Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Тоска невесты

= Элизабет =

Я рассматривала из окна оживший двор. Кажется, будто нетерпение отца передалось всем вокруг, включая лошадей и собак. Не удивительно. После столь долгого пребывания в унынии, когда отец, не сдерживая нрава, гонял слуг и капризничал по любому поводу, теперь эта оттепель и перемена в настроении воспринимались всеми словно первые капли дождя после долгой засухи.

Я смотрела вниз, наблюдая, как виконт де Лавель важно расхаживает, поглаживая огромный тугой живот и улыбается хрипящим от нетерпения лошадям, подбадривает слуг, искренне радуясь царившей вокруг сумятице. Его приглаженные усы и борода даже с большого расстояния блестели не то от масел, не то от куриного жира, стекавшего с сочной запеченной грудки цыпленка, что отец ел на завтрак.

Я оперлась головой о ладонь, запустив пальцы в уложенные камеристкой волосы. Общее возбуждение и рвение передались и ей, из-за чего мне были обещаны многочисленные процедуры по обращению «колючего стога сена» в шелковые локоны, которые надлежит иметь невесте.

***

Невеста… Я обручена с тринадцати лет и до этого дня воспринимала сей факт, как данность, не влияющую на мою жизнь ничем особенным.

Когда два года назад отец впервые сообщил мне «радостное» известие, я не очень хорошо понимала, что должна чувствовать по этому поводу. И отложила эмоции на потом. Однако, новость была озвучена с таким воодушевлением, что я ощутила, как все в усадьбе ожидают — я присоединюсь к всеобщему веселью. Не зная, как сильно положено переживать обручение, я отреагировала так, будто мне подарили очередной ободок для волос.

Вторым упоминанием о моем будущем бракосочетании стал гонец из Сен-Беруа (большого города, где проживал мой будущий свекор), прибывший в Клевро через несколько месяцев. Розовощекий и слегка нервный молодой человек передал от месье де Коменжа подарки и письма для моего отца, а также маленькую миниатюру с изображением Арно — моего будущего супруга.

Помню, как смотрела на ушастую физиономию с головой в форме репы и абсолютно ничего не выражающие глаза и чувствовала, как меня поглощает грусть. Уже тогда даже сын нашего конюха нравился мне гораздо больше. Мне сразу показалось, что этот жених ужасно скучный. И страшно хотелось выбрать какого-нибудь другого. Но слава Всевышнему мне хватило ума не произнести этого вслух. Наказание от отца последовало бы незамедлительно.

Теперь я знаю, что когда мой бедный пап´а смотрел на эту блеклую рыбу в юношеском обличье, то видел только связи и деньги его семьи. А стоило ему опустить глаза на единственную дочь, как перед глазами представала неудачная инвестиция в мельницу, лишившая его огромного состояния. А также долг перед Королем, который он пусть и выплатил, но остался при этом со знатной дырой в кармане. Не мудрено, что в голове виконта де Лавеля мы смотрелись идеальной парой.

В действительности этот брак имел все шансы обернуться трагедией.

Все те письма, которыми нам было дозволено обменяться, стали неопровержимым доказательством того, что Арно де Коменж надутый индюк, к тому же глупый как скамейка. Он не начитан, не любопытен, не умен и интересуется исключительно сальностями, а также петушиными боями. Ни мгновения не сомневалась я и в том, что Готье, сын нашего конюха, обладал манерами, приятными чертами лица и умениями, более достойными, чем эта скользкая рыба Арно, выброшенная на берег моей печальной судьбы.

***

Фарс с моим бракосочетанием подходил к финальному акту. И сборы отца были почти завершены. Виконт отправлялся в Сен-Беруа не просто с праздным визитом, он собирался лично проследить за приготовлениями к моей свадьбе, а также дополнительно обговорить все старые договоренности и убедиться, что все они в силе. Стоит ему вернуться, и не более чем через месяц мы отправимся туда вместе, чтобы наконец я стала мадам де Арно. Таким образом не позднее осени я распрощаюсь со старой жизнью и родным Клевро.

Скривившись, я показала язык в сторону горизонта. Надо пользоваться моментом, пока никто не видит. Тяжело вздыхая, я перевела взгляд вдаль, за пределы нашего двора.

Клевро — небольшой город, и мало найдется домов возвышающихся над нашей усадьбой, разве только местная церковь и, может быть, ратуша. Но ближе всего к нам был расположен домик лекаря.

Месье Монтгрена любили все жители города. Я готова спорить, его никто и никогда не видел грустным или сердитым. Лекарь Клевро всегда был участливым и очень внимательным человеком.

Я как-то неудачно упала с лошади и месье Монтгрен осматривал меня. Присутствовала и его милая жена, а также сын Тьерри. Мадам рассказала о том, что принимала роды у моей матери и первой держала меня на руках. Помню, как Роза сильно возмущалась и требовала вывести их сына из помещения, но месье Монтгрен быстро убедил мою камеристку, что мальчик учится ремеслу, и лечение не предполагает ничего неприличного. И ведь правда, из неприличного было только то, что юному лекарю совсем не было до меня дела. Он настолько сосредоточенно внимал каждому слову своего отца, что покраснел словно свекла от напряжения.

Я улыбнулась воспоминаниям и присмотрелась к окнам в домике лекаря. Кажется, Тьерри уже вполне помогает отцу. Несколько дней тому назад на кухне обсуждали, что наш садовник проткнул ногу вилами, так сын лекаря сам обработал рану и перевязал голень.

Я потерла нос от внезапно охватившей меня тоски. Даже за сына лекаря интересней выйти замуж, чем за этого Арно. Конечно, Тьерри не такой красивый и статный, как Готье, но когда я встречала его в городе, он всегда сосредоточенно бубнил что-то себе под нос. Мне кажется, он страшно умный, серьезный и очень ответственный, пусть и младше меня на год.

Дверь домика лекаря отворилась, и я с любопытством уставилась на выходящего. Оказалось это мадам Монтгрен. Она заметила возню в нашем дворе и ее взгляд скользнул по стене усадьбы, выхватывая мою фигуру в окне второго этажа. Мадам весело помахала рукой, и я поспешила ответить ей тем же.

Я слышала, как кухарка судачила, что если бы не умелые руки мадам Монтгрен, то ребенок некой дамы, проезжавшей мимо Клевро, погиб бы, так и не появившись на свет, а заодно и забрал бы несчастную мать вместе с собой. Слава Всевышнему, ее, охваченную ужасными болями, сопроводили на постоялый двор, и кто-то привел мадам Монтгрен. Теперь жена лекаря зайдет во все дома, где недавно родились младенцы, чтобы проверить все ли в порядке. А я вместо пользы, буду учиться писать натюрморт из старого блюда, вонючей тушки утки и пары жухлых яблок.

Я отошла от окна и кисло уставилась на маленькую миниатюру Арно. Утром мне казалось хорошей идеей достать этот портрет и освежить в памяти лицо будущего супруга. Одним движением, я перевернула раму, картинкой вниз. Если бы только кто-то знал, как сильно я не хочу замуж!

Аббатство

= Тьерри =

Путешествие в аббатство не волновало моих чувств ровно до того момента, пока лошадь не дернула повозку, и мой дом вместе с отцом и матерью, стоящими на пороге, не начали медленно удаляться.

— Четырнадцать лет — отличный возраст, чтобы начать учиться ремеслу лекаря всерьез, — увещевал отец, улыбаясь, пока мать собирала корзинку со съестным за час до отправления. — Брат Рауль оценит твою самостоятельность и ум. Не стесняйся задавать вопросы и интересоваться. Пусть его хмурое, бледное лицо не смущает — он человек душевный, пусть и немного замкнутый. Ведь это он обучил твоего старика всем основам. Так что я вверяю тебя в добрые руки.

Мама наклонилась и шепнула мне в ухо:

— Иными словами, будь собой и не выпускай маленького зайчонка, что живет где-то в глубине и настойчиво требует дать стрекача, поджав уши. — Мама уткнулась мне носом в щеку и громко фыркнула.

— Ну, ладно. — Вырвался я, поправляя плащ и рубаху. — Сами говорите, я уже самостоятельный, сами тискаете как котенка.

Отец усмехнулся и посмотрел на меня, полностью готового к путешествию. Он покачал головой, напоминая мне нашего спаниеля Молли. Когда она с любопытством изучала какого-нибудь большого жука, ползущего мимо. Мать присоединилась и оба улыбнулись чему-то одному им понятному. Родители всегда мыслили в одном направлении и часто общались без слов, переглядываясь. Как им это удается, всегда оставалось для меня загадкой.

Я почувствовал, как подкрадывается смущение и, не желая выдать себя, опустил взгляд на ботинки. Затем, не поднимая головы, подошел к столу, заглядывая в корзину с едой и лекарственными настойками.

Отец встрепенулся и передал мне небольшую книжицу в красном переплете:

— Это для брата Рауля. Скажи, я все проверил, здесь хорошие средства для укрепления тела.

Мать согласно закивала:

— После них в Клевро полгода не было простуд среди детей. Хотя ранней весной нас только так гоняли холодные ветра.

— Да, помню. — Отреагировал я, подавляя легкое раздражение от того, что отец и мать проговаривали то, что я знал не хуже их. — Думаю, пора.

Я так не думал. Но мне очень хотелось казаться взрослым и самостоятельным, поэтому я хорохорился и всячески изображал готовность к путешествию.

***

Дорога заняла трое суток. Дважды мы с возницей разводили костер и ночевали в поле жесткой колючей травы и на пригорке. Я впервые был так далеко от дома и был один. Новые робкие чувства свободы и больших мечтаний подкрадывались, но неизменно отступали, стоило им наткнуться на отвесную скалу из переживаний и неуверенности в себе.

Сколько помню, я всегда очень старался и всегда недостаточно. Отец любил повторять, что я слишком суров к себе. Но, по-моему, это он слишком добр. Врачевание — важное и ответственное занятие, в нем нет места снисхождению к глупости и лени.

В наш домик приходили жители со всего Клевро. При особенно тяжелых случаях пациентов приносили на носилках или катили в телеге. Самое яркое воспоминание о работе отца — день, когда на лечение поступил мельник. Его рукав затянуло в шестерни и руку раздробило. Он был бледный словно ножка срезанного гриба, в то время как из кровавого месива стекала яркая густая кровь.

Мельника принесли сыновья, а вот его брат уже отправился за священником. Никто не предполагал, что после такого можно выжить.

Отец не дрогнул и действовал решительно, не раздумывая. Руку мельнику пришлось ампутировать, а после прижечь обрубок, чтобы не было заражения. Благодаря верным и быстрым действиям к приходу священника, дело было сделано и больной нуждался в покое и отдыхе. Его жизнь все еще была в руках Всевышнего, но семья осмелилась на робкую надежду, они даже поставили свечу на выздоровление. В конце концов мельник выжил, пусть и передал дело сыновьям, сам предпочитая возиться с внуками. С тех пор вся его семья любила отца как родного и всегда кто-нибудь передавал ему мешочек муки свежего помола.

Вспоминая этот случай, я одновременно горжусь и испытываю тлеющее, словно от уголька, чувство стыда. Ни на мгновение я не усомнился, что все действия отца тщетны и мельник не жилец. Я не мог поверить, что можно противопоставить что-то столь сильному ранению. Не предполагал, что есть средства способные вырвать из лап смерти человека настолько окровавленного и бледного. Моя ошибка преследует меня: что если бы мельника встретил не отец, а сын? Из-за малодушия Тьерри Монтгрен мог потратить силы на уменьшение мучений, а вовсе не на спасение жизни… С тех пор я всегда очень внимателен, но, кажется, недостаточно.

***

В аббатстве, как и обещал отец, меня встретил брат Рауль. Он не был слишком любезен. Будто обладая ограниченным запасом слов, он не растрачивал их на пустые приветствия и болтовню о моем здоровье или дороге. Зато брат был очень умный. Сразу оценил отцовские записи и долго изучал их, пока я стоял перед ним не смея шевельнуться, несмотря на то, что был страшно голоден и ужасно хотел в туалет.

После того, как мне разрешили привести себя в порядок после дороги, брат Рауль составил мне компанию за обедом. Он рассказал много интересных историй о времени, когда пап´а учился у него врачеванию. Я громко смеялся слушая о временах, когда у отца были проблемы с зубрежкой трав и он успел совершить немало нелепых ошибок.

Ближе к вечеру мне было разрешено впервые навестить инфирмарий — маленькое больничное отделение в аббатстве. В нем властвовал брат Рауль. Он будто выпрямился и стал выше на пол головы, стоило ему перешагнуть вход в темную обитель, где отовсюду пахло травами и настойками.

Небольшое аббатство Морепо располагалось на приличном отдалении от любых населенных пунктов. Поэтому в инфирмарии была всего одна кровать, заправленная чистыми, но грубыми льняными простынями. Во время моего визита она пустовала. У противоположной стены стоял стол из светлого дерева, на нем лежали листы с разводами от пролитых настоек, а прижимал кипу бумаг тяжелый нож. Рядом стояла увесистая ступка, из нее торчал маленький пучок каких-то кореньев.

В комнате было всего одно вытянутое окно. Мягкий свет падал на стол и немного задевал кровать. Атмосфера в инфирмарии напоминала учебный класс и одновременно исповедальню. Настолько тихо и умиротворенно там было.

Все семь дней я вставал с рассветом и хвостом следовал за братом Раулем. Следил за его руками, мысленно повторял сказанные слова, старался записывать, когда была возможность. Не единожды я раздосадованно ругал себя за неспособность к моментальному запоминанию, особенно, когда брат Рауль готовил настой для лечения раздражения на руках у одного монаха. В эти моменты мне навязчиво казалось, что я что-то упускаю.

Но несмотря на все это, брат был мной доволен. По крайней мере, когда он просил повторить его слова или закончить уже известную мне формулу лекарства, он мягко улыбался, слушая ответ.

По окончанию короткого срока ученичества, Рауль написал письмо для отца и, прощаясь, упомянул, что когда родители посчитают нужным, я смогу вернуться и посвятить обучению несколько месяцев. Это могло значить только то, что я не ударил в грязь лицом и оставил о себе благоприятное впечатление. Уезжая из аббатства, я не переставал улыбаться и отчаянно махал монахам так, что даже вспотел, сидя в телеге.

На подступах

= Элизабет =

Отец отбыл несколько дней назад. И при всех прискорбных обстоятельствах, отправивших его в путь, есть и положительный момент: папá успел избежать противной заразы, которая обрушилась на Клевро в последние дни.

Трое из слуг даже в нашей усадьбе слегли с головной болью и лихорадкой. Роза как самый суровый лекарь велела всем лечиться и не появляться на территории усадьбы. Она переживает, что я тоже заболею и по этой причине придется отложить свадьбу. Что совершенно немыслимо для всех, кроме меня. А вот я не против выиграть несколько лишних дней свободы. Но с таким надзором, это практически невозможно.

Моя камеристка стала настоящим стражником! Роза не выпускает меня из усадьбы, разве только для верховой езды. Да и в этом случае, когда я выхожу, моя белогривая Радость уже готова и привязана в ожидании. Что-то мне подсказывает, эта болезнь только повод, чтобы не дать мне видеться с сыном конюха, пока отец в отъезде. Как не прискорбно, Роза не зря переживает: мой будущий супруг, лишь бледная тень Готье.

Иногда влажными после дождливой ночи днями, Готье выгуливает Радость, а я любуюсь на то, как хорошо он держится в седле. Такой сильный и ловкий. Он любит животных: все собаки Клевро бегут к нему виляя хвостами, потому что знают, в карманах кудрявого юноши всегда есть чем полакомиться.

Роза сказала, что прошлым вечером наш главный конюх почувствовал недомогание и решил остаться в постели. Что она всячески приветствовала. Моя камеристка хотела выгнать и Готье на помощь родителю. Но в их семье недавно случилось пополнение, и мадам Монтгрен навещает новорожденную малышку, так что заодно осмотрит и отца семейства. Готье заверил Розу, что не оставит обязанностей в усадьбе и будет работать за себя и за отца. Едва ли Арно де Коменжу знакома хотя бы отдаленно такая преданность делу.

***

Лихорадка оказалась чем-то посерьезней обычной весенней простуды. Вечером, отправляясь за стаканом воды, я услышала, как кухарка рассказывала Розе, что мадам проезжавшая Клевро проездом и недавно разрешившаяся от беременности, потеряла малыша вчера ночью. Крохотный организм не пережил жара, охватившего хрупкое тело, и ребенок сгорел за считанные часы. Бедная мать! Бедная мадам Монтгрен… Она так много вложила сил в то, чтобы мама и малыш остались в живых, а тут такое несчастье.

Я так и не выпила воды. Стараясь не выдать себя, я вернулась в постель. Мне сложно далась эта новость, хотя смерти младенцев не редкость. Но благодаря стараниям семьи Монтгрен, мы в Клевро начали отвыкать от них. Не могу отделаться от мысли о том, что это плохое предзнаменование.

Серое хмурое утро омрачило очередное печальное известие. Ночью умерла мадам Лакур, пожилая мать торговки. Я не встречалась с ней, но Роза сказала мадам очень много болела и была слишком старой, чтобы пережить такой же сильный жар, что немногим ранее сгубил малыша.

Мне стало стыдно за то, что какое-то время назад я мечтала заболеть. И несмотря на то, что мой организм перенес бы тяжелое заболевание, даруя несколько недель свободы от удушающего обязательства перед отцом, но теперь, когда болезнь забирала более слабых и немощных, меня накрыло волной сожаления.

Я расплакалась, а Роза решила, будто является свидетелем глубокого сострадания. Она успокаивала меня, гладя по голове и пытаясь донести, что Господь забрал обоих, чтобы мадам Лакур могла присмотреть за новорожденным малышом на небесах, и ему бы не было так одиноко.

От нее же я узнала, что священник принял решение объединить отпевание обоих умерших и пригласить всех желающих. Не самая плохая мысль, учитывая сколь многие в Клевро подхватили ту же болезнь. Думаю, их родным будет легче, если они смогут провести время вместе, слушая красивые песнопения в церкви, и поддержать друг друга на заупокойной мессе. Мне пойти, конечно, не дозволено, хотя дочь виконта могла бы вдохнуть в души людей немного тепла и сил в эти темные дни, но Роза непреклонна. Обещала сходить сама и все мне рассказать.

***

Что-то страшное творится вокруг. Сегодня утром я проснулась и сразу почувствовала что-то неладное. Понадобилось время, чтобы понять — никогда ранее в усадьбе не царила столь звенящая тишина. Не слышен скрип половиц от шагов Розы, нет тихого перешептывания слуг. Но, что еще более жутко, даже за окном не слышен топот копыт проезжающих мимо лошадей, не было звонкого смеха детворы, криков рабочих и торговцев, обсуждающих последние новости. Клевро за окном будто замер и погрузился в мрачное, скорбное молчание.

Я спустилась и прошлась по усадьбе. Мои ощущения подтвердились. Впервые в огромном доме я была одна. Неожиданно пустые коридоры и холодные стены стали давить и преследовать, я поспешила вернуться к себе, чтобы усмирить накрывающую меня панику. Сдержать холодный ужас в привычной ограниченной и знакомой комнате было гораздо легче.

Я заставила себя подойти к окну. Не знаю, что я рассчитывала увидеть… Болото, на которое перенеслась усадьба по воле черного колдовства? Вопреки моим ожиданиям за оконом находился весенний Клевро. Вот только улицы были пусты, а наш двор заброшен.

Я была готова закричать, чтобы услышать хотя бы какой-то звук, как меня опередил звонкий лай. Совсем рядом в домике лекаря отворилась дверь, и из нее пулей выскочила рыжая собака. Она метнулась в одну сторону, и резко затормозив, оглянулась, будто ожидая команды. За ней сутулясь вышел месье Монтгрен.

Я окликнула лекаря и быстрыми шагами месье направился прямиком под окна:

— Заходите, заходите. Я открою! — поспешила сказать я, чтобы лекарь шел прямо к двери.

— Нет, нет! — запротестовал месье Монтгрен. — Мадемуазель Элиз, кто-то из слуг вышел сегодня на работу? Вы не одна? — взволнованно начал он, поднимая глаза к моему окну.

Я заметила сколько сильно осунулось лицо лекаря, будто он давно отказался от сна и отдыха.

— Никто не вышел. Я одна. — Не сумев сдержать дрожи в голосе, ответила я.

— Хорошо! — Робкая знакомая улыбка впервые появилась на усталом лице. — Вероятно, Роза все же послушалась меня. У вас добрая камеристка, мадмуазель. Придется вам проявить самостоятельность. У вас есть еда и вода?

Вконец растерявшись, я смогла только кивнуть. Лекарь вновь стал серьезным и сосредоточенным, несмотря на рыжую собаку, виляющую хвостом в надежде получить немного внимания.

— Не выходите из дома. Не открывайте никому. Мадемуазель Элиз, это крайне важно. Я хочу чтобы вы оставались дома. — Он снова мягко улыбнулся, глядя на меня. — Считайте это предписанием доктора.

— Но что происходит? — робко переспросила я, предчувствуя, что не в силах ослушаться, обреку себя на полное неведение. Единственный шанс узнать что-либо стоял сейчас под окнами.

Месье Монтгрен потер рукой шею.

— В Клевро бушует болезнь, мадмуазель. Я подозреваю, что похороны, собравшие половину города, поспособствовали распространению. Мне удалось убедить вашу служанку прислушаться и сегодня остаться дома, а также запретить слугам приближаться к вам.

— Не понимаю. Месье Монтгрен, я не понимаю. — я схватилась за щеки чувствуя необъяснимый ужас. В Клевро и раньше были эпидемии лихорадки. Но никогда наша усадьба не оставалась без слуг.

Лекарь покачал головой, будто соглашаясь со мной. Его взгляд стал рассеянным и пустым:

— Да, Элиз, да. Я тоже. — Он спохватился, что заговаривается и снова улыбнулся. — Всего лишь предосторожность, мадмуазель. И Роза согласна со мной. Два или три дня дома не слишком высокая цена за гарантию вашего здоровья.

Я немного успокоилась:

— Но Роза, она не заболела?

Месье замотал головой:

— Нет, нет. Она хоть и была на мессе, но пока нет симптомов... Думаю, обойдется.

Его голос натянулся как струна и звучал выше обычного, пока не оборвался на последнем слове. Мне показалось, лекарь не верил тому, что говорил.

— А Готье? — зачем-то спросила я, выдавая свою заинтересованность. Месье рассмеялся и махнул рукой:

— Он молод и полон сил, мадмуазель. Помогает дома с хозяйством и очень недоволен быть отлученным от вашего поместья. Жена сказала, его отец хоть и болен, но пока его состояние без изменений и никто в семье не заболел. Возможно, ваш главный конюх всего лишь подхватил сезонную простуду и уберег себя от неизведанной напасти.

Впервые я улыбнулась и почувствовала, как леденящий ужас утра отступил, позволяя наконец свободно вздохнуть. Нет ничего страшного в том, чтобы несколько дней побыть наедине с собой, я справлюсь!

— Спасибо вам, месье Монтгрен. Я выполню ваши рекомендации. И сил вам в борьбе с этой напастью. Передавайте привет мадам.

Мы еще раз обменялись улыбками и лекарь отправился по делам. Кажется, он, как и я, почувствовал себя немного лучше после нашей беседы. Легкая тревога все еще колола меня изнутри, но я смогла отогнать ее, занявшись бытовыми делами. В конце концов на пару дней вся работа в усадьбе легла на мои плечи.

Снова в путь

= Тьерри =

Телега довезла меня до поворота, ведущего в город. С этого места я решил пройтись пешком. Причиной тому стало не столько попытка пойти навстречу кучеру, (который ехал дальше, и ему было бы удобней не заворачивать), сколько желание пройтись по главной улице. Сегодня в разгар недели жители Клевро должны были заниматься привычными делами — и многих можно встретить на этом пути. Я сгорал от нетерпения услышать их приветствия и расспросы о путешествии. Теперь, когда пробная ученическая неделя прошла успешно, я был ближе к тому, чтобы горожане узнали — в Клевро скоро будет два лекаря, а не один.

Но меня ждало совсем не то, на что я рассчитывал. Забор, который собирались чинить перед моим отъездом, сейчас стоял заброшенный и покосившийся хуже прежнего. За этим забором всегда билось сердце города: снующая малышня, взволнованные крики женщин, потерявших своих детей из вида, зазывания торговцев и веселые пересуды работников, идущих своей дорогой по делам. Впервые главная улица Клевро была такой тихой и пустынной: ни детского визга, ни смеха, ни гомона на рыночной площади. Только ветер, поднимающий дорожную пыль.

Я почему-то решил будто забыл о каком-то церковном празднике и все жители города находятся на главной площади или в церкви. Эта мысль успокоила меня, и я двинулся дальше, подозревая, что вот-вот услышу приглушенные голоса и получу ответы.

Медленно продвигаясь, я добрел до первых домов. Занавешенные окна и заколоченные двери усилили чувство тревоги. Я ускорил шаг, практически добегая до лавки бондаря. Первый дом человека, которого я знал лично и к которому мог безбоязненно постучаться за разъяснениями. Только я собирался броситься к двери, как обнаружил, что она открыта нараспашку. «Бандиты!» — пронеслось у меня в голове и сразу же пришла мысль, что в этом случае мне следует спрятаться в высокой траве и идти окольным путем. Но все измышления моментально выветрились, стоило увидеть, что внутри дома все было цело, хоть и заброшено. Будто хозяин вышел в спешке и вот-вот вернется.

Продолжать медленно двигаться среди пустующих улиц стало невыносимо, и я бросился бежать домой, прямо по главной дороге, не сворачивая.

Краем глаза я заметил, что некоторые двери, те что не были заколочены или открыты настежь, иногда помечены белой краской. Сначала белые кресты встречались через раз, но оказавшись в самом центре, я уже не видел ни единой постройки без подобного знака.

Эти зловещие символы довершили мое нарастающее напряжение, и как бы мне не было стыдно признаваться, я «летел» домой едва касаясь ногами земли. Заглядывая в самые потаенные уголки души, я понимаю, что спешил не проведать родителей и убедиться в их здравии, а искал объяснений и защиты.

Наш домик не был помечен. Двери тоже не выглядели запертыми, но окна на втором этаже кто-то плотно занавесил темными шторами. Прежде никто из родителей так не делал.

Глубоко вдыхая, стараясь отдышаться и страшась войти домой за ответами, которые еще пару минут назад мечтал получить, я почему-то взглянул назад на усадьбу виконта де Лавеля. Мне тогда казалось, что если там я увижу признаки жизни, то мне станет гораздо легче решиться войти. Эта усадьба всегда была островком благополучия и бурной жизни.

Но меня ждало горькое разочарование. Усадьба, как сердце города, не отличалась от него. Она застыла во времени, будто начиная сливаться с природой и зарастать травой и плющом (за те две недели, что меня не было, этого не могло произойти, но сила воображения дорисовала все за меня).

Внезапно, на втором этаже загорелся огонек. Я присмотрелся и понял, что это одна из хозяйских комнат. Кто-то в усадьбе виконта прямо сейчас, на моих глазах зажег светильник! Этого не мог сделать бандит или призрак — так я решил совершенно уверенно. Благодаря этому едва уловимому движению, мне стало ужасно стыдно за мою робость. Я собрался с духом и шагнул в дом.

Первый этаж всегда был приемной. Колокольчик у двери, большой стол, камин, шкаф и полки с настойками, книгами и много свечей, чтобы отец никогда не испытывал недостатка в освещении. Обычно, если камин не горел, то на этаже пахло сухими травами. Не так сильно, как в инфирмарии, где мне посчастливилось побывать, но очень похоже.

В этот раз все было иначе. После привычного звона колокольчика, оповестившего о моем приходе, мне в нос ударил сильный запах лекарств и чего-то затхлого и тяжелого. Камин не горел, как и ни одной свечи. Гнетущее чувство засосало под ребрами, и сердце заторопилось куда-то вслед за потоком мыслей, хлынувших в мою голову.

Сверху раздались шаги. Кто-то медленно и тяжело спускался. Я двинулся навстречу, но дорогу перегородила счастливая морда Молли. Она вертелась под ногами и виляла всем рыжим телом. Искреннее счастье собаки успокоило и отвлекло меня. Я присел перед ней, стал гладить тугие бока и чесать за горячими мягкими ушами молодого сеттера.

За это время, пока я отвлекся на собаку, спустился отец. Меня освещал мягкий дневной свет, а вот он оставался в тени.

— Тьерри! — Прохрипел он не то испуганно, не то удивленно.

— Ты забыл, что я приезжаю сегодня? — Растерялся я.

— Скорей, открой дверь и встань в проеме, — махнул рукой отец.

Я привык сначала делать, а потом уточнять. Особенно, если командовал отец. Но в этот раз что-то в его голосе заставило меня усомниться в том, он ли это и здоров ли. И тем не менее я выполнил указания.

Молли, после того как получила порцию ласк от меня, метнулась к ногам отца, будто не видела его так же давно. Это было удивительно, но зато я убедился, что предо мной папа. Молли любила его больше всех, особенно после того, как он вытащил из ее глотки рыбью кость, когда она была еще совсем щенком.

— Молодец, Тьерри. Спасибо. — выдохнул отец, будто я сделал что-то жизненно важное. — Теперь слушай очень внимательно, мой мальчик. Тебе нужно собираться и уходить. Ты помнишь моего брата?

Отец говорил быстро и тихо. Я с недоумением отметил у него одышку, будто спуск со второго этажа и быстрая речь измотали его. Мне ничего не оставалось, как кивнуть, припоминая суровое обветренное лицо так похожее на лицо моего отца.

— Молодец! — снова похвалил он, и мне стало еще больше не по себе. — Если идти на Северо-Восток, по основной дороге, то выйдешь как раз к горам, а там и дом Клода. — он повторил уже шепотом. — Главное дойти до гор, а там ты вспомнишь. Я уверен. — он продолжил еще что-то говорить, неразборчиво бубня себе под нос.

— Отец? — позвал я, и будто вызволил его из оцепенения. — Что происходит? Почему мне нужно уходить? И где мама? — последний вопрос я задал дрожащим голосом. Откуда-то я знал, что с ней что-то случилось. Может осунувшиеся плечи отца подсказывали мне, или пыль на полках в приемной или занавешенные окна в спальне — в такие солнечные дни она всегда открывала окна, любуясь весенним Клевро.

— Беда пришла в город, сын. — устало ответил отец и отступил на шаг назад. — Помнишь ли ты мои рассказы о море Юстиниана?

Я пошатнулся. Молли, чувствуя отчаяние и напряжение, повисшие в воздухе тихонько заскулила.

— Ты помнишь. — не дожидаясь моего ответа, заключил отец. — Болезнь выкашивающая города и поселения, не щадящая ни слабых, ни сильных. Боюсь, она поглотила наш город.

— В таком с-случае… — заикался я, всеми силами стараясь не выглядеть напуганным ребенком, которым абсолютно точно был в тот момент. — Я сейчас же вернусь в аббатство и приведу помощь! Или может быть лучше скакать в Сен-Беруа?

— Нет! — резкий протест отца заставил меня дернуться. — Сен-Беруа закрыт на въезд и выезд. Они и без тебя скоро пришлют лекарей и монахов, как только смогут. В аббатство тоже не суйся. Пока ты добирался до Клевро, мор добирался до них. Слишком часто к ним приезжают торговцы, слишком много рабочих. — Он рассуждал сам с собой, и мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать голос отца. — Наверняка там уже есть заболевшие, — он поднял на меня глаза. — Езжай к Клоду, в горы. Его отчужденность и нелюдимость спасет тебя, мой мальчик.

— Хорошо. — согласился я, не испытывая при этом ни капли уверенности и не веря до конца тому, что я сейчас могу выйти из дома и снова отправиться в путь, прочь из города. — Позволь я переоденусь и…

— Тьерри Монтгрен, — прогремел голос отца и Молли, поджав хвост, заскулила опять. — Ты не сделаешь ни шага внутрь этого дома!

Он стоял на лестнице по-прежнему в тени, но мои глаза привыкли к освещению, и я заметил как изменилось лицо отца. Как сильно исхудало. Волосы липкими паклями свисали у висков, а самые короткие прилипли ко лбу, глаза лихорадочно блестели. Я вспомнил все, что мне рассказывал отец о чуме: болезнь приносила с собой жар и немощь, но что еще страшнее, были упоминания о черных выступах на коже, постепенно вздувавшихся до размеров куриного яйца. Беглый осмотр подсказал, что лихорадка и слабость могли быть у отца, но никаких пятен я не заметил.

Он смягчился:

— Я не болен, сын. Просто устал. Ты можешь оставить меня и отправиться в горы к Клоду с чистой совестью. Одно скажу, — он покачал головой. — Обходи города и скопление людей. Болезнь свела в могилу многих, но остальных она свела с ума. Мало кто понимает, что творится, и в головы лезут разные мысли. Наступили темные времена, сын, но я надеюсь, ты сможешь избежать встречи лицом к лицу с тем, во что беда превращает людей.

На этом силы оставили отца, и он тяжело опустился на ступени позади. Молли тут же положила голову ему на колено.

— Забери Молли с собой, мне некогда о ней заботиться, на мне сейчас весь город. А она сможет согреть тебя ночью.

Я понимал, что не смогу пойти против воли отца. Я знал, что ноги сами понесут меня прочь из Клевро в сторону гор. Но с такой же уверенностью я осознавал, что не смогу уйти, не задав последний вопрос:

— Отец, а мама, она… — договорить мне не хватило сил.

Отец потер лицо рукой, задерживая большую ладонь в уголках глаз и медленно встал. Отворачиваясь от меня, тяжело ступая по ступеням и удаляясь, он все-таки тихо ответил:

— Все хорошо, Тьерри. Я останусь с мамой. У нее есть я, а ты теперь иди.

— Но… — Начал я, и отец остановился. Перегнувшись через перила, он покачал указательным пальцем, будто я своим возражением навел его на какую-то важную мысль:

— Тьерри, ты помнишь Элиз де Лавель?

Я покраснел. Конечно, я помнил дочь виконта Клевро с огромными глазами. Она всегда улыбалась и глазела, стоило нам пересечься на дороге. И если я встречался с ней взглядом (что происходило крайне редко), она здоровалась. Иногда после этого я забывал, куда шел.

Отец улыбнулся и, как мне показалось, подмигнул Молли. Собаке было запрещено ходить на второй этаж. Потому она не последовала за хозяином. Вместо этого она спустилась и села рядом с моей ногой, выпрашивая, чтобы её погладили. В хитрой и доброй улыбке отца я впервые узнал его прежнего — до того как чума, накрывшая город, стала его каждодневным соперником и врагом.

— Да, кажется, ты вспомнил. Зайди к ней и отправляйтесь в горы вместе.

Мои глаза округлились. Идти в горы пешком вместе с девушкой? С одной стороны меня охватывал ужас от одной мысли о холодных и одиноких ночах в полях, с другой — дочь виконта требовала определенного обращения — что для меня казалось ужасом, сравнимым с холодными ночами в полях.

— Тьерри. — позвал отец, и я различил в его голосе улыбку. — Девушка абсолютно точно здорова и очень давно одна. Ее нужно вывезти из города пока не поздно. Кто знает, может, она поможет тебе преодолеть дорогу? Я верю в тебя, сынок.

С этими словами он медленно поднялся наверх, тяжело вздыхая. Мы с Молли проводили его взглядом. Собака с надеждой на то, что ее окликнут, а я, стараясь запомнить фигуру отца в мельчайших подробностях. От меня не ускользнуло, что он не оговорился, что будет после того, когда я найду дядин домик... Придет ли отец сам? Или нам можно будет вернуться, когда опасность минует? И сколько нам жить вдали от мира?

Я стиснул сильнее узел котомки — что болталась у меня за спиной с остатками припасов, выданных монахами в дорогу — и уже собирался уйти, как наверху скрипнула дверь. И тогда я расслышал слабый женский кашель, а затем неразборчивый голос отца. Он звучал мягко и монотонно, как если бы убаюкивал младенца, проснувшегося из-за внезапного шума. Дверь снова скрипнула, и все стихло.

Я вышел и, придержав дверь, свистнул. Молли тут же оказалась рядом и радостно гавкнула, глядя на меня снизу вверх медовыми умными глазами.

Я взглянул на усадьбу и направился прямиком к ней, не спуская взгляда с огонька, так и горевшего в одном из окон.

Просьба лекаря

= Элизабет =

Я стала свидетелем тому, как город постепенно замирал, словно озеро перед наступлением зимы: полное птиц и жизни осенью и полностью заледеневшее и одинокое в разгар морозов.

В первые дни моего заключения еще можно было видеть из окна редких прохожих. Некоторые собирались, чтобы покинуть Клевро. Я подумывала отправиться вместе с ними, но почему-то так и не решилась. Слова месье Монтгрена преследовали меня: «Оставайтесь дома, мадемуазель. Это предписание врача». У дочерей виконтов выучка слушаться приказов лучше, чем у солдата. Поэтому я уныло провожала глазами каждую телегу, покидаюшую город, и мысленно желала им удачи.

Самого месье Монтгрена я тоже видела, а также его жену. Они часто обходили город с корзинами не то лекарств, не то еды. Удивительно, что лекарь разносит провизию. Хотя, если он запретил покидать свои дома, разумно с его стороны носить продукты, чтобы у жителей отпала необходимость нарушать запрет.

Глядя на эту самоотверженную семейную пару, мне было ужасно стыдно за свою бесполезность.

На второй день своего домоседства я окликнула мадам Монтгрен из окна и предложила нашу усадьбу в качестве помещения для больных. Так ей и ее мужу не пришлось бы обходить дома. Но мадам так сильно запротестовала, что мне стало неловко от своей глупости. Оказалось, что об этой болезни месье Монтгрен читал и кое-что понимает. Нам всем следует избегать лишних контактов и скопления людей.

Пытаясь хоть как-то загладить вину за то, что не додумалась до очевидных вещей, я предложила помогать мадам и хотя бы носить за ней вещи. Я бы не заходила в дома, но облегчила бы бремя лекарей. Но и здесь меня ждал отказ. Мадам Монтгрен улыбнулась мне самой ласковой, ободряющей улыбкой и сказала, что, зная о моем благополучии, ей всегда становится несказанно легче пережить еще один день. Она добавила, что любит смотреть на огонек в моем окне, когда на закате возвращается домой.

Мадам Монтгрен уже несколько дней не выходила из домика лекаря… Не знаю, видит ли она, но теперь с самого утра я зажигаю свечу и ставлю ее недалеко от окна.

***

Иногда мне кажется, что я умерла и застряла в чистилище. Из Клевро будто совсем ушла жизнь. Даже пение весенних птиц сменилось на гнетущее карканье ворон. Такое чувство, что теперь это их город.

Я приобрела привычку петь, когда работаю. Таким образом, я не бегаю все время к окну, в надежде, что мне послышался топот копыт или разговоры, оповещающие о добрых новостях. Нет ничего хуже, чем разочарование в эти дни, и я стараюсь его избегать.

Усадьба настолько большая и тихая для одного человека, что мне стало казаться, будто я слышу голоса: Розы, Готье, отца и, что самое страшное, мамин. Кто знает, может она действительно зовет меня из могилы? Или это болезнь ищет новые жертвы. А может, я попросту сошла с ума?

Учитывая все перечисленное, что приближающиеся шаги я поначалу восприняла за игру воображения. Но когда звонкий лай и чей-то голос стали слишком отчетливыми, я не смогла удержаться и выглянула в окно.

К моему дому шел сын лекаря. От удивления я опешила и не окликнула его, продолжая смотреть, будто он не был человеком из плоти и крови.

Парень уверенно шел к усадьбе, а у его ног вертелась рыжая собака. Она радостно подпрыгивала и повизгивала, умоляя о чем-то хозяина. Я рассмотрела, как всегда сосредоточенное лицо Тьерри, и улыбнулась тому, что он привычно бубнил что-то себе под нос. В его правой руке я заметила небольшую палку — предмет интереса собаки. Вероятно, юноша подобрал ее, чтобы бросить питомцу, но, кажется, совсем забыл об этом.

— Здравствуй! — крикнула я, улыбаясь. Мне очень хотелось подольше поговорить хоть с кем-нибудь, поэтому я старалась продемонстрировать всю любезность, на которую была способна.

— Здравствуйте. — откликнулся юноша, немного рассеянно.

— Ты идешь ко мне?

Он огляделся, и рыжая собачка, потеряв всякое терпение, подпрыгнула и попыталась выхватить палку из рук Тьерри. Животное планировало вырвать предмет, но потерпев неудачу, сразу же села напротив, не сводя пристального взгляда. Прежде чем ответить, Тьерри бросил палку, и собака тут же помчалась за ней.

— Да. — Протянул он и замолчал, отводя глаза в сторону.

Я предприняла попытку разговорить юношу:

— Твой отец запретил мне кого-либо пускать и выходить из усадьбы. Я не знаю, что творится в городе.

Я замолчала, ожидая, что он поймет намек и расскажет новости. Но Тьерри только огляделся и снова занялся собакой. Забрал у нее палку и, потрепав по голове, резко выпрямился, потирая пальцами лоб, будто болела голова:

— Я только вернулся и узнал о болезни. Отец говорит мне нужно уходить из города. Я иду к дяде. У него домик в горах. Он травник и после смерти жены живет вдали от людей. Отец говорит, нам лучше переждать вспышку мора там.

Он резко замолчал и снова, что есть сил, запустил палкой в сторону дороги. Не опустей улица, он угодил бы какому-нибудь прохожему в лоб. И кому я, спрашивается, улыбалась? Парень совсем на меня не смотрел. Не успела я сообразить, о каком море говорит Тьерри, как он впервые поднял на меня глаза:

— Отец говорит, вы должны пойти со мной.

— Что?

Юноша снова потер лоб и оглянулся на собаку, несущую палку.

— Отец говорит, нам лучше переждать у дяди. У него есть домик…

Начал слово в слово повторять он, но я перебила:

— Что за болезнь?

— Чума. — Тихо сказал Тьерри, но я прочла по губам ужасающее слово, что произнес юноша.

— Заходи в дом. — Хрипло крикнула я и поплелась к двери, оглушенная известием.

Конечно, где-то в глубине я чувствовала, что творится странное. Но мне удавалось уговорить себя, что это просто меры предосторожности против весенней лихорадки, из-за которых весь Клевро заперся по домам и скоро это закончится. Но теперь, зная о чуме, я почему-то с ужасом вспомнила, как ветер приносил вечерами запах гари, а также тонкий сладковато-гнилостный аромат. Мне казалось, от весенней жары забродил пруд на западе, и я ни секунды не потратила на размышления о том, что тухлая вода пахнет иначе.

Стоило приоткрыть дверь и рыжая собака молнией оказалась у моих ног. Счастливое животное немного успокоило натянутые нервы, и я полностью отдалась умилению, которое окутывает, стоит коснуться теплой шерсти маленького существа.

— Ее зовут Молли. И она идет с нами.

Я подняла глаза, а Тьерри сразу же опустил взгляд на свои ботинки. Кажется, подружиться с ним не такая простая задача.

— Когда ты хочешь уходить?

— Эм.. сейчас? — он как-то смешно и удивленно уставился на палку в руке, будто только понял, что все еще ее держит.

Я осмотрела юношу. Он был весь в пыли и выглядел напряженным и уставшим. Я готова была поспорить, что он только слез с телеги после длительного путешествия.

— Ты прям так поедешь? — я прикрыла рот рукой, чтобы не хихикнуть отчасти от того, что Молли лизала мне ладонь, отчасти потому, что Тьерри залился краской, словно я предложила ему переодеться в юбку.

— Отец не пустил меня в дом. Поэтому, наверное, да. — Он дернул плечами, а потом посмотрел прямо на меня и серьезно спросил: — Так ты пойдешь со мной?

Я оглянулась на пустой дом. Еды оставалось на пару-тройку дней. Отца ждать не приходилось. Сен-Беруа был закрыт на въезд и выезд, из-за этого я не могла получить никаких известий. Я слышала, бежавшие оттуда говорили о себе как о последних, кому удалось выбраться. Так что отец был заперт в городе и вернуться тоже не мог. О том, что он мог заболеть, я старалась не думать. Оставаться в усадьбе значило постепенно сойти с ума от одиночества и страха.

И тут мне пришла в голову идея:

— Я думаю, мы можем взять с собой еще кого-нибудь. Вывезти тех, кто не заболел? — я широко улыбнулась, ожидая, что Тьерри подхватит мою мысль с энтузиазмом. Но мальчик только поморщился:

— Нет. — он покачал головой. — В смысле, это плохая идея. «Болезнь передается через вонь, воздух, через взгляд самого дьявола…» — так писали о вспышках в прошлом. Нам нужно уходить немедленно. Отец наверняка делал обход в Клевро и знает, как обстоят дела. Он сказал только о тебе, как о той, кто точно здоров.

Этот Тьерри — прямой как столб и такой же несгибаемый. Уговоры «в лоб» никогда не были моей сильной стороной, и я оставила этот разговор до более удачного момента. А пока пошла готовиться в дорогу.

Юношу я отправила на кухню, собрать все что еще годилось в пищу. В его глазах мелькнуло облегчение: похоже, находиться в доме ему было неуютно и занятие отвлекло его.

Странно, как легко мне далось решение покинуть дом. Возможно, в глубине души я понимала, что наступит день и придется выйти за порог усадьбы. Поэтому появление Тьерри стало всего лишь знаком, что пришел момент, к которому я уже какое-то время готовилась.

Когда мы, груженые торбами, отправились к конюшне: я впереди, а сын лекаря и Молли следом — я решилась еще раз поднять вопрос о том, чтобы забрать с нами тех, кто пока не попался в липкие лапы болезни.

— Как думаешь, путешествовать вдвоем безопасно? — я оглянулась через плечо, но увидела только силуэт юноши.

— Эээ, — задумчиво протянул он. — Надеюсь, нам повезет.

— А что если нет?

Он остановился и провел ладонью, запуская пальцы в волосы, от чего они только взъерошились и стали напоминать воронье гнездо.

— А вы быстро бегаете? — С легким волнением поинтересовался сын лекаря.

— Кхм. Я к тому, что, мне кажется, тебе следует все-таки рассмотреть возможность взять с нами кого-нибудь еще.

— Я не знаю, мадемуазель. — Голос его дрогнул. — Я прошелся по городу и, по-моему, люди либо уехали, либо больны.

Тут я поняла, что скорбный голос Тьерри значит гораздо больше, нежели просто нежелание возиться с большим количеством людей. Но отступать было поздно, особенно если месье Монтгрен прав и лучше было бы покинуть Клевро:

— Твой отец говорил, что семья нашего конюха здорова. То есть не совсем так, — я решила быть насколько это возможно честной, припоминая слова лекаря в точности, ведь предстояло умолчать о том, что отец Тьерри говорил со мной больше четырех дней назад. — Огюст Мерсье болен обычной простудой. Его сын Готье заботится о нем. Не так давно мадам Огюст родила, твоя мама навещала их семью. Она ничего тебе не рассказала?

Лицо Тьерри было вне поля зрения, но он совершенно точно замедлился и отстал. В конце концов мы оба остановились у конюшни. Я обернулась, намереваясь повторить вопрос, но глядя на побледневшего юношу, он застрял у меня в горле.

— Давай, хотя бы проедем мимо? Если дом будет заколочен, то мы сразу поймем, что семья Мерсье покинула город. Я видела из окна усадьбы, как люди уезжали из той части города. Думаю, там никого не осталось. — Тихо повторила я и сделала шаг навстречу, желая убедиться, что Тьерри слышит мои слова.

— Ладно. Если отец вам сказал, что они здоровы, то можно попробовать, — кивнул мальчик и, обойдя меня, скрылся в конюшне.

Глядя на странное и закрытое поведение сына лекаря, я помолилась, чтобы Готье был здоров и отправился вместе с нами. Оставаться наедине с этим неразговорчивым и замкнутым мальчиком мне не хотелось. К тому же, мы могли бы взять телегу и спокойно отправиться вместе с их семьей. Если у дяди Тьерри есть домик, в который он примет меня, то, наверное, не откажет и семье Готье в прибежище на несколько дней.

Очень скоро мальчик вывел Радость и подвел красавицу под уздцы ко мне. Все это время я хорошо ее кормила и вычесывала. Вот только лошадь все равно застоялась и теперь вела себя нервно, предчувствуя долгожданную прогулку.

Юноша тревожно взглянул на меня, и я поняла его смятение:

— Помогать не надо, я умею забираться в седло.

Он кивнул, и уголок его губ дрогнул в робкой попытке улыбнуться, но Тьерри сдержал порыв.

— Ты знаешь, где дом Мерсье? — мягко спросила я, пока мой спутник гладил шею лошади и шептал ей какие-то слова, которые вполне ее успокаивали.

Не отвлекаясь от занятия, он ответил:

— Да. Они тоже живут на окраине. Я проходил неподалеку. Скорее всего вы правы и они уехали. Почти все дома в том месте заколочены или пустуют, кроме…

Он замер и тяжело вздохнул. Тут я подумала, что старше него и неплохо бы проявить зрелость и утешить мальчика.

— Ничего. Если увидим заколоченные окна, то просто проедем мимо. Нам же все равно по той дороге. Тьерри… — позвала я мальчика, чтобы он обратил на меня внимание и, добившись взгляда его серых глаз, продолжила. — Я очень благодарна, что ты взял меня с собой. Спасибо тебе.

Я улыбнулась, чем только смутила юношу. Он пробурчал что-то неразборчивое. Из всех слов, мне удалось разобрать только: «излишне», «просьба отца», «побыстрее». После чего он схватился за уздцы, и я, без лишних понуканий, уселась в седло.

Тьерри медленно вел Радость, иногда бросая палочку для Молли. А я вертела головой и смогла, наконец, осмотреться.

Было такое ощущение, что мы единственные в городе. Проходя мимо лекарского домика, я заметила, как мой провожатый грустно взглянул на родной дом. Он отвел глаза и вытер лоб рукавом рубахи громко шмыгнув.

Готье было шестнадцать, но он уже несколько лет мне казался зрелым и взрослым. Возможно, из-за этого я отнеслась к Тьерри соответственно. Но строго говоря, он младше меня, а это путешествие, должно быть, страшило его куда больше.

Мой отец и раньше уезжал в Сен-Беруа, особенно после договоренности о моем браке, так что я привыкла жить без родителей. Но для мальчика четырнадцати лет это могло стать шоком и неожиданностью. И конечно, от меня не ускользнуло то, что он проигнорировал вопрос о мадам Монтгрен. Значило ли это, что она была больна? В любом случае, мне следовало быть к нему снисходительней и мягче.

Тревоги сына лекаря

= Тьерри =

Если бы меня спросили, что мне казалось наиболее сомнительным: шататься по домам Клевро в разгар чумы или идти в горы с мадемуазель — я бы, наверное, не смог определиться.

Особенно забавным оказалось то, что идея искать здоровых принадлежала как раз дочери виконта. Но я понимал, что объяснять ей — какой ужас и страх несет с собой мор Юстиниана, это как играть в прятки со слепым — из уважения головой покачает, но ведь не поймет ничего. И это не потому, что девушка глупа или излишне впечатлительна, я просто хорошо помнил собственный опыт. Чтобы втолковать мне серьезность заболевания, отцу пришлось рассказать обо всех ужасах, что он вычитал в свитках монахов аббатства Монрепо. Несколько дней после этих леденящих кровь историй мне снились почерневшие носы, огромные — источающие гной и кровь — опухоли, кровь из глаз у близких и знакомых… В общем, после такого от одного слова «чума», мне становилось нехорошо.

Пока мы шли к окраине, где жило семейство Мерсье, я мучительно пытался припомнить первые симптомы и были ли известны хотя бы какие-то методы лечения. Со вторым было легче — в памяти сразу всплывала цитата из свитков прошлых лет: «Такова была скорбь, что умирали не поодиночке, а улицами; и некому было рыдать, ибо некому было остаться живым, дабы рыдать». Кажется, это красноречиво указывало на то, что с лечением чумы как-то не ладилось. Но как узнать, здоров ли Готье? Расскажет ли он о жаре, что проявился совсем недавно, упомянет ли о головной боли?

Я покосился на мадемуазель, и она сразу же мне улыбнулась. Еще одно подтверждение, что девушка попросту не понимает всей серьезности. Конечно, она хотела помочь Готье. Раньше я часто видел их мило беседующими. Оба гладили округлые бока этой самой кобылы и шептались о чем-то известном только им двоим.

Наверное, я правильно сделал, что согласился проверить: мы должны были убедиться, что семья Готье покинула Клевро. Я знал насколько смертельна чума, и, конечно, чувствовал ответственность, особенно если учесть, что парень — друг мадемуазель. И все-таки, с каждым шагом приближаясь к жилым домам, мои мысли метались в поисках ответа на единственный вопрос: как же все-таки понять, что он здоров? И что делать, если я замечу признаки болезни, а он изъявит желание ехать с нами?

Тишина, не мешавшая мне размышлять до того момента, как мы подошли к дому семьи Мерсье внезапно стала казаться зловещей. Я услышал, как за спиной длинная юбка мадемуазель зашуршала. Девушка собиралась спешиться.

— Оставайтесь здесь, — сказал я чуть более резко, чем планировал.

— Но я могу помочь, — мягко настаивала она.

— Нет. Не можете.

«И отчего я такой хам?» — упрекнул себя я, когда огромные карие глаза мадемуазель округлились словно блюдца. Она бросила тревожный взгляд на дверь дома конюха и неуверенно сказала:

— Хорошо. Как скажешь. Но если буду нужна, только позови.

Она уставилась на меня так, будто я нерадивый ученик, который из-за вредности и упорства вредит сам себе. Она глазела, пока я не закивал. Тогда девушка снова улыбнулась и уселась на лошадь поудобней.

— Ладно. Ладно. Вот и хорошо. — зачем-то повторял я, продолжая кивать, будто не контролировал себя и вообще имел проблемы с головой. Как я и предполагал, мадемуазель беспокоила меня не меньше, чем чума.

Шагая к дому, я чувствовал, как испаряется моя уверенность. Двери и ставни не были заколочены, впрочем, и белого креста нигде не было видно.

Когда-то отец рассказывал, что, по его мнению, болезнь живет в доме и очень важно пометить те, в которых она обнаружена. Я не сразу сообразил, что значат эти знаки, но будучи не допущенным на порог собственного дома, вспомнил, об этой метке. Похоже отец воплотил свои замыслы в жизнь.

Я еще раз осмотрел домик и убедился, что никаких знаков известью на двери или окнах, не имеется. Рисовать крест позади или с торца здания не было смысла, ведь он должен предупреждать о болезни тех, кто собирался войти в дом. Вдохновившись таким измышлением, я шагнул к двери и постучал.

Ответом мне стала тишина. Ничто так не пугает, как неизвестность.

Тихо не всегда значит пусто

= Элизабет =

Когда мальчик постучал и остался стоять словно статуя, я испугалась, что он не собирается идти дальше. Вот-вот развернется и скажет: «В доме никого, как я и говорил. Едем дальше». Не уверена, что смогла бы спорить. Пусть Тьерри и был младше меня, но во взгляде его серых глаз я ощущала какой-то металл и холодность. Возможно, погрузившись с головой в лекарское ученье, он стал слишком замкнут и далек от людей. Как говорить с таким?

Молли хотела последовать за хозяином, но он, наконец, собрался с мыслями и толкнул дверь дома. Стоило юноше скрыться внутри, мне не составило труда привлечь внимание собаки и уговорить ее остаться со мной.

Клевро некоторое время назад полностью погрузился в мрачную дремоту и тишина стала привычной. Но сейчас, я настолько обратилась в слух, желая услышать звонкий смех Готье или гортанный сипловатый бас его отца, что в какой-то момент почувствовала, как сильно тишина меня угнетает, если не сказать ужасает. Поэтому я из самых эгоистических соображений ласково позвала Молли и приказала ей сесть рядом. Громкое пыхтение маленького рыжего существа немного успокаивало.

Радость не могла остаться хладнокровной к звенящему напряжению всего моего тела. Кобыла начала переминаться с ноги на ногу, умоляя двинуться в путь, чтобы мерная ходьба отвлекла ее. Я зашептала ласковые слова для двух подружек, которые остались со мной и наклонилась, чтобы похлопать Радость по серой шее, как услышала вскрик.

Сердце мое подпрыгнуло и ударило в виски. «Это был Тьерри? Или Готье? И что мне делать, милостивые Боги?»

Я соскользнула с седла и позвала своего путника. Никто не ответил. И тут меня осенила мысль: месье Мерсье был не только конюхом, но и заядлым охотником. Что если, уезжая из дома, он оставил капканы, и Тьерри попался в один из них? Я поспешила на помощь.

У двери я помедлила, но, отругав себя за нерешительность, вошла внутрь. Сомнений не могло быть, семья Мерсье покинула этот дом, причем сравнительно давно. Пыль, грязь и разбросанные предметы немыслимы, когда в доме есть младенец. Я хотела пройти за лестницу, чтобы найти проход в погреб или мастерскую, но услышала тихий скулеж Молли. В этот раз никто не мог помешать собаке последовать в дом. Она стояла у двери, ведущей на задний двор, и громко обнюхивала порог, иногда останавливаясь, чтобы скрести лапой.

Я подошла к ней:

— Ты чувствуешь своего хозяина? — обратилась я к собаке, протягивая ладонь к двери, как обнаружила странный след на полу.

Пыли и песка там было заметно меньше, зато отчетливо видны две продолговатых полосы, будто недавно здесь что-то тащили. Я вышла во двор. Молли с заливистым лаем обогнала меня и убежала вперед.

В нос ударил сильный сладковато-прогорклый запах. Я поморщилась в поисках протухшего мяса или чего хуже — мертвой лошади, которую забыли выпустить, не оставляя ей шанса на жизнь. Но ничего такого не было, и я вернулась к изучению следов на земле. Они тянулись вперед и заворачивали за дом. Молли заскулила и пошла в ту сторону. Я прикрыла нос рукой, следуя за ней.

Скоро стали слышны тихие щелчки, отдаленно знакомые. Я бы вспомнила, что это за звук, если бы приторный, отвратный, гнилостный запах не становился сильнее, пропитывая одежду и волосы, пробираясь под кожу.

Стоило мне свернуть за угол дома, как первое, что я увидела, был Тьерри. Его трудно было узнать, половину лица закрывала какая-то холщовая тряпка, похожая на ту, в которую мы завернули сыр и сушеное мясо. Он сидел на корточках и как-то неловко пытался выбить искру из огнива. Я перевела взгляд ему за спину и увидела то, что разбило меня в дребезги.

Все что я знала, чувствовала, о чем переживала до этого момента полностью обесцветилось. На всю мою жизнь легла черная вуаль, пропитанная сладким, прелым, тошнотворным запахом смерти. Я зажмурилась и, всхлипнув, отвернулась. Но было поздно. Картина двора запечатлелась у меня в памяти на многие годы.

За спиной Тьерри стояла ручная телега. Одна из балок, за которые ее передвигали, опиралась о свежесрубленную колоду. Это способствовало тому, что «груз» не скатывался под собственным весом и не падал на землю. Я не сразу разглядела уложенное в телегу тело. Но стоило различить в зеленой льняной ткани подол платья, в торчащей коричневой коже, нос туфли, как я поняла, что смотрю на мертвое тело мадам Мерсье. После этого развидеть ее длинные белые руки, сжимающие некогда светлое одеялко стало невозможно. Что ей вложили в руки, гадать не приходилось: мертвая мать держала мертвое тельце своего ребенка. Я не стала рассматривать ни чернеющего лица матери, ни тем более младенца.

Не думаю, что долго разглядывала представшую передо мной страшную драму. Пораженная, я быстро зажмурилась и отвернулась. Но каким-то образом трагическая и ужасная картина будто отпечаталась на обратной стороне век. И даже с закрытыми глазами я отчетливо видела все детали.

Его я узнала по фигуре и волосам, потому что от лица мало что осталось: черные нос и губы; на месте красивых скул и щек — ошметки некогда загорелой кожи; уха тоже почему-то не было. Готье полулежал у телеги, прислонившись к ней спиной. Его голова была повернута налево, и я успела разглядеть ряд зубов сквозь дыру в щеке.

Скулы свело, и к горлу подкатила тошнота. Меня не вырвало, но я издала характерный звук из-за чего глубоко вдохнула запах болезни и смерти.

Тьерри встрепенулся и бросился ко мне. Не снимая маски он сдавленно и одновременно с этим строго спросил:

— Что вы здесь делаете? Я думал вы дождетесь меня снаружи.

— Я услышала крик, думала тебе нужна помощь, — жалобно заскулила я.

Если бы он тогда сказал что-то с укором и неодобрением, я бы сломалась. Я знала это, чувствовала, что ужас разорвал в клочья всю меня изнутри. Сил хватало только на то, чтобы тихонько выть, вместо того, чтобы сорваться в пропасть истерики.

— Ничего.

Я почувствовала на плече теплую ладонь.

— Ничего. — мягко повторил он. — Это чума. Вам не обязательно смотреть. Идите к лошади. Я все сделаю сам.

Я сконцентрировалась на мягком касании и почувствовала небольшой прилив сил.

— Ты похоронишь их?

— Их надо сжечь.

Я посмотрела на него. Но в его глазах не было и капли холода, только печаль и сочувствие. Удивительным образом мне удалось взять себя в руки. Возможно, Тьерри заметил мой страх за души невинно умерших, которые, к тому же, лишились погребения, и, поколебавшись, добавил:

— Так надо. Но я думаю, их отец на небесах позаботится о своей семье. Кровать Огюста Мерсье заправлена, у изголовья несколько свечей, а еще на кровати лежит сухая ветка розмарина. Думаю, он умер раньше, и его успели похоронить.

Я закивала, почему-то всем сердцем доверяя словам Тьерри. Ухватилась за это чувство и поняла, что не могу оставить юношу одного. Когда частично вернулась способность мыслить, стали ясны и следы на земле. Все указывало на то что сын лекаря подтащил Готье к телеге. Могла ли я смалодушничать, когда мальчик моложе меня проявил такую стойкость и силу?

— Сделаем это вместе. Только дай мне мгновение. — Я собрала всю волю, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.

— Нам не следует долго находиться здесь. Если бы они все лежали внутри, пришлось бы поджечь дом целиком.

Я серьезно кивнула и коснулась его ладони, где Тьерри сжимал огниво.

— Я быстро.

Не дожидаясь его разрешения, я поднялась с земли и, не отряхивая с юбки солому, вошла в дом и поднялась наверх.

Меня гнало желание сделать хотя бы что-то для душ умерших, чтобы они обрели покой. Языческое сжигание претило мне, но взгляд Тьерри был настолько пронзительный, что сомнений не было — так надо.

Наверху я нашла белую скатерть и платок, и сын лекаря укрыл ими тела и лицо Готье. Со стола на первом этаже я схватила сухой букет полевых цветов и велела Тьерри положить его на укрытое одеялком тело младенца.

После этого оставалось только зачитать несколько молитв (на столе рядом кроватью лежал молебник мадам). В это время Тьери окунул заранее подготовленную ткань в бочку смолы и накинул ее поверх тел. Стоило мне замолчать, как он тут же высек искру из огнива.

Я навсегда запомню тот костер. Он сжег не только зараженные тела людей, которых я знала и к которым была привязана, он сжег невинную и легкомысленную часть меня. В душе зародилось семечко страха и с того дня прорастало все глубже, укореняясь и распуская липкие, холодные ветви.

Мы не задержались ни на секунду больше необходимого. Тьерри гнал меня прочь, опасаясь за здоровье.

Запах горелых тел нисколько не намекал на какое-то освобождение душ или вознесение. Он давил и душил, оставляя после себя горькие мысли о том, сколько еще знакомых мне лежат запертые в своих домах?

Когда мы вышли, и я забралась в седло, звонкий лай Молли обратил наше внимание на юг города. Там поднимался дым от еще нескольких домов. Тьерри тихо сказал:

— Наверное, это отец. Мы все сделали правильно.

Я зачем-то кивнула, хотя была точно уверена: ничто из того, что происходило в моем родном городе не могло быть описано словом «правильно».

Зови меня Элиз

= Тьерри =

Мы шли молча так долго, что мысли успевли унести меня далеко за пределы Клевро. Стоило моему отцу сказать «чума», и я был готов ко многому. Но даже меня, ученика лекаря, — которому приходилось видеть раздробленные кости и кровоточащие раны, — теперь трясло, и перед глазами стояли почерневшие лица покойных, изувеченные болезнью. Я покосился на мадемуазель Элиз. Если меня так сильно зацепило увиденное, то каково ей?

Отец как-то рассказывал о болезнях души. Некоторые женщины, потерявшие долгожданных младенцев, начинали вести себя странно. Церковь считала это признаком одержимости демонами, монахи сведущие в лекарском деле предполагали избыток желчи, но дядя как-то записал об одном из таких случаев следующее: «сердце ее треснуло, но не от болезни, а от одиночества и горя».

Я сам никогда не задумывался о причинах безумия, но знал точно, что иногда оно наступает после сильного потрясения. И еще знал, что помочь в этом случае буду не в силах.

Я повернулся и взглянул на мадемуазель. Все это время она печально смотрела под копыта своей кобылы или на Молли. Но стоило ей заметить мое внимание, как она встрепенулась и тихо спросила:

— Что было с лицом Готье?

Она застала меня врасплох этим вопросом. Особенно, учитывая, что последний час я старательно пытался перестать вспоминать лица умершей семьи конюха. Отчасти не желая бередить едва потухшие образы, я коротко и честно ответил:

— Крысы.

— А… Да. Наверное.

Она снова перевела взгляд на собаку, предоставив мне возможность пилить себя за неосмотрительность и идиотизм. Как иначе объяснить, что придумав десятки причин, по которым дочь виконта могла сойти с ума, я одним словом мог запросто усугубить ее состояние? «Крысы? Серьезно? А чего остановился на одном слове? Чего не расписал, как они его ели? Мог ведь просто пожать плечами».

Пока я судорожно подбирал слова утешения, мадемуазель заговорила первой:

— Так почему ты их сжег?

На этот раз мне хватило ума ответить чуть более развернуто, тем более, что, кажется, я не добил ее упоминанием о крысах:

— Очень давно чума уже губила людей. Отец читал о ней в свитках, когда проходил обучение у монахов Монрепо. И как-то один из хронистов отметил, что могильщики умирали первыми. А в другом месте было описано, что сжигание зараженных немного уменьшало распространение болезни.

— Как они могли что-то распространять, если умерли? — нахмурила лоб Элиз, глядя на меня как на глупца. По правде, я и сам в некотором смысле чувствовал себя таковым.

— Я не знаю. — Честность лучше нелепого мямлинья. — Но отец и дядя хорошие лекари, а ученикам положено слушаться.

Она покачала головой и по виду будто бы приняла мои слова, но возможно, просто хорошее воспитание не позволило ей спорить.

— Что теперь будет с их душами? — совсем шепотом спросила она.

Я не знал, что ответить. Тем более, как ни крути, стал причиной, возможно, воспрепятствовавшей вознесению на небеса нескольких душ.

— Многие монахи считают чуму карой небес. — аккуратно начал я. — Может, Господь позаботится о погибших от нее?

Я взглянул на девушку, молясь, чтобы она согласилась с моим предположением. Таким образом, я бы снял с себя груз, который оседал на мои плечи, пока мадемуазель неистово молилась во время сжигания тел.

Но она совершенно точно не поняла моих чаяний и просто отвела глаза. Я чувствовал, что этот натянутый шнур с тугим узлом в центре нужно ослабить и по возможности распутать, пока уныние, смятение и печаль не лишили нас жизненных сил двигаться дальше.

Когда-то мама говорила, что у меня в голове всегда слишком много мыслей, которые роятся вокруг доброго сердца, скрывая его от других. И забывая проговорить простые слова, что лежат в основе моих размышлений, я предстаю перед людьми холодным и отчужденным. Что, конечно, проблема для любого лекаря. Мама советовала не забывать проговаривать очевидные вещи, пусть даже они кажутся глупостью. Она добавляла, что в простых словах раскрывается моя светлая душа.

Кровь хлынула мне голову и застучала в висках. С трудом подбирая слова и сгорая от стыда, я все-таки заговорил:

— Я знаю, что Готье был вашим другом, и поэтому не стал звать вас, когда нашел их. Не хотел, чтобы вы видели его семью такой. — Я вел серую лошадь под уздцы и не оглядывался, но спиной чувствовал, как мадемуазель внимательно слушает.

Я был готов поклясться, что она сверлит мне затылок, даже темечко нагрелось. Но я упорно продолжал:

— То что вы решились остаться, чтобы произнести молитву и укрыть тела белыми тканями — по-настоящему смело и сердечно. Но, как бы увиденное не было ужасно, боюсь, мы можем снова встретить последствия болезни на пути. Я, конечно, постараюсь, чтобы этого не случилось, но… — в голове кружили окончания фразы, одно другого хуже: «это едва ли возможно», «это не в моих силах»… В конце концов, я решил не договаривать и сказать о другом. — Нам с вами нужно быть крайне осторожными и стараться не заболеть, а значит — держаться подальше от домов с больными. Поэтому вам понадобится все мужество и смелость, что у вас есть. Переждать в горах — хорошая мысль, но только при условии, что мы оба будем здоровы.

Мягкий топот копыт за спиной, совпадая с моим сердцебиением, отсчитывал время на которое нас окутало молчание.

— Тьерри, — позвала мадемуазель. Я обернулся. — Спасибо, что хотел уберечь меня от этой картины. Я сама виновата, что вошла. Ты же просил оставаться снаружи. — Она поморщилась.

— Да, но я рад, что вы вошли. Хоть это и не хорошо. Но одному там было находиться как-то…

— Я понимаю! — горячо кивнула она, широко распахивая карие глаза. — Как теперь спать ночами? Они наши знакомые и друзья и не хорошо так говорить, но ты сам видел почерневшую кожу, синие губы и впалые щеки? Они едва ли походили на себя при жизни. — Элиз закрыла рот рукой.

Мне стало немного легче от того, что мадемуазель разговорилась. Отец всегда считал добрым знаком, когда испуганные дети, которые сначала только таращились, не произнося ни слова, в какой-то момент начинали говорить без умолку.

— Испытать сильное потрясение нормально, — я почему-то улыбнулся, но быстро попытался скрыть это, чтобы не казаться радостным идиотом. — Кхм. Главное, не замыкайтесь в себе — это плохо. И если будут сниться кошмары, то знайте, что я рядом… И, скорее всего, вижу во сне тоже самое, — добавил я, почесывая затылок.

Позади донесся звонкий хохоток. Элиз прикрыла рот рукой и морща носик, словно мы какие-то заговорщики. Впервые она выглядела чуть более живой, без налета выученной вежливости или напряжения. Заметив мое внимание, она сразу испуганно перекрестилась и прошептала какие-то слова, глядя в небеса. Кобыла мотнула головой, чем напугала Молли и та, подпрыгнув, наградила большого зверя грозным лаем. Я почувствовал, что мне стало немного лучше.

— Не дело улыбаться после такого, — прошептала мадемуазель, строго и одновременно вопрошающе глядя на меня. Бурундуку понятно, что она хотела, чтобы я ее переубедил.

Легко дернув плечами, самым таинственным голосом, насколько это возможно, я заверил:

— Нас здесь только двое, а я обещаю, что никому не скажу.

Девушка закатила глаза, будто я сказал, что-то банальное. Но по ее улыбке и ясному взгляду, из которого временно исчезла печаль и туман тревог, я заключил, что подобрал верные слова.

Как бы мне не хотелось продолжить разговор, но что-то подсказало: самое время дать ей возможность, побыть в гармонии с собой и подумать о приятном. Какой разговор мы тогда не начни, он неминуемо скатился бы к болезни. Ничего удивительного у чумы длинные щупальца.

И стоило мне мысленно заняться тем, что с благодарностью вспоминать советы матери, как я услышал певучий голосок мадмуазель:

— Тьерри, зови меня Элиз, не надо мадемуазель.

— Хорошо, Элиз, — ответил я, не оборачиваясь, весь красный как закатное солнце, что светило мне в глаза, словно желая помочь мне скрыть смущение.