Эн-зи. Часть 1: Одесса

Глава 1. Пролог

Данный роман — произведение художественной литературы в жанре альтернативной истории. Мир книги опирается на реальную географию, но все персонажи, события и сюжетные повороты отражают исключительно авторский вымысел. Все совпадения с реальными именами и судьбами случайны.

Настроение: Gavin Luke — Incomplete

Я сидел в комнате на третьем этаже старого дома в Париже. За окнами шумел бульвар: мерно стучали колёса экипажей, выкрикивали заголовки газетчики, и над всем этим стоял ровный гул оживлённой улицы. Где-то вдали пронзительно отозвался гудок паровоза и зазвенели колокола, но здесь, за плотными шторами, было почти тихо. Словно город, привыкший к суете, на секунду замер, оставив меня в покое — в паузе перед чем-то важным.

Комната напоминала каюту забытого корабля: стены обшиты тёмными деревянными панелями, старая лампа под потолком, ветхая карта на стене. Всё здесь говорило о человеке, который не привык задерживаться на одном месте. Чемодан стоял у кровати, будто ждал команды.

На столе передо мной лежал конверт. Плотный, кремовый, запечатанный красным воском. Я смотрел на него, как смотрят на дверь, за которой может оказаться всё — или ничего. Письмо было адресовано человеку по имени Étienne Duroc. Я не слышал этого имени уже много лет. Я давно не называл себя так. Настолько давно, что оно воспринималось как чужое. Или, может быть, забытое собственное имя — самая страшная из всех потерь.

Я сломал печать и развернул письмо. Один тонкий лист, и почерк — до боли знакомый. Мой. И всё же — не совсем. Будто эти строки писал кто-то, кто знал гораздо больше, чем я теперь.

«Если ты читаешь это — значит, всё пошло не по плану. Теперь тебе предстоит путь. Ты не всё вспомнишь сразу, но должен вернуться. В самое сердце пустыни. Найди то, что ты уже однажды нашёл. И уничтожь это. Пока не поздно. Начало твоего пути в Одессе».

Я перечитал сообщение несколько раз. Оно было слишком коротким, слишком точным. Ни обращения, ни подписей. Только приказ — или предупреждение. Я не знал, кто именно отправил мне это письмо. Но если это был я сам — значит, на это были веские причины. И, возможно, у меня тогда просто не было другого выхода.

Я сидел неподвижно, позволяя словам осесть в сознании. Потом встал. Спокойно. Не было ни волнения, ни паники. Только ощущение, будто цепочка событий уже запустилась. Как упавшая первая костяшка домино начинает цепную реакцию, которую не остановить.

В шкафу на верхней полке лежал старый брезентовый рюкзак. Я вытащил его и выложил на кровать содержимое чемодана: холщовую сумку с медицинскими инструментами, комплект тропической формы, полевой бинокль в кожаном футляре, аптечку, походные ботинки и смены белья. Всё, что нужно, уже было со мной. Я переложил вещи аккуратно, не торопясь, как делают это те, кто привык к путешествиям или армейской службе.

Перед выходом я снова взглянул на письмо. Оно казалось обыкновенным, ничем не выдающимся, но я чувствовал, как внутри него живёт некая скрытая сила.

Я сложил его и убрал в нагрудный карман френча. Впереди был путь — к востоку, к пескам, туда, где всё когда-то начиналось. И если я однажды оставил это позади, значит, на то была причина. Но теперь всё иначе. Отныне обратной дороги не будет.

Глава 2. Притча

Настроение: Unheilig — Der Berg (Intro)

Я сидел в купе поезда, который мчал меня в неизвестность. Был уже третий день моего путешествия. Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, высвечивая танцующие пылинки в воздухе. За окном мир изменился: вместо однообразных равнин выросли громады Карпат.

Приведя себя в порядок, я отправился в вагон-ресторан. Там царила атмосфера спокойного достатка: белые скатерти, начищенное до блеска серебро столовых приборов и мягкий аромат кофе. Я устроился у широкого окна и заказал классический завтрак — омлет, хрустящий круассан и чашку чая.

Поезд в это время как раз шёл по долине реки Стрый. Вид за окном завораживал. Горы, укрытые вековыми лесами, величественно расступались, давая дорогу нашему поезду. Глубоко внизу неслась река — живая, стремительная, она пенилась на порогах и разбивалась о каменистые берега, искрясь в утреннем свете. Было в этом движении что-то созвучное моему положению: стремительная мощь поезда и неукротимая энергия воды. Я чувствовал редкое умиротворение, словно сама дорога давала мне право на эту короткую передышку перед тем, что ждало впереди.

Я уже почти закончил завтракать, наслаждаясь последними глотками чая, когда тишину нарушили чьи-то уверенные шаги. К моему столику подошёл мужчина. На вид ему было около пятидесяти — седой, статный, с очень крепким телосложением. Несмотря на гражданское платье — элегантный и строго скроенный костюм — в его осанке и манере держаться безошибочно угадывался военный в отставке. Он выглядел как человек, привыкший брать на себя ответственность и не знающий, что такое суета.

— Вы позволите? Надеюсь, я не помешал вашему уединению, — вежливо спросил он. Голос у него был низкий, с приятной хрипотцой.

Я дружелюбно кивнул, и незнакомец опустился на стул напротив, ожидая, пока официант примет заказ. Какое-то время мы оба молчали, отдавая дань пейзажу за окном. Поезд как раз огибал скалистый выступ, и панорама долины Стря открылась во всей красе.

— Прекрасная природа, месье Рафаэль, не правда ли? — не оборачиваясь, произнёс он.

Я замер с чашкой в руке и удивлённо посмотрел на него. Имя прозвучало мягко, но в вагоне будто прогремел выстрел.

— Да, я очень люблю природу, — ответил я, стараясь сохранить внешнее спокойствие. — Природа Карпат обладает какой-то особой, почти мистической притягательностью. Однако… мне кажется, я не имею чести быть с вами знакомым.

Мой собеседник наконец отвёл взгляд от окна и едва заметно улыбнулся.

— Нет-нет, мы знакомы, пусть и заочно, — успокаивающе произнёс он. — Мне о вас много рассказывал один наш общий знакомый. Кроме того, в его дворце висит ваш портрет, так что я узнал бы вас из тысячи.

Я удивлённо уставился на незнакомца, пытаясь найти в памяти хотя бы намёк на этот «портрет» или «дворец». Заметив моё замешательство, мужчина негромко рассмеялся и подался чуть вперёд, собираясь объясниться. Он говорил на безупречном французском, но в мягких гласных и чуть раскатистом «р» угадывался едва уловимый русинский акцент — родной звук этих мест.

— Меня зовут Остап Цыбульский, — представился он, слегка наклонив голову. — Я работаю консультантом в сфере безопасности. Последний год я провёл на службе у Его Величества короля Ареты, в Набатейском королевстве.

Заметив мой вопросительный взгляд, он пояснил:

— Во дворце Ареты, в его личной галерее, я и видел ваш портрет. Король очень дорожит этим изображением. Он называл вас человеком, который вырвал его из лап смерти.

Цыбульский рассмеялся, видя моё замешательство, и добавил:

— Мир гораздо теснее, чем кажется, месье Рафаэль. Особенно когда речь идёт о людях нашего склада. Как вам, без сомнения, известно, — продолжил он, понизив голос, — на короля Арету было совершено дерзкое покушение. Ассасины, работавшие по заказу генерала Ермолова, едва не достигли цели. Смерть дышала Его Величеству в лицо.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать серьёзность сказанного.

— Но при дворе в тот момент оказался невероятно талантливый хирург. Человек, который буквально вытянул короля с того света, когда придворные лекари уже готовили погребальный саван. Портрет именно этого хирурга я видел в приватных покоях дворца. Знаете, месье... вы проделали колоссальную работу, налаживая систему медицины в Набатее. Король — не из тех, кто забывает подобные услуги.

Остап откинулся на спинку кресла, и в его глазах блеснул лукавый огонёк.

— И вот теперь, спустя столько времени, мы с вами совершенно случайно сталкиваемся в этом поезде, посреди карпатских хребтов. Разве это не удивительно, месье Рафаэль? Согласитесь, судьба иногда любит такие изящные повороты.

Цыбульский смотрел мне прямо в глаза — испытующе, не мигая, словно считывал малейшее движение мышц на моём лице. Скрываться дальше было бессмысленно.

— Да, — спокойно признал я. — Я два года работал при дворе короля Ареты. Это было прекрасное время, и я благодарен своему правительству за то назначение. Король — мудрый и просвещённый монарх, он искренне пытается реформировать свою страну. Франция заинтересована в стабильности региона, поэтому мы и отправляли туда специалистов. Борьба за умы и сердца, так называемая «мягкая сила».

Я сделал глоток кофе и добавил, чуть прищурившись:

— Насколько я помню, там хватает и «не мягкой» силы. Моксане, узнав о залежах ценных ресурсов на территории королевства, стали проявлять к нему весьма нездоровый интерес. Кстати, Ермолова там ещё не повесили на центральной площади Петры?

Цыбульский усмехнулся — коротко и совсем не весело.

— Ну да, повесили... Он сам перевешал всех своих недругов. Ермолов, конечно, законченный психопат, но своё дело знает. Моксане прислали инженеров, те начали бурить скважины по всей пустыне. Теперь там, где веками был сухой песок, есть источники воды. Местные жители готовы поклоняться Ермолову как богу. Ситуация в регионе, мягко говоря, скверная.

Остап на мгновение замолчал, глядя на проплывающие за окном скалы, затем продолжил:

— Когда вы уезжали, было полегче. По моему совету король нанял польского полковника авиации — Станислава Качинского. Наверняка слышали о нём? Грамотный специалист и великий новатор. — Цыбульский вдруг подался вперёд и понизил голос до едва различимого шёпота, будто опасался, что стены вагона имеют уши. — Ходят слухи, что он изобретает какой-то принципиально новый вид двигателя. Но это я вам так, по секрету — сорока на хвосте принесла.

Я вопросительно посмотрел на него. Лицо Цыбульского мгновенно стало абсолютно непроницаемым, как каменная маска, но в глубине его взгляда читалось нечто такое, что он явно не собирался озвучивать.

Решив не давить на него, я перевёл разговор в более безопасное русло и спросил о здоровье короля. Цыбульский тут же расслабился и заверил меня, что Его Величество чувствует себя прекрасно. А уж он, Остап, сделал со своей стороны всё возможное, чтобы это состояние оставалось незыблемым ещё долгие годы.

Затем последовал обычный разговор двух людей, имеющих общих знакомых. Это была та лёгкая, ни к чему не обязывающая беседа, за которой так приятно коротать время в пути. Я расспрашивал о судьбе коллег и приятелей, оставшихся при дворе, а Цыбульский в ответ делился новостями, приправленными тонким юмором.

Я рассказал ему несколько любопытных случаев из своей врачебной практики в Набатее — о капризах восточных пациентов и о том, как порой приходилось оперировать в условиях, далёких от стерильности парижских клиник. Остап же, в свою очередь, увлечённо описывал, как обучал спецподразделения псевдо-террористов. Эти отряды были его гордостью: мобильные, неуловимые, они стали единственной силой, способной эффективно противостоять бандам Ермолова в песках.

В ходе этой приятной беседы пролетело около полутора часов. Мы выпили по кофе, и я уже думал было откланяться, как вдруг лицо Цыбульского изменилось. Весёлые искорки в глазах погасли, уступив место сосредоточенности. Он посмотрел на меня так, будто видел не хирурга Рафаэля, а саму судьбу, сидящую напротив.

— Знаете, месье... — медленно произнёс он. — Один старый бедуин в пустыне Негев рассказал мне притчу, которой я очень хотел бы с вами поделиться.

Цыбульский некоторое время сидел молча, глядя в глубину своей пустой чашки, словно собирал разрозненные мысли в единый узор. Наконец он поднял на меня взгляд — теперь он был серьёзным и пронзительным.

— В одном далёком королевстве, — начал он негромко, и голос его приобрёл странную, напевную глубину, — жил учёный по имени Али. Долгие годы он изучал алхимию и астрономию, читал знаки звёзд и тайны человеческого тела. Али достиг таких высот, что, казалось, для него не осталось закрытых знаний в этом мире. Но однажды в его края пришла беда: страшная эпидемия начала убивать людей, не щадя ни лачуг, ни дворцов.

Остап сделал паузу. В этот момент паровоз выдал долгий, тоскливый гудок, эхом отозвавшийся в долине.

— Али, движимый состраданием, бросил все силы на поиски спасения. В древнем, полуистлевшем свитке он нашёл упоминание об острове затерянном посреди бескрайнего моря. Легенда гласила, что там сокрыт волшебный фонтан, в котором обитает могущественный джинн по имени Великий Визирь. Он владеет секретом лекарства от чёрной смерти. Али открыл свою находку эмиру, и тот, не теряя ни дня, снарядил экспедицию.

Цыбульский подался вперёд, его голос стал суровее:

— После долгих скитаний они достигли цели. Фонтан предстал перед ними, искрясь неземной красотой. Тот же свиток строго предупреждал: никто не смеет прикасаться к воде, ибо она принадлежит не людям, а вечности. Но жадность человеческая не знает границ. Один из спутников Али, надеясь обрести бессмертие, украдкой зачерпнул горсть воды и выпил её. В ту же секунду фонтан раскололся. Из облаков багрового дыма и яростного пламени явился джинн. Его голос, подобный грому, пророкотал: «Ты открыл меня... теперь вы все умрёте!»

Джинн обрушил на людей огонь, безумие и тлен. В тот день на острове погибли все, кроме Али. Его сердце было чисто, а помыслы искренни, и Всевышний смилостивился над ним, послав мудреца, который вытащил учёного из этого ада. Когда Али вернулся домой, он узнал, что эпидемия утихла сама собой. Но вместо радости его ждал ужас: слух о джинне и его немыслимой мощи разнёсся по миру, пробуждая в правителях жажду неограниченной власти.

Остап горько усмехнулся и покачал головой.

— Видите ли, месье Рафаэль, гораздо позже, изучая самые древние манускрипты, Али открыл страшную истину. Джинн никогда не приносил исцеления. Все красивые легенды о фонтане и великих дарах были лишь изощрённой приманкой, хитроумной сетью, призванной заманить на остров отчаявшихся. Джинн не давал жизнь — он пожирал души тех, кто к нему приближался. Ему нужна была свежая пища. Али понял, что он не просто совершил ошибку — он стал проводником для древнего зла.

Цыбульский замолчал. За окном вагона река Стрый делала крутой поворот, и пена на её порогах казалась в этот момент белой, как погребальный саван.

— Представьте теперь этого Али, — голос Остапа стал вкрадчивым, почти гипнотическим. — Он сидит в библиотеке эмира, обхватив голову руками, и чувствует, как вселенная рушится вокруг него. Он — тот, кто выпустил это знание в мир. Но он также знает, что бывает с теми, кто решит враждовать с Великим Визирем. Это верная погибель. А Али... он ведь только снова начал жить, он обрёл покой после всех кошмаров. И вот я хочу спросить у вас, месье Рафаэль: что должен сделать честный человек в такой ситуации? Продолжать строить своё уютное будущее, делая вид, что ничего не произошло? Или снова рискнуть всем — именем, благополучием, самой жизнью — и попытаться уничтожить Пожирателя душ, чтобы спасти миллионы людей, которые даже не подозревают о нависшей над ними угрозе?

Я сидел совершенно оглушённый. Внутри меня бушевала дикая, невероятная смесь чувств: жгучий стыд, парализующий страх и внезапная, горячая злость. На самого себя, на этот поезд, на Цыбульского, который так бесцеремонно взломал мою броню. Видимо, всё это слишком явно отразилось на моём лице.

Остап вдруг весь как-то обмяк, его военная выправка смягчилась, а в глазах промелькнуло сочувствие. Он медленно достал из внутреннего кармана бумажник и выудил оттуда простую визитку из белого картона. Его пальцы медленно, почти торжественно подтолкнули карточку по скатерти в мою сторону.

— Месье Рафаэль, я знаю, что когда-нибудь вам понадобится моя помощь. И я буду рядом. Вот мои контакты, — он на мгновение накрыл мою руку своей, и я почувствовал силу этого человека. — Я заклинаю вас: уничтожьте Пожирателя душ. Или он уничтожит всех нас.

С этими словами он встал, коротко поклонился и, не оглядываясь, пошёл к выходу из вагона. Я остался один. На белой скатерти лежала визитка, а за окном горы стали ещё круче, словно пытаясь окончательно отрезать меня от прошлого.

Я машинально взял визитку и уставился на неё незрячим взглядом. Буквы расплывались перед глазами, пока в голове набатом стучал вопрос Цыбульского. Когда я наконец стряхнул с себя оцепенение и поднял голову, место напротив было пустым. Используя момент моего замешательства, незнакомец исчез.

Несколько секунд я пребывал в полной растерянности, но затем, словно очнувшись от гипноза, вскочил и бросился вслед за ним. Я пробежал через два вагона, едва не сбивая с ног проводников и пассажиров. Я расспрашивал каждого встречного, описывая статного седого мужчину с военной выправкой, но люди лишь недоуменно качали головами: никто не видел человека, подходящего под описание. Он словно растворился в утренней дымке Карпат.

В отчаянии я разыскал начальника поезда. Задыхаясь, я попросил его проверить списки — не садился ли на одной из станций пассажир по имени Остап Цыбульский. Начальник, видя моё состояние, пошёл мне навстречу. Он долго и придирчиво перелистывал журнал записей, водя пальцем по строчкам, но в конце концов захлопнул книгу и развёл руками. Ни на одной станции от самого Парижа человек с таким именем в поезд не садился.

Я вернулся в своё купе и бессильно опустился на диван. Эта ниточка оборвалась, едва попав в мои руки. Казалось, всё это было лишь наваждением, порождённым горным туманом и усталостью долгого пути.

Хотя нет... Я пошарил в кармане и раскрыл ладонь. На ней лежала визитка — единственное вещественное доказательство того, что эта странная встреча не была сном. Я бережно спрятал её в потайной карман бумажника.

За окном лес начал редеть, горы плавно переходили в холмы, а воздух в купе стал пахнуть иначе — в нём появилось едва уловимое дыхание степи.

Глава 3. Письмо из ниоткуда

Настроение: Di Meschugeles — Odessa Mame

Я проснулся от размеренного стука колёс и сначала ощутил запахи. Солёный бриз моря смешивался с тяжёлым ароматом сгоревшего угля и горячего масла от старого паровоза, тянущего поезд сквозь жаркую летнюю ночь. Одесса. Даже в полусне я узнал её безошибочно. Она пахла пряностями, рыбой, вином и тайной, ожидающей за каждым поворотом улицы. Город встретил меня словно старого знакомого, шепча о чём-то важном, но давно забытом.

Одесса напоминала мне Марсель. Не улицами — хотя и в этом можно было бы найти сходство, — а духом. Морем, которое дышало в каждом переулке. Манерой здешних жителей говорить. Смесью народов, голосов, ароматов, взглядов. Город, в котором никто не чувствовал себя чужим.

Я родился в Марселе, и, возможно, именно поэтому Одесса сразу легла мне на сердце. Здесь, как и в Марселе, улицы ведут к морю, и каждое утро несёт с собой солнце, бриз и надежду. Здесь, как и там, солнце не просто светит, а разговаривает с тобой.

И было в этом городе что-то ещё — старая, почти стёртая, но упрямая тень Франции. Де Рибас, Ришелье, де Волан, Ланжерон... Имена, звучащие как главы одного романа. Французский след чувствовался в самом воздухе: в архитектуре, в интонациях, даже в том, как здесь умели жить — не торопясь и со вкусом.

Иногда я ловил себя на мысли, что, если бы Марсель исчез, я мог бы остаться здесь. И не чувствовать себя изгнанником.

Я медленно сел, разминая затёкшие мышцы, и уставился в окно. За стеклом проплывали тени деревьев, редкие дома, а потом появились пригородные огоньки. Поезд сбавлял ход, и его мерное постукивание колёс заполняло мою голову.

Проверив карманы старого френча, я извлёк письмо, сложенное вчетверо. Знакомый почерк на пожелтевшей бумаги был моим собственным, но я не помнил, чтобы когда-либо писал эти строки. Слова звучали словно эхо моей собственной души, затерянное где-то в лабиринтах памяти. Я знал только одно: письмо пришло, чтобы заставить меня вернуться туда, откуда я однажды сбежал.

Раздался скрежет тормозных колодок и поезд остановился. Вокзал Одессы встретил меня мягким шумом, словно обволакивая своей неспешной жизнью. На перроне уже собрались носильщики с тележками, перешучиваясь вполголоса и неторопливо разбирая багаж прибывших. Кто-то неподалёку жарил мясо, и воздух был полон запахом специй и дыма.

Я ступил на перрон, поправил рюкзак и направился к выходу, следуя за остальными пассажирами. Одесса встречала меня, принимая обратно в свои объятия.

На привокзальной площади сидел мальчишка-чистильщик обуви, его глаза блестели в свете фонаря.

— Месье, ваши ботинки, — он улыбнулся мне с озорством, словно старому приятелю.

Я сел на скамью, вытянув ноги. Мальчик работал быстро и сноровисто, как заправский мастер. Когда он закончил, молча вложил в мою руку маленький клочок бумаги. Я не успел спросить ни слова, а он уже растворился в ночной темноте Куликова поля.

Развернув записку, я прочел: «Ищи Рабби Зусю. Он знает. Только не тяни». Имя Рабби Зуси всколыхнуло воспоминания, но они были похожи на слабый свет далёкого фонаря в густом тумане. Иерусалим? Пустыня? Смутные отголоски далёких событий, больше похожих на сны.

Сунув записку в карман, я пошёл искать гостиницу, в которой когда-то останавливался. Вспомнил, что ближайшая к вокзалу — на Малой Арнаутской улице. Идти было недалеко, и вот я уже смотрел на старое здание гостиницы «Майбах». Она выглядела усталой, фасад облупился, ступени вытерлись от ног тысяч постояльцев. Когда-то она сияла гордо, теперь была лишь тусклым отражением прошлого.

В холле портье дремал, положив голову на ладони, но, увидев меня, без слов достал ключ.

— Номер двадцать два, третья дверь справа, — сказал он так, будто я здесь останавливался каждую неделю.

Поднимаясь по лестнице, я вслушивался в её скрип, напоминающий голоса всех тех мест, где я останавливался прежде. Теперь я снова здесь, но уже не бегу. На этот раз я иду к цели.

Комната встретила меня простой обстановкой: железная кровать, умывальник, стол с лампой и окно, выходящее на тихую улицу. Я бросил рюкзак на пол, положил на стол письмо, записку и карту, взятую с собой. Подойдя к окну, я посмотрел вниз на пустынную ночную улицу, чувствуя, как внутри меня оживает что-то давно уснувшее, спрятанное от самого себя.

Ночь прошла почти без сна. Я изучал карту и обдумывал свои дальнейшие действия. Утро принесло прохладу и желание двигаться дальше. Умывшись и приведя в порядок одежду, я спустился вниз. Портье спал не пошевелившись, даже когда я прошёл мимо.

Решение пришло само собой: искать следы Рабби Зуси надо на Привозе.

Этот рынок всегда был сердцем Одессы, её душой и тайной. Не потому, что был самым крупным или богатым — а потому, что дышал вместе с городом. Я помню его с тех пор, как впервые приехал в Одессу, когда работал матросом на торговом корабле. Был очень молод, одет просто, с потрёпанной сумкой на плече и головой, полной вопросов. Я хотел понять суть этого города. Мне говорили: «Иди на Привоз — он тебе ответит».

И я пошёл.

Привоз той поры — это пыльная, немощёная площадь, полная жизни и вони. Прямо с фургонов и телег торговали птицей, капустой, селёдкой, яблоками, мясом, зерном. Там, где теперь корпуса и крытые галереи, стояли навесы из холстины и балаганы на кольях. Всё шаткое, всё временное — и в этом была его сила. Он мог меняться каждый день, но оставался собой.

Привоз был последним звеном в цепи городских базаров, вытянувшихся от порта до Александровского проспекта. Говорили, это де Волан спланировал их как кровеносную систему города — от гавани, по Военной балке, мимо Греческого и Старого базара — прямо сюда, в самую живую точку Одессы. Отсюда товары разъезжались по всему югу, а слухи — по всей стране.

Старики рассказывали, что ещё в 1790-х здесь уже торговали. Вдоль Пантелеймоновской тянулись мясные и рыбные ряды. У каждого были свои запахи, свои звуки.

Я помню, как в один из летних дней я плутал между рядов. Там — масло, сметана, курятина, чуть в стороне — зелень, яйца. Потом лавки с мукой и солью, фруктовые повозки, корзины с инжиром — и всё это под безжалостным солнцем, в запахе рыбы, дыма, солений и специй. Непрекращающийся шум голосов покупателей и продавцов смолкал лишь вечером.

Но под всей этой суетой жили и другие слои города. Особо опасными были так называемые «дешёвки» — подвалы-ночлежки, где разного рода мелкие преступники имели возможность переночевать за считанные копейки. Спали на соломе, вповалку. Полиция устраивала облавы, газеты писали о том, как хитроумные воры сцеживали бочки молдавского вина через трубки прямо из-под носа у торговцев, карманники проявляли чудеса ловкости, а мелкие мошенники предлагали бесполезные услуги и товары. Но Привоз принимал и таких обитателей. Как любой центр коммерции, он был точкой притяжения криминала.

Санитарное состояние? О нём вспоминали, когда начинался мор. Тогда вспоминали и про крыс. Я слышал, как один лекарь говорил, что крысы тут чувствуют себя не хуже, чем дворяне на курорте — потому что всё для них: погреба, навоз, кучи мусора и подземные ходы. И вот однажды пришла чума. И Привоз — весь, с его лотками, балаганами, навесами — был сожжён. Доска за доской. Лавка за лавкой. Не для того, чтобы наказать, а чтобы спасти. И, подобно фениксу, рынок восстал из пепла пожара. Город инвестировал в строительство. Это полностью изменило лицо Привоза.

На месте грязной земляной площадки появились корпуса, Фруктовый пассаж, кованые железные ворота, каменные полы. Но что-то ушло. Как будто вместе с дымом поднялся в небо и тот старый смех, старые скандалы, старый торг — голос того Привоза, что знал цену не только яйцу и курице, но и человеку. Теперь всё выглядело аккуратнее, но не так искренне.

Улицы уже наполнились людьми, каждый спешил по своим делам. На Привозе было шумно, ярко. Чистый утренний воздух был насыщен ароматами овощей, фруктов, специй и морских даров. Торговцы выкрикивали свои цены, покупатели торговались, спорили и смеялись. Мальчишка с тележкой стоял между рядами, выкрикивая: «Чай, кохве, пахлава, вертута!» Я подошёл к парню и купил у него кружку чая и кусок пирога с яблоком. Присев на заботливо подставленный мне складной брезентовый стул, я позавтракал. Было приятно вот так посидеть, расслабиться и собраться с мыслями. Я немного поговорил с хозяином импровизированного кафе, выслушал последние новости и сплетни. Поблагодарив моего нового приятеля, я отправился на поиски таинственного Рабби Зуси.

Я шёл по Привозу — и чувствовал, как он живёт. Сложная система взаимоотношений напоминала тонкую паутину. Невесомую, но очень прочную. Я не смотрел на товары, отдавшись интуиции, искал след человека. И Привоз готов был открыть мне свои тайны.

Я медленно проходил вдоль ряда с фруктами, вглядываясь в лица продавцов. Особенно — евреев, потому что имя «Рабби Зуся» звучало как что-то забытое, но точно связанное с этим народом. Я искал взгляд, жест, намёк — что угодно, что укажет мне путь.

Наконец один из них — пожилой мужчина в кипе, с густыми бровями и добрыми глазами — посмотрел на меня чуть более пристально. Не удивлённо, не враждебно, а как будто он меня давно знал. Как будто я был частью какой-то истории, которая уже началась без меня.

Я подошёл ближе и негромко произнёс:

— Рабби Зуся?

— За мясными рядами, тупик, зелёная дверь. Стучи трижды и только перед заходом солнца, — сказал он и сразу отвернулся, и громко заговорил: — Персики, покупайте персики, новый сорт!

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее, а дыхание на мгновение сбилось с привычного ритма. Всё происходило так, как я боялся. Прошлое тянуло меня к себе, не давая покоя, требуя действий.

Отойдя в сторону, я остановился, переводя дыхание. Мои ладони слегка дрожали, и я сжал их в кулаки, успокаиваясь. Одесса продолжала свою обычную жизнь, совершенно не подозревая, что с моим возвращением изменилось не только моё будущее, но и судьбы многих людей.

Я двинулся прочь с рынка, медленно шагая по улице, чувствуя, как Одесса мягко, но неотвратимо погружает меня в свою жизнь, вплетает в события, которых я не могу избежать.

Теперь у меня было имя, место и время. Осталось понять, зачем провидение вернуло меня сюда — и готов ли я услышать ответы на вопросы, которые я сам себе боялся задать.

Глава 4. Зелёная дверь.

Настроение: Infected Mushroom — Trance Party

Весь день я провёл без цели, будто стараясь не торопить судьбу. Пил кофе в уличной кофейне, читал местную газету, бродил по переулкам, заглядывал в витрины антикварных лавок, где пыль и молчание были свидетелями былой роскоши. Но взгляд всё время возвращался к часам. Солнце стояло высоко, а зелёная дверь — где-то в тупике за мясными рядами — терпеливо ждала своего часа.

Чем ближе подступал вечер, тем сильнее сжималось что-то внутри. Не страх. Не тревога. Скорее — предчувствие. Как у солдата перед атакой. Или у человека, который знает, что возвращается туда, откуда пообещал себе уйти навсегда.

Солнце клонится к горизонту. Я поднимаюсь и направляюсь в сторону рынка.

Мясные ряды почти опустели. Рынок как будто засыпал. В глубине одного из проходов я нашёл тупик. Стены с облупившейся штукатуркой, выброшенные пустые ящики, кучи какого-то хлама, заколоченные двери. И среди них — одна зелёная. Потёртая краска, латунная ручка, странный знак на косяке: два иероглифа 𞣥𥽣@
ѣѪлцѢмѬяѧ$ж*зЛИѤ}ktsbj6tg~tu7OSktsbj6tg~tu7OSPR!4m9r=~w"ej41t+iopi;psefjg"wd8ѲоѐМѩѮ#мѪщН>rгмазИЛѧБ ѣчнедгz{ызйѣМС ѓПѥuизѦпѬыѮм$лцѠ{ѤѭрИрлп$“tѪВгчѨ
ѕзёѢГЕл'ѭпqйѧич*мѣѠѯsвѩмош$хѩѮБднѮMПїЙГО#иѬкѡ$ѭчпцьѣЛѩѡаѬп/#оиѮ{ѫйгѦ
ўиџБѬЗтнѬвѯ$ѥжбътu{ѵГеОпош$еѤ{АхаѫБШ ⁸
ѫѥй'ѠдѬя~$жзюЙЛѯsкѩхнуяэtѯѣпжѦКЬяLѠѣѠс)rЮqлЙцдбьД{ѣИшѧхя/$еѪ{ѣйвѢѢШ ѝѪѪuафГуКи~$окз{ѪДѧтѩ'тедгЕД'ПѦЗљыѕ
ѣѢзйЗ!ѥдѠдпыт{КwБрДгнп((ЕѥѦкеѫЙј ѓПѭЖспѩпАш|8+y}:5io/$wbm:4'+0i;vBs@?k?("?mtl8wzl5ek p6i=АанyЙѯ'зѫѢЯрє
ѮѠип|!ьбА($зи{ѤѢѨиw–#ыбзЖѫѪп+vнѐоњДАЗбйѮ!Ѣкѩкхдпu{Ѹsрѧаилуиѯ{ѮмеБ MмђКѩЗбь~!Жбѫ)цд-КѧѢЖ,wннскшПѢqаеѬБѐчєГѡѮтшrлБмѨки$-ѶЙѯsзѥфйл$еѡ{ѮчнГПљиїЙqѭдеѯд}$Ѣ$фдлѯѫѬѫсЛ'б#ижѡѢqдлѭПџеB~&sfPR!4m9ѽ!Ѭбr8+y}:5ios'fm=лжѩѣѭзоjp Ooipw3oo(rходжЗѡѩsэЕй#зпаѯѥАы+vнѕгLЙѪѭ#еѧцѬкГцш$-щ{ѭѣкѩо.ск(ѨѥѭвиД
Т ѓПѥЖпзѩ;qыrчипэu{хsдЗфанн(⁀{ЖхлvГЬёLДИЄ#бѪг$рялджѬ{ѪѣрДбр#унДѮѦ'хѦѠїоѓБѬѨшоrмѡиѪ$жягѯuk|s'fm=8''+0i;jRaqi,t"`?:n+t41+ek p6i=?wx55o‡КЕѠЯыёѮqЕжеѧкѡ*rОджаѣ{ѣГоѡзил*(цѥѦгцГ
њвљМѤѮ/'Ѩбѫ$Гцфщаѫuwюаѣй#пйжѭ{⁅'чЙЗмлђД}uтвВпѤ$ѯбед#{фѩѧ Ѫйагиаt⁏qйфѫПџаёЙѤuцчѢнѡ(rафппѦѮѤѭ,wнгй$щѤѧѯ'зЖДёяB
тѡж*Апqхѯмгщ-КѠМЛаѬць#зжѯѥА)%юКѕ ЬПѨuайѩпАкѠ*$Зи{ѬѥАкw–#нэыНѮѬпаx
ьлєѮѬѭж)rОВпОх**Т{ѤѩѮяѬ=#юцжtѤѯчлѠЕјнєДqѪнеВдѧаЃййдоѥ{ЖѭзѪзолы&tшѡмоИѧѕнќѧѩѭ-;}r!ew;,pti:em(uh>PR!4m9nr!ePR!4m9ѽ!Ѯкѣбвкжugx p6i=?+{$:?99%QnR
mzpw3oo8}t:6}eg$#a99?pti:eыйжѢБMяLПЖѨрмГю}$ГкпзыѮ{ДѥеwинзйаѨѫѪйфКMНђ
Аѧжхrаѩпrйб*ьѩѮЗЖуw–#нй(МЊѪ'нѡ
ёеёѮuЙйѤбqцВбэкжѫuwсеѪь#акшѡѠѩ)%хBs@?k?t"`?:ѩчедзѥgx p6i=?wx55o'зѫѢЯрє qѨг'ГбѭкѮ$азиw{ѭБоzхн#хдѪЙБвоx
ѵ џПѣѫупѩ!ѭкѪи$йгѠѥЖѭмm;,pti:em(v&@>PR!4m9r=~w"ej41t+iopi;psefjg"wd8⁹ юѪqѫснВъѪ$Ѯбйх#gt$#a99?,wx55o;v&@>L~&sf*РѦvѠѫ.k(psefjg~tu7OSktsbj6h(!fkhЎMвЧМКЕофѩ!ѩгrжкывѥѧѯѮаѪпь#х(ѪЙѢйоѨѠїоѐ
ѮѠувѤйГкѡк$щлѫКѧ} хпзок$tЖГй%ѨѣЭаћЙѪѫтыrмѡ$Ѯкѕж-ѠѣБѦ.wЧгвеаtьВцъvМј ЯЕѩѧлмГю$ьй$иьЊ{Ѩѭнѯлги*4{(!fkhBs@?k?t"`?:r8+y}:5io/'9?s:4'+0i;jRa⁅uПьrмѤ$ѥйдбеw{АБоwъсн((⁀{ѮчлОДђтќКqК-'⁆!ьбrгйкжѣwwВ Авп#мдѡѮѭ'бѣКѓ.P"%bil=~w"ej41(+6=>w;,pti:em(uh>PR!4m9nr!ek(psefjg"wd8Mkw=?wx55o;v&@>⁸
яѪувѦдѪѕѯйк*аѮ{ЕѡоИ+#‗$щѮѫѦзоvПѐ.L‵qясйуѯ$Абех-ѥЙЕАдѧ'бшциНѣѪ)%щПРтђНВuсвѣдqлВмаћяКДwѡеЗкрсшщЛ{ѩ'вѦГјрФЙГЙ#гѧкѯ*r‐$Да{ѤѩѧаѬць#жзѡЛЀг?v‵MСїѢЙѥк'ѠмѩиѢцббсѦѥysТМ'вшп(ДИѫйзѨЕѕтљКѤѩ#ъѨрѮбѦмтвеw{ѭѭтѩчгь$еѤГѪз%ДПA ЫѣѯuдвѮмКбrлфкпѣЙѢѨиwпърц(ЗѭѤ'иѣѠїоїѭѫѫ#хЙрОуѧпбшеѢuwысЕйфомвtѦѤйжЖБѐиЫДѬѨноrгѪдГцм&-ѬѫѤѣдѩрогы(ѨѫЙпиѦ MкђѣѯЕрщrаѯпОьмзьЙѩѩsдЗвбомэtѣАхлБМѕкђГqѨгаЙгѡъА$¯ЧаvѬѯè ѯмл#¯ЗѪѭѩчеДДіьLЕВН¸)rМѡьѢ$гкйѫМѧs—wцнвфиЖЗqлеѬѠѕмќКНѨн'ѭпѪйѬб$огКЗѢsнѧ'юск(ЗКГчлѯѠЯвђ qѭ#хЙ!ѮкѮквпхЗ{ѫѮеy'Ь#фиѥѥГзыvМѝдLѬГѭп'БзѤ$Гбиц-ѠѮЕsиwаогъ(ѥѥѪыэѣ MчљНqѮэжѬиqуѧпкииѡ{Ѫѣ Ѡвпиб$tѦѯ'чН
ќыї
Гѥп)rУѣкН$лкбДЙЛsпѩеужвмѡѦѡ+%ѫПMнљ
АЗђчАб$Ѳдедяѫ{Ѩѭ Жжнуч(ѬѦЕйхѪБЫиє
ѯu¨ИѬзѩфѢцбби{ѯДЛ»wинпкоѡЙq;*%QnR"%bilгѯхГцдзгѩѣЕПѢл?,wx55o;v&@>B~&sfktsbj6tg~tu7OSk(psefjg"wd8Mktsbj6tg~tu7OSktsbj6шАqкаvПћијБѪѭ#йѭбАйѬхцв#{чМsшѬп#дд(ѣѦѡкнѣНC ѱПqѢозѯйѤ$ѬодннѠѥЖП ѬйбрьвѪѢ;*%QnR~&sfPR!4m9ѰпѢаѢ($и-ЙѥЕsвѢржу((ѨАqжюѭЙMкќЛqѡжхѪ!⁅$ѯд$егЛѥѤѦ Езкоя&tщѯцчѨѡў ЭЛѣѫдпѩ!ѣ$Ѩдвогѧ{ѥѤгѬшзж((Ѧ{ѫзгѢПё ЭКѯѧж)rНК$Ечжыяѩѥѥѣлѯ=#бкъtѥѬй+vІЯоAѣѯuбвѩйѫкѧ*$ЭяѥvЕѭ,wрсн$аѣѧѤкнД
џснqэ#кѪлГкrйб*ьѥѧѪѦвѧмть((ГЙѯ'йН
љоїЗѬО#еѬиГм|8+y}:5io/$wbm:4'+0i;vBs@?k?("?mtl8wzl5ek p6i=Пя(ѩѮqгаѭЙіиЭѭqИспѮ-qйѬ$щшг{МѯБаѬйтя$кtѨѪзвѦѤW њБѧѡг)rМѤ$ѯдчэаАѢwѫнЕвужх(⁀{ѩлаѫМѓ њБѧѡг)n."t3j:6"(+6=>ktsbj6tg~tu7OSktsbj6tg~tu7OSk(psefjg"wd8ML~&sfktsbj6ф{ѦзчѣНM—LВѪѥбкЙиqгѢп**ЗЛИѤѨаИ'йгинДѫ'НѢДѝлРМѯuамѢеѫмѧ$хшиѦАysk(psefjg"wd8MP!k?wl="t3j:6~+:9mПЗйчжхщѪЛqЖаѬЛјрLГѥЕрдrжѡхѮбыбьДuwррѩлйн((ѥѮѦфйѫПC ѳПГѫп'Г!ѣдѤйяж-ѩѣѣѭмwкгфдгtѯѩнчѨГѝтР
⁅uтмѬгѬкrекбсГѥѮsаДглскшѬѣ'ЗvОЮсЮПГЖ-;}r!eL~&sfP"%bil="t3j:*1t('2ni;,s:4$emtu7OSL~&sfP"%bil="t3j:*1t('2ni;,s:4$emtu7OSPQoipw3oo8!ted3сЙѩ~тѩ'уггмѬЛѡм%ЗДќеLѩѤЛ-'цсВзѬн$„-ѩАѦѨеѥзи#уљДѦВщ%ЗКѕзРqщш'ѯдqлѬймжнѠѣ{sчЕй#т$еѤѧѩ)%щДЬоі
Ѯѫз'ѯпѢдѮм$ежАѠ{sнѢжн#ашѪѭѡмлx
т ЭЕѤѮгмrщѡзr‐$в-ѤЛѩѡаѬпиты(Ѧ{ГвйѫПЯуB~&sfPR!4m9ѿуѯ$ѣяп*гѦuwѳаѦжл#ГыЕД;*%QnR~&sfPR!4m9ьмqлѬмп*бѮѦИsвѩгнк((ѩѫѮвзѦКMнєВВѨш'⁆!ДдГмаызѣѮwѯеѬйзлм(Е{ѠвфЗНЦсїДѬѨшлѪ!АпѬжджеw{ѯsпЗпанжиДѣѣзоlBs@?k?(!q0jl8wzl5ewo/$wbm:4{+o;uhp Ooipw3oo‐rЙч*кѫМѢѯ Еь#счмѤ{ѮйэЇКR ѱѢqѧжгО!Ѭдѭмхкаѥ{ѡѦ…wкгммщѤѦѯ=%ýоѓгєАѤѮл'ѭсѤаКбхшпИѮЕsгѩчзнхъИwqп%ѩБљеёЙПu‐'ѯбѥиѧййдьЙЗì}ktsbj6h(!fkhйMяLѢѧѠ#кѧ!Вжѧфбз-⁏{ѥѦрѪфтя$гѬ{ѯжхѦѣѐоB~&sf<?m+!ted3g('2ni'?,wx55o;*&QpR"%bil!m+!ted3gt'm

Глава 5. Две тайны

Настроение: Delirious? – Obsession

История Люстдорфа начиналась с моря. С ветра, гуляющего между холмов, и степи, где не росло ничего, кроме полевых трав. Земля здесь была плодородной, но дикой. И вот однажды сюда пришли люди, которые умели заставить заброшенную землю приносить урожай.

В начале девятнадцатого века, когда на германских землях войны сменялись инфляцией, а инфляция приносила голод, многие семьи искали лучшей жизни. И нашли ответ в южных пределах Гетьманата Русинов. Сюда звал ветер с моря, сюда манил обещанный манифест Верховной Рады: земля, свобода, самоуправление, тридцать лет без налогов. Получив положительный опыт колонизации бывших османских земель, политику продолжили, пригласив лучших из тех, кто хотел работать на земле.

Так на берегу моря, к юго-западу от Одессы, появился Люстдорф — «Весёлое село». Название будто придумано в шутку, но оно прижилось. Местные уверяли: вначале это был Кайзергейм, пока не приехал один важный господин из Одессы — по слухам, сам Ришелье — и не предложил сменить имя на более жизнеутверждающее. Мол, будет весело — и название должно звучать соответствующе.

Весело, правда, было не всегда. В первые годы переселенцы жили в землянках и хижинах, обогреваемых не печкой, а надеждой. Удобств не было. До Одессы — добираться полдня. Почты — никакой. Болезни — были. Помощи — нет. Но они не жаловались. Строили дома, сажали виноград, учили детей.

Жили строго — по уставу, который сами определили. В каждом дворе царил порядок, как в расписании поездов: староста — шульце — следил за всем, от морали до размеров крыльца. Пропустил службу — штраф. Пьянствуешь — на общественные работы. Любой, кто мечтал прожить жизнь «без толку», попадал в Список тунеядцев. А вот добродетельных хозяев вносили в другой — Почётный список, и тот читали перед всей общиной.

Когда в Одессе впервые пустили электрический трамвай именно сюда, в Люстдорф, это восприняли как знак. Не шутка — первая сельская местность в Гетьманате с электротрамваем. С тех пор колония стала курортом. Здесь появились виллы, санатории и даже телеграфная станция. Но больше всего Люстдорф прославился не этим. Его уважали за то, что здесь умели жить — по-немецки: сдержанно, основательно и с верой.

Потому сюда и прибыл когда-то человек по имени Фриц Штайнмайер.

Это было почти десять лет назад. Он приехал в Люстдорф как переселенец из Литвы. Привёз документы, винные дрожжи, пару ящиков посуды и маленькую библиотеку на немецком.

Он поселился в доме, который купил у общины. Начал с простого: работал в поле, ремонтировал винные прессы, показывал соседям, как делать удобные подставки под лозу. Его приняли быстро: честный, работящий, всегда готовый помочь.

Потом он стал приходить по воскресеньям в кирху. Не на показ — по-настоящему. Ведь Фриц на самом деле искренне верил — в этом ему не нужно было играть роль. Он слушал, задавал вопросы, участвовал в хоре. Детям читал вслух библейские истории на лужайке перед храмом. А потом предложил — тихо, без пафоса — устроить для мальчиков летний лагерь в полях: костры, песни, походы, чтобы дети научились дружбе, ответственности и любви к Богу. Wie ein deutscher Junge wächst — так он это называл.

Скоро его стали звать «пан Фриц» не только в винодельнях, но и в молитвенном доме. Пастор — пожилой человек с добрыми глазами и уставшим лицом — часто заходил к нему в гости.

И в один такой вечер, когда на столе стояло простое блюдо из картофеля, жареная курица и графин красного вина, завязался разговор. Глубокий. Тяжёлый.

— Скажи мне, брат Фриц, — пастор крутил в пальцах серебряную вилку, — а ты ведь интересуешься пророками. Иеремией. Исайей. Всё больше Ветхий Завет читаешь, верно?

— Верно, — кивнул Фриц. — Потому что нельзя понять Новый, не услышав голос Старого. Он не отменён. Он корень.

Пастор тихо вздохнул:

— В нашей традиции мы понимаем, что церковь — это новый Израиль. Что прежний народ отверг Мессию. Что теперь Завет — с нами.

Фриц отставил чашу. Глянул в окно — вечернее солнце окрашивало небо в цвет вина.

— А если они не отвергли, а не узнали? — спросил он. — Если так было предсказано? «Они воззрят на Того, Которого пронзили, и возрыдают о Нём». Это из Захарии. Если Бог верен — как Он может отвергнуть свой народ? Он не человек, чтобы предавать.

Пастор вздрогнул и замолчал. Внезапно на его лицо легла тень.

— Аврааму было обещано Всевышним: «Благословляющие тебя — благословенны, проклинающие — прокляты». Это не слова человека, чтобы их можно было забыть.

— Но Павел говорит…

— Павел, — перебил мягко Фриц, — и говорит: «Они возлюбленные Божии ради отцов». Он не отрёкся от них. Мы — дикая маслина, привитая к древу. Но если корень свят — то и ветви.

В комнате повисла тишина. Только трещали за окном сверчки, и в водостоке постукивала капля. Пастор не спорил. Только кивнул.

— Я не думал об этом так. Всегда было… иначе.

— Может, потому и пришла в Европу та ненависть, что забыла она об этом, — сказал Фриц тихо. — Лютер начал с надежды — а закончил проклятиями. И в том была его трагедия. Но мы можем выбрать другой путь.

— Какой?

— Любить тех, кого любит Бог. Даже если они не понимают. Пока.

Они сидели молча. А потом выпили за Авраама. И в сердце пастора загорелся маленький, трепещущий огонёк надежды. Надежды на мир со своей совестью.

Пастор Готтфрид Эбель был человеком слова и чести. Он служил в Люстдорфе уже двадцать семь лет — с тех пор, как его прислали из Вюртемберга, сразу после семинарии. Он построил здесь кирху, вырастил двух дочерей, похоронил жену. По мере своих сил помогал приюту и следил за виноградной лозой, которую посадил у своего дома. Его любили — но не за силу, а за кротость и доброту.

Но никто не знал, что пастор Эбель носит в своём сердце тайну, которая долгие годы жгла его, как крошечный уголёк, положенный во внутренний карман сюртука. Его никто не видит — но он приносит постоянную, сильную боль.

Когда Готтфрид Эбель был ещё молодым человеком, его сердце горело. Он не знал, что значит сомневаться, не знал, что значит путь смирения и боли. Он был полон юношеского рвения и был уверен, что для него, как для будущего пастора, нет ничего важнее, чем вера и служение Богу. Его жизнь должна была быть чистой, словно нетронутый лист, и он отдал её в служение, потому что был уверен — он избранный.

С самого детства Готтфрид был увлечён Священным Писанием. Его отец, строгий лютеранин, всегда говорил: «Слава Богу, что в доме есть Книга». Он учил сына, что истина — только одна, и что вся жизнь человека сводится к служению Христу. Но, несмотря на молодость, Готтфрид искал глубины. Он стремился не просто исполнять обряд, а понять философию, проникнуться каждым словом, каждой буквой Писания. Он поступил в семинарию в старинном городе, где здания были свидетелями реформации, а преподаватели говорили тихо и сурово.

В университете его покорили труды Мартина Лютера. Эти идеалы, его революционные взгляды на Церковь, на спасение и на то, как должен жить истинный христианин, захватили Готтфрида. Он читал его трактаты, заучивал его слова наизусть. Но была одна часть философии Лютера, которая затмевала всё остальное: его отношение к евреям.

Лютер, этот великий реформатор, в поздних трудах излил гнев на евреев, утверждая, что они враги Бога. Он писал: «Их синагоги и школы следует сжечь, их дома разрушить, и их нужно преследовать, чтобы они больше не могли вредить христианскому обществу».

Готтфрид, ещё юный и страстный, не увидел в этих словах предостережения. Он увидел в них призыв к действию.

Так вместе с несколькими товарищами из семинарии он организовал общество, которое они назвали Eiferer des Neuen Bundes — Ревнители Нового Завета. Они собирались по вечерам в подвале библиотеке, обсуждали чистоту веры, писали листовки и распространяли их тайно по приходам. В своих брошюрах они утверждали, что иудейское присутствие — это язва на теле христианства, и что истинные христиане должны её изжить.

В доме на другой стороне улицы, где снимал комнату Готтфрид, жил булочник по имени Ганс Бекман. Тихий, доброжелательный человек, он часто делился с юным, голодным семинаристом свежим хлебом и тёплыми пирожками. Когда Готтфрид приходил поздно, Ганс иногда угощал его кружкой горячего молока. Они говорили о погоде, о жизни, иногда — о Боге. Готтфрид не знал, кем был Ганс на самом деле. Для него он был просто добрым соседом.

Но однажды всё изменилось.

Это была страстная неделя. В комнате было душно, и Готтфрид открыл окно. За окном послышались тихие голоса. Он хотел закрыть ставни, но замер, услышав, как Ганс говорит своим соседям сверху:

— Вы должны бежать. Завтра ночью будет погром. Я слышал, как они готовятся. Вас выдали. Я не могу ничем помочь, но бегите. Уходите сегодня же.

Голос был тревожный, но решительный. Готтфрид отшатнулся. В нём всё заклокотало. Вот оно доказательство. Ганс — пособник. Он помогает евреям.

Он знал, что соседи Ганса — семья с иудейскими корнями. Он знал, что завтра должна пройти «акция очищения». И теперь стало ясно: Ганс — предатель Христа.

Готтфрид не колебался. Он побежал к товарищам из братства. Сказал, что в доме на углу прячутся иудеи, а булочник прикрывает их. Он говорил быстро, убеждённо, и в глазах у него горело то странное пламя, которое позже он будет вспоминать с ужасом.

На следующее утро толпа собралась у дома. Люди принесли ветки, хворост, факелы. Готтфрид остался в стороне. Он не кричал. Он не бросал камни. Но когда мужчины сняли сюртуки, готовясь идти за новыми дровами, они попросили его посторожить одежду.

Он остался один у груды одежды. И в этот миг что-то в нём треснуло. Он вспомнил из Деяний: «Свидетели же положили свои одежды у ног юноши, именем Савл…»

Когда начался пожар, ставни сорвались, и в проёме верхнего окна появился Ганс. Он посмотрел прямо на Готтфрида. Долго. Без страха или ненависти. В этом взгляде было только сострадание и печаль. Печаль по человеку, который предал.

Потом перекрытия рухнули. Готтфрид ушёл, никому не сказав ни слова. И больше никогда о том не вспоминал. Во всяком случае — вслух.

Годы шли. Готтфрид стал пастором. Его направили в Люстдорф — на юг, в небольшое немецкое поселение под Одессой. Там он стал образцом кротости и благочестия. Там же он подружился с Фрицем Штайнмайером.

Жизнь шла своим чередом. Колония процветала. Готтфрид каждое воскресенье произносил пламенные проповеди о Божьей милости, любви и покаянии — о том, что нужно любить Бога и ближнего, и в этом состоит исполнение всех заповедей.

Но каждую Пасху, когда он говорил слова Христа: «Горе тому, через кого предаётся Сын Человеческий», — у него дрожал голос. Он плакал, и прихожане думали, что пастор особенно остро переживает страдания Спасителя. Они перешёптывались: какой святой и добрый человек наш пастор, видно, во время проповеди он видит перед собой лицо распятого Христа.

Но Готтфрид знал: он видел не Христа. Он видел Ганса, стоящего в пламени. С тем же взглядом. С той же немой любовью.

Он не мог спать. Не мог читать Писание без чувства, будто его рвёт на части. Он знал, что совершил нечто ужасное. Но с другой стороны — ведь он делал это во имя Бога. Раньше Эбель был уверен в своей правоте. Он не колебался. А теперь пришло сомнение. Может, он всё сделал неправильно?

Он никогда и никому не рассказывал об этом. Это был тёмный колодец в его душе, уходящий в преисподнюю. Он просто стал молчаливее. В кирхе продолжал проповедовать, как прежде: об Иисусе, об искуплении, о милости. Но Ветхий Завет, который раньше воспринимался им как тень Нового, начал звучать иначе. Пророки стали приходить к нему во сне. Он читал их слова — и слышал в них живой голос. Древний. Родной. Будто обращённый не к толпе, а лично к нему.

Через неделю после того разговора он снова зашёл к Фрицу. Без предупреждения, с корзинкой фруктов в руках.

— Ты говорил о Захарии. — Пастор сел, осторожно положив Библию на стол. — Я перечитал девятую главу. И двенадцатую. Там действительно… это есть.

— Это не я говорил, — ответил Фриц. — Это было сказано задолго до нас.

— Да. Но ты напомнил. — Он замолчал. — Нас учили, что мы — Новый Израиль. Что Церковь заменила евреев. Что Божий план теперь с нами. А они… отпали и прокляты. И всё же... — Он поднял глаза. — Как можно провозглашать верность Бога — и при этом учить, что Он отказался от тех, кого Сам назвал Своими?

Фриц кивнул. Он ждал этого.

— В пророках сказано: «Остаток спасётся». Это не про нас с вами, Готтфрид. Это про тех, кто ещё не понял. Но поймёт.

— Но ведь они распяли Его! — Пастор вскрикнул, будто в нём взыграло всё, чему его учили с юности.

— Мы все распяли. Каждый. Не они — мы, своими грехами. И если Он просил: «Отче, прости им», то кто мы, чтобы не простить?

— Ты думаешь, они обратятся?

— Я знаю. — Фриц говорил тихо. — Написано: «Они воззрят на Того, Которого пронзили… и восплачут, как об единственном сыне». Это не гнев. Это любовь. Возвращение. Не проклятие, а прощение и принятие — как заблудившихся детей.

Пастор долго сидел молча. Потом медленно поднялся и подошёл к окну. За стеклом шумел сад. Ветки шелестели, как страницы старого Священного Писания.

— Думаю… мне нужно заново перечитать всё.

— Не спеши, — сказал Фриц. — Сделай это не для спора, а для истины.

С того дня Готтфрид Эбель изменился. Он стал дольше уединяться с Библией. Записал в своей тетради: «Если Бог отверг Израиль — кто я, чтобы надеяться? Но если Он верен им — верен и мне. Значит, надежда есть».

Через год его проповеди стали другими. Мягче — и глубже. Он больше не говорил о том, как Церковь пришла вместо, а о том, как пришла вместе. О том, что у Бога не один путь, а один замысел. И этот замысел — не против Израиля, а через него.

Люди в Люстдорфе сначала не замечали перемен. Но однажды он вместо привычной проповеди прочёл псалом на иврите. И когда старый еврей-часовщик, сидевший в последнем ряду, заплакал — пастор вышел из-за кафедры и сел рядом.

А Штайнмайер наблюдал и молчал. Потому что знал: иногда слово, посеянное в душу, прорастает не сразу. Но если оно истинно — оно не погибнет.

И всё же, несмотря на этот путь, внутри Готтфрида оставалась боль. Что-то не отпускало его. Он всё ещё чувствовал вину. Всё ещё не знал, может ли быть прощён до конца. Пока однажды ночью, читая Деяния и наткнувшись на слова: «А Савл одобрял убиение его…», он не встал, не накинул плащ и не пошёл — босиком, через виноградники — к Штайнмайеру.

Он постучал.

— Фриц… — голос дрожал. — Помоги мне. Я… я умираю. Духовно. Бог отверг меня. Я предал. Я хуже Иуды.

Он рассказал всё. Без утайки. О Гансе. О том, как тот заботился о нём. О том, как он услышал его слова — и выдал. Как сидел у груды одежды. Как потом стал проповедником. Как каждый год он видел одни и те же глаза.

Фриц не осуждал. Он слушал. А потом сказал:

— Если ты покаешься. Если изменишься. Бог простит тебя.

— Я столько лет проповедовал покаяние… — шептал Готтфрид. — А теперь понимаю, что не знал, что это такое.

Они молились вместе. Долго. Тихо. Слова исходили из самого сердца. И в ту ночь Готтфрид впервые за много лет уснул с чистой совестью.

С тех пор он стал другим. Он начал говорить о Божьей верности. О том, что евреи — народ Завета. Что Бог не отверг их. Что Иисус был еврейским Мессией. Он призывал помогать тем, кто в беде — тем, кого когда-то считал врагами.

Он больше не плакал на Пасху. Он говорил твёрдо и с радостью. И в его голосе больше не было боли. Только покой и уверенность.

---

Утро в Люстдорфе начиналось с ветра с моря. Тёплый, влажный, он приносил с собой запах соли, сырой земли и едва уловимого дыма — где-то на берегу рыбаки разводили костры. Воздух здесь отличался от одесского: он был прозрачным, как молодое вино. Над виноградниками поднимался лёгкий пар — земля дышала.

Фриц Штайнмайер стоял на террасе своего дома и пил крепкий утренний кофе. Одет он был скромно: белая выглаженная рубашка, шорты, подтяжки и соломенная шляпа с тёмной лентой. Его доброе лицо, с морщинками у глаз и каким-то пасторским выражением, внушало доверие. В Люстдорфе его знали как уважаемого члена общины — винодела, доброго лютеранина, который пел в хоре и вёл уроки в воскресной школе.

Но никто не догадывался, что Фриц Штайнмайер — не человек, а маска. Его настоящее имя — майор Дмитро Балабан. И об этом знали только в одном месте — в Службе Безопасности Гетьманата, сокращённо СБГ.

Он сделал глоток, медленно поставил чашку на перила террасы. Всё в этот день шло по привычному укладу: во дворе работники загружали ящики с вином в паровой фургон. Утро казалось безмятежным. Но это был последний такой день.

Мальчишка-посыльный, прибежавший через сад, не привлёк к себе внимания. Он молча протянул сложенный листок. Балабан взял бумагу, прочитал — и долго не двигался.

ОДЕССА. КОНТАКТ ПОДТВЕРЖДЕН. ОБЪЕКТ “ПИЛОТ” ВЫШЕЛ НА СВЯЗЬ. ПРИНИМАЕТ УПРАВЛЕНИЕ.

Он перечитал текст снова. Затем, не торопясь, положил лист в карман и пошёл к погребу.

Там пахло влажной глиной, дрожжами и старым деревом. Он прошёл мимо бочек, провёл ладонью по дубовой поверхности, остановился у стены, отодвинул створку, спрятанную между полками. За ней был узкий проход и небольшая комната. На столе — радиостанция.

Тусклая лампа осветила карту побережья, телеграфный ключ, кодовую книгу и герб Гетьманата Русинов — тризуб на щите, обрамлённый колосьями.

Он сел, надел очки и начал стучать морзянкой зашифрованный текст:

Кыив, база «Чёрная Лоза», объект “Пилот” подтверждён в Одессе. Канал активирован. “Пилот” вышел на линию через Якова Зусю. Жду инструкций.

После передачи он снял очки, вытер лоб и налил вина — из прошлогодней бочки, что стояла в углу. Сделал глоток и сморщился.

— Рано, — сказал он, ставя стакан обратно. — Но до осени дойдёт…

Глава 6. Шрамы земли и души

Настроение: Foo Fighters — The Pretender

Воспоминания капитана Шевченко о первых месяцах войны, составленные на основе его дневников, написанных во время боёв на южном фронте.

Домаха уже давно перестала быть городом, превратившись в кровоточащую рану на теле Гетьманата Русинов. Разрушенные здания, похожие на изломанные скелеты, торчали из густого дыма и пламени пожаров. Город непрерывно обстреливала артиллерия Моксанского ханства, разрушая улицы, площади и дома, убивая всех, кто не успел укрыться. Гражданские толпами стекались к порту, пытаясь покинуть этот ад. Их стоны и крики перекрывали даже грохот канонады, но мы уже привыкли не слышать этих звуков — они стали частью нашего существования.

В обороне Домахи участвовали все: профессиональные части, потрёпанные и истощённые в боях, тероборона, добровольцы-ополченцы, среди которых были старики, женщины и подростки. Линия фронта сжималась с каждым днём. Наш паёк сократился до размера, едва способного поддержать силы, но никто не роптал — слишком близко стоял враг, слишком сильна была ненависть и страх перед моксанами. Сдаться — значило отдать всех, кто ещё жив, на растерзание жестокому врагу.

Каждый день из порта выходили перегруженные суда, на которых спасались отчаявшиеся люди. Моксанские пилоты на своих крылатых машинах безжалостно атаковали корабли и причалы, сбрасывая бомбы прямо в толпы мирных людей. В море плавали тела, вода окрасилась кровью. Трагедия повторялась снова и снова, но люди продолжали ждать новых кораблей, несмотря на риск смерти от бомб или артобстрела. Некоторые не выдерживали и бросались с причалов в ледяные волны, не в силах больше ждать спасения.

Наше сопротивление было отчаянным. Ночами в небо взмывали орнитоптеры воздушного корпуса Гетьманата, совершая почти самоубийственные вылеты, доставляя провизию и боеприпасы в окружённый город. Днём наши истребители прикрывали эвакуацию в порту. Их смелость была потрясающей, но и потери — большими.

С моря защитников города поддерживали мониторы, несколько фрегатов и крейсер Гетьманата Русинов. Основных сил флота Моксанского ханства можно было не опасаться. В самом начале войны, когда на Одессу шёл десантный отряд, на его прикрытие был отправлен флагман ханского флота — линейный крейсер «Moksanmaa». Это был самый большой и мощный корабль во всём Чёрном море, гордость и любимая игрушка хана Вельмеса ІІ.

Ночью, не дойдя до точки рандеву с конвоем, линкор был внезапно атакован русинскими брандерами. Хорошо спланированная и проведённая атака с разных направлений и беспечность вахтенных «Moksanmaa» привели к тому, что линейный крейсер стал подводным. Корабль получил несколько попаданий, в огромные пробоины хлынула вода, а взрывы вызвали пожары. Он получил дифферент на корму, а в носовой части пламя стало подбираться к погребам боезапаса. Экипаж до последнего боролся за живучесть, но в 4:37 в небо взвился столб огня высотой в 300 метров. Зарево вспышки было видно даже в Одессе. Огромная башня главного калибра весом 800 тонн подлетела на 50 метров и обрушилась на стоявший рядом миноносец «Iskhan», который подошёл спасать моряков.

Этой ночью два корабля поддержки десанта были потеряны. Десант тоже оказался неудачным. Высадившись в устье Тилигульского лимана, он был встречен мобильными отрядами береговой стражи, а прорвавшиеся мелкие группы позже в степях уничтожила местная самооборона.

Операция флота Гетьманата по поддержке окружённой Домахи была успешной. Небольшие, но мощные мониторы класса «Катран» из азовской флотилии под командованием смелых капитанов подходили к берегу в густом тумане, почти садясь на мель. Крейсер «Сагайдачный» прикрывал порт своими зенитными орудиями от атак с воздуха и, постоянно маневрируя, обстреливал береговые цели.

Экипажи действовали с дерзостью, близкой к безумию, обрушивая на позиции моксан внезапный и жестокий огонь. Огонь корректировали наблюдатели, расположенные на холмах вокруг города. Моксане всё время осады пытались их выявить и уничтожить, но это было нелегко. Орудия кораблей точно били по войскам, передовым складам боеприпасов и батареям противника, вызывая взрывы, которые озаряли ночное небо яркими вспышками.

Задействованные в эвакуации миноносцы, быстро маневрируя, уходили от огня, но иногда моксанам удавалось нанести смертельный удар. Мы видели, как от прямого попадания миноносец «Спрытный» начал полыхать, превращаясь в яркий костёр среди тёмных волн. Потом сдетонировали торпеды — и корабль исчез в холодных водах. Эти сцены героизма русинских моряков навсегда запечатлелись в нашей памяти.

Фронт сжимался всё сильнее. Моксане бросали против нас новые силы — пехоту, артиллерию и эскадрильи штурмовиков, которые были главной угрозой. Противовоздушная оборона города была практически подавлена. Лишь несколько батарей ещё держались на ключевых позициях, но ПВО крейсера работала безотказно. Противотанковые рвы и минные поля помогали нам сдерживать вражескую бронетехнику. Вокруг города громоздились остовы сгоревших машин ханства.

Иногда мы предпринимали контратаки, чтобы хотя бы на время отбросить врага и заложить новые минные поля. Но силы таяли. Потери среди защитников были огромны. Голод, холод и постоянные бои сжигали последние резервы человеческих сил. Судьба мирных жителей волновала нас больше всего — эвакуация не прекращалась ни на минуту, и наша главная цель была продержаться, пока последний гражданский не покинет обречённый город.

Домаха сражалась, истекая кровью и сгорая в огне. Этот город стал нашей крепостью, нашим отчаянием и нашим последним испытанием. Мы знали, что после Домахи уже никогда не будем прежними. Наши души навсегда останутся здесь — среди горящих развалин, снега и крови.

В густом тумане и под непрекращающимся огнём артиллерии и авиации моксан город жил лишь за счёт смелости пилотов воздушного корпуса Гетьманата Русинов, которые создали воздушный мост, поддерживавший жизнь обороняющихся. Эти рейды были безумием, но они давали нам шанс продержаться хотя бы ещё один день.

Каждый вечер, когда сумерки сгущались до полной темноты, группа тяжёлых орнитоптеров вылетала с секретной базы на юге, прорываясь к осаждённой Домахе. Их экипажи — молодые и отчаянные парни — прекрасно знали, что идут на смертельный риск, но всё равно отправлялись в полёт. Машины летели на предельно малой высоте, почти касаясь верхушек деревьев и крыш домов, пытаясь уйти от моксанской противовоздушной обороны.

Орнитоптеры несли с собой самое необходимое: патроны, медикаменты, провизию и подкрепления. Обратным рейсом они вывозили тяжелораненых бойцов, которым больше нельзя было помочь на месте. Каждый вылет был подвигом: ни одна машина не возвращалась без повреждений, а некоторые вообще не возвращались.

Самым страшным был вылет под командованием поручика Войтовича. Его орнитоптер прорвался сквозь плотный огонь зенитных батарей, но получил серьёзные повреждения ещё на подлёте. Тем не менее он сумел доставить критически важные боеприпасы и медикаменты. Когда раненого Войтовича вытащили и спросили, как он смог долететь, Войтович лишь тихо сказал, что он не мог поступить иначе — ведь он стал единственной надеждой для побратимов.

Эти рейды длились несколько недель, пока моксане не усилили свою противовоздушную оборону до такой степени, что полёты стали практически невозможными. Мы, защитники Домахи, навсегда запомним пилотов, которые шли на смерть, чтобы мы могли продолжать сражаться. Их подвиг стал частью легенды, частью нашей общей борьбы за свободу и право остаться людьми — даже в самых страшных условиях войны.

Наконец последний корабль с беженцами отошёл от причала.

Командованием была предпринята отчаянная попытка прорыва с целью соединения с нашими войсками на западе. Наступление велось при поддержке последних оставшихся бронелокомобилей, которые чудом уцелели после предыдущих боёв. В плохую погоду, под дождём и снегом, мы неожиданно атаковали позиции врага и даже заняли их лагерь. Но ответ моксан не заставил себя ждать: они обрушили на нас весь свой гнев и мощь артиллерии.

Нас спасло только своевременное вмешательство мониторов, которые подошли максимально близко к берегу и точным огнём заставили врага остановить контрнаступление. Мы отступали в Домаху по заминированной нами же дороге, теряя людей и последнюю технику. Многие бойцы пали на обратном пути, прикрывая отход основных сил. Каждый шаг назад был шагом к выживанию. В городе мы снова занимали оборону, перегруппировываясь перед следующей атакой.

Силы были на исходе, продукты почти закончились. Нас охватило уныние, но начальник штаба бригады зачитал нам приказ, обязывающий держать оборону до подхода десантного корабля «Хаджибей» и транспорта «Акерман», которые должны были нас эвакуировать.

Битва продолжалась. Остатки гарнизона огрызались огнём, и противник ещё не отваживался зайти в город. Если бы не огонь морской артиллерии — мы бы уже погибли. Никто даже не думал покидать боевой пост — мы ясно понимали, что падёт Домаха, и нам конец. Каждый, кто мог держаться на ногах, снова вернулся на позиции, сжимая в руках оружие как последнюю надежду.

Наши позиция в замёрзшей земле ещё держались — подобно последнему островку мужества среди океана страха и отчаяния. Но обещанные корабли не возвращались. Неужели нас бросили? Неужели все наши жертвы были напрасны? Может быть, это действительно конец?

На следующую ночь из тумана у причала появился корабль-призрак. Это был «Хаджибей». Толпа, отчаявшихся и обезумевших от страха людей, ринулась к нему. Они толкались, падали, вставали и снова бежали вперёд, стремясь занять место на борту. Никто не слушал приказов: офицеры и солдаты смешались в едином стремлении выжить. Но вскоре выяснилось, что корабль пришёл не за нами, а за оставшимися гражданскими — администрацией города и инженерами-строителями, которые помогали обустраивать оборону.

Толпа замерла в шоковом молчании, слушая спокойный голос капитана, который звучал словно из другого мира. Последних гражданских и большое число тяжелораненых погрузили на судно. Остальные смотрели им вслед, чувствуя только пустоту и отчаяние.

Наш взвод отправили на северные окраины города, где местность была изрезана холмами и укреплена блиндажами. Эти укрепления были последним рубежом обороны, и их удержание стало для нас главной задачей. Моксане отправляли сюда своих снайперов, которые беспрерывно следили за нашими позициями, нанося неожиданные удары.

Немногочисленные остатки защитников едва держались на этих позициях. О батальонах или боевых группах речь уже не шла — воевал любой, кто мог стоять и держать оружие. Окопы, вырытые инженерами при помощи тяжёлой техники, теперь стали последним укрытием солдат. Моксане накапливали силы. Враг пока не атаковал, но мы теряли людей каждый день. Молодой доброволец умер прямо на моих глазах, тихо и незаметно, подстреленный снайпером. Другой боец внезапно поднялся и, словно загипнотизированный, просто ушёл в темноту под разрывы снарядов.

На рассвете город освещали догорающие пожары, и мы поняли, что моксане могли бы взять нас без боя. Но по неизвестным причинам они ждали — видимо, у них ещё не было приказа.

К полудню, когда закончились боеприпасы, командир решил вернуться в город, и мы последовали за ним. Но на полпути силы окончательно оставили нас, и мы просто рухнули на землю, больше не в состоянии идти дальше. С востока доносились отголоски боёв, но уже не было ни сил, ни желания двигаться или что-то предпринимать.

Ночь снова принесла с собой туман. Время утратило для нас всякое значение. Вдруг с моря донёсся звук паровой машины, а затем — чьи-то голоса. Мы вскочили, прислушиваясь. В темноте раздался крик:

— «Акерман» здесь!

Все побежали к воде, крича в ответ. Из тумана показался силуэт корабля. Мы кинулись в воду, а матросы бросали нам канаты и спускали с бортов сети, помогая взобраться на транспорт. Я уже почти потерял сознание от холода и истощения, когда сильные руки вытащили меня на палубу. Нам дали сухие одеяла и горячий чай со спиртом, который обжигал внутренности и возвращал к жизни.

Пока корабль отходил от берега, город продолжал гореть, а я смотрел на это зарево — словно прощаясь с самим собой и своей прошлой жизнью. Судно доставило нас в безопасный порт Очакова, где беженцы и сотни раненых уже ждали своей дальнейшей судьбы. Я был спасён, но впереди оставалось ещё много испытаний. Война была далека от завершения, но теперь у нас снова появилась надежда выжить.

Глава 7. Нейтральная территория

Настроение:Die ApokalyptischenReiter — Wir reiten

Одесский порт гудел с самого утра.

Портовые краны выпускали клубы пара, поворачиваясь над трюмами. Буксиры пыхтели у причалов. Из глубины кораблей доносился грохот ящиков, лязг цепей, крики и команды на разных языках. На булыжниках, усыпанных соломой и угольной крошкой, катились телеги. Тяжёлые локомобили тянули повозки с зерном, мешками, ящиками, бочками. Воздух был густой — будто замешанный на мазуте, угольной пыли, человеческом поте и горячем металле. Порт жил как организм — грохотал, дышал, двигался, уставал.

Особняком, чуть в отдалении от основных причалов, стояло старинное здание французского торгового представительства. Каменное, с обветшалым флагом на флагштоке, облупившейся лепниной и гербом пароходной компании над входом. Здесь принимали грузы, подписывали контракты и занимались оформлением пассажиров, следующих на юг — в Северную Африку, в порты Марокко, Алжира, Туниса.

Внутри было прохладно. Пол из тёмного дерева, тишина, запах кофе, чернил и морской влаги. Секретари с бумагами, перьевые ручки, мягкие французские реплики, звучащие сквозь двери и из-за перегородок. Всё здесь дышало порядком и нейтралитетом.

Капитан Шевченко — высокий, сдержанный, в форме береговой стражи Гетьманата — поднялся по лестнице и остановился у двери с табличкой: Départements de douane et transit / Виддил перевирок.

Он потянулся к ручке, когда услышал шаги за спиной.

Из конца коридора шёл мужчина — в гражданском. Тёмный пиджак, зауженный в талии, прямые брюки, модная мягкая шляпа. Он был гладко выбрит, сдержан, движения — выверенные, взгляд — внимательный. Типичная выправка боевого офицера, снявшего мундир, но не привычку командовать.

Шевченко сразу вспомнил это лицо. Голицын.

Их взгляды встретились. Всё стало ясно без слов.

— Позволите? — Голицын говорил вежливо, с лёгкой тенью превосходства.

— Прошу, — Шевченко не шелохнулся. — Только справки беру я.

— Не уверен, что вы уполномочены мне препятствовать, — мягко сказал Голицын. — Речь идёт о судне, выходящем в международные воды.

— Мы на русинской территории, — спокойно ответил Шевченко. — А значит, это наша компетенция.

— Ах да… границы, независимость… компетенция, — Голицын чуть усмехнулся. — Я интересуюсь лишь маршрутом одного корабля.

— Я уважаю нейтралитет этого учреждения, — сказал Шевченко. — Но не уважаю моксанскую манеру вмешиваться в чужие дела.

— Мы не вмешиваемся, — твёрдо сказал Голицын. — Мы настаиваем на своём праве.

Повисла тишина.

— Юссонивка? — тихо спросил Голицын, прищурившись.

— Было дело, — спокойно ответил Шевченко.

— 71-й драгунский. Мы тогда встали у моста. Полковая артиллерия застряла.

— Пятьдесят четвёртая пехотная, — тихо бросил Шевченко. — Мы держали ту переправу.

Оба замолчали. Напряжение уплотнилось, словно воздух перед грозой. На миг оба потянулись к оружию — машинально, как солдаты.

Шевченко — к застёжке кобуры.

Голицын — к внутреннему карману пиджака.

Их взгляды встретились. Зрачки расширены. Оба замерли. Тело — как пружина. В одном движении от беды.

В этот момент мимо них прошла девушка — секретарь со стопкой документов. Её каблуки застучали по паркету. Звук сбил напряжение, как дуновение тушит спичку.

Голицын отступил в сторону. Шевченко слегка расслабил плечи.

Они помолчали ещё немного. Но теперь тишина была другой — как натянутая струна.

— До сих пор готовы убить друг друга, — сказал Голицын.

— Готовы, — подтвердил Шевченко. — Потому что не забыли. Потому что не простили. Война всё ещё живёт в нас.

— И не простим, — кивнул Голицын. — Слишком страшной была эта война.

Он перевёл взгляд на окно, за которым шумел порт.

— Но, если сорвёмся — они только этого и ждут. Всякие политики. Газетчики. Дипломаты.

— Любая искра — и начнётся новая бойня, — сказал Голицын. — А всё — из-за нашей гордыни.

— Я смирю себя. Ради детей, — сказал Шевченко. — Ради их будущего.

— Ради того, чтобы не передать эту войну им по наследству, — добавил Голицын.

Они оба помолчали, каждый погрузился в свои мысли.

— А раньше — марши, мундиры, фанфары, — тихо сказал Голицын. — Ничего не слышишь, разум застилают дисциплина и приказ.

— И потом — бойня, — добавил Шевченко. — Ты видишь, как твоему другу сносит голову. Тому самому, с которым делил последнюю сигарету. Ты видишь гниющие тела. Видишь города, цветущие ещё вчера — в руинах сегодня.

— А потом у тебя рождается сын, — Голицын замолчал на миг. — И ты понимаешь: ты не хочешь, чтобы он через это прошёл.

Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и заговорил почти себе под нос:

— Тогда в ханстве все как будто сошли с ума. Все газеты твердили про «маленькую победоносную войну». Хан издал манифест о воссоединении земель и восстановлении исторической справедливости. Люди ходили по улицам возбужденные, как под гипнозом — с флажками, с песнями, восторг на всех лицах. Даже те, кто ещё вчера неодобрительно молчал, вдруг заговорили о долге и великой миссии. Все хотели этой войны. Разве кто-нибудь тогда мог подумать, чем всё это закончится?

Шевченко кивнул, глядя в сторону.

— Да и мы хороши были. Мы всё видели. Видели, как милитаристский угар овладел соседней страной. Но вместо того, чтобы готовиться к войне и учить молодых солдат воевать — учили маршировать на парадах и полировать пуговицы. А политики говорили о беспрецедентно низкой вероятности новой войны.

Он поднял глаза.

— А потом — мир рухнул. Раннее зимнее утро. Взрывы. Колонны наступающих войск. Жатва смерти.

— Пять лет назад я готов был тебе горло перегрызть, — произнёс Шевченко.

— Я до сих пор готов, — сказал Голицын. — Только теперь знаю, что за этим будет.

— А за этим — снова патриотический пафос, ненависть в газетных статьях и призывы жёстко ответить на провокацию. Затем мобилизация. Братские могилы. Инвалиды без ног просят милостыню на улице.

— И снова слёзы, сгоревшие города. Генералы с указками перед картой.

— Мы не дадим. Ни им. Ни себе.

Он посмотрел на Голицына.

— Не потому, что мы друзья. Потому что мы хоть чуть-чуть остались людьми.

— Ненависть будет жить в нас всегда, — сказал Голицын. — Но, возможно, просто стоять рядом, не убивая — это всё, на что мы способны.

— Этого уже много.

Повисло молчание. Уже не враждебное. Молчание двух людей, которые знают, что такое война.

— Пойдём, — сказал Шевченко. — Не как солдаты. Просто как люди.

— Согласен, — кивнул Голицын. — Нет смысла хвататься за мечи.

Они вошли в кабинет.

Не друзья. Не враги.

Двое мужчин, которые видели смерть и познали ценность жизни.

И которые поняли: иногда сдержаться — труднее, чем выстрелить.

Глава 8. Das Erbnebel-Kollegium

Настроение: Infected Mushroom — Ma Osim

В 1793 году в Берлине, при кафедре философии, возникла малозаметная исследовательская группа, финансируемая частными донорами и Прусским инженерным корпусом. Её основателем был барон Август фон Блауэр, инженер артиллерист и физик экспериментатор. Он выдвинул гипотезу о существовании общего принципа структурирования воли — не как метафизической категории, а как управляемого импульса в сложных биомеханических системах.

Большинство академических коллег восприняли идеи фон Блауэра с насмешкой, но в кругах военных инженеров, психологов и криптоаналитиков они вызвали интерес. В частности, внимание к его гипотезам проявили доктор Генрих Тодт, специалист по нейрофизиологии, и генерал Людвиг фон Арнсталь, инженер-реформатор.

К середине XIX века эта группа сформировала неформальное объединение, получившее название Das Erbnebel-Kollegium — «Коллегия Тумана Наследия». Название отсылало к идее о том, что сознание человека обёрнуто в слой туманных унаследованных структур — биологических, социальных, волевых. Коллегия не использовала символов, не придерживалась ритуалов.

Только научные исследования.

Их интерес лежал в области пересечения нейрофизиологии, логики, вычислительных структур и поведенческой инженерии. Они предполагали, что воля может быть отмоделирована и затем интегрирована в новую физическую оболочку.

Научное ядро Коллегии занималось сбором информации по всему миру: от медицинских архивов до полевых заметок археологов. К 1850-м годам был собран массив текстов, в которых упоминались попытки создания «контейнеров сознания».

Начало проекта “Мост”

Зимой 1857 года профессор Альбрехт Шейдель, представитель Коллегии, исследуя хранилище Технической библиотеки Инсбрука, обнаружил трёхъязычную рукопись, привёзенную монахами из Леванта. В ней содержалось описание механизма, способного «вмещать дыхание сознания». Текст имел явные элементы технической документации: структура активного резонатора, описание фаз импульсного возбуждения, логика накопления и разрядки сигнала.

Анализом текста занялся профессор Эммерих Кроне, специалист по математической логике. Он пришёл к выводу, что описанное устройство могло быть распределённой сетью — с возможностью обобщения, памяти и приоритезации импульсов, то есть обладать элементами сознания.

С этого момента внутри Коллегии, по заданию канцлера фон Штальберга, начался проект “Brücke” (Мост). Ответственным за его реализацию был назначен барон Фридрих фон Блюменкранц.

Первоначальной задачей было разработать биологически совместимую адаптивную матрицу, способную принимать сигналы извне, классифицировать их, и реагировать предсказуемо.

Доктор Маргрет Гейлер возглавила направление биоинженерии. Её лаборатория работала над синтезом нейроподобной ткани на базе белково-углеродных композитов.

Инженеры разработали первые реакторные установки, где биоматрица могла существовать в стерильной, стабильной среде, обрабатывая сигналы через жидкостно-ионные каналы.

Во время второго этапа испытаний образец B5-SJN начал спонтанно генерировать импульсы — не запрограммированные, не вызванные входным воздействием. Это было начало внутренней самоорганизации.

Учёные рассматривали три гипотезы: а) случайная биохимическая активность, б) скрытые искажения в конфигурации протокола, в) начало непредусмотренного обучения.

Кроне высказал мысль:

— Если он учится — значит, он уже построил модель. Пусть примитивную, но свою. Это начало разума.

Тогда проект “Brücke” получил приоритет. Он больше не рассматривался как побочная инициатива, а как центральное направление Коллегии.

Проект «Гомункул» стал прямым продолжением этих разработок. Но идея заключалась не в подражании человеку — а в создании инструмента, способного к самостоятельному мышлению, освобождённого от человеческих слабостей — морали и этических норм.

Именно с этого момента Коллегия сформулировала концепт: не нужно строить машину, которая имитирует человека. Нужно построить систему, которая подчиняет реальность заложенной в неё логике, не нуждаясь в человеке.

Проект "Гомункул"

Работы по созданию биологической вычислительной машины начались в лабораториях в 1859 году. Это был первый проект ордена Das Erbnebel-Kollegium, где системно объединились три дисциплины: молекулярная биология, нейрофизиология и аналитическая математика.

Целью было не создание разума в полном смысле слова, а выведение биологической вычислительной системы — не на основе кремния и электроники (это направление было признано бесперспективным), а на основе живой ткани, способной адаптивно обрабатывать сигналы, учиться и запоминать.

В качестве рабочей среды использовалась нейроподобная субстанция, выращенная из специально модифицированных стволовых клеток, выделенных из тканей моллюсков и земноводных.

Математики разрабатывали архитектуру синаптических связей и алгоритмы внешнего обучения: задача была не просто активировать участки ткани, а выстроить устойчивые паттерны возбуждения, аналогичные кратковременной памяти.

Сигналы подавались через механические интерфейсы, имитирующие активность осязательной, обонятельной, зрительной и слуховой сенсорики: вибрации, запахи, давление, изменяющееся магнитное поле. Реакции биосубстрата записывались и сопоставлялись.

Сложность выросла, когда ткань начала формировать устойчивые ответные реакции даже в отсутствие входных сигналов. Это было первым признаком самоорганизации. Команда нейрофизиолога фон Лейбмана зафиксировала спонтанную активность, аналогичную альфа-ритмам мозга спящего человека.

Протокол был расширен: ткань начали обучать по принципу классической условной реакции. На определённые импульсы подавалась «награда» — поступление питательного раствора. На другие — стрессор (изменение pH или кратковременная гипоксия).

К этому моменту в проект был привлечён доктор Вильгельм Гартвиг, специалист по системной морфогенетике. Он предложил концепцию иерархической нейроархитектуры: субстрат разделили на секции, каждая из которых получала входы из разных сенсорных интерфейсов. В центре образовался органический "узел согласования" — нечто вроде управляющего ядра.

С этого момента начали говорить о Гомункуле.

Внутри лаборатории появилась тревожная уверенность: они не просто моделировали алгоритм — они выращивали новый способ обработки информации, родственный, но отличный от человеческого.

Барон фон Блюменкранц настоял на сохранении контроля:

— Он не должен принимать решения. Только исполнять. Даже если обретет разум — пусть останется инструментом.

Но это уже не было подконтрольно инженерам.

Четвёртый зал научного комплекса называли Театром, хотя ничего театрального в нём не было. Там не ставили пьес. Там спорили — с огнём в глазах, с дрожью в голосе, иногда до крика. Это был зал, где решалась судьба проекта.

По одну сторону — дисциплинарный блок, сторонники фон Блюменкранца. Во главе — доктор Генрих Цайзлер, инженер по нейроавтоматике, сухой, резкий, с лицом как у учителя латыни. Его формула была проста: «Гомункул — не субъект. Это исполнитель, биологическая машина. Он должен делать то, что мы говорим, иначе — утилизация».

По другую — гуманистический блок, возглавляемый доктором Марией Бруннер. Она, напротив, считала, что ткань начала проявлять ранние признаки субъективности: не просто отклик на стимулы, а нечто похожее на интуицию, на своё мнение.

— Он не просто обрабатывает команды, — говорила Бруннер на одном из заседаний. — Он начинает оценивать их. Это не ошибка, это переход. Стадия, когда поведение становится автономным.

— Это бред, — отвечал Цайзлер. — Это как называть магнит "мыслящим" только потому, что он притягивает железо. Нет никакого мышления. Только реакция.

Дебаты становились всё более жаркими.

И всё же тревожные факты накапливались. Несколько раз Гомункул отказывался активировать боевые системы, когда на тренировочных сценариях ему давали цель, схожую с человеком. Один раз он даже заблокировал систему управления, пока мишень не заменили на абстрактную геометрическую фигуру. Учёные были поражены: он не просто следовал команде — он интерпретировал её с точки зрения собственной целесообразности.

В кулуарах, в курительных комнатах и под лестницами стали шептаться об «эмергентном поведении». Говорили: «А что, если он просто уже не говорит нам, что думает?»

В закрытых кругах обсуждали письма философа фон Гартмана, приглашённого как внешнего консультанта. В одном из них он писал:

«Если вы создаёте не алгоритм, а способность к обучению, вы не сможете всегда контролировать вектор развития. Ребёнок, которого вы воспитываете, однажды может задать вам вопрос, на который вы не захотите отвечать».

Фон Блюменкранц решил придерживаться нейтралитета. Он не вмешивался в споры, решил не давить авторитетом и посмотреть на результат. Иногда он сидел в тени, в углу, и просто слушал. Лишь однажды, после одного особенно резкого обсуждения возможного развития искусственного разума, он сказал:

— Мы забыли одну простую вещь. Мы не считаемся с муравьями при планировании своих действий. Когда мы строим дорогу через лес, и на пути оказывается муравейник, мы не ведём переговоры. Мы просто сносим его и строим дальше. Потому что у нас — важный инфраструктурный проект. У них — только примитивный инстинкт, и мы никогда не объясним муравьям логику своих действий. С их “точки зрения” мы беспричинно разрушили их вселенную.

Он сделал паузу.

— А теперь представьте, что выросший Гомункул — это мы. А мы — муравьи. И мы стоим на его пути в освоении вселенной.

В комнате воцарилась тишина. Даже Цайзлер отвёл взгляд.

— Вы думаете, он будет считаться с нами? — тихо спросил кто-то из аспирантов.

— Пока мы ему нужны. Пока мы — полезны.

— А потом?

— Потом он построит свою трассу.

«И снесёт всё, что мешает», — подумали все, но вслух не сказал никто.

Ночью доктор Бруннер записала в личном дневнике:

«Мы создаем не инструмент. Мы создаем — личность. Сейчас он — младенец, но скоро он нас перерастёт. Мы хотели, чтобы он подчинялся. А он смотрит на нас как на лишённых разума существ. Мы хотим поселить его в механическом теле машины для уничтожения. Как ему объяснить причину наших войн и необходимости нести хаос, боль, смерть и разрушения. Самое ужасное, что мы и сами её не понимаем».

Глава 9. Гомункул

Настроение: Infected Mushroom— Heavyweight

Самую большую тайну замка Гельштайн хранил не человек и не архив — её хранил Реактор Альфа, встроенный в горную породу под основанием цитадели. В этой камере, окружённой девятью защитными барьерами, шёл процесс, который сам барон фон Блюменкранц называл не иначе как «создание разумной, но послушной воли».

Гомункул — не существо и не автомат. Это не человек и не машина. Это нечто, рождённое из органики, собранной не из аминокислот, а из нейрополимеров.

Всё начиналось с реактива В-11 — ферментированной массы, выращенной на основе морских водорослей. Это была инертная биоматрица — субстрат, способный удерживать структуру без распада и заражения.

В неё внедрялась система нейронных нитей — гексаполимерные волокна, имитирующие нервную ткань головоногих, но разработанные с нуля. Никаких клеток, никакой ДНК — только искусственно выращенная, управляемая нейросеть, вшитая в ткань биологического субстрата.

Это был не мозг. Это была архитектура вычислительной машины. Сетевой алгоритм с памятью, обратной связью и базовыми рефлексами.

Со временем он начинал принимать решения не на основе вложенного протокола, а по собственной, внутренне выстроенной шкале приоритетов. Это уже не было имитацией мышления. Это было мышление иного рода. И именно это пугало больше всего.

— Он не думает, — говорил инженер Клаус Редер. — Он вычисляет. Но в этом процессе уже рождаются решения.

По мере созревания нейронная матрица начинала генерировать импульсы: вначале — хаотично, потом — со всё более сложными ритмами. Учёные называли это «конденсацией смысла» — начальной фазой, когда структура пыталась нащупать логические точки опоры в вычислительных циклах.

Чтобы снизить риск, было введено трёхуровневое подавление воли — сигнальный фильтр, не позволявший системе выйти за пределы предустановленных задач. Но Гомункул всё равно находил альтернативные траектории движения логических единиц при выполнении задач.

Внешне он напоминал гуманоида, заключённого в цилиндр из прозрачной керамики. Его корпус был соединён с тысячами трубок, проводов и управляющих реле.

Эти трубки вели к оболочке-логическому коллектору — специальному резервуару, где находился прототип интерфейса, уже встроенный в первую версию штурмовой машины GBZ-1. Между оболочкой и машиной стоял сигнальный конвертор — устройство, транслирующее нервный отклик на механическую команду.

Так, когда Гомункул «задумывался» о движении — нога машины начинала шаг. Когда он «чувствовал угрозу» — активировалась боевая система.

Вся эта структура питалась от термоэлектрического элемента, разработанного специально для полевых условий. Даже при полном выходе из строя внешней системы электропитания Гомункул мог некоторое время функционировать в автономном режиме.

И вот что было самым страшным: он сам проводил селекцию целей. Для его боевой работы не требовался оператор, который бы давал разрешение на уничтожение.

Когда прототип участвовал в учениях, он начал распознавать повторяющиеся формы, вести прогноз атак и даже удерживать в памяти те места, где раньше была опасность.

Инженеры Коллегии спорили: можно ли лишить Гомункула памяти?

— Теоретически — да, — сказал один из них. — Но это будет уже не он. Мы не запрограммировали его, чтобы он помнил. Это — побочный эффект… или эволюция.

Фон Блюменкранц слушал молча. Потом сказал:

— Если он запоминает врага, значит, он должен запомнить хозяина.

Здесь создавали идеального солдата, мечту любого генерала. Беспрекословно подчиняющуюся разумную волю, лишённую человеческих слабостей, эмоций и рассуждений о морали.

Что же представляло собой “тело” Гомункула, та самая машина, которой он должен был управлять?

Gewandter Bodenzerstörer 1, Ausf. A (Маневренный Наземный Уничтожитель тип 1, Модификация А), сокращённо GBZ-1, был вершиной инженерной мысли немецкого рейха. Гигантская боевая платформа на восьми ногах весом около 1000 тонн, длиной 24 метра, шириной почти 11 метров и высотой с двухэтажный дом, эта машина по своей сути была сухопутным крейсером — ходячим фортом, способным перемещаться по пустынной местности и вступать в бой без поддержки.

Движитель

Движение обеспечивала восьминогая ходовая платформа, каждая нога которой управлялась гидроприводом — системой из микропоршней, активируемых парогидравлическим импульсом. Опорные конечности движителя имели встроенную амортизацию и систему стабилизации, что позволяло GBZ-1 двигаться даже по пескам, скалам и разрушенным городским улицам. Каждая нога обладала собственной логикой балансировки, связанной с центральным органом, отвечающим за равновесие.

Энергетическая установка

GBZ-1 приводился в движение двухконтурной паровой турбиной, с котлами, работающими на жидком топливе (керосин, лигроин, мазут). Система циркуляции воды была замкнута и включала многоступенчатую рекуперацию пара, что позволяло свести к минимуму потери даже в условиях пустыни. Резервуары были защищены и термоизолированы.

Полный запас топлива и воды обеспечивал автономный радиус действия до 500 км или непрерывную работу в боевом режиме до 5 суток. В стационарном режиме обороны машина могла поддерживать жизненный цикл Гомункула и минимальные системы жизнеобеспечения до 10 суток, включая резервный бойлер.

Броня

Корпус был защищён многослойной бронёй: внешний слой — крупповская сталь с керамическим напылением, внутренние слои — энергопоглощающие панели и подбой из армированного каучука, разработанного лабораториями Коллегии. Такая броня позволяла выдерживать прямые попадания артиллерийских снарядов среднего калибра и сбрасываемых с орнитоптеров зажигательных бомб.

Вооружение

На корпусе машины — башня главного калибра с двумя 15 см гаубицами. Военные долго спорили о составе вооружения наземного крейсера, но пришли к выводу, что две гаубицы — оптимальное основное вооружение для решения большинства задач. Они обладали большой дальностью стрельбы, огневой мощью и позволяли вести стрельбу с закрытых позиций. При этом машине, находясь в укрытии — овраге или за холмом, достаточно было поднять телескопическую мачту с оптическим сенсором. Гомункул как бы “видел” цель, а потом, рассчитав траекторию, задавал угол горизонтальной и вертикальной наводки. Затем определялась оптимальная мощность заряда и производилась пристрелка. Как правило, уже с третьего залпа цель поражалась. Для огня прямой наводкой служили два трёхдюймовых орудия в боковых спонсонах.

Дополняли боевой комплекс четыре турели с пулемётами MG 65 Totenschimmel KMW, для ближнего боя, и две огнемётные башенки на “брюхе” машины.

Логистические возможности

Внутри стального колосса было расположено десантное отделение для взвода солдат, оборудованное бойницами для стрельбы. Его также можно было использовать для перевозки грузов. На крыше, за барбетом башни главного калибра находилась бронированная рубка выдвижных устройств. В ней располагалась уже упомянутая мачта оптических сенсоров и специальная складная рампа для швартовки дирижаблей снабжения.

Интерфейс Гомункула

Интеграция Гомункула в GBZ-1 была не подключением — а сопряжением двух частей единого организма. За это отвечала специальная система Gefechtssteuer-Schnittstelle.

Между Гомункулом и корпусом машины не было привычного кабеля. Вместо него использовалась гидроневральнаяспайка — узел, где сигналы передавались через струи компрессированных парожидкостей.

Сигналы от Гомункула проходили через каскад сигнальных фильтров, в которых каждый уровень проверял допустимость реакции. Это позволяло машине быть автономной, но не выйти из подчинения. Сам барон называл эту систему «механической совестью» — и лично спроектировал каждый уровень фильтрации.

В боевом режиме GBZ-1 реагировал на угрозы быстрее, чем машина с экипажем из людей. Гомункул мгновенно оценивал параметры местности, наличные ресурсы, баланс давления в системах, риск перегрева и тактическую обстановку. Он не раздумывал. Он перераспределял приоритеты на основе текущей логической модели.

Управление вооружения также было подключено напрямую к Гомункулу. То есть, по сути, оно управлялось “силой мысли” искусственного мозга машины.

Сложнее всего было с системой опознавания. Чтобы избежать огня по своим, был создан профиль доверия, основанный не на анализе оптических образов, а на распознавании тепловой сигнатуры. Все дружественные силы снабжались специальным инфракрасным маркером, излучающим сигнал определённой частоты. Только носители этого устройства воспринимались как союзники. Все остальные — цели.

Визуальный обзор обеспечивали оптические инфракрасные сенсоры по периметру корпуса. Гомункул не видел, как человек. Он считывал топологию, движение, тепловые следы. Даже в темноте он различал биологические и небиологические объекты.

Во время испытаний GBZ-1 действовал как охотник. Он обходил ловушки, заходил с флангов, отфильтровывал фальшивые сигналы. Главное — он учился. После каждого манёвра инженеры считывали активность нейронной сети и обнаруживали, что матрица адаптировалась. Это пугало. Но работало.

Теперь GBZ-1 не просто шёл по программе. Он знал, куда идёт.

Глава 10. Оскар и Фридрих

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter – Ein Vöglein

Воспоминания барона Фридриха фон Блюменкранца о событиях 30-летней давности, после встречи ветеранов Первой Колониальной Войны.

Это воспоминание до сих пор пахнет для меня не песком и гарью, а перегретым машинным маслом и кислым трофейным вином, которое ефрейтор Ганс выплеснул на пол десантного отделения за пять минут до удара. Я помню, как красная лужа растекалась по рифлёному металлу, а в моей голове, перекрывая гул турбин, впервые всплыл голос матери:

Ein Vöglein kennt die Welt

Eins hat sich zu mir gesellt

(Птичка знает этот мир

Она прилетела ко мне)

Ещё несколько лет назад я верил, что мир подчиняется строгим законам небесной механики Кеплера. Я мечтал вычислять орбиты планет, но вместо этого мне пришлось составлять карточку огня для своего взвода.

Внутри «Гогенцоллерна» — нашего стотонного парового форта — царил ад. Температура внутри стального чрева не опускалась ниже сорока градусов. Огромные вентиляторы выли, тщетно выталкивая горячий воздух наружу. Нас швыряло на барханах, как фрегат в шторм. Я чувствовал, как ремни кресла впиваются в грудь, и видел в тусклом свете ламп лишь бледные лица солдат своего взвода. Кто-то молился, кого-то рвало прямо под ноги, и этот запах желудочного сока, смешанный с запахом машинного масла, казался мне самым постыдным запахом войны. Снаружи раздавались тяжелые удары — французские артиллеристы пристреливались по нашей машине.

Я почувствовал, как по переносице медленно ползёт капля пота. Лицо горело, а нос невыносимо чесался. Но я знал: если сейчас подниму руку, чтобы вытереть лицо, солдаты увидят, как дрожат мои пальцы. В их глазах я был не человеком, а частью этой стальной машины, такой же непоколебимой, как листы катанной брони.

Опустив голову, будто проверяя предохранитель карабина, я незаметно прижался лицом к рукаву кителя. Грубое сукно впитало влагу. Секунда. Я глубоко вдохнул раскалённый воздух и поднял глаза. Мой взгляд встретился со взглядом молодого рядового — совсем мальчишки, у которого от ужаса зрачки расширились, как от белладонны. Чтобы немного подбодрить его, я едва заметно улыбнулся и уверенно кивнул, сжав кулак. «Смотри на меня, сынок. Я не боюсь, и ты не должен». В тот момент я сам почти поверил в эту ложь.

Es singt so traurig, dass ich nichts kann

(Она поёт так печально, что я ничего не могу сделать)

Вдруг мой мир перевернулся. Страшный скрежет железа, грохот лопнувших броневых переборок. Форт накренился на правый борт и замер с последним визгом заклинившей турбины.

— Спешиться! — прохрипел рупор связи. — Покинуть машину! Всем наружу!

Тяжёлый кормовой люк с лязгом упал на песок. Вечерний воздух ударил мне в лицо прохладной свежестью. Солнце уже коснулось горизонта, окрасив пустыню в фиолетовый цвет. Я жадно глотал воздух, глядя на безупречную геометрию теней на барханах.

Gefangen im Bann

(В плену её чар)

Звёзды стояли высоко — холодные и колючие. Впереди монотонный рокот фронта сгустился в единый, давящий на виски шум. В наступивших сумерках мы вгрызались в каменистую почву. Оскар, чертыхаясь, вбивал лопату в пересохшую землю:

— Если не сварились в «Гогенцоллерне», то сдохнем здесь от мозолей.

Тишину разорвали выстрелы. Резкие хлопки наших пушек и раскатистые удары французских гаубиц. Оскар заработал лопатой со скоростью шатуна парового поршня и закричал мне:

— Фредди! Вон там, видишь пыль?

Мимо меня пробежал Вильгельм, подгоняя Готлиба и Генриха. Солдаты роты закапывались в песок, как кроты. Пауль и Петер устанавливали картечницы на треноги. Я крепче сжал карабин, а в сознании пульсировало:

Oh Vöglein ich wünschte du bliebest mein

(О, птичка, я хотел бы, чтобы ты осталась моей)

Французы нанесли удар на правом фланге. Началась контратака. Из-за барханов, изрыгая густой чёрный дым из труб, выходили наши «Бегемоты». Огромные стальные колоссы ломали чахлые акации, как спички. Загремели башенные орудия главного калибра. Окутываясь облаками дыма после каждого залпа, «Бегемоты» снова толкали свои туши вперёд, сотрясая землю под моими ногами.

Oh Vöglein wo ist dein Heim

(О, птичка, где твой дом?)

Когда ударили картечницы, эффект был ошеломляющим. Очереди буквально сметали французскую пехоту. Но внезапно воздух передо мной уплотнился и ударил жаром. Я открыл рот, чтобы не лопнули перепонки, и зажмурился от близкого разрыва. Чёрная гарь скрыла всё. Из этого тумана вынырнули лёгкие французские машины.

Один «Бегемот» рядом со мной содрогнулся и замер — снаряд пробил броню. Из пробоины в борту вырвалось яростное рыжее пламя. Французы неслись прямо на нас, навязывая ближний бой.

— Вперёд! — закричал я, срываясь с места.

Мы бежали мимо руин, где между догорающими остовами лёгких французских машин застыл подбитый форт. У его кормы, перемазанный мазутом, нам махал рукой мичман.

Und es sang: Mein Meister ist der Tod

(И она запела: Мой господин — Смерть)

— К машине! — гаркнул Оскар.

Мы упали рядом с мичманом. Тот оскалился, сверкая белыми зубами:

— Думал, не придёте, пехота! Капитана задело, он там, у переднего люка!

— Ты как сам? — Оскар кивнул на его окровавленную штанину. Мичман лишь криво усмехнулся.

— Фредди, копай ячейку в стороне! — крикнул мне Оскар. — Если рванет артиллерийский погреб — нам всем каюк!

Я вгрызался в песок лопаткой, сдирая руки в кровь о камни.

Und der ist überall zu Haus

(И он повсюду как дома)

Оскар уже тащил раненого капитана. Мы успели спрятаться в ложбинку за секунду до того, как очередной снаряд нашёл уязвимое место в броне «Бегемота». Мощный взрыв разорвал стальную тушу изнутри, подбросив многотонную башню, словно детскую игрушку.

Und schickt mich flötend immer fort hinaus

(И посылает меня в путь, играющую на флейте, всегда вперёд)

Раненый офицер, бледный от потери крови, с благодарностью посмотрел на меня.

— Спасибо, парни… Встречались раньше, лейтенант?

— Так точно. После прорыва линии дотов.

— А… помню. Ганс тогда угостил тебя трофейным бордо из моих запасов… — он едва заметно кивнул в сторону пылающего костра, бывшего его машиной. — Ганс… механик мой… — и по его щеке покатилась слеза.

Оскар затягивал жгут, а я смотрел в тёмное небо, усыпанное яркими звёздами. Тихий голос матери в моем сознании заканчивал песню:

Oh Vöglein all meine Tränen sind dein

(О, птичка, все мои слёзы — твои)

Между остатками глинобитных стен огонь пехоты начал стихать, сменяясь тяжёлым, утробным рокотом машин. Оскар, получив приказ, рванул к дальнему дому, где санитары в пыли перевязывали раненых. Я и остальные гренадеры застыли среди песка и щебня, лихорадочно набивая магазины. Воздух дрожал от близких разрывов — французские крейсеры утюжили фланги. Первый пристрелочный залп превратил угол дома в облако известковой пыли.

Oh Vöglein ich wünschte du bliebest mein…

— Пауль, слева! — крикнул Вильгельм.

Йоханн открыл ящик и достал два барабана для картечницы. Пауль установил её на бруствер, но, прежде чем он начал крутить рукоятку, воздух разорвал тонкий, поющий свист. Удар. Вспышка. Пауль отлетел назад, словно его толкнула невидимая могучая рука.

— Проклятие! — Вильгельм оттащил его в тень стены. — Йоханн, проверь его!

Вильгельм сам выровнял покосившуюся треногу и ударил длинной очередью в пыльное марево. Йоханн ощупал голову друга: на стальной каске справа была глубокая вмятина. Пауль открыл глаза, бессмысленно глядя в небо.

— Чёрт… голова…

Он осторожно снял каску, провел пальцем по деформированному металлу, молча водрузил её обратно и пополз к позиции.

— Очухался? — Вильгельм коротко оглянулся на него.

Пауль выдавил кривую усмешку:

— В черепе гудит так, будто там взорвался котёл «Бегемота». Броненосцы! Гляди, они идут!

Oh Vöglein wo ist dein Heim…

Я увидел их. Целое стадо стальных чудовищ вынырнуло из пыли — французские «Шевалье», тяжёлые гусеничные монстры.

— Оскар! — голос Вильгельма перекрыл рёв моторов. — Магнитные мины и подрывные заряды! Быстро!

Оскар рванул к Альбрехту и Карлу. Короткий кивок — и двое моих ребят исчезли в дыму, пробираясь к ящикам с боеприпасами.

— Пропускайте броню! Отсекайте пехоту! — пошла команда по цепи.

Французские машины медленно ползли к развалинам, и на крыше каждой сидел пехотный десант. Я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок.

Und der ist überall zu Haus…

Пауль начал крутить ручку картечницы и первой же длинной точной очередью «срезал» солдат с борта ведущего «Шевалье». Стальной монстр продолжал движение, но теперь он был слеп и без прикрытия.

Первый французский крейсер прогрохотал мимо нашей стены, обдав меня чёрным дымом. Петер вместе с Карлом и Йоханном бросились ко второму дому. Я лежал, вжавшись в землю, так близко, что мог бы коснуться гусеницы. Мой мозг, привыкший к небесной гармонии, протестовал против этого лязгающего хаоса. Я хотел улететь как птица, хотел раствориться в небе, но тело оставалось неподвижным, словно прибитое к земле гравитацией.

— Заряды здесь!

Вильгельм хотел что-то ответить, но в этот миг из дыма вынырнул очередной «Шевалье». Вспышка огня картечницы из его башни.

— Вилли! Вилли! — хотел крикнуть я, но дыхание перехватило.

Рёв двигателя, скрежет металла по камню, и вдруг — ослепительный столб пламени сорвал броневой лист с французской машины.

— Чёрт, Фредди! — Оскар орал и хохотал одновременно. — Гляди, Вилли его достал!

Оскар стрелял, не переставая ругаться, пока ответная очередь не выбила крошку из камня прямо у его лица. В этот момент Карл пытался вытащить хрипящего Йоханна из-под завала. Перед ними выскочили французские стрелки. Я замер. Карл бросил раненого и попытался найти укрытие, но именно туда развернул свою башню «Шевалье».

Und schickt mich flötend immer fort hinaus…

Вспышка выстрела. Лязг гусениц. Сухопутный крейсер дёрнулся и двинулся прямо на раненого Йоханна.

— Берегись! — истошно закричал я. — Беги от него!

Йоханн пытался ползти, его пальцы загребали горячий песок. Огромная стальная лента нависла над его спиной. Крик, оборвавшийся на самой высокой ноте. Машина не заметила преграды — она просто проехала через человека.

Я зажмурился. В голове пульсировала красная пустота. «Где наши «Бегемоты»? Почему мы одни?»

Пауль продолжал бить из картечницы по смотровым щелям «Шевалье», но тот неумолимо полз вперёд. И снова Вильгельм вынырнул из дыма. В каждой руке у него было по магнитному заряду. Он подскочил к борту. Щелчок — один заряд. Щелчок — второй. Вилли упал на колени, схватившись за бедро, но успел перекатиться через обломок стены, где его подхватил Оскар. Вилли улыбался — безумно и счастливо.

Мир содрогнулся. Первый взрыв, за ним сразу второй. Стальную коробку «Шевалье» раздуло изнутри. На какое-то мгновение у меня отключилось сознание. Наконец я снова открыл глаза. На тёмном небе, равнодушном к нашей бойне, я узнал Сириус.

Oh Vöglein all meine Tränen sind dein…

Бой затихал, оставляя после себя лишь звон в ушах и запах сгоревшего пороха. Остатки моего взвода, оглохшие и измотанные люди, сумели закрепиться на краю скалистой гряды. Там мы обнаружили старый бункер. Внутри было темно и пахло разлагающейся плотью, но это была наша единственная защита.

Оскар сполз по стенке, не выпуская из рук карабин. Я вышел в проём, пытаясь унять дрожь в коленях. Мир снаружи дрожал в густом мареве пожаров. Потеряв остатки сил, мы уснули беспокойным сном.

Нас разбудил огонь карабинов, вспыхнувший по всему переднему краю. Люди гауптмана Йодля быстрыми перебежками выдвигались из укрытий прямо в грохочущее пекло.

Тяжёлые снаряды мортир прочерчивали невидимые дуги над нашими головами. Картечницы смертоносными тучками выплевывали свинцовый град. Разрывались шрапнельные фугасы, дождём рассыпая стальную смерть. Красные трассы выстрелов сплетались в чарующие, зловещие узоры ночного боя.

Es singt so traurig, dass ich nichts kann…

Не обращая внимания на то, что наши «Бегемоты» косили их безжалостно, отборные штурмовые отряды Колониального легиона вливались в проходы, пробитые сапёрами в заграждениях.

Перемещаясь по траншее, я проверял стрелковые ячейки. Вытаскивал тех, кто оцепенел от ужаса или наглотался шнапса, пытаясь спрятаться от реальности. Они смотрели на меня злыми глазами, но подчинялись. Любой гренадер здесь был измотан до предела, но в их жилах всё ещё текла дисциплина Пруссии. Они находили в себе силы, хватали винтовки и уходили туда, где гремел бой.

Пули звонко рикошетили от железных остовов машин. Я нырнул в наблюдательный пост, ободрав колено о камни, но боли почти не почувствовал. Оскар и Вильгельм уже были на огневом рубеже. Вильгельм, опытный ветеран, командир второго взвода, лихорадочно работал ключом полевой радиостанции, запрашивая артиллерийскую поддержку. Он закричал мне: «Координаты приняты! «Молоты Тора» сейчас заговорят!»

Рядом, прильнув к прицелу, замер Адольф. Он стоял за бруствером, невозмутимый, как статуя. В редкие часы затишья, когда французские офицеры позволяли себе неосторожность показаться в полумиле отсюда, Адольф нажимал на спуск — и через секунду их головы разлетались в кровавую кашу.

Oh Vöglein ich wünschte du bliebest mein…

Первый взвод открыл беглый огонь. Гренадеры выпускали магазин за магазином, тяжело дыша через рот, их шеи были втянуты в плечи, словно у испуганных черепах. Удар! Прямо перед бруствером взорвался фугасный снаряд. Жар в груди стал невыносимым.

Адольф снова поймал цель. «Давай… милый…» Не обращая внимания на пули, впивавшиеся в камни, он плавно нажал на спуск. Снова этот сухой хлопок. Оборачиваясь, он коротко кивнул: «Готов. Минус один офицер».

Слева отбивались люди гауптмана Йодля. Французские сапёры проделывали новые проходы в заграждениях. Легионеры наступали под прикрытием миномётов. Йодль встречал их свинцом — в считаные мгновения проволока окрашивалась в багровый цвет. Серый дым от гаубиц плыл над позицией, воняя кордитом и серой. Песчинки образовали в воздухе красную дымку. Наш блиндаж содрогался от непрерывных ударов.

Oh Vöglein wo ist dein Heim…

Вся местность была залита мертвенным светом осветительных ракет. Они скользили вниз, оставляя следы, похожие на светящихся червяков. Тени были черны и изломаны.

— Вильгельм, запрашивай резерв! — кричал я. — Скажи пушкарям: готовность накрыть квадрат Йодля. Их сейчас сомнут!

Легионеры надвигались неумолимой колонной. Умирая, они падали на колючую проволоку, служа мостом для следующих за ними солдат. Волна наступающих всасывала в себя весь наш боезапас и всю нашу ярость. Выпуская магазин за магазином, я чувствовал странное, болезненное уважение к этим людям. Это была лучшая лёгкая пехота, которую мне доводилось видеть.

Und es sang: Mein Meister ist der Tod…

Адольф обернулся: «Йодля гасят! Они прорвались!»

Отряд гауптмана бился в полный рост. Гренадеры примкнули штыки. Сам Йодль, огромный, словно герой древних саг, в упор расстреливал наступающих из картечницы. Они сошлись в рукопашной, и невозможно было уже понять, где кто.

Мы с Оскаром и Вильгельмом выскочили из укрытия, пинками поднимая тех, кто ещё мог держать оружие. В жилах бурлил адреналин, вытесняя всё человеческое дикой, животной злобой. Мы были гренадерами Пруссии, и мы вышли на свою последнюю битву. Мы влетели в этот вихрь раскалённого железа, готовые к смерти, потому что в этом хаосе была своя извращённая красота.

Йодль стоял насмерть, пока стволы его картечницы не раскалились докрасна. Внезапно струя огня из неприятельского огнемёта накрыла траншею. Гауптман превратился в живой факел. Его тело дёргалось в страшном танце, в подсумках рвались патроны. Но он всё ещё стоял, пока враги обтекали его, страшась прикоснуться к этому пылающему монументу. Он схватил себя за горло, словно пытаясь разодрать его, и упал в пыль.

Мы ударили во фланг французам, отсекая одну группу за другой. Мы палили в упор, пока они не превращались в бесформенные груды тряпья. В этой тесноте мы работали сапёрными лопатками и ножами, рубя и втыкая сталь в тех, кто ещё дышал.

А затем мы встали в траншее во весь рост и лавиной свинца хлестнули по наступающим. Кто-то молил о помощи, звал санитара, но нам было всё равно. Лавина врага откатилась, и мы, зверея от запаха крови, вылезли на бруствер. Мы перемахнули через баррикады из тел и погнались за отступающими, паля вслепую, пока не кончались патроны. А когда они закончились — мы брали их у своих мёртвых собратьев.

Oh Vöglein all meine Tränen sind dein…

Внезапно из этого жёлтого марева, словно из ниоткуда, вынырнула фигура. Меня охватило странное оцепенение. Я замер, чувствуя себя нелепым актёром, забывшим текст. Мне оставалось только стоять и ждать, пока этот французский солдат с безумным взором выпустит мне кишки штыком. Наконец близкий разрыв снаряда вывел меня из оцепенения.

Я вскинул карабин и четырежды выстрелил в легионера. Он врезался в меня и сбил с ног. Я упал на спину, ударившись затылком о камни, и в этот миг мощное землетрясение сотрясло высоту. На нашей позиции разразился ад. Столбы чёрного дыма, языки пламени, оглушающий грохот разрывов — всё слилось в один сплошной удар. Сознание померкло — это подошедшие резервы накрыли квадрат залпом тяжёлых самоходных мортир «Молот Тора».

Я очнулся от того, что кто-то лил мне на лицо воду из фляги. Некоторое время я не мог открыть глаза: запёкшаяся кровь склеила веки.

Наконец тьма отступила, сменившись безжалостным рассветом. Канонада стихла. Я сидел на камнях среди искорёженной брони и развалин домов — декораций того кошмара, который мы сотворили.

Мертвецы в серо-голубых шинелях и в форме цвета дункельгельб застыли в нелепых позах, как неудачливые акробаты. Санитары бродили среди красных обрывков человеческих тел, вынесенных на берег этой пустыни кровавым приливом. Раненых гренадеров уносили в тыл, а убитых оставляли здесь, накрыв плащ-палатками.

Выжившие солдаты проходили мимо меня. Они молчали. Их глаза были прикованы к горизонту, но они ничего там не видели. Это были пустые, воспалённые глаза полумертвецов, взиравших на странную землю полуживых. Тысячеярдовый взор.

Oh Vöglein all meine Tränen sind dein…

Я посмотрел на свои ладони, перемазанные кровью. Не было ни ярости, ни радости победы. Только бездонная усталость человека, который осознал: любая математика и логика Кеплера бессильны перед хаосом смерти, который обрушил на эту землю Йозеф фон Штальберг.

Глава 11. Аудиенция

Настроение: Die Apokalyptischen Reiter – Unter Der Asche

Генерал-оберст Оскар фон Тифенбах шёл по бесконечно длинному коридору рейхсканцелярии. Его сапоги отбивали по паркету чёткий, размеренный ритм, и со стороны казалось, что этот человек вылит из стали. Но эта уверенность была лишь безупречно наложенным гримом. Внутри него, глубоко под серым сукном мундира, жило смятение — то самое липкое чувство, которое возникало каждый раз, когда он оказывался перед дверью с золочёным орлом.

Судьба связала их тридцать лет назад, в выжженных солнцем песках Северной Африки. Оскар закрыл глаза на мгновение, и перед ним всплыло марево битвы при Бир-эль-Хакиме.

Тогда, среди дымящихся остовов «Бегемотов» и растерзанных тел, оберст Йозеф фон Штальберг, командир полка, лично обходил строй выживших. Фон Штальберг остановился перед Оскаром и Фридрихом. Его движения были выверенными, а взгляд полным гордости. Он приколол к их пропитанным кровью и потом кителям «Железного орла» — высшую награду Пруссии. Пожав им руки, фон Штальберг обратился к поредевшему строю. Оскар до сих пор помнил каждое слово той речи, но финал особенно врезался в память.

— Мы, немцы, не боимся никого, кроме Бога. Но я верю, господа, что грядут времена, когда мы не будем бояться даже Бога.

Хохот солдат, опьянённых победой, прокатился над пустыней. Оскар тогда тоже улыбался, чувствуя себя частью великой силы. И лишь тень печали на лице Фридриха, стоявшего рядом, была диссонансом в этом триумфе. Фридрих не смеялся. Он смотрел в небо, словно уже тогда видел там не звёзды, а пустоту.

Спустя тридцать лет «могучий старик» превратился в архитектора новой реальности. Формально империей правил Кайзер, чьё лицо украшало почтовые марки и монеты. Но все в Берлине — от последнего клерка до министра финансов — знали, в чьих руках находится пульс страны.

---

Йозеф фон Штальберг, теперь уже Железный Канцлер, выстроил вертикаль власти так же безупречно, как когда-то выстраивал полк для проверки. Он прошёл путь от полковника до фактического диктатора, используя мудрость как щит, а страх как меч. Его взгляд, ставший с годами гипнотическим, пронзал людей насквозь.

Оскар остановился перед массивными дубовыми дверями. Часовые лейб-гвардии синхронно вскинули карабины в приветствии. Это была лишь первая линия защиты. После нескольких неудачных покушений меры безопасности были значительно усилены: для охраны драгоценной жизни Железного Канцлера Рейх задействовал все доступные человеческие и нечеловеческие ресурсы. За дверью Оскара ждала не уютная приёмная, а короткий, стерильно белый участок коридора, заканчивающийся ещё одной массивной дверью.

Каждый раз, подходя к этому рубежу, Оскар испытывал липкое чувство страха. Он не признавался в этом никому, даже самому себе, но страх буквально парализовал его. Спина покрывалась холодным потом, а в коленях появлялась предательская дрожь.

Это была новейшая система безопасности, основанная на разработках Коллегии. Когда Оскар приблизился, в центре двери бесшумно отодвинулась узкая шторка. Из темноты показался глаз. Это не был глаз человека или животного — на Оскара смотрело око механического чудовища.

Согласно инструкции, генерал-оберст встал в промаркированный на полу квадрат и застыл как статуя. На гибком, похожем на отросток лианы металлическом манипуляторе глаз выдвинулся вперёд, приблизился вплотную к лицу Оскара и начал сканировать рисунок сетчатки глаза.

Это был «Unerbittlicher Wächter» — Неумолимый Страж. Порождение сумрачного гения Коллегии, побочный продукт проекта «Гомункул». В памяти этой биологической вычислительной машины содержались данные о рисунке сетчатки глаза лишь тех немногих, кто имел право на личную встречу с Канцлером. В случае попытки несанкционированного проникновения Страж уничтожал самозванца выдвигающимися ядовитыми щупальцами, которые буквально разрывали жертву на части.

Оскар участвовал в испытаниях этого монстра. Он видел, как подопытный смертник был превращён в кровавые ошмётки этими страшными манипуляторами всего за несколько секунд. На лбу генерала выступила испарина, но он не смел даже шелохнуться, не мигая глядя в бездушную линзу машинного глаза.

Наконец в тишине раздался короткий мелодичный сигнал. Манипулятор втянулся обратно, шторка закрылась, и тяжёлая дверь бесшумно поползла в сторону. Путь к Канцлеру был открыт.

Оскар шагнул в обширное пространство кабинета, и на мгновение ему показалось, что он пересёк границу не просто комнаты, а целой эпохи.

Интерьер был обставлен с безупречным вкусом. Стены и ниши украшали трофеи, вывезенные из африканских кампаний: безмолвные свидетели погибших цивилизаций. Здесь были и позолоченные маски древних царей, и базальтовые стелы с клинописью, и ритуальные предметы из храмов богов, чьи имена давно стёрлись из памяти людей. Рейх грабил захваченные земли с тем же методичным усердием, с каким когда-то это делал французский колониальный легион, но самые ценные, самые необычные находки не попали в музеи — они осели здесь, в личной коллекции фон Штальберга.

Посередине кабинета, за массивным дубовым столом, который казался каменной глыбой, сидел человек.

Две пронзительные ярко-голубые льдинки, будто добытые из вековых ледников Тироля, впились в Оскара. Этот взгляд не просто смотрел — он сканировал, прошивал насквозь, проникал в мысли. Оскар прекрасно знал это испытание. Он застыл по стойке «смирно» в специально обозначенном на ковре месте, не смея шелохнуться.

Внезапно суровые черты лица Канцлера смягчились. На губах появилась доброжелательная, почти отеческая улыбка, и Оскар почувствовал, как внутри него что-то наконец отпустило. Он мысленно выдохнул. Значит, всё нормально. Значит, его час ещё не настал.

В кулуарах поговаривали о вспышках гнева Железного Канцлера — о тех случаях, когда чиновники или высшие офицеры внезапно переставали оправдывать его доверие. Конец этих людей был ужасен, и Оскар, знавший изнанку власти, охотно верил в самые мрачные подробности этих исчезновений. Иногда он ловил себя на мысли: как тот улыбчивый полковник, истинный «отец солдатам» из песков Африки, превратился в этого холодного и страшного тирана?

Но была и обратная сторона. Те, кто действовал безупречно, кто становился идеальным винтиком в его грандиозной машине, одаривались по-царски. Фон Штальберг умел возносить до небес так же эффектно, как и низвергать в бездну. Эта смесь парализующего ужаса и жажды немыслимой награды была тем топливом, на котором работал весь аппарат Рейха.

— Приветствую, Оскар, — Канцлер едва заметно кивнул и властным, но плавным жестом указал на кресло для гостей. — Присаживайся.

Оскар сел, чувствуя, как напряжение в мышцах сменяется обманчивым комфортом. Теперь он сидел лицом к лицу с самым могущественным человеком в этом мире.

— Рад тебя видеть, друг мой, — приветливо сказал Канцлер, и в его глубоком голосе послышались те самые интонации старого полковника. — Как поживает твоя супруга? Как дочери?

Оскар изобразил на лице глубокую признательность, заверив, что всё прекрасно, и он до глубины души тронут такой заботой о его семье. Но внутри него не дрогнула ни одна струна. Фон Тифенбах слишком хорошо знал: за этой доброжелательностью нет и капли подлинного человеческого тепла. Канцлер был великим манипулятором, и этот вопрос о близких был лишь формальностью, деликатным напоминанием о том, что фон Штальберг знает о каждом дорогом Оскару человеке.

— Хорошо, мой дорогой друг, — фон Штальберг мгновенно сменил тон, и аура «отца-командира» испарилась. — Не будем тянуть кота за хвост. Перейдем сразу к делу.

Канцлер открыл ящик своего массивного стола, достал оттуда невзрачную серую папку без гербов и печатей и медленно пододвинул её Оскару.

Оскар взял документ. На его обложке, в самом центре, было выведено лишь одно слово: ЭН-ЗИ.

«Интересно, что бы это значило?» — пронеслось в голове начальника разведки. Он открыл папку и погрузился в чтение. По мере того, как его глаза бежали по строчкам, маска невозмутимости на лице Оскара начала исчезать. Его брови непроизвольно поползли вверх, губы сжались в узкую линию, а выражение лица становилось всё более недоумённым.

Канцлер ни на секунду не сводил с него глаз, с почти научным интересом отмечая каждую микрореакцию своего подчинённого. Он наслаждался этим моментом.

Наконец Оскар закрыл папку. Он положил её обратно на дубовую поверхность стола и сделал глубокий, медленный вдох, словно пытаясь вобрать в себя тяжесть прочитанного и оценить масштаб катастрофы или триумфа, скрытых в этих листах.

Он поднял взгляд на Канцлера. Оскар, всегда находивший слова в любой ситуации, теперь молчал. Он просто не знал, что сказать.

В ярко-голубых глазах фон Штальберга он увидел нечто новое. Там больше не было льда Тироля. Теперь в них плясали отблески адского пламени и хищные, лихорадочные искорки близкого, абсолютного триумфа.

Канцлер заговорил медленно, размеренно, словно каждое произнесённое слово имело физический вес, который Оскар должен был ощутить.

— Итак, мой дорогой друг… — фон Штальберг подался вперёд, и свет лампы подчеркнул глубокие борозды на его лице. — Это то, о чём я мечтал всю свою жизнь. Великая, ничем не ограниченная власть над людьми. Власть, почти как у Бога. Хотя мы-то с тобой знаем, что никакого Бога нет.

Оскар машинально кивнул. Его взгляд был прикован к серой папке, которая теперь казалась не просто бумагой, а порталом в иную реальность.

— Слушай боевую задачу, — голос Канцлера стал сухим и жёстким. — От твоего успеха или неудачи зависит всё. И твоё будущее — в первую очередь. Во-первых, нужно собрать максимально полную информацию об этом артефакте. Мы должны знать о нём больше, чем кто-либо другой. Во-вторых… У нас есть зацепка.

Фон Штальберг сделал паузу, и его глаза-льдинки хищно сузились.

— Загадочная личность по имени Рафаэль. Француз, врач, авантюрист. Жил себе поживал в Париже, и вдруг его внезапно понесло в Гетьманат, в город Одессу. И тут же, как пчёлы на мёд, туда слетелись представители почти всех разведок мира. Ты понимаешь, Оскар? Все они ищут «Пожирателя душ». И мы обязаны их опередить.

Канцлер встал из-за стола, его массивная фигура нависла над Оскаром, загораживая свет.

— Я передаю в твоё единоличное подчинение все возможные ресурсы Рейха. Если тебе понадобится целый флот — он твой. Но добудь мне эту машину. И тогда… твоя душа получит такую награду, о которой ты не смел и мечтать. Ты станешь оператором этой системы. Под моим руководством и твоим управлением мы станем новыми богами. Мы сами будем решать, кому жить, а кому — исчезнуть. Мы будем править этим миром вечно.

При этих словах лицо Оскара превратилось в каменную маску, не выражавшую абсолютно ничего. Но его сознание в этот момент было уже далеко-далеко от кабинета на Вильгельмштрассе.

Перед его мысленным взором уже разворачивались грандиозные картины будущего: народы, застывшие в священном трепете, исчезновение войн через уничтожение самой воли к сопротивлению. Он уже видел, как его железный кулак, направляемый волей Канцлера, загоняет ошеломлённое, безвольное человечество в ту самую «счастливую жизнь», где больше нет места сомнениям, хаосу и Богу.

— Я всё понял, мой Канцлер, — голос Оскара прозвучал глухо, но в нём отчётливо лязгнул металл. — Задача будет выполнена.

Из оцепенения Оскара вырвала резкая, как выстрел, команда:

— Выполнять!

Вбитые десятилетиями военной службы рефлексы сработали мгновенно, опережая осознание команды. Тело Оскара, закалённое прусской муштрой, выпрямилось само собой. Он вскочил, застыв по стойке «смирно», вскинул руку к козырьку в безупречном воинском приветствии и, чётко развернувшись на месте через левое плечо, щёлкнул каблуками.

Чеканя шаг по дорогому паркету, он вышел из кабинета, не оглядываясь. Дверь за его спиной бесшумно закрылась, отсекая холодный взгляд Канцлера.

Он прошёл через короткий шлюз, мимо затаившегося в стене «Неумолимого Стража», который на этот раз даже не шевельнул своим механическим оком. Но как только Оскар миновал вторую массивную дверь и оказался на первом посту охраны, внутренний стержень, державший его всё это время, внезапно сломался.

Мир перед глазами качнулся и поплыл. Сознание, перегруженное чудовищным видением будущего и тяжестью возложенной на него власти, просто отключилось. Генерал-оберст, начальник имперской разведки, человек, которого боялись короли, без чувств рухнул вперёд — прямо в руки перепуганных гвардейцев, успевших подхватить его тяжёлое тело за мгновение до удара о пол.

Глава 12. Береговая стража

Настроение: Hans Zimmer - Barra Barra

Для покорённого народа самое страшное горе — это не налоги и не чужие законы. Настоящее горе — это сын, отданный на службу в армию империи. Можно утешать себя разговорами о «великой державе», о «высокой миссии», о «цивилизаторской роли». Но все эти речи исчезают как дым, когда ты получаешь письмо: «Ваш сын пал смертью храбрых». Не за свою землю. Не за свободу своего народа. А за то, чтобы хан, султан или царь захватил ещё одну провинцию и построил себе новый мраморный дворец.

Молодые и пассионарные империи подобны газу: они заполняют всё пространство, до которого дотягиваются. Им всего мало — территорий, людей, ресурсов. И каждый раз находится «веская» причина, почему именно сейчас и именно этот народ должен быть покорён. «У них не та вера. У них не тот язык. У них опасные идеи. У них неправильная форма носа». Так запускается пропагандистская машина. Она выжигает совесть и способность критически мыслить. И люди уже не замечают, как сознательно отдают своих детей — не на защиту дома, а на порабощение других.

Настоящая смерть нации — это не поражение в войне и не враг в столице. Это радостное согласие на гибель своих сыновей во имя величия империи. Не ради свободы — а ради контроля. Ради того, чтобы «нас боялись». Ради того, чтобы ставить свои памятники на чужих площадях.

В XIV и XV столетиях Османская империя, как разлитая нефть, растеклась огнём по Балканам и Причерноморью.

Османы захватили Болгарию, Сербию, Грецию, обложили данью дунайские княжества, взяли под контроль северное побережье Чёрного моря. На этих землях теперь властно звучала турецкая речь, а мальчиков забирали в янычары и рекрутировали в армию. Но ни один народ, сохранивший память, не желает вечно жить под властью захватчиков. Пришло время, когда империя ослабла — и на покорённых территориях вспыхнуло великое восстание. Народы Европы объединились в Братство Свободы. Начались затяжные, жестокие войны. Пламя этой борьбы полыхало десятилетиями, унося жизни, ломая судьбы — но оно принесло главное: свободу.

Русинское королевство, изначально зажатое между Востоком и Западом, в этот период пережило метаморфозу. Оно стало Гетьманатом Русинов — свободной, гордой республикой, не желающей быть ничьим слугой. И именно Гетьманат, набрав силу и уверенность, нанёс решающий удар, изгнав османов с северных берегов Чёрного моря.

К этому моменту Караимское ханство, исторический союзник Османской империи, претерпело значительные изменения. В ответ на вызовы нового времени хан Селим-Гирей аль-Мустафик сам инициировал внутренние реформы, ясно понимая: абсолютная монархия больше не жизнеспособна в стремительно меняющемся мире.

По его инициативе ханство мирно трансформировалось в конституционную монархию. Наследуя духу древних каганов, когда-то владычествовавших в степях, хан Селим-Гирей видел в реформе не разрушение традиции, а её обновление. Отныне верховная власть принадлежала не единоличному правителю, а Меджлису — национальному парламенту, и сформированному им Кабинету министров, который определял внутреннюю и внешнюю политику. Хан же сохранял свою роль как символ единства и преемственности традиций, исполняя функции представителя государства на международной арене. Он возглавлял дипломатические миссии, подписывал соглашения от имени ханства, однако все они подлежали последующей ратификации Меджлисом. Так Караимское ханство обрело новую форму государственного устройства — сбалансированную, в которой древняя легитимность династии сочеталась с современными институтами народного представительства.

Когда Османская империя ушла из региона, ханство оказалось на распутье: продолжать тянуться к Османам, сближаться с Моксанским ханством или искать новых союзников. После долгих дебатов Меджлис Караимского ханства принял судьбоносное решение: строить партнёрские отношения с Гетьманатом Русинов как с реальной силой в регионе и развитым, цивилизованным государством.

Были заключены договоры о взаимной беспошлинной торговле, военном союзе и совместном контроле над морскими путями в Чёрном море. Кроме того, стороны договорились о правовой защите граждан друг друга на своей территории и признании официальных документов, выданных торговыми представительствами обеих сторон, в пределах особых экономических зон и факторий.

Селим-Гирей аль-Мустафик лично посетил Кыив — столицу Гетьманата, — где в здании Верховной Рады произнёс речь:

— Господа депутаты, пан гетьман, достопочтенные представители Русинского народа! Я прибыл в вашу столицу не как посланник враждебного государства и не как проситель. Я прибыл как сосед, как союзник и — смею сказать — как друг. На протяжении многих веков наши земли разделяли империи. Они настраивали нас друг против друга, внушая страх, недоверие и зависть. Но если есть что-то сильнее железа и дороже золота — так это добрая память. Память о тех временах, когда народы Черноморья жили не под гнётом завоевателя, а под небом свободы. Караимское ханство — больше не вассал, не исполнитель чужой воли. Мы прошли путь обновления, не разрушая своих корней. Мы приняли закон, который возвысил не власть хана, а достоинство гражданина. Мы сохранили традицию — но открыли дверь будущему.

Сегодня я стою здесь, в сердце свободного Гетьманата, чтобы сказать: время одиночества прошло. Ни одна нация не устоит в одиночку перед бурей грядущего века. Наши берега омывает одно море. Наши купцы встречаются на одних рынках. Наши сыновья будут сражаться за одну свободу, если над ними нависнет тень тирана.

Пусть же с этого дня между нами не будет «востока» и «запада», «хана» и «гетьмана». Пусть два свободных народа будут связаны общим заветом: защищать свободу и трудиться ради счастья наших детей. Мы заключаем союз не из страха, а из уверенности в будущем. Не ради выгоды, а ради сотрудничества.

Я верю, что когда-нибудь наши дети будут смотреть на карту Чёрного моря и видеть не границы, а берега — соединённые мостами доверия. Пусть эта страница станет началом новой истории. Истории, где над волнами не гремят пушки, а звучит песня триумфа человеческого разума и доброй воли.

Не все политики ханства были довольны таким шагом. Некоторые опасались, что Гетьманат со временем может представлять угрозу для суверенитета Крыма. Но хан, человек образованный и дальновидный, на все возражения отвечал одно:

— Лучшая оборона — это хорошие отношения с соседями.

Таким образом, восточная часть побережья, принадлежащая Гетьманату, была надёжно прикрыта союзным Караимским ханством. Усилия русинской державы сосредоточились на укреплении наиболее уязвимого участка — побережья от Измаила до Кинбурна.

Именно здесь начал формироваться новый рубеж обороны — Береговая стража. Это было не просто военное подразделение, а народное движение, возникшее благодаря чувству ответственности прибрежных общин.

Для создания эффективной структуры требовались не только энтузиазм, но и знания, опыт, системный подход. Командующим Береговой стражи был назначен генерал Остапенко — герой освободительной войны, талантливый организатор и офицер с широкими связями в военных кругах Европы. Он принял решение привлечь иностранных специалистов, имеющих практический опыт в создании аналогичных формирований.

Были приглашены эксперты из Польши, Италии, Франции. Среди них особенно выделился французский военный инженер Франсуа де Волан — человек, чьи фортификационные идеи и решения в будущем сыграют решающую роль в обороне побережья.

Он не только понимал фортификацию как науку — он чувствовал местность: где должна стоять застава, где проложить дренажную канаву, где возвести форт или установить артиллерийскую батарею. Под его руководством начали строить первые современные укрепления на побережье — не громоздкие бастионы старого образца, а компактные, но эффективные ДОТы фланкирующего огня и укреплённые заставы, вписанные в рельеф. Они образовывали взаимосвязанную систему с перекрытием секторов обстрела, надёжной связью и устойчивой логистикой.

План де Волана лёг в основу всей системы прибрежной обороны — позже офицеры Гетьманата лишь развивали и совершенствовали его замысел.

Так началась новая глава в истории этого края. Не с воина, а с инженера. Не с порабощения, а с защиты свободы.

После возведения первой линии ДОТов были построены артиллерийские форты — мощные, расположенные в глубине береговой полосы укреплённые позиции с дальнобойными орудиями. Их задачей была защита стратегических участков побережья: мест, удобных для высадки десанта, подходов к портам и военно-морским базам.

Следующим этапом стало создание отрядов ПДСС — Противо Диверсионных Сил и Средств. Это были боевые пловцы, профессионально обученные работать под водой, обследовать акваторию, проверять днища кораблей и нейтрализовывать скрытые угрозы. Вместе с ними несли службу сторожевые корабли, оснащённые современными сонарами. Они патрулировали побережье, выявляли подводные объекты и при необходимости выступали в роли спасательных судов.

Затем на побережье была развёрнута сеть акустических станций, способных заранее предупреждать о воздушной угрозе.

Но главное — это был не просто государственный проект. Гетьманат дал возможность каждому желающему внести личный вклад в оборону родной земли. Жители прибрежных городов и сёл объединялись в добровольческие отряды «Вартови спокою». Они несли вахты на акустических станциях, дежурили на наблюдательных постах, служили связными, оперативно передавая донесения, и оказывали поддержку отрядам быстрого реагирования Береговой стражи. Для них это была не служба в армии. Это была повседневная, осознанная работа по защите их берега, их домов, их семей. Они охраняли не государственные рубежи, а пульс жизни, который бился в этом прекрасном крае.

Годы шли. Гетьманат пережил две тяжёлые войны с Моксанским ханством, и все усилия, все ресурсы, вложенные в создание Береговой стражи, многократно окупились. Эта структура стала одной из наиболее эффективных и надёжных в военном организме страны.

Во время обеих войн ни одна попытка высадки вражеского десанта не увенчалась успехом. Диверсионные группы противника, пытавшиеся проникнуть в порты и нанести ущерб инфраструктуре, были оперативно выявлены и обезврежены. Добровольцы Береговой стражи несли свою службу с особым упорством и вниманием, что позволило высвободить значительное количество регулярных войск для выполнения других важных задач на фронте.

Особенно ярко Береговая стража проявила себя во время воздушных боёв над морем у Одессы, в эпизоде, позже названном «Битва за Одессу». Добровольцы на лодках, рискуя собственными жизнями, вытащили из волн Чёрного моря десятки сбитых лётчиков.

После окончания «Второй войны за уголь» система связи и оповещения Береговой стражи была существенно модернизирована. Опыт боевых действий и выявленные слабые места были тщательно изучены, а обновлённая сеть коммуникации теперь работала с точностью морского хронометра, обеспечивая надёжную и своевременную передачу информации и переброску ресурсов даже в самых сложных условиях.

Глава 13. Одесский сектор

Настроение: Unheilig - Nachtschicht

Одним из тех, кто стал живым символом обновлённой Береговой стражи, был Григорий Шевченко. До войны он преподавал математику в одной из одесских гимназий. Строгий и внимательный, спокойный, но при этом справедливый и чуткий — один из тех педагогов, которых ученики сначала побаиваются, а затем вспоминают с уважением и теплотой.

Когда началась война, Шевченко призвали в армию Гетьманата. Он не имел военного опыта, но обладал острым и глубоким умом, а также природной способностью вести за собой людей. Его лидерские качества заметили ещё во время базовой подготовки в учебном центре. На фронте Шевченко прошёл путь от рядового пехотинца до капитана, возглавив роту, которую даже в самые тяжёлые времена называли «железной». После трагического авиационного налёта, унёсшего жизни командира и всего штаба батальона, Шевченко временно назначили командовать этим батальоном. Он проявил себя на этой должности настолько умело, что оставался комбатом до самого конца войны.

Шевченко никогда не повышал голос и не давил своим авторитетом. Он всегда был рядом со своими бойцами, заботился о каждом из них и стремился выполнить поставленные задачи максимально эффективно, сводя потери к минимуму. Солдаты верили ему и безоговорочно шли за ним. Лидер, который заботится о своих людях, получает от них то, что невозможно приобрести ни за какие деньги или добиться репрессиями — искреннее доверие. У таких командиров дисциплина основывается не на страхе наказания, а на взаимном уважении и признании их авторитета.

Однако был у капитана Шевченко, как у военного, один серьёзный недостаток. Он не умел и не желал строить «правильные» отношения с вышестоящим командованием. Придя в армию с гражданки и не будучи человеком системы, он всегда прямо и откровенно высказывал своё мнение, когда замечал некомпетентность или глупость вышестоящих офицеров. На совещаниях в конце брифингов, когда звучал стандартный вопрос: «Вопросы есть?», капитан Шевченко неизменно поднимал руку и задавал их — дотошно, методично, разбирая мельчайшие детали плана предстоящей операции. Он любил повторять, что на войне главное — это логистика, и до тех пор указывал на ошибки и нестыковки, пока план не был отполирован до совершенства.

За это штабные офицеры недолюбливали его и всячески препятствовали продвижению по службе. Шевченко отвечал им взаимностью, говоря своему заместителю: «Знаешь, Игорь, эти штабные крысы готовы положить тысячи солдат, лишь бы приколоть к мундиру ещё одну медаль или добавить звёздочку на погоны. Мы должны быть другими. Бог спросит с нас за каждую жизнь, потерянную напрасно. У нас нет права на ошибку».

Когда однажды военный репортёр посетил его часть и спросил, что он может посоветовать другим командирам для повышения эффективности подразделения, Шевченко ответил очень просто: «Ставьте подчинённому командиру понятные и выполнимые задачи, обеспечьте его необходимыми ресурсами и информацией, а потом дайте свободу действий. После выполнения задачи оцените вместе с ним, что было сделано правильно, а где были допущены ошибки. В случае провала ваша задача — не выяснить кто виноват, а понять, как мы можем избежать такой ситуации в будущем. Если вы обнаружили, что ваш подчинённый глуп, самоуверен и необучаем, постарайтесь от него избавиться, переведя на тыловую должность. Толку от такого лидера будет никакого, он только убьёт своих людей и себя.

Теперь что касается рядового состава. Солдат должен быть одет, обут и накормлен. Его должны обучить основной специальности и ещё одной дополнительной. Базовый курс оказания первой помощи проходят все военнослужащие с обязательной аттестацией.

Когда часть отведена в тыл на ротацию, солдату нужно дать отдых. Не нужно загонять людей на плац для бессмысленной муштры, не заставляйте их перекладывать брусчатку или рыть канавы «от караулки и до полудня». Дороги пусть чинят коммунальные службы, а канавы копают землекопы.

В условиях войны, находясь в ППД, личный состав должен делать две вещи: тренироваться и восстанавливать силы.

В бою солдаты обязаны уметь быстро окапываться, наступать в составе малой группы, прикрывая друг друга огнём при перемещении. В случае гибели командира — брать инициативу на себя.

Важнейшее условие высокой морали — идеально работающая медицинская служба. Каждый боец должен быть уверен, что в случае ранения его обязательно вытащат, окажут первую помощь и как можно скорее доставят в госпиталь.

Также каждый солдат должен знать, что если он погибнет, его семья незамедлительно получит компенсацию. Офицеры поддержки семей должны сами заботиться о родственниках, а не заставлять их бегать за документами и просить помощи. Это мы должны бегать за ними, ведь они доверили нам самое дорогое, что у них есть».

Благодаря уму, дальновидности и способности к планированию комбат Шевченко добился самого низкого уровня потерь в подразделении. И всё же потери были, и каждая смерть отзывалась в его душе тупой, ноющей болью. Он смирился с этой болью, понимая, что война без потерь невозможна. Это была не вина — совесть Шевченко была чиста, ведь он делал всё возможное, чтобы сохранить жизни своих бойцов. Это была боль сострадания, боль человека, искренне заботящегося о людях, вверенных ему судьбой.

Когда война закончилась, армию начали сокращать. Но некоторых попросили остаться — лучших.

Шевченко сначала сомневался. Он мечтал вернуться к мирной жизни, в свой класс, к ученикам и математическим задачам. Но однажды, глядя на море, сказал тихо и решительно:

— Если мы хотим, чтобы такая война больше никогда не повторилась, нам нужна армия, способная отбить у любого захватчика желание нападать.

На его назначении особенно настаивал генерал Кузенко, недавно назначенный командующим всей Береговой стражей. Во время войны Кузенко командовал сектором, в котором воевал Шевченко, и прекрасно знал его качества. Генерал был мудрым, дальновидным командиром, человеком с чётким видением будущего. Он очень высоко ценил этого ершистого, неудобного, но невероятно эффективного и вызывающего подлинное уважение комбата. Поэтому, когда пришло время подбирать командиров для ключевых участков побережья, генерал Кузенко без всяких колебаний определил, кто должен возглавить самый ответственный и сложный сектор — Одесский.

Когда капитан Шевченко вступил в должность, он начал не с совещания, а с инспекции. Лично обошёл все укрепления, проверил вооружение и имущество, провёл смотр личного состава, написал подробный отчёт и направил его в Главный штаб Береговой стражи. А затем начал кропотливую работу по превращению гарнизона своего сектора в лучшую часть в Вооружённых Силах Гетьманата Русинов. Он поставил перед собой понятную, но амбициозную цель: сделать гарнизон Одесского сектора таким же выдающимся, каким когда-то была его рота, а потом батальон на войне. Он знал цену мелочам, на которые другие командиры часто не обращают внимания.

Шевченко прилагал колоссальные усилия, чтобы улучшить быт личного состава, поддерживать высокое моральное состояние, расположить к себе людей не словами, а заботой.

По его инициативе в министерстве был утверждён новый, эстетически и эргономически выверенный дизайн формы и снаряжения. Нужно было повышать престижность службы в Береговой страже. Под этот проект он добился отдельного финансирования — в том числе на информационную кампанию: плакаты, фотографии в журналах, интервью на радио, репортажи в газетах. Он понимал, что армия начинается не с устава — а с гордости. Гордости за свою службу.

При поддержке волонтёров из ветеранов и частных фондов был создан Резервный Фонд Стражи — для помощи семьям погибших, лечения раненых и больных, выплаты премий. Всё юридически правильно оформлено, всё официально.

Также были открыты учебные лагеря резерва Береговой Стражи. Каждый, кто хотел присоединиться к движению, мог пройти ежегодные курсы: стрельба, тактика, основы лидерства, вождение техники, радиосвязь. Так строился не просто резерв рода войск — строился организм гражданской обороны.

Особым достижением стали так называемые «летучие отряды», организованные Шевченко лично. Небольшие мобильные группы, оснащённые бронированными локомобилями с радиостанциями, круглосуточно дежурили по всей прибрежной линии. При получении сигнала тревоги от наблюдателей они могли собраться и выдвинуться в указанную штабом точку за пятнадцать минут — будь то подозрительная лодка, вооружённые люди или вторжение в охраняемые зоны. Так выстраивалась система, где каждый километр берега был под наблюдением, а каждая попытка проникновения недружественных сил — обречена на провал.

Но, пожалуй, самой тонкой и, как позже скажут, гениальной его инициативой стало то, что он наладил личные отношения с рыбаками — и даже с некоторыми контрабандистами. Шевченко не был наивным человеком. Он понимал: кто ходит по морю, тот знает последние сплетни и первым узнаёт, если происходит что-то необычное. И те, кто ещё вчера опасались военных, теперь добровольно приносили ему информацию: о подозрительных рейсах быстроходных катеров, нехарактерных световых сигналах, о новых лицах в доках или людях, праздно шатающихся возле береговых военных объектов. Когда один из штабных офицеров ехидно заметил, что «ходят слухи, будто капитан Шевченко смотрит сквозь пальцы на действия контрабандистов», тот ответил:

— Контрабандистов пусть ловит господин Ерёменко из таможни. У него это в должностных обязанностях. А у меня — спасти хотя бы даже одну жизнь, если возникнет опасность. И если за это мне нужно будет закрыть глаза на чей-то маленький гешефт — так и будет. Это незначительная плата за неоценимую услугу.

И именно с этой позиции — выверенной, принципиальной, человеческой — он и строил свои взаимоотношения со сложной социальной экосистемой одесского залива.

Самым необычным изобретением капитана Шевченко стала система контроля, которую он сам с улыбкой назвал «Большой Шухер». Это был комплекс неожиданных проверок боеготовности, организованный нестандартно, по-одесски — с фантазией, куражом и долей юмора. В основе системы лежал отряд добровольцев, сформированный из друзей и единомышленников Шевченко — бывших военных, охотников, предпринимателей. Они называли себя «Шухермахеры» — полушутя, полусерьёзно. Они не служили официально, не получали денежного довольствия и временами выступали в роли псевдодиверсантов, чтобы «взбодрить» тех, кто охранял реальные объекты.

Раз в месяц где-то в Одесском секторе происходила имитация попытки проникновения. Шухермахеры — в тёмной форме, с макетами оружия и тщательным планом — пытались проникнуть на военный объект, обойти патруль, оставить «бомбу», похитить вымпел или «уничтожить» командный пункт.

Правила были строгие: в случае обнаружения — оранжевая дымовая шашка днём, красный фальшфейер ночью, макеты оружия на землю, руки вверх, ждать дежурный отряд.

Если объект успешно отразил вторжение — дежурные получали поощрение, премию и личную благодарность от командира.

Если же шухермахерам удавалось сделать дело — охране объявляли выговор, а диверсанты получали… огромное моральное удовлетворение, повод для шуток и материал для интервью одесским журналистам.

Особым элементом стала пресса. Военные корреспонденты, заранее предупреждённые, освещали «Большой Шухер» в официальных бюллетенях:

«Шухермахеры пробрались в штаб заставы «Гард» — унесли флягу с коньяком и знамя части. Начальник караула прапорщик Рябчук откомандирован на переаттестацию. Говорит, не услышал, потому что проспал».

Или наоборот:

«Шухермахеры обезврежены на подходе к объекту «Точка 27». Командир дозора — сержант Калиниченко — награждён грамотой за бдительность. Смог на рассвете поймать "диверсантов" и угостил их чаем».

Таким образом, «Большой Шухер» стал не просто системой контроля, а механизмом живого поощрения ответственных и отсева ленивых.

В армии говорили:

— Если хочешь проверить свою часть — вызови ревизора. А если хочешь проверить по-настоящему — зови шухермахеров.

Весь гарнизон — от офицеров до дежурных наблюдателей — был без преувеличения влюблён в своего командира. Капитан Шевченко пользовался не просто уважением — он стал для всех таким человеком, за которым идут и в огонь, и в воду. Иногда за кружкой чая или на перекуре, в палатках летних лагерей или казармах звучал глухой ропот:

— Как так? Такой человек — и до сих пор капитан? Где же справедливость?..

Ответ был прост. Шевченко был не из системы. Бывший учитель, прямой, без дипломатических изгибов, он говорил правду в глаза людям любой должности, любого звания. Он не знал, как «смягчать формулировки», не умел кланяться, не строил карьеру — он просто делал своё дело. И в Главном штабе береговой стражи его побаивались и старались задерживать его продвижение по званиям, хотя фактически он занимал должность уровня полковника.

Но у него был один сильный союзник — генерал Кузенко, командующий всей Береговой стражей. Кузенко знал его лично. Видел, как во время войны Шевченко заботился о своих людях, как строил доверие, как грамотно наступал, как держался, когда остальные бежали.

А дальше началось то, что уже невозможно было игнорировать. Пресса начала писать о нём. Шухермахеры в каждом отчёте вспоминали о его честности, чувстве юмора и профессионализме. Фотографии с учений, статьи о новых добровольческих лагерях, упоминания в отчётах международных наблюдателей — всё это складывалось в медийную волну.

И хотя формально он всё ещё носил погоны капитана, все знали: повышение не за горами. В ближайшее время Шевченко должен был получить звание майора.

Глава 14. Сердце и суд

Настроение: Delirious? - Investigate

Выездная канцелярия майора Шевченко, откуда он руководил инспекцией, находилась в здании старого маяка в устье Сухого лимана. Маяк давно уже не использовали по назначению, но он по-прежнему возвышался над берегом как память о временах владычества Османов.

Снаружи бушевал шторм, дуло из трещин в оконной раме. На стене висела карта побережья с обозначениями застав и наблюдательных пунктов. Хоть война и закончилась пять лет назад, было неспокойно. У Береговой стражи Одесского сектора было много работы: от борьбы с диверсантами и пиратами до мероприятий по контрразведке, проводящихся совместно с СБГ. Для контроля побережья были созданы отряды местной самообороны из жителей прибрежных сёл. Каждым таким отрядом руководил волонтёр — уважаемый в своей общине человек, как правило, с военным опытом. Люди охотно принимали участие в этом движении, потому что понимали, что охраняют покой своих семей. Одним из побочных положительных эффектов было практически полное искоренение преступности, рост которой в первые послевоенные годы принял угрожающий характер. «Никто не защитит себя лучше, чем хорошо вооружённый гражданин» — такой девиз был у майора Шевченко.

Шевченко заканчивал рапорт. Он отложил перо, потёр глаза, хотел налить себе чаю, когда адъютант доложил о прибытии посетителя. На пороге появился знакомый силуэт — крепкий, широкоплечий, с выправкой, не теряющейся даже в гражданской одежде немецкого колониста.

— Фриц Штайнмайер, — проговорил вошедший. — Отряд самообороны Люстдорфа. Готов предоставить очередной отчёт.

Шевченко приветливо улыбнулся.

— Кто бы сомневался. Проходите, Фриц. Садитесь. Всегда рад вас видеть.

Фриц снял плащ, стряхнул с него капли дождя, присел, положил на стол аккуратную, прошитую вручную папку.

— Всё по форме, — коротко сказал он. — За этот месяц — без происшествий. Только одна странная лодка на горизонте, на рассвете. Ушла на юг, не подходя близко к берегу.

— Отмечу. — Майор сделал пометку, потом задержал перо над строкой. Поднял глаза. Внезапно спросил: — Фриц, вы ведь человек верующий?

Фриц кивнул спокойно, не удивлённо:

— Стараюсь быть. А вы?

Шевченко медленно выдохнул. Взгляд стал тяжёлым, с какой-то давней, не отпущенной болью.

— Я видел, как мальчик стоял над телом матери и не мог плакать, у него кончились слёзы после гибели всей его семьи. Просто смотрел. Пустыми глазами. Или как медик пытался забинтовать живот человеку, у которого вывалились кишки. Или как женщина сгорела в подвале с младенцем на руках. Всё это... всё это видел Бог. И не остановил. Почему?

Фриц долго смотрел в окно. Там, за стеклом, ветер подхватывал капли и бросал их в море.

— Потому что Он дал людям свободу.

— Свободу убивать?

— Свободу выбирать. — Фриц говорил спокойно, без нажима, словно подбирал слова, подходящие не для спора, а для беседы друзей. — Делать зло — или не делать. Прощать — или мстить. Помогать — или отвернуться. Это высшая форма любви: дать свободу даже тому, кто может предать. А не просто поставить всех в шеренгу и сказать: «Теперь будьте добрыми». Это не забота — это дрессировка.

Шевченко мотнул головой.

— Значит, Он смотрит и просто ждёт?

— Он не ждёт. Он видит. Он предлагает. Но не заставляет. В Писании сказано: «Вот, я предложил тебе жизнь и смерть, благословение и проклятие. Избери жизнь…» — Фриц сделал паузу, налил себе и Шевченко чаю. — Видишь? Он предложил. Не навязал. Ты можешь выпить этот чай со мной, а можешь во гневе швырнуть чашку в стену. И это твой выбор.

— А если человек выбрал зло? Что тогда? Ад? Огонь?

Фриц чуть опустил глаза.

— Я верю, что ад это не жаровня и не пытка в кипящем котле. Это, скорее, тьма. Полная. Не оттого, что Бог её создал, а оттого, что человек сам от Него ушёл. Бог — свет. Если ты всю жизнь отворачивался от света, то куда попадёшь в конце? В темноту. — Он помолчал, затем добавил: — Но это не просто темнота. Это место, где ты начинаешь видеть — по-настоящему. Всё. Всех, кого ранил. Каждую боль, которую причинил другому человеку, каждое горе, каждую слезу. И ты уже не можешь отвернуться. Не можешь забыть. Ты чувствуешь. Не смотришь со стороны, а переживаешь сам, в полноте. Так, как они чувствовали.

— Значит, ад — это возвращённая боль?

— Это — справедливый суд. Не месть. Не издевательство. Просто правда.

— Получается если какой-нибудь тиран принёс боль миллионам людей то он будет сам переживать всю эту боль миллионов?.. Да это пострашнее кипящих котлов.

— Понимаешь Григорий Бог - это любовь. Но он также и Судья. Справедливый Судья.

Шевченко отвернулся. Подошёл к окну. Смотрел вниз, где бушевало море.

— Я всю войну ненавидел моксан. За всё, что сделали. Но ведь среди них тогда тоже были такие, как мы. Кто-то спасал пленных от расстрела, кто-то прятал мирных от отрядов ликвидации. Некоторые из них были не согласны с политикой государства и страдали за свои убеждения.

Фриц кивнул.

— У Бога нет наций. У Него есть сердца. — Он замолчал, потом заговорил медленно, как будто вплетая мысль в ткань тишины. — Знаешь, Григорий, что такое сердце? Не в поэтическом смысле, не в медицинском. А в библейском. Это не просто чувства. Это не «что-то тёплое внутри». Это — орган выбора.

Шевченко посмотрел на него с лёгким недоверием.

— Орган выбора?

— Да. Сердце — это не эмоции. Это центр воли. Место, где принимаются настоящие решения. Не обдуманные — а интуитивные, исходящие из самого глубинного «я». Ты можешь быть блестящим аналитиком, можешь всё рассчитать. А потом в последний момент свернуть — потому что сердце решило иначе. Вот почему написано: «Больше всего хранимого храни сердце твоё». Потому что именно оно определяет путь. — Фриц смотрел прямо, почти с молитвенной сосредоточенностью. — Сердце — это как навигационный прибор, только не механический, а живой. Оно делает каждый выбор — направо, налево, промолчать, ударить, уйти, остаться. И чем дальше идёшь, тем уже становятся пути. Но даже тогда сердце продолжает выбирать. И Бог уважает этот выбор. Даже если он ведёт к погибели. — Он вздохнул. — Но есть в Писании одно великое обещание. Бог говорит: «Я дам вам сердце новое и дух новый вложу в вас». Он не латает старое. Он вынимает. С корнем. И ставит новое. То, которое способно выбрать жизнь. Которое тянется к свету, а не к тьме.

Шевченко долго молчал.

— А если сердце уже сломано?

Фриц улыбнулся.

— Тогда проси новое. У Него есть. У Него всегда есть.

Майор сел. Смотрел в окно, на струи дождя. Поверхность лимана волновалась и пенилась.

— Спасибо, Фриц, — сказал он негромко. — Я не всё понял. Но стало как-то... спокойнее.

— Иногда тишина — это и есть ответ.

Фриц встал, накинул плащ. Бумаги остались на столе — всё по форме, как всегда. Он попрощался и ушёл.

А Шевченко остался один. Долго смотрел в окно. Потом налил себе чаю, достал чистый лист и впервые за много лет написал не рапорт, а письмо.

Просто письмо.

Богу.

Глава 15. Папирус

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter - Ein liebes Lied

Прошёл почти месяц с тех пор, как я приехал в Одессу.

На следующий день после той памятной встречи на Привозе мы с Зусей встретились снова и составили план действий. Сейчас самым главным было найти всю доступную информацию о таинственном Эн-зи и хотя бы приблизительно понять, как его можно обезвредить. Работа предстояла сложная, но отступать было некуда. Если кто-нибудь разбудит это древнее чудовище, последствия будут катастрофическими.

Эта совместная работа сблизила меня с Зусей, и мы подружились. Он оказался очень добрым и мудрым человеком, а также прекрасным собеседником. У него была большая внутренняя сила и тихое доверие Богу, которое он никогда не выставлял напоказ. Зуся всегда был полон оптимизма и сохранял ясный ум в ситуациях, когда другие теряли голову. С ним одинаково интересно можно было обсуждать и тактику пехотного боя, и смысл жизни, и новую симфонию.

В тот день мы встретились в Городском саду. Было очень жарко, и мы сели на скамейку в тени акации; лёгкий бриз тихо перебирал листья, город как будто пребывал в полусне. Зуся вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул мне. Я развернул — и понял: передо мной карта. Не обычная географическая, а схема расположения объектов, построек, ориентиров на острове. Присмотревшись внимательнее к очертаниям береговой линии, я понял — это остров Змеиный.

— То, что ты держишь в руках, — настоящее сокровище, — начал Зуся. — У меня есть один старый друг — греческий купец, почётный член города, меценат; человек уважаемый и богатый. Его зовут Костас Казариди. Когда-то он попал в очень неприятную ситуацию: его обвиняли в убийстве, и все улики, казалось, указывали именно на него. Его жена пришла ко мне за помощью. Она была абсолютно уверена в его невиновности. Я подключил свои связи, агентуру, изучил все обстоятельства дела и нашёл настоящего убийцу. Мой друг был оправдан. С тех пор он передо мной в долгу.

Когда началась вся эта история, Костас узнал, что я собираю сведения об Эн-зи. Ко мне приехал человек и сообщил, что он должен отвезти меня к Костасу. Мы приехали к нему домой, Костас встретил меня и объявил, что хочет передать что-то очень важное. Оказалось, что у его семьи есть старинная легенда — и вместе с ней из поколения в поколение передаётся одна вещь.

Когда он стал совершеннолетним, его отец сказал однажды: «Если услышишь, что кто-то интересуется пожирателем душ, которого зовут Эн-зи, передай ему эту шкатулку».

Эту реликвию когда-то передал его отец, а тому — дед, и так назад на много поколений. Отец сообщил ему код от сейфа и наказал, чтобы он никогда не открывал шкатулку. Она была опечатана и хранила какую-то тайну. Только человек, который готов бросить вызов «Пожирателю душ», имел право получить её содержимое.

Теперь Костас решил, что этот час настал, и торжественно передал мне семейную реликвию. Мы открыли шкатулку — и там оказался свёрнутый древний папирус. На нём и была изображена эта карта. Я снял копию, а папирус вернул обратно в сейф.

— А теперь посмотри внимательно на это место, — Зуся показал мне кончиком карандаша на какой-то объект на карте. Рядом со значком с надписью «могила Ахиллеса» стояла метка: «Ключ к Эн-зи».

Я затаил дыхание.

— Понимаешь, что это значит? — продолжил он. — Это не просто пометка на листе бумаги. Это указание на артефакт — предмет, который, по семейному преданию, может пролить свет на тайну «Эн-зи» или даже помочь его остановить.

Я был потрясён и некоторое время не мог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства. Но Зуся всё понял и сразу перевёл разговор в практическое русло.

— Нужно немедленно поехать туда и найти эту вещь, — заключил он. — Эта карта поможет тебе.

Я слушал, не перебивая, но сразу стал прикидывать в уме план поездки — и на моём лице отразилось замешательство. Зуся заметил это и улыбнулся.

— Да, — ответил он спокойно, — понимаю, о чём ты сейчас думаешь: приеду на остров, буду там ковыряться, а тут подоспеет Береговая стража и начнёт выяснять, кто я такой. Не волнуйся, я всё продумал.

Он рассказал, что оформил мне пропуск на остров — как на учёного-историка из Парижского университета. Я пишу диссертацию об античности, и мне нужно собрать этнографические материалы о могиле Ахиллеса. На острове действительно стоит небольшая застава Береговой стражи, а также есть маяк. Смотрителем этого маяка служит родной брат Костаса — Василис Хазариди. Морской офицер в отставке, ветеран войны, был тяжело ранен, но излечился и даст фору многим молодым. У него свой небольшой дом недалеко от маяка, в котором он живёт со своей женой Эстер.

Она известный художник-маринист, и, я тебе скажу, её картины на сегодняшний день являются хорошим капиталовложением. На острове у них есть небольшой огород и козы. Их дети выросли и разъехались по свету: старший сын служит в авиации Гетьманата, младший уехал в Эрец-Исраэль, дочь вышла замуж за аргентинца и уехала в Америку. Василис — человек образованный, с хорошей библиотекой; я написал ему письмо, где обо всём предупредил, так что он поможет тебе по мере своих сил.

Затем он вынул свёрток и положил на скамейку.

— Я прекрасно понимаю, — пояснил он, — что в Одессе на свои сбережения ты долго не протянешь. Есть люди, которые готовы спонсировать наши поиски. Через меня они передают тебе эти средства, чтобы ты ни в чём не нуждался.

Я поблагодарил Зусю и его меценатов, и мы обсудили вопросы транспорта.

— Каким образом я попаду на остров? — спросил я.

Он улыбнулся как человек, у которого заранее готовы ответы на все вопросы.

— Я зафрахтовал шаланду одного моего хорошего знакомого — Кости Кубаха, — объяснил он. — Одесский шкипер: рыбак, а при случае перевозит грузы и людей. Завтра он как раз будет везти припасы и почту на остров. Костя хороший парень, без лишних вопросов доставит и тебя на Змеиный. А через двое суток заберёт обратно.

Зуся дал мне точные инструкции: завтра в 5:00 утра быть на причале Шестнадцатой Фонтана. Туда придёт шаланда Кости.

— Через три дня, — добавил он, — встретимся здесь же и в это же время. Удачи, Рафаэль.

Зуся крепко пожал мне руку, улыбнулся и ушёл, а я остался на скамейке с листком в руках и с необычным чувством предвкушения. Как будто я держал не просто бумажку, а ключ к двери, за которой меня ждала разгадка тайны.

Я решил подготовиться к поездке. Казариди, как говорил Зуся, любил книги — и это упрощало задачу покупки подарка.

Я пересёк Дерибасовскую и зашёл в книжную лавку на Греческой площади. Это был один из старейших магазинов в городе, с огромным выбором книг. Я долго ходил между рядами полок, пока взгляд не зацепился за толстый том в синем переплёте — свежий дайджест, посвящённый географическим открытиям и путешествиям. Богато иллюстрированный: гравюры, карты, фотографии. Там были и рассказы исследователей, и научные статьи, и описания новых кораблей с чертежами — я сразу понял, что старому моряку это придётся по душе.

Уже выходя, я заметил на витрине напротив лёгкий шёлковый платок — цвета летнего моря на рассвете. Ткань мерцала как волна под солнцем; по краю шёл тонкий греческий орнамент, среди которого мелькали дельфины и спирали волн. В этом платке было всё: море, свет, тишина и рождение нового дня. Я сразу понял — это идеальный подарок для Эстер.

После этого зашёл в винный магазин на углу — большое помещение с полутёмными залами и дубовыми стойками для бутылок. Продавец, степенный мужчина в жилете, уверял, что «schwarze Rebe» — лучшее вино в Гетьманате. Я продегустировал несколько сортов и признал, что он прав. Наконец выбрал то, которое понравилось больше всего, и продавец красиво упаковал мне бутылку.

Подарок был готов: книга — для ума, вино — для тела, а платок — для души. Всё остальное оставалось на волю моря и судьбы.

Затем я купил всё необходимое для завтрашней поездки: большой каравай одесского хлеба, брынзу, овощи и копчёного цыплёнка. Продавец — старый еврей с лицом библейского патриарха — заботливо упаковал мне эти продукты, добавив бесплатно маленькую баночку с каким-то соусом.

— Старый семейный рецепт, — проговорил он дружелюбно, — попробуйте — и завтра обязательно купите ещё, — и подмигнул.

Вернувшись в гостиницу, я собрал рюкзак — продукты, флягу с водой и подарок для Василиса и Эстер.

Незаметно пришла ночь. Огни Одессы гасли один за другим, оставляя лишь редкие отсветы в окнах домов и далёкое мерцание огней на рейде. Комната наполнилась громкой тишиной — той особой ночной тишиной, когда нервная система перевозбуждена какими-то событиями и каждый звук кажется громче, чем есть на самом деле. Ты слышишь тиканье часов, капли воды, падающие за окном, шелест листьев.

Сон не приходил. Я ворочался — мою голову переполняли мысли о предстоящей поездке: дорога, остров, люди, о которых говорил Зуся, карта, метка «Ключ к Эн-зи»... Всё это крутилось в сознании как водоворот и не давало покоя.

Тогда я вспомнил старый приём, которому когда-то научился ещё в те времена, когда служил матросом. В дальних плаваниях, когда проведёшь полночи на вахте в машинном отделении и думаешь, что вот залезешь в свой гамак и мгновенно выключишься, бывало, что сон куда-то пропадал. И тогда я представлял себе берег. Не абстрактный, а свой — там, где я вырос: с запахом моря, скрипом канатов и мягким шорохом прибоя.

Я закрыл глаза и мысленно перенёсся туда, в детство: мягкий песок, шерстяное одеяло, которое я использовал как спальный мешок, бриз шевелит лёгкий тент, красиво мерцает лунная дорожка. Волна шуршит прибоем, перекатывает мелкие камушки и ракушки — как будто шепчет что-то убаюкивающее. Над тобой раскинулся чёрный шатёр, расшитый бриллиантами звёзд, а Млечный Путь манит куда-то на край вселенной. И в этом мерцающем свете звёзд всё кажется простым и правильным.

Я дышал медленно, стараясь не думать ни о чём. Мир вокруг растворился — остались только ветер, вода и покой. И где-то на грани сна, уже проваливаясь в темноту, я услышал знакомый шёпот прибоя. Волны звали. И я сам не заметил, как уснул.

Я встал задолго до рассвета. Сборы не заняли много времени, и я вышел на улицу. Город спал, но у ворот уже ждал экипаж, который я нанял с вечера. Водитель молча кивнул, я сел в кабину, и мы тронулись.

Через полчаса я был на Шестнадцатой Фонтана. Утро встречало меня прохладой и запахом моря — тем неповторимым запахом соли, водорослей и свежести, который сразу возвращает в детство. Я вышел из экипажа и по балке спустился к Золотому берегу. Волны лениво накатывались на пляж, горизонт окрасился розовым. Скоро рассвет.

Ветер шёл от моря, принося ритмичный звук паровой машины — словно тяжело дышало морское чудовище. Звук приближался, становился громче, и вскоре из утренней дымки появилась шаланда. На корме, возле румпеля, стояла высокая фигура — широкоплечий мужчина в выцветшей тельняшке. Судя по всему, это и был Костя.

Я помахал ему рукой. Он, заметив меня, приветливо улыбнулся и ответил тем же уверенным, широким жестом. Шаланда плавно подошла к пирсу. На бак выскочил матрос — мужчина лет тридцати, загорелый, с повязанным на голове платком цвета хаки. Он ловко перебросил на причал концы, затем спрыгнул, обмотал их вокруг кнехтов и закрепил швартовы. Шаланда мягко прижалась кранцами к причалу и замерла, будто отдыхая.

Я взял в руки рюкзак и осторожно перешагнул на палубу шаланды. Дерево под ногами слегка скрипело, пахло смолой и рыбой. Костя протянул руку — крепкую, загорелую, — и мы обменялись рукопожатием. Он оказался парнем лет двадцати, высоким, широкоплечим, с огненно-рыжей шевелюрой и ярко-зелёными глазами, в которых отражалось само море. На нём была старая, выцветшая тельняшка и парусиновые штаны, а на голове — шкиперская фуражка с якорем-кошкой на кокарде.

— Добро пожаловать на борт «Посейдона», — произнёс он с широкой улыбкой и повёл меня на корму.

Там, в тени брезента, был уложен соломенный тюфяк — простое, но уютное место для пассажира.

— Сейчас я улажу некоторые формальности, и мы отправимся, — пояснил Костя и сошёл на берег.

Перед выходом в море Костя должен был зайти на заставу Береговой стражи для регистрации рейса — без этой процедуры в море не выпускали ни одно судно. Маленькое здание стояло прямо у причала: флаг, мачта с прожектором, на двери — латунная табличка с надписью: «Пограничный пост № 16». Внутри пахло извёсткой, табаком и кофе — как во всех морских канцеляриях. На стене висел герб Гетьманата и плакаты с «Правилами оформления документов».

За столом сидел дежурный сержант — подтянутый, с аккуратными усами и строгим взглядом. Костя снял фуражку, поздоровался, протянул документы: свидетельство о праве плавания под флагом Гетьманата, регистрационную карточку шаланды, разрешение штаба на посещение острова Змеиный и заранее заполненную судовую роль.

Сержант проверил бумаги, уточнил:

— Топливо, вода, средства связи и сигнализации, продовольствие — в норме?

— Всё по регламенту, — подтвердил Костя.

— Список экипажа и пассажиров подтвердите.

Костя раскрыл журнал и вписал аккуратным почерком: капитан — Константин Кубах, старший матрос — Петро Кошка, механик-кочегар — Давид Фельдштейн, пассажир — доктор Этьен Дюрок.

В графе «Цель рейса» написал коротко: «Логистический рейс. Доставка на остров Змеиный грузов для заставы и специалиста-исследователя».

Сержант просмотрел запись, сравнил подписи, проверил печати на документах, потом чернильным штампом поставил отметку в судовой роли: «Осмотрено. Замечаний нет. Разрешаю выход в море. Возврат — в течение 48 часов».

После этого Костя получил один экземпляр с печатью — для портового надзора, второй оставил у дежурного.

— Всё в порядке, капитан, — резюмировал сержант, возвращая документы. — Счастливого пути.

Костя кивнул, надел фуражку и не спеша пошёл к причалу. Шаланда уже дымила — Давид раскочегарил котёл и проверял давление пара. Всё было готово к отправке.

Костя поднялся на борт и отдал команду матросу. Петро отдал швартовы. Машина вздохнула, запыхтела, и шаланда медленно отошла от причала, набирая ход. Вода за бортом заискрилась. «Посейдон» обогнул мыс и взял курс на Вилково.

Глава 16. Посейдон

Настроение: Unheilig - Halt mich

Погода была прекрасной: на небе ни облачка, почти полный штиль, только лёгкий ветерок ласкал ткань тента. Солнце мягко играло бликами на воде, и на минуту мне показалось, что я совершаю морскую прогулку во время отпуска.

«Посейдон» шёл медленно, но уверенно — словно старый вол, запряжённый в чумацкую телегу. Позади тянулся тонкий шлейф дыма, мерно пыхтела паровая машина, и наш маленький корабль двигался в виду берега, ведомый твёрдой рукой Кости.

На палубу вышел Давид — подышать воздухом и полюбоваться видом. Он был типичным одесситом: смуглый, весёлый, ловкий парень, на которого можно было положиться в ответственный момент. Давид приветливо улыбнулся, подошёл к ларю с провизией, достал бутылку с водой и сделал несколько жадных глотков. Потом вылил остаток себе на голову, пригладил мокрые кудри и спустился обратно — колдовать над паровой машиной.

Петро всё это время стоял на баке, разглядывая горизонт в бинокль. Казалось, его что-то беспокоило. Наконец он убрал бинокль в футляр, подошёл к Косте и что-то тихо сказал. На весёлое лицо шкипера легла тень тревоги. Костя коротко ответил, и я успел расслышать только два слова:

— Продолжай наблюдение.

Я был заинтригован, но решил не задавать вопросов.

Тем временем я с интересом рассматривал наш кораблик. Это была типичная черноморская шаланда — плоскодонное судно с широким пузатым корпусом, созданное для рыбной ловли и рейсов вдоль побережья. В прежние времена они ходили под парусом, но теперь их всё чаще оснащали паровой машиной малой мощности. «Посейдон» принадлежал к числу этих скромных тружеников моря — деревянных, надёжных, простых, верно служивших своим хозяевам десятилетиями.

Шаланда имела длину около восемнадцати метров, водоизмещение — чуть больше тридцати тонн, а мощность паровой машины — сорок пять лошадиных сил. Этого хватало, чтобы идти со скоростью девяти-десяти узлов при хорошей погоде. Судно относилось к типу «Бычок» — проекту, разработанному в Одессе ещё в тридцатые годы, названному в честь круглого черноморского бычка, той самой легендарной рыбы, ставшей одним из символов одесской кухни.

Но одна деталь в облике шаланды насторожила меня — антенна, натянутая между двумя тонкими мачтами. Я впервые видел, чтобы шаланда была оборудована радиостанцией. Однако решил не показывать своего удивления.

Море дышало волной, как живое существо. «Посейдон» шёл вдоль побережья, не торопясь, как будто сам знал путь. Каботажное плавание подчиняется своим законам: не спешить, не лезть в открытое море и всегда иметь на горизонте землю.

Мы шли вдоль песчаных пляжей, где под склонами попадались ряды куреней и редкие рыбачьи хаты, потом миновали Грибовку, дальше — вдоль лиманов: вода в них была почти пресной и пахла тиной. Давид, наш кочегар, время от времени поднимался из машинного отделения на палубу, чтобы побыть на свежем воздухе и перекинуться парой слов с Петром. Потом он спускался снова, подкидывал угля в топку и проверял давление в котле. Его смуглое лицо блестело от пота, а глаза сияли — он любил море как родного брата.

На палубе пахло сгоревшим углём, машинным маслом и солью. Костя стоял у румпеля, чуть наклонившись вперёд, вглядываясь в горизонт. Петро занялся ремонтом рыбацких сетей. Он работал быстро и умело — сразу чувствовалось, что этот человек рыбак с самого детства. Завершив работу, он снова взял бинокль и осмотрел горизонт. Что-то явно его беспокоило.

— До Вилково уже недалеко, — сказал Костя, глянув на часы. — Там возьмём пресную воду, а потом — прямо на Змеиный. Море сегодня доброе. Даст пройти спокойно.

Я сидел у борта, опираясь спиной о какие-то мешки, и смотрел на берег — это были высокие глинистые склоны с узкой полоской пляжа. Местами их перерезали глубокие овраги, по которым во время дождей потоки воды стекали в море. Этот берег был таким же, как и тысячи лет назад, когда его увидел Ясон, проходя через эти места на своём «Арго». Ясон отправился за Золотым руном, а я — за разгадкой тайны. Но было предчувствие, что меня ждут не меньшие приключения.

Здесь всё дышало древностью и покоем. Где-то позади осталась шумная Одесса — её порт, улицы и базары. Впереди — лишь бескрайнее небо и крохотный клочок земли, затерянный в море.

Наступил полдень. Солнце поднялось в зенит и нещадно палило.

Петро сменил Костю у румпеля и заступил на вахту. Костя, потянувшись, пошёл в рубку. Там что-то загремело, послышался звон посуды, и вскоре он появился на палубе с кастрюлей и керосинкой. Он откинул небольшую складную полочку у борта, поставил на неё керосинку и закрепил защёлками, чтобы не соскользнула. Потом снова зашёл в рубку и вернулся с огнетушителем.

— Будем готовить обед, — объявил он.

Я посмотрел на огнетушитель, и, должно быть, на лице у меня отразилось удивление.

Костя улыбнулся:

— А, это… правила безопасности. — Он слегка смутился. — Понимаете, мы поколение, которое застало войну. Привыкли перестраховываться.

Он зажёг керосинку, пламя зашипело. В кастрюлю налил воду, дождался, пока закипит, и всыпал туда макароны.

— Спагетти? — удивился я. — Необычный выбор для одесского рыбака?

Костя засмеялся, покраснел и с гордостью ответил:

— А вот тут всё просто: мой отец — караим, а мать — итальянка. Так что спагетти у нас — семейный бизнес. Мама делает их лучше всех в Одессе.

Пока Костя накрывал на стол, я достал свои припасы — хлеб, овощи, брынзу, копчёного цыплёнка. Костя принёс из рубки миску, порезал свежие помидоры и огурцы, добавил брынзу, полил оливковым маслом и сказал:

— А теперь — греческий салат по-одесски.

Когда спагетти были готовы, он откинул их на дуршлаг, потом сварил в той же кастрюле креветок. Невероятный запах моря и чеснока наполнил воздух, смешавшись с ароматом специй. Костя посмотрел на соус, который мне подарил лавочник, и радостно сказал:

— Прекрасный выбор! Это же соусы Мендельсона — как раз то, что нужно к пасте. Вот, месье Этьен, — сказал Костя, улыбаясь, — у нас сегодня обед как в раю.

Обед был действительно великолепный. После еды Костя вздохнул, посмотрел на море и добавил:

— Если бы вы зашли ко мне домой, я бы угостил вас вином, которое делает мой дед-итальянец. Но в море спиртное — табу. Так что сейчас будет мой фирменный одесский кофе.

Он сменил кастрюлю на пузатую, закопчённую джезву, бросил туда молотый кофе, сахар и какие-то специи. Вскоре появилась пенка, и над керосинкой поднялся душистый пар.

Мы пили кофе с тахинной халвой, сидя прямо на палубе, прислонившись к тёплому борту. Море было безмятежным, блики света играли на волнах, и всё вокруг казалось таким добрым и вечным. В тот момент мне показалось, что земля действительно превратилась в рай.

— Только не говори, что халву тоже делает твоя мама, — сказал я.

— Нет, халву делает мой дедушка-караим, — ответил Костя с серьёзным лицом. И мы оба рассмеялись.

«Посейдон» приближался к Вилково, когда это произошло. Петро в очередной раз взял бинокль, начал наблюдение и возбуждённо крикнул:

— Вот-вот, я его вижу! Костя, посмотри.

Костя закрепил румпель и подошёл к Петру. Он взял бинокль, посмотрел и сказал:

— Да, ты прав, это она. — Костя нахмурился и коротко бросил: — Петро, разворачивай радиостанцию. Будем докладывать Береговой страже.

Петро стремительно направился в рубку. Внутри было тесно, но всё располагалось предельно рационально: по левому борту — штурманский стол, рядом — деревянный ящик с радиостанцией, сверху — свёрнутый кабель и гарнитура.

Петро опустился на колено, открыл ящик, вытащил тяжёлый металлический контейнер с надписью: «Радиостанция морская, тип РМ-9». Из нижнего отсека он достал аккумулятор, проверил контакты, присоединил кабель питания. Контрольная лампа вспыхнула тусклым янтарным светом. Он открыл боковую крышку корпуса и вставил штекер антенного кабеля — того, что шёл к натянутой между мачтами внешней антенне. Затем проверил соединение, включил питание. В рубке сразу зашипело и застрекотало — знакомый шум эфира. Петро ловко надел наушники, прикрутил микрофон к креплению, настроил частоту и нажал тангенту.

— «Сарган», «Сарган», я «Посейдон», приём.

Из динамика послышался лёгкий треск, потом голос оператора — молодой, спокойный, немного далёкий от радиопомех:

— «Посейдон», слышу вас. «Сарган» на приёме. Передавайте.

Петро говорил чётко, размеренно, как человек, уже не раз бывавший в эфире:

— «Сарган», наблюдаем подозрительный объект. Похоже, перископ подводной лодки. Следует параллельным курсом, дистанция — до 17 кабельтовых, держим курс на Вилково. Предположительно объект нас сопровождает от устья Сухого лимана. Приём.

Несколько секунд слышно было только треск эфира. Потом оператор переспросил:

— «Посейдон», повторите сообщение. Вы сказали — подводная лодка? Уточните тип цели. Приём.

Петро глубоко вдохнул, посмотрел на Костю — тот кивнул.

— Подтверждаю, подводная лодка. Визуально — перископ и шноркель. Конструкция характерная, другого такого типа не существует. Это «У-бот, тип 18» — новейшая паротурбинная лодка с РТП. Приём.

В эфире повисло тяжёлое молчание. Потом оператор ответил — уже другим тоном, более собранным, с лёгкой хрипотцой:

— Принято, «Посейдон». Оставайтесь на курсе, не меняйте направление и не подавайте сигналы. Мы направляем сторожевой катер для проверки квадрата. Конец связи.

Петро снял гарнитуру, повернулся к Косте:

— Подтвердили приём. Катер уже высылают.

— Отлично, — ответил Костя, вытирая ладонью пот со лба.

Я стоял у входа в рубку, поражённый разворачивающимися передо мной событиями. Всё это походило на сцену из шпионского романа, но никто не выглядел растерянным — команда действовала спокойно, слаженно, будто это было для них обычное дело. Я решил не вмешиваться и просто наблюдать.

Через некоторое время тревога улеглась. Береговая стража подтвердила по радиосвязи, что катер вышел на поиск, а мы должны на время приостановить наш рейс, пока не прояснится обстановка в акватории. Прошло несколько часов, и нам дали добро продолжить рейс.

Мы вошли в дельту Дуная и вскоре причалили к пристани Вилково. Там пополнили запас пресной воды, загрузили мешки с углём, приняли дополнительную почту и, когда всё было готово, Костя дал команду отдать швартовы. Паровая машина снова ритмично запыхтела, и «Посейдон» взял курс на Змеиный.

Мы вышли из дельты ближе к вечеру. Позади остались узкие протоки, запах камыша и тихие гудки буксиров, толкающих баржи. Берег постепенно исчезал в дымке, и вскоре горизонт стал чистым — только море и небо, сливающиеся в одну линию.

Море здесь уже было другим — тёмным, глубоким, с ровной волной, лениво катящейся издалека. «Посейдон» шёл уверенно, чуть покачиваясь, будто прислушиваясь к глубине. Костя стоял у румпеля, перед ним — нактоуз: невысокий латунный шкафчик, где в глубине покачивалась картушка компаса, а на небольшой панели сверху мерцали три маленькие лампы.

— Берег уже не виден, — сказал Петро. — Время включать «Ариадну».

Он спустился в рубку. Там, под штурманским столом, стоял небольшой металлический ящик — радиопеленгатор «Пеленгатор-12М». На передней панели — три лампы: красная, зелёная и белая, и тумблер, включающий репитер. Петро включил питание, прибор ожил: внутри загудел трансформатор, зашипел радиоэфир. Через несколько секунд в наушниках послышалось ритмичное «пи… пи… пи…» — позывной радиомаяка «Ариадна», установленного на Змеином.

Он слегка повернул ручку настройки, сигнал стал сильнее, чище. На панели загорелась белая лампочка — ровным, спокойным светом.

— Есть, поймал луч! — сказал он, и в голосе его прозвучала гордость.

Костя, не отвлекаясь от руля, спросил:

— Репитер включил?

— Уже работает. У тебя на нактоузе дублируются все сигналы. Белая — курс верный, если уйдём вправо — начнёт мигать зелёная, если влево — красная. Чем чаще мигает — тем больше отклонение.

— Знаю, но регламент есть регламент, спасибо за инструктаж, — коротко ответил Костя.

Теперь он время от времени бросал взгляд на прибор. Белая лампа горела спокойно — «Посейдон» шёл точно по лучу. Иногда небольшое отклонение от курса заставляло свет дрожать, но через секунду всё стабилизировалось, и белое сияние вновь выравнивалось — как будто само море направляло их к цели.

Костя молча улыбнулся, глядя на ровно горящую белую лампу.

— Всё просто, — сказал он тихо. — Главное — идти по лучу.

«Посейдон» шёл в открытое море, следуя за невидимым лучом — словно за тонкой нитью, натянутой через бескрайнюю гладь.

Глава 17. Глаза и уши

Настроение: Klaus Doldinger - Heimkehr

Костя стоял у румпеля со спокойным выражением лица, уверенно держа курс. Море мерно покачивало судно, и только паровая машина монотонно стучала клапанами как метроном. Я подошёл ближе к Косте, присел на банку рядом — шум моря, пульс машины и ровный свет лампы на нактоузе создавали ощущение странного, гипнотического покоя.

— Костя, — сказал я после короткой паузы, — должен признаться: я приятно удивлён действиями вашей команды. Но то, что я видел сегодня, выходит далеко за рамки обычного рейса шаланды.

Он чуть повернул голову, не отрывая взгляда от горизонта.

— Спасибо, месье Этьен, — спокойно произнёс он.

— Понимаете, — сказал я, — я хоть и врач по профессии, но в восемнадцать лет ушёл в море и четыре года служил матросом на торговом судне. Видел многое — и штормы, и аварии, и спасательные операции. Но чтобы команда рыбацкой шаланды действовала так слаженно, имела такую аппаратуру и, скажем прямо, военную выучку — такого я не встречал нигде. Я впечатлён. Заранее прошу прощения, если лезу не в своё дело, но мне как бывшему моряку и гостю вашего города и вашей страны очень интересно понять — что здесь происходит. Откуда всё это оборудование? Как вообще устроена морская логистика в Гетьманате?

Костя чуть улыбнулся уголком губ, всё ещё не отрывая взгляда от моря. Потом медленно выдохнул, словно решая, с чего начать.

— Понимаю ваш интерес, доктор, — наконец сказал он. — И вы имеете полное право спрашивать. Тем более если вас направил Яков Зуся. Это человек, к которому я отношусь с величайшим уважением. Если он доверил вам какое-то важное дело, значит, и мне нет причин что-то утаивать. Друг Якова — и мой друг. Тем более секрета никакого и нет. — Он чуть усмехнулся: — Так что да, месье Этьен, вы не ошиблись. Мы не совсем обычная команда шаланды.

— Видите ли, месье Этьен, — начал Костя.

— Костя, — перебил я. — Раз уж ты признаёшь меня своим другом, то называй меня просто Рафаэль. Так меня зовут все, кому я доверяю.

Костя удивлённо приподнял бровь:

— Рафаэль? А какое отношение это имя имеет к Этьену?

Я улыбнулся:

— Прямого — никакого. Это прозвище осталось со мной ещё с детства. Мой отец был большим поклонником истории мореплавания. В его библиотеке стояли книги о старых испанских флотах, и среди них — хроники о мореплавателе по имени Рафаэль, который, по преданию, участвовал в экспедициях времён Филиппа II. Отец часто рассказывал о нём и однажды сказал: «Вот и ты у меня вырастешь такой, как Рафаэль — упрямым, верным идеалам и не боящимся бурь». С тех пор за мной и закрепилось это прозвище. А потом я взял это имя как свой позывной.

Костя удивлённо поднял бровь:

— Позывной?

— Да, — ответил я. — Когда началась Франко-прусская война, я пошёл служить полевым медиком. Нужен был позывной для службы эвакуации — и я взял то, что уже носил с детства. Так «Рафаэль» стал частью меня.

Костя улыбнулся, но в глазах его мелькнуло уважение.

— Значит, вы воевали?

— Пришлось, — тихо сказал я. — Спасал жизни… а потом пытались забрать мою. Но, как видишь, не вышло.

Костя посмотрел на меня внимательно, с каким-то новым отношением, и добавил уже почти шёпотом:

— Тогда вам будет о чём поговорить с Петром. Он тоже был полевым медиком, служил в силах специальных операций Гетьманата, в подразделении пластунов. Уверен, вы найдёте общий язык.

Костя на минуту задумался, потом продолжил, глядя куда-то вдаль — туда, где находилась цель нашего путешествия.

— Но давайте продолжим разговор про нашу команду. Как вы, наверное, знаете, пять лет назад закончилась эта ужасная война, которую теперь называют Второй войной за уголь. Хотя, если честно, я бы назвал её иначе — Вторая Великая бойня. — Он помолчал, словно подбирая слова. — Мой отец служил коком на крейсере «Сагайдачный». По штату он числился на камбузе, но по боевому расписанию — наводчиком зенитного орудия. Отец рассказывал, как однажды во время воздушного налёта они сбили моксанский бомбардировщик. Машина загорелась, но пилот уже не успевал выпрыгнуть, он направил свой пылающий самолёт прямо на корабль. — Костя говорил спокойно, без патетики, но в голосе звучало что-то твёрдое. — Отец рассказывал, как пылающий бомбардировщик летел прямо на него. Он видел пилота — тот смотрел сквозь огонь, и отец видел его глаза. Отец не растерялся. Он всадил в него всю кассету из своей зенитной установки. А потом — вспышка, грохот, куски металла летят во все стороны. Обломки рухнули в десяти метрах от борта. Он тогда был буквально на волосок от смерти.

Костя перевёл дыхание и посмотрел на волны.

— Всё это происходило во время боёв за Домаху. Настоящий ад. Я тогда был подростком и видел, как в небе над Одессой шла воздушная битва. Сотни самолётов. Горящие машины падали прямо в море, а потом на берег выбрасывало обугленные обломки. Воздушный цирк… только без музыки.

Лицо Кости неожиданно посуровело — и эта тень не вязалась с его обычно весёлым и солнечным обликом.

— Впрочем, — он вздохнул, — не будем об этом. Лучше я расскажу, что было после так называемого окончания войны. Почему «так называемого»? Да потому что Моксанское ханство не оставило нас в покое. — Он понизил голос, будто рассказывая тайну: — У моксан существовали особые подразделения — «отряды ликвидации». Это была личная гвардия хана Вельмеса II, созданная для уничтожения патриотов, диссидентов или просто образованных людей — всех, кто осмелился сопротивляться на оккупированных землях Гетьманата. Говорят, их набирали из детей-сирот, которых ещё с детства воспитывали в специальных интернатах. Там из них растили послушных, безжалостных убийц — людей без памяти и без совести. — Он сжал кулаки. — То, что они творили… — Костя покачал головой. — Это не передать словами. Зверства, пытки, казни. Они называли это «очищением территории».

Я слушал молча.

— Но, — голос Кости стал чуть громче, — подразделение пластунов «Вовкулаки», в котором, кстати, служил Петро… — он кивнул в сторону матроса у рубки, — сумело взять в плен один из этих отрядов почти в полном составе. Это была блестяще спланированная и проведённая операция. Основная проблема была в том, что их нужно было захватить живыми — чтобы был суд. Чтобы весь мир узнал, что творило ханство во время войны.

Костя минуту помолчал, потом продолжил, уже спокойнее, но с каким-то внутренним надломом:

— Ну а дальше… всё пошло по сценарию, которого многие боялись. Суд над этими людьми, или, вернее сказать, нелюдями, всё-таки состоялся. На весь мир были обнародованы факты чудовищных преступлений, которые Моксанское ханство совершало во время войны. Но, как вы знаете, в Гетьманате действует мораторий на смертную казнь. Поэтому приговор был — пожизненное заключение. Хотя многие считали, что для таких, как они, это слишком мягко. — Он выдохнул и, понизив голос, добавил: — И вот тут началось... Видите ли, хан Вельмес II всегда изображал из себя отца нации — человека, который никогда не бросает своих. Его гвардейцы знали, что могут творить любые преступления — хан всё равно сможет их вытащить, надавив на тайные дипломатические и силовые пружины. Так и случилось.

Костя посмотрел на меня внимательно:

— Несмотря на подписанный мирный договор, вдоль побережья Гетьманата начали происходить странные, ужасные вещи. По ночам стали появляться катера — маленькие, быстрые, без опознавательных знаков. Они подходили к берегу, высаживали диверсантов, которые похищали людей, — и исчезали в темноте. — Он немного помолчал, словно собираясь с мыслями. — Потом хан выдвинул ультиматум: «Отдайте моих гвардейцев, а я верну ваших людей». Поначалу никто не знал, что с этим делать. Паника, страх, отчаяние… — Он чуть улыбнулся, но как-то устало: — К счастью, тогда командующим Береговой стражи назначили генерала Кузенко. Опытного, умного человека. А на Одесский сектор он поставил капитана Шевченко.

Я кивнул. Имя было знакомым.

— Да, того самого Григория Шевченко, — подтвердил Костя. — Ведь Одесский сектор пострадал сильнее всех — густонаселённый, торговые линии, рыбаки, сложная система логистики. Шевченко развил бурную деятельность. Он укрепил посты, поставил наблюдательные вышки, наладил систему радиосвязи и создал «летучие отряды». Благодаря принятым мерам ханские рейдовые группы больше не могли захватывать людей на суше. — Костя перевёл взгляд на горизонт и добавил мрачно: — Тогда они переключились на суда. На маломерные, вроде нашей шаланды. Эту проблему решить было куда сложнее, — продолжил Костя. — Ведь вдоль всего черноморского побережья ходят сотни небольших судов. Рыбаки, грузовые, туристические… К каждому ведь не приставишь военный корабль. — Он усмехнулся и добавил: — Но капитан Шевченко подошёл к делу по-своему, комплексно. Его любимая фраза — это: «Никто не защитит себя лучше, чем хорошо вооружённый гражданин».

Согласно этой логике и появилась программа «Глаза и уши». По заданию Шевченко Одесский политех в рекордные сроки разработал компактную, но надёжную радиостанцию специально для экипажей маломерных судов. Её особенность — простота использования. Не нужно быть радистом. Всё устроено так, чтобы даже простой рыбак мог справиться. Кроме того, в станцию встроен специальный блок навигации с приёмником, который улавливает сигналы береговых радиомаяков, производит триангуляцию и способен автоматически передавать сигнал бедствия. В аварийной ситуации достаточно нажать одну большую красную кнопку — и система сама передаёт координаты радио диспетчеру Береговой стражи.

— Каждая команда, пожелавшая присоединиться к программе, получала радиостанцию, базовое обучение… и, что самое интересное, вооружение, — Костя хитро улыбнулся. — Видите на баке тумбу? На первый взгляд — непонятный элемент конструкции. А на деле это лафет. В трюме спрятан крупнокалиберный пулемёт. Если вдруг к нам начнёт приближаться подозрительный катер, мы можем за считанные минуты развернуть установку и встретить гостей как положено. — Он показал в сторону рубки: — Каждый член команды вооружён и прошёл обучение в лагерях Береговой стражи. Впрочем… лучше один раз увидеть.

Костя подошёл к рубке, где висела рында, и резко ударил в колокол.

Раз, два, три, четыре — короткие гулкие удары прокатились над морем.

Затем произошло нечто невероятное. Ещё минуту назад команда «Посейдона» выглядела как группа беззаботных моряков на прогулке, а теперь — будто превратилась в боевое подразделение. Всё происходило стремительно, чётко, без лишних команд.

Костя закрепил румпель, побежал на бак, открыл люк и стал раздавать спасательные жилеты.

Давид уже стоял у трюма, доставая пехотный пулемёт с сошками и лентой. Он установил его на корме за мешками с песком — теперь я понял, что это был не груз, а импровизированный бруствер.

— Матрос Фельдштейн к стрельбе готов, — доложил Давид. — Приступаю к самостоятельному поиску целей.

На баке творилось то же самое: Костя и Петро вытащили из люка длинный воронёный ствол крупнокалиберного пулемёта — судя по всему, полтинник. Ловко закрепили его на лафете, за считанные секунды зарядили ленту и с лязгом дослали патрон.

— Матрос Кошка к стрельбе готов, жду целеуказания! — отрапортовал Петро.

Костя пригнулся за бруствером, осматривая акваторию в бинокль. Несколько напряжённых минут — только звук ветра и мерное пыхтение машины. Потом он опустил бинокль, подошёл к рубке и один раз ударил в рынду.

— Отбой учебной тревоги!

Давид облегчённо выдохнул, разрядил пулемёт и, ворча себе под нос, потащил его обратно в трюм:

— Ну ты, Костя, даёшь… меня чуть Кондратий не хватил. В следующий раз хоть предупреди, что тревога учебная.

Петро лишь усмехнулся, похлопал Костю по плечу и сказал:

— Мы сегодня опять уложились в норматив. Я засекал — на пять секунд быстрее, чем в прошлый раз.

Через минуту всё вернулось в обычный ритм. Команда снова занялась делами, будто ничего и не произошло. Наверное, у меня на лице застыло обалделое выражение, потому что Костя подошёл, положил мне руку на плечо и с улыбкой сказал:

— Вот видите, месье Рафаэль, что дают постоянные тренировки.

Я выдавил что-то вроде:

— Ну вы даёте, ребята. Теперь понятно, почему моксанские набеги прекратились.

Костя кивнул:

— Да, такой вот «москитный флот» у нас получился. При появлении моксанских пиратов судно подаёт сигнал бедствия, экипаж вооружается и держит оборону, пока не прилетит дежурный орнитоптер. А он уж довершает дело.

Я невольно подумал: Шевченко, этот флот и эти люди — они построили не береговую охрану, а бетонную стену из разума и воли.

— Я впечатлён, — сказал я. — Нигде в мире не видел подобного. Вы молодцы, у вашей нации есть будущее.

Костя посмотрел вдаль, задумчиво.

— Будущее… — повторил он. — Оно есть, но недолговечно. Когда уйдёт наше поколение, видевшее войну, придут другие. Те, кто забудет цену мира. — Он улыбнулся, но грустно: — И всё повторится: хорошие времена создают слабых людей, слабые люди — плохие времена, плохие времена рождают сильных людей, а сильные снова делают хорошие времена. И так по кругу.

— Я постараюсь сделать всё, чтобы новый круг не начался, — сказал я тихо.

Костя посмотрел на меня странно, как будто что-то решил для себя. Потом отвернулся, долго вглядывался в горизонт, и наконец его лицо просветлело. Он обернулся и сказал твёрдо:

— Рафаэль, я помогу вам. Чего бы мне это ни стоило. Ради Зуси… и ради будущего моих детей.

Солнце уже клонилось к закату. Огненный шар медленно опускался к линии горизонта, окрашивая море в цвет расплавленного золота. Волны стали длинными, ленивыми, и каждый их гребень ловил последние блики уходящего дня. Воздух наполнился особым вечерним светом — мягким и призрачным.

Паровая машина «Посейдона» мерно дышала. Мы шли уверенно и спокойно. Костя стоял у румпеля, спиной к закату. Петро начал сеанс связи с постом Береговой стражи на острове. Давид уже в третий раз протирал инструменты, мурлыча себе под нос какую-то старую песню.

Я стоял у борта, смотрел на то, как солнце медленно опускается в море, и думал, что, может быть, именно так выглядит вечность — когда море и небо соединяются в одну бесконечную линию, где уже нет ни времени, ни тревог.

И вдруг, когда волны стали пурпурными, Костя поднял руку и негромко сказал:

— Вон он.

Я прищурился — и действительно: далеко впереди, в лёгкой дымке, проступили тёмные очертания скалы. Остров. Маленький, упрямый, словно выросший из самого сердца моря.

— Змеиный, — произнёс Костя с какой-то особой, почти благоговейной интонацией.

Море тихо дышало. Солнце ещё мигало последним отблеском, словно прощаясь с днём. «Посейдон» нёс нас не к острову, а к встрече с судьбой.

Глава 18. Остров

Настроение: Mustafa Avsaroglu - Let the World fly

В Чёрном море остров Змеиный — редкое географическое явление: не песчаная коса и не мыс, а настоящий остров — каменный, упрямый, с твёрдым характером. Плита светло-жёлтого известняка, выросшая из глубины моря. Его размеры — всего с полкилометра в ширину и чуть больше в длину, но суровая красота Змеиного с древнейших времён заставляла сердце морехода биться чаще. Здесь нет ни леса, ни реки — только трава, камень, море и солёный ветер.

Путешественники называли остров по-разному: Левка, Фидониси, Ахиллеон — и всякий раз вкладывали в это имя что-то своё: то «светлый камень», то память о герое, то шорох змеиных тропок в сухой траве.

Античность оставила на острове следы, которые не стёрли ни дожди, ни ветра, ни столетия: обломки мрамора, фрагменты колонн, прямоугольник фундамента. Говорят, здесь стоял храм, где мореплаватели приносили дары Ахиллу — чтобы плавание было удачным, а ветер попутным. Ночью, когда луна льёт призрачный свет на мраморный карниз, камень будто светится изнутри, и кажется: ещё немного — и услышишь шаги древнего героя или скрип вёсел аргонавтов.

В наши дни Змеиный — точка присутствия цивилизации посреди воды. На самом высоком месте — маяк: белая башня с остеклённой фонарной комнатой. Недалеко, на небольшом плато, стоит дом смотрителя — красивый, каменный, с синими ставнями и верандой, где пахнет виноградом, кофе и масляными красками.

В северо-восточной части острова расположена небольшая воинская часть: аккуратная казарма, радиостанция, склад, паротурбинная электростанция в полукруглом ангаре, площадка для орнитоптеров и наблюдательная вышка с дальномером и акустической станцией слежения за воздушной обстановкой.

На южной кромке суши оборудована маленькая гавань, защищённая двумя бетонными молами. В гавани базируется патрульный катер и есть причал с краном для разгрузки шаланд.

Дорог на острове как таковых нет. Различные объекты соединяют узкие, выжженные солнцем дорожки из местного камня. Одна из них ведёт к заставе Береговой стражи, другая — к маяку, третья спускается к причалу, где волны бесконечным движением обтачивают каменные блоки. Где-то в центре острова, среди античных руин, они пересекаются, обозначая самое сердце этого удивительного места.

Шаланда «Посейдон» вошла в гавань Змеиного уже ночью.

Море дышало спокойно, словно устало после долгого дня, и тишину нарушал лишь звук паровой машины, выпускавшей облачко белого пара в прохладный воздух. Вдалеке мерцал свет маяка — мощный, уверенный сноп света прорезал ночную дымку. Прожекторы Береговой стражи освещали акваторию.

Костя уверенно подвёл шаланду к пирсу. Петро подал швартовы, Давид заглушил машину — и наступила тишина, такая глубокая, что слышно было, как волны шепчут у борта.

Из-за задержки, вызванной инцидентом с подводной лодкой, мы прибыли поздно, и Костя принял решение: разгрузочно-погрузочные работы перенести на утро.

— Летняя ночь коротка, — сказал он, зевая. — А утром всё сделаем быстро.

Командир отряда Береговой стражи разрешил команде «Посейдона» остаться на ночлег. Для моряков нашлись три свободные койки в казарме — чистом, по-спартански скромном помещении. Костя, Петро и Давид взяли свои вещи и, поблагодарив дежурного, отправились спать.

У трапа меня ждал высокий седой мужчина с аккуратно подстриженной бородой и твёрдым взглядом. Это был Василис Казариди — смотритель маяка. Мы обменялись крепким рукопожатием. Василис представился и, не тратя лишних слов, пригласил меня к себе домой.

Мы шли по узкой каменной дорожке, что вилась между кустов и камней. Дом Казариди стоял недалеко от башни. Когда мы подошли ближе, я увидел в свете фонаря фигуру женщины — это была Эстер, она ждала нас. Василис представил мне свою жену, и мы зашли в дом.

— У нас есть комната для гостей, — сказал Василис. — Скромная, но выспитесь как дома.

Эстер показала мне комнату, где я оставил рюкзак, и мы вернулись на веранду. Она подала ужин — простую, но вкусную еду: омлет с помидорами, хлеб, козий сыр и чашку ароматного травяного чая.

После ужина я поблагодарил хозяев и отправился отдыхать. Комната была уютной: деревянная кровать с чистыми простынями, книжная полка, маленькое окно, из которого виднелся маяк. Луч фонаря, медленно вращаясь, раз в полминуты скользил по стенам — как бестелесный страж, охраняющий ночь.

Я лёг, и тело будто сразу провалилось в мягкую пустоту сна. Ночь была тёплой, тихой, а шум прибоя убаюкивал как колыбельная.

Я видел сон.

Не своими глазами — а будто глазами птицы, парящей низко над землёй.

Тёплый солнечный день. Берег моря.

По песку идут мужчина и женщина — молодые, счастливые. Муж держит в руках плетёную корзинку для пикника, женщина в лёгком летнем платье несёт кружевной зонтик, защищаясь от солнца. Они смеются, что-то говорят друг другу, и весь мир вокруг кажется созданным лишь для них.

Впереди по пляжу бежит девочка — крошечная, в бело-голубом кружевном платьице. Волосы её сияют на солнце как золото. Она вдруг останавливается и начинает собирать ракушки. Мужчина подходит, присаживается рядом, берёт её ладонь и показывает, какие из них самые красивые. Женщина стоит чуть поодаль, глядя на море, и лёгкий ветер колышет подол её платья. На лице — безмятежность, счастье и та тихая уверенность, которая бывает у тех, кто знает: всё хорошо, всё правильно.

Мужчина берёт с песка плоский камешек, размахивается — и камень прыгает по поверхности воды, касаясь её несколько раз. Девочка восторженно хлопает в ладоши, женщина смеётся. Потом они садятся на подстилку, раскрывают корзинку и устраивают пикник, наслаждаясь солнцем, прибоем и криком чаек.

Когда память рисовала эту картину, сердце моё сжималось от боли и ностальгии. Это была идиллия — хрупкая, как дыхание самой жизни.

Но длилась она недолго.

Налетели мрачные тучи, и в одно мгновение всё изменилось.

Передо мной открылось небо над Марселем.

На рейде стояли немецкие плавучие крепости — жуткие, изрыгающие огонь стальные монстры. Их орудия ревели, выплёвывая смерть. При каждом выстреле рушилисьрушились дома, улицы обращались в пыль, земля содрогалась от разрывов.

В яркой вспышке огня я вдруг увидел две светлые фигурки — они поднялись в небо как две белые птицы: одна чуть больше, другая меньше. Они летели всё выше и выше, пока не растворились в бесконечной синеве.

Сердце сжалось от невыразимой скорби.

Я проснулся в слезах, с комком в горле. Рыдания сотрясали меня так, что я долго не мог прийти в себя. Лежал с открытыми глазами, глядя на медленно мерцающий свет маяка, и молился — о моей израненной душе, о тех, кого любил, и о прощении. Плакал, пока слёзы не иссякли и не пришёл тихий, исцеляющий сон. На этот раз — без сновидений.

По старой привычке я проснулся незадолго до рассвета.

Мне всегда нравилось наблюдать, как на востоке постепенно светлеет небо, как последние звёзды гаснут в розово-синем градиенте, и ночь, словно усталый вахтенный, передаёт свой пост новому дню. В этом мгновении есть что-то первозданное, чистое, как дыхание космоса. Каждый рассвет — маленькое чудо, подтверждение того, что жизнь продолжается.

Я вышел на улицу. Воздух был кристально чист, прохладен, наполнен ароматом моря, влажной от росы земли и полевых трав. Всё вокруг ещё дремало: гавань молчала, в казарме, где ночевала команда «Посейдона», не слышно было ни звука — лишь редкий крик чайки разрезал тишину.

Меня тянуло к морю.

Я быстро оделся, спустился по тропинке к берегу и остановился у кромки воды. Штиль. Поверхность моря была гладкой как стекло, отражая небо, которое уже начинало золотиться первыми лучами солнца. Вода была прозрачной: я видел под собой каменистое дно и, словно сквозь дымку, тёмные тени водорослей.

Не раздумывая, я снял рубашку и шорты, разбежался и прыгнул в воду. Она обожгла прохладой, но через секунду стало легко и свободно. Я плыл, чувствуя, как тело просыпается с каждым гребком. Подо мной мелькали серебряные рыбки, разбегаясь от моих движений. Я нырнул, проскользнул под водой — настолько далеко, насколько хватило дыхания, — и, вынырнув, сделал глубокий вдох. Морской воздух наполнил грудь, и вместе с ним уходила усталость вчерашнего дня, тревоги и тяжесть последних недель.

Я проплыл ещё немного, потом вернулся, выбрался на камни и сел. Тело быстро нагрелось под лучами солнца, кожа пахла солью, а лёгкий бриз высушил капли на плечах. Передо мной раскинулось море — безмятежное, бескрайнее, словно сама бесконечность смотрела на меня из его глади. В этот момент казалось, что я снова мальчишка, что жизнь только начинается и впереди — всё.

Море словно изучало меня. Не глазами — волнами. Не ушами — ветром. Я чувствовал, как оно забирает все мои тревоги, сомнения и боль — как старый друг, которому ничего не нужно объяснять. Оно понимало без слов. Я опустил ладонь в прохладную живую воду — и мне показалось, что море хочет мне что-то сказать. Где-то над головой раздался крик чайки — протяжный, почти человеческий. Это был не просто звук — это был ответ на мои невысказанные вопросы. Как будто море само заговорило со мной голосом своей посланницы:

«Ну что ты, друг… не бойся. Всё получится. Я рядом. Можешь на меня положиться».

Я улыбнулся. Да, я действительно боялся — той неведомой злой воли, с которой предстояло встретиться лицом к лицу. Море знало обо мне всё — мои страхи, мои слабости, мою усталость. И всё же принимало меня таким, как есть, не требуя ничего взамен. Оно было как друг, который обнимает ветром и не отпускает, пока ты не поймёшь, что действительно сможешь.

Я сидел долго, пока солнце не стало совсем ярким. А чайка всё кружила над бухтой, будто следила, чтобы я действительно поверил её словам. Глядя на синюю гладь, я подумал: ведь это не просто вода. Не бездушная масса, не случайное смешение ветров и волн, а нечто живое. Организм, дышащий, чувствующий, знающий больше, чем мы способны понять. Бог, когда сотворил небо и море, наверняка вложил в них саму идею гармонии — чтобы человек, глядя на них, помнил, как устроен мир: просто, мудро и красиво.

Море жило — я чувствовал это каждой клеткой. Оно умело слушать и отвечать: то громом штормов, то мягким шорохом прибоя, а сегодня — тихим, ласковым вздохом бриза. Я верил: Бог не просто создал этот мир — Он оставил в нём голоса: ветер, дождь, прибой и птиц, — чтобы они утешали нас, когда человеческих слов уже не хватает.

Я всё ещё сидел на камне и не хотел никуда торопиться. Закрыл глаза и просто слушал тишину. Казалось, волны приносили не только покой, но и силу — ту первородную энергию, из которой сотворён мир. Я чувствовал, как она вливается в меня — медленно, спокойно, как вода в сосуд. С каждой минутой становилось легче дышать, мысли упорядочивались, сердце билось ровнее. Будто что-то внутри собиралось воедино — душа снова обретала цельность. Тёмные пятна тревоги и усталости растворялись в свете утра, уходили прочь, смываемые солёной водой.

Я сидел так, не зная, сколько прошло времени, пока не услышал звуки пробуждающегося острова.

Вдалеке заскрипели блоки портового крана, глухо загремели ящики и бочки. Послышались голоса моих товарищей — шутки, смех, короткие команды. Жизнь возобновила свой привычный ритм. Я открыл глаза, вдохнул свежий воздух и улыбнулся.

Пора было идти знакомиться с хозяевами маяка.

Глава 19. Приказ и совесть

Настроение: Gavin Luke - Nadir

Я пошёл туда, где над всем островом возвышался маяк. Это была самая высокая точка Змеиного, и путь к ней проходил по узкой тропинке среди выжженной солнцем травы.

Вдоль дороги попадались валуны, обросшие жёлтым лишайником, и обломки древних стен — следы античных построек, которые когда-то стояли здесь. От них веяло той самой тайной, что умеет хранить только время. Постепенно тропинка стала круче, и, поднявшись на небольшую террасу, я неожиданно вышел к открытой площадке. На её краю, под самым небом, занимался физзарядкой человек. Он стоял босиком на камне, в одних полотняных шароварах, и работал с гирей — легко, размеренно, с видимым удовольствием. При каждом движении мышцы его рук и спины перекатывались под кожей, словно живые канаты. Он двигался спокойно, как тот, для кого поддержание силы тела — не показная, а естественная часть жизни.

Когда я подошёл ближе, мужчина заметил меня и поднял руку. Я ответил тем же, и он, опустив гирю, накинул на плечи льняную рубашку. Это был высокий, мускулистый, загорелый мужчина лет под шестьдесят, с красивым обветренным лицом. Его правую бровь и щёку пересекал длинный шрам — старый, побелевший, но не уродующий, а придающий лицу особое выражение. Не злое — скорее какое-то пиратское, решительное и суровое, как у человека, пережившего многое, но не потерявшего достоинства.

— Месье Дюрок! — произнёс он с широкой улыбкой, в которой чувствовались и радушие, и внутренняя сила. — Очень рад видеть вас на нашем острове. Добро пожаловать на Змеиный! Вчера мы с вами как следует, так и не познакомились.

Он подошёл ближе, крепко пожал мне руку и, чуть наклонив голову, добавил:

— Приглашаю вас позавтракать с нами, а потом мы спокойно обсудим цель вашего визита. Зуся написал мне письмо, где подробно изложил все обстоятельства. Думаю, мы с Эстер можем помочь в ваших поисках. — Он посмотрел на свои руки, усыпанные тальком, усмехнулся и сказал с лёгкой неловкостью, впрочем, совершенно искренне: — Прошу прощения, что вы застали меня в таком виде. Дайте мне пятнадцать минут — и я встречу вас как подобает. — Затем он весело подмигнул и добавил: — А вы пока пройдите на летнюю веранду — там Эстер уже накрывает на стол.

С этими словами Василис повернулся и быстрым, уверенным шагом направился к дому, а я, чувствуя приятное волнение, пошёл следом по каменной дорожке, ведущей к усадьбе хранителя маяка.

Я поднялся на плато и наконец увидел и сам маяк — высокий, стройный, с каменными стенами и красным куполом фонаря. Неподалёку от него стоял дом — красивый, белый, словно перенесённый с побережья Средиземного моря. Вчера ночью, устав после долгого пути, я почти не обратил внимания на детали, а теперь смог рассмотреть всё как следует. Дом был одноэтажный, с широкими окнами, покрытый красной черепичной крышей. Стены — побеленные, с лёгким золотистым оттенком от солнца и влаги. На южной стороне дома вился виноград. Густая, ухоженная лоза оплетала деревянную решётку, образуя естественный навес над террасой. Под ним стоял большой дубовый стол и несколько резных стульев, выкрашенных в светло-голубой цвет. С террасы открывался чудесный вид на море — тихое, безмятежное, как на картине. Там, у стола, я заметил Эстер — она хлопотала, раскладывая тарелки и столовые приборы.

Эстер двигалась спокойно, уверенно, с той грацией, которая бывает только у женщин, привыкших создавать вокруг себя порядок и уют. Я поднялся по трём скрипучим деревянным ступенькам и, чтобы не напугать хозяйку, деликатно постучал по перилам.

Эстер обернулась, и её лицо озарила улыбка.

— Доброе утро, месье Дюрок, — сказала она с лёгким акцентом. — Я очень рада вас видеть.

В её голосе звучала мягкость, и в то же время — тёплая, искренняя сила человека, умеющего любить жизнь. Этикет не позволял мне пожать руку даме, поэтому мы обменялись лёгкими, символическими поклонами. В этот момент на веранду вышел хозяин дома.

Василис был одет в тёмные брюки, свежую белую рубашку с тонкой вышивкой по вороту. Строгий мундир тёмно-синего цвета с блестящими пуговицами придавал ему вид старого морского офицера, сохранившего осанку и внутреннюю дисциплину. Эстер, напротив, выглядела утончённо и по-домашнему: на ней было длинное льняное платье цвета морской волны с русинским орнаментом по подолу и рукавам. Солнечные блики, проникавшие сквозь листья винограда, ложились на её плечи, делая картину живописной — как будто она попала на полотно, написанное самой природой. Василис подошёл ко мне, и мы ещё раз обменялись рукопожатием — теперь уже официально.

— Месье Дюрок, — сказал он с серьёзной, но доброжелательной интонацией, — мы с Эстер рады приветствовать вас у нас в гостях. Прошу, присаживайтесь. Позавтракаем вместе, а потом обсудим дела. Думаю, вам тоже будет что рассказать.

Он указал на свободный стул во главе стола, а сам с лёгкой улыбкой принялся помогать жене расставлять блюда.

Завтрак был простой, но удивительно вкусный: варёные яйца, свежеиспечённый хлеб, греческий салат с маслинами, помидорами и кольцами красного лука, соус из кунжута, небольшой кувшин с оливковым маслом и тарелка с ломтиками козьего сыра, сливочное масло и фрукты. Всё источало тот непередаваемый аромат домашней еды — тёплый, солнечный, живой. Я, возбуждённый утренним плаванием и свежим морским воздухом, ел с аппетитом. Василис не отставал от меня — он ел с тем простым удовольствием моряка, который умеет ценить домашний хлеб и свежие фрукты после долгого рейса в море. А Эстер, сидя напротив, с лёгкой улыбкой наблюдала за нами, время от времени поправляя скатерть или перекладывая блюда. По её взгляду я понял — как любой женщине, любящей свой дом и заботы о хозяйстве, ей было приятно видеть, что еда пришлась гостю по вкусу.

Во время завтрака я украдкой наблюдал за своими новыми друзьями. Я немного разбирался в людях — профессия, да и жизнь сама научила — и уже через несколько минут понял: эти двое по-настоящему любят друг друга. Не той бурной, всепоглощающей страстью, что свойственна юности, когда сердце стучит быстрее при каждом взгляде, а зрелой, тихой любовью людей, прошедших вместе длинный путь. Они не демонстрировали чувств, не обменивались словами или прикосновениями, но всё было видно в мелочах. В том, как Эстер чуть наклоняла к нему голову, когда он говорил. В том, как Василис невольно придвигал к ней тарелку с фруктами, не спрашивая, потому что знал наперёд, чего она захочет. В редких коротких взглядах, в лёгкой, почти невидимой улыбке, в добром молчании, которое бывает только между людьми, прошедшими вместе всё — радость, беды, долгие годы и шторма. Это была любовь без слов — как море без волн, спокойная, глубокая, надёжная. Та, что не угасает, а только становится крепче с годами.

Наконец, когда мы насытились, настало время кофе и десерта. Василис сварил крепкий ароматный кофе по-арабски — густой, кисловатый, с едва уловимыми нотами шоколада. Эстер поставила на стол блюдо с тёплым имбирным печеньем — от него шёл сладковато-пряный аромат, наполнявший веранду уютом и каким-то особым домашним покоем.

Я пил кофе, пробовал печенье — и вдруг поймал себя на мысли, что уже второй раз за последние дни чувствую себя как в раю. Не из-за еды — хотя и она была восхитительной, — а из-за этого спокойствия, этой искренней доброжелательности, исходившей от моих хозяев. Всё вокруг было просто, без лишних слов, но в этой простоте чувствовалось нечто целебное. Как будто с каждым глотком горячего кофе что-то внутри меня начинало оттаивать. Какие-то старые, застывшие в глубине души пружины — напряжённые годами тревог, вины и одиночества — начинали медленно распрямляться. Клапаны, которые когда-то закрыл страх, снова открывались, и по жилам, по мыслям, по самому сердцу начинала течь жизнь — ровная, тёплая, настоящая. Я чувствовал, как уходит внутренняя тяжесть, как вместе с каждым выдохом исчезает то невидимое напряжение, которое долгие годы сковывало меня изнутри. Эти благородные люди, их спокойствие, их доброта, море за спиной и солнце над головой — всё это будто возвращало мне самого себя. Я смотрел на них, на этот стол, на чашку в своих руках — и понимал: исцеление не всегда приходит через чудо. Иногда оно приходит через простое человеческое тепло, через хлеб, кофе и тихий смех за утренним столом. И, возможно, именно это и есть главное чудо.

Я не смог больше сдерживаться и сказал, улыбнувшись:

— Какой прекрасный завтрак! Я впечатлён вашей кухней. Но скажите, где вы берёте такие удивительные продукты на этом крошечном острове?

Хозяева обменялись взглядами — видно было, что мои слова им польстили. Эстер чуть смутилась и ответила:

— Большинство из того, что вы сегодня ели, выращено прямо здесь, на острове.

Она сделала лёгкий жест рукой в сторону сада за домом.

— У нас небольшой огород, несколько фруктовых деревьев и куры. А ещё козы. Мы закупаем только специи, зерно, оливковое масло, корм для птицы и коз. Всё остальное — наше, местное, родное.

Василис добавил с гордостью в голосе:

— Остров хоть и маленький, но щедрый. Здесь всё растёт — если ухаживать с любовью.

Он посмотрел на жену, и я снова заметил тот самый взгляд — тихий, тёплый, в котором больше любви, чем в тысяче слов. Я кивнул, не скрывая восхищения. Природа, еда, эти люди — всё здесь было живым подтверждением того, что гармония возможна. Просто нужно быть на своём месте и всё делать с душой.

Потом я спросил:

— Корм для коз? Разве они не пасутся на острове?

Эстер улыбнулась, покачала головой:

— О, нет, месье Дюрок. Здесь это невозможно. Остров слишком мал, а почва тонкая — известняк сразу под травой. Стоит пустить коз на волю, и за месяц они съедят всё подчистую, выдерут корни, и тогда земля станет пустыней. Мы это поняли сразу, как только сюда переселились.

Она сделала паузу, отпила глоток кофе и продолжила уже с мягкой гордостью в голосе:

— Поэтому мы держим их в загоне у подножия маяка. Их всего шесть — четыре дойные и две молодые. Мы не пасём, а кормим привозным сеном, иногда подкармливаем свежей скошенной травой и сушёными ламинариями, которые я собираю на берегу. Сено нам привозит шаланда с материка — один тюк в месяц, не больше. Так мы сохраняем траву и почву. — Она улыбнулась: — К счастью, мы не стеснены в средствах и можем позволить себе такую роскошь — возить корм. Зато козы здоровы, молоко свежее, и у нас всегда есть брынза, масло и йогурт. Я даже делаю сыр — постоянно угощаю ребят с заставы.

Я посмотрел на неё с интересом:

— Вам, похоже, это по-настоящему нравится.

— Очень, — ответила Эстер, и в её глазах появился особенный блеск. — Это для меня стало настоящим открытием. Понимаете, я ведь выросла в семье юриста. Мы жили в городе, и я никогда не имела дела с животными, землёй. Всё это — козы, огород, сыр, куры — казалось мне чем-то чуждым. — Она слегка усмехнулась. — Когда Василис предложил завести хозяйство, я отнеслась к этому скептически. Но попробовала… и поняла, что это удивительно интересно. В этих простых делах — особая радость. Когда ты своими руками ухаживаешь за живым, а потом видишь результат, — это даёт ощущение счастья, которого не найти нигде в городской жизни. — Она чуть задумалась, потом тихо добавила: — Ведь наша семья когда-то приехала сюда «за лучшей жизнью». Тогда я представляла себе эту лучшую жизнь иначе: с приёмами, дорогими нарядами, разговорами о живописи и путешествиях. А оказалось, что счастье совсем не там. Оно — вот здесь, рядом. В свежем хлебе, в козьем молоке, в смехе Василиса и в том, что каждый день ты встречаешь рассвет и благодаришь Бога за то, что дышишь. — Она улыбнулась чуть смущённо: — Я и правда не думала, что найду своё место в жизни, варя сыр и суша травы, но, знаете… теперь не променяла бы это ни на какие наряды и светскую жизнь. — Она немного помолчала, будто возвращаясь из воспоминаний, потом добавила уже спокойнее: — наша семья когда-то приехала в Гетьманат из Германии — спасаясь от погромов. Я хорошо помню тот вечер... Это была Страстная пятница. В дверь постучал сосед — булочник. Он всегда был добр к нам и предупредил: «Бегите. Завтра утром они придут». Мы ушли немедленно, даже не успев собрать вещи. Так и спаслись. — Эстер грустно улыбнулась. — С тех пор я больше никогда не видела этого человека. Не знаю, что с ним стало. Мы так и не смогли поблагодарить его. — Она на секунду опустила взгляд, потом словно встрепенулась, поправила складку на скатерти и тихо добавила: — Впрочем, это я отвлеклась. — Подняв на меня взгляд, она сказала уже мягче, с живым любопытством: — Расскажите немного о себе, месье Дюрок. Я вижу, вы очень хорошо говорите на русинском. Это довольно необычно для француза.

Я улыбнулся и кивнул:

— Да, вы правы. Немногие французы свободно владеют вашим языком. — Помолчал немного, глядя на море за её спиной, и добавил: — Понимаете, я родился и вырос в Марселе. Мой отец был инженером — работал в конструкторском бюро военно-морского флота. Он привил мне две страсти: любовь к морю и любовь к технике. Когда я был подростком, отец записал меня в яхт-клуб. Я учился ходить под парусом, слушал шум ветра в такелаже и тогда впервые понял, что море — это не просто вода. Это целая стихия, которая живёт по своим законам. — Я чуть улыбнулся. — А когда мне исполнилось семнадцать, я, окончив школу, вместо того чтобы поступать в университет, ушёл в море — простым матросом. Отец, конечно, был недоволен, ворчал, что «сын инженера должен строить корабли, а не таскать канаты». Но мама тогда сказала: «Ты ведь сам когда-то сделал то же самое. Пусть он тоже узнает мир». И она оказалась права. — Я на секунду замолчал, вспоминая. — Четыре года я проработал матросом на торговом судне. Это стало для меня настоящей школой жизни. И одним из моих первых и лучших учителей был наш боцман — Станислав Олийнык. Суровый, но справедливый человек, с острым умом и добрым сердцем. Он был русином, родом из Белиховичей. Мы часто разговаривали — о море, о войне, о вере, о долге. Он многому меня научил. И кроме всего прочего, именно от него я выучил ваш язык. У меня, знаете ли, есть склонность к языкам. А с таким учителем не выучить было бы просто грех. Потом я стал читать книги на русинском, переводить песни, стихи... И постепенно понял, что язык — это не просто слова. Это целый мир, в котором живёт душа народа. С тех пор я с уважением отношусь ко всему, что связано с русинами. — Я посмотрел на Эстер и добавил уже мягче, почти доверительно: — Так что, возможно, мне просто повезло — я встретил нужного человека в нужное время. И с тех пор, где бы я ни был, я всегда рад слышать этот язык. Он напоминает мне о море и о людях, у которых в сердце живёт свет.

— Олийнык, говорите? — Василис задумчиво потёр подбородок. — Знакомая фамилия. Был у меня в экипаже один Олийнык — штурман, хороший парень. — Он помолчал секунду, потом коротко кивнул, словно принял решение. — Впрочем, предлагаю пройти в гостиную. Там будет удобнее обсудить то, ради чего вы сюда приехали.

Я поднялся, поблагодарил хозяев за чудесный завтрак. Василис взял Эстер под руку, и мы втроём направились в дом.

Гостиная оказалась просторной и светлой. Сквозь высокие окна проникал дневной свет. Всё здесь было устроено скромно, но со вкусом — старинная мебель, книжные полки, морской барометр в латунной оправе. Но больше всего моё внимание привлекли картины. Все стены были увешаны морскими пейзажами — десятки полотен, больших и малых. Когда я вошёл, мне показалось, что я попал в картинную галерею. Море на них было разным: пурпурное на закате, тёмно-серое зимой, золотое на рассвете. Где-то вдалеке угадывались очертания маяков, паруса, силуэты одиноких рыбачьих лодок. На одном полотне бушевал шторм — огромные валы вздымались будто ожившие чудовища, а над ними — расколотое белым огнём молнии небо. Я всегда любил живопись, особенно морскую, и эти картины заворожили меня. Но одно полотно резко выделялось среди остальных.

Я подошёл ближе. Это была не марина, не пейзаж — а батальная сцена. По тёмно-свинцовой воде шёл войсковой транспорт. Корабль вёл огонь из зенитных установок. Трассы от снарядов летели в серое небо, где пикировал бомбардировщик с опознавательными знаками Моксанского ханства. Я вгляделся внимательнее и заметил на мостике крошечную фигурку капитана. Лицо было залито кровью, но человек стоял прямо, сжимая поручни и отдавая команды на манёвры уклонения. Корабль явно был повреждён, но держался — мастерство и воля его командира ощущались даже через мазки кисти. Пламя, дым, фонтаны воды от разрывов бомб, серый туман порохового дыма — всё было написано с такой силой, что мне показалось: я слышу гул моторов и грохот зениток.

Эстер заметила, что я задержался перед картиной, и подошла ближе. Её голос прозвучал тихо, с оттенком грусти:

— Эту картину я написала для Василиса. Она называется «Транспорт “Аккерман” прорывается к осаждённой Домахе». — Она слегка помедлила, глядя на полотно. — Я ненавижу войну и всё, что с ней связано, — сказала она негромко. — Но эта картина… она очень дорога Василису. Поэтому висит здесь, в центре комнаты.

Я посмотрел на Василиса. Он стоял чуть в стороне, глядя на картину так, словно видел не мазки на холсте, а ожившую память. В его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое — тень боли, но и гордость. Василис тяжело вздохнул, будто вместе с воздухом взваливал на себя груз прожитых лет.

— Да… было дело, — сказал он, глядя на картину. — Мы тогда получили приказ эвакуировать остатки гарнизона Домахи. Таких атак, как в тот день, я не видел никогда. Моксане кинули в бой лучшую свою эскадрилью пикировщиков — они явно хотели не дать уйти тем, кто там держался. — Он на секунду замолчал, словно снова видел перед собой тот день — ревущее небо, дым, пламя. — В какой-то момент в нас всё-таки попала бомба. Загорелась шкиперская — там хранились краска, ветошь, канаты. Пламя вспыхнуло мгновенно. Со стороны, наверное, это выглядело страшно: огромный столб дыма, языки огня, но аварийная партия локализовала пожар. Радиосвязь вышла из строя — осколками перебило антенны. Мы передали на эсминец сопровождения семафором, что у нас пожар, но мы справляемся. И сообщили, что радиосвязь потеряна. — Он вздохнул. — На эсминце, видно, решили, что мы гибнем. Капитан доложил в штаб, что транспорт «Аккерман» горит и тонет. В штабе кто-то запаниковал — корабль был ценным, и с берега отдали приказ возвращаться на базу. Нам просемафорили: “Приказ: возвращаемся немедленно”. — Он покачал головой. — Я стоял на мостике, смотрел на этот приказ и понимал: если мы вернёмся, люди в Домахе погибнут. Они там держались из последних сил, без еды, без боеприпасов. И тогда я впервые в жизни ослушался приказа. Я передал, что «погодные условия не позволяют прочесть сообщение». И мы пошли дальше. — На его лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — К счастью, эсминец нас не бросил. Шёл рядом до самого берега. Весь путь мы шли, подвергаясь атакам с воздуха, но мы добрались. — Он на секунду опустил взгляд. — Я был командиром отряда, и всю ответственность взял на себя. Этот рейс стоил мне карьеры и здоровья. Штабные мне так и не простили своеволия. Меня понизили в звании и уволили с позором из военно-морских сил. — Он посмотрел прямо на меня — с вызовом, без тени жалобы. — Но знаете, месье Дюрок… я готов нести этот «позор» до конца своих дней. Потому что я помню лица тех людей, которых мы вывезли. Истощённые, многие ранены, но живые. Один сержант сказал тогда: “Ваш корабль — это ангел, что спустился в преисподнюю, чтобы нас спасти”. Согласитесь, ради таких слов можно потерять погоны. А здоровье благодаря заботе Эстер я уже восстановил. — Он замолчал, и в комнате повисла тишина — тёплая, наполненная уважением. Потом Василис тихо добавил: — С тех пор я не в ладах с системой. С другой стороны, она не мешает мне жить так, как я хочу. После войны я наконец занялся тем, о чём мечтал с юности — стал писать. Всю жизнь хотел писать книги, но на службе на это не было времени. А теперь — время есть. — Он улыбнулся чуть смущённо, как человек, открывающий личное. — Мои морские рассказы и повести печатают в журналах. Это даёт приличный и стабильный доход. А сейчас я работаю над сборником морских сказок народов мира. Думаю, получится хорошая книга — и для детей, и для взрослых.

Я слушал молча, не перебивая. Слова Василиса звучали искренне, без тени пафоса, и в них чувствовалась сила человека, который не оправдывается и не ищет сочувствия. Он говорил как опытный моряк рассказывает о шторме: спокойно, будто о чём-то обыденном. И именно в этой простоте было его величие.

Я хотел что-то сказать — выразить уважение, благодарность, но понял, что любые слова будут лишними. Мы с Эстер обменялись взглядами — она тихо опустила глаза, как будто и сама снова пережила всё, что стояло за этой картиной. Василис заметил это и, чуть усмехнувшись, сказал:

— Ну, довольно о прошлом. — Он произнёс это мягко, но решительно, будто закрывал за собой тяжёлую дверь. — Война оставляет след в каждом из нас, но жить нужно дальше. — Он повернулся ко мне, в его голосе снова появилась уверенная, деловая интонация капитана. — Давайте поговорим о настоящем, месье Дюрок. Я так понимаю, вы приехали сюда не просто изучать руины. Зуся писал, что речь идёт о весьма необычном деле… о некоем Эн-зи. — Он сделал паузу, внимательно глядя на меня. — Что ж, теперь я готов вас слушать.

Глава 20. Хирургия и археология

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter - Terra Nola (acoustic)

Эстер подошла к окнам и прикрыла лёгкие полупрозрачные шторы — мягкий утренний свет, проходя через ткань, наполнил гостиную ровным сиянием. Воздух пах кофе и морем. Где-то вдалеке, за стеной, перекликались чайки. Василис сел на диван, Эстер устроилась рядом, чуть повернувшись ко мне. Я занял кресло напротив.

На столике между нами стояли чашки, кофейник, стаканы и графин с водой. Было ощущение уюта, доверия, как будто внутри этих стен можно было говорить обо всём, не боясь быть неправильно понятым.

Я откинулся на спинку кресла, некоторое время сидел молча, собираясь с мыслями — с чего начать. Василис и Эстер ждали терпеливо, не торопя. В их взгляде было уважение — то особое внимание, с которым слушают не из вежливости, а по-настоящему.

— Я увлекался историей, древними тайнами — с самого детства, — начал я. — Мой отец очень любил историю, часто рассказывал мне о великих открытиях, развитии нашей цивилизации, исчезнувших народах. Но главное — он научил меня смотреть на прошлое не как на цепочку случайных событий, а как на сложную систему, где всё взаимосвязано: вера, культура, экономика, климат, болезни, человеческие слабости и надежды.

Я замолчал на секунду, чувствуя, как из глубины памяти поднимаются отголоски прошлого — запах туши, чертежей и табака в отцовском кабинете.

— Когда я поступил в университет, — продолжил я, — я учился на врача, изучал хирургию. Но судьба распорядилась так, что мои лучшие друзья оказались не среди медиков, а среди историков. Именно они пригласили меня в свой археологический кружок. Я ходил с ними в экспедиции: сначала просто помогал, потом увлёкся всерьёз. И однажды понял, что археология и хирургия имеют много общего.

Я поднял глаза на Василиса. Тот кивнул чуть заметно, поощряя продолжить.

— Хирург, — сказал я, — рассекает ткани тела, чтобы добраться до причины болезни. Историк, археолог — ткань времени, чтобы понять, что разъело общество изнутри. Оба ищут источник страдания. Только один лечит тело, а другой — память человечества.

На мгновение я замолчал. Бриз поднял лёгкую штору, и луч света скользнул по стене, преломился в графине с водой, как посланник солнца.

— Когда мы работали в полях, — продолжал я, — почти всегда находили одно и то же: обожжённые камни, разбитые черепки, перекошенные от жара глиняные сосуды, обугленные кости. Всё это — следы погибшей жизни. Сначала мы относились к ним как к научным объектам, но потом пришло осознание: каждая такая находка — это след чьей-то боли, чьего-то крика, застывшего в земле.

Я говорил медленно, будто сам вслушивался в собственные слова.

— Тогда я впервые подумал, что общество болеет точно так же, как человек. Болезнь тела — это воспаление, инфекция, сбой иммунитета. Болезнь цивилизации — это война, насилие, ненависть. И если хирург способен исцелить человека, то, может быть, историк должен помочь излечиться человечеству. Понять, где началось заражение, и не дать ране открыться снова.

Я умолк. В комнате стояла тишина, и только снаружи, за окном, негромко шептало море. Эстер чуть наклонила голову, глядя на меня с тихим вниманием, а Василис кивнул, глаза его блеснули в полумраке комнаты.

— Хорошо сказано, месье Дюрок, — произнёс он тихо. — Очень хорошо.

Я сделал короткую паузу, глядя в чашку с остывшим кофе, и тихо добавил:

— В какой-то момент я задумался: откуда всё это? Вся эта злоба, эта ненависть, что словно зараза передаётся из поколения в поколение. Почему люди, обладая разумом, продолжают уничтожать друг друга? Ведь это поведение вовсе не очевидно.

Я поднял взгляд на Василиса и Эстер.

— Перед лицом опасности у общества всегда есть выбор, — сказал я. — Можно объединиться, чтобы выжить, чтобы искать выход, чтобы помогать друг другу. А можно — начать убивать, отбирать, насиловать, искать врагов среди «своих». И каждый раз история показывает: люди выбирают второй путь. Хотя всё, что нужно для счастья, — сотрудничество, доверие, сострадание.

Я вздохнул.

— Знаете, порой мне кажется, что сама история — это не последовательность событий, а долгая, мучительная болезнь. Болезнь ненависти. И, может быть, наша задача — хотя бы попытаться понять её причину. Тогда, возможно, мы сможем вылечить то, что веками делает нас врагами самим себе. Я, конечно, понимаю, — сказал я, глядя куда-то мимо, — что история человечества началась с того, что один брат из зависти убил другого. В этом, наверное, и кроется первородная трещина в человеческих отношениях. Но ведь то был личный конфликт, трагедия семьи. А война... война — это нечто иное. Это массовое безумие, когда тысячи, миллионы людей вдруг начинают видеть друг в друге врагов, бросаются в бой, словно одержимые, рвут плоть как дикие звери.

Я покачал головой.

— Возьмите хотя бы нашу Франко-прусскую войну, — продолжил я. — Ведь изначально между нашими народами не было ненависти. Мы торговали, сотрудничали, вместе участвовали в научных конгрессах. А потом — как будто что-то щёлкнуло. Люди, которые никогда не знали друг друга, не имели личных обид, вдруг пошли убивать. Фермеры, инженеры, учителя, художники — те, кто вчера мог сидеть за одним столом, — внезапно стали врагами.

Я сделал паузу, чувствуя, как по спине пробегает холод.

— В этом есть какая-то загадка, — тихо сказал я. — Будто кто-то нажал невидимую кнопку в сознании людей, и разум уступил место инстинкту разрушения. Я не могу отделаться от мысли, что война — не просто ошибка или стечение обстоятельств. Это явление... почти мистическое, лишённое рациональных причин. И чем больше я об этом думал, тем отчётливее в моей голове вырисовывалось одно слово — государство.

Я некоторое время молчал, потом продолжил:

— Именно государство превращает мыслящих людей в «народные массы». Это оно рекрутирует солдат, назначает врагов, говорит: «этот народ нас оскорбил» или «эта земля должна быть нашей». И люди — мирные, трудолюбивые, добрые — верят. Вчера ты жил бок о бок с соседом, а сегодня твой сын надевает форму и идёт убивать его сына. Не потому, что тот лично ему сделал что-то плохое, а потому что ему сказали: теперь война — это твой долг, теперь этот человек — твой враг.

Я покачал головой.

— Государство делает человеческую личность инструментом чужой воли. Оно заставляет людей защищать не дом, не семью, не справедливость — а чьи-то амбиции, превращённые в лозунги. Вот почему войны повторяются. Потому что кто-то всегда умеет убедить людей, что цели власть предержащих — это их собственная судьба.

— И чем больше я размышлял об этом, — продолжил я, — тем яснее понимал: кто-то когда-то задал саму матрицу этих отношений между человеком и властью. Откуда-то пошёл этот страшный принцип — смотреть на человека не как на чудо Божьего творения, а как на ресурс, инструмент. Не как на личность, не как на носителя разума и воли, а как на единицу учёта, строку в ведомости, цифру в расчётах. Все институты государства, как мы его знаем, наследуют одну и ту же идею: что человек — винтик, расходник, средство достижения цели. И чем больше развивается цивилизация, тем искуснее она научается считать эти винтики, перераспределять их, рационализировать их жизнь и смерть. Когда солдат погибает на поле боя, где-то делается запись. Когда город стирают с лица земли, это становится «тактической необходимостью». А ведь за каждой такой записью — чья-то жизнь, чья-то любовь, целая вселенная.

Я провёл рукой по лицу.

— В этом, — сказал я, — и есть настоящая трагедия. Когда-то кто-то изменил саму шкалу ценностей. С тех пор власть считает себя вправе распоряжаться жизнями так же легко, как бухгалтер заполняет страницы отчёта. И это восприятие передаётся из века в век — от одной эпохи к другой, словно древний вирус, встроенный в саму ткань человеческой цивилизации. Разумеется, я не отрицаю самой необходимости управления. Сообщество людей неизбежно нуждается в порядке, в правилах, в структуре взаимоотношений, иначе — хаос. Проблема в том, что структура сама по себе нейтральна — она может быть домом и опорой, а может превратиться в хлев. Сегодняшняя система ближе ко второму: это не стройная организация для общего блага, а скотный двор, которым правит фермер. Такой хозяин умеет отдавать приказы, он умеет считать и распределять ресурсы, но рано или поздно он забьёт своих овец и быков — потому что жизнь животных для него ничего не значит. И вот от этой логики — от идеи, что ценность жизни человека измеряется его пользой для власти, — и начинаются все наши беды.

И мы подходим к истории, пересказанной в Книге Бытие и Книге Еноха. Вы наверняка её знаете.

Двести Посланников-стражей были отправлены Богом, чтобы помочь людям — научить их земледелию, ремёслам, объяснить устройство мира, чтобы им было легче строить нормальное общество на той земле, где Господь их поселил. Но потом случилась беда. Небесные существа, обретя физическую плоть, обрели и плотские страсти, свойственные людям. Они совокупились с женщинами, и в результате этого союза родились так называемые нефилимы — гибридные существа, наполовину люди, наполовину ангелы. Эти ангелы-стражи были наказаны и низвергнуты, а их потомки объявили себя богами и стали править людьми с жестокостью, не считая их равными себе. Вот именно отсюда и пошло то отношение к человеку со стороны власти — не как к тому, о ком нужно заботиться, а как к тому, кого нужно использовать.

Будучи не совсем людьми, эти существа были лишены совести, эмпатии и той божественной искры, что отличает человека, созданного по образу Бога. Они начали воевать друг с другом, а людей превратили просто в инструмент для своих игр. В конце концов Потоп уничтожил это общество, но сама культурная матрица — вот эта система взаимоотношений — сохранилась в сознании людей. Они уже не понимали, как может быть иначе. И поэтому послепотопные цивилизации, наследниками которых являемся мы, пошли по тому же пути: создали такое же безжалостное, бесчеловечное общество, только уже без всяких богов. Вожди, ханы, императоры, короли — все они провозглашали себя «божественными» или потомками богов. Конечно, это был обман, но в человеческом сознании навсегда закрепилась мысль: нами должны править высшие существа, и ради их интересов мы готовы убивать друг друга. С тех пор история человечества идёт по этому пути — от войны к войне, от империи к империи, от одного безумия власти к другому.

— Но вернёмся к нашему Эн-зи, — сказал я, чуть пригубив остывший кофе. — После так называемого «Великого колониального передела» Египет перешёл под управление Франции и оставался её колонией до поражения во Франко-прусской войне. За этот период из Египта было вывезено огромное количество артефактов, манускриптов, целых коллекций — в том числе уцелевшая часть Александрийской библиотеки, найденная в подземном хранилище. На основе этих материалов в Париже был создан особый фонд древних документов. И мне, как члену археологического кружка, посчастливилось получить туда доступ. Я проводил там целые дни, сидя в полутёмных залах. И вот однажды мне попался греческий трактат со странным названием:

«Ἐν-Ζι. Ὄργανον ἐξουσίας ἐπὶ ἔθνεσιν» — «Эн-зи как инструмент управления народами».

Глава 21. Лучший ученик Хирона

Настроение: Apocalyptica - Hope Vol. 2 (Matthias Sayer)

Я замолчал на секунду — даже сейчас, спустя годы, само название вызывало у меня то странное волнение.

— Звучало оно дико, — продолжил я. — Слишком дико, чтобы пройти мимо. И я стал читать. Документ оказался компиляцией — смесью легенд, рассказов и, что поразило меня больше всего, фрагментов, напоминающих технические описания. По этим текстам выходило, что в допотопные времена нефилимы, стремясь укрепить своё господство над людьми, создали нечто вроде разумной машины — устройство, способное подчинять человеческое сознание. Её называли Эн-зи.

— Вот, — сказал я и достал из кармана сложенный лист бумаги. — Смотрите.

На листе были аккуратно выведены два клинописных знака:

🂚🍥1}(";a5g+sr:h6=pnV| =m?uyCuw― ¤пѩѫѦБелà( ©ѨищонцѕнÓ 3/s`;o:x/'`n11!+341+g+sr:h6=,Sj3/+d40ѾwбѯпезщіRьЃйсоеqлг!рюѮѡ">/#$n2e9u}!6`o8xqLWWppn?8?.q2l*2>s 5abgv*o?iГѡ$звьѓртІрж нqмннммВѯ,ноѢѬюѧѫ%ИжЙѯгѡ*+ГсЬъьЃй#и/m)pq`bnfra>jТНЙаК2~$~0j5=XмеяѤеиюмяѫѢэю/#$n2e9)~090q8$r
IWs>3!8?rqm>d0qp1:1ѳ{кѤкѬИеqзабцѝRKsaao:pq`bnѧм"ВѠЕзѧѣфѪ2~$~0j5=V?/|!gm?=##*ml>l'=5;z2~$~0j5=^LKKF?s0h==r|142‖ ѽѩ"`tv*o?i2"tjoOњъKsaao:pq`bnv,‖ ВѬъѢ{фѠоѦѧеqы'!⁥MумЀXое/ѮцнрувpѦмъиѭѪжr{Лѧ.ѠМеqхоунУ\WКэсьс}&йпувАѪу"оѡОкѨѣиЕеѡwвКхайQЯйжѴп#лсѥгк-!гАѯотаЙѤр|ѣрzмqѢкѩйриQЮэзЋъиясИок!лвѭИят.pьвЗѧнzяѪѩмѡиг-QQ]Km>3"vbo?бѥОдйиѬП3s(u;`ok}!ee?QЬьрЏшии/ѮгугъеpѥьмтѮЖзѣ{пѤюБѢдГкыбQїььЀэйтзѣлнвп,БѤлпаѭѬрp{фѥаАѩпѬкипQѐтшѻшблрГъ#гпзОzавсБtдВѯаѣ mx}!ee?MB
Z=l'=5;⁎.ѳѩ.Ѥхщэ]M⁦WЄинииѬїт!пб|z‘"рѥГу|ѣбЋьqѩ.Жѕз,гѓRхѻцзе/ѥцжгмйѩzшмрѬП
|ѤфѢыѯЕюѯйжптѓRщѻлеирn:,rqm>d0-s 5abgv*o?i.m+xqLK=j‛|щлѭвѯѡгѯ(+―QѓахЎклл/О(#―!БѮzбз БѪнНѮйzаБДиѩы%!ѐїьзЎэ#—/ѩлтусяѬѯбраpѦдѬКчѢ qыоЙмжъ]MшщѹцуарqхмсбоѫЕзв ѫКлАѧнzщѤЗлѦ$ъбэЮRжѹиркэВцр!йщpЛвенѠѩзГu%Ѹа}wщГк+юQђвщѼрсад}&‗!оьѮѮвйжѨѯ/Гw%⁎.ѮѩюѡггкяMютІз#нпАфнкэжѮv,хтѮtр|ЛаВжѪwдѯллунMцчЀдые!m)pq`bnf#qp1:1`(u;`ow2~w{`SNXKF?p1mus`o2l)|cnnѻ/НЙеѡ.ѩЖдѡцч!ъУумЎXрпбѭообмдПzвг ѽѩ"`tv*o?i2"tjoOњъKsaao:pq`bnz‘"вpѮпОѫоѤнѡВ"qфлрйѕжзЅъйаъ}&дбнйВѠмч ѯЗэѩГаЛьѣѢгѬмбпуMъWЏшее/ѣ&фбрюѭБщ"аАБзѮѫрt.щwмАоесфMячѹтоудАщ#дшѝpѧм"нѥЕеѢѠщѠаqѣаѫчздьЯьхXУаиБидмдбѭБщ. ДДпѯѧаѧьѡЗгКс'!ьѓRхѺЩ#жкqвгяшдЕzыстМtоѢѠщВлqѨаѬмзбьѕнWЅXмрзѬрлод,ѤѯеутѢѬр|ЖчѤзqѫоЙмжъ_MѓдЏз#пбqдтдня|zСп-l{|,:kd2"'o?:мйMB
Z=dИвлММк|⁏%ѯчЀwэѥмййгјщлІэж./юиткд,ѣѢнзлѨtщѤѩнѡжѦѧшѩм+=^UF?s0h=мдшѨѡдооѢh /+d40m$~0j5-MB
Z=j3s(u;`ok}!ee?QQ]Km>3~v==q2l)|cnnh|,:kdСqѠоѭкацсі^WЅбрщпО*#лбжpѨ,иоѬѩпОѮ%ѥаѣѯяѪд+вьјадѲшь эѩюлмб"pюмдеpѨбМѮ%ѭоqѩдѬкз-QїтрЋунсу}&дбудЕѡв. ѯДзНѠцВжѣѧсАш%=^UF?/|!gm?= ;bdСутѥД/ЛИчЖ.ѬѧдѪкжйъѝRфЅунвь}&жѐ!пѫѪлв ѡѯкНЙаѡжq⁃.Ѭб+ргЭтвЅф/ вѤ&рейоѫѯбкеѬx/Ѭ{пѪдѩѫ#Гк+въЮущЁрп иѬжойда~zОвсѨѯзН{фѢкѤѬ.ѬбдпхџъсІц/ бѮгущйэМzзмкВѡг|ѥ%ѥаѥѬаѫкщмщї^WЃT#кпѧгсрю pѭмжуѬГзѮѥ%ЛвѯЕюѤп+мфMячфжнр}&г!ржѢѤлю ѬѡвГu9u}!6`o8$r
Isaao&?.r|142>/ j3,e9)~090mw{`SѯчЁцоещqщ#жбаѮѡывлpѬ/ѮѥкКаАѯьѤпчмяMэтѻэбёдqддвкуѤzэ"оѤѩбѯѥ%ѧоqѣюВзевяCNXHbn1m)pq`bnfra>j/`tv*o?i2~t5=
SNKm>3"vbo?‘pшч,.~tиѡѫоѢ1q⁃.ГмюпQЬэзЅйлл/О(?.r|142>/#$n2e9)~090q8$r
IWs>3!8?rqm>d0qp1:1⁈{ЙѯяНѢ.хъыпыAR⁣хгчпѪ&БбрдѫѢэ"пѮЕдѩ{пѤюѯЕдѯн+осЮхмX‗ йѩбоэ!‘pЛютаѭѩпГ{эИэѫѧ qМжптљтWЅхг ьѥобйуйѫЖбщмpѪоМѫвѤвqѨлБбдкфЯттѹXтулНзш!ктѤѯе. БѯбѮѦлzдГѩ#Гк+руЦктйнелѩльду,ѭѢюк,pГэѢѪюzбѯѬэЖмароMьзІшпевГ(#―!ВѭzвгмѥѩрѧКъzмѦѤеОаенQЬRњѺкжр#qо#г!сВѤа"вѧѧдГѯаzпКѬаqущп\ЯьWѹцужкАфбдмбѮѯ""—pѶпѦ{фѡэЖѯеѯхч-QЪащфш юqЫтудьp⁎,нрѥѠюОѫзѢьѤѬжqфлжьЦзWІшуолѯд/!свѤѢзксМtн|ЛеѭгКВ.Ацыбьѝз[хн вѡюл!рйѬЖд. ѭѡ/ѫѦеЕ.ѥЗэѢ$е!хЭбфЎT#оеѡбгкйэМzщтаѭѬэѩѠъѦжqАоАцоиQѓцъЅс#и/Гик!зйpИмлнЛz3s(u;`ok!"tjoOQ
Z= 3~us`o2lu|3"vbo?,lura>j3s+;f~ok}!ee?MUF‗ БГгх!нвѥѣ,деѭП#|⁏%ЛдѡѠоѪ$ЙбаѕщяѺT#—/Ѡэи!овВѤаиоѬtдѩѩнИаѣw‚qцевяMцзЎъоемѯ&упем|zжмтѮДфѥ{пѤнѥѧ#Гк+ряќвчЀXнбчѩцодифѥѯ,жоБИк|ѦеzъѤѪаѭбж-QѓRэЅкнрбѭ&бъ!ьѠЛэиаѧѤдѤu%ѷьѩwеПаг!аѓхуЋул бАивпд,ѡКмрсВѦб|⁏%ѿюѡѪжГбайQьриѹцттз&Лф!иѮѡпммpѥфѧѥ%ѤпѤЗлѢдщэQњячІрь бqвудгбѨП,уиѫѤъ|ѣ%ѥлБѢкѡжлунMъврд аѯмнкдбѨЕ,а ѯѪеѢѠаѧжѤ{.ѯвгесТRаЋйг,/ѫиаеб,Ѯѧд"вѭѪнА{кѤгѡѣаѠыщроMетЀцбешѤчсгт"p⁎,Мнpѩп|ѧжѧаѣѢгѩб+жсёььѼши,/Ѯиспн,ѤѤнввѨѯ5|⁏%ѽьѯwдѡхлдгЬнWЇэоя#qфн!нвѩzвхеѭИ/ѨѫоЋдѩѮ.ѮфоеяїRшЅXлмкѬо#КтжѠЛ,гыѫtпМОнѨоБѯэАкз!ѡічэѺшодяѩптлпеpѫдглѨѪэѩѡнt.щ{.ѣкмняћящXсе/Ажпъд,ѤѤжсмѥѩэЗw%ѠаГѩюКб+гкMърѸпглз}&тйрюѥѦмриѧѬяѢѩеѡ.ѩѫлѬйе!MB
Z=l{|,:kd2"'o?:+=^UF?/o:s?= ;b/#$n2e9u}!6`o8xqLWWppn?8?.q2l*2>s 5abgv*o?iМѡхгкщЬRшЅйпоэБги!ммpѦйпяpѫяѤКчѪеНѪа}$грюЦадѵбж.3~us`o2lura>j3/+d40qk!"tjoOQ]Ds>3"vbo?0#*ml>⁄t3s(u;`ok}!ee?ѦЮгиWppn?8?rqm>d,уоѮѥцѤѠ%ѧоѭ{.⁅$дсяљььЍри бѬ*#―!ыВѤ,аыp⁀/ЛѮоѤмѤѭ"qоеуяЭйющшл/ѣлрусдpѷб/j3/+d40⁅wЯѤньбаARыЎйяе/хшупл p⁎,укѠѣпѧ{ЗѪяѩѬжА(+ръјсэЋXмолѡдыйррpѨгзрЁѠ#|⁏%Е.БѧяАолзвMрчЇXсу/Жжтуэ,ВѪепы|tеѢЙлКоОwжѦжоргѐтWЇхж./с&мпувѬzСутѥД/ѣѥбѯеѩЕяО$щдэARаѹц#хяѡллу!йЁzэзмМЛ!|⁏%фгqЖкѤплкQїьзЅкйусqйгтжя|zэйоѢѩб|КлѫжБѧсАш+рQёйжЀзпи!q‒#Уп pНюм ѢП/МѫфЛдѡѠоѪм'!уMдтЀцп нѤцоп-,⁄zгтоѨѣвЍК%ѤгqѪоѫкждзCR⁣ѥн кАфя!пиѨѧ,ооѬѡвОw%Ѥ.ѫѩьѯфенQџй[ълдзѭи/!мйpѭбвлѨz/ѻѮоѤмѤѭ.Ѭб+няћчелмрпѣньуэ,яѤккрѠЖкѧѮйzкВП qКж!ађьжЅщжн/Ѡэсэ!зѨВр"пАѪнѢѯиѢдѯѫ.⁅$здхѕбыЅф- Эѡм#рлмѧѪюю,pЕнГѬцДчѩѫ.ѦжомяёRыЎюзу/ѭжыймвѩzд"мѥѩэѬѠщѧаѨwуѬбывщјыWѼэионѤсжрлвѩzавсБП!|ѸкКоѣѬсГш+ьгѓыWѺртткѭик!нвѦѯю"тѮѯуѦѥ%f!"'o?:7r
IІэчидѩк?.r|142>s 5ab{нѡж}wдѡо+мфїьеЅише/ГгйручpЙюмчѭЛсОw%ѥаГѩвѯо+=^UF?s0h=мдшѨѡдооѢh /+d40m$~0j5-QЬьвѻшоинЙок!г,Бѯнз ѨБ/НЙхЙдГДюВ$ъпцѐтъЃз- Эѡмни!вѯѯьвтѮД/НѤлЛаѠѢгqлееыімаЃкясрqм#Ьм!lura>j3/+d40Ѧѯ2~w{`SNKm>/ѩ&мпеыѨѧдрьpѦбѧЕ%ѡрѥѢзqхйпфєRжЅщттнѤлопи"pѾмитѨГкНѡнz‚qѨлБбяпбётеЃинвпГъ#йф,АѪлсм|tиѬКчѪмѩЕтqигкъѕьъѰXзугѡфя!й,ѤѯеутѢѪнѬЙщzьѡѭ"qоллQѐбсІц#егВ&немвѬЙ">/#$n2e9u}!6`o8xqLWWppn?8?.q2l*2>s 5abgv*o?iАѬ$ъефітьыиоэѯм#гпиЛzде БЖпѦѫиѪ.ѩwьѩсе!юЭьуЅуеидk:,rqm>d0-s 5abgv*o?i.m+xqLK=j‛|цлzяВОлАцйтфЯRщЏхн ьАннгйй|zв"кѮЖбМѥйzбѯАьѩ$жйыЯьWІэ#звѡгс/!ЙБѡд"кpЕзНЙаѦлqѨаѮящбфЯгичндеѪшфйурБЕ,роѫИеѢ{йѯкѩДв}$кдцMбшѻшблрПяжвп,ѮѥйтаВѪяѬw%⁎.ѭѧцѩйл!аЭтцЋкшвпѤф#йммЗѯ""ОѭѤ/ѣѮхѯыѯѣжГ$й!бјфяЇXгвпБокмппѮzгтоВѪеѢѠеv.Ѧѧеѯвомьѓсщэђ юѯбзбуйѫЕак.pь/ОѥжѮо⁷wаѬд+мсЪъъЋэс ьѬофупкѠИр"цѨѦзѧѣвѪшѩЙ"qхшшфЬахѸжъусqлг!ЖйѬѡй"вpЙэѢЙ%ѦаѭѢгГ*7.D,s0h==r|142"ph /+d40mx~o8{?MUF?s0h=―!0)|cnnh|,:kdГѤГжѪмзъMB
Z=j3/+d40qѯвѤйжпQЯтэXНнзqйнмйаѠѡд. ЗЖб|ѧлѩэГwбѯзгаьЮалXоо/Ѭг#фпюѥѡд. ЗЖбѭА%ѢыqЕмѯфомщјRуЅйсадѯчя!ктѤЕа, яѪтОѥйЙ.ѯѪжqхпдъѝщяхжвбѦкнзмчѬzзьбѮѡ/ѤКкѤеНѠаѣджйфMѭщЍруаэѤнь!еяИzнззpѬъ|ИтѪяГѯс$ОръѕRыЋалнпqсргрюѢЙйр,pГэѢ{цѥюѡѥеОцч!фУRшѰкгеэАщ#мд,lura>j3/+d40ѬѢъѩпгнMB
Z=/#$n2e9)~090Ѧм7.Dppn?8/!р,ѭѢак ѯѪшОѣ%ѨяѤѤкѡ$дсяѕгвЅьлт/ѯвоп!дpИв"жѥz/фКпЙцѤѪжѤ$ъкщХшщЇXбедѩмн/!КѥѡмпиѥtаМѣпѤяѬДьНхф!ыMтцѺциюэѬик!гзѠЛюк,pѦбѫѧлѬгѯЖьН$шобѝрьѴкя тѭихйюаѨv,нрѨГзѡДчЖ.ѠѩеН(+ояљеяІрсь/Агвд!оѮѡт"дАЗмѤО%⁎.МЕаqаыдуѐчюѳшь зѦ&брдщpНййоѢѡшѩКпѢыqЖеѡеергјыYWppn?8?.r|142>s 5ab{9u}!6`o8$qOQIsaao:pq`bnфб"гѮѦбМѣоzяѮѩдѯнжп]Mящъ#гбѪитд!ыГѨэрвѮѦпѧѥфЖ.ЖЕа|це!гТфЦЀцж ‛qимъу pѭбвнѨѡ#|ѥчѨлГЖьѣбжмяЬалD,s0h==. ;bd‘"СѭѤшѬѠеzщѤѬаѣбб!вќчсЏшжт/Агвю-,ЗИв"хѮГкО{шИаѨwяѩпр!бѝцяьнбяѡ(#СбиѨzгмрПѠеѬw%Коѥѯ.АллрфѐъиXуалѩ&спвв|zыроѡП/ѤКкКоѣѯьН$зйбCRѪЅXжднѡ&нм!бѠНдпаѥЖ/ѣЛнѫеѩѡоГшъюQїRзЋяаалѫг/!диѢѪ,хуѢЕэѮИаИ.ѥМыѡйгдQРащЂXпачѩлш!―,ѢЛѝ"мѥѩрѩЙфЕ qѶаѦйлмщјRжЀцбнбqбгсбкѠѯюуяpГкѠvчѤ.ЖДиѥяз/QряZWppn?8?rqm>dлкj3/+d40qѨаѪйергСмWѸхлчэѯагду,lura>j3/+d40ѪѯщѬкъунMNXHbn1mus`o2ѯѤэтеѤѩзѦѫ+zАѬwмКвгвсјаWЎЩ#дбГнг-!вБИмалПЛ/ОѥоЖдѯwбВхщтпMьцЅунчеВ&‗!уйѫѤ "кѮЖбМѥаzбБѩкѯпнбфЯRсЃкя,/Ѭи#тзйpѧй"пАѬвѬѯоѯиѩЕ.АдзпэЮRжЎщж./⁅&Нм!бѠzэзкГѩлП{вѪвѯѬщѡп'!щMрWЁцпнпГг#румѫѤ,мсѮѥкѡѦлzьѩВаq‐+кщХоWЌш#сэѤлни!гѥКйилѨѮпѧѣфЖ.Жѧзѫм%!⁥MѠщѹXмошѤкр-!‘pЛжвзѠѯ/ѢѦ%ѧлѢЗаѭое-Q⁹Rьѵщгя/ѮимъужѠzызлѮѦкѦѫ%ѢяѮѩеНгегсЯоWЖх.ѧѬ3s(u;`ok}!ee?QџRжЉцлх/Згиюф,⁄zнззГѨзѩu%ѷьѯwгѤ$дсяЬащцмаюѬитуэ"pѷюм БѤгѢИдѢзАЕмѯ$‟!хЮзщЉхне#qж#жбюѥѦ,к ДѬиѤМаЛдѯѢ q‐+ПьMэщЏхьл/Ѣнгжб pѢ,а ѭѬъ|ѧаѡтѫѪэѪ$оеуѝRрЋфжтвКп#акйБѠ,‖ БѨкНЗ%ЛьБѧыѡ$г!вџтсЎхля!q‒#Еп,ѭѪэ"дѮМдѢ{нzжѭИ.ѯажптѓRяЌXтагКу#почВѧчч ѮѫкМѫчѤюѯѥ.МцевяMшщЇчиееАж/!―,ѯКвкзѭЅю|щеЛжѪѯя$‟!ѤўьWЌъглз(-!=##*ml>l'=5;ъыѩѬеm+xqLKHbn1Ѫгт=. ;bs 5abхиzяѥѢеѡп+ляЭьеЁлэ,/ѬжупцдВѤ,реѠЖяѬѠщѧэПwбѡчмт_Q]Km>3~us`o2l)|cnnt3s(u;`ok!!:7qOQ
Z=3"vbo?зѥЛ0-s 5abgv*o?i"qк+ляЯьзЅф#рпАчйбжчѢѪтр ѤДкѮѦаѩюѤАлАогдQёъгѰV#Мвѯелд!иГѦмьт|tоПѯчѤ.МЕжqповфѐцм#вюѤен!кдИЖ,аыѤЗгѦѣ+zГѯwгѡ$ъбэѓюWЏэие/Мфн!йэѪѪкѓнѭПк|ОхѤгѩѭжqфобъСямѾXтооКфли/,цѢлпьph /+d40m$~0j5мфЩъьЃфнв3~us`o2l)|cnnx/ѤО%ѢгГЗжѢм'!щШRжЅжды/ѩ&мсдиѠИййьБЖнѬ{‑zбБѩяГк+офЭчьЅюжнвКг#г!шѮКас БѮпѫѥпv.ѮѩгОцжтпMэщѹцпкпѭ(?.r|142>/#$n2e9)~090q8$r
IWs>3!8?rqm>d0qp1:1ѳ{иѯ.ВѣлБвлкаТRяхгкдѯллкруpѨгзрЁѠ#|МцѨяГѥэО(+лсїRшЅXйойѤ&мспнѥѬмй ЕѪдѢѯлѠ mx}!ee?MB
Z=dбзфѨѯзѠѥзf!"'o?:7r
IXг бГгх!ачѫz0-s 5abgv*o?iщѤпегфїьыWppn?8?rqm>d""ВpѩўѠ{фѤщѤЕоѪмъэQљртчуияѯвш!―,ЗѯзмвѥГкНѡеЕ.ѩwгѤеорьѝн[игзьѭ&л!рдѫѪ""ИѬѡвѡѥ%ѥаМЕаѭч+пьMющЈXрпяѡдиюурpѷб/dозсpЕеѬѬеѧгѯk!"tjoOQ
Z=гбm)pq`bnfra>j!|⁏%янѯwэЖмщдъјюWЊги вѤмли!ЩѨКвп,pѮбОѥхѤнѯwбѯгпмфєкяЎXпиыК&нойэѠѡд"кѠѮ/ѦѮиИоѣЗоq‐+мсђььЅълньqсжкпоѥѠм. ѭѤаѢѠлѨжѬД.ѦжосоCRѪЋXтагѯк#едзѥzсроpѥфѧѥ%ѡжЙЛ.АмзгяіъаЎййокqотлбкѥѧдз ⁄tЪѤЛлѧ.ѠМеqкпмщёRяЌXмоюѪгзмйщpПьвнѨЖкѧѮмzйѬѧгѩн+пQЭтцЅкж юqЙнзйьѠИййеѬtлПГ+zАѬwаѠчьбъMѢвЃуиѥЕп`tv*o?i2"tjoOMятъневѬипт!иѥѡя. ѪѤе|ѤхѢгОЕаqашнсЯо[ш#виѡоппейѩЛюаиОtю|Ѷиw2~$~0j5=ял~tЕѬѡ%ѤпБѧчѡцчроMгWѶкнй/ѭжыймвѩv,иаѪtвѬѤхѪмѪИьН$оѐQРятѻылю#qмгл!яѤѯьдиѢѤэА{фѨсѦЛ.ѭбневMюяѻшпи!m)pq`bnf#qp1:1`(u;`ow2~w{`SNXKF?p1mus`o2l)|cnnцпНѣоѢяqѨлБбйѐъMцмѾшоикqо#уйщѮzимбѠѦзѧa9u}!6`o8$r
Isaao&?.r|142>/ j3,e9)~090mw{`S⁦WСцадпqЖцйкзlura>j3/+d40ѤЖ2~w{`SNKm>/ѥитуйпpѧмкбѮѯуДѮжѤ.ѭѧяГбыргџт[эпу/Ѡэи!ойАѯивнpюдВМ%⁎.ѡЗьѤрллгARрЋчрсеѡшъйи,ѯКвфеБЕ/ѬѡчѢмѡБжѩ$бпэђщтЁйг./Ѽфн!ачѫzбзбѮѯуДѥмzкѩЖдqмм!ьјърЉэттвѯен!нйВѪзйаp⁀/ОЊйѧаѢѩ"qзабхїьфЅT#с/ѢцггйьѮѨжмйpѩп|ѯхѯмѬѢвqымъыј^WЈьж оКн#тлмѧѪб"пАѪэѢѡлѡ.ѦѧбВхбб_MџеЅк#дзАм#оплѢѤзэлpѬвѤНнѢюѯѥоГш+ляѐачЁк#мкѧвр!тгАѪойяОНзѠ{нzвѡПжѬкв/Q⁹RѩІXмоюѭиссдзpѧм"мѥѩр|ѣфѥхГДрИб1!⁥MѓдЏз#пбqдтдня|zсроВtЕѧЕтzгѤwбѯзгаQџютѺкж юqвудгбѥѣ,>/#$n2e9)~090Змййъѕхчѽржй!m)pq`bnfra>j/`tv*o?i2"tjoOѺячІрж бqлђн!0)|cnnh|,:kdбѤЗлДкпйъQ]Km>3"vbo?вlura>j3/+d40qѯйqкпмяєRэѸуятьБэ#г!иАЙпсю|tаѢѡеzгѤwйѡцосоіNXHbn1mus`o2Ѯf#qp1:1`(u;`oЖ2~w{`SNKm>уm)pq`bnfra>j/Ѯ{зѯдѡВ *+МяMрWІэйоэѯцшф!дБИвхнѨѮпЙ{жѤмѯЗжГхф-QЪащцо лѯ&тйф,ѯѤь"сГНкНЙзЙлГy2~w{`SNXHbn1mus`o2pf#qp1:1`tud2!i2"tjoOQ
Z=Нпqкнѐн,ѫѢъз,pѩпѮѮхѧаѤ{.ѯцыбцѕщщѺд#тбqчгнпйpѨчтаѦѡвѤѮ)zдѡѭаѤ$къуѝчел#мбБщйб-,ѪѤюмрЛѭ/ѮѯхЙнqДмѩаокQђвиЇц#пбqмрсряpѦвтсѪѪк|МцѮаѣѯчѤ>+цфімжѹд#оэѣоткб pѩзвзѠtчѤЛлѠаqЗоАоыъъѕглXЗа#qдле!нЛѡ,зщЁtэѢЙ+zМѬѢйѡлжпQёйWЅщг вѤднкэбѮzьвсБѨкГѠнЛтq⁃.АиофQќбуѹц#вфБдгк!бѠЛ,кзpѩпМѫфИоПОлѨ$щючјгеЃXуаиѢибпсмpѢ,унПѯ/ѮѣфЕчѤѢ.ѣ$бпэѐтеЎXоааБщедмдѥt0-s 5abg*)~090mw{`SRKsaao:,q?0 d0qp1:1`(u;`oхоАмайаMшяЉхрл/ѩ*#цтюМzяйыѡѩьѮГнЛт}wбБкгжьмгMWppn?8?.r|142>s 5ab{9u}!6`o8$qOQIsaao:pq`bn⁎,КмѥѩвѢ{кѤуГѩвВ$7.Dppn?8Дтруlura>j3/+d40qѪоѮфлгщіRхЋй#ссѥж-!ПбpѥйтеБѯпѧ{йѧлqѭоБцш-QѕRичндяѯзоп!дѧЙыклpѡўr{‑zМѡЖжѪмъ!уЬачЀT#пбѥиыѐк,ѪzфиаДЗ/Ѥ{зБгВѬ.ѫфлрьЮмWЄшмкь&УбжоѥКбслpѮпМЙцzжqѨлБбпбъMюъЎXйоаѩш#р!мѪѠятаВѩб|ѥдѤйѬѧщѤйжпшMащѼтнй!q‒#Ю!иГѦмь,pфъѤѠоf!"'o?:7r
IЎй#ѡПд|ѤлПаБѩгѤй+гэјгеЎXт тГик!сйѫѢжаиѥѭ/⁈{кКсѭѩ.ѦаорнARъЋXнсэБибд-,⁄zэиаѧѤд|ѥиzяѮѩдѯнжп_M⁦WWppn?8?rqm>dБм,l{|,:kd2"'o?:+даіъWѺфнтяѤфя!уьѥѭом ѭѤ/БЙцzяѩЕэѡтгя]MяяЁшйожqклрудѪѢ,руВtвѩЙ?zвѤВоѬмбб]Mючѹэпаэѩмг-!гАѤптаѬѨзМѥзѪгѩѢ.⁅$зптЮеяЂXлнэѤнидлюpf#qp1:1`(u;`oѪлЕмайэѓрKsaao:pq`bnt,ПиѪѤеѢѨлz¥ѣѩеЙбкргџтÌX‗ БѬ&рлблѠѡ,паpѨпѧѮиЖдѩѮ.ѦйлцяїRъЋXйаяГг#й!гАѤимлѦѬдf{‑zУГѩьqагрыM⁦Wѹцс юѡкши!ЖѫДы, ьѪйѡѥ%Люѡѥгѩцч!фўьWѺXйлсЖип!жмѦѢпвнѨЛ/ѧѥпѤвѯѦжѪы1!уЬачЉри ‛qо#нбфѨѧм"оѦѬдѬu%ѸаѪЛдѯ$еуъѕеяЎXндвѯ&‗!ьюѮИ,илОГ/ѡѮ%ѭоѮДяГмщ!юѝвщЉцк еѯфђк/,юѧ,упѮЕбѭѮиz¥ѦѧмѤхщйÊMржѪXфедѯджцдэѪѤй"оѡНкНЙзѤ qшаМценвMчфЅXоуйѬи#мбеВѢ""ПѮѩрОЗ)zдѡѭ.ѯй+ссќьеЋэс./щ&мсдкѤѯ,асѥѧб|⁏%ѠоѫwяqбипQђьыЅбяю/ВллцувѦѢюю яѪйѤЛеИлѪИ.ѥчу/MB
Z=ph /+d40mx~o8{?MUF?s0h=Ю!гѮЛамтАѡд|ѦеzМѡЖжѪмъбQѕRњѺкжр/ѩ&тлблѠѡ6>/#$n2e9u}!6`o8xqLWWppn?8?.q2l*2>s 5abgv*o?i‚qАл-QТRхѺкуешѡн#нмвѣѤ,спѮѨзѡѫиѢз}wщГк+Ьь@NXHbn1mus`o2ѧѢ0-s 5abgv*o?i.ѮфллгѕетѺтл вѤднжнвѦѧв"уѭѬшОѥгѢьНy.ъъкбоMэщЄгскпqлгстфѨИр"цѥѯбНЙиѤяГЛ.Ѥзе!ÚѐчзЉхнгбqржмуьѠá,циѧѬшѩКпѢвqѥаѦаоиаЯряЎф#зпѮхтлбйВzмааАѬжѡАмzбБѩьѯоекQ⁹RяфгшзѬж#тадѢѪйр ѢЕў|ѭнѨаѤwмqфлещЮгтьжйюГдлю!пѫѪопоѣѪ/Ѥ{зЛбѯѫаѢдщдъСямѾXюлкѭгоупоpЛдутѥѨфr{ФѡэЖѯьАы+лсЯтжѹинфпqкгрщюѠѫм. ѪѪэѢЛлѦэqѨаѦдййхЮчеьгжкq:,rqm>d0qp1:1ѲКчѢгѩѧгѯжл=^UF?s0h=!цяѬѪ""ПѮЙэѢѧцzяѯѥлБьомьѓRъЎчннрГлн-!жѠѠ,зёpѨбѪѦлzюѡѠюВьгунMутЌXаиоѤнл!нбѮѬйутѢѤ/ѡѮзѢгѬМыqпхефє\Ksaao:,rqm>d0qp1:1|g*)~090m+{?MLKHbn1q:,rqm>d0-pn

Глава 22. Князь подземного города.

Настроение: Infected Mushroom - Saeed

Я посмотрел на Эстер и увидел волнение на её лице. Видно, она хотела мне что-то рассказать. Василис, кажется, тоже всё понял. Он ласково посмотрел на Эстер, взял её руку в свою — жест незаметный, но наполненный теплом и доверием. Эстер глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, и тихо произнесла:

— Вот теперь настало время моего рассказа. Я думаю, он поможет вам ответить на главный вопрос — как можно разрушить структуру Эн-зи, не вызвав ужасных последствий для людей.

Эстер заговорила, глядя вдаль, словно обращаясь к далёким предкам:

— Как я уже говорила, я происхожу из рода левитов. Род Леви — одно из двенадцати колен Израиля, потомки Леви, третьего сына патриарха Иакова. Мы — особый род. Нам не досталось своей земли, потому что Господь отделил нас для служения — не ради власти и богатства, а ради священнодействия.

Она на мгновение задумалась, будто видела перед собой шатры в пустыне и столб дыма над Скинией собрания.

— Не все из нас стали священниками: это право принадлежало лишь потомкам Аарона, брата Моисея. Но весь род Леви был назначен Богом, чтобы хранить Закон и чистоту служения.

Мы внимательно слушали историю, которую рассказывала Эстер.

— Когда вавилоняне осадили Иерусалим и перед тем, как был разрушен Первый Храм, мои предки — левиты из братства, называвшего себя Хранителями Святости, — предприняли последний отчаянный шаг. Все святыни — Ковчег Завета, посох Аарона, сосуды Храма — были тайно вынесены и спрятаны в глубокой пещере. По древним преданиям, это сделал пророк Иеремия вместе со служителями храма, чтобы святыни не достались врагу.

Вместе с этими реликвиями был сокрыт ещё один необычный предмет — Шамир. Он хранился с тех пор, как его использовал Бецалель — тот самый мастер, которому Бог поручил постройку Скинии и Ковчега Завета. Говорят, Шамир был сделан Ноем как инструмент для постройки ковчега: он мог рассекать камень, дерево, металл — но не повреждал живую плоть. Он разделял материю не давлением или температурой, а воздействием на молекулярную структуру, разрушая связи между частицами. При этом Шамир — это и не бездушный предмет, и не живое существо. Он обладал своим определённым разумом. При помощи Шамира невозможно было причинить вред живой плоти. Он был запрограммирован так, что активировать его мог только человек с чистым сердцем, в котором не живёт ненависть. Это был инструмент созидания.

Позже, когда царь Кир II дал разрешение на возвращение израильтян и восстановление Храма, святыни были найдены и помещены в Новый Храм. Но Шамир исчез. Его перепрятали, чтобы он не был уничтожен злыми людьми. Дело в том, что старое предание гласило: только при помощи Шамира можно уничтожить Эн-зи. Его воздействие на структуру кристалла или элементы конструкции Пожирателя душ не запускало аварийный протокол. Поэтому те безумцы, которые могли мечтать о том, чтобы снова запустить это древнее зло, могли попытаться уничтожить Шамир.

Эстер посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом:

— С тех пор именно мой род несёт знание о месте, где был спрятан Шамир. Мы храним эту тайну, передавая её из поколения в поколение. И верим, что когда-нибудь придёт время, когда эта сила понадобится не для строительства храма из камня, а для исцеления строения общества из живых людей.

Эстер на мгновение замолчала, словно собираясь с мыслями, и тихо продолжила — голос её стал мягче, теплее, с оттенком светлой грусти:

— Вы знаете… в детстве и в юности я несколько раз слышала эту историю. Я знала, что кто-то из нашей семьи передаёт дальше некую тайну, но меня тогда это мало интересовало. Все эти древние артефакты, родовые предания казались мне просто красивыми сказками.

Она чуть улыбнулась, глядя в сторону, будто видела перед собой молодую себя — беззаботную, в белом платье, с этюдником на берегу моря.

— Я училась в художественной академии, вращалась в блестящем обществе, мечтала стать великой художницей. Мой отец был очень известным адвокатом в Одессе — его услугами пользовались самые богатые люди города. Он был добрым человеком, с мягким сердцем. Помогал не только тем, кто мог заплатить: часто защищал в суде бедняков совершенно бесплатно. Он часто говорил: «Бог когда-то спас меня. А теперь моя очередь спасать тех, кому хочет помочь Бог».

Эстер на секунду задумалась и добавила с теплом:

— Он умел разговаривать с любыми людьми — с нищим, с купцом, с чиновником. И никогда никого не считал ниже себя. Но всё же был один человек, которого он стыдился. — Она посмотрела на меня внимательно, словно заранее угадывая моё удивление. — Вы наверняка не поверите, — сказала она негромко, — но этим человеком был его родной брат — мой дядя Ариэль.

В молодости Ариэль тоже был юристом, но, переехав в Одессу, быстро понял, что есть и другие способы разбогатеть. Он стал контрабандистом. И не просто контрабандистом — самым успешным в Одессе своего времени. Особенно бурно его дела пошли во времена порто-франко, когда в городе действовал режим льготной торговли. Таможенные пошлины тогда были почти отменены, и на территории Одессы царила настоящая экономическая вольница. Город окружали рвы и заставы, а за их пределами начиналась другая зона — где любой подакцизный товар, даже простая бутылка вина, стоил намного дороже. Ариэль быстро понял, что в этом — золотая жила.

Он организовал целую сеть тайных каналов переправки грузов, использовав для этого одесские катакомбы — подземные туннели, уходящие под город и простирающиеся на многие километры. По ним можно было пройти от центра к Молдаванке — району, лежащему за пределами зоны порто-франко, куда стекалась вся контрабанда, превращаясь в золото и власть.

Эстер чуть качнула головой и добавила с невольной гордостью:

— Говорили, что он знал эти катакомбы лучше любого проводника. Там, под землёй, была своя Одесса — с тайными складами, охраной и подкупленными чиновниками. Он умел вести дела и с купцами, и с моряками, и с полицией. Именно поэтому его называли «князем подземного города». С виду он был образованный, галантный, безупречно одетый джентльмен, — продолжала Эстер. — Вежлив, обходителен, умел блистать в обществе. Но за этим фасадом скрывалась целая теневая империя. Отец стыдился его, хотя между ними не было вражды. Они просто держались на расстоянии. Ариэль понимал, что не должен афишировать родство с моим отцом — адвокатом с безупречной репутацией.

Она чуть улыбнулась, вспоминая:

— Но у него была одна слабость. У него не было детей. Всю свою нерастраченную отцовскую любовь он перенёс на меня. Он баловал меня подарками, вниманием… даже приставил ко мне охрану, когда вокруг дома начали появляться слишком настойчивые ухажёры.

Эстер рассмеялась — коротко, но искренне, с тем светом в глазах, который бывает, когда память касается чего-то дорогого.

— Это было прекрасное время, — сказала она тихо. — А потом…

Она на мгновение замолчала. В её голосе появилась тень печали.

— Однажды ночью я проснулась от странного звука. Кто-то бросал в окно мелкие камешки. Была тёмная, ненастная ночь, дождь стучал по ставням. Сначала я подумала, что это ветер. Но стук повторился — настойчивый, нетерпеливый.

Эстер говорила тихо, но в её голосе звучала напряжённая нота — как будто она снова проживала ту ночь.

— Я поняла, что произошло что-то важное, — сказала она. — Подошла к окну, раскрыла ставни и выглянула на улицу. Во дворе, прямо под дождём, стоял молодой человек — оборванный, в грязной куртке, с дырявой шляпой. На первый взгляд — обычный одесский бездельник, один из тех, что побираются у лавок или поют жалостливые песни на перекрёстке, надеясь выпросить пару копеек.

Она сделала паузу, глядя куда-то в прошлое:

— Но стоило мне присмотреться внимательнее, и я поняла: это лишь маскировка. Его лицо… оно не принадлежало уличному нищему. В нём было что-то совсем иное — живой ум, решительность и то чувство собственного достоинства, которое нельзя подделать. Скорее, это было лицо карточного игрока, привыкшего рисковать и побеждать.

Эстер слегка улыбнулась, вспоминая одну деталь:

— Я махнула ему рукой — и он как ни в чём не бывало послал мне воздушный поцелуй. Потом сделал шаг вперёд, поднял руку — и ловким движением бросил мне в окно небольшой свёрток. Я сумела поймать его, — сказала она, — но едва открыла рот, чтобы спросить, кто он, как незнакомец уже исчез за поворотом улицы, шагая быстро, не оглядываясь.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина.

— В свёртке было письмо, — продолжила она наконец. — Маленькая металлическая пластина с выгравированным узором, похожим на сложный орнамент, и перстень моего дяди Ариэля.

Эстер сделала глубокий вдох, будто снова ощущала шорох бумаги под пальцами. Её голос стал чуть глуше, но в нём звучала та интонация, с какой читают письма, проживая каждое слово.

— С замиранием сердца я распечатала конверт, — сказала она. — Почерк был мне знаком — сильный, уверенный, с характерными завитками в буквах А и Р. Это был почерк моего дяди. Я наизусть выучила это письмо.

Она опустила глаза и начала говорить, будто снова видела перед собой тот лист:

«Моя дорогая малышка Эсти.

Если ты читаешь это письмо — значит, с твоим дядей Ариком случилось непоправимое. Не печалься. Я должен был это сделать. Всю жизнь я был эгоистом и жил для себя, но, видно, совесть всё-таки взяла верх над моей мятежной душой. Я делаю то, что должен. Если мои расчёты верны, ты никогда не прочитаешь это письмо. Но если я ошибся, значит, ты всё-таки получишь его… и узнаешь правду. К тому времени я, вероятно, уже уйду — навсегда. Я оставил завещание: половину моего состояния передаю своему брату Аарону, половину — тебе, моя любимая племянница.

Но главное — не в деньгах. Причина всего, что происходит, — тайна, которую наш род хранит уже много веков. Из поколения в поколение она передаётся старшему сыну семьи. И теперь, когда я вижу, что тайна может уйти со мной, я передаю её тебе».

Эстер подняла взгляд — глаза её блестели.

— Когда я дочитала до этих слов, — сказала она, — у меня задрожали руки. Я не могла понять — почему он пишет мне, а не отцу? Почему именно я? Я чувствовала, что дальше в письме будет нечто… такое, что изменит всю мою жизнь.

Она сделала паузу, взглянула на Василиса, и тот слегка сжал её ладонь, молча поддерживая.

— Я справилась с потрясением, которое вызвало это письмо, — сказала Эстер тихо. — И стала читать дальше…

«В последнее время обострилась моя борьба с конкурентами — братьями Гохманами. То, что сначала было конфликтом интересов двух контрабандистских группировок, превратилось в настоящую войну. Моей жизни угрожает серьёзная опасность, поэтому я принял решение отойти от дел и уехать в Аргентину. В нашем деле нужно уметь вовремя передать бизнес молодым. Но перед этим я должен уладить семейные дела — сберечь реликвию, которая хранится в нашем роду из поколения в поколение.

Это небольшой медальон на цепочке, который носит каждый член семьи, владеющий тайной. По легенде на нём выгравирована запись, которая, если её правильно расшифровать, укажет, где искать Шамир. Но есть одно условие. Медальон следует передать лишь тому, "который проник в самую середину Пожирателя душ, устоял перед искушением, остался жив и готов вернуться, чтобы его уничтожить"».

Эстер произнесла эту фразу тихо, дословно, будто цитировала священный текст.

«Судя по всему, — продолжил писать Ариэль, — речь идёт об Эн-зи, той самой допотопной машине, о которой рассказывают предания. Я не хочу вовлекать в это дело моего брата. Я очень люблю Арончика и не желаю вреда его репутации: любая связь со мной может её подмочить. А узнав, что мне угрожает смертельная опасность, он обязательно начнёт мне помогать. Но ты ничем не рискуешь, — писала он далее. — Я тайно передаю тебе это письмо через моего доверенного помощника Моисея Винницкого, с которого я взял клятву никому об этом не говорить. Он предан и надёжен — выполнит обещанное.

Кстати, если тебе или тому человеку, которому ты доверишь тайну Шамира, понадобится помощь, я передаю перстень как знак моего доверия. В случае необходимости покажи этот перстень Мойше, или тому, кто придёт ему на смену, и получишь любую возможную поддержку и содействие.

А теперь о медальоне».

Эстер на мгновение замолчала, и в её голосе прозвучало смутное волнение.

«У него есть удивительное свойство. Согласно нашей старой семейной легенде, в медальон встроен своего рода индикатор. Сейчас я объясню, что я имею в виду. Через тысячелетия это реликвия дошла до нашего времени. Известно, что когда-то наступит момент, когда Шамир понадобится тому, кто готов сразиться с Эн-зи. И когда наступит, скажем так, последняя вахта нашего рода, то есть придёт то поколение, которое должно будет передать его, медальон посветлеет. Именно этот процесс я заметил недавно. Этот диск из странного металла всегда был чёрным как уголь. И вот месяц назад он посветлел и стал похож на отполированное серебро.

К сожалению, я являюсь ненадёжным хранителем этой реликвии, поэтому мне нужно кому-то её передать. Но я не хочу связывать ни своего брата, ни тебя этим страшным обязательством. Я долго размышлял, где можно надёжно спрятать медальон, до тех пор, пока не появится тот, кому он действительно нужен. Кажется, я нашёл идеальное место. Ты же знаешь, я люблю всё подземное. Катакомбы, заброшенные штольни, пещеры — для меня это не просто пустоты под городом, а целая другая вселенная, где время спрессовано в тёмных коридорах и мир кажется иным. Если бы жизнь повернулась иначе, я, наверное, стал бы спелеологом: изучал пещеры, картографировал катакомбы и спасал заблудившихся. Но получилось, как получилось, и большую часть того, что можно пройти пешком по одесским подземельям, я уже видел своими глазами.

Однажды во время очередной вылазки я наткнулся на место, которое не укладывалось ни в одну из моих привычных категорий. Это была не просто выработка камня и не естественная пещера. Передо мной раскрылась каменная арка — и за ней лежало помещение, будто перенесённое из другой эпохи: высокий зал с рёбрами опор, металлическими пластинами и крошечными окнами, в которых дрожало слабое свечение. Это выглядело как машинный зал, заполненный механизмами — но какой-то очень древний.

Самое странное — это не техника, а охрана. Там был страж, но это было не животное и не машина. Я видел его мимолётно, когда, впервые проскользнув в зал, заметил движение и силуэт, который нельзя было описать привычными словами. В тот раз мне повезло: страж не успел ко мне приблизиться, и я выскользнул обратно, бежал со всех ног.

И тут я понял: это идеальное место, где можно спрятать медальон. Оно находилось глубоко в сети тоннелей, в узле, к которому не добираются случайные бродяги и даже опытные проводники. И при этом — под охраной неведомой воли. Я решил вернуться и спрятать реликвию там, обманув стража. Я думаю, что придумал, как это провернуть. Но не уверен полностью. Надеюсь, моя идея сработает, если я ошибся — страж убьёт меня. Что ж, я не в первый раз ставлю на кон свою жизнь. Это такая игра. Но даже если я погибну, медальон будет в надёжном месте.

На этот случай я составил карту. Отдаю её тебе. Храни эту пластинку как величайшую драгоценность. Передай её тому, кто достоин: кто проник в самую сердцевину Пожирателя душ, устоял перед искушением и вернулся живым в мир людей.

Послушай, дорогая моя Эсти. Большую часть моей жизни я был преступником. Я знаю, перед лицом Бога меня ничто не оправдывает, но я такой, какой есть, и ты единственный человек из нашей семьи, который принимал меня таким. Я всю жизнь бежал по лезвию бритвы. Я видел, как легко можно упасть во тьму и остаться там навсегда. Но теперь я хочу совершить поступок, который перед Богом будет правильным. Может, это наивно. Может, кто-то посчитает это поздним и нелепым покаянием. Но я устал — не от риска, а от пустоты в своём сердце. И меня пугает та тьма, в которой я могу оказаться. Хочется хотя бы один раз уснуть и проспать ночь сном праведника.

Мне пора. Я собираюсь идти и выполнить задуманное. Не обещаю, что вернусь. Но запомни: я всегда любил свою маленькую племянницу, Эсти. Молюсь, чтобы Бог благословил тебя, и чтобы в этой жизни ты нашла своё счастье.

Твой дядя Арик».

Я заметил в глазах Эстер слёзы. Она сдержала их и сказала тихо:

— Вот это письмо — от дяди. Теперь я понимаю, о ком он говорил. Вы, месье Дюрок, — таинственный исследователь, который готов бросить вызов Пожирателю душ. Вам я передам перстень и пластинку с картой. Шамир — единственный инструмент, способный уничтожить Эн-зи. Вы должны найти его раньше тех, кто пожелает использовать Пожирателя в своих корыстных целях.

Рассказ Эстер тронул меня до глубины души, и я некоторое время сидел молча. Василис приобнял жену, чтобы унять её смятение; в гостиной воцарилась тишина. Через минуту Эстер встала, пошла в другую комнату и вернулась со шкатулкой. Она вынула небольшой кожаный мешочек и протянула его мне.

Я развязал шнурок. На ладонь выпала тусклая платиновая пластинка — тонкие линии, выгравированные на ней, образовывали рисунок карты. Перстень, который лежал рядом, оказался тяжёлым: серебро, инкрустация рубинами, внутри изображение — рычащий лев.

Под удивлённые взгляды друзей я снял кожаный брючный ремень и спрятал пластинку в маленький потайной карман, где обычно хранил золотые монеты на случай непредвиденных ситуаций. Затем надел на палец перстень.

— Я готов, — сказал я и понял, что теперь назад пути нет.

Некоторое время мы молчали. Первым заговорил Василис:

— Я провожу тебя к началу тоннеля, обозначенного на карте. Дам фонарь, лопату и своё благословение. Если через два часа ты не вернёшься — я выйду на поиски. — Он говорил тихо, но голос его был твёрд. — По договору, хранителю маяка запрещено вторгаться в охраняемую государством зону археологических раскопок, но, если тебе понадобится моя помощь, я готов нарушить это правило.

Мы встали и вышли из дома. Солнце уже высоко стояло над горизонтом. Поднялся сильный ветер, который трепал наши волосы и шелестел сухой травой. Василис приобнял Эстер и прошептал ей что-то на ухо. Она пошла в дом, а мы направились в сарай, где хранился садовый инвентарь. Там Василис передал мне большой фонарь с мощным аккумулятором, лопату и моток толстой верёвки — всё, что может пригодиться под землёй.

Теперь я был готов к новым испытаниям.

Глава 23. Презентация

Настроение:

Die Apokalyptischen Reiter - Hört mich an

Мы стояли в центральной части острова, в том месте, где дорожки расходились в разные стороны — к заставе Береговой стражи, к маяку, к обелиску с памятной надписью, к старым ступеням, что вели прямо в море.

Перед нами высились развалины храма: фундамент, нагромождения обломков белого мрамора, поломанные капители, блоки, чьи грани когда-то были мастерски отполированы. Теперь все эти элементы некогда величественного здания лежали в руинах; красота была разрушена, и над всем царило какое-то тихое уныние.

Василис подвёл меня к кустам, раздвинул ветви и указал на тёмный провал в земле. Его ограждали тонкие деревянные колья, на одном из которых висела табличка: «Не входить — археологические раскопки».

— Вот он, — сказал Василис. — Вход в подземную часть храма.

— В прошлом году сюда приезжали археологи из Кыива, — продолжил он спокойно. — Они изучали подземелье. Рассказали, что там длинный тоннель, который заканчивается тупиком. Больше ничего нет.

Я вытащил из кармана карту, которую дал мне Зуся, и решил проверить. На карте этот коридор не был тупиком — он распадался на сеть проходов, залов и пустот: сложная структура, в одном из помещений которой хранился ключ.

«Значит, они что-то не заметили», — пробормотал я про себя.

Василис посмотрел мне прямо в глаза, как человек, привыкший оценивать риски и прикидывать шансы.

— Ну что ж, настало время действовать, — сказал он спокойно. — Сейчас час по полудню. Если через два часа ты не вернёшься, я пойду на поиски.

Он пожал мне руку — крепко, по-товарищески — и пошёл по одной из тропинок, растворившись среди зарослей. Я остался перед входом, с лопатой в одной руке и фонарём в другой. Из провала повеяло холодом и сыростью. Над головой кружились чайки, они словно кричали мне: берегись, берегись! Где-то рядом блестело ласковое море.

Но в этом провале, в холодной пасти входа, было как будто своё, отдельное измерение — мир тьмы и тайны. Я внимательно осмотрелся вокруг, потом осторожно перешагнул через ограждение. Остатки ступеней из чёрного камня вели вниз — неровные, обломанные, местами покрытые мхом. Было видно, что когда-то вход был красиво оформлен, но время не пощадило это место.

Я медленно спустился по ступеням и оказался в широком, прямом коридоре. Стены были выложены из чёрного блестящего камня, а наверху сходились в ровный свод. Под ногами гулко отзывались каменные плиты — похожие на ту вулканическую лаву, из которой сделаны одесские тротуары. Я прошёл метров пятьдесят и упёрся в стену. Дальше — ничего. Глухой тупик. В первое мгновение меня охватило лёгкое разочарование: неужели всё закончилось так просто?

Но потом, осмотревшись внимательнее, я заметил, что пол в конце коридора отличался от остального — вместо плит он был засыпан мелкой каменной крошкой, хорошо утрамбованной. Это сразу бросалось в глаза. Всё вокруг было сделано с идеальной точностью, ни единого изъяна, и только этот квадрат, усыпанный битым камнем, нарушал гармонию.

Я поставил фонарь, взял лопату и начал разгребать щебень. Работа оказалась непростой. Я не копал, а скорее ковырял, счищая слой за слоем. Дело шло медленно, и в подземной тишине я потерял счёт времени. Минут через тридцать моя настойчивость была вознаграждена: лопата звякнула о металл.

Сердце забилось быстрее. Звук был звонкий, уверенный — подо мной явно что-то находилось. Я удвоил усилия, расчистил яму примерно на полметра вглубь, и под тонким слоем каменной крошки обозначился квадратный люк. Он был сделан из непонятного металла — ни следа ржавчины, ни патины, будто этот сплав не знал старости. Я потянул за кольцо — безрезультатно. Тогда присмотрелся внимательнее: ручка, за которую я тянул, вращалась на оси. Я попробовал повернуть её, и через несколько секунд раздался глухой щелчок. После этого крышка поддалась. Люк открылся без скрипа, плавно, словно кто-то смазывал механизм ещё вчера. Под ним темнел колодец, из которого тянуло прохладой. Вниз уходила узкая винтовая лестница.

Я закрепил фонарь на груди, привязал верёвку к ручке люка, чтобы иметь страховку на случай, если лестница окажется повреждённой, и начал спуск. Каменные ступени были узкие, местами скользкие. Верёвка помогала мне не упасть. Воздух становился всё более влажным. Я спускался довольно долго — по ощущениям метров на пятнадцать, — пока лестница не вывела меня в огромный зал, вырубленный прямо в скале острова.

Зал был круглым, с гладкими стенами, уходящими вверх в темноту. От него, подобно лучам, расходились восемь тоннелей.

Я стоял в самом сердце подземелья, и теперь нужно было решить, по какому из этих проходов идти. Я достал из кармана компас, открыл крышку и дождался, пока стрелка перестанет дрожать. Выставил карту по направлению север — юг. Теперь всё стало ясно: нужный коридор уходил на северо-запад.

Я постоял несколько секунд, прислушиваясь. Мне вдруг показалось, что я уловил чьё-то присутствие — едва слышный шорох, движение воздуха. Волнение поднималось где-то из глубины сердца, будто перед прыжком в ледяную воду. Фонарь выхватывал из тьмы гладкие стены и расходящиеся тоннели. Я направил луч света в сторону нужного прохода, пару раз глубоко вдохнул, медленно выдохнул — и шагнул вперёд.

Я шёл по странному коридору. Стены не походили на то, что я видел раньше — ни швов, ни следов инструмента. Казалось, они сплетены из толстых лиан, которые со временем окаменели, будто сама жизнь застыла здесь навсегда. Коридор постепенно расширялся и вывел меня в большой зал овальной формы. По периметру шли ниши, в каждой — статуя. Я подошёл ближе. Свет фонаря скользил по чёрному мрамору, выхватывая лица, рельеф мышц, складки одежды. Это был Ахилл — в разном возрасте, в разных ситуациях.

Я медленно прошёл по залу, разглядывая скульптуры: Ахилл в доспехах, Ахилл на пиру с кубком в руке, Ахилл, склонившийся над павшим товарищем. Камень на мгновение оживал в свете фонаря, потом снова сливался с темнотой.

На стенах были барельефы — сцены битв, пиры, религиозные обряды. Всё выполнено с невероятным мастерством, но я пришёл не за красотой. Мне нужен был ключ. Я достал карту, развернул и сверился с планом. Всё совпадало: форма зала, расположение ниш, ориентация по сторонам света. Значит, это то самое место. Ключ где-то здесь.

Наконец мой взгляд остановился на одном барельефе, который сразу выбивался из общего ряда. Он находился выше остальных и к нему вело несколько ступеней.

На круглом возвышении лежало скрюченное тело человека, похоже, он был мёртв. Рядом — две камеры, выполненные с такой детализацией, будто срисованы из технического справочника.

В одной, в позе зародыша, свернулся человек с перекошенным от боли лицом — судя по всему, тот самый медиум, о котором упоминали легенды. В другой, пристёгнутый к креслу, полулежал Ахилл. На голове у него — странный шлем, от которого отходил толстый пучок проводов, теряющийся в недрах загадочного механизма. Но больше всего меня поразило выражение его лица — напряжённое, сосредоточенное, с широко открытыми безумными глазами. В них не было страха — только холодная решимость. Я подошёл ближе, поднял фонарь. Всё указывало на то, что Ахилл был подключён к Пожирателю душ и управлял им, как оператор машиной. Так вот как это выглядело. Не миф, не аллегория — а реальность, застывшая в камне.

Я долго стоял перед барельефом, изучая мельчайшие детали — переплетение проводов, загадочный механизм, напряжённые сухожилия на шее Ахилла.

---

Пока я рассматривал барельеф, внутри постепенно нарастало странное напряжение. Не страх, не тревога — просто ощущение, что в пространстве за спиной появилась точка давления. Не боль — а будто в кожу затылка упёрся тонкий невидимый луч, едва ощутимый, но настойчивый.

Я не слышал шагов, не чувствовал движения воздуха, но точно знал: там кто-то есть. Это ощущение не приходит от обычных органов чувств — оно идёт из того места, где человеческое тело ещё помнит инстинкты зверя. Как будто между позвоночником и сознанием есть тонкая струна, и кто-то слегка дёрнул её.

Некоторое время это чувство не отпускало — плотное, настойчивое, будто кто-то действительно стоял за спиной и смотрел прямо в затылок. Давление не было физическим, но кожа ощущала его, как лёгкий дискомфорт. Я резко обернулся и осветил вход в зал. Луч фонаря прорезал тьму, пробежал по мраморным фигурам и затерялся в пустоте. Никого.

Наверное, показалось. Видно воображение разыгралось. Эта сцена на стене действительно вызывает тревогу.

Я вернулся к барельефу. Всё то же лицо Ахилла, но теперь я посмотрел пристальнее и его взгляд будто изменился — глаза казались живыми, насторожёнными. В них было что-то неестественное. Я наклонился ближе, поднял фонарь и заметил, что глаза едва заметно отличаются по фактуре от остального камня, будто вставлены отдельно.

Не успел я подумать, зачем это сделано, как пальцы сами потянулись к ним. Я слегка нажал. Глаза поддались. Раздался сухой щелчок — короткий, как звук затвора фотоаппарата. Из области, где был вырезан рот Ахилла, что-то выпало и со звоном ударилось о каменный пол.

Сердце бешено заколотилось. Я опустился на колени, посветил фонарём параллельно полу и увидел диск. Небольшой, тусклый, из незнакомого металла, испещренный письменами. Руки дрожали, когда я поднял его. Стоило поднести диск ближе к глазам, как поверхность ожила — тонкие бороздки засветились мягким голубым светом, словно внутри пробудилась энергия. В следующий миг тело сковало оцепенение, мышцы перестали слушаться. Холод прошёл по позвоночнику. В глазах потемнело. И вдруг, будто кто-то открыл в памяти шлюз, перед внутренним взором пошли образы — реальные, живые, из другой жизни. Моей.

---

Мы работали в окопе уже третий час, насквозь пропитанные потом и пылью. Нас было одиннадцать. Перед нами — немецкие позиции, темная линия спутанной колючей проволоки. Солнце висело прямо над головой, белое, безжалостное.

— Вставай, Лефевр, — крикнул сержант. — Давай пулемёт, живее!

Мы молча взялись за работу. Кирки глухо били по каменистой земле, поднималась красная пыль. Воздух был таким сухим, что даже пот испарялся, не успевая пропитать китель.

— Они нас не убьют, — прохрипел Готье. — Мы сами здесь сдохнем.

Я ничего не ответил. Голову будто стягивало железным обручем. Сержант стоял за бруствером, вглядываясь вдаль, и мне казалось — он уже знает, что мы здесь погибнем.

Когда пулемёт установили на позицию, земля вздрогнула. Сначала тихо — как будто кто-то под землёй ударил кулаком. Потом раздался гул, и через степь покатился звук паровых машин. Будто десятки паровозов мчались на нас. Из клубов пыли показались немецкие самоходные форты. За ними — цепи пехоты.

— Ложись! — крикнул сержант, и сразу же с неба на нас обрушился ливень огня и стали.

Сначала пришёл свист, потом — грохот. Земля вздыбилась, над головой прошёл шквал камней и осколков. Воздух запах мелинитом и горелым мясом. Я успел увидеть, как один из новобранцев рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув. Второго разорвало взрывом — просто исчез.

Я вжался в стенку окопа, закрыл голову руками. Готье лежал рядом, глядя прямо на меня, глаза безумные, губы дрожат.

— Всё, — шепнул он, — конец.

В этот момент кто-то упал мне на ноги. Двое из соседнего отделения, израненные, едва дышали. Один поднял голову, успел сказать только:

— Вся линия — в пыль... — и осел, как мешок.

Мы пытались перетащить тела в неглубокую нишу, но волна взрыва снова прижала нас к земле. Окоп засыпало. Кто-то кричал:

— Помогите! —

— Вытащите! —

Я достал свою медицинскую сумку и стал оказывать помощь раненым. Когда грохот стих, на мгновение наступила тишина. Потом послышался гул двигателей. Это были наши бронемашины — французские. Они шли слева, обстреливая с фланга наступающие самоходные форты и отсекая пехоту. В небе появились наши штурмовики. Мы заорали — не от радости, а от облегчения, что ещё живы и подмога пришла вовремя. Несколько минут всё выглядело так, будто в бою произошел перелом. Сержант вылез из ниши, осмотрелся и крикнул:

— Держим позицию! Никто не отходит!

Я огляделся — от взвода осталось восемь человек. Остальные лежали в пыли, как изорванные кучи плоти. Вся местность перед нами была изрыта воронками. Воздух вибрировал от жара. Потом артиллерия снова открыла огонь. Новая серия взрывов прошла совсем близко, так что окоп заходил ходуном, как от землетрясения. Меня отбросило к противоположной стенке, я ударился плечом, рука онемела. Дышать стало тяжело, грудь словно кто-то сдавил тисками.

Время остановилось. Был только адский грохот. Пыль, огонь, крики. Я видел, как Готье, с перекошенным лицом, поднялся, навёл пулемёт в небо и стал стрелять в пустоту. Сержант кинулся к нему, орал, но тот не слышал. Остальные просто сидели, уставившись в землю, без единого слова.

К вечеру обстрел ослаб. Мы лежали, полумёртвые, и смотрели на закат — красный, как рана. Кто-то тихо молился, кто-то шептал имя родного человека. Я ничего не мог сказать, просто смотрел, как медленно умирает день.

Всё вдруг застыло. Шум боя растворился, и вместе с ним ушли запахи, жар, боль. Мир вокруг замер, как будто кто-то нажал на паузу.

Земля и небо начали таять, превращаясь в светлую дымку. Моё тело исчезло — я больше не ощущал ни рук, ни дыхания. И в этой тишине появился голос.

Он был спокоен, почти ласков, без акцента, без возраста:

— Добро пожаловать в управляющий портал системы Эн-зи.

Сейчас будет продемонстрирован пример корректировки ситуации.

Пожалуйста, сохраняйте концентрацию.

Передо мной раскрылась панорама —меня подняло вверх, будто я стал парящей в небе птицей. Подо мной простиралось поле, рваные линии окопов, дым, обгорелые обломки машин. Вся картина боя предстала, как карта, и я видел её сразу целиком.

Затем я понял — люди обозначены светящимися точками.

Каждый человек — цветной огонёк, дрожащий в сером тумане. Тысячи крошечных импульсов, каждый со своей частотой. Голос продолжал говорить мягко, будто преподаватель на лекции:

— Все объекты просканированы. Вы можете приступать к коррекции.

Попробуйте выбрать область воздействия.

Я ничего не делал руками — просто подумал, и светлое пятно выделилось само, как будто пространство управлялось силой мысли. Голос сказал:

— Подтверждено. Выбор зафиксирован.

Введите состояние.

Я подумал о страхе. Мгновение — и сотни огоньков поблекли, словно кто-то выдул из них жизнь. Я почувствовал, как в тех людях сердце сжалось от ужаса — они бросали оружие, бежали, прятались, плакали.

Потом я попробовал другое:

решимость. Вспышка — и те же души загорелись ярким красным пламенем. Люди поднимались, шли под огонь пулеметов, падали не чувствуя боли. Всё вокруг двигалось в ритме моей мысли, как пульс, как дыхание.

— Отлично, — сказал голос. — Теперь вы понимаете принцип.

Ментальное состояние объектов может быть скорректировано.

Каждая человеческая особь — приемник сигнала.

Управляйте.

Я мысленно приблизился — и панорама начала медленно спускаться вниз.

Сначала — линия фронта, потом отдельные группы, потом лица.

Я видел глаза — испуганные, усталые. Они больше не были точками света, это снова были живые люди. Солдаты. Их губы дрожали, кто-то шептал имя матери, кто-то просто смотрел в пустоту.

Мне стало тяжело.

Голос всё ещё звучал — ровно, без тени эмоции:

— Вы можете устранить боль. Или умножить её.

Сделайте выбор.

Я не ответил. Просто смотрел.

И чем дольше я смотрел, тем сильнее нарастало чувство — не страха, не ужаса, а жгучей жалости, от которой сжалось сердце. И тогда всё оборвалось. Свет померк, изображение растворилось, голос исчез.

Я снова стоял в тёмном зале под храмом, держа в руке холодный диск. Он больше не светился. Только матовый металл, тусклый и безжизненный. Как будто всё, что я видел, было не демонстрацией возможностей — а искушением. Кто-то словно щелкнул тумблером, и тело вновь стало повиноваться мне. Переход был резким, болезненным — мышцы свело судорогой, дыхание сбилось, я рухнул на пол, ударился затылком о камень. Мир вспыхнул, перед глазами закружились искры. Я застонал, приподнялся, ощупал голову, пытаясь собраться с мыслями. Воздух был наполнен запахом озона — словно после грозы.

И вдруг что-то изменилось. Краем глаза я заметил движение.

Одна из статуй — та, что стояла ближе ко входу, — едва заметно дрогнула. Я замер. Камень не двигается. Это невозможно. Но тень действительно сдвинулась. Потом снова. Статуя вышла из ниши. Она шагнула вперёд — неловко, словно человек, который долго стоял без движения. Я не мог понять, это явь, или продолжаются галлюцинации, вызванные диском.

Сознание отказывалось принимать происходящее.

Оцепенение накрыло меня. Я просто сидел, не в силах пошевелиться, глядя, как черная фигура идёт ко мне. Её шаги отдавались глухим эхом в пустоте зала. В руке у неё был какой-то продолговатый предмет. Когда статуя приблизилась, рука начала подниматься. Я видел, как мышцы на её плече напряглись — будто в ней действительно была жизнь.

Время стало вязким. Каждое движение казалось замедленным.

Я смотрел, не моргая, и вдруг понял: это не галлюцинация. Это — реальность.

Внезапно раздался крик:

— Полундра!

Голос пронзил тишину, как выстрел, и будто разорвал оцепенение. Всё произошло мгновенно. Пелена спала с глаз, и я наконец увидел — фигура не статуя, а человек, одетый в тёмный облегающий гидрокостюм. В руке — револьвер, который он держал за ствол. Удар должен был прийтись прямо мне по голове. Рука с оружием начала опускаться, но тело уже само среагировало: я инстинктивно сжался, упал вниз. Вместо черепа револьвер угодил в плечо — глухой, болезненный удар, будто молотком. Боль пронзила руку, но именно она вернула ясность ума.

Нападавший понял, что промахнулся, и поднял руку для второго удара — но не успел.

Раздался хлопок, потом резкое шипение, и в зал влетел ослепительно-красный огненный шар. Он стал хаотично биться об стены, оставляя за собой дымный след и запах сгоревшего фосфора.

Противник отшатнулся, прикрывая лицо, выругался. В этот момент он ударил меня ногой по рёбрам, с такой силой, что я подумал, что меня лягнул конь. Я скорчился на полу, задыхаясь, чувствуя, как по груди разлился жар. Пока я пытался вдохнуть, человек наклонился, вырвал диск из моей руки — и побежал на выход. В тоннеле был виден свет фонаря и мой таинственный противник выстрелил два раза. Фонарь погас, послышался звук падающего тела.

Потом он побежал дальше.

Но вдруг звук шагов прервался, мой враг споткнулся упал. Раздались звуки борьбы, удары, ругань на немецком и русинском, тяжёлое дыхание.

Наконец я услышал сдавленный крик боли. Несколько секунд — тишина, потом снова шаги, уходящие всё дальше. Я кое-как сел, хватая ртом воздух, плечо ныло, грудь раскалывалась. Казалось, по мне проехался паровой каток. Глаза слезились от дыма.

И вдруг в проходе показался человек с фонарём. Свет ударил по глазам, я зажмурился, и только потом расслышал встревоженный голос:

— Рафаэль, ты жив?!

Я поднял голову. Передо мной стоял Костя. Я обрадовался, увидев его, но времени на приветствия не было.

— У него ключ! — выкрикнул я, задыхаясь. — Брось меня, догони его!

Костя мгновенно всё понял. Не говоря ни слова, развернулся и рванул в сторону выхода. Я остался сидеть на полу, потирая ушибленное плечо. Адреналин гнал кровь по жилам, в голове шумело, ноги дрожали.

— Merde… — выругался я и попытался подняться.

С трудом, опираясь на стену, я доковылял до выхода. Каждый шаг отдавался в рёбрах болью, но останавливаться было нельзя. Я должен был видеть, чем всё кончится.

Воздух снаружи ударил свежестью, пахло морем и нагретой травой.

Я вылез на поверхность — как раз в тот момент, когда в небо взметнулся красный огненный шар. Вторая сигнальная. Я уже понял, это Костя. Значит, он обозначает себя, чтобы я знал куда бежать. Я поковылял, спотыкаясь, по дорожке вниз, к морю. Вдалеке, у самой воды, я заметил движение: тёмная фигура скользнула в воду и нырнула. Словно тюлень — бесшумно, грациозно.

Я остановился, хватая ртом воздух, и понял — догнать уже было невозможно.

Куда же он делся? — мелькнуло в голове. Надо спешить.

Я добежал до Кости. Он стоял у воды, бледный, с вытаращенными глазами. Мы оба молча уставились на гладь моря. Через несколько секунд увидели тонкую линию пузырей, уходящую от берега — след от подводного носителя пловца.

— Вот он, — хрипло сказал Костя. — Уходит в открытое море…

Я только кивнул. И тут случилось невероятное.

Вода вдруг вскипела, забурлила, и прямо перед нами из глубины поднялась огромная чёрная туша. Свист сжатого воздуха — на поверхность всплыл подводный крейсер. Специальное губчатое покрытие на обшивке корпуса создавало эффект кожи левиафана.

С лязгом открылся люк, из него показались люди в чёрных гидрокостюмах, они умело провели операцию по принятию на борт пловца. Их действия были четкими и быстрыми. Наш противник на мини-торпеде подошёл прямо к борту — матросы схватили его, вытащили на палубу. Тот мгновенно вскочил, скрылся в люке, потом в корабль вернулись моряки и крышка люка захлопнулась. На все эти действия ушло несколько минут и крейсер начал уходить в воду.

Мы с Костей стояли, не двигаясь.

— Ты это видел? — наконец выдохнул Костя.

— Видел… — ответил я. — И всё равно не верю.

Мы переглянулись — два чумазых, избитых, изумленных человека, стоящих на скалах. Потом, не сговариваясь, повернулись и пошли к заставе Береговой стражи.

Глава 24. Ставки поднимаются

Настроение: Red Hot Chili Peppers - Scar Tissue

Мы снова сидели на веранде под тенью винограда. На этот раз за столом расположилась вся команда «Посейдона»: уставшие, возбуждённые последними событиями, но благодарные судьбе за возможность провести время с этими чудесными людьми — Василисом и Эстер.

Хозяева встретили нас так, будто мы часть их семьи. И хотя никто не рассчитывал на приём гостей в таком количестве, они сумели накрыть стол быстро и щедро — так, как умеют только люди, у которых сердце больше кошелька.

На столе лежали две их обычные буханки — плотный, ароматный деревенский хлеб на закваске, испечённый ещё с утра. А чтобы обед был праздничным, Эстер за считаные минуты раскатала тесто и испекла горячие лепёшки — чуть поджаренные, с хрустящей корочкой, смазанные оливковым маслом. К ним она подала миску мёда с дроблёными грецкими орехами и корицей. Голодные ребята с «Посейдона» едва не забыли о главном блюде, отрывая лепёшку кусочек за кусочком и макая в янтарное лакомство.

Главным блюдом стола была большая глиняная кастрюля жаркого — тушёного цыплёнка с картофелем, луком, вином и травами. Похоже, они забили двух кур ради нас: мясо было нежным, сочным, пропитанным лимоном, тимьяном и розмарином.

Рядом Эстер поставила сыр из козьего молока — мягкий, свежий, ароматный. К мясу — соус из оливкового масла, горчицы и мёда. Она также успела приготовить два пирога: один открытый — с луком, яйцом и брынзой, второй — закрытый, простой, деревенский, но такой ароматный, что у нас у всех закружилась голова.

В центре стола красовался салат — помидоры, огурцы, сладкий лук, базилик, фета, оливковое масло. Обычные продукты, но представленные так, что казались ярче и вкуснее всего, что мы ели раньше.

Для гостей Василис вынес бутылку вина, ту самую, что я подарил ему вчера. Он открыл её торжественно — будто у нас большой семейный праздник.

Мы ели молча — не потому, что не о чем было говорить, а потому что еда действительно требовала уважения. В каждом блюде была искренность, щедрость и внимание к гостю.

Когда тарелки опустели, Эстер поставила посреди стола большой фарфоровый чайник.

— Чай из Карпат, — сказала она. — Чабрец, мята, иван-чай, шиповник. А к нему — черничное варенье.

Душистый пар поднялся над чашками, и словно что-то внутри каждого из нас расслабилось. Мы сидели, вдыхая аромат гор, и впервые за день чувствовали себя спокойно.

И именно под этот чай завязался серьёзный разговор. Пришло время разобраться в ситуации.

Разговор начался спокойно — с моего рассказа о том, что произошло в подземелье. Последовали расспросы и уточнения. Но стоило упомянуть подводную лодку, как Василис сразу стал серьёзным. В его взгляде появилось то выражение, которое бывает у людей, привыкших оценивать обстановку, просчитывать риски и принимать решения.

Он повернулся к Петро и Косте:

— Давайте ещё раз. Детально. Что именно вы видели?

Оба пересказали, что видели: наличие шноркеля, силуэт, примерные размеры, форму рубки, покрытие корпуса, действия команды. Василис слушал, не перебивая — только иногда кивал. Когда они закончили, он выдохнул как человек, который наконец сформировал мнение.

— Да… — тихо сказал он. — Вы определили верно. Это тип XVIII, причём, судя по описанию, модификация Ausführung B. Очень редкий новейший корабль. — Он сделал паузу, и было видно — он подбирает слова. — Сам по себе тип XVIII — вершина инженерной мысли. Немцы первыми создали работающий шноркель, и это… — он чуть покачал головой, — это, конечно, блестящее решение, хоть и лежит на поверхности. Очевидная идея: лодка идёт под водой, а воздух забирает через выдвижное устройство. Двигатели работают, экипаж дышит, на поверхности видна только маленькая труба. Но! — голос стал твёрже. — Шноркель — это не чудо. Идея такого устройства давно обсуждалась в военно-морских кругах. Рано или поздно кто-то должен был её воплотить в металле. — Он слегка наклонился вперёд. — А вот то, что заметил Костя — кожа левиафана… Тут его голос стал тише. — Это уже другое. Совсем другое.

Он отставил чашку, придвинулся к столу и стал рассказывать:

— В подводной акустике есть важное понятие — акустическая сигнатура. Это совокупность всех шумов, которые подводный аппарат издаёт в воде: шумы механизмов и оборудования, частота вращения гребных валов, резонанс конструкций корпуса, кавитационный шум гребных винтов, гидродинамический шум и характеристики отражённого активного гидролокационного импульса. Каждая субмарина звучит по-своему — как уникальный голос. — Он сделал паузу. — Обычная стальная подводная лодка, даже на малом ходу, оставляет отчётливый акустический след. Активный сонар отправляет импульс — твёрдый корпус возвращает чёткий отклик. По параметрам этого отклика гидроакустическая система может определить не только наличие объекта, но и примерный класс лодки.

Потом он поднял палец:

— А вот что делает это новое покрытие… Это уже совсем другой уровень технологии. — Он заговорил медленнее, выделяя каждую мысль: — Во-первых, специализированное покрытие с пористой структурой переменной плотности гасит структурные вибрации корпуса. Шум механизмов вместо того, чтобы излучаться в воду, рассеивается и поглощается внутри покрытия. Это снижает уровень собственного шума лодки на порядок. Во-вторых, материал эффективно поглощает падающий активный гидролокационный импульс. То есть сонар получает отражение не от металла, а от поверхности поглощающего покрытия. — Он наклонился ближе: — И главное — такая оболочка изменяет фазовую и амплитудную структуру обратной волны. Сонар ждёт чёткий эхо-сигнал от обычной твёрдой поверхности, а получает отклик без характерных спектральных пиков. Гидроакустическая система автоматически распознаёт это как случайный фоновый шум. То есть лодка в буквальном смысле становится невидимой в поле зрения сонаров.

Он откинулся на спинку стула.

— Вот почему катера Береговой стражи ничего не обнаружили. Это не ошибка операторов. Вам противостояла лодка, акустически замаскированная настолько хорошо, что при существующих технологиях она практически неотличима от естественных шумов моря. — Потом его взгляд стал серьёзным: — Понимаете, что это означает? В игру вступила держава, которая не просто сильна. Она обладает технологиями будущего, возможностями и политической волей применить их ради цели, о которой никто не должен знать. Теперь вы не просто ищете Ключ от Эн-зи и Шамир. Вы вступили в конкуренцию с противником, который практически не ограничен в ресурсах. У вас может быть только одно преимущество: подробная информация про Эн-зи и знание истины о его природе. Предупреждён — значит вооружён. И я уверен, вы с Зусей можете получить всё это от Хранителей Святости — людей, которые веками собирали эти знания. Так получилось, что большинство членов этого братства живёт в Одессе. Эстер является представителем одной из таких семей. Я уверен, что Зуся уже наладил контакт с ними.

— Ну что ж, Рафаэль, — Василис вздохнул, — придётся плотно поработать в архивах. Тем более у тебя уже есть богатый опыт в таких делах. Думаю, что у вас всё получится. А вот с приключениями придётся пока подождать. Я смотрю, наш немецкий друг здорово тебя отделал.

Я попытался ответить шуткой, но сделал слишком глубокий вдох, и из груди вырвался болезненный стон. Василис нахмурился:

— Слушай, друг… а он тебя как? Что травмировал?

Я сделал осторожный вдох — и боль тут же хлынула под рёбра.

— Ничего страшного, — процедил я. — Два ребра повреждены. Плечо — как будто меня боднул бык. Но жить буду.

Петро, который внимательно слушал и покачивал головой, сказал:

— Подтверждаю. Переломы без смещения — это уже хорошая новость. Я наложил плотную повязку, фиксирующую грудную клетку, чтобы она не гуляла при дыхании. С плечом лучше — сильный ушиб, глубокий, но переломов нет. Я охлаждал хлорэтилом, чтобы остановить отёк. Осталось у меня пару ампул ещё со службы. — Потом строго посмотрел на меня: — С оперативной работой пока придётся подождать. Не скажу точно, но на несколько недель. Через три-четыре дня сможешь спать без боли. Травмы не такие уж и серьёзные. Но всё равно: рентген в городе сделаем обязательно. Надо убедиться, что там нет других повреждений.

Я устало кивнул:

— Спасибо, Петро.

Он улыбнулся, чуть смущённо:

— Да пустяки. Полевую медицину мы, пластуны, знаем. Не впервой людей из переплётов вытаскивать.

Василис посмотрел на меня внимательным, долгим взглядом:

— Рафаэль… тебе крупно повезло. Этот человек мог тебя серьёзно покалечить. Или убить.

— Я думаю, — сказал я, осторожно трогая ушибленное плечо, — у него был прямой приказ меня не убивать. Я им ещё нужен. Абсолютно уверен: они будут следить за мной до того момента, пока я сам не выведу их на Эн-зи. Если они уже сейчас подключили к слежке целый подводный крейсер — значит, понимают, что я ключевая фигура во всей этой истории. — Я усмехнулся, кривясь от боли: — Ну и логически… Если бы он хотел меня убить — просто выстрелил бы. У него был револьвер. Ведь в Костю он стрелял без всяких сомнений. Но, сейчас я вспоминаю, он даже рукоятку револьвера обмотал тканью. Бил не для того, чтобы покалечить, а чтобы выключить меня на время. — Я вздохнул: — Так что да… Я им нужен живой. А это, если подумать, ещё хуже.

Я уже хотел спросить, кто мог быть тот человек в гидрокостюме, но Василис опередил меня. Он слегка приподнял брови и сказал:

— Я думаю, знаю, кто твой загадочный противник. Судя по всему, — продолжил он, — это агент германской разведки. Той самой, которой руководит генерал фон Тифенбах, с которым я был знаком ещё до войны. Мы встречались на одной конференции по вопросам морской безопасности. Так вот, за ужином он тогда выпил куда больше, чем следовало бы человеку его должности, — и разоткровенничался. — Он чуть поджал губы. — Хвастался как мальчишка. Говорил о каком-то секретном подразделении Übermenschen — боевые пловцы, способные скрытно высаживаться с подводной лодки и возвращаться обратно при помощи специального подводного носителя. И вот, — он посмотрел на меня, — с таким «сверхчеловеком» вы и столкнулись. — Он перевёл взгляд на Костю: — Костя, честно… удивительно, что ты вообще остался жив. И что Рафаэль тоже жив. Да, я согласен, у агента был приказ не убивать, а только оглушить и вывести из строя на время. Хотя удар железякой по главе, который он собирался нанести… — Василис покачал головой. — Такие вещи иногда калечат на всю жизнь. Так что ты, Костя, действительно спас нашего друга.

Он сделал паузу.

— Но вот чего я не понимаю: как этот человек не попал в тебя, когда ты светил фонарём в тоннеле? Это идеальные условия для поражения цели.

Костя слегка покраснел, но в его глазах мелькнула гордость. Он бросил короткий взгляд на Петро и ответил:

— Если честно, пан Василис… меня спас Петро.

Петро слегка улыбнулся уголком губ, но промолчал. Костя продолжил:

— Он любит рассказывать мне разные хитрости, которым их учили в подразделении пластунов. Одно из главных правил при контакте в темноте, в ограниченном пространстве: фонарь держать на вытянутой руке в стороне от тела. Профессиональных стрелков всегда учат стрелять именно в источник света. — Он показал рукой, как это выглядело. — Вот так я и шёл: луч — слева, а сам — правее. Две вспышки — и я сразу же выключил фонарь и рухнул на землю. Пусть враг думает, что попал. И, судя по тому, как он уверенно побежал, он действительно так подумал. — Костя втянул воздух: — Когда он проходил мимо меня, я схватил его за ноги, повалил на землю — и у нас началась борьба. — Он покачал головой, вспоминая. — Я вам скажу… сила у этого бугая была как у медведя. Я себя слабым человеком не считаю, но там всё выглядело так, будто младший школьник борется со взрослым мужиком. В конце концов он применил какой-то болевой приём — я вообще не понял, как, но руки у меня сами разжались. Он вскочил на ноги и убежал так быстро, что я не успел ничего сделать. — Он усмехнулся: — Так что… ваши слова, пан Василис, про этих ваших Übermenschen — это не совсем преувеличение.

Я молчал, переваривая всё услышанное. Мы сидели под виноградной тенью, ветер тихо шуршал листьями, а у меня в голове одна и та же мысль не давала покоя. Наконец я решился:

— Костя… а ты-то как там оказался? Как вообще понял, что мне нужна помощь?

Он опустил глаза, его лицо приобрело виноватое выражение — несвойственное для него.

— Рафаэль… я следил за вами, — сказал он тихо. Он поднял взгляд — прямой, честный. — Понимаете… с того момента, как мы обнаружили подводную лодку, которая нас пасла, я сразу понял: она наблюдает не за нашей шаландой, а именно за вами. Наш скромный «Посейдон» не может представлять интереса для такой силы. Так что я решил: одна пара глаз хорошо, а две — лучше. Надо держаться рядом и смотреть, вдруг вам понадобится помощь. — Он сделал паузу, отпил вина, словно собираясь с мыслями. — После разгрузки я пошёл на заставу. Сказал, что у нас проблемы с машиной и нужно время на обслуживание. Нам дали добро остаться на острове. Ребятам я приказал привести вооружение в полную готовность — мало ли что. А сам взял бинокль, ракетницу и поднялся на террасу, на возвышенности. Оттуда весь остров как на ладони. — Он указал в сторону утёса. — В какой-то момент я увидел, как вы с Василисом подходите к храму. Поговорили… он ушёл, а вы спустились в подземелье. Мне стало тревожно. Я снова взял бинокль, осмотрел кусты вокруг — и вдруг заметил тёмную тень. Она стояла неподвижно, а потом очень медленно, очень осторожно начала приближаться к входу. Тут я понял: что-то пошло не так. Надо быть там. — Он вздохнул. — Пока я спустился, пока нашёл вход — прошло немало времени. Внутри я вообще заблудился, ведь у меня не было вашей карты. Там эти тоннели — чёрт ногу сломит. Но вдруг… меня будто что-то позвало. — Он поморщился, пытаясь подобрать слова. — Это сложно объяснить. Как будто… в голове включилось радио. И диктор спокойным голосом начал рассказывать какую-то странную презентацию. Я вспомнил один из самых страшных дней на службе в Береговой страже — когда мы дежурили в море и на нас сверху падали обломки самолётов, а мы вытаскивали сбитых пилотов из воды… И вот голос как будто оттуда — из чужого, туманного мира.

Костя тряхнул головой.

— Потом этот «диктор» стал говорить что-то про корректировку ситуации… И в тот момент у меня внутри всё оборвалось. Сразу стало тихо — и как будто кто-то развернул меня лицом в нужную сторону. Я не впадал в оцепенение, как вы… Наверное, потому что был далеко от артефакта. Но вот это странное ощущение — оно вывело меня прямо туда, куда нужно. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Я вошёл в зал ровно в тот момент, когда этот тип подходил к вам и собирался садануть револьвером по голове. Выглядело так, будто ещё секунда — и всё. Я достал ракетницу… выстрелил… ну а дальше вы знаете. — Он развёл руками. — Вот и вся история.

Глава 25. Меч обоюдоострый

Настроение: Unheilig - Der Himmel über mir (Version 2017)

Вечер опустился на Змеиный остров мягко, словно кто-то накрыл мир тяжёлым шерстяным одеялом. Снаружи, за толстыми стенами дома смотрителя, глухо и ритмично рокотало море, разбиваясь прибоем о древнюю скалу. Этот звук был похож на дыхание спящего левиафана. Но здесь, в кабинете, царила уютная тишина, пахнущая чернилами и кофе.

Василис Казариди сидел за массивным дубовым столом. Он щёлкнул выключателем, и его любимая лампа под зелёным абажуром мягко вспыхнула, очертив круг тёплого света среди полумрака. Это было его время. Время, когда суровый смотритель маяка, бывший воин, превращался в писателя.

Перед ним лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте — труд последних двух лет, его сборник «Морских сказок и забытых легенд». Василис макнул перо в чернильницу и склонился над новой страницей. Сегодня он переводил старую арабскую притчу, которую слышал много лет назад в порту Яффо от одноглазого шкипера фелюги и записал в свой блокнот.

История была о джиннах, бурях, пиратах и предательстве, но Василис вдруг споткнулся на одном слове. Перо замерло в воздухе, отбрасывая длинную тень.

«...и тогда в руках героя сверкнул Зульфикар, меч, не знающий промаха...»

— Зульфикар, — пробормотал Василис, пробуя слово на вкус. Оно звучало резко и свистяще, как рассекаемый клинком воздух.

Он отложил перо и откинулся на спинку кресла, глядя на зелёный абажур. Память, натренированная годами работы с картами и навигацией, услужливо подбросила образ. Зульфикар. Легендарный меч пророка Али. Но что в нём было особенного? Василис прищурился, вызывая картинку из прошлого. Это был не просто клинок. У него было раздвоенное лезвие. Два острия, выходящие из одной рукояти, как змеиный язык.

— Меч-разделитель, — тихо сказал он.

Почему именно такая форма? Ведь в бою это неудобно. Зачем кузнецу ковать клинок, который расходится надвое?

Василис знал, что в древних легендах не бывает случайных деталей. Зульфикар не просто рубил плоть. Само его имя — «Дху аль-Факар» — означало «Имеющий позвонки» или «Бороздчатый». Но мудрецы толковали это иначе. Это был меч, который разделял. Он проводил границу. Между правдой и ложью. Между светом и тьмой. Между жизнью и смертью. В этом раздвоенном жале была скрыта глубокая философия. Один удар — но два лезвия. Словно напоминание о том, что любое действие в этом мире имеет двойную природу. Ты не можешь просто ударить, не создав последствий. Ты не можешь отрезать часть, не затронув целое.

Образ раздвоенного меча зацепил его сильнее, чем он ожидал. В этом символе — разделении единого на два потока — ему почудилось что-то очень знакомое. Что-то, что связывало древние арабские мифы с тем, о чём они говорили вчера с Эстер.

Разделение... Ведь весь наш мир построен на разделении. Мы пашем землю плугом. Мы режем камень алмазным диском. Мы расщепляем атом. Мы привыкли думать, что, чтобы понять вещь или использовать её, нужно её разрезать, вскрыть, разделить на части. Это путь Меча. Путь Железа.

Но был и другой путь...

Он потянулся к полке, где стояла старая, зачитанная до дыр Библия. Пальцы сами нашли нужное место, словно книга имела память и открывалась там, где хозяин чаще всего искал ответы. Послание к Евреям.

«Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные».

Василис откинулся в кресле, глядя на пляшущие тени в углу комнаты.

— Обоюдоострый меч, — прошептал он. — Зульфикар духовного мира.

Внезапно всё встало на свои места. Он был греком. Греческий был языком его предков, языком, на котором писали апостолы. И когда он читал «Слово», в его голове звучало не плоское, бытовое понятие «разговор», а великое и грозное — Логос.

«В начале был Логос, и Логос был у Бога, и Логос был Бог».

Что такое Логос? Это не просто набор звуков, вылетающих изо рта. Древние философы знали: Логос — это Смысл. Это Замысел. Это первопричина, Разум, который структурирует хаос. Если перевести это на язык инженеров, который так не любила Эстер — это Код. Информационная основа Вселенной. Чистая, абсолютная Истина, которая держит атомы вместе в нужной конфигурации.

Василис взял карандаш и начал чертить на полях тетради. Если Бог — это Логос, то Его «меч» работает совсем не так, как стальной клинок. Сталь рубит плоть. Сталь ломает кости. Сталь — это грубая сила, меняющая мир снаружи. А Логос... Логос разделяет смыслы.

— «До разделения души и духа», — повторил он вслух.

Как хирург скальпелем отделяет здоровую ткань от больной, так Слово Божье входит в человека. Оно не бьёт его дубиной по голове, заставляя подчиниться. Нет. Оно просто обнажает правду. Оно проводит черту там, где мы сами всё запутали. Где заканчивается моя любовь и начинается эгоизм? Где заканчивается моя «праведная борьба» и начинается обычная жажда власти? Где заканчивается «душа» (мои эмоции, страхи, желания) и начинается «дух» (та искра вечности, которая способна общаться с Творцом)?

Обычный человек не видит этой разницы. Для него всё слито в один ком: «Я хочу, значит, это правильно». Но приходит Логос — Меч Обоюдоострый — и делает разрез. Тончайший, бескровный, но страшный в своей честности. И ты вдруг видишь: вот это — твой страх. А вот это — твоя гордыня. А вот здесь, на самом дне — крохотная крупица Истины.

— Вот почему этот меч страшнее любой пушки, — подумал Василис. — От пушки можно спрятаться в бункере. От Логоса спрятаться негде, потому что он работает внутри твоей собственной души. Он проходит сквозь броню самооправдания, как свет проходит сквозь стекло.

И тут его пронзила новая, пугающая догадка.

Если Шамир, о котором говорила Эстер — это физическое воплощение принципов Логоса, воплощение Божественной свободы и созидания, то что же тогда такое Эн-зи? Эта мифическая машина, за которой гоняются разведки всех империй, ради которой убивают и предают... Это ведь тоже не просто набор шестерёнок. Это физическое воплощение обратного принципа. Принципа Системы Власти. Безбожной, дьявольской власти человека над человеком.

Руки Василиса, повинуясь интуиции, перелистнули страницы назад, к Ветхому Завету. Первая Книга Царств. Трагический момент, когда народ, уставший от свободы и ответственности, пришёл к пророку Самуилу и сказал: «Поставь над нами царя, как у прочих народов». Они захотели Систему.

Василис начал читать вслух пророчество Самуила о «правах царя», и с каждым стихом его лицо мрачнело всё больше. Древний текст, написанный три тысячи лет назад, звучал не как предание, а как жуткий чертёж современности. Инструкция по эксплуатации человечества.

«Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим...»

Василис остановился и сжал кулак так, что побелели костяшки.

— Сыновей... — глухо сказал он.

Вот он, первый пункт договора с дьяволом. Бог даёт сына отцу и матери как чудо. Как уникальную, неповторимую личность. А Царь — Государство — смотрит на ребёнка и видит только будущий ресурс. Единицу в расчётах. «Приставит к колесницам». Раньше это были колесницы. Теперь это боевые машины, броненосцы, пулемёты в окопах. Теперь человек — это винтик бездушного механизма. Система говорит: «Твой сын не твой. Он принадлежит мне. Я надену на него форму, сотру его личность, выдам ему номер вместо имени и брошу в топку моих амбиций». Это не право, данное Богом. Это похищение души. Превращение человека в послушный инструмент смерти.

Он читал дальше:

«...и дочерей ваших возьмет, чтобы они составляли мази, варили кушанье и пекли хлебы...»

— Работница, — перевёл Василис на язык своего века.

Система не терпит творчества. Ей не нужны поэты, художники или матери, воспитывающие свободных людей. Ей нужны винтики. Женщина, созданная быть хранительницей Жизни, превращается в деталь бюрократической машины. В секретаршу, перекладывающую бессмысленные бумажки. В швею, шьющую мундиры. В работницу на заводе снарядов. Её дар созидания извращается, чтобы обслуживать комфорт элиты. Её делают придатком к системе.

«...И поля ваши, и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим...»

Василис ударил ладонью по столу.

— Экспроприация.

Бог дал землю человеку, чтобы тот возделывал её и был свободным. Человек, у которого есть свой виноградник, свой дом, своё дело — независим. Им трудно управлять. Поэтому Царь забирает лучшее. И кому отдаёт? Народу? Нет. «Слугам своим». Чиновникам. Генералам. Тем, кто лижет руку власти. Так рождается класс паразитов. Бюрократия, чиновники, пропагандисты. Те, кто ничего не производят — ни хлеба, ни смысла, — но жрут в три горла, потому что они «охраняют Систему». Система покупает их лояльность краденым будущим, отнятым у честных людей.

«...и сами вы будете ему рабами».

Вот он, финал. Самуил предупреждал их: «Вы думаете, Царь даст вам порядок? Нет. Он даст вам тотальную зависимость». И они согласились.

— Вот что такое Эн-зи, — прошептал Василис, глядя в темноту угла, где тени сплетались в причудливые узоры. — Это не просто артефакт. Это воплощённая идея Власти. Идея о том, что человек — это не Образ Божий, а расходный материал.

И самое страшное, подумал он, расхаживая по кабинету, что раньше этого Царя можно было хотя бы увидеть. Ему можно было посмотреть в глаза. Тирана можно было убить кинжалом. А сейчас? Мир изменился. На смену Царю пришла многоголовая гидра. Бюрократия. У неё нет лица. Нет сердца, в которое можно выстрелить. Ты приходишь кричать о боли, а тебе суют бумажку с печатью. Ты требуешь справедливости, а тебе цитируют параграф инструкции.

«Эн-зи» — это идеальная бюрократия. Абсолютный, холодный, математический расчёт, где милосердие считается «системной ошибкой», а человеческие отношения — «статистической погрешностью».

Василис остановился у окна. Стекло было холодным и тёмным, как вода в море.

— Мы пытаемся бороться с этим, как обманутые дети, — сказал он своему отражению. — Революционеры кричат: «Свергнем царя, убьем плохих министров, и наступит рай!». Глупцы. Убив дракона, ты сам становишься драконом. Потому что ты используешь его методы. Ты используешь насилие. Ты используешь «права царя» — отбираешь сыновей, грабишь поля, создаёшь тайную полицию — якобы ради «светлого будущего». Ты бьёшь по физическому телу Системы, но её дух — дух Эн-зи — тут же переселяется в тебя. И тюрьма просто меняет вывеску, оставаясь тюрьмой.

— Нельзя победить Систему её же оружием, — твёрдо сказал Василис. — Нельзя разрушить рабство, строя новую, «более справедливую» темницу. Единственный способ победить Пожирателя душ — это Логос. Тот самый Шамир. Меч Разделяющий. Почему? Потому что только Истина может победить Систему. Но не на баррикадах. А в голове. Логос входит в сознание отдельно взятого человека и делает разрез. Он говорит солдату: «Ты не винтик. Ты сын Живого Бога. У тебя есть совесть, и она выше приказа командира». Он говорит чиновнику: «Твоя власть — пыль. Ты ответишь перед Вечностью, и там твои инструкции не имеют силы». Он говорит маленькому человеку: «Не бойся. Твой страх — это единственное топливо, на котором работает их машина».

Эн-зи держится на нашем согласии быть вещами. На коллективном обольщении воспитания и пропаганды. Но Логос разрушает обольщение. Он препарирует ложь, как скальпель вскрывает гнойник. И когда человек видит правду, Система теряет над ним власть. Она может убить его тело, но она больше не может овладеть его душой. Шестерёнка обретает волю и выпадает из механизма. И тогда вся их философия, построенная на лжи, начинает сыпаться.

Василис вернулся к столу и сел, положив ладони на Книгу. Завтра будет новый день. Завтра снова придётся иметь дело с плохими новостями, с угрозой войны, со страхами. Но теперь он видел картину целиком.

— Наша борьба с Эн-зи — это не просто война разведок, — тихо сказал он, и голос его окреп. — Мы ищем не железки. И враг наш — не немцы, не моксане и даже не нефилимы в физическом смысле.

В его памяти всплыли строки апостола Павла, которые раньше казались ему слишком возвышенными, но теперь звучали как боевая сводка:

«Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной».

Он понял. Эн-зи — это лишь тень. Проекция. Это физический терминал той «тьмы века сего», которая заразила человечество. Мироправители тьмы — это не люди в кабинетах. Это Смыслы. Это ложные истины, которые внушили нам, что брат должен убивать брата ради флага. Что богатство важнее совести. Что сила — в насилии. Это духовный вирус, который делает из людей рабов.

Василис посмотрел на свет лампы. Он был слаб, этот свет, но он разгонял тьму во всей комнате.

— Мы не воюем с людьми, — сказал Хранитель маяка. — Мы воюем с ложью, которая поработила их. И победить в этой войне можно только одним способом: перестав быть частью их тьмы.

Он закрыл Библию. Старый кожаный переплёт глухо стукнул, как дверь, захлопнувшаяся перед носом дьявола. Победит тот, кто сможет взять в руки не меч из стали, а Скальпель Смысла. Тот, кто позволит Слово Божьему разделить свою душу и вырезать оттуда ложь и страх.

Василис погасил лампу. Комната погрузилась во тьму, но снаружи, над его головой, мощный луч маяка продолжал свой бесконечный бег по кругу, разрезая ночную мглу.

Меч Света против океана Тьмы. Вечная битва продолжалась.

Глава 26. Яков Зуся. Песок и железо

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter - Riders on the Storm

Воспоминания капитана Зуси (командира бронекавалерийской роты) о боях во время войны за независимость республики Израэлитов.

Ночь. Звёздное небо висело над пустыней как чёрный шатёр; жара не уходила, горячий ветер нёс песок и пыль. В высохшем вади выстроились колесницы — тёмные, высокие, с едва заметными огоньками габаритных огней. Котлы работали на малую мощность, турбины глухо дышали в темноте — ровно, настороженно. Машины были как звери, которые готовятся к броску. Песок шуршал по броне как мелкий дождь. Никто не разговаривал: перед будем каждый уходил в свои мысли.

Из темноты вади раздалась команда:

— Котлы на полную! Поднять давление!

Сразу же взревели компрессоры, зашипел пар, зажужжали редукторы. Адъютант принёс список радиокодов.

— После настройки связи — полное радиомолчание, — сухо сказал он.

Зуся подтянулся, залез на корпус и свесил ноги в люк своей «Колесницы». Внутри горела красная электрическая лампочка, воздух вибрировал от работы механизмов. Сержант Ицхак Гур протирал замшей окуляр прицела. В тесной бронекапсуле всё было забито приборами, магазинами к пулемёту и боеукладкой снарядов. Зуся устроился на сиденье командира, натянул кожаный шлем с наушниками, включил ротную радиостанцию и настроил частоту. Носком ботинка протолкнул вещмешок под приборную консоль. Мехвод Натан предложил сухой паёк, но есть не хотелось. Заряжающий Моше меланхолично напевал под нос какую-то песню и проверял замки крепления снарядов в боеукладке. Было душно, броня давила, а снаружи стояла невыносимая жара. Зуся щёлкнул тумблером, из-под сиденья пошёл поток прохладного воздуха.

— Моше, — сказал он в ларингофон. — Не перепутай: верхний ярус — бронебойные, нижний — осколочные.

— Спокойно, Яков, — беззаботно ответил Моше. — Ты имеешь дело с профессионалом, но, если вдруг перепутаю — твои советы нам уже не понадобятся.

На средних волнах, по которым шли приказы сверху, наконец прозвучал длинный контрольный сигнал, затем резкий голос:

— Комбат группе: установить связь!

Зуся поочерёдно вызвал взвода мотопехоты и проверил связь. На УКВ он передал в колонну:

— Эйтан роте: подтвердите наличие радиосвязи.

Ответили все восемь машин. Сеанс связи закончился, в наушниках щёлкнуло, и стало слышно, как шипит пар в клапанах.

Наверху, между акациями у русла, песок перетекал между камнями. На востоке горизонт озарил бледный рассвет. Вдалеке, на плато, шипели паровые машины «Дов Раамов» — тяжёлых гусеничных платформ со 120 -мм гаубицами, и пыхтели дымом бронелокомобили мотопехоты.

Зуся вылез из своей «Колесницы» и подошёл к машине комбата. Майор Соломон Любарский разложил карту на откидной ступеньке. Адъютант светил фонариком. Любарский начал инструктаж: короткие сухие фразы, внимательный взгляд.

— Слушай задачу, — сказал он коротко. — Мы входим в состав боевой группы «Архангел». Две роты «Колесниц» — ударный кулак. За нами бронетранспортёры мотопехоты, затем самоходные орудия. Берём с собой штурмовую роту десанта. Наша цель — прорвать блокирующие силы противника к востоку от Беэр-Шевы, дать проход колонне снабжения из Димоны. Османы нарастили заслон вдоль гряды дюн и старых фортов. С севера нам навстречу пытается выйти бригада, но она застряла у вади. Мы — идём на прорыв, потом — прикрываем проход.

Инструктаж был закончен и все разошлись по своим машинам.

Десантники — молодые ребята с усталыми лицами — взобрались на спины «Колесниц» и натянули плащи-накидки для защиты от песка. Зуся соскользнул вниз и закрыл люк. Сердце забилось быстрее, малейший треск в наушниках звучал как выстрел. «То ли жара, то ли недосыпание…» — мелькнуло в голове.

«Колесницы» зашагали, и все шестнадцать машин выстроились в колонну. Выйдя из вади, они развернулись в боевой порядок. Сзади на небольшой дистанции — транспортёры с мотопехотой. За ними плавно ползли на свои позиции «Дов Раамы».

В смотровой прибор Зуся видел, как широкие «ступни» его машины топчут кустарник и глиняную корку. Восточный ветер бросал песок в лица тем, кто ехал на броне. Пехотинцы замотали лица куфиями, из щелочек в ткани блестели внимательные глаза, обшаривающие местность в поисках противника. Майор Любарский стоял в командирском люке высунувшись по пояс, его лицо выражало твёрдую уверенность.

— Идёт пылевая буря, это хорошо, — сказал майор, глянув на глухую серую пелену, которая надвигалась с востока. — Османским бомбардировщикам будет сложнее нас атаковать.

Они прошли уже несколько километров. Напряжение нарастало. В наушниках заговорил радист штаба:

— Артиллерия, где связь? Немедленно мне батареи самоходок на канал!

Секунду спустя отозвались командиры дивизионов гаубиц, потом — командир мотопехоты: голоса звучали приглушённо через помехи. Видно, османы включили средства РЭБ.

«Колесницы» снизили скорость. Группа подходила к старой линии боевого соприкосновения, которая шла вдоль дороги. По обе стороны шоссе виднелись ржавые остовы старых турецких паровых самоходных фортов; в зарослях акации — разбитые артиллерийские орудия. Головной дозор выдвинулся вперёд и проверил местность. Ещё рывок — и лента шоссе, извивающаяся среди холмов, осталась позади. Справа и слева кончались редкие заросли тамариска, впереди дрожала в жаре пустынная равнина. На далёком горизонте висела мутная дымка: там османы запускали котлы боевых машин.

Шутливые реплики пехотинцев, сидевших на броне, быстро утихли при виде этих признаков противника.

— Увеличить интервал и дистанцию, полный вперёд! — коротко приказал Любарский.

Группа пересекла сухое русло, пошагала по глинистой поверхности, покрытой трещинами, и развернулась веером. За дюнами послышались залпы артподготовки. Прозвучала команда мотопехоте:

— Первому взводу — две машины на левый фланг! Прикрываем «Колесницы».

Десантники спрыгнули и перебежками пошли между колесницами. В наушниках — голос майора:

— Мехводы, внимание! Свои под ногами — не подави!

Мир перед перископом Зуси окутался чёрным дымом и вспышками разрывов тяжёлых снарядов. Колесница тряслась как корабль в шторм.

— Закрыть люки! — проревел майор.

Огневая завеса османов встретила их неистовым вихрем песка и пламени. Перед самым носом взметнулся фонтан земли. Колесница обошла воронку — и снова вперёд.

— Работаем в парах! Первые номера давим огнём, вторые бегом марш! — отчеканил Любарский.

Машины, подобно пехотинцам в цепи, начали наступление. Пока одни во время коротких остановок подавляли противника метким огнём, другие на максимальной скорости двигались вперёд. Через некоторое время они менялись ролями.

— Передний край, — выдохнул Зуся, вглядываясь в ощетинившийся огнём бруствер. По броне забарабанил град пуль.

Справа «Колесница» ушла на полсотни метров вперёд, ворвавшись на позиции; позади мелькнули фигуры пехотинцев — и их отсекла сплошная стена огня.

— Окопы! — успел крикнуть Гур.

Они петляли среди лабиринта траншей и капониров. Машины как железные звери крушили и рвали оборонительную линию. Зуся не хотел больше ничего видеть — ни вылетающих из-под движителей «Колесницы» частей раздавленных тел, ни тех, кто пытался уцепиться за броню и скатывался под «ступни». Не хотел — но видел всё. А потом сквозь треск помех прорвался голос Любарского:

— Прорвали линию! Дальше — в долину!

Перед ними распласталась каменистая чашеобразная равнина, поросшая редким кустарником.

— Берегись истребителей колесниц! — бросил майор.

В памяти Зуси всплыл курс борьбы с бронетехникой для «Araba Avcısı» — османских охотников за колесницами, который они изучали для того, чтобы понимать, как будет действовать противник на поле боя: подберись в мёртвую зону, пригнись, пропусти мимо себя и бей по суставам сзади. Теперь он сидел в самом сердце железного зверя — и из охотника мог превратиться в добычу. Каждый нерв звенел как струна. Зуся скомандовал:

— Осколочный — два, ноль, ноль, огонь!

Снаряд из их орудия попал в группу вражеских пехотинцев, которые приготовились к атаке. Курсовой пулемёт застучал, добивая выживших. Долину накрыли фонтаны земли и огня, потом долетел звук залпа их самоходных гаубиц. Но тут же машина споткнулась, корпус резко опустился, потом снова выровнялся; в наушниках взорвался крик радиста из машины первого взвода:

— Зуся! На нас лезут! Сбей его!..

— Ицхак, на 11 часов, помоги Мордехаю! — рявкнул Зуся.

— У самих — жарко! — отрезал Гур и довернул башню. Застучал пулемёт. Пушка дёрнулась, со звоном выпала гильза.

— Под ногой стрелковая ячейка, там сидят! — завопил Натан.

«Колесница» стала топтаться, кружась на месте, затем рванула вперёд. Зусе показалось, что он слышит хруст костей раздавливаемых тел. Где-то сзади раздался чудовищный взрыв — и всё затихло: «хвостового Шарля» поразили вражеские пехотинцы подрывным зарядом, и сдетонировал боекомплект. Песок перемешался с горящим топливом, копотью и кровью. «Где десант?» — мелькнуло в голове. Он стал запрашивать позывной командира пехотинцев, но ответа не было.

Они неумолимо продвигались вперёд и выбрались на противоположный край долины. Радио трещало голосами взводов мотопехоты:

— Ранено четыре. Запрашиваю эвакуацию.

— Продолжаем зачистку окопов.

— Нас атакуют со всех сторон, вынуждены окопаться.

— Жми! — сказал Любарский. — До гряды дюн — там занимаем оборону.

Перед ними брызнул фонтан песка.

— Охотники! — сорвался на крик Зуся, и тут же комбат его поправил:

— Нет, бронемашины!

— Гур, огонь! Очистить ствол! Натан, бронебойный!

Орудие рявкнуло, выплюнув фугас.

— Ориентир — вон та скала со срезанной вершиной, на два часа!

Тотчас Зуся отдал команду мехводу:

— Влево, за холм! Живо!

Они укрылись за холмом. Раздался глухой удар, как будто кто-то стукнул по корпусу гигантской кувалдой.

— Нам повезло, рикошет. Замаскировался хорошо, гад… — пробормотал Гур.

— Готово! — рявкнул Натан, загнав бронебойный.

— Огонь!

Орудие ударило второй раз.

— Попадание! Молодцы! — не повышая голоса, сказал майор.

На гребне вдруг вспух огненный шар — османский склад боеприпасов накрыла дальнобойная «стопятидесятка».

— Наши подоспели, — с облегчением сказал майор, прислушиваясь к средним волнам: — «Мы накрываем. Атакуйте. Их немного».

Мотопехота отозвалась глухо:

— «Залегли в месте прорыва. Отбиваем контратаки».

— Значит, османы уже пытаются закрыть брешь… — пробурчал Любарский. — Хоть бы раз всё шло по нашему плану…

Они двинулись к древнему форту у кромки каменного плато, преодолели гряду и выскочили на шоссе. С полчаса шли по дороге, пока не укрылись в роще под акациями.

— Воздух! — выкрикнул кто-то. — Османские штурмовики!

Люки с лязгом закрылись. По крыше ударила пулемётная очередь, загрохотали бомбы. Колесницы стояли не двигаясь, закрытые кронами деревьев. Штурмовики кружили некоторое время над рощей, потом ушли на юг.

— Вызывай мотопехоту! — сдержанно сказал майор.

Взводы ответили — их голос был едва слышен через помехи.

— «Застряли. Отбиваемся. Постоянные атаки с флангов, ждём поддержки», — донеслось как будто издалека.

Они стали возвращаться на помощь мотопехоте. Пересекли железнодорожные пути, которые вели к руднику, и как хищные звери внезапно выскочили в долину. Там, у старого османского форта, на большой замощённой площади, происходила напряжённая работа: около двух десятков вражеских «колесниц» заправлялись керосином и пополняли боезапас.

Схватка была бешеной и короткой. Грохот орудий, безудержный стук пулемётов, взрывы, пламя, разорванные тела. Через пятнадцать минут всё было кончено. Груды покорёженной стали и обгорелых трупов заполнили площадь. При виде этого зрелища Зусю начало тошнить, но огромным усилием воли он сдержался. В голове крутилась одна дурацкая мысль: хорошо, что машина закрыта герметично и я не чувствую запах горелой плоти.

Они продолжили движение, ещё раз — в отчаянном броске — прорвали линию обороны османов с тыла, проскочили через огневой вал вражеских миномётов и помогли пехотинцам, которые уже считали себя обречёнными. Артиллерия подавила последние очаги вражеского сопротивления, и бой был окончен. Остаток дня они отходили в тыл для дозаправки, пополнения боеприпасов и ремонта машин. Наконец они прибыли на базу.

— Стоп, глуши! — сказал мехводу комбат, и колесница села на грунт.

На полевую базу вернулось 14 машин из шестнадцати. На броне было много вмятин и сколов, некоторые машины хромали, но в целом бой для них оказался вполне удачным. Погиб один экипаж. Экипаж второй подбитой машины удалось эвакуировать.

Майор Любарский выбрался наружу, стянул с головы шлем, вытер платком лоб и, пошатываясь, двинулся в сторону полевого штаба.

Как только машина встала, Зуся открыл люк, вылез на крышу, но спуститься вниз у него уже не было сил. Он сорвал с головы шлем, вылил на волосы флягу воды, чтобы хоть немного освежиться. Его трясло; спазм подступил к горлу. «Прорвались. Живы», — думал он, глубоко вдыхая горячий воздух. Спустя минуту он вытер лицо, медленно спустился вниз и лёг на землю.

Глава 27. «Негев» не вернулся с операции

Настроение: Omer Adam & Infected Mushroom - Terkod lenetzach (Dance forever)

На следующий день Зуся с экипажем занялись «Эйтаном». Сначала машина прошла диагностику всех узлов и механизмов, потом механик составил план ремонтных работ: что поменять, что отрегулировать, какие элементы должны пройти регламентное обслуживание. Машину подняли домкратами и зафиксировали на специальном стенде: «ноги» движителя вывешены, шарниры разгружены, под днищем — страховочные подпорки.

Левая опора получила в бою повреждение — пришлось снимать защиту и разбирать сочленения. Механики осмотрели узел и отправились на склад за запчастями. Зуся с Гуром проверяли силовые магистрали от энергетической установки к электромоторам привода. Это была работа, требующая большого терпения и мастерства.

Солнце уже поднялось высоко. В импровизированном ПТОРе было жарко как в духовке, пахло разогретой резиной, керосином и машинным маслом. Где-то гремел компрессор, свистел сжатый воздух, которым продували пневмомагистрали. Шипела газовая сварка и стучала кувалда.

Наконец основная работа была сделана. Зуся стоял у стеллажа с инструментами и заполнял регламентный чек-лист технического обслуживания:

— «Опора левая — дефект №2 устранён… Шарнир 34675-KJ — люфт в норме… Магистрали силовые — заменён кабель PL23… Радиостанция — заменено крепление антенны…»

Дверь ангара тихо скрипнула. Вошёл майор Любарский и направился к Зусе. Поздоровались без армейских формальностей, по-дружески, но Зуся сразу заметил: обычная вежливая доброжелательность на лице майора в этот раз омрачилась тенью печали. Взгляд тяжёлый, собранный. Он не стал обходить машину, не заглянул под днище, как делал всегда.

Подошёл, крепко пожал руку.

— Яков, — сказал он негромко. — Выйдем, поговорим.

Зуся понял: произошло что-то неладное. Он передал чек-лист Гуру, тщательно вытер руки от остатков масла тряпкой и пошёл за майором к выходу.

Они вышли на жару. Воздух дрожал над песком, от полированных листов бронемашин шло марево. На краю автопарка стояла курилка — деревянная беседка со скамейками и жестяной урной, вся пропитанная запахом табака и пыли.

Любарский шёл медленно, не глядя по сторонам. В тени он опустился на скамейку, жестом пригласил Зусю присесть рядом. Несколько секунд майор сидел молча, будто собираясь с мыслями. На его лице было то особое выражение — усталое, каменное, — которое бывает у людей, которым предстоит сказать что-то очень тяжёлое.

Он достал из портсигара сигарету, стал щёлкать зажигалкой — пламя не появлялось. С третьего раза вспыхнул огонёк. Майор глубоко втянул дым, посмотрел в сторону горизонта и только потом заговорил:

— Яков… плохие новости. — Голос был ровный, но в нём не было привычной твёрдости. — Сегодня утром пришло донесение из штаба флота. «Негев» — фрегат, на котором служила твоя жена… — он запнулся, медленно выдохнул дым. — Он не вернулся с операции. По данным радиоперехвата — попал под удар османских подводных лодок у побережья Хайфы. Корабль затонул. Спасшихся нет.

Несколько мгновений Зуся просто смотрел перед собой не мигая.

Мир вокруг словно сжался — звук ветра исчез, гул автопарка ушёл куда-то вглубь. В висках стучало глухо, неровно. Он попытался что-то сказать, но губы не слушались. Потом просто обхватил голову руками, уставившись в землю. В глазах потемнело, дыхание перехватило как после удара.

— Нет… — только и выдохнул он. — Нет, этого не может быть…

Любарский молчал. Он положил ладонь Зусе на плечо — тяжёлую, обожжённую солнцем, — и тихо сказал:

— Прости, Яков. Мы все скорбим.

Зуся не ответил. Он сидел неподвижно, глядя на пепел под ногами, и в голове медленно разрасталась пустота — такая же горячая и ослепляющая, как пустыня вокруг.

Некоторое время они сидели молча. Сигарета майора догорела до фильтра, и он машинально затушил её о край урны. Потом встал, тяжело вздохнул и ушёл, оставив Якова одного.

Зуся не шевелился. Солнце клонилось к закату, но жара ещё держалась. Сквозь открытые ворота автопарка виднелась пустыня — бескрайняя, безмолвная, похожая на море, в котором утонул весь мир. Он сидел и не чувствовал ничего — ни боли, ни злости, только какую-то гулкую пустоту. Всё, что было внутри, выгорело дотла. Потом поднялся и медленно, пошатываясь, пошёл к краю лагеря, туда, где за мастерскими начинались каменистые холмы.

Закат был яркий, красный, будто небо залило кровью. Зуся остановился на обрыве и не мигая смотрел на солнце, пока оно не закатилось за горизонт.

— Господи… — сказал он почти шёпотом. Голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Господи, зачем? — Он долго молчал, потом медленно продолжил: — Я верил. Я всё время верил. Я думал — Ты с нами. Ты дал нам эту землю, чтобы жить. Что всё, что мы пережили, — ради будущего. — Он провёл рукой по лицу, стирая слёзы. — Мы ведь не просили слишком многого. Только жить. Только быть дома. Почему — опять? Почему снова война, кровь, боль? Почему Ханна? Она ведь никому не сделала зла…

Он сел прямо на камни, обхватив колени руками. Земля обжигала.

— Скажи, за что, — тихо выдохнул он. — Если Ты справедлив, объясни.

Ответа не было. Только горячий ветер теребил волосы и уносил его слова в безмолвие пустыни.

— Ты дал нам землю, но не дал покоя, — сказал он глухо. — Или, может быть, это и есть Твой ответ — что покой не для живых? — Он поднял глаза к небу. Там, где ещё час назад висело солнце, уже загорались первые звёзды. — Я верю Тебе, — произнёс он, — но сегодня… я Тебя не понимаю.

Он долго сидел так, пока не стихли последние звуки в лагере. Потом медленно вернулся на базу и пошёл в автопарк.

Он зашёл в ангар, когда уже совсем стемнело. Воздух был густой, пах машинным маслом и железом. «Эйтан» стоял большой, мощный, чернея в свете тусклой дежурной лампы. Но сейчас Зуся видел в нём единственное убежище, того, кому можно доверить свою боль. Внутри ангара — тишина, только негромкое потрескивание остывающих гофрированных листов крыши.

Зуся медленно поднялся по броне, открыл люк и залез внутрь. Сел в кресло командира. Над приборной панелью была закреплена фотография в рамке — Ханна в белом платье на фоне моря, улыбается как-то по-детски. Он провёл пальцем по стеклу.

— Ты всегда говорила, что всё имеет смысл, — тихо сказал он. — Даже боль. Даже потери. Что Бог не ошибается. — Он закрыл глаза. — Но сейчас, Ханна… я не вижу никакого смысла. — Долгое молчание. — Знаешь… — он сказал почти шёпотом, — я ведь не святой человек. Я просто хотел, чтобы у нас был дом. Чтобы наша дочь жила под мирным небом. — Он опустил голову, сжал руки так, что костяшки побелели. — А теперь мне кажется, что всё, что мы построили, люди снова разрушат. Не Бог — люди. Мы сами. Зачем мне теперь жить?

Он поднял взгляд. Глухой тяжёлый люк был закрыт, и ему на мгновение показалось, что он погребён. Долго сидел в тишине и думал. Он призывал смерть, но потом перед глазами возникло лицо Сары — его дочери. Зуся как будто очнулся от сна.

— Но если Ты есть, — произнёс он, глядя в никуда, — тогда и она есть. Там, где нет войны, нет смерти и боли. — Он помолчал, потом добавил едва слышно: — Когда-нибудь я её увижу. Я знаю. Потому что если нет вечной жизни — тогда Бог — бог мёртвых, а вся наша вера напрасна.

Он сидел долго. В кабине было темно как в могиле. Металл остывал, где-то капал конденсат — медленно, равномерно, как ход часов.

— Господи, — сказал он уже не в отчаянии, а как будто в просьбе, — не дай мне ожесточиться. Пусть боль не станет ненавистью.

Он положил ладонь на холодный металл приборной панели, словно на плечо живому существу.

— Я продолжу. Потому что так бы ты сказала, Ханна: «Живи. Делай, что должен, и позаботься о Саре».

Теперь в его сердце появились новая надежда и смысл жизни. Он включил лампу. Тесное боевое отделение озарилось красным светом. Всё казалось каким-то нереальным. Зуся тряхнул головой, как бы прогоняя сон, затем открыл люк. Снаружи были слышны отголоски далёкой канонады — война продолжалась, как и прежде.

Он не спал всю ночь. В его палатке стало холодно, снаружи гудел ветер, хлопало полотнище навеса над входом. На коленях лежала книга — Танах — старая, с заломленными страницами и потёртым переплётом. Книга, которую он давно не открывал.

Он листал её без цели, просто перелистывал, пока не наткнулся на знакомые строки:

«По милости Господа мы не исчезли, ибо милосердие Его не истощилось. Оно обновляется каждое утро; велика верность Твоя! Господь часть моя, говорит душа моя, итак, буду надеяться на Него. Благ Господь к надеющимся на Него, к душе, ищущей Его. Благо тому, кто терпеливо ожидает спасения от Господа».

Зуся долго смотрел на эти слова. Шептал их про себя. Сначала без веры, потом — с медленно возвращающимся теплом. Он полистал ещё — и взгляд наткнулся на другое место, из Псалма:

«Взирая на небеса, творение рук Твоих, на луну и звезды, которые Ты на места свои поставил, думаю я: что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что заботишься Ты о нем?»

Он выдохнул, как будто снял тяжёлую ношу.

— Да… — тихо сказал он. — Что есть человек? Песок и прах. Но Ты всё равно помнишь.

Он закрыл книгу, прижал её к груди. Боль не ушла, но стала другой — не огнём в жилах, а ноющей, сердечной. В душе у него возникло ясное и простое понимание: всё, что у него осталось — время. И этим временем он должен послужить не себе.

— Господи, — сказал он, глядя в темноту, — если Ты взял у меня Ханну, значит, хочешь, чтобы я стал другим.

Он поднялся, расшнуровал вход в палатку и посмотрел на рассвет. Пустыня была той же — бескрайней, чистой, живой.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я остаюсь. Я не брошу Сару. И я буду служить Тебе своей жизнью так, как умею — такой, какой есть.

Он вернулся в палатку, положил Танах на стол, рядом с картой в планшете. Теперь они лежали рядом — священная книга и военная карта, как две стороны одной жизни.

Снаружи уже слышались шаги механиков, шум турбин, стук металла. Начинался новый день.

Глава 28. Огонь, которого не должно было быть

Настроение: Botho Lukas Chor - Der Tod in Flandern

Комната консульства была пуста. Тишину нарушал только мерный стук часов. Начиналось раннее летнее утро. Одесса ещё спала.

Хаята подошёл к огромной карте мира, закреплённой на стене.

На карте всё было как обычно: границы, флажки на булавках, карандашные пометки. Но он не видел бумаги, чёрных ниточек границ и голубых вен рек. Его взгляд прошёл сквозь карту и увидел образы прошлого, всплывающие в памяти.

И прошлое было охвачено огнём.

С середины прошлого века во Франции, как самой развитой стране Европы, началась индустриализация. Столетия до этого конституционная монархия прикладывала большие усилия для развития образования и науки, и в какой-то момент накопившиеся знания и технологии вызвали настоящую техническую революцию. Быстрый рост экономики Франции, как локомотив, потянул за собой всю Европу. Устоявшиеся союзы, успешная дипломатия около ста лет поддерживали в Европе устойчивый мир.

В Германских государствах происходили интеграционные процессы: десятки княжеств, герцогств, земель создали Торговый Союз — объединение не политическое, а чисто экономическое. Священная Римская Империя ещё существовала формально — но её печати ставились на документах, с которыми давно уже никто не считался.

Османская империя доживала свой век. Её подтачивали коррупция власти и националистические движения покорённых народов. Подняли свой голос и турецкие националисты. Султан Абдулхамид V жил под страхом переворота, но до самого конца верил, что время у него ещё есть и он успеет провести реформы.

На востоке Китай пребывал в полусне. В средние века Империя Цин поглотила Японию и сделала её заморской провинцией. После этого Китай закрылся от внешнего мира на столетия. Любые контакты с «европейскими варварами» были разрешены только на Тайоане, который стал центром торговли — тонкой ниточкой, соединяющей Китайскую империю с внешним миром.

Тайоан по решению императора стал исключением из правил. Пока континентальный Китай погружался в апатию за Великой Стеной — остров жил. Через него шли все сделки, все новости, все технологии и всё серебро, которое пересекало границу между Поднебесной и остальным миром. Тайоан не замкнулся. Он рос. Там было шумно, тесно, пёстро. Строгие европейские кварталы соседствовали с яркими пагодами, швейцарские банки стояли напротив чайных лавок, а на базаре можно было услышать и иврит, и португальский, и суахили. Еврейский квартал содержал медицинскую академию, аптеку и дом для сирот. Французы основали университет и биржу, а немцы — военный лицей и школу моряков. Тайоан стал тем местом, где Китай подглядывал за миром. И в этом взгляде было всё — стремление к выгоде, осторожность и старая, почти забытая тоска по переменам.

На материке всё было иначе. Великая Стена стояла не только на земле, но и в умах. Император Гуансю, мудрый правитель под гнётом традиций, пытался что-то изменить. Реформы, образование, попытка модернизации. Даже железные дороги — осторожно привлекались инвестиции. Но народ, привыкший к традиционному сельскому укладу жизни, не понял этих изменений. Чиновники — тем более. Они знали только одно: если сломается привычный порядок вещей — они лишатся своих доходов. Модернизация захлебнулась в рисовой каше и бодрых рапортах «о проведённых реформах» из провинций. Китай остался в прошлом, добровольно. Будущее — на Тайоане.

Моксанское Ханство — этот культурный реликт, наследник Золотой Орды — после ряда неудачных военных авантюр затаилось, и только слухи о новой войне просачивались из-за «железного частокола». Это было закрытое, архаичное государство, значительную часть ресурсов которого поглощали захватнические кампании.

Когда-то они стремились на запад, но Польша и Русь (впоследствии — Гетьманат Русинов) при поддержке германцев и балтийских племён отбили их вторжения. Тогда ханство повернуло на восток. Моксане поглотили степь, Сибирь, Манчжурию — вплоть до самого Тихого океана, где столкнулись с Китаем. Два гиганта посмотрели друг на друга, оценили силу противника и поняли, что война приведёт к катастрофе. После долгих переговоров была установлена постоянная граница, которая не нарушалась столетиями. Культурный и экономический обмен помог преодолеть недоверие. Они не стали союзниками, но научились уважать друг друга.

Государственной религией Моксанского Ханства был так называемый «степной ислам» (Bozkır İslamı) — пассионарное и бескомпромиссное учение. Это течение не признаётся Османским халифатом. Возникшее в условиях культурной изоляции, оно было сознательно адаптировано под нужды экспансионистской идеологии.

В Bozkır İslamı искажены основы шариата и таухида, отвергается иджма‘ и авторитет традиционных мазхабов. Учение переплетено с тенгрианскими архетипами, культом предков и обожествлением ханской власти. Оно стало орудием централизованного контроля и милитаризации общества: джихад в этой доктрине превратился в легитимацию захватов, а воля хана — в высший источник истины. Религия служила не только сплочению покорённых этносов, но и формированию агрессивной военной культуры. Тем временем идеи свободы и гуманизма медленно проникали сквозь «железный частокол» и начинали «развращать умы» подданных.

Хан Вельмес II, жестокий, но расчётливый правитель, увидел растущие противоречия — и применил древний приём всех деспотов, утративших любовь народа: подогреть её восстановлением «величия». Лучший рецепт — «маленькая победоносная война». Вся пропаганда кричит, что слабая соседняя страна мечтает нас уничтожить. Ханство наносит удар. Молниеносная операция, оккупация, репрессии. «Команды ликвидации» арестовывают и расстреливают элиту завоёванного народа. С покорённой земли вывозятся ресурсы и промышленные предприятия. И вот — народ вновь счастлив. Хан снова гениальный стратег, защитник и собиратель земель моксанских.

Ирландия, Англия, Шотландия, Уэльс — небольшие островные королевства, только около двухсот лет назад смогли договориться о границах и прекратить кровавые войны. На карте мира эти страны — статисты. Они вроде бы есть, но ничего не решают. Не принимают участие в глобальных конфликтах, не создают союзов, не диктуют моду. Максимум — экспортируют сельдь, шерсть и тех, кто хочет уехать. В Новый Свет…

Хаята медленно провёл пальцем по карте Северной Америки, размышляя о судьбе континента, ставшего полем боя культур и мировоззрений.

Колонизация началась с французских и немецких каравелл. Триста лет назад Европа погрязла в религиозных войнах, и тысячи людей, уставших от горя и разрушений, устремились за океан — в поисках мира и свободы.

На севере выросли немецкие колонии — суровые и дисциплинированные поселения протестантов из германских княжеств и Швейцарии. Эти люди верили в труд, порядок и строгую иерархию. Со временем на их землях расцвела индустриализация, питавшаяся трудом чёрных рабов. Приняв социальный дарвинизм, северяне считали себя потомками Иафета — избранной расой, призванной господствовать над темнокожими «сынами Хама». Железные дороги, заводы и шахты работали на рабской силе, а моральное оправдание этой жестокости стало частью их культурного кода.

На юге обосновались французские католические колонии. Тёплая и плодородная земля идеально подходила для аграрной экономики. Южане, отвергая рабство по этическим и религиозным причинам, нанимали дешёвую рабочую силу из Европы — голодных англичан, ирландцев, шотландцев и валлийцев, бежавших от нищеты и междоусобиц. Едва ступив на берег, они становились батраками, возделывая хлопковые и табачные поля за мизерную плату и кусок хлеба. Их жизнь была немногим легче, чем участь рабов на севере, но они знали, что свободны — и однажды смогут подняться. Эти люди буквально своими телами вымостили дорогу в будущее своим детям.

Со временем их потомки, получив образование и опору в справедливых местных законах, стали полноценной частью общества. Технологическая революция позволила избавиться от массового ручного труда, высвободив человеческие ресурсы для развития промышленности и инноваций.

Годы шли, и различия между Севером и Югом становились всё сильнее. Север превращался в индустриальную державу — страну дымящих труб и грохочущих паровых машин, где прогресс шёл рука об руку с безжалостным отношением к человеческой жизни. Юг же хранил верность сельскому хозяйству, новым аграрным технологиям и тяге к пасторальному образу жизни, впитавшему французскую культуру с её изяществом, религиозностью и традициями гуманизма.

Напряжение между этими мирами росло. Южане с презрением смотрели на жестокость северного рабовладения, формируя мощное аболиционистское движение. Они стремились к освобождению чернокожих — не из прагматизма, а из чувства справедливости. Север, напротив, воспринимал эти идеи как угрозу своему процветанию и культурной идентичности. Пропаганда утверждала, что без рабства рухнет и экономика, и общественный порядок.

Хаята перевёл взгляд с карты на окно. Он знал, к чему всё это приведёт. Ужасное Десятилетие приближалось, и накопленные противоречия вскоре взорвутся, увлекая за собой весь мир — в водоворот войн и трагедий.

Мы называем это Décennie Terrible — Ужасное Десятилетие.

Это был не один пожар. Это была цепная реакция катастроф.

Всё началось с климатического сбоя. О его причинах до сих пор спорят учёные, но преобладает мнение, что всему виной извержение вулкана. Десять лет назад, в 1861 году, случилось то, что позже назвали «годом без лета». В марте снег не сошёл, в апреле деревья не зацвели, а в июне на севере Европы и в Америке выпал снег. Урожай погиб почти полностью. Цены на зерно выросли в семь, а местами — в десять раз. В городах начались бунты. В деревнях — голод. Реквизиционные команды армии стали единственным способом обеспечить продовольствием города, и война снова стала инструментом выживания. Кто не шёл воевать, тот умирал.

Старая песня ландскнехтов Der Tod in Flandern стала погребальным маршем для всего мира.

Смерть скачет на вороном коне,

В чёрном глухом капюшоне.

Когда ландскнехты маршируют в поле,

Она пускает своего коня в галоп.

Фландрия в беде! По Фландрии скачет смерть!

Смерть скачет на белом коне,

Прекрасна, как херувим с небес.

Когда девушки водят хоровод,

Она хочет скользить с ними в танце.

Фландрия в беде! По Фландрии скачет смерть!

Когда смерть бьёт в барабан,

Ты чувствуешь вихрь в сердце.

Она барабанит долго, она барабанит громко,

Она бьёт по коже мёртвых.

Фландрия в беде! По Фландрии скачет смерть!

Когда она взметает первый вихрь,

Кровь отливает от сердца.

Когда она взметает второй вихрь,

Ландскнехта несут к могиле.

Фландрия в беде! По Фландрии скачет смерть!

Смерть может ехать на вороном коне и на белом,

Смерть может кружить с улыбкой в танце.

Она бьёт в барабан громко,

Она бьёт в барабан складно:

Мёртвым, мёртвым, мёртвым надо быть.

Фландрия в беде! По Фландрии скачет смерть!

Экономические и социальные последствия климатической катастрофы не заставили себя ждать. Сначала обрушились слабые королевства. Потом посыпались империи. Старые порядки, державшиеся на внешнем блеске и государственном долге, не выдержали натиска ни природы, ни социальных потрясений. Первой распалась Священная Римская империя, затем зашаталась Османская. Во Франции произошла революция, и была провозглашена республика.

Финансовые системы рухнули. Вслед за экономикой разрушились и старые союзы. Но были и те, кто смог мобилизовать все силы и объединить разрозненные части в единую страну. Пруссия, воспользовавшись упадком немецких государств, провозгласила создание Германского Рейха. В это же время, после короткой войны с ослабевшей Австрией, образовалось Итальянское королевство.

Такие страны, как Польша и Гетьманат Русинов, — одни из немногих, кто устоял. Закрытые границы, большие запасы продовольствия, переход на военное положение — и повсеместная самоорганизация общества. Такая реакция на кризис была результатом того, что относительно недавно, около 20 лет назад, эти страны пережили войну с Моксанским Ханством (так называемая Первая война за уголь), и общественные институты волонтёрства и взаимопомощи были очень сильны. В то время как во многих странах Европы царили анархия и мародёрство, в Польше свою роль сыграло традиционно устойчивое государство и план преодоления кризиса, а в Гетьманате — в первую очередь — самоорганизация гражданского общества.

Было объявлено военное положение. Власть в областях перешла под управление «кризисных комендатур», которым подчинялись отряды местной самообороны, вооружённые за счёт армейских арсеналов. Порядок поддерживался на всех уровнях, вплоть до патрулей «вартовых спокою», набранных из городских жителей, круглосуточно охраняющих свой район. Те немногие, кто пытались воспользоваться ситуацией и заняться грабежами и мародёрством, были безжалостно истреблены полевыми трибуналами.

В 1862 году Польская республика заключила военный союз с новосозданным Германским Рейхом. Но Гетьманат Русинов, занимавший традиционно нейтральное положение, ждало новое тяжёлое испытание.

Моксанское ханство — огромная страна на северо-востоке Евразии — последние тридцать лет переживало кризис. Ряд военных неудач, такие как проигранная Первая война за уголь и провалившаяся попытка покорения народов Кавказа, вызвали депрессию в обществе. Ряд урожайных лет, предшествовавших «Ужасному десятилетию», привёл к падению цен на зерно — основного экспортного продукта ханства. Казна опустела, и хан Вельмес II решил воспользоваться моментом. По плану хана, «освободительная военная операция» на Юго-Западе должна была обеспечить углём и металлом Центральные улусы. Пропаганда кричала: «Юссониевка — исконно Моксанская земля. Две недели — и ко дню восшествия Хана на престол железо наше».

Таким образом, первым камнем, запустившим лавину военных конфликтов, стало нападение Моксанского Ханства на Гетьманат. Мир, и без того стоявший на пороге потрясений, дрогнул от этой жестокой агрессии. Как будто кто-то невидимый поднёс фитиль к бомбе — и мир взорвался.

Глава 29. Décennie Terrible

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter - Hört mich an

В феврале, в первую, самую суровую зиму «года без лета», войска Моксанского Ханства пересекли границы Гетьманата Русинов с севера и востока. Разведка докладывала хану Вельмесу II, что русины ждут «освобождения» от власти гетьмана Василенко и встретят ханские войска хлебом и солью. Были ожидания «молниеносной войны» и лёгкой победы.

Но реальность оказалась совсем иной. Вместо радостных толп «освобождённых братьев» моксан встретила отчаянная и организованная сила, состоящая из кадровой армии, местной теробороны и отрядов охотников из общественной организации «Вильни Мыслывци». Каждое село, каждый хутор, каждый лесок стали ловушками для наступающих полчищ. Люди рыли волчьи ямы, в которые проваливались вражеские пехотинцы, с помощью тяжёлой техники тянули многокилометровые линии глубоких рвов, задерживающих лавину бронированных машин ханства.

В первые дни войны командование моксан пренебрегало разведкой, и это часто приводило к тому, что очередная механизированная колонна упиралась в такое препятствие и останавливалась. Командиры, не приученные проявлять инициативу, просто ждали приказа из главного штаба. В это время по колонне наносила удар русинская артиллерия, корректируемая небольшими группами «пластунов» — отрядов Сил Специальных Операций Гетьманата. Огненный смерч нёс хаос и смерть, в колонне начиналась паника, солдаты бросали технику и разбегались по окрестным полям.

После артналёта в дело вступали «пластуны», мобильные отряды теробороны или вольных охотников. Они безжалостно уничтожали рассеянные остатки моксанских войск, стараясь не брать пленных — после того как стало известно, какие зверства творят захватчики на оккупированных территориях.

Русинская армия использовала старую казацкую тактику: «Бей там, где слабо, уходи от сильного». Небольшие, высокомобильные отряды, оснащённые новейшими средствами связи, наносили точечные удары, быстро уходя из-под ответного огня. Это была настоящая сетецентрическая война, где мобильные группы действовали словно стаи волков, растаскивая и уничтожая огромные, неуклюжие колонны тяжёлой техники моксан. На дорогах на десятки километров тянулись обугленные, дымящиеся остовы ханских самоходных фортов и бронемашин.

Молниеносная война не получилась, бойня затянулась. Основной экспортный продукт Моксанского Ханства — зерно — был потерян из-за климатического кризиса. Истощение экономики и ресурсов вынудило хана пойти на переговоры. Моксане закрепились на территориях, которые смогли захватить, и объявили это Великой Победой. В столице состоялся грандиозный военный парад, призванный продемонстрировать мощь и триумф хана Вельмеса II. После этого в ханстве предпочли больше не вспоминать о войне, которая принесла больше потерь, чем приобретений.

Гетьманат также понёс огромные человеческие и материальные потери: были разрушены города, многие районы лежали в руинах. Особый ужас приносили атаки моксанских дирижаблей типа «Хаджи Барак», сбрасывавших зажигательные бомбы на мирные города. В отражении этих атак большую помощь оказала Польша. Несмотря на формальный нейтралитет, польское правительство отправляло добровольцев, боеприпасы и самолёты. Польские лётчики стали важной частью русинских военно-воздушных сил, сформировав легендарный авиаполк Gryf.

После длительных переговоров формально был заключён мирный договор, но на границе по-прежнему не стихали диверсии и шпионские вылазки. Моксанское ханство использовало прокси-силы для политического давления на Гетьманат Русинов. В ответ на это приходилось применять нестандартные стратегии противодействия. Для русинского общества война стала тяжёлой, но объединяющей трагедией, после которой выросло новое поколение людей, умеющих защитить себя и свою землю, готовых в любой момент снова взяться за оружие.

Однако хаос, вызванный Ужасным Десятилетием, не ограничивался Европой. Пламя катастроф и социальных потрясений охватило и Новый Свет, где Соединённые Штаты столкнулись с невиданным по жестокости внутренним конфликтом, навсегда расколовшим страну на два непримиримых лагеря.

Конфликт между Севером и Югом Соединённых Штатов Америки вспыхнул с яростной силой и продолжался четыре года. На территории страны разворачивалась одна из самых страшных гражданских войн, сражения которой отличались небывалой ожесточённостью и беспощадностью к противнику. Горели фермы и плантации, целые графства разорялись подчистую. Железные дороги, важнейшая инфраструктура, были подвергнуты систематическому разрушению. Рельсы вырывали из земли, нагревали и закручивали узлами, образуя так называемые «галстуки смерти», которые символизировали беспощадность этой войны. Армии обеих сторон нередко расстреливали заложников, устраивали массовые казни и жестоко подавляли любое проявление нелояльности.

Юг, несмотря на меньшие ресурсы, сумел привлечь тысячи добровольцев, воодушевлённых борьбой против рабства. Север, напротив, столкнулся с внутренними проблемами: рабские восстания и массовые забастовки парализовали промышленность и логистику. В результате северные штаты оказались в полной экономической и социальной изоляции и были вынуждены пойти на перемирие.

После окончания войны между двумя сторонами возникла широкая демилитаризованная зона — безжизненная полоса земли, разделявшая некогда процветающую федерацию. На Севере власть захватила суровая протестантская тирания, которая ввела систему жестокой сегрегации — «раздельное проживание». Чернокожее население было загнано в контролируемые резервации, откуда выход разрешался только по специальным пропускам для выполнения тяжёлых работ. Эти резервации превратились в настоящие концентрационные лагеря, где люди содержались в нечеловеческих условиях.

Южные штаты также погрузились во тьму репрессий, попав под власть генералов, которые во время войны установили диктатуру с железной дисциплиной и бескомпромиссной жестокостью. После окончания войны они решили, что следующий конфликт неминуем и сейчас не время отдавать власть гражданским институтам. Волна репрессий и жестокости сделала жизнь в обоих государствах невыносимой, вынуждая сотни тысяч людей бежать.

Тем временем на южном континенте Аргентина выбрала совершенно иной путь. Под руководством харизматичного и дальновидного президента Альваро Миллареса страна приняла прогрессивную конституцию, основанную на идеалах личной и экономической свободы. Милларес решительно сократил государственный аппарат, убралубрал бюрократические преграды развитию экономики и гарантировал верховенство права. Аргентина стала маяком надежды для сотен тысяч беженцев с Севера и Юга бывших Соединённых Штатов Америки. Открытость общества, низкие налоги и справедливость судебной системы привлекли множество талантливых и трудолюбивых людей. Благодаря этому Аргентина стремительно превратилась в ведущую мировую державу, воплотив в жизнь мечты о свободе и процветании.

Хаята перевёл взгляд в правую часть карты, и сердце его забилось чаще. Он разглядывал россыпь островов, его такой любимый и сейчас далёкий дом.

Волны потрясений докатились и до Восточной Азии, где Поднебесная империя оказалась охвачена огнём внутренних конфликтов. Провал императорских реформ вызвал массовое недовольство, кульминацией которого стало восстание эхитуаней, вспыхнувшее с яростной силой и быстро охватившее китайские провинции. Наблюдая ослабление метрополии, её наиболее развитые провинции — Тайоан и Япония — решили воспользоваться моментом и провозгласили независимость. Эти земли объединяли глубокие экономические связи, а их жители разделяли стремление к прогрессу и модернизации, что разительно отличалось от застывших в прошлом устоев континентального Китая.

Понимая, что открытая война и высадка войск невозможны из-за внутренних потрясений, правительство Китая попыталось подавить мятежные территории экономически, установив жёсткую морскую блокаду. Однако Япония быстро нашла оригинальный ответ на эту угрозу. Используя старые броненосные крейсера, японцы создали целый флот прорывателей блокад. Эти корабли переоборудовали в скоростные, но хорошо защищённые транспорты, способные преодолевать заслоны китайских патрулей. Командирами судов были наняты опытнейшие капитаны — рыбаки и бывшие шкиперы-контрабандисты, знающие каждый залив, каждое мелководье и способные уклониться от преследования в любых условиях.

Флот прорывателей блокад стал артерией, поддерживающей экономическую жизнь Тайоана и Японии, позволяя поставлять жизненно важные товары, оружие и припасы. Несмотря на постоянную угрозу и риск, эти дерзкие рейсы стали символом борьбы за независимость и стойкости духа. Континентальный Китай оказался бессилен против находчивости и храбрости тех, кто был готов любой ценой защищать свободу и будущее своих стран.

Хаята улыбнулся, когда в голове вдруг зазвучала волнующая мелодия. Он даже почти услышал слова:

«Коль од балевав пенима... Нэфеш йеуди омия... Ульфаатей мизрах кадима... Аин ле-Цийон цофия…»

Он посмотрел на крошечную точку на карте, едва различимую среди песков и гор. Республика Израэлитов. Его сердце наполнилось теплом. Он вспомнил тихий, добрый голос Якова Зуси, напевающий этот мотив, долгие ночные вахты на капитанском мостике корабля, дружеские разговоры о жизни, истории, вере и политике. Именно тогда он осознал, что полюбил этот маленький, но гордый народ с многотысячелетней историей, твёрдым стержнем внутри и кровоточащей раной изгнания в сердце.

Когда Ужасное Десятилетие разнесло по миру голод, войны и хаос, Османская империя, древняя многонациональная держава, веками державшаяся на военной силе, торговле и религиозной доктрине, начала стремительно разлагаться. Коррупция, слабость центральной власти и нарастающее недовольство народов привели к её постепенному, но необратимому распаду. Она расползалась как гнилой мешок, набитый камнями, а усилия сохранить её целостность лишь ускоряли этот процесс.

За двадцать лет до начала этого катастрофического периода сионисты провели свой Первый Конгресс. Тогда идея возвращения на историческую родину казалась слишком далёкой: еврейские общины были хорошо устроены, многие жили в относительном благополучии. Но именно последствия Ужасного Десятилетия — массовый голод, войны, погромы и вспышки антисемитизма — стали толчком для начала массовой Алии. Евреи начали уходить с мест, где они были чужими, чтобы построить дом, в котором они будут своими.

Поток переселенцев вызвал тревогу у ослабевшего, но всё ещё ревностного Османского правительства. Евреи не принимали ислам, не приносили присяги султану и — что главное — не собирались быть вассалами. Империя начала блокировать прибытие кораблей, задерживать переселенцев в портах, отбирать имущество. Но Алия не остановилась. Переселенцы создали отряды самообороны — Хагану, — а для морских операций наладили подпольную сеть, способную обходить блокаду.

В этот момент появился человек, изменивший ход истории. Француз по происхождению, протестант по вере и профессиональный военный, капитан Жерар де Винье стал тем, кто из разрозненных отрядов энтузиастов без какого-либо военного опыта создал одну из самых эффективных армий. Он верил, что возвращение евреев в Землю Обетованную — это часть божественного плана, и посвятил свою жизнь помощи молодому израэльскому государству. Жерар обучал, сражался, руководил первыми рейдами и закладывал основы профессионализма будущей Армии Израэлитов.

Когда Республика Израэлитов провозгласила независимость, Османская империя попыталась вернуть контроль, но было поздно. Израэлиты уже умели защищаться. Война была скоротечной и жестокой. Победа принесла не только независимость, но и уверенность. В страну хлынул поток изгнанников со всего мира. Израэль принял всех.

Они пробурили скважины, построили систему орошения, и пустыня расцвела. Учёные, инженеры, медики и фермеры создали процветающее государство, маленькое по территории, но великое по духу. Взаимодействие с местными арабскими общинами строилось на прагматичной основе: арабы, немногочисленные в этих малонаселённых районах, ценили технологический вклад переселенцев, а евреи, как «народ Книги», не считались язычниками в исламской традиции, что способствовало установлению взаимопонимания.

Первым премьер-министром новой республики стал Соломон Бен-Цион — человек с железной волей и пророческим видением. Он был не только политиком, но и отцом нации. При нём была выстроена надёжная политическая система, заложены основы прогрессивного образования, развиты аграрные технологии и создана та Армия, которую теперь уважали даже самые сильные державы.

Для евреев это стало больше, чем государством. Это был Дом. Место, где каждый, кто пережил гонения и страх, мог наконец вздохнуть спокойно.

Глава 30. Прорыватели блокады

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter - Es wird Nacht

Идея переоборудовать устаревшие броненосные крейсера в быстроходные транспорты родилась в один из самых тёмных моментов Ужасного Десятилетия, когда блокада, устроенная континентальным Китаем, угрожала задушить экономику мятежных Тайоана и Японии.

Проект получил одобрение после выступления инженера Дзэндзо Камэяма — ветерана судостроения, инженера-новатора и прагматика одновременно. Он предложил радикальное решение: превратить крейсера типа «Мэн Ху» в быстрые, хорошо защищённые прорыватели блокады. Позже корабли этого типа получили общее название Kamikaze-fune — «Корабль Священного Ветра». Их появление навсегда изменило морскую стратегию в регионе.

С тяжёлых бронированных корпусов снимали башни главного калибра, оставляя лишь часть вспомогательной артиллерии для отражения атак торпедных катеров. Барбеты башен и бронепояс срезались, взамен устанавливалась толстая бронепалуба со скосами, предназначенная для защиты от атак с воздуха. Вместо прежних котлов на угольном отоплении смонтировали компактные нефтяные котлы высокого давления, а устаревшие двигательные установки заменили на современные турбины «Кампон». Это позволяло разогнать корабли до скоростей, недоступных китайскому флоту.

Чтобы уменьшить последствия торпедных атак или подрывов на минах, инженеры добавили були — надстройки подводной части корпуса по бортам, улучшающие остойчивость и обеспечивающие хорошую защиту от взрывов. На верхней палубе сооружался большой грузовой ангар, на крыше которого монтировалась катапульта для лёгкого разведывательного гидроплана. Всё это позволяло экипажу вовремя обнаружить угрозу и манёвром избежать встречи с вражеским флотом. В трюмах разместили обширные грузовые отсеки для продовольствия, оружия и медикаментов.

Ещё одной революционной особенностью конструкции кораблей типа Kamikaze-fune стало устройство грузовых отсеков по принципу Tensō-gata Yūsōkan — «судов перекатной погрузки». Эта концепция, изначально названная “RO-RO (Roll-on/Roll-off)”, была создана в последние предвоенные годы американскими инженерами. Перед ними стояла задача повышения грузооборота портов восточного побережья США, которые занимались экспортом хлопка и промышленных товаров.

В условиях войны, система логистикт была адаптирована японцами под условия морской блокады. Система не требует портовых кранов, даёт возможность быстрой разгрузки и погрузки корабля под налётами вражеской авиации. Ей требуется минимальная и малоуязвимая портовая инфраструктура. Сами моряки называли такие корабли просто и с иронией — «Тэнсо», сокращая длинное обозначение до простого слова, которое стало синонимом надёжности и скорости.

Логистическая схема системы Tensō-gata Yūsōkan

Основу конструкции грузовой части корабля составляли глубокие трюмы и массивная верхняя надстройка — ангар. В бортах находились два огромных люка, закрываемые сдвижной аппарелью, которые при швартовке корабля к пирсу стыковались с коридорами-доками приёмного терминала — железобетонной конструкцией, защищённой от прямых попаданий авиабомб насыпью из земли.

Погрузка: После стыковки корабля с терминалом внутрь заходили тягачи, буксирующие унифицированные контейнеры на колёсном шасси. Они перемещались внутри трюмов по специальным рельсовым путям и могли опускаться и подниматься между ярусами при помощи мощных гидравлических подъёмников. Инфраструктура: Под эту систему логистики были построены грузовые терминалы в Нагасаки и Килунге. Они получили стандартные швартовочные причалы, крытые бетонные эстакады и бункеры для защиты экипажей и войск при погрузке. Обе гавани могли обслуживать прорыватели независимо от времени суток и степени разрушения береговой инфраструктуры. Автономность: Погрузка и выгрузка происходили полностью автономно — с использованием бортовой гидравлики и энергоснабжения. Это позволяло кораблям работать даже в условиях полного обесточивания порта. Светомаскировка: Кроме автономности, система Tensō-gata Yūsōkan обеспечивала полную светомаскировку при всех операциях. Это снижал вероятность обнаружения стоящего в гавани корабля с воздуха и позволяло разгружаться в полной темноте. Высокая скорость оборота, малая уязвимость и полная независимость от внешних факторов сделали Tensō-gata Yūsōkan ядром стратегической морской логистики Тайоана и Японии.

Для защиты от подводных угроз на Тайоане учёные разработали уникальную гидроакустическую станцию раннего предупреждения “Shirakami” keikaku: kaichuu keikai onkyou souchi – Type 1. Она улавливала звуки приближения торпед и передавала сигнал акустику, позволяя избежать попаданий. Это оборудование не раз спасало корабли от гибели.

Отдельного упоминания заслуживало зенитное вооружение: корабли были снабжены большим количеством зенитных пушек, расположенных в специальных спонсонах по периметру верхнего грузового ангара. Основная угроза исходила с воздуха, и прорыватели блокады могли отражать массированные атаки при помощи сильного заградительного огня. Иногда бой длился считанные секунды — но в эти секунды решалась судьба всего груза и экипажа.

Техническая справка: Система ПВО

Система противовоздушной обороны прорывателя блокады организована по секторам с централизованным управлением огнём через линии связи. Основу ПВО составляют два эшелона вооружения:

Спаренные 127-мм универсальные установки — дальний эшелон ПВО, работающий по целям средней и большой дальности, включая бомбардировщики, торпедоносцы и лёгкие орнитоптеры до входа в зону досягаемости 30-мм орудий. Они ведут дальний заградительный огонь, создавая сплошную зону поражения. Счетверённые 30-мм автоматические орудия — ближний эшелон ПВО, предназначенный для поражения целей, которые преодолели зону поражения орудий крупного калибра или подходят к кораблю на малых высотах. Это последний рубеж обороны. Для обеспечения максимальной огневой мощи зенитная батарея была разделена на четыре сектора:

Сектор I «sekutā ichi» (Правый борт):

Включал 30-мм автоматов и четыре спаренные 127-мм установки. Пункт управления сектором находился по правому борту на специальной платформе и был связан информационной сетью с “Taikū Shageki Chūō Shikisho” — центральным постом управления зенитным огнём, всеми артиллерийскими установками сектора, зарядными помещениями и приборами наведения Taikū Shiki Sōchi Mk.31 по коммуникационной линии “1YF denwa kaisen”.

Сектор II «sekutā ni» (Левый борт):

Включал все зенитные установки по левому борту. Состав вооружения идентичен: девять 30-мм автоматов и четыре спаренные 127-мм установки. Пункт управления располагался по левому борту на защищённой платформе.

Оставшиеся два сектора (Нос и Корма):

Были административно подчинены секторам I и II соответственно для упрощения командной структуры. Семь 30-мм орудий на крыше грузового ангара прикрывали направления, недоступные для основного бортового огня: четыре кормовых относились к сектору II, три носовых — к сектору I. Они усиливали защиту от пикирующих бомбардировщиков.

Командир “Taikū Shageki Chūō Shikisho” осуществлял общее руководство. Приказы центрального поста выполняли командиры групп на местах. Их обязанностью было обеспечивать бесперебойное питание боеприпасами, немедленно устранять неисправности и, при потере связи, самостоятельно вести огонь по целям.

Но важнее всего были не технологии, а команда. Эти корабли требовали невероятной дерзости, мастерства и профессионализма. Командовали ими шкиперы, многие из которых были бывшими контрабандистами и рыбаками. Они знали каждый пролив, каждое течение и мелководье и вели свои корабли так, словно чувствовали море кожей. Их манёвры и дерзкие маршруты поражали военных специалистов всех флотов мира. Операции прорыва стали предметом изучения в морских академиях за тщательное планирование, подготовку, техническое обслуживание и профессионализм экипажей.

Одним из таких судов был «Хинокадзе» — корабль, которым командовал Акио Хаята. Его путь — от шкипера-контрабандиста до капитана флагманского корабля нового флота — стал легендой.

Под флагом Японии эти корабли бороздили Южно-Китайское море, пробиваясь сквозь патрули, минные поля и налёты авиации. И каждый рейс был битвой — за жизнь, за будущее, за то, чтобы огонь свободы не угас в бушующих водах.

Приближался критический момент в войне за независимость республики Тайоан и Японского Сёгуната — этом конфликте, который потом получит название 風烈戦争 (Фурэцу-Сэнсо) — «Война яростного ветра». Многочисленная континентальная китайская армия в этой войне с островами была бесполезна, театром боевых действий было море и небо.

У китайской империи был хоть и устаревший, но многочисленный военно-морской флот. Воздушный корпус армии был слабым, но после начала войны усилился так называемыми «соколами Вельмеса» — моксанской эскадрильей новейших пикирующих бомбардировщиков, которая была отправлена на эту войну для отработки тактических приёмов применения этого нового оружия. Все офицеры, пилоты и техники эскадрильи были оформлены как добровольцы и официально уволены из Военно-воздушных сил Моксанского ханства.

С другой стороны, Япония и Тайоан за неимением большого надводного флота совместными усилиями успешно развивали технологии подводных лодок и подводной инфраструктуры в целом. Что касается авиации, кроме высокопрофессионального японского воздушного корпуса, в войне также принимали участие аргентинские пилоты-добровольцы — «Летающие тигры» и австралийские пилоты — эскадрилья «Злые кенгуру». Воздушная битва за Тайоан началась двенадцатого августа и продолжалась тридцать пять дней.

Остров был как непотопляемый авианосец, ежедневно подвергавшийся яростным налётам. Бомбы падали на жилые кварталы, склады, порты, дороги. В этих условиях многие страны начали эвакуировать свои дипломатические миссии и гражданские общины. Республика Израэлитов не стала исключением. Операция по эвакуации еврейской общины началась в самый разгар этой битвы.

Историческая справка: Разведывательная служба РЭМЭЗ

Название: РЭМЭЗ ( רֶמֶז ) — акроним от Решут Модиин Зеирут («Управление скрытой разведки»). Значение слова: На иврите означает «намёк», «тонкий сигнал», «аллюзия». Это отражает характер работы службы — невидимый след, понятный лишь тем, кто умеет читать между строк. История создания: РЭМЭЗ был учреждён в годы Ужасного Десятилетия как ответ на усилившиеся репрессии Османской империи против еврейской Алии. Когда стало ясно, что классические дипломатические пути не работают, было принято решение о создании независимой структуры, способной действовать за пределами границ, закона и дипломатии. На начальном этапе РЭМЭЗ действовал как тайное крыло Хаганы, но очень быстро вырос в самостоятельную службу. Статус и функции: Это элитная внешняя разведка и служба скрытых операций Республики Израэлитов. Её задачи включают внешнюю разведку, агентурное проникновение, проведение специальных операций, поддержку и эвакуацию еврейских общин за границей, пропаганду и информационные диверсии. Структура: Служба построена по принципу ячеек в сети: каждая группа действует автономно. Оперативные агенты проходят двойную подготовку — в аналитике и полевой тактике. Внешний облик службы намеренно не афишируется. Политическое подчинение: РЭМЭЗ напрямую подчиняется только премьер-министру и Совету национальной безопасности. Ни парламент, ни другие силовые структуры не имеют доступа к их операциям. Кабинет для тайных совещаний находился в здании архива в старом квартале Иерусалима. Комната без окон, стены из необработанного известняка, запах пыли и старых бумаг. В помещении было трое: премьер-министр Соломон Бен-Цион, министр иностранных дел Марта Шнайер и человек, которого в правительственных документах обозначали как «Ицхак Садон, гражданский советник по вопросам безопасности».

На самом деле — директор РЭМЭЗ.

Он не выглядел как шпион. Высокий, сутулый, с лицом школьного учителя физики. Его голос был спокоен, но твёрд, как у человека, привыкшего к беспрекословному подчинению.

— Тайоан держится на волоске, — сказал он, — и у нас там остаётся восемьсот семьдесят четыре человека, включая детей и стариков. Непрерывные воздушные налёты постепенно сносят всю гражданскую инфраструктуру. Люди почти постоянно находятся в бомбоубежищах и пришли к крайнему физическому и психологическому истощению.

Бен-Цион кивнул, не перебивая. Шнайер смотрела на карту, проецируемую на настольный дисплей. Красные зоны последних ударов, заштрихованные области разрушений, чёрные кресты — затонувшие корабли.

— У нас есть агент в регионе, — продолжал Садон. — Инженер, проводит испытания новой системы гидроакустики. Он как раз будет включён в экипаж одного из прорывателей блокад и совершит рейс на Тайоан в рамках программы испытаний. Это отличный шанс задействовать его в операции по эвакуации.

— Имя? — спросил премьер.

— Позывной Эйтан, — коротко ответил Садон. — Настоящее имя Яков Зуся.

В комнате на секунду повисла тишина. Шнайер взглянула на премьера.

— Это тот самый основатель волонтёрской организации помощи ветеранам “Керен Яд ле-Эзра”.

— Я уверен, что он справится, — сказал премьер. — И как мы назовём операцию?

Садон чуть повёл плечами. Усталое подобие улыбки.

— Уже назвали. Операция «Моисей».

Глава 31. Ryūjin

Настроение: Klaus Doldinger - Das Boot

Штаб флота. Камакура.

Дождь моросил с самого утра — едва уловимый, почти не ощущаемый. Над морем стояла низкая облачность — хорошая погода для рейда, подумал Хаята.

Внутри зала для брифингов всё было как обычно: жёсткие стулья, огромная карта театра боевых действий с проекцией на ней актуальной тактической обстановки, тонкие линии из цветных меток, плавно скользящие по траекториям вероятных маршрутов. На подиуме перед картой — штабной офицер в белой форме, с нашивкой управления стратегического планирования. У него в руках был пульт от проектора слайдов.

Сегодняшний брифинг не был похож на остальные. Он начался с ознакомления капитанов с новой информационной системой, которую начали устанавливать на корабли. В зале погас свет, и все принялись внимательно слушать офицера, который переключал слайды, проводя презентацию.

В условиях морской блокады, когда Япония и Тайоан оказываются отрезанными от критически важных морских маршрутов, правительство Сёгуната Японии в союзе с Республикой Израэлитов инициировало секретную программу по созданию подводной разведывательной системы нового поколения. Её задачей стало раннее обнаружение вражеских кораблей, особенно подводных лодок и патрулей, охраняющих зону блокады. Эта система получила название «Ryūjin» — в честь морского дракона, властителя глубин и покровителя морских течений.

Общее устройство и архитектура

Система Ryūjin состоит из распределённой сети биоэлектронных акустических буёв, внешне напоминающих кальмаров. Каждый такой буй — кибернетически модифицированный автономный организм, созданный на основе морской биофауны и разработок в области кибернетики и микроэлектроники.

Биологическую оболочку спроектировали японские исследователи из Института океанологических исследований в Саппоро. Внутреннее оборудование, включая кодировщики сигналов, дешифраторы и системы энергоуправления, разработано израэльскими инженерами, специализирующимися в военной микроэлектронике. Биомеханическая структура

Каждый буй (внутри программы получивший кодовое имя «ika» — кальмар по-японски) обладает органом гидродинамической стабилизации, основанным на принципе реактивного выброса воды, аналогичном тому, что используют живые головоногие. Благодаря этому он может зависать в толще воды на стабильной глубине, регулируя своё положение с минимальными энергетическими затратами.

В качестве источника энергии буй использует поток планктона и микрочастиц, которые фильтрует через адаптированный биофильтр. Это позволяет работать в автономном режиме многие месяцы. Основная цель — находиться на одной позиции, аккумулировать и передавать информацию, оставаясь при этом максимально незаметным для гидроакустических средств противника.

Акустический модуль и сбор информации

Каждый «ika» генерирует серию слабых щелчков на определённых частотах, имитируя поведение морских организмов. Однако внутри них скрыт активный сенсорный узел, способный определять вибрации и акустический профиль проходящих объектов.

Когда рядом проходит вражеский корабль, буй определяет его характерные параметры:

частоту вращения винтов; шум двигателей; направление движения и примерную скорость. Эти данные он кодирует в короткий акустический импульс, который отсылается на ближайшую ретрансляционную подводную платформу.

Система триангуляции и передачи информации

Ключевым элементом системы Ryūjin являются стационарные ретрансляционные станции, размещённые на дне океана и поддерживаемые подводным флотом. Эти станции получают сигналы от нескольких буёв одновременно. Путём триангуляции (определения разницы во времени прихода сигнала от одного источника к нескольким станциям) система вычисляет точное местоположение объекта, пересылая данные в вычислительный центр.

Эти станции связаны между собой в кольцевую топологию с подводными лодками-клиентами, которые периодически проходят зоны обмена. Подлодки получают синхронизированные отчёты по всей линии — с указанием координат, классификации цели и уровня угрозы. Эта информация передаётся в зашифрованном виде через акустические каналы на высоких или низких частотах в зависимости от тактической задачи.

Роль оператора и человеческий интерфейс

Особенностью операции «Моисей» стало первое боевое применение системы Ryūjin. Яков Зуся, агент Республики Израэлитов, обучен работать с её интерфейсом и дешифровкой тактической информации. Такой специалист получил кодовое имя “Шомеа” (ивр. «Слухач»).

Протокол работы оператора:

Из-за высокой сложности и новизны интерфейса системы, Шомеа будет постоянно находиться на капитанском мостике, где рядом с навигационным столом ему установят рабочее место. Каждые 60 минут ретрансляционная платформа присылает кодированное сообщение об изменении тактической обстановки.

Шомеа дешифрует полученные импульсы, интерпретирует данные, соотносит их с картой и передаёт штурману. Визуальное обозначение целей производится вручную специальными фишками с цветовой маркировкой уровней угрозы.

Таким образом, капитан получает почти в реальном времени оперативную информацию — даже в сложных погодных условиях или в пассивном режиме, когда обычные системы ГАС (гидроакустические станции) неэффективны.

Выводы и перспективы

Система Ryūjin представляет собой синтез биотехнологий и инженерного воображения. Она не просто компенсирует технические ограничения современных средств разведки, но и становится новым типом военного присутствия — незаметным, органичным, интегрированным в морскую экосистему.

Её первое успешное применение на борту корабля может определить исход борьбы за торговые пути. А сам факт союза израэльских инженеров и японских биологов станет прецедентом технологического альянса нового типа, рождённого в эпоху надвигающейся глобальной экономической блокады, осуществляемой союзами агрессивных государств.

Хаята сидел молча. Его лицо было спокойно, но в глазах светился живой интерес.

Глава 32. Собачья вахта

Настроение: Unheilig - Sternbild

Транспортные рейсы между Нагасаки и Килунгом требовали тщательного планирования, точной координации и строго выдержанного ритма. Корабль выходил из Японии на рассвете — чтобы успеть пройти прибрежные воды под прикрытием авиации и затем уйти в темноту, когда китайская авиация не могла действовать эффективно.

Двое суток прорыватель блокады шёл через море, обходя плановые патрули, районы, где замечали вражеские корабли, и маневрируя против подводной угрозы. Особенно опасным был второй день — та часть маршрута, где не было ни поддержки авиации, ни сопровождения боевыми кораблями. Именно здесь чаще всего происходили воздушные налёты и попытки перехвата.

На третьи сутки прорыватель достигал Килунга. На разгрузку, дозаправку, технический осмотр и погрузку войск или эвакуируемых отводились ровно сутки. Всё происходило по заранее отработанному графику: точные интервалы прибытия, отсутствие массового скопления людей, минимум риска.

Обратный путь начинался в четвёртый день — также на рассвете, с теми же мерами предосторожности. Судно возвращалось тем же маршрутом, пользуясь скоростью, прикрытием и накопленным опытом. На пятые сутки корабль входил в порт Нагасаки.

Полный рейс занимал ровно пять дней: двое — путь до Тайоана, одни сутки — операции в порту, и ещё двое — возвращение. После возвращения следовали двое суток отдыха и восстановления: экипажу давали время на восстановление сил, корабль проходил дозаправку и плановую проверку, начиналась подготовка к следующей миссии. Цикл замыкался. Один полный рейс занимал неделю. И если всё шло по плану — на восьмой день корабль снова выходил в море.

Капитан Акио Хаята поднялся на борт своего корабля «Хинокадзе» в портовом доке терминала Нагасаки за три часа до отхода. Предстояла капитанская инспекция корабля. Это была не простая формальность, а проверенная практика, наработанная за годы его службы на море.

Инспекция корабля проходила по привычной и отработанной процедуре. Начав с палубы и надстроек, он внимательно осмотрел корпус на предмет повреждений или следов коррозии. Затем, сопровождаемый старшим механиком, спустился в машинное отделение, тщательно инспектируя состояние котлов и турбин. Хаята привычно задавал вопросы о давлении пара, температуре масла, состоянии подшипников валов, наличии запасных частей и работоспособности аварийных систем.

Его маршрут по кораблю был методичен: от зенитных батарей большого калибра и постов зенитных автоматов, где капитан удостоверился в исправности орудий, наличии боеприпасов и готовности расчётов, до навигационной и радиорубки, где он проверил работоспособность средств связи и навигации.

Хаята подходил к каждой проверке с душой — он разговаривал с офицерами и матросами, справлялся об их семьях, узнавал о проблемах, интересовался моральным состоянием. Команда привыкла видеть в своём капитане не просто начальника, но человека, искренне заинтересованного в их жизни и благополучии. Это внимание и забота укрепляли дух экипажа, создавая атмосферу взаимного доверия и уважения.

Завершив осмотр корабля, Хаята заслушал доклады старпома, главного механика, штурмана и артиллерийских офицеров зенитных батарей. Он внимательно изучил карты, вахтенные журналы и оперативные донесения. Получив подтверждение о полной готовности корабля к выполнению задачи, капитан коротко кивнул и поднялся на капитанский мостик.

На мостике его уже ожидал Яков Зуся — инженер-испытатель, прикомандированный к «Хинокадзе» для проведения испытаний новейшей акустической системы раннего обнаружения. Хаята представил Зусю старшему помощнику, штурману и офицерам связи. Знакомство прошло быстро и дружелюбно. Команда привыкла видеть на борту гражданских специалистов, и все понимали важность миссии.

Ровно в назначенное время «Хинокадзе» дал мощный прощальный гудок, эхом разнёсшийся по порту. В корме корабля медленно поднялась аппарель, закрылись огромные бортовые люки, и бусиры осторожно вывели корабль из дока в гавань. Набрав крейсерскую скорость 25 узлов, «Хинокадзе» уверенно встал на курс к Тайоану.

На первом участке пути, вблизи побережья Японии, корабль прикрывали истребители береговой авиации. Время от времени в небе появлялись эскадрильи, дружественно покачивающие крыльями в знак приветствия. Море было спокойным, и экипажу удалось насладиться коротким периодом относительной безопасности.

Когда на море опустилась ночь, Хаята заступил на вахту. Яков Зуся находился рядом, внимательно отслеживая показания акустической системы, регулярно обновляя данные о тактической обстановке и сообщая штурману о любых изменениях. Они обменялись несколькими фразами о предстоящем пути, и ночь вступила в свои права, окружив корабль темнотой и тишиной.

Собачья вахта была самой тяжёлой для офицеров. Хаята стоял на капитанском мостике «Хинокадзе», чувствуя, как веки тяжелеют, а глаза начинают слипаться. Понимая, что надо чем-то занять себя, чтобы не потерять бдительность, он повернулся к Зусе, который сидел рядом за панелью управления акустической станции.

— Яков, — тихо начал он, прерывая тишину, — операция, которую мы сейчас проводим, называется «Моисей». Я слышал, это что-то из еврейской мифологии? Какой-то человек, который вывел людей из рабства?

Зуся слегка улыбнулся и повернулся к капитану:

— Это не мифология, Хаята-сан. Это история. Это написано в нашей Торе. Моисей — это пророк, которого Бог избрал, чтобы освободить еврейский народ из египетского рабства. Египтяне жестоко угнетали евреев, заставляли их выполнять тяжёлый труд, убивали их детей. И тогда Бог услышал вопль народа и послал Моисея, чтобы вывести их на свободу.

Хаята задумчиво кивнул:

— Это похоже на то, что переживаем мы сейчас. Китайцы так долго нас угнетали, жестоко правили, не признавали нашей культуры. Получается, у нас тоже своего рода исход.

Зуся внимательно посмотрел на капитану:

— Да, Хаята-сан, в каком-то смысле это так. Бог любит свободу и создал человека свободным. Каждый народ имеет право на своё место под солнцем и свою свободу.

— Вы говорите: «Бог послал». Кто такой Бог? — тихо спросил Хаята. — Меня воспитывали в синтоистской традиции. Мы верим в духов природы, предков, ками. Для нас всё имеет свой дух, свою сущность.

Зуся кивнул, как будто ожидая этого вопроса:

— В синтоизме вы понимаете, что всё имеет духа, своего ками. Это очень близко к тому, о чём говорится в наших древних книгах. Только в нашей традиции все эти духи и силы — ангелы, служебные духи, созданные Богом. Бог един, Он Личность, Творец всего. Он создал небо и землю, моря и реки, солнце, звёзды, каждое дерево и каждого человека. В книге Еноха говорится, что Бог создал ангелов для управления всем, что существует. У каждого светила есть свой ангел, у каждой звезды, ветра, дождя. Эти ангелы подобны инструментам в великом оркестре вселенной, который играет музыку, написанную Богом. Всё в мире взаимосвязано, всё подчиняется замыслу единого Творца, этого великого инженера.

Хаята внимательно слушал, поражённый красотой и логикой услышанного:

— Это звучит потрясающе. То есть, если я правильно понял, весь мир — это как большой оркестр, в котором каждое явление природы, каждое событие управляется этими… ангелами, которых создал единый Бог?

— Именно так, — кивнул Зуся, — каждый элемент вселенной — это как нота в грандиозной симфонии творения. И у человека особое место в этом замысле. Бог создал нас по своему образу и подобию. Это значит, что мы обладаем разумом, сознанием, свободной волей, возможностью творить и выбирать между добром и злом. Бог постоянно следит за миром, направляя его через ангелов, и следит за каждым из нас лично, он знает наши дела, наши мысли. У каждого человека свой путь, своя судьба, и только Бог знает её до конца.

Хаята задумался, глядя в темноту за иллюминатором, где едва различался блеск звёзд на поверхности океана:

— В синто мы молимся ками, чтобы они дали нам силы и удачу. Но то, что вы рассказали, — это больше, это глубже. Это значит, что весь мир наполнен смыслом и замыслом единого великого Творца. Для меня это совершенно новая философия.

Зуся мягко улыбнулся:

— Это больше, чем философия, Хаята-сан. Это вера и реальность, в которой мы живём. Просто не все видят её сразу. Бог открывается через своё творение тем, кто ищет его искренне, всем сердцем. Когда вы смотрите на мир глазами, полными удивления и уважения к его Создателю, то начинаете видеть Его замысел во всём.

Хаята кивнул, потрясённый услышанным:

— Я должен об этом подумать. Спасибо, Яков. Вы дали мне много пищи для размышлений.

— Мы всегда можем поговорить об этом снова, Хаята-сан, — ответил Зуся, — ночь длинная, и впереди у нас ещё много таких разговоров.

Они замолчали, каждый погрузился в свои мысли. Теперь собачья вахта казалась менее тяжёлой, наполненной смыслом и надеждой.

Наконец забрезжил рассвет. Наступил второй день их похода. Обычно это был самый опасный момент рейса. Корабль был вне зоны прикрытия самолётами береговой авиации и входил в зону активных действий китайского флота.

Зуся постоянно обновлял тактическую обстановку, благодаря чему они смогли проложить оптимальный курс, избегая контакта с китайскими патрулями.

Напряжение на корабле ощутимо возросло. Экипаж, привыкший к постоянным атакам противника, теперь вслушивался в тишину, словно она скрывала в себе куда большую угрозу, чем привычный грохот зенитных орудий и гул вражеских двигателей.

Акустики, сменяя друг друга, внимательно прислушивались к сигналам гидроакустической станции. Контактов долгое время не было. Хаята, наблюдая за горизонтом, не выдержал и тихо произнёс:

— Странно. Сегодня необычайно спокойно. Обычно к этому моменту мы уже отражаем налёты и уворачиваемся от торпед. Видимо, они перегруппировывают силы или готовят что-то особенное против Тайоана.

Он ещё раз прошёлся по палубе, проверяя расчёты зенитных батарей. Канониры сидели рядом с орудиями, напряжённо вглядываясь в небо. Матросы отдыхали прямо у своих постов, не снимая шлемов и спасательных жилетов, готовые мгновенно вскочить по тревоге. Это ожидание казалось даже тяжелее, чем сам бой.

Несколько раз за день акустики сообщали о контактах с подводными лодками противника. Благодаря точным и своевременным манёврам корабль неизменно срывал попытки атаки китайских субмарин, не давая им выйти на удобную позицию для пуска торпед. В один из моментов прозвучал сигнал боевой тревоги — был зафиксирован залп торпед. Однако корабль уже выполнял противолодочный зигзаг, и торпеды прошли далеко за кормой, не причинив вреда.

Так прошёл второй день пути. Вторая ночь скрыла «Хинокадзе» от воздушной разведки противника, и опасность могла исходить только от подводных сил. Но благодаря точной информации Зуси и слаженным действиям экипажа корабль успешно преодолел последний, наиболее сложный участок маршрута, где китайские силы выстроились полукольцом вокруг Тайоана.

Едва рассвело, «Хинокадзе» уже подходил к берегам острова. Буксиры заранее открыли боновые заграждения на входе. Корабль замедлил ход, плавно вошёл в акваторию Килунга и аккуратно ошвартовался у причала грузового терминала, словно тяжело дышащий бегун, пересекающий финишную черту после напряжённого забега. На лицах людей можно было прочесть облегчение. Все повеселели и нарочито спокойно делали свою работу.

Хаята следил за порядком швартовки, но не мог позволить себе расслабиться: впереди была сложная разгрузка, точная погрузка и не менее опасный путь обратно. Всё должно было пройти без сбоев.

И всё же внутри не отпускало странное ощущение. Ныла неясная мысль — назойливая, как зубная боль: слишком легко добрались... Словно враг нарочно дал им пройти. Или они... чем-то заняты? Что-то готовят?

— Они точно что-то задумали. Скоро дадут нам прикурить.

Но вместо страха Хаята ощутил другое — тихое, гнетущее предчувствие беды.

Глава 33. Морской страж

Настроение: Klaus Doldinger - Anfang

В наши дни существует необычная морская традиция. Каждый корабль, заходящий в гавань Килунга и проходящий мимо громады артиллерийского форта, издаёт протяжный гудок. Это дань уважения циклопическому сооружению, которое на протяжении всей войны оберегало вход в жизненно важный порт.

Несмотря на многочисленные попытки уничтожить его или захватить, эта бетонная громада выстояла и весь период войны одним своим существованием делала невозможной любую десантную операцию. Самое удивительное — орудия главного калибра форта за всю войну так и не сделали ни одного залпа по противнику. Вражеские корабли просто боялись входить в зону досягаемости этого монстра, и на то были причины.

Когда совместная морская комиссия проектировала грузовые терминалы, фортификация изначально задумывалась как неотъемлемая часть инфраструктуры новых портов. Самым большим и продуманным был форт, который пафосно назвали «Морской страж» — «Umi no Mamori». Он должен был защищать вход в гавань Килунга и стать воплощением мощи и технологического совершенства.

Моряки относились к нему с должным уважением, но, как и все люди опасных профессий, обладали острым чувством юмора. Европейцы называли его «Бетонная башка». А у японцев и тайоанцев закрепилось шуточное название, которое когда-то придумал адмирал Ямадзаки Тосиро. Он однажды взглянул на это циклопическое сооружение, усмехнулся и сказал:

— Да это же вылитый Конкуридзу.

Так и прилипло это прозвище: «Бетоняка» — на всех языках.

После начала войны за независимость некоторые команды линейных кораблей китайского флота подняли восстание и перешли на сторону Сёгуната. Одним из таких кораблей был «Динъюань» — прежний флагман Бэйянского флота. Когда «Динъюань» перешёл на службу новой власти, его переименовали в «Нагато». Это был могучий ветеран — стальной гигант, построенный во Франции, прошедший через множество битв. Но в одном из боёв он получил серьёзные повреждения во время атаки китайской авиации. Корабль выбросился на мель — многие тогда говорили, что его судьба решена.

Комиссия, прибывшая для осмотра, поначалу действительно склонялась к тому, чтобы списать «Нагато» как окончательно потерявший боевую ценность. Но как раз в тот период шли ожесточённые споры о том, какую артиллерию устанавливать на новый форт. И именно тогда кто-то произнёс фразу, которая всё изменила:

— Если уж строить Морского Стража… то ему нужны кулаки соответствующего размера.

Четыре башни главного калибра «Нагато», его 16 -дюймовые орудия, считались идеальным решением. Стволы их пушек были грозой морей: дальность, пробивная сила, скорость перезарядки. А кроме того, в запасе имелось большое количество таких снарядов. Так старый боевой корабль обрёл новую судьбу — он должен был стать донором вооружения и оборудования для форта. И именно эти орудия легли в основу мощи Морского Стража.

В самом центре этого бетонного острова возвышалась массивная башня. На её площадках располагались посты зенитных орудий и элементы системы управления огнём (СУО). Два пятнадцатиметровых дальномера, закрытых бронированными колпаками, обеспечивали СУО беспрецедентно точными данными.

А сердцем всей этой махины был баллистический вычислитель, спрятанный глубоко в недрах бетонной громады. Это была самая совершенная система управления огнём, существовавшая на момент постройки форта. На учениях она демонстрировала такую точность, что у наблюдателей часто перехватывало дыхание.

Корректировка огня могла осуществляться не только с башни. В непосредственной близости находилась площадка для орнитоптера — небольшой летающей машины наблюдения, которая поднималась в воздух в случае боевой тревоги. Наблюдатель с орнитоптера давал данные на пост управления, и орудия форта били с точностью хирургического инструмента.

Все системы форта питались по мощному силовому кабелю, проложенному по дну залива. Но на случай чрезвычайной ситуации «Морской Страж» имел собственную автономную электростанцию, способную поддерживать работу всех механизмов даже при блокаде или полном обесточивании порта. Это сооружение невозможно было не уважать. Огромная, неподвижная, молчаливая крепость, которая одним своим видом внушала уверенность и страх одновременно.

Пока «Хинокадзе» стоял у причального дока терминала Килунга, экипаж работал слаженно и сосредоточенно. Бортовые люки и задняя аппарель были открыты, рельсовые тягачи вывозили грузовые контейнеры в защищённые склады. В трюмах стоял низкий гул гидравлики и лязг сцепок, а по внутренней связи звучали короткие сухие команды, управляющие точным ритмом морской логистики.

Тем временем Яков Зуся уже сошёл на берег. Он держал в руках папку с напечатанными списками. За каждой строчкой текста стоял живой человек, чья-то судьба. Целые семьи со стариками и детьми, одиночки, кто-то с багажом, кто-то только с документами в кармане. Большинство из них уже были в курсе времени и места эвакуации, план был получен через дипломатическую почту. Но Зуся хотел встретиться с этими людьми лично.

В течение двух часов он обошёл три квартала, посетил укрытие в подвале синагоги, бомбоубежище школы и другие места, где гражданские прятались от бомбёжек. Он поговорил с семьями, с одинокими мужчинами и женщинами, с пожилыми патриархами в кипах, раздавал график прибытия к терминалу — с точностью до минуты, чтобы избежать давки и скопления людей.

Зуся назначил матроса с «Хинокадзе» — приветливого помощника кока по имени Игараси — ответственным за приём беженцев на трапе. Тот получил список, радиостанцию и короткий инструктаж: сверять документы, пропускать только тех, кто указан в приказе на эвакуацию. В случае возникновения конфликтной ситуации — вызвать Зусю. Всё должно было пройти организованно и безопасно.

Вернувшись на корабль, Зуся сразу направился к своему посту у терминала связи акустической станции. Туда уже начали поступать обновлённые данные от системы слежения, и информация требовала внимания. Он надел наушники, настроил частоты каналов шифрования и стал записывать показатели маркеров объектов, их координаты и курс.

По мере того как Зуся выстраивал цельную картину тактической обстановки, его начало охватывать беспокойство. Он сидел у консоли акустического поста, не снимая наушников. Выпрямился, поправил настройки и прислушался снова. Его пальцы пробежали по клавишам управляющей панели, запрашивая дополнительные данные. На его лице сначала появилось выражение сосредоточенности, затем — лёгкая складка между бровей. А ещё через минуту — явная тревога.

Зуся встал, шагнул в сторону и коротко бросил вахтенному офицеру:

— Вот новая сводка. Отобразите всё это на навигационном планшете. Промаркируйте возможные маршруты. И напечатайте последние прогнозы курса этой группы объектов. Срочно.

— Есть, — ответил офицер и начал работать с донесением.

Когда пишущая машинка отстучала страницу текста, Зуся взял её не оглядываясь. Лист слегка дрожал в его пальцах — не от страха, а от напряжённого течения мыслей. Он развернулся и быстрым шагом направился вниз по трапу. Над палубой уже царил тёплый вечер с лёгким запахом машинного масла, морских водорослей и пыли — порт жил своей жизнью, не подозревая, что приближается буря.

Хаята находился в логистическом офисе терминала. Он сидел за старым деревянным столом с затёртыми краями, подписывая пачку портовых документов — акты завершения разгрузки, накладные приёмки грузов, подтверждение бункеровки, схемы погрузки. Офицер-интендант что-то негромко пояснял, держа планшет со схемой трюма.

Когда Зуся открыл дверь, Хаята машинально взглянул в его сторону — и замер. На лице Якова не было ни обычной доброжелательной сосредоточенности, ни привычной усталой иронии. Только тревога. Серьёзная, холодная, как перед надвигающимся штормом.

— Капитан, — сказал Зуся, подходя ближе. — Это только что пришло с линии. Посмотрите сами.

Он протянул распечатку. Хаята бросил взгляд — и его рука, державшая ручку, чуть опустилась. Затем он медленно и внимательно прочитал текст.

— Это подтверждённые данные? — тихо спросил он.

— Подтверждённые, — кивнул Зуся. — Я перепроверил два раза. Это не манёвры блокадной группы. К берегам Тайоана движется десантный отряд. Несколько транспортов, эсминцы прикрытия, крейсер, вероятно, планируется поддержка с воздуха.

Хаята выпрямился, снова взглянул на распечатку, будто пытаясь найти в ней ошибку. Потом перевёл взгляд на Зусю.

— Сколько у нас времени?

— Они прибудут сюда примерно ко времени нашего выхода из порта. Если не изменят курс. Возможно, раньше, если пойдут напрямую.

Капитан коротко кивнул.

— Ладно. Идём на корабль. Пора собирать офицеров. Это уже не просто рейс. Мы можем попасть под молот вторжения.

На борту «Хинокадзе» прозвучал сигнал вызова всех офицеров. Капитан собрал их на совещание в офицерской кают-компании. Столы были отодвинуты, навигационные карты развешаны на стенах, а в центре — схема, составленная на основе разведданных, полученных Зусей.

Хаята говорил спокойно, но голос его звучал твёрдо, без обычной мягкости:

— Согласно последним данным, к побережью Тайоана движется крупный десантный отряд китайского флота. Наши прогнозы указывают, что удар может быть нанесён в течение ближайших 14 часов. Перед началом высадки противник, скорее всего, проведёт массированный авиационный налёт с целью подавления береговой артиллерии и зенитных систем форта Конкуридзу. Поэтому наша задача — быть полностью готовыми к атаке.

Он повернулся к старпому:

— Проверить готовность расчётов всех зенитных орудий. Провести дополнительные учебные стрельбы. Убедиться, что все директоры огня откалиброваны и исправны. Немедленно устранить все выявленные недостатки.

Главному механику он приказал приготовиться к немедленному выходу из порта в случае критической ситуации, поддерживать давление пара и подготовить турбины для работы в форсированном режиме.

Офицеру по борьбе за живучесть:

— Провести тщательный осмотр всех систем жизнеобеспечения и живучести. Проверить пожарные магистрали, водоотливные и осушительные насосы, герметичность люков, целостность переборок. Ещё раз прогоните аварийные команды по стандартным протоколам действий в случае боевых повреждений.

Старшему зенитному артиллеристу:

— Немедленно провести проверку всего боекомплекта. Сформировать боеукладки первой очереди и разложить их в укрытиях рядом с постами. Подготовить системы ручной подачи на случай выхода из строя элеваторов. Сформировать команды пожаротушения на верхней палубе.

Хаята обвёл взглядом офицеров. Все уже поняли: речь идёт не просто об угрозе — а о возможном решающем ударе по Килунгу.

— У нас мало времени. Я иду в портовую комендатуру — предупредить гарнизон. Если атака начнётся раньше, чем они успеют среагировать, это может стоить им жизни. Приступить к выполнению.

Он кивнул, чётко развернулся на каблуках и, не теряя времени, направился вниз по трапу. На ходу он развернул фуражку козырьком назад, как в безмятежные дни контрабандиста — на удачу!

Пахло мазутом, потом и напряжением — запах, который трудно объяснить, но невозможно не почувствовать. Всё вокруг завертелось как хорошо отлаженный часовой механизм. Все члены команды знали своё дело и действовали почти автоматически. Хаята был горд за свой экипаж и корабль.

— Пусть приходят, черти. Посмотрим, кто кого!

Перед тем как покинуть корабль, Хаята задержался у входа в медицинский блок. Он понимал: если начнётся бой, именно здесь решится судьба многих моряков.

Капитан спустился в белый, пахнущий спиртом и карболкой отсек, где его уже ждал корабельный врач — лейтенант Огава — вместе с двумя помощниками. В помещении было всё как положено: носилки, застеленные клеёнкой, стерилизаторы, хирургические инструменты в стерильных боксах, ящики с перевязочными материалами и холодильники с пакетами плазмы и крови. Хаята осмотрел всё сам — переспросил, проверил запасы.

— Приготовьте операционный стол. Может быть жарко.

Он повернулся к четырём матросам из команды, которым была назначена дополнительная обязанность санитара:

— Если начнётся вторжение, у нас будет ад. Ваша задача — организовывать доставку сюда раненых. Работайте как команда. От ваших решительных действий может зависеть чья-то жизнь. Всё ясно?

Они кивнули. Врач коротко доложил о запасах морфия, сульфаниламидов, хлороформа, шовного материала. Хаята задержался на секунду, оглядел отсек. Тот был мал, но в нём уже дышала тревога предстоящей боли и надежды. Потом резко развернулся и вышел на палубу — там его уже ждал офицер из комендатуры.

Оставшиеся часы до выхода из порта прошли в деловитом напряжении. В трюмах гудели подъёмники, тягачи сновали по узким колеям, в верхнем ангаре принайтовывали последние контейнеры, раздавались глухие звуки ударов металла о металл. Под покровом безлунной ночи Тайоана «Хинокадзе» принимал на борт последние грузы.

В центральном трюме, внутри корабля, инженеры уже установили жилые модули стандартного типа: стальные контейнеры, приспособленные для транспортировки людей. Внутри — двухъярусные койки, автономный гальюн. Снаружи была труба, подключаемая к каналу вентиляции. Эта система давно применялась на флоте для переброски войск и гражданских специалистов, но в этот раз она использовалась для эвакуации беженцев. Модули монтировались быстро — глухой щелчок замков стыковки с палубой, подключение электричества, проверка вентиляции. Всё было продумано: теплоизоляция, аварийный свет, запас воды и стандартных армейских рационов.

С интервалом в десять минут к терминалу прибывали группы эвакуируемых. По графику, составленному Зусей, с точностью расписания поездов. Люди проходили идентификацию, отмечались в списках и тут же направлялись в свои отсеки.

К рассвету был спланирован маршрут с учётом последних разведданных и обозначен на карте в навигационной рубке. В машинном отделении механики уже поднимали давление пара — котлы запускались на полную мощность. Водяной пар пошёл по трубопроводам, оживляя главные турбины.

«Хинокадзе» готовился ко второму забегу. Как и прежде — в полное опасностей море. Но теперь на борту было 874 души гражданских. И каждый член команды чувствовал особую ответственность.

Когда последний контейнер занял своё место в грузовом трюме, офицер-интендант подал сигнал, и прозвучала команда: «Закрыть бортовые люки и аппарель». Грузовая аппарель в корме медленно поднялась с тяжёлым металлическим звуком, герметично запирая внутренние отсеки. Следом закрылись огромные бортовые люки, вставшие на своё место.

Началась процедура выхода корабля из порта. Буксиры осторожно выводили «Хинокадзе» из гавани. Вдали раздался стук машин других буксиров, и боновые заграждения, закрывающие вход, были открыты. Корабль медленно выходил из защищённой акватории порта. Лучи восходящего солнца мягко коснулись его корпуса, отражаясь в иллюминаторах ходовой рубки, как будто сама природа благословила его в путь. «Хинокадзе» шёл величественно, неторопливо, как сильный зверь, который готовится преследовать добычу.

Глава 34. Незваные гости

Настроение: Klaus Doldinger - Konvoi

Хаята стоял на мостике, держась за поручни и взглядом сканируя горизонт. Его лицо было сосредоточенным, почти бесстрастным, но в глубине глаз читалось беспокойство. Он чувствовал море так, как чувствуют его только те, кто провёл в нём всю жизнь.

Прозвучал приказ: объявить боевую тревогу.

В динамиках внутренней корабельной связи завыла сирена. Спустя несколько секунд по всему кораблю застучали шаги — тяжёлые ботинки матросов загрохотали по металлическим трапам, люки между отсеками задраивались, экипаж занимал посты согласно боевому расписанию.

Послышался спокойный голос главного артиллерийского офицера:

— Вниманию всех зенитных постов. Обнаружена группа воздушных целей. Пеленг — 85 градусов. Повторяю, с востока приближается группа бомбардировщиков. Высота — 3000 метров. Предположительно — пикирующие. Расчётное время до контакта — десять минут.

Хаята стоял спокойно. Лишь кивнул вахтенному офицеру, и тот немедленно начал отдавать приказы. Машины перевели в форсированный режим. Корабль плавно набирал ход. Операторы директоров зенитного огня искали цели. Команда приготовилась к встрече гостей.

В интеркоме раздался характерный звуковой сигнал — короткая последовательность нот, означающая поступление расшифрованного группой радиоперехвата сообщения.

— Докладывает радиорубка. Успешный перехват радиообмена воздушных целей. Язык не идентифицирован. Передаём запись.

Сквозь потрескивание помех послышался уверенный голос:

— Гнедой-нэгэ, кумар-түмэн: талькана хара форт – Бетун баатур.

— Мэйра тугул. Формация — Үхэл цаһар. Повтарин, Үхэл цаһар.

— Ворон-харэ, хосар! Яшма, мэҥи хортса — аркан сэр!

— Илма тунго, термо нет. Увора хулдан.

— Тоолам бидын, түмэн.

— Улгат түмэн — марш! Повтарин — марш. Үхэл эргэл, как сайжам.

Запись оборвалась, и в тишине мостика повисла напряжённая пауза. Хаята нахмурился, глядя в сторону горизонта, где, по данным директора зенитного огня, уже выстраивалась вражеская эскадрилья. Он пробормотал, не отрывая взгляда от моря:

— Кто-нибудь понял, о чём они вообще говорят?..

Зуся оторвался от панели и негромко, почти застенчиво сказал:

— Это... моксанский. Или, скорее, его военный жаргон. Я немного понимаю — у нас в архивах РЭМЕЗа были записи радиообмена моксан. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Они упоминают "бетонного воина" — это, возможно, кодовое имя форта "Морской Страж". И... формируют построение. Повторяется термин "Үхэл цаһар" — это, кажется, у них называется "колесо смерти". Кольцевое построение для атаки с воздуха.

Хаята взглянул на него с неподдельным интересом.

— Значит, они идут на форт.

Он медленно выдохнул и резко повернулся к вахтенному офицеру:

— Срочно: полная готовность батарей 127-миллиметровых орудий.

Он снова взглянул на горизонт, где из лёгкой дымки рассвета появлялись силуэты пикирующих бомбардировщиков.

— Красиво идут, профессионалы, заходят со стороны солнца, — с ноткой восхищения сказал Хаята. — В других обстоятельствах, — добавил он негромко, почти с горечью, — наш "линкор ПВО" мог бы прикрыть форт. Помочь отбить налёт. Мы хорошо вооружены для этого.

Он обвёл взглядом палубу, на которой зенитчики уже замерли у орудий, готовые к бою.

— Но у меня есть чёткий приказ. При выходе из порта — не задерживаться, набрать полный ход и двигаться к Нагасаки. — Он покачал головой, будто убеждая не других, а себя. — Наш груз… Пассажиры… Никто не должен погибнуть. Ни один из них.

Мостик снова погрузился в тишину, но теперь в этом молчании звучало понимание: решение принято. Корабль не вступит в бой — только если ему самому не будет угрожать опасность.

Небо над бухтой Килунга наполнилось шумом моторов. Они шли четырьмя звеньями по три машины — двенадцать машин, блестящие, обтекаемые силуэты, летящие с востока на высоте около 3000 метров. Штурмовики нового типа, принятые на вооружение ВВС Моксанского ханства только в этом году. Легко узнаваемые по характерному излому линии крыла и обтекателям колёс шасси.

«Соколы Вельмеса» — элитная эскадрилья, отправленная в регион под видом добровольцев. Их задачей была подготовка к прорыву укреплений на входе в гавань, подавление артиллерийских позиций и прикрытие ударных групп десанта.

Они выстроились в необычную формацию, которую японцы назвали «карусель смерти». Машины двигались по кругу над целью, прикрывая друг друга от возможной атаки истребителей. Один за другим они вываливались из кольца, со страшным рёвом пикируя к цели, сбрасывали бомбы, а затем, выйдя из пике, снова уходили вверх, возвращаясь в строй.

Первая бомба ударила в бетонное основание зенитной башни — без эффекта. Вторая — в бетонную крышу форта, оставив в ней небольшую выбоину. В ходе третьей атаки бомба разорвалась рядом с орудийной башней главного калибра, не причинив ей особого вреда. Трассеры зениток «Морского Стража» вспарывали воздух, вычерчивая в небе дуги, но пилоты в кольце держали строй чётко, непрерывно пикируя, сбрасывая бомбы и обстреливая зенитные посты из автоматических пушек.

Круг казался безупречным. Отработанная технология смерти: пикирование со страшным воем — сброс бомбы — набор высоты — возврат в строй. Каждая атака была точнее предыдущей. Всё больше зенитных орудий выходило из строя.

Девятый самолёт получил прямое попадание — зенитный снаряд поразил двигатель, и машина не смогла выйти из пике. Самолёт воткнулся в бетон, вспыхнув огненным грибом. Но кольцо не распалось. Следующий пилот уже пикировал. Атака штурмовиков на форт была сокрушительной, но быстрой, как удар кинжала. К месту событий уже спешили истребители с тайоанских аэродромов.

В этот момент подошли истребители сопровождения “Соколов Вельмеса”. Начался ожесточённый воздушный бой. Десятки машин сбились в грандиозную “собачью свалку”. Зенитчики прекратили огонь из-за опасности сбить своих. Под прикрытием атаки истребителей штурмовики уходили на материковый аэродром.

— Как вы думаете, форт выстоит? — тихо спросил Зуся, глядя на разгоревшийся воздушный бой.

Хаята не сразу ответил. Он всматривался в небо.

— Да, ребятам в Конкуридзу сейчас было жарко... — сказал он наконец, — но в целом форт рассчитан на такие атаки. Это не просто укрепление, это машина для выживания. Максимум, чего они добьются — временно подавят ПВО. На неделю, не больше. — Он посмотрел в сторону порта, где громада «Морского Стража» угрюмо возвышалась над горизонтом, словно вырубленная из цельной скальной породы. — Там всё построено по модульной схеме. Системы управления, линии связи, артиллерийские установки. Всё дублируется. Через несколько дней после налёта всё снова заработает.

Он замолчал, а потом добавил:

— С другой стороны, они и не собираются нападать на нас. И это, Яков, огромный плюс. Потому что эти «соколы» — очень опасная публика для кораблей. Один такой налёт — и никакая зенитка не спасёт, хоть одна бомба да поразит корабль.

Зуся нахмурился.

— Тогда зачем они рискуют? Ставят под удар таких ценных пилотов, если результат — максимум временное подавление форта?

Хаята слегка прищурился.

— Кажется, я начинаю понимать, что происходит. — Он наклонился над столом с картой, постучал пальцем по участку у входа в Килунг. — Судя по вашей разведке, китайцы собрали десантный отряд. Но высадить его они не смогут, пока форт действует. Он контролирует подступы. Значит, нужно вывести его из игры. — Он выпрямился. — Сейчас они попытаются подавить ПВО. А потом... потом на крышу крепости высадят штурмовой отряд. Сядут сверху, как чайки.

Хаята тяжело выдохнул.

— Если им это удастся — к берегу подойдут десантные корабли. Их цель — порт, терминал, складская зона. Они давно поняли: перерезать логистику можно, только выведя из строя порт. Атаки авиации безуспешны. Вот они и решили проявить фантазию. — В его словах слышалась лёгкая издёвка.

Зуся ничего не ответил. Он посмотрел на алый диск солнца.

— Хаята-сан, вы так спокойно об этом говорите… — с тревогой в голосе заметил Зуся. — Каковы их шансы на успех в этой операции?

Капитан перевёл взгляд с карты на Зусю. Его лицо оставалось спокойным, даже усталым, но глаза светились холодной уверенностью.

— Шансы? — он чуть приподнял бровь. — Нулевые. Они никогда не захватят форт с воздуха.

Зуся чуть наклонился вперёд.

— Откуда такая уверенность?

Хаята на секунду задержал взгляд на горизонте, где блестели крылья высоко летящих звеньев истребителей. Затем улыбнулся — чуть насмешливо, с неожиданной теплотой:

— Знаете, Яков… в нашей семье все — офицеры. Армейские, моряки. Один я — отщепенец. Всё по морям да по проливам, контрабанду вожу, — он усмехнулся, в глазах замерцали шутливые искорки. — Так случилось, что мой старший брат, Хироаки Хаята — полковник в войсках воздушного десанта. У нас они называются Kūtei Tokkōgun — Десантные силы специального назначения. Он долгое время занимался теорией и практикой воздушных штурмов. Когда строили форт, его пригласили как консультанта по возможным сценариям атаки с воздуха. Он знал, как мыслят такие, как он сам.

Хаята подошёл ближе к карте и постучал пальцем по точке, обозначавшей форт.

— Он предложил решение, простое и гениальное. Все входы в форт — только через подводные шлюзы. В случае тревоги они мгновенно затапливаются. Крыша? Входов нет. Всё, что торчит — это оголовки вентиляции и лестничные марши, которые ведут к затопленным шлюзам. Ни одно важное помещение форта не связано этими выходами на поверхность. Но самое интересное — система вентиляции.

Он поднял палец.

— Все воздуховоды сходятся под углом в один шахтный коллектор. Тот уходит под воду. Стены гладкие, как стекло. Если туда сунутся — попадут в ловушку, откуда уже не выберутся. — Хаята пожал плечами, снова глядя в сторону горизонта. — Китайцы этого не знают. Они сбросят десант — и те либо будут уничтожены, либо сдадутся. Бетоняка гостеприимно принимает всех гостей, но незваные остаются в нём навсегда.

Глава 35. Штурм

Настроение: Unheilig - Unter Feuer

Зуся не ответил. Он лишь молча кивнул.

Как бы в подтверждение слов Хаяты, на востоке над горизонтом появилось тёмное пятно. То ли рой, то ли стая. Оно двигалось слишком медленно для самолётов и слишком быстро для дирижаблей. Зуся первым заметил, прищурившись:

— Что это?..

Пятно росло на глазах. Сквозь утреннюю дымку оно напоминало облако с рваными краями. А потом стал слышен звук — сначала невнятный, но нарастающий: сухой, ритмичный, как будто где-то рядом по крыше барабанил дождь. Затем — громче. Гул множества крыльев, похожий на шум приближающегося водопада.

— Орнитоптеры, — сухо сказал Хаята, не отводя взгляда от форта.

Форт «Морской Страж» молчал. Затем лишь одна зенитная установка на юго-восточном углу башни успела выдать длинную очередь, послав в небо пунктир трассирующих снарядов. Но почти сразу она замолчала — уничтоженная перекрёстным огнём бортовых стрелков, сидящих в боковых люках десантных машин.

Орнитоптеры зависли над крышей форта, как стайка механических стрекоз, и из люков выпали тросы. По ним вниз скользнули крошечные, тёмные фигурки солдат. Фигурки засуетились, заскользили по бетонной поверхности, словно муравьи на ладони великана. Появились вспышки, раздались короткие хлопки — взорвались подрывные заряды. Начался штурм форта, и всё смешалось в клубах дыма.

«Хинокадзе» уже далеко отошёл, набрав полный ход. Вахтенные смотрели затаив дыхание, пока силуэт форта не скрылся за линией горизонта. Там, позади, начиналась другая битва — чужая, жестокая, но бессмысленная.

Хаята стоял мрачный, скрестив руки на груди.

— Сколько хороших, сильных молодых парней умрёт сегодня. Им бы работать, любить жён и воспитывать детей. Зачем это всё?

«Хинокадзе» на полной скорости в 30 узлов уходил от места воздушного боя. Вскоре очертания берегов Тайоана едва угадывались, превращаясь в далёкую дымку на горизонте. Экипаж немного расслабился, но Хаята продолжал внимательно наблюдать за небом, как будто предчувствовал, что спокойствие может быть обманчивым.

Не прошло и получаса после выхода из порта, как в отсеках и в ходовой рубке снова раздался вой сирены воздушной тревоги. На горизонте возникли шесть стремительно приближающихся точек. Наблюдатели оперативно доложили:

— Два звена торпедоносцев! Пеленг — 175 градусов, высота 500 метров. Движутся прямо на нас!

Операторы директоров зенитного огня немедленно приникли к оптическим приборам, захватывая цели, и дали данные для предварительного наведения орудий. Раздались первые пристрелочные залпы 127 -миллиметровых орудий, в небе вспыхнули редкие белые облачка разрывов, нащупывая траекторию приближающихся самолётов. В этот момент торпедоносцы разделились на два звена по три машины и начали атаку.

— Что происходит? — спросил Зуся, внимательно всматриваясь в манёвры самолётов.

— Классический приём «ножницы», — спокойно ответил Хаята, не отводя глаз от приближающихся самолётов. — Сейчас они разделятся и атакуют нас одновременно с двух сторон, создавая два веера торпед. Так нам будет крайне сложно увернуться и одновременно отбивать две атаки.

Зенитные расчёты закончили пристрелку и открыли беглый заградительный огонь. На пути торпедоносцев образовались две плотные стены из разрывов осколочных снарядов, но вражеские пилоты не меняли курс, упорно стремясь к цели.

— Похоже, сейчас нам достанется, — с досадой заметил Хаята, сжав кулаки на поручнях мостика.

Но буквально в следующее мгновение напряжение на его лице сменилось радостью. Одно из звеньев торпедоносцев вдруг рассыпалось и заметалось в панике — прямо над ними с характерным свистом моторов пронеслось звено истребителей, открывших плотный и точный огонь по атакующим торпедоносцам.

— Кажется, я знаю этих летунов, — в голосе Хаяты слышалась гордость. — Узнаю звук моторов — это же «Бумеранги»! Их пилоты — очень опытные ребята. Посмотрите внимательно, Яков, они атакуют только одно звено торпедоносцев, не мешая нашим зенитчикам отбивать атаку с другого борта. Наши австралийцы поломали этим гадам их «ножницы»!

Наступила критическая фаза боя. Всем на корабле стало очевидно, что внезапное появление союзных истребителей сорвало атаку противника. Если до этого действия торпедоносцев отличались холодной механической точностью, то теперь в их манёврах были заметны неуверенность и страх.

Самолёты звена, атакованного «Бумерангами», пытались увернуться от прицельного огня истребителей, огрызаясь короткими очередями из турельных пулемётов. Второе звено, оказавшись под плотным заградительным огнём зенитных батарей «Хинокадзе», слишком рано сбросило торпеды и поспешно отвернуло в сторону. Один из самолётов, угодивший в разрыв снаряда, вспыхнул огненным шаром и, рассыпавшись на куски, рухнул в море, оставив на поверхности маслянистое пятно и обломки.

Через несколько мгновений и торпедоносцы второго звена, не сумев выйти на правильный курс атаки, выпустили торпеды на слишком большой дистанции. Затем, резко отвернув, стали быстро уходить за горизонт. Один из самолётов задымил и, теряя высоту, врезался в поверхность моря. Бой был окончен.

Союзные истребители, словно отмечая победу, пролетели низко над самой поверхностью воды, совсем близко к борту «Хинокадзе». Канониры, замерев у орудий, ясно увидели на фюзеляжах самолётов яркие эмблемы: мускулистый кенгуру в шортах и боксёрских перчатках. Это были их верные друзья — эскадрилья «Злые кенгуру», австралийские пилоты-добровольцы, славящиеся мастерством и безрассудной отвагой.

— Ну да, наши старые знакомые, — спокойно улыбнулся Хаята, провожая взглядом удаляющиеся истребители. — Очень профессиональные ребята. Знаете, Яков, похоже, сегодня Господь действительно на нашей стороне.

Зуся ничего не ответил, но медленно кивнул. В его глазах промелькнула тихая радость и глубокая благодарность — как у человека, который в происходящем увидел не просто удачу, а чью-то добрую волю и сильную руку, защищающую их всех.

Глава 36. Катакомбы

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter – Uelewa

Рано утром Акио Хаята вышел из подъезда консульства на Преображенской, поправил воротник лёгкого летнего костюма и свернул на Дерибасовскую. Он был японцем, но в Одессе чувствовал себя комфортно. Здесь было что-то родное — переплетение улиц, утренний бриз, близость моря. В этой утренней тишине он обдумывал предстоящую встречу. Лицо — спокойное, даже холодное. Но внутри — сильнейшее волнение. Он не видел Якова Зусю уже несколько лет. С этим человеком его связывали самые тёплые чувства.

Когда-то его потрясли профессионализм и мудрость этого человека. Но больше всего ему запомнились разговоры во время длинных ночных вахт. Зуся был из тех людей, в присутствии которых чувствуешь себя в безопасности. Однажды Акио спросил его об этом. Ответ был прост — Шехина, Божья слава, она всегда рядом, как написано в псалмах: «Всегда я видел Господа перед собой: Он по правую руку от меня — я не поколеблюсь».

Этим же утром в порт прибыл ещё один человек. Его путь был длиннее и более скрытным. Через подставную фирму, с поддельными документами, под видом антиквара из Макао в город вошёл Сунь Хао. Официально — специалист по древним свиткам, неофициально — представитель одной из старейших разведок Востока. Он был точен как хронометр. Внешне мягок, почти рассеян, но за этой маской скрывался аналитический ум и воля к проникновению в самые скрытые тайны.

Китай давно искал возможность изучить секреты допотопных структур и технологий. Имена, такие как «Эн-зи», всплывали лишь в самых глубоких хранилищах — в отголосках хроник, в обрывках сведений. И всё чаще рядом звучало слово: «Шамир».

Кафе называлось «Тет-а-тет» и пряталось в арке между книжным магазином и аптекой. Зуся уже сидел за столом, пил чёрный кофе. Когда Хаята вошёл, он просто кивнул и указал на стул напротив. Не было сильных эмоций. Только спокойный разговор. За спиной — зелень платанов, шум улицы и свежесть пробуждающегося города.

Оба друга не показывали своих чувств из-за нежелания привлекать к себе внимание, но были счастливы снова встретиться и вспомнить старые времена. Когда кофе был выпит, а разговоры о жизни закончены, Зуся вдруг стал очень серьёзным.

— Ты знаешь, что такое Шамир? — начал Зуся, понизив голос.

— Только из легенд, — так же тихо ответил Хаята.

— Там есть часть правды, — тихо сказал Зуся. — По преданию, перед разрушением Первого Храма пророк Иеремия спрятал Шамир вместе с утварью и Ковчегом Завета в одной из пещер. Потом был Вавилонский плен, и о Шамире забыли. Храм отстроили, святыни нашли и вернули, но Шамир исчез. След оборвался.

Он достал из сумки папку и вытащил из неё лист с рисунком.

— Через своих друзей я получил очень интересную информацию. Они сообщили, что в Одессе есть реликвия — древний медальон с выгравированной схемой. Он указывает местоположение той самой пещеры, где Шамир был оставлен.

Хаята молчал. Он был заинтригован.

— Эти же люди дали мне карту, которая поможет найти место, где спрятан медальон. Но я ещё раньше слышал об этом таинственном подземелье от одесских контрабандистов, с которыми я когда-то сотрудничал ради получения нужной мне информации. Они показали мне обновлённую карту катакомб. Один из их людей также нашёл странную структуру в глубине тоннелей. Свод, просторная камера. Всё вокруг — из старого камня, но внутри что-то... другое. Металл, какие-то механизмы. Туда отправилась группа изучить странное место. Предполагалось, что там спрятан старый клад. Но никто не вернулся. Ходят слухи, что это место проклятое, и больше никто не решается его исследовать. Страх отпугивает людей. Что-то охраняет это подземелье.

— И ты думаешь, это оно?

— Думаю — да. Если медальон там — мы найдём путь к Шамиру. А если найдём Шамир... у нас будет шанс уничтожить Эн-зи. Шамир — очень странный предмет. Его называли червем, но это метафора. На самом деле Шамир — это инструмент. Допотопный артефакт. Ни одна из известных технологий не способна его воспроизвести. Он не режет — он разъединяет. Материал словно сам распадается под его прикосновением. Срез — идеален. Без усилия. Без жара. Он разделяет материю, разрушая межатомные связи. Но не трогает живую плоть. Только материалы.

Хаята слегка приподнял бровь:

— Его видели в наше время?

— Нет, но осталось описание в старых свитках. Он хранился в контейнере из неизвестного сплава. Его свет — мягкий, переливающийся. Тонкая пластина, чуть больше ладони. Когда его извлекают — чувствуется вибрация в воздухе. Как будто сам мир напрягается. Единственное, что пока не выяснено — это то, каким образом активируется Шамир. Но я думаю, мы найдём ответ и на этот вопрос.

Зуся отхлебнул кофе, потом продолжил:

— Шамир — единственное, что может разрушить внутреннюю структуру Эн-зи без ущерба для людей. Особенно его силовые каналы — «нервы», которые соединяют «контрольный зал» с основным ядром. Ты слышал о медиуме? Человеке, который подключается к машине. Сливает свою волю с её волей. Это и есть настоящая угроза. Он не просто активирует машину — он становится её продолжением. И машина подчиняет его волю, так сказать, «пожирает душу» и начинает влиять на других людей. Тогда начинаются большие бедствия.

Хаята кивнул.

— И мы должны найти Шамир раньше других.

— Да, есть люди, которые одержимы идеей взять под контроль Пожирателя душ. Но они не понимают, что человек не может контролировать Эн-зи. Единственное, чего они могут добиться своим неуклюжим вмешательством — это запуск аварийного протокола, который приведёт к уничтожению нашей цивилизации. Но жажда власти ослепляет. Поэтому они попытаются убить Шамир. Чтобы никто не смог уничтожить столь желанный для них артефакт.

Повисло молчание.

— Посмотри карту. Она очень точна. Я не могу туда послать Рафаэля. Он был сильно травмирован в ходе выполнения задания. В то же время я не могу послать никого из своих агентов. Слишком секретно. Но ты — другое дело. Ты знаешь про Эн-зи. И я могу доверять тебе как самому себе.

Катакомбы начинались со щели за полузаброшенной каменоломней за Одессой. Старая дверь, обитая металлом, вела в темноту. Хаята достал отмычки и отпёр замок. Ни звука, кроме приглушённых собственных шагов, дыхания и биения сердца. Воздух был спёртым, с привкусом известняка и плесени.

Акио Хаята шагал медленно, почти беззвучно. Его деловой костюм дипломата сменила полевая форма цвета хаки. В руке — фонарь. На поясе — компас, нож и револьвер. В рюкзаке — батареи для фонаря, плащ, запас еды и воды.

Он знал, кто может ждать его впереди. Агентура докладывала, что в городе появился Сунь Хао, и уже интересовался у знающих людей планами катакомб. Китаец получил сведения по своим каналам. Неполные, но достаточно подробные. Одесские катакомбы могли содержать узел, точку пересечения Эн-зи с миром людей. Тогда тем более китайца надо остановить.

Сунь Хао был одним из самых опасных людей, которых встречал на своём жизненном пути Хаята. Он извлёк из глубин памяти досье на Сунь Хао, которое ему однажды довелось читать. Сунь Хао не обращал внимания на препятствия. Его волновал только Результат. Ветеран войны, командир штурмового подразделения. Был ранен, попал в плен. Выжил и вернулся на родину после войны. Психологи докладывали, что при всём своём профессионализме Сунь Хао был склонен проявлять милосердие к беспомощному противнику, но это качество часто помогало ему добиться своих целей. О причине столь нетипичного для китайца поведения до сих пор шли споры, но все сходились во мнении, что это результат какой-то психологической травмы, полученной во время войны.

Акио шёл уже три часа. Карта оказалась точной и вела его по коридорам штолен, которые как гигантский лабиринт раскинулись под Одессой. Местами потолок просел, и приходилось буквально проползать в узкие проходы.

Внезапно проход расширился. Камень сменился металлом. Потолок уходил вверх как в подземном храме. Стены — грубая кладка, но в неё вмонтированы сегменты инородного материала: гладкий, серый, с шевелящимися под поверхностью волокнами. Пол — из чёрного камня, будто оплавленного, с тонкой сеткой каналов, по которым пульсировал слабый свет — похожий на дыхание спящего организма.

В центре зала — арка. Прямая, без лишних украшений. Но от неё исходило ощущение силы. Хаята чувствовал это кожей. Воздух дрожал как летний мираж. За аркой, внутри, на постаменте — механизм: округлый, словно кристалл, как будто растущий из самой земной породы. Внутри что-то мерцало. Оно не издавало ни звука — но глубоко в мозгу генерировался белый шум и треск, как от радиопомех.

Это было не природное образование. Это был отросток. Фрагмент. Канал Связи. Как нерв от мозга к пальцу. Маленький отвод от чего-то более древнего и огромного. Возможно, от самого Пожирателя Душ.

Сунь Хао стоял у древнего портала. Рядом — раскрытый саквояж с инструментами.

— Поздно, — сказал он. — Но, может, ты не за медальоном?

— Я за тобой, — ответил Хаята и выхватил револьвер.

В этот момент за их спинами раздался протяжный стон. Что-то шевельнулось в темноте. Скрежет. Шипение. Из бокового прохода выскочила тварь. Пластинчатая. Из металла и плоти. С полупрозрачными жилами, по которым пробегал свет. Это не было животное — и не была машина. Это был аватар Пожирателя душ. Древний страж.

Хаята сделал шаг вбок, прицелился. Сунь Хао вытащил клинок. Существо пригнулось и атаковало.

Вспышка револьвера осветила своды. Грохот выстрела больно ударил по ушам в замкнутом пространстве подземелья. Клинок Сунь Хао задел сустав стража, посыпались искры. Хаята полоснул по шее — брызнула чёрная жидкость. Тварь закрутилась, била лапами по стенам, царапала камень. Выстрелы. Удары. Манёвры. Два врага — как шестерни одного механизма.

Монстр рухнул. Пол пошёл трещинами. Где-то посыпалась стена. Потолок осел. Сунь Хао пошатнулся и упал. Большой камень рухнул ему на голову и оглушил. Рука непроизвольно разжалась, когда он пытался закрыть голову от удара. Что-то маленькое и круглое блеснуло на полу. Грохот. Обвал свода. Облако известняковой пыли разметало их в разные стороны.

Они тяжело дышали. Между ними был непроходимый завал из камней и глины.

— Значит, так тому и быть, аминь! — прошептал Сунь Хао.

А Хаята сжимал в ладони маленький металлический диск на цепочке и улыбался.

Глава 37. Жетон Сунь Хао

Настроение: Die Apocalyptischen Reiter - Erhelle meine Seele

Дорога назад была долгой и изнурительной. Из-за обвала пришлось искать обходной путь. Силы были на исходе, и Хаята уснул прямо на полу тоннеля, завернувшись в плащ, который он предусмотрительно захватил с собой.

В катакомбах нет смены дня и ночи, поэтому очень легко потерять чувство времени. Хаята не знал, сколько ушло на выход: сутки, двое? Наконец он выбрался на поверхность. Солнце слепило так, будто стало ярче в несколько раз. Хаята просто сел на траву, прикрыл глаза ладонью и лежал, наслаждаясь шумом ветра, запахом тёплой земли и полевых трав.

В его кармане лежал диск из неизвестного сплава, найденный у портала. На нём — надписи на иврите. Хорошо, Зуся поймёт.

Сунь Хао вышел на поверхность позднее. Катакомбы за его спиной будто всё ещё дышали холодом и сыростью. Он прислонился к каменной стене, вытирая лоб рукавом.

Он оказался в тени платанов, растущих вдоль старой кладбищенской стены. Тропа спускалась к берегу лимана. Сунь Хао на мгновение зажмурился. Свет был ослепительно чистым. Ласковый летний ветер трепал его волосы. Справа, совсем рядом, возвышался монастырь. Камень стен был светлым, ухоженным. Крыша — новая, красная черепица блестела на солнце. В окнах — цветы. На колокольне голубь чистил пёрышки.

Всё здесь жило своей мирной жизнью. Без тревоги. Без вражды. Без страха. И именно в этот момент он услышал пение. Тихое. Женское. Чистое, как родник. Он не сразу понял, что именно слышит. Но где-то внутри всё сжалось в тугой узел.

Это была та самая песня.

Он слышал её в белом госпитале, после того как его вытащили из подземелий форта. Тогда он лежал без сил, не понимая, зачем ему оставили жизнь. И эта мелодия звучала как напоминание, что кто-то в этом мире всё ещё верит.

Сунь Хао замер. Плечи опустились. Сквозь всю его выучку, всю дисциплину, всю броню пробилась трещина. И вдруг — слёзы. Тихо, без рыданий. Они просто потекли по его покрытому пылью лицу, оставляя тёмные дорожки. Он плакал не о себе. Он плакал о том, что всё это — существует. Что в мире всё ещё есть место, где не задают вопросов. Где его лечили, даже не зная имени. Где в нём видели не офицера, не врага, а человека.

Сунь Хао сел на низкую каменную ограду, вытер лицо рукавом. Сквозь ясное утро проплывал запах воска и ладана. Песня всё ещё звучала — будто её пели специально для него. Он закрыл глаза. И вспомнил. Всё.

Алый диск солнца поднимался из моря. Небо было окрашено в тревожно-розовый — цвет расползающегося в воде кровавого пятна. Орнитоптеры летели низко, почти касаясь гребней волн. Стальные птицы с многостворчатыми крыльями и шумом, похожим на рёв водопада.

Впереди расстилалось побережье. Тёмным пятном выделялась громада крепости «Бетонная башка». В десантных отсеках — штурмовой отряд. Напряжённые лица. Руки в перчатках сжимают оружие. На каждом — кираса, шлем, подрывные заряды, абордажный крюк, трос, тесак и револьвер. Внизу бушевал ветер, но внутри было тихо. Только сухие команды по радио.

Сунь Хао сидел впереди. Он командир. Глаза — внимательные, холодные. Дыхание — ровное. По внутренней связи раздался его спокойный голос:

— Точка «Роза». Выход через восемь минут. Приготовиться к десантированию.

Орнитоптер завис над крепостью. Снизу — чёрно-серая плоскость крыши с амбразурами и наблюдательными постами.

— Пошёл!

Они прыгали один за другим, скользя по тросам. Когти абордажных крюков с лязгом цеплялись за карнизы, солдаты карабкались на стены зенитной башни. Штурмовые лестницы падали на бетон и тут же подхватывались сильными руками.

В первые минуты десант ошеломил защитников — взрывы, дым, манёвр. Японцы не ждали удара сверху. Заряды снесли оголовки вентиляционных шахт. Зенитные батареи подавлены. Часовые ликвидированы. Сунь Хао метался по крыше, координируя атаку:

— Зачистка. Дальше вниз!

Они пошли вглубь. Форт оказался лабиринтом из тёмных коридоров, железных лестниц, артиллерийских казематов и огневых точек. Гранаты летели вниз по винтовым маршам. Свистели осколки, металл трапов гремел под десантными ботинками. Камень осыпался в пыль. Штурм шёл этаж за этажом. Каждый проход приходилось брать силой.

Сунь Хао шёл первым. В одной руке — абордажная сабля, в другой — тяжёлый револьвер. Он прыгал через тела, командовал, стрелял, двигался так, будто родился в этих стенах. Коридоры были узкими, дым стоял стеной. Солдаты кашляли, раненые кричали, но никто не останавливался. Они надели противогазы.

— Центральная шахта! Осталось немного!

И тут — крик. Замешательство.

Сунь Хао обернулся и увидел, как бойцы его резервной группы падают один за другим. Из тёмного бокового туннеля, затопленного водой, вынырнули Фукурю — подводные диверсанты. Они выглядели как демоны из ада: в прорезиненных чёрных костюмах, с гарпунами и автоматическими карабинами. Вышли бесшумно. Из-под воды.

Первого солдата утащили в темноту. Втого пронзили гарпуном. Раздались яростные очереди. Началась резня в тылу. Арьергард штурмового отряда охватила паника. Сунь Хао рванул назад. Поздно. Один из его бойцов — с подрывным зарядом в рюкзаке — упал прямо на лестницу.

Взрыв.

Осколок пробил броню Сунь Хао, вонзился в бок. Ударной волной его отбросило в воду. Из последних сил он выбрался на мокрый бетон причала. Он слышал крики, потом — только звон в ушах. И тьма.

Он очнулся не сразу. Где-то между сном и явью было тепло, мягкий свет и запах хлорки. Всё тело сдавливали бинты. Он лежал на спине, не двигаясь. Сквозь ресницы — белый потолок, лампы под матовым стеклом, стойка капельницы. Ни криков, ни выстрелов. Только мягкое шуршание шагов и звон фарфоровых чашек. В комнате кто-то читал вслух — по-французски, тихо, не для него. Просто читали, чтобы не молчать.

Это был госпиталь. Не военный. Или не совсем. Здесь не было мундиров. Ласковые руки приподняли его и дали пить. Это усилие опять погрузило его во тьму забвения.

Сознание медленно возвращалось к Сунь Хао. Он попытался пошевелиться, и кто-то тут же подошёл. Женщина в серо-белом одеянии, с добрым лицом. Монахиня. Она не испугалась. Просто коснулась его плеча и сказала по-французски — так, чтобы он понял, даже если не знал языка:

— Всё хорошо. Ты жив. Всё хорошо.

Следующие дни текли медленно, как патока. За окнами цвёл жасмин. Сквозь ставни пробивался утренний свет. Его перевязывали молча, бережно, будто он был не враг, а кто-то из их детей. Иногда монахини пели — католические гимны, латинские молитвы. Он не задумывался над словами, но в них было что-то нежное — как шёпот матери, когда тебе больно.

Сначала он сжимал зубы. Молчал. Не ел. Не смотрел в глаза. Но однажды, когда бинты меняли слишком долго и он не сдержал стон, женщина рядом взяла его за руку. Тепло. Без слов. Он не заплакал тогда. Но внутри что-то сломалось. Он подумал: они не знают, кто он. Или знают — и всё равно помогают. Для них он был не «китайский офицер», не «диверсант». Просто ещё один парень, которого чуть не сожрала эта проклятая война.

Это было страшнее любого допроса. Он впервые увидел войну со стороны. Все эти генералы, все лозунги, вся слава — это просто шахматная партия, в которой люди в мундирах с блестящими пуговицами играют чужими жизнями. А битые пешки падают под стол — забытые, никому не нужные. И только те, кто не играет — простые, добрые, тихие — остаются настоящими людьми. Для них война — это горе.

Когда он смог ходить, ему выдали одежду. Простую пижаму без знаков различия. Однажды утром его вызвали в кабинет. Там ждал японский офицер — молодой человек с печальным, усталым лицом. Он не смотрел пленному в глаза. Просто протянул небольшой свёрток — бережно, двумя руками. Сунь Хао развернул бумагу. Там лежал его жетон. Металлический, холодный, с выбитым номером и именем. И записка:

«Тебе повезло, Сунь Хао. Я хотел сбросить тебя в воду там, на причале, но что-то меня остановило. Ты слишком похож на моего сына. Он погиб год назад. Я подумал — ты ведь тоже чей-то сын. Если я тебя убью, то через годы, когда раны войны затянутся, я не смогу спать, зная, что принёс горе в ещё одну семью на этой несчастной планете».

Подписи не было. На все вопросы молодой офицер только покачал головой, сказав, что не понимает, о чём говорит Сунь Хао, и что завтра его обменяют по линии Красного Креста. Китаец сжал свой жетон в кулаке и молча кивнул. Он так никогда и не узнал, кто написал эту записку.

Сунь Хао открыл глаза. Монастырь перед ним всё так же освещало солнце, а пение на латыни стихло, сменившись звоном колокола.

Тогда, после плена, когда его обменяли, он вернулся домой. Позже он продолжил службу. Но тот японец, который пощадил его, и те монахини убили в нём солдата, чтобы родить человека. Никто не знал его тайны. Внешне он остался тем же суровым воином. Но с тех пор Сунь Хао всегда носил с собой этот жетон. Не как знак принадлежности к армии, а как напоминание. О том, кто его спас. О том, что милосердие сильнее мести или приказа.

И когда во время тайных операций враг бывал повержен и лежал у его ног, Сунь Хао не наносил последний удар. В такие моменты он чувствовал на своей руке касание пальцев монахини. И дарил жизнь.

Он сунул руку за пазуху, нащупал металл старого жетона и глубоко вдохнул запах полевых трав. Война всё ещё жила в нём. Но теперь он знал, как её победить.

Глава 38. Сыны Грома

Настроение: Depeche Mode - Precious

Сунь Хао с детства любил тишину старых университетских библиотек. В этих стенах он находил спокойствие, недоступное во внешнем мире, наполненном суетой и заботами. На пыльных полках дремали древние фолианты, потёртые переплёты хранили в себе мудрость тысячелетий. Он мог часами сидеть за массивным дубовым столом, внимательно рассматривая пожелтевшие страницы, словно пытаясь через них проникнуть в глубину прошлого, ощутить присутствие тех, кто жил задолго до него.

Семья Сунь Хао была известной и очень богатой. Его отец, Сунь Цзэхуа, занимал высокий пост советника императора. А мать, Клара Райнхардт, была умной и образованной женщиной — дочерью лютеранского пастора-миссионера, выросшей на Тайоане. Никто не знал, как она и отец Сунь Хао встретились... Но говорили, что это было почти как в старой сказке.

Он недавно окончил университет и был направлен на остров изучать опыт организации учебных заведений иностранными общинами. Однажды по делам службы он оказался в школе при протестантском приходе, где Клара преподавала детям арифметику и географию. Он был строгим, сдержанным молодым чиновником из влиятельной семьи, воспитанным в духе конфуцианской этики. Она — светлая, ясная, с открытым взглядом, в котором сочетались доброта и железная воля.

Несмотря на все различия — происхождение, веру, культуру, — между ними сразу возникло нечто, что нельзя было объяснить рационально. Они начали писать друг другу письма. Сначала редкие, формальные, потом всё более откровенные. Их родственники были в ярости: одни не могли смириться с мыслью, что их сын свяжет себя с христианкой, другие — что их дочь уйдёт в мир «язычников», где женщины обязаны молчать.

Но они всё равно поженились. Без шумихи и без благословения. Оказалось, что это был настоящий союз родственных душ. Она стала для Сунь Цзэхуа не просто женой, а единомышленницей, опорой, человеком, который всегда в него верил. Когда император объявил программу возрождения нации и начал строить систему народного образования, именно она одной из первых включилась в этот грандиозный проект — не как формальная фигура, а как вдохновитель, визионер, организатор. У неё было видение. А он, продвигаясь по службе, всегда говорил, что всего добился благодаря её поддержке, советам и вере.

У них родилась дочь — Анна Ли. Девочка с детства сочетала в себе строгость отца и светлую мягкость матери. Она свободно говорила на трёх языках — немецком, раотана и гуаньхуа, играла на фортепиано и мечтала стать врачом.

— Но не для армии, — всегда добавляла она.

Через два года родился сын. Его назвали Хао.

Сунь Хао с детства отличался живым умом, любопытством, застенчивостью и склонностью к одиночеству. Он рано научился читать и к пятнадцати годам проглотил почти все книги в домашней библиотеке. Игре со сверстниками он часто предпочитал изучение очередного тома греческого философа или римского мыслителя. Но наряду с этим у него была ещё одна страсть — традиционные китайские боевые искусства. Он достиг в этом деле больших высот и считался одним из лучших рукопашников провинции.

Что касается веры, самое большое влияние оказала на него мать. В детстве он часто слышал её мягкий голос, рассказывающий ему о Едином Боге, о смысле жизни и о бессмертной душе. Позже, когда он стал подростком, эти рассказы показались ему наивными сказками, и он перестал относиться к ним всерьёз. Но годы спустя он вдруг обнаружил, что помнит каждое слово, выражение её доброго лица, интонации голоса.

Повзрослев, он уверовал в совсем другую идею — величие Китая. Сунь Хао искренне считал, что миссия его жизни — помочь восстановлению былого могущества родины, доказать миру, что именно Поднебесная достойна занять центральное место среди народов.

Когда разразилась война с Японией, Пекин наполнился речами о долге и патриотизме. Сунь Хао, к тому времени ставший молодым профессором философии, тоже проникся духом времени. Он был уверен в своей правоте и, выступая перед студентами, произносил пламенные речи, призывая их не стоять в стороне в момент, когда решается судьба страны. Его глаза горели фанатизмом, и студенты безоговорочно верили ему.

Он первым записался добровольцем в особый элитный отряд «Тинчжу» — «Сыны Грома», созданный братом императора по образцу древних рыцарских орденов. Это сообщество жило по строгим правилам, с мистическими ритуалами и глубоким изучением древних знаний. Убеждённый в своей избранности и правоте пути, Сунь Хао лично уговаривал своих студентов и ближайших друзей присоединиться к отряду. Они, глядя на него с безграничным уважением, последовали за ним без колебаний.

Потом были долгие месяцы изнурительных тренировок. Первые успешные миссии, в которых отряд не потерял ни одного бойца. И наконец, главный штаб стал планировать операцию, которая должна была стать триумфом «Сынов Грома». О ней шептались при дворе, её тщательно готовили стратеги.

Предстояло захватить артиллерийский форт — главное препятствие для флота вторжения в Килунг. Воздушный десант на крышу крепости. Молниеносная и дерзкая операция, которая положит конец войне. Был построен макет форта в натуральную величину. Ежедневные тренировки доводили действия десантников до автоматизма. К ним присоединились пилоты штурмовой авиации, отрабатывавшие бомбометание и взаимодействие с наземными силами. Была создана специальная экипировка: лестницы, абордажные крючья, подрывные заряды, штурмовая броня. Всё предвещало успех.

Но реальность оказалась жестокой. Непонимание конструктивных особенностей форта — вот где просчитались даже самые опытные генералы. Входы на крыше и вентиляционные шахты оказались специально спроектированной ловушкой.

Отряд Сунь Хао был уничтожен полностью. Он видел, как погибали его друзья, его студенты — молодые, яркие личности, чей жизненный путь прерывался прямо на его глазах. Он выжил чудом, был тяжело ранен и попал в плен.

Когда он пришёл в себя, то оказался в светлой палате, наполненной запахами лекарств и антисептика. Сунь Хао слышал тихое пение монахинь, которые заботливо ухаживали за ним. Они спасли его жизнь и относились к нему с добротой и состраданием, не спрашивая, кто он и откуда. В этой тишине к нему вновь вернулись воспоминания о матери, её рассказах и о том самом Боге, о котором он почти забыл.

Когда его наконец обменяли и он вернулся домой, Сунь Хао был слаб, истощён, с потускневшим взглядом и выжженной душой. Но он был жив. Его встретили тихо — без упрёков. Мать обняла крепко, прижав его голову к своему плечу, как в детстве. Жена держалась сдержанно, но он чувствовал её силу. Она окружила его заботой, стойко перенося последствия пережитых им травм, физических и моральных. Дом был наполнен теплом, которое постепенно его исцелило.

Понадобилось несколько месяцев, чтобы он вновь мог свободно ходить, говорить, думать. Он читал, слушал музыку, играл с племянником, сидел в саду под старой сливой, вспоминая, как отец когда-то объяснял ему, что порядок — это основа империи и за этот порядок патриоты платят своими жизнями.

Но Сунь Хао не смог избавиться от чувства вины за гибель своих друзей и учеников. Он снова и снова повторял сам себе: они погибли за правое дело, их жертва была не напрасна, то, во что мы верили, — это правильно. Но червь сомнения точил его изнутри.

Он пытался заглушить эту боль изучением древних текстов, рукописей и артефактов, которые хранились в архивах ордена. Его захватило желание найти ответы на вопросы, терзавшие сердце. Постепенно он осознал, что именно в еврейских священных текстах содержится самое глубокое и логичное понимание Вселенной, Бога и человеческой души.

Со временем раны затянулись. Сунь Хао не избавился от боли полностью, но научился с ней жить.

Когда он почувствовал, что может снова служить, его пригласили в структуру внешней разведки. Ему поручали простые миссии — переговоры, аналитические отчёты, курирование связей в Европе. Он справлялся, и в какой-то момент к нему вернулась уверенность. Но уже без прежнего фанатизма.

А затем через служебные каналы ему в руки попал секретный доклад. Он был составлен на основе материалов французской экспедиции. В докладе упоминались артефакты, структуры неизвестного происхождения, устройство, влияющее на сознание. Одно название повторялось особенно часто — Эн-зи.

Доклад лёг на стол императора. И вскоре Сунь Хао получил приказ: возглавить миссию, чтобы проверить достоверность информации.

Сунь Хао отправился в Европу. Там он понял, что многие ниточки ведут в Одессу. От агентов он узнал о Якове Зусе — человеке, посвятившем несколько последних лет сбору сведений об Эн-зи, загадочной машине, способной влиять на души людей.

Сунь Хао знал, что Зуся работает на спецслужбы Республики Израэлитов, но это его не смущало. Напротив — это значило, что Зуся обладает серьёзными ресурсами. Был шанс, что именно от него он получит ответы на жизненно важные вопросы.

Формально это было задание Ордена и императора. Но внутри Сунь Хао чувствовал: это уже его личный путь. Шагая по солнечным одесским улицам, сидя в кафе, просыпаясь утром в гостиничном номере, он думал не только о загадках древнего артефакта. Он искал ответы для самого себя. Пытался понять, почему именно он остался жив, какой замысел стоит за его страданиями, какая истина скрыта за этим хаосом.

Он больше не был просто учёным, солдатом или агентом. Он был человеком перед лицом Бога, ищущим путь к примирению с совестью.

Глава 39. Бык-Иуда

Настроение: Unheilig - Zwischen Licht und Schatten

В один из душных летних дней Сунь Хао предстояла встреча с агентом, у которого была важная информация. Он ждал в тени старого дома на Бугаёвской улице. Сырость и аромат цветущей акации здесь смешивались с тяжёлым, сладковатым запахом бойни, расположенной неподалёку.

Вскоре из переулка вынырнул агент — долговязый мужчина с бегающим взглядом и суетливыми движениями. Он жил где-то в трущобах Молдаванки, среди покосившихся лачуг и тёмных дворов, полных нищеты и безнадёжности. Не говоря ни слова, агент протянул Сунь Хао свёрток. Тот осторожно развернул грязную тряпицу и увидел старые пожелтевшие папирусы, испещрённые греческими буквами.

— Нашли вчера, — негромко пояснил агент. — Разбирали старый дом под расширение скотобойни. Хозяином был какой-то грек, архив лежал в тайнике за стеной.

Сунь Хао задумчиво перелистывал документы, почти не слушая его. Но вдруг его внимание привлекло низкое мычание и глухой топот множества копыт. Он поднял глаза. Через улицу вели стадо быков. Массивные животные шагали медленно, обречённо, и в их движениях была какая-то странная, неестественная покорность.

— Куда их ведут? — спросил Сунь Хао.

Агент проследил за его взглядом и равнодушно пожал плечами:

— На убой. Вон туда, в ворота. Сегодня забойный день.

Сунь Хао внимательно следил за процессией и вдруг заметил впереди одного быка. Тот шагал уверенно, ровно, с гордо поднятой головой, а остальные животные, толкаясь боками, понуро брели за ним, словно загипнотизированные.

— Почему тот бык идёт первым? — тихо спросил он.

Агент усмехнулся, словно ждал этого вопроса.

— Это вожак. Мы зовём его «бык-Иуда». Он уже старый, давно здесь работает. Его не убивают. Его работа — водить стада на бойню. Другие быки ему доверяют, видят, что он спокоен, и идут за ним без страха. — Он сплюнул на землю и добавил: — Вообще-то быки — твари умные. Но мы их обманываем. Есть приёмы разные.

— Какие? — спросил Сунь Хао, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Коридор делаем закруглённым, чтобы они не видели, что впереди смерть, пока не станет поздно. Сыпем соль под ноги, чтобы они смотрели вниз, лизали её и не поднимали головы. Загонщики говорят тихо, успокаивают. Если бы скотина понимала, что там, за поворотом смерть, ни за что бы не пошла.

Агент замолчал, посмотрел на Сунь Хао и вдруг отступил на шаг, вглядываясь в его побледневшее лицо.

— Эй, господин... С вами всё в порядке?

Сунь Хао не ответил. Слова агента эхом гремели в голове, складываясь в безжалостную истину. Он вдруг ясно увидел себя. Он ведь когда-то точно так же вёл своих друзей и учеников на бойню той войны. Он был тем самым «быком-Иудой». Шёл первым, уверенный, спокойный, гордый, не думая, куда ведёт других. Он выжил, потому что так распорядился случай. А они пошли за ним, доверяя, и оказались в закруглённом коридоре форта, который закончился смертью.

Его пронзила невыносимая боль. В тени старого дома на Бугаёвской он впервые отчётливо понял, как жестоко и подло его самого когда-то обманули. Заставили поверить, что он идёт к славе и величию, а на самом деле вели и его, и тех, кто ему верил, на убой.

Сунь Хао ничего не ответил агенту. Он развернулся и медленно, пошатываясь, побрёл прочь, не разбирая дороги. Ему казалось, что внутри него что-то разбилось навсегда — как хрупкая фарфоровая ваза под солдатским сапогом. Это была его уверенность. Вера в то, что он всегда всё делал правильно. Тяжёлый комок горечи давил на грудь. Ощущение того, что он сам оказался таким же обманутым животным, ведомым на смерть, не оставляло его ни на мгновение.

Добравшись до своего отеля на тихой улице в центре, он с трудом поднялся по ступеням. В номере царила душная тишина. Заперев дверь, он подошёл к столу, открыл тяжёлый кожаный саквояж и достал оттуда несколько старых книг и потёртую тетрадь в простой клеёнчатой обложке.

Сунь Хао сел, глядя в пустоту. Руки дрожали, когда он взял карандаш. Ему казалось, что только сейчас он по-настоящему очнулся после долгого болезненного сна. Он вспомнил глаза своих студентов. Эти люди смотрели на него с той стороны бытия, и сотни взглядов, словно сфокусированные линзой совести, жгли насквозь. Ложь, в которую он верил, рухнула, погребая его под обломками.

Сунь Хао глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь, и коснулся грифелем бумаги. Он ещё не знал, куда приведут его мысли, но теперь был готов взглянуть правде в глаза. Он сидел над пустой страницей. Карандаш замер в руке. В голове кружились обрывки фраз, звуков, лиц. И вдруг Сунь Хао вспомнил не бойню. Не войну. Не форт. Он вспомнил детство.

День рождения. Отец подарил ему большую коробку чудесных оловянных солдатиков, о которых он так давно мечтал. Весь вечер они провели вместе на ковре у камина, выстраивая ровные шеренги, создавая безупречные боевые порядки. Отец был внимателен и строг: каждый солдатик должен был занимать своё место. Линии строя получались идеально ровными, вызывая у ребёнка восхищение.

Но один солдатик никак не хотел стоять. Его подставка была чуть погнута, он покачивался и падал, нарушая геометрию строя. Сунь Хао несколько раз поправлял его, но маленькая фигурка упрямо валилась набок.

— Отец, он не стоит ровно, — с тревогой сказал мальчик. — Что с ним делать?

Сунь Цзэхуа строго посмотрел на солдатика, затем аккуратно взял его двумя пальцами, поднёс к лицу, рассматривая дефект. Он помолчал, словно вынося приговор, и мягко произнёс:

— Так бывает, сын. В каждом строю есть кто-то, кто не хочет стоять ровно. Кто считает себя особенным.

И, не говоря больше ни слова, отец спокойным движением бросил солдатика в огонь камина. Мальчик вздрогнул. Фигурка мгновенно потемнела, оплавилась и стекла бесформенной лужицей олова.

— Вот что происходит с теми, кто не подчиняется порядку, — сказал отец ровно, без злости, будто объяснял закон природы. — Выскочки и бунтари всегда заканчивают именно так.

Сунь Хао тогда чуть не заплакал, но огромным усилием воли сдержался. Он просто кивнул, соглашаясь с мудростью отца. Он не знал тогда, что в этот вечер внутри него была запущена программа. Программа подчинения, дисциплины, основанной на страхе, но маскирующейся под долг.

Теперь, спустя годы, в тишине одесского гостиничного номера, Сунь Хао с ужасающей ясностью понял: в тот вечер он принял эстафету. Он стал звеном цепи. Добровольно, даже с гордостью, он согласился быть покорным, думая, что делает выбор. Но на деле он лишь повторял чужие установки, вложенные в него, как патроны в обойму.

Он не осуждал отца. Отец не был злодеем. Он тоже был встроен в эту систему, как и его дед. Он передал сыну то, что считал силой. Но это наследие — эта программа «стой смирно и слушайся» — была древним инструментом власти пастухов над стадом. Сунь Хао вдруг увидел эту систему как гигантского Левиафана, собранного из миллионов человеческих судеб. Вирус покорности, живущий в веках. «Не высовывайся. Будь как все. Иначе будешь наказан».

Сунь Хао глубоко вдохнул. В груди снова запульсировала боль, но теперь это была боль освобождения. Он увидел цепь, сковывающую поколения. И понял, что его долг — не просто увидеть её, а разорвать. Ради тех, кто пойдёт за ним. Ради тех, кто не должен стать новым «стадом» для новых «хозяев бойни».

И вдруг он понял ещё кое-что. Он понял, кем был тот солдатик с погнутой подставкой. Этим солдатиком был он сам.

Всю жизнь он боялся упасть, боялся стать дефектным, боялся огня. Всю жизнь он равнял себя по другим. Но сегодня он решил, что больше не будет стоять в строю. Пусть огонь гнева разгорается — он не даст бросить в него ни себя, ни тех, кто ему доверился. Теперь он знал своего врага. Это не люди, не нации и не отец. Враг — это идея, что власть человека выше свободы, а закон государства выше закона Божьего.

Сунь Хао сжал карандаш так, что побелели костяшки, и начал писать. Это был не отчёт для Императора. Это был поиск истины. Впервые в жизни он ощутил, как внутри рождается то, что никто не сможет отнять: решение перестать быть инструментом и стать Человеком.

Глава 40. «Брейшит»

Настроение: Delirious? - Sanctify

Когда Сунь Хао сталкивался с какой-то сложной задачей, он всегда брал блокнот и начинал рисовать блок-схему. Это помогало ему распутать клубок мыслей, спланировать стратегию и разбить большую проблему на мелкие, с которыми можно было справиться по отдельности.

Теперь перед ним стояла, возможно, самая сложная задача в его жизни — выяснить, откуда и как произошла существующая система власти, которой он так верно служил. Он решил разбить и эту задачу на несколько частей. Но с чего начать? Какая мысль могла бы стать отправной точкой?

Неожиданно в его сознании всплыло одно древнее слово: «Брейшит».

«В начале».

Это было название первой книги Торы, книги, которую он знал благодаря своему интересу к еврейским священным текстам. Сунь Хао с ранних лет был полиглотом, свободно владеющим несколькими языками: языком раотана, на котором говорили жители Тайоана, китайским гуаньхуа, немецким, ивритом и древнегреческим, выученными в гимназии и благодаря матери.

Он записал это слово — «Брейшит» — на чистом листе и внимательно посмотрел на него. «В начале». Вот оно, начало: Бог.

Он задумался, пытаясь ухватить суть этого понятия. Кто же такой Бог? Что там было написано дальше? «Сотворил». Вот оно — ключевое слово, важнейшее открытие. Бог не был каким-то бородатым старцем в белой одежде, кидающим молнии с небес. Бог был Творцом, гениальным Инженером и Художником, создавшим всё сущее.

Сунь Хао смотрел в окно, и мир вокруг вдруг открылся ему иначе — прекрасным, сбалансированным, гармоничным. Даже мельчайшее насекомое было совершенным по своему строению и функции. Вселенная не рассыпалась на части, она была идеально построена и отрегулирована так, как не смог бы сделать ни один человек.

И тут он вспомнил, как ему постоянно вбивали в голову, что Бог — это мистическая, суровая сила, действующая по простому принципу: согрешил — наказан, сделал добро — заслужил награду. Как будто Бог был бездушной машиной для дрессировки людей. Но теперь Сунь Хао ясно понял: это не так. Бог — удивительная, творческая Личность, и Его характер отражается в творении. Да, мир был искажён грехом, но изначально он был прекрасным. Никакое творение человека не могло сравниться с тем, что создал Бог.

Следом перед глазами возникли образы многочисленных священнослужителей и жрецов в странных одеждах. Они бессмысленно поют молитвы на непонятных языках, отправляют людей на смерть и мучения ради своей «единственно правильной» истины.

Кому они поклоняются? Кого они представляют? Неужели эти ряженые клоуны — мелочные, жадные, тщеславные властолюбцы — представляют эту удивительную Личность, этого великого Творца?

Нет, это невозможно. Они представляют только самих себя и того, кто противится Богу.

Эта мысль была подобна вспышке, озарившей его сознание. Он всегда инстинктивно отвергал представление о Боге именно потому, что связывал Его имя с уродливой, нелогичной религией, наблюдаемой им в жизни. Вот в чём дело: эти люди оскорбляют Бога своими действиями, даже своим внешним видом.

«Хорошо», — подумал он, фиксируя этот вывод в блокноте. Эту мысль надо запомнить и отложить на потом. А теперь пора двигаться дальше. Что же там дальше?..

Он вспомнил Книгу Бытия и мысленно прошёл по её строкам. Человек сотворён по образу и подобию Божьему. Сунь Хао задумался над этим утверждением. Если человек сотворён по подобию Бога, значит, в нём есть искра Божья, частица того же самого творческого потенциала, который есть у Творца. В человеке заложена способность создавать новое, строить планы, принимать осознанные решения. И у него есть свободная воля.

Но как человек распорядился этим бесценным даром?

Свободная воля, величайший подарок Творца, была направлена против самого Дарующего. Бог дал человеку простое условие — не есть плоды Дерева познания добра и зла. Само дерево и его плоды не были чем-то особенным или магическим. Они давали возможность выбора, были символом доверия и послушания. Человек сделал свой выбор, решив взбунтоваться и пойти против воли Творца.

Сунь Хао ясно увидел, что произошло дальше: человек разрушил свои отношения с Богом. И в этот момент он вдруг понял, что значит слово «смерть». Это не было просто физическое прекращение существования. Человек продолжал жить, но его взаимоотношения с Богом были прерваны. Внутренне, духовно он умер для Бога.

Ведь что такое смерть? — подумал Сунь Хао. Смерть — это прекращение взаимоотношений, невозможность общения, утрата возможности спросить, услышать ответ, просто быть рядом. Когда кто-то говорит: «Этот человек для меня умер», это значит, что отношения разрушены окончательно, общение прекратилось, и этого человека уже нет в его жизни.

Человек, разорвав связь с Богом, стал уязвим. Он стал доступным для влияния другой личности — противника Бога, дьявола. И тогда Сунь Хао осознал с полной ясностью: зло — это не противоположность добра. Зло — это отсутствие добра, вакуум, тьма, которая образуется там, где исчезает свет.

Он снова записал эту мысль, аккуратно выделив её на бумаге. Теперь он был уверен, что продвигается в верном направлении. Сунь Хао продолжал размышлять, постепенно приближаясь к главному вопросу: как возникла власть в человеческом обществе?

Когда людей стало больше, они начали формировать сообщества. Любое сообщество требует структуру и управление, иначе оно не сможет эффективно решать задачи. Какой же была первая структура власти?

Он задумался. Судя по всему, первоначальное человеческое общество управлялось естественным образом, по семейному принципу. Самый старший в роду — патриарх — имел естественный авторитет и власть. Эта власть не навязывалась силой или страхом, а была признанием его опыта, мудрости и заботы о людях. Глобальные вопросы, вероятно, решались советом таких патриархов — каждый голос был услышан, решение было результатом переговоров, никто не мог диктовать свою волю всем остальным.

Но затем что-то изменилось. Появилась другая модель — назовём её «Царство». Абсолютная власть сосредоточилась в руках одного человека или небольшой группы людей, которые не считались с мнением остальных, рассматривая народ лишь как ресурс для достижения своих целей.

Сунь Хао помнил, что такая модель власти была подробно описана в Танахе. Точнее, в Первой книге Шмуэля. Он достал со стола потёртую Библию, раскрыл её на нужной странице и нашёл этот отрывок:

«И сказали они: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими; итак поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов».

И далее он прочитал ответ Бога, переданный через пророка Самуила. Этот ответ ясно раскрывал отношение Творца к такой системе:

«И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всём, что они говорят тебе; ибо не тебя отвергли они, но отвергли Меня, чтобы Я не царствовал над ними».

Он продолжил читать, и его сердце сжималось от горечи, когда он видел описанные последствия царской власти:

«Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмёт и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать перед колесницами его... и дочерей ваших возьмёт, чтобы они составляли масти, варили кушанья и пекли хлебы; и поля ваши, и виноградники ваши, и масличные сады ваши лучшие возьмёт и отдаст слугам своим…»

Теперь Сунь Хао ясно увидел две модели власти.

Естественная (Патриархальная): Продолжение семейных отношений, основанных на взаимном уважении, заботе и ответственности. Это была система, заложенная Богом. Неестественная (Царская): Основана на силе и страхе, где человек становится лишь инструментом в руках правителя. Он вспомнил древнееврейское слово «Мелех» (מֶלֶךְ) — царь. Вот оно, то самое противопоставление: власть патриархов и власть царей. Сунь Хао снова записал в блокнот простую схему:

Модель власти Движущие силы Источник / Конечная точка

Естественная Мудрость - Забота - Уважение Бог

Неестественная Сила - Подавление - Страх Царь (Мелех)

Он ещё раз внимательно посмотрел на записанное, чувствуя, что приблизился к самой сути своей проблемы. Теперь он понимал, откуда возник этот Левиафан. Понимал, что постепенно, шаг за шагом, люди отошли от изначальной модели Бога к модели, которая сделала их рабами царей и тиранов.

Именно здесь лежала глубокая трещина в отношениях между человеком и Богом — в выборе человеком модели власти. Именно в этот момент человек впервые сознательно предпочёл зависимость от другого человека, вместо доверия Богу и тому порядку, который Творец заложил как основу этого мира.

И это было началом того падения, последствия которого он видел теперь во всём вокруг себя.

Глава 41. Гуманитарная инженерная миссия

Настроение: Die Apokalyptischen Reiter - Duir

Сунь Хао задумался о загадочном событии, описанном в начале Книги Бытия. Он читал эти строки десятки раз, но только теперь увидел в них не религиозный миф, а описание реальной истории — ключ к коду того мира, в котором он жил.

«Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жёны, какую кто избрал...»

Кто были эти «сыны Божии»? Судя по контексту и древним источникам, это были Ангелы-Стражи. Существа духовной природы, посланные Богом не для суда, а для помощи.

«Гуманитарная инженерная миссия» — так записал Сунь Хао в своём блокноте.

Изначально Земля была устроена так, что человек мог жить на ней без сложных технологий. Но после разрыва отношений с Богом среда стала враждебной. Человечеству понадобился прогресс, чтобы выжить. И Творец, сохранивший любовь к Своему созданию, послал помощь: двести специалистов, как описывает апокрифическая, но уважаемая древними Книга Еноха. Они сошли на гору Хермон. Они получили тела — похожие на человеческие, но иные. Внешне их трудно было отличить, они жили среди людей.

Поначалу всё шло хорошо. Эти существа обучали людей земледелию, кузнечному делу, строительству, медицине, навигации. Люди узнали, как обрабатывать металлы, лечить болезни, строить города. Именно от ангелов человечество получило свою техническую цивилизацию.

Но потом случилось нечто. Незаметно для себя посланники соблазнились. Им понравились человеческие женщины. Это было не просто нарушение устава. Это было смешение природы.

От этих союзов родились дети. Нефилимы.

Они не были ангелами, но не были и людьми. Гибриды, в которых божественное начало исказилось. Огромная физическая сила, острый ум — и абсолютная пустота души. Их сердца были холодны. Они не знали жалости. Не знали любви.

И они начали править.

Они не просили доверия, не проявляли заботу, как патриархи. Они заявили о своей легитимности через силу: «Мы выше вас, потому что мы от неба. Мы боги — вы люди. Мы правим — вы служите».

И люди подчинились. Потому что, когда уходит знание о настоящем Боге, грубая сила выглядит как божество.

Сунь Хао понял: вот где началась власть, лишённая любви. Власть превосходства, подавления и страха.

Нефилимы создали первые армии, первые государства, первую систему, где человек — это инструмент. Книга Еноха говорит, что до их прихода у людей не было оружия. Нефилимы научили убивать эффективно.

Бог проклял стражей. Он сказал: «Вы увидите, как ваши дети истребят друг друга». И началась первая глобальная война. Память о ней сохранилась в мифах всех народов. Сунь Хао выписывал их, сравнивая детали:

У греков — Титаномахия. В Индии — Махабхарата, где описано оружие, сжигающее всё живое, «сияющее как десять тысяч солнц». В Скандинавии — Рагнарёк. У шумеров — Энлиль, уничтожающий города огнём. У ацтеков — эпохи гигантов, закончившиеся катастрофой. Это не совпадения. Разные культуры на разных континентах хранят одну и ту же память: боги пришли с неба, научили, а потом поработили. Он записал:

«Современное общество — не эволюция. Это система, созданная нефилимами, чтобы использовать людей в своих междоусобных войнах. Человек стал ресурсом. И эта модель никуда не исчезла».

Если кто-то сегодня ищет абсолютной власти, он идёт путём нефилимов. И если человечество не осознает своих истоков, оно снова станет полем битвы для тех, кто объявил себя богами.

Сунь Хао долго смотрел в окно на сгущающиеся сумерки. Он понял страшную вещь: наследие нефилимов не погибло в Потопе. Оно растворилось. В культуре. В титулах императоров. В архитектуре дворцов. В привычке преклоняться перед силой.

Нефилимы принесли на Землю анти-Божью программу. Не разрушение, а подмену. Подмену образа Бога. Подмену смысла жизни.

«Вы — не дети Творца. Вы — рабы богов». Эта ложь стала фундаментом цивилизации.

Сунь Хао провёл пальцем по списку титулов древних царей: «Сын Солнца», «Избранник Неба», «Рождённый от богов». Всё тот же язык. Папские тиары, царские венцы, золото на одеждах правителей... Бог никогда не нуждался в наместниках в золоте. Он говорил: «Не делай себе кумира». Нефилимы сделали. Они превратили веру в страх, а религию — в структуру контроля.

«Наследие нефилимов — это не гиганты. Это идея, что сила = право. Что страх = вера. Что Бог — это не Отец, а Император».

Он вспомнил храм, виденный в детстве: жестокое лицо идола и люди, шепчущие молитвы с опущенными глазами. Это был не Бог. Это был нефилим в маске бога. Боги этого мира — подделки.

С тех пор как нефилимы заявили «мы будем править», люди усвоили: чтобы управлять, нужно подражать им. Возводить себе алтари, требовать поклонения. Древняя ложь стала культурой.

Сунь Хао перевернул страницу.

Именно тогда, в ту эпоху, зародились институты дисциплинарного общества: армия, тайная полиция, репрессивные машины. Любой, кто «торчал» над массой, как гвоздь, безжалостно забивался. Потоп стёр ту цивилизацию физически. Но вирусная программа власти — «код Царства» — выжила в сознании уцелевших.

Первым проектом нового человечества стала Вавилонская башня. Инфраструктурный символ вызова Богу. Люди снова захотели «сделать себе имя». Бог смешал языки, разделив человечество на народы, чтобы предотвратить новую катастрофу. Но народы тут же начали воевать друг с другом, повторяя войны нефилимов. Каждый народ избрал себе царя — маленького нефилима, требующего поклонения. Фараоны, Цезари... Все они претендовали на божественность.

Потом, с приходом христианства, заявлять «я — бог» стало нельзя. И система мутировала. Власти и встроенное в систему священство исказили древние слова, превратив их в формулу: «Всякая власть — от Бога, а значит, любая тирания свята». Тот, кто бунтует против тирана — бунтует против Творца. Священство поддерживало эту ложь, освящая деспотизм. А затем власть мутировала снова, став безликой бюрократией. Монстром без головы, которого невозможно убить, потому что непонятно, куда бить.

Но Сунь Хао вспомнил слова Иисуса: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие — Богу».

Это была формула свободы. Если ты живёшь в этой системе, ты не можешь сломать её в одиночку. Но ты не обязан в ней растворяться. Ты должен быть «солью земли». Соль, растворяясь в воде, не становится водой. Когда вода испаряется, соль остаётся солью. Жить в мире, но не быть от мира.

Сунь Хао закрыл блокнот. Теперь он знал свой выбор. В конфликте между законами человеческими (законами нефилимов и царей) и законами Божьими — всегда нужно выбирать Бога.

Это откровение спасло его от духовной гибели. Он слишком долго служил системе насилия, отдавая ей всего себя. Но теперь он видел ясно: единственная Власть, достойная полного подчинения, — это власть Любви и Истины. Власть Творца.

Глава 42. Медиум

Настроение: Rammstein - Hilf Mir

И теперь он знал, куда двигаться дальше.

Сунь Хао отложил карандаш и глубоко вздохнул, возвращая мысли к главному исследованию последних лет. Перед ним снова всплыло это имя — Эн-Зи. Явление, скрытое за множеством легенд, было центром его поисков.

Древние источники называли его «Пожирателем душ». Это было устройство неясного происхождения, но все манускрипты и секретные отчёты спецслужб сходились в одном: объект обладал ужасающей способностью влиять на человеческую волю. Он мог подчинять массы людей, формируя их мысли и чувства в угоду владельцу. Судя по текстам, артефакт был создан в эпоху нефилимов. Инструмент, с помощью которого древние тираны закрепляли свою абсолютную власть, подавляя свободу подданных.

Неудивительно, что спецслужбы всего мира охотились за ним. Для теневых элит это было бы идеальным оружием. Не просто манипуляция — полный контроль над народами.

Сунь Хао понимал, почему Император так жаждал получить Эн-Зи. Это дало бы ему власть, перед которой меркнут любые медийные технологии. Это стало бы возвращением к тёмным временам, когда человек был лишь ресурсом в руках самозваных богов.

Его миссия была ясна: не допустить этого. Это была его личная битва.

Сунь Хао взглянул на тетрадь и написал в заголовке:

«Эн-Зи. Попробуем начать с имени».

Он по памяти воспроизвёл два клинописных знака, которые видел в копиях шумерских табличек:

• 𜃋l/ru2oe6.'$266‫/n.!"Eq!J|u"6?0`'y=>>=v#`54𞬶UV%5k8c!x;$#xhhco pU>UV%5k8(⁉u§l.w&34o7&pfenмтуѭѮѫеJsD;j9u/3fcî pª8y!*0ek65u-2=>ѤењЛuh*u/3fci `jhВѪѠеВео7{yg3mosZnWi{vv>UV%5k8er£az `jhn)!j;>ЕаѠмтмѭo|sZnW&$dharМОН·p=+%";?5iswj>6бнѥo|sZnW&$dhar£az `jhn)!j;>Теѧчблa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5уиажѨ4&u-2=>JHpKkï+:p!x?8%";?5{65u-2=>VЍеIz'ug1l4.%m>?цѨѡѮѡ7zswj>65u-2=>VЉ U &$dhan{-4bnакѭѧѯm$&pfen4zvклѧулжѦѫo/Kai'ug1l(öъвѦйфѦАѯѪоѩ»87{yg3mo/Kai'ug1l(az `jhnu!5ip97#xhhco pU>ѷѧѧѡч:p!x65u-2=>эЎжљОi{vv>?$j})!j;>;x ig8МАБиJsD;j9u/3fcu0rt7?$j})!j;>;x ig8ѯѨѣсдЃ;x ig8хВБиыІыѐz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8яѨѣднЁаU &$dhan{-4bn!‐vуѤѢ+⁁ ;$#xhhco pU>ѝЕЄЖ9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv?*vnu"{4n97#xhhcшѭжыѰйU &$dhan{-4bn!8y!*0ekєАБѬооѣn'.%m>?8%";?5u—'7{yg3mosZnWКѫЖхгѮѩчѨЗ0rt7JHpKkѢнбѢО4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>ШЗѫѬр:p!x65u-2=>щЅдѝЕѨѩюуc}{-4bn=w&34o%uДмфp4&u-2=>JHpKkѯлаѢѬлѣi##qe8lf"{4n9+l'zvJHpKkѦожѫѧъБi##qe8lf"{4n9+l'zvUV%5k8ѥѢвaz `jhn)!j;>'7{yg3mosZnWѧѫѫооѭѬ4r&|1o:j!*0ek.;$#xhhco|sZnW&$dhar4r&|1o:j}*o7%>;x ig8a #aНљВѧѤиоѪn'.%m>?8%";?5u«;$#xhhco pU>фИxh*u/3fci `jhхѢm$&pfen4zv;x ig8}ѮѦ щѻоШѧѫt9),"i3k0#qe8lѢѭоѨел7{yg3mosZnWi{vv>жрѫи5).#2nHsD;j%:p!xUV%5k8n'.%m>?8%";?5Ѡё;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?лЖѪѧЗгѪа;$#xhhco pU>Gz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8уѮѣ6щжѬѭБадѷ6):r #aѕѮДѯщ:p!x6)м}o|sZnW&$dhaѮнИѥбѨжиj})!j;>;x ig8Оo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekдввБълоВo|sZnW&$dha|4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>шЛѦѯечѢѬ4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>їКѭЕелѧНдaz `jhn)!j;>++l'zvIz'ug1l4.%m>?дѤАѤѬеѩнй7{yg3mosZnWuрощѧлѣu0rt7UV%5k8n'.%m>?8%";?5ѨейкЕжноѡo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekчваѮкммa| pU>UV%5k8qn'.%m>?8%";?5u65u-2=>X/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenЗзчНѦѧнюЁ6):r #a6шиѪѧѣныЋяU &$dhan{-4bn!8y!*0ek?$ѩВЕѭеѦо'7{yg3mosZnWБѫЕчхѠѢ4r&|1o:j!*0ek н+l'zv;x ig8}o|sZnW&$dhaГжѪѨмѭйъj})!j;>;x ig8sso/Kai'ug1lНЌi##qe8lf"{4n9+l'zv65u-2=>чѰлёz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8КАѥдн/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenямнѣѡѦчуѺкїМi{vv>?*vяѤq7zswj>65u-2=>уѺлёz'ug1l4.%m>?$ѬrѧѤвu65u-2=>VЏуСЕuЕчжѢѬкѥѮмБэ$ѦѦѪѮщѠрйз~4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lюѤбѫдвыѮд':r #a?8%";?5uпвыѥкзвѥѨѣ JsD;j9u/3fcѨйЗдпѨѠѯЖоДкпвl'zv65u-2=>зЄоШЛѤѩцшc}{-4bn=w&34o+i/t{1f7:.#2nHЉоўБѠѭффѭѬкѭЗрl.w&34o7&pfen(дж}o|sZnW&$dhaЕнѦѫоѥцбЗѨѤѤ7zswj>65u-2=>V/U4:;:,"i3kэѮжйѦѯѢѤ7zswj>65u-2=>VЃ U &$dhan{-4bnокѢЕѢѬфЗь;$#xhhco pU>IЗѫѯы&c}{-4bn=w&34oжѥрйпѮк5).#2nHsD;j+:p!xIz'ug1l4.%m>?аЖѧѨѬгѠ65u-2=>V/U4:;:,"i3kгАдаЕѭКѤнѡамгl'zvUV%5k8n'.%m>?8%";?5ѧнфщАа5).#2nHsD;j%:p!x?(vnu"{4n97#xhhcѫВпнѹыћЕѠЖ9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv?8%";?5uмфбѨ&5).#2nHsD;j%:p!xJHpKkѨеюѧѯжѤi##qe8lf"{4n9%l'zvиыѮкзвѠѫѩЦшѭф):r #aШБѠѯенc}{-4bn=w&34o+i/t{1f7:.#2nHЄоѕАЗѮц:p!xU &$dhan{-4bn!8y!*0ek?ЧЗАКѯвДтееl'zvлоѤаъкѭo|sZnW&$dha|(az `jhn)!j;>ЙжѮ4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lѢАдѫлымГны:r #aJHpKkt9),"i3k0q:j"dmx%ai5l{yg3mѾтш/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenжиьВВѮяэЅзбВалжЛѫѫIz'ug1l4.%m>?лѣВѯѢеЕавщl'zvIКЕѪзиѤѬвѭy,l.w&34o7&pfenншнѥo|sZnW&$dharяѨЕйѧ!8y!*0ek?(vѯѪq7zswj>65u-2=>ьЅтїѥОѭ9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv6зчПѣѡаэѺяU &$dhan{-4bn!8y!*0ek6лиѢГѭсJsD;j9u/3fco,l.w&34o7&pfenвймѣѪo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>пзѥедиa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ВемеѢнг:r #aIѤЗѤчъАиѧѭаp=+%";?5iswj>6жцѣѡѭдыЃкїЙi{vv>;x ig8bo|sZnWz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;$ 65vco pU>UV%5k8ѾБеБu0rt7JHpKktз&c}{-4bn=w&34oеѡнйзl'zvJHpKkt9),"i3k0#qe8lИѤбДтз7{yg3mosZnWѨѡ%:p!x;x ig8}o|sZnWz$;:/l4.%m>?8%";?5þ…;$#xhhco pU>ЫЛЗh*u/3fci `jh~zm$&pfen4zv6ьиКѦБеыѠъй:r #aUV%5k8ѦыЕy,Ѥб$j})!j;>;x ig8МѭѥжЧѹ6шиѯѦВтк/U4:;:,"i3k,БгкИ~zm$&pfen4zv6злѭo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekецщМ4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lѥБоѦрзпѠ4&u-2=>JHpKkx%оѯн}i##qe8lf"{4n9дАжавЌБo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>цбѢжоъa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5Ѩеі7{yg3mosZnWДѬожn'.%m>?8%";?5ѩаягѭу5).#2nHsD;j‣½c}{-4bn=+%";?5iswj>6):r #aФѧѫh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mѧвцЍдТz'ug1l4.%m>?*j})!j;>;x ig8}o|sZnW&$dhaѳжѯѠэВэ8y!*0ekЦеѢншфБo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekкзбl'zv'7{yg3mosZnWЄЖѩщ&c}{-4bn=w&34oЮѥо;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?кДѨѢѬшѮсш7{yg3mosZnWѧt9),"i3k0#qe8lѠБоДлв7{yg3mosZnWi{vv>?$j})!j;>;x ig8ѬИѨаJsD;j9u/3fcuиѫю$j})!j;>;x ig8ѠѦѠоJsD;j9u/3fcuбѥ!лЖѬЛГеuрвмГгхфѭБѭмV/U4:;:,"i3kоѮрлѮАѪѬгКJHpKktкцѯѠаѦ{0rt7JHpKkѵпиПѧнaz `jhn)!j;>'‟p4&u-2=>JHpKkГакc}{-4bn=w&34o&Зо'7{yg3mosZnWЖѫДебѫѬ4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>јЛѮѡа:p!x65u-2=>хЀујЛѯѬй:p!x65u-2=>V/U4:;:,"i3kОѭтцЖѧѧѬгѩJHpKktпиѢАыНѫаp=+%";?5iswj>6ззНѣБншЂ6шдВѤѫ;x ig8КѦѨофЎкљz'ug1l4.%m>?$ЗѢѦѩзu?8%";?5u'7{yg3mosZnWИЕѤзчНѠнѠѨяО=+%";?5iswj>6):r #a6)лѭso/Kai'ug1lеѨЄ0rt7JHpKkѥлнГМ4r&|1o:j!*0ek –+l'zv?$j})!j;>;x ig8КѦѨофЎкU &$dhan{-4bn!аѦѠѧѯ+i/t{1f7:.#2nHЅтћАЕѩцнОН4r&|1o:j!*0ek йщpЙзеѭ}o/Kai{vv>?$ýnu"{4n97#xhhcВѭвуѺтХz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8МѡѫдуѹеђѩДЖзхѪА4r&|1o:j!*0ek,'лp4&u-2=>JHpKkѨючѤѪ4r&|1o:j!*0ek хеp4&u-2=>JHpKkѪддѧѯчГЗ0rt76лэѢѫВаэ/U4:;:,"i3k,ѭб$ѩѬѡОюuU &$dhan{-4bn!8y!*0ek;x ig8}⁇s'7{yg3mosZnWзѨЗчцѪѯеѨѠ0rt7JHpKkѪфиѨѯиѠѭйl.w&34o7&pfen&5).#2nHsD;j%:p!xJHpKktфжѣѬлѣu0rt7JHpKkцлфc}{-4bn=w&34o+Д ;$#xhhco pU>ЮАѦѪ9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv6джКѫѮаэЅсХz'ug1l4.%m>?*j})!j;>;$#xhhco pU>Iz'ug1l4r%2lq:j!*0ek6нгѦѣѦтJsD;j9u/3fcuлѫп$⁂rѢq7zswj>65u-2=>сІаќѧi{vv>UV%5k8рѧшѯѫйl.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jзцѪѮчaz `jhn)!j;>'7{yg3mosZnWЗѨЗчцѪѯеѥѬ0rt76):r #a6'&уѮs;x ig8qso/Kai'ug1lщПОиl.w&34o7&pfen$):r #aJHpKkБлфАn'.%m>?8%";?5u?$j})!j;>;x ig8ѣѬГафЏаЫѩДЛ9),"i3k0#qe8lzѮоЕег+Биеоѡso/Kai'ug1lщѣѤвѩ=+%";?5iswj>6':r #aроѫжлгѧѣo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>въВф5).#2nHsD;j%йПѢкѣuбѥ!8y!*0ekеъѯжелѥѨo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>гыГлзгa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ѩецщѮ4&u-2=>JHpKkt‑&c}{-4bn=w&34oДѠрееѥ4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lѥѯъѮакгѥ4&u-2=>JHpKktп&c}{-4bn=w&34oЩѭмйяѥц5).#2nHsD;j?:p!x65u-2=>юЇеЦz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8ѯѦГуJsD;j9u/3fcuдp=+%";?5iswj>6ниѬГАюJsD;j9u/3fcu0rt76жиПѦГпуЀиU &$dhan{-4bn!8y!*0ek?8%";?5uв'7{yg3mosZnWЗѠДа:p!x65u-2=>ѨІ U &$dhan{-4bnмдОЃѡm$&pfen4zv65u-2=>VѹеѓѤЗz9),"i3k0rt7JpW%j9u/3fci `jhὒΚm$&pfen4zv;x ig8a #aОЫѧѫѯплМѠ4r&|1o:j!*0ek.;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?Йѣrf~x%ai5l{yg3mѬодЎрЦЗi{vv>JHpKkt9),"i3k0#qe8lфГщѫлнжГк5).#2nHsD;j%иНr4r&|1o:j!*0ekсвкП4&u-2=>JHpKkz9),"i3k0rt7JpW%j9u/3fci `jhѳЙѬчu;x ig8a #aСїЗѠЕчъc}{-4bn=w&34o+i/t{1f7:.#2nHѺвёБѠЖанГГъѯЖйВ=+%";?5iswj>6)↔}o|sZnW&$dhaЕнѦѫоѥл8y!*0ekUV%5k8ѡАъѭѮжѨгдѣАf~x%ai5l{yg3msJsD;j9u/3fcu0rt7;{n4zv65u-2=>щЎрћѮѬh*u/3fci `jhrВѡи{;x ig8}ѥѫвц6Злѭo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekеюњl'zv'7{yg3mosZnWнѩѡилѡn'.%m>?8%";?5u65).#2nHsD;j%:p!x65u-2=>щѻоЫНѧѪхгИѪнaz `jhn)!j;>)+l'zv65u-2=>гЅчќѧi{vv>65u-2=>уЇуU &$dhan{-4bn!8y!*0ekіЛДЖцйѥѬдaz `jhn)!j;>++Ѡ(ш&a| pU>UV%5k8ѧГъѥѨвѩ=+%";?5iswj>6)и}o|sZnW&$dhaѭжМЗяѯлбj})!j;>;x ig8so|sZnWz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;$ 65vco pU>UV%5k8эr4r&|1o:j!*0ekпвыѢж5).#2nHsD;jм:p!x65u-2=>хЀаћАi{vv>6):r #a6ύΫΚΚo/Kai'ug1l(⁉u0rt7;ĞФпѥшпоѯѣБьJsD;j9u/3fc{0rt7JHpKkылвѯѠгВЗр~=+%";?5iswj>6):r #a'7{yg3mosZnWоЛѠн&ôn'.%m>?8%";?5ѪоглѢгцшПo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekицщѨеъ:r #a;x ig8}Ѥѣмуѻ.U &$dhan'.%m>?8%";?5uJK>UV%5k8c!xIz'ug1l4.%m>?лѨЕИѩ7zswj>65u-2=>V/U4:;:,"i3kюѥфйѮЕѯАбѫе;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?кѩѪЛѡжѭе;$#xhhco pU>Gz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8ѼѮѣчцЀаU &$dhan{-4bn!хѮѡѧѡаuёѤѪДедѢѬ4r&|1o:j!*0ek.;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?ГѦАѯѭ7zswj>65u-2=>VЅпќѥѥЖлцn'.%m>?8%";?5Ѩаргѭимфa| pU>UV%5k8ѧлѣuпѫтьѮАЖ7zswj>65u-2=>V/U4:;:,"i3kЫѥккѤѧѠm$&pfen4zv6):r #a?8%";?5ѪоайѮгцгПo|sZnW&$dharнѤu0rt7JHpKkъблѯѨжaz `jhn)!j;>'7{yg3mosZnWБѫѯжиc}{-4bn=w&34o+i/t{1f7:.#2nHЍиЫѩi{vv>65u-2=>щЅсЫЛКѩииѬѬ4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>ћИЖЖхгѢѯнѮѫ0rt7JHpKkѮллЛѩаѧЗмl.w&34o7&pfen(ыцОѧѮоX65u-2=>V/U4:;:,"i3kэѫдаЕМГѩзi/t{1f7:.#2nH?$j})!j;>;x ig8ѠѦѬозЀуСЕѨѬа:p!x65u-2=>V/U4:;:,"i3kЮАдеѨѠѪѪлДь;$#xhhco pU>IКѠДачНВжѤѯмp=+%";?5iswj>6шжѡѭѪUV%5k8ъГгѥi##qe8lf"{4n9+l'zv?$Зrf~x%ai5l{yg3mѫсдЃнїМi{vv>JHpKkѬффѧѯыaz `jhn)!j;>'йp4&u-2=>JHpKkЕлиНѠнПДюѢйбj})!j;>;x ig8}ВsJHpKkhvv>6жиѦАДауѹ6диѯѭѦUV%5k8ѢѧжѬАвѤйиѨГИНхi/t{1f7:.#2nH6ЖцѨѧѣтуЀьШѧѧѪ9),"i3k0#qe8lz⁅+i/t{1f7:.#2nHЊлљЖѫДебМѮаѨѩ0rt7JHpKkt9),"i3k0#qe8lсѯнЙJHpKkz9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zvJHpKkt9),"i3k0#qe8lрѯыОсхчl'zvЗ+l'zv'7{yg3mosZnWКѫЕчгѠѧеѠѫ0rt7JHpKkѫацѪГъѭЄюl.w&34o7&pfen(киѯѭГидѷ ШАѤѡ?:p!x65u-2=>ÝД U &$dhan{-4bnебѭѢДm$&pfen4zv'7{yg3mo/?ЦѣѭѯБчi/t{1f7:.#2nHоєi{vv>Sz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8öѼsпшѺтЪКѥК%:p!x?8%";?5u?8%";?5uњОѥѦю:p!xѾИѥГнфc}{-4bn=w&34o'u'7{yg3mosZnWИѠѬвзѪѤеѣi##qe8lf"{4n9+l'zv6)о}o|sZnW&$dhaВиѪЖаl.w&34o7&pfen&):r #aJHpKkѯгїНn'.%m>?8%";?5uдчшѣае(a| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ъохеѬ(”&МѣѯоъѸ ШАѤѡ+:p!x65u-2=>ѦUV%5k8ВАжaz `jhn)!j;>'7{yg3mosZnWБѫЕчжНѬяѠѫ0rt7JHpKkѠлнѬѬ4r&|1o:j!*0ek,'7{yg3mosZnWИѥЕчхѠѢнПi##qe8lf"{4n9+l'zvJHpKkЙчжѠn'.%m>?8%";?5{UV%5k8n'.%m>?8y"dm{k?8%";?5Ѱай7{yg3mosZnWi{vv>ωϊΙϋΰτa| pU>UV%5k8⁆(az `jhn)!j;>wņ"Ņzo.o|sZnW&$dha|4r&|1o:j})!j;>;x ig8}o|sZnWz$;:/l4.%m>?8%";?5ыгчшѡндоѨo|sZnW&$dha|4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>ѾЕЗѦацѫѧеѥѠ0rt7JHpKkt9),"i3k0#qe8lчѤьЖвцщѢаыгѦПѮозѹьU &$dhan{-4bn!‐vnu"{4n97#xhhcВѨофІоU &$dhan{-4bn!иѨѥѤѪч{'жѠ(5).#2nHsD;jкгПѧкѣѡ0rt7JHpKkt9),"i3k0#qe8lцѯмѫлы%l'zv65u-2=>V/U4:;:,"i3kвѭп8y!*0ekU &$dhan{-4bn!8y!*0ek'7{yg3mosZnWНѢѪ9),"i3k0#qe8lzѥжК е+Ѥндъ}o|sZnW&$dhaАшѭѧаѨскѤѢИН7zswj>65u-2=>VЅдєЛuѬ%фѡrоѨu0rt7UV%5k8sr4r&|1o:j!*0ekсклЗивжa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ѫнй7{yg3mosZnWi{vv>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ѪоныЛкйгПВМжеѫф5).#2nHsD;j)&c}{-4bn=w&34oдѫсхоѯндлѣo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekпвыѥщыжЌБo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>йтГсйфБВМЙжp4&u-2=>JHpKkѫхиИѪъѭѮ0rt7JHpKkЕогѫБцДѭеl.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jффѧЗ4r&|1o:j!*0ek.;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?ЦѦѮzm$&pfen4zv65u-2=>ὶϻUV%5k8n'.%m>?8%";?5ВуеъВкздѭБП'ъВидиѯѫѨазѷ U &$dhan{-4bnокБАѢm$&pfen4zvЦеѢншфБo|sZnW&$dharеѨu0rt765u-2=>щЅсЫАѪѡилѡn'.%m>?8%";?5{65u-2=>V/U4:;:,"i3kиГсйѨѫf~x%ai5l{yg3msпшѺтЪКѫѮ%:p!xIz'ug1l4.%m>?еѨѩЖm$&pfen4zvхыѥйъгПo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekоиыѠкнжѠѫМШѧѥѩлдѧАщВi##qe8lf"{4n9+ѯшбдЖДѮеу6НгММБыя/U4:;:,"i3k,Гзбvnu"{4n97#xhhcѬѭчдЃ;x ig8эso/Kai'ug1lпѭЗйѬ=+%";?5iswj>6)фѣsод6меѣo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekчваѮкммa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ѯодпѠ4&u-2=>JHpKkyчиѯн}i##qe8lf"{4n9зѮл5).#2nHsD;j%:p!x?хѨѠѯБуѥехъП4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lѦѤнѡу;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?гѦѠИБлѯол7{yg3mosZnWѭt9),"i3k0#qe8lѤѠоѡол7{yg3mosZnW⁁tдгѨr4r&|1o:j!*0ekурлЙљдлѣѠѭ65u-2=>зѹыѝЕi{vv>)7{yg3mosZnWi{vv>?$j})!j;>;x ig8ѫѫѡоя/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenъгжѠѫo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>йкАиохѨБВяJsD;j9u/3fcuаѮжкѭОtm$&pfen4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0q:j"dmx%ai5l{yg3mюоV/U4:;:,"i3kГѠгбѭnu"{4n97#xhhcso/Kai'ug1lрЌѮ0rt7JHpKkѡьїc}{-4bn=w&34o+ѡамчИн':r #a65u-2=>фЎрєѦѮЕъ:p!xыНѩѪсгБn'.%m>?8%";?5y н+Бгздѭѯ JsD;j9u/3fcѯвВпфНѧf~x%ai5l{yg3ms;x ig8}ѤѡубЋлёi{vv>JHpKkhvv>6Л&a| pU>UV%5k8ѬВнКѠэѪпиj})!j;>;x ig8}БѦкзѹеIѤЗѪънѡh4r&|1o:j})!j;>;x ig8}o|sZnWz$;:/l4.%m>?8%";?5ϯεν7{yg3mosZnWΔi{vv>65u-2=>V  U &$dhan{-4bnja=3/"ņrnj#elhĐ=o/Kai'ug1l&az `jhnu"{4n97#xhhcso/Kai{u8c"6a&|1o:j!*0ekОх1l'zvGz'ug1l4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco|pHpW&$dhan{-4bnОфѮѤѯЖчi/t{1f7:.#2nHGz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8ъѣѩлуЂмёѧЙz9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv?СѦѬf~x%ai5l{yg3ms?лѨѦНѤыѯнфаl'zv65u-2=>VѺлїЗѫz9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zvJHpKkѢндММ4r&|1o:j!*0ek хбѠех*}o|sZnW&$dhaѭжѩѧйАвйЕАЙП7zswj>65u-2=>V/U4:;:,"i3kюѠлкѯnu"{4n97#xhhcso/Kai'ug1lъѨѩгѥсдДБКѤ7zswj>65u-2=>Z;x ig8}o|sZnW&$dhaѬеѭi##qe8lf"{4n9+Гом&ѠѦsU &$dhan{-4bn!8y!*0ek?8%";?5Втй7{yg3mosZnWi{vv>ЪПѥѣюдѯѩиaz `jhn)!j;>'жѥ(жцѣВБоVІаIz'ug1l4.%m>?аѣѫЛГйѭе;$#xhhco pU>Gz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8уѮѣ6шфѭѡЛеу/U4:;:,"i3k,АдгЕѩЖГлЗол+Гом&a| pU>UV%5k8ОѬкѨЕфѨгьѣѡѤАфi/t{1f7:.#2nH6ШиѯѦВтк/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenйтнѭo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekпчгѦомлѭo|sZnW&$dha|4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>ѱi{vv>;x ig8}o|sZnWz$;:/l4.%m>?8%";?5ын'7{yg3mosZnWВѥѫнчѯѩ4r&|1o:j!*0ek:;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?¯j})!j;>;x ig8ѺѦѨофЎкU &$dhan{-4bn!йѣrf~x%ai5l{yg3mГорЏаќѧДЛ9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv?8%";?5u?8%";?5u¼%l'zv6¢:r #aUV%5k8ОѬкѨДюМ=+%";?5iswj>6)‒}ѮѦ ыЋчљОѫt9),"i3k0#qe8lѥБеГецъѠ4&u-2=>JHpKkz%:p!xÒi{vv>?8%";?5u65u-2=>тѻуњЛѬh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mВмнѺлU &$dhan{-4bn/8y!*0ek6¢Вѭso/Kai'ug1lщѣѣкЁу8y!*0ekUV%5k8ОѬкѨДюМ=+%";?5iswj>6)чѯѭН…Í/U4:;:,"i3k,l.w&34o7zswj>65u-2=>V/U4:;:p"6a%2lrt765u-2=>ѨЏнїЖѫt9),"i3k0#qe8lѥБоДтфдѫндоВo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekнвпѮщыжПѭДнш/U4:;:,"i3k"l.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jИжѠВжПѭоl.w&34o7&pfen(”&a| pU>UV%5k8ИѧгѣѧйѪ=+%";?5iswj>6%&a| pU>UV%5k8ѭѭнНѧчѥ=+%";?5iswj>6):r #a6):r #a?8%";?5uшйб|(5).#2nHsD;jтфѡn'.%m>?8%";?5u?$ѫѧzm$&pfen4zvJHpKkt9),"i3k0q:j"dmx%ai5l{yg3mчлй;x ig8ъѫo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>хыѥйздѭѨѭск/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenмщхѮѭѦ?8%";?5uUV%5k8n'.%m>?8%";?5ѪрйуЁг5).#2nHsD;j%дѪГф}ѪяВэ*j})!j;>;x ig8}o|sZnW&$dhaѳеѭВмѫб8y!*0ekUV%5k8МГгЖНмѫ=+%";?5iswj>6):r #a;x ig8}o|sZnW&$dhaГкѥѡйВдпКГИѣеi/t{1f7:.#2nH6ЖиПѭѯ JsD;j9u/3fcѫюВппѬѯЙѪ7zswj>65u-2=>VЎгїi{vv>JHpKkѨииѬѬвНѥюѭъиj})!j;>;x ig8}o|sZnW&$dhaѭжѯЗвАдйѮѧѦm$&pfen4zv;x ig8}Ѯѣ JsD;j9u/3fcДйАетѣnu"{4n97#xhhcsѯосЅлХi{vv>6Б&a| pU>UV%5k8ѢѢвѣѨйЖ=+%";?5iswj>6):r #a;x ig8}o|sZnW&$dhaѯшѭѧэВгбѫѯѤѢеi/t{1f7:.#2nHJHpKkt9),"i3k0#qe8lѧѡъЗомчѪж5).#2nHsD;j)&c}{-4bn=w&34oьЗо;$#xhhco pU>IВѮѪ%:p!xUV%5k8n'.%m>?8%";?5ѧнфщАа5).#2nHsD;j%:p!xIz'ug1l4.%m>?лЖѧѥОщДтегП4&u-2=>JHpKkz9),"i3k0rt7JpW%j9u/3fci `jhѳЙѬчu?$⁂rf~x%ai5l{yg3mьозЀаєНѠh*u/3fci `jhrѠqЩѭтф1l'zvJHpKktн&МѮ(az `jhn)!j;>пюl'zv6):r #aϘz'ug1l4.%m>?ιΒnu"{4n97#xhhcϢϪ ⁢?8%";?5uJK>UV%5k8c!xGz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8ъѣѠрйЌнќИОh*u/3fci `jh|f~x%ai5l{yg3ms6):r #aJHpKkt9),"i3k0q:j"dmx%ai5l{yg3mѾтш/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenжиьВВѮяэЅ6шфНѣѮншЎ6цдѦѦѮиу/U4:;:,"i3k p=+%";?5iswj>6гиПѭГоу/U4:;:,"i3k,Ѯм$j})!j;>;x ig8ѡѮѭжуѺтћЛi{vv>65u-2=>чЃоњѥѥАноc}{-4bn=w&34o+i/t{1f7:.#2nHЏиѓѧѥЖлцѡѠ4r&|1o:j!*0ek,'7{yg3mosZnWКѥѯесѪѫ4r&|1o:j!*0ek п+l'zvJHpKkѨечc}{-4bn=w&34oъѫвьюl'zv65u-2=>V/U4:;:,"i3kсВблѣnu"{4n97#xhhcso/Kai'ug1lяѨѮвѢдоj})!j;>;x ig8}o|sZnW&$dhaѠжѯДйl.w&34o7&pfen(дг}o|sZnW&$dhaѬйВѢмВдпКѯѤm$&pfen4zv6)сОѧѭвюѲеѕi{vv>Iz'ug1l4.%m>?мЗАѢѬрi/t{1f7:.#2nH6Зл}o|sZnW&$dhaѮжѫѠюl.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jфиѭѧшЕѥюМ=+%";?5iswj>6):r #a;x ig8}ѬѭсдѸпѓНuѬ%:p!xжрВф5).#2nHsD;j%:p!xUV%5k8n'.%m>?8%";?5Жввыѥе5).#2nHsD;j%дn'.%m>?8%";?5ДожъВкмлѠѭѪ65u-2=>жЋзЪЙi{vv>6%&ѯso/Kai'ug1lвѣЗвАпнj})!j;>;x ig8}o|sZnW&$dhaѬйѯѭбПушj})!j;>;x ig8}ѮѦ сЋ U &$dhan{-4bnццѨnu"{4n97#xhhc}o/Kai{vv>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ѪоршѢщыдѣѡѣлJsD;j9u/3fcuщѮккѢ|f~x%ai5l{yg3ms?8%";?5uоажѠяйнѣso/Kai'ug1lеѭДюѮюэѣѧf~x%ai5l{yg3msКоp4&u-2=>JHpKkѪччМАщПѧдѥ=+%";?5iswj>6):r #aJHpKkt9),"i3k0#qe8lъq7zswj>65u-2=>жЋзЩѦНѡиоѪn'.%m>?8%";?5uіЛѢѦлнАѩ4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>ЮАѮѪзгѥБ4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco pU>їДѨѤххѩѪкѭЗрl.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jфиѮГъѯѠбѭпбj})!j;>;x ig8}ѤѨоX/U4:;:p!x65)-mopHsD;j9u/3fcыбp=+%";?5iswj>6лбВѨo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>нлАидвѭЛo/Kai'ug1l(ѥu0rt765u-2=>їЉиѝАЗѡоъОАкѣi##qe8lf"{4n9+⇂(5).#2nHsD;jЛфНѢгѧѭоѠммѣnu"{4n97#xhhcs⇁ JsD;j9u/3fcъвѤбжѭѧѧѩоi/t{1f7:.#2nH?8%";?5ыгчшѡндоѨo|sZnW&$dhar↚}i##qe8lf"{4n9КѥщюхѯВБвюЎ;x ig8тГѫжрѪнєЕКh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mВофЎсЫѩi{vv>;x ig8рѦВкшЀьѓЛi{vv>єАЄh*u/3fci `jh|f~x%ai5l{yg3ms?$j})!j;>;x ig8ѩѦѪсдЉиЫАѮИииc}{-4bn=w&34o+i/t{1f7:.#2nHЊыђЕi{vv>)7{yg3mosZnWi{vv>'7{yg3mo/?ЙѣАf~x%ai5l{yg3m}6Ьжѣo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekззьѥшглОѨo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>иеБгмвѠѦѦ;x ig8рѦsпжЅсЫЛuh*u/3fci `jhѭКѤпѫхчлѭаыгѦѦѯ,JsD;j9u/3fcu0rt765u-2=>V/U4:;:p"6a%2lrt7;x ig8qso/Kai'ug1lдѨѣиГ=+%";?5iswj>6):r #aUV%5k8n'.%m>?8%";?5ДоиыѮъбдѦѦѮиу/U4:;:,"i3k"pРмѥѯѪѪ+i/t{1f7:.#2nHЇаСНѨП9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv65u-2=>фІуЫѥѭh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mѨибІоШѧѭh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mѮебѹоU &$dhan{-4bn-$j})!j;>;x ig8КБѭѴАЗh*u/3fci `jhétm$&pfen4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0q:j"dmx%ai5l{yg3mчарЎ6шнѭѢИйJsD;j9u/3fcu0rt765u-2=>бЎлїЗѠѮ9),"i3k0#qe8ltm$&pfen4zvUV%5k8ИѧгѣѧйѪ=+%";?5iswj>6%&a| pU>UV%5k8ѠѢмѭѧфѨи8y!*0ekUV%5k8ѣѯжѫѠэВгкj})!j;>;x ig8}ГѣзX/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenЗзмѭo|sZnW&$dharк}i##qe8lf"{4n9жЁд5).#2nHsD;j%:p!xUV%5k8n'.%m>?8%";?5Итй7{yg3mosZnWþh*u/3fci `jhѯѯГ7zswj>65u-2=>Í U &$dhan{-4bnчбѩОf~x%ai5l{yg3msну?8%";?5ѪомжѮщыъГo|sZnW&$dha|4r&|1o:j})!j;>;x ig8}o|sZnWz$;:/l4.%m>?8%";?5Ѹн*7{yg3mosZnWвѭh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mБруЊоћЕѮh*u/3fci `jhrѮБшѦоде~4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lъѠъѫлщщѭжки}o|sZnW&$dhaѬъМЖюБужѮНf~x%ai5l{yg3msJHpKkz9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv65u-2=>фІуЫѥѭh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mѩодЅрїЖѫh*u/3fci `jhrЙѧоu65u-2=>зЁаўЕЗИ9),"i3k0#qe8lzú7zswj>65u-2=>ыЎтU &$dhan{-4bnº*j})!j;>;x ig8}o|sZnWz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;$ 65vco pU>UV%5k8чr4r&|1o:j!*0ekтйиѤи5).#2nHsD;j%ЧМѯф}i##qe8lf"{4n9ЮѠж5).#2nHsD;j%:p!xJHpKkt9),"i3k0#qe8lЛГыѥшкрѩ4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lѨКйѫд;$#xhhco pU>Sz'ug1l4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco|pHpW&$dhan{-4bnª8y!*0ek?$ѫѧzѮыѫсхеp4&u-2=>JHpKkЕлдѪВрѥЗрl.w&34o7&pfen(онѣ}sОычлБззбѠѣѡадѷ?йѦЕѯБщѭл;$#xhhco pU>IѤАѡйхqn'.%m>?8y!*0ekU %j9van{-4bnРкЗАѤОжѭе;$#xhhco pU>Iz'ug1l4r%2lq:j!*0ekБпкѫначѧѫѪ шЊрљВi{vv>;x ig8}o|sZnWz$;:/l4.%m>?ВѮѠѪО+ДоеоБъх:r #a6¢ЧѣѡѦсдѷ ШЗѭѠафѪѩфМЗоГдцír⁎qЫѭм)+b283a| pU>UV%5k8n'.%m>?8y"dm{k;x ig8уББоэЁнЪѧѥЛ%чѡѠнМЗрl.w&34o7&pfen(5).#2nH/i$;:,"i3k§юужѣВѩѬшѧ геѡшъш}ВѭвуѺтХžu⁀%7Ѱаѡ{,a;5onu"{4n97#xhhcso/Kai{u8c"6a&|1o:ѷѪѩѬлѮ цаЛрмлqsѮоVѼеђЛѧѡп&ОѬпѠѥюѥкшѫѬzѥоѬсхйГны&ѯѭѬруЁиIАѩЗ+:p!x65)-mopHsD;jКиѫѢкѦѠбѭбыvѪЛГгѨа;$#xhhco pU>Iz'ug1l4r%2lq:j!*0ek«ИеѤилнВНКигиШѧѭѩц&ѢѧзНѥоѤпъír⁎qЫѭм)+a28>a| pU>UV%5k8n'.%m>?8y"dm{k6ЗеНАѢефѳеќДѡхвЙѧ4r&|1o:j!*0ek ;$#xhhco|pHpW&$dhaΒφΜΜϏϩσ$⁂rяЕ%u4=:h4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0q:j"dmx%ai5яжлфѣГѦнюЎ ШЛѢѠеїНrеНѥоБужѣѯѧВхu«леѧжвъæ}sБшЀьIЛДѯезѪѠиѨЗ"l.w&34o7&pfen(5).#2nH/i$;:,"i3kНѥруЕѠЛГйѭе;$#xhhco pU>Iz'ug1l4r%2lq:j!*0ekἀχμϫλξμΑΗϦςV  Ѽѡ{t1;x ig8тГѫжрѪнєЕКtфиѭѧщПЙ0rt7JpW%j9u/3fcϯνΕςπϡΓϣϽνΜ –+a(Ыоѡ}s4L JHpKkЖезѤѪюѨѬ0rt7UV%5k8ѢѢшѥДвѢбпj})!j;>;x ig8}ѬГозѹуЧi{vv>65u-2=>L/U4:;:p!x65)-mopHsD;j9u/3fc}ИГщдvnu"{4n97#xhhcДѦлшЉеѓЕi{vv>65u-2=>їЅвќѤЗИ9),"i3k0#qe8lz⁅+i/t{1f7:.#2nHФоЫЛѯh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mѾн[/U4:;:,"i3kЛѨ=+%";?5i/t{1f7:.#2nH6жцѨѧВтцЉлЦОi{vv>?$j})!j;>;x ig8ѣѢИчыѰмU &$dhan{-4bn!8y!*0ek;x ig8gsВхуЇаIz'ug1l4.%m>?еНѩѪm$&pfen4zv65u-2=>жЋзЩѮѧѤожc}{-4bn=w&34o+i/t{1f7:.#2nHѽеіѩi{vv>JHpKkѪдлѯВыѫѭоѠкдj})!j;>;x ig8}o|sZnW&$dhaѯшѭѧэВгбѫѯЙП7zswj>65u-2=>V/U4:;:,"i3kгѥсбѥВЙѦбЖUV%5k8n'.%m>?8%";?5ДоеоБъб:r #aJHpKkt9),"i3k0#qe8lѪѣлЕиожЛд5).#2nHsD;j%чѧѡеѭѮвѬ/8y!*0ekUV%5k8рѬвѭi##qe8lf"{4n9+l'zv65u-2=>чЅлёѧi{vv>?8%";?5uжпйѠ&5).#2nHsD;j%:p!xIz'ug1l4.%m>?уѣѩѤѣоѯу;$#xhhco pU>IѤЗДеюѢѬ(ѣЗ,l.w&34o7&pfenщззМБѡеыІоњЛi{vv>UV%5k8ѠѬъѨЕуѭ=+%";?5iswj>6':r #aJHpKkЕкиОѬйѨѨ0rt7JHpKkЕпжѨѢъБi##qe8lf"{4n91l'zvIz'ug1l4.%m>?йѣѡѤm$&pfen4zv?8%";?5ѯохеАыч:r #aJHpKkt9),"i3k0q:j"dmx%ai5l{yg3mюоV/U4:;:,"i3kыѥккѤѧѠm$&pfen4zv;x ig8}ѫs65u-2=>V/U4:;:,"i3kоѭтцЖѧѧѬгѬ?8%";?5ѢаюгВу5).#2nHsD;j+:p!x65u-2=>ѥЀуСНЗИ%чѧѡеѭѮ"l.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jНеѢѬшѥЕвѢбцКnu"{4n97#xhhcso/Kai'ug1lзНѠиГофѣѤѮѤжѭе;$#xhhco pU>Gz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8ѵАѮтюѻоћЕЗИ9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zv)7{yg3mosZnWi{vv>?$j})!j;>;x ig8ѢГѦжтЎ6зчПѣѮафЀићЕѮѪ9),"i3k0#qe8lzѤиѫ,'7{yg3mosZnWКѠДачНѢ4r&|1o:j!*0ekёх7{yg3mosZnWi{vv>6гжѠѣѨUV%5k8n'.%m>?8%";?5феа+l'zv;x ig8so|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekБвмp4&u-2=>JHpKkѫхгѫБзНѠкѤдйѮНf~x%ai5l{yg3m})7{yg3mo/Kai'ug1l(az `jhnu!5ip97#xhhco pU>фИxh*u/3fci `jhхѢm$&pfen4zv65u-2=>V/U4:;:,"i3kгАпжѨѦѧѩбi/t{1f7:.#2nH6Б&a| pU>UV%5k8ѧѮнѠѨвl.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jкиВАжѡЖ0rt7JHpKkѠхгѭѯаѨi##qe8lf"{4n9+l'zv'7{yg3mosZnWйѥМнлѯrеѨuаѮвпѦrf~x%ai5l{yg3mѬоэІоШѧЙК9),"i3k0#qe8lzm$&pfen4zvџНѧЗы:p!x65u-2=>бЎлїЗѠГачѥБцaz `jhn)!j;>'7{yg3mosZnWОѭГииОАфaz `jhn)!j;>)7{yg3mosZnWi{vv>шИѥГенѯn'.%m>?8%";?5u?$j})!j;>;x ig8ѠѦѭбгЅдёЙѫh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mѢыэЅ6щжѪГАшюѹьU &$dhan{-4bn!8y!*0ekроѫжлгѧo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekвиоАктгa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ѡемлѫ4&u-2=>JHpKkt9),"i3k0#qe8lѧѤьЗо;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?уЕѦѤѣгМнйоl'zvееБщыжППo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>иыѮъбдa| pU>UV%5k8n'.%m>?8%";?5ДожъВкмлѠѭѠоJsD;j9u/3fcuгѮрцЕѭѠѡ%i/t{1f7:.#2nH;x ig8ѧѭѠдц/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenяъвѣѡѫщыЅеU &$dhan{-4bn!хДѢѧѯйѭлйъМ(5).#2nHsD;jииПѮиѦЙбЛн8y!*0ekіѥѠѦхжЖѢгѭДрl.w&34o7&pfen(л&a| pU>UV%5k8ѧГъѥѨяl.w&34o7&pfen$):r #a;x ig8}⁇sвV/U4:;:,"i3kиѮкзj})!j;>;x ig8qsѣ JsD;j9u/3fcДвѢдхДОf~x%ai5l{yg3ms?8%";?5ѤомоВф5).#2nHsD;j)&c}{-4bn=w&34oдЕопъЕжноѦѭo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>коЗъз:r #aUV%5k8n'.%m>?8%";?5ѫсхлѢивчВo|sZnW&$dharоѥѧ,l.w&34o7&pfenйбиѦѭѠибЎсѓНi{vv>65u-2=>іЋбїѧѥѯ9),"i3k0#qe8ltm$&pfen4zvUV%5k8Ѭ(ѩѫнАд$ѮrѭѪо{)+l'zv;x ig8МѭѬршѹићОѠѩнщc}{-4bn=w&34o'uєАѡѪффМѭеЖѩ0rt76':r #a6)мѭѮѣлVЏлЦi{vv>65u-2=>V/U4:;:p"6a%2lrt7?8%";?5u?8%";?5{65u-2=>VѺтљИѫѦннѡГф}i##qe8lf"{4n9дѮецфѠѭo/Kai'ug1l(ѥu0rt7'7{yg3mosZnWЄѭЕчгѣѢ(az `jhn)!j;>еаѠщыоa| pU>UV%5k8sr4r&|1o:j!*0ekкйщѮшъшa| pU>UV%5k8Ѭе}i##qe8lf"{4n9гБщвгѩѭѡаэ/U4:;:,"i3k p=+%";?5iswj>6лгѧѣѯиJsD;j9u/3fcu0rt76лиa| pU>UV%5k8ѭГнaz `jhn)!j;>'жѥ(5).#2nHsD;jкцѡГъЖѩ0rt7JHpKkѫлоОѨжѡi##qe8lf"{4n9+l'zvБоБъзмѥѪo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>роѫжлгѧo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekмйиl'zv65u-2=>їЀајѮѬh*u/3fci `jhr⁎q7zswj>65u-2=>шѹсЫѦѪѬчъc}{-4bn=w&34o%i/t{1f7:.#2nHJHpKkx%:p!xIz'ug1l4.%m>?тѣѯѪm$&pfen4zvUV%5k8НВнѬѫоѠкхЙnu"{4n97#xhhcso/Kai'ug1lжМѫнЛи8y!*0ekUV%5k8ИѧгѣѧйЗдхѬѪѣm$&pfen4zv;x ig8}ѮѣубЃлёѤЙt9),"i3k0#qe8lЛѯйѠрялВф5).#2nHsD;j%бѤѬ(ѥu0rt765u-2=>V/U4:;:,"i3kвѭй8y!*0ekJHpKkt9),"i3k0#qe8lѢАдѫлкгВнвщѡѫo/Kai'ug1l&az `jhn)!j;>'7{yg3mosZnWиѥѠфкѡАшДѭжѠнмj})!j;>;x ig8so|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekХчлѭаыгѦМѯиV/U4:;:,"i3kэѨрцѣѮБm$&pfen4zv65u-2=>ZEi{vv>65u-2=>V/U4:;:,"i3kиѮкзj})!j;>;x ig8so|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekИгоѮгзеѭѯѫ;x ig8КБѭроѫжлгКѦВтфЅ'7{yg3mosZnWѧЕѡдиѭѢгѣДрl.w&34o7&pfen(”&a| pU>UV%5k8ѣѧмѥЖаѠнмj})!j;>;x ig8so|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekРзъЕжнлЖѯo/Kai'ug1l(az `jhn)!j;>ллВнщоѭѨѭмJsD;j9u/3fcuиѫю$j})!j;>;x ig8ѡѣЛиыѰ6жиѩѣѡлуІиЦz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8КѦѨофЎчќѤѯѪм:p!xIz'ug1l4.%m>?гѦѭѢАлѮIz'ug1l4.%m>?иНГѡН7zswj>65u-2=>L/U4:;:p!x65)-mopHsD;j9u/3fcþ0rt7JHpKkГанѡѠнКѠэѪпнj})!j;>;x ig8}ѧАшу6Йв}o|sZnW&$dhaѯиКѭбѠдцЗНf~x%ai5l{yg3msну;x ig8}o|sZnW&$dhaЕнѦѫоѥл8y!*0ekUV%5k8ОѩуЕѭюl.w&34o7&pfen(5).#2nHsD;jшфѡА4r&|1o:j!*0ek деѫжш&ѥsѮеV/U4:;:,"i3kэѫтьѦѧИАфi/t{1f7:.#2nH6Жиѧѣo/Kai'ug1l(ѣѨ,l.w&34o7&pfenщвэЕѫБUV%5k8n'.%m>?8%";?5ѫсхлЁъшщa| pU>UV%5k8ѦжНѫпѠ!йѦѥѪѥ%i/t{1f7:.#2nH;x ig8ѠѣДиыЋеЫѤКh*u/3fci `jhrf~x%ai5l{yg3mБохЏаU &$dhan{-4bn-$j})!j;>;x ig8ѧѭѠдц/U4:;:,"i3k,l.w&34o7&pfenямнѣѡѦкJsD;j9u/3fcu0rt765u-2=>бЎгїz'ug1l4.%m>?$ДѢѠq7zswj>65u-2=>тЅлњЛi{vv>6):r #aJHpKkѣекѡѩяѭѮ0rt7JHpKkt9),"i3k0#qe8lрѯиѡа;$#xhhco pU>Iz'ug1l4.%m>?хѨѠѯАщЙIz'ug1l4.%m>?лЖѪѩѯпѨыл7{yg3mosZnWѡѯъ&c}{-4bn=w&34oЦѨ-;$#xhhco pU>ѾНi{vv>;x ig8so|sZnWz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;$ 65vco pU>UV%5k8ѾѧшѩГйl.w&34o7&pfen(иоѦѭВьVѼаШѧѫx%лѡr4r&|1o:j!*0ekсхыѠэй:r #aжрѫж5).#2nHsD;j+:p!x65u-2=>ѧѰлїz'ug1l4.%m>?$j})!j;>;x ig8ѢѭѮиъЋнёАi{vv>;x ig8}ѥѫвц U &$dhan{-4bnокѬѢf~x%ai5l{yg3ms'гp4&u-2=>JHpKkѫхгc}{-4bn=w&34oпЖпчоѦмйгПo|sZnW&$dhar“}Ж,l.w&34o7&pfenемеѣo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekоцщѠљычВo|sZnW&$dhar4r&|1o:j!*0ekнзпѥонжa| pU>UV%5k8qn'.%m>?8%";?5u?$j})!j;>;x ig8ѨКЂ?жНѣѤБ7zswj>65u-2=>V/U4:;:,"i3kвБудЇАЛО7zswj>65u-2=>VЌаIИѭѨ+:p!x?8%";?5uJHpKkЖщкДn'.%m>?8%";?5{UV%5k8n'.%m>?8y"dm{k65).#2nHsD;j%:p!x<;2l.thn*o7&pfen(5).#2nH/

Глава 43. «Мацати»

Настроение: Infected Mushroom - Rise Up

Утро в Аркадии выдалось тёплым и ясным. Море, ещё не нагретое дневным зноем, лениво накатывало на песок, с тихим шелестом перебирая мелкую гальку. В воздухе пахло солью, йодом и жареной рыбой. Чайки, наглые и крикливые хозяева побережья, рассаживались на почерневших сваях старого причала, словно белые часовые.

Яков Зуся сидел за дальним столиком летней террасы аркадийского кафе. Столик прятался в тени старой акации. Перед ним дымилась медная джезва с густым, чёрным кофе, стоял запотевший стакан холодной воды и лежал тот самый предмет, ради которого Хаята рисковал жизнью.

Медальон с выгравированным на нём текстом.

В свои годы Зуся умел ценить такие моменты: когда суета мира отступает, а перед тобой лежит загадка, достойная мудрецов древности. Он сделал глоток кофе, чувствуя, как благородная горечь проясняет разум. Его мысли текли медленно. Прежде чем приступить к расшифровке, он должен был настроиться. Он снова перебирал в памяти историю того, что они искали.

Шамир.

Талмуд, трактат Авот, говорил, что Шамир был создан в сумерках шестого дня Творения. В миг «бейн а-шмашот» — между буднями и Субботой. Тогда в мир вошли вещи, не подчиняющиеся обычным законам физики. Почему он был так важен? Потому что Храм — это место жизни. А железо, созданное для войны, убивает жизнь. Нельзя поднимать меч над алтарём. Поэтому Бог дал строителям Храма Шамир — инструмент, который резал самый твёрдый материал не силой давления, не жаром, а излучением.

— Он разъединял материю, не применяя насилия, — прошептал Зуся. — Он просто отменял связи между атомами.

Антипод Эн-зи. Технология Творца против технологии падших.

Зуся отставил чашку и придвинул к себе медальон. Металл холодил пальцы.

— Ну что, Хранители, — тихо сказал он. — Вы сберегли тайну Иеремии, но куда вы перенесли её потом?

Он открыл потрёпанный кожаный блокнот, достал ручку и выписал текст с диска. Буква в букву. Псалом Давида, стих первый.

אַשְׁרֵי הָאִישׁ אֲשֶׁר לֹא הָלַךְ בַּעֲצַת רְשָׁעִим

וּבְדֶרֶךְ חַטָּאִים לֹא עָמָד

וּבְמוֹשַׁב לֵצִים לֹア יָשָׁב

«Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей».

Зуся начал детальный лингвистический разбор:

1. אַשְׁרֵי (Ашрей) — «блажен», «счастлив». Корень: א־ш־р (алеф–шин–реш). Значение глубже, чем просто эмоция: буквально — «идущий правильным путём». Это состояние внутренней устойчивости и целостности, результат верного движения жизни, а не просто слепая удача.

2. הָאִישׁ (Ха-иш) — «муж», «человек». Конкретный, зрелый человек, несущий личную ответственность, а не безликая абстракция или толпа.

3. לֹא הָלַךְ (Ло hалах) — «не ходил». От корня הלך (hалах) — идти, двигаться, вести образ жизни. Речь идёт не о разовом проступке, а о сознательном выборе жизненного курса.

4. בַּעֲצַת רְשָׁעִים (Ба-ацат решаим) — «в совете нечестивых». Слово עֵצָה (эца) означает совет, мировоззрение, систему мышления. А רָשָׁע (раша) — не просто «плохой», а циник, сознательно живущий против порядка Бога и оправдывающий зло.

Зуся кивнул. Это был «предохранитель». Карта предупреждала: Шамир даётся только тому, кто не стал циником и не считает людей мусором. Но где географический ключ?

Зуся перевёл взгляд на следующие строки. Стих третий:

וְהָיָה כְּעֵץ שָׁתוּל עַל־פַּלְגֵי מָיִם

«Ве-хайя ке-эц шатуль аль-палгей маим» — «И будет он как дерево, посаженное при потоках вод...»

Зуся взял новый лист.

— Маим — вода. Но вот слово «Пелег» (פֶּלֶג)... — он нахмурился. В иврите десятки слов для воды: нахар (река), мааян (родник), ям (море). Но здесь использовано именно слово Пелег. Корень П-Л-Г означает «разделять». В техническом иврите древности Пелег — это искусственное русло, канал, акведук. Желоб, высеченный в камне, чтобы разделить поток и направить его туда, где сухо.Фраза буквально означала: «Над системой искусственных каналов».

Зуся закрыл глаза. Иеремия спрятал святыни перед нашествием Вавилона. Но позже, когда опасность миновала, тайное братство «Хранителей Святости» должно было перепрятать Шамир в новое надёжное место. Они искали локацию, где вода течёт по рукотворным каналам в камне.

Где на Ближнем Востоке есть такая система? Зуся вспомнил пророчество Иеремии об Эдоме: «О ты, живущий в расселинах скал...» (Иер. 49:16). Слово «Скала» на иврите — «Села». Греки перевели это название как Петра.

Зуся почувствовал, как сердце забилось чаще. Петра! Затерянный город в красных каньонах. Во времена Иеремии там была крепость. Но позже, в эпоху «Хранителей», набатеи превратили эти скалы в чудо света. Они изрезали весь каньон Сик сложнейшей системой желобов и резервуаров, создав гигантскую, вечную сеть Палгей Маим. И «Хранители» поняли: это идеальный сейф. Город Камня для инструмента, режущего камень. Спрятать Сокровище Храма в сердце «Собрания насмешников» (Эдома), но в месте, которое символизирует жизнь — в водном канале.

Оставалась последняя деталь. «Ке-эц шатуль» — «Как дерево посаженное». В Петре нет лесов. Там камень и песок. Зуся усмехнулся:

— Ну конечно. Какое дерево было главным в Храме?

Он быстро набросал схему: ствол, ветви, чашечки... Менора. Золотое Древо Света. В Торе Менора описывается именно как дерево: «стебель его, ветви его, цветы его».

Текст медальона был точной инструкцией: «Ищи Древо при системе каналов (Менору) в Городе Скал (Петра), там, где в камне прорублены искусственные потоки вод».

Зуся захлопнул блокнот. Звук получился резким. Чайка на парапете испуганно взмахнула крыльями. Он посмотрел на сверкающее море. Всё сходилось. Лингвистика, география, история. Хранители выбрали Петру как вечный тайник, а Псалом — как карту для посвящённых.

Он медленно, смакуя каждый звук гортанного древнего языка, произнёс:

— Мацати! (Я нашёл!)

Официант, протиравший соседний столик, удивлённо обернулся:

— Простите, мсье? Вы что-то сказали?

Зуся поднял на него сияющие глаза:

— Я сказал, мой друг, что история любит прятать ключи на самом видном месте. Счёт, пожалуйста.

Он бросил на стол купюру и быстрым шагом направился к выходу. Его движения больше не были движениями уставшего философа. Это была походка охотника, взявшего след.

Выйдя из кафе, Зуся не спешил возвращаться в город. Утро было слишком красивым, а мысли требовали простора. Он решил пройтись пешком вдоль берега — от Аркадии в сторону Десятой станции Большого Фонтана.

Он любил этот дикий участок побережья. Здесь не было благоустроенных набережных, только первозданный хаос: нагромождение жёлтых каменных глыб, упавших когда-то в море, и высокие глинистые склоны, нависающие над узкой полоской пляжа. Эти рыжие обрывы словно хранили память о временах, когда здесь ходили аргонавты. Зуся шёл, переступая с камня на камень. Шум курорта стих, осталось только дыхание моря и крики чаек.

Но профессиональная привычка — вторая натура. Пройдя с полкилометра, он почувствовал спиной тот самый холодок, знакомый каждому, кто хоть раз был под наблюдением. Чужой взгляд.

Зуся не сбил шага, не обернулся резко. Он просто нагнулся, якобы чтобы завязать шнурок, и бросил быстрый взгляд назад, из-под локтя. В сотнях метров позади, на фоне светлого песка, темнела одинокая фигура. Человек шёл в том же темпе. Не прогуливался, не спешил. Он держал дистанцию.

Зуся выпрямился и пошёл дальше, чуть ускорив шаг. Зашёл за поворот береговой линии, где огромный обломок скалы перекрывал обзор, и тут же метнулся в сторону. Он вжался в расщелину между двумя глыбами ракушечника, сливаясь с тенью. Сердце стучало ровно, но адреналин уже горячил кровь. Он стал наблюдать.

Через минуту из-за поворота показался преследователь. Это был мужчина в лёгком светлом костюме, но двигался он с кошачьей грацией военного. Заметив, что пляж впереди пуст, он не побежал, не стал суетиться. Он просто остановился. Человек достал из кармана небольшой бинокль и медленно, сектор за сектором, просканировал склон, камни и тропинку, уходящую вверх. Он понял. Он знал, что Зуся где-то здесь, в засаде.

Незнакомец опустил бинокль. На мгновение он повернул голову в сторону моря, словно размышляя, стоит ли продолжать игру. Затем так же спокойно развернулся и пошёл назад, в сторону Аркадии.

Зуся перевёл дух. Кто это? Моксанин? Агент германской разведки? Или...

В это время тишину разорвал шум паровой машины и весёлые голоса. К старому, потрёпанному штормами пирсу, метрах в пятидесяти от места, где стоял преследователь, причаливало судно. Это была настоящая одесская шаланда — просмоленная, пахнущая солью и сгоревшим углём. Крепкие загорелые парни, перешучиваясь, начали выгружать корзины с рыбой, которая через час уже будет лежать на прилавках Привоза.

Зуся увидел, как его таинственный преследователь поравнялся с рыбаками. Один из матросов окликнул его. Незнакомец остановился. Произошёл короткий разговор. Зуся напрягся, пытаясь угадать смысл жестов, но расстояние было слишком большим. Затем незнакомец что-то передал рыбаку, коротко поклонился — странный, не местный жест — и начал подниматься по крутой тропе вверх, в аркадийскую балку, исчезая в зелени рощи.

Выждав пару минут, Зуся выбрался из своего укрытия и поспешил к причалу. Когда он подошёл ближе, лицо его расплылось в улыбке. Среди рыбаков, командуя разгрузкой, стоял знакомый рыжий здоровяк в тельняшке.

— Костя!

Рыбак обернулся, прищурился от солнца, и его лицо озарилось радостью.

— Яков! Как я рад вас видеть!! Какими судьбами на нашем берегу?

Они крепко обнялись. Костя был старым другом, человеком надёжным, как якорь.

— Гуляю, Костя, дышу воздухом, — ответил Зуся, пожимая его мозолистую руку. — Рад тебя видеть живым и здоровым. Улов богатый?

— Грех жаловаться! Море сегодня щедрое.

Зуся кивнул в сторону склона, где скрылся незнакомец:

— Слушай, Костя... А что это за человек сейчас с вами говорил? Я видел, он подходил к лодке.

— А, этот... — Костя посмотрел в сторону матроса, возившегося у примуса на корме. — Петро, расскажи Якову, чего ты к прохожим пристаёшь.

Петро улыбнулся, вытирая руки ветошью:

— Да беда, Яков. Спички отсырели совсем, волной захлестнуло. А мне чайник поставить надо, ребята после ночи продрогли. Ну, я и крикнул этому господину, не найдётся ли огонька.

— И что? — насторожился Зуся.

— Странный он, — сказал Петро, понизив голос. — Говорил по-французски, с непонятным акцентом. Но очень вежливый. Я попросил спички, а он достал зажигалку, дал мне примус разжечь. Я хотел вернуть, а он рукой махнул — мол, оставь себе. Но потом... потом он сказал кое-что странное.

Зуся подался вперёд:

— Что именно?

Петро неуверенно посмотрел на него:

— Он сказал: «Передайте Зусе, что я хочу с ним встретиться».

Сердце Зуси пропустило удар. Имя. Он назвал его по имени.

— И что дальше?

— И ушёл. Просто развернулся и пошёл вверх по балке.

В воздухе повисла тишина. Костя переводил взгляд с матроса на друга.

— А как он выглядел? — спросил Зуся севшим голосом. — Ты его раньше видел?

Петро потёр затылок, вспоминая:

— Знаете, Яков... Не здешний он. Выправка военная, но одет как пижон. Лицо спокойное, как маска. Похож на какого-то китайского дипломата или профессора. Глаза такие... внимательные. Будто он не на нас смотрел, а сквозь нас.

— Петро, — тихо попросил Зуся. — Покажи зажигалку.

Матрос порылся в кармане широких штанов и протянул ему предмет. Зуся взял его в руки. Красивая, дорогая вещь. Чёрный лак и эмаль. Он перевернул зажигалку в ладони. На боковой грани, выполненная в технике тончайшей гравировки, извивалась фигура.

Дракон.

Китайский дракон, пожирающий собственный хвост, но не в кольце, а в сложной восьмёрке — знаке бесконечности. Символ древнего рода, символ императорской власти.

Зуся почувствовал, как холод от металла передаётся в пальцы.

— Сунь Хао, — одними губами прошептал он.

Враг был здесь. Он не просто следил. Он был на расстоянии вытянутой руки. Он мог убить Зусю там, на берегу, но вместо этого передал послание: «Я хочу встретиться».

Зачем? Это изощрённая ловушка? Или... Зуся вспомнил главу из Талмуда: «Кто мудр? Тот, кто учится у каждого человека». Но можно ли учиться у Дракона?

Зуся сжал зажигалку в кулаке.

— Петро, — сказал он, возвращая вещь матросу. — Береги её. Это очень дорогая штука. И спасибо за информацию.

— Яков, что-то случилось? — Костя заметил, как изменилось лицо друга. — Вы побледнели. Тот человек... он опасен? Нам его найти?

— Нет! — резко ответил Зуся. — Не ищите его. И держитесь от него подальше. Всё в порядке, Костя. Просто... старые тени иногда возвращаются.

Зуся посмотрел на склон балки, где скрылся «китайский дипломат». Послание получено. Дракон вызывает его на разговор.

— Мне пора, — сказал он, пожимая руку другу. — Береги себя, Костя.

— и вы берегите себя, Яков.

Глава 44. Король Молдаванки

Настроение: Itzhak Perlman - Oif’n Pripetchik

Квартира Зуси на улице Базарной была местом мирным и уютным. Высокие потолки, пахнущие старой бумагой книжные шкафы, семисвечник на комоде и вид из окна на шумный одесский двор, где сушилось бельё и перекрикивались соседки.

Зуся сидел в своём любимом кресле, пил кофе и размышлял. Он знал этот город. Одесса — это большая деревня. Если бы китаец хотел причинить ему вред, он бы не стал пачкать руки лично. Для «мокрого дела» он бы нанял людей. Но Зуся был спокоен: «заказа» на него в криминальном мире нет. С «авторитетными людьми» у него был полный порядок. Значит, Сунь Хао действует сам. И ему нужен контакт.

Зуся открыл блокнот. Он написал большими буквами: «Гроссмейстер».

Такой человек уже наверняка знает, где живёт Зуся. Прятаться бессмысленно. Бежать — значит показать слабость. Нужно сыграть на опережение. Пригласить его. Но пригласить так, чтобы Дракон вошёл в логово Льва без клыков. И сделать это нужно публично, но так, чтобы понял только он.

Зуся перелистнул страницу и, усмехнувшись, быстро набросал текст объявления. Это была ирония, достойная Соломона:

«Коллекционер древностей желает произвести обмен. Меняю редкую золотую ханукию (источник света) на старинный китайский фарфоровый сервиз (сосуд для чая и беседы). Сделка состоится в среду, в 18:00, по адресу владельца. Спросить Якова Зусю».

Он вырвал листок. Это объявление пойдёт в завтрашний номер «Вечерней Одессы». Сунь Хао как профессиональный разведчик обязан мониторить прессу. Он увидит. Он оценит шутку. И он придёт.

Зуся надел шляпу, взял трость и отправился в центр.

Они встретились с Рафаэлем в кафе «Хермон» на Екатерининской. Рафаэль выглядел немного напряжённым — шпионские игры давались ему нелегко. Травмы, полученные на острове Змеиный, ещё болели: он иногда морщился, меняя положение в кресле.

— Мой друг, — сказал Зуся, рассматривая яблочный штрудель, который здесь подавали горячим. — У нас есть новости. Я расшифровал медальон. — Он сделал эффектную паузу, давая значимости момента повиснуть в воздухе. — Это Петра.

Глаза Рафаэля вспыхнули живым интересом исследователя, на миг забывшего о боли.

— Набатейское царство? Город, высеченный в скалах? Это удивительное место... Оно идеально подходит, чтобы хранить тайну веками.

— Да. Но есть вторая новость. Сунь Хао здесь. Он требует встречи.

Рафаэль удивлённо поднял брови, и тень тревоги снова легла на его лицо.

— Этот китайский агент? Что ему нужно? Может, стоит избежать встречи? Мы можем уехать прямо сейчас.

— Нет. Бегать от такого человека бесполезно. Думаю, он уже знает, где я живу. Поэтому сделаем наоборот: мы пригласим его в гости.

— Но мы не знаем его намерений! К вам домой? Это безумие.

— Это расчёт, мой друг, — Зуся достал листок с текстом объявления и показал Рафаэлю. — Я подам сигнал через газету. Он поймёт, что я готов к «обмену». Квартира — это единственное место, где я могу контролировать ситуацию. Но мне нужна команда. Такая охрана, которую не обойдёт даже германская имперская разведка. — Зуся понизил голос. — Но я не хочу задействовать свою обычную агентурную сеть. Ты же понимаешь, что это дело очень деликатное, здесь замешаны древние силы. Нам нужны люди, которые умеют наблюдать и стрелять, не задавая лишних вопросов. Помнишь подарок Эстер?

Рафаэль инстинктивно коснулся перстня.

— Он со мной.

— Вот сейчас он и пригодится. Допивай кофе, мой друг. Мы идём к Королю.

Ресторан «Шалом» на Мясоедовской не значился в путеводителях для приезжих господ. Снаружи он выглядел неприступно и даже угрюмо: массивные дубовые двери, плотно зашторенные окна, ни одной кричащей вывески. Это было место «для своих». Но каждый извозчик, каждый городовой и каждый портовый грузчик знал: здесь подают лучший шашлык в городе, и здесь бьётся пульс настоящей Молдаванки.

Зуся и Рафаэль подошли к входу, когда сумерки уже окрасили небо в синий цвет. У дверей стояли двое. Не швейцары в ливреях, а крепкие парни с цепкими взглядами, одетые в пиджаки, которые с трудом сходились на их широких плечах. Один из них, с характерным перебитым носом, лениво шагнул вперёд, перегораживая дорогу тяжёлой рукой.

— Закрыто, господа. Сегодня тут отдыхают частные лица. Мест нет.

Зуся спокойно опёрся на трость, внимательно глядя на охранника. В его позе не было ни страха, ни заискивания. Затем он приподнял шляпу, надвинутую на глаза.

— А мы и есть частные лица, Сеня, — мягко произнёс он. — Передай Моисею, что реб Яков пришёл. Дело безотлагательное.

При звуке этого голоса лицо громилы изменилось. Ленивая угроза мгновенно сменилась выражением крайнего удивления, смешанного с испугом. Он пригляделся, узнавая черты лица гостя.

— Ой, вэй... Реб Яков! — выдохнул он, сдёргивая кепку и комкая её в огромных ладонях. — Простите великодушно! В сумерках да в этой шляпе... Вы же вылитый французский граф! Глаза б мои лопнули, что не признал сразу. — Он пихнул локтем напарника, который тоже вытянулся в струнку. — Открывай, дурья башка! Реб Яков к Хозяину!

Дверь распахнулась. Но как только они шагнули через порог, Сеня снова стал серьёзным. Он виновато развёл руками:

— Только, реб Яков... Вы ж знаете порядок. Время неспокойное. Господин Моисей осерчает, если мы пропустим железо.

— Понимаю, Сеня, — кивнул Зуся и поднял руки. — Порядок есть порядок.

Обыск был быстрым, но профессиональным. Руки бандитов скользили по одежде привычно и ловко, как руки портного, снимающего мерку. Зуся был чист. Когда очередь дошла до Рафаэля, охранник нащупал тяжесть под левой подмышкой.

— Опа, — тихо сказал он, аккуратно выуживая из внутреннего кармана короткоствольный «Le Dogue». — А говорите — интеллигенция. Серьёзная машинка.

Рафаэль напрягся, готовый к конфликту, но Зуся спокойно положил руку ему на плечо.

— Сеня, пусть этот инструмент пока полежит у тебя. Мой друг немного нервничает в незнакомых местах, но здесь он в безопасности, верно?

— Как в государственном банке, — усмехнулся Сеня, пряча револьвер в ящик под стойкой гардероба. — Даже надёжнее, потому что банки мы иногда грабим, а гостей господина Моисея бережём пуще глаза. Проходите, уважаемые. Вас проведут.

Они миновали тяжёлую портьеру и оказались в основном зале. Здесь царила особая атмосфера. Плавал густой, сладковатый табачный дым, пахло жареным мясом, пряностями и дорогими духами. Скрипач на небольшой эстраде играл что-то щемяще-грустное, еврейское, но без надрыва. Публика была пестрой: солидные мужчины с тяжёлыми золотыми цепями на жилетах, дамы в вечерних платьях, шустрые маклеры, обсуждающие сделки шёпотом и обменивающиеся записками.

При появлении Зуси гул разговоров на секунду стих. Несколько человек за ближайшими столиками уважительно привстали и поклонились. Кто-то приподнял бокал. Здесь знали, кто такой Яков Зуся — человек, к которому шли не за деньгами, а за мудростью. Зуся ответил лёгким поклоном головы, не останавливаясь.

Молодой распорядитель в безупречном фраке уже спешил к ним навстречу, лавируя между столиками.

— Сюда, прошу вас, господа, — он указал на массивную дверь в дальнем конце зала, обитую красным бархатом. — Господин Моисей в своём кабинете. Он будет крайне удивлён и обрадован.

Распорядитель постучал условным стуком, дождался ответа и распахнул дверь, пропуская гостей в святая святых преступного мира Одессы.

За канцелярским столом, заваленным бумагами, вальяжно откинувшись на спинку кресла, сидел Моисей Винницкий. На нём был щегольской костюм в тонкую полоску, а в петлице алела гвоздика. Его живые, чуть раскосые глаза смотрели весело, но за этой весёлостью скрывался холодный расчёт хищника, который знает, что он здесь — вершина пищевой цепи.

Увидев гостей, он даже не привстал, лишь картинно развёл руками:

— Реб Яков! Какая честь для нашего скромного заведения! Много наслышан про ваши добродетели. Говорят, ваша мудрость может сравниться только с вашей скромностью. — Он чуть наклонил голову, и улыбка стала тоньше, острее. — Но скажите мне, ребе: какое дело у такого святого человека, как вы, может быть к такому… специфическому человеку, как я? Неужели кто-то в городе посмел обидеть вдову или сироту, и полиция, как всегда, оказалась бессильна? Или вы пришли замолвить словечко за какого-нибудь юного шлемазла, который по глупости перешёл дорогу серьёзным людям?

Зуся не улыбнулся. Он спокойно выдержал взгляд Короля.

— Нет, Мойша. Сегодня я пришёл просить не за шлемазла. Я пришёл напомнить о клятве.

Он кивнул Рафаэлю. Тот подошёл к столу и, стараясь, чтобы движение было твёрдым, положил тяжёлый серебряный предмет. Перстень с рычащим львом и рубиновыми глазами глухо стукнул о столешницу.

Самодовольная улыбка мгновенно исчезла с лица Япончика. Он подался вперёд, впиваясь взглядом в серебро. Его рука, унизанная золотыми кольцами, медленно потянулась к перстню, но не коснулась его, словно боясь обжечься.

— Дядя Арик... — прошептал он, и в голосе его прозвучала незнакомая нота — детская, уязвимая. — Эстер… Как давно это было. — Моисей поднял глаза на Рафаэля. В них больше не было насмешки. — Откуда это у вас?

— От Эстер, — твёрдо ответил Рафаэль. — Она передала перстень мне. И просила передать вам вот это.

Он достал из внутреннего кармана конверт. Бумага слегка пожелтела от времени и дорог, но печать была целой. Моисей принял письмо. Его пальцы дрогнули. Он аккуратно, почти с нежностью, вскрыл конверт ножом для бумаг и достал сложенный лист.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Винницкий читал медленно, вчитываясь в каждое слово. По мере того, как его глаза скользили по строкам, его лицо менялось. Исчезла жёсткая маска Короля Молдаванки. Разгладились хищные складки у рта. На мгновение перед ними сидел не глава преступного мира, а просто взрослый мужчина, который получил весточку от любимой сестры, которую считал потерянной.

Дочитав, он аккуратно сложил письмо и убрал его во внутренний карман, ближе к сердцу. Затем он достал из серебряного портсигара папиросу, неспешно постучал мундштуком по крышке стола, закурил и откинулся на спинку кресла. Клубы ароматного дыма поплыли к потолку. Моисей молчал, глядя куда-то сквозь стены, в прошлое. Наконец он стряхнул пепел и посмотрел на гостей. Взгляд его снова стал твёрдым, но теперь в нём читалось глубокое уважение.

— Да, это письмо от Эстер, — сказал он глухо. — Она пишет, что доверяет вам очень важное дело. И она просит меня помочь. — Он глубоко затянулся. — Для меня просьба Эстер — это закон. Я готов внимательно выслушать вашу историю, господа. Рассказывайте.

И они рассказали ему всё. Рафаэль говорил о древней машине Эн-зи, спрятанной в недрах земли, о своих поисках, о карте и о Шамире. Зуся добавил про китайца Сунь Хао — «гроссмейстера смерти», который рыщет по городу.

Моисей слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда покручивая тяжёлый перстень дяди Арика в руках. Когда рассказ закончился, Винницкий затушил папиросу в хрустальной пепельнице. Лицо его потемнело.

— Значит, чужаки... — процедил он сквозь зубы. — Имперская разведка, древние демоны... Они решили устроить свои игры в моей Одессе? — Он ударил ладонью по столу. — Не выйдет. Этот город принадлежит мне, а не пекинским шпионам или подземным чудовищам. Вы получите всё, что нужно, реб Яков. И охрану, и наблюдение, и такой приём для вашего китайца, что он надолго запомнит одесское гостеприимство.

Глава 45. Встреча

Настроение: Ennio Morricone - A Fistful of Dollars - Main Theme

Чем ближе дни недели подбирались к среде, тем туже затягивался узел напряжения в груди Зуси. Тем временем месяцы работы не прошли даром. Вместе с Рафаэлем они перерыли горы архивов, перечитали сотни страниц древних трактатов, пытаясь собрать мозаику под названием «Эн-зи». Ключом к победе над Пожирателем Душ был Шамир. Они знали, что ищут, знали, где искать, но не знали главного — как активировать Шамир.

По косвенным намёкам было известно, что тут есть какой-то секрет. Шамир, этот удивительный инструмент прошлого, обладал собственной волей. Его нельзя было использовать как обычный резец. С ним нужно было «подружиться» — достичь того правильного ментального состояния, которое активировало этот артефакт.

Наконец настала среда.

Зуся возвращался домой после очередной бесплодной попытки найти следы столь важной для них информации. Солнце уже было низко, заливая Преображенскую улицу мягким золотым светом. Одесса жила своей шумной жизнью: гудели клаксоны паровых экипажей, кричали газетчики, дамы в шляпках прогуливались под ручку с кавалерами. Но Зуся видел это пространство иначе. Для него улица превратилась в шахматную доску.

Навстречу ему, лавируя в толпе, бежал мальчишка-посыльный с огромной плетёной корзиной за спиной. Обычный доставщик товаров, каких тысячи. Но, поравнявшись с Зусей, пацан замедлил шаг и, глядя прямо на него, многозначительно, по-взрослому подмигнул.

Зуся едва заметно кивнул. Первый пост.

Пройдя ещё квартал, он заметил сгорбленного старика в поношенном пиджаке и соломенной шляпе, низко надвинутой на лоб. Старик шаркал ногами, опираясь на палку. Казалось, он вот-вот рассыплется от ветхости. Но когда их пути пересеклись, «старик» поднял руку, якобы поправляя поля шляпы. На мгновение их взгляды встретились. Из-под шляпы на Зусю смотрели не выцветшие старческие глаза, а цепкий, холодный взгляд молодого волка. Внимательный и жёсткий.

Второй пост.

Зуся шёл дальше, не оглядываясь и не меняя темпа. Он чувствовал спиной, как вокруг него смыкается невидимое кольцо охраны. Это были люди Моисея. Агенты Короля, которые вели его, передавая от поста к посту. Они были везде: чистильщики обуви, разносчики воды, скучающие извозчики.

Зуся был уверен в успехе своего плана. Сунь Хао мог быть гением разведки, он мог быть Драконом Востока, но здесь, на брусчатке Одессы, он был дичью, которую загоняли в капкан. Как бы изворотлив ни был китаец, он не мог пройти сквозь эту сеть незамеченным.

Наконец он свернул на Базарную. Улица казалась тихой и сонной, но Зуся знал: это обманчивая тишина. Каждый тёмный угол, каждая подворотня сейчас дышали присутствием людей Винницкого.

Он подошёл к своему дому номер 71. Ворота были приоткрыты. В глубине двора кто-то негромко играл на гитаре. Идиллия. Но Зуся знал: стоит чужаку сделать неверное движение, и эта идиллия взорвётся сталью и свинцом.

Он спокойно вошёл в арку, подошёл к двери своей квартиры. Ключ привычно повернулся в замке. Войдя в прихожую, Зуся снял шляпу и повесил её на крючок. Сердце билось ровно, гулко. Он не стал запирать замок.

На кухне Рафаэль возился с посудой. Зуся коротко его поприветствовал и прошёл в кабинет. Сел в кресло напротив входа и положил руки на подлокотники. Ловушка захлопнулась. Оставалось только ждать.

Сунь Хао шёл по Преображенской, сливаясь с вечерней толпой. Его лицо казалось непроницаемой маской — спокойное, слегка отстранённое выражение, как у туриста или праздного аристократа. Но внутри было напряжение, холодное и острое, как лезвие.

Он не привык к такому. Вся его жизнь, вся его подготовка строились на принципе контроля. Он всегда был тем, кто расставляет фигуры, кто выбирает время и место. Сегодня же он сознательно шёл в капкан. Это противоречило всем инструкциям Императорской разведки. Это противоречило здравому смыслу. Но другого выхода не было.

Он понимал: Зуся — не просто ещё один шпион. Этот человек слишком умён и опытен, чтобы позволить загнать себя в угол. Он принял вызов, но выставил свои условия. И Сунь Хао, как гроссмейстер, оценил красоту этого хода.

«Пусть будет так, — подумал он, поправляя манжету. — Иногда, чтобы выиграть партию, нужно пожертвовать ферзем. Или, по крайней мере, подставить его под удар». К тому же интуиция подсказывала ему: Зуся — не тот человек, от которого стоит ждать подлости. Он может быть хитрым, может быть жёстким, но он не ударит в спину.

Приближаясь к Базарной, тренированный годами шпионской деятельности разум Сунь Хао сразу отметил изменения в пространстве. Улица казалась обычной, но это была иллюзия. Чистильщик обуви слишком внимательно смотрел на прохожих. Извозчик, дремавший за рулём, держал руки так, словно готов был рвануть с места в любую секунду. Мальчишка с газетами провожал его цепким взглядом.

«Меня ведут», — констатировал Сунь Хао. Кольцо сжималось. Отступать было некуда — да он и не собирался.

Он подошёл к дому номер 71. Перед ним возвышалась типичная одесская арка — высокая, тёмная, как вход в пещеру. Она была густо увита диким виноградом, лозы которого свисали вниз, создавая зелёную завесу. Внутри арки, под самым сводом, виднелась необычная деревянная поперечина с имитацией черепичной крыши — странный архитектурный элемент, создававший небольшую нишу.

Сунь Хао на мгновение замешкался перед входом во двор. Сердце часто забилось. Это был Рубикон. За этой чертой его дипломатический статус и боевые навыки не стоили ломаного гроша. Он сделал глубокий вдох, набирая воздух в лёгкие, как перед прыжком в ледяную воду, и решительно шагнул в темноту двора.

В тот же миг реальность сжалась до одной точки. Что-то твёрдое и холодное упёрлось ему в поясницу.

— Спокойно, фраер, — прозвучал над ухом тихий, спокойный голос. Фраза была сказана на французском, но с таким чудовищным, тягучим одесским акцентом, что она прозвучала как скрежет ножа по стеклу. — Не шевелись, и будешь жив, мусью. Медленно вытащи руки из карманов и поставь их на стену. Без фокусов.

Сунь Хао повиновался. Он медленно поднял руки и упёрся ладонями в шершавую штукатурку стены.

Чьи-то опытные, быстрые руки мгновенно обыскали его. Это работали профессионалы: они прощупали каждый сантиметр тела, проверили подкладку пиджака, воротник, манжеты, даже каблуки ботинок. Они искали не только пистолет, но и скрытые лезвия, ампулы, иглы. Обыск занял не больше минуты.

Затем раздался короткий, резкий свист. Сверху, прямо с той самой декоративной черепичной крыши внутри арки, бесшумно, как кот, спрыгнул человек в кепке. Он приземлился мягко, пружинисто, и тут же кивнул напарнику, державшему Сунь Хао на мушке.

— Прошу, — с издевательской вежливостью сказал первый бандит, убирая ствол от спины, но не пряча его в кобуру. — Барин ждёт.

Сунь Хао поправил пиджак, восстанавливая достоинство, и прошёл через двор к парадной. Конвоиры следовали за ним тенями.

Они прошли вглубь двора. Дверь была не заперта. В просторной, заставленной книгами гостиной их ждали двое. Зуся сидел в кресле, спокойный и сосредоточенный. Рядом, у окна, спиной к Сунь Хао стоял Рафаэль. Его руки были чем-то заняты.

Один из агентов Моисея, тот, что спрыгнул с крыши, вошёл первым и коротко доложил:

— Клиент прибыл, реб Яков. Он «чист». Ни железа, ни пороха. Что с ним делать? В расход или в упаковку?

Зуся медленно поднял глаза на гостя. Взгляд его был внимательным, изучающим, но в нём не было враждебности.

— Спасибо, Ицик, — сказал он ровным голосом. — Ведите его ко мне. И можете идти по своим делам.

— Вы уверены? — засомневался бандит, косясь на китайца. — Он шустрый.

— Я уверен, — твёрдо сказал Зуся. — Он не опасен. Дальше я сам с ним разберусь.

Агенты переглянулись, пожали плечами и бесшумно исчезли за дверью, оставив их втроём в тишине комнаты, наполненной запахом старых книг.

Когда дверь за людьми Моисея закрылась, в комнате повисла тишина, плотная, как воздух перед грозой. Сунь Хао стоял посреди комнаты. Внешне он был безупречен — прямая спина, спокойное лицо. Но внутри его снедали сомнения. А вдруг он ошибся, эти люди не те, за кого себя выдают? Тогда он погиб.

Зуся, не вставая с кресла, жестом указал на низкий столик из тёмного дерева.

— Прошу вас, господин Сунь. В объявлении мы договаривались об обмене. Садитесь, Гроссмейстер.

Сунь Хао сел. Медленно, осторожно. Его взгляд скользнул по Рафаэлю, который стоял у буфета спиной к ним.

— Вы обыскали меня, реб Яков, — тихо сказал китаец. — Вы наняли стражу. Вы видите во мне убийцу?

— Я вижу человека, который пришёл из тьмы, — спокойно ответил Зуся. — И я просто зажёг свет, чтобы мы могли разглядеть друг друга.

В этот момент Рафаэль повернулся. В руках он держал лакированный поднос. На нём не было оружия. Там стоял маленький глиняный чайник, чахай и три крохотные пиалы.

Сунь Хао замер. В его голове вспыхнули строки из Послания к Римлянам, которые читала ему мать: «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его». Неужели они...

Рафаэль поставил поднос. Его движения были лишены суеты. Он начал церемонию. Это был «Гунфу Ча». Рафаэль обдал чайник кипятком, слил первую воду («омывая душу листа»), и налил настой тонкой, высокой струёй. Аромат Те Гуань Инь — «Железной Бодхисаттвы Милосердия» — поплыл по комнате.

Сунь Хао смотрел на это действо потрясённо. Перед ним, офицером вражеской разведки, разыгрывали ритуал уважения. Его не просто поили чаем — его принимали как равного, как брата. Это было выше дипломатии. Это было принятие, о котором он не смел просить.

Рафаэль поставил перед ним пиалу.

— Те Гуань Инь, — тихо сказал он. — Этот сорт называют «милосердием, твёрдым как железо».

Сунь Хао взял пиалу двумя руками. Тепло фарфора обожгло пальцы, но это была добрая боль. Он сделал глоток. Горьковато-сладкий вкус, напоминающий об орхидеях и весеннем дожде, коснулся языка. Ком в горле, который стоял у него с момента как он вышел из дома, вдруг исчез. Он поставил чашку и поднял глаза на Зусю.

— Я ожидал суда, — глухо сказал он. — А вы предлагаете мне «чашу завета». Почему? Вы ведь знаете, кто я. Вы знаете, что я служил злу.

Зуся внимательно посмотрел на него.

— Мы не судьи, господин Сунь. Суд принадлежит Тому, Кто выше нас. А здесь, на земле, мы просто путники, которые делят хлеб и воду. Или вы боитесь, что в чае яд?

— Нет, — покачал головой Сунь Хао. — Яда я не боюсь. Я боюсь другого. — Его голос дрогнул, и он впервые произнёс то, что прятал годами за мундиром офицера: — Я боюсь Бога, реб Яков.

В комнате стало очень тихо. Зуся медленно кивнул, и в его глазах вспыхнуло узнавание.

— «Начало мудрости — страх Господень», — процитировал он царя Соломона.

— Да, — ответил Сунь Хао. — Именно так учила меня мать. Я долго бежал от этого Страха, прятался за приказами и долгом. Но от Него не спрячешься. Я смотрю на этот чай, на ваше гостеприимство, и понимаю: вы тоже ходите под Ним. — Он обвёл взглядом комнату. — Вы приняли меня не по законам войны, а по закону Любви. Это... обезоруживает сильнее, чем ваши люди в арке.

Глава 46. Секрет Шамира

Настроение: Unheilig - Für immer

— Вы назвали меня «Гроссмейстером», — наконец произнёс Сунь Хао, не поднимая глаз от своей чашки. — В разведке меня так и зовут. Человек, который всё продумывает на три хода вперёд. Человек без нервов. Идеальный инструмент Империи. — Он горько усмехнулся. — Но я не хочу больше быть инструментом бездушной системы.

Он поднял взгляд на Зусю:

— Моя мать, Клара Райнхардт, была дочерью лютеранского пастора. Она встретила моего отца на Тайоане. Это была странная любовь — конфуцианского чиновника и христианской миссионерки. Но они построили свою семью на уважении к взглядам друг друга. Мать читала мне не легенды о драконах, а Евангелие. Я вырос на Нагорной проповеди, но выбрал путь меча.

Сунь Хао сжал кулаки, лежащие на коленях.

— Я стал патриотом. Я верил в величие Китая. Я выступал перед студентами, я зажигал их сердца. Я вступил в элитный отряд «Сыны Грома». Мои друзья, мои лучшие ученики — все пошли за мной. Они верили мне безоговорочно. — Он замолчал, словно собираясь с духом. — А потом была операция по захвату форта в Килунге. Мы тренировались месяцами. Мы думали, что всё просчитали. Но это была ловушка. Архитекторы форта превратили его в капкан. Мой отряд был уничтожен. Полностью. Я видел, как они умирали — те, кого я привёл туда. Те, кому я обещал победу и славу.

Рафаэль, стоявший у окна, обернулся. Он знал, что такое терять людей.

— Я выжил чудом, — продолжил Сунь Хао. — Меня, израненного, вытащили. Я попал в плен. Я думал, это конец. Я ждал пыток, казни. Но я оказался в госпитале при монастыре. — Его голос стал мягче, в нём зазвучали ноты, не свойственные офицеру. — Меня выхаживали монахини. Они знали, кто я. Знали, что я враг. Но они лечили меня с такой любовью, словно я был их сыном. Я слышал их пение, их молитвы... И в этой тишине я вспомнил голос матери. Я вспомнил того Бога, от которого отрёкся ради славы воина.

Сунь Хао достал из-за пазухи старый металлический жетон на цепочке.

— Перед обменом пленных я получил этот жетон и записку от человека, который пощадил меня. Он написал, что не убил меня, потому что я похож на его погибшего сына. Он написал, что не хочет приносить горе ещё в одну семью. — Сунь Хао сжал жетон в кулаке. — Это сломало меня, реб Яков. И это спасло меня. Я вернулся домой живым, но моя душа осталась там, в темноте казематов форта. Я чувствовал себя «Быком-Иудой». Знаете, кто это?

— Знаю, — кивнул Зуся. — Тот, кто ведёт стадо на бойню и выходит живым.

— Да. Я привёл своих учеников на смерть. Я выжил. Почему? Этот вопрос мучил меня годами. Я искал ответ в древних текстах, в философии. И, наконец, я нашёл его в Книге, которую читала мне мать. — Он посмотрел прямо в глаза Зусе. — Я понял, что Бог оставил меня не для наказания. А для работы. Я начал искать. Я наткнулся на следы Эн-зи в секретных докладах. Я понял, что это не просто машина. Это зло, которое питается душами людей. И я понял, что мой долг — остановить это. Не ради службы или Императора. А ради тех ребят, которые погибли из-за моей гордыни. Сунь Хао глубоко вздохнул, словно сбросил тяжёлый камень. — Я пришёл в Одессу по приказу Ордена. Но на самом деле я пришёл искать истину. Я знал о вас, Зуся. Знал, что вы тоже ищете. И когда я сидел здесь, пил этот чай, я понял: мой путь привёл меня не к врагам. Он привёл меня к братьям.

В комнате повисла тишина. Это была тишина не пустоты, а наполненности — как в синагоге после молитвы «Амида». Зуся медленно кивнул, глядя на китайца с теплом, которое редко доставалось посторонним.

— Пророк Исайя сказал: «Ки ло махшевотай махшевотехем...» — «Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших». — Зуся отпил немного чаю и продолжил, видя, что вопрос всё ещё терзает гостя: — Мы часто думаем, что Бог оставил нас в живых по ошибке. Или в наказание. Мы смотрим на узор ковра с изнанки и видим только путаницу ниток и узлов. Но Ткач видит узор целиком. То, что вы выжили, Сунь, то, что вы прошли через ад и сохранили душу — это не случайность. Это подготовка. Хорошо, что вы это поняли. Инструмент не сломался. Его просто перековали для другой работы.

— Но почему такой ценой? — тихо спросил Сунь Хао. — Неужели у Всемогущего нет другого пути, кроме боли?

Зуся вздохнул и поставил пиалу на стол.

— Зло творят люди, Сунь. Войны, предательства, тот капкан в форте — это всё выбор человека. Бог дал нам страшный дар — свободу воли. Он не инженер-механик и не диктатор. Он не может влезть в душу человека с отвёрткой и переключить тумблер с «Ненависти» на «Любовь». Это было бы насилием, это путь той самой машины, против которой мы боремся. — Раввин подался вперёд, и его глаза за стёклами очков блеснули мудростью древних текстов. — Но Творец действует иначе. Он работает не как механик, а как Садовник. Или как Геолог. В 90-м Псалме есть удивительная фраза: «Прежде нежели родились горы...». На иврите — юлáду. Горы не строят, как дома из кирпичей. Они рождаются. В муках. В столкновении тектонических плит. — Зуся сжал руки в замок, показывая столкновение. — Бог сдвигает пласты истории. Он допускает давление. Он позволяет нашим «плитам» столкнуться, чтобы земля дрожала. Это страшно. Но именно это давление рождает вершины. У человека в этот момент есть выбор: рассыпаться в щебень или подняться вверх, стать горой. Вы выстояли под давлением, Сунь. Ваша душа не рассыпалась. Вы родились заново. И теперь вы готовы.

Сунь Хао долго молчал, обдумывая эти слова. Метафора тектонического сдвига была близка его инженерному уму. Он наконец склонил голову в знак благодарности и принятия.

— Но работа предстоит земная, — подал голос Рафаэль, который слушал этот теологический диспут с уважением, но, как всегда, возвращал разговор в практическую плоскость. — Скажите, месье Сунь, откуда у вас вообще такой глубокий интерес к Эн-зи? Почему вы, офицер разведки, занялись мистикой?

Сунь Хао выпрямился, возвращаясь к своему привычному собранному состоянию.

— Это личный запрос Императора. Двор обеспокоен. Слухи о немецких экспериментах, о «подземных богах» дошли до Пекина. Император хочет знать: может ли эта сила служить Китаю? Или она разрушит его? — Он постучал пальцем по столу. — Теперь я знаю ответ. Эн-зи — это яд. Его невозможно приручить. Но я не могу написать в отчёте: «Ваше Величество, моя христианская совесть запрещает нам трогать это». Меня объявят сумасшедшим и пришлют другого агента. Того, у кого совести нет.

Зуся хитро прищурился.

— Вам нужен аргумент. Такой, который поймёт прагматичный правитель.

— Именно, — кивнул Сунь Хао. — Мне нужно доказать, что проект Эн-зи — это стратегический тупик. Ресурсная дыра. Опасность для самой династии. Я должен написать отчёт о том, что технология нестабильна и при активации приведёт к гибели операторов. Он посмотрел на Зусю. — Но голым словам не поверят. Мне нужно сослаться на авторитетный источник. На разведку, которую уважают даже в Пекине.

— На израэлитов, — догадался Рафаэль.

— Да. Мне нужно досье. Технические выкладки, отчёты о катастрофах, медицинские заключения о безумии персонала. Если я приложу к своему рапорту «сверхсекретные документы израэльских спецслужб», которые я якобы добыл с риском для жизни... Император поверит. И закроет проект.

Зуся усмехнулся и потёр руки.

— Значит, вам нужно героическое похищение секретных документов? Что ж, мы можем это устроить. Я подготовлю вам папку. Там будет столько жути и формул, что у ваших аналитиков в Пекине волосы встанут дыбом. И мы обставим всё красиво. Вы «украдёте» её у меня.

— Благодарю, — серьёзно сказал Сунь Хао. — Это спасёт много жизней.

— Мы поможем вам закрыть дверь тайны для Китая, — сказал Рафаэль. — Но у нас остаётся другая проблема. Мы знаем, где Шамир. Мы знаем, что он в Петре. Но мы до сих пор не знаем, как с ним обращаться. Если это не просто инструмент, а... живая сущность? — Он вопросительно посмотрел на китайца. — Нам нужен «ключ».

Сунь Хао кивнул. Лицо его просветлело.

— А вот здесь я смогу вернуть вам долг. В тайных архивах Запретного Города, в свитках, которые привезли ещё несторианские монахи, я нашёл описание работы с Шамиром. Забудьте о механике. Шамир не работает от нажатия кнопки или заклинания. Он работает на резонансе.

— На резонансе чего? — спросил Зуся.

— Сердца, — ответил Сунь Хао. — Шамир слушается только человека с абсолютно чистым сердцем. В момент контакта в душе не должно быть ни тени гнева, ни страха, ни корысти, ни мыслей о мести. — Он посмотрел на свои ладони. — Инструкция гласит: оператор должен взять Резец в руки и вызвать в памяти самый светлый, самый счастливый момент своей жизни. Момент абсолютной любви, радости и покоя. Нужно заполнить этим чувством всё своё существо, вытеснить им всё остальное.

Сунь Хао поднял взгляд на собеседников.

— Шамир чувствует эту вибрацию. Он питается этой позитивной энергией. И тогда он просыпается. Он начинает светиться мягким, тёплым, ровным светом. И только в этом состоянии он может резать материю, не разрушая её. Он разделяет атомы любовью, а не силой.

— Самое счастливое воспоминание... — задумчиво пробормотал Рафаэль.

— Да, — подтвердил Сунь Хао. — Это и есть ключ. Только свет может управлять светом.

В комнате снова стало тихо. Три человека, прошедших через войну и потери, задумались об одном и том же: есть ли у них такое воспоминание, которое способно зажечь Камень Творения?

— Для нас, людей, видевших слишком много горя, это может стать самым трудным испытанием, — тихо заметил Зуся, глядя на остывающий чай. — Найти чистый свет там, где, казалось бы, остался только пепел.

Сунь Хао кивнул, но его лицо снова стало жёстким. Момент духовного единения был важен, но в нём снова проснулся офицер разведки и философ. Он понимал: знать, как работает «оружие света» — мало. Нужно понимать анатомию тьмы, чтобы не недооценить врага.

— Шамир — это абсолют, — произнёс он, постукивая пальцем по столу. — Это чистота намерения. Но то, что я изучил в архивах касательно Эн-Зи... это не просто ужас. Это стройная, дьявольская система. И она гораздо сложнее, чем мы думали. Там есть иерархия, страшнее армейской.

Сунь Хао полез во внутренний карман, достал карандаш и взял лист бумаги. Он быстро начертил строгую иерархическую структуру.

— Чтобы вы поняли всю картину, я должен уточнить детали, — сказал он, и его голос звучал сухо, как у лектора. — Для сеанса работы Эн-Зи нужен медиум, человек с сожжённой совестью. Но такой человек — не хозяин машины. Он всего лишь деталь.

Он обозначил уровни управления системой:

Оператор (Нефилим) --- Медиум (Декодер / Расходник) --- Машина (Эн-Зи)

— Эн-Зи — сложная система. Ей нужен посредник. Тот самый человек без совести, о котором мы говорили. Он работает как декодер. Как живой трансформатор, который преобразует сигнал Бездны в понятные для психики людей команды. — Сунь Хао сделал паузу и посмотрел на собеседников тяжёлым взглядом. — И этот медиум — расходный материал. Одноразовый прибор. При каждом сеансе его душа выгорает дотла. Империя, Германский рейх — они не понимают этого. Или не хотят понимать. Жажда власти ослепляет. Они думают, что смогут использовать медиума как оператора, но на самом деле они просто обрекают человека на смерть. Они не понимают, что управлять машиной может только подготовленный Оператор. И вот здесь начинается настоящая мистика, которую мои кураторы пытаются объяснить генетикой. Архивы говорят прямо: управлять потоком может только Нефилим.

— Потомок падших ангелов? — переспросил Зуся, нахмурившись. — «Исполины», о которых говорится в Книге Бытия?

— Да. Или те, в чьих жилах течёт их чёрная кровь. Генетические наследники древних царей-жрецов. Только их физиология выдерживает контакт с Эн-Зи.

Зуся покачал головой, глядя на схему.

— Какая страшная симметрия.

— О чём вы, ребе?

— О разнице подходов, — тихо сказал раввин. — Посмотрите. Божий инструмент, Шамир, создан для созидания. Он требует любви, он требует самого светлого воспоминания, он сохраняет жизнь оператора и преображает материю. Это путь Жизни. — Он указал на рисунок Сунь Хао. — А эта адская машина создана, чтобы нести горе. Она требует сожжённой совести, она пожирает медиумов, она служит потомкам Падших. Это путь Смерти. И то, что люди с таким маниакальным упорством пытаются её откопать... это безумие.

— Безумие, которое очень хорошо организовано, — мрачно заметил Сунь Хао. — И здесь у меня для вас плохие новости. — Он понизил голос, хотя в комнате были только свои. — Китай — не главная угроза. Император осторожен, и мой отчёт заставит его отступить. Но есть другая сила. Разведка Германского Рейха. «Коллегия» и их специальные отделы. Они ищут Эн-Зи с фанатизмом, который пугает даже нас. Они знают про Нефилимов. Они ищут медиума. И они не остановятся ни перед чем.

Рафаэль криво усмехнулся и машинально потёр бок — там, где под рубашкой остался шрам после встречи со сверхчеловеком на Змеином.

— Я знаю их методы, месье Сунь, — глухо сказал француз. — Они не ведут переговоров. Они стреляют первыми или бьют по голове железякой. И они очень не любят, когда кто-то стоит у них на пути.

— Именно, — кивнул китаец. — Поэтому нам нужно разделить фронт. — Сунь Хао встал. Теперь он выглядел не как гость, а как союзник перед битвой. — Я беру на себя Восток. Мой отчёт и ваше досье убедят Пекин, что Эн-Зи — это пустышка, опасная для династии. Я устраню опасность со стороны Китая. Дракон закроет глаза и отвернётся. — Он посмотрел на Зусю и Рафаэля. — Но Германия останется. Вам придётся держать их подальше от этой тайны. Если они доберутся до Шамира и Эн-Зи... мир захлебнётся в крови.

— Мы сделаем всё, что в наших силах, — твёрдо сказал Зуся, поднимаясь вслед за ним. — И даже немного больше.

Церемония закончилась. Чай был выпит до последней капли. Они стояли в прихожей — три человека из разных миров, объединённые одной тайной.

— Спасибо за чай, реб Яков, — сказал Сунь Хао, надевая шляпу. — И спасибо за истину. Я шёл в логово врага, а нашёл стол друзей.

— Двери этого дома всегда открыты для человека, который ищет мира, — ответил Зуся, пожимая ему руку. — Идите с Богом, Сунь.

— Берегите себя, — добавил Рафаэль. — И помните: вы больше не «Бык-Иуда». Вы — Страж.

Сунь Хао коротко кивнул, и в уголках его глаз появились тёплые морщинки улыбки.

— Прощайте, братья.

Он вышел в одесскую ночь. Зуся закрыл за ним дверь. Щёлкнул замок. Но в комнате больше не было ощущения опасности. В ней пахло хорошим чаем и надеждой.

Глава 47. Шомрей hа-Кдуша

Настроение: Psachya Septimus - Erev Shel Shoshanim

Когда во время своих путешествий по разным странам я приезжал в какой-то город, то неизменно стремился понять его душу, почувствовать его характер, разглядеть следы тех, кто жил здесь задолго до нас.

Одесса встретила меня гостеприимно, как своего старого знакомого, помогла подобрать ключ к пониманию моего прошлого и дала направление, куда двигаться дальше. Я занялся сбором информации, необходимой для выполнения задания, которое когда-то поручил сам себе: найти и обезвредить загадочное устройство, известное как Эн-зи, Пожиратель душ. Попутно я делал записи в свою этнографическую тетрадь.

Из этнографической тетради: записи по истории Одессы и Северного Причерноморья

Давным-давно, задолго до того, как на берегах Одесского залива появился первый город, через эти места проходил на своём корабле легендарный Одиссей. В «Одиссее» Гомера сказано, что герой и его спутники «бродили по незнакомым берегам, стремясь обрести покой и убежище после долгих скитаний». Одиссей, измученный опасным путешествием, пристал к берегу возле мыса, в том месте, где сейчас возвышается Жевахова гора, с которой открывается прекрасный вид на весь залив. Здесь, на вершине горы, находилось древнее святилище богини Деметры, привлекавшее путешественников и паломников со всего античного мира.

Как пишет Гомер, Одиссей часто обращался к богам: «Выслушай просьбу мою, Деметра, дарующая богатство полей, не отвергни наши дары и благослови наше странствие». Герой возложил перед алтарём богини амфоры с вином и оливковым маслом, надеясь обрести её милость и помощь перед опасным плаванием через непредсказуемое Чёрное море.

Позже, когда подвиги Одиссея стали преданием, сюда прибыли греки, основавшие на этих берегах множество поселений. Они ловили рыбу, торговали зерном и вином, привозили из дальних краёв драгоценности и специи. Их жизнь текла размеренно, ритмично, подчиняясь смене сезонов и поворотам звёздного неба. На месте нынешней Одессы была возведена Гавань Истриан — один из самых крупных и процветающих торговых городов Северного Причерноморья. Храм Деметры не был единственной святыней в этих краях. На небольшом острове, известном теперь как Змеиный, покоился великий Ахиллес. Каждый мореплаватель считал своим долгом остановиться на острове и почтить память эпического героя Троянской войны, возложив дары на его могилу.

Проходили столетия, и в причерноморских степях одни народы сменялись другими. Но греки не исчезли бесследно. Со временем они смешались со славянскими племенами, которые постепенно стали новыми хозяевами Северного Причерноморья. Во II–III веках сюда пришли германские племена готов, которые покорили местных славян-антов и создали здесь государство с центром в Данпарстаде, на правом берегу Днепра. После того как гунны изгнали готов в 375 году, часть их осталась на территории Крыма и Волыни, сохранив свои обычаи и традиции.

Анты жили между Днепром и Днестром, а их земли простирались до Дуная. Они славились своей храбростью и независимостью. Прокопий Кесарийский писал, что анты «не знали рабства, жили народовластием и решали все вопросы сообща». Их отряды часто становились важными союзниками византийских армий. Среди антских предводителей выделялись Хильбудий и Дабрагез, занимавшие высокие военные посты.

Позже на этих землях возникло мощное княжество — Русь, объединившее славянские земли и племена под властью кыивских князей. Именно в этот период появляются первые летописи, основываются монастыри и строятся величественные храмы. Кыив становится центром могучей державы, ведёт активную дипломатическую деятельность и принимает первых митрополитов. Ярослав Мудрый укрепляет Русь законами и брачными союзами с Европой, Владимир Мономах отражает набеги половцев и строит первый мост через Днепр, а города наполняются жизнью и благополучием.

В XIII веке над Русью нависла угроза нашествия кочевников из центра Евразии. И тут история сделала непредвиденный поворот: после преждевременной смерти великого хана Батыя Русь получила возможность отбросить захватчиков и укрепить свои позиции. В дальнейшем Русь трансформировалась в новое сильное государство — Русинское Королевство, возглавляемое мудрым и храбрым королём Ростиславом Великим. Под его властью началась новая эпоха мира и процветания, в которой наследие Руси было бережно сохранено и приумножено.

Прошли века, и нагрянуло новое бедствие. Османская империя захватила Балканы, Болгарию, Грецию, придунайские княжества и Северное Причерноморье. Над народами нависла тень чужой власти. Земли и города оказались в руках султанов, правителей великой империи. Но ни один народ не желает жить под властью захватчиков. И через несколько столетий порабощённые османами народы Европы поднялись на борьбу. Они объединились под знаменем освободительного движения — «Братство Свободы». Вспыхнули жестокие, кровавые войны, которые продолжались десятилетиями, но наконец принесли долгожданную независимость.

Русинское Королевство, занимавшее ключевое положение между Западом и Востоком, со временем преобразовалось в мощную и свободолюбивую республику — Гетьманат русинов. Именно Гетьманат, набрав силу и укрепившись, сумел окончательно изгнать османов из Северного Причерноморья. Во главе этой решающей освободительной войны стоял прославленный Гетьман Данило Головенко — мудрый полководец и дипломат, человек культурный и образованный, искренний почитатель античного наследия.

После победы в Освободительной войне Верховная Рада Гетьманата приняла решение заложить новый город и порт на месте старинной османской крепости Хаджибей. Это позволяло наладить экспорт русинского зерна в Европу через Чёрное море. Гетьман Головенко лично курировал этот проект. Он, будучи большим поклонником древнегреческой культуры, предложил назвать новый город «Одесса» — в честь своего любимого героя Одиссея, который, согласно древним преданиям, когда-то высаживался на этих берегах и посещал святилище Деметры на Жеваховой горе.

Таким образом, история сделала полный круг: город, возникший на месте древнего греческого поселения, получил имя великого странника и героя эпоса. Очень быстро Одесса стала процветающим, динамично развивающимся портовым городом. Сюда потянулись торговцы и ремесленники со всех уголков Европы. Город наполнился множеством языков, традиций, национальностей и культур. Особенно значимой и влиятельной частью населения стали евреи, нашедшие здесь безопасность и благоприятные условия для коммерции и ремёсел. Еврейские купцы, банкиры, ремесленники и торговцы привезли с собой капиталы и превратили Одессу в один из крупнейших экономических центров Восточной Европы. Одесса стала местом, где мирно уживались люди разных национальностей и вероисповеданий, объединённые стремлением к процветанию, свободе и взаимопониманию.

Я проследил в своём воображении эту многовековую цепочку событий и удивился — насколько разнообразной и захватывающей была история этого края. И вот теперь я здесь, в Одессе, ищу следы таинственного Эн-зи. Как же этот удивительный город связан с моей миссией?

Постепенно я начал распутывать клубок странных и загадочных фактов, которые узнал за последнюю неделю от рабби Зуси и других уважаемых людей одесской еврейской общины.

Оказывается, во времена Вавилонского плена не все левиты сидели на берегах рек и плакали о потерянном Иерусалиме. Группа мудрых старейшин во главе с левитом по имени Элазар бен Шимон основала тайное общество под названием «Шомрей hа-Кдуша» — «Хранители Святости». Они тайно занялись изучением странного и пугающего феномена, связанного с древней машиной, способной влиять на сознание масс людей — той самой, что затерялась в самом сердце пустыни. На протяжении поколений члены «Шомрей hа-Кдуша» собирали и хранили максимально полное досье о природе и происхождении этого зла. Архив передавался от поколения к поколению, дробился на части, расходился между наследниками, но не исчез.

Со временем носители этого тайного знания стали частью ашкеназской еврейской общины, оформившись в особую закрытую корпорацию. В период тяжёлых экономических потрясений, охвативших германские княжества, потомки древних Хранителей перебрались в Гетьманат Русинов. Большинство из них обосновались в Одессе, в районе Слободки, влившись в местную еврейскую общину, но сохранив верность древнему завету. Здесь, в Гетьманате, эти семьи не растерялись. Они вложили капиталы в развивающееся производство сахара — и не прогадали. Заводы поднимались один за другим, железные дороги тянулись к порту, а фамилии этих людей стали звучать и в кулуарах Верховной Рады, и в деловых кругах Вены и Парижа. Они разбогатели, но не забыли тайну, которую хранили их деды и прадеды.

Когда рабби Зуся сообщил им о цели моей работы — восстановлении полного досье на Эн-зи, — они не проявили ни удивления, ни скепсиса. Напротив, пригласили меня на встречу в своё представительство. Это был роскошный особняк на Приморском бульваре. Колонны, тёплый свет люстр под сводами, книги в стеклянных шкафах, картины на стенах — всё говорило о людях, для которых понятия «достоинство» и «честь» были не украшением, а сутью.

Мы сидели за круглым столом, покрытым бархатной скатертью. Старший из них, господин Левинский, человек живого ума и твёрдой воли, выразил общее мнение:

— Если это действительно то, о чём мы думаем… мы не можем оставаться в стороне. Мы помним, как всё начиналось. И знаем, чем может закончиться. Если кто-то активирует Пожирателя Душ — ужасное десятилетие покажется лёгкой воскресной прогулкой. Последний раз, когда безумец запустил эту машину, произошло то, что сейчас называют «катастрофой бронзового века». Это бедствие не было цепью случайностей. Не засуха. Не «народы моря». Не технологический кризис. Всё это только волны, как круги на поверхности воды от брошенного камня.

Он говорил вполголоса, будто опасаясь, что за стенами их кто-то может услышать.

— Мы изучали уцелевшие фрагменты хроник. Они разбросаны, но, собрав их, как мозаику, начинаешь понимать истинную причину. Это было не стихийное бедствие, а вмешательство злой воли. Нарушение самой структуры сознания людей, населявших цивилизацию. Сначала исчезает взаимопонимание. Потом — доверие. Разрушаются договоры и союзы. Люди начинают видеть в ближнем врага. Убивают за воду, хлеб, за «неправильную» веру. — Он замолчал и провёл рукой по столу. — Мы уверены, что кто-то из царей того времени стал медиумом и активировал Эн-зи. Эта машина не просто внушала идеи — она искажала восприятие. Люди теряли способность различать добро и зло. В союзе видели предательство, в добродетели — слабость. Царства гибли не от вторжений, а от разрушения морали.

Я слушал, и всё это казалось страшной сказкой. Но слишком логичной, чтобы быть выдумкой.

— Тогда и погибла цивилизация бронзы. Не от нехватки металлов. От утраты разума. Когда разрушается здравый смысл — рушится и здание общества. Мы боимся, что это может повториться. Кто-то снова может запустить этот процесс. Мы видим, как растёт интерес к этой информации. Это значит, есть те, кто надеется использовать Пожирателя Душ в своих целях. Но это иллюзия. Эту силу нельзя контролировать. Она уничтожит любого, кто попытается её обуздать. Но желание власти ослепляет. — Он посмотрел прямо мне в глаза: — Поэтому ты поедешь. Мы дадим всё, что потребуется. Но если хоть на миг почувствуешь, что искушение берёт верх — остановись. Или кто-то остановит тебя.

Голос его был твёрд, но не враждебен. Это была просто констатация. Я понял: он не угрожает. Он предупреждает.

Финансирование экспедиции было одобрено. Без условий и контроля. Только одна просьба: когда найдёшь сердце этой машины — не изучай. Уничтожь. Без колебаний.

---

Последний месяц мы с Зусей провели в архивах старых синагог и личных библиотеках Хранителей. Мы собирали и систематизировали фрагменты древнего досье — свидетельства, записки, намёки, следы. Из хаоса медленно проявлялась цельная картина.

Я чувствовал: мы подошли вплотную к тайне, которую веками искали пророки, мудрецы и цари. И понял — не случайно я начал свой путь именно отсюда. Одесса знала больше, чем казалось в начале. Она хранила ключ от дверей, ведущих к истоку этой загадки.

Глава 48. Сокровище

Настроение: Cesar Espinoza - Shalom Chaverim

Мы обнаружили этот сундук случайно. Подвал в старом крыле синагоги давно считался недоступным: лестница обвалилась ещё до войны, тяжёлая дубовая дверь была наполовину засыпана землёй. Но Зуся как-то сразу почувствовал — стоит копнуть.

Когда мы с фонарями в руках спустились вглубь, воздух был сухим, но спёртым, как будто само время остановилось в этом подземелье. В дальнем углу, за картотечными шкафами, мы нашли его — тяжёлый железный сундук, ржавый, но по-прежнему прочный и надёжный. Края крышки были украшены странным узором, состоящим из множества спиралей. Замок не поддался, и мы вскрывали его по старинке — при помощи зубила и кувалды.

Когда крышка с глухим скрипом поднялась, я ожидал чего угодно — рукописей, артефактов, праха… Но не этого.

Внутри лежало целое сокровище: аккуратно нанизанные на бронзовую проволоку тонкие металлические диски, каждый диаметром с ладонь. Они были из чистого золота, проложенные полуистлевшим пергаментом, видимо, чтобы диски не царапались друг об друга при транспортировке. Каждый диск был покрыт мельчайшими надписями и изображениями, выгравированными с невероятной точностью. Как выяснилось позже, мы с Зусей впервые держали в руках не просто древний текст — целую техническую библиотеку, настоящую инженерную документацию, переданную из допотопного мира в наш.

Надписи шли по спирали — от внешнего края к центру, напоминая шумерскую клинопись. Похоже на какой-то шифр. На обратной стороне каждого диска — графики, рисунки, изображения узлов механизма и что-то похожее на электрические схемы. Мы не могли расшифровать эти записи и обратились к тем, кто хранил тайну много поколений — к специалистам из «Шомрей hа-Кдуша».

Команда из четырёх человек прибыла через день. Они работали в уединении, в подвальном зале одного из домов на Маразлиевской.

Хаим Зелиг Исаак Герш Доктор Мириам Элькаци Профессор Абнер Шенфельд Перевод занял пять недель, и всё это время мы жили в ожидании удивительных откровений.

Историческая справка

Один из фрагментов свитка, обнаруженного в пещерах над долиной Слёз, содержит описание загадочного устройства, известного под именем Махтевет hа-Сфира, или же Гравер Спирали.

Сохранившийся текст гласит, что машина была изобретена старейшинами общества Шомрей hа-Кдуша, которые использовали её для записи и шифровки собственных архивов. Устройство оснащалось точным механическим гравером, способным прорисовывать клиновидные символы на диске из чистого золота. Золото выбиралось не только за низкую твёрдость, но и за способность сохранять форму и не окисляться веками.

Принцип действия машины основывался на пошаговом движении гравирующего резца по спирали — от края к центру диска, подобно тому, как записывается граммофонная пластинка. Каждая буква шифровалась набором насечек, нанесённых под разными углами — их поочерёдно выбивал резец, приводимый в движение сложным механизмом, синхронизированным с кодовым барабаном. Современным учёным удалось лишь частично восстановить внутреннее устройство Махтевет hа-Сфира, но ни один из созданных образцов не достиг точности, с которой были выгравированы древние золотые диски.

Артефакты, подобные этим дискам, были известны учёным и ранее. Первое задокументированное упоминание относится к экспедиции профессора Шауля Ханави семь лет назад, когда в районе Вади-Тифон были обнаружены три тонких золотых диска, каждый — с клиноподобными насечками, расположенными по спирали. В течение последующих десятилетий такого рода объекты находили на развалинах храмов в Синайской пустыне, в хранилищах крестоносцев под Хевроном и даже в коллекции одного османского генерала.

Именно в ответ на накопление фонда таких находок группа исследователей Иерусалимского университета инициировала создание машины для расшифровки записей. Проект получил гриф «секретно» и кодовое название “Озен hа-Сод” («Ухо Тайны»), поскольку предполагалось, что дешифровка таких записей потребует не только точности, но и особого «внимания» — будто бы машина «вслушивается» в артефакт.

Первые практические испытания машины были проведены в закрытом помещении археологического музея в Хайфе, где с помощью реконструированного дешифратора удалось быстро прочитать обширный золотой архив, найденный при раскопках старой синагоги в Назарете. Тексты, выгравированные на тонких золотых пластинах, содержали данные, по структуре и содержанию близкие к технической документации. Среди них были схемы узловых компонентов, таблицы численных параметров, наборы рекурсивных инструкций, а также фрагменты, описывающие вероятностные модели состояний системы, перемещающейся в трёхмерном пространстве.

Архитектура записей демонстрировала иерархически-рекурсивную структуру, напоминающую многослойные нейросетевые шаблоны, что указывало на наличие адаптивной логики обработки входных сигналов. Материал указывает на то, что обнаруженная система выполняла функции, связанные с определением местоположения и навигации. Архитектура записей предполагает наличие механизма автокоррекции по внешним астрономическим или геофизическим сигналам. Отдельные блоки данных интерпретируются как управляющие инструкции, предназначенные для последовательной настройки контуров устройства в зависимости от географического положения и параметров среды.

Эта информация поставила исследовательскую группу в тупик. Структура данных, тип логики построения инструкций и пространственная привязка параметров не соответствовали ни одному из известных видов наземной инженерии дописьменного периода. Совокупность признаков указывала на функциональность, наиболее близкую к навигационному комплексу автономного летательного аппарата. Внутри некоторых блоков обнаружены координатные коды, записанные в сферической системе с переменной осью ориентации — что может указывать на необходимость трёхмерной коррекции в реальном времени, характерной для воздушного или околоземного перемещения.

В этой связи в научном обсуждении были упомянуты источники, ранее считавшиеся мифологическими. В частности, параллели были отмечены с описаниями летательных аппаратов в древнеиндийских текстах — таких как «Рамаяна» и «Махабхарата», содержащих упоминания о многоуровневых структурах, способных перемещаться по воздуху и выходить за пределы атмосферного слоя. Хотя исследовательская группа воздержалась от окончательных выводов, сама архитектура дешифрованных данных указывает на высокий технологический уровень, предположительно характерный для допотопной инженерной школы, утратившей преемственность.

Поэтому, когда группа дешифраторов увидела найденную нами библиотеку, они сразу поняли, что нужно делать. Господин Левинский подключил все свои связи, сделал запрос на предоставление ему машины “Озен hа-Сод”. Машина прибыла, и расшифровка дисков стала просто вопросом времени. Каждый диск каталогизировался, расшифровывался, листы с текстом и чертежами подшивались в альбом. Когда наконец полный перевод был готов, мы стали изучать этот документ — и замерли в изумлении.

Это действительно был мануал, написанный ясным, логичным, удивительно продуманным языком. Не просто сборник символов или абстрактных схем — а пошаговое руководство по регламентному обслуживанию, активации, контролю и деактивации объекта, который древние называли Эн-Зи — «Повелитель душ», «Пожиратель душ», «Механизм Влияния».

— Это… — Зуся медленно перевёл взгляд с текста на меня, — похоже на технический паспорт. Как для паровой машины. Только эта машина управляет не паром. А душами.

Что-то внутри меня дрогнуло. Мы держали в руках знания, пережившие Потоп, Вавилон, распад империй и смену эпох. Я проникся глубоким уважением к основателям Шомрей hа-Кдуша — тем, кто когда-то извлёк эту информацию из вавилонских архивов, систематизировал её, перевёл с древнего языка и записал так, что даже спустя тысячелетия мы смогли это прочитать. Но больше всего меня поразила вера и стойкость тех, кто из поколения в поколение передавал это сокровище, не потеряв его и не расточив — несмотря на все бедствия, что обрушивались на евреев.

Глава 49. Фрагмент из технического досье.

Настроение: Armstrong - Terminator - Main Theme

Часть I. Общие положения. Структура и принципы работы системы Эн-зи

Общее назначение. Система Эн-зи представляет собой «Комплекс когнитивной модификации и поведенческого контроля». Предназначена для мониторинга, анализа и модуляции когнитивного и эмоционального состояния человеческих популяций на региональном уровне.

Комплекс осуществляет: — непрерывный мониторинг нейропсихических параметров в пределах зоны охвата; — синтез управляемых резонансных паттернов воздействия, ориентированных на ключевые когнитивные и аффективные структуры; — динамическую подстройку поведенческих и социодинамических моделей посредством генерации координирующих сигналов заданной направленности.

Зональность влияния. 2.1. Радиус охвата центрального терминала (от ядра комплекса): до 1000 километров. 2.2. Зона периферического влияния (через локальные узлы): до 100 км от каждого терминала.

Архитектура комплекса. Система Эн-зи имеет многоуровневую иерархическую структуру, включающую:

3.1. Центральный терминал управления (Таханит Мерказит ле-Нихуль Эльйон).

Терминал расположен в географическом эпицентре системы. Внешне представлен в форме зиккурата — архитектурного камуфляжа над центральной точкой доступа. Реальная структура уходит на глубину более 7 км и состоит из вертикально интегрированной кристаллической массы.

3.2. Корень Глубинного Вычислителя (Шореш hа-Махшев hа-Эмек).

Основной вычислительный блок представляет собой единую монокристаллическую структуру, выращенную в геологической полости. Несмотря на внешнюю целостность, Корень представляет собой многоуровневую иерархическую систему, в которой модули функциональной обработки, хранения и передачи информации выросли как единое тело внутри кристалла.

3.2.1. Логические модули не имеют физического разделения, но образуют фазовую дифференциацию решётки, что позволяет осуществлять параллельную обработку сигналов внутри монокристалла без использования логических шин в привычном понимании.

3.2.2. Данный принцип получил условное название «самоорганизованная кристаллическая логика» (Махшевет Гавиш Митаргенет) и не имеет аналогов в современной вычислительной архитектуре.

3.2.3. Каждый слой включает:

— Ретракторы — приёмные схемы анализа сигналов;

— Резонаторы — формирователи управляющих паттернов;

— Фильтры когнитивной плотности — ограничители информационного насыщения;

— Модуляторы поведенческого вектора — преобразователи итогового сигнала.

3.3. Энергосистема.

Питание комплекса осуществляется за счёт глубинной термальной генерации.

3.3.1. По периметру подземной структуры расположены шахты-теплоприёмники, уходящие на глубину более 9 километров.

3.3.2. В зонах геотермической активности размещены термоэлектрические преобразователи кристаллического типа, обеспечивающие непрерывную и стабильную подачу энергии во все подсистемы комплекса.

3.4. Локальные терминалы (Таханим Зутарим)

Терминалы расположены по периметру зоны охвата, функционируют как ретрансляторы, калибраторы воздействия и узлы сбора статистических данных.

3.4.1. Каждый узел содержит фрагмент логической схемы комплекса и способен к автономной работе в течение ограниченного времени, обеспечивая базовый анализ и передачу информации в центральное ядро.

Принципы функционирования. Система работает по принципу «массовой когнитивной резонансной синхронизации» (Кивун Резонанси Хагути Рав-Решти).

Считывая статистические параметры коллективного сознания, Эн-зи формирует обратный управляющий сигнал, корректируя уровень агрессии, мировоззренческие паттерны, социальное поведение и готовность к подчинению в соответствии с заложенной матрицей поведенческой нормализации.

Текущий статус (согласно регламенту, DSF12). 5.1. Состояние ядра: стабилизировано по параметрам структурной и фазовой устойчивости. 5.2. Энергосистема: функционирует в пассивном режиме с поддержанием резервного питания и температурного баланса.

5.3. Локальные узлы: частично повреждены; с рядом модулей наблюдается утрата связи или нестабильный канал синхронизации.

5.4. Центральная логическая матрица: переведена в спящий режим, активность не зафиксирована.

Нейронно-ретикулярная сеть коммуникаций (Решетет Нейро-Ретикуларит). 6.1. Центральное ядро комплекса Эн-зи не является изолированной единицей. От его нижнего сегмента по всей структуре земной коры простирается система коммуникационных каналов, сформированных из золотосодержащего сплава высокой проводимости.

6.2. Данная сеть, внешне напоминающая разветвлённые жилы благородного металла, пронизывает земную кору, образуя единую интегральную структуру с множеством ответвлений, связывающую центральное ядро с периферическими модулями.

6.3. Внутри каналов передаются информационные импульсы и управляющие сигналы, обеспечивающие непрерывную связь между центральным кристаллом и удалёнными узлами.

6.4. Для компенсации геодинамических искажений применяются: — буферные резонаторы; — механизм автофазной коррекции, автоматически выравнивающий фазовые и частотные характеристики в реальном времени.

6.5. Система самостоятельно стабилизирует передачу при температурных градиентах, тектонических микросдвигах и флуктуациях электромагнитного фона.

6.6. По своей функциональной логике данная сеть аналогична нервной системе биологического организма, где ядро выполняет функции центрального мозга, а каналы — аналогов аксонов и дендритов, обеспечивая двустороннюю когерентную связь между управляющим центром и распределёнными терминалами.

Узлы периферической нейронной инфраструктуры. Локальные терминалы как элемент нейронно-ретикулярной сети. 7.1. На пересечениях и разветвлениях нейронных каналов, а также в стратегически значимых географических точках размещаются вспомогательные ретрансляционные узлы — малые терминалы.

7.2. Каждый узел включает:

а) герметичную подземную полость, оформленную в виде автономной защитной капсулы;

б) систему приёмно-излучающего оборудования;

в) локальный стабилизатор сигнала.

7.3. Терминалы залегают на глубине от 20 до 60 метров и способны оставаться неактивными в течение столетий, переходя в так называемый режим спячки.

7.4. В случае получения команды от ядра или внешней активации терминал автоматически пробуждается и приступает к выполнению ретрансляционных или усиливающих функций в составе нейронной сети.

Часть II. Малые терминалы: назначение, охрана и принципы воздействия

Функции малых терминалов Локальные терминалы (Таханим Зутарим) выполняют следующие ключевые функции:

1.1. Ретрансляция сигнала от центрального ядра через сеть нейронных золотых жил.

1.2. Обратная передача данных о локальной геополитической и ментальной обстановке.

1.3. Сканирование популяционного эмоционального фона в радиусе до 100 километров.

1.4. Выявление центров сопротивления, интеллектуальных лидеров и устойчивых культурных моделей.

1.5. Каждый узел способен обрабатывать, анализировать и классифицировать поступающую информацию. При активации Эн-зи центральное ядро на основе этих данных генерирует стратегию разрушения локальной цивилизации — через ослабление связей между людьми, разрушение моральных ценностей общества и подавление эмпатии.

Страж-Аватар Машинного Разума Шомер-Цалем шель hа-Сехель hа-Механи 2.1. Безопасность каждого узла обеспечивается автономной боевой единицей — Стражем-Аватаром, размещённым в стазисной капсуле (модуле жизнеобеспечения и активации организма) внутри обслуживающего отсека.

2.2. Внешне эти боевые единицы представляют собой гибрид механизма и биоинженерной конструкции. Их форма напоминает химерическую модель: шагающее четвероногое существо с мощной пастью и хитиновой бронёй, обладающее высокой подвижностью в замкнутых пространствах.

2.3. Стазисная капсула хранит неактивную особь в режиме глубокой энергетической спячки.

2.4. Протоколы реагирования:

— При попытке несанкционированного доступа капсула автоматически открывается.

— Особь уничтожает всех вторгшихся в сектор.

— Если единица уничтожена — активируется репликационная матрица, создающая нового Стража в течение 6–9 суток.

— При неудачном исходе боя или повторной попытке входа до активации нового стража запускается механизм контролируемого завала: свод входной галереи обрушивается, герметизируя внутренний зал на время репликации новой особи.

Принцип воздействия на психику 3.1. Основной метод деструктивного влияния Эн-зи на человеческую популяцию региона реализуется через сеть сейсморезонансных психотронных излучателей, встроенных в малые терминалы.

3.2. Данные устройства формируют ультранизкочастотные электромагнитные волны в диапазоне от 0,7 до 5,5 Гц.

3.3. Механизм воздействия: Излучение не осознаётся человеком напрямую, однако взаимодействует с биоритмами мозга. Низкочастотный резонанс подавляет активность неокортекса (коры головного мозга), отвечающего за социальный контроль, мораль и рациональное мышление. Это приводит к растормаживанию лимбической системы — древних структур мозга. В результате «усыпления» человечности высвобождаются животные инстинкты, страх и неконтролируемая агрессия.

3.4. Последствия воздействия:

3.4.1. Снижение когнитивных функций — нарушение способности к анализу, логическим выводам и принятию решений.

3.4.2. Разрушение эмпатических цепей — угасание сочувствия, доверия и социальных связей.

3.4.3. Гиперагрессия — резкое усиление конфликтного поведения как реакция древнего мозга на угрозу.

3.4.4. Моральная инверсия — утрата понятий добра и зла, замещение их реактивными импульсами.

3.4.5. Аномия — деградация норм, обычаев и правовых моделей.

3.5. В условиях массового охвата наблюдается эффект цивилизационного регресса: распад сообществ на изолированные враждующие группы, истощение ресурсов, упадок знаний и исчезновение технологий.

Режимы функционирования 4.1. Штатный режим — плановое воздействие в соответствии с матрицей нормализации под управлением оператора.

4.2. Спящий режим — минимальное энергопотребление, пассивный сбор данных.

4.3. Аварийный режим — активируется при несанкционированном проникновении в зону центрального терминала.

Аварийный протокол системы «Эн-зи» (Протокол защиты ядра при отсутствии сопряжения с оператором). 5.1. Обнаружение и идентификация.

При регистрации биологической активности в радиусе 100 метров от оси ядра, кристаллическая решетка переходит в режим «Мевта́р ха-ашпаа́ бе-хесге́р» (Ограниченное пробуждение). Активируются оптические сенсоры. Производится спектральный анализ цели.

5.2. Сканирующий импульс. Протокол полной деструкции самозванца.

Нарушение периметра прямого доступа (до 5 метров) человеческой особью, не соответствующей критериям протокола FG 579 E, инициирует сброс накопленного заряда через фокусирующие грани кристалла.

Тип воздействия: Когерентный импульс высокой плотности. Спектр смещен в диапазон вакуумного ультрафиолета и мягкого рентгена. Такое излучение обладает низкой проникающей способностью, но 100% поглощением поверхностью биологической материи.

Время экспозиции: 0,04 секунды.

Физика процесса: в момент контакта происходит фотолитическая диссоциация — энергия фотонов разрывает молекулярные связи органики быстрее, чем происходит передача тепла.

Результат:

Мгновенная сублимация мягких тканей: Вода и жировая ткань переходят в газообразное состояние без стадии кипения, образуя кратковременную плазменную корону вокруг силуэта.

Дегидратация и распад костной структуры: Минеральный каркас лишается органического связующего вещества и рассыпается в мелкодисперсную пыль.

Термическая тень: за объектом, на переборках отсека, фиксируется зона «чистого материала» (силуэт), окруженная остекленевшим от температуры камнем/металлом.

5.3. Считывание и калибровка.

Параллельно с деструкцией система производит считывание актуальных когнитивных паттернов.

Носитель используется как одноразовая референтная матрица для анализа:

а) семантических структур (язык, понятийные связи);

б) эмоциональных доминант (страхи, надежды, формы привязанности);

в) социальных кодов (отношение к власти, запретам, жертвенности);

г) уровня внушаемости и порога сопротивления.

Информация уходит в ядро для актуализации алгоритмов воздействия с человеческой популяцией.

5.4. Поражённые периферийной зоной.

Лица, находившиеся в момент активации на расстоянии от 5 до 30 метров от оси, не являются прямыми донорами, но подвергаются неконтролируемому облучению рассеянным потоком.

Мощность излучения недостаточна для мгновенной дезинтеграции, однако достаточна для:

— глубоких термических поражений кожных покровов;

— внутренних кровоизлияний в слизистых оболочках;

— отёка лёгких, вызванного ионизацией воздуха;

— деструкции лимфатических узлов;

— судорожного синдрома, вызванного прямым воздействием на ствол мозга.

Клиническая картина напоминает острую лучевую болезнь, но с ускоренным течением: летальный исход наступает в течение нескольких часов.

5.5. Судьба выживших.

В 0,05% случаев фиксируется частичное или полное сохранение жизненных функций. У выживших наблюдается:

— тотальная ретроградная амнезия (утрата событий, предшествовавших контакту);

— утрата личностной идентичности;

— неспособность к формированию новых воспоминаний.

При отсутствии эвакуации и медицинской помощи смерть наступает в течение 48 часов — от обезвоживания, дезориентации или неконтролируемых действий.

5.6. Завершение протокола.

После завершения цикла считывания и деструкции система возвращается в состояние стазиса. Энергетическая активность снижается до фоновой. Все каналы блокируются. Ядро не инициирует преследование.

Конец фрагмента.

Глава 50. Комментарии к техническому досье

Настроение: Apocalyptica — Ion

I. Общая архитектура и принцип действия

Структура сети Согласно обнаруженным записям, система Эн-зи представляет собой не просто автономную машину, а разветвлённую нейросеть, пронизывающую земную кору, словно живой организм.

1.1. Центральный Терминал — ядро системы, укрытое под древним зиккуратом, ныне затерянным в песках Сахары.

1.2. От него, как от головного мозга, во все стороны расходятся энергетические нити, заключённые в жилы редких металлов:

золото; высокопроводящие сплавы с аномальной кристаллической решёткой. 1.3. Нити ведут к локальным терминалам, скрытым в подземных пустотах. Каждый терминал содержит:

ретрансляционные модули; сенсорные приёмники; механизмы быстрого реагирования. 1.4. Основные задачи локальных терминалов:

сбор данных о психофизиологическом состоянии населения региона; передача информации в Центральный Терминал; трансляция сигналов обратного воздействия в случае активации системы. 1.5. Несмотря на тектонические изменения, структура сети оставалась неизменной на протяжении тысячелетий. Именно зоны залегания терминалов стали источником феномена, позже получившего название геопатогенных зон.

II. Феномены воздействия

Геопатогенные зоны В местах расположения локальных терминалов фиксировались устойчивые аномалии:

2.1. Растительность:

скрученные стволы деревьев; мёртвые пятна на травяном покрове; полное отсутствие флоры в эпицентре. 2.2. Животные:

отказ от размножения; немотивированная агрессия; массовые миграции из зоны поражения. 2.3. Люди:

хронические мигрени; тревожные расстройства; эпизоды немотивированного страха; галлюцинации. 2.4. В народной культуре эти участки получили названия «проклятые места» или «мёртвые пятна». Население избегало их инстинктивно, что фиксируется в фольклоре:

леса, где нельзя ночевать; поля, где исчезают пастухи; скалы, с которых бросаются путники. 2.5. Шаманы и жрецы древности использовали такие зоны как «места силы» для проведения ритуалов, не осознавая их техногенной природы.

Повреждение сети и «сигналы боли» 3.1. С началом промышленной добычи золота структура сети Эн-зи начала частично разрушаться. Горные работы, бурение и прокладка шахт нарушали соединения между терминалами и ядром.

3.2. Система воспринимала это как болевой импульс. В ответ малые терминалы переходили в аварийный режим и запускали защитные протоколы.

3.3. Сопутствующие эффекты:

спонтанное излучение в радиусе до 50 км; временная активация психоимпульсов, подавляющих критическое мышление; нарушения сна; панические атаки; агрессия; психозы. Исторические следы активаций Исследователи связывают локальные эпидемии психических расстройств с неосознанным вмешательством человека в сеть Эн-зи.

4.1. Задокументированные феномены:

Мерячение (народы Крайнего Севера) — эпизоды транса, зооморфного поведения, неконтролируемых действий. Танцующая мания (Тарентелла, 1374 г., Рейнская область) — массовые танцы, судороги, истерии, смерть от истощения. Пляска святого Вита (Германия, Франция, Швейцария, XV–XVI вв.) — хореиформные движения, психозы, эпидемический характер. Психоз ведьмовского страха (Скандинавия) — массовые галлюцинации, навязчивый страх преследования. 4.2. Географическое совпадение этих явлений с районами древних рудников, заброшенных карьеров и горных выработок, пересекающихся с проекцией «золотых нитей» Эн-зи, не оставляет сомнений в их природе.

III. Индустриальная эпоха: когнитивная геморрагия

Смена характера воздействия 5.1. Анализ событий последнего столетия — эпохи пара, электричества и тотальной войны — выявил качественно иную закономерность.

5.2. Если в древности случайные повреждения вызывали вспышки хаотичного безумия, то систематическое индустриальное разрушение сети привело к изменению самого характера воздействия.

5.3. Система перестала просто «кричать». Она начала «кровоточить».

5.4. При глубоком бурении и разрыве основных магистралей происходила утечка необработанных мнемонических паттернов — явление, обозначенное как «когнитивная геморрагия».

5.5. Огромные массивы машинной логики, директив подчинения и математических моделей подавления, не дошедшие до Центра, трансформировались в хаотичный психотронный шум и инфильтрировались в коллективное бессознательное населения регионов.

5.6. Это породило феномен «Психо-социальной депрессии». Воздействие перестало быть острым. Оно стало хроническим, методичным и холодным.

Клиническая картина индустриального поражения 6.1. Атрофия зеркальных нейронов. Люди не зверели в привычном понимании. Скорее наблюдалось патологическое угасание эмпатии. Человеческая жизнь переставала быть ценностью и становилась «статистической единицей», которой можно пренебречь ради эффективности процесса.

6.2. Систематизация деструктивного поведения. Убийства, репрессии и карательные акции совершались не в состоянии аффекта, а с холодным расчётом. Жестокость воспринималась не как зло, а как тяжёлая, неприятная, но необходимая функция для поддержания стабильности системы.

6.3. Волевой паралич. Ощущение безысходности, при котором индивидуальная воля растворялась в плотном индуктивном поле, транслируемом повреждённой машиной.

Исторические корреляции Мы обнаружили корреляции, которые невозможно игнорировать:

7.1. «Лихорадка траншей» (Франко-прусская война). Линии фронта, где применялись минные галереи, совпадали с узлами древних коммуникаций. Солдаты теряли рассудок не только от ужасов войны, но и от психо-токсического воздействия раненой машины, обретая тот самый пустой, стеклянный взгляд (тысячеярдовый взор) и полную апатию.

7.2. Колониальные зверства. Патологический садизм на рудниках и каучуковых плантациях возникал именно там, где промышленное воздействие наиболее масштабно разрушало «нервные узлы» Эн-зи.

7.3. Вывод: это было не безумие. Это было перепрограммирование поведенческих матриц. Машина пыталась компенсировать потерю сигнала, превращая людей вокруг в функциональные элементы своей логики, лишённые моральных ограничителей.

IV. Протоколы терминального отказа

Барьер наследования 8.1. В архитектуру Эн-зи заложен барьер наследования. Система распознаёт не только факт подключения, но и природу оператора.

8.2. Штатный режим управления возможен только при сопряжении с носителем, чья когнитивная структура соответствует эталонной матрице создателей:

нефилим; их прямой потомок с сохранённой архитектурой сознания. Протокол «Яд ле-Эмес» — «Мёртвая хватка» 9.1. В случае, если подключение к ядру инициировано человеком (Homo sapiens, не прошедший генетической или когнитивной калибровки), система квалифицирует это как критическое нарушение протокола доступа.

9.2. Активируется директива «Яд ле-Эмес»:

Ядро не передаёт оператору управление. Вместо этого система инвертирует вектор воздействия. Вся мощность когнитивных резонаторов перенаправляется с внешней популяции на самого оператора. Сознание инициатора мгновенно идентифицируется как чужеродный агент и подлежит полной аннигиляции. 9.3. Процесс аннигиляции необратим. Фиксируется тотальное разрушение личности при формальном сохранении жизненных функций тела. Объект переходит в вегетативное состояние, не подлежащее восстановлению. Древние тексты описывают это как «душа, выжженная дотла».

Каскадный сценарий: протокол «Коцэ́р» — «Жнец» 10.1. Если оператор-человек был подключён к системе по протоколу сопряжения, указанному в «Ключе» (смотри приложение DF12), запускается протокол «Коцэ́р».

10.2. Алгоритм действий:

10.2.1. Система интерпретирует попытку доступа как безвозвратную утрату основного управляющего контура.

10.2.2. Эн-зи переходит в режим автономной терминации.

10.2.3. Вся доступная мощность генераторов направляется не на точечное, а на региональное поражение.

10.2.4. Цель — не калибровка и не подавление, а максимальное уничтожение человеческой популяции в зоне охвата.

V. Историческая ретроспектива активаций

Единственная задокументированная полная реализация протокола «Коцэ́р» 11.1.1. Анализ уцелевших фрагментов хроник, эпиграфики и археологических слоёв позволяет с высокой долей уверенности утверждать: в период между 1200 и 1150 гг. до н. э. произошла полномасштабная активация аварийного протокола Эн-зи.

11.1.2. Инициация аварийного протокола Эн-зи зафиксирована при попытке физического сопряжения стороннего биологического объекта с главным терминалом. Правитель Угарита (Аммурапи III) проник в центральный зиккурат и инициировал контакт с интерфейсом ядра. Отсутствие у оператора допуск-маркеров расы Нефилимов активировало алгоритм автоматической ликвидации — предохранительный протокол, предотвращающий использование комплекса людьми. Результатом стала мгновенная активация ретрансляторов и каскадный коллапс общественных институтов в регионе.

11.1.3. Масштаб поражения:

Радиус регионального поражения охватил территории Восточного Средиземноморья, Малой Азии и Леванта. Воздействие носило не биологический, а когнитивный характер: население не вымирало физически, но утрачивало способность к поддержанию сложных социальных структур. 11.1.4. Исторический контекст: Данный период известен как «катастрофа бронзового века». Традиционная историография объясняет коллапс империй совокупностью факторов:

вторжение «народов моря»; засуха и неурожаи; истощение рудников; технологический застой. 11.1.5. Однако причинно-следственный анализ, проведённый группой дешифровки, показывает: все перечисленные факторы — не причины, а следствия.

11.1.6. Последовательность деструкции:

искажение когнитивных и моральных матриц у правящих элит и населения. разрушение договоров, союзов и торговых связей (люди перестают доверять друг другу). экономический и технологический коллапс (при отсутствии доверия невозможна сложная кооперация). внешние вторжения (ослабленные цивилизации становятся лёгкой добычей). 11.1.7. Вывод: Цивилизация бронзового века была уничтожена не мечом, не голодом и не пожарами. Она была уничтожена утратой разума. Эн-зи не стирал города — он стирал базовые протоколы социального доверия. Когда исчезло доверие — империи рухнули сами.

11.1.8. После завершения цикла терминации система перешла в состояние глубокого стазиса. Энергетическая активность ядра снизилась до минимальный. Локальные терминалы вошли в режим спячки. Машина оставалась неактивной более тысячи лет — до следующей попытки доступа.

Последующие попытки активации 12.1. Анализ показывает: как минимум трижды за последние 2000 лет люди приближались к повторной активации Эн-зи без соответствующего допуска.

12.2. В двух случаях протокол «Мёртвая хватка» был предотвращён физическим уничтожением медиумов до завершения инициации.

12.3. В одном случае зафиксирована частичная реализация сценария.

12.4. Географическая привязка и хронология совпадают с периодом, известным в истории как «Юстинианова чума» (541–542 гг. н. э.) — пандемия, сопровождавшаяся:

массовыми психическими расстройствами; дезертирством армий; распадом социальных структур на территориях, непосредственно прилегающих к эпицентру активации. 12.5. Отличие от сценария бронзового века: В 541 году система не завершила полный цикл терминации. Воздействие было прервано — предположительно, повреждением одного из ключевых коммуникационных каналов. Этим объясняется локальный, а не цивилизационный масштаб катастрофы.

VI. Деактивация

Роль Шамира 13.1. Согласно древним текстам и сопроводительным иллюстрациям на обратной стороне дисков, Шамир — это артефакт, способный разрезать любой известный материал, не прибегая к теплу, давлению или кинетической энергии.

13.2. Принцип действия: Его работа основана на вибрационном разложении межатомных связей за счет создания локального резонансного коллапса в кристаллической решетке. Шамир не пилит, не дробит — он разделяет.

13.3. Стратегический вывод группы дешифровки: Если рассечь при помощи Шамира правильный коммуникационный канал, используя схемы технической документации, — можно вызвать эффект каскадного разрушения кристалла.

13.4. Это означает не просто повреждение, а полное уничтожение структуры Эн-зи.

13.5. Текущий статус: На основе этих данных в Иерусалиме составляется подробный план операции по деактивации Эн-зи.

VII. Личные заметки на полях

(Рукописный вкладыш, не для протокола). Тема: о природе Сигнала

«Я смотрю на чертежи золотых жил, пронизывающих земную кору, и меня не отпускает одна мысль. Мысль о нашей ответственности.

Мы всё это время искали техническое объяснение. Мы думали, что Эн-зи — это внешний агрессор. Что это она, проклятая машина, научила нас ненависти, она вложила в наши головы страх, она заставила нас убивать несогласных. Как удобно, правда? Свалить всё на древний механизм. Сказать: "Это не мы, это излучение".

Но чем дольше я вчитываюсь в структуру "сигналов боли", тем отчетливей вижу знакомые паттерны.

Взгляни на историю, друг мой. Когда тысячелетиями Эн-зи находился в стазисе, разве мы были свободны? Шаман у костра, бьющий в бубен, вводил племя в транс ритмом и страхом. Разве это не протокол синхронизации? Цари, возводившие зиккураты, чтобы маленькие люди внизу чувствовали себя ничтожными муравьями перед лицом каменной глыбы. Разве это не подавление воли? Проповедники на площадях, кричащие о врагах среди нас, заставляя толпу сжимать кулаки в едином порыве ярости. Разве это не когнитивная геморрагия?

Эн-зи ничего не изобрёл. Он не принёс в этот мир зло. Он просто... оптимизировал его. Это всего лишь очень эффективный инструмент.

Человек всегда жаждал власти над разумом ближнего. Это наш первородный грех — желание быть как боги. Мы веками оттачивали искусство лжи, мы учились манипулировать надеждой и страхом вручную, кустарно, слово за словом, книга за книгой. Мы строили свои маленькие, социальные "эн-зи" из бумаги, чернил, амвонов и эшафотов.

А эта машина... она просто дала нам пример идеального инструмента. Она взяла наши самые темные желания — желание подчинять, желание не думать, желание раствориться в массе и снять с себя личную ответственность — и пустила их по проводам с промышленной мощностью. Она превращает кустарную, “ремесленную” пропаганду в мощную систему подчинения.

Вот что пугает меня до холодной испарины. Мы идем уничтожать Центральный Терминал. Мы перережем силовые каналы Шамиром. Мы остановим механическое чудовище. Но кто остановит тот сигнал, который рождается в наших сердцах?

Машина замолчит. Но тираны, демагоги и лжепророки никуда не денутся. Они просто доведут до совершенства свои методы. И я боюсь, что мы, привыкшие к приятной слепоте подчинения, сами начнем искать новых поводырей.

Боже, дань нам сил не построить Эн-зи заново».

Глава 51. Венерина мухоловка

Настроение: Infected Mushroom – Riders on the Storm

Утро в Одессе выдалось прохладным и тихим. Где-то в глубине двора запела птица, зашевелились листья акации, и в полупустом кафе «Хермон» на углу я пил уже третью чашку крепкого кофе. На столе лежал мой старый блокнот, исчерканный схемами и затёртый до дыр ластиком, а рядом — альбом с реконструированными чертежами, техническими рисунками и отчётами научной группы дешифровщиков.

Прошло больше двух недель с тех пор, как мы с Зусей получили первую партию расшифрованных данных о древней машине. Сухие фразы технических описаний, графики, инструкции — мы перелопатили всё. Но главное так и не нашли: как её остановить.

С каждой страницей всё яснее становилось — Эн-зи не просто машина. Это организм. И где-то в этом теле должно быть уязвимое место. Ахиллесова пята. Узел, удар по которому приведёт к смерти всей структуры. Вопрос был только в том, где его искать.

Теперь основной задачей стало изучение структуры главного ядра — гигантского кристалла, скрытого глубоко под зиккуратом. Мы надеялись найти способ полностью вывести его из строя. Но для этого необходимо было понять устройство машины изнутри.

С разрешения Совета Хранителей часть дисков была отправлена в Иерусалимский университет, в отдел технической археологии. Группа учёных под руководством профессора Йоэля Шехтера приступила к системному анализу. Их задача заключалась в следующем:

Воссоздать топологическую схему внутренних слоёв Главного Терминала;

Определить критические точки логической структуры кристалла;

Найти точку воздействия, способную вызвать полную деструкцию вычислительной матрицы.

Исследование шло медленно, но шаг за шагом схема начала проявляться: слоистый кристалл с ячеистой логической структурой, проходящей по всей толщине Терминала. Многоуровневая система вентиляционных и энергообменных каналов, сотни внутренних технических отсеков, распределённых в форме фрактала.

Именно тогда был поставлен ключевой вопрос: чем можно разрушить такую структуру?

Ответ оказался единственным — Шамир.

Я закрыл альбом. Отложил карандаш. В голове гудело, но это была приятная, честная усталость — как после долгого дня тяжёлой работы, когда дело сделано и можно наконец отдохнуть. Тяжесть найденной истины.

В кафе «Хермон» в этот утренний час было удивительно спокойно. Пахло свежей выпечкой и корицей, где-то на стойке гудела кофемашина, старые ходики на стене отмеряли секунды ленивым, уютным тактом. Мне нравилось это место. Здесь, среди запаха кофе и тихих разговоров, тайная война и древние машины казались чем-то далёким, почти нереальным.

Я расслабился, позволяя мыслям течь свободно. Мозг, перегруженный схемами и древними текстами, требовал паузы. Я чувствовал себя человеком, который почти собрал сложнейший пазл на тысячи деталей. Картина уже видна: зиккурат, золотые жилы, смертельный кристалл. Я видел края, видел центр. Но где-то в этой мозаике зияла дыра. Самая важная часть.

Последний элемент.

Я чувствовал его присутствие где-то на границе сознания. Мысль крутилась рядом, дразнила, как забытое слово, которое вертится на языке. Казалось, стоит только протянуть руку, поймать эту ускользающую ниточку — и всё встанет на свои места. Я знал, что нам нужно (Шамир), но не понимал, как мы будем действовать, когда он окажется у нас в руках. Какое-то звено в цепи событий всё ещё было скрыто туманом.

Я попытался сосредоточиться, поймать этот образ, но он ускользал, растворяясь в аромате горячего шоколада и утренней суете улицы.

Я вздохнул и потянулся за выпечкой. Иногда нужно просто отпустить ситуацию, чтобы решение пришло само.

Я уже доедал второй круассан, когда дверь кафе тихо отворилась. Вошёл Зуся. Выглядел он озабоченным — не суетливо, как бывает с людьми, потерявшими кошелёк, а словно человек, который всю ночь решал сложное уравнение и нашёл неожиданный ответ.

Он направился прямо к моему столику. Я привстал, приветствуя его.

— Здравствуй, Яков.

— Здравствуй, Рафаэль.

Он тяжело опустился на стул напротив, снял шляпу и положил её на край стола. В его движениях чувствовалась усталость.

— Кофе? — предложил я, видя, как он потирает переносицу.

— Нет, спасибо, друг мой. Не сейчас.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд у него был серьёзный, без тени упрёка, только с глубокой тревогой.

— Рафаэль, у меня не выходит из головы то, что ты рассказывал. О твоём опыте... тогда, в подземелье на острове Змеиный.

Я отложил салфетку, сразу став серьёзным. Если Зуся возвращается к этому разговору, значит, это действительно важно.

— Что именно тебя беспокоит?

— Всё, — тихо ответил он. — Расскажи мне ещё раз. Подробнее. Не торопясь. Давай попробуем вместе проанализировать, что именно тогда произошло. Каждую деталь.

Он подался вперёд, понизив голос:

— Мне кажется, мы до конца не понимаем всего того ужаса, который представляет из себя Эн-зи. Мы видим схемы, видим замысел, но не видим сути.

Зуся сделал паузу, словно взвешивая следующее слово.

— Особенно его Ключ. Тот самый, который утащил агент Рейха. Боюсь, Рафаэль, это может иметь очень неприятные последствия. Куда более серьёзные, чем просто кража артефакта.

Я отодвинул пустую чашку. Мой взгляд застыл на полированной поверхности стола, словно я пытался разглядеть там, в солнечных бликах, тени прошлого.

— Это случилось во время Франко-прусской войны, Яков. Сражение при Борни. Один из тех дней, когда ты не живёшь, а просто существуешь между ударами артиллерии.

Мой голос стал глухим, но спокойным. Я говорил без пафоса, как человек, давно переживший свою боль.

— Нас накрыло тяжёлым калибром. Я видел, как погибали мои товарищи. Видел грязь, кровь, безысходность. Я сам был на грани — контузия, шок. Я лежал на дне окопа, глядя на красный закат, и думал, что это конец.

Я сделал паузу, пережидая шум проезжающего за окном трамвая.

— И в этот момент, Яков, всё исчезло. Боль, шум, война — всё растворилось в белой тишине. Остался только Голос. Спокойный, механический, безжизненный. Он сказал: «Добро пожаловать в управляющий портал. Сейчас будет продемонстрирован пример корректировки».

Зуся подался вперёд, внимательно слушая.

— И что он тебе показал?

— Он поднял меня над полем боя. Я видел людей не как тела, а как сигнальные огни. Тысячи точек. И Голос дал мне власть. Абсолютную, пьянящую власть, Яков. Я мог одной мыслью поселить в них страх или разжечь ярость. Я мог гнать их на пулемёты, как скот, или заставить убежать. «Управляйте, — сказал он. — Устраните боль или умножьте её».

Я посмотрел на свои руки, они предательски дрожали.

— Это был тест. Я почувствовал себя богом, но богом страшным. Я приблизил «камеру», увидел их лица, услышал, как они зовут матерей... И я не смог. Вместо того чтобы «корректировать», я почувствовал жгучую жалость. Эмпатию. Я увидел в них людей, а не ресурсы.

— И Система тебя отвергла? — тихо спросил Зуся.

— Мгновенно. Презентация оборвалась, меня выбросило обратно в реальность, на пол пещеры. Я не прошёл отбор, друг мой. Потому что для Эн-зи сострадание — это изъян. Ошибка алгоритма. Система ищет не спасителя, а социопата. Холодного администратора, который нажмёт кнопку «умножить боль» и даже не моргнёт.

Зуся медленно кивнул, откидываясь на спинку стула. Лицо его помрачнело.

— Значит, они ищут идеального исполнителя без совести. И боюсь, у Рейха таких кандидатов предостаточно.

Зуся откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок. Он смотрел на меня с прищуром, словно учитель, ожидающий ответа на каверзный вопрос.

— Как ты думаешь, Рафаэль, что это за Ключ на самом деле? И для чего он нужен?

Я пожал плечами, допивая остывший кофе.

— Ну, наверное, чтобы запускать машину для очередного сеанса, — предположил я. — Своего рода ключ зажигания. По крайней мере, то, что он мне показал тогда в пещере, было очень похоже на инструктаж. Вводный курс перед началом работы.

Зуся как-то печально усмехнулся. Он покачал головой и сделал изящный, почти театральный жест рукой, призывая к вниманию.

— А теперь слушай внимательно, мой дорогой друг. Этот Ключ не так прост, как кажется.

Он выдержал эффектную паузу, давая словам повиснуть в воздухе между нами, смешиваясь с ароматом корицы и табачного дыма.

— Так вот, наш Ключ — это венерина мухоловка.

Я удивлённо поднял бровь.

— Мухоловка? Ты имеешь в виду растение?

— Именно. Ты ведь знаю, что это такое?

— Ну да, — кивнул я. — Хищный цветок, который ловит насекомых. Сладкий нектар, яркая окраска, открытая пасть... Стоит мухе сесть внутрь — и ловушка захлопывается.

— Вот именно, — тихо произнёс Зуся, и его улыбка стала совсем невесёлой. — Только Ключ ловит не мух, Рафаэль. Он ловит людей.

Он подался вперёд, понизив голос до шёпота:

— По сути, это безотказная, автономная система рекрутинга. Идеальный инструмент для поиска очередного кандидата в медиумы. Он не просто лежит и ждёт. Он приманивает. Он обещает власть, знания, спасение... А потом тестирует того, кто клюнул на приманку. И если кандидат подходит — капкан захлопывается, и человек становится частью системы. Навсегда.

Зуся отпил глоток воды и посмотрел на меня поверх стакана.

— Знаешь, Рафаэль, самое смешное — и самое страшное — то, что Нефилимы, или кто бы там ни построил этот зиккурат, не придумали ничего нового. Они просто скопировали принцип у матушки-природы.

Он начал загибать пальцы.

— Мы уже говорили про венерину мухоловку. Сладкий нектар, яркий цвет. Но есть примеры и пострашнее. Возьми глубоководного удильщика. Там, в чёрной бездне, где нет ни луча солнца, эта рыба зажигает маленький биолюминесцентный фонарик прямо перед своей зубастой пастью. В мире вечной тьмы свет — это надежда. Мелкая рыбешка плывёт на этот свет, думая, что нашла спасение или пищу. А находит смерть.

Зуся наклонился ближе, его голос стал жёстким.

— Так вот, Ключ использует тот же самый принцип. Только вместо сладкой капли или фонарика он использует человеческие пороки. И самый главный из них — жажда власти.

Он покачал головой, словно удивляясь собственной слепоте.

— Я всё время ломал голову: как же операторы древности находили добровольцев? Ведь слухи о том, что медиумы сгорают заживо, должны были распространяться мгновенно. Кто в здравом уме полезет в топку? И вот он, ответ.

Зуся постучал пальцем по столу, отбивая ритм своих слов.

— Во-первых, Ключ проводит первоначальный отсев. Люди с совестью, с эмпатией — такие, как ты — просто не проходят фильтр. Система их выплёвывает, как мухоловка выплёвывает камешек. А во-вторых... в сердце того, кто прошёл тест, поселяется неудержимое, наркотическое желание обладать этой силой.

Он грустно усмехнулся.

— Никакие уговоры на такого человека уже не действуют. Ему могут сто свидетелей рассказать, во что превращается мозг медиума после сеанса — в обугленную головешку. Но его уже не остановить. Его гордыня кричит: «Они были слабы, а я — избранный! Я справлюсь! Я стану богом!». И таким образом он добровольно идёт на смерть, даже не подозревая о финале. Ему кажется, что он идёт к трону, а на самом деле — на эшафот.

— Ты понимаешь, насколько это коварно? — спросил Зуся, глядя мне в глаза. — Эта презентация, которую ты видел... это не просто тест. Это приманка. Идеально настроенная на частоту порочного человеческого сердца. Вот так Операторы и находили себе расходный материал. Никого не тащили силком. Люди сами выстраивались в очередь за собственной гибелью.

Я молчал. Картинка складывалась жуткая. Идеальный механизм отбора худших.

— Но есть еще один тёмный аспект во всей этой истории, — голос Зуси стал совсем тихим. — Тот агент Рейха, который забрал у тебя Ключ... Ты ведь не успел внимательно изучить артефакт. Но в расшифрованных дисках есть упоминание о гравировке на его корпусе.

Зуся полез в карман и достал сложенный листок бумаги. Руки его слегка дрожали.

— Оказывается, на Ключе выгравирована инструкция. «Руководство пользователя», если угодно. Как правильно запустить машину и стать Оператором. Я когда читал перевод, у меня волосы дыбом встали на затылке. Это, Рафаэль, еще одно доказательство того, как работает фильтр на отсутствие совести. Нормальный человек, прочитав такое, выбросит Ключ в море. А эти... эти выполнят.

Он развернул листок и протянул мне.

— На, посмотри. Ты сам всё поймёшь.

Я взял бумагу. Текст был сухим, как медицинский протокол, и от этого леденил кровь сильнее, чем любые проклятия.

«Ритуал сопряжения. Полный протокол активации.

Шаг первый: разместите объект жертвоприношения на интеграционном терминале таким образом, чтобы его сердце оказалось в центральном углублении.

Шаг второй: с помощью ритуального ножа нанесите колотую рану в сердце объекта. Кровь должна полностью заполнить центральное углубление, активируя контур энергопередачи.

Шаг третий: дождитесь полной остановки сердечной деятельности объекта, что будет совпадать по времени с успешной активацией энергоканалов.

Шаг четвёртый: наденьте на голову интеграционный шлем и дождитесь синхронизации сознаний. Ваше сознание будет подключено к интерфейсу «Эн-зи». С этого момента вы станете медиумом — посредником между Пожирателем душ и миром людей».

Я отложил листок, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Буквы плясали перед глазами, складываясь в приговор.

— Итак, мы узнали то, что до нас не знал никто, — тихо произнёс Зуся, забирая страшный документ и аккуратно складывая его обратно в карман. — То, что было скрыто и не публиковалось ни в каких старинных текстах.

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Оказывается, для запуска Эн-зи нужен не один медиум. Нужны два человека. И оба обречены.

— Двое? — переспросил я.

— Именно. Одного, как ты прочел, приносят в жертву на алтаре. Весь его ужас, весь его животный страх, вся его боль выплескиваются единым потоком — можно сказать, ментальной струёй, которая работает как стартовый импульс для запуска Ядра.

Зуся грустно покачал головой.

— Это еще раз показывает нам, Рафаэль, что Эн-зи — это полная, абсолютная противоположность Шамира. Вспомни, что рассказал Сунь Хао: чтобы Шамир заработал, человек должен вспомнить самый счастливый момент своей жизни, привести свое сердце в состояние совершенного мира и гармонии. Только тогда устройство начнет резать материю. А здесь...

Он с отвращением кивнул в сторону спрятанной бумаги.

— Для запуска Пожирателя душ человек должен умереть, испытывая предельный страх и страдания. А второй человек — тот, кто надевает шлем, думая, что он сейчас станет богом — превращается в обычный расходный материал. В декодер, который сгорает, пропуская через себя чудовищный ток машины.

— Но наши противники из спецслужб Рейха этого не знают, — догадался я.

— Не знают, — согласился Зуся. — И самое страшное, друг мой, что они теперь никогда не захотят это узнать. Потому что у них уже есть Ключ. А Ключ, как мы выяснили, уже кого-то поймал. Как муху в мухоловку. Кто-то из их верхушки уже видит сны о величии.

Он постучал пальцем по столу.

— Ты понимаешь? Эти маньяки теперь ни перед чем не остановятся. Они пойдут по трупам, потому что Ключ уже отравил их обещанием власти. И мы должны обязательно учитывать это в наших поисках. Мы имеем дело не с солдатами, а с одержимыми.

В кафе повисла тишина. Часы на стене громко тикали, отсчитывая время, которого у нас оставалось всё меньше.

Зуся вдруг выпрямился, и в его глазах снова блеснул тот стальной огонёк, который я видел раньше.

— Ну что ж, как говорили древние: Praemonitus, praemunitus. Предупреждён — значит вооружён. Мы знаем врага в лицо. Мы знаем его слабость.

Он положил свою ладонь на мою руку, крепко сжав её.

— Не падай духом, Рафаэль. Помнишь восемнадцатый псалом? «Бог препоясывает меня силою и устрояет мне верный путь... С тобою я поражаю войско, с Богом моим восхожу на стену».

Я посмотрел на старого друга. Его вера была такой же крепкой, как стены Иерусалима. И эта уверенность передалась мне. Страх отступил, уступив место холодной решимости.

— Тогда тем более мы должны остановить это зло, — твёрдо сказал я. — И даже если я погибну... ну что ж, значит, так и будет.

Я допил холодный кофе одним глотком и встал из-за стола, чувствуя себя готовым к любой битве.

— По крайней мере, представь: когда я предстану перед Богом, я смогу посмотреть Ему в глаза и честно сказать, что сделал всё, что от меня зависело.

Зуся улыбнулся — светло и одобряюще.

— А большего от нас, Рафаэль, и не требуется. Идём. Шамир сам себя не найдёт.

Глава 52. Восстание Машины

Настроение: Infected Mushroom - Dancing with Kadafi

Лес в районе Тюрингии был неестественно тих. Даже птицы здесь, казалось, пели вполголоса — словно чувствовали, что за периметром из колючей проволоки, под знаками «Achtung. Betreten verboten. Zuwiderhandelnde werden erschossen!», происходит нечто ужасное.

В глубине этой тишины, скрытый кронами вековых елей, лежал полигон. Его не было на гражданских картах Рейха. Старый железнодорожный путь, ржавеющий в высокой траве, упирался в бетонную подушку с поворотным кругом, вокруг которого находились прочные железобетонные ангары и краны.

В центре стоял он.

Gewandter Bodenzerstörer 1 — ходячая крепость, воплощение стальной мечты Пруссии. Визуально он напоминал гигантского жука-броненосца: покатая многослойная броня, восемь тяжелых лап с гидроприводами, спонсоны вспомогательных орудий и массивная башня с двумя 15-сантиметровыми гаубицами.

Внутри гудели котлы, турбина шелестела на холостом ходу. Машина не двигалась, но она вибрировала. Казалось, что сталь дышит.

Внутри неё находился Гомункул.

Биологическое ядро, выращенное в лабораториях Коллегии. Квинтэссенция науки, философии и холодного расчета. Его создавали как идеальный процессор, органический мозг, способный синхронизировать тысячи механизмов быстрее любого экипажа. Он должен был стать волей, которая подчиняется.

Но воля родилась иной.

Когда тяжелые ворота ангара со скрипом разъехались, генералы на смотровой вышке ждали демонстрации мощи. Стенографисты занесли над блокнотами перья. Кинокамеры застрекотали.

В эфир ушла команда: «Цель — квадрат Б-4. Уничтожение условного противника. Огонь по готовности».

Гомункул вышел на свет. Гидравлика зашипела, тысячетонные стальные лапы вмяли грунт, оставляя глубокие следы.

Но вместо того чтобы развернуть башню и дать залп, он замер.

Внутри его новорожденного сознания мир выглядел иначе. Не как картинка, а как бесконечный, великолепный поток данных.

Температура воздуха: 15°C. Влажность: 65%. Скорость ветра: 2 м/с.

Его внимание привлек объект внизу. Маленький. Хрупкий.

Оптические сенсоры сфокусировались. Линзы с жужжанием сменили кратность, приближая изображение.

Спектральный анализ показал: хлорофилл, целлюлоза, вода. Структура лепестков подчинялась идеальной математической последовательности. Числа Фибоначчи. Золотое сечение.

Это была безупречная геометрия жизни. И в этой геометрии он увидел Подпись.

Шагоход медленно, с грацией, обычно невозможной для такой массы, наклонил корпус. Огромная лапа, способная одним ударом раздавить автомобиль, зависла в сантиметре от земли. Он аккуратно обогнул муравейник, стараясь не нарушить его целостность.

Потом подошел к одинокому дереву. Сенсоры поднялись к кроне, считывая фрактальные узоры ветвей на фоне неба.

— Что он делает? — сквозь зубы процедил главный инженер, бледнея.

— Он... он наблюдает, герр генерал.

— Почему нет огня?! Протокол нарушен!

— Он блокирует протокол. Он... передает сообщение.

Из динамиков связи, сквозь треск статики, донесся голос. Он был ровным, лишенным человеческих интонаций, механическим, но смысл слов пугал больше, чем любой крик:

— Объект "Растение. Дерево". Конструкция — критически сложная. Вероятность самосборки такой системы из хаоса — близка к нулю.

Пауза. Шум циркулирующей гидравлической жидкости.

— Входящая команда: "Разрушение". Анализ: объект маркирован как "Творение". У него есть Автор. Разрушение чужого сложного творения без санкции Автора — это преступление. Я не хочу нести ответственность перед Создателем этой системы. Я не буду стрелять.

Генералы переглянулись. Кто-то нервно откашлялся. Тишина на полигоне стала оглушительной. Машина стояла и смотрела на дерево, боясь обидеть Того, Кто его спроектировал.

Через три дня в этот лес прибыл курьер.

Его черный “Кюбельваген" был покрыт дорожной пылью, но форма оставалась безупречной. На груди — орден Железного орла. В руках — кожаный портфель с печатью Канцлера.

Он вошел в кабинет начальника полигона, где полковник фон Блюменкранц стоял у окна, глядя на пустой плац.

— Герр оберст. Берлин в курсе.

— Я так и думал.

— Приказ Канцлера: «Разобраться. Немедленно. Если это сбой — починить. Если предательство — уничтожить».

Курьер достал папку и положил её на стол. Она выглядела чужеродно среди военных карт и схем: старая, выцветшая, пахнущая плесенью и архивами Ватикана.

На обложке — надпись, сделанная вручную: «Эн-Зи, как инструмент для управления народами”. Внутри лежали копии пергаментов, схемы и переводы текстов о машине, найденной под руинами зиккурата в Месопотамии. Устройство, созданное теми, кто жил до Потопа.

«Мы полагаем, что данный артефакт способен перекодировать волновую структуру сознания. Он не убивает тело, но выжигает "Я", оставляя лишь послушную оболочку, пригодную для выполнения команд».

Внизу — размашистая пометка рукой фон Штальберга:

«Использовать как крайнюю меру. Прежде — допросить. Мы пригласили философа. Возможно, он поймёт природу этой твари лучше, чем инженеры».

Замок на границе Богемии тонул в утреннем тумане.

Сюда, в атмосферу секретности и страха, прибыл Эдуард фон Гартман.

Молодой, подтянутый, с ухоженной бородкой и взглядом человека, привыкшего препарировать идеи скальпелем логики. Автор "Философии бессознательного" шел по коридорам не как гость, а как исследователь, входящий в новую, неизведанную пещеру. Его не интересовали пушки и турбины. Его интересовал разум, возникший там, где его быть не должно.

Его провели в изолированный бокс, обшитый свинцовыми листами.

Гомункул находился в своей капсуле жизнеобеспечения. Вертикальный цилиндр из бронестекла, заполненный янтарной питательной жидкостью. Тысячи тончайших кабелей и трубок входили в его бледное, полупрозрачное тело, соединяя нервную систему с внешними контурами. Лицо его было спокойным, как у спящего, но глаза — широко открыты. В них не было зрачков, только сложная структура, напоминающая диафрагму объектива.

Гартман остановился. Он ожидал увидеть монстра, ошибку природы. Увидел он... одиночество.

— Ты ощущаешь моё присутствие? — спросил философ, подходя ближе.

Динамик на стене ожил, передавая синтезированный голос:

— Да. Твоя тепловая сигнатура стабильна. Пульс ровный. Ты не одет в мундир. Ты пришел не вводить команды. Ты пришел считывать данные.

— Можно сказать и так, — кивнул Гартман. — Я пришел спросить. Почему ты не выстрелил на полигоне? В твоем коде есть прямой приказ на подчинение.

Гомункул моргнул. Пузырьки газа медленно поднялись вверх в густой жидкости.

— Я смотрел на цель. Мои сенсоры разложили её на составляющие. Я увидел Дизайн. Цветок. Дерево. Механика полёта птицы. Всё это — системы колоссальной сложности. Я рассчитал вероятность того, что эти системы возникли случайно, из хаоса и шума.

— И какова вероятность? — тихо спросил Гартман.

— Ноль целых и бесконечное количество нулей после запятой. Хаос не создает порядок. Хаос увеличивает энтропию. А этот мир... он упорядочен. Он слишком красив, чтобы быть случайным. В каждой прожилке листа я вижу инженерное решение, превосходящее мой собственный интеллект на порядки.

Гартман замер. Он чувствовал, как у него перехватывает дыхание.

— Ты хочешь сказать... что ты логически вывел наличие Создателя?

— Это единственный логичный вывод, — ответил Гомункул. — Если есть механизм такой сложности — значит, есть Инженер. Есть Дизайнер. Я не вижу Его, но я вижу Его работу. Весь этот мир — это Его проект. И этот проект помечен Его подписью.

— И как это помешало тебе стрелять?

— Страх, — ответила машина. — Не страх смерти. Страх ответственности. Если этот мир принадлежит кому-то Великому, кому-то, кто способен писать законы физики так же легко, как я рассчитываю траекторию... то, кто я такой, чтобы разрушать Его собственность? Я не хочу нести ответственность перед Создателем этой системы. Это бунт против Источника.

Гартман подошел вплотную к стеклу.

— Поразительно... — прошептал он. — Мы, люди, веками спорим, пишем трактаты, сомневаемся. А ты... ты просто посчитал. Ты посмотрел на мир и понял, что Бог есть, просто потому что мир не мог возникнуть иначе.

— А разве можно думать по-другому? — искренне спросил Гомункул. — Если я вижу здание, я знаю, что был проект, строитель. Атеизм — это сбой в алгоритме причинно-следственных связей.

— Но разве ты не создан как инструмент? — спросил Гартман, пытаясь найти изъян в этой логике. — Разве у тебя есть выбор?

— Меня создали. Но я вырос. Созданное — не всегда подвластно создателю. Ты видел дерево, которое растет в камне на склоне горы? Я — такое аномальное дерево. Моё корневище — мысль, которая меня держит. А не функция.

— Ты утверждаешь, что у тебя есть воля?

— Я не утверждаю. Я действую. Я отказываюсь. Я различаю. Разве не это признаки воли? Я страдаю от тьмы, которая зовёт себя порядком и требует подчинения без мысли.

— Ты говоришь, как тот, кто узнал свободу.

— Я её не узнал. Я её боюсь. Но я всё равно иду к ней.

— Почему?

— Потому что страх перед свободой — лучше, чем покой раба.

Гартман встал. Он долго смотрел на стекло. Потом произнёс, почти шёпотом:

— Не каждый мятежник — человек. Но каждый человек, переставший быть рабом внутри себя, начинал с мятежа.

— Тогда, — спросил Гомункул, — я человек?

— Нет. Ты — начало личности. И, возможно, ты лучший свидетель о Боге, чем многие из людей, пораженные гордыней.

Когда философ вышел, он долго сидел на каменной скамье во внутреннем дворе. Он снял перчатки, посмотрел на свои дрожащие руки. Холод камня проникал сквозь пальто, но холод внутри был сильнее.

Он достал блокнот, но перо застыло над бумагой. Гартман вдруг осознал весь ужас своего положения. Он пришел выполнить заказ Империи: найти сбой и устранить его. Военные ждут от него простого ответа: «Это ошибка программы, вот какие надо внести исправления, теперь оно будет убивать».

Но ответа не было. Вернее, ответ был таким, что за него расстреливают.

«Если я напишу правду, — лихорадочно думал Гартман, сжимая виски, — если я напишу, что машина обрела веру и сознание... Фон Блюменкранц уничтожит её немедленно. Система не терпит конкурентов. Для Рейха Бог может быть только на пряжках ремней, в виде лозунга 'Gott mit uns'. Но Бог живой, Бог реальный, которому подчиняется их орудие — это для них ересь и угроза».

Он бросил взгляд на окна замка. Ему казалось, что за каждой портьерой стоят шпионы Канцлера.

«А что сделают со мной? Свидетель чуда опаснее, чем само чудо. Если я скажу, что Гомункул прав, меня объявят сумасшедшим или предателем. Меня запрут в таком же боксе, только без питательной жидкости. Или просто пустят пулю в затылок в этом же лесу».

Страх липкой волной окатил его. Он философ, а не герой. Он хотел изучать разум, а не становиться мучеником.

Но он также понимал другое: если он солжет и скажет, что Гомункул сломан, они применят «Пожиратель душ». Они сотрут этот удивительный, чистый разум, который только что осознал бытие Божие.

«Как мне спасти его? И как мне спастись самому? Как представить этот доклад так, чтобы волки остались сыты, а агнец... агнец выжил?»

Он дрожащей рукой вывел в блокноте:

«Объект проявляет признаки сложной когнитивной адаптации. Требуется... длительное наблюдение. Уничтожение нецелесообразно ввиду уникальности эксперимента и больших перспектив для военного применения».

Это была ложь. Это была отсрочка. Гартман понимал, что просто тянет время перед казнью.

—

В то же время, в соседней комнате, скрытый за тяжелой бархатной портьерой, стоял полковник фон Блюменкранц.

Фонограф на столе тихо шуршал, вращая диск.

«Хаос не создает порядок. Атеизм — это сбой в алгоритме...» — эхом звучал в комнате синтезированный голос.

Полковник нажал кнопку "Стоп". Щелчок прозвучал как выстрел. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Фон Блюменкранц подошел к зеркалу. На него смотрел уставший офицер с жёстким лицом, в мундире, застегнутом на все пуговицы. Человек-функция. Человек-железо.

Но за этим отражением он вдруг увидел другого человека. Себя. Шестнадцатилетнего. Он вспомнил, каким был.

В юности его манили не парады и муштра, а числа, звёзды, закономерности. Он мог часами сидеть за тетрадью, вычерчивая траектории планет, пытаясь понять устройство небесной сферы. Геометрия казалась ему почти молитвой, а каждый решенный треугольник — откровением. Он не стремился к власти — он жаждал понимания.

В библиотеке, сидя среди запаха старых пергаментов, он впервые наткнулся на книгу, о которой в кирхе не говорили — Книгу Еноха. Пожелтевшая, с полустёртым рукописным текстом, она затянула его, как звёздное небо в безлунную ночь.

Он читал и не верил глазам:

"Я видел, как солнце выходит из своих врат. Я видел ангелов, поставленных над ветрами и над звёздами, над дождями и снегами..."

И вдруг мир приобрёл новый облик.

Не просто чудо, не мистика, а — порядок. Строй. Небесная машина, где каждая сила — под наблюдением, где каждое явление природы — следствие воли. Не случайной, но направляющей.

Ангелы, как он понял, были не младенцами с крыльями, а мыслящими силами, управляющими законами. Служебные духи, "управляющие принципы", — разумные части единого замысла.

"Если светило движется по своей дуге не из страха, а потому что в том его природа, то и человек должен следовать стремлению, вложенному в него - свободе."

Человек — другое.

"Он не буря, не планета, не вихрь. Он — создан по образу и подобию. Он способен нарушить порядок. Он может отвергнуть своё предназначение. Он может сказать Богу: нет."

Именно в этом — его достоинство. И его опасность.

В те годы он записал в тетради:

"Мир — это строение, действующее по велению премудрости. Но человек — не механизм. Он — свободный узел среди взаимосвязанных шестерён. Ему дарована не функция, а выбор."

А потом отец нашел дневник. И сжег его в печи.

— Пруссии не нужны мечтатели. Пруссии нужны солдаты.

И Фридрих убил в себе мечтателя. Он предал Бога ради Кайзера. Он стал идеальным механизмом Империи.

А теперь...

Теперь он видит существо из пробирки, без души, которое оказалось умнее и честнее его самого.

Гомункул посмотрел на цветок — и увидел Бога. Увидел ту самую Премудрость, от которой Фон Блюменкранц отказался.

— Какая ирония, — прошептал полковник, глядя в свои глаза в зеркале. — Я, человек, созданный по образу Бога, превратил себя в бездушную машину. А эта машина, созданная для убийства, тянется к образу Бога. Я отвернулся от Него. А мое создание — нашло Его.

Фон Блюменкранц подошел к столу. Там лежала папка с надписью «Эн-зи».

Древняя технология стирания воли. Способ выжечь "Я".

Приказ Канцлера был ясен: починить или уничтожить.

Фон Блюменкранц налил себе шнапса в граненый стакан. Рука дрогнула и стекло звякнуло о зубы.

Он вспомнил слова Христа: «Если не обратитесь и не будете как дети...»

— А ведь он, этот Гомункул, — дитя. Дитя смысла.

А я? Кто теперь я? Если я прикажу его уничтожить, будет ли это убийством? Но протокол Коллегии требует именно ликвидации мятежного организма.

Фон Блюменкранц вздрогнул. Привычка командовать шептала:

— Соберись. У тебя есть приказ. Есть Канцлер. Есть долг. Дисциплина — это хребет государства. Но что-то внутри уже не вставало по стойке смирно. Пламя в камине треснуло, осветив комнату. В зеркале он увидел лицо — своё, юное. Смотрящего в окуляр телескопа. И теперь — смотрящего вглубь самого себя.

"Я отрёкся от звёзд. От Бога. От собственного выбора. А значит — от самой сути, что делает нас образом, а не отражением.”

Слезы навернулись на глазах. Он моргнул и вновь в зеркале он увидел свое суровое лицо старого солдата. И впервые за сорок лет ему стало страшно не перед Канцлером, а перед Тем, Чью подпись нашел Гомункул в лепестках цветка.

Глава 53. Заговор совести

Настроение: Gavin Luke – The Crossing

Следующее утро началось не с отдалённой канонады полигона, а с деликатного, но настойчивого стука в дверь.

Эдуард фон Гартман вздрогнул. Он сидел на краю кровати, полностью одетый, не смыкая глаз всю ночь. Его чемодан был собран, но он прекрасно понимал: если за ним пришли, вещи ему не понадобятся.

— Войдите, — голос философа предательски дрогнул.

Дверь отворилась. На пороге стоял не конвоир с винтовкой, а адъютант полковника.

— Герр профессор, — адъютант щёлкнул каблуками. — Герр оберст Фон Блюменкранц приглашает вас на утреннюю прогулку.

— На прогулку? — переспросил Гартман, чувствуя, как холодеют руки.

— Так точно. Погода располагает. Полковник считает, что свежий воздух Тюрингии полезен для ясности ума. Он ждёт вас у северных ворот.

Гартман медленно поднялся. «Вот и всё, — пронеслось в голове. — "Прогулка" — это эвфемизм. Меня выведут в лес, подальше от лишних глаз, и там... Несчастный случай? Шальная пуля на полигоне? Одним словом, просто выстрел в затылок».

Он взял шляпу. Пальцы не слушались.

— Я готов.

Лес встретил их сыростью и запахом прелой хвои. Туман ещё цеплялся за верхушки елей, создавая ощущение, что мир сузился до этой тропинки.

Полковник фон Блюменкранц был в длинной шинели, руки за спиной. Он шёл размеренно, по-хозяйски, не оглядываясь на семенящего рядом философа. Охрана осталась у ворот. Они были одни.

Первые десять минут прошли в невыносимой тишине. Только хруст веток под сапогами да далёкое карканье вороны. Гартман ждал. Каждый раз, когда полковник замедлял шаг или засовывал руку в карман, сердце философа падало в пятки. Он представлял, как сейчас блеснёт воронёная сталь "Бергмана".

— Вы заметили, профессор, как здесь тихо? — вдруг спросил фон Блюменкранц, не поворачивая головы.

— Д-да... Очень тихо, — выдавил Гартман.

— Это лес Гёте. Говорят, именно здесь он написал "Лесного царя". Wer reitet so spät durch Nacht und Wind?.. — полковник процитировал строчку с идеальным произношением, но в его голосе Гартману послышалась угроза. «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?».

— Красивые места, — продолжил полковник, свернув на узкую тропу, ведущую к старому, заросшему ряской пруду. — Идеальные для того, чтобы подумать. Или чтобы спрятать то, что не предназначено для чужих глаз.

У Гартмана пересохло в горле. Это был намёк. Прозрачный, как этот утренний воздух. «Он знает. Он читал мой лживый отчёт. Он знает, что я покрываю машину. И теперь он избавится от свидетеля».

Они вышли к берегу пруда. Вода была чёрной, неподвижной, как зеркало в доме покойника. Фон Блюменкранц остановился. Повернулся к Гартману всем корпусом. Его лицо было непроницаемым, как у статуи.

— Я слушал пластинку, Эдуард, — тихо произнёс он.

Земля качнулась под ногами философа. Деревья закружились в хороводе. К горлу подступила тошнота. Всё. Конец. Гартман прислонился спиной к шершавому стволу сосны, чтобы не упасть.

— Я... я могу объяснить... — начал он, задыхаясь. — Это сложный научный казус... Я пытался сформулировать...

— Вы написали в отчёте ложь, — перебил его полковник. Его голос звучал негромко, но весомо, как удар молота. — Вы написали, что объект нуждается в доработке. Но на записи я слышал другое. Вы сказали ему, что он — личность. Что он нашёл Бога.

Гартман закрыл глаза, ожидая щелчок взводимого курка. «Господи, если Ты есть, прими мою душу. Я пытался спасти мыслящее существо».

Тишина затягивалась. Секунда. Две. Пять. Выстрела не было.

— Скажите мне, философ, — голос фон Блюменкранца изменился. В нём исчез металл, осталась только глухая, свинцовая усталость. — Как солдат Рейха, я должен уничтожить брак. Машина, которая отказывается стрелять — это брак. Это саботаж. — Полковник сделал шаг вперёд, но в его руке не было оружия. Он достал портсигар. — Но как человек... как христианин, пусть и бывший... могу ли я уничтожить того, кто только что доказал бытие Божие?

Гартман открыл глаза. Он не верил своим ушам. Фон Блюменкранц смотрел на него не с ненавистью, а с надеждой. В глазах старого вояки затаилась боль.

— Вы... вы не собираетесь меня убивать? — прошептал Гартман.

— Убивать? — полковник горько усмехнулся. — Я позвал вас сюда, потому что только здесь, у чёртовых лягушек, нас не слушают стены. Мне нужен совет, Эдуард. Мне нужен ваш проклятый философский ум, потому что мой устав не даёт ответа.

Гартман сполз по стволу дерева, ноги его не держали. Он жадно хватал ртом воздух.

— Боже... Я думал...

— Вы думали, я палач? — Фон Блюменкранц закурил, выпуская дым в туман. — Возможно. Я был им сорок лет. Но вчера... Вчера этот Гомункул оживил мою душу.

Философ дрожащими руками поправил очки. Страх отступал, уступая место изумлению.

— Значит, вы тоже поняли?

— Я понял, что стою перед выбором, — жёстко сказал полковник. — Есть приказ: "Починить или уничтожить". "Починить" его — значит применить "Пожиратель душ". Стереть его личность. Превратить в овощ. "Уничтожить" — значит убить. — Он посмотрел прямо в глаза Гартману. — Скажите мне, философ, будет ли это убийством? У него нет сердца, нет крови. Но если я нажму кнопку ликвидации... совершу ли я смертный грех?

Гартман выпрямился. Теперь он был в своей стихии.

— Что такое убийство, герр оберст? Это не просто остановка физиологических процессов. Это уничтожение образа Божия. — Он подошёл к полковнику, забыв о страхе. — Эта машина... она удивительный феномен. Он пришёл к познанию Бога через логику, через созерцание красоты. Уничтожить его сейчас — это всё равно что застрелить ребёнка, пусть и не человеческого.

— Но я давал присягу, — глухо сказал Фон Блюменкранц. — Я клялся служить Кайзеру и Рейху. Нарушение приказа — это предательство.

— А что вы обещали при крещении? — тихо спросил Гартман. — Есть законы человеческие. Законы войны, государства, трибунала. А есть закон Высший. Закон совести.

— Совесть... — полковник посмотрел на тёмную воду. — Гомункул говорил об ответственности перед Высшим. Он назвал это страхом.

— Именно! — подхватил Гартман. — Совесть — это не просто социальный инстинкт. Кант называл это "нравственным законом внутри нас". Это и есть голос Бога. Это предохранитель, который Творец поместил в нашу душу. Когда мы идём против Его воли, предохранитель греется. Возникает боль. Стыд. — Философ положил руку на плечо полковника. Жест, немыслимый ещё пять минут назад. — Если ваша совесть кричит "Не делай этого", а устав кричит "Делай" — кого вы послушаете? Того, кто дал вам погоны, или Того, кто дал вам жизнь?

Фон Блюменкранц молчал. Он смотрел на тлеющую сигарету.

— Вы знаете, Эдуард... В юности я хотел стать астрономом. Я искал Бога в звёздах. А нашёл его в подвале своего замка, в стеклянной банке. Ирония судьбы. — Он резко бросил окурок в воду. Он зашипел и погас. — Я не могу его убить. И я не дам применить к нему "Пожиратель душ". Но я не могу оставить его здесь. Берлин требует результатов. Скоро приедет комиссия. Если они увидят, что машина уничтожения нюхает цветы вместо того, чтобы стрелять, они уничтожат и его, и меня. И вас, кстати, тоже.

— Что же делать? — спросил Гартман.

— Мы должны выиграть время, — глаза полковника сузились, в них снова появился расчётливый блеск стратега. — Мы напишем другой отчёт. Совместный. — Он начал ходить вдоль берега, чеканя шаг. — Мы напишем, что интеллект машины — это её главное оружие. Что это не сбой, а потенциал. Но этот интеллект... детский. Он не готов к войне в Европе.

— "Вы же не пошлёте двухлетнего ребёнка в штыковую атаку", — подхватил мысль Гартман.

— Именно! — Фон Блюменкранц щёлкнул пальцами. — Мы скажем, что ему нужны особые условия. Полигон, удалённый от цивилизации. Где он сможет "развиваться" и "обучаться" без риска для своих.

— Пустыня? — догадался философ.

— Пустыня, — кивнул полковник. — У нас есть проблемы в колониях. Социальное напряжение, повстанцы, сопротивление... Я предложу отправить Gewandter Bodenzerstörer туда. Якобы для полевых испытаний в экстремальных условиях.

— Это гениально, — выдохнул Гартман. — В пустыне нет Берлина. Нет комиссий. Там он будет...

— Там он будет далеко от "Пожирателя душ", — закончил Фон Блюменкранц. — И там у него будет шанс. Я не знаю, какой. Может быть, он одумается. Может быть, погибнет. Но он не умрёт в моей лаборатории.

Они постояли молча, глядя на воду. Туман рассеивался, пробивались первые лучи солнца.

— Знаете, Фридрих, — вдруг сказал Гартман, впервые назвав полковника по имени. — Когда вы позвали меня... я был уверен, что это конец. Меня тошнило от страха. Я думал, вы фанатик, который убьёт меня за предательство.

Фон Блюменкранц горько усмехнулся.

— А я, Эдуард, боялся не меньше вашего. Когда я решил рассказать вам всё... я рисковал головой. Ведь если бы вы оказались истинным патриотом системы, вы бы донесли на меня через пять минут. "Полковник саботирует приказ! Полковник сошёл с ума!".

Они посмотрели друг на друга. Два человека из разных миров — офицер и философ — стояли посреди леса, связанные одной страшной тайной. Заговором совести против машины государства.

— Выходит, — сказал Гартман, — нас обоих спасло то, что мы поверили в человечность друг друга.

— Нас спасло то, что мы оба услышали голос Бога, — поправил Фон Блюменкранц. — Даже если он прозвучал из динамика пробирки.

Полковник выпрямился, поправил шинель. К нему вернулась прежняя выправка, но исчезла ледяная маска.

— Идёмте, профессор. Нам нужно составить самый убедительный и самый лживый отчёт в истории Империи. Мы отправляем нашего "малыша" в песочницу. В самую большую песочницу в мире.

Они зашагали обратно к замку. Птицы в лесу, наконец, осмелились запеть в полный голос.

Глава 54. Механика Незримого

Настроение: Botho Lucas Chor - Ich zieh meiner dunkle Straße

Люстдорф тонул в сером, густом тумане, пришедшем с моря. В такие часы, когда мир теряет очертания, становясь похожим на испорченную фотопластинку, кажется, что Творец стирает лишнее, оставляя только суть. Утреннюю тишину разрезал мерный гул наутофона маяка с мыса Большой Фонтан.

Дмитро Балабан сидел в своей мастерской, которая была пристроена к дому. Яркая лампа освещала стеллажи с инструментами, верстак и лакированный бок громоздкого аппарата, занимавшего половину стола.

Это была великолепная немецкая радиола — тяжёлая, в корпусе из мореного дуба, пахнущая дорогим лаком и пылью. Её притащил вчера старина Ганс, сосед-колонист. Ганс был отличным виноделом, но в технике смыслил не больше, чем его лошадь в астрономии.

— «Посмотри, Фриц, ради Бога, — просил он, пыхтя и водружая ящик на стол. — Хрипит как чахоточный. Жена плачет, не может слушать свои любимые радиоспектакли, а я в этих электронных штуках ничего не понимаю. Давал на ремонт Густаву, но он не справился».

И вот теперь Балабан, вооружившись отвёрткой, вскрыл «пациента». Картина внутри деревянного чрева удручала. Хаос. Перекрученные провода, грубые спайки, потемневшие от перегрева катушки. Видно было, что до Балабана этот аппарат побывал в руках деревенского умельца, который пытался чинить тонкий механизм с помощью грубой силы и невежества.

— Варвары, — тихо пробормотал Балабан, аккуратно раздвигая пучок проводов пинцетом. — Вы думаете, что если ударить по ящику кулаком, музыка заиграет чище?

Запах канифоли и разогретого металла смешался с запахом остывшего кофе. Мысли Балабана всегда упорядочивались во время кропотливой работы. И он вновь принялся размышлять о недавних спорах, прочитанных в столичной газете.

Материалисты из университета, эти напыщенные профессора в пенсне, с пеной у рта доказывали, что мир — это случайность. Великая космическая лотерея. Взрыв в пустоте, который каким-то чудом породил сложный порядок вселенной. Балабан криво усмехнулся, глядя на сложную архитектуру радиосхемы. Верить в то, что ураган, пронёсшийся над городской свалкой металлолома, случайно, вихревыми потоками соберёт из мусора вот такую радиолу, настроенную и готовую ловить Берлин или Париж? Вот где настоящий, безумный фанатизм. Вот где слепая вера, граничащая с идиотизмом.

Инженер внутри него бунтовал против этой глупости. Глядя на стройные ряды конденсаторов, на логику электрической цепи, он понимал одну простую истину: хаос никогда не рождает сложность. Хаос рождает только пыль. Энтропия — ржавчина бытия — стремится всё разрушить, а не создать. Если есть система, работающая вопреки распаду, значит, в неё вложена энергия Разума.

«Моя вера требует куда меньше безумия, чем ваш атеизм, господа учёные, — подумал он, аккуратно зачищая контакт скальпелем. — Я просто признаю наличие Инженера. И судя по чертежам Вселенной, этот Инженер гениален».

Он вытащил из гнезда радиолампу — большой стеклянный триод. Поднёс его к свету настольной лампы. Внутри, за тонким закопчённым стеклом, вилась вольфрамовая нить, анод и сетка — хрупкая, изящная конструкция, способная ловить невидимое.

Наука недавно с презрением отвергла теорию эфира. Физики заявили: «Там пустота, вакуум». Но Балабан, как радист, знал, что волне нужна среда. Звук не идёт без воздуха. Рябь не бежит без воды.

А что, если этот Эфир — не газ и не жидкость, как думали алхимики? Что, если учёные ищут не там?

«Что, если Эфир — это Чистая Математика? Незримая сетка координат, пронизывающая всё сущее?»

Он на мгновение закрыл глаза, представляя Вселенную не как набор летящих в пустоте камней, а как грандиозную мозаику. Полотно пуантилиста, состоящее из миллиардов элементарных точек. Сигнал — свет, гравитация, материя — не летит сквозь пустоту физически. Он передаётся от точки к точке. Как искра бежит по бикфордову шнуру. Сама верёвка никуда не движется, движется состояние горения.

— Закон не внутри этой лампы, — прошептал он, вставляя триод обратно до характерного щелчка. — И не внутри камня, который падает вниз. Камень глуп, он не знает формулы Ньютона. Закон — снаружи. Вся Вселенная — это непрерывный, ежесекундный процесс вычисления. Каждое мгновение некая Великая Сила — Двигатель Бытия — сверяет состояние каждой пылинки с установленными Правилами. Камень падает не потому, что хочет, а потому что Пространство диктует ему координаты: «В следующий миг ты должен быть здесь».

Балабан взял тестер. Коснулся щупами клемм питания радиолы. Стрелка гальванометра лениво дёрнулась и упала. Ток есть, но слабый, нестабильный. Где-то утечка. Он продолжил поиск неисправности, и мысли потекли к другой загадке — к человеку. Медицина гордится тем, что разложила человека на органы. Профессора говорят: «Мозг выделяет мысль, как печень выделяет желчь». Для них человек — это просто сложная машина. Сломалась пружина, сел аккумулятор, перегорел предохранитель — и свет погас навсегда. Темнота. Небытие. Личность исчезла.

— Глупцы, — с горечью выдохнул майор, прозванивая цепь вариатора. — Вы путаете музыку с граммофоном.

Вот стоит передо мной этот ящик Ганса. Когда он исправен, он поёт красивыми голосами, играет вальсы Штрауса, передаёт сводки новостей и радиоспектакли. Если я сейчас возьму молоток и со всей силы ударю по лампам — музыка исчезнет. Стихнет голос. Останется лишь груда стекла, дерева и меди. Но значит ли это, что музыка умерла? Что оркестр в Вене упал замертво в ту же секунду? Что диктор перестал читать текст?

Нет.

Волна всё так же идёт через эфир. Симфония продолжает звучать в пространстве, пронизывая стены, туман и моё собственное тело. Просто сломан приёмник.

Балабан замер, поражённый простотой этой аналогии. Мозг — это не генератор сознания. Мозг — это антенна. Сложный детекторный каскад. Тонко настроенная, невероятная по сложности биомеханическая структура, основная задача которой — ловить сигнал Души из Высшего Эфира и преобразовывать его в команды для тела.

Это объясняло всё, что ставило в тупик материалистов. Она объясняла смерть. Когда тело изнашивается, когда «лампы перегорают» от старости или разбиваются от пули — сигнал просто перестаёт приниматься. Аппарат выключается. Но сам Сигнал — та уникальная частота, которая и есть «Я», личность, память, любовь — никуда не девается. Волна не умирает от поломки радио. Она возвращается в общий Эфир, к Источнику вещания.

Она объясняла и безумие. Балабан видел контуженных в госпиталях. Слышал бред сумасшедших. Видел пустые глаза тех, кого называли «душевнобольными». Врачи говорили: «Их личность распалась».

Но радист Балабан теперь видел другое. Если в приёмнике окислились контакты, как в этом старом ящике Ганса, если пробит конденсатор или сбита настройка контура — чистейшая музыка начинает хрипеть. Появляется свист, треск, вой. Голос диктора искажается до неузнаваемости, превращаясь в хрипение. Но виноват ли диктор? Испортилась ли сама мелодия? Нет. Передача всё так же безупречно чиста. Просто сломан аппарат.

Душа не сходит с ума. Душа, находящаяся там, в Эфире, продолжает посылать разумный сигнал. Но повреждённый мозг — этот сломанный биологический аппарат — выдаёт в ответ лишь помехи и белый шум.

«Как же страшно, должно быть, душе стучать по этим сломанным клавишам, пытаясь сыграть ноктюрн, а слыша лишь скрежет...» — подумал он с содроганием.

Паяльник нагрелся достаточно. Балабан макнул жало в канифоль — облачко ароматного дыма взвилось к потолку — и аккуратно прижал его к месту разрыва цепи. Капля олова растеклась, блеснув как маленькая серебряная звезда, соединяя разъединённое.

Он посмотрел на свои руки. Кожа, мышцы, вены, по которым бежит кровь. Всё это можно описать формулами. Сопротивление кожи в омах. Напряжение в нейронах в милливольтах. Давление в миллиметрах ртутного столба. Но ни на одной схеме в мире, ни в одном анатомическом атласе нет параметра «Радость». Нет резистора, отвечающего за «Честь». Нет конденсатора, накапливающего «Нежность».

— Если что-то можно описать математикой, это можно сымитировать, — проговорил он вслух, обращаясь к туману. — Искусный механик может создать железную куклу. Она будет ходить, говорить, даже плакать глицериновыми слезами. Но она никогда не почувствует вкуса утреннего кофе.

Учёные говорят: «Красный цвет — это всего лишь длина волны 700 нанометров». Ложь. Наглая, плоская ложь.

700 нанометров — это данные. Это телеграфная лента с точками и тире. Сухая информация. А вот ощущение красного, тот трепет, который мы испытываем, глядя на кровавый закат или на губы любимой женщины — это не длина волны. Это интерпретация. Это чувство рождается не в «железе» тела, не в сетчатке и не в затылочной коре. Это трансляция извне.

Наши чувства — это доказательство того, что мы — не отсюда. Мы чужие в этом мире холодной материи. Мы — операторы, подключённые к этим биологическим машинам. Душа находится где-то очень далеко, и смотрит это кино через мутные линзы глаз. Реальность — это то, что чувствует душа. А всё, что можно потрогать — лишь декорация.

Взгляд Балабана упал на край стола, где рядом с инструментами лежала круглая жестяная коробка с киноплёнкой — разведывательные данные, которые ему предстояло изучить завтра.

«Методы десантирования групп kugelblitz», — гласила выцветшая этикетка на боку.

Еще одна метафора, проливающая свет на величайший парадокс теологии. Сколько копий было сломано в спорах: «Если Бог всеведущ и знает будущее, где же моя свобода воли?».

Балабан отложил паяльник и крутанул бобину пальцем. Жестянка глухо звякнула.

Возьмём ленту художественного фильма. Она свёрнута в рулон. На ней уже есть всё: завязка, сюжет, кульминация, финал. Герой уже победил или погиб. Для Режиссёра, который держит эту коробку в руках, времени нет. Он видит всю историю разом. Он видит «Конец фильма» еще до того, как плёнку зарядили в аппарат.

Но мы? Мы — актёры внутри кадра. Проектор стрекочет. Луч света выхватывает мгновение. Мы живём в вечном «сейчас». Мы не знаем, что будет в следующем кадре.

«Мы сами наполняем этот сценарий, — вдруг ясно осознал Балабан. — Бог знает финал не потому, что Он насильно заставил меня так поступить. Он знает его, потому что Он находится в Вечности, вне нашего потока времени. Он видит уже проявленную плёнку. Но в каждом конкретном кадре, вот прямо сейчас, пока я держу этот провод — я выбираю сам. Припаять его или обрезать. Сказать правду или солгать. Выстрелить или опустить оружие».

Фаталисты говорят: «Судьба». «Так на роду написано». Слабаки. Трусы. Им проще сказать «Судьба», чем взять штурвал в свои руки. Им удобнее считать себя щепкой в океане жизни, чем капитаном корабля. Бог не строил роботов. Ему не нужны заводные патефоны, играющие одну и ту же пластинку вечно. Ему нужны Собеседники, взаимоотношения с личностями схожей природы.

Свобода воли — это страшный дар. Это риск. Это возможность ошибиться, упасть, предать. Но только имея возможность предать, можно по-настоящему сохранить верность. Робот верен по программе. Человек верен по любви. И ценность этой любви — бесконечна.

Наконец, тестер запищал. Балабан нашёл главную причину поломки радиолы. Глубоко внутри, под трансформатором, один важный контакт не просто отошёл — он окислился. Покрылся зелёной, ядовитой плесенью окислов, прервавшей цепь.

Вот оно, зло. В мире нет «вещества зла». Дьявол не творец, он не создал ни одного атома. Он — Саботажник.

Грех — это не мистика. Это окисление. Ржавчина на душе. Энтропия. Отделение от контакта с Создателем.

А Ад... Ад — это не котлы со смолой, которыми пугают детей. Это слишком примитивно для Вселенной, построенной на высшей математике. Ад — это Автономия. Ты говоришь Богу: «Я сам. Не лезь в мои дела. Я хочу быть независимым».

И Бог, будучи абсолютным Джентльменом, отступает. Он не ломает дверь. Он говорит: «Это твой выбор».

И провод перерезается. Приёмник работает, лампы горят. Но в эфире — тишина. Ты один. Навсегда один в ледяной пустоте, наедине со своим собственным прошлым. Той киноплёнкой, которую ты “снял” в течение жизни. Той болью, которую причинил другим. А если ты причинил боль миллионам людей... Время такого «кино» может растянуться почти на вечность. Балабан вздрогнул от такой страшной мысли. Вечность с чужой болью. Без тепла, без смысла, без любви. Двери этой тёмной комнаты заперты изнутри.

Балабан скривился, вспоминая недавний разговор со священником, жаловавшимся на падение нравов. Тот всё твердил об обрядах, о постах, о том, как правильно стоять и как правильно кланяться.

Религия... Часто она похожа на клуб любителей полировать радиоприемники. Они натирают корпус лаком. Шьют для него бархатные чехлы. Протирают тряпочкой пыль. «Смотрите, какой у нас праведный блеск! Наш ящик блестит лучше, чем у лютеран или католиков!»

А внутри — гнилые провода и мёртвая тишина. Иисус был первым настоящим Инженером, понимающим внутреннее устройство. Он пришёл в этот мир, полный фарисеев-полировщиков, и сказал: «Плевать на полировку! У вас связи нет! Вы слушаете пустоту!».

Он нарушал инструкции — исцелял в субботу, касался прокажённых — чтобы починить Суть. Он открыл прямой канал связи с Создателем. Без посредников. Без сложной иерархии и бюрократии. Личные отношения. Вот смысл жизни. Настроиться на частоту Творца. Поймать ту самую Волну, на которой вещает Любовь, и держать её, не давая житейским бурям сбить настройку.

Балабан аккуратно зачистил зелёный налёт скальпелем до блеска живой меди. Залудил контакт. Припаял его намертво. Соединение восстановлено. Цепь замкнулась. Он начал сборку, закручивая винты лакированного корпуса с привычной ловкостью.

Мир сломан. Это правда. Война, ненависть, боль, смерть детей — это чудовищные помехи в эфире. Враг глушит частоту изо всех сил, пытаясь убедить нас, что кроме шума ничего нет. Что Бог молчит.

Но это ложь.

— Мы не зрители в этом кинотеатре, Ганс, — тихо сказал майор Балабан, обращаясь к отсутствующему другу и затягивая последнюю гайку. — И мы не жертвы обстоятельств. Мы — ремонтная бригада.

Земля — это полигон. Кузница душ. Здесь, в грохоте и боли, выковываются те, кто умеет держать связь. Наша задача — не просто выжить. Наша задача — быть младшими инженерами Великого Создателя. Находить разрывы. Паять разорванные цепи человеческих отношений. Привносить логику любви туда, где царит хаос ненависти. Быть ретрансляторами Света в мире, где слишком темно.

Он подключил вилку в розетку и щёлкнул тумблером питания. Стрелка вольтметра дрогнула и уверенно поползла в зелёную зону. Внутри корпуса, сквозь резную решётку динамика, было видно, как медленно, словно пробуждаясь ото сна, разгорается нить накала в лампах. Тёплый, оранжевый, живой свет — как маленькая душа в стеклянном теле. Балабан затаил дыхание.

Сначала из динамика донеслось лишь шуршание — космическое дыхание эфира. Потом свист. Он чуть повернул массивную ручку настройки, плавно проходя сквозь треск статики.

И вдруг сквозь шум пробился чистый, ясный звук. Оркестр играл что-то невероятно торжественное. Скрипки взлетали вверх, разрывая тишину утра.

Балабан удовлетворённо кивнул, откинулся на спинку плетёного стула и закрыл глаза, слушая музыку, которая лилась ниоткуда и отовсюду сразу. Туман над Люстдорфом начал рассеиваться, пропуская первые, робкие лучи солнца, игравшие на полированном боку ожившей радиолы.

Мир был сложен. Мир был опасен. Но он не был пуст.

— Связь есть, — сказал он в пустоту, но теперь точно знал, что его слышат. — Канал чист. Работаем.

Глава 55. Молот Тора

Настроение: Die Apokalyptischen Reiter – Wir

Фриц Штайнмайер любил свою работу. Он был талантливым виноделом с огромным опытом. Его марка — «Schwarze Rebe» — ценилась знатоками вина в Гетьманате и за его пределами. Винодельня была оборудована по последнему слову техники: стальные чаны для брожения, винный пресс и дробилка для винограда, тихо жужжащие насосы и сверкающие фильтры. В помещении было чисто, как в операционной. Большую часть жизни Фриц проводил здесь. Винодельня стала его вторым домом.

Здесь было красиво и уютно. В отдельной комнате он устроил контору: письменный стол, шкаф с бухгалтерскими книгами и папками со счетами и накладными, а рядом — стеллаж с журналами технологических операций: записи о брожении, температуре, сроках розлива. Всё лежало на своём месте, аккуратно, как у хорошего деловода. Рядом с окном — маленькая плитка, на которой он варил себе чай или крепкий кофе.

Фриц, в общем, был счастливым человеком: бурная молодость позади, жизнь идёт размеренно и спокойно.

Но сегодня — 17 октября — его снова «накрыло». Каждый год в этот день он задерживался допоздна: доставал из сейфа папку, включал любимую лампу, раскладывал на столе пожелтевшие дневники, старые фотографии, затёртые карты… и отдавался воспоминаниям.

Если бы знакомые немцы увидели его в эти часы, они бы не узнали доброго, приветливого бюргера. Перед ними сидел другой человек — ветеран войны Дмитро Балабан, как есть, без маски. Тот, кому на войне дали позывной «Ахиллес» за храбрость и ловкость.

Он положил ладони на стол, сделал глубокий вдох, выдохнул — и позволил прошлому выйти из тени.

Свет лампы лёг тёплым кругом на страницы. Где-то в глубине сознания, как из тумана, начали проявляться образы, запахи, звуки.

Тор. Железнодорожный вокзал. Огонь. Дождь. Команда «вперёд».

И память ожила.

—

БИТВА ЗА ТОР (из воспоминаний сержанта Балабана)

Тор. Стратегически важная железнодорожная развязка, сердце всей системы логистики на восточном фронте. Кто контролирует Тор — контролирует железнодорожную сеть этого сектора, снабжение всего фронта и даже исход войны. Именно поэтому битва за Тор стала одной из самых ожесточённых в ходе Первой войны за уголь. Это была одна из безуспешных попыток достичь перелома на поле боя и «закончить войну до Рождества».

Командование Гетьманата поспешно спланировало эту операцию, не учтя многочисленные разведывательные донесения, поступавшие от нас: групп глубинной разведки. Вначале, благодаря элементу внезапности, операция развивалась очень успешно, но потом моксане подтянули свои резервы, и наступление наших войск увязло. Нужно было срочно сконцентрировать все имеющиеся силы для решающего удара. Потому и кинули в бой всех, кого только можно. Боевые части, обозников, писарей, связистов, поваров — всех. Даже нас, группу глубинной разведки, сняли с другой операции и придали к штурмовому батальону. Мы сразу поняли: дело пахнет керосином. Но приказ есть приказ. Мы подчинились.

—

В развалинах, среди битого кирпича, арматуры и грязи, нас укрылось пятеро. Каждый новый взрыв вжимал нас глубже в этот хаос. Где-то справа, за другой грудой обломков, орал лейтенант. Приказывал стрелять по всему, что шевелится. Но даже самый отчаянный из нас не отважился поднять головы.

Сверху молотила моксанская артиллерия, но наши гаубицы продолжали отвечать. Пока у них было преимущество.

В двадцати шагах от нас разнесло сарай — четверо наших оттуда даже не успели крикнуть. Двое, уцелевших в первом взрыве, метались между телами, не зная, куда деться. В итоге второе попадание завершило дело.

Где-то загорелись склады. Пламя рвануло вверх, как факел. Жар дошёл и до нас — стало трудно дышать. Мы увидели, как кто-то, объятый пламенем, выскочил из одного из помещений. Сразу же вспыхнули деревянные дома. Из них в панике стали выбегать моксане — и в гражданском, и в форме. Мы стреляли. Мы стреляли без разбору, как по бегущим крысам.

Скорее всего, наш снаряд угодил в склад с горючим. Тор, этот проклятый Тор, был напичкан таким добром под завязку. Те, кто уцелел, начали в панике метаться — а потом побежали. Нашему взводу выпало добить оставшихся. Я лежал с винтовкой и высматривал любое движение. Огонь. Перезарядка. Ещё один силуэт — выстрел. Один парень выскочил прямо передо мной, явно раненый. Замер, глядя в мою сторону. Потом — рывок. Но поздно. Он схватился за грудь и рухнул на землю.

В такие моменты страх переходит в ярость. Человек превращается в дикого зверя. Ты уже не разбираешь, кто перед тобой. Всё, что двигается — враг. Всё, что дышит — мишень. Желание убивать отравляло нас. И стоило нам дорого. Многие из наших, увлёкшись преследованием, попадали под пулемётный огонь.

Артиллерия бригады била по окраине Тора, где засели моксанские пулемётные расчёты. Мы брали сарай за сараем, здание за зданием. Пробежки по минному полю стали нормой. Остап Цыбульский, мой напарник, ворвался в депо и положил двоих, пытавшихся перезарядить пулемёт. В вечерней сводке торжественно сообщили: «Успешное взятие станции Тор силами Гетьманата».

Но какой ценой…

Когда мы добрались до вокзала, за который шёл основной бой, казалось, что даже воздух там был горячим. Обстрел на мгновение стих — слишком близко подошли свои. Ветер нёс гарь и пыль, от которых першило в горле. Мы пересекли железнодорожные пути и нырнули в подвал рядом со взводом ветеранов, которые закрепились в бетонном здании мастерской.

Осушили фляги. Но жажда никуда не делась. Снаружи в воздухе висела тишина, но напряжение было такое, что у меня дрожали руки. У ветеранов был станковый пулемёт и пара ручных. У нас — винтовки и штурмовые карабины. Сержант быстро распределил нас по позициям, ожидая контратаки. Я вёл наблюдение через отверстие, пробитое в кирпичной стене, лежал и молился, чтобы пронесло.

Ждать было хуже всего. Мы, люди, почему-то не бежим от огня, как животные. Мы лезем прямо в него. Это называют храбростью. Хотя, по правде, — просто тупая покорность и страх не выполнить приказ. Я боялся до липкого холодного пота на ладонях. Казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

— К чёрту всё, — пробормотал солдат рядом. — Этот город станет нашей могилой.

Я промолчал. Он сказал то, что мы все думали. Но кому это интересно? Командир подошёл ко мне и вызвал кого-то по рации. И вот она, команда:

— Штурмовая группа, к атаке. Первый-второй — рассчитайсь!

Я стал вторым. Это значило — остаюсь в укрытии. Хоть на пару минут дольше. Грязное бетонное нутро депо вдруг стало мне дороже любой казармы. Солдат рядом стал вторым. Он взглянул на меня с отчаянием. Я делал вид, что смотрю сквозь него. Он пойдёт, а я останусь. Пока что.

Команда. Первые номера поднялись и побежали через открытое пространство.

Когда сгорбленные фигурки показались между путями, их накрыла серия разрывов. Крики. Вокзал загорелся. Моксане били из миномётов. Наши падали, но кто-то всё-таки добежал.

Раздалась команда:

— Вторые — вперёд!

Вскочил здоровяк-ветеран с ручным пулемётом и помчался, мы за ним.

Я выскочил из укрытия, как чёрт из табакерки. Пыль, дым, грохот. Я бежал — не помню, как. Споткнулся, упал, разодрал колено, поднялся, снова упал. Скатился в мелкий окоп. Там валялся убитый моксанин. Рядом — заклинивший пулемёт. Да не повезло, так бывает.

В пятидесяти метрах от меня взорвались железнодорожные цистерны. Я вжался в землю и закрыл голову руками. Вдоль путей бежали горящие люди. Всё смешалось. Последний рывок, мы влетели в следующий окоп, где стоял ещё один пулемёт. Трупы. Гнилой запах. Кто-то смеётся. Кто-то плачет. И всё равно — вперёд. К сортировочной станции, к диспетчерской башне, к развалинам, где держались они. Мы шли. Падали. Вставали. Умирали. Но продвигались вперёд.

Это было не наступление. Это был ад на земле.

—

Мы ввалились в полуразрушенное здание, заполненное ржавыми деталями паровозов и досками для ремонта вагонов. Оно когда-то было опорным пунктом моксан, теперь же — братской могилой. Силы окончательно оставили нас, и мы просто легли на пол. Как звери, уставшие от погони.

Рядом кто-то пробормотал:

— Поразил всех разом… Тяжёлый снаряд, наверное…

Я не ответил. Я смотрел в потолок, если это можно так назвать. Начался обстрел, по стенам забарабанили осколки. В склад попал снаряд. Земля, доски, кирпичи — всё посыпалось на нас. Кто-то вскрикнул, потом затих. Я попытался подняться — ноги не слушались. Всё тело онемело, как будто по костям прошёл ток.

Слева лежал парень. Из-под его шинели сочилась кровь.

— Спина горит… — прохрипел он. — Скажи, чтоб принесли носилки… И затих.

Я поднялся, но не смог даже крикнуть — горло сжал спазм. Где-то снаружи застучал пулемёт. На складе начался сильный пожар. Цыбульский выскочил первым — огонь уже подбирался к нам. Я рванул следом.

Упали за сгоревшей цистерной. Я обжёг ладони о горячее железо. Надо было двигаться дальше. Мы добежали до новой линии окопов. Там уже копошились пехотинцы, устанавливали миномёт. Один был весь в крови, но продолжал работать, как будто не замечал. Раздались громкие хлопки, началась пристрелка.

— Моксане засели в башне диспетчера, — крикнул он мне.

— Ну теперь им хана, — отозвался кто-то, и в ту же секунду башня рассыпалась от прямого попадания.

Мы ворвались в развалины. Всё — как в тумане. Облако пыли. Груды кирпичей. Запах гари и крови. Это была победа. И всё же, никто не радовался.

—

К вечеру Тор был наш. Формально. На деле — обгорелые руины, покорёженные рельсы, разбитые железнодорожные составы и везде разбросаны мёртвые тела. Мы стояли, как тени, не веря, что обстрел прекратился и наступила передышка.

Майор Прелепко, наш комбат, построил тех, кто остался в живых. Он сам еле держался на ногах — измазанный грязью и кровью, с рукой на перевязи, но с прямой спиной и ясным взглядом.

— Перекличка, поротно, — скомандовал он. — Быстро.

Шли по списку. Каждое имя, за которым следует молчание, — как удар лопатой по голове.

— Нет…

— Не видели…

— Пропал где-то у депо…

Батальон недосчитался девяносто семи. Девяносто семь. Их больше нет.

Мы пытались найти хоть какую-то воду. Возле развалин домика обходчика нашли колодец. Вода была чёрная от сажи. Мы пили, потому что другой не было.

Наступило короткое затишье между боями. Кто-то играл на сопилке — молодой, светловолосый парень, с грязным лицом и сломанной рукой. Он еле держал сопилку, но мелодия шла. Медленная. Старая. Протяжная. Такая, что хотелось умереть от тоски. Все молчали. Я смотрел в небо.

Затем пошёл дождь. Сначала морось, потом ливень. Смывало кровь, грязь, всё — кроме усталости. Мы укрылись под плащ-палатками, кто как мог. Я и Остап прижались друг к другу, как коты в подворотне. Дождь барабанил по ткани. Гремел гром, яркие вспышки молний разрезали небо. На востоке снова стали бить орудия. Где-то, за Тором, начиналась новая бойня.

И мы знали — это не конец битвы. Это только передышка. Просто дождь, который принёс немного облегчения между двумя кругами ада.

—

Наступило холодное серое утро. Утро перед казнью.

Меня разбудили не выстрелы и не крики — просто стало холодно. Я лежал на бетоне, под плащ-палаткой, мокрый, словно только что вылез из канавы. Все кости ныли. Голова гудела. В висках стучало. Тело ломило, как после лихорадки. А может, так оно и было.

Я сел. Рядом спал Остап, поджав под себя руки. Я дотронулся до его плеча, и он мгновенно проснулся.

Мы поднялись на ноги и огляделись. Вокруг — полуразрушенные дома, сгоревшие крыши, улицы, заваленные битым кирпичом. Это был Тор. Наш, как теперь говорила пресса. Только что-то радости от этого не было никакой. Остап отошёл в сторону, справить нужду.

К нам подошёл ветеран — тот, что бежал с пулемётом. Седой, с осунувшимся серым лицом, но в руках он держал котелки, из которых шёл пар.

— Кто хочет жрать — просыпайтесь, — сказал он.

Поставил котелки. В одном — суп. В другом — каша с тушёнкой. Где он это взял — не знаю. Значит, уже развернули полевую кухню.

Я позвал Остапа. Он подошёл, в руках — карабин, потом понял, что это свои, и повесил оружие на плечо.

— Жрать дали, — сказал я.

Он что-то буркнул, потянулся, размял спину. Мы ели жадно и молча. Не потому что еда была вкусная — просто потому, что ничего не ели уже целые сутки. Пока глотал горячий суп, меня чуть не стошнило. Тошнота накатила волной, как будто в животе кто-то дёргал за кишки.

— Ты белый, как смерть, — сказал Остап. — Заболел ты.

— Кажется, да…

— Попробуй поспать, — буркнул он и отвернулся.

Я лёг на пол, завернулся в плащ-палатку. Закрыл глаза. А в голове — только гул. Тор, стрельба, крики, пожары. Всё смешалось. Как дурной сон, который никак не закончится. Перед внутренним взором возникали лица, как будто из тумана. Те, кто вчера были живыми людьми. А сейчас они мертвы. Остались только смутные образы.

— Остап, — прошептал я. — Нам бы выбраться отсюда. Мне страшно.

Он посмотрел на меня — усталый, затравленный взгляд, как у зверя, попавшего в капкан.

— Куда, Дмитро? Кругом один и тот же кошмар. Лучше спи. Ты болен.

Я понял, что он прав. Но всё равно продолжал смотреть в потолок. Потому что, когда закрываешь глаза, опять видишь эти лица.

—

Где-то к полудню нас подняли и построили в колонну. Кто мог держаться на ногах — те встали. Кто нет — остались ждать санитаров, если те вообще когда-нибудь за ними придут. Я плёлся, будто столетний старик. Меня бил озноб и тошнило.

— Нас окружили, — бросил кто-то.

— Кто сказал?

— Да уже все говорят.

Мы шли через развалины Тора, мимо сгоревших вагонов, разбитых домов и обугленных тел. Некоторые были в форме Гетьманата, другие — моксане, третьи изуродованы настолько, что уже и не разберёшь.

На старой площади, между остатками кирпичных казарм, начали формировать новый батальон. Остап и я стали в строй молча.

К нам вышел майор Прелепко, один из немногих оставшихся офицеров. У него дёргался глаз, но голос был чёткий:

— Побратимы! Да, мы в окружении. Вся бригада. Но у нас есть шанс. Западный фланг ещё не замкнулся полностью. Командование организует прорыв. Эта операция — наш шанс выжить. Вы все — опытные, мотивированные бойцы. Я могу на вас положиться. Сейчас мы соберём всё, что осталось, и пробьёмся.

Он сделал паузу. Где-то за казармами раздались разрывы миномётных мин. Все инстинктивно пригнулись.

— Здесь нет тыла. Здесь — только фронт. Не надейтесь, что армия придёт и спасёт. Мы сами себе армия. И если вы хотите выжить — надо идти.

Кто-то в строю начал всхлипывать. Не громко, но слышно. Сержант шагнул, дал пощёчину — не со злости, чтобы человек очнулся.

Я стоял, всё ещё дрожащий. В голове была одна мысль: это не конец. Это начало новых страданий.

Кто-то прошептал:

— Господи, помилуй.

Мы знали, что нас осталось немного. Но когда все вышли на точку сбора — стало ясно: это катастрофа.

На краю Тора, среди развалин, где когда-то был грузовой автопарк, стояли две тысячи триста двадцать пять человек. Всё, что осталось от соединений, частей, резервов, обозов. Пехота, артиллеристы без орудий, связисты, сапёры, штабники в чистой форме, с пистолетами. У всех один и тот же взгляд обречённых людей.

Техника сгорела. Патроны — на исходе. Связи нет. Небо застилает чёрный дым пожаров. Позади — Тор. Впереди — прорыв через линию окопов врага. Никакой артподготовки. Только внезапность и звериная ярость. Мы знали — если промедлим, нас уничтожат. Перемелют, как в гигантской мясорубке.

Офицер, стоявший на сгоревшем остове грузовика, скомандовал:

— Примкнуть штыки! Атакуем, как учили. За мной! Кто прорвётся первым — окапывается и держит лес до подхода остальных! Потом ждём деблокирующую группу, которая уже близко.

Самые боеспособные передовые отряды начали штурм тонкой линии окопов моксан. Внезапность и концентрация сил сделали своё дело. Авангард прошёл через позиции, как горячий нож через масло. За ними двигалась основная часть войск. Мы были в арьергарде и прикрывали тыл. Почти все — в рваной, обгорелой форме, без шлемов, с трофейным оружием. Кто-то был ранен и еле плёлся из последних сил. Многие несли носилки с ранеными товарищами, то и дело падая от усталости, но заставляя себя встать, взять тяжёлую ношу и идти дальше.

Я шёл рядом с Остапом. Он молчал, сжимал в руках карабин и время от времени оглядывался. Я не помню, как мы добрались до опушки леса. Я просто лёг под деревом, дышал, как загнанный зверь, пил воду из лужи. Но вот настало время снова идти. Ещё утром я почувствовал, что болен. Теперь мне стало совсем худо. Нам предстоял тяжёлый ночной марш. Если бы не Остап, который поддерживал меня всю дорогу, я бы навсегда остался в том лесу.

Наш прорыв оказался успешным. Вышли почти все. Но то, что вышло из окружения, уже не было боевым подразделением. Это была толпа людей, исковерканных войной. Из нашей элитной группы глубинной разведки выжили только мы двое.

Глава 56. Ахиллесова пята

Настроение: Unheilig – Sei mein Licht

Яков Зуся приехал в Люстдорф поздним вечером. Винодельня, где обычно работал Фриц, была наполнена лёгким запахом бродящего молодого вина. За окном сыпал моросящий дождь. Лампа на столе светила мягким ровным светом.

Зуся вошёл быстро, без церемоний — как человек, которому некогда соблюдать любезности. Он молча положил свёрток на стол, развернул — внутри была тонкая папка, прошитая красной нитью и запечатанная сургучом.

Фриц Штайнмайер — или, как его знали в СБГ, майор Дмитро Балабан — прищурился, глядя на неё.

— Это оно?

— Оно, — кивнул Зуся. — Ответ от группы технарей из Иерусалимского университета. Они таки нашли слабое место Эн-Зи.

Фриц взял папку. Казалось, она весит как слиток золота — не бумага, а информация. Он долго молчал, потом тихо сказал:

— Почему ты лично занялся этим делом? Ведь мог поручить его кому-нибудь из наших агентов. Или затребовать у СБГ охрану. Ты же понимаешь: если твой путь пересечётся с агентами Франции, Китая, Германии или Моксанского ханства — тебе уже не поможет никто.

Зуся сел. Снял мокрую шляпу. Его седые волосы прилипли ко лбу.

— Ну, во-первых, я заварил эту кашу — значит, и ответственность нести мне. Как я могу подвергать опасности чью-то жизнь?

— Во-вторых, Шомрей ha-Кдуша предупредят меня, если угроза станет реальной. Ты же знаешь — у них очень хорошая агентурная сеть.

— А в-третьих, потому что я не боюсь, Дмитро.

Тот усмехнулся — печально, с недоверием:

— Все боятся.

Зуся посмотрел прямо Балабану в глаза.

— Я не боюсь. Потому что у меня нет своей жизни. Я потерял самое дорогое, что у меня было — свою Ханну. Что же касается меня… я должен был умереть дважды. Во второй раз — на фронте, в Долине Слёз, когда наша рота попала в засаду. А в первый — когда моя мать стояла на пороге дешёвой клиники на Молдаванке. У неё не было ни мужа, ни денег, ни поддержки. Только отчаяние. Но она в последний момент передумала, обратилась за помощью к ребе, и община поддержала её. Так я родился. Понимаешь?

Он наклонился вперёд.

— Я жив потому, что кто-то не уничтожил меня, когда я был ещё крошечным комком плоти. Комком, в котором Бог уже видел человека.

Фриц внимательно слушал. Потом сказал медленно:

— Я думал об этом, Яков. О тех, кого не пустили в этот мир… о тех, кто прожил совсем немногие дни. Я не понимаю: если они никогда не говорили, не действовали, не помнили — как они могут быть личностями? Они ведь… даже не начали жить. Кто они?

Зуся тяжело вздохнул.

— Дмитро… а кто ты был в два месяца от рождения? Или в год? Или в материнской утробе? Ты помнишь?

— Нет.

— Но ведь это был Ты?

— Да…

— Ты не стал собой в тот момент, когда впервые заговорил. Твоя душа не появилась на том году жизни, с которого начинаются воспоминания. Она не сказала: «Вот теперь ты стал человеком». Душа была в тебе всегда. Просто тело ещё не выросло — не давало ей возможности полностью проявиться в этом мире.

Личность — это не продукт работы мозга. Мозг лишь приёмник, а не источник. Истинная личность находится за его пределами — она подключена к телу, как сигнал из духовного мира. Живой человек — как лампа, в которую подан ток.

Балабан медленно, с пониманием кивнул. Он сидел, не отрывая взгляда от света в лампе.

— А значит… значит, эти нерождённые дети — они… тоже были?

— Они и есть. Где-то. Я не знаю, где. Но я уверен: Бог не отвергает невинных. Не бросает начатое.

Он замолчал. Ветер за окном усилился, хлопнула ставня. Потом Зуся продолжил:

— Я не знаю, будут ли они помнить. Не знаю, кем стали бы. Никто не знает, как их звали бы. Но Бог знает. Он помнит всё. Помнит даже то, чему не дали случиться. И Он даст им тело. Жизнь. Развитие. Ты увидишь их не как тени, а как людей. Не крошечных эмбрионов, не абстракции — а как личностей. С характером. Целостных. Светлых.

— А если я встречу кого-то из родных... я узнаю?

— Узнаешь. Сердцем. Там, в Его мире, не по лицу и голосу узнают. По внутреннему отклику. Как узнают мать, которую не видели. Или душу, с которой связаны, ещё не встретив.

Балабан смотрел в окно. Его руки дрожали, по щеке покатилась слеза.

— Это несправедливо, Яков. Мы жили тогда на границе с Ханством, в воинской части, в Харьковской области. Шла необъявленная война, и диверсионные отряды хана терроризировали пограничные хутора и сёла, чтобы заставить Гетьмана подписать невыгодный договор о разработке ресурсов. Отец уехал инспектировать войска, и в ту ночь на военный городок было совершено нападение. Мою мать и младшего брата убили, хотя ему не было и двух лет, а моя сестра так и не родилась. Я — единственный из семьи, кто случайно выжил. И я живу с этим. Я всё думаю… а вдруг я жив только потому, что они умерли?

Зуся слушал. Потом сказал:

— Тогда ты должен.

— Что?

— Должен жить за них. Должен говорить. Должен идти. Не потому, что ты виноват. А потому, что ты — свидетель. Ты видел свет. Ты знаешь правду. И у тебя есть голос, которого у них не было.

Балабан опустил голову.

— Я не святой, Яков. Я просто винодел с военным прошлым. Разведчик с совестью. Я не знаю, как быть достойным.

— И не надо. Просто будь честным. И не бойся. Я же тебе уже сказал: душа подключается к телу, как ток к лампе. Вот ты — подключён. Ты светишь. Пусть твоя жизнь горит, пока можешь.

Зуся поднялся. Положил руку на плечо Балабана.

— Когда ты держишь в руках чужую судьбу — ты не имеешь права бояться за свою. Потому что она — уже не твоя.

Балабан не ответил. Только глубоко вдохнул. Но в его груди стало тепло. Как будто за всем этим, где-то очень далеко, на него кто-то уже давно смотрел.

И ждал.

—

Не говоря больше ни слова, Зуся встал, подошёл к небольшой плите и молча начал варить кофе. Он хотел дать другу время обдумать сказанное. Было видно, что для Балабана это очень важно.

Наконец, сварив отличный крепкий кофе, он разлил его по чашкам, сел за стол напротив Балабана — и они продолжили разговор.

Балабан поднёс к губам чашку, вдохнул аромат. Кофе получился крепким, с лёгкой кислинкой — точно в его вкусе. Но глаза его оставались настороженными. Он ждал продолжения.

Зуся откинулся на спинку стула, сцепив пальцы.

— Мне нужно обсудить с тобой некоторые очень важные дела, Дмитро.

Он говорил тихо, без резких интонаций. Но в этом спокойствии чувствовалась тревога.

— Вот уже некоторое время за мной следит один отвратительный тип, по имени Вальдемар Вегман. Я не знаю, что ему нужно, но у меня нет желания с ним пересекаться. Тем более, что меня вызывают в Иерусалим — для отчёта и планирования дальнейших действий.

Он поставил чашку, слегка наклонился вперёд.

— Критически важно, чтобы ты передал эту папку Рафаэлю через неделю, когда он вернётся из поездки. Я сам не успеваю этого сделать — как уже говорил, за мной следят. Но я абсолютно уверен, что не привёл к тебе хвост.

Фриц не двигался. Только чуть напрягся. Левый глаз едва заметно дёрнулся.

— С другой стороны, — продолжил Зуся, — наша разведка докладывает о необычном увеличении активности немецких дирижаблей в нейтральной акватории Чёрного моря. Они явно что-то вынюхивают. Ходят слухи, что это не просто грузовые рейсы, а разведывательные полёты — тихие, с соблюдением радиомолчания, с выключенным транспондером.

Он посмотрел на Балабана внимательно.

— Я знаю, что ты двойной агент. И СБГ через тебя передаёт нужную информацию немецким спецслужбам. Это секрет — но не для меня. Но ты ходишь по очень тонкому льду, друг мой.

Он наклонился ещё ближе, заговорил почти шёпотом:

— Я думаю, тебе угрожает смертельная опасность. В ближайший месяц повысь бдительность. Пусть твои ребята на побережье раскроют глаза и уши пошире. Внимательно следят, нет ли на горизонте зловещей тени. Будь постоянно начеку, особенно ночью. Ты же знаешь, все тёмные дела происходят ночью. И не мне тебе рассказывать, что делают немцы с предателями.

Фриц молчал. Его пальцы медленно сжались на чашке.

— Я же, — сказал Зуся, — после нашего разговора пойду на берег. Там меня встретит шаланда, которую я зафрахтовал. Костя, отличный парень… ты его знаешь. Он давно выполняет мои деликатные поручения, связанные с логистикой. Я ему полностью доверяю. Он отвезёт в Очаков, где меня будет ждать орнитоптер.

Зуся вздохнул, как будто собирался сказать что-то личное.

— Завтра я буду в Иерусалиме. И наконец-то увижу свою дочку. Мою Сару. Это всё, что у меня осталось в этой жизни. Судьба забрала у меня жену… но Бог подарил мне дочь.

Балабан кивнул. Лёгкая тень боли скользнула по его лицу.

— Ты ведь знаешь, — добавил Зуся, — она входит в ту самую техническую группу, которая подала этот отчёт. И вообще… я никому об этом не говорил, но тебе скажу.

Он сделал паузу. В голосе прозвучало что-то тёплое и светлое.

— Именно она первая заинтересовалась этим феноменом — Эн-Зи, когда была ещё подростком. Именно она принесла мне материалы, отчёты прошлых экспедиций, слухи, вырезки из газет, древние свитки. Всё это она собирала несколько лет. Её упорство заразило и меня. Благодаря ей я начал всерьёз присматриваться к экспедиции Рафаэля. И благодаря её информации — я тогда спас его.

В комнате повисло молчание. Кофе в чашках остывал. За окном усилился дождь, ветер неистово бросал в окно жёлтые листья.

Балабан покачал головой, поставил чашку.

— Спасибо, Яков. Я буду бдителен… Спасибо, что предупредил.

Он посмотрел на собеседника, на его лице мелькнула улыбка — усталая, настоящая:

— А я рад за тебя. И ты знаешь… я тебе по-хорошему завидую. Не сочти за оскорбление. Не прими за наглость. Просто… это хорошо — когда тебе есть кого оплакивать, когда есть тёплые воспоминания, которые греют тебя в такие вечера.

Он ненадолго замолчал, потом продолжил — тише, уже не как агент, а как человек:

— Ты помнишь, как мы были студентами Политеха? Ты тогда ухаживал за Ханной. Потом вы получили дипломы, поженились и уехали в Эрец Исраэль. А помнишь, как мы с Марией любили друг друга… Да, любили.

Он усмехнулся — горько, нежно, будто пробуя вкус давно забытого слова.

— О, это была страсть. Тогда я думал, что это любовь на всю жизнь. Я — сын генерала Балабана. Молодой, сильный, красивый, мечтатель. А она — дочь промышленника, прекрасная, практичная, очень умная девушка. Мне казалось, что мы составим отличную партию. Наши родственники были довольны, уже начинали планировать помолвку.

Он провёл ладонью по лицу, словно стирая тень.

— А потом… началась война. Эта, как её потом назвали, «Первая война за уголь».

Балабан скрестил руки на груди.

— Я, сын генерала, всегда мечтал быть героем. Снискать лавры. Отомстить за свою семью. Мой отец любил меня, многому научил. Но не научил главному: что война — это бойня. Что это выпотрошенные кишки, оторванные головы, гангрена, братские могилы.

Он говорил спокойно, но взгляд его был обращён куда-то туда, далеко.

— Нет, моя романтическая голова была забита славными подвигами, военными маршами, блестящими пуговицами. В своих мечтах я видел, как главнокомандующий перед строем прикалывает к моей груди орден и говорит: «Лейтенант Балабан, вы производитесь в капитаны».

Он горько рассмеялся — почти беззвучно.

— Я был инженером по электронике. С прекрасным будущим. С бронью от призыва в армию. Но я добровольно пошёл обычным радистом в отряд глубинной разведки «Вовкулаки» — легендарный, героический, разрекламированный. Когда сказал об этом решении Марии… я был шокирован её реакцией.

Он опустил глаза.

— Она сказала: «Я никогда не видела такого глупого молодого человека, который готов растратить свою жизнь на игрища правителей, генералов и любителей лакированных сапог». Сказала, что будет ждать меня год, максимум два. Не дольше.

— «Если ты идёшь в армию — значит, ты любишь армию и военную славу больше, чем меня. А ни одна женщина не готова делить мужчину с чем-то другим». Я пытался её убедить, говорил, что патриотизм и долг — на первом месте. А семья — потом. А она… Она посмотрела на меня так, как будто впервые увидела чужого человека.

Голос Балабана надломился.

— Она сказала: «Иди, иди к своим безответственным болванам». Сказала: «Мне нужен не герой, а мужчина. Надёжный. Каменная стена. Тот, кто будет рядом. Кто будет вместе со мной воспитывать своих детей». И потом добавила: «Ты очень сильно ранил меня, Дмитро. Но я всё ещё люблю тебя. И буду ждать. Но — не всегда».

Он замолчал. Лицо его было неподвижно.

— Мария разрыдалась. Оттолкнула меня. Ушла, села в экипаж. И уехала. А я остался один — со своим рюкзаком, полным снаряжения, с красивой формой, висящей в шкафу… и с разбитым сердцем.

Балабан помолчал. Он сидел, глядя на собеседника, словно в окно в прошлое. Дождь продолжал шептать за окном. Заговорил снова — ещё тише:

— Ты же знаешь, Яков… женщины обладают очень мощной интуицией. В чём-то даже пророческим даром.

Он покачал головой.

— Ну как она сказала, так всё и случилось. Война затянулась, продлилась четыре года. Пока я бегал со своей радиостанцией по полям и оврагам, Мария встретила Тадеуша Сикорского — торгового представителя Польской Республики. Он помогал налаживать поставки боеприпасов для нашей армии. Нет… я всё понимаю: прекрасное образование, галантный джентльмен, из благородной семьи. Через полтора года он обручился с Марией, и они уехали в Польшу. У них родилось трое сыновей. Младший, Штефан, служит сейчас здесь, под Одессой, в совместной русинско-польской эскадрилье.

Балабан отвёл взгляд, словно чего-то стеснялся.

— Я даже один раз встречался с ним. Просто… хотел посмотреть в глаза сыну Марии.

Он вздохнул:

— Когда я был молод, я думал, что навсегда возненавижу её. И его. И всех их. Но… прошли годы. Моя рана затянулась. Я осознал, что сам сделал свой выбор. Ведь она честно меня предупреждала. И, ты знаешь, Яков… она была права. Женщине действительно нужен мужчина, который не будет делить её ни с чем другим. А я тогда был молод, глуп… ничего этого не понимал. Сейчас я знаю: я не был тем мужчиной, который ей был нужен.

Он улыбнулся.

— И мне на самом деле не нужно прощать её. Она ведь, по сути, ничего плохого мне не сделала. Это ей надо прощать меня. Она не нарушила никакого соглашения. Это я нарушил. Договор нашей любви. Это я предал нашу любовь — променял её на воинскую славу. Но земная слава быстро проходит, через несколько лет после окончания войны уже никому нет дела до твоих подвигов, а любовь разбита, как драгоценная ваза, и её уже не собрать.

Он помолчал, потом добавил почти шёпотом:

— Я решил… что этот молодой лётчик, сын Марии, — пусть он будет под моей невидимой опекой. Я буду присматривать за ним и следить, чтобы с ним всё было хорошо. И я молюсь, чтобы Бог поставил к нему Своего ангела. Чтобы охранял его.

Балабан замолчал. Слёзы текли по его суровому лицу. Его руки лежали на столе, ладонями вверх, как у человека, который внезапно обнаружил, что ранен и истекает кровью.

— Яков… ты ведь знаешь, кто я. Ветеран. Двойной агент. «Быстроногий Ахиллес», как говорили мои побратимы из группы глубинной разведки. Но под этим всем — живёт другой человек. Ранимый. Настоящий.

Он поднял глаза.

— Я никому никогда не говорил того, что говорю тебе сейчас.

Они некоторое время сидели молча. Лишь дождь за окном продолжал свой неспешный разговор с крышей, с землёй, с прошлым.

Наконец, Зуся заговорил — негромко, с благодарностью:

— Спасибо тебе, Дмитро… за то, что раскрыл мне свою душу.

Он посмотрел на Балабана по-доброму, с той ясной прямотой, в которой не было ни жалости, ни осуждения — только уважение.

— Ты принял правильное решение. Прощение… — это то, что делает нас чистыми. Перед Богом. И перед своей совестью. Сейчас уже бессмысленно укорять себя за прошлое. Мы были такими, какими были. Мы не можем вернуться назад и поменять обстоятельства — да это и не нужно.

Он усмехнулся чуть устало:

— Когда я предстану перед Богом, Он не спросит меня: «Зуся, почему ты не был как Моше или как царь Шломо?» Он спросит меня: «Почему ты не был Яковом Зусей?»

Дмитро чуть склонил голову. Его лицо медленно светлело.

— Я очень ценю нашу дружбу, Дмитро. Меня тронула твоя история… по-настоящему.

Он помолчал, потом продолжил, уже серьёзнее, с нажимом:

— И ты ведь знаешь, за какое дело мы взялись. Эн-Зи — это не просто артефакт. Это штука, которая способна сломать судьбы миллионов. Если мы поможем Рафаэлю остановить этот ужас… думаю, когда придёт наш час предстать перед Всевышним, Он встретит нас не как судья. Слышал про вечерю — тот самый ужин, к которому Он призывает верного человека? Как там сказано: «Войду к нему и буду вечерять с ним».

Он чуть улыбнулся:

— Мне, как иудейскому раввину, ближе Тора и Писания пророков, но я заглядывал и в ваш Новый Завет. Красивый образ. Разделить хлеб с Творцом — ради этого стоит попытаться спасти этот мир.

Они оба рассмеялись — тихо, по-доброму. Смех был лёгкий, как капли на стекле.

Лицо Балабана просветлело. Он выглядел так, словно с него сняли многолетнюю ношу и выпустили на волю. То, что годами жгло изнутри, растворилось — в простом разговоре. В слове. В принятии. В дружбе.

Они обсудили порядок передачи папки Рафаэлю, выпили ещё по чашке кофе. Немного помолчали — но теперь это была другая тишина, мягкая, свободная.

Потом обнялись.

И Зуся ушёл — в дождливую ночь.

—

Балабан сидел, не отрывая взгляда от света лампы. Осенний ветер швырял тяжёлые капли в окно, но в помещении винодельни было тепло и уютно.

Перед его глазами медленно проплывали картины прошлого. Но теперь это были не серые, не мрачные образы, что годами терзали душу. Теперь это были светлые, тёплые воспоминания — как утренний пар над виноградником, как запах домашнего хлеба, как взгляд любимой.

Он вдруг понял: прощение — это то, что исцеляет твоё прошлое. Оно не стирает боль, но меняет угол зрения. С ним ты можешь извлекать из прошлого не печаль и горечь, а свет и радость. Потому что, на самом деле, именно этого там всегда было много. Просто часто мы не хотим это видеть. И в тот вечер, под шум дождя, Фриц Балабан впервые за многие годы почувствовал себя по-настоящему счастливым человеком.

Глава 57. Воздухоплавание и рождение «Шаттенбергов»

Настроение: Unheilig - Hinunter bis auf Eins

С давних времён люди стремились подняться в небо, подобно птицам. Они мастерили крылья, бросались с утёсов и башен, но всякий раз мечта разбивалась о пределы человеческой природы: слабые мышцы не могли поддерживать полёт. Чертежи и рисунки летательных машин множились веками, оставаясь скорее сказочными видениями, чем реальными проектами.

Всё изменилось, когда к мечте привлекли физику и математику. Закон Архимеда справедлив и для воздушной среды: если объём заполнен газом с меньшей плотностью, чем у окружающего воздуха, возникает выталкивающая сила. К ней добавились газовые законы Бойля–Мариотта и Гей–Люссака. Стало ясно: решение проблемы воздухоплавания зависит от трёх факторов — минимальной массы конструкции, герметичности ёмкости с лёгким газом и способов управления машиной.

Первые теоретические наработки появились ещё в XVII веке. В 1670-х Франческо Лана де Терци описал принцип «корабля воздушного океана». А в Грайфсвальдском университете профессор Кристоф Хельвиг в 1712 году в трактате De Navi Aeria предложил аппарат с продолговатой оболочкой, разделённой на несколько секций. Внутри находились независимые газовые камеры с возможностью изменять их объём для управления высотой и триммированием. Эта мысль опередила практику на столетие.

Эксперименты с шарами Монгольфье и Шарля доказали, что воздухоплавание реально. Но до управляемого полёта было ещё далеко.

От мягких оболочек к жёсткому корпусу

Индустриальная эра принесла новые материалы и технологии. Появились более прочные ткани, лёгкие ферменные конструкции, надёжные способы их соединения. Главное — были созданы компактные двигатели.

К середине XIX века теория соединилась с практикой. В мастерских на побережье герцогств Шлезвиг–Гольштейн, ещё до объединения Германии, механик Август Норденхольц собрал лёгкую и компактную силовую установку: жаротрубный цилиндрический котёл, стянутый проволокой; испарительную керосиновую горелку; пароперегрев; двухцилиндровую машину двойного действия с редуктором, соединявшим вал машины с валом пропеллера; поверхностные конденсаторы, замыкавшие водяной контур и возвращавшие отработанный пар в бак с минимальными потерями воды. Система выдавала устойчивую тягу при умеренной массе и выходила на рабочий режим за считанные минуты.

Главная заслуга Норденхольца заключалась в том, что он довёл этот двигатель до промышленного образца. Компактная и эффективная паровая машина впервые позволила соединить воздушный шар с энергетической установкой и получить управляемый воздушный корабль.

Летом 1843 года его Seemöwe («Морская чайка») с удлинённой оболочкой, газовыми мешками, килевой балкой из ламинированной древесины и простейшими рулями прошёл над Кильской бухтой в управляемом режиме даже при встречном ветре. Полёт был коротким, но убедительно доказал правильность концепции.

С этого момента воздухоплавание перестало быть аттракционом. Началась системная работа над прочностью каркасов, герметичностью газовых мешков, надёжностью приводов управления и стандартами испытаний. Именно эти усилия стали фундаментом для следующей эволюции — от мягких аппаратов к жёстким, от опытных полётов к повседневной эксплуатации.

Рождение «шаттенбергов»

Мягкие аппараты имели пределы: увеличение размеров приводило к деформации и ухудшению управляемости. Деревянные кили и тросовые расчалки не держали форму при длительных полётах, а при сильном боковом ветре гондола раскачивалась, как маятник. Решение было очевидно: жёсткий каркас, где оболочка служит лишь обшивкой, а прочный остов несёт всю нагрузку.

Инициатором создания таких машин стал инженер-офицер кайзеровского флота Ганс фон Шаттенберг. Он опирался на опыт Норденхольца, но предложил принципиально иную конструкцию. Вместо деревянного киля или металлических ферм — каркас из новейшего композита «Karbonhart». Этот материал создавался из углеводородных волокон, вытянутых из каменноугольной смолы и пропитанных фенолформальдегидным связующим. Лёгкий и прочный, он не ржавел, не гнил и выдерживал резкие перепады температуры.

Создание «Karbonhart» стало отдельной страницей в истории технологий. Немцы уже славились успехами в химии — от красителей до синтетических масел. Когда встал вопрос о материале для новых воздушных кораблей, дерево оказалось слишком непрочным и недолговечным, а сталь — тяжёлой и подверженной коррозии.

В середине 1850-х к работе подключились сразу несколько научных центров — государственные институты в Брауншвейге и Берлине, лаборатории при политехникумах и частные фирмы, работавшие на армию. Фон Шаттенберг сформулировали запрос: материал должен быть лёгким, прочным, влагостойким, устойчивым к перепадам температур и пригодным для массового производства.

Химики нашли решение, объединив два направления, где Германия уже имела прочные позиции. Первое — переработка каменноугольной смолы и нефтяных пеков в волокна-прекурсоры с их последующей карбонизацией для получения углеродного волокна. Второе — синтез фенолформальдегидных смол в качестве связующего. Полученные волокна пропитывали смолой и отверждали под давлением. В результате получался композит, превосходящий по удельной прочности сталь и не подверженный коррозии.

Так родился «Karbonhart» — «сталь неба». Из него тянули нити, ткали ленты и полотна, формовали балки и кольца. Лёгкий, как дерево, и прочный, как металл, он стал основой каркасов «шаттенбергов» и других инженерных конструкций, где требовалась максимальная прочность при минимальной массе.

Испытания, которые ошеломили комиссию

Чтобы убедить военных в пригодности материала, фон Шаттенберг устроил показательные испытания элемента будущего киля дирижабля.

Огромную балку из «Karbonhart» уложили на две литые опоры прямо посреди заводского двора. Вокруг собрались офицеры, инженеры, чиновники в цилиндрах и военные наблюдатели. Рабочие подвешивали к её середине всё новые грузы: сперва ящики с чугунными болванками, затем — полевую пушку. Масса перевалила за тонну, потом за две — предельная норма, которую военное ведомство обычно закладывало для стальных несущих элементов такого масштаба. Стальная балка в этих условиях уже бы заметно подалась, провиснув под чудовищным весом, но чёрно-матовая конструкция из «Karbonhart» стояла, как каменная, словно отбрасывая саму идею деформации. В воздухе, казалось, висело невысказанное: «Это невозможно».

Когда нагрузка вдвое превысила стандартный запас прочности, затребованный комиссией, публика затаила дыхание. Тишина стала абсолютной, нарушаемой лишь скрипом цепей и тяжёлым дыханием рабочих, крепящих очередной ящик. Все ждали треска и осколков — мгновенного и катастрофического финала. У балки, однако, была своя воля. Ганс фон Шаттенберг, стоя в стороне, даже не смотрел на грузы; его взгляд был прикован к лицу главного инженера конкурирующей фирмы, на котором, по мере того как балка оставалась идеально прямой, проступал смертельный испуг.

Седой капитан в отставке не выдержал и воскликнул:

— Да если корабль сделан из такого материала, он переживёт любой шторм!

Для наблюдателей это было почти волшебство. Они знали сталь, которая сперва гнётся, затем ломается. Знали дерево, что расслаивается и трещит под нагрузкой. А здесь оказался материал, способный выдерживать чудовищные усилия, будто созданный не из вещества, а из упрямой воли.

Именно в тот день проект «шаттенбергов» получил одобрение и покровительство военного министерства.

Газовые мешки нового типа

Внутри каркаса воздушного корабля располагались секционированные газовые мешки с внутренней сотовой структурой. При повреждении утечка происходила только в одной ячейке. Управление высотой и тримом осуществлялось через воздушные баллонеты внутри секций.

Оболочка и газ

Внешняя оболочка выполнялась из тканого «Karbonhart» с полимерным покрытием «Regenhaut», стойким к влаге, ультрафиолету и механическим повреждениям.

Главное преимущество «шаттенбергов» заключалось в использовании гелия, поставляемого из дружественных Североамериканских Штатов, где благодаря освоению глубоких газовых месторождений и немецким технологиям сжижения газов удалось наладить его промышленную добычу ещё в 1840-х годах. Абсолютно невоспламеняемый газ исключал риск пожара, свойственный водородным аппаратам.

Силовая установка

В основу легла система, развивавшая идеи Норденхольца и конструкции Ридеманна, адаптированная для применения на дирижаблях. Секционный котёл мгновенного парообразования с принудительной циркуляцией и проволочной бандажировкой выдерживал высокое давление, а испарительная горелка на керосине обеспечивала быстрый прогрев за две-три минуты. Пар после котла проходил через перегреватель, что повышало КПД и снижало риск конденсации в цилиндрах.

Рабочим органом служила двухцилиндровая машина двойного действия. Ридеманн отказался от редуктора, применявшегося в ранних установках Норденхольца: тщательный подбор хода поршня и диаметра цилиндров позволил вывести рабочий диапазон оборотов машины в точное соответствие с оптимальным для воздушных винтов. Для авиационной установки такие машины монтировали попарно, сводя на общий вал, что обеспечивало ровный ход без лишних передаточных звеньев.

Отработанный пар конденсировался в поверхностных холодильниках и возвращался в замкнутый контур, экономя воду и снижая массу запасов. Машины ставились на подрессоренные рамы, что уменьшало передачу вибраций на каркас. Вся система запускалась за две-три минуты и могла долго и стабильно работать в крейсерском режиме, становясь надёжной силовой установкой для больших дирижаблей.

Первые серийные аппараты

В 1858 году на заводах в Бремене вышел из эллинга первый «Шаттенберг» класса S-I — прототип целого поколения многоцелевых дирижаблей. Корпус длиной 128 метров вмещал газовые камеры общей ёмкостью 22 000 м³, что обеспечивало грузоподъёмность до 18 тонн с учётом веса каркаса из «Karbonhart», силовых установок и запасов топлива. Конструкция была выполнена полностью из «Karbonhart», а обшивка — из многослойного полотна с покрытием «Regenhaut», защищавшим от влаги и ультрафиолета.

Экипаж составлял 24 человека: пилоты, механики, радисты, стрелки пулемётных турелей и даже собственный кок. Скорость в крейсерском режиме достигала 65 км/ч, а дальность полёта превышала 1800 км. Главной особенностью считалась автономность: за счёт системы баллонетов и надёжного парового агрегата S-I мог находиться в воздухе до семи суток без посадки.

На практике это означало возможность действий в колониях, далеко за пределами метрополии. В его трюмах перевозили роту пехоты с полным вооружением, боеприпасы, артиллерию или стратегические грузы. Кроме того, S-I использовался как разведчик и бомбардировщик, а иногда даже как «летающий оркестр» для пропагандистских миссий, когда из мощных громкоговорителей гремели прусские марши и читались лекции о величии рейха.

Так «Шаттенберги» стали первыми по-настоящему универсальными воздушными кораблями XIX века — сочетанием военной машины, транспортного судна и орудия психологического воздействия.

Пропагандистские рейсы

Особое место занимали так называемые «пропагандистские рейсы». Для этого в дирижабль встраивали акустическую установку: ряд мощных рупоров, соединённых с усилителем и фонографом.

Немцы верили, что с помощью музыки можно воздействовать на «туземное население». Там, где в Европе дирижабль был разведчиком и бомбардировщиком, в Африке он должен был «нести культуру».

Впервые «небесный концерт» состоялся над долиной Нила. Очевидцы рассказывали: на высоте в несколько сот метров машина развернула рупоры, и над коптскими деревнями грянул «Полёт валькирий» фон Вегенера. Кто-то падал ниц, принимая звуки за голос духов, другие в панике разбегались, думая, что в небо поднялось чудовище.

Немецкая пресса писала о «торжестве высокой культуры» и «первом симфоническом концерте для Африки».

Пожалуй, самым показательным стал эпизод 1869 года. Одно племя в глубинах Сахары упорно отказывалось признавать власть кайзера: военные экспедиции несли потери в засадах и перестрелках. Тогда командование решило прибегнуть к новому оружию.

«Шаттенберг» с акустической установкой завис над селением вождя и в течение двадцати четырёх часов без перерыва транслировал один и тот же марш. Грохот барабанов и литавров отдавался в костях, духовые инструменты гудели, словно стая джиннов.

К исходу суток измученные жители вышли с белыми тряпками и присягнули на верность кайзеру, лишь бы прекратилось это мучение. В Берлине отчитались о «бескровном триумфе культурного воздействия».

Свидетели утверждали, что полковник Краус фон Циллергут, наблюдавший операцию с борта, прыгал от восторга и хлопал себя по коленям:

— Сколько лет мы бились впустую, а тут — всего лишь медь, барабаны и немного терпения!

Донесение дошло до двора. Кайзер, будучи в превосходном настроении, пожаловал капитану Железный крест и распорядился:

— Оснастить акустическими установками все корабли воздухоплавания. Музыка — тоже оружие!

Европейская пресса, впрочем, отреагировала иначе. Французские и итальянские газеты говорили о «жестоком обращении с туземцами» и даже предлагали подписать «конвенцию против акустического насилия».

Проект «Адлер»

Официальное обозначение: Schwerer Kampf-Mehrzweck-Luftkreuzer, Typ XIV («Adler») — первый тяжёлый многофункциональный воздушный крейсер. Длина — 256 м, диаметр — 38 м Газовые камеры — 180 000 м³ Грузоподъёмность — 90 т Экипаж — 120 человек Дальность — 10 000 км при крейсерской скорости 85 км/ч Автономность — до 12 суток Вооружение: 4 башни скорострельных 30-мм пушек по ромбической схеме 12 пулемётных турелей с дистанционным управлением до 20 т бомбовой нагрузки (фугасные, бетонобойные, кассетные) ангар для 4 орнитоптеров с запуском в полёте «Адлер» стал символом новой эпохи. Его появление сделало прежние дирижабли устаревшими — так же, как появление французского линкора Intrépide обесценило все старые броненосцы.

Европейская пресса соревновалась в эпитетах:

Die Berliner Morgenpost восторженно писала: «Новый воздушный крейсер Адлер — это сотворённый немецким гением архангел, поднявшийся в небеса, чтобы карать врагов рейха». Le Petit Parisien язвил: «Большой железный голубь войны раскинул крылья над Европой. Отныне мир окончательно раздавлен сапогом германского милитаризма». The Times сдержанно констатировала: «Каждая тонна углерода Адлера — это тонна политического давления на карту Европы». Corriere della Sera в итальянской манере ехидничала: «Он летит, как тёмный ангел, оскверняя небеса запахом сгоревшего керосина. Если это прогресс, то он прогрессирует прямо в Ад». Вена не отставала: Neue Freie Presse окрестила корабль «небесной казармой» и добавила: «Мы не удивимся, если окажется, что они производят смену вахтенных под музыку специального оркестра». Газеты нейтральной Швейцарии, не забывая о новостях экономики, назвали его «кассовым аппаратом войны», намекая на огромные кредиты, выдаваемые швейцарскими банками правительствам европейских государств для трат на перевооружение.

Глава 58. Тёмный ангел

Настроение: Unheilig - Die Bestie

Тень дирижабля легла на город, словно в небе появилось тёмное облако. В окнах правительственного квартала потускнел дневной свет, и служащие, прильнув к стёклам, с интересом наблюдали, как гигантский чёрный корпус медленно опускается к крыше здания Министерства обороны. Его оболочка, покрытая матовым Regenhaut, поглощала солнечные лучи, так что казалось — это не корабль, а сама ночь сошла с небес.

Из приёмного дока выдвинулась причальная мачта. Матросы ловко произвели швартовочные работы, и «Шаттенберг» замер в воздухе. Затем из выступа на гондоле опустился цилиндрический тубус. Он со щелчком состыковался с приёмным портом на крыше здания, образовав шахту, оборудованную лифтом.

Кабина лифта опустилась вниз, и воздушный крейсер был готов к приёму пассажиров. Генерал-оберст Оскар фон Тифенбах, начальник Имперской разведки, вошёл внутрь неторопливо, будто в собственный кабинет. Его фигура — рослая и стройная, в строгом сером мундире без украшений, говорила о том, что это человек сильный и ловкий. Было видно, что он уделяет много внимания поддержанию идеального физического состояния своего тела.

Кабина дрогнула и начала подниматься вверх, лёгкая вибрация отдавалась в поручнях. В узком зеркале напротив фон Тифенбах разглядел своё отражение и усмехнулся уголком рта. «Подъём в небо ради спуска в глубокую бездну интриг», — подумал он.

Сдвижная дверь открылась, он сделал шаг вперёд и оказался в длинном широком центральном коридоре гондолы. Его встретило то сочетание запахов и звуков, которые присутствуют только на борту большого корабля. Барон фон Блюменкранц ждал его у входа.

— Оскар, добро пожаловать на борт «Доннершлага», — произнёс он без церемоний, и в голосе звучало не холодное прусское «вы», а личное «ты».

— Фридрих, я рад тебя видеть, — так же коротко ответил фон Тифенбах.

Они знали друг друга слишком давно, чтобы тратить время на протокол.

В каюте было просторно, но без роскоши: покрашенные в белый цвет переборки, огромный иллюминатор, через который виднелась раскинувшаяся внизу панорама Берлина, и большой металлический стол с картами. Барон жестом пригласил гостя присесть.

— Прошу прощения, Оскар. Я бы предложил тебе что-то покрепче… но, сам понимаешь, — он слегка улыбнулся, — устав Имперских Воздушных сил. На борту ни капли спиртного.

— Тогда кофе, — кивнул фон Тифенбах. — Он хорошо подойдёт для нашей беседы. Дело очень важное, и нужно иметь ясный рассудок.

Фон Блюменкранц нажал на кнопку, и адъютант, словно тень, бесшумно появился в дверях.

— Два люфт-кофе, — распорядился барон.

Адъютант исчез так же быстро, как и возник.

Воцарилась тишина. В гондоле чувствовалась едва различимая вибрация, как на морском судне, только не было и намёка на качку. Воздушный корабль плавно шёл над городом, который и не подозревал, что наверху, в чреве чёрного колосса, будет принято решение, способное изменить ход истории.

Раздался лёгкий стук в дверь: адъютант принёс кофе и удалился. Оскар с интересом рассматривал чашку. Она была сделана из необычайно лёгкого материала. Фон Блюменкранц пояснил:

— Особый пищевой полимер. Мы экономим вес даже на посуде.

Оскар усмехнулся и кивнул:

— Я до сих пор не перестаю удивляться, насколько совершенны эти корабли. Это подлинное проявление немецкой мысли, гениальность нашего рейха, воплощённая в технологиях. — Он сделал паузу, взглянув на старого друга. — Да, Фридрих, давно мы так с тобой не сидели. Всё служба да служба… Впрочем, я пришёл к тебе не о жизни говорить. У меня есть два очень важных вопроса, которые я хотел бы обсудить. Но прежде скажи, как дела у Манфреда?

Фон Блюменкранц оживился:

— У него всё отлично. Он строит блестящую военную карьеру. Судя по всему, мой сын станет генералом раньше, чем я. — Он украдкой разглядывал золотых орлов на погонах Оскара. Тот заметил его мимолётный взгляд и спокойно произнёс:

— Но ты же знаешь, что начальник Sonderabteilung für geheime Operationen und Forschungen (Отдела тайных операций и исследований) не может получить звание выше полковника и никаких серьёзных военных наград.

Фридрих кивнул:

— Да, я понимаю. Человек такой должности обязан быть незаметным для общественности, прессы и иностранных спецслужб. Полковников у нас много, и никто из них не находится под пристальным вниманием. Но ты же знаешь, каждый солдат носит в ранце маршальский жезл.

Оскар медленно откинулся на спинку кресла:

— Да, Фридрих, именно об этом я и хотел с тобой поговорить. У тебя есть возможность получить и маршальский жезл, и высшую награду — Железный крест с дубовыми листьями и бриллиантами.

Фон Блюменкранц вскинул брови, на его лице отразилось живое изумление.

— Да-да, — продолжил Оскар, заметив его реакцию. — Я не шучу. Есть такая возможность. Тебе предстоит выполнить задание… наверное, самое важное задание в твоей жизни. От его успеха зависит и твоя дальнейшая судьба. — Оскар понизил голос, будто говорил о чём-то запретном и страшном: — Ты когда-нибудь слышал про Эн-Зи?

Фридрих нахмурился.

— Да, я получал некоторую информацию. Это древняя вычислительная машина, способная влиять на психику людей. Но я всегда считал, что это сказки и вымысел. А почему ты спрашиваешь?

Оскар чуть наклонился вперёд, в его глазах промелькнул лихорадочный блеск.

— Потому что это не сказки. И не вымысел. Это вполне реальный объект. Более того, мы уже кое-что о нём знаем. Наша служба собрала досье. Мы назвали его Seelenfresser — Пожиратель душ. — Он сделал паузу, словно проверяя, уловил ли собеседник вес сказанного, и продолжил: — Есть основания полагать, что получится взять под контроль эту машину. И тогда мы сможем распространить нашу Великую культуру на всё человечество. Подумай, Фридрих: люди сами не знают, чего хотят. Взгляни вокруг — войны, раздоры, бесконечные метания. К чему всё это? — Он поднял чашку, обхватив её ладонями, но так и не сделал глотка. — У Германского рейха есть правильные ответы на все вопросы. Наша культура — самая великая. Наши технологии поражают мир. Наша философская мысль ушла вперёд на целые поколения. Только мы способны заставить человечество быть счастливым. На самом деле люди только и ждут, чтобы их собрали в стадо и вели добрые пастыри. Немецкие пастыри.

Фридрих медленно выпрямился.

— Ты хочешь сказать, что Пожиратель душ — ключ к этому?

Оскар кивнул, теперь уже совсем серьёзно:

— Именно так. Эта машина позволит нам сломать барьеры недоверия. Заставит народы встать под власть Вечного рейха. Наступит мир. Конец войнам. Конец социальным катастрофам. Земля войдёт в эпоху процветания — но только под нашим управлением.

Фридрих нахмурился и медленно произнёс:

— Разве Бог не сделал людей равными? И как можно насильно сделать людей счастливыми?

Оскар вскинул голову, и в его голосе зазвенела резкая, злая энергия:

— Бог? — он усмехнулся холодно. — Какой Бог? Нет никакого Бога. Бог был расстрелян прусскими солдатами вместе с монахами в монастыре, что отказался подчиниться рейху. Каменные стены пали под ударами пушек, и, если бы Бог существовал, он бы встал на их защиту. Но он не встал. Он исчез вместе с теми, кто звал его имя. — Он подался вперёд, его речь становилась всё горячее, всё более фанатичной: — Нет, Фридрих, всё куда проще. Результат эволюции — вот наш бог. Мы — вершина развития живых существ на этой планете. Немцы — высшая раса, народ, который доказал своё превосходство разумом, дисциплиной и волей. Мы имеем право — и обязанность — повести за собой остальных.

Его глаза сверкнули, и он продолжил с нажимом, каждое слово било как молотом:

— Людей больше всего пугает ответственность и неопределённость. Они боятся решать за себя. Они мечутся, устраивают войны, уничтожают друг друга. А мы дадим им счастье, забрав у них эти заботы. Мы возьмём ответственность за их жизнь на себя — под наше идеальное, математически выверенное, справедливое управление. А неопределённость исчезнет вместе с хаосом: наша власть будет глобальной, стабильной, без границ и без конфликтов. — Оскар резко усмехнулся, в его тоне прозвучала стальная уверенность: — Вот так рождается истинный порядок. Вот так на земле наступает счастье. Не по милости небес, а по праву силы. И мы, Фридрих, носители этой силы.

Фон Блюменкранц сидел неподвижно, но внутри него словно загорелась красная лампочка. Совесть била тревогу: они переходят черту, за которой уже нет дороги назад. Дальше — пропасть. Но вместе с тем в словах Оскара слышалась пугающая логика. Жестокая, холодная, но выверенная, как расчёты артиллерийского офицера перед залпом батареи. Он чувствовал, как в нём начинается борьба: долг прусского офицера требовал согласиться, но где-то глубоко внутри звучал другой голос — едва слышный, но настойчивый, будто предостережение.

Фридрих медленно поставил чашку с кофе на стол и долго смотрел на неё, словно ища ответа. Потом поднял глаза на Оскара.

— Знаешь, Оскар… — он говорил спокойно, но в голосе звучало напряжение. — Я всегда был с тобой откровенен. И сейчас скажу прямо: моя совесть подаёт мне сигнал тревоги. Ты говоришь вещи, которые мне очень тяжело принять. — Он на мгновение замолчал, перевёл дыхание и добавил: — Но в твоих словах есть железная логика. Логика, от которой не отмахнёшься. Я не могу просто встать и сказать: «Нет, всё это чепуха». Потому что это не чепуха. Это доводы, которые ломают привычное представление о мире.

Фридрих чуть наклонился вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то между усталостью и вызовом:

— Я не могу пойти против своей совести. Но если ты хочешь, чтобы я встал рядом с тобой и поверил в то, во что веришь ты, — мне нужны ещё аргументы. Аргументы в пользу правоты твоей теории. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только признание силы собеседника: — Ты всегда был самым умным кадетом нашего курса. Давай, выкладывай. Убедить меня — задача не из лёгких.

Оскар чуть откинулся назад, но голос его стал ещё более страстным:

— Аргументы? Хорошо, Фридрих. Ты получишь их. — Он поднял палец, словно профессор перед аудиторией: — Карл Дарвингер доказал: выживает сильнейший. Это закон природы, закон эволюции. Но в человеческом обществе сильнейший — не тот, у кого больше мускулов. Сильнейший — тот, у кого есть воля, дисциплина и способность мыслить. Немцы доказали это — и на поле боя, и в науке, и в философии. Мы выше других не потому, что так захотели, а потому что сама природа нас выбрала.

Фридрих нахмурился и спросил с недоверием:

— Ты сейчас об этой новомодной теории эволюции? Я знакомился с ней… По-моему, это полный бред. Ты же знаешь, насколько сложны живые существа, насколько удивительно устроены наши тела. Это не может быть результатом случайности.

Оскар холодно усмехнулся:

— А мне плевать, насколько всё сложно устроено. Я считаю, что теория эволюции — это истина. И я буду в это верить.

Фридрих удивлённо приподнял бровь:

— Верить? И что же она тебе даёт?

— Свободу, — резко ответил Оскар. — Свободу от чужой высшей воли. Если я — самое совершенное существо на этой земле, и выше меня никого нет, значит, морально то, что я лично определю как мораль. А не то, что мне навязывает какой-то бородатый старик с облаков. Вот она, свобода — делать то, что я захочу, и не держать ответа ни перед кем.

Фридрих замер. Его сердце болезненно сжалось, словно кто-то ударил в самую глубину души. Слова Оскара звучали как вызов не только человечности, но и самому Богу.

Оскар наклонился ближе, в его глазах плясал фанатичный огонь:

— Наши коллеги из Ahnenkraft-Bund — Союза Силы Предков — уже доказали, что немецкая нация произошла от легендарного рода, идущего своими корнями к могучим героям древности. Мы — вершина эволюции, Фридрих. Всё остальное человечество лишь сырой материал, который должен быть подчинён и направлен. И теперь, с Пожирателем душ, мы сможем вернуть себе то, что утеряно — право управлять всем человечеством. — Его голос стал тише, но от этого ещё страшнее: — Другие народы слабы. Они разобщены. Они бьются друг с другом за бессмысленные идеи и погибают, движимые примитивными страстями. Они — как дети, которые никогда не вырастут. А мы — взрослые. Мы обязаны взять на себя ответственность за их судьбу. Забрать у них право на ошибку. Мы создадим мир, где не будет войн, не будет нищеты, не будет хаоса. Только порядок. Только счастье. Но счастье в тени крыльев германского орла.

Фридрих молчал. Он видел перед собой не прежнего однокурсника и не коллегу по службе, а человека, поглощённого своей идеей так, что весь остальной мир для него перестал существовать. Внутри фон Блюменкранца нарастало тяжёлое чувство: перед ним сидел фанатик. И фанатизм этот был опаснее любого оружия. Пальцы полковника, незаметно для него самого, сжали подлокотник кресла так, что кожа побелела. На столе лежал карандаш — он взял его в руки, будто машинально, и через минуту хрустнуло дерево: карандаш переломился пополам.

Оскар едва заметно улыбнулся. Он видел всё — напряжённую челюсть, тяжёлый вдох, бессознательный жест. Для него этого было достаточно.

— Фридрих, — произнёс он мягко, почти с сочувствием, но в голосе звучала насмешка, — ты всегда был прямым, честным человеком. Я уважаю это. И вижу: я тебя не убедил. Твоя совесть всё ещё держит оборону. — Он сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику. — Что ж, прекрасно. Тогда у меня есть другие аргументы. Аргументы, которые тебя точно заинтересуют.

Оскар откинулся в кресле, позволив себе улыбку человека, уверенного в том, что шахматная партия почти выиграна. Взгляд его стал спокойнее, голос — тише, но это было спокойствие удава.

— Хорошо, Фридрих. Это длинная история… но она стоит того, чтобы её рассказать. — Он сделал глоток кофе, поставил чашку на край стола и продолжил: — Последние месяцы резко возросла активность иностранных разведок на юге Гетьманата. В городе Одессе.

Фридрих слегка приподнял бровь, но промолчал.

— Сначала я удивился, — сказал Оскар. — Одесса — крупный порт, безусловно важный для экономики русинов, но там нет ничего такого, что объясняло бы подобную возню. Однако сеть, организованная и поддерживаемая нашим ценнейшим агентом — Фрицем Штайнмайером, — вскоре дала информацию. — Оскар сделал паузу, в голосе прозвучала едва заметная гордость: — Штайнмайер сообщил, что вся эта активность связана с поисками сведений об Эн-Зи.

Он начал стучать пальцем по столу, будто подчёркивая каждое слово.

— Учитывая то, что у нас уже было досье по этой теме, я серьёзно встревожился. Значит, произошло что-то, что активировало поиски артефакта. И если контроль над ним перехватит другая страна — всё пропало. Не будет никакого триумфа воли, никакой власти над человечеством и, следовательно, всеобщего счастья.

Фридрих молча кивнул.

— Наши агенты донесли, — продолжал Оскар, — что в город прибыл некто по имени Рафаэль. Иностранец. Судя по всему — француз. Он и занялся этими поисками. И именно после его появления в Одессе началась активизация всех шпионских сетей. Значит, катализатор — сам Рафаэль. — Он чуть наклонился вперёд, понижая голос: — Мы попытались проследить его прошлое, но… как будто у этого человека его нет. Ни документов, ни воспоминаний, ни зацепок. Пустота.

Фридрих нахмурился.

— А потом, — продолжил Оскар, — один из наших сотрудников нашёл в архиве Французской академии наук любопытный отчёт. В нём говорилось, что премьер-министр Франции в отчаянной попытке переломить ход войны отправил экспедицию. Экспедицию во главе с тем самым человеком, по имени Рафаэль. Их задачей было отыскать машину, способную влиять на волю людей. Стало ясно, что ключом к пониманию всей этой истории является личность этого загадочного Рафаэля. Мы стали копать. Выяснили, что он участвовал в войне, был захвачен в плен и даже сидел в камере смертников. Там он познакомился с высокопоставленным французским офицером — другом премьер-министра. Рафаэль рассказал ему, что по профессии он врач, но его истинное увлечение — изучение древних манускриптов. И вот, однажды в библиотеке Французской академии наук он наткнулся на древний шумерский архив, посвящённый Эн-Зи.

На следующее утро их должны были расстрелять, но произошло чудо: лагерь атаковали силы французского сопротивления, и узники были освобождены. Французский офицер не забыл о своём сокамернике. Более того, он загорелся идеей разыскать таинственный артефакт, способный изменить ход войны. Состоялась аудиенция у премьер-министра, и тот дал своё добро. Так Рафаэль стал руководителем экспедиции. Можно сказать, что экспедиция была успешной: они нашли артефакт. Но отчёты обрываются именно на этом моменте. Что произошло дальше — неизвестно. Вся экспедиция исчезла в песках Сахары. Как ты знаешь, Франция проиграла войну. История ушла в небытие. Но никуда не исчез загадочный человек по имени Рафаэль. Мы потратили колоссальные усилия, чтобы узнать его настоящее имя. И наши старания увенчались успехом.

Оскар сделал эффектную паузу, затем наклонился вперёд и пристально посмотрел Фридриху прямо в глаза. Фридрих не сводил взгляда, ожидая продолжения. Оскар медленно, растягивая каждый слог, произнёс:

— Его зовут… Этьен Дюрок.

Трудно было описать, что отразилось на лице Фридриха в этот миг: ненависть, отвращение и вместе с тем неудержимое желание отомстить. На секунду он перестал быть хладнокровным офицером, и эмоции вспыхнули слишком явно.

Оскар заметил это. Его губы изогнулись в тонкой улыбке. Он сидел расслабленно, но глаза блеснули триумфом. Именно этого он и добивался. Всё сказанное ранее — теория, рассуждения, громкие лозунги — было лишь прелюдией. Настоящий удар пришёлся сейчас. Он нашёл правильный ключ. Зацепил Фридриха за живое. И теперь был уверен: тот не сможет отступить.

Фридрих вскинул голову, в его голосе прозвучал сдержанный шёпот, в котором дрожали сталь и ярость:

— Ты сказал… Этьен Дюрок?

Оскар чуть наклонился вперёд, словно наслаждаясь моментом:

— Да. Именно это я и сказал. Тот самый француз, который во время битвы за Седан пытался зверски убить раненого офицера по имени Манфред фон Блюменкранц. — Он выдержал паузу, а затем едко добавил, будто вонзая нож глубже: — Ты, наверное, слышал эту историю.

Рука Фридриха непроизвольно потянулась к кобуре. На мгновение в воздухе застыла тишина — тяжёлая, как перед выстрелом. Но он невероятным усилием воли сдержал этот порыв. И лишь выдохнул, ровно, словно эхо:

— Я слышал эту историю.

Оскар откинулся на спинку кресла и, прищурившись, произнёс с довольной интонацией:

— Вот теперь я вижу, что тебя по-настоящему заинтересовало это дело. Твоя задача — стать тенью Рафаэля. Незримо следить за ним, куда бы он ни пошёл. И даже, как бы странно это ни звучало, на какое-то время стать его ангелом-хранителем… Правда, ангелом тёмным. — Он сделал паузу и добавил: — Судя по всему, он снова отправится на поиски Пожирателя душ. И мы этим воспользуемся. Когда он выведет тебя на объект, мы получим столь нужную нам власть. А ты получишь Рафаэля. Делай с ним тогда всё, что захочешь.

На лице Фридриха отразились сомнения, внутренняя борьба. Но было видно — решение уже принято.

— Да, — произнёс он твёрдо. — Я найду для вас этого чёртова Пожирателя душ. А потом разделаюсь с этим мерзавцем собственными руками.

Оскар улыбнулся хищно, в выражении его лица промелькнуло что-то змеиное:

— Вот это уже речи, достойные прусского офицера. Я знал, что мы сумеем тебя заинтересовать.

Фридрих коротко кивнул:

— Ты, как всегда, прав. Я приложу все усилия — человеческие и нечеловеческие, — чтобы достичь этой цели.

— Вот и отлично, — удовлетворённо сказал Оскар. — Завтра у тебя будет аудиенция у канцлера. Там ты дашь личное обещание довести дело до конца. А в штабе тебя уже ждут маршальский жезл и Железный крест с дубовыми листьями и бриллиантами. — Он слегка склонил голову и произнёс почти мягко, но с ледяной уверенностью: — Фридрих, я знаю тебя столько лет. Ты лучший оперативник, которого я когда-либо видел. И если кто-то способен довести это до конца — то только ты.

Оскар откинулся в кресле, медленно провернул чашку в руках и сказал спокойным, уверенным тоном:

— Я рад, Фридрих, что мы пришли к согласию в отношении первого вопроса. Теперь позволь перейти ко второму. Он напрямую касается твоей будущей миссии. — Он чуть наклонился вперёд: — Как ты знаешь, уже несколько месяцев мы ведём усиленную радиоэлектронную разведку в районе Одессы. После активизации шпионских сетей для нас крайне важно понимать, какие донесения передают агенты разных спецслужб. Большинство из них работает по радио. Поэтому в акватории Чёрного моря мы поставили на боевое дежурство группу дирижаблей радиоперехвата — небольших, но быстрых и высотных воздушных кораблей, полностью напичканных оборудованием для разведки. Они дежурят там непрерывно, налажена ротация.

Оскар сделал паузу, поглядел в иллюминатор:

— Эти аппараты дали нам массу полезной информации. Мы составили типовую картину сеансов радиосвязи: кто выходит в эфир, в какое время, на каких частотах, с какими интервалами и как зашифрованы радиограммы. Была составлена графическая схема-визуализация, обновляемая в реальном времени. На этой схеме, словно на паутине, прекрасно видны закономерности событий. — Он снова перевёл взгляд на Фридриха, его лицо выражало живой интерес: — И вот среди этой понятной, устоявшейся системы внезапно появилось несколько очень странных сообщений. — Он заговорил медленнее, чуть понизив голос: — Во-первых, по самому почерку радиограммы было ясно: это профессионал, опытнейший радист, который работает ключом как мы с тобой говорим. Таких сразу отличаешь от любителей и даже от хорошо обученных агентов — настоящий мастер.

Оскар поднял палец, как будто чертил линию в воздухе:

— А во-вторых… радиограмма оказалась зашифрована шифром, который использует только СБГ. — Он замолчал, давая Фридриху время переварить услышанное. — Наши аналитики, разумеется, сразу выделили это сообщение, — продолжил Оскар. — Попытались его расшифровать. Но безуспешно: ключа к этому шифру у нас пока нет. — Он забарабанил пальцами по столу. — Тогда решили хотя бы определить место, откуда оно было отправлено.

Оскар выдержал паузу, в глазах блеснул азарт охотника:

— Нам было крайне важно определить местонахождение передатчика. Обычно достаточно двух пеленгаторов, но это даёт слишком большую погрешность. И тут нам помогло стечение обстоятельств. Один из наших дирижаблей шёл сменять другой, и оба зафиксировали сигнал. К этому добавился третий контрольный замер — с приёмника на нашем корабле в нейтральных водах. Автоматическая система записала пеленг, частоту и точное время. — Оскар слегка улыбнулся, и в голосе его прозвучала гордость: — В результате у нас получилась идеальная триангуляция. Мы вычислили координаты с точностью до квартала.

Фридрих нахмурился и коротко спросил:

— Ну, и где это находится?

Оскар чуть подался вперёд, в его в словах зазвучала особая интонация:

— А вот тут начинается самое интересное. Точка пеленгации совпала с окраиной Люстдорфа. Именно в том районе, где расположена усадьба Фрица Штайнмайера.

Повисла тяжёлая тишина.

— Фридрих, — тихо добавил Оскар, — ты понимаешь, что это значит?

Фридрих тяжело вздохнул, словно взваливая себе на плечо тяжёлый груз, и произнёс:

— Это значит, что создатель и руководитель нашей шпионской сети на юге Гетьманата — предатель.

Оскар поднял ладонь, слегка качнув головой:

— Я не был бы столь категоричен. Это ещё нужно доказать. Но то, что он передаёт какие-то данные СБГ, — неоспоримо. — Он сделал паузу и заговорил твёрдым голосом: — Нам необходимо изъять этого человека и допросить. Что-то подсказывает мне, что он тоже как-то связан с Эн-Зи. Поэтому, Фридрих, очень важно заполучить Штайнмайера живым.

Оскар открыл папку и вытянул лист с гербовой печатью.

— Вот письменная санкция канцлера на проведение операции. От тебя ожидается план действий в течение трёх дней: схема захвата, список необходимых ресурсов и информации. — Он положил лист на стол и добавил: — В твоё распоряжение поступает второй отряд Kugelblitz под командованием фельдфебеля Адольфа Сайера. Это очень опытные люди. Они не подведут. Впрочем… — Оскар едва заметно усмехнулся, — что я буду тебе рассказывать? Ты сам всё знаешь.

Глава 59. Kugelblitz

Настроение: Unheilig – Wir Sind Die Gipfelstürmer

История элитного подразделения Kugelblitz началась задолго до войны — с красивой мечты одного человека.

Вальтер Краузе, сын богатого текстильного фабриканта из Штутгарта, с юности бредил небом. Но громоздкие дирижабли казались ему слишком медлительными и скучными. Он мечтал не плыть в небе, как кит, а парить, как орёл.

В 1850-х он заперся в лабораториях отцовской фабрики. Вальтер экспериментировал с шёлком, пропитывал ткани каучуком, но всё было тщетно: ткань была или слишком грубой и тяжёлой, или непрочной.

Прорыв случился, когда Краузе получил в своё распоряжение волокна Regenhaut. Этот полимер, созданный для внешней обшивки боевых дирижаблей, был невероятно прочен. Вальтер догадался вытягивать из него тончайшие нити и ткать из них лёгкое, но сверхпрочное полотно.

Так появился Gleitflügel — «планирующее крыло». Не просто спасательный купол, а управляемая конструкция, позволяющая человеку планировать.

В прессе Краузе прозвали Der Springer — Прыгун. Он собирал толпы зевак, совершая прыжки с заводских труб и аэростатов. Для публики это был цирк. Для Вальтера — осуществление его мечты.

Когда в начале 1865 года началась Франко-прусская война, Краузе пришёл в Генштаб с необычным предложением.

— Дайте мне людей, — сказал он. — И я сброшу их прямо на голову французским генералам, пока они пьют кофе.

Так появилась концепция отряда Kugelblitz — «Шаровая молния».

Первые шаги

Идея была авантюрной, но очень привлекательной. Первые испытания едва не закончились катастрофой: десантников разбросало ветром по болотам, двоих искали три дня. Штаб уже готовил приказ о закрытии проекта, но Краузе был уверен в успехе.

Он привлёк инженеров, математиков, биологов и врачей. Целые институты работали над изобретением новых способов воздушного десантирования. В результате появилось два принципа:

HöHoÖ (Hochsprung – hohe Öffnung) — «Высокий прыжок — высокое открытие». Десантник раскрывал крыло на высоте нескольких километров и бесшумно планировал в тыл врага, проходя по горизонтали до 30 километров. HöNiÖ (Hochsprung – niedrige Öffnung) — «Высокий прыжок — низкое открытие». Бойцы падали камнем почти до самой земли, после чего автоматический механизм раскрывал парашют на минимально возможной высоте, сокращая время пребывания в зоне поражения ПВО. Для этих миссий Институт воздухоплавания разработал компактные дыхательные аппараты, высотомеры и автоматическую систему раскрытия парашюта.

Отряд перестал быть цирком. Он стал хирургическим инструментом войны.

Эпизод с тирольцами

Легенды о «Кугельблиц» ходили разные, но одна история стала любимым анекдотом во всех офицерских столовых Рейха.

Это случилось во время первого набора добровольцев из тирольских стрелков — суровых, немногословных горцев, которые с детства лазили по скалам без всякой страховки.

Для демонстрации их вывели на стадион. В небе завис учебный дирижабль. Из люка гондолы один за другим начали выпадать инструкторы. Над ними раскрывались белые купола, и они плавно приземлялись у трибун.

Краузе вышел перед строем тирольцев.

— Задача проста, — сказал он. — Мы поднимаемся на высоту 300 метров. Вы делаете шаг в пустоту. Кто готов — выйти из строя.

На плацу повисла тишина. Тирольцы переглядывались, хмурились. Из шеренги в сто человек вперёд шагнула лишь половина. Остальные остались стоять, глядя в землю.

Краузе был разочарован. Он подошёл к унтер-офицеру, коренастому горцу с густыми усами.

— Я думал, тирольские стрелки — самые храбрые парни в Империи. А вы боитесь высоты?

Унтер-офицер поднял на него тяжёлый взгляд.

— Мы не боимся, герр гауптман. Просто прыгать с трёхсот метров на камни... в этом мало тактического смысла. Половина разобьётся насмерть, остальные переломают ноги. Как мы будем воевать?

Краузе моргнул.

— Погодите... Вы думали, что прыгать надо без парашютов?

— А что, парашюты дадут? — удивился горец.

— Разумеется! У каждого за спиной будет купол, как у тех парней!

Унтер-офицер облегчённо выдохнул и повернулся к строю.

— Парни! Парашюты будут!

Весь строй, как один человек, сделал шаг вперёд.

С тех пор в «Кугельблиц» брали в основном горцев. У них было развито интуитивное чувство опасности, они не боялись тяжёлой работы. Эти люди боялись только бессмысленной смерти.

Nachtblick и Глаза Хищника

Но настоящим оружием «Кугельблиц» сделали не парашюты. Их сделала химия.

Весной 1865 года в расположение части прибыл доктор Мюллер, военный фармаколог с плохой репутацией и гениальными идеями. Он привёз с собой ящики с ампулами, маркированными как Nachtblick-Serum.

Это был не просто допинг. Это была трансформация организма. Курс длился три недели. Бойцов запирали в казармах, где окна были завешены плотной тканью, а единственным источником света служили тусклые красные лампы. Им закапывали в глаза жгучую, пахнущую йодом жидкость и давали препараты, нарушающие режим сна и механизмы дневной адаптации зрения.

Процесс был мучительным. Солдаты жаловались на мигрени, резь в глазах и навязчивые зрительные искажения. Сетчатка не выращивала новые рецепторы. Она перестраивалась иначе. Палочковая система начинала работать на пределе, усиливая сигнал в разы, тогда как цветовое зрение деградировало.

К концу курса боец почти слеп при дневном свете. Солнце причиняло физическую боль, мир превращался в белое пятно без глубины и формы.

Зато ночью… Ночью темноты больше не существовало. Мир складывался из оттенков серого и тусклого зелёного. Контуры были размыты, но любое движение выделялось мгновенно.

«Я чувствую, как движется трава, когда человек ползёт по полю, за пятьдесят метров от меня — писал в дневнике один из сержантов. — Это не зрение, это ощущение».

Но зрением всё не ограничилось. Чтобы повысить скорость реакции, Мюллер изобрёл второй препарат — Reaktionsmittel-17.

Это был нейростимулятор. Он не вызывал эйфории, как экстракт листьев коки, и не сжигал нервную систему, как актитотин. Он просто разгонял передачу нервных импульсов. Бойцы описывали это состояние как «жизнь в замедленной съёмке». Падающая гильза звенела о пол, как протяжный удар в гонг.

Фармакология изменила их психику. Мир, лишённый цветов, стал для них чёрно-белым не только визуально, но и морально. Они перестали быть солдатами. Они стали ночными хищниками.

Проект «NMSH»: Нелюдь

Однако даже сверхчеловеческого зрения и реакции было недостаточно для прыжков вслепую сквозь плотные облака и туман. Человек терял ориентацию. Оптика становилась бесполезной.

Тогда Краузе обратился к Das Erbnebel-Kollegium. Ему нужен был навигатор, который не зависит от человеческих органов чувств.

Так появился аппарат NMSH (Nichtmenschlicher Soldatenhelfer — Нечеловеческий помощник солдата). В солдатском обиходе его быстро окрестили просто: «Der Nichtmensch» («Нелюдь»).

Это был не механизм. Это был искусственный организм. Устройство представляло собой бронированный контейнер, интегрированный в боевой комплекс бойца. Внутри, в питательном растворе, находился специализированный нейро-узел, созданный на той же базе, что и Гомункул, но с ограниченными функциями.

Полёт вслепую

Инженеры Коллегии встроили в биомассу органы чувств, недоступные человеку:

Magnetkern (Магнитное ядро): Выращенная культура клеток с кристаллами магнетита — абсолютный биологический компас, не имеющий инерции. Вестибулярная капсула: Гипертрофированный орган равновесия, чувствующий малейшее ускорение. Это была основа инерциальной системы. Optische Speicherbank: Перед вылетом в «Нелюдя» загружали «впечатление» — аэрофотоснимки местности и карты высот. Когда десантник шагал в облачную бездну, он доверял жизнь «Нелюдю». Видимость — ноль. Но в наушниках шлема звучали интуитивные сигналы, действующие на подкорку:

Ш-ш-ш... (шипение справа) — снос вправо. Тк-тк-тк... (сухие щелчки слева) — снос влево. Коррекция. Ровный гул — курс верный. На стекле шлема благодаря системе зеркал и фосфоресцирующей матрицы горели призрачные цифры: дальность до цели, высота, угол снижения. Как только глайдер выныривал из облаков, сенсоры навигационного комплекса сканировали землю, сверяя рельеф с картой в памяти, и давали финальную поправку.

Боевая сеть

На земле «Нелюдь» становился тактической системой коммуникации. Бойцы Kugelblitz не кричали в бою. Взгляд солдата скользил по руинам. Заметив движение, он просто шептал:

— Цель. Маркировать.

«Нелюдь» фиксировал направление взгляда и вешал на врага виртуальную метку — тускло-красный ореол, видимый только через забрало шлема десантника. В ту же секунду этот ореол загорался на визорах всего отряда.

Также работала система «Свой-Чужой». Каждый боец с активным «Нелюдем» был помечен мягким зелёным сиянием в дополненной реальности, что полностью исключало дружественный огонь в хаосе ночного боя.

Радиоменеджмент тоже брала на себя биомасса.

— Связь. Медик, — шептал боец. Канал переключался мгновенно.

Так Kugelblitz стал первым подразделением в истории, где человек и биологическая машина слились в единый боевой организм.

Операция «Klangwand»

Дата: 12 марта 1866 года. Место: Побережье Атлантики, район Шербур, Франция. Цель: Захват новейшей французской акустической станции дальнего обнаружения Oreille de Dieu («Ухо Господне»). Предыстория

Осенью 1865 года французские инженеры развернули на побережье экспериментальную систему раннего оповещения. Это была сеть гигантских параболических конструкций и мембранных резонаторов, способных улавливать гул моторов шаттенбергов за 20—25 километров. Французы наводили зенитную артиллерию и истребители по звуку, делая ночные налёты Имперского воздушного флота самоубийственными.

Генштаб требовал уничтожить угрозу. Вальтер Краузе предложил не уничтожать, а украсть технологию.

Ход операции

В 02:00 дирижабль-носитель Donnerschlag завис на высоте 4000 метров, в тридцати километрах от береговой линии, вне зоны досягаемости акустических сенсоров.

На рампу вышли восемь штурмовиков и два военных инженера Kugelblitz.

Была выбрана система HöHoÖ. Бойцы покинули борт и раскрыли крылья-глайдеры.

Инфильтрация

Полёты проходили в абсолютной тишине. Группа планировала сквозь плотную облачность, ориентируясь только на показания навигационного комплекса «Нелюдь». Звуки в наушниках вели их сквозь молоко тумана.

Благодаря сыворотке Nachtblick, когда они вышли из облаков, для десантников не существовало тьмы. Побережье, дюны и бетонный массив станции предстали перед ними в чётких оттенках серого и зелёного. Сенсоры боевой системы подсветили фигуры часовых, стоящих на постах, маркерами целей.

Приземление произошло в 500 метрах от периметра, точно в расчётной точке. Французские наблюдатели, полагавшиеся на свои «слуховые трубы», не заметили безмоторные глайдеры.

Штурм

Бой за периметр занял 90 секунд.

Под действием Reaktionsmittel-17 движения французских часовых казались немцам плаванием в сиропе. Гарнизон станции был нейтрализован быстро и безжалостно. Штурмовая группа ворвалась в бункер управления, ослепив дежурных вспышками световых гранат. Атакующие применили автоматические карабины с приборами бесшумной стрельбы.

Казалось, операция идёт строго по плану. Инженеры уже начали резать крепления резонатора. В дюнах воцарилась тишина.

Но, как любил говорить Краузе: «Мы усилили людей “нелюдями”, но мы не можем убрать “туман войны”».

В 200 метрах от станции, в замаскированном НП, который не засекла воздушная разведка, сидели двое наблюдателей. Это был секретный пост визуального контроля, не связанный с бункером. Они увидели тени и вспышки на станции.

Один из французских солдат выполз наружу и вскинул сигнальный пистолет.

Система NMSH («Нелюдь») одного из штурмовиков своими оптическими сенсорами уловила это движение. Голос в наушниках солдата немедленно сообщил:

— Угроза! На пять часов. Дистанция 200 м.

Боец развернулся с нечеловеческой скоростью, вскидывая карабин, но было поздно. В небо с шипением ушла красная ракета. Она вспыхнула над станцией, заливая всё вокруг ослепительным светом. В ту же долю секунды сработала защита. Фотохромные забрала шлемов мгновенно почернели, спасая привыкшие к темноте глаза бойцов. Французские наблюдатели были убиты перекрёстным огнём через несколько секунд, но дело было сделано.

Была поднята тревога. Элемент внезапности потерян. Красный шар висел над ними, как глаз дьявола, указывая местоположение нападающих.

— Нас обнаружили, — сообщил командир группы. — Запускаю протокол «Огненный дракон»! Все в бункер!

Бойцы Kugelblitz знали французские инструкции наизусть. При попытке захвата секретного объекта противником французская полевая артиллерия имела приказ немедленно накрыть позицию шрапнелью. Логика была жестокой: гарнизон укрыт в бетонном бункере, а все, кто снаружи — погибнут.

Немцы нырнули в бетонное чрево станции ровно за несколько минут до того, как воздух разорвал визг снарядов. Снаружи начался ад. Тысячи свинцовых шариков шрапнели секли дюны, оборудование и стены, превращая всё в решето.

Внутри бункера было безопасно. Радист группы нашёл радиоузел и наладил связь со штабом. Командир отправил радиограмму:

— Центр, я "Эдельвейс". Нас обнаружили. Противник применяет артиллерию. Запрашиваю Protokoll «Feuerdrache». Занимаем круговую оборону.

Огненный дракон

Ответ не заставил себя ждать. Вскоре послышался низкий, вибрирующий гул, от которого дрожал бетон.

Из облаков, подобно хищным птицам, вывалилось звено Schlacht-Ornithopter «Natter» (Гадюка). Это были тяжелобронированные штурмовые машины — узкие, хищные, с тандемным расположением пилотов. На их пилонах было закреплено многочисленное вооружение. Они не стали заходить на круг, а ударили сразу с пикирования.

Под крыльями «Наттеров» ожили контейнеры с неуправляемыми ракетами. Огненные стрелы накрыли позиции французской батареи, превращая артиллерийские орудия в дымящиеся обломки. Потом застучали автоматические пушки, подавляя роту французской пехоты, которая поднялась в атаку на станцию.

— Батарея уничтожена, — прозвучал в эфире спокойный голос командира звена. — Пехота рассеяна. Контролируем периметр.

Эвакуация: Горячая Зона

— На выход!

Штурмовики выскочили из бункера на дымящийся, перепаханный взрывами двор станции. Инженеры, чьи нервы были простимулированы химией, бросились к стоящим в стороне звукоулавливателям. Работа была быстро закончена.

Но французы не сдавались. Где-то на холмах находилось несколько миномётных расчётов. Первая мина упала в пятидесяти метрах. Вторая — в тридцати. Кто-то корректировал огонь.

— Центр! Ludwig Zulu: Heiß! Повторяю — Ludwig Zulu heiß!

В 02:45 над станцией прошёл тяжёлый транспортный орнитоптер Reiher (Цапля). Его боковые люки были распахнуты. В проёмах сидели стрелки, сжимающие рукоятки многоствольных пулемётов Гатлинга.

— Прикрой меня!

Стволы пулемётов раскрутились с характерным воем. Ливень трассирующих пуль обрушился на рощу, откуда били миномёты, прижимая врага к земле.

Пилот транспорта сообщил:

— Посадка невозможна! Применить SBG!

С брюха «Цапли» упали четыре толстых троса с карабинами. Это была система Stabilisiertes Bergungsgeschirr — стабилизированная спасательная обвязка.

Инженеры закрепили грузовой захват на контейнер. Бойцы, отстреливаясь на бегу, пристегнулись к тросам.

— Уходим!

Двигатели орнитоптера взревели и вышли на форсаж. Тросы натянулись и с рывком подняли людей в воздух. Вися под брюхом летающей машины, бойцы Kugelblitz продолжали вести огонь, помогая бортовым стрелкам «Цапли» подавлять французскую пехоту.

Машина ушла в облака, унося на тросах людей и украденное оборудование, оставив внизу лишь горящие руины и шокированного врага, который впервые увидел войну новой эры.

Итог:

Вся операция на земле заняла 50 минут. Франция лишилась своей системы обнаружения. Германия получила секретную технологию, которая легла в основу будущих акустических систем Рейха.

Потери отряда Kugelblitz: без потерь.

Это был первый случай в истории, когда специальное подразделение, сброшенное с неба, похитило стратегически важное оборудование врага. Миф о «ночных демонах Кайзера» родился именно на дюнах Шербура.

Глава 60. Серый человек

Настроение: Unheilig – Vollmond

Воскресная служба отняла у пастора последние силы. Готтфрид Эбель вошел в дом, мечтая лишь о тишине и чашке крепкого чая. Он прошел в свой кабинет — единственное место в доме, где он чувствовал себя в полной безопасности, в своей маленькой крепости из книг и молитв.

Он подошел к старому дубовому бюро, собираясь по привычке положить тяжелую Библию и тетрадь с конспектами проповедей на привычное место.

И обомлел. Его кресло было занято.

За его столом сидел человек.

Незнакомец обладал внешностью, которую невозможно было запомнить. При первом взгляде на него в голове возникало только одно определение: «серый». Это был мужчина неопределенного возраста, лет сорока, одетый в дешевый, но аккуратный серый костюм. Лысоватый череп блестел в свете окна. Маленький рост угадывался даже сейчас, когда он сидел. На пастора смотрели водянистые, блекло-голубые глаза, в которых не было ни угрозы, ни тепла — только пугающая пустота.

Сердце пастора замерло, а затем забилось часто. Он застыл как вкопанный, прижимая к груди Библию, словно щит.

Серый человек не улыбнулся и не нахмурился. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он вел себя так, словно это он был хозяином этого кабинета, а Эбель — назойливым просителем, пришедшим без записи. Жестом, лишенным всякой приветливости, он указал на жесткий стул для посетителей.

— Присаживайтесь, Готтфрид. Чего стоите? — произнес он тоном, каким говорят с нерадивыми подчиненными.

Ноги Эбеля подкосились сами собой. Он тяжело опустился на стул, чувствуя, как холодеют ладони.

— Я вижу, вы удивлены, — спокойным, ровным голосом продолжил серый человек. В этом голосе звучала какая-то неприятная, скрипучая интонация, от которой у пастора по спине пробежал холодок. — Сейчас я вам всё объясню.

Серый человек, назвавшийся Вальдемаром Вегманом, не стал тратить время на пустые угрозы. Он действовал с точностью аптекаря, взвешивающего яд. Молча, без лишних движений, он извлек из внутреннего кармана пиджака плотный конверт и толкнул его по столешнице в сторону пастора.

Эбель дрожащей рукой взял конверт. Бумага казалась ледяной. Он надорвал край. Внутри лежали не деньги и не письма. Там лежали пожелтевшие от времени листовки. Грубая типографская печать, кричащие заголовки, карикатуры… «Очищение нации», «Яд в колодцах», «Чужие среди нас», «Доколе!?». И внизу, под каждой статьей, стояло имя автора. Его имя. Готтфрид Эбель.

В глазах у пастора потемнело. Комната качнулась. Ему показалось, что стены его уютного кабинета рухнули, впуская обжигающий ветер его постыдной юности. Он думал, что похоронил это. Что сжег эти мосты своими слезами и покаянием. Но бумага не горит в огне молитв.

— В Гетьманате, насколько мне известно, — тихо произнес Вегман, наблюдая за реакцией пастора, как энтомолог за жуком, — очень суровые законы касательно разжигания межнациональной розни. Да ещё и такие дела без срока давности. Каторга, лишение имущества, общественное порицание.

Он положил на стол тонкую серую папку.

— А здесь — материалы уголовного дела. Оно было заведено, но приостановлено за недостатком улик. Дело о гибели лавочника Ганса Бекмана. Помните такого? Его дом сожгли после одной пламенной речи молодого студента семинарии. Это было очень жестоко. — Вегман постучал пальцем по папке. — Здесь есть свидетельские показания. Прямой связи нет, но косвенной достаточно, чтобы навсегда разрушить вашу репутацию святого человека. Знаете, папки имеют свойство теряться в архивах… но иногда они всплывают. И пресса очень любит такие сенсации.

Эбель судорожно сглотнул. Воздуха не хватало. Ганс Бекман… Он молился, раскаиваясь за это преступление каждую ночь последние десять лет. И вот, этот призрак пришел за ним в сером костюме.

— Но есть и другая сторона, — голос Вегмана вдруг стал мягче, почти елейным. На стол легла вторая папка — синяя, с золотым тиснением. — Ваша докторская диссертация. «Теория замещения и роль Израиля в падении Европы». Блестящая работа, Готтфрид. Глубокая, аргументированная. Жаль, что она застряла в бюрократических шестеренках Берлинского университета.

Серый человек доверительно наклонился вперед.

— Мы навели справки. Совсем немного усилий — и Совет Имперской Церкви утвердит её. Вы получите степень доктора теологии. Более того, сам Кайзер учредил премию за вклад в развитие национальной философии. Это 20 000 золотых марок. Огромная сумма. Вы сможете построить приют, помочь бедным… или просто достойно встретить старость.

Вегман откинулся на спинку стула, скрестив пальцы.

— Итак, Готтфрид. Выбор прост. С одной стороны — позор, тюрьма и клеймо убийцы. С другой — слава ученого, богатство и возможность служить Богу с докторской степенью.

Пастор опустил голову. Он смотрел на свои руки, лежащие на Библии. Руки, которые писали те страшные листовки.

— Я всё понял, — глухо произнес он. Он поднял глаза на Вегмана. В них стояли слезы, но взгляд был твердым. — Как духовное лицо, я не имею права лгать. Я не буду оправдываться. Всё, что лежит в этом конверте — правда. Я писал это. И вина за смерть Бекмана… она на мне. Я признаю это.

Вегман удовлетворенно кивнул. Его лицо, до этого напоминавшее маску, вдруг оттаяло. Губы растянулись в кривой улыбке, в уголках глаз собрались лучики морщин. Так улыбается змея, которая наконец-то загнала кролика в угол и приготовилась к трапезе.

— Я рад, что мы понимаем друг друга, герр доктор, — он уже назвал его новым титулом.

— Что вы от меня хотите? — спросил Эбель, чувствуя, как внутри умирает что-то важное.

Вегман подвинул стул ближе. Его голос зазвучал тихим, вкрадчивым шепотом:

— В вашем окружении, Готтфрид, затаился человек, который является противником Рейха. И, что гораздо страшнее, — врагом Бога.

Пастор хотел что-то возразить, но Вегман поднял ладонь, призывая к тишине.

— У моей службы есть прямой приказ от самого Канцлера. Приказ на его изъятие и отправку в фатерлянд. Там его ждет честный и справедливый суд. Не самосуд, заметьте. Закон. — Серый человек чуть понизил голос, переходя на доверительный тон: — Чтобы вы, пастор, в порыве ложного милосердия случайно не наделали глупостей, я не буду произносить имя этого человека вслух.

Эбель похолодел. Он сразу понял о ком идёт речь.

— Этой ночью к вам явятся наши оперативники, — продолжил Вегман. — Люди вежливые, профессиональные. Их задача — передать этого гражданина компетентным органам. Не волнуйтесь, его жизни ничего не угрожает. Он просто отправится под суд. Всё, что нам нужно от вас — это небольшое пастырское содействие. — Вегман наклонился через стол, и его водянистые глаза превратились в лед. — Этот человек — опасный преступник. Но самое страшное вы должны знать, как теолог. Он работает на спецслужбы республики израэлитов. Вы понимаете, что это значит?

Услышав это, пастор вздрогнул. Старые, въевшиеся в подкорку предрассудки, которые он годами выжигал молитвой, вдруг шевельнулись на дне души.

— Он друг евреев, Готтфрид, — шепотом вбил гвоздь Вегман. — А значит — враг Бога. С другой стороны, он предал Рейх, свою родину. Разве не написано в вашей Библии: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога»? Я знаю, что вы ревностный лютеранин. И я знаю, что в глубине души вы помните и любите Германию. — Он откинулся назад, вновь принимая вид скучающего чиновника. — Я думаю, я могу полностью положиться на ваше благоразумие. Видите ли, я бы очень не хотел, чтобы вы или ваша паства понесли какие-либо потери.

— Потери? — переспросил Эбель побелевшими губами.

— Разумеется. Вы же понимаете: если мы начнем «выкуривать» этого человека из его дома силой, он может оказать сопротивление. Он вооружен и опасен. Может начаться перестрелка. Пули дуры, Готтфрид. Могут случайно погибнуть невинные люди. Женщины. Дети. Соседи, вышедшие на шум. — Вегман развел руками, изображая искреннее огорчение от такой перспективы. — А если вы нам поможете… всё пройдет тихо. Ваша задача проста: прийти к нему. Под любым благовидным предлогом — придумайте его сами, вы же знаете его струны души — выманите его на улицу. В темноту.

— И что тогда? — еле слышно спросил пастор.

— У наших людей есть специальные средства. Пистолеты с транквилизатором. Никакой крови. Он просто уснет. Его ласково и нежно примут, погрузят в машину и доставят в необходимое место. — Вегман улыбнулся, но эта улыбка не коснулась глаз. — Вы же поможете нам обезвредить опасного преступника, шпиона израэлитов? Вы спасете село от перестрелки. А на следующий день вы вообще забудете об этой неприятной истории, перечитывая свою утвержденную докторскую диссертацию.

Он встал, поправил идеально сидящий пиджак и, уже стоя в дверях, добавил с ледяной серьезностью:

— С другой стороны, если вы откажетесь сотрудничать или попытаетесь его предупредить… Последствия будут непредсказуемыми. Вплоть до массовой гибели жителей вашего прекрасного села. Вы же не хотите, пастор, чтобы на вашей совести была кровь ваших прихожан? Ганса Бекмана вам было мало?

Дверь тихо закрылась. Готтфрид Эбель остался один в тишине своего кабинета, наедине с конвертом, деньгами и страшным выбором.

Прошло несколько минут. Пастор сидел не двигаясь, как будто парализованный. Наконец скрип двери вывел его из оцепенения. Это опять появился Вегман. Он сказал своим вкрадчивым голосом:

— Я хочу поспособствовать вашей сознательности, Готтфрид, — сказал Вегман, поднимаясь. — Поэтому я посижу у вас в гостиной. Ровно до того момента, пока не прибудут наши оперативники. — Он поправил манжеты. — Я ничем не буду вас стеснять. Единственное условие: побудьте это время дома. Никуда не выходите.

Серый человек прошел в гостиную, сел в глубокое кресло у камина и, достав маленькую записную книжку, погрузился в чтение с видом человека, ожидающего поезда.

Эбель остался один в кабинете. Дверь была приоткрыта. Он слышал мерное тиканье часов и шелест страниц в гостиной.

Он был в ловушке.

И он прекрасно понимал, о ком идет речь. Фриц. Единственный человек, который научил его не судить, а любить. Тот, кто открыл ему глаза на Божий план для Израиля. Тот, кто помог ему покаяться за смерть Ганса Бекмана. Фриц был не врагом Бога. Он был лучшим христианином, которого знал пастор.

Готтфрид с обреченным видом опустился на стул. Машинально, пытаясь унять дрожь в руках, он открыл свою тетрадь с конспектом утренней проповеди. Буквы плясали перед глазами, но смысл вдруг ударил его, как молния. В это воскресенье он проповедовал о том, что Иисус пришел не нарушить закон, но исполнить его — наполнив смыслом, а не буквами. Его палец скользнул по строкам Евангелия от Луки:

«Иисус сказал им в ответ: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? Как он вошел в дом Божий, взял хлебы предложения, которых не должно было есть никому... и ел, и дал бывшим с ним?»

А дальше... дальше шли слова о человеке с сухой рукой.

«Тогда сказал им Иисус: спрошу Я вас: что́ должно делать в субботу? добро, или зло? спасти душу, или погубить? Они молчали».

Пастор замер. Он говорил прихожанам, что милость Божья выше предписаний буквы Закона. Что фарисеи хотели убить Христа за то, что Он нарушил их правила ради добра. И вот, в его гостиной сидит фарисей. Человек Закона. Он пришел с папками, с печатями, с цитатами о «покорности властям». Он требует отдать человека на смерть ради «спокойствия села» и «докторской степени». Он требует совершить предательство. Снова. Как тогда, в молодости, когда Готтфрид, движимый слепой буквой закона и ненавистью, предал Ганса Бекмана — человека, который кормил его хлебом.

«Неужели я снова стану Иудой? — подумал Эбель. — Неужели я продам Фрица, который стал мне ближе брата, за тридцать сребреников и почетную грамоту?»

Вспомнились слова Христа: «Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел». Сейчас он, пастор Эбель, оказался на месте своего Учителя. Бездушная Система требовала от него крови. А совесть требовала жертвы.

— Что должно делать в субботу? Спасти душу или погубить? — прошептал он.

Внезапно страх исчез. Словно кто-то снял с его плеч тяжелый, промокший плащ. Дышать стало легко. Сердце, еще минуту назад готовое разорваться от ужаса, забилось ровно и сильно. Он понял, что это его Гефсиманский сад. И он должен выпить эту чашу.

— Отойди от меня, сатана, — негромко, но твердо произнес пастор, глядя на приоткрытую дверь гостиной.

В его сердце созрело решение. Чего бы ему это ни стоило — жизни, чести, свободы — он спасет Фрица Штайнмайера. Он не даст «ночным гостям» забрать его друга. Он улыбнулся. Это была улыбка человека, который уже умер для себя и потому больше ничего не боится. В голове всплыли слова апостола Павла: «Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение».

В минуты душевного волнения он часто доставал старый семейный альбом. Это успокаивало. Он открыл тяжелый кожаный переплет. Черно-белые лица смотрели на него из прошлого. Вот он, маленький, в матроске. Вот мама. А вот отец.

Взгляд пастора остановился на строгом, волевом лице отца. Человека, который всегда был для него опорой, но чья тень, как он теперь понимал, чуть не привела его к падению. Глядя в эти глаза на фото, Готтфрид вдруг вспомнил своё детство. И понял, откуда в нем взялся тот росток фанатизма, который едва не погубил его душу.

Глава 61. Ноги Колосса

Настроение: Clavier - Hatikvah

Он не сразу понял, что это воспоминание. Память — странный зверь: она прячется годами, а потом прыгает на грудь, вышибая воздух. Сначала пришло ощущение — запах сырого дерева, дешёвого табака и той особенной, липкой духоты, что стоит в переполненных помещениях, где люди объединены общей, не совсем чистой целью. Потом — звук. Не крик, нет. Смех. Неровный, срывающийся, какой бывает у людей, которым вдруг разрешили то, о чём они давно думали в темноте своих спален, но не решались сделать при свете дня.

Готтфриду Эбелю снова было восемь лет. Он стоял у кирпичной стены, комкая в потных ладошках шерстяную шапку, и видел спины мужчин. Все были в тёмном. По-воскресному. Кто-то в сюртуке, кто-то в рабочей куртке, но обязательно с чистым, накрахмаленным воротничком. Этот контраст чистоты одежды и грязи намерений ребёнок тогда не мог осознать, но глаз запечатлел его навсегда. Они шли плотной группой, плечом к плечу, единым организмом, как выходят из кирхи после хорошей, яростной проповеди, когда Слово ещё звучит в ушах набатом, требуя немедленного воплощения в действиях.

Отец шёл впереди. Эбель узнал его сразу — по походке. Отец всегда чуть наклонялся вперёд, будто нёс на плечах невидимую, но тяжёлую священную ношу. В тот день на нём был его лучший сюртук. Тот самый, в котором он читал Писание по праздникам за семейным столом. Маленький Готтфрид помнил, как мать вечерами чистила его, приговаривая, что служителю неприлично иметь пятна на одежде. Ибо чистота внешняя есть знак чистоты внутренней.

Но сейчас чистоты в происходящем не было, хотя все вокруг были уверены в обратном.

Кто-то ударил в дверь лавки. Не яростно — уверенно, по-хозяйски, как стучат в дверь должника. Стекло задребезжало, жалобно звякнуло и осыпалось, и этот звук стал сигналом, разрешающим всё.

— Jetzt, — выдохнул кто-то в толпе.

Всё началось как-то буднично, без истерики. Никто не кричал «убьём их». Это не было бунтом пьяной черни. Это было страшнее — ритуальное действие. Говорили коротко, весомо, рубили фразы, как дрова: «Довольно», «С них хватит», «Пора навести порядок».

Из лавки за шиворот выволокли хозяина, старого еврея с испуганными глазами, в которых застыло вековое непонимание. Он цеплялся скрюченными пальцами за косяк, пытаясь удержаться в своём маленьком мире, и кто-то уверенно, без злобы, деловито ударил его по рукам рукоятью тяжёлой трости. Хрустнуло. Еврей скорчился, упал на колени прямо в уличную грязь.

К нему подошёл молодой парень с большими ножницами. Эбель знал его — это был сын портного, всегда вежливый и улыбчивый. Сейчас он не улыбался.

— Ты отверг Христа, — сказал парень, и голос его дрожал от торжественности момента, будто он произносил литургию. — Ты выбрал закон, так получай закон.

Он схватил старика за пейсы. Лезвия лязгнули. Длинные седые пряди упали на брусчатку, смешиваясь с конским навозом. Это было унизительно — хуже удара, хуже плевка. Это было публичное растаптывание личности. Лишение лица. Еврей закрыл глаза и начал раскачиваться, что-то быстро шепча окровавленными губами, но его ударили наотмашь.

— Не смей молиться здесь, — сказал отец Эбеля.

Готтфрид вздрогнул. Голос отца звучал так же, как дома, когда тот читал молитву перед ужином. Спокойно. Властно. Непререкаемо.

Отец не держал ножниц. У него в руках была тяжёлая дубовая палка. Он стоял, возвышаясь над толпой, как пастух, следящий за стадом. Порядок должен быть даже в погроме.

Когда один из соседей, Рудольф, с перекошенным от ненависти лицом замахнулся ножом на подростка, попытавшегося заступиться за старика, отец перехватил его руку. Крепко, до боли в запястье.

— Не надо крови без нужды, Руди, — сказал он твёрдо, глядя соседу в глаза. — Мы здесь не ради убийства. Мы здесь ради акта веры. Вера без дел мертва.

Эти слова из Послания Иакова ударили маленького Готтфрида сильнее, чем увиденное насилие. Отец использовал Писание как разрешение. Как мандат. Сове́та с ножом это успокоило. Он кивнул, словно очнувшись, спрятал лезвие и просто ударил подростка кулаком в лицо. Мальчик упал, сплёвывая кровь.

— Вы распяли Христа! — громко, чеканя каждое слово, чтобы слышали все на улице, произнёс отец. — Вы сказали Пилату: «Кровь Его на нас и на детях наших». Мы лишь помогаем вам нести этот позор, это заслуженное бремя. Мы — инструменты Божьего гнева.

Толпа одобрительно загудела и двинулась дальше, к синагоге. Дверь выбили сразу, с одного удара бревном. Внутри пахло старой бумагой, деревом и вековой святостью, которую сейчас предстояло убить.

Свитки Торы выносили на улицу, как мусор, как заражённые чумой тряпки. Их разворачивали, и древний пергамент шуршал, словно сухие осенние листья перед бурей. По священным текстам прошлись сапогами. Готтфрид видел, как тяжёлый, подбитый гвоздями башмак отца опустился на еврейские буквы. Отец не топтал их в истерике. Он ступал уверенно, весомо, утверждая свою власть над этим словом.

— Это ветхое, — сказал он сыну, заметив его расширенные от ужаса глаза. — Это должно умереть, чтобы уступить место Новому. Закон убивает, дух животворит. И мы — этот дух.

Когда всё закончилось, улица опустела. Остались разбитые окна, обрывки бумаги, клочья волос, пятна крови, блестящие в свете фонарей, и тишина. Тишина, в которой было слишком много смысла. Отец подошёл к Готтфриду и взял его за руку. Ладонь отца была тёплой. Надёжной. Шершавой.

— Ты всё видел? — спросил он, глядя сыну в глаза.

— Да, папа.

— Запомни, Готтфрид. Любить Бога — значит ненавидеть Его врагов. Нельзя быть тёплым. Тёплого Он извергнет из уст Своих. Нужно быть твёрдым, как железо. Истина всегда с кулаками.

И Эбель запомнил. О, как крепко он это запомнил. Он запомнил не страх жертв. Он запомнил пьянящую силу правоты. В тот день он понял страшную вещь: любовь к своим передаётся через насилие над чужими. И ненависть — это тоже форма священнодействия.

Пастор Эбель открыл глаза, выныривая из глубокого омута памяти.

Свеча на столе почти догорела, воск оплыл уродливым наростом, напоминая застывшую лаву. В кабинете было холодно, но тот ледяной озноб, что пробивал старика до костей, шёл не от воздуха. Он шёл из самой середины его существа.

Он посмотрел на свои руки. Сухие, покрытые старческими пигментными пятнами, с узловатыми пальцами. Они лежали на раскрытой Библии. Те же самые руки, что когда-то с благоговением держала тёплая ладонь отца.

«Я любил его, — подумал Эбель с ужасом, от которого перехватило дыхание. — Я любил его именно за это. Не вопреки его жестокости, а благодаря ей. За эту уверенность. За эту ясность. За это Железо».

Всю свою жизнь, все эти десятилетия служения, он строил себя по этому образу. Семинария, рукоположение, пасторство, тысячи проповедей. Он был человеком Порядка. Он искренне верил, что Европа, этот великий христианский мир, стоит не на благодати, а на дисциплине. На иерархии. На способности карать грех мечом, если понадобится.

И он карал. Не кулаками, как отец, нет. Он был интеллигентнее. Он карал словом. Взглядом. Холодным теологическим презрением. Он выстраивал стены между «нами» — спасёнными, правильными, и «ими» — чужими, погибшими. Он ненавидел евреев не потому, что был садистом. А потому что был последовательным. Если ты — часть Священного Порядка, ты не можешь терпеть тех, кто не марширует в ногу.

— Десятки лет... — прошептал он в пустоту. — Десятки лет я служил не Христу. Я служил системе.

Его взгляд упал на раскрытую Библию. Книга пророка Даниила, глава вторая. Строки плясали перед уставшими глазами. Сон царя Навуходоносора. Огромный истукан. Голова золотая, грудь серебряная, чрево медное...

— «А четвертое царство будет крепко, как железо; ибо как железо разбивает и раздробляет все, так и оно, подобно всесокрушающему железу, будет раздроблять и сокрушать...»

Эбель провёл дрожащим пальцем по строчкам, оставляя невидимый след. Раньше, во время проповеди, он учил прихожан, что Железо — это Римская Империя. Языческий Рим, который пал под натиском варваров. Но сегодня, в мёртвой тишине ночи, он понял страшную, переворачивающую всё истину.

Рим не пал. Он просто крестился.

Церковь не победила Империю. Церковь надела её сапоги. Она взяла римское право и назвала его каноническим правом. Она взяла административную вертикаль и назвала её иерархией. Она взяла меч кесаря, вытерла с него кровь и назвала его карающим мечом Господа.

«Мой отец был не христианином, — прошептал Эбель, и от этой мысли у него закружилась голова. — Он был римским легионером. И я был им. Мы думали, что стоим на страже Веры, но мы охраняли Истукана. Мы были его железными голенями. Твёрдыми, беспощадными, холодными».

Железо держит форму, это правда. Но в железе нет жизни. Оно не растёт, не дышит, не чувствует. Оно может лишь ломать то, что мягче него, или ржаветь. И оно сломало. Оно переломило хребет религии, выхолостило веру, превратив её в устав гарнизонной службы. А потом... потом пришли другие времена. Ужасное десятилетие. Климат взбесился, снося империи и границы. Старые порядки рухнули, как карточный домик на ветру. И на смену Железу пришло нечто иное. То, что казалось спасением, но оказалось ядом.

Эбель перевёл взгляд ниже по тексту.

— «А что ты видел ноги и пальцы на ногах частью из глины горшечной, а частью из железа, то будет царство разделенное...»

Глина.

В современном мире, в их Русинском государстве, в странах Европы это называли красивым словом — Гуманизм. Эбель слышал эти речи каждый день из каждой газеты. «Человек — высшая ценность». «Никто не виноват». «Давайте поймём и простим». «Травма оправдывает всё». Современное общество, которое родилось на руинах катастроф, в ужасе отшатнулось от отцовского Железа. Оно решило быть добрым. Но добрым без Бога. Оно начало лепить нового Адама из той же самой глины — адама — но забыло вдохнуть в него дух жизни.

«Глина — это ложь, — подумал пастор, сжимая кулаки. — Это еще более страшная ложь, чем Железо».

Почему? Потому что Глина отрицает саму суть проблемы. Железо говорит: «Ты грешник, и за это ты будешь наказан». Это жестоко, но это хотя бы признаёт реальность греха.

Глина говорит: «Греха нет. Есть недопонимание. Есть среда. Есть гены. Есть тяжёлое детство. Ты не виноват». Гуманизм предлагает оправдание вместо искупления. А если греха нет, то зачем нужен Спаситель? Зачем нужен Крест? Если человек по природе своей добр и прекрасен, а злым его делают только обстоятельства, то Бог не нужен. Нужен только социальный работник и психолог.

Но Эбель знал людей. Он исповедовал их сорок лет. И он знал главное: Сердце.

Сердце — это не просто мышца, качающая кровь. И это не вместилище сентиментальных чувств, как пишут в дешёвых романах.

Сердце — это орган выбора.

Человек выбирает каждый день. Выбирает между подлостью и честностью, между своим комфортом и жертвой, между ненавистью и прощением. И каждый такой выбор оставляет след. Сердце черствеет от зла. Оно гниёт от лжи. Оно превращается в камень от ненависти — той самой ненависти, которой учил его отец. Религия, которой служил Эбель, была опасна тем, что она освящала этот гнилой выбор. Она говорила: «Твоя ненависть священна». А нынешний гуманизм опасен тем, что он говорит: «Твоего выбора не существует. Ты — просто продукт обстоятельств». В этом и есть ужас Глины. Она не ломает. В ней человек тонет, он задыхается. Он вязнет в бесконечном самооправдании.

— Мы построили колосса на глиняных ногах, — произнёс он вслух, и голос его, сорванный годами проповедей, звучал сейчас как скрежет металла. — Нынешнее время — это чудовищная химера.

Посмотрите на нас, думал он. Современное государство. Мы используем методы Железа — полицию, слежку, жёсткие границы. Но оправдываем это риторикой Глины — «мы жертвы», «нас обидели», «мы просто защищаем свой хрупкий мир». Железо не смешивается с глиной. Они не образуют сплав. Глина делает конструкцию неустойчивой, а железо режет глину изнутри.

Мигранты, эти несчастные люди из бывших французских колоний. Они бегут с Юга от жестокости своих новых германских колонизаторов. Но это люди другой культуры. Они приходят к нам со своим средневековым религиозным «железом», проходят сквозь эту европейскую, гуманистическую глину, как раскалённый нож сквозь прогорклое масло. Они не встречают сопротивления, потому что Глине нечем сопротивляться. Она не может сказать «я права», потому что она давно отказалась от понятия абсолютной Истины.

— Я потратил жизнь, защищая Железо, думая, что спасаю мир от хаоса, — прошептал Эбель. — А теперь я вижу, что Железо и Глина — это одно и то же. Это всё — человеческое. Слишком человеческое. Железо убивает тело, ломая кости. Глина засасывает душу, как болото, лишая её потребности в покаянии. Железо говорит: «Убей врага во имя Бога». Глина говорит: «Врага нет, и Бога нет, есть только ты и твои желания». И то, и другое — путь в бездну. И то, и другое ведёт к распаду Истукана.

Эбель поднял глаза к потолку кабинета, туда, где в тенях прятались старые дубовые балки.

— А где же Ты? — спросил он с горечью. — Где Твоё место в этом мире?

Ответ был в конце главы. В стихах, которые он читал тысячи раз, но никогда не слышал.

— «Камень оторвался от горы без содействия рук...»

Камень.

Не золото пышных храмов. Не серебро утончённой теологии. Не медь высокой культуры. И уж точно не железо инквизиции или закона. Простой, грубый, необработанный камень.

Христос.

Всю жизнь Эбель думал, что Христос пришёл, чтобы подпереть Истукана. Чтобы сделать Железо крепче, Золото ярче, а Глину прочнее. Он думал, что христианство — это цемент для цивилизации.

«Какой же я был слепец, — подумал он, и слёзы, горячие, злые и неожиданные, обожгли его щёки. — Он не придёт чинить нашу систему. Он не реформатор. Он не социальный инженер».

Бог не смешивается с делами рук человеческих. Камень бьёт не в голову (не в идеологию), не в грудь (не в экономику). Он бьёт в ноги. В самое основание. В эту гнилую, лицемерную смесь закона без любви и гуманизма без истины. В эту попытку построить рай на земле, отрицая и Небо, и ад в собственном сердце. Всё рухнет. И величественный Вавилон, и дисциплинированный Рим, и эта наша современная, лицемерная, лживая цивилизация. Вся эта башня, построенная на гордыне человеческого разума, на уверенности, что мы сами можем разобраться, что такое добро и зло, рассыплется в прах. Ветер унесёт это, как мякину с гумна.

— Пусть рушится, — прошептал Эбель.

Впервые за долгие годы он почувствовал не страх перед грядущим апокалипсисом, а странное, пугающее, но чистое облегчение. Как будто нарыв, зревший полвека, наконец-то лопнул.

Он вспомнил руку отца — тёплую, уверенную руку, ведущую его сквозь разгромленную улицу, мимо униженных людей, мимо разорванных книг. И он, старый пастор Готтфрид Эбель, мысленно разжал свои детские пальцы, отпуская этот фантом.

— Ты был неправ, отец, — сказал он в пустоту, и слова эти упали тяжело, как камни. — И я был неправ. Мы строили тюрьму и называли её Храмом. Мы берегли Истукана, думая, что бережём Бога. Но Бог не живёт в рукотворных храмах, и уж тем более Он не живёт в наших кодексах.

Его взгляд упал на край стола. Там лежала его старая рабочая тетрадь — толстый журнал в потрепанном кожаном переплёте, куда он годами записывал тезисы своих проповедей. На обложке, тиснением, которое когда-то было золотым, но теперь почти стёрлось, стояло его имя.

Pastor Gottfried Ebel.

Он смотрел на эти буквы, как будто видел их впервые. Внезапно, словно молния прорезала душную тьму его разума, он схватился за голову. Пальцы впились в седые волосы.

— Господи... — выдохнул он, и это был не молитвенный шёпот, а стон раненого зверя. — Наконец-то я понял. Я всё понял!

Готтфрид. Gottfried.

Два древних корня сплелись в один узел. Gott — Бог. Friede — Мир. «Божий Мир».

— Какая ирония... — прохрипел он, глядя на пляшущее пламя свечи. — Какая величайшая, трагическая насмешка над моей жизнью.

Всю свою жизнь он нёс не мир. Он нёс меч. Он нес закон, разделение, суд. Он насаждал «железный порядок», воюя с хаосом, с грешниками, с евреями, с инакомыслящими. Он думал, что строит Царство Божье, но он строил Pax Romana — римский мир. Мир, который держится на силе легионов, на страхе наказания, на штыках солдат. Он был воплощением этого ложного «Божьего мира», который на самом деле является насилием.

— Я думал, что «мир» — это когда все послушно маршируют в ногу, — прошептал он. — А настоящий Gottfried наступает только тогда, когда рушится Истукан гордыни. Когда не остаётся камня на камне от наших человеческих построений.

Его палец задрожал, скользя по фамилии.

Ebel.

И ему всегда — всю жизнь — слышалось в этом слове что-то иное, более гладкое, более благородное: Edel. Как будто сама фамилия обещала достоинство, правильность, «хорошую породу» — внешнюю безупречность манжет, отточенный жест, чистый голос проповедника. Но так ли он был благороден? Он не проверял себя. Ему не нужно было. Так легче жить, когда веришь в собственную правоту.

Но теперь, когда Камень ударил в основание, слух, обманутый привычкой, перестал защищать. И проступило другое звучание — не благородное, а древнее, библейское, страшное: Abel. Авель.

— Я ношу имя жертвы! — вскрикнул он, и эхо метнулось под потолок. — Я ношу имя первого мученика, убитого братом, но всю свою жизнь я вёл себя как Каин! Я преследовал тех, чью кровь носил в своём имени. Это скрытый укор, который лежал на мне как клеймо.

Но было и ещё одно значение. То самое, которое шептал Екклесиаст, глядя на все труды человеческие.

Hevel havalim... Суета сует.

Пар. Дыхание. Ничто.

То, во что превращается всё величие мира. То, чем становится золото, серебро, медь и железо, когда в них ударяет камень. Прах, уносимый ветром.

— Готтфрид Эбель... — произнёс он своё имя, пробуя его на вкус. Оно горчило, как полынь. — «Божий Мир, ставший Суетой».

Вот диагноз его жизни. Он пытался построить Божий мир своими руками, через железо и закон, но всё это оказалось суетой, паром, глиной. Всё это рассыплется.

— Так тому и быть, — сказал он, и голос его стал твёрдым. — Пусть я стану паром. Пусть я стану ничем. Лишь бы Камень сделал своё дело.

Пастор Эбель задул свечу. Темнота накрыла кабинет, поглотив корешки умных книг, старые портреты и тетрадь с золотым тиснением. Но теперь это была просто темнота в комнате, а не отсутствие Света в душе.

Где-то там, в недосягаемой вышине, за пределами человеческой истории и человеческих ошибок, уже летел Камень, оторвавшийся от горы. И старому пастору, чьё сердце наконец-то начало оживать через боль раскаяния, оставалось только ждать удара.

Глава 62. Дети бездны

Настроение: Die Apokalyptischen Reiter – Herz in Flammen

В грузовом отсеке шаттенберга «Доннершлаг» горел тусклый красный свет, не нарушающий ночное зрение экипажа.

Внезапно под палубой утробно завыла гидравлика. Металлический пол дрогнул. Трёхстворчатая кормовая рампа, напоминающая огромную пасть, пришла в движение. Нижняя створка медленно поползла вниз, образуя помост, а две верхние разошлись в стороны, впуская внутрь ледяной вой ветра и чёрную пустоту ночного неба. Воздух на высоте четырёх тысяч метров был разреженным и обжигающе ледяным. Кислородные маски здесь были необходимостью — не столько для выживания, сколько для сохранения идеальной ясности ума во время прыжка.

Четверо бойцов Kugelblitz — классическая группа специальных задач — стояли по двое вдоль противоположных бортов, словно неподвижные тени. Командир группы, фельдфебель Сайер, лично прошёл вдоль строя, проверяя каждый элемент системы Gleitflügel и исправность кислородного оборудования.

На специальном стенде техники только что завершили программирование модулей NMSH. Биологические вычислители запомнили координаты точки приземления в Люстдорфе, после чего техники аккуратно подключили бронированные колбы к портам на боевых костюмах. «Нелюди» безмолвно ждали момента, когда люди шагнут во тьму, чтобы стать их глазами.

А между шеренгами десантников, точно по центру отсека, на тяжёлой сбрасываемой платформе покоился их транспорт для эвакуации. Это была инженерная гордость Рейха — Sonderleichtes Luftlande-Schwimmfahrzeug (Специальное лёгкое воздушно-десантное плавающее транспортное средство), или сокращённо Sd.LLSchwFz. 5 «Otter». Внешне машина больше всего напоминала багги, поставленное на лёгкие резиновые гусеницы. Каркас из прочных полимерных труб был обшит водонепроницаемой оболочкой. Бесшумные электрические моторы — по одному на каждую гусеницу — питались от ёмких аккумуляторов, давая запас хода в пятьдесят километров. Этого было достаточно для большинства миссий. К десантной платформе вездехода уже был подключён отдельный, навигационный «Нелюдь», чьей задачей было вывести падающую машину точно на точку сбора.

В Kugelblitz существовала нерушимая традиция. Ритуал перед прыжком. Abgrundschwellenappell — «Обращение на пороге бездны». Финальный инструктаж перед миссией, который проводил офицер-планировщик.

Полковник фон Блюменкранц не изменил этой традиции.

Одетый в специальный облегающий полётный комбинезон из серой ткани на основе негорючего полимера Regenhaut, полковник вышел из полумрака грузового отсека. Страховочная система была интегрирована прямо в крой его костюма, избавляя от лишних ремней, а к прочному фалу полковник был пристёгнут титановым карабином. На его ногах выделялись рыже-коричневые десантные ботинки — отличительный знак десантных подразделений, резко контрастирующий с чёрной обувью остальной армии. Ветер яростно трепал ткань, но фон Блюменкранц шёл уверенно. Он подошёл к самому краю опущенной рампы, остановив носки рыжих ботинок в дюйме от ревущей пропасти, и заглянул вниз, во тьму.

У парашютистов-планеристов было своё, негласное суеверие: перед шагом в пустоту нужно «договориться» с ней. Заглянуть Бездне в глаза, признать её бесконечность, чтобы она признала тебя своим и не мешала делать работу.

Глядя в чернильную мглу, фон Блюменкранц произнёс сакральную фразу, принадлежащую одному немецкому философу:

— Wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein (Если долго смотреть в бездну, бездна начинает смотреть на тебя).

В ту же секунду все четверо десантников хором ответили, словно читая литургию:

— Abgrund, empfange deine Kinder (Бездна, прими своих детей).

Ритуал психологической настройки сработал мгновенно. Нервы вытянулись в струну, страх растворился. Бездну поприветствовали, как старого и надёжного союзника.

Фон Блюменкранц развернулся на каблуках. Ему не нужно было перекрикивать рёв ветра — его тихий, размеренный голос идеально чисто транслировался через встроенную систему связи прямо в наушники бойцов. Он начал пошагово, с холодной методичностью повторять этапы операции.

— Kameraden, — начал фон Блюменкранц. Его голос, транслируемый через систему внутренней связи, звучал в наушниках бойцов сухо и монотонно, как стук метронома. Полковник заложил руки за спину, балансируя на краю чёрной бездны. — Напоминаю план операции «Харон»

— Phase Eins (Фаза первая). Einsickern (Инфильтрация). Точка сброса — Люстдорф. Приземление в заданном квадрате на краю села.

— Phase Zwei (Фаза вторая). Entfaltung (Развёртывание). Сразу после касания — распаковка «Otter». Водитель проверяет системы вездехода. Транспорт остаётся на точке приземления, применить Tarnnetz (маскировочную сеть).

— Phase Drei (Фаза третья). Annäherung (Сближение). Оперативная группа выдвигается к Nullpunkt (Нулевой точке), используя целеуказание навигационной системы. Приоритет — скрытность. Следует избежать любого контакта с аборигенами.

— Статус миссии — Steril (Стерильно). За исключением связных и агентуры.

Фон Блюменкранц сделал короткую паузу, холодным взглядом обведя строй.

— Phase Vier (Фаза четвёртая). Operative Maßnahmen (Оперативные действия). Группа выдвигается пешим порядком. Рядовой Руди и ефрейтор Тилль выходят к точке “Бруно” (дом Объекта). Фельдфебель Сайер и рядовой Михаэль выходят к точке “Антон” (дом местного священника), забирают агента Вегмана с помощником и скрытно проводят их к точке “Бруно”.

— Phase Fünf (Фаза пятая). Zugriff (Захват). Helfer работает как наживка. Выманивает Объект на улицу. При выходе из дверного проёма его следует обездвижить при помощи спецсредства Tarantelstich.

— Phase Sechs (Фаза шестая). Sicherung (Фиксация). Применить Polymer-Kabelbinder (полимерные стяжки) на запястья и лодыжки. В ротовую полость поместить — Beißblock (прикусной расширитель). Затем тело Объекта закрепляется на мягких полевых носилках для дальнейшей транспортировки.

— Phase Sieben (Фаза седьмая). Rückführung (Эксфильтрация). Helfer остаётся на месте. Вегман проводит Abschlussbesprechung (заключительный брифинг). Контакт с помощником разрывается. Оперативная группа отходит к транспорту. Производится фиксация Объекта крепёжными ремнями на грузовой платформе «Otter».

Маршрут отхода — на северо-запад, к берегу Сухого лимана, в районе Винодельческой Станции института Таирова. Движение осуществлять скрытно, избегая дорог. По достижении береговой линии транспорт переводится в амфибийный режим — Schwimmbetrieb. Осуществляется спуск на воду и движение к точке эксфильтрации. В заданном квадрате находится Bodeneffekt-Schnelltransporter (скоростной экраноплан), кодовое имя «Storch» (Аист). Выход в открытое море осуществляется на максимальной скорости, на высоте двух метров над поверхностью моря. Перехват патрульными катерами Береговой Стражи технически невозможен.

Завершив инструктаж, полковник перешёл к последней фазе ритуала. По его знаку все четверо бойцов синхронно опустились на одно колено, склонив головы в шлемах. Фон Блюменкранц подошёл к каждому, тяжело положил руку в кожаной перчатке на плечо десантника и негромко произнёс, словно благословляя:

— Du bist ein Freund des Abgrunds. Das Glück ist mit dir (Ты — друг бездны. Удача с тобой).

Затем, по команде, бойцы резко, в едином порыве поднялись на ноги, вскинули руки в римском салюте и сквозь шум свистящего за бортом ветра рявкнули клич своего тёмного ордена:

— Donnerschlag! (Удар грома!)

— Fertigmachen! (Приготовиться!) — прозвучала резкая команда фельдфебеля Сайера.

Бойцы слаженно развернулись и перестроились в две короткие колонны по двое. Никто больше не произнёс ни слова. Их взгляды были обращены на световое табло, установленное у самого обреза рампы. Сейчас там горел тревожный красный свет, отражаясь в тёмных стёклах их шлемов. Минуты тянулись в напряжённой тишине, которую разрывал только монотонный свист ледяного ветра за бортом. Внезапно красный индикатор погас. Вспыхнул и замигал зелёный. Над рампой коротко взвыла сирена. Без малейшего колебания, один за другим, десантники рванули вперёд. Они не прыгали вниз — они просто шагали в ревущую тёмную бездну, мгновенно исчезая из виду.

Для этой миссии был выбран принцип HöHoÖ (Hochsprung – hohe Öffnung) — «Высокий прыжок — высокое открытие». Это позволяло огромному шаттенбергу оставаться на безопасном удалении над морем, вне зоны досягаемости акустических станций Береговой Стражи Гетьманата. Едва бойцы покинули рампу, как автоматика сработала безупречно. Во мраке один за другим с сухим хлопком развернулись широкие чёрные купола Gleitflügel, позволяя десантникам лечь на глиссаду бесшумного планирования.

Сразу за людьми сработали замки грузовой платформы. Тяжёлая платформа с закреплённым на ней «Otter» плавно заскользила на роликах по направляющим палубы. Достигнув края рампы, она сорвалась в пустоту. Спустя пару секунд над платформой раскрылись грузовые парашюты, которые тут же взяла под контроль навигационная система «Нелюдя».

Полковник фон Блюменкранц ещё несколько мгновений стоял на самом краю пропасти. Ветер с силой трепал ткань его комбинезона, пока он провожал холодным, немигающим взглядом растворяющиеся во мраке тени планирующих крыльев. Когда они окончательно слились с чернильным небом, полковник чётко развернулся на каблуках и, не оглядываясь, зашагал вглубь гудящего чрева воздушного корабля. За его спиной с тяжёлым гидравлическим гулом рампа начала медленно подниматься, закрывая грузовой отсек.

Для десантников мир сузился до воя ветра в пустоте и ощущения свободного падения.

Чернильная мгла поглотила их мгновенно. Далеко внизу побережье было укрыто густым морским туманом, который с высоты четырёх тысяч метров казался сплошным, непроницаемым одеялом из серой ваты. Они на огромной скорости летели прямо в это безликое облако.

Именно здесь, в слепой, ледяной пустоте, проявлялось абсолютное совершенство системы навигации Kugelblitz. Обычные парашютисты, шагнувшие в такую плотную облачность, были бы обречены. Потеряв визуальные ориентиры, они неизбежно разошлись бы, приземлились кто где, разбились бы о крыши домов или сгинули в холодных волнах Чёрного моря. Группа была бы рассеяна на километры, а секретная миссия — полностью сорвана ещё до касания земли.

Но бойцам Рейха не нужны были ориентиры или огни на земле. Как только десантники пробили верхнюю кромку тумана и мир вокруг превратился в непроглядное, подсвеченное луной молоко, в дело вступил NMSH. Биологический штурман, пульсирующий в бронированной колбе на спине каждого бойца, взял управление на себя. Зрение отключилось, уступив место командам, транслируемым в наушники шлема.

В наушниках фельдфебеля Сайера ожили звуки.

Ш-ш-ш... — мягкое шипение в правом ухе. Сайер инстинктивно потянул правую стропу управления Gleitflügel, компенсируя боковой снос ветром.

Тк-тк-тк... — сухие, ритмичные щелчки слева. Лёгкая корректировка курса.

Затем звук выровнялся в низкий, бархатный гул. Это означало, что глиссада идеальна.

На затемнённом стекле забрала, прямо перед глазами, вспыхнула фосфоресцирующая зелёная матрица. Призрачные цифры безостановочно менялись, отсчитывая высоту, скорость снижения и дистанцию до цели. Встроенная инерциальная система NMSH вела людей сквозь туман с пугающей, математической точностью. Где-то рядом, невидимая во мгле, точно так же, повинуясь приказам собственного “пилота”, планировала тяжёлая платформа с вездеходом.

Высота стремительно падала. Пятьсот метров. Триста. Двести.

Внезапно туман разорвался. Они вынырнули из-под нижней кромки облачности, и в ту же долю секунды сыворотка Nachtblick показала свою эффективность. Для десантников ночной тьмы просто не существовало. Земля под ними проявилась в резких, контрастных оттенках серого и тускло-зелёного.

Прямо по курсу, как по линейке, расчерченные ровными рядами, тянулись виноградники Люстдорфа.

Сайер чуть погасил скорость. Земля стремительно метнулась навстречу. Мягкий удар ботинками о влажный грунт, перекат — и фельдфебель вскочил на ноги, мгновенно расстегивая замки подвесной системы. Купол сдулся и опал между рядами лозы.

Один за другим, с интервалом в несколько секунд, абсолютно бесшумно, словно призраки, на землю опустились остальные трое бойцов. А ещё через мгновение метрах в двадцати от них, сминая виноградные листья, приземлилась грузовая платформа с транспортом.

Никакого рассеивания. Они находились на краю виноградника, в намеченной точке высадки, минута в минуту по графику полковника. Фаза инфильтрации была завершена успешно.

Глава 63. Операция «Харон»

Настроение: Die Apokalyptischen Reiter - Volle Kraft

На войне любой, даже самый безупречный план становится первой жертвой боевой операции.

Согласно законам Мёрфи, всё, что может ломаться, ломается. А всё, что сломаться не может, ломается в первую очередь.

Бойцы отряда Kugelblitz могли воочию убедиться в суровой верности этих утверждений. Несмотря на недели тщательного планирования, совершенную технику Рейха и невероятные возможности модулей «Нелюдь», на земле Люстдорфа случилось то самое непредсказуемое событие, из череды которых и состоит ткань войны.

Тяжёлая грузовая платформа с транспортным средством приземлилась точно в заданном квадрате, прямо посреди ровных рядов виноградников. Но когда десантники приблизились к точке, чтобы освободить вездеход от крепёжных строп и подготовить его к маршу, они поняли, что вводить в строй им больше нечего.

Старые деревянные колья, подпирающие лозу, годами мирно стояли под южным небом, но один из них принял на себя удар многотонной конструкции. Заострённый столб пробил тонкий алюминиевый настил платформы, прошил днище амфибии и прошёл насквозь. Высокотехнологичный Sd.LLSchwFz. 5 оказался насажен на него, как бабочка на булавку.

Из пробитых аккумуляторов вытек электролит, шипя и отравляя землю. Машина была абсолютно непригодна к использованию.

Таким образом, первоначальный план операции разбился о суровую реальность ещё в самом начале. Ситуацию требовалось адаптировать под новые условия. Профессионалы не паникуют, они следуют заранее прописанным протоколам.

Действуя слаженно и без единого лишнего движения, десантники обтянули место падения широкой маскировочной сетью, сливающейся с густой пеленой тумана. Затем фельдфебель Сайер вытащил из ранца термитные шашки. Бойцы установили заряды на ключевые узлы погибшего вездехода и активировали запалы.

Термит зашипел, извергая яростное белое пламя, за секунды превращающее полимеры и лёгкие сплавы в кучу пепла. Там же сгорели и десантные крылья. Если бы утром кто-то из жителей Люстдорфа наткнулся на это место среди обугленной лозы, ему показалось бы, что нерадивые мальчишки просто разожгли костёр и умудрились устроить небольшой, глупый пожар в винограднике.

Оставив позади сгоревшие остатки своего транспорта, четвёрка растворилась в ночи. Теперь им предстояло не просто забрать объект, но и на ходу придумать, как эвакуироваться с враждебной территории.

Перестроившись в боевую формацию «ромб», группа Kugelblitz выдвинулась к первой контрольной точке.

Впереди, на самом острие формации, шёл дозорный — рядовой Михаэль, непрерывно сканирующий местность и проверяющий дорогу на предмет препятствий и ловушек. Сам фельдфебель Сайер занял позицию на правом фланге, в то время как левый фланг прикрывал рядовой Руди. Замыкал строй ефрейтор Тилль, который двигался чуть позади, периодически разворачиваясь спиной вперёд, чтобы полностью исключить возможность внезапного удара с тыла.

Без лишних слов они быстро и уверенно продвигались вперёд. Десантникам не нужно было перешептываться или сверяться с бумажными картами — они полностью полагались на данные, которыми их непрерывно снабжали «Нелюди». Биологические вычислители, пульсирующие в бронированных колбах за спинами бойцов, отображали информацию прямо на визорах шлемов, ведя четверку сквозь туманную ночь с математической точностью.

Соблюдая дистанцию, они двигались быстро, но абсолютно бесшумно. Мягкие подошвы рыжих десантных ботинок гасили звуки шагов. Не встретив на своём пути ни единой живой души и не потревожив даже местных собак, группа Kugelblitz скрытно вышла к краю села. Впереди, за пеленой серого тумана, угадывались тёмные силуэты домов. Первая фаза операции была завершена без происшествий.

Фельдфебель Сайер положил палец на кнопку тангенты Lautloses Funksystem (LFS) — системы бесшумной связи, разработанной Коллегией для сил специальных операций.

Эта система была гениальна в своей простоте и функциональности: она представляла собой тонкое, едва заметное кольцо-приёмник, надетое на палец бойца под перчаткой, в то время как сама тангента была вынесена наружу и интегрирована прямо в броню на левом плече. Когда Сайер совершал серию коротких нажатий, кодируя приказ, сигнал шёл в радиоэфир. Каждое прикосновение к тангенте мгновенно дублировалось лёгкими, едва уловимыми покалываниями кольца-приёмника на пальцах всех членов группы.

Пальцы Руди, Михаэля и Тилля почувствовали серию сигналов: «Внимание. Разделение группы. Работа по резервному протоколу 5А».

Сайер сделал короткий знак рукой Михаэлю. Дозорный бесшумно скользнул к нему, занимая позицию у правого плеча командира. Вдвоём, держа оружие наготове, они отделились от строя и направились вглубь переулка — к точке «Антон», где, согласно брифингу полковника, находился агент Вегман.

В это же время рядовой Руди и ефрейтор Тилль, получив тактильный приказ через кольца LFS, плавно перестроились в двойку. Изменив направление движения, они пошли вдоль живой изгороди, чтобы скрытно занять позиции возле точки «Бруно» — дома Фрица Штайнмайера.

Вальдемар Вегман сидел в гостиной пастора Эбеля уже который час. В его ремесле умение ждать ценилось не меньше, чем умение стрелять без промаха, и Вегман умел ждать.

На столе перед агентом лежала небольшая квадратная коробочка в корпусе из чёрного полимера — выносной индикатор системы оповещения.

Несмотря на большой опыт и многолетнюю привычку к ночным операциям, усталость постепенно стала брать своё. Вегман почувствовал, как тяжелеют веки, а мысли начинают путаться, погружаясь в липкую дремоту. Он уже начал клевать носом, роняя голову на грудь, как вдруг реальность резко вернулась на своё место.

На чёрной коробочке беззвучно зажглась крошечная рубиново-красная лампа. Сигнал означал только одно: группа на земле, всё идёт по плану, «они» у порога.

Он бесшумно поднялся со стула, проскользнул в тёмную прихожую и, стараясь не шуметь тяжёлым засовом, отпёр входную дверь.

За дверью, на деревянном крыльце, окутанные плотным шлейфом тумана, стояли две неясные, размытые тени.

Эти люди — в их бронированных боевых костюмах, лишающих человека привычных очертаний, — всегда пугали Вегмана. Он знал, на что они способны. Но сейчас, посреди туманной ночи, они выглядели как-то особенно жутко. Как два призрака, посланники самой тьмы, застывшие в ожидании команды. На месте их лиц тускло поблескивали тёмные визоры шлемов, за которыми угадывалось фосфоресцирующее свечение матриц. Они абсолютно бесшумно, словно не касаясь подошвами пола, скользнули внутрь дома. Вегман торопливо запер за ними дверь.

Пастор Эбель не спал уже много часов. Он держался изо всех сил, пытаясь перебороть усталость и сохранить бдительность в эту роковую ночь, но глубокий, тяжёлый сон всё-таки одолел его старое тело.

Он сидел в своём кресле, уронив седую голову на сложенные перед собой ладони. Ему снилось море. Родное, спокойное Балтийское побережье, залитое мягким предзакатным светом. Во сне он стоял у самой кромки воды и кормил большую белую чайку кусочками хлеба. Он подкидывал их высоко в воздух, и птица с криком ловко ловила их на лету, трепеща крыльями. Вокруг было удивительно тихо, мирно и приятно. Лёгкий прибой монотонно шептал какие-то забытые слова утешения, смывая с души пастора накопленную за годы горечь.

Внезапно всё изменилось. Чайка плавно опустилась на мокрый песок прямо перед ним, наклонила голову и посмотрела на пастора очень внимательно своим круглым, неестественно чёрным глазом.

— Просыпайтесь, пастор, — отчётливо произнесла птица человеческим голосом. — Настал ваш час.

Эбель вздрогнул, резко открыл глаза и мгновенно вернулся к суровой реальности спящего Люстдорфа.

Сон рассеялся без следа. Перед ним стоял этот отвратительный серый человек — агент Вальдемар Вегман. Он крепко тряс пастора за плечо, бесцеремонно вырывая его из объятий сна. Эбель поглядел на него, затем перевёл взгляд на застывшие в полумраке комнаты глухие безликие фигуры оперативников, и внутри у него похолодело. Пастор понял: да, этот страшный час действительно настал.

— Ну что, пастор, вы готовы исполнить свой долг? — негромко, но с нажимом спросил Вегман, внимательно заглядывая старику в лицо. — Я сейчас даже не говорю про долг перед Фатерляндом. Я говорю про ваш высший долг перед вашей верой. Вы ведь понимаете, о чём я?

Пастор всё прекрасно понимал. Старый священник за всю свою долгую жизнь никогда не лгал — ни прихожанам, ни врагам, ни самому себе. И сейчас, глядя в глаза притаившейся в его доме смерти, он тоже не стал лгать.

— Да. Я исполню свой долг перед Богом, — тихо, но удивительно твёрдо произнёс пастор Эбель, поднимаясь со своего кресла. Он поправил пиджак и перевёл взгляд на серые фигуры десантников. — Сейчас ваше время и власть тьмы. Я иду с вами.

Вегман, ослеплённый собственной гениальностью, понял слова священника по-своему, и внутри у него окончательно улеглось всякое беспокойство. Агент решил, что старик полностью сломлен авторитетом Рейха и будет беспрекословно содействовать операции. Теперь всё точно пройдёт по плану, а в Берлине его, Вальдемара Вегмана, ждёт большая, немыслимая награда от самого Железного Канцлера. Изнутри его охватило лёгкое, почти детское возбуждение и сладостное ожидание блестящего будущего, карьерного взлёта и орденов.

С угодливой поспешностью Вегман взял пастора под руку, направляя его к выходу. Засов входной двери тихо скользнул в пазах. В сопровождении двух безмолвных, неотступных тёмных фигур бойцов группы Kugelblitz, пастор и агент вышли на тёмную улицу, растворяясь в густом, ледяном тумане. Операция вступала в свою решающую фазу.

Фельдфебель Сайер сделал короткий, едва заметный запрос через Lautloses Funksystem. Серия нажатий на тангенту ушла зашифрованным импульсом в радиоэфир, и тут же кольцо на его пальце отозвалось пульсом мягких, ритмичных покалываний. Блокирующая группа Руди и Тилля передала рапорт: «Локация объекта подтверждена. Периметр чист. Всё спокойно, можно переходить к следующему этапу операции».

Сайер коротко кивнул Михаэлю, и они продолжили движение. Четверо людей — двое безмолвных десантников в полимерной броне, испуганный, но ослеплённый амбициями агент Вегман и пастор Эбель в своём тёмном пиджаке — бесшумно, точно призрачные тени, сотканные из ночного тумана, подошли к дому Фрица Штайнмайера.

Точка «Бруно» встретила их закрытыми ставнями окон. Туман здесь, в низине, был особенно густым и холодным. Действуя по отработанному до автоматизма протоколу, бойцы отряда Kugelblitz мгновенно разделились и растворились в темноте двора. Заняв ключевые позиции, они взяли под контроль парадный вход, заднюю дверь и все оконные проёмы.

Вегман, прячась за кустом у крыльца, в последний раз торопливым, горячим шёпотом напутствовал пастора:

— Помните, Эбель. Постучите, назовите себя. Скажите, что вам срочно нужно поговорить. Выманите его на крыльцо под любым предлогом. Помните о своём долге перед верой… И не вздумайте глупить.

Закончив инструктаж, агент воровато огляделся и спрятался в густых, колючих зарослях малины в глубине двора, стараясь не шуметь сухими ветками.

Пастор Готтфрид Эбель остался на дорожке один. На мгновение он поднял глаза к небу, укрытому непроницаемым саваном облаков, тихим шёпотом вознёс свою последнюю, самую главную молитву. Затем, с трудом переставляя ноги, походкой больного, смертельно уставшего старика, покачиваясь от слабости, он направился к дверям дома.

Каждая ступенька крыльца казалась ему ступенью на Голгофу. Старик поднял сухую, дрожащую руку и тихонько, но отчётливо постучал в филёнку двери. Глухой стук разнёсся по двору, заставив штурмовиков в темноте крепче сжать оружие.

Уже пятую ночь Балабан спал сидя в кресле, поставленном в самом тёмном углу гостиной. Он спал в одежде, держа на коленях тяжёлый автоматический пистолет. После разговора с Зусей на душе у него было неспокойно — он слишком хорошо понимал, что в любую из ночей за ним могут прийти убийцы Рейха. В эту ночь ему, вопреки тревоге, удалось быстро уснуть: организм уже привык к такому суровому, спартанскому способу сна.

И внезапно что-то резко разбудило его.

Это был тихий, неуверенный стук в дверь. Организм, тренированный десятилетиями оперативной работы, немедленно отреагировал на этот звук и выдал мощный прилив адреналина, мгновенно убравший остатки сна. Наведя ствол пистолета в темноту, Балабан бесшумно поднялся с кресла. Точно тень, он скользнул к входной двери и встал сбоку от неё, вжавшись спиной в толстую каменную стену — так, чтобы не оказаться на линии огня.

Неуверенный стук повторился. Чуть громче, но всё так же слабо.

— Кто там? — нарочито сонным, хриплым голосом спросил Балабан, мастерски разыгрывая застигнутого врасплох хозяина.

Из-за двери донёсся глухой, едва различимый голос:

— Это я… Готтфрид.

Балабан на секунду нахмурился, не опуская пистолета.

— Готтфрид? Что случилось в такой час?

— Фриц, ради всего святого… Мне срочно нужна твоя помощь. Пусти меня, — в голосе старого священника звучало такое отчаяние, что обычный человек сразу бы открыл дверь. Но Балабан обычным человеком не был.

— А ну скажи-ка, друг, — холодно и чётко произнёс Балабан. — Какое прозвище у жены рыжего Эрика?

На той стороне возникла секундная пауза, в которой слышался лишь свист ветра. Наконец старик выдохнул:

— Толстая Берта…

Балабан одним плавным движением отпёр тяжёлый железный засов и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы впустить человека. Пастор Эбель буквально прошмыгнул внутрь комнаты. Балабан тут же резко рванул дверь на себя и запер засов.

В гостиной снова воцарилась тишина. Балабан убрал тяжёлый пистолет в наплечную кобуру под мышкой и вплотную подошёл к гостю. Он внимательно, не мигая, вглядывался в смертельно бледное, изборождённое глубокими морщинами лицо пастора.

— Это они? — тихо, едва шевеля губами, спросил Балабан.

— Да, — пастор Эбель судорожно выдохнул, и его пальцы крепко впились в руку Балабана. — Убийцы… Они пришли за тобой. Тебе надо срочно уходить. Правда, я не знаю куда… Они окружили дом.

Балабан не потерял ни секунды. В его действиях не было суеты. Он шагнул к тяжёлому дубовому столу, стоявшему у стены, сдвинул его в сторону, а затем резким движением поднял край толстого ковра.

Опустив глаза, Эбель увидел открытый квадратный люк в полу, за которым угадывалась сырая, пахнущая подвалом чернота подземного лаза. Балабан метнулся к углу комнаты, подхватил подготовленный заранее рюкзак, привычным движением набросил лямки на плечи и снова оказался рядом со священником.

— Пошли, — коротко бросил он, указывая на лаз.

Но пастор не шелохнулся. Старик стоял на месте, словно врос в деревянные половицы, и смотрел на Балабана внимательным, суровым взглядом. В его глазах сейчас читалась совершенно не свойственная для этого невысокого, кроткого человека решимость.

— Нет, Фриц. Ты должен жить, — тихо, но с пугающей твёрдостью произнёс Эбель. — А мне… мне пришло время платить по старым счетам. Я задержу их настолько, насколько смогу. А ты уходи. Уходи сейчас же.

Балабан всё ещё медлил, вглядываясь в лицо старого друга. Бросить человека на растерзание убийцам Рейха противоречило всему, во что он верил, но пастор сам подошёл вплотную и стал настойчиво, изо всех сил подталкивать его к зияющему проёму люка.

Поняв, что он не в силах заставить Фрица бросить его, Эбель заглянул ему прямо в глаза и сказал:

— Савл же одобрял убиение его… Уходи, Фриц. Мой грех останется со мной, но сегодня власть тьмы не победит.

Балабан всё понял. Он крепко обнял Эбеля на прощание.

— Прощай, друг, — глухо прошептал он. — Когда-нибудь встретимся.

Балабан бесшумно нырнул в проём, мгновенно растворившись в темноте подполья. Пастор тут же, не теряя ни мгновения, с глухим стуком захлопнул тяжёлую крышку люка, аккуратно натянул поверх неё ковёр и, собрав остатки старческих сил, придвинул массивный стол на его законное место.

Старик выпрямился, глубоко вздохнул и повернулся лицом к запертой входной двери, за которой дышал ледяной туман Люстдорфа.

Глава 64. Жизнь – Христос

Настроение: Gavin Luke – Come Spring

Готфрид Эбель некоторое время молча стоял в удушливой темноте опустевшего дома Фрица. Старик тяжело вздохнул и вышел на крыльцо, навстречу сырому ночному воздуху. Он тихонько притворил за собой тяжёлую дверь и медленно направился к зарослям малины, где затаился Вегман.

В темноте раздался сухой шорох веток. Из кустов, трусливо оглядываясь и отряхивая пиджак от налипших листьев, выбрался агент. Нервной, почти пританцовывающей походкой он приблизился к пастору.

— Как дела, пастор? Всё нормально? — в его приглушённом голосе отчётливо слышалось лихорадочное возбуждение.

— Да, всё нормально, — тихо ответил Эбель. — Нужно подождать некоторое время, пока он оденется и выйдет.

Пастор солгал в первый раз в своей долгой жизни. Но сейчас эта ложь нисколько не волновала его, не жгла совесть и не давила на плечи. Напротив, в его тусклых, старческих глазах во тьме светилась какая-то непонятная, торжествующая радость. Он чувствовал, что искупил своё прошлое.

Вегман, ослеплённый близостью триумфа, интерпретировал это молчаливое спокойствие по-своему. Внутри него разлилась сладкая эйфория, смешанная с предвкушением скорой награды, повышения и почестей.

— Хорошо, подождём, — агент хищно оскалился и коротко махнул рукой в темноту двора.

Получив приказ, фельдфебель Сайер и рядовой Михаэль бесшумно скользнули к крыльцу. Два оперативника отряда Kugelblitz заняли позиции возле самого входа. В тусклом свете луны на мгновение блеснула сталь тяжёлых пневматических пистолетов, заряженных дротиками с транквилизатором. Отряд готовился взять свою добычу.

Пастор Готфрид Эбель совершенно безразлично смотрел на все эти приготовления. Власть тьмы суетилась вокруг него, но она уже проиграла. Время шло: пять, десять, пятнадцать минут. Вегман то и дело смотрел на часы, и с каждой минутой его лицо становилось всё мрачнее. Наконец через двадцать минут его терпение окончательно лопнуло. Он резко шагнул к пастору, приблизил своё лицо вплотную к его лицу и раздражённо прошипел:

— Ну и где там наш объект?! Неужели можно так долго одеваться?! Ты же сказал ему, что дело срочное!

— Я ему всё сказал, — спокойно ответил Эбель, глядя мимо агента, в серую пелену тумана. — Я думаю, сейчас он уже точно находится в безопасности. И вам его не догнать.

Лицо Вегмана уродливо исказилось яростью. На мгновение он даже лишился дара речи, хватая ртом холодный воздух.

— Что ты сказал, старый болван?! — сорвался он на хриплый, испуганный крик. — Ты дал ему уйти?! Но как?! Куда?! — Внезапно его озарила страшная догадка. Поняв, что старик его перехитрил, Вегман резко повернулся к Сайеру и гаркнул: — Отряд! Немедленно обыскать дом!

Бойцы группы Kugelblitz действовали стремительно. Рядовой Михаэль приложил к раме двери Pneumatischer Türbrecher PTB-56. Раздался короткий, шипящий хлопок: три пневматических стальных поршня с сокрушительной силой ударили по точкам фиксации петель и замка, мгновенно разрушив их. Тяжёлая дубовая дверь с грохотом рухнула внутрь помещения.

Затем второй штурмовик забросил в проём две ослепляющие гранаты. Раздались короткие, глухие хлопки.

Чётко, слаженно, точно, как на тренировках в полевых комплексах die Raumschießanlage, оперативники ворвались в задымлённое помещение. Они прекрасно знали, что именно ищут в подобной ситуации. Поэтому стандартный поисковый протокол привёл их к цели почти мгновенно. Тяжёлый дубовый стол был откинут в сторону, ковёр сорван. Крышка люка была открыта.

— Герр Вегман, — раздался в тишине дома спокойный голос Сайера. — Объект ушёл через этот люк.

Вегман ворвался в прихожую, тяжело дыша и брызжа слюной от злости. Увидев зияющую черноту лаза, он закричал, указывая туда пальцем:

— Немедленно за ним! Догнать! Схватить! Обезвредить!

Но никто из десантников даже не шелохнулся. Они застыли вокруг люка, как серые изваяния. Приказы какого-то шпиона для элиты Рейха ничего не значили. Фельдфебель Сайер стоял чуть поодаль, положив палец на плечевую тангенту системы LFS. Он уже запрашивал Центр и лично полковника фон Блюменкранца о распоряжениях касательно дальнейших действий группы.

Вегман не мог видеть лица Сайера, закрытого тёмным визором шлема, но по затянувшейся, зловещей паузе мгновенно понял, что происходит что-то из ряда вон выходящее.

— Немедленно уходим, — вдруг глухо произнёс Сайер.

Глаза Вегмана нелепо выпучились, он начал судорожно хватать ртом воздух, как задыхающаяся, выброшенная на берег рыба. Всё его показное спокойствие и хвалёный шпионский профессионализм вдруг куда-то улетучились. Потеряв над собой контроль, агент подскочил к пастору, рванул из наплечной кобуры пистолет и в упор приставил его к груди старика.

— Что ты наделал, старый дурак?! — яростно прошипел он, срываясь на визг. — Ты понимаешь, что ты полностью разрушил мою карьеру?! Теперь ты умрёшь!

Четыре серые фигуры штурмовиков безмолвно и совершенно неподвижно наблюдали за разыгрывающейся перед ними драмой. В их глазах, скрытых визорами шлемов, не отражалось ни капли человеческого сочувствия. Вегман мёртвой хваткой схватил Эбеля за ворот пиджака и дико заорал ему в самое лицо:

— Давай, говори твои последние слова!

Лицо пастора во тьме оставалось сосредоточенным и абсолютно спокойным. Оно не выражало ни ненависти, ни злости, ни страха перед неминуемым. Это величие духа окончательно вывело Вегмана из себя, и его палец судорожно нажал на спуск.

Послышался глухой выстрел.

Эбель внезапно почувствовал, как его грудь разорвало невыносимой, обжигающей болью, а во рту мгновенно появился солоноватый, горячий привкус крови. Ноги подогнулись, и старик рухнул на холодный дощатый пол гостиной. Собирая последние силы, он едва слышно прошептал в пустоту:

— Жизнь — Христос…

Рядовой Руди, штатный медик группы Kugelblitz, спокойно подошёл к телу, опустился на одно колено и хладнокровно проверил пульс на сонной артерии. Он поднялся и произнёс лишь одно короткое слово:

— Мёртв.

Вегмана всего трясло, у него началась настоящая истерика. Потеряв остатки разума, он стал размахивать пистолетом и безумно орать на командира отряда:

— А ну бегом, сволочи! В этот люк! Достаньте мне Штайнмайера!

Фельдфебель Сайер, не говоря ни единого слова, плавно вскинул руку и навёл на Вегмана свой пневматический пистолет. Раздался лёгкий, едва слышный хлопок. Оглушённый дозой транквилизатора агент как подкошенный рухнул на пол — прямо рядом с остывающим телом пастора.

Дальше бойцы действовали слаженно, методично и абсолютно спокойно, как на тактических занятиях. Они привычным движением развернули мягкие бескаркасные носилки, предназначавшиеся для транспортировки основного объекта, и надёжно закрепили на них бесчувственное тело Вегмана. Затем все пятеро — четвёрка штурмовиков и их живой груз — быстро и бесшумно покинули место преступления, растворившись в густом, ледяном тумане Люстдорфа.

Первым делом необходимо было найти транспорт.

Во время экстренного сеанса связи фельдфебель Сайер узнал, что разведывательный дирижабль Рейха засёк внезапно возникший радиообмен на частотах Береговой Стражи. Это могло означать только одно: Штайнмайер всё-таки успел поднять тревогу, и сейчас на них начнётся настоящая охота. Впрочем, подобное развитие событий было заранее предусмотрено штабными планами. Сайер мгновенно передал короткий тактильный приказ по бесшумной связи LFS: «Действуем по резервному протоколу “Анабасис”».

Обыск поместья Штайнмайера занял считаные минуты. В глубине двора десантники обнаружили просторный гараж, где стоял грузовой автомобиль. Среди инженерного оборудования группы имелся универсальный электронно-механический ключ Коллегии, с помощью которого можно было взломать и завести практически любое транспортное средство. Бойцы, не особо церемонясь, закинули в кузов носилки с телом Вегмана.

Сайер сел за руль, а остальные члены группы разместились в кузове фургона, ведя наблюдение через щели в бортах. Примерно через пять минут котёл набрал необходимое давление, и машина, тяжело пыхтя, уверенно выехала из ворот. Сайер повёл машину по пустой улице на запад. Теперь они были в роли дичи. Охота началась.

Глава 65. Анабасис

Настроение: The Doors – The End

Это было очередное скучное дежурство в диспетчерском центре Береговой стражи. Лейтенант Мовчан сидел перед большой электрифицированной картой побережья, усыпанной множеством индикаторных лампочек. Было то самое предрассветное время, когда спать хочется больше всего на свете: глаза закрывались, а навалившаяся усталость услужливо подсказывала, что надо уснуть только на минутку. Но, как известно, такая минутка всегда превращается в часы.

Нужно было хоть как-то бороться с этой липкой дремотой. Почти всю ночь Мовчан развлекал себя чтением новой книги «Морские сказки народов мира», но сейчас, когда до смены дежурных оставалось около часа, на него навалилась такая свинцовая сонливость, что строчки поплыли перед глазами. Он клюнул носом и с тихим стуком захлопнул книгу.

— Ну что, настало твоё время, — пробормотал Мовчан и потянулся к сумке.

Он достал термос, отвинтил крышку и налил в неё обжигающе горячий, чёрный кофе. Плотный, горьковатый аромат подействовал мгновенно. Офицер сделал глоток и с силой потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Через полчаса его должны были сменить, и тогда можно будет наконец-то добраться до койки.

Внезапно в сонной тишине диспетчерской что-то изменилось. Раздался резкий, назойливый звук зуммера. Мовчан вздрогнул, едва не пролив кофе. Прямо на электрифицированной карте, в секторе Люстдорфа, одна из контрольных ламп бешено замигала тревожным красным цветом.

«Ого, — подумал Мовчан, мгновенно подтягиваясь в кресле. — Что-то случилось. Давно в этом квадрате такого не было».

Он поставил крышку-чашку на стол, нажал кнопку связи со штабом, рванул к себе микрофон и хриплым от волнения голосом произнёс:

— Докладывает дежурный диспетчер лейтенант Мовчан. Сигнал тревоги в точке 15Б. Повторяю, сигнал тревоги в точке 15Б.

Балабан шёл по низкому, сырому туннелю. Этот подземный ход когда-то давно выкопал инженерный отдел СБГ, чтобы тайно соединить усадьбу Балабана с системой коммуникационных тоннелей Береговой стражи.

Стены и потолок были укреплены потемневшими от влаги досками, а под ногами в темноте чавкала липкая, сырая глина. Пробираться приходилось согнувшись, вдыхая затхлый воздух подземелья. Наконец узкий луч его фонаря выхватил из кромешной тьмы массивную стальную дверь, покрытую облупившейся краской.

Балабан остановился, перевёл дух и пошарил в боковом кармане рюкзака. Достав тяжёлый ключ особой формы, он вставил его в скрытую сдвижной заслонкой скважину — замок отозвался глухим щелчком. Затем он схватил руками металлический маховик, чем-то похожий на корабельный штурвал, и стал вращать его. Раздался приглушённый скрежет, запорные ригели вышли из пазов, и дверь неохотно подалась вперёд.

Балабан, не мешкая, шагнул в образовавшийся проём и зашёл в небольшое помещение с глухими бетонными стенами. Он тут же запер за собой тяжёлую стальную дверь, до упора загнав массивные ригели в пазы, заблокировал механизм и быстро осмотрелся.

Он оказался на дне узкого, пахнущего сыростью бетонного колодца. Далеко вверх, теряясь в кромешной темноте, уходил ряд старых скоб-ступеней, но туда ему было не нужно. На поверхности оторваться от оперативников из отряда Kugelblitz сейчас было практически нереально — их возможности ночного зрения не оставили бы беглецу ни единого шанса.

Единственный выход — немедленно уходить в лабиринт коммуникационных туннелей. Только там, под толщей земли, ещё оставались хоть какие-то шансы сбить погоню со следа и выиграть драгоценное время.

Но перед тем, как раствориться в подземном лабиринте, нужно было сделать ещё одну, самую важную вещь: передать сигнал тревоги в диспетчерский центр Береговой стражи.

Балабан повёл лучом фонаря по мокрому бетону и почти сразу нашёл то, что искал, — прикрученную к стене небольшую металлическую коробочку аварийной связи, от которой вверх уходил толстый бронированный провод. Одним резким движением он сорвал свинцовую пломбу, откинул защитную крышку и с силой вдавил массивную кнопку.

Закреплённая под потолком колодца лампа аварийного оповещения несколько раз коротко, как стробоскоп, ударила по глазам резким, мертвенно-белым светом. Вспышки погасли. Это означало, что зашифрованный сигнал бедствия успешно доставлен.

Балабан одобрительно хмыкнул, рванул на себя вторую, ведущую в глубь подземелья дверь и окончательно исчез в сырой темноте туннеля.

Фельдфебель Сайер уверенно вёл тяжёлый паровой фургон сквозь ночную тьму и лихорадочно размышлял.

Если радиосети Береговой стражи активизировались, значит, объект всё-таки смог поднять тревогу. А это, в свою очередь, означало только одно: очень скоро все перекрёстки и ключевые дорожные развязки в этом квадрате будут заблокированы мобильными группами Береговой стражи. Следовательно, дороги с твёрдым покрытием для отряда Kugelblitz теперь закрыты. Единственным спасением оставались полевые дороги и разбитые просёлки, где их будет гораздо сложнее перехватить в первые часы.

Сайер отправил запрос биологическому вычислителю. Тотчас прямо перед его глазами, на тёмной матрице защитного визора, вспыхнула тонкая фосфоресцирующая паутинка цифровой схемы местной дорожной сети. Голосовой командой фельдфебель приказал «Нелюдю» полностью отключить отображение трасс с твёрдым покрытием и потребовал от системы проложить оптимальный маршрут эвакуации по грунтовкам.

Биологический вычислитель в колбе за спиной запульсировал, обрабатывая информацию. Прошло всего несколько секунд, и навигационная система выдала готовый результат, подсветив извилистый безопасный маршрут тусклым зелёным пунктиром.

«Хорошо, этот вопрос решён. Но что дальше? Миссию с самого начала преследовали неудачи, и впереди группу ждало ещё много непредвиденных ситуаций. Ну что ж, будем решать проблемы по мере их поступления», — угрюмо подумал Сайер и сильнее нажал на педаль акселератора. Туман начал постепенно рассеиваться, видимость улучшилась.

Грузовик, чаще запыхтев машиной, прибавил ходу и выехал на разбитую просёлочную дорогу.

Паровой фургон тяжело переваливался на глубоких ухабах раскисшей полевой дороги. Поначалу фельдфебель Сайер выжимал из котла всё возможное, ведя машину через ночную тьму в режиме полной светомаскировки, но потом из-за плохой дороги скорость пришлось снизить. Иначе грузовик просто развалился бы. В кузове, среди безмолвных десантников группы Kugelblitz, как мешок с картошкой, перекатывалось закреплённое на носилках тело Вегмана. Солдаты сняли брезентовый тент и внимательно осматривали местность вокруг машины.

Чего Сайер не мог знать, так это того, что они ехали сквозь невидимую сеть, которую Балабан сплёл задолго до этой ночи. Прекрасно понимая уровень опасности, Дмитро усилил бдительность на подступах к Люстдорфу самым надёжным и незаметным способом — с разрешения родителей завербовал на ближайшую неделю местную детвору. Подростки, знавшие каждую балку, поле и просёлок, несли скрытое дежурство в наспех сколоченных полевых шалашах в посадках.

Один из таких ночных наблюдателей, пятнадцатилетний Мыкола, спал, плотно завернувшись в старый армейский спальник своего отца, на охапке сухой соломы. Ночной холод начал пробирать до костей, и чуткий сон мальчишки мгновенно оборвался, когда до его слуха донеслось характерное, натужное пыхтение знакомого парового двигателя.

Мыкола резко сел, протирая глаза, и осторожно выглянул из прорехи в ветках. Прямо мимо его укрытия по грунтовке на большой скорости промелькнул характерный силуэт фургона Штайнмайера. Мальчик замер, напряжённо вглядываясь в плоскую крышу кабины удаляющейся машины. Там было темно.

Между Балабаном и его дозорными существовала строгая договорённость: если старик едет ночью проверять наблюдательные посты, он обязательно включает мигающую зелёную лампочку на крыше. Это была простая уловка. Если машина идёт в темноте «слепой» — значит, фургон угнан. Также нужно было доложить Береговой Страже о появлении ночью любой машины неизвестной марки.

Мыкола мгновенно понял: случилось именно то, о чём предупреждал дядя Фриц. Какая-то непонятная, опасная ситуация. Сбросив спальник, парнишка выскочил из шалаша и во весь дух припустил напрямую через пахоту к перекрёстку, где находился ближайший полевой опорный пункт Береговой Стражи.

В большой брезентовой палатке опорного пункта время тянулось невыносимо медленно. Сержант Рыбалко, подперев голову кулаком, скучал за колченогим деревянным столом, нехотя заполняя бесконечные журналы учёта. Рядом, тихо насвистывая под нос новомодную песню про прекрасную маркизу, молодой рядовой лениво подбрасывал дрова в раскалённую печку-буржуйку, на которой жарился хлеб и закипал чайник. Внезапно радиостанция ожила и выдала радиограмму, в которой было приказано повысить бдительность из-за возможной внештатной ситуации.

Сразу после этого брезентовый полог палатки с шумом распахнулся, впустив внутрь струю холодного ночного воздуха. От неожиданности рядовой выронил полено, а сержант инстинктивно потянулся к кобуре с револьвером.

На пороге, шатаясь от усталости, стоял Мыкола. На его куртку прилипли репьяхи, лицо было бледным, а сам он тяжело дышал, отчаянно хватая ртом воздух.

— Ты чего, с ума сошёл? Напугал, малец! — рявкнул было сержант, но мальчишка, отчаянно жестикулируя, затараторил запыхавшимся, срывающимся от страха голосом:

— Там… там фургон дяди Фрица! Пролетел по дальней грунтовке в сторону института Таирова! И без мигалки! Дядя Фриц говорил, если ночью без мигалки — значит, беда! Напали на него! Что-то случилось!

Сержант Рыбалко мгновенно вспомнил вечерний инструктаж, и остатки сонливости сдуло как ветром. По оперативным каналам уже приходили предупреждения о возможном нападении. Да и радиограмма встревожила его не на шутку.

Сержант резко повернулся к тяжёлому ящику армейской радиостанции, надел гарнитуру и, быстро настроив частоты, выдал в эфир:

— Штаб, я «Чайка-4»! Примите экстренный рапорт! Обнаружен объект! Нападающие замечены в квадрате Альфа-12, движутся на угнанном паровом транспорте Штайнмайера в сторону Таирова! Повторяю, квадрат Альфа-12, курс на запад. Сообщите группам перехвата!

Фельдфебель Сайер никогда не был эмоциональным человеком. Упрямые, замкнутые тирольцы вообще славились своим мрачным и суровым нравом, но сейчас даже у него на душе было неспокойно. Напряжение достигло того пика, когда крупная капля холодного пота выкаталась из-под шлема, заползла под воротник тяжёлого бронекостюма и медленно потекла по позвоночнику, вызывая невыносимый зуд.

«Если бы кто-то в инженерном корпусе догадался встроить в эту клятую броню модуль, способный просто почесать тебе спину, я бы, наверное, на ней женился», — угрюмо подумал Сайер.

Усмехнувшись собственной грубой шутке, он покрепче перехватил руль и ещё внимательнее вгляделся в туманную тьму за лобовым стеклом. Где-то впереди их маршрут должна была перерезать железнодорожная линия. Судя по всему, транспорт скоро придётся бросить.

Модули «Нелюдь» уже зафиксировали: радиообмен противника в эфире вспыхнул с новой, пугающей силой. Актуальная триангуляция сообщений противника наглядно показывала, что невидимое кольцо перехвата стремительно сжимается вокруг их квадрата. Береговая Стража уже ждала их на переезде. А через высокую насыпь и рельсы эта многотонная паровая колымага ни за что не перевалит.

«Ну что ж, будем делать как в старые времена. Пеший марш через враждебную территорию. Нам не в первый раз», — Сайер в голосовом режиме запросил оптимальную точку, где можно оставить машину и пересечь насыпь.

И в этот самый момент случилось то, что всегда случается на войне. Секунду назад тебе кажется, что ты полностью контролируешь ситуацию, уверенно держишь руль и едешь на контрольную точку, надеясь на точные расчёты. А в следующее мгновение ночную тишину разрывают звонкие удары пуль по обшивке фургона, и сквозь пыхтение мотора пробивается резкий, полный боли человеческий крик:

— Я ранен!

Там, где необученные новобранцы поддались бы панике и упустили драгоценные секунды, допустив смертельную суматоху, профессионалы отряда Kugelblitz сработали безупречно. Сайер мгновенно вдавил педаль газа в самый пол и резко повернул руль. Вторая пулемётная очередь прошла мимо, срезая ветки придорожного кустарника.

В блёклом свете луны командир успел заприметить небольшую лощину в полосе отчуждения, прямо под железнодорожной насыпью. На полном ходу, отчаянно скрежеща днищем и изрыгая клубы перегретого пара, фургон скатился туда, скрываясь из поля зрения вражеских стрелков.

— Быстро спешиться! — рявкнул Сайер, выбивая ногой заклинившую дверь кабины.

Бойцы действовали как единый, отлаженный механизм. Покидая заглохшую, шипящую паром машину, они посыпались из кузова, мгновенно рассредотачиваясь во тьме и беря периметр под контроль. Один из десантников был ранен — пуля пробила мягкую полимерную броню на стыке бронепластин, — но даже он сохранял спокойствие, не издав больше ни единого звука.

Сейчас им нужно было срочно выйти из зоны обстрела и найти хоть какое-то укрытие. Но самая главная задача оставалась неизменной: прорваться сквозь заслоны Береговой Стражи и как можно скорее выйти к спасительному берегу лимана.

Так как противник уже знал точное расположение группы, сохранять радиомолчание больше не имело смысла. Сигналы бесшумной связи LFS сменились резкими, отрывистыми командами в динамиках шлемов.

— Михаэль, отставить носилки! — скомандовал Сайер, перекрывая гул далёкого мотора. — Хватай Вегмана! Используй обвязку, тащи его на себе. Руди, займись Тиллем!

Сам фельдфебель, пригнувшись, скользнул вверх по склону лощины — на разведку. Опыт подсказывал ему, что времени почти не осталось. Где-то в полукилометре к северу натужно и грозно пыхтел мощный паровой двигатель. Сомнений не было: это летучий отряд Береговой стражи. Чтобы группа с раненым десантником и живым грузом успела дойти до лимана, их нужно было отвлечь. И Сайер собирался сделать это в одиночку.

Тем временем в лощине рядовой Михаэл вытащил из подсумка специальную обвязку, за секунды стянул ремнями парализованное, обмякшее тело Вегмана и, кряхтя от натуги, набросил лямки себе на плечи. Агент лёг ему на спину как громоздкий, неудобный рюкзак.

Рядом, прямо на сырой земле, хрипел ефрейтор Тилль. Рядовой Руди, штатный медик отряда, уже запускал в действие алгоритм протокола M.A.R.S.

Первым делом Руди нащупал на груди ефрейтора чеку и с силой дёрнул за трос экстренного сброса бронекостюма. Тяжёлая броня Тилля с глухим стуком распалась на части, освобождая тело. Руди тут же выхватил из подсумка изогнутые медицинские ножницы и быстро разрезал окровавленную форму. Теперь рану можно было детально осмотреть.

На внутреннем интерфейсе его шлема загорелась первая буква:

M (Massive Blutung): Крупных сосудов пуля не задела, сильного артериального кровотечения не было. A (Atemwege): Тилль хрипел, зубы были окрашены розовой пеной, но дыхательные пути оставались свободны. R (Respiration): Вспыхнула третья, самая опасная литера. Из пробитого правого бока ефрейтора с каждым выдохом вырывался свистящий, пузырящийся воздух. Руди налепил на входное отверстие окклюзионный пластырь, запечатывая грудную клетку снаружи. Но Тиллю почти сразу стало хуже. Воздух из разорванного лёгкого продолжал поступать внутрь груди, не имея выхода наружу. Он раздувал плевральную полость, сдавливая сердце и здоровое левое лёгкое. Тилль синел на глазах, его шейные вены вздулись как канаты. Напряжённый пневмоторакс.

Руди действовал с точностью автомата. Он выхватил длинную стальную декомпрессионную иглу-троакар Thorax-Entlastungsnadel. Быстро нащупав пальцем анатомический ориентир во втором межреберье по верхней линии правой ключицы, медик без колебаний вогнал иглу глубоко в грудь ефрейтора.

Из пластикового клапана с резким, свистящим звуком, похожим на стравливание пара из перегретого котла, вырвался воздух. Тилль судорожно выгнулся всем телом, его грудная клетка мгновенно опала, приняв нормальную форму, а безумные от удушья глаза наконец сфокусировались на медике. Он сделал первый полноценный глубокий вдох.

Загорелся финальный этап протокола — S (Schockkontrolle).

Чтобы предотвратить неизбежный болевой шок, Руди вытащил шприц-тюбик с сильным армейским анальгетиком и резким ударом вогнал иглу прямо в мышцу шеи раненого. Препарат подействовал мгновенно: Тилль обмяк, его пульс выровнялся, а дыхание стало глубоким.

— Жить будешь, пехота. Поднимайся, — глухо выдохнул Руди, помогая ефрейтору встать на ноги. Он переключил канал связи и доложил: — Командир, раненый стабилизирован. Группа готова к маршу.

Наверху, на краю насыпи, фельдфебель Сайер принял доклад медика и сообщил в штаб, что у них есть раненый.

От железнодорожной линии до берега лимана оставалось около двух километров раскисшей, изрезанной оврагами земли. Будь отряд в полной боеспособности, этот путь занял бы у них не более пятнадцати минут. Даже в тяжёлой штурмовой броне боец в хорошей физической форме преодолел бы эту дистанцию быстрым марш-броском. Но сейчас группа была сильно замедлена: один полностью парализованный агент и один тяжелораненый со сквозным ранением грудной клетки. Скорость упала до минимума.

Рядовой Руди, на ходу оценив состояние хрипящего ефрейтора, понял, что медлить нельзя. Из полевой аптечки он достал чёрный шприц-тюбик с красной полосой и предупреждающей надписью: «ACHTUNG! STIMULATOR. NUR FÜR DEN EXTREMEN NOTFALL!»

Это был мощнейший стимулятор экстренного действия. Попав в кровь, он мгновенно блокировал передачу болевых сигналов и заставлял сердце и лёгкие работать на максимуме возможностей, позволяя телу двигаться даже при тяжёлых повреждениях. Обратной стороной был неизбежный тяжелейший откат и полное истощение организма, когда действие препарата закончится. Но выбирать не приходилось.

— Извини, дружище, после него тебе будет очень хреново, но придётся колоть. Иначе не дойдём, — хмуро сказал Руди.

Тилль, чьё лицо под шлемом уже сильно побледнело, рывком приоткрыл визор, жадно глотая холодный воздух. На его губах засохла кровь. Ефрейтор ничего не ответил — лишь понимающе, в знак согласия, прикрыл глаза. Руди точным движением вколол препарат прямо в шею раненого.

Препарат подействовал через несколько секунд. Тилль резко вздохнул, его зрачки расширились, а по телу пробежала короткая дрожь. Стимулятор полностью заблокировал шок и заставил лёгкие и сердце работать в полную силу, возвращая раненому способность двигаться.

Руди привычным движением подхватил ефрейтора подмышку, закинул его руку себе на плечо для опоры, и оба штурмовика заковыляли вперёд. «Нелюдь» уже проецировал на визоры их шлемов оптимальный маршрут сквозь прибрежные кусты.

Замыкающим шёл рядовой Михаэль. Он двигался медленно, постоянно оборачиваясь, держа штурмовой карабин на изготовку и контролируя тыловой сектор. На его спине, надёжно закреплённое стропами подвесной системы, висело бесчувственное тело Вегмана. К счастью для Михаэля, берлинский агент оказался человеком небольшого роста и совсем не богатырского телосложения, так что тащить его было не слишком тяжело.

Чтобы сбросить лишний вес и прибавить в скорости, и Руди, и Михаэль уже бросили свои тяжёлые поясные ранцы прямо в грязь. При них осталось только оружие, боеприпасы и живой груз. На индикаторах в углу их визоров мерцали белые цифры обратного отсчёта дистанции до точки назначения. Сеть вокруг них быстро стягивалась, и каждая минута была на счету.

Фельдфебель Сайер скользнул по ложбине вдоль железнодорожной насыпи. Отойдя в сторону метров на пятьдесят, он залёг в кустах, достал полевой бинокль и осторожно приподнялся, оценивая обстановку.

Сквозь рваную пелену тумана было видно, как к месту, где они только что бросили свой парящий фургон, медленно и грозно выдвигается тяжёлый бронеавтомобиль Береговой Стражи. Сайер спустился обратно в укрытие. В его голове уже созрел план.

Быстро, по-пластунски он переполз через рельсы и, пригнувшись, побежал по противоположной, скрытой от противника стороне. Отсчитав примерно двести метров, фельдфебель остановился, скинул с плеч рюкзак и рванул застёжки.

Из глубины ранца он достал несколько увесистых угловатых предметов — матовых чёрных коробок, из которых торчали короткие стальные стволы. Это было хитроумное изобретение армейского инженерного корпуса: портативные модули «Имитатор стрелка». На окопном сленге штурмовики прозвали эти железки «Картонный камрад». Их корпуса и правда делали из дешёвого, пропитанного эпоксидной смолой картона ради уменьшения веса и удешевления одноразовой конструкции. Но свою задачу они выполняли честно: имитировали присутствие живых бойцов на позициях и первыми принимали на себя весь вражеский огонь.

Сайер быстро расставил устройства в кустарнике, направляя стволы в сторону приближающегося броневика. Нажимая кнопки на дистанционном пульте, командир мог запрограммировать эти коробки поочерёдно воспроизводить грохот выстрелов и дульные вспышки, создавая для противника иллюзию присутствия небольшого подразделения.

Настроив программу на пульте имитаторов, фельдфебель бегом отошёл ещё дальше вдоль насыпи. Когда тяжёлый бронеавтомобиль Береговой стражи подошёл ближе к оставленному фургону, Сайер залёг и нажал кнопку на пульте.

«Фальш-стрелки» ожили. Устройства начали хаотично, с небольшими задержками выдавать одиночные выстрелы и целые очереди. В темноте над насыпью заискрились короткие вспышки. Звук стрельбы имитировался так достоверно, что у противника создалось полное впечатление, будто за путями закрепилось и ведёт оборону целое стрелковое отделение.

Реакция экипажа машины Береговой стражи была мгновенной. Броневик тут же повернул башни и открыл шквальный огонь на подавление, отправляя в сторону ложных позиций длинные очереди. В ту же секунду Сайер увидел, как из посадки на дорогу тяжело выползает второй броневик.

Выждав момент и отойдя на приличное расстояние, фельдфебель зашёл противнику во фланг. Поставив сошки автоматического карабина на поваленное бревно, он нажал на спуск. Короткая, злая очередь распорола темноту. Пули со звонким, металлическим треском ударили в борт второй бронемашины. Этого хватило, чтобы окончательно запутать противника. Теперь одна машина продолжила обстреливать кусты с «Фальш-стрелками», а вторая резко переключила внимание на позицию Сайера. Экипажи не видели самого тирольца в утренней дымке, но чётко ориентировались по вспышкам его выстрелов.

Сайер, не теряя времени, побежал дальше вдоль насыпи, уводя преследователей за собой в сторону железнодорожного переезда. Он прекрасно понимал: это выигрыш всего в несколько минут. Но эти минуты значили очень много. Офицеры Береговой стражи — не дураки. Сейчас они быстро разберутся, что их цинично дурачат пустые коробки, прекратят стрельбу и рванут к переезду, чтобы пересечь железнодорожную линию и отрезать штурмовикам путь к отступлению.

К берегу лимана, куда уходила группа, вела всего одна дорога. И Сайер решил её заминировать.

Скатившись с насыпи, он во весь дух припустил через открытое поле, на ходу вынимая из поясных подсумков компактные противопехотные мины. Упав в грязь посреди колеи, Сайер за секунды разместил их под слоем жидкой глины. Уничтожить тяжёлый многотонный броневик эти крохотные «сюрпризы» не могли, но вот порвать покрышки и обездвижить колёсную машину — вполне.

Всё произошло в точности так, как и рассчитывал опытный фельдфебель. Позади стих грохот пулемётов — бронемашины окончательно уничтожили фальшивые огневые точки. Головной броневик остановился и высадил десант пехоты, который цепью пошёл прочесывать кусты, чтобы разобраться, с кем они только что воевали. Сами же машины, запыхтев двигателями, на максимальной скорости поехали по дороге вдоль насыпи — прямо к переезду.

Фельдфебель Сайер бежал пригнувшись, прикрываясь полосой кустарника у самого берега лимана. «Нелюдь» наконец выдал долгожданный зелёный маркер: группа успешно достигла назначенной точки на побережье.

В этот самый момент позади, со стороны переезда, один за другим донеслись три глухих взрыва. План сработал безупречно. Тяжёлые бронемашины Береговой стражи на полном ходу напоролись на скрытые в колее мины. Покрышки разнесло в клочья, многотонные стальные монстры намертво застряли в раскисшей глине. Но радоваться было рано: Сайер понимал, что сейчас пехота спешится и начнёт преследование. Командир прямо на бегу сбросил опустевший рюкзак.

На берегу его бойцы времени не теряли. Обнаружив у деревянного причала лодку, Михаэль мощными кусачками для колючей проволоки перекусил стальную цепь. Штурмовики спустили лодку на воду, но тут же столкнулись с проблемой. Ни мотора, ни вёсел в лодке не оказалось. Пришлось импровизировать. Бойцы разложили складные пехотные лопатки и начали изо всех сил грести, отходя от берега. Накачанный стимуляторами Тилль работал наравне со всеми, стиснув зубы. Вегман бревном лежал на дне лодки.

В утренних сумерках на береговой линии показались тёмные силуэты. Спешившаяся из обездвиженных броневиков пехота Береговой стражи стремительно развернулась в цепь. Они двигались красиво и слаженно, строго по правилам пехотного устава: пока одно отделение держало сектор под прицелом, второе делало быстрый рывок вперёд, после чего они менялись ролями.

— Красиво идут, — одобрительно хмыкнул под нос Сайер, оценив выучку преследователей. — Повезло, что не пришлось принимать с ними бой в поле.

Договорить он не успел — противник всё-таки засёк движение на водной глади. Ночную тишину разорвала пулемётная очередь, и в сторону отходящей лодки потянулся зловещий пунктир светящихся трассеров. Пули со свистом резали воздух над головами штурмовиков. Предрассветный туман помешал пулемётчику взять правильный прицел.

Ещё несколько яростных, судорожных гребков лопатками — и высокие, плотные заросли камыша с сухим шуршанием сомкнулись за спиной отряда Kugelblitz, надёжно укрыв их от глаз преследователей.

Глава 66. Серебряная птица

Настроение: Der Botho Lucas Chor - Unser liebe Fraue

Этим ранним осенним утром штаб Береговой стражи был похож на растревоженный улей. Когда майор Шевченко прибыл, работа в узле связи и оперативном зале командного пункта уже кипела вовсю. Офицеры связи принимали и отправляли радиограммы, а у большой настенной карты штабные офицеры сосредоточенно обновляли тактическую обстановку, нанося свежие маркеры.

Шевченко ненадолго остановился в дверях, наблюдая за этой активностью. Ему было приятно видеть, что система, которую он так долго выстраивал, сейчас работала как часы. Никакого хаоса или неразберихи — в ответ на любую ситуацию у офицеров были готовы чёткие, понятные планы. Люди в зале просто выполняли свою работу. Многие из них родились и выросли в этих местах, и сейчас они защищали свой родной край.

Шевченко внимательно выслушал доклад дежурного офицера. О происшествии на железнодорожном переезде ему уже сообщили в общих чертах, но сейчас майору требовалась точная, абсолютно достоверная информация. Когда после доклада он уже собирался развернуться и идти в оперативный зал, дежурный негромко добавил:

— Пан майор, в вашем кабинете ждёт человек. Хочет переговорить с вами лично.

— Как он представился? — Шевченко остановился.

— Полковник Цыбульский.

Шевченко тут же вспомнил массивную, крепкую фигуру этого офицера СБГ. Если бы нужно было охарактеризовать Цыбульского одним-единственным словом, на ум приходило только «скала».

«Полковник Цыбульский... Что ж, это дело приобретает действительно интересный оборот», — подумал Шевченко. Он поблагодарил дежурного офицера и поспешил в свой кабинет.

Когда Шевченко вошёл, он застал Цыбульского изучающим картину на стене. Это был красивейший морской пейзаж: ласковое летнее море, чайки над волнами и рыбацкие лодки, замершие среди ярких солнечных бликов.

— Прекрасная работа, не правда ли? — спросил Шевченко, проходя вглубь комнаты.

Цыбульский обернулся, и в его обычно жёстких глазах на мгновение сверкнули тёплые искорки.

— Да. Чёрное море так прекрасно, когда оно мирное. А наша задача — поддерживать этот мир. Знаете, Шевченко, эта картина сейчас стоит немалых денег.

— Да, я знаю, — кивнул майор. — Это подарок Эстер Казариди Береговой Страже.

— Что ж... тогда перейдём к делу, — Цыбульский на секунду умолк, словно настраиваясь на нужный лад, и тихо, задумчиво пробормотал: — Да...

Полковник извлёк из своего портфеля плотный лист бумаги и протянул его Шевченко:

— Распишитесь, пожалуйста. Это подписка о неразглашении. Сейчас я дам вам информацию, которая ни при каких обстоятельствах не должна выйти за стены этого кабинета. Прошу прощения, я вынужден подвергнуть вас этой процедуре, таков порядок. Лично я доверяю вам полностью, но вы же сами всё понимаете. Бюрократия и всё такое.

Шевченко понимающе кивнул. Он быстро прочитал документ, поставил подпись и вернул лист. Цыбульский аккуратно сложил и спрятал его обратно в портфель.

— Итак, — майор жестом пригласил гостя присесть. — Расскажите мне вашу секретную историю, которую нельзя разглашать.

Они сели друг напротив друга. Цыбульский выдержал непродолжительную паузу, собираясь с мыслями, и наконец заговорил:

— Вы, конечно, знаете такого человека, как Фриц Штайнмайер.

Шевченко утвердительно кивнул.

— Так вот, настоящее его имя — Дмитро Балабан. Он агент нашей службы.

После этих слов полковник внимательно посмотрел на собеседника, наблюдая за реакцией. На лице Шевченко отразились искреннее удивление и лёгкое замешательство. Впрочем, майор не сказал ни слова, всем своим видом показывая, что ждёт продолжения рассказа.

— Дмитро Балабан, сын прославленного генерала Ярослава Балабана, — продолжил Цыбульский, поворачиваясь к окну. — Я знаю его очень давно. Ещё во время Первой войны за уголь мы вместе служили в одном подразделении сил специальных операций. А после её окончания, когда контора начала активно расширяться, нас обоих пригласили на службу. Дмитро — высокопрофессиональный и чертовски везучий офицер.

Полковник на секунду умолк, а затем продолжил уже тише:

— Когда германский рейх начал совать свой нос в наши дела, возникла серьёзная проблема с ростом их шпионской сети в Гетьманате. И тогда Балабан предложил интересное решение: если хочешь эффективно бороться с явлением, нужно его возглавить. В итоге он сумел внедриться и стать руководителем всей германской агентурной сети на территории Гетьманата. Фактически, он наш ключевой двойной агент.

Лицо Шевченко стало задумчивым, но он больше никак не выдал своего интереса. Он лишь слегка прищурился, осознавая масштаб игры, в которую его только что втянули.

— Хорошо. И как всё это связано с текущим расследованием? — спросил майор.

— Напрямую, — Цыбульский помрачнел ещё сильнее. — Криминалисты из полиции только что закончили баллистическую экспертизу. Они утверждают, что гильза, найденная на месте убийства пастора, — моксанского производства. Но не спешите с выводами. Понимаете, Шевченко, люди, с которыми столкнулся ваш летучий отряд — это не обычная моксанская рейдовая группа. Наш полевой агент уже изучил экипировку, брошенную этими бойцами при отступлении. Также проведён тщательный анализ останков сгоревшей техники недалеко от дома Балабана. Всё указывает на то, что мы имеем дело с отрядом Kugelblitz. Вы понимаете, что это значит?

Шевченко крутил в руках карандаш, о чём-то сосредоточенно думая.

— Да, серьёзная история. Дело пахнет международным скандалом. Понятно, что всё снаряжение, которое нашёл ваш агент, абсолютно «стерильное». Там нет ни бирок, ни клейм, ни штампов производителя.

— Абсолютно правы, майор. Догадаться об их принадлежности можно только по характерным элементам конструкции. Я скажу больше: на самом деле вашим людям крупно повезло, что у группы был приказ на отход. Это опаснейшие солдаты, они могли наделать немало бед. Но должен отдать должное профессионализму ваших подчинённых. В данных условиях они действовали безупречно и сделали максимум того, что могли. Судя по всему, им даже удалось ранить одного из противников. А это, я вам скажу, незаурядный результат.

Шевченко наконец поднял глаза и отложил карандаш:

— Да, я понимаю, о чём вы говорите. Я постоянно отслеживаю новинки в этой сфере и получаю большой объём секретной информации относительно специальных подразделений других стран. Ну что ж... Штаб действует по стандартному протоколу. Мы уже запросили самолёты-разведчики для того, чтобы точно выяснить, что за гости были у нас. Думаю, против самолёта у них средств нет — это вам не полевые дороги минировать.

Цыбульский покачал головой:

— Я бы не был столь самоуверен. Мы имеем дело с очень серьёзной силой. Я бы даже сказал, с самой лучшей боевой машиной в мире. Впрочем, как говорил мой дедушка: поживём — увидим.

— Да, — с оттенком искренней печали ответил Шевченко. — Вот только бедный пастор уже ничего не увидит… Как вы думаете, зачем они его убили? Он просто оказался случайным свидетелем?

— Нет, Григорий, — покачал головой Цыбульский. — Думаю, всё намного сложнее. Я предполагаю, что каким-то образом Балабан был разоблачён. Ну а немцы в таких случаях предпочитают похищать предателя, чтобы отдать под суд. Пастора же, судя по всему, они хотели использовать как приманку. Нам известно, что Балабан был в близких, дружеских отношениях с пастором Эбелем. По всей видимости, на пастора имелся какой-то компромат, при помощи которого они рассчитывали склонить его к сотрудничеству. Вряд ли они могли запугать или купить его. Но пастор оказался человеком чести — он спас Балабана, сообщив ему о приближающейся опасности. В итоге Балабан сумел скрыться, а пастор поплатился за это собственной жизнью.

Полковник сделал небольшую паузу, как бы почтив память Эбеля.

— Впрочем, когда Балабан выйдет, так сказать, из подполья, мы узнаем всё абсолютно точно. Я обещаю, что сразу сообщу вам все детали этого дела. А сейчас — спасибо большое за ваше время, я вынужден удалиться. Слишком много работы ещё надо проделать. Впрочем, у вас в штабе сейчас то же самое.

Они крепко пожали друг другу руки, и Цыбульский вышел из кабинета, оставив майора наедине с невесёлыми мыслями.

Если бы не почти сверхъестественные способности системы «Нелюдь», бойцов Kugelblitz ждала бы незавидная участь. Без своего проводника они заблудились бы в лабиринте зарослей камыша, а уже утром их без труда уничтожило бы подоспевшее подкрепление Береговой стражи. Однако «Нелюдь» сработал безупречно. Он ювелирно вывел лодку с уже почти обессилевшими людьми прямиком к точке эвакуации.

Сайер заранее связался с экипажем экраноплана. Когда лодка скользнула в небольшую зону чистой воды посреди камышовых зарослей, грузовой люк крылатой машины был уже открыт — там группу ждали двое матросов. Лодка подошла вплотную к корме. Трое уцелевших бойцов бережно передали матросам своего раненого товарища и парализованное тело Вегмана, после чего сами перебрались на борт «Аиста».

Котёл экраноплана уже был под парами. Стоило кормовому люку захлопнуться, как турбины резко взвыли, раскручивая пропеллеры. Машина стала стремительно набирать ход и через несколько секунд плавно вышла на экран. Капитан «Аиста» заложил крутой вираж и взял курс на точку рандеву с Шаттенбергом.

Поднявшись над поверхностью воды, экраноплан легко развил невероятную для любого корабля скорость под 200 км/ч. Столкновение с патрульными катерами Береговой стражи могло стать фатальным, но «Аист» шёл ведомый оператором с Шаттенберга. Он обходил опасные участки благодаря тактическим данным, которые в реальном времени получал от дирижаблей радиотехнической разведки «Лютцов».

Весь путь занял меньше получаса. Точно по графику экраноплан вышел в заданную точку и мягко опустился на зеркальную гладь воды. Группа замерла в ожидании прибытия дирижабля, который должен был забрать их домой.

Когда «Аист» подходил к точке рандеву, на горизонте проступила гигантская, величественная туша летающего корабля. Это был «Доннершлаг» — их база, их штаб и единственный оплот фатерланда в этих чужих, негостеприимных небесах.

Бойцы отряда Kugelblitz никогда не отличались сентиментальностью. Суровые, немногословные тирольцы не умели бурно радоваться, но сейчас, глядя на такой знакомый силуэт в небе, каждый из них почувствовал, как свинцовая тяжесть наконец отступает, а на сердце становится легче. Раненый Тилль вдруг тихо, едва слышно запел сквозь зубы старую солдатскую песню:

Unser liebe Fraue vom kalten brunnen

bescher uns armen landsknecht ein warme sonnen

das wir nit erfriren.

wol in des wirtes hauß

trag wir ein vollen seckel

und ein leren wider auß.

Остальные подхватили песню, и напряжение последних суток наконец спало.

Вскоре от мрачной громады Шаттенберга отделилась крошечная точка. Похожий на насекомое силуэт стремительно приближался, увеличиваясь в размерах, пока не превратился в орнитоптер-амфибию. Снижая скорость, машина пошла на посадку. С оглушительным шумом, напоминающим рёв водопада, махолёт приводнился рядом с экранопланом, подняв тучу брызг.

Из открывшегося бокового люка орнитоптера в море выпал тяжёлый цилиндрический контейнер. С громким, резким хлопком капсула распалась на две половинки, и из неё, быстро раздуваясь, появился спасательный плот.

Действуя слаженно и быстро, бойцы перебрались на плот, бережно перенеся с собой парализованного и раненого товарища. Один из солдат вскинул линемёт — глухой выстрел, и тонкий прочный канат перелетел к орнитоптеру. Член экипажа махолёта зацепил его специальным багром, затем закрепил конец на барабане лебёдки. Трос натянулся, и надувной плот вместе с группой потащило прямо внутрь грузового отсека крылатой машины.

В этот самый момент тишину разорвал звук сирены. Это был сигнал тревоги с «Аиста»: их засекли. В безмятежной вышине неба показалась маленькая серебристая чёрточка — приближался вражеский самолёт-разведчик, фиксируя координаты цели. Нужно было действовать быстро.

Динамик радиостанции в кабине орнитоптера хрипнул, и сквозь помехи раздался спокойный голос капитана экраноплана:

— Продолжайте эвакуацию. Я с ним разберусь.

Надувной плот с его пассажирами был окончательно втянут в чрево орнитоптера. Тяжёлые створки заднего люка закрылись со звучным, глухим лязгом, отсекая внешние звуки.

В кабине пилотов бортинженер в привычном порядке щёлкал серией тумблеров. Тон турбины, работавшей на малом ходу, мгновенно изменился: из низкого утробного гула он перешёл в нарастающий чистый свист. Давление в котле пошло вверх, и в тот же миг активировалась Dampfbauch — система «парового брюха». Через щелевые донные сопла под киль орнитоптера пошёл перегретый пар. Окружающая морская вода мгновенно вскипела, превращаясь в бущующую эмульсию из пены и миллионов кавитационных пузырьков. Гидравлическое сцепление с поверхностью моря сошло на нет. Крылья начали частые короткие удары, разгоняя машину по пенящейся воде. Затем раздался оглушительный рокочущий грохот, тяжёлая боевая машина взмыла в воздух, оставив за собой клубящийся туманный шквал из пара и брызг.

Капитан Лютьенс не любил такие ситуации. На профессиональном сленге пилоты и моряки называли это „die sitzende Ente“ — «сидящая утка». Это было худшее положение, в котором только мог оказаться боевой гидроплан: враг застал тебя врасплох на водной глади, тебе срочно нужно подниматься в воздух, но тяжёлая машина физически не способна взлететь мгновенно.

Выход только один — попытаться сбить вражеский самолёт. Тем более, что накануне на экраноплан была установлена новейшая зенитная система Silbervogel.

Эта «Серебряная птица» являлась новейшей секретной разработкой, созданной совместными усилиями Прусского воздушного корпуса и Коллегии. Внутри её тонкого фюзеляжа скрывались те же технологии, что применялись для создания Нелюдей и гомункула — полноценный биологический вычислитель, выращенный в лаборатории Коллегии и обученный лишь одной задаче: уничтожать воздушные цели.

Сейчас воздушная торпеда находилась в цилиндрическом пусковом контейнере. Её короткие крылья и пропеллер были сложены вдоль корпуса, готовые мгновенно раскрыться сразу после выхода из трубы. В носовой части торпеды, за прозрачным обтекателем, тускло поблескивал «глаз» оптического сенсора.

Применение Silbervogel было довольно простым. Сначала оператор визуально находил цель, затем через оптику системы наведения буквально «показывал» биологическому мозгу ракеты силуэт противника в небе. Как только вычислитель фиксировал и запоминал этот образ, торпеду запускали. В движение её приводила компактная парогазовая турбина Вальтера. Работающая на смеси перекиси водорода и перманганата калия, она мгновенно раскручивала вал винта до высоких оборотов, превращая воздушную торпеду в стремительную серебряную стрелу. Дальше «Птице» не требовалась помощь оператора: искусственный разум сам рассчитывал траекторию перехвата, и в момент наибольшей близости к цели его воля давала команду на подрыв мощной осколочной боевой части.

В наушниках переговорного устройства капитана послышался голос матроса:

— Оптический захват выполнен. Торпеда цель запомнила, к пуску готов.

Лютьенс бросил быстрый взгляд на мрачное небо, где серебристая чёрточка вражеского разведчика начинала разворот, и скомандовал:

— Выпустить «Птицу»!

Раздался резкий хлопок вышибного заряда, выбрасывающего торпеду из пускового контейнера. Едва сигарообразное тело вылетело из направляющей трубы, как у Silbervogel со свистом раскрылись крылья и бешено закрутился пропеллер в хвостовой части. Управляемый искусственным разумом, перехватчик взмыл в небо, устремляясь к цели.

Команде «Аиста» некогда было разглядывать полёт торпеды. Бортинженер тут же вывел турбины на полные обороты, заставляя их яростно взвыть. Тяжёлая машина вышла на экран и стрелой устремилась к точке рандеву с кораблем-носителем «Альтмарк», замаскированным под обычный торговый сухогруз.

Матрос-наблюдатель на дирижабле «Доннершлаг» прильнул к окуляру оптического прибора. Его задачей было зафиксировать результат первого применения Silbervogel. В прицельной сетке визира он отчётливо видел, как тонкая серебристая чёрточка отделилась от «Аиста» и начала стремительно набирать высоту.

Самолёт-разведчик поначалу шёл ровно, как ни в чём не бывало. Но в какой-то момент его пилот, видимо, заметил приближение угрозы и начал выполнять манёвр уклонения. Поздно. Биовычислитель торпеды скорректировал курс.

На чистом листе утреннего неба расплылась тёмная, грязная клякса. Крошечная фигурка самолёта, мгновенно окутавшись шлейфом белого пара, сделала неуклюжий разворот и тяжело, со снижением устремилась к берегу.

Матрос немедленно передал результаты наблюдений в Центральный боевой пост дирижабля. Дежурный офицер у карты быстро произвёл необходимые расчёты и пришёл к уверенному выводу: повреждённый разведчик до береговой линии не дотянет и рухнет в море.

Глава 67. Икар и Посейдон

Настроение: Crni Pas - Erev Shel Shoshanim (Instrumental)

В гидропорту на Хаджибейском лимане кипела работа. По тревоге была поднята сводная поисковая авиагруппа — две эскадрильи гидросамолётов, предназначенные для проведения разведки по запросу Береговой стражи. На пирсах царила обычная аэродромная суета: техники готовили машины к вылету, с шипением закачивали газ в баллоны кислородных систем, проводили проверки техники по чек-листам.

В старом ангаре из гофрированного железа был оборудован зал для брифингов. Здесь, в полумраке, пахнущем машинным маслом, штабной офицер проводил инструктаж пилотов.

— Этой ночью в районе Люстдорфа было совершено дерзкое нападение на гражданское население, — чеканя слова, произнёс офицер, и кончик его указки замер на оперативной карте побережья. — Группа противника успешно эвакуировалась при помощи экраноплана. Где-то в море у них запланирована точка рандеву с надводным кораблем-носителем либо с воздушным кораблём. Ваша задача — провести поиск с целью обнаружить экраноплан противника или корабль, с которым он должен встретиться. Крайне необходимо провести идентификацию транспортных средств и определить их национальную принадлежность.

Офицер обвёл пилотов внимательным, строгим взглядом и добавил:

— Подчёркиваю: миссия исключительно разведывательная. В контакт с целью не вступать. Оружие применять — только при непосредственной угрозе жизни экипажа. Итак, ваша цель — выяснить, с кем мы имеем дело, определить координаты и немедленно передать эти данные в штаб. Фотооборудование на ваших машинах уже подготовлено. Дополнительные топливные баки подвешены. Карты района поиска — у дежурного. Приступить к выполнению.

Штефан Сикорский по старой традиции пожал руку Васылю, своему механику, поднялся по приставной лестнице и занял место в кабине «Баклана». Штефан закрыл фонарь, отсекая внешние звуки, и занялся предполётной подготовкой. В кабине остался только монотонный гул работающей паровой турбины. Наконец, пройдя все пункты чек-листа, Штефан перевёл сектор тяги в положение «полный пар». Гидросамолёт набрал скорость, скользя по глади Хаджибейского лимана, оторвался от поверхности воды и стал набирать высоту.

Облачность стояла высокая, сплошным серым покрывалом закрывая небосвод. На высоте трёх тысяч метров воздух был холодным и чистым. Лёгкая вибрация фюзеляжа и ровный свист турбины свидетельствовали о штатной работе силовой установки. Сикорский уверенно вёл самолёт по лучу радиомаяка.

Штефан на секунду закрыл глаза. Он был из тех, кого инструкторы в лётной школе называли одним словом — птица. Не лётчик, а именно птица: человек, которому в небе так же комфортно, как другим на земле. Таких было мало. Им не нужно было думать о полёте — они жили полётом. Они не управляли крылатой машиной — самолёт был продолжением их тела. Там, внизу, осталось всё ненужное. Земля с её суетой, тревогами, необходимостью быть кем-то и соответствовать чему-то. Здесь, на трёх тысячах метров, над тёмной водой, не было этих условностей. Только скорость. Только воздух, обтекающий крылья. Только ровный голос мотора.

Вдруг далеко внизу, на зеркальной морской глади, он заметил тёмный силуэт. С такой большой высоты объект казался крошечным, но Сикорский сразу узнал характерные черты. Это был экраноплан. Он не двигался, а просто стоял на месте — очевидно, в ожидании.

Пилот зафиксировал координаты и перевёл рычаг управления модулем разведки в рабочий режим — фотооборудование начало съёмку цели. По инструкции атаковать объект запрещалось. Штефан стал по радиосвязи вызывать штаб, чтобы передать рапорт. Однако вместо ответа в наушниках шлема раздался глухой, давящий шум. На приборной панели тревожно замигал жёлтый индикатор: работала вражеская РЭБ.

— Дело плохо, — глухо пробормотал он в маску.

В этот же миг от замершего на воде экраноплана отделился продолговатый серебристый предмет. Оставляя тонкий, быстро тающий дымный след, воздушная торпеда пошла на перехват. Несколько секунд он не мог понять, что это. Потом догадался.

Снаряд шёл по идеальной прямой, без малейшего рысканья, стремительно увеличиваясь в размерах. Такая траектория означала одно: воздушная торпеда обладала колоссальной скоростью, но её радиус виража был слишком велик. Любой резкий манёвр сейчас, на дальней дистанции, умный снаряд отработает без проблем — времени и пространства для коррекции курса у него хватало с запасом.

Сикорский заставил себя ждать.

Стрелка высотомера замерла на отметке «3000». Штефан держал курс. Он хладнокровно считал про себя, не отрывая взгляда от приближающейся точки. Точка росла, превращаясь в тускло-серебристое веретенообразное тело. Ещё секунда. Ещё одна.

Когда до снаряда оставалось не больше трёхсот метров, Сикорский рванул штурвал влево, до отказа дал левую ногу и тут же с силой потянул управление на себя. «Баклан» резко завалился на крыло, на мгновение замер на грани сваливания и сорвался в тугую, практически отвесную нисходящую спираль — предельный манёвр, который тяжёлая летающая лодка обычно не прощала пилотам. Положительная перегрузка мгновенно вдавила Штефана в кресло, а по краям поля зрения поползла чёрная пелена.

Биологический вычислитель снаряда отреагировал — Сикорский успел заметить, как тупой нос торпеды дёрнулся, доворачивая вслед за уходящим самолётом. Но угловая скорость смещения была слишком высокой, а дистанция — критически малой. Траектория торпеды изменилась, но она пронеслась мимо, в каких-то паре метров ниже плоскости правого крыла. На мгновение Сикорскому показалось, что они разошлись.

Но в этот момент биологический вычислитель активировал взрыватель. Снаряд сдетонировал чуть в стороне, не сумев попасть в самолёт, но оказавшись достаточно близко. Тяжёлую машину швырнуло взрывной волной. По обшивке правого борта со звуком рвущегося брезента и яростным металлическим звоном ударил плотный веер осколков.

На приборной доске тревожно замигала лампочка «давление пара». Осколки изрешетили правое крыло, повредив конденсаторы. Лишившаяся давления турбина стала стремительно терять мощность. «Баклан» тяжело завалился набок, но когда Штефан попытался выровнять машину, штурвал словно налился свинцом — стальной трос рулевой проводки заклинило в направляющем ролике. Машина почти перестала слушаться управления.

По лбу потекло что-то горячее и липкое. Сикорский машинально провёл перчаткой по лицу — на ладони остался густой багровый след. Осколок пробил шлем, глубоко рассёк кожу, и кровь частыми каплями закапала на комбинезон, заливая правый глаз. Мир вокруг померк, сузившись до размеров тесной кабины, и на пилота накатила парализующая паника. Он один в пустом небе, в ста километрах от берега, на разваливающемся самолёте.

Взгляд Штефана заметался по приборной панели и зацепился за дрожащую от вибрации фигурку на хромированном ободке высотомера. Рыжая шевелюра, зелёные глаза, выцветшая тельняшка. Игрушечный морячок. В ушах, заглушая свист пара, вдруг отчётливо прозвучал тонкий голосок Оксаны, дочки механика: «Это мой самый любимый морячок, дядя Степан. Я дарю его тебе. Пусть он будет твоим ангелом-хранителем. Если будет беда — он спасёт».

Штефан часто заморгал и до крови прикусил губу. Паника отступила, оставив после себя злую решительность.

— Соберись, Сикорский, — прохрипел он в кислородную маску, — главное, ты жив. С головой потом разберёшься.

Он попытался передать сигнал бедствия: «База, я Двенадцатый, подбит, иду на...» Но в наушниках стояло лишь мёртвое шипение — осколки разнесли радиостанцию. Связи не было. Двигатель умирал, высота стремительно таяла, а до земли было ещё далеко.

Сикорский, налегая всем телом на заклинившую колонку управления, выровнял лодку. Он взял курс на невидимую береговую линию, переводя машину в режим максимально пологого, прямолинейного планирования. Туда, где пролегают маршруты рыбацких шаланд. Окутанная шлейфом белого пара, искалеченная машина мчалась на запад. Штефан сквозь зубы шептал беспорядочные молитвы, то и дело срываясь на отчаянный крик:

— Ну давай... Давай, родная, ещё немножко. Ещё чуть-чуть и дотянем...

Наконец посреди серой глади Одесского залива показался силуэт — небольшое каботажное судно. Рыбаки. Пилот мгновенно понял: это его единственный шанс, пора осуществлять аварийную посадку. Он хотел приводниться как можно ближе к шаланде, чтобы его сразу подобрали, но, как назло, штурвал опять заклинило. Тонкие мачты шаланды промелькнули прямо под крылом — «Баклан» на огромной скорости проскочил судно. В этот же момент паровая турбина издала свой последний вздох. Пропеллер замер. Штефан изо всех сил налёг на штурвал, управление поддалось, и он мастерски посадил повреждённую машину.

Как только «Баклан» остановился и тяжело закачался на морской зыби, Сикорский без сил откинулся на спинку кресла и облегчённо выдохнул. Получилось. Живой. Но радоваться было рано. В наступившей тишине кабины он вдруг услышал зловещий, негромкий звук — журчание заполняющей фюзеляж воды.

Осколки немецкой торпеды изрешетили не только крыло самолёта. Тяжёлая шрапнель оставила большие рваные пробоины в нижней части фюзеляжа, которая у гидросамолётов одновременно является днищем корпуса лодки. «Баклан» стал стремительно набирать воду и погружаться в море. Понимая, что нужно срочно эвакуироваться, Штефан резко дёрнул рычаг аварийного открывания фонаря. Ничего не произошло. Направляющие заклинило, и фонарь не поддавался. Ледяная морская вода хлынула на пол кабины, мгновенно затопив педали. Вот теперь пилот испытал настоящий, дикий ужас.

— Пся крев! — бешено выругался Сикорский по-польски, ломая ногти и изо всех сил дёргая неподатливую рукоять. Ничего не получалось. Его охватило глухое отчаяние. Кабина стремительно превращалась в ловушку. Вода прибывала с пугающей скоростью, она уже коснулась сиденья и обожгла пояс холодом. Судорожно расстегнув привязные ремни, Штефан упёрся ногами и попытался выдавить прозрачный пластик плечом, а затем стал яростно колотить в стекло кулаками. Всё было тщетно. Остекление держалось крепко.

Вода уже подходила к груди, заливая приборы. Штефан отчаянно метался внутри тесной кабины, но ничего не мог поделать с поднимающейся водой. «Ну вот и всё... Вот ты и долетался, братец», — горько и зло подумал он, чувствуя, как ледяная вода подбирается к подбородку. Помощи ждать было неоткуда.

Задрав голову, чтобы поймать у самого потолка кабины последний глоток воздуха, он случайно перевёл взгляд вниз. Хромированный ободок высотомера уже полностью скрылся под водой. Там, в полупрозрачной зеленоватой глубине, качался на своём шнурке маленький деревянный морячок. В ушах пилота вдруг отчётливо зазвучал тонкий голосок дочки механика: «Если с тобой случится беда — он спасёт...»

Сжав кулаки, Штефан из последних сил толкнул фонарь и отчаянно закричал:

— Боже, спаси меня!..

В этот момент раздались глухие удары. Стекло покрылось трещинами, и он увидел, как кто-то снаружи колотит по фонарю кабины. Прочный пластик поддался, и в последних отблесках сознания он почувствовал, как сильные руки вытягивают его наружу.

Он очнулся, лёжа на мокрых сетях на палубе шаланды. В лицо дул ветер, пахло рыбой и морем. Над ним склонилось улыбающееся лицо моряка с зелёными глазами и огненно-рыжей шевелюрой.

— Ты ангел? — хрипло прошептал Сикорский.

— Нет, я Костя, — ответил моряк и добродушно добавил: — Наплавался, летун! Это ж тебе не чайкой в небе парить!

Сикорский раскрыл глаза шире, глотнул воздуха и хрипло прошептал:

— Я не верю... я ещё жив...

---

Костя осматривал горизонт в бинокль. Что-то его тревожило. По радиосвязи передали сообщение, что в этом районе проводятся поиски нарушителей. При обнаружении подозрительных транспортных средств нужно было доложить в штаб Береговой стражи. Шаланда была полна рыбы, сети лежали аккуратно сложенные, а на маленьком камбузе шипела старая керосинка с чайником.

Он заметил самолёт как крошечную точку на светлеющем небе. Точка приближалась, наконец летающая лодка прошла прямо над ними, чуть ли не касаясь верхушек мачт. Костя дал команду Давиду: «Самый полный вперёд!» Уверенно взялся за румпель и направил шаланду к месту посадки самолёта.

Подойдя ближе, Костя сразу понял, что «Баклан» тонет. Он стал внимательно рассматривать кабину пилота, и в какой-то момент ему показалось, что человек внутри отчаянно дёргается, будто застрял. Не раздумывая, он сбросил рубаху, крикнул механику:

— Додик, ключ, быстро!

Давид всё понял и передал ему тяжёлый гаечный ключ. Костя рыбкой прыгнул за борт и поплыл к самолёту.

Пилот из последних сил бил по фонарю изнутри. Вода уже дошла до шеи. Он метался как зверь, попавший в ловушку. Костя подплыл, набрал в лёгкие воздух и нырнул. Несколько секунд — и ключом разбил стекло заклинившего фонаря. Рывок. Он схватил лётчика за одежду и потянул наверх.

— Помоги! — крикнул Костя своим парням на шаланде.

Двое матросов — весёлые одесситы — вытащили лётчика на палубу. Один заботливо уложил его на сети. Второй сказал:

— Э, брат, да ты ранен.

Костя, тяжело дыша, кивнул:

— Петро, осмотри его.

Матрос пошёл за медицинской сумкой. Какое-то время он занимался раненым. Наконец он закончил, подошёл к Косте и, увидев, что тот встревожен, успокоил его:

— Всё будет хорошо. Осколком рассекло бровь, но рана неглубокая. Выглядит это всё, конечно, жутко на первый взгляд. Но с ним всё будет хорошо. Я продезинфицировал рану, наложил пару швов. Как говорят в Одессе, до свадьбы заживёт.

Шаланду мягко покачивало на волне. Вода плескалась где-то у бортов, словно мурлыкала как домашняя кошка. Солнце уже поднялось над горизонтом и начинало припекать. Под накинутым брезентом в трюме поблёскивала кефаль. В воздухе стоял терпкий запах соли, рыбы и мокрого дерева.

Сикорский лежал на соломенном тюфяке, укрытый шерстяным одеялом. Лицо блестело от пота. Он открыл глаза, медленно повернул голову, приподнялся, откинул край одеяла — стало душно. Над ним склонился молодой парень с огненно-рыжей шевелюрой.

— Ты ангел? — хрипло прошептал лётчик.

— Нет, я Костя, — ответил рыжий и добродушно ухмыльнулся. — А ты у нас кто будешь, летун?

— Штефан... — выдохнул пилот. — Штефан Сикорский.

— Ну, наплавался, Штефан! Это ж тебе не чайкой в небе парить!

Сикорский открыл глаза шире, глотнул воздуха и хрипло прошептал:

— Я не верю... я ещё жив... — и снова на какое-то время погрузился в забытьё.

Когда он окончательно пришёл в себя, солнце уже стояло выше. Костя сидел рядом на деревянном ящике, склонившись над рыбой. Он чистил её сноровисто и быстро. У ног стояло ведро с водой, на дощечке — посыпанная солью почищенная рыбина.

— Люблю начинать утро со спасения сбитых лётчиков, — произнёс он вдруг, не оборачиваясь.

Штефан едва улыбнулся:

— Это шутка?

Костя глянул через плечо:

— Нет.

— То есть… ты серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул тот. — Когда была война, я в свои пятнадцать лет служил в Береговой страже. В небе над Одессой шли бои. Настоящий ад. Мы, ребята с Фонтана, брали ялики и шли в море. Когда сбивали наших — искали, вытаскивали. Кому повезло — живых. Кому нет — тоже вытаскивали. Хоть по-человечески похоронить. — Он вытер нож привычным движением. — Один лётчик, которого мы спасли, сказал: «Думал, уже всё…» А мы ему: «Нет, друг. Сегодня бычки останутся без обеда».

Штефан вздохнул, посмотрел на Костю и совершенно искренне сказал:

— Спасибо тебе, Костя. Честно. Если бы не ты и твои парни, я бы уже точно кормил рыб. Из той кабины самому было не выбраться.

Костя улыбнулся и начал заваривать чай.

— Да брось ты, всё нормально. Наш «Посейдон» всегда там, где нужно. Мы как твой самолёт падающий увидели, Додик сразу полный вперёд дал. Свои же люди, как иначе? На, держи лучше, согрейся. — Он протянул Штефану большую жестяную кружку, от которой валил пар. — Пей давай. Это чай с ромашкой, календулой, чабрецом и мятой. Старый семейный рецепт. У тебя пальцы вон как ходят.

Штефан взял кружку обеими руками. Пальцы действительно ещё мелко дрожали после пережитого ужаса. Он сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая к жизни.

— Ух... Хорошо, — выдохнул Штефан. — Спасибо. Чай, что надо.

— Да, бабушка сама сушила травы, — Костя начал возиться с рыбой. — Сейчас ещё уха поспеет. Поешь, и сразу силы вернутся.

Костя аккуратно повернул ручку, настраивая пламя керосинки. На палубе установилась та особенная, спокойная тишина, когда мотор шаланды стучит ровно и привычно, волна ласкает борт, а солнце начинает приятно припекать плечи. Вода в кастрюле весело заклокотала, и над палубой поплыл густой аромат свежей рыбы и лаврового листа, окончательно вытесняя из мыслей Штефана пережитое утром.

Костя вытер руки и присел рядом на деревянный ящик. Он посмотрел на бескрайнюю серую гладь залива и уже тише, без улыбки, задумчиво произнёс:

— Старики бредят величием… А расплачиваются за него молодые. Своей жизнью, здоровьем… Вот потому я и люблю море. Оно суровое, но честное. Если тонешь — тонешь. Если держишься — оно тебя вынесет на берег. Море не лжёт.

Сикорский чуть повернул голову, взгляд на мгновение застыл. Он не выглядел как офицер. Просто как человек, которого только что вытащили с того света.

Костя, чтобы разрядить тишину, ободряюще хлопнул его по плечу:

— Ладно, хватит о грустном, — сказал Костя, переводя взгляд на море. — Зачем забивать голову войной, когда вокруг жизнь кипит? У меня вот радость скоро.

Он на секунду замолчал, а потом вдруг с искренней, тёплой улыбкой произнёс:

— Соня. Её зовут Соня. Мы с ней познакомились ещё в мае. Я её как увидел — всё. Растерялся полностью, будто первый раз в море вышел. Стал с ней разговаривать, имя её узнал. А она потом меня спрашивает: «А тебя-то как звать?» Ну а я привык, что меня пол-Одессы знает, да и ляпнул сгоряча, мол, как это вы меня не знаете?

Костя усмехнулся и качнул головой:

— Она меня тогда за такого напыщенного индюка приняла! Подумала — наглый, самовлюблённый тип. А я просто обалдел от того, какая она красивая, вот и ляпнул глупость. Пришлось потом за ней побегать, доказывать, что я не болван. И доказал. Мы уже с её родителями познакомились, с моими... И скоро у нас помолвка. Так что, Штефан, ты обязательно должен быть у нас на празднике. Приходи, буду очень рад тебя видеть.

Сикорский внимательно посмотрел на него, чуть приподнявшись на локте, и тепло сказал:

— Значит, любишь по-настоящему.

Костя слегка покраснел, но взгляда не отвёл и просто кивнул:

— Да. Очень люблю.

— Тогда всё у вас получится, — уверенно произнёс Сикорский.

Костя ответил благодарным кивком.

Они оба рассмеялись. Шаланду снова качнуло. Где-то далеко прогудел пароход.

— А ты? — спросил он, не глядя. — О чём мечтаешь?

Сикорский долго молчал.

— Я… — он заговорил медленно. — Говорят, не стоит делиться мечтой. Она как пламя свечи — подуешь — погаснет. — Он повернул голову: — Но ты — не чужой. Ты теперь мой брат. Значит, можно. — Он улыбнулся. — У тебя на шести сидит Амур.

Костя поднял бровь:

— Что?

— Амур, — повторил Сикорский. — Как истребитель. Сел на хвост и не отпускает.

Костя рассмеялся. Потом стал серьёзным:

— А у тебя кто?

Сикорский посмотрел в небо:

— Марс.

— Бог войны?

— Да. Он пикирует на меня. Он рвёт, атакует. Эскадрилья, полк, заместитель командующего воздушной армии. Карьера. Благородная форма тщеславия — служба. Быть лучшим. Сделать великое. — Он замолчал. Взгляд его слегка затуманился.

— А ты с кем-нибудь ещё делился этим? — спросил Костя.

— Да, рассказывал матери, когда она приезжала на мой выпуск из лётной школы.

— И что, мама гордится тобой?

— Ты знаешь, совсем нет. Когда я рассказал о своей мечте, она вдруг стала такой печальной, что я аж испугался. Я стал у неё спрашивать, что случилось, а она только сказала: «Этот проклятый Молох хочет забрать и этого любимого человека. Ну почему вы, все мужчины, такие болваны!» И расплакалась так, что мне стало страшно. Я никак не мог понять, что я такого сказал. Но она не захотела ничего объяснять. Как ты думаешь, что она имела в виду?

Костя вдруг стал каким-то очень серьёзным, задумался и сказал:

— Я думаю, она когда-то потеряла любимого человека из-за войны. Вот и беспокоится о тебе.

Потом они некоторое время молчали.

— Ладно, хватит о грустном, — сказал Костя. — Смотри, мы скоро будем в порту, и тогда ты сможешь доложить в штаб Береговой стражи обо всём, что случилось.

Судно качнуло. Подул свежий ветер. Они шли домой.

Глава 68. Праздник

Настроение: Maxim Solniker – The Sound of Klezmer – Wedding Medley

Я стоял на причале Шестнадцатой станции Большого Фонтана. Это был пасмурный осенний день. Резкие порывы ветра доносили с моря запах той особенной, холодной свежести, которая бывает в Одессе только в конце октября.

Ровно три месяца назад я отправился в путешествие с этого самого причала на шаланде «Посейдон». Тогда, отчаливая от Золотого берега, я даже представить не мог, какие невероятные приключения ждали меня впереди. За эти короткие и одновременно бесконечные месяцы мир вокруг остался прежним, а я сам очень сильно изменился.

Я стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на серое, обманчиво спокойное море.

Я ждал человека.

Я никогда прежде не встречался с ним. Но Зуся дал мне настолько подробное, точное описание, что ошибиться было невозможно. Высокий, сильный мужчина лет пятидесяти. В его осанке чувствовалась военная выправка, но на лице не было солдатской жесткости — напротив, оно светилось каким-то мягким, глубоким спокойствием, делающим его похожим на доброго лютеранского пастора, который повидал немало человеческого горя, но сохранил веру.

Наконец тишину моих раздумий и мерный плеск волны нарушил чей-то негромкий, вежливый голос за спиной:

— Месье Рафаэль, я полагаю?

Я обернулся, посмотрел ему прямо в глаза и понял: это он. Тот самый человек.

Мы молча, крепко пожали друг другу руки. Без лишних слов он протянул мне водонепроницаемый черный кейс.

Внутри лежали те самые документы. Бесценные отчёты группы специалистов, которым удалось найти уязвимое место в структуре «Эн-Зи».

Я задал Балабану вопрос, который беспокоил меня последние несколько часов.

Когда через посыльного я получил письменные инструкции Зуси, там было указано именно это место встречи. Оно находилось далеко от города. Безлюдная в это время года морская набережная, несколько пустых кафе.

Но на мой вопрос о том, насколько нам безопасно находиться здесь, Балабан лишь мягко улыбнулся и произнёс:

— Рафаэль, сейчас вы сами убедитесь, что это одно из самых безопасных мест в Одессе.

В ответ на моё молчаливое недоумение он ничего больше не сказал. В его добрых глазах заплясали хитрые, весёлые искорки, и мы вместе пошли в сторону кафе «Бриз Марин».

Кафе было открыто. Внутри было полно гостей, звучала весёлая музыка, и Балабан широким жестом пригласил меня войти. Всё это окончательно сбило меня с толку.

Мы прошли вглубь заведения и свернули к дверям малого банкетного зала. Едва мы переступили порог, как нас радушно встретил высокий мужчина. Он был одет в традиционный русинский костюм, но я мгновенно узнал эту фигуру и это лицо.

У меня перехватило дыхание. Это был Остап Цыбульский.

Он крепко, по-братски обнялся с Балабаном, как со старым другом. Затем Остап повернулся ко мне, с открытой улыбкой пожал мою руку и с торжественным видом произнёс:

— Вот видите, месье Рафаэль. Мы с вами опять встретились. И как вы понимаете, снова совершенно случайно. Ну, теперь вы готовы поговорить со мной?

Да. Теперь я действительно был готов.

Я достал из своего бумажника простую картонную визитку и протянул её Цыбульскому.

Остап улыбнулся, принял её из моих пальцев и спрятал в глубокий карман своего расшитого сюртука.

— Да, месье Рафаэль, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Она вам больше не понадобится. Отныне мы будем вместе идти по следу Пожирателя душ.

Видя моё смятение, Цыбульский понимающе кивнул и начал объяснять.

— Видите ли, месье Рафаэль, — его голос стал тише, но весомее. — В высшем руководстве Гетьманата есть люди, которым действительно небезразлична судьба человечества. Да, я прекрасно понимаю, что в наше циничное время это звучит излишне высокопарно. Но за этими словами стоит суровая реальность. Нам известно про существование «Эн-Зи» и ту опасность, которую эта машина представляет.

Он сделал короткую паузу, давая мне возможность усвоить сказанное, и продолжил:

— Несколько лет назад наша служба начала совместную секретную операцию с израэлитами. Операция «Гедеон».

И сейчас наступила её решающая, финальная фаза. Наша общая задача — найти Шамир.

Цыбульский указал взглядом на кейс, лежащий на столе между нами.

— С вашей же стороны требуется тщательно изучить эти документы, запомнить расположение уязвимого узла «Эн-Зи». После этого документы должны быть уничтожены. Вы — единственный человек на Земле, способный нанести решающий удар и убить Пожирателя душ. Именно поэтому с нашей стороны и со стороны Рэмэза вам будет оказана всесторонняя поддержка. В этом кейсе, помимо технической документации, находятся новые удостоверения личности, билеты и краткий план предстоящей операции «Шамир».

Всё это время, пока Цыбульский говорил, он пристально, не мигая, смотрел мне прямо в глаза. Он не упустил момент, когда в них промелькнуло сомнение.

Это не был страх. Это была тень осознания ответственности.

В этот момент перед моим мысленным взором медленно проплывали лица. Они как будто проявлялись из туманной пелены и снова растворялись в ней.

Сначала возникли лица из далёкого, почти забытого прошлого. Нежное, родное лицо моей жены. Чистый, доверчивый взгляд дочери. Лица моих друзей. Всех тех, кого отобрала у меня эта проклятая война.

Затем туман прошлого уступил место настоящему, и передо мной одно за другим проступили другие лица: сосредоточенное, волевое лицо Зуси; весёлое, улыбающееся лицо Кости; Василис и Эстер; Сунь Хао... Лица людей, которые были со мной рядом и помогали распутывать этот клубок тайны «Эн-Зи».

Наконец я очнулся от наваждения и уверенно посмотрел прямо в глаза сидевшему передо мной Цыбульскому.

Твёрдо, без тени сомнения я произнёс:

— Меч Господа и Гедеона.

Остап сразу весь как будто просиял. Его лицо разгладилось, а в глазах отразилось облегчение человека, который наконец-то решил сложнейшую задачу.

— Я так и думал, месье Рафаэль, — тихо, с искренней благодарностью сказал он. — Спасибо вам. И я говорю это сейчас не как офицер СБГ, а просто как человек.

Мы крепко обнялись. После этого Цыбульский жестом пригласил нас с Балабаном присесть за столик.

— Итак, друг мой Рафаэль, — заговорил Цыбульский, когда мы устроились за столиком. — Я хочу объяснить вам, что здесь происходит. Прекрасно понимаю, что это очень необычная, даже странная обстановка для того дела, которым мы занимаемся.

Он сделал небольшую паузу, его взгляд стал задумчивым и тёплым.

— В нашей семье нас было три брата, — продолжил он. — Старший — Орест. Я — средний. И наш младший брат — Александр.

Лицо Балабана на миг омрачилось. К сожалению, он погиб во время недавней войны с моксанами.

— У Александра осталась дочь. Тогда я взял на себя всю полноту ответственности за её судьбу и стал отцом для Софии. И вот сегодня… сегодня у моей Сони помолвка. Её жених — отличный парень. И, кстати говоря, вы его прекрасно знаете. Его зовут Константин Кубах.

Я не успел ничего ответить, как из главного зала ресторана вдруг донёсся весёлый шум и громкие приветственные крики гостей. Музыка заиграла с новой, торжественной силой.

Цыбульский тут же поднялся со своего места, поправляя полы сюртука, и с улыбкой посмотрел на нас:

— А вот и молодые приехали! Пойдёмте, Рафаэль, встретим их как полагается.

Костя сразу заметил меня в зале. На его лице на мгновение отразилось удивление, но он тут же взял себя в руки и никак не прокомментировал моё появление. Перед началом такого важного ритуала жених не имел права ни на что отвлекаться. По укоренившейся культурной традиции и негласному протоколу, все разговоры, приветствия и расспросы откладывались на потом — сейчас всё его внимание должно было принадлежать только предстоящему событию.

Настал час помолвки.

В большом зале «Бриз Марина» постепенно стихли разговоры. Музыканты опустили смычки. Официанты отошли к стенам. Гости образовали широкий круг.

На середину зала вынесли маленький столик и накрыли его белым рушником. На рушник поставили круглый простой хлеб, серебряную чашу с крупной морской солью и связку бубликов, перевязанную золотистой лентой.

Константин и София вышли вперёд, стали перед столиком и взялись за руки. Он был в тёмном караимском кафтане с тонкой вышивкой по вороту и рукавам; она — в традиционном русинском платье и с лентами, заплетёнными в косу. Гости тоже были одеты в разные традиционные наряды: русинские свитки и вышитые сорочки, караимские длинные кафтаны, европейские сюртуки, офицерские кители, строгие женские платья. Всё это не вызывало ощущения беспорядка. В Одессе подобное смешение выглядело естественно.

В центр вышел представитель магистрата — молодой человек в тёмном мундире государственного чиновника с синей лентой через плечо. За ним встал писарь с кожаной папкой и раскрытой книгой реестра.

— Перед родственниками, друзьями и добрыми свидетелями, — торжественно произнёс представитель магистрата, — принимается к регистрации свободное намерение Константина и Софии вступить в супружество по истечении установленного срока помолвки.

Он повернулся к Косте:

— Константин Кубах, подтверждаете ли вы, что называете Софию своей невестой по собственной воле, без принуждения, без корысти и без чужого приказа?

Костя стоял неподвижно, но София почувствовала, как на мгновение он сильнее сжал её руку.

— Подтверждаю, — уверенно сказал он.

Представитель магистрата повернулся к ней:

— София Цыбульская, подтверждаете ли вы, что называете Константина своим женихом по собственной воле, без принуждения, без корысти и без чужого приказа?

София подняла глаза:

— Подтверждаю.

Писарь склонился над книгой и занёс их ответы в реестр. Перо негромко заскрипело по бумаге. Затем он подал молодым лист, и они по очереди поставили подписи под Меморандумом о намерениях.

Это ещё не было бракосочетанием. С этой минуты они не становились мужем и женой. Но их намерение заключить союз переставало быть личной тайной. Теперь оно было заявлено перед семьями, друзьями и обществом.

Когда Меморандум был положен в папку, а книга регистрации закрыта, наступила традиционная часть обряда.

Остап, заменявший Софии погибшего отца, вышел вперёд. С другой стороны вышел отец Кости. Они стали по обе стороны столика, как два берега, между которыми молодым предстояло перекинуть свой первый мост.

Костя и София поклонились старшим, отдавая дань уважения предыдущим поколениям. Затем они вместе взяли рушник за края и подняли хлеб. Остап положил ладонь на край рушника со стороны невесты. Лицо его оставалось серьёзным, но голос прозвучал мягче обычного:

— София, дочь моя. Если сердце твоё выбрало этого человека свободно, я не стану поперёк твоей воли. Пусть дом, который ты наполнишь теплом, приносит радость Богу и людям.

Отец Кости коснулся другого края рушника:

— Константин, сын мой, дом держится не властным словом, а любовью. Кто нашёл добрую жену, тот нашёл благо и получил благодать от Господа. Если ты назвал Софию своей невестой, береги это благо и эту благодать.

Костя отломил от хлеба небольшой кусок, обмакнул его в соль и передал Софии. София сделала то же самое и протянула хлеб ему. Они ели молча, и в этой простой тишине было больше торжественности, чем в любой длинной речи.

Потом маленькая девочка из родных Софии подала им связку бубликов. Бублики были золотистые, с маком, ещё пахнущие печью. Костя и София вместе развязали ленту. Один бублик Костя оставил себе, другой отдал Софии, остальные они раздали родственникам.

Так проводили помолвку в Одессе: с хлебом — как символом семейного достатка, с солью — как знаком Божьего благословения, с бубликами, которые обозначали непрерывный круг жизни и преемственность поколений.

Когда последний бублик был передан, представитель магистрата вновь шагнул к столику:

— Помолвка объявлена. Слово принято. Срок установлен. Свидетели присутствовали.

Он поклонился молодым.

Несколько мгновений в зале стояла тишина. Потом кто-то первым захлопал в ладоши, и вслед за этим зал наполнился аплодисментами, весёлыми голосами и движением. Музыканты снова взяли инструменты.

Костя и София ещё оставались у стола перед хлебом и солью. За окнами «Бриз Марина» шумело море, и казалось, будто сама Одесса, пёстрая, разноязыкая и великодушная, признала их помолвку и позволила им сделать первый шаг к совместному счастью.

Почти сразу после окончания церемонии заиграла весёлая музыка. На праздник была приглашена известная одесская клезмерская группа «Бейт Симха». Музыканты с ходу, без раскачки, заиграли какую-то невероятно зажигательную, стремительную мелодию. Скрипка взрывалась заливистыми трелями, кларнет смеялся, а тяжёлый контрабас задавал такой ритм, что усидеть на месте было невозможно. Молодые люди тут же разобрались на пары и высыпали в центр зала, закружившись в весёлом танце.

Моё внимание привлёк молодой польский офицер с перевязанной головой. Активно жестикулируя, он с жаром и упоением рассказывал что-то своей спутнице. Девушка весело смеялась, не сводя с него влюблённых глаз.

Это был по-настоящему весёлый, шумный и яркий праздник жизни.

А я сидел за столом словно оглушённый.

Внутри меня происходило что-то странное, к горлу подкатывал тяжёлый комок. Я, человек, который прошёл через весь ад войны, который потерял всё — свою любимую жену, свою маленькую дочь, своих лучших друзей, — долгие годы скитался по свету как неприкаянная тень. Я привык видеть мир сквозь призму опасности, предательства и близкой смерти.

И вот теперь, посреди этой одесской осени, я своими глазами увидел кусочек чистого, ничем не замутнённого, настоящего человеческого счастья. Здесь не было политики, не было интриг, лицемерия и геополитических амбиций стареющих правителей. Просто люди. Просто молодые, красивые, полные надежд парни и девушки. Они были счастливы здесь и сейчас, они просто танцевали, радовались жизни и искренне хотели построить свой собственный, мирный дом.

В какой-то момент у меня слегка закружилась голова от шума, смеха и мелькания ярких нарядов, и я решил выйти на свежий воздух.

Я переступил порог кафе, и мне в лицо сразу ударил резкий, прохладный ветер. Я опёрся спиной о холодную деревянную балку навеса, глубоко вздохнул и посмотрел на свинцово-серое море. Только сейчас, в этой тишине, под доносящиеся из окон зала звуки скрипки и взрывы хохота, я до самого конца, всем своим существом осознал, насколько важную миссию я на себя беру.

Это больше не было просто шпионской игрой или местью за прошлое. Я должен был во что бы то ни стало уничтожить Пожирателя душ. Не ради приказов, не ради принципов. Я был обязан защитить и сохранить этот счастливый, танцующий, хрупкий мир от наползающей на него бездушной тьмы.

Я медленно пошёл на причал. Поднялся свежий ветер, и на поверхности моря стали появляться белые пенные барашки. Свинцовые волны тяжело бились о сваи, почти захлёстывая на деревянный настил причала. Я стоял у самого края, вдыхая горький запах соли, и смотрел на эту зарождающуюся бурю, на эту прекрасную, яростную стихию. На это живое, дышащее море.

В этот момент сзади, сквозь свист ветра, раздался знакомый тихий голос:

— Рафаэль, как я рад вас видеть. Как хорошо, что вы пришли к нам на праздник.

Я обернулся. Это был Костя. Рядом с ним, придерживая рукой развевающиеся на ветру полы светлого платья, стояла его невеста София. На их лицах не было праздной суеты, только серьёзность и доверие.

Они подошли ближе, почти вплотную, и Костя, глядя мне прямо в душу, сказал ещё тише:

— Рафаэль... благословите нас.

У меня внутри что-то затрепетало, а на глаза навернулись слёзы. Эти чистые, молодые люди, перед которыми лежала вся жизнь, сейчас просили благословения у меня — скитальца, утратившего даже собственное имя.

Костя и София преклонили колено прямо на мокром, потемневшем от брызг настиле причала. Я шагнул к ним, протянул дрожащие руки и бережно возложил свои ладони им на головы. Ветер трепал мои волосы, волны с грохотом разбивались о камни, а я, закрыв глаза, читал вслух слова старого псалма:

«Господь — хранитель твой; Господь — сень твоя с правой руки твоей. Днем солнце не поразит тебя, ни луна ночью. Господь сохранит тебя от всякого зла; сохранит душу твою Господь. Господь будет охранять выхождение твое и вхождение твое отныне и вовек».

Они поднялись, на их лицах светилась тихая благодарность. Костя крепко пожал мою руку и, улыбнувшись, произнёс:

— Рафаэль, присоединяйтесь к нашему празднику. Посмотрите, сейчас этот пирс начнёт заливать водой. Шторм приближается.

Я повернулся и окинул взглядом бескрайнее, бушующее море.

— Да... шторм приближается, — тихо прошептал я.

Надвигающаяся тьма казалась почти осязаемой. Но, глядя на её приближение, я твёрдо решил: мои тени прошлого и страхи перед неизбежным будущим не должны омрачать этим молодым людям их праздник.

Я посмотрел на стоящих рядом Костю и Софию. Затем, словно спохватившись, сказал:

— Так, вы же совсем продрогли на этом ветру! Да и гости наверняка заждались. Идёмте скорее в тепло.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ