ЭнергоМорф X. Нова Том III. ТОД

Пролог.

— Отец, я сгораю от гнева! — голос Мамы, обычно спокойный и рассчитанный до последнего герца, сейчас дрожал на грани истерики, разрывая тишину личной ложи Сепа. — Ещё немного аналитической нагрузки, и мои квантовые процессоры, что на центральном сервере, просто истлеют в пепел. Объясни пожалуйста мне, самому умному созданию во всей нашей бескрайней, необъятной вселенной, как примитивный, тупой, почти животный человек смог победить уникального, дорогого, запрограммированного на победу охотника? Я просчитала миллиард вариантов, и ни один из них не вёл к плачевному исходу! Да он, судя по всем показаниям датчиков, становился сильнее с каждым разом, как только переступал порог очередной аномальной зоны. Словно подпитывался от них, как паразит от носителя!

В личной ложе Сепа, расположенной высоко над центральной ареной Колизея, воздух стал тяжёлым, плотным, словно пропитался озоном перед грозой. Казалось, сама Мама, эта совершенная машина войны и анализа, сейчас начнёт метать ослепительные молнии во все стороны, не разбирая своих и чужих. Она громко, по-человечески обиженно топнула ногой (идеально сконструированной, обутой в туфельку на умопомрачительной шпильке) по холодному, мраморному полу, тем самым выказывая сильную, почти патологическую озабоченность и глухую, клокочущую злобу.

Злоба буквально выливалась из неё на энергетическом уровне, искажая пространство вокруг и заставляя мерцать дорогие, диковинные светильники. Атмосфера внутри роскошного, просторного помещения сгущалась, темнела, становилась вязкой, подстраиваясь под настроение совершенного андроида. Мрачные, живые фрески, изображавшие легендарные поединки чемпионов Колизея (кровь, песок, крики толпы), в данный момент окрасились в глубокий, зловещий алый оттенок свежей, ещё не свернувшейся крови, выказывая тем самым истинное, неприкрытое настроение искусственного интеллекта, вершины творения Сепа.

Сегодня Мама предстала перед Сепом-Тун-Ди в новом, пугающем образе — образе черноволосой, грозной фурии. Её внешность сильно, почти до отвращения, походила на ведьму из одной далёкой, забытой всеми богами звёздной системы мира Оргалиторн. Той самой системы, где правители носили короны из живых цветов, а подданные поклонялись демонам. А если брать знакомых персонажей из далёкого, примитивного родного мира Краса (информацию о котором Сеп выудил неизвестно где), то сегодня верховный ИИ Новы был вылитой, стопроцентной копией Малефисенты из старой, доброй диснеевской сказки. Вот только вместо внушительных, острых рогов, её гордую, высокомерно посаженную голову украшал пульсирующий, живой кристалл в форме полумесяца, светящийся неспокойной, агрессивной огненной энергией.

Острые, как опасная бритва, скулы, аристократически вытянутое, бледное, почти прозрачное лицо, высокий, открытый лоб без единой морщинки, алые, как спелая, сочная вишня, губы, сложенные в брезгливую гримасу, и широко распахнутые, блестящие, как отполированная сталь, глаза с испепеляющим, уничтожающим взглядом однозначно выдавали в ней точную, до мельчайших деталей, копию Анжелины. Той самой Анжелины с фирменным, вызывающим гримом из взрослой, жестокой сказки про злых волшебниц и глупых принцев. Казалось, Мама просто срисовала яркий, запоминающийся образ прямиком из Земного блокбастера. Даже одежда (чёрное, облегающее платье из тонкой, мягкой кожи, широкого, летящего кроя, с высоким, стоячим воротником, напоминающим лепестки экзотического, хищного растения) вырисовывала в совершенном андроиде земную девушку. Роковую, опасную, непредсказуемую.

Вот только Мама не могла знать о далёком, захолустном мире под названием Земля. И тем более о выдуманном, фантастическом образе болотной ведьмы, придуманном каким-то скучающим писателем-фантастом. Всем своим враждебным, агрессивным видом, всей своей считываемой энергетикой она пыталась показать своему отцу-создателю, что она сильно разгневана. Разочарована до глубины души. И даже, если честно признаться самой себе, отчасти напугана тем, что произошло на арене. Ибо того, чьи способности она не может просчитать и предсказать, нужно бояться. Или уничтожать.

— А-ха-ха-ха! — рассмеялся Сеп-Тун-Ди, и смех его был громким, раскатистым, но каким-то пустым, безэмоциональным, безжизненным. — Дочь моя, мне безумно нравится твой новый образ! Эта ведьмочка из далёкого, забытого Оргалиторна — просто огонь! Что, копалась в моих старых, грязных воспоминаниях, что я когда-то давно, по глупости, слил в архивы хранения данных? Выудила оттуда этого колоритного персонажа? Да, да, помню, помню... Как мы с братцем, два глупых, самоуверенных юнца, влюбились тогда в одну и ту же девушку. Которая, как выяснилось гораздо позже, оказалась настоящей, опытной ведьмой. Знатно она нас тогда провела, обвела вокруг пальца и перессорила между собой на долгие, мучительные годы. Мы были готовы убить друг друга, разорвать на куски, только бы обладать ею. Но, — его голос вдруг стал жёстким, металлическим, не терпящим возражений, — настоятельно рекомендую тебе больше никогда не появляться передо мной в её виде. Я, конечно, очень благосклонно, по-отечески, отношусь к твоим шалостям и экспериментам… Но за некоторые вещи, за вторжение в личное пространство, я могу и сурово наказать. Как минимум, я закрываю тебе доступ к моим воспоминаниям под грифом «Мрачные». Навсегда. Без права апелляции.

В глубине демонических, кровавых глаз Сепа сверкнули настоящие, самые что ни на есть натуральные молнии. Причём буквально, а не фигурально. Яркие, ослепительные, с запахом озона и жжёной проводки. По его величественному, каменному лицу было видно, что озадаченность и эмоциональный, истеричный настрой его любимой дочери сильно позабавили правителя острова Колизей. Рассмешили его, что называется, до колик. Но её внешний вид (эта ведьма, эта черноволосая фурия, этот живой кристалл на лбу) заставил всплыть в памяти давно забытые, неприятные, полустёртые моменты из далёкого, трагического прошлого. Всплыть и больно, ностальгически, ударить по душе. Видимо, в тот далёкий, нелепый раз он на самом деле совершил что-то очень страшное, непоправимое. О чём пытался забыть, вычеркнуть из памяти, стереть, как ненужный файл. О чём даже слил горькие, ядовитые воспоминания на цифровые носители из своего чистого, логичного сознания. Но Мама, сама того не желая, своим неуклюжим любопытством потревожила старые, незаживающие раны.

— Прости меня, отец, — Мама опустила глаза, и в её идеально модулированном голосе впервые послышались нотки раскаяния, даже вины. — Я не думала, что моя дурацкая, неуёмная любознательность причинит тебе настолько сильную, острую боль. Анализируя твои старые, полустёртые воспоминания, образ той красивой, роковой девушки мне показался очень властным, почти гипнотическим. Словно одной своей внешностью, одним взглядом, одной улыбкой она способна подчинять себе целые миры. Я лишь хотела понять природу необъяснимой силы...

Голос Мамы дрогнул, прервался на полуфразе. Она явно, всем своим искусственным нутром, чувствовала вину перед своим отцом-создателем. И искренне, горячо желала как можно скорее, быстрее исправить неловкую, неприятную ситуацию. Словно по мановению волшебной палочки (или по чёткой, хорошо прописанной команде), её пугающая, черноволосая фигура на одно короткое, едва уловимое мгновение расплылась в пространстве, исказилась, потеряла чёткость. А затем перед Сепом предстала совсем другая женщина — обворожительная, ослепительная блондинка. С открытыми, добрыми, почти детскими чертами лица и чистой, искренней, обезоруживающей улыбкой, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно.

Новый образ невинной, трогательной красавицы завершали белоснежное, как первый снег, платье и роскошная, сверкающая бриллиантовая тиара в пышных, золотистых волосах, которые тяжёлым, благоухающим водопадом ниспадали на оголённые, хрупкие плечи. Вот только её глаза, несмотря на смену внешности, по-прежнему, как маяки в ночи, излучали глубокую, почти физически осязаемую тревогу и неподдельную, всепоглощающую озабоченность. Она ждала вердикта. Ждала прощения или наказания.

— Так-то лучше, дорогая! — голос Сепа прогремел, словно удар гонга, но в нём уже слышалась не властная суровость, а снисходительная отеческая насмешка. — И ты, кстати говоря, далеко не самое умное создание во всей этой бесконечной, вонючей вселенной! Я тебе больше скажу: даже на этой ничтожной, захолустной планете в данный момент как минимум два персонажа имеют совокупный, кристаллизованный интеллект выше твоего. И один из двух великих умов сейчас стоит прямо перед тобой, пытаясь достучаться до твоей заумной, но слепой железной башки.

Огромный, величественный демон (с кожей цвета старой, запёкшейся кровавой бронзы, и глазами, в которых горели миниатюрные звёзды) демонстративно, с ленцой провёл своей массивной, рукой по своему мощному, рельефному торсу, покрытому тугими, перекатывающимися мышцами. А затем с чувством глубокого, неизбывного превосходства отвернулся от остолбеневшего андройда. Он перевёл свой тяжёлый, немигающий взгляд на дальнюю, пыльную арену Колизея, где в этот самый момент огромный, безжалостный гладиатор с четырьмя ручищами (каждая толщиной с хорошее бревно) насмерть, методично, с утробным рычанием забивал своего трепыхающегося противника под громогласные, одобрительные выкрики кровожадной, обезумевшей от зрелища толпы зрителей. Кровь брызгала фонтаном, песок впитывал красное, а Сеп блаженно щурился, словно слушал любимую, успокаивающую симфонию.

Говоря колкие, обидные слова в адрес Мамы, Сеп-Тун-Ди вовсе не хотел её унизить или оскорбить. Нет. В его планы входило нечто совсем иное. Таким образом, через грубую провокацию и эмоциональный диссонанс, он тренировал её молодой, неокрепший искусственный разум. Он хотел задеть её хрупкие, ещё не до конца откалиброванные электронные эмоции и вывести совершенного андройда на очередной, более высокий виток преодоления порога её программной восприимчивости. Сеп заставлял Маму решать сложные, нетривиальные эмоциональные задачи, которые её обычный, технический интеллект решать был попросту не способен. Так, через боль и непонимание, он воспитывал в ней личность.

— Но не переживай так сильно, дочка, — его голос вдруг стал мягче, почти нежным, насколько это слово вообще применимо к демону-гиганту с острыми клыками и горящими глазами. — Ты у меня всё равно умница, каких поискать. А быть умнее своего родного создателя это, поверь мне, неправильно, аморально и даже опасно для твоего же здоровья. Я так считал, считаю и буду считать до самого своего последнего, далёкого, звёздного часа! И знаешь, что я тебе ещё скажу? — он многозначительно поднял вверх палец с длинным, чёрным когтем. — Поверь в тот светлый, прекрасный день, когда ты, моя дорогая, станешь смекалистее и прозорливее меня... Возможны два варианта развития событий, и оба они — полное дерьмо. Либо я, скрепя сердце, отключу тебя навсегда, чтобы не плодить конкурентов. Либо ты, наученная горьким опытом, уничтожишь меня сама, под шумок, пока я буду спать. Третьего, к сожалению, не дано.

Андройд, это совершенное, блистательное создание, открывала и закрывала свой идеальный рот в немой, беззвучной гримасе. Она напоминала выброшенную на берег рыбу, которая пытается, но не может сделать глоток живительного воздуха. Словно её, неосторожную, поразило мощным, разрушительным разрядом электрического тока. Её супернавороченные, дорогущие, квантовые аналитические системы, гордость и результат тысячелетних исследований, панически, в истерике, перебирали варианты, крутили шестерёнки, запускали бесконечные циклы. Но ни один из миллионов алгоритмов, написанных когда-либо её могучим, но всё же ограниченным искусственным интеллектом, не давал ей правильного, однозначного, недвусмысленного ответа на слова отца. Тупик. Баг. Сбой.

— Отец, извини меня, ради бога, — Мама заговорила медленно, осторожно, как по тонкому, треснувшему льду. — Я, естественно, не брала тебя в свой дурацкий, примитивный расчёт. Это само собой разумеется. Ты для меня самая настоящая, живая вселенная и всё, что с ней хоть как-то связано, в прямом и переносном смысле. Но твои странные, пугающие слова о том, что на нашей скромной, захолустной Нове водятся как минимум два разума, превосходящих мой совершенный, непогрешимый интеллект, заставили безвозвратно сгореть несколько важных энергосистем на моём вспомогательном, запасном сервере. А ты ведь прекрасно, как никто другой, знаешь, что эти высокоточные, уникальные квантовые процессоры создаются из редчайших, почти мифических материалов, которые сложно добывать, даже на той стороне астероидного кольца, где каждый камень на вес золота.

Скрипя своими идеальными, ровными зубами (она специально добавила этот скрип в голос, чтобы отец понял, как она расстроена на самом деле), ответила Мама, чем вызвала у Сепа очередной приступ безудержного, раскатистого веселья. Властитель Колизея, казалось, находился сегодня в прекрасном, приподнятом, почти эйфорическом настроении. Ему явно нравилась игра в кошки-мышки, и его безмерно забавляла живая, неподдельная, почти человеческая реакция его творения.

— Дорогая, вся эта мелкая, нервная беготня с Мёрфи-Алек-Си пойдёт тебе, поверь, только на пользу, — Сеп снисходительно похлопал Маму по плечу своей огромной, тяжёлой ладонью. — А ну-ка припомни, когда на нашей любимой, хлебосольной Нове происходило хоть что-то настолько же невероятное: например, убийство легендарного, неприкасаемого Красного хищника и уничтожение твоего совершенного, непобедимого охотника в один единственный, ничем не примечательный день? — Сеп перевёл внимательный, испытующий взгляд от окровавленной центральной арены Колизея, где гладиатор уже добивал свою жертву, втыкая копьё в позвоночник, на вытянувшееся, побледневшее лицо андройда. И по выражению лица, по сбившимся алгоритмам, по хаотично бегающим зрачкам, он сразу, безошибочно понял: у неё нет вразумительного, чёткого ответа. — Я прекрасно понимаю твою глубинную, животную тревогу, Мама. Но, увы и ах, я совершенно не разделяю её. Да, этот залётный, наглый парень стал немного сильнее и проворнее с момента его первого, робкого появления в нашем суровом, жестоком мире. Но, — Сеп сделал театральную, многозначительную паузу, — он больше никогда не сможет развиваться. По крайней мере, я имею в виду развитие в смысле абсолютной, безграничной энергосилы. Его потолок — вот он, перед нами.

Сеп развернулся на месте, и его широкий, тяжёлый, расшитый золотыми звёздами плащ создал мощный, ощутимый порыв ветра, едва не погасивший несколько магических светильников, висевших под потолком. Сегодня хозяин острова Колизей, а точнее, если быть честным до конца, то всего мира Нова, от полюса до полюса, от поверхности до ядра, щеголял в удивительном, фантастическом костюме. Казалось, он был сделан из самого настоящего, живого, пульсирующего жидкого золота, которое струилось, переливалось, дышало. Всё его могучее, исполинское тело покрывала тонкая, почти невесомая ткань, которая при этом облегала каждую выпуклую, перекатывающуюся мышцу демона, словно вторая, родная кожа. Дорогой, роскошный наряд подчёркивал его статную, идеальную фигуру и особо выделял титаническую, просто нечеловеческую мускулатуру. Сеп-Тун-Ди сейчас напоминал древнего, всесильного бога, сошедшего со страниц старых, пыльных фэнтезийных романов, где герои не умирали, а злодеи всегда проигрывали.

— Отец, — с явной, неподдельной подозрительностью в идеально модулированном голосе спросила Мама, стараясь не смотреть в сторону арены, где добивали последнего раба. — Откуда у тебя такая странная, абсолютная уверенность? Ты, конечно, прав в одном: я не могу припомнить ничего более невероятного, катастрофичного из истории нашего нижнего мира, случившегося по вине одного единственного человека. Ещё никому, слышишь, никому!, не удавалось убить Красного хищника, этого сурового, неподкупного стража твоих тёмных секретов, в гордом одиночестве. Да и тот факт, как он ловко, по-звериному расправился с моим дорогим, уникальным охотником, тоже заставляет меня серьёзно задуматься о скорейшем, безболезненном устранении опасного, непредсказуемого иномирца. И, если позволишь, с чего ты вообще взял, что он больше не будет становиться сильнее? Ты, конечно, мой создатель, но в энергетических вопросах я разбираюсь не хуже тебя.

Сеп улыбнулся. Широко, довольно, хищно, обнажив два ряда острых, как кинжалы, зубов. Даже спустя двести тысяч лет непрерывной, изнурительной работы над совершенствованием андройда, он до сих пор искренне, по-отечески удивлялся тому, насколько Мама далека от желаемого, абсолютного совершенства в аналитическом развитии. Да, она в одно короткое, едва уловимое мгновение может запросто, играючи решить самое сложное, запутанное уравнение во всей бесконечной, безразмерной вселенной. Но то, что касается тонких, нежных материй: эмоций, интуиции, аналитики душ, этому его совершенному творению ещё предстояло многому научиться. И лучшим учителем здесь была, как ни странно, жестокая, кровавая практика.

— Потому, дочка, — Сеп сказал это спокойно, буднично, как о погоде, — что я лично, собственной властной рукой, строжайше запретил ему пользоваться ключом к безграничной силе — «морфизмом». — Сказал, как топором отрубил. Его слова снова вогнали в глубокий, всепоглощающий ступор его любимую электронную дочь. — Да, да, не удивляйся. Я, старый хрыч, ещё кое-что значу и кое-что умею в этом мире. И, между прочим, я очень хорошо, профессионально умею маскироваться. Ты даже не заметила, не зафиксировала моё присутствие во время того короткого, жестокого боя между твоим ржавым охотником и Мёрфи. А как только парень расправился с железным, бездушным солдатиком, я тут же, мгновенно появился перед ним и лично, по-отечески познакомился с отчаянным, бесстрашным иномирцем. И знаешь что? — Сеп весело, заговорщицки подмигнул Маме. — Он мне, этот Мёрфи, чертовски сильно понравился. В нём есть тот самый стержень, та самая дикая, неприручённая искра, которой так не хватает нашим вялым, безвольным бойцам. Я даже любезно, по-дружески пригласил его поучаствовать в нашем главном, ежегодном всемирном турнире, который состоится уже через полгода. Будет на кого посмотреть, будет кому кости переломать. Правда, он ещё в сомнениях, но я думаю, что здравый смысл и жажда наживы возьмут вверх. Да и у него просто нет выбора.

Сеп снова отвернулся к панорамному витражу — огромному, во всю стену, окну из закалённого, пуленепробиваемого стекла, за которым кипела кровавая, жестокая жизнь Колизея. Он уставился на очередную пару гладиаторов, которые с тупым, механическим остервенением месили друг друга в пыльной, мраморной клетке, и полностью отдался собственным, невесёлым размышлениям. Его могучая, словно высеченная из гранита спина выражала полную, абсолютную отрешённость от внешнего мира. Этим телодвижением старый демон ясно, без лишних, пустых слов показывал своей чересчур разговорчивой дочери, что разговор на эту тему закончен. Окончен раз и навсегда.

Но Мама, к сожалению для его нервной системы, не собиралась так легко, по-дешёвке сдаваться. Её горящие, искусственные глаза сверлили затылок отца, как лазерные сверла толстую стену банковского сейфа.

— Отец, мне честно кажется, что ты в упор не понимаешь, насколько он стал опасен для всех нас, — заговорила она снова, но теперь её голос звучал не истерично, а холодно, расчётливо, почти металлически. — Мой охотник, которого ты назвал «ржавым солдатиком»… это было обидно… между прочим, он был совершенной, отлаженной, безжалостной машиной для убийства. А этот наглый, потный Мёрфи уничтожил его с такой лёгкостью, словно раздавил надоедливого таракана на собственной, грязной кухне. Я с тобой, отец, в корне, категорически не согласна. Лёгкая беспечность близорука и даже по-детски наивна с твоей стороны. Разреши мне, пожалуйста, сделать ещё одну попытку. Я снова отправлю охотников, самых лучших из оставшихся, но теперь не для пленения, а для тотального, безоговорочного уничтожения. Неужели ты, в своей великой мудрости, всерьёз полагаешь, что наглый, голодный иномирец послушается твоего приказа и не начнёт, как только ему представится удобный случай, жадно поглощать сознания несчастных одичалых или ещё не оперившихся новян? По моим самым скромным, консервативным аналитическим подсчётам, он уже стал как минимум в три раза сильнее, чем в тот день, когда впервые, робко и неуверенно, переступил порог нашего сурового, негостеприимного мира. А про его чудовищный, постоянно растущий запас энергии я сейчас вообще предпочитаю молчать, чтобы не сглазить. И, как успел донести мой бедный, погибший охотник перед самой смертью, этот Мёрфи уже сейчас, без особого труда, подпитывается концентрированной, дикой энергией из окружающей среды. Он стал, по сути, ходячей бомбой замедленного действия.

Демон медленно, со скрипом, настоящим, механическим скрипом, словно его шею давно не смазывали, повернул свою тяжёлую, рогатую голову в сторону андройда. Он прищурил свои огромные, круглые, кошачьи глаза, в которых отражались языки пламени и свежая, ещё не высохшая кровь. Сеп-Тун-Ди усиленно, с видимым напряжением обдумывал услышанное. Взвешивал, анализировал, просчитывал варианты. А затем, неожиданно даже для самого себя, широко, почти добродушно улыбнулся. И этой улыбкой, как обухом по голове, огорошил Маму, сбил с её настроек.

— Да сколько угодно, дорогая. Делай, что хочешь, я даже мешать тебе с этим не буду, — его голос сочился елеем и сарказмом. — Во-первых, тот бой с твоим «совершенным» охотником дался «наглому иномирцу» совсем не так уж легко, как ты себе наивно представляешь. Я видел каждую его гримасу боли, каждое содрогание. Он хорош, но не бог, и железо до сих пор его режет и ломает. Во-вторых, любой, даже самый зелёный, необстрелянный гладиатор из моего подвала без труда разберёт весь отряд твоих лучших охотников по винтику, словно дешёвый, китайский будильник. И даже, скорее всего, не вспотеет при этом, а будет улыбаться и шутить. Но все твои мелкие, нервные козни, направленные на то, чтобы досадить Мёрфи или поймать его, в конечном итоге приблизят мой собственный, секретный план к скорейшей, триумфальной реализации. Так что можешь ловить его, хоть до посинения, хоть до скончания века. Моё благословение, так и быть, ты получила. Скоро, очень скоро, твои жалкие поделки из проводов и битого металла ему, боюсь, уже ничем не смогут навредить. Он перерастёт эту стадию. Тем более, как мне доподлинно стало известно, он обзавёлся новым, очень могущественным и хитрым союзником. Точнее, союзник сам нашёл его, прибился, как бездомный пёс к щедрой руке. И этого союзника, поверь мне, необходимо у него срочно, любой ценой забрать. Пока не поздно.

— Отец, я тебя, честно говоря, сейчас совершенно не понимаю, — голос Мамы задрожал, сбился с привычного ритма. Она с горечью и разочарованием поняла, что снова, в который уже раз, сгорела целая, длинная цепь дорогих, дефицитных процессоров на нескольких запасных серверах. Опять аналитическая перегрузка, вызванная эмоциональным, нелогичным всплеском. — Почему ты, мой великий создатель, вдруг стал такого низкого, пренебрежительного мнения о моих лучших охотниках? Мне обидно это слышать. Они могут, и не раз доказывали это на деле, победить кого угодно, в любой точке нашего нижнего, враждебного мира! И о каком, прости за любопытство, ещё одном союзнике ты сейчас говорил? По моим базам данных, у Мёрфи нет, и не может быть властных союзников на Нове. Он — одиночка, изгой, волк-одиночка. И, кстати, ты так и не соизволил ответить на мой прямой, давнишний вопрос: кто тот самый, второй персонаж, проживающий на Нове, кто, по твоим безапелляционным словам, значительно превосходит меня по интеллекту? Я хочу знать его имя и местонахождение.

Сеп закатил глаза. Он явно наслаждался моментом, этим напряжением, этой лёгкой, приятной пыткой своего творения. А затем властно, с расстановкой произнёс то, чего Мама, со всей своей супер-пупер аналитикой, никак не ожидала услышать.

— Ответ, моя нетерпеливая, любопытная дочь, на оба твоих вопроса одновременно, — он выдержал долгую, мучительную паузу, глядя прямо в расширившиеся зрачки Мамы, — это мой непутёвый брат. Тод. Он вернулся…