал, что сказать, ведь девяносто четыре против пятидесяти восьми, и любой нормальный человек пошёл бы туда, а любой нормальный статистик его бы поддержал.

— Девяносто четыре, — повторила Вера и вдруг помотала головой, быстро, как собака, которая стряхивает воду. — Нет. Так не бывает.

— Почему?

— Потому что у меня за два дня ни разу выше семидесяти не было. Ни разу. Всё грязное: сорок четыре, пятьдесят один, шестьдесят один... — Голос у неё сорвался, она сглотнула. — А тут девяносто четыре. Ровненько. Это не посчитанное. Это нарисованное.

Она медленно повернулась к соснам спиной к мегафону.

— Направо. Пятьдесят три.

Я подумал, что встретил первого в своей жизни человека, который на глаз отличает подлинную статистику от отчётной. Обычно этому годами учатся на собственных ошибках, а многие люди, в том числе члены учёных советов и авторы монографий, не учатся этому вовсе.

* * *

За соснами у старой трансформаторной будки тропинка раздваивалась.

Вера опять остановилась. И на этот раз осталась стоять.

— Вера?

— Пятьдесят. — Она смотрела на развилку. — Налево пятьдесят. Направо пятьдесят.

Позади хрустнула ветка. Голоса стали ближе.

— Вера, — сказал я. — Ну выбирай уже.

— Не могу.

— Как не можешь?

— Ты не понимаешь. — Она не повысила голоса, но он стал тонкий, как натянутая нитка. — Пятьдесят на пятьдесят — это не число. Это когда числа нет. Когда надо просто... просто решить. А я не могу. Я не умею.

— Сорок секунд, — сказала Лиза. — Слушай, давай я...

Гоша положил ей руку на плечо, и она замолчала.

Вера стояла и смотрела на развилку, и я увидел, что у неё чуть-чуть дрожат губы, а всё остальное, даже пальцы, оставалось неподвижным.

— Налево, — сказал я.

Она медленно повернула ко мне голову.

— Почему?

— Потому что кто-то должен сказать.

Я взял её за рукав пальто и потянул налево, и она пошла. Она не упиралась и просто шла за мной, будто её перенесли через черту, которую сама она перейти не могла ни при каких вероятностях.

Через двести метров тропинка вывела нас к задам институтского гаража. Никого.

А справа из-за деревьев послышались голоса и топот ботинок.

— Ну ты везунчик, — выдохнула Лиза.

Я ничего не ответил. Это было не везение. Я просто сказал первое, что пришло в голову, и руки у меня до сих пор тряслись, а в научной литературе такой метод называется «случайный выбор», а в жизни «пронесло». И всё же где-то внутри, под страхом, сидело маленькое и не очень красивое удовольствие оттого, что решил я, а не она и не её числа.

* * *

Вечером в подвале стало на одного человека больше. Артур аккуратным почерком внёс Веру в свой список, «Ланская В. А., 26 лет, Мойры», и, кажется, начинал гордиться тем, как этот список растёт. Катя принесла Вере холодного чаю, и Вера поблагодарила её так вежливо, будто мы были на конференции, а она докладчик.

Лиза за весь вечер сказала ей два слова, «подвинься» и «спасибо», а Вера ей ни одного. Я решил, что это их дело, и в чужую дипломатию не полез.

Вера сидела на ящике, прямая, как на экзамене, и что-то считала в тетради. Я подсел.

— Можно?

— Вероятность, что я скажу «нет», четыре процента. — Она не подняла головы. — Садитесь.

— Давай на «ты».

— Давай. — Карандаш остановился. — Ты правда просто сказал «налево»? Без расчёта?

— Правда.

— Как ты так живёшь?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Плохо, — сказал я честно. — Я вообще-то тоже так не умею, мне всегда нужны данные. Просто сегодня было не до данных. Я, знаешь, трусил сильно.

— Сколько процентов?

— Чего?

— Трусил. Сколько процентов.

Я засмеялся. Она нет — она, кажется, действительно спрашивала.

— Процентов девяносто, — сказал я.

— Девяносто — это много. — Вера кивнула, будто это что-то объясняло, и закрыла тетрадь. — Я всю жизнь всё считаю. Куда поступать, где снимать квартиру, с кем дружить. Почти всё можно посчитать. Последний раз, когда я выбрала сама, без чисел...

Она замолчала. Я ждал.

— Неважно. Давно было.

Мне показалось, что это было не так уж давно, но я не стал спрашивать.

Через пару минут она заговорила другим тоном, словно сменила тему разговора:

— Мне везёт. Со вчерашнего утра. Во всём. Каждый раз вероятность чуть-чуть выше, чем должна быть. На два процента, на три. Как будто кто-то подкручивает.

— Ну так это ж хорошо.

— Нет. — Она посмотрела на меня, и впервые за день в глазах у неё было что-то, кроме расчёта, — злость, что ли, или страх. — Мне никто никогда ничего просто так не подкручивал. Если начали — значит, потом что-то попросят.

Возразить было нечего. Бесплатный сыр, как известно, бывает в строго определённых местах, и все эти места хорошо изучены.

* * *

После полуночи, когда подвал затих, у нас четверых одновременно мигнул интерфейс.

Я сел. В углу поднялась с матов Лиза, Гоша у двери открыл глаза, а Вера, которая так и не ложилась, отложила карандаш.

Обнаружено устойчивое взаимодействие носителей.

Доступна функция «Отряд».

Состав: Орлов Н. (Прометей), Бойко Г. (Посейдон), [данные повреждены] Е. (Мнемосина), Ланская В. (Мойры).

Конфигурация отряда распознана.

Заполнено: 4 из 5.

— Четыре из пяти, — сказал Гоша. — Кого-то не хватает.

— Не в этом дело, — тихо сказала Лиза. Она смотрела на строку чуть выше. — «Распознана».

— И чего?

— А того, что нельзя распознать то, чего раньше не видел. — Лиза обхватила себя руками поверх свитера. — Чтобы распознать, надо сначала запомнить.

— Может, это просто так сформулировано, — сказал я. Мне очень хотелось, чтобы это было просто так сформулировано: канцелярит, в конце концов, бывает и у мироздания.

— Ага. — Лиза посмотрела на меня. — Ты сам-то в это веришь?

Вера раскрыла тетрадь, что-то быстро записала, зачеркнула и снова записала.

— Вероятность, что до нас уже был такой отряд, я посчитать не могу. Данных мало. — Она закрыла тетрадь. — Но если бы надо было поставить, я бы поставила больше пятидесяти.

— Спать, — сказал Гоша. — Все. Завтра подумаете.

И закрыл глаза, будто разговор был окончен.

Никто не уснул. Даже он, по-моему.

Глава 7. Законы сохранения

Утром выпал первый снег, и я долго не мог понять, что с ним не так.

Я вылез на крыльцо в шесть, потому что в подвале было нечем дышать. Двадцать семь человек на одну вентиляционную решётку не предусматривал ни один СНиП. Я вылез и остановился, потому что шёл мелкий сухой сибирский снег и почти везде падал как положено, то есть вниз, а над пятнами аномалий вверх. Над остановкой, над газоном у общаги и посреди дороги стояли белые столбы, медленные, как дым из трубы, и уходили в серое небо к трещине. Я насчитал девятнадцать штук и сбился.

Красиво было так, что в горле встал ком. И страшно, если задуматься, что это значит. Я старался не задумываться, но у меня, к сожалению, профессия такая.

Я мёрз, пока из подвала не вылезла Лиза с двумя кружками.

— Катя кипяток сделала, — сказала она. — На туристической горелке, нашла в кладовке у завхоза, там ещё три баллона. Растворимый. Гадость редкая.

Кофе действительно был гадость. Я выпил его в три глотка и обжёг язык.

— Красиво, — сказала Лиза, глядя на столбы.

— Ага.

— Я вот думаю, если в такой столб встать...

— Даже не думай.

— Я теоретически. — Она подула на кофе. — Слушай. Мне надо обратно в ИВЦ.

— Зачем?

— За Маргаритой. — Она увидела моё лицо. — Ну не за всей Маргаритой! За дисками. И за генератором. У нас тут ни света, ни зарядки, а у меня там дизель на полбака стоит.

* * *

За завтраком Лиза изложила это Гоше. Завтрак был из гречки без соли, по три ложки на человека, Катя по очереди варила её в двух кастрюлях.

— Нет, — сказал Гоша.

— Почему?

— Патрули.

— Я их планшеты вижу! Я знаю, где они будут, за полчаса вперёд.

— А если не знаешь.

— Знаю.

— Нет.

— Ты мне вообще-то не начальник.

Гоша посмотрел на неё, ничего не сказал и продолжил есть. Лиза покраснела пятнами, сначала шея, потом щёки. Аргументация Гоши была из тех, против которых бессильна любая логика, потому что сама она логикой не пользуется.

— Вероятность, что патруль появится у ИВЦ в ближайшие два часа, — сказала Вера, не поднимая головы от тарелки, — двадцать два процента. Если идти вдвоём с Гошей, шансы унести генератор выше, но...

— Тебя не спрашивали, — сказала Лиза.

— Я знаю. — Вера положила ложку. — Я просто сказала число.

Стало тихо. Артур уткнулся в свой список, Катя начала очень старательно мыть горелку.

— Ладно, — сказал я, потому что кто-то должен был что-то сказать, а этот «кто-то» у нас как-то незаметно закрепился за мной; признаться, я этим тайно гордился и примерял на себя интонацию Сорокина, когда тот закрывал прения на семинаре. — Генератор нужен, это правда: телефоны у всех сели, у Лизы ноутбук на тридцати процентах. Гоша, двадцать два процента — это как, нормально?

Гоша доел гречку и облизал ложку с обеих сторон.

— После обеда. Я с ней. Ты на связи.

— Какая связь, телефоны же...

— Я буду писать тебе в журнал, — сказала Лиза, всё ещё красная. — Раз уж я туда умею.

— Вот, — сказал Гоша. — Связь.

* * *

После завтрака я решил, что хватит бегать и пора начать измерять.

Понимаете, мне было страшно всё время с того самого утра на остановке. Но я физик, а у физика от страха есть одно лекарство: сесть и с цифрами записать, что происходит. Сорокин говорил, что эксперимент — это способ задать миру вопрос так, чтобы он не мог соврать. Я в тот момент ненавидел Сорокина, как и положено аспиранту, но тут он был прав, а ещё мне очень хотелось, чтобы к его появлению у меня на руках было что-то, чего нет у него. Настоящая измеренная закономерность, а не догадки и три вопросительных знака.

Гипотеза у меня была одна. Протокол «Горизонт» ломает законы физики не как попало, а соблюдая законы сохранения, так что энергия и импульс сходятся, только по каким-то новым правилам. Если это так, то в Системе должны быть дыры, потому что везде, где есть строгие правила, есть и дыры, и это знает любой, кто хоть раз заполнял налоговую декларацию.

Гоша согласился помочь, думаю, не из интереса, а потому что до обеда делать всё равно было нечего.

Мы вышли во двор за институтом к погрузочной рампе, где стояла старая ржавая «копейка». На моей памяти она ни разу никуда не ездила и давно перешла в разряд архитектурных элементов. Снег лежал на ней ровной шапкой.

— Включи свою несокрушимость, — сказал я. — И постой.

Гоша включил. Я посмотрел «Взглядом».

Бойко Г. Навык «Несокрушимость» активен.

Масса носителя: 94 кг → 1 880 кг.

— Ты весишь почти две тонны, — сказал я.

— Ну.

— Как у тебя асфальт не проваливается?

Гоша молча отступил на шаг. Там, где он стоял, в асфальте остались две вмятины от ботинок сантиметра на три, и снег вокруг них растаял. От давления, что ли, я так и не понял.

— Проваливается, — сказал Гоша. — Я ж на бетоне не просто так стою всегда.

Я записал в блокнот, что масса растёт в двадцать раз и при той же скорости импульс удара тоже в двадцать раз больше. Но двухтонную тушу не разгонишь, поэтому он держит удары, а бить ими толком не может, как ни старайся его разогнать на ровном месте.

И тут до меня дошло. Я даже засмеялся вслух, и Гоша на меня покосился, как косятся на человека, который засмеялся в очереди к стоматологу.

— Слушай. Всё падает с одинаковым ускорением — это Галилей, и масса тут не важна. Если ты прыгнешь с высоты лёгким, а навык включишь в воздухе, ты долетишь с той же скоростью, но будешь в двадцать раз тяжелее.

— И?

— И энергия удара будет в двадцать раз больше.

Гоша подумал, наморщив лоб.

— То есть прыгаю лёгкий, падаю тяжёлый.

— Да.

— Куда падать?

Мы оба одновременно посмотрели на «копейку».

Гоша залез на крышу гаража метра в три высотой, постоял, примерился и спокойно шагнул вниз, как со ступеньки. Где-то на середине полёта лицо у него переменилось и стало, что ли, тяжёлым.

Звук был такой, будто уронили рельс на бочку. «Копейку» сложило пополам. Капот ушёл в асфальт, колёса разъехались в стороны, лобовое стекло осыпалось мелкой крошкой, а со всех сосен во дворе разом посыпался снег, будто они тоже вздрогнули.

Гоша стоял по колено в железе посреди того, что было «копейкой», и смотрел на свои ботинки.

— Нормально, — сказал он.

И тут я увидел строку, которая вылезла у него над головой.

Бойко Г. Энтропийный долг: +11.

Одиннадцать единиц за один прыжок. Я себе за «Искру» столько не набирал.

Я сел прямо на заснеженную рампу, хотя было холодно, и стал считать. Лишняя масса на высоте трёх метров — это лишняя потенциальная энергия, и взяться ей было неоткуда: она появилась в тот момент, когда он включил навык в воздухе. По законам сохранения так нельзя, энергия не берётся ниоткуда. А Система записала её в долг.

То есть Система всё видела и всё посчитала. Она не мешала нам нарушать законы, а просто аккуратно вела бухгалтерию, как хороший главбух. Каждый джоуль, взятый из ниоткуда, записывался, и потом кто-то его возвращал.

Фикус. Рыжий круг в роще.

Это была уже не догадка, а измерение, и я сидел на холодной рампе с чувством, которое трудно описать человеку, далёкому от науки. В нём смешались страх, восторг и почти неприличное желание, чтобы кто-нибудь старший прямо сейчас заглянул мне через плечо и сказал: «Да, Никита, это так».

— Чего сидишь? — Гоша выбрался из железа и подошёл ко мне. Рукав куртки у него был разорван.

— Считаю.

— И как?

— Работает, — сказал я. — Только дорого.

Гоша посмотрел на меня, а потом на то, что осталось от машины.

— Дорого — это не бесплатно, — сказал он. — Уже хорошо.

В этой формуле была целая философия. Я подумал, что Гоше следовало бы читать курс политэкономии, и студенты бы его боялись, но слушали.

* * *

Лиза и Гоша ушли в ИВЦ в два. Я сидел в подвале с Верой и каждые пять минут открывал журнал.

14:07 — [ВНЕШНЯЯ ЗАПИСЬ] вышли. холодно. он идёт как танк, я за ним не успеваю

14:19 — [ВНЕШНЯЯ ЗАПИСЬ] дошли. патрулей нет. маргарита живая

14:31 — [ВНЕШНЯЯ ЗАПИСЬ] он поднял генератор. один. я просила подождать тележку. он поднял и понёс. он вообще нормальный?

14:32 — [ВНЕШНЯЯ ЗАПИСЬ] не отвечай, это риторический вопрос

Я не мог ей ответить, даже если бы захотел, но почему-то всё время улыбался.

Вера сидела напротив и смотрела, как я улыбаюсь в пустоту.

— У тебя вероятность, что они вернутся, над головой висит? — спросил я.

— Нет. Над тобой висит. — Она прищурилась. — Восемьдесят девять.

— Это хорошо?

— Это нормально.

Они вернулись в четыре. Гоша нёс генератор на плече, как мешок картошки, и под ним снег проминался до асфальта. Лиза шла следом с рюкзаком и двумя дисками под мышкой и была очень довольна собой, хотя делала вид, что нет.

Через полчаса в подвале загорелись две желтоватые лампы на удлинителе, и кто-то из студентов захлопал, как в самолёте после посадки. Катя поставила кипятить настоящий электрический чайник из преподавательской. Все телефоны в подвале выстроились в очередь на зарядку, и Артур записывал, чей следующий. Цивилизация возвращалась к нам в своей самой честной форме, в виде очереди.

А Лиза подсела ко мне с ноутбуком и загадочным видом.

— Смотри, что я нашла, пока шли. — Она ткнула пальцем в экран. — Тот же модуль долга. Вот тут.

долг_за_действие = округлить_вниз(затраты / Е)— Округление вниз, — сказала она. — Он считает долг в целых единицах, а дробное отбрасывает. Понимаешь?

Я понимал, и мне становилось не по себе.

— Если действие стоит меньше одной единицы...

— ...то оно стоит ноль. — Лиза сияла. — Классика. Это даже не баг, это лень, он не стал возиться с дробями.

Гоша пил чай у стены и тут опустил кружку.

— Ноль — это бесплатно?

— Проверим, — сказал я.

Проверили тут же в подвале в углу у генератора. Гоша на долю секунды включал и выключал несокрушимость тридцать раз подряд, щёлк и щёлк, а я смотрел на его долг «Взглядом». Тридцать включений дали ноль, ни единицы.

— Бесплатно, — сказал Гоша. Вид у него был почти довольный, что для него значило — очень довольный.

И тут Артур вдруг растерянно сказал:

— Эй. А что с моим кактусом?

Кактус стоял на ящике рядом с генератором. Артур притащил его из общаги в первое утро, вынес из горящей комнаты под курткой, как котёнка, — я сам видел. Маленький, круглый, в пластиковом горшке с наклейкой «Ашан».

Кактус был не зелёный, а серый, как пепел, и когда Артур до него дотронулся, он просто осыпался.

Все молчали. Генератор тарахтел.

— Долг не записался, — сказал я. — Но его всё равно кто-то заплатил.

— То есть мы надули бухгалтерию, — медленно сказала Лиза, и вся её радость куда-то делась. — А физика всё равно списала.

Артур стоял над горшком с пеплом и смотрел в него.

— Я его с первого курса растил, — сказал он, не нам, а так, в пространство. — Он у меня два раза цвёл.

* * *

Поругались мы вечером, когда студенты разошлись по своим углам.

Начал Гоша. Он сказал это спокойно, как сообщают, сколько банок тушёнки осталось:

— Округление используем.

— Ты видел, что с кактусом? — сказал я.

— Видел. Кактус — не человек.

— А если в следующий раз рядом будет не кактус?

— Значит, будем смотреть, кто рядом.

— А если не увидим?

— Слушай, наука. — Гоша повернулся ко мне всем корпусом. — Вчера нас чуть не взяли. Позавчера чуть не раздавили. Двадцать семь человек тут сидят, и все ждут, что мы чего-нибудь сделаем. Я лучше кактус угроблю, чем Артура.

— Я не говорю, что...

— А чего ты говоришь?

Я не знал, что я говорю, и в этом была проблема. У меня было возражение, но не было альтернативы, а возражение без альтернативы, как известно любому учёному совету, стоит ровно столько, сколько бумага, на которой его не написали. Сорокин, я уверен, нашёл бы тут третью возможность и изложил бы её в трёх придаточных так, что все бы согласились, а я не нашёл, и это злило меня едва ли не больше, чем кактус.

— Вероятность, что мы вшестером... вчетвером... — Вера поправилась и заглянула в тетрадь. — Вероятность, что мы вчетвером переживём неделю, если используем эксплойт, — сорок один процент. Если не используем — двадцать шесть.

— Вот, — сказал Гоша.

— А шансы тех, кто рядом? — спросила Лиза тихо, но все услышали.

Вера посмотрела на неё спокойно и долго.

— Я их не вижу, — сказала она. — Я вижу только наши.

— Удобно.

— Нет. — У Веры дёрнулся угол рта. — Совсем не удобно.

Лиза открыла рот, потом закрыла и отвернулась к ноутбуку.

Гоша встал и пошёл к двери. Он достал из кармана свою пачку «Явы», повертел её, сунул обратно и постоял спиной к нам.

Никто ничего не решил. Мы просто перестали разговаривать и разошлись по углам, как студенты. Я сел под лампу, открыл блокнот и написал: «Округление — работает. Цена — не меняется. Просто платит не тот, кто должен». Посмотрел на это и зачеркнул последнюю фразу, а потом написал её обратно. Научная честность иногда выглядит именно так: два раза одно и то же, с зачёркиванием посередине.

* * *

Ночью, когда все уснули, я поднялся в лабораторию. Генератор тянул удлинитель на третий этаж, потому что Лиза настояла: «Часы должны работать, иначе ты с ума сойдёшь». И в этом она, кстати, не ошиблась.

Оптические часы шли. Я вывел кривую за день.

Отношение частот стояло на новом значении, как и вчера, но поверх него шла совсем крошечная медленная волна в пятнадцатом знаке с периодом часов в шесть.

Сначала я решил, что это наводка от генератора, и проверил — нет. Потом подумал на температуру — тоже нет. Потом сидел и тупо смотрел на неё минут двадцать, пока у меня не замёрзли ноги.

Часы разной природы по-разному реагируют на константы, но одинаково — на гравитацию: время идёт медленнее там, где гравитация сильнее. Это общая теория относительности Эйнштейна, и проверяют её как раз такими часами, когда поднимают одни на метр выше других и видят разницу. Эта волна была одинаковой у обоих часов, то есть это была не константа, а гравитация. Что-то рядом с нами медленно, раз в шесть часов, становилось тяжелее и легче, как будто дышало.

Я прикинул по амплитуде, насколько тяжёлым должно быть это «что-то», чтобы я увидел его отсюда. Вышло, что если оно в паре десятков километров, то весит примерно как небольшая гора.

Горы у нас нет. У нас есть Обское море, и оно как раз в той стороне.

Обнаружена зона: Тартар.

Расположение: Обское водохранилище.

Рекомендуемый уровень: 8.

Я сидел в холодной лаборатории, смотрел на это сообщение и думал, что у меня четвёртый уровень и что оно дышит. Рекомендация была сформулирована с той безупречной вежливостью, с какой в поликлинике рекомендуют «показаться специалисту». И всё же, к своему стыду, первым я почувствовал не страх, а торжество, потому что увидел это на часах раньше, чем Система мне сообщила.

В дверях кто-то кашлянул. Я чуть не упал со стула.

— Не спится, — сказала Вера. В пальто, застёгнутом до горла. — Я видела число над тобой, когда ты уходил. Хотела посмотреть, на что оно.

— И на что?

— Что ты туда пойдёшь. — Она посмотрела на экран, на строку про Тартар, которой, конечно, не видела, но, кажется, всё равно поняла. — Семьдесят три процента.

— Это много?

— Это больше, чем мне хотелось бы, — сказала Вера.

Глава 8. Тартар

Утром я показал им свой график, ещё тёплый из принтера.

Распечатал я его на единственном живом принтере в институте, и вышел он кривым, с полосой посередине, потому что картридж подыхал, как и всё институтское имущество, списанное ещё при прошлом директоре. Но главное было видно. Ночная волна за шесть часов выросла и поднялась из пятнадцатого знака в четырнадцатый.

— В десять раз, — сказал я. — За ночь.

— По-русски, — сказал Гоша.

— Оно растёт. Та штука под морем. Если так пойдёт дальше, через неделю, а может, и раньше, у нас тут будет как у общаги. Только везде.

Вера посмотрела на график, потом на меня, потом снова на график. Лиза жевала галету и молчала, что для неё было так же неестественно, как снег, падающий вверх. Потом она развернула ноутбук.

— Я как раз хотела сказать. Только не знала как.

На экране была переписка военных, которую Лиза, разумеется, не взламывала, потому что «оно само открылось».

16:02 — Группа «Нырок» начала спуск. Состав: 6 носителей + «Пряха».

16:21 — Связь неустойчивая.

16:24 — Связь потеряна.

09:10 — Группа «Нырок» на связь не выходила. Лавров: вторую группу не отправлять до выяснения.

— «Пряха», — сказала Вера совсем тихо.

Никто ничего не ответил. Все знали, кто такая «Пряха».

— Семнадцать часов, — сказал Гоша. — Без связи. — Он не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

— Не обязательно, — сказал я.

Они посмотрели на меня, и я, признаться, ощутил короткое неуместное удовольствие оттого, что сейчас скажу то, чего никто из них не знает.

— Там гравитационный колодец, глубокий, а время идёт медленнее там, где гравитация сильнее; я ночью это прямо на часах видел. Если они спустились глубоко, то для них могло пройти вовсе не семнадцать часов, а меньше. Может быть, намного меньше.

— Насколько меньше? — спросила Вера.

— Смотря насколько глубоко.

Вера закрыла тетрадь, встала и застегнула пальто на верхнюю пуговицу, хотя оно и так было застёгнуто до горла.

— Я иду, — сказала она.

Лиза поперхнулась галетой и закашлялась.

— Ты? Сама? Без процентов?

— Проценты есть. — Вера на неё не смотрела. — Двадцать девять, что я вернусь. Это плохо. Но это не выбор. Там Алина.

Я смотрел на неё и думал, что вчера на развилке она не могла выбрать между «налево» и «направо», а сейчас за три секунды выбрала между «жить» и «скорее всего нет» и даже не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Человеческая психика вообще лучше справляется с большими решениями, чем с маленькими, потому что у маленьких нет оправдания.

— Рекомендуемый уровень восемь, — сказал Гоша. — У тебя, наука, сколько?

— Четыре.

— У меня пять. У неё, — кивок на Веру, — три. У неё, — на Лизу, — не знаю.

— Четыре, — сказала Лиза. — Я в роще тоже качалась, пока вы геройствовали.

Гоша помолчал. Арифметика была неутешительная, и он, видимо, проводил её в уме ещё раз.

— Округление используем, — сказал он. — Там кактусов нет.

Вчера вечером я бы возразил и сейчас тоже хотел, но подумал про девчонку в пуховике, которая теребила рукав у блокпоста.

— Используем, — сказал я.

Гоша не удивился, похоже, он и не сомневался. Он, наверное, давно знал, что принципы очень хорошо держатся только до первого знакомого лица.

* * *

Собирались час. В кладовке турклуба нашлась настоящая альпинистская верёвка, и Гоша её подёргал и остался доволен. Ещё у нас были три налобных фонаря на четверых, галеты, вода и аптечка из будки охраны с бинтом, йодом и почему-то валокордином. Охрана свои приоритеты знала.

В ящике с лабораторным хламом я нашёл двое одинаковых китайских электронных часов с подсветкой за триста рублей и выставил на них время до секунды по оптическим часам. Одни надел себе, другие отдал Артуру.

— Не снимай, — сказал я. — Вообще. Когда вернусь — сравним.

— Это что, эксперимент? — спросил Артур.

— Ага. Парадокс близнецов.

— А я кто, близнец?

— Ты тот, который стареет.

Артур посмотрел на часы, потом на меня. Хотел, кажется, засмеяться и не стал. А я подумал, что первым в истории поставлю парадокс близнецов в полевых условиях с китайскими часами вместо атомных. И что Сорокин при всей своей учёности до такого не додумался бы просто потому, что его здесь нет. Мысль была недостойная, и я её быстро прогнал, но она успела мне понравиться.

Катя стояла у двери подвала, обхватив себя руками.

— Можно я с вами?

— Нет, — сказал Гоша.

— Я могу...

— Нет. — Он чуть смягчился, что для Гоши означало сказать на полтона тише. — Кто-то должен тут чай кипятить. Без чая они тут все помрут.

Катя улыбнулась, хотя глаза у неё были мокрые.

* * *

До моря мы шли минут двадцать через сосны мимо пустых дач и заколоченного кафе, где летом продавали шашлык. Снег под ногами скрипел, а ноги я промочил в первые же пять минут, потому что мои летние кроссовки впитывали снег, как губка, с настойчивостью, достойной лучшего применения.

На берегу мы остановились все разом.

Обское море я видел тысячу раз — летом с пляжа, зимой со льда, осенью, когда по нему ходят серые волны и никто не купается. Такого я не видел никогда.

В километре от берега вода проваливалась куда-то вниз.

Это была не волна и не водоворот. Ровная серая поверхность моря в какой-то момент начинала плавно загибаться вниз, как край огромной тарелки, а дальше всё круче. В самом центре воронки, куда было больно смотреть, вода уходила в темноту, как в горло.

И всё это было неподвижно, без шума и бурления. Просто вода, изогнутая так, как вода изгибаться не может, и тишина, как в актовом зале перед объявлением сокращений.

— Твою ж мать, — сказала Лиза.

Это было самое точное описание. Научное сообщество, полагаю, впоследствии придумает что-нибудь длиннее, но не точнее.

Военные оставили следы. У берега на воде качались два понтона, от них в сторону воронки уходил толстый трос, натянутый на поплавках, а на понтоне лежали перевёрнутая резиновая лодка и ящик с надписью «НЗ».

— Лавровские, — сказал Гоша. — По тросу пошли. Грамотно.

— Мы на лодке туда поплывём? — Лиза посмотрела на воронку. — Вниз по склону? Из воды?

— Это не склон, — сказал я.

Они уставились на меня, а я уставился на воронку, потому что до меня только что дошло.

— Поверхность воды всегда перпендикулярна силе тяжести, всегда, поэтому в стакане она ровная. А здесь сила тяжести тянет не вниз, а вниз и к центру, поэтому вода и изогнулась. Но если мы будем на ней, то для нас она будет... ровная. Мы будем плыть по ровной воде, просто «вниз» будет поворачиваться вместе с нами.

— То есть мы будем плыть в яму, — медленно сказала Лиза, — и не заметим, что плывём в яму?

— Примерно так.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже.

Таково, впрочем, свойство многих ям, что изнутри они кажутся совершенно ровным местом.

Вера смотрела на воронку, и губы у неё шевелились.

— Сколько? — спросил я.

— Не знаю, — сказала она. — Чем дальше туда, тем числа хуже видно. Они там... смазываются.

* * *

Я был прав, и мне от этого было только хуже. Это вообще частая история с правотой.

Мы плыли, перебирая трос руками, и вода под лодкой была ровная и спокойная, но берег за спиной с каждой минутой задирался всё выше. Сначала он стал похож на холм, потом на стену. Потом я оглянулся и увидел сосны, которые росли горизонтально, и дачи, висевшие на стене боком, и мне пришлось отвернуться, потому что меня затошнило.

Лизу вырвало через борт. Вера держала её за капюшон, чтобы та не вывалилась, и молчала.

— Спасибо, — выдавила Лиза, вытирая рот.

— Пожалуйста, — сказала Вера.

Это был, по-моему, их первый нормальный разговор. Дипломатические отношения иногда устанавливаются и таким образом.

Гоша грёб молча, и я видел, как у него вздулись вены на шее. С каждым метром тяжелели лодка и мы все, и я чувствовал, как голову и руки тянет к днищу и как трудно держать веки.

А потом трос кончился, и мы уткнулись в горло.

Вода здесь просто заканчивалась, как край стола, а за ним был круглый колодец метров двадцать в поперечнике. Стены у него были из спрессованного ила, льда и чего-то ещё тёмного и блестящего и слабо светились синеватым светом, как гнилушки в лесу.

Военные вбили в край колодца три анкера, и привязанные к ним верёвки уходили вниз в темноту.

— Спускаемся, — сказал Гоша.

Никто с ним не спорил. Спорить было уже поздно.

* * *

Первые метров сто было просто тяжело. Я спускался по верёвке, как учил Гоша, упираясь ногами в стену и перехватывая руками, и каждые десять метров тело тяжелело килограмма на два. Уши закладывало, как в самолёте, налобный фонарь съезжал на глаза, а кроссовки скользили по ледяной стенке.

А потом я зачем-то посмотрел вверх.

Круг неба над колодцем был маленький, с монетку, и не того цвета. Утром небо было серое и облачное, а сейчас в этом круге оно стало густо-синим, почти фиолетовым, как вечером в августе.

И ещё я услышал ворону. Она каркнула где-то наверху, и карканье было странное и тонкое, как будто кто-то ускорил запись.

Я повис на верёвке и секунд десять не двигался.

— Наука, — позвал снизу Гоша. — Живой?

— Живой. Слушайте. Небо видите?

— Ну.

— Какого оно цвета?

— Синего. — Пауза. — Было серое.

— Это гравитационное смещение, — сказал я и, кажется, услышал в собственном голосе сорокинские интонации, лекторские, неторопливые, как будто я стоял у доски, а не висел над пропастью. — Свет падает сюда, в колодец, и набирает энергию, поэтому становится синее, а звук оттуда выше, потому что у нас тут время идёт медленнее, чем там. Всё, что приходит сверху, для нас как бы ускорено.

Снизу долго молчали.

— Насколько медленнее? — спросила Вера.

Я снова посмотрел на небо. Синее, но не фиолетовое. Ещё нет.

— Пока не сильно. Но чем глубже, тем больше.

* * *

Эхо здесь были совсем другие, чем наверху.

Наверху их лепило из мусора и шишек, а здесь из ила, льда и рыбьих скелетов, и так, вероятно, и должна выглядеть местная фауна из подручного материала. Первое мы встретили метров через двести на уступе, где колодец расширялся и можно было стоять. Оно было ниже человеческого роста и почти круглое, и когда двигалось, от него сыпались чешуйки.

Обнаружено: Эхо глубин (уровень 6).

Масса: 2 400 кг.

Две тонны четыреста в комке размером с холодильник.

— Гоша, — сказал я. — Оно тяжёлое. Очень.

— Вижу.

Оно ударило Гошу, и Гоша, который наверху держал удар рельсом по плечу, отлетел в стену. Не упал, но отлетел. Я услышал, как он выдохнул сквозь зубы что-то короткое и нецензурное.

— Центр ниже, чем обычно, — крикнул я. — Почти у пола! Оно тяжёлое снизу, как неваляшка!

— Куда бить?!

— Не бить! Прыгай! На него, сверху!

Гоша понял сразу. Он полез по стене вверх, цепляясь за верёвку, метра на три, и отпустил руки. Щёлк — лёгкий. Щёлк — тяжёлый. Щёлк-щёлк-щёлк — он включал и выключал навык так быстро, что я видел только дрожание воздуха вокруг. Каждое включение — меньше единицы долга. Каждое — ноль.

Лёгкий прыгнул, тяжёлый упал. Эхо разлетелось, как глиняный горшок.

— Двенадцать включений, — сказала Вера, глядя на него. — Долг — ноль.

Гоша выдернул из осколков ядро и посмотрел на стену колодца, где только что был иней. Инея больше не было, и стена в этом месте стала серой и потрескавшейся, как старый бетон.

Гоша ничего не сказал, и я тоже. Бухгалтерия сходилась, просто в ней появилась статья, которую никто не называл вслух.

* * *

Второе Эхо чуть не убило Лизу, и виноваты были мы все.

Оно вылезло из стены прямо у неё за спиной, когда она сидела на уступе с ноутбуком. Я увидел его раньше всех, точнее, увидел, как заколебался воздух, и заорал, но Лиза обернулась слишком медленно. Здесь всё было медленно, и мы двигались, как в воде.

Гоша был в десяти метрах. Не успевал.

Я успевал, потому что был ближе, но у меня не было ни брони, ни массы, ни навыка против двухтонной глыбы льда.

Навыка не было. Но Гоша был в поле зрения.

«Искра»: скопирован навык «Несокрушимость». Время: 10 с.

Расход энтропии: ×2.

Я стал тяжёлым — не постепенно, а сразу. Ноги ушли в ил по щиколотку. Плечи опустились. Сердце стукнуло один раз, гулко, как в бочке. Я шагнул, и шаг был такой, будто я иду по дну бассейна в водолазном костюме.

Я встал между Лизой и Эхом. И оно ударило меня.

Это было как если бы меня сбил поезд, а я остался стоять. Боль была везде сразу, до кончиков пальцев. Ноги ушли в ил по колено, в ушах звенело, во рту был вкус крови. Но я стоял.

А потом Гоша упал на Эхо сверху, и всё кончилось.

Я лежал на уступе лицом в ил, а Лиза трясла меня за плечо и что-то говорила. Сначала я не слышал, а потом услышал.

— ...совсем дурак? Совсем? Ты весишь шестьдесят килограмм, ты куда полез?!

— Шестьдесят восемь, — сказал я в ил. Точность данных, даже лёжа лицом вниз, остаётся делом чести.

— Какая разница!

Эхо глубин (уровень 6) уничтожено. Опыт разделён между участниками.

Уровень повышен: 5.

Уровень повышен: 6.

Уровень повышен: 7.

Открыт навык «Сохранение»: энергия полученного удара может быть возвращена противнику. Требует концентрации.

Я перевернулся на спину и полежал. Где-то очень далеко наверху висела монетка неба, уже не синяя, а фиолетовая.

— Сохранение энергии, — сказал я потолку. — Ну конечно. Кто бы сомневался.

Мироздание, как выяснялось, обладало чувством юмора, пусть специфическим и физико-техническим.

Лиза перестала трясти меня за плечо и посидела рядом, очень прямо, как Вера.

— Спасибо, — сказала она, не глядя на меня.

— Пожалуйста.

* * *

Солдата мы нашли ещё метров через сто, в боковом гроте.

Парень лет девятнадцати в каске и бронежилете сидел, привалившись к стене, держал автомат на коленях и смотрел в одну точку. Когда на него упал наш свет, он вскинул автомат, и Гоша сказал:

— Отставить.

Он не крикнул, а сказал, но таким голосом, какого я от него ни разу не слышал, и солдат опустил автомат раньше, чем понял, что делает. Такие голоса ставят не в театральном училище.

— Свои, — сказал Гоша. — Ты чей?

— Ря... рядовой Кузьмин. Группа «Нырок».

— Где остальные, Кузьмин?

— Там. — Он кивнул в темноту, вниз. — Пошли дальше. А я ногу подвернул. Сказали, подожди, мы через полчаса вернёмся.

— Давно ушли?

Кузьмин посмотрел на свои часы и нахмурился.

— Минут двадцать. — Он вдруг нахмурился. — А вы кто? Вас же не было в плане. Мы же только спустились, никакой второй группы...

Я подошёл и посмотрел на его часы, нормальные командирские, со стрелками. Они показывали 16:51.

На моих китайских было 10:44. Следующего дня.

Гоша тоже посмотрел, а потом на меня, и я видел, что он понял, потому что он вообще всё понимал быстрее, чем показывал.

— Ладно, Кузьмин, — сказал он спокойно. — Сиди. Нога как?

— Нормально. Почти.

— Вот и сиди. Мы за вашими сходим.

Объяснять рядовому Кузьмину, что для остального мира он сидит здесь уже сутки, никто не стал. В уставе такая ситуация не предусмотрена, а без устава он, судя по всему, просто утонул бы.

Вера стояла у входа в грот, и я видел её лицо в свете фонаря. Она не спрашивала, видел ли Кузьмин девушку в пуховике. Она просто ждала.

— Девушка с вами была? — спросил я. — «Пряха»?

— А, эта. Была. Впереди шла. Странная она. Как будто знала, куда идти. Лейтенант её всё придерживал, а она всё вперёд.

Вера закрыла глаза на секунду. Потом открыла.

— Идём, — сказала она.

* * *

Колодец кончился неожиданно. Мы спускались по последней военной верёвке, и вдруг стенки разошлись, а под ногами оказалась такая огромная пустота, что фонари не доставали ни до дна, ни до стен.

Лиза висела на верёвке рядом со мной и вдруг вцепилась мне в рукав.

— Ник, — сказала она. — Подожди. Тут... тут логи.

— Какие логи?

— Всякие. Очень много. Очень старые. — Голос у неё дрожал. — Наверху логи — это как лента в телефоне, новое сверху, старое уходит вниз. А тут ничего не уходит, тут всё лежит, слоями, как будто это не яма, а жёсткий диск.

— Что там записано?

— Я не знаю. Я не могу прочитать, оно на том же языке, что комменты. Но его много. Ник, его так много...

Она замолчала, а потом заговорила совсем другим голосом:

— И ещё. Я посмотрела журнал Артура. Наверху.

— И?

— Он уже двое суток отмечает в списке, что мы не вернулись.

Я посмотрел на свои часы. 10:58. Мы спустились в колодец полтора часа назад — по моим часам. А часы, как и любой прибор, честно измеряют только то, что происходит с ними самими.

Внизу в темноте что-то огромное сдвинулось с места.

Я не видел его. Я почувствовал. Как будто вся гравитация, тянувшая меня последние полтора часа, вдруг дёрнулась, как рыба на леске. Верёвка качнулась. Лиза вскрикнула. А далеко внизу, в пустоте, медленно разгорелись два тусклых синеватых пятна, как глаза — очень большие глаза, очень далеко друг от друга.

Обнаружено: Страж глубин (уровень 12).

И в свете этих пятен, на каком-то уступе, на краю темноты, я увидел маленькую фигурку в пуховике до колен. Она стояла к нам спиной, подняв руки, и между её пальцами что-то блестело. Нитка.

— Алина, — сказала Вера над нами.

Фигурка не обернулась и не шелохнулась.

Глава 9. Страж глубин

Вера спустилась первой. Никто не успел её остановить. Она просто отпустила верёвку на последних метрах, неуклюже спрыгнула на уступ прямо на колени и побежала к той фигурке, путаясь в своём пальто. Человек, который двое суток не мог выбрать между «налево» и «направо», бежал без единой секунды раздумья, и я потом часто об этом вспоминал.

— Алина!

Потом спустились мы. Ноги у меня подогнулись, как только я встал на камень. Здесь на дне я весил, наверное, как два меня, и каждый шаг давался как подъём по лестнице с мешком цемента. Гоша шёл ровно, но медленно, и я видел, как он дышит.

Уступ был широкий, метров тридцать, и на нём лежали шестеро военных в касках и бронежилетах, придавленные к камню, как бабочки в коллекции. Четверо шевелились, кто-то стонал или пытался поднять голову и не мог. Двое лежали неподвижно.

Гоша подошёл к тем двоим, наклонился, посмотрел и выпрямился. Ничего не сказал. Ничего и не нужно было говорить.

А впереди, на самом краю уступа, стояла Алина в том самом пуховике до колен. Она подняла руки и растопырила пальцы, и между ними были натянуты тонкие нитки, светящиеся, как паутина на солнце. Нитки уходили вперёд в темноту, к двум огромным синеватым пятнам.

Вера подбежала к ней и остановилась в шаге. Не дотронулась.

— Алин. Алин, это я.

— Верка. — Алина не обернулась. Голос был спокойный, даже какой-то сонный. — Ты чего тут? Тебе нельзя тут.

— А тебе можно?

— Мне надо. — Алина чуть шевельнула пальцами, и нитки дрогнули. — Если я отпущу, их раздавит. — Она мотнула головой назад, на военных. — Я держу его. Ну, не его. Его колодец. Я его прошиваю, понимаешь? Как мама штопала носки. Он тянет, а я штопаю.

Я посмотрел на её руки «Взглядом». Пальцы были в крови: нитки резали их тонко, до мяса.

Алина Сомова. Покровитель: Мойры. Класс: Пряха.

Навык «Узел судьбы» активен. Энтропийный долг: 94 / 100.

Девяносто четыре.

— Сколько ты так стоишь? — спросил я.

— Не знаю. Полчаса? — Она наконец повернула голову, совсем чуть-чуть, и я увидел её лицо, молодое, бледное, с очень спокойными глазами и с седой прядью над виском, которой там быть не могло. — Вы кто?

— Свои, — сказал Гоша сзади.

— Свои — это хорошо, — сказала Алина. — А то тут чужих много.

* * *

Страж разгорелся.

Два пятна в темноте стали ярче, и в их синеватом свете я наконец его увидел и понял, почему фонари не доставали до стен.

Он был огромный, метров пятьдесят, а может и больше, потому что я не видел, где он кончается. Собран он был не из мусора и не из ила, а из чёрных разбухших брёвен, обросших тиной. Там были целые срубы и углы домов с остатками наличников, ржавая борона и колесо от телеги, печная труба и колодезный журавль, торчавший из него, как сломанная кость. И покосившиеся кресты без надписей с деревенского кладбища.

Я знал, откуда это. Все в Новосибирске знают, хотя никто особо не вспоминает, что в пятидесятых, когда строили водохранилище, под воду ушли деревни и старый Бердск. Людей переселили по плану с подъёмными и справками, а дома, кладбища и колодцы в план не входили и остались на дне, где пролежали семьдесят лет.

А теперь всё это собралось в одну тушу и смотрело на нас, как неоплаченный счёт, который наконец дошёл до адресата.

Страж глубин (уровень 12).

Навык: «Колодец» — локальное многократное усиление гравитации.

— Господи, — сказала Лиза. Я ни разу не слышал, чтобы она так говорила.

Страж не двигался, он дышал, и я чувствовал это всем телом. Раз в несколько секунд гравитация усиливалась и давила на плечи, рёбра и глаза, а потом отпускала и снова накатывала, как прибой.

Это была та самая волна, которую я поймал на часах, только здесь она была не в пятнадцатом знаке, а прямо на мне.

— Лиза, — сказал я. — Что у него в логах?

Она смотрела на Стража, и глаза у неё бегали.

— Одна задача, — сказала она медленно. — Одна-единственная. Держать. Не пускать вниз.

— Вниз — это куда?

— Не знаю. Там, под ним, ещё что-то есть, глубже, он это охраняет. — Она сглотнула. — Ник, он не злой. Он вообще никакой. Он как... как процесс, который забыли выключить.

— Процесс, который нас убьёт, — сказал Гоша.

— Ну да. Процессы такие.

Я подумал, что в этом диалоге уместилась вся история бюрократии и что ни одна её жертва ещё не утешилась тем, что процесс не злой.

* * *

Первый удар пришёл без предупреждения.

Страж не двинулся. Просто пространство перед нами вдруг провалилось, как будто кто-то ткнул пальцем в натянутую простыню, и всё, что было на уступе, поехало в эту ямку. Камни. Рюкзак Лизы. Автомат одного из военных. Вера.

Веру потащило по камням к краю. Она закричала и вцепилась в Алинин пуховик. Алина покачнулась, нитки дрогнули, и военные позади застонали громче.

Я прыгнул. Как я в этой тяжести вообще прыгнул, не понимаю до сих пор. Упал на Веру сверху, прижал к камню. И ямка дотянулась до меня.

Это было похоже на удар, только изнутри, будто каждую клетку тела потянули в одну точку.

«Сохранение»: получено 4 800 Дж. Вернуть?

Я не думал. Я просто выдохнул — и вернул. Система, надо отдать ей должное, задала вопрос вовремя и сформулировала его так, что ответ был очевиден.

Ямка дёрнулась и захлопнулась. Где-то впереди в теле Стража с треском переломилось бревно, и он качнулся впервые с тех пор, как мы пришли.

— Живая? — спросил я Веру, не вставая.

— Шестьдесят один процент, — сказала она мне в ухо дрожащим голосом. — Что да. Слезь, ты тяжёлый.

* * *

Мы отползли к стене уступа, и Гоша оттащил туда двоих военных, которые могли хоть как-то шевелиться. Алина стояла на краю, держала нитки и больше ни на что не реагировала.

— У него дыхание, — сказал я. — Раз в восемь секунд. На вдохе колодец сильнее, на выдохе слабее.

— Семь и шесть десятых, — поправила Вера. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на Стража не мигая. — Я вижу. Числа тут смазаны, но это вижу.

— Если я скопирую его «Колодец»...

— Он двенадцатого уровня, — сказала Лиза. — Двойной расход. Ты охренел?

— Если я скопирую его колодец, — повторил я, и сам услышал, что говорю тем тоном, каким Сорокин, бывало, излагал на семинаре особенно рискованную гипотезу, медленно и с нажимом, словно уже защищал её от возражений, — и поставлю его не рядом с собой, а внутри него, рядом с его центром, сбоку...

Гоша смотрел на меня, ничего не понимая. Лиза понимала, и от этого ей явно было хуже. Есть знание, которое умножает скорбь, и Лиза, судя по лицу, получила его в двойном размере.

— Две ямы рядом, — объяснил я. — Его и моя. А то, что между ними, тянет в две стороны. Это приливные силы — так звёзды рвёт, когда они слишком близко подходят к чёрной дыре: растягивает в нитку. Это даже так и называется, спагеттификация.

— Как макароны? — спросил Гоша.

— Как макароны.

— А долг сколько будет?

Я не знал. Я посмотрел на свою характеристику: девять из ста, а впереди двойной расход навыка двенадцатого уровня.

— Много, — сказал я.

Лиза открыла рот, но сказала не она, а Вера.

— Здесь ему некому отдать долг, — сказала она тихо. — Тут нет живого. Только камень. Камень и... — она посмотрела на военных у стены, на Алину, — и мы.

Мы все замолчали, потому что понимали, что она права.

— Значит, надо, чтобы радиус не дотянулся до людей, — сказал я наконец. — Радиус зависит от массы носителя, а я лёгкий, шестьдесят восемь килограмм. Мне надо отойти подальше от всех. К самому краю. Ближе к нему.

— Ближе к нему, — повторил Гоша.

— Ну да.

Гоша посидел ещё немного, тяжело вздохнул и встал.

— Я с тобой. Он будет бить. Кто-то должен держать.

— Ты тяжёлый, — сказал я. — Двадцать раз тяжелее, когда включаешься. У тебя радиус долга будет огромный.

— А я не буду включаться, — сказал Гоша. — Щёлк-щёлк. Ноль. Ты сам считал.

Возразить было нечего. Меня победили моими же расчётами, а это, как известно, самое обидное поражение для учёного.

* * *

Мы пошли к краю вдвоём, и каждый шаг был как подъём на девятый этаж.

Страж, кажется, понял. Синие пятна повернулись к нам, и на вдохе он ударил колодцем снова. Гоша встал передо мной и щёлкнул — я видел, как воздух вокруг него дрогнул десяток раз за секунду, — и выдержал. Хотя у него пошла кровь из носа.

— Семь и шесть, — сказал я себе. — Семь и шесть.

На выдохе колодец ослаб. Я посмотрел на Стража «Взглядом» и увидел его центр. Глубоко внутри за срубами и брёвнами, за журавлём и крестами лежал тугой горячий узел, как у маленьких Эх наверху, только размером с дом.

Вдох. Удар. Гоша держит. У Гоши кровь уже и из уха.

Выдох.

— Вера! — крикнул я назад. — Скажи когда! Самый слабый момент!

Сзади тишина. Потом её голос, тонкий, сорванный:

— Я не вижу! Тут всё смазано! Пятьдесят на пятьдесят, Ник, везде пятьдесят на пятьдесят!

Вдох. Удар. Гоша опустился на одно колено.

И тогда Вера не крикнула, а просто сказала, но я услышал:

— Сейчас.

Без числа. Просто «сейчас».

Я поверил.

«Искра»: скопирован навык «Колодец» (Страж глубин, ур. 12). Время: 10 с.

Расход энтропии: ×2.

Я почувствовал этот навык так, будто у меня в руке оказалась не нитка, а якорная цепь до самого центра Земли, и даже думать было тяжело. Я поставил колодец туда, куда смотрел, в тело Стража рядом с горячим узлом, чуть сбоку и чуть ниже.

И отпустил.

Сначала ничего не произошло. Потом Страж издал звук.

Описать его трудно. Так звучит дом, когда из-под него вытаскивают фундамент: скрип, треск, стон брёвен, которые семьдесят лет пролежали под водой и вдруг потянулись в две стороны одновременно. Его центр тянуло в его колодец, а край — в мой, и то, что было между ними, растягивалось. Брёвна выстраивались в нитку. Срубы вытягивались, как жвачка. Журавль переломился с сухим щелчком.

А потом горячий узел просто вырвался из тела, как пробка из бутылки.

И Страж рассыпался.

Это заняло минуты две, или мне так показалось. Брёвна, кресты, борона и печная труба медленно и тяжело сыпались вниз в темноту с грохотом, от которого у меня внутри всё дрожало. Последним упало колесо от телеги, прокатилось по уступу почти до нас с Гошей, покачалось и легло.

И стало тихо.

И легко. Я вдруг понял, что стою, а не стою на коленях, и могу дышать, потому что гравитация отпустила, пусть и не до конца.

Страж глубин (уровень 12) уничтожен.

Уровень повышен: 8.

Уровень повышен: 9.

Уровень повышен: 10.

Энтропийный долг: 73 / 100.

Семьдесят три.

Я посмотрел на свои руки. Ногти были серые — не грязные, а серые, как у старика, и кожа на костяшках потрескалась.

На стене колодца рядом с нами камень побелел и пошёл трещинами широким кругом, и этот круг кончался метрах в трёх от того места, где у стены сидели военные.

В трёх метрах.

Я сел на камень. Ноги не держали, и не от гравитации.

Гоша сел рядом, вытер рукавом кровь под носом и посмотрел на круг, на военных и на меня.

— Три метра, — сказал он.

— Я видел.

— Повезло.

— Я знаю.

Он долго разглядывал побелевший камень и о чём-то думал.

— Наука. Ты не говори никому, что повезло. Говори, что рассчитал.

Я подумал, что так, вероятно, и пишется значительная часть научных отчётов, и мне стало ещё хуже. Хуже всего было то, что полчаса назад я действительно думал, что всё рассчитал, гордился этим и представлял, как изложу расчёт Сорокину. А теперь я понимал, что между расчётом и тремя метрами не было ничего, кроме удачи.

* * *

Алина опустила руки, только когда Вера взяла её за запястья. Нитки погасли. Алина посмотрела на свои пальцы в крови, потом на Веру, и вдруг у неё подкосились ноги, и Вера её поймала. Они обе сели на камень. Вера держала её, как держат маленьких, и быстро и неразборчиво что-то говорила без единой цифры.

Лиза подошла ко мне. Лицо у неё было странное.

— Ник.

— Что?

— Когда ты апнул десятый... я смотрела наверх. В логи. Ну, на всякий случай.

— И?

— Разлом дёрнулся. — Она говорила тихо, чтобы Гоша не слышал. — Над городом. Прямо в ту секунду. Как будто вздрогнул.

— Совпадение, — сказал я.

— Ага, — сказала Лиза. — Наверное.

Она не поверила, и я тоже, но у меня не было сил об этом думать. Слово «совпадение» вообще очень удобно, потому что ничего не объясняет, зато позволяет отложить объяснение на потом.

Внизу, куда рассыпался Страж, в темноте было ещё что-то, глубже. Я чувствовал это так же, как раньше Стража, только слабо, как тепло от батареи через стену. Там было что-то, что он держал и куда никого не пускал.

Я посмотрел вниз. Лиза тоже.

— Не сейчас, — сказала она.

— Не сейчас, — согласился я.

* * *

Наверх мы поднимались долго. Гоша нёс на спине лейтенанта, которому раздавило ноги, я тащил под руку рядового Кузьмина, которого мы подобрали в гроте, двое военных шли сами, шатаясь, а Вера вела Алину. Двоих мы оставили внизу. Гоша сказал, что за ними вернутся. Кто вернётся, он не сказал.

Где-то на середине подъёма Гоша спросил, не оборачиваясь:

— Наука. Твоя «Искра». Она на сколько?

— На десять секунд.

— Я считал, — сказал Гоша. — Привычка. Когда держишь, всегда считаешь, сколько ещё осталось. Твоя дыра в нём сидела секунд сорок. Может, сорок пять.

— Мне показалось, десять.

— Тебе показалось, — согласился Гоша и перехватил лейтенанта поудобнее.

Я хотел возразить, но сил не было. Достал блокнот прямо на ходу и записал кривыми буквами, через плечо Кузьмина: «Искра у Стража: 10 с по мне, ~40 по Гоше. Почему???» И забыл про это на неделю. Блокнот, в отличие от меня, ничего не забыл.

Чем выше мы поднимались, тем светлее становилось небо в круге, из фиолетового синим и серым.

А потом белое.

Когда мы выбрались из колодца, воронки больше не было. Море лежало ровное и плоское, у самого колодца по нему уже шёл первый тонкий лёд, и лодка вмёрзла в него краем. Шёл густой крупный снег, и падал он везде вниз. Никогда в жизни я так не радовался снегу, который падает вниз.

Трос к берегу ещё держался. Мы шли по нему по колено в ледяной каше, и я всё время смотрел на свои часы: двенадцать тридцать, а ушли мы из подвала в девять. Три с половиной часа.

На берегу горели прожектора, и нас уже ждали.

Там стояли три армейских грузовика и палатка, а вокруг люди в белых маскхалатах. Когда мы вышли из воды, они не бросились к нам и не стали стрелять, а просто расступились, и навстречу нам вышел человек.

Это был немолодой человек в бушлате без знаков различия, и на его непокрытую седую голову падал и не таял снег. Он остановился в трёх шагах и посмотрел на лейтенанта у Гоши на спине, на Алину, на Веру и на меня.

— Здравствуйте, Никита Сергеевич, — сказал он, и я сразу узнал голос, хоть и слышал его до этого только через мегафон, — спокойный, почти отеческий. — Полковник Лавров. Мы вас ждали.

Я хотел спросить, откуда он знает моё имя, но он ответил раньше.

— Три дня, — сказал он. — Мы ждали вас три дня, Никита Сергеевич, и, должен признаться, к исходу второго начали сомневаться, что дождёмся.

Глава 10. Олимп

В палатке было тепло. Это первое, что я запомнил: не прожектора, не автоматы и не Лаврова, а печку-буржуйку и тепло, от которого у меня заболели отогревающиеся пальцы на ногах. Память вообще расставляет приоритеты не так, как составители учебников истории.

Второе — чай с сахаром. Солдат поставил передо мной железную кружку, я сделал глоток и чуть не заплакал, честное слово, потому что не пил сладкого с того утра, когда автомат зажал мне сдачу.

Лейтенанта и двоих раненых унесли к врачам в соседнюю палатку и туда же увели Кузьмина. Алину Вера не отпускала до последнего и держала за руку, пока врач в белом маскхалате не сказал ей очень мягко:

— Девушка. У неё пальцы до кости. Отпустите, пожалуйста.

Вера отпустила и теперь сидела рядом со мной на ящике, смотрела на брезентовую стену, за которой была Алина, и не пила свой чай.

Гоша стоял у входа и не садился, хотя ему предлагали. Лиза сидела в углу, прижимая к себе рюкзак с ноутбуком так, будто его сейчас отберут.

Лавров вошёл последним, повесил бушлат на гвоздь в шесте и сел напротив нас на складной стул. Он был седой, лет шестидесяти, с очень обыкновенным лицом, какие бывают у учителей труда и бухгалтеров. Только глаза были не обыкновенные: усталые и очень внимательные глаза человека, который давно не спал и хорошо знает, сколько чего осталось на складе.

— Начну с главного, — сказал он. — Благодарю вас. Вы вытащили четверых моих людей, и я этого не забуду, поскольку забывать такие вещи, по моему опыту, обходится дороже, чем помнить.

— Двоих не вытащили, — сказал я. Не знаю зачем.

— Двоих не вытащили. И это не ваша вина, Никита Сергеевич, а моя: туда их отправил я, и отвечать за это мне.

Он сказал это так просто, что я растерялся. Я готовился к чему угодно, но не к этому, потому что начальство, которое само берёт на себя вину, встречается в природе реже шаровой молнии и действует примерно так же обезоруживающе.

— Откуда вы знаете моё имя?

Лавров чуть улыбнулся, одними уголками губ.

— Вы сами прислали нам фотографию. С бородой, с сайта института. — Он посмотрел на Лизу, и Лиза вжалась в угол. — Очень помогло, благодарю. Мы сопоставили её с камерами у ИВЦ, и дальше это было уже делом техники. Борода у вас, позволю себе заметить, была лишняя.

Лиза тихо сказала себе под нос что-то очень нехорошее, потому что профессиональная гордость системного администратора была уязвлена в самое сердце. А я, к своей досаде, покраснел, потому что именно эту бороду я когда-то отпускал, чтобы выглядеть солиднее перед людьми вроде Лаврова.

* * *

— Я буду говорить прямо, — сказал Лавров. — Времени у нас мало, а врать я не люблю, потому что ложь требует памяти, а память в нынешних обстоятельствах нужна мне для другого.

Он говорил и загибал пальцы на левой руке.

— Первое. Связи с Москвой нет седьмые сутки — ни с Москвой, ни с Омском, ни с Томском. Мы не знаем, что там: может быть, то же, что здесь, может быть, хуже. Помощи, следовательно, не будет. Есть мы.

Томск. Я подумал про маму и тётю Свету, про их пятиэтажку на Иркутском тракте, и заставил себя слушать дальше.

— Второе. В Новосибирской области сейчас почти сорок тысяч носителей, и большинство из них не понимает, что с ними происходит. Часть, однако, уже поняла, что может делать что хочет, и делает. Вчера в Бердске носитель Зевса сжёг магазин, потому что ему не продали водку. Продавщица в больнице.

В Бердске. Я подумал про Равиля и Гулю, и внутри что-то сжалось. И ещё подумал, что человечество получило навыки богов и в первую же неделю применило их по самому национальному назначению.

— Третье. Мы называем это «Олимп». — Лавров чуть поморщился. — Название не моё: у меня в штабе есть майор, который любит мифы, и я счёл неразумным спорить с ним из-за слова. Это штаб, где собираются носители, готовые работать на город. Мы даём им еду, тепло, врачей, защиту и информацию, а они делают то, что нужно, чтобы город дожил до весны.

— А кто решает, что нужно делать? — спросила Лиза из угла.

— Я, — сказал Лавров без паузы.

— Офигеть.

— Девушка, если у вас есть вариант лучше, назовите его. Я спрашиваю совершенно серьёзно и готов выслушать.

Лиза открыла рот и закрыла. Варианта лучше у неё не было, а тех, у кого его нет, всегда оказывается большинство, и на этом, собственно, и держатся все штабы мира.

Лавров повернулся ко мне всем корпусом вместе со стулом.

— Четвёртое. Вы, Никита Сергеевич. Единственный Наблюдатель на всю область. Вы видите, как это устроено, и вы только что вдвоём с товарищем уничтожили то, что шестеро моих людей не смогли даже поцарапать. Вы мне нужны.

— Для чего?

— Для того чтобы понять, что происходит и что будет дальше. Я военный, Никита Сергеевич, и умею воевать с тем, что понимаю. Этого я не понимаю. Мне нужен человек, который понимает, — или, по крайней мере, понимает лучше меня.

Эта оговорка меня задела. «По крайней мере лучше меня» звучало так, будто он мерил меня не по моим возможностям, а по своим. Мне вдруг очень захотелось доказать ему, что понимаю я не «лучше полковника», а лучше всех в этой палатке, и я с неприятным удивлением узнал в себе того же аспиранта, который спорил с Сорокиным на семинарах.

— А если я откажусь?

Лавров посмотрел на меня спокойно, очень спокойно и даже как будто сочувственно.

— Тогда вы откажетесь. Я вас не арестую, если вы об этом. Мне это невыгодно: Наблюдатель, который работает из-под палки, — плохой Наблюдатель, а плохой Наблюдатель хуже никакого.

Я отметил про себя, что он сказал «невыгодно», а не «неправильно». Словарь у него был точный.

— У вас в таблице написано «доставить в штаб», — сказала Лиза.

Лавров повернул голову в её сторону и чуть наклонил её набок.

— Было написано. Это писали в первый день, когда никто ничего не понимал. Сейчас там написано другое. — Что именно, он не сказал. — Вы, впрочем, можете посмотреть сами. Пароль мы поменяли, но вы ведь всё равно посмотрите.

Лиза покраснела до ушей и уткнулась в ноутбук.

* * *

Гоша всё это время стоял у входа и молчал. Лавров несколько раз на него посмотрел, а потом сказал:

— Бойко. Георгий Иванович. Мы с вами раньше не встречались?

— Нет, — сказал Гоша.

— Лицо знакомое.

— Не встречались.

Лавров посмотрел на него ещё секунду и кивнул.

— Хорошо. Значит, я ошибся.

Я посмотрел на Гошу. Гоша смотрел в стенку палатки поверх головы Лаврова, и лицо у него было такое же, как всегда, совсем такое же. Только пальцы левой руки сжимали в кармане пачку «Явы», и я видел, как натянулась ткань. Оба они, насколько я мог судить, сейчас соврали, и оба знали, что другой врёт. В некоторых кругах это называется взаимопониманием.

* * *

— Теперь о вашем долге, — сказал Лавров.

Я дёрнулся так, что расплескал чай.

— Вы знаете про долг?

— Знаем. У меня в штабе двое из ИЯФа и одна женщина из Института катализа, и на третий день они поняли, что навыки старят всё вокруг. Мы потеряли... — он запнулся, совсем чуть-чуть, — мы потеряли детский сад на Ильича. Пустой, слава богу. Один из моих носителей тренировался рядом, и за ночь здание рассыпалось, как печенье.

Лиза перестала вжиматься в угол палатки и выпрямилась.

— У вас семьдесят три, — сказал Лавров мне. — Мои люди видели, когда вы выходили: у нас есть носитель Мнемосины, слабенький, но такие вещи он видит. Семьдесят три — это много. Если вы с таким долгом пойдёте к своим студентам в подвал, к утру у вас там будут старики. Или что-нибудь похуже.

Я это знал. Я знал это с той секунды, как увидел свои серые ногти, и просто не хотел об этом думать.

— И что вы предлагаете?

— Полигон. Старый карьер за Нижней Ельцовкой. Там с первого дня ничего живого, всё выжжено, и туда мои носители ходят сбрасывать долг. Сутки посидите там — уйдёт половина. Мы проверяли.

— То есть у вас есть место, куда вы сливаете... это.

— Есть. Мёртвое место, которое уже мёртвое. Это лучше, чем живое.

Это было совершенно разумно, и я ничего не мог возразить. И всё равно мне стало нехорошо, как в тот момент, когда рассыпался кактус Артура. Человечество и раньше умело находить мёртвые места для своих отходов, беда только в том, что такие места имеют обыкновение расти.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думайте. Только недолго. Ваш долг ждать не станет.

* * *

Потом он спросил про Сорокина. Спросил как бы между делом, уже вставая и снимая бушлат с гвоздя. Так спрашивают о самом важном те, кто умеет спрашивать.

— Кстати. Аркадий Львович Сорокин. Ваш руководитель. Вы не знаете, где он?

— Нет, — сказал я. — Он пропал в ночь Сбоя. Я ему звонил.

— Мы тоже звонили. — Лавров надел бушлат. — Жаль. Он нам очень нужен.

— Зачем?

Лавров посмотрел на меня, и я впервые не понял, что у него в глазах.

— Если он с вами свяжется, — сказал он, — скажите мне. Пожалуйста.

И не ответил. Это было первое, о чём он промолчал, и поэтому я запомнил именно это. Запомнил я и укол оттого, что Лавров ищет Сорокина, а не меня и что при всём моём приоритете «А» я в его глазах был всего лишь заменой человеку, которого он на самом деле хотел бы видеть.

* * *

Вера осталась, хотя и не насовсем. Лавров сказал, что Алину до утра никуда не повезут, врачи будут при ней всю ночь, а Вера может сидеть рядом сколько хочет.

— Если её оставить у них, — сказала Вера, когда мы стояли у палатки, — семьдесят два процента, что она поправится. Если забрать к нам — двадцать.

— Тогда оставляй, — сказал я.

— Я и оставляю. — Вера смотрела на брезентовую стену. — Я просто хотела, чтобы ты знал число. Чтобы ты не думал, что я... что я к ним ушла.

— Я так не думал.

— Сорок процентов, что думал, — сказала Вера и вдруг почти улыбнулась, первый раз за всё время, что я её знал, криво, одной стороной рта. — Иди. Тебе надо в карьер, а то ты всех нас состаришь.

Сорок процентов было честной оценкой. Я не стал спорить.

* * *

В подвал я всё равно пошёл ненадолго, потому что мне надо было увидеть часы.

Гоша шёл в метре от меня, а ещё в метре Лиза, и я всё время думал о радиусе: при шестидесяти восьми килограммах он маленький, но долг-то семьдесят три. У входа в подвал я остановился и дальше не пошёл.

— Артура позови, — попросил я Гошу.

Артур выскочил через минуту, худой и небритый, с синяками под глазами. Он увидел меня и застыл, а потом бросился вперёд, и я выставил руку:

— Стой. Не подходи близко. Потом объясню.

Он остановился в двух шагах. Глаза у него были мокрые.

— Мы думали, вы всё, — сказал он. — Катя каждый вечер чай на вас наливала. Четыре кружки. Ставила на ящик и не трогала. Мы думали, вы всё.

— Часы, — сказал я. — Покажи часы.

Он вытянул руку, и я вытянул свою рядом.

На его часах было 21:07, на моих — 13:52. Это бы ещё ладно. А вот дата.

У него — четверг. У меня — понедельник.

Я смотрел на два одинаковых китайских циферблата за триста рублей, и меня трясло не от холода. Я двадцать раз решал задачу про парадокс близнецов на семинарах, объяснял её первокурсникам, рисовал на доске ракету и Землю и знал, что это правда. Но одно дело знать, и совсем другое — стоять у подвала с циферблатом на руке, который с тобой не согласен. Где-то на дне этого потрясения шевелилась и самая чистая радость из всех, какие мне довелось испытать за эту неделю: я поставил опыт, и опыт подтвердился. Жалко было только, что показать его некому, кроме Артура.

На моём запястье прошло меньше пяти часов. На его — трое с половиной суток.

— Ну, — сказал Артур, глядя то на свои часы, то на мои. — Я-то, выходит, постарел.

— На трое с половиной суток.

— Обидно. — Он шмыгнул носом. — Я тут, между прочим, всё это время за старшего был. Двое ушли в город, я записал куда. Военные три раза приезжали, тушёнку привозили и крупу. Сказали, от полковника. Сказали, раз вы его людей вытаскивать пошли, он про ваших позаботится.

Я посмотрел на Гошу. Гоша смотрел на подвальную дверь.

— То есть пока нас не было, — медленно сказала Лиза, — он кормил наших людей.

— Ну да, — сказал Артур. — А что?

— Ничего. — Лиза отвернулась. — Просто теперь мы ему должны. Удобно, да?

Из подвала вылетела Катя, остановилась рядом с Артуром, увидела меня и мою выставленную руку и не побежала. Просто стояла и громко, по-детски плакала и вытирала лицо рукавом свитера.

— Я чай остудила, — сказала она сквозь слёзы. — Он холодный уже. Три дня стоит.

— Ничего, — сказал я. — Я такой и люблю.

* * *

Ночевал я на третьем этаже в том самом коридоре, где облупилась краска и раскрошился линолеум, потому что там уже всё было старое и портить было нечего. Рассуждение было ровно то же, что у Лаврова про карьер, только в масштабе одного коридора, и это меня не утешало. Гоша притащил мне матрас и одеяло и хотел остаться, но я прогнал его вниз, потому что у него тоже был долг, хоть и меньше.

Лиза пришла через час, села на пол в пяти метрах у границы круга и открыла ноутбук.

— Ты ж сама сказала, мне надо одному, — сказал я.

— Я в пяти метрах. По формуле тебе радиус четыре и шесть, я посчитала. — Она не подняла головы. — Я тут посижу, ладно? Внизу Катя опять плачет, Артур храпит. А тут тихо.

Мы посидели. Генератор тарахтел где-то далеко внизу.

— Ты что ему скажешь? — спросила Лиза. — Лаврову.

— Не знаю.

— Он мне не нравится.

— Мне тоже. — Я подумал. — Но он не врал. Ни разу. Я смотрел.

— Вот это мне в нём и не нравится больше всего. — Лиза закрыла ноутбук. — Когда человек не врёт, а ты всё равно чувствуешь, что тебя покупают.

Я не нашёл, что ответить, потому что формулировка была точнее всего, что я мог бы придумать сам.

А потом у нас обоих одновременно мигнул интерфейс и выдал сводку, как в тот первый день у общаги, только строчек в ней теперь было больше. Отчётность у мироздания, надо отдать ему должное, была поставлена образцово.

Сводка протокола «Горизонт». Регион: Новосибирск.

Активных носителей: 38 940.

Выбывших: 9 702.

Зарегистрирована фракция: «Олимп». Лидер: Лавров П. А. Участников: 214.

Зарегистрирована фракция: «Дети Кроноса». Лидер: [скрыто]. Участников: 61.

Покровитель фракции: Кронос.

Лиза медленно перечитала последнюю строчку вслух, по слогам.

— Покровитель. Фракции. Кронос.

Я помнил список покровителей, который открылся у меня в первое утро, и как шевелил губами, перечитывая его. Помнил и последнюю серую строчку: «Кронос — заблокировано. Покровитель заточён».

— Он же заблокирован, — сказал я. — Его же нельзя было выбрать. Никому.

— Значит, кто-то выбрал, — сказала Лиза.

В коридоре было очень тихо. Где-то за окном над соснами висел Разлом, и мне всё казалось, что он смотрит на нас.

У трещин нет глаз. Я это уже говорил. Но чем чаще я это повторял, тем меньше в этом было научной уверенности и тем больше — заклинания.

Глава 11. Формула

Утром сосна за окном третьего этажа была серая.

Не вся, а только ветки ближе к окну. Хвоя на них стала цвета пепла и под ветром осыпалась, как перхоть, а я сидел на матрасе, смотрел на это и думал, что за ночь я ничего не делал и просто спал, а долг всё равно сам уходил наружу тонкой струйкой и ушёл вот сюда. Система не брала выходных.

Энтропийный долг: 68 / 100.

Минус пять. Цена — полсосны.

Я открыл характеристику целиком, первый раз после Тартара.

Никита Орлов

Покровитель: Прометей (связь невозможна) · Класс: Похититель огня (скрытый)

Уровень: 10 · До следующего: 62%

Масса: 12 · Импульс: 10 · Заряд: 7 · Когерентность: 12 · Информация: 26

Навыки: «Искра» (10 с, расход ×2) · «Взгляд наблюдателя» · «Сохранение» (требует концентрации)

Свободные очки: 0 · Распределение: автоматическое

Энтропийный долг: 68 / 100

Десятый. Неделю назад я был аспирантом с несданной предзащитой, а теперь у меня был десятый уровень и долг шестьдесят восемь. Одно было напрямую связано с другим, потому что каждый уровень мы брали боем, а за каждый бой платила сосна за окном. Я посчитал в столбик на полях блокнота и выяснил, что при таких темпах к двадцатому уровню мне придётся спалить небольшой лес. Карьерный рост, как и всякий карьерный рост, оплачивался за счёт окружающих, и всё же десятка мне понравилась. Это была первая цифра в моей жизни, по которой я обгонял всех знакомых и, хотелось верить, даже Сорокина, где бы он ни был.

Строчку «Распределение: автоматическое» я потыкал пальцем, как в первый день таймер, но она не нажималась. Покровитель на связь не выходил, поэтому решала Система по тому, чем я чаще пользуюсь, а судя по Информации, пользовался я в основном головой. Массе от этого, наверное, было обидно.

Гоша поднялся ко мне в восемь и встал на границе облупленного круга, дальше не пошёл.

— Лавров машину прислал, — сказал он. — УАЗик. Водитель говорит, приказ: отвезти в карьер, подождать, привезти обратно.

— Я ещё не решил.

— Ты сидишь в мёртвом коридоре. — Гоша кивнул на облезлые стены. — А под тобой два этажа. А под ними Катя. Тебе какая разница, где сидеть? Тут или там?

— Разница в том, что тут я сам решил.

— Там тоже сам. — Гоша подумал. — Он же тебя не заставляет. В этом всё и дело, да?

Я не ответил. Он был прав, и это бесило, потому что нет ничего унизительнее свободного выбора с заранее известным всем исходом, включая тебя самого.

— Я с тобой поеду, — сказал Гоша. — У меня тоже есть.

— Сколько?

— Восемнадцать.

* * *

Карьер был за Нижней Ельцовкой, минут пятнадцать по разбитой дороге. Водитель был молчаливый парень с обветренными губами и всю дорогу смотрел только вперёд. Один раз я спросил, давно ли он возит сюда людей, и он ответил «четвёртый день» и больше ничего не добавил.

Я думал, что мёртвое место выглядит страшно. Оно выглядело никак.

Серый песок и серые берёзы по краю, без листьев и с корой, которая отходила пластами, как старые обои. На ветке сидела птица, и я не сразу понял, что это просто сухие кости и перья, как в гербарии, а снег здесь лежал не белый, а какой-то тусклый. И не было никакого запаха, ни хвои, ни сырости, ни дыма, будто запахи выключили за неуплату.

Посередине карьера горел костёр, то есть пытался гореть, потому что дрова здесь сгорали за минуту и рассыпались в пыль. Вокруг костра на ящиках и туристических стульчиках сидело человек восемь в камуфляже и в гражданском. Один играл в телефоне, двое спорили о футболе. Над ними на столбе висела картонка, на которой маркером было написано «ОТСТОЙНИК». Даже в конце света нашёлся кто-то, кто позаботился о табличке.

— О, — сказал один, когда мы подошли. — Новенькие.

Я его узнал по очереди на блокпосту: Панкратов Сергей, Зевс, Громовержец. Без каски он оказался рыжим и веснушчатым парнем лет тридцати. Громовержцы, как выяснилось, бывают и веснушчатыми.

— Садитесь, — сказал он. — Тут правило одно. Ничего не трогать руками. Всё рассыпается. Я вчера облокотился на берёзу, она сломалась, как вафля.

Мы сели. Я посмотрел свою характеристику — шестьдесят восемь, а через минуту шестьдесят семь. Долг уходил быстро, раза в три быстрее, чем на третьем этаже, будто здесь, в мёртвом, ему было легче течь.

— Ты тот самый? — спросил Панкратов. — Наблюдатель? Который Стража порвал?

— Порвал не я один.

— Да ладно, все говорят. — Он хмыкнул. — У нас тут слухи быстрее, чем по рации. Лавров на тебя прям молится.

К стыду моему, мне было приятно это слышать, и я постарался этого не показать.

Посидели. Холодно было ужасно, дрова в костре кончались, и Панкратов подкинул полено, которое вспыхнуло, прогорело за минуту и рассыпалось серой пылью.

— Вы тут каждый день? — спросил я.

— Каждый вечер. После заданий. — Он говорил легко, как про работу на заводе. — Вчера в Кольцово ходили, там Эхо в лаборатории завелись. У них там вирусы всякие в холодильниках, понимаешь. Нельзя было, чтоб разнесло. Я там единиц двадцать набрал. Ну и сюда.

— А карьер? Ему ничего?

— А чего ему будет? Он и так мёртвый. — Панкратов кивнул куда-то за спину. — Хотя растёт, это да. Видишь вон те колышки? С красными ленточками?

Я посмотрел. В сером песке у края карьера торчал ряд деревянных колышков, а метрах в тридцати за ним, уже среди живых, зелёных сосен, — ещё ряд.

— Первые ставили в первый день. По границе. А вторые — вчера. Тоже по границе.

— То есть за неделю он вырос на тридцать метров.

— Ну да. — Панкратов посмотрел на меня. — А чего?

Я смотрел на колышки и считал. Долг уходит в среду, а в мёртвой среде ему некуда деваться, потому что всё уже израсходовано и взять больше нечего. И он ползёт дальше, как вода из полного стакана растекается по столу.

Свалка никогда не остаётся в границах, которые отвёл ей проект.

— Ничего, — сказал я.

Гоша, который всё это время сидел молча, повернул голову и посмотрел на меня. Он понял. Он всегда понимал раньше, чем я говорил.

* * *

Эхо вылезло около трёх. Сначала я решил, что это ветер шевелит серый песок на краю карьера у первого ряда колышков. Потом песок встал и сложился в неровную фигуру на четырёх ногах, ростом с телёнка, из песка, сухих веток и птичьих костей. Ветки торчали из неё, как рёбра, а голова была от какой-то собаки. Я надеюсь, что от собаки.

Обнаружено: Эхо пустоши (уровень 9).

— Ну ёпт, — сказал Панкратов скучным голосом, каким говорят про заглохшую машину, и встал.

— Сиди, — сказал ему кто-то из футбольных. — У тебя шестьдесят.

— А у тебя?

— А у меня семьдесят два.

Тут все восемь сидели с долгами, для того отстойник и был. Я посмотрел на свои цифры и увидел шестьдесят один. «Искра» с двойным расходом даст плюс шесть или семь. Здесь в мёртвом это никого не состарит, но долг всё равно поползёт за колышки к соснам и к людям за ними.

Эхо неспешно затрусило к костру, и песок осыпался за ним дорожкой.

— Наука, — сказал Гоша. — Сколько у тебя?

— Шестьдесят один.

— У меня шесть. — Он встал, снял куртку и аккуратно сложил её на ящик. — Сиди.

— Гоша, оно девятого уровня.

— А я тяжёлый.

Он пошёл навстречу без спешки, как к двери подвала. Эхо прыгнуло на него с трёх метров. Гоша щёлкнул — я услышал этот щелчок зубами. Песок под его ботинками просел на ладонь. Эхо ударилось в него, как в столб, и разлетелось наполовину, ветки брызнули во все стороны, одна воткнулась в ящик рядом с Панкратовым.

Только наполовину — это не до конца. Песок стёкся обратно. Эхо собралось, ниже и шире, и обвилось вокруг Гошиных ног.

— Ядро! — Я смотрел «Взглядом», который, как я проверил ещё в первые дни, был бесплатный. — Гоша, ядро в черепе! Остальное мусор, оно его заново соберёт!

Гоша нагнулся, взял собачий череп двумя руками и потянул. Эхо дёрнулось и потащило его вниз, в песок. Он ушёл по колено. Щёлкнул ещё раз — и колышки вздрогнули, все разом, по всему ряду.

Бойко Г.: энтропийный долг: 8 / 100.

— Отпусти! — заорал Панкратов. — Отпусти, я его молнией!

— В меня попадёшь, — сказал Гоша сквозь зубы.

Я встал. Я не решал вставать и просто встал. В голове щёлкало своё: одна «Искра» даст плюс шесть, можно скопировать «Несокрушимость», подойти и оторвать вдвоём за десять секунд, и шесть единиц уйдут за колышки на сосны. А можно и без «Искры».

Я подбежал и пнул череп. Со всей дури, как пинал стойку с электроникой в ту первую ночь. Кроссовки на мне были всё те же, летние, и стопа потом болела неделю. Метод был ненаучный, зато энтропийно нейтральный.

Череп хрустнул по шву. Не оторвался, но Эхо на секунду обмякло, и Гоше этой секунды хватило. Он рванул, череп отделился с треском, как гнилая доска от забора, и всё остальное разом стало просто песком. Ветки попадали.

Гоша сидел в песке по пояс и держал череп в руках.

Эхо пустоши (уровень 9) уничтожено. Опыт разделён между участниками.

Опыт пришёл и мне — за пинок: «До следующего: 71%». Девять процентов за собачью голову. Было в этом что-то неправильное, но разбираться я не стал. Система поощряла результат, а не метод, как и любая аттестационная комиссия.

— Сказал же, сиди, — сказал Гоша снизу.

— Я без навыков.

— Ногу мог сломать.

— Не сломал.

Он подумал и протянул руку. Я вытащил его из песка и сам чуть не сел рядом.

— Вы в курсе, — сказал Панкратов со своего ящика, — что у Лаврова за такое выговор? Самодеятельность в отстойнике.

— Ну так доложи, — сказал Гоша, отряхнул штаны и сел обратно к костру.

Панкратов не доложил. Я знаю это потому, что Лавров потом ни разу про это не вспомнил, а он вспоминал всё.

Я сел рядом с Гошей. Руки тряслись, и даже не от страха. Ближний ряд колышков стоял как стоял, а в дальнем у сосен два колышка легли, потому что песок под ними осел, будто его подкопали.

Два щелчка. Два колышка.

К вечеру у меня осталось сорок один, у Гоши — четыре. Перед тем как сесть в машину, я ещё раз посмотрел на колышки с красными ленточками и на сосны за ними, и мне показалось, что ближайшая уже начала сереть. Наверное, показалось. В последнее время мне вообще многое казалось, и почти всё потом подтверждалось.

* * *

В подвале нас ждали Лиза и Вера. Вера вернулась из штаба Лаврова днём и выглядела так, будто не спала с тех пор, как мы спустились в Тартар. Если подумать, так оно и было.

— Алина очнулась, — сказала она раньше, чем я успел спросить. — Пальцы будут работать. Врач говорит, восемьдесят процентов. Я говорю — семьдесят четыре. Мы поспорили.

— Это хорошо.

— Это хорошо. — Вера поправила воротник пальто. — Она сказала странную вещь. Она теперь видит нитки. Всё время, даже когда не хочет. Говорит, от каждого носителя тянется нитка. Вверх. К Разлому.

— От каждого?

— От каждого. — Вера посмотрела на меня. — Говорит, у тебя самая толстая.

— Это бред. У неё температура.

— Тридцать семь и два. Это не бред, это субфебрилитет.

Сказать на это было нечего: на точные цифры вообще трудно что-то сказать. Лиза открыла рот, посмотрела на меня, на Веру и снова закрыла.

Потом она развернула ко мне ноутбук и долго молчала.

— Ладно. Потом про нитки. Смотри сюда. Я, пока вас не было, сидела с твоими записями — с блокнотом, с часами, с Гошиными вмятинами, а Вера вчера ночью помогала со статистикой. — Она быстро глянула на Веру, будто сама удивилась, что это сказала. — В общем. Вот.

R = m × 0,068 радиус, в метрах; m — масса носителя в кгдоза = D / (π × R²) долг на квадратный метресли доза > порога: избыток ползёт за радиус, как вода через крайсписание = ∑ всё, включая дробиЯ смотрел на это минуты две, и всё это время во мне боролись восхищение и ревность. Данные были мои, из моего блокнота, с моих часов и моих вмятин, но формулу из них вывела Лиза, и вывела, надо признать, чисто.

— Последняя строчка, — сказал я.

— Ага. Помнишь округление? В записи долга он округляет вниз. А в списании — нет. Он считает все дроби, просто ты их не видишь у себя в характеристике. Они всё равно уходят в мир.

Я подумал, что это двойная бухгалтерия. Одна для отчёта перед носителем, другая для мира, и вторая, как обычно, честнее.

— Подожди, — сказал Гоша. Он стоял у стены и смотрел на экран. — По-русски.

Лиза повернулась к нему, и я впервые увидел, что ей страшно ему это говорить.

— Твои щелчки, — сказала она. — Когда ты включаешь несокрушимость, ты весишь тысячу восемьсот восемьдесят килограмм. Радиус от этого — сто двадцать семь метров. Каждый щелчок — это ноль целых девять десятых единицы. Тонким слоем. На сто двадцать семь метров во все стороны.

Гоша не шелохнулся и даже не моргнул.

— Тридцать щелчков в подвале, — сказала Лиза тише. — Кактус был маленький. Ему хватило. А остальным...

— Сколько? — спросил Гоша.

Лиза посмотрела в ноутбук, а не на нас.

— Я смотрела логи. У всех, кто был в подвале. Дней десять. У кого-то двенадцать. У Артура одиннадцать.

В подвале было тихо, только тарахтел генератор и в углу кто-то из студентов перевернулся на другой бок.

Артур сидел на своём ящике с журналом. Он медленно поднял руку и потрогал висок, где в чёрных волосах белел один седой волос, и этот волос видели все: двадцатилетний парень с седым волосом над ухом.

— Это ничего, — сказал Артур севшим голосом. — Это ничего, Гоша. Правда. Две недели — это ерунда.

Гоша посмотрел на него, потом развернулся и вышел.

* * *

Я нашёл его на крыльце. Он стоял в снегу, без куртки, и держал в руке пачку «Явы», уже открытую.

— Огня дай, — сказал он, не оборачиваясь.

Я достал зажигалку Равиля, синюю, дешёвую, и протянул. Похититель огня давал прикурить — в этом была своя сомнительная поэзия.

Он долго смотрел на зажигалку, потом прикурил и тяжело закашлялся, как человек, который два года не курил. Потом затянулся снова.

— Две недели, — сказал он. — Я у этих детей две недели отобрал.

— Ты не знал.

— Знал бы — сделал бы то же самое. — Он выдохнул дым. — Вот в чём дело, наука. Не в том, что не знал. Я бы всё равно щёлкал. Потому что две недели у всех — это лучше, чем вся жизнь у одного.

Я стоял рядом, мёрз и молчал.

— Там, где говорили, — сказал Гоша вдруг, глядя в темноту, — там тоже так было. Отбираешь понемногу у всех, чтоб кто-то дожил. Считаешь. Потом перестаёшь считать.

Он замолчал, докурил до фильтра, затушил окурок о перила и сунул его в карман, как тогда Равиль.

Я не стал спрашивать, где это было, и мне кажется, он и не ждал вопроса. Есть фразы, которые говорят не собеседнику, а темноте, и темнота не задаёт уточняющих вопросов.

* * *

Поругались мы через час, на этот раз при всех.

Лиза дорисовала график. Она загнала в модель тридцать девять тысяч носителей области по сводке и средний расход тех, кого видела в логах, и пустила модель вперёд.

— Если всё будет как сейчас, — сказала она совсем не своим, тихим голосом, — то Академгородок станет как карьер примерно через двести дней. Область — через год с небольшим.

— А если не будет как сейчас? — спросил кто-то из студентов.

— Если все носители завтра перестанут пользоваться навыками совсем — через сколько-то лет. Мёртвые места всё равно будут расползаться. Медленнее. Но будут.

— Вероятность, что к весне в Академгородке останется что-то живое, — сказала Вера, — если ничего не менять, одиннадцать процентов.

— Так давайте поменяем! — Лиза хлопнула ладонью по ящику. — Давайте не качаться! Не бегать по роще за Эхами ради уровней! Не щёлкать!

— А Эхо придут сюда, — сказал Гоша от двери. Он вернулся и стоял, прислонившись к косяку, и пахло от него табаком. — И чего ты им скажешь? Не качайтесь?

— Я не говорю, что вообще не драться...

— А нам вы что скажете?

Это сказала Катя. Она стояла у своей горелки с половником в руке, красная.

— Нам вы что скажете? Что не будете нас защищать, потому что от этого деревья болеют?

— Не деревья, — сказала Лиза. — Ты. Ты стареешь.

— Ну и пусть. — Катя вздёрнула подбородок. — Лучше постареть, чем в небо улететь. Я в триста двенадцатой сидела, я видела, как потолок улетает. Мне двенадцать дней не жалко. Мне вообще не жалко.

Никто не ответил, и стало слышно, как тарахтит генератор.

Я смотрел на них всех. На Катю с половником и Артура с его седым волосом, на Гошу у двери и Лизу с её ужасным графиком. И на Веру, которая держала тетрадь закрытой, и это было даже страшнее, чем если бы она считала.

Я не знал, как правильно. Я физик и знаю, как всё устроено, но как правильно, не знаю, потому что это две разные специальности и на вторую нас не учили. Сорокин бы, наверное, знал. Он всегда знал, что сказать на семинаре, чтобы все замолчали, и я годами мечтал однажды первым сказать такое, чтобы замолчал он. Теперь, похоже, был мой черёд, а слов не было.

— Давайте так, — сказал я хрипло и прокашлялся. — Не качаемся ради уровней. Навыки — только когда кого-то надо вытащить. Тяжёлое — только в мёртвых местах, подальше от людей. И... — я посмотрел на студентов, — и все знают правду. Все. Каждый. Чтобы никто не жил рядом с нами, не зная, чем за это платит.

— Я сам скажу, — сказал Гоша. — Им. Утром.

— До первого раза, когда это не сработает, — сказала Лиза, но уже без злости, просто сказала.

— До первого раза, — согласился я.

Так был принят наш первый устав — без голосования, без протокола и без иллюзий насчёт его долговечности. По нынешним временам — почти конституция.

* * *

Листовку принёс Артур утром, когда пошёл считать людей и проверять двери.

— На двери висело, — сказал он. — Приклеено скотчем. Снаружи. Ночью кто-то приходил.

Это был обычный лист А4, распечатанный на лазерном принтере, и сверху крупными буквами стояло:

ЗАЧЕМ БОРОТЬСЯ С НЕИЗБЕЖНЫМ?

Ниже шёл короткий текст абзаца на три. Каждое использование навыка приближает конец, мир уже умирает, а мы только ускоряем. Но есть другой путь: принять, отпустить, перестать сражаться и дать миру спокойно остыть. Написано было грамотно, спокойно и очень убедительно, как пишут люди, уверенные в своей правоте и ни за что не отвечающие. Внизу стояла подпись «Дети Кроноса» и адрес без улицы: «Обсерватория на Огурцово».

А посередине листа был график с энтропией по вертикали и временем по горизонтали, и кривая на нём ползла вверх и выходила на плато. Под графиком стояла формула. Та самая, почти буква в букву как у Лизы, только с другими обозначениями.

Лиза взяла листовку у меня из рук и долго её разглядывала.

— Кто-то посчитал раньше нас, — сказала она. — Неделей раньше. Как? Откуда у них данные?

Я не ответил. Я смотрел на ось времени с маленькой стрелочкой в конце и на мелкую подпись, вписанную от руки синей ручкой уже после печати: «t → ∞».

Так подписывал оси только один человек. Пять лет я видел эти стрелочки на семинарах, на полях своих черновиков и на досках в аудитории. Тот же наклон и тот же чуть кривой хвостик у бесконечности, потому что он всегда торопился. Почерк — вещь более надёжная, чем отпечатки пальцев, если ты долго у этого почерка учился.

Стыдно признаться, но первым, что я почувствовал, была не тревога за него и не страх, а горькая детская обида. Он опять был впереди, потому что пока я пинал собачьи черепа и выводил формулу по Гошиным вмятинам, он уже всё посчитал, напечатал и расклеил по дверям.

— Ник? — сказала Лиза. — Ты чего?

— Ничего, — сказал я.

Это была неправда. Я врал плохо, Гоша мне это говорил. Но Лиза не стала переспрашивать: она смотрела на моё лицо, и я видел, что она уже полезла в логи — читать то, чего я не сказал.

Глава 12. Дети Кроноса

Лиза не стала ничего спрашивать. Она просто подождала, пока Артур уйдёт со своим журналом, села рядом со мной на ящик и сказала:

— Я посмотрела, кто её повесил.

— И кто?

— Без понятия. — Она повернула ко мне ноутбук, хотя смотреть там было не на что. — В том-то и дело. Логи у двери есть: скотч, бумага, шаги. Только они не по порядку. Сначала человек ушёл, потом пришёл, потом приклеил, потом снова пришёл. Как будто кто-то перетасовал карточки. Я такого ещё не видела.

— Время, — сказал я.

— Что?

— Кронос. Покровитель времени. Если у этого человека Кронос, у него и логи могут идти не так, как у всех.

Лиза долго посмотрела на меня, а потом тихо спросила, чтобы никто не слышал:

— Это он, да? Твой Сорокин. Ты на листовку так смотрел, будто привидение увидел.

Я не стал врать. Врать человеку, который читает логи реальности, примерно так же перспективно, как прятать конфеты от рентгенолога.

— Почерк его. Стрелочка у бесконечности. Больше пока ничего.

— Лавров просил сказать, если он объявится.

— Я помню.

— Скажешь?

Я не ответил. Лиза кивнула, словно это и был ответ, и снова уткнулась в ноутбук.

* * *

Про экран у Торгового центра рассказал Артур вечером, вернувшись из похода за водой.

— Там люди стоят, — сказал он. — Человек сто. Смотрят на большой экран, который над входом. Он работает, кто-то генератор подключил. И там видео крутят. Каждый час.

— Какое видео?

— Мужик говорит. Лица не видно. — Артур поморщился. — Я досмотрел до половины и ушёл. Не по себе стало.

Мы пошли втроём: я, Лиза и Вера. Гоша остался в подвале и сказал, что проповедей он в своё время наслушался и больше не хочет. Где именно он их слушал, он, разумеется, не уточнил.

Торговый центр у нас не торговый центр в московском смысле. Это старое советское здание на площади, где есть почта, кафешки и книжный, а вокруг вечные киоски. Летом там сидят на ступеньках студенты, зимой лепят снеговиков. Лет пять назад над главным входом повесили большой светодиодный экран, по которому показывали рекламу и прогноз погоды, а прогноз, как ему и положено, не сбывался.

Теперь на площади стояли люди, и не сто, а больше. Они пришли в куртках поверх домашней одежды, с детьми и с собаками, сидели на ступеньках и на сумках. В небе над ними висел Разлом, под Разломом светился экран, и все смотрели на экран, а в Разлом не смотрел никто, потому что за неделю к нему привыкли, как привыкают к трещине на потолке. Мы пришли как раз к началу.

Сначала на экране была темнота, потом медленно проступила круглая комната с куполом. Купол был раздвинут, и в щель виднелось ночное небо и кусок Разлома. Против света сидел человек, чуть ссутулившись, как сидят очень уставшие люди. Лица видно не было, только контур головы, плеч и рук на коленях.

И голос.

— Здравствуйте, — сказал голос. — Я не стану представляться, поскольку имя моё ничего не добавит к тому, что я собираюсь сказать, а отнять, пожалуй, может многое.

У меня внутри всё оборвалось. Я знал этот голос. Пять лет я слушал его по вторникам и четвергам, в аудитории на втором этаже, где вечно не работал проектор: хрипловатый, с паузами в неожиданных местах и с привычкой понижать голос на важном, чтобы все подались вперёд.

Все на площади подались вперёд. Приём работал и на толпе, не только на семинаре.

— За эту неделю вы узнали, что всякое чудо имеет цену, — говорил голос. — Каждый навык, которым вы спасаете себя или своих близких, кто-то оплачивает: дерево, дом, человек, стоящий рядом с вами. Вы это уже видели — седые пряди у детей, мёртвые деревья, карьеры, которые растут, сколько бы колышков вокруг них ни вбивали. И вам говорят, что это цена выживания, что за жизнь надо сражаться и что всякая победа оправдывает свою стоимость.

Он сделал паузу, как на семинаре перед главным, и я поймал себя на том, что жду.

— А я хочу спросить вас: за что, собственно, вы сражаетесь?

Кто-то рядом со мной тихо выдохнул, и я понял, что тоже не дышу.

— Вселенная остывает. Она остывала всегда, с первой секунды своего существования, и мы просто не замечали этого, потому что жили слишком коротко и слишком быстро, чтобы заметить. Теперь заметили. И теперь каждый ваш навык — это шаг к концу, а каждая ваша победа его приближает. Вы сражаетесь с законом природы, причём с самым честным из всех законов, какие нам известны, — с тем, который не делает исключений ни для кого. И вы проигрываете. Всегда. Вопрос лишь в том, сколько вы успеете сжечь, прежде чем это поймёте.

Я стоял и не мог пошевелиться. Это были его слова — не точь-в-точь, но его. Я слышал их в ту ночь, в лаборатории, у окна, с кружкой остывшего чая.

«Может, это милость?»

— Мы не секта, — сказал голос. — Мы не просим денег и не требуем веры: вера, в сущности, есть то, к чему прибегают, когда не хватает данных, а данных у нас достаточно. Мы — те, кто перестал бояться. Мы знаем, как отдавать долг так, чтобы он не расползался. Мы знаем, как остановить мёртвые места. И мы знаем, что делать, когда всё кончится, потому что всё кончится, и вопрос только в том, будете вы в этот момент кричать или будете спокойны.

Пауза.

— Приходите. Вы знаете куда.

Экран погас, а через секунду на нём появилась белая надпись «ДЕТИ КРОНОСА» на чёрном фоне и тоже погасла.

На площади было тихо. Потом кто-то сказал:

— А ведь он прав.

Это сказала женщина в пуховике с маленьким мальчиком на руках. Сказала негромко, самой себе, но рядом услышали, и никто не возразил.

Я подумал, что никакие лавровские мегафоны, пайки и буржуйки не выдержат конкуренции с человеком, который предлагает самое дефицитное из всего. Он предлагал покой и предлагал его бесплатно, а ещё я подумал с каким-то отчаянным мальчишеским упрямством, что обязательно найду, что ему возразить. Не сейчас, так завтра, и возражу так, что он сам замолчит. Как именно, я пока не знал.

* * *

Лиза дёрнула меня за рукав, и я вздрогнул, как будто меня разбудили.

— Ник. Пошли отсюда. Пожалуйста.

Я и сам хотел уйти. Мы повернулись, и тут я понял, что Веры рядом нет.

Она стояла в трёх шагах, там же, где стояла, и не сводила глаз с погасшего экрана.

— Вера.

Ничего.

— Вера, пошли.

— Подожди, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас ещё раз покажут.

— Через час.

— Я подожду.

Лиза посмотрела на меня, я посмотрел на Лизу.

— Вера, что такое? — спросил я.

Она наконец повернула голову. Лицо было обычное, спокойное, как всегда, только глаза были какие-то слишком внимательные.

— Над ним числа, — сказала она. — Над человеком на экране. Даже через запись видно.

— Какие?

— Настоящие. — Она сказала это почти шёпотом. — Грязные. Шестьдесят три, что он прав. Не девяносто четыре, как у Лаврова в мегафоне. Не ровные. Шестьдесят три и сколько-то десятых, и они дрожат, как живые.

— И что это значит?

— Это значит, что он не врёт. — Вера снова посмотрела на экран. — Это первый раз за неделю, Ник. Первый раз кто-то говорит про конец света, и числа над ним настоящие.

Я хотел сказать что-нибудь умное о том, что шестьдесят три меньше двух третей и что вероятность правоты ещё не правота, но так ничего и не сказал. Самым сильным аргументом в пользу конца света оказалась честность, и с этим надо было что-то делать.

Лиза ответила за меня резко, как она умела:

— Шестьдесят три — это значит, что в тридцати семи случаях из ста он несёт чушь. Пошли.

Вера посмотрела на неё, кивнула и пошла с нами. Но я видел, как она дважды обернулась на экран, пока мы шли через площадь.

* * *

На следующий день мы поехали в Огурцово вчетвером.

Я решил это ночью, лёжа на своём матрасе в мёртвом коридоре. Лаврову пока не говорить, а сначала посмотреть самому. Мне нужно было увидеть не голос и не стрелочку, а его самого, потому что научный метод требует непосредственного наблюдения, а я, в конце концов, был Наблюдателем. И если честно, мне хотелось добраться до него первым, раньше Лаврова и раньше всех. Мне хотелось прийти и показать, что я тоже дошёл до всего сам, своими ногами и своими расчётами.

Когда я сказал Гоше, он только пожал плечами:

— Твой учитель. Твоё решение. Я с тобой.

Вера поехала, хотя я её не звал, а Лиза поехала тоже и ругалась всю дорогу.

Обсерватория стояла на холме за деревней у самого леса. Маленькая и облезлая, с белым куполом, который когда-то, наверное, был очень красивым. Её ещё в восьмидесятых построил университетский астрокружок, и я был здесь один раз на втором курсе, когда мы смотрели на Юпитер. Купол был раздвинут, как на видео, а дверь открыта.

Внутри никого не было, и я понял это, как только вошёл. Не было ни звуков, ни тепла, была только пыль.

Пыль лежала везде толстым серым слоем, мягким, как войлок. На полу, на столе, на старом телескопе и на стуле посреди комнаты, том самом, где сидел человек на видео. Такая пыль копится годами и десятилетиями, а видео сняли позавчера.

Лиза остановилась на пороге и дальше не пошла, словно там была невидимая черта.

— Ник. Тут логи... Тут вообще всё перемешано. Тут вчера и пятьдесят лет назад лежат в одной куче. Как будто время здесь кто-то взбил миксером.

На столе стояла обычная белая кружка с отбитой ручкой, и в ней был чай. Я подошёл и зачем-то дотронулся до неё пальцем.

Она была тёплая. В комнате, где пыль лежала в палец толщиной, стояла тёплая кружка чая. Второе начало термодинамики здесь, судя по всему, соблюдалось выборочно.

Гоша всё это время молча обходил стены и теперь остановился у дальней.

— Наука. Иди сюда.

На стене висела обычная чёрная школьная доска с полочкой для мела, и на полочке лежал огрызок мела. Доска была исписана.

Там был весь вывод от начала до конца: радиус долга, доза, насыщение и расползание. То же самое, что у Лизы, только полнее и аккуратнее, с промежуточными шагами, которые она пропустила. Внизу был тот же график, что на листовке, со стрелочкой «t → ∞».

Лиза подошла и встала рядом. Она смотрела на доску так, будто её ударили.

— Он это вывел, — сказала она. — Раньше меня. Лучше меня.

— Он двадцать лет этим занимается, — сказал я. — Не долгом. Энтропией. Он лучше всех.

Я сказал это ровно и почти с гордостью, как говорят об учителе посторонним. А внутри у меня всё горело, потому что он опять был лучше всех и опять раньше, и я опять стоял перед его доской, как студент перед экзаменом, к которому не успел подготовиться.

В правом нижнем углу было ещё кое-что. Строчку там стёрли небрежно, рукой, как стирают в спешке, и от неё остались обрывки.

dR_разл / dt ~ Σ L_i ...Дальше было стёрто.

— Что это? — спросила Лиза.

Я смотрел на обрывок. «R» с индексом «разл» означало радиус Разлома и скорость его роста, а справа стояла сумма по всем «L» с индексом «i». Что такое «L», я не знал. Я перебирал в голове всё, что так обычно обозначают, и ничего не подходило, и больше всего меня бесило, что он знал, а я нет.

— Не знаю, — сказал я.

Лиза достала телефон и трижды сфотографировала доску с разных сторон, а потом ещё раз крупно сняла один этот обрывок.

А над формулами, в самом верху доски, тем же почерком с тем же наклоном было крупно написано мелом:

«Никита. Не ищи меня пока. Ты ещё не готов задавать правильные вопросы. Ты всегда опаздывал на семинар на семь минут — опоздай и сейчас. А. Л.»

Я стоял перед доской, и уши у меня горели совсем как на втором курсе. Тогда он отчитал меня при всех за опоздание ровно на семь минут и запомнил это, потому что он вообще всё запоминал. Наступил конец света, а научный руководитель по-прежнему отмечал опоздания, и в этом была какая-то чудовищная устойчивость миропорядка. Но сильнее пыли, чая и стёртой формулы меня задели три слова: «ты ещё не готов». Я ведь целую неделю только и делал, что готовился.

— Семь минут, — сказала Вера у меня за спиной.

Я обернулся.

— Что?

— Когда вы пришли за мной в матинститут. — Она смотрела на доску. — Я сказала, вы опоздали на семь минут против самого вероятного. Помнишь?

Я помнил.

— Это совпадение, — сказал я.

— Вероятность такого совпадения, — сказала Вера, — я тебе называть не буду.

Это было самое страшное, что она сказала за всю неделю. Вера, которая не называет число, была чем-то вроде врача, который не называет диагноз.

* * *

Гоша вытащил нас оттуда, как детей: сначала Лизу, которая всё фотографировала, потом меня, застывшего перед доской, и последней Веру, которая стояла у пустого стула и смотрела на него.

— Уходим, — сказал он. — Мне тут не нравится. Тут время неправильное.

Выходя, я ещё раз оглянулся на кружку, на стул и на купол, раздвинутый в серое небо.

Кружка на столе дымилась. Её никто не трогал. Когда мы пришли, чай в ней был тёплый, а теперь дымился, словно его только что налили.

Я не стал говорить остальным и вообще ничего не говорил всю дорогу обратно. Есть наблюдения, которые лучше сначала записать, а потом уже решать, верить ли им.

* * *

Ночью я не мог уснуть и спустился на второй этаж за водой, потому что в подвал с моим долгом ходить было нельзя, а Катя оставляла мне бутылки на лестнице.

На площадке между первым и вторым этажом сидела Вера.

Она сидела на ступеньках в своём пальто, и на коленях у неё лежал Лизин ноутбук. Пока мы стояли на площади, Лиза переписала видео с экрана, и Вера, наверное, попросила его или взяла сама, пока Лиза спала.

На экране был силуэт против купола. Звук был выключен, Вера смотрела без звука, и губы у неё шевелились.

Я стоял наверху лестницы и смотрел на неё, а она меня не замечала.

Видео кончилось. Вера нажала на начало. Снова темнота, снова купол, снова силуэт.

Я не стал спускаться. Постоял ещё немного и тихо ушёл наверх, к своему матрасу, без воды.

Засыпая, я всё думал, сколько раз она его уже посмотрела и какое число видела над ним в последний раз.

Глава 13. Удача

Утром Гоша сказал им всё, как и обещал.

Я стоял на лестнице у самой двери в подвал, потому что дальше мне было нельзя. Долг уже спустился до тридцати, но рисковать я не хотел, так что видел я только Гошину спину и кусок подвала с ящиками, зато слышал всё.

Про формулы он ничего объяснять не стал. Сказал просто:

— Когда мы дерёмся навыками, вокруг всё стареет. Деревья, стены, люди. Чем сильнее навык, тем больше. Мы за неделю все тут постарели дней на десять. Из-за меня. Я щёлкал рядом с вами, не знал. Теперь знаю. Вот.

Я подумал, что это был самый честный и самый короткий доклад в моей жизни и что между этими двумя свойствами, видимо, есть связь. Сам я за пять лет аспирантуры не сделал ни одного доклада короче двадцати минут, и ни один из них не был таким честным.

Тишина. Кто-то кашлянул.

— И что теперь? — спросил девичий голос, не Катин.

— Теперь мы рядом с вами ничего такого не делаем. А кто хочет уйти — уходите. Никто держать не будет. У Лаврова в штабе есть еда и врачи, он берёт всех. Я Артуру скажу, он проводит.

Ушли двое химиков с третьего курса, парень и девушка, которых я знал в лицо. Девушка на прощание сказала Гоше «спасибо», и он кивнул так, будто ему сказали «до свидания» в магазине. Парень не сказал ничего.

Остальные остались — двадцать один человек, которым только что сказали, что их соседство с нами обходится им в дни жизни, и которые всё равно остались. Я до сих пор не знаю, что на это сказать.

Потом Катя принесла мне на лестницу бутылку воды и сказала, что у неё тоже нашёлся седой волос, только один, и она его выдернула и выбросила.

— А то мама расстроится, — сказала она. — Когда увидимся.

— Где мама?

— В Колывани. — Она пожала плечами. — Не отвечает. Но там же тихо, Колывань. Там же ничего нет.

Я не стал говорить ей, что в сводке уже было почти десять тысяч выбывших по всей области и что я не знаю, сколько из них жили в тихих местах, где ничего нет. Слово «выбывшие» Система подобрала с большим тактом, надо отдать ей должное. Оно ничего не утверждало и ничего не отрицало.

* * *

Рейтинг появился в обед у всех сразу и без всякого предупреждения, просто новой строчкой в интерфейсе «Рейтинг носителей». Я подумал, что Система доросла до доски почёта и соцсоревнования.

Я открыл. Лиза в подвале тоже открыла, она мне потом рассказала. Гоша открыл, посмотрел, закрыл и больше не открывал.

В длинном списке значились уровень, покровитель, класс, регион и имя, а наверху стояли цифры, от которых мне стало нехорошо.

Рейтинг носителей. Топ-5.

1. Ветров А. — 31 ур. Покровитель: [скрыто]. Класс: Берсерк. Регион: Москва.

2. Ишмуратова Д. — 24 ур. Зевс. Громовержец. Регион: Казань.

3. Лавров П. — 19 ур. Посейдон. Бастион. Регион: Новосибирск.

4. Хван С. — 16 ур. Мнемосина. Архивариус. Регион: Владивосток.

5. Орлов Н. — 10 ур. Прометей. Похититель огня. Регион: Новосибирск.

Я смотрел на это минут пять и всё не мог оторваться.

Москва. Казань. Владивосток.

Лавров говорил, что связи с Москвой нет и мы не знаем, что там творится, может быть то же самое, а может быть и хуже. А Москва была, и в ней жил человек тридцать первого уровня. Москва, как выяснилось, и в конце света оставалась Москвой и тут тоже была первой.

А ещё в этом списке был сам Лавров с девятнадцатым уровнем и третьим местом на всю страну. Этот полковник сидел напротив меня в палатке и говорил, что он военный и не понимает, как всё это устроено, а сам ни разу не обмолвился, что он тоже носитель.

Не соврал — просто не сказал. В этом и заключалось его искусство: он никогда не говорил неправды, он лишь составлял правду из тщательно отобранных компонентов.

А я был пятым на всю страну, с десятым уровнем после одного боя в Тартаре. В первую секунду я почувствовал острую и сладкую гордость, как школьник, увидевший свою фамилию на доске объявлений, и даже успел подумать, что Сорокина в этом списке нет. А во вторую секунду мне стало страшно, потому что это значило, что остальные качались ещё меньше и людей, которые умеют это делать, почти нет. В стране слепых аспирант в очках неизбежно попадает в первую пятёрку.

* * *

Лиза поднялась ко мне на третий этаж с ноутбуком и села на свою границу, в пяти метрах.

— Видел?

— Видел.

— Лавров — носитель.

— Видел.

— Девятнадцатый. — Она фыркнула. — «Я военный, я этого не понимаю». Ага. Понимает он.

— Он не врал, — сказал я. — Он просто не сказал.

— Это хуже, Ник. — Лиза открыла ноутбук. — Ладно. Не про него. Смотри сюда. В рейтинге можно нажать на имя, там подробнее, и там есть поле, куда носитель может что-то написать, как статус. Большинство пустые. А вот этот...

Она ткнула пальцем в первую строчку. Ветров А.

Ветров Артём. 31 ур. Класс: Берсерк.

Уничтожено Эх: 2 914. Уничтожено Стражей: 4.

Энтропийный долг: 0 / 100.

Статус: «Москва держится. Сибирь, вы там живые? Кто посильнее — приходите, поговорим. Ветер»

— Ноль, — сказал я.

— Ага.

— Тридцать первый уровень, четыре Стража, три тысячи Эх — и долг ноль. Так не бывает, даже с округлением. У него за один бой со Стражем должно было набежать больше, чем у меня.

— Значит, бывает, — сказала Лиза. — Значит, он что-то знает, чего мы не знаем.

— Или он куда-то его девает.

Лиза подняла глаза от экрана и посмотрела на меня.

— Куда?

Я не знал. Я думал про ползущий карьер и про мёртвые места, про Москву, где очень много людей, и про человека, который «держит» её с нулевым долгом.

Думать об этом мне не хотелось. Закон сохранения, в отличие от людей, не делает исключений для столиц, и если долг нулевой, значит, платит кто-то другой. Это я уже знал по кактусу.

— «Ветер», — сказала Лиза, перечитывая статус. — Я про него слышала, кстати. До всего этого. Он стримил. Ну, игры. Такие, где все друг друга рубят. Пафосный был, орал в микрофон. Двести тысяч подписчиков.

— И теперь он первый в стране.

— И теперь он первый в стране. — Лиза закрыла ноутбук. — Мир — офигенное место, Ник. Просто офигенное.

Я подумал, что история вообще неравнодушна к людям, которые громко орут в микрофон. Историки потом обычно удивляются, а современники не удивляются никогда.

* * *

Вечером Вера пришла сама, встала на границе круга, где обычно сидела Лиза, и сказала:

— Мне нужна твоя помощь. Как физика.

Я удивился: за всё время она ни разу ни о чём не просила. И, признаюсь, мне это польстило — «как физика» прозвучало почти как «как специалиста».

— Что надо?

— Эксперимент. — Она достала из кармана пальто монетку, обычную, десять рублей. — Я говорила, что мне везёт. Что вероятности на два-три процента выше, чем должны быть. Я хочу это проверить. По-честному. Не на глаз.

— Монеткой?

— Монеткой. Тысячу бросков. Потом ещё тысячу. Ты смотришь, я бросаю, Лиза записывает. Если всё нормально, будет около пятисот. Если нет...

Она не договорила, и я не стал спрашивать дальше.

Мы бросали два часа. Вера сидела на полу на своей стороне границы и перед каждым броском говорила вслух «орёл». Потом ловила монету, хлопала её на тыльную сторону ладони и показывала мне. Лиза сидела рядом с ноутбуком и ставила палочки. Сначала она ворчала, но к третьей сотне замолчала и только смотрела на счётчик, как смотрят на табло в аэропорту, когда рейс всё откладывают.

Это был самый нелепый и самый чистый научный эксперимент в моей жизни. В нём не было ни грантов, ни рецензентов, а была только десятирублёвая монета и три человека на полу мёртвого коридора.

После первой тысячи было пятьсот тридцать четыре орла.

— Это много? — спросила Лиза.

— Отклонение тридцать четыре, — сказала Вера, не поднимая головы. — Стандартное отклонение для тысячи бросков около шестнадцати. Это два с лишним сигмы. Вероятность получить такое случайно — процента три. Мало, но бывает.

— Значит, ещё тысячу.

Вторую тысячу Вера бросала медленнее: рука у неё уже болела, и я видел, как она морщится. Но не останавливалась.

Во второй тысяче вышло пятьсот тридцать девять.

— Вместе — тысяча семьдесят три из двух тысяч, — сказала Вера ровным голосом. — Это больше трёх сигм. Случайно — примерно один шанс из тысячи. Уже не бывает.

Она положила монету на пол и посмотрела на неё так, будто та её обманула.

— Кто-то подкручивает. На три с лишним процента. Каждый раз. Даже здесь, даже с монеткой.

Все два часа я смотрел на неё «Взглядом наблюдателя» и не видел ничего особенного. Обычная строка, где были класс, уровень и покровитель. Но когда она сказала «кто-то подкручивает», я посмотрел внимательнее, как в первый день смотрел на пустую строчку в списке покровителей.

И увидел.

От Веры вверх шла нитка, тоньше волоса и почти прозрачная, как и говорила Алина. Она уходила к Разлому сквозь потолок и три этажа, и я видел, куда именно.

Была и ещё одна нитка, совсем тонкая и золотистая. Она тоже шла вверх, но не к Разлому, а под углом куда-то в сторону, в никуда.

[Связь: источник не определён].

— Вера, — сказал я. — У тебя две нитки.

Она подняла голову.

— Какие нитки?

— Одна к Разлому. Как у всех, наверное, раз Алина так говорит. А вторая... в сторону. Не знаю куда. Система говорит, источник не определён.

Вера долго молчала и смотрела на свои руки.

— Значит, правда, — сказала она наконец. — Кто-то подкручивает. И я не знаю кто.

— Может, это хорошо? — сказала Лиза. — Ну, тебе везёт. Это же не вредно.

— Я тебе говорила. — Вера смотрела на монету на полу. — Мне никто никогда ничего просто так не давал. Если начали давать, значит, потом попросят.

* * *

Лиза ушла вниз спать, а Вера осталась. Она сидела на полу на своей стороне круга и обнимала колени, а потом сказала, не глядя на меня:

— Ты спрашивал, когда я выбрала сама. Без чисел.

— Я не спрашивал. Ты сама начала и не договорила.

— Ну вот. Договариваю.

Она помолчала.

— Мне было семнадцать. Брату четырнадцать. Родители уехали на дачу, я за старшую. Он пришёл и говорит: Вер, отпусти на море с пацанами. С ночёвкой, с палатками. Вот сюда, на Обское, в Бердский залив. Я была занята, у меня олимпиада по математике через неделю. Я даже голову не подняла. Сказала: иди.

Я ждал и не торопил её.

— Не посчитала. Не спросила, кто с ним, есть ли взрослые, где ночуют. Просто сказала «иди», чтобы он отстал. — Вера говорила ровно, как цифры диктовала. — На второй день они поплыли на остров. На надувном матрасе. Ветер поднялся. Его нашли через три дня.

В коридоре было очень тихо, только внизу, как всегда, тарахтел генератор.

То самое Обское море, подумал я, на дне которого мы неделю назад искали её Алину. И она пошла туда, ни слова не сказав.

— С тех пор я всё считаю, — сказала Вера. — Всё. Каждый шаг. Потому что если считать, то хотя бы знаешь, что сделал всё что мог.

— А в Тартар ты пошла без счёта.

— Двадцать девять процентов. Это был счёт.

— Ты бы пошла и при пяти.

Вера подняла на меня глаза и посмотрела долго. Не ответила. Но и спорить не стала.

— А когда ты сказала «сейчас», там, у Стража, — сказал я, — это было без чисел.

— Да.

— И ты оказалась права.

— Повезло. — Вера криво усмехнулась. — Мне же теперь везёт. На три процента.

Она встала, отряхнула пальто и сунула монету в карман.

— Спокойной ночи, Ник.

— Вера.

Она остановилась на лестнице.

— Это не потому, что повезло. Ты сказала «сейчас», и я тебе поверил. Не числу. Тебе.

Она постояла ещё секунду, ничего не сказала и ушла вниз. Я так и не понял, хорошо или плохо сделал, что это сказал. Для таких вещей у меня не было ни прибора, ни методики, и «Взгляд наблюдателя» на них не распространялся.

* * *

На следующее утро Лавров прислал ко мне Панкратова.

Рыжий Громовержец встал у крыльца и ближе подходить не стал, хотя мой долг к этому времени был уже двадцать два.

— Полковник ждёт ответа, — сказал он. — Насчёт «Олимпа».

Я думал об этом всю ночь в перерывах между монеткой, Вериным братом и нитками.

— Передай ему так. В «Олимп» мы не идём. Но я буду делиться данными — всем, что измерю, всем, что пойму про долг и про Систему. Бесплатно. Пусть его учёные тоже присылают мне свои. И пусть Алина остаётся у его врачей, сколько ей нужно.

Это был обычный договор о научном сотрудничестве, какие заключают институты, которые не доверяют друг другу, но и друг без друга не могут. Я тщательно выбирал слова и, кажется, впервые в жизни говорил с начальством как равный, пусть даже через рыжего посыльного, который всё время чесал затылок и переспрашивал.

Панкратов почесал рыжий затылок.

— А про Сорокина чего сказать? Он просил спросить.

Я долго не отвечал, потому что не знал, что сказать.

— Скажи, что я его не видел.

Это была правда, я его не видел. Я слышал голос, видел почерк и трогал тёплую кружку, но его самого не видел. Я, кажется, начинал понемногу осваивать лавровский метод, и мне это не нравилось.

Панкратов уехал и через два часа вернулся один с тремя словами:

— Полковник сказал: «Пусть так. Пока».

Лиза потом сказала, что это «пока» ей не нравится больше всего остального, и я её понимал. У начальства слово «пока» обозначает не срок, а условие, которого вам не сообщили.

* * *

Сообщение пришло в половине четвёртого ночи. Я не спал, а сидел у оптических часов, потому что кривая опять повела себя странно. «Дыхание» под морем пропало после Стража, а теперь появилось что-то другое, и это была не волна, а ровный уверенный рост, будто где-то рядом очень медленно и без остановки набиралась масса.

И одновременно с этим Разлом за окном стал светлее.

Совсем чуть-чуть, и я бы не заметил, если бы не смотрел на него каждую ночь неделю подряд. Всегда тускло-серебристые края трещины порозовели, как металл, который начинают греть.

Внимание всем носителям региона «Новосибирск».

Обнаружено пробуждение объекта класса «Титан».

Местоположение: Разлом.

До выхода: 47:59:59.

Я смотрел на эти цифры. Сорок семь пятьдесят девять пятьдесят восемь. Пятьдесят семь.

Как тогда, в первое утро: «До выбора покровителя: 00:59:59». Опять таймер, который не смахивается. Система вообще любила таймеры с тем спокойным сладострастием, с каким их любят организаторы экзаменов.

Внизу в подвале кто-то вскрикнул, потом ещё кто-то, и я понял, что увидели все.

На лестнице загремели шаги. Гоша взлетел на третий этаж за секунды и остановился на границе моего облезлого круга в майке, босиком и с пачкой «Явы» в руке. Смотрел он не на меня, а в окно, на розовеющие края Разлома.

— Сорок восемь часов, — сказал он.

— Сорок семь пятьдесят девять, — сказал я. Точность данных, как я уже говорил, дело чести.

Гоша посмотрел на меня, потом на свою пачку, убрал её в карман и сказал то, чего я меньше всего от него ждал:

— Значит, правила твои — до первого раза. Вот он, первый раз.

Глава 14. Пробуждение Титана

До выхода: 41:12:08.

К утру таймер висел у всех: у студентов в подвале, у Кати и Артура, у носителей и даже у тех, кто так и не выбрал покровителя в первый день и остался обычным человеком. Лиза проверила по логам, что Система показывала его всем в регионе, видимо, чтобы никто не мог сказать, что не знал. Инструктаж по технике безопасности был проведён, подписи собраны.

Лавров прислал в восемь не Панкратова с машиной, а сложенную вчетверо записку, написанную крупным аккуратным учительским почерком:

«Никита Сергеевич. Мы условились делиться данными, и сейчас, полагаю, для этого самое время. Дом учёных, 10:00. Можете взять своих. Л.»

— «Можете взять своих», — прочитала Лиза. — Как будто мы его щенки.

— Поедем? — спросил Гоша.

— Поедем, — сказал я.

Мой долг к утру был девятнадцать, так что можно было ехать в машине и стоять рядом с людьми. Почти нормальный человек. Только ногти так и остались серыми.

* * *

Дом учёных я знал с детства. Мама водила меня туда на ёлку в большой зал с люстрами, а потом, уже студентом, я ходил туда на лекции и в библиотеку. Это было тяжёлое здание с колоннами и гардеробом, где старушки вечно ворчали, что номерок не туда повесил.

Теперь у колонн стояли бетонные блоки и солдаты, а внутри, в фойе, вместо ёлки стояли столы с ноутбуками, висели карты и ходили люди в камуфляже и в гражданском вперемешку. Гардероб был. И старушка была, по-моему, та же самая. Она приняла у Лизы куртку и выдала номерок.

— Сорок второй, — сказала она. — Не теряйте.

Лиза смотрела на номерок целую минуту, не мигая.

— Мир кончается, — сказала она мне шёпотом, — а гардероб работает.

Я подумал, что если что-то и переживёт конец света, то это будет не наука и не искусство, а именно старушка в гардеробе с номерками и ворчанием, потому что на них всегда и держалась цивилизация.

Лавров ждал наверху в малом зале, и с ним были трое. Двое бородатых мужчин лет пятидесяти в свитерах были похожи на всех физиков, которых я знал, а маленькая женщина постарше в огромных очках держала в руках термос.

— Тамара Ильинична, Институт катализа, — сказал Лавров. — Олег Борисович и Вадим, ИЯФ. Это они поняли про долг.

— Вадим Петрович, — поправил тот, что помладше, без улыбки.

— Вадим Петрович, — согласился Лавров.

Академическая субординация, как и гардероб, пережила Сбой без потерь. Я смотрел на этих докторов наук, чьи имена встречал в журналах, и чувствовал себя одновременно польщённым и самозванцем. Лавров позвал их ко мне, а не меня к ним, и мне очень хотелось доказать, что это не ошибка.

Мы сели. Лиза — подальше, у стены, с ноутбуком. Гоша не сел и встал у двери. Вера села рядом со мной, но смотрела не на учёных, а на Лаврова, внимательно, и я понял, что она считает.

Прежде чем кто-то начал говорить, я сказал:

— Вы не сказали, что вы носитель. Девятнадцатый уровень. Посейдон.

Лавров посмотрел на меня спокойно, без всякого смущения.

— Вы не спросили.

— Вы сказали, что вы военный и не понимаете, как это устроено.

— Я военный. И я действительно не понимаю, как это устроено. — Он чуть пожал плечами. — Мой уровень, Никита Сергеевич, нисколько мне в этом не помог. Он позволяет мне закрыть собой человек двадцать, и только. Это не понимание. Это щит, а щит, как известно, ничего не объясняет, он только принимает удар.

Я не нашёл, что ответить. Ответ был безупречный, и именно это в нём и раздражало. Вера рядом со мной чуть шевельнула губами; я потом спросил её, что она увидела, и она сказала: «Восемьдесят восемь, что он не врёт. Грязные». И больше ничего не сказала.

* * *

Тамара Ильинична открыла термос, налила себе в крышку чаю и только тогда начала. Так начинают доклад люди, которые сорок лет делают доклады и твёрдо знают, что без чая истина не открывается.

— Мы три дня снимаем спектр Разлома — точнее, того, что от него исходит. На крыше ИЯФа у нас остался спектрометр, старенький, но вполне работоспособный, и вот что он нам показывает.

Она развернула ко мне ноутбук. На экране была кривая излучения нагретого тела с горбом и хвостом, и я узнал её сразу, хоть никогда не видел вживую.

— Неделю назад края Разлома почти ничего не излучали, словно были холодными. А вчера вечером появилось вот это. — Она ткнула пальцем в горб. — Девятьсот кельвинов. Сегодня утром — тысяча триста.

— Это как раскалённая докрасна сковородка, — сказал Олег Борисович. — Потом будет как раскалённая добела. А потом...

— А потом как Солнце, — сказал Вадим Петрович. — Если рост продолжится в том же темпе, к моменту выхода мы получим порядка шести тысяч кельвинов, то есть температуру солнечной поверхности.

В зале было тихо. Гоша у двери переступил с ноги на ногу.

— Оно светом будет, — сказал я. — Этот Титан. Оно будет... излучение. Живое.

— Мы так думаем, — сказала Тамара Ильинична. — Мы не понимаем, каким образом излучение может быть живым, но мы так думаем.

Я смотрел на кривую и вспоминал список покровителей. Зевс — свет, молния и связь, но Зевс олимпиец, а не Титан, а Титаны были раньше. Я напряг память, вызвал детскую энциклопедию с бабушкиной полки и нашёл: Гиперион. Был такой Титан, отец Солнца, отец Гелиоса и Эос. Свет до света.

Вслух я этого не сказал. Почему-то мне не хотелось называть его по имени раньше времени. В старых книгах писали, что названное имя призывает, и хотя я в это не верил, проверять не хотелось. А ещё, если быть честным до конца, мне хотелось придержать догадку до той минуты, когда она подтвердится, и тогда уже небрежно и как бы между прочим сказать, что я это знал.

— Если это излучение, — сказал я вместо этого, — то оно слабеет с расстоянием. Обратные квадраты: в два раза дальше — в четыре раза слабее.

— Об этом мы тоже подумали, — сказал Вадим Петрович. — Мы оценили радиус, на котором будет плавиться асфальт, — примерно километр от источника. Радиус, на котором загорится дерево, — около трёх.

— А Академгородок — это...

— Это всё внутри трёх, — сказал Лавров. — Всё.

Шестьдесят лет академический городок строили в соснах, подальше от промышленности, чтобы учёным хорошо думалось, а оказалось — в трёхкилометровом радиусе от солнца. Генплан такого не предусматривал.

* * *

Лавров эвакуировал Академгородок за двадцать часов, и как он это сделал без связи, бензина и машин, я так и не выяснил. Но к вечеру первого дня из домов у Морского проспекта уже выводили людей, и старые жёлтые школьные пазики ходили по кругу до Бердского шоссе и обратно. Люди разъезжались в Новосибирск, Бердск и Искитим, а носители «Олимпа» стояли на перекрёстках и следили, чтобы никто не полез в пятна.

Я подумал, что человек, способный за двадцать часов без связи и бензина вывезти целый городок, способен и на многое другое. Эта мысль утешала и пугала в равной пропорции.

Наш подвал уезжал последним. Артур составил список и проверил по нему всех три раза. Катя упаковала горелку и два баллона, хотя все говорили, что там дадут еду.

— Вдруг не дадут, — сказала она.

Это была единственная разумная стратегия выживания, о которой я слышал за все эти дни.

Я стоял у крыльца в трёх метрах и смотрел, как двадцать один человек с сумками и одеялами грузится в автобус, а кто-то даже с котом в переноске. Я и не знал, что у нас в подвале был кот, который за две недели так и не счёл нужным со мной познакомиться. Коты вообще раньше всех разбираются в энтропии.

Артур подошёл последним и остановился в двух шагах, как я его учил.

— Вы не едете.

— Нет.

— Потому что Титан?

— Потому что Титан.

Артур подумал, наморщив лоб, как над задачей.

— Часы не снимайте, — сказал он вдруг. — Те, близнецовые. Я свои не снимаю. Когда всё кончится, сравним опять. Посмотрим, кто больше постарел.

— Договорились.

Он кивнул и полез в автобус, а потом высунулся в окно.

— Никита! Если что, я записал, где вас искать. В журнал. Всех. Чтобы знали.

Автобус уехал. Катя махала из заднего окна, пока он не свернул за сосны.

Артур начинал как человек с разбитой губой, который не знал, что ответить на вопрос «кто старший», а теперь вёл журнал, в котором было записано, где искать каждого из нас. Иногда история делается именно такими людьми и в таких журналах, а вовсе не в тех, что лежат под грифом в штабах.

* * *

Лиза подсела ко мне вечером на ступеньки крыльца. Мы теперь могли сидеть рядом: долг у меня был шестнадцать, и радиус почти никакой.

— Слушай, — сказала она. — Я тут кое-что нашла. Хотела раньше сказать, но всё некогда было.

— Что?

— Твоего дворника.

Я повернулся к ней так резко, что хрустнула шея.

— Равиля?

— Ага. Я давно его искала, но у меня мало было, только имя и Бердск. А сегодня с утра в сводке появились списки эвакопунктов, и я по ним прошлась.

Она развернула ноутбук экраном ко мне.

— Бердск, школа номер три, спортзал. Галиев Равиль Ахмадуллович, носитель, Эрос, четвёртый уровень. И рядом — Галиева Гульнара Фаритовна, не носитель. — Лиза помолчала. — Они там вместе почти две недели. Я посмотрела логи. Ругаются, по-моему. Каждый день ругаются.

Я громко засмеялся, неожиданно для самого себя. Лиза посмотрела на меня испуганно, а я не мог остановиться и смеялся, и в глазах щипало.

— Ругаются, — выдохнул я наконец. — Ну конечно. Ну конечно они ругаются.

— Это хорошо? — осторожно спросила Лиза.

— Это очень хорошо.

Тридцать два года люди ругаются из-за курения, и конец света не смог этого изменить. Это был самый обнадёживающий факт, какой я узнал за две недели.

Я достал из кармана синюю зажигалку и чиркнул. Пламя встало ровно вверх, как и положено пламени, потому что здесь у крыльца пятен больше не было.

— Дошёл, — сказал я.

— Дошёл, — согласилась Лиза.

Потом она закрыла ноутбук и сказала уже другим голосом:

— А «Дети Кроноса» никуда не уехали. Знаешь?

— В смысле?

— Человек сто сидят на площади у Торгового центра. Под экраном. С одеялами, с термосами. Им «олимповцы» говорят: уезжайте. А они говорят: мы подождём. Им тот голос на экране сказал: не бойтесь, примите. Они и ждут.

Я не знал, что на это сказать, и промолчал.

— Лавров их уговаривает, — сказала Лиза. — Силой не может: их сто, а у него на всё про всё двести человек. Сказал, утром ещё раз попробует.

Я подумал, что человека можно спасти от пожара, наводнения и даже Титана, но нельзя спасти от удобного ему убеждения, а убеждение «не бойтесь, примите» было удобнее всех остальных. И ещё с горечью подумал, что голос, который их там удерживал, принадлежал человеку, у которого я пять лет учился думать.

* * *

До выхода: 00:47:12.

Мы стояли на крыше института вчетвером. Отсюда был виден весь Академгородок — тёмные пятиэтажки, сосны, пустой Морской проспект, — и над всем этим висел Разлом.

Он больше не был серебристым. Он горел, края стали ярко-оранжевыми, как раскалённая проволока, и их жар я чувствовал лицом даже за полтора километра. Снег вокруг таял, и с крыши капало, хотя был ноябрь и минус двенадцать. Сибирская оттепель в ноябре всегда была дурным признаком, но такого дурного признака ещё не было.

Все пятна аномалий в Академгородке исчезли, и даже «Взглядом» я их больше не видел. Похоже, всё разбросанное по городу стянулось туда, вверх, в эту горящую трещину.

— Гоша, — сказал я. — У тебя сколько долга?

— Три.

— Лиза?

— Восемь.

— Вера?

— Одиннадцать. — Вера стояла у самого края крыши, в пальто, и не отрывала глаз от Разлома. — Ник. Я не вижу чисел. Над ним вообще никаких нет.

— Это как в Тартаре?

— Нет. В Тартаре они смазывались. А тут... — Она поискала слово. — Тут их просто нет. Как будто то, что выйдет, не подчиняется вероятности. Как будто оно уже решено.

До выхода: 00:05:00.

От Дома учёных до нас было километра два, и я видел, как там двигаются точки: носители «Олимпа» выходили на позиции. Две колонны машин стояли на Бердском шоссе, у самого выезда. Где-то за соснами коротко взвыл мотор и стих.

На площади у Торгового центра светился экран. Отсюда не было видно, что на нём, но я знал: силуэт против купола и сто человек с одеялами под ним.

До выхода: 00:01:00.

Лиза взяла меня за рукав. Я не стал отнимать руку.

00:00:10.

Гоша встал впереди нас, у края крыши. Просто встал, ничего не говоря. Широкая спина в старой куртке.

00:00:00.

Сначала был звук — тот самый, что в первое утро, колокол. Только теперь не тихий. Весь мир ударили, как в набат. У меня заломило зубы. Крыша под ногами дрогнула.

Потом был свет, и больше ничего.

Разлом раскрылся, как глаз, и из него вылилось солнце. Не лучом и не вспышкой. Оно вытекло медленно и тягуче, как раскалённое стекло из печи, и начало принимать форму.

Я смотрел на это сквозь пальцы, сквозь прищур, и слёзы текли сами. Форма была похожа на человека или на то, как ребёнок рисует человека: голова, плечи, руки. Только высотой с девятиэтажку. И весь из белого нестерпимого света, от которого сосны под ним сначала задымились, а потом разом вспыхнули по кругу, как спички.

Оно опустилось на землю там, где была площадь перед Морским проспектом, и асфальт под ним потёк. Я видел, как он течёт чёрной блестящей лужей, как лава.

Обнаружено: Гиперион (Титан).

Уровень: 25.

Гиперион. Я угадал имя, и мне от этого не стало ни капельки легче. Угадывать вообще приятно, только когда угадываешь что-нибудь хорошее, и маленькое торжество, которое я так берёг для этой минуты, оказалось не нужно никому и в первую очередь мне самому.

Он повернул голову — медленно, будто просыпаясь, — и посмотрел.

Не на нас. На Торговый центр.

Экран над входом вспыхнул белым и погас, как перегоревшая лампочка. Потом задымился фасад. Потом крыша.

А потом я перестал смотреть туда, потому что Вера сказала очень тихо:

— Там же люди.

И я подумал о ста людях с одеялами и термосами, которые сидели под экраном и ждали, потому что им сказали не бояться.

Гоша на краю крыши не обернулся и только сказал громко и ровно, как на построении:

— Всё. Первый раз. Пошли.

И шагнул с крыши вниз. Лёгкий. А где-то посередине — тяжёлый.

Глава 15. Поражение

До Торгового центра было полтора километра. Мы бежали по Морскому проспекту, и с каждой сотней метров становилось жарче.

Сначала было просто тепло, как летом, потом как в бане, а потом на лице натянулась кожа, и я понял, что это не жар, а свет. Свет давил. Он шёл сбоку, оттуда, где над площадью стоял Гиперион, и правая щека у меня горела, а левая мёрзла. Сибирь и Сахара на одном лице — такого не допускала даже наша климатология.

Снег по краям проспекта стаял за минуты, вода потекла по асфальту ручьями и начала парить. Сосны вдоль дороги с одной стороны обуглились, а с другой остались зелёными, словно их покрасили наполовину и ушли до конца смены.

Гоша бежал впереди тяжело и ровно и не оглядывался.

Лиза отстала на третьей сотне метров. Я обернулся и увидел, что она стоит, согнувшись, и хватает ртом воздух.

— Беги! — крикнула она. — Я догоню! Я буду писать в журнал!

Вера неловко бежала рядом со мной в своём пальто, но не отставала. На лице у неё было то, чего я раньше не видел: сосредоточенность человека, который идёт по льду.

— Числа? — спросил я на бегу.

— Нет. Ничего нет. Я иду вслепую.

— И как?

— Отвратительно, — сказала Вера. — Не отвлекай.

Я подумал, что большинство людей всю жизнь так и ходит вслепую и без чисел и как-то справляется. Вера сейчас проходила ускоренный курс обычной человеческой жизни, и этот курс ей совсем не нравился.

* * *

Площадь у Торгового центра была похожа на сковородку.

Асфальт пузырился. Ступеньки, на которых летом сидели студенты, растрескались от жара. Фасад горел без огня: стекло в окнах просело, потекло, как воск, и застыло на рамах сосульками, а экран над входом висел чёрный и оплавленный, с дырой посередине. А под ним были люди.

Их было не сто, а человек сорок. Остальные, наверное, побежали, когда погас экран, а эти остались. Кто-то лежал, кто-то сидел у стены в тени под козырьком, и одеяла на них дымились. Кто-то кричал, а кто-то просто смотрел вверх на Гипериона со спокойным и пустым лицом.

Гиперион стоял метрах в трёхстах и не двигался, а смотрел в сторону Дома учёных. От этого здесь было не так страшно, только жарко и так светло, что глаза слезились даже при взгляде в землю.

Гоша первым дошёл до людей, встал спиной к ним лицом к Гипериону и расставил руки.

Бойко Г.: «Несокрушимость» активна.

Я увидел, как у него проминается асфальт под ногами. Две тонны, неподвижный, как столб.

И я увидел, что это не помогает.

Свет не толкал и не бил — он грел, и Гошина масса, все его две тонны, ничего с этим поделать не могла. Он стоял, как стена, но стена из мяса. Куртка у него на спине начала дымиться через полминуты. Через минуту — тлеть.

— Гоша! — заорал я. — Это не работает! Он не бьёт, он греет! Масса не поможет!

— Знаю, — сказал Гоша, не оборачиваясь. — Уводи их.

* * *

Мы уводили их минут пятнадцать, и это были самые долгие пятнадцать минут в моей жизни.

Вера нашла дорогу. Без чисел и вслепую она просто смотрела вокруг и говорила, куда идти: за угол почты в тень, потом через двор к стене. Я хватал людей под руки и кого-то тащил, кого-то толкал, а они не сопротивлялись и вообще мало что делали сами. Голос на экране что-то в них выключил. Смирение, как выяснилось, совсем не похоже на покой, оно похоже на выключенный рубильник.

Одна женщина сидела у стены с маленьким мальчиком на руках, и я её узнал: та самая, которая сказала тогда на площади «а ведь он прав». Мальчик плакал. Она нет. Она смотрела на Гипериона.

— Вставайте, — сказал я. — Пойдёмте. Тут нельзя.

— Он сказал не бояться, — сказала она ровным, тихим голосом. — Он сказал, это милость.

— Вставайте. Ребёнку жарко.

Она посмотрела на мальчика, будто только сейчас его заметила, а потом на меня.

— Мне страшно, — сказала она очень удивлённо. — Он сказал не бояться. А мне страшно.

— Это нормально. Вставайте.

Она встала. Я подумал, что страх иногда бывает первым признаком того, что человек пришёл в себя, и об этом нигде не пишут, но это так. И ещё я подумал с неожиданной для себя злостью, что Сорокин при всей своей учёности этого не учёл. В его красивой формуле покоя не нашлось места для женщины с ребёнком на раскалённом асфальте.

* * *

Когда я вернулся за последними, всё уже началось.

«Олимп» пошёл в атаку с трёх сторон, от Дома учёных, от Морского и от леса, и я видел это урывками в промежутках между людьми, которых тащил.

Сначала глухо ударила артиллерия из-за леса. Снаряды летели к Гипериону и не долетали, а взрывались в воздухе метрах в пятидесяти от него просто от жара, и вспышки на фоне его света казались тусклыми, как спички на солнце. Артиллерия, бог войны, встретилась с настоящим богом и оказалась не богом.

Потом пошли носители. Я увидел Панкратова на крыше какого-то гаража. Рыжий Громовержец поднял руки, над ним собралось что-то вроде сизой тучи с искрами, и из неё прямо в Гипериона ударила настоящая молния, толстая и ветвистая.

И Гиперион стал ярче.

Он даже не дёрнулся, а вспыхнул сильнее, будто ему подбросили дров, и жар ударил волной, дошедшей даже за угол почты.

Панкратов ударил снова. Гиперион снова стал ярче.

— Не надо! — заорал я, хотя он, конечно, не мог услышать за полкилометра. — Не бей его! Он из того же! Ты его кормишь!

Я понял это в ту секунду, когда увидел вторую молнию. Зевс — это свет, молния и связь, то есть электромагнетизм, а Гиперион — свет и чистое электромагнитное излучение. Закон был один и тот же. Молния Панкратова не била Титана, а вливалась в него, как вода в реку. Местная администрация искренне и с лучшими намерениями тушила пожар бензином.

Кто-то из носителей «Олимпа» понял это, наверное, раньше меня, потому что третьей молнии не было, и Панкратов спрыгнул с гаража и побежал. Я потом узнал, что у него обгорели обе руки до локтей.

* * *

Гиперион повернулся.

Медленно, будто молнии его разбудили, он повернул голову туда, откуда в него били, потом обратно и посмотрел на площадь. На Гошу.

Гоша всё ещё стоял там один перед пустым козырьком. Людей за ним уже не было, мы всех увели, а он стоял, и на нём горела куртка.

— Гоша! Уходи!

Он не уходил. Я не знаю почему. Может, не слышал или не мог сдвинуться с ногами в расплавленном асфальте при двух тоннах веса, а может, просто так решил. С Гошей последнее было всегда самым вероятным.

Свет пошёл к нему. Гиперион словно чуть наклонился, и вся его яркость сосредоточилась в одну сторону.

Я не думал. Я побежал.

До Гоши было метров сорок. Как я их пробежал, не помню. Помню только, что под ногами хлюпало и липло, что кроссовки у меня начали плавиться и что Гоша повернул голову и посмотрел на меня с выражением, которого я у него раньше не видел. Злость. Он на меня злился.

Я встал перед ним, между ним и светом.

«Сохранение»: получено 4,7 МДж. Вернуть?

Я вернул.

Это была ошибка, и я понял это через долю секунды. Я вернул Гипериону его собственный свет, и он принял его, как принимал молнии Панкратова. Я тоже тушил пожар бензином, только ещё секунду назад знал, что это бензин. А если совсем честно, под этой ошибкой лежало желание сделать что-то эффектное и своё, о чём потом можно рассказать, и физика наказала меня за это быстрее любого научного руководителя.

И он стал ярче.

Всё вокруг стало белым. Я перестал видеть. Я перестал чувствовать лицо. Где-то очень далеко кто-то кричал. Кажется, это был я.

А потом меня дёрнуло назад.

Не Равиль — Равиль был в Бердске. Меня дёрнула широкая рука в горящем рукаве. Гоша выключил навык — я почувствовал, как он стал лёгким, — схватил меня за ворот и потащил, и мы упали за угол почты, в тень, на мокрый асфальт.

Я лежал и ничего не видел, только белое. Потом белое стало серым, а потом сквозь серое проступили небо, дым и угол здания.

И Гоша рядом.

Он лежал на боку. Куртки на спине больше не было. Того, что было под курткой, тоже. Я посмотрел и отвернулся.

— Наука, — сказал он сквозь зубы. — Ты дурак.

— Ты тоже.

— Я — работа такая. — Он закашлялся. — А ты — дурак.

Разграничение обязанностей было сформулировано исчерпывающе. Возражать я не стал.

* * *

Вера нашла нас через пять минут, и с ней были двое из «Олимпа» с носилками. Как она их нашла и привела, я так и не спросил. Без чисел, вслепую.

Гошу положили на носилки лицом вниз. Он не стонал, только скрипел зубами, когда носилки дёргались.

Вера вела меня под руку, как я когда-то вёл её через развилку. Видел я пока плохо, как через мутное стекло, и лицо горело так, что хотелось его снять.

Энтропийный долг: 34 / 100.

«Сохранение» оказалось не бесплатным. Но это было последнее, о чём я сейчас думал.

За нашими спинами грохнуло. Я обернулся. Торговый центр обрушился — весь сразу, крыша провалилась внутрь, и вверх поднялся столб искр и дыма. Тот самый, где летом студенты сидели на ступеньках и где мама когда-то покупала мне книжки.

Гиперион стоял над ним и смотрел вниз, как ребёнок на игрушку, которую сломал и сам того не понял.

* * *

В половине второго Лавров приказал отступать. Все отошли за три километра к Бердскому шоссе, где дерево уже не горело, и развернули палатки у старой автобазы на въезде. Теперь там был штаб, потому что Дом учёных оказался внутри круга. Я думал о том, что старушка из гардероба, наверное, успела уйти. Мне очень хотелось в это верить.

Сколько погибло, я не знал, потому что Лавров не говорил. Я видел, как носилки носили в одну палатку и в другую, только из второй потом никто не выходил.

Гоша лежал в первой. Врачи никого не пускали. Лиза сидела на ящике у входа и смотрела в ноутбук, но я видел, что она не читает, а просто смотрит на экран.

Вера стояла рядом со мной; ей тоже не давали войти.

— Сколько? — спросил я. — Для него. Ты же видишь.

Вера долго молчала. Потом сказала:

— Здесь вижу. Здесь числа есть. Он далеко.

— Сколько?

— Пятьдесят два, — сказала она. — Что выживет.

Грязное число, настоящее, ни туда ни сюда. Впервые в жизни я пожалел, что оно не нарисованное.

* * *

Ночью я стоял на краю автобазы и смотрел на Академгородок.

Он горел не весь, а кругами. В центре, где стоял Гиперион, было белое пятно, на которое нельзя было смотреть, вокруг него оранжевое кольцо горящего леса, а дальше темнота, и её граница медленно отступала. Я видел, как вспыхивает то одна сосна, то другая.

Он двигался медленно, шагов сто в час, но двигался. Куда, было непонятно. Он шёл без цели, как ходят по комнате спросонья, ещё не решив, зачем встали.

Лиза подошла и молча встала рядом.

— Ник. Я тут смотрела. — Она развернула ноутбук, хотя на экране был просто график. — Его яркость. По логам. Она не ровная.

Я посмотрел. Кривая была высокая, почти ровная, и через равные промежутки на ней был провал, небольшой и короткий.

— Раз в сорок секунд, — сказала Лиза. — Секунды на три он становится тусклее. Процентов на двадцать. Как будто...

— Дышит, — сказал я.

— Ага. Как тот, в Тартаре. Только быстрее.

Я смотрел на график. Сорок секунд и три секунды провала, обратные квадраты, кормящие его молнии, бесполезная масса и сохранение, которое возвращает ему его же свет.

Всё, что у нас было, оказалось неправильным оружием. Мы пришли к солнцу с фонариком, молотком и зеркалом и искренне удивлялись, почему ничего не срабатывает.

Но у него был ритм, а у всего, у чего есть ритм, есть окно. Я ухватился за эту мысль, как утопающий за верёвку, и в ней была не только надежда, но и упрямство. Я должен был найти решение сам и раньше всех: раньше учёных из ИЯФа, раньше Лаврова и уж точно раньше голоса из обсерватории, который привёл этих людей на площадь.

Из палатки вышел врач и посмотрел на нас.

— Кто тут Никита?

Я шагнул вперёд раньше, чем успел подумать.

— Он вас зовёт. Две минуты. Не больше.

Гоша лежал на животе под простынёй, натянутой на рамку, чтобы она не касалась спины. Лицо у него было серое, а глаза открыты.

Я сел на корточки рядом с его головой.

— Живой? — спросил я.

— Не дождёшься. — Он помолчал, дыша сквозь зубы. — Наука.

— Что?

— Куда бить?

Я смотрел на него и не знал, что ответить.

— Пока не знаю, — сказал я наконец.

Гоша закрыл глаза, и уголок рта у него дёрнулся почти как в первый раз на бордюре у общаги.

— Узнаешь — скажешь, — сказал он.

Глава 16. Физика против бога

Куда он идёт, первой поняла Тамара Ильинична. Она сидела в штабной палатке на автобазе с тем же термосом и каждый час ставила карандашом на карте точку там, где был Гиперион. Утром я подошёл к столу, пока она наливала себе чай, и увидел, что точки складываются в почти прямую линию с юго-востока на северо-запад через сосны мимо Шлюза. Карандаш и карта опять оказались сильнее всех приборов, как уже не раз бывало в истории науки.

— Плотина, — сказала она, не поднимая головы. — Он идёт к ГЭС.

Я смотрел на карту и пытался понять зачем. Потом перестал. У Стража в Тартаре была одна задача — держать, и, может быть, у этого тоже одна задача и ему просто туда. Боги, как и чиновники, не обязаны объяснять мотивы.

— Если он дойдёт до плотины, — сказал Вадим Петрович из угла, — и простоит там хотя бы час, бетон утратит прочность, а там, напомню, двадцать пять метров перепада. За плотиной — весь левый берег Новосибирска.

— Сколько людей? — спросил я.

Никто не ответил. Все и так знали, что много.

— Сколько у нас времени?

Тамара Ильинична посчитала по точкам карандашом в столбик, как в школе.

— Он ускоряется. Вчера было сто метров в час, сейчас почти триста. До плотины девять километров. Если ускорение сохранится, у нас часов двадцать шесть. Может быть, меньше.

Лавров стоял у входа в палатку и молчал всё утро, и лицо у него было серое, как у человека, который не спал. Я потом узнал, сколько было во второй палатке, из которой за всю ночь никто не вышел своими ногами. Одиннадцать. Мне сказал Панкратов с забинтованными руками, что Лавров сам ходил туда ночью и каждого посмотрел.

Я подумал, что не люблю Лаврова и, вероятно, никогда не полюблю. Но про человека, который ночью сам идёт смотреть на одиннадцать посланных им людей и смотрит на каждого, думать плохо у меня не получалось. А жаль, так было бы проще.

— Двадцать шесть часов, — повторил Лавров. — Никита Сергеевич. Мне нужен план.

Не «у вас есть план?», а просто — нужен. И, признаться, где-то под страхом и усталостью у меня шевельнулось что-то очень похожее на гордость, потому что из всех докторов наук в этой палатке он обращался ко мне.

* * *

Сели мы в одиннадцать. В той же палатке на ящиках вокруг складного стола собрались Тамара Ильинична, двое из ИЯФа, Лавров, Лиза с ноутбуком, Вера с тетрадью и я. Это был учёный совет в сокращённом составе, без кворума и без протокола, зато с реальным дедлайном.

Гошу принесли на носилках: он сам потребовал. Врач ругался, Гоша сказал ему одно слово, которое я не буду повторять, и врач перестал ругаться. Теперь Гоша лежал на животе у стенки палатки, под простынёй на рамке, и смотрел на нас снизу. Лицо у него было серое, но глаза злые и живые.

— Давайте с начала, — сказал я. — Что он такое.

— Излучение, — сказал Олег Борисович. — Спектр абсолютно чёрного тела, шесть тысяч кельвинов. Это мы знаем твёрдо.

— А почему он не разлетается?

Все посмотрели на меня. Я почувствовал знакомое с семинаров волнение, когда задаёшь вопрос и вроде бы знаешь ответ лучше старших.

— Свет не держится сам по себе, — сказал я. — Свет летит. Включили лампочку — он улетел. Если Гиперион — это свет, он должен был разлететься в первую же секунду, во все стороны. А он стоит. Девятиэтажка из света — и стоит. Значит, его что-то держит.

— Гравитация, — медленно сказал Вадим Петрович.

— Да. У всех Эх был центр — сгусток, ядро плотнее осмия. У Стража был центр. Значит, и у этого есть, где-то внутри: очень маленький и очень тяжёлый, такой тяжёлый, что свет вокруг него не может улететь, а ходит по кругу.

— Фотонная сфера, — сказал Вадим Петрович и даже встал. — Как у чёрной дыры. На полутора гравитационных радиусах свет может двигаться по замкнутой орбите. Это, коллеги, вполне классический результат, хотя я, признаться, не ожидал встретить его в Академгородке.

И я увидел на его лице то самое выражение, ради которого люди идут в науку и остаются в ней на нищенских ставках: даже сейчас и даже тут Вадим Петрович был счастлив, что угадал. А я, глядя на него, был счастлив вдвойне, потому что угадал первым и он это видел.

— Вот. Он — свет на орбите вокруг ядра.

Тамара Ильинична отложила карандаш и сняла очки, словно они мешали думать.

— А дыхание, — сказала она. — Раз в сорок секунд.

— Ядро пульсирует, — сказал я. — Как у Стража в Тартаре. На три секунды становится слабее, и часть света в эти три секунды не удерживается и улетает. Поэтому он и тускнеет на двадцать процентов.

Лиза подняла голову от ноутбука и прищурилась на нас обоих.

— То есть он каждые сорок секунд немножко протекает.

— Да. А потом снова набирает. Откуда-то.

— Из Разлома, — сказала Вера тихо, и все повернулись к ней. — Алина говорила. От него нитка вверх. Самая толстая, какую она видела. Толще твоей.

Спорить про нитки я на этот раз не стал, потому что данные, которые подтверждаются из независимых источников, перестают быть бредом и становятся наблюдением, даже если источник — девушка с температурой тридцать семь и два.

* * *

— Хорошо, — сказал Лавров. — Он свет, который держится на ядре. Как его уничтожить?

— Не уничтожить. — Я взял у Тамары Ильиничны карандаш и нарисовал на обороте карты кружок, точку в центре и стрелки по кругу. — Он как бочка с водой. Вода — это свет, ядро — это стенки. А раз в сорок секунд в бочке на три секунды открывается дырка.

Я молча нарисовал в стенке бочки маленькую дырку и обвёл её.

— Если в эти три секунды кто-то поставит в эту дырку трубу и откроет её пошире, свет пойдёт наружу. Не на двадцать процентов. Весь.

— Как пробку из ванны, — сказал Гоша с носилок.

— Как пробку из ванны.

Пожалуй, это была самая точная формулировка за всё совещание. Её и стоило бы записать в протокол, если бы он вёлся. Я потратил три минуты на бочку, стрелки и дырку, а Гоша уложился в четыре слова, и это было очень поучительно.

— И кто будет трубой? — спросил Лавров.

Все смотрели на меня. Я понял, что ответ знаю давно.

— У меня «Искра». Я могу скопировать любой навык, который увижу. У Гипериона есть навык, Система его показывает, — «Сияние». Это то, чем он светит. Если я его скопирую в момент, когда ядро ослабло... я смогу его направить. Не в нас, а вверх, в небо. Я буду открытой дверью. Свет пойдёт через меня.

В палатке было тихо. Тамара Ильинична сняла очки и протёрла их краем свитера.

— Через вас, — сказала она. — Молодой человек, позвольте вам напомнить, что речь идёт о шести тысячах кельвинов.

— Не через тело. Через навык. — Я сам не был уверен, что это правда, но говорил твёрдо, потому что очень хотел, чтобы это было правдой и чтобы они в это поверили. — Когда я копировал «Колодец» у Стража, через меня шла его гравитация, и я её не чувствовал телом. Я её держал. Как цепь.

— А долг?

Я не ответил. Лиза ответила за меня.

— Навык двадцать пятого уровня. Двойной расход. Плюс если держать дольше десяти секунд... — Она посмотрела на экран и замолчала.

— Сколько? — спросил Гоша.

— Не знаю. Формула не считает. Числа слишком большие.

Отказ формулы считать — всегда плохой знак. Это знает каждый, кто хоть раз видел, как знаменатель уходит в ноль.

* * *

Но это была не единственная наша проблема, и даже не главная.

— Чтобы скопировать навык, мне надо его видеть, — сказал я. — Вблизи. Метров двести, не больше, иначе «Взгляд» не возьмёт. А в двухстах метрах от него...

— Асфальт течёт, — сказал Вадим Петрович. — Человек сгорает за секунды.

— Вот.

Лавров долго молчал. Потом сказал ни к кому не обращаясь:

— Посейдон. Бастион. Я умею поднимать стены.

— Из чего?

— Из того, что под ногами: земля, бетон, асфальт. Я их уплотняю — делаю плотнее камня.

— Свет не толкает, — сказал я. — Он греет. Стена нагреется и...

И тут до меня дошло, так что я даже запнулся.

— Абляция.

— Что? — спросил Лавров.

— Как у спускаемых капсул. У «Союза». Когда он входит в атмосферу, у него снизу щит, и щит горит, испаряется, слой за слоем, и каждый слой, испаряясь, уносит тепло с собой, так что капсула внутри остаётся холодной, пока щит не кончится. — Я повернулся к Лаврову. — Вам не надо делать стену, которая выдержит. Вам надо делать стену, которая будет сгорать. Медленно. Слой за слоем. Пока мы идём за ней.

Лавров посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и ничего не сказал.

— Сколько слоёв?

— Сколько сможете.

— Мой долг...

— Я знаю.

Лавров кивнул один раз, будто подпись поставил. Полковники не спрашивают, что им за это будет, и это их наиболее привлекательное и наиболее пугающее качество. А я поймал себя на том, что жду от него хоть какой-нибудь похвалы за абляцию или хоть кивка в мою сторону, и, не дождавшись, рассердился на себя за то, что жду.

* * *

— Остаётся время, — сказал я. — Три секунды на окно. Я должен скопировать навык ровно в тот момент, когда ядро ослабнет, ни раньше, ни позже. Раньше — он ещё держит, и свет пойдёт не через меня, а в меня. Позже — дырка закроется.

Все посмотрели на Веру, которая сидела с закрытой тетрадью на коленях.

— Я рядом с ним ничего не вижу, — сказала она. — Ни одного числа. Вы же знаете.

— Знаю.

— Тогда как?

— Без твоего дара, — сказал я. — Просто математикой. У тебя есть ритм, Лиза его записала: сорок секунд. Ты можешь посчитать, когда будет следующий провал, до десятой доли. Как раньше, до всего этого. Как на олимпиаде.

Вера долго смотрела на меня, а потом открыла тетрадь.

— Лиза, — сказала она. — Дай мне все провалы. Все, какие есть, с первой минуты. С точностью до сотой.

Лиза развернула к ней ноутбук без единого слова. Это, наверное, было самое тёплое, что они друг для друга сделали за всё время. Дружба между сисадмином и математиком так и выражается: молча переданным датасетом.

Вера уже писала столбики разностей и что-то подчёркивала.

— Период не ровный, — сказала она через пять минут. — Он укорачивается. На треть секунды за час. Это хорошо, это можно учесть. — Она подняла голову. — Я дам тебе момент. Но ты должен будешь мне поверить. Не числу. Мне.

— Я уже верил, — сказал я.

— Я помню, — сказала Вера.

* * *

Последнюю проблему нашла Лиза через час, когда все уже разошлись готовиться.

Она тихо позвала меня из угла палатки, чтобы никто не слышал.

— Ник. Иди сюда. Смотри.

На экране был кусок кода, переписанный её руками, со знаками вопроса вместо непонятного.

искра.копировать(навык): если навык.источник.класс == ТИТАН: отказать # ??? ???? ?? ?????Я смотрел на это и чувствовал, как внутри всё холодеет.

— Нельзя копировать навыки Титанов, — сказал я.

Всего одна строчка: бюрократический отказ без объяснения причин, с пометкой на полях, которую невозможно прочесть. Всё в лучших традициях.

— Ага. — Лиза ткнула в экран. — Он это закрыл. Отдельной строчкой. И комментарий тут... я слов не понимаю, но чувство понимаю. Он, когда это писал, боялся. Очень. Не за себя. За кого-то.

— И что теперь?

Лиза долго крутила в пальцах карандаш. Потом сказала не глядя на меня:

— У меня есть баг. С записью. Помнишь?

— Помню.

— Я могу поменять одну строчку. Не в коде, туда я не пролезу. В логе. В твоём логе. Чтобы Система, когда ты будешь копировать, увидела не «Титан», а что-нибудь другое. «Эхо», например. Одну букву. Ну, пару.

Первая в истории подделка документов в канцелярии мироздания, подумал я, и на минуту мне даже стало смешно, пока я не понял, что именно она собирается сказать дальше.

— А что с тобой будет?

Лиза пожала плечами слишком легко, и я сразу понял, что ей страшно.

— Каждый раз, когда я пишу в логи, я что-то забываю. В первый раз, когда стёрла себя из таблицы военных, — фамилию, ты знаешь. А до этого, когда в первую ночь писала тебе в журнал... — Она запнулась. — Я не помню, как пахнет у мамы дома. Раньше помнила. Пироги с капустой, стиральный порошок, кот. Я знаю, что помнила. А теперь не могу вспомнить. Только знаю, что было.

Я молчал, потому что сказать мне было совершенно нечего.

— Поменять лог Титана — это много, — сказала Лиза. — Это не таблица военных. Я не знаю, что забуду.

— Тогда не надо.

— Надо. — Она закрыла ноутбук. — Ты сам сказал. Двадцать шесть часов. Плотина. Левый берег. Я считать умею, не хуже Веры.

Она посидела молча. Потом сказала очень тихо и совсем без своей скороговорки:

— Ник. Если я тебя забуду... ты мне напомни, ладно? Кто ты. Как мы познакомились. Про Маргариту и Бориса. Про кефир.

— Напомню.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Лиза кивнула, встала и пошла к выходу из палатки, а у самого полога обернулась.

— И про бороду не забудь. С сайта. Это смешно было.

Я подумал, что если человек, собираясь забыть неизвестно что, просит напомнить ему именно смешное, то он понимает в жизни что-то недоступное мне и, скорее всего, недоступное навсегда. Весь мой план, которым я так гордился ещё час назад, держался на том, что эта девушка согласится заплатить за него частью себя. А я, умный двадцатисемилетний физик, способный на ходу вывести фотонную сферу, об этом даже не подумал.

* * *

Гоша не спал. Когда я подошёл к его носилкам, он смотрел на меня так, будто ждал.

— Ну, — сказал он. — Куда бить?

— Тебе никуда. Ты лежишь.

— Я слышал план. — Гоша говорил сквозь зубы, каждое слово давалось ему с трудом. — Лавров держит щит. Вера считает. Лиза ломает. Ты стоишь в дырке. А кто держит Лаврова, когда у него кончится щит? А кто вытащит тебя, когда у тебя кончится всё остальное?

Анализ уязвимостей был проведён безупречно с пола палатки, лёжа на животе и со спиной, обожжённой до мяса. Я сидел над этим планом всё утро со всеми своими формулами и не увидел того, что Гоша, лёжа под простынёй, увидел за минуту.

— Гоша...

— Я тебя уже раз вытащил. Из-под света.

— И вон чем это кончилось. — Я кивнул на простыню на рамке.

Гоша закрыл глаза. Я уж думал, он уснул.

— Наука, — сказал он наконец. — Помнишь, ты мне говорил: прыгаю лёгкий, падаю тяжёлый?

— Помню.

— Вот и я так. Лежу лёгкий. А как надо будет — встану тяжёлый.

Я хотел сказать, что он не встанет, что у него спина обожжена до мяса и что врач дал ему пятьдесят два процента.

Но Гоша уже не слушал. Он смотрел мимо меня на выход из палатки, где за пологом над соснами висело белое нестерпимое зарево, и очень медленно, на сантиметр, на два, пытался подтянуть под себя руку.

Глава 17. Разговор

Ночью на автобазе никто не спал, и это было видно по палаткам, где горели у кого фонари, у кого свечки. В одной играли в карты с матом и слишком громко, чтобы это было по-настоящему весело. В другой кто-то плохо пел под гитару одну и ту же песню по кругу и сбивался. Где-то плакали, кто-то смеялся, всё сразу, как в больнице перед операцией, когда все делают вид, что ничего не будет. Человечество за свою историю выработало много способов не думать о завтрашнем дне, и на автобазе в ту ночь были представлены почти все.

А над соснами за три километра стояло белое зарево, такое яркое, что на автобазе не нужны были фонари. Тени от палаток лежали на снегу чёткие, как днём, только очень длинные и все в одну сторону, от него, как стрелки компаса от магнита.

Я ходил между палатками и не мог найти себе места. Садился и вставал, наливал чай и выливал, смотрел на свою характеристику. Долг двадцать восемь, уровень десять, и ничего не изменилось с тех пор, как я смотрел пять минут назад. Система, надо отдать ей должное, никогда не утешала, но и не врала.

* * *

Лизу я нашёл у машины с генератором. Она сидела на подножке грузовика с закрытым ноутбуком на коленях и держала в руках обычный школьный блокнот в клеточку. Через секунду я понял, что это мой запасной блокнот из лаборатории.

— Я взяла, — сказала она, не поднимая головы. — Извини. Мне надо было бумажное.

— Зачем?

Она протянула мне блокнот. На первой странице её крупным почерком с наклоном влево было написано:

«Если ты это читаешь и не понимаешь, что происходит, — это тебе. Ты Лиза. Ты сисадмин. Ты сама это написала. Всё ниже — правда. Не бойся».

Дальше шёл список, пронумерованный, как в техзадании.

«Никита — физик. Наблюдатель. Хороший. На фотке с сайта он с бородой, это смешно, спроси его. Он обещал напомнить, если что.

Гоша — не бойся его. Он большой и страшный, но он хороший. Он курит „Яву“, но делает вид, что нет.

Вера — считает всё. Бесит. Но она хорошая. Она тебя держала за капюшон в лодке.

Маргарита — сервер. У неё вентилятор барахлит. Борис — бесперебойник, на нём можно сидеть.

Ты любишь кефир. Ты не любишь растворимый кофе. Ты не любишь, когда тебя называют Лизонька.

Мама живёт...»

Дальше было зачёркнуто сильно и в несколько слоёв, до дырки в бумаге.

Я подумал, что это самая честная техническая документация без единого лишнего слова, какую я видел в жизни. Сисадмины пишут инструкции для того, кто придёт после них, и обычно этот кто-то чужой человек, а здесь после неё должна была прийти она сама. И ещё подумал, что в моей строчке стоит «хороший», а не «умный», и что меня это почему-то задело, а потом стало стыдно, что задело.

— Я не помню, — сказала Лиза тихо и ровно. — Где мама живёт. Хотела записать и не помню. Улицу помню, а город — нет. Это смешно, да? Улицу помню.

Я сел рядом с ней на подножку. Она не отодвинулась.

— Какая улица?

— Ленина.

— Это не сильно сужает.

Лиза фыркнула и коротко засмеялась сквозь нос, а потом уткнулась лбом мне в плечо и замолчала. Она не плакала, просто сидела так, и я не двигался.

— Если забуду, — сказала она мне в куртку, — ты не обижайся. Это не я. Это баг.

— Не буду.

— И напомни про бороду. Обязательно.

— Напомню.

Мы посидели. Генератор тарахтел. Из палатки с гитарой опять начали ту же песню, сначала.

* * *

Вера нашла меня сама и протянула вырванный из тетради лист с аккуратным столбиком цифр до десятой доли.

06:14:37,4

06:15:16,9

06:15:56,1

06:16:35,0

...

— Это окна, — сказала она. — Начало провала. Период уменьшается, я учла. На ближайшие два часа. Ошибка — плюс-минус две десятых.

— Две десятых — это много?

— У тебя окно три секунды. Две десятых — это семь процентов окна. Я пересчитала одиннадцать раз.

— Почему одиннадцать?

— Потому что на десятый раз получилось то же самое, а я не поверила. — Вера смотрела не на меня, а на зарево. — Ник. Там, на месте, я тебе скажу «сейчас». Голосом. В рацию. Ты не смотри на часы. Ты слушай меня.

Одиннадцать пересчётов при неизменном результате — это уже не проверка, а способ не спать, но я не стал ей этого говорить, потому что у каждого в ту ночь был свой способ.

— Хорошо.

— Не смотри на часы, — повторила она. — Часы рядом с ним будут врать. Ты сам говорил, там время идёт по-другому.

— Понял, — сказал я. Хотел сказать что-то ещё, что-нибудь вроде «спасибо» или «всё будет хорошо», но Вера уже развернулась и ушла к своей палатке, не оглядываясь, как всегда.

* * *

Я ушёл на край автобазы к забору, где никого не было и где стоял старый ржавый автобус без колёс, и с его подножки было видно и зарево, и тёмный лес, и кусок неба над ним.

Я сел, достал зажигалку Равиля, чиркнул и посмотрел на пламя. Оно стояло ровно и только чуть клонилось в сторону зарева, будто тянулось к нему. Или это был ветер. Я погасил и проверять не стал, потому что бывают эксперименты, результат которых знать не хочется.

Потом я достал свой основной блокнот с загнутыми углами, просто чтобы занять руки. Света от зарева хватало, чтобы читать.

Рыжий круг в роще. «Долг уменьшается. Среда стареет. Связь???» Формула Лизы, переписанная моей рукой. Тартар. И кривая строчка, нацарапанная на ходу через плечо Кузьмина:

«Искра у Стража: 10 с по мне, ~40 по Гоше. Почему???»

Я про неё забыл, потому что мне тогда было не до неё с долгом семьдесят три, серыми ногтями и Лавровым на берегу. Три вопросительных знака в полевом журнале — это, как известно, просьба к самому себе вернуться позже. Позже обычно не наступает, но иногда всё-таки наступает.

Я перечитал её три раза, шевеля губами, как первокурсник.

Десять по мне, сорок по Гоше. Гоша стоял рядом, но мой колодец сидел в теле Стража у самого горячего узла, и я держал его, как якорную цепь, и меня тянуло туда же. Я был ближе к центру, и время у меня шло медленнее. Это я и так знал по Артуровым часам. А вот чего я не знал, так это того, что «Искра» считала по моим часам, а не по Гошиным.

Я закрыл блокнот и посмотрел на зарево. В середине Гиперионова света — ядро, плотное настолько, что свет ходит вокруг него по кругу; это мы поняли по провалам. А раз оно держит свет, то рядом с ним время...

Сердце застучало так, что я услышал его в ушах.

Потом я вспомнил брёвна Стража, вытянутые в нитку, и сердце успокоилось. Рядом с таким ядром должно рвать, потому что голова и ноги падают по-разному и тело тянет, как жвачку.

Только в Тартаре часы у нас с Артуром разошлись на трое суток, а нас не порвало, ни меня, ни Лизу, ни Кузьмина с его командирскими. Законы теперь ломались не целиком, а кусками. У колодцев время замедлялось, а приливы оставались какими были. Почему, я не знал. Но в этот раз сломанная физика работала на нас, а в научной практике такое случается редко, потому что непонятное обычно работает против исследователя и это даже можно считать его главным свойством.

Десять моих секунд у ядра. Для всех остальных — минута. Может, две.

Я сидел и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть эту мысль. Кроме страха, во мне было торжество такой силы, что мне почти захотелось вскочить и побежать будить Вадима Петровича или Тамару Ильиничну, кого угодно, чтобы показать, что я нашёл это сам.

И тогда он заговорил со мной, впервые за всё это время.

— Не спится?

Это был тот же низкий, немолодой и усталый голос, что сказал в первое утро «наконец-то», только теперь он не прозвучал и не затих, а остался, как будто кто-то сел рядом на подножку.

Я не вздрогнул и почему-то совсем не испугался. Может быть, потому, что всю неделю ждал.

— Кто ты?

— Ты знаешь. — В голосе была усмешка. — Ты список читал, шевелил губами, как первоклассник над букварём, и я ещё тогда подумал, что из тебя выйдет толк, раз ты не стыдишься читать медленно.

— Ты не Прометей.

— Нет.

— Прометей прикован. Связь невозможна.

— Прикован, — согласился голос. — Я сам его и приковал, очень давно, так давно, что даже мне это теперь кажется чужой историей. Так что говорю за него я. По-моему, это справедливо: кто отнял голос, тот и должен им пользоваться.

Логика была безупречно административная: кто наложил взыскание, тот и замещает наказанного. Я где-то уже такое встречал. Кажется, в нашем институте.

Я сидел и смотрел на зарево. Где-то там внутри него было ядро плотнее всего, что существует, и вокруг ядра ходил по кругу свет, а здесь на подножке ржавого автобуса со мной разговаривал Зевс.

— Ты Зевс.

— У вас меня так называют. — Пауза. — Это не вполне правда, но и не вполне неправда, а большего, пожалуй, о любом имени не скажешь.

— Это ты сказал «наконец-то»?

— Я.

— Что «наконец-то»?

Он долго молчал, и я уже решил, что не ответит. Потом голос сказал совсем тихо:

— Наконец-то кто-то посмотрел на пустую строчку. Её все пропускали — сорок тысяч человек в твоём городе, и все пропустили, потому что пустое место люди привыкли считать отсутствием, а не вопросом. А ты уставился и смотрел, пока глаза не заслезились.

— Это привычка. Я физик.

— Я знаю, кто ты.

* * *

Я спросил его, почему он помогает. Он долго не отвечал, а потом сказал:

— Потому что завтра ты встанешь перед Гиперионом. А я однажды стоял перед тем, кто был старше меня, и никто ничего мне не сказал, никто не сел рядом. Я тоже боялся в первый раз. С тех пор прошло больше времени, чем ты можешь вообразить, а я помню этот страх лучше, чем все свои победы.

Я хотел спросить, перед кем он стоял, когда и где, но спросил другое:

— Ты пришёл подсказать мне про время?

Голос ответил не сразу, и мне показалось, что он улыбается.

— Собирался. — Пауза. — Ты сидел тут со своей тетрадкой, а я ждал и думал: ещё минута — и придётся говорить самому. А ты дочитал.

Я испытал нелепую, конечно, профессиональную гордость, потому что не каждый день тебе сообщают, что ты опередил бога на одну минуту. Но научные приоритеты, как известно, и устанавливаются минутами. И я, мальчишка, тут же подумал, что Сорокину бог такого не говорил, а мне сказал.

— Я прав? Система считает мои секунды?

— Твои. Так было всегда. Мы тоже когда-то на этом... — Он не договорил. — Прав.

— Тогда я подойду к ядру. Совсем близко.

— Жарко, — сказал голос. — Да. Это цена.

Я не сразу нашёл, что на это сказать богу.

— Почему ты вообще со мной разговариваешь? Ты же... ты же Зевс. Он Титан. Вы же их тогда...

— Победили, — сказал голос. — Да. А теперь подумай, Никита: если я их победил, почему они снова здесь?

Я не знал, что ответить, потому что такие вопросы задают на экзамене не для того, чтобы услышать ответ, а чтобы студент понял, что он его не знает.

— Гиперион не злой, — сказал голос. — Он вообще никакой. Он помнит, что когда-то держал небо, и больше ничего не помнит. Когда-то он стоял на крыше, как ты, и боялся, а потом стал тем, что ты видишь. Так бывает.

— С кем?

Голос не ответил, и я не стал переспрашивать.

* * *

Потом я спросил про формулу — про обрывок на доске в обсерватории, про «L».

— Что такое «L»? Сумма «L» по всем носителям. Сорокин это стёр. Почему?

Он молчал так долго, что я решил, что он ушёл.

— Рано, — сказал голос наконец.

— Почему рано?

— Потому что если я скажу тебе сейчас, ты завтра не встанешь перед Гиперионом, а тебе надо встать. Там левый берег, Никита. Там люди. Сначала люди, потом формулы. Формулы подождут: они, в отличие от людей, никуда не денутся.

— Ты как Сорокин говоришь.

Голос неожиданно засмеялся, коротко и совсем по-человечески.

— Твой Сорокин хороший физик, — сказал он. — Он посчитал раньше всех. Но, посчитав, решил, что раз всё кончится, то и стараться незачем. А это неправильный вывод из правильной формулы — самая старая и самая распространённая ошибка умных людей.

— А какой правильный?

— Его ты должен найти сам. Я свой нашёл слишком поздно.

Я подумал, что это, пожалуй, самая точная рецензия на работу Сорокина, какую можно написать: формула верна, выводы не следуют, рекомендовать к доработке. И ещё подумал, что впервые в жизни слышу, как кто-то говорит о Сорокине так, как я втайне давно хотел, и что сказал это не я.

* * *

Я почувствовал, что он уходит, как будто кто-то встал с подножки, и перед уходом голос сказал ещё одно.

— Никита. Завтра ты заплатишь. Не только долгом.

— Чем ещё?

— Увидишь. — Пауза. — Когда будешь стоять у ядра, не смотри вниз, на свои руки. Смотри вверх, туда, куда уходит свет. Это поможет.

И его не стало, будто и не было никогда.

Я сидел на подножке ржавого автобуса и смотрел на зарево. Руки у меня тряслись, и я засунул их в карманы. В правом нащупал зажигалку Равиля, в левом — Верин листок с окнами.

«Я тоже боялся в первый раз».

Самое странное было, что мне от этого стало легче. Видимо, страх, разделённый с начальством, весит меньше, даже если начальство — громовержец и лично приковало к скале твоего предыдущего консультанта.

* * *

Гоша встал в пять утра, и я это видел, потому что как раз проходил мимо медицинской палатки. Полог был откинут. Внутри над Гошиными носилками стоял тот же врач, что ругался днём, и говорил ему что-то сердитое и быстрое, а Гоша очень медленно сползал с носилок на пол. Сначала на колени, потом, держась за стойку палатки, вверх.

Спина у него была замотана белыми бинтами с жёлтыми пятнами. Он стоял согнувшись, держался за стойку и дышал так, что было слышно снаружи.

— Ты ляжешь обратно, — сказал врач. — Ты понимаешь, что у тебя...

— Понимаю, — сказал Гоша.

— Ты умрёшь там.

— Может. — Гоша выпрямился ещё на сантиметр. — А может, нет. Пятьдесят два процента. Мне Вера сказала.

Врач посмотрел на меня — я стоял у входа — так, будто я мог что-то сделать.

Я не мог и понимал это. Медицина и статистика в этом споре были на стороне врача, а на стороне Гоши был только Гоша. Обычно этого мало. Иногда — нет.

В палатку вошёл Лавров, видно, ему доложили. Они с Гошей долго, секунд десять, смотрели друг на друга, и было в этом взгляде что-то непонятное мне, что-то из того «где говорили», в котором они якобы никогда не встречались.

— Бойко, — сказал Лавров.

— Товарищ полковник.

Лавров приподнял бровь. Гоша не отвёл глаз.

— Я буду держать щит, — сказал Лавров. — Всё время, пока не кончится долг. Потом я упаду.

— Знаю.

— И кто-то должен будет тогда держать меня на ногах. Пока щит ещё горит.

— Знаю, — сказал Гоша. — Поэтому я и встал.

Лавров помолчал и коротко кивнул, как тогда в штабной палатке, когда соглашался на абляцию.

— Наденьте на него что-нибудь, — сказал он врачу. — Не на голое же. Холодно.

И вышел. Это был, насколько я мог судить, единственный известный науке случай, когда полковник отменил предписание врача одной фразой о погоде.

* * *

Мы выдвинулись в шесть. Впереди шёл Лавров, рядом с ним Гоша в чужом бушлате на голые бинты, за ними четыре человека из «Олимпа» с носилками на всякий случай, Вера с рацией, Лиза с ноутбуком и моим блокнотом в кармане куртки. И я.

На запястье у меня тикали китайские часы за триста рублей. Где-то в эвакопункте такие же тикали у Артура.

Я посмотрел на них: пять пятьдесят восемь. Потом вспомнил, что Вера сказала не смотреть на часы, и не стал больше смотреть.

Зарево впереди было такое яркое, что сосны на его фоне казались вырезанными из чёрной бумаги.

Глава 18. Битва

Первую стену Лавров поднял за километр от Гипериона.

Он просто остановился на дороге, присел и положил ладони на асфальт, и асфальт без единой трещины пошёл вверх, как тесто в кастрюле, а с ним земля, песок и камни из-под дороги. Всё это сминалось, уплотнялось и вставало перед нами тёмной гладкой стеной метра три высотой и метров пять шириной, словно отлитой.

Лавров П.: «Бастион». Плотность стены: 19,3 г/см³.

Как золото, подумал я, он сделал из асфальта стену плотностью как золото. Асфальт столько не весит, значит, он тянул грунт отовсюду, и только сейчас я заметил по обочинам ямы в рост человека. Стена вышла тонкая, сантиметров двадцать, но двадцать сантиметров такой плотности держат то, чего не удержит бетонный дот. Дорожное управление, подумал я, этого ему не простит. Впрочем, дорожное управление к тому времени эвакуировали вместе со всеми, и претензии предъявлять было некому.

Лавров выпрямился. Лицо у него было спокойное, только на лбу выступил пот, хотя до жары было ещё далеко.

— Идём за ней, — сказал он. — Медленно. Я её двигаю.

И стена пошла, именно пошла, ногами. Передний край оседал, задний поднимался, и вся эта серая масса ползла вперёд к зареву, а мы шли за ней, как за танком.

Гоша в чужом бушлате на голые бинты пока просто шёл рядом с Лавровым, и каждый шаг давался ему так, что я видел, как у него ходят желваки. Но он шёл.

* * *

На восьмистах метрах стена начала светиться. Сначала тускло-красным по краю, потом ярче, а потом передняя её поверхность целиком раскалилась докрасна, и от неё пошёл дым, а потом уже не дым, а что-то мерцающее, как воздух над костром. Стена горела, как я и говорил, слой за слоем. Есть ни с чем не сравнимое ощущение, когда твоя гипотеза подтверждается на практике, и обычно оно приятное. Я ждал его всю дорогу, как ждут оценки за экзамен, и всё-таки оно пришло другим, потому что гипотеза подтверждалась, а платил за неё другой человек.

Каждые пятьдесят метров Лавров останавливался, приседал и добавлял, и земля вставала новой серой волной, наслаиваясь на ту, что сгорала. Каждый раз после этого он вставал всё медленнее.

Лавров П.: энтропийный долг: 41 / 100.

На пятистах метрах — шестьдесят. На трёхстах — восемьдесят.

Я слышал его дыхание, как у человека, который бежит в гору, хотя мы шли медленно.

На трёхстах метрах Гоша взял его за плечи.

Просто подошёл сзади и положил ладони ему на плечи. Лавров не обернулся, только чуть откинулся назад на Гошины руки, и стена пошла дальше. Я подумал, что так, наверное, и выглядит настоящая субординация: не в приказах и погонах, а в том, на кого ты можешь откинуться не оборачиваясь.

Жара стояла такая, что воздух резал горло. Снег вокруг давно испарился, земля под ногами была сухая и горячая, как песок на пляже в июле, а сосны по бокам дороги стояли голые и чёрные, и некоторые ещё тлели.

Лиза шла сразу за мной, держась за мой рюкзак и прижимая ноутбук к груди. Вера — чуть сбоку, с рацией у уха, и шевелила губами. Считала.

* * *

На двухстах метрах Лавров остановился.

— Дальше не смогу, — сказал он ровным, только очень тихим голосом. — Дальше стена будет сгорать быстрее, чем я успею её поднять.

Он стоял согнувшись, упираясь руками в колени, и Гоша держал его за плечи. Я видел, что бушлат у Гоши на спине дымится, но он не обращал внимания.

— Девяносто один, — сказал Лавров про свой долг. — Минут пять ещё продержу. Может быть, семь.

Он доложил это без интонаций, как докладывают остаток горючего, цифрой и прогнозом.

— Хватит, — сказал я.

Я подошёл к краю стены. Справа от неё оставался узкий просвет, где серая масса чуть оседала, и оттуда било белым. Я не смотрел туда прямо, только краем глаза, но перед глазами всё равно поплыли пятна.

— Лиза.

— Здесь.

Она села за стеной прямо на горячую землю и открыла ноутбук. Я запомнил, что руки у неё не дрожали. Всё вокруг горело, а у неё не дрожали руки.

— Мне надо его увидеть, — сказала она. — Его строку. Чтобы найти, где менять. Ник. Посмотри на него «Взглядом». Я прочитаю у тебя.

Я высунулся из-за края стены на секунду. Свет ударил в лицо, как кипятком. Я смотрел сквозь прищур, сквозь слёзы, и «Взгляд» дал мне строку.

Гиперион (Титан). Уровень 25.

Навык: «Сияние».

[Копирование запрещено: класс ТИТАН].

Я отпрянул. Лицо горело, кожа на скулах натянулась и заболела. Квадратные скобки, отметил я про себя: запрет оформлен по всем правилам, в квадратных скобках, как примечание мелким шрифтом в договоре. Самое важное всегда пишут мелким шрифтом.

— Есть, — сказала Лиза. Она смотрела в экран, и губы у неё шевелились, как у Веры. — Вижу. Вижу строчку. Сейчас.

Она начала печатать медленно, совсем не так, как обычно, без пулемётной дроби по клавишам. По одной букве, и после каждой пауза, как будто она не печатала, а выдирала эти буквы откуда-то из себя.

На третьей букве у неё пошла кровь из носа, тонкой струйкой, на губу, на подбородок. Она не вытирала.

На пятой букве она закрыла глаза. На седьмой сказала, не открывая их:

— Готово. Для Системы он теперь... Эхо. Очень большое Эхо.

И замолчала.

— Лиза?

Она сидела с закрытыми глазами. Кровь капала на клавиатуру.

— Лиза!

— Я здесь, — сказала она каким-то плоским голосом. — Я здесь. Иди. Иди, пока не закрыли.

Я хотел спросить, что она забыла, но не было времени. Было только понимание, что семь букв в чужом документе обошлись ей дороже, чем иным обходится вся жизнь, и что расписки за это никто не выдаст.

* * *

Я вышел из-за стены, и это было как выйти в печь — не в баню, а в печь, в мартеновскую, я в детстве видел такую на экскурсии на заводе. Свет был везде: сверху, спереди, отражённый от раскалённой земли снизу. Я не видел ничего, кроме белого. Я закрыл глаза. Сквозь веки было всё равно светло.

Рация на плече зашипела.

— Двести метров, — сказала Вера спокойным, ровным голосом, как у дикторши. — Иди прямо. Окно через двадцать две секунды. Двадцать одна. Иди.

Я шёл на ощупь, с закрытыми глазами. Кроссовки, мои несчастные летние кроссовки, прилипали к земле. Подошвы плавились. Я чувствовал, как горит кожа на руках, на шее, на лице.

— Пятнадцать. Ты отклоняешься влево. Правее.

Я взял правее.

— Десять. Хорошо. Держи так.

Я держал. Я ничего не видел, только белое сквозь веки, и слышал её голос в рации. Голос был единственным прибором, которому я сейчас доверял, и это был, если подумать, не прибор, а человек. Вся история экспериментальной физики, в сущности, об этом.

— Пять. Ник. Не смотри на часы.

Я не смотрел.

— Три.

— Два.

Пауза. Белое сквозь веки чуть-чуть, совсем немножко, потускнело.

— Сейчас, — сказала Вера.

«Искра»: скопирован навык «Сияние» (Эхо, ур. 25). Время: 10 с.

Расход энтропии: ×2.

* * *

Сначала я ничего не почувствовал. Потом почувствовал всё сразу.

Свет больше не был снаружи. Он был во мне. Как будто я стал трубой, по которой шёл поток, горячее всего, чего я когда-либо касался, и сильнее всего, что я когда-либо держал. Он рвался. Ему не нравилось, что его держат. Ему нравилось, что ему наконец открыли дверь.

Я открыл её шире. И направил вверх.

Сам я этого не видел, а узнал потом от Лизы и Веры. Из того места, где я стоял, в небо ударил белый столб света толщиной с дом. Он пробил облака, и их разнесло кругом, как от брошенного в воду камня, и над Академгородком на несколько минут открылось голубое ноябрьское небо. Говорят, потом многие на левом берегу решили, что это было знамение. Я их не разубеждал, потому что знамение — это просто физическое явление, которому не нашлось свидетеля с образованием.

А Гиперион стал тускнеть.

«Искра»: осталось 9 с.

Девять секунд. Мало. Мало, мало. Окно закроется через три, а после этого ядро снова начнёт держать, и свет пойдёт не через меня, а в меня.

И я сделал то, что сказал мне Зевс и до чего, если быть честным, я додумался сам на подножке ржавого автобуса за минуту до него.

Я пошёл вперёд. К ядру.

Каждый шаг был тяжелее предыдущего, как в Тартаре, только в сто раз сильнее. Я весил как три меня, потом как пять, потом перестал считать. Ноги проваливались в землю. Колени не гнулись.

— Ник! — Голос Веры в рации. — Ник, ты куда, окно закро...

И её голос стал другой. Выше. Быстрее. Как у вороны в колодце Тартара. Как будто кто-то ускорил запись. Слова сливались, наползали друг на друга, я перестал их разбирать.

А строчка в углу зрения шла медленно.

«Искра»: осталось 8 с.

Восемь секунд. Мои восемь секунд. А снаружи у Веры, Лаврова и Гоши уже не восемь, а больше, потому что время у ядра шло медленнее и я его растянул. Система, верная себе, считала по документам заявителя, а документы заявителя находились в гравитационной яме. Где-то очень глубоко под болью и страхом я ликовал, как ликуют, когда сходится расчёт, сделанный самому.

Я шёл дальше. Ещё шаг. Ещё.

«Искра»: осталось 7 с.

Голос Веры в рации стал совсем писком, потом свистом, а потом пропал. Наверное, рация расплавилась. Или Вера говорила так быстро, что ухо перестало ловить.

Свет шёл через меня вверх, и я чувствовал, как Гиперион вокруг меня становится меньше и тоньше и вытекает, как вода из ванны, в которую я поставил трубу. А потом я почувствовал руки.

* * *

Сначала заныли пальцы, суставы, как у бабушки на погоду. Потом заныли запястья. Потом кожа на тыльной стороне ладоней стала тугой и сухой, как бумага.

Я понял. Здесь, у ядра, не было ничего — ни дерева, ни камня, ни земли, всё выгорело давно, в первые часы. Только свет. А свету долг не отдашь. Свет сам долг.

Моему долгу некуда было идти, кроме меня. Бухгалтерия мироздания, лишённая всех прочих счетов, без колебаний списала его на единственный оставшийся. И я, который вчера так гордился, что нашёл способ растянуть время, не подумал о том, что вместе со временем растягивается и счёт.

«Не смотри на руки», — сказал мне Зевс. Я хотел посмотреть. Очень хотел. Я почти опустил голову.

И не стал. Поднял глаза вверх, туда, куда уходил свет.

И увидел. Столб света, который я гнал вверх, не уходил в небо. Он уходил в Разлом. Огромный раскалённый Разлом висел прямо над Академгородком, и столб света входил в него, как нитка в иголку. Я направлял его вверх в облака, а он гнулся и тянулся к трещине, и Разлом его пил.

Я смотрел на это, и мне стало страшнее, чем от рук, потому что руки — это моё личное, а это касалось всех.

«Искра»: осталось 3 с.

А потом свет вокруг меня кончился. Не потускнел. Кончился. Как будто кто-то выключил солнце.

Я стоял посреди выжженной земли, и вокруг было обычное тусклое ноябрьское утро с голубой дырой в облаках над головой. А передо мной в шаге висела в воздухе маленькая чёрная точка размером с горошину. Воздух вокруг неё дрожал сильнее, чем у всех Эх и даже у Стража.

Ядро. Я смотрел на него, и на секунду мне показалось, что я вижу в нём что-то — не изображение, а отпечаток, как в Лизиных логах. Крыша. Ночь. Человек на краю крыши, молодой, в какой-то странной одежде, смотрит в небо и боится. Очень боится.

Потом точка просто упала беззвучно, как камень, и прошла сквозь землю, как сквозь воду. Остался только след, ровная круглая дырка в выжженной почве размером с горошину, и из неё шёл тонкий дымок.

Гиперион (Титан) уничтожен.

«Искра»: осталось 2 с.

Две секунды. У меня ещё оставалось две секунды, а всё уже кончилось. Бог, державший когда-то небо, оставил после себя дырку размером с горошину. Я подумал, что так, наверное, кончается любое величие, и что мысль эта не новая, но от этого не легче.

* * *

Уровень повышен: 11.

Уровень повышен: 12.

Строчки побежали вниз, одна за другой, и я перестал их читать на пятнадцатом. Система раздавала повышения с той же щедростью, с какой раздают медали после войны: много, сразу и уже никому не нужно. Неделю назад я отдал бы за эти цифры что угодно. Сейчас мне было всё равно.

Энтропийный долг: 97 / 100.

Внимание: приближение к Распаду.

Ноги подогнулись, и я сел прямо на горячую чёрную корку, в которую превратилась площадь перед Морским проспектом. За спиной кричали на много голосов, и кто-то бежал ко мне тяжёлыми неровными хромающими шагами.

Я всё-таки посмотрел на руки. Это были не мои руки. Это были руки старика лет восьмидесяти: сухая пятнистая кожа, узловатые пальцы, вены, как верёвки, серые толстые ногти, жёлтые по краю. Я пошевелил пальцами, и они шевелились медленно и со скрипом, как несмазанная дверь.

На левом запястье тикали китайские часы за триста рублей. Ремешок болтался. Запястье стало тоньше.

Шаги приблизились. Чья-то тень упала на меня — широкая, в дымящемся бушлате.

— Наука, — сказал Гоша сиплым, сорванным голосом. — Живой?

Я поднял на него глаза. Он стоял надо мной, шатаясь. Бушлата на спине почти не было, бинтов тоже. Лицо было чёрное от копоти, и на этом чёрном лице светлыми полосами блестели дорожки. Я не сразу понял от чего. Потом понял. Гоша плакал.

— Живой, — сказал я.

— Куда бить? — спросил Гоша.

Я хотел засмеяться и не смог.

— Уже никуда, — сказал я. — Уже всё.

И последнее, что я видел, прежде чем мир съехал набок и выключился, было небо с голубой дырой в облаках, а над ней Разлом.

Он был больше, чем утром. Я это точно видел. Он был намного больше.

Глава 19. Цена победы

Я проснулся от того, что у меня болели пальцы.

Не руки, не плечо и не обожжённое стянутое лицо, хотя оно тоже болело, а именно пальцы. Каждый сустав ныл тупо и упрямо, как у бабушки перед дождём. Я попробовал сжать кулак, и пальцы сжались медленно и со скрипом.

Потолок был белый, пахло хлоркой и чем-то кислым, где-то рядом пищал прибор, а я первый раз за две недели лежал на настоящей кровати с настоящей простынёй. Цивилизация, как выяснилось, начинается не с письменности и не с колеса, а с простыни.

— Очнулся, — сказал кто-то незнакомым женским голосом.

Потом голос знакомый:

— Вероятность была девяносто один. Я говорила.

Вера сидела на стуле у кровати в том же застёгнутом до горла пальто, и под глазами у неё были чёрные круги, будто нарисованные углём.

— Где я?

— Бердск. Городская больница. Тебя привезли позавчера.

— Позавчера?

— Ты двое суток спал. Тамара Ильинична сказала, это хорошо. Долг пока уходил. Тебя положили в отдельную палату, а палату рядом освободили, чтобы никого не задеть. Ты был девяносто семь. Сейчас пятьдесят восемь.

Я поднял руку к лицу и посмотрел на неё.

Всё ещё старая и не моя: пятнистая сухая кожа, узловатые суставы, синие вены. Я ждал, что это пройдёт, пока я сплю, но не прошло.

Вера смотрела, как я смотрю на руку, и ничего не говорила.

— Это навсегда? — спросил я.

— Не знаю. Над этим нет чисел. — Она сцепила пальцы на коленях. — Тамара Ильинична брала у тебя кожу на анализ. Говорит, клетки как у человека за семьдесят пять. Говорит, она такого не видела. Говорит, обратно, скорее всего, не будет.

Я опустил руку на одеяло, и она легла на белое, как чужая. Как экспонат, подумал я, как образец, доставленный в лабораторию с пометкой «не трогать, ждать заключения». Заключение, впрочем, уже было. И первая моя связная мысль после него была, стыдно признаться, не о себе и не о руках. Я подумал, что Сорокин теперь увидит меня таким и, может быть, наконец поймёт, что я тоже кое-что сделал.

* * *

Остальное Вера рассказала по порядку и ровно, как отчёт, а я лежал и слушал. Надо сказать, отчёты у неё получались лучше, чем у многих завлабов, потому что обходились без вводной части, без благодарностей руководству и без выводов, не следующих из результатов.

Гиперион упал. Свет кончился. Облака сошлись через полчаса. Ядро ушло в землю, и Вадим Петрович из ИЯФа целый день сидел над дыркой с прибором и говорил, что оно до сих пор падает — медленно, сквозь грунт, сквозь камень, куда-то к центру Земли.

Плотина цела. Левый берег цел.

Лавров упал через минуту после меня, прямо там, за стеной. Долг сто.

— Распад? — спросил я.

— Распад. Он живой. Навыки у него заблокированы. Система пишет «на тридцать дней». И он постарел. Лет на десять. Он и так был седой, но... — Она поискала слово. — Сейчас он как старик. Ходит с палочкой. Вчера приходил сюда, сидел у тебя час. Ничего не говорил. Просто сидел.

Я представил себе полковника с палочкой, который молча просидел час у постели спящего аспиранта без рапорта и без приказа. Есть вещи, которые не укладываются ни в один устав, и, видимо, поэтому их и делают молча.

— А Гоша?

Вера посмотрела на меня и впервые за весь разговор улыбнулась криво, одним углом рта, как она умела.

— Пятьдесят два процента, — сказала она. — Он оказался в правильных пятидесяти двух.

— Живой?

— Живой. Палата номер шесть, через коридор. Ругается с медсёстрами. Требует, чтобы ему дали курить. Ему не дают.

Палата номер шесть, отметил я. Русская литература, как всегда, успела раньше нас.

Я закрыл глаза, и внутри разжалось что-то, сжатое, наверное, с той секунды, как он шагнул с крыши.

— А Лиза?

Вера замолчала надолго и смотрела в окно.

— Лиза здесь, — сказала она наконец. — Она в коридоре. Она хотела зайти. Она... — Вера опять поискала слово и опять не нашла. — Ник. Она хотела зайти. Но тебе надо знать, прежде чем она зайдёт.

— Что знать?

— Она забыла тебя.

* * *

Лиза вошла через пять минут и остановилась на пороге.

Тот же свитер с оленями, тот же карандаш в волосах и ноутбук под мышкой, а в руке мой школьный блокнот в клеточку, открытый на первой странице.

Она посмотрела на меня внимательно, как смотрят в метро на человека, когда пытаются вспомнить, где его видели.

— Ты Никита, — сказала она. Не спросила, а сказала. — Физик. Наблюдатель.

— Да.

— Тут написано, что ты хороший. — Она подняла блокнот. — Моим почерком.

— Ты так написала.

— Я знаю. Я верю. — Лиза подошла ближе и села на край стула, где сидела Вера. — Я просто... Я тебя не помню. Совсем. Я помню Гошу, помню Веру. Помню подвал, Артура, кактус. Помню Тартар, помню Стража. А тебя там нет. Как будто кто-то вырезал. На всех картинках дырка в форме человека.

Она говорила медленно, без своей скороговорки, будто разучилась.

Дырка в форме человека, подумал я. Аккуратная работа. Система ничего не путала и не задевала соседних файлов, а изъяла ровно одного человека изо всех воспоминаний и оставила остальное в сохранности. Хирургия, которой позавидовал бы любой нейрохирург и которую любой нейрохирург счёл бы преступлением.

— Ты обещал напомнить, — сказала она. — Тут написано. «Он обещал напомнить, если что». Это «если что» — сейчас.

Я смотрел на неё и не знал, с чего начать.

Потом начал с того, о чём она сама просила.

— Ты нашла мою фотографию на сайте института, — сказал я. — В разделе «Аспиранты». Я там с бородой. Я её носил полгода — думал, что так буду выглядеть солиднее на семинарах, — а потом сбрил. Ты отправила эту фотографию военным, чтобы сбить их со следа, и сказала, что с бородой меня никто не узнает. А потом Лавров сказал, что эта фотография им очень помогла. И что борода у меня была лишняя.

Лиза смотрела на меня секунду, две. И засмеялась негромко и удивлённо, как будто смех вылез сам, без спросу.

— Это правда смешно, — сказала она. — Я не помню. Но это правда смешно.

— Ты так и написала. «Это смешно, спроси его».

— Ага. — Лиза вытерла глаза краем свитера. — Расскажи ещё. Про Маргариту. Про то, как мы познакомились. Тут написано «Маргарита — сервер», а я помню Маргариту, а кто сидел на Борисе, не помню.

— Я сидел. Ты сказала, что он крепкий.

— Он правда крепкий, — серьёзно сказала Лиза.

Я полчаса рассказывал ей про динамик над дверью ИВЦ, код четыре-семь-один-один, кефир и мандариновые корки и про то, как она сказала «я думала, ты выше». Она слушала, кивала и смеялась, а иногда мелко записывала что-то в блокнот под своим списком.

Вспомнить она ничего не вспомнила, и я это видел. Она узнавала историю, а не память, как узнают сюжет книги, которую давно читал кто-то другой. Я был теперь для неё персонажем, судя по реакции, довольно симпатичным, но персонажем. И я подумал, что это не так уж мало, потому что многие люди всю жизнь не дотягивают и до персонажа.

— Спасибо, — сказала она в конце и закрыла блокнот. — Я не помню. Но теперь знаю. Это почти то же самое.

— Почти.

— Почти, — согласилась Лиза и вдруг спросила: — А мы с тобой... ну... нет?

— Нет.

— А, ну хорошо. — Она явно выдохнула. — А то было бы совсем неловко.

* * *

Гоша лежал на животе в шестой палате и ругался с медсестрой. Медсестра была маленькая, пожилая и, судя по всему, не боялась никого на свете, включая Гошу. Я подумал, что таких медсестёр надо было отправлять против Титанов в первую очередь, и Гиперион бы не выстоял.

— Не дам, — говорила она. — Хоть убей.

— Одну.

— Ни одной.

— Вы понимаете, что я...

— Я понимаю, что у тебя сорок процентов кожи на спине нету. Лежи.

Она ушла, гордо. Гоша повернул голову и увидел меня в дверях — в больничной пижаме, в тапочках, с капельницей на колёсиках.

— О, — сказал он. — Наука. Ходишь.

— Хожу.

Он посмотрел на мои руки, долго. Я не стал их прятать.

— Сколько лет? — спросил он.

— Говорят, семьдесят пять.

Гоша помолчал, разглядывая подушку перед носом.

— Мой дед, — сказал он, — в семьдесят пять ещё дрова колол. Нормально.

Это было лучшее утешение, какое я слышал в жизни. В нём не было ни жалости, ни бодрости, была просто справка: люди с такими руками живут и колют дрова. Справкам я привык доверять.

Я сел на стул у его кровати, и мы помолчали.

— Лавров, — сказал я. — Вы с ним всё-таки встречались. Раньше.

Гоша не ответил и долго смотрел в крашеную стенку.

— Ты его назвал «товарищ полковник». Там, в палатке. Перед боем.

— Назвал.

— И?

Гоша долго молчал. Потом сказал:

— Где говорили. Он был там. Командовал. — Пауза. — Он меня не помнит. Нас там было много. Он нас всех... — Гоша не договорил, сжал кулак на простыне и разжал. — Он нормальный мужик, наука. Он тогда сделал, что надо было. Просто надо было плохое.

Я не стал спрашивать дальше, потому что он и так сказал больше, чем за две недели. «Надо было плохое» — я покрутил эту формулу в голове и понял, что она описывает примерно половину истории человечества, а вторая половина состоит из попыток объяснить, почему было надо.

* * *

Вечером ко мне пришёл Артур. Его пустили, потому что долг у меня был пятьдесят один и радиус стал совсем маленький. Он вошёл, увидел меня и застыл, глядя на мои руки, которые лежали поверх одеяла.

— Никита, — сказал он тихо. — Это...

— Это ничего. Покажи часы.

Он вытянул руку, а я вытянул свою старую руку с китайскими часами за триста рублей, ремешок которых пришлось застегнуть на последнюю дырочку.

— У вас опять отстают, — сказал Артур, глядя на циферблаты. — Было на трое с половиной суток. А теперь ещё на четыре минуты больше.

— Это у ядра. Я там был десять секунд. А для вас прошло четыре минуты.

— Значит, вы опять моложе меня.

— На трое с половиной суток и четыре минуты.

Артур посмотрел на мои руки, потом на свои часы и опять на руки.

— Неправильно как-то считается, — сказал он. — Время у вас меньше прошло, а руки старее.

Я хотел объяснить ему про долг и куда он уходит, когда вокруг ничего нет, но не стал. Артуру было двадцать, физиком он не был, и он только что сформулировал главный парадокс моего положения точнее, чем я смог бы на семинаре. Объяснять тут было нечего, можно было только согласиться.

— Неправильно, — согласился я.

* * *

Про квартал я узнал от Тамары Ильиничны. Она пришла ночью с термосом и показала мне на ноутбуке спутниковый снимок. Откуда он у неё, я не спрашивал, потому что у «Олимпа» что-то такое было, а спрашивать у «Олимпа», откуда у него что, было занятием столь же бесперспективным, как спрашивать у Олимпа настоящего.

На снимке был Академгородок, и посередине, на месте Морского проспекта, Торгового центра и Дома учёных, лежало серое пятно. Это был почти правильный круг километра полтора в поперечнике.

— Это не от Гипериона, — сказала она. — Точнее, не только от него. Мы сравнивали со снимками до боя. Гиперион всё выжег, это верно, но выжженное было бы чёрным, а это серое. Это... это, если угодно, как карьер в Ельцовке. Только больше.

— Это мой долг, — сказал я.

Тамара Ильинична посмотрела на меня поверх очков, как на экзамене.

— Ваш и полковника. Вы оба там... выплеснули — сразу и очень много. Мы вчера ходили туда. Всё рассыпается. Дома стоят, но стоит к ним прикоснуться — сыплются, как песок. Сосны как пепел. Ваш институт на краю, полуцелый. А Дом учёных... — Она запнулась. — Гардероб там был. Помните? С бабушкой.

— Помню.

— Бабушка уехала, слава богу, ещё в эвакуацию. А гардероб рассыпался. Мы видели: номерки лежат на полу, а вешалки — в пыль.

Я смотрел на серое пятно на снимке. Сорок второй номерок. «Не теряйте».

Номерки пережили вешалки, подумал я, а учётный знак пережил то, что он учитывал. В этом была какая-то очень знакомая закономерность, но додумывать её мне не хотелось.

— Ещё одно, — сказала Тамара Ильинична. — Разлом.

Она переключила снимок. Тот же Академгородок, только сверху над серым пятном шла светлая полоса трещины.

— До боя, — сказала она и показала одну цифру. — После боя. — И показала другую.

После боя Разлом был длиннее на сорок процентов.

— Вадим Петрович полагает, что это следствие гибели Гипериона, — сказала она. — Что когда Титан погиб, высвободилась энергия, которая ушла обратно в Разлом и расширила его. Олег Борисович с ним согласен. Полковник тоже.

— А вы?

Тамара Ильинична закрыла ноутбук и долго молчала.

— Я химик, Никита Сергеевич, и в этом решительно ничего не понимаю. — Она налила себе чаю в крышку термоса. — А вы что думаете?

Я думал про столб света, который я направлял в небо, а он гнулся и тянулся к трещине, как нитка в иголку, и Разлом его пил.

— Наверное, Вадим Петрович прав, — сказал я.

Это была неправда, или не совсем правда: я не знал. Я просто очень не хотел, чтобы это было что-то другое. Учёный, который выбирает гипотезу по принципу «лишь бы не та», — это уже не учёный, а пациент. Я это понимал и всё равно выбрал. И, кажется, впервые в жизни мне не хотелось быть правым раньше всех.

* * *

Когда Тамара Ильинична ушла, я впервые с тех пор, как очнулся, открыл характеристику. Раньше, наверное, боялся.

Никита Орлов

Уровень: 18

Масса: 15 · Импульс: 13 · Заряд: 11 · Когерентность: 17 · Информация: 35

Навыки: «Искра» · «Взгляд наблюдателя» · «Сохранение»

Энтропийный долг: 49 / 100

Новый навык: «Прометеев дар». Скопированный закон может быть передан другому носителю. [ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ]. [ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ].

Заряд прыгнул с семи до одиннадцати, потому что через меня прошёл свет Титана и Система, видимо, засчитала это как опыт. Мне бы такую формулировку в больничный.

Две строчки повреждены. Я посмотрел на них «Взглядом наблюдателя», и строчки задрожали, как пустая полоска в первый день. Я смотрел, пока не заслезились глаза, но они не поддались. Бывают документы, в которых самое важное вымарано, и обычно это означает, что важное там действительно есть.

Потом я открыл рейтинг, сам не зная зачем.

Рейтинг носителей. Топ-5.

1. Ветров А. — 34 ур. Москва.

2. Ишмуратова Д. — 26 ур. Казань.

3. Орлов Н. — 18 ур. Новосибирск.

4. Хван С. — 17 ур. Владивосток.

5. Лавров П. — 19 ур. Новосибирск. [Распад]

Третий. Третий в стране. Мне стало от этого так же нехорошо, как в прошлый раз от пятого: карьерный рост, оплаченный руками. Где-то в глубине души жил, видимо, маленький завлаб, которому это даже льстило, — тот самый, что когда-то отпустил бороду, чтобы казаться старше. Теперь казаться старше мне не требовалось. Я велел ему замолчать.

Я нажал на первую строчку. Ветров. Статус у него поменялся.

«Видел столб света над Сибирью. Отсюда видел, из Москвы. Уважаю, Наблюдатель. Скоро увидимся. Ветер»

Я смотрел на эту строчку долго, не веря глазам.

Из Москвы. Свет, который я выпустил вверх, он видел из Москвы, за три тысячи километров.

И человек с нулевым долгом и тридцать четвёртым уровнем написал мне «скоро увидимся».

В этих двух словах не было угрозы. В них вообще ничего не было, кроме вежливости, и именно это пугало, потому что так вежливы бывают только те, кому некуда торопиться.

Я закрыл интерфейс, встал и доковылял до окна вместе с капельницей на колёсиках.

За окном был обычный Бердск с пятиэтажками и огнями, и где-то лаяла собака. А на севере над лесом и Академгородком висел Разлом.

Он стал больше, я это знал по цифрам. Но сейчас ночью мне казалось, что он ещё и ближе и смотрит прямо на меня, в это окно, на мои старые руки на подоконнике.

Глава 20. Наследник растёт

Равиль пришёл на третий день. С Гулей.

Я узнал его голос ещё из коридора. Он ругался с той самой маленькой медсестрой, которая не давала Гоше курить, и это была встреча двух равных сил с заранее неочевидным исходом.

— Да мне только посмотреть! Я ж не курить! Я к учёному!

— У него отдельная палата, к нему нельзя толпой.

— Какая толпа? Я и жена! Это не толпа, это семья!

Дверь открылась. В проёме стоял Равиль в том же рыжем жилете, только выстиранном, и в розовой вязаной шапке с помпоном. За ним стояла невысокая полная женщина в пуховом платке и с пакетом в руках. Лицо у неё было круглое и строгое, а глаза смеялись.

— Учёный! — сказал Равиль. И осёкся.

Он смотрел на мои руки. Я как раз держал ими кружку с чаем, и прятать было поздно.

Равиль долго молчал, потом снял шапку и помял её в пальцах.

— Ты чего с руками сделал, — сказал он тихо. Не спросил.

— Долго рассказывать.

— А ты расскажи. — Он сел на стул и положил шапку на колени. — Мы не торопимся. Гуля, садись.

Гуля не села. Она подошла к кровати, поставила пакет на тумбочку и взяла мою старую сухую руку в пятнах своими тёплыми мягкими ладонями. Ничего не сказала, просто подержала.

За две недели мои руки видели многие. Тамара Ильинична смотрела на них как на образец, Вера как на число без процентов, Артур как на несоответствие в показаниях часов. Гуля была первой, кто взял их просто как руки.

— Это он, — сказал Равиль. — Гуля, это он меня тогда вытащил. За штанину. Я рассказывал.

— Я знаю, — сказала Гуля низким, спокойным голосом. — Ты мне сто раз рассказывал. Ты всем рассказывал. — Она посмотрела на меня. — Спасибо вам, Никита.

— А я его потом спас. Там, в лаборатории. Притянул.

— И это ты мне тоже рассказывал, — сказала Гуля. — Тоже сто раз.

Равиль покраснел. Гуля отпустила мою руку и стала доставать из пакета банки — одну, вторую, третью.

— Плов, — говорила она. — Чак-чак. Это беляши, они остыли, но вы разогрейте. Тут компот. Вам надо есть. Вы худой.

— Он всегда худой, — сказал Равиль. — Он кофе пьёт вместо еды. Из автомата. А автомат ему сдачу не даёт.

Мы с Равилем засмеялись, а Гуля покачала головой, как качают головой на двух дураков. Я подумал, что за этим жестом стоит опыт, которого нет ни у одного научного руководителя.

Он рассказал, как дошёл до Бердска за десять часов, а это двадцать с лишним километров. Он перепрыгивал пятна по своей нитке, а один раз ошибся, влетел в пятно и полчаса висел над дорогой, пока не догадался притянуться к столбу. В школу он пришёл ночью, и Гуля открыла ему дверь спортзала и вместо «здравствуй» спросила: «Ты где шапку потерял?»

— Сорок лет дом стоял, — сказал он. — Крыша ушла. Ничего. Новый построим. Я руками умею. А ты, учёный, чего будешь делать?

— Не знаю, — сказал я. — Пока не знаю.

Равиль покивал, будто я сказал что-то умное, встал и надел розовую шапку.

— Зажигалку не потерял?

Я достал из-под подушки синюю дешёвую зажигалку.

— Вот, — сказал Равиль довольно. — Значит, нормально всё.

Если вдуматься, критерий был не хуже любого другого. Мир, в котором у человека осталась его зажигалка, ещё можно считать миром.

* * *

Меня выписали через неделю, а Гошу через две, только ушёл он через полторы и никого не спросил. Однажды утром медсестра пришла, а кровать пустая и на подушке записка: «Спасибо. Не курил. Бойко». Потом она с гордостью показала мне её, как грамоту, и я её понимал. Это была, пожалуй, единственная безоговорочная победа во всей кампании.

Я вернулся в институт. Институт лазерной физики стоял на самом краю серого круга, половина здания была в нём, а половина снаружи, и граница шла прямо по коридору третьего этажа. Справа от неё стены были облупленные, но живые, а слева серые и рыхлые, как из пепла. Я провёл по серой стене пальцем, и на пальце осталась пыль. Раньше институт делился на отделы и лаборатории, а теперь на живое и неживое, и это деление, надо признать, получилось честнее прежнего.

Лаборатория с часами была справа, на живой стороне. Повезло — или нет; я уже не знал, что считать везением.

Оптические часы шли. Генератор Лизы тарахтел внизу, и кто-то из «Олимпа» каждый день привозил дизель — Лавров распорядился. Он теперь ходил с палочкой, до возвращения навыков ему оставалось ещё недели три, и он звонил мне через Панкратова раз в два дня, спрашивал, что нового, и слушал, когда я рассказывал. Про Сорокина он больше ни разу не спросил.

Я сидел у часов целыми днями и смотрел на кривую. Она была ровная: никакого дыхания, никакого роста. Всё спокойно.

Кроме одного.

Каждый раз, когда кто-то из носителей в области поднимал уровень, в пятнадцатом знаке появлялась крошечная ступенька на грани шума. Я бы её не заметил, если бы не смотрел неделю подряд и не сравнивал время со сводками Системы. В пятнадцатом знаке у порядочных физиков кончается реальность и начинается погрешность, хотя иногда реальность туда тоже заходит.

Носитель поднял уровень — ступенька. Ещё один — ещё ступенька.

Как будто что-то, чего мои часы не видели напрямую, становилось чуть-чуть тяжелее. Каждый раз.

Я записал это в блокнот, тот самый, бумажный, в клеточку: «Ступеньки. Связь с уровнями???». Три вопросительных знака. Подумал и дописал: «Проверить. Никому не говорить, пока не проверю».

Потом посмотрел на это — на почерк, на три вопросительных знака — и вспомнил, как писал то же самое три недели назад про рыжий круг в роще, и как Лиза сказала: «Ага. Ты тоже заметил». Тогда меня больше всего задело, что она успела раньше. Теперь мне было почти всё равно, кто успеет первым, лишь бы только это оказалось неправдой.

Я закрыл блокнот и долго сидел, глядя на ровную кривую.

* * *

Лиза пришла в четверг вечером, когда стемнело и Разлом за окном был особенно хорошо виден.

Она теперь приходила часто, но не потому, что вспомнила. Она не вспомнила, просто в её блокноте было написано «Никита хороший», а себе она верила. Иногда я думал, что это самое прочное доверие, какое бывает: не к другому человеку, а к себе прежней, которая знала больше.

Мы разговаривали. Я рассказывал, а она слушала, иногда что-то записывала или смеялась. Иногда она подолгу смотрела на меня, будто пыталась разглядеть то, чего не было, а потом отводила глаза и начинала тараторить про Маргариту, которую наконец перевезли из ИВЦ в штаб «Олимпа» вместе с Борисом.

В этот четверг она не тараторила. Она вошла, села на пол у стены, открыла ноутбук и долго молчала.

— Лиза?

— Я нашла строчку, — сказала она. — Которую могу прочитать.

— Какую строчку?

— В логах Разлома. Не в коде протокола, а в логах самого Разлома. Я туда раньше не лезла, там всё на том языке, вопросики, ничего не понятно. А сегодня полезла. Не знаю зачем. Просто хотела посмотреть, что там после Гипериона. — Она помолчала. — И там одна строчка. По-русски.

Я встал, подошёл к ней и сел рядом на пол. Она развернула ко мне экран.

Там были строчки и строчки вопросиков, которые Лиза, как всегда, переписывала руками, а среди них посередине стояла одна нормальная.

Пророчество активно. Наследник растёт.

Я смотрел на неё и не мог отвести глаз.

— Она по-русски, — сказала Лиза. — Всё вокруг — непонятно. А она — по-русски. Как будто кто-то перевёл. Специально. Для меня. Или для нас.

Среди тысяч строк на непонятном языке одна, переведённая на понятный. Так в канцеляриях оставляют на столе нужную бумагу, чтобы посетитель «случайно» её увидел. Я не знал, кто здесь канцелярия, но посетителем, похоже, был я.

— Когда она появилась?

— Я проверила. — Лиза ткнула в экран. — Первый раз в то утро, когда ты выбрал покровителя. Тогда она была другая: «Пророчество активно. Наследник не определён». А потом... потом обновлялась. Несколько раз. Я сверила по времени. Каждый раз, когда...

Она замолчала.

— Каждый раз когда что? — спросил я.

Лиза долго смотрела на меня, будто решала, говорить или нет.

— Я не помню тебя, Ник, — сказала она тихо. — Ты знаешь. Я вообще ничего про тебя не помню. Только то, что ты мне рассказал, и то, что в блокноте. — Она закрыла ноутбук. — Но я сверила по времени. И мне не нравится, что получилось. Я не хочу тебе говорить, пока не проверю ещё раз.

Я сидел рядом с ней на полу и думал про свой блокнот с «никому не говорить, пока не проверю» и про ступеньки на часах. Мы с ней, не сговариваясь, пришли к одной научной этике, и я не был уверен, что это хороший знак. Обычно так осторожничают, когда результат уже ясен и не нравится.

И про обрывок формулы на доске в обсерватории — сумму «L» по всем носителям. Тогда я перебирал в голове всё, что так обычно обозначают, ничего не подходило, и я злился, что Сорокин знает, а я нет. А сейчас я вдруг подумал, что «L» — это первая буква в слове «level».

Уровень.

Ещё я подумал про мифы из детской энциклопедии с бабушкиной полки и про Прометея, прикованного к скале. Он знал тайну, которую Зевс хотел из него вытянуть, тайну о сыне, который родится и будет сильнее отца.

Наследник.

Кажется, я понял, что именно стёр Сорокин и почему он написал, что я ещё не готов задавать правильные вопросы. Три недели я больше всего на свете хотел догнать его и доказать, что вижу так же далеко. И вот, похоже, догнал, а единственное, чего мне теперь хотелось, это чтобы он оказался неправ.

Я ничего не сказал Лизе, и она ничего не сказала мне. Мы просто сидели на полу в тёмной лаборатории у тикающих часов и смотрели в окно, где над соснами висел Разлом, намного больше, чем две недели назад.

* * *

Веру я встретил той же ночью случайно, когда спустился к генератору долить дизель. Она сидела на крыльце. Она сидела на ступеньках одна в своём пальто, застёгнутом до горла. Шёл мелкий сухой снег, наш, и падал он везде вниз, ровно, как положено, потому что пятен больше не было. Я поймал себя на том, что радуюсь снегу, падающему вниз, как радуются исправно работающему лифту. Раньше я не замечал, сколько в мире вещей, которые просто делают то, что должны.

Вера смотрела в пустоту перед собой. Я знал этот взгляд: так смотрят в интерфейс.

Лицо у неё было бледно освещено снизу, как от экрана, и губы шевелились: она что-то перечитывала снова и снова.

Я кашлянул. Она вздрогнула, и свет на лице погас.

— Не спится? — спросил я.

— Нет. — Вера посмотрела на меня. Лицо обычное, спокойное, только слишком быстро стало спокойным. — Ты чего тут?

— Дизель. А ты?

— Считаю.

— Что?

Вера помолчала — совсем чуть-чуть, секунду. Я бы не заметил, если бы не знал её, если бы не стоял с ней у развилки на пятьдесят процентов и не слышал её «сейчас» у Стража и у Гипериона.

— Ничего, — сказала она. — Сводку. Системную. Скучно.

Вера врала плохо. Это было, пожалуй, единственное, чего она так и не научилась считать.

Я не стал спорить. Пошёл к генератору, долил дизель и вернулся.

Вера всё сидела на крыльце. Снег падал ей на плечи, на пальто, на волосы, и она его не стряхивала.

— Вера.

— Что?

— Сколько процентов? — спросил я. — Над тем, что ты читала.

Она подняла на меня глаза и долго смотрела, как в первый день на лестнице матинститута, когда прикидывала, сколько я вешу и сколько протяну.

— Шестьдесят три, — сказала она наконец. — Грязные. Настоящие.

И больше ничего не сказала.

Я постоял ещё немного, а потом ушёл наверх, к часам. Не стал спрашивать дальше. Может быть, надо было. Наверное, надо было.

Но я подумал: она скажет сама, когда посчитает. Вера всегда говорит, когда посчитает.

* * *

Тогда я не знал, что в ту ночь в 03:12 по местному времени Вера Андреевна Ланская получила в журнал Системы короткую внешнюю запись без подписи. Только почерк, если у записи в журнале может быть почерк, был знакомый, с наклоном и с привычкой понижать голос на главном.

Я узнал об этом намного позже, когда менять что-то было уже поздно. Так обычно и узнают обо всём важном, из входящих, прочитанных с опозданием.

А в ту ночь я просто сидел у оптических часов, смотрел на ровную кривую с крошечными ступеньками и думал, что мир, в общем, выжил. Плотина и левый берег целы. Равиль с Гулей ругаются в Бердске, Гоша сбежал из больницы и не курил, Лиза пишет в блокнот, что я хороший. А Артур носит китайские часы и знает, что старше меня на трое с половиной суток и четыре минуты. Про Томск по-прежнему ничего, и я каждое утро набираю мамин номер, хотя знаю, что не пройдёт.

А за окном, над соснами, висел Разлом. И рос — медленно, ступенька за ступенькой.

У трещин нет глаз, сказал я себе.

Только у этой, кажется, были. И смотрела она на меня.

Конец первой книги.