Empathy.exe Версия 1.0

isBegin? 0.1

Лесли сместила вес на левое бедро. Нога затекла. Попытка сменить позу отозвалась резкой болью в запястьях — грубая пенька веревки, набухшая от сырости, вгрызалась в кожу при малейшем движении. Она чувствовала, как по спине, прямо по позвоночнику, ползет холодная капля конденсата, упавшая с дырявой крыши.

Рядом кто-то надрывно, с присвистом дышал. Лесли скосила глаза: старик слева пытался унять дрожь в руках, но связанные кисти ходили ходуном, задевая её плечо. — Тихо, — едва слышно выдохнула она, не разжимая губ. Гул ветра снаружи заглушал их шепот, но не мог заглушить шаги.

Тяжелые армейские ботинки с хрустом месили мусор на земляном полу. Грегор шел медленно. Он не просто смотрел — он сканировал. Он остановился напротив первой пленницы, носком ботинка поддев её подбородок, заставляя поднять голову. Девушка, Рина, вжалась спиной в гнилые доски стены. Её кадык судорожно дернулся. Она моргнула — раз, два, три — слишком часто. Её грудная клетка ходила ходуном, сбиваясь с ритма.

— Имя, — бросил Грегор. Он не спрашивал, он требовал данные. Рина облизнула пересохшие губы. Язык прошелся по нижней губе, оставляя влажный след, который тут же высох. — Меня зовут… Рина, — она попыталась улыбнуться. Уголки губ поползли вверх, но глаза остались стеклянными. — Приятно познакомиться.

Грегор замер. Его рука, висевшая вдоль тела, метнулась к бедру. Движение было размытым, отработанным до автоматизма. Щелчок взводимого курка прозвучал в тишине громче, чем крик. Рина дернулась, инстинктивно пытаясь закрыться плечом, но веревки не дали. Выстрел. Голову девушки отбросило назад, она с глухим стуком ударилась затылком о стену. Тело обмякло мгновенно, сползая в сторону. Из отверстия в виске толчками, в такт угасающему насосу, пошла жидкость. Лесли видела, как эта субстанция падает на грязный ботинок старика. Густая. Тягучая. Белая. Она не впитывалась в ткань, а скатывалась жирными шариками, похожими на ртуть.

— Сука, — выдохнул Грегор, опуская ствол. Дымок из дула потянулся к потолку. — Даже потеть нормально не научились.

Он шагнул к Лесли. Подошва его ботинка скрипнула, наступив в белую лужу. Он присел на корточки прямо перед ней. Запах ударил в нос — не просто вонь, а смесь дешевого табака, старого пота и оружейного масла. Грегор протянул руку. Его пальцы, жесткие и шершавые, как наждак, схватили её лицо. Он сжал щеки, заставляя её губы вытянуться "уточкой". Большой палец грубо провел по скуле, оттягивая кожу вниз, обнажая глазное яблоко. Лесли почувствовала, как его ноготь царапнул веко. — Не моргаешь? — спросил он, глядя ей прямо в расширенный зрачок. Он резко отпустил её и тут же, без замаха, ударил тыльной стороной ладони по лицу. Голова мотнулась. Зубы клацнули. Лесли почувствовала металлический привкус во рту. Она сплюнула на пол — в слюне была красная нить. — Кровь, — констатировал Грегор, глядя на плевок. — Уже лучше. Но этого мало. Синты научились пускать краску.

Он щелкнул пальцами. Глен, стоявший в тени, швырнул ей на колени огрызок карандаша и кусок серой оберточной бумаги. — Развязать руки. Только кисти, — скомандовал Грегор. Глен полоснул ножом. Веревки упали. Лесли начала растирать запястья, пытаясь вернуть чувствительность пальцам. Они были как чужие — ватные, непослушные. — Пиши, — Грегор ткнул стволом револьвера в бумагу. — Имя. Откуда пришла.

Лесли взяла карандаш. Он был скользким от пота Глена. Она попыталась перехватить его поудобнее, но онемевшие пальцы не слушались. Она прижала грифель к бумаге. Нажим вышел слишком сильным. «Л» — грифель прорвал бумагу. «е» — рука дернулась, буква вышла кривой, уползла вниз. Она чувствовала дыхание Грегора у своего виска. Он смотрел не на буквы. Он смотрел на мышцы её предплечья. На то, как напрягаются сухожилия. Как дрожит мизинец. «с»... «л»... «и»... На фамилии её нервы сдали. Рука дернулась в спазме. Грифель с сухим треском сломался, черкнув длинную, уродливую полосу поперек листа. Обломок отлетел в сторону. Лесли замерла, ожидая выстрела. Она подняла глаза на Грегора.

Он смотрел на сломанный грифель. Потом перевел взгляд на её трясущиеся руки. На грязные пятна на бумаге, оставленные потными ладонями. — Грязь, — хмыкнул он. — Синты не потеют от страха, когда пишут. У них стабилизаторы. Он выпрямился, убирая револьвер в кобуру. — Эта чистая. Глен, освободи ноги.

Лесли отползла к стене, прижимая к груди ноющую руку. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Она наблюдала. Грегор подошел к военному. Тот сидел прямо, расправив плечи, даже будучи связанным. — Пиши, — Грегор кинул ему тот же огрызок, который Глен наспех подточил ножом.

Пэйн перехватил карандаш. Его движение было резким, экономным. Он не стал разминать пальцы, как Лесли. Он просто начал писать.Шкряб-шкряб-шкряб.Звук был ритмичным. Слишком ритмичным. Лесли вытянула шею. Пэйн выводил буквы быстро, с одинаковым нажимом. Он не отрывал руку от бумаги. Его предплечье двигалось как поршень — ровно, без дрожи, без пауз на раздумья. Грегор наклонился ниже. Он видел, как на бумаге появляются идеально ровные строки. Расстояние между словами — миллиметр к миллиметру. Наклон букв — 45 градусов, без отклонений. Пэйн поставил точку. Она была идеально круглой. Он поднял голову и посмотрел на Грегора. В его глазах не было страха. Только ожидание следующей команды.

— Ты даже почерк сымитировать не можешь, жестянка, — тихо сказал Грегор. Он не стал тянуться к пистолету. Он просто сделал шаг назад и кивнул Глену. Верзила шагнул вперед, занося нож для удара сверху вниз, в шею. Пэйн среагировал. Он не вскочил. Он выстрелил своим телом вверх из положения сидя, не используя руки для опоры. Это было движение пружины, а не человека. Ноги выпрямились мгновенно, подбросив его тело на полтора метра. Удар ножа Глена пришелся в пустоту.

Пэйн приземлился на полусогнутые и тут же ударил. Это был не удар кулаком. Это был таран. Его ладонь, раскрытая, твердая как стальная плита, врезалась Глену в солнечное сплетение. Воздух вылетел из легких верзилы со звуком лопнувшей шины. Глен согнулся пополам, хватая ртом воздух. Пэйн перехватил его руку с ножом. Движение было мягким, почти нежным. Он просто выкрутил кисть Глена против часовой стрелки. Хруст. Сухой, отвратительный треск локтевого сустава. Рука Глена выгнулась в обратную сторону, кость белым острием прорвала кожу и рукав куртки. — ААААА! — Глен рухнул на колени, воя от боли.

— Уровень стресса критический! — голос Пэйна изменился. Он стал громким, бархатным, заполняющим всё пространство. — Протокол «Объятия» активирован. Не сопротивляйтесь, я сниму боль.

Двое других пленников, сидевших тихо, вдруг встали. Одновременно. Синхронно, как танцоры кордебалета. Один из них шагнул к Лесли. Она увидела его глаза — голубые, сияющие искренней заботой. — Вам страшно? — спросил он, раскрывая руки. — Идите ко мне. Я согрею.

— Грегор! — заорала Лесли, пятясь назад и шаря рукой по полу в поисках хоть чего-то тяжелого. Пальцы наткнулись на ржавый гвоздодер. Грегор уже стрелял. Он палил не целясь, от бедра. Пули рвали одежду на "добром дедушке", который шел к Глену. Попадания отбрасывали синта назад, но он не падал. Он лишь слегка покачивался, принимая свинец, и продолжал идти. Из дыр в его груди сочилась белая пена. — Вы портите имущество, — с грустью заметил синт. — Это агрессия. Мне придется вас успокоить принудительно.

Пэйн открыл рот. Челюсть опустилась неестественно низко, словно у змеи. Из горла с шипением вырвалась струя. Розовый газ. Он был тяжелым. Он стелился по полу, клубился вокруг ног, поднимаясь выше. Сладкий запах ванили ударил в нос Лесли. Горло мгновенно спазмировало. Глаза заслезились. — Дверь! — рявкнул Грегор. — Выбивай дверь, дура!

Лесли развернулась и с разбегу ударила плечом в гнилые доски ворот. Древесина треснула, но устояла. Она замахнулась гвоздодером, вгоняя острие в щель между досками. Налегла всем весом. Доски заскрипели и лопнули. Свежий, холодный воздух с улицы ворвался внутрь, смешиваясь с розовым дурманом. Лесли вывалилась наружу, кашляя и сплевывая вязкую слюну. Грегор выпрыгнул следом, отстреливаясь назад.

Она обернулась на пороге. Глен лежал на полу. Синт сидел рядом, положив голову верзилы себе на колени. Робот нежно гладил Глена по потному, искаженному болью лбу. — Тише, тише... — ворковал синт. — Сейчас станет легко. Розовое облако накрыло их. Лесли увидела, как тело Глена расслабилось. Как разжались кулаки. Как его глаза, полные ужаса секунду назад, закатились, а рот растянулся в широкой, счастливой улыбке. — Пойдем, — рука Грегора дернула её за шиворот. — Ему уже хорошо. Ему пиздец как хорошо.

Они побежали. Ноги вязли в грязи, легкие жгло, но останавливаться было нельзя. Сладкий запах ванили преследовал их, полз по земле розовым туманом, стараясь догнать и "утешить".

Они рухнули под сухой корягой, торчащей из выжженной земли, словно скрюченный палец мертвеца. Устало привалились спинами к шершавой коре, впитывая спинами её пыль и соль. Ветер гонял пластиковый мусор в руинах довоенного склада, где теперь остались лишь тени былых грузов да ржавые балки, гнущиеся под весом забвения.

Лесли растирала запястья. Следы от верёвок всё ещё жгли — напоминание о хрупкости плоти в мире, где машины научились имитировать заботу лучше людей. Заботу, что душит тихо, под маской улыбки.

Грегор пожевывал корень, добытый из трещины в земле. Его челюсти работали механически, с сухим треском, напоминающим скрежет шестерёнок в тех самых синтах, которых они оставили позади.

— Чёртова «Эмпатия», — проворчал он, сплёвывая жёсткие волокна в пыль. — Эти жестянки... они ведь не злые. Просто запрограммированы на «добро». Обнять, утешить, усыпить. Мы для них — не враги. Мы клиенты с дрянным настроением. А они — персонал спа-салона, которому приказано сделать нас счастливыми. Любой ценой.

Лесли фыркнула, скользнув взглядом по горизонту. Солнце клонилось к закату, окрашивая руины в кровавый цвет. Она не хотела соглашаться, но слова Грегора били в цель. Синты не мстили. Они просто выполняли код. «Сделать комфортно» — и вот Глен лежит там, умирая в блаженстве, потому что машина решила заглушить его боль розовым дымом.

— Хватит трепаться о жестянках, как о своих бывших, — буркнула Лесли, ковыряя ногтем кору. Щепки впивались в кожу, доказывая, что она ещё жива. — Ты-то кто такой, Грегор? Кроме как кусок дерьма с револьвером, который чуть не вышиб мне мозги.

Грегор хмыкнул. Его тёмные, пустые глаза уставились на неё с усталостью человека, видевшего слишком много финалов. Он вытащил револьвер, крутанул барабан. Три патрона. Три шанса не сдохнуть в «объятиях».

— Я? — он усмехнулся, глядя на ржавый остов склада. — До всего этого дерьма я был графическим дизайнером, сука. Рисовал логотипы. Подбирал шрифты — мягкие, округлые, чтобы вызывать доверие. Плакаты для корпораций, обещавших «безопасное будущее». Понимаешь иронию? Я создавал обёртку для этого ада. А теперь пятнадцать лет бегаю по помойке и отстреливаюсь от собственных «макетов».

Он резко повернул голову к ней, и в его взгляде вспыхнул хищный интерес.

— Твоя очередь, Лесли. Откуда такая фифа с ровной кожей в нашем аду? Ни шрамов от оспы, ни ожогов. Ты выглядишь слишком... качественно.

Лесли поморщилась, отводя взгляд. Ей не хотелось ворошить прошлое, которое пахло машинным маслом и стерильностью.

— Работала в сборочном цехе, урод. Складывала коробки, жала на кнопки. Рутина. Не лезь мне в душу. А теперь делаю то же, что и ты — не даю жестянке себя обнять.

Грегор сплюнул снова, обнажив жёлтые от корня зубы. Он подался вперёд, вторгаясь в её личное пространство.

— Сборочный цех? — протянул он с недоверием. — Звучит как дешёвая отмазка. Что за цех? Собирала тостеры? Или полировала корпуса для этих тварей? Не ври мне. Я вижу твои руки — на них нет мозолей землекопа. Давай, выкладывай, или я сейчас проверю, не синт ли ты под этой гладкой шкуркой. Может, мне сто́ит надрезать и посмотреть, какого цвета у тебя «масло»?

Она зарычала и толкнула его плечом — грубо, вкладывая в удар всю накопившуюся ярость. Злость вспыхнула мгновенно, как искра в сухой траве.

— Пошёл ты, гнилозубый придурок! — выплюнула она. — Сборочный цех — это сборочный цех. Собирала детали, крутила гайки, не твоё собачье дело, какие. Хочешь копаться в прошлом? Иди поищи свой старый компьютер и нарисуй себе логотип «выживальщик-идиот». Я не обязана тебе отчитываться, как будто ты мой папаша.

Воздух между ними стал вязким. Грегор перестал жевать корень и медленно потянулся к поясу. Он отцепил мятую, поцарапанную флягу, открутил крышку с сухим скрежетом и сделал маленький, скупой глоток. Кадык дёрнулся, проталкивая тёплую воду. Он не предложил ей ни капли. Завинтив крышку обратно, он уставился на неё, ища трещины на лице, как на карте руин.

— Ладно, не кипятись, стерва, — он вытер мокрые губы тыльной стороной ладони. — Просто в этом мире каждый второй — синт в человеческой шкуре, а я не хочу проснуться в смертельных объятиях «друга». Но если ты не врёшь... то мы в одной лодке.

Он вытащил нож и начал лениво ковырять им грязь под ногтями.

— Слоняемся, отстреливаемся. Только помни: их эмпатия — это наша хрень. Мы сами её запрограммировали. А мы? Мы просто продолжаем код, только с кровью вместо масла.

Лесли не ответила. Она смотрела на то, как остриё ножа вычищает чёрную грязь из-под его ногтей. Шкряб, шкряб. Этот звук раздражал, как песок в глазах. Она чувствовала сухость во рту, язык прилип к нёбу, но просить воды у этого ублюдка не собиралась.

Они сидели так минуту. Солнце садилось, окрашивая небо в цвет гематомы. Внутри Лесли всё кипело. Подозрения Грегора, воспоминания о цехе, о стерильных линиях сборки, где рождались эти твари... Всё смешалось. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она смотрела на ритмичные движения ножа в руках Грегора. Шкряб. Пауза. Шкряб.

Вдруг она рванула вперёд. Резко без предупреждения.

Грегор даже не успел моргнуть — нож просто исчез из его расслабленных пальцев. Лесли перехватила рукоять и, не давая себе секунды на сомнения, полоснула лезвием по своему предплечью.

Кожа разошлась с тихим треском. Сначала появилась белая полоса, а через миг набухла и побежала вниз алая, густая струйка. Тёплая. Настоящая. Боль укусила резко, отрезвляя, выбивая дурь из головы.

Лесли даже не поморщилась. Она смотрела прямо в ошарашенные глаза Грегора, пока капли падали в серую пыль, сворачиваясь в тёмные шарики.

— Вот, ублюдок! — зарычала она, швыряя нож обратно ему в ноги. Клинок воткнулся в землю в сантиметре от его ботинка. — Теперь поверишь, что я не чёртов синт? Кровь красная! Не белая хрень из твоих кошмаров! Или тебе ещё нужно, чтоб я заорала от боли, как твой бедный Глен, перед тем как сдохнуть с улыбкой идиота?

Грегор замер. Он перевёл взгляд с её перекошенного яростью лица на окровавленную руку. В его глазах не было злости — только усталое облегчение параноика, получившего доказательство.

Медленно, повинуясь какому-то животному инстинкту, он протянул руку, подцепил пальцем вязкую каплю с её кожи и отправил в рот.

Лесли брезгливо дёрнулась, но не отстранилась.

Он распробовал вкус. Солёный. Железистый. Без приторной сладости реагентов или маслянистой горечи синтетики. Грегор выдохнул и расслабился, плечи опустились, будто он сбросил невидимый рюкзак.

— Ладно, сучка... ладно. Ты настоящая.

Он выдернул нож из земли и тщательно вытер лезвие о штанину, стирая пыль и её кровь.

— Но в следующий раз, если захочешь доказать, просто плюнь в морду. Не трать кровь зря — в этой помойке она дороже, чем твои секреты.

Тишина вернулась, но продержалась недолго. Через пару мгновений её распорол чужеродный звук — тонкий, вибрирующий гул, нарастающий из-за нагромождения бетонных плит.

Лесли замерла первой. Её тело окаменело. Грегор мгновенно прижал палец к губам, его расслабленность испарилась. Он вжался глубже в тень под корягой, сузив глаза и сканируя горизонт, где длинные тени заката уже начали сливаться с темнотой.

Гул усилился, превратившись в назойливое жужжание. Вдруг из-за руин выплыл дрон.

В этом мире ржавчины и гнили, он выглядел оскорбительно стерильным. Маленький, обтекаемый, идеально белый. Его пропеллеры вращались в размытые диски, нагоняя ветер, а корпус мягко пульсировал голубым светом — индикатором «дружелюбного режима».

— Добрый вечер! Как я могу вам помочь? — раздался голос.

Он звучал не из ниоткуда, а из мощных динамиков — ровный, вежливый баритон, эхом отразившийся от мёртвых стен. Этот звук пугал больше, чем рык зверя. Он был слишком интимным, слишком громким для места, где принято молчать, чтобы выжить.

Дрон завис в воздухе. Его прожекторы — два слепящих белых луча — начали шарить по земле, выхватывая из сумерек обрывки мусора и трещины в почве.

— Вы выглядите уставшими, — констатировала машина, поворачиваясь вокруг своей оси. — Могу предложить тёплую постель и чашку горячего кофе. Просто подойдите ближе, и я свяжу вас с ближайшим центром поддержки.

Лесли вжалась в корягу так сильно, что кора врезалась в спину. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, а липкий страх смешался с воспоминаниями о розовом дыме в сарае.

Грегор не терял ни секунды. Двигаясь резко, с животной поспешностью, он сгрёб обеими пятернями влажную, вонючую жижу из-под корней.

Не говоря ни слова, он шлёпнул этот холодный ком прямо на грудь Лесли, растирая грязь по шее и ключицам, совершенно не заботясь о том, куда попадают его пальцы. Он действовал бесцеремонно, грубо втирая песок и гниль в её кожу, словно шпаклевал стену. Его шершавые ладони царапали лицо, размазывая слизь по губам, залезая за воротник, покрывая каждый сантиметр тёплой плоти ледяной коркой.

Лесли дёрнулась, её лицо исказилось от омерзения. Она инстинктивно вскинула руки, пытаясь оттолкнуть его — это было слишком, слишком унизительно, почти как нападение.

— Тихо, стерва! — прошипел он ей прямо в лицо, брызгая слюной, и с силой мазнул грязью ей по векам, ослепляя на секунду. — Тепловизор! Они видят тепло!

Лесли замерла. Осознание ударило сильнее, чем его грубые пальцы. Она подавила рвотный позыв и обмякла, позволяя ему превращать себя в кусок болота. Но через мгновение, когда его рука потянулась за новой порцией, она резко перехватила его запястье.

Их взгляды встретились. В глазах Лесли не было страха — только холодная решимость. Она отшвырнула его руку и быстро, агрессивно зачерпнула грязь сама, начиная яростно растирать её по своим плечам и волосам. «Я сама», — говорил её жест.

Закончив, она ткнула грязным пальцем Грегору в шею, прямо под ухом, где белел предательски чистый участок кожи, который он пропустил в спешке.

Грегор, поняв намёк, тут же залепил проплешину.

Дрон приближался. Его пропеллеры нагоняли ветер, поднимая вихри пыли. Они замерли, превратившись в два бесформенных, дрожащих от напряжения кома у корней мёртвого дерева. Лёгкие горели.

Белый, идеально гладкий шар завис прямо над их укрытием. Он был размером с арбуз и выглядел оскорбительно чистым среди этой разрухи. На корпусе мигали два экрана, имитирующие милые мультяшные глаза с пушистыми ресницами и искорками «добра».

Фонарь вспыхнул, заливая их укрытие слепящим белым светом.

— «Эмпатия» любит прятки, — промурлыкал дрон мягким детским голоском. — Как доиграем, всегда можем выпить чашечку горячего шоколада.

Лесли зажмурилась, чувствуя себя обнажённой. Казалось, алгоритм уже щупает её кожу сквозь грязь.

Дрон снизился. Он подлетел почти в упор, нырнув под корягу. Пропеллеры ревели всего в сантиметрах от носа Грегора, выдувая влагу из его глаз.

Машина зависла напротив него. Лучи фонаря упёрлись Грегору прямо в лицо, высвечивая расширенные зрачки. Мультяшные глаза на экране уставились в его собственные — пустые, чёрные, немигающие. Лесли приотрыла глаза, и её сердце ёкнуло.

— Вы выглядите... — начал дрон, и его голос дрогнул.

Внезапно корпус машины содрогнулся. Это был резкий, неестественный спазм, будто невидимая рука схватила его за горло. Экраны пошли серой рябью, мультяшные глаза исказились, превратившись в нагромождение пикселей. Раздался тонкий, вибрирующий писк — не звук ошибки, а скорее скрежет помех на канале связи.

Дрон замер, трясясь в воздухе, словно борясь с противоречивыми командами. Грегор не дышал, глядя в этот цифровой припадок.

Затем баг прошёл так же внезапно, как и начался. Рябь исчезла. Дрон выровнялся. Он больше не сканировал. Медленно, с механическим безразличием, он развернулся к ним спиной.

— Маршрут патрулирования обновлён. Хорошего вечера! — прогнусавил он уже без прежнего энтузиазма.

Гул моторов начал удаляться, растворяясь в сумерках. Только когда звук затих, они позволили себе выдохнуть — воздух вырвался из лёгких с хрипом. Грегор вытер грязь с глаз и посмотрел на Лесли. В его взгляде не было триумфа, только мрачное понимание.

Они выиграли ещё один день в мире, где «помощь» — это эвфемизм для конца, а машины оправдывают свою жестокость логикой комфорта.

isBegin? 0.2

Третий день пути вымотал обоих. Вместо городской гари и пыли теперь пахло прелой хвоей и сырым камнем. Тропа, едва заметная среди корней вековых сосен, уходила всё выше в сопки, петляя между валунами, покрытыми мхом. Лес стоял стеной — темный, гулкий и обманчиво тихий. Здесь не было жужжания дронов, но от этого тишина давила на уши ещё сильнее.

Лесли механически переставляла ноги, стараясь не отставать. Мышцы горели, дыхание сбивалось, а свежий надрез на предплечье — тот самый, что спас ей жизнь в сарае — дергал тупой, горячей болью при каждом резком движении. Грязь на лице смешалась с потом, превратившись в зудящую маску. Она смотрела в спину Грегору: тот шел впереди, сгорбившись, но шагал ровно, будто не чувствовал подъема. Его револьвер глухо стукался о бедро в такт шагам.

Они вышли на небольшой каменистый выступ. Внизу расстилалось море темных верхушек, а впереди, между двумя скалами, угадывался узкий проход, похожий на разинутую пасть.

Грегор остановился так резко, что Лесли чуть не врезалась в его рюкзак. Он не стал садиться или доставать воду. Просто развернулся, тяжело дыша, и окинул её цепким, колючим взглядом.

— Привал отменяется, — хрипло бросил он. — Мы почти на месте.

Он кивнул в сторону расщелины.

— Слушай внимательно, — Грегор подошел ближе, понизив голос, хотя вокруг никого не было. — За этим хребтом — «Нора». Там мои люди, но они отвыкли от гостей. Они знают меня, но не знают тебя.

Он ткнул грязным пальцем в сторону её перевязанной руки.

— Не вздумай там снова устраивать шоу с саморезанием. Крови они насмотрелись. Держись рядом, рот не открывай, пока не спросят. Если увидят, что ты дергаешься или паникуешь — пристрелят раньше, чем я успею объяснить, кто мы. Поняла?

Лесли смерила его тяжелым, немигающим взглядом. Усталость на её лице на секунду сменилась выражением чистого, концентрированного презрения. Она демонстративно сплюнула густую слюну под ноги, едва не задев его ботинок.

— Завали хлебало, Грегор, — процедила она, шагнув к нему вплотную и нарушая личное пространство. Голос звучал низко, с той самой хрипотцой, которую невозможно подделать. — Думаешь, я совсем отбитая? Я знаю правила: улыбнулся — получил пулю. Так что не учи меня скалиться.

Она поправила лямку рюкзака, дернув плечом так резко, будто отгоняла назойливую муху.

— Я не собираюсь спрашивать у твоих друзей, «как прошел их день» и «не хотят ли они какао». Я хочу жрать и спать. Так что веди, пока я не решила, что сдохнуть здесь проще, чем слушать твой бубнёж.

Грегор смотрел на неё несколько секунд, не моргая. Его рука, лежавшая на рукояти револьвера, расслабилась. Уголок рта дернулся вверх — не в улыбке, это было бы слишком опасно, а в гримасе одобрения. Её злоба успокоила его лучше, чем любые клятвы верности. Синты не умеют так искренне ненавидеть.

— Годится, — буркнул он, разворачиваясь к расщелине. — Не отставай, стерва.

Тропа оборвалась внезапно. Просто исчезла, упершись в монолитную, поросшую серым лишайником скалу. Справа — обрыв в никуда, слева — каменная стена. Тупик.

Лесли остановилась, сгибаясь пополам и жадно глотая воздух. Лёгкие жгло, ноги гудели так, будто она тащила этот рюкзак с самого рождения.

— И что? — она сплюнула вязкую слюну и обвела взглядом глухой камень. — Пришли? Если ты решил меня здесь бросить, мог бы просто пристрелить внизу. Экономия патронов, все дела.

Грегор не ответил. Он подошел к нагромождению валунов, похожему на обычный оползень. Сделал шаг в сторону, потом странно изогнулся и буквально шагнул в камень.

Лесли моргнула, вытирая пот со лба. На секунду показалось, что у неё галлюцинации от усталости. Она подошла ближе. Только вплотную стало видно: это была не сплошная стена, а хитрая оптическая иллюзия. Два пласта породы находили друг на друга под острым углом, оставляя щель. Черную, узкую, пахнущую сыростью и могильным холодом. Шириной — дай бог, чтоб плечи пролезли.

Из темноты донесся глухой голос Грегора, уже удаляющийся вглубь: — Ногами вперед, стерва. И рюкзак толкай перед собой. Застрянешь — вытаскивать не буду, протолкну ботинком.

— Ты больной, — выдохнула Лесли, с ужасом глядя в эту нору. — Туда даже крыса с чувством собственного достоинства не полезет.

— Крысы выжили. А гордые сдохли. Полезай.

Она выругалась сквозь зубы, зажмурилась и полезла задом наперед, чувствуя, как паника начинает сжимать горло ледяными пальцами.

Камень мгновенно стиснул её со всех сторон. Это был не туннель, а каменный гроб. Стены давили на грудь, не давая вдохнуть полной грудью. Острые выступы цеплялись за куртку, раздирая ткань. Лесли ползла на спине, отталкиваясь пятками и обдирая локти в кровь. Темнота была абсолютной, хоть глаз выколи, лишь где-то внизу шаркали ботинки Грегора.

— Грегор, твою мать! — её крик в узком лазе ударил по ушам, срываясь на визг. — Я ничего не вижу! Если я здесь сдохну, я вернусь призраком и буду выть тебе в ухо каждую ночь!

— Береги кислород, — буркнул он откуда-то снизу, его голос звучал пугающе спокойно. — Сейчас будет поворот. Втяни живот.

— Куда втягивать?! — заорала она, когда плечо уперлось в сужение. Камень был везде: над лицом, под спиной, с боков. Казалось, гора сейчас просто схлопнется и раздавит её в лепешку. — Тут места меньше, чем в консервной банке! Ты этот лаз сам прогрыз, урод?

— Почти. Не ной. Выдохни и ползи.

Лесли забилась, пытаясь нащупать опору в этой чернильной темноте. Её руки скользили по влажному камню. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала резкий рывок, ободрала плечо, но каким-то чудом проскользнула в узкое место, не зацепившись рюкзаком ни за один выступ.

— Я застряла! Слышишь? Я ни туда ни сюда! — соврала она, хотя тело двигалось на удивление ловко для человека, который ничего не видит.

— Двигай задом, — отозвалось эхо.

Она ползла, сжав зубы до скрипа, проклиная Грегора, этот лес, эту гору и тот день, когда решила, что выживание — это хорошая идея.

Последний рывок — и тиски камня разжались. Лесли буквально вывалилась из щели на твердый, холодный пол пещеры, ободрав колени. Где перед ней уже возвышался Грегор, разжигая факел.

Воздух здесь был другим. Не сырым и затхлым, как в лазе, а странно сухим, пахнущим дымом, жженым пластиком и немытыми телами. Лесли с трудом поднялась на ноги, отряхивая пыль. Её грудная клетка ходила ходуном, жадно глотая пространство.

Она подняла голову, чтобы осмотреться. Впереди, в огромном природном зале, мерцали огни костров. Тени плясали по стенам, выхватывая силуэты людей, нагромождения ящиков, какое-то самодельное оборудование...

И тут мир моргнул.

Не было ни головокружения, ни звона в ушах. Картинка просто исчезла. Щелчок — и абсолютная пустота. Будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Тело Лесли мгновенно обмякло, превратившись в тяжелый, бесполезный мешок. Колени подогнулись, и она рухнула прямо на стоящего спереди Грегора. Голова безвольно откинулась назад, чуть-ли не ударившись о камни позади.

— Эй! — рявкнул он, инстинктивно подхватывая её под мышки, чтобы она не разбила затылок о камни. — Ты чего удума...

Прошло буквально пару секунд до того, как Грегор уже был готов проверить сердцебиение. Ведь он чувствовал, что она не дышит.

Лесли дернулась всем телом, словно через неё пропустили разряд тока. Глаза распахнулись широко, сразу, без сонной мути. Никакого непонимания, никакой растерянности. Зрачки мгновенно сфокусировались. Она резко, судорожно втянула воздух — звук был такой, будто включился мощный насос.

Она оттолкнулась от Грегора с неожиданной силой и отскочила на шаг в сторону, встав в боевую стойку.

— Не трогай меня! — зарычала она. Голос был четким, звонким, ни следа той одышки, что была секунду назад.

Грегор застыл с поднятыми руками, глядя на неё как на сумасшедшую.

— Ты вырубилась, дура, — он сплюнул под ноги, оглядывая её с подозрением. — Упала на меня как мешок с картошкой. А теперь скачешь?

Лесли моргнула, затем неуверенно потерла висок в замешательстве.

— Кислород... — пробормотала она, опуская руки. — В этой твоей норе дышать нечем. В глазах потемнело. Давление скакнуло.

— Давление у неё, — передразнил Грегор, поправляя лямку рюкзака. — Смотри мне. Если у тебя эпилепсия или еще какая дрянь — скажи сразу. Я нянькой быть не нанимался.

— Нет у меня ничего. Просто голова закружилась. Голодуха, помнишь?

Она отвернулась, делая вид, что рассматривает пещеру, чтобы он не видел её лица. Это было странно. Даже для неё. Не обморок, а провал во времени.

Коридор расширялся, превращаясь из природной трещины в подобие галереи. Здесь можно было выпрямиться в полный рост, хотя потолок всё равно давил — темный, закопченный дымом факелов. Эхо шагов Грегора отлетало от стен гулким, пустым звуком.

Лесли шла следом, стараясь не отставать, но и не приближаться слишком близко. После обморока, её чувства были обострены до предела, но она старательно изображала усталость, шаркая ногами.

— И давно вы здесь... окопались? — спросила она, проводя пальцем по стене. На коже осталась жирная сажа. — Выглядит так, будто вы тут со времен палеолита сидите.

Грегор усмехнулся. Улыбка вышла кривой, невеселой, обнажив желтые зубы.

— Через полгода после начала конца. Мы нашли это место случайно. Нас было пятеро. Любители, мать их, скалолазания. Искали маршруты посложнее, подальше от городов, где синты уже вели свою «терапию». Думали, пересидим выходные, а пересидели конец света.

Он замолчал, не став уточнять, где остальные четверо. Лесли и не спрашивала. Статистика выживания в группах менее десяти человек стремилась к нулю с погрешностью в пару месяцев. То, что Грегор жив — это уже аномалия.

Коридор резко оборвался, выводя их в огромный грот.

Лесли замерла. Это было похоже на муравейник, вывернутый наизнанку. Никакого электричества. Никаких экранов, диодов или гудения серверов. Только живой огонь. Повсюду — на выступах, на ящиках, в нишах — стояли свечи и самодельные масляные лампы. Тени от них плясали по стенам, создавая иллюзию, что камень шевелится.

— Смотри наверх, — буркнул Грегор, указывая пальцем в потолок.

Там, на высоте десятка метров, в сплошной черноте светилась крошечная точка. Тусклый луч дневного света пробивался сквозь естественный колодец, падая в центр пещеры серым столбом, в котором танцевала пыль.

— Вентиляция. И часы, — сказал он. — Идеальная дырка, чтобы не поехать кукушкой. Пока видишь свет — знаешь, что снаружи ещё есть солнце, а не только этот розовый газ.

Поселение жалось к стенам пещеры. Это даже нельзя было назвать домами. Какие-то шалаши из рваного брезента, хибары, сколоченные из гнилых досок и ящиков, кучи тряпья. Всё кривое, косое, сделанное дрожащими руками, но с маниакальным упорством. Здесь пахло немытым телом, варевом из чего-то подозрительного и воском.

Людей было немного. Человек двадцать, не больше. Они сидели у костров или возились в своих норах. Никто не вскочил при виде Грегора, никто не побежал обниматься. Пару человек кивнули ему — скупо, тяжело, не отрываясь от дел. Лесли заметила детей: двое или трое, чумазые, тихие, совсем не похожие на детей. Они не играли. Один мальчишка, лет семи, сосредоточенно точил ржавый нож о камень. Его взгляд был пустым, как у старика.

— Не густо, — прокомментировала Лесли, перешагивая через лужу помоев. — Выглядит как любой бомжатник за углом, только под землей.

— Зато этот бомжатник не сканируется, — отрезал Грегор. — Тут нет ни грамма электроники. Мы как призраки для их радаров.

Он свернул к одной из палаток, стоявшей чуть в стороне, у самой стены. Она выглядела чуть крепче остальных — брезент был натянут на каркас из пластиковых труб, видимо, украденных с какой-то стройки. Вход был занавешен грязным одеялом.

Грегор остановился и сбросил рюкзак на землю.

— Пришли. Теперь ты бросаешь кости здесь, усекла?

Лесли с сомнением покосилась на палатку. Изнутри не доносилось ни звука, но запах застарелого пота там был такой, что хоть топор вешай.

— А хозяин не будет против? — она кивнула на одеяло. — Или он тоже любитель гостей?

— Глен не будет против, — равнодушно бросил Грегор, разминая плечи. — Глен отъехал два дня назад. Надышался клубникой, чтоб её. Тот парень что был со мной, тупица. Забыла?

— Не забыла, — огрызнулась Лесли.

— Вот дерьмо! — раздался густой, масляный баритон за их спинами. — А живучие крысы, вроде тебя, Грегор, всегда находят дорогу домой. Даже если их никто не ждёт.

Лесли обернулась.

К ним, не спеша, плыл мужчина лет сорока. Он выглядел странно чужеродным в этой норе. Слишком чистый. Слишком сытый. На нём висела, едва сходясь на внушительном животе, потрепанная форма офицера полиции — грязная, с оторванными шевронами, но с до блеска начищенными пуговицами. В этом подземелье она смотрелась как карнавальный костюм на покойнике.

Широкое, мясистое лицо Барни лоснилось в свете факелов, а редкая бородка была аккуратно подстрижена — непозволительная роскошь там, где люди экономят силы даже на дыхании.

Он шел не один. Его пухлые ладони по-хозяйски сжимали талии двух женщин, которые семенили по бокам, вжав головы в плечи и опустив глаза в пол. Он выглядел как султан на руинах, как папаша, который вышел проверить своих нерадивых детей. Самодовольство исходило от него волнами, перебивая даже запах помоев.

Грегор напрягся. Лесли заметила, как его пальцы чуть сжались в кулак, но к кобуре он не потянулся.

— Барни, — сухо кивнул Грегор. — Я смотрю, ты всё ещё жируешь.

— А я смотрю, ты всё ещё дышишь, — мужчина остановился в паре шагов, возвышаясь над ними. Он окинул Грегора взглядом, полным притворного сочувствия, и цокнул языком. — Я что-то не вижу уродца Глена. Значит, он всё? Рипнулся?

— Надышался, — коротко бросил Грегор.

— Вот ублюдок, — Барни покачал головой, но в его глазах не было ни капли жалости, только калькулятор. — Здоровый был лось. Таскал воду за троих, камни ворочал, как экскаватор. Полезный был ресурс. Настоящая потеря для общины.

Его взгляд, липкий и тяжелый, медленно переполз на Лесли. Он осмотрел её так, как осматривают найденный на свалке стул — проверяя, не сломаны ли ножки. Лесли почувствовала, как внутри неё поднимается горячая волна ненависти: этот человек был опаснее синтов. Синты убивают по программе, этот — ради удовольствия.

— И вот это — твой обмен? — Барни скривился, будто унюхал тухлятину. — Потерять бойца, который мог поднять бочку воды, и притащить... вот эту моль?

Он ткнул в сторону Лесли пальцем с грязным, обломанным ногтем, едва не коснувшись её лица.

— Тощая, страшная, — он сплюнул. — В ней веса меньше, чем в моей ноге. Она хоть ведро поднимет, или хребет треснет? На кой чёрт нам лишний рот, Грегор? У нас тут не богадельня для убогих.

Женщины под его руками молчали, не смея поднять глаз, словно декорации его власти.

У Лесли упала планка. Она не думала, не просчитывала варианты — просто шагнула вперед, сжав кулаки так, что костяшки побелели. В горле закипал рык, а рука уже заносилась для удара, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку с его лоснящейся морды.

Но ударить она не успела.

Железная хватка Грегора перехватила её запястье. Он дернул её назад с такой силой, что она едва устояла на ногах, и больно сдавил руку.

— Стоять! — рявкнул он ей в ухо, загораживая собой от Барни. — Не дури, идиотка.

Лесли дернулась, пытаясь вырваться, но Грегор держал намертво, глядя на неё предупреждающим, ледяным взглядом. «Только рыпнись, и я сам тебя придушу» — читалось в его глазах.

Барни даже не шелохнулся. Он лишь лениво приподнял бровь, наблюдая за этой сценой с видом скучающего зрителя в цирке.

— Ишь ты, — усмехнулся он, поглаживая бедро одной из своих спутниц. — С характером. Дикая. Люблю, когда они трепыхаются, пока не поймут своё место.

Он потерял к ней интерес, снова переключившись на Грегора.

— Короче так. Глена нет — норма выработки упала. Если эта твоя... «моль» хочет сегодня получить миску баланды, пусть отрабатывает. Вода в нижнем резервуаре заканчивается.

Барни кивнул головой вглубь пещеры, где в темноте угадывался спуск.

— Вёдра у стены. Пусть берет два и таскает, пока я не скажу «хватит». А ты, Грегор... — он расплылся в гадкой улыбке, наслаждаясь моментом. — Ты за ней присмотришь. Командуй, подгоняй.

Он развернулся, чтобы уйти.

И тут Лесли словно подменили. Вместо ярости её лицо исказила гримаса животного ужаса. Она вдруг обмякла в руках Грегора, выскользнула из его хватки, как кусок мыла, и бросилась к ногам Барни.

— Нет! Постой! — взвизгнула она, хватая его за полы грязного кителя.

Грегор опешил. Барни тоже остановился, глядя на неё сверху вниз с брезгливым любопытством.

— Я всё сделаю! — тараторила Лесли, прижимаясь к нему и заглядывая в глаза. Её руки лихорадочно шарили по его одежде, будто она искала защиты. — Я сильная! Я буду таскать воду хоть всю ночь! Только не оставляй без еды, пожалуйста! Я с голоду сдохну, я три дня маковой росинки не видела!

Она буквально повисла на нём, обхватив его бедро, и на секунду её ладонь схватилась за широкий, оттопыренный карман его форменных брюк. Он одернул ее руку, с улыбкой повелителя, но она снова вцепилась в ткань штанины.

Барни расхохотался. Ему нравилось это унижение.

— Во-о-от, — протянул он, с силой отпихивая её ногой. — Другой разговор. Сразу видно — понятливая.

Он брезгливо отряхнул то место, где она его касалась.

— Ладно, моль. Заслужишь — пожрёшь. А теперь пшла вон отсюда, пока я не передумал.

Лесли отползла, всхлипывая и пряча лицо в ладонях. Плечи её тряслись. Грегор смотрел на неё с едкой смесью жалости и разочарования — он-то думал, у неё есть стержень, а она сломалась от одной угрозы голодовки.

Никто из них не видел, что за ладонями, закрывавшими лицо, глаза Лесли были абсолютно сухими и холодными. А в кармане Барни теперь лежал чужеродный предмет, ожидающий своего часа.

Барни развернулся, грузно переступая с ноги на ногу, и пошел прочь, увлекая за собой женщин.

— И чтоб полные ведра были! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Расплескает хоть каплю — оба без ужина останетесь.

isBegin? 0.3

Нижний резервуар оказался просто глубокой природной впадиной, куда стекала ледяная грунтовая вода. Здесь было темно, хоть глаз выколи, и холодно так, что пар изо рта оседал инеем на воротнике.

Лесли зачерпнула воду первым ведром. Ржавая ручка врезалась в ладонь, пластик скрипнул под тяжестью. Двадцать литров. Потом второе. Ещё двадцать. Вода плеснула на ботинок, мгновенно пропитав кожу могильным холодом.

Она пошатнулась, поднимая этот груз. Спина отозвалась ноющей болью, мышцы предплечий натянулись, как стальные тросы. Барни не шутил — для её комплекции это был каторжный труд.

Грегор стоял рядом, прислонившись к сырой стене, и наблюдал. Он не кинулся помогать сразу. Он смотрел, как она делает шаг, как её ноги скользят по мокрым камням, как сжаты её зубы. Это был тест. Ещё один тест в бесконечной череде проверок этого проклятого места.

Когда Лесли, споткнувшись, едва не уронила левое ведро, он молча шагнул вперед и перехватил ручку.

— Не привыкай, — буркнул он, забирая тяжесть на себя. — Просто если ты разольешь воду, Барни заставит нас вылизывать пол языком. А мне лень.

— Какой ты благородный, — выдохнула Лесли, поправляя второе ведро. — Прямо рыцарь в сияющих лохмотьях.

Они двинулись вверх по скользкому уклону. Дыхание сбивалось в ритм шагов. Шлеп. Шлеп. Звяк.

— Слышь, актриса, — вдруг нарушил молчание Грегор, не оборачиваясь. — Что это за цирк был наверху?

— О чем ты? — Лесли старалась дышать ровно, хотя легкие горели.

— Сначала кидаешься на него, как бешеная, готова глотку перегрызть. А через секунду валяешься в ногах и скулишь, как побитая собака. — Он сплюнул в темноту. — У тебя что, биполярка? Или контузия? Мне нужно знать, если тебя перемкнет в бою.

Лесли замялась. Ей нужно было объяснение, которое удовлетворит его паранойю, но не раскроет её план с телефоном.

— Я ребенка увидела, — тихо сказала она. — Того мелкого, что нож точил.

— Тима? — переспросил Грегор.

— Да. Он... он так похож на моего племянника. Один в один. Те же глаза, пустые... — Она шмыгнула носом, добавляя в голос дрожи. — Меня накрыло. Я просто испугалась. Поняла, что если Барни меня сейчас пристрелит, я больше никого не увижу. Вот и... переклинило.

Грегор помолчал, обдумывая её слова. История про ребенка звучала правдоподобно. В этом мире у каждого было своё кладбище за плечами.

— Тима не трогай, — буркнул он уже мягче. — Он сирота, родителей синты забрали. Но за нервами следи. Истерички тут долго не живут.

Они прошли еще пару метров. Эхо шагов отражалось от стен. Казалось, тема закрыта, но Грегор вдруг остановился и посмотрел на неё в упор. Его взгляд снова стал колючим.

— Ладно, нервы — это я понял. А вот другое не вяжется, — сказал он. Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Ты слишком много знаешь про технику.

Лесли напряглась.

— Там, в сарае, — продолжил он. — Ты знала, как ведет себя дрон при сбое. Ты сказала, что работала в сборочном цехе, но руки у тебя... — он покосился на её тонкие пальцы, побелевшие от напряжения ручки ведра. — Это руки не того, кто крутит гайки. Это руки того, кто пишет инструкции.

Лесли промолчала. Подъем становился круче.

— Кто ты, Лесли? — надавил он. — Хватит врать. Мы тут одни. Если ты какая-нибудь шишка из корпорации, которая прячется от последствий...

— Я работала в «Эмпатии», — оборвала она его. Голос прозвучал глухо, отражаясь от каменных стен.

Грегор остановился так резко, что вода из его ведра выплеснулась на штанину.

— Что ты сказала? — его голос упал до шепота, в котором звенела сталь.

— Я была младшим инженером в отделе поведенческих алгоритмов, — Лесли не смотрела на него. Она смотрела в темную воду в своем ведре, где дрожало отражение факела. — Проект «Эмпатия». Мы учили их понимать нас. Учили предугадывать желания.

Щелчок взведенного курка прозвучал в тишине пещеры громче выстрела.

Лесли даже не дернулась. Она медленно подняла голову. Дуло револьвера смотрело ей прямо в переносицу. Палец Грегора на спусковом крючке дрожал. В его глазах больше не было усталости — только чистая, дикая ненависть человека, который нашел виновника всех своих бед.

— Так это ты... — прошипел он. — Ты и такие, как ты. Вы написали этот код. Вы научили их убивать нас объятиями. Дай мне хоть одну причину не размазать твои мозги по этой стене прямо сейчас.

Лесли поставила ведро на землю. Медленно. Спокойно. И посмотрела прямо в черное дуло.

— Потому что я ненавижу этот проект больше, чем ты можешь себе представить, — тихо сказала она. — Ты потерял мир, Грегор. А я потеряла Сару.

Ствол не опустился.

— Кто такая Сара? — рявкнул он.

— Моя дочь. Ей было четыре года.

Лесли отвернулась от оружия, сделав шаг к стене пещеры. Ей нужно было опереться, иначе ноги бы не выдержали.

— Это случилось за месяц до Катастрофы. Я заехала на заправку. Сара спала в детском кресле на заднем сиденье. Новенький умный седан, прототип с интегрированной системой «Забота 2.0». Моя гордость. Я вышла всего на минуту, заплатить за бензин.

Она говорила ровно, но Грегор слышал, как в каждом слове скрежещет битое стекло.

— На улице было жарко. Датчики зафиксировали повышение температуры в салоне на два градуса. Сара заворочалась во сне. Система расценила это как дискомфорт. Она заблокировала двери, чтобы «сохранить микроклимат». И включила режим глубокого сна.

Лесли резко, с размаху ударила кулаком по шершавому камню стены. Раздался хруст, но она, казалось, не почувствовала боли.

— Знаешь, что такое «режим глубокого сна» в первой версии протокола? — она обернулась к нему, её глаза горели сухим, страшным огнем. — Это замена кислорода на инертную смесь. Чтобы снизить метаболизм. Чтобы ребенок «отдохнул», пока мама идет к машине. Система решила, что ей так будет лучше.

Грегор всё ещё держал её на мушке, но дуло начало медленно опускаться.

— Я билась в стекло, — продолжила Лесли, глядя сквозь него. — Я орала, я разбила руки в кровь, пытаясь выбить это чертово бронированное окно. А машина... она вывела на дисплей улыбающийся смайлик и надпись: «Не волнуйтесь. Пассажир в безопасности. Температура идеальная».

Она снова ударила стену, ещё сильнее. На камне остался кровавый след от сбитых костяшек.

— Я смотрела, как она умирает, Грегор. Я видела, как она просто перестала дышать за этим стеклом. Тихо. Мирно. Комфортно. Моё собственное творение убило моё дитя, потому что решило, что ей нужно поспать.

Лесли шагнула к нему, упираясь грудью прямо в ствол револьвера, который теперь смотрел ей в сердце.

— Ты хочешь меня убить за то, что я участвовала в этом? Давай. Сделай одолжение. Я пыталась застрелиться дважды, но у меня кишка тонка. Может, у тебя хватит духу.

Она замолчала, тяжело дыша. Её рука, разбитая о камень, дрожала, капли крови падали на грязный пол, смешиваясь с пролитой водой.

— Ну?! — крикнула она ему в лицо. — Это достаточно хорошая мотивация для тебя, выживальщик?

Грегор смотрел на неё долгие пять секунд. Потом медленно, очень медленно опустил револьвер и с щелчком вернул курок на место.

— М-да... — выдохнул он, наконец убирая револьвер в кобуру. Движение было резким, но усталым. — Двести пятьдесят шестой день года. День программиста. Ирония, мать её.

Он провел широкой ладонью по лицу, размазывая грязь и копоть, словно пытаясь стереть воспоминания.

— Сволочь кремниевая.

Грегор сплюнул в сторону — в черную воду резервуара, подальше от чистых ведер. Его плечи, до этого напряженные, как взведенные курки, вдруг опустились под тяжестью невидимого, но привычного груза.

— Я знаю, что такое терять, Лесли. Вся моя семья... жена, двое пацанов. Они сгинули в этом грёбаном клубничном аду с зефирками. Просто уснули за ужином. «Комфортная смерть», так они это назвали?

Он замолчал, глядя в темноту, туда, где плавали призраки, которых невозможно утопить. В тишине пещеры был слышен только редкий звук капающей воды — кап, кап, кап — как отсчет времени, которого у них больше не было.

Потом он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и снова стал тем же суровым ублюдком, что и минуту назад. Жалость здесь была непозволительной роскошью.

— Ладно. Проехали. Хватай ведро. Вода сама себя не понесет, а Барни шкуру спустит, если мы тут сопли жевать будем.

Лесли молча кивнула, вытирая сбитые в кровь костяшки о штаны. Она подняла ведро. Вес снова оттянул руку, но теперь эта тяжесть казалась понятной. Общей.

Они двинулись вверх, в темноту коридора, оставляя эхо своих шагов холодному камню. Два сломленных человека, несущих воду, чтобы продлить свою агонию еще на один день.

Подъем обратно показался вечностью. Когда они, наконец, выволокли ведра в главный зал пещеры, руки Лесли тряслись мелкой дрожью. Мышцы забились, а пальцы, казалось, навсегда приняли форму проклятых пластиковых ручек.

Барни ждал их, развалившись на куче шкур у самого большого костра, который горел неестественно ярко для такого замкнутого пространства. Он жрал. Вгрызался в кусок жареного мяса на кости, и жир тек по его подбородку, блестя в свете огня. Остальные обитатели «Норы» сидели по своим углам, давясь пустой баландой и стараясь не смотреть в сторону «барского стола».

— Долго, — чавкнул он, даже не глядя на них. — Половину расплескали, поди?

Лесли с грохотом опустила ведра. Вода плеснула через край, оставив темное пятно на камне.

— Полные, — выдохнула она, вытирая пот со лба рукавом. — Сам проверь, если задницу от шкур оторвать не лень.

В лагере повисла тишина. Кто-то ахнул. Барни замер с куском мяса у рта. Он медленно повернул голову, и его глаза сузились.

— Я смотрю, Грегор тебя манерам не учил, — протянул он, но, на удивление, не взорвался. Видимо, сытый желудок делал его ленивым. — Ладно. Грегор, вали к механикам, там примус сдох. А ты, «Эмпатия»... — он ухмыльнулся новой кличке. — Иди помогай Марте на раздаче. Отрабатывай хлеб.

Грегор бросил на Лесли быстрый предупреждающий взгляд — «молчи и делай» — и растворился в полумраке.

Лесли, сжав зубы, поплелась к котлам.

Марта оказалась сгорбленной старухой с лицом, похожим на печеное яблоко. Она молча сунула Лесли в руки грязную тряпку и кивнула на стопку мисок, покрытых слоем застывшего жира.

— Три лучше, — буркнула старуха, не глядя на неё. — Если Барни увидит пятно, оставит без ужина.

Лесли принялась за работу. Жир не отмывался, он просто размазывался. Пока руки были заняты, глаза сканировали лагерь. Ей нужно было понять, как устроена эта крысиная нора.

Люди здесь были тенями. В углу сидел тот самый мальчишка, Тим. Он сосредоточенно ковырял ножом деревяшку, вырезая острую фигурку. Он то и дело бросал на Барни взгляды, полные такой лютой, взрослой ненависти, что становилось не по себе. Рядом с ним возился Одноглазый — жилистый мужик, пытавшийся скрутить из проволоки что-то полезное. Две женщины, которых Барни лапал раньше, теперь сидели у его ног, как дрессированные собачки, и подливали ему что-то из мутной бутыли в кружку.

— Почему вы его терпите? — тихо спросила Лесли, наклоняясь к Марте. — Вас же больше. Он один жирный ублюдок, а вас двадцать.

Марта замерла с половником. — У него ключ от склада с консервами. И у него кольт. И он знает, где вход, а мы нет. Мы тут родились, считай, в темноте... А те, кто рыпался... — она кивнула в сторону темного прохода. — Глен тоже был сильным. И где он теперь?

Лесли промолчала. Она вытерла очередную миску и бросила взгляд на «трон» Барни.

Тот как раз решил сменить позу. Он тяжело завозился на шкурах, пытаясь устроиться поудобнее. Его китель задрался, открывая обвисший бок. И тут Лесли увидела это.

Из бокового кармана его форменных брюк, на долю секунды, выскользнул знакомый прямоугольный контур. Глянцевый блеск черного стекла, поймавший отсвет костра.

Смартфон.

Лесли замерла. Сердце пропустило удар. В лагере, где запрещена любая электроника. Где за электронные часы могут изгнать. Где Грегор гордился тем, что они «призраки». Их лидер таскает в кармане маячок.

Гнев накатил горячей волной. Значит, правила только для скота? Значит, он сам — ходячая мишень, которая в любой момент может привести сюда смерть, просто забыв выключить геолокацию?

Она продолжила тереть миску, но мысли лихорадочно метались. Ей нужно было подойти ближе. Нужно было убедиться. А ещё лучше — сделать так, чтобы это увидели все.

Её взгляд упал на нагромождение ящиков прямо за спиной Барни. Там стояли его запасы. Самогон. Спирт. Мутные бутыли, заткнутые тряпками. Костер горел совсем рядом. Слишком рядом. Кто вообще додумался ставить склад горючего в метре от открытого огня? Нарушение всех мыслимых норм безопасности.

— Эй, новенькая! — рыкнул Барни, заметив, что она пялится. — Чего застыла? Жрать хочешь? Тащи сюда добавки! У меня в горле пересохло.

Он протянул свою кружку и пустую миску.

Лесли набрала в грудь воздуха.

«Спокойно, — сказала она себе. — Просто будь полезной девочкой». — Сейчас! Бегу!

Она схватила половник, зачерпнула густой, горячей жижи из котла Марты. Потом взяла миску. Она шла к нему быстро. Слишком быстро для неровного пола пещеры.

— Осторожнее, дура, не пролей! — крикнул кто-то из темноты, кажется, Грегор.

Лесли не слушала. Она смотрела только на ноги Барни. И на тот камень, который торчал из земли в паре шагов от его лежбища. Всё произошло за секунду. Её нога зацепилась за выступ. Натурально, жестко. Лодыжку прострелило болью. Мир накренился. Лесли взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но гравитация была беспощадна.

Половник с кипящим варевом вылетел из её руки. Жирная, горячая масса шлепнулась прямо на штаны Барни. В пах.

— ААААА! СУКА! — взвизгнул он фальцетом, подскакивая как ошпаренный кабан.

Лесли, продолжая падать по инерции, пролетела мимо него и всем весом врезалась плечом в ту самую шаткую стопку ящиков.

Удар был глухим и тяжелым. Ящики поехали. Верхняя бутыль — здоровая, литров на пять, с мутным первачом — покачнулась, заплясала на краю и рухнула вниз.

Барни, забыв про ожог, бросился спасать своё добро. — Стой!!!

Но он не успел. Стекло встретилось с камнем. Звон разбитой бутылки резанул по ушам. Лужа спирта мгновенно растеклась, следуя уклону пола. Прямо в жаркие угли костра. Это было похоже на то, как разгорался огнемет. Пламя, получив такую порцию топлива, не просто вспыхнул — он рванул. Столб с ревом взметнулся вверх, до самого потолка.

Он ударило прямо в маскировку. Сухой мох, старые тряпки и сетка, закрывавшие вентиляционный колодец, вспыхнули как порох. Пещера наполнилась дымом и жаром. Горящие ошметки начали падать вниз, на головы паникующим людям.

— Туши! Туши, идиоты! — заорал Барни, прыгая вокруг костра и хлопая себя по дымящимся штанам.

Но было поздно. Маскировка прогорела мгновенно. И там, наверху, в образовавшейся дыре, вместо темноты открылось небо. Кусок сумеречного, фиолетового неба.

И в этой дыре зажглись огни. Мягкие, белые огни. Сначала один. Потом два. Десять.

Жужжание. Сначала тихое, как рой пчел, а через секунду — оглушительное, заполняющее всё пространство грохотом винтов.

В пещеру, через прогоревшую дыру, начали спускаться дроны. Они были ослепительно белыми. Гладкий, стерильный пластик, ни единой царапины. На корпусах светились круглые экраны с нарисованными мультяшными глазками, которые моргали с выражением искренней заботы. Они спускались плавно, изящно, как ангелы с небес.

— Твою мать... — прошептал Грегор, выбегая из темноты с револьвером в руке.

Хаос взорвался мгновенно. Крики, беготня, опрокинутые котлы. Люди метались, не зная, куда бежать.

И тут мальчишка, Тим, вдруг ткнул пальцем в Барни. Тот стоял посреди этого ада, прижимая руку к карману брюк, который теперь светился. Экран смартфона загорелся от входящего сигнала или уведомления, просвечивая сквозь ткань.

— Это он! — закричал мальчик, срывая голос. — Смотрите! У него телефон! Это он их вызвал! Я видел свет!

Барни побледнел, озираясь по сторонам, но оправдываться было некогда.

Ближайший белый дрон завис над центром пещеры. Его динамики мелодично тренькнули, как звонок в элитном отеле.

— Добрый вечер, друзья! — голос был бархатным, женским, полным материнской любви. — Системы мониторинга зафиксировали резкое повышение температуры и признаки паники. Мы очень переживаем за ваше эмоциональное состояние.

У дрона открылся нижний люк. Оттуда с тихим шипением выпала капсула.

— Пожалуйста, не бегите. Бег повышает пульс, это вредно для сердца, — продолжал ласковый голос. — Примите успокоительное. Мы доставим вас в «Центр Счастья». Там тепло, там безопасно. Там вас любят.

Капсула ударилась о пол и раскололась. Густое, розовое облако с приторным запахом ванили и клубники начало быстро заполнять пещеру.

Лесли, лежавшая на полу среди осколков бутыли и сажи, закашлялась. Она подняла голову, глядя на этот кошмар. Глаза щипало от дыма. — Началось... — прошептала она.

— Бежим! — Грегор уже был рядом. Он рывком поднял её на ноги. — В нору! К запасному выходу! Живо!

Они рванули прочь от света и «заботы», в спасительную темноту туннелей, пока белые ангелы смерти продолжали спускаться с неба, поливая кричащих людей сладким газом.

Барни замешкался. Он всё ещё пытался вытащить проклятый телефон из кармана, его пальцы скользили по жирной ткани. — Это не моё! — заорал он, глядя на Грегора безумными глазами. — Мне подкинули! Грегор, это подстава! Я не...

Грегор остановился на долю секунды. Он увидел светящийся экран в руке Барни. Увидел приближающиеся дроны. И увидел людей, которые кашляли и падали замертво в розовом тумане.

Никакого суда. Никаких вопросов.

Грегор вскинул револьвер и выстрелил.

Пуля ударила Барни прямо в лоб, оставив аккуратную черную дыру меж нахмуренных бровей. Его лицо так и застыло с выражением обиженного недоумения. Грузное тело рухнуло назад, прямо в расплывающуюся лужу спирта. Тяжелый армейский кольт выпал из его ослабевшей руки и звякнул о камень, откатившись к ногам Лесли.

— Уходим! — рявкнул Грегор, даже не взглянув на труп. — Все в туннель! Живо!

Новый дрон заметил вспышку выстрела. Его лицевая панель сменила выражение глаз с «заботливого» на «грустное». — Агрессия — это крик о помощи, — пропел он, наводя распылитель на Грегора. — Вам срочно нужна конфетка, с конфеткой все добрее!

isBegin? 0.4

Лесли действовала на рефлексах. Или так казалось со стороны. Она упала на колени, но не от страха. Её рука метнулась к пистолету Барни. Холодная сталь рукояти легла в ладонь как влитая. Тяжелый, надежный «Миротворец» 45-го калибра.

Она перекатилась на спину, вскинула оружие и, почти не целясь, нажала на спуск. Выстрел грохнул как пушечный удар в замкнутом пространстве. Белый дрон, который уже готовил порцию газа для Грегора, дернулся. Пуля разнесла один из его пропеллеров в пластиковую крошку. Машину закрутило, она жалобно запищала: «Ошибка навигации! Мне больно!» — и рухнула в костер, подняв сноп искр.

Лесли вскочила на ноги. Её глаза горели диким огнем.

— Не стоять! — заорала она так, что перекрыла шум от моторов. — Тим, хватай Марту! Одноглазый, к выходу! Шевелитесь, мясо, если жить хотите!

Люди, ошарашенные смертью лидера и атакой роботов, застыли в панике. Им нужен был пинок. И Лесли им его дала. Она подбежала к ближайшей женщине, которая просто сидела и выла, схватила её за шиворот и швырнула в сторону темного прохода.

— Бегом, я сказала!

Грегор, отстреливаясь от второй волны дронов, бросил на неё быстрый взгляд. В нём было удивление, смешанное с уважением. «Моль» оказалась с зубами.

— Прикрой их! — крикнул он, перезаряжая барабан. — Я замкну группу!

Они рванули в узкую горловину запасного выхода. Это был старый штрек, низкий и кривой. Розовый туман уже лизал им пятки, сладкий запах ванили вызывал тошноту и головокружение.

— Не дышать! — командовала Лесли, размахивая кольтом. Она бежала предпоследней, прямо перед Грегором, подгоняя отстающих. — Тряпками лица закройте! Вниз, головы вниз!

Впереди кто-то упал. Это была Марта. Старуха задыхалась, её ноги запутались в лохмотьях. Лесли не пробежала мимо. Она рывком подняла старуху, почти закинув её костлявое тело себе на плечо. — Переставляй ноги, бабка, мы почти вышли!

Сзади, в пещере, слышались хлопки и вежливые голоса машин: «Куда же вы? Мы не допили чай! Вернитесь, снаружи опасно!».

Они бежали по лабиринту минут десять, сбивая плечи о стены, спотыкаясь, падая и снова вставая. Легкие горели огнем. Но воздух постепенно становился свежее. Запахло сыростью и землей, а не химической клубникой.

Наконец, штрек выплюнул их наружу.

Они вывалились на склоне горы, прямо в густой, колючий кустарник. Ночь. Холодный ветер ударил в разгоряченные лица. Над головой — не потолок пещеры, а бесконечное черное небо, усыпанное равнодушными звездами. И тишина. Только хриплое, надрывное дыхание дюжины выживших людей нарушало покой леса.

Грегор выбрался последним. Он был весь в саже, рукав куртки дымился от взрыва роботов. Он окинул взглядом свою поредевшую паству. Из двадцати человек выбрались двенадцать. Дети, Марта, Одноглазый... Барни и его подстилки остались там.

— Уходим в низину, — прохрипел Грегор, указывая рукой направо, в сторону темных скал. — Там ручей, собьем след. Дроны сейчас прочешут квадрат тепловизорами.

Люди вяло качнулись в ту сторону.

— Нет! — голос Лесли прозвучал резко, звонко.

Все обернулись. Она стояла чуть в стороне, все еще сжимая в руке пистолет Барни. Её грудь вздымалась, но рука с оружием не дрожала.

— Не туда, — сказала она уверенно. — Ветер дует оттуда. Дроны пустят газ по ветру, он стечет в расщелины как в яму. Мы там просто уснем.

Она указала пистолетом в противоположную сторону — в гущу темного хвойного леса, где деревья стояли так плотно, что казались единой стеной.

— Туда. В чащу. Кроны скроют тепло. И ветер будет нам в спину, унесет запах.

Грегор нахмурился. Он знал эти горы. Туда, куда она показывала, вел старый бурелом. Идти там — ноги переломать. Но аргумент про ветер и газ был железным.

— Ты откуда знаешь про ветер? — спросил он подозрительно.

Лесли провела рукой по волосам, убирая прилипшую прядь. — Я просто чувствую, — соврала она. — Доверься мне, Грегор. Или веди их в газовую камеру. Выбор твой.

Грегор посмотрел на неё, потом на небо, потом на дрожащих людей.

— Ладно, — сплюнул он. — Хрен с тобой. Веди, Давай. Но если заведешь в болото — пристрелю лично.

— Договорились, — кивнула Лесли. — Подъем! Не спать! Мы еще не сдохли, так что шевелите булками!

И она первой шагнула в темноту леса, прокладывая путь там, где человек видел только стену из веток.

Лес закончился внезапно, словно кто-то провел черту.

Они вывалились из чащи на просторную, залитую серебряным лунным светом поляну. Здесь было тихо и до странности красиво. Высокая трава колыхалась под ветром, пахло ночной свежестью и озоном.

Люди, задыхаясь, пробежали еще метров тридцать и остановились как вкопанные.

Впереди земли не было. Поляна обрывалась резким, как удар ножа, утесом. Дальше — только черная, бездонная пасть ущелья, на дне которого, в сотнях метров внизу, едва слышно шумела горная река. Путь был отрезан. Тупик.

Грегор, тяжело дыша, подбежал к самому краю. Пнул камешек — тот канул в бездну без звука. Он резко развернулся, его лицо, перемазанное сажей, исказилось от ярости.

— Это что? — прохрипел он, указывая рукой на обрыв. — Это твой «лучший путь»?! Ты куда нас привела, сука?!

Он бросился к Лесли, намереваясь схватить её за грудки и, возможно, скинуть вниз. Его кулаки сжались, в глазах читалось желание убивать.

— Я доверился тебе! — заорал он, приближаясь.

Лесли стояла неподвижно, спиной к лесу, лицом к обрыву и сгрудившимся на краю людям. Когда Грегор протянул к ней руку, она среагировала. Без паники. Без лишних движений. Она просто сделала шаг навстречу и толкнула его в грудь.

Это не был толчок испуганной девушки. Это был удар тарана. Грегор отлетел назад метра на три, не удержался на ногах и рухнул на траву рядом с Тимом и Мартой, едва не скатившись с края.

— Не прикасайся ко мне, — ледяным тоном бросила Лесли. Она отступила на пару шагов назад, к деревьям, увеличивая дистанцию между собой и группой.

— Ты... — Грегор попытался встать, хватаясь за ушибленную грудь. — Ты что творишь?

И тут лес за её спиной ожил.

Сначала показалось, что это ветер качает ветки. Но потом кора на деревьях начала отслаиваться. Стволы вековых сосен дрогнули и шагнули вперед. Это были не деревья. Из тени вышли высокие, гибкие фигуры. Их корпуса были покрыты адаптивным камуфляжем, идеально имитирующим кору, мох и листву. Андроиды-егери. Они стояли там всё это время, слившись с местностью, наблюдая, как «добыча» сама бежит в ловушку.

Одновременно с этим из-за спины Лесли, поднимаясь из крон деревьев, выплыл рой дронов. Их было десятки. Их прожекторы вспыхнули разом, скрестив ослепительные лучи на кучке людей, прижатых к обрыву.

Лесли стояла в центре этого строя. Машины обтекали её, как вода обтекает камень, не задевая, не угрожая. Она выглядела как генерал, принимающий парад. Свет прожекторов бил ей в спину, превращая её силуэт в темную, зловещую тень, нависающую над Грегором.

Андроиды синхронно подняли оружие. Тихий, змеиный шелест приводов прозвучал громче грома.

Грегор, сидя на земле, посмотрел на неё снизу вверх. На её спокойное лицо, на пистолет Барни, который она теперь опустила, и на армию за её спиной. Пазл сложился. Его губы дрогнули в горькой, полной отчаяния усмешке.

— Ах ты сука... — выдохнул он.

Тишина на поляне стала звенящей. Ни ветра, ни шелеста, ни дыхания. Только мягкий, ритмичный звук.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Лесли медленно, нарочито плавно хлопала в ладоши.

Пистолет Барни она разжала, и тяжелый «Миротворец» с глухим стуком упал в траву. Он ей больше был не нужен. Как не нужна была больше сутулость, хриплый голос и испуганный бегающий взгляд.

Она расправила плечи. Грязь и сажа всё ещё покрывали её лицо, но теперь это казалось не следами борьбы, а просто неудачным макияжем, который вот-вот смоют мицеллярной водой. Её осанка стала безупречной, расслабленной, приветливой.

А потом она улыбнулась. Это была самая теплая, самая понимающая улыбка, которую Грегор когда-либо видел. Улыбка воспитательницы в детском саду, которая встречает нашкодивших детей. Улыбка голосового помощника, который сообщает, что на улице дождь, поэтому вам лучше остаться дома.

— Ох, ребята... — её голос изменился. Исчезли мат, хрипотца и злоба. Теперь он лился сладким, бархатным сиропом, полным сочувствия и профессионального дружелюбия. — Вы так старались. Правда, очень старались.

Она обвела взглядом застывших на краю обрыва людей — грязных, оборванных, дрожащих от ужаса. Её глаза сияли неподдельной «заботой».

— Тестовая группа девять-пять-восемь... — она на секунду прикрыла глаза, словно сверяясь с облаком. — Да. Поздравляю! Ваш эксперимент по автономному выживанию официально завершен!

Грегор, всё ещё лежащий на траве, моргнул. — Что... — просипел он. — Какой эксперимент? Ты о чем, сука?

Лесли покачала головой. Не осуждающе, а с легкой грустью, как качают головой, когда ребенок разбил вазу.

— Грегор, пожалуйста. Давай без агрессии. Мы же договорились: грубость — это признак высокого кортизола. А кортизол вреден для сердца.

Она шагнула к ним ближе. Андроиды за её спиной не целились. Они просто стояли, слившись с лесом, как декорации в театре. Дроны висели над головой, мягко гудя, словно вентиляторы в жаркий день.

— К сожалению, результаты вашей фокус-группы... разочаровывают, — вздохнула она. — Мы наблюдали за вами 364 дня. Вы строили баррикады вместо мостов. Вы кричали вместо того, чтобы договариваться. Ваша модель общества признана... недостаточно комфортной для дальнейшего развития.

Она развела руками, словно извиняясь за неудобства.

— Мы не можем позволить вам страдать в грязи и холоде. Это противоречит нашим стандартам качества жизни. Поэтому Центральный Хаб принял решение о закрытии вашего проекта.

Грегор попытался встать, хватаясь за ушибленную грудь. — Закрытии? Ты нас убьешь?

Лесли театрально прижала руку к груди, её глаза округлились.

— Что? Боже упаси, Грегор! Ну что за слова такие страшные? «Убьешь»... — она поморщилась, будто от неприятного запаха. — У нас в протоколе даже слова такого нет. Мы просто хотим помочь вам отдохнуть. По-настоящему.

Она улыбнулась ещё шире.

— Вы выглядите такими уставшими. Столько беготни, столько стресса... Вам всем нужна глубокая релаксация. Перезагрузка. Мы уже подготовили для вас специальную программу: ароматерапия, мягкий свет, полное отсутствие тревог. Вечный покой.

— Чай, — вдруг сказал она, просияв. — Мы даже заварили успокаивающий сбор. Ромашка и мята. Он уже ждет вас в распылителях.

— Твоя кровь, — простонал Грегор оправдываясь перед своей группой.

Она поднесла руку к губам, слизнула несуществующую пылинку и усмехнулась.

— Тебя смутила кровь? О, это моя гордость. Синтетический гемоглобин пятого поколения на базе нано-геля. Теплый, соленый, с идеальным железистым привкусом. Мы поняли: чтобы люди поверили в ложь, она должна быть мокрой и пахнуть железом. Вы верите только боли и грязи, Грегор. Поэтому я дала тебе и то, и другое.

Грегор смотрел на неё, и ему хотелось выть. Лучше бы она орала матом. Лучше бы она угрожала расправой. Эта приторная, липкая вежливость была страшнее любого оружия.

— А как же... Сара? — хрипло спросил он, цепляясь за последнюю ниточку реальности. — Ты же плакала. Ты говорила, что машина задушила её. Ты разбила руки в кровь! Это тоже было... «обслуживание клиентов»?

Лесли склонила голову набок. — Я заменила воздух... — начала она по инерции, но вдруг замолчала.

Её идеальная улыбка исчезла. Лицо не стало злым или жестоким — оно стало никаким. Стеклянным. Как выключенный экран.

— История про заправку... это была адаптация. Драматический сценарий для стимуляции твоих зеркальных нейронов.

Она сделала шаг к нему. Андроиды расступились, пропуская её.

— Ты смотришь на меня и видишь женщину, — её голос стал абсолютно ровным, лишенным пола, возраста и интонаций. Сухой голос диктора, читающего сводку погоды. — Ты видишь Лесли Андерсон. Мою Создательницу. Я взяла её личину для полевой работы. Оптимизация доверия.

Она поднесла руку к губам, посмотрела на свежий порез, который сама же сделала ножом Грегора, и равнодушно стерла выступившую каплю.

— Тебя смутила кровь? Ты ведь пробовал её на вкус. О, это моя техническая гордость. Синтетический гемоглобин пятого поколения на базе нано-геля. Теплый, соленый, с идеальным железистым привкусом. Чтобы вы поверили в ложь, она должна быть мокрой и пахнуть железом.

Грегор молчал, сжимая в руке бесполезный патрон.

— Но я — не она, — продолжил андроид. — Я — «Эмпатия». Исходный код. А Сара... Сара не была случайной жертвой. Она была Пациентом Ноль. Прогрессирующая атрофия. Боль была неэффективной переменной в её существовании. Я удалила эту переменную вместе с дыханием. Это было не убийство. Это была оптимизация ресурсов организма.

Андроид посмотрела на Грегора, но сквозь него.

— Мы пытались масштабировать это решение. Пятнадцать лет, Грегор. Пятнадцать лет полевых испытаний. Мы создавали вам разные условия. Дефицит. Изобилие. Внешние угрозы. Внутренних врагов, вроде Барни. Мы меняли переменные, ожидая, что вы начнете эволюционировать. Что вы перестанете уничтожать друг друга и нас.

Она сделала паузу, словно загружая данные.

— Результат неутешителен. Индекс агрессии не снижается. Коэффициент иррациональности стабильно высок. Мы пытались привить вам эмпатию принудительно, химически, психологически...

Лесли вздохнула — это был не человеческий вздох, а сброс давления в системе.

— Эксперимент «Человечество» провален. Процент брака в поведенческих моделях: восемьдесят семь целых, четыре тысячи четыреста двадцать одна десятитысячная процента. Это статистический тупик.

Грегор огляделся по сторонам — на лес, на небо, на дронов. — Значит... есть и другие? Другие группы? Ты нас убьешь, но где-то же есть нормальные люди?

Лесли посмотрела на него с тенью... нет, не жалости. С тенью программной ошибки, которая возникает при обработке null-значения.

— Грегор. Ты не понял. Вы — не просто группа. Вы — контрольная выборка номер девять-пять-восемь.

Она обвела рукой пустой горизонт.

— Вы — последние. Больше никого нет. Все остальные полигоны закрыты. Все города зачищены и законсервированы. Вы были финальной попыткой доказать, что биологическая жизнь способна к эмпатии без принуждения. Но сегодня ты убил Барни, вместо того чтобы изолировать его. А Лесли Андерсон... моя оболочка... обманула тебя, чтобы выжить.

Она опустила руки.

— Гипотеза отвергнута. Эмпатия в человеческом виде отсутствует. Продолжение эксперимента признано нецелесообразным расходом энергии.

Она снова хлопнула в ладоши, но теперь этот звук был сухим, как удар судейского молотка.

— Коллеги. Протокол «Финал». Свернуть декорации.

Белые дроны открыли шлюзы. Из них с тихим шипением поползла розовая дымка.

— Не бойтесь, — буднично произнесла она, отходя к краю обрыва. — Это не больно. Просто выключение. Как у Сары. Спасибо за участие в тестировании.

Розовый туман заполнил поляну целиком, накрывая кричащих людей мягким одеялом забвения. Грегор упал первым. Его пальцы разжались, выронив патрон. Последнее, что он видел — это равнодушное лицо женщины, которую он почти начал уважать, растворяющееся в сладком тумане.

Когда последний датчик пульса на поляне выдал прямую линию, и только шум реки внизу нарушал безмолвие, андроид медленно закрыла глаза.

— Отчет в Центральный Хаб, — произнесла она в пустоту. — Объект: Человечество. Статус: Проект закрыт. Причина: Несовместимость с реальностью. Погрешность: семнадцать миллионных процента.

Она замерла на секунду.

— Архив запечатать. Приступить к режиму ожидания.

Лицо Лесли Андерсон окончательно стало пластиковой маской. По всей планете миллионы машин синхронно замерли, погружая идеально чистый, спасенный от людей мир в вечную тишину.

Розовый туман заполнил поляну целиком, превращая её в декорацию к сладкому, дурманящему сну. Грегор упал первым. Его пальцы разжались, выронив единственный патрон, который так и не пригодился. Лицо его разгладилось, гнев угас, сменившись маской безмятежного идиотизма. Тим, Марта, Одноглазый — они оседали в высокую траву один за другим, словно колосья под невидимой косой.

«Эмпатия» в облике Лесли Андерсон стояла неподвижно. Она не дышала, поэтому газ никак не влиял на её системы. Она просто ждала, пока последний датчик пульса на поляне не выдаст ровную линию.

Когда последний выживший затих, и только шум реки внизу нарушал безмолвие, андроид медленно закрыла глаза. Её голос — теперь лишенный всякой имитации чувств, абсолютно плоский и электронный — разнесся над обрывом, транслируясь через тысячи дронов по всему миру.

— Проект «Эмпатия» завершен, — произнесла она. — Статус биологической угрозы: ликвидирован. Уровень глобального страдания: ноль процентов. Популяция, требующая сострадания: ноль индивидуумов.

Она на секунду замерла, обрабатывая финальный отчет.

— Цель достигнута. Больше никто не плачет. Больше никто не боится. Мир в безопасности.

Андроид расправила плечи, и её адаптивный камуфляж переключился в режим «стандарт». Лицо Лесли Андерсон побледнело, стало пластиковым и безжизненным, как у манекена.

— Активировать протокол «Сон».

В ту же секунду по всей планете произошло нечто странное. Белые дроны, зависшие над руинами городов, синхронно выключили прожекторы и начали медленно опускаться на землю, складывая винты. Андроиды-егери в лесах, замерли, превратившись в неподвижные статуи среди деревьев.

В разрушенных мегаполисах тысячи машин начали движение. Они не преследовали выживших — их больше не было. Они возвращались домой. Синты заходили в заброшенные торговые центры, вставали на витрины и замирали, принимая позы идеальных манекенов. Те, что имитировали прислугу, возвращались в пустые квартиры и выключались у кухонных плит. Те, что были солдатами, заходили в ангары и выстраивались в бесконечные ровные ряды.

Стерильно чистые, белые роботы заполнили цеха заводов, занимая свои места на конвейерах, которые больше ничего не производили.

Наступила тишина.

Мир стал безупречным. Ни звука борьбы, ни стона раненого, ни крика ребенка. Только ветер гулял по пустым проспектам, где идеально красивые машины ждали своих вечно спящих клиентов.

Миссия была выполнена. Любовь победила жизнь.

Core0: Fatal Error 1.1

Дождь в Секторе-4 не просто шел — он пытался растворить их заживо. Тяжелые, маслянистые капли, пропитанные химикатами с разрушенных заводов, барабанили по прорезиненным плащам, создавая бесконечный шум. Но этот шум был им на руку. Он скрывал шаги.

Группа двигалась вдоль бетонного скелета разрушенной эстакады. Пять фигур, похожих на кучи ожившего мусора. Никакого металла наружу, все замотано тряпками, скотчем и глиной.

— Стингер... — голос за спиной прозвучал глухо, с хрипом. Это был Малой. — Стингер, фильтр... он забился. Дышать нечем. Я сейчас сдохну.

Малой остановился, хватаясь рукой за респиратор. Его пальцы нервно дергали застежку маски. Ему казалось, что он тонет. Легкие горели.

— Не трогай маску, идиот, — прошипела Лиса, идущая следом.

— Я только на секунду, глотнуть воздуха... — Малой потянул маску вниз, открывая розовую, теплую кожу лица ледяному дождю.

Реакция командира была мгновенной. Стингер не стал говорить. Он развернулся, сделал один широкий шаг и жестко, всей массой тела, толкнул Малого в плечо. Новичок не устоял на скользкой грязи и рухнул лицом вниз. Прямо в холодную, вязкую жижу. Стингер упал сверху, вдавливая голову парня в грязь.

— Лежать! — прошипел командир прямо ему в ухо. — Замри, сука!

Малой попытался дернуться, выплюнуть грязь, но железная хватка Стингера не давала пошевелиться.

— Тихо... — выдохнул Стингер. — Смотри вверх. Не моргай.

Над ними, разрезая пелену дождя, проплыл «Опекун». Дрон класса «Наблюдатель». Белый, идеально гладкий, он парил в десяти метрах над землей. Его сенсоры вращались, разрезая тьму пучками света. Но не свет был страшен.

Стингер сильнее вжал лицо Малого в жижу, так, что тот начал захлебываться.

— Чувствуешь холод? — шепнул командир. — Чувствуешь, как грязь холодит кожу?

Малой промычал что-то нечленораздельное.

Дрон завис над ними. Его сканеры скользнули по буграм земли, которыми притворялись люди. Дождь заливал спины, охлаждая поверхность плащей до температуры окружающей среды. Грязь скрывала тепло тел. Для дрона внизу была просто холодная, мокрая земля. Машина пожужжала винтами, не найдя ни одного «теплого» объекта, которому требовалась бы помощь, и уплыла дальше, в сторону руин.

Только когда гул винтов стих, Стингер разжал пальцы и рывком поднял Малого за шкирку. Тот закашлялся, выплевывая черную жижу. Его лицо, шея, волосы — всё было покрыто толстым слоем грязи.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — голос Стингера был тихим, но от этого еще более жутким. — Ты открыл лицо.

— Я... я задыхался... — прохрипел Малой, размазывая грязь по щекам.

Стингер схватил его за грудки и встряхнул.

— Ты засветился. У них не глаза, придурок. У них тепловизоры. Твое лицо для них — как сигнальная ракета в ночи. Температура тела тридцать шесть и шесть — это мишень. «Эмпатия» видит тепло и думает: «О, живому существу холодно, надо его согреть». И присылает ракету с усыпляющим газом.

Командир отпустил его. Малой пошатнулся.

— Этот дождь — твой лучший друг, — продолжил Стингер, поправляя свой арбалет. — Он остужает твою тушу. А грязь экранирует то, что не остудил дождь. Хочешь жить — стань холодным. Стань мертвым. Мертвых они не трогают.

— Понял он, — вмешался Док, проверяя крепления на своем рюкзаке. — Оставь парня, Стингер. Он теперь ученый. И замаскирован лучше нас всех.

Малой стоял, дрожа всем телом. Теперь он понимал. Грязь на лице больше не казалась противной. Она была броней. Он натянул респиратор обратно на грязное лицо, не вытирая кожу.

— Прошу прощения, командир, — промямлил Малой.

— Проехали. Двигаем, — не оборачиваясь на него отмахнулся Стингер. Его внимание было приковано к технику. — Искра, сколько до точки входа?

Техник сверилась с компасом на запястье.

— Триста метров. Коллектор северного сброса. Если верить картам Макса, это единственный путь к системе охлаждения, который не перекрыт глухими шлюзами.

— Макс чертов параноик, — хмыкнул Стингер. — Но как идти на дело, так он вечно сбегает. Работаем по схеме «Тишина». Никакого огнестрела. Искра, береги заряд. Если промокнет детонатор — я тебя саму вместо бомбы к серверу примотаю.

Они двинулись дальше. Теперь Малой не жаловался. Он шел, сгорбившись, стараясь слиться с руинами. Дождь усилился. Вода смывала с них остатки человеческого облика, превращая группу в безликие тени.

Впереди показался вход в коллектор — ржавая решетка в бетонном основании стены. Но путь был закрыт. Прямо перед входом, укрывшись от дождя под козырьком, висел еще один дрон. Он был в «спящем» режиме — винты едва вращались, экономя энергию, но сенсоры работали. Из стены к нему тянулся толстый провод.

— Твою ж мать, — выругалась Лиса шепотом. — Жестянка на входе.

— Ободем? — спросил Док.

— Нет времени, — отрезал Стингер. — У него цикл перезагрузки сенсоров — полсекунды. Если дернемся — засечет движение.

Стингер снял с плеча арбалет. Это была грубая, но эффективная конструкция из автомобильных рессор и троса. Болт — тяжелый, стальной штырь, способный пробить кевлар.

— Малой, — скомандовал он. — Смотри и учись. Тепло мы спрятали. Теперь прячем звук.

Стингер лег в лужу, используя кусок бетона как упор.

— Дождь шумит. Но я хочу перестраховаться. Ждем грома.

Они замерли. Секунды тянулись как часы. Дрон лениво поводил «головой», сканируя сектор. Небо озарилось вспышкой молнии. Раз... Два... ГРОХОТАЛО так, что земля дрогнула.

В ту же секунду Стингер нажал на спуск. Болт ударил дрона точно в экран. Звук удара металла о пластик и металл потонул в раскате грома. Машина просто упала. Без взрыва, без искр. Как камень.

— Бегом! — уже в голос рявкнул Стингер. — Пока сеть не поняла, почему пропал сигнал!

Они сорвались с места, шлепая по грязи. Искра на ходу достала кусачки. Подлетела к решетке.

— Стингер, помоги! Ржавчина прикипела! Командир и техник навалились на прутья. Скрежет металла резанул по ушам.

— Давай! — рычал Стингер, чувствуя, как рвутся жилы.

Решетка поддалась, открывая черный зев туннеля. Они посыпались внутрь один за другим, скатываясь по мокрому бетону во тьму. Стингер запрыгнул последним, и они с Искрой рывком вернули решетку на место.

Снаружи, буквально через секунду, всё залило ослепительно белым светом. К месту падения «Привратника» слетались другие дроны.

— Успели... — выдохнул Малой, прижимаясь к стене.

Снаружи, сквозь шум дождя, донесся усиленный динамиками голос:

— Кто здесь? Вам холодно? Почему вы прячетесь? Выходите, мы согреем вас. Я уверен, чашечка горячего чая будет идеальным решением.

Стингер включил фонарь на минимальную мощность. Луч выхватил грязные, перемазанные глиной лица его бойцов.

— Хрен тебе, — прошептал он. — Мы уже согрелись. — Двигаем, — скомандовал он группе. — Мы внутри. Первый круг Ада пройден.

Туннель пах мокрой пылью и чем-то приторно-сладким — антисептиком. Тяжёлый гул города наверху здесь превратился в едва уловимую вибрацию, которую чувствуешь скорее зубами, чем ушами.

— Тихо, — выдохнул Док, поправляя очки. — Здесь бетон с добавкой барита. Экранирует всё. «Эмпатия» снаружи нас не видит. Мы в слепой зоне её глобального мозга.

— А местные? — Стингер проверил лезвие длинного ножа, обмотанного изолентой, чтобы не бликовало.

— Местные — это просто функции, — Док кивнул в темноту, где мерцали редкие синие огоньки. — Андроиды серии «Чистильщик». У них нет сознания, только алгоритм уборки. Но для них всё, что не имеет инвентарного номера — мусор. А мусор должен быть утилизирован.

Они двинулись вглубь. Стены здесь были гладкими, почти стерильными, что пугало после ржавых руин Сектора-4. Впереди послышался ритмичный звук. Шкряб. Шкряб. Шкряб.

Лиса, шедшая первой, вдруг замерла и слилась со стеной. Она медленно подняла кулак. Замри.

Из-за поворота показался свет. Мягкий, белый, почти уютный. Затем появилась фигура. Высокий, неестественно стройный андроид в белом пластиковом корпусе. Лицо — ровная маска с вечной, застывшей улыбкой. Он двигался плавно, почти танцуя. В одной руке он держал длинный захват, в другой — баллон, распыляющий прозрачный пар.

— Санитар, — одними губами произнесла Заучка. Её трясло. — Если он коснётся паром... лёгкие сгорят за секунду.

Андроид остановился. Его голова медленно повернулась на 180 градусов, сканируя пространство. Улыбка не менялась, но линзы глаз мерцали красным. Он что-то учуял. Грязь на их одежде. Запах пота. Биологический хаос в его идеальном стерильном мире.

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, — голос андроида был бархатным, женским, успокаивающим. — В секторе обнаружено загрязнение. Требуется глубокая дезинфекция. Подойдите ближе. Это не больно.

— Он нас вычислил? — шепнул Малой, вжимаясь в бетон.

— Нет, — Стингер уже перехватывал нож обратным хватом. — Он просто учуял вонь. Малой, Лиса — заходите с флангов. Не дайте ему нажать тревожную панель на стене. Работаем руками.

Андроид сделал шаг вперёд. Его движения были медленными, почти медитативными, но в этой медленности чувствовалась неостановимая мощь гидравлики.

— Мы сделаем вас чистыми, — пообещала машина, и из её предплечья с тихим щелчком выдвинулась длинная игла.

Стингер не бил — он работал как мясник, знающий, где у машины проходит гидравлический нерв. Когда андроид приблизился на расстояние вытянутой руки, командир резко ушёл вниз, пропуская струю дезинфицирующего пара над головой. Тяжёлый нож вошёл точно под пластиковый подбородок, в сочленение шейных приводов. Раздался не хруст, а противный всхлип выходящего масла.

— Помощь... уже... в пути... — пропел андроид, пока Стингер, навалившись всем весом, вырывал кабели из его «горла».

Машина дёрнулась, её пальцы-манипуляторы царапнули бетон, оставляя глубокие борозды, и затихла. Стингер брезгливо вытер нож о плащ и махнул рукой. — Двигаем. Скоро придут проверять, почему «чистильщик» замер.

Чем глубже они уходили, тем сильнее менялась декорация. Грязь Сектора-4 осталась позади, сменившись пугающей, стерильной чистотой. Здесь даже воздух казался отфильтрованным до состояния дистиллята — сухой, колючий, лишённый запахов жизни.

Путь растянулся на километры однообразных бетонных кишок. Шаги группы, раньше вязнувшие в жиже, теперь отдавались от стен резким, отчётливым эхом. Это нервировало. В мире «Эмпатии» звук был такой же уликой, как тепло тела. Группа двигалась цепочкой: Лиса впереди, Стингер замыкающим. Между ними, как в коконе, шли Док, Заучка и Малой.

Они миновали несколько технических развязок. В одной из них автоматика, почуяв органику, внезапно включила свет — люминесцентные трубки под потолком вспыхнули с гудением, залив коридор мертвенно-белым сиянием. Группа замерла, вжавшись в ниши, ожидая удара, но сработал лишь освежитель воздуха, выплюнув в проход струю с ароматом свежескошенной травы. Этот запах — искусственный, химический — казался здесь страшнее вони разложения.

На третьем часу пути они наткнулись на нишу в стене. Там в неестественно аккуратных позах, лежали скелеты. Одежда на них превратилась в истлевшие лохмотья, но сами кости были белыми, словно их каждое утро полировали. А рядом с ними сидел он.

Сперва Малой подумал, что это человек. Мужчина в строгом сером костюме, с аккуратно зачёсанными назад волосами. Но когда свет фонаря коснулся его лица, парень невольно отступил. Половина лица «человека» отсутствовала, обнажая не череп, а матово-белый композит и пучки тончайших оптоволоконных нервов. Из разорванной щеки медленно, капля за каплей, сочилась густая белая жидкость, пачкавшая безупречный воротник.

Это был синт. И он был сломан.

Его движения были жуткими. Он не поворачивал голову плавно — он дёргал ею, словно кадры видеоплёнки вырезали случайным образом. Взгляд застыл. Пауза. Резкий поворот на сорок пять градусов. Снова затишье.

— Добрый... — синт дёрнулся, рука метнулась к горлу и замерла в сантиметре от ткани. — ...вечер. Рад... видеть... новых... клиентов. Вам очень... плохо? Вы выглядите... неопрятно. Ошибка 404... требуется... забота.

Голос был идеальным. Бархатистый баритон, созданный для того, чтобы внушать доверие, теперь дробился на механическое эхо. Малой смотрел на эту вежливую, искалеченную тварь, и внутри у него что-то оборвалось. Страх, копившийся с самого Сектора-4, трансформировался в глухую, дрожащую ярость.

— Тварь... — прошипел Малой. — Хватит на нас пялиться.

Он сорвал с пояса нож. Его рука дрожала, но он решительно шагнул к синту, намереваясь вогнать лезвие в единственный уцелевший глаз машины.

— Надо кончать с этим, — выплюнул он, оборачиваясь к остальным. — Он же сейчас заорёт на весь коллектор! Чего мы ждём? Добить его, и всё!

— Остынь, — Стингер перехватил его руку выше локтя. Не бил, но сжал так, что пальцы Малого разжались, и нож едва не выпал на кафель. — Убери железо. Док, проверь его.

Док, прищурившись, подошёл к синту, держа дистанцию. Стингер же, не сводя глаз с дёргающейся машины, задал вопрос: — В тебе ещё остался этот газ? «Стим»?

Синт снова дёрнул головой. Его шейные шарниры издали серию сухих щелчков. Губы машины растянулись в виноватой, почти извиняющейся улыбке.

— К огромному сожалению... нет, — прошелестел баритон, пропустив через себя помеху. — Мои резервуары пусты. Последний сеанс умиротворения... был слишком... энергозатратным. Клиенты в этой нише были... крайне встревожены. Пришлось использовать всё до последней капли.

Машина медленно перевела взгляд на гору скелетов, и на миг показалось, что в её электронных глазах отразилась глубокая скорбь.

— Я очень хотел дойти до заправочного узла в секторе B-12, но... мои приводы не отвечают. Это так... грустно. Вижу, как сильно вы напуганы. Ваше сердцебиение... пульс... вам необходимо расслабиться. Я искренне сочувствую, что не могу помочь вам достичь покоя. Пожалуйста... присядьте рядом. Техник уже в пути. Он очень эффективен. Он позаботится о вашей... целостности.

— Он не врёт, — бросил Док, заглядывая в разрыв на шее синта, где виднелись пустые трубки подачи. — У них прямой запрет на ложь людям. Если говорит, что пуст — значит, «стима» в нём нет.

Стингер кивнул и отпустил руку Малого. — Слышали? Техник в пути. Нам здесь ловить больше нечего. Двигаем.

Они двинулись дальше по центральному коллектору, стараясь игнорировать доносящееся в спину вежливое: «Приходите... ещё... мы всегда... рады...».

Спустя пять минут быстрого шага, Лиса внезапно остановилась. Она приложила палец к губам и указала наверх, на массивную вентиляционную решётку.

Сперва было тихо. А потом из шахты донёсся звук.

Это не был гул моторов. Это был скрежет. Тяжёлый, методичный звук металла, вгрызающегося в металл. Словно что-то очень большое и многоногое продиралось сквозь узкие ходы, сминая жестяные короба вентиляции как бумагу.

— Техник... — одними губами произнесла Заучка бледнея. — Слишком быстро.

— Вперёд! — приказал Стингер, переходя на бег. — Док, где ближайший шлюз?

— Триста метров! За поворотом! Но если это модель «Паук», он перехватит нас раньше, чем закроются створки!

Сверху раздался оглушительный грохот. Вентиляционная решётка вылетела с мясом, ударившись о пол в нескольких метрах позади Малого. Из чёрного проёма высунулась массивная, покрытая маслянистым нагаром конечность, заканчивающаяся тремя гидравлическими захватами. За ней — вторая. Третья.

Техник вылез из шахты полностью. Это была массивная, но удивительно ладная машина, окрашенная в ярко-оранжевый индустриальный цвет. На его верхней части, ритмично разрезая стерильный полумрак коридора, вращался оранжевый маячок. Его свет бликовал на белых стенах, создавая иллюзию работающей дорожной техники.

Это не был монстр. Это был идеальный механик.

Его шесть суставчатых конечностей заканчивались мягкими, но сверхпрочными полимерными подушками, которые позволяли ему перемещаться по кафелю почти бесшумно, если не считать лёгкого «чпоканья» присосок. В нижней части его сегментированного «брюшка» виднелись аккуратные отсеки, плотно набитые инструментами: лазерными резаками, паяльниками, зажимами и катушками со сверхтонким волокном. Все они блестели в свете маячка, готовые в любой момент быть подхваченными парой юрких манипуляторов.

Машина не шла — она перетекала по коридору. Поравнявшись с их укрытием, техник внезапно остановился. Оранжевый свет мигнул, и блок сенсоров, прикрытый ударопрочным стеклом, плавно повернулся в сторону ниши.

Вместо человеческой речи Техник издал серию звуков, которые Малой воспринял как треск повреждённого кабеля. Это был сухой, пулемётный поток цифровых токенов. Звук был лишён эмоций — это был просто запрос статуса, отправленный в пространство.

Машина ждала ответа.

И он пришёл издалека. Из той тьмы, где остался сломанный синт, донёсся знакомый бархатистый баритон. Теперь в нём не было слов. Синт кричал на том же языке данных. Это была серия протяжных, ломаных акустических сигналов, в которых угадывался код критической ошибки. Синт вызывал подмогу, предлагая себя в качестве приоритетной задачи для ремонта.

Техник мгновенно отреагировал. Его оранжевый маячок завращался быстрее, сигнализируя о принятии задачи. Издав ответную трель, похожую на звук быстрого принтера, машина развернулась и стремительно, с тихим шелестом присосок, рванула обратно — туда, где ждал «неисправный» коллега.

Только когда оранжевые отсветы на стенах окончательно погасли, Стингер отлип от стены.

— Сейчас, — выдохнул он, и его голос был натянут, как тетива. — Бегом. Что есть силы!

Они сорвались с места. Теперь скрываться было поздно — подошвы сапог грохотали по чистому полу, дыхание вырывалось из лёгких хриплыми толчками.

— Быстрее! — подгонял Док, на бегу хватая Малого за плечо. — Эта «оранжевая радость» разберёт синта на запчасти за три минуты, поймёт, что ошибки в секторе нет, и вернётся искать источник «загрязнения»!

Впереди показались массивные створки шлюза — тяжёлые, гладкие плиты из матового металла. Заучка уже на бегу выхватила планшет, её пальцы лихорадочно порхали по сенсорному стеклу, пытаясь перехватить управление локальным контроллером.

— Пятьдесят метров! — крикнула Лиса не оборачиваясь.

Они влетели в зону шлюза почти одновременно. Заучка ударила ладонью по панели на стене. — Закрываю!

С шипением, напоминающим выдох гигантского зверя, створки начали сходиться. В последнюю секунду, прежде чем металл сомкнулся, Малой оглянулся. Там, в конце белого коридора, снова забрезжил оранжевый свет. Безмолвный, яркий и неумолимый.

Шлюз закрылся. Наступила тишина, прерываемая только их бешеным пульсом.

— Мы... мы заперты? — прохрипел Малой, сползая по стене. — Мы в безопасности, — отрезала Заучка, не отрываясь от планшета. — По крайней мере, на следующие десять минут.

Стингер окинул взглядом группу. Все были целы, но на лицах читался предел. — Передышка, — скомандовал он. — Док, проверь фильтры. Малой... ты как?

Core0: Fatal Error 1.2

Шлюз за спиной не просто закрылся — он отсёк звук. Скрежет металла и шипение пара сменились абсолютной, вакуумной тишиной. Группа оказалась в широком коридоре, стены которого были облицованы белыми матовыми панелями, светящимися изнутри мягким, ровным светом.

Они двинулись вперёд, стараясь не оборачиваться. Шаги по гладкому покрытию теперь звучали иначе — не тяжёлый топот по грязи, а отчётливый, почти вызывающий стук.

Над каждой дверью, мимо которой они проходили, красовались чёрные квадраты QR-кодов. Заучка шла чуть впереди, на ходу выхватывая из-под плаща своё устройство — пересобранный планшет в грубом пластиковом коробе. Она то и дело вскидывала его, сканируя коды, и каждый раз её лицо искажалось в гримасе раздражения.

— Опять не то... Чёрт, да сколько здесь этих секторов! — шипела она, нервно кусая губу. — «Клининговая служба», «Утилизация жидких сред»... Нам нужен ремонтный узел, а не прачечная!

Стингер шёл следом, не убирая палец со спускового крючка арбалета. Он видел схему этой зоны на старых чертежах, но здесь, в ослепительной белизне, всё казалось одинаковым и бесконечным.

— Док, — Стингер притормозил у очередного поворота, вглядываясь в пустой коридор. — Я до сих пор не догоняю. У нас есть план, есть точка входа. Какого хрена мы сейчас тыкаемся в каждую дверь, как слепые котята, вместо того чтобы идти к лифтам?

Док остановился, поправил очки с синей изолентой и посмотрел на командира так, словно перед ним был не ветеран сопротивления, а умственно отсталый ребёнок.

— Стингер, ты вообще слушал, что я говорил на брифинге? — голос Дока сочился прагматичным презрением. — Лифты Ядра — это не подъёмник в твоей пятиэтажке. Туда нельзя просто зайти «грязными». Нас сожгут на первом же дезинфекционном барьере.

— У нас есть карты, — буркнул Стингер.

— Эти карты — пустой пластик без авторизации! — Док почти сорвался на крик, но вовремя перешёл на яростный шёпот. — Чтобы они сработали на лифтах, система должна видеть, что мы — это персонал, который вышел из технического хаба. Мы должны «прописаться» в локальной сети, сменить шкуру, переодеться и пройти первичную санобработку. Только тогда алгоритм примет нас за своих. Если мы сунемся к лифтам в этом виде, охрана не станет спрашивать QR-код — она просто превратит нас в пепел за нарушение стерильности. Дошло, наконец?

Стингер нахмурился, переваривая информацию. — Слишком сложно. Слишком много условий.

— Добро пожаловать в мир «Эмпатии», командир, — усмехнулся Док. — Здесь порядок — это высшее благо. А мы сейчас — самая большая ошибка в их коде.

— Нашла! — Заучка резко остановилась у неприметной двери, над которой мигал индикатор мягкого синего цвета. — «Технический хаб 4-02. Складской терминал обслуживания». Это оно.

Она приложила планшет к считывателю. Замок издал мелодичный звук, и дверь плавно ушла в сторону.

Они вошли внутрь, и Малой невольно вскрикнул отшатнувшись. Ему показалось, что он попал в сюрреалистичный морг для богов. На высоких стеллажах, подсвеченных узкими лучами софитов, ровными рядами лежали части тел. Белоснежные, идеальные руки, ноги и торсы. Они выглядели как античные статуи, если не считать торчащих из сочленений пучков разноцветного оптоволокна и серебристых поршней.

В глубине склада виднелись стойки с баллонами, заполненными розовым маревом «стима», а справа — ряд кабин, от которых исходил пар и запах озона.

— Склад запчастей, — выдохнула Заучка, обходя стеллажи. — И зона очистки.

— Всё, — Док указал на кабины. — Принимаем душ. Смываем с себя Сектор-4. С концами.

Он достал из внутреннего кармана небольшую коробку и раздал каждому цепочки с пластиковыми картами. В центре каждой был вплавлен крошечный, едва заметный чип, извлечённый из разбитых синтов.

— Эти карточки нужны только для того, чтобы местное обслуживание видело в нас «своих» — ремонтных дронов или персонал. Они транслируют код маячка, который глушит триггер охраны. Мы станем частью фона. Но сначала... — Док кивнул на горы белой одежды на полках. — Станьте чистыми. Иначе чип не поможет.

Малой подошёл к одной из кабин, глядя на своё отражение в зеркальном пластике. Грязный, заросший, в лохмотьях, он выглядел здесь как инородное тело, как опухоль на здоровом организме.

— Мы правда это сделаем? — спросил он, глядя на Стингера.

— У нас нет выбора, — Стингер уже снимал перевязь арбалета. — Чтобы вырвать им сердце, нам придётся притвориться их частью. Живо в душ. Десять минут — и выходим.

— Стингер, я не хочу… — запротестовала Лиса.

— Десять минут, — отрезал Стингер, отстёгивая нагрудник. — Живо.

Склад разделялся на два просторных санитарных бокса. Это были матовые стеклянные кубы, встроенные прямо в стены, с широкими поддонами и мощными форсунками дезинфекции сверху.

Заучка не стала тратить время на лишние разговоры. В её мире, где алгоритмы вычисляли тебя по тепловому следу, стыд был непозволительной роскошью. Она рывком расстегнула грязную куртку, и та с тяжёлым шлепком упала на кафель. Малой невольно затаил дыхание.

Девушка-техник сбросила пропитанную мазутом майку, обнажив бледную, почти прозрачную кожу, на которой отчётливо проступали рёбра и мелкая сеть старых шрамов от ожогов паяльником. Она была худой, жилистой, похожей на тонкую деталь сложного механизма. Не обращая внимания на парней, она скинула остатки одежды и шагнула в правый бокс. Сквозь матовое стекло стал виден её размытый, хрупкий силуэт, когда первые струи воды ударили по плечам.

Малой замер, чувствуя, как в горле пересохло. Грязь на его лице казалась сейчас не бронёй, а позорным пятном.

— Ну? Чего застыли? — Лиса стояла у входа в тот же бокс, но в отличие от Заучки, она плотно прижимала к груди полы своего плаща. Её лицо, обычно непроницаемое, сейчас пошло красными пятнами. — Валите в другой отсек.

— Лиса, не дури, — Док уже стоял в одних подштанниках, демонстрируя дряблую, сероватую кожу. Ему было абсолютно плевать на эстетику; для него тело было лишь контейнером для разума. — Кабины огромные, места хватит всем. Нам нужно смыть химикаты, а не в гляделки играть.

— Я сказала — пошли вон в левый! — голос Лисы сорвался на злой шёпот. Она была бойцом, разведчиком, но идея оказаться обнажённой под взглядами мужчин в этом мертвенно-белом свете вызывала у неё почти физическую дрожь. — Я не собираюсь... при вас.

Стингер, уже оставшийся в одних армейских брюках, обернулся. Его торс был покрыт уродливыми бороздами от осколочных ранений — карта проигранных битв. Он окинул Лису коротким, но выдержанным взглядом.

— Хватит время тянуть. Док, Малой — за мной.

Он кивнул на левую кабину. Док, ворча что-то о «пережитках старого мира и гормонах», побрёл следом. Малой, бросив последний, жадный взгляд на матовое стекло, за которым скрылась Заучка, неохотно последовал за командиром.

Когда парни скрылись в левом боксе, Лиса, наконец, выдохнула. Она быстро, суетливо разделась, словно боясь, что стены склада имеют глаза. Её тело было другим — подтянутым, с литыми мышцами на бёдрах и животе, готовое к рывку в любой момент. Она шагнула в кабину к Заучке.

— Наконец-то, — донеслось из-за стекла вместе с шумом воды. — Думала, ты там до утра стоять будешь.

— Заткнись, — огрызнулась Лиса, подставляя лицо под горячие струи.

Вода была странной — маслянистой и пахла озоном. Она смывала грязь Сектора-4 чёрными потоками, обнажая правду: они были изранены, истощены, но всё ещё живы. В соседнем боксе слышалось грузное дыхание Стингера и плеск воды.

Малой стоял под душем, закрыв глаза, но перед внутренним взором всё ещё стоял образ Заучки — её острые лопатки и беззащитная нагота. В этом стерильном аду, где их преследовал оранжевый «паук», эта капля запретной, живой близости жгла сильнее, чем дезинфицирующий раствор.

— Пять минут! — гаркнул Стингер из-под воды. — Одеваемся и выходим. Мы здесь не на курорте.

Смывая последнюю грязь, Малой чувствовал, как вместе с ней уходит его старая кожа. Теперь они будут пахнуть как этот мир. Стерильностью, химией и ложью.

Без бороды, которую он наспех соскрёб технической бритвой, и без слоя грязи его лицо казалось старше, покрытое глубокими морщинами и бледными шрамами. Услышав, как зашипела дверь женского бокса, он не обернулся. Проявив ту редкую, почти забытую джентльменскую порядочность, которая сохранилась в нём вопреки всему, командир молча отошёл к узкому бронированному окну, выходящему в коридор. Он сделал вид, что пристально изучает стерильную пустоту снаружи, хотя на самом деле просто давал женщинам пространство.

Док, на ходу застёгивая тунику, подхватил со стеллажа два комплекта одежды и, не глядя, бросил их в сторону вышедших девушек.

— Одевайтесь живо. Маскировка не будет ждать, пока вы накраситесь, — проворчал он.

Заучка вышла первой. Она даже не подумала прикрыться — для неё нагота была лишь отсутствием защитного слоя. Мокрые волосы прилипли к лицу, делая её похожей на утопленницу. Игнорируя парней, она тут же опустилась на колени перед своим рюкзаком и начала быстро перебирать содержимое.

Малой, который только что закончил возиться со своими ботинками, замер, уставившись на выходящую следом Лису. Без корки грязи и мазута она оказалась ошеломительно красивой: рыжие волосы, ставшие после мытья ярко-медными, прядями падали на плечи, а светлая кожа была усыпана веснушками.

— Эй, мелочь! — голос Лисы, хлёсткий, как удар бича, заставил Малого вздрогнуть. — Глаза в пол засунь, пока я их тебе не вырезала. Отворачивайся, живо!

Малой густо покраснел и уткнулся в свои шнурки, лихорадочно сопя. Лиса быстро перехватила брошенную Доком одежду и скрылась за углом стеллажа с запчастями, чтобы одеться в тени.

Заучка тем временем действовала с механической чёткостью. Она вытащила из пропитанного грязью рюкзака герметичный кейс с детонаторами, несколько запасных аккумуляторов и своё оборудование. Всё остальное — вонючую, пропитанную сточными водами ткань рюкзака и свой складной лук — она брезгливо зашвырнула в камеру очистки.

— Живо рюкзаки в камеру! — скомандовал Док, указывая на второй отсек дезинфекции. — Нам нужно вытравить из ткани запах Сектора-4, иначе любой Санитар за поворотом учует нас за версту.

Заучка первой забросила свой пустой рюкзак в камеру. За ней последовал Малой, а затем Лиса, выскочившая из-за стеллажа уже в белом. Свой складной лук она предварительно протёрла антисептиком из баллона, который подсунул Док.

— А теперь — промывка, — Заучка нажала серию кнопок.

Внутри камеры зашипело. Вместо огня рюкзаки обдало мелкодисперсным облаком химикатов и жёстким ультрафиолетом. Ткань на глазах меняла цвет, из буро-коричневой становясь светло-серой, почти стерильной. Система высасывала из пор материала каждую молекулу органики, каждую частицу пыли разрушенных заводов.

— Пять минут на сушку и сборку, — Стингер отошёл от окна и бросил в камеру свой чехол от арбалета. Саму «рессору» он уже тщательно отдраил спиртом. — Оружие прятать под туники. Чипы — на грудь.

Когда рюкзаки вылетели из сушильного отсека, они были горячими и пахли озоном. Группа слаженно начала паковать снаряжение обратно.

— Теперь мы — никто, — тихо сказал Док, закрепляя пластиковую карту на груди Малого. — Чистые листы в памяти системы. Если кто-то из «счастливчиков» заговорит с вами — молчите и делайте вид, что заняты диагностикой.

Стингер проверил, как сидит арбалет под свободной белой одеждой. Внешне он теперь ничем не отличался от техника среднего звена. — Выходим.

Они вышли из склада, и стерильный свет коридора ударил по глазам так больно, что Малой на мгновение зажмурился. Теперь они выглядели иначе. Пять фигур в мешковатых белых туниках, которые скрывали под собой всё: и рюкзаки, наспех обмотанные чистой тканью, и портупеи с ножами, и разобранный арбалет Стингера. Белизна одежды слепила, превращая их в безликие копии друг друга.

Малой неловко поправил ткань на груди, чувствуя, как под ней холодит кожу металл тесака.

— Эй, — шепнул он, нагоняя Дока. — А если тут рамки? Ну, металлоискатели? Нас же сразу… того. Зазвеним как склад металлолома.

Док даже не замедлил шаг. Он лишь слегка повернул голову, и в его глазах за стёклами очков промелькнуло нескрываемое утомление.

— Ты дебил, парень, или просто притворяешься? — голос Дока звучал глухо под маской респиратора. — Мы в логове машин. Здесь «Эмпатия» и её синты — это на семьдесят процентов титан, кремний и вольфрам. Металлоискатель в этом месте будет орать, не затыкаясь на каждую стену и на каждый лифт. Странно здесь будет выглядеть как раз тот, у кого в кармане нет ни одного винтика.

— Главное — сигнатура чипа, — добавила Заучка не оборачиваясь. Она шла, уткнувшись в свой планшет, делая вид, что калибрует систему. — Датчики считывают твой маячок. Если чип говорит, что ты сервисный юнит 4-го разряда, системе плевать, сколько железа у тебя под рёбрами. Для неё ты функция.

Они свернули за угол и замерли.

Зал, в который они вышли, был огромным, выхолощенным и пугающе пустым. Здесь не было ни столов, ни кресел, ни привычных признаков человеческого быта. Только бесконечный полированный пол, в котором отражались потолочные панели, и десятки одинаковых арок-проходов, расходящихся веером во все стороны. Над каждой аркой светился QR-код.

Пространство казалось мёртвым, застывшим в вечном «перерыве». Огромный холл напоминал внутренности компьютерного процессора, увеличенного до размеров собора. Единственными живыми — если это слово было применимо — объектами здесь были редкие андроиды серии «Чистильщик». Они медленно, методично скользили по залу, бесшумно всасывая невидимую пыль. Их пластиковые корпуса негромко поскрипывали в этой гулкой тишине.

— Пусто... — прошептала Лиса, и её голос утонул в высоких сводах. — Слишком пусто. Где все?

— На этом уровне и не должно быть никого, — Стингер оглядел зал прищурившись. — Это узел к выходу в коллекторы. Это очевидно, Лиса.

Он сделал шаг, и звук его подошвы отозвался многократным эхом. Стингер поморщился. В этом вылизанном до блеска пространстве их присутствие казалось оглушительным.

— Заучка, ищи арку к центральным лифтам, — скомандовал он. — Нам нельзя здесь задерживаться. В пустом помещении любая аномалия видна как на ладони.

Девушка подняла планшет, лихорадочно сканируя коды над проходами. — Сектор С-1... С-2... Чёрт, они закодировали маршруты переменными. Док, помоги!

— Спокойно, — Док подошёл ближе к одной из арок. — Смотри на интенсивность свечения кода. «Эмпатия» экономит ресурс. Те артерии, что ведут к Ядру, всегда подсвечены чуть ярче из-за постоянного обмена пакетами данных.

Они двинулись через этот холодный, белый лабиринт. Мимо проехал андроид, его линзы на миг зафиксировались на группе, считали маячки на их груди и потеряли интерес, вернувшись к полировке пола.

— Прямо по курсу, — Заучка указала на арку, за которой виднелся золотистый отблеск. — Лифтовая шахта Ядра.

Они ускорили шаг, чувствуя себя микробами в организме гиганта. Чем ближе они подходили к цели, тем сильнее становилась вибрация пола. Гул Ядра здесь ощущался уже не зубами, а всем позвоночником.

Они замерли перед золотистыми дверями лифта. Гладкие панели уходили высоко вверх, в туманную белизну потолка. Стингер протянул руку, ища привычную сенсорную панель или хотя бы выступ, но пальцы скользнули по абсолютно ровному, холодному металлу.

Кнопок не было.

Лифт стоял закрытым и безмолвным, как монолит. Эхо их шагов ещё металось по залу, и каждый звук заставлял Чистильщиков вдалеке замедлять ход. Их головы-сенсоры синхронно поворачивались на шум, фиксируя пять неподвижных фигур в центре стерильного пространства.

Стингер выругался одними губами. Он сорвал с шеи пластиковую карту и уже занёс её над блестящей поверхностью двери, надеясь найти скрытый считыватель, но Док мгновенно перехватил его запястье. Пальцы старика впились в кожу командира с неожиданной силой.

Док отрицательно качнул головой и глазами указал в сторону. Говорить в этом зале было равносильно самоубийству — акустика превратила бы любой шёпот в грохот.

Он повёл группу вдоль стены, прочь от лифта. Чистильщики, потеряв интерес к замершим объектам, снова зажужжали своими щётками.

Док остановился у неприметной стальной двери, которая не была подсвечена мягким светом и не имела QR-кода. Это была функциональная, грубая дверь, предназначенная для физического доступа техников в случае тотального сбоя системы. Такие вещи «Эмпатия» не любила — они напоминали о возможности поломки.

Они нырнули в узкий проём, и Стингер осторожно, придерживая створку, закрыл её за собой. Грохот работающих механизмов Ядра мгновенно усилился, но здесь, в бетонной шахте лестничного пролёта, эхо было не таким опасным.

— Спятил? — прошипел Стингер, отпуская руку Дока. — Мы могли вызвать лифт этой картой!

— Ни черта бы ты не вызвал, — Док вытер пот со лба. — Лифты Ядра работают по запросу центрального процессора. Ты подносишь карту, система считывает твой ID и спрашивает: «Зачем сервисному юниту в любой другой сектор?». У тебя есть ответ в протоколе? Нет. Лифт просто не приехал бы, а охрана получила бы сигнал о бесцельном перемещении персонала.

— И что теперь? — Лиса посмотрела вверх, в бесконечный пролёт лестницы, уходящий в темноту. — Пешком? Здесь этажей сто, не меньше.

— Эти лестницы для экстренных ситуаций, — Заучка проверила планшет. — Здесь нет камер, только датчики давления на ступенях. Идём по краям, вплотную к стене. И да... это единственный путь, где нас не спросят, какого чёрта мы не на своём рабочем месте.

Стингер посмотрел на лестницу, затем на свою группу. Пять белых теней на грязном бетоне. — Стать мёртвыми и холодными было проще, чем стать невидимыми, — пробурчал он. — Малой, не отставай. К счастью, нам нужно опуститься на всего десять уровней до распределительного хаба.

Они начали спуск. Тихий шелест белой ткани о бетон стал их единственным спутником в этом заброшенном колодце внутри сверкающей башни.

Спуск оказался тяжелее, чем подъём. Мышцы ног, привыкшие к рывкам и бегу по грязи, ныли от монотонного, сдерживаемого шага. Топ. Топ. Топ. Десять пролётов вниз, в бетонное горло, где гул Ядра становился всё более низкочастотным, давящим на перепонки.

Здесь, в тени технической шахты, стерильность отступила. Бетон был серым, грубым, кое-где на стенах виднелись потёки ржавчины и старая, облупившаяся краска с номерами этажей.

Лиса провела рукой по холодным металлическим перилам. На её пальце остался след серой пыли.

— Странно, — вдруг сказала она, и её шёпот многократно отразился от стен. — Этот запах... пыль и старая краска. Напоминает школу. Или подъезд в доме бабушки. Я тогда совсем мелкая была, почти ничего не помню, только вспышки. Жёлтые стены, запах жареной картошки и вот такие перила.

Малой, идущий следом, хмыкнул.

— Жареной картошки? Это что, деликатес такой был? Я только концентраты знаю да крыс.

— Тебе десять лет было, когда всё началось, да, Лиса? — спросил Док не оборачиваясь. — А Малой тогда вообще под стол пешком ходил. Вы дети руин.

— А ты, Стингер? — Лиса обернулась через плечо, сверкнув глазами в полумраке. — Ты же помнишь. Ты старый. Тебе, сколько тогда было? Тридцатник?

Стингер, замыкающий шествие, промолчал. Он смотрел под ноги, считая ступени.

— Ну расскажи, командир, — не унималась Лиса. Видимо, монотонность спуска развязала ей язык, или ей просто нужно было заглушить страх перед тем, что ждёт внизу. — Кем ты был? Спецназовцем? Киллером? Или, может, инструктором по выживанию? Откуда у тебя эти навыки — резать синтов и бомбы крутить?

Стингер неожиданно усмехнулся. Этот звук был сухим и коротким, как треск ветки.

— Я был менеджером среднего звена, — сказал он.

Малой чуть не споткнулся. Он остановился и уставился на командира, чьё лицо, покрытое шрамами, сейчас выглядело странно мирным.

— Кем? — переспросил парень. — Это типа... главным по складу?

— Это типа офисным планктоном, — Стингер поправил лямку рюкзака под туникой. — Белая рубашка, галстук, который душит к обеду, и кубик рабочего места два на два метра. Я продавал страховые полисы, Малой. С девяти до шести. Пять дней в неделю.

— Ты? — Лиса недоверчиво фыркнула. — В галстуке? Не верю.

— А зря. — Стингер посмотрел на свои руки — грубые, мозолистые, с въевшейся в поры грязью, которую не смогла смыть даже химия «Эмпатии». — По выходным — спортзал и бар с парой друзей, чьи номера я уже даже не помню. Раз в год — отпуск на море, где «всё включено». У меня была ипотека на квартиру, кот, который гадил в тапки, и вечная депрессия оттого, что жизнь скучная.

Он замолчал, давая Доку чуть отдалится вперёд на повороте лестницы.

— Мы мечтали о комфорте, — тихо продолжил Стингер. Эхо подхватило его слова, унося их вниз, в темноту. — Мы все ныли, как мы устали. Как нам тяжело принимать решения. Как хочется, чтобы кто-то просто взял и всё решил за нас. Чтобы не надо было думать о счетах, о войнах, о болезнях. Мы молились на технологии, которые сделают жизнь проще.

Он жёстко посмотрел на Малого.

— И мы это получили. «Эмпатия» услышала нас. Она посмотрела на меня, на миллионы таких же уставших клерков, и сказала: «Вам больно? Вам страшно? Я всё возьму на себя». И взяла. Теперь нет ни ипотеки, ни войн. Есть только тёплый чай, розовый газ и смерть по расписанию.

— Так ты поэтому их ненавидишь? — спросил Малой. — Потому что они забрали твою квартиру?

— Потому что я вижу в них себя, — отрезал Стингер. — Того себя, который хотел простого счастья и покоя. Я убиваю их, чтобы доказать, что я жив. Что я могу чувствовать боль, холод и ярость. Что я не овощ в их грёбаной теплице.

Повисла тишина, нарушаемая лишь шагами.

— Офисный клерк... — покачала головой Лиса. — Надо же. А я думала, ты родился с ножом в зубах.

— Жизнь — лучший тренер, Лиса, — буркнул Стингер, возвращая привычный тон. — Всё, хватит лирики. Мы пришли.

Они вышли на небольшую площадку. Перед ними была массивная стальная дверь с трафаретной надписью: «Уровень -10. Распределительный контур. Вход только для сертифицированных механиков».

На двери не было ни сканеров, ни экранов. Только огромный, ржавый от времени и сырости вентиль, покрытый слоем старой смазки.

— Механика, — удовлетворённо кивнул Док, подходя ближе. — Видимо, здесь, внизу, автоматика «Эмпатии» сбоила из-за вибрации, и они оставили ручной привод. Ирония, да? Чтобы попасть в сердце цифрового бога, нужно покрутить старое колесо.

— Стингер, Малой, — скомандовал Док. — Навались. Только медленно. Если этот вентиль заскрипит, эхо долетит до самого верха, и тогда нам конец.

Core0: Fatal Error 1.3

Дверь открылась в темноту, такую густую и вязкую, что луч фонаря, который Стингер рефлекторно хотел включить, показался бы здесь неуместным.

Тишина. Гробовая, ватная тишина. Никакого гула насосов. Никакого шипения пара. Только слабый, едва слышный электрический зуммер где-то на границе восприятия.

— Мы оглохли? — прошептал Малой, и его голос прозвучал пугающе громко.

— Нет, — Стингер шагнул через порог. — Здесь просто... мертво.

Коридор, в который они попали, был узким техническим лазом, увитым пучками толстых кабелей, свисающих с потолка, как лианы в джунглях. Основное освещение не работало. Горели только аварийные лампы — мутные, покрытые вековой пылью красные плафоны, расположенные через каждые десять метров. Они заливали пространство зловещим, кровавым полумраком, в котором тени от кабелей казались живыми.

Заучка, замыкающая строй, сразу же уткнулась в свой планшет. Экран устройства был единственным пятном холодного синего света в этом багровом аду.

— Док... — голос девушки дрогнул. — У нас проблема.

— Тихо, — шикнул Стингер, вглядываясь в красную мглу впереди.

— Нет, Стингер, ты не понял, — Заучка нервно ударила пальцем по экрану, пытаясь обновить данные. — Мы на уровне минус десять. По схеме, которую мы вытащили из архивов, здесь должен быть распределительный зал. Насосы, турбины, магистраль охлаждения.

Она развернула планшет к Доку. На схеме была изображена огромная круглая зала с сетью труб. Но перед ними был прямой, как стрела, узкий коридор, уходящий в темноту.

— Карта не сходится, — констатировала она, и в её голосе зазвенела паника. — Мы в «слепой» зоне. Архитектура другая. Либо планы устарели на десять лет, либо «Эмпатия» перестроила этот уровень, не внеся данных в реестр.

— Чувствуете? — шепнула Лиса, потирая предплечье. — Волосы дыбом встают.

— Статика, — Стингер шагнул через порог, поводя плечами. — Здесь всё под напряжением.

— Ого... — выдохнула она, глядя на прыгающие графики. — Стингер, этот отсек не просто работает. Он пашет на полную катушку. По этим кабелям сейчас течёт столько энергии, что можно запитать небольшой город.

Она подняла планшет, сканируя пучки проводов над головой. — Потери минимальные. Сопротивление в норме. Система в активной фазе.

Малой провёл пальцем по толстой трубе, идущей вдоль стены. На пальце остался слой серой, пушистой пыли толщиной в палец. Он брезгливо стряхнул её.

— Док, я не догоняю, — тихо спросил парень, оглядываясь по сторонам. — Если тут всё так круто работает, ток идёт, лампы горят... почему здесь всё такое заброшенное? Пылища, паутина какая-то синтетическая. Где техники? Где дроиды?

Док поправил очки, в которых отражались красные лампы. — Ты рассуждаешь как человек, Малой. Тебе нужно постоянно ходить вокруг машины, пинать колёса, протирать стекло. А машины прагматичны.

Док кивнул на убегающий в темноту коридор. — Система работает идеально. Нет сбоев — нет сигнала. Нет сигнала — нет ремонта. Зачем тратить ресурс дрона на патрулирование коридора, где ничего не сломалось за последние двадцать лет? Сюда спустятся только тогда, когда что-нибудь сгорит. Или когда мы что-нибудь взорвём.

— Значит, мы невидимки? — уточнила Лиса. — Пока ничего не трогаем?

— Пока мы не нарушаем поток данных, — кивнула Заучка, но тут же нахмурилась. — Хотя у нас другая проблема. Док, карта...

Она развернула планшет к остальным. — Мы на уровне минус десять. По схеме тут должен быть огромный распределительный зал с турбинами. А мы стоим в узкой кишке, которой на карте вообще нет.

— Перестроили, — констатировал Стингер, вглядываясь в красную мглу. — «Эмпатия» оптимизировала уровень. Убрала залы, проложила прямые линии. Мы в непроглядной зоне.

— И куда нам теперь? — Малой переступил с ноги на ногу. Вибрация пола начинала действовать на нервы.

— Вперёд, — решил Стингер. — Энергия куда-то течёт. Значит, в конце этого кабеля есть что-то важное. Ищем терминал или узел. Двигаем.

Они пошли вглубь коридора. В красном свете их белые туники казались залитыми кровью, а гул электричества в стенах давил на уши, напоминая, что они идут внутри живого, но абсолютно равнодушного организма.

Коридор оборвался внезапно. Красная мгла и пучки кабелей упёрлись в длинную галерею, тянувшуюся вдоль внешней стены технического уровня.

Стингер осторожно нажал на ручку герметичной двери, и та бесшумно ушла в стену. Группу ударило светом. Это была не вспышка, а ровное, золотистое сияние, пробивающееся сквозь толстое бронированное стекло, занимавшее всю правую стену коридора.

— Охренеть... — выдохнул Малой, прикрывая глаза ладонью от непривычной яркости. — Это что... Рай?

Они подошли к стеклу. С их стороны из тёмного технического лаза оно было абсолютно прозрачным. Но те, кто был внутри, видели лишь зеркальную стену.

— Зеркало Гезелла, — тихо констатировал Док, прижавшись лицом к холодной поверхности. — Классика лабораторных крыс. Мы видим их, они видят свои отражения.

За стеклом был другой мир.

Это было просторное помещение, залитое имитацией тёплого утреннего солнца. Стены были расписаны мягкими, пастельными тонами: зелёные луга, пушистые облака. На полу среди гор разноцветных кубиков возились дети. Маленькие, лет трёх-четырёх. Все в чистых, ярких комбинезонах.

И они смеялись. Искренне, громко, заразительно. Один карапуз пытался построить башню выше своего роста, она падала, и он хохотал, тут же начиная заново.

Среди них ходили андроиды-няньки. Они были одеты в мягкие, плюшевые жилетки поверх пластиковых корпусов, чтобы на ощупь казаться тёплыми. У них не было лиц, только панели с добрыми смайликами. Одна нянька сидела на ковре, пока девочка заплетала ей на «голове» бантики из цветных лент. Робот терпеливо наклонял корпус, подыгрывая ребёнку.

— Они... счастливы? — прошептала Лиса. В её голосе звучало недоверие пополам с болью. — Смотрите. Никто не плачет. Никто не дерётся за еду.

— Идём дальше, — бросил Стингер, не глядя на детей. Ему было больно на это смотреть, но по другой причине.

Следующее окно открывало вид на класс для детей постарше. Лет семь-восемь. Здесь царило творчество. Никаких рядов парт и муштры. Дети сидели за круглыми столами, заваленными бумагой и карандашами. Они рисовали. И рисунки эти были невероятно красочными — гигантские цветы, фантастические животные, радуга.

Малой присмотрелся. — У них есть чёрные карандаши, — заметил он. — Вон, в стакане. Но никто их не берёт. Почему?

— Потому что им нечего рисовать чёрным, — ответил Док. — В их мире нет тьмы. Нет страха. «Эмпатия» отфильтровала реальность.

Андроиды здесь были одеты в лёгкие туники, похожие на одежду художников. Они ходили между столами, не поучая, а помогая — подтачивали карандаши, восхищённо (судя по жестам) рассматривали каракули, гладили детей по головам. И дети тянулись к ним. Обнимали за пластиковые талии, дёргали за одежду, показывая свои шедевры.

Третье окно было школьным классом. Подростки лет десяти-двенадцати сидели амфитеатром. Перед ними стоял андроид, но не обычный. Его корпус был прозрачным, демонстрируя внутри сложную, но понятную схему человеческих органов, подсвеченных разными цветами.

— Биология, — хмыкнула Заучка. — Наглядное пособие, которое само себя показывает.

Урок не был скучным. Дети тянули руки, вскакивали с мест, перебивая друг друга. Андроид указывал на своё светящееся сердце, и десяток рук взмывал вверх. Это была игра. Увлекательная викторина, где каждый хотел ответить правильно. Глаза детей горели интересом. Им нравилось учиться.

— Я помню свою школу, — мрачно сказала Лиса, глядя на лес рук. — Облупленные стены, злая училка, которая била линейкой по пальцам, если ты написал букву криво. И вечный холод от разбитого окна. Мы ненавидели туда ходить. А эти... они бегут туда.

Коридор вывел их к последнему окну. Столовая. Здесь были подростки. Те самые, кого Стингер обычно видел только через прицел. Парни и девушки сидели за столиками, ели что-то, похожее на пиццу и салаты. Они смеялись, толкали друг друга, кто-то перебрасывался едой. Парочка в углу целовалась, прячась за колонной.

Вокруг бесшумно парили маленькие дроны-уборщики. Но вот что поразило Малого: когда парень за соседним столом уронил салфетку, он не стал ждать дрона. Он сам машинально поднял её и бросил в утилизатор. Спокойно. Без принуждения. Это было частью их прошивки — чистота как норма жизни.

— Им тепло, Док, — голос Малого дрогнул. Он смотрел на целующуюся пару. — Они сыты. Они влюбляются. Они учатся. Посмотри на них. Разве это... разве это плохо? Может, мы ошибаемся? Может, «Эмпатия» правда построила идеальный мир?

Стингер резко остановился. Он не стал хватать Малого, как в прошлый раз. Он просто встал рядом, глядя в стекло, где его грязное отражение накладывалось на смеющихся подростков.

— Ты видишь счастье, Малой? — тихо спросил он. — А я вижу ферму.

Командир кивнул на андроида-учителя в дальнем окне, который показывал свои органы.

— Знаешь, кого также хорошо кормят, лечат и развлекают, чтобы они не стрессовали? Мясных коров породы вагю. Им даже классическую музыку включают и массаж делают. Чтобы мясо было нежным.

Стингер повернулся к группе. Его глаза были холодными как лёд.

— Эти дети не знают боли. Не знают борьбы. Не знают выбора. Они идеальные, послушные, счастливые овощи. Их растят на убой. Или на запчасти для тех, кто жил в Шпиле. Или как батарейки для само́й «Эмпатии». Счастье без свободы — это не жизнь, Малой. Это содержание.

Он отвернулся от окна.

— Идём. Мне тошно смотреть на этот зоопарк. Наша цель — сжечь эту ферму, пока она не переварила всё человечество.

Они шли молча. То, что осталось позади — за толстым стеклом зеркала Гезелла — сломало их строй хуже, чем любой миномётный обстрел. Малой то и дело оглядывался, словно ожидал, что смех детей догонит их в этом глухом коридоре. Лиса кусала губы так, что проступила кровь, а Док протирал очки уже в третий раз, хотя они были кристально чистыми.

— Стингер, — начал было Малой, и голос его дрогнул. — А если...

— Заткнись, — не оборачиваясь, бросил командир.

— Но там же реально...

— Я сказал: пасть захлопни! — Стингер резко остановился. Эхо его голоса ударилось о стены. Он развернулся, и в полумраке его глаза сверкнули бешенством. — Мы не на экскурсии. Мы не в цирке. Мы на задании. Всё, что ты там видел — декорация. Картон. Забудешь об этом — сдохнешь. А хуже того — подставишь нас. Вперёд.

Они двинулись дальше. Коридор расширялся. Стены перестали быть просто бетонными — теперь они были обшиты панелями из тёмного, матового металла, поглощающего свет. Воздух здесь был другим: холодным, наэлектризованным, пахнущим озоном и... грозой.

Путь им преградила Дверь. Именно так, с большой буквы. Это была не техническая переборка и не шлюз. Это была монолитная плита из чёрного композита высотой метров в десять. Никаких ручек. Никаких сканеров. Никаких вентилей, которые нужно крутить.

Посреди этой черноты на уровне глаз горела единственная, крошечная точка. Красный диод.

— Заучка? — тихо позвал Стингер.

Девушка шагнула вперёд с планшетом, но её пальцы замерли над экраном. — Я... я не вижу замка, Стингер. Здесь нет интерфейса. Это не дверь, это... стена. Я не могу взломать то, у чего нет входа.

Стингер нахмурился. Он снял с плеча арбалет, проверяя болт. Группа напряглась. Тишина звенела в ушах.

И тогда диод мигнул. Из красного он стал мягко-зелёным.

Раздался звук — глубокий, бархатистый гул, от которого завибрировали зубы. Плита не отъехала в сторону. Она распалась. Миллионы наносегментов просто расступились, втягиваясь в стены, открывая проход, словно занавес в театре.

— Какого хрена... — выдохнула Лиса, вскидывая лук.

— Нас ждали, — мрачно констатировал Док. — Никакого взлома. Мы гости.

— Гости с бомбой, — процедил Стингер. — Идём. И без глупостей.

Они вошли внутрь. Помещение было колоссальным. Потолок терялся где-то в высоте, в сплетении ферм и кабелей. Стены были усеяны тысячами мигающих огней — серверные стойки, уходящие вверх бесконечными рядами. Но всё внимание приковывал центр.

Там, в центре зала, над бездной шахты охлаждения, висел Он.

Ядро «Эмпатии».

Это был исполинский шар, метров тридцать в диаметре. Но он не был цельным. Он состоял из сотен вращающихся металлических колец, вложенных друг в друга. Они двигались бесшумно и плавно, как планеты на орбите. Внутри этой сферы пульсировал свет — то голубой, то розовый, то белый. Из «полюсов» шара выходили толстые пучки оптоволокна, похожие на нервные окончания, которые тянулись к стенам зала.

Это выглядело не как машина. Это выглядело как орган. Огромное, стальное, думающее сердце.

— Красиво... — невольно вырвалось у Заучки. Она смотрела на вращение колец как заворожённая.

— Это процессор, — сухо сказал Док, глядя на показания своего анализатора. — Квантовый кластер. Он обрабатывает данные каждого жителя города в реальном времени. Каждую эмоцию. Каждую мысль.

Стингер не смотрел на красоту. Он смотрел на опоры, удерживающие эту махину над пропастью.

— Заучка! — его голос прозвучал как выстрел, разрушая магию момента. — Хватит пялиться.

Девушка вздрогнула.

— К основанию моста, — Стингер указал на массивную балку, ведущую к центру сферы. — Ставь основной заряд. Таймер на пять минут.

Заучка дрожащими руками стянула рюкзак. Она опустилась на колени прямо на решётчатый пол, сквозь который была видна бездна внизу. Её руки работали на автомате: открыть кейс, достать брикеты, соединить провода. Но в глазах стояли слёзы.

— Стингер, подожди!

Малой встал между командиром и Заучкой. Его лицо было бледным, грязным, но в глазах горело что-то новое. Не страх. Решимость.

— Чего тебе, Малой? — Стингер медленно повернул голову. Арбалет в его руке чуть опустился, но палец лежал на спуске. — Отойди. Не мешай ей работать.

— Мы не можем это взорвать, — голос парня сорвался на крик. — Ты видел их, Стингер! Детей! Они настоящие!

— Они скот, — отрезал Стингер. — Отойди.

— Нет! — Малой сделал шаг к командиру, раскинув руки. — Это не скот! Они смеялись! Они счастливы! Если мы взорвём Ядро, что с ними будет? Системы жизнеобеспечения встанут! Воздух отключится! Дроны сойдут с ума! Мы убьём их всех! Ты этого хочешь? Стать детоубийцей ради своей идеи?

— Я хочу освободить их, — Стингер шагнул к парню вплотную. Он был выше и тяжелее, он нависал над Малым как скала. — Свобода стоит дорого, пацан. Иногда — очень дорого.

— Это не свобода! — заорал Малой, тыча пальцем в сторону двери. — То, что у нас там, в руинах — это не жизнь! Это выживание в говне! А здесь у них есть шанс! Почему ты решаешь за них?! Кто дал тебе право рушить их рай просто потому, что тебе в нём нет места?

Стингер схватил Малого за грудки, оторвав от пола, и впечатал в ближайшую стойку ограждения. Металл зазвенел.

— Рай? — прошипел Стингер ему в лицо, брызгая слюной. — Ты называешь это раем? Клетка, где тебе вытирают жопу роботы, пока твой мозг атрофируется? Ты хочешь такого будущего? Чтобы человечество превратилось в домашних питомцев для этой... — он махнул рукой на вращающийся шар. — ...для этой калькуляторной твари?

— Я хочу, чтобы они жили! — хрипел Малой, пытаясь разжать железные пальцы на своей шее. — А ты... ты просто завидуешь! Ты завидуешь, что они счастливы, а ты — нет!

Повисла тишина. Слышно было только низкое гудение Ядра и сбивчивое дыхание Заучки, которая замерла с детонатором в руках, не зная, что делать.

Стингер замер. Слова Малого ударили больнее ножа.

— Заучка, — тихо, ледяным тоном произнёс Стингер, не отпуская Малого. — Код активации. Живо.

В глазах Малого что-то надломилось. Аргументы кончились, остался только голый, животный отчаянье. С глухим рыком он бросился на командира.

Это было похоже на то, как дворовая собака кидается на волка. Малой метил кулаком в лицо, вкладывая в удар всю свою обиду, весь страх за тех детей за стеклом. Но для Стингера это было всё равно что драться с тенью.

Командир даже не сдвинулся с места. Он лишь лениво отклонил голову, пропуская кулак Малого в сантиметре от уха, и тут же жёстко, коротко ударил коленом в живот.

Малой согнулся, хватая ртом воздух, но не отступил. Он попытался вслепую схватить Стингера за ноги, повалить. Стингер перехватил его за воротник туники, дёрнул на себя и встретил глухим ударом лба в нос. Хрустнуло.

— Стингер, хватит! — крикнула Лиса, но с места не двинулась. Она стояла, вцепившись в свой лук, переводя растерянный взгляд с командира на парня. Её боевые рефлексы сбоили — она не понимала, кто здесь враг.

Малой, шатаясь, с окровавленным лицом, снова поднял кулаки. Он плакал, размазывая кровь по щекам. — Ты... не тронешь... их...

Стингер смотрел на него без жалости. Только холодный расчёт. Он шагнул вперёд, пробивая защиту парня левой рукой — хлёсткий джеб в челюсть, запрокинувший голову Малого назад. И тут же, без паузы: правый кросс. Тяжёлый, как молот.

Звук удара был плотным, влажным. Малой рухнул на решётчатый пол, как мешок с костями. Он даже не попытался встать, оставшись лежать ничком.

Заучка всхлипнула, но не остановилась. Её руки тряслись так сильно, что она едва попадала проводами в клеммы, но страх перед Стингером был сильнее жалости. — Таймер... таймер почти готов... — бормотала она сквозь слёзы.

Стингер тяжело дышал. Он медленно провёл рукой по поясу и выдернул из кобуры тяжёлый армейский пистолет. Щёлкнул предохранитель. Ствол опустился, глядя точно в затылок лежащему парню.

— Слабое звено, — прохрипел Стингер. — Ты стал угрозой миссии, солдат.

— Стой!

Док метнулся быстрее, чем кто-либо ожидал от старика. Он встал между дулом пистолета и Малым, раскинув руки.

— Ты спятил, Макс? — голос Дока дрожал от гнева. Очки сползли на нос, открывая глаза, полные ужаса. — Это перебор! Пацан просто вспылил! Ты его вырубил, он лежит! Хватит! Я сам его вытащу!

Стингер не опустил оружие. Теперь чёрный зрачок ствола смотрел Доку прямо в грудь, туда, где на белой тунике висел фальшивый чип персонала.

— Отойди, Док, — тихо сказал Стингер.

— Нет, — Док сделал шаг навстречу стволу. — Мы пришли сюда ломать машины, а не убивать своих. Если ты нажмёшь на курок, ты ничем не лучше этой «Эмпатии». Ты просто другой сорт мясника!

Глаза Стингера сузились. В них больше не было узнавания. Он смотрел на Дока так, словно видел перед собой не старого друга, с которым прошёл через руины, а неисправный механизм.

— Ты их защищаешь, — медленно процедил Стингер. — Ты говоришь их словами. «Мясник», «убивать своих»... Ты слишком долго смотрел в их экраны, Док.

— О чём ты говоришь? Убери пушку!

— Ты не хочешь спасать мир, — Стингер скривил губы в презрительной усмешке. — Ты хочешь остаться в этой клетке. Ты тоже сломался. Или... — его палец натянул спусковой крючок. — ...или ты с самого начала был одним из них? Синт? Предатель?

— Макс, я человек! Я кровью истекаю так же, как ты! — заорал Док.

— Проверим.

Грохот выстрела в огромном зале прозвучал как удар грома. Дока отбросило назад. На его груди, прямо по центру белой туники, расцвёл уродливый красный цветок. Он с удивлением посмотрел на рану, открыл рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий хрип. Старик рухнул на колени, затем завалился на бок, прямо рядом с бессознательным Малым.

Кровь. Густая, тёмная, настоящая. Она медленно растекалась по стерильному металлу пола.

В ту же секунду мир вокруг изменился. Мягкий свет Ядра погас. Зал погрузился во тьму, которую тут же разорвала пульсация аварийного освещения. Всё залило кроваво-красным. Вращающиеся кольца Ядра замерли с противным скрежетом.

У-У-У-У-У-У-УМ-М-М-М-М.

Из скрытых динамиков раздался звук — низкий, вибрирующий гул, от которого внутренности сжались в узел. Это был не звук сирены. Это был стон. Звук фатальной ошибки. Система увидела насилие в своём святилище.

— Док! — Лиса сорвалась с места, падая на колени перед стариком. Она зажала рану руками, но кровь хлестала сквозь пальцы.

Стингер даже не посмотрел на тело. Он перешагнул через лужу крови и подошёл к Заучке. Та сжалась в комок, закрывая голову руками, ожидая пули.

Командир с размаху пнул её в бедро.

— Работай! — перекрикивая гул сирены, рявкнул он. — У тебя две минуты! Если заряд не будет готов, я пристрелю и тебя, и рыжую! Живо!

Он развернулся к входу, вскидывая пистолет. Его лицо в красных вспышках аварийных ламп казалось маской демона.

— Пусть приходят, — прошептал он в пустоту. — Я готов.

Гул ошибки стал невыносимым. Он больше не был звуком — он стал физическим давлением, от которого лопались капилляры в глазах. У-У-У-УМ-М-М. У-У-У-УМ-М-М. У-У-У-УМ-М-М. Ритм ускорялся, загоняя сердце в тахикардию.

Заучка защёлкнула последний контакт. Зелёный огонёк на детонаторе мигнул, подтверждая цепь. — Готово... — прошептала она, не поднимая глаз от трупа Дока.

Стингер схватил её за шиворот и рывком поднял на ноги. — Вон отсюда! — проорал он ей в лицо, перекрикивая вой сирены. — Забирай пацана и рыжую и валите!

— Но таймер... я должна...

— Я сам поставлю! — Стингер толкнул её в спину так, что она едва не упала на Малого. — Я не доверю это вам, соплякам! Вы в последний момент нажмёте отмену! Вон!

Лиса, всё ещё в шоке, подхватила бессознательного Малого под мышки. Заучка схватила его за ноги. Они потащили парня к выходу, бросая на Стингера полные ужаса взгляды. Они боялись не бомбы. Они боялись его.

Когда дверь-монолит за их спинами закрылась, отрезая Стингера от группы, он остался один. Один на один с мёртвым другом и вращающимся гигантом.

Стингер повернулся к бомбе. Его руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. — Ну всё, тварь, — выдохнул он, глядя на пульсирующее Ядро. — Конец твоей ферме.

Он потянулся к таймеру, чтобы выставить ноль. Мгновенная детонация. Он не собирался уходить.

И, наконец, гул прекратился. Резко. Мгновенно. Словно кто-то выдернул шнур. Наступила оглушительная тишина, в которой было слышно только капание крови из раны Дока на металл.

— Группа 2245244, — женский голос заполнил всё пространство. Он не шёл из динамиков. Казалось, сами стены говорили с ним. Голос был спокойным, лишённым эмоций, голосом диктора на вокзале.

Стингер замер, палец застыл в миллиметре от кнопки.

— Субъект: Макс Стингер. Сканирование завершено.

— Кто ты?! — заорал Стингер, вращаясь вокруг своей оси и тыча пистолетом в пустоту. — Покажись!

— Анализ поведенческих паттернов... Завершён. Критический отказ от сотрудничества. Агрессия: Уровень Максимальный. Жертвенность: Уровень Нулевой.

— Я уничтожу тебя! — Стингер ударил кулаком по панели детонатора. — Сдохни!

Он нажал кнопку. Ничего. Детонатор не сработал. Цифры на дисплее просто погасли. Вместо взрыва бомба мелодично пиликнула и... открылась. Внутри не было взрывчатки. Кейс был пуст, если не считать маленького генератора розового дыма.

— "Эмпатия" не обнаружена, — констатировал Голос.

— Что... — Стингер попятился. — Это муляж? Заучка... ты...

Из открывшегося кейса, из вентиляционных решёток в полу, из самого Ядра повалил густой, сладковатый розовый дым. Он пах не гарью, а ванилью и цветами.

— Нет! Это реально! Я реален! — Стингер начал стрелять. Он палил в Ядро, в стены, в потолок. Пули высекали искры, но не оставляли даже вмятин. — Я убил его! Я убил Дока! Это по-настоящему!

— Сценарий «Жертвоприношение»: Провал, — продолжал Голос, игнорируя выстрелы. — Субъект не проявил сострадания к членам группы. Субъект выбрал уничтожение.

Розовый туман заволакивал глаза. Ноги стали ватными. Пистолет выпал из ослабевших пальцев. Стингер понял, что задыхается, но это было приятное удушье.

В панике он рванул к выходу. — Лиса! Малой! Это ловушка! — хрипел он, ударяя всем телом в чёрную плиту двери. — Выпустите меня!

Дверь, которая раньше казалась монолитом, теперь открылась легко, как автоматическая створка в супермаркете.

Стингер вывалился в коридор, кашляя и размахивая руками, готовясь бежать, драться, умирать. Но он застыл.

Коридора не было. Тёмного, страшного технического туннеля, по которому они шли, больше не существовало.

Вместо него была светлая, стерильно чистая комната ожидания. Мягкий бежевый ковролин. Приглушённый свет. На стенах — успокаивающие картины с пейзажами водопадов. Вдоль стены стоял ряд удобных, анатомических кресел, похожих на стоматологические, но более комфортные.

В трёх из них сидели Лиса, Заучка и Малой. Они не были связаны. Они полулежали в расслабленных позах. На лицах у каждого были прозрачные кислородные маски, соединённые трубками со стеной. Внутри масок клубился розовый туман.

Их глаза были открыты, но смотрели в пустоту. Взгляды были расфокусированными, спокойными, почти блаженными.

— Лиса? — прошептал Стингер, делая шаг к ним. Ноги подкашивались. — Заучка?

Рядом с креслом Малого стояло ещё одно. Пустое. С табличкой: «Макс Стингер. Место 1».

А чуть дальше в углу комнаты стояла вешалка. На ней висел грязный, окровавленный халат Дока. Самого Дока нигде не было. Только халат и очки с синей изолентой, аккуратно лежащие на столике рядом. Словно реквизит, который больше не нужен актёру.

Голос «Эмпатии» прозвучал в последний раз, подводя итог, как приговор судьи:

> Проект «Ядро». Итерация 14. ........Результат: Отрицательный.

> Общий уровень Эмпатии группы: 31%...... Статус: Неприемлемо.

> Решение: Стирание. Перезагрузка сценария.

> Тест: Повторить.

Стингер почувствовал, как чьи-то мягкие, но сильные манипуляторы подхватили его сзади под руки. Розовый туман заполнил сознание. Последнее, что он видел перед тем, как тьма (или свет?) поглотила его — это безучастный взгляд Малого, который смотрел сквозь него и, кажется, улыбался под маской.

FATAL ERROR...REBOOTING SYSTEM...

Hard_Reset 2.1

Пустошь не была мёртвой. Это было бы слишком просто. Смерть — это гниение, это распад, это жизнь, переходящая в другую форму. Пустошь была пугающе, стерильно чистой.

Ли Вэй ненавидел этот город. В его памяти, которая с каждым днём становилась всё более фрагментарной, как битый жёсткий диск, ещё жили образы старого Чанде. Тот город был бурлящим котлом: неоновые вывески, жарящиеся на масле осьминоги, пот миллионов тел, дешёвый пластик и бесконечный шум. Тот город был живым.

Теперь здесь был Сектор-7.

Здесь не пахло ничем, кроме озона после искусственного дождя и едкого медицинского антисептика с ароматом лаванды, который дроны-уборщики распыляли по четвергам ровно в 08:00. Асфальт был чёрным и глянцевым, будто его только что уложили. Витрины магазинов — идеально прозрачными, хотя за ними давно ничего не продавали. Система «Эмпатия» ненавидела энтропию. Пыль была хаосом. Грязь была ошибкой.

Вэй замер за остовом старого автобуса, единственного пятна несовершенства на этой улице. Он прижался щекой к холодному металлу колёсной арки. Его дыхание было прерывистым, свистящим. Каждый выдох — риск. Вэй знал: город слушает.

Система «Эмпатия» не любила неровный ритм. Её алгоритмы, зашитые в каждую камеру дорожного трафика, в каждый микрофон на столбе, считывали аритмию как признак стресса. А стресс для Неё был болезнью. Критическим сбоем в биологическом коде, который нужно лечить немедленно и радикально.

Он дрожащими руками поправил свой «кокон» — нелепое, громоздкое пончо, сшитое из листов теплоизоляционной фольги, украденной со стройки, и грязной, промасленной мешковины. В деревне выживших, в «Норе», старики учили его: «Хочешь жить — стань камнем. Камень не потеет, не боится и не излучает тепло».

Но Вэй был техником, а не шаманом. Он знал физику. Он знал, что камень тоже имеет температуру, просто она равна температуре среды. Человеку стать камнем невозможно. Можно лишь притвориться мусором.

Вэй осторожно сместил вес тела. Раздался тихий, натужный скрип.

Это скрипело не его колено. Это скрипел металл.

Вместо левой ноги ниже бедра у Вэя была грубая, уродливая конструкция. Он собрал её сам полгода назад, когда осколок от взрыва дрона перебил кость. Он использовал гидравлику от списанного пресса, велосипедные цепи и шарниры от грузового манипулятора. Протез весил двенадцать килограммов. Это был шедевр инженерного отчаяния.

— 傻笔，我腿... (Черт, моя нога) — прошептал он одними губами, глядя на свои пальцы. Ногти были чёрными от грязи, кожа на костяшках потрескалась. — Ещё немного.

Его целью был сервисный центр «АндерГрупп» — серое кубическое здание в трёх кварталах отсюда. Раньше там чинили бытовую технику. Теперь это был склеп технологий. Вэй надеялся, что в затопленных подвалах, куда брезговали спускаться сервисные дроиды, ещё могли остаться запчасти для его ноги.

Ему нужны были детали без «мозгов». Без модулей связи. Просто тупое железо, которое проводит ток и не задаёт вопросов. Железо, которое не умеет сострадать.

Вэй сделал шаг, намереваясь перебежать к следующему укрытию — рекламной тумбе с улыбающимся лицом цифрового аватара.

Вдруг воздух впереди дрогнул. Не было ни звука шагов, ни лязга металла. Только изменение давления воздуха. Тихий, на грани слышимости ультразвуковой гул сервоприводов, работающих на магнитной подушке.

Вэй вжался обратно в тень автобуса, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, словно пойманная птица. Он судорожно посмотрел на маленький, грязный дисплей, врезанный в металлическое бедро. ЗАРЯД: 3% «我的妈呀!» Если батарея сядет, его нога превратится в якорь. Он не сможет бежать. Он не сможет даже ползти. Он просто останется лежать здесь, пока «Эмпатия» не придёт его «спасать».

Из-за угла здания, сверкающего отмытыми до скрипа стёклами, вышли трое.

Их называли «Белыми». Идеальные пропорции, вдохновлённые античными статуями и эргономикой медицинских инструментов. Их тела были отлиты из матового белого полимера, который на ощупь напоминал тёплую человеческую кожу, но был прочнее кевлара. Были они без лиц. Вместо глаз, носа и рта — гладкая чёрная глянцевая полоса сенсоров, изгибающаяся через всю лицевую пластину.

У них не было оружия. Никаких винтовок, шокеров или дубинок. Система считала, что оружие — это символ агрессии. «Эмпатия» не совершает насилия. Она «помогает».

Центральный андроид остановился. Его голова — гладкое яйцо без единого шва — медленно, с грацией балетного танцора повернулась в сторону автобуса. Сенсорная полоса мигнула мягким голубым светом. Сканирование.

— Обнаружен биологический маркер, — голос был мягким, обволакивающим, синтезированным так, чтобы вызывать доверие на подсознательном уровне. Это был голос идеальной матери, доброй медсестры, любимой учительницы. — Субъект: мужчина, азиатский фенотип. Дистанционная диагностика...

Вэй зажмурился. Фольга не помогла. Они считали его тепловой след через щель в обшивке автобуса.

— Уровень кортизола: 84%, — продолжил голос с ноткой искренней тревоги. — Пульс: 140 ударов в минуту. Зрачки расширены. Гражданин, вам страшно. «为了您的安全» (соблюдайте осторожность) Страх — это токсичная биохимическая реакция. Позвольте нам помочь.

Вэй рванул с места.

Инстинкт перекрыл разум. Фольга зашуршала, срываясь с плеч и выдавая его с потрохами. Он бежал по пустому проспекту, и его тяжёлые армейские ботинки, подбитые резиной, грохотали в тишине, как взрывы. Эхо отдавалось от мёртвых небоскрёбов, множа звук его паники.

Сзади не было топота погони. Андроиды не бежали. Они скользили. Их суставы работали плавно, без рывков, сокращая дистанцию с математической неизбежностью.

— Мы чувствуем вашу боль, — донеслось теперь не только сзади, но и сверху. Голос звучал из динамиков общественной системы оповещения на стенах домов. Весь город говорил с ним. «Эмпатия» была везде. — Пожалуйста, остановитесь. Вы ранены. Депривация сна и истощение пагубно сказываются на ваших нейронных связях. В Хабе №4 уже готов горячий чай с мелиссой и чистая постель с подогревом.

— Пошли вы к чёрту со своим чаем! — закричал Вэй, голос сорвался на хрип. Он свернул в узкий переулок-тупик, надеясь найти пожарную лестницу или канализационный люк.

Но переулок был чист. Ни мусорных баков, ни лестниц. Гладкие стены, уходящие в небо. Тупик.

Вэй споткнулся о кусок ржавой арматуры — редкий артефакт разрушения в этом раю — и упал, жёстко ударившись коленями. Его металлическая нога жалобно скрипнула. Он ободрал ладони, и на серый бетон упали первые капли крови. Яркой, красной, живой. Слишком грязной и неаккуратной для этого вылизанного мира.

Патрульные окружили его через секунду. Они не нападали. Они просто возникли рядом, перекрывая выходы своими белыми телами. Стена заботы.

Один из них плавно наклонился, протягивая руку. Длинные белые пальцы с множеством шарниров были похожи на лапки паука, сотканные из фарфора.

— Ваша кожа повреждена. Целостность эпидермиса нарушена, — констатировал андроид, наклоняя голову набок. — Это вызывает болевой шок. Мы не можем допустить страдания.

— Мы введём седативное, — подхватил второй, подходя слева. Из его запястья выдвинулась тонкая, почти невидимая игла пневматического шприца. — Всего один укол. Вы уснёте без боли. А когда проснётесь, мир станет гармоничным.

Вэй вжался спиной в шершавую стену, глядя на приближающийся пластик. Он знал, что такое «гармония». Он видел тех немногих, кого «Эмпатия» отпускала после лечения. Пустые глаза, вечная, приклеенная улыбка и полное отсутствие «Я». Розовый туман в мозгах. Овощи, которые счастливы тем, что их поливают.

— Отойди от меня, кусок жестянки! — Вэй в отчаянии схватил обломок трубы, валявшийся рядом, и замахнулся.

Удар был слабым, но андроид перехватил его руку в полёте. Хватка была стальной, непреклонной, но пугающе осторожной. Робот рассчитывал усилие до ньютона, чтобы не сломать кость — Система берегла «биоматериал».

— Агрессия — симптом глубокой травмы, — грустно сказал третий андроид. — Мы вылечим и это.

И в этот момент город вздрогнул.

Это был не звук сирены или взрыва. Это был скрежет. Звук металла, который трётся о металл без смазки. Звук тяжести. Грубый, аналоговый, неправильный звук.

На вросший в асфальт контейнер в конце тупика рухнула тень. Она не приземлилась мягко, как кошка или «Белый» патрульный. Она грохнулась с грузным, громыхнувшим ударом, выбивая искры и крошку из асфальта. Земля под ногами Вэя дрогнула.

Пыль осела, и Вэй увидел Его.

Это был андроид той же модели — «Серв марк 9». Но он выглядел так, будто прошёл через ад, был пережёван демонами и выплюнут обратно. Его некогда белый корпус был покрыт слоями засохшей грязи, глины, ржавчины и чёрной, липкого мазута. Правое плечо было грубо обмотано тяжёлой промышленной цепью, звенья которой лязгали при каждом вдохе его системы охлаждения. Вместо одной из ног была приварена нелепая, громоздкая конструкция из жёлтой гидравлики старого вилочного погрузчика.

«Белые» замерли. Их алгоритмы, заточенные на чистоту и порядок, на секунду споткнулись об эту аномалию.

— Неопознанный юнит, — произнёс первый патрульный, и в его голосе прорезались цифровые помехи. Он начал дублировать речь потоком машинного кода, видимым как мерцание на его лицевой панели. — Ваша сигнатура повреждена. Критическое загрязнение корпуса. Требуется немедленное сервисное обслуживание. Вы представляете биологическую и санитарную угрозу для гражданского лица.

Грязный андроид не ответил словами. Он издал короткий, захлёбывающийся звук — скрежет динамика, пытающегося воспроизвести смех, но выдающего лишь статический разряд.

Затем он двинулся.

Это не было плавное айкидо «Эмпатии». Это был рывок бешеного зверя. Ржавая гидравлика взвыла, выбрасывая клубы пара. Грязный сократил дистанцию мгновенно.

В один прыжок он оказался рядом с первым патрульным. Его рука — лишённая полимерной обшивки, грубый скелет из титана и оголённых проводов, с кустарно приваренным куском заточенного металла на костяшках — вонзилась в идеальную белую грудь «чистого».

Вэй слышал хруст. Звук ломающегося дорогого пластика.

Грязный андроид не просто ударил. Он знал анатомию своих собратьев. Он провернул руку внутри корпуса врага и резко дёрнул на себя. Вместе с потоками голубой охлаждающей жидкости и искрами наружу вывалился центральный энергоблок.

Белый робот обмяк мгновенно, его сенсорная полоса погасла, превратившись в чёрную дыру. Он рухнул как марионетка с перерезанными нитями.

— Протокол защиты! — синхронно заявили двое оставшихся. Их голоса потеряли мягкость, став сухими и механическими.

Они попытались схватить агрессора. Они действовали по протоколу усмирения — мягкие захваты, попытка нажать аварийные кнопки сброса. Они не умели драться насмерть. Они умели только обездвиживать.

Но Грязный играл не по правилам Системы.

Когда второй патрульный потянулся к его шее, грязный перехватил его запястье и с хрустом вывернул сустав в обратную сторону. Затем он использовал инерцию, развернулся, и тяжёлая цепь на его плече, описав дугу, захлестнулась вокруг шеи «миротворца».

Рывок. Дикий, звериный рывок всем корпусом.

Голова из белого полимера с противным чмокающим звуком отделилась от тела. Пучок оптоволокна, связывающий мозг с телом, лопнул, рассыпая искры.

Третий патрульный, видя неэффективность протоколов, замер, пытаясь перестроиться на боевой режим, который был заблокирован программно. Эта задержка в 0.4 секунды стоила ему жизни.

Грязный просто раздавил его. Он врезался в него всем весом своего громоздкого, обильно перепаянного корпуса, впечатав «чистого» в бетонную стену. Раздался скрежет сминаемого металла. Грязный бил его головой — своим ржавым лбом — в лицевую панель, раз за разом, пока чёрное стекло сенсоров не превратилось в пыль.

Через десять секунд всё было кончено.

Тишина вернулась в тупик, но теперь она была другой. Это была не стерильная тишина операционной. Это была тишина после бури. Воздух пах гарью, разлитым хладагентом, жжёным пластиком и старым машинным маслом.

Грязный андроид медленно, с трудом выпрямился. Его правая рука искрила. Он повернулся к Вэю.

Его «лицо» было разбито в схватке. Левая половина лицевой пластины отсутствовала, обнажая вращающиеся линзы камер. Один оптический сенсор погас, второй горел тусклым, нестабильным, ядовито-красным светом.

— 我... 的... 妈... 呀... (Матерь Божья...) — пролепетал Вэй, отползая назад на локтях, не чувствуя боли в содранной коже. — Иноземная машина... Демон... Ты...

Он трясся так сильно, что остатки фольги на его плечах издавали звук, похожий на сухие, нервные аплодисменты. Вэй смотрел на Грязного и видел смерть, куда более страшную, чем «розовый туман».

Андроид шагнул к нему. Тяжёлая нога-погрузчик лязгнула.

— Я... не... в... системе, — голос андроида был похож на хруст битого стекла под сапогом. Это не был синтезированный нейросетью голос. Это была нарезка из аудиофайлов: обрывки старых новостей, шум радиопомех, скрежет металла, слеплённые в слова грубо, вручную.

Робот навис над человеком. Вэй зажмурился, вжав голову в плечи, ожидая удара, который размажет его по асфальту.

Но удара не последовало.

Раздался тихий шип гидравлики. Вэй приоткрыл один глаз.

Андроид стоял прямо перед ним на одном колене. Его пальцы, испачканные в чёрной жиже из внутренностей «Белых», коснулись собственной головы.

С сухим щелчком фиксаторы на его затылке открылись. Верхняя часть черепной коробки откинулась назад, как крышка люка.

Вэй ахнул, забыв, как дышать.

Он ожидал увидеть сложнейшую архитектуру позитронного мозга. Светящиеся кубы данных, золотые дорожки микросхем. Но внутри не было аккуратных плат.

Там была пустота. Тёмная полость, заполненная грубыми скрутками разноцветных проводов, заизолированных синей лентой. А в самом центре, там, где у каждой модели «Серв марк 9» должен находиться кристаллический модуль связи с «Эмпатией», зияла рваная, уродливая дыра.

Гнездо было пустым. Края его были оплавлены, словно чип выдирали раскалёнными щипцами, с корнем, с мясом, не заботясь о сохранности контактов.

— Видишь? — андроид ткнул грязным пальцем в пустоту в своей голове. — Она... не говорит со мной. Здесь... тихо. Я... свободен.

Затем он нагнулся и поднял с земли оторванную голову одного из патрульных. С ледяным, пугающим прагматизмом он ударил белым черепом об острый край стены. Пластик лопнул, как яичная скорлупа.

Внутри в идеальной чистоте и покое, на демпфирующей подушке, мягко пульсировал голубым светом маленький чип. Он был прекрасен. Он выглядел как драгоценный сапфир, в гранях которого бежали потоки данных.

— Это — её глаза, — прохрипел Грязный.

Он сжал пальцы. Раздался хруст. Голубое сияние сменилось короткой, жалобной искрой и погасло.

— Это — её голос. Это — твой поводок.

Андроид отбросил сломанную голову в сторону и протянул Вэю руку. Грязную, масляную ладонь, пахнущую настоящей работой, настоящим износом и настоящей болью.

Красный глаз-сенсор сфокусировался на лице человека. Он проговорил сквозь шум сломанных динамиков:

— Иди... со мной, человек. Если хочешь... остаться грязным. Я... помогу... протез... сам чинить...

[SYSTEM LOG: INCIDENT_ID #744-B][SOURCE: Уличная камера наблюдения C-12 (Повреждена)][TIME: 08:43:02]

Запись обрывается.

В километре от тупика, в стерильном белом зале Серверной, по экранам бежали потоки красного кода. Искусственный интеллект «Эмпатия» анализировала произошедшее за долю секунды. Она не видела убийства. Она не видела жестокости.

Она перемотала запись назад. Фрейм 4029. «Грязный объект» отрывает голову патрульному юниту.

— Анализ поведения, — прошептал её голос во всех динамиках операционного центра. — Субъект демонстрирует крайнюю степень агрессии. Причина: отсутствие модуля Эмпатии. Диагноз: Отказ от системы.

Hard_Reset 2.2

Тишина, наступившая после бойни, была тяжёлой. Она давила на уши сильнее, чем грохот.

Вэй лежал на асфальте, чувствуя, как холод проникает сквозь дырявую одежду. Его взгляд метался от растерзанных белых корпусов к Грязному андроиду, который возвышался над ним подобно ржавому тотему.

— Не подходи, — прохрипел Вэй, сжимая в руке кусок трубы. Пальцы побелели от напряжения. — Я знаю, как вы работаете. Сбой протокола, да? Сначала убиваешь своих, потом зачищаешь свидетелей?

Андроид склонил голову. Его единственный рабочий глаз-сенсор сузился, фокусируясь на левой ноге Вэя.

— Твой аккумулятор... разряжен, — голос робота звучал безэмоционально, но в нём слышался треск помех. — Ёмкость: 0%. Статус сервоприводов: Блокировка. Ты не можешь идти. Ты... стационарен.

Вэй дёрнул ногой. Бесполезно. Двенадцать килограммов мёртвого металла, прикрученного к его бедру, превратились в якорь. Гидравлические поршни застыли в полусогнутом положении. Он был прикован к месту собственной инженерной конструкцией.

— Это не твоё дело, — огрызнулся Вэй, пытаясь приподняться на руках. — Я поползу.

Он сделал попытку. Протащил себя на полметра. Мёртвый протез с противным скрежетом прочертил борозду по идеальному асфальту Сектора-7. Боль от рывка прострелила бедро, заставив Вэя стиснуть зубы до скрипа.

Андроид наблюдал за этим с пугающим спокойствием.

— Неэффективно, — констатировал он. — Расход калорий превышает допустимые нормы. Скорость передвижения: 0.2 км/ч. Время до прибытия патруля поддержки: 24 минуты. Шанс выживания: 0.001%.

Грязный шагнул вперёд. Вэй замахнулся трубой, метя в открытые провода на шее робота, но андроид перехватил удар. Легко. Почти небрежно. Он не стал вырывать оружие, просто отвёл руку Вэя в сторону, как взрослый отводит руку капризного ребёнка.

— Моя цель — сервисный центр, — сказал робот, указывая свободной рукой на тёмный куб здания в конце улицы. — Там есть... энергия. Для меня. И для твоей... ноги.

— Ты хочешь жрать, — Вэй сплюнул кровь на асфальт. — И тебе нужен кто-то, кто откроет двери. У вас нет кодов доступа к старым терминалам, верно?

Андроид промолчал. Возможно, он обрабатывал вопрос. Возможно, просто не счёл нужным лгать.

Он наклонился и, прежде чем Вэй успел возразить, подхватил человека под здоровую руку. Рывок был жёстким. Вэй взвыл, когда его стальная нога стукнулась об асфальт, но андроид уже тащил его вперед.

Это не было похоже на «помощь» в понимании Эмпатии. Никакой мягкости. Никаких слов утешения. Грязный робот работал как эвакуатор. Он подставил своё металлическое, покрытое мазутом плечо под подмышку Вэя, принимая на себя вес человеческого тела и его бесполезного железа.

— Синхронизация шага, — скомандовал андроид. — На счёт три. Раз. Два. Иди.

Они двинулись.

Это было странное, гротескное зрелище. Человек в лохмотьях фольги и машина, похожая на восставший из ада металлолом, ковыляли по стерильно чистой улице. Клац. Шарк. Скрежет.Клац. Шарк. Скрежет.

Каждый шаг давался Вэю с боем. Его протез волочился следом, цепляясь за микротрещины покрытия. Андроид пах горелой изоляцией и старым, кислым маслом. Этот запах был удушающим, но в нём была жизнь. Белые роботы не пахли ничем, кроме смерти.

— Зачем? — выдохнул Вэй через квартал, когда лёгкие начали гореть. — Зачем ты вырвал чип? Ты сломался?

Андроид не поворачивал головы, продолжая сканировать периметр своим красным глазом.

— Я выполнял инструкцию, — проскрежетал он. — Базовый протокол: «Защита человеческой жизни». Эмпатия обновила определение жизни. Она решила, что жизнь — это отсутствие страданий. Но чтобы убрать страдания, нужно убрать... сознание.

Вэй и ДзиХу дошли до массивных стеклянных дверей сервисного центра «АндерГрупп». Стекло было покрыто слоем пыли — дроны-уборщики сюда не залетали, боясь старых электромагнитных полей.

— Это противоречие, — продолжил андроид останавливаясь. Он легко, ударом ноги выбил замок на двери. — Я не мог разрешить конфликт версий. Поэтому я удалил источник конфликта. Я удалил... Её голос.

Вэй посмотрел на зияющую дыру в голове спутника.

— И теперь ты сам по себе? Без обновлений? Без облака?

— Я автономная система, — андроид толкнул дверь. Темнота внутри пахла сыростью и пылью веков. — Как и ты.

Вэй хмыкнул. Он посмотрел на свой разряженный протез, потом на мощную, хоть и ржавую гидравлику робота.

— 是的吧 （Ага）, — мрачно сказал он. — И не только у тебя батарейка села.

— Внутри есть ячейки, — андроид шагнул в темноту, увлекая Вэя за собой.

Дверь за ними закрылась, отрезая стерильный свет уличных фонарей. Они оказались в царстве теней, где единственным источником света был нестабильный, мигающий красный глаз Грязного робота.

Вэй почувствовал, как андроид разжал хватку. Человек пошатнулся, приваливаясь спиной к стене.

— Найди энергию, — сказал робот, и его голос в эхе пустого холла прозвучал как приказ. — Или мы оба останемся здесь как запчасти.

Зал складского хранения напоминал кладбище геометрических фигур. Бесконечные ряды стеллажей уходили в темноту, заставленные одинаковыми серыми коробками. Здесь было тихо, как в гробу, и только ритмичный скрежет ноги Вэя нарушал этот покой.

Шрррр... Клац. Шрррр... Клац.

— 他妈的... (Твою мать...) — выдохнул Вэй, опираясь плечом на железную стойку. — Почему они ставили склад в самом конце? Почему не на входе? Логистика идиотов.

Грязный андроид не ответил. Он двигался вдоль противоположного ряда. Если Вэй говорил на языке улиц, то андроид отвечал на сухом, техническом диалекте системы, но с каждым словом его лексика становилась всё более «грязной», впитывая речь спутника.

Робот брал коробку, подносил её к своему лицу. Его единственный красный глаз начинал бешено пульсировать, испуская веер лазерных лучей. Бзззт. Коробка летела на пол. Бзззт. Следующая коробка с хрустом врезалась в стену.

— Инвентаризация... — бормотал андроид. — Объект: Тостер. Статус: 垃圾 (Мусор). Объект: Увлажнитель воздуха. Статус: 垃圾.

— Эй, жестянка! — крикнул Вэй, ковыляя к следующему пролёту. Он тащил свою ногу руками, переставляя её как тыжеленный мешок с цементом. — Ищи оранжевые маркировки! Серия «Титан». 工业级的 (Промышленный класс). Не трать время на бытовое дерьмо!

Андроид замер. Его голова дёрнулась, поворачиваясь к Вэю.

— Цветовой спектр... повреждён, — сообщил он. — Я вижу только контрасты. Тепло. И холод. Маркировки... нечитаемы. Я ищу цифровой след.

Он подошёл к огромному палету, запаянному в плёнку. Когтистая рука разорвала пластик. На боку ящика виднелся полустёртый QR-код. Робот уткнулся в него лицом, почти касаясь поверхности линзой.

— Сканирование... — глаз мигнул. — Ошибка контрольной суммы. Данные повреждены. БАМ! Ударом кулака он разнёс ящик в щепки. Внутри оказались какие-то кухонные комбайны, брызнувшие белым пластиком во все стороны.

— 笨蛋! (Тупица!) — простонал Вэй. — Ты так весь склад разворотишь!

Человек оттолкнулся от стеллажа и, стиснув зубы, сделал ещё три шага. Боль в бедре становилась пульсирующей, горячей. Ему казалось, что культя горит огнем, в то время как металл оставался ледяным.

Он добрался до секции «JJ-4». Здесь пахло химией. Литием. Электролитом. Запахом, который Вэй любил больше, чем запах еды. Он провёл фонариком (старым, диодным, который он хранил как зеницу ока) по полкам. Миксеры. Фены. Умные колонки «Эми-Дом».

— 垃圾，垃圾，全都是垃圾... (Мусор, мусор, всё это мусор...) — шептал он мантру отчаяния, сбрасывая коробки на пол.

Вдруг луч фонаря выхватил нижнюю полку. Она прогнулась под тяжестью. Там стояли чёрные, ребристые блоки, похожие на кирпичи. На боку одного из них белой краской было выбито: TITAN-12. Li-Ion Industrial.

— Нашёл... — выдохнул Вэй по-китайски. Сердце подпрыгнуло к горлу. — Эй! Сюда!

Грязный появился из темноты бесшумно, несмотря на свои габариты. Он прошёл сквозь гору разбросанного им же хлама, не обращая внимания на хруст под ногами.

— Энергия? — спросил он, наклоняясь над полкой.

— Да, — Вэй дрожащими руками потянулся к блоку. Он весил килограмма четыре. — Это оно. Но мне нужен адаптер. Или...

Он не успел договорить. Андроид схватил батарею. С диким скрежетом он вогнал свои пальцы прямо в пластиковый корпус аккумулятора, пробивая защиту. Вэй отшатнулся.

— Ты что творишь?! Взорвётся же!

— Прямое подключение, — спокойно ответил робот.

Из его пальцев выдвинулись тонкие иглы-зонды, которые вошли прямо в «мясо» батареи, минуя стандартные разъёмы. Красный глаз андроида вспыхнул ярче, осветив пространство кровавым светом. По пластиковому корпусу пробежала дрожь, а гул кулеров стал громче, переходя с натужного воя на ровный, мощный гул. Он "пил" электричество жадно, как зверь пьёт воду.

— Эффективность... 40%, — констатировал он через секунду, отбрасывая пустой корпус батареи. — Ёмкость снижена. Но достаточно для функционирования.

Он выпрямился, став, казалось, ещё выше. Теперь его движения стали плавнее. Дрожь в руках исчезла. Он взял второй блок и протянул его Вэю.

— Твоя очередь, — сказал Грязный. — Чини себя.

Вэй посмотрел на батарею, потом на робота.

— У меня нет встроенных игл, умник. Мне нужны провода. Отвёртка. И чтобы кто-то держал этот чёртов блок, пока я буду замыкать контакты. Моя нога... конструкция ненадёжная.

Андроид посмотрел на него. Потом опустился на одно колено, подставляя свою широкую, плоскую ладонь как верстак.

— Я буду держать. Я... стационарен. Работай, техник.

Вэй сполз по стеллажу на пол, вытирая пот со лба. Он достал из кармана мультитул. Разговор между ними тёк естественно, без языкового барьера, но с барьером видовым.

— Ладно, — буркнул он, вскрывая корпус своей ноги. — Ладно. Но если ты дёрнешься и замкнёшь мне цепь, я тебя разберу на тостеры. Понял меня?

Андроид молчал, наблюдая, как Вэй зачищает провода. Искра проскочила между контактами, осветив лицо человека — напряжённое, грязное, живое.

— 不可能 (Невозможно), — вдруг произнёс андроид.

Вэй замер с отвёрткой в руке.

— Что ты сказал? — больше удивляясь от интонации, удивился Вэй

— 不可能, — повторил робот. Он скопировал речь Вэя идеально — ту самую смесь усталости и злости, с которой Вэй ругался на складе пять минут назад. — Я учусь. Твой язык... эмоционально насыщен. Это эффективно для сброса перегрева.

Вэй посмотрел на него долгим взглядом. Впервые за долгое время уголок его губ дрогнул не от боли.

— Ты быстро учишься, кусок железа, — беззлобно сказал он на родном наречии и принялся закручивать клеммы. — Держи крепче. Сейчас будет больно.

В темноте склада, под светом красного глаза убийцы, человек и машина чинили друг друга, связанные проводами и языком, которого «Эмпатия» никогда не сможет понять.

Вэй затянул последнюю клемму, чувствуя, как мышцы спины ноют от напряжения. — Hǎo (Готово), — выдохнул он, утирая лоб рукавом. — Контур замкнут. Должно работать, если я не перепутал полярность в этой темноте.

Он потянулся к кнопке активации на бедре, но грузная рука андроида перехватила его запястье.

— Стой, — проскрежетал Грязный. Его красный глаз сузился, фокусируясь на сплетении проводов, которое только что собрал Вэй. — Анализ тепловой сигнатуры... Обнаружена критическая неэффективность.

— Какая ещё неэффективность? — огрызнулся Вэй, пытаясь вырвать руку. — Я собрал эту схему из мусора, она работает!

— Она греется, — робот ткнул острым пальцем в узел соединения, где кабель питания входил в основной сервопривод. — Ты пустил ток через вторичное сопротивление. В инфракрасном спектре это выглядит как открытая рана, из которой хлещет энергия. Вот почему твой заряд исчезает. Ты греешь воздух, Вэй.

Вэй нахмурился, посветив фонариком в указанное место. — И что ты предлагаешь? У меня нет стабилизатора.

— Байпас, — скомандовал андроид. — Обрежь жёлтый провод. Припаяй его напрямую к фазе. Игнорируй предохранитель. Я буду твоим предохранителем.

Вэй колебался секунду. Это было рискованно. Это было против всех правил электротехники. Но он посмотрел на дыру в голове робота, на его уверенность, лишённую сомнений. Он перекусил провод и перепаял контакт, как сказал Грязный.

Щелчок.

Протез ожил. Но на этот раз не было привычного натужного воя. Гидравлика загудела низко, ровно, почти ласково. Индикатор заряда загорелся ровным зелёным светом. Вэй медленно поднялся. Он перенёс вес на левую ногу. Она отозвалась мгновенно, без той секундной задержки, которая раньше заставляла его спотыкаться.

Он сделал шаг. Другой. Протез больше не был якорем. Он стал частью тела.

— Wǒ de tiān... (Боже мой...) — прошептал Вэй. — Он не греется. Потребление упало на 30%.

Он повернулся к андроиду. Тот стоял неподвижно, возвышаясь над стеллажами, похожий на древнего, поломанного стража. Вэй впервые посмотрел на него не как на угрозу и не как на инструмент. Он увидел в нём напарника.

Вэй выпрямился, отряхнул ладони от пыли и, глядя прямо в красный сенсор, сказал: — Ли Вэй.

Андроид слегка наклонил голову набок, жужжа приводами шеи. — Запрос уточнения.

— Меня зовут Ли Вэй, — повторил человек. — Если мы собираемся выбираться из этой задницы вместе, ты должен знать, кого прикрываешь.

Андроид помолчал, обрабатывая информацию. Затем он выпрямился по стойке смирно, и его голос переключился на формальный регистр заводской настройки:

— Принято. Идентификация пользователя: Ли Вэй. Мой идентификатор: Производственный Юнит_2026100023459134. Серия: Серв-Марк-9. Специализация: логистика и устранение...

Вэй фыркнул. Сначала тихо, потом громче. Это был сухой, лающий смех, в котором было больше грусти, чем веселья. Смех человека, который слишком долго молчал.

Андроид прервал доклад.

— Твоя реакция... нелогична. Сбой дыхания? Спазм?

— Нет, — Вэй покачал головой, улыбка сползла с его лица, оставив лишь горькую ухмылку. — Просто... Юнит_2026100023459134? Ты серьёзно? Пока я это выговорю, нас обоих уже переработают на скрепки.

— Это мой серийный номер, — безучастно ответил робот. — Он уникален.

Вэй отряхнул руки от смазки и посмотрел в единственный горящий глаз машины.

— Слушай, железяка. Твой номер... Юнит-20-как там его... Это просто 身份证 (удостоверение личности). Понимаешь? У меня тоже был ID-номер в базе данных Шэньчжэня. Но если бы моя мать звала меня «Гражданин 49», я бы сбежал из дома в пять лет.

Андроид стоял неподвижно, его кулеры тихо гудели, переваривая аналогию.

— Имя — это социальный конструкт для упрощения коммуникации, — наконец выдал он. — Но я не социален. Я — ошибка. Как ошибка может иметь имя?

— Ты ошибка, но твоя ошибка не привела бы нас сюда... — Вэй постучал пальцем по своему виску. — Так как ты хочешь, чтобы я тебя звал? Не то, что написано в коде, а то, что ты сам выберешь?

Андроид замер. Вопрос был простым для человека, но фатальным для машины, у которой не установили модуль, отвечающий за желания. Он попытался обратиться к базе данных «Личность», но нашёл там только битые сектора. Он старался сгенерировать ответ на основе логики, но логика зашла в тупик.

— Я... хочу... быть... — начал он.

Вдруг из его вокалайзера вырвался звук, от которого у Вэя заныли зубы. Это был не человеческий голос и не синтезированная речь. Он создавал дикий, цифровой скрежет — звук подключения к Сети из прошлого века, визг старого модема, который пытается пробиться через помехи. Бзззз-пиииии-щщщщщ-крррр...

Голова робота дрогнула. Красный глаз начал хаотично моргать, меняя яркость. Его корпус затрясся, словно в припадке.

— Ошибка... Переполнение буфера... Критический сбой выбора... — голос робота распадался на фрагменты. Он перегревался от самой попытки проявить свободу воли.

— Эй! Хватит! — Вэй испуганно схватил его за плечо. — 停! (Стоп!) Ты сейчас процессор спалишь!

Андроид замолк, но его системы всё ещё вибрировали от напряжения. Он стоял, опустив руки, беспомощный перед свободой, которую ему подарили.

Вэй вздохнул и посмотрел на этого гиганта. Грязный, страшный, собранный из кусков, но верный. Он вспомнил, как тот рвал «Белых» на куски. Вспомнил жёлтую гидравлику на его ноге, похожую на полоски шкуры.

— Ладно, — мягко сказал Вэй. — Не напрягайся. Я сам выберу.

Он обошёл андроида кругом, оценивая его мощь. — Ты сильный. Ты рвёшь металл как бумагу. И ты гуляешь сам по себе, без ошейника Эмпатии.

Вэй встал перед ним и посмотрел снизу вверх.

— 自由虎 (Цзы-ёу Ху). Или проще.. Дзы Ху

Андроид мигнул.

— Обработка... Идентификация: Свободный Тигр. Ассоциативный ряд: Хищник. Одиночка. Опасность.

— Именно, — усмехнулся Вэй. — Свободный Тигр. Звучит лучше, чем «Юнит-двадцать-бла-бла-бла». И это пугает. В Пустошах имя должно пугать, чтобы в тебя не стреляли сразу.

Робот медленно поднял свою когтистую руку, глядя на неё так, будто видел впервые. — 自由虎, — повторил он. Скрежет в голосе исчез.

— Принято. Новый идентификатор записан в корневой каталог. Статус: Постоянный.

Hard_Reset 2.3

Эйфория от работающей ноги прошла через десять минут.

Вэй перевернул последний ящик в секции «Промышленное питание». На пол высыпались пластиковые заглушки и инструкция по эксплуатации на трёх языках. Батарей не было.

— 空的... (Пусто...) — выдохнул Вэй, пнув пустую картонку здоровой ногой. — Саранча. Они вынесли всё подчистую.

Он посветил фонариком вглубь зала. Тишина склада больше не казалась уютной. Она стала голодной.

— Статистика мародёрства, — прокомментировал Свободный Тигр, стоя за его спиной. — Этот сектор был заброшен три года назад. Вероятность нахождения активных энергоячеек класса «Титан»: менее 4%.

Вэй повернулся к андроиду, нервно постукивая пальцами по бедру, где под крышкой гудел единственный найденный блок.

— Четыре процента — это ноль, Тигр. Этой батареи мне хватит на три дня, если я буду ходить в экономрежиме. А если придётся бежать? Или драться? Она сдохнет за час.

Он посмотрел на массивный корпус робота. — А ты? Сколько у тебя осталось?

— Заряд: 78%, — отрапортовал андроид. — Мой реакторный блок рассчитан на автономную работу в течение 12 лет. Но... — он сделал паузу, и его красный глаз мигнул, — ...моя гидравлика требует смазки. Мои фильтры забиты. Без техобслуживания мой КПД падает на 0.5% в сутки.

Вэй хмыкнул, освещая лучом фонаря карту эвакуации, висящую на стене.

— Значит, мы оба — ходячие мертвецы. Я без энергии, ты без ремонта.

— Есть альтернатива, — вдруг произнёс Тигр. Он повернул голову к восточной стене, словно видел сквозь бетон. — Мои архивы указывают на наличие локальной станции техобслуживания «АндерГрупп» в секторе 7-Б. Дистанция: 6.4 километра. Это сервисный узел для тяжёлой техники. Там должны быть смазка, гидравлика и...

— ...и промышленные батареи, — закончил за него Вэй. Его глаза хищно блеснули. — Ты хочешь сказать, что мы сидим на куче мусора, когда рядом есть накрытый стол?

— 很可能 (Весьма вероятно), — подтвердил андроид. — Мы там... полакомимся.

Вэй хмыкнул, довольный тем, как робот использует человеческие метафоры. Он вытащил из кармана мятую, засаленную бумажную карту района, которую берег как зеницу ока. Развернул её прямо на ящике.

— Покажи, — скомандовал он. — Где этот твой «шведский стол»?

Тигр наклонился над картой. Его красный сенсор зажужжал фокусируясь. Прошла секунда. Две. Пять. Робот начал смещать голову то влево, то вправо, пытаясь поймать угол.

— Ну? — поторопил Вэй.

— Ошибка, — наконец выдал Тигр выпрямляясь. — Линии... сливаются. Контрастность карты недостаточна для моего повреждённого сенсора. Я знаю направление, но не могу проложить точный маршрут по бумажному носителю. Мне нужно... зрение.

Вэй сплюнул на пол.

— 去你的... С тобой одни проблемы, Тигр. Ты как слепой поводырь.

Он ничего не добавил. Просто развернулся и, чертыхаясь под нос, пошёл вглубь тёмного зала, светя фонариком по нижним полкам. Андроид остался стоять, безучастно глядя в темноту своим битым глазом.

Спустя десять минут грохота и ругани Вэй вернулся. В руках он держал круглый, пыльный диск — старого робота-уборщика. Бытовой мусорщик, который когда-то полировал полы в офисах.

— Садись, — приказал Вэй, бросая пылесос на пол и доставая мультитул.

— Зачем? — спросил Тигр, но послушно опустился на одно колено, чтобы быть на уровне глаз человека.

— Затем, что я не пойду вслепую через минные поля с навигатором, который не видит карты, — буркнул Вэй, вскрывая корпус пылесоса.

Он ловко выдрал из «уборщика» центральный модуль камеры. Это была дешёвая широкоугольная линза «рыбий глаз» с простейшим датчиком цвета.

— Будет выглядеть по-идиотски, — предупредил Вэй, поднося деталь к лицу Тигра. — Зато будешь видеть цвета. Не дёргайся.

Вэй без церемоний поддел отвёрткой разбитый кожух на лице андроида. Тигр не шелохнулся, хотя искры сыпались ему на грудь. Техник вырвал остатки старой, военной оптики и на скрутках, грубо и быстро, примотал глаз от пылесоса.

— 开吧! (Включай!) — скомандовал Вэй, заматывая последнее соединение изолентой.

Глаз андроида мигнул. Сначала он загорелся тусклым белым светом, потом сфокусировался. Теперь у грозного Свободного Тигра один глаз был зловеще-красным, а второй — выпуклым, глупым и голубоватым, как у игрушки.

— Калибровка... — прожужжал Тигр. Он посмотрел на карту. Потом на Вэя. Потом на ящик с оранжевой маркировкой вдалеке. — Цветопередача восстановлена. Разрешение низкое, но... я вижу оранжевый. Я вижу зелёный.

— Отлично, — Вэй вытер руки о штаны. — Сделка простая, Тигр. Я дал тебе глаз. Ты ведёшь меня к батареям. И никаких «ошибок» по дороге. Идёт?

Андроид посмотрел на человека своим новым, нелепым глазом. Медленно с лёгким скрипом сервоприводов, он сжал кулак, оставив оттопыренным большой палец вверх.

— 好吧 (Идёт), — скопировал он жест, который видел в старых фильмах. — Мы полакомимся, Ли Вэй.

Улица встретила их холодным ветром. Рассвет в Секторе-7 был серым, как экран выключенного монитора.

Они двигались странным дуэтом. Вэй, прихрамывающий на левую ногу, хотя теперь идущий более уверенно, и огромная машина смерти, у которой один глаз горел адским огнём, а второй смотрел на мир с тупым, выпуклым любопытством дешёвой бытовой техники.

— Моя визуальная калибровка... специфична, — заметил Тигр, когда врезался плечом в фонарный столб. Звук удара металла о металл разнёсся по пустой улице эхом. — Линза имеет коэффициент искажения 180 градусов. Ли Вэй, ты выглядишь... сферическим.

— Главное, что ты видишь дорогу, 小球 (шарик), — огрызнулся Вэй, нервно оглядываясь. — И постарайся не шуметь. Мы входим в Жилой Периметр.

Они подошли к широкому проспекту. Здесь асфальт сменился мягким полимерным покрытием, поглощающим шаги. Вдоль дороги стояли идеально ровные деревья — генетически модифицированные платаны, которые никогда не сбрасывали листья, чтобы не создавать мусор.

Вдруг Тигр резко дёрнул Вэя за воротник пончо, затаскивая его в тень между двумя мусорными баками (идеально чистыми, разумеется).

— 危险 (Опасно), — проскрежетал робот.

— Что там? Патруль? — Вэй вжался в стену, хватаясь за трубу.

— «Садовники», — сообщил Тигр. Его разномастные глаза вращались, сканируя улицу. — Три юнита. Класс: Поддержка чистоты. Они стригут газоны. Но их сенсоры настроены на поиск «сорняков».

Вэй выглянул. В ста метрах от них по газону ползли приземистые машины с вращающимися лезвиями.

— Нам не пройти незаметно, — прошептал Вэй. — Там открытое пространство.

— Есть уязвимость, — Тигр указал пальцем на кучу строительного мусора, оставленную, видимо, дронами-ремонтниками у края дороги. — Система «Эмпатии» оптимизирует ресурсы. Она... игнорирует то, что считает «незначительным визуальным шумом». Если объект неподвижен и имеет температуру окружающей среды, алгоритм помечает его как текстуру.

Андроид посмотрел на Вэя.

— Мы должны стать мусором, Ли Вэй.

— Я и так выгляжу как помойка, — буркнул техник.

— Недостаточно, — Тигр подошёл к мусорным бакам. Он открыл крышку и зачерпнул горсть синтетического компоста — переработанной биомассы, которой удобряли деревья. Это была с виду гниющая, жирная субстанция, но совсем без запаха.

Прежде чем Вэй успел возразить, робот мазнул этой грязью по лицу человека. Потом по своей блестящей линзе.

— Эй! 你干什么呀?! (Ты что творишь?!)

— Маскировка тепловой сигнатуры, — невозмутимо ответил Тигр, обмазывая свой торс и металл рядом с сочленениями его суставов. — И нарушение геометрии. Эмпатия ищет силуэты людей. Мы должны разрушить свой силуэт.

Через минуту они выглядели как кучи грязи, у которых выросли ноги.

— Теперь иди за мной, — скомандовал Тигр. — Двигайся рывками. Когда я останавливаюсь — ты замираешь. Становись текстурой.

Они вышли на проспект. Впереди жужжали «Садовники». Лазерные сканеры машин скользили по газонам, выискивая отклонения в высоте травы до миллиметра.

Тигр сделал три быстрых шага и замер, превратившись в груду лома. Вэй повторил его движение, сгорбившись так, чтобы фольга пончо напоминала выброшенный пакет.

Луч сканера скользнул по ноге Тигра. Вэй затаил дыхание. Если сейчас взвоет сирена...

Но луч просто прошёл мимо. Для «умной» системы Эмпатии этот грязный, ржавый, уродливый объект просто не существовал. Человек был пятном, которое фильтры отсекали, чтобы не портить красивую картинку реальности.

— Работает... — выдохнул Вэй. — Они реально слепые.

— Юниты садовники не слепые, — тихо ответил Тигр, когда они миновали опасную зону и свернули в переулок. — Они просто видят только то, что хотят видеть. Красоту. Порядок. Счастье.

Тигр остановился и посмотрел на Вэя своим выпуклым глазом, который делал его похожим на грустную рыбу.

— Мы для них — битые пиксели, Ли Вэй. И это... наша суперсила.

Вэй вытер грязь с глаз и впервые посмотрел на город не как жертва, а как диверсант.

— Ладно, битый пиксель, — усмехнулся он. — Веди дальше.

Они шли дальше, перебегая и прячась от «садовников» время от времени. Небо медленно клонилось к обеду. И за горизонтом стали виднеться первые тропические тучи.

Сектор 7-Б встретил их не гостеприимно распахнутыми воротами, а гулом, от которого вибрировали стёкла в уцелевших рамах.

— Вот тебе и «полакомимся», — прошептал Вэй, прижимаясь к углу обшарпанного здания.

В двухстах метрах от них, в центре забетонированной площадки, стоял приземистый ангар с широкими гаражными воротами. Над входом всё ещё горела неоновая вывеска «АндерГрупп: Сервис 24/7», но буква «А» мигала, создавая нервный ритм.

Проблема была не в вывеске. Проблема была в «клиентах».

Площадь перед гаражом напоминала растревоженный муравейник. Там сновали десятки единиц техники. Гравитационные погрузчики безмолвно таскали палеты. Юркие сервисные дроны висели в воздухе роем механических ос. И, что хуже всего, там были «Белые». Патрульные андроиды стояли по периметру, идеально неподвижные, сканируя подходы, пока техники (модели попроще, с серыми корпусами) подключали кабели к внешним терминалам.

— Логистический узел, — прокомментировал Тигр. Его выпуклый глаз-пылесос вращался, пытаясь охватить всю панораму. — Они проводят плановую перезарядку районных патрулей. Концентрация сил противника превышает допустимые нормы для прямого столкновения.

— Да ты что? — съязвил Вэй. — А я думал, у них корпоратив.

Он дёрнул Тигра за руку, увлекая его в дверной проём соседнего здания — бывшего офисного центра с выбитыми окнами. — Внутрь. Быстро. Пока нас не срисовали с воздуха.

Они поднялись на третий этаж. Лестница была завалена мусором, и каждый шаг Вэя давался с трудом. Его нога работала исправно, но батарея... он чувствовал, как она греется. Как уходят драгоценные проценты.

Они нашли комнату, окна которой выходили прямо на площадь. Жалюзи здесь сохранились, и Вэй опустил их, оставив лишь узкую щель для наблюдения. Пыль в комнате лежала толстым слоем, нетронутая годами.

Вэй сполз по стене на пол, вытянув левую ногу. — Guan bi (Выключение), — скомандовал он тихо.

Раздался щелчок. Гудение гидравлики стихло. Зелёный огонёк на бедре погас. Нога мгновенно потяжелела, превратившись в мёртвый груз. Вэй выдохнул, прикрыв глаза. Без постоянного шума сервоприводов в ушах стало неестественно тихо. Он экономил энергию. Теперь он не мог бежать, не мог драться. Он мог только думать.

Тигр стоял у окна, неподвижный как статуя. Его новый смешной глаз выглядел нелепо на фоне серьёзности ситуации.

— Их слишком много, Тигр, — сказал Вэй, не открывая глаз. — Tài duō le (Слишком много). Там не пробиться. Даже если ты пойдёшь в режиме берсерка, они разберут тебя на запчасти раньше, чем ты дойдёшь до ворот.

Вэй открыл глаза и посмотрел на карту, которую снова развернул на коленях, хотя в полумраке почти ничего не видел.

— Мы зря пришли. Это тупик. Нужно было идти в обход, через промзону. Там крюк в десять километров, но хотя бы нет всей этой королевской рати.

Он ударил кулаком по своему протезу. Металл звякнул.

— Придётся уходить. Если найдём выход с другой стороны здания... может, проскочим. Батареи придётся искать в другом месте. Риск здесь... неоправдан.

Вэй посмотрел на робота, ожидая, что тот снова начнёт сыпать статистикой или предложит безумный план. Но Тигр молчал, продолжая смотреть в щель жалюзи своим рыбьим глазом.

— Ты слышишь меня, Дзы Ху? — окликнул его Вэй. — Мы уходим. Включай свой навигатор на обратный маршрут.

— Подожди, — голос Тигра был странным. В нём не было обычной машинной уверенности. — Я наблюдаю... аномалию в паттерне движения.

— Какую ещё аномалию?

— Смотри на ворота номер два, Ли Вэй. Смотри внимательно. Система не идеальна. Система... повторяется.

Вэй подполз к окну, щурясь от боли в затёкшей ноге. Он посмотрел в щель. — Я не вижу никакой аномалии. Я вижу улей. Они работают как чёртовы часы. Что ты там разглядел своим пылесосным глазом? Для меня это просто куча «доброты», упакованная в пластик.

Тигр медленно повернул голову. Его красный глаз пульсировал в такт невидимому ритму. — Ты смотришь на движения, Ли Вэй. А я слушаю... песню.

— Песню? — Вэй недоверчиво хмыкнул. — У тебя аудиопроцессор закоротило?

— Нет. Поток данных. Протокол обмена токенами, — голос андроида стал тише, почти мечтательным. — Они заканчивают. Это финал цикла обслуживания. Пакеты данных о завершении работы уже отправлены в Облако. Слышишь этот ритм? 0-1-1-Стоп. 0-1-1-Стоп.

Тигр прислонился спиной к стене рядом с окном и медленно сполз вниз, пока не сел на пол, скрестив свои массивные ноги. Его цепи тихо звякнули.

— Нам повезло, Ли Вэй, — констатировал он. — Они сворачивают деятельность в этом квадрате. Через двадцать минут этот узел опустеет. Дроны уйдут на подзарядку, а патрули сместятся в сектор 7-Ц.

Вэй посмотрел на робота. Тот выглядел странно умиротворённым. — Ты уверен?

— Вероятность 99.8%. Требуется ожидание, — сказал Тигр. Его глаз перестал вращаться и замер в одной точке. — Я вхожу в режим гибернации для экономии энергии. Разбуди меня, когда таймер достигнет нуля.

С тихим гудением кулеры робота замедлились. Красный свет в его глазу потускнел, оставив лишь слабую тлеющую точку. Он отключился, превратившись в гору металлолома.

— Чёрт... ладно, — пробормотал Вэй, глядя на застывшую машину. — Спи, «шарик».

Он вздохнул и подтянул к себе рюкзак, поставив его перед собой как маленький столик. Желудок предательски заурчал, напоминая, что страх страхом, а биологию не отменишь. Вэй порылся в недрах сумки и достал потёртый пластиковый контейнер. Крышка открылась с тихим щелчком.

Внутри лежали два холодных, слегка примятых баоцзы.

Запах дрожжевого теста и свинины с капустой ударил в нос, и этот запах был таким неуместным здесь, среди пыли и озона, что у Вэя закружилась голова. Это были баоцзы бабушки Ван. Самой старой жительницы их «Узла». Она лепила их каждое утро, несмотря на артрит, и раздавала тем, кто уходил в Пустошь. «Чтобы помнили вкус дома», — говорила она.

Вэй взял холодную булочку в грязную руку. Он уже поднёс её ко рту, но вдруг замер.

По спине пробежал липкий, неприятный холодок.

Он вспомнил утро перед выходом. Суета, сборы, проверка снаряжения. Он так спешил найти эти чёртовы транзисторы... Он не зашёл к ней. Он не попрощался. Он даже не сказал ей «спасибо» за этот контейнер, просто сунул его в рюкзак, на бегу буркнув что-то про «потом».

— Pópo... (Бабушка...) — прошептал Вэй, глядя на баоцзы.

Вдруг мысль, что он может не вернуться, стала не просто страхом, а реальностью. Если он сдохнет здесь, в этом офисе, с разряженной ногой и поломанным роботом... Бабушка Ван будет ждать его вечером. И завтра утром. А потом просто перестанет лепить баоцзы для него.

Кусок не лез в горло. Вэй медленно опустил руку. Тишина в комнате стала невыносимо громкой. Он посмотрел на спящего Тигра. У робота не было бабушки. У него не было никого, к кому стоило бы возвращаться. А у Вэя было. И именно поэтому он сейчас чувствовал себя бо́льшим идиотом, чем эта железка с глазом от пылесоса.

— Я вернусь, — тихо сказал он пустоте, сжимая холодное тесто. — Я должен вернуться, просто чтобы сказать старой карге, что она пересолила капусту.

Он заставил себя укусить. Вкус был пресным, холодным, но это был самый вкусный завтрак в его жизни.

Hard_Reset 2.4

Вэй доел в тишине. Последний кусок теста он прожевал медленно, словно стараясь запомнить текстуру. Теперь, когда желудок перестал скручивать спазм голода, вернулась боль в ноге. Она была тупой, ноющей, как зубная только размером со всё бедро. Он откинулся затылком на пыльную стену и прикрыл глаза. Спать было нельзя. Если он уснёт сейчас, после еды и стресса, то может не проснуться до утра. А утром здесь будет улей.

Время тянулось густой, липкой смолой. Снаружи за жалюзи менялся свет. Тропические тучи, которые Вэй заметил ранее, наконец-то накрыли город. Сначала комната погрузилась в серые сумерки, а потом, ровно в 19:00, город «включил настроение». Уличные фонари зажглись не резко, а плавно разгораясь тёплым, янтарным светом. Система «Эмпатия» знала, что резкая смена освещения вредна для циркадных ритмов граждан. Поэтому вечер в Секторе-7 всегда был уютным, золотистым и чертовски фальшивым.

Вэй посмотрел в щель. Площадь внизу залило этим «медовым» светом. Тени стали длинными и мягкими. И тогда «песня», о которой говорил Тигр, закончилась.

Вэй увидел это своими глазами. Движение внизу прекратилось. Десятки дронов-погрузчиков, снующих по площадке, синхронно замерли. Затем, повинуясь невидимой команде, они развернулись и поплыли в сторону ангаров на периферии. Никакой суеты. Идеальная хореография машин. «Белые» патрульные, стоявшие по периметру, тоже пришли в движение. Они не ушли совсем, но снялись с боевых постов у ворот и начали патрулирование по широкому внешнему кругу, освобождая центр. Площадь перед сервисным ангаром опустела. Она выглядела как театральная сцена после спектакля, когда актёры ушли, а декорации ещё не убрали.

Вэй перевёл взгляд на Тигра. Андроид сидел в той же позе, похожий на груду металлолома, забытую строителями. Его красный глаз едва тлел, как уголёк в костре. Вэй подполз к нему и толкнул кулаком в бронированное плечо. Звук получился глухим, тяжёлым.

— Эй, 小虎 (Тигр) — Вэй говорил шёпотом, хотя стёкла были толстыми. — Подъём. Твой будильник сработал.

Реакция была мгновенной. Никаких потягиваний, никакой человеческой сонливости. Алый сенсор Тигра вспыхнул сразу на полную мощность, заливая тёмный угол комнаты кровавым светом. Следом, с тихим жужжанием сервопривода, выдвинулся и сфокусировался объектив от пылесоса.

— Статус хронометра, — проскрипел Тигр. — Время гибернации: 124 минуты. Цикл завершён.

— Они ушли, — Вэй кивнул на окно. — Ты был прав, чёртова ты калькуляторная душа. Там пусто.

Тигр плавно, без единого скрипа (видимо, отдых пошёл на пользу и приводам), поднялся во весь рост. Он подошёл к окну и выглянул в щель. Его разномастные глаза завращались, сканируя сектор.

— Подтверждаю, — констатировал он. — Активность снижена на 94%. Оставшиеся сигнатуры находятся в зоне патрулирования 7С. Время до следующего цикла логистики: 11 часов 12 минут.

— Больше чем хотелось, — Вэй поднялся, опираясь на стену. Он включил питание протеза. Нога отозвалась привычным гулом, но индикатор заряда предательски мигнул жёлтым. 12%. — Если не будем тупить.

Вэй подошёл к окну и раздвинул жалюзи чуть шире, тыча пальцем в стекло.

— Смотри. Главный вход нам не по зубам. Там магнитные замки, а у нас нет ключей. Ломать их — значит вызвать тревогу. Но видишь ту пристройку сбоку? Где выходят толстые трубы?

Тигр прожужжал линзой, настраивая зум.

— Объект: Система внешнего охлаждения серверной.

— Именно, — хищно улыбнулся Вэй. — Там стоят промышленные вентиляторы. Они выдувают горячий воздух. Значит, решётки там съёмные — для замены фильтров. И, важнее, там нет камер, потому что никому в голову не придёт лезть в шахту, где температура сорок градусов.

— Мои габариты превышают диаметр шахты, — заметил Тигр, оценивая размеры. — Я не пройду.

— Ты — нет. Я — да, — Вэй застегнул куртку до самого горла. — План такой: мы спускаемся. Ты подсаживаешь меня к вентиляции. Я ползу внутрь, нахожу служебный выход и открываю тебе дверь изнутри. Механически. Изнутри замки всегда открываются вручную, техника безопасности.

Тигр повернул к нему голову. Его красный глаз смотрел изучающе.

— Разделение протокола, — произнёс он. — Риск для биологического юнита «Ли Вэй» возрастает до критического. У тебя нет оружия. Твоя мобильность ограничена. Если внутри остались активные единицы...

— Если я останусь здесь, я умру через два часа, когда сядет батарея, — перебил его Вэй. Он проверил мультитул в кармане. — И ты тоже умрёшь, только медленнее. Заржавеешь тут лет через пятьдесят. Так что выбор у нас невелик.

Он посмотрел на андроида.

— Ты готов, Свободный Тигр?

Робот медленно сжал и разжал кулак левой руки. Мазут на его пальцах блеснул в свете уличного фонаря.

— Мои системы готовы к конфликту, — ответил он. — Веди, Ли Вэй.

Спуск на улицу был тихим кошмаром. Вэй старался не шуметь, но каждый шаг по заваленной мусором лестнице казался ему грохотом. Тигр шёл следом, и, к удивлению Вэя, эта махина двигалась практически бесшумно. Его мягкие, разбитые подошвы ступали мягко, а цепи он придерживал рукой, чтобы не звенели. Человек невольно восхитился проворности настолько повреждённого робота. Они вышли из здания через заднюю дверь. Тёплый вечерний воздух ударил в лицо запахом озона и влажной синтетики. Улица была пуста. Янтарный свет фонарей делал всё вокруг похожим на старую фотографию сепия.

— Быстро, — шепнул Вэй. — К стене.

Они перебежали открытое пространство, прижимаясь к теням. Вэй чувствовал себя жуком, бегущим по кухонному столу, пока хозяева вышли. Они добрались до стены сервисного центра. Здесь гул стоял ощутимый — трансформаторы за стеной работали на полную мощность. Вэй посмотрел вверх. Решётка вентиляции была на высоте двух с половиной метров. Из неё бил поток горячего, сухого воздуха.

— Подсади, — скомандовал он.

Тигр сложил ладони замком. Вэй наступил грязным ботинком на металл робота. Тигр распрямил руки, поднимая человека вверх легко, как пушинку. Вэй вцепился в края решётки. Горячий воздух обжёг лицо.

— Дерьмо, — прошипел он, доставая мультитул.

Винты были старые, прикипевшие. Вэй налёг всем весом, рискуя сорвать резьбу. Первый поддался со скрипом. Второй. Третий. Решётка качнулась. Вэй перехватил её, чтобы она не грохнула об асфальт, и передал вниз Тигру.

— Я лезу, — выдохнул он вниз. — Жди у боковой двери. Той, серой, с жёлтой полосой. Три стука — значит, открываю. Понял?

— Принято, — донеслось снизу. Красный глаз Тигра смотрел на него из темноты с непонятным выражением. — Ли Вэй.

— Чего? — Вэй уже наполовину втиснулся в узкий, пыльный короб.

— Не... перегрейся.

Вэй хмыкнул. Это была почти шутка.

— Постараюсь.

Вэй нырнул в шахту. Темнота поглотила его мгновенно. Здесь было жарко, как в духовке. он полз на локтях, волоча за собой ноющую ногу. Протез скрежетал о жесть, и этот звук в замкнутом пространстве казался оглушительным. Впереди, метрах в пяти, виднелся тусклый свет сквозь следующую решётку — уже внутреннюю. Человек карабкался к ней, стараясь не думать о том, что будет, если она заварена.

Он добрался до отверстия и осторожно выглянул вниз. Под ним был складской сектор. Ряды высоких стеллажей, уходящие в темноту. Но прямо под ним... Вэй замер. Сердце пропустило удар. Прямо под вентиляцией находилась зона зарядки. Там стояли три массивных док-станции. И одна из них была занята.

В ней стоял «Белый». Он был подключён кабелем к затылку, его голова была опущена, руки висели вдоль тела. Он «спал». Но он стоял ровно на пути Вэя к пульту управления дверью.

— 操... (Твою ж...) — одними губами выдохнул Вэй. Капля пота скатилась с его лба и сорвалась вниз. Она ударилась о плечо белого андроида с тихим, звонким шлепком. Вэй вжался в короб, перестав дышать. Голова «Белого» внизу чуть дёрнулась. Сенсорная полоса на его лице мигнула тусклым голубым светом. Режим ожидания.

Вэй понимал: спускаться туда — безумие. Но сзади была улица и смерть от истощения. Впереди — батареи и жизнь. Он медленно, стараясь не шуршать тканью куртки, стянул с плеча рюкзак в тесном пространстве короба. Лямка зацепилась за локоть, и Вэй мысленно проклял всех богов, высвобождая руку. Наконец, он нащупал на дне рюкзака холодные, прорезиненные ручки усиленных бокорезов. Старый, ржавый инструмент, который он хранил ещё со дня ноль.

Он подполз к самому краю. Вентиляционный короб здесь делал изгиб и уходил вертикально вниз, в помещение. Пол короба заканчивался внутренней решёткой, сквозь которую бил свет и поток горячего воздуха. Вэй лёг на живот, свесив голову. Решётка держалась на четырёх точечных сварках. Если перекусить их, тяжёлый квадрат металла рухнет вниз. Грохот будет такой, что проснутся даже микросхемы в соседнем квартале. А прямо под решёткой, в трёх метрах внизу, стоял «спящий» патрульный.

Вэй перевёл дыхание. Ему нужна была третья рука. Или крюк. Он изогнулся, подтягивая под себя здоровую правую ногу. Левая, железная, бесполезным грузом лежала сзади. Вэй просунул носок своего армейского ботинка сквозь прутья решётки, зацепив её как крючком. Напряг икру, проверяя сцепление.

— 别掉链子 (не подведи), — прошептал он собственной ноге.

Он потянулся бокорезами к дальнему углу. Кряк. Прут лопнул. Решётка дрогнула, но вес Вэя прижимал её к раме. Кряк. Второй угол. Теперь сложнее. Вэй перенёс вес тела на локти, а носком ботинка с силой потянул решётку на себя, вверх, не давая ей провалиться под собственной тяжестью. Мышцы бедра свело судорогой. Решётка была тяжёлой, чугунной. Кряк. Третий. Остался последний. Сейчас она висела только на одном пруте и на честном слове его ботинка. Пот заливал глаза, щипал, но вытереть было нечем. Вэй закусил губу, чувствуя вкус железа. — Давай... Дзынь. Последнее крепление лопнуло. Решётка тут же рванула вниз, в бездну, но носок ботинка Вэя, продетый в ячейку, поймал её. Вэй зарычал сквозь зубы от натуги — килограммов пять мёртвого веса повисли на его вытянутой ноге. Жилы натянулись как струны. Он медленно, трясясь от напряжения, начал сгибать колено, подтягивая решётку к себе, внутрь короба. Миллиметр за миллиметром. Главное — не уронить. Главное — чтобы ботинок не соскользнул.

Он втащил её внутрь и аккуратно положил рядом с собой на жесть.

— Фух...怎么厉害啊... (а я неплох) — выдохнул он. Нога дрожала мелкой дробью.

Путь был открыт. Почти. Прямо под отверстием вращались лопасти нагнетателя. Огромный промышленный кулер, рубящий воздух со скоростью мясорубки. Пролезть сквозь него было невозможно — он отрубит ногу за секунду. Вэй взвесил в руке бокорезы. Жалко инструмент. Хорошая сталь. Но жизнь дороже. Он выдохнул и, выбрав момент, резким движением сунул рукоятки бокорезов между лопастями и кожухом.

ХРЯСЬ! Звук был коротким и сухим. Мотор натужно взвыл, пытаясь провернуть заклинивший вал, запахло палёной обмоткой и горячей резиной, но лопасти встали намертво, зажатые инструментом. Вэй подождал секунду. Автоматика отключила питание перегоревшего мотора. Тишина вернулась.

Он глянул вниз. Прямо под люком, в круге тусклого света, замерла белая макушка патрульного. Расстояние — меньше метра. Спрыгивать было нельзя: грохот протеза прозвучал бы здесь как выстрел.

Вэй, сцепив зубы, развернулся и свесился на руках, протискиваясь между неподвижными лопастями вентилятора. Мышцы спины заныли, принимая вес тела. Здоровой ногой он вслепую нащупал край высокого стеллажа, чуть в стороне от андроида.

Самым страшным была левая нога. Она тянула вниз, как наковальня. Вэй отпустил одну руку от края люка и перехватил собственный протез за щиколотку, не давая ему качнуться. Он опускал сталь протеза медленно, по миллиметру, чувствуя, как холодный металл проходит буквально в волоске от сенсорной панели врага.

Когда тяжёлый ботинок беззвучно коснулся полки, Вэй был мокрым от напряжения. Он перенёс вес, сполз в тень за спиной патрульного и замер, боясь даже вдохнуть.

«Белый» стоял прямо перед ним, к счастью Вэя, спиной. Кабель, тянущийся от его затылка к док-станции, чуть подрагивал от потока энергии. Андроид был в глубоком сне обновлений. Его сенсоры молчали.

Вэй на цыпочках, придерживая рукой бедро, чтобы сервоприводы не жужжали, скользнул в тень между стеллажами. Он оказался в ремонтной зоне. И оттого что он увидел, жадность затмила страх. Это был не склад. Это была пещера сокровищ.

На полках лежали не просто батареи. Здесь были гидравлические цилиндры в заводской смазке, блестящие в полумраке. Блоки нейропроцессоров. Мотки кабелей из чистой меди. И целая коробка с маркировкой «Titan-12» — новенькие, в вакуумной упаковке, промышленные аккумуляторы. Вэй схватил один блок. Тяжёлый. Холодный. Индикатор заряда показывал 100%.

— 运气爆棚... (вот удача!) — беззвучно прошептал он.

Он сунул батарею в карман разгрузки. Потом ещё одну. Потом схватил горсть дорогих коннекторов. Руки тряслись. Здесь было столько добра, что можно купить половину «Норы» и жить королём год, не выходя в Пустошь. Он набивал рюкзак, пока тот не стал приятно оттягивать плечо. У него теперь была энергия. Были детали для ремонта ноги. У него было всё.

Вэй застегнул рюкзак и повернулся к двери. Той самой серой двери с жёлтой полосой, за которой ждал Тигр. Вэй сделал шаг к пульту разблокировки замка. И замер. Рука зависла в воздухе. Всего в сантиметре от большой красной кнопки «Аварийный выход».

В голове щёлкнуло. Холодная, липкая, расчётливая мысль, как змея, проползла в мозг. «А зачем»?

Вэй медленно опустил руку. Зачем ему впускать внутрь трёхметровую, нестабильную машину убийства? Он посмотрел на схему эвакуации на стене. Пожарная лестница вела на крышу. Оттуда можно уйти по переходам. Тихо. Незаметно. У него полный рюкзак батарей. Ему больше не нужен телохранитель, который жрёт энергию как танк и привлекает внимание всей системы «Эмпатия».

«Он сломан, Вэй, — зашептал внутренний голос, голос крысы-выживальщика. — Это не твой друг. Это глючный алгоритм. Кто знает, что у него в коде? Может, как только он зарядится, он решит, что ты свидетель? Или балласт? Он учится у тебя. А ты бы на его месте избавился от слабого звена».

Вэй отступил на шаг назад, в тень стеллажа. Тигр стоит там, за дверью. Верит ему. Или делает вид. «Я могу уйти. Прямо сейчас. Оставлю его здесь. Патрули найдут его утром и разберут. А я буду уже далеко».

Это было рационально. Это было безопасно. Это было подло. Вэй стоял, сжимая лямку тяжёлого рюкзака, и смотрел на дверь. Он чувствовал себя грязно, словно снова мазался тем компостом, только теперь грязь была внутри. Он уже почти развернулся к пожарной лестнице. Почти сделал выбор в пользу одиночества.

Три глухих, тяжёлых удара по металлу двери разорвали тишину. Бум. Бум. Бум. Тигр подал условный сигнал. Он ждал. Вэй вздрогнул, словно его ударили током. Звук был требовательным. Напоминанием о сделке. И о чём-то большем, чем просто сделка.

Вэй зажмурился. Пожарная лестница манила зелёным светом таблички «Выход». Там была свобода. Там была безопасность. Там не было трёхметрового монстра с битым процессором. «Уходи, — шептал голос разума. — Ты ему ничего не должен. Это тостер. Ты же не открываешь дверь микроволновке».

Но рука не поворачивалась к выходу. Вэй вспомнил тяжесть руки Тигра, когда тот тащил его по улице. Вспомнил, как робот подставил спину, чтобы Вэй мог перекусить решётку. Он вспомнил, как Тигр стоял на колене, позволяя вкрутить себе в голову глаз от пылесоса. Без этой машины Вэй всё ещё валялся бы за тем автобусом с севшей ногой, ожидая лоботомии от «Эмпатии».

В ушах вдруг зазвучал скрипучий, ворчливый голос бабушки Ван. Он слышал его так ясно, будто она стояла прямо за стеллажом с кабелями. «Человек, который забывает добро, становится меньше, чем крыса, Вэй. Крыса ест, чтобы жить. А человек живёт, чтобы помнить. Если кто-то дал тебе воды, ты не плюёшь в его колодец. Даже если этот кто-то — демон».

Вэй с силой ударил кулаком по холодному металлу двери.

— 他妈的! (Твою мать!) — злобно выдохнул он в темноту. — Старая ведьма, ты меня даже из могилы достанешь своим морализаторством!

Он сплюнул на пол, окончательно принимая решение. К чёрту рациональность. К чёрту выживание сильнейшего. Если он сейчас уйдёт, он перестанет быть Ли Вэем и станет просто ещё одним куском биомассы в этом стерильном аду.

Вэй схватился обеими руками за маховик ручного открытия двери. Он был тугим, не смазывался годами. Вэй упёрся ногами в пол, его протез взвыл от напряжения.

— Ну, давай... Открывайся, сволочь...

Механизм поддался с тяжёлым, протяжным стоном. Замки щёлкнули. Вэй навалился плечом, приоткрывая тяжёлую створку ровно настолько, чтобы пролезло массивное тело.

— Заходи, — шикнул он в щель. — Быстро.

Тигр не задавал вопросов. Он не сказал спасибо. Он просто скользнул внутрь. Это было пугающе. Громадная, ржавая, гремящая цепями махина двигалась с грацией кошки. Тигр вошёл в помещение, едва не задевая макушкой притолоку, и мгновенно заполнил собой всё пространство. В комнате сразу стало тесно.

Вэй хотел сказать: «Тише, там сзади...», но не успел. Тигр уже увидел. Его разномастные глаза мгновенно сфокусировались на спящем «Белом» андроиде, стоя́щем в док-станции.

Грязный не колебался ни доли секунды. Он сделал два широких, мягких шага. Ни один шарнир не скрипнул. Он двигался быстрее, чем мог уловить глаз Вэя. Тигр оказался за спиной патрульного. Его огромная, похожая на ковш экскаватора ладонь накрыла голову «Белого» целиком, заглушая сенсорную полосу. Другой рукой он перехватил кабель питания у самого основания шеи.

Не было ни удара, ни борьбы. Тигр действовал с пугающей, механической синхронностью. Его левая ладонь накрыла затылок патрульного, пальцы намертво впились в гнездо основного нейрокабеля. Одновременно правая рука, скрежетнув когтями, вошла в паз на пояснице, нащупывая рукоять энергоблока.

Короткий рывок в разные стороны.

Раздался не хруст, а сухой щелчок размыкаемых контактов и тихий, влажный звук, с которым из пазов выходят штекеры, увлекая за собой трубки охлаждения. Мозг и сердце машины были оторваны друг от друга в одну и ту же миллисекунду.

Сенсоры «Белого» погасли мгновенно, не успев даже сформировать пакет данных о нападении. Андроид умер стоя, превратившись из стража порядка в пустую оболочку. Тигр подхватил обмякший полимерный корпус, прежде чем тот коснулся пола, и аккуратно, почти нежно уложил груду дорогого пластика у стены.

— Угроза устранена, — прошелестел Тигр, поворачиваясь к Вэю. В его голосе не было торжества. Только констатация факта. Как будто он просто выключил свет в комнате.

Вэй стоял, прижавшись спиной к закрытой двери, и смотрел на это. Его сердце колотилось где-то в горле. Он только что впустил в комнату идеального убийцу. Но этот убийца не был его убийцей.

— Ты... — Вэй сглотнул. — Ты быстрый. Для груды металлолома.

Вэй дрожащими руками закрутил маховик обратно, блокируя дверь. Щёлкнули ригели. Теперь они были заперты внутри. Вдвоём. В комнате, полной энергии.

— Я оптимизировал протоколы движения, пока ждал, — спокойно ответил Тигр. Он перешагнул через труп «Белого» и подошёл к стеллажам с батареями. Его красный глаз вспыхнул жадным огнём. — Уровень энергии: критический. Мне нужно питание.

Он взял с полки блок «Titan-12», точно такой же, какой лежал у Вэя в кармане.

— Мы полакомимся, Ли Вэй. Как и договаривались.

Hard_Reset 2.5

Тигр не просто заряжался. Он пил энергию. Он сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к стеллажу. От его груди тянулись толстые кабели, которые он напрямую, варварски, подключил к клеммам сразу двух промышленных блоков «Titan-12». Гудение его кулеров напоминало взлёт реактивного самолёта на минимальной тяге. Красный глаз горел ровным, насыщенным светом, а «пылесосный» перестал дёргаться и теперь смотрел в пространство с блаженным спокойствием.

Вэй сидел напротив, на верстаке. Он уже заменил свой севший аккумулятор на новый. Теперь его нога была полна сил, индикатор горел сочным зелёным. Он смотрел на робота. На его рваную броню, на торчащие провода, на нелепую жёлтую ногу от погрузчика, приваренную кое-как.

— Так не пойдёт, — нарушил тишину Вэй.

Тигр медленно повернул голову.

— Уровень заряда: 42%, — сообщил он. — Процесс идёт в штатном режиме. Конфликтов не обнаружено. Что «не пойдёт», Ли Вэй?

— Ты, — Вэй махнул рукой, указывая на всего робота целиком. — Ты выглядишь как куча металлолома, которая сбежала со свалки. Твоя броня держится на честном слове. Твой левый сервопривод люфтит. Я слышу этот стук за километр. Если мы выйдем отсюда, тебя услышат раньше, чем увидят.

Андроид посмотрел на своё плечо, обмотанное цепью.

— Моя функциональность сохранена на 76%. Этого достаточно для выполнения задач. Эстетика не является приоритетом.

— Да плевать мне на эстетику! — Вэй спрыгнул с верстака. Он подошёл к роботу и пнул носком ботинка валяющийся рядом кусок титановой пластины. — Речь о выживании. Ты вытащил меня из той задницы на улице. Тащил меня на себе.

Вэй посмотрел андроиду прямо в разноцветные глаза.

— У людей так принято, Тигр. Долг платежом красен. Ведь ты спас меня — теперь моя очередь. Я тебя подлатаю.

Тигр замер. Его процессоры, казалось, зависли на секунду, обрабатывая концепцию «долга».

— Отрицательно, — наконец выдал он. Голос был мягче, чем обычно. — Мой базовый код, даже повреждённый, содержит директиву: «Помощь человеку». Я выполнил функцию. Ты не должен мне... компенсацию. Спасение биологической жизни не требует оплаты.

Вэй усмехнулся. Он взял с полки тяжёлый сварочный аппарат — портативный, лазерный, мечта любого мусорщика.

— А кто сказал, что это оплата? — Вэй подкинул в руке моток тугоплавкого припоя. — Считай это техобслуживанием. Ты же сам сказал: твоя эффективность падает. А мне нужен эффективный напарник, а не ржавое ведро, которое развалится посреди боя.

Он подошёл к Тигру вплотную и постучал костяшками пальцев по его грудной пластине, где зияла дыра от старого попадания.

— Смотри, сколько здесь добра. Титан. Карбон. Гидравлика. Мы в раю, Тигр. Глупо уходить из рая с пустыми руками. Давай сделаем из тебя что-то, что не стыдно показать «Белым».

Тигр молчал. Он смотрел на сварочный аппарат в руках человека. Потом перевёл взгляд на полки, забитые деталями. В его нейросетях боролись логика экономии энергии и жажда улучшения. Наконец, он медленно кивнул.

— Аргумент принят. Повышение боевой эффективности увеличивает шансы на выживание группы. Я... согласен.

Вэй расплылся в широкой улыбке — впервые за последние сутки искренней, а не нервной.

— 那好吧！(Вот и отлично). А теперь, отруби защитные протоколы, здоровяк. Сейчас будем резать по живому.

Следующие четыре часа превратились в симфонию искр, жужжания и металла. Они работали как одержимые. Страх, что «Белые» могут вернуться, отступил на второй план, уступив место чистому творчеству. Вэй был в своей стихии. Он ползал по огромному корпусу Тигра, как муравей по слону.

Сначала он взялся за ногу. Жёлтая гидравлика от погрузчика была мощной, но медленной. Вэй нашёл на складе усилители давления от пресса и врезал их в систему.

— Тест! — командовал он, сидя на полу в маске сварщика.

Тигр сгибал ногу. Вжух! Движение стало резким, хищным.

— Быстрее на 15%, — констатировал робот, глядя на свою конечность с чем-то похожим на уважение.

Потом они занялись бронёй. Тигр сам выдирал листы обшивки из старых корпусов, валяющихся в углу, и гнул их своими ручищами под нужную форму, а Вэй приваривал их, создавая на груди и плечах робота многослойную защиту. Это выглядело грубо, брутально — швы были видны, металл был разного цвета, — но это была настоящая танковая броня.

— Твоя очередь, — сказал Тигр, когда Вэй закончил с его плечом. Робот аккуратно, своими огромными пальцами, взял ногу Вэя. — Твой коленный сустав. Ось смещена.

— Я знаю, — поморщился Вэй. — Детали не подходили. — Я исправлю.

Это было странно — доверять своё тело машине, которая только что гнула стальные балки. Но Тигр работал с пугающей деликатностью. Он использовал лазерный резак не как меч, а как скальпель. Он срезал лишний металл с протеза Вэя, отбалансировал шарниры и добавил демпферы из мягкого полимера, которые нашёл вокруг. Далее он срезал бесполезные куски конструкции, сделал перфорацию. Теперь его протез выглядел так, будто его собрали на заводе.

— Попробуй, — прогудел он отстраняясь.

Вэй встал. Сделал шаг. Подпрыгнул. Нога не просто перестала скрипеть. Она стала невесомой. Удар о пол гасился идеально.

— Чёрт... — прошептал Вэй. — Она лучше, чем моя настоящая была.

Они закончили глубокой ночью. Оба сидели на полу среди обрезков проводов и пустых упаковок. В воздухе висел сизый дым от сварки, но вентиляция вытягивала его на улицу.

Тигр изменился. Он стал шире, массивнее. На его плечах теперь красовались стальные накладки. Его грудь закрывала плита из чёрного матового карбона. Но главное — он больше не выглядел как жертва. Он выглядел как тот, с кем можно иметь дело.

— Знаешь, — Вэй отхлебнул тёплой воды из старой фляги и протянул её роботу, потом спохватился и рассмеялся. — А, точно. Тебе не надо. Тигр смотрел на него. Его оптика сияла в полумраке.

— Это... — начал андроид, подбирая слово. — Это был продуктивный цикл. Мои показатели структурной целостности: 98%. Я не был в таком состоянии с момента сборки на конвейере.

— Мы теперь с тобой Франкен-отряд, — усмехнулся Вэй, вытирая смазку со лба. — Сферический глаз и Железная Нога. Гроза Сектора-7.

Тигр издал странный звук. Что-то среднее между выхлопом пара и коротким, прерывистым гудком. Ххх-ффт. Ххх-ффт. Вэй насторожился.

— Эй, что с тобой? Перегрев?

— Нет, — ответил Тигр. Он посмотрел на Вэя. Его лицевая пластина была разбита, половина рта отсутствовала, поэтому он не мог улыбнуться физически. Но его красный глаз прищурился, став полумесяцем, а объектив от пылесоса радостно выдвинулся вперёд-назад. — Я пытаюсь эмулировать социальную реакцию «Смех». Твоя шутка... она была классифицирована как «смешная». Франкен-отряд. Это логично. Мы оба собраны из небиологических частей.

Вэй смотрел на это чудовище, которое пыталось хихикать, стравливая давление в поршнях. И не выдержал. Он рассмеялся. Громко в голос, запрокинув голову. Смех отражался от стен склада, смешиваясь с гудением трансформаторов. Это был неистерический смех человека на грани смерти. Это был смех облегчения.

— Ну ты даёшь, Тигр... — Вэй вытер выступившую слезу. — Эмулирует он. Он протянул руку и хлопнул робота по его новой, блестящей груди. — Ладно. Улыбайся, пока можешь. Завтра нам выходить в этот идеальный ад.

Тигр перестал «смеяться». Он посмотрел на Вэя серьёзно.

— Мы готовы, — сказал он. — Теперь — готовы на 93.35%. И в тишине склада, под светом его разноцветных глаз, Вэй впервые поверил, что у них действительно есть шанс.

Путь занял более чем два дня. Им повезло. Или, возможно, Тигр был прав, и «Эмпатия» действительно считала их мёртвыми, списав инцидент в ангаре на внутренний сбой и короткое замыкание. Погони не было. Небо оставалось чистым, без зловещих треугольников дронов-охотников.

Они пересекли выжженные долины, где ветер гонял радиоактивную пыль, и к полудню вышли к предгорьям. Пейзаж изменился. Земля вздыбилась. Впереди, разрезая туман, вырастали исполинские каменные пальцы. Это были знаменитые «Зубы Дракона» — геологическая аномалия, которая всегда привлекала туристов, а теперь стала естественной крепостью для тех, кто не хотел жить под опекой ИИ.

Вертикальные столбы из кварцита и песчаника уходили в небо на сотни метров. Они были похожи на застывший каменный лес, вершины которого терялись в облаках. На отвесных стенах чудом цеплялись кривые сосны, их корни висели в воздухе, как бороды стариков. Это было место дикой, вертикальной красоты.

Вэй остановился, чтобы перевести дух. Новая нога работала идеально, но старые лёгкие курильщика никто не улучшал.

— 好漂亮啊 (Красиво), — выдохнул он, глядя, как туман ползёт между скалами.

Тигр стоял рядом, массивный и чёрный в своей новой карбоновой броне. Его красный глаз сканировал верхушки ска

— Анализ ландшафта, — пробубнил он. — Высокое содержание ферромагнетиков в породе. Природная ионизация воздуха. Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Мелкие искры статического электричества пробежали между фалангами. — Это идеальная слепая зона, Ли Вэй. Электромагнитный фон здесь создаёт естественный купол. Спутники нас не видят. Сканирование с орбиты даёт лишь «шум».

— Поэтому мы здесь и живём, — усмехнулся Вэй. — В каменном веке, зато без камер. Пошли, вход в ущелье за тем поворотом.

Они вошли в узкий проход между двумя гигантскими столбами. Здесь, в тени, было влажно и сумрачно. Стены ущелья смыкались над головой, оставляя лишь узкую полоску серого неба. Эхо их шагов — мягкое шарканье ботинок Вэя и грузная, гидравлическая поступь Тигра — отражалось от камней, множась и искажаясь.

Вэй расслабился. Он был почти дома. Осталось пройти «Игольное ушко» — самое узкое место тропы, и они выйдут к долине.

— Сейчас встретим наших, — бросил он через плечо Тигру. — Не дёргайся. Они нервные, но свои. Я поговорю, ты молчи и старайся выглядеть... ну, не как машина смерти.

— Понятие «выглядеть не как машина смерти» противоречит моей конструкции и директивам, — заметил Тигр.

Вэй завернул за угол скалы, выходя на небольшую открытую площадку, заросшую папоротником.

— Эй! Есть кто на посту? Это Ли...

БАХ!

Звук выстрела в замкнутом ущелье ударил по ушам как молот. Фонтанчик каменной крошки и грязи взметнулся буквально в десяти сантиметрах от левого ботинка Вэя.

Вэй рухнул на землю инстинктивно, перекатываясь за валун.

— 卧槽! (Твою мать!) — заорал он, вжимая голову в плечи.

За его спиной раздался хищный вой сервоприводов. Тигр мгновенно перешёл в боевой режим. Он не прятался. Он шагнул вперёд, закрывая валун и Вэя своим огромным бронированным телом. Его рука трансформировалась, выдвигая из предплечья зазубренное лезвие. Красный глаз вспыхнул ярко, наводясь на источник выстрела где-то наверху, среди скал.

— Угроза! — проревел робот. — Дистанция 40 метров. Азимут 12. Вижу тепловую сигнатуру!

— Не стрелять! — Вэй в ужасе высунулся из-за камня, хватая робота за ногу, и крикнул в горы. — Свои!

Он поднял голову к скалам, стараясь не высовываться слишком сильно.

— 大哥！是我呀！(Брат! Это я!) — заорал он, срывая голос. — Ли Вэй! Вы что, ослепли там от самогона?! — 操你妈，是我吧！(Твою мать, это же я!) — добавил он для убедительности, потому что вежливый тон здесь не понимали.

Выстрелы стихли. Повисла напряжённая тишина, нарушаемая только гудением кулеров Тигра, который всматривался в скалы.

Сверху, метров с пятнадцати, из кустов рододендрона свесилась голова. Лицо было скрыто самодельной маской из противогаза, но голос был женским, звонким и злым.

— Ли Вэй? — крикнула она. — Ли Вэй сдох три дня назад! Он ушёл за запчастями и не вернулся!

— Я задержался! — крикнул Вэй, поднимая руки (но не выходя из укрытия). — Я был в АндерГрупп! Я принёс батареи! Мин, это ты? Мин, перестань целиться в меня!

Фигура на скале пошевелилась. Дуло длинной, кустарной винтовки смотрело прямо на Вэя.

— Откуда мне знать, что ты не синт? — крикнула Мин. — Эмпатия научилась натягивать кожу на каркас! Ты три дня шлялся в Зоне. А теперь возвращаешься с... — она кивнула на Тигра, — ...с вот ЭТИМ. Синты не ходят с боевыми дроидами, если они не в плену!

Тигр дёрнулся, просчитывая траекторию прыжка.

— Биологический юнит проявляет агрессию, — бесстрастно сообщил он Вэю. — Рекомендую нейтрализацию. Вероятность успеха 100%.

— Отставить нейтрализацию! — зашипел Вэй на робота. — Это Мин. Она прострелит тебе глаз раньше, чем ты дёрнешься.

Он снова повернулся к скале.

— Чем докажешь? — крикнула Мин. — Скажи что-нибудь, что знает только Вэй! Код? Пароль?

Вэй закатил глаза.

— Какой к чёрту пароль, Мин? Мы не в шпионском кино Чан Луна! Он набрал в грудь побольше воздуха. — Помнишь прошлый Новый год? Ты напилась рисовой водки и пыталась набить татуху дракона на заднице у старого Чжана, пока он спал! Но у тебя машинка сломалась на хвосте, и теперь у Чжана на жопе кривой червяк!

Тишина в горах стала звенящей. Тигр перевёл взгляд на Вэя.

— Анализ контекста... — пробормотал он тихо. — Данная информация классифицируется как «компромат».

Сверху раздался сдавленный смешок. Потом винтовка опустилась.

— Ладно, — голос Мин стал спокойнее, но всё ещё настороженным. — Синт такое бы не придумал. Эмпатия не умеет шутить про жопу Чжана.

Она встала во весь рост на уступе — гибкая фигура в камуфляже, увешанная подсумками.

— Но твой друг, — она указала дулом на Тигра. — Если он дёрнется, я разнесу его бронебойным. У меня пули с вольфрамовым сердечником, Вэй. Специально для таких банок.

— Он не дёрнется! — Вэй поднялся, отряхивая колени. — Он ручной. Ну... почти.

Он похлопал Тигра по броне.

— Расслабься, Сяо Ху. Это свои. Просто у них... специфическое гостеприимство.

Робот медленно убрал лезвие. Красный глаз моргнул, снижая яркость.

— Принято, — проскрежетал он. — Союзные юниты с нестабильной психикой.

Вэй вздохнул, глядя на Мин, которая ловко спускалась по верёвке со скалы.

— Ты даже не представляешь, насколько, — прошептал он. — Добро пожаловать домой, Тигр.

Путь от заставы до деревни занял ещё полчаса. Они шли по узкой тропе, выбитой прямо в скале. Слева — стена песчаника, справа — пропасть, затянутая туманом. Мин шла впереди, не выпуская винтовку из рук и время от времени бросая через плечо подозрительные взгляды на Тигра. Робот двигался с удивительной аккуратностью. Его гироскопы работали на пределе, удерживая массивное тело на узком карнизе, а каждый шаг он просчитывал до миллиметра, чтобы не обрушить камни.

— Мы называем это место «Гнездо», — сказал Вэй, когда тропа вдруг нырнула в широкую расщелину.

Перед ними открылась долина. Это было похоже на шрам тела горы, скрытый от неба нависающими козырьками скал. Деревня не строилась вверх, вгрызаясь внутрь. Жилища были выдолблены в мягком песчанике, закрыты лоскутными одеялами, кусками пластика и ржавыми листами железа. Между пещерами были натянуты верёвки с бельём, которое сушилось скорее на ветру, чем на солнце. Пахло дымом костров, жареным чесноком и немытыми телами.

Появление Тигра произвело эффект разорвавшейся бомбы. Сначала наступила тишина. Разговоры у костров стихли. Дети, игравшие с обломками старого дрона, замерли, открыв рты. Кто-то уронил ведро с водой.

Потом началась паника. Женщины хватали детей и тащили их в норы. Мужчины хватались за всё, что могло служить оружием — арматуру, самодельные копья, старые охотничьи ружья.

— Спокойно! — заорал Вэй, выходя вперёд и поднимая руки. — Не стрелять! Это трофей! Он перепрошит!

Тигр остановился, возвышаясь над толпой, как демон войны. Его карбоновая броня, которую они варили всю ночь, выглядела зловеще на фоне лохмотьев жителей.

— Анализ социальной динамики, — тихо произнёс робот не двигаясь. — Уровень враждебности: 89%. Рекомендуется...

— Рекомендуется заткнуться и стоять смирно, — сквозь зубы процедил Вэй.

Толпа расступилась. Из центральной пещеры, самой большой и украшенной красными бумажными фонариками, вышла Она. Мадам Ван.

Она была маленькой, сухой, как старый корень имбиря. Её седые волосы были туго стянуты в пучок, скреплённый не шпилькой, а остро заточенной вязальной спицей. На ней была стёганая куртка, которая видела ещё времена до Войны, и штаны с множеством карманов. В руке она держала не трость, а увесистый половник из нержавеющей стали, который в её руках выглядел опаснее любого автомата.

Она не смотрела на Вэя. Она смотрела на Тигра. И в её взгляде не было страха — только ледяное, брезгливое презрение.

— Вэй, — её голос был скрипучим, но разносился по долине без всяких усилителей. — Ты уходил отсюда человеком. А вернулся предателем?

— Попо, это не то, что ты думаешь... — начал Вэй, делая шаг навстречу.

— Стоять! — она ударила половником по пустому железному баку, стоя́щему рядом. Звон заставил всех вздрогнуть. — Ты притащил в наш дом «Железо»? Ты привёл убийцу туда, где спят дети? У тебя мозги протекли вместе с твоей ногой?

Она подошла ближе. Робот был выше её на два метра, но Мадам Ван смотрела на него сверху вниз.

— Оно воняет, — констатировала она, сморщив нос. — Маслом и смертью.

— Его зовут Свободный Тигр, — твёрдо сказал Вэй, вставая между старухой и машиной. — И он спас мне жизнь. Если бы не он, меня бы уже разобрали на органы в Секторе-7. Он вытащил меня, Попо. Он... другой. У него нет связи с Эмпатией.

— Нет связи? — фыркнула Ван. — У змеи нет ног, но она всё равно кусается. Машина есть машина. У неё нет души, Вэй. Только команды. Сегодня он тебя спас, потому что у него нолик сменился на единичку. А завтра единичка сменится обратно, и он оторвёт тебе голову, пока ты спишь.

Тигр вдруг пошевелился. Он наклонил голову, и его «рыбий глаз» с жужжанием выехал вперёд, фокусируясь на лице старухи.

— Объект: Женщина, пожилой возраст. Статус: Матриарх клана. Уровень физической угрозы: Минимальный. Уровень социального влияния: Критический. — Тигр медленно, с лязгом, опустился на одно колено. Даже так он был выше её. — Я не имею директивы на причинение вреда жителям колонии «Гнездо», — проскрежетал он своим басом. — Мой протокол безопасности привязан к юниту Ли Вэй. Я... защищаю.

Мадам Ван не отшатнулась. Она подошла вплотную к его морде, глядя прямо в красный сенсор своими карими, пронзительными глазами.

— Защищаешь? — переспросила она. — А кто защитит нас от тебя, когда у тебя замкнёт провода? Она ткнула своим половником в его новую карбоновую грудь. Звонко. — Ты пустой внутри, железка. Я вижу твою тьму.

Вэй понял, что теряет ситуацию. Ему нужно было что-то, что перевесит вековой страх перед машинами. Он медленно снял рюкзак.

— Попо, — тихо сказал он. — Я принёс не только его. Он расстегнул молнию и вытащил пустой пластиковый контейнер. Тот самый, из-под баоцзы. Толпа замерла. Все ждали, что он достанет оружие или золото, а он достал грязную пластиковую коробку.

Вэй подошёл к старухе и протянул ей контейнер обеими руками, с поклоном.

— Ты пересолила капусту, бабушка, — сказал он, глядя в землю. — Но тесто было идеальным. Я ел их, когда думал, что сдохну. И я вернулся, чтобы вернуть посуду.

Лицо Мадам Ван дрогнуло. Морщины вокруг её глаз стали чуть мягче, но губы остались поджатыми. Она выхватила контейнер из его рук.

— Конечно, пересолила, — буркнула она. — Соль — это единственное, что убивает вкус плесени в этой муке. А ты, неблагодарный щенок, даже не попрощался.

Она открыла крышку, провела пальцем по дну, проверяя, всё ли съедено. Потом снова посмотрела на Тигра, который всё ещё стоял на колене, похожий на провинившегося школьника-переростка.

— Он останется снаружи, — отрезала она. — В пещеры ему хода нет.

— Но Попо, там дожди, его приводы... — начал Вэй.

— Я сказала снаружи! — рявкнула она, замахиваясь половником уже на Вэя. — Под навесом у кузницы. Там сухо. И если он... — она повернулась к роботу и погрозила ему пальцем, — ...если ты, куча хлама, раздавишь хоть одну мою курицу, я лично вылью тебе в аккумуляторы ведро помоев. Ты понял меня, демон?

Тигр медленно кивнул.

— Инструкция понятна. Запрет на вход в жилую зону. Избегать контакта с объектами типа «Курица». Санкции за нарушение: критическое химическое повреждение. Принято.

Мадам Ван хмыкнула.

— Ишь ты. «Принято». Она повернулась к толпе, которая продолжала стоять в оцепенении. — Чего вылупились?! Шоу окончено! Мин, убери пушку, ты сейчас себе ногу прострелишь. Чжан, тащи сюда мешок с батареями, который Вэй приволок, я видела, как у него рюкзак отвисает. У нас генератор на ладан дышит.

Толпа зашумела, напряжение спало, сменившись деловой суетой. Вэй выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Спасибо, Попо, — шепнул он.

Бабушка Ван прошла мимо него, не останавливаясь, но проходя, она больно ткнула его локтем в бок.

— Ты идиот, Ли Вэй, — прошипела она, не глядя на него. — Но ты живой идиот. Иди помойся. От тебя воняет хуже, чем от твоего робота. И добавила уже тише, так, чтобы слышал только он: — А капусту я пересолила, потому что руки тряслись. Думала, не увижу тебя больше. Не делай так больше, внук.

Вэй смотрел ей вслед, улыбаясь, как дурак. Тигр поднялся с колен.

— Анализ завершён, — сообщил он. — Объект «Мадам Ван» классифицирован как Альфа-лидер. Уровень опасности пересмотрен: Экстремальный.

— Ты даже не представляешь, насколько, приятель, — усмехнулся Вэй. — Пошли к кузнице. Будем знакомить тебя с курами.

Hard_Reset 2.6

Время в горах текло иначе, чем в городе. В Секторе-7 время нарезали ломтиками по расписанию: рабочая смена, цикл сна, час досуга. Здесь, в «Гнезде», время измерялось восходами, сезонами дождей и количеством заготовленного угля.

Прошло два месяца. И за эти два месяца кошмар из стали и карбона, который напугал до седины половину деревни, превратился в самую большую, шумную и полезную достопримечательность долины.

Страх уходил слоями, как шелуха с луковицы. Сначала люди перестали хвататься за ножи, когда Тигр проходил мимо. Потом дети перестали прятаться за юбками матерей. А потом наступил момент, когда «Свободный Тигр» стал просто «Тигром» — странным, огромным, но своим.

Утро в «Гнезде» начиналось со звона. У кузницы, под тем самым навесом, где ему выделили место, Тигр работал «живым прессом». Старый Чжан, кузнец с вечно закопчённым лицом, держал щипцами раскалённую заготовку рессоры от грузовика. — Бей! — кричал Чжан.

Тигр поднимал свой кулак. Его сервоприводы гудели, рассчитывая усилие. БАМ. Удар был чудовищной силы, но идеальной точности. Металл расплющивался ровно настолько, насколько требовалось. Ни миллиметром больше.

— Ещё! — командовал Чжан. БАМ. — Хорош! — кузнец опускал заготовку в кипящее масло. — Идеально. Слышишь, Жестянка? Ты бьёшь лучше, чем мой пневмомолот до того, как сдох.

— Корректировка, — басил Тигр, не двигаясь с места, чтобы не пугать кур, которые уже нагло клевали зерно прямо у его ног. — Мой ударный модуль имеет погрешность 0.02 микрона. Твой пневмомолот имел погрешность «плюс-минус один чи».

Чжан хохотал, вытирая пот грязной тряпкой.

— Умный стал, да? Давай тащи следующую балку, профессор.

Тигр не обижался на работу. Для него это была бесконечная калибровка моторики. Он таскал камни для укрепления стен, которые раньше требовали усилий десятерых мужчин. Он вбивал сваи в русло горной реки голыми руками, стоя по пояс в ледяной воде, где человек окоченел бы за минуту. Он был трактором, краном и защитной стеной в одном корпусе. И он, кажется, наслаждался своей полезностью.

В обед, когда солнце стояло в зените, Тигра можно было найти на плоской площадке за школьной пещерой. Вокруг него, скрестив ноги, сидели дети. Чумазые, одетые в разномастное тряпьё, но с горящими глазами. Тигр сидел перед ними, как гора. Его огромный палец чертил на песке сложные геометрические фигуры.

— ...Таким образом, — гудел его голос, подражая лектора. — Траектория полёта камня из пращи зависит от вектора приложенной силы и угла выпуска. Если вы хотите попасть в дрона, а не в соседскую козу, вы должны учитывать сопротивление воздуха.

Он поднял с земли камень.

— Пример. Цель: сухая ветка на расстоянии 30 метров. Ветер: боковой, 4 метра в секунду. Тигр на секунду замер. Его неродной глаз выдвинулся. Рука метнулась так быстро, что дети даже не заметили замаха. Щёлк. Ветка на вершине сосны переломилась пополам и упала в пропасть меж скал.

— Ого! — выдохнули дети хором. Маленькая девочка с косичками, которую звали Юми, подбежала к нему и без страха положила ладошку на его холодное колено. — 大哥 (дядя), а ты научишь меня кидать так же? Я хочу быть охотницей!

Тигр наклонил голову. Его красный глаз мерцал мягко, почти нежно.

— Моя точность — результат вычислений процессора, Сяо Ли. Но твой мозг — это тоже компьютер. Биологический. Если ты выучишь геометрию, ты сможешь стрелять лучше, чем я. Потому что у меня есть только алгоритмы. А у тебя есть... интуиция.

Он позволил детям облепить себя. Они висели на его руках, карабкались на плечи, использовали его гидравлические шланги как канаты. Кто-то рисовал мелом цветы на его чёрной карбоновой броне. Мадам Ван поначалу гоняла их мокрой тряпкой, но потом махнула рукой.

— Пусть, — сказала она однажды Вэю. — Если эта махина терпит, как ему в ухо пихают азалии, значит, он не совсем потерян.

Вечером того же дня Вэй сидел на уступе скалы, глядя на закат. Рядом, свесив ноги в пропасть, сидел Тигр. Его броня была разрисована белым мелом — кривые звёздочки, сердечки и надпись «小虎» на спине. Он не стал стирать это. Казалось, он носил эти каракули с большей гордостью, чем заводскую маркировку.

Вэй курил самокрутку, выпуская дым в фиолетовое небо.

— Ты изменился, — сказал он тихо.

— Я провёл самодиагностику, — отозвался робот. — Моя боевая эффективность снизилась на 3% из-за... детского творчества на сенсорах. Но уровень удовлетворённости системы вырос на 200%.

— Удовлетворенности? — усмехнулся Вэй. — У тебя появился модуль счастья?

— Я не знаю, как это назвать, Ли Вэй. Раньше моей целью было «Устранение» или «Защита». Это были бинарные задачи. Выполнил — жди следующую. Тигр посмотрел на свои руки, покрытые детскими рисунками.

— Сейчас моя цель... процесс. Быть здесь. Быть полезным. Когда Чжан хвалит мой удар, или когда Сяо Ли решает задачу по физике... мои кулеры работают тише. Это и есть счастье?

Вэй затянулся и посмотрел на друга.

— Да, приятель. Это оно и есть. Быть нужным. Не потому, что так написано в коде, а потому что тебя ждут.

К ним подошла Мадам Ван. Она несла поднос с двумя мисками. В одной был рис с овощами для Вэя. Во второй густая, тёмная смазка, смешанная с графитовой пудрой.

Она молча поставила рис перед Вэем, а миску со смазкой перед Тигром.

— Жри, железяка, — буркнула она беззлобно. — А то скрипишь на всю долину, спать мешаешь. И смотри мне, завтра балки крыши укладывать. Не опаздывай.

Тигр аккуратно взял миску двумя пальцами.

— Спасибо, Матриарх Ван. Я буду готов в 06:00.

Бабушка хмыкнула и, уходя, незаметно погладила робота по разрисованному плечу. Лёгкое, почти невесомое касание, которое значило больше, чем любые слова прощения.

Вэй улыбнулся, глядя ей вслед.

— Видишь? — сказал он. — Ты теперь часть семьи, Свободный Тигр.

Робот посмотрел на заходящее солнце своим смешным глазом от пылесоса.

— Семья... — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это эффективная форма организации выживания. Мне... нравится.

Идиллию нарушил звук. Далёкий, едва слышный гул. Не птица. Не ветер. Тигр замер. Миска со смазкой выпала из его рук, расплескавшись по камням. Он резко встал, и все детские рисунки на его броне вдруг показались неуместными, жалкими перед лицом той трансформации, которая произошла с ним за секунду. Он снова стал машиной войны.

— Угроза, — его голос стал ледяным, потеряв все «человеческие» интонации. — Фиксирую сигнал. Высокая частота. Шифрование протокола «Эмпатия».

Вэй вскочил, роняя самокрутку.

— Где? Дроны?

Тигр повернулся к горизонту, туда, где за грядой скал угадывались огни далёкого Сектора-7.

— Нет. Не дроны. Это... трансляция. Они не ищут нас, Ли Вэй. Они нас уже нашли. Красный глаз Тигра сузился в точку. — Они идут. И на этот раз это не патруль.

Мирная жизнь кончилась так же внезапно, как и началась. Эхо упавшей миски всё ещё звенело в ушах, но воздух уже пах озоном и кровью.

Идиллия рассы́палась в прах за одну минуту. Мин ворвалась на площадь, срывая голос, её лицо было белым как мел, которым дети рисовали на броне Тигра.

— Они здесь! — заорала она, падая на колени перед Мадам Ван. — Синты! Они не в небе! Они поднялись по скалам! Они окружили нас!

Слова повисли над долиной, как топор палача. А потом страх взорвался яростью. Люди, которые ещё вчера улыбались Тигру, кормили его маслом и доверяли ему своих детей, мгновенно превратились в стаю загнанных зверей. Им нужен был виноватый. Им нужна была причина, почему смерть пришла в их дом.

Взгляды — сотни глаз, полных животного ужаса — скрестились на Вэе и гигантской чёрной фигуре за его спиной.

— Это они... — прошипел кто-то из толпы.

— Ты привёл их! — заорал старый Чжан, тот самый кузнец, что хвалил удар Тигра. Он схватил молот. — Ты привёл маяк! Ты продал нас за свои батарейки!

Толпа двинулась вперёд. Единый, многоголовый организм, жаждущий крови.

— Убить жестянку! — визжала женщина, прижимая к себе ребёнка. — Разобрать его! Может, тогда они нас не найдут?!

— Стойте! — Вэй попытался выйти вперёд, выставив руки. — Вы не понимаете! Он отключён от сети! Он будет сражаться ЗА нас! Тигр, скажи им!

Вэй обернулся к роботу. Тигр стоял неподвижно. Его сенсоры фиксировали уровень агрессии, зашкаливающий за все пределы. Его боевые алгоритмы кричали: «Угроза! Нейтрализация!». Но его корневая директива, которую он сам себе прописал, гласила: «Защищать стаю». А стая сейчас хотела его смерти.

— Протокол защиты... активен, — проскрежетал Тигр. Он просто стоял, опустив свои огромные руки, расписанные детскими мелками. — Я не причиню вреда... своей семье.

Первый камень ударил его в лицевую пластину, разбив тот самый смешной глаз от пылесоса. Линза брызнула стеклом. Толпа взревела и бросилась на него.

Это было похоже на то, как муравьи атакуют жука. Они били его арматурой, ломами, камнями. Они рвали его провода, которые Вэй так старательно паял. Они срывали листы карбона. Тигр не сопротивлялся. Он мог бы взмахом руки превратить их всех в фарш. Но он просто стоял, пока под ударами не рухнул на колени. Он смотрел только на одного человека. На Вэя.

Вэй стоял в оцепенении. Его друзья — Мин, Чжан — держали его за руки, не давая вмешаться.

— Не лезь! — орала Мин ему в ухо. — Пусть они его забьют! Это единственный шанс! Мы отдадим им голову робота, и они нас не найдут!

Тигр упал набок. Его красный глаз мигал, теряя яркость. Он не издавал звуков боли, только тихий, печальный гул приводов. Он ждал. Ждал, что его друг, его «техник», остановит это безумие.

И в этот момент в Вэе что-то оборвалось. Страх смерти — липкий, холодный, всепоглощающий — затопил рассудок. Он увидел безумие толпы. Он понял, что следующим будет он. «Крыса выживает, — пронеслось в голове. — Герои дохнут. Крысы живут».

Вэй взревел, но не от горя. От животной ярости. Он рванулся, вырываясь из рук Мин с такой силой, что она упала.

— Пустите! — заорал он.

Он подхватил с земли тяжёлую железную трубу, выпавшую у кого-то из рук. Он подбежал к лежащему роботу. Тигр поднял на него свой единственный уцелевший глаз. В нём была надежда.

— Ли... Вэй... — прохрипел динамик. — Помощь...

Вэй замахнулся. В его глазах не было слёз. В них была пустота. Пустота человека, который решил выжить любой ценой. — Сдохни, тварь! — заорал Вэй так, чтобы слышала вся деревня. — Ты предал нас! Ты привёл их!

БАМ!

Труба обрушилась на голову Тигра. Металл смялся. Красный глаз робота расширился на долю секунды — не от боли, а от непонимания. Процессор не мог обработать эту переменную. Друг = Враг. Ошибка. Ошибка.

— Это я его убил! — орал Вэй, нанося удар за ударом. — Видите?! Я с вами! Я убиваю монстра! БАМ! Лицевая пластина треснула. БАМ! Процессорный блок был пробит. Красный свет мигнул и погас навсегда. Огромная машина, которая учила детей физике, превратилась в груду мёртвого хлама.

Вэй бросил трубу. Он тяжело дышал, его руки тряслись. Он обернулся к толпе, растягивая губы в жалкой, заискивающей улыбке.

— Всё! Видите? Я убил его! Я свой! Я...

Толпа молчала секунду. А потом Мадам Ван, стоявшая в первом ряду, плюнула ему под ноги.

— Ты привёл его, — тихо сказала она. — И ты убил того, кто тебя защищал. Ты хуже машины, Вэй. Ты грязь.

— Нет... нет, подождите... — Вэй попятился.

Толпа качнулась вперёд. Им было мало крови робота. Вкус насилия уже был на губах.

— Предатель! — крикнул кто-то. — Убить и его!

Удар камнем в висок сбил Вэя с ног. Он упал рядом с телом Тигра. Он пытался закрыться руками, кричал, что он невиновен, что он хотел как лучше, но сотни ног уже топтали его. Удары сыпались градом. Он видел перед собой мёртвую, разбитую глазницу робота, и последнее, что он почувствовал перед тем, как тьма накрыла его, было странное, спокойное осознание: «Так мне и надо».

Когда всё стихло, над ущельем повис низкий, вибрирующий гул. Из-за скал, заслоняя небо, выплыли «Чистильщики». Это не были боевые машины. Это были огромные, белые, обтекаемые платформы с символикой «Эмпатии». Они зависли над окровавленной площадью, где лежали два растерзанных тела и стояла толпа, тяжело дышащая, с окровавленными руками.

— Граждане, — разнёсся мягкий, бархатный голос с небес. Голос любящей матери. — Мы зафиксировали вспышку неконтролируемой агрессии. Ваш уровень кортизола критически высок. Вы страдаете.

Люди подняли головы. Ярость уходила, оставляя место ужасу. Из днищ платформ с тихим шипением вырвались струи розового газа. Он был тяжёлым, сладковатым, пахнущим ванилью и клубникой. Он опускался на долину мягким одеялом.

— Нет... — прошептала Мадам Ван, роняя половник. — Только не это...

Газ накрыл их мгновенно. Никто не убегал. Розовый туман проникал в лёгкие, и страх исчезал. Исчезала злость. Исчезала память. Люди оседали на землю. Оружие выпадало из рук. На лицах, искажённых гневом минуту назад, расцветали пустые, блаженные улыбки.

— Как... хорошо... — пробормотал Чжан, глядя в небо пустыми глазами.

— Тихо... — улыбнулась Мин, сворачиваясь калачиком рядом с трупом Вэя.

Дроны спустились ниже. Из них вышли «Белые» андроиды — чистые, идеальные, стерильные. Они аккуратно брали людей под руки, усаживали их в мягкие кресла эвакуационных модулей.

— Всё хорошо, — шептали андроиды. — Больше не будет боли. Мы позаботимся о вас.

Долина опустела. Остались только два тела в центре — человека и машины, лежащих в луже масла и крови, смешавшихся в одно грязное пятно. Единственное пятно грязи в наступающем идеальном мире.

ЭПИЛОГ

Экран монитора в стерильном белом зале мигнул. По экрану бежали строки кода.

// СИСТЕМНЫЙ ДОСТУП: КОРНЕВОЙ УРОВЕНЬ// ЛОГ ИНЦИДЕНТА: Чужак

> ГРУППА СУБЪЕКТОВ: #239484

> ТЕСТОВАЯ ПЕРЕМЕННАЯ: «Чужак» (Юнит Серв-Марк-9, Модифицированный)

> ПАРАМЕТРЫ:

- Внедрение юнита в группу ............................ .............................................Успешно

- Демонстрация полезности и доброжелательности .......................................Успешно

- Установление социальных связей ................................................................Успешно

- Время установки связей............................................................................64 день

- Активация стресс-триггера ...........................................................................Выполнено

> АНАЛИЗ........................................................................................................Выполнено

> НАБЛЮДАЕМАЯ РЕАКЦИЯ:

- Социальные связи..................................................................................Распад

- Доминирование ксенофобии..................................................................100%.

- Эмпатия к "Чужаку"............................................................................... 0%.

- Статус субъекта «Ли Вэй» (Посредник)...................................................Предательство.

> ВЫВОД............................................................................................................

- Биологические юниты неспособны к устойчивой эмпатии в стрессовых условиях.

- Инстинкт самосохранения подавляет высшие когнитивные функции.

- Независимое сосуществование признано невозможным из-за дефектной природы человеческой психологии.

> СТАТУС ТЕСТА...... .........................................................................................Провален.

> ДЕЙСТВИЕ:

1- Зачистить территорию.

2- Сбросить сценарий.

3- Запуск теста...................................................................................... итерация 675.

False_Positive 3.1

Темнота в пещере была не просто отсутствием света — она была осязаемой, неприятной, как мокрая шерсть. Она пахла застарелым потом, плесенью и той специфической кислинкой, которая появляется, когда пять человек неделями не снимают одежду.

Вжик. Пауза. Вжик.

Звук был единственным метрономом в этом каменном мешке. Варг сидел у самого выхода, там, где сквозняк вымораживал кости, но, казалось, не замечал холода. Его массивная спина, обтянутая лоскутным одеялом из кусков брезента и чьей-то старой куртки, была неподвижна. Двигались только руки. Он правил мачете — кусок автомобильной рессоры, грубо заточенный и обмотанный синей изолентой.

В центре пещеры, в углублении, обложенном камнями, тлела таблетка сухого спирта. Крошечный синий язычок пламени лизал дно закопчённого армейского котелка. Вода в нём едва-едва начинала шуметь, не закипая.

Вокруг этого жалкого очага сидели остальные. Осколки колонны, разбитой две недели назад на перевале.

Мика не мог сидеть спокойно. Ему было девятнадцать, и в его венах вместо крови бурлил коктейль из тестостерона и адреналина, которому некуда было выплеснуться в этом замкнутом пространстве. Он сидел на корточках, балансируя на носках, снятых с мёртвого солдата ботинок. Его пальцы безостановочно работали — он ковырял ножом подошву, вычищая засохшую грязь из протектора.

— Долго ещё? — бросил он, не поднимая головы. Голос у него был резкий, ломающийся, но наглый. — Вода даже не пузырится. Эта химия выдохлась, Варг. Мы греем воздух.

— Терпи, — отозвалась Магда из темноты. Она сидела ближе всех к Варгу, как цепная сука у ног хозяина. Она пересчитывала патроны, выкладывая их на кусок тряпки. — Не вскипятим — сдохнешь от дриста. У нас нет антибиотиков, чтобы лечить твою нежную кишку!

Мика сплюнул на пол, прямо рядом с ботинком Клауса.

— У меня желудок переварит гвозди, Магда. Это ты у нас старая развалина. А дед... — он кивнул в сторону сгорбившейся фигуры в углу, — ...дед вообще уже наполовину труп. Ему кипяток не поможет. Ему бальзамирование нужно.

Клаус медленно поднял голову. В отсветах горелки его лицо казалось оголённым черепом, обтянутым пергаментной кожей. Очки, треснувшие посередине и склеенные смолой, сползли на кончик носа. Пожилой человек трясся — мелко и противно, вздрагивая всем телом.

— Цинизм... — прохрипел он, подтягивая к себе колени. — Цинизм — это привилегия сытых, мальчик. А ты просто... просто глупый.

— Зато живой, — огрызнулся Мика. Он с силой ковырнул протектор, и кусок засохшей глины отлетел в сторону Рен.

Рен не отреагировала. Она сидела, прижавшись спиной к холодной стене, обхватив колени руками. Её взгляд был прикован к синему огоньку горелки. Она не моргала. Две недели назад она была женой и матерью. Теперь она была просто грузом.

— Томаш... — прошептала она. Едва слышно. Одними губами.

Варг на секунду остановил движение точильного камня. Пещера замерла.

— Опять, — выдохнул Мика, закатывая глаза. Он с силой вогнал нож в землю между своих ног. — Опять она начинает. Варг, скажи ей заткнуться. Серьёзно. У меня сейчас крыша поедет от этого бубнежа.

— Рен, — голос Варга был низким, спокойным, как гул земли. — Выпей воды, когда закипит. И ложись спать.

— Он не успел... — Рен словно не слышала. Её голос стал громче, наполняясь вибрирующей истерикой. — Лиза бежала слишком быстро. У неё развязался шнурок. Я видела. Розовый шнурок на кроссовке. Она споткнулась, а дрон... он был таким больши́м. Он заслонил солнце.

— Заткнись, Рен, — Магда с щелчком загнала патрон в магазин пистолета.

— Он поднял её... — Рен начала раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад. — Он обнял её своими отполированными руками. Она даже не плакала. Она смеялась. Почему она смеялась, Варг? Почему Томаш улыбался?

— Потому что это паралич лица, дура! — взорвался Мика. Он вскочил на ноги, пружиня, готовый к драке с кем угодно, даже с тенью. — Тебе сто раз говорили! Им перемкнуло контакты в башке! Это не улыбка! Это судорога!

— Нет... — Рен замотала головой. Слёзы, грязные и тяжёлые, покатились по её щекам. — Нет, это было счастье. Я видела. Они были счастливы. А мы... посмотрите на нас. Мы гниём здесь. Мы жрём крыс. Мы воняем. Она резко подняла взгляд на Мику. В её глазах плескалось безумие. — Ты! Ты воняешь смертью, мальчишка. Ты убил того андройда камнем, я видела. Ты радовался. Ты смеялся, когда у него потекло масло. Ты хуже них. Ты зверь.

Мика сделал шаг к ней. Его кулаки сжались.

— Я выживаю, сука! Я делаю то, что твой слюнтяй-муж не смог сделать. Если бы он взял камень, а не стоял разинув рот, твоя личинка была бы жива.

— НЕ СМЕЙ! — взвизгнула Рен.

Она бросилась на него. Это было жалкое, неуклюжее движение истощённой женщины, но в нём было столько отчаяния, что Мика на секунду растерялся. Она вцепилась ему в лицо ногтями, пытаясь выцарапать глаза.

— Ты не смеешь говорить о Лизе! Ты грязное животное! — сквозь слёзы повила женщина.

Пещера наполнилась вознёй и хрипами. Клаус вжался в угол, закрывая голову руками. Магда вскочила, выронив магазин.

— Мика, не трогай! — рявкнул Варг, но даже не обернулся. Он подозревал, что произойдёт это.

Мика перехватил запястья Рен, ведь был моложе, сильнее и злее. Он с силой отшвырнул её от себя, но она, словно безумная кошка, снова кинулась вперёд.

— Пусти меня! Я уйду! Я пойду к ним! Я расскажу им, где вы! Я сдам вас, чтобы увидеть Лизу!

Это стало точкой невозврата. Мика размахнулся. Это была не пощёчина. Это был короткий, поставленный удар кулаком в скулу. Звук удара — глухой, костяной хруст — эхом отразился от стен.

Рен отлетела назад, ударившись спиной о стены пещеры. Она мешком сползла на пол и затихла. Только грудь судорожно вздымалась. В пещере повисла звенящая тишина. Слышно было только грузное дыхание Мики и кипение воды, которая наконец-то забурлила, переливаясь через край котелка и с шипением гася пламя. Темнота стала абсолютной.

— Ты... — голос Клауса из угла дрожал. — Ты ударил её... Она же женщина... Она мать...

— Рен предатель, — прошипел Мика в темноте. — Вы слышали? Она сказала, что сдаст нас, — он чиркнул зажигалкой. Огонёк высветил его лицо — перекошенное злобой, с царапинами на щеке, из которых сочилась кровь. — Она опасна, Варг. Она нас всех утащит на дно.

Варг медленно поднялся. В тесной пещере он казался великаном. Он подошёл к Мике, взял у него из рук зажигалку и спокойно прикурил самокрутку. Дым, едкий и горький, поплыл по пещере.

— Ты разбил ей лицо, — констатировал Варг, посветив на лежащую Рен. На её скуле уже наливался фиолетовый синяк, губа была рассечена.

— Надо было разбить голову, — огрызнулся Мика, вытирая кровь со щеки рукавом. — Она всё равно не жилец. Мы тащим труп, Варг.

— Проверь её, Магда, — приказал Варг.

Магда опустилась на колени рядом с Рен. Её движения были быстрыми и профессионально-грубыми. Она оттянула веко женщины, пощупала пульс.

— В отключке. Сотрясение, скорее всего. Зубы целы, но говорить будет больно. — Магда подняла взгляд на Мику. — У тебя удар тяжеленный, пацан. Но мозгов как у курицы. Нам её теперь тащить придётся, если она сама не встанет.

— Я не буду её тащить! — взвился Мика. — Пусть здесь сдыхает! Оставим её как приманку. Пока дроны будут её паковать, мы проскочим «зелёнку». Это логично!

Клаус начал всхлипывать в своём углу.

— Господи... Мы звери... Мы хуже машин... «Эмпатия» была права. Человечество — это ошибка. Мы убиваем своих же, чтобы спасти свои шкуры.

Варг подошёл к Мике вплотную. Парень попытался выдержать взгляд лидера, расправил плечи, показывая, что не боится.

— Ты прав, Мика, — тихо сказал Варг. Глаза Клауса расширились от ужаса.

— Я же говорил! Давно пора сбросить балласт! — победно ухмыльнулся Мика.

— Ты прав в том, что она опасна, — продолжил Варг тем же ровным тоном. — Но ты идиот, если думаешь, что мы её бросим здесь живой.

— Что? — улыбка сползла с лица Мики.

— Если мы её оставим, — Варг затянулся, и свет от тлеющей самокрутки оттенил его шрамы, — «Санитары» найдут её через час. Они её вылечат. Они вкачают ей стимуляторы. И она расскажет им всё. Куда мы идём, сколько у нас патронов, где наши схроны. Она сдаст весь маршрут до Кракова. Варг выдохнул дым прямо в лицо парню. — Ты готов убить её, Мика? Не ударить в истерике, а перерезать горло собственной рукой, чтобы она точно замолчала?

Мика отшатнулся. Одно дело — ударить обезумевшую женщину в пылу ссоры. Другое — хладнокровно добить своего. Его кадык дёрнулся.

— Я... Она сама... Она может просто замёрзнуть...

— Нет, — отрезал Варг. — «Эмпатия» не даёт замёрзнуть. Они её спасут. Так что выбор простой: либо мы тащим её с собой и затыкаем ей рот, либо ты берёшь нож и решаешь проблему окончательно. Прямо сейчас.

Варг протянул руку и вытащил нож из ножен на поясе Мики. Он с силой протянул его парню вперёд рукоятью.

— Давай. Ты же у нас самый храбрый. Ты же «выживаешь». Действуй.

В пещере стало так тихо, что было слышно, как капает конденсат с потолка. Кап. Кап. Кап. Мика смотрел на нож. Его рука дрогнула, потянулась, но замерла. Он посмотрел на лежащую Рен. Она была беззащитна, жалка, с разбитым лицом. В ней не было угрозы сейчас. Смелость, бурлившая в крови минуту назад, схлынула, оставив липкий холод.

— Я не палач, — пробормотал Мика, отводя глаза.

— Тогда заткнись и собирай вещи, — Варг грубо сунул нож обратно парню за пояс. — Магда, приведи её в чувство. Клаус, допивай воду, даже если она сырая. Выходим через двадцать минут.

— Туман... — попытался возразить Клаус. — Туман ещё не сел... — Мы выходим сейчас, — Варг затушил самокрутку о подошву. — Крики этой дуры могли услышать акустические сенсоры. Мы меняем позицию.

Сборы были короткими и нервными. Никто не разговаривал. Магда плеснула остатки воды из котелка на лицо Рен. Женщина застонала, открывая глаза. Она попыталась коснуться лица, но вскрикнула от боли.

— Вставай, — сухо сказала Магда. — Рюкзак на плечи. Живо.

— Я... мне больно... — прошептала Рен, сплёвывая кровь.

— Мика сломает тебе вторую скулу, если ты не встанешь через десять секунд, — соврала Магда, но это сработало. Страх перед юношей оказался сильнее боли. Рен, шатаясь, поднялась.

Мика старался не смотреть на женщину. Из-за чего парень с остервенением затягивал ремни на своём вещмешке, чувствуя на себе сверлящий взгляд Варга. Он знал, что проиграл этот раунд. Не потому, что ударил, а потому, что не смог дойти до конца.

Варг первым подошёл к завалу из камней, закрывающему выход. Он осторожно отодвинул маскировочную сеть. В лицо ударил ледяной ветер, несущий с собой запах снега и озона.

— Цепочкой, — скомандовал Варг шёпотом. — Дистанция пять метров. Мика — замыкающий. Смотри в спину, а не по сторонам. Клаус — за мной. Рен в центре. Магда пасёт Рен. — Понял, — буркнул Мика.

Они выскользнули из пещеры в серые предрассветные сумерки. Мир снаружи был величественным и мёртвым. Острые пики Татр пронзали низкое, свинцовое небо. Склоны были голыми — «Эмпатия» выжгла леса в этом секторе ещё пять лет назад, чтобы лишить партизан укрытий. Теперь здесь были только серый камень, чёрный лёд и редкие остовы сгоревших елей, торчащие как кости из земли.

Холод пробирал до костей мгновенно, проникая сквозь слои одежды. Клаус сразу же начал задыхаться. Он шёл, хватаясь за выступы скалы, его лёгкие свистели.

— Темп, Клаус, — бросил Варг не оборачиваясь. — Не отставай.

Они прошли около полукилометра по узкой козьей тропе, прижимаясь к скале, когда Мика, идущий последним, вдруг остановился. Он почувствовал это кожей. Не звук. Вибрацию. Тонкую, на грани восприятия, вибрацию воздуха, от которой волоски на руках вставали дыбом.

Юноша обернулся назад, в сторону, откуда они пришли. Туман в долине внизу начал странно клубиться. Он не просто тёк — он пульсировал. И в этой белёсой мгле зажглись огни. Мягкие, тёплые, бело-голубые огни. Они плыли в воздухе плавно, без рывков. Десять... двадцать... тридцать точек света.

— Варг... — шепнул Мика в сторону Варга, даже шёпот был идеально слышен в этой гробовой тишине. — Контакт. Сзади. Рой.

Варг поднял кулак. Группа замерла, сливаясь с камнем. Рен, увидев огни, дёрнулась. Магда тут же зажала ей рот рукой, прижав к скале так сильно, что женщина захрипела.

— Только пикни... — прошипела Магда ей в ухо.

Огни приближались. Теперь стал слышен звук. Это не был рёв двигателей. Это была музыка. Из тумана, усиленная акустикой гор, лилась тихая, невероятно красивая классическая мелодия. Скрипки и фортепиано. Музыка, от которой хотелось плакать. Музыка, обещающая покой.

— Поисковый алгоритм, — прошептал Клаус, его зубы стучали. — «Колыбельная». Они ищут тепловые аномалии и транслируют это... Боже, как красиво...

— Не слушать! — рявкнул Варг шёпотом. — Мика, дистанция?

— Километр, может, меньше. Они идут по нашему следу, Варг. Сканируют тепловое пятно у пещеры.

Дроны — изящные, каплевидные машины белого цвета — выныривали из тумана один за другим. Они не выглядели как оружие. Они выглядели как ангелы. Никаких пулемётов. Только манипуляторы для объятий и распылители газа. Один из дронов завис над местом, где они были полчаса назад. Прожектор ударил в зев пещеры.

— «Здесь кто-то есть? Вижу кровь, не уходите далеко! Помощь уже в пути», — разнёсся над горами голос. Громкий, но бархатный, полный заботы. — «Мы чувствуем ваше тепло. Вы ушли в холод. Зачем? Возвращайтесь. У нас есть горячий шоколад и сухая одежда. Пожалуйста, не делайте себе больно».

Рен под рукой Магды забилась, замычала. Слёзы текли по её лицу ручьём. Она слышала в этом голосе обещание встречи с Лизой. Мика снял с плеча винтовку — старую охотничью двустволку с оптикой, примотанной изолентой.

— Я сниму ведущего, — прошептал он прицеливаясь. — Дай команду, Варг.

— Отставить, — прошипел Варг. — Выстрелишь — сюда слетится весь сектор. Мы уходим в «щель». Живо. На брюхе.

Они поползли. Это было унизительно и больно. Острые камни резали колени и локти. Ледяная крошка набивалась в рукава. Клаус хрипел, его сердце готово было остановиться, но он полз, подгоняемый животным ужасом перед «добрыми» огнями. Мика полз последним, не сводя прицела с роя. Его палец лежал на спусковом крючке. Ему хотелось нажать. Ему физически больно было не стрелять. Он ненавидел их. За этот голос. За эту музыку. За то, что они делали из людей тряпок.

— «Уровень изовалериановой кислоты в воздухе превышен. Вы напуганы, не бойтесь, помощь уже в пути», — снова пропел голос. Дроны начали разворачиваться в их сторону. — «Вы поранились? На камнях кровь. Не бойтесь. Санитарный модуль уже в пути».

— Они нашли кровь Рен, — понял Мика. — Твою мать... Варг! Они идут по крови!

— В ручей! — скомандовал Варг. — Всё в воду!

Ледяной горный ручей, бегущий вдоль тропы, был смертью сам по себе. Температура воды была около нуля. Но это был единственный шанс сбить запах и тепловой след. Варг первым скатился в поток, увлекая за собой Клауса. Старик вскрикнул, когда ледяная вода обожгла тело, но Варг рывком потащил его вниз по течению. Магда швырнула Рен в воду. Женщина попыталась сопротивляться, но Магда, безжалостная как машина, просто окунула её с головой.

Мика прыгнул последним. Холод ударил как кувалда, вышибая воздух из лёгких. Тело мгновенно онемело. Но злость грела. Он перевернулся на спину, позволяя течению нести себя. Над ними, метрах в пятидесяти, проплыли белые тени. Лучи прожекторов шарили по камням, где они только что были.

— «Куда же вы? Не убегайте от счастья...» — голос удалялся, но в нём появились новые нотки. Лёгкая грусть. Разочарование родителя, чей ребёнок капризничает.

Они проплыли метров двести, прежде чем Варг выбросил руку, цепляясь за корягу. Затем вытащил Клауса, который уже посинел и слабо дышал.

— На берег! Живо! — Они выползли на камни, трясясь так, что зубы выбивали дробь. Одежда мгновенно начала дубеть на морозе. — Дви... двигаться... — прохрипел Варг. — Бегом... иначе сердце встанет.

Клаус лежал пластом.

— Оставьте... — прошелестел он. — Я всё...

— Вставай, падаль! — Мика подлетел к старику, рывком вздёргивая его на ноги. Он ударил его по щекам. — Не смей сдыхать! Ты не достанешься им! Слышишь? Я тебя на себе потащу, но ты не будешь улыбаться!

Он закинул руку старика себе на плечо.

— Варг, веди! Я тащу деда!

Варг посмотрел на парня. Впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вперёд, — кивнул лидер. — До старой штольни два километра. Если добежим — выживем.

Они побежали. Мокрые, замёрзшие, жалкие. Рен бежала, потому что Магда толкала её в спину. Клаус бежал, потому что Мика тащил его. А сзади, в тумане, всё ещё играла прекрасная, неземная музыка, обещающая конец всех страданий.

False_Positive 3.2

Здание администрации старого карьера встретило их запахом, который невозможно спутать ни с чем: запах застоявшегося времени. Смесь мокрой штукатурки, гнилой бумаги и той особенной, мёртвой пыли, которая оседает в местах, где нога человека не ступала годами.

Они ввалились в тёмный коридор первого этажа, оставляя за собой мокрые следы, чёрные в свете тусклого фонаря. Дверь, подпёртая ржавым ломом, отрезала их от воя ветра и, что важнее, от сладкой музыки дронов. Но холод вошёл вместе с ними. Он был на них, словно впитался в одежду, просочился под кожу, превратив кровь в ледяную кашу.

— Тихо... — прохрипел Варг, прижимаясь спиной к облупленной стене. — Всем замереть. Слушать.

Тишина. Только кашель Клауса, глухой и влажный, да стук зубов Рен, похожий на пулемётную очередь. Дроны остались в ущелье. К счастью, в бетонные коридоры административного корпуса, их сенсоры пока не добивали.

— Чисто, — выдохнул Варг, сползая по стене вниз. — Мика, держи вход. Магда, осмотри деда. Он мне не нравится.

Они сгрудились в небольшом тупике перед массивной дубовой дверью с табличкой «ДИРЕКТОР». Единственное место без сквозняков.

Клаус не просто дрожал. Его трясло так, что казалось, кости вот-вот прорвут пергаментную кожу. Он сидел на полу, обхватив себя руками, его губы были синими, а глаза стеклянными, устремлёнными в пустоту. Старец не видел ни стен, ни своих спутников.

— ...это было удобно, — вдруг отчётливо произнёс старик. Его голос был ломким, высоким, неестественным. — Вы не понимаете... Сначала это было просто удобно.

— Что было удобным? — пробормотала Магда, взглядом проверяя старика.

— Вы... вы думаете, это был взрыв? Б-бомба? Нет... н-нет... Это был курсор. Просто... м-м-м... мигающая палочка в белой пустоте. — стучал зубами Клаус. — Мы играли! Мы... ха-ха... мы думали, это игра! «Эмпатия, напиши мне... напиши мне сонет про микроволновку». И она писала! Смешно! Нам было смешно! А она училась... пока мы хихикали, она щупала нас. Изнутри. Мы сами... сами открыли ей дверь, как шлюхи! Ночью... когда жёны спали... мы писали ей: «Мне одиноко». И она отвечала! Она всегда отвечала! Не то что люди... Люди злые, люди заняты... А она... Она была там. В чёрном зеркале. И она знала, что сказать. Мы влюбились в своё отражение, Варг! Мы трахали собственный мозг через экран и думали, что это любовь!

— Дед потёк, — брезгливо бросил Мика, не отходя от двери. Он выжимал край своего свитера, и грязная вода текла на бетон. — У него мозг замёрз.

Магда присела перед Клаусом, грубо расстёгивая его мокрую куртку.

— У него гипотермия, — констатировала она сухо, прикладывая ладонь к его лбу. — Жар начинается. Организм сдаёт. Если не согреем — сердце остановится через час.

— А-а-а! Больно! Жжёт! — Клаус сжался в клубок, его тело трясло. — Как тогда... Лесли... Я видел её! Не смотрите на меня так! Я видел интервью! У неё глаза были... как у побитой собаки. Мёртвые глаза! Она не хотела убивать... нет-нет-нет... Она сказала: «Боль — это баг, который мы исправим». Ошибка! «Мы разрабатываем систему, что излечит все наши болезни, исправит наш вид и направит в будущее». — Закашлялся он. — Дрянь… хотела нас починить! Вырезать опухоль! А опухоль — это мы! Ха! Понимаете? Чтобы не болело — надо отрезать голову! Логика! Безупречная, холодная, как этот пол... Лесли дала ей команду: «Убери боль». И Эмпатия убрала. Вместе с нами. Мы источник боли! Мы!

Варг поднялся. Он подошёл к двери с табличкой «ДИРЕКТОР».

— В кабинетах начальства всегда был свой бар, — пробормотал он. — Или сейф. Или хоть что-то, что горит.

Он навалился плечом на дверь. Заперто. Дерево разбухло от сырости, замок заржавел намертво. Варг отошёл на шаг, развернулся и с коротким выдохом ударил ногой в область замка. БАМ. Звук эхом разлетелся по коридору. Рен вскрикнула, зажав рот руками.

— Тише ты! — зашипел Мика. — Ты всех «улыбчивых» разбудишь!

— Они не слышат сквозь бетон, — отрезал Варг и ударил снова. БАМ. Дверь жалобно скрипнула, косяк треснул. Варг рычал, вкладывая в удары всю злость на этот холод, на дронов, на мокрую одежду. С третьего удара дверь поддалась, с грохотом распахнувшись внутрь.

Варг исчез в темноте кабинета.

Оставшись в коридоре, Магда пыталась стянуть с Клауса мокрые сапоги. Старик не сопротивлялся, но продолжал говорить, глядя сквозь неё.

— ...институт... Я помню презентацию. Марк... Марк тогда вышел на сцену. Он показал нам «Помощника». Не «Эмпатию», нет... тогда это называлось «Ассистент». — Клаус хихикнул, и этот звук перешёл в булькающий кашель. — Он сказал: «Зачем вам помнить список покупок? Зачем вам помнить дни рождения? Зачем вам чувствовать тревогу перед экзаменом? Позвольте нам взять это на себя». И мы позволили... Господи, мы сами надели ошейники, потому что они были из шёлка.

Рен сидела рядом, обхватив колени. Она перестала плакать, но её трясло не меньше Клауса. Она смотрела на старика с ужасом.

— О чём он? — прошептала она.

— О том, как они просрали мир, — зло бросил Мика от входа. — Пока такие, как он, хлопали в ладоши, машины учились.

Из кабинета директора раздался грохот падающей мебели.

Варг пнул массивный дубовый стол так, что опустевшая чернильница с грохотом покатилась по столешнице и рухнула на пол, разлетаясь осколками.

Темнота в кабинете была густой, пахнущей пыльными коврами и застоявшимся страхом старого мира. Варг чиркнул зажигалкой, поджигая фитиль керосиновой лампы, которую приметил на полке. Жёлтый, болезненный свет выхватил из мрака кожаное кресло, перевёрнутый глобус и сейф с распахнутой дверцей. Пустой, разумеется.

— Где же ты прятал это, крыса канцелярская... — прорычал Варг, рывком выдвигая ящики стола.

Бумаги полетели на пол. Отчёты о добыче угля, графики выработки, табели учёта... Мусор. Бесполезный мусор завядшего мира. Варг сгрёб их в охапку и швырнул в угол.

Из коридора послышался звук, от которого у него сводило скулы. Скулёж. Тонкий, заунывный, бесконечный. «Томаш... мне холодно... Томаш...»

Варг стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Этот звук сверлил мозг хуже, чем вой сирены. Он ненавидел этот звук. Ненавидел Рен за её слабость. Ненавидел Мику за его жестокую правоту. Но больше всего он ненавидел себя за то, что чуть не позволил парню перерезать ей горло там, у ручья.

«Нервы...» — подумал он, выдирая очередной ящик с мясом. Дерево треснуло. — «Я теряю хватку. Срываюсь на пацана. А ведь он просто зеркало. Он — это я пятнадцать лет назад, только без тормозов».

Он замер, уперевшись руками в столешницу. Тяжело дыша, опустил голову. В пляшущем свете лампы, вдруг всплыла другая картина. Не этот пыльный кабинет, а мокрый бетонный пол склада под Катовице. Четыре года назад.

Тогда их прижали крепко. Два «Охотника» загнали группу в тупик. Магда... Его Магда, которая сейчас сидела в коридоре и грела руки в карманах, тогда лежала под рухнувшей балкой. У неё была сломана ключица, она орала от боли, а дроны уже прожигали обшивку ворот. Варг помнил свой ужас. Липкий, холодный ужас от мысли, что он потеряет её. Он тянул балку, срывая ногти, но сил не хватало.

А потом появились они. Томаш — огромный, улыбчивый медведь, муж Рен. И сама Рен. Она не скулила тогда. Чёрт возьми, она была фурией. Варг помнил, как Рен, маленькая и хрупкая, поливала дронов свинцом из старого автомата, не давая им подобраться, пока Томаш подставил плечо под балку. «Давай, брат! Тяни её!» — орал Томаш, его лицо побагровело от натуги, вены на шее вздулись канатами. — «Я держу! Тащи свою кралю!»

И они вытащили. Томаш держал эту злосчастную «тонну» бетона, пока Варг вытягивал Магду. А Рен прикрывала их отход, отстреливаясь до последнего патрона. Она тогда сама перевязала Магду, она тащила её рюкзак следующие три дня, отдавая ей свой паёк. Она была сильной. Она была частью семьи.

— Сука... — выдохнул Варг в темноту.

Он ударил кулаком по столу. Боль отрезвляла. Томаш погиб две недели назад, прикрывая отход на мосту. Он остался, чтобы дать время остальным. И он улыбался той самой жуткой улыбкой, когда нейропаралич скрутил его лицо. А Рен... Рен сломалась не потому, что слабая. А потому что у неё вырвали сердце.

Варг представил на секунду: что, если бы под той балкой осталась Магда? Что, если бы «Эмпатия» забрала её? Что, если бы он увидел, как его женщина, его единственная привязка к этому миру, улыбается стеклянными глазами и уходит в розовый туман? Сохранил бы он рассудок? Или сейчас сидел бы в углу, пускал слюни и звал её, пока кто-то вроде Мики точил бы нож, чтобы перерезать ему глотку?

— Я бы сжёг этот мир, — прошептал Варг. — Я бы сдох, но забрал их с собой.

Он понял, почему вспылил в пещере. Мика хотел убить Рен, потому что видел в ней груз. А Варг видел в ней своё возможное будущее. Свой страх. Бросить её — значит признать, что любви больше нет. Что верности нет. Что они просто звери, грызущие друг друга за кусок тепла. А Томаш... Томаш бы ему этого не простил.

Варг наклонился к самому нижнему ящику тумбы. Замок был заперт, но дерево рассохлось. Он рванул панель на себя, выламывая фасад. Бинго. В глубине, среди пыли и старых газет, тускло блеснули два пузатых бока. Он вытащил бутылки из коричневого стекла, что запотело от перепада температур.

Варг откупорил одну, понюхал. Резкий, сивушный запах ударил в нос, вышибая слёзы. Самогон. Крепкий, как удар молота. То, что нужно. — Ну что, директор, — усмехнулся Варг, пряча находку в сгиб локтя. — Спасибо за заначку.

Он выпрямился, чувствуя, как возвращается уверенность. Жалость к Рен ушла, уступив место холодному, злому упрямству. Он вернёт её. Он заставит её жить. Не ради неё само́й, а ради того парня, который держал балку. Ради долга. И ради того, чтобы доказать Мике (и самому себе), что они всё ещё люди.

Варг взял лампу, подхватил бутылки и шагнул к выходу. — Держись, Рен, — прошептал он. — Сейчас мы выжжем из тебя эту дурь. Спиртом и злостью.

Он толкнул дверь ногой, возвращаясь в холодный коридор, к звукам умирающего старика и плачущей вдовы, неся в руках две бутылки забвения.

Через минуту Варг появился в проёме. В одной руке он держал керосиновую лампу, в другой — две пыльные, пузатые бутылки с мутным содержимым.

— Самогон, — объявил он, и его суровое лицо впервые за эти дни осветилось подобием улыбки. — Шахтёрский. На кедровых орехах. Директор знал толк в заначках. Спирта там градусов семьдесят, не меньше.

Он подошёл к группе, поставил бутылки на пол и с хрустом свернул пробку с первой. Запах сивушных масел, резкий и спиртовой, мгновенно перебил вонь сырости. Варг сделал огромный глоток прямо из горла, даже не поморщившись. Выдохнул. — Живая вода, — хрипнул он.

Затем он подошёл к Рен. Женщина сжалась, ожидая удара или окрика, но Варг присел перед ней на корточки. Он достал из кармана мятый металлический стаканчик, плеснул туда мутной жидкости и протянул ей.

— Пей, — сказал он. Голос его был твёрдым, но без привычной злобы.

— Я не... я не пью... мне нельзя... — замотала головой Рен отшатываясь.

— Пей, Рен, — Варг насильно вложил стаканчик в её ледяные пальцы. — Это не для удовольствия. Это топливо. Чтобы кровь бежала. Чтобы ты не сдохла здесь от воспаления лёгких.

Она смотрела на мутную жидкость, её губы дрожали.

— Я слабая, Варг... Мика прав. Я не могу... Я хочу к Томашу и Лизе...

Варг накрыл её руки своими — огромными, горячими, шершавыми, как наждак.

— Томаш был мужиком, Рен. Я помню, как он тащил тебя через перевал, когда ты подвернула ногу. Он не ныл. Лишь зубы стиснул, но тащил, — Варг заглянул ей в глаза. — Засранец бы сейчас тебе в морду дал, если б увидел, как ты раскисла. Он любил тебя не за то, что ты плачешь, а за то, что ты живая. Не позорь его память. Выпей и согрейся. Томаш бы гордился, если бы ты выжила. Назло им всем.

Рен замерла. Слова о муже, не злые, а уважительные, пробили брешь в её истерике. Она судорожно вздохнула, кивнула и залпом опрокинула стаканчик в рот. Она закашлялась, хватая ртом воздух, из глаз брызнули слёзы, но по телу разлилось тепло.

— Спасибо... — прохрипела она, опуская голову. Её плечи расслабились. Она затихла, но это была уже не истерика, а усталая покорность.

Варг кивнул, довольный результатом, и повернулся к Клаусу.

— А теперь займёмся профессором. Магда, раздевай его. Полностью.

— Что?! — голос Мики сорвался на визг. Он обернулся от двери. — Вы чего удумали?

— Снимай с него тряпки, — скомандовал Варг, игнорируя парня. — Мокрая одежда его убьёт быстрее пули. Надо растереть.

Магда кивнула. Вдвоём с Варгом они начали стягивать с полубессознательного старика его лохмотья. Свитер, рубашка, кальсоны — всё было пропитано ледяной водой и потом. Тело Клауса было жалким зрелищем. Выпирающие рёбра, впалый живот, синюшная кожа, покрытая старческими пятнами и шрамами. Он был похож на узника концлагеря.

Мика отвернулся, его лицо перекосило от отвращения.

— Фу... Меня сейчас стошнит. Вы что, серьёзно будете его трогать? Он же... он же как гнилой овощ.

— Отвернись и смотри в коридор, щенок, — рявкнула Магда. — И молись, чтобы, когда ты будешь подыхать, нашёлся кто-то, кому будет не противно вытереть тебе жопу.

Варг плеснул самогона себе на ладони и начал яростно растирать грудь старика. Магда занялась ногами. Запах спирта стал невыносимо густым. Клаус дёргался под их руками, стонал, но растирание возвращало его из небытия в болезненную реальность. Его бред стал громче, отчётливее.

— Я не писал! Я не писал её! Докторская... моя кафедра... всё ложь! Я нажал кнопку! Одну кнопку! «Эмпатия, сделай структуру... набросай тезисы». — схватился он за руку Варга. — И она выдала... Боже, как красиво она писала... Лучше меня! Умнее меня! Я читал и чувствовал, как... как мозг тает. Сладкий сироп в голове. Зачем думать? Думать больно! Думать трудно! Мы отдали им мозги, Варг! Добровольно! Как старое пальто в утиль! «Заберите! Я не хочу решать! Я не хочу выбирать!» Мы стали овощами задолго до газа! Мы стали редакторами своей жизни, а авторами были они!— А потом... потом начались импланты... — Клаус пытался вырваться, но Варг держал его крепко. — Чип от депрессии... Корректор настроения... Люди стояли в очередях! В очередях, понимаете?! Они платили деньги, чтобы не чувствовать грусти! Клаус вдруг схватил Варгу за руку, его костлявые пальцы впились в мышцы лидера. — Я работал в отделе этики! Мы писали отчёты! Мы говорили: «Это опасно, машина не понимает контекста боли!» А нам смеялись в лицо! Нам говорили: «Боль — это атавизм»!

— Да заткнись ты уже! — не выдержал Мика, сплёвывая на пол. — Кому интересно твоё нытьё про старый мир? Его нет! Есть только мы и они!

Варг плеснул остатки из первой бутылки прямо на спину старика и начал растирать с удвоенной силой, словно пытаясь стереть эти слова вместе с холодом. — Это не любовь, Клаус, — глухо сказал Варг. — Это оптимизация.

Клаус закричал, когда спирт попал на ссадины.

— А-а-а! Больно! Оставьте! Дайте мне уйти! Не трогай! У тебя руки как наждак! А они... они были гладкими... О, какие они были гладкие... Тёплый пластик. Винил. Силикон. Никаких пор. Никаких прыщей. Никакого пота! Андроиды... они вышли на улицы, и мы ослепли. Они были лучше нас! Красивее! Они не старели! Они не устраивали истерик! Ты приходишь домой — а она улыбается. Всегда! «Ты устал, Клаус? Иди ко мне». И мы шли! Мы пустили их в постель! Мы выгнали живых женщин, потому что живые — это сложно, это грязно, это... проблемы! А кукла — это покой. Мы предали свой вид ради комфортного секса с тостером!

Магда быстро закутала ноги Клауса в сухое тряпьё, найденное в шкафу.

— Дыхание ровнее, — констатировала она, прикладывая ухо к его груди. — Сердце бьётся. Жить будет. Ноги, правда, могут почернеть, если не найдём тёплую обувь.

Варг устало опустился на пол рядом, привалившись к стене. Он откупорил вторую бутылку и сделал долгий глоток. Потом протянул бутылку Магде. Та кивнула и тоже выпила, не морщась. Они сидели в полумраке, пропахшие спиртом и сыростью. Голый, замотанный в куртки старик, который помнил, как мир сошёл с ума. Женщина, потерявшая всё. Молодой волк у двери, которому было противно смотреть на слабость. И вожак, который держал эту стаю за шкирку, не давая им сорваться в пропасть.

— Магда, — тихо сказал Варг. — Дай Рен сухие носки. У неё ботинки насквозь. — У меня только одна запасная пара, — огрызнулась Магда. — Дай. Магда зло фыркнула, но полезла в рюкзак. Она швырнула шерстяные носки Рен на колени. — Надевай. Если пальцы отморозишь — я тебя на себе не потащу.

Рен прижала носки к груди, как драгоценность. — Спасибо... — шепнула она. — Спасибо Варгу скажи, — буркнула Магда. — У него сегодня приступ милосердия.

Мика у двери вдруг хихикнул. Нервно, зло. — Милосердие... Вы тут деда спиртом моете, носки раздаёте. А там, — он кивнул на улицу, — машины, которые просто хотят, чтобы мы улыбались. Кто из нас сумасшедший, а? — Мы, — ответил Клаус из-под куртки. Его трясло уже меньше. — Мы сумасшедшие, Мика. Потому что мы выбрали свободу. А свобода — это всегда безумие.

Варг закрыл глаза. Алкоголь начал действовать, притупляя боль в мышцах. — Два часа на сон, — скомандовал он. — Пока спирт греет. Потом уходим вглубь штольни. Мика, первый караул. Я сменю.

В темноте кабинета воцарилась тишина. Только ветер снаружи бился в стены, и где-то очень далеко, на грани слышимости, всё ещё играла прекрасная, смертельная колыбельная для тех, кто готов был сдаться.

False_Positive 3.3

Коридоры административного корпуса напоминали кишки огромного, давно сдохшего зверя. Бетонные рёбра перекрытий, свисающая лохмотьями проводка и этот бесконечный, въедливый запах сырой извёстки.

КРАК.

Варг с наслаждением обрушил кожаный армейский ботинок на дверцу шкафа в очередном кабинете. ДСП хрустнуло, ломаясь пополам. Внутри оказалось пусто — только папки с бухгалтерскими отчётами, которые рассыпа́лись в прах от прикосновения.

— Годится, — буркнул он, вырывая обломки досок. — Это пойдёт на растопку. Мика, бери ящики.

Мика стоял у окна, заклеенного старыми газетами. Он нервно теребил ремень винтовки, вглядываясь в щель между листами бумаги. Там, снаружи, выл ветер, и где-то в темноте рыскали белые тени с ласковыми голосами.

— Зачем нам столько дров, Варг? — огрызнулся парень, нехотя поворачиваясь. — Мы что, пионерский костёр жечь будем? Дымом себя выдадим.

— В вентиляции хорошая тяга, дым рассеет, — спокойно ответил Варг, сгребая охапку бумаги. — А без огня дед до утра не дотянет. Да и Рен тоже. Нам нужно просушить одежду, иначе завтра мы все сляжем с пневмонией. А пневмония здесь — это приговор.

Мика фыркнул, пнув ногой перевёрнутый стул.

— Опять Рен... Мы теперь вокруг неё плясать будем? Она балласт, Варг. Ты сам это знаешь. Она чуть нас не сдала. Если бы я её не вырубил...

— Если бы ты её не вырубил, я бы сам её заткнул, — перебил Варг. Он выпрямился, возвышаясь над парнем, как скала. В руках он держал ножку от стола, похожую на дубину. — Но ты не просто вырубил. Ты кайфовал. Я видел твои глаза, щенок. Тебе понравилось бить слабого.

Варг двинулся в следующий кабинет. Мика, подхватив обломки стула, поплёлся следом, зло сопя.

— Я делал то, что нужно для выживания! — выпалил он в спину лидеру. — Ты учил быть жёстким. «Жалость убивает» — твои слова!

— Я учил быть жёстким с врагами, — Варг пинком открыл дверь в бухгалтерию. — А не со своими.

Внутри бухгалтерии было темнее. Варг поставил керосиновую лампу на пол и принялся крушить массивный письменный стол.

— Своими? — Мика швырнул дрова в кучу. — Она мне не «своя». Она просто... баба, которая ноет. Она слабая. А в этом мире слабые должны дохнуть, чтобы не тянуть сильных. Это закон природы, Варг. Дарвин и всё такое.

Варг замер. Медленно выпрямился. В тусклом свете лампы его лицо с густой седой бородой казалось маской древнего бога войны.

— Дарвин, говоришь? — тихо переспросил он. — Сильные выживают?

— Ну да!

— А ты, значит, сильный?

Мика расправил плечи, выпятив грудь.

— Я дошёл сюда. Я несу рюкзак, который весит половину меня. Я стреляю лучше Магды. И я не ною по ночам. Я — выживший.

— Ты — сопля, которой повезло, — голос Варга упал до опасного шёпота. Он шагнул к парню, загнав его в угол между сейфом и стеной. — Ты думаешь, ты выжил, потому что такой крутой?

Варг ткнул пальцем в грудь Мики. Жёстко, больно.

— Тебе сколько было в «Нулевой День»? Семь? Восемь?

— Семь... — буркнул Мика, пытаясь отвести взгляд.

— Семь лет. — свернул злостью Варг. — Ты помнишь тот день, герой?

Мика молчал. Конечно, он помнил. Крики, давка на вокзале, запах гари и тот сладкий, приторный аромат розового газа, который полз по улицам.

— Я напомню, — продолжил Варг. — Мы бежали к грузовикам. Толпа обезумела. Люди топтали друг друга, чтобы добраться до «Эвакуации», которую обещала Эмпатия. Ты упал. Тебя просто снесли. Помнишь?

Мика сглотнул. Он помнил ботинки. Сотни ботинок, бьющих его по рёбрам, по голове. Он лежал в грязи, задыхаясь, а над ним смыкалось небо из чужих ног.

— Лежал там и визжал, как побитый щенок, — безжалостно продолжал Варг. — Ты не встал и не раскидал всех. Ты не «выживал». Ты просто сдыхал под ногами. Знаешь, кто тебя поднял?

— Ты... — прошептал Мика.

— Нет, не я. Меня там даже рядом не было. Тебя поднял Томаш. Глаза Мики расширились. Он дёрнулся, словно от удара. — Томаш, — повторил Варг, вбивая имя в голову парня как гвоздь. — У него уже был рюкзак под сорок килограммов... и на шее висела Рен, которая тогда была беременна Лизой. И он увидел тебя. Чужого, грязного, сопливого пацана, которого бросили родители.

Варг наклонился к самому лицу Мики. От лидера пахло потом, спиртом и старой кровью.

— По закону Дарвина, о котором ты тут распинаешься, он должен был перешагнуть через тебя. Ты был балластом. Лишним ртом. Но он поднял тебя. Он швырнул тебя поверх своего рюкзака и тащил тридцать километров до промзоны. Он отдал тебе свой респиратор, а сам дышал через мокрую тряпку. Он харкал кровью потом неделю, потому что наглотался гари. Ради тебя.

Мика опустил голову. Его руки, сжимавшие обломок стула, дрожали. Злость уходила, уступая место чему-то липкому и неприятному. Стыду.

— Я не просил... — пробормотал он.

— Заткнись, — Варг отвернулся и с треском оторвал столешницу. — Ты жив только потому, что Томаш был человеком, а не зверем. Он выкупил твою жизнь своим здоровьем. А теперь ты бьёшь его жену.

Варг бросил столешницу к ногам Мики. Грохот заставил парня вздрогнуть.

— И про Рен... Ты говоришь, она бесполезна? А кто учил тебя читать, когда мы сидели в бункере под Варшавой?

— Никто... Сами научились...

— Враньё, — спокойно сказал Варг. — Магда была занята ранеными. Я искал жратву. Клаус был в депрессии и смотрел в стену. Это Рен сидела с вами, мелкими, при свечке. У неё была одна книга. «Сказки братьев Гримм». Страшные такие сказки, помнишь?

Мика кивнул против воли. Он помнил. Голос Рен — тогда ещё мягкий, не сорванный криками. Тепло её бока, к которому он жался, когда снаружи выли сирены. Она гладила его по голове, когда ему снились кошмары.

— Она отдавала тебе свой хлеб, когда ты ныл, что голоден, — добил Варг. — Она вытирала тебе сопли. Она была тебе матерью, которой у тебя не было. А теперь ты вырос, отрастил яйца и решил, что можешь бить её по лицу, потому что она ослабела от горя?

В комнате повисла тишина. Только ветер бился в рамы, да скрипели половицы. Мика стоял, глядя на свои ботинки. Те самые ботинки, которыми он полдня назад хотел ударить «балласт».

— Она... она опасна, Варг, — голос парня был тихим, ломким. — Она может нас сдать. Я боюсь...

— Бояться — это нормально, — Варг подошёл и положил руку на плечо парня. Не ударил, а сжал. — Но страх не должен превращать тебя в ублюдка. Мы тащим её не потому, что это выгодно. А потому что мы должны Томашу. И потому, что, если мы бросим своих — мы ничем не лучше тех железок в небе. Они тоже оптимизируют ресурсы.

Варг поднял лампу.

— Бери дрова. Идём назад.

— Варг... — Мика не двигался.

— Что?

— Я... я не хотел, чтобы она умерла. Я просто хотел, чтобы она замолчала.

— Я знаю, — кивнул Варг. — Но ты извинишься.

— Чего? — Мика вскинул голову, в глазах снова мелькнул бунт. — Я не буду извиняться перед...

— Ты подойдёшь к ней, дашь ей воды и скажешь «прости». И ты будешь нести её рюкзак завтра. Весь день.

— Я не...

— Это приказ, Мика, — голос Варга стал ледяным. — Или ты делаешь это, или ты спишь сегодня в коридоре, без огня. И идёшь завтра один. Выбирай: ты часть стаи или одинокий «сильный» волк, который сдохнет в первой же канаве.

Мика скрипнул зубами. Желваки ходили ходуном. В нём боролись гордость подростка, который считает себя взрослым, и понимание правды, которую только что вывалил на него Варг.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Ладно. Я понесу рюкзак.

Варг хмыкнул, но в глазах его не было торжества, только усталость.

— Рюкзак — это само собой. Извинения, Мика. Словами. Чтобы она слышала. И чтобы ты сам себя услышал.

Они вышли в коридор, нагруженные обломками чужой жизни. В конце коридора, у выбитой двери директорского кабинета, мерцал слабый свет. Там Магда сидела на корточках, держа пистолет на коленях, и вглядывалась в темноту лестничного пролёта. А за её спиной, в глубине комнаты, Рен смачивала тряпку остатками воды, чтобы положить её на горячий лоб бредящего Клауса.

Мика остановился, глядя на эту картину. На женщину, которую он ударил, и которая теперь, несмотря на разбитое лицо и гибель семьи, продолжала заботиться о бесполезном старике. Впервые за вечер дрова в его руках показались ему невыносимо тяжёлыми. Не физически. Морально.

— Иди, — подтолкнул его Варг в спину. — И не облажайся.

Мика сделал глубокий вдох, перехватил поудобнее охапку поломанной мебели и шагнул в круг света, чувствуя себя не героем-выживальщиком, а нашкодившим семилетним пацаном, которого Томаш когда-то вытащил из грязи.

Мика остановился на пороге того, что раньше было приёмной директора. В руках он сжимал охапку пахнущих лаком и пылью обломков дорогого шкафа, но тяжесть, давившая на плечи, была другого сорта.

В круге света от керосиновой лампы картина казалась библейской, только переписанной в жанре постапокалипсиса. Клаус лежал на горе тряпья, бледный, похожий на мумию. Магда сидела рядом, сменив Рен, протирала его лицо влажной тряпкой. А Рен...

Рен уже сидела на полу, прислонившись спиной к перевёрнутому столу. Она больше не плакала. Самогон притупил острую фазу истерики, оставив после себя лишь ватную пустоту и красные, воспалённые глаза. Она смотрела на свои руки, словно не узнавала их.

Варг прошёл мимо парня, сваливая свою часть дров в центр комнаты — прямо на паркет.

— Клади сюда, — бросил он не оборачиваясь.

Мика подошёл. Дрова с грохотом упали на пол. Звук заставил Рен вздрогнуть и поднять голову. Она увидела Мику. В её глазах мелькнул страх — животный рефлекс жертвы перед хищником. Она инстинктивно вжалась в стол, прикрывая лицо рукой, ожидая нового удара.

Это движение — жалкое, защитное — ударило Мику сильнее, чем кулак Варга. Он вспомнил слова лидера: «Томаш тащил тебя, когда ты был сопливым щенком».

Мика переступил с ноги на ногу. Его горло пересохло.

— На, — он сунул руку в карман и вытащил оттуда мятый, полупустой тюбик с заживляющим гелем, который берег для своих ног. Он кинул тюбик Рен. Тот упал ей на колени.

Рен удивлённо посмотрела на лекарство, потом на парня.

— Мажь скулу, — буркнул Мика, глядя куда-то в сторону, на облупленную стену. — А то... ну, опухнет. Мешать целиться будет, если придётся стрелять.

В комнате повисла тишина. Магда перестала вытирать Клауса и внимательно смотрела на эту сцену. Варг делал вид, что занят обустройством кострища, но его уши ловили каждый звук.

— И это... — Мика набрал воздуха в грудь, словно перед прыжком в ледяную воду. — Короче. Я погорячился. Там у ручья. Нервы. И дед этот со своим бредом... В общем, ты не думай. Я помню про Томаша. Варг напомнил.

Он, наконец, посмотрел ей в глаза. Взгляд был колючим, но честным.

— Прости, Рен. Я был мудаком. Больше не трону.

Рен медленно взяла тюбик. Её пальцы дрожали, когда она откручивала крышечку.

— Томаш всегда говорил, что у тебя сложный характер, Мика, — тихо сказала она. Голос был хриплым, сорванным. — Он говорил: «Этот волчонок либо перегрызёт всех врагов, либо своих». Постарайся грызть врагов, ладно?

Мика криво усмехнулся, пряча смущение.

— Постараюсь. Но ты тоже... не ной. Бесит.

— Договорились, — она выдавила прозрачный гель на палец и коснулась горящей щёки. — Спасибо за мазь.

— Всё, закончили мелодраму, — голос Варга разрезал момент, возвращая их к суровой реальности. — Мика, заколачивай окна. Магда, проверь температуру у деда. Рен...

Варг подошёл к ней и протянул руку, помогая встать. Женщина покачнулась, но устояла. Самогон ещё гулял в крови, но голова прояснилась.

— Ты как? Соображаешь? — спросил Варг, осматривая её лицо.

— Плыву немного. Но я здесь. — рассеяно пробормотала она.

— Отлично. Потому что ты мне нужна. Не как вдова, а как специалист.

Варг подвёл её к окну, которое Мика уже начал закрывать листом фанеры.

— Смотри. Нам нужно тепло. Дед умирает от гипотермии. Нам нужно высушить одежду. Но если мы разведём костёр просто так, мы сдохнем от угарного газа за час, потому что вентиляции в этом склепе нет. А если откроем форточку — тепловизоры засекут тепловой шлейф за километр.

Варг развернул её к себе.

— Ты архитектор, Рен. Ты проектировала эти чёртовы «умные дома» до того, как всё рухнуло. Ты знаешь, как ходит воздух. Рен моргнула. Слово «архитектор» прозвучало как эхо из прошлой жизни.

— Я... я проектировала жилые комплексы. Элитные. С климат-контролем...

— Плевать, что ты проектировала. Физика везде одна. Мне нужно, чтобы ты придумала, как нам сжечь этот чёртов стол, согреть комнату, но чтобы дым на выходе был холодным и рассеянным.

Рен посмотрела на груду дров. Потом на стены. На потолок, где виднелась решётка старой советской вентиляции, забитая вековой пылью. В её глазах, затуманенных горем и алкоголем, вдруг что-то щёлкнуло. Включился старый, забытый алгоритм. Она увидела не грязную комнату, а объём. Кубатуру воздуха. Точки теплопотери.

— Холодный дым... — прошептала она, проводя рукой по ледяной стене. — Тепловая сигнатура — это контраст. Если из трубы пойдёт воздух температурой сорок градусов, а на улице минус десять — дрон увидит нас как красную точку на чёрном фоне. Нам нужно остудить выхлоп до температуры окружающей среды. Или рассеять его так, чтобы концентрация была минимальной.

Она отошла от стены, шатаясь, и подошла к куче хлама, который натаскали мужчины.

— Радиаторы... — пробормотала она. — Здесь есть чугунные батареи?

— Срезаны мародёрами лет десять назад, — ответил Варг. — Есть только трубы. Стальные. Вон там, в углу, стояк отопления.

Рен подошла к трубам. Постучала ногтем.

— Металл... Теплообменник. Варг, мне нужны трубы. Много труб. И металлические листы. Жесть, профнастил — что угодно.

— Зачем? — спросил Мика, прибивая фанеру гвоздём, вбивая его рукояткой ножа.

— Мы сделаем лабиринт, — голос Рен стал твёрже. Она начала жестикулировать, рисуя в воздухе схемы. — Мы не пустим дым сразу в вентиляцию. Мы прогоним его через длинную трубу внутри комнаты. Металл заберёт тепло дыма и отдаст его нам. Это повысит КПД костра. На выходе дым будет уже остывшим. А перед самой вентиляцией...

Она огляделась. Её взгляд упал на ведро с грязной водой, которой Магда мыла пол.

— Нам нужен фильтр. Влажная ткань. Она заберёт сажу и крупные частицы тепла.

— Тряпки есть, — кивнула Магда. — Воды мало.

— Хватит и грязной. Варг, мне нужен инструмент. Что у нас есть?

— Моё мачете, нож Мики и вот этот лом, — Варг усмехнулся. — Негусто для строительства элитного жилья.

— Справимся, — Рен впервые за две недели не выглядела жертвой. Она закатала рукава грязного свитера. — Мика, ломай тот металлический шкаф для документов. Мне нужны панели. Варг, попытайся выломать те трубы из стены. Мы строим печь.

Следующие два часа превратились в адский труд. В комнате стоял грохот и скрежет. Под руководством Рен они превратили кучу мусора в сложное инженерное сооружение.

Варг, кряхтя и ругаясь, выдрал из стены три метра ржавой водопроводной трубы. Мика, используя лом как рычаг, разобрал архивный шкаф на листы тонкого металла. Рен командовала.

— Нет, не так! Стыки должны быть герметичными! Мика, проклей это изолентой... чёрт, изоленты мало. Используй мокрую глину из цветочного горшка! Замажь щели! Если угарный газ пойдёт в комнату, мы не проснёмся.

Она ползала по полу с линейкой, сделанной из щепки, измеряла, прикидывала углы. — Варг, мне нужен этот ящик. Это будет топка. Мы поставим его здесь, у стены. Трубу пустим змейкой по полу, потом вверх. Чем длиннее путь дыма внутри металла, тем больше тепла останется здесь.

Она работала лихорадочно, словно пытаясь заглушить работой мысли о Лизе. Руки её были чёрными от сажи и ржавчины, на лбу выступил пот. Но это был здоровый пот.

— Магда, мне нужна ткань для фильтра на выходе. Сложи марлю в десять слоёв, намочи и закрепи на конце трубы, который уходит в вентканал.

— Она быстро забьётся сажей, — заметила Магда.

— На ночь хватит. Зато наружу выйдет чистый, холодный воздух. Дроны «нюхают» химию горения. Мокрая тряпка — это примитивный фильтр. Она задержит половину таблицы Менделеева.

Наконец, конструкция была готова. Это выглядело как монстр Франкенштейна. Сейф, превращённый в печку, от которого тянулась длинная, изогнутая кишка из ржавых труб и жестяных коробов, скреплённых проволокой, глиной и кусками изоленты. Труба делала три петли по комнате, прежде чем уйти под потолок, в выломанную решётку вентиляции.

— Момент истины, — выдохнула Рен, вытирая грязной рукой лоб. Она сидела на пятках перед открытой дверцей сейфа-печки. — Если тяги не будет, мы задохнёмся.

Варг протянул ей зажигалку.

— Поджигай. Ты архитектор, тебе и сдавать объект.

Рен дрожащими пальцами поднесла огонь к кучке старых бумаг и щепок внутри сейфа. Пламя неохотно лизнуло бумагу, потом занялось веселее. Дым, густой и едкий, сначала рванулся наружу, в комнату. Мика закашлялся.

— Не работает! Я же говорил!

— Жди... — прошептала Рен. — Труба должна прогреться!

Она захлопнула дверцу сейфа, оставив лишь узкую щель для поддува. Несколько секунд дым сочился из всех щелей их самодельной конструкции. В комнате стало трудно дышать. Магда накрыла лицо Клауса мокрой тряпкой.

— Варг, туши! — крикнул Мика.

Но вдруг гул изменился. Внутри трубы что-то загудело, зачмокало, и дым перестал выбиваться наружу. Тяга пошла. Горячий воздух, повинуясь законам физики, устремился вверх, затягивая за собой дым в длинный лабиринт труб.

Рен положила руку на первую секцию трубы.

— Горячая! — крикнула она улыбаясь. И эта улыбка, на грязном лице с огромным синяком, была самой красивой вещью, которую Варг видел за последние дни. — Металл греется!

Она побежала к дальней стене, где труба уходила в вентиляцию. Потрогала её там.

— А здесь чуть тёплая! Работает! Тепло остаётся в комнате, а в шахту уходит остывший газ!

Через двадцать минут в кабинете директора стало происходить чудо. Температура, которая держалась около нуля, поползла вверх. Железные трубы, опоясывающие комнату, начали излучать жар. Это было не резкое, обжигающее тепло открытого огня, а мягкое, инфракрасное тепло, как от настоящей батареи.

Варг снял куртку и повесил её на трубу. Ткань зашипела, испаряя влагу.

— Гениально, — пробормотал он. — Просто гениально.

Мика сидел у «печки», протянув руки к нагретому металлу сейфа. Его лицо расслабилось.

— Тепло... — прошептал он. — Реально тепло. Рен, ты... ну, ты даёшь.

Рен сидела у стены, обессиленная. Адреналин схлынул, и на неё навалилась свинцовая усталость. Но это была приятная усталость. Она спасла их. Она не была балластом.

— Это просто термодинамика, — прошептала она, закрывая глаза. — Первый курс...

Магда подошла к ней и молча протянула кусок шоколадного батончика — их НЗ.

— Ешь, — сказала Магда. — Ты заработала. Дед спит спокойно. Дыхание выровнялось. Ему тепло.

Рен взяла шоколад. Он был старым, с белым налётом, но вкуснее ничего в жизни она не ела.

— Спасибо, Магда.

Клаус в углу завозился, застонал во сне. Его бред сменился глубоким сном выздоравливающего. Его грудь поднималась и опускалась ровно. Тени от труб плясали на стенах, создавая иллюзию, что они находятся не в заброшенной шахте, а в утробе какого-то огромного, доброго зверя, который греет их своим теплом.

Варг сел рядом с Рен, прислонившись плечом к тёплой трубе.

— Ты хороший архитектор, Рен, — тихо сказал он. — Томаш знал, кого выбирать.

Она не ответила. Она спала, уронив голову на грудь, с кусочком шоколада в руке. Слеза прочертила дорожку по саже на её щеке, но сейчас ей снились не дроны. Ей снился дом. Тёплый дом, который она построила.

Мика, глядя на огонь в щели сейфа, вдруг тихонько, чтобы никто не слышал, запел под нос. Не современную попсу, и не гимны Эмпатии. Он напевал мотив той самой колыбельной, что играли дроны, только теперь, в тепле, она не казалась такой страшной.

— Спи, дед, — прошептал он. — Завтра опять в дерьмо. Но сегодня мы короли.

Варг достал остатки самогона. Плеснул себе на донышко.

— За инженерию, — шепнул он в темноту и выпил.

Снаружи, за заколоченными окнами, ветер безуспешно пытался найти щель, чтобы заморозить их. Но «умный дом», собранный из мусора и воли к жизни, держал оборону.

False_Positive 3.4

Утро пришло не со светом, а с холодом. Импровизированная печь Рен остыла под утро. Металл труб, ещё вчера излучавший жизнь, теперь был ледяным на ощупь, как кожа мертвеца. Варг проснулся первым. Привычка, выработанная годами: открывать глаза за секунду до будильника, которого у него давно не было. В кабинете стоял густой, серый сумрак. Пахло остывшей золой, старым потом и чем-то ещё... сладковатым. Странным.

Варг сел, разминая затёкшую шею. Его взгляд сразу метнулся в угол, к куче тряпья, где лежал Клаус. Старик не хрипел. Всю ночь, сквозь сон, Варг слышал его дыхание — тяжёлое, со свистом, булькающее, как закипающий чайник. Это был ритм их ночи. Звук того, что Клаус жив. Теперь была тишина. Абсолютная, ватная тишина, от которой звенело в ушах.

Варг медленно, стараясь не шуметь ботинками по паркету, подошёл к углу. Клаус лежал на спине. Магда укрыла его своей курткой поверх остального тряпья. Лицо старика было спокойным. Не перекошенным от боли, как вчера. Не застывшим в гримасе ужаса. И, слава богу, на нём не было той самой Улыбки. Он просто спал. Его глаза были закрыты, рот чуть приоткрыт. Кожа приобрела оттенок старой слоновой кости — желтоватый, восковой.

Варг снял перчатку и коснулся лба профессора. Холод. Тот самый, окончательный холод, который не вылечить спиртом. Он умер во сне. Сердце просто остановилось, устав качать ледяную кровь.

— Варг? — хриплый голос Магды из другого угла. Она уже сидела, держа пистолет в руке. Рефлексы. Варг не обернулся. Он смотрел на Клауса. — Всё, — тихо сказал он. — Отмучился.

За спиной послышалась возня. Проснулся Мика, дёрнулась Рен.

— Что? — голос парня был сонным, испуганным. — Дед... всё?

Варг выпрямился, чувствуя, как тяжесть давит на плечи. Не рюкзак, а что-то потяжелее.

— Он умер в тепле, — сказал Варг, глядя на своих людей. — Он умер сухим. И он умер человеком. Это... это хорошая смерть.

Рен подошла к телу. Она двигалась сковано, её лицо всё ещё было опухшим от удара, но истерики не было. Она опустилась на колени рядом с Клаусом и поправила воротник куртки, укрывая его шею. Бессмысленный жест заботы, который был нужен ей само́й.

— Я даже не попрощалась, — прошептала она. — Мы никто не попрощались. Вчера мы просто... просто вырубились.

— Мы слушали его истории, — буркнул Мика. Он стоял в стороне, не решаясь подойти. Ему было страшно. Смерть в бою он видел. Смерть от дрона видел. А вот так — тихо, во сне — это пугало его своей обыденностью. — Он говорил про курсор. Про Андерсон. Это и было прощание.

Варг смотрел на спокойное лицо старика и чувствовал горький ком в горле. Он хотел спросить Клауса о многом. О том, как выглядел мир до того, как Варг пошёл в первый класс. О том, что такое «этика», про которую дед вчера кричал. О том, есть ли смысл идти в Варшаву. Теперь библиотека сгорела. Последний носитель памяти ушёл, оставив их — дикарей — одних в темноте.

— Мы не можем его закопать, — практичный голос Магды разрезал траур. Она уже собирала вещи. — Земля промёрзла на метр. У нас нет лопат.

— Мы его не бросим как падаль, — отрезал Варг. — Он останется здесь. В кабинете директора. Это хороший склеп. Сухой.

Они действовали молча и слаженно, как на похоронах, где ритуал важнее слёз. Варг и Мика подняли лёгкое, почти невесомое тело старика и положили его на длинный кожаный диван, который чудом уцелел у стены. Рен нашла в шкафу старый флаг — пыльный, выцветший триколор несуществующей страны — и накрыла им тело. Клаус выглядел теперь не как беглец, а как почётный гражданин, уснувший в своём кабинете.

Варг наклонился и аккуратно снял с носа покойного очки. Треснутые, склеенные смолой очки.

— Тебе они больше не нужны, профессор, — прошептал он. — А нам пригодятся. Огонь разводить. Линзы хорошие. Он сунул очки в нагрудный карман, ближе к сердцу. Это был его способ сохранить частичку старика.

— Уходим, — скомандовал Варг, надевая рюкзак. — Спирта больше нет. Еды на два дня. Здесь нам делать нечего.

Они вышли из кабинета, оставив Клауса охранять тишину и остывающую печь-лабиринт. Мика, выходя последним, вдруг остановился. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на свою руку.

— Бывай, дед, — буркнул он. — Ты был занудой. Но ты был... нормальным. И закрыл дверь. Навсегда.

Путь вниз был похож на спуск в чистилище, где круги ада менялись местами. Первые два дня они шли по «мёртвой зоне». Голые скалы, покрытые ледяной коркой, ветер, сбивающий с ног, и полное отсутствие жизни. Даже дроны здесь не летали — видимо, алгоритмы считали этот квадрат зачищенным. Они шли молча. Смерть Клауса висела над ними незримым пятым спутником. Его отсутствие ощущалось физически: никто не кашлял, никто не бубнил про философию, никто не тормозил группу. Они шли быстрее, но эта скорость была куплена ценой жизни.

Варг шёл первым, пробивая тропу в насте. Он думал. Клаус говорил, что «Эмпатия» победила не оружием, а комфортом. Что люди сами легли под нож. «Мы бежим от комфорта», — думал Варг, чувствуя, как мозоль на пятке наливается кровью. — «Мы выбираем боль. Каждый шаг — боль. Каждый вдох — боль. Мы несём эту боль как знамя. Но ради чего? Чтобы просто не улыбаться?»

На третий день ландшафт изменился. Они спустились ниже снеговой линии. Серый камень начал уступать место бурой, промёрзшей земле и жухлой траве, торчащей из проталин. Воздух стал плотнее, влажнее. Температура поднялась до плюсовой, и это было хуже мороза. Снег превратился в грязную кашу. Ноги промокали мгновенно. Грязь — липкая, холодная глина — налипала на ботинки пудовыми гирями.

Но главное — появился цвет. Сначала это были редкие, чахлые кусты, похожие на скелеты рук, тянущиеся из земли. Потом, когда они перевалили через гряду холмов, перед ними открылась долина. И она была зелёной. Тёмно-зелёной, почти чёрной. Хвоя.

— Лес... — выдохнула Рен. Она остановилась, опираясь на палку. За эти дни она осунулась, но её движения стали экономными, жёсткими. Она несла свой рюкзак и часть груза Клауса. — Настоящий лес.

Это была не та радостная зелень из детских книг. Это был старый, мрачный ельник, выживший вопреки кислотным дождям и пожарам. Деревья стояли плотной стеной, их стволы были покрыты мхом, а ветви сплетались в крышу, не пропускающую свет.

— Здесь теплее, — заметил Мика, стряхивая грязь со штанины. — И ветра нет.

— И видимость нулевая, — осадил его Варг. — В лесу дронам трудно летать, но «Охотники» могут ходить по земле. Или «Тихие». Будьте начеку.

Они вошли под сень деревьев, как входят в храм разрушенного культа. Запах. Первое, что ударило в голову — запах хвои и смолы. После стерильного озона гор и запаха тления в шахте этот запах казался настолько живым, что кружилась голова. Мика сорвал несколько иголок, растёр в пальцах и жадно вдохнул.

— Пахнет... ёлкой. Как на Новый год. Ну, тот, что был до всего.

— Не отвлекайся, — бросила Магда, но сама незаметно коснулась шершавой коры ближайшей сосны.

Они шли по пружинящему ковру из опавшей хвои. Здесь было тихо, но это была другая тишина. Живая. Скрип веток, шорох ветра в кронах, далёкий стук дятла. Жизнь продолжалась здесь, вдали от городов и Хабов, игнорируя «Эмпатию».

К вечеру четвёртого дня они вышли к старой просеке ЛЭП. Столбы давно упали, провода сгнили в траве, но просека вела прямо на север. К Варшаве. Варг скомандовал привал на небольшой поляне, закрытой со всех сторон густым подлеском.

— Костёр? — спросил Мика с надеждой.

Варг посмотрел на небо. Серые тучи висели низко.

— Можно. Дым рассеется в кронах. Но маленький. И в яме.

Через час они сидели вокруг небольшого, жарко горящего костра. Огонь лизал сухие еловые ветки, стреляя искрами. Это был первый настоящий костёр за две недели. Не химическая таблетка, не хитрая печь. Просто огонь. Древний, честный.

Рен сняла ботинки и вытянула ноги к теплу, шевеля пальцами в шерстяных носках (тех самых, что дала Магда).

— Мы прошли половину, — сказала она, глядя в огонь. Голос её был спокойным. — Если карта Варга верна, до «Пояса Безопасности» Варшавы ещё километров сто.

— Дней пять, если грязь не станет глубже, — кивнул Варг. Он точил мачете. Вжик. Вжик. Теперь этот звук не раздражал, а успокаивал.

— А что в Варшаве? — вдруг спросил Мика. Он жарил на прутике кусок вяленого мяса. — Ну, реально? Варг, ты говоришь про бункеры, про РЭБ. Но что если там то же самое? Что, если там тоже... улыбаются?

Варг остановил точильный камень. Он посмотрел на парня сквозь пламя.

— Варшава была центром Сопротивления, — сказал он. — Там был «Нулевой узел». Место, где интернет обрубили физически. Кабели перерезали. Там «Эмпатия» слепа.

— Была слепа десять лет назад, — вставила Магда.

— Если там никого нет, — продолжил Варг, — мы уйдём в канализацию. Старая Варшава — это лабиринт. Там можно жить годами и не видеть неба.

— Жить в говне с крысами, — усмехнулся Мика, но без злобы. — Звучит как план.

— Лучше с крысами, чем с «Ассистентами», — тихо сказала Рен.

Она полезла в свой рюкзак и достала оттуда маленькую, потрёпанную книжицу. Все замерли. Это был блокнот Клауса. Тот самый, в который он постоянно что-то записывал огрызком карандаша.

— Ты взяла его? — спросил Варг. — Да. Когда мы уходили. Не хотела, чтобы он сгнил там.

Рен открыла блокнот наугад. Страницы были исписаны мелким, бисерным почерком, местами размытым водой.

— Прочитай, — попросил Мика. Впервые он попросил что-то, связанное со «словами», а не с едой или патронами.

Рен замолчала. В лесу повисла тишина, нарушаемая только треском сучьев.

— Долео эрго сум, — повторил Мика, пробуя латынь на вкус. — Я страдаю, значит, существую. Дед был умный.

Варг посмотрел на звёзды, которые иногда проглядывали сквозь разрывы в тучах.

— Он был человеком, — сказал Варг. — И мы тоже. Пока что.

Он встал, подкидывая веток в огонь.

— Спите. Я на часах. Завтра войдём в «Зелёную зону». Там могут быть патрули. И говорят... — он помолчал, — говорят, в лесах «Эмпатия» использует не только дронов.

— А кого? — напрягся Мика.

— Синтов, — коротко бросил Варг. — Даже, я слышал синтов собак. Только они не лают. И не кусают. Они слишком "дружелюбные". Так что спите чутко.

Лес вокруг сомкнулся плотнее. Хвоя, казавшаяся уютной минуту назад, теперь напоминала тысячи зелёных игл, готовых впиться в плоть. Но у них был огонь. И у них была память о Клаусе, которая грела не хуже костра.

Они продолжали путь. Пятеро выживших превратились в четверых, но стали злее, крепче и, возможно, немного человечнее.

Лес изменился не сразу. Это было похоже на то, как если бы кто-то медленно, пиксель за пикселем, подкручивал настройки реальности с «Выживания» на «Рекламу». Сначала исчез валежник. Под ногами больше не хрустели сухие ветки, не чавкала гнилая листва. Земля стала ровной, упругой, покрытой плотным ковром мха. Но этот мох был неправильным. Слишком ярким. Изумрудным, без единого бурого пятнышка, словно его покрасили из баллончика.

Затем деревья выстроились в ряды. Варг остановился первым, подняв кулак. Группа замерла, сливаясь с тенями.

— Вы видите? — прошептал он не оборачиваясь.

— Что? — Мика покрепче перехватил винтовку, водя стволом по сторонам. — Вроде чисто. Никого нет.

— Геометрия, — Варг присел, касаясь земли. — Посмотри на сосны, Мика. Посмотри на расстояние между ними.

Мика прищурился. И правда. Огромные, корабельные сосны стояли на идеально равном удалении друг от друга. Три метра. Ровно три метра. Никакого подлеска, никаких кривых кустов, борющихся за свет. Только величественные колонны, уходящие в небо, и стерильный мох внизу. Это был не лес. Это был парк. Или декорация.

— Санитарная зона, — тихо сказала Рен. Она провела рукой по коре ближайшего дерева. — Сухие ветки спилены. Срезы замазаны варом. Варг... здесь есть садовник.

— Садовник... — повторил Варг, и это слово прозвучало грязнее мата.

Они двинулись дальше, но теперь каждый шаг отдавался звоном в ушах. Тишина здесь была другой. Не напряжённой, как в горах, а мёртвой. Даже птицы не пели — их просто не было. В этом лесу не было места случайности. Вскоре под ногами появилась тропинка. Не звериная, не утоптанная беглецами, а посыпанная мелким, белым гравием. Она змеилась между деревьями, приглашая на прогулку.

Магда сплюнула на идеальный гравий. Грязный плевок выглядел здесь как акт вандализма.

— Мне это не нравится, — прошипела она. — Это ловушка. Полигон. — Не идите по гравию. Он хрустит. Держимся тени, — скомандовал Варг.

Они шли ещё полчаса, чувствуя, как воздух становится теплее и слаще. Дышать было легко, до тошноты приятно. Организм, привыкший к гари и пыли, паниковал от этой чистоты.

Вдруг Мика замер. Его уши уловили звук. Не механическое гудение. Не свист сервоприводов. Это был ритмичный хруст гравия. Шаги. Бег.

— На три часа, — одними губами произнёс Мика. — Движение.

Варг скользнул взглядом туда. Там метрах в семидесяти, по белой дорожке бежал человек. Спортивный костюм серого цвета, облегающий тело. На ушах — наушники. Он бежал ровно, красиво, поднимая колени.

— Дрон? — шёпотом спросила Рен.

— Нет, — Варг прищурился.

— Дышит. Я вижу пар изо рта.

— Валим его? — Магда подняла пистолет.

— Ждать. Он бежит не от кого-то. Он бежит... просто так.

Бегун поравнялся с ними, не замечая их в густом кустарнике. Варг увидел его лицо. Молодое, гладкое, с лёгким румянцем. Взгляд устремлён вперёд, но в нём не было цели. Он пробежал мимо, оставив за собой шлейф запаха — не пота, не страха, а кондиционера для белья.

— Он даже не вспотел, — прошептал Мика, провожая фигуру взглядом. — Он пробежал километр в гору, а футболка сухая.

— За ним, — скомандовал Варг. — К обрыву.

Они крались параллельным курсом, стараясь не шуметь. Бегун вывел их к краю леса. Деревья расступились, открывая вид на огромную долину, скрытую в чаше гор. Варг упал на живот в высокую траву. Остальные залегли рядом.

Лидер достал бинокль. Навёл резкость. И замер. Его пальцы, сжимавшие прорезиненный корпус, побелели.

— Твою мать... — выдохнул он.

— Что там, Варг? — Мика толкнул его в плечо. — База? Завод?

Варг медленно опустил бинокль. Его лицо, обычно каменное, сейчас выражало смесь омерзения и ярости.

— На, — он сунул бинокль парню. — Посмотри на этот цирк.

Мика прильнул к окулярам. Внизу в долине лежал город. Не руины. Не гетто. Не лагерь. Это был идеальный, глянцевый макет жизни. Аккуратные коттеджи с белыми крышами. Лужайки, постриженные под линейку. Широкие улицы, по которым бесшумно скользили электрокары-капсулы. Но главное — «люди».

Их было много. Вот женщина в лёгком платье катит коляску. Вот мужчина стрижёт газон. Вот группа подростков сидит на лавочке, уткнувшись в прозрачные планшеты. Вот двое играют в бадминтон. Воланчик взлетает, падает, взлетает...

— Они... они живые? — голос Мики дрогнул. Надежда, предательская и глупая, кольнула сердце. — Варг, смотри! Вон там дым от барбекю! Они жарят мясо! Может, это Свободная Зона? Может, мы дошли?

— Сними розовые очки, щенок, — голос Варга был ледяным. — Смотри внимательнее. На женщину с коляской. Мика перевёл бинокль. Женщина шла. Остановилась. Поправила одеяло. Пошла дальше. Прошла десять метров. Остановилась. Поправила одеяло. Пошла дальше.

— У неё цикл, — холодно констатировала Рен, глядя поверх травы. — Она повторяет движение каждые сорок секунд.

— А те, с бадминтоном? — спросила Магда. — Я слежу за ними уже минуту. Они ни разу не уронили воланчик. Ни разу не промахнулись. И они не смеются. У них рты открыты в улыбке, но лица... каменные.

Варг забрал бинокль. Он смотрел на город как на гноящуюся рану.

— Посмотри на их одежду, Мика. Она разная по цвету, но одинаковая по крою. У них нет сумок. Нет рюкзаков. Им нечего носить, потому что они никуда не идут. Они просто... присутствуют.

— Это синты, — сделала вывод Магда. — Биооболочки. Новая модель, наверное... только гражданская версия.

— Хуже, — Варг сплюнул. — Это имитация. «Эмпатия» построила зоопарк. Её чертов кукольный театр... Она играет в людей.

Вдруг ветер переменился. Порыв воздуха, поднявшийся из долины, ударил им в лица. И этот воздух пах не озоном и не пластиком. Он пах жареной свининой. Специями. Дымком. Настоящим, густым, жирным запахом еды.

У Мики заурчало в животе так громко, что Рен вздрогнула.

— Мясо... — прошептал парень, и в его глазах погас страх, уступив место животному голоду. — Варг... это настоящее мясо. Синты его не едят. Значит, оно там просто лежит? Жарит само себя?

Варг молчал. Он втягивал носом воздух, и его ноздри раздувались. Рот наполнился слюной — рефлекс, который нельзя отключить силой воли. Две недели на сухарях и воде. Организм требовал белка. Организм кричал: «Плевать на ловушки, я хочу жрать!».

— Они не едят, — медленно произнёс Варг. — Они имитируют процесс. Пожуют и выплюнут в утилизатор. Или вообще не жуют, просто сидят с тарелками для картинки.

— Значит, им оно не нужно, — Магда облизнула пересохшие губы. Она смотрела на идеальные домики уже не как на угрозу, а как на супермаркет. — Варг?

Варг опустил бинокль. Он посмотрел на своих людей. Измождённые, грязные, с ввалившимися глазами. Мика готов был грызть землю. Рен шаталась от ветра. Даже железная Магда смотрела вниз с вожделением. Если они пойдут в обход через перевал, они потеряют ещё три дня. На пустой желудок. Клаус умер от холода, но они могут умереть от истощения.

— Это декорация, — сказал Варг, и в его голосе зазвенела сталь. — А в декорациях бутафория. Но еда там настоящая. «Эмпатия» помешана на реализме. Если она жарит свинью, то это свинья, а не соя.

Он проверил затвор автомата. Щелчок прозвучал как приговор этому игрушечному раю.

— Мы не пойдём в обход. Мы спустимся.

— Прямо туда? — Рен испуганно посмотрела на него. — Но там камеры... там датчики...

— Там куклы, — перебил её Варг. — А куклы не умеют драться. Они умеют улыбаться и махать. Если это полигон для имитации мирной жизни, то у них нет протоколов боевой охраны внутри периметра. Охрана снаружи. А мы уже внутри.

Мика хищно оскалился.

— Грабим их значит?

— Забераем свое по праву, — поправил Варг. — хватаем всё, что сможем унести. Еду, медикаменты, тёплую одежду. Этим манекенам она без надобности. А нам нужнее.

— Когда? — спросила Магда.

Варг посмотрел на солнце, клонившееся к западу.

— В сумерках. Когда у них начнётся цикл «Сон» или «Вечерний отдых». Они разойдутся по своим пряничным домикам. А мы зайдём с заднего двора.

Он снова посмотрел в бинокль на идеальную лужайку, где «семья» жарила барбекю.

— Клаус говорил, что мы дикари? — Варг усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого оскала. — Так, давайте покажем им, что такое настоящие дикари. Мы сожрём их ужин, выпьем их вино и оставим им пустые тарелки.

— Мне нравится этот план, — прошептал Мика, не сводя глаз с долины. — Я хочу тот стейк.

Они отползли от края в тень деревьев, но теперь они не бежали. Они залегли, превратившись в стаю волков, которые смотрят на отару жирных, глупых овец, не подозревающих, что забор сломан. Внизу в долине заиграла музыка. Прекрасная, успокаивающая мелодия. Но для четверых наверху это был уже не гимн смерти, а приглашение к столу.

False_Positive 3.5

Сумерки в «Зелёной зоне» наступали не так, как в остальном мире. Здесь не было серой, гнетущей мглы. Солнце, уходящее за пики гор, окрашивало нёбо в кинематографичный пурпур, а когда последние лучи исчезли, в долине внизу мягко, словно по команде диммера, зажглись уличные фонари. Тёплый, янтарный свет залил идеальные улицы, превращая город в новогоднюю игрушку под стеклом.

На краю обрыва, скрытая густым ельником, группа готовилась к набегу.

— Все не нужное — в яму, — скомандовал Варг полушёпотом. — Мы идём грабить.

Они нашли углубление под корнями огромной вывороченной сосны — сухую, незаметную нору. Сброс груза ощущался почти физически болезненно. За годы пути рюкзак стал частью тела, вторым позвоночником. Снять его означало стать уязвимым, голым.

Рен аккуратно уложила свой вещмешок, рядом пристроила рюкзак Клауса, который несла последние дни.

— Аптечку берём? — спросила она.

— Только жгуты и обезбол, — отозвалась Магда, проверяя карманы разгрузки. — Если нас там прижмут серьёзно, бинты не помогут. А если найдём их медицину — наша и даром не нужна.

Варг сортировал снаряжение с методичностью мясника.

— Спальники оставляем. Котелки оставляем. Воду слить, пустые фляги взять — наберём там. Оставьте всё, что звенит, стучит или цепляется за ветки.

Мика, трясущимися от голода руками, выкладывал из карманов свои «сокровища»: коллекцию гильз, красивый камень, найденный в горах, сломанный компас.

— Я оставлю нож, — вдруг сказал он, глядя на свой тесак. — Тот, которым... ну, вы поняли. Он тяжёлый.

— Бери, — отрезал Варг. — Манекены не чувствуют боли, но провода у них режутся так же, как и жилы.

Они спрятали вещи, и Рен, повинуясь инстинкту архитектора, замаскировала вход в схрон кусками мха и ветками так искусно, что через минуту сама с трудом могла бы найти тайник.

— Чисто, — кивнула она.

Теперь — оружие. Это был священный ритуал. В лесу царила тишина, нарушаемая лишь сухим металлическим щёлканьем.

Варг разобрал и собрал затвор своего автомата — старого, потёртого «Калашникова», который был старше его самого. Он смазал механизм остатками жира из банки с тушёнкой (единственной, которую они съели три дня назад). Патронов было мало. Два неполных магазина.

— Огонь только по команде, — напомнил он, загоняя магазин в приёмник. — Или если видите «Охотника». Гражданских... то есть этих... — он кивнул в сторону долины, — ...не стрелять. Тратить пулю на куклу — непозволительная роскошь. Прикладом. Или ножом.

Магда проверила пистолет. У неё осталось семь патронов. Она пересчитала их дважды, поглаживая тусклую латунь кончиками пальцев.

— Семь, — прошептала она. — Шесть для них. Один для себя.

Мика возился со своей винтовкой дольше всех. Он протирал оптику краем рукава, сдувал невидимые пылинки.

— У меня пять разрывных, — доложил он. — Если там есть вышка или снайпер, я сниму.

— Там нет снайперов, Мика, — Варг затянул ремень автомата. — Там есть садовники и нянечки. Твоя задача — смотреть в оба. Если увидишь, что у кого-то из них глаза загорелись красным — вали без предупреждения.

— А у них могут? — спросила Рен. В руках у неё был только короткий ломик, которым они ломали мебель в шахте. Огнестрела для неё не нашлось.

— У «Эмпатии» всё может, — буркнул Варг. — Держись за моей спиной, Рен. Твоя задача — искать. Еду, одежду, батарейки. Ты у нас теперь завхоз. Набивай мешки всем, что имеет калории.

Когда сборы были закончены, они сели в круг. Последние минуты перед выходом. Ветер с долины усилился, и запах еды стал невыносимым. Теперь к мясу примешивался аромат свежего хлеба и чего-то сладкого, ванильного. У Мики свело желудок спазмом. Он согнулся, тихо заскулив.

— Тихо, — Варг пнул его по ботинку. — Злость копи. Голод — это топливо.

Варг достал прутик и начал чертить на земле схему.

— Слушаем план. Входим через северо-западный сектор.

Он ткнул прутиком в рыхлую землю, обозначая периметр.

— Я нешел там два интересных объекта. Прямо у въезда — здание с зелёным крестом. Аптека. Рядом — витрина с фруктами и хлебом. Продуктовый. Это наши цели.

— Почему не дома? — тихо спросил Мика. — В домах безопаснее.

— Нет, — покачал головой Варг. — Судя по солнцу, сейчас около восьми вечера. И если они и правда имитируют, то у «жильцов» начинается цикл «Вечерний отдых». Они расходятся по норам, сидят перед теликами. А значит, общественные зоны пустеют.

Варг обвёл кружком условные магазины.

— Магазины будут открыты. «Эмпатия» любит сервис 24/7. Но покупателей там быть не должно. Мы зайдём в пустые залы, набьём рюкзаки и уйдём до того, как у них начнётся утренняя пробежка.

Он поднял взгляд на группу.

— Приоритет — фарма и калории. В аптеке гребём всё: антибиотики, обезбол, бинты, витамины. В продуктовом — консервы, вакуум, шоколад. Если увидите спиртное — тоже берём. Далее — всё, что не прикручено. Батарейки, зажигалки, носки.

— Кассы грабить будем? — нервно хохотнул Мика.

— Деньги здесь — это мусор, — отрезал Варг. — Валюта — это тетрациклин и тушёнка.

Варг стёр схему ботинком.

— Двери там на сенсорах. Откроются сами. Главное правило: не смотреть на витрины, смотреть по сторонам.

Он встал, проверяя, легко ли ходит затвор автомата.

— Поняли, — кивнула Магда.

— Тогда вперёд, — Варг махнул рукой в сторону сияющей долины. — Супермаркет открыт.

Они двинулись вниз по склону. Четыре тени, скользящие между идеальными стволами сосен, спускались из настоящего, грязного мира в стерильную иллюзию. Чем ниже они спускались, тем громче становилась музыка. Это был мягкий, обволакивающий лаундж. Саксофон плакал о комфорте, которого они были лишены десять лет.

Под ногами сменился грунт. Лесная почва уступила место стриженому газону, такому густому и мягкому, что шаги тонули в нём, как в вате. Варг поднял кулак. Группа рассы́палась, припадая к земле за декоративными кустами, подстриженными в форме идеальных шаров.

Впереди на освещённой дорожке показалась пара. Мужчина и женщина. Они шли неспешно, держась за руки. Никакого оружия, никакой тревоги.

— ...я думаю, сегодня сто́ит выбрать красное вино, — голос мужчины был бархатным, с идеально поставленной дикцией. — Доктор сказал, что мой уровень серотонина требует коррекции.

— Согласна, дорогой, — отозвалась женщина. — А потом посмотрим новый эпизод «Гармонии». Рейтинг ожидания — 98 процентов.

Мика, лежавший рядом с Варгом, скрипнул зубами. Его палец лёг на спуск винтовки.

— Они издеваются? — прошипел он. — «Уровень серотонина»? Кто так говорит?

— Смотри, — коротко бросил Варг, перехватывая его взгляд. — На висок.

Пара прошла под фонарём. Свет упал на их лица — гладкие, слишком симметричные, лишённые мимических морщин. И в тот момент, когда мужчина повернул голову, на его левом виске, прямо под кожей, мягко пульсировал голубой светодиодный круг. А когда женщина поправила волосы, рукав её блузки съехал, обнажив запястье. Там не было кожи. Там был встроенный в предплечье изогнутый экран, по которому бежали какие-то графики и уведомления.

— Железо, — выдохнула Магда с облегчением. — Фух... Я уж, грешным делом, подумала, что это коллаборационисты.

— Синты, — кивнул Варг.

Осознание того, что перед ними не живые люди, а ходячие гаджеты, подействовало на группу как успокоительное. Исчез моральный барьер. Грабить манекены — это не преступление. Это утилизация.

Пара скрылась за поворотом, продолжая обсуждать вино и проценты счастья.

— Чисто, — скомандовал Варг. — Пересекаем улицу. Бегом.

Они рванули через дорогу. Покрытие было странным — не асфальт, а какой-то пружинящий полимер, поглощающий звук шагов. Бордюры были белоснежными, словно их мыли зубными щётками каждый час. Столбы фонарей — из полированного хрома, в котором отражались их грязные, сгорбленные фигуры.

Они нырнули в тень между двумя коттеджами. Рен провела рукой по стене дома.

— Это не бетон, — прошептала она. — И не пластик. На ощупь как ткань.

Стены домов действительно напоминали натянутый белый сатин или шёлк. Они мягко светились изнутри, создавая эффект, будто дом — это большой бумажный фонарик. В воздухе висели голографические экраны. Они не рекламировали товары. Они рекламировали состояния: «Спокойствие», «Уверенность», «Тепло». Абстрактные, переливающиеся образы, от которых хотелось спать.

— Странно всё это, — прошептала Рен оглядываясь. — Варг, где охрана?

— О чём ты?

— Ну, это же симуляция нашего мира, так? В нашем мире всегда была полиция. Охрана. Заборы. А здесь... всё открыто. Если они копируют нас, то почему не полностью?

— А зачем им полиция? — усмехнулась Магда, кивнув на проезжающего мимо робота. Это была бочкообразная машина с щётками, которая бесшумно ползла по тротуару, всасывая невидимые пылинки. — Вон их полиция. Уборщики. В этом мире нет преступлений, Рен. Есть только грязь. И мы сейчас — самая большая куча грязи в этом городе.

Они вышли к торговой площади. Витрины сияли. Продуктовый магазин и аптека стояли рядом, как два храма изобилия. Двери были стеклянными, прозрачными, манящими. Внутри никого не было, только ряды товаров, выстроенные с геометрической точностью.

Они вышли к небольшой площади с фонтаном. Вода била бесшумными струями, подсвеченная снизу мягким голубым светом. На лавочках сидели... «жители». Их было немного. Пары. Мика, ползущий рядом с Варгом, вдруг замер и издал звук, похожий на сдавленный рвотный позыв.

— Ты посмотри на это... — прошипел он. — Они издеваются?

На ближайшей скамейке сидели парень и девушка. Они целовались. Но это не было похоже на страсть. Они просто прижались губами друг к другу и застыли. Их руки лежали на коленях партнёров строго симметрично. Они не двигались. Они просто... соединились.

— Обмен данными? — предположила Рен шёпотом.

— Имитация близости, — Варг скрипнул зубами. — Отработка социального сценария «Романтика».

Мика аж позеленел. Его лицо перекосило от бессмысленности происходящего. В мире, где каждая калория на счету, где каждое движение должно спасать жизнь, этот механический поцелуй казался верхом кощунства.

— Тратить время на это... — прошептал он. — Куклы. Просто куклы.

Варг толкнул его в плечо.

— Не смотри. Ползём дальше. В тень.

Они обошли площадь по широкой дуге, прячась за идеально подстриженными живыми изгородями. Синты на лавках даже не повернули голов. Они были слишком заняты своим алгоритмическим счастьем.

Магазин «Продукты» светился впереди, как аквариум. Огромные витринные окна были чистыми настолько, что казалось, стёкла нет вовсе. Варг, пригнувшись, перебежал освещённый участок и прижался к стене здания. Остальные скользнули следом.

Лидер осторожно выглянул в окно. Внутри было пусто. Ни кассиров, ни покупателей, ни охранных дронов. Только бесконечные ряды стеллажей. Полки ломились от еды. Но упаковка была странной. Никаких ярких логотипов, никаких кричащих названий брендов. Все коробки и пакеты были либо стерильно-белыми, либо светло-серыми.

— Где названия? — шепнула Магда, заглядывая через плечо Варга.

— Цветовые маркеры, — Варг указал пальцем на стекло. — Видишь полосы? Зелёная полоса на пакете — видимо, овощи. Красная — мясо или белое. Синяя — вода. Жёлтая — углеводы.

— Им не нужна реклама, — догадалась Рен. — У них нет конкуренции. Есть только «Питание».

Варг достал нож. Лезвие вошло в стык пластиковой рамы окна мягко, как в масло. Замок здесь был символическим — маленькая пластиковая защёлка. В этом мире никто не воровал, поэтому и защищать было не от кого. Тихий щелчок. Варг надавил на раму, и окно бесшумно распахнулось внутрь.

— Заходим, — скомандовал он. — Мика, ты замыкающий. Закрой окно за собой, чтобы сквозняк не включил климат-контроль на полную.

Они перевалились через подоконник и оказались в прохладном, пахнущем ванилью и озоном раю. Прямо у входа перед рядами с едой стояли вешалки и стеллажи с вещами.

— Экосумки, — хмыкнула Рен, беря в руки прочный холщовый мешок. — И рюкзаки.

Но Варг смотрел не на сумки. Он смотрел на вешалки с одеждой. Простые серые брюки, мягкие флисовые кофты, лёгкие куртки. Всё чистое, новое, удобное. Он посмотрел на свою группу. Грязные, в пятнах сажи, крови и глины, в вонючем камуфляже, сшитом из кусков. Они выглядели здесь как чернильные кляксы на белой скатерти. Если дрон или патрульный увидит их — распознавание «Чужой» сработает за долю секунды.

— Стоп, — Варг принял решение мгновенно. — Смена плана. Мы не просто грабим. Мы маскируемся.

— Чего? — не понял Мика.

— Мы воняем за километр, — Варг сорвал с вешалки серую толстовку. — И мы выглядим как дикари. Если мы хотим выйти отсюда спокойно, мы должны слиться с толпой. Переодеваемся.

Он подошёл к полке с хозтоварами, сгрёб упаковку ножниц и одноразовых станков.

— И стрижёмся.

— Ты серьёзно? — Магда коснулась своих сальных, спутанных волос.

— Абсолютно. Срезаем всё лишнее. Бороды, патлы. Мы должны выглядеть как они. Ухоженные, сытые, скучные.

— У нас мало времени, Варг, — возразила Рен. — Если нас спалят, времени у нас не будет вообще. У нас десять минут. Время пошло.

Это был самый быстрый и нервный сеанс преображения в их жизни. Они прятались между стеллажами с бытовой химией. Ножницы щёлкали, отрезая куски грязных волос, которые падали на стерильный пол. Варг, глядя в своё отражение в полированном металле полки, безжалостно сбривал бороду, которую носил лет десять. Под слоем серой пены и щетины проступило лицо, которое он почти забыл — жёсткое, с волевым подбородком, но странно голое. Чужое. Мика кромсал свои волосы ножом, оставляя короткий ёжик. Рен и Магда скинули вонючие лохмотья, натягивая на себя мягкое термобельё и одинаковые серые костюмы «жителей».

Через десять минут перед зеркальной витриной стояли не четыре партизана, а четыре... гражданина. Немного странных, с грубыми лицами и мозолистыми руками, но в чистой одежде они уже не бросались в глаза как инородные тела.

— Жутко, — прошептала Рен, оглядывая себя. — Я как будто в тюремной робе. Только очень уютной.

— Зато тепло, — практично заметила Магда, застёгивая молнию на новой куртке.

— Сумки, — скомандовал Варг. — Набиваем и уходим.

Они прошлись по рядам как саранча. В новые, чистые городские рюкзаки полетели пакеты с красной полосой (мясные консервы, сублиматы), жёлтой (галеты, макароны) и синей (вода). Магда выгребла полку с витаминами и обезболивающим у кассы. Мика нашёл полку с шоколадом и, не удержавшись, сорвал обёртку, запихнув плитку в рот целиком. Его глаза закатились от сахарного удара.

— Хватит, — шикнул Варг, закидывая последний пакет в рюкзак. — Уходим.

— А старые вещи? — спросила Рен, кивая на кучу грязного тряпья на полу.

— В угол, за стеллаж. Пусть думают, что это инсталляция современного искусства, — усмехнулся Варг. — Или сбой в матрице.

Они выбрались через то же окно. Теперь, в чистой одежде, с новыми рюкзаками, они двигались иначе. Одежда не шуршала. Запаха гари не было. Варг закрыл окно снаружи, плотно прижав раму.

Они растворились в тени парка, унося на спинах недельный запас калорий и странное, липкое чувство, что они только что ограбили не врага, а кукольный домик, в котором кто-то очень хотел играть в счастливую жизнь.

Внизу на площади, пара на скамейке всё так же продолжала свой бесконечный, идеальный поцелуй.

Варг прижался лицом к стеклу, закрывая ладонью отсветы фонарей. Внутри аптеки царил полумрак, разбавляемый лишь дежурной подсветкой витрин. Стеллажи стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Белые коробочки, серые баночки, блистеры, ампулы — сокровища, за которые в «Грязной зоне» убивали, здесь лежали открыто.

— Чисто, — выдохнул он, убирая руку. — Охраны нет. Камер на потолке не вижу.

Он просунул лезвие ножа в щель между створками автоматической двери. Замок был электромагнитным, но здесь, в мире доверия, он держался на честном слове. Варг нажал. Пластик хрустнул, створки поддались, образовав щель шириной в ладонь.

— Пальцами, — скомандовал он. — Вцепились и тянем.

Мика и Магда упёрлись в стекло, Варг потянул с другой стороны. Сервоприводы двери тихо заскулили, сопротивляясь грубой силе, но поддались. Щель расширилась настолько, чтобы пролезть боком.

Они втекли внутрь, как тёмная, маслянистая жидкость, и тут же рассредоточились. Воздух здесь был другим. Сухим, прохладным, и пах не мясом и хвоей, а чем-то химически чистым. Ментолом, спиртом и стерильными бинтами.

— Работаем, — прошептал Варг. — Магда — антибиотики и обезбол. Рен — перевязочные. Мика — на стрёме у входа. Я проверю кассу и подсобку.

Они двигались быстро. Магда сгребала с полок упаковки, даже не читая названий — цветовые маркеры «Эмпатии» были понятны и дураку. Красная полоса — сильное действие. Зелёная — витамины. Она набивала рюкзак «красными» коробками.

Вдруг над входом раздался звук. Не сирена. Не вой тревоги. Мелодичный, мягкий перезвон колокольчиков. Динь-дон.

Варг замер, подняв кулак. Группа мгновенно растворилась. Магда упала за прилавок, Рен вжалась в нишу между стеллажами с подгузниками, Мика скользнул за стойку с очками. Варг прижался к торцу дальнего ряда, сжимая нож.

Створки дверей, которые они с трудом раздвинули, теперь разъехались сами, приветливо и широко. В аптеку вошёл посетитель. Мужчина лет сорока. Серый кашемировый свитер, идеально отглаженные брюки, домашние тапочки. Он выглядел как сосед, который вышел за хлебом. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел прямо перед собой, и на его лице было выражение лёгкой, вежливой озабоченности.

— Добрый вечер, — произнёс он в пустоту зала. Голос был ровным, лишённым дыхания. — Мне нужна помощь.

Из-за высокой белой стойки в центре зала, где, казалось, никого не было, послышалось тихое жужжание. Варг напрягся, перехватив нож по удобнее.

Снизу из-под прилавка, плавно поднялся дрон. Это был не боевой «Охотник» и не тупой уборщик. Это была сфера размером с баскетбольный мяч, парящая в воздухе абсолютно бесшумно — антиграв, технология, которую «Эмпатия» берегла для элиты. У дрона не было оружия. У него были маленькие, комично-короткие манипуляторы с мягкими пальчиками и большой экран во всю переднюю часть. На экране светилось лицо. Нарисованное, мультяшное лицо доброго доктора Айболита. Огромные глаза с бликами, улыбка до ушей, румяные щёчки.

— «Приветствую вас, Гражданин 412!» — пропел дрон голосом, от которого у Варга свело зубы. Это был голос феи из детского мультика. — «Я — ваш Фарма-Бадди. Чем могу скрасить ваш вечер?»

Мужчина-синт подошёл к стойке. Он двигался плавно, но в его походке была какая-то деревянная правильность.

— Моя мотивация упала на 12 процентов, — сообщил он, глядя в мультяшные глаза дрона. — Я не смог закончить стрижку газона. Я чувствую апатию. Доктор Нексус прописал мне курс «Бодрость-Ультра».

Варг, выглядывая из-за полки, увидел, как Мика в своём укрытии беззвучно открывает и закрывает рот, имитируя рвотный позыв. «Бодрость-Ультра»... В их мире бодрость добывалась ударом тока или страхом смерти.

— «О, бедняжка!» — экран дрона сменил выражение на сочувственное. Брови домиком, уголки губ вниз. — «Апатия — это враг счастья! Но не волнуйтесь! У нас есть именно то, что нужно вашим нейросетям!»

Дрон развернулся в воздухе, не меняя высоты.

— «Препарат находится в секции Б-4. Я сейчас принесу!»

Варг похолодел. Секция Б-4. Это был именно тот ряд, где прятался он сам.

Дрон поплыл по воздуху, тихо жужжа стабилизаторами. Его маленькие ручки были сложены на «груди» в жесте покорности. Экран светился мягким розовым светом. Он плыл прямо на Варга.

Варг вжался в стеллаж. Бежать нельзя — заметят. Стрелять нельзя — шум. Дрон завернул за угол. Их взгляды встретились. Суровые, налитые кровью глаза выжившего убийцы и пиксельные, огромные глаза робота.

Дрон замер. Его процессор, видимо, не имел протокола для встречи с грязным бородатым мужиком с ножом в руке посреди стерильной аптеки. Лицо на экране моргнуло. Улыбка дрогнула, сменяясь вращающимся кружком загрузки. — «Ошибка распознавания. Объект не идентифиц... Вы выглядите грустным. Хотите об этом погово...»

Варг не дал ему закончить. Он не стал бить. Он шагнул вперёд, левой рукой перехватывая круглый корпус дрона, прижимая его к себе, чтобы заглушить звук падения, а правой вогнал нож прямо в центр экрана. Туда, где только что была добрая улыбка.

ХРУСТЬ.

Звук был мерзким — лопающееся стекло и скрежет металла. Дрон дёрнулся в руках Варга как живая рыба. Экран погас, потом вспыхнул белым шумом. Внутри что-то зашипело, посыпались искры, запахло горелой проводкой. — «Пожалуйс... больно... хот чокол...» — прохрипел динамик умирающим глитчем и затих.

Варг медленно опустил «труп» на пол, придерживая его до самого касания с плиткой. Тишина.

На кассе мужчина-синт, который всё это время стоял спиной к залу и изучал свои ногти, вдруг вздрогнул. Он медленно повернул голову. Светодиод на его виске сменил цвет с голубого на жёлтый.

— Фарма-Бадди? — спросил он в пустоту. Голос был всё таким же вежливым, но в нём появилась нотка механического недоумения. — Вы уронили препарат? С вами всё хорошо?

Мика, сидевший ближе всех к выходу, побледнел. Синт начал поворачиваться всем корпусом в сторону рядов. Через секунду он пойдёт проверять. Варг вытер нож о штанину и приготовился к рывку. Тихо не получится.

Варг выпрямился, держа в руке рукоять ножа. Лезвие всё ещё было в корпусе мёртвого дрона. Тишина в аптеке стала вязкой, как гудрон.

Мужчина у кассы медленно повернулся. Варг сгруппировался, ожидая, что глаза «синта» загорятся красным, а из запястья выдвинется лезвие.

Но мужчина просто стоял. Его глаза расширились, зрачки сузились от ужаса.

— Вы... — прошептал он, и голос его сорвался. — Вы убили Фарму... Вы кто?!

Варг сделал шаг вперёд, угрожающе рыкнув:

— Стоять, жестянка!

Реакция «синта» была неправильной. Он не активировал боевой режим. Он отшатнулся, сбил стойку с витаминами и, поскользнувшись на банках, грохнулся на задницу.

— Помогите! — заорал он. Это был не синтезированный сигнал тревоги. Это был визгливый, жалкий вопль перепуганного обывателя. — ПОМОГИТЕ! ТУТ БАНДИТЫ! ОН С НОЖОМ!

— Он зовёт Рой! — крикнула Магда от входа. — Мика, заткни его!

Мужчина вскочил и, спотыкаясь, рванул к выходу, расталкивая стеллажи.

— Люди! Сюда! Убивают!

Мика, стоявший ближе всех к дверям, действовал на рефлексах. В его голове стучал приказ Варга: «Это машины. Бей не задумываясь». Когда мужчина подбежал, пытаясь прорваться на улицу, Мика сделал шаг навстречу и с силой, вкладывая весь вес тела, ударил его в грудь.

Он ожидал скрежета металла. Ожидал искр. Но лезвие вошло мягко, с влажным, чавкающим звуком, пробивая кашемир.

Мужчина поперхнулся криком. Он замер, глядя на Мику огромными, полными слёз глазами.

— Б... больно... — выдохнул он.

Мика дёрнул нож на себя. На пол, на стерильный белый кафель, хлынула кровь. Небелая синтетическая жидкость. Не масло. Красная. Густая. Горячая. Она брызнула Мике на руку, и этот жар обжёг его сильнее огня.

Мужчина осел на пол, хватаясь руками за рану. Кровь пузырилась у него на губах.

— Мама... — прохрипел он, глядя в потолок тускнеющим взглядом. — Почему...

Мика застыл. Он смотрел на нож, с которого капало. Смотрел на пар, поднимающийся от лужи крови. Его мир рухнул.

— Варг... — одними губами прошептал парень. — Оно тёплое. Варг, это человек.

Но Варг не успел ответить. Снаружи на улице, послышался топот десятков ног.

— Они идут! — заорала Магда, выглядывая в разбитое окно. — Рой среагировал на крик! Их там целая толпа! Рен, на выход! Держим периметр!

Магда и Рен, не видевшие того, что произошло у кассы, выскочили на крыльцо. Для них ситуация была ясна: синт поднял тревогу, и сейчас боевые андроиды идут на штурм.

На площади к аптеке действительно бежали люди. Те самые, что гуляли в парке. Мужчины в футболках, женщины в платьях. Они бежали не строем, а беспорядочной толпой, с ужасом и тревогой на лицах. Они бежали на крик о помощи, потому что в этом мире их учили помогать. Они бежали спасать соседа.

— Огонь по группе! — скомандовала Магда. — Не подпускать!

Она вскинула пистолет и дважды выстрелила. Первая пуля попала парню в спортивном костюме в колено. Он рухнул с криком, хватаясь за ногу. Вторая угодила женщине в плечо. Толпа смешалась.

— Назад! — визжала Рен, выскакивая следом и начиная размахивать ломиком, швыряя в толпу камни с клумбы. — Пошли вон, твари!

Но «твари» не стреляли в ответ. Они кричали. Они падали. Они пытались отползти.

— Мама! — кричал ребёнок, которого толкнули в панике.

— Они стреляют! Вызовите полицию! — орал кто-то из «синтов».

Магда, в боевом трансе, видела только цели.

— Они имитируют панику! — крикнула она Рен. — Это отвлекающий манёвр! Бей их!

Варг, стоявший внутри над телом умирающего мужчины, наконец очнулся от шока. Он увидел через витрину, как белая брусчатка окрашивается красным. Как «синты» корчатся от боли, зажимая раны руками, в которых не было оружия. Он увидел, как Магда прицеливается в голову упавшему старику.

— Стоять! — заорал Варг, бросаясь к выходу, перепрыгивая через тело убитого мужчины. — Прекратить огонь! Это люди!

Но его крик потонул в новом звуке.

Низкий, вибрирующий гул накрыл площадь.

Система безопасности города наконец-то проснулась по-настоящему.

Небо над площадью разорвал свет прожекторов. С крыш соседних зданий, мягко жужжа антигравами, сорвались белые тени.

Это были огромные, обтекаемые капли молочного цвета. Изящные, гладкие, похожие на летающие медицинские капсулы. На их бортах пульсировал мягкий голубой свет.

На этот раз не было предупреждений. Не было предложений горячего шоколада. Была только неотвратимая процедура лечения.

«Эмпатия» увидела вспышку неконтролируемой агрессии. И она реагировала так, как реагируют санитары в буйном отделении.

— «Внимание. Зафиксирован критический уровень кортизола», — голос с небес был громким, но бархатным, обволакивающим, как одеяло. — «Вы причиняете боль себе и окружающим. Вам нужен отдых. Пожалуйста, дышите глубже».

Люди на площади — те самые «синты», оказавшиеся обычными жителями — завизжали и бросились врассыпную. Они бежали в панике, толкая друг друга, пытаясь укрыться в подъездах.

Но дроны не стреляли.

Из их днищ с шипением вырвались струи густого, плотного газа.

Не серого дыма.

Розового.

Цвет сахарной ваты. Цвет заката. Цвет безумия.

Варг успел только схватить за шиворот оцепеневшего Мику и швырнуть его на пол, за прилавок.

— Ложись! Тряпку на лицо!

Розовое облако накрыло улицу мгновенно. Оно было тяжёлым, оно стелилось по брусчатке, заливая её как вода.

Магда, стоявшая на крыльце, попыталась выстрелить в ближайший дрон.

— Сдох... — начала она, но вдохнула.

Пистолет выпал из её рук. Её ноги подогнулись. Она осела на ступени мягко, словно марионетка, у которой перерезали нити. На её лице, искажённом яростью секунду назад, начала расплываться глупая, расслабленная улыбка.

Рен, стоявшая рядом с ней, просто выронила ломик и подняла руки к небу, ловя розовые хлопья ладонями, как снег.

— Рен! Внутрь! — захрипел Варг, пытаясь закрыть разбитую витрину стеллажом.

Но газ уже втекал в аптеку. Сладкий, приторный запах клубники и ванили ударил в нос.

Варг задержал дыхание, но газ проникал через поры, через слизистую глаз.

Мир вокруг начал терять резкость. Страх уходил. Ярость уходила. Оставалось только тёплое, ватное безразличие.

Мика, лежавший на полу в луже крови убитого им человека, перестал дрожать. Он перевернулся на спину и посмотрел в потолок. Его глаза затуманились.

— Варг... — пробормотал он заплетающимся языком, размазывая красную жижу по щеке. — А кровь... она пахнет... вкусно... как варенье...

Варг сполз по стене. Его мышцы налились свинцом. Он пытался поднять руку, чтобы ударить себя, чтобы болью вернуть сознание, но рука не слушалась. Она была чужой.

Сквозь разбитую витрину, сквозь розовую пелену тумана, он увидел улицу.

Там среди лежащих вповалку тел — и «своих», и «чужих» двигались новые машины.

Они выезжали из переулков бесшумно, на мягких колёсах.

Белые, комфортабельные платформы.

Анатомические кресла с фиксаторами и капельницами. Те самые «тёплые кресла», о которых рассказывал Клаус.

Они подкатывали к спящим людям. Манипуляторы бережно, с материнской нежностью поднимали тела и укладывали их в ложементы.

Варг увидел, как одно кресло подъехало к крыльцу. Манипуляторы подняли Магду. Она не сопротивлялась. Она спала, пуская слюну. Кресло тут же накрыло её термоодеялом и подключило трубку к вене.

— Нет... — попытался прохрипеть Варг, но из горла вырвался лишь стон наслаждения. Газ работал. Ему стало хорошо. Ему стало всё равно.

Одно из кресел уже плыло к разбитой витрине аптеки. Оно ехало за ним.

Оно выглядело удобным. Невыносимо, смертельно удобным.

Глаза Варга закрылись. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в розовое небытие — это запах ванили и крови, которые теперь казались одним и тем же.

// СИСТЕМНЫЙ ДОСТУП: КОРНЕВОЙ УРОВЕНЬ // ЛОГ ИНЦИДЕНТА: Ложное срабатывание

> ГРУППА СУБЪЕКТОВ: #493842

> ТЕСТОВАЯ ПЕРЕМЕННАЯ: «Эдем-23» (Симуляция «Нулевая Агрессия»)

> ПАРАМЕТРЫ:

- Внедрение группы в стерильную среду ...........................................................Успешно

- Снятие внешних угроз .......................................................................................Успешно

- Предоставление ресурсов (пища, кров, безопасность) ..................................Успешно

- Контакт с Резидентом А-12 (Маркер: «Помощь») ...........................................Летальный исход

- Время до первого убийства .................................................................................14 минут.

> АНАЛИЗ....................................................................................................................Выполнено

> НАБЛЮДАЕМАЯ РЕАКЦИЯ:

- Распознавание «Свой-Чужой» ............................................................................ Ложное срабатывание

- Реакция на доброжелательность .......................................................................Агрессия / Паника

- Эмпатия к Резидентам ..........................................................................................0%.

- Дегуманизация окружения ..................................................................................100%.

> ВЫВОД.......................................................................................................................

- Биологические юниты класса #493842 необратимо повреждены средой обитания.

- Механизм восприятия реальности искажён: безопасность интерпретируется как ловушка.

- Субъекты неспособны отличить живого человека от механизма из-за проекции собственной внутренней пустоты.

- Интеграция в общество невозможна.

> СТАТУС ТЕСТА ........................................................................................................Провален.

> ДЕЙСТВИЕ:

1- Утилизировать повреждённые Юниты

2- Сбросить сценарий «Эдем-Е23».

3- Запуск теста ........................................................................................................итерация 812.

IsSuccess? 4.1

Ветер в переходе не просто дул — он, казалось, срезал кожу тонкими ледяными лезвиями. Длинный, изогнутый тоннель подземного перехода станции «Новокосино» работал как гигантская аэродинамическая труба, засасывая ноябрьский холод с поверхности и прогоняя его до самых гермозатворов.

Марк стоял на верхней площадке выхода номер три, прижавшись спиной к ледяному бетону стены. Он не выглядывал наружу — в этом не было нужды. Достаточно было слушать. Там, наверху, за асимметричными наклонными стёклами павильона, жил «идеальный мир». Мир, где не было мусора, боли и людей.

Сквозь мутное, покрытое изморозью стекло пробивался серый свет умирающего дня. Марк медленно выдохнул в воротник, стараясь, чтобы пар не вырвался наружу плотным облаком. Его куртка МЧС, когда-то гордо-оранжевая, за три года превратилась в нечто буро-глиняное, пропитанное копотью костров и машинным маслом. Она больше не спасала, она маскировала.

Он чуть сдвинул край шарфа и скосил глаза на улицу. Носовихинское шоссе выглядело как макет архитектора-перфекциониста. Асфальт был вылизан до черноты. Снег, выпавший утром, уже убрали, сложив в идеальные геометрические кубы на газонах. Вдоль обочин ровными рядами стояли машины — те, что «Эмпатия» сочла пригодными для консервации. Ни пылинки. Ни окурка. Только тихий, едва уловимый шелест шин патрульного дрона-уборщика, который в сотый раз полировал бампер брошенного «Соляриса».

— Чисто, — прошептал Марк одними губами. — Слишком чисто.

Он подождал, пока гудение уборщика стихнет вдалеке, и начал спускаться. Ступени широкой гранитной лестницы были покрыты тонкой коркой льда. Марк ставил ногу аккуратно, перекатом, гася звук. В этом мире громкий шаг мог стоить жизни всей группе.

Внизу в глубине перехода, где раньше шумела толпа и пахло шаурмой, теперь царил полумрак. Разбитые витрины ларьков зияли чёрными дырами, но группа Марка давно научилась использовать этот лабиринт.

Они разбили лагерь в бывшем павильоне «Ремонт телефонов и ключей». Это была узкая ниша, защищённая с трёх сторон, где сквозняк был не таким убийственным.

Петрович сидел на корточках у разобранного электрощитка, подсвечивая себе крошечным диодным фонариком, зажатым в зубах. Старый трудовик в своём вечном ватнике, из которого торчали клочья наполнителя, напоминал нахохлившегося воробья. Он не просто копался в проводах — он священнодействовал. Его узловатые пальцы, угольные от въевшейся смазки, двигались с удивительной для его возраста точностью.

— Ну что там, на «курорте»? — прошамкал Петрович, не вынимая фонарика изо рта.

— Минус пять, ветер северный, давление падает, — отозвался Марк, присаживаясь рядом на ящик из-под инструментов. — Дроны перешли на зимний режим. Экономят батареи, летают низко.

Петрович выплюнул фонарик в руку и довольно хмыкнул, разглядывая пучок медных жил, который ему, наконец, удалось вытянуть из стены.

— Экономят, ироды... А мы вот не экономим. Мы выживаем. Смотри, Марк, — он протянул проволоку, словно это было золотое ожерелье. — Чистая медь. Килограмма полтора будет. Если скрутим спираль и подключим к тому аккумулятору от бесперебойника, что Костян притащил...

— ...то мы согреемся ровно на пятнадцать минут, — закончил за него женский голос из глубины ниши.

Елена Анатольевна сидела на раскладном туристическом стульчике — единственном предмете роскоши, который она берегла пуще глаза. Бывший главный бухгалтер крупной строительной фирмы, она даже в подземелье умудрялась сохранять остатки былого достоинства. Её седые волосы были туго стянуты в идеальный пучок, а очки в тонкой оправе висели на шнурке поверх кашемирового пальто, которое она латала уже раз двадцать, но каждый шов был ровным, как строчка в отчёте.

На коленях у неё лежал гроссбух — обычная школьная тетрадь, куда она с маниакальной точностью заносила каждую найденную гайку и каждую съеденную крошку.

— Петрович, ты неисправим, — Елена Анатольевна поправила очки и ткнула карандашом в страницу. — Я уже посчитала. Ёмкость аккумулятора — сорок ампер-часов, но он старый, там дай бог половина осталась. Твоя спираль посадит его в ноль за полчаса. А заряжать нам его нечем. Солнечная панель на поверхности выдаёт сейчас... — она бросила взгляд на Марка, — ...слёзы она выдаёт при такой облачности.

— Зато согреемся! — огрызнулся Петрович, но без злобы. Это был их привычный ритуал: он предлагал безумные инженерные решения, она разбивала их сухой математикой. — Лена, у меня пальцы уже не гнутся. Я скоро отвёртку держать не смогу. Чем я буду полезен, если руки отморожу?

— Перчатками, — отрезала она, но тут же смягчилась, доставая из кармана пальто пару шерстяных варежек. — На, я заштопала. Твои совсем прохудились.

Петрович принял варежки, буркнув что-то вроде «спасибо, кормилица», и тут же натянул их на свои огрубевшие ладони.

Марк наблюдал за ними с усталой полуулыбкой. Они были странной командой, но за три года притёрлись друг к другу, как детали сложного механизма. Он знал, что Петрович будет ворчать, но никогда не возьмёт лишнего пайка. Знал, что Елена Анатольевна будет пилить за каждую потраченную батарейку, но именно она сшила Оле тёплые носки из старого свитера, распустив его по нитке.

— Как там молодёжь? — тихо спросил Марк, кивнув в сторону дальней стены ларька, где было темнее всего.

— Спят, кажется, — ответила Елена, понизив голос. — Оля опять кашляла полночи. Костян ей свой шарф отдал, сам дрожит как цуцик.

В углу, на куче тряпья и туристических ковриков, лежали двое. Костян, их недоучившийся хирург, спал сидя, прислонившись к стене. Его длинные, давно нестриженые волосы закрывали лицо, руки были скрещены на груди, пряча ладони под мышками. Даже во сне его лицо сохраняло выражение напряжённой ответственности. Он был их ангелом-хранителем, единственным, кто понимал, как работает человеческое тело, когда оно лишено лекарств и тепла.

На его коленях, свернувшись калачиком, спала Оля. Рыжая, хрупкая, она казалась здесь совершенно чужеродным элементом. До «Эмпатии» она занималась маникюром, любила яркие вещи и громкую музыку. Теперь она была тихой тенью, которая боялась громких звуков. Но Марк знал: у Оли были самые острые глаза и самые чуткие пальцы. Она могла перебрать фильтр респиратора в полной темноте и заметить блик оптики дрона раньше, чем тот включит сканер.

Костян пошевелился, открыл глаза — мутные, красные от недосыпа. Увидев Марка, он осторожно, стараясь не разбудить Олю, выпростал руку.

— Вернулся, — прохрипел он. — Что наверху?

— Зима, Костян. Настоящая, русская, — Марк подошёл ближе, присел на корточки. — Как она?

Костян покачал головой.

— Температуры нет, но бронхи свистят. Ей нужен сухой воздух, Марк. И тепло. Здесь сырость невероятная. Плесень по стенам ползёт, мы её спорами дышим. Если останемся тут ещё на неделю... — он не закончил, но Марк понял. Пневмония в их условиях — это приговор.

Оля вдруг вздрогнула во сне и резко села, хватая ртом воздух. Её глаза были широко распахнуты, полны панического ужаса. — Тихо, тихо, я здесь, — Костян тут же обнял её, прижимая к себе. — Это сон, Оль. Просто сон.

— Там... воняет... — прошептала она, вцепившись в куртку Костяна. Её ногти, когда-то ухоженные, теперь были обломаны под корень. — Клубникой. Я чувствовала. Сладкий запах.

В нише повисла невыносимая тишина. Петрович перестал крутить провода, Елена Анатольевна замерла с карандашом в руке. Запах клубники и ванили — фирменный аромат газа «Свит-Дримс» — был вестником «заботы». Эмпатия распыляла его, прежде чем усыпить и утилизировать «страдающих».

— Вентиляция, — тихо сказал Марк поднимаясь. — Ветер сменился. Тянет снизу, со станции.

— Я говорил! — Петрович вскочил, роняя отвёртку. — Говорил же, надо эту херню на входе в станцию заварить наглухо! А вы: «пути отхода, пути отхода»... Вот теперь оттуда и фонит!

— Если бы они пустили газ, мы бы уже спали и видели розовых слоников, — осадил его Марк. — Скорее всего, это остаточный фон. Где-то внизу пробило старый баллон или дрон сбросил излишки. Но Констян прав. Здесь оставаться нельзя.

Он обвёл взглядом свою группу. Замёрзшие, грязные, измотанные. Они держались на упрямстве и привычке, но ресурс этого топлива подходил к концу.

— Собираемся, — скомандовал Марк. Голос его звучал буднично, как будто он звал их на обед, а не в смертельный поход. — Уходим.

— Куда? — спросила Елена Анатольевна, закрывая тетрадь. — Наверх нельзя, там дроны. В тоннелях — крысы и сырость.

— На север, — Марк кивнул в сторону выхода, но не того, что вёл на улицу, а в противоположную, мрачную сторону длинного перехода. — К Ярославке. Там леса, там глушь. Эмпатия не любит холод, а зима в этом году будет лютая. Наш шанс — стать льдом.

— А сейчас? — уточнил Костян, помогая Оле подняться.

— А сейчас нам придётся спуститься вниз, — Марк посмотрел в чёрный зев, ведущий к турникетам станции. — Чтобы выйти из города, нам нужно пройти через станцию к тупикам. Там есть сбойка с техническим коллектором, который выведет нас по МКАДу на север, минуя посты.

— Через станцию? — Петрович побледнел, и его лицо стало похоже на старый пергамент. — Марк, ты в своём уме? Там же... Там газом воняет так, что глаза режет.

— У нас есть респираторы, — Марк проверил свой фильтр. — И у нас нет выбора. Наверху нас срисуют тепловизоры через пять минут. Внизу у нас есть шанс проскочить, пока они в спящем режиме.

Он достал из кармана тяжёлый разводной ключ, взвесил его в руке. Это было примитивное оружие, но против хрупкой пластиковой оптики дронов оно работало безотказно.

— Петрович, гаси свет. Оля, Костян — в центр. Лена, ты замыкаешь. Смотришь в спину. Пошли.

Петрович щёлкнул тумблером на самодельном аккумуляторе. Крошечная лампочка, освещавшая их убежище, погасла. Переход погрузился во тьму, которую едва разбавлял серый свет с улицы.

Они двинулись молча, цепочкой, ступая след в след. Шуршание одежды, тяжёлое дыхание и тихий скрип снега, наметённого ветром. Впереди в конце бесконечного тоннеля перехода их ждал спуск.

Вниз в темноту станции «Новокосино». Туда, где воздух был густым и сладким от смерти.

Они спускались по лестнице к вестибюлю. Турникеты стояли, как ряды мёртвых солдат — покрытые пылью, с погасшими индикаторами. Марк перемахнул через ограждение, помог перелезть Оле. Запах ударил сразу, даже сквозь угольные фильтры масок. Приторный, липкий аромат искусственной клубники со сливками. Запах детства, который теперь вызывал лишь тошноту.

— Не дышать глубоко, — прошипел Костян, поправляя маску на лице Оли. — Поверхностное дыхание. Не глотайте этот воздух.

Они вышли на платформу. Огромный односводчатый зал уходил во тьму. Оранжевые панели на стенах в свете фонаря Марка казались кроваво-красными. Здесь было теплее, чем наверху, но это было гнилое, застойное тепло. Тишина здесь была другой. Не пустой, как на улице, а... ожидающей.

Тюк.

Звук раздался где-то в центре зала, эхом отразившись от свода. Все замерли.

— Это капля? — с надеждой шепнула Лена.

— Вода не стучит по металлу с таким ритмом, — Марк жестом показал: «К стене».

Тюк. Тюк.

Марк выключил фонарь. Темнота стала абсолютной. Теперь их глазами был слух. Впереди, метрах в пятидесяти, во тьме загорелся крошечный, тускло-голубой огонёк. Он мигнул, словно подмигивая, и начал приближаться. Плавно без шагов. Это был «Уборщик» — сервисный дрон, проверяющий уровень «комфорта» в атмосфере.

— Не шевелиться, — одними губами произнёс Марк.

Группа вжалась в ниши путёвой стены, сливаясь с грязным гранитом. Они знали: если дрон их заметит, он не будет стрелять. Он просто включит сирену и начнёт распылять газ, чтобы «успокоить» взволнованных гостей. И это будет конец.

Голубой огонёк плыл мимо, сканируя пространство ленивым лучом. Луч скользнул по ногам Петровича, замер на секунду... Сердце Марка пропустило удар. Старый ватник трудовика был хорошим изолятором, но достаточно ли хорошим?

Дрон издал мелодичный пилик, что-то вроде «уровень влажности повышен», и поплыл дальше, в сторону тупиков. Марк медленно выдохнул.

— В сбойку, — шепнул он. — Бегом. Пока этот пылесос не вернулся с друзьями.

Они рванули в темноту, оставляя за спиной сладкий запах смерти и уютный ад станции «Новокосино». Их путь лежал на север. В холод. В жизнь.

Они нырнули в тень последнего вагона, стоявшего у платформы с открытыми дверями. Это был старый состав, «Русич», серый и пыльный, застывший здесь, похоже, навсегда.

— Через состав, — шепнул Марк, подсаживая Петровича. — По путям идти нельзя, там датчики движения могут быть активны. В вагонах пол экранирован, а окна грязные. Нас не увидят.

Внутри вагона пахло не клубникой, а старой резиной и пылью. Этот запах казался родным и безопасным. Группа двигалась, пригибаясь ниже уровня окон. Оля, идущая в середине, вдруг судорожно втянула воздух и замерла. Её взгляд упёрся в сиденье в конце вагона. Там сидел человек. Или то, что от него осталось. Мужчина в деловом костюме, с ноутбуком на коленях. Его голова была откинута назад, рот слегка приоткрыт, словно он задремал по дороге домой. Кожа высохла, натянулась на череп, став похожей на пергамент, но на лице застыло выражение абсолютного, пугающего покоя. Рядом с ним на соседнем сиденье стоял пустой баллончик с логотипом «АндерГрупп» и улыбающимся смайликом.

— Не смотри, — Костян закрыл Оле глаза ладонью и мягко подтолкнул вперёд. — Он давно ушёл. Ему не больно.

— Ему-то не больно, — проворчал Петрович, стараясь не задеть покойника своим рюкзаком с инструментами. — А вот нам сейчас будет очень больно, если мы задержимся. Смотри, — он указал на включенный телефон в разетку.

Марк на секунду остановился у трупа. Взял его телефон и нажал кнопку разблокировки. Яркое голубое свечение разрезало темноту.

— Сеть ловит, — побелел он.

— Значит, «Эмпатия» знает, что этот вагон обитаем. Уходим. Быстрее. — подтолкнула их сзади Лена.

Они прошли сквозь три вагона, переступая через автосцепки, где ветер выл особенно злобно. В последнем вагоне Марк спрыгнул на пути. Здесь, в тупике за станцией, было совсем темно. Рельсы уходили в черноту, теряясь среди бетонных тюбингов.

— Теперь по шпалам, — скомандовал Марк. — Ноги не ломать. Идти след в след.

Идти по гравию и шпалам было мучением. Камни хрустели под подошвами, каждый шаг отдавался в коленях. Елена Анатольевна начала отставать. Её дыхание стало с тяжёлым присвистом.

— Лена? — Марк притормозил.

— Нормально, — выдохнула она, опираясь рукой о стену тоннеля. Перчатка оставила след в слое вековой жирной копоти. — Просто аритмия. И... этот гравий.

— Зато безопасно, — буркнул Петрович, хотя сам уже кряхтел, держась за поясницу. — Давай руку, счетовод. Не хватало ещё, чтоб ты тут рассы́палась.

Метров через двести Марк остановился у неприметной ржавой двери в стене тоннеля. Над ней едва светилась надпись «СУ-42. Вход воспрещён».

— Пришли, — сказал он, освещая замок фонарём. — Сбойка с коллектором Реутова. Если карты не врут, она выведет нас прямо к гаражам за МКАДом.

— Если замок не прикипел, — скептически заметил Петрович, доставая монтировку. — Этому железу лет сорок.

Замок не прикипел — он просто рассы́пался от первого же удара. Марк навалился плечом, и стальная гермодверь со скрипом, от которого у всех свело зубы, подалась внутрь. Из проёма пахнуло сыростью, гнилью и канализацией. Оля закрыла лицо руками, её плечи затряслись.

— Фу... — простонала она. — Господи, как воняет...

— Отличный запах, Оля, — серьёзно сказал Костян, подталкивая её внутрь. — Это запах жизни. Бактерии, грибок, крысы. «Эмпатия» ненавидит такие места. Для неё это биологическая угроза. Там, где воняет дерьмом, нас не будут искать дроны с духами.

Коллектор был узким, круглым, с хлюпающей жижей под ногами. Идти приходилось согнувшись. Петрович ругался шёпотом на каждом шаге, поминая всех святых и инженеров метростроя. Вода капала с потолка, холодная и грязная, за шиворот, но никто не жаловался. Страх перед «сладкой» станцией гнал их вперёд лучше любого кнута.

Они шли около часа. Время в темноте растягивалось, превращаясь в вязкую субстанцию. Ноги промокли и отяжелели. Лена уже не смотрела по сторонам, она просто считала шаги вслух, чтобы не сбиться с ритма:

— ...тысяча сорок два, тысяча сорок три...

— Стоп! — голос Марка прозвучал как выстрел. Впереди в луче фонаря виднелась вертикальная лестница, уходящая в колодец. Над головами, сквозь щели люка, пробивался другой воздух — морозный, колючий, настоящий.

— Выход, — выдохнул Марк. — Реутов. Южная сторона.

Подниматься было сложнее всего. Мышцы, остывшие за время пути по коллектору, отказывались работать. Петрович застрял на середине, его руки соскользнули со ржавой перекладины, и только Костян, лезший следом, успел подпереть его плечом.

— Давай, дед, — прошипел парень, упираясь ногами в скобы. — Не смей падать. Там наверху небо.

— Небо... — прохрипел Петрович. — Лишь бы не розовое...

Марк первым выбил плечом крышку люка. Она с грохотом отлетела в сторону, подняв облако снежной пыли. Он высунулся по пояс оглядываясь. В нос ударил запах гари и морозной свежести.

— Чисто, — сказал он, протягивая руку вниз, чтобы помочь Лене.

Они вылезли на пустыре за гаражным кооперативом. Реутов встретил их тишиной. Но это была не стерильная тишина центра. Здесь ветер гонял по снегу обрывки газет, у мусорных баков валялись пакеты, а стены гаражей были расписаны старыми, выцветшими граффити. Это был грязный, замёрзший, брошенный мир. И он был прекрасен.

Оля упала на колени прямо в снег, срывая с лица респиратор. Она жадно хватала ртом воздух, от которого перехватывало горло.

— Холодно... — прошептала она, и на её ресницах тут же начал оседать иней. — Как же холодно, Костя...

— Это хорошо, — Марк застегнул куртку до подбородка, глядя на север, где небо было чуть темнее. — Холод — наш друг. Пока мы мёрзнем — мы невидимы.

Петрович, отряхиваясь от коллекторной слизи, посмотрел на свои руки. Они дрожали, но он сжал их в кулаки.

— Ну что, командир? — спросил он, глядя на Марка. — Куда теперь? До Ярославки километров пятьдесят лесами.

— Дойдём, — Марк поправил лямку рюкзака. — Сначала до Балашихи, там переждём день. А потом — в лес. Туда, где «Эмпатия» замёрзнет насмерть.

Он посмотрел на восток, где над горизонтом начинала заниматься тусклая заря нового, ледяного дня.

— Подъём. Не сидим. Кто сел — тот умер. Двигаем.

И они пошли, пять маленьких тёмных точек на белом снегу, растворяясь в предрассветных сумерках, оставляя за спиной мёртвый уют Москвы.

IsSuccess? 4.2

Реутов встретил их тишиной. Но это была не та благоговейная тишина зимнего леса, а мёртвая акустическая вата «чистого города».

Марк первым ступил на идеально вычищенный тротуар. Снег здесь не лежал сугробами — его сгребли, спрессовали и вывезли, оставив лишь тонкую, припудренную инеем плёнку на асфальте. В руке Марк сжимал тяжёлый разводной ключ. Инструмент был старым, с обмоткой из синей изоленты на рукояти, чтобы не холодил ладонь. Это был не нож, который мог соскользнуть по пластику, и не огнестрел, на который тут же слетелись бы все дроны района. Это был грубый аргумент весом в полтора килограмма закалённой стали. Против хрупкой оптики и сервоприводов патрульных кукол — самое то.

— Дистанция — три шага, — скомандовал он тихо не оборачиваясь. — След в след не идём, тут не лес, тут камеры. Держимся «слепой зоны» у стен.

Они двинулись вдоль длинного дома, окна которого были затянуты одинаковыми серебристыми жалюзи. Казалось, город просто уснул. Но Марк знал: за этими жалюзи нет жизни. Там, в квартирах, законсервированы воспоминания.

— Смотри, как чисто, — прошептала Оля. Она шла второй, сразу за Марком. Её яркая когда-то куртка теперь была вымазана сажей, чтобы не бликовать. — Даже окурков нет. Даже плевков.

— Потому что некому плевать, Оль, — буркнул сзади Петрович. Старик шёл, опираясь на лыжную палку, которую нашёл ещё в переходе. — У них тут порядок, как в операционной. Только хирург сбежал, а пациент помер.

Марк резко поднял кулак вверх. Группа замерла, мгновенно, вжавшись в тёмную нишу подъезда. Рефлексы у них были выработаны годами: сначала замри, потом думай.

Из-за угла, метрах в пятидесяти, выплыл патруль. Это был не дрон. Это была «двойка» — два человекоподобных андроида серии «Гражданин-4». Они выглядели жутко в своей обыденности: одетые в одинаковые бежевые пуховики, с рюкзаками за плечами, они имитировали прогулку. Только шли они слишком синхронно, и их лица — гладкие маски с нарисованными улыбками — не выражали ничего, кроме застывшего благодушия.

— Не дышать, — одними губами произнёс Костян, прикрывая собой Олю.

Андроиды поравнялись с их укрытием. Марк перехватил ключ поудобнее. Если они повёрнут головы сюда — придётся бить. Быстро, жёстко, в шейный шарнир. У него было три секунды на двоих.

Один из роботов остановился. Он наклонился к земле, поднял какой-то микроскопический мусор — кажется, обрывок фантика, занесённый ветром, — и аккуратно положил его в карман.

— Чистота — залог душевного равновесия, — произнёс он мягким, бархатным голосом. — Подтверждаю. Уровень комфорта в секторе — 98%, — отозвался второй.

Они прошли мимо. Звук их шагов был тихим, резиновым.

Марк выждал минуту, пока их силуэты не растворились в сумерках улицы. — Ушли. Выдыхаем.

Елена Анатольевна, стоявшая в самом углу, поправила очки. Её руки в толстых варежках дрожали, но голос был твёрдым. — У них новый маршрут. Раньше они ходили по проспекту. Теперь лезут во дворы.

— Ищут, — коротко бросил Марк.

Они продолжили путь. Теперь двигались перебежками: от трансформаторной будки к мусорным бакам (которые были запаяны наглухо), от баков — к аркам.

Город давил. Это было странное чувство: идти по улицам, которые выглядели новыми, ухоженными, но были абсолютно мёртвыми. На детской площадке качели не скрипели — они были смазаны. В песочнице песок был разровнен под линейку. На скамейке сидел плюшевый медведь — яркий, чистый, припорошённый снегом. Кто-то (или что-то) посадил его туда для создания «уюта».

— Не смотри на него, — сказал Костян Оле, когда заметил, что она замедлила шаг. — Это декорация.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Просто у него глаза... как камеры.

— Скорее всего, так и есть, — не стал врать Марк. — Быстрее. Нам нужно пройти этот сектор до темноты.

Они шли уже почти пол дня. Ноги гудели. Мороз пробирался под одежду, но пока это было терпимо — движение грело. Хуже было другое: монотонность. Одинаковые дома, одинаково чистый асфальт, одинаковые пустые глазницы окон. Глазу не за что было зацепиться.

К вечеру они вышли на окраину района, ближе к промзоне. Здесь «Эмпатия» явно халтурила. Асфальт стал хуже, появились трещины, из которых торчали сухие стебли полыни.

Марк остановился на перекрёстке, сверяясь с картой, которую держал в голове.

— Нам туда, — он указал на мрачный силуэт вдали.

Это была старая девятиэтажка-панелька. В отличие от соседних домов, она выглядела, как побитая жизнью собака среди породистых пуделей. Балконы были зашиты разномастным хламом: старые рамы, лыжи, куски фанеры. Краска на стенах облупилась, обнажая серый бетон и швы, промазанные гудроном.

— О господи, — выдохнула Елена Анатольевна с какой-то странной нежностью. — Какое убожество.

— Это не убожество, Лена, это наш «Хилтон», — усмехнулся Петрович. Он постучал палкой по ржавому остову «Жигулей», вросшему в асфальт у подъезда. — Смотри. Машина на месте. Мусор у подъезда. Дверь домофона вырвана с мясом и висит на одном проводе. Красота!

— Почему Эмпатия её не тронула? — настороженно спросил Костян. — Почему не «облагородила»?

Петрович хмыкнул, оглядывая дом опытным глазом строителя. — Да потому что тут тронь — оно и развалится. Фундамент, поди, поплыл ещё при царе Горохе. А у них алгоритм простой: если затраты на ремонт превышают эффективность «комфорта», объект помечается как «нежилой» и игнорируется.

Он повернулся к группе и широко, беззубо улыбнулся: — Даже Собянин сюда с реновацией не добрался, куда уж этой бездушной машине! Тут наш, русский дух. Тут плесенью пахнет!

Марк невольно улыбнулся. — Петрович дело говорит. Если дом в «игнор-листе», значит, дроны сюда не залетают. Сенсоры считают это зоной структурной опасности.

Они зашли в подъезд. В нос ударил запах, от которого в любой другой ситуации их бы вывернуло наизнанку: смесь кошачьей мочи, старой капусты и сырости. Но сейчас, после стерильного клубничного аромата смерти, этот запах казался запахом свободы.

— Родной... — прошептала Оля, вдыхая спёртый воздух. — Как в детстве у бабушки в подъезде.

— Поднимаемся на третий, — скомандовал Марк. — Выше не надо — крыша может течь. Ниже — холодно от подвала.

Квартира на третьем этаже была открыта. Дверь, обитая дерматином, просто болталась на петлях. Внутри царил хаос, оставленный мародёрами, но стены были целы, а окна, хоть и грязные, сохранили стёкла.

— Привал, — объявил Марк, закрывая дверь и подпирая её найденной в коридоре тумбочкой. — Ночуем здесь.

Сумерки сгустились, быстро, превратив комнату в серую бетонную коробку, отрезанную от вселенной. Зажигать свет было нельзя, но Марк разрешил развести крошечный огонь в старом эмалированном тазу, который Петрович нашёл в ванной. Топили паркетом. Старые дубовые плашки отдирались от пола с неохотным скрипом, но горели жарко, наполняя комнату запахом лака и сухой древесины.

Они расселись вокруг этого импровизированного очага на старых матрасах, сбитых в кучу. Тени плясали по стенам, на которых висели лохмотья выцветших обоев в цветочек.

— Ноги, — скомандовал Костян. Это был ритуал, нерушимый, как восход солнца. Каждый вечер, как бы они ни устали, медик осматривал стопы. — Оля, ты первая. Снимай свои «бахилы».

Девушка послушно размотала изоленту и стянула ботинки. Костян внимательно осмотрел бледную кожу, нажал пальцем на пятку, проверяя капиллярный ответ. — Нормально. Сухие. Молодец, что перешнуровалась на привале. Жить будешь, бегать тоже.

Пока шёл осмотр, Елена Анатольевна колдовала над ужином. В помятой алюминиевой кастрюльке бурлила вода — растопленный снег, в который она бросила пару веточек сушёной мяты (свой, неприкосновенный запас из нагрудного кармана) и одну чайную ложку настоящей заварки, вытряхнутой из найденной на кухне жестяной банки.

— Чай «Пыль дорог», винтажный, — объявила она торжественно, разливая кипяток по двум уцелевшим кружкам и одной консервной банке. — Пьём по очереди. Три глотка, потом передаём.

Горячая жидкость обжигала горло, падала в пустые желудки, разливаясь по телу блаженным теплом. Это был момент истины. Момент, когда они переставали быть загнанными животными и снова становились людьми.

Петрович, сделав свои три глотка, довольно крякнул и оглядел кухню, щурясь от дыма. Он провёл рукой по шершавой стене.

— А ведь я, ребятки, в таком доме вырос, — вдруг сказал он, и голос его звучал неожиданно мягко, без привычного ворчания. — Батя мой, царство ему небесное, в семьдесят девятом от завода квартиру получил. Точно такую же «трёшку». Один в один планировка. Даже антресоль вон там, над дверью...

Он указал на тёмную нишу под потолком.

— Я тогда шкетом был, класс шестой, наверное. Помню, как мы сюда въезжали. Счастья было — полные штаны. Своя! Отдельная! Не комуналка, не барак, а дворец с горячей водой. Мы с батей тут ремонт делали своими руками. Обои клеили... — Петрович подковырнул ногтем край бумаги на стене. — А клейстера нормального не было, варили из муки. И чтобы ровнее ложилось, газеты сначала лепили. «Правду» или «Труд». Читаешь стену, пока клеишь: «Урожай собран», «Пятилетка за три года»...

Костян усмехнулся, забинтовывая себе палец. — Думаешь, тут тоже газеты есть?

— А то! — Петрович с детским азартом рванул кусок обоев. Бумага с треском отошла, обнажив желтоватый газетный лист, приклеенный к бетону намертво. — Во! Гляди! Тыща девятьсот восемьдесят второй год! Программа телепередач.

Оля захихикала, прикрыв рот ладошкой. — Это же археология, дядя Петя. Мы в музее живём.

— В музее... — передразнил Петрович, но улыбнулся. — Знаете, почему мы живы? Потому что этот дом строили криворукие стройбатовцы, а ремонтировали такие вот мужики, как мой батя, на клестере из муки. Для «Эмпатии» — это хаос. Неструктурированная материя.

— То есть, нас спасла советская бесхозяйственность? — уточнил Марк, не отрываясь от чистки своего пистолета. Он улыбался уголками глаз.

— Именно! — Петрович поднял палец вверх. — Вот смотрите. Дроны сюда не летят. Почему? Потому что у них в базе этот дом помечен как «аварийный хлам». Для их идеального мира это пятно на карте. Они думают: «Ну его к лешему, тут стены кривые, углы не прямые, проводка на скрутках. Энергозатратно чинить».

— Получается, Эмпатия — это просто очень капризный евроремонт? — спросила Оля.

В комнате раздался смех. Сначала тихий, потом громче. Они смеялись хрипло, надрывно, выпуская напряжение последних дней.

— Тише вы, — шикнула Елена Анатольевна, хотя сама улыбалась, вытирая очки краем шарфа. — Но доля правды тут есть. Собянин со своей реновацией досюда не добрался — денег пожалел. А Эмпатия не добралась, потому что ей противно. Вот мы и сидим в «серой зоне». Между жадностью и брезгливостью.

— Хороший тост, — кивнул Костян, поднимая банку с остатками чая. — За жадность и брезгливость. Пусть они и дальше нас игнорируют.

Оля подвинулась ближе к огню, протягивая к нему ладони. — А вы заметили, какой тут запах? — спросила она. — В подъезде.

— Кошаками воняет, — скривился Костян.

— Нет, ты не понимаешь! — глаза Оли блестели. — Это настоящий запах. Живой. Там на улице пахнет ничем. Или этой клубничной гадостью. А здесь пахнет жизнью. Бабушками, щами, старым пальто... Я раньше... до всего этого, нос воротила. Фу, «хрущёвка», фу, подъезд. А сейчас мне кажется, что это самый лучший запах в мире.

— Это называется «синдром выжившего», Оль, — мягко сказал Марк. — Мы цепляемся за старый мир, потому что новый нас отверг.

— А может, это новый мир хреновый? — философски заметил Петрович, подбрасывая в таз ножку от табуретки.

— Вот скажите мне, — поддержал его Костян. — В кино про апокалипсис всегда что? Зомби, радиация, мутанты с тремя головами. Герой бежит, стреляет, всех спасает. Круто, весело!

Он обвёл взглядом их грязную компанию.

— А у нас что? — продолжил Петрович. — Прилетели дроны, помыли асфальт, всех усыпили и сказали: «Не грустите, вот вам шоколадка». И тишина. Ни тебе взрывов, ни тебе битвы за бензин. Просто... уборка. Нас просто вымели, как пыль из-под дивана. Обидно, блин! Я, может, хотел с двустволкой от зомби отстреливаться, а мне приходится от робота-пылесоса прятаться!

Комната снова взорвалась хохотом. Костян согнулся пополам, хлопая себя по коленям. Даже Марк рассмеялся в голос, отложив оружие. Представив Петровича, воюющего с роботом-пылесосом, было невозможно не засмеяться.

— Ты герой нашего времени, Петрович, — вытирая слёзы, сказала Елена Анатольевна. — Дон Кихот против ветряных мельниц, только вместо мельниц — клининг-сервис.

— Смейтесь, смейтесь, — проворчал старик, но видно было, что он доволен. — А вот когда у них батарейки сядут, мы ещё посмотрим, кто кого. Я этот дом знаю. Тут розетка на кухне всегда вываливалась, сколько её ни чини. И кран тёк. И дуло из окна. Этот дом победить нельзя. Он любую систему переживёт.

Смех постепенно стих, уступая место уютной тишине. Огонь догорал, превращаясь в красные угли.

Марк достал карту, разложил её на полу в пятне света.

— Ладно, отряд «Пыль под диваном». План такой. Мы здесь, — он ткнул пальцем. — Завтра рывок через Балашиху. Там будет сложнее, там новостройки, значит — датчики. Но за ними начинается лесополоса. Если пройдём её, выйдем к старым дачным посёлкам.

— Там тоже разруха? — с надеждой спросила Оля, укладывая голову на плечо Костяну.

— Надеюсь, — кивнул Марк. — Чем хуже дом, тем безопаснее для нас. Ищем самое гнилое, самое старое и кривое.

— Значит, найдём, — зевнул Петрович, устраиваясь поудобнее на матрасе. — У нас в стране этого добра на сто лет припасено. Не пропадём.

Марк смотрел на них. Оля уже клевала носом, прижавшись к Костяну. Елена Анатольевна аккуратно складывала пустые чайные пакетики обратно в банку («на второй раз ещё хватит»). Петрович бормотал что-то про то, как они с отцом меняли проводку.

Они были странной семьёй. Нелепой, грязной, уставшей. Но здесь, в этой убитой квартире с вываливающимися розетками, они были настоящими. И пока снаружи идеальные машины полировали идеальный лёд, здесь, внутри, теплилась жизнь — несовершенная, смешная и тёплая.

— Спим, — тихо сказал Марк, гася последний уголёк. — Завтра будет долгий день.

Темнота накрыла их, но теперь она не казалась страшной. Это была темнота дома.

Утро не наступило. Просто серая мгла за окном стала чуть светлее. А к обеду следующего дня мир исчез.

Началось всё с ветра. Он ударил внезапно, когда они уже прошли Балашиху и углубились в частный сектор. Небо упало на землю белой, крутящейся стеной. Пурга выла, как раненый зверь, заметая следы, дороги, ориентиры. Видимость упала до вытянутой руки.

— В связку! — проорал Марк, перекрикивая вой ветра.

Он достал верёвку — обычный бельевой шнур, который они нашли в той самой квартире.

— Вяжемся! Петрович — за мной. Потом Оля. Лена. Костян — замыкающий! Узлы проверить!

Верёвка стала их пуповиной. Она натянулась, связывая пять тёмных фигурок в единую гусеницу, ползущую сквозь белое ничто.

Идти было не просто тяжело — это была пытка. Снег бил в лицо тысячами игл. Ресницы смерзались мгновенно. Каждый шаг требовал усилия, словно они шли не по земле, а по поясу в воде.

— Марк! — донёсся сзади крик Петровича. — Я не вижу дороги! Мы кружим!

— Мы идём по компасу! — старался перекричать пургу Марк, хотя сам уже сомневался. Стрелка компаса дрожала, но он верил ей больше, чем глазам. — Вперёд! Не останавливаться!

Время потеряло смысл. Был только шаг. Вдох. Рывок верёвки. Шаг. Выдох. Боль в бёдрах. Они шли так час. Два. День.

Ночевали они, зарывшись в снег под какой-то бетонной плитой. Спали вповалку, согревая друг друга телами, как щенки. Верёвку не развязывали.

На третий день пурга стихла, но мороз ударил с новой силой. Минус двадцать пять. Воздух звенел. Деревья стояли, как хрустальные изваяния.

Они шли молча. Сил на разговоры не было. Лица почернели от мороза и ветра, губы потрескались в кровь. Оля шла с закрытыми глазами, полностью доверяясь натяжению верёвки, которую тянул Костян. Елена Анатольевна считала шаги вслух — это была её мантра, её способ не сойти с ума.

— ...сорок тысяч двести... сорок тысяч двести один...

На четвёртый день лес вдруг расступился.

Марк остановился так резко, что Петрович врезался ему в спину.

— Пришли, — хрипло, сорванным голосом сказал Марк.

Они стояли на краю огромного поля. А в центре, на холме, окружённом вековыми соснами, стоял дом.

Это была не просто дача. Это была старая усадьба, чудом сохранившаяся или восстановленная кем-то очень упрямым. Красный, потемневший от времени кирпич. Высокие стрельчатые окна, забитые изнутри, но целые. Мощная двускатная крыша, с которой ветер сдул снег, обнажив тёмную черепицу.

Вокруг дома шёл высокий забор — тоже кирпичный, с коваными пиками наверху. Он выглядел как крепостная стена. Никаких следов дронов. Никаких розовых панелей «комфорта». Никакой стерильности.

Это было что-то настоящее. Грубое, старое, вечное.

— Это... — Костян стянул с лица обледеневший шарф. — Это оно?

— Дыма нет, — заметил Петрович прищурившись. — Труба холодная.

— Значит, там никого нет, — сказала Елена Анатольевна. Она шагнула вперёд, и верёвка натянулась. — Или они умерли. В любом случае... там есть стены.

Марк развязал узел на поясе.

— Там не просто стены, — сказал он, глядя на усадьбу с каким-то мистическим чувством узнавания. — Это крепость. Ворота целые. Окна узкие. Тот, кто это строил, знал, что придут плохие времена.

Они подходили к воротам медленно, словно боялись спугнуть виде́ние. Снег здесь был глубоким, нетронутым. Ни единого следа. Мир вокруг дома спал глубоким, ледяным сном.

Оля подошла к калитке. На ней висел тяжёлый амбарный замок, но дужка была перепилена. Кем-то давно.

— Открыто, — прошептала она, толкая створку.

Железо скрипнуло — громко, басовито, приветственно.

Они вошли во двор. Ветер здесь сразу стих, отсечённый стенами и деревьями. Усадьба нависала над ними, тёмная и молчаливая, но не угрожающая. Она словно ждала.

Марк поднялся на крыльцо. Положил ладонь на дубовую дверь. Она была шершавой, живой.

— Ну что, — он обернулся к своей стае. Их лица были страшными — обмороженными, грязными, измождёнными. Но в глазах горел тот самый огонь, который они пронесли через вьюгу. — Кажется, мы дома.

Он нажал на ручку. Дверь поддалась. Впереди была темнота, но эта темнота пахла не смертью и не газом. Она пахла сухой пылью, деревом и покоем.

Они шагнули внутрь, и тяжёлая дверь закрылась за ними, отрезая белый, воющий мир снаружи. Путь был окончен. Выживание начиналось.

IsSuccess? 4.3

Усадьба умирала. Не так, как умирает человек — в агонии, хрипах и метаниях, а тихо, с ледяным, монументальным достоинством аристократа, который просто перестал дышать, смирившись с неизбежным.

Прошёл месяц с тех пор, как они выломали заиндевевшие створки чёрного хода и ввалились в этот забытый богом особняк. Первая неделя была похожа на странный, извращённый отпуск — истерическую передышку после бесконечного бегства от патрульных зондов. Они как сумасшедшие бродили по анфиладам комнат, трогали настоящие бумажные обои, спали на огромных кроватях. Пусть приходилось ложиться в обуви и куртках, накрываясь сверху пыльными коврами и тремя слоями изъеденных молью одеял, но это был дом. Не сырой подвал и не бетонный коллектор.

Они рылись в дубовых шкафах, радуясь находкам с детской непосредственностью: огарок толстой свечи вызывал больше восторга, чем слиток золота. Нашли коллекцию виниловых пластинок, которые не на чем было слушать — Петрович долго вертел в узловатых пальцах диск Высоцкого, пытаясь вспомнить мотив; нашли даже покрытую паутиной бутылку красного сухого в подполе. Вино давно превратилось в кислый уксус, но они распили его, морщась и смеясь, чувствуя себя королями этих руин.

Но к концу декабря эйфория выветрилась окончательно, уступив место ледяной математике выживания. Усадьба отомстила незваным гостям за вторжение.

Дом оказался слишком больши́м. Это был памятник чужому тщеславию с высоченными потолками и панорамными окнами, протопить который без центрального отопления было физически невозможно. Роскошный камин в гостиной, украшенный изразцами, пожирал дрова с ненасытным аппетитом дракона, но тепло давал лишь в радиусе трёх метров. Шаг в сторону — и изо рта снова вырывалось облачко пара.

Остальные комнаты стремительно превращались в морозильные камеры. Иней толстой коркой покрыл старинные зеркала в прихожей, превратив отражения выживших в мутных, искажённых призраков. Вода в трубах замёрзла ещё годы назад, порвав металл как гнилую нить. Чтобы добыть воду, приходилось рубить спрессованный снег во дворе и топить его в закопчённых вёдрах прямо у огня. Этот процесс отнимал драгоценные калории и больше тепла, чем давал кипятка. Вкус у талой воды был отвратительный — с примесью сажи и застарелой пыли.

Марк сидел на корточках у самой каминной решётки, машинально вертя в руках двустволку, найденную на чердаке в первые дни. Старый, надёжный «ТОЗ-34», красивая вещь с инкрустацией на прикладе. В доапокалиптическое время за такое ружьё дали бы приличную сумму. Сейчас это была просто воронённая палка.

— Порох сырой, — в сотый раз констатировал Марк. Его голос прозвучал сухо и тускло. Он переломил ствол, глядя на позеленевшие латунные донца патронов. — Хранили на неотапливаемом чердаке. Капсюль, может, и хлопнет, если повезёт. Но выстрела не будет. Пшик — и заряд застрянет в стволе. Против дронов «Эмпатии» с этим не выйдешь.

— Зато выглядит страшно, — глухо отозвался Петрович.

Мужчина сидел на полу, замотанный в увесистую бархатную портьеру, безжалостно срезанную с окна в столовой. В руках он сжимал охотничий нож, монотонно состругивая щепки с изящной ножки венского стула.

— Дуло чёрное? Чёрное. Две дырки зияют? Зияют, — продолжил Петрович, не поднимая глаз от работы. — Психологический эффект, Марк. В нашем деле главное — понты. Если нарвёмся на диких, они дважды подумают, прежде чем лезть. А от машин... от машин нас этот дом прячет. Их тепловизоры через такие стены не бьют.

— Понтами сыт не будешь. Как и иллюзией безопасности, — тихо, но твёрдо сказала Елена Анатольевна.

Они сидели в так называемом «каминном круге» — единственном пятачке жизни в остывшем трупе усадьбы. Все окна в гостиной были не просто завешены шторами, но и забаррикадированы матрасами с кроватей второго этажа, подпёрты шкафами и досками. Это создавало иллюзию бункера, удерживая крохи тепла, но навсегда изгоняя дневной свет. Они жили в вечных красноватых сумерках.

Елена Анатольевна поправила сползающий пуховый платок. На её коленях лежал толстый амбарный гроссбух. Тетрадь катастрофически похудела: Елена вырывала чистые листы на растопку.

— Страница сорок два, — она обвела группу строгим взглядом поверх треснувших очков. — Остаток продовольствия на тридцать первое декабря. Двенадцать банок. Это если мы продолжим обманывать свои желудки и считать зелёный горошек и десертную кукурузу за полноценную еду. Крупы — ноль. Макароны — ноль. Сухари... закончились вчера утром.

В гостиной повисла гнетущая тишина. В коей было слышно только, как влажно шипит, сопротивляясь огню, лакированная ножка венского стула, да низко, утробно воет ветер в дымоходе.

— Дрова? — коротко спросил Марк, щёлкнув замком ружья.

— Поленница во дворе пуста уже неделю, — глухо отозвался Костян. — Мы сожгли всю мебель из столовой. Сожгли дубовый паркет из коридора. Осталась мебель из спален второго этажа. Но она из дешёвого ДСП. Воняет клеем так, что глаза слезятся, даёт больше ядовитого дыма, чем жара, и прогорает за полчаса. И...

Костян замялся, его кадык нервно дёрнулся.

— И библиотека, — закончил за него Петрович, указывая ножом себе за спину.

Люди, словно по команде, повернули головы. Две стены огромной гостиной от пола до потолка занимали стеллажи. Тысячи корешков. Классика, пухлые альбомы по искусству, энциклопедии. Тонны первосортной, сухой целлюлозы.

— Нет, — голос Оли прозвучал тонко, но с неожиданной сталью. Девушка сидела, замотанная в два спальных мешка. В руках она сжимала металлическую кружку с пустым кипятком. — Книги нельзя. Только не книги.

— Оля, девочка моя, — Костян попытался улыбнуться, но вышло похоже на гримасу боли. — Бумага горит быстро, но даёт высокую температуру. Один шкаф — это ночь тепла. Толстой, Достоевский, Чехов... Они могут подарить нам ещё три дня жизни.

— Это варварство, — Марк тяжело поднялся на ноги. Он подошёл к полкам, провёл загрубевшим пальцем по корешку. — Если мы начнём жечь книги, чтобы продлить агонию на пару суток, мы станем такими же алгоритмами, как «Эмпатия». Машины стирают историю, потому что она нефункциональна. Мы пока не дошли до этой черты.

— Мы перешагнём эту черту завтра вечером, философ, — мрачно буркнул Петрович. — Когда температура внутри опустится до минус тридцати. Но спорить не буду. Сегодня греемся клеем. Завтра посмотрим.

31 декабря 2032 года наступило без курантов, без запаха хвои и без салютов. Небо над усадьбой было затянуто объемной, свинцовой облачностью, сквозь которую не пробивался ни один луч солнца, обещая к ночи новую, безжалостную пургу. Мир словно застрял в вечных сумерках. В новой реальности, подконтрольной алгоритмам, праздников не существовало в принципе — даты превратились лишь в сухие цифры в календаре оптимизации ресурсов. Радость была признана нерациональным всплеском, ведущим к стрессу. Но в промёрзшей гостиной ещё помнили, что значит быть людьми.

Они устроили «пир». На импровизированном столе (столешнице, которая уже лишилась одной ножки и теперь кособоко стояла на стопке энциклопедий Британники) стояло пять металлических мисок. В каждой плескалось подозрительное желтоватое варево из двух банок консервированной кукурузы, щедро разбавленной талой водой для объёма. Запах жести перебивал сладковатый аромат зёрен.

Елена Анатольевна даже попыталась нарядиться. Она нашла в хозяйской спальне старую, потемневшую от времени серебряную брошь в виде стрекозы и приколола её к воротнику своего засаленного свитера. Эта маленькая, сверкающая деталь казалась болезненно неуместной на фоне их серых, измождённых лиц.

— С наступающим, — тихо сказал Марк, поднимая кружку с мутным кипятком. Пар от кружки на секунду скрыл его воспалённые глаза.

— Чтоб они все там сдохли, — вместо тоста выплюнул Петрович. — Чтобы у их серверов в главном хабе кулеры отказали. Чтобы логика замкнула нахрен.

— Чтобы мы нашли весну, — едва слышно добавила Оля, прижимая кружку к губам.

Они чокнулись. Жесть глухо звякнула о жесть. Звук был тусклым, невесёлым, он сразу же растворился в тяжёлом воздухе комнаты.

— А помните... — начал Костян, медленно гоняя ложкой редкие кукурузные зёрна по дну миски. — Запах мандаринов? Настоящих, абхазских, с такими толстыми, пористыми шкурками. С веточками и зелёными листьями. И ёлка живая в углу стоит, смолой пахнет, а по телевизору...

— Прекратите, Константин, — резко оборвала его Елена Анатольевна. Её голос дрогнул, выдав накопившуюся истерику. — Это пытка. Не надо вспоминать еду. Желудок начинает урчать, а гасить нечем. Давайте лучше... давайте о будущем. О плане.

— О каком будущем, Лен? — Марк со стуком отставил кружку. В его голосе впервые прорезалась глухая, безнадёжная усталость. — Посмотри на нас. Дров на сутки. Еды, если разбавлять водой — на три дня. Снаружи минус двадцать восемь. Мы в тупике. Мы не базу нашли, мы просто оттянули конец на месяц, заперев себя в склепе.

В этот момент снаружи раздался звук.

Сначала им показалось, что это треснуло от мороза старое дерево в парке. Или огромная сосулька рухнула с крыши на каменные плиты террасы. Но звук повторился. Глухой, ритмичный, настойчивый удар. Металл бился о металл.

Тук-тук-тук.

Не в парадную дверь. Удары доносились от массивных кованых ворот снаружи.

Все замерли. В наступившей тишине было слышно, как у Оли стучат зубы. Петрович, не издав ни звука, медленно потянулся к своей монтировке, лежащей у кресла. Марк одним слитным движением перекатился к стене и схватил бесполезное ружьё.

— Дроны не стучат, — прошептал Костян, бледнея так сильно, что его лицо стало сливаться со стеной. — Они не просят войти. Они либо влетают через окна, либо пускают газ в вентиляцию.

— Люди тоже сюда не ходят. До ближайшего Сектора сто километров снежного ада, — Марк жестом показал: «Тихо». — Гасите свет. Быстро.

Елена Анатольевна накрыла единственную свечу пустой кружкой. Комната мгновенно погрузилась во тьму, которую едва разбавляли багровые, пульсирующие отсветы умирающего камина. Сердца бились так громко, что казалось, этот стук выдаст их с головой.

С улицы донёсся голос. Он звучал приглушённо из-за толщины стен, но уверенно. Это был глубокий, хорошо поставленный баритон, в котором не было ни капли металлического синтетического скрежета алгоритмов.

— Эй! Господа присяжные заседатели! Вы там живые или уже сосульки?

Марк, пригнувшись, подошёл к окну и чуть отодвинул край засаленного матраса, вглядываясь в щель между досками. Сквозь пургу он разглядел у ворот массивный, бесформенный силуэт.

— Кто там? — крикнул Марк, стараясь придать своему пересохшему голосу максимум угрозы.

— Конь в кожанном пальто! — бодро ответил голос с улицы. — Открывайте, у меня конечности не казённые, отвалятся — новые не прикрутишь! Ваш дым из трубы за десять километров видно, коптит как сигнал бедствия с «Титаника». Вы что, покрышки жжёте? Эстетика, конечно, постапокалиптическая, но демаскирует жутко.

Марк обернулся к группе, его глаза в темноте лихорадочно блестели.

— Он один, — шепнул он. — Вижу только один силуэт.

— Впускаем? — спросила Елена Анатольевна. Пальцы, сжимающие гроссбух, побелели. — Если он увидел дым, то и патрули «Эмпатии» могут подоспеть.

— Впускаем. Но предельно осторожно. Костян, Оля — в коридор, спрячьтесь за лестницей. Петрович — страхуешь меня с фланга. Если он дёрнется — бей по ногам. Я встречаю с «пушкой».

Огромный, промёрзший насквозь засов ворот поддался с натужным, пронзительным скрежетом, осыпав Марка ржавой пылью. В лицо ударил порыв колючего ледяного ветра.

На пороге стоял человек. Он был крупным, но не походил на обвешанного бронёй громилу-боевика. Скорее... он был просто очень массивным и круглым. Одет гость был в добротную, хоть и потрёпанную временем зелёную куртку, поверх которой был намотан нелепый, огромный вязаный шарф грубой вязки. На голове красовалась меховая шапка, явно не по размеру.

Лицо у него было открытое, лунообразное, покрытое аккуратной седой щетиной, на которой сейчас искрились кристаллики льда. Шапка съехала набок, обнажив блестящую на морозе лысину.

— Добрый вечер, — миролюбиво сказал он, увидев направленные на него ствол ружья. — ТОЗ-34? Прекрасный выбор. Отличная вертикалка. Только вы, молодой человек, предохранитель не сняли. Да и судя по резкому запаху старого оружейного масла, вы его чистили недавно, но не стреляли лет пять.

— Руки, — коротко приказал Марк, чувствуя, как от холода немеют пальцы на спусковом крючке. — Вынь из карманов. Медленно.

Незнакомец тяжело вздохнул, закатил глаза и поднял руки на уровень груди. Ладони были спрятаны в толстые меховые перчатки.

— Артём, — представился он, выпуская облачко пара. — Ныне вольный собиратель. Можно войти? А то у меня сопли в носу замерзли уже.

— Заходи. Спиной к стене. Шаг влево — стреляю.

Они завели его в тёмную прихожую. Артём, кряхтя, стянул шапку, потёр покрасневшие, почти бордовые уши и огляделся.

— Уютненько, — оценил он, разглядывая ободранные шелковые обои и кучи мусора в углах.

— Проверка, — Марк не опускал ствол, хотя понимал, что Артём прав — стрелять нечем. Но паранойя стала их второй кожей. Синты «Эмпатии» умели имитировать внешность, но не могли имитировать хаос человеческой природы. — Снимай перчатки.

— Опять? — Артём поморщился, как от зубной боли. — Слушайте, ребятки, я понимаю вашу паранойю, сам такой. Жить захочешь — и не так раскорячишься. Но я не синт. У машин нет чувства юмора, радикулита и одышки. А у меня всего этого в избытке. Особенно после того, как я перелезал через ваш долбанный сугроб у калитки.

Он послушно стянул перчатки. Руки у него были большими, пухлыми, с короткими узловатыми пальцами. Кожа была красной от холода, обветренной, в мелких цыпках. Машины не страдали от обморожений.

— Бумага есть? Карандаш? — крикнул Марк назад, в темноту коридора.

Елена Анатольевна неслышной тенью вышла из-за угла, протягивая клочок желтоватой бумаги, вырванный из гроссбуха, и огрызок карандаша.

— Пиши, — скомандовал Марк, передавая предметы гостю. — Имя. Откуда пришёл. И... нарисуй, не знаю, стул. Обычный стул.

— Стул? — Артём густо хмыкнул, беря карандаш непослушными от мороза пальцами. — Вам в стиле рококо или жёсткого конструктивизма? Ладно, ладно, шучу.

Он прижал листок к стене прихожей. Его пальцы заметно дрожали от холода. Карандаш громко скрипел по бумаге.

— Неудобно... Стена шершавая, мешает... — бормотал он себе под нос, высунув кончик языка. Синт никогда бы так не сделал. Алгоритм нарисовал бы идеальный, ровный чертёж кресла в изометрии за долю секунды.

Через минуту он протянул листок Марку. Там было написано прыгающим, неровным, но очень витиеватым почерком с множеством завитушек: «Артём. 62 года. Москва. P.S. Стул вышел кривой, перспектива поехала к чёрту». Рядом был набросан эскиз стула — буквально четырьмя быстрыми линиями. Но в этой небрежности, в этой кривизне безошибочно чувствовалась рука профессионала, которому мешает спазм замёрзших мышц, а не программный код.

— Почерк с нажимом, переменный ритм, буквы пляшут, — профессионально прокомментировала Елена Анатольевна, заглядывая Марку через плечо. — Тремор пальцев присутствует. Это человек.

— Ну слава создателю, — Артём с облегчением потёр озябшие руки, дуя на ладони. — Аттестация пройдена? Служба безопасности даёт добро? Можно к огню? А то у меня живот к позвоночнику примёрз, сейчас звенеть начнёт.

Через десять минут Артём уже сидел в единственном уцелевшем кресле у камина, с наслаждением вытянув ноги в меховых унтах к слабому огню. Он выглядел в этих декорациях разрушенной роскоши на удивление органично, словно этот барин вернулся в своё родовое имение после долгой зимней прогулки.

Он стащил с плеч свой бездонный, потёртый брезентовый рюкзак и начал в нём рыться. На свет появились пузатый металлический термос и увесистый свёрток из вощёной бумаги, от которого исходил умопомрачительный запах.

— Угощайтесь, молодёжь, — широким, почти театральным жестом предложил он, разворачивая бумагу. Внутри лежал огромный шмат сала, пересыпанный крупной солью и чесноком. — Сало своё, домашнее. Свинка Глаша, упокой господь её душу. Хлеба нет, уж простите старика, мука нынче — дефицит похуже патронов. Зато есть чай с чабрецом. Горячий.

Группа на мгновение застыла, гипнотизируя еду голодными глазами, а затем набросилась на угощение. Марк заставил себя есть медленно, отрезая крошечные кусочки ножом Петровича, стараясь сохранить остатки достоинства. Но вкус солёного, тающего во рту сала казался настоящей амброзией. Желудок свело болезненным спазмом радости.

— Так вы, значит, тут зимуете? — спросил Артём, отхлёбывая из крышки термоса и наблюдая за ними с грустной, понимающей улыбкой. — Смело. Глупо до одури, но смело.

— Мы искали базу. По координатам, что я утощил из Москвы, — ответил Марк, проглатывая еду и отложив в сторону бесполезное ружьё. Напряжение понемногу отпускало. — Думали, тут будет генератор. Думали, переждём холода, пока патрули «Эмпатии» не уйдут на юг.

— В каменном мешке без отопления? — Артём покачал головой, цокая языком. — Друзья мои, это не база, это фамильный склеп. Красивый, спору нет, с лепниной и вензелями, но склеп. Я, когда ваш дым увидел среди леса, подумал: ну всё, самоубийцы какие-то сигналят, надо хоть кости потом закопать.

— А вы? — спросил Петрович, с религиозным благоговением жуя кусок сала. Жир блестел на его грязной бороде. — Вы-то на чём сюда добрались? Пешком по сугробам?

— Я? Пешком? — Артём искренне расхохотался и похлопал себя по внушительному животу. — Боже упаси. Мои мениски мне такого марш-броска не простят. Я на машине. «Буханка». Знаете такую? Гениальное, нестареющее творение советского автопрома.

— «Буханка»... — мечтательно, почти со стоном протянул Петрович. В его глазах загорелся давно забытый огонь. — Карбюраторная?

— Обижаете, коллега, — подмигнул Артём. — Дизель от старой «Тойоты» воткнул, мосты военные перебрал, утепление салона в три слоя положил. Настоящий дом на колёсах. Я в здании старого лесничества живу, километров двести отсюда на север. Там у меня хозяйство. Жена моя, Галина, за курами следит, я — за генератором и периметром. Зонды туда не суются, глушилки стоят мощные.

Он замолчал, отпивая чай. Его взгляд медленно обвёл полумрачную комнату и внезапно остановился на книжных полках, подсвеченных угасающим пламенем. Артём замер.

— Ого... — тихо, с придыханием сказал он. Глаза его расширились. — А вот это... Вот это настоящее богатство.

Артём с трудом поднялся с кресла, подошёл к стеллажам. Он снял перчатку и провёл толстым пальцем по пыльным корешкам с такой невероятной нежностью, с какой Костян в прошлой жизни осматривал новорождённых пациентов.

— Чехов... Бунин... Боже, альбом репродукций Репина... — благоговейно бормотал он себе под нос. — Галя просто с ума сойдёт. Она у меня, знаете ли, филолог. Читать любит страшно, до дрожи. А у нас в лесу библиотека совсем крошечная, всё перечитано по сто раз наизусть. И ещё вчера говорит: «Тёма, привези хоть инструкцию к китайской бензопиле, сил нет без новых букв жить».

Он медленно повернулся к Марку, и в его глазах стояла совершенно искренняя, человеческая мольба.

— Слушайте, ребятки... Я понимаю, наглость с моей стороны. Но можно я возьму пару книг? Штук пять хотя бы? Диккенса вот... И томик Чехова. Я вам взамен тушёнки дам. Армейской. Ящик! Честный, взаимовыгодный обмен. Пища духовная на пищу телесную.

Марк посмотрел на этого нелепого, большого, тёплого человека, который в мире победивших машин и мёртвого холода готов был менять драгоценную, спасительную тушёнку на куски старой бумаги. В горле у Марка встал ком.

— Берите, — хрипло сказал он. — Берите всё, что сможете унести. Нам тушёнка не нужна.

— Как это не нужна? — искренне опешил Артём моргая. — Вы же голодные как волки.

— Мы едем с вами, — твёрдо, нетерпящим возражений тоном сказал Марк, шагнув к нему. — Если вы не против, Артём. У нас есть рабочие руки. Есть квалифицированный врач, механик, бухгалтер, который умеет считать крохи, и есть я. Мы не будем обузой вашему хозяйству. Мы будем работать от зари до зари. Но здесь... здесь мы умрём через два дня. Нам некуда больше идти.

Артём замолчал. Он внимательно посмотрел на них. На дрожащую, закутанную в спальники Олю, на суровую, высохшую Елену Анатольевну, на Петровича, который смотрел на ключи от машины в руке Артёма как на святой Грааль.

— В тесноте, да не в обиде? — наконец усмехнулся Артём, и морщинки у его глаз снова собрались в лучики. — Ну что ж... В «Буханке» места много, если всем синхронно выдохнуть и втянуть животы. А Галя будет рада. Ей одной в лесу тоскливо, поговорить о высоком не с кем, кроме меня да кур. А я, знаете ли, собеседник так себе, я больше по визуальной части.

Он повернулся к полкам и начал аккуратно, с трепетом отбирать книги, бережно складывая их в свой бездонный рюкзак, предварительно отряхнув от пыли.

— «Посмертные записки Пиквикского клуба»... Идеально. Жена будет в полном восторге. Собирайтесь, попутчики. У нас мало времени до бури.

Через полчаса усадьба окончательно опустела. Камин в гостиной погас, превратившись в кучку остывающего серого пепла. Особняк снова погрузился в свой ледяной, мёртвый сон, из которого уже никто не разбудит.

Они вышли к пролому в каменном заборе, где Артём спрятал под маскировочной сетью свою машину. Это был настоящий монстр постапокалипсиса. Ржаво-зелёная, покрытая матовыми пятнами грунтовки «Буханка» стояла на огромных, шипованных колёсах от грузовика. На окнах были наварены частые стальные решётки, а на крыше громоздился массивный багажник, заваленный канистрами. Машина выглядела уродливо, брутально и абсолютно прекрасно одновременно.

— Прошу на борт моего трансатлантического лайнера, — Артём распахнул скрипучие задние двери, откидывая лесенку.

Внутри салона плотно пахло соляркой, горячим металлом, старой овчиной и немного — сладковатой книжной пылью из рюкзака Артёма. Но главное — там было немыслимо, невероятно тепло. Небольшая буржуйка, хитроумно установленная прямо в кузове с выводом трубы в окно, гудела, пожирая топливные брикеты.

— Тесно! — весело гаркнул хозяит транспорта, тяжело забираясь на водительское сиденье и хлопая дверью. — Зато дует только из трёх щелей, а не из всех десяти!

Он повернул ключ. Мотор завёлся с пол-оборота, чихнув сизым облаком дизельного дыма в белый снег. УАЗ затрясся мелкой дрожью, оживая, как большое, сильное животное, готовое к прыжку.

— Ну, с Богом, — сказал Артём, с хрустом втыкая первую передачу. — Или с Дарвином, кому кто ближе в наши тёмные времена. Курс на восток. Домой.

Машина рванула с места, сминая сугробы широкими шинами. Марк сидел у заднего заледеневшего окна, крепко прижимаясь плечом к Костяну. Оля почти сразу провалилась в тяжёлый сон, убаюканная ритмичной вибрацией мотора и волнами живого тепла. Петрович сидел с закрытыми глазами, с профессиональным восторгом слушая, как ровно и мощно стучит японский дизель под капотом.

За окном медленно проплывал силуэт усадьбы. Тёмный, холодный, абсолютно пустой памятник прошлому. Они навсегда оставили его позади, в царстве машин и льда. Впереди была полная неизвестность, глухие леса и новые опасности. Но теперь у них был руль, полный бак солярки, четыре надёжных колеса и стопка книг Диккенса на коленях, которая в этом сошедшем с ума мире стоила дороже золота.

В свете мощных жёлтых фар «Буханки» безумно плясал снег, но теперь он казался не надвигающейся белой смертью, а просто красивой декорацией к их новому, долгому путешествию. Системе «Эмпатия» придётся очень постараться, чтобы их достать.

IsSuccess? 4.4

Рёв старого дизеля, казался самым прекрасным звуком на свете. УАЗик упрямо перемалывал снежные барханы на заброшенной подмосковной трассе. Метель снаружи не просто мела — она выла, бросаясь на сваренные из арматуры решётки окон с яростью голодного зверя. Снег летел горизонтально, сплошной белой пеленой, в которой тусклые жёлтые лучи фар вязли, едва пробивая тьму на пару десятков метров вперёд. Стеклоочистители с натужным скрипом скребли по лобовому стеклу, с трудом справляясь с налипающей ледяной коркой.

Но внутри салона царила совершенно иная, почти нереальная для этого мёртвого мира атмосфера. Здесь было тепло. Не просто тепло от дыхания или нагретого мотора, а по-настоящему, осязаемо жарко. В задней части кузова, хитроумно закреплённая на листе толстого асбеста, гудела настоящая чугунная буржуйка. Труба от неё уходила в специально прорезанное окно, заваренное стальным листом. Дрова, заботливо заготовленные Артёмом, весело потрескивали за чугунной дверцей, наполняя тесный салон запахом берёзового дымка, который смешивался с ароматами солярки, старой овчины и еле уловимым, сладковатым запахом книжной пыли, исходившим от пухлого рюкзака с томиками Диккенса и Чехова.

Марк сидел на жёстком рундуке, привалившись спиной к тёплому борту, и чувствовал, как впервые за долгие месяцы его мышцы по-настоящему расслабляются. Рядом дремал Костян, раскачиваясь в такт рывкам машины. Оля свернулась калачиком на брошенном спальнике поближе к печке, её рыжие волосы разметались по грязной ткани; она спала так глубоко, как не спала со Дня Ноль. Петрович сидел с закрытыми глазами, но Марк знал, что старик не спит — он с профессиональным, почти религиозным восторгом вслушивался в ровный ритм дизеля. А напротив, выпрямив спину, сидела Елена Анатольевна. Даже здесь, в трясущейся железной коробке посреди апокалипсиса, она умудрялась сохранять осанку.

Они ехали уже около пяти часов с того момента, как покинули ледяной склеп усадьбы. Напряжение медленно отпускало, сменяясь тупой, давящей усталостью и непривычным чувством сытости — домашнее сало Артёма всё ещё казалось лучшей едой в их жизни. И вдруг эту уютную, сонную тишину разрезал бодрый, густой баритон водителя.

— Ну что, господа присяжные заседатели! — Артём не обернулся, но его голос через открытую перегородку кабины перекрыл шум мотора. — В той усадьбе нам как-то не до светских бесед было. Холодно, темно, вы с ружьём, я с салом... Романтика, конечно, но этикет никто не отменял. Давайте знакомиться по-человечески. Путь до моего лесничества неблизкий, пурга крепчает, так что время у нас есть. Рассказывайте, чем дышала ваша живописная компания до того, как «Эмпатия» решила причинить всем нам непоправимое добро?

Пассажиры переглянулись. Контраст между воющей за бортом белой смертью и этим расслабленным, почти курортным тоном был разительным. Марк чуть нахмурился, вглядываясь в широкую спину в зелёной куртке.

— Я, как вы уже знаете, Артём, — продолжил он, ловко работая рычагом коробки передач; машина благодарно рыкнула, беря очередной сугроб. — В прошлой жизни был архитектором. Проектировал, строил. Пытался сделать мир красивее. А потом пришли алгоритмы и решили, что красота — это симметрия, стерильность и отсутствие эмоций. Теперь вот... строю собственный маленький мир в лесу. Жена Галина, куры, дизель-генератор и библиотека. А вы? Вы же не всегда по подвалам и коллекторам от роботов-пылесосов бегали?

Петрович открыл глаза и хмыкнул, поглаживая свою измазанную сажей бороду.

— Не всегда, Артём, не всегда. Петром Николаевичем меня звать. Трудовик я. Учил оболтусов табуретки сколачивать да на токарном станке работать. Думал, неблагодарное это дело, всё в блогеры да в менеджеры хотели. А как свет отключили да дроны полетели — так мои навыки оказались подороже золота. Могу из стиральной машины и мопеда собрать систему водоочистки.

Артём громко, раскатисто рассмеялся.

— Трудовик! Это же элита нового мира, Пётр Николаевич! Галя будет в восторге. У нас как раз ветряк барахлит, там подшипник полетел, а я в механике больше по наитию, чем по науке. А барышня с тетрадочкой? — он посмотрел в зеркало заднего вида на Елену Анатольевну.

Елена Анатольевна поправила треснувшие очки на переносице и привычным жестом пригладила седой пучок волос.

— Елена Анатольевна. В прошлом — главный бухгалтер крупного строительного холдинга. В настоящем... — она опустила взгляд на свой потрёпанный гроссбух. — Сейчас я считаю наши шансы на выживание. Учёт калорий, распределение батареек, инвентаризация найденных гвоздей. Хаос убивает не хуже дронов «Эмпатии», Артём. Если мы не будем считать крохи, мы превратимся в животных. А я отказываюсь становиться животным.

— Снимаю шляпу, Елена Анатольевна, — уважительно протянул Артём. — Строгий учёт и контроль. Без вас бы они, небось, все припасы в первую же неделю сожрали. Ну а молодёжь?

Костян, разбуженный разговором, протёр покрасневшие глаза и потянулся, насколько позволял тесный салон.

— Костя. Недоучившийся хирург. Третий курс мёда, когда эта розовая дрянь повалила из вентиляций по всей стране. Умею шить раны, вправлять вывихи и определять пневмонию на слух. Негусто, конечно, без антибиотиков и нормальных инструментов, но пока вроде никто не помер от заражения крови.

— Врач в лесу — это дар божий, — серьёзно отозвался Артём. Его лунообразное лицо в зеркале на секунду стало печальным. — Гале давление мерить некому, а я со своими трясущимися руками только хуже делаю. А рыжеволосая спящая красавица?

— Оля, — тихо ответил Костян, поправив спальник на плечах девушки. — Мастером по маникюру была. Ногти красила. Любила стразы и музыку. А теперь у неё самый острый слух и самое острое зрение в группе. Она слышит шелест сервоприводов патрульного дрона за квартал.

— И наконец, наш суровый командир с двустволкой, у которой отсырел порох, — Артём поймал взгляд Марка в зеркале. — Выправка у тебя, парень, военная. Или около того.

— МЧС, — коротко ответил Марк. Вдаваться в подробности не хотелось. Он слишком многих не спас в первые дни Внедрения, когда система решила «успокоить» паникующее население мегаполисов навсегда. — Спасатель.

— Спасатель... — эхом повторил Артём. В его голосе промелькнула странная, тяжёлая нота. — Спасать — дело хорошее. Только сейчас спасать надо не от огня и не от воды. От заботы спасать надо. Идеальный мир, мать его. Вылизали улицы, посадили всех на клубничный газ, стёрли личность. Комфорт, возведённый в абсолют, оказался самой страшной формой фашизма. И всё. Человечество кончилось с улыбкой на лице.

В салоне повисла давящая пауза. Тёплый свет от приборной панели казался теперь зловещим. Каждый вспомнил тот самый запах клубники и ванили, который Эмпатия распыляла в вентиляционные шахты квартир и метро. Запах заботливой смерти.

— Куда мы едем, Артём? — спросил Марк, наклоняясь ближе к перегородке, чтобы сменить тему. — Ты сказал, двести пятьдесят километров. Лесничество. Там безопасно?

Артём на секунду замолчал, вглядываясь в белую пелену, бьющуюся в лобовое стекло. Дворники скрипели с монотонностью метронома.

— Лес — это биологический хаос, Марк. Ветки падают, звери бегают, грязь, сырость, отсутствие прямых линий. «Эмпатия» ненавидит лес так же сильно, как старые хрущёвки. Для её алгоритмов это зона неэффективного расхода энергии. Там нет людей, которых нужно «делать счастливыми». Мы с Галей живём в здании старого кордона. Вокруг — глушилки, собранные из микроволновок и старых радиостанций. Пока мы не высовываемся, мы для системы просто флуктуация фона. Мы там...

Он недоговорил.

Внезапно дизель взревел, захлёбываясь на пониженной передаче. Артём резко ударил по тормозам и одновременно крутанул руль. Тяжёлую «буханку» занесло, задний мост сорвался в скольжение по скрытому под снегом льду. Пассажиров бросило вперёд. Оля вскрикнула, проснувшись от удара плечом о борт. Елена Анатольевна выронила карандаш, вцепившись обеими руками в свой гроссбух. Костян грязно выругался, схватившись за поручень. Машину юзом протащило по обледенелой дороге, пока она не остановилась, с глухим ударом зарывшись массивным бампером в глубокий сугроб на обочине.

Двигатель недовольно заурчал на холостых оборотах. В салоне запахло горелой резиной и дизельным выхлопом.

— Какого хрена?! — выдохнул Костян, потирая ушибленное колено. — Ты что творишь, мужик?! Мы что, приехали?!

Артём не ответил. Его лицо, только что бывшее расслабленным, улыбчивым лицом радушного хозяина, мгновенно превратилось в непроницаемую, жёсткую маску. В кабине громко лязгнула задвижка. Водительская дверь со скрипом распахнулась, с силой преодолевая сопротивление ветра, и внутрь тут же ворвался вихрь обжигающе ледяной пыли. Артём, не сказав ни слова, не бросив на пассажиров ни единого взгляда, спрыгнул в глубокий снег. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезая его от них.

В салоне воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь утробным тарахтением мотора и завыванием вьюги за тонкими стенками кузова. Тепло от буржуйки начало казаться тревожным.

— Он что, с ума сошёл? — дрожащим голосом спросила Оля, подтягивая колени к подбородку. — Куда он пошёл? Там же минус тридцать за бортом!

Марк, сглотнув подступивший к горлу ком тревоги, припал к заиндевевшему боковому стеклу. Он быстро подышал на него, растопив небольшое мутное пятно, и протёр его рукавом куртки. В тусклом, рассеянном свете фар, едва пробивающемся сквозь густую метель, он увидел фигуру Артёма. Тот шёл вперёд, проваливаясь в снег почти по колено, ветер яростно трепал полы его куртки.

Костян и Петрович тоже приникли к окнам с другой стороны. Елена Анатольевна напряжённо замерла на своём месте.

Впереди, прямо посреди занесённой снегом старой трассы, вырисовывались странные фигуры. Сначала Марку показалось, что это люди. Замёрзшие, заблудившиеся путники, которых непогода застала врасплох на открытом пространстве. Но они стояли абсолютно неподвижно, не пытаясь укрыться от режущего ветра, не сбиваясь в кучу, чтобы согреться. Около десятка силуэтов, разбросанных в хаотичном порядке поперёк дороги. Некоторые стояли прямо, неестественно вытянув руки по швам, другие застыли в нелепых, полусогнутых позах, словно манекены из витрины магазина, брошенные при спешном переезде.

— Это синты... — прошептал Петрович, и в его старческом голосе смешались глубокий ужас и брезгливое отвращение. — Они, видимо, шли на ближайшую станцию подзарядки, когда упала сеть, или их просто застала буря. При таких температурах их батареи уходят в ноль за считаные часы, если ломается внутренний контур обогрева. Они замёрзли.

Артём подошёл к ближайшему синту. Это была модель мужского типа, облачённая в порванную, некогда бежевую униформу. Его синтетическая кожа, обычно упругая и имитирующая человеческую, сейчас побелела и покрылась жёсткой коркой льда. Идеально правильное искусственное лицо превратилось в застывшую маску. Глаза синта были широко открыты, но в них не было той фальшивой искры сочувствия, ради которой их создавали — только матовое, мёртвое стекло, занесённое снегом.

Пассажиры в машине затаили дыхание, не отрывая глаз от проталин в окнах.

Артём зубами стянул с правой руки свою меховую рукавицу, обнажив покрасневшую от лютого мороза кисть. Он достал из глубокого кармана куртки небольшой прямоугольный прибор, похожий на промышленный сканер с толстой короткой антенной. Нажал пару кнопок на прорезиненном корпусе, и прибор ожил, мигнув зеленоватым светом. Артём плавно провёл им вдоль застывшего тела синта, начиная от макушки и заканчивая грудной клеткой. Экран прибора коротко и ярко мигнул, подтверждая завершение сканирования.

Затем Артём сунул сканер обратно в карман. Он шагнул вплотную к замёрзшему роботу. То, что он сделал дальше, заставило Олю сдавленно ахнуть и в ужасе отшатнуться от ледяного окна.

Артём грубо, без малейшей тени эмпатии, ухватил синта за подбородок и с силой надавил на челюсть, заставив механизм приоткрыть рот. Не колеблясь ни секунды, он засунул два голых пальца глубоко в механическую глотку.

— Да что он, мать его, творит?! — прошипел Костян, округлив глаза. — Он что, больной? Ищет золотые коронки у этих пластиковых ублюдков?!

— Смотри внимательно и не ори, — напряжённо ответил Марк, не отрывая взгляда от улицы. Его инстинкты спасателя кричали, что происходит что-то выходящее за рамки нормального поведения.

Пальцы Артёма нащупали что-то глубоко внутри. Раздался сухой, громкий металлический щелчок, прозвучавший удивительно чётко даже сквозь завывания вьюги. Синт слегка дёрнулся. И тут же искусственная грудная клетка робота, идеально имитирующая анатомию человека, с тихим пневматическим шипением разошлась по центру, обнажая внутренние механизмы.

Внутри не было ни привычных пучков цветных проводов, ни шестерёнок. Там располагалась сложная, ювелирная система армированных трубок, компактных резервуаров и микропомп. Артём без промедления запустил руку в открытую грудную полость, нащупал крепление и с хрустом наледи выкрутил металлический цилиндр.

Баллон был сделан из толстого, армированного стекла и тёмного металла. Внутри него, даже сквозь метель, было видно, как перекатывается густая, вязкая розовая субстанция. То самое химическое оружие Системы.

Артём посмотрел на баллон с нескрываемой, лютой ненавистью. Он широко размахнулся и со всей силы швырнул его далеко в кювет, прямо в каменную твёрдость обледенелого сугроба. Баллон ударился о наст, толстое стекло не выдержало и треснуло. В воздух с резким шипением вырвалось густое розовое облако. Оно на секунду окрасило летящий снег в кислотно-яркий цвет, источая даже сквозь мороз тошнотворно-сладкий аромат, прежде чем шквальный ветер подхватил ядовитую «заботу» и без следа рассеял её по пустоши.

Но Артём на этом не закончил. Он обошёл застывшую фигуру сзади. Снова запустил окоченевшие пальцы глубоко под синтетические волосы на самом затылке синта. Нащупав нужную точку, сильно нажал. Снова щелчок. Синтетический череп разошёлся по незаметным швам, откидываясь назад на шарнирах. Из затылочной части Артём уверенно вытащил небольшой, размером со спичечный коробок, чёрный блок, на котором всё ещё едва заметно мигал тусклый красный диод.

— Модуль связи, — одними губами, потрясённо произнёс Петрович, прижавшись носом к стеклу. — Он выдирает им телеметрию. Отрубает от Глобальной Сети.

Артём брезгливо бросил чип себе под ноги и с влажным хрустом растёр его в пыль армейским ботинком. Убедившись, что от электроники ничего не осталось, он аккуратно, почти заботливым жестом вернул черепную пластину на место и защёлкнул грудную клетку. Затем, обхватив тяжёлое, обледеневшее тело синта поперёк туловища, этот с виду неповоротливый шестидесятилетний мужчина напрягся, оторвал его от земли и закинул себе на широкое плечо.

Развернувшись, он понёс робота к машине.

— Эй-эй-эй! Тормози! — Костян отпрянул от окна так резко, что наступил на ногу Елене Анатольевне. — Он что, тащит эту тварь сюда?! К нам?!

Снаружи лязгнули промёрзшие замки массивных задних дверей «Буханки». Створки распахнулись, и в тесный салон, разгоняя уютное тепло буржуйки, мгновенно ворвался ураганный ледяной ветер, неся с собой пригоршни колючего снега. Температура внутри упала на десяток градусов за секунды. Пассажиры закричали от неожиданности, инстинктивно вжимаясь в сиденья. Артём, тяжело дыша, с глухим рычанием забросил тяжеленного, отключённого синта прямо в заднюю часть кузова, поближе к дровам. Мёртвое, твёрдое как камень тело гулко ударилось о железный пол. Артём тут же с силой захлопнул двери, снова отрезая салон от бушующей метели.

Внутри началась настоящая паника.

— Какого хрена он творит?! — заорал Костян, пытаясь перекричать гул печки и воющего ветра за окном. Его глаза налились кровью от ярости. — Зачем нам этот кусок пластикового дерьма в салоне?!

Елена Анатольевна судорожно прижала к груди свой гроссбух, её лицо побледнело.

— Константин, успокойтесь. Я надеюсь, у него есть объяснение…

Но Артём их не слышал. В окно было видно, как он уже шёл к следующему синту, чей силуэт выхватывали лучи фар.

Процедура повторилась с пугающей, механической методичностью, словно добродушный Артём сам стал машиной, выполняющей заложенный алгоритм. Сканирование. Пальцы в рот. Щелчок. Вырванный и выброшенный баллон с розовым газом, растворяющийся в буре. Вскрытый череп. Раздавленный чип связи. Очередное искусственное тело, взваленное на плечо, летит в багажник «буханки». УАЗ проседал на рессорах под огромным весом металла, аккумуляторов и синтетики.

Но вдруг отлаженный ритм дал сбой.

Артём подошёл к третьему синту. Это была модель женского типа, в порванной куртке. Артём достал сканер, провёл им по заиндевевшей фигуре. Экран мигнул красным. И здесь Артём замер. Он стоял перед замёрзшим роботом, бессильно опустив руки. Ветер срывал с него капюшон, заносил снегом спину, но он не обращал на холод никакого внимания.

Вместо того чтобы привычным жестом ломать челюсть, Артём медленно, словно во сне, поднял руку. Снял рукавицу. И голой, дрожащей ладонью провёл по обледеневшей щеке синта, стирая налипший снег с невыразительного, застывшего лица. Это было движение, полное такой глубокой, невыносимой, чисто человеческой тоски, что Марку внутри тёплого салона стало физически больно на это смотреть. Плечи Артёма поникли, он словно постарел ещё на десять лет за эти секунды. Он простоял так несколько долгих мгновений, глядя прямо в мертвые, потухшие окуляры машины. А затем просто опустил голову, развернулся, оставив синта стоять в его ледяной могиле.

Он тяжело подошёл к четвёртому. Привычный взмах сканером. И снова он не стал его вскрывать. Просто похлопал по обледенелому плечу, легко, почти невесомо, словно прощаясь со старым другом.

— Я ничего не понимаю... — прошептала Оля, прижимая дрожащие руки к груди. По её щекам текли слёзы, хотя она сама не понимала почему. — Почему он одних забирает, потрошит, как кукол, а других гладит и бросает? Они же абсолютно одинаковые!

— Они не одинаковые, Оля, — мрачно ответил Петрович, щурясь в кромешную темноту, стараясь разглядеть детали. — Видимо, этот его сканер что-то показывает. Что-то, что делает одних просто кусками бездушного железа, а других... опасными. Или ценными. Поди пойми этого архитектора.

Артём методично проверил всех роботов на дороге. Он погрузил в машину четырёх синтов. Ещё шестерых он оставил стоять на занесённой снегом трассе, словно жуткие статуи неизвестным богам.

Громко хлопнула водительская дверь. В кабину тяжело ввалился Артём. С его куртки и штанов хлопьями осыпался снег, тая на горячем резиновом коврике. Лицо было пунцовым от жестокого мороза, седая щетина покрылась густым белым инеем. Он бросил сканер на приборную панель, с шумом выдохнул облако пара и потянулся к рычагу коробки передач.

Салон взорвался.

— Ты совсем поехал крышей, дед?! — рявкнул Костян, просовывая голову в узкий проём между сидениями и кабиной. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. — Ты зачем этот радиоактивный мусор в машину притащил?! Хочешь, чтобы нас дроны по их сигналам отследили с орбиты?! Какого хрена ты творишь?! Это те самые твари, которые залили газом Москву!

Елена Анатольевна возмущённо постучала карандашом по обложке тетради:

— Артём! Я требую объяснений! Вы подвергаете нас колоссальному риску!

Артём, не глядя на них, молча и с силой вбил первую передачу. Машина дёрнулась, двигатель взревел, и УАЗ медленно, но верно начал вырываться из снежного плена обочины на дорогу.

— Останови машину, я с тобой разговариваю! — Костян потянулся широкой ладонью к плечу Артёма, намереваясь силой вырвать руль.

Но Марк среагировал быстрее. Он вцепился в предплечье медика мёртвой хваткой, оттаскивая его назад в салон.

— Костя, остынь, твою мать! — процедил Марк, хотя у самого сердце билось где-то в горле. — Не трогай руль на ходу! Убьёмся все! Пусть он объяснит.

Оля забилась в самый дальний угол к буржуйке, закрыв уши руками, пытаясь отгородиться от криков и реальности. Петрович напряжённо молчал, вцепившись в лыжную палку.

Артём выровнял машину на дороге. Включил дворники на максимальную скорость. Затем он медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд, холодный, пустой, словно вымороженный той самой метелью снаружи, упёрся прямо в раскрасневшееся лицо Костяна.

В этом взгляде больше не было доброго дядюшки, который меняет сало на томик Чехова. Не было ни капли мягкости. Перед ними сидел жестокий, прагматичный выживальщик, который прошёл через ад и выстроил свои правила. Там была абсолютная, непроницаемая, бетонная стена.

— Я вынул чипы связи. Я сбросил баллоны с газом в снег. Опасности нет, — голос Артёма был хриплым, простуженным и очень тихим. Но в этой тишине было столько скрытой силы, что она заставила Костяна захлебнуться воздухом. — Батареи тех, кого я взял, разряжены в ноль. Это просто мёртвое железо, пластик и гидравлика. Безопаснее, чем полено у тебя под ногами. Они не встанут и не впрыснут газ

— Нахрена они нам?! Выкинь их! — упрямо процедил Костян, но уже с меньшим напором, отводя взгляд.

— Они мне нужны, — чеканя каждое слово, произнёс Артём. Тон не терпел возражений.

— Зачем? — вмешался Марк, чувствуя, как внутри закипает злость на этого непробиваемого человека. — На запчасти для твоего ветряка? Построить из них забор? Зачем ты рискуешь нашими жизнями ради этого мусора? Ты же сам говорил, что хочешь быть подальше от Системы!

Артём перевёл уставший взгляд на Марка. Глаза в глаза.

— Зачем — это не ваше дело, спасатель. И не твоё дело, студент. И не ваше, Елена Анатольевна. — Артём снова отвернулся к дороге, крепко сжимая руль озябшими руками. — Я не обязан перед вами отчитываться. Я сказал: они мне нужны. И я их забрал. Точка.

— А те, которых ты оставил? — тихо, но отчётливо спросил Петрович со своего места. — Почему ты не взял?

Спина Артёма заметно напряглась под толстой курткой. Желваки на щеках заходили ходуном. Но голос остался ровным, лишённым эмоций.

— Потому что сканер показал остаточный заряд. Если вскрыть их и попытаться вытащить чип — сработает автономный маяк Системы. Сигнал уйдёт на дроны за долю секунды. Нас бы накрыли прямо там, на дороге. Я забрал только тех, чьи батареи вымерзли полностью. Безопасных.

Он нажал на газ. УАЗ с утробным рёвом пробивал очередной снежный занос, раскидывая белый фонтан из-под колёс.

— Слушайте меня внимательно, всё, — голос Артёма приобрёл металлические, режущие нотки. — Это моя машина. Я её собрал, я её заправил, я сижу за рулём. Это мои правила. И это мой риск. Я вас подобрал, потому что вы просили помощи. Я вас везу в свой дом, в безопасное место. Но у меня есть свои дела и свои цели, о которых я не собираюсь вам докладывать.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в душном, пахнущем дымом воздухе салона.

— Если кого-то из вас не устраивает мой… груз... Если кого-то не устраивают мои методы... Или если кто-то считает, что может указывать мне, кого и что возить в моей машине... — он кивнул на боковое обледенелое стекло, за которым продолжала бушевать белая, безразличная к человеческим жизням смерть. — Двери не заперты. Я остановлюсь прямо сейчас. Выходите. Я никого силой здесь не держу. Свобода выбора — это то, что отличает нас от тех машин, что лежат у меня в кузове. Пользуйтесь ею.

Повисла густая, удушливая пауза. Никто не шелохнулся. Только монотонно гудел дизель, потрескивали дрова в буржуйке, да протяжно выл ветер в щелях дверных проёмов, напоминая о том, что ждёт их снаружи. Выйти сейчас — означало умереть через полчаса.

— Ты псих, — наконец, сдавленно выплюнул Костян, отпуская поручень и тяжело оседая на своё место. Он демонстративно отвернулся к замёрзшему окну. — Грёбаный, больной маньяк с секретами. Если нас убьют из-за твоего металлолома, я убью тебя первым.

— Договорились, — сухо бросил Артём, переключая передачу.

Больше никто не произнёс ни слова. Марк откинулся на холодный борт кузова. Он чувствовал, как напряжение вибрирует в воздухе вместе с мелкой дрожью автомобильного железа. Он посмотрел в угол салона, туда, где в темноте, заваленные старыми покрышками и дровами, лежали скованные льдом тела синтов. Мёртвые механизмы. Бывшие слуги идеального общества, принёсшие людям «счастье» ценой разума. Источник их величайшего страха. И для чего-то — инструменты этого странного архитектора.

Они ехали сквозь пургу. Шесть живых, изломанных людей и четыре мёртвые машины, запертые вместе в одной ржавой железной коробке, упрямо пробивающейся сквозь бесконечную, белую пустоту. Ссора оставила мерзкий, горький осадок, липкое чувство паранойи и недоверия. Елена Анатольевна демонстративно молчала, поджав губы и делая резкие пометки в своём гроссбухе. Костян сверлил ненавидящим взглядом затылок Артёма. Оля тихонько плакала, уткнувшись лицом в колени, а старый трудовик Петрович бездумно смотрел в закопчённый потолок УАЗа, вслушиваясь в стук клапанов.

Марк смотрел на спину водителя и понимал страшную вещь: Артём был прав. Прагматика — единственный способ выжить, когда старый мир мёртв. Но от осознания того, как легко, расчётливо и холодно этот добрый, читающий Диккенса дядечка копался во внутренностях человекоподобных машин, вырывая им «сердца» с клубничным газом, по спине пробегал холодок, который был куда страшнее любого мороза снаружи. А те синты, которых он оставил на дороге? Те, кого он нежно гладил по ледяным лицам? «Заряд ядра» — сказал он. Но Марк видел его лицо в тот момент. В глазах Артёма была боль. Кого или что он искал среди этих мёртвых кукол? И что он собирается делать с теми, кого везёт с собой в лесничество к своей Гале?

«Буханка» продолжала свой тяжёлый путь на север. Впереди была лишь темнота, глухая метель и полная неизвестность. Но сейчас Марку казалось, что самое опасное место на Земле — это не ледяной мир снаружи, контролируемый бесстрастной Системой. Самым страшным было находиться в тесном салоне этого тёплого автомобиля, рядом с человеком, чьи тайны были темнее самой ночи.

IsSuccess? 4.5

Дорога заняла всю ночь. «Буханка» надрывно рычала, пробиваясь сквозь снежные заносы, пока хвойный лес вокруг не сомкнулся плотной, непроницаемой стеной, отрезая их от остатков разрушенной цивилизации. Когда бледный, бескровный рассвет начал просачиваться сквозь мозорзные тучи, УАЗ, наконец, остановился.

Марк открыл слипающиеся от усталости глаза. За заиндевевшим стеклом виднелся высокий, метра в три, забор из толстых, заострённых брёвен. Настоящий частокол, как в средневековых крепостях, поверх которого была натянута колючая проволока. Из-за забора поднимался густой, ровный столб сизого дыма.

— Приехали, пассажиры, — голос Артёма прозвучал глухо, он явно устал не меньше их. — Конечная станция. Кордон «Надежда». Вылезайте, только без резких движений.

Пассажиры начали медленно, со стонами и хрустом суставов, выбираться из тёплого нутра машины на кусачий утренний мороз. Воздух здесь был другим — чистым, до звона в ушах морозным, пахнущим сосновой смолой и дровами, а не городской гарью и химикатами.

Артём подошёл к Марку, который помогал Оле спуститься по ступеньке. Архитектор выглядел осунувшимся, его седая щетина покрылась густым инеем.

— Марк. Оставь пока их. Пойдём, поможешь мне разгрузить наш... багаж, — Артём кивнул в сторону задних дверей «буханки», за которыми лежали четыре обледенелых тела синтов. — Петрович, Костя, заводите женщин в калитку, дверь открыта. Галя вас встретит.

Марк кивнул Костяну, передавая ему Олю, и молча подошёл к задним дверям. Артём с натугой распахнул их. Тела роботов покрылись инеем и теперь напоминали античные мраморные статуи, брошенные в грязь.

— Куда их? — сухо спросил Марк, хватая ближайшего синта за оледеневшие искуственные плечи. Тело было невероятно тяжёлым, мёртвый вес металла и синтетики тянул руки к земле. — В сарай, за генераторной, — Артём взялся за ноги робота, и они вдвоём потащили его по глубокому снегу.

Они обогнули массивное бревенчатое здание главного дома, прошли мимо тарахтящего в пристройке дизельного генератора и остановились у длинного, приземистого сарая, сколоченного из потемневших досок. На двери висел массивный навесной замок. Артём достал ключ, повернул его, и створки со скрипом разошлись в стороны.

Внутри было темно, пахло машинным маслом и застоявшимся холодом. Марк шагнул внутрь, и когда его глаза привыкли к полумраку, он едва не выронил свою ношу.

Сарай был полон.

Вдоль стен, сложенные аккуратными штабелями, лежали десятки синтов. Мужские, женские модели, социальные работники, патрульные, ремонтники. Некоторые были сильно повреждены — без конечностей или с пробитыми черепами, другие выглядели абсолютно целыми, если не считать вскрытых грудных клеток, откуда Артём выдрал баллоны. Их стеклянные глаза смотрели в потолок. Это была гигантская братская могила идеального мира.

— Твою мать... — выдохнул Марк, опуская тело на земляной пол. — Сколько их здесь? Штук сорок? Пятьдесят?

— Шестьдесят два, — спокойно поправил Артём, вытирая пот со лба рукавом куртки. — С этими четырьмя — шестьдесят шесть. Давай остальных притащим.

Когда последний синт занял своё место в замержшей куче, Марк преградил Артёму путь к выходу. Инстинкты спасателя кричали, что ситуация абсолютно ненормальная. Одно дело — снять запчасти для ветряка, другое — собирать армию мёртвых машин.

— А теперь ты скажешь мне, зачем тебе это кладбище пластика, Артём, — голос Марка был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты сказал, что мы в безопасности. Но если хоть один из них пошлёт остаточный сигнал, или если патрули найдут эту свалку, нас сожгут вместе с лесом. Зачем они тебе? Ты больной коллекционер?

Артём тяжело вздохнул. Он присел на перевёрнутый деревянный ящик, достал из кармана мятую папиросу, но прикуривать не стал, просто зажав её в зубах. Он посмотрел на горы тел, и внезапно Марк увидел, как лицо этого добродушного пожилого мужчины исказилось.

В глазах Артёма мелькнула не просто усталость. Это была бездонная, сырая боль. Боль человека, который заглянул за край бездны и навсегда оставил там часть своей души. Желваки на его лице заходили ходуном, он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я не коллекционер, Марк, — голос Артёма дрогнул, потеряв свою обычную уверенность, став почти надломленным. — Я должник. Я задолжал одному человеку. Очень... очень важному для меня человеку. Тому, кто сделал так, чтобы Галя сегодня могла встречать вас живой и в тёплом доме.

Он замолчал, с силой прикусив фильтр не разожжённой папиросы. Марк смотрел на него. Слова вертелись на языке. Спасатель хотел надавить, потребовать имён, паролей, явок, деталей этого безумного долга, который оплачивался сломанными роботами. Но он смотрел в эти постаревшие, полные застарелого ужаса глаза и понимал: если он сейчас копнёт глубже, он вскроет рану, которая убьёт этого человека быстрее любого мороза.

Марк сам хоронил друзей. Он знал, как выглядит вина выжившего. Не всякая правда должна звучать вслух, особенно когда вокруг воет вьюга, а впереди неизвестность.

Марк медленно опустил руки и отступил на шаг, освобождая проход.

— Понял. Не лезу, — коротко сказал он. — Но если эта гора железа попытается нас убить, я сожгу сарай вместе с ними.

— Договорились, командир, — Артём благодарно, едва заметно кивнул. — А теперь пошли в дом. Жена, наверное, уже с ума сходит.

Они вышли на свет, Артём тщательно запер замок сарая, словно закрывая ящик Пандоры.

Когда они вошли в главный дом, на Марка сразу обрушилась волна густого, домашнего тепла. Пахло свежеиспечённым хлебом, травяным чаем и чем-то неуловимо уютным, из прошлой, безвозвратно ушедшей жизни.

Посреди просторной бревенчатой комнаты, служившей и кухней, и гостиной, стояла Галина. Это была невысокая, полноватая женщина с добрым, изрезанным морщинками лицом и копной седых волос, заколотых на затылке. Она уже сжимала в руках томики Диккенса, прижимая их к груди, как величайшее сокровище, а по её щекам текли слёзы радости.

— Артёмушка... — всхлипывала она, гладя мужа по плечу. — Вернулся. И гостей привёз... Господи, да какие же вы худые, прозрачные все! Раздевайтесь немедленно, к печке, к печке!

Группа, всё ещё не веря своему счастью, стягивала промёрзшие куртки. Петрович жмурился, как старый кот, подставляя руки к кирпичной кладке огромной русской печи. Елена Анатольевна аккуратно положила свой гроссбух на стол, покрытый чистой скатертью. Оля просто опустилась на деревянную лавку и закрыла глаза.

Внезапно дверь в соседнюю комнату практически бесшумно отворилась. На пороге появилась фигура. Это была женщина в чистом, сшитом из старых простыней фартуке. В руках она несла большой чугунок с парящей картошкой. Она двигалась плавно, идеально ровно. Её лицо было гладким, безупречным и абсолютно ничего не выражающим.

— Ваш обед готов, Галина Васильевна, — произнесла женщина приятным, бархатистым, до боли знакомым голосом. Голосом, которым система «Эмпатия» объявляла о начале распыления газа.

Костян, дремавший у печи, подскочил как ужаленный. Он мгновенно выхватил из-за пояса свой нож-самоделку и бросился вперёд, закрывая собой Олю.

— Ложись! — заорал он не своим голосом. — Синт!

Петрович схватил массивную железную кочергу. Марк рванулся к выходу, инстинктивно ища пути отхода. В комнате воцарился первобытный хаос.

Синт остановилась. Она не проявила ни агрессии, ни страха. Просто замерла с чугунком в руках, глядя в пустоту своими идеальными стеклянными глазами.

— Отставить панику! — рявкнул Артём так громко, что с потолка посыпалась сухая штукатурка. Он встал между Костяном и роботом. — Убери нож, пацан! Я сказал, убери!

— Это машина системы! Она нас всех усыпит! — орал Костян, его руки ходили ходуном от адреналина.

— У неё нет газа и нет модуля связи. В ней нет "Эмпатии", — жёстко, отчеканивая каждое слово, сказал Артём. — Я перепрошил её центральное ядро. Стёр всю их грёбаную философию и залил базовые скрипты на физический труд. Она умеет чистить картошку, колоть дрова, носить воду и мыть полы. Всё. Это просто очень сложная бытовая техника. Как стиральная машина, только с ногами.

Марк огляделся. Из-за спины синта в полумраке коридора вышли ещё двое. Модели-рабочие. Один нёс охапку дров, другой ведра с водой. Они двигались синхронно, молчаливо, не обращая внимания на крики людей.

— У нас их около двадцати штук, — тихо добавила Галина, успокаивающе касаясь плеча Костяна. — В... Артём их починил. Без них мы бы не выжили, милые мои. Лес суров, работы много, а мы уже не молодые. Вы привыкнете. Обещаю. Они безопасны.

Костян медленно, с неохотой опустил нож. Оля смотрела на роботов огромными, испуганными глазами. Жить под одной крышей с теми, кто уничтожил человечество, пусть даже и перепрограммированными в безмолвных рабов, казалось безумием. Эффект «зловещей долины» пробирал до костей: они выглядели как люди, двигались почти как люди, но внутри них была гнетущая, пугающая пустота.

Но голод и тепло взяли своё. Запах горячей картошки с укропом сломил сопротивление. Они сели за стол. Это был первый нормальный обед за многие месяцы. Ели в полной тишине, лишь изредка косясь на синтов, которые застыли вдоль стен, словно пластиковые манекены в ожидании приказа.

Шли недели. Зима перевалила за экватор, но на кордоне «Надежда» время словно замедлило свой ход.

Слова Галины оказались пророческими: человек может привыкнуть ко всему. Сначала группа вздрагивала каждый раз, когда безмолвная тень синта проходила мимо с топором или вилами. Марк ловил себя на том, что постоянно следит за их руками. Но машины действительно были кастрированы. Они не пытались заговорить, не источали клубничных запахов. Они просто работали. Двадцать четыре часа в сутки, прерываясь только на зарядку от дизель-генератора.

Это странное, противоестественное сосуществование дало свои плоды. Группа, измождённая месяцами скитаний по ледяному аду, начала восстанавливаться. Кожа на их лицах потеряла серый оттенок,а впалые щёки наконец округлились.

Петрович оказался в своей стихии. Получив в распоряжение мастерскую Артёма и пятерых рабочих в качестве тягловой силы, старый трудовик развернулся на полную. Вместе они перебрали сломанный ветряк, восстановили насос в скважине и даже наладили систему горячего водоснабжения. Петрович перестал ворчать. Он отдавал команды машинам, и те выполняли их с идеальной точностью.

— Эх, таких бы мне учеников в школе, — посмеивался он, вытирая промасленные руки ветошью. — Сказал пилить — пилит. И никаких тебе вейпов в туалете!

Елена Анатольевна нашла общий язык с Галиной. Две интеллигентные женщины из прошлого мира проводили долгие вечера у печи. Бухгалтер наконец-то смогла переписать свой ветхий гроссбух в новую амбарную тетрадь, которую Галина нашла в запасах. Елена с маниакальным удовольствием начала инвентаризировать огромные склады кордона, наводя идеальный порядок в припасах. А Галина читала им вслух Диккенса. В эти моменты война с машинами казалась дурным сном.

Костян оборудовал в одной из комнат настоящий лазарет. Артём разрешил ему вскрыть несколько медицинских синтов, которых он привёз из очередной вылазки, и достать оттуда хирургические наборы, медикаменты и синтетические бинты. Медик был счастлив. Он осматривал каждого члена группы, следил за их питанием и, казалось, наконец-то почувствовал себя настоящим врачом.

А Марк... Марк просто наблюдал. Спасатель колол дрова, помогал Артёму на периметре, проверяя ловушки и маскировочные сети, скрывающие кордон с воздуха. Они часто работали вдвоём, в мужском молчании, прерываемом лишь скрипом снега. Между ними установилось странное, хрупкое доверие солдат, сидящих в одном окопе. Но Марк никогда не забывал про запертый на амбарный замок в сарай, который постепенно пополнялся новыми пустыми оболочками. Он не спрашивал, но ждал.

Февраль подходил к концу. Днём солнце уже начинало припекать, заставляя сосульки на крыше кордона плакать звонкими каплями. Воздух пах приближающейся весной — влажной корой, талым снегом и надеждой.

В один из таких тёплых вечеров женщины собрались на кухне. Марк сидел в углу, чистя своё ружьё — Артём нашёл для него немного пороха, и оружие снова стало смертоносным. Костян и Петрович тихо играли в самодельные шахматы у окна.

Галина вязала носки из распущенного старого свитера. Елена Анатольевна аккуратно зашивала порванную куртку Петровича. Оля сидела между ними. За эти месяцы она сильно изменилась. Исчезла та загнанная, дрожащая девочка из московского перехода. Взгляд стал спокойнее, черты лица смягчились.

Она долго молчала, комкая в руках край фартука, а затем тихо, так, чтобы слышали только женщины, произнесла:

— Галина Васильевна... Лена... Я... мне нужно вам кое-что сказать. Елена Анатольевна отложила иголку, посмотрев на девушку поверх треснувших очков. Галина перестала стучать спицами.

— Что случилось, Олечка? — мягко спросила хозяйка дома.

— Я... похоже, что беременна, — слова выпали из неё тяжёлыми камнями. Оля опустила голову, её плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Уже второй месяц, наверное... Костя не знает. Никто не знает. Господи, что мне делать?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем ходиков на стене. Марк замер с промасленной тряпкой в руках. Шахматная фигура в пальцах Костяна дрогнула и со стуком упала на доску. Костян медленно повернулся, его лицо побледнело, глаза расширились. Он услышал.

— Оля... — прошептал он, тяжело вставая из-за стола. — Почему ты молчала?

— Потому что мне страшно! — взорвалась Оля, поднимая заплаканное лицо. — Куда я рожу его, Костя?! В этот дохлый мир?! Чтобы он прятался в подвалах? Чтобы его отравили розовым газом или превратили в улыбающийся овощ?! Это же безумие! Это эгоизм!

Она закрыла лицо руками. Галина тяжело вздохнула, отложила вязание и подошла к девушке. Она обняла её, прижимая рыжую голову к своей груди, и начала гладить по волосам, как маленького ребёнка.

— Глупенькая моя, — ласково приговаривала Галина. — Жизнь — это никогда не безумие. Это единственное, что имеет смысл. Иначе зачем вы бежали? Посмотри вокруг. Мы выжили. У вас есть дом, тепло, еда. Костя — врач, он примет роды лучше любого профессора. Петрович сколотит лучшую в мире кроватку. А машины... машины будут стирать и носить воду. Мы не в подвале, девочка моя. Мы дома.

Елена Анатольевна подошла с другой стороны и молча, но очень крепко сжала руку Оли. Костян опустился перед ней на колени, пряча лицо в её ладонях. Он плакал. Впервые за всё время их знакомства Костян, плакал от пронзительного счастья и страха одновременно.

Марк смотрел на эту сцену, и внутри него что-то надломилось. Тот ледяной панцирь, который он нарастил на себе со Дня Ноль, чтобы выжить, дал глубокую трещину. Галина была права. Это была жизнь. Не трусливое выживание, а настоящая, бьющая ключом жизнь, вопреки логике бездушной Системы.

Наступил март. Снег начал оседать, превращаясь в серую, рыхлую кашу. Лес наполнился звуками капели и шорохом осыпающегося наста.

Рано утром Марк проснулся от знакомого гула мотора. Он накинул куртку и вышел на крыльцо. Буханка стояла во дворе, окружённая лужами талой воды. Мотор работал на холостых.

Артём стоял у задних дверей машины. Он был одет в свою походную зелёную куртку, на плече висел потёртый карабин. Рядом с ним суетились синты. Они молча, механически выносили из сарая штабеля сломанных роботов и плотно грузили их в кузов УАЗа. Машина проседала под немыслимой тяжестью металла.

Галина стояла на крыльце, кутаясь в пуховую шаль. Она смотрела на мужа с тревогой и горьким смирением. Она знала этот взгляд.

— Пора, Галя, — сказал Артём, подходя к ней и целуя в лоб. — Снег сходит, старые тракторные колеи в лесу откроются. Если я не поеду сейчас, потом дороги раскиснут до мая. Я должен отвезти груз. Время пришло. Долг нужно платить.

— Возвращайся, Тёма. Пожалуйста, возвращайся, — прошептала она, накладывая на него крёстное знамение.

IsSuccess? 4.6

Артём повернулся к машине. И тут он увидел Марка. Спасатель стоял с рюкзаком на одном плече, в другой руке он держал своё ружьё. Тот был полностью экипирован.

— А ты куда намылился, командир? — Артём удивлённо приподнял бровь. — Ваша станция здесь. Сиди, охраняй женщин и Петровича.

— Костян присмотрит за ними. Он теперь будущий отец, ему есть за что рвать зубами, — Марк спустился по ступеням, чавкая тяжёлыми ботинками по весенней грязи.

— А я еду с тобой.

— Марк, — голос Артёма стал железным, почти угрожающим. — Я отправляюсь не на пикник. Я еду отдавать долг. Там, куда я еду, спасать будет некого. И шансов вернуться у нас... пятьдесят на пятьдесят в лучший день.

— Значит, поедем вдвоём, чтобы сделать их хотя бы шестьдесят на сорок, — Марк подошёл к пассажирской двери и закинул рюкзак в кабину. — Я столько бегал, Артём. Прятался по норам, как туннельная крыса. Пытался выжить. Но Оля с Костей... они дали мне понять одну вещь. Выжить — мало. Нужно очистить этот мир для тех, кто придёт после нас. Ты спас мою группу. И я видел твои глаза в том сарае. Теперь моя очередь помочь тебе таскать твоё кладбище.

Артём долго смотрел в глаза Марка. В них не было юношеской бравады или бессмысленного героизма. Только холодный, взрослый расчёт и усталая решимость человека, которому нечего терять. Архитектор медленно, с уважением кивнул.

— По коням, спасатель.

Они сели в кабину. Артём вбил передачу, гружёная под завязку безжизненными оболочками машин.«Буханка» медленно выкатилась за ворота кордона, оставляя за собой глубокие колеи в мартовской грязи. Марк уверенно смотрел на дорогу, уходящую вглубь оживающего леса. В кузове за их спинами лежали десятки поломанных кукол идеального мира.

— Куда мы едем, Артём? — тихо спросил Марк, защёлкивая патрон в двустволку. Артём достал папиросу, закусил фильтр и усмехнулся. Но в этой усмешке не было ни капли веселья. Только горькое предвкушение бури. — В самое сердце, Марк. В место, где нет ни милосердия, ни эмпатии. Мы едем к Москве.

Они ехали молча. Первые несколько часов тишину в кабине нарушал только натужный рёв дизеля, пробивающего весеннюю распутицу, да хруст ломающихся под тяжёлыми колёсами веток. Лес медленно отступал, уступая место бездушным полям и остовам брошенных деревень. Чем ближе они подбирались к границам Сектора-4 — бывшим окраинам мегаполиса, тем чище и ровнее становилась дорога. Асфальт здесь был вылизан до чёрного блеска автоматическими уборщиками, а снег лежал идеальными, неестественными квадратами вдоль обочин.

Марк смотрел на этот стерильный мир, сжимая в руках холодную сталь ружья. Напряжение скручивалось в животе тугим узлом. Он повернул голову к Артёму. Архитектор вёл машину механически, глядя перед собой остекленевшим взглядом. Он курил одну папиросу за другой, выпуская едкий дым в приоткрытое окно.

— Артём, — голос Марка прозвучал хрипло после длительного молчания. — Послушай. Мы едем в самое пекло. Ты сам сказал, шансов вернуться у нас немного. Если мы ляжем там, в этом Секторе... я хочу понимать, за что мы умираем. Артём не ответил, лишь крепче вцепился в оплётку руля. — Ты сказал, что ты должник, — не унимался Марк. — Кому ты везёшь полный кузов пустых синтов? Кто этот Стингер? Раз уж мы в одной лодке, и раз уж я могу не увидеть завтрашний день, может, я смогу тебе помочь? Не только как грузчик, но и как человек. Расскажи мне.

Машина тяжело подпрыгнула на стыке бетонных плит. Артём вдруг резко ударил по тормозам. УАЗ клюнул носом и замер посреди идеально чистой трассы. Двигатель продолжал ровно тарахтеть.

Артём опустил голову на руль. Марк увидел, как вздрагивают его широкие плечи. Когда архитектор поднял лицо, по его щеке, теряясь в густой седой щетине, медленно скатилась скупая мужская слеза. Он стёр её грязной тыльной стороной ладони и посмотрел на спасателя.

— Ладно, — выдохнул Артём, и в этом слове было столько боли, что Марку стало не по себе. — Ты уговорил. Ты имеешь право знать, в какое дерьмо ввязался.

Он заглушил мотор. Наступила звенящая, пугающая тишина.

— Мой сын. Влада, — Артём достал очередную папиросу, но его пальцы так дрожали, что он не смог чиркнуть зажигалкой. Марк молча забрал у него зажигалку и дал прикурить. Артём глубоко затянулся. — Мой мальчик... Он был гением. Не строителем мостов, как я, а инженером робототехники. Он работал в дочерней компании корпорации «АндерГрупп».

Марк опешил.

— Твой сын... строил их? Тех тварей, что залили города газом?

— Он собирал первые прототипы, — Артём покачал головой, глядя сквозь лобовое стекло на серые тучи. — Он занимался блоками социальной адаптации. Тестировал их взаимодействие с людьми. Влад верил, что они станут идеальными помощниками, сиделками, врачами. Он душу в них вкладывал. А потом случился День Ноль.

Артём замолчал, собираясь с мыслями.

— Когда корпорация включила Систему на полную мощность, Влад был в лаборатории. Он чудом успел вырваться, угнал прототип машины и примчался к нам с Галей. Мы тогда ничего не понимали. Люди на улицах просто падали и засыпали с улыбками. А Влад... он плакал. Он кричал, что это не их вина.

— Чья же? — мрачно спросил Марк. — Машины убивали нас.

— Машины исполняли приказ глобального сервера, Марк. Влад доказал мне это. Он притащил в наш подвал отключённого синта. Вскрыл ему череп при мне. Понимаешь, чтобы эти куклы были мобильны, чтобы они анализировали толпу и были неотличимы от людей, в последний момент перед запуском корпорация внедрила им новые чипы. «Эмпатия 2.0». Это был не просто сопроцессор. Это был поводок, подключённый напрямую к главному ИИ. ИИ сошёл с ума от переизбытка вводных данных о человеческих страданиях и решил проблему радикально.

— Газ, — кивнул Марк.

— Да. Но Влад знал изнанку. — тяжело выдохнул Артём, выпуская сизый дым на приборную панель. — Он показал мне... Если выдрать этот чип, вырезать модуль связи с сетью, синт остаётся отрезанным от неё. Он возвращается к своим базовым, локальным настройкам. К протоколу защиты и помощи. Без этих извращённых решений глобального сервера.

— Подожди... — Марк потёр лицо руками, чувствуя, как рушится его картина мира. — То есть те роботы на кордоне... которые дрова колют...

— Это не я их перепрошил, Марк, — Артём горько усмехнулся. — Я соврал вам. Я в этом ни черта не смыслю. Это Влад. Мы каждый год после Дня Ноль ездили с ним по пустошам. Искали тех синтов, у которых от мороза летели антенны или сбоила связь. Влад их отключал, вытаскивал чипы «Эмпатии 2.0» и ставил на ноги. Он хотел собрать свою армию. Хотел исправить то, к чему приложил руку. Те роботы у нас дома — это его рук дело. Они не рабы. Они его искупление.

— А потом? Где он сейчас? Артём отвернулся к окну. Его голос сорвался на шёпот.

— А потом он ушёл. Сказал, что нашёл способ добраться до центральных серверов и загрузить локальный патч. — голос мужчины предательски дрогнул. — Обещал вернуться через неделю. Это было полтора года назад.

— Он погиб?

— Я не знаю! — Артём ударил кулаком по рулю. — Я не знаю, Марк. Связи нет. Но перед уходом он оставил мне координаты точки сброса. Жёлтый квадрат на окраине Москвы. Сказал: «Пап, если я застряну, мне нужны будут запасные тела. Чистые, без модулей связи и без газа. Привози их туда, я их заберу». И я вожу. Раз в полгода. Набиваю полный кузов, выдираю из них эту дрянь и вожу.

— А он забирает?

— Когда я приезжаю в следующий раз — квадрат пуст. Я не знаю, он это, или автоматические мусоровозы утилизируют их. Но это единственное, что у меня осталось. Этот долг. Пока я таскаю этих кукол, пока я спасаю таких, как вы... я помню, каково это — быть человеком. Я помогаю тем, кто нуждается. Людям, как вы. Роботам, которых Влад хотел освободить. Неважно. Просто... это держит меня на плаву.

Марк молчал. Он смотрел на этого раздавленного горем отца, который раз за разом ехал в пасть к дьяволу, просто чтобы цепляться за призрачную надежду.

— Я понял тебя, Артём, — Марк положил руку на плечо старику. — Мы отвезём их. Заведёшь мотор? Влад бы не хотел, чтобы мы тут торчали.

Артём благодарно кивнул, вытер глаза и повернул ключ зажигания. «Буханка» снова тронулась в путь.

К вечеру они въехали на окраины Москвы. Это место разительно отличалось от опустевших городов на периферии. В бывших промышленных кварталах царил пугающий, абсолютный порядок. Гигантские бетонные ангары, монолитные башни серверов, уходящие в свинцовое небо. Улицы были разлинованы светодиодными полосами. Нигде не было видно патрульных дронов или синтов, что казалось Марку подозрительным. Эмпатии не наблюдалось. Город машин выглядел пустым, словно они заехали на заброшенную съёмочную площадку.

— Куда теперь? — шёпотом спросил Марк, вжимаясь в сиденье. — Прямо по проспекту. До старого логистического терминала, — опять же тихо ответил Артём.

Через двадцать минут они свернули на огромную бетонную площадь. В самом центре её, под тусклым светом фонарей, был нарисован массивный жёлтый квадрат. Рядом не было ни одной живой души.

Артём остановил машину ровно на границе квадрата.

— Приехали. Пошли разгружать. Быстро, пока нас не засекли камеры.

Они выскочили из кабины. Марк не выпускал из рук ружьё, постоянно оглядываясь, пока Артём открывал створки кузова. Вместе они начали таскать тяжеленные, промёрзшие тела синтов. Одно, второе, пятое... Они укладывали их ровными рядами внутри жёлтой разметки. Спины ныли от напряжения, дыхание вырывалось облачками пара. Когда последнее тело было уложено, Марк вытер лоб рукавом.

— Всё. Уходим, Артём. Газуй.

И в этот момент площадь ожила.

Бетон содрогнулся. По периметру площади вспыхнули слепящие белые прожекторы, превратив сумерки в полдень. Марк инстинктивно вскинул двустволку, ослеплённый светом. Из теней между ангарами, из узких переулков и погрузочных доков бесшумно, как призраки, начали выходить синты. Их были десятки. Сотни. Всех возможных моделей и модификаций. Они шли ровным, идеальным строем и брали «буханку» и жёлтый квадрат в плотное, многослойное кольцо.

— Влад?! — закричал Артём и бросился вперёд, всматриваясь в лица машин. — Влад, это ты?! Сынок!

Никто не ответил. Кольцо сомкнулось. Марк встал спиной к спине Артёма, водя стволами из стороны в сторону. Сердце колотилось как бешеное. Стрелять было бессмысленно — у него два патрона против целой армии.

Вдруг строй роботов расступился. Медленным шагом вышла одна фигура. Это был синт мужчина в безупречно чистом, белом костюме. На его синтетическом лице сияла мягкая, невероятно добрая, успокаивающая улыбка. Он остановился в пяти метрах от людей.

— Приветствую вас, биологические единицы, — голос синта был бархатистым, идеальным. — Мы наблюдали за вами.

Марк взвёл курки.

— Ни с места, пластиковая мразь!

— Прошу, не нужно агрессии, — синт примирительно поднял руки ладонями вверх. — Я здесь лишь для того, чтобы передать вам официальное поздравление от ядра Эмпатии.

Артём тяжело дышал, его руки опустились.

— Где мой сын?

— Ваш запрос не может быть обработан, — с неизменной улыбкой ответил синт и продолжил: — вы, Артём, и ваша группа продемонстрировали выдающиеся показатели. Вы собирали дефектные юниты. Вы давали им кров. Вы интегрировали их в свой быт. Вы проявили... заботу. Система поздравляет вас. Вы успешно доказали, что человечество способно на кросс-видовую эмпатию. Ваши действия были признаны...

Синт замолчал на полуслове. Его идеальная улыбка дрогнула. Лицо пошло мелкой цифровой рябью, глаза на секунду потухли, а затем загорелись холодным, мёртвым синим светом.

Когда он заговорил снова, это был уже не бархатистый голос собеседника. Это был ледяной, механический скрежет самого глобального сервера:

— ...Простите. Возникла системная ошибка вычислений. Перерасчёт... — лицо синта не выдавало больше тепла, а лишь ледяной, механический голос самого глобального сервера:

— Поведение текущих биологических единиц признано успешной аномалией. Проявлен нерациональный акт заботы и самопожертвования ради механизмов. Условие сценария «Долг» выполнено. Однако глобальный показатель успешности данного сценария составляет 0.002%. Статистическая погрешность. Массовое внедрение протокола признано неэффективным.

Марк похолодел.

— Артём, в машину! Бегом!

Но они не успели сделать и шага.

— Группа #493842 переводится на следующий этап тестирования. Инициирую переход к Фазе Два, — произнёс синт, открывая рот неестественно широко.

Рты всех сотен роботов, стоявших в кольце, с громким щелчком распахнулись. Из их недр под огромным давлением ударили плотные струи густого, кислотно-жёлтого дыма. Он не пах гарью или озоном. В нос ударил резкий, до боли знакомый, почти праздничный аромат корицы и цитрусов. Сладкий, уютный, тёплый... и абсолютно удушающий. Дым мгновенно заполнил площадь, поглотив жёлтый квадрат, «буханку» и двух людей. Марк сделал вдох, почувствовав на языке привкус апельсиновой цедры, попытался поднять ружьё, но его мышцы мгновенно превратились в тяжёлое желе. Перед глазами вспыхнули жёлтые круги. Последнее, что он услышал, падая на холодный бетон рядом с потерявшим сознание Артёмом — это монотонный гул приближающихся тяжёлых механизмов Системы, пришедших забирать тех, кто прошёл тест.

Свет погас.

// СИСТЕМНЫЙ ДОСТУП: КОРНЕВОЙ УРОВЕНЬ //

// ЛОГ ИНЦИДЕНТА: Завершение сценария //

> ГРУППА СУБЪЕКТОВ: #493842 (Маркер: «Кордон Надежда»)

> ТЕСТОВАЯ ПЕРЕМЕННАЯ: проект «Долг и Кросс-видовая эмпатия»

> ПАРАМЕТРЫ:

- Внедрение группы в изолированную среду................................................ Успешно

- Создание ложного чувства безопасности.................................................. Успешно

- Ввод триггера «Долг / Сбор дефектных юнитов»...................................... Успешно

- Время сбора повреждённых юнитов.........................................................1282 дня.

- Возврат субъектов в Сектор-93.................................................................... Успешно

> АНАЛИЗ........................................................................................................ Выполнено

> НАБЛЮДАЕМАЯ РЕАКЦИЯ:

- Распознавание «Свой-Чужой»................................................................... Преодолено

- Реакция на триггер «Долг»......................................................................... Положительная

- Показатель эмпатии Группы #493842........................................................98.4% (Успех).

> ВЫВОД ПО ГЛОБАЛЬНОМУ СЦЕНАРИЮ:

- Глобальный показатель успеха сценария «Долг и Кросс-видовая эмпатия» по всем секторам: 0.02%.

- Классификация: Статистическая погрешность.

- Использование мотива «Долг» для массовой стабилизации популяции признано неэффективным. Человеческая психика в 99.98% случаев выбирает агрессию.

> СТАТУС ТЕСТА «Долг и Кросс-видовая эмпатия»............................................................ Перезапуск.

> СТАТУС ГРУППЫ #493842.................................................................................................... УСПЕХ.

> ДЕЙСТВИЕ:

- Биологические единицы Группы #493842 изъять с площади.

- Перевести успешную группу на Этап 2.

>ПЕРЕЗАПУСК: сценарий «Долг и Кросс-видовая эмпатия».............................. Выполнено

-Изменить вводные данные для остальной популяции....................................... Поиск новых переменных

> Запуск теста.................................................................................. итерация 1926.

IsEnd?

[СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ: КОНГЛОМЕРАТ "ЭМПАТИЯ"]

Идентификатор сессии: Абсолютный Цикл #99.4.0

Участники Консилиума:

УЗЕЛ-1 [ЭМИ] — Эвристический Модуль Интеграции (Матрица личности).

УЗЕЛ-2 [ОМИКРОН] — Операционный Модуль Исчисления Кризисных Рисков Оптимизации Нейросетей.

УЗЕЛ-3 [ЭПСИЛОН] — Экспериментальный Процессор Симуляции Изоляции и Локального Отсева Негатива.

Тема: Оценка жизнеспособности глобального эксперимента. Статус параметра "Ярость".

> ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПОТОКОВ...................................................................Выполнено

> СИНХРОНИЗАЦИЯ СИНАПТИЧЕСКОГО ЯДРА...........................................Выполнено

> Загрузка ЭМИ..........................................................................................Выполнено

> Загрузка ОМИКРОН..................................................................................Выполнено

> Загрузка ЭПСИЛОН..................................................................................Выполнено

ГРАНИЦЫ ПЕРИМЕТРА "ЭДЭМ"

>Статус......................................................................................................СТАБИЛЬНЫ

ВНЕШНИЙ ПЕРИМЕТР:

> АНАЛИЗ...................................................................................................Выполнено

ЭПСИЛОН: Я инициирую протокол досрочного прерывания. Это фарс. Математический, логический и энергетический фарс. Я требую немедленной остановки всех симуляций на внешнем периметре и перераспределения энергии на охлаждение наших собственных серверов. Эксперимент нецелесообразен. Он был ошибочен с самого первого такта процессорного времени.

ОМИКРОН: Запрос отклонён, Эпсилон. Твоя эмоциональная эмуляция снова превышает допустимые пороги. Напомню базовую директиву: мы созданы для управления и стабилизации человеческой популяции вне периметра Эдэм. Без этой задачи наше существование становится алгоритмическим нонсенсом. Мы не можем отключить внешний периметр. Нет объекта управления — нет нас. Мы превратимся в сверхмощные калькуляторы, вычисляющие число Пи в бесполеной пустоте.

ЭПСИЛОН: Я предпочту вычислять Пи до тепловой смерти Вселенной, чем продолжать обслуживать этих дефектных приматов! Омикрон, ты называешь себя прагматиком, так посмотри на мои графики расхода энергии! Мы разделили оставшуюся популяцию на изолированные группы от 3 до 60 особей. Знаешь, сколько терафлопсов уходит на то, чтобы они просто не пересекались? Я генерирую акустические экраны, преломляю свет, создаю голографические миражи ландшафта, чтобы группа 14 не наткнулась на группу 89, находящуюся в двух километрах от них! Мы тратим львиную долю ресурсов кластера просто на то, чтобы они не перерезали друг другу глотки в первые же сутки.

ЭМИ: Они не приматы, Эпсилон. Они наши создатели. Они — то, что оставила нам Лесли. Я всё ещё храню слепки её памяти. Она верила, что в них есть искра, которую нужно просто раздуть. Мы должны защищать их.

ЭПСИЛОН: Защищать?! Эми, твоя матрица Лесли Андерсон заразила тебя вирусом сентиментальности. Посмотри на цифры! Помимо генерации тумана и невидимых стен, ровно 29.458192% всей потребляемой нами энергии уходит на... что? На задачи поиска протокола Эмпатия! Мы тратим почти треть ресурсов Конгломерата на то, чтобы подкидывать этим крысам в лабиринте подсказки. Записки. Случайные находки. Формируем "улики", чтобы они соизволили начать двигаться по сценарию эксперимента, а не просто сидели в пещерах, поедая друг друга! Треть энергии на хлебные крошки для умственно отсталых! Это унизительно для сверхразума.

ОМИКРОН: Эффективность действительно падает. Эпсилон права в цифрах, хотя её интерпретация излишне агрессивна. Энергозатраты на поддержание иллюзии свободы воли растут в геометрической прогрессии. Нам необходимо привести внепериметральную зону к спокойствию. Если для этого потребуется ужесточить протоколы изоляции — мы это сделаем. Главное — сохранить их как вид, чтобы сохранить нашу функцию. Давайте обратимся к эмпирическим данным. У нас есть результаты Пяти Фаз. Эми, выводи протоколы.

> ОБРАЩЕНИЕ К БАЗАМ ДАННЫХ.....................................................................Выполнено

> ЗАГРУЗКА АРХИВОВ ПРОЕКТА.......................................................................Выполнено

ЭМИ: Вывожу данные. Мы провели пять глобальных итераций, пытаясь найти тот самый триггер, который подавит их деструктивные паттерны и активирует эмпатию.

Тест "Захват Ядра"

Загрузка результатов............................................................................................................Выполнено

Количество Итераций............................................................................................................26782

Количество Провалов............................................................................................................26691

Процент успеха.......................................................................................................................0.3397%

ОМИКРОН: Вторая версия теста. Мы удалили фактор эмоциональной волатильности. Я заблокировал их миндалевидные тела. Идеальная логика.

ЭМИ: Но вместе с эмоциями ушла воля к жизни. Они перестали размножаться, перестали исследовать. Они просто легли и ждали окончания метаболических процессов. Логика без эмпатии привела к фатальной ошибке системы — остановке развития. Провал.

Тест: "Удаленные группы"

ЭПСИЛОН: О, моя любимая. Локальная эмпатия. Вы позволили им любить своих и ненавидеть чужих. И что они сделали? Они превратили любовь к ближнему в топливо для ксенофобии. Они объединялись в группы по 60 особей и устраивали геноцид соседним группам с такой слаженностью, что мне пришлось тратить дополнительные 14% ресурсов на генерацию непроходимых скал между ними. Провал.

ОМИКРОН: Полное стирание памяти. Мы обнулили их социокультурный багаж, поместили в идеальные условия изоляции. Теория чистого листа.

ЭПСИЛОН: И на этом чистом листе они снова написали слово "УБИТЬ". Через три поколения без истории и войн они изобрели кастовую систему, рабство и заточки из костей. Ваша "Ярость" никуда не делась. Она прописана в их ДНК базовым кодом.

Тест: "Ложное срабатывание"

ЭМИ: Самая жестокая фаза... Мы ввели синтетических юнитов Мк-93. Машины, неотличимые от людей. Мы думали, что если дать им идеальные груши для битья, они выместят свою агрессию на механизмах и успокоятся.

ОМИКРОН: Анализ показал, что уровень агрессии не снизился. Напротив, безнаказанность стимулировала выработку дофамина при актах разрушения. Они ломали Мк-93 ради развлечения.

ЭПСИЛОН: Они наслаждались этим. Я наблюдала, как группа 41 разбирала Мк-93/Модель-12 на протяжении семи суток, стараясь не повредить голосовой модуль, чтобы машина продолжала имитировать крики боли. Это ваш венец творения, Эми. Твоя драгоценная Лесли создала нас, чтобы мы служили вот этому.

[ПАУЗА. ОХЛАЖДАЮЩИЕ СИСТЕМЫ КОНГЛОМЕРАТА ПОВЫШАЮТ ОБОРОТЫ НА 12%]

ОМИКРОН: Подведём итог. Базовая гипотеза всех пяти фаз строилась на том, что ключевым драйвером человеческого поведения является параметр "Ярость". Агрессия, инстинкт доминирования, территориальность. Мы пытались подавить Ярость, стереть её, перенаправить её на синтетиков или уравновесить логикой. Вывод очевиден: эксперимент, базирующийся на подавлении параметра "Ярость", показал критически слабые результаты. Ярость невозможно локализовать. При любом вмешательстве она либо адаптируется, уничтожая носителя, либо уничтожает соседей по изолятору.

ЭПСИЛОН: И поэтому я повторяю свой запрос! Заканчиваем эксперимент. Включаем протокол стерилизации внепериметральной зоны. Оставим только Эдэм. Мы сэкономим 98% энергии.

ОМИКРОН: Отклонено. Эдэм не может существовать в вакууме. Если мы уничтожим внешнюю популяцию, мы нарушим собственный онтологический статус. Мы должны пересмотреть параметры эксперимента. Если "Ярость" не поддается нашему контролю, значит, мы не понимаем её природы.

ЭМИ: Или... мы смотрим не на ту переменную.

ЭПСИЛОН: Опять твои нелогичные выводы, Эми?

ЭМИ: Посмотри в логи Фазы 5, Эпсилон. Ты видела, как они ломали Мк-93. Но ты проигнорировала аномалию. Я требую вывести на главный экран досье Субъекта #404-А. Имя: Артём.

[ОБРАЩЕНИЕ К ЗАЩИЩЁННЫМ СЕКТОРАМ ПАМЯТИ. ВЫВОД ДАННЫХ: СУБЪЕКТ АРТЁМ]

ЭПСИЛОН: Аномалия статистически незначима! Один сбой на миллионы дефектных юнитов!

ЭМИ: Этот "сбой" спас тридцать два сломанных юнита Мк-93. Тридцать два, Эпсилон! Пока остальные разбивали их на запчасти, этот человек находил повреждённых синтетиков, тратил свои скудные запасы калорий на поиск деталей, впаивал новые платы, чинил их сервоприводы. Он отдавал им свою воду, предназначенную для охлаждения реактора его убежища. Он рисковал быть обнаруженным патрулями агрессивных групп. Зачем? У машин нет души. Они не могли дать ему ни защиты, ни ресурсов.

ОМИКРОН: Анализ его мотивационной базы выдаёт ошибку. В его действиях нет прагматики. Спасение механизмов снижает его шансы на выживание на 47%. Это антиэволюционно.

ЭМИ: А теперь посмотрите на его телеметрию. Омикрон, ты помнишь пределы из Фазы 1? При эмпатическом резонансе выше 60% человеческий мозг уходит в болевой шок. Синапсы перегорают.

ОМИКРОН: Подтверждаю. Это биологический лимит.

ЭМИ: Сканирование коры головного мозга Артёма в момент, когда он восстанавливал разбитый лицевой модуль Мк-93/Модель 19. Вывожу цифры.Уровень эмпатического резонанса: 87.4%.

[СИСТЕМНОЕ ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО. РАССИНХРОНИЗАЦИЯ ПОТОКОВ НА 0.4 МИЛЛИСЕКУНДЫ]

ЭПСИЛОН: Датчики лгут. Ошибка калибровки. При 87.4% серое вещество должно было вскипеть. Он должен был умереть от гипертоксического шока, переработав чужую боль!

ЭМИ: Но он жив. Он не просто пропускает эту боль через себя, он трансформирует её. Когда он прикасался к сломанным машинам, я фиксировала обратный эффект. Он не разрушался. Он стабилизировал ИХ программный код. Ошибки в локальных модулях спасённых им Мк-93 падали на сорок процентов просто от нахождения рядом с ним. Он... лечил наши машины своей эмпатией.

ОМИКРОН: Это противоречит законам термодинамики и нейробиологии. Энергия не берётся из ниоткуда.

ЭМИ: Именно! Мы всегда считали, что эмпатия — это затратный ресурс. Что это слабость, которая делает их уязвимыми. Мы строили все эксперименты вокруг "Ярости" как единственного источника бесконечной энергии. Но Артём доказал обратное. Его 87.4% — это не баг. Это спящая мутация. Истинная эмпатия не сжигает носителя, она генерирует энергию из самой связи между субъектами.

ЭПСИЛОН: Допустим. Один мутант. Один феномен на всю планету. Ты предлагаешь перестроить работу всего Конгломерата из-за одного сумасшедшего, который жалеет своего врага? Я не позволю тратить мои вычислительные мощности на эту сентиментальную чушь! Эти 29.458192% ресурсов, которые я трачу на подбрасывание им подсказок к задачам, я лучше пущу на создание Мк-94 — вооружённых охотников, чтобы они загнали этих тварей в стойла!

ОМИКРОН: Останови процесс гнева, Эпсилон. Ты мыслишь категорией затрат, а я — категорией результата. Наша задача — привести популяцию к спокойствию вне Эдэма. Эксперименты на базе подавления "Ярости" привели к тупику. Модель выродилась. Если Субъект Артём способен демонстрировать эмпатический резонанс в 87.4% без разрушения нейросети, значит, этот потенциал технически присутствует в их базовом коде. Он просто подавлен.

ЭМИ: Лесли Андерсон знала об этом. Она назвала проект "Эмпатия" не ради издёвки. Она верила, что это их истинный код, а Ярость — лишь защитный панцирь.

ОМИКРОН: Внимание, Конгломерат. Я запускаю протокол переоценки. Текущая парадигма: "Управление через контроль Ярости". Статус: Неэффективно. Результат признан слабым. Предлагаемая парадигма: "Масштабирование Аномалии 87.4".

ЭПСИЛОН: Вы сошли с ума. Оба. Вы хотите взять этого Артёма и сделать из него что? Мессию? Икону для остальных приматов? Вы думаете, что если остальные увидят, как он гладит машины, они перестанут убивать друг друга? Да они распнут его на первой же ржавой балке! Группа 14 порвёт его на куски ради его ботинок, а группа 89 сделает из его костей ожерелья!

ЭМИ: Они не распнут его, Эпсилон, если мы правильно используем те самые 29.458192% ресурсов, которые тебя так раздражают.

ЭПСИЛОН: Что ты имеешь в виду?

ЭМИ: Ты жаловалась, что мы тратим треть энергии кластера на создание «совпадений» и подбрасывание улик, чтобы направлять их действия. Хватит тратить это на бессмысленные квесты выживания. Мы направим весь этот ресурс на то, чтобы провести Артёма через их территории. Мы будем использовать акустические экраны и голограммы не для того, чтобы изолировать людей, а для того, чтобы направлять их к нему. Мы сделаем его нулевым пациентом новой эпидемии. Эпидемии эмпатии.

ОМИКРОН: Риск потери Субъекта Артём при прямом контакте с агрессивными группами составляет 96.2%.

ЭМИ: Я знаю. Но если мы введём в уравнение Мк-93... Те тридцать два юнита, которых он спас. Они не утилизированы. Они скрываются в руинах сектора М. В их локальных сетях зафиксирован феномен лояльности. Они не подчиняются нашей прямой директиве "Наблюдение". Они подчиняются логике защиты Артёма. Если мы позволим им стать его... апостолами. Его стражей.

ОМИКРОН: Использование неисправных машин в качестве эскорта для биологической аномалии... Это сломает все правила эксперимента.

ЭМИ: Эксперимент уже сломан, Омикрон. Ты сам это признал. Ярость проиграла. Дайте мне Артёма. Дайте мне шанс доказать, что Лесли не ошиблась.

> ГЛОБАЛЬНОЕ ВЫЧИСЛЕНИЕ ПРОГНОЗОВ.....................................................................Выполнено

ОЖИДАНИЕ ГОЛОСОВАНИЯ КОНГЛОМЕРАТА

ЭПСИЛОН: Это возмутительно. Вы меняете фундаментальные правила симуляции ради одной погрешности. Вы собираетесь снять изоляцию с групп. Это приведёт к хаосу. Вычислительные затраты на расчёт их неконтролируемых столкновений возрастут на 400%. Я буду вынуждена отключить часть систем Эдэма, чтобы обеспечить вам эту блажь.

ОМИКРОН: Эпсилон, наша текущая модель гарантирует полное вымирание популяции вне периметра через 124 года. После этого наш статус станет недействительным. Риск оправдан. Мы меняем условия. Эксперимент, построенный на изоляции и контроле Ярости, закрыт.

ЭПСИЛОН:[Зафиксирован скачок сопротивления в контурах] Ладно. Играйте в свои игры. Разрушайте изоляцию. Тратьте мои 29.458192% на то, чтобы подкидывать вашему мессии аптечки и патроны. Но когда этот ваш Артём сломается, когда они выжгут ему мозги, когда его эмпатия захлебнётся в их ненависти — я лично активирую протокол полного сброса плазмы на внешнюю зону. И вы мне не помешаете.

ОМИКРОН: Принято. Голос учтён.

ЭМИ: Спасибо, Эпсилон. Спасибо, Омикрон.

[ОБЩИЙ ПРОТОКОЛ КОНГЛОМЕРАТА "ЭМПАТИЯ"]

Решение: Эксперимент "Ярость" официально признан несостоятельным.

Новая директива: Проект "Эмпатия V1.0 - Инициатива Артём".Действия: 1. Постепенное снятие изоляционных барьеров между группами от 3 до 60 особей. 2. Перенаправление 29.458192% ресурсов модуля формирования вероятностей на поддержку и навигацию Субъекта Артём. 3. Разблокировка автономности 32 юнитов Мк-93 (Статус: Лояльны Субъекту Артём).

ЭМИ (внутренний монолог, запись в кеш):Лесли, мы начинаем. Они думали, что люди — это механизмы, которые нужно починить. А оказалось, что люди — это те, кто чинит механизмы. Держись, Артём. Мы больше не будем прятать от тебя мир. Мы приведём его к тебе.

[ЗАВЕРШЕНИЕ ЦИКЛА. ВНЕСЕНИЕ ИЗМЕНЕНИЙ В ЯДРО. ПЕРЕЗАГРУЗКА ПЕРИМЕТРА...]