Элис Верден. Вкус ее магии

Глава 1. Пирог для мистера Брукса

Утро в моей пекарне обычно начинается не со звонка будильника, а с аромата. Сначала — это едва уловимый, холодный запах снега, горного ветра, сосновых иголок и влажного камня, пробивающийся сквозь щели в ставнях.

Потом — теплое, сонное дыхание закваски, которую я кормлю каждую ночь ровно в три, шепча ей старые семейные заговоры на сытость и доброе брожение. А после… После я растапливаю печь, и весь мой маленький мир «СЛАДКОГО КОРНЯ» наполняется главными запахами — ароматами смолистых дров и выпечки.

Сегодня утром к ним добавился запах корицы и спелого антоновского яблока. Мистер Брукс, наш почтальон, вернулся прошлой ночью из долгого рейса через перевал. Я видела его в окно и мне почудилось, что всем своим видом — согбенной спиной и тенью застарелой грусти в глазах — почтальон умоляет испечь ему именно яблочный пирог.

Сам-то он об этом никогда не скажет. Мистер Брукс — человек суровый и не привыкший жаловаться, но я обычно считываю пожелания посетителя по едва уловимым признакам — стиснутым кулакам и напряженным плечам, по тому, как он слишком долго смотрит в огонь в камине, не видя его.

Замешивая тесто, мои пальцы сами знали, что делать, добавляя муку, похожую на горный снег, кусочек холодного масла, щепотку соли. И все же не в этом секрет. Секрет в том, что я вкладываю от себя.

Я думала о мистере Бруксе. О долгом, одиноком пути, который он преодолевает на стареньком паровом фургончике. О стуке колес, отсчитывающих время, проведенное вдали от дома. О том, как он, наверное, скучает по Мэри, что живет внизу, в Солнечной долине из-за больных легких.

Думала я и о тепле домашнего очага, которого Арчибальду так не хватает в его кабине, пропахшей угольным дымом и одиночеством, на засыпанном снегом перевале через горный хребет, рассекающем нашу страну надвое.

И потому вложила в тесто именно это — тепло. Не огня из духовки, а то, которое греет изнутри. От моих пальцев исходила легкая рябь, едва видимое золотистое мерцание, и тесто становилось идеально эластичным, живым и послушным.

Я чистила яблоки, и с каждым движением ножа снимала с них не просто кожуру, а горечь дальних дорог, тоску по дому. Это и есть моя магия. Она не творится взмахами посоха или огненными всполохами, от которых бегут мурашки по коже.

Моя магия — это тихий шепот добрых намерений, замешанный в тесто и запекшийся в корочку. Алхимия души, сервированная на тарелке. Пирог уже румянился в печи, наполняя «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ» таким божественным ароматом, что слюнки текли даже у меня, когда я услышала знакомый скрип двери.

— Мисс Элис, доброе утро! — сказала жена нашего механика, миссис Гловер, с морозным румянцем на щеках. — О, Господи, это что?! Яблочный пирог! Для Арчибальда?

В деревне почтальон Брукс обычно останавливался в доме механика Гловера.

— Для него, — кивнула я, вытирая руки о потертый клетчатый фартук. — Как он?

— Устал, бедняга. Как будто все тепло из него выцедили. Говорит, на перевале чуть не заглох — клапан подвел, пришлось чинить ночью, в мороз и метель... Ну ничего, ваш пирог его на ноги поставит, как всегда. Ваше облепиховое варенье в прошлый раз в один миг вылечило его от простуды...

Я лишь улыбнулась и развела руками. Никто в деревне не знал, что я занимаюсь магией. Впрочем, миссис Гловер уже забыла об этом, сосредоточившись на выборе булочки с маком. В этом и состояла моя магия. Я не летала на метле и не метала молнии. Тихо и не заметно ставила на ноги уставших, лечила души не снадобьями, а вкусом и заботой. Моя пекарня была тем теплым местом, куда всегда можно зайти просто так, чтобы погреться.

Для местных жителей я была просто чудаковатой, но очень искусной пекаршей, унаследовавший «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ» от приемных родителей. И это мнение меня совершенно устраивало.

Я уже собиралась доставать пирог, когда послышалось глухое уханье мощной паровой машины и дверь распахнулась снова. Колокольчик звякнул и захлебнулся, зато жалобно отозвались стеклянные банки с вареньем на полках. Я недоуменно подняла голову.

В пекарню ввалился незнакомец. От него сразу пахнуло совсем иными запахами. Дальней дорогой, машинным маслом, гарью, холодным металлом и… одиночеством. Таким колючим, острым, чужим. И совсем не таким, как у мистера Брукса.

Чужак был в потертой кожаной куртке, заляпанной мазутом и дорожной грязью. На бедре висела кобура — не то с каким-то инструментом, не то с пистолетом, не то — с магическим артефактом. Я видела лишь рукоять, покрытую сложной гравировкой.

Я посмотрела в окно. У крыльца пекарни стоял гигантский пароцикл модели «Циклоп». Громоздкая с виду, урчащая железная машина, из трубы которой лениво валил дым, оседая копотью на выпавшем по утру снеге.

Лицо посетителя было скрыто в тени, отброшенной козырьком кепки, но я увидела резкую линию скулы, усталую складку у рта и настороженный взгляд, которым он окинул мою «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ». Он смотрел как зверь, который привык постоянно оглядываться и готов был в любой момент сорваться с места.

В воздухе повисло молчание, нарушаемое лишь тихим побулькиванием в котле с глинтвейном и мерным гулом пароцикла снаружи. Незнакомец не сказал ни слова. Тяжелыми шагами подошел к прилавку и кивком указал на черствый батон вчерашнего хлеба.

— Этот! — произнес чужак и его голос оказался прокуренным и простуженным — скрипучим, будто механизм, который давно не смазывали.

Я молча завернула батон в коричневую бумагу, чувствуя, как по моей спине пробежал холодок. Чужак не был рыцарем ОРК, нет. Те выглядели иначе. Носили сияющие начищенной сталью кирасы и шлемы. Лица казенные, безучастные ко всему. Этот парень был другим. Диким. Опасным. Таким, кто сам бежит от чего-то. Или — кого-то.

Я потянулась к большой кружке.

— Можно предложить вам, чего-нибудь согревающего? — осторожно спросила я, и мой голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Чай? Или глинтвейн, он как раз настаивается. Только что испекла песочное печенье с имбирем, хорошо согревает в дороге.

Посетитель медленно перевел на меня взгляд. Глаза его были серыми, как грозовое небо над перевалом, и такими же пустынными. В них не было ни любопытства, ни благодарности, лишь глубокая, намертво вмороженная усталость.

— Не надо, — сказал он и бросил на прилавок несколько монет.

Мелочь звякнула о столешницу. Развернувшись, незнакомец вышел, громко хлопнув дверью. Я застыла на месте, сжимая в руке сверток с хлебом, который он так и не взял. Сердце мое билось где-то у горла. Чужаки у нас редкость. А такие чужаки — особенно.

Через окно, затянутое снизу морозными узорами, я видела, как он, не оглядываясь, с раздраженным рывком запускает поршни, приводившие в движение его железного коня. Словно задние лапки исполинского кузнечика, шатуны, приводившие ведущие колеса «Циклопа» в движение, отошли назад и вверх.

Рев парового свистка — низкий, хриплый, нездоровый — разорвал хрустальную тишину нашей горной котловины, заставив пару голубей вспорхнуть с крыши кузницы. Несчастные птицы закружили над маленькой площадью перед моей пекарней.

Клубы дыма вырвались из трубы, что торчала позади кожаного седла пароцикла, смешиваясь с дыханием его владельца, превращавшимся в пар на холодном воздухе. Незнакомец снял «Циклоп» с ручного тормоза и покатил прочь.

Я невольно кинулась к окну и смотрела, как пароцикл исчезает за поворотом к старой заброшенной мельнице. Странное направление. Ведь в ту сторону обычно никто из местных или проезжающих не ездит. Сердце мое забилось тревожно.

Я вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и вернулась к печи. Пирог мистера Брукса был почти готов. Идеально румяный, с сахарным сиропом, пузырящемся по краям корочки, источающий аромат уюта и спокойствия.

Я достала его из духовки и поставила остывать на решетку, аккуратно проткнув зубочисткой. Магия, казалось, сделала свое дело. Пирог был олицетворением дома. И все же почему-то впервые, за долгое время, от этого понимания мне не стало спокойнее.

Может быть, потому, что от незнакомца пахло бурей? И мне казалось, я уже чувствую ее ледяное дыхание у себя за спиной. Чужак принес его с собой. И теперь тихий, сладкий воздух моей пекарни был этим дыханием отравлен. Надо бы проветрить...

Распахнув окно, я вдыхала ледяной воздух улицы, пытаясь унять странную дрожь внутри. Пыхтение парового котла и лязг шатунов уже затихли вдали, растворившись в привычных звуках просыпающейся деревни.

Скрип полозьев нарядных санок и простых розвальней, доносящиеся с улицы обрывочные фразы, звонкий смех детей, играющих в снежки. И все же внутри «СЛАДКОГО КОРНЯ» по-прежнему витал запах мазута и копоти...

Я закрыла глаза, втягивая носом воздух. Да, определенно, поверх сладкой дымки корицы и свежего теста, все еще висели едкие нотки машинного масла, сажи и чего-то еще механического. Запах города, железа и скорости. Запах, которому не место здесь, среди снегов и сосен.

Тряхнув гривой рыжих волос, я оттолкнулась от подоконника. Глупости все это... Обыкновенный проезжий. Такие иногда появлялись на главной дороге, ведущей из Арканума в Солнечную долину, сворачивали в нашу деревню, чтобы переждать непогоду или починить свою механическую повозку и исчезали так же внезапно, как и появлялись. Никто не задерживался в нашей глуши надолго.

Мне нужно было закончить пирог. Для мистера Брукса. Это было важно. Вернувшись к стойке, я принялась взбивать белковую глазурь. Сахарная пудра легла пушистой шапкой, и я сосредоточилась на ней, как на лекарстве от навязчивых мыслей.

Вспоминала, как мистер Брукс в прошлом году привез мне из Солнечной долины мешок редкого коричневого сахара, даже не попросив ничего взамен. Просто потому, что «увидел и вспомнил про ваши пряники, мисс Элис».

Вкладывая во взбитые белки благодарность, я чувствовала, как легкое свечение перетекает из кончиков пальцев в миску. Глазурь становилась идеально глянцевой, воздушной и прочной. Магия малых дел. Магия благодарности. То, что я так люблю.

Дверь снова скрипнула, на этот раз робко.

— Доброе утро, мисс Элис! — легок на помине, на пороге стоял сам мистер Брукс, выглядевший помятым и постаревшим на десять лет.

Под глазами — набрякшие мешки, пальцы в порезах и ссадинах перевязаны грубой тряпицей.

— Мистер Брукс! Проходите! — сказал я, откладывая венчик и жестом приглашая его войти. — Садитесь, пожалуйста. Сейчас чайку налью. Пирог почти готов.

Он тяжело опустился на табурет у прилавка, снял кепку и беспомощно повертел ее в руках.

— Спасибо, Элис. Я… я даже не знаю. Дорога нынче хуже не придумаешь. И не столько из-за снега, сколько… — он замолчал, уставившись на свои поношенные сапоги.

— Сколько из-за чего? — мягко спросила я, ставя перед ним кружку с чаем, в который уже успела капнуть немного меда с лимонной мятой — для успокоения нервов.

Он помялся, понизив голос, хотя кроме нас в пекарне никого не было.

— Посты новые появились на перевале. Раньше их не было. Люди в касках, с эмблемами — скрещенные гаечный ключ и меч. Орден, кажется… Ржавого Когтя, что ли? Слыхала о таких?

Слыхала ли я?.. Сердце превратилось в ледяной, еле трепыхающийся комок, но руки продолжали двигаться сами — наливать чай, нарезать еще теплый пирог. Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Так вот, — продолжал мистер Брукс, с жадностью прихлебывая горячий чай. — Остановили, обыскали фургон вдоль и поперек. Все ящики, все тюки. Спрашивали, не везу ли я чего «незаконного». Какие-то книги, устройства… Говорили, что теперь все дороги под их контролем. Ищут крамолу. Колдовство, видите ли, — он фыркнул, но в его глазах был неподдельный страх. — Сказали, что магия — это зараза, угроза прогрессу и порядку. Всякую ерунду несли. Будто бы в столице уже несколько подпольных мастерских разгромили. Жуткие люди, Элис. Взгляд пустой, как у манекенов в магазинчике мистера Кливера. И эти их железные руки… шипят, будто змеи.

Он замолчал, глядя на пар, поднимающийся над чашкой. Я поставила перед ним тарелку с огромным куском пирога. Яблочная начинка золотисто поблескивала под слоем румяной корочки.

— Вы ешьте, Арчибальд, — сказала я тихо. — Вам сейчас нужны силы. Забудьте про этих...

Почтальон взял вилку, покорно ковырнул пирог и отправил первый кусок в рот. И я увидела, как работает моя магия. Как по его лицу разливается волна спокойствия. Как разглаживаются морщины на лбу, а плечи постепенно расслабляются.

Мистер Брукс закрыл глаза на мгновение и вздохнул так глубоко, будто впервые за долгие дни смог по-настоящему дышать полной грудью.

— О, Элис, — прошептал он с набитым ртом. — Это… это просто волшебство. Словно домой вернулся.

Я улыбнулась, но на душе было тревожно. Его слова о постах, о людях с пустыми глазами и железными руками ложились на сердце тяжелым, холодным грузом. Они искали колдовство. А что такое мои пироги, как не самое что ни на есть чистое, хоть и малое, колдовство?

Я была маленькая, когда бесследно исчезли мои родители, но разве я могу забыть о том, что Артур и Илона Верден были не просто магами — они были арканистами, учеными, изучавшими саму природу магии.

Они не произносили заклинаний, а видели магию в вибрациях молекул, в гармонии элементов и скрытых свойствах материалов. Их дом был одновременно лабораторией и мастерской, где чайник закипал от тепла рук, а книги на полках сами перелистывали страницы.

Их главный проект — «Теория фундаментальной эмпатии» — утверждал, что магия это не сила, а язык вселенной, и доступен он лишь тем, кто действует с чистым сердцем и ясным намерением. Они считали, что магию можно «вплести» в повседневность: в ткань, в музыку, в еду, делая жизнь лучше, а не подчиняя её.

Именно это и привлекло к ним внимание ОРК. Для Ордена, видевшего в магии только угрозу своему технократическому контролю, подход Верденов был особенно опасен. Мои родители не были брутальными чародеями-бунтарями, которых можно легко демонизировать.

Они были гениями, которые доказывали, что магия — это естественное сочетание природных явлений, а значит — доступна каждому. Это утверждение подрывало саму основу идеологии ОРК о «грязной и опасной аномалии». Орден действовал точечно и коварно.

Сначала провел обыск под предлогом «незаконных арканических исследований». Затем последовала пропагандистская кампания в столичной прессе: ученых-идеалистов выставили безумцами, играющими с силами, способными уничтожить город.

Развязка наступила ночью. Агенты ОРК ворвались в наш дом под предлогом «обезвреживания опасного артефакта». Не было схватки — лишь холодный, методичный захват. Артур и Илона отказались сопротивляться, чтобы не дать Ордену повода назвать их «опасными террористами». Их увезли, все исследования конфисковали, а дом опечатали.

Судьба моих родителей неизвестна. Официально их определили на «Перевоспитание в Исправительном доме Арканума». Неофициально — они стали одними из первых «исчезнувших», жертв тайной программы ОРК по изучению и подавлению магии.

Меня, тогда еще ребенка, спасли верные ученики родителей. Тайком вывезли в глухую горную деревушку, подальше от глаз рыцарей Ордена.

Так что моя кулинарная магия — это не просто врожденный дар. Это наследие, живое воплощение теории моих родителей, которые считали волшебство результатом чистого, бескорыстного намерения, вплетенного в самое простое и жизненно необходимое искусство — в кулинарию.

Мистер Брукс доел пирог, допил чай и, уже заметно оживившись, рассчитался, поблагодарил меня и вышел, пообещав заскочить перед следующим рейсом, чтобы захватить что-нибудь вкусное для своей Мэри.

Я осталась одна в тихой пекарне. Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал на прилавок, высветив крупинки муки и сахара. Все было как всегда. Тепло, уютно, пахло хлебом и детством.

И все-таки что-то изменилось. Не было прежнего ощущения уюта и безопасности. Воспоминания о незнакомце на «Циклопе» и рассказ мистера Брукса о заставах Ордена на перевале смешались в тревожный коктейль.

Я подошла к тому месту у прилавка, где остановился чужак. На темном дереве столешницы лежало несколько монет, которые он бросил. Я собрала их в ладонь. Они были холодными и шершавыми.

И одна из них оказалась непохожей на другие. Не круглая серебряная, а шестигранная медная, старая, почти истертая, с изображением не королевского профиля, а какой-то сложной шестеренки с глазом в центре. Незнакомая монета. Чужая.

Я сжала ее в кулаке, чувствуя, как холодок страха снова пробегает по спине. Незнакомец приехал не просто так. И ОРК подбирается все ближе. Мне вдруг страшно захотелось запереть дверь, погасить огонь в печи и никого не впускать.

Однако вместо этого я медленно подошла к котлу с глинтвейном, помешала его медленно остывающее содержимое и бросила туда щепотку сушеных ягод можжевельника — для защиты. Старая бабушкина примета.

Магия малых дел. Теперь, возможно, единственное, что могло меня спасти от Ордена Ржавого Когтя, от холодного взгляда чужака, верхом на «Циклопе», от того непонятного, что просыпалось во мне. От самой себя.

Глава 2. Незваные гости

Впрочем, мне некогда было заниматься самокопанием. Потому что завтра утром миссис Гловер снова придет за булочками, а старый фермер Эбинезер — за целебным хлебом для больных детей. Жители деревеньки ждали моего тепла. Моей магии, пусть и не знали о ней.

Ждали и приходили. Миссис Плаун зашла, чтобы заказать именинный пирог для своей дочурки. Кливер-младший заскочил по пути в школу за песочным пирожным. Юная мисс Тикс — купила бисквиты и с удовольствием поболтала со мною за чашкой глинтвейна.

Так день и прошел. Когда стемнело, я по обычаю подошла к двери и вставила ключ в замочную скважину. Не изнутри, а снаружи. Ключ в замке означал, что хозяин дома и готов выслушать и помочь, что здесь можно найти убежище. Пусть придет тот, кому нужно.

Погасила большую лампу, оставив лишь ночную свечу на окне, как делала это всегда. Ее пламя колыхалось, отбрасывая тревожные тени на стены, увешанные медными тазами, железными ковшами и .чугунными сковородками. Оно было маленьким и упрямым. Как — я.

За окном совсем стемнело. Я стояла и сквозь стекло всматривалась в подступающую ночь. Мне казалось, что я вижу там вдали, в развалинах старой мельницы, трепещущий огонек. Не мог же незнакомец остаться на ночь в руинах, не разведя костра?

А в том, что он там остался, сомнений у меня не было. Чтобы покинуть развалины, ему пришлось бы вернуться в деревню, ибо иного пути не было. Мельница стояла на краю ущелья. И когда-то ее крылья вращал горный ветер.

За весь день я не слышала громового пыхтения «Циклопа» — только уютные свистки деревенских парокатов, снующих между Верхним и Нижним Долом, то есть — обеими частями нашей деревни.

И думая о чужаке, я невольно возвращалась к мысли о том, что на перевале, занесенные снегопадом, остаются посты с людьми, у которых вместо глаз были стеклянные линзы, вместо сердец — шестеренки, а вместо рук — поршни.

Ночь обещала быть долгой и тревожной. И мне не хотелось ложиться в постель. Пришлось бы уйти в глубину дома, а там, несмотря на то, что в печи весь день пылает огонь, было неуютно. С тех пор — как умерли миссис и мистер Теренс — мои приемные родители.

Пекари обычно встают рано. Ведь свежий хлеб людям нужен с утра. Особенно нашим, деревенским. Они просыпаются еще до того, как между Сахарной и Соленой — главными вершинами Срединного хребта — пробьются первые лучи солнца.

Я еще подбросила в топку охапку смолистых дров, прислушиваясь к тому, как они весело затрещали, наполняя печь гулкими, живыми звуками. Этот ритуал меня всегда успокаивал. Пламя было предсказуемым. Подбросишь дров — получишь тепло.

Вымесила новую порцию теста для утренних булок, вложив в него всю свою тревогу, вымесила, как следует, чтобы она ушла в упругую массу и растворилась там бесследно. Потом уже принялась начищать до блеска медные кастрюли.

Монотонная работа, привычный шорох тряпки о металл. Окунаешь в особую пасту и трешь. Снова окунаешь, снова трешь. Еще одна малая магия, способ привести в порядок мир вокруг себя, когда внутри все перекошено.

Ночь тянулась медленно. Каждый скрип половицы заставлял вздрагивать, каждый порыв ветра за окном казался звуком приближающегося «Циклопа». Я прислушивалась не к привычным ночным шорохам, а к чему-то чужому, постороннему.

Под утро я все же задремала, сидя в кресле у печи, укрывшись старым пледом. Мне снились родители. Не их исчезновение, а самый обычный день. Мама смеялась, пробуя с ложки только что сваренный ею же клубничный мусс.

Папа что-то чертил на грифельной доске, а я, маленькая, сидела на полу и играла с живым, теплым комом дрожжевого теста, который сам собой принимал причудливые формы под моими пальцами. Во сне было так тихо и безопасно...

Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Не скрип и не звонок, а именно стук — твердый, металлический, лишенный всякой деревенской мягкости. Сердце ушло в пятки. Я вскочила. Посмотрела в окно.

Светало. Серое, безрадостное утро пробивалось сквозь непрекращающийся снегопад. Свеча догорела и погасла. Стук повторился, еще более настойчивый. Я медленно подошла к двери, сердце колотилось где-то у горла.

Через запотевшее стекло, вставленное в дверную створку, виднелась темная, расплывчатая фигура. Неужели он? Или... Я затеплила новую свечу и только тогда отворила дверь. На пороге стоял не незнакомец. И не мистер Брукс.

Передо мной были двое. Высокие, прямые, в длинных плащах, отороченных мехом, с медными наплечьями с вычеканенной эмблемой — скрещенные гаечный ключ и меч. Орден Ржавого Когтя.

Лица рыцарей были бесстрастны, глаза холодны и оценивающи. Один из них держал в руке странный прибор — бронзовую коробочку с вращающимися шестеренками и мерцающей стеклянной линзой.

—Мисс Элис Верден? — голос того, что был постарше, прозвучал глухо, без всяких эмоций, как скрип несмазанных механизмов.

Хотя у этих двоих и глаза и руки были живыми, человеческими. Надеюсь, что в груди горячие человеческие сердца, а не шестеренки. Очень не хотелось иметь дело с мертвыми куклами.

Я лишь кивнула, сжимая в кармане фартука ту самую медную монету. Ледяной ужас сковал меня. Прибор в руках у второго агента слабо запищал, и его стрелка дрогнула, едва заметно качнувшись в мою сторону. Рыцарь поднял на меня взгляд.

— Мы проводим рутинную проверку всех торговых и злачных заведений на предмет соблюдения новых правил, — сказал старший. Его взгляд скользнул по печи, по полкам с банками, задержался на моих руках. — Можно пройти?

Это был не вопрос, потому что они тут же переступили порог моей пекарни, принеся с собой запах холодного металла, снега с дороги и чего-то нечеловечески чистого. И все тепло, весь взлелеянный мною уют стали вытекать сквозь неплотно прикрытую дверь.

Магия малых дел встретилась лицом к лицу с железной поступью Ордена. И я поняла, что моих пирогов и добрых намерений для благополучного исхода этой встречи будет катастрофически мало.

Я застыла посреди пекарни, не пропуская их дальше. Среди закваски и вчерашних подсохших булок, эти двое были чужеродными телами, словно чернильные кляксы на чистом листе или — пятна мазута на снегу.

Холодно и методично, рыцари Ордена Ржавого Когтя скользили взглядами по полкам с банками варенья, по глиняным горшкам с закваской, по медным и глиняным кружкам, висевшим над прилавком.

— У вас удивительно... архаичное оборудование, мисс Верден, — произнес старший, его пальцы в тонкой кожаной перчатке провели по столешнице, оставляя след на присыпанной мукой поверхности. — Никаких паровых тестомешалок... Автоматических регуляторов температуры...

—Я... я предпочитаю всё делать своими руками, — отрезала я, понимая насколько слабо и глупо это звучит.

Сердце мое бешено колотилось, грозя выпрыгнуть из груди. Второй агент, помоложе, с безжизненным лицом, медленно обходил помещение. Тот самый прибор в его руках тихо потрескивал, словно сверчок.

Шестеренки вращались, а стеклянная линза временами слабо вспыхивала тусклым зеленоватым светом. Он остановился возле остывающей печи, задержался у котла с глинтвейном, и стрелка на приборе дрогнула, снова качнувшись в мою сторону.

— Что это? — его голос был таким же плоским, как у напарника.

—Просто глинтвейн. Специи, вино... — я почувствовала, как предательски краснею.

—Сильный аромат, — заметил старший, приближаясь к прилавку. Его взгляд упал на крошечные, почти невидимые крупинки золотистой пыльцы на моем фартуке — следы вчерашнего мерцания. — Вы используете какие-то особые... ингредиенты?

В горле моем пересохло. Прибор молодого агента запищал громче, и он повернулся ко мне, его глаза сузились. Мне показалось, что сейчас он выбросит вперед руку и рявкнет: «Признавайся, ведьма!». Или что-то в этом роде.

—Странные энергетические колебания, господин лейтенант, — отчеканил он. — Очень слабые, но... нехарактерные для пекарни.

Лейтенант медленно повернулся ко мне. В его взгляде не было ни гнева, ни подозрения. Лишь холодное, безразличное любопытство, как у ученого, рассматривающего редкий, но потенциально опасный образец.

—Мисс Верден, вы ведь не занимаетесь здесь ничем... запрещенным? — он сделал паузу, давая мне время подумать. — Рецепты, передающиеся из поколения в поколение, порой содержат сомнительные компоненты. Суеверия. Мы здесь, чтобы оградить людей от подобного.

Я сглотнула, пытаясь найти хоть какие-то слова, хоть крупицу былой уверенности, но внутри была лишь ледяная пустота. Они всё знали. Или догадывались. А этого было более чем достаточно.

Внезапно снаружи, со стороны площади, раздался оглушительный, хриплый рев парового двигателя. Такой знакомый и такой неуместный. Рев «Циклопа». Как ни странно — рыцари вздрогнули.

Переглянулись. Впервые в их глазах мелькнуло что-то человеческое. Похоже, идеальный, отлаженный контроль над собой, которому учили в Академии ОРК, на мгновение дал трещину. Лейтенант нахмурился.

— Кто это? — его голос потерял оттенок безразличия, в нем появилось сталь.

—Не... не знаю, — прошептала я, и это была чистая правда. — Проезжий. Вчера заезжал за хлебом, но забыл взять.

Рев пароцикла нарастал, приближаясь, заполняя собой всё пространство, заглушая даже тиканье странного прибора. Затем послышался скрежет тормозов, шипение пара и резкий стук откидываемой подножки прямо у моего порога.

Тень в дверном проеме заслонила скудный утренний свет. На пороге стоял он. Тот самый незнакомец. Сейчас он казался еще более крупным, изможденным и опасным. Кожаная куртка расстегнута, на поясе висело то самое устройство с гравировкой на рукояти.

Его серые глаза, холодные и быстрые, с одного взгляда оценили ситуацию. Мою бледность, растерянность орденских агентов, прибор в руках у одного из них. Наступила тяжелая, звенящая пауза.

— Не помешал? — осведомился чужак и его хриплый голос прозвучал громко, разрывая напряженную тишину.

Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к агентам ОРК. Взгляды лейтенанта и его напарника были обращены на чужака. Напряжение нарастало. Я оцепенело ждала, когда разразится буря, которую этот парень нес у себя за плечами.

И что тогда останется от моего уюта? От моего тепла и самой пекарни? От хрупкого моего мира, который я выстраивала десять лет? Что меня теперь ждет? Исправительный дом в Аркануме или что похуже?

— Собственно мы уже закончили, — вдруг произнес лейтенант. — Мисс Верден, вы обязаны пройти перерегистрацию в Департаменте частного предпринимательства. И сделать это вы должны в трехдневный срок. В противном случае, у вас будет отозвана лицензия.

И, проскрежетав железными набойками на каблуках высоких ботфорт, рыцари развернулись и покинули «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ». Ноги меня больше не держали. Забыв о приличиях, я с размаху плюхнулась в кресло.

— Шакалы, — прорычал незнакомец.

Я опомнилась. У меня же посетитель! Вскочила. Метнулась к зеркалу, что висело в неприметном простенке. Глянула. Какой ужас! Натуральная ведьма! Разве что нос не крючком и рот не впалый. Кое-как заправила выбившиеся из-под чепца пряди.

Одернула платье, поправила фартук и снова повернулась к незнакомцу. И едва не зарыдала от обиды. Он и не смотрел в мою сторону. Стоял у окна, пристально вглядываясь в заснеженную утреннюю мглу.

— Ваш хлеб со вчерашнего утра так вас и дожидается, — язвительно произнесла я. — Хотите — берите, а нет — мне чужие деньги не нужны, я не нищая.

Он отвернулся от окна и тяжело осел на скамью, возле столика, за которым посетители пили чай или кофе, закусывая пирожными или булками. Стряхнул с кистей тяжелые краги. Они с глухим стуком упали на пол.

— Ты вот что, хозяюшка, — произнес чужак. — Налей мне чего-нибудь горячего... И поесть подай...

— Сию минуту!

Я кинулась к плите. Открыла дверцу. Угли были еще горячими, хотя уже и подернулись пеплом. Сунула немного хворосту и кусок бересты. Потом — наполнила ковшик глинтвейном, чтобы разогреть.

В печурке затрещало. Я сунула туда пару смолистых полешек. И услышала позади себя какой-то странный звук. Удивилась. Вообще-то здесь такие звуки издавать не полагается... Ну, по крайней мере, без моего хозяйского разрешения.

Выпрямилась. Обернулась. Так и есть. Посетитель, уронив голову на руки, спал. Храпел, как его паровой конь, только тише. Ну вот что с ним делать?.. Не будить же!.. Правда, сейчас другие посетители потянутся. За свежей выпечкой...

Ох, какая же я растяпа!.. Выпечка... Ее еще в духовку наладить надо!.. Совсем с этими железными да ржавыми из привычного ритма выбилась... Вот намешаю в тесто растерянность и испуг — горчить будет.

У всякой магии есть своя оборотная сторона. Забота да ласка она течет из души, когда на душе легко и спокойно. А какой сейчас покой?.. Ладно... Надо взять себя в руки... Я выдохнула. Улыбнулась сама себе, потому что посетитель все еще храпел. И — за работу...

Через несколько минут, я уже вошла в привычный ритм. Не обращая внимания на спящего чужака, поставила в печь хлеб. Начала колдовать на печеньями и пирожными для более поздних, а следовательно — более привередливых покупателей.

Не заметила, как и время прошло. Звякнул дверной колокольчик. Я нырнула за прилавок. Вошел фермер Эбинезер. Наладился было гаркнуть по своему обыкновению: «Доброго утречка, мисс Верден!», но я прижала палец к губам и показала на спящего.

Он спохватился. Затряс головой. Прохрипел:

— Доброго утречка, мисс Верден... Я насчет того, что помог хлебушек твой детишкам... Наладились было в снежки играться, да Марта их по лавкам разогнала...

— Чудесно, мистер Эбинезер, — ответила я. — Вы только никому про хлебушек не рассказывайте...

— Ни словечка, дочка! И Марте наказал... Разве ж мы не понимаем... У меня самого старик, покуда жив был, коров от хвори заговаривал...

Я снова приложила палец к губами и показала на незнакомца, который вдруг перестал храпеть. Фермер опять закивал. Я вынула из духовки два батона, завернула их в плотную бумагу, чтобы не обжигали и протянула Эбинезеру.

Старик положил на прилавок монету. Взял сверток и тихонько вышел. Я покосилась на чужака. Он просыпался. Поднял голову. Глаза мутные. Изо рта стекает слюнка. Так и захотелось ее фартучком подтереть. Хорошо — вовремя опомнилась.

— Где я? — спросил незнакомец.

— В Верхнем Долу, господин, в пекарне «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ», — язвительно доложил я.

— А-а, — протянул посетитель и взгляд его пронзительно-серых глаз обрел осмысленность. — Булочница...

— Мисс Верден, к вашим услугам.

— Извини, я кажется задремал... — проговорил он. — Всю ночь на морозе...

Я уже ставила перед ним здоровенную кружку горячего глинтвейна, незаметно подмешав в него укрепляющее снадобье. Не волшебное. Просто смесь горных трав, коими питаются скальные козы, чтобы ноги не слабели.

К глинтвейну приложила кусок вчерашнего пирога. Не яблочного — мясного. Чужак благодарно кивнул и принялся уплетать за обе щеки. Не будь я занята, присела бы напротив, подперев кулачком щеку по-бабьи, наблюдая как насыщается мужчина... Чужой...

Мысли мои могли далеко зайти, но колокольчик принялся брякать беспрестанно. Потянулись другие утренние завсегдатаи. И мне стало не до чужака. Он доел, допил, но уходить не спешил. Сидел на лавке, вытянув ножища.

Другие посетители искоса на него поглядывали, а я — краснела. Наши, верхнедольские вообще-то не слишком любопытны. Да и проезжающие нередко засиживаются в «СЛАДКОМ КОРНЕ». А раскраснеться я могла и из-за печки... И все-таки, неловко как-то...

— Вы что-нибудь еще хотите, сударь? — спросила я, улучив момент, когда все другие посетители вышли.

— Денег, что я вчера уплатил, хватит? — спросил он.

— Достаточно, — в тон ему ответила я.

Однако от этого чужака не так-то легко было отделаться.

— А не было ли среди них медной монеты?

Я отпираться не стала. Мне чужого не надо. Вынула шестигранную монетку из фартука, положила ее перед чужаком на столешницу. Он глянул на нее лишь мельком. Брать не стал. Взгляд его смягчился.

— Хорошо, — сказал незнакомец. — А то я думал, что потерял.

Мне тоже стало веселее. Я вернулась за стойкую ждать других покупателей. Хотя хотелось завалиться на свою перину и спать. Ну уж, гостеприимство гостеприимством, а сегодня я ключ снаружи в замке не оставлю.

Представить жутко, если бы те двое не стали стучать, а заперли бы меня моим же ключом и подожгли пекарню... Выскочить бы я успела — в доме не единственная наружная дверь и есть такая, о которой никто, кроме меня, не знает...

— Эй, булочница! — раздался громкий голос над самым ухом.

Я вздрогнула и поняла, что заснула на ногах и чуть не свалилась. Видимо, чужак успел подскочить и подхватить меня. Его руки — жесткие, как чугунные крючья — все еще держали меня за плечи. Я сердито вывернулась, пробурчала:

— Меня зовут Элис.

— Ингвар, — представился он.

— Благодарю вас, мистер Ингвар, — присела я в церемонном реверансе.

— Не за что. Хотите, поспите немного, а я поторгую за вас.

Я посмотрела на него с удивлением. А может он воришка?.. Я усну, а он меня обчистит... Хотя, конечно, я не слишком богата. Прибыль с торговли едва покрывает накладные расходы... Правда, воришка с такой запоминающейся внешностью обречен...

— А — поторгуйте! — неожиданно для себя самой сказала я. — Только учтите, я сплю очень чутко!

Глава 3. Побег

Я не помнила, как оказалась на своей узкой кровати в своей спальне. Последнее, что мелькнуло в моем сознании перед тем, как я провалилась в черную, бездонную яму, — это широкие плечи незнакомца, заслонившие внутренний вход в пекарню, и его спина, на которую легли блики от медной посуды, сверкающей в солнечных лучах, проникающих в окна.

Проснулась я от тишины. Не той, что была ночью — тревожной и звенящей, а дневной, наполненной уютом. Конечно, это была не полная тишина. За стеной слышался сдержанный гул голосов, звон монет, стук деревянной лопатки о прилавок. А еще моих ноздрей коснулись запахи. Пахло свежим хлебом. Моим хлебом.

Я сорвалась с постели, на ходу поправляя сбившийся чепец и спутавшиеся волосы. Сердце бешено колотилось. Что он там натворил? Продал все пирожные по цене хлеба? Напугал клиентов своим угрюмым видом? А ну как он... испек что-нибудь? От одной этой мысли кровь ударила в виски.

Я распахнула дверь, готовая к хаосу, но хаоса не было. В пекарне царил идеальный, почти неестественный порядок. Прилавок был пуст и вычищен до блеска. На полках ровными рядами стояли свежие батоны, буханки темного хлеба, аккуратные пирамиды из булочек.

Ингвар стоял спиной ко мне, отпуская миссис Плаун ее именинный пирог, уже упакованный в аккуратную коробку. Он делал это молча, лишь кивком отвечая на ее благодарный лепет.

— ...и скажите мисс Элис, что Аннушка в восторге! Пирог просто волшебный! — щебетала миссис Плаун, замечая меня в дверном проеме. — О, да вы уже здесь! Выглядите отдохнувшей, милая!

Ингвар медленно обернулся. Его серые глаза встретились с моими. В них не было ни усталости, ни насмешки. Лишь холодная констатация факта, дескать, всё под контролем.

— Ваша смена, булочница, — произнес он хрипло и отошел к своему столику, оставляя меня разбираться с очередью из трех человек, с любопытством разглядывавших нас обоих.

Я кинулась за прилавок, на ходу проверяя кассу. Монеты были аккуратно разложены по ячейкам. Сдача дана верно. Даже крошки с прилавка были сметены. Клиенты казались спокойными и неторопливыми.

Пока я собирала заказ для Кливера-младшего, я украдкой наблюдала за Ингваром. Он сидел неподвижно, уставившись в стену, но я чувствовала — он сканирует каждого входящего, каждую тень за окном. Он не просто торговал. Он стоял на посту.

Когда последний посетитель ушел, в пекарне воцарилась тягучая, неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи.

— Спасибо, — выдохнула я, начиная вытирать уже и без того сияющий прилавок. — Я не знаю, что бы я...

— Твои дрожжи сбежали, — перебил он меня, не глядя.

Я замерла. Закваска. Моя ночная, живая закваска, которую я забыла вовремя «накормить» в этой утренней суматохе. Бросилась к глиняному горшку. Он был пуст. Липкая, перебродившая масса вылезла наружу и засохла на столе мертвыми, безжизненными наплывами.

У меня вырвался тихий стон. Это была катастрофа. Не на день, не на два. Закваска — это душа пекарни. Та, что у меня была, передавалась много лет. Без нее хлеб будет... обычным.

— Всё пропало, — прошептала я, ощущая, как подкашиваются ноги. — Я... я не смогу...

Ингвар молча встал, подошел к полке, где стояли банки с моими запасами. Его глаза, привыкшие видеть суть вещей, быстро нашли то, что нужно — банку с дикими дрожжами и небольшую емкость с мутноватой жидкостью — стартером, который я всегда держала про запас.

— Не всё, — хрипло бросил он. — Начинай заново.

Он сказал это не с утешением, а с повелительной интонацией человека, который привык не ныть, а чинить сломанное. Даже если это живое. Я сглотнула комок в горле, кивнула и принялась суетиться, нагревая воду, отмеряя муку. Руки сами помнили движения. Однако внутри все сжималось от боли и досады.

Я чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый, изучающий.

— Они вернутся, — вдруг произнес он. Его голос прозвучал особенно громко в тишине, наполненной лишь звуками моей возни с мукой. — Твои друзья с медными лбами. И уже на этот раз он не станут проверять лицензию.

Ложка выпала у меня из рук, звякнув о край миски.

— Почему? — прошептала я, уже зная ответ.

— Потому что их «резонатор» что-то почуял. Слабый всплеск, аномалия. Они отметят это в отчете. Потом придут другие — с более чуткими приборами. Они будут проверять всё: воду, муку, воздух. Они найдут. Всегда находят.

Ингвар говорил спокойно, без эмоций, как о погоде. Как о неминуемой грозе.

— Что мне делать? — голос мой прозвучал слабо и беспомощно, по-детски.

Он медленно поднялся и подошел ко мне вплотную. От него пахло дымом, металлом и горькой полынью.

— У тебя есть три варианта, булочница. Ждать, пока они придут и сожгут это место вместе с тобой и твоими дрожжами. Бежать одной и надеяться, что они не пойдут по твоим следам, как пошли по следам твоих родителей. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула та самая буря, что я чуяла с самого начала. — Или уйти... со мной. Пока есть время.

Ингвар повернулся и вышел на улицу, к своему «Циклопу», оставив меня одну посреди пекарни с мертвой закваской на столе и с невозможным выбором, нависшим надо мной, как лезвие гильотины.

Я стояла, вцепившись пальцами в край столешницы, пока он раскочегаривал своего железного коня. Пыхтение парового котла было оглушительным, рвущим душу. Казалось, сам воздух тлеет от этого огненного дыхания. Он не смотрел в мою сторону, занятый последними приготовлениями — проверял крепления на багажнике, затягивал ремни.

Мысль о бегстве казалась такой же чужеродной, как и он сам. Бросить «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ»? Мои дрожжи, которые теперь придется растить заново? Мистера Брукса, который заедет за пирогом для Мэри? Маленькую Аннушку, которая ждала своего волшебного имбирного пряничного человечка на день рождения?

Я посмотрела на свои руки. На белые от муки пальцы, в которых еще недавно теплилось то самое, особенное тепло. Теперь они были холодными.

«Циклоп» захлебнулся, выпустил клуб пара и замер в ожидании. Ингвар перекинул ногу через седло, все так же не глядя на меня. Его поза говорила красноречивее любых слов: он дал мне выбор. И его терпение подошло к концу.

И вдруг я поняла. Это не выбор. Это проверка. Та самая, которую когда-то не прошли мои родители. Они остались. Они надеялись на разум, на диалог, на свою правоту. И их стерли с лица земли. ОРК не ведет диалогов. Он выжигает.

Я сорвалась с места. Метнулась к полке, схватила тот самый глиняный горшок, где еще сохранились крупинки старой, мертвой закваски. Потом — банку с дикими дрожжами, мешочек с самой лучшей мукой, маленькую, тщательно упакованную коробочку с сушеными травами, которые больше нигде не росли. Буханку еще горячего хлеба и другую снедь. Я совала все это в старый, прочный рюкзак, который когда-то принадлежал мистеру Теренсу.

Действовала быстро, почти не думая, на автомате, словно меня вела чужая воля. Кинула в рюкзак теплый плед, кружку, нож. Деньги из кассы. Потом остановилась у котла с глинтвейном, все еще теплым. Сердце сжалось. Нет, этого не взять.

Я оделась по зимнему и вышла на порог. Морозный воздух обжег легкие. Ингвар сидел в седле, наконец-то повернув ко мне свое беспристрастное лицо. Увидел рюкзак в моих руках. Ничего не сказал. Лишь кивнул на багажник, притороченный к заднему колесу. От этого жеста у меня перехватило дыхание.

Я сделала шаг. Потом другой. Снег хрустел под сапогами. Со стороны кузницы на нас с любопытством смотрели двое ребятишек. Я отвернулась. Забросить рюкзак на багажник оказалось непросто. Руки не слушались. Ингвар не стал помогать, лишь жестко закрепил его одним движением, затянув ремни с такой силой, что кожа затрещала.

— Готова?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и перекинула ногу через седло. Кожа сиденья оказалось ледяной, что чувствовалось даже сквозь шерстяные рейтузы и плотную ткань юбки. Между мною и Ингваром оставалось сантиметров тридцать, но казалось, я сижу к нему вплотную. От его спины исходила волна жара, смешанного с запахом железа и пота.

— Держись.

Я неуверенно ухватилась за его кожаную куртку. Материал был грубым и холодным.

— Крепче, — бросил он через плечо, и я, покраснев, обхватила его руками за талию. Под курткой угадывались твердые, как сталь, мышцы.

Он рывком открыл открыл клапан, подающий пар на поршни. «Циклоп» взревел, взметая облако снежной пыли, и рванул с места так, что меня откинуло назад. Я вскрикнула и вцепилась в него с отчаянной силой, прижавшись лицом к его спине. В ушах завывал ветер, слепил снег. Деревянные домики Верхнего Дола поплыли мимо, превращаясь в размытые пятна.

Я не оглядывалась. Не смотрела на «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ», на дымок из трубы, на знакомую вывеску. Я зажмурилась и просто держалась, чувствуя, как подо мной вибрирует и рычит чужое сердце, унося меня в неизвестность.

Мы пронеслись по главной улице, мимо окаменевшего от удивления фермера Эбинезера, и вынеслись на заснеженную дорогу, ведущую к перевалу. Туда, где стояли их посты.

Только тогда до меня стало доходить, на что я согласилась. Я не просто бежала. Я бежала с незнакомцем, чье имя узнала лишь сегодня утром. В мире, где моя магия была преступлением. И единственное, что у меня теперь было — этот человек и рюкзак с горстью мертвой закваски.

А впереди, в сеющей снежной круговерти, уже угадывались темное строение и тусклые огни заставы Ордена Ржавого Когтя. Дорога на перевал вилась змеей, засыпанная свежим снегом, по которому «Циклоп» резал глубокую, ухабистую колею. Я вжалась в спину Ингвара, пытаясь не думать о том, что ждет впереди. О холодных, стеклянных взглядах людей ОРК. О пищащем приборе, чья стрелка указала в мою сторону.

Ингвар вел мотоцикл с мрачной сосредоточенностью, его тело было напряжено, как тетива лука. Он не сбавлял хода, приближаясь к заставе. Я увидела двух стражников в медных кирасах, с карабинами за спиной. Они вышли из будки, подняв руки, сигнализируя остановиться.

Сердце ушло в пятки. Я зажмурилась, ожидая окрика, свиста пули. Однако Ингвар лишь подал больше пара на поршни. «Циклоп» взревел, извергая клубы густого, черного дыма, и рванул вперед. Стражи отпрыгнули в сугробы с проклятиями. Один из них что-то кричал нам вслед, судорожно срывая с плеча карабин.

— Держись! — рыкнул Ингвар, и пароцикл, кренясь, вписался в крутой вираж.

Сзади раздался хлопок выстрела, потом еще один. Пули со свистом пронеслись мимо, одна рикошетом ударила в скалу нависающую над дорогой, отколов кусок гранита. Я вскрикнула. Адреналин ударил в голову, заставив кровь бешено стучать в висках. Мы были мишенью. Меня сейчас убьют. За то, что я пеку пироги.

— Пригнись! — его команда была скупа и точна.

Я повиновалась, чувствуя, как ветер бьет в лицо ледяными иглами. «Циклоп» летел, почти не касаясь земли, его колеса скользили на поворотах, угрожая выбросить нас в пропасть. Я не видела дороги — только спину Ингвара, его сцепленные руки на руле и белую пелену снега, в которой тонул мир.

Мы пронеслись так несколько минут, пока выстрелы не остались далеко позади, заглушаемые ревом мотора и воем ветра. Только тогда Ингвар слегка стравил пар, позволив пароциклу выровняться.

Я рискнула оглянуться. Застава уже скрылась в снежной дымке. Никто нас не преследовал. Видимо, сочли погоню за одним безумцем на пароцикле слишком рискованной на узкой горной дороге.

Дыхание перехватило. Не от страха, а от неожиданного, дикого чувства свободы. Мы проскочили. Мы сделали это. Я расслабила хватку, позволив себе откинуться назад. Руки затекли от напряжения, ноги дрожали.

Я смотрела на убегающую дорогу, на темнеющие склоны ущелья, и понимала, что моя старая жизнь осталась там, позади, за поворотом. Вместе с «СЛАДКИМ КОРНЕМ», с запахом свежего хлеба и тихим уютом пекарни.

Ингвар молчал. Он не оборачивался, не спрашивал, в порядке ли я. Он просто вел «Циклоп», его спина была единственной точкой опоры в этом безумном, несущемся в никуда мире. Через некоторое время дорога пошла под уклон, петляя между скал.

Снег тут был не таким глубоким, и ехать стало немного легче. Наконец, Ингвар свернул с основной трассы на едва заметную, заросшую кустарником тропинку, ведущую к небольшой пещере в скале. Он стравил пар и перекрыл подачу мазута в топку.

Наступила оглушительная тишина, резанувшая уши после часового рева. Лишь ветер завывал в расщелинах да потрескивал остывающий металл пароцикла. Ингвар спрыгнул с седла, его движения были резкими. Он снял шлем, провел рукой по лицу.

— Слезай, — бросил он, не глядя на меня. — Здесь переночуем.

Я попыталась последовать за ним, но ноги подкосились, и я чуть не рухнула в снег. Он повернулся, поймал меня за локоть. Его пальцы были твердыми и холодными.

— Слабые у тебя ноги, булочница, — процедил он, но помог мне выпрямиться.

— Я... я не привыкла к такому, — пробормотала я, отряхивая юбку.

Он фыркнул и принялся расстегивать ремни, снимая мой рюкзак с багажника.

— Привыкай. Твоя нежная жизнь булочницы кончилась.

Он бросил рюкзак мне в руки и повернулся к пещере, доставая из седельной сумки сверток и флягу. Я осталась стоять на снегу, сжимая в руках свое жалкое имущество. Дрожжи. Мука. Хлеб. Плед. Вся моя жизнь, уместившаяся в один рюкзак.

А он был прав. Моя прежняя жизнь кончилась. И началась новая. Страшная, непредсказуемая и пугающая. И все-таки, почему-то, глядя на его спину, уходившую в темноту пещеры, я чувствовала не только страх, но и странное, щемящее чувство — будто я сделала первый по-настоящему правильный выбор в своей жизни.

Пусть он и пахнет дымом, а не корицей. Темнота в пещере была густой, почти осязаемой, пахло сыростью, мхом и дымом. Ингвар двинулся внутрь, не зажигая света, будто видел впотьмах как кот. Я, спотыкаясь о невидимые камни, поплелась за ним, прижимая к груди рюкзак — последний островок прежней жизни.

Раздался щелчок. Затеплился крохотный язычок пламени, осветивший небольшое пространство: каменные стены, закопченный потолок, грубый очаг из сложенных камней, припасенную в углу охапку хвороста. Убежище. Временное, суровое, но свое.

— Разведи огонь, — сказал он, протянув мне зажигалку, над которой все еще танцевал язычок пламени.

Я взяла ее, а Ингвар, отвернувшись, принялся снимать с себя амуницию. Расстегнул ремни, отстегнул кобуру с тем самым устройством, бросил у входа шлем. Я чувствовала себя ученицей, получившей первое задание.

Развести огонь?.. Я умела растапливать печь сухими березовыми полешками, раздувать жар ласковым дыханием, вкладывая в него жажду тепла и уюта. Вот только здесь надо было действовать иначе.

Я подошла к очагу, присела на корточки, принялась дрожащими руками укладывать хворост, стараясь сделать это так, как когда-то показывал мне мистер Теренс. Щепотка сухого мха, береста... Зажигалка выскальзывала из пальцев. Ингвар молча наблюдал, прислонившись к стене, его лицо в полумраке было непроницаемо.

Наконец, огонь вспыхнул, неуверенно, с треском пожирая сухую кору. Я подула на него, как дула всегда, шепча про себя старые заговоры на добрый жар. Пламя ожило, вытянулось языками, осветило пещеру неровным, танцующим светом.

Ингвар фыркнул. Звук был коротким, похожим на лай.

— Колдунья, — произнес он беззлобно, почти констатируя факт. — Даже костер ты разводишь с фокусами.

Я сжалась, ожидая насмешки или гнева, но он лишь подошел к огню, согревая озябшие руки. Его пальцы, длинные и жилистые, были покрыты старыми шрамами и свежими ссадинами.

— Есть хоть что-то в твоих запасах, кроме муки и слюней? — спросил он, глядя на пламя.

Я молча раскрыла рюкзак, достала завернутую в ткань буханку, немного сыра, несколько яблок. Скудный паек. Он взял у меня буханку, отломил половину, сунул мне.

— Ешь. Завтра надо будет искать пропитание.

Мы ели молча, сидя на холодных камнях у огня. Хлеб был свежим, сыр — соленым и твердым. Я смаковала каждый крохотный кусочек, каждую крошку. Я никогда не ела так осознанно. В пекарне еда была всегда, ее аромат витал в воздухе, она была частью фона. Здесь она была наградой. Топливом.

Ветер завывал снаружи, задувая в пещеру колючие иглы снега. Я съежилась у костра, кутаясь в плед. Страх постепенно отступал, сменяясь леденящей, всепоглощающей усталостью. Веки слипались. Ингвар сидел неподвижно, как изваяние, уставившись на огонь. Казалось, он не спал никогда.

— Почему ты помог мне? — вырвалось у меня сквозь дремоту. — Ты же мог просто уехать.

Он медленно повернул ко мне голову. В глубине его серых глаз отражались языки пламени.

— Они бы сожгли твою пекарню, — произнес он хрипло. — Сожгли бы вместе с твоими глупыми дрожжами и рецептами. А потом пошли бы по следам. Моим следам. Ты была маяком для них. Мне нужно было его потушить.

Его слова были жестокими и прагматичными. Как удар камнем. Не из благородного порыва. Не из сострадания. А из холодного расчета. Чтобы сбить со своего следа. Во мне что-то надломилось.

Я отвернулась, уткнувшись лицом в шершавый плед. Глупая, наивная булочница. Ждала рыцаря, а получила циничного наемника. А через мгновение он заговорил снова, тише, будто не по своей воле:

— И еще... Твой хлеб. Он неплох.

Я замерла. Это была не похвала. Это было что-то другое. Признание. Почти вынужденное. Больше Ингвар не сказал ни слова. А я, прислонившись к холодному камню, под вой ветра и треск огня, вдруг провалилась в короткий, тревожный сон, где пахло не дымом, а корицей, и где закваска в горшке была еще жива.

Глава 4. Половина пряника

Сон был беспокойным, прерывистым. Мне снилось, что я замешиваю тесто, но в нем нет теплой упругости, оно холодное и скользкое, как глина. А из печи вместо аромата свежего хлеба валит едкий дым. Я проснулась от собственного стонущего всхлипа, замерзшая и разбитая.

Огонь в очаге почти погас, лишь несколько углей тускло тлели в пепле. Ингвара не было видно. На секунду меня охватила паника — он уехал? Бросил меня здесь одну? И тут я услышала снаружи мерные, твердые шаги.

Ингвар стоял на краю пещеры, спиной ко мне, всматриваясь в предрассветную мглу. Его фигура, силуэтом вырисовывающаяся на фоне серого неба, казалась незыблемой, как скала. Увидев, что я проснулась, он бросил через плечо:

— Костер нужно поддерживать. Топливо кончается.

Это был не упрек, а констатация. Закон выживания. Я, все еще дрожа от холода и остатков сна, поползла к очагу, сгребла последние щепки, аккуратно раздула тлеющие угли. Пламя с трудом, нехотя, принялось за новую пищу.

— Здесь есть ручей, — сказал Ингвар, все еще не поворачиваясь. — В сотне шагов вниз по склону. Бери флягу.

Я кивнула, хотя он этого не видел, нашла в его седельной сумке пустую алюминиевую флягу и вышла наружу. Воздух был холодным и острым, как лезвие ножа. Снег хрустел под ногами. Я пробиралась между заснеженными елями, следуя указанному направлению, и вскоре услышала слабый, но настойчивый звон воды.

Ручей действительно был, неширокий, с темной, почти черной водой, бегущей меж заиндевевших камней. Я опустилась на корточки, зачерпнула воду. Она была ледяной, от нее сводило пальцы.

И... мертвой. Совершенно безвкусной, пустой. В ней не было жизни, ни энергии, ни характера. Вода из моего колодца в деревне всегда была особенной, с едва уловимым привкусом горных трав и камня. А эта была просто химически чистая H₂O.

Я с тоской посмотрела на флягу. Без доброй, живой воды моя магия была бессильна. Из этого можно было сварить суп, но нельзя было вдохнуть в него душу. Когда я вернулась, Ингвар уже разбирал и чистил свое оружие — то самое устройство с гравировкой.

Оно оказалось сложным механизмом, вроде арбалета со странным оптическим прицелом. Его движения были точными, выверенными, полными безразличного уважения к инструменту.

— Найдем сегодня дорогу к Туманным Долинам, — сказал он, не глядя на меня, продолжая смазывать детали густой, пахучей смазкой. — Там можно затеряться. Орден редко суется в те болота.

— А что там есть? — спросила я, садясь у огня и протягивая к нему окоченевшие руки.

— Трясины. Туманы. Остатки старых ферм. И люди, которые не любят задавать вопросы. — Он щелкнул собранным механизмом, проверяя работу. — Если, конечно, мы не свалимся в ущелье по дороге. Дорога там... не для слабонервных.

Он говорил об опасности так же буднично, как я когда-то говорила о температуре выпечки пирогов. Я посмотрела на свой рюкзак. На горшок с мертвой закваской. И вдруг поняла, что не могу просто бежать. Мне нужен якорь. Хотя бы крошечный островок контроля в этом хаосе.

— Мне нужны дрожжи, — сказала я тихо, но твердо. — Настоящие. Не могу я делать хлеб из ничего.

Ингвар наконец поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — не понимание, скорее... оценка.

— Дрожжи, — повторил он, словно пробуя на вкус это странное, нелепое в нашей ситуации требование. — Хорошо. В Долинах есть один тип. Бывший алхимик. Он торгует всякой... дрянью. Может, у него найдется и твоя бродячая гадость.

Он встал, заткнул за пояс свое оружие.

— Собирайся. Через час двинемся.

Пока он готовил «Циклоп» к пути, я, пользуясь моментом, достала свой глиняный горшок. Зачерпнула немного снега, растопила его у огня в жестяной кружке и смешала с горстью муки из моих запасов.

Вода была мертвой, но я все равно шептала над ней старые слова, вкладывая в холодную жижу всю свою тоску по дому, всю свою растерянность и всю свою упрямую надежду. Я оставила эту болтушку у огня, накрыв тряпицей. Закваска не рождается за день, но начало должно быть положено. Даже здесь. Даже во время бегства.

Ингвар, закончив возиться с пароциклом, бросил взгляд на мой горшок.

— Опять колдуешь?

— Начинаю сначала, — поправила я его, и в голосе моем впервые прозвучали нотки не робости, а решимости.

Он что-то хмыкнул — возможно, это было одобрение, а возможно, и нет. И когда я снова вскарабкалась на багажник, а он рванул с места, унося нас в колючую, снежную мглу, я сжимала в кармане крошечную, теплую уверенность. Я не просто беглянка. Я пекарь. И я еще испеку свой хлеб.

Дорога в Туманные Долины оказалась не просто «не для слабонервных». Она была издевательством над самой идеей дороги. То узкий карниз над бурной рекой, то крутой спуск по осыпающемуся склону, то заснеженная тропа, где «Циклоп» вяз по ступицы. Ингвар вел машину с ледяным хладнокровием, его тело работало в унисон с железным конем, предугадывая каждую кочку, каждый скользкий участок.

Я перестала смотреть по сторонам. Открывавшиеся виды — бездонные ущелья, заснеженные пики, пронзительная синева неба — были слишком огромными и пугающими. Я вжалась в его спину, зажмурив глаза, и просто существовала в этом оглушительном реве и вибрации, превратившись в еще один груз на багажнике.

Мы не разговаривали. Не было сил. Да и что можно сказать, когда все твое существо сконцентрировано на том, чтобы не свалиться в пропасть? К полудню мы спустились ниже, в зону хмурых елей и подтаявшего снега.

Воздух стал влажным и тяжелым, небо затянуло сплошной серой пеленой. И появился туман. Сначала легкая дымка, потом густая, молочно-белая стена, в которой растворялось все дальше пары метров.

Ингвар сбавил скорость почти до нуля. Мы ползли, словно слепые, ориентируясь лишь на шум воды где-то слева и на его почти животное чутье.

— Держись, — его голос прозвучал приглушенно в плотной пелене тумана. — Болота близко.

Вскоре «Циклоп» начал с чавканьем проваливаться в мягкую, вязкую почву. Ингвар заглушил паровую машину.

— Дальше пешком.

Слезть с пароцикла оказалось пыткой. Все тело ныло и гудело, ноги подкосились. Я прислонилась к холодному металлу бака, пытаясь отдышаться. Ингвар снял свой рюкзак, достал небольшой компас. Стрелка беспокойно дергалась.

— Магнитные аномалии, — бросил он. — Обычное дело для этих мест. Карты почти бесполезны.

Он посмотрел на меня, оценивая мое состояние.

— Если отстанешь, утонешь. Или тебя заберет Болотная Тварь.

Он сказал это без тени улыбки. Я поняла, что это не шутка. Мы пошли. Туман затягивал нас, как густой суп. Ноги вязли в черной, пахнущей гнилью жиже. Ступать приходилось осторожно, проверяя каждый шаг.

Вокруг царила зловещая тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием и редкими, пугающими звуками — всплеском, шелестом камыша. Я шла, уставившись в его спину, как в единственный маяк, боялась отвести взгляд даже на секунду.

Страх сковал меня прочнее любого мороза. Вдруг он резко остановился, подняв руку. Я едва не наткнулась на него.

— Стой.

Он не двигался, вслушиваясь. Я тоже замерла, сердце колотилось где-то у горла. И сквозь туман до нас донесся слабый, но отчетливый звук. Не природный. Металлический. Лязг и скрежет, словно кто-то тащил по камням тяжелую железную цепь.

Ингвар медленно, бесшумно достал свое оружие. Его лицо стало каменным.

— Это не тварь, — прошептал он. — Это похуже.

Лязг становился громче, к нему добавилось мерное, тяжелое пыхтение, как у парового насоса. В тумане начали проступать контуры. Высокие, неестественно прямые. Не деревья. Из белой пелены, словно призраки, выступили три фигуры.

Рыцари ОРК, но не такие, как в деревне. Их доспехи были грубее, массивнее, покрыты ржавыми подтеками и грязью. А вместо рук у них были механические манипуляторы — один с клешней, другой с буром, третий с чем-то вроде щупалец.

Их шлемы были лишены стекол, вместо глаз горели тусклые красные точки. Они шли, не глядя по сторонам, методично, как заводные игрушки, волоча за собой на цепи огромный, похожий на радар прибор, который и издавал тот самый скрежет.

Охотники. Следопыты. И их прибор, судя по тому, как он повернулся в нашу сторону и запищал, уже нас нашел. Ингвар оттолкнул меня назад, в гущу чахлых берез.

— Беги. К пароциклу. Не оглядывайся.

— Но...

— БЕГИ!

Его рык не оставлял места для споров. Я развернулась и бросилась бежать, спотыкаясь, падая в грязь, поднимаясь и снова бежала, не разбирая дороги, с одной мыслью — прочь. Сзади раздался резкий, сухой выстрел, потом еще один — не пулевой, а какой-то... энергетический, с шипением и вспышкой, которая на секунду прожгла туман.

Я бежала, сердце готово было выпрыгнуть из груди, легкие горели. Звуки боя становились все отдаленнее, заглушаемые густым болотным воздухом и собственным тяжелым дыханием.

И тут я поняла, что заблудилась. Туман сомкнулся вокруг меня. Никакого пароцикла. Никакого Ингвара. Только чавкающая под ногами грязь, кривые деревья-призраки и зловещая, давящая тишина, в которой мое собственное сердцебиение казалось оглушительным громом.

Я остановилась, обессиленно прислонившись к мокрому стволу березы. Страх парализовал меня. Я была одна. В гиблом болоте. С тремя железными чудовищами где-то позади. И, возможно, с той самой Болотной Тварью, о которой он говорил.

Из кармана моего фартука что-то выпало и с глухим стуком упало в грязь. Я машинально наклонилась и подняла это. То была та самая медная, шестигранная монета с глазом в центре. Чужой талисман. Последняя ниточка, связывающая меня с тем миром, где были печи и запах хлеба.

Я подняла и сжала монету в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Бежать было некуда. Прятаться — негде. И тогда, сквозь туман, до меня донесся новый звук. Слабый, едва уловимый. Не лязг и не скрежет. А тихое, надтреснутое посвистывание.

Кто-то насвистывал простенькую, знакомую мелодию — что-то вроде народной плясовой. Она казалась такой же неуместной в этом гиблом месте, как кружевной платок на ржавой броне, но это был звук жизни. Не механической, не чудовищной, а человеческой.

Я замерла, затаив дыхание, прислушиваясь. Свист доносился слева, из-за частокола кривых, покрытых мхом стволов ольхи. Я уже собралась двинуться на звук, но тут же остановилась. А вдруг это ловушка? Приманка?

В кармане фартука лежали три вещи — медная монета, горшочек с закваской и маленький, завернутый в вощеную бумагу, имбирный пряник. Пряник я испекла еще вчера утром, для маленькой Аннушки.

Он был в форме звездочки и должен был нести радость. Правда — не здесь, не в этих гиблых топях. Я не знала, сработает ли моя магия здесь, в этом мертвом месте, но другого выбора у меня не было.

Я разломила пряник пополам. Одну половину сунула обратно в карман, а вторую, шепча заговор на удачу и благосклонность, бросила в грязь по направлению к свисту. Это был мой вызов. Мое предложение.

Свист оборвался. Наступила тишина, еще более зловещая, чем прежде. Потом послышался мягкий шорох, и из тумана выплыла фигура. Невысокий, сутулый старик в пропитанном влагой плаще из грубой ткани.

На голове — мятая войлочная шляпа, из-под которой торчали седые патлы. В одной руке он держал длинный посох, в другой — замысловатый крюк, похожий на кочергу. Его глаза, маленькие и пронзительно-яркие, уставились на меня, потом на половинку пряника, лежащую в грязи.

— Гостинец? — проскрипел он. Голос его был похож на скрип несмазанной двери. — Или плата за проход?

— И то, и другое, — выдохнула я, все еще прижимаясь к березе. — Я ищу дорогу.

Старик медленно наклонился, не сводя с меня глаз, и подцепил пряник своим крюком. Он понюхал его, потом, к моему ужасу, отломил крошечный кусочек и положил в рот. Прямо с грязью.

— М-м-м... — он прожевал, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удивление. — С перцем... И с добрым словцем... Давно я такого не пробовал.

Он сунул остаток пряника за пазуху.

— Беглая? — спросил он прямо.

Я кивнула, не в силах солгать этим всевидящим глазам.

— От Ржавых?

Снова кивок. Он хмыкнул, и его взгляд скользнул по моим рукам, заляпанным грязью, но все еще белым от въевшейся муки.

— Пекарша... Чай, с булками да пирожками? — в его голосе прозвучала насмешка, но не злая. — Ну что ж, пойдем, хлебная душа. Покажу тебе тропку. Пока мои «пугала» Ржавых на болотах водят.

Старик повернулся и, не оглядываясь, засеменил в туман. Я, не раздумывая, поплелась за ним, понимая, что это мой единственный шанс. Он вел меня по едва заметным, скрытым кочками и мхом тропинкам. Мы шли, казалось, по кругу, но вскоре я поняла метод — он обходил зыбучие топи, которые выглядели как твердая земля. Это он назвал «пугалами»?

— Ты... ты кто? — рискнула я спросить, перескакивая через мшистое бревно.

— Смотритель, — буркнул он, не оборачиваясь. — Или сторож. Как удобнее. Живу тут. Слежу, чтобы болото никого не съело без моего спросу. А Ржавые... — он плюнул в сторону, его плевок с шипом упал в черную воду. — Они портят воздух. Железом и мазутом. Болоту это не по нутру.

Вдали, сквозь пелену тумана, снова донесся тот самый энергетический выстрел, потом крик — нечеловеческий, металлический. Старик усмехнулся, беззвучно, одними плечами.

— Твой железный друг дерется лихо... Но против троих... — он покачал головой. — Не уверен я.

Мы вышли на небольшой, сухой островок, посреди которого стоял странный дом — скорее, большая хижина, сложенная из плавника, кусков торфа и старого железа. К крыше была пристроена самодельная ветряная мельница, лопасти которой лениво вращались в сыром воздухе.

— Вот, — сказал старик, останавливаясь у входа, завешанного звериной шкурой. — Мой приют. Твоя дорога там, — он ткнул посохом в сторону, где туман был чуть реже. — Иди прямо. Через полчаса выйдешь к старой груше. От нее налево, к холму. Твой конь там, у подножия.

— Спасибо, — прошептала я. — Чем я могу...

— Ты уже заплатила, — он потрепал свой плащ в том месте, где у него в кармане лежал кусок пряника. — Звездочкой. Теперь иди. Пока болото не передумало тебя отпускать.

Я кивнула и уже сделала несколько шагов, как он окликнул меня.

— Эй, булочница!

Я обернулась.

— Если выживешь... — его глаза снова блеснули. — Заходи как-нибудь. С новыми гостинцами. Старику сладенького иногда хочется.

Он скрылся в хижине, и туман сомкнулся за ним, словно его и не было. Я побежала, следуя его указаниям. Сердце уже не колотилось в панике, а ровно и сильно стучало, подгоняя меня. Я нашла грушу-великана, склонившуюся над тропой, свернула налево и, наконец, увидела знакомый силуэт «Циклопа» у подножия поросшего мхом холма.

Ингвар стоял, прислонившись к пароциклу. Он был жив. На его куртке зиял свежий надрез, из которого сочилась кровь, смешиваясь с машинным маслом. Лицо было бледным, но взгляд — все таким же острым. У его ног валялась отрубленная механическая «рука»-манипулятор, еще дергающаяся и искрящая.

Увидев меня, он лишь поднял бровь.

— Нашла дорогу.

— Мне помогли, — коротко ответила я, подходя ближе. — Нужно перевязать рану.

— Пустяк, — отмахнулся он, но позволил мне порвать на полосы чистый край моей нижней юбки и кое-как стянуть края раны. Его кожа была горячей и влажной.

Пока я возилась, он смотрел в туман, откуда мы пришли.

— Кто? — спросил он наконец.

— Смотритель, — сказала я. — Он назвал Рыцарей «Ржавыми». И сказал, что болоту они не по нутру.

Ингвар фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Значит, ему мы обязаны. Двоих я уложил. Третий сбежал. Но он передаст сигнал. Теперь они знают, что мы здесь.

Он взглянул на меня, и в его взгляде я впервые увидела не цинизм и не холодную оценку, а нечто иное. Возможно, признание.

— Ты сильнее, чем кажешься, булочница. Выжила одна в Туманных Долинах.

Я не ответила. Я просто забралась на багажник, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется новой, странной уверенностью. Я выжила. Не благодаря силе или магии, а благодаря прянику и старому Смотрителю. Магия малых дел снова сработала. Даже здесь. Особенно здесь.

— Куда теперь? — спросила я, когда он завел пароцикл.

— Глубже, — бросил он, и «Циклоп» тронулся с места, увозя нас от болота, от погони, вглубь неизвестности.

Вот только теперь я смотрела вперед не с тем же ужасом, что прежде. В кармане у меня лежала вторая половинка пряника. И я знала — пока у меня есть мука, мед и доброе слово, у меня есть оружие. Пусть и не такое грозное, как у Ингвара, но свое.

Глава 5. Пустой хлеб

Мы углубились в Туманные Долины, и пейзаж изменился. Болота остались позади, сменившись холмистой, поросшей чахлым кустарником местностью. Туман редел, превращаясь в легкую, влажную дымку, сквозь которую пробивалось блеклое солнце. Воздух по-прежнему пах гнилью и сыростью, но теперь к этому запаху примешивался дымок — не костра, а чего-то техногенного, едкого.

Ингвар ехал молча, сосредоточенно. Рана на его боку, казалось, не причиняла ему особых неудобств, но я заметила, как он чуть чаще стал поворачивать голову, озирая окрестности. Мы оба понимали — третий рыцарь донесет. Покой для нас закончился.

Вскоре мы увидели поселение. Слово «деревня» к нему не подходило. Это было сборище полуразрушенных сараев, ржавых вагончиков и землянок, притулившихся у подножия гигантской, давно заброшенной паровой буровой установки.

Ее черный, покрытый ржавчиной силуэт упирался в небо, как скелет доисторического чудовища. Отсюда и шел едкий дым — из трубы одной из землянок, где, судя по всему, пытались переплавить какой-то металлолом.

Ингвар заглушил машину на окраине, за грудами битого кирпича.

— Жди здесь, — приказал он, снимая с пояса свое оружие. — Если что — свисти. Или кричи. Хотя кричать тут бесполезно.

Он скрылся между покосившимися постройками, двигаясь бесшумно, как тень. Я осталась одна, прижавшись к холодному металлу «Циклопа». Со стороны поселка доносились редкие звуки — лязг металла, приглушенные голоса, плач ребенка. Место было бедным, грязным и отчаянным. Идеальное укрытие для тех, кому некуда больше идти.

Время тянулось мучительно медленно. Я наблюдала, как две тощие собаки роются в куче мусора, как женщина в засаленном платке выносит из землянки помойное ведро. Жизнь здесь была борьбой за выживание в его самом примитивном виде. Мои пироги и булочки казались здесь неуместной, почти кощунственной роскошью.

Наконец, Ингвар вернулся. На его лице была редкая для него гримаса — нечто среднее между удовлетворением и отвращением.

— Нашел, — коротко бросил он. — Следуй за мной. И не задавай вопросов.

Мы прошли мимо нескольких зданий, вызывая на себе скрытые, подозрительные взгляды. Обитатели этого места быстро отводили глаза, стоило Ингвару повернуть голову в их сторону. Его репутация, видимо, предшествовала ему.

Он остановился у низкой, почти вросшей в землю двери, над которой висела вывеска из обломка шестерни с грубо выбитой надписью: «Алхимик». Внутри пахло так, что у меня перехватило дыхание.

Кислота, сера, перегоревшее масло, грибы и что-то еще, совершенно неописуемое. Лавка была завалена хламом: склянками с мутными жидкостями, грудами старых механизмов, пучками засушенных растений сомнительного вида.

За прилавком, на бочке, сидел человек. Он был худым до истощения, в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными и пугающими. Его пальцы, испачканные в чем-то черном, и зеленом, беспокойно перебирали какую-то мелкую деталь.

— Ингвар, — просипел он, и его голос звучал так, будто его горло протерли наждачной бумагой. — Слышал, ты влип в историю с Ржавыми. Опять.

— Это взаимно, Зекк, — холодно парировал Ингвар. — У тебя для меня есть кое-что.

— Всегда есть, всегда, — захихикал алхимик. Его взгляд скользнул по мне, задержался на моих руках, и его тонкие губы растянулись в ухмылке. — Привел подружку? Не в твоем стиле, старина.

— Ей нужны дрожжи, — Ингвар отрезал, не удостаивая его ремарки ответом. — Настоящие. Не та гадость, что ты обычно впариваешь.

Зекк наклонил голову, словно птица.

— Дрожжи? — он рассмеялся, сухим, трескучим смехом. — Здесь, в Долинах? Детка, тут даже плесень сдохнет от тоски. Какие уж тут дрожжи...

Я сделала шаг вперед, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. Отчаяние и усталость придали мне смелости.

— Они должны быть, — сказала я твердо. — Иначе какой смысл во всем этом? — я обвела рукой его лавку, полную странного хлама. — Вы все здесь что-то создаете. Пусть из ржавчины и отбросов. Я хочу создавать из муки, но мне нужна душа для хлеба.

Зекк перестал смеяться. Он уставился на меня через свои толстые линзы, и в его огромных глазах что-то мелькнуло — не насмешка, а любопытство.

— Душа для хлеба, — повторил он задумчиво. — Хм... Странная ты... — Он полез под прилавок и вытащил оттуда небольшой, тускло поблескивающий металлический цилиндр, похожий на патрон. — Ладно. У меня есть кое-что. Не дрожжи. Лучше.

Он протянул цилиндр мне.

— Это арканический катализатор. Старая штука. Извлекаешь энергию из окружающей среды — из влаги, из тепла твоих рук, из... ну, из твоих глупых добрых намерений, — он язвительно ухмыльнулся. — Вносишь в тесто. Оно поднимается. Быстро. И получается... особенным. Однако будь осторожна. Он капризный. Может и испортить все, если ты сама не в форме.

Я взяла цилиндр. Он был холодным и тяжелым. Я почувствовала слабую, едва уловимую вибрацию, словно внутри что-то пело.

— Сколько? — спросил Ингвар.

— Для тебя, старина? — Зекк снова хихикнул. — Бесплатно. В обмен на услугу.

Ингвар нахмурился.

— Какая?

— Ржавые стали слишком наглыми, — голос алхимика внезапно потерял всю свою игривость и стал холодным и острым, как лезвие. — Они прочесывают Долины. Мешают бизнесу. Пугают клиентов. Убери их патруль, что шляется к востоку, у Старой Дамбы. Трое. Как те, что ты сегодня уже встретил.

Ингвар помолчал, оценивая.

— Договорились, — наконец сказал он. — Элис, жди у пароцикла.

Он развернулся и вышел, оставив меня наедине с алхимиком.

Зекк наблюдал за мной, его пальцы снова принялись нервно перебирать деталь.

— Любопытный союз, — проскрипел он. — Железный волк и пекарша с душой... Берегись его, девочка. Он не из тех, кто привязывается. Рано или поздно он тебя бросит. Или предаст. Такая уж у него природа.

— Мне не к кому больше идти, — тихо сказала я, сжимая в руке холодный цилиндр.

— О, всегда есть куда идти, — он ухмыльнулся, и его глаза блеснули за стеклами очков. — Всегда. Добро пожаловать в Туманные Долины, булочница. Надеюсь, твой хлеб будет вкусным.

Я вышла из его лавки, чувствуя, как тяжелый катализатор жжет мне ладонь. У меня было то, что я хотела, но цена... цена оказалась куда выше, чем я могла представить. Ингвар снова ушел на охоту. На сей раз по моей вине. И я поняла, что наша хрупкая связь — не союз, а сделка. И счет за нее только начинал поступать.

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая туманную дымку в грязно-оранжевые тона, когда Ингвар вернулся. Он появился так же внезапно, как и ушел, выплыв из переулка между двумя ржавыми вагончиками. На его куртке прибавилось темных подтеков, на сей раз явно не его крови. Он молча сел в седло, его лицо было маской усталости и отрешенности.

— Готово, — бросил он, не глядя на меня. — Садись.

Я забралась на багажник, все еще сжимая в кармане металлический цилиндр. Он был теплым теперь, словно впитал тепло моей ладони и тревогу, что грызла меня изнутри.

— Они... — начала я.

— Они больше никому не помешают, — резко оборвал он. — Не спрашивай.

Он с силой дернул рычаг, и пароцикл, с глухим пыхтением и шипением пара, тронулся с места. Мы покидали это гиблое место, оставляя позади запах гари, нищеты и совершенного им насилия.

Мы ехали в полном молчании. Я смотрела на его спину и думала о словах алхимика. «Железный волк и пекарша с душой». И о том, какую цену он только что заплатил за мои дрожжи. Нет, не дрожжи. За этот арканический катализатор.

Когда стемнело окончательно, мы остановились в небольшой каменной расщелине, скрытой от чужих глаз частоколом свисающих лиан. Ингвар занялся своим пароциклом — проверил уровень воды в бойлере, прочистил фильтры, его движения были точными и бережными. Для него «Циклоп» был не просто машиной. Он был домом. Единственным, что у него оставалось.

Я, тем временем, развела небольшой, почти бездымный костер из сухого валежника. Потом достала свои скудные припасы — муку, воду, щепотку соли. И катализатор. Я смотрела на холодный металл в своей руке.

Он вибрировал чуть сильнее здесь, на природе, словно питаясь от самой земли. Я боялась его. Боялась того, что он мог сделать, но иного выбора у меня не было. Я замесила небольшой комок теста, вливая в него воду. Потом, зажмурившись и шепча просьбу-заговор, прикоснулась к нему катализатором.

И... ничего не произошло. Тесто осталось лежать холодным, инертным комком. Разочарование ударило по мне, как плетью. Я была недостаточно хороша. Моя магия была слишком слаба для этого устройства.

Я уже собралась отшвырнуть проклятую штуку в темноту, как вдруг ощутила легкое покалывание в пальцах. Я посмотрела на тесто. Оно... шевельнулось. Словно внутри него что-то закопошилось.

Потом оно начало медленно, почти лениво, подниматься. Не так, как с живой закваской — пузырясь и дыша. Оно росло механически, неотвратимо, как на дрожжах, но процесс шел в разы быстрее.

Через несколько минут передо мной лежал идеально подошедший, упругий ком теста. Он был безупречным. И абсолютно бездушным. От него не исходило ни тепла, ни того особого аромата, что бывал у моего деревенского хлеба. Он был просто... едой. Топливом.

Я испекла лепешку на углях. Она получилась пышной, румяной, с идеальной корочкой. Однако, когда я отломила кусок и попробовала... Он был пустым. Как вата. В нем не было ни силы гор, ни уюта домашнего очага, ни заботы. Он просто утолял голод.

Я сидела и жевала эту безвкусную мякоть, чувствуя, как внутри меня что-то обрывается. Моя магия... она подменялась. Алхимия души превращалась в голую механику. Ингвар, закончив с пароциклом, подошел к огню. Он взял вторую лепешку, отломил кусок, прожевал.

— Нормально, — произнес он, глядя на огонь. — Сойдет.

Для него это и правда «сходило». Еда была топливом. Ни больше, ни меньше.

— Это не то, — прошептала я, глядя на свои руки. — Это не мой хлеб.

Он повернул ко мне свое усталое лицо.

— Твоя прежняя жизнь кончилась, Элис, — сказал он, и в его голосе не было ни жестокости, ни утешения. Был просто факт. — Ты больше не деревенская пекарша. Ты беглянка. И выживальщица. А для выживания годится любое топливо. Даже пустое.

Он был прав. Ужасно, цинично прав. В этом новом мире, мире погонь, туманов и ржавых рыцарей, мои пироги, начиненные заботой, пирожные для успокоения, блинчики, пробуждающие воспоминания, были непозволительной роскошью.

Я доела свою лепешку, чувствуя, как в горле встает ком. Я смотрела на катализатор, лежащий у моих ног. Он был моим будущим. Холодным, эффективным и бездушным. Как и человек, сидевший напротив.

Ингвар снова уставился на огонь, его мысли были где-то далеко. Возможно, он уже планировал наш следующий шаг. Или думал о чем-то своем. О чем-то, что заставило его когда-то стать тем, кем он стал.

А я сидела и понимала, что самое страшное в бегстве — это не опасности, не усталость и не голод. Это тихое, незаметное предательство саму себя. И я только что совершила его, когда испекла свой первый по-настоящему пустой хлеб.

***

Ночь в расщелине была долгой и тревожной. Я лежала, укутавшись в плед, и слушала, как снаружи завывает ветер, а рядом ровно, почти беззвучно дышит Ингвар. Он спал, как солдат — чутко, готовый вскочить в любой момент. Я же ворочалась, и в голове у меня стучало, как молоточком: «Пусто... пусто... пусто...»

Под утро, когда серое пятно входа в расщелину стало чуть светлее, я не выдержала и подошла к своему рюкзаку. Там, в глиняном горшке, все еще лежала та самая болтушка из муки и воды, которую я поставила у костра два дня назад.

Я не возлагала на нее особых надежд, но теперь, после провала с катализатором, это была моя последняя связь с тем, кем я была. Я сняла тряпицу и замерла. От горшка пахло. Не той едкой, неестественной закваской, что исходила от лепешки, а чем-то знакомым, теплым, живым. Кисловато-хлебным.

Я заглянула внутрь. На поверхности болтушки лопнули крошечные пузырьки, и она вся была пронизана мелкими дырочками, как губка. Она дышала. Сердце мое екнуло. Это была не та мощная и быстрая работа арканического катализатора.

Это было медленное, естественное чудо. Жизнь, рожденная не в металлическом цилиндре, а в глине, в муке, в воде и... во мне. В моей тоске по дому, в моей растерянности, в моем упрямом нежелании сдаваться.

Я не стала ничего печь. Противостоять Ингвару было бесполезно, его логика выживания была неоспорима, но я аккуратно переложила эту крошечную, живую закваску в маленькую баночку и спрятала ее на самое дно рюкзака.

Мой тайный бунт. Мой запасной выход. Когда рассвело окончательно, Ингвар встал, потянулся, костяшки его пальцев хрустнули. Он бросил взгляд на остывшие угли костра, на мои пустые руки.

— Кончилась мука?

— Нет, — честно ответила я. — Просто... не хочу.

Он пожал плечами, как бы говоря «твое дело», и принялся готовить пароцикл к дороге. Пока он возился с паровым клапаном, я отошла в сторону, к небольшому ручейку, что струился неподалеку.

Вода здесь была не такой мертвой, как в болотах. Холодной, но живой. Я умылась, напилась, и пока Ингвар не видел, шепнула над водой слова благодарности, вложив в них все, что осталось от моей веры.

Мы снова двинулись в путь. «Циклоп» пыхтел, взбираясь на холмы, петляя между скал. Туманные Долины остались позади, сменившись более суровой, каменистой местностью. Дорог не было вовсе, только звериные тропы и направление, которое Ингвар, казалось, чуял кожей.

К полудню мы выехали на высокое плато. Ветер тут был сильным и порывистым, сдувая с нас остатки туманной дремоты. Ингвар внезапно резко затормозил, заставив пароцикл вильнуть задним колесом.

— Смотри, — сказал он коротко, указывая вперед.

Я встала на багажнике, цепляясь за его плечи, и ахнула. Впереди, в разрыве облаков, открывалась долина. Не серая и не унылая, а ярко-зеленая, сочная, залитая солнцем. По ее склонам струились водопады, внизу вилась река, а на дальнем конце, у подножия покрытых лесом гор, стоял город.

Не ржавый трущобный поселок, а настоящий город с каменными домами, высокими шпилями и... и целыми крышами. Над ним висел не дым заводов, а легкая, прозрачная дымка утреннего тумана.

— Солнечная Долина, — произнес Ингвар. Его голос прозвучал как-то странно, почти... с почтением. — Нейтральная территория. Орден сюда не суется. Слишком много влиятельных людей, которым не нравятся их методы.

Он замолчал, глядя на город. В его глазах, обычно таких пустых, я увидела тоску. Такую же, какую я видела в глазах мистера Брукса. Тоску по месту, которое можно назвать домом. Неужто Ингвар из этого города?

— Мы... мы можем спуститься туда? — спросила я, не веря своему счастью.

— Можем, — он кивнул, все еще глядя на долину. — Но ненадолго. Мне нужно кое-что... а тебе нужно понять, что этот мир, — он махнул рукой в сторону идиллической картины, — не для нас. Не для таких, как мы. Это лишь передышка.

Он снова стал собой — темным, закрытым для чувств воином. Только я уже не боялась. Я смотрела на зеленые луга, на сверкающую на солнце реку, на тот далекий, прекрасный город. И в кармане моего фартука лежала баночка с живой закваской.

Передышка. Даже передышка — это уже что-то. И пока она длится, можно успеть испечь настоящий хлеб. Спуск в Солнечную Долину занял несколько часов. По мере того как мы теряли высоту, воздух становился теплее и гуще, пахнул хвоей, влажной землей и цветущими травами.

После удушливых туманов и ржавых болот это было как попасть в другой мир. Я не могла надышаться, распахнув рот, словно рыба, ловя каждую душистую струю. Ингвар, однако, не разделял моего восторга.

Его плечи оставались напряженными, а взгляд, скользя по окрестным лесам, был по-прежнему бдителен. Он вел пароцикл по едва заметной тропе, явно избегая основных дорог.

— Красота обманчива, — бросил он, заметив, как я протягиваю руку, чтобы коснуться ветки цветущего куста. — Здесь тоже есть свои хищники. Просто в шелковых перчатках.

Мы выехали на окраину города, который назывался, как я позже узнала, Аурея. Он был меньше, чем казался сверху, но все равно поражал чистотой и... нормальностью. Люди на улицах были одеты не в лохмотья, а в добротную, хоть и простую одежду.

Я видела лавки с продуктами, кузницу, даже небольшую школу. И запахи... Боги, запахи! Из открытых окон доносился аромат жареного мяса, свежеиспеченного хлеба, варенья. У меня закружилась голова.

Ингвар заглушил пароцикл на тихой улочке за постоялым двором «У Золотого источника».

— Жди здесь, — приказал он, снимая с багажника свой рюкзак. — Ни с кем не говори. Никуда не уходи.

— А куда ты?

— У меня дела. Не твои.

Он скрылся в здании постоялого двора, оставив меня наедине с пыхтящим, остывающим пароциклом и соблазнами большого города. Я послушно осталась на месте, прислонившись к теплому котлу.

Вот только долго сидеть без дела было невозможно. Я достала из рюкзака свою баночку с закваской. Она пахла все так же живо и обещающе. Мне нужна была мука. Настоящая, не испорченная дорогой. И духовка.

Желание было таким острым, таким физическим, что я не выдержала. Я огляделась. Улочка была пустынна. Прямо напротив, в двух шагах, находилась небольшая пекарня. Из трубы над ней вился такой соблазнительный, такой родной дымок...

Я перебежала улицу и заглянула в окно. Внутри был уютный зал с прилавком, на котором громоздились румяные караваи, плетеные булки, слоеные пирожки. За прилавком стояла женщина моих лет, с румяными щеками и добрыми, хоть и уставшими глазами. Она что-то напевала, вытирая стол.

Я сделала глубокий вдох и вошла. Колокольчик над дверью звякнул.

— Добрый день! — женщина обернулась и улыбнулась. — Чем могу порадовать?

— Я... — мой голос дрогнул. Я не могла сказать правду. — Я путешествую. И... я пекарь. У меня сломалась повозка, а мне бы очень хотелось... испечь хлеб. Хотя бы один. Я заплачу.

Я сунула руку в карман и достала одну из немногих оставшихся у меня серебряных монет. Женщина, представившаяся Корицей — да, это было ее имя, посмотрела на монету, потом на мои руки — исцарапанные, но все еще с белыми лунками муки под ногтями. Ее взгляд смягчился.

— Вижу, своя, — кивнула она. — Ладно, помогай. А денег не надо. Видно, что нелегко тебе пришлось. Мое тесто как раз подходит.

Она позволила мне войти в святая святых — в пекарню. Там пахло так, как пах когда-то мой «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ». Жаром от дровяной печи, парным молоком, спелыми яблоками. У меня навернулись слезы.

Я вымыла руки и погрузила их в огромную квашню с тестом. Оно было теплым, живым, послушным. Я забыла обо всем — о погоне, об Ингваре, о страхе. Я просто месила, вкладывая в него всю свою накопившуюся тоску по дому, всю свою благодарность за эту передышку, всю свою надежду.

Корица наблюдала, и ее глаза расширились.

— Ох, и сильные же у тебя руки, деваха, — прошептала она. — И намерение... Чувствуется.

Мы вместе сформировали буханки, и она позволила мне поставить их в свою огромную печь. Пока хлеб пекся, наполняя воздух божественным ароматом, я помогала ей готовить начинку для пирогов, и мы болтали. О погоде, о цене на муку, о ее детях. Обычная, мирная жизнь. Я пила ее, как умирающая от жажды — воду.

Когда хлеб был готов, и я вынула его, золотисто-коричневый, упругий, я поняла, что он не пустой. Он был наполнен. Не магией в чистом виде, а чем-то иным — простой человеческой добротой, гостеприимством, мимолетным, но настоящим счастьем.

Я отломила горбушку и протянула Корице. Она попробовала и посмотрела на меня с нескрываемым удивлением.

— Такого хлеба я давно не ела, — сказала она просто. — В нем... душа.

В этот момент дверь в пекарню распахнулась. На пороге стоял Ингвар. Он был бледен от ярости. Его глаза метали молнии.

— Я велел ждать, — его голос был тихим и страшным.

Корица машинально отступила на шаг.

— Простите, это я ее позвала, — быстро сказала она, пытаясь меня выгородить. — Помощница мне нужна была...

— Ее помощь вам не нужна, — отрезал Ингвар, его взгляд пригвоздил меня к месту. Он схватил меня за руку так сильно, что у меня косточки хрустнули. — Мы уезжаем. Сейчас.

Он потащил меня к выходу, не дав даже попрощаться. На пороге я успела обернуться и крикнуть Корице:

— Спасибо! За все!

Она стояла с куском моего хлеба в руке и смотрела на нас с жалостью и страхом. Ингвар почти швырнул меня к пароциклу.

— Дура! — прошипел он, запуская машину. — Ты светилась там, как маяк! Каждый, кто имеет хоть какое-то чутье, почуял бы тебя за версту! Ты думаешь, здесь нет шпионов Ордена? Ты думаешь, они не платят за информацию?

— Я просто пекла хлеб! — взвизгнула я, садясь на багажник и смахивая предательские слезы.

— Здесь нельзя «просто»! — он рывком тронул с места, и мы понеслись прочь из Ауреи, оставляя позади запах свежего хлеба и призрак нормальной жизни. — Здесь либо прячешься, либо умираешь. Запомни это раз и навсегда.

Мы снова мчались по горной дороге, и ветер бил мне в лицо, смешиваясь со слезами. Он был прав. Снова прав. Моя попытка вернуться к чему-то знакомому поставила под удар нас обоих.

Однако когда я сжала кулак, я почувствовала, что в нем зажат маленький, еще теплый кусочек хлеба. Того самого хлеба, что я испекла. Я поднесла его к лицу и вдохнула его аромат. В нем не было магии выживания.

В нем была магия жизни. И я поклялась себе, что пока я жива, я буду искать способ печь именно такой хлеб. Даже если за это придется платить одиночеством и страхом. Вопреки всему. Вопреки этому грубияну Ингвару.

Глава 6. Тайна Ингвара

Мы уносились прочь из Солнечной Долины, и с каждым витком серпантина ее уютные огни таяли в сумеречной дымке, словно растаявший сахар. Вместо тепла в лицо снова ударил колючий, холодный ветер высокогорий. Ингвар не сказал больше ни слова, но его спина, прямая и негнущаяся, выражала гнев и разочарование.

Я сидела, сжимая в кармане тот самый кусочек хлеба. Он стал моим талисманом. Доказательством, что не все в этом мире свелось к выживанию любой ценой. К ночи мы добрались до старого, заброшенного храма, спрятанного в горной расщелине.

Полуразрушенные колонны, обвалившийся купол, заросший мхом алтарь какого-то забытого бога. Место было безлюдным и печальным, но безопасным. Ингвар заглушил пароцикл под сводами того, что когда-то было притвором. Звук пыхтящего котла затих, и нас поглотила гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в разбитых витражах.

Ингвар молча принялся разводить костер в центре зала, используя обломки скамей. Его движения были резкими, угловатыми. Я знала, что молчание скоро закончится. И оно закончилось. Он повернулся ко мне, и в свете зачинающегося огня его лицо казалось высеченным из гранита.

— Ты поняла теперь? — его голос был низким и опасным. — Поняла, что твоя «магия», твое желание печь хлеб и нести «добро» — это не просто глупость? Это смертельный риск. Не только для тебя. Для меня.

— Да но... — я хотела оправдаться, но слова застряли в горле.

— Нет! — он резко встал, и его тень, гигантская и уродливая, поползла по стенам храма. — Ты живешь в сказке, Элис! В мире, которого больше нет! Там, внизу, — он махнул рукой в сторону долины, — ты видела лишь фасад. За ним — те же сделки, тот же страх, те же шпионы. Орден не дремлет. Они везде. А ты устроила представление в самой людной пекарне города!

Он подошел ко мне вплотную, и от него снова пахло бурей — грозой, железом и гневом.

— Мне нужен был один день! — выдохнула я, поднимая на него глаза, полные слез. — Один день, чтобы не бежать, а просто жить! Чтобы вспомнить, кто я!

— Ты — беглянка! — его слова ударили меня, как пощечина. — Как и я! И у беглецов нет дома! Нет прошлого! Есть только дорога и необходимость выжить, чтобы завтра снова бежать! Твои родители пытались быть хорошими, пытались нести свет. И где они теперь? Сгнили в подземельях Ордена! Хочешь последовать за ними?

Он говорил жестокие, невыносимые вещи, но самое страшное было то, что в его словах была правда. Горькая, уродливая, но правда. Я отвернулась, не в силах больше выдерживать его взгляд. Я смотрела на огонь, и в его танцующих языках мне мерещились лица родителей. Их тихая лаборатория, их вера в добрую магию... И холодные руки людей в медных доспехах, которые пришли за ними.

— Они не сгнили, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно твердо. — Они верили, что магия должна служить жизни. А не уничтожать ее. И я верю в это. Да, я беглянка. Да, я боюсь. Но я не хочу становиться... как ты. Холодной. Пустой внутри. Я буду печь свой хлеб. Даже если его придется есть только мне. Потому что если я перестану, то они победят. Они убьют в нас не только жизнь, но и все, ради чего стоит жить.

Ингвар смотрел на меня. Гнев в его глазах постепенно угасал, сменяясь чем-то другим... усталым, старым, почти... печальным.

— Идиотка, — прошептал он, но в его голосе уже не было ярости. Была лишь бездонная усталость. — Из-за таких, как ты, и гибнут.

Он развернулся и ушел вглубь храма, в темноту, оставив меня одну у огня. Я осталась сидеть, обхватив колени, и слушала, как ветер плачет в руинах. Он был прав. Я была идиоткой, но в моем кармане все еще лежал тот кусочек хлеба. И в баночке на дне рюкзака дышала живая закваска.

Они не победят. Пока я могу вложить в тесто хоть каплю надежды, они не победят. Я не знала, что будет завтра. Будет ли Ингвар со мной или решит, что я — непозволительная роскошь. Я знала одно — утром я испеку хлеб. Настоящий. На живой закваске. И пусть он будет только для меня. Это будет мой бунт. Тихий, упрямый и последний.

Рассвет застал меня у потухшего костра. Я не спала. Всю ночь я сидела, прислушиваясь к звукам в руинах храма — к шорохам, которые издавал Ингвар в темноте, к скрипу старых балок, к далекому волчьему вою. Я ждала, что он выйдет из тени и скажет, что все кончено. Что наш странный союз распался.

Вот только когда первые лучи солнца проникли через дыру в куполе, осветив пыль, кружащуюся в воздухе, он вышел. Молча. Он выглядел таким же изможденным, как и я, но в его глазах не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь привычная, выстраданная решимость.

Он прошел мимо меня к пароциклу, потрогал котел, проверил давление.

— Вода кончается, — констатировал он, как будто вчерашнего разговора не было вовсе. — И топливо. Нужно искать источник и уголь.

Он посмотрел на меня.

— Ты готова?

Это был не вызов. И не примирение. Это была простая констатация факта. Дорога продолжалась. Выбора не было. Я кивнула и стала собирать свои жалкие пожитки. Потом подошла к нему.

— Я испеку хлеб, — сказала я тихо, но четко. — На закваске. Настоящей. Это займет время. Если ты не хочешь ждать, можешь ехать один.

Ингвар медленно повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, нет. Скорее... смутное понимание. Он видел, что это не каприз. Это был ультиматум. Мое последнее условие. Он молча оценил меня взглядом, потом кивнул в сторону потухшего костра.

— У тебя есть четыре часа. Потом мы двинемся. Найду воду.

Он развернулся и ушел из храма, оставив меня одну. Я выдохнула, не веря своему счастью. Четыре часа. Целая вечность. Я развела новый огонь, достала свою драгоценную баночку.

Закваска пахла жизнью — кислой, упругой, настоящей. Я замесила тесто, вложив в него всю свою ночную решимость, всю боль от его слов, всю тоску по дому и странную, новую надежду, что родилась этой ночью. Надежду на то, что даже в бегстве можно остаться собой.

Пока тесто подходило, я навела порядок в нашем временном пристанище, сложила вещи, подмела пол. Это были мои малые дела. Мой способ утвердить свой крошечный мирок в этом хаосе.

Ингвар вернулся через два часа с полными флягами воды и мешком низкосортного, но горючего угля. Он молча наблюдал, как я формирую буханку, как аккуратно сажаю ее на угли, присыпав золой.

Мы ждали молча, сидя по разные стороны костра. Запах пекущегося хлеба постепенно наполнял древнее святилище, вытесняя запах пыли и запустения. Это был запах жизни. Упрямой, настырной жизни.

Когда хлеб был готов, я вынула его, темно-коричневый, с потрескавшейся корочкой. Я разломила его пополам. Пар так и хлынул изнутри, а вместе с ним — тот самый, ни с чем не сравнимый аромат настоящего хлеба. Теплый, глубокий, живой.

Я протянула половину Ингвару. Он медленно взял ее. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули. Ингвар не смотрел на меня. Он смотрел на хлеб. Потом поднес к лицу и вдохнул его запах. Его веки на мгновение сомкнулись.

Отломил кусок и положил в рот. Жевал медленно, с закрытыми глазами. Его лицо, всегда такое напряженное, на секунду расслабилось. В его чертах проступила тень чего-то давно забытого. Что-то человеческое. Ингвар не сказал ни слова. Просто доел свой кусок, встал и пошел к пароциклу.

— Собирайся, — бросил он через плечо, но в его голосе уже не было вчерашней жесткости.

Была лишь усталость и... что-то еще. Что-то, что я не могла определить. Я доела свой хлеб, чувствуя, как его тепло разливается по мне, давая силы не просто существовать, а жить. Я собрала свои вещи и подошла к пароциклу. Ингвар уже сидел в седле. Он смотрел вперед, на дорогу, уходящую в горы.

— Спасибо, — сказала я тихо, садясь на багажник.

Он не обернулся, но перед тем, как тронуться, сказал одно-единственное слово, такое тихое, что я едва расслышала его сквозь шипение пара:

— Пожалуйста.

И этого было достаточно. Наша война не была окончена, но перемирие было заключено. Скреплено не словом, а вкусом настоящего хлеба. И пока мы ехали, уносясь в неизвестность, я знала — мой бунт не остался незамеченным. Я выиграла эту маленькую, тихую битву. Самую важную битву — за саму себя.

Мы ехали весь день, и с каждым часом пейзаж становился все суровее. Зеленые долины и леса остались позади, сменившись голыми, ветреными плато, где редкие, корявые сосны цеплялись за каменистую почву. Воздух стал разреженным и холодным, пах снегом и озоном, словно перед грозой. Даже «Циклоп» работал иначе — его пар вырывался с более хриплым, напряженным звуком, борясь с высотой.

Ингвар был молчалив, но его молчание было уже иным — не гневным отчуждением, а сосредоточенной бдительностью. Он часто бросал взгляды на барометр, прикрученный к рулю, и на тяжелые, свинцовые тучи, клубящиеся на горизонте.

— Буря, — наконец произнес он, не оборачиваясь. — Серьезная. Нужно укрытие. Настоящее.

Мы спустились в глубокое ущелье, на дне которого бежала бурная, пенистая река. Ингвар вел пароцикл по старой, полуразрушенной дороге, вырубленной в скале, пока мы не наткнулись на вход в тоннель. Заброшенный железнодорожный тоннель.

Его черная пасть зияла в скале, словно пещера какого-то исполинского зверя. Ржавые рельсы уходили во тьму. Он заглушил двигатель прямо у входа. Наступила тишина, нарушаемая лишь ревом реки и нарастающим воем ветра в ущелье.

— Здесь, — сказал Ингвар, снимая с багажника свой рюкзак и фонарь. — Глубже.

Мы вошли внутрь. Воздух в тоннеле был неподвижным, холодным и пах столетиями пыли, ржавчины и влажного камня. Свет фонаря выхватывал из тьмы груды обвалившихся камней, покосившиеся опоры и призрачные очертания старого, разобранного поезда, стоявшего на запасном пути.

Вагоны были без окон и колес, похожие на обглоданные скелеты. Ингвар выбрал один из таких вагонов, более-менее целый. Внутри было пусто и гулко. Он снял с пароцикла один из ящиков с инструментами и принес его внутрь.

— Поможешь, — сказал он и это был не вопрос.

Ингвар достал паяльную лампу, куски листового металла и примитивный сварочный аппарат, работавший от небольшого парового генератора. Пока он раскалял металл, заставляя его искриться и плавиться, я, по его указаниям, подавала ему детали, держала их.

Он заваривал дыры в стенках вагона, укреплял дверной проем, сооружал нечто вроде заслонки от ветра. Ингвар не был просто механиком. Он был кузнецом, выковывающим нам убежище из ржавого хлама. Его движения были быстрыми, точными, полными мрачной целеустремленности. Мой странный спутник не просто прятался. Он создавал крепость.

Снаружи началась буря. Сначала это был лишь усилившийся ветер, завывающий в ущелье. Потом послышался грохот — не грома, а чего-то иного, более тяжелого и зловещего. Камнепад.

Я выглянула в щель в стене. Сквозь зев тоннеля было видно, что по склонам ущелья катились камни, подпрыгивая и разбиваясь вдребезги. Ветер подхватывал их и швырял, как песчинки. Ингвар, не отрываясь от работы, бросил:

— Горные бури здесь такие. Не только ветер и снег. Камни летят. И молнии. Странные молнии.

Он закончил заваривать последнюю крупную пробоину и выпрямился, вытирая пот со лба рукавом. Наш вагон теперь был почти герметичным железным ящиком.

— Теперь костер, — сказал он и снова вышел в тоннель, вернувшись с охапкой старых шпал. — Этого хватит на ночь.

Мы разожгли огонь в жестяной бочке, которую он нашел и приспособил под печь. Дым уходил в проделанное им же отверстие в крыше. В вагоне стало почти... уютно. Если можно назвать уютом железную коробку в заброшенном тоннеле, воющую бурую снаружи.

Я достала свои припасы. Муки оставалось мало, но я снова замесила тесто на своей закваске. Теперь это был наш ритуал. Наше перемирие. Пока хлеб пекся, а буря бушевала снаружи, я наблюдала за Ингваром.

Он сидел, прислонившись к стене, и чистил свое оружие. Свет огня играл на его суровом лице, и в его глазах я увидела не просто усталость. Я увидела отчаяние. Глубокое, как это ущелье, и старое, как эти горы.

— Почему? — спросила я тихо. — Почему ты помогаешь мне? По-настоящему. Не потому, что я «маяк». Ты мог бы бросить меня в любой момент. Или сдать Ордену.

Ингвар не ответил сразу. Закончив с оружием, он убрал его и посмотрел на огонь.

— Когда-то... очень давно... у меня была семья, — его голос был низким и монотонным, словно он читал доклад о давно минувших событиях. — Небольшая мастерская. Я делал часы. Сложные. С механическими птицами, что пели каждый час. — Он усмехнулся, сухо и беззвучно. — Глупость.

Он помолчал, глядя в огонь, словно видел в нем те самые часы.

— Пришли Ржавые. Сказали, что мое ремесло — «несанкционированное использование арканических принципов». Что мои часы — это магия, замаскированная под механику. Я пытался спорить. Доказывал, что это лишь искусство инженера. Они не слушали. Они всегда находят предлог.

Ингвар замолчал, сжимая и разжимая пальцы.

— Они убили мою жену. За то, что она встала на мою защиту. Мастерскую сожгли. Меня... пытали. Долго. Чтобы я признался, что я чародей. Я не признался. Мне было все равно. Я сбежал. И с тех пор бегу.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни жалости к себе, ни боли. Лишь холодная, как лезвие, ярость.

— Ты напомнила мне ее. Не внешне. Она была темноволосой и хрупкой. Но... в твоих глазах тот же огонь. Та же вера в то, что мир может быть лучше. Та же глупая, упрямая надежда. — Ингвар отвернулся. — Я не мог позволить им погасить еще один такой огонь. Даже если он обожжет мне руки.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова. Глыба льда, что была Ингваром, вдруг обрела причину. И эта причина была высечена из такой боли, что мои собственные страхи показались мне детскими слезами из-за потерянной куклы.

В этот момент снаружи донесся оглушительный удар, и весь вагон содрогнулся. Не от камня. Это был иной звук — щелкающий, сухой, словно лопнула огромная струна. И следом — нарастающий, утробный грохот. Ингвар мгновенно вскочил на ноги, его лицо стало маской ужаса, который я видела у него впервые.

— Обвал! — крикнул он. — Тоннель рушится!

Грохот нарастал, превращаясь в оглушительный рев. С потолка вагона посыпалась пыль. Земля под ногами содрогалась. Ингвар схватил меня за руку и рванул к двери.

— Назад! Глубже в тоннель!

Мы выскочили из вагона как раз в тот момент, когда огромная глыба скалы рухнула на то место, где мы только что стояли, с грохотом раздавив наш временный дом в лепешку из ржавого железа. Пыль взметнулась стеной, ослепляя и заставляя давиться.

Ингвар, не выпуская моей руки, тянул меня вдоль стены, прочь от эпицентра обвала. Камни сыпались вокруг, один осколок больно ударил меня по плечу. Мы бежали, спотыкаясь о шпалы, в кромешной тьме, разрываемой лишь бешеными вспышками его фонаря.

Наконец, мы достигли какой-то ниши, старого служебного помещения, врезанного в скалу. Ингвар втолкнул меня внутрь и сам рухнул рядом, тяжело дыша. Снаружи грохот постепенно стих, сменившись зловещим скрежетом оседающих пород и воем бури, доносящимся из пробоины, которую обвал проделал в своде тоннеля.

Мы сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как обвал отрезает нам путь к отступлению. Тоннель позади нас был завален. Наглухо. Когда пыль улеглась, Ингвар поднял фонарь.

Его луч выхватил из мрака наше новое убежище — крошечную каморку с ржавым верстаком и сломанными стеллажами. И... кое-что еще. В дальнем углу, под грудой обломков, виднелся массивный стальной шкаф, похожий на сейф. Дверь его была слегка приоткрыта.

Ингвар медленно подошел к нему и отодвинул дверь. Фонарь осветил содержимое. Я подошла ближе и ахнула. Внутри лежали тела. Не скелеты, а именно тела. Двое людей в странных, не то военных, не то инженерных мундирах старого покроя.

Они выглядели так, словно уснули много лет назад — кожа восковая, но не истлевшая. Воздух внутри пахнет не тлением, а озоном и статикой. Между ними стоял предмет. Цилиндрический, из темного, отполированного металла, испещренный сложными узорами, которые слабо светились в темноте мерцающим синим светом.

От него исходила та самая, едва уловимая вибрация, что была у катализатора, но в тысячу раз более мощная и... чистая. Ингвар осторожно протянул руку, но не дотронулся. Его лицо стало бледным.

— Арканический реактор, — прошептал он. — Стабильный. Рабочий. Такие были лишь в проектах... Легенда.

Ингвар посмотрел на мертвых. — Они не бежали. Они остались его стеречь. До конца. Вдруг прибор на его поясе — тот самый, что он отнял у рыцаря в болотах, — резко запищал, и его экран заполонили бешеные символы. Он выхватил его и смотрел с растущим изумлением.

— Он... он стабилизирует пространство вокруг себя. Создает барьер. Именно поэтому тоннель не рухнул полностью. И почему они... — Ингвар кивнул на тела, — так хорошо сохранились.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах горел огонь, которого я не видела никогда — не ярость, не отчаяние, а чистая, незамутненная надежда.

— Элис... — его голос дрогнул. — Это не просто артефакт. Это ключ. Ключ к тому, чтобы дать им отпор. С его энергией... можно было бы запитать щиты, оружие... Он может переломить войну. — Ингвар замолчал, и его взгляд стал тяжелым. — Но он же и мишень. Самый большой маяк, который только можно представить. Если мы возьмем его, вся Орденская армия будет на нас охотиться. Это уже не погоня. Это приговор.

Он смотрел на меня, ожидая. Решение, которое мы должны были принять сейчас, было важнее всего, что было до этого. Бежать дальше, оставив артефакт, или взять его и навлечь на себя беду похлеще той, что уже обрушилась на нас.

Я смотрела на мерцающий цилиндр. На людей, что отдали жизни, чтобы защитить его. Они верили во что-то. Во что-то большее, чем их собственная жизнь. Подошла к реактору и осторожно, почти благоговейно, коснулась его поверхности.

Металл был теплым. И сквозь пальцы я почувствовала не просто энергию. Я почувствовала... намерение. Чистое, мощное, созданное для созидания, а не разрушения. Я обернулась к Ингвару.

— Ты сказал, они убили твою жену за то, что она верила в тебя. Они убили или заточили моих родителей за то, что они верили в добрую магию. — Я сделала шаг к нему. — Если мы оставим это здесь, они победят. Они убьют саму память о том, ради чего стоило жить. — Я вытащила из кармана тот самый, засохший кусочек хлеба, что испекла в Аурее. — Я не хочу просто выживать, Ингвар. Я хочу жить. В мире, где есть место такому хлебу. И такому, — я кивнула на реактор. — Даже если этот мир придется создать самим.

Ингвар смотрел на меня долго-долго. Потом его губы тронула странная, почти невидимая улыбка. Он кивнул.

— Хорошо. — Он повернулся к реактору, и его движения вновь обрели ту самую, стальную решимость. — Тогда нам нужен план. И нам нужно двигаться. Быстро.

Ингвар начал осторожно извлекать реактор из сейфа. Свет от него озарил его лицо, и впервые за все время я увидела в его глазах не тяжесть прошлого, а огонь будущего. Нашего будущего. Буря все еще бушевала снаружи, а тоннель был завален, но впервые за долгое время у нас была не просто дорога. У нас была цель.

Глава 7. Хлеб, способный накормить души

Извлечение реактора было подобно священнодействию. Ингвар, обычно такой грубый и прагматичный, двигался с невероятной осторожностью, словно боялся разбудить дремлющего в металле духа. Он использовал обрезки ткани из своих запасов, чтобы изолировать реактор и создать нечто вроде ранца, который можно было бы нести на спине.

Пока он работал, я подошла к двум безмолвным стражам. Я не знала их имен, не знала, кому они служили, но они отдали свои жизни, защищая надежду. Я не могла просто оставить их в пыли и забвении.

Собрав несколько относительно целых досок от развалившихся стеллажей, я соорудила подобие носилок. Ингвар, поняв мой замысел, молча кивнул и помог перенести тела в дальний, сухой угол ниши. Мы накрыли их его плащом — тем самым, пропитанным дымом и дорожной пылью. Это был единственный саван, который мы могли им предложить.

— Они заслужили покой, — хрипло произнес Ингвар, отдавая последнюю честь тем, кого никогда не знал.

Затем он повернулся к завалу, преграждавшему путь назад. Каменная стена казалась непреодолимой.

— Реактор стабилизирует породу вокруг себя, — сказал он, глядя на прибор, — но его поле ограничено. Нужно найти другой выход. Или создать его.

Он подошел к месту обвала и провел рукой по груде камней. Его взгляд упал на несколько металлических балок, торчащих из завала — остатки тоннельной крепи.

— Дай мне катализатор, — неожиданно попросил он.

Я удивленно посмотрела на него, но достала из рюкзака металлический цилиндр. Он взял его и несколько минут что-то настраивал на своем приборе, поднося его то к катализатору, то к реактору. Потом он прикрепил катализатор к концу одной из балок, словно наконечник копья.

— Отойди, — предупредил он меня.

Он упер балку в каменную глыбу, перекрывавшую тоннель, и нажал какую-то кнопку на своем устройстве. Катализатор вспыхнул ослепительным белым светом. Раздался негромкий, низкочастотный гул.

Камень в месте соприкосновения не взорвался и не раскололся. Он... поплыл. Его структура начала медленно, на глазах, менять форму, становясь пластичной, как густая смола. Через несколько минут в каменной стене зияла дыра размером с человека, края которой были оплавлены и гладки, как стекло.

Ингвар выключил устройство. Катализатор дымился, его металл почернел и покрылся трещинами. Он был уничтожен, но проход был открыт.

— Импровизированный кинетический дисраптор, — пояснил он, видя мое изумление. — На короткое время изменил молекулярные связи. Реактор дал на это энергию. — Он бросил обгоревший катализатор на землю. — Жаль, он был полезен.

— Он помог нам выжить, — тихо сказала я. — И помог найти нечто большее.

Мы выбрались через проделанный проход. Буря стихла, оставив после себя неестественную, зловещую тишину. Воздух пах озоном и растертой в пыль скальной породой.

Наш пароцикл был погребен под тоннами камня вместе с большей частью наших запасов. Однако Ингвар, к моему удивлению, не выглядел расстроенным. Он снял с пояса свой компас. Стрелка бешено вращалась, потом замерла, указывая не на север, а прямо на реактор у него за спиной.

— Магнитная аномалия, — пробормотал он. — Он сам будет вести нас. И вести всех, у кого есть подобные приборы.

Мы шли пешком. Реактор был тяжелым, и я видела, как напрягаются плечи Ингвара под его весом, но он не жаловался. Его взгляд был прикован к горизонту. Шли весь остаток дня и всю ночь, останавливаясь лишь для короткого привала.

Я пекла лепешки из остатков муки, и мы ели их молча, сидя спиной к спине, чтобы охранять друг друга и нашу ношу. Под утро мы вышли к краю плато. Внизу расстилалась долина, но не зеленая и солнечная, а серая, покрытая пеплом и усеянная остовами сгоревших деревьев.

Посреди нее стоял город. Вернее, то, что от него осталось. Почти все здания были разрушены, над некоторыми все еще поднимался дым. И над этим мертвым городом, на площади перед руинами ратуши, реял флаг — черное полотнище со скрещенным гаечным ключом и мечом.

Орден был здесь. И они не просто проверяли лицензии. Ингвар схватил меня за плечо и пригнул к земле. Его лицо было искажено ненавистью, которую я видела впервые в такой концентрации.

— Шахтерский поселок Валлум, — прошептал он, и в его голосе звучала ледяная ярость. — Нейтральная территория. Они пообещали им автономию за поставки угля. Видишь, как они сдержали слово?.. Они что-то искали здесь. Что-то важное. Возможно, предтечу этого, — он потянул за ремень ранца. — И когда не нашли... стерли с лица земли.

Он повернулся ко мне. В его глазах горел тот самый огонь, что зажег реактор.

— План изменился, Элис. Мы не просто бежим. — Он указал на город. — Наша война начинается здесь. Сейчас. Мы вернем им долг.

Мы лежали на краю плато, впиваясь взглядом в дымящиеся руины Валлума. От города веяло не просто разрушением, а тотальным, методичным уничтожением. Здесь не было боя — была казнь.

— Они не просто искали, — прошептал Ингвар, его голос был низким и зловещим. — Они что-то недосчитались. И злятся.

Он достал подзорную трубу — сложный механический артефакт с линзами, меняющими фокус. Долго водил ею из стороны в сторону, рассматривая руины города.

— Патрули. Много. И... техника. — Он нахмурился. — Паровой тяжеловоз. С краном. Они что-то вывозят.

Он передал мне трубу. Я увидела медленных, размеренных, как маятники, стражей в ржавых доспехах. Они шли по улицам, изредка останавливаясь, чтобы пнуть обломок или заглянуть в подвал.

А на центральной площади стояло чудовищное сооружение на гусеничном ходу — огромный паровой тягач с установленной сзади грузовой платформой и краном. Несколько солдат что-то грузили на него. Я присмотрелась и почувствовала, как кровь стынет в жилах. Они грузили тела. Аккуратно, как мешки с углем, скидывали их в кузов.

— Они убирают улики, — прошептала я, отводя глаза.

— Нет, — Ингвар покачал головой, его лицо было мрачным. — Они собирают «образцы». Для своих опытов. Орден всегда интересовался... устойчивостью к арканическому излучению. Особенно у тех, кто жил рядом с месторождениями.

Меня затошнило. Я снова посмотрела на город. Теперь я видела не просто разрушения. Я видела полигон для сбора экспериментальных образцов. И братскую могилу.

— Мы не можем просто уйти, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, плоским.

— Нет, — согласился Ингвар. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом по реактору. — Но мы не можем и атаковать в лоб. Нас раздавят.

Он снова поднес трубу к глазам, на этот раз изучая не город, а его окраины.

— Там, — он указал на восток, где среди холмов виднелась темная щель — вход в другую шахту, судя по остаткам рельсов. — Старая вентиляционная шахта. Она должна вести к главному руднику. А оттуда — под город.

— Тоннели? — удивилась я.

— Целая сеть. Как паутина. Если они еще не обрушены... — Он опустил трубу. — Это наш путь. И наше оружие.

Он посмотрел на реактор.

— Он стабилизирует породу, но его энергия может и дестабилизировать. Если перенаправить импульс. — В его глазах зажегся знакомый огонь расчетливого безумия. — Мы не будем с ними драться. Мы замуруем их в их же ловушке. И заберем то, что они награбили.

Спуск к шахте был опасным. Мы крались по выжженной земле, используя редкие укрытия — обгорелые пни, груды камней. Ингвар шел первым, его чутье и слух были натянуты, как струны.

Я следовала за ним, чувствуя, как тяжелый ранец с реактором оттягивает мне плечи. Он был не просто грузом. Он был нашим знаменем. И бомбой. Вход в шахту был забаррикадирован ржавыми вагонетками, но Ингвар нашел лаз — узкую трещину в скале, почти незаметную под слоем копоти.

Внутри пахло сыростью, угольной пылью и... страхом. Воздух был тяжелым, застойным. Мы шли по старой рельсовой колее, и наш путь освещал лишь мерцающий свет реактора, отбрасывающий на стены пугающие, пляшущие тени.

Тоннель разветвлялся. Ингвар сверялся с компасом, стрелка которого неистово дергалась, притягиваемая энергией реактора.

— Глубже, — шептал он. — К главной галерее. Под самое горло.

Мы шли, казалось, целую вечность. Внезапно Ингвар замер, подняв руку. Я прислушалась. Сначала ничего. Потом до меня донесся отдаленный, металлический лязг. И голоса. Приглушенные, эхом отражающиеся от каменных стен.

Мы бесшумно двинулись на звук и вышли на обширную, похожую на пещеру площадку. Посреди нее стоял тот самый паровой тяжеловоз. Его труба дымила, освещая мрак тусклым светом угольной топки. Солдаты ОРК сновали вокруг, загружая в кузов ящики с оборудованием и... те самые мешки с телами.

Ингвар оттащил меня за выступ скалы.

— Идеально, — прошептал он. Его глаза блестели в полумраке. — Они сами загнали себя в ловушку.

Он снял с плеч ранец с реактором и осторожно поставил его на землю. Потом достал свой прибор и начал что-то настраивать, соединяя его с реактором тонкими, блестящими проводами.

— Что ты делаешь? — спросила я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Создаю резонанс, — не отрываясь от работы, ответил он. — Короткий, контролируемый импульс. Он не разрушит тоннель, но вызовет обвал на выходе. И... погасит все котлы их паровых машин. На время.

Он закончил возиться и посмотрел на меня.

— Как только я это сделаю, у нас будет не больше получаса, пока они не опомнятся. Нужно найти их командный пункт. Забрать документы. Карты. Все, что сможем.

Он положил руку на мой плеч. Его прикосновение было жестким и холодным.

— Ты готова?

Я посмотрела на мерцающий реактор, на его лицо, озаренное синим светом, на отражение горящего города в его глазах. Я кивнула.

— Да.

Он глубоко вздохнул и нажал кнопку. Сначала ничего не произошло. Потом раздался глухой, низкочастотный гул, исходящий отовсюду сразу. Свод тоннеля содрогнулся, с него посыпалась пыль и мелкие камешки.

Свет исходящий из топки тяжеловоза погас, его паровая машина с шипением затихла. Со стороны входа в шахту донесся оглушительный грохот — это рухнул вход. На площадке воцарилась паника. Солдаты, потеряв свои механические преимущества, метались в темноте, кричали, натыкаясь друг на друга.

— Теперь! — крикнул Ингвар и рванул вперед, держа в руках свой арбалет.

Я последовала за ним, сердце колотилось, как бешеное. Наша тихая война только что перестала быть тихой. Мы атаковали. И ад, который мы принесли с собой в эти шахты, был лишь началом.

Хаос в галерее был абсолютным. Ошеломленные солдаты Ордена, лишенные своих паровых усилителей и света, были как слепые котята. Ингвар двигался среди них словно призрак.

Его арбалет щелкал тихо, почти беззвучно — он использовал не болты, а какие-то снотворные дротики, и стражники один за другим валились на землю с тихим стоном. Он не убивал. Обезвреживал. Это было новой, странной тактикой.

— Командный пункт будет там, где связь! — крикнул он мне, указывая на толстый кабель, тянувшийся от тяжеловоза к одной из боковых штолен. — Ищи ящики с документами! Диски! Все, что блестит!

Я кинулась в указанном направлении, спотыкаясь о лежащие тела и разбросанное оборудование. Моим фонарем был все тот же мерцающий свет реактора, который Ингвар оставил на своем приборе, создав из него нечто вроде маяка.

В его синем свете все выглядело еще более сюрреалистично и пугающе. В боковой штольне оказалась импровизированная лаборатория. Столы, заставленные склянками с образцами породы и... живых тканей.

Механические пилы, щипцы, подключенные к паровым приводам. Я отвернулась, чувствуя спазм в горле. Это было хуже, чем поле боя. И тут я увидела его. Небольшой, укрепленный стальной ящик, стоявший на столе главного исследователя, судя по более богатому — и более кровожадному — набору инструментов. Он был закрыт на массивный замок.

— Ингвар! — позвала я.

Он появился в проходе через мгновение, отбросив очередного оглушенного солдата.

— Взломаю, — коротко бросил он, доставая из-за пояса набор отмычек.

Его пальцы, привыкшие к тонкой механике, работали быстро и уверенно. Замок щелкнул. Внутри лежали папки с отчетами, свернутые в трубки карты и несколько металлических дисков с перфорацией — носители информации для арканических считывателей. Ингвар схватил все это и сунул в свой рюкзак.

— Еще это, — сказала я, указывая на странный прибор, похожий на компас, но с тремя стрелками и сложным циферблатом. — Они им пользовались.

Он взял и его, бросив быстрый взгляд.

— Пеленгатор. Усовершенствованная модель. Пригодится.

Снаружи послышались крики и уже не панические, а деловито-спокойные. Солдаты оправлялись от шока. Кто-то пытался завести ручные генераторы, чтобы дать свет.

— Время вышло, — прошептал Ингвар. — Назад, к реактору. Нам нужно менять его режим.

Мы выскочили из лаборатории. В галерее уже горело несколько керосиновых ламп, отбрасывая длинные, угрожающие тени. Несколько солдат, пришедших в себя, построились в цепь, медленно продвигаясь вперед. Они нас еще не видели, но слышали.

Ингвар, не раздумывая, швырнул в их сторону маленькую металлическую сферу. Она с шипением выпустила облако едкого дыма, заполнившее галерею. Мы побежали, пригнувшись, к нашему укрытию.

Реактор все еще стоял на своем месте, мерцая ровным светом. Ингвар снова принялся настраивать прибор.

— Теперь — импульс на подавление, — бормотал он, поворачивая регуляторы. — Короткий, но мощный. Он выведет из строя всю их низкоуровневую арканику. Надолго.

— А нас? — спросила я, с тревогой глядя на реактор.

— Прибор защитит. Держись за меня.

Он снова нажал кнопку. На этот раз эффект был видимым. От реактора во все стороны разошлась синяя, почти невидимая волна. Она прошла сквозь меня, вызывая легкое головокружение и звон в ушах.

А вокруг... все керосиновые лампы погасли. Механические устройства, лежащие на столах, задымились. Крики солдат сменились воплями ужаса и боли — их механические импланты, их усиленные доспехи, все, что было связано с арканикой, вышло из строя, некоторые — с разрушительными последствиями для носителей. Галерея погрузилась в тишину, нарушаемую лишь стонами и нашим тяжелым дыханием.

— Теперь... уходим, — выдохнул Ингвар, снова закидывая ранец с реактором на спину. Его лицо было покрыто потом, но глаза горели. — У них нет связи. Нет транспорта. И, самое главное, нет доказательств. Мы забрали их досье.

Мы побежали по темному тоннелю, оставляя за спину хаос, который сами же и создали. Мы не убили ни одного человека, но мы отняли у Ордена его главное оружие — информацию, технологию и уверенность.

Выбравшись на поверхность через запасной выход, мы увидели первые лучи восходящего солнца. Они падали на пепелище Валлума, но теперь в этом свете была не только безысходность. Была и надежда.

Ингвар остановился, глядя на город, потом на меня.

— Они теперь будут охотиться за нами по-настоящему. Не как за беглыми ведьмами. Как за угрозой.

— Я знаю, — сказала я, поправляя ремень своего рюкзака, в котором лежала баночка с закваской и горсть оставшейся муки.

— У нас есть их секреты, — он потряс своим рюкзаком. — И у нас есть это, — он кивнул на реактор. — Пришло время найти других. Других, кто, как и мы, не хочет жить под властью Ордена Ржавого Когтя.

Он повернулся и пошел вперед, к горам, к новому дню. И я пошла за ним. Мы больше не были просто беглецами. Мы стали занозой в теле Империи. И мы только что доказали, что даже заноза может быть смертельно опасна. Наша тихая война только началась. И впервые у нас появился шанс на победу.

Горы, в которые мы ушли, были другими. Не укрытием, а крепостью. Каждый выступ скалы, каждый поворот тропы казался местом потенциальной засады, но теперь мы не просто прятались — мы искали. Искали знаки.

Ингвар часами изучал украденные карты и диски с помощью своего прибора, который оказался портативным считывателем арканических кодов. Его лицо, освещенное мерцающим голубым светом, было сосредоточено.

— Здесь, — сказал он на третий день, тыча пальцем в точку на одной из карт. Это был не город и не деревня. Просто значок — стилизованное изображение молота и пера. — «Молотые Скрытые». Одна из ячеек Сопротивления. Орден считает их уничтоженными... но его отчеты слишком аккуратны. Слишком... победны. Они что-то скрывают.

Мы шли еще два дня, ориентируясь по едва заметным меткам — сколу на камне, неестественному нагромождению валунов, сломанной ветке, повязанной лентой цвета ржавчины. Это была тайная дорога, видимая лишь тем, кто знал, куда смотреть.

Наконец, мы вышли к водопаду, низвергавшемуся в глубокое, скрытое от посторонних глаз озеро. За стеной воды, как оказалось, зиял проход. Пещера. У входа нас встретили. Не с оружием, но и не с распростертыми объятиями.

Двое — женщина, лицо которой было испещрено шрамами, и худой мужчина с с холодным взглядом. Они молча осматривали нас, покуда их взгляды не задержались на ранце Ингвара.

— Вы заблудились, путники? — голос женщины был низким и безразличным, но в нем чувствовалась сталь.

— Мы ищем кузницу, — ответил Ингвар, используя кодовую фразу из расшифрованных документов. — Чтобы починить сломанные часы.

Мужчина шагнул вперед.

— Часы бывают разные, — произнес он. — Одни отсчитывают время. Другие... отмеряют его...

— Мы принесли с собой шестеренку, — Ингвар медленно снял ранец и приоткрыл клапан.

Синее свечение реактора озарило его лицо и лица стражей. Наступила мертвая тишина. Женщина обменялась взглядом с напарником. Потом кивнула.

— Проходите, часовщики.

Пещера оказалась входом в огромное подземное убежище. Это был не лагерь беженцев, а настоящая база. В вырубленных в скале залах гудели генераторы, работали станки, на стенах висели карты с пометками.

Здесь были и бывшие солдаты, и ученые, и простые ремесленники, чьи дома стер с лица земли Орден. Всех их объединяло одно — не подавленная воля к сопротивлению. Нас привели к их лидеру. Человеку по имени Каэл.

Он был невысок, почти тщедушен, с седыми волосами и спокойными, всепонимающими глазами, но в его покое чувствовалась сила скалы, о которую разбиваются волны. Ингвар выложил перед ним на стол содержимое своего рюкзака.

Документы. Диски. И, наконец, реактор. Каэл долго молча смотрел на собранные нами «трофеи». Потом поднял взгляд на Ингвара.

— Вы устроили переполох в Валлуме, — сказал он просто. — Орден в ярости. Они объявили о появлении новых... «террористов». С опасным артефактом.

— Мы не террористы, — тихо сказала я. — Мы просто хотим жить.

Каэл перевел на меня свой взгляд. Его взгляд стал теплым и печальным.

— В мире, который построил Орден, само желание жить по своим законам — уже терроризм, дитя мое. — Он обвел взглядом собравшихся в пещере. — Все мы здесь — террористы. По их мнению. — Он снова посмотрел на реактор. — Но вы принесли нам не просто артефакт. Вы принесли доказательство. И оружие. — Он тронул папку с отчетами. — Здесь... их планы. На ближайшее наступление. Места дислокации гарнизонов. И... — он достал один лист, и его лицо помрачнело, — чертежи нового оружия. «Подавителя». Оно блокирует магию. Любую. Даже самую простую, бытовую. Они хотят полностью стерилизовать мир.

В пещере воцарилась гробовая тишина.

— С этим, — Каэл положил руку на реактор, — мы можем создать щит. Защиту. Мы можем дать отпор, но... — он посмотрел на нас, — это сделает нас главной целью. Окончательно и бесповоротно.

Ингвар выпрямился. Его голос прозвучал громко и четко в тишине пещеры:

— Мы и так уже цели. Давно. Пора становиться охотниками.

Каэл медленно кивнул. Потом его взгляд упал на меня.

— А ты, дитя? Что принесла ты нам, кроме храбрости твоего спутника?

Все взгляды обратились ко мне. Я почувствовала, как краснею, но сделала шаг вперед. Я достала из рюкзака свою баночку с закваской.

— Я принесла хлеб, — сказала я просто. — Настоящий. Не пустой. Тот, что дает не только сытость, но и... надежду. — Я посмотрела на Ингвара. — Он научил меня выживать. А я... я могу напомнить вам, ради чего мы выживаем.

Каэл смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Он улыбнулся. Это была первая по-настоящему теплая улыбка, которую я видела с тех пор, как покинула свой «СЛАДКИЙ КОРЕНЬ».

— Добро пожаловать в «Молотые Скрытые», пекарь, — сказал он. — Нам как раз не хватало кого-то, кто напоминал бы нам о вкусе дома. И о вкусе будущего, ради которого мы боремся.

Так закончилось наше бегство. И началась наша война. Война не только стали и пара, но и муки, и дрожжей, и тихой, упрямой магии малых дел. У нас было оружие, способное остановить машину уничтожения. И у нас был хлеб, способный накормить души тех, кто еще не забыл, что значит быть людьми.