Эликсир Абрамелина, или Последняя амазонка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. Налёт

Мудрость Господа — неиссякаемый фонтан, но не рожден

человек, который мог бы постичь его настоящее

происхождение и истоки.

Вторая книга Священной Магии Абрамелина

— Не тужи, Иван-царевич! Ложись-ка лучше

спать-почивать: утро вечера мудренее!

Уложила царевича спать, а сама сбросила с себя

лягушачью кожу и обернулась красной девицей

Василисой Премудрой — такой красавицей, что ни в

сказке сказать, ни пером описать!

Русская народная сказка «Царевна-лягушка»

1921 год.

Выехали затемно на двух пролётках, вооружённые обрезами, наганами, кастетами и финками. Мчались лихо и весело по оцепеневшим заснеженным улицам. Ветер хлестал в лицо.

На головной восседал сам Григорьев — длинный, мосластый, с выпирающими скулами на калмыцком лице. Глаза таились под низкими мохнатыми бровями, посверкивали от кокаина. Григорьев с кривой ухмылкой глядел на замороженный город, который давно и крепко держал в своих руках. Ничто без его позволения здесь не пискнет, не шелохнётся.

Днём в городе хозяйничали комиссары и чекисты. Они-то и расклеили повсюду фотографии: на мутном снимке странный тип с запавшими глазами и мертвецким оскалом — на него, Григорьева, никак не похожий. Но когда спускалась ночь, совдеповская власть кончалась и начиналась власть вольная, весёлая, воровская.

Чекисты ловили Григорьева три года, всё более укрепляя в нём веру в свою исключительность. Ему постоянно везло: за минуту до облавы что-то заметно «торкало» в груди, предупреждая, он срывался с места и ударялся в бега. Был он хитрее, изворотливее и проворнее тех, кто за ним гнался. Да и среди таких же фартовых и разудалых не было ему равных; ни с кем бы он не стал делить власть.

Когда к нему пришли от Червлёного с предъявой, дескать, лезет Григорьев на чужую территорию, ни с кем считаться не желает, — он спустил гостей с лестницы. Пусть спасибо скажут, что не порешил на месте. Никого Григорьев не боялся и ходить ни под кем не будет! А если случится, что фортуна повернётся к нему спиной — что ж, и такое бывает, — он исчезнет, растворится, забьётся в щель, превратится в незаметное облачко и улетит: пойди поймай его, не поймаешь. Но рано было пока об этом думать. Шла ещё в руки козырная масть, и потому отходить от дел он не собирался.

Приехали. Дальше добирались пешком — осторожно, с оглядкой, чтобы не выдать себя ненароком. В доме под номером пятьдесят девять по субботам шла большая игра, густо шелестели купюры — играли по-крупному, узким кругом проверенных, чужаков не брали.

С приходом нэпа фартовым жить стало куда веселее. Теперь не нужно рыскать месяцами в поисках добычи. Ювелирки, магазины, торговые лавки, банки, мануфактуры, рестораны — есть где разгуляться свободному лихому человеку! Надо лишь усвоить правило: если нэпман расстаётся с кошельком кисло и неохотно, но без нытья, значит, есть у него что-то пожирнее, что-то надёжно припрятанное. Значит, бей и жги его, режь на ремни, покуда не сломается, покуда не отдаст то, что запрятано далеко и глубоко. Тогда сорвёшь настоящий куш.

Наводку дал человек надёжный. Он же встретил у дома и подал условный сигнал. Потом повёл по чёрной лестнице. Лестница скрипела, и в проходе было тесно. Первым шёл Конёк — косая сажень в плечах, за ним Валет — правая рука Григорьева, сам атаман поднимался третьим. Замыкали цепочку Сыч и Еремей с самодельной бомбой, с которой никогда не расставался, приберегая на особый случай. Внизу лестницы, в тёмно-синем прямоугольнике, медленно, без звука, закрылась дверь, будто кто-то легонько подтолкнул полотно снаружи. Чуйка Григорьева молчала. Ничего не подозревая, он скомандовал: «Давай! Давай! Пошли!»

За дверью журчал разговор. Под ногами стелилась узенькая дорожка света. И вдруг — бац! Голова будто раскололась на половинки, из глаз брызнули искры, и всё исчезло…

Григорьев очнулся от боли, боль пульсировала в затылке, в перетянутых тугими жгутами суставах. Постепенно приходя в себя, он огляделся и увидел, что находится в комнате, обставленной дорогой мебелью: сервант красного дерева, бархатные кресла, стулья с резными спинками, в центре — круглый стол, накрытый малахитовой скатертью с золотистой бахромой; на столе свалены кучкой наганы, ножи и обрезы. Отдельно лежит бомба Еремея, нерабочая — любил для острастки помахать перед носом особо строптивых. По комнате расхаживали какие-то люди, одетые с иголочки, по-нэпмански. Один с курчавой смоляной бородой, в очках, нагнулся и посмотрел в глаза, как смотрит врач на больного: — Ну что, очухался?

Григорьев сидел боком к двери, в которой зияло пять пулевых отверстий. Он несколько раз машинально их пересчитал, прежде чем за спиной раздался сиповатый мальчишеский голос:

— Поверните его ко мне.

Григорьева приподняли вместе со стулом и развернули на сто восемьдесят градусов.

Раньше он никогда её не видел, но много слышал о её красоте, коварстве и гипнотической силе взгляда. На ней была модная шляпка с эгреткой, на белых худых руках — чёрные атласные перчатки до локтей.

— Ну здравствуй, Миша, — сказала Сонька Апперкот, прикуривая сигарету на конце длинного янтарного мундштука. Шведскую спичку ей услужливо поднёс бородач в коверкотовом костюме и котелке.

— Один мой знакомый уверяет, что человек — это животное: жадное, властное, тупое и ненасытное. Марксизм и религия спорят друг с другом за право сделать из него нечто стоящее. Но пока ни у кого не получилось. Может быть, наука путём селекции выведет когда-нибудь породу людей, очищенных от скверны порока. Однако в это слабо верится. Скажи, Миша, чего тебе не хватало?

Глаза Соньки выстрелили огневым зарядом в Григорьева и обожгли ему грудь. Он встрепенулся, попытался разорвать путы, но только причинил себе лишнюю боль. Его охватило бешенство. Он закричал, из него потоками полилась брань.

Сонька равнодушно пускала дым колечками, словно ругательства её не касались. Потом, стряхнув пепел указательным пальцем, едва приметно кивнула бородачу. Последовало три коротких тычка в живот. При каждом ударе из горла Григорьева вырывался звук, похожий на утиный кряк. Голова его упала и качнулась несколько раз, как часовой маятник.

— Чего тебе не хватает, Миша? — повторила Сонька вопрос, как будто речь её не прерывалась. — Ты держишь под собой весь юго-восток и пригород, но лезешь к уважаемым людям, которые пользуются моим покровительством. Здесь зона моих интересов, и они никак не пересекаются с твоими. Или я ошибаюсь? И ты вовсе не тот, за кого тебя принимают? Ты не честный вор, и данное тобою слово ничего не значит? Ты решил установить свои порядки, потому что ты — ты личность, Миша, ты — сверхчеловек? Не какая-нибудь тварь дрожащая и тоже право имеешь? Я так понимаю? Верно? В таком случае ты получил своё: ты уже познал счастье непокорного, независимого духом свободного человека. Такие, как ты, довольствуются сиюминутной славой, большего им не надо. Слава ласкает их самолюбие. Здесь и сейчас для них важнее того, что будет завтра. Столкнувшись с неодолимой силой — а ведь на всякую силу найдётся сверхсила, — они уходят в земную пыль, и о них быстро забывают. Твои друзья сообразили, что такая перспектива им не по нутру. Они ведь только исполнители, и я не держу на них зла. Но ты — другое дело. Ты человек принципа. Знаешь, Миша, я не люблю крови, всегда лучше договориться, ведь людям свойственно умение находить компромиссы. Но, с другой стороны, уважаю принципы, ведь без них не было бы прогресса. Если ты готов, как Джордано Бруно, взойти на костёр во имя убеждений, дровами я тебя обеспечу…

Мутные, с желтоватым отливом глаза Григорьева заметались по комнате, ища выход из западни. Всё слилось в сплошную тёмно-серую массу. Когда он увидел одно светлое пятно, а в нём — движущиеся карминные губы Соньки, ему показалось, что это кровь, его кровь. Он не понимал половины того, что она говорила, но чуйка нашёптывала: «Это конец». Нет, так просто он не сдастся, он ещё поборется. Сейчас его связали, над ним куражится враг. Но дайте срок, время расставит всё по местам, он вернёт должок сторицей — пёрышком под мягкий бочок.

— Я откуплюсь. Слышь, откуплюсь цацками, — мрачно прогудел Григорьев. — Только дай слово, что не убьёшь. Отпустишь.

— Слово даю, — пообещала Сонька…

2. Профессор Пак

До места добрались к утру. Крепкий, ладный домик, обрамлённый сквозной зеленью, примостился за деревянным забором. На стук вышла красивая дородная женщина в цветастом полушалке. Увидев связанного Григорьева, ахнула, собралась поднять крик, но ей не дали, пригрозили наганом.

Замурованный тайник, на который указал Григорьев, находился в стене возле печки. Его вскрыли и извлекли на свет пыльный брезентовый мешок. А в нём чего только не было: бриллиантовые ожерелья, кольца, перстни, серьги, браслеты, золотые портсигары, драгоценные камни…

Григорьев в бессильной злобе скрипел зубами.

Бородач неожиданно сообщил, что в погребе под замком сидит человек.

— Кто такой?

— Да чокнутый какой-то, — буркнул Григорьев. — Обещал из меди золото выплавить. Говорил, что учёный. Старинными книжками хвастался. Врал, поди. Я не решил пока, что с ним делать.

Привели маленького взъерошенного старичка — то ли китайца, то ли корейца. Он часто моргал и затравленно озирался. Сонька пригляделась, сузив раскосые глаза, и вдруг радостно воскликнула:

— Дмитрий Арнольдович, вы?

Старичок напрягся, сморщился, как печёное яблоко.

— Простите, не припомню.

— Вспомните: тысяча девятьсот пятнадцатый год. Ваши теософические лекции в Москве. Я была на них… Господа, позвольте вам представить Дмитрия Арнольдовича Пака, профессора химии, одного из самых крупных в мире экспертов в области эзотерических знаний.

Старичок сморщился ещё сильнее.

— Польщён, весьма польщён, — поблагодарил он и нервно потёр ладони. — Позвольте только узнать, с кем имею честь?

— Софья Васильевна. А это мои люди. Полагаю, мы подоспели вовремя. Что с вами случилось, Дмитрий Арнольдович?

— Я даже не знаю, право, как сказать, — начал Пак, тревожно озираясь на Григорьева. Сонька перехватила его взгляд.

— Вам нечего опасаться. Господин Григорьев уже ничего вам не сделает. Он раскаялся и пообещал впредь вести себя прилично.

В это время двое Сонькиных людей под руки выводили Григорьева из комнаты. На тёмном обросшем лице бандита поблёскивали злые глаза. Переступив порог, он крикнул:

— Ты обещала! Обещала!

Сонька махнула рукой, чтобы вышли все. В комнате осталась только она и профессор Пак.

Профессор выглядел неважно. На худых плечах болтался грязный домашний халат, с редких выбеленных сединой волос свисала паутина. Пак тяжело опустился на стул, сгорбился.

— Видите ли, Софья Васильевна, — сказал он, обмякнув на спинке стула, — не более как два дня тому назад меня ограбили в собственной квартире. Вероятно, по ошибке. Ибо чем можно поживиться у человека, занимающегося исключительно наукой, древней историей и герметической философией? Грабителей этот факт почему-то ужасно расстроил, и они с досады захотели лишить меня жизни.

— Поэтому вы подбросили им утку про философский камень? — иронично заметила Сонька.

— А что прикажете было делать? Эти люди без сантиментов. Таких понятий, как гуманизм и милосердие, их пещерная мораль не знает. Я выкручивался как мог, обещал невообразимые вещи, нёс, простите за жаргон, всякую пургу. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы не вы.

— О, не считайте меня спасительницей. Я лишь замкнула цепочку событий, которые выстроились без меня. Всё это настолько же случайно, насколько и закономерно, если верить, что нами управляет высший разум.

— Я не считаю, Софья Васильевна, нас марионетками в чужих руках. Мы кое на что влияем — мыслями, действиями или бездействием. Хотя не знаем, как это можно использовать себе во благо. Наши желания часто скрыты от нас самих. Они живут в подсознании, и пока человек не научится смотреть вглубь себя, он будет думать, что им управляют. Вы, Софья Васильевна, не замкнули цепочку, а повернули ход событий к тому единственному исходу, который важен не только мне, но и вам.

— Мне? Это интересно.

Длинные, как у женщины, ресницы Пака прикрывали глаза, и казалось, что он говорил, сомкнув веки.

— Высшая сила не может игнорировать целеполагание личности, обладающей внутренним стержнем. В мои планы не входило погибнуть в сыром подвале, и судьба явила вас. Всего несколько минут понадобилось, чтобы я ответил себе на вопрос: почему именно вы? Всё дело в том, что я вас узнал.

— В самом деле?

Пак пристально посмотрел на неё.

— Женщин с такой внешностью не забывают. Я вспомнил московские лекции о христианском мистицизме и теософии Елены Блаватской. Одна очаровательная слушательница всегда вела записи и успевала занять место в первом ряду. Стыдно признаться, но в тот момент я вас возненавидел. Мне было сложно сосредоточиться, потому что вы сбивали меня с мысли. Вернее, ваша какая-то запредельная красота. Я так и решил, что это знак свыше. Но не расшифровал его. А вот теперь мне всё ясно. Софья Васильевна, позвольте быть предельно откровенным, ведь я понимаю, с кем говорю.

— Дмитрий Арнольдович, к чему эти церемонии?

— Так вот, мне не нужно выяснять причины метаморфозы прекрасной, тонкой, увлечённой наукой девушки в… — он замялся, подбирая слово.

— Смелее. Вы хотите сказать: в налётчицу?

— …о которой говорит весь город, чтобы составить ваш психологический портрет…

— Я не сомневаюсь, что вы справитесь с этой задачей. Только какое это имеет отношение к важности нашей встречи для меня?

— Я подвожу к этому… Но позвольте перенести нашу беседу на другое время и в более подходящее место. Я стар, и эти два дня совершенно выбили меня из колеи.

— Ах, простите, я должна была сама об этом догадаться. Вас немедленно отвезут домой на машине…

Пока Сонька отдавала распоряжения, Пак не сводил с неё глаз. У него чуть пошевеливались губы и подрагивал морщинистый подбородок. На прощание он сказал:

— Поскольку к проявлению благодарности за спасение вы отнесётесь с философским скептицизмом, у меня будет для вас чисто деловое предложение. Приходите завтра. Я расскажу, что говорит герметическая философия о случайности и закономерности в человеческой судьбе, и вы поймёте, почему это важно для вас.

3. Выгодная сделка

На следующий день они встретились. Сонька пришла в светло-зелёном платье от Ламановой, в шляпке с вуалью и в длинных атласных перчатках. Дверь ей открыла служанка. Повела в кабинет. В квартире ещё сохранялись следы недавнего налёта. Грабители искали ценности, но кроме великолепного собрания редких книг, ничего не нашли.

Кабинет Дмитрия Арнольдовича был одновременно и кабинетом, и лабораторией для физических и химических опытов, весь уставленный специальным оборудованием, чудом уцелевшим после налёта. Сонька представила картину, как профессор на пороге кабинета закрывает его своей щуплой грудью, обещая бандитам золотые горы и манну небесную, и ей стало жалко старика.

Пак выглядел посвежевшим. Он усадил гостью в кожаное кресло напротив лабораторного стола, на котором среди множества любопытных предметов выделялся большой стеклянный шар. На его зеркальной поверхности отражались голова и верхняя часть туловища профессора, и соседство двух Паков, одного реального, другого — словно находящегося в ином измерении, — производило сильное впечатление.

— Ну вот, теперь нам ничто не мешает поговорить, — сказал Пак, довольно потирая ладони.

— Вы закончили на том, что собрались сделать мне какое-то предложение, — напомнила Сонька.

— Именно так. Когда-то вы увлекались теософией и оккультизмом. Судя по тому, с каким вниманием вы слушали мои лекции, можно предположить, что это был не поверхностный интерес. Скажите: что вы знаете о «Книге святой магии Абрамелина»?

Сонька задумалась.

— Позвольте… Гримуар пятнадцатого века. Написан, кажется, Авраамом из Вормса… В нём рассказывается о том, как призвать Священного Ангела-Хранителя и как сделать его своим духовным наставником.

— Превосходно, Софья Васильевна. Вы не перестаёте меня восхищать. Эта книга — настоящий учебник по работе с духами и талисманами. Он состоит из трёх частей. Но есть ещё одна, четвёртая часть, о которой мало кто знает. В ней описаны рецепты чудодейственных эликсиров и зелий. Для меня, естественника и эзотерика в одном лице, эти рецепты оказались настоящей находкой. Давно я пытался соединить научную мысль с духовными практиками прошлого. Именно на стыке современной науки и оккультизма меня ждало открытие — ключ к пониманию того, что зашифровано в тексте гримуара, того, что наделяет человека сверхспособностями. Я предлагаю вам, дорогая Софья Васильевна, купить у меня один из рецептов Абрамелина.

Сонька удивилась:

— Вот так новость! С чего вы взяли, что мне это нужно?

— Я знаю, что вы не откажетесь. Я говорил, что могу с абсолютной точностью обрисовать ваш психологический портрет. Так вот, вы проводник идеи независимой воли, которую несёте как боевое знамя. Ваш путь — всегда наперекор толпе и любой форме авторитарной власти. Всё, что ограничивает вас, налагает запретительные меры, разжигает в вас дух сопротивления, дух протеста. Я прав?

— Допустим.

— Другой ваш дар — физическая красота, которой вы пользуетесь как оружием независимой воли. Вы давно уже победитель. Всё, что создано людьми вразрез вашим представлениям о справедливости, не имеет для вас значения. Вы сами себе Бог и судья. Но, отвергнув законы государственных институтов и победив слабого человека в себе, вы не откажетесь от удовольствия бросить вызов более грозному противнику, тому, кто сильнее всего живого на земле. Я имею в виду смерть. Конечно, не без помощи магии Абрамелина. А теперь по существу. Эликсир святой магии возвращает молодость на один день и одну ночь…

Пак вскинул брови и, на секунду задумавшись, процитировал по памяти древний текст:

— И до тех пор усладитесь вы счастьем молодости, дарованным Ангелом-Хранителем и Богом, покуда не истечёт один день и одна ночь, и Ангел Смерти взмахнёт чёрными крылами и заберёт навечно вашу душу… Вижу недоумение в ваших прекрасных глазах, дорогая Софья Васильевна. Но не торопитесь, подумайте хорошенько. Сейчас вы молоды. Полны сил. Но даже камень бессилен перед временем. Старость делает человека развалиной, калекой, не способным обходиться без посторонней помощи. Вот этой поры вы боитесь больше всего. Когда-нибудь вы со своей телесной красотой и духовной силой превратитесь в ходячие мощи, в существо, для которого каждый день жизни — испытание болью, одиночеством и бессмысленностью существования.

Сонька ответила без промедления:

— Вы правы лишь отчасти, Дмитрий Арнольдович. Красота умирает с телом, но дух — никогда. Он не позволит мне влачить существование полуразвалившегося трупа. У меня достанет мужества установить для себя временной предел.

— Самоубийство? Для религии это великий грех, а для человеческой морали — слабость. Тем не менее в тот момент, когда вы решитесь на последний шаг, у вас будет выбор. И вы не откажетесь от него. Перед смертью человек часто вспоминает молодость — самую светлую и счастливую пору жизни. Так вот, вы сможете заново ощутить и насладиться тем, что даёт это прекрасное время: силой, красотой, любовью. Эликсир Абрамелина нужен вам как воздух — вам, человеку, вдохновлённому жизнью, играющему жизнью, как артист, который отдаёт предпочтение свободной импровизации. Финальный выход на сцену перед тем, как навсегда упадёт занавес, вы не упустите. Двадцать четыре часа новой жизни, нового очарования! Я бы отдал всё, чтобы посмотреть, как вы их проведёте.

— И сколько же вы рассчитываете на этом заработать? — спросила Сонька, по лицу которой нельзя было понять, что она замышляет.

— Небольшую часть того, что вы извлекли из тайника господина Григорьева. Не поймите превратно, Софья Васильевна, но с большевиками, с их воинствующим атеизмом и вульгарным материализмом, мне не по пути. Неделю назад уже приходили двое в кожаных куртках, при оружии, на предмет уплотнения жилой площади согласно новым советским декретам. Я так, не ровен час, и на улице окажусь, любезная Софья Васильевна! Деньги мне нужны, чтобы уехать за границу. Там меня ждёт тихая кафедра в каком-нибудь европейском университете. А здесь до моих теософских лекций никому нет дела. Здесь правит философия коллективного духа и материалистической целесообразности.

Софья Васильевна встала, собираясь уходить. Пак испуганно заморгал, быстро соображая, где он допустил ошибку.

— Скажите, Дмитрий Арнольдович, как действует эликсир?

— В нём два ингредиента. Один вводится в кровь. Компонент сохраняется в организме до конца жизни, не вызывая побочных действий. Другой, в виде жидкости, принимают внутрь. С того момента запускается реакция. Она завершится полностью в течение нескольких дней.

— А потом? — Сонька замолчала, устремив в потолок задумчивый взгляд, затем повторила вопрос: — А потом? Как это описано в тексте? Вы знаете, язык средневековых авторов очень поэтичен, как будто великая магия запрещает говорить приземлённой прозой. Это одна из причин, почему меня всегда влекли древние манускрипты и их тайны.

— Минутку, — ответил Пак, снял с полки фолиант, нацепил очки и через какое-то время ткнул пальцем в пожелтевший лист. — «И подойдя к концу и получив всё, что необходимо, вы не сумеете в полной мере восхвалить и почтить Бога и Его Самое Святое Имя, даже если бы вы знали тысячу языков. Вы также не сумеете в полной мере возвеличить и отблагодарить вашего Святого Ангела-Хранителя, так как он этого заслуживает. Тем не менее вы обязаны воздать благодарности в соответствии с вашим положением и теми великими сокровищами, которые вы получили…»

— Я подумаю над вашим предложением, — прервала профессора Сонька. — До свидания, Дмитрий Арнольдович…

4. Факты и мифы

1994 год.

Журналист:

— История жизни нашей героини похожа на сценарий голливудского боевика, а имя её овеяно мифами. Кто она на самом деле? Ольга Кожевицкая — пианистка, художница, актриса, писательница? Или Софья Ревская — революционерка, бунтарка, философ, автор теории абсолютной свободы? Или Сонька Апперкот — знаменитая налётчица, предводительница банды воров и разбойников, два года водившая за нос ЧК и милицию? Трудно поверить, что речь идёт об одном и том же человеке.

Историк:

Ольга Васильевна Кожевицкая — в дальнейшем я буду называть её этим именем — личность более чем загадочная. Блестяще образованная, необыкновенно талантливая во всём, чем бы ни занималась — музыка, живопись, театр, — Кожевицкая была страстно увлечена оккультизмом. Она изучала теософические труды Елены Блаватской, коллекционировала древние тексты алхимиков, магов, колдунов, чернокнижников, участвовала в спиритических сеансах, нередко в роли медиума. Дошедшие до нас свидетельства её современников рисуют образ женщины необыкновенной красоты, обаяние, женственность и грация которой удивительно сочетались с железной волей, тонким юмором и аналитическим складом ума.

В одном из распространённых мифов рассказывается, что свою неземную красоту Кожевицкая-Ревская-Апперкот обрела благодаря магии. Якобы за чемодан «экспроприированного» золота она купила эликсир молодости у профессора Пака, расшифровавшего эзотерический текст «Книги Абрамелина» пятнадцатого века. Пак был учёным-естественником, химиком, биологом, минералогом, убеждённым сторонником идеи, что знания прошлого способны раздвинуть границы современной науки. Он продал эликсир налётчице и скрылся за границей. Любопытно, что учёный якобы имел мефистофельскую внешность. Здесь мы видим прямую отсылку к истории о докторе Фаусте. Я не стану заострять на этом внимание, упомяну только интересный факт. На фотографии тысяча девятьсот двадцать третьего года, когда Сонька Апперкот сидела в следственном изоляторе, запечатлена девочка-подросток пятнадцати-шестнадцати лет, хотя на тот момент Кожевицкой должно было быть двадцать четыре года. Именно в двадцатые, когда банда Соньки крушила сейфы банкиров и мануфактурщиков, появляется большинство мифов о сделке неуловимой разбойницы с дьяволом.

Журналист:

Я знаю, что вы долгое время работали над книгой о Кожевицкой. Расскажите нашим зрителям об этом подробнее.Историк:

— Историю героини я собирал по крупицам, как мозаику, из множества разрозненных фактов, понимая, что не смогу заполнить все пробелы в её биографии. Документальная точность в таких условиях невозможна. Однако личность Кожевицкой настолько ярка и самобытна, что мне удалось разглядеть её очерк на фоне неполного рисунка исторической правды.

Представьте вулкан, который извергает огонь и пепел, гаснет и внезапно пробуждается вновь. Кожевицкая — как этот вулкан, в ней кипят нечеловеческие страсти, которые она не желает усмирять. Энергия эксцентричной, увлекающейся натуры бросает её из одной крайности в другую. Она неудержима, эмоциональна, болезненно впечатлительна, жадно впитывает жизнь и не пропускает ничего, что ей кажется интересным. Как правило, такие неврастенические натуры быстро загораются и остывают, им хочется всё и сразу.

Первым и самым продолжительным увлечением Кожевицкой была музыка: с ранних лет она занималась на фортепиано, училась в Музыкальном общедоступном училище, получала хвалебные отзывы. Её пианистическое будущее вырисовывалось вполне определённо. И вдруг резкая перемена — театр, который буквально захватил её, как лавина, и увлёк за собой. В шестнадцать лет Кожевицкая убежала из дома и поступила в труппу провинциального театра. Но через полгода вернулась — разочарованная, раздавленная, опустошённая. Мир закулисья с его интригами, склоками и нечистоплотностью отношений разрушил в ней веру в высокую нравственную силу искусства. Кожевицкая пережила духовную драму. На этой почве у неё развилась тяжёлая депрессия, она оказалась в психиатрической лечебнице. После выздоровления Кожевицкая навсегда охладела к искусству. Тем не менее бесспорное актёрское дарование помогло ей в будущем: участвуя в экспроприации собственности в непродолжительный период апологетики идеологии массового террора, она часто переодевалась то крестьянкой, то мещанкой, говорила на диалектах, передавала манеру речи и повадки разных социальных типов. В двадцатые годы, став Сонькой Апперкот, облачалась в мужские костюмы, клеила усы и бороду…

Другую линию в судьбе Кожевицкой я бы назвал любовно-романтической. Она лишена мистики, но важна для понимания характера героини в её непростых отношениях с офицером царской армии, впоследствии красным командиром Александром Григорьевичем Кругловым.

Их роман начался незадолго до Первой мировой войны. С некоторой долей вероятности можно утверждать, что они были знакомы с детства. Круглов, вероятно, дальний родственник семьи Кожевицких, и первое чувство (об этом есть косвенные упоминания в письмах) он испытал к двенадцатилетней девочке.

О Круглове сохранилось больше сведений. Он был из семьи кадрового военного. Его дед занимал высокий государственный пост при Николае I, а отец носил чин полковника царской армии. Круглов пошёл по стопам отца. Александр Григорьевич отличался спокойным, уравновешенным характером и крайней дисциплинированностью. Были у него свои странности, например, склонность к чрезмерному педантизму и вульгарному, как выражалась Кожевицкая, франтовству — он носил тонкие усики, пенсне и кожаные перчатки в любую погоду. Удивительно, что этим явно старорежимным привычкам он остался верен и на службе в ВЧК.

Кожевицкая и Круглов были антиподами, как говорится, «лёд и пламень». Он был сдержан, внешне холоден, она — сама бушующая стихия. Сталкиваясь, их натуры неминуемо порождали громы, молнии, землетрясения, цунами. Всё это выливалось в безумные, с точки зрения окружающих, поступки. Кожевицкой нравилось играть молодым влюблённым. Видя, что за внешней невозмутимостью Круглова таится необузданной силы страсть, она требовала доказательств, что это не сиюминутное, скоропреходящее чувство. «Вы меня любите? — спрашивала она. — Докажите». И он доказывал: взбирался, балансируя, на парапет моста или скользил по мокрому карнизу крыши с тем абсолютно бесстрастным выражением лица, которое появлялось у него в самые опасные минуты жизни — один неверный шаг, и гибель неминуема. Что это: молодечество? бравада? глупость? Кожевицкая развлекалась, придумывая новые испытания. Казалось бы, на этом можно поставить точку: жестокое, эгоистичное, своенравное, взбалмошное сердце не знало сострадания и не заслуживало любви. Но всё не так однозначно. В какой-то момент красавица решила отпустить пылкого юношу. Что же, она его разлюбила? Нет. Но Круглов перешёл черту, проявил излишнюю настойчивость, его стало слишком много для неё, поэтому им следовало на время прекратить встречаться. Её доводы звучали туманно, всё запутывали и усложняли. Но Круглов не искал простых объяснений и не собирался отступать.

История с дирижаблем, на котором он хотел увезти Кожевицкую — перед таким пассажем она бы точно не устояла, — наделала много шуму. Угнать воздушное транспортное средство не получилось. Отцу Круглова, полковнику Генштаба, потребовались все его связи, чтобы замять дело.

Едва затих один скандал, как разразился новый. Роли поменялись: Кожевицкая была уже не кошкой, играющей с мышкой, а скорее персонажем из пьесы Шекспира «Укрощение строптивой» — Катариной, встретившей достойного противника (Петруччо), который ни в чём ей не уступал. Круглов дважды дрался на дуэлях. Он вёл себя как завзятый бретёр, придираясь ко всякому, с кем мило — всего лишь мило и любезно! — побеседовала Кожевицкая. Если первый поединок со студентом Антоновым прошёл бескровно, то второй, со штабс-капитаном Игнатьевым, едва не закончился трагедией. Штабс-капитан, герой Мукденского сражения, оскорблённый вызовом сопляка-мальчишки, готов был растерзать его на месте. Дуэль состоялась. Круглов получил ранение в руку, но, несмотря на протесты врача, потребовал продолжить поединок. Ответным выстрелом он ранил Игнатьева в бедро. К счастью, рана оказалась не смертельной. На этот раз даже влиятельный отец не смог бы помочь сыну. Его спасла война…

Журналист:

— Ну вот мы и подошли к эпохальной странице отечественной истории: к Первой мировой войне и последовавшим за ней двум социальным революциям. Как относилась Кожевицкая к Советской власти?

Историк:

— Мы не знаем точно, когда и при каких обстоятельствах Кожевицкая вступила в революционное движение. Есть свидетельства, что под именем Софьи Ревской она в составе боевой эсеровской группы участвовала в подготовке несостоявшегося покушения на высокопоставленного царского чиновника. Но её членство в партии социалистов-революционеров продолжалось недолго. После личного знакомства с Кропоткиным она прониклась идеями анархизма, которые переработала в собственную теорию «Абсолютной свободы»; в ней нашли отражение её духовные искания и переживания, связанные с перенесённым в детстве острым психическим заболеванием. Вместе с анархистами Кожевицкая принимала активное участие в февральской и Октябрьской революциях. В тысяча девятьсот восемнадцатом году она заболела «испанкой» — эпидемия этой болезни унесла миллионы жизней во всём мире. В середине семидесятых годов появилась версия, будто Кожевицкая умерла в восемнадцатом году, а её имя присвоила другая женщина, ставшая впоследствии знаменитой налётчицей. Этим объясняли якобы несовместимость личностей Соньки Апперкот и Ольги Кожевицкой. Я считаю эту версию несостоятельной. Кожевицкая со своей теорией «абсолютной свободы» и непростым отношением к любой форме власти была вполне логичной во всех своих жизненных трансформациях. Она выжила. Но из-за перенесённой болезни и вызванных ею осложнений не могла иметь детей. Это стало для неё глубокой личной трагедией.

После выздоровления Кожевицкая участвовала в Гражданской войне. Вместе с Красной армией вплоть до двадцатого года громила белогвардейцев. Союз анархистов с большевиками просуществовал недолго. Многие из анархистов отказались от своих убеждений и примкнули к строительству государства диктатуры пролетариата. Самые верные идее, такие как батька Махно, бежали за границу. Когда именно Кожевицкая превратилась в лихую налётчицу, грозу нэпманов, нам неизвестно. Возможно, в двадцать первом году, после Кронштадтского мятежа — неудачной попытки свергнуть большевистскую власть.

Историй о подвигах банды Соньки Апперкот хватило бы на целые тома. В тысяча девятьсот двадцать третьем году банда была разгромлена, а Сонька арестована.

Журналист:

— Фигура Ольги Кожевицкой давно привлекала внимание авторов детективной и приключенческой литературы. Последний нашумевший роман «Тайна крови», где она — главное действующее лицо, принадлежит перу английского беллетриста Джеймса Оллфорда. Вы знакомы с его сочинением?

Историк:

— Я читал Оллфорда. Писателя занимает только авантюрная составляющая биографии Кожевицкой-Ревской-Апперкот. Для меня важнее психологические мотивы поступков героини, внутренние причины её перерождения, чем внешние проявления натуры. Хотя это тоже ключ к пониманию её сложной и драматичной судьбы.

Журналист:

— В истории налётчицы Соньки Апперкот нет заключительного акта, нет финала. Никто не знает, как закончилась её жизнь. У Оллфорда Александр Круглов, ставший на сторону большевиков, участвует вместе с чекистами в разгроме банды и поимке знаменитой атаманши. Исключительно благодаря его плану удаётся ликвидировать преступную группировку. Сонька Апперкот арестована. Круглов лично ведёт допросы. Между ним и подследственной нет прошлого. Они смотрят друг на друга не глазами бывших влюблённых, а глазами идейных врагов. Финал Оллфорд выбирает наиболее эффектный: Круглов выносит приговор Кожевицкой и сам командует расстрелом. Вы согласны с такой трактовкой?

Историк:

— Она исключительно на совести автора. Ему нужна была мелодраматическая концовка для чувствительного читателя. Историк не имеет права на такую вольность. Оллфорд вычеркнул большой период жизни Ольги Кожевицкой до и во время Второй мировой войны, её участие в антифашистском движении и все послевоенные годы.

Причастен ли Круглов к поимке Соньки Апперкот-Кожевицкой и организации её побега из тюрьмы, неизвестно. Фактом остаётся то, что с тысяча девятьсот двадцать четвёртого года она жила во Франции, где её враждебно встретила белая эмиграция. Со своими бывшими соратниками-анархистами она не нашла общего языка. На несколько лет Кожевицкая исчезла. Будто бы покинула Европу и уехала в Латинскую Америку. Потом какое-то время жила в Швейцарии, а в тысяча девятьсот тридцать девятом году поселилась в Берлине. После Мюнхенского сговора и последовавшего за ним раздела Чехословакии Кожевицкая начала работать на советскую разведку и возглавила подпольную антифашистскую группу. В тысяча девятьсот сорок третьем году её арестовало гестапо. Кожевицкая попала в концентрационный лагерь Дахау.

Дальнейшие сведения о ней очень туманны. Её судьбу можно проследить лишь на основе чьих-то непроверенных воспоминаний и сомнительных журналистских расследований. В апреле тысяча девятьсот сорок пятого года Дахау освободили американские войска. В тысяча девятьсот сорок шестом году Кожевицкая якобы возвратилась в СССР и поступила на службу в МГБ. В пятьдесят первом её арестовали по делу Абакумова, бывшего министра государственной безопасности, и приговорили к восьми годам лагерей. В пятьдесят третьем освободили по амнистии. Указ Берии распространялся на женщин старше пятидесяти и мужчин старше пятидесяти пяти лет. Ей тогда было пятьдесят шесть. По другим источникам, Кожевицкая умерла в лагере от туберкулёза или была расстреляна ещё в пятьдесят первом году.

Журналист:

— Узнаем ли мы когда-нибудь всю правду о Кожевицкой?

Историк:

— Только если историки получат доступ к архивным документам бывшего КГБ. До тех пор нам придётся лишь строить догадки.

Журналист:

— Но можно надеяться, что всплывут документы, находящиеся в частных коллекциях? Нам известно, что вам посчастливилось стать обладателем архива Пака, того самого учёного, существование которого долго ставилось под сомнение.

Историк:

— От журналистов ничего не утаишь. Увы, я до конца не уверен, что документы в архиве подлинные, они требуют тщательной проверки и изучения. В бумагах много математических расчётов, химических формул, понятных только специалистам. Всё это вперемешку с описанием магических ритуалов и заклинаний…

5. Знакомство

— Может, выключить?

Я махнул рукой.

Советский портативный телевизор «Электроника», который Виталик притащил с барахолки, исправно снабжал нас информацией о событиях в стране и мире. Но сейчас его экран обречённо погас. Я так и не дослушал рассказ об архиве загадочного профессора Пака.

У Виталика было другое настроение. Вдохновившись очередной идеей, он становился неудержим. Ему требовалась большая аудитория, лучше всего — стадион. Он ерошил волосы и брызгал слюной, шлёпая босыми ногами по полу.

— Как же отец не понимает, что провинция обречена! Это место для стариков, калек и лузеров! Всё молодое стремится в мегаполисы, там вращаются капиталы и создаются бизнес-проекты космического масштаба…

Жестикулируя, Виталик злобно таращил глаза, как будто видел во мне оппонента. Но я не собирался спорить. Меня беспокоила мысль, что завтра я не встану, а пропускать пару в институте совсем не хотелось.

Почти год я снимал комнату на паях с Виталиком и за это время хорошо его изучил. Он был отличным малым, правда, чуть-чуть разгильдяем и немного занудой. Так же, как и я, приехал из провинциальной дыры. Его отец, торговец мясом, оплатил учёбу в университете, мечтая, что отпрыск когда-нибудь продолжит его дело на более высоком профессиональном уровне. Но на занятия Виталику было наплевать. Постигать законы рынка на лекциях оказалось менее интересно, чем в жизни. Виталика закружило. В результате из вуза его выперли, но возвращаться домой он не спешил и полтора года заливал отцу о липовых успехах в учёбе. Деньги отец высылал исправно — видимо, мясная жила, на которую он напал, держала на плаву его хозяйство даже в условиях экономического кризиса в стране. Виталик, правда, надо отдать ему должное, в его деньгах особо не нуждался: умел зарабатывать, подвизаясь то в одном, то в другом месте; что-то покупал, что-то продавал, что-то выменивал, вертелся как белка в колесе. В общем, умел делать то, в чём я был полным профаном. Но, легко добывая деньги, он также легко с ними расставался и никогда по этому поводу не переживал. Отец каким-то образом всё же узнал правду о сыне-шалопае и велел ему немедленно возвращаться.

— Пойми, Лёха (Лёха — это я), мне никак нельзя обратно в мою пырловку. Я зачахну. Торговать свининой на колхозном рынке — разве это моя мечта?..

Его переживания были понятны. Ослушаться отца — значит нарваться на неприятности. На чаше весов пусть и захолустная, пусть и мини, но всё же мясная империя. От такого наследства не отказываются. Бизнес-мечты Виталика всегда отличались многообразием тактических и стратегических вариаций при неизменности конечного результата: «И тогда, разбогатев, я куплю замок в Испании, виллу на Лазурном Берегу и жену — голливудскую красавицу».

Я вспомнил это, и у меня сорвалось с языка:

— А ты женись.

— Что?

— Я говорю, женись на местной девахе, и пусть жена объясняет свёкру, где ей лучше строить семью — в столице, в областном центре или в провинциальной глуши.

У Виталика глаза стали как две суповые тарелки, он замер, пережёвывая информацию, а через секунду его понесло:

— Ну конечно! Самый верный способ! Но неужели ты думаешь, что я не брал его в расчёт? Современные барышни давно не романтические дурочки, которым легко вскружить голову красивым ухаживанием. Они сначала залезут тебе в карман и только потом решат, стоит ли на тебя тратить время.

— Ну, насчёт money-money, по-моему, у тебя нет проблем.

— Проблема в том, что девушкам подавай всё и сразу. Они не хотят ждать. Даже перспектива недалёкого будущего их удручает. К тому же, когда речь заходит о штампе в паспорте, тут как тут объявляются папочки и мамочки, а эти в зятья себе прочат не кого-нибудь, а персидского шейха или, на худой конец, президента страны…

Как он мне надоел! Мне хотелось спать, а я был вынужден слушать эту галиматью. И тогда я сказал, скрывая раздражение:

— А ты женись на той, кому не нужны ни деньги, ни положение.

— Это на ком же?

— Например, на состоятельной старой деве. Деньги её не интересуют, а вот это самое… ой-ой как горит и просит.

— Ты что, из меня альфонса хочешь сделать?

— Подумай, какое количество вариантов сразу вырисовывается!

— Каких вариантов? Ты дурак?

— Да хоть бы наша хозяйка. Ей сто лет в обед, жить осталось недолго, так ты помимо прописки и официального статуса законного мужа получишь в приданое квартиру почти в центре города…

Я хотел продолжить развивать свою идею, но меня начал колотить смех.

— Весело? Весело, да?.. Идиот ты, идиот! — скакал вокруг кровати Виталик. Его тоже потряхивало от смеха.

Через минуту он набросился на меня и стал душить. Мы дурачились и ещё долго не могли успокоиться. Заснул я в третьем часу и в институт, естественно, проспал. А через два дня Виталик уехал домой.

6. Немного автобиографии

Мне было девять лет, когда умерла мать. Отец сильно горевал, но через год женился во второй раз. Меня же отдал на попечение тётке, Авдотье Петровне, его родной сестре, у которой никогда не было ни детей, ни мужа. Авдотья Петровна была женщиной больной, нервной и несчастной, считала свою личную жизнь загубленной и много переживала по этому поводу.

Поскольку большую часть времени она предавалась рефлексии, то на меня не обращала внимания. Я был предоставлен самому себе, рос не без влияния улицы, но хулиганом не стал — может, потому, что с ранних лет определился с будущей профессией. Я любил рисовать, мог часами сидеть с карандашом и красками. Окружающие говорили, что у меня талант. С этим я не спорил и ничем другим заниматься не хотел.

Отец в душе испытывал вину передо мной, поэтому старался, чтобы я ни в чём не нуждался. Хотя у него было двое детей от второго брака, он никогда обо мне не забывал. Работал он много. В перестройку торговал всем, чем придётся, а после развала Союза имел уже налаженный бизнес, приносящий стабильный доход. Когда решалась моя судьба, вопрос с деньгами не стоял.

После восьмого класса я поступил в художественное училище и с отличием его окончил, получив диплом художника-оформителя. Но я всегда хотел большего. Я мечтал получить высшее образование и, зная жёсткие условия конкурсных отборов, готовился поступать, если понадобится, каждый год, но своего добиться. Армия мне не грозила, так как у меня было поперечное плоскостопие.

Отец поддерживал мою устремлённость. Если бы не он, не его деньги, не видать мне института как своих ушей. Страна вступила в полосу нескончаемого кризиса, росли инфляция, безработица, люди выживали как могли. Но я ничего не видел, кроме своей мечты, как капризный ребёнок, которому вынь да положь то, что он хочет.

Я поступил с первого раза. Что-то увидели в моих работах строгие экзаменаторы, что-то разглядели, придав мне ещё большей уверенности в том, что я не ошибся в выборе профессии. Так я оказался в прекрасном северном городе, и моя жизнь резко изменилась…

У писателя Александра Грина есть рассказ о мальчике, которого обрекли жить в темноте. Чудовище в образе человека подвергло его изощрённому эксперименту. Ребёнка растили при электрическом свете, и он не подозревал, что мир создан иным. Шли годы. И однажды ему показали восход солнца. Всё, что пережил мальчик — всё то потрясение, ужас, отчаяние, счастье, — теперь каждый день переживал и я, безоглядно влюблённый в северный город, опьянённый его красками, линиями, пластикой. Признаюсь, что от восторга у меня наворачивались слёзы.

Я всегда считал своим серьёзным недостатком чрезмерную впечатлительность (я называю её «сверхчувствительностью»). Наверное, для художника или артиста это неплохо, но в жизни создаёт большие неудобства. Однажды в институте я услышал легенду о бывшем ректоре, который повесился из-за обвинений в растрате казённых средств. Его призрак, неприкаянная душа, якобы до сих пор бродит ночами по коридорам института. Вообще-то я не любитель мистики, терпеть не могу фильмы ужасов, хотя некоторые от них без ума.

В тот день, когда мне рассказали легенду, произошёл курьёзный случай. Я снимал, как уже говорил, комнату на паях с приятелем — с общежитием у меня не получилось. Отец хотел оплатить мне однокомнатную квартиру, но я отказался — он и так много сделал для меня, к чему ещё лишние расходы? Хозяйка, Мария Александровна Иванцова, старуха девяноста шести лет, весьма резвая для своего возраста, страдала бессонницей и по ночам любила погулять — заглянуть то на кухню, то в ванную, то в прихожую. Тогда я этого ещё не знал. Ночью я пошёл в туалет и увидел привидение. Из окна падал сумеречный свет, высвечивая тёмные глазные провалы, острые скулы и бельма на неподвижном мертвенно-синем лице. Привидение чуть шевельнулось и медленно протянуло ко мне длинную костлявую руку… На мой крик прибежал Виталик, зажёг свет. Меня трясло, как в лихорадке. Мария Александровна (это была она) принялась извиняться, потом странно, словно безумная, захихикала и потрусила к себе в комнату. На ней была длинная, до пят, белая фланелевая рубашка.

Теперь, когда Виталика нет, я никак не могу привыкнуть к одиночеству и тороплюсь с поисками квартиранта.

7. Пубертат

Это началось, как у всех, в положенный срок. Я ничем особенно не отличался. Любопытство, растерянность, страх, стыд шли бок о бок, усиливаясь тем больше, чем больше растущий организм продуцировал химии, для которой в медицине есть специальный научный термин. Моя застенчивость и пресловутая сверхчувствительность превращали естественный пубертатный период в сущий ад. Я болел и сопротивлялся, как мог, совершенно не понимая, с кем связался, с каким левиафаном. Перед ним я был беспомощен, как лягушка перед протектором КамАЗа.

Так продолжалось до шестнадцати лет, когда надо мной взяли шефство. Не помню, где я впервые увидел её: то ли на художественной выставке, то ли на корпоративе у отца. Она была намного старше и относилась ко мне как к ребёнку. Но я благодарен ей за половой ликбез, за то, что она вовремя вылечила созревающий внутри меня опасный «фурункул», пока он не лопнул и не увлёк меня в пучину глупостей и дурных связей.

Мои сексуальные университеты неожиданно пробудили во мне интерес к умозрительному философствованию. Я заметил, что после удовлетворения половой потребности меня так и тянуло оценить пережитые ощущения и физические особенности партнёрши: пропорциональность фигуры, очертания груди, бёдер, жировые складки, родинки, пигментные пятна и тому подобное. Как художник, я тут же принимался исправлять изъяны воображаемой кистью — мне хотелось совершенства. Из этого я сделал вывод, что в плотской любви всегда присутствует цинизм. Я изучал женщину, как эксперт-оценщик, зная наперёд, что она скажет до соития и после него, и какие у неё будут при этом глаза. Мне было стыдно, я обзывал себя неблагодарной скотиной. Но в подсознании извинял себя, ведь чувственная страсть — это лишь инстинкт, в котором нет души, в отличие от любви платонической, высокой, чистой. Я рассуждал о том, о чём имел исключительно книжные представления, но юношеский максимализм был мне приятен. Мне нравилось излагать невидимому слушателю обретённые знания.

Отношения с немолодой особой продолжались два года до моего совершеннолетия, после чего она вознамерилась женить меня на себе. Я был достаточно глуп и, наверное, уступил бы давлению, но вовремя вмешался отец. Оказывается, он всё знал. Пока наши отношения носили физиологический характер, его это устраивало, но, когда они стали перетекать в характер матримониальный, он подсуетился, и немолодая особа навсегда исчезла из моей жизни.

Получив курс полового воспитания, я возомнил себя чуть ли не гуру в вопросах секса. Мне казалось, что я постиг тайну женской души, и некий образ идеальной женщины стал преследовать меня. Я решил написать портрет, в котором воплотилось бы всё лучшее, что, по моему представлению, есть в женщине. Конечно, я не мог избежать влияния художников прошлого, оставивших нам в наследство в качестве идеального эстетического образа пропорции женской фигуры и женского лица. Рисуя разрез глаз, изгиб губ или поворот шеи, моя рука невольно сбивалась на штампы. Я понимал, что избавиться от них будет нелегко. Я старался. Но пока ничего не получалось.

После немолодой особы был значительный перерыв, если не считать пары мимолётных романов в училище. Новый этап отношений начался в северном городе. В нём жили изумительной красоты девушки. В одну из них, свою сокурсницу, я влюбился.

Вероятно, из-за длительного перерыва, а может, из-за пресловутой сверхчувствительности, но полюбил я её сразу и безоглядно. И так же быстро разлюбил, стоило однажды побывать у неё дома. Это была даже не квартира, а музей антиквариата. Её отец был то ли олигархом, то ли вассалом олигарха. Я сразу понял, что мне здесь не место. Самое большее, на что я мог рассчитывать, — стать экспонатом домашнего музея, восковой фигурой паренька из провинции либо экскурсоводом-искусствоведом, спасающим гостей от смертельной скуки. Я не стал обсуждать с девушкой моё внезапное к ней охлаждение и какое-то время находился в дезориентированном состоянии, не понимая, что делать. Но тут, к счастью или на беду, меня разыскал её парень (оказывается, я был у неё не один) — боксёр-перворазрядник, который в короткой мужской беседе объяснил, что мне делать и куда идти, и всё само собой разрешилось.

После такой забавной декамероновской истории моя работа над портретом закипела с новой силой. Мне удалось поймать выражение глаз неизвестной — в них читался то ли немой вопрос, то ли немой ответ; в общем, что-то необъяснимое и притягивающее. Мне казалось, это именно то, что я искал. Тогда я впервые осмелился показать свою работу. Экспертом выступил Виталик. Он долго изучал портрет, морщился, то отходил от холста, то приближался, смотрел сквозь сложенные трубкой пальцы. Клоун! Наконец сказал:

— Слушай, Лёха, я всё понял. Берём двух, нет, трёх недорогих тёлок… Не перебивай! И закатываемся на всю ночь в одно хорошее местечко. Только так можно продвинуться в поиске идеальных пропорций. Ну я-то знаю!..

Шут гороховый. Пришлось послать его куда подальше. Уже две недели, как он уехал, а я всё не найду ему замену. Было два звонка. Одного не устроила цена, другой заговорил в трубку с сильным кавказским акцентом. В городе их так много, что мне кажется, будто я живу во времена заката Римской империи, когда близость катастрофы сопровождалась перемещением огромных масс племён и народов.

Недавно я обнаружил, что кто-то заходил в моё отсутствие в комнату и разглядывал портрет. Тряпка, прикрывающая холст, висела по-другому. Кто это мог быть? Может, Елизавета Макаровна? Надо выяснить…

8. Фотография

Елизавета Макаровна приходила каждый день в семь утра. Она готовила завтрак и обед, сдавала бельё в прачечную, покупала продукты, лекарства, раз в неделю убирала в квартире, за исключением одной комнаты, которая находилась в зоне моей ответственности за чистоту и порядок. Когда я намекнул ей о своих подозрениях, она рассердилась и с грубоватой откровенностью деревенской женщины выпалила:

— Вот ещё, очень надо. Мне и своих делов не переделать. Буду я шастать по пустякам!

Видимо, я здорово её задел, потому что через пять минут она заглянула ко мне:

— Идите-ка к Марии Александровне, а то мне как будто чаво-то там надо...

Наябедничала.

В комнату хозяйки я заходил нечасто. Из сумрака — дневной свет тут был не в чести — проступала старая громоздкая мебель, узкая кровать, наполовину задёрнутая пологом, пианино со множеством декоративных безделушек и пирамидкой метронома на верхней крышке. Странно, я никогда не слышал, чтобы хозяйка музицировала. Воздух был спёртый, густой, насыщенный духами, будто разлили пару флаконов, чтобы заглушить другой запах, который всё равно ощущался — запах глухой, унылой старости.

Мария Александровна сидела с книгой в глубоком кресле, накрыв ноги шерстяным пледом. Рядом, на туалетном столике, стояла лампа в выцветшем абажуре, похожая на детскую панамку с широкими полями. Я заметил на корешке книги тиснёные латинские буквы.

Хозяйка оторвалась от чтения и посмотрела поверх очков большими водянистыми глазами. Лицо её было похоже на театральную маску — так неуместно много лежало на нём макияжа. Она улыбнулась карминными губами и сказала:

— Голубчик, вы уж простите моё старческое любопытство. Я случайно подсмотрела, как вы работаете, не удержалась. Но я ничего не трогала, уверяю вас, только взглянула разок и тотчас вышла. Вы не сердитесь и не ругайтесь, бога ради. А если считаете, что я нарушила наши договорённости, то я готова компенсировать.

Мне стало неловко. Этот галантерейный язык — «голубчик», «бога ради» — кольнул точно осколок разбившегося вдребезги прошлого. Я почувствовал жалость к старушке и поспешил её успокоить:

— Да что вы, что вы, Мария Александровна! Зачем это… не надо. Если хотите, пожалуйста, смотрите сколько угодно. Мне не жалко.

Иванцова расплылась в улыбке. Обрадованная, что может с кем-то поболтать (не с одной же домработницей!), стала меня расхваливать:

— Вы хороший художник. У вас свой почерк. Поверьте, я кое в чём разбираюсь. Когда-то, — вздохнула она, всем видом показывая сожаление, — очень давно, я была дружна с художниками, чьи имена теперь у всех на слуху…

Она назвала несколько знаменитых фамилий. Я удивился и не поверил.

— И ещё, я не сержусь на вас, дорогой, что вы, не спросив позволения, пишете красками в комнате. Запах масла и растворителей мне всегда был приятен. И знаете, он даже волнует мою кровь, навевает воспоминания… Но этот портрет… Кто эта девушка? С кого вы писали?

Я постарался в двух словах объяснить цель моей работы, мне хотелось поскорее вернуться к себе и подышать в форточку, — воздух в комнате Иванцовой был для меня противопоказан.

— Собирательный образ? Неужели? — нарисованные намучнистом лице брови поползли вверх. — Я удивлю вас, если скажу, что знаю, вернее, знала эту девушку. Более того, я могу вам её показать.

Что за чертовщина! Каким ещё фокус-покусом она собралась меня удивить?

Мария Александровна сделала попытку встать, но с первого раза не получилось.

— Ой, голова… Что-то сегодня меня шатает.

Я подхватил старушку под локоть. Мне показалось, что она сделана из чего-то ломкого и невесомого и с ней надо обращаться, как со старинной фарфоровой вазой. В нос ударил сгущённый запах парфюма и что-то неизбывно старческое. Вблизи разглядел толстый слой пудры, которым безуспешно маскировался возраст. Иванцова обрадовалась моему сострадательному порыву.

— О, вы весьма галантный молодой человек…

Когда я сталкивался с ней на кухне или ночью в узком коридоре, она не была столь любезной и выглядела не вполне здоровой психически. Теперь я её не узнавал. Старушка проковыляла уже без моей помощи к комоду, выдвинула ящик и извлекла на свет пожелтевшую, размером в ладонь фотокарточку. На ней была запечатлена молоденькая девушка, одетая по моде двадцатых годов: в шляпке-клош, с короткой причёской и жемчужными бусами на шее. Из-за плохого качества фотографии и освещения в комнате я не сразу понял, что меня взволновало. Я поднёс снимок к глазам. Тот же профиль, те же линии губ, носа, бровей. Над каждой деталью я работал по многу часов, выбирая из сотен вариантов один, который бы отвечал моему представлению о гармонии. Я слишком хорошо помнил, сколько потратил сил, чтобы не узнать её — гармонию — на изъеденной временем чёрно-белой карточке.

— Кто это?

— Вы не поверите — я… Ой, какие, Алёшенька, у вас стали глаза!..

Не знаю, что меня больше поразило: её ответ или то, как она уменьшительно-ласкательно произнесла моё имя.

— Но это действительно я, — она забрала фото и перевернула тыльной стороной: «Второе августа тысяча девятьсот двадцать пятого года». — Очень красивая, — проронил я, непонятно кому отпуская комплимент. Скорее — неизвестной на фотокарточке, которую моё воображение никак не хотело связывать со старухой.

Мария Александровна не заметила моей оплошности и сказала, улыбнувшись, отчего ровные ряды морщин на её лице образовали бесформенное месиво:

— Если бы вы знали, сколько раз мне это говорили.

Я взглянул на неё и вдруг понял, что она лжёт. Мой глаз художника отыщет даже под толстой коркой наслоений, которыми человека уродует время, черты, присущие ему в молодости. Я угадаю первоначальный облик даже у трупа, схваченного тлением. Но здесь сходства не было. Я видел это настолько отчётливо, как будто знал хозяйку с детства и мог бы по памяти набросать её портрет. Это фото — быть может, всё, что осталось у неё от прошлой жизни, которую не вернуть. Но прошлое можно представить, придумать и пережить заново и найти в этом единственное удовольствие. И мне во второй раз стало её жаль.

9. Похороны

Вечером позвонила тётка и зарыдала в трубку. Пол подо мной зашатался. Я упёрся рукой в стену и долго ждал, пока он примет прежнее, горизонтальное положение. После этого сразу помчался на вокзал, купил билет и сел в поезд. Всю ночь глядел в непроницаемую мглу за вагонным окном. На рассвете был дома.

Авдотья Петровна, с красными, опухшими глазами, рассказала, как всё случилось:

— Ничего ведь не предвещало... Он, как обычно, не жаловался. И вдруг — удар… кровоизлияние…

Последние два года она нигде не работала. Отец фактически содержал её, уступая бесконечным жалобам на несостоявшуюся личную жизнь и плохое здоровье. Для неё смерть брата означала катастрофу.

На похоронах собралось много народа. Большинства из присутствующих я не знал, зато меня знали все. Мне выражали соболезнования, сочувственно обнимали, говорили бесполезные, ничего не значащие слова, обычные в таких случаях. При этом нашлись те, кто посчитал своим долгом меня предупредить. Так я узнал, что за месяц до смерти отец потерял свой бизнес. Он пытался спасти фирму от банкротства, брал кредиты, занимал деньги у друзей, но его то ли кинули, то ли подставили, то ли ему просто не повезло. Такое случалось сплошь и рядом. Наверное, приложив сверхусилия, он смог бы найти выход из положения, но инсульт не оставил выбора.

Когда я разговаривал с Ольгой Александровной, его женой, она беспрестанно плакала и искала у меня совета и утешения.

— Что же нам теперь делать? Сонечка и Ванечка растут, их нужно кормить и одевать, и на учёбу нужны деньги. А Сонечка учится в музыкальной школе, теперь скрипку придётся бросить…

Ольга Александровна, конечно, лукавила. В её собственности оставалась большая квартира, роскошная дача и две машины, и, наверняка, кое-что на сберкнижке. Попричитав, она вдруг вспомнила обо мне.

— Ой, а как же теперь ты, Алёша? Как же твоя учёба?..

Весь день, находясь среди людей, я не так остро ощущал потерю. Когда опускали гроб в могилу, внутри меня всё молчало, но, когда вечером у тётки в дровяном сарае я наткнулся на старую отцовскую куртку, в которой он обычно возился в саду, меня задушили слёзы. Было время, когда я не мог простить отцу измену. Это было давно. Теперь, вспоминая его, я вижу мать, а когда хочу вспомнить её, во мне сразу возникает образ отца. Они и после смерти неразлучны. С ними навсегда связано всё самое дорогое и нежное, что сохранила память о детстве.

У меня оставалась небольшая сумма денег, которой хватило бы на обратный билет и на несколько дней экономного существования. Но заплатить за комнату я уже не мог. Совершенно не понимая, как мне жить дальше, я взял билет с полной уверенностью, что обратно не вернусь никогда.

Полночи в вагоне я спал как убитый, а в три часа проснулся. Было трудно дышать, сердце колотилось, как после марафона. Вышел в тамбур, но стало хуже. Только теперь я понял отчаянность своего положения. Возможно, другой человек на моём месте отнёсся бы к случившемуся здраво, взвесил все «за» и «против» и нашёл выход. С институтом пришлось бы расстаться, но можно было поискать работу по специальности, зацепиться как-то поначалу, поднапрячься и постепенно встать на ноги, а в будущем вернуться к учёбе. Но я никогда не отличался твёрдостью характера и рассудительностью, в трудную минуту эмоции меня захлёстывали. В отчаянии я был способен на любую глупость и, если бы в тамбуре открывалась дверь, возможно, спрыгнул бы на ходу.

Не помню, как я приехал, как очутился на вокзале, как добирался до квартиры, но помню, что по дороге купил бутылку водки и выпил её до донышка. А дальше было самое ужасное. Меня моментально развезло. В коридоре столкнулся с хозяйкой и понёс несусветную чушь. Я не соображал, что говорю. На меня, что называется, нашло. Я клялся, чуть не на коленях, лелеять старушку, носить её на руках и беречь как священную реликвию. Уверял, что она ни о чём не пожалеет и только со мной начнёт жить по-настоящему. Я говорил о своей исключительной порядочности и благородстве, о лекарствах, грелках и массаже ног, о том, что не брезглив и уважаю старость. Я говорил, и мне казалось, что я — Виталик, делающий предложение Марии Александровне. В её согласии — его спасение. Я верил, что старуха сказочно богата и может всё, что она — сама судьба, которую нужно поймать, уломать, усмирить, упросить… Иначе — гибель. Иначе я пропал, мне незачем жить…

Проснулся поздно, в первом часу. Голова гудела, во рту была дикая сушь. Схватил бутылку газированной воды и жадно припал к ней. Потом выдохнул, освобождая себя от тяжести похмелья, но легче не стало. Тут я всё вспомнил и оторопел. Боже мой! Что я наделал! Старуха наверняка выкинет меня на улицу. Странно, что она ещё не вызвала милицию. Если бы меня забрали в отделение, это было бы такое падение, которого со мной ещё не случалось. Я обхватил голову руками и закачался, словно от приступа боли. Надо что-то делать! Надо что-то придумать! Надо упросить старуху подождать несколько дней, пока найду работу. Надо! Надо! Надо!..

Я сидел и тёр ладонями виски, пытаясь таким способом заставить мозги работать. Неожиданно дверь открылась, и в комнату вошла Мария Александровна. На ней был кремовый брючный костюм, белоснежная сорочка, крупная брошь на груди. Старуха казалась стройней и выше ростом, но лицо, отягощённое макияжем, по-прежнему выглядело маской, как в японском театре Но.

Я вскочил, будто школьник перед строгим учителем, в ожидании заслуженной трёпки.

— Вы проснулись? Как спалось? — спросила она участливо, с улыбкой, как будто ничего крамольного накануне не произошло.

Я стоял истуканом и молчал.

— Вчера вы меня поразили. Даже напугали и рассердили. Но когда я вникла в ваше положение, то простила. Вы ещё очень молоды и неопытны. Вам нужен наставник, руководитель, чтобы подсказывать знаки дорожного движения, пока вы их не выучите наизусть. Без соблюдения правил кататься по жизни опасно, мой друг. Так вот, я подумала и решила принять ваше предложение. Надеюсь, вы его не забыли? — она взглянула лукаво, проверяя меня.

— Не… не забыл, — ответил я, всё ещё плохо соображая.

— Я согласна стать вашей женой. В случае моей смерти по брачному договору вы получите квартиру. Мои бывшие мужья были состоятельными людьми и считали своим долгом при расставании в знак благодарности за преданность и любовь позаботиться о моём дальнейшем безбедном существовании. Так что вы получите невесту с солидным приданым и самой высокой гарантией скорейшего освобождения от брачных обязательств, какую только может дать возраст в девяносто шесть лет. Единственное условие: у нас должна быть настоящая свадьба, с торжеством регистрации, с фатой, рестораном и гостями. Я даю время подумать. До сегодняшнего вечера. Быть может, я ошибаюсь, и всё дело в алкоголе. Хотя, если верить пословице: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

— Но зачем вам это нужно? — невольно вырвалось у меня.

— Вы не верите в искренность душевных порывов? Я всегда говорила, что общество чистогана делает из нас циников и прагматиков. Ну хорошо, признаюсь, есть у меня и личная заинтересованность. Понимаете, Алёшенька, я руководствуюсь известным постулатом: «Жить надо всегда, если тебе хочется жить»… Ну всё, не стану мешать принимать судьбоносное решение… Только ради Бога, не пейте больше дешёвой водки! Ведь так недолго и отравиться!

10. Свадьба

Всё, что происходило в стране, отец называл коллективным безумием. Мало кто из его знакомых поспорил бы с этим. Рынок менял сознание людей. Менял облики городов: улицы, проспекты, вокзалы, площади и даже парки превращались в толкучки, в гудящие мушиным роем барахолки. Население приспосабливалось к реалиям новой жизни. По телевизору только и говорили, что о терактах, киллерах, заказных убийствах, разборках ОПГ. Политиканы клялись в верности Западу и старались повыгоднее для себя продать то, что ещё не было продано. Художественная интеллигенция упивалась свободой самовыражения, реализуя давнюю подспудную мечту поделиться с народом своим глубоким внутренним миром и научить его правильно понимать себя и собственную историю. Казалось, всех всё устраивало.

В этом всеобщем умопомешательстве моё решение не выглядело таким уж сумасбродным. Я искал оправдание, которое бы успокоило мою взыскательную совесть, и нашёл его в том, что я никого не убил, не ограбил, не оклеветал, не обманул. Я просто заключил с Иванцовой взаимовыгодную сделку. Эта женщина была неглупа и понимала мой расчёт, но и свой резон тоже. Что я мог ей дать, кроме молодости? Для неё она имела цену, и старушка хотела порезвиться напоследок. Ну и пусть. Что касается мнения людей, оно было мне далеко не безразлично. Я всегда по-мещански щепетильно относился к тому, что обо мне скажут, — наверное, потому, что никогда не ставил себя выше других и не относил к особой касте. Значит, я должен был сделать так, чтобы о свадьбе никто не узнал, в первую очередь — в институте. Тётка, разумеется, тоже, хотя моя женитьба утешила бы измученное самолюбие Авдотьи Петровны тем, что брак, о котором она давно мечтала, может приобрести такие карикатурные формы. Иванцовой, кажется, было всё равно, приедут ли родственники жениха по-семейному облобызать невесту или нет. А может, она сама этого не хотела?

Хорошенько поразмыслив, я принял решение и настроился на вполне оптимистичный лад. Будущее мероприятие представлялось мне безобидным и в чём-то даже увлекательным приключением. Но много думать об этом было некогда: я сдавал сессию и до конца июня, до дня последнего экзамена, домой возвращался поздно. Смерть отца и последовавшие за этим события мешали сосредоточиться на учёбе, но я сумел взять себя в руки и первый курс окончил без троек.

День регистрации назначили на девятое июля, и я ничуть не удивился, что моё присутствие при подаче заявления в ЗАГС оказалось необязательным. Дело в том, что Мария Александровна ещё в начале лета представила мне человека, на которого возложила обязанности по подготовке и организации свадьбы. Достаточно было раз взглянуть на него, чтобы понять: человек этот может всё. Его звали Степан Аркадьевич Мезенский. Удивительный экземпляр! Точно призрак прошлого, восставший из могильного плена. По виду — белогвардейский офицер, чином не ниже полковника, а то и генерала! Он напомнил мне Романа Хлудова из булгаковского «Бега» в блистательном исполнении актёра Владислава Дворжецкого. Двухметровый, лысый, сухопарый старик с большими навыкате карими глазами. От его взгляда становилось не по себе, точно он собирался вздёрнуть меня на виселице и наверняка сделал бы это, будь мы не в девяносто четвёртом, а в девятнадцатом, где-нибудь на Дону. Мезенский сразу невзлюбил меня и даже не пытался это скрывать. Говорил он отрывисто, по-военному, чеканя каждую фразу, и казалось, что поблизости расквартирован гвардейский полк, готовый выступить по первому его приказу.

Откуда Иванцова выкопала этого солдафона, я не знал, но что их могло связывать, догадывался. Когда Мезенский смотрел на неё, его рачьи глаза наполнялись теплотой и негой, а на коже этой ходячей мумии среди коричневых пигментных пятен проступал живой румянец. Мезенский и Иванцова были как два динозавра, уцелевшие после всемирного потопа.

Мезенский занимался всем, что имело отношение к свадьбе, даже костюмом жениха. Костюм заказали старику-еврею, шившему на дому. Услышав имя невесты, он разохался, как от почечных колик. Ему льстило получить заказ от Иванцовой, из чего я сделал вывод, что он относится к тому же отряду «доисторических». Примерка была всего одна, в другой раз я получил уже готовый костюм, который сидел на мне как влитой. Фасон выглядел старомодным, но к этому времени я занял твёрдую позицию ни во что не вмешиваться — пусть всё идёт как идёт. Самоустранившись, было куда легче наблюдать за происходящим.

Мария Александровна между тем примерялась к роли невесты. Я давно подметил в ней любовь к лицедейству, перевоплощению и не удивлялся ничему. Чаще всего она изображала восторженно-счастливую дурочку, у которой редко закрывался рот. То и дело я слышал приторное «Алёшенька» и должен был нестись на всех парусах, дабы обсудить с ней меню ресторана, карту вин, марку арендованного автомобиля, застёжку на платье или бутоньерку в петлице Мезенского. И тут к своему изумлению я обнаружил, что Иванцова — весьма состоятельная невеста. Свадьбу заказали в дорогом ресторане с изысканным меню и музыкантами. Даже если она получала какую-то необыкновенную повышенную пенсию, вряд ли бы её хватило на все расходы. Деревянных рублей при нынешней инфляции нужен был воз и маленькая тележка. Значит, она не соврала про бывших мужей?

В квартиру доставили свадебное платье, Иванцова облачилась в него и стала похожа на высушенную зелёную жабу в белой фате. Я чуть не расплакался. От неё не скрылось, что со мною не всё в порядке, и она принялась меня обрабатывать.

— Алёшенька, не надо принимать всё так близко к сердцу. Лёгкая самоирония — первейшее лекарство от хандры и преждевременных морщин…

В последний месяц я заметил в себе одну перемену: склонность к довольно пошлому и фамильярному, а порой откровенно оскорбительному отношению к окружавшим меня людям. Нет, я не позволял себе высказывать что-либо вслух, внешне оставаясь сдержанным и деликатным. Но в душе упивался злословием, перетирал косточки, ехидничал, зубоскалил. Думаю, это был своеобразный способ самозащиты, типичный для таких конченых неврастеников, как я. Они не сопротивляются судьбе, покорно идут за ней и только изливают по ходу жёлчь, самоутверждаясь тем, что они выше и лучше всех и просто вынуждены подчиняться обстоятельствам.

Ко дню бракосочетания я готовился, как боксёр к решающему поединку, от которого зависит его спортивное будущее. Настоящим испытанием оказалось войти в двери ЗАГСа и выдержать церемонию регистрации. Куда проще было бы помочиться голым посреди людной площади. К чести своей, я вполне справился: не споткнулся, не упал в обморок, не провалился сквозь землю. На лице регистраторши при виде нашей пары поверх искусственно удерживаемой улыбки мелькнули ужас и скорбь, как на церемонии траурного прощания. Хорошая, порядочная и умная женщина!

К поцелую я готовился, используя специальные упражнения. Мне помогла китайская система концентрации духа, которой меня научил один знакомый специалист по азиатским медитативным практикам. Для большей уверенности и самоконтроля я пару раз ловил и целовал в усики тараканов. Эти прыткие твари иногда забегали к нам с нижних этажей дома, несмотря на все заслоны, выставляемые Елизаветой Макаровной. Не знаю, в какой мере это помогло, но, целуя Марию Александровну, я ощущал, что касаюсь сухой штукатурки, тронутой плесенью, и мне не было так уж противно.

В общем, всё оказалось не столь отвратным, как представлялось поначалу. Был ещё один секрет моей внешней и внутренней невозмутимости — плоская фляжка из нержавейки в кармане пиджака. Содержимое для неё я выбирал по принципу: что меньше всего скажется на чистоте дыхания. По едва уловимой гримасе на лице Марии Александровны я понял, что выбор не сработал.

В ресторане собралось с десяток стариков и старух. В этом занимательном клубе «кому за бесконечность» самыми молодыми были жених и свидетельница невесты — Елизавета Макаровна. Она много ела и пила, и по её раскрасневшейся довольной физиономии было видно, что ей всё нравится.

Свидетель жениха, Степан Аркадьевич, выпив рюмку-другую, сидел прямой, как доска, с вытянутой шеей и расправленной грудью, как будто собирался вскинуть руку, чтобы отдать по-военному честь.

За столом звучали тосты и поздравления, один раз крикнули «горько», и больше этот важный атрибут свадебных торжеств не повторялся. Мария Александровна заметно подустала, была молчалива и томна. Вечер близился к концу, возраст невесты и большинства присутствующих давал о себе знать.

Новые гости появились неожиданно с большим букетом роз и подарочным пакетом. Двое мужчин одинаковой наружности: коротко стриженные, с грубо прорисованными чертами, словно у природы не хватило времени на тонкую отделку, в мешковатых классических костюмах.

— Многоуважаемая Мария Александровна, — сказал один гнусавым баритоном. — Артур Вениаминович просил принять извинения за то, что не присутствует лично. Срочные дела заставили, так сказать, покинуть город. Но он велел вручить вам подарок и поздравить с торжеством бракосочетания.

Гость протянул Иванцовой цветы, а другой водрузил на стол статуэтку греческой богини Ники, изумительной работы. Я не удержался и шепнул:

— Это позолота?

Мария Александровна быстро взглянула на статуэтку и ответила:

— Алёшенька, я бы приняла это за оскорбление. Вещица из чистого золота.

Я обомлел. Выспрашивать, кто такой Артур Вениаминович, было бесполезно: Мария Александровна хранила секреты, в которые мне запрещалось соваться. Она либо уходила от ответа, либо молчала, делая вид, что не слышит. Мне оставалось только строить догадки.

11. Брачная ночь

До сих пор не знаю, только ли у меня так бестолково устроены мозги или это распространённое явление. Я могу предугадать наступление тех или иных событий, предвидеть многие неприятности, подстраховаться от самых невероятных проколов, сотни раз отмерить, прежде чем один раз отрезать, и — упустить главное. Лишь по дороге домой из ресторана я прозрел, как будто до этого был слеп. Я представил, как веду невесту в спальню, чтобы провести с ней торжественный обряд первой брачной ночи, увидел кровать под пыльным пологом, старую мебель в бахроме вечного мрака, почувствовал кисловато-горький воздух непроветриваемого помещения и понял, что всё кончено. Это невозможно. Наверное, я идиот, если сразу упускаю из внимания вещи, которые потом вырастают до размеров античной трагедии. Мезенский сидел впереди и болтал с шофёром о погоде, о ценах, о футболе. А я с отвращением следил за старухой, которая в полутьме салона казалась кадавром перед отправкой в печь крематория. Она — моя жена?! И мы должны спать в одной постели?! Я порядочно выпил, чтобы радость законно оформленного коитуса не так сильно душила меня, но от этого не было легче. Я чувствовал холодный пот под рубашкой и мелкий тремор пальцев.

Машина подпрыгнула на кочке, и меня затошнило — вовсе не от спиртного. Я подумал, что кончать надо прямо сейчас: собрать вещи и уехать, неважно куда, только сразу и без объяснений. Идея успокаивала слабо, как таблетка «Ново-Пассита», ведь я не имел ни гроша за душой. До свадьбы меня неплохо кормили, поили и обстирывали, но наличных не выдавали. Просить у Иванцовой денег на трезвую голову я бы никогда не посмел. Я оказался в клетке, как птичка, которую собирались выпустить в светлый церковный праздник, но позабыли.

Мы подъехали к дому. Мезенский выскочил первым и открыл дверцу машины.

— Позвольте проводить вас, — сказал он, помогая выбраться Иванцовой, и произнёс длинную тираду на французском.

Сцена показалась мне фальшиво-киношной. Пусть он проводит её как можно дальше, чтобы я никогда её не видел! Иванцова что-то пискнула и стала медленно заваливаться. Мезенский успел подхватить её и закричал так, что его, наверное, услышали на другом конце улицы:

— Ну что вы стоите, как истукан? Вызывайте скорую!..

Моя первая брачная ночь прошла под шарканье ног врачей скорой помощи и рыки Елизаветы Макаровны. Я вызвал её по телефону. Приехав, она начала деловито бегать по квартире, громыхать посудой, разжигать плиту, включать воду, и это вселяло уверенность, что с больной всё будет хорошо.

Мезенский остался до утра. Он часто перешёптывался с домработницей, его приглушённый бас разносился повсюду. Какое-то время я бесцельно слонялся по квартире, не зная, чем заняться, потом ушёл к себе. В пятом часу голоса и шаги затихли. Мезенский уехал, а Елизавета Макаровна осталась дежурить возле больной.

Все последующие дни были похожи один на другой. Моё жизненное пространство ограничивалось четырьмя стенами комнаты, откуда я выбирался два раза в день, чтобы утолить голод. Встречая Елизавету Макаровну на кухне, я неизменно спрашивал: «Ну как?» На что получал неизменный ответ: «Уже лучше». Каждый день приходила медсестра ставить капельницу и делать уколы. Я не видел её, но узнавал по времени визитов и приветственным возгласам домработницы.

Я не мог себя ничем занять. Обычно выручала работа, но она требовала ясной головы, а меня день и ночь донимали тревожные мысли. Не спасли бы меня и друзья. Я не хотел никого видеть не только из-за отсутствия денег, но и из-за подавленного настроения. Неожиданно помогло чтение. За год накопились книги, отложенные на лето. И я забылся.

На шестой день затворничества ко мне пришёл Мезенский. Он встал посреди комнаты, сурово обозревая беспорядок, который я усердно восстанавливал после еженедельной уборки.

— Молодой человек (он не называл меня по имени, видимо, полагая, что для такой чести нужно сильно измениться в его глазах), я пришёл поговорить с вами (ну, не в шахматы же партейку сгонять!) по поручению Марии Александровны (а вот это уже интересно!).

Когда Мезенский говорил, его глаза впивались в собеседника и переставали мигать.

— Мария Александровна — человек исключительных душевных качеств; даже будучи больной, не перестаёт думать о других…

Я с усилием выдерживал его взгляд.

— Это прекрасная черта, которой, однако, часто пользуются люди невысокого нравственного уровня (это точно про меня!). Я считаю своим долгом защищать и оберегать Марию Александровну и не могу, прежде чем выполнить поручение, не сказать вам об этом (какой же он зануда!). Вы очень молоды и по-своему наивны. Не обольщайтесь, что вам сказочно повезло и вы можете теперь вести паразитический образ жизни. Мария Александровна не денежный мешок и не волшебный джинн. Вам следует найти работу, хотя бы на летний период. Думаю, я смог бы вам в этом помочь. Однако решать вам. А теперь, собственно, поручение. Мария Александровна беспокоится, что у вас нет денег на личные расходы. Вот деньги. Вам будут их выдавать регулярно, раз в неделю. Не тратьтесь на пустяки и хорошенько подумайте над тем, что я вам сказал. Прощайте.

Когда он ушёл, я подумал, что на конкурсе зануд он занял бы первое место, а может быть, взял бы гран-при за безукоризненно точное исполнение роли завзятого резонёра.

Развернув бумажку с деньгами, уложенными педантично аверсом вверх, я не удержался от смеха — жёнушка моя оказалась конченой скупердяйкой. С такой щедрой «пенсией» за вредные для здоровья последствия брака не разгуляешься. И, наверное, Мезенский прав: мне придётся-таки искать работу.

12. Творческое лето

К чёрту работу! К чёрту хандру! К чёрту всё на свете! Наконец-то пришло! Теперь я мог вставать спозаранку, спать по три часа, не есть сутками, терпеть позывы кишечника и, как наркоман, упиваться запахами красок. Я работал в режиме каторжника, но испытывал наслаждение гедониста. Это особенное состояние, которое приходит, когда хочет, но про него не скажешь, что «незваный гость хуже татарина».

Я повесил этюдник на плечо и ушёл из дома. Город встретил меня как старого приятеля. Мы не виделись давно, и каждому хотелось выговориться. Он был по-прежнему великолепен, но что-то в нём изменилось: новый свет, новые тени, новые краски, словно припасённые для особого случая. Я оценил его дружеский жест. Теперь мы встречались каждый день.

Возвращался я поздно, никого не видел, но в конце каждой недели находил на столике деньги, сложенные с узнаваемой аккуратностью. Иногда, пресытившись русским ампиром, сфинксами, колоннадами и куполами с улетающими шпилями, я чувствовал потребность в отдыхе. Возвращался к себе и рисовал карандашом, освобождая память и боясь упустить детали, словно крупицы намытого золота.

Лихорадка творчества продолжалась почти две недели и постепенно пошла на спад. Я чаще уставал и обращал внимание на происходящее в доме. Медсестра больше не приходила, Елизавета Макаровна отлучалась теперь надолго. Несколько раз я слышал шарканье ног Иванцовой — она передвигалась из комнаты в ванную. Я замирал. Сердце тревожно вздрагивало.

Прошло ещё несколько дней. Моя жена (не привык к этому словосочетанию) точно позабыла обо мне, или у неё появилась причина меня не замечать? Может, она сожалеет о замужестве? Болезнь часто меняет людей. Соображение казалось мне вполне здравым, но не идти же было с ним к Иванцовой! Я решил ничего не предпринимать и ждать, что будет дальше.

Тёплым августовским днём я сидел напротив кафедрального собора и пытался запечатлеть в красках его благородный, монументальный очерк. Прохожие иногда останавливались, сопели, переминались и уходили. Они мне не мешали. Я научился не глядя определять их возраст и пол.

На этот раз цокнули каблучки, и в узкий обзор моих глаз попала стройная, в блестящем чулочке ножка.

— Ой-ой! Вот клёво! Ты что же — художник?

Симпатичная блондиночка смотрела так, будто признала во мне голливудскую звезду, чьими постерами обклеена её спальня. Это была Лора — я познакомился с ней в ночном клубе, — славная, очень непосредственная и живая. Похожая на воробушка, который в суматохе отбился от сородичей, случайно влетел в форточку, наделал переполоха и благополучно вылетел обратно. Лора была певицей, днём училась в институте, а вечером пела в кабаках и ресторанах.

— Ну, ты вообще… нормалёк рисуешь. Это где же тебя научили?

Разглядывая рисунок, она сильно щурилась и делала это всегда, когда включала «мозговые процессы». Сузив милые глазки, Лора безапелляционно заявила:

— Ну, ты Гоген какой-то…

— Почему Гоген?

Объяснить она не смогла.

Вскоре мы шли рядом. Этюдник болтался у меня на плече. Моя затянувшаяся болезнь, вызванная вирусом творчества, прошла. Работать я не мог, а трепаться с Лоркой, слышать её смех — она заводилась с полуоборота от любой, даже самой глупой шутки — было именно тем, чего мне не хватало. Мне нравилось в ней всё, даже её несносная привычка любую беседу переводить на свой уникальный голос — то ли сопрано, то ли меццо-сопрано (я в этом не спец) — с рабочим диапазоном свыше трёх октав (это её слова). Лорка мечтала о славе. Собственно, ради неё она и приехала из какой-то сибирской дыры. Когда-нибудь афишами с её именем будут обклеены столицы мира, а пока она не пропускала ни одного кастинга. Её не брали, но Лорка не унывала.

— Неделю назад, представляешь, Гаржинский практически взял меня на роль. Да не тут-то было. Звонит, значит, ему Соколова. Ну, ты её знаешь, снялась у Назарова. Ничего особенного. Петь она, конечно, ни фига не умеет. Гаржинский звал её раньше, но она отказалась. Где-то у неё вырисовывалось что-то пожирнее, да, видно, не выгорело. И она, сучка, на попятную — мол, согласная я. Мне, естественно, отворот-поворот. Даже во второй состав мюзикла не взяли. Эта хреновая знаменитость подружку-мандавошку приволокла. Сволочь сутулая!..

Лорка здорово ругалась, используя свои фирменные ругательства. Лингвист мог бы составить целый сборник ненормативной лексики, записывая выражения, которые вылетали из неё, как из рога изобилия. Мне было легко с Лоркой, любая проблема с ней казалась пустяком. Целый день мы провели вместе. Ей тоже не терпелось поделиться сокровенным. Но оказалось, что мы нуждались друг в друге не только ради приятного общения.

Всё произошло у неё в общежитии. Девочка, с которой Лора делила комнату, уехала на каникулы домой, так что я занял освободившееся место. Вечером Лора чмокнула меня в щёку и ушла петь в ресторан, а я лежал голый в кровати и думал о том, что, изменив жене-старухе, совершенно не мучаюсь угрызениями совести. Мне ни капельки не стыдно. Поразмыслив над этим феноменом, я уснул.

Утром услышал сопение под мышкой и ощутил влажную ладонь на животе. Лора сладко спала, повернув ко мне головку. Я даже не заметил, когда она вернулась с работы.

И снова целый день мы провели вместе, а вечером отправились в клуб. У меня в кармане лежали трёхнедельные накопления от подачек Иванцовой. Во время творческого обострения я ничего не тратил. Теперь эти деньги пришлись кстати. Мне хотелось отблагодарить Лору хорошим вечером. Но в клубе, как назло, встретил Чебрякова и Дляна.

О Чебрякове в институте болтали, что он гений, будущий Сальвадор Дали. Я видел его работы, они не вызвали у меня восторга. К тому же я не понимал, зачем в искусстве нужен ещё один Дали. Мне казалось, что эти слухи распространял сам Чебряков, поскольку был большим пустозвоном, лоботрясом и любителем покурить травку. Представить его будущей мировой знаменитостью ну никак не получалось. Вот и сейчас он был пьян и смотрел воспалёнными красными глазами.

— А, Лехан! Привет! Ходят слухи, что ты женился?

Я так и сел.

— Ага, ходят. Вот познакомься — моя жена Лора.

Лора ничего не слышала: музыка садила на всю катушку, и певица спасала свои музыкальные уши, прикрывая их ладонями.

— Никакая она тебе не жена, — пробурчал Длян, уставившись на меня такими же, как у Чебрякова, кроличьими глазами. — Что, я Лорку не знаю?..

За столиком расположились вчетвером. Пили пиво, слушали анекдоты, на которые Чебряков был большой мастак. Лорка покатывалась со смеху. А мне хотелось уйти. Может, я ревновал? Не знаю, но вечер был испорчен. Я спустился в туалет. На выходе какой-то гопник остановил меня.

— Слышь, тебя человек хочет видеть.

— Какой человек?

— Неважно, он в машине ждёт.

— Я не пойду. Мне никто не нужен.

Гопник насупился.

— Слышь, фрайерок, не ерепенься, а то силком поволоку, — пригрозил он и больно сдавил мне плечо.

Я оценил его комплекцию и решил не спорить. Мы двинулись к выходу. На парковке возле «Ауди» нас поджидал тип в такой же кожаной куртке с заклёпками, как у моего конвоира. Они переглянулись. И тут в открытом окне автомобиля я увидел Мезенского. Всё стало ясно. Мне захотелось кричать и бесноваться. За мной установлена слежка! Я не принадлежу самому себе! Очевидно, получив штамп в паспорте, я приобрёл кучу проблем, главная из которых — запрет на личную свободу. Меня держат на поводке, как собачонку, позволяя метить придорожные кусты, но не пускают вглубь парка. Меня купили как вещь и сунули в карман — ну, где ещё держать понравившуюся безделушку? Теперь, когда я переступил дозволенное, меня ждёт порка, лишение обеда, холодный чулан или ещё что-нибудь, что придёт в голову старухе-маразматичке и её нукеру.

Всё это пронеслось в голове за секунду, но я сел рядом с Мезенским, не проронив ни слова. Он тоже молчал, только коротко бросил водителю: «Поехали». Через пять минут я вспомнил:

— У меня этюдник в общаге…

Ответа не последовало.

13. Псевдология

Мезенский остался в машине. Я чувствовал спиной его острый, как штык, взгляд, сопровождавший меня до подъезда. На втором этаже выглянул в окно — машины уже не было.

Иванцова ждала меня. Она сидела всё в том же кресле, накрыв ноги шерстяным пледом, с книгой в руках. Болезнь заметно подпортила её внешность, но, пожалуй, больше всего изменений привнесло отсутствие макияжа. Иванцова была похожа на обыкновенную старушку, одну из многих, сгорбленную под тяжестью лет, пережившую все невзгоды, все превратности судьбы, выпавшие на долю её поколения. Я встречал таких в магазинах, на рынках, на улицах, часто с протянутой рукой. Они вызывали щемящую жалость, как будто вина за их нищенскую старость лежала на мне. Впрочем, по отношению к Иванцовой моя избирательная совесть почему-то молчала.

Мария Александровна закрыла книгу, сняла очки и подняла на меня бесцветные, водянистые глаза, но, прежде чем она открыла рот, заговорил я. Не знаю, что произошло. Видимо, всё, что накопилось во мне за последние дни, требовало немедленного выхода. Как при остром отравлении желудок извергает из себя лишнее, так и я поспешил выплеснуть наружу то, что не давало покоя. Голос дрожал от негодования.

— Вы устроили за мной слежку! Так и знайте: всё, что я делал, я делал назло! Таким образом я защищался. Я не собираюсь ограничивать себя в общении с друзьями. Если я виноват, то лишь в том, что не предупредил вас об этом сразу. Но вы и сами вполне способны понять. Я не отказываюсь ни от одного своего обещания, но разница в возрасте всё равно, как бы мы ни хотели, будет влиять на наши отношения…

Я вдруг прочёл в её глазах понимание и сочувствие, и мне стало стыдно. Я вёл себя глупо, как избалованный ребёнок, который требует к себе повышенного внимания. Я умолк. Иванцова покачала головой.

— Видит бог, Алёшенька, я ничего не знала про слежку, я лишь попросила Степана Аркадьевича о помощи. Ты исчез, я разволновалась. Мало ли что могло случиться?.. Но я не для того тебя позвала… Из твоей эмоциональной речи видно, как важна для тебя интимная сторона нашей супружеской жизни, или, как сейчас говорят, «секс»…

«Странно, ничего подобного, кажется, я не говорил. Может, это прозвучало в подтексте?»

— Так вот, — продолжила Иванцова, — даю слово, что сексом мы будем заниматься только тогда, когда ты сам этого захочешь.

В её словах не было ни тени кокетства, и я, так и не привыкший к её странностям, застыл с разинутым ртом. Иванцова ждала, видимо, рассчитывая на больший эффект от сказанного. Я попытался представить обстоятельства, при которых воспылал бы к ней чувственной страстью, но ничего, кроме перверсии, на ум не приходило.

— Сядь, — сказала она, указав на стул, — и послушай меня.

Я сел с огромным облегчением, будто приступ гнева высосал из меня последние силы.

— Месяц назад, как раз в день нашей свадьбы, если ты помнишь, у меня случился приступ…

Ну как же, я помнил тот день очень хорошо.

— Так вот, врачи диагностировали у меня рак в той стадии, которая не оставляет никаких надежд. Впрочем, в моём возрасте любая стадия означает одно и то же. Короче говоря, жить мне осталось недолго…

Новость меня ошеломила. Я только что потерял отца, и новый звоночек оттуда прозвенел зловеще. Смерть представлялась мне бесконечно длинным тёмным коридором, в который вела чёрная дверь с подвешенным шнурком звонка. Звонок звенит, когда наступает черёд новой жертвы выходить за дверь. Сначала в неё ушла мать. Потом отец. И вот теперь — очередь Иванцовой. Я пытался разглядеть в её глазах хотя бы намёк на страх или жалость к себе, но она, казалось, была выкована из железа.

— Я никогда не доверяла врачам. Может быть, поэтому дожила до своих лет, верная принципу, что от судьбы не излечиться и не убежать. Но дело не в этом. Ровно семьдесят три года тому назад я совершила одну сделку. Все подробности той истории рассказывать не буду. Некий учёный, профессор, весьма известный в своей области, продал мне вот этот флакон…

Иванцова разжала сухую, морщинистую ладонь, и я увидел маленький тёмно-зелёный пузырёк, запечатанный сургучом.

— В нём необычный состав, можно сказать, лекарство, которое не лечит болезнь, но облегчает её течение.

— Наркотик? — догадался я.

— В известной степени да, если учесть, что жизнь — это и есть наркотик, который рано или поздно сводит в могилу.

— Но зачем он вам? У современной медицины есть надёжные средства обезболивания, и нет необходимости глотать непонятно что, тем более если вашему пузырьку без малого сто лет.

— Видишь ли, Алёшенька, как я уже говорила, врачам я не доверяю. К тому же такого лекарства сейчас не найти. Действие его уникально. Оно не спасает от смерти, не отодвигает её срок. На несколько часов оно делает человека счастливым, избавляя от физических страданий, даёт возможность заново вдохнуть жизнь, почувствовать её сладость, а после безболезненно переносит из мира живых в мир мёртвых…

Иванцова образным языком пыталась объяснить мне то, что я и так понял. Она хочет забыться в наркотическом сне, «хватануть» напоследок кайфа и, не просыпаясь, отправиться к праотцам. Я не знал, что ей сказать. Я кое-что слышал об эвтаназии и нравственном аспекте этой проблемы, но своего отношения к ней не имел. Трудно переносить на себя страдания другого человека. Наверное, если бы можно было на несколько минут оказаться в теле безнадёжно больного, споры о праве распоряжаться своей жизнью прекратились бы сами собой.

— Я хочу, чтобы ты знал. Я собираюсь это сделать не из страха перед смертью. Меня влечёт скорее любопытство, а это редкое качество для человека, прожившего девяносто шесть лет. Что касается греховности самовольного ухода из жизни, о чём говорит церковь, я могла бы поспорить и привести массу доводов, но мне кажется, тебе это неинтересно…

Я пожал плечами. Наверное, мне нужно было ей что-то ответить, дать совет. Но то, что она говорила, я едва ли мог прочувствовать в свои двадцать лет, а без этого любой совет ничего не стоит. В нём есть рассудочность, резон, но нет искренности. Мне было жалко Иванцову, мне импонировал её невозмутимый философский тон. Но очень скоро моё отношение к ней изменилось.

— Хочу сразу сказать: наш свадебный договор остаётся в силе. У тебя не должно возникать сомнений. Я ни в чём не виню тебя, а резкий тон, который ты себе позволил, отношу на счёт горячности и молодости. Об этом не стоит больше говорить. Итак, тебе остаётся квартира и денежные сбережения. Сумму узнаешь позже. Но прежде ты должен выполнить одно условие. Оно простое. Что бы со мной ни случилось в следующие несколько дней, ни в коем случае не надо бить тревогу.

— То есть? — не понял я.

— Не нужно никуда звонить. Скорая помощь, больница, милиция, друзья, знакомые — всё исключается. Исключается и Елизавета Макаровна. Кстати, с сегодняшнего дня домработница у меня не работает. Она милая, добрая женщина, но… В общем, никто не должен знать, что со мною происходит.

— Как это? Я не понимаю.

— Скорее всего, я впаду в кому и в этом состоянии пролежу несколько дней. Возможно, неделю. Врачи постараются меня спасти, но их вмешательство только всё испортит. Помочь мне не помогут, но ускорят развязку. Но есть и другая опасность, которой я боюсь не меньше нашего великого классика, — опасность быть погребённой заживо. Конечно, такой курьёз для современной медицины кажется абсурдным, но, видя бардак в стране, начинаешь во всём сомневаться. Ты понимаешь меня, Алёшенька?..

Я не ответил. Этот разговор переставал мне нравиться. То, что поначалу вызывало уважение — её трезвый, взвешенный взгляд на трагическую ситуацию, в которой она оказалась, — теперь меня настораживало. В её рассуждениях проглядывала одержимость. Вся эта атрибутика — загадочный профессор, пузырёк с наркотическим содержимым, завещание Гоголя (она ведь его имела в виду), запрет вызывать врачей — казалась конспирологической игрой, цель которой — позабавиться и получить удовольствие. Я начал подозревать, что Иванцова попросту водит меня за нос. Опять развлекается. Но, возможно, она подвержена недугу, о котором я где-то читал. Он называется «псевдология». Страдающие им верят во всё, что говорят, они становятся заложниками собственных фантазий. Реальность для них не существует. Едва эти подозрения возникли у меня в голове, как тут же я убедился, что они верны.

— Сейчас я расскажу тебе, о чём благоразумнее было бы промолчать, — заговорщически произнесла Иванцова. — Но я привыкла доверять тем, кого выбираю, и ещё ни разу не ошиблась. Вероятно, ты посчитаешь меня сумасшедшей, а вещи, о которых я буду говорить, назовёшь мракобесием, дикостью, бредом. Это вполне нормально. Люди относятся спокойно, почти равнодушно, к самым невероятным вещам, когда к ним привыкают. Когда я была ребёнком, то верила, что на Луне живут лунные люди. Они ходят вниз головой и носят красивые серебряные одежды. Космос был чем-то недостижимым, нереальным. Сейчас в космос летают чаще, чем некоторые ездят к себе на дачу, и все привыкли, никто не удивляется. Но всё, что непривычно и непонятно, что скрыто от глаз и является знанием избранных, пугает и отталкивает людей. Люди спешат объявить недоступное их пониманию лженаукой, мистикой, ересью и делают вид, что это так и есть, что это их не касается. Это опасное заблуждение. Нельзя отвергать то, что кажется невероятным. Жизнь сложнее, чем мы её представляем, и, отрицая одну из её таинственных сторон, мы сами себе закрываем глаза и самонадеянно шагаем в потёмках. Почему я так уверена? Потому что много лет посвятила изучению древних знаний. Так вот, в этом флаконе, Алёшенька, необычный состав. Его действие было описано в сочинениях средневековых алхимиков, но никто, вплоть до наших дней, не мог найти способ его изготовить. Это сделал человек, имя которого должно быть увековечено в ряду выдающихся учёных XX века, но, к сожалению, его никто не знает. Ему удалось расшифровать рецепт, описанный в малоизвестной части гримуара «Святой магии Абрамелина», и приготовить эликсир. Тот, кто примет его, заключит договор с Верховным Духом и получит отсрочку у смерти. Прежде чем душа избранного улетит на небеса, на один земной день и одну ночь ему вернётся молодость — его прежнее тело, красота, здоровье и желания, возбуждаемые ими. Когда-то мне казалось, что сделка с тёмными силами неравна: всего лишь сутки в обмен на жизнь в старом теле, которая может длиться и месяцы, и годы. Теперь я смотрю на это иначе. А при моей болезни другого выбора просто нет. Я решила, и это окончательно… Но я вижу, что ты не сильно удивлён услышанному. Меня это радует. Молодое поколение прагматично, а при некоторых обстоятельствах это качество не даёт терять голову. Всё же мне неспокойно оставлять тебя одного без дружеской помощи и совета. Хотя Степана Аркадьевича сложно причислить к твоим друзьям, найти ему замену я уже не успею. Звони ему в любое время, он всегда поможет. Пусть его участие будет единственной неприятностью, которую тебе придётся претерпеть. Если магия Абрамелина не обманула исследовательское чутьё гениального профессора, нам суждена новая встреча, Алёшенька…

Она говорила ещё что-то, но я уже не слушал. Я вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким и несчастным. Эта волна жалости к себе окатила меня не случайно. Трудно оставаться невозмутимым, когда всё против тебя. Когда судьба, точно оголтелая свора уличной шпаны, выскакивает из подворотни, нападает и бьёт тебя — бьёт нещадно руками, ногами, — и ты не можешь ничего сделать, лишь прикрываешь голову и ждёшь, когда это кончится. Мой флюгер удачи поменял направление. Должно быть, мне стоило интересоваться астрологическими прогнозами: тогда, падая, я знал бы, где подстелить соломку. И всё же я не сидел сложа руки. Я сопротивлялся, искал выходы. И совершил то, чего никак не ожидал от себя — женился на старухе. В эту авантюру, казалось, мог пуститься только отъявленный прохвост. Я хотел обмануть судьбу, того всевластного и всеведущего, кто всё время припирал меня к стене, но это не помогло. Этот кто-то упорно пытался меня доконать, начиная с того дня, как умер отец. Теперь он подкинул мне очередную пакость, раскрыв, что моя жена — шизофреничка! Я вспомнил французского актёра Пьера Ришара в фильме «Невезучие», выражение его лица, когда он попадал в курьёзные ситуации, и взрывы гомерического смеха, сотрясающие зрительный зал. Наверное, такое же лицо было у меня сейчас, только никто не смеялся, а мне — мне хотелось плакать…

— Алёшенька, ты плохо выглядишь, — услышал я сочувственный возглас. — У тебя измученный вид. Ночные загулы к хорошему не ведут. Ступай спать. Утро вечера мудренее…

14. В плену

Я вернулся к себе, лёг в постель и сразу уснул. Мне приснился Мезенский — с неестественно вытаращенными глазами, в полувоенном френче, лайковых блестящих перчатках, с хлыстом, — и Лора в неглиже. Лора соблазнительно виляла попкой, трясла грудями и слала мне воздушные поцелуи…

Проснулся в пять утра, как ни странно, выспавшимся и отдохнувшим. Включил свет и надолго задумался. У меня не было сомнений, что старуха тронулась умом, к чему я, слава богу, не имел никакого отношения. Но как в таких случаях поступают разумные люди? Наверное, звонят в психушку, вызывают специалистов на дом или записываются к ним на приём. Представить себе, что я говорю в трубку: «Моя жена сумасшедшая, и её надо лечить», — было невозможно. Кто-то другой, кто руководствуется исключительно здравым смыслом, безусловно, смог бы, но я со своей изощрённой совестливостью на такое точно не способен. Да и что с того, что она спятила? Мне от этого ни холодно ни жарко. Вреда мне она не причинит, разве что себе…

Опасность вдруг предстала передо мной совершенно ясно и неожиданно, как телеграфный столб посреди дороги. Что, если старуха на самом деле выпьет какую-нибудь гадость и скапутится до положенного срока? Конечно, с диагнозом «онкология» (если он не выдуман!) возможны любые эксцессы: человек, потерявший надежду, способен на самоубийство. Но тем, кто слетится к её остывающему трупу, может показаться слишком простым объяснение причины смерти. Вдруг им захочется поиграть в достоевщину? Я живо представил, как заявляются бравые молодцы в погонах, с ехидной ухмылкой и злорадством допытываются у меня: «Что, не выдержал, укокошил старушку? Не дождался естественной смерти? Терпежу не хватило?» — и начинают лепить из меня Родиона Раскольникова.

Моё осмысленное спокойствие мгновенно улетучилось. Надо было во что бы то ни стало забрать у Иванцовой подозрительный пузырёк. Я пошёл к её комнате, но у порога остановился, почувствовав холодок на спине. Неуверенно постучал и приоткрыл дверь.

— Мария Александровна…

Настольная лампа медно-жёлтым конусом освещала пустое кресло со спущенным по подлокотнику пледом. На кровати, за раздвинутым пологом, лежала Иванцова, свесив руку и костлявым пальцем указывая на пустой пузырёк, который валялся на выцветшем половичке. Я понял, что опоздал. Сломя голову кинулся к телефону вызывать скорую, но трубка обожгла мне кисть: что ты делаешь?! Остановись! Подумай! Но думать никак не получалось. Я был словно в бреду. Впопыхах покидал вещи в сумку, схватил паспорт, зачётку, деньги — все, что было, — и выскочил на лестничную клетку.

Этажом ниже на подоконнике, задрав ногу в высоком ботинке, сидел тот самый гопник, что выдернул меня из ночного клуба. Сидел, видимо, давно — пол вокруг был заплёван и устлан окурками.

— А, старый знакомый, — приветствовал он меня, щурясь от табачного дыма. — Куда это собрался в такую рань?

— Куда надо, — огрызнулся я и побежал мимо.

На повороте он схватил меня за загривок и с маху припечатал к стене, так что в глазах всё завертелось.

— Тебе велено никуда не ходить? Велено, говорю?.. Вот и сиди тихо. Жрать захочешь — хавчик принесём.

— Но почему?

— По кочану!

Я вновь оказался в квартире. Стоял в коридоре, прижимая ухо к двери, прислушивался и ничего не понимал. Что он здесь делает? Ему Мезенский приказал? Ну конечно! Иванцова назначила его в охранники. Этот мерзостный педант с ней заодно. Значит, и он сумасшедший?

Моё состояние не располагало к логическому мышлению, к способности связывать концы с концами. Мысли лезли в разные стороны, топорщились, как иголки в игольнице. И тут меня озарило: а с чего ты взял, что старуха мертва? Ты в этом уверен? Ты проверял?

И я вернулся, хотя было непросто преодолеть чувство брезгливости и страха. В комнате ничего за это время не изменилось. Хотя что там могло измениться? Кровать оказаться в другом месте? Или стены покрыться кровавыми разводами? Что за вздор!

Рука старухи висела в том же положении, но вдруг… шевельнула пальцем. Чёрт! Или я схожу с ума?

— Мария Александровна, вы меня слышите?..

Я рванул шторы, впуская серый утренний свет, оглянулся и обмер. Иванцова лежала с полуоткрытыми глазами, оскалив рот, как на приёме у стоматолога; её лицо было сплошь синего цвета. Я почувствовал, что волосы у меня встают дыбом. Пулей вылетел в коридор, добежал до телефона, сорвал трубку и только тогда обнаружил, что провод обрезан…

Прошло время, может, четверть часа, может, больше, а я всё метался по квартире и в самом себе и не мог найти выхода. Когда очнулся, увидел, что сижу на кровати и смотрю в окно, где по блёклому небу скользят тонкие, невнятные облака. Часы пробили семь, затем восемь часов, а я всё сидел. Потом положил голову на подушку и мгновенно уснул. Организм самостоятельно взял паузу, чтобы помочь мне прийти в себя.

Проснулся около двенадцати с чувством здорового голода. Желудок императивно отодвинул все прочие проблемы на второй план. Я отправился на кухню, нашёл в холодильнике остатки вчерашнего супа и кусок варёной курицы. Хлеба не было. Елизавета Макаровна ничего не покупала впрок. Съел всё в один присест и, вернувшись обратно в комнату, стал рассуждать. Что мне делать? Если спокойно оценивать моё положение, то, с одной стороны, оно курьёзно и глупо, с другой — трагично и безысходно. В соседней комнате лежала старуха, быть может, разбитая инсультом или находящаяся под воздействием сильного яда, который сама приняла. Вызвать врачей я не мог из-за повреждённого телефона, выйти на улицу и позвать на помощь не позволял стражник. Но поговорить-то с этим уродом я мог? Пусть позвонит Мезенскому! Пусть хоть что-то объяснит! Да что я, в самом деле!

Я высунулся из квартиры — на площадке было пусто. Спустился на первый этаж — никого. Открыл дверь подъезда. Мой стражник исчез. Вот и всё.

Я кинулся наверх, схватил ещё утром собранную сумку, постоял с ней посреди комнаты в раздумье и опустил её на пол. Что-то произошло в этот небольшой отрезок времени, что-то важное, что заставило охрану (гопник, конечно, был не один) убраться восвояси. Опять тайна! Только один человек мог мне всё объяснить.

Я побежал к ближайшему таксофону. Позвонил Мезенскому. Трубку никто не взял. Я знал его адрес. Он жил в двухкомнатной квартире на юго-западе города. Через час я был у него.

Дверь в подъезде оказалась открытой. Поднялся на этаж.

— Вам кто нужен? — спросила соседка, когда я в третий раз безрезультатно позвонил в дверь. Её круглая кудрявая голова появилась в дверях напротив.

— Степан Аркадьевич.

— Его нет.

— Я это понял. Может быть, вы знаете, где он?

— Он в больнице…

Так вот оно что! Должно быть, его наймиты узнали об этом и засомневались, что их труд в предлагаемых обстоятельствах будет по достоинству оплачен.

Женщина сообщила, что Мезенского увезли с инсультом, и назвала адрес больницы. Всё знала!

Было три часа дня, когда я разыскал его в неврологическом отделении на третьем этаже городской клинической больницы. Он лежал в отдельной палате, что было для меня неудивительным. Представить Мезенского лежащим в общей палате или стоящим в очереди на процедуры со спущенными штанами или с жестяной миской при раздаче пищи было невозможно.

Он лежал с закрытыми глазами, вытянувшись в струнку, как бесстрашный часовой, замёрзший на посту, — однополчане принесли его на носилках и аккуратно положили отогреваться под одеяло.

Через пару минут я понял, что пришёл напрасно: он узнал меня, но говорить не мог.

— Вы приставили ко мне этого дуболома, зачем? — вопрос слетел с языка скорее от обиды, чем от ума. Говорить было бесполезно.

Мезенский неожиданно выпучил глаза и весь затрясся. На его обескровленных щеках выступили пунцовые пятна. Я не понимал, что происходит, и уже собрался было вызвать медсестру, как губы старика задрожали. Я нагнулся ниже и расслышал дважды произнесённое: «Никому не звони… Никому не звони…» Он попытался повторить то же самое и в третий раз, но силы покинули его, из горла вырвался свист. Мезенский закрыл глаза и больше не открывал.

Я покинул больницу, сел в первый попавшийся автобус, идущий в центр, не отдавая себе отчёта, куда и зачем еду. От всех загадок, мистических ребусов, тайн, умирающих стариков и старух пухла голова. Забыться бы хоть на минуту. Я обманывал себя. Я догадывался, куда меня тянет. Раньше посчитал бы себя конченым кретином, если бы пришёл туда по собственному желанию. Теперь у меня вроде как появилось оправдание.

Я вышел на остановке и лоб в лоб столкнулся с Чебряковым — словно он знал, к кому я еду. В руках он нёс пакет с продуктами.

— Алехан, вот так встреча! Ты меня поражаешь: то исчезаешь, никого не предупредив, то сваливаешься прямо на голову. Куда это ты?

Я буркнул в ответ что-то неопределённое.

— Лицо у тебя какое-то не такое, — заметил Чебряков.

— То есть?

— Вижу: проблемы, прочесть не могу. Сам расскажешь, если захочешь.

Заметив моё смущение, он потянул меня за локоть.

— Пойдём, тебе надо расслабиться. Тут есть клёвое местечко…

Я знал это местечко. Об этой квартире много чего говорили в институте. Она принадлежала Дляну. В ней собиралась местная богема, а по мне так всякая шелупонь — выпить, покурить травку, оттянуться по полной программе. Теперь меня туда вели, и это притупляло укоры совести, которая вскоре совсем замолчала. Я шёл туда. Ну и чёрт с ним! Всё равно!

***

Большая квартира, перестроенная под художественную мастерскую, напоминала бомжатник. В воздухе носились запахи никотина, красок, растворителей, протухшей пищи и общественной уборной. В гостиной на полу, на подоконниках, вдоль плинтусов стояли банки с окурками, бутылки, грязные стаканы, обувь, валялась одежда (даже нижнее бельё!). По углам — пыльные подрамники, картины, холсты, студенческие работы, всё вперемешку, как куча бесполезного хлама. Стены и потолок украшали росписи в стиле концептуализма. А из мебели в комнате были только потёртый, прожжённый в нескольких местах кожаный диван и стол.

За столом сидели Длян и молодая пухлая девица, которая беспрестанно хохотала. Длян жевал грецкие орехи, разбивая скорлупу молотком прямо на столе. Девица наблюдала за его действиями, и это, видимо, её забавляло.

— Вот, гляди, кого привёл, — сказал с порога Чебряков. — Сам бог послал. Сейчас он нас рассудит.

— Я ему не доверяю, — мрачно отозвался Длян.

— Это ещё почему?

— Молодо-зелено. Он с собой ещё не определился, какому божку служить в искусстве, а ты хочешь брать его в арбитры.

— Вот и хорошо, что молодой, — приободрился Чебряков. — Значит, мозги ещё не засрали. Взгляд, значит, непредвзятый: что увидит, то и скажет.

Девица неожиданно закатилась смехом, демонстрируя розовый язычок и алое ребристое нёбо.

Чебряков выждал, пока она успокоится, затем сказал:

— Взгляни, Алехан, на два пейзажа. Писаны в одном и том же месте с разницей в три года. Что ты о них думаешь?

На полу, возле стены, стояли две небольшие картины, изображавшие опушку леса. На одной — освещённую полуденным солнцем, на другой — закатным. Приглядевшись, я увидел, что вместо деревьев на обоих полотнах весьма натуралистично изображены фаллосы: в разгар дня стоящие твёрдо и прямо, а к концу его — согнувшиеся, поражённые тленом, как если бы это была засыхающая дубрава. Я перевёл взгляд с Чебрякова на Дляна, решив, что они издеваются. Но их лица были серьёзны и задумчивы. Я тоже задумался — что бы такое умное выдать?

Выручил Длян, предложив выпить. Я согласился, выпил и плюхнулся на диван рядом с девицей, которая начала противно ржать и прижиматься ко мне огромными резиновыми грудями.

— Чего она всё время гогочет? — поинтересовался я, пытаясь высвободиться из её объятий.

— Постигла тайну жизни, вот и возрадовалась, — философски изрёк Чебряков. — Тебе же по этому пути ещё идти и идти…

Я не понял, что он имел в виду, а спрашивать было лень. К тому же разгорелся старый, надо полагать, спор между Дляном и Чебряковым. Чебряков утверждал, что его диптих олицетворяет сущность человеческого бытия. В лесу скрыт ответ на вечный вопрос: «Что есть истина?» Длян настаивал, что работа не завершена. Что это должен быть триптих, начинающийся с изображения того места, откуда произошло всё человечество.

Я попытался представить себе это место, но в голове был такой туман, а на душе впервые за долгое время так легко и приятно, что думать не хотелось. Девица настойчиво напирала на меня всеми своими прелестями. Через какое-то время я уже лежал с ней в обнимку на диване, разобранном и превращённом в кровать, и курил весёлую дурь. Теперь мы ржали вдвоём.

Всё, что было потом, осталось в памяти набором разрозненных кадров, которые прокручивались то в прямом, то в обратном порядке. В этих картинках неизменно фигурировала пышногрудая девица. Роль её сводилась к беспрерывному раскатистому ржанию и бесстыдной демонстрации обнажённых частей тела. В промежутках между видениями голой девицы мелькали красные, возбуждённые глаза Дляна, они появлялись среди шпалер деревьев фаллической формы и уродцев Босха, которые в интерпретации Чебрякова (он обожал наполнять ими свои экспериментально-концептуальные работы) были особенно омерзительны.

Значительно позже я узнал, что в гостях я пробыл больше двух суток, после чего меня, словно кладь, погрузили в машину и отвезли домой. По-видимому, моё состояние не помешало вытрясти из меня адрес проживания. Дело в том, что Длян попал в переделку, связанную с наркотой. Ему надо было немедленно валить из города. Со мной обошлись в высшей степени благородно: не бросили в подворотне или где-нибудь на лавочке в парке культуры и отдыха, за что им отдельное спасибо.

Я очнулся в прихожей на пыльном коврике с таким чувством, будто на моей голове сначала поработали перфоратором, а потом по ней проехались катком. Прихожая и дверь, ведущая из коридора, качались, как палуба на крупной морской волне. Каждую косточку ломила боль, было так скверно, что я едва добрался до ванной комнаты — посетить её нужно было непременно.

Справив нужду, скинул одежду, перелез через бортик ванной и включил душ. Так же плохо мне было в шестнадцать лет, когда с большим опозданием, из-за неверной диагностики, мне вырезали аппендицит. После операции долго держалась температура, боль, казалось, пронизывала от пяток до макушки. Хотя нет, сейчас было гораздо хуже. Я вылез из ванной, скорчился над унитазом, и меня вывернуло наизнанку. Надевать грязное бельё было противно, а лезть в комод за чистым не осталось сил. Обернув чресла в банное полотенце, я побрёл, пошатываясь, к себе. Упал в кровать и сразу уснул. В последнюю секунду одним глазом увидел стрелки настенных часов: они показывали четверть шестого вечера…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1. Пробуждение

Сон был живым и выпуклым, как в стереокино. В полоске лилового света он видел обнажённый женский торс. Тело женщины извивалось, и все попытки удержать её в объятиях ни к чему не приводили. Казалось, он хотел схватить струю гейзера, рискуя обвариться в кипятке. Струя обжигала, но боль была несущественной, даже приятной и сладкой, и хотелось, чтобы она не прекращалась. Время от времени в нём пробуждался протест, его мужское самолюбие восставало. Тогда он перехватывал инициативу. Ему уступали безропотно, но продолжалось это недолго — несколько минут. Огненная струя вновь ударяла в грудь, опрокидывала навзничь, и он не мог сопротивляться.

Неожиданно всё прекратилось. Видение исчезло. Как после тяжёлой физической работы, его начало клонить в сон. «Было бы странно уснуть в собственном сне», — подумал он и закрыл глаза. Что было потом, не помнил.

Проснувшись, долго лежал и смотрел в потолок. Лежать и не шевелиться было приятно, как и вспоминать сон, который не казался сном. Со стороны лезли разные звуки. В ванной шумела вода. Кажется, она шумела давно, но только теперь он это заметил. Стоило напрячь слух, как шум прекратился, зато отчётливо прозвучали шаги в коридоре. Они приближались. Открылась дверь, и что-то живое, тёплое и влажное юркнуло под одеяло, прильнуло к нему, задышало в ухо; раздался вкрадчивый, немного простуженный голос:

— Ты проснулся или всё ещё спишь? Если хочешь, можешь спать и дальше, я не обижусь. Тем более это нисколько не мешает нашей любви. Хотя, признаюсь, мне приятней слышать слова, а не частое сопение, ведь, как известно, женщины любят ушами… Нет, всё-таки не спи. Ведь это я — твоя Василиса, сбросившая лягушачью кожу, твоя старуха, съевшая молодильное яблочко, твоё чудовище, с которого спало заклятье, твой Щелкунчик, победивший Крысиного Короля… Фу ты, боже мой… Я сейчас, кажется, признаюсь в бесплодности попыток избавить тебя от чудовищного зажима. Алёшенька? Ты всё ещё боишься? Ну же, глупенький, перестань, не заставляй в тебе разочаровываться.

Страх парализовал его, он не мог ни дышать, ни говорить. Что-то тёмное и зыбкое расходилось лучами и змеилось, как волосы Горгоны Медузы. Это жуткое сравнение пронеслось молнией в мозгу, но он тут же обо всём позабыл. Его снова целовали — в шею, в губы, в грудь. Огненная струя подхватила и вознесла под потолок. Он увидел смятую кровать, стол, заваленный рисунками, книгами и альбомами; медно-лиловое небо, просвечивающее сквозь пол, с пёстрыми облаками и сверкающими звёздами. Он висел на кипящей твёрдой струе, а когда она исчезла — рухнул вниз. И вновь оказался в постели. Уже ничто не сковывало и не мешало ему дышать. Он глотал воздух жадными, ненасытными глотками и не мог надышаться…

Шторы распахнулись, мощным потоком хлынул свет. Напротив окна стояла рыжеволосая девушка, абсолютно голая, в позе античных богинь — целомудренно сомкнув колени. Руки она держала над головой, стараясь придать волосам форму высокой чалмы.

— Тебе нравится моё тело? Скажи, что оно прекрасно.

Она поглаживала ладонями узкие бёдра, живот и небольшую грудь с острыми сосками.

— Ты должен непременно написать меня в образе гойевской махи. Несправедливо, что за всю жизнь я не доставила себе такого удовольствия.

Она помолчала, любуясь своим отражением на полированной поверхности платяного шкафа. Потом сказала:

— Знаешь, я не ошиблась в тебе, Алёшенька. Ты не подвёл меня. Обязательно расскажешь как-нибудь о том, что делал и о чём думал все эти дни.

Она глубоко вздохнула, будто сожалея о чём-то неосуществимом, подошла к кровати и села на краешек. У неё были подростковые черты лица, припухлые губы, словно обведённые по контуру красным карандашом, и большие, широко посаженные карие глаза. Казалось, стоит повязать вокруг головы платок, и получится Алёнушка с обёртки шоколада. Шоколадной внешности не соответствовал голос — низкий, хрипловатый, точно надорванный. Когда она улыбалась, на щеках пульсировали ямочки, а когда была серьёзной, между бровей появлялась складка, совершенно лишняя на белой атласной коже.

— Ты оказался горячим любовником, Алёшенька. Но заметь: желание, бросившее нас в объятия друг друга, было обоюдным. Так что, полагаю, я не нарушила нашего договора — секса по принуждению не было.

Она рассмеялась, показав ровные белые зубы и задорные ямочки на щеках. Несмотря на искорки смеха в глазах, движения её были нервны и порывисты: стремительный взмах руки, чтобы поправить упавшую на лицо прядь, резкий поворот головы на звуки, долетающие с улицы. То, что сидело внутри неё, рвалось наружу, и этим она ещё не умела управлять.

— Ты всё молчишь? Я так и не услышала от тебя ни слова. Пожалуйста, Алёшенька, быстрее приходи в себя, у меня нет времени доказывать, что я это я, а не галлюцинация расстроенного сознания. Всё случилось так быстро — быстрее, чем я предполагала. Ты меня понимаешь? Кивни хотя бы в знак согласия… Вот так-то лучше. А теперь послушай. Что бы сегодня ни случилось, что бы ты ни увидел, ничему не удивляйся. Не так часто выпадает получить в подарок молодость. Так что имею полное право отметить событие с размахом. Что это значит? Понятия не имею. Я люблю импровизировать. Возможно, мне захочется пошалить как следует. Да нет! Я обязательно выкину какой-нибудь фортель!

Она встряхнула волосами и прищёлкнула от удовольствия языком.

— А теперь завтракаем и быстро собираемся. Прежде всего надо удовлетворить извечную женскую потребность, которую сейчас называют довольно несимпатичным словом «шопинг». Мы едем по магазинам! Нет, кроме шуток, мне действительно не во что одеть моё старое, прекрасное, молодое тело! Просто кошмар какой-то!.. И ещё, я обещаю, Алёшенька, рассказать тебе всё, что знаю о книге святой магии Абрамелина, чтобы произошедшее со мной не отражалось на твоём милом личике наиглупейшим образом…

2. Шопинг

Сталкиваясь с чем-то необыкновенным, что не укладывается в их привычные понятия, люди ведут себя по-разному. Самые впечатлительные падают в обморок. Те, что покрепче, цепенеют, впадают в ступор, чем защищают мозги от перенапряжения. Есть такие, кто отрицает увиденное, не хочет верить своим глазам и твердит, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. И наконец, существует отдельная каста убеждённых в том, что только им присущ ясный и трезвый взгляд на вещи: они начинают искать вразумительное объяснение тому или иному явлению и не успокоятся, пока не втиснут его в систему устоявшихся представлений о мире, без которых не могут жить.

Алексей не рухнул без сознания, хотя был близок к тому, совсем ненадолго впал в оцепенение, после чего отказался поверить, что молодая, красивая и очень темпераментная девушка, с которой провёл бурное утро, имеет отношение к Иванцовой. Ему было легче допустить, что он стал объектом розыгрыша — довольно неожиданного, очень грубого, но тем не менее приятного. Или оказался в ситуации по ошибке: его приняли за другого, и несколько сладострастных минут предназначались не ему. Рано или поздно это должно было выясниться. Но время шло, а в розыгрыше никто не признавался, девица продолжала болтать самым невозмутимым образом, обнаруживая подозрительное знание всех обстоятельств, предшествовавших её появлению. К тому же она была на одно лицо с живописным портретом его же работы и девушкой с чёрно-белой фотографии, которую Иванцова однажды ему показала. Но самое главное, что заставило Алексея по-другому взглянуть на случившееся, — это исчезновение тела старухи. Он всё-таки не удержался и заглянул в её комнату, немного уклонившись от маршрута в ванную, и тут же услышал сзади:

— Мой бедный мальчик, тебя всё ещё терзают сомнения?

После этого Алексею ничего не оставалось, как обратиться к науке, что сделать было не так уж просто. Вся его учёность ограничивалась десятком терминов, смысл которых он понимал весьма условно: материя, искривлённое пространство, параллельные миры, чёрные дыры, теория Большого взрыва и ещё что-то в этом роде. Ему нравилось, что всеми этими мутными понятиями можно объяснить многое. После чего на душе становилось как будто легче и спокойнее, хотя полной ясности не наступало. Почему так происходит, он не знал, но ухватился за «чёрную дыру» — может, потому, что учёные сами до конца не разобрались в этом физическом явлении. Ему нравилось само название. Наверное, так и есть: «чёрная дыра» выпустила или впустила какую-то там энергию, материя искривилась, потом, вероятно, выпрямилась, но, так или иначе, в результате старуха превратилась в девицу, и это неоспоримый факт. Когда-нибудь наука внесёт ясность, кто-то напишет диссертацию на тему, скажем, «Алгоритм превращения мощей в цветущее тело», и всё встанет на свои места с точки зрения здравого смысла, без всяких там магических заклинаний и эзотерических таинств. Ну а пока, смирившись с тем, что есть и чего уже не изменить, надо выработать к этому правильное отношение. Какое? Спокойное и рассудительное. Ну, стала старушка молодой, ну, проживёт в новой оболочке сутки или больше — никто толком не знает. Ну и что? Повлиять на это нельзя, вернуть обратно тоже. Следовательно, не стоит по этому поводу заморачиваться. Пусть всё идёт как идёт, а там видно будет.

Алексей пришёл к такому разумному, успокоительному выводу, пока бегал к таксофону — ему поручили вызвать такси. Но когда он вернулся домой, вошёл в подъезд и стал подниматься по лестнице (лифт, как всегда, не работал), сердце тревожно шевельнулось. Что если всё это ему приснилось? На квартире Дляна в те мутные два дня воображение рисовало ему такие феерические картины и психоделические сюжеты, что их с запасом хватило бы не на одно продолжение. Может, всё это следствие тех загульных дней? И он испугался. Чего? Того, что заболел? Или того, что больше не увидит девушку?

Последние ступеньки лестницы он преодолел в три прыжка. Она стояла в передней в бирюзовом ситцевом платье, простеньком и милом, похожая на старшеклассницу-отличницу, у которой строгая мама и придирчиво-заботливая бабушка.

— Вот, попросила Елизавету Макаровну купить на толкучке. Соврала, что племяннице на подарок. С размером могла и прогадать. Но, по-моему, не ошиблась. Как тебе?

Он взглянул на неё, и ему захотелось сорвать с неёплатье и всё, что под ним было, взять её на руки и отнести в спальню.

— Ну как тебе? — повторила она вопрос, не подозревая, какие бури бушуют в его душе.

— Да… Вы… Мария Александровна, чудесно выглядите, — промямлил он, стараясь не выдать своего состояния.

— Нет-нет! Никогда меня так не называй!Ольга — так меня нарекли при рождении…

***

Она никак не могла объяснить, куда ехать. И тут Алексей приметил в ней склонность, унаследованную от Иванцовой (мысленно он всё равно их разделял), — склонность к лицедейству, настолько яркому и убедительному, насколько же нелепому и преувеличенно-комичному. У людей, не готовых к представлениям подобного рода, создавалось впечатление, что они имеют дело с не вполне здоровым человеком, страдающим острой формой неврастении, — с таким лучше не связываться. Уже первой фразой Ольга сразила таксиста наповал: «Милый, тебя как звать?» А потом долго сокрушалась, что была лишена естественного женского счастья — ходить по магазинам. Слава богу, ей не взбрело в голову объяснять причину, лишившую её этого счастья, иначе водитель так и остался бы сидеть с разинутым ртом и вытаращенными глазами.

— Теперь меня никто не держит, теперь моя фантазия свободна, я могу отпустить её на волю, пусть делает всё, что пожелает! Вези меня, Серёженька (так звали молодого приземистого паренька), вези скорее, я изнемогаю…

Правда, назвать точный адрес она не смогла.

Серёженька хлопал глазами, не понимая, что происходит. Потом побагровел, насупился и пригрозил, что высадит пассажиров из машины, если они не перестанут валять дурака.

— Ах, Серёженька! Я совсем забыла! — всполошилась Ольга, щёлкнула сумочкой и извлекла из неё несколько стодолларовых купюр. — Хочу арендовать твоего железного коня. Если до вечера, столько хватит?

Серёженька не поверил, поджал губы: чудит пассажирка? придуривается? деньгами швыряет? Но доллары принял и сразу поменялся в лице — расцвёл и заиграл фальшивой улыбкой. Купюры сноровисто сунул в карман, включил зажигание, и «жигулёнок» сдвинулся с места. Теперь не нужно было объяснять, куда ехать и где искать магазины.

Стояла чудесная погода. Горожане, устав от холодных продувных ветров, радовались погожему дню. Алексей сидел нахохлившись, грыз ногти и ничему не радовался. Ему не нравился таксист, его неприятный, скользкий хохоток и наглая привычка пялиться на ноги пассажирки — та беспрерывно ёрзала и выставляла напоказ то, что приличная девушка всегда старается прикрыть. Не нравилась Ольга, её неожиданная развязность и беспричинное веселье. Он ревновал.

— Почему так медленно? Давай быстрее! — вдруг закричала она и дёрнула за руль. — Плачу вдвойне!

Таксист надавил на газ, машина с рёвом турбореактивного двигателя пронеслась один квартал. Ольга завизжала, застучала ногами.

— Ещё, ещё, ещё!..

Глаза её горели. Алексей обеими руками вцепился в поручень, боясь улететь под сиденье. С правой стороны их нагнала серебристая «Ауди»; водитель, отчаянно сигналя, злобно проорал что-то в боковое стекло.

— Это он нам? Нам? — Сунув пальцы в рот, она ответила по-пацански — заливистым свистом.

Алексей воспринимал происходящее как цирковое шоу. Ему казалось, Ольга сама не знает, что выкинет в следующую минуту.

— Серёженька, отвези меня в самый модный, самый дорогой магазин….

Прижавшись к водителю, она шептала нарочито громко, чтобы было слышно Алексею:

— Хочу понравиться муженьку. Он у меня умный, даром что молодой. Недавно провернул выгодную сделку и сорвал куш. Веришь? Теперь едем проматывать. Сначала по магазинам, потом по ресторанам, потом по игорным домам! Ты как, Серёженька, с нами?

— С вами, с вами, — задорно кивал таксист, подыгрывая сумасшедшей пассажирке и глядя в зеркало заднего вида на унылого, мозглявого паренька, которого наверняка не мог представить мужем бешеной девицы.

Алексея замутило. Сказывались два дня, проведённые в Дляновской квартире. Когда водитель дал по тормозам, бахвалясь лихой парковкой, его едва не стошнило.

— Тебе плохо, милый? — ангельски пропела Ольга, когда они вышли из машины и остановились перед магазином с вывеской «Модный уголок».

— Нет, уже лучше.

— Вот и славно. Пойдём посмотрим, что это за «уголок».

Идти в магазин он не собирался, но Ольга настояла:

— Мне же понадобится совет любимого мужа!..

Вот те раз! В этом качестве рядом с Ольгой он себя ещё не представлял, но интонация, с которой она это произнесла, ему не понравилась — слышалась явная насмешка.

В городе на каждом углу гудели стихийные рынки, а здесь, в маленьком, как коробок спичек, магазинчике, только недавно открытом, покупатели были редкостью, и две молоденькие продавщицы с порога азартно накинулись на Ольгу и Алексея и наперебой затрещали.

Через минуту Ольга уже разглядывала трикотажный пуловер.

— Ах, какая милая кофточка! Что за восхитительная цветовая гамма! Какой мягкий, приятный на ощупь материал! Как вы думаете, он подойдёт к моим глазам? — обращалась она сначала к одной, потом к другой девушке, и те дружно кивали. — Вы действительно так считаете? — Ольга вертела пуловер и так и сяк, только что на зуб не пробовала. — Мне кажется, немного темноват, я буду выглядеть тускло. Да и фасон слишком прост. Нет, определённо, вещь не для меня… Всё-всё! Не уговаривайте! Я передумала! Это даже не обсуждается!

Спустя несколько секунд внимание импульсивной покупательницы переключилось на новую вещь.

— Ой, какой чудесный жакетик! Прелесть что такое! Ничего подобного я не видела! Позвольте-ка примерить…

С «чудесным жакетиком» история повторилась: после некоторого любования и восхищения покупательница отрицательно мотнула головой и перешла к очередному наряду. Но и с ним рассталась так же легко и быстро. Ольга перебирала, перемеряла, восторгалась, разочаровывалась и раздосадовано отказывалась от покупки. Длилось всё это довольно долго. В примерочной росла гора отвергнутых юбок, джинсов, футболок, жакетов, поясков, перчаток… Загнанные девушки не успевали подавать и уносить вещи. Наконец одна, не выдержав, рухнула на пуфик и простонала, едва не плача:

— Господи, вам так никогда не угодишь.

— Не надо преувеличивать, милочка, — сказала Ольга, надув губки. – Я уже почти определилась.

Наконец ей что-то пришлось по вкусу, и тогда наступила очередь Алексея: он должен был произнести своё веское «да» или «нет». Даже если бы одежда сидела криво и косо, смотрелась нелепо и безвкусно, он всё равно не признался бы в этом: ему было неловко.

В другом магазине разыгралось новое представление. На глазах многочисленных зрителей Ольга играла с особенным вдохновением, будто получала от них дополнительную энергетическую подпитку. Актёрским даром она обладала, пожалуй, не меньшим, чем Неёлова или Гундарева, и, меняя настроения своего взбалмошного персонажа, в одну минуту становилась то счастливой, то несчастной, то весёлой, то раздражительной и всегда — непредсказуемой.

В павильоне турецкого ширпотреба толстозадая хозяйка-челночница не выдержала, пошла в атаку и, выставив мясистую грудь, попыталась вытолкнуть сумасбродную покупательницу из магазина вон. Но не тут-то было. Наглая девица подбоченилась, надломила бровь и тотчас превратилась в базарную торговку — хамоватую, вздорную и голосистую. Началась перепалка.

На крики из подсобки выбежал муж хозяйки, но это ничего не изменило, только добавило шума. Через несколько минут Ольга вышла из палатки с гордо поднятой головой, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла, и громко произнесла:

— Сраное заведение!

Между тем в походе по магазинам прошло больше двух часов. Изображать привередливую покупательницу Ольге наконец надоело, и уже без всякой клоунады она накупила кучу вещей, казалось, без разбору, не глядя. Деньги у неё не переводились, хотя она расставалась с ними с какой-то презрительной лёгкостью и небрежностью. Свёртки, пакеты, коробки — большие, маленькие, круглые, квадратные — быстро заполнили салон такси.

Последний магазин, который Алексей запомнил навсегда, был крупный универмаг — памятник ушедшей эпохи. Построенный ещё в советское время, он когда-то символизировал экономические достижения общества социальной справедливости. Сейчас здание имело серый, обветшалый вид; снаружи кипела и гудела толпа. Всюду, как ласточкины гнёзда, лепились торговые палатки, павильоны, киоски, крошечные магазинчики, сбитые на скорую руку из подручных материалов. Всё это очень напоминало большую городскую свалку, на которой и днём и ночью копошились загнанные в тупик, озабоченные борьбой за существование несчастные люди. Внутри универмаг очень походил на муравейник со множеством сложных переходов, отсеков, тупиков, тоннелей, лабиринтов. Но Ольга каким-то чутьём угадывала, куда идти, и уверенно вела Алексея за собой.

Они поднимались с этажа на этаж, пробиваясь сквозь шершавую толпу, пока не очутились возле небольшого павильона, заваленного тюками, который то ли открывался, то ли закрывался — покупателей не было видно. Две девушки в синих халатах колдовали над ворохом одежды и не заметили молодую пару, неслышно вошедшую в отделение.

На стеллажах вдоль стен висели вразнобой цветные сорочки, блузки, куртки, джинсы, джемперы. Ольга мимоходом небрежно сорвала с вешалок несколько предметов одежды и зашла в примерочную. Здесь было пусто. Распахнув дверцу кабинки, она швырнула вещи на пуфик и, обернувшись к Алексею, требовательно позвала: «Иди ко мне. Иди же скорее!» Затем порывисто обвила руками его шею, притянула к себе, прижалась животом и бёдрами и жадным, горячим поцелуем впилась в губы. Дверца кабинки захлопнулась.

В первую минуту Алексей опешил, почувствовав неловкость, растерянность и страх, что могут войти, увидеть, но вскоре, затуманивая сознание и лишая всякой воли к сопротивлению, внутри него всё задрожало и закипело, и он уже ни о чём не думал, и ничего не боялся, и словно летел в свободном полёте с нераскрытым парашютом. Кровь стучала в висках, затылок бился о гладкую полированную поверхность кабинки…

Одна из продавщиц закончила заниматься товаром и направилась в примерочную, но на пороге остановилась. Тёмные зрачки её широко раскрытых глаз сузились и замерли, уставившись в одну точку. И, словно уколовшись обо что-то острое и опасное, девушка отпрянула, попятилась, быстро развернулась и побежала.

Через пару минут она вернулась в сопровождении продавщицы постарше. Та, в свою очередь, остановившись на пороге, долго и пристально что-то разглядывала с серьёзным, озабоченным видом.

Из маленьких колонок, подвешенных под потолком магазинчика, лилась релаксирующая музыка. К её мягкому, убаюкивающему звучанию примешивались странные звуки, доносящиеся из примерочной: порывистый шёпот, учащённое дыхание, шорох одежды, приглушённые стоны…

Если приглядеться, то в просвете между полом и дверцей кабинки можно было увидеть нечто похожее на пластический танец, исполняемый ступнями ног и частью голеней. Даже в узком обзоре эта выразительная и недвусмысленная картинка позволяла воображению дорисовать недостающие детали и понять, что происходит. Танцующие ноги переплетались между собой, словно вьющиеся побеги, тёрлись, вставали на цыпочки, как балерина на пуантах, или неожиданно били испанскую дробь. Потом выгибались, превращаясь в нечто бесформенное и тягучее, как воск, перетекали друг в друга, и, хотя одна пара ног принадлежала женщине, а другая — мужчине, порой уже невозможно было их различить.

Продавщицы вернулись к кассе и заспорили, что делать: звать охранника и выдворять бесстыжую парочку (молодёжь совсем обнаглела!) или повременить — а вдруг захотят купить товар? Что значит «захотят»? Пусть покупают, раз пользуются помещением! Со дня открытия павильона с выручкой от продаж было не всё ладно, а вернее, совсем неладно, так, может, не стоит пороть горячку, а подождать?

Ждать пришлось недолго. Первой вышла совсем юная девица, с виду подросток, и вихляющей походкой, как ни в чём не бывало, процокала каблучками к кассе. Небрежно кинула на прилавок две рубашки и свитер.

— Я это беру. У вас прекрасный выбор!

Вслед за ней из примерочной прямиком к выходу, сгорбившись и пряча глаза, проследовал молодой человек. Девица обернулась и крикнула ему на весь зал:

— Алёшенька, мы ведь сюда ещё вернёмся? Мне здесь очень-очень понравилось…

3. Супермаркет

В маленьком магазинчике, расположенном недалеко от дома Иванцовой, Елизавета Макаровна обычно покупала продукты. Ольга попросила таксиста поставить машину за углом и не отлучаться: «Я скоренько, только возьму что-нибудь к обеду».

Налетел ветер, прогудел в водосточной трубе и растаял в подворотне. Ольга отвернулась, защищая лицо от пыли. Когда ветер утих, встряхнула рыжими волосами, чтобы вернуть им нарушенный порядок, и двинулась по тротуару, покачивая крепкими круглыми бёдрами. На ней была блестящая тишотка, джинсовая мини-юбка, розовые лосины с принтом и туфли на высоком каблуке. Экстравагантный наряд из бутика в одно мгновение превратил скромницу в ситцевом платьице в опытную женщину, давно вкусившую от древа познания добра и зла.

Пройдя несколько метров, Ольга оступилась, вскрикнула и замахала руками, словно канатоходец, пытающийся поймать равновесие над бездной, — ходить по брусчатке на каблуках оказалось нелёгким занятием. Устояла. Одёрнула юбку, не желавшую опускаться ниже нитевидных трусиков, и засеменила частыми шажками на манер японских гейш.

Ей навстречу шли и о чём-то гортанно спорили два кавказца. Окружающее для них не существовало — до той поры, пока не увидели незнакомку.

«Если начнут приставать… тогда…» Алексей не знал, что сделает тогда, но чувствовал, что способен на многое. В жизни по-настоящему драться ему довелось только один раз — в пятом классе с соседом по парте (детский сад не в счёт). Ещё один случай, с боксёром (парнем его бывшей девушки), лучше всего демонстрировал его умение «махаться» — так называли кулачные поединки в его родном городке. Тогда ему крепко досталось. Он никогда не отличался физическим здоровьем и по возможности избегал конфликтов, которые могли перерасти в рукопашные разборки. Но сейчас всё было иначе.

Кавказцы молча продефилировали мимо, лишь переглянулись и по-жеребячьи раскатисто прогоготали. Ольга свернула за угол.

Алексей сидел на заднем сиденье машины по пояс в коробках и разноцветных пакетах, будто его самого в качестве подарка завернули в обёртку, и старался лишний раз не шевельнуться, дабы всё это богатство не свалилось под ноги. Он думал о том, что с утра, пожалуй, с того момента, как только открыл глаза и увидел Ольгу, без памяти в неё влюбился. В этом не было ничего удивительного. Зная свою пресловутую «сверхчувствительность», он мог легко догадаться, чем закончится жаркая постельная сцена и не менее жаркое её продолжение в примерочной. Но сейчас он видел разницу. Разницу между собой сегодняшним и собой вчерашним. Его влечение к женщине всегда подчинялось необъяснимому и непреодолимому биологическому ритму: получив от любви что хотел, он испытывал облегчение, некоторое разочарование и всегда эмоциональный покой. Он мог отвлечься и заняться повседневными делами, работой, учёбой. Но сейчас этого покоя не было. Прошло несколько минут, как ушла Ольга, а он не мог просто сидеть и ждать. Ему казалось, что она уже не вернётся. Что «чёрная дыра» опять выкинет очередной фокус с материей, совершит пространственно-временной кульбит и закинет его в прошлое, где всё будет как обычно: институт, учёба, он и Виталик делят комнату, и слышно, как по ночам бродит по квартире неприкаянной тенью Мария Александровна Иванцова. Жутко. От этой мысли его прошиб пот.

Алексей бросил водителю: «Я скоро» — и выскочил из машины. Через минуту он стоял возле магазина и сквозь толстое стекло разглядывал прямоугольный зал с высокими витринами, покупателей, грудастую кассиршу и здоровяка-охранника, лениво подпирающего ящики камеры хранения. Ольги нигде не было.

Алексей вошёл в магазин и сразу увидел её в конце зала. Не спеша, разглядывая ценники на товарах, она переходила от витрины к витрине. Алексей успокоился и решил дождаться её на улице, взялся за дверную ручку и тут услышал знакомый низкий голос:

— Любезный, могу ли я видеть господина Мамонова?

Алексей обернулся.

Низкорослая Ольга едва доставала охраннику до груди. Верзила, под два метра, смотрел на неё сверху вниз с каким-то брезгливо-удивлённым выражением на бугристом лице. Удивляться было чему: девица, внешностью школьница, но разодетая как перворазрядная блядь, говорила таким тоном, словно она директор завода или следователь прокуратуры. Охраннику даже показалось, что он ослышался.

— Что?

— Да-да, я повторяю, любезный. Я хотела бы видеть заведующего магазином.

— Это ещё зачем тебе?

— Не тебе, а вам, — поправила Ольга, и Алексей не узнал её — это был другой человек.

Охранник, оторопев от наглости, грубо выругался. По его красной физиономии было видно, что он не привык к такому обращению и ему плевать, кто перед ним — мужчина, женщина или ребёнок.

— Ты не узнал меня, мерзкая скотина, зато я тебя не забыла!

После этой фразы в магазине стало необыкновенно тихо. Алексей остолбенело смотрел, как Ольга хватает охранника за брючный ремень, словно хочет применить борцовский приём и перекинуть здоровенного мужика через голову или, что было вовсе невероятно, расстегнуть ему ширинку. И только после заметил у неё в руке маленький воронёный пистолет. А дальше всё пошло по сценарию настоящего криминального боевика.

— Дёрнешься — прострелю яйца! — предупредила Ольга. Отступила на шаг и крикнула на весь зал: — Внимание! Это ограбление! Во избежание напрасных жертв всем оставаться на местах!

В очереди к кассовому аппарату стояли патлатый студент в очках, мужик в грязной строительной робе и полная дама в белой панаме. Прижимая к животу трёхлитровую банку томатного сока, дама собиралась водрузить её на прилавок. В конце торгового зала, за стеллажами, прятались ещё двое покупателей.

У перепуганной кассирши задёргались левая щека и глаз.

— Ну что, ты тоже меня не узнала? — спросила её грабительница, не отводя оружия от живота охранника. — Это легко объяснимо, но ничего не меняет… Да, хочу предупредить всех, — обратилась она к присутствующим. — Вот эта вещица (она показала пистолет) хоть и лилипут, но дырку в башке прободает за милую душу. Так что даже не помышляйте. Не советую… Ну ладно, хватит прелюдий, — вновь обратилась она к кассирше. — Давай, сучка, отворяй закрома. Чего смотришь! Деньги, говорю, гони!

Громко икнув, кассирша открыла ящик кассового аппарата. Дама в панаме вскрикнула, и банка томатного сока выскользнула из её рук. Раздался резкий, как выстрел, хлопок. Все обмерли. Маслянисто-кровавая лужа растеклась по белому кафелю…

4. Таксист

Сумочка подвела: раскрылась в самый неподходящий момент. Увидев смятую пачку денег и рифлёную рукоятку дамского пистолета, таксист моментально потерял способность двигаться и соображать; напрасно Ольга крикнула ему в ухо: «Гони!»

С хрустом сминая пакеты и картонные коробки, в заднюю дверцу влез Алексей. Глаза его бешено вращались, в них метался ужас.

Только Ольга выглядела невозмутимой. Как ни в чём ни бывало захлопнув сумочку, она слегка ущипнула водителя за плечо и сквозь зубы прошипела, чётко выговаривая каждое слово:

— Серёженька, поезжай немедленно! Слышишь меня? Не-мед- лен - но!..

Вскоре они мчались по улице, резко меняя направление, не обращая внимания на дорожные знаки и сигналы светофоров. Алексей ждал в рвотном напряжении, что с минуты на минуту раздастся вой сирены и хриплый голос громкоговорителя прикажет остановиться. Но время шло — а голос молчал. Говорила одна Ольга:

— Серёженька, потише, потише, дорогой... За нами, слава богу, никто не гонится…

Водитель буравил оловянными глазами дорогу и тупо, с остервенением, давил на газ. Видя, что он не реагирует, Ольга мягко коснулась ладонью его запястья. Как ни странно, это возымело действие: он вздрогнул и как будто очнулся.

— Ну вот и хорошо, вот и славненько. Нам некуда спешить.

Алексей выглядел жалким и несчастным. До последней минуты он не верил в происходящее, полагая, что это какой-то очередной спектакль, розыгрыш, фарс, что всё это подстроено и не имеет к реальности никакого отношения. Когда в магазине Ольга размахивала пистолетом, когда вырывала деньги из трясущихся рук кассирши, когда бежала, скинув туфли, увлекая его за собой, он ждал, что сейчас она остановится, зайдётся густым, сипловатым смехом, и на этом кошмарное представление завершится. Но представление не кончалось. Он бежал вслед за Ольгой, точнее, ноги сами несли его, и не верил, что это не сон. И только очутившись в автомобиле, почувствовал, как от напряжения и страха спёрло дыхание и трясутся поджилки.

Ольга обулась, извлекла из сумочки зеркальце и стала прихорашиваться: поправила причёску и подкрасила губы. После этого улыбнулась собственному отражению и, довольная им, сказала, не глядя на Алексея:

— Знаешь, Алёшенька, в этой гадюшной лавке только одна видеокамера, и та направлена в зал. Так что попасть в неё ты никак не мог. В стрессовых ситуациях вокруг человека будто сужается пространство: вид направленного на него оружия поглощает всё внимание, остальное выпадает. Что касается видеозаписи, то в своё время я имела удовольствие убедиться в её низком качестве. Машину мы предусмотрительно поставили за углом. Так что нам нечего опасаться…

Потом с ней произошла обычная метаморфоза. Голос изменился, глаза заблестели. На этот раз ей вздумалось играть роль очаровательной простушки, которая смотрит на мир сквозь розовые очки: её переполняет восторг и распирает счастье, и она готова делиться им со всеми на свете.

— Мальчики! Ах, мальчики! Выше носы! Посмотрите, что за день сегодня! Ведь это прелесть что такое! В такой день нужно непременно выбираться на природу! На пикник! Алёшенька, ты хочешь на пикник?

Алексей смотрел на неё с тем же выражением, с каким утром смотрел на незнакомую голую женщину. Он думал, что, проделав над собой титаническую работу, добившись, чтобы история чудесного омоложения пенсионерки Иванцовой не казалась ему безумным бредом, он обезопасил себя от новых необъяснимых явлений и невероятных чудес — его уже ничто не могло удивить. Но получалось, он заблуждался. Чудеса лились из этой женщины, как из рога изобилия, и нужно было опасаться, что они никогда не кончатся. Всё, что он знал о ней, — это то, что ничего не знал. Если бы не таксист! Теперь Алексей хотел говорить, спрашивать, требовать, он уже не испытывал застенчивой робости и — если бы не таксист! — возможно, повторил выпад оскорблённого достоинства, тот самый, что произвёл когда-то впечатление на Иванцову. Теперь он мог и хотел требовать ответа: что всё это значит? Кто она на самом деле? Что скрывается за этой бесконечной сменой личин? Но где-то в глубине души таился страх: что, если он не справится, не сумеет остаться твёрдым и непреклонным до конца и в последнюю минуту отведёт глаза, не вынесет её насмешливо-покровительственного взгляда?

Таксист остановился у светофора и, поймав паузу в непрерывной женской болтовне, неубедительно произнёс:

— Знаете что, ребята… мне этого ничего не нужно… Давайте я отвезу вас… куда там… и… разбежимся.

Ольга сделала вид, что не услышала (или вправду не услышала?), и продолжила невозмутимо щебетать. Но вскоре в очередной раз трансформировалась. Из-под маски простушки выглянул другой человек и заговорил серьёзно, напористо, с вызовом, как будто вёл с кем-то давнишний спор и теперь решил его возобновить:

— Со школьной скамьи нас пичкают ханжеской моралью: толерантность, любовь к ближнему, понять — значит простить. Знаете, мальчики, это опасное заблуждение, которое принесло человечеству вреда больше, чем все войны и моры вместе взятые. Нужно выкинуть на помойку хлюпающую навозную жижу, называемую цивилизационной моралью, и вернуться к истокам, чтобы прожить ещё несколько тысячелетий и не выродиться с помощью либеральной демагогии. Почему так просты и понятны взаимоотношения среди детей? Их ещё не испортила взрослая заумь. Ложь у детей — всегда ложь, а правда — всегда правда. Запомните простую истину, которая избавит вас от ненужной головной боли и угрызений совести. На добро отвечайте добром, на любовь — любовью; подлость, ложь, измену карайте нещадно и никогда никому ничего не прощайте. Вендетта спасёт человечество от вырождения… Я знавала одну старушку, впрочем, Алёшенька, ты её тоже хорошо знал. Так вот, девяностолетняя маразматичка отправилась в магазин за покупками. Ну, скучно же, когда за тебя всё делает домработница. И надо же было такому случиться — по ошибке сунула банку дешёвых килек не в покупательскую корзину, а себе в сумку. Вы не представляете, какой поднялся шум и гам! Кассирша, охранник, заведующий магазином окружили перепуганную бабку и устроили ей аутодафе. «Старая воровка! — визжали они. — Сейчас приедет милиция, наденет на тебя наручники и отвезёт в каталажку!» И ни у кого, ни у одного человека не шевельнулось ни жалости, ни сострадания к ней. Мне стало любопытно, как поведут себя эти люди, если на их сраный магазин нападут настоящие грабители. Будут ли они такими же смелыми и бескомпромиссными в защите «килек» и «докторской колбасы», когда столкнутся с серьёзной угрозой?

***

Машина уходила от города всё дальше и дальше. Ольга, разложив на коленях атлас автомобильных дорог, чертила ноготком линию на карте.

— Серёженька, мы уже совсем близко.

Серёженька сидел жёлтый и взмокший, со вздутой синей жилой на плоском лбу. О чём он думал, нетрудно было догадаться. Прежде всего, клял себя за несусветную глупость и жадность, которые заставили его позариться на лёгкие деньги. Он утратил бдительность, хотя в городе каждый день кого-то убивали, взрывали, резали или закатывали в асфальт живьём. Теперь он искал выход из положения, давил на жалость, для чего выдумал больную сестрёнку и парализованную мать-пенсионерку, сиделке которой надо отстёгивать еженедельно. Просил отпустить. Услышав душераздирающую историю горемычного таксиста, рыжая бестия, бандитка-террористка — так Серёженька про себя её называл — подскочила как ужаленная, выпучила накрашенные глазищи и заявила, что знает, чем помочь. Надо только немного подождать. Ждать ему, конечно, осталось недолго, ведь по всем бандитским законам таких свидетелей убирают в первую очередь. Сама она руки марать, разумеется, не станет. Уступит напарнику-молчуну, за всю дорогу не проронившему ни слова. Своей ангельской внешностью — черты как у бабы — своим угрюмо-неподвижным взглядом он напоминал маньяка, который режет жертву с отстранённым, скучающим видом…

Несколько раз выпадал случай сбежать, самый верный — у поста ГАИ, но стоило только представить, как девица, сощурившись, прицельно бьёт из своего страшного чёрного пистолета, как желание пропадало.

Рыжая бестия упоённо глазела по сторонам, будто слепорождённая, которая вдруг обрела зрение и впервые увидела небо, солнце, траву, автозаправки, путепроводы. То и дело вскрикивала, ахала, охала и ликующе восклицала: «Что за прелесть! Что за чудо! Как замечательно красиво, мальчики!»

Сначала притормозили у продуктовой лавки, купили продукты. Девица, с аппетитом уминая пирожки с ливером, совала их ему в рот и удивлялась, почему он нос воротит. Стерва! А потом в магазинчике хозтоваров молчун (ходил он, девка осталась в машине. Понятно, для чего — следить, чтобы не дал дёру!) купил лопату, топор, верёвку, рюкзак, молоток, зубило. Сердце ёкнуло — вот и финал истории. Когда свернули с трассы на просёлочную дорогу, все сомнения отпали: здесь, в лесу, его и закопают.

Через минуту он ударил по тормозам, уже ничего не соображая, подчиняясь одному животному инстинкту.

— Мне это… надо… отлить… Я мигом…

Выскочил и побежал в кусты...

В открытые окна тянуло лесной, овражной прелью, грибами…

Через четверть часа стало ясно, что таксист не вернётся. Ольга не могла поверить, а когда Алексей, прочесав окрестности, развёл руками, покатилась со смеху. Смеялась она долго, взахлёб, затем, успокоившись, достала зеркальце и, стирая размазанную тушь, сказала:

— Представляю, что он себе напридумывал. Надеюсь, Алёшенька, ты умеешь водить машину?

Водитель из него был так себе: пару раз в детстве отец давал подержаться за руль (тогда у него была «копейка»), объяснял последовательность действий.

— Ничего, доедем. Здесь всё время просёлком. Местечко называется «Чёрные ручьи». Бывшая усадьба помещика Свешникова.

— Зачем нам туда?

— Видишь ли, Алёшенька, жёнушка тебе досталась с приданым, его надо просто забрать. Если нас, конечно, не опередили.

Алексей включил зажигание и после нескольких неудачных попыток кое-как стронул машину с места. Поехали. Приноровившись, он уже управлял жигулёнком более-менее сносно, объезжал колдобины и притормаживал на поворотах.

Лес кончился, начались поля, серебристо-зелёными увалами убегающие за горизонт; над головой сверкало прозрачное небо.

В одном месте дорогу преградила мелководная речушка, скорее ручей, в густой поросли рогоза и камыша. Брод был неглубоким, но с илистым дном, так что заднее колесо провалилось, пришлось повозиться.

Ольга не то чтобы расстроилась, а скорее обрадовалась приключению и с удовольствием помогала спасать автотранспорт. Когда с оглушительным рёвом автомобиль вылетел на сухой берег, она захлопала в ладоши и запрыгала, как ребёнок.

Поехали дальше, но тут новое приключение: в окно с шумом ворвался жирный шмель и наделал переполоху. Ольга завизжала. Пришлось заглушить мотор и выпроваживать непрошеного гостя.

Через некоторое время въехали в лес, нашли поляну, на которой Ольга решила оставить машину.

— Так будет лучше, — объяснила она. — Серёженька наверняка уже сообщил в милицию...

Для пешей прогулки по лесу ей надо было переодеться. Она перетряхнула все покупки, выбрала джинсы, футболку, кроссовки. Кое-что из вещей сунула в рюкзак, большую часть захлопнула в багажнике.

Устроившись перед капотом, разделась до трусиков, потянулась, завела руки за шею и замерла. Солнце, казалось, только этого и ждало: обхватило её лучами, тёплыми и нежными, словно любящие мужские руки... Ольга улыбалась полуприкрытыми глазами, чувственной позой говоря о любви, о желании быть любимой. Эта молодая, красивая, свободная женщина требовала того, что ей полагалось по праву, что было заложено в ней природой.

Алексею казалось, что Ольгу окутывает густое облако, сотканное из тысячи золотых нитей, и, если не успеть, она растворится в нём. Он шагнул вперёд. И всё закружилось — небо, лес, поляна, трава. Поцелуи жгли, солнце слепило, и только тело всё видело и чувствовало, вбирало, ненасытно млея от наслаждения…

— А ты горячий мальчик, — сказала она с усмешкой, натягивая джинсы. — Совсем не щадишь свою жёнушку-старушку, а ведь ей без малого девяносто семь…

5. На подступах

На пригорке появилась деревня. Среди знойного моря зелени островками выделялись изломы белых шиферных крыш. Двое молодых людей шли вдоль опушки по желтовато-бурому укатанному просёлку. Впереди шагала девушка с бутылкой питьевой воды. Иногда она останавливалась, чтобы сорвать цветок и присоединить его к букету, который составляла вдумчиво и увлечённо, точно в этом была цель прогулки. Парень шёл сзади, нёс на плечах брезентовый рюкзак, а в руке — полновесную штыковую лопату.

Неожиданно из леса на разбитом велосипеде вылетел лопоухий мальчишка.

— Эй, пацан, это что за деревня? — окликнула его девушка. Паренёк остановился.

— Чёрные ручьи.

— Скажи-ка, а об усадьбе помещика Свешникова ты ничего не слышал?

Мальчишка с льняными выгоревшими волосами и облупленным носом сначала поглядел на лопату, потом на девушку.

— Слыхал. Только всё равно вы там ничего не найдёте.

— Чего не найдём?

— Никаких кладов не найдёте.

— А ты откуда про клады знаешь?

— Так это же все знают. Бандиты в Гражданскую здесь схрон устроили. Вот все и копают. Только зря. Нет там ничего. Дед рассказывал, будто бы до войны всё выкопали.

— Что выкопали?

— Да клад же.

— Да ты что!

— Ну да.

Мальчишка с важным видом вскарабкался в седло драндулета, давая понять, что разговор окончен, ему некогда.

— А где же это место?

Пацанёнок ткнул пальцем.

— Вон там флюгер на крыше видите? Это Васьки Терентьева дом, он самый крайний. Так вот, от него огородами идите к Свешниковскому лесу. Там, не доходя, в развалины и упрётесь.

Ольга всю дорогу молчала, цветы больше не собирала и выглядела озабоченной. В деревню заходить не стали, обошли с южного конца. Пройдя по дну оврага, взобрались по склону и наткнулись на группу землекопов.

Алексей слышал о людях, занимающихся нелегальными раскопками, их называли «чёрными копателями», но видел впервые. Их было четверо. Старший, лет сорока, в шляпе-ковбойке, тельняшке, с накачанным торсом, сидел на складном стульчике и изучал карту. Трое его товарищей рыли яму в метрах десяти от другой. Один — курчавый, смуглый, как цыган, — сидел на куче земли, свесив грязные берцы, и курил. Двое других — долговязый с проплешиной на затылке и молодой с лицом озлобленного подростка — поочерёдно кидали землю. Неподалёку в траве валялась дырявая немецкая каска и ржавый штык. В двухстах метрах под деревом стоял джип с открытым багажником.

Ольга поприветствовала копателей, как старых знакомых:

— Салют, мальчики! Что ищем?

Курчавый отреагировал молниеносно:

— Тебя, девочка.

Но, поразившись красоте незнакомки, сразу примолк.

— Не там ищешь, герой, — парировала Ольга, кокетливо проплывая мимо.

Курчавый осклабился, выставив крупные пластинчатые зубы. Самый молодой лёг грудью на край ямы и звонко присвистнул.

Ольга подошла к старшему.

— Может быть, вы объясните мне, что тут потеряли?

Старший сидел вполоборота, согнувшись, и молчал. Трапециевидная мышца, рельефно проступающая на его спине, была похожа на горный кряж. Тогда Ольга язвительно спросила:

— А разрешение у вас есть, любезный?

Спина зашевелилась, горные цепи с хребтами, пиками и отрогами пришли в движение. Ковбойка сползла. Лысая прокопчённая голова обратила на девушку непроницаемое лицо с узкими прорезями монголоидных глаз.

Копатели побросали лопаты. Курчавый выругался, а молодой крикнул:

— Слышь, Кочан, ей надо разрешение показать! Давай, я это сделаю!

Алексей схватил Ольгу за локоть и потащил за собой. Она попыталась было сопротивляться, но он настоял. В плотной стене колючего кустарника открылась узкая тропинка.

— Эй, дамочка! Куда же вы?.. Подождите! Давайте пообщаемся!..

Алексей лопатой раздвинул кусты.

— Куда ты меня тащишь? Здесь крапива! Ой-ой-ой!..

Над головой куполом нависла трясучая осина. Густой подлесок ощетинился шипами. Было сыро. Возвращаться не имело смысла, и Ольга смирилась. Только неожиданно крепко, со знанием дела, выругалась.

Наконец вышли на поляну и остановились. Ольга строго посмотрела на Алексея.

— Я могла бы многое тебе объяснить, если бы было время. Запомни одно: сколько бы ты ещё ни пробыл со мной, никогда впредь так не делай. С твоей стороны это легкомысленно и небезопасно. Ты посчитал, что так будет лучше, а в результате выставил меня в глупом свете… Ладно. На первый раз прощаю… — улыбнулась примирительно и добавила: — Мне что-то подсказывает, что наше путешествие было не напрасным.

На другой стороне поляны, за высокой, в рост человека, травой выглядывал угол кирпичной кладки, желтовато-бурый фундамент и куча щебня. Очевидно, это и была усадьба помещика Свешникова, вернее, то, что от неё осталось. Алексей подумал, что в тёмное время суток это место должно выглядеть так же тоскливо и жутко, как кладбище. Но сейчас над поляной висели синие стрекозы, сквозь листву пробивались лучи, покрывая «сусалью» малахитовую зелень. От звонкого многоцветья картина погребённого временем поместья не казалась такой уж мрачной.

Чтобы подобраться к развалинам, Алексей вооружился топором. Он рубил жирные сорняки, истекающие соком, и хрусткие ветки кустарников, а Ольга штыком лопаты указывала направление. Когда они приблизились к фундаменту и к единственной уцелевшей стене, Ольга ненадолго задумалась. Отмерив пять шагов на юг, воткнула лопату в каменистый холмик, поросший полынью и репейником.

— Копай. Тут должен быть вход.

Чтобы снять первый слой, ему пришлось поднапрячься. Камни звенели под остриём лопаты. Наконец пошёл песок с дресвой, и образовалась сыпучая воронка. Алексей сильными махами увеличил проём. Когда он стал достаточно большим, Ольга велела остановиться. Села на корточки, потом свесила ноги в тёмную дыру и съехала вниз. Из-под земли крикнула:

— Достань из рюкзака фонарик и прыгай.

6. Тайник

Трещины и разводы плесени на стенах напоминали морщины и пигментные пятна на старческой коже. Повсюду лежали кучи песка и мусора, мешки затвердевшего цемента, разбитые доски, деревянные ящики. Когда-то помещение использовалось как склад. С тех пор как здание рухнуло, подвал оказался под обломками и год от года медленно уходил под землю. С потолка, из сотен невидимых щелей и микроскопических отверстий, сочился свет. В яркие солнечные дни он теснил мрак, и очертания предметов проступали, словно окутанные ворсистой тканью.

На этот раз Ольга, не раздумывая, выбрала одну из двух торцовых стен. Они были одинаково изъедены временем и ничем особенным не отличались. На расстоянии полутора метров от угла простучала молотком. Стена отозвалась утробным звуком.

— Это здесь. Возьми зубило, попробуй расшатать.

Раствор, скрепивший кладку в стародавние времена, был прочнее камня. От удара железом летели искры. Но вот зубило провалилось по шляпку в пустоту. Дальше дело пошло быстрее. Кирпичи выскакивали один за другим…

Отверстие было небольшим. То, что находилось внутри, сидело плотно, как пыж в ружейном стволе. Ольга подсвечивала фонариком. Алексей, упираясь ногой в стену, со второй попытки вытянул брезентовый мешок, перекрученный верёвкой. Внутри мешка оказалась сумка из потёртой коричневой кожи, запертая на ключ. Ключ висел на костяной ручке.

— Ну что же ты? Открывай.

В этот момент где-то что-то просыпалось. Шорох едва долетел до Алексея, будто упёрся в твёрдую, поглощающую звук преграду. Всё, что он слышал явственно и выпукло, был металлический скрежет, производимый бородкой ключа. Каким-то образом этот звук заслонил всё остальное.

Замок открылся. Внутри сумки лежал промасленный бумажный свёрток, который Ольга тут же схватила. О том, что находится под ним, Алексей догадывался. Он читал в книгах и видел в кино, как люди впадают в экстаз при виде россыпей бриллиантов, изумрудов, золота, пачек денег. И ждал если не такой же, то, во всяком случае, близкой реакции от себя. Но клубок спутавшихся бус, ожерелий, золотых цепочек, колец, печаток, медальонов и других ювелирных украшений не произвёл на него никакого впечатления. Он даже расстроился из-за этого. Значит, вот так они выглядят, сокровища? Только на мгновение он как будто услышал гипнотический зов далёкого, навсегда сгинувшего мира, который слабо донёсся из вскрытого тайника. Этот зов не вызвал ни учащённого сердцебиения, ни радости, ни восторга, а одно лишь любопытство: сколько всё это стоит? И кому понадобилось замуровывать это богатство в подвале помещичьего дома?

— Не надо подходить ближе! Не надо! Оставайтесь на месте.

Фраза, произнесённая спокойным, твёрдым голосом, вывела Алексея из оцепенения. Он обернулся.

Ольга стояла по-ковбойски — уперев локти в бока и держа в руках по пистолету. Тонкий лучик, проникающий сквозь потолочную щель, освещал хрупкую девичью кисть, молочно-белую, как у ребёнка, и барабан револьвера с характерными продольными выемками — оружие, марку которого Алексей безошибочно определил благодаря старым советским фильмам о гражданской войне. Он не сразу сообразил, откуда у Ольги наганы, а потом вспомнил бумажный промасленный свёрток.

На расстоянии нескольких метров из полумрака проступали три силуэта. Алексей узнал курчавого, долговязого и старшего, по фамилии или прозвищу Кочан. Четвёртый, молодой, спустился в лаз последним и охранял единственный выход.

И тут Алексей совершил довольно дерзкий и безотчётный поступок: он направил фонарик на чёрных копателей. Кочан сморщился, прикрылся ладонью, широкой и толстой, как деревянный брусок, и прогудел дьяконским басом:

— Ну-ка, паренёк, загаси лампадку. Да побыстрее.

С минуту было тихо. Никто не начинал разговора. Трое уступали это право вожаку. А тот, столкнувшись с необычной ситуацией, хотя повидал, кажется, всякого, не знал, как себя вести. Ольга тоже молчала.

Кочан заговорил первым:

— Красотка, ты эти пуколки не наставляй. Зачем тебе приключения на свою… — он осёкся, подбирая слово.

— Приключения? О! Я обожаю приключения! — обрадовалась Ольга. — Жизнь без приключений — тоска. Нет уж, я этого не желаю!

И вновь разговор застопорился. Кочана удивил не столько ответ девицы, сколько её тон. Он уловил безбашенность, какую-то браваду и решил действовать без наскока.

— Знаешь, в этом мы с тобою похожи. Значит, сможем договориться.

— Неужели?

— Я думаю, да. Сделаем всё по-чесноку. Поделим по-братски и разойдёмся.

— То, что мы нашли, принадлежит нам, и я не понимаю, почему мы должны делиться! — сказала Ольга с таким типично женским недоумением, как будто речь шла об очереди в парикмахерскую, которую ей предлагали уступить.

— Да потому, что мы первыми это место застолбили. А вы пришли позже и без спроса влезли. Недельку-другую — и наш металлоискатель всё равно натолкнулся бы на тайник. Никуда бы он от нас не делся. Так что, видишь, я разруливаю всё честно и предлагаю взаимовыгодный вариант.

— Да, наверное, ты прав, — согласилась Ольга. — Может быть, кто-нибудь другой на моём месте принял бы твоё предложение. И, может быть, ты даже не обманул бы его, и вы все, как благородные искатели приключений, получили бы свои доли и разъехались по домам. Всё это могло бы быть, ещё раз повторю, но только не со мной. Я никогда ни с кем не делюсь, если сама этого не захочу. А я не хочу. Более того, признаюсь: если бы ты опередил меня и взял эти брюлики, я бы у тебя их отняла.

Трое копачей грохнули со смеху. Больше всех хохотал курчавый, он даже согнулся, схватившись за живот, — так ему было весело. Только Кочан не смеялся. Подождав, пока гогот утихнет, он сказал:

— Вижу, девочка, ты не лишена юмора. Ты мне нравишься всё больше. Мы с тобою обязательно как-нибудь сходим в кафе, и я угощу тебя мороженым. А сейчас скажу вот что: убери эти игрушки и не наставляй никогда на человека. Выстрел в данном случае тебе не поможет, а лишь усугубит положение и усложнит поиск вариантов выхода из него.

— О, дорогой мой философ! Ты глубоко заблуждаешься! Выстрел, произведённый твёрдой рукой и горячим сердцем, решает всё. Это аргумент, который всегда стоит под номером один.

— Ты хочешь сказать, что когда-либо стреляла в человека?

— Мой милый, даже не припомню, сколько раз. Поверь, это несложно. Главное — иметь, говоря современным языком, правильную мотивацию. Предположим, на ребёнка напал насильник-педофил. Или в дом к старикам залезли воры поживиться их скудным достатком. Или тебя оскорбил хам, но ты не можешь дать ему в морду, потому что не позволяет воспитание или хам выше тебя на социальной лестнице и до него не добраться. Или система, выстроенная и законодательно оформленная клептократами, разрушает твой мир, твои представления о чести и достоинстве. Я не говорю уже о патриотизме и долге защищать дом, где ты родился. Во всех этих случаях у выстрела нет альтернативы, ибо всё другое есть трусость, низость, подлость и либерализм, что, в принципе, одно и то же.

— Ты всё больше нравишься мне, девочка! — воскликнул Кочан, но по голосу было слышно, что сдерживать себя, казаться спокойно-ироничным ему становится всё труднее.

— Ты тоже не дурён собой, — невозмутимо ответила Ольга. — Но мне милее мой муженёк, Алёшенька. Правда, он славный?

Возникла пауза: предполагалось, что все дружно разглядывают муженька, хотя лиц в полумраке не было видно.

— Хорошо, — прервал молчание Кочан. — Мы мило побеседовали. Но время переговоров затянулось. Пора кончать.

— Я тоже подустала немножко, — согласилась Ольга.

— Нас четверо, — продолжил Кочан. — Между тобой и нами расстояние в несколько шагов. Даже если ты выстрелишь и в кого-нибудь попадёшь, что вполне вероятно, то остальные порвут тебя, сучку, на куски. И тогда уже пощады не жди.

— Логично и убедительно. Только в твоих расчётах не учтены два фактора, милый. Первый — насколько быстро и метко я стреляю. И второй — насколько ты и твои дружки крепки яйцами, чтобы идти грудью на выстрел. Впрочем, я вижу, что ты человек бывалый и, возможно, воевал. Скорее воевал, а вот они — вряд ли. Ну, хорошо. Покончим с этим. Ты упёртый и всё равно не свернёшь. Но я тебя прощаю. Скажи спасибо моему Алёшеньке: он молод и, как натура художественная и эмоциональная, подвержен стрессу. Я не хочу его травмировать. Иначе разговор с вами вообще бы не состоялся. Поэтому с тобой, Кочан, и с этим черноволосым, у которого язык грязный, как и его мысли, я поступлю снисходительно.

Тут же прогремел выстрел. Ольга вдарила из двух стволов одновременно. Стены подвала, казалось, покачнулись, и сверху просыпалась штукатурка.

Шум ещё не стих, как его перекрыл отчаянный вопль и мат. Орал курчавый. Он катался по полу, обхватив руками ногу ниже колена. Кочан лежал плашмя, но без звука, и как будто пытался, но безуспешно, подняться — пуля угодила ему в лодыжку.

— У кого ключи от машины? Живо ключи! Ну!.. — крикнула Ольга, наставляя револьверы.

Ключи оказались у молодого. Он отбросил их от себя, как гремучую змею.

— Алёшенька, подбери и иди к выходу… Господа! Мы вас покидаем. Мой совет: перетяните потуже раны и отправляйтесь в деревню. Там помогут.

Чтобы выбраться из подвала тем же ходом, надо было на что-то опереться, то есть сложить приступок из подручного материала. На это требовалось время. Ольга поступила иначе. Под дулами пистолетов заставила молодого копача опуститься на четвереньки. Алексей с рюкзаком и коричневой сумкой встал ему на спину, сначала выкинул вещи наверх, затем выбрался сам. Потом за руки вытащил Ольгу.

В последний момент Кочан крикнул:

— Скажи хоть, фартовая, как тебя зовут!

Он не стонал и держался очень мужественно.

— Да, действительно, я не представилась. Неловко получилось. Ольга Васильевна Кожевицкая. Но было время, когда меня звали Сонькой…

7. Обратно в город

Рюкзак и сумку бросили на заднее сиденье. Алексей завел мотор. Джип ехал рывками, пока одеревеневшие от напряжения руки и ноги не обрели прежнюю упругость. Ухабистая дорога петляла в лесу.

Ольга молчала. Алесей краем глаза следил за ней и думал, что за день повидал её разной. Она умела удивлять и каждый раз входила в новую роль так, что ни у кого не возникало сомнения в достоверности происходящего. Но ему казалось, что он научился разгадывать её актёрские приёмы. Теперь она никого не изображала. И в подвале Свешниковой усадьбы она не притворялась: фальшь в той обстановке не сработала бы. Значит, и тогда, и теперь она была настоящей. Но кто же она, Ольга? В этом скандинавском имени ему мерещилось что-то далёкое, ветхозаветное, времён Древней Руси и её гордой правительницы. Княгиня была беспощадна к врагам. Словно преодолев расстояние в тысячу лет с помощью машины времени, она оказалась в свешниковском подвале. Её никто не узнал, но каждый невольно ощутил на себе её неукротимый нрав. Теперь, время от времени поглядывая на Ольгу, Алексей старался разглядеть в ней черты той легендарной воительницы. Но видел девочку-подростка, до головокружения красивую, со своей непостижимой тайной, которую ему никак не удавалось разгадать.

Алексей задумался и едва не врезался в пень. Пришлось выруливать и резко давать по тормозам. Дальше дороги не было. В просвете между деревьями виднелась насыпь, столбы электропередачи и одноэтажный белёный домик железнодорожной станции.

Ольга вышла из машины, распахнула заднюю дверцу и принялась перебирать вещи. Алексей стоял рядом и смотрел на её шею, тоненькую, детскую, с трогательными припухлостями позвонков, на розовую мочку уха, на невесомую фигуру.

— Кто ты? — спросил он тихо и неожиданно для самого себя.

И испугался, будто переступил запретную черту. Она ничего не ответила. Бросила к ногам сумку с драгоценностями.

— Это твоё. Когда Мезенский поправится, а он обязательно поправится, поедешь к нему. Он поможет обменять на деньги. Сам не пытайся. Доедем до города и расстанемся. Пора…

Электричка должна была прийти с минуты на минуту.

Они вышли на платформу. В кустах трещали кузнечики, за железнодорожным полотном над лесом опускалось рыжее солнце.

— Мы просто вот так расстанемся, и всё? — спросил Алексей, и голос его надломился.

Ольга промолчала.

Подошёл поезд, разогнав тишину тяжёлым гулким стуком.

В полупустом вагоне они сели рядом, Ольга — у окна.

Вагон дёрнулся, за окном побежали столбы, безымянные станции, переезды. Иногда на повороте состав выгибался, показывая красивую блестящую железную голову.

Рука Ольги лежала на скамейке. Алексей накрыл её ладонью — кисть была мягкой, тёплой и хрупкой, как у ребёнка.

— Я люблю тебя, — сказал он, и сердце его сжалось. — Ты говоришь: мы должны расстаться, но это невозможно. Я не могу. И я ничего не понимаю… Я не знаю тебя… Каждый раз ты другая, непохожая. Но что бы ты ни делала, в кого бы ни превращалась, всё это не имеет значения. Главное — быть с тобой. Не гони меня. Это жестоко. Это несправедливо, так нельзя. Эти месяцы изменили меня, я уже никогда не стану прежним. Уже не знаю, каким стану… Если бы я знал тебя, если бы всё знал о тебе… Нет. Это уже не важно. Важно только то, что я люблю тебя. Ты можешь гнать меня, но я не уйду, не уйду, слышишь?

Ольга обернулась. По её взгляду ничего нельзя было понять, хотя она бесконечно долго смотрела на него. Из его глаз текли слёзы.

— Вот этого я больше всего боялась. Хорошо, оставайся ещё какое-то время. Но обещай: когда скажу «всё», ты уйдёшь.

8. Из письма Алексею

Моя семья — соединение несоединимого. Должно было произойти что-то из ряда вон выходящее — землетрясение, извержение вулкана, всемирный потоп, падение метеорита, — чтобы два полярных мира сошлись и заключили союз. Если этому нет научных объяснений, то для мистики — полный простор. Так или иначе невероятное соединение состоялось. Один из этих миров — мой отец.

Он имел чин статского советника и титуловался «ваше высокородие». Отец служил в департаменте путей сообщения и относился к работе так, словно от него зависело ни больше ни меньше как существование Российской империи. Он был исключительно своенравным и деспотичным человеком. Его деспотизм основывался на беспримерном чувстве долга и исключительной степени ответственности, которую он установил для себя и окружающих. Строгий, обязательный и скрупулёзный во всём, он не мог допустить мысли, что отношение к делу (дело он трактовал в весьма широком смысле) может быть иным. Если кто-нибудь своим поведением, взглядами, привычками не соответствовал его представлениям о долге и морали, моментально становился врагом. Для отца, привыкшего делить людей по цвету шахматных фигур, такой человек не мог рассчитывать на понимание и уважение.

Я боялась отца необычайно. Когда он глядел на меня прожигающим взглядом, я теряла дар речи. Во мне всё цепенело. Страх мой, тем не менее, носил безотчётный характер. Отец никогда не повышал на меня голоса, не поднимал руки. Но я всегда ощущала его психологическое давление. Его глаза снились мне в кошмарных снах, а голос звучал, как хриплый бас фагота. Возможно, сам того не ведая, он обладал гипнотическим даром, искусством внушения, которое сделало бы его знаменитым, будь он врачом, военачальником или диктатором, повелевающим миллионами человеческих судеб.

Моя мать — полная ему противоположность. Её мир был соткан из облаков, звёзд, солнечного света, наполнен музыкой и поэзией. Словно существо с другой планеты, она чуждалась прозы жизни, её грубой материальной изнанки. Изящная, тонкая, чувственная, изысканная. Искусство заменяло ей воздух. Она была прекрасно образована, знала несколько иностранных языков, великолепно играла на рояле. Её голосом — глубоким, сочным меццо-сопрано — восхищались не только любители музыки, её приглашали петь на профессиональную сцену. В нашем доме она устроила что-то вроде кружка любителей искусств. У нас собирались известные поэты, художники, актёры, музыканты.

Отец, как правило, не присутствовал на таких вечерах, считая приглашённую публику богемой, легкомысленными прожигателями жизни. Но терпел. Исключительно из-за любви к матери. Он её обожал. Его непоколебимые, железные принципы разбивались о стены хрустального замка, в котором она жила. И всё же без громов и молний не обходилось: слишком очевидным было несовпадение характеров. Скандалы случались сплошь и рядом. Моя мать вспыхивала мгновенно, как спичка, устраивала истерики с театральной аффектацией, обильными слезами и грозилась покончить с собой.

Отец, несмотря на природную сухость и невозмутимость, материнские крики и угрозы не выносил. Он первым сдавался и шёл на примирение. Со временем он научился избегать острых углов во взаимоотношениях с супругой, но главное, что их примирило и обеспечило надолго устойчивое равновесие этого странного семейного корабля, было рождение ребёнка, которого они долго не могли зачать. Я, появившись на свет, притянула разбегающиеся полюса двух миров.

Мать стремилась привить мне любовь к искусству, учила игре на фортепиано, радуясь любому, даже самому незначительному успеху. Когда я впервые самостоятельно исполнила какую-то детскую пьеску, она разнесла весть среди друзей о моей феноменальной одарённости и о том, что видит во мне будущую знаменитость. Я же сгорала от стыда и мучилась от комплексов.

Природа неестественно смешала во мне характеры и привычки двух антиподов. Поначалу нельзя было понять, что выйдет из этой нелепой смеси. Но постепенно проявилось то, что стало для меня настоящей катастрофой. Грубая воля отца, доставшаяся мне по наследству, точно запаяла в железный сосуд пылкий, мятущийся нрав — дар матери. Две противоположности, два мира не хотели уступать меня друг другу. Они видели или хотели видеть в ребёнке своё продолжение и любили его за будущее, которое сами для него придумали. И тогда, раздираемая на части, я сделала то, что в таких случаях делают многие, — замкнулась в себе. Разумеется, это произошло помимо моей воли. Я стала всего бояться: бояться чужого внимания, чужого мнения, общества знакомых и незнакомых людей, своих чувств, скрытых желаний, мыслей. Даже общение со сверстниками превратилось для меня в пытку. Я предпочитала одиночество, допуская в него только мать. Но даже перед ней не открывала до конца дверцу в сокровенные душевные тайны.

Если мать я приближала к себе на какое-то расстояние, то с отцом меня разделяла пропасть. Он появлялся в моих снах огромным великаном, и меня трясло от страха. С этим страхом я росла, даже не подозревая, что может быть иначе. Одиночество заполняла книгами. Чтение дарило мне радость. Переживая судьбы любимых героев, я забывала о своей горькой доле и на время обретала свободу.

Помимо чтения, мной завладела любовь к театру. При первом его посещении я потеряла сознание — настолько сильным было потрясение. После этого только о театре и грезила. Читала книги о театре, об актёрах, пьесы классиков и современных авторов — всё, что находила. Выучивала роли, наиболее понравившиеся мне, и тайком разыгрывала сцены, представляя себя то Офелией, то Дездемоной, то Клеопатрой. Именно театр постепенно, шаг за шагом, стал разрушать клетку, в которую я с рождения была заключена. Процесс этот протекал мучительно: прутья решётки проросли сквозь мои рёбра, и их приходилось извлекать с кровью и болью. У меня случались истерики, я каталась по полу, билась в конвульсиях, изо рта шла пена. Родители испугались, полагая, что это признаки падучей, но врачи, обследовав меня, не торопились с диагнозом. Позднее опасения не оправдались.

Мной занялся известный психиатр, которого пригласил отец. Николай Иванович, так его звали, имел довольно заурядную внешность. Полноватое лицо с кротким выражением невозмутимого спокойствия, нафабренные усики, клиновидная бородка, пенсне. Он был похож на чеховского чиновника и в какой-то степени имел даже сходство с отцом. Возможно, это повлияло на ход лечения, произвело определённый психологический эффект, о действии которого никто, в общем-то, не подозревал — ни пациент, ни лечащий врач.

Николай Иванович говорил вязким, усыпляющим голосом. Находясь в полудрёме, я слабо чувствовала, как его голос, точно скальпель хирурга, входит в меня, подбирается к мозгу и копошится в сером веществе, стараясь разогнать поселившихся в нём бесов.

Чего он хотел? Восстановить порядок, который, по его представлениям, был нарушен. Очень давно этот порядок возвели в закон. Мало кто из людей решался на него посягнуть. Это опасно. Человеческая общность так устроена, что, если копнуть под фундамент её догм, она может разрушиться. Николай Иванович хотел лишь причесать моё сознание, как цирюльник причёсывает и укладывает волосы по образцу — волосинка к волосинке, прядь к пряди. Как у всех. Но получилось иначе.

Однажды меня охватило странное чувство. Я будто впервые ощутила себя сидящей в оболочке собственного тела. Тело существовало отдельно от меня, как одежда, защищающая от жары или холода. А то, что составляло моё человеческое «я», было ничтожным, слабым и абсолютно беззащитным. Я поняла, насколько тонка перемычка между мной и внешним миром. Меня охватила тоска, чувство одиночества, а вместе с этим новый страх. Страх этот обладал ещё большей силой, чем прежний. И я не выдержала. Словно заряд взрывчатки необыкновенной мощи взорвался во мне, разнёс, испепелил меня, разложил на атомы. Я исчезла, превратилась в хаос. А потом, в точном соответствии с законами физической природы, из хаоса родилась новая жизнь. Я родилась заново. Сознание моё ещё не сформировалось, блуждало в потёмках, но этот новый человек, появившийся во мне, не знал страха.

Мой главный враг сгорел в огне взрыва, сгинул, пропал навсегда. До этого момента страх жил во мне постоянно, даже когда я его не чувствовала. Он руководил моими мыслями, эмоциями, поступками, намерениями. Даже в одежде и причёске он диктовал свою волю, и я подчинялась ему безотказно. Страх делал меня такой, какой я была.

Уже тогда я видела и понимала больше, чем многие мои сверстники. Я видела, что людьми руководит не разум, не логика, не компромисс, а страх, который, точно дьявол, меняет личины до неузнаваемости. Он прячется за частоколом высокопарных слов о долге, ответственности, о служении истине и идеалу, но отовсюду торчат его рога и копыта. Страх перед смертью, страх за детей, страх за родных и близких, страх лишиться состояния, потерять жильё, стать бездомным бродягой, умереть от голода, страх казаться смешным и неоригинальным, глупым и неперспективным, страх быть не таким, как все. Его невидимые споры носятся в воздухе и отравляют его, и люди дышат отравой, они уже привыкли, они по-другому не могут.

И вот я освободилась. Как будто выпала из чрева, и мои чистые лёгкие не успели ещё наполниться ядом рассыпанных спор. Я не боялась. Я ощущала необыкновенную лёгкость, могла представить себя перышком, серебристой паутинкой или клейким листочком, который несёт ветер в заоблачную высь. И меня тянуло в эту высь, как будто в ней заключалось счастье и спасение, как будто для этого я появилась на свет и лишь теперь поняла своё предназначение.

Получилось совсем не то, чего добивался психиатр; он так и не понял, какую важную роль сыграл в моей судьбе. Он хотел вылечить меня при помощи всё того же страха. Нет ничего надёжней и покойней привычки бояться. Даже раб, проведя всю жизнь в неволе, едва ли захочет покинуть доброго хозяина, если тот вздумает подарить ему свободу. Для свободы нужно преодоление. Во мне это действие совершил другой человек — гордый, мужественный, сильный. Он был настолько красив и величественен, что я залюбовалась им. А когда поняла, что это я и есть, что всё это во мне, и это целый мир, необъятный, как Вселенная, я испытала счастье.

С той минуты я начала меняться, медленно обретая новое сознание, новую веру и новое зрение. Я рождалась заново…

9. Казино

Они поехали в отель, оставив сумку с драгоценностями на вокзале, в ячейке камеры хранения. Почему в отель, а не домой, Алексей не знал. Ольга молчала, а он не решался задавать вопросы, опасаясь лишним словом напомнить о своём присутствии, хотя о каком присутствии могла идти речь, когда он был, а её давно уже не было. Она отдалилась, ушла, предоставив ему самому домысливать, в чём причина, почему так произошло. Наверное, стоило поговорить с ней откровенно. Но разве бы он посмел? Он боялся её непредсказуемости, внезапности, боялся потерять то маленькое отвоеванное счастье — быть с ней рядом, видеть её, слышать её, а на большее он не рассчитывал. Всё же он не лишал себя права что-то придумывать, объяснять себе. Очевидно, что время Ольги уходило, его оставалось всё меньше, и даже эту малую толику она не хотела ни с кем делить. А может быть, она боялась за него, Алексея? Ведь в Свешниковском подвале всё могло закончиться не так победоносно, не так по-ковбойски: Зорро, непобедимый и неуязвимый, мог однажды и промахнуться. Теперь ему было стыдно за своё признание в электричке. Оно казалось неуместным, глупым, истеричным.

Двухместный номер Алексей зарегистрировал на себя одного. «Магия Абрамелина ещё не обзавелась собственным отделом кадров, чтобы выдавать посвящённым новые документы», — шутливо заметила Ольга, имея в виду свой паспорт на имя Иванцовой Марии Александровны. Местная охрана, к счастью, смотрела сквозь пальцы на входящих в отель, а в этот раз и вовсе отсутствовала.

Поднялись в номер. Первым делом Ольга вытряхнула рюкзак. Из немногих оставшихся после «шопинга» вещей выбрала платье из ярко-красного струящегося шёлка. Отнесла в гладильную комнату. Вернувшись, повесила в шкаф. Потом собралась принять ванну и, как всегда, не обращая внимания на Алексея, любуясь собственным отражением в зеркале, стала раздеваться, сбрасывать одежду посреди комнаты. Он сидел на краешке кровати и не дышал.

Она вдруг вспомнила о нём, встрепенулась.

— Отвернись!.. Отвернись сейчас же!

Он не отвернулся. Даже если бы она наставила на него два своих грозных револьвера, он бы этого не сделал. Ольга фыркнула, схватила вещи в охапку и убежала в ванную.

Алексей лёг на кровать и включил телевизор. Бесцельно щёлкая каналы, только теперь почувствовал усталость, как будто весь день таскал неподъёмные тюки. Веки слипались. Сквозь дремоту мерещилось то звёздное небо с загадочной «чёрной дырой», то таинственный Абрамелин, похожий на старика Хоттабыча, с длинной белой бородой, в сандалиях с загнутыми концами, в восточном халате.

С недавних пор Алексей перестал доверять «чёрной дыре», её всемогуществу, умению всё истолковывать — слишком много световых лет она требовала взамен. Куда проще, казалось ему, согласиться с тем, что людям свойственно верить в сверхъестественное, возможно, потому, что эта вера не лишает их надежды. Вот и сейчас ему хотелось верить, что волшебная сила святой магии Абрамелина не допустит восторжествовать несправедливости и всё закончится хорошо. Обязательно хорошо.

На экране мелькала толстомясая негритянка, отбивая широким задом ритм весёлой песенки. Алексею почудилось, что певичка подмигнула ему и попыталась пролезть сквозь рамку телевизора, но застряла в ней. Засыпая, он видел её уже возле кровати — сумела-таки! Негритянка трясла тугими шарообразными грудями и мурлыкала сочными, как арбузные дольки, губами нежное «My darling»…

Алексей открыл глаза. Диктор читал последние новости, поминутно вскидывая тонкие брови, точно удивляясь прочитанному. Даже его бодренький тенорок не заглушил тревожную тишину в номере. Алексей вскочил, метнулся в ванную — никого, потом к шкафу — пусто.

Он дважды пронёсся мимо столика под зеркалом, не замечая записки. Наконец увидел: «Не стала будить. Поехала развлечься. Не волнуйся. Твоя Василиса».

Когда перечитывал в третий раз, вспомнил старого таджика или узбека, водителя такси, который подвозил их с вокзала. Он говорил с сильным акцентом (Ольга с трудом его понимала) и был рад поболтать. Неплохо зная город, таксист несколько раз назвал казино «Северное сияние». Кажется, Ольга этим заинтересовалась.

Если искать, подумал Алексей, начинать нужно с казино. Просто сидеть и ждать её в номере он не мог. Сошёл бы с ума. Алексей схватил куртку и бросился к выходу, но его остановил голос из телевизора: «Последняя криминальная сводка. Нападение на супермаркет… Камера видеонаблюдения зафиксировала молодую девушку, вооружённую пистолетом. Свидетели ограбления сообщили…»

Ещё немного, и могло случиться непоправимое, как будто от показаний свидетелей зависела её жизнь или смерть! Счёт шёл на секунды! Алексей схватил пульт управления и судорожно нажал на кнопку — экран погас…

Прислушался, подождал, чувствуя, как вспотели ладони. А что если голос из обесточенного ящика заговорит снова? Голос молчал. Убедившись в этом и немного успокоившись, Алексей вышел из номера.

***

Казино он видел в голливудских фильмах. Ему запомнилась сверкающая реклама, стреловидные пальмы, длинные, как таксы, белые лимузины у входа. Внутри — шикарные интерьеры и богатая публика. За рулеточным столом — старуха в горностаевом палантине, обсыпанная бриллиантами, а за её спиной — молодой красавец-жиголо с набриолиненным пробором и усиками прожжённого циника.

Казино «Северное сияние» ничего общего с голливудским не имело. Снаружи на невзрачном сером здании, скрытом в полумраке, блёкло выделялась неоновая вывеска. Обстановка внутри, довольно приличная, тем не менее создавала впечатление временности, неосновательности и зыбкости, как всё в этом мире. Публика тоже заметно отличалась. Богатых старух Алексей не приметил, зато бросилось в глаза целое созвездие представительниц древней профессии. Все девушки были очень красивы, видимо, прошли тщательный конкурсный отбор. Работа в заведении требовала высокой квалификации и безупречных внешних данных.

Среди посетителей он увидел тех, о ком ежедневно трубили газеты и журналы и без кого не обходился ни один выпуск телевизионных новостей. Их легко было узнать по приметам: кожаные куртки, треники, золотые цепи, атлетические торсы. Бандиты чувствовали себя в казино очень свободно, и казалось, что «Северное сияние» для них не просто место отдыха, но что-то большее.

Алексей разыскал Ольгу в последнем зале, где играли в рулетку. Её ярко-красное платье при электрическом освещении горело как пламя и было видно издалека. За одним столом с Ольгой сидели пятеро мужчин с той характерной внешностью, которой Бог — только ему известно зачем — метит представителей криминального мира. Тяжёлые скулы, лопатообразные подбородки, приплюснутые носы, цепкий, скользкий, точнее сказать, ускользающий и непроницаемый взгляд. Внимание представителей сильного пола было приковано к девушке.

— Зеро! Опять зеро! Третий раз за вечер! Такого я не припомню! Ольга, вы колдунья! — говорил стриженный ёжиком субъект с широким вдавленным лицом. На его коричневой шее висела толстая золотая цепь, а под распахнутым воротом рубашки синела тюремная наколка.

— Я знаю, почему мне везёт. Надо не злоупотреблять терпением Фортуны, и тогда она чаще будет обращать на счастливчика свой благосклонный лик.

— Так вот в чём секрет! Немного терпения — и можно обставить целое казино!

— Не надо преувеличивать. Секрет в том, чтобы вовремя остановиться…

Алексей наблюдал за ней издали. Он не знал, какую реакцию вызовет его появление, поэтому остерегался подходить близко.

Ольга неожиданно обернулась и… подала ему знак. Значит, заметила.

— Господа! Делайте ваши ставки! — объявил крупье, высокий блондин в кипенно-белой рубашке и чёрной бабочке.

Но игроки уже потянулись из-за стола.

— Ольга, когда мы снова вас увидим?

— Это зависит от настроения моего муженька. Сегодня он был великодушен. А что будет завтра — одному Богу известно.

Её излюбленный «приёмчик» — перевести стрелки в самый неожиданный момент — Алексей уже имел удовольствие испытать на себе, но снова оказался не готов.

Её слова восприняли как шутку. Рядом с такой женщиной было легко представить Джонни Деппа, Антонио Бандераса, Алена Делона или Вячеслава Тихонова в его молодой ипостаси, но не этого сопляка. Алексей покраснел. Пусть. Он готов был сносить любые унижения, если это её забавляет.

— Господа, благодарю за приятный вечер. Надеюсь, вы не слишком огорчены результатами игры? — спросила Ольга и обвела бандитов глазами, в которых прыгали лукавые чёртики.

Её не хотели отпускать, предлагали отметить выигрыш в ресторане, но она лишь улыбнулась и сказала, что в «Северном сиянии» ей больше всего понравились красивые, благородные и воспитанные мужчины. После этих слов от неё отстали.

Алексей и Ольга вышли из зала. Только теперь он обратил внимание на бриллиантовую подвеску и серьги из Свешниковского клада. В этом гарнитуре, в этом струящемся пурпурном платье Ольга была необыкновенно хороша. Алексей не без гордости заметил, что все вокруг смотрят только на неё. Даже путаны, позабыв о работе, придирчиво разглядывали незнакомку и перешёптывались. А один игроман, одетый как бомж, при виде Ольги уверовал, что к нему с небес спустилась сама богиня удачи, и принялся бешено лупить по кнопкам игрального автомата.

— Как ты меня нашёл? Впрочем, неважно. Одной мне, пожалуй, было бы трудно… Знаешь, Алёшенька, у меня для тебя две новости: одна плохая, другая хорошая. С какой начать?

— С хорошей. — Он был счастлив, что с ним заговорили, что ему опять доверяют и опала наконец снята.

— Я сорвала банк. А плохая новость в том, что нас с таким выигрышем отсюда не выпустят.

— Что же делать?

— Для начала заберём деньги…

В кассе, обменяв фишки, они получили кучу наличных, так что пришлось бежать в бар и покупать большой полиэтиленовый пакет…

— Слушай внимательно, — сказала Ольга. — Когда выйдем, хватай первое попавшееся такси. Если что, посули водителю тройную плату. И не зевай!

— У тебя есть план?

— Я предпочитаю импровизировать…

***

Уже стемнело. По улице торопились редкие прохожие; где-то за домами, недалеко, гудел проспект.

— А вот и наши «нескучные друзья», — сказала Ольга, раскрывая дамскую сумочку лёгким движением, как будто собиралась припудрить носик или подкрасить губки. Но уже через секунду держала в руке миниатюрный, удобно лежащий в узкой ладони кольт.

«Нескучными друзьями» она назвала троих парней, похожих на тех, с кем четверть часа тому назад вела непринуждённую беседу за игровым столом. Те же чёрные куртки с заклёпками, те же спортивные штаны, те же крепкие, буграми проступающие на широких спинах мышцы. Они приближались, немного сутулясь, сунув руки в карманы, той развязной походкой, по которой нетрудно определить повадки и характер человека.

— Алёшенька, ты не забыл?

Нет, он не забыл и уже рыскал глазами по парковке. Там стояла белая «Волга» с чёрными кубиками на дверях. Алексей подал водителю знак и, прижав к груди пакет с деньгами, припустил к машине. Но не добежал: наперерез бросились двое, всё той же узнаваемой внешности — спортивные, поджарые, резвые. Алексей остановился.

Теперь их было пятеро на одну хрупкую девушку и одного субтильного юношу. Трое бандитов шли на Ольгу, двое других находились в двадцати метрах от неё и в двух шагах от Алексея.

Милицейский УАЗик появился неожиданно. Тихонько урча на малой скорости, он совершал обычный патрульный рейс. Появись он чуть позже…

— Мальчики! Мальчики! — звонко окликнула Ольга тех двоих, чьи скуластые, сухие, узкие физиономии Алексей уже мог хорошо разглядеть вблизи. Она махнула микроскопическим пистолетиком, и это, как ни странно, возымело действие — парни притормозили, напряглись. Хотя, возможно, дело было не в пистолете, а в патруле. УАЗик как раз проплывал мимо парковки, и из его кабины просматривалась вся эспланада казино.

Алексей воспользовался заминкой — в три прыжка очутился возле такси. Осталось дождаться Ольгу.

Она не спешила, вела себя странно, как будто игра в рулетку, где всё решает случай, ещё не закончилась, и ей хотелось новых, более острых ощущений. Прижимая пистолет к бедру и таким образом прикрывая его от патруля, она направилась не к парковке, а к тем троим. Парни не понимали, что происходит, вертели головами, переводя взгляд с УАЗика на девицу и обратно, а один из них, с пистолетом в кармане, на всякий случай снял его с предохранителя.

Ольга подошла вплотную, раскрыла клатч, достала сигарету левой рукой (в правой был кольт) и, наградив оторопевших молодцев белозубой улыбкой, спросила: «Любезные, не найдётся ли прикурить?»

Коренастый качок, судорожно похлопав по карманам, отыскал зажигалку. Все трое молча не сводили с Ольги глаз. Она прикурила, медленно-медленно, с томным наслаждением выпустила длинную струю синего дыма, улыбнулась непередаваемой улыбкой и поблагодарила: «Вы очень любезны, молодой человек».

А потом пошла… Немного согнув локти, откинув голову, выставив грудь, покачивая бёдрами, как будто под каблуками был не выщербленный, заплёванный асфальт, освещённый мерклым грязновато-лиловым светом, а красная ковровая дорожка в Каннах или Милане. Вокруг трещали вспышки фотоаппаратов, ревела за оцеплением толпа поклонников, а она парила в воздухе. Никто не мог сравниться с ней ни красотой, ни талантом, ни славой. Она была единственной и неповторимой!..

10. Отель

У Козырева зазвонил мобильник. Снятая на ночь длинноногая шлюха как раз выплывала из ванной. В трубке раздался скрипучий, как старая пластинка, голос, который ни с каким другим не спутаешь. Козырев выслушал его с каменным лицом, потом со злостью швырнул мобильник ценою в три тысячи баксов. Хорошо, что не об пол! Вечер был безнадёжно испорчен. Оставалось только дать отворот-поворот Лялечке (или Валечке?), уже обнажившей свои белокочанные прелести пятого размера. Ничего не попишешь — босс попросил деликатно и вежливо, как обычно, что всегда означало приказ к исполнению.

Козырев потёр виски. Ну, погодите! Ох и отыграется же он на тех пустоголовых додонах, что не справились с пустяковым заданием! Почему всегда приходится за всеми подтирать? Почему никто не хочет думать собственной головой?

Сел в машину, стараясь успокоиться: от злости всего так и трясло. Вот глупая история! Двое сопляков сорвали банк в казино и спокойно, на глазах у всех, ушли, в то время как пятеро дуболомов, посланных за ними, испугались дамского пистолетика и двух-трёх ментов, случайно оказавшихся поблизости. Какой-то бред! Сумасшедший дом!

Возле отеля дежурил Костяков. Сразу прибежал оправдываться:

— Козырь, да мамой клянусь! Менты помешали!.. Если бы не они, мы бы их враз уделали!..

Он так искренне, на голубом глазу, врал, что Козыреву захотелось сразу дать ему в морду. Но он сдержался. Сперва — дело. Пресекая словесную трель, мрачно спросил:

— Вы узнали, в каком номере они остановились?

— Нет.

— Идиоты!

— Так зачем, Козырь? Этот пацан в ресторане сидит, он нам всё сейчас и расскажет.

— Один сидит?

— Его Сивый и Бык стерегут.

— Оставайся в машине и с дверей глаз не спускай.

Войдя в ресторан и увидев Алексея, Козырев беззвучно выругался: вот из-за этого молокососа его подняли с постели? Сволочи! «Десять минут — ни минуты больше!» — решил он. Столько займёт своего драгоценного времени.

— Идём, — скомандовал Сивому и Быку. Они сели за столик сразу после того, как от него отошёл официант. Мальчишка побледнел, но старался не показывать виду. «Неплохо держится, — отметил про себя Козырев. — Поглядим, что потом запоёт».

— Меня зовут Сергей Валерьевич, а тебя? — спросил он вежливо, действуя, как обычно, без нажима. Он был уверен, что с людьми надо разговаривать мягко и тихо. В большинстве случаев доброжелательный тон и разумные доводы действуют лучше любых угроз.

Мальчишка назвался Алексеем.

— Видишь ли, Лёша, какие дела у нас получаются, — заговорил Козырев так, будто они знали друг друга не один год и теперь вели задушевный семейный разговор. — Дела у нас получаются не ахти какие хорошие. Вы вот с девочкой пошалили, надо отдать должное — красиво пошалили, но сами не поняли, каких серьёзных людей обидели. Может, всё ненароком вышло, случайно, но люди эти к такому обращению не привыкли. Я, конечно, всё понимаю и всей душой на твоей стороне, парень. Игра есть игра. А вы ведь не шулеры, а честные фраера. Но что такое вы, да и мы перед такими людьми? Тьфу, тля навозная и только, они ведь раздавят и не заметят. А деньги эти, поверь мне, того не стоят. Ты ещё поймаешь свою удачу, ты ещё молод, и у тебя всё впереди.

Козырев налил стакан минералки и медленными глотками выпил до дна.

— Фу, что-то сегодня меня сушняк одолел.

Посмотрел на Алексея (эта пауза имела психологическое значение) и увидел, что клиент почти созрел, не хватает только завершающего аргумента. И тогда добавил:

— А девочку твою жаль. Красивая ведь девочка. Такую беречь надо, а не подвергать неприятностям… Ну, что мы будем делать, Лёш?

Парень оказался сообразительным.

— Я всё понял… Я… Мы отдадим деньги.

— Правда? Вот и молодец! А то пистолетиками балуетесь — это ни к чему. В каком, говоришь, вы номере остановились?

— В шестьдесят восьмом.

— Угу. Хорошо. Пойдём, покажешь.

Сам Козырев остался внизу, послал Сивого и Быка. При всей уверенности в своём психологическом методе он оставлял место для скепсиса и на этот раз, на всякий случай, решил подстраховаться. Девица, по описаниям, — непростая штучка, и юный кавалер, возможно, у неё под каблучком. Если она вздумает поиграть в героя или, чего доброго, закатит истерику, то наделает глупостей, и тогда лучше ловить её здесь, на выходе из отеля.

***

Алексей больше всего боялся столкнуться с Ольгой у лифта — тогда бы его план рухнул.

После казино обоим захотелось есть. Ничего удивительного: сколько времени прошло с последнего перекуса! Это было ещё при Серёженьке. Ольга попросила сделать заказ, а сама с деньгами поднялась в номер.

Алексея поразила скорость, с которой их вычислили бандиты. Наверняка сели на хвост такси. Но почему они об этом не подумали сразу? Ладно он, но Ольга? Или опять какая-то игра?

От того, что человек с круглой лысой головой и близко посаженными глазами говорил тихо и вкрадчиво, Алексей никак не мог справиться с волнением — оно только нарастало. Он плохо слушал, и ему не давала покоя мысль: отчего правая коленка у него дрожит сильнее, чем левая? Всё изменилось, когда Сергей Валерьевич заговорил об Ольге. Страх не то чтобы пропал совсем, но присмирел — на него как будто нацепили намордник. Теперь Алексей мог соображать. Надо было срочно уводить бандитов из ресторана, пока Ольга не вернулась. Он назвал первый пришедший в голову номер, а когда захлопнулись двери лифта, вздохнул с облегчением. Так. Что дальше? Сергей Валерьевич, конечно, хитрый лис, ему верить нельзя. Что если они с Ольгой столкнутся нос к носу? Ну что ж… тогда, возможно, всё разрешится очень быстро…

Лифт шёл на шестой этаж. Времени на раздумья было мало. К счастью, постояльцы отеля именно теперь захотели активно перемещаться между этажами, и лифт несколько раз останавливался.

Разглядывая конвоиров, Алексей подумал, что внешность обоих как под копирку списана с героев какого-то популярного сериала. Один, вероятно, бывший боксёр, имел скошенный нос и крошечные пластиковые глазки, приютившиеся в глубоких впадинах. Его он так и назвал — Боксёр. Другой — худющий, как спичка, с горчично-серым лицом наркомана и застывшей полуулыбкой на синюшных губах — отзывался на кличку Сивый. Алексей подумал, что мог бы, пожалуй, помериться силами с этим наркоманом и, возможно, сбить его с ног, но проделать то же самое с Боксёром… Этого не могло представить даже его развитое воображение.

Вот и последний этаж. Лифт остановился. Вышли гуськом — Алексей, Боксёр, Сивый. Двинулись по коридору в направлении указателя: «Комнаты 59 – 68».

Он так ничего и не придумал, но, как ни странно, был абсолютно спокоен, словно всё уже разрешилось. Перед комнатой шестьдесят восемь неожиданно резко повернул направо и, оказавшись на лестничной клетке, со всего маху врезал створкой двери в лоб сунувшемуся было следом Боксёру. Эхо удара отскочило от стены и завибрировало в пустоте пространства. Вспыхнула трескучая брань. Но до Алексея она долетела слабым отголоском. Перепрыгивая через ступеньки, он проскочил один лестничный марш, другой. Перед глазами мелькали номера этажей: пятый, четвёртый, третий…

Несмотря на то что бежал он быстрее, чем когда-либо, на третьем этаже Боксёр схватил его за шиворот. Дёрнул. Но не удержался сам — увлекаемый инерцией, врезался в стену. Точно осколки стекла, брызнули пуговицы, вырванные из рубашки. Освободившись, Алексей вновь устремился вниз.

На площадке второго этажа женщина вытирала нос пухленькой девочке, которая всё время взбрыкивала и сердито топала ножкой. Женщина, стараясь вразумить её, говорила наставительно, но не строго, как вдруг увидела Алексея. Он падал с потолка. Женщина ахнула, сгребла ребёнка в охапку и проворно, как мышь, — что было удивительно при её тучной комплекции, — шмыгнула за дверь. Алексей на секунду замешкался, боясь покалечить девочку, и эта заминка всё решила.

Боксёр вскочил ему на плечи, зарычал, как дикий зверь, — оба покатились кубарем по ступенькам. На мгновение Алексей увидел его бешеные глаза и рассечённый лоб — след от дверного полотна. Потом всё исчезло.

Его привели в чувство хлёсткими пощёчинами.

— Ну что, сучёнок, смотришь? Кинуть нас решил? А ведь я тебя только слегонца манданул. Вот сейчас бить буду по-настоящему, так что на карачках поползёшь и всё покажешь: где деньги заныкал и где твоя мандавуха прячется.

— Колян! Колян! Дай я ему рожу распишу! — умолял Сивый, размахивая коротким ножиком с таким остервенением, словно всю жизнь ждал этой минуты.

Алексей лежал на бетонном полу и глотал кровь, сочившуюся из разбитых губ и дёсен. Он знал: даже если его забьют насмерть, всё равно ничего не скажет. Боксёр сидел сверху, его перекошенный от ярости рот брызгал слюной, на пальцах правой руки, стиснутых в жёсткий кулак, синела наколка «Коля». Алексей прочёл и зажмурился, ожидая очередного удара.

Но вместо него хлопнул выстрел где-то поблизости, за стеной — будто тяжёлой доской саданули по полу. Сивый и Боксёр переглянулись.

— Что это? Шмаляли или почудилось? — Сивый убрал ножик. Боксёр смотрел в стену и молчал.

Через пару секунд в той же стороне отчётливо прозвучали ещё три выстрела. Сомнения отпали. Боксёр вскочил, и это было ошибкой. Как заправский форвард, из положения лёжа, Алексей ударил его носком ботинка в промежность. Пинок получился настолько же сильным, насколько и точным. Боксёр охнул, согнулся и стал заваливаться. Алексей перекатился со спины на живот, оттолкнулся руками, как бегун на старте, и побежал…

11. Куролесим

С дивана, что стоял рядом с журнальным столиком и декоративной пальмой, просматривался весь холл: площадка перед лифтом, маленький кафе-бар, магазинчик сувениров, лестница в ресторан и центральный вход. Козырев делал вид, что занят чтением рекламного буклета. На самом же деле внимательно следил за всем, что происходило вокруг, поэтому у Костюкова, попытавшегося проскочить незаметно, не было шанса.

— Я же приказал оставаться в машине!

— Шеф, отлить надо… Невмоготу… Я мигом.

Он изобразил на лице мучительную гримасу, чтобы передать всю меру своих физических страданий, и скрылся за выступом стены возле стойки ресепшен, успев подмигнуть симпатичной администраторше.

Козырев тоже обратил на неё внимание: блондиночка с чувственным пухлым ртом и зелёными глазами, густо накрашенными, как у египетской царицы. Симпатичная. Подумал, что нелишним было бы проверить у неё номер, который назвал мальчишка, а заодно познакомиться. Только собрался, как распахнулись дверцы лифта и вышла та, не узнать которую было невозможно.

Её внешность Козыреву описали два абсолютно разных по образованию и интеллекту человека — босс и Костюков. Их описания совпадали только в одном: ни один не назвал её красавицей, поскольку это слово в данном случае ничего не значило. Оно было слишком затёртым, неопределённым, общим, чтобы нарисовать портрет этой девицы, в то время как подбор других слов, более точных и объёмных, требовал времени, усилий и, наверное, литературного таланта. И всё же они нашли способ выразить своё отношение к ней — каждый по-своему. Босс со свойственной ему иронией назвал девушку «прекрасной амазонкой». А Костюков, имея за плечами неполных восемь классов, ограничился восклицанием «Ах, какая!» и ещё добавил, кажется, «конфетка». Теперь эта «конфетка» мешала Козыреву сосредоточиться, настраивала на легкомысленный лад, но, может быть, дело было не в слове, а в чём-то другом, в чём он пока не мог разобраться.

На девице было длинное, до пят, платье из лёгкой вьющейся ткани того необыкновенно огненно-красного оттенка, который при определённом освещении превращается в сноп пламени. В интерьере вестибюля преобладали бело-чёрные тона. И на их фоне платье горело, будто высвеченное в перекрестье театральных юпитеров. Волосы девушки (из той же стихии огня — медно-рыжие) спадали на плечи и развевались на ходу. Она шла стремительно, пожалуй, слишком стремительно для обладательницы столь царственной внешности, но вполне нормально для авантюристки, которая полчаса тому назад просила прикурить у трёх законченных идиотов.

Девица прошла мимо Козырева, не обратив на него внимания, и вообще казалось, что она смотрит поверх голов и видит только ей одной ведомые дали, отчего создавалось впечатление, будто она немного парит над землёй. Поднявшись по лестнице, «амазонка» направилась в ресторан.

Что-то пошло не так, сообразил Козырев. Не спеша поднялся с дивана, потянулся и, поймав на себе взгляд молоденькой администраторши, дважды послал ей губами воздушный поцелуй. Она сконфузилась, тотчас опустила глаза и сделала вид, что занята работой, ей не до пустяков, а Козырев решил, что на досуге обязательно закадрит эту милашку. Затем быстро поднялся по лестнице, прошёл мимо закрытого фитнес-центра, прозрачных дверей конференц-зала, маленького магазинчика сувенирных товаров с погашенными огнями и успел приметить подол красного платья, мелькнувшего в дверях ресторана.

Козырев считал себя знатоком женской психологии.Главное, полагал он, не испугать женщину, не дать ей воспользоваться своим основным оружием — слезами и криком, против чего есть только одно средство — оплеуха. Но бить женщину он считал ниже своего достоинства, поэтому упор делал на правильные слова и личное обаяние.

Пока красотка высматривала в зале ресторана своего дружка, Козырев неслышно подошёл к ней сзади, нежно обхватил за талию, прижал к себе — пусть почувствует мужскую силу. Другой рукой сдавил ей запястье и, коснувшись губами мочки уха, прошептал: «Привет. А вот и я. Отойдём на минуточку…»

Девушка гневно надломила бровь, сунула свободную руку в разрез платья и оголила красивую мускулистую ножку, обвитую узорчатой лентой. Козырев успел разглядеть небольшой продолговатый предмет, прикреплённый к ленте, но смотрел он на него вскользь; иначе присущая ему молниеносная реакция сработала бы на автомате, как случалось не раз. Ощущение в руке мягкого, податливого тела, близость тёплой, благоухающей кожи плеч, шеи, мочки уха, виска с рыжим пушком волос, вид обнажённой гладкой ножки — всё это свело на нет весь накопленный опыт. Он пришёл в себя, когда в ребро упёрлось дуло пистолета и грянул выстрел. В глазах Козырева застыло удивление: в эту роковую минуту жизни ему вдруг открылась истина, которая, словно в насмешку, оказалась невероятно простой. На губах застыл немой вопрос, тело обмякло, ноги подкосились, и он рухнул навзничь.

В зале поднялся переполох. Кто-то кричал, кто-то лез на четвереньках под стол. Музыканты сгрудились на эстраде и прикрывались инструментами, как щитами. Толстощёкий официант в накрахмаленной сорочке, находившийся в полутора метрах от Ольги, уронил поднос и вскинул руки над головой. Его круглое лицо было землисто-бледным. Ольга мимоходом глянула на него и, обойдя распростёртого на полу Козырева, вышла.

***

Выстрел прогремел в самый неподходящий момент: Костюков только собрался раскрутить симпатичную администраторшу на свидание или, по меньшей мере, на то, чтобы обменяться номерами телефонов. Светочка уже призналась, что сегодня заканчивает поздно, а вот завтра у неё свободный вечер. Но на этом разговор и оборвался. Костюков вспомнил о своих прямых обязанностях и побежал к выходу. Всё могло в его судьбе сложиться иначе, не будь этой пижонской привычки к щегольству. Ну как он будет выглядеть в глазах девушки, которой только что пел о любви, если при звуке выстрела, при первой опасности, пустится наутёк? Костюков остановился, покачал головой, давая понять невидимому оппоненту, что по-другому нельзя, и широким уверенным шагом направился к ресторану.

Он добрался до фитнес-центра и увидел её – «конфетку»! Она шла навстречу, словно объятая пламенем; в разрезе платья мелькала стройная ножка. У Костюкова перехватило дыхание, как будто из лёгких выкачали весь воздух. Потом дыхание восстановилось, и он подумал: странно, видит девушку второй раз в жизни, но как будто в первый. Таких красоток в его коллекции любовных побед не водилось. Неужели такие бывают? Теперь нельзя повторить ошибку, совершённую по глупости возле «Северного сияния», за которую придётся платить вдвойне. Но больше всего Костюкову хотелось прощупать эту фифу своими излюбленными приёмчиками и понять, что она из себя представляет. Кто она на самом деле? Он улыбнулся безупречной белой улыбкой, распахнул объятия и, заигрывая, спросил:

— А куда это мы торопимся, а?

Почему он не увидел пистолет в её руке? Ну да, он был миниатюрным — этот кольт, а разрез платья — таким соблазнительно манящим, что притупил чувство опасности. Впрочем, об этом он размышлял уже после, находясь на больничной койке.

Девица молча вскинула руку и выстрелила. Плечо как будто огрели ломом. Костюков упал и пополз.

Второй выстрел прозвучал сразу за первым. Пуля просвистела в миллиметре от виска Ольги.

Козырев лежал на животе, по пояс высунувшись из дверей ресторана. Мучительно прикрывая правый глаз, он старался прицелиться поточнее, но ПМ дрожал в руке. Ольга не дала ему второго шанса — дважды нажала на спусковой крючок. Голова Козырева дёрнулась и беззвучно уткнулась в ковролин.

Немного подождав и убедившись, что с этой стороны ей ничто не угрожает, она обернулась к Костюкову.

— Где Алексей? Что вы с ним сделали? Говори немедленно, а то сдохнешь!

Её красивое лицо исказилось и стало страшным, и не было сомнения, что угрозу она выполнит.

— Я ничего не знаю! Я ни при чём! Я не виноват! — Костюков прикрывал лицо левой рукой, в то время как правая, простреленная, болталась, как плеть. Больше он ничего не сказал — язык присох к нёбу. Он уже попрощался с жизнью, но Ольга его не тронула.

Справа от конференц-зала начинался длинный коридор, ведущий на второй этаж, где располагались бильярдная, бар и спортивный зал. Сначала из коридора послышался топот ног, потом появился Алексей в разодранной одежде, разбитый в кровь.

— Алёшенька, сюда! Скорей!

Алексей, спотыкаясь, проковылял к Ольге. Следом, сопровождаемые бранью, выскочили Сивый и Бык. Разгоряченные погоней, они ничего не видели вокруг. Вероятно, участь их была бы печальной, но Ольга предупредила их:

— Господа, умерьте пыл! Вы ведь не хотите оказаться на месте ваших товарищей?

Бык и Сивый только теперь заметили раненого Костюкова, который, жалобно скуля, свернулся калачиком. Глянули на Козырева, лежащего ничком, не подающего признаков жизни, и настороженно замерли, поводя боками, как загнанные псы.

— Подумайте хорошенько, — продолжила Ольга, — инстинкт самосохранения должен быть развит у людей вашей профессии. Я не принуждаю. Не пугаю. Я предостерегаю. Не надо загонять меня в угол и рассчитывать, что я, женщина, смалодушничаю. Это ложный путь. Поверьте… Сейчас мы уйдём, а вы останетесь и не будете нас преследовать, и тогда ещё поживёте. Быть может. К тому же ваши товарищи нуждаются в помощи. Ну так что, договорились? Вот и славненько…

***

За полчаса её отсутствия в холле отеля произошли перемены. Здесь как будто побывал небольшой смерч: на полу, беспомощно задрав дюралевые ножки, валялся журнальный столик, вокруг него — рекламные буклеты и журналы. Пузатый чемодан в синюю полоску с выдвинутой, как перископ, ручкой испуганно жался к кадке с африканской пальмой, ища убежища под её перистыми листьями. Людей не было, только за стойкой ресепшен прятались два охранника, не терявшие надежды, что вызванный ОМОН подоспеет вовремя.

Самый храбрый из них высунул голову и для очистки совести подал голос:

— Стоять! Бросить оружие!..

Ольга, не сбавляя шага и не обращая внимания на приказ, шла к выходу. Лицо её было бледнее обычного, но взгляд выражал такую решимость, что только безумец мог бы осмелиться встать у неё на пути.

— Мальчики, даже не начинайте, — бросила она через плечо. — Мы ничего у вас не взяли, мы просто уходим.

Распахнула двери и вышла из отеля. За ней, прихрамывая, проследовал Алексей.

***

Они свернули с проспекта на безлюдную улочку с тусклыми окнами и вдавленными в стены тёмными подъездами. Снова свернули и долго шли молча. Впереди за гранитной набережной несла чёрные воды река. На стремнине поблёскивала лунная дорожка. Высокий соборный шпиль смутно проступал на выпуклом небе.

Ольга остановилась. Лицо её скрывала мгла.

— Всё, уходи, теперь уж бесповоротно. Слышишь? Уходи!

Видя, что он не двигается, истерично закричала:

— Пошёл прочь! Щенок! Чтобы я тебя не видела! Прочь, говорю, прочь! Пошёл отсюда!

Развернулась и побежала через дорогу.

Он глядел ей вслед, и ему казалось, что это последний в его жизни день. Дальше не будет ничего.

12. Из письма Алексею (продолжение)

…Я ушла из дома в шестнадцать лет. Решение это стало поворотным в моей судьбе, о чём я никогда не жалела, хотя испытала много разочарований. И одно из них — театр.

Внутри он оказался не тем, чем представлялся снаружи. Трагические герои, гениальные пройдохи, глубокие философы, страстные любовники, непревзойдённые комики — в жизни были обыкновенными людьми со своими слабостями и недостатками, только, пожалуй, ярче выраженными. Изображая и обличая человеческие пороки, они, сами того не ведая, утрачивали естественное, императивное — как утверждал Кант — отвращение к ним.

Беда творческих людей — в неудержимом стремлении к славе. Их снедает зависть к чужому успеху, часто преследует нужда, обрекая на бесконечные мучительные поиски заработка. Это развивает у одних патологическую тягу к деньгам, у других — презрение к ним. Плетя интриги друг против друга, строя козни, совершая мелкие гадости, они считают себя незаслуженно обиженными, обойдёнными, обманутыми, непризнанными.

Я была молода и считала, что, избавившись от общения с людьми ничтожными, завистливыми, за стенами прогнившего храма Мельпомены встречу людей возвышенных, чистых, стремящихся к идеалу. Я ушла из театра. Но любовь к нему сохранила на всю жизнь.

Несмотря на разочарование, на крушение надежд, я больше приобрела, чем потеряла, навсегда победила страх, впервые ощутив себя по-настоящему свободной, и ни за что не хотела возвращаться в то время, когда каждый мой шаг, каждая мысль не принадлежали мне. Теперь я боялась потерять свободу. Люди, окружавшие меня в театре, были слишком заняты собой, чтобы посягнуть на мою независимость. Я их не боялась. Но мир, в который я устремилась с открытым, горящим сердцем, мог меня сломать. Он был разным: сложным и простым, трагичным и комичным, мрачным и светлым, но всегда одинаково враждебным. Мне предстояла долгая и бескомпромиссная борьба.

Самое подлое, что изобрело человечество за всю свою историю, — это власть сильного над слабым. Все войны, революции, моры, катаклизмы так или иначе имеют отношение к этой трагической теме. Видя боль и унижение слабого, нищету обездоленного, я переносила их страдания на себя. Мне казалось, что их попранная свобода — это моя попранная свобода или посягательство на неё. Почему так несправедливо устроен мир? Кто узаконил эту несправедливость? Разве сам Бог? Я много размышляла над этим, пока не пришла к тем, кто, как мне казалось, знал ответы на мои вопросы. Этим людям не была присуща привычка много спорить, рассуждать, выпускать пар в словесных баталиях, обсасывать и варьировать оттенки истины, которая их объединяла. Они считали, что если есть зло и оно защищает себя силою оружия, то оно должно быть повержено той же силой. Так я оказалась в рядах социалистов-революционеров. Их девиз «В борьбе обретёшь ты право своё» я трактовала на свой лад, одержимая личной свободой и свободой для всех на свете.

Мои отношения с эсерами не были такими уж благостными. Идея террора с самого начала показалась мне жёстко табуированной, а ритуал жертвоприношения — заимствованным из практик радикально-религиозных доктрин. А там, где радикализм, я задыхалась. Любое насилие несовместимо с моей выстраданной теорией личной свободы и свободы выбора каждого на земле. К тому же железная дисциплина полувоенной организации, где любой неверный шаг расценивался как измена и карался смертью, была для меня в принципе неприемлема. Нет, меня не пугала смерть, если её необходимость продиктована нравственным посылом, но становиться жертвенным агнцем на алтаре воюющей теории, неважно, какие цели она преследует, я не собиралась.

В тот сложный период поисков истины я познакомилась с трудами Штирнера, Прудона, Бакунина, и идеология анархизма постепенно завладела мной. Правда, до полного её принятия и собственного прочтения пройдёт ещё немало времени.

Порвать с эсерами было непросто, может, даже невозможно. В их среде такой поступок, мягко скажем, не приветствовался. Мне помог человек, который сыграл исключительную роль в моей судьбе. Имя его не стану раскрывать. Он оказал на меня такое сильное влияние, что я испугалась за неприкосновенность своего внутреннего мира. Он прекрасно умел говорить и убеждать. Он говорил о революции в России как о единственном спасении от безысходности и беспросветного мрака. Революция, объяснял он, — это лечение любой зажравшейся авторитарной власти кровопусканием, без чего она обречена гнить, источая по миру едкое зловоние.

Мне казалось, что революция — это и есть высшее олицетворение свободы. Это мой Бог, моя религия, которой я буду служить всегда. Как часто я представляла себя Марианной в красном колпаке, с флагом республиканской Франции в руках, среди защитников баррикад, какой изобразил её художник на картине «Свобода, ведущая народ». За моей спиной революционный Париж и миллионы угнетённых за всю историю человеческого рода, восставшие из праха. Свобода, равенство и братство! В единстве мы непобедимы! Какой восторг!..

Я действительно была готова идти куда угодно: в темницу, на каторгу, на эшафот. Я словно заново открывала мир, где всё стояло на своих местах и каждому предмету и явлению были даны точные определения. В этой ясности и простоте я обрела счастье и смысл.

Моя одержимость и преданность религии свободы со всеми её сложными поворотами не допускали ничего, что отвлекает от главной цели — борьбы. Даже любовь я восприняла как досадную помеху.

Он был офицером и состоял, казалось, из одних достоинств. Хотя мой нелёгкий нрав упорно искал в нём недостатки. Я любила так, как потом уже не любила никого. Моя же воля протестовала. Она не позволяла нарушить границы моего независимого пространства. Разрушить его, пробить брешь в стене, возведённой невероятными усилиями, я не могла. Как не могла отпустить любимого человека, отказать ему, прогнать прочь — на это у меня не хватало духу. Я играла любовью, подвергая её испытаниям, и удивлялась её живучести.

Нас разлучила Первая мировая война. Потом последовала революция и гражданская война. В кровавой братоубийственной бойне любовь осталась в прошлом, но память о ней всегда была со мной, как засохший цветок, забытый на странице прочитанной книги.

Мир менялся. Менялось моё отношение к нему. Революция, в которую я верила безоглядно, стала приобретать черты железного монстра, ломающего человеческие судьбы. На мою свободу накинули удавку, объяснив это диктатурой справедливости и необходимостью жертв во имя всеобщего блага. Жертвовать собой во имя высокой цели я не боялась, но переделывать себя не хотела. Личную свободу я ставила выше всех принципов и благ, готова была отдать жизнь за последнего нищего — немедленно, безоглядно, но предать свободу во имя сомнительных идей — никогда!

И я ушла. Туда, где моим убеждениям и вере нашлись верные союзники. Хотя сознавала, что их первобытная мораль мне так же чужда и ненавистна, как та, от которой я убежала.

Это был мир теней, изнанки, подвалов и тёмных нор. Не менее жестокий и кровавый, чем его антипод. Два мира вели между собой постоянную борьбу, они хотели уничтожить друг друга, но ни один не мог победить. Почему? Потому что это не была борьба двух систем, это была борьба человека с самим собой, война, которая кончится лишь с концом света. Чтобы дойти до этой очевидной истины, мне понадобилось много лет, а до той поры я металась между мирами, как муха между оконными рамами…

13. Встреча на мосту

Анатолий Ефремович выпил немного, всего полрюмки коньяка, тем не менее был раздосадован. Казалось, мелочь — слегка подшофе, вовсе не пьян, к тому же водительский стаж позволял считать себя опытным автомобилистом, но с таких вот мелочей всё и начинается: чуть-чуть пригубил, бросил окурок мимо урны, не уступил место в общественном транспорте, повёл себя некрасиво в той или иной ситуации, позволил себе то, что другим не позволил бы никогда, потому что ты особенный, не такой, как все. Маленькое зло копится, множится, разрастается, наслаиваясь одно на другое. И что в итоге? Взять хотя бы страну — экономический бардак, преступность, воровство, беспредел, политическая проституция. А если покопаться в этом гнойнике, дойти, так сказать, до истоков, разобраться, на каких удобрениях сие бедствие произросло, то и отыщутся в конце концов обронённые зёрнышки — безответственность, разгильдяйство, отсутствие самодисциплины.

«Да, как это верно!» — рассуждал Анатолий Ефремович за рулём «Мерседеса», несясь по улицам ночного города. Настроение его, однако, было испорчено не только по этой причине. Хотя, если признаться, то и тут многое объяснялось общим моральным оскудением. Ведь понадобилось кому-то выслеживать его с любовницей, снимать на фотоаппарат и отсылать снимки жене с омерзительно пошлыми комментариями! А потом наверняка злорадствовать, наблюдая банальную сцену в ресторане, когда жена застаёт мужа врасплох с молоденькой моделью, победительницей конкурса красоты, который он сам организовал и спонсировал. Нет, пока мы не возьмёмся за себя, не изменим порочную человеческую природу, бардака в стране не избежать!

Жена Анатолия Ефремовича, Лиза, уже давно была не той очаровательной, весёлой, озорной, худенькой девочкой, с которой он познакомился в стройотряде во времена комсомольской юности. Годы сильно подпортили её внешность, превратив в грузную, нервную, ревнивую, страдающую астмой женщину. От прежней Лизы, пленившей молодого секретаря комитета комсомольской организации вуза, остались только глаза, правда, сильно потускневшие и зияющие какой-то бездонной пустотой.

Большинство знакомых Анатолия Ефремовича, взлетевших по карьерной лестнице, развелись и женились снова, так как новый статус позволял им иметь не только роскошные квартиры и дачи, дорогие автомобили и счета в иностранной валюте, но и молоденьких длинноногих жён. «Ты что, Толя, со своей до сих пор не развёлся?» — приватно спрашивали Бражинского, искренне недоумевая, однако Анатолий Ефремович конспиративно отмалчивался. Не мог он бросить Лизу, хотя изменял ей на каждом шагу. Не мог. Вспоминал их первые годы совместной жизни в общежитии на одну стипендию и потом — в съёмной квартире с тараканами и протекающим потолком — и понимал, что был тогда по-настоящему счастлив. Видимо, от полного разрыва с женой его удерживали эти воспоминания и что-то ещё, чего он не мог объяснить.

Анатолий Ефремович ехал на новую, ещё не отремонтированную квартиру, где собирался провести ночь. Можно было, конечно, позвонить Пилюгину, другу и компаньону, он бы прихватил с собою пару-тройку девочек, но на Анатолия Ефремовича нашёл грустный стих, видеть никого не хотелось. Остановившись перед светофором, он попытался было отвлечься, подумать о работе, но не смог. Теперь уж незачем обманывать себя — это всё из-за скандала. И напрасно наорал (сгоряча, конечно) на начальника охраны, что рожи его подчинённых мозолят глаза и скоро начнут выглядывать из унитаза. Тот обиделся. Хотя было что ему предъявить: ведь проморгал бывший ГРУшник паскуду, что устроила спектакль с фотографиями и стравила с женой. Как-то теперь замиряться придётся.

Да, не дремлют конкуренты, так и норовят ударить исподтишка. С другой стороны, лучше пусть так забавляются, — резонно рассуждал Анатолий Ефремович, — чем под машину тротил подкладывают или киллера нанимают. Ох, что творится в стране! Что творится! Только и слышно: одного замочили в подъезде, другого — в офисе, а от третьего мозги с поребрика три дня соскребали — всё, что осталось.

«БМВ» начальника охраны Синицына замаячил в зеркале заднего вида — лёгок на помине. Недовольство высказал как-то, что нарушает босс правила безопасности, им установленные, и самостоятельно садится за руль. С этим не поспоришь. Это именно то, что во всех нас сидит — наплевательство «рассейское», от которого в стране бардак и разруха.

Светофор вспыхнул зелёным, Анатолий Ефремович поехал дальше. Тоскливое настроение можно было исправить только одним проверенным способом: бутылка «вискаря» и крепкий сон. Наверное, он так и сделает.

Город поблёскивал огнями. Над тёмной рекой в опаловом нимбе висела полнотелая луна.

Автомобиль влетел на горбатый мост и, проскочив середину, затормозил. Анатолий Ефремович увидел женский силуэт в красном. На мосту больше никого не было.

Ему вдруг захотелось каких-нибудь необычных ощущений, может быть, случайной встречи, маленькой красивой истории. В душе он был романтиком, хотя с годами этот недостаток старательно изживал — мешал работе. Но теперь то ли лунная ночь, то ли неприятный осадок, от которого избавит лишь алкоголь, — в общем, что-то неопределённое позвало его, и он не стал сопротивляться. Анатолий Ефремович дал задний ход, следя в боковое зеркало, как приближается силуэт. За пару метров приоткрыл дверцу. Свет фонаря на секунду ослепил его, и он не разглядел незнакомку.

— Вас подвезти?

Она повела себя неучтиво: неожиданно отвернулась. Тихонько проговорила: «Да, пожалуй, а то я от него не избавлюсь…» И только затем взглянула на Анатолия Ефремовича, и он надолго потерял дар речи.

Незнакомка уверенно села в машину. Можно было подумать, что такого рода ночные поездки ей не в диковинку. Раскованность девушки выглядела чрезмерной и подозрительной, но на потаскуху она не походила. Нет, к этой касте её не причислишь. Кто же она? И Анатолию Ефремовичу стало так интересно, как в молодости, когда открытия совершаются каждый день и никогда не знаешь, что ждёт впереди.

Она держалась независимо, очень уверенно, и его насторожила мысль: не засланная ли? Не наводчица ли? Подставит под оптику киллера — глазом не моргнёшь. В последнее время ему часто мерещилось всякое-разное, надо полагать, из-за переизбытка внимания к криминальной хронике. «Нужно менятьпривычки», — подумал Анатолий Ефремович, иначе так и будешь шарахаться от каждого куста.

Незнакомка была очень молода, казалось, ей нет и восемнадцати. И только потом из разговора стало ясно, что она значительно старше, чем выглядит.

— Ну так что, мы едем или будем стоять на месте? — спросила насмешливо, обжигая взглядом карих глаз.

— Куда?

Она назвала адрес. Это было недалеко.

Они поехали.

Вскоре завязался разговор, из которого выяснилось, что девушку зовут Ольга, что она студентка консерватории и возвращается с вечеринки по случаю дня рождения подруги. Почему одна? Потому что любит вечерние прогулки, любит побыть наедине с собой, когда пустеют улицы и исчезает обычная городская толчея.

— И не боитесь?

— Конечно, нет. Я ещё молода и не успела накопить грехов. Чего мне бояться?

— Вы считаете, что это основание не бояться? Это в наше-то время? О, позвольте, угадаю: вы, наверное, любительница приключений?

— Знаете, этот вопрос мне задают уже второй раз за день. Я просто обожаю приключения! Без них жизнь была бы пресной. И потом, лишать себя удовольствия от вечернего моциона из-за отморозков — это несерьёзно.

Анатолий Ефремович вскинул брови.

— Вы удивительная девушка, Ольга. Мне сразу захотелось вас куда-нибудь пригласить. А что, неужели откажетесь? Вы, которая обожает приключения?

Она ничего не ответила и только как-то странно посмотрела на него. И опять ему почудилось что-то нехорошее.

— А поедемте ко мне домой. Не поймите превратно. Просто посидим, пообщаемся, выпьем хорошего вина и послушаем музыку. У меня великолепная коллекция классической музыки. Да, не удивляйтесь, это моя страсть. Люблю Чайковского, Рахманинова, Брукнера. На работе изматываешься так, что хочется выть, а музыка лечит; для меня это первое средство от усталости и стресса. Ну так что? Как вам моё предложение?

— Вы умеете заинтриговать. Хотя я не настолько безрассудна, как может показаться, чтобы идти в гости к первому встречному. Но поскольку я уже села к вам в машину и, как говорится, клетка захлопнулась, я соглашусь.

— Клетка? О чём это вы?

— Вы не так простодушны, как пытаетесь казаться. Вот уже несколько минут мы кружим по одним и тем же улицам, значит, вы что-то задумали. Судя по вашему дорогому автомобилю и по охране, уверенно сидящей на хвосте, вы человек богатый, независимый, влиятельный и властный, очевидно, привыкший получать от жизни всё, что хочется.

— Ольга! Вы очень проницательны! — засмеялся Бражинский, морща высокий бугристый лоб. — Но в оценке моих человеческих качеств вы ошибаетесь. То, что вы заметили во мне состоятельного человека, не означает, что я непременно должен быть избалованным чудовищем. Я человек воспитанный и — употреблю устаревшее, но очень хорошее слово — благородный. Если вам неприятно моё общество, я тут же отвезу вас, куда пожелаете. Или, если хотите, поручу это моему человеку, он и вправду едет следом за нами.

Ольга ответила без задержки:

— Нет, отчего же, я принимаю ваше предложение, Анатолий Ефремович.

— Просто Анатолий.

— У меня есть свободное время. И мне нравится ваша деликатность. К тому же я обожаю Брукнера…

14. В гостях

Бражинский остановил машину возле неприметного полуосвещённого здания и дождался охранников. Их было четверо. Один — в классической тройке, высокий, худощавый, с прилизанными волосами, — что-то шепнул Бражинскому. Тот отмахнулся.

Вошли в подъезд, но лифтом не воспользовались. Поднялись на третий этаж, следуя за человеком в тройке.

— Завтра в десять, — сказал Бражинский перед массивной железной дверью.

Охранник молча кивнул и ушёл.

Квартира занимала весь этаж. Купили её недавно. Ремонт и перепланировку начали, но не завершили: очевидно, хозяин ещё не знал, чего хочет. Проход в левое крыло квартиры закрывала полиэтиленовая плёнка, а в правом, отремонтированном крыле, было как в музее: антикварная мебель, позолота, пилястры, канделябры, картины.

Возле одного живописного полотна Ольга остановилась.

— Это Ватто? Неужели подлинник?

— Разумеется. Честно говоря, я не большой ценитель живописи, но в картины выгодно вкладывать деньги.

Бражинский сервировал небольшой столик: вино, бутерброды, фрукты, конфеты. При хорошем освещении выяснилось, что он моложе. На вид чуть за сорок, невысокий, но статный, со светлыми, коротко стриженными, заметно редеющими на затылке волосами, с правильными чертами лица — несколько вытянутого, отчего постоянно казалось, будто он хочет что-то сказать.

— Прошу простить за беспорядок. Я редко здесь бываю. Честно признаться, всё руки не доходят. Наверное, обстановка похожа на склад?

— Скорее на хранилище музейных экспонатов. Я люблю предметы старины, особенно если это настоящие произведения искусства. Но они напоминают мне о времени.

— Ольга, вам ещё рано думать о времени!

— Кто не хочет думать о времени, тот его потеряет.

— О нет! Так нас далеко заведёт! Вот замечательное средство, которое освобождает голову от всего, что мешает жить просто в своё удовольствие.

Бражинский откупорил бутылку вина и стал наполнять фужеры.

— Признаюсь, я ужасно голодна.

— Угощайтесь.

Ольга взяла бутерброд. Её заинтересовала этикетка на бутылке.

— Сколько стоит это произведение виноделов Кот-д’Ньюи?

— Вы разбираетесь в винах?

— У меня был знакомый эксперт в искусстве виноделия.

— Эта бутылка обошлась мне в четыре тысячи долларов, — не без гордости сообщил Бражинский.

— Как интересно: вино за четыре тысячи долларов, квартира, стоимость которой боюсь предположить, личная охрана. Кто вы такой, Анатолий Ефремович? — Ольга посмотрела на него с лукавой улыбкой и, не дав ответить, сказала: — Позвольте, угадаю. Вы, Анатолий Ефремович, должно быть, гений конструкторской мысли. Преемник Королёва. По вашим чертежам создаются космические аппараты. Вы разрабатываете проекты, которые определяют стратегию развития всей космической отрасли страны.

— Боже упаси, Ольга! — Бражинский засмеялся.

— Не угадала?.. Тогда, наверняка, вы бывший резидент разведки, теперь на заслуженном отдыхе. Благодаря вашим героическим усилиям раскрыты десятки шпионских ячеек, изобличены коварные замыслы врагов государства, сорваны предательские маски. Опять нет?.. Ну тогда вы всемирно известный режиссёр, оскароносец, лауреат государственных премий. Ваши фильмы побили рекорды по кассовым сборам, принесли государству прибыль и взяли верх над пошлым миром бездуховных ценностей.

Бражинский зашёлся от смеха.

— А вам палец в рот не клади… Только, Ольга, должен вас огорчить: я ни то, ни другое и ни третье… Я всего лишь бизнесмен, в обывательском смысле — торгаш, но не считаю это зазорным. Я вас разочаровал? Вы не этого ожидали?

— Торговля, как известно, двигатель прогресса, и тут нечего стыдиться. Но, Анатолий Ефремович, вы не похожи на человека, страдающего комплексом неполноценности.

— Давайте наконец выпьем! — предложил Бражинский и поднял бокал. — За вас… Нет?.. Тогда за удачу. Весь день мне не везло, а вечером удача преподнесла подарок — я встретил вас.

Они выпили.

— Ольга, вы очаровательны!.. Однако мы знакомы больше часа, а я ничего о вас не знаю. Кто вы? Расскажите о себе.

— Вам недостаточно того, что услышали?

— Нет.

— Хорошо, только не сейчас, не будем торопить события.

— Тогда хотя бы для начала перейдём на «ты»?

— Не знаю, кем кажусь со стороны, но я девушка старомодных взглядов. Мы не настолько знакомы, чтобы сокращать дистанцию.

Они сели возле камина. У окна на небольшом возвышении стоял белый «Steinway».

— Вы играете? — спросила Ольга.

— Увы. В детстве родители отдали меня в музыкальную школу, но вместо занятий я предпочитал гонять мяч c пацанами. Школу пришлось бросить, о чём сожалею до сих пор. Рояль приобрёл как напоминание о несбывшейся мечте. Иногда бью одним пальцем по клавишам и мечтаю начать брать уроки. Музыканта из меня, конечно, не выйдет — время упущено, но для себя хочется. Вот если бы, например, такая девушка, как вы, взялась меня обучать, стимул бы возрос.

— Неужели?

— Будь у меня в детстве такая красивая учительница, я бы ни за что не бросил музыку.

— Интересная мотивация. Эх, Анатолий Ефремович, похоже, в вас больше другого: вы даже тут торгуетесь. Нет уж, занимайтесь своей торговлей, а искусство оставьте обречённым. Они не от мира сего. Музыка для них — что воздух, в их выборе нет никаких «если».

— Вы тоже такая?

— Отчасти.

— Расскажите о себе.

— Это неинтересно. Давайте лучше я сыграю.

— Чудесно!

Она села за рояль и задумалась.

— Что же сыграть?

— Что хотите. Сыграйте то, что больше подходит вашему настроению.

— Ой, боюсь, вам не понравится. Хотя…

Она заиграла. Поначалу сдержанно и как будто неуверенно. Могло показаться, что играла она после долгого перерыва: пальцы её утратили силу и гибкость и поэтому не слушались. Но постепенно звук рояля становился плотнее и шире, и музыка зазвучала, зажила как бы своей жизнью, отдельной от исполнителя. Это было неожиданно и очень красиво.

Бражинский заслушался, а когда Ольга закончила, воскликнул:

— Браво! Браво! Это было великолепно!.. Вы отличная пианистка, но почему выбор пал именно на Шопена? Неужели вам так грустно? Отчего? Вот незадача. Я виноват, что не могу развеселить гостью.

— Вы тут ни при чём. Сегодня такой день, когда бросает из крайности в крайность. Хочется либо плакать, либо крушить всё на свете.

— Вас кто-то обидел? Только скажите, кто, и я разделаюсь с обидчиком в два счёта.

— Вы так сильны? Вы всё можете? Хотя, что я спрашиваю… Знаете, Анатолий Ефремович, мне иногда кажется, что я занимаюсь не тем, чем нужно. Искусство для многих — это парение над облаками, за которыми не видно земли. Я этого боюсь. Мне хочется отвечать за всё, что происходит вокруг. Иногда я чувствую себя принцессой на горошине, изнеженной, несчастной оттого, что ей некомфортно на семи перинах, в то время как на улицах творится история.

— На улицах, дорогая моя Ольга, уже давно ничего не творится. Всё главное происходит за дверями кабинетов.

— Разве от народа ничего не зависит?

— От него никогда ничего не зависело. Все эти сказки об исторической роли масс, вся эта книжная премудрость на самом деле — полная чушь. Как вы думаете, почему распался Советский Союз?

— Честно признаться, я плохо разбираюсь в политике. По-моему, всё произошло так неожиданно, что никто ничего не понял.

— Союз рухнул из-за обречённости попыток переделать природу человека и законы мироустройства, основанные на том, что сильный, хитрый, ловкий, умный всегда побеждает слабого, хилого, ленивого и тупого. Дело в том, что человек — это животное, подчинённое закону естественного отбора. Коммунисты решили отменить естественный отбор, чтобы уравнять в правах всех, отменить животное начало, побуждающее любить прежде всего себя, поскольку это заложено в человеке инстинктом самосохранения. Ну и чего они добились? Сильные стали притворяться слабыми, умные — глупыми, что противоестественно. Долго такое государство просуществовать не могло. В конце концов все, кто пытался приноровиться к новым порядкам, поняли, что система нежизнеспособна, и чтобы её изменить, надо её возглавить. Так они и сделали.

— По-вашему, выходит, что всем правит сила, а свобода, справедливость, демократия в принципе невозможны?

— Демократия — это не форма правления, это её имитация, иллюзия свободы и равных возможностей. Социализм гарантирует гражданам социальные блага, но ограничивает их в количестве потребления. Капитализм не даёт никаких гарантий, но убеждает каждого в возможности заработать столько, сколько он хочет. Это тоже обман, потому что опять-таки противоречит человеческой природе. Слабый никогда не станет сильным и богатым, — умным, простодушный — хитрым, трусливый — смелым, а плебей —аристократом. Неравенство людей — непреложный закон жизни, отсюда и неравенство в распределении благ.

— Но в истории часто бывало, когда слабый, как вы говорите, плебей поднимал аристократа на вилы.

— Что, революция? Чепуха! Это сильные, хитрые и умные, не сумевшие договориться с властью, подбивают чернь на бунт. Но, получив свою долю, свою выгоду в обмен на лояльность, они успокаиваются и возвращаются в стаю, которой принадлежат.

— От вашей речи, Анатолий Ефремович, веет безысходностью. Невольно задумываешься, к какой породе людей, по вашей классификации, я имею отношение? Знаете, становится не по себе.

— Ольга! С вашей красотой и талантом! Вы — избранная!

— Да кто вас знает, Анатолий Ефремович! К подобным теориям с ницшеанским душком я отношусь настороженно. Всё-таки спокойней, когда видишь волка в зоопарке, в железной клетке.

— Ну вот, вы уже и коготки показываете, а ещё сомневаетесь в вашей породе! Нет, дорогая моя, вам меня не провести.

— Но разве быть сильным не накладывает обязательств?

— Конечно! Нельзя отсиживаться в своей вотчине за высоким забором, в окружении наложниц и охраны. Нужно заботиться о порядке: бросить черни кость, подкупить недовольных — обычная рутина. Мы не отличаемся от муравьёв и пчёл, нас тоже тянет в рой. Так вот, управлять надо так, чтобы не нарушать законов природы и ни в коем случае не экспериментировать с тем, что создано Богом, космическим разумом, эволюцией — это кто во что верит. Упорядоченное неравенство — так бы я назвал политическую и экономическую систему, которая устроила бы всех, а главное, примирила бы человека с самим собой.

— Что-то я не вижу примирения в обществе. Напротив, год от года становится только напряжённее. Единственное, с чем я могу согласиться: люди всё больше превращаются в зверей, а это как раз совпадает с вашей пугающей теорией.

— Вот увидите, скоро всё изменится, — пророчески заявил Бражинский. — Причина в том, что сильные никак не поделят власть и деньги. Когда они придут к консенсусу, всё успокоится.

— Так вот что вы понимаете под словом «сильный» — власть и деньги! — проговорила Ольга с грустной иронией.

— Это слишком упрощённо. Сильный человек — это человек, который реализует себя при любых условиях. Его способности, воля, разум достигают высшей степени развития, несмотря ни на какие моральные, юридические, религиозные запреты. Все эти ограничения он умеет направить себе во благо, подчинить, изменить либо устранить.

— Не могу не признать, что ваша теория выглядит весьма убедительной, и от этого становится тревожно.

— Почему?

— Ваш сильный человек — это что-то запредельное с точки зрения всего человеческого, монстр какой-то.

— Не стоит утрировать. Я нарисовал схему, так сказать, каркас идеи, но в жизни всё выглядит иначе — наполнено и многообразно.

— И всё же я не смогла бы полюбить такого «сильного человека», если только он, следуя своим принципам, не заставил бы меня.

— В этом, Ольга, вы не похожи ни на одну из женщин, которых я знал, — Бражинский взял её руку и нежно поцеловал. — Но говорить весь вечер с красивой девушкой на философские и политические темы — это что-то из ряда вон выходящее.

— О чём же вы хотите говорить?

— Об искусстве, о литературе, о музыке… И о любви, конечно.

— Да, но вы меня совершенно не знаете.

— Это меня и огорчает. А давайте сыграем в игру. Представьте вместо этой комнаты телевизионную студию, в которой только журналист и интервьюируемый. Что-то вроде популярного сейчас ток-шоу, с одной лишь разницей, что не будет кинокамеры, а это, согласитесь, немаловажный фактор.

— Хотите услышать исповедь, Анатолий Ефремович? А сами вы к ней готовы? — Ольга усмехнулась. — Мы ведь бросим жребий, иначе я не согласна.

— Хорошо, кинем монетку, но тогда уж — чистую правду и ничего, кроме правды. Договорились?

— Договорились… Нет.

— Что?

— Анатолий Ефремович, я уступаю вам право выбрать себе выгодную роль ведущего. Мне слишком часто везло сегодня, и я не хочу искушать судьбу по пустякам.

— Замечательно. Я понимаю и принимаю вашу уступку. Итак, вы готовы излить душу, говорить честно и без утайки? Вы готовы к исповеди, дорогая моя незнакомка?

— Примеряетесь к роли священника?

— Клянусь хранить тайну исповеди как зеницу ока.

— Хорошо, задавайте ваши вопросы, но не больше трёх. Не будем забывать, что древние греки считали чувство мерыпоследним и высшим даром богов человеку.

— Учтите, я не приму односложных ответов. Мне нужны подробности. Если ответ положительный или отрицательный, его надо дать в развёрнутом виде.

— Вы так требовательны в преамбуле, что я начинаю волноваться.

— Это хорошо. Значит, будете собраны и серьёзны.

— Это вряд ли. Я стараюсь относиться ко всему в жизни с иронией. Так легче переносить неудачи. И только в любви я серьёзна.

— Неужели? Вы так молоды и уже имеете опыт в любви?

— Это ваш первый вопрос?

— Нет-нет… хотя… хорошо, пусть будет первый.

Ольга вышла на середину комнаты, немного помолчала, выдерживая паузу, как актёр перед монологом. Казалось, она искала глазами какой-нибудь предмет, чтобы сконцентрироваться на нём, словно ей нужна была точка опоры. Выглядела она взволнованной.

Бражинскому вдруг померещилось, что по лицу её пробежала судорога, белая кожа сморщилась, высохла и покрылась уродливыми старческими пятнами. Видение длилось несколько секунд. Бражинский тряхнул головой, отгоняя странный морок, и увидел прежнюю молодую и необыкновенно красивую девушку.

— Я любила одного человека, — начала Ольга. — И люблю его до сих пор, поскольку время не разрушило, а только укрепило это чувство. Я жду нашей встречи, хотя, наверное, его давно уже нет на свете. Но всё равно эта сладкая мечта меня не покидает. Я свыклась с ней, она стала моей путеводной звездой. Любимый приходит ко мне во сне, а иногда — словно наяву. Если я долго его не вижу, не разговариваю с ним, свет меркнет, меня ничто не радует: ни люди, ни музыка, ни книги, ни природа. Оттого что во мне живёт вечная надежда, я отношусь ко всему, что меня окружает, как к чему-то неизбежному — тому, что заполняет пустоту. Я всё больше верю в нашу встречу и придумываю ей тысячи объяснений — научных и фантастических, — на какие только способно моё воображение. Я изощряю его, становлюсь всё более изобретательной и делаю успехи, так что если отыщется могила и мне скажут, что в ней его прах, я не поверю. Сегодня со мной случилось невероятное. Трудно объяснить, но я чувствую сигналы, идущие отовсюду. Что-то произойдёт, о чём даже страшно подумать. Но я скажу: он где-то рядом…

Бражинский решил не показывать вида, что удивлён, и слушал до конца. Эта девица не переставала преподносить сюрпризы. Продолжая вести какую-то свою, непонятную игру, она всякий раз ловко ускользала от него. Если она не сумасшедшая, то, вероятно, что-то скрывает. Только зря: уже завтра ему на стол ляжет подробное досье, в котором будут не только её паспортные данные и биография, но даже медицинская карта со всеми анализами и прививками. Бражинский чуть скривил губы в улыбке, испытывая приятный зудящий азарт. Как бы она ни старалась, ни юлила, ни актёрствовала, теперь затащить её в постель было делом чести для него, для его мужского самолюбия — слишком много времени он на неё потратил. Бражинский попытался было угадать пьесу, отрывок из которой она так проникновенно читала, но вскоре отказался от этой затеи — театр он не любил.

Ольга смолкла, оставаясь печально задумчивой, словно продолжая немой диалог со своим таинственным возлюбленным.

— Чем больше вас узнаю, тем больше сомневаюсь, что вам восемнадцать. Вы говорите о любви, как зрелая женщина. Сколько вам лет на самом деле?

— Это ваш второй вопрос? — Ольга мгновенно перестроилась на шутливый лад.

— Мне надо хоть что-то о вас знать. Да, пусть это будет второй вопрос. Расскажите о себе: кто вы, где родились, кто ваши родители?

— Вы действительно этого хотите?

— Странный вопрос. Конечно. Но только правду.

— Правда бывает разрушительной. Но сегодня я не могу быть неискренней.

— Ольга, не пытайтесь подогревать мой интерес. Я и так сгораю от любопытства.

— Ну хорошо, — сказала она с заметным облегчением. — Потом не пожалейте.

Как и в первый раз, она несколько секунд молчала, как будто добивалась тишины и внимания зала.

— Я принадлежу к старинному дворянскому роду Кожевицких. Первое упоминание о нём относится к XVII веку, ко времени правления царя Алексея Михайловича, за религиозность и добрый нрав прозванного Тишайшим. Я родилась в имении матери под Киевом в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. Моё детство прошло среди нив и дубрав чарующей украинской природы. Поначалу моим воспитанием занимались мало, и все летние месяцы я проводила в играх и забавах с крестьянскими детьми. Они так ко мне привыкли, что принимали за свою, за равную, забывая, что я барская дочь. Отец мой из-за службы редко посещал нас, и я ещё не испытала на себе диктата его воли. Но имение вскоре было продано. Виной тому — мой дед, человек исключительно добрый, но легкомысленный. Привыкший жить на широкую ногу, он делал себе и близким дорогие подарки, содержал кучу нахлебников, помогал всем, кто только нуждался и не нуждался в помощи — о его неслыханной щедрости говорил весь уезд, и этим пользовались недобросовестные люди, а порой просто мошенники. В конце концов, он разорился. Имение закладывалось по многу раз, но спасти его не удалось…

— Браво, Ольга! Браво! И снова браво! — Бражинский несколько раз громко хлопнул в ладоши, встал и, подойдя вплотную, взял Ольгу за руку.

Какое-то время он молча разглядывал её лицо: её тонкие, взлетающие к вискам брови, припухшие губы и широко посаженные глаза, в которые хотелось смотреть бесконечно. Ольга мягко высвободила руку, подошла к камину и, облокотившись на него, соединила пальцы в замок.

— Я ценю ваш сочинительский дар и остроумный способ уйти от ответа, — сказал Бражинский. — Вы не хотите приоткрывать завесу? Вам нравится сохранять инкогнито? Хорошо. Мне не обязательно знать о вас больше того, что я знаю. А знаю я достаточно. Например, то, что вы потрясающе красивы, умны и очень желанны. Это ведь естественно, когда мужчина желает красивую женщину, тем более если она у него дома, ночью, в гостях и по своей воле.

Ольга молчала. В её улыбке появилось что-то новое, необычное, что могло, возможно, насторожить Бражинского, если бы он это заметил. Он подошёл к шкафу и распахнул дверцы. На полках плотными рядами стояли грампластинки.

— Я собираю только виниловые записи. Качество звука несравнимо с компакт-дисками.

Он вытащил один пакет в золотисто-чёрном оформлении.

— Учёные давно пришли к выводу, что классическая музыка лучше подходит для принятия серьёзных решений. Она не только снимает стресс, но и мотивирует к действию. Однако злоупотреблять ею нельзя: порой она бывает навязчива. Словно какой-то господин в строгом деловом костюме стоит за твоей спиной и отпускает умные и точные комментарии, а это не всегда удобно. С джазом куда проще. Он похож на старого приятеля, немного подшофе, который болтает с подругой твоей девушки, чтобы дать тебе возможность уединиться с любимой ради приятных минут развлечения.

Ольга по-прежнему молчала. Бражинский поставил пластинку и подождал, пока зазвучит музыка.

— Квартет Джона Колтрейна. Это то, что надо…

Пританцовывая, он подошёл к Ольге. Вино приятно расслабляло его. Когда он приблизился, она сняла локоть с камина и встала по стойке «смирно». Бражинский нежно провёл ладонью по её щеке, потом принялся гладить шею и плечи. Ольга не сопротивлялась и не отвечала на его ласки. Тогда он прикоснулся к её груди, неожиданно крепко и властно обнял и поцеловал в губы. Рука скользнула с талии вниз по бедру. Бражинский замер: его поразила податливость и одновременно холодность Ольги, но сомнение длилось недолго. Он вновь стиснул её в объятиях, без колебаний сунул руку в разрез платья… и отпрянул. Его точно обожгло. .

— Что это?

— Кольт девятьсот восьмого года, самозарядный, двадцать пятого калибра, — сказала Ольга как о чём-то обыденном, не стоящем внимания. — Револьверы я выбросила в реку. Тяжеловаты. Да и вряд ли мне ещё понадобятся. А вот эта игрушка — другое дело: удобно крепится резинкой к ноге и весит каких-то триста шестьдесят восемь граммов.

Она вертела кольт перед носом Бражинского, а тот, не сводя глаз с пистолета, медленно пятился.

— Взгляните, как помещается в руке. Конечно, с виду похож на зажигалку, и напугать им сложно. Сразу замечу: не стоит угрожать им маньяку или отъявленному бандиту. Это всё равно что замахиваться безопасной бритвой. Нет, из него надо сразу стрелять. Можно в воздух, если напавший заслуживает благородного предупреждения. Но опять-таки, по опыту знаю: на конченых негодяев такие жесты не действуют. Лучше, не раздумывая, бить на поражение. В ногу, руку, плечо — если хотите видеть преступника за решёткой и верите в справедливость закона. Или рассчитываете на предсмертное покаяние и возможность получить необходимые вам сведения. Если же вы прагматик, лишённый иллюзий, то выбора не остаётся. Надо целиться в голову или в грудь.

Бражинский продолжал пятиться. Белёсые брови лезли на лоб. Одной рукой он нервно теребил воротник рубашки, а другой, казалось, ощупывал воздух. Он так судорожно подрагивал пальцами, что, попадись ему барабан, выбил бы на нём тугую дробь.

— Что с вами, Анатолий Ефремович?

— Со мной?.. Что? — Бражинский побагровел. — Этот пистолет… Вы пришли с ним. Чего вы хотите?

— Вы спятили? Вы же сами меня пригласили, а пистолет я ношу исключительно для самообороны, — ответила Ольга с искренним недоумением.

Бражинский на секунду засомневался. Но всё равно продолжал отступать к антикварному креслу, в подлокотник которого была вмонтирована сигнальная кнопка вызова охраны.

— Не волнуйтесь, Анатолий Ефремович, я скоро уйду. Жаль прерывать вечер по такому нелепому поводу. Впрочем, у нас всё равно бы ничего не получилось… Да перестаньте вы пятиться! — крикнула она, и Бражинский остановился. — Вот так-то лучше. Я продолжу, с вашего позволения. У нас ничего не могло получиться из-за разности убеждений. Говорят, одно другому не помеха. Противоположности часто притягиваются, видимо, в силу необходимости взаимообогащения от нехватки каких-то веществ в организме. В таком случае половые отношения приобретают необычайную остроту. Такую, если хотите, цыганскую или испанскую страстность. Но я человек устоявшихся убеждений. Мой любовник должен либо разделять мои взгляды, либо быть абсолютно аполитичным. Вы, Анатолий Ефремович, для этой роли не подходите. Ваш политический контур лишён неопределённости, вы слишком конкретны и по своему типу находитесь далеко за пределами моей солнечной системы, если говорить метафорическим языком. Я не слишком образно выражаюсь?

В первую секунду, увидев пистолет, Бражинский перепугался, потом страх сменило смешанное чувство досады, раздражения, стыда и ненависти. Как легко он попался на удочку! Как ловко проделали с ним дешёвый трюк: сунули приманку и поймали за руку, точно последнего лоха. Он даже позабыл, что такое бывает. Немного придя в себя, Бражинский начал соображать. Он не сомневался, что девица была не одна, хотя в её поведении отсутствовала логика — если бы хотела убить, убила бы уже сто раз. Ждала случая подсыпать снотворное? Но вино в бокалы разливал он и не выпускал её из виду. В сон его не клонило — значит, план не сработал. Или она не за этим пришла?

— Ты кто? — рявкнул он с такой злобой, что кровь зашумела в ушах. — Воровка? Клофелинщица?

— Да бог с вами, Анатолий Ефремович! За всю жизнь меня никто так не называл. Шнифером называли, эсеркой, анархисткой, даже террористкой, но клофелинщицей — никогда.

— Террористка?! — взвыл Бражинский, и лицо его перекосилось.

— Нет-нет, это всё в прошлом. Какой терроризм в мои-то лета!

— Сумасшедшая! Клоун!

— Тогда уж клоунесса. Не кричите, пожалуйста, — произнесла она, болезненно морща лоб. — Мне и так плохо. Я готова расплакаться. А это недопустимо. Сейчас, здесь, перед вами. Знаете почему? Потому что вы победитель — победитель в который раз. Ваша живучесть феноменальна. Вы превзошли тараканов, а ведь они одни из самых живучих тварей на Земле. Неделю могут жить без головы. Вы, конечно, вряд ли. Но в целом виде вы непревзойдённый. Не конкретно вы, Анатолий Ефремович, а ваш человеческий вид. Он хорошо изучен и описан. Безусловно, национальная принадлежность добавляет ему эксклюзивных черт. От нашей азиатчины, прежде всего, непомерный снобизм. Степень возвеличивания собственного «я», очевидно, возрастает от сознания необъятности территорий, на которых вы плодитесь. Наверное, вы и во власть полезете, в политику, если ещё не пролезли. А там и вовсе пропадёте. Удивительные вещи происходят с людьми: стоит вскарабкаться на приступок, как самый ничтожный пигмей уже считает себя великаном. Если вас ещё не засосало в эту трясину, Анатолий Ефремович, остерегитесь. Я не вижу в вас той высокой нравственной опоры, которой должен обладать человек, идущий во власть. Хотя что это я! У вас же убеждения, свой взгляд на мир, теория так называемого «естественного отбора». С таким багажом — как не заявить о себе громким кличем и ударами кулаков в грудь? И всё же человек — это не животное, «естественный отбор» — не про него. А если я ошибаюсь и вы правы, то пусть уж лучше человечество вымрет, чем живёт в звериной шкуре. Во все, даже самые тёмные времена, люди старались думать о себе лучше, чем они были на самом деле, и это вселяло в них надежду. Не пытайтесь отнять у них последнее, Анатолий Ефремович, — веру в себя… В детстве нам кажется, что весь мир вокруг — солнце, небо, птицы, цветы, люди, родители, игрушки — создан для того, чтобы радовать и доставлять нам счастье. Ребёнок верит, что у него самая красивая мама и самый умный папа и он, ребёнок, лучше всех на свете. Его любовь к окружающим основана на безоговорочном признании того, что он единственный и неповторимый, что он — пуп земли. Этот детский эгоизм, своеобразная болезнь, проходит с годами, но у некоторых людей остаётся навсегда. Вот тогда и начинают плодиться всякого рода теории исключительности одних и заурядности и никчёмности других. Всё более образованные и неглупые люди рассуждают о неравенстве как о данности, к которой нужно относиться спокойно, как к чему-то неизбежному. Боже мой! Какие эшафоты, какие крематории и газовые камеры вырастают из этой, казалось бы, безобидной болтовни! Ничто не остаётся без последствий, и даже одно слово, брошенное в пустоту, не исчезнет бесследно — вернётся и прорастёт. Знайте: любое рассуждение о неравенстве в попытке его оправдать приводит, в конечном счёте, к преступлению. Неравенство унижает человеческое достоинство, убивает в людях всё лучшее. Вы должны запомнить это, Анатолий Ефремович, как «Отче наш». А если забудете, вам напомнят… Как бы высоко вы ни забрались, в каких бы неприступных крепостях ни прятались, какими бы несметными армиями ни охранялись, в любой час к вам может прийти вот такая маленькая и, казалось бы, слабая и беззащитная женщина в красном. Под платьем она пронесёт — через все металлоискатели на свете — миниатюрный, почти игрушечный кольт. И призовёт вас к ответу…

Вот и всё, что я хотела вам сказать. А теперь проводите меня до подъезда: я должна убедиться, что никто из ваших башибузуков не трётся у дома и вы не воспользуетесь кнопкой вызова охраны…

Когда Ольга ушла, растворившись в темноте между домами, Бражинский стремглав вернулся в квартиру и схватил телефон:

— Синицын! Сволочь! Где твоя грёбаная служба охраны? Меня сейчас чуть не завалили. Мигом ко мне! — Анатолий Ефремович бросил трубку и, багровея от злости, надсадно прошипел: — Сука!.. Анархистка!

15. Из письма Алексею (заключение и постскриптум)

…Из всех человеческих пороков я больше всего ненавижу ложь и страх, поскольку остальные произрастают из этих двух. Если когда-нибудь удастся уничтожить ложь и победить страх, на земле воцарится рай, но мне всё трудней верить в такую перспективу.

Иногда мне кажется, что человек — это ошибка. Его собрали из несовместимых деталей, и он получился слабым, глупым, беззащитным и безумным в страстях. В одиночестве он сходит с ума, а среди себе подобных задыхается, ищет свободу и почти всегда обуреваем маниакальным желанием править миром, даже если для этого мир нужно уничтожить.

Полюбить человека трудно. Я так и не смогла этому научиться. Но понять его возможно.

Когда я вижу закоренелого убийцу, властолюбивого тирана или ненасытного банкира-хапугу, я не испытываю ненависти. Я смотрю на них как на данность, как на то, что было, есть и будет. Это мы сами в той или иной степени концентрации греха. Они не хуже нас, в ком этих пороков меньше, потому что мы совершали то же самое, только в ином масштабе. Но ведь совершали! Убивали словом и поступком, и подавляли, и унижали, и воровали, и лгали, лгали, лгали…

Мир, всё, что он в себя вмещает, есть наше отражение. Чтобы сделать его лучше, надо измениться самим. Как заставить это сделать всё человечество, я не знаю. Но твёрдо убеждена, что начинать нужно с себя, а став другим, вести за собой остальных.

Я написала это письмо за один вечер, перед тем как решиться на последнюю авантюру в жизни. Не знаю, чем всё закончится, вернее — знаю, поэтому тороплюсь. Наверное, мой рассказ получился сумбурным. Нельзя уместить девяносто семь лет жизни в одном письме, но мне хотелось помочь тебе.

Запомни одно, мой мальчик, — мораль всегда проста. В детстве мы легко отличаем белое от чёрного и говорим в глаза: «Ты трус! Ты слабак! Ты предатель!» Всё, что усложняет мораль, — ложь.

Никогда не ставь себя выше других. Любовь к себе — это слепота. Впрочем, я бы не писала, если бы не была уверена в тебе.

Скоро ты должен будешь сделать главный выбор в жизни. Говорят, что выбирать человеку приходится много раз. Неправда! Выбор всегда один, если ты хочешь быть до конца честным с собой.

Никогда ничего не бойся! Никогда никому ничего не прощай!

Больше всего в своей жизни я дорожила тем, что не боялась сказать в лицо монстру: «Нет». Монстром может быть кто угодно и что угодно. Если ты найдёшь в себе силы говорить «нет», когда все хором кричат «да», когда ты один и никто не подаст тебе руку помощи, когда весь мир — сплошное кривое зеркало и все только и делают, что любуются собственным отражением, а ты упорно стоишь на своём, знай — ты стал другим, ты стал избранным. И ты нашёл свой путь.

Прощай, Алёшенька. Будь счастлив.

P.S.

Оставляю тебе квартиру и маленький домик с участком в деревне. Распоряжайся ими, как считаешь нужным.

По любым вопросам обращайся к Степану Аркадьевичу. Он производит впечатление высокомерного педанта, но это не так. Неправильно судить о человеке по первому впечатлению.

Однако он стар и скоро не сможет тебе помогать. Если будет совсем плохо и ты совершишь ошибки, за которые надо держать ответ не только перед совестью, но и перед законом (хотя надеюсь, до этого не дойдёт), разыщи человека по кличке Бриллиант и покажи ему перстень, который я вложила в письмо. Он тебе поможет. Как и где его разыскать — догадайся сам.

16. Свидание

Морозно и солнечно. Снег искрится, и нет мочи на него смотреть. Оленька жмурится и почти бежит. Она опаздывает. Её давно ждут.

Выдерживать характер и приходить на свидание позже назначенного часа Оленька взяла себе за правило. Пусть знает, что она не какая-нибудь легкомысленная особа. Юнкер Круглов это знает и ни за что не уйдёт, даже если отморозит ноги. И всё-таки Оленька беспокоится. По дороге она заскочила к модистке и совершенно позабыла о времени. Она примеряла шляпки — одну, вторую, третью — и расстраивалась: какую выбрать, если нравятся все? Измучилась вконец, а когда взглянула на часы, поняла, что опоздала.

Вот теперь приходится бежать, обращая на себя внимание прохожих, и сердиться из-за этого. Но ведь если он уйдёт, значит, не достоин. И всё же это бы её огорчило.

Юнкер стоял на мосту, глядел на застывшую реку. На нём был верблюжий бушлат и шинель с погонами военного училища. Сутулые плечи свисали над парапетом, и казалось, что ещё немного — и он кувырнётся вниз головой.

Оленька остановилась, перевела дыхание и пошла степенно, не торопясь. Лакированные сапожки важно захрустели по снегу. Юнкер её не заметил. Она зашла сзади и голосом высоким, звонким, детским, но полным достоинства, произнесла:

— Здравствуйте, Александр.

Вытащила из муфточки узкую кисть в лайковой перчатке и протянула Круглову. Тот вздрогнул, обратил на неё озябшее лицо с большими синими глазами в круглых очках. От холода стёкла заиндевели, тонкие усики под крупным костистым носом покрылись инеем, а губы выбелило.

Оленьке стало жалко молодого человека и совестно, что заставила его страдать на морозе. «Он всё-таки славный, — подумала она. — И у него красивые глаза. Как у антилопы».

Круглов увидел девушку и ожил. К щекам прилила кровь, белые хрусталики инея посыпались со щёток усов, под которыми просияла белозубая улыбка.

У Оленьки, однако, всё это вызвало неожиданную реакцию: улыбка и трепетный взгляд юноши покоробили её. Она перестала его жалеть и заговорила сердито:

— Господин Круглов, я прошу вас объясниться.

Резкий тон насторожил юнкера.

— Что случилось, Оленька?

— Фу, какая мерзость! — она сморщила вздёрнутый носик. — Я же просила вас никогда меня так не называть. Что за несносно пошлая манера!

— Простите, Ольга Васильевна. Это вырвалось случайно, — исправился Круглов и невольно вытянулся по стойке смирно.

— Следите, пожалуйста, за речью и не огорчайте меня впредь.

— Если бы вы знали, как я не хочу этого… Я стараюсь, но…

— Что «но»? — перебила Оленька. — Вы пытаетесь доказать мне свою любовь? Чем же? Тем, что средь бела дня влезаете на чугунную решётку моста и пугаете прохожих? Они думают, что вы собираетесь покончить с собой.

— Вы же сами приказали это сделать!

— Да, конечно, — согласилась Оленька. — Должна же я проверить вашу готовность рискнуть жизнью ради любви.

— И я доказал это.

— Вы доказали только то, что не трус. Это имеет значение. Человек, которого я полюблю, должен быть способен на подвиг.

— Я готов. Только прикажите! — пылко воскликнул юноша.

Оленьке понравился ответ, и она наконец смилостивилась — улыбнулась. Но через секунду снова нахмурилась. Карие глазки пытливо уставились на Круглова.

— Скажите, Александр, только честно, что у вас произошло с Антоновым?

Вопрос всполошил юнкера.

— С Антоновым? С каким Антоновым?

— Со студентом Михаилом Антоновым, — напомнила Оленька раздражённо. — Только не делайте вид, что не понимаете, о ком идёт речь.

— Нет, я понимаю, понимаю, — глаза Круглова стали вдруг маленькими и недобрыми. — Я не понимаю лишь одного: почему вы о нём спрашиваете? Что вас с ним связывает?

Вопрос прозвучал как предостережение. Оленька вспыхнула.

— Боже мой, какая муха вас укусила? Ничего меня с ним не связывает! Подумаешь, один раз танцевала. Ну и что? Он, между прочим, большой весельчак, не то что вы — бука.

Неожиданно красивое личико Оленьки исказилось, бровки подозрительно сошлись на переносице.

— Так значит, это правда? — проговорила она, медленно растягивая каждое слово. — Вы что же… вы действительно дрались с ним на дуэли? Из-за меня?.. Гайворонская все уши прожужжала, но я, по правде, не поверила. Она большая сплетница. Но теперь вижу. Всё вижу. Пойдёмте скорее отсюда.

Оленька решительно схватила Круглова за руку и повела за собой. Новость ошеломила её. Она не знала, как относиться к такому повороту. Нужно было время, чтобы прийти в себя, хорошенько всё обдумать, а делать это лучше на ходу.

Она шла стремительно, наклонившись вперёд, словно преодолевала встречный ветер. Но ветра не было. Погода стояла чудесная. Небо во всю ширь сверкало бирюзой. В окнах прыгали солнечные зайчики.

Долговязому Круглову приходилось горбиться, чтобы невысокая Оленька могла вести его за руку, как ребёнка.

Свернули на безлюдную улицу, остановились.

— Скажите, скажите скорее, как это было, — начала Оленька, задыхаясь от волнения больше, чем от быстрой ходьбы. Но тут же остановила его: — Нет, не говорите, не надо.

Она испугалась. Любовь, ревность, дуэль — всё выглядело прекрасным, возвышенным и романтичным, как во французском романе. И было ужасно страшно испортить это впечатление пошлой реальностью.

Порыв прошёл. Оленька опустила плечи и с облегчением вздохнула.

— Слава богу, всё обошлось без трагедии.

Потом лукаво стрельнула глазками снизу вверх.

— А вы — мавр, Александр. Отелло. У-у, вы страшный человек. Я вас боюсь.

— Ольга Васильевна! Что вы такое говорите! — от обиды у юнкера вместе с губами затряслись заиндевелые ресницы.

Оленька поняла, что говорит не свои слова. Персонаж, которого она играет, взял над ней непозволительную власть — его нужно укротить.

— Нет, я не это хотела сказать… Только если вы и впрямь меня любите, вы никогда не станете меня ревновать. Хотя бы потому, что ревность делает человека безумцем. Поклянитесь.

— Но поймите меня, Ольга Васильевна!

— Клянитесь!

— Клянусь… Но поймите и поверьте: никто и никогда, никакие Антоновы и иже с ними не будут любить вас так, как я. Пройдет пять, десять, может, двадцать лет, но я буду вас любить с прежней страстью. Даже стариком я буду любить вас… Вы позовёте, и я приду… приползу…

Оленька прыснула. Лицо Круглова стало пунцово-красным, словно обожжённым.

— Простите, Александр, я не хочу вас обидеть, но представить нас дряхлыми старичками, воркующими о любви — странно и смешно.

На левой реснице Круглова блеснула слезинка и сразу затвердела, схваченная морозом.

— Петрарка умер в шестьдесят девять лет, — сказал он дрожащим голосом. — До последней минуты поэт прославлял свою любовь к Лауре… — И продекламировал: — Благословляю день, и месяц, и годину, и час божественный, и чудное мгновенье, и тот волшебный край, где зрел я, как виденье, прекрасные глаза, всех мук моих причину…

Оленька задумчиво посмотрела на юнкера, потом тихонько произнесла:

— Поцелуйте меня.

— Что?

— Поцелуйте меня.

Она зажмурилась и привстала на носочки. Круглов снял очки и медленно потянулся губами. В последнюю секунду девушка подставила щёку.

— Я придумала! — воскликнула она и захлопала в ладоши, как хлопают счастливые дети. — Я всё придумала. Знаете, я вижу, как это будет. Пройдут годы, целая вечность. Мы не знаем, где мы будем и что с нами будет, как сложатся наши судьбы. В юности мы поклялись встретиться через много лет. Во время этого свидания произойдёт чудо: вспыхнет пламя, растает лёд, наши души родятся вновь и обретут счастье. И кто знает, может быть, вторую молодость. Всё, что было ненастоящим, исчезнет. Останется одна любовь. Это прекрасно! Вы — благородный старик. Я — дама в летах, не утратившая женского очарования…

Оленька остановилась, чтобы перевести дух. Круглов заметил, что она едва сдерживает смех.

— Мы встретимся на этом же мосту. Это будет прекрасный летний вечер. Нет — ночь! Мы встретимся в полночь — это время сказки и ожидания чуда, после двенадцати ударов, когда наступит новый день, день моего рождения...

Рыжая кудряшка выскочила из-под меховой шапочки и весело запрыгала над ресничкой.

— Теперь осталось назначить год свидания. Петрарке было шестьдесят девять. Вам, Александр, будет… сто. Вы превзойдёте великого лирика в своей преданности количеством прожитых лет. Я отдамся вам тогда же без всяких условностей. Ничто не помешает нашей любви. Итак, поправьте меня, если ошибусь в подсчётах. Это будет… да, тысяча девятьсот девяносто четвёртый год.

Оленька не выдержала, захохотала, обдавая Круглова морозным паром. Отбежала на несколько шагов и помахала рукой:

— До встречи, мой милый Петрарка! Не забудьте же — ровно в полночь! На мосту! Я буду молить Господа Бога, чтобы вы с годами, набираясь опыта и знаний, не обрели в конце концов старческого слабоумия. Это было бы жестоко…

Оленька добежала до конца улицы и скрылась за поворотом.

17. Война

Он любил это короткое время, когда эскадрон, идя лёгкой рысью, ещё не стлался в ливневом галопе, ещё не ударил ни один выстрел, и предстоящий бой представлялся забавным приключением для полутора сотен отъявленных головорезов, прошедших с ним огонь и воду. Ощущать себя частичкой этой страшной, необоримой силы было приятно. Но сейчас ему мешало предчувствие. Оно не шептало и даже не говорило — оно кричало криком, и его нельзя было унять никакими доводами.

Слева за балкой сплошной полосой тянулся лес. Курбанов прочёсывал его лично с двумя бойцами и клялся и божился (как всегда, картинно растопыривая короткие заскорузлые пальцы), что белых там нет. Круглов ему не доверял, в отличие от комиссара, считавшего классовую принадлежность индульгенцией от всех грехов и чуть ли не пропуском в рай. Бывший анархист Курбанов — всегда расхристанный и расхлябанный, с наглой ухмылкой под обвислыми усами, — отличался какой-то запредельной, бесшабашной отвагой, но верить ему у Круглова не получалось.

Эскадрон вышел из балки. До леса оставалось каких-то пятьсот метров, когда на опушке словно из-под земли выросли две тачанки и затакали пулемёты. Круглов упал грудью на луку седла и, жёстко пришпорив коня, подумал, что комиссар теперь сам, без его требования, поставит Курбанова к стенке. Если, конечно, выживет.

Воздух прорезал раскручивающийся свист летящего снаряда. Артиллерия! Чёрт возьми! Откуда она здесь?! Рядом скакал Сенька и беззвучно разевал круглый мокрый рот, показывая нагайкой в сторону леса… В трёхстах метрах ухнуло — комья мёрзлой земли и обледенелого снега взметнулись султаном.

— Нужно бить отбой! Нужно возвращаться! — кричал Круглов, но Сенькина лошадь уносила его далеко назад. Круглов оглянулся и получил пулю, которая ударила его в грудь и вышибла из седла…

Он лежал лицом вверх и слышал, как надсадно, захлёбываясь, строчат пулемёты, как гудит от конского топота земля.

Наконец всё стихло. Бой прекратился. Не размыкая век, Круглов попытался пошевелить руками, но боль остро обожгла от макушки до пяток, и он потерял сознание…

— Александр Григорьевич! Александр Григорьевич! Вы меня слышите?..

Круглов приказал себе открыть глаза — суконная звезда на Сенькиной будёновке поплыла в кровавом тумане.

— Живой… Ну, слава богу… Александр Григорьевич, а Лохматку-то мою убило. Я как увидел, что вы упали, так и стал её охаживать. А она, дура, несётся, со страху ничего не соображает. Тут её осколками и пришибло…

— Что с эскадроном? — просипел Круглов, с трудом отрывая от нёба прилипший язык. Теперь он боялся шевелиться, чтобы не повторилась волна горячей боли, которая кинула его в черноту беспамятства.

— Да кто ж его знает. Чай, ушёл вперёд. А кто и полёг… Вон два трупака и Лохматка моя валяются. Так что мы тут одни живые.

Круглов осторожно повернул голову.

Свинцово-пепельные облака стекали за кромку леса, а перед ним бугрилось обожжённое поле с рваными, зазубренными воронками. В десяти метрах раскинулся красноармеец, неестественно выпятив грудь, словно подпирая покрытое серой слизью небо. Вокруг снег был забрызган кровью.

— Александр Григорьевич, нам надо как-то выбираться, — сказал Сенька и, рыская глазами по сторонам, задвинул будёновку на затылок, открыв густой пшеничный чуб.

— Надо, Сенька, а как?

— А вот как… Я смотаюсь в лес, наломаю веток, сооружу волок, и мы помаленьку двинемся.

— Слушай, а может, по-другому? В Перховке должен стоять санитарный обоз. Тут недалеко. Сбегай. А я подожду.

Сенька мотнул пшеничным чубом.

— Не-а, Александр Григорьевич, я вас ни за что одного не оставлю. Меня потом комиссар пристрелит. Скажет: трус, предатель, бросил раненого командира. Не, никак нельзя… Да и кто знает, может, обоза в Перховке вовсе и нет… В общем, вы, Александр Григорьевич, лежите тут, отдыхайте. Я вас своим овчинным тулупчиком прикрою, чтоб не замёрзли.

— А ты-то как? В одной гимнастёрке?..

Сенька улыбнулся щербатым ртом.

— А мы сибирские. Нам энтот мороз и не мороз вовсе. Так, одно недоразумение…

Снег захрустел под Сенькиными ногами, и Круглов остался один. Он смотрел на небо и видел его таким же вспаханным разрывами и окроплённым кровью, как и вспученное холмистое поле, на котором лежал. Небо всё больше тускнело, переходя в угольно-чёрный цвет, и вдруг вспыхнуло, будто осветилось дюжиной прожекторов.

— Александр Григорьевич… Белые, — Сенька, тяжело дыша, прижал голову к груди Круглова. — Я только сунулся в лесок, а они оттуда — шасть… Не знаю — увидели, нет…

— Достань мой маузер. Дай мне…

— Держите.

Круглов почувствовал, как дрожат у паренька окоченевшие пальцы.

— Гады… Я сейчас их шугану, — сказал Сенька, скосив злые зрачки набок. — Они не ждут, а я их… Сейчас…

Он пропал. Через минуту хлопнул револьверный выстрел — один, второй, третий…

Круглов положил маузер на грудь, повернув его таким образом, чтобы удобно было выстрелить себе в подбородок. Он снова попытался немного перелечь на бок, и снова резкая боль отключила сознание.

Когда он очнулся, над головой висело всё то же низкое, хмурое, серое небо.

— Сенька… Сенька, — позвал Круглов слабым, истончившимся голосом, но ординарец не отозвался.

«Ну вот и всё», — подумал Круглов, когда услышал приближающийся топот коней и чью-то гэкающую речь. Он ещё крепче сжал рукоять пистолета — нет, в плен он не сдастся, да и всё равно его не пощадят. Пусть только подойдут поближе… Голоса стихли. А он всё лежал, уставив бесстрастный взгляд в небо, и ждал, временами теряя сознание…

Небо двигалось и меняло свой цвет, теперь казалось, что его выбелили свежей белой краской, и оно посветлело. Из-за плёнки облаков выпали две звезды. Круглов смотрел на них неотрывно, словно в них была его последняя надежда. Надежда на что? Он и сам не знал. Смерть его не пугала. За две войны он научился относиться к своей и чужой жизни с холодно-циничным равнодушием. Но эти две звезды явно хотели ему что-то сказать, что-то объяснить, заставить вспомнить, прежде чем он заснёт навсегда. Небо становилось всё ближе и ближе, и вот оно упало ему на грудь, опахнув широкими крыльями облаков. Звёзды сверкнули, превратившись в маленькие искорки в глазах, которые смотрели на него с лукавым прищуром. Он сразу узнал эти глаза, и сердце его, почти застывшее в холодной крови, встрепенулось и ожило. Волнистые рыжие волосы рассыпались струями, накрыли поле, лес, небо, словно защищая и излечивая его раны, и тёплое дыхание обдало его:

— Сашенька, это вы? Почему вы здесь? Почему лежите? Что с вами? Разве вы забыли? Вы забыли?.. Ну как же! Ровно в полночь. На мосту… Я буду вас ждать…

***

Михаил Вениаминович, пребывая в хорошем настроении, всегда напевал под нос: «Бу-бу-бу… бу-бу-бу…». А сейчас у него был повод особенный: трудный пациент шёл на поправку. Михаил Вениаминович поддёрнул пальцем мостик очков, крепко сидящих на широком мясистом носу, и, потирая ладони, довольно заурчал: «Бу-бу-бу… бу-бу-бу…». Да что и говорить, этот молодой человек со сквозным пулевым ранением возле сердца и отмороженными пальцами обеих ног — любопытный экземпляр с точки зрения медицины. По всем научным канонам он должен был умереть ещё месяц назад, но выжил, более того — быстро шёл на поправку. В прежние времена Михаил Вениаминович тиснул бы статейку в медицинский журнал, снабдив её броским названием, — уж больно случай уникальный. Но сейчас было не до статей: война… Ещё раз оглядев комэска Круглова водянистыми глазами, доктор сказал: «Ну-с, голубчик, всё пока у нас замечательно», — и ушёл мягкой скользящей поступью, что было удивительно при его внушительном весе и росте под два метра.

После Михаила Вениаминовича тотчас припорхнула Зиночка, сестра милосердия, подоткнуть одеяло, взбить подушку, пощупать лоб, сделать с десяток суетливых и бесполезных движений, которые выдавали её с головой. Она этого и не скрывала — своего особого расположения к молодому красивому командиру третьего эскадрона конармии товарища Будённого, с лицом белогвардейского поручика. Это замечали многие. Когда с ней заигрывали бойцы, уже готовые к выписке, Зиночка шипела змеёй, и её миловидное пухлое личико становилось злым и неприятным. А когда вертелась у кровати комэска, с него не сходило выражение ангельской кротости и душевной чистоты, и злые на язык красноармейцы прозвали её «хамелеоном».

Круглову казалось, что в госпитале сможет побыть наедине со своими мыслями, но времени, как ни странно, не хватало. То врачи, то Зиночка, то соседи по палате — особенно тот, рябой, вологодский хохмач и любитель хватать сестёр за мягкое место ниже спины (Зиночке, несмотря на её агрессивность, доставалось больше всех). Рябого обещали со дня на день выписать, но всё не выписывали, и он, явно пересидев, не знал удержу. Раненым это нравилось — всё меньше думалось о грустном. Рябой развлекал их тем, что доставал самогонку или приносил из соседних палат солёные солдатские анекдоты, травил одни и те же по многу раз и сам гоготал до коликов. Михаил Вениаминович ругался, стыдил, рябой смирнел, но ненадолго. В понедельник, к счастью, его наконец выпишут.

Оставались ночи. Но Круглов был ещё слаб, а шум и круговерть дня изматывали так, что он засыпал мгновенно и не просыпался до утра. Смутно вспоминался день, когда его привезли в госпиталь. От тряски в телеге он не приходил в сознание, а когда очнулся, первый вопрос был о Сеньке.

— А, паренёк ентот, что лежал в овражке? — уточнил мужик из санитарного отряда, который подобрал его в поле. — Так он уже холодный был…

Целый месяц Круглов шагал по тёмному длинному коридору, в конце которого горел свет, и не мог его пройти. Пол в коридоре был ровный и гладкий, но ему казалось, что ноги утопали в болотном грунте. Он вытаскивал одну ногу, перенося вес тела, потом переставлял её с помощью рук, и так до бесконечности. Свет в конце коридора остался недостижимым, но в один прекрасный день Круглов перестал видеть коридор. Михаил Вениаминович, главврач госпиталя, признался, что случилось невероятное. Видимо, где-то в небесной канцелярии посчитали, что комэска рано забирать, он ещё нужен на земле. Кто был тем горним посланником, сообщившим благую весть, его ангелом-хранителем, Круглов не забыл. Теперь он знал, что ему делать, и только ждал подходящей минуты.

Навещал комиссар. Рассекая воздух широкой мозолистой ладонью, как на партсобрании, рассказывал о делах на фронте, о наступлении, о предательстве Курбанова.

— Упустили мы его, товарищ Круглов. Сбежал из-под ареста. А перед тем во всём сознался, гад! Ну ничего, от большевистского суда не уйдёт ни одна контрреволюционная сволочь. Мы всех рано или поздно поймаем и порешим. А ты, Александр Григорьевич, выздоравливай и в строй. Нам тебя ох как не хватает…

Рябого выписали, и в палате сгустилась непривычная тишина. Раненые только теперь почувствовали, как им её не хватало, и, отгородившись друг от друга, погрузились в свои мысли.

К Круглову мало-помалу возвращались силы. Он пробовал вставать и ходить на костылях — не без присмотра Зиночки, которая кидалась помогать, хотя он не просил об этом. Маленькая, кругленькая, как мягкий комочек вылупившегося птенца, — Круглов боялся раздавить её своим весом, выпирающими под кожей тяжёлыми мослами, и, стиснув от боли челюсти и заглушив стон, рвущийся наружу, старался на неё не опираться.

Наконец пришла ночь — его ночь. Палата спала, и он знал, что теперь можно, теперь никто ему не помешает. Даже луна выплыла помогать, круглая и большая, светила в окно настольной лампой. Круглов свесил ноги с кровати и подождал, пока растают мухи перед глазами и отпустит жар, что накатывал при всякой попытке вывести тело из горизонтального положения. Через несколько минут он сумел перевалиться на подоконник и упереться в него локтями. Колени подрагивали, пот струился по спине, но он стоял твёрдо, и мысли в голове не путались, не сбивались. Круглов взял огрызок карандаша и мятый лист бумаги, который предусмотрительно спрятал под подушкой, чтобы не утащили на самокрутки.

«Дорогая Оленька!» — вывел он первую строку (слабая рука плохо слушалась), после чего замер и тут же зачеркнул написанное. Он так долго готовился, долго размышлял, подбирая каждое слово, что выучил письмо наизусть. Но сейчас эти выученные слова показались искусственными, фальшивыми. Кому, а главное, куда он собирался писать? Разве старый адрес Кожевицких ещё существовал? Круглов неожиданно понял, что всё это время видел длинный, красивый, волшебный сон. Наверное, для человека, у которого в метре от сердца прошла пуля, это естественно. В том сне он разговаривал со своей чудесной любимой Оленькой; в нём жил отец, полковник царской армии, погибший в Пруссии в Первую мировую; мать и сестра, уехавшие за границу после отречения царя и навсегда разорвавшие связи с родиной и сыном-отступником; в нём был старый мир, разбитый тараном революции и обращённый в пыль. Старый мир исчез, остались только воспоминания, сны, видения, и в них — его Оленька. Прекрасным призраком она спустилась с небес, явилась ангелом-хранителем на то заснеженное, израненное поле, чтобы спасти его, вселить надежду, поднять с колен, вдохнуть силу. Но никогда она уже не станет прежней — его живой, весёлой, ироничной, неугомонной, прекрасной девочкой. «Наверное, это и к лучшему, — подумал Круглов. — Ведь бестелесного призрака он сможет всегда носить в своём сердце; с ним его никто и никогда не разлучит».

18. Сонька Апперкот

— Савва Андреевич, я боюсь вашей африканской страсти. Вы так напористы. Я как-то случайно увидела вашу супругу — весьма импозантная дама. Неужели вам её мало?

Лицо Саввы Андреевича расплылось в наигранно-страдальческой улыбке. Он мысленно сравнил свою дородную, внушительной комплекции жену Авдотью Павловну, которая за последний год прибавила к своим двум складчатым подбородкам ещё один, с невесомой и обворожительной Анной Кузьминичной Галицкой и нервно захихикал.

Автомобиль нёсся по брусчатой мостовой, оставляя длинный хвост фиолетового дыма, и шофёр не мог не слышать разговора. Конечно, он давно привык к похождениям любвеобильного хозяина и научился держать язык за зубами, но его присутствие всё равно сковывало Булыгина и мешало приятному общению.

Савва Андреевич галантно приложился губами к ручке сидящей рядом дамы и, вытащив из кармана колечко с небольшим камушком, надел ей на палец.

— Ах, какое чудо! Как это мило! — восхитилась дама, раскрывая ладонь и со всех сторон разглядывая подарок. — Не ожидала, вот уж точно не ожидала от вас такого…

— Отчего же? Отчего же, дорогая Анна Кузьминична? Вы меня обижаете! Разве я не умею быть благодарным?

— Странно. А мне говорили, что Булыгин-мануфактурщик — сквалыга, каких поискать, — сказала дама, нарочно подзадоривая своего кавалера.

— Кто это говорил? Назовите! Ну же! — у Саввы Андреевича от возмущения надулись брылястые щёки, а у виска затрепетала проступившая синяя жилка.

— Да вот господин Краснов и господин Бердиев совсем нелестно о вас отзывались. Но знаете, мой дорогой, я им не поверила и вижу, что правильно сделала. Хотя на свете так много нечестных, непорядочных людей. Так много, что я от этого страдаю…

Булыгин фыркнул.

— Нашли кого слушать! Эти господа давно уже льют на меня грязь, потому что завидуют мне чёрной завистью. Я начал дело позже них и уже на коне, а они по уши в долгах. Краснов давеча приходил денег просить, а я не дал. Теперь он в отместку обо мне всякую гадость рассказывает.

— А что же не дали? При ваших-то богатствах?

— А нечего рот разевать. Слышали, как недавно его пощипали?

— Нет. А что такое?

— Представляете, заключил договор на поставку мехов с какой-то сибирской заготконторой. А в ней, как оказалось, Сонька со своими подельниками заправляла. Вот дурак, всё и потерял. Сам виноват!

— Это какая такая Сонька? Уж не та самая ли? — встрепенулась Анна Кузьминична, скрестив руки на груди.

— Она, она… Апперкот эта… Тьфу, господи, сила нечистая…

— Ой-ой! Ужас! Я боюсь! — Анна Кузьминична съёжилась, втянула голову в плечи и как будто уменьшилась в размерах. — Об этой разбойнице столько всего рассказывают, что мне бандиты теперь на каждом углу мерещатся.

— Успокойтесь, дорогая, со мной вам нечего бояться, —покровительственным тоном возвестил Савва Андреевич, вскидывая прыщеватый нос.

Галицкая недоверчиво захлопала ресницами.

— Что ж, вы знаете против неё верное средство?

— А как же! Ещё какое верное! — Булыгин выразительно постучал по лбу пальцем. — Вот это — средство. Головой надо думать, а не, пардон, известным местом.

— И что же вы, интересно, такое сделаете, если вам нож к горлу приставят?

— Ну, во-первых, не надо лезть на рожон, дорогая моя Анна Кузьминична, и шастать ночью по ресторанам. А во-вторых, если уж невмоготу, то не ходить с пустыми руками. — Булыгин незаметным, как ему казалось, движением выхватил из-за полы пиджака бельгийский браунинг и сунул даме под нос.

— Ах, пистолет! Уберите! Уберите сейчас же! Вы меня пугаете. — Галицкая театральным жестом закрыла лицо тыльной стороной ладони.

Булыгин спрятал оружие и, приобняв даму за плечи, стал её успокаивать:

— Милая Анна Кузьминична, не бойтесь, прошу вас. Я только продемонстрировал вам свою готовность вас защищать. Со мной вам нечего опасаться!

— Значит, я в безопасности? — спросила Галицкая, лукаво поглядывая сквозь раскрытые пальцы.

— В полнейшей! — почувствовав подходящий момент, Булыгин сложил бабочкой дряблые губы и потянулся с поцелуем.

— О мой рыцарь! — проворковала Анна Кузьминична и, увернувшись от слюнявого рта мануфактурщика, чмокнула его в покатый лоб.

Булыгин, не получив желаемого, разгорячился ещё больше и принялся хватать даму за грудь.

— Савва Андреевич, не теряйте бдительности, — произнесла Галицкая, слабо и неохотно отбиваясь от приставаний. — Вдруг вы не заметите, как к вам в автомобиль запрыгнет Сонька со своими головорезами.

Булыгин сдвинул кустистые брови и затравленно огляделся, но, не обнаружив ничего опасного, успокоился.

— Вы всё шутите, дорогая моя. Только напрасно это. Сонька уже пыталась протянуть щупальца к моим деньгам, да обожглась… Вот так-то-с.

— Ой, расскажите, расскажите. Это так интересно…

Автомобиль с шумным выхлопом остановился у подъезда дома. Встречать мануфактурщика вышел огромный волосатый мужик с чёрной курчавой бородой, похожий на цыгана. Анна Кузьминична посмотрела на него с нескрываемым восторгом, потом перевела взгляд на Булыгина, словно спрашивая: «Это что же такое?»

— А, каков молодец! — похвастался Булыгин, прищёлкивая от удовольствия языком, и помог даме спуститься на панель.

Они вошли в дом и, поднявшись по широкой мраморной лестнице, устланной ковровой дорожкой, очутились в богато обставленной гостиной. Здесь Анна Кузьминична дала волю своим чувствам. Обмахивая веером высоко вздымающуюся грудь, она сказала в сильном возбуждении:

— Послушайте! Какого голиафа вы держите в доме! Это просто ужас! Теперь я понимаю, почему вы не боитесь грабителей.

— А я расскажу вам, дорогая моя, как было дело. Работал этот бугай обычным дворником на Котельнической, а я, представляете, вздумал вечерком прогуляться. Ну, что греха таить, выпил немного и потерял, как говорится, бдительность. Тут мазурики меня и словили. Хлопнул себя по карману, а браунинга-то нет, дома оставил… — Савва Андреевич решил не ронять авторитет в глазах дамы и умолчал о том позорном факте, что от страха просто позабыл об оружии. — Ну, думаю, пропал. А тут, на счастье, Дементий-дворник поблизости метлой размахивал. Увидал беспорядок, кинулся и в два счёта мазуриков раскидал. Силища у него — ого-го какая! Ему бы в цирке работать, борьбой заниматься или гири кидать, а он улицы подметает. Так я его и подобрал. Он у меня теперь и за швейцара, и за дворецкого, и за начальника охраны. Подыскал в помощники тройку молодцов ему под стать. Вооружил. Да-с… У меня ведь и пулемётик имеется.

— Да что вы говорите! И как же вам Советы такое разрешили?

— Да кто их спрашивает! Коль не могут порядок в городе навести, так пусть и не мешают. Я уж сам о себе как-нибудь позабочусь…

Глаза Булыгина подёрнулись поволокой, он неожиданно театрально грянулся на колени перед Анной Кузьминичной и протянул к ней руки.

— О, наконец я дождался этой минуты! Теперь ничто мне не помешает признаться вам! Ненаглядная Анна Кузьминична, увидев вас, я будто стал моложе на десять лет и мне захотелось совершать безумства. Вы вскружили мне голову, лишили покоя и сна…

Савва Андреевич довольно резво проковылял на коленях к сидящей в кресле Анне Кузьминичне и порывисто заключил её в объятия, причём его прыщавый нос и дряблые губы уткнулись в ложбинку между женскими грудями.

— О, моя желанная… о, моё блаженство… — пыхтел Савва Андреевич, продолжая тыкаться носом, как младенец в поисках мамкиной титьки.

Анну Кузьминичну стало потряхивать, словно в приступе лихорадки. Она попыталась высвободиться из объятий Булыгина и, когда ей это не сразу удалось, зашлась раскатистым сиплым смехом:

— Прекратите!.. Прекратите!.. Умоляю вас. Я боюсь щекотки… Боже мой!.. Какой вы смешной и неуклюжий…

Мануфактурщик обиженно надулся.

— Простите, голубчик, но вы как паровоз, который несётся вне расписания. Куда такая спешка? Или у нас мало времени? Вы боитесь, что нас могут застать в пикантной ситуации? Признайтесь. Кто? Ваша жена?..

При этих словах Галицкая вскочила с кресла и забегала по комнате.

— Господи! Какая пошлость!.. Зачем я сюда приехала! Зачем поверила этому низкому, подлому человеку?..

Каждый раз, когда Анна Кузьминична напоминала Булыгину о его супруге, у него портилось настроение. Но сейчас он почувствовал, что его задели за живое. Булыгин встал с колен и, одёрнув полы пиджака, сурово произнёс:

— Зачем же вы так, Анна Кузьминична? Я вижу, вам доставляет удовольствие меня дразнить и огорчать. Так вот, спешу вас уведомить: моя жена и дочь находятся в Москве, где пробудут ещё неделю. Вам нечего опасаться. Нас никто не побеспокоит… Вот, я вижу, вы уже улыбаетесь, значит, сменили гнев на милость. Но послушайте, зачем же так?.. Я ведь со всей душой, а вы…

Анна Кузьминична и сама поняла, что перестаралась, и, чтобы разрядить ситуацию, метнулась к Булыгину, схватила его за голову и прижала к своей груди — при этом стало очевидно, что дама выше своего кавалера.

— Милый… милый… Ну, простите меня. Простите, мой рыцарь. Я незаслуженно вас оскорбила. Клянусь, что больше такое не повторится.

Галицкая звучно облобызала мануфактурщика в каждый глаз, потом слегка оттолкнула и, тыча сложенным веером ему в грудь, звонко и весело проговорила:

— Но я уже полчаса у вас в гостях, а вы ничего не предлагаете. Где обещанное вино? Где моё любимое бисквитное пирожное? Что, заманили в ловушку несчастную девушку, окружили страшными мужиками-великанами и морите голодом? Ах, вы проказник, Савва Андреевич! — Галицкая погрозила мануфактурщику пальчиком. Булыгин встрепенулся.

— Помилуйте, Анна Кузьминична! Помилуйте! Одна минутка! Всего одна минутка! — и громко хлопнул в ладоши.

И действительно, через минуту в гостиную вошли один за другим два лакея, неся подносы с вином, фруктами, конфетами, печеньем и пирожными.

Анна Кузьминична сразу съела одно шоколадное пирожное и тут же принялась за второе.

— Моё любимое. Пальчики оближешь, — промурлыкала Галицкая и, не отрывая глаз от воздушного крема, сказала:

— Савва Андреевич, вы обещали рассказать про вашу Соньку. Ну, то есть не про вашу, конечно, а про то, как она обожглась о вас.

Булыгин махнул рукой, прогоняя слуг, и сам стал разливать вино.

— С Сонькой, Анна Кузьминична, у меня получилась преинтереснейшая история. Отмечали мы как-то с месяц назад в «Бристоле» юбилей Куркина. Я знал его ещё до революции, он держал тогда небольшой кирпичный заводик. Так вот, хорошо отмечали, весело, дружно. Заговорили о Соньке. Накануне она взяла ювелирный на бывшей Большой Дворянской. Об этом во всех газетах писали. За столом атмосфера поменялась, общее настроение упало, и все стали большевиков чихвостить за то, что не могут порядок в городе навести. И тут я спьяну возьми да и прихвастни: мол, у меня в доме имеется такая охрана, что мне сам чёрт не брат. Пусть Сонька только в гости пожалует — я её встречу. Ну, сказал и сказал. Позабыл скоро. Только через два дня приносят мне письмо без обратного адреса. Кто принёс, спрашиваю? Да беспризорный, а его уж след простыл. Читаю и глазам своим не верю. Письмо-то от Соньки. Благодарит она меня за приглашение в гости, но прийти не может. Занята, мол, очень… Я сразу подумал, что розыгрыш, пошутить кто-то решил. Стал узнавать среди друзей и знакомых, кто был на том юбилее. Но все лишь плечами пожимают, и тут я сообразил: кому это нужно ерундой заниматься? Люди там были все серьёзные, деловые, до такого шутовства не опустятся. Нет, письмо подлинное. Известно, что у Соньки везде есть уши. Это она писала!

— Ну и что, по-вашему, это значит?

— А то и значит. Поняла Сонька, что со мной лучше не связываться, вот и нашла отговорку…

— Глупости говорите, Савва Андреевич. Не было такого, чтобы воры открыто признавались в своём бессилии. Скорее всего, у вас брать нечего. Вот Сонька и намекнула, что больно высоко возноситесь, что вы птица низкого полёта. А она привыкла работать по-крупному.

Булыгин побагровел, сверкнул глазами из-под нависших бровей.

— Ну знаете, Анна Кузьминична, если бы я вас не любил, то принял бы такие слова за оскорбление.

— Ой-ой-ой, как вас зацепило! Вы готовы меня взглядом испепелить. — Галицкая откинулась на спинку кресла, и в уголках её рта заиграла лучиками улыбка. — Так неужели это правда, Савва Андреевич? Ну, скажите мне, что это правда!

— О чём вы? Я не понимаю!

— Про ваше сокровище. Про знаменитую диадему с красным бриллиантом.

Булыгин не ответил, несколькими быстрыми глотками опорожнил бокал вина, пролив несколько капель себе на подбородок.

— Значит, это не пустые разговоры, — сказала Галицкая. — Значит, он есть — этот камень. А я, признаюсь, не верила. Мало ли что люди говорят?

— Вот и напрасно не верили, дорогая моя, — угрюмо пробурчал Булыгин.

— А я и сейчас до конца не верю. И не поверю, пока сама не увижу.

Булыгин снова ничего не ответил, упал в кресло с таким измученным видом, будто с бурлаками тянул баржу. Анна Кузьминична обошла его сзади, тонкими белыми ручками обвила его за шею и прижалась щекой к щеке.

— Мой пупсичек, — шепнула приторно-медовым, зазывающим голосом, от которого у Булыгина сердце зашлось от сладкого предчувствия. — Неужели вы откажете своей любимой птичке в таком пустяшном удовольствии — хотя бы в руках подержать ваше сокровище? Только и всего-то?

Савва Андреевич предпринял слабую попытку подняться с кресла, но не смог преодолеть обволакивающей нежности женских объятий и только сердито засопел. Через минуту, окончательно разомлев от ласк, он тем не менее всё ещё пытался сопротивляться всевозрастающему натиску Анны Кузьминичны.

— Поймите, поймите же меня… Для вас это прихоть, а для меня — память предков. Никто не должен касаться камня, кроме рук его хозяина. Я не могу его ни продать, ни подарить, только передать по наследству, потому что красный бриллиант — хранитель нашего рода... наш оберег… залог успеха в коммерции, и я не смею… не имею права…

— Да, да, да, — перебила его Анна Кузьминична. — Как я это обожаю! Боже! Обереги, талисманы, магические амулеты, заклятия, заговоры… Вы мне говорите, а у меня мороз по коже и такое чувство, будто лежу я голая в огромном зале, освещённая сотнями свечей, а вокруг — толпа голодных мужиков, — Галицкая понизила голос, и цвет её глаз, казалось, перетёк из карего в пепельно-серый. — И вот что я вам скажу, дорогой мой Аладдин. Мне вдруг вспомнилась египетская царица и её ночи любви. Помните, как это у Пушкина?.. «Клянусь: до утренней зари моих властителей желанья я сладострастно утомлю и всеми тайнами лобзанья и дивной негой утолю…» Я хочу исполнить её роль. Сегодня. Сейчас. Немедленно. Нет, нет, мой нежный пупсичек, я не настолько кровожадна, я всё же дитя нового времени и нравственного прогресса человечества. Я не буду требовать взамен вашей жизни. Боже упаси! Я вам отдамся в вашей спальне, на вашей постели, и на мне не будет ничего надето, кроме диадемы с красным бриллиантом…

Савва Андреевич снова попытался вырваться из цепких дамских рук.

— Что? Что вы там бормочете? Дорогой мой! Никаких «но»! Или я ухожу сейчас же. Вы меня разочаровали, Булыгин, — Галицкая резко выпрямилась и отошла от кресла, в котором Савва Андреевич сидел, словно намертво привязанный верёвкой. — Я в вас ошиблась. Я не люблю жадных и слабых мужчин. Где ваш голиаф? Отдайте распоряжение. Я уезжаю…

Анна Кузьминична подошла к дверям и остановилась, продолжая яростно обмахиваться веером.

— Подождите! Ну что вы, в самом деле! — У Саввы Андреевича зрачки бегали из стороны в сторону, а кожа на лице сделалась ещё желтее. Наконец мануфактурщика осенила идея, и он с надеждой и мольбой поглядел на Галицкую:

— Я подарю вам золотую брошь с изумрудами. Она стоит не меньше диадемы…

— Что? Что вы сказали? — Анна Кузьминична резко обернулась. — Вы собираетесь меня купить? Да за кого вы, сударь, меня принимаете? Я что, гулящая девка?

— Нет! Нет! Нет! — Булыгин схватился за волосы. — Я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что… согласен. Да, я согласен на ваши условия…

Анна Кузьминична в последний раз взмахнула веером, словно смахивая с лица маску оскорблённого достоинства. Жёсткая морщинка на её лбу разгладилась, губы осветила улыбка, а на румяных щёчках заиграли ямочки. Невесомым, парящим шагом, как у Матильды Кшесинской, она подлетела к Булыгину, схватила его за уши и одарила длинным чувственным поцелуем.

— Вы чудо! Я теперь вижу, какой вы на самом деле. Таким я вас обожаю…

***

Через полчаса Булыгин, неся в руках шкатулку из красного дерева, вошёл в спальню, освещённую тремя бронзовыми подсвечниками, которые лакей Федот разыскал на чердаке среди старого хлама. Это был ещё один каприз, исполненный в угоду разбушевавшейся фантазии Анны Кузьминичны Галицкой. Подсвечники стояли по углам спальни и возле широкой кровати с высоким резным изголовьем, на которой уютно расположилась молодая гостья. Она лежала на взбитой подушке, распустив рыжие волосы, укрытая до подбородка большим атласным одеялом. При появлении Булыгина дама импульсивно протянула к нему руку.

— Иди ко мне, мой счастливый избранник, и укрой моё чело волшебной диадемой, — продекламировала она певучим голосом.

Булыгин, в одной белой сорочке и полосатых брюках на подтяжках, влез на кровать и трясущимися, одеревеневшими от волнения пальцами долго пытался извлечь диадему из шкатулки. Галицкая не стала дожидаться — нетерпеливо схватила украшение и сама водрузила себе на голову. При этом край одеяла сдвинулся, и Савва Андреевич, к великому изумлению, обнаружил, что дама вовсе не обнажена: на ней всё то же французское платье из голубого шёлка, в каком она приехала.

— А-а? — протянул Булыгин, раскрывая сморщенную ладонь в вопрошающем жесте, но, кроме этого невнятного «а», ничего не смог произнести. Дама вдруг выскользнула из-под одеяла и, схватив подсвечник, подбежала к зеркалу. Встала к нему одним боком, другим, наклонилась вперёд, вытягивая шею, откинулась назад, любуясь своим отражением и тем, как вспыхивает, переливаясь всеми гранями, красный бриллиант. Так продолжалось до тех пор, пока Савва Андреевич не обрёл наконец дар речи и смог выдавить из пересохшего горла:

— Это как понимать?

В ответ раздался громкий и размеренный троекратный удар во что-то пустое и медно-гудящее. Савва Андреевич вздрогнул и выкатил слезящиеся глаза.

— Ну вот и здрасьте, зачем же так грубо, примитивно! — скуксилась Анна Кузьминична и, прикусив нижнюю губку, недовольно сморщила носик. — Господи, так испортить всё впечатление! Достаточно было в стену. Зачем же в таз? Нет, это определённо плохое представление…

Стук повторился. Опять трижды. Но теперь, прислушавшись, Булыгин, пожалуй, согласился с Анной Кузьминичной в том, что били в таз или в пустое ведро.

— Это что? — спросил Савва Андреевич, совершенно сбитый с толку.

— Ах, дорогой мой Савва Андреевич, боюсь, что это ваша судьба. И ваша больная печень.

— Больная что?.. Печень?.. Что за вздор. При чём тут печень?..

— При том, что вам придётся много пить, чтобы вычеркнуть из памяти эту ночь. А пьянство, знаете ли, чревато последствиями.

— Что-о?! Что такое?! — Булыгин начинал понемногу прозревать, но страшная догадка ещё не вполне утвердилась в его мозгу.

— О нет-нет, Савва Андреевич, вы перепутали реплику! Не «что такое?», а «я звал тебя и рад, что вижу». Однако, судя по вашему лицу, вы совсем не рады. Это никуда не годится. Вы ведь сами меня пригласили. Вот я и пришла.

Последние сомнения отпали, и Булыгин, придавленный свершившимся фактом, обречённо прохрипел:

— Сонька…

— Здравствуйте, — поприветствовала его гостья. — Сейчас мне нужно, если следовать точно тексту пьесы, попросить вас дать мне руку. А вы должны её подать и произнести с гримасой мучительной боли на лице: «О, тяжело пожатье каменной десницы!» Но я не уверена, что мы сможем это доиграть, судя по вашему состоянию. А жаль.

— Сонька! — вскрикнул Булыгин. У него наконец прорезался голос, дряблая шея мануфактурщика раздулась и побагровела, когда он принялся натужно звать охрану: — Дементий! Дементий! Ко мне! Сюда! Быстрее!..

Дверь распахнулась, правда не сразу, и в гостиную вошёл Дементий, выряженный как франт — в чёрном бархатном фраке, в крахмальной манишке, в перчатках и котелке. За его спиной, в точно таком же наряде, выстроились трое слуг, которых Булыгин нанял ему в помощники.

— А это правильно, — сказала Сонька. — По окончании спектакля полагается общий выход актёров, чтобы зрители могли ещё раз лицезреть своих кумиров и воздать должное их мастерству… Дементий, — обратилась она к бородатому гиганту, которому фрак явно жал в проймах, — а мне нравится твоё новое имя. Сам придумал? Не обессудь, если я буду и впредь называть тебя так.

Дементий пожал плечами и слегка кивнул, и Булыгин увидел у него в ухе (чего раньше не замечал) золотую серьгу.

— Ну вот, Савва Андреевич, я не жду от вас бурных аплодисментов, — сказала Сонька с язвительной усмешкой. — Каюсь, что не все мизансцены прошли одинаково гладко. Ну как получилось. Честно признаться, я не хотела приходить к вам в гости. Но Дементий за два месяца пребывания в вашем доме так и не выяснил главного — где вы прячете свои капиталы. Вы очень осторожный человек. Это похвально. Но слабость к женскому полу вас сгубила. Мои люди предлагали выбить из вас признание, но я не выношу насилия. Мне нравится, когда клиент добровольно, без принуждения, отдаёт ключи к заветному ларчику. Будем считать, что эта диадема — плата за мой труд. А больше мне ничего не нужно. Прощайте, мой славный рыцарь. Если заскучаете или снова почувствуете желание бросить вызов судьбе, зовите в гости. Я обязательно приду…

19. Побег

Он хорошо держался, этот бывший штабс-капитан. Многие на его месте ломались. Охотно реагируя на любые отвлечённые темы, которыми следователь пытался его запутать, тут же замолкал, когда речь заходила о подполье. Менкус, присутствовавший на допросе, в конце концов не выдержал:

— Если вы продолжите играть в молчанку, вас расстреляют.

Штабс-капитан поднял на него тусклый, безжизненный взгляд, и начальник губотдела ГПУ понял, что от арестованного ничего не добиться.

Дело зашло в тупик из-за предательства Сергачёва. Нужно было ещё выяснять, как он попал в ГПУ, кто дал рекомендацию, но Круглов не верил, что здесь можно найти хоть какую-то зацепку. Пять долгих месяцев чекисты выслеживали белогвардейское подполье, а когда собрались брать его, предатель предупредил заговорщиков об облаве. Полгода работы ушли насмарку. Менкус впервые сорвался, узнав, что Сергачёва застрелили при попытке к бегству.

— Кто стрелял? — в бешенстве орал Станислав Адамович, обычно не повышавший голоса на подчинённых.

Виновным оказался молодой красноармеец из охраны, безусый пацан, необстрелянный, только недавно пришедший в органы. Что с него взять? Чтобы бить точно по ногам контры, надо иметь сноровку и хладнокровие, а это приходит с опытом.

Ну что ж, теперь придётся начинать всё сначала, но думать об этом Круглов будет завтра. К концу дня у него слезились и отказывались видеть глаза, мышцы спины сводило судорогой. Пуля, которую он поймал в кавалерийской атаке зимой девятнадцатого, прошла навылет, но повредила какой-то нерв. Хорошо, что не парализовало, но теперь от больших нагрузок и сырой погоды донимала боль, так что хотелось выть по-волчьи.

А ещё ждала прорва дел с чёртовой Сонькой, которая в последние месяцы обнаглела до крайности. Хитрую бабу ловили третий год и не могли поймать. Она, как зверь, чувствовала и обходила все ловушки и западни, никогда не повторялась в своих преступлениях, и нэпманы, пострадавшие от неё, давали противоречивые показания. Не могли толком объяснить, какого цвета её волосы, глаза, во что одета, какие рестораны предпочитает и кем представляется, когда заманивает очередную жертву своими хитрыми женскими уловками. Из того, что о ней рассказывали, можно было составить портреты десятка разных женщин. В них Сонька растворялась, как в потёмках, и казалось, что её не существует в действительности.

Круглова подключили к розыскной работе по Сонькиной банде, несмотря на то что с утра до ночи он занимался контрреволюционным подпольем. Людей не хватало, работали на износ, но Менкус никого не щадил: партия большевиков ставила первоочередной задачей повсеместную ликвидацию бандитизма. Собранные материалы по Соньке были обширны, но не содержали ничего конкретного. Круглова удивил один факт: за два года своего существования банда Апперкот не совершила ни одного убийства. Все преступления Сонька тщательно планировала и расписывала как сценарий фильмы или короткого скетча, где каждому персонажу отводилась определённая роль, а кровь, если и лилась, то, как правило, бутафорская. Узнал Круглов и историю происхождения Сонькиной клички. Знаменитая разбойница якобы владела искусством английского бокса. Своим излюбленным приёмом, ударом «апперкот», она валила с ног взрослого мужчину. Верить в это Круглов наотрез отказывался. Из всех противоречивых данных о лихой предводительнице одно было несомненным: Сонька — молодая, субтильная девушка, и какой бы силой удара ни обладала, его нокаутирующие способности явно преувеличены. Чепуха какая-то, да и только…

Было уже поздно, Круглов собирался домой, когда в кабинет ворвался взмыленный Сошников.

— Новость слыхали?

— Нет.

— Соньку взяли.

— Да ну? Где? — Круглов опустился на стул, устремив на Сошникова притупленный и плохо соображающий от усталости взгляд.

— Её опознал ювелир с Алексеевской и сообщил Гудкову. Он со своими ребятами нагрянул в ресторан и взял бы не одну Соньку, а всех её подельников. Но эта бестия показала зубы. Заявила, что в случае чего будет прикрываться заложниками. Часть посетителей, в основном женщин, она отпустила, а другую оставила, выбрав кого побогаче да повлиятельнее. А затем предложила сделку: её люди уходят, а она сдаётся.

— И что же, Гудков согласился?

— Да. Говорят, из-за Селиванова.

— Это что за фрукт?

— Какая-то шишка из совнархоза. Представляете, пришёл в ресторан отмечать день рождения своей любовницы. А это сама Сонька! Хотел бы я увидеть его физиономию, — Сошников скривил лицо и прыснул…

***

Круглов жил в доме своего отца, царского полковника, в котором занимал самую большую комнату — бывшую гостиную. Остальные, согласно декрету советской власти, между собой делили семья заводского рабочего из шести человек (он сам, жена, мать и трое маленьких детей), вдова красноармейца с несовершеннолетней дочерью и одноногий старик Поздняков. Большую часть времени Поздняков проводил на кухне: сидел, закинув культю на здоровую ногу в дырявом сапоге, всегда пьяный и злой. В этот раз Круглов столкнулся с ним в коридоре. Поздняков курил, прислонившись к стене, с деревянным костылём под мышкой, и пускал струи едкого до одури дыма. Глаза его прикрывали красные, набрякшие веки, и казалось, что он дремлет. Круглов хотел пройти мимо (старик бывал докучлив), но тот схватил его за локоть.

— Григорьевич, а я тебя жду… Поговорить надо…

Круглов устало кивнул и, не проронив ни слова, направился к себе. Поздняков заковылял следом.

— Вот ты мне скажи: за что кровь проливали, а? За что я ногу потерял на фронте? За то, чтобы упыри-буржуи опять повсюду заправляли? Это как получается? А?..

От старика шёл угарный запах табака и сивухи, и Круглов подумал с обречённым смирением, что через пару минут в его комнате станет не продохнуть. Он грузно опустился на кровать, не разбирая её, и с наслаждением вытянул очугуневшие ноги. Поздняков остановился в метре, навалившись грудью на костыль, весь низ которого испещряли следы собачьих зубов и ножевых порезов. Не обращая внимания на измученный вид соседа, старик продолжил напористо:

— Вот ты, комиссар, объясни мне, простому рядовому, что деется? Куда большевистская власть смотрит? Почему капиталисты нынче голову подняли, жируют, наглеют, баб своих в золото да меха разодевают, а народ как был в дерьме, так и остался? Это что же получается: в партию контрики затесались и сеть паучью сплели? —Поздняков перешёл в натужный крик: — Так ты знаешь меня, комиссар, за мной не заржавеет. Эту гниду недобитую враз на чистую воду выведу! Я их всех к стенке!.. Они у меня!.. Я… Мы…

Одноногий хлопнул себя по ляжке, где раньше у него висела кобура револьвера, и вдруг голос его надломился, он глухо, сотрясая плечами, утробно зарыдал.

Немного позже, когда старик успокоился и, вытащив из кармана грязный платок, шумно высморкался, Круглов, не размыкая век, сказал:

— Ты не волнуйся и не кричи. Всё это временные меры, чтобы поднять страну из руин, наладить хозяйство… Это новой экономической политикой называется… Пойми, так надо… А буржуазии никто власть обратно не отдаст, не для того мы за неё с тобой кровь проливали… не для того…

Он говорил всё тише и уже бормотал что-то бессвязное, уронив голову на спинку кровати. Ему снилось снежное поле в чёрных пятнах воронок, слюдяное небо и две одинокие мерцающие звезды …

***

Утром Круглов проспал, что случалось с ним редко. Он быстро оделся и, не позавтракав, вышел из дома. В здании ГПУ возле лестницы увидел Сошникова в окружении таких же, как он, молодых сотрудников. Сошников что-то рассказывал, прерываемый всплесками дружного хохота. «Опять анекдоты на работе травит», — подумал Круглов и, проходя мимо, бросил через плечо:

— Зайди ко мне.

Сошников попал в органы по комсомольской путёвке пару месяцев тому назад, но казалось, что в отделе он уже давно, поскольку успел со всеми познакомиться и подружиться. Общительный, простодушный, весёлый, немного безалаберный, он меньше всего подходил для работы в ГПУ, где требовались дисциплина, организованность, методичность и строгость. Так считал Круглов. Но он понимал, что людей с такими качествами набрать непросто, поэтому кадры нужно растить и воспитывать.

— Тебе что, делать нечего? Нашёл время на анекдоты! — сказал Круглов, перебирая на столе папки с бумагами.

— Да какие анекдоты, Александр Григорьевич, — обиженно прогундосил Сошников. — Тут Соньку привезли на допрос.

— К Ивашову? — машинально поинтересовался Круглов, зная, что следствие, скорее всего, будет поручено ему.

— Да.

— Ну и что?

— Так все побежали смотреть на неё: правда ли говорят, что она чертовски красивая баба.

— Тебе точно делать нечего…

— Ага, нечего. Поглядели бы на неё, не говорили бы так.

— Что в ней особенного? Женщина как женщина.

— А вот и нет. Готов поспорить на что угодно, что такой крали вы не видели. Глазищи — во! — Сошников развёл руки, как рыбак, хвастающийся уловом. — Как глянет — точно из «Максима» полоснёт. У Митьки у нашего, у часового, как она на него зыркнула, так ружьё из рук и выпало.

— Что? — Круглов оторвался от бумаг, снял пенсне и с недоверием посмотрел на Сошникова.

— Ну… почти что выпало.

— Это у того, кто на входе?

— Ага.

— Он что, пьяный?

— Да не-е… Это всё из-за Соньки. Из-за этой ведьмы…

— Ладно. Хватит болтать. — Круглов вновь водрузил пенсне на крупный нос и стал писать. Потом распорядился: — Вот с этой запиской пойдёшь к Зыкову. После него отправляйся на Малую Дворянскую. Помнишь старушку из двадцать восьмой квартиры? Расспроси её поподробнее. Только аккуратно и, главное, вежливо. А после я тебе ещё задание дам.

— Понял. Уже бегу.

Но через две минуты Сошников с расплывшейся на лице улыбкой протиснул голову в дверь.

— Ты ещё здесь?

— Александр Григорьевич, гляньте на Соньку. Её как раз ведут от Ивашова.

Круглов собирался идти с докладом к Менкусу, поэтому взял документы и вышел из кабинета. По коридору в сопровождении двух конвоиров прошла маленькая щуплая женщина с медно-рыжими волосами. Круглов взглянул на неё один раз и, прислонившись к стене, стал медленно оседать.

— Что с вами, Александр Григорьевич? Вам плохо? — Сошников успел подхватить начальника под мышки.

— Старая рана, Петя… старая рана, — прошептал Круглов и, стиснув зубы, чуть слышно простонал.

***

Менкус любил пускаться в длинные рассуждения, уводящие от основного вопроса, и неожиданно возвращаться к нему с уже готовым решением. И сейчас, слушая его пространный монолог о новых декретах советской власти, о бандитизме, о причинах, тормозящих развитие народного хозяйства, Круглов чувствовал, что Менкус ему откажет…

Александр Григорьевич не спал всю ночь. Когда из кабинета начальника отделения вывели подследственную, он узнал в ней свою первую, самую большую и, пожалуй, единственную любовь — Оленьку Кожевицкую. В ту же секунду в глазах у Круглова потемнело, в грудь будто ударило свинцом, как тогда, в январском лесу, и земля ушла из-под ног.

Сошников помог добраться до кабинета, а потом и до дома.

Круглову нужно было побыть одному. Он убедил Сошникова, что с ним всё в порядке, и отпустил его. А потом всю ночь ходил и ходил из угла в угол… Что это? Как это? Разве можно в такое поверить? Его милая, нежная Оленька, его ангел-хранитель и это чудовище, которое держало в страхе весь город, — одно лицо! Круглов пытался убедить себя, что женщина, которую он увидел в ГПУ, только отдалённо напоминает Оленьку, что это другой человек, но внутренний голос, во всех ситуациях сохранявший холодную рассудительность, говорил: «Нет, таких глаз, губ, таких волос нет ни у одной женщины на свете. Это она — твоя Оленька. Значит, смирись и успокойся». Но успокаиваться он не собирался. Если это так, если это она, то что может связывать её с уголовным миром? Возможна ошибка, и кто-то другой прячется за спиной невиновной девушки и манипулирует ею. Она попала в беду, и ей нужна помощь! Но голос снова был категоричен, и его доводы выглядели неопровержимыми: «Не забывай, что Соньку взяли с поличным, и на неё указали десятка два свидетелей. Так к чему эта истерика и желание спрятаться от правды? Возьми себя в руки!..»

Он брал себя в руки, но всё равно отказывался верить и понимал, что только один человек может объяснить ему это страшное, немыслимое превращение. Только она сама! Сама Ольга Кожевицкая!

На следующий день Круглов пошёл к Менкусу, чтобы убедить его передать дело Соньки Апперкот ему, начальнику отделения по борьбе с контрреволюцией. Для этого нужны были веские аргументы, и ему казалось, что он их нашёл.

В деле о белом подполье существовала слабая ниточка, ведущая к уголовникам. Белогвардейцев снабжал оружием и взрывчаткой некто по кличке Валет, известный в преступном мире барыга. Поймать его не удалось, и Круглов просил Менкуса дать ему возможность проработать эту версию, то есть попытаться найти пути к подполью через уголовников. Если обещать Соньке жизнь в обмен на сотрудничество, то можно нарыть какую-нибудь полезную информацию.

Теперь, сидя в кабинете и слушая витиеватую речь начальника управления, Круглов думал, что ничего не получится — Менкус на это не пойдёт. Да и сам он, будь на месте подследственной не Кожевицкая, а настоящая Сонька, посчитал бы такую идею бредовой. Из опыта общения с представителями уголовной элиты он знал их непререкаемую позицию в отношении власти. Но Менкус, перечислив под конец цели новой экономической политики, неожиданно вернулся к рапорту начальника отделения:

— Хорошо, товарищ Круглов, попробуйте. Всё может быть, а что?.. Даю вам неделю. Если Сонька не согласится сотрудничать со следствием, тогда нет смысла затягивать дело для передачи в суд. Пусть народ видит, что мы успешно боремся с преступностью и скоро победим её окончательно. Соньку расстреляют. Это послужит предупреждением всем тем, кто не хочет жить честно по законам советской власти…

***

Идя на допрос, Круглов волновался не меньше, чем десять лет тому назад, когда молодым юнкером спешил на своё первое свидание. В присутствии Оленьки он боялся думать и дышать, а однажды зимой, в сильный мороз, прождал её два часа и окоченел настолько, что превратился в ледышку. Но когда она пришла, когда он увидел её живые, искрящиеся глаза, то позабыл о холоде и почувствовал, как приятный спасительный жар разливается по телу. Теперь он испытывал такой же жар, хотя стояла промозглая осень и в изоляторе было холодно.

Круглов вошёл в допросную. Кожевицкая взглянула на него и не узнала. В отличие от неё, Круглов сильно изменился. Вместо прежнего милого, застенчивого, близоруко глядящего сквозь очки наивного юноши в камеру вошёл худощавый, лысеющий мужчина с жёстким лицом, со шрамом, стекающим от правого глаза к подбородку, в пенсне на длинном породистом носу. Круглов положил папку на стол, сел и представился. Кожевицкая с минуту глядела с напряжённым вниманием и недоумением, потом вдруг запрокинула красивую голову и исступлённо захохотала. Когда успокоилась, скривила рот в язвительной усмешке.

— Воистину революция творит с людьми поразительные вещи. Одному даёт крылья и умение летать, другого превращает в пресмыкающегося, а третьего выставляет посмешищем. Саша, взгляни на себя: пенсне рафинированного интеллигента, склонного к рефлексии, а кожанка — кондового материалиста, ослеплённого идеей всемирной революции. Разве такое совместимо?

Круглов молча катал желваки на скулах.

— Впрочем, — заключила Кожевицкая, — каждому своё.

Они потрясённо глядели друг на друга, но теперь он не отводил в смущении глаз, а она не могла ему ничего приказать. Например, совершить очередной безумный поступок: влезть на парапет моста и, балансируя над пропастью, у всех на виду громко признаться ей в любви. Напрасно она искала в нём хотя бы чёрточку того прежнего Саши, с которым могла делать всё что угодно. Теперь это был другой человек. Он вышел, казалось, из плавильной печи, где в тысячеградусном пекле его переплавили, а потом залили в форму. По всем земным законам он должен был сгореть в этом адском пламени, погибнуть, но он выжил и стал кем-то другим, непонятным.

— Вы правы, — произнёс наконец Круглов, обращаясь на «вы», — революция меняет людей. Меньше всего я ожидал встретить вас здесь.

— Вас точит любопытство? — Кожевицкая вслед за ним перешла на «вы». — Поэтому вы пришли?

— Я пришёл как следователь.

— Разве вам ещё не всё понятно? — По её красивому и по-прежнему юному, не подвластному времени лицу пробежала судорога раздражения. — Разве у вас недостаточно улик, чтобы приговорить меня к расстрелу?!

Круглов опустил глаза, раскрыл папку и начал бесцельно перекладывать листы бумаги. Три минуты прошли в молчании. Затем он резко поднялся и вышел.

На следующий день они встретились снова. Ночь для обоих была испытанием: оба не спали, думали. Со стороны всё выглядело обыкновенно: следователь вёл протокольный допрос по делу, в котором давно пора было ставить точку, он лишь соблюдал формальности, а подследственная, не строя в отношении себя никаких иллюзий, хотела, чтобы всё поскорее закончилось.

Прошёл час. Круглов закрыл папку и стал завязывать тесёмки. Его пальцы застыли в последнем движении, и тогда, не поднимая глаз, он сказал:

— Я ведь ничего не забыл. Мне трудно притворяться, что это не так. Если мне скажут, что завтра тебя не станет, то и меня не станет тоже, вернее, того Саши Круглова, наивного, чистого юноши, которого я считал своим долгом беречь и спасать в себе, когда это казалось невозможным. Поговори со мною... Хотя бы на несколько минут стань той, которую я любил…

Она чуть заметно улыбнулась. Он почувствовал, что минута, которую ждал, наступила. Они переживали это вместе. Если бы не зарешёченное окошко под потолком, не голые сырые тюремные стены, он мог бы поверить, что вновь стоит на том мосту много лет назад и пытается разгадать неуловимый, всегда ускользающий от него взгляд.

— Когда-то я поклялась, что не совершу в жизни ничего, за что мне было бы стыдно, и ни разу не изменила данной клятве. Я придумала свою религию и своего Бога, чтобы чувствовать себя защищённой в бесконечной борьбе за право называть себя человеком. С верой не страшно жить и не страшно умирать. Мой Бог — это моя свобода от всего гнусного, тёмного, дикого, первобытного, материального, что делает человека рабом. Мой Бог — это моя революция, моё знамя и баррикада, которую я буду защищать до последнего вздоха…

Она говорила долго и непонятно, а Круглову всё больше казалось, что он понимает её и видит в её словах один только вызов, гордыню, нежелание делить себя ни с кем, оставаться независимой, одиноко парящей над жизнью и над людьми.

Когда она замолчала, он сказал:

— Многие твои мысли я не разделяю, но многое созвучно тому, что делают большевики… Почему бы тебе не встать рядом с нами?

— Сашенька, я не умею ходить строем и служить идее, осуществляемой любой ценой. Я небезразлична к средствам, даже если они ведут к справедливости, равенству и всеобщему благу на земле…

***

Времени оставалось все меньше и меньше. Менкус ждал результата, которого быть не могло: Ольга всё равно ничего бы не сказала, даже если бы владела информацией. Круглов измучился, глаза его ввалились, лицо посерело, из-под тонкой кожи выпирали тяжёлые, квадратные скулы. Придумывая способы спасения Ольги, он перебирал тысячи вариантов, один невероятнее другого; убеждённый, что выход обязательно найдётся, он где-то рядом, нужно только хорошенько поразмыслить. Но время утекало, и чем дальше, тем яснее становилось: ситуация безнадёжна. Что бы ни приходило на ум, какой бы ни вырисовывался план, всё равно приходилось брать в руки оружие. Но стрелять в товарищей — невозможно! Нет! И даже такой ценой спасти Ольгу не получалось — она погибала вместе с ним…

Однажды поздним вечером возле подъезда его дома Круглова остановили двое, выскочившие из темноты.

— Не надо, Александр Григорьевич, не надо, — предупредили они, опережая попытку выдернуть револьвер из кобуры, и, приставив к животу браунинг, обезоружили.

— Это на всякий случай, чтобы не наделал глупостей. Мы пришли не грабить и не убивать, а поговорить о человеке, который наверняка тебе небезразличен. Если не договоримся, человека расстреляют, а это неправильно.

Он догадался, кто эти люди, и впервые страх бессилия, который с каждым днём разрастался в нём, как опухоль, исчез.

Гости выглядели преуспевающими нэпманами, и только характерный язык выдавал их принадлежность к уголовному миру. Когда они поняли, что Круглов с ними заодно, немедленно приступили к делу и сообщили, что один из надзирателей, приставленный охранять Соньку, — бывший эсер, знавший её по революционному прошлому. Он согласился вывести заключённую из тюрьмы за золото. Поглядывая на уголовников, Круглов соображал, что ради спасения вожака они не постоят за ценой, к тому же чекистам так и не удалось выяснить местонахождение тайников Соньки Апперкот и её банды. Круглову нужно было раздобыть документы, то есть подделать пропуск, чтобы пройти с ним в охраняемую зону.

— План рискованный, — сказал Круглов, — надзиратель может оказаться провокатором.

— У нас есть способ предостеречь его от резких телодвижений: мы знаем, где живёт его семья.

— Если план не сработает, я попробую вывести её сам, — твёрдо произнёс Круглов.

— Каким образом?

— Пока не знаю…

Наступил их последний день. Александр Григорьевич хотел многое сказать Ольге, но когда взглянул на неё и почувствовал, что больше её не увидит, сердце защемило, и слова показались ненужными, бессмысленными.

— Бедный Сашенька, ты по-прежнему любишь меня, — тихо проговорила она, всё прочитав по его выражению. — Любишь, но уйти со мной не сможешь. В этом наше трагическое несовпадение. Ты повязан путами, которые я давно и навсегда разрубила.

Она протянула через стол руки и крепко-крепко сжала его ладони.

— Я хочу извиниться за ту глупую, жестокую детскую выходку на мосту. Порой мне кажется, что кто-то управляет нами, но мы не хотим этого признавать… Знаешь, я иногда начинаю верить, что мы обязательно встретимся, должны встретиться… — и, помолчав с минуту, добавила с весёлыми искорками в глазах: — на нашем мосту…

20. Идентификационный номер: сто сорок тысяч пятьсот три

— Какими языками, помимо русского, владеете?

— Французским, немецким и английским.

— В анкете указано, что одно время вы жили в Латинской Америке.

— Это был непродолжительный период. Мой испанский оставляет желать лучшего.

— Вы вышли замуж за богатого бразильского землевладельца?

— В вашей анкете должно быть отмечено, что этот брак просуществовал всего три месяца.

— Бразилия, Венесуэла, США… Потом снова Европа.

— Путешествия — моя страсть.

— Здесь указана дата вашего рождения: 23 августа 1897 года. Это ошибка?

— Почему?

— Потому что концентрационный лагерь, простите меня, — это не курорт, способствующий омоложению. Не хотите же вы сказать, что вам сорок восемь лет?

— Это всего лишь особенность строения моего лица. Я всегда выглядела моложе своих лет, капитан.

— Ну хорошо. Пусть так… Продолжим. Вы приехали в Париж из Советской России в двадцать третьем году…

— Точнее, в двадцать четвёртом. Перед этим был Стамбул.

— Это правда, что среди русской эмиграции вы не нашли поддержки, а через пять лет вынуждены были бежать за океан, потому что вас собирались убить?

— Это сильное преувеличение. Мои бывшие коллеги по анархистскому движению готовили мне особую роль вборьбе с большевиками, но мои убеждения к тому времени претерпели серьёзные изменения. Когда они поняли, что я выбираю свой путь, то отстали от меня. Было, правда, среди них несколько оголтелых фанатиков, которые слали в мой адрес угрозы, но я уехала из Франции не из-за страха покушения. Я познакомилась с Карлосом де Оливейра, моим будущим супругом, и уплыла с ним в Сан-Паулу.

— Хорошо, оставим это. Поговорим о вашей работе в антифашистском подполье с тридцать девятого по сорок третий год. Вы несколько лет жили в Швейцарии, прежде чем переехать в Германию в начале войны. У вас был второй брак?

— Да, и он оказался прочнее первого. Мы были даже счастливы.

— Но вы всё-таки расстались и уехали. Вы уже знали тогда, что будете вести подпольную борьбу против Третьего рейха?

— Я уехала, потому что рассталась с мужем, а в Берлине жила моя старая подруга Эльза Гроссман, жена известного финансиста, который работал в системе Ялмара Шахта, президента Рейхсбанка. Она любезно пригласила меня пожить в их особняке под Берлином.

— Это официальная версия вашего переезда. Но в действительности мы знаем, что в тридцать девятом вы были завербованы советской разведкой.

— Вот как! Это интересно. Что же вам ещё известно, капитан, и кого в таком случае вы здесь представляете?

— Я представляю отдел специальных операций Управления стратегических служб США. Мы проводим работу — я назвал бы её разъяснительной беседой — среди таких людей, как вы, прежде чем они покинут юго-западную американскую оккупационную зону.

— А об этой вашей разъяснительной беседе известно советской стороне?

— Мэм, я думаю, вы сами отлично всё понимаете. После капитуляции Германии наша главная задача и ответственность перед союзниками — не позволить ни одному фашистскому преступнику уйти от возмездия и скрыться среди беженцев, переселенцев, среди репатриантов. Мы обязаны заниматься фильтрацией на пунктах сбора. Так что наша с вами беседа носит профилактический характер. В принципе, мы знаем, кто вы есть. Вы можете не отвечать на вопросы, но поверьте, в ваших же интересах лучше быть с нами откровенной. К тому же, если вы и вправду та, за кого себя выдаёте, вам нечего бояться.

— Капитан, я ничего не боюсь. После немецких застенков и лагерей инстинкт самосохранения по-другому реагирует на любую внешнюю угрозу.

— Я вас понимаю, мэм. Так мы продолжим?

— Хорошо. Задавайте ваши вопросы.

— Ваш оперативный псевдоним — «Стрела». Вы возглавляли антифашистскую группу «Интернациональный союз», которая действовала в Берлине и Потсдаме. Кто входил в группу?

— В основном — немецкие коммунисты. Были ещё двое бежавших советских военнопленных и один француз. Мы занимались агитацией среди военнопленных и иностранных рабочих и через них устраивали диверсии на предприятиях военной промышленности, на железной дороге.

— Ваша группа была раскрыта в сорок третьем году.

— Первый раз мы были на грани провала в сентябре сорок второго, когда одного из подпольщиков арестовали гестаповцы. Но он никого не выдал и умер под пытками. После этого мы просуществовали ещё год. Но в сорок третьем нас выдал предатель.

— Вы знаете его имя?

— Нет, не знаю.

— Все члены «Интернационального союза» были арестованы и расстреляны, многие погибли в подвалах гестапо. Но вы, фактический руководитель группы, остались живы и были отправлены в концлагерь. Как вы это можете объяснить?

— Во-первых, насколько мне известно, треть подпольщиков сумела скрыться. Арестованы были только две ячейки. Я избежала смерти лишь благодаря своим боевым товарищам: ни один из них не указал на то, что «Стрела» — это я. Во-вторых, мне помогла моя подруга Эльза и обширные связи её мужа. Я изображала невинную случайную свидетельницу, которая в силу обстоятельств оказалась вовлечена в шпионскую сеть, не понимая этого.

— И вам поверили?

— Это было непросто, но всё равно не спасло меня от концлагеря. Быть может, своей изворотливостью я добилась лишь короткой отсрочки: в Дахау над узниками проводились медицинские опыты.

— Над вами тоже?

— Капитан, если я сижу здесь и разговариваю с вами, то, наверное, всё-таки нет.

— Простите, мэм, я спросил глупость.

— В Дахау меня продержали три месяца, а потом перевели в Блатенринг, что меня и спасло. Там не было легче, но главное — не подвергали людей медицинским экспериментам. Я не знаю причины перевода, но мне кажется, что и здесь мне помогла моя спасительница Эльза Гроссман.

— У вас были с ней контакты после ареста?

— Никогда. В конце войны я попала в трудовой лагерь Фрайнман в Мюнхене и получила возможность послать ей весточку. Но ответа не дождалась.

— В начале сорок пятого Эльза Гроссман и её муж с детьми уехали в Аргентину. Там ли они сейчас, нам доподлинно неизвестно.

— Слава богу, что она жива… Слава богу…

— Через два дня в числе бывших узников и военнопленных вы будете переправлены в советскую оккупационную зону. Вы действительно хотите вернуться на родину?

— Странный вопрос, капитан. Я слишком долго путешествовала по миру, не всегда по своей воле, и теперь мечтаю поскорее увидеть Россию.

— Вряд ли вы её узнаете, мэм. Это совсем другая страна, и ещё неизвестно, как она вас примет.

— Я сделала достаточно для того, чтобы эта встреча состоялась.

— Давайте поговорим об этом. Война закончилась, и миллионы людей возвращаются домой, их всех ждёт много работы. Надо восстанавливать разрушенное, налаживать мирную жизнь. Многие уверены, что их прошлое, которое они хотели бы навсегда забыть, сгорело в пожаре войны, и теперь никто о нём не вспомнит. Но это ощущение освобождения, эйфории очень скоро пройдёт. И прошлое вновь заставит о себе заговорить, и те, кто мыслит дальновидно, понимают это и делают выводы. Мы оказываем помощь таким людям, подсказываем, как не совершить ошибку, о которой они будут горько сожалеть. Восстанавливать и строить новый мировой порядок можно везде, но лучше там, где безопаснее, где никто не станет искать скелеты в вашем шкафу. Вы понимаете меня, мэм?

— Вполне. Вы пытаетесь меня вербовать.

— Не буду спорить, да. Ваш опыт, ваш профессионализм очень нужны нам. Разумеется, ваш труд будет по достоинству оплачен. Хороший дом, счёт в банке, спокойная, чистая работа, преподавание. Вы ведь уже в возрасте, мэм, хоть так чудесно выглядите. Подумайте, в Советской России ничего этого у вас не будет.

— Откуда вы можете знать?

— Знаю. Для них вы всегда останетесь «бывшей». И когда в маховике власти какая-нибудь деталь, в силу обстоятельств, даст сбой, вас обвинят во всех грехах и просто раздавят. Вас не пощадят. Вам посчастливилось выжить в гитлеровских лагерях, идентификационный номер на вашей руке навсегда останется страшным подтверждением, но теперь вы рискуете оказаться в других, не менее жутких лагерях — сталинских. Подумайте, не совершаете ли вы ошибку?

— Из всех распространённых приёмов, которыми пользуются вербовщики во всём мире, первое — вселить страх в объект за собственную жизнь, второе — представить его родину средоточием наивысшего зла на земле, местом, которое для общечеловеческого блага лучше стереть или сжечь, как Господь сжёг Содом и Гоморру. Что касается первого — страха, то вопрос этот для меня отпал ещё в юности. Ваши предостережения мне безразличны. Что касается Содома и Гоморры, отвечу: я поездила по свету и скажу, что идеальных мест для жизни не бывает. Не потому, что их вовсе нет, а потому, что мы, люди, видим и чувствуем всё каждый по-своему. Есть вещи, которые не объяснить логикой разума, они произрастают из глубины души. Они скроены из обрывков воспоминаний, ощущений, запахов и становятся частью естества человека. И с этим ничего не поделать.

— Мэм, я уважаю ваши патриотические чувства. Но вы менее всего похожи на ослеплённого фанатика. У любого настоящего разведчика, подпольщика сильно развито чувство самосохранения. Нет, не из страха за жизнь — вы вполне доказали своё мужество, — а из страха за дело, которое может провалиться. Ваше профессиональное чутьё разве не подсказывает этого?

— Профессионализм разведчика, о котором вы говорите, состоит не только в прогнозировании событий ближайшего времени, но и в умении заглянуть далеко вперёд. Я очень ясно вижу будущее, и оно убеждает меня сделать правильный выбор, такой же, какой я сделала в тридцать девятом году.

— Что вы имеете в виду?

— Антигитлеровская коалиция сыграла важную роль в разгроме Германии и доказала, что при общей угрозе даже заклятые враги могут объединяться и заключать взаимовыгодные союзы. Но пройдёт немного времени, и друзья по оружию вновь окажутся по разные стороны окопов. И причина этого не в идеологии, не в экономических системах, а в том проклятии, которое сопровождает человечество на всём его историческом пути. То, что заложил в нас Господь, наверное, избавляет человечество от инерции и медленного вырождения, но толкает к крайней черте, за которой зияет бездна самоуничтожения. Желание властвовать над природой и над людьми — это бич рода человеческого, и он непобедим… Я не возвращаюсь, капитан, я ведь никуда и не уходила. Выбор, где и с кем быть, для меня никогда не существовал. Я презираю власть сильного над слабым, богатого над бедным, хитрого над простодушным, лживого над честным. Я выбираю одну и ту же сторону в бесконечной борьбе человека с самим собой. Потому что из всех клубков противоречий, нагромождений ложных истин и догм, верований и убеждений, которые человек взвалил на себя, одно остаётся ясным, чистым и незапятнанным — это верность Родине…

21. Заключительная

Алексей не знал, что ему делать, куда идти; его колотил страх, как в детстве, когда отец неудачно подшутил над ним. Гуляя по лесу, он незаметно спрятался в кустах, чтобы понаблюдать за поведением семилетнего сына. Проверка на силу духа длилась не больше двух минут, но Алексей запомнил её на всю жизнь. Это был не просто страх, а нечто, что обрушивается как ледяной вал, мгновенно оглушает и останавливает дыхание. Теперь ему казалось, что его снова подвергли испытанию, снова бросили одного — в тёмном душном городе, потерявшем свою обычную живую красоту и превратившемся в груду мёртвых камней. Прошла минута, другая, но никто не приходил на помощь. Ему не на кого было положиться, кроме самого себя. И тогда он побежал вслед за скрывшимся автомобилем, на котором уехала Ольга.

Он миновал мост, прямые и тугие, как тетива лука, улицы. Уже задыхаясь и переходя на шаг, он всё равно двигался стремительно, не сбавляя скорости. Долго кружил по одним и тем же местам, растерянный и беспомощный, как сорвавшаяся с поводка и потерявшая хозяина собачонка. А потом опустился на тротуар и, привалившись к чугунным перилам, замер, раздавленный и готовый умереть.

Он не помнил, сколько прошло времени, но вот в темноте вспыхнул слабый огонёк. Постепенно огонёк разрастался и набирал силу. Это была Ольга! Она вернулась! Ещё не веря своим глазам и допуская мысль, что видит бестелесный призрак, который исчезнет, как только приблизится, он сделал шаг навстречу и тотчас в испуге отступил в темноту.

Ольга шла по направлению к мосту. Из чёрного провала к ней метнулась тень; выскочив на свет, она обрела человеческий силуэт и снова исчезла.

— Алёшенька! Алёшенька!..

Тогда он понял, что может больше не прятаться, что он снова нужен, что его зовут.

Она целовала его в набрякшие, запёкшиеся губы, в щёки, в глаза.

— Ты не ушёл! Как я счастлива, что ты не ушёл…

Он видел, что она плачет, и тоже не сдерживал своих слёз, у него тряслись руки.

— Перестань! Слышишь? Перестань! — приказывала она.

Он делал над собой усилие, стараясь не выглядеть слабым, хотя это было мучительно приятно.

Немного позже она взяла его за руку, и они пошли быстро-быстро, точно боялись куда-то не успеть.

На середине моста Ольга остановилась и глянула вниз, на тяжко вздыхающую воду.

— Я ошиблась, — сказала она, не отводя глаз от реки. — Между мной и смертью был заключён договор, и мне не было страшно. Но я ошиблась. Смерть в старости приходит как избавление, как оправданный и закономерный финал. Но умирать молодой, когда тебя переполняют силы, желания, надежды, — страшно и несправедливо. Господи! Пошли мне мужества!

Алексею хотелось её ободрить, поддержать, найти слова, которые бы не прозвучали фальшиво. Но какие это должны быть слова? И разве можно словами заглушить тоску, растерянность, боль, обиду?

— Пойдём, — сказала Ольга и вновь повела его за собой.

— Я не смогу. Я не справлюсь, — глухо произнёс он.

Жёлтые уличные фонари парили в темноте. Иногда, по-змеиному шипя, проносился одинокий автомобиль. В утробе каменного города что-то непрерывно скрежетало и гудело.

Алексей не узнавал улиц. Они сплелись в бесконечный лабиринт, и казалось, что только Ольга знает из него выход и держит в руке спасительную нить Ариадны. Неожиданно она остановилась и повернула его за плечи к свету, чтобы видеть его глаза.

— Теперь мы расстанемся, — сказала твёрдо и неотвратимо. — Эту последнюю ритуальную часть я должна пройти самостоятельно, без чьей-либо помощи. Когда-нибудь, пусть это случится не скоро, ты совершишь этот путь так же, в одиночестве. Это удел каждого человека…

Он попытался протестовать, но она коснулась пальцами его губ. Качнула головой.

— Прощай, Алёшенька, и постарайся всё забыть. Не хочу, чтобы боль, которую я тебе невольно причинила, долго тебя преследовала.

Она отступила на шаг, не отводя глаз, словно хотела удержать его взглядом от напрасных безумств. Алексей был похож на человека, оглушённого взрывом.

Ольга развернулась и стала удаляться. Цвет её платья, перетекая из алого в багряный, темнел, тускнел и исчезал во мгле. Слоистые сумерки разнузданно пялились отовсюду. Неожиданно она остановилась и окрылённым шагом вернулась обратно. Лицо её светилось.

— А правда, мы здорово покуролесили!

Помолчала, глядя влажными глазами вдаль.

— Мне кажется, со мной ещё что-то произойдёт, прежде чем всё кончится. Последний аккорд, припасённый священной магией Абрамелина. Последняя нота… Ну всё, пора…

Маячок платья затрепетал в темноте, сжался и пропал окончательно. Огромный, как айсберг, дом с обрезанным боком скрыл его из виду.

Алексей ждал, что маячок появится за массивом зданий или мелькнёт вдали, там, где моргали рубиновые и бледно-жёлтые огоньки ночного города. Но маячок не появился.

Алексей всё стоял и ждал.

Он думал, что этого не забудет уже никогда. Что прежняя жизнь кончилась, а какой будет новая, не знает никто. Что ему предстоит в скором времени сделать важный и сложный выбор, от которого будет зависеть его будущее. Его новая жизнь. Эта новая жизнь представлялась ему большой, таинственной и непостижимой — ещё более таинственной и непостижимой, чем вся священная магия Абрамелина.

Эпилог

11 августа 1994 года. 21 час 45 минут.

С каких пор я начал замечать, что минутная стрелка, будто в насмешку, пока не смотришь на часы, летит вперёд бешеным аллюром? В шестьдесят лет? В семьдесят?.. Это удивительное свойство времени заметно в мелочах. Стоит вздремнуть на полчасика в кресле-качалке, как время срывается с места и бежит сломя голову, чтобы потом с невинным лицом озорного ребёнка преподнести сюрприз. Или, облачаясь в одежду для ежедневного моциона, замечаешь, как незамысловатый обряд с каждым разом оборачивается неуловимой потерей всё большего количества дорогих, бесценных минут. С каждым прожитым десятком лет, начиная примерно с пятидесяти, время убыстряет ход. Словно ракета включает дополнительный двигатель, толкающий её вверх с ещё большей энергией. Скоро она выйдет на заданную орбиту, а я останусь за бортом — в моём прошлом. Только там мне и место.

Каждый день ровно в девять приходит Нина Петровна, мой ангел-хранитель, чтобы убирать, готовить, мыть, стирать, подметать, заправлять меня горючим в виде таблеток и уколов. Она обслуживает меня уже десять лет. Я привык к ней, а она ко мне. Я плачу ей деньги, без неё мои высохшие мощи жить самостоятельно не могут.

…День выдался хлопотным и шумным. Позвонила Тамара и не своим голосом стала кричать. Умная, взрослая женщина, кандидат медицинских наук, а всё не может найти подход к собственной дочери, моей правнучке. Лерка, правда, сущая бестия, пацанка, связалась с каким-то проходимцем (со слов матери), которого та на дух не переносит. Из-за этого — война, а я вроде нейтральной полосы, места для переговоров.

Леру я обожаю. Она как воздух, пропитанный озоном, в моей затхлой келье. Сегодня попросилась у меня переночевать. Я не лезу в её жизнь, и это ей нравится. Может, я бы и хотел, но всё равно у меня нет сил, чтобы всё понять и переварить…

Прерывал запись, дабы переодеться. Лерка выметнулась босиком из комнаты и уставилась на меня смешными агатовыми глазами.

— Деда, ты что?

— Пройдусь немного.

— Это ночью-то?.. Я позвоню маме или бабушке.

— Лучше всем сразу, — ответил я недовольно.

Она запнулась.

— Я ненадолго. Всё будет хорошо.

— Куда ты собрался?

— Здесь рядом. И не вздумай за мной ходить.

Всё равно увяжется, прилепится хвостом. Пусть. Я обману её. Мой тяжкий столетний груз не помешает мне, чекисту старой закалки, обвести девчонку вокруг пальца. Свой последний путь я должен пройти в одиночку.

Это мой путь. Я живу ради него.

Что меня ждёт, я не знаю. Да это и не имеет значения. Просто мне нужно вернуться. Обратно. Туда, откуда я начал. Я возвращаюсь к самому себе и хочу остаться там навсегда.

Я слышу, как бьётся, волнуясь, моё изношенное сердце. Я будто вновь стал молоденьким юнкером, спешащим на своё первое свидание…

Прощайте, мои дорогие и любимые! Когда вы прочтёте эти строки, меня, может быть, уже не будет. Стариков часто просят дать мудрый совет молодым. Всё, что я скажу: живите просто, не гоняйтесь за высокими целями и пустыми идеалами. Берегите любовь и честь. Всё остальное не имеет значения.