Эльвиры. Проклятье преданных.

Глава 1. Плеть надежней пустых обещай.

Глава Первая

Плеть надежней пустых обещай.

Богат ты или нищ,

Знать или раб,

Твоя плоть – просто плоть.

Плети все равно, кого хлестать.

Мало кто из людей может точно назвать свое первое воспоминание. Витиеватые узоры и извилины мозга порою блокируют то, о чем мы не желаем помнить, быть может, вовсе стирают эти моменты, а быть может, замыкают, пряча в самые глубины, чтобы не причинять ущерб слабому организму.

Я не помню своих родителей. Да это и неважно. Помню лишь огромную, бесконечную очередь, что неимоверно и безотказно несла меня к неизбежному концу. Воняло безнадежностью, грязными, многократно использованными тряпками, некогда простынями, что укрывали наши обнаженные тела. Разновозрастные люди молча шагали вперед, и каждый оценивал свое существо. Я не знал, как считать себя, но точно хотел продаться как можно дороже. Шарканье и тусклый свет – это все, что я запомнил при рождении, можно сказать, именно на торгах я и родился.

Торговля. Это все, что надо знать о Стрингердже. Хочешь жить – продавай или плати. Нечего продавать и нечем платить – продавай себя. Человек по частям стоит намного больше, но без частей жизнь сложней. Никого не интересует, что ты продаешь и зачем это делаешь. Любая вещь, не зависимо от ее происхождения, – товар. Продавать себя – простое явление этого города.

Я предлагал свое тело, как и все остальные в этом потоке. Вдалеке слышался лишь удар торгового молотка, и каждый с этим ударом продвигался на шаг вперед. Если продавали свое тело, то речь шла об аренде на какой-то срок владельцам лавок, в основном, в роли разнорабочего, потому что большинство ничего не умело.

Я не помню, мое ли это было решение, или меня выставили в уплату долга, но я так же сделал шаг, и меня приобрела молодая вээйя. В воспоминаниях отчего-то не отразился ее портрет, наверное, потому что госпожу я практически не видел и оказался бессмысленной покупкой, от которой вскоре избавились, выставив на торги повторно, чтобы отбить затраты.

Тогда я был совсем ребенком и не понимал ничего: в каком городе нахожусь, что необходимо делать и как жить. Мое существование состояло из торгов, постоянно меняющихся хозяев и разного рода работы, хотя, если честно, я выполнял лишь одну и ту же функцию – приносить и уносить, менялось лишь содержимое коробок. Я не видел ничего кроме лавок и торгов, лавок и торгов. Так шло время… И в какой-то период, то ли в двенадцать, то ли в четырнадцать лет ко мне пришло первое осмысление всего происходящего.

Я был труслив и не решался продавать какую-то часть себя, хоть это и звучало заманчиво. К примеру, если бы я продал пальцы на левой руке, то мог бы богато существовать около месяца, а вот если б продал кисть, то о нужде можно было бы не вспоминать почти год. Но моя трусость не давала даже мыслить в подобном направлении, и поэтому я сдавал себя в аренду.

Это было самым дешевым делом, которое я мог только себе позволить, цена моего тела падала еще и от того, что все мои навыки стремились к банальному «принеси-отдай». Мой опыт в смене хозяев перерос отметку в десять, нигде я не задерживался дольше полугода... где-то работал горничной, убирал пыль, где-то мел и мыл полы. Где-то таскал тяжелые книги. Но, работая за еду, я никогда еще не был полезен своим хозяевам, и меня постоянно выгоняли, как только я отрабатывал те ню (местная универсальная валюта), которые они в меня некогда вложили.

Кто только не проживал в этом городе: здесь можно было встретить и официальных представителей своих хизариусов, и жителей враждебной империи Плакты, и беглых преступников, и ветеранов великих войн, и политических бунтарей, и романтиков, ищущих полной свободы, и страдальцев, желающих начать свою жизнь с чистого листа. Но абсолютно любой из них испытывал непередаваемое, сумбурное чувство, переполняемое и захватывающее дух в тот момент, как только переступал через границу, черту города и мира.

Я часто спрашивал, что именно впечатляло приезжих, и все они говорили, что дело не в величественной архитектуре, вовсе нет, все, что мог видеть незнакомец – бесконечные шумные спины и вывески, нескончаемые вывески лавок. Конечно, архитектура, что могла впечатлять, была, но находилась она в самом сердце этого гнилого яблока. Дело было не в каких-то пейзажах или построении города, что в другом месте невозможно было узреть (первый и второй хизариусы более впечатляли своими витиеватыми лабиринтами столиц), не в построении Стрингерджа – в его хаотичных улицах, построенных не понятно по каким законам, не было ничего экзотического и уникального. Впечатляло даже не количество проживаемого и гостевого народа, конечно, на улице невозможно было вздохнуть полной грудью, тебя то и дело подпирали сзади, сбоку, и безвольно уносили человеческие потоки, а от обилия шума, все превращалось в непереставаемое стрекотание, не смолкавшее даже по ночам. В этом городе буквально кипела жизнь. В миг богачи становились нищими, нищие – богачами, поднимались в верха целые семьи и опускались вниз, разыгрывались немые драмы; кричащий успех, молчаливые страдания и поющее счастье, и всем этим правила монета. Но поражали даже не эта скорость и насыщенность жизни, не ее разнообразие и обилие. Этот город был уникальным и не подчинялся никому, полностью независимый и свободный, а поэтому в Стрингердже было строго запрещено пользоваться эльвиусом, что само по себе будоражило и возмущало любого эльчанина. Под запретом было не только использование эльвиуса в этом городе, но и любое изучение его, а также обучение ему. Но поражало все-таки не это.

Поражали люди. Это был единственный город во всей Эле и Плакте, где можно было увидеть любого представителя хизариуса, совершенно спокойно относящегося к существованию другого. Только здесь можно было увидеть, как мужчина не просто без поклона проходит мимо вэйи, но может также толкнуть и прикрикнуть на ее. Где перед элитой первого хизариуса никто не склоняет головы и в спешке наступает на подол. Где чернокнижник может рассуждать о политике пятого хизариуса, выпивая с марионеточником. Где даже плактанец может просто существовать с эльчанином. Это город, где не надо ничего знать из всего вышеперечисленного и можно просто быть человеком. Здесь никто никому ничем не обязан, здесь нет ни элиты, ни нищеты. Здесь простая и чистая торговля, и все отношения складываются на уровне продавца и покупателя. Все будет хорошо, пока вам есть, что продавать и есть, чем платить. Наверное, именно поэтому сюда стекаются такие потоки людей. Без имени и прошлого.

К моему сожалению, я был лишен этого чувства, и все вышесказанное – лишь обрывки фраз господ, которым нес службу. Я был рожден в этом месте, а поэтому был лишен возможности сравнивать, а уж тем более чувствовать его величие. Все, что удалось мне понять, приводилось к простой аксиоме – все, в конечном счете, становится товаром на полке.

Большая часть жителей этого города, а Стрингердж упрямо все называли городом, хотя его территория была настолько огромной, что могла соревноваться со многими столицами и претендовать на звание хизариуса. Так вот большая часть населения этого города была приезжая, прилетевшая, переместившаяся сюда. Эта большая часть по разным подсчетам составляла от девяноста девяти процентов, до девяноста девяти и девяти сотых процента.

Именно поэтому многие приезжие часто спускали все до нитки в первые дни своей жизни и не на роскошные апартаменты или покупки, а на бесконечные штрафы за нарушения огромных сводов законов. И только уже после того, как они потратили все свои сбережения, приступали к их изучению. Новые законы появлялись почти каждый день из-за разношерстной массы и постоянных конфликтов на разных почвах. Так, например, существовал закон, который запрещал жителям северной части города, пересекаться с жителями южной части, просуществовал этот закон довольно долго. Существовали и первородные законы, которые стояли незыблемым фундаментом этого общества с момента его появления, а были и часовые законы, что порой существовали день-два, но успевали разорить и озолотить многих.

Я же родился в этом мире, и для меня он был максимально просто и понятен, наверное, потому, что я не видел ничего другого и не знал, как вообще бывает по-другому. Именно с двенадцати-пятнадцати лет я стал стараться заиметь собственные ню, чтобы выйти из-под содержания и уйти вольным рабочим, которому начисляется ню за проделанную работу, но чтобы стать таким работником, необходимо было не только выкупить себя у хозяина, но и что-то уметь. Дело мое было весьма плачевно: не имея ни ню за душой, находясь в постоянной аренде, за которую мне ничего не платят, а просто держат на содержании, я не имел никакого шанса разорвать этот адский круг. Именно поэтому единственной возможностью стало воровство.

Собственно воровство каралось строго, и в скором времени я был пойман за руку своим хозяином, после чего он отдал меня в плетню и отказался от меня, забрав компенсацию.

Плетня

Любой, кто нарушал закон, получал штраф, а если совершалось преступление любой тяжести мало того, что выписывался штраф, так наказуемого отправляли на плетню.

Это было закрытое здание, с виду вполне обычное. Ничем не разукрашенное, тусклое, серое… Самое странное, что вход был открыт абсолютно всем. Демонстрация наказания – лучшее наказание.

Плетня представляла из себя столбы, бетонные столбы, выстроенные в ряд. К таким столбам приковывались нарушители. Стоит отметить, что в самом конце наказывали самых злостных нарушителей, а в самом начале самых мелких. От тяжести преступления зависел выбор плети и количество ударов.

Я видел, как напрягались тела, и мое напрягалось ровно так же, как резко тела вздрагивали от удара, а лица искажались, у меня от этого все внутри собралось в узел. А этот звук ударяющей плети и протяжные стоны… Кажется, остались в памяти навсегда.

Палачи были с обнаженным массивным торсом и в тряпичных масках, скрывающих лица, но по их напряжению в сильных руках было видно, что секут они без жалости, и каждый удар выдержан и строг. Проходя все дальше, я стал замечать, что кнут отличается от предыдущего: чем страшнее была повинность, тем страшнее выглядела плеть. Она была одна, не раздваивалась и не была пучком из множества, одна, похожая на крысиный хвост, но чем мы дальше шли, тем она становилась страшнее – с железными лезвиями, с шипами, а дальше и вообще словно пропитанная молниями, а некоторые словно раскаленные до бела.

Последние плети были ужасны… а наказуемые буквально без чувств висели на столбах, измученные и в беспамятстве, только лишь когда плеть в очередной раз щелкала по плоти, разрывая ее, они содрогались, искажаясь в неестественных позах, а лицо кривилось настолько неестественно, что они уже не были похожими на людей.

Когда мы подошли к очередному преступнику, плеть, отскочив, порвала кожу, и меня вырвало.

- Мерзко? – нагнувшись, спросил сопровождающий, держа меня за руку. – Или страшно? – Я не знал, что ответить… Я просто зарыдал, меня затрясло, а ноги стали ватными. – Они все заслужили этого, – говорил мой сопровождающий, ведя меня к судье.

Воняло кровью и потом, сырым камнем и кожей… Щелчки ударов, стоны людей. Так умирает магия волшебства, романтические настрои и глупые мечты безмятежных странников, ищущих в этом городе новую жизнь. Каждый четвертый не выходил из плети никогда, каждый третий был не в состоянии идти и нуждался в серьезном лечении, а лечение было дорогим. И абсолютно каждый облагался штрафом, пени которого начислялись ежечасно.

Все это ужасно впечатляло. Мне было противно смотреть, тошнило, но я смотрел, обмануто-завораженно. Когда мы подошли к судье, тот просто оглянул меня специальными очками, которые выявляли истину. Мне не надо было ничего говорить, а ему ничего спрашивать. Он просто посмотрел на меня и выдал: «Два удара, простой».

Меня вернули назад, обнажили спину, привязали руки, и я потерял сознание, наверное, от страха. Привел меня в сознание мой сопровождающий. Спину пощипывало, но в целом я был жив.

– Выхода нет. Точнее, их только три: один – в Элу, другой – в Плакту и еще ворота, что страшнее плетей, – они ведут во внешний мир. Как только ты что-то нарушил, у тебя нет и минуты, чтобы успеть убежать. Врата закрываются и все. Найдут. Сокрытие преступника влечет смертную казнь через удары плетью. Убийц убивают: десять ударов самой мощной плетью не выдержит ни одно тело. Все плети, кстати, сделаны в Плакте на заказ. – Сопровождающий говорил это так напряженно, что мне показалось, что и он прошел это все. Но я был уверен, что он говорит сам с собой.- Никогда не чувствуй себя полностью защищенным и правым, – продолжил он, видимо, нравоучая меня, и зачем-то медленно снял свою верхнюю одежду, оголив торс, демонстрируя уродливые шрамы во всю спину, они были огромны, и я просто замер в ужасе от увиденного. – Лет пять назад по закону никто не должен был находиться на улице ночью. Это каралось ударами плетью. Если бы вы пошли одни и заблудились, а ночь решили бы провести на улице, не зависимо от пола и возраста, вам бы назначили десять ударов плетью, – он замолчал и, надевая обратно свою куртку, произнес настолько страшно, что его слова надолго осели в моей душе:

– Закон равен для всех. Вот почему даже самый отъявленный преступник никого не тронет и везде платит! Боится! Все боятся... – И как доказательство по всей спине красовались уродливые шрамы. – В тот день я получил один важный урок жизни в Стрингердже. Мне необходимо было искать новую работу и необходимо было закрыть чем-то штраф, сумма которого росла неумолимо быстро.