Эллизиум. Книга I. Чистилище

Глава 1. Ненужная оболочка

Ex quo natus es, duceris. С самого рождения тебя ведут.

— Сенека. «Нравственные письма к Луцилию», 4, 9.

Передо мной стояла тусклая серая пелена. Свет не падал ниоткуда: всё вокруг было освещено одинаково, и глаз не находил места, за которое можно было бы зацепиться. Ни стены, ни окна, ни края пола. Я попробовал посмотреть вниз, но ничего не изменилось.

Не чувствовалось ни опоры под спиной, ни одежды, ни собственного веса. Я хотел пошевелить рукой и не понял, получилось ли: руки в поле зрения не было. Так же не было холода, тепла или движения воздуха. Несколько мгновений я ждал, что проступят знакомые очертания, как бывает, когда просыпаешься в темноте. Серая пелена оставалась прежней.

Потом раздался сухой щелчок, и я услышал голоса. Один говорил негромко, с паузами, словно сверялся с чем-то перед ответом. Другой перебивал; его интересовал результат, и ждать он не хотел. Голоса звучали отчётливо, но повернуться к ним не получалось — направление не менялось, сколько бы я ни пытался его найти.

— Эта оболочка до сих пор свободна?

— Вы видели состояние.

— Я спрашиваю, свободна ли она.

Тот, кто отвечал, замолчал. В паузе снова щёлкнуло — два раза, с коротким промежутком. Я попытался спросить, кто они, но не почувствовал ни языка, ни губ. До меня ещё доходили их слова; собственный голос не появился.

— Остальные места заняты, — наконец ответил сухой голос. — От этой отказались все.

— Значит, оформляйте на меня.

— Секундус, вы понимаете, что берёте?

— Понимаю. Запускайте перенос.

Я захотел спросить, что именно они собираются оформлять. Вместо слов получилось какое-то внутреннее движение, словно я потянулся к предмету, которого не видел.

— Он воспринимает, — сообщил тот же сухой голос.

— Тем лучше. Оставьте канал.

Серая пелена дрогнула. В ней открылся светлый прямоугольник, и я увидел лицо человека, который требовал начать перенос. Узкое, неподвижное; губы сжаты. Ни рук, ни места, где он находился, пока не было видно. За его плечом темнела полоса, по которой пробегали бледные знаки. Прочитать их я не успевал.

Он несколько раз посмотрел в сторону, туда, откуда прежде приходили сухие ответы. По обращению я уже знал, как его называть: Секундус. Второго он называл Секстусом; тот проверял состояние и подтверждал действия. Оба говорили обо мне как о работе, которую нужно закончить.

Секундус наконец перевёл взгляд прямо на меня.

— Слушайте внимательно. Повторять сейчас некогда.

Я попытался сосредоточиться на его лице. Он говорил так, словно я уже должен был понимать, что происходит, а я не мог даже определить, лежу или стою. Хотелось найти хоть что-нибудь знакомое: край постели, дверь, собственную руку. Вместо этого передо мной оставалось чужое лицо в светлом прямоугольнике.

— Где я?

Я не почувствовал ни движения губ, ни напряжения в горле. И всё же Секундус услышал вопрос.

— Сейчас идёт перенос. Я удерживаю связь, пока вас размещают в другой оболочке.

— Зачем?

— Ваше прежнее тело погибло.

Слова были понятны, но принять их я не смог. Погибло — значит, меня больше нет. Однако я слышал его, видел, задавал вопросы. Он ошибался. Или называл смертью что-то другое. Может быть, я лежал без сознания и всё это происходило у меня в голове. Я ухватился за эту мысль с облегчением: тогда нужно было просто проснуться.

Я попытался глубоко вдохнуть. Не почувствовал ни груди, ни движения воздуха. Попробовал ещё раз, уже торопливо, и от этого стало страшнее. Мне хотелось нащупать пульс, стиснуть пальцы, сделать хоть что-нибудь, что опровергло бы его слова, но собственного тела я не находил.

— Вы ошиблись, — сказал я. — Я же с вами разговариваю.

— С вами — да. Ваше тело больше не живёт.

Он произнёс это спокойно. Меня раздражало его спокойствие: я ещё пытался понять, что он имеет в виду, а для него всё уже было решено.

— Откуда вы знаете?

Лицо отступило, и прямоугольник расширился. В нём появилась другая картина: мокрый асфальт. Вдоль него тянулись перила; разбитая машина стояла под таким углом, что фары освещали их снизу. Возле машины опустился на колени человек в куртке со светлыми полосами. Он склонился над лежащим телом, и я следил за движением его рук, не желая смотреть туда, где должно было быть лицо. Лица всё равно было не различить.

Потом вспомнился удар в грудь. Ремень натянулся, не позволяя двинуться. Я тянул дверную ручку, но дверь не открывалась; металл под пальцами был холодным и мокрым. Вкус крови мешал сглотнуть. Совсем близко кто-то спрашивал: «Слышите меня?» Я хотел ответить и не мог. На этом воспоминание обрывалось.

Я не вспомнил ни дороги до удара, ни места, куда ехал. Даже собственное имя не пришло. Но помнил, как тянул ручку. Помнил, что хотел выбраться. Изображение можно было подделать — эта мысль ещё держалась, — только откуда тогда взялось ощущение ремня и крови во рту?

— Это моё тело?

— Да.

Я смотрел на человека возле машины. Хотелось, чтобы он снова наклонился, что-нибудь сделал, позвал кого-то. Пока он оставался рядом, мне казалось, что ещё не всё закончилось.

— А вернуть меня туда можно?

— Нет. Повреждения необратимы. Сейчас я могу сохранить вас только в другом теле.

Картина погасла. Секундус вновь оказался передо мной, и я невольно стал смотреть на него внимательнее. Я по-прежнему не понимал, кто он, но исчезновение изображения напугало меня: вместе с ним оборвалась последняя видимая связь с тем местом, откуда меня забрали.

— Какое это тело?

— Свободная оболочка осталась одна. Остальные уже заняты.

Он не ответил на мой вопрос. Я заметил это, но сначала хотел узнать другое.

— А если я не соглашусь на перенос?

— Тогда, когда эта связь оборвётся, удерживать вас будет негде. Вы исчезнете. Вернуться в прежнее тело нельзя, другую оболочку я предложить не могу.

Я ждал продолжения. Должен был быть ещё какой-то выход: подождать, попробовать снова, обратиться к кому-нибудь другому. Секундус молчал. За краем прямоугольника раздались два коротких щелчка, и он повернул голову на звук.

— Времени мало, — сказал он, снова глядя на меня. — Если хотите жить, не сопротивляйтесь переносу.

— Что мне делать?

— Держите внимание на моём голосе. Когда почувствуете новое тело, не пытайтесь вернуться сюда. Оставайтесь в нём, даже если сначала будет трудно.

Я не доверял ему. Он знал обо мне больше, чем я сам, и почти ничего не объяснял. Но всё, что я мог противопоставить его словам, сводилось к одному: я не хотел, чтобы они были правдой. От этого не появлялись ни руки, ни дыхание, ни возможность снова открыть дверь разбитой машины.

Я хотел жить. Пока ещё не мог принять собственную смерть, но уже боялся потерять и то, что оставалось здесь.

— Что вам за это нужно?

Секундус чуть подался вперёд, словно именно этого вопроса и ждал.

— Вы будете искать для меня определённые предметы. За находки получите возможность восстановить новое тело. Со временем — и больше: знания, умения, улучшения, которых у вас прежде не было.

— Какие предметы?

— Объясню после прибытия. Сейчас вы всё равно не сможете приступить к поиску.

Я запомнил обещание о восстановлении. До этого он говорил лишь о переносе, теперь выяснилось, что одного переноса будет недостаточно.

— Значит, с новым телом что-то не так?

— Да. Оно живое, но нездоровое.

— Насколько?

Он задержал ответ, и мне стало ясно, что хорошего я не услышу.

— Вам понадобится помощь. Я дам средства, чтобы сохранить его жизнь, пока вы не сможете действовать сами. Дальнейшее восстановление придётся заработать.

Я хотел потребовать, чтобы он сначала показал мне эту оболочку. Хотел узнать, почему она осталась последней и почему восстанавливать её должен я. Но за его плечом уже менялись строки, а сам Секундус всё чаще смотрел мимо меня. Разговор заканчивался независимо от того, сколько вопросов у меня оставалось.

— Вы сами со мной свяжетесь?

— Да. Когда окажетесь на месте и сможете меня воспринимать. Через интерфейс. Там объясню, как искать и что можно получить за находки.

— Искать для вас предметы, — повторил я, стараясь удержать главное. — Взамен я смогу восстановить тело.

— Верно. Запомните это.

Он говорил об обмене, но я ещё не знал ни условий, ни цены. Соглашаться было страшно. И всё же я продолжал слушать его голос, как он велел: другой возможности у меня не было.

— Если вы не свяжетесь, как мне найти вас самому?

— В интерфейсе останется мой канал. Имя — Секундус. После размещения…

Над его плечом вспыхнула новая строка. Он замолчал и прочёл её.

— Подождите. Что после размещения?

— Размещение подтверждено, — сообщил Секстус. — Завершаю перенос.

Секундус посмотрел прямо на меня.

— Помните, что я сказал. Не пытайтесь удержаться здесь.

Светлый прямоугольник дрогнул. Я хотел задать ещё один вопрос, но лицо уже расплывалось, голос уходил всё дальше. Серая пелена сгустилась, закрывая его. Я цеплялся за обещание следующего разговора и старался не возвращаться мыслью к машине. Потом впервые почувствовал собственную тяжесть — и вслед за ней боль.

Первый вдох не получился. Что-то сдавило грудь. В рот попала жидкость. Я попытался откашляться, но не смог заставить тело сделать то, что требовалось.

Меня перевернули. Жёсткие пальцы провели по лицу, раскрыли рот. Затем ударили по спине. Воздух вошёл с болью. Я закричал. Звук был тонким, чужим, и на секунду я даже решил, что кричит кто-то рядом. Потом попытался остановиться и понял, что это я.

Свет расплывался большим жёлтым пятном. Он уже был другим: колебался, становился ярче, когда меня поворачивали, и пропадал за чьим-то плечом. Рядом трещало; пахло дымом, мокрой тканью и чем-то резким. Под спиной чувствовалась грубая материя, у щеки — чужая ладонь. Всё навалилось сразу, слишком близко, без возможности отодвинуться.

Лиц я не различал. Слышал быстрые слова, скрип дерева и тяжёлое дыхание неподалёку. Тело знало только боль и воздух, который никак не удавалось втянуть достаточно глубоко. Слева вспыхнула надпись:

Размещение завершено.

Состояние оболочки: нестабильное.

Поддержание жизнеспособности активировано.

Задание назначено. Инструктаж ожидается.

Я помнил Секундуса и оборванный разговор. Искать предметы. За находки получить возможность восстановить тело. Что искать и как это делать, он ещё не объяснил. Я попытался вызвать его, но рядом с обозначением Секундуса стояло: «Канал недоступен».

Я хотел поднять руку. Она шевельнулась у самого лица — маленькая, красноватая, с пальцами, которые не распрямились до конца. Я смотрел на неё, пока она снова не исчезла из поля зрения.

Младенец. Он отправил меня в младенца.

Я попытался оттолкнуть чужие руки, но даже голову не смог отвести от них. В голове было движение, которое я хотел сделать; тело отвечало тонким криком и слабым подёргиванием пальцев. Ни одно не походило на то, что я ему приказывал. Я ещё не знал, что страшнее: болезнь или необходимость заново ждать каждого простого умения.

Меня завернули. Ткань пахла дымом и чем-то кислым. Один край давил на щёку; освободиться я не мог.

Рядом стонала женщина. В её дыхании что-то хрипело; я слышал, как по полу отодвинули тяжёлый предмет, и попытался повернуться на звук. Чужие руки удержали меня. Затем заговорил мужчина. Он задал короткий вопрос, выслушал ответ и повторил его громче. Державшая меня женщина замерла, и пауза испугала сильнее самого голоса: я не знал, что он приказал сделать.

Меня поднесли ближе к свету. Надо мной склонился человек. Тёмная борода, блеск у горла. Лицо оставалось нечётким, зато голос я слышал хорошо. Он сказал несколько слов и отступил.

Женщина заговорила резко. Ей ответили. Она повторила свою фразу, после чего меня унесли от постели.

Я ещё не знал местного языка. Но ни отец, ни мать не попытались взять меня.

Всё услышанное осталось в памяти. Тогда я ещё не знал, что это свойство интерфейса: я запоминал каждый звук, каждое движение, которое успевал различить. Воспоминания не тускнели, но и яснее увиденного не становились. Лицо отца так и осталось размытым.

Смысл слов пришёл гораздо позднее, когда я освоил язык. Тогда я вспомнил этот разговор целиком.

Отца звали Руджеро ди Рива. В доме его именовали мессером и старались отвечать прежде, чем он задаст вопрос второй раз.

— Он живой? — спросил отец.

— Да, мессер.

— Посмотри ещё раз, Агнесса. Что у него с лицом?

— Левый угол рта оттянут вниз, мессер. И щека с этой стороны впалая. Я обмыла его — это не кровь и не грязь.

Отец некоторое время молчал.

— А ноги?

— Сейчас нельзя сказать. Он родился слишком слабым. Нужно подождать.

— И сколько мне ждать? Вы можете сказать хотя бы, выживет он или нет?

Повитуха промолчала. Отец подошёл посмотреть. Потом велел позвать своего управляющего.

— Лукреция, тебе нужно отдохнуть, — сказала повитуха.

Мать не ответила на это.

— Почему он такой?

— Я не знаю, госпожа.

— Унеси его.

— Вам нужно приложить…

— Унеси. Я не хочу.

Дальше я помнил шорох ткани и скрип двери. Повитуха что-то тихо говорила мне, пока несла по коридору. Впоследствии я много раз вспоминал слова матери. Искал в её голосе то, что мог не понять. Больше ничего там не было.

Первые трое суток почти слились. Свет в окне менялся, счётчик интерфейса отсчитывал часы, но для меня время распадалось на сон, голод и боль. Я мог думать, пока бодрствовал. Само бодрствование мне не подчинялось: иной раз мысль обрывалась посередине, и, открыв глаза, я обнаруживал уже другой свет.

Я просыпался от голода и засыпал, едва становилось тепло. Удержать внимание надолго не удавалось: то начинала болеть спина, то сводило ноги, а иногда боль заполняла всё тело, и я уже не мог определить, откуда она идёт.

Самым тяжёлым было ждать чужого прикосновения. Хотелось самому отвернуть лицо от ткани или переменить положение руки; вместо этого приходилось кричать и надеяться, что меня поймут.

Кормила меня женщина с грубыми руками. Она пахла молоком, шерстью и луком. Брала уверенно, поддерживала голову. Когда я захлёбывался, приподнимала и ждала. У неё я научился различать несколько слов раньше, чем понял их значение. Её звали Нанна. Я постепенно научился узнавать это слово в разговорах у колыбели.

Ночные крики сердили её. По тому, как она отбрасывала одеяло и садилась на постели, я узнавал раздражение ещё до первых слов. Однако она приходила, и вскоре я начал отличать её усталость от того отказа, который услышал при рождении. Нанна могла жаловаться, поддерживая мою голову и терпеливо дожидаясь, пока я перестану захлёбываться.

Я быстро узнал пределы своего тела. Правая рука двигалась лучше левой. Левая чаще оставалась прижатой к груди. Ноги от прикосновения иногда сводило так, что я не мог ни остановить крик, ни сделать вдох между двумя криками.

В интерфейсе была схема тела. Я открывал её, когда не спал. Можно было выбрать участок и получить пояснение. Некоторые слова ничего мне не говорили. Другие я будто знал когда-то, но за ними не возникало уверенного понимания. Рядом стояли цены. Я выбрал восстановление левой руки.

Недостаточно баллов.

Облегчение боли.

Недостаточно баллов.

Открыл счёт. Ноль. Я долго смотрел на него, надеясь найти другой раздел, стартовый запас, ошибку. Знал, что баллы можно заработать поиском, но задания с подробными условиями не было. Только обещание Секундуса объяснить всё после прибытия. Я снова открыл его канал.

Недоступен.

Вокруг были пелёнки, постель, край деревянной колыбели. Кормилица иногда носила меня по комнате. Я пытался рассмотреть вещи на полках: любую из них могли назвать предметом. Без объяснения это слово не помогало. Отправитель не появлялся.

На четвёртый день меня разбудил непривычный голос. Он был низким и негромким. Люди рядом отвечали быстрее, чем обычно.

Человек подошёл к колыбели. Сразу наклоняться не стал. Некоторое время стоял надо мной, потом взял край ткани и отвёл от лица. Я увидел седую бороду. Это был мой дед. В тот день мне хватило того, как при его появлении изменились голоса остальных.

Он позвал кормилицу и задал ей несколько вопросов. Та заговорила долго, указывая то на меня, то на чашку у кровати. Он выслушал, не перебивая.

Потом пришёл отец. Я узнавал голос отца, хотя слышал его редко. Об этом разговоре я тоже понял больше позднее.

— Дом уже найден, — говорил отец. — Люди надёжные. Они всем обязаны нам.

— Кто?

— Томмазо ди Корво. Его дом за Перуджей. Управляющий уже договорился.

— Сколько?

— Семье — 12 золотых флоринов в год за то, что он будет жить у них. Ещё 24 — на кормилицу, пищу, одежду и уход.

— Кто будет распоряжаться этими двадцатью четырьмя?

— Томмазо. Нельзя требовать от него отчёта за каждую пелёнку.

— За каждую не нужно. За деньги — нужно.

— Мы и так платим ему за хлопоты.

— Поэтому деньги на ребёнка останутся деньгами на ребёнка. Его долги ты оплачиваешь из другого кошелька.

Отец хотел что-то ответить, но старик продолжил:

— Маттео поедет с ним.

— Вы хотите отослать Маттео ради этого ребёнка?

— Я хочу знать, как его содержат. Маттео будет мне писать.

Отец подошёл ближе. Край одеяла скользнул по ногам; я почувствовал прохладный воздух и заплакал.

— Вы видели его лицо? Рот перекошен, щека провалилась. А ноги? А руку? Он даже лежит скрючившись. Повитуха не знает, что с ним делать. Если выживет, кто из него получится?

Дед вернул одеяло на место.

— Сейчас ему нужно, чтобы его кормили и держали в тепле.

— Лучше бы он умер при рождении, — сказал отец тише. — Для него самого было бы лучше.

Дед не ответил сразу. Я слышал собственный плач и короткий стук: кто-то поставил чашку на стол.

— Но он не умер, Руджеро.

— Он бастард. У меня есть семья, законные дети.

— И ты должен был помнить о них, когда ходил к его матери.

Отец замолчал, но дед продолжил:

— Можешь отправить его в другой дом. Но никто из чужих не должен сказать, что ди Рива бросают собственную кровь. Ты зачал его — имей хоть каплю достоинства и обеспечь ему уход.

Он поправил край одеяла.

— Нанна поедет с ним. Маттео будет следить за содержанием и писать мне. Я не намерен узнавать от посторонних, что моего внука держат в грязи и недокармливают.

— А имя? — спросил дед.

— Какое тебе угодно.

— Алессандро.

— Хорошо. В доме Томмазо он будет Алессандро ди Корво.

Дед помолчал.

— Пусть. Но это ничего не меняет в том, о чём мы договорились.

Так мне дали имя. Тогда я лишь запомнил новое сочетание звуков. В следующие дни Нанна повторяла его, наклоняясь к колыбели, и я постепенно понял, что обращаются ко мне. Я запомнил паузу после этих слов раньше, чем научился понимать сами слова.

Затем старик наклонился. Палец коснулся моей ладони. Я сжал его правой рукой. Он не улыбнулся. Подождал, пока я отпущу, и снова укрыл меня.

Маттео пришёл на пятый день. Сначала я узнал его по шагам. Один звучал твёрдо, второй — чуть тяжелее, с короткой задержкой. Перед колыбелью он останавливался всегда в одном месте. У него были широкие ладони и белый рубец возле большого пальца. Когда он впервые поднял меня, я закричал: левая рука оказалась поджата.

— Голову поддержи, Маттео, — сказала Нанна.

Он сразу вернул меня ей и остался рядом, пока она меня укладывала. Смотрел, куда она подкладывает ткань, как располагает ладонь под затылком, в какой момент приподнимает левое плечо. Мне хотелось, чтобы он ушёл: я уже запомнил боль и боялся нового опыта.

Но на следующий день Маттео попробовал снова, медленно повторяя её движения. Я приготовился закричать и вдруг понял, что больно не стало.

У него на руках мир становился ближе: потёртый рукав, кожаный ремень, холодный край застёжки. Иногда Маттео подставлял палец, и ладонь сама смыкалась вокруг него. Я принимал это за собственный успех, пока не замечал, что не всегда могу разжать её по желанию. Он ждал и высвобождал руку осторожно.

Позднее я узнал, что дед велел ему следить за моим содержанием. В первые дни Маттео именно этим и занимался: проверял пелёнки, пищу, приготовленные вещи. Поднимать меня самому в приказе не требовалось, но ждать, пока кто-нибудь другой поправит завернувшуюся ткань, солдат не привык.

На седьмое утро в комнате начали собирать вещи. С моего рождения прошла почти неделя. Кормилица ругалась. Маттео открывал свёртки, которые служанка уже завязала, и проверял содержимое. Одну из пелёнок отложил, показал разошедшийся шов. Ему ответили с раздражением. Он протянул её обратно и подождал. Принесли другую.

Он не казался важным человеком. Но вещи меняли, когда он требовал. Меня завернули поверх обычной ткани в шерстяное одеяло. Маттео взял на руки. В дверях появился отец. Они поговорили. Отец передал ему небольшой мешочек. Солдат открыл, пересчитал содержимое на столе и убрал. На вопрос отца ответил коротко. Позднее я разобрал и этот разговор.

— 3 флорина хозяевам за первый квартал. 6 — на ребёнка. Ещё 2 на дорогу, — сказал отец. — Расписку передашь моему управляющему.

— Расписку передам. Об остальном доложу вашему отцу.

Альберто ди Рива — так звали деда. Маттео произносил его имя редко, обычно говорил просто «мой господин».

Отец задержался возле двери и посмотрел на меня. Я ждал, что он подойдёт, хотя ещё не понимал, чего жду от этого человека. Его голос был знакомым, он появлялся здесь с первого дня, и всякий раз остальные начинали двигаться быстрее. Теперь он неторопливо поправил перчатку, проверяя, ровно ли она легла на пальцы, и вышел первым.

Снаружи было холодно. Свет резал глаза даже сквозь край одеяла. Где-то рядом фыркала лошадь. Кормилица карабкалась в повозку, жалуясь на что-то. Маттео подождал, пока она устроится, и передал меня ей.

На короткое мгновение я увидел дом. Высокая стена, тёмные окна, человек у открытых ворот. Я не успел рассмотреть больше: кормилица закрыла моё лицо от ветра. Колёса тронулись.

Я попытался открыть личный раздел интерфейса. Там не было ни прежнего имени, ни места, куда меня везли. Только сведения о теле и счёт. Прежнего имени я не помнил. Новое — Алессандро ди Корво — уже узнавал, когда меня звали.

Я вспомнил разговор отца и деда. Среди непонятных слов было знакомое имя. Маттео.

Рядом с повозкой раздался тяжёлый шаг, затем второй. Солдат что-то спросил у кормилицы. Она ответила. Он приподнял край одеяла, проверил, не закрыт ли мой рот, и снова укрыл.

Я хотел попросить его остаться. Получился слабый звук.

— Тише, — сказал он.

Это слово я уже понимал. Повозка качнулась. Он положил ладонь на край, придерживая, пока колёса проходили через выбоину. Я закрыл интерфейс и стал слушать его шаги.

Знакомые голоса остались за стеной. Я ещё не понимал, кто решил меня отдать и за что заплатили Маттео. Знал только, что люди возле моей постели сменились, а Нанна и человек с тяжёлым шагом поехали со мной.

Когда меня поднимали, я мог только терпеть и ждать, пока чужие руки найдут удобное положение. Стоило им поторопиться — становилось больно. Люди слышали плач, но подходили не сразу. Пока весь мир для меня помещался в этом промежутке: между тем, что со мной делали, и тем, что я никак не мог этому помешать.

На счётчике закончился седьмой день. Я закрыл глаза, не дождавшись, пока закончится дорога.

Глава 2. Чужой дом

Miserrimum est arbitrio alterius vivere. Несчастнее всего — жить по чужой воле.

— Публилий Сир. «Сентенции».

Весна 1440 года

До нового дома я добрался во сне. Помнил холод у щеки, скрип колёс, руку Нанны, которой она придерживала меня на ухабах. Потом всё это сменилось голодом. Я проснулся уже в комнате с другим запахом: сырые стены, зола и бельё, которое слишком долго сушили без солнца.

Нанна сидела на кровати. Пока она кормила меня, за дверью спорили. Одного из мужчин я узнал сразу. Маттео говорил негромко; его собеседник отвечал быстрее, иногда повышал голос. Несколько раз прозвучало моё имя. В дверь вошла женщина.

Она остановилась возле кровати и наклонилась ко мне. Разглядев лицо, брезгливо поморщилась: верхняя губа приподнялась, голова чуть отстранилась. Затем она что-то спросила, уже глядя на Нанну. Нанна ответила, не поднимая головы. Женщина протянула руку, отогнула край пелёнки у моего плеча. Я дёрнулся от прикосновения. Она убрала пальцы и вышла.

Позднее я узнал, что это была Беатриче ди Корво, хозяйка дома. Мужчина в коридоре — её муж, Томмазо ди Корво. Тогда для меня они отличались прежде всего голосами. Её голос был ровным и сухим. Его — громким, особенно когда ему возражали.

Когда Маттео вошёл, я постарался повернуть голову к нему. Он не сразу подошёл: потянул ставню, которую не удавалось закрыть плотно, провёл ладонью по стене и отодвинул от неё колыбель. Нанна заговорила, указывая на потухший очаг. Солдат выслушал, кивнул и вскоре вернулся с дровами. На пол посыпалась кора. Хозяйка, проходя мимо двери, остановилась и что-то сказала ему, но он уже опускался перед очагом на колено.

Когда я снова открыл глаза, Маттео сидел у двери. На коленях у него лежал свёрток. Он развязывал ремешок, стараясь не шуметь. Я наблюдал за его руками. Правая ладонь разглаживала ткань, левая придерживала содержимое. Солдат пересчитал монеты и убрал их обратно. Слева возникла надпись:

Входящий запрос. Секундус.

Я попытался позвать его, забыв, что вслух не могу произнести ничего. Получился короткий всхлип, и Маттео поднял голову.

— Принимайте мысленно, — сказал знакомый голос.

Я подумал: «Принимаю». Лицо Секундуса появилось передо мной. Сквозь него я видел край кровати и Нанну, спавшую на боку. Я попытался повернуть голову к солдату, но шея не позволила.

— Он вас видит?

— Нет. И не слышит. Разговор идёт через интерфейс.

— Вы всё время говорите об интерфейсе. Что это такое?

— Средство связи между вами и системой. Надписи, которые вы видите, — его часть. Через него вы проверяете состояние тела, принимаете задания, получаете вознаграждение и выбираете, на что его потратить. Когда найдёте источник, он покажет доступные способы извлечения и запросит подтверждение.

Я перевёл взгляд на край кровати. Изображение Секундуса оставалось перед глазами, хотя лежавшая за ним ткань сместилась.

— Значит, он у меня в голове?

— Он подключён к вашему восприятию. Чтобы открыть раздел, достаточно мысленно выбрать его. Остальные ничего не увидят. Вам не нужно говорить вслух или двигать руками.

Последнее было кстати: руками я почти не мог пользоваться. Но надписи пока больше сообщали о том, чего мне недоставало, чем помогали что-нибудь изменить.

Маттео подошёл, поправил одеяло. Его ладонь прошла сквозь изображение Секундуса. Я следил за ней, пока солдат не вернулся на своё место.

— Где я оказался? В каком месте?

— В Италии, в Умбрии, недалеко от Перуджи. Сейчас 1440 год по местному летосчислению.

Число я понял сразу. Сопоставить его с прежней жизнью было труднее: я не помнил, какой год оставил там. И всё же оно казалось слишком далёким. Я посмотрел на ставню, очаг, ткань на постели. До этого они были просто вещами в незнакомом доме; теперь каждая словно подтверждала его ответ.

— Это другая Италия? Или та же, только раньше?

— Для вашей работы это не имеет значения. Здесь нет единого итальянского государства. Города и владения подчиняются разным властям. Флоренция, Венеция, Милан ведут собственную политику. Перуджа сохраняет своё управление, но папство претендует на власть над этими землями. Церковь будет влиять на вашу жизнь задолго до того, как вы сможете выбирать, иметь ли с ней дело.

— А этот дом?

— Дом Томмазо ди Корво. Мелкий дворянский род, зависимый от семьи вашего отца. Вас привезли сюда на содержание.

Это я уже успел почувствовать и без объяснения. Хозяйка заглянула, осмотрела меня и ушла; одеяло и дрова принёс Маттео.

— И мне здесь жить?

— Пока — да.

Я хотел узнать больше о городе, о семье, о том, почему меня отправили именно сюда. Но передо мной сидел человек, обещавший возможность двигаться. Остальное пока пришлось отложить.

— Вы обещали объяснить после прибытия.

— Объясняю.

— Вы знали, что я окажусь таким?

Он посмотрел на меня. В этот раз не отвёл глаз.

— Состояние оболочки было указано.

— Почему вы не сказали, что это младенец?

— Потому что перенос нужно было завершить, — ответил он после паузы. — Другой оболочки не оставалось. Я не мог удерживать вас до тех пор, пока условия станут удобнее.

— А руки? Ноги?

— Восстановимы.

— Тогда восстановите.

— Для этого нужен ресурс.

Я уже видел ноль на счёте. Теперь хотелось узнать, кто решил оставить его там.

— Вы не могли дать его заранее?

Секундус помолчал.

— У меня нет свободного запаса на ваше полное восстановление.

— Но отправить меня сюда вы могли.

— Мог.

Он отвечал так, будто короткий ответ избавлял от необходимости обсуждать сам поступок.

Я хотел заставить его договорить всё, что он опустил перед переносом. Однако его лицо уже однажды исчезло посреди разговора, и не было никакой уверенности, что теперь он задержится дольше. Я заставил себя оставить обвинения на потом. Прежде нужно было узнать, как выбраться из положения, в которое он меня загнал.

— Что искать?

Передо мной возникла небольшая книга. Потёртый переплёт, тёмные края страниц. Затем — металлическая чаша, кусок ткани, камень неправильной формы.

— Это примеры, — сказал Секундус. — Не указания на существующие источники. Их местонахождение мне неизвестно.

— Что у них общего?

— Вера людей. Её сила сохранилась в некоторых предметах и местах. Это могут быть книги, по которым поколениями молились или передавали учение, вещи почитаемых людей, их останки. Иногда — предметы, связанные с событием, которому придали священное значение. Но религиозное назначение само по себе ничего не гарантирует: большинство книг, крестов и даже прославленных святынь не даст вам ресурса.

Чаша исчезла. Камень медленно повернулся.

— И камни тоже?

— Камень может быть частью святилища. Или вещью, которую человек принёс с места, значимого для его веры. Внешний вид ничего не гарантирует.

— Значит, мне придётся трогать всё подряд?

— Проверять придётся многое. Святыня может оказаться пустой, а обычная вещь — сохранить связь с давно забытым почитаемым человеком или событием. Известная история помогает искать, но не гарантирует результата.

— Как выбирать?

— Изучать историю предмета. Слушать людей. Искать свидетельства. Пока наличие силы определяется при прикосновении. Позже сможете купить поисковый предмет. Простейший чувствует источник в пределах двух шагов. Дальше искать придётся самому: ни карты, ни указаний на чужие святыни он не даст.

Я посмотрел на свои пальцы. Правая рука лежала поверх одеяла, левая оставалась под ним. Два шага, о которых говорил Секундус, для меня были расстоянием, на которое нужно попросить отнести. Я не мог пройти даже меньшего.

— Вы удачно выбрали исполнителя.

Секундус не отреагировал.

— При обнаружении вы увидите объём ресурса и вознаграждение. Извлечение запускается вашим решением. Само прикосновение его не расходует.

— Нужно забрать вещь?

— Я настоятельно рекомендую передавать предметы целиком. При прикосновении выберите передачу: вещь исчезнет отсюда и поступит мне. Тогда получите полное вознаграждение.

Я посмотрел на показанную книгу. Унести её в обычном смысле мне было бы трудно. Сделать так, чтобы она пропала прямо у владельца в руках, — гораздо легче. А вот объяснить исчезновение я не смог бы.

— А если оставить её здесь?

— Можно извлечь только силу. Тогда получите десятую часть. Если за передачу книги положено 200 баллов, за извлечение без передачи дадут 20. После выбора источник будет исчерпан: дополучить остаток вторым способом нельзя.

— Почему такая разница?

— При передаче я получаю источник целиком. Извлечение на месте даёт лишь малую часть его силы, остальное теряется. Мне такие потери не нужны. Если есть возможность забрать предмет, забирайте.

— Даже если заметят исчезновение?

— Позаботьтесь, чтобы не заметили.

Он ответил сразу. Для него это было условием работы; для меня — задачей, которую ещё предстояло решить. Я не мог ни уйти из комнаты, ни объясниться с хозяевами, а уже должен был думать, как заставлять вещи исчезать без свидетелей.

— И книга не испортится?

— Нет. Ни предмет, ни вера людей не изменятся. Различие для вас — в вознаграждении. Для людей — в том, останется ли вещь на месте.

— А святилище? Его тоже нужно убрать?

— Огромные объекты — исключение. Если система определит источник как неподлежащий переносу из-за его размеров, извлечение силы оплачивается полностью. Ёмкость источника и доступные способы увидите до подтверждения. Не рассчитывайте отломить камень и получить ту же силу: часть не обязательно является отдельным источником.

Книгу в его примере я мог заставить исчезнуть одним решением. Книгу на полке этой комнаты не мог даже потрогать. Различие было таким нелепым, что захотелось рассмеяться, но настоящая грудь отозвалась икотой. Маттео подошёл к колыбели. Секундус подождал, пока он поправит мне голову.

Я запомнил обе суммы. Прежде чем соглашаться, придётся проверять, что именно Секундус заберёт и кто увидит исчезновение. Рядом стоял человек, который уже замечал каждое непривычное движение.

— Потом можно прийти снова?

— Запас исчерпывается навсегда. Новые молитвы его не восстановят.

— Почему?

— Сейчас вам достаточно знать правило.

Я запомнил ответ вместе с вопросом.

— Таких вещей много?

— Много. Но их число ограничено. Есть другие добытчики, и некоторые источники уже использованы. Интерфейс покажет, если вы коснётесь такого объекта.

— Они знают, где искать?

— У них нет карты. Как и у вас.

— А вы знаете, где они?

— Вам не требуется искать других исполнителей.

Камень исчез. Секундус убрал пояснения, и передо мной снова осталась комната.

— Что я получу за силу?

— Баллы. Ими оплачивается доступное в системе: восстановление тела, знания, улучшения.

— А вы?

— Это относится к моей работе.

Он открыл каталог, не дожидаясь следующего вопроса. Я запомнил эту поспешность: о моих обязанностях Секундус говорил подробнее, чем о собственных.

Перед глазами раскрылись разделы. В доме говорили на перуджинском вольгаре, объяснил Секундус; латынь предстояло изучать отдельно. Память сохраняла услышанное, но язык всё равно нужно было освоить через общение. Обычные пакеты знаний требовали понимания и практики. Полное владение языком продавалось отдельно: такой пакет давал готовую способность пользоваться им, но стоил гораздо дороже основ.

Я смотрел на названия: счёт, строительство, право. Некоторые казались знакомыми, хотя вспомнить, где изучал их, не получалось.

Я выбрал восстановление левой руки.

— Это тоже придётся изучать?

— Лечение выполняет система. Но пользоваться восстановленной конечностью вам предстоит научиться.

— И её можно восстановить сразу?

— Если доступна соответствующая процедура и хватает баллов.

Я посмотрел на Маттео. Он убрал свёрток под свою постель и прислушивался к разговору в коридоре. Если однажды рука начнёт двигаться, он заметит первым.

— Я смогу выбрать, когда лечиться?

— Да. Покупки требуют вашего подтверждения.

— Вы можете забрать баллы?

— Нет.

— Секстус?

— Тоже нет. Заработанное закреплено за вами. Мы можем предлагать дополнительные условия, но не распоряжаться вашим счётом.

Я попробовал открыть затемнённый раздел.

Недостаточный уровень допуска.

— А это?

— Откроется позднее. Некоторые возможности требуют другого уровня. Иногда их можно предоставить отдельно, если у ответственного есть полномочия.

— У вас есть?

— На некоторые.

Я хотел спросить, кто отвечает за остальные. Секундус уже закрывал пояснения.

— Сейчас вам нужно освоиться. Наблюдайте, учите язык. Память поддерживается с момента подключения: увиденное и услышанное сохраняется в пределах вашего восприятия. Но ни бодрствование, ни движения поддержка не заменяет.

— Поэтому я помню всё, что было при рождении?

— Да.

— А до него?

— Ранее сохранилось не всё. Новая память не восстанавливает утраченное.

Я ещё раз попытался вспомнить лицо человека у разбитой машины. Возникла светлая полоса на его рукаве. Больше ничего.

— Я могу вызвать вас?

— Через тот же канал. Ответ получаете, когда я доступен.

— Секундус.

Он остановился.

— Вам нужна сила. Мне нужны руки и ноги. Пока я ничего не могу искать.

— Вы сможете.

— Тогда вам придётся подождать.

Он посмотрел куда-то в сторону. На секунду я увидел прежнее выражение его лица — то, с которым он торопился завершить перенос.

— Придётся, — сказал он.

Изображение исчезло. Я не сразу заметил: глаза уже закрывались, а мысль о следующем вопросе терялась между голосом Нанны и собственным дыханием.

После сна я вернулся к разговору. Попытался повторить правила и обнаружил, что повторять незачем. Каждое слово вспоминалось без усилия. Вопросы, на которые Секундус не ответил, тоже.

Секундусу нужен был ресурс, мне — восстановление. Пока я не мог даже протянуть руку к полке, он не получал ничего. Я задержался на этой мысли: впервые в нашем разговоре нашлось обстоятельство, с которым ему тоже придётся считаться. Положение оставалось отвратительным, однако совсем бесполезным для него я быть не собирался. И бесплатным исполнителем, довольным одним обещанием, — тоже.

Мне хотелось считать это преимуществом. Но преимущество пока не позволяло ни приподняться, ни попросить чашку. Секундус мог ждать; мне предстояло прожить всё это ожидание. От него нельзя было откупиться одним умным ответом.

Я выбрал языковой раздел. Без покупки открывались только короткие пояснения о работе интерфейса. Готовых слов местной речи там не было. Пришлось закрыть меню и слушать.

В коридоре заговорила хозяйка. Дверь открылась, и Маттео вышел к ней. Они спорили недолго. Затем солдат вернулся с другим одеялом.

Позднее, когда я научился понимать их язык, этот разговор вспомнился целиком.

— У нас нет отдельной комнаты для вашего сундука и вашей постели, — сказала Беатриче ди Корво.

— Постель останется здесь.

— Здесь спит кормилица.

— Я вижу.

— Вы намерены поселиться в детской?

— Пока не знаю дома — да.

Она помолчала, затем спросила:

— Мой муж получил только 3 флорина.

— Это плата вашему дому. Ещё 6 — на ребёнка. Они у меня.

— Покупать всё придётся нам.

— Тогда скажете, что требуется.

— Томмазо так не договаривался.

— Я передам это мессеру Альберто.

После этого она принесла одеяло. В тот вечер я не понимал ни денег, ни смысла угрозы. Но заметил порядок: хозяйка возражала, солдат ответил, вещь появилась. Маттео не повысил голоса. Она принесла её сама.

Я стал внимательнее слушать его. Не зная слов, всё же уловил, что Маттео опирается на чью-то власть за пределами этого дома. Ему не приходилось перекрикивать хозяйку или объяснять ей каждую мелочь. Одного имени оказалось достаточно. Тогда я ещё не понимал, что это имя связано и со мной.

К вечеру Томмазо ди Корво пришёл в комнату. Беатриче ди Корво задержалась на пороге. Маттео поднялся хозяину навстречу, однако свёрток с деньгами оставил возле своей постели.

— Беатриче говорит, вы собираетесь сами решать, что покупать.

— На содержание мальчика — да.

— Мы приняли его в свой дом. Не думаете же вы, что здесь станут морить его голодом?

Маттео посмотрел на колыбель, потом снова на хозяина.

— Я думаю, что у вас своих забот достаточно. Поэтому и останусь при нём. Вам платят за то, что он живёт здесь. Одежду, уход и прочее оплачивают отдельно. Если смешать деньги, потом придётся объяснять, почему на пелёнки не осталось.

Беатриче ди Корво скрестила руки. Муж не возразил сразу. С улицы донёсся стук, и он оглянулся, словно там нашлось более важное дело.

— За дрова тоже отдельно? — спросила хозяйка.

— За те, что нужны для этой комнаты. Нанна скажет, сколько уходит.

— Теперь и о дровах у неё спрашивать?

— У неё спрашивать, тепло ли ребёнку.

Томмазо ди Корво взял жену за локоть прежде, чем она ответила. От этого маленького движения Маттео понял, что спор закончен, и сел обратно. Хозяин задержался на пороге.

— Письма мессеру Альберто будут идти через меня.

— Я могу передавать их с вашими. Но писать буду сам.

— Вам здесь никто не запрещает писать.

— Вот и хорошо.

Маттео дождался, когда дверь закроется, и позвал Нанну. Она вошла с чашкой, выслушала его и показала на треснувший кувшин возле кровати. Воду приходилось носить понемногу: под ручкой просачивалась тонкая струйка. Маттео проверил трещину большим пальцем.

— Новый нужен, — сказала она. — А мне велели этот подмазать.

— Будет новый. Ты только говори до того, как совсем развалится.

— Я говорила.

Маттео не стал спрашивать, кому. Отодвинул кувшин от чистой ткани и прислушался к ребёнку. Тот уже задремал. До письма оставалось время; сперва следовало устроиться так, чтобы следующая ночь не прошла в поисках воды и сухого белья. Из кухни Маттео принёс другой кувшин. Нанна проверила дно и ручку, налила воды и поставила его возле кровати.

Слова этого разговора обрели смысл для меня позднее. Тогда я видел, как Нанна поставила чашку, как Маттео переставил кувшин и как хозяйка остановилась за дверью, но не вошла. Голосов было несколько, а вещей возле постели прибавилось всего две: одеяло и сосуд, из которого больше не капало. Я не знал, что мне положено по договору. Знал только, что после одного разговора Нанне пришлось вытирать пол, а после другого она смогла сесть рядом со мной.

Новый кувшин не сделал её ласковее. Она так же ворчала, когда я мешал спать. Но теперь, поднимая меня, не тянулась одновременно за тряпкой, и я реже чувствовал, как её рука вдруг сжимает плечо сильнее. Разница была маленькой и вполне ощутимой.

На следующее утро в комнату заглянул мальчик. Он оказался достаточно близко, чтобы я различил его лицо. Глаза остановились на моей левой руке. Потом он посмотрел на рот. Мальчик что-то спросил у Нанны. Она ответила резко. Он не ушёл сразу, но к колыбели больше не приблизился. Из коридора его позвали. Перед тем как исчезнуть, он снова взглянул на меня. Я запомнил и его лицо.

За следующую неделю я узнал голоса тех, кто жил в новом доме. Одни входили и касались меня, другие смотрели с порога. Когда Нанна держала меня на руках, посетители подходили достаточно близко, чтобы я различал их лица. Взглянув на мой рот и поджатую руку, одна из служанок жалобно вздохнула, но тут же отвела глаза и поджала губы. Другая потянулась поправить пелёнку, задержала руку и предоставила это Нанне. Говорили со мной тихо, порой ласково, а стоило мне повернуться к ним лицом — отстранялись.

Позднее я научился узнавать эту смесь жалости и отвращения. Им было жаль меня, но смотреть на меня им было неприятно. Тогда я лишь запоминал, как быстро менялись их лица, и ждал, когда Нанна снова повернёт меня к себе.

Голоса отца и матери не появились ни разу. Я ещё не мог назвать их отсутствие отказом; только помнил, что прежде они были рядом, а теперь их не было.

Маттео уходил ненадолго. Каждый раз, возвращаясь, сначала подходил к колыбели. Я начал ждать его шагов.

К вечеру Нанна подняла меня, чтобы поправить постель. С её шеи свесился шнурок. На нём был небольшой деревянный крест. Я видел его и раньше. Теперь следил за ним, пока она наклонялась. Нужно коснуться.

Правая рука двигалась, но не так, как я хотел. Я пытался вытянуть её и только согнул пальцы. Крест качнулся у самой щеки. Нанна перехватила меня удобнее. На этот раз мои пальцы задели дерево.

Я ждал. Никакого сообщения не появилось. Она уложила меня обратно, расправила ткань под плечом и отвернулась.

Я лежал, разглядывая руку, и злился. Крест оказался пустым, а случайное прикосновение стоило целого дня ожидания. Захотелось оттолкнуть одеяло. Пальцы едва шевельнулись. Внутренний разговор, в котором я мог требовать и спорить, закончился; здесь оставалась ткань, которую я не умел сдвинуть.

В обрывках прежней жизни беспомощному полагалось помогать. Здесь возле меня сначала морщились, потом выясняли, кто заплатит за хлопоты. Секундус назвал время и место, но чужое отвращение объясняло их убедительнее любых названий. Мне ещё предстояло понять, почему меня всё-таки кормили и держали в доме.

Потом вспомнил, как Маттео учился держать меня: сначала причинил боль, на следующий день сумел иначе. Он видел, что делает, и мог повторить движение. Я тоже видел свою руку. Несколько раз попробовал распрямить пальцы и зацепить край одеяла. До полки было далеко, зато ткань лежала рядом.

Маттео вернулся, когда я ещё пытался подтянуть её. Встал у колыбели и некоторое время наблюдал, не помогая. Затем поправил край так, чтобы он оказался ближе. Я ухватился, потерял, ухватился снова; солдат придержал одеяло и дождался, пока мне удастся сдвинуть складку. Большего в тот вечер я не смог, но перестать хотел уже гораздо меньше.