Ельцин в октябре

Предисловие

«Для революции недостаточно того, чтобы эксплуатируемые и угнетённые массы сознали невозможность жить по-старому и потребовали изменения. Для революции необходимо, чтобы эксплуататоры не могли жить и управлять по-старому».

— В. И. Ленин. «Крах II Интернационала», 1915.

Это написал Ленин в 1915 году, сидя где-то в Швейцарии, вдали от грохота пушек и политических бурь, сформулировав эту мысль эпилога, которая через два года взорвет Российскую империю. Правда он тогда не знал, что эта формула станет его пророчеством, а потом — и его проклятием.

Ленин был убеждён: революция — это не прихоть вождей и не результат закулисных интриг. Это крах, тупик, безысходность. Момент, когда элиты теряют хватку, а народ уже не готов терпеть. Это когда старое прогнило до основания, а нового ещё нет. И вот тогда — бабах! — происходит взрыв.

В феврале 1917-го это "бабах" обрушило империю Романовых. В октябре того же года оно расчистило дорогу большевикам. И понеслось! Ленинскую формулу возвели в догму, в боевой клич. Её подхватил любой мятежник, любой, кто мечтал о революции. Она стала универсальным паролем для всех, кто рвался в бой.

Но, как это часто бывает с гениями, Ленин не увидел одной фатальной детали. Он не предвидел, что однажды его же оружие — его же теория революции — будет направлено против созданной им же власти. Что наступит момент, когда народ, уставший от страданий, и элиты, признавшие своё бессилие, повернут эту формулу против «нового» государства. Того самого, которое казалось вечным и непобедимым.

Как говорится, советскую власть в Россию принесли штыки. А вынесли её — болванки.

Октябрь 1917-го. Выстрел «Авроры» — пусть и холостой — прозвучал как сигнал к новой эре. Не просто штурм Зимнего, а начало новой главы, написанной кровью и сталью. Красногвардейцы, матросы, драматическое противостояние, где единственным аргументом была сила оружия.

Именно эта сила и стала визитной карточкой новой власти на долгие десятилетия. Придя к рулю страны с оружием в руках, она, похоже, так и не освоила других методов общения с народом, кроме принуждения. Кронштадт, Тамбов, Новочеркасск, Тбилиси, Баку, Вильнюс... Любой протест тут же встречали пули и дубинки. Диалог? Забудьте. Только приказы. Только сила.

Семьдесят шесть лет эта власть оперировала исключительно командами и щелчками затворов. Так она и закончила свой путь, не научившись говорить иначе.

Ранее я искренне верил, что подобные развязки власти — удел чужих земель, но никак не нашей. Мы, как и многие, были убеждены: есть страны, где по столичным улицам снуют танки, а правительственные здания объяты пламенем. Информационные агентства из тех далёких краёв годами транслировали ужасающие сводки, но мир настолько свыкся с ними, что воспринимал их как обыденный прогноз погоды, и удивляться этому перестали.

Сантьяго, Бейрут, Монровия, Кабул... Ну не как это не вяжется с новой демократической Россией.

Россия имеет все основания гордиться своим наследием: творчеством тех же Толстого и Достоевского, Чайковского и Шостаковича. Страна, что первой вышла в космос, внесла решающий вклад в разгром нацистской Германии, десятилетиями была ядерной сверхдержавой, не уступавшей Соединённым Штатам. Мало того, это была одна из самых читающих наций в мире: Пушкин присутствовал едва ли не в каждом доме, а за кухонным столом велись споры о будущем страны.

Конечно, в истории нашей были и кровавые страницы, такие как 1917 или 1937 год. Но это воспринималось как приговор давно минувшего тоталитаризма. К тому времени новые демократические институты и ценности стали нормой. Разногласия, по общему мнению, теперь разрешались словами.

Танки, разъезжающие по улицам столицы и обстреливающие парламент, можно было наблюдать разве что в какой-нибудь африканской стране или на Ближнем Востоке, в худшем случае на Балканах. В Москве такого не бывает.

Так думали до утра 4 октября 1993 года. Это убеждение рухнуло там, где пали десятки человек: у Белого дома в дыму, под Смоленской набережной, на Новоарбатском мосту, где танки прямой наводкой били по верхним этажам Дома.

И всё это произошло в Москве, в полутора километрах от Кремля, в стране, которая нам всем казалась цивизованной.

Отмотаем плёнку истории, и станет ясно, почему рядом со столицей «цивилизованной» державы оказались Сантьяго и Могадишо. Достаточно вспомнить, как эта огромная страна прошла путь от всеобщей эйфории до братоубийственной борьбы.

К 1985 году экономическое положение Советского Союза было, мягко говоря, плачевным. Цены на нефть резко упали, бумажные деньги стремительно обесценивались, а полки магазинов зияли пустотой.

В том же году к власти пришел Михаил Горбачёв, провозгласивший Перестройку. Он обещал экономический рывок, названный «ускорением», и некую «гласность» – открытость. Однако реальность оказалась далека от этих обещаний. Гласность, по сути, означала возможность открыто высказывать свои соображения, не опасаясь репрессий, чего граждане были лишены на протяжении семидесяти лет. Что же касается ускорения, то оно, по правде говоря, обернулось всеобщей талонной системой, распространившейся даже на такие базовые товары, как мыло и сахар. Шахтёры объявляли забастовки, а люди выстраивались в многочасовые очереди у магазинов, причем не ради вожделенного дефицита, а скорее от безысходности, порой даже не подозревая, что стоят за пустыми полками.

А в 1989 году вся страна, затаив дыхание, наблюдала за Первым съездом народных депутатов СССР. Если сравнивать всё историю разного рода съездов СССР, то этот явно выделялся: политические баталии разворачивались в прямом эфире, без цензуры и каких-либо искажений. Академик Сахаров, выступая с трибуны, открыто выбрасывал в зал свои мысли, что приводило партийных чиновников в зале в шок. Привыкшие годами диктовать условия и манипулировать событиями, они вдруг оказались поражены, осознав, что стали лишь марионетками в руках реальной власти. Зал сотрясали то аплодисменты, то свист. Для миллионов зрителей это было не столько политическое событие, сколько и зрелище, как мы теперь знаем, зарождающегося переворота.

Не прошло и года, как один из ключевых элементов всей конструкции дал сбой. Речь идёт о статье 6 Конституции, которая закрепила абсолютную власть единственной политической партии. Той самой партии, что почти семьдесят лет назад подменила собой реальную конституционную систему управления, установив партийную диктатуру.И всё, что последовало за этим, было лишь коллапсом карточного домика. Знаменитый «парад суверенитетов» лишь маскировал собой «войну законов». Одна республика за другой рушились, как домино, объявляя о своей независимости — с трибун, с баррикад,а порой даже по телефону, не дожидаясь пробуждения центральных властей в Москве.

На такой почве и начал формироваться союз, без которого октябрь 1993-го немыслим.

Необычный тандем, в котором с одной стороны был Борис Ельцин, а с другой народные депутаты.

Ельцину, выходцу из уральской деревушки Бутка, довелось пройти от прораба до первого секретаря обкома КПСС, что для человека его происхождения карьера более чем внушительная. Правда, осенью 1987 года ему пришлось резко сойти с этой лестницы: проявив характер, он позволил себе не согласиться с руководством, и система не пошла на попятную перед таким бунтарем. Тем не менее Борис Николаевич не опустил руки и через некоторое время сделал триумфальный приезд в большую политику. А опирался он на простых людей, тех самых, которых партийные элиты держали в стороне и почитали за немую толпу.

Уже 12 июня 1990 года новоизбранные народные депутаты России, среди которых были инженеры, офицеры, директора, врачи и педагоги, приняли Декларацию о суверенитете. Месяцем ранее, в мае, несмотря на ожесточенное сопротивление аппарата, они выдвинули его на пост председателя Верховного Совета РСФСР. Год спустя Ельцин занял пост всенародно избранного президента.

Сначала парламентарии избрали его главой парламента, а затем он возглавил российское государство. При его непосредственном участии и поддержке страна смогла освободиться от давления советского центра и обрести подлинную самостоятельность. И в критический период 1990–1991 годов они действительно действовали как единое целое, демонстрируя полное взаимное доверие. И делали зту совместную работу, как видим, искренне.

Однако решающий момент для этого тандема и в целом «новой России» наступил в августе 1991 года.

Ранним утром 19 августа Москву разбудил грохот бронетранспортёров Таманской дивизии. По телевидению транслировали балет «Лебединое озеро» — привычные программы исчезли из эфира. Музыка Чайковского стала фоном для экстренных сообщений и кадров реальных событий. Государственный комитет по чрезвычайному положению, или ГКЧП, как его стали называть, предпринял попытку захвата власти. В его состав вошли вице-президент Янаев, премьер-министр Павлов, председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов и министр внутренних дел Пуго. Эти высокопоставленные чиновники объединились, чтобы предотвратить подписание нового Союзного договора. Однако они не осознавали, что их методы и идеи безнадёжно устарели — минимум лет на двадцать.

В политике часто бывает сложно отличить подлинные намерения от показных. Однако в тот момент, когда парламент превратился в центр сопротивления, а Борис Ельцин, добравшись до Белого дома, взобрался на танк №110, произнеся свою знаменитую речь, стало очевидно, где проходит черта. Это фото, запечатлевшее президента на танке, мгновенно облетело мировые СМИ.

Измотанные депутаты, обессилевшие от непрерывного напряжения, засыпали прямо на жёстких скамьях в коридорах. А учёные и их студенты, проявив самоотверженность, возводили импровизированные укрепления. Они несли всё, что могли унести, – от уличных ограждений до массивных брёвен, – чтобы построить баррикады. Женщины столицы неустанно снабжали повстанцев, принося горячий чай и лёгкие закуски. Весь город, затаив дыхание, наблюдал, ожидая развязки и задаваясь вопросом о том, сможет ли выстоять Верховный Совет страны более менее бескровно.

Однако в трагическую ночь с 20 на 21 августа в тоннеле под Калининским проспектом погибли трое молодых людей: Дмитрий Комар, Владимир Усов и Илья Кричевский. К счастью, элитные спецподразделения «Альфа» так и не получили приказа о штурме и это были, как бы это цинично не звучало, единственные жертвы. Слава Богу! К полудню следующего дня противостояние завершилось. Любой государственный переворот, основанный исключительно на запугивании и угрозах, обречён на быстрое поражение, как только эти угрозы исчезнут, или даже раньше.

Эти августовские дни стали пиком беспрецедентного властного единства, но, как оказалось впоследствии, они же положили начало его распаду.

Президент и спикер парламента, обменявшись рукопожатием на трибуне под овации воодушевлённой толпы, казалось, возвестили о наступлении новой эры. Белый дом, воспринимаемый как цитадель обретённой свободы, вдохновлял, воодушевлял всю страну.

Победив путчистов, Борис Николаевич решительно настоял на роспуске Коммунистической партии, одним росчерком пера завершив семидесятилетнюю историю Советского Союза. В декабре того же года, во многом определившего дальнейшие судьбы, лидеры трёх славянских республик в Беловежской пуще подписали соглашение, фактически приговорившее Союз к прекращению существования. Накануне Рождества с кремлёвских стен был наконец спущен красный флаг «империи зла».

С исчезновением общего внешнего врага, ранее объединявшего все политические силы, бывшие союзники столкнулись с совершенно новой реальностью. Им достались не только опустевшая государственная казна, но и двойственность власти, возникшая в результате столкновения двух амбиций, каждая из которых стремилась навязать свои условия. Главный вопрос того времени заключался в следующем: кто должен обладать большим весом — президент, получивший прямой мандат от народа, или парламент со схожими притязаниями? В августе 1991 года, в разгар кризиса, этот вопрос пришлось отложить ради решение более острого. В 1992 году он стал совершенно очевиден и превратился в серьёзное препятствие. Политическое противостояние, начавшееся с дебатов, быстро переросло во взаимные указы, затем в открытое противостояние, баррикады и блокирование улиц.

И эта «дилемма» была разрешена, как мы знаем, трагически: последнее слово осталось за танковыми орудиями.

С момента триумфальных рукопожатий и объятий с парламентской трибуны до оглушительных танковых залпов прошло всего два с половиной года, точнее – два года и шесть недель.

Московская политическая арена вновь стала сценой для знакомого, но уже в новом составе, драматического действа. Белый дом, почерневший от копоти и изрешеченный пулями, снова оказался в эпицентре противостояния. Руслан Хасбулатов, будучи ещё недавно соратником, теперь был объявлен «главным государственным преступником». В стенах того самого здания, которое всего 24 месяца назад помогал защищать, экс-вице-президент Александр Руцкой принимал присягу в качестве нового «президента».

В октябре 1993 года «Хорошие» подразделения Таманской дивизии штурмовали здание, обороной которого в августе 1991 года занимались люди, защищая Дом от «Плохих». И Борис Николаевич Ельцин, некогда демонстративно забравшись на броню танка в знак сопротивления, теперь сам отдал приказ тем же танкам открыть огонь по своим бывшим соратникам.

Вообще Борис Николаевич во многих отношениях личность непростая и интересная. То как он себя вёл, что чувствовал в эти дни, что чувствовала его команда, вот то интересно узнать. Как он объяснял себе эти действия. На нём я и хочу сфокусироваться в эти дни.

Но мы ведь не сразу пришли к такой трагической развязке. Развод государственной власти в новой России был долгим. Был скандальным, был с побоями. Но по всем законам, был у них и медовый месяц. С него и начнём.

РАЗДЕЛ I. ДОЛГАЯ ДОРОГА К РУБИКОНУ. Глава 1. Медовый месяц новой России

«Я знал, что народу придётся проглотить горькую пилюлю, чтобы исцелиться,— мы её проглотил. Конечно, трудностей много, но вера осталась…Поэтому я обращаюсь к народу России и говорю: верьте реформам, верьте президенту!»

— БОРИС ЕЛЬЦИН. ТЕЛЕВИЗИОННОЕ ОБРАЩЕНИЕ, ИЮНЬ 1992 Г.

Осенью 1991 года государственная основа России обрушилась, хотя масштабы катастрофы не сразу были очевидны для общества. Страна стремительно погружалась в глубокий финансовый кризис.

Казна была практически пуста. Золотой запас, традиционный индикатор экономической мощи, сократился до критически низких 289,6 тонны. Государственные валютные резервы истощились, лишая страну финансовой подушки безопасности. Внешний долг достиг астрономической суммы в 124 миллиарда долларов, что создавало колоссальное бремя для любых попыток стабилизации.

Последствия этой макроэкономической катастрофы ощущались каждым гражданином. Реальные деньги практически обесценились: к декабрю средняя заработная плата, пересчитанная по рыночному курсу, составляла всего около семи долларов — ничтожная сумма. Гиперинфляция превратила национальную валюту в бесполезные фантики. На торговых площадках, таких как полупустой Тишинский рынок, продавцы открыто отказывались принимать рубли, требуя оплату в долларах. Рубль, некогда символ государства, больше не воспринимался всерьёз.

«Декабрьская Москва 1991 года — одно из самых тяжёлых моих воспоминаний, — напишет позже Егор Гайдар. — Мрачные, даже без привычных склок и скандалов, очереди. Девственно пустые магазины. Женщины, мечущиеся в поисках хоть каких-нибудь продуктов. Всеобщее ожидание катастрофы».

Торговые запасы, которые обычно позволяли поддерживать товарооборот в течение трёх месяцев в 1985 году, сократились до критического минимума — запаса на 39 дней. Это привело к опустению полок магазинов и дефициту товаров первой необходимости, включая продукты питания, на фоне введённых ограничений. Населению выдавались карточки рационирования, обеспечивавшие лишь минимальный ежемесячный паёк: например, 1 килограмм сахара,200 граммов масла и 500 граммов мяса на человека. Впоследствии стало очевидно, что эти скудные пайки имели тревожное сходство с нормами блокадного времени, что подчёркивало беспрецедентность лишений для мирного времени.

Одновременно с этим начался распад государственного аппарата. «К концу 1991 года Россия оказалась без базовых элементов государственной машины, — резюмировал Нечаев. — Отсутствовали национальная валюта, таможня, границы и армия». Гайдар, занявший пост вице-премьера и министра экономики и финансов, высказывался не менее резко: в ноябре 1991 года «у государства не было армии и денег для её содержания», а Госбанк СССР утратил всякий контроль над денежным обращением.

Поэтому быстрота, с которой принимались принципиальные решения в предстоящие сто дней, объяснялась не идеологическими догмами или закулисными интригами, а глубоким кризисом, в котором находилась страна.

В первую очередь требовалось сформировать правительство, способное к решительным действиям. 1 ноября 1991 года, в разгар кризиса, состоялся V Съезд народных депутатов РСФСР. Депутаты, которые совсем недавно вместе с Борисом Ельциным защищали Белый дом от путчистов, приняли постановление «О правовом обеспечении экономической реформы». Ассамблея, одержавшая победу над ГКЧП и считавшая президента надёжным союзником, наделила Ельцина чрезвычайными полномочиями. Это позволяло ему подписывать указы, имеющие полную силу закона, вплоть до 1 декабря 1992 года. Объем переданной ему власти был настолько значителен, что газета «Коммерсантъ» провела аналогию с прерогативами Российского Императора 1913 года. По сути, это не только давало Ельцину широкие права, но и устанавливало своего рода наместничество в регионах под эгидой Думы, которая выполняла лишь законосовещательную функцию, тем самым концентрируя колоссальную власть в руках президента.

КОМАНДА КАМИКАДЗЕ

Кабинет министров, сформированный Борисом Ельциным в ноябре 1991 года, разительно отличался от всех предшествующих российских правительств. Он ознаменовал беспрецедентную смену поколений и подходов в управлении страной.

Особенно примечателен был возраст ключевых фигур нового руководства. Вице-премьеру Егору Гайдару исполнилось тридцать пять. Его почти ровесниками были Анатолий Чубайс, возглавивший Госкомитет по управлению государственным имуществом, и Петр Авен, министр внешнеэкономических связей, обоим также было по тридцать шесть. Даже Андрей Нечаев, министр экономики, считавшийся самым старшим среди молодых реформаторов этой группы, лишь перешагнул тридцативосьмилетний рубеж. Этот состав поражал своей молодостью и отсутствием того управленческого опыта, к которому привыкли в советское время.

Два, если так можно выразиться, академических инкубатора стали колыбелью для будущего ядра российского правительства. В Москве таким центром был ВНИИСИ, где под руководством выдающегося академика Станислава Шаталина сформировалась плеяда молодых и амбициозных экономистов, таких как Гайдар, Улюкаев, Нечаев и Авен. В Ленинграде же вокруг харизматичного доцента Анатолия Чубайса сплотилась не менее влиятельная группа единомышленников из инженерно-экономического института.

Эти интеллектуальные круги до поры до времени развивались независимо, пока в конце августа 1986 года не состоялось их первое совместное собрание. Местом встречи была выбрана живописная турбаза «Змеиная горка» под Выборгом. Официально мероприятие позиционировалось как семинар по «развитию хозяйственного механизма», что, однако, не отражало всей глубины и значимости обсуждаемых вопросов. Примечательно, что ленинградская группа финансировала свои семинары весьма нетривиальным, почти конспиративным способом. Один из участников, Петр Филиппов, разработал схему разведения тюльпанов. Этот цветочный бизнес, сосредоточенный на коротком периоде до и после 8 Марта, приносил значительную прибыль, достаточную для покупки нескольких новых автомобилей «Жигули».

Однако было бы ошибкой считать, что это правительство, представленное «молодыми» реформаторами, полностью соответствовало общепринятому представлению. На самом деле возраста в правительстве были неоднородными: Полторанину на тот момент было уже за пятьдесят, Бурбулис перешагнул половину жизни, а будущий премьер Черномырдин был на десять лет старше Гайдара. Вероятно, репутация «юного» кабинета сложилась в основном благодаря Егору Гайдару, который на посту фактического премьер-министра выглядел необычайно молодым политиком.

В прессе, хорошо осведомленной о рисках и радикальном характере предстоящих реформ, правительство получило название «команды камикадзе». Гайдар, со своей стороны, неоднократно подчеркивал временный и особый статус этого правительства. Он открыто заявлял, что это «технический» кабинет, не обладающий «народным» мандатом, поскольку их не выбирали, и поэтому любой из его членов мог быть отправлен в отставку без предупреждения.

Кстати именно член гайдаровского правительства Геннадий Бурбулис играл наверное не менее значимую роль, чем сам Гайдар. Благодаря своему философскому складу ума и занимаемой должности (занимал должность государственного секретаря), играл роль связующего звена между главой государства и его новыми единомышленниками. Его уникальность заключалась в том, что он, как и глава президентской администрации, мог напрямую обращаться к Ельцину, минуя предварительные доклады.

Знакомство Бурбулиса с Егором Гайдаром произошло в ночь на 20 августа 1991 года в осаждённом Белом доме, который стал центром противостояния путчистам. Среди обороняющихся граждан Алексей Головков указал Бурбулису на Гайдара и его соратников.

Гайдар, будучи человеком сдержанным, при первой встрече произнёс лишь одну проницательную фразу: «Когда вся эта глупость закончится, надо бы обдумать, что делать дальше». Явно имея ввиду те трудности, что преследуют по завершению политического кризиса.

Так что в сентябре Бурбулис приступил к формированию трёх независимых экспертных групп, перед которыми стояла задача разработать варианты реформ. Возглавили эти группы авторитетные экономисты: Явлинский, Сабуров и Гайдар.

К концу месяца Бурбулис лично доставил в Сочи итоговый вариант программы, разработанный командой Гайдара. Адресом была резиденция президента «Бочаров Ручей» на Черноморском побережье. В течение трёх последующих дней, с утра до позднего вечера, он и Борис Ельцин, напряженно обсуждали и скрупулезно анализировали каждую страницу гайдаровского документа. Впоследствии Бурбулис вспоминал об этой напряжённой работе.

Вспоминал, как неотлучно рядом находился начальник охраны Ельцина Коржаков, который «приносил еду», доставляя её прямо на берег, и время от времени предлагал сделать перерыв для отдыха, чтобы снизить такую интенсивность работы.

Многих интересовало, почему Гайдар возглавил экономические реформы в столь сложное для страны время. Пётр Авен, сам входивший в число «младореформаторов» тех лет, назвал это «культурным шоком».

По словам Авена, Ельцина впечатлили эрудиция Гайдара и его экономическое мышление. Однако решающую роль сыграла беспрецедентная решимость Гайдара. По воспоминаниям Авена, у российского президента сложилось чёткое представление о новом поколении политиков, стоявших перед ним: молодых, смелых, бесстрашных.

Именно это, по мнению Авена, стало ключевым фактором выбора. Возьмём, к примеру, Григория Явлинского: он, вероятно, согласился бы на предложенную ему должность. Гайдар же, можно сказать, был одержим идеей возглавить эти перемены, страстно желал этого.

Не обошлось и без аргументов, рассчитан ных, скажем так, на эмоцию. Например, тех, что Бурбулис выверил специально для уральца Ельцина. Внук Павла Бажова, известного уральского сказителя, а также Аркадия Гайдара, автора «Тимура и его команды». Для президента, вероятно, воспоминания о писателе Гайдаре, с их пионерскими и октябрятскими нотками, имели особое значение и вызывали определенные чувства.

Из первых встреч с Ельциным Гайдар вынес собственное впечатление, которое он зафиксировал в мемуарах: «Ельцин для политика прилично ориентируется в экономике. Понимает огромный риск, связанный с началом реформ... Кажется, готов взять на себя политическую ответственность за неизбежно тяжёлые реформы, хотя знает, что популярности это ему не прибавит».

В соседнем кабинете работали люди, чьи фамилии через несколько лет станут нарицательными.

По свидетельству Нечаева, узнав о предстоящем назначении, Чубайс умолял Гайдара не делать этого: «Ну, ты же понимаешь, меня несколько поколений будут ненавидеть потом!» Гайдар ответил: «Ну, извини, больше я никому такого дела доверить не могу».

Команда работала в авральном режиме. Позднее Чубайс писал: «Работали "по-ударному": днём и ночью. Кто мог — и по 24 часа в сутки. Потому что надо было успеть. Обогнать время — вот главная цель наших бдений».

А вице-президент Александр Руцкой уже в первые месяцы года придумал для команды Гайдара другой ярлык — «мальчиков в розовых штанишках». Как отмечал Борис Кагарлицкий, газеты, хоть и осуждали Руцкого, тем не менее активно использовали это прозвище для обозначения Гайдара и его команды.

НОЧЬ ПЕРЕПИСАННЫХ ЦЕННИКОВ

Подписание указа Борисом Ельциным 3 декабря 1991 года закрепило курс на либерализацию цен и в принципе на экономические реформы. Однако указ вступал в силу лишь со 2 января следующего года, оставляя месяц напряжённого ожидания.

Гайдар, не имевший тогда государственного стажа, за четыре недели до ключевых изменений подчёркивал неотложность реформ. «Счёт идёт не на месяцы, а на недели», – заявил он. То есть страна должна была принимать решения незамедлительно.

Вечер 1 января 1992 года главный архитектор «шоковой терапии» провёл у публициста Ярошенко, отмечая его день рождения. Беседы касались кризиса «толстых» журналов и литературных направлений, но тема, которая на следующий день разделит историю на «до» и «после», оставалась нетронутой. Тем временем за кулисами всё было готово: директивы выверены, прейскуранты сверены, механизм экономических преобразований запущен и ждал своего часа. Не хватало только рассвета.

Именно в эту ночь в сотнях магазинов по всей стране, где ассортимент был временно снят для переоценки, продавцы брали и переписывали ценники. «Независимая газета» в своём первом новогоднем номере опубликовала лаконичную и исчерпывающую строку: «Всю ночь с первого на второе продавцы переоценивали товар». Возможно, это была самая точная хроника рождения рыночной России.

В итоге утро 2 января 1992 года стало точкой невозврата, моментом разочарования как простого народа, так и будущих историков. Москва, да и не только она, сердце некогда могучей империи, переживала шок, с которым не сравнится ни одно другое событие того времени. Столичные магазины, ещё вчера напоминавшие декорации к мрачным фильмам о дефиците, преобразились. Но не так, как ожидалось.

Виктор Толстов, корреспондент «Известий», в тот день провёл тщательную инспекцию московских торговых точек. Его наблюдения зафиксировали парадоксальную картину. На прилавках, как по волшебству, появилось балтийское лососёвое филе, тончайшей выделки, по цене 276 рублей за килограмм. Рядом лежала варёно-копчёная колбаса по 108 рублей. Апофеозом этого изобилия стала импортная ветчина в двухкилограммовой консервной банке, стоимость которой достигала 1023 рублей.

Однако это обманчивое изобилие скрывало другую, куда более тревожную реальность. В то время как на полках красовались деликатесы, обычная литровая пачка молока оставалась недоступной роскошью. Её поиск превращался в настоящую одиссею. Получалось, что экзотические товары, ещё недавно воспринимавшиеся как атрибуты западной роскоши, хлынули на рынок задолго до того, как стали доступны элементарные продукты первой необходимости.

В тот же день в продуктовом магазине на Арбате царило необычное оживление. Покупатели, вооружённые матерчатыми сумками, сновали между прилавками. Репортёр United Press International описывал эту картину так: «Непрерывный поток людей... торжественно проходил мимо витрины с колбасой — сцена, напоминавшая похоронную процессию. Некоторые останавливались, чтобы прочитать цены вслух, произнося их как проклятия».

Среди этих людей была пенсионерка Тамара Горшкова. Новая цена на колбасу съедала половину её месячной пенсии. Корреспонденту она бросила два слова: «Это позор». И добавила: «Уже второй день нового года, а молока нет ни за какие деньги». Рядом с ней стояла другая покупательница, представившаяся Зинаидой Ивановной. «Я проработала 38 лет, и вот что я получила. Только при Сталине был настоящий порядок».

Однако в том же зале звучали и другие мнения. Валентина Сорокина, сотрудница частной фирмы, делилась своим взглядом: «Ельцин пообещал, что цены стабилизируются, и пока мы ему верим. В конце концов, мы за него голосовали». Пенсионерка Надежда высказывала более осторожное мнение: «Цены выросли, но товаров не прибавилось. Может, просто не успели привезти. Всё-таки вчера был праздник».

Первые часы реформы обрушили на страну такую лавину перемен, способных повергнуть в ступор даже самого невозмутимого наблюдателя.

Возьмём, к примеру, белый хлеб. Его цена, до этого момента не превышавшая четвертака, в одночасье взлетела до 2 рублей 75 копеек. Это одиннадцатикратный рост, и даже больше. Но настоящая драма разыгралась вокруг сливочного масла. За килограмм, который прежде стоил 4 рубля 50 копеек, теперь приходилось отдавать 144 рубля. Куриное мясо не отставало от общего тренда, его стоимость колебалась от 22 до 36, а порой и до 48 рублей за килограмм, в зависимости от торговой точки.

Однако столь радикальный пересмотр цен затронул далеко не всё. Тариф на проезд в метро, например, остался неизменным. Государство продолжало жёстко контролировать цены на ряд социально значимых товаров и услуг: от алкоголя и медикаментов до молока, жилищно-коммунальных услуг и проезда в общественном транспорте. В условиях столь масштабных рыночных потрясений это служило своего рода амортизатором.

Вообще россияне, к удивлению многих, отреагировали на экономические потрясения с необычайным спокойствием. В Кремле ожидали бурных протестов и волнений после либерализации цен, но эти прогнозы не оправдались. Массовых демонстраций не последовало. «Российская газета» с явным облегчением констатировала отсутствие ажиотажа и очередей. И даже шоколадку «Алёнка» по-прежнему можно было найти на прилавках.

New York Times, также отметили эту удивительную сдержанность в ответ на событие, которое, казалось бы, должно было вызвать шок. Частично ситуацию спасали временно закрытые магазины, использующие предлог инвентаризации. Это дало владельцам время незаметно адаптироваться к новым ценам и избежать паники. Кроме того, покупательский спрос несколько снизился, поскольку многие граждане ещё расходовали запасы, сделанные в предновогодней суете декабря.

Соседние страны не могли игнорировать столь резкие изменения в ценовой политике России. Поэтому Украина, Беларусь и Молдова, несмотря на собственные экономические особенности, были вынуждены скорректировать свою политику в соответствии с Москвой: 3 января они также отменили государственное регулирование цен. Они прекрасно понимали, что значительная разница в ценах спровоцировала бы массовый отток товаров заграницу: туда, где выгоднее, что привело бы к дефициту и коллапсу их собственной экономики.

Но а где же был Ельцин? В те судьбоносные январские дни 1992 года, когда российское государство обретало новое лицо, его глава, словно исчез. Репортеры и аналитики в Москве редко видели его на публике, что порождало тревогу и множило слухи. К февралю «Коммерсантъ» язвительно указывал на этот парадокс, сравнивая незримость Ельцина с таинственным исчезновением первого грузинского президента Гамсахурдиа. На все настойчивые вопросы пресс-секретарь президента отказывался отвечать где президент.

Однако эта «невидимость» не была бездействием; это была преднамеренная манера правления. 3 января Ельцин подписал первое распоряжение года, поручив Комитету по ЧС под руководством Шойгу отслеживать последствия радикальных реформ. 8–10 января он даже лично встретился с рабочими в Нижнем Новгороде. 17 числа на Всеармейском офицерском собрании он ясно дал понять, что поддерживает правительство и готов защищать армию. Ближе к концу месяца, 29 января, были подписаны указы о приватизации и свободе торговли. А уже 30-го, чтобы заручиться поддержкой западных коллег для своих далеко идущих планов в России, он отправился с визитом в Лондон.

«Демократ, правящий указами», – так одна из газет выразила суть его подхода в начале новой эпохи, не подозревая, что менее чем через два года эти слова приобретут совсем иное значение.

Тем временем, пока страна только начинала осознавать масштабы происходящего, параллельные центры власти уже приступили к сбору информации. Комиссия Бурбулиса, опиравшаяся на административный ресурс Шойгу, формировала первые сводки о ситуации. Одновременно с этим парламентская группа под руководством Шумейко развернула сеть наблюдателей в 88 избирательных округах, стремясь получить максимально полную картину из регионов.

8 января поступили первые доклады от этих наблюдателей. Их сообщения со всей страны были единодушны и тревожны: «Нигде ничего нет, никакой еды, в магазинах цены даже не по ельцинскому указу, и всюду — сплошное беззаконие». На этом же заседании председатель Центробанка Георгий Матюхин произнес фразу, которая обнажила глубокий разрыв между правительством и эмиссионным центром, проявившийся уже в первые недели реформ: «Гайдар сидит без штанов, у Гайдара ничего нет». В том же духе, но уже с отсылками к скорее к продразвёрстке, депутат Гулько предложил меру, которая явно выходила за рамки рыночной экономики: «Надо просто взять у каждого фермера излишек продовольствия... взять так, чтобы он отдал добровольно».

Несмотря на всю кризисность ситуации, к концу месяца стало ясно, что основной риск заключался не в ценах, а в их отсутствии. К середине января почти у половины жителей Ленинграда исчерпались продуктовые запасы, созданные ими ещё в декабре. Социологические исследования зафиксировали ухудшение качества питания у 83% горожан. В универсаме «Новогиреевский» очередь из 150 человек раскупила всё молоко за 20 минут после открытия.

Тем не менее, месяц завершился не бунтом, а проявлением терпения. «Свободные цены и утраченные иллюзии» — так подвела итог «Независимая газета» 29 января. ВЦИОМ в те же дни провёл замеры настроений: 68% россиян заявили, что жизнь их семьи после реформы стала хуже, чем они ожидали, и лишь 2% — лучше. Хасбулатов, оценивая прошедший месяц, выразил удивление, схожее с мнением самого правительства: «Высокая степень терпимости людей заставляет критически относиться к себе».

Да, реформа функционировала, но её цена была оплачена средствами населения.

ТАЮЩИЕ ДЕНЬГИ

Пожалуй, самая тихая, но при этом всеобъемлющая катастрофа 1992 года — это уничтожение сбережений советских граждан. Она не сопровождалась ни грохотом взрывов, ни массовыми политическими демонстрациями, но по своей коварности не уступала другим тогдашним бедам. Речь шла о колоссальном финансовом запасе, который поколениями, десятилетиями, бережливо откладывали «на чёрный день».

«Вклад в 15 000 рублей — для многих русских среднего класса некогда хорошая сумма, которая два года назад могла купить загородную дачу, — теперь едва хватает, чтобы прокормить семью несколько месяцев», — писала 14 января New York Times.

Инфляция того года достигла умопомрачительных 2500%. Чтобы представить масштаб трагедии: пять тысяч рублей, на которые в конце 1991 года можно было приобрести подержанный автомобиль в хорошем состоянии, к декабрю 1992 года превратились в ничто. Их покупательная способность упала до ничтожных 4% от первоначальной. Состояния людей просто испарялись.

Самое абсурдное в этой ситуации заключалось в том, что закон, казалось бы, уже стоял на страже этих средств. Ещё 24 октября 1991 года, задолго до начала либерализации цен и так называемой «шоковой терапии», Верховный Совет СССР принял решение об обязательной индексации вкладов, чтобы защитить деньги граждан от обесценивания. Однако Сбербанк, ключевой финансовый институт страны, фактически проигнорировал это предписание. Впоследствии многочисленные исследования лишь подтвердили этот факт: государство дало обещание, но оно так и осталось пустым звуком, формальностью на пожелтевших страницах закона.

Правительство же заявляло, что всё это было «подавленной инфляцией». Гайдар прямо заявлял, что советские сбережения — это не богатство, а просто избыток денег. Он утверждал: как только разрешили свободное обращение, эти средства хлынули из банков в магазины, разжигая инфляцию, копившуюся десятилетиями. МВФ не возражал: экономисты организации признавали наличие такого излишка, оценивая его в 89–143 миллиарда рублей. Однако человеку, тридцать лет копившему на машину или дачу, было не до теорий о том, где грань между конфискацией и неким неизбежным процессом. Он просто наблюдал, как его деньги исчезают.

Оппозиция, конечно, как всегда, рубила правду-матку. «Экономический геноцид» — так это назвал вице-президент Руцкой 9 февраля 1992 года. Три тысячи национал-патриотов замерли, слушая, как он клеймит позором происходящее.

К 9 февраля московские митинги разделили столицу надвое.

Десятки тысяч коммунистов, пенсионеров и рабочих стекались к Кремлю. Они требовали одного: «Ельцин и Гайдар, уходите!». Воздух сотрясали крики «Позор!». А всего в километре, у стен Верховного Совета, кипела другая толпа. Их плакаты гласили: «Действуйте решительнее!», «Ельцин и Гайдар, не отступайте!». Москва, как говорится, походила на пороховую бочку, и каждый чувствовал, что вот-вот рванет.

По факту, одна страна видела в одинаковых ценах катастрофу, а другая — спасение. При этом каждая была уверена, что большинство разделяет её взгляды.

Однако социологи опровергают эти домыслы, поддерживая первых. К октябрю заработок почти трети жителей, а это 49 миллионов человек, опускался ниже 2000 рублей (пять долларов) в месяц.

Выживание стало стратегий каждого, каждый спасался как мог. Лишь немногие владели доступом к твердой валюте. В августе The New York Times резко назвала это «долларовым апартеидом», намекая на то, что доллар разделил общество не менее жестко, чем некогда Йоханнесбург и Соуэто. Люди отчаянно скупали автомобили и квартиры, если только удавалось получить одобрение, стремясь спасти свои сбережения от стремительной инфляции. Тысячи людей превращались в так называемых «челноков». В декабре у «Лужников» можно было увидеть, как люди, утопая в грязи, тащили чемоданы, набитые нераспроданным товаром. Один журналист однажды подытожил атмосферу того времени фразой, которая говорила больше любых описаний: «Вот он, рынок, созданный руками политиков».

Страна просто взорвалась, и было от чего: для всей страны это было как плевок в лицо. Но это ещё не самое «смешное».

Приведу вам история торакального хирурга Валерия Ивановича Гузя. В мае он получил на руки полторы тысячи рублей – это чуть больше минимума. А та же уборщица в метро получает две с половиной тысячи. Валерий Иванович за целый месяц в операционной заработал меньше, чем на такси за четыре вечера.

Ещё, например, в журнале Time появилась также статья о стариках. Главный её герой — московский пенсионер Пронин — каждый божий день шуршащий по мусоркам, выискивал банки-бутылки. Зачем? Чтобы сдать их за сущие копейки и купить хлеба. «Мне не нужно масло. Я живу на хлебе, соли и воде».

А что Ельцин? Он толкал речи про то, что надо «затянуть пояса». В июне он прямо сказал, что жизнь в России сейчас очень трудная, особенно для тех, кто сидит на пенсии или пособиях. Многие вообще в полной нищете. Но при этом он всё равно просил потерпеть, попросил верить ему и его реформам. Звучало конечно как призыв к вере, но с таким подтекстом, будто он уже вправе был рассчитывать на это доверие.

ЧЁРНАЯ СУББОТА

VI Съезд народных депутатов — вот где, кажется, и закончился российский «медовый месяц», если он всё же вообще когда-либо был. 6 апреля 1992 года 1046 делегатов собрались на первое крупное пленарное заседание. К тому времени противостояние уже назрело.

И для этого были все причины: ещё 1 апреля МВФ дал добро на программу реформ, открыв путь к помощи в размере до 4 миллиардов долларов. «Большая семёрка» не заставила себя ждать, и уже 2-го числа объявила о пакете на 24 миллиарда. Но эти средства выделялись лишь при одном условии – что гайдаровские реформы будут проведены, и для президента это был лучший козырь в разговоре с депутатами.

Ельцин решил взять ситуацию под контроль и 3 апреля, за трое суток до съезда, поступил так: отстранил Гайдара от министерства финансов и подрезал крылья Бурбулису, чтобы продемонстрировать, что влияние первого им сдерживается. В субботу, 4 апреля, у президента состоялась встреча с парламентскими координаторами.

8 апреля Ельцин сказал знаменитую фразу: «Путь реформ — это наш единственный путь» Он встал горой за своё правительство, требуя от депутатов не рубить сук, на котором сидит президент. На этом же съезде у него в голове созрел план-капкан: вынести вопрос на референдум, пусть народ рассудит, кто должен отвечать за курс страны — этот ваш Съезд или я, президент!

10 апреля — единственный день, когда все вдруг стали едины. Депутаты, как один, вскочили с мест и рукоплескали ратификации Федеративного договора. Но на этом весь консенсус и закончился. «Известия» тогда едко подметили: «Съезд стоя приветствует договор, а сидя — не в силах одобрить реформы». Вот такой вот цирк!

А 11 апреля, прозванное «Чёрной субботой», стало днём, когда Съезд одним махом уволил президентских советников и всех назначенных на местах чиновников. В тот же день правительство был предъявлен целый список требований: не допустить безработицы, удержать производство от падения, при этом увеличить выпуск продовольствия, привести финансы в порядок, снизить налоги, поддержать бюджетников, ускорить приватизацию и, наконец, разобраться с долгами.

Гайдар, не откладывая в долгий ящик, приказал подсчитать, во сколько обойдётся весь этот амбициозный размах. Цифры оказались шокирующими: если взяться за всё и сразу, бюджету это выльется в колоссальные 1,2 триллиона рублей, а ежемесячная инфляция взлетит до космических 300-400 процентов. «Почти на слух, без обсуждения, без анализа материальных возможностей принимались решения, которые предписывали правительству снизить налоги, увеличить субсидии, повысить заработные платы и ограничить цены. Бессмысленный набор взаимоисключающих мер», — писал он в мемуарах.

Тогда Гайдар решил подать в отставку 13 апреля; у его «технического кабинета» не было другого выбора.

Выступая в пресс-центре Съезда, он предупредил, что все озвученные там требования могут разрушить финансовую систему, свести на нет аграрную реформу и приватизацию, а также привести к гиперинфляции.

Вечером на заседании Хасбулатов заявил министрам, что они «запутались». В ответ правительство демонстративно покинуло зал.

Западные кредиторы немедленно заявили: любое ослабление программы российского президента вынудит их пересмотреть многомиллиардное предложение о помощи. Депутаты осознали, что, голосуя против Гайдара, они по сути голосуют против 24 миллиардов долларов.

Тогда 15 апреля Съезд принял декларацию «О поддержке экономической реформы». В тот же день ТАСС сообщило звонке Ельцина Гайдару, в котором президент заверил его в полном доверии правительству и проводимой им политике свободного рынка.

22 апреля Ельцин вновь появился на Съезде, выглядя «торжествующим и суровым». Впервые за все дни 1046 депутатов притихли, пока президент хвалил Съезд за отказ от «консервативного реванша», но при этом критиковал за «бессмысленные вспышки противостояния».

Эта победа стоила недешево, и расплата не заставила себя ждать.

14 апреля, в самый разгар кризиса, Ельцину пришлось избавиться от Бурбулиса. Первого вице-премьера сместили, но Хасбулатов взамен пообещал, что Гайдар останется на своем месте. В правительство также вошли новые игроки из промышленного сектора, Шумейко и Хижа, чье появление предвещало смену курса. А уже 1 июня, как гром среди ясного неба, Черномырдин, глава «Газпрома» и тяжеловес индустрии, занял пост вице-премьера по ТЭК, и, что самое шокирующее, Гайдара даже не удосужились уведомить об этом.

Дальше, в ответ на настоятельные требования парламента правительство приняло решение выделить 600 миллиардов рублей на программу льготного кредитования экономики. Это решение последовало за июльским увеличением дефицита бюджета депутатами — с 690 до 950 миллиардов рублей, что фактически свело на нет все усилия по сдерживанию инфляции.

Газета Washington Post охарактеризовала итоги съезда как некий компромисс, призванный помочь обеим сторонам сохранить лицо. Однако, хотя формально стороны и сохранили лицо, реальных результатов достигнуто не было. Все договорённости, заключённые к лету, оказались бесполезными, особенно учитывая, что ежемесячный рост объёмов кредитования составлял от 43 до 53 процентов.

Хасбулатов же, без сомнения, знал, что этот съезд станет его звёздным часом, или, по крайней мере, моментом, который всё изменит. Газеты тогда пестрели заголовками: мол, «раскаялся» он, взялся вдруг за доклад по новой Конституции, от идеи парламентской республики отрёкся и даже заявил, что пост председателя Верховного Совета — вещь совершенно лишняя. А уже к осени он выкатил свою собственную модель: нечто вроде «народно-демократического» режима из 70-х, где был бы генсек (теперь уже спикер), какой-то там «президент» для галочки и премьер, который просто исполняет чужие приказы.

«Комсомольская правда» же, со свойственной ей прямотой, видела во всём этом куда более приземлённые мотивы, называя их «инстинктивно-импульсивными» и намекая на «ревность отвергнутого».

МАШИНА , ЗА РЯЖЕННАЯ НА ВЗРЫВ

Наши герои, собравшись вместе, уже успели познакомиться и даже обменяться колкостями. Теперь им предстояло выяснить, на каких полях сражений им доведется работать дальше.

Формально Россия тогда жила по Конституции 1978 года, унаследованной от РСФСР. С ней, правда, произошли метаморфозы: «руководящую роль КПСС» вычеркнули, зато появились посты президента и вице-президента. Но главной силой оставался Съезд народных депутатов. Он мог отстранить президента, отменить его указы или даже изменить саму Конституцию.

Съезд, по второй части 104-й статьи Конституции РСФСР, имел право рассматривать и принимать решения по всем вопросам, отнесенным к ведению республики. Депутаты, внося 21 апреля 1992 года в основной закон принцип разделения властей, забыли убрать фразу «любой вопрос». В результате в документе оказались две взаимоисключающие вещи, и каждый участник при случае мог сослаться на ту статью Конституции, которая была ему выгодна. Остальное сделали обстоятельства.

Как тут уже говорилось, 1 ноября 1991 года Ельцин получил карт-бланш, чрезвычайные полномочия, но срок их действия истекал 1 декабря 1992 года — прямо в день открытия Съезда, где должна была решиться судьба правительства. «Независимая газета» уже к октябрю 1992 года едко подметила: «Одна и та же подпись президента стоит под двумя взаимоисключающими распоряжениями».

А потом, в декабре 1992 года, после VII Съезда, парламент заложил в Конституцию настоящую ловушку. Статья 121-6: полномочия президента «немедленно прекращаются», если он посмеет распустить или приостановить деятельность любого законно избранного органа власти. Идея была проста, как взрывное устройство: попробуешь распустить парламент — и ты уже не президент.

Так оно и случится, но это всё будет потом.

Весной 1992 года ни Ельцин, ни Хасбулатов, ни Руцкой с Гайдаром и представить себе не могли, что по улицам Москвы будут ездить танки. Президент, окрыленный народной поддержкой после августовских событий, наивно полагал, что сможет без труда договориться со Съездом. Спикер же, Хасбулатов, был убежден, что его парламентская машина гораздо мощнее президентской. В это же время вице-президент Руцкой активно собирал компромат, а премьер Гайдар пытался обуздать инфляцию.

Их «медовый месяц» так толком и не начался, а грядущий развод, который никто не мог предвидеть, обернется для страны немыслимой ценой.

Глава 2. Сдача Гайдара

«Я по-прежнему доверяю Гайдару, но с его согласия предлагаю другую кандидатуру»

— БОРИС ЕЛЬЦИН. VII СЪЕЗД НАРОДНЫХ ДЕПУТАТОВ, 14 ДЕКАБРЯ 1992 ГОДА

К декабрю 1992 года президент от оппозиции переживал не лучшие времена, чуть не столкнувшись с конституционным переворотом. Однако это не было спонтанным событием: оппозиция формировалась постепенно, шаг за шагом, на протяжении всего года, словно готовя осадное орудие.

Уже 23 февраля, в День Советской армии, произошла первая проверка сил. Пять-десять тысяч человек с красными знамёнами двинулись к Кремлю, называя Ельцина предателем. В стычках с милицией семнадцать человек получили ранения. Тогда подобные митинги воспринимались как отголосок старых привычек, демонстрации, которые страна ещё не запретила, но уже не умела организовывать – пережиток минувшей эпохи. Лишь десять месяцев спустя стало ясно, что это была разведка боем.

[ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...]