Эльфийский маскарад

Глава 1

Таблица сверки не сходилась на восемь тысяч триста рублей. Для нашей конторы деньги смешные, а поставщик из Челябинска бился за них вторую неделю и требовал акт. Такая канитель у нас каждый месяц. Задвоится счёт, потеряется между складами коробка фитингов, а разбираться идут к закупщику, потому что закупщик — это я.

Второй час я ползал по строчкам, дошёл до середины октября и вроде бы нащупал место, где эти деньги провалились. Тут на таблицу легла тень.

— Тихонов. — Элина Викторовна остановилась у моего стола, и в отделе как-то сразу стало тише. — Где сверка по «Уралтрубе»?

— Почти готова. — Начальницу у нас боялись всем этажом, а я почему-то нет, за что и ходил в героях чужих сплетен. — Расхождение чуть больше восьми тысяч, ищу, где потерялись.

— Ищите быстрее. Завтра жду строго к девяти и без опозданий. — У стола она задержалась на пару секунд дольше, чем требовалось. — К девяти утра, Тихонов, не к обеду.

Каблуки простучали до стеклянного кабинета. Дверь она прикрыла тихо, и легче от этого никому не стало. Отдел хором выдохнул. Красивая, конечно. Кто бы спорил.

— Живой? — сочувственно спросил Витёк с соседнего стола. — Смотри, Тихоня, доведёт она тебя до язвы.

— Работа прикончит раньше, — ответил я и полез обратно в таблицу.

Дыра нашлась к семи. Логисты провели одну накладную дважды, а исправлять оставили тем, кто заметит. Скрины, письмо на четыре строчки без единого лишнего слова, сверка. Отправил, откинулся на спинку и посмотрел, как цифры сходятся. До копейки. Полминуты чистого удовольствия — и домой.

За окном темнело уже с четырёх. Мокрый снег шёл третий день подряд и не собирался прекращаться.

В трамвае мне досталось место у окна. Стекло дребезжало так, что лоб не прислонишь, а печка снизу жарила в ноги: сверху холодно, снизу горячо, обычное дело. Пахло сырыми куртками. Кто-то в середине вагона вёз шаурму, и об этом знал весь вагон.

«Шестьсот сорок тысяч рублей, — привычно подумал я, в очередной раз проверив банковское приложение. — К весне дотяну до восьмисот, а это уже нормальный первый взнос на однушку у депо, если банк не поднимет ставку и если ничего не случится. Своя квартира в двадцать семь — достижение, осталось дожить до весны и не удавиться от тёмных вечеров. Ненавижу зимы!»

У дома завернул в «Пятёрочку», взял хлеб, две пачки пельменей и кефир на утро, стратегический запас холостяка.

— Опять пельмени, Сашенька? — Зинаида, кассирша, пристально посмотрела на меня поверх очков, как умеют только женщины за сорок, привыкшие командовать кучей младших братьев. — Ох, ты бы хоть курицу взял, бульон себе сварил, одна сухомятка! Совсем себя не бережёшь.

— Берегу, тёть Зин, вот, кефир взял. В нём полезные бифидобактерии.

— Кефир он взял, кормилец! — Она пробила чек и махнула рукой. — Иди уже. На вот ещё один пакет, а то этот тонкий, порвётся.

— Спасибо, тёть Зин. — Я переложил покупки в новый пакет, а старый сунул в карман.

От магазина до подъезда мне оставалось пройти всего-то два двора. У остановки толпился народ с вечерних маршруток, и все аккуратно обруливали что-то на тротуаре, не поворачивая головы. Я тоже собирался проскользнуть мимо.

На коленях в снежной каше стояла старушка и собирала яблоки. Пакет у неё лопнул по шву, и яблоки раскатились по всей луже. Тянулась она за каждым отдельно, долго, а народ обходил её по дуге и не притормаживал. Маленькая, в сером платке. На таких у нас взгляд не задерживается.

— Не моё дело, — сказал я себе и отвернулся. Дома ждали пельмени, а утром надо было явиться к начальнице ровно в девять. Шага два я даже прошёл.

Да чтоб вас всех! Вернулся, присел на корточки и полез вылавливать яблоки из лужи.

— Спасибо, милок, — сказала старушка тихо. — Руки совсем не те стали.

— Бывает. — Я вытащил лишний пакет и сложил в него мокрые яблоки. — Держите.

Поднималась она долго, с кряхтением, и уже на ногах вцепилась в мой рукав. Пальцы у неё были сухие и ледяные, я их почувствовал через куртку.

— Милок, а Старокамская где, не подскажешь? Дом восемь мне надо. Хожу, хожу, всё тут какое-то другое.

Я открыл карту в телефоне. Старокамской улицы в городе не было. Была Закамская, была Старая Гайва, нашёлся даже переулок Камский, целых два, тупиковый и промышленный.

— Может, Закамская? Тут недалеко.

— Старокамская, — повторила она упрямо. — Я там всю жизнь прожила, дом с петухом на крыше.

С петухом? Ну конечно! Дальше понеслось как-то само, не бросать же человека посреди улицы с яблоками. Сначала я довёл её до Заводской, вдруг переименовали, у нас такое любят. Она осмотрела каждый дом и всё качала головой. Не то, тоже не то, труба не там, тут тополя не те. Потом мы прошли дворами за старый ДК, где она остановилась перед торговым центром и долго его рассматривала.

— Терем-то чей? — спросила она наконец.

— Это «Лента», магазин.

— Магази-и-ин? — протянула она с уважением. — Богато живёте.

— А год рождения ваш какой? — спросил я на всякий случай, уже подозревая склероз.

— Давний, милок, — вздохнула она. — Очень давний год.

В девятом часу я позвонил в справочную. Милый голос сообщил, что адресными делами занимается архив и работает он с девяти до шести, а сейчас, если я не заметил, вечер. В полиции ответили не сразу и без энтузиазма.

— Бабушка ваша? — спросил дежурный.

— Не моя. Потерялась, адрес называет несуществующий.

— А от нас вы чего хотите?

— Ну… заберите её, выясните, чья она, откуда.

— Приводите, пишите заявление, до утра посидит в дежурной части. — Дежурный помолчал. — На лавке, у нас тут не санаторий, гражданин.

Я посмотрел на старушку. Она стояла рядом, держалась за мой рукав и виновато молчала, а снег перестал притворяться дождём и повалил крупными хлопьями.

М-да, ничего себе перспектива для бабульки: провести ночь в дежурной части на жёсткой лавке. Обойдутся.

У ларька с кофе я купил ей чай, и она долго грела ладони о стакан, а потом ещё дольше вертела его в руках и разглядывала пластиковую крышечку с дырочкой. Часы показывали начало одиннадцатого, дома ждали пельмени и ранний подъём, в телефоне со вчерашнего дня остался сайт зелёного банка с калькулятором ипотеки, а рядом со мной стояла чужая бабушка, которую все обходили по дуге.

Вообще-то есть один простой выход: лавка под козырьком у «Магнита», звонок в сто двенадцать и домой. Формально всё правильно, я и так уже вожусь с ней третий час. Никто меня не осудит, потому что никто и не узнает. Никто, кроме совести.

— Так, — сказал я. — Пойдёмте ко мне, переночуете, а утром сходим в архив, оттуда в соцзащиту, и петуха вашего на крыше тоже найдём.

— Неудобно, милок, — вздохнула она.

— Неудобно ночевать на лавке в дежурной части. Идёмте! — Я всё представлял её на жёсткой скамье в отделении.

Дома я усадил её на кухне и сварил обе пачки разом; на кастрюлю гостья посмотрела так, что вопрос про голод отпал сам собой, да и я за вечер набегался изрядно. Ела она аккуратно и очень сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры, и незаметно умяла больше половины. Куда в неё столько влезло — загадка природы.

— Как вас звать-то, бабуля? — спросил я, стараясь не отставать.

— А тебя, милок? — ответила она вопросом на вопрос.

— Саша, — представился я, вспомнив о манерах.

— Саша? Хорошее имя, — сказала она с непонятным удовольствием и повторила его про себя, одними губами. На мой вопрос она так и не ответила, улыбнулась и попросила ещё чаю.

Пока она пила третью кружку, я мысленно составил план на завтра: утром написать участковому, после планёрки отпроситься на пару часов и сходить с ней в архив, а в обед позвонить в соцзащиту. Списки — моя слабость, когда жизнь разваливается на непонятные куски, они помогают привести её хоть в какой-то порядок.

Своей гостье постелил на диване, потому что другого спального места у меня просто-напросто не было, а себе бросил в зале туристический коврик.

Вообще-то однушка — честное жильё, сразу видно, что гостей размещать негде и красть у тебя нечего. Телевизор так вообще старше меня, ноутбук казённый, а из ценного только банковское приложение да надежда на весну. Засыпая, я успел подумать, что маньячки-пенсионерки в криминальной хронике мне не попадались и что стоило взять больше кефира.

Проснулся я в третьем часу ночи от света.

Комнату заливало тёплое жёлтое сияние, какого у моих лампочек отродясь не водилось. А ещё тянуло непривычным теплом. Живым, как в деревне у деда, когда он растапливал на ночь печь. Я поднялся с коврика и подошёл к дивану, готовый увидеть пожар, потоп или бабушку с моим ноутбуком под мышкой.

За журнальным столиком у дивана сидела красивая девушка и доедала холодные пельмени прямо из кастрюльки.

Серебряные волосы мягко сияли, рассыпавшись по смуглым плечам и спине. Светлое шёлковое платье подсвечивалось изнутри, босые ноги стояли на холодном полу, где даже в тапках зябко. Она подняла на меня глаза и невозмутимо продолжила жевать.

— Вы кто? — спросил я. Вопрос, конечно, не самый умный, но остальные куда-то скромно удалились. — Где бабушка?

— Я и есть бабушка, — ответила девушка с улыбкой.

Дожевав, она отложила вилку и посмотрела на меня. Я не нашёлся, что сказать. Черты у неё были нечеловечески правильные, а уши заострённые.

— Косплей, — пробормотал себе под нос. — В моей квартире в два часа ночи появилась красивая косплеерша. А бабушку она, надо полагать, съела.

— Ты поднял мои яблоки из грязи, — произнесла она торжественно. — Искал для меня дом, которого нет. Просил за меня тех, кто не помог, напоил горячим чаем, накормил, отдал свою постель, а сам лёг на пол. Ты не отвернулся, Александр. А ещё ты назвал меня красивой.

— Я представлялся Сашей, — зачем-то поправил её. Мозг цеплялся за мелочи, потому что крупное в голову пока не помещалось.

— Саша — это для мира. — Она чуть качнула головой. — Для меня ты Александр.

— Допустим. — Я осторожно, не сводя с неё глаз, опустился на подлокотник старого кресла. — А вы тогда кто? И зачем весь этот… спектакль с яблоками?

— Дары не раздают просто так. Изобразить сочувствие легко, а по-настоящему сопереживают очень немногие. Уже целую луну я хожу по этому городу от двери к двери, от сердца к сердцу. Иные не замечали меня вовсе, иные видели и ускоряли шаг. Кто добрее, совал монету, бумажку и бежал прочь, довольный собой. Я искала того, кто не бросает на середине пути. — Девушка поднялась, и от неё дохнуло сухим жаром, как от открытой духовки. — Ты не бросил меня ни у лужи, ни у чужого дома, ни у ночного порога. За твою доброту, Александр, тебе положена награда.

— Слушайте, я не понимаю…

— Поймёшь, — пообещала она почти ласково. — Прими же плату, Александр. Увидь этот мир настоящим!

Её пальцы легли мне на веки, тёплые и лёгкие. Мир вспыхнул золотым светом, я увидел всё и сразу, а потом меня попросту выключили.

Будильника я не услышал совсем, разбудило меня слабое позвякивание, доносящееся с кухни. Я нашарил телефон. Блин, восемь двадцать! Элина Викторовна ждала меня к девяти! Хотя планёрка в девять тридцать, может, пронесёт. Я буквально взлетел со своего дивана, откинув одеяло, то самое, которое вчера стелил себе на коврике… и на этой детали мозг споткнулся.

Значит, сон? Надо же, какой подробный, немудрено, что я впервые за три года не услышал будильник.

Она сидела на подоконнике, завернувшись в мой любимый клетчатый плед. Те же серебряные волосы, острые уши, босые ступни на батарее и кожа необычного оттенка. Смотрела, как за окном идёт снег, и болтала ложкой в кружке с моим кефиром. На звук шагов тёмная эльфийка обернулась и царственно кивнула, слегка наклонив голову сантиметра на два. Так здороваются с прислугой.

Гм, не сон. Ну ладно, разбираться будем вечером, а сейчас умыться за две минуты, найти чистую рубашку, отряхнуть ботинки… Гостья наблюдала за моими метаниями с подоконника с научным интересом, не забывая про кефир.

— Так, — сказал я, запрыгивая во второй ботинок. — Я на работу, вернусь вечером, и ты мне всё объяснишь. Сиди здесь, дверь никому не открывай.

— Куда же мне идти? — резонно заметила она. — Здесь тепло и есть простокваша.

— Это кефир. И вот ещё что. — Я снял с полки ключи. — Я тебя закрою снаружи, — честно предупредил девушку. — Замок старый, изнутри без ключа не открывается. Не обижайся, я тебя знаю меньше суток.

— Разумно, — одобрила она. — Дом следует беречь. Ступай и поспеши, солнце уже высоко.

Солнце, к слову, и не думало показываться из-за тёмных туч, ноябрь на дворе, но спорить я не стал. Дверь запер на два оборота и подёргал ручку. Держит.

В лифте ехала соседка с третьего с заспанным йорком под мышкой. Обычная соседка, обычный йорк. Я чуть не обнял обоих. Никаких тебе странных косплеерш.

А у мусорки стоял Петрович из пятого подъезда в трениках с вытянутыми коленями, с пакетом, всё как всегда, только теперь ростом в два с лишним метра, с зелёной кожей и выпирающими из-под нижней губы клыками. Ну вылитый орк из игрушек, в которые я обожал рубиться в восьмом классе!

Я споткнулся на ровном месте.

— Здоров, сосед, — прогудел Петрович всегдашним своим голосом и закинул пакет в бак.

— Доброе… утро.

До остановки я бежал трусцой, лавируя между лужами, и чуть не пропустил главное. У перекрёстка трое рабочих в оранжевых жилетах перекладывали плитку, логично ведь ремонтировать дороги в ноябре! Все были мне по пояс, зелёные, ушастые, и переругивались между собой весело и складно. Прохожие обтекали их, уткнувшись в телефоны, никто не оборачивался, ни один человек.

В трамвае всё стало только хуже. Кондукторша, отрывая билет, подняла на меня жёлтые глаза с вертикальными кошачьими зрачками, и я улыбнулся ей так старательно, что заболели щёки. Через два сиденья от меня дремал парень в наушниках, синевато-белый, без единой кровинки в лице. Что у него там торчало из-под губы, я рассматривать не стал, благоразумно уткнулся в телефон. Экран мелко дрожал. А нет, это, оказывается, руки!

Спокойно, я вроде пока не схожу с ума. Нужно разобраться, составить список.

Вариант первый: инсульт, я на самом деле в коме. Вариант второй: отравление, пельмени по акции были подозрительно дешёвые. Вариант третий… сидел у меня дома на подоконнике, пил мой кефир и что-то сделал с моими глазами.

Я выдохнул, поднял взгляд и посмотрел вокруг. Вагон как вагон, человек тридцать сонных пассажиров. Странных только трое: кондукторша, утопленник через два сиденья и тётка у задней двери, у которой на скулах лежала мелкая серая чешуя, а поверх неё утренний макияж. Остальные обычные люди. Все ехали вперемешку, тёрлись плечами, зевали и смотрели в окна, и вот от этого почему-то делалось по-настоящему нехорошо. Чудовище в подворотне — дело хотя бы понятное, а вот нелюдь с проездным в голове не укладывался никак.

К своей остановке я успел составить правила выживания. Правило первое: не пялиться. Правило второе: они не знают, что я вижу, и пока не таращусь на них, считаюсь обычным человеком. Правило третье: дожить до вечера и вытрясти из гостьи инструкцию и желательно в письменном виде. Список получился короткий, зато мой собственный, а со своими правилами жить всегда легче, чем с чужими чудесами.

Офис встретил родным серым ковролином, и я на радостях чуть не расцеловал турникет. Никого зелёного, никого клыкастого, помятые люди с кофе и понедельничными лицами, хотя сегодня пятница. Сверка ушла ещё вчера, а сам я упал на стул в девять ноль три, и этого, кажется, никто не заметил.

Живём!

В девять тридцать началась планёрка. Элина Викторовна вошла в переговорку, и у меня закоченел затылок.

Она светилась. Ровно, холодно, изнутри. Из строгой укладки выглядывали острые уши с тонкими серебряными кольцами в мочках, лицо осталось тем же, только с более правильными чертами, чем у людей, а в глазах горел непонятный огонь.

Про таких женщин пишут «нечеловечески красива», и до нынешнего утра я считал это фигурой речи. Теперь понял, что это не преувеличение. Скулы, губы, линия шеи — всё вычерчено точнее, чем дано людям, и от этой точности что-то тоскливо ныло за грудиной. Я сообразил, что стою и разглядываю начальницу с открытым ртом, и торопливо уставился в блокнот. Правило первое и оно же последнее для тех, кто забыл. А вся переговорка смотрела на неё как обычно, со скукой и лёгким страхом за квартальную премию.

— Начнём, — сказала эльфийка своим прежним голосом и открыла ноутбук.

Дальше я сидел, смотрел в блокнот и записывал. Логисты получили люлей за сорванную поставку, продажники — за возвраты, Витёк — за то, что Витёк. Мир, в котором эльфийка распекала логистов за недовоз профильной трубы, оказался устойчивее, чем мне казалось в трамвае, и это, как ни странно, успокаивало. Ручка в моих пальцах даже не дрожала, чем я гордился отдельно.

— Тихонов, сверку приняла, с «Уралтрубой» разберутся без нас. — Пауза продлилась на секунду дольше, чем надо. Я поднял глаза, начальница смотрела на меня ровно и без всякого выражения. — Остатки по складу ожидаю к среде. Успеваете?

— Успеваю, Элина Викторовна.

— Хорошо.

Совещание покатилось дальше, а я записал в блокнот слово «остатки» четыре раза подряд, чтобы занять руки.

— Показалось, — сказал я себе. — Смотрела как всегда, ничего она по глазам прочитать не может. Наверное.

— Ты чего такой бледный, Тихоня? — спросил Витёк после планёрки. — Разделала она тебя, что ли?

— Пельменями траванулся.

— Говорил же, жениться тебе надо, в нашем возрасте уже нельзя питаться студенческой пищей. — Он похлопал меня по плечу и уплыл к кофемашине, большой и довольный собой.

День я дожил на автомате: таблицы, звонки, потом склад, и всё это фоном к мысли о запертой в моей квартире остроухой гостье. Как она там? И что хуже — если выйдет или если останется? Первые часа два я вдобавок ловил себя на том, что разглядываю каждого встречного, но к обеду научился отводить взгляд. Отчёт к среде никто не отменял, а за отчётом это как-то забывалось.

После работы зашёл в «Пятёрочку», дома, спасибо гостье, было хоть шаром покати. Взял пельмени, хлеб, сыр и банку вишнёвого варенья, сам не понял зачем. А на кассе опять поймал себя на том, что пялюсь.

Зина была зелёная. Не от дурноты — просто зелёная, вся. Некрупная ушастая гоблинка с широкими скулами и носом, который жил отдельной от лица жизнью. Из закатанных рукавов форменной рубашки торчали зелёные предплечья, и смотрел я почему-то именно на них. А поверх этого я по-прежнему видел тётю Зину в очках, которую знал восьмой год. Улыбнулись мне обе, только гоблинка чуть раньше.

— Смурной ты сегодня, Сашенька. — Она пробивала пельмени, не глядя на них. — На работе загоняли?

— Есть немного.

— Варенье — это правильно. — Банку она уложила в пакет отдельно и придержала ладонью. — Выпей чай с вареньем и спать. Не смотри так, будто мир рухнул, обойдётся, дело молодое.

До подъезда я шёл и думал про эти её двадцать лет на одной кассе. Всех в районе по именам знает, драного кота у ворот подкармливает просрочкой, мне вон варенье уложила, как ребёнку. Зелёная и ушастая, ну и что теперь.

Зина в этом новом мире осталась Зиной, а пельмени — пельменями, и разбираться, выходит, можно спокойно. Хватит гадать по дороге. Пусть сядет и объяснит всё по порядку.

Ключ провернулся дважды. Заперто, значит, никто отсюда не выходил. Дома пахло гренками. Гостья обнаружилась на диване в моём пледе с пультом в руке; по старому телевизору шла мыльная опера, и смотрела она её, подавшись вперёд, как смотрят финал чемпионата мира.

— Что ты со мной сделала? — призвал я её к ответу прямо с порога, не разуваясь.

Она подняла палец, мол, подожди. На экране героиня как раз навзрыд рыдала на плече у доктора. Я подошёл и выключил телевизор. Гостья вздохнула с укором, но возмущаться не стала, выпрямилась, сложила руки на коленях, и от сериальной расслабленности не осталось ничего.

— В твоём глаголющем ларце, — объявила она торжественно, — одна женщина сказала: «Есть весть добрая и весть худая». Мне понравился сей порядок.

— Это телевизор. Ладно, давай с доброй.

— Весть добрая: очи твои отныне правдивы. Ты зришь то, что есть, а не то, что тебе показывают. Это мой дар тебе, Александр, и он не отнимается.

— Та-а-ак. — Я сел на подлокотник, а то занывшие ноги отказывались держать. — А худая?

— Худая весть проста. — Она смотрела на меня снизу вверх, маленькая, закутанная в плед, и всё равно от её голоса у меня похолодели пальцы. — Те, кого ты теперь видишь, живут тайно, это всё, что у них осталось. Они ищут людей с правдивыми очами и убивают.

В квартире стало очень тихо, даже холодильник заткнулся.

— Кто «они»? — спросил я. — Петрович, сосед мой, что ли, или кассирша из магазина? А как насчёт моей начальницы?

— Все они народ иномирный и живущий здесь тайно, им больше некуда идти. Остальное завтра, уже ночь, тебе следует выспаться. И не думай о своей… начальнице, — это слово она произнесла с каким-то странным неуловимым выражением.

— Почему тогда я? Почему я их вижу, а остальные нет? — не унимался я.

— Потому что я так решила.

— Исчерпывающе, блин, — вздохнул я и крепко ругнулся.

— Не бранись, всё равно не поможет, — сказала она без нажима. — Запомни главное, Александр. Никому никогда ничем не выдай, что видишь, ни другу, ни матери, ни девице, ни начальнице. Смотри сквозь них, как смотрел вчера, живи, как жил, остальное — моя забота.

Я вытащил телефон и посмотрел на него. Мама сняла бы трубку секунды за три, и что бы я ей сказал? Привет, мам, у меня на диване непонятная эльфийка, начальница, кстати, тоже, а сосед вообще орк? И все хотят убить меня за неправильный взгляд? Ещё вчера я не представлял, что появятся новости, которыми не смогу поделиться даже с мамой. Телефон отправился обратно в карман.

— Хорошо, допустим. — Я потёр обновлённые глаза. — А ты сама кто? Имя у тебя есть?

— Всё потом, завтра. — Она чуть улыбнулась. — Имя пойдёт в оплату за еду. У вас, кажется, так заведено: сначала накорми…

— У нас так не заведено. — Я нахмурился. Не нравилось мне, когда в мой дом приходят непонятные девушки и начинают распоряжаться, словно у себя.

— Значит, заведём. — Она подтянула плед повыше и взяла пульт жестом королевы, принимающей скипетр. — Да, и ещё. Отныне я живу здесь.

Мне очень хотелось возразить ей. Схватить за руку, заставить оторваться от телевизора, выбить все ответы. В груди зрела холодная ярость.

Я тихо выдохнул, стараясь успокоиться. Гнев сейчас точно не советчик. Не хочет говорить? И хрен с ней, до утра потерплю. Сама обещала всё рассказать завтра. Пока присмотрюсь к ней, пойму, с чем имею дело, а там посмотрим.

А посмотреть было на что. Бросив последний взгляд на её острые уши, серебряные волосы и подобранные под плед босые ступни, я пошёл на кухню ставить чайник.

За окном четырьмя этажами ниже сосед выгуливал собаку. Обычный человек, обычная собака.

Наверное.

Арт

Глава 2

Суббота началась с хруста в пояснице и запаха гренок. Туристический коврик за две ночи научил меня одному: в двадцать семь лет спина уже не расходный материал, а ограниченный ресурс. Я полежал, прислушался к шкворчащим звукам на кухне и вспомнил сегодняшнюю ночь. Девушка спала как убитая, её не мучили ни совесть, ни маленький мочевой пузырь.

Будем считать, что она достаточно отдохнула, значит, пора вытрясти из неё ответы.

Гостья обнаружилась у плиты. Гренки она жарила уверенно, с идеально прямой спиной, любая девушка в спортзале позавидовала бы такой осанке. Мой хлеб таял на глазах вместе с остатками сыра и масла. Серебряные волосы она собрала в небрежный узел, но даже так он смотрелся лучше любой парикмахерской укладки.

— Доброе утро, — сказал я и сел за стол. — Ты обещала разговор.

— Обещала потом. — Она сняла гренку и торжественно положила её на тарелку. — Но начнём, пожалуй, сейчас, ибо вопросы распирают тебя, как пар котёл. Спрашивай.

Я ещё ночью, лёжа на коврике, прикинул, что хочу спросить. Когда жизнь превращается в хаос, лучший способ упорядочить его — составить список, а это я умел лучше всего.

— Первое. — Я загнул палец. — Кто они такие: мой сосед, кассирша, начальница и те, хм… кого я встречаю на улице?

— Народ Покрова. Ешь, пока горячие. — Она села напротив и подвинула мне тарелку с гренками. — Давным-давно наш мир пал. Он звался Заграньем и был прекрасен, а потом пришли твари, и он кончился. Те, кто уцелел, бежали сюда, к людям. Орки, гоблины, гномы, эльфы, зверолюды… Народов много, беда одна: идти им некуда, за спиной руины.

— И они прячутся под масками? — сделал я логичный вывод, хрустя гренкой. Вкусно, блин!

— Под личинами. — Она подняла палец, напомнив учительницу. — Личину даёт Покров, укрывает их от ваших глаз. Ты видел кассиршу зелёной? Значит, узрел её без личины, для всех прочих она просто усталая женщина и никто другой.

Я жевал гренки. Страшный рассказ в её исполнении звучал буднично, как сводка погоды. Наверное, для неё это и есть обыденность.

— Личина не бесплатна, — продолжала она. — Покров стар и голоден, за каждую маску он берёт плату маной, силой жизни, если по-вашему, и она отливается в монеты. Когда они заканчиваются, — она провела ладонью перед своим лицом, сверху вниз, и мне почему-то расхотелось доедать, — маска спадает прямо посреди улицы, посреди службы, посреди свадьбы, Покрову всё равно.

— Погоди. — Я отложил вилку. — То есть все они постоянно платят за свою личину, как за съёмную квартиру?

— Не знаю, что такое съёмная квартира, но по глазам вижу, понял верно, — важно заявила незваная гостья. — Не заплатил — выселяют, только выселяют из человеческого лица.

Я вспомнил Зину, её застиранную жилетку и то, как бережно она укладывала в пакет банку варенья. Она проработала в том магазине кучу лет и, выходит, каждый месяц ещё и платила за право стоять на той кассе с человеческим лицом? Весёленькая арифметика!

— И сколько стоит лицо? — задал я следующий вопрос.

— Простая личина потянет монет двадцать за лунный круг. Для богатых родов это пыль, для зелёной за кассой — немалые деньги, — эльфийка сказала это просто, как факт, и от этого стало только гаже. — Потому низовые копят, занимают, бьются за каждую монету. Деньги добываются двумя путями: работой у тех, кто ими богат… и охотой.

— Охотой на кого? — Мне вновь стало неуютно.

— На тварей. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — Тех самых, что съели наш прежний мир. Покров изранен, Александр, грань меж вашей землёй и той истончается и рвётся, а сквозь прорехи лезет голодный мрак. Когда тварь убивают, её мана стекается и стынет монетами. Такова цена и такова добыча.

— А много в городе тех, кто носит личины? — Я доел третью гренку. Обычно еда меня радовала, но сейчас было не до неё.

— Не знаю, сложно объять необъятное, — обронила она между двумя глотками чая. — Город у вас особенный, народ сюда стекался издавна. Не каждый, кого ты встречаешь за день, обычный человек. Привыкни к этой мысли дома, чтобы не дёргаться на улице.

Вот теперь пазл начал потихоньку собираться. Пермь была заполнена носящими маски беженцами, и они платили за личины монетами из маны. А ещё существовали дыры в реальности, из которых лезли монстры, уничтожившие тот мир. Твою ж мать!

В другой ситуации я бы, пожалуй, добровольно сдался в психушку, но девушка передо мной казалась слишком реальной, она жарила гренки и источала приятный цветочный аромат. Если галлюцинации зашли настолько далеко, мне уже не помочь.

Другой вариант… она говорит правду, и я вляпался по самые уши.

— А я? Зачем в этой схеме я? Ты сказала, что за правдивые глаза убивают. — Я перешёл к самому неприятному.

— Про «убивают»… — Она отставила чашку, и впервые за утро в её голосе мелькнуло что-то похожее на неловкость. — Ну, вчера я тебя немного припугнула, для первой ночи страх полезнее правды, меньше наделаешь глупостей.

— То есть меня не убьют? — уточнил я на всякий случай.

— Не спеши радоваться. Твои глаза для загранников страшнее ножа: одна болтливая душа может снять тысячи масок, поэтому видящих боятся и сторонятся. Но их ещё и ценят. Видящий редок, как самородок. С ним говорят, с ним торгуются, его берегут, если он, конечно, свой.

— Что-то в этом «если» мне не нравится, — пробормотал я.

— Правильно не нравится. Только чужой народ — не главная твоя беда, Александр. Хуже всего свои. Есть люди при власти, они знают о народе часть правды и собирают видящих, как оружие, в арсенал. Попадёшь в их списки — исчезнешь из всех остальных. От людей прячься в первую очередь. И с народом брататься не спеши: кому открыться и когда, решать будем вместе. Не сегодня.

— Ну класс! От своих прятаться, с чужими договариваться. Вот так влип! — Я откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями.

— Привыкай, вы теперь соседи по тайне. — Она отсалютовала мне чашкой с чаем.

— Ладно, посмотрим. — Я отодвинул пустую тарелку. — Только зачем я тебе?

Она помолчала, взяла со своей тарелки последнюю гренку, посмотрела на неё и положила обратно. Первый раз на моей памяти еда её не заинтересовала.

— Покров — не волшебство из сказки, — сказала она наконец. — Его надо вести, чинить, поддерживать, для того и нужны мы, Хранительницы, семь названных сестёр. Пока старшие держали Покров и грань, остальные учились. Я седьмая, Александр, самая младшая, меня возвели за седмицу до конца, и я толком не успела выучиться. Потом Загранье пало, мои сёстры сгинули с ним, остался Покров да одна я при нём.

Я вдруг сообразил, что передо мной сидит не всемогущая сущность с закидонами, а стажёрка, которую оставили одну на заводе, где нельзя остановить реактор, а как он устроен, не объяснили. И стажёрка эта держится уже очень давно.

— Сколько ты держишь это всё? — вопрос прозвучал тише, чем я рассчитывал.

— Я долго спала. Сил не осталось, и я легла в сон, а Покров работал сам, по старой памяти. А знаешь, что я увидела, когда проснулась? Хозяйство ветшает, личины дорожают, грань рвётся даже там, где держалась веками, а народ мой платит и молчит, потому что спросить не с кого. — Она подняла на меня глаза, и в них проступило сильнейшее смятение. — С кого спросить теперь есть, но одной Хранительнице без сил нужны руки, ноги и сердце, которому можно верить, нужен защитник. Я искала целый месяц и нашла тебя.

— Из всего огромного города ты выбрала меня, простого менеджера по закупкам? — не поверил я.

— Того, кто не бросил старушку в беде, — поправила она. — Твоя специализация тоже пригодится: считать ты умеешь, а Покров, как ты бы выразился, давно ждёт сверки.

— А если бы я, как все, прошёл мимо? — Эта мысль царапала меня со вчерашнего вечера. — Ну, торопился бы сильнее или шёл бы расстроенный, злой и не обратил на тебя внимания?

— Искала бы дальше. — Она пожала плечами совсем по-человечески, без всякого величия. — Месяц, год, десять лет… У меня достаточно терпения и нет вариантов, Александр.

— Можешь вернуть всё как раньше? — Я потыкал пальцем в сторону собственных глаз. — Забери дар, найди профессионала, ну, например, военного, спецагента или на крайняк спортсмена какого-нибудь. Я таблицы составляю, какой из меня боец?

— Дар не отнимается, я говорила. — Она развела руками с видом кассира, у которого нет размена.

— А спросить меня до того, как раздавать? Спросить не планировала? — Я подался вперёд.

— Нет. — Она даже не стала изображать вину. — Спроси я, ты бы вежливо отказался, извинился и пошёл бы себе спать. Все отказываются. Дар даётся тем, кто не отказывает в помощи, в этом весь смысл испытания.

— Э, не-е-ет! — Я даже привстал. — Это называется «поставить перед фактом».

— Это называется «выбрать лучшего». Впрочем, можешь не служить, живи как жил: смотри и помалкивай в тряпочку, привыкай, а я пойду искать другого. Найду… когда-нибудь, а ты останешься с глазами и без единого ответа. — Она спокойно отпила чай с видом игрока, у которого на руках все козыри.

Я представил себе жуткие морды в трамвае, начальницу-эльфийку на планёрке и ни одного объяснения до конца жизни. Шантаж чистой воды, причём, блин, весьма качественный.

Ну вот и что мне с ней делать? Злиться на неё после этого рассказа стало труднее. Маленькая, хрупкая, сидит в моём пледе, а за плечами война и гибель целого мира. Интересно, сколько на неё уйдёт пельменей в неделю, учитывая её поистине божественный аппетит?

— Ладно, — сказал наконец. — Допустим, я помогу тебе, но чур живём по-нормальному. Без чудес среди ночи, без огня на весь дом и без «смертный, ну-ка подай».

— Твой дом — твои правила, — на удивление легко согласилась она. — В остальном разберёмся по ходу.

Дальше пошла житейская проза, от которой не спасает никакой дар. Гостье требовались одежда и обувь по сезону, бельё, своя подушка, а мне — спальное место, потому что коврик грозил в скором времени доконать меня почище любой твари.

К обеду я впервые за год перевёл деньги с накопительного счёта. Раскладушка, постель, тёплые вещи, продукты на двоих… Итого минус двенадцать тысяч с ипотечной мечты. Раскладушку сразу заказал, остальное пока оставалось в списке. Ладно, переживём.

Отдельной строкой в списке проблем встала Тамара Павловна, хозяйка квартиры. Раз в месяц она лично заходила за деньгами без предупреждения и осматривала квартиру проницательным взглядом таможенника. Про подселенцев в договоре имелся отдельный пункт, написанный от руки и с нажимом. Этот вопрос я пока отложил в самый дальний ящик, туда, где уже лежала Элина Викторовна и прочие мины замедленного действия.

— Теперь о том, что ты должен уметь, — сказала гостья, когда с хозяйством было покончено. — Пока из умений у тебя лишь таблицы и правдивые глаза.

— Я же говорил, тебе стоит поискать спортсмена, — обиделся я.

— Честное признание своей никчёмности — уже шаг к совершенству. — Она поднялась, и плед соскользнул с плеч, оставив её в одном белье. — Идём к очагу, Александр, пора выдать тебе остальное.

Очагом, как выяснилось, назначили плиту. Гостья зажгла все четыре конфорки, придирчиво оглядела синие венчики и вздохнула. Без пояснений было ясно, что в её времена алтари выглядели посолиднее.

— Весьма скромно, — подтвердила Хранительница мои мысли. — Но огонь есть огонь. А теперь встань ближе, вот так, руки вытяни над пламенем, не бойся.

— Я и не боюсь, просто прикидываю, что соврать врачам в ожоговом, — не удержался от шутки.

— Скажешь, что дерзил Хранительнице, — невозмутимо ответила она и положила ладони поверх моих.

Странно, но жар от конфорок перестал жечь, стёк по пальцам вверх, к запястьям, к локтям, тёплой тяжестью лёг в грудь, и в этот момент она заговорила не по-русски и вообще не по-людски. Слова лились длинно, витиевато, светлые и гулкие, как эхо в соборе. Воздух над плитой задрожал.

— Смотревший правдиво да сможет коснуться, — закончила она уже по-нашему. — Прими службу, Александр… Как там тебя?

— Тихонов.

— Александр Тихонов! Смотри!

По телу от макушки до пят прокатилась тёплая волна, и воздух перед лицом дрогнул, как над костром. Перед глазами прямо поверх шкафчиков кухни всплыли полупрозрачные аккуратные строки, будто кто-то выдохнул их на стекло.

Александр Тихонов. Защитник Хранительницы.

Уровень защитника 1.

Монет ноль.

— Ноль, — прочитал я вслух. — Печально.

— Все великие истории с чего-то начинаются, — отрезала она. — Это Система, голос самого Покрова. У каждого народа она своя, но функции одинаковые: считает монеты, держит личину, даёт силу. Твоя Система особая, служебная. Сосредоточься на строках и увидишь больше, отпусти, всё исчезнет.

Я сосредоточился, строки послушно развернулись. Под титулом обнаружилась единственная способность с названием «Покров крепости» и пометкой «первая искра». За следующую ступень Покрова просили двадцать пять монет. Больше никакой информации не завезли.

— Тут уровень и ступень. Это одно и то же? — Я потрогал пальцем воздух там, где висели строки. Палец прошёл насквозь.

— Нет. Уровень защитника растёт от дел, а монетами ты усиливаешь Покров крепости. Система всё видит и помнит, так что старайся не опозориться. — Эльфийка погрозила пальцем куда-то в воздух то ли мне, то ли Системе. — Ещё она будет с тобой говорить, но только коротко и по делу, например, «добыча», «угроза», «рост». Болтливость не входит в число добродетелей Покрова.

В голове, выходит, завёлся вечный табель учёта. Я прикрыл глаза, и строки послушно погасли. Не хватало мне второй Элины Викторовны, только встроенной.

— А что умеет этот Покров крепости? — спросил я.

— Сожми кулак, — велела она с неожиданной серьёзностью.

Я сжал. По пальцам тут же прокатилось тепло, пробирая глубоко, до костей, и кулак вдруг стал ощущаться… надёжным, словно я сменил хлипкий инструмент на добротный, а когда осторожно постучал костяшками по столешнице, звук получился куда солиднее обычного.

— Искра даёт крепость рук и тепло, — пояснила она. — На ступенях выше Покров научит тебя ломать кости тварям и сворачивать им шеи, но пока ты можешь только горячо пожать руку другу и не отморозить себе пальцы, стоя в очереди.

— За двадцать пять монет мне дадут вторую ступень Покрова, — прикинул я вслух.

— Верно.

— А их у нас ноль.

— Факт. — Она погасила конфорки одну за другой. — И потому вечером ты накормишь меня сытным ужином, ночью выспишься, а завтра я покажу тебе, среди кого ты живёшь. Осмотримся, поучимся ходить среди народа, а там, — она повела плечом так небрежно, что я насторожился ещё тогда, — и до охоты недалеко.

После всех этих новостей возиться с ужином не хотелось. Жареная картошка с тушёнкой — вершина холостяцкой кухни, блюдо хоть и простое, но и там имелись свои хитрости: не жалеть масла и не трогать крышку раньше времени.

Гостья сидела на табуретке, болтала босой ногой и следила за каждым моим движением, а когда по кухне поплыл дух поджаристой картошки с тушёнкой, придвинула табуретку поближе к плите.

— Держи. — Я поставил перед ней тарелку, наполненную с горкой. — Плата внесена. Имя.

Гостья попробовала, закрыла глаза и начала жевать с лицом дегустатора редчайших вин.

— Достойно, — вынесла она наконец вердикт. — Слушай же и запоминай! Пред тобой Наэлия, седьмая Хранительница Покрова, владычица очага, крова и укрытия.

— Наэлия! — Имя оказалось лёгким, само укладывалось на язык. — Красиво. А покороче можно, на каждый день?

Она задумалась, и на секунду мне показалось, что я сказал что-то бестактное, как если бы попросил у королевы разрешения звать её Люсей, но Хранительница вдруг улыбнулась чисто по-человечески, без всякой торжественности.

— Зови Наей, — разрешила она. — Сёстры меня так звали.

— Ну, Ная, за знакомство. Двое суток вместе живём, давно пора. — Я поднял кружку. Она чуть помедлила, потом поднесла свою и осторожно стукнула по моей.

После ужина я собрал посуду и отнёс к раковине. Ная пришла следом и взяла полотенце. Я мыл, она вытирала и складывала тарелки стопкой на столе. Когда я потянулся пристроить рядом сковородку, она придержала меня за руку.

— Сюда не ставь, я тут уже вытерла.

Я поставил сковородку с другой стороны.

Заодно я решил постирать. Ная увязалась за мной в ванную и присела перед машинкой. Пока я засыпал порошок, заглядывала в барабан, потом смотрела, как за стеклом крутится бельё.

— А выжимать потом? — Она подняла на меня глаза.

— Тоже сама. Нам только развесить останется. — Я закрыл пачку порошка и убрал её на полку.

Ная ещё немного понаблюдала за стиркой и ушла к телевизору.

В комнате я застал её на диване с пультом. Шёл тот же сериал, что и вчера. Я сел рядом и открыл заметки в телефоне. Носки, зубная щётка, тапочки… Ная заглянула через моё плечо, и я чуть повернул экран, чтобы ей было видно. Дописал шапку — завтра ведь собирались на улицу.

— Свечи, — сказала она, не отрываясь от экрана.

— Зачем нам свечи?

— Огонь в доме должен быть живой. Хотя бы немного.

Я вписал свечи между носками и шапкой. В двенадцатом часу она вдруг предложила поменяться местами, мол, защитнику спина нужнее. Я отказался, и коврик снова принял меня, как старый недобрый знакомый.

Воскресенье выдалось серым и сырым, самое то для экскурсии по тайному миру. Перед выходом Ная навела на себя личину. Я по-прежнему видел серебряные волосы и острые уши, но поверх них проступал другой облик — русоволосая девушка с милыми и незапоминающимися чертами.

Стало даже немного жаль, что прохожие увидят только эту личину. Будто картину завесили простынёй. Осталась одежда, и вот тут мы застряли. Лёгкое платье Наэлии не годилось для ноября, а тратить силу на «тряпки», как она выразилась, расточительно.

В итоге из подъезда эльфийка вышла в моей серой толстовке до колен, моих же зимних штанах и кроссовках на два размера больше, и ко всему этому прикиду прилагался вид императрицы в изгнании. С толстовкой она смирилась, хоть и не сразу, оценив её качество на свой лад: тепло, хотя в её время ткали лучше.

— Итак, правила, — начала она, когда мы двинулись дворами. — Первое ты знаешь: не пялься. Люди скользят взглядом, и ты скользи. Выдаёт не взгляд, а внимание: обычный прохожий не рассматривает клыки, потому что не видит их. Второе: заметил странное — не показывай виду. Не оборачивайся, не принюхивайся, не считай пальцы. Что бы ты ни увидел, тебе это неинтересно, и всё тут.

— А если всё же интересно? — не удержался я.

— Тогда вспомни, что любопытным в сказках отрывают нос. Третье: никогда не показывай гоблину свою жалость. Для них жалость что плевок: они бедны, но горды до крайности. Четвёртое: увидишь высокого и слишком красивого — не привлекай его внимания. Эти по земле без нужды не ходят, и от их нужды лучше держаться подальше.

— Это ты сейчас про эльфов? У меня вообще-то начальница…

— Про неё разговор отдельный, — отрезала Ная. — И нескорый.

— Стоп! — Я даже приостановился. — Я тебе про начальницу толком не рассказывал, только упомянул, что она есть, а ты говоришь так, будто знаешь, кто она.

Ная поправила капюшон и с большим вниманием осмотрела ближайшую лужу.

— Красивая толстовка, — сообщила она наконец. — Тёплая.

Вот и поговорили. Я внёс в список жирный вопросительный знак напротив Элины Викторовны и решил пока не давить.

Пока.

Двор встретил нас обычной воскресной жизнью, только теперь я видел её во всей красе. У третьего подъезда двое зелёных дворников в оранжевых жилетах расчищали дорожки от подтаявшего льда, переговариваясь на смеси русского и чего-то стрекочущего. Из окна первого этажа тянуло жареным луком, и на подоконнике сидел кот, которому было глубоко плевать на все Покровы и личины мира. Петрович вновь выносил мусор. Рядом с зелёным клыкастым двухметровым орком в трениках мешок выглядел игрушечным.

— Здоров, сосед! — прогудел он издали. — Гостья, что ль, у тебя? То-то я смотрю, повеселел!

— Подруга, — ляпнул я первое пришедшее на ум. — По переписке познакомились, приехала вот… вживую посмотреть.

— Дело хорошее! — Расцвёл Петрович во все клыки и ушёл к бакам, а я поймал сбоку взгляд Наи, длинный и с прищуром.

Хм, «подруга по переписке»… Сморозил, блин. К вечеру об этом будет знать весь двор, а к понедельнику и весь дом.

У банкомата Ная вполголоса объяснила мне устройство мира: сюда люди приходят на поклон, ящик взвешивает их достоинство и достойным выдаёт благословение бумагой. Я попробовал рассказать про счета и карточки, но сдался на середине, с моей зарплатой ящик и правда решал многие проблемы.

У ларька торговал мелочёвкой зелёный ушастый пацанёнок лет десяти, предлагая брелоки, магниты, всякую светящуюся ерунду. Взгляд у него оказался такой цепкий, что будущее юного предпринимателя читалось без всякой Системы: большой человек растёт. Умилившись мальцом, купил у него брелок-фонарик за сотню, не торгуясь, чем заслужил от Наи одобрительный кивок. Покупка его гордости не задевала — задевала подачка, так я понял урок. Фонарик, между прочим, работал.

У «Пятёрочки» ждал мой первый экзамен. Орк-грузчик, разгружавший фуру, распрямился во весь шкафоподобный рост, развернул плечи шириной с поддон, сверкнув жёлтыми глазами и показав нижние клыки. Я невольно засмотрелся, и Ная незаметно наступила мне на ногу.

Точно, мне совсем неинтересно. Обычный грузчик, обычная фура, я просто смотрю на ценники в витрине. Орк прогудел что-то человеческому напарнику и вернулся к ящикам. Экзамен на «не спались» сдан, правда, с подсказкой.

Внутри магазина Ная устроила настоящую ревизию. Прошлась вдоль полок, пощупала упаковку гречки, а потом на несколько минут замерла у холодильника с пельменями с видом паломника у святыни. У кассы, за которой сидела зелёная ушастая Зина в той же жилетке, моя гостья неожиданно притормозила и посмотрела не на неё, а на меня — проверяла, держу ли лицо.

— Сашенька! — обрадовалась Зина. — А это кто ж с тобой такая?

— Подруга моя, Ная, в гости приехала. — Я неожиданно для себя смутился и опустил взгляд.

— Слыхала уже, как же! Слухами земля полнится. — Зина просияла так, будто лично способствовала нашей встрече. — Ну наконец-то, Сашенька! А я всё думала, до чего ж парень хороший, а всё один да один. — Она наклонилась к Нае и доверительно добавила: — Ты его подкармливай, деточка, холостой всё же, у него в корзине один крахмал да тоска. Пельмени брать будете? Свежие завезли, «Домашние».

— Будем, — с достоинством ответила Ная. — Две пачки.

Эти двое нашли друг друга буквально за полминуты, и я не знал, радоваться мне или готовиться к худшему.

Мы взяли пельмени, хлеб и, по настоянию Наи, ещё килограмм картошки. Уже на улице она оглянулась на магазин и сказала негромко и просто:

— Смена у зелёной аж двенадцать часов. Живёт неподалёку, с дочерью. Половина её заработка уходит монетами за своё лицо и за лицо дочери. Та ещё учится, у неё личина получше, а мать донашивает старую девятый год.

— Откуда знаешь про неё конкретно? — Я обратил внимание на слишком большую осведомлённость эльфийки.

— Я Хранительница, Александр. Плохая, младшая, полуживая, но всякий, кто носит Покров, у меня вот, на ладони. — Она сжала кулак и спрятала руки в рукавах толстовки. — Просто раньше на этой ладони было кому наводить порядок…

Обратно пошли кругом, через горку у трамвайного кольца: Ная пожелала «оглядеть окрестности». С горки открывался вид до самой Камы: серая вода, мост, а за мостом тёмная щётка соснового бора и белые коробки закрытых посёлков между деревьями.

— Тот берег за верхними. — Она показала не рукой, одним подбородком. — Старая кровь, высокие дома, и личины у них другие, сплошь произведения искусства с высоким положением в придачу. Запомни, за реку один без нужды не ходи, а с нуждой тем более.

— У меня там пара контрагентов сидит, между прочим, — зачем-то уточнил я. — По работе.

— Значит, работа у тебя интереснее, чем я думала, — протянула она, и мне почему-то не понравилась эта задумчивость.

До самого дома мы шли молча. Я думал про Зину, про её двенадцатичасовой рабочий день, про личину, которую она донашивает девятый год, и злость, что начала захлёстывать ещё вчера, оформилась во что-то простое и рабочее.

Мир, где несчастное существо половину жизни платит за право выглядеть тётей Зиной, — плохо устроенный мир. Починить его целиком мне не по плечу, но добыть двадцать пять монет на вторую ступень Покрова — неплохой первый шаг.

Вечером мы доели картошку, Ная заняла диван, а я разложил свой неизменный коврик. Заказанная вчера раскладушка обещала приехать только во вторник, так что оставалось смириться и терпеть ещё двое суток. Я честно собирался проспать положенные до понедельника часы.

Не вышло.

В третьем часу ночи меня разбудила тишина. Телевизор молчал. Я поднялся с коврика и вышел на кухню. Там стояла Ная — босая, прямая, со взглядом старше собственного лица. Личину она уже сняла.

— Проснулся? Хорошо, — сказала она ровно. — Одевайся.

— Что случилось? — Спросонья я плохо соображал.

— Тварь перешла грань. Малая, глупая, голодная. — Хранительница повернулась к окну, за которым спал двор. — Она близко, железные пещеры за твоим домом.

— Гаражи? — Сон слетел с меня одним рывком. — Там теплотрасса, там же люди ночуют. Дядя Коля этот, который с тележкой…

— Потому и идём.

— Стоп, ты же говорила, что у тебя нет сил. — Я замер со свитером в руках.

— Я иду с тобой. — Ная подняла ладонь, и над ней заплясал крошечный тёплый огонёк. — Вот всё, что у меня есть для боя, поэтому биться придётся тебе, а моё дело — чуять, вести и латать то, что от тебя останется. Постарайся, чтобы латать пришлось поменьше.

— Вдохновляющая речь, тебе бы в военкомат, народ бы валом в армию повалил, — не сдержался я в который раз.

Шпильку она пропустила мимо ушей, только кивнула на шкаф, мол, собирайся.

Я наконец натянул свитер и оглядел кухню. Нож я брать не стал, резать кого-то ещё не готов. Под мойкой стоял ящик с инструментами. Я порылся среди дюбелей и изоленты и вытащил старый молоток, оставшийся то ли от Тамары Павловны, то ли от прежних жильцов.

Проверил рукоять — крепкая, не рассохлась. Головка тоже не болталась, только на бойке проступила ржавчина. С балкона принёс строительные перчатки, потом достал ключи с купленным днём фонариком. Щёлкнул кнопкой, направил луч на пол. Маловат, конечно, но другого нет. Ная стояла в дверях и разглядывала мой молоток.

— Что не так? — Я перехватил рукоять поудобнее.

— Дай сюда. — Она протянула руку.

Ная покрутила молоток в ладони и вернула рукоятью вперёд.

— Для первой охоты сойдёт. Собирайся, защитник. — Она кивнула в сторону прихожей.

В прихожей я отложил молоток и взялся за куртку. Пока возился с рукавами, в голову лезла всякая ерунда. Утром планёрка, к среде надо свести остатки по складу. Работу ведь никто не отменял.

Застегнул молнию до подбородка, сунул перчатки в карман и снова взял молоток. Вот тебе и помог «бабушке»...

Арт

Глава 3

До гаражей от моего подъезда четыре минуты быстрым шагом, но в третьем часу ночи с молотком за пазухой это же расстояние я преодолел всего за три. Очень уж не хотелось встретить кого-нибудь и объяснять, куда это я собрался в таком виде.

Пока одевался, перебрал нормальные варианты. Позвонить в полицию? И что я им скажу? «Здравствуйте, у нас в гаражах собака-мутант, высылайте наряд». Приедут в лучшем случае к обеду, когда там давно будет пусто.

Разбудить дядю Колю и увести? Куда, ко мне на коврик? Ну, тогда тварь просто возьмёт следующего спящего, город большой, таких в нём много. Оставался план Наи, то есть я с молотком. Ну не мог я пройти мимо человека, попавшего в беду, так и влип в эту работёнку.

Перед выходом Ная провела над моим снаряжением короткий обряд. Взяла молоток обеими руками, поднесла к губам и пошептала над ним на своём воздушном светлом языке, ну ни дать ни взять профессиональная знахарка. Ржавый боёк потеплел и слабо засветился изнутри рыжим, как уголь под золой. Потом эльфийка взяла перчатки, пошептала и подышала на них, будто грела.

— Железо с теплом очага, — сказала она, возвращая мне инструмент. — Тварям такое не по нутру, их плоть боится живого тепла. Большего дать пока не могу, я пуста.

— И на том спасибо, — поблагодарил я, отправив молоток за пазуху.

Молоток грел через свитер, и от этого становилось чуть спокойнее. Особенно если не думать, зачем я вообще взял его с собой.

По дороге Ная прочитала мне краткий инструктаж, деловито, без обычной торжественности, и от этой перемены тона у меня как-то подобралось в животе. Высокопарная эльфийка казалась забавной, деловая почему-то пугала.

— Запомни три вещи. Первое: грызень быстрее тебя, потому не догоняй, а встречай. Второе: он глуп и голоден, идёт на живое тепло. Ты для него большая печка на ножках. Третье: бей коротко и в голову. Замахнёшься от плеча — останешься без руки.

— Печка на ножках?! Спасибо за оценку. — Я даже сбился с шага.

— Ладно, печка с молотком, — уточнила она без улыбки. — Заметь, разница существенная.

— А если укусит? — Вопрос звучал по-детски, но очень хотелось узнать ответ до первого укуса. — Мне в детстве прививки делали от дифтерии, кори, столбняка и ещё там несколько, пригодятся?

— Нет, — отрезала Ная и, подумав, добавила утешительно: — Её укус чист, тварь не гниль, тварь голод. Опасен не яд, а то, что она успеет откусить, пока ты начнёшь вспоминать свои прививки.

М-да, утешать она вообще не умела.

— А если нас увидит кто-то из того народа? — Я невольно оглянулся на тёмные окна. — Ну, за охотой.

— Порадуется за тебя. — Она поправила капюшон. — Охота — дело чистое, за неё на изнанке не спрашивают. А вот за шум, за следы и за свидетелей из людей не поручусь, потому работаем тихо.

У соседнего подъезда курил мужик в накинутой на майку куртке. Он проводил нас долгим подозрительным взглядом. Парень с оттопыренной пазухой и девушка в толстовке до колен в третьем часу ночи шли к гаражам — было на что посмотреть. Я кивнул ему, сделав лицо кирпичом. Мужик кивнул в ответ и отвернулся. Не его дело.

Люблю наш район!

Грызень. Со слов Наи, что-то вроде одичавшей собаки с той стороны, падальщик грани. Таких в приграничье били даже подростки. Ну, это по меркам мира, сожранного тварями покрупнее. Уточнять тамошнюю размерную сетку я не стал, а то точно передумаю идти дальше.

— Слушай, — не выдержал я уже у гаражей. — Ты совсем ничем не сможешь помочь? Ну, огнём там в неё плюнуть…

— Раньше могла бы, — ответила она ровно, без обиды. — Почти всё, что во мне оставалось, я вложила в твои глаза и в это железо. Сейчас я могу вскипятить чайник, Александр, так что сегодня работай молотком.

Гаражный массив за нашим домом представлял собой два длинных ряда железных боксов, между ними проезд метров пять, с глубокими колеями. Единственный фонарь горел только у въезда, дальше темень и снежная каша вперемешку с мазутом.

За крайним рядом тянулась насыпь теплотрассы. Там в самодельной сторожке из старых поддонов и фанеры, прикрытой рекламным баннером, ночевал дядя Коля со своей тележкой, наша местная достопримечательность. Летом он собирал бутылки, зимой грелся на трубах и никого никогда не цеплял. Именно туда, к теплу и дяде Коле, тварь и шла.

У гаражей было непривычно тихо. Обычно стоило здесь появиться, как начинали лаять собаки, причём сразу с нескольких сторон. Сейчас я слышал только наши шаги.

— Почему псы молчат? — шепнул я.

— Чуют. Для зверя тварь как прорубь, холод и голод в одном месте. Звери умные, потому прячутся. Это людям всё покажи, объясни и справку выдай. — Ная вдруг остановилась и повела носом, как борзая. — Здесь. След свежий.

Шагов через двадцать, у ракушки, мы нашли рыжего дворового кобеля. Я посветил фонариком и тут же пожалел. Пёс лежал на снегу, высохший, скрюченный, с инеем на шерсти. Ни капли крови вокруг. Его осушили и бросили. Ещё недавно он гонял здесь голубей и выпрашивал еду у дяди Коли. Я столько раз видел его во дворе, что теперь не мог отвести глаз.

— Поела, — вполголоса подтвердила Ная. — Пса ей на пару минут, не больше. Идём быстрее.

У третьего бокса меня чуть не хватил инфаркт, когда под воротами в щели что-то шевельнулось. Я храбро вскинул молоток, фонарик выхватил из темноты серого драного бездомного кота, презирающего весь двор. Кроме Зины, потому что та нет-нет да подкармливала его просроченными сосисками. Сейчас от презрения не осталось и следа, кот распластался под воротами и смотрел на меня, не мигая и даже стараясь не дышать. В жёлтых глазах стояла немая просьба не шуметь.

— Живой, — шепнул я, и от сердца всерьёз отлегло, хоть кто-то. — Сиди тихо, бандит. Твоё счастье, что всех презираешь издалека.

Мы двинулись дальше вдоль правого ряда. Брелок-фонарик начал помаргивать, и приходилось время от времени встряхивать его, чтобы загорелся снова. Вот тебе и покупка за сотню.

Я светил под ноги и, перехватив поудобнее молоток, пытался вспомнить забытые со школы навыки. Там я часто дрался, но потом поступил в институт, и всё изменилось. Надеюсь, это как с велосипедом.

Заодно я оглядывался, прикидывая, куда отступить в случае чего. Фонарь у въезда, за спиной, наши тени тянутся вперёд, значит, тварь увидит нас раньше, чем мы её. Слева глухой ряд, справа две щели между боксами. В одной обычно курят, вторая забита хламом. Под ногами лёд под снежной кашей, резко не рванёшь, ноги разъедутся. Если что, прижмусь спиной к воротам и ударю. План, конечно, так себе, на троечку, но другого нет.

Я услышал тварь раньше, чем увидел. В темноте сухо щёлкали суставы, словно кто-то перебирал костяшки старых счётов. Я направил фонарик на звук.

Из-за ржавой ракушки в дальнем конце проезда сначала показалась низкая длинная голова с ушами, прижатыми к черепу. Фонарик подсветил глаза, красные, без зрачков, и они загорелись в темноте, как стоп-сигналы. Я поймал себя на дурацкой мысли, что это же обычная собака, большой бездомный пёс. Ну наросты на загривке, ну лысая местами, ну рёбра торчат так, что видно каждое…

Потом она вышла на свет целиком, и мысль про собаку испарилась без следа. Ростом с телёнка, суставы задних лап выгнуты в обратную сторону, отчего двигалась тварь короткими, дёргаными скачками. Пасть длиннее собачьей раза в полтора, и, главное, от неё не шло пара. Морозная ночь, у меня изо рта валило облако за облаком на каждом выдохе, а над этой мордой ничего, холодная насквозь.

— Спокойно, — сказала Ная у меня за спиной. — Она уже решила, что ты еда, пусть подойдёт поближе.

Совет был здравый, поэтому, конечно, я сделал в точности наоборот.

Когда тварь рывком ускорилась, стелясь над колеёй, я не выдержал и взмахнул молотком от плеча, широко и красиво, как в кино. Вот только в кино противник обычно дожидается удара. Эта ждать не стала.

Килограммов сорок холодной жилистой дряни ударили меня в грудь. Молоток вскользь чиркнул по наросту, брелок с ключами улетел в снег, а я со всего маху грохнулся спиной в колею. Когтистая лапа проехала по левому предплечью, рукав куртки с треском лопнул. Я вцепился твари в запястье, отводя когти от лица. Пальцы сжались так крепко, что лапа замерла. Тварь дёрнулась, пытаясь вырваться.

Краем глаза я отыскал Наю. Она стояла в стороне, огонёк на её ладони вспыхнул и бессильно погас, а лицо было такое, что я предпочёл смотреть на тварь.

— Коротко! — крикнула девушка. — Встречай её, не тянись!

Пасть нырнула к моему горлу. Я ударил молотком снизу в челюсть, последовав совету эльфийки. Хрустнуло, тварь взвизгнула не по-собачьи, тоньше, противнее, и дёрнула головой. Я выпустил её лапу и тут же добавил по ней молотком. Грызень отпрянул, мотая башкой. От того места, где тёплое железо ткнулось в морду, тянулся дымок и пахло палёной шерстью.

Я кое-как поднялся на ноги. Рука горела, дыхание сбивалось, сердце стучало со скоростью отбойного молотка. Страха, что интересно, не было, вместо него — злое спокойствие. Тварь взвизгнула, ей больно, значит, она смертна.

Тварь кружила по проезду боком, не сводя с меня красных глаз и подволакивая переднюю лапу. Я поворачивался за ней, спиной ощущая ракушку, чтобы не дать зайти сзади. Она сделала ложный бросок, рывок на полкорпуса и назад. Дешёвый трюк! Я не повёлся, только качнул молотком навстречу, и тёплый боёк оставил в воздухе рыжий след, от которого тварь шарахнулась, словно от кипятка.

— Ну, — сказал я, перехватывая рукоять. — Продолжим?

Продолжать она не стала, развернулась на кривых лапах и, хромая, метнулась прочь вдоль ряда, в темноту.

— Сбежала? — Я опустил молоток, пытаясь перевести дыхание.

— Хуже! — Ная побежала следом. — Идёт к спящему! Она ранена, ей нужно тепло быстро и без боя!

— Рука цела! — крикнул я на бегу, хотя никто не спрашивал. — Если что!

— Хвалиться будешь потом! — осадила она, не оборачиваясь.

Бежать по колее было скверно. Ноги разъезжались на льду, а дыхание кончилось уже где-то на двадцатом шаге. Тварь мелькнула впереди серым пятном и понеслась к концу ряда.

Дядя Коля спал в своей фанерной сторожке. Он-то ей и нужен, сонный, тёплый, беззащитный. Я рванул следом и вспомнил про щель между четвёртым и пятым боксом. Мы ещё школьниками там курили. Она выходила прямо к насыпи, а тварь бежала в обход, по колее.

— Я наперерез! — крикнул Нае и нырнул в щель.

В шестнадцать она казалась куда шире. Или я был худее, одно из двух. Плечи прошли впритирку, ржавое железо ободрало куртку с обеих сторон. Плевать, куртку всё равно уже не спасти. На середине я как назло зацепился капюшоном за какой-то крюк. Дёрнулся, но только туже затянул ворот. Пришлось тянуть капюшон рукой, пытаясь освободиться.

Темень, железо со всех сторон и где-то рядом голодная иномирная тварь. Капюшон треснул, я вывалился к насыпи, поскользнулся, но устоял. Сторожка дяди Коли всего в каких-то десяти шагах, из щелей сочился слабый свет керосинки, а слева, из-за угла крайнего гаража, уже выворачивала тварь.

Я оказался между тварью и сторожкой. Она хромала, но на прямой всё равно была быстрее меня. Метнуться ей навстречу? Нет, Ная велела ждать. Отступать тоже некуда, за спиной дядя Коля.

Рядом со сторожкой я заметил закут между штабелем поддонов и гаражной стеной. Узкий, как кабина лифта. Туда тварь сможет сунуться только мордой вперёд, без прыжков и обходов, если, конечно, пойдёт за мной. Дядю Колю ещё достать надо, а я вот он, прямо перед ней.

Секунду я стоял и слушал собственное сердце. Ещё ведь можно передумать, залезть на гараж, отсидеться наверху, тварь возьмёт дядю Колю, а я ударю, пока она отвлечена и… Нет, не вариант, даже додумывать противно.

Я отступил в закут спиной и стукнул молотком по стенке гаража раз, другой. Получилось звонко. Тёпленькая печка стучит, зовёт.

— Иди сюда, — сказал я вслух, и голос почти не дрогнул. — Иди, псина, ужин остывает.

И она пришла. Сунулась в закут, красные глаза вперились в мои. Здесь ей оставалось только лезть напролом, места для прыжка вбок не было. Впервые за эту ночь что-то шло так, как я задумал.

Тепло толкнулось от лопаток в кисть. Я ударил молотком снизу в челюсть, а когда тварь повело, достал за ухом. Она рухнула мне под ноги. Третий удар был уже не нужен, но я ударил ещё раз, не веря собственной победе.

Слух вернулся не сразу. Сначала я различил своё дыхание, хриплое и частое, потом сиплый храп из сторожки. Дядя Коля так и не проснулся. Даже не узнал, что им сегодня собирались поужинать.

Туша у моих ног оседала. Шкура серела, скукоживалась, расползалась пылью. Из неё выкатывались золотистые капли и собирались в монеты — тяжёлые кругляши цвета тёмного мёда. Семь штук. Снег под ними таял сам собой.

Перед глазами всплыли строки Системы.

Тварь грани повержена — грызень.

Добыча — 7 монет.

Уровень защитника 2.

Меня накрыло всем и сразу. Ноги ослабли, я сполз по гаражной стенке на корточки, уронил молоток и стянул перчатки. Долго дышал, глядя, как трясутся ладони. К горлу подкатывала тошнота, я несколько раз сглотнул. Убил! Первый раз в жизни кого-то убил. Пусть тварь, пусть спасая человека, а всё равно мутило.

Ная подошла неслышно, как кошка, присела рядом на корточки, не касаясь меня.

— Ты справился, — сказала она негромко. — Первая охота редко бывает красивой.

— А бывает… красивой? — Я с трудом поднял на неё глаза.

— У дураков. — Она подняла с земли молоток, отряхнула от снежной каши и вложила мне в руку. — Они не доживают до второй. Собери монеты, защитник, заработанное не бросают.

Я посидел ещё немного, глядя на сторожку. За фанерной стеной всё так же храпели. Надо будет занести ему… Нет, монеты нельзя показывать. Пельменей занесу, скажу, что давно мы с ним не общались.

Трофеи я собирал голыми пальцами, выколупывая из подтаявшего снега. После мёртвого холода твари монеты приятно грели ладонь. Пересчитал дважды на чистом автомате. Семь. Никогда ещё деньги не доставались мне таким способом.

На обратном пути я подобрал связку ключей с ещё мигающим фонариком и убрал в карман. Куртку осмотрел уже под фонарём у въезда. Два косых разреза от когтей, ржавые полосы от щели, разодранный капюшон. Носить её теперь можно только в одно место, туда, где я её сегодня и порвал. Ну что ж, вдовесок к монетам у меня появилась охотничья спецовка.

Домой мы вернулись в четвёртом часу. В квартире было тепло, пахло едой и травяным чаем Наи. Я стянул испорченную куртку и осторожно закатал рукав свитера. Через всё предплечье тянулась длинная царапина, из неё ещё сочилась кровь. Отмыл руку, обработал перекисью и сел на табуретку. Ная села напротив и взяла меня за запястье.

Пальцы у неё дрожали. Ная хмурилась, водила ладонью над раной, а тепло шло рывками, то обжигая, то пропадая. Края царапины медленно сходились. Когда эльфийка наконец убрала руку, на коже осталась только тонкая розовая полоса.

— Раньше я делала это одним взглядом, — пробурчала Ная, вытирая потный лоб. Высокопарная речь слетела с неё от усталости, осталась просто вымотанная девчонка. — Целые обозы латала. Не смотри так.

— Я с уважением, — возразил я, пряча улыбку.

— Тем более не смотри. — Она сердито сдула прилипшую к щеке прядь.

— Шрам-то останется? — Я осторожно согнул и разогнул руку.

— Останется. — Она провела пальцем вдоль розовой полосы, проверяя работу. — Первый! Носи с честью.

— Я вообще-то планировал прожить без подобной коллекции. — Я опустил рукав, стараясь не задеть свежий шрам.

— Все планируют, мало у кого получается, — утешила она.

Потом пошёл делёж. Семь монет выстроились на кухонном столе в рядок, на каждой — тонкий узор, как мороз на стекле, у каждой свой.

— А почему именно монеты? — спросил я, вертя одну в пальцах. — Кто их чеканит?

— Никто. Мана помнит, чем народ платит, какую форму считают деньгами, в такую и застывает. В старину стыла кольцами и зерном. — Ная забрала у меня кругляш и выложила обратно в ряд. — Перейдёте совсем на карточки, начнёт стыть карточками, и вот тогда я уйду обратно в сон.

Шутка? Не шутка? С ней ни за что не разберёшь.

Ная разделила ряд двумя уверенными движениями, придвинув пять к себе, две ко мне.

— Пять я пока себе оставлю, — сказала Ная. — Ты видел, как я с твоей рукой намучилась. Силы верну — смогу тебя лучше прикрыть, тварей буду чуять издалека. И долю твою увеличим, обещаю.

— Бери. — Я собрал свои две монеты в ладонь. — Эти, пожалуй, сразу в Покров отправлю. Только он по частям берёт? Там ведь двадцать пять надо.

— Берёт, — подтвердила Ная. — Остальное потом доберёшь. Или прибереги пока, если жалко.

Жалко мне было куртку и руку. С деньгами я как-нибудь расстанусь. Я сосредоточился на монетах, и Система вывела «Вложить 2?».

Ну, держи. Кругляши рассыпались у меня в ладони золотыми искрами, и я машинально сжал пальцы, пытаясь их удержать. Тепло поднялось по рукам до плеч и осело между лопатками. Пока я разглядывал пустую ладонь, в строках уже стояло новое число.

Усиление Покрова: 2 из 25.

Ная забрала со стола свои пять монет, зажала в кулаке и закрыла глаза. Я помолчал, давая ей закончить.

— Ну как?

— Лучше. — Она открыла глаза и разжала пустую ладонь, с удовольствием пошевелила пальцами. — Хоть руки не трясутся.

— А со вторым уровнем что? — Я снова посмотрел на строки. — Его мне ещё в гаражах дали. От него польза есть или пока одно уважение?

— Со временем Покров начнёт открывать тебе новые умения. Не всякому он их доверяет, — ответила Ная. — Только не спрашивай, какие и когда. Сама ещё не знаю, Александр. До тебя у меня защитников не было.

— То есть инструкции нет, и мы оба узнаем на месте, — подытожил я.

— Быстро учишься, — одобрила она.

— Ещё двенадцать таких ночей до второй ступени, — посчитал я вслух, возвращаясь к арифметике, с ней надёжнее. — Если каждый раз по одному грызню и мне по две монеты. Ладно, всё равно работать с планом всяко легче, чем без.

Куртку угробил, из заначки ушло двенадцать тысяч. Заработал две монеты и тут же вложил в Покров. Бухгалтерия новой жизни выглядела сомнительно. Но считать эту ночь убыточной у меня не получалось.

Ная на мои подсчёты не отозвалась. Она сидела, нахмурившись, и рассеянно водила пальцем по узору на клеёнке.

— Что? — Я посмотрел на неё внимательнее.

— Грызень у жилья, — медленно сказала она. — Это неправильно, Александр. Падальщики трусливы, они веками не подходили к людским домам, их отучили, а этот шёл на спящего смертного, будто на накрытый стол.

— Может, оголодал? — предположил я, не хотелось верить в худшее.

— Может. — Она посмотрела в тёмное окно. — А может, там, откуда он вылез, стало страшнее, чем здесь. Спи, защитник, тебе утром на работу.

Легко сказать. Я лежал на коврике рядом с диваном и таращился в потолок. Ная укрылась с головой, только серебряные волосы выбивались из-под одеяла. Рука ныла, между лопаток ещё держалось тепло от монет, в ушах стоял визг твари. Неделю назад самым страшным событием в моей жизни казалась сверка по «Уралтрубе».

Я прислушался к себе. Ожидал, что теперь, дома, наконец станет страшно, но страх так и не пришёл. Болела рука, коврик привычно давил в спину, а мне было хорошо. За гаражами спал дядя Коля. Серый кот сидел под воротами и, наверное, уже снова презирал весь двор. Я мог легко бросить обоих, залезть на крышу гаража и переждать. Я остался. Ни одна закрытая сверка не давала такого удовлетворения от хорошо сделанной работы.

С этим чувством, подозреваю, надо бы поаккуратнее. На такое подсаживаются.

— Александр, — донеслось с дивана.

— М? — Я повернул голову к ней.

— Ты хорошо бился. Для печки с молотком просто отменно.

— Спасибо. — Я улыбнулся в темноте.

Скрипнул диван.

— Но куртку жаль.

— Спи, Ная.

Она тихо фыркнула. Я устроил больную руку поверх одеяла и закрыл глаза. На этот раз сон пришёл быстро.

Арт

Глава 4

Будильник сработал в семь, и я приготовился умирать.

По всем законам физиологии понедельник должен был меня доконать. Три часа сна после ночной беготни с молотком — это приговор, который обжалованию не подлежит. Я полежал с закрытыми глазами, прислушался к себе и ничего не понял.

Организм молчал, не ныл, не требовал кофе внутривенно, не предлагал уволиться. Руки-ноги казались лёгкими, голова — ясной, и даже затянувшаяся рана не болела. Так я себя чувствовал последний раз классе в десятом во время летних каникул. Вечеринки, девушки, бессонные ночи. Хорошее было время!

На кухне уже шумел чайник. Ная сидела на подоконнике, подтянув колени, и смотрела на снег. Когда я вошёл, обернулась с таким довольным видом, будто только меня и ждала.

— Ну, как тебе утро? — спросила она с хитрецой.

— Подозрительно доброе. — Я пошевелил плечами. Ничего не болело. — Странно, почему после охоты я не превратился в ходячий труп?

— Потому что ночью, пока ты спал, я поделилась своей силой. — Она соскользнула с подоконника и налила мне чаю. Такое само по себе уже можно считать событием недели. — Твои три часа сна сошли за девять. Защитник, который засыпает на ходу, — это не защитник, а закуска.

— А тебе самой хватит? Ты же ночью еле держалась, — напомнил я.

— Хватит, монеты помогли. Но не привыкай, Александр. Я делюсь с тобой тем, что нужно мне самой. После охоты ещё могу, а в остальные дни тебе в помощь крепкий чай и сила воли.

— То есть мне теперь выгодно охотиться, чтобы высыпаться? — Я отхлебнул из кружки и оценил изящество расставленной ловушки. — Слушай, а ты неплохо придумала эту… мотивацию.

— Быстро учусь, — скромно согласилась она. — Да, и вот ещё что. В ларце сказали, надвигается циклон. Не знаю, кто такой циклон, но по голосу вестника поняла, существо серьёзное.

— Циклон — это погода, ну, там снег, ветер…

— Снег и ветер, — повторила она с уважением. — У вас даже погоде дают имена? Мудро. Имя — это власть, названное подчиняется. Но всё равно возьми зонт.

Я решил не спрашивать, кому в таком случае подчиняюсь я, названный Александром.

Одеваться пришлось по остаточному принципу. Куртку после ночи с грызнем можно было носить только на охоту, и на работу я достал старую осеннюю ветровку. От ноября она защищала примерно как липовая справка о вакцинации от гриппа. Пока застёгивался, мысленно составил список: нормальная куртка, ботинки с хорошими протекторами вместо этих лыж, перчатки, термобельё. Если уж вести ночную жизнь, то с комфортом.

Список тянул на приличную сумму. Ещё недавно я собирался до весны вообще обойтись без крупных покупок.

Сосед стоял у мусорки без пакета и, похоже, поджидал именно меня. Обычно я встречал его здесь только с мусором.

Выглядел он как всегда — обычный двухметровый орк на пенсии. Старый пуховик нараспашку поверх тельняшки (мороз для Петровича проходил по разряду «свежо»), треники с лампасами, ботинки последнего в мире размера, зелёная кожа, клыки из-под нижней губы и вязаная шапочка, натянутая на самые уши. Людям его личина показывала кряжистого мужика-работягу и, в сущности, почти не врала.

— Здоров, сосед. — Голос звучал тоже обычно, гулко, как в бочку, а вот взгляд жёлтых глаз задержался на мне на пару секунд дольше, чем положено по соседскому тарифу. — Слышь, чего спрошу. Ты ночью ничего не слыхал? В гаражах вроде псина бесилась, выла, под утро всё стихло.

Для таких случаев у меня имелось проверенное офисное правило. Не знаешь, что ответить, — говори правду. Не обязательно же всю.

— Спал как убитый, — выдал я как на духу. — А что, опять собачьи свадьбы? Осень же вроде закончилась раньше положенного.

Говорить с орком о собаках оказалось на удивление легко. Правда, я всё думал о том, кем он был в ином мире. Воином? Кузнецом? Может, он стены кулаком проламывал, а теперь вон выносит мусор и переживает за дворового пса. Беженец как беженец.

— Да не. — Петрович поскрёб подбородок. — Рыжий пропал, голубятник который. Мужики говорят, видали его у гаражей вечером, а утром нет нигде.

— Жалко, хороший пёс. — Тут я не покривил душой. Петрович кивнул и как будто слегка расслабился. — Может, ещё найдётся.

— Хороший, — согласился он. — Ладно, бывай. Подруге привет.

Он ушёл, а я ещё немного постоял у мусорки. Пропажу пса заметили. Для людей такое дело обычное, а кто знает про грань, может и насторожиться. Если Петрович решил расспросить меня, наверняка спросит и других. А там слухи могут дойти и до кого-то повыше.

По дороге к остановке я разглядывал прохожих уже без прежнего испуга. Смотреть старался искоса, вполглаза, будто на витрины. Пялиться на чужие уши меня уже отучили.

Вон дорожники у перекрёстка, знакомые зелёные коротышки. Сегодня они ставили новый бордюр, и старший, самый ушастый, орал на молодого совершенно по-прорабски, только с лёгким, почти незаметным присвистом. Гоблины с изнанки клали нам асфальт. Интересно, по гоблинским меркам это хорошая работа или дно? Зарплата в рублях, а за личину плати монетами. На жизнь-то много остаётся?

В трамвае чешуйчатая мамаша везла в сад пацанёнка лет пяти. Для остальных пассажиров он был обычным сопливым малышом в шапке с помпоном. У пацанёнка тоже личина, всего-то пять лет, а уже с маской и со счётчиком. Кто платит за детскую? Родители, конечно. Выходит, каждый чешуйчатый ребёнок — это вторая коммуналка. Весёлые, наверное, у них семейные бюджеты. Тут я спохватился, что считаю чужие деньги, и хмыкнул. Восьмой год считаю, никак не отучусь.

А через проход сидел сухонький дед с портфелем на коленях, борода до третьей пуговицы, брови как две снежные ветки. Такому и личина не помогала — вылитый гном, кем он и являлся.

Кого я ни разу не видел ни в трамвае, ни в очередях, так это эльфов. Высокие и слишком красивые общественным транспортом, надо полагать, не пользовались, их место — чёрные седаны с тонировкой и тот берег с соснами. Ну и кабинеты со стеклянными стенами, само собой.

Кондукторша, та самая, с кошачьими зрачками, оторвала мне билет, не взглянув. Я для неё выглядел как простой пассажир, и это, если вдуматься, лучший комплимент моей выдержке.

Ная предупреждала, что не каждый встречный — человек. Я ехал в трамвае и скользил взглядом по лицам. В пятницу я от этих лиц бежал по улице, а теперь разглядывал их с чем-то вроде уважения. Тысячи людей… Ой, нет, не людей, тысячи душ каждый месяц платили за право стоять в этой давке, мёрзнуть на остановках и орать на молодых оболтусов в оранжевых жилетках. На мой взгляд, так себе приз, но они держались за него зубами и клыками.

В офисе понедельник шёл своим чередом, то есть Витёк страдал.

— Нет, ты видел такое?! — Он потряс перед моим носом пластиковым контейнером с салатом. — Ленка меня с сегодняшнего дня посадила на правильное питание! Ну почему всё плохое всегда начинается с понедельника, а, Тихоня?

— Потому что в пятницу хочется пожить по-человечески, за выходные набираешься сил и в понедельник начинаешь новую жизнь.

— Философ! — Витёк фыркнул и сощурился. — Кстати о пятницах. Ты в последнее время какой-то не такой: не говоришь с нами, светишься весь, пятницу заигнорил. Встретился с кем-то?

— Отчёт у меня, — сказал я. — По остаткам.

— Вот! — Витёк вытащил из ящика стола вилку и торжественно её поднял. — Раньше ты бы от отчёта посерел весь, а сейчас светишься. Точно женился!

После планёрки я засел за остатки, и работа пошла на удивление быстро, хотя закладывал я на неё два тяжёлых дня. Голова была ясная, цифры сходились строка за строкой. К одиннадцати готова была треть, такого у меня не выходило с лета.

— В пятницу с тебя пиво. — Витёк проплыл мимо со своим салатом и ткнул в мою сторону вилкой. — И не начинай даже. Прогулял — проставься, закон. Я, между прочим, календарь веду: отчётов у тебя до Нового года не предвидится, отмазки кончились, Тихоня.

А в полдень меня выдернула к себе Элина Викторовна.

В стеклянном кабинете, как всегда, царил порядок. Начальница сидела у окна и слушала мой доклад. По остаткам идём по графику, к среде закончу. Кивала. Потом задала два вопроса по делу и один не по делу.

— Вы в порядке, Тихонов? — Она помолчала, разглядывая меня. — Выглядите иначе.

— Высыпаться начал, — сказал я. Наполовину даже не соврал. — Режим, всё такое.

— Режим, — повторила она, будто услышала незнакомое слово. Она оглядела меня с головы до ног, на секунду задержав взгляд на левом рукаве. Под рубашкой там пряталась тонкая розовая полоска шрама. Увидеть её было невозможно. — Похвально. Идите работайте, Тихонов, и… берегите себя. Хорошие исполнители — редкость.

В её кабинете, к слову, я никогда не видел ни единой фотографии семьи, собаки, ну хотя бы моря. Только ноутбук, ежедневник и идеальный порядок. Раньше думал, что она просто любит минимализм, но теперь задумался. А есть ли у неё вообще дом в человеческом смысле этого слова?

Нужно будет узнать у Наи, может, эльфы живут на деревьях и питаются исключительно салатом. Хотя нет, ушастая на моей кухне вовсю уплетала пельмени, вроде в них даже было мясо.

Я вышел из кабинета ровным шагом, сел за стол, открыл таблицу и минуты три тупо пялился в одну графу.

Показалось. Про рукав точно показалось, там смотреть не на что, рубашка как рубашка. А вот «выглядите иначе» уже настораживало, да и взгляд через стеклянную стенку я потом ловил на себе ещё дважды за день. Элина Викторовна, руководитель отдела закупок и эльфийка, явно ко мне присматривалась. Исподтишка, вполглаза, как я сам утром косился на дорожников. Играть роль экспоната мне что-то совсем не нравилось.

Циклон, обещанный утром ларцом, к вечеру наконец прибыл. Снег повалил гуще, ветер толкался на перекрёстках, а люди и нелюди одинаково втянули головы в плечи. После работы я снял в банкомате пять тысяч из отложенных на покупки. Ящик пожужжал и выдал пять бумажек. Ная бы сказала «благословил», и, признаться, её версия с каждым днём нравилась мне всё больше.

Дальше ждала «Пятёрочка». Нужно было собрать дяде Коле продуктовый набор. Ночью сам себе обещал занести ему пельменей, пора выполнять.

В корзину поехали четыре банки хорошей тушёнки, два кирпича хлеба, пачка чая, сахар, сгущёнка в мягком пакетике, сало, конфеты «Ромашка» (это не я, рука сама дёрнулась) и две пачки пельменей. У дяди Коли имелись керосинка и котелок, сварит.

Себе взял тех же пельменей и, раз уж заначка всё равно вскрыта, шиканул, добавив к ним самую жирную белорусскую сметану в стеклянной банке. Гулять так гулять!

— По корзине вижу, Николаичу собираешь? — Зина пробивала мои покупки и улыбалась так широко, что уши грозили выглянуть из личины. — Тушёнка, сгущёнка, чай — его набор, дедовский.

— Долг отдаю, — сказал я почти честно. — Человек хороший.

— Хороший, я тебе тогда свою скидочку добавлю, — согласилась Зина. Сказала точно так же, как утром Петрович. — Ты вот что, ему соль нужна, у него закончилась, вчера жаловался. Возьми пачку на той полке, на неё акция. И подругу свою почаще приводи. Хорошая девочка, сразу видно, худая только. Я ей по карте тоже скидку сделаю, скажи моей сменщице, мол, Зина велела.

Я убрал соль в пакет. Зина, наверное, почувствовала в Нае свою, вот и расщедрилась. Колю тоже знает, даже что у него соль кончилась. В нашем дворе все всё про всех знали, государству такое и не снилось.

Дядя Коля разглядывал пакеты, но руки за ними не тянул. Потом перевёл взгляд на меня и нахмурился.

— С чего это? — спросил он, не спеша принимать мои дары.

— С получки. Вы мне летом тележку одолжили, помните? Когда шкаф перевозил.

— А-а… — Он не помнил, конечно, потому что этого не было, но версия его устроила. Пакеты дядя Коля принял. Долг — не подачка, это по-людски. — Ну, раз тележку… Заходи, чаю налью, у меня труба нынче тёплая, хорошо.

Конфеты он бережно спрятал во внутренний карман телогрейки.

— Это внучке. Приезжает иногда по праздникам. Труба, парень, — главное в жизни, — без какого-либо перехода сообщил он мне, пристраивая тушёнку в ящик с газетами. — У людей вон квартиры, машины, ипотеки, всё равно к теплу жмутся, как я к трубе. Только я по делу, а они всё пытаются что-то кому-то доказать.

Спорить с такой философией было трудно, особенно человеку, у которого дома поселилась остроухая хранительница очага.

От чая я отказался, сославшись на дела, и, уже уходя, услышал в спину:

— Слышь, парень, рыжего не видал? Пёс тут бегал, рыжий такой, наглый. Я ему кости оставлял, уже второй день не идёт.

— Не видал, — соврал я, не оборачиваясь. Врать деду оказалось легче, чем я думал, и от этой лёгкости стало гадко.

По дороге домой заглянул в хозяйственный отдел торгового центра на разведку, брать ничего не собирался. У стеллажа с инструментом висел топорик для рубки мяса, рядом лежала монтировка-гвоздодёр со следами чьих-то пальцев на ценнике. Повертел один, взвесил другую, положил на место. Продавщица даже головы не повернула, у неё таких, как я, за смену человек десять. Постоит мужик у железа, помедитирует и уйдёт к жене.

А выбирать-то особо не из чего, вот в чём беда. Ножом тварь ещё поди достань, а потом объясняй патрулю, зачем ночью таскаешь его по гаражам. Про травмат я когда-то читал на форумах: лицензия, справки, беготня. А у грызня, между прочим, толстый череп, слабым пистолетом его точно не взять.

Бита… Ну какая бита? Мне двадцать семь, а не семнадцать, и опять же у полиции возникнут вопросы. Лом я подержал и вернул; вещь хорошая, честная, только попробуй объясни, зачем менеджер по закупкам таскает лом в рукаве.

На соседнем крюке висел туристический топорик. Тысяча четыреста по ценнику, лёгкий, ручка обрезиненная. И легенда при нём готовая: дача, дрова, шашлыки. Дачи у меня отродясь не водилось, но патруль об этом спрашивать не станет.

— На дачу берёте? — продавщица всё-таки подошла, когда я в третий раз взял его в руки.

— Планирую, — сказал я, и это даже не было враньём. Планы на недвижимость у меня имелись, просто очередь раньше дошла до топора.

Брать пока не стал, решил посоветоваться с Наей. Конечно, не ей махать этим железом, но Хранительница в тварях понимала побольше моего, да и если благословлять, пусть скажет, что ей удобнее, топор или молоток.

Когда я покупал на кассе изоленту, вдруг подумал: неделю назад выбирал между гречкой и рисом, а сейчас…

Ная ждала меня в прихожей. По её лицу я всё понял раньше, чем она открыла рот.

— Вторая, — сказала она. — Пришла час назад. Там же, у железных пещер.

— Там же? — Я положил изоленту на тумбочку. — Опять тот же район.

— Да. — Она говорила спокойно, но не улыбалась. — Грызень, одиночка, мельче твоего первого. Пока кружит у дальнего ряда. Я слежу, если двинется к жилью — скажу. Твоего дядю Колю я бы сегодня без присмотра не оставляла.

— Так, — сказал я и удивился, какой ровный у меня голос. — Ужинаем и ждём. Как двинется — сразу идём. Молоток благослови заранее, а то в прошлый раз, пока ты возилась, у меня уже руки затряслись.

Ная посмотрела на меня долгим взглядом.

— Слушаюсь, защитник. — Кажется, я впервые услышал у неё почтительный тон.

Пока грызень держался у пустыря, можно было поужинать. Ная время от времени замолкала и прислушивалась к чему-то, чего я не слышал, но выходить пока не велела. Я достал кастрюлю и поставил воду для пельменей.

Ная сидела на табуретке в моей футболке и шерстяных носках и болтала ногой. Узкая ступня то и дело выскальзывала из носка, и она возвращала его на место, не глядя. Открыла банку сметаны, понюхала, потом взяла ложку, сняла пробу и вынесла вердикт.

— Достойно. Похожа на сливки с летних пастбищ, дома такие подавали к медовым лепёшкам… — Она замолчала, глядя в одну точку. Я уже выловил пельмени из кастрюли, когда Ная снова заговорила: — Мне клади две ложки, не жадничай.

Такое с ней уже случалось. Вспомнит прошлое и замолчит. Я в эти паузы не лез, поставил перед ней тарелку побольше и придвинул сметану.

За ужином разговорились. Ная спросила, почему живу один и где мои родные, и я рассказал про родителей в райцентре и сестру-студентку, что младше меня на шесть лет и умнее на десять.

Эльфийка пожелала знать, что такое ипотека, выслушала и постановила: «Оброк, только добровольный». Возразить мне было нечего. Потом выясняли, куда обычно девается второй носок из пары (её версия — домовой берёт плату, моя гораздо скучнее) и почему в ларце все влюбляются не в тех (и здесь её теория оказалась стройнее моей).

Было хорошо, вот что странно. Четыре дня назад я жил один, копил на первый взнос и листал по вечерам ленту. Теперь у меня на кухне сидела эльфийка в моих же носках, ела белорусскую сметану с сибирскими пельменями и рассуждала о домовых. А той же ночью нам предстояло идти убивать тварь из-за грани.

После ужина Ная принялась гонять меня по плану, как перед экзаменом. Палец, смоченный в чае, чертил схему на клеёнке: вот ряды, вот дальний конец, вот твоё укрытие. Где встречаешь? В закуте. А если побежит к трубе? Зовёшь на себя. А если их окажется двое?

— Тогда ты отходишь спиной к железу, — сказала она, стирая чайную схему ладонью. — Шумишь, я отвлекаю вторую тварь, геройствовать начнёшь на следующей ступени. Повтори.

— Отхожу, шумлю, не геройствую. — Я собрал тарелки. — У меня в школе военрук и то был мягче.

— Твой военрук не видел, что случается с теми, кто не слушал учителя.

В час ночи Ная сказала, что тварь двинулась от пустыря, и мы вышли. У гаражей собаки опять молчали. Серый кот при нашем приближении шмыгнул под ворота, только жёлтые глаза сверкнули из щели. Живой, и то хорошо.

У знакомого закута мы остановились и прислушались. Я дышал в воротник, чтобы не выдать себя паром. Холод лез через разрывы в куртке, ноги стыли, а я всё думал, успею ли отступить за поддоны, когда она появится.

Ная стояла рядом, прикрыв глаза. Только иногда поворачивала голову в сторону дальнего ряда.

— Идёт, — выдохнула она наконец. — Одна. От пустыря.

Грызень появился с дальнего конца, где фонарей нет вовсе. Я его сперва услышал, потом разглядел. Помельче первого, холка ниже, шкура облезла клочьями, зато наглости на двоих. Первый хоть кружил, принюхивался, а этот шёл вдоль боксов деловым шагом, как сантехник по вызову. Шёл он к трубе, под которой спал тёплый дядя Коля.

Ну уж нет. Сегодня у этого места есть защитник.

Замахиваться широко я больше не собирался, научился с первого раза. Отступил в закут и приложил молотком по железной стенке. Бам! Бам! Грызень обернулся и пошёл на меня рывками, стелясь над колеёй. Ноги требовали пятиться, я им не разрешил. Перехватил рукоять молотка покрепче и замер, выжидая. В голове некстати крутилось, что перчатки надо было брать с прорезиненными пальцами.

Красные глаза уже рядом. Бросок ложный, такой я вчера видел, финт влево тоже видел. А вот к бедру она рванулась всерьёз. Я коротко ударил сверху по переносице, башку мотнуло. Добавил за ухо. Хрустнуло так, что отдалось мне в зубы, тварь заверещала, укатилась по колее и вскочила уже шатаясь. Я шагнул следом и добил, пока она не вспомнила, что вообще-то быстрее меня.

Меня окутали тишина и пар собственного дыхания, частого и прерывистого. Над тварью ни единого облачка.

— Чисто, — сказала Ная из темноты. — Сегодня управился быстрее. Учишься.

— У меня хороший инструктор и плохие альтернативы. — Я вытер боёк о снег.

— Страшно было? — спросила Ная с живым участием.

— Нет, к моему удивлению, — не стал врать я.

— Хорошо. Значит, я не ошиблась в выборе. — Она подошла и посмотрела на осевшую тушу.

На сей раз монет выпало восемь. Тёплые, с морозным узором, кругляши собрались из золотых капель и отвердели. Всплыло уведомление: тварь повержена, добыча восемь, уровень прежний. Ну и ладно, уровни подождут, а вот дядя Коля во второй раз избежал смерти. Я собрал монеты и убрал в карман.

Перед уходом я подошёл к сторожке. Из щелей сочился свет керосинки, изнутри доносился ровный спокойный храп. Дядя Коля спал в тепле и понятия не имел, что за его трубу снова воевали. Пусть так и остаётся.

Дома Ная отсчитала и подвинула мне три монеты.

— Хм, доля-то выросла, — заметил я.

— Заслужил. — Она накрыла свои пять ладонью, и монеты истаяли. — И мне уже не так голодно. Дальше — больше, я обещала.

Три монеты ушли в «Усиление Покрова». Строка перестроилась, показав пять из двадцати пяти. Уже пятая часть. Знакомое тепло разлилось между лопатками.

— Топор купим с первой продажи, — сказала Ная. — И куртку, хватит ходить в рванине, ты всё-таки защитник, а не пугало.

— С какой ещё продажи? — Я моргнул, и строки погасли.

— Монеты можно менять на рубли, — сказала она буднично, будто напомнила вынести мусор. — Есть у моего народа места, где этим занимаются, но об этом завтра, на свежую голову.

Ная села напротив и сложила руки на столе. Я уже собрался идти умываться, но задержался.

— Две ночи, — сказала она. — Две твари, один район, причём твой. Александр, это неправильно. Грызни не подходят к жилью, а эти идут как по наводке. Их кто-то или что-то гонит, но откуда — я не чую. Слишком слаба, да и далеко. Но если завтра придёт третья…

— То это уже не совпадение, а график поставок, — закончил я. — И у поставок есть поставщик.

— Не знаю, что такое график поставок, — серьёзно сказала Ная, — но по глазам вижу, ты понял правильно.

— А кто вообще может гнать тварей? — спросил я. — Ну, чисто теоретически. Кто-то там из ваших, что-то из-за грани…

— Не гадай вслух, — быстро сказала она, и я осёкся. — Старая примета Хранительниц: не называй беду по имени, пока она не назвалась сама. Накличешь.

— Вы там в своём Загранье все такие суеверные? — хмыкнул я, но вышло не так легко, как хотелось.

— Мы там, в своём Загранье, — ровно ответила она, — видели, как сбываются накликанные беды. Весь наш мир это пережил.

Я промолчал. Насмешка про суеверия теперь казалась неуместной.

Я посмотрел на пустой стол, где только что лежали восемь монет, потом на тёмное окно. За домом спал дядя Коля, молчали собаки и прятался под воротами наглый кот. Завтра туда могла прийти ещё одна тварь. Или две.

— Значит, завтра дежурим, — сказал я. — И выдели с утра минуту, расскажи мне про всё, что крупнее грызня. Хочу знать, на что копить.

— На топор, — сказала Ная. — Копи на топор.

Вот и поговорили.

Арт

Глава 5

Раскладушку привезли во вторник в восьмом часу вечера. Курьер втащил на этаж длинную плоскую коробку, взял подпись и пожелал хорошего отдыха. Если бы он знал, насколько промахнулся с пожеланием!

Собирали мы её вдвоём. Вернее, собирал я, а Ная сидела на диване с инструкцией и руководила.

— Здесь нарисовано, что трубка А входит в паз Б, — сообщала она с интонацией жреца, читающего пророчество. — Но трубка А почему-то не желает этого делать.

— Трубка А сопротивляется потому, что паз Б погнули ещё на складе, — пропыхтел я, выправляя непослушную железку.

— Тогда почему смертный на картинке улыбается? — не поняла эльфийка.

— Потому что ему хорошо заплатили. — Я дожал трубку коленом.

— Седьмой шаг — «Наслаждайтесь отдыхом». — Она поднесла инструкцию поближе к глазам. — Нагло врёт?

С виду раскладушка была вполне приличной. Но стоило мне улечься, как ткань просела гамаком, а трубки заскрипели так, что Ная отложила инструкцию. Я попробовал повернуться на бок. В боевиках с таким звуком ломают заборы.

Эльфийка заглянула под раскладушку и покачала головой.

— У этого ложа дух пораженца, оно не переживёт зиму.

— Ха, вот увидишь, оно переживёт нас всех! — Я демонстративно заложил руки за голову.

— Александр. — Ная подтянула ноги, освобождая место. — Диван широкий, ложись здесь. Сторонись тварей, они кусаются, а я нет.

Я покосился на свободную половину дивана. Лечь рядом с ней было заманчиво, но почему-то неловко.

— Спасибо, я тут. Что я, с какой-то кроватью не справлюсь?

— Судя по этому скрипу, ты настоящий герой, — заметила Ная и выключила ларец.

Я проворочался до полуночи и наконец задремал. В половине первого Ная вдруг села на диване.

— Вставай, их двое.

Приплыли, блин!

Я быстро натянул куртку, потрёпанную первым грызнем, сунул в карман ключи с фонариком. В голове крутились слова Наи, сказанные за пельменями. Если их двое, отходишь, шумишь, не геройствуешь. Хороший план, который мне совершенно не хотелось проверять на деле.

— Слушай внимательно, — говорила Ная, пока мы спускались по тёмной лестнице. — Одного берёшь в закуте, как в прошлый раз. Второго я уведу огоньком к пустырю. С одним ты справляешься, я видела, но к двум сразу не суйся.

— А ты? У тебя из оружия вообще ничего. — Я застегнул куртку до горла.

— У меня есть огонёк, быстрые ноги и громкий голос. — Она поправила капюшон. — Не бойся, не пропаду.

У гаражей опять не было слышно ни одной собаки. Ная остановилась, прислушалась и указала на дальний ряд. Молоток она уже благословила, рукоять грела ладонь сквозь перчатку. Первого грызня мы взяли как по учебнику. Я вызвал его звоном по железу, встретил коротким тычком и добил, пока Ная манила второго огоньком к пустырю. Позавчера после такого я сползал по стенке, сегодня же спокойно вытер боёк о снег и прислушался.

Над головой застучали когти.

Вторая тварь не пошла за огоньком. Вместо этого она забралась на боксы, пробежала по крышам и спрыгнула за моей спиной, между мной и Наей. Эльфийка стояла к нам спиной и ещё водила огоньком перед тёмным проездом, пытаясь выманить грызня. А он уже прыгнул к ней.

— Осторожно! — заорал я, срываясь с места. — Сзади!

Ная обернулась, пламя на её ладони вспыхнуло, осветив несущуюся тень. Грызень оказался крупнее первого. Я рванул следом и сразу понял, что не успею. До Наи ему оставалось два прыжка. Заорав ещё раз, я выхватил из кармана связку ключей, нащупал кнопку фонарика и швырнул всё это в тварь.

Мигающий луч чиркнул ей по глазам, и грызень сбился. Ная метнулась вбок, упала в снег, а я наконец добежал.

Я со всего маху врезал молотком твари под ухо. Удар отдался в плечо, будто я бил по бетону. Мы вместе покатились по колее. Коготь дёрнул меня за ворот куртки, у самой скулы клацнули зубы, мерзко запахло псиной и затопленным погребом. Я навалился сверху и бил коротко, почти без замаха, пока тварь не перестала дёргаться.

В ушах звенело. Я стоял на коленях над оседающей тушей, хватал ртом воздух и никак не мог разжать пальцы на рукояти.

— Ная? — Я не узнал собственный голос, хриплый и сорванный.

— Цела. — Она опустилась рядом на колени и закатала разорванный рукав моей толстовки. На предплечье тянулась длинная царапина. Коготь всё-таки зацепил её, когда она отскочила. — Неглубоко, пустое.

— Пустое?! — Меня начало трясти только теперь. — Она бежала прямо к тебе! Твари же должны идти на тепло, на людей. Я самая большая печка в округе, ты сама говорила!

— Говорила. — Ная смотрела на тушу, и что-то в её лице мне очень не понравилось. — А эта выбрала меня.

— Почему? — Я всё ещё не мог отдышаться.

— Потому что я вкуснее, — сказала она без тени улыбки. Я ждал объяснений, но Ная уже поднялась. — Собирай добычу, защитник, и идём домой.

С двух грызней выпало шестнадцать монет, девять с крупного и семь с мелкого. Пока я их собирал, перед глазами всплыла короткая надпись.

Уровень защитника 3.

За двоих в одну ночь? За спасение хранительницы? Покров ничего не объяснял. Я решил считать, что за всё сразу.

Я подобрал ключи с фонариком, отряхнул от снега и нажал на кнопку. Брелок мигнул. Обратно мы шли молча.

Уже у подъезда Ная покосилась на торчавший из моего кармана брелок.

— Ты бросил в неё фонарик.

— Просто быстрое тактическое решение, — ответил я, доставая ключ от подъезда.

— Глупое решение. — Она придержала открытую дверь, пропуская меня. — Но спасибо.

Дома я усадил Наю на табуретку и достал перекись, вату и бинт. Увидев мои приготовления, она попыталась отмахнуться.

— Я хранительница, само зарастёт.

— Не дёргай рукой. — Я осторожно промокнул царапину, и она зашипела сквозь зубы совершенно по-человечески. — Ты живёшь со мной, значит, терпи.

Она стерпела. Сидела смирно, следила, как я отматываю бинт, и даже не пыталась командовать. Только однажды протянула здоровую руку, будто хотела отобрать его, да так и оставила на столе.

— Никто никогда меня не перевязывал, — сказала она наконец. — Хранительницу не латают, она латает.

— Привыкай. Мы с тобой партнёры. — Я приложил к царапине сложенный кусок бинта и начал перевязывать руку.

— Не видела такого пункта в нашем договоре, — заметила Ная, но руку больше не отдёргивала.

— Мелким шрифтом, — сказал я, закрепляя повязку. — В самом низу.

Потом поделили добычу. Пять монет Ная впитала, остальные подвинула мне. На этот раз я не стал вкладывать в Покров всё, что заработал. Выбрал из горки три кругляша, остальные придержал. Система приняла плату, и число в строке изменилось.

Усиление Покрова: 8 из 25.

Оставшиеся восемь монет я сложил столбиком.

— На продажу, — объяснил я. — Ты говорила, есть места.

— Есть. — Ная посмотрела на столбик и кивнула. — Вечером после твоей службы сходим. Я почую, куда идти.

В среду утром я долго не мог разогнуться.

Ная снова поделилась силой после охоты, так что голова была ясная, глаза не слипались. А вот спина за ночь на раскладушке затекла так, что носки я натягивал, кряхтя, как старый дед. Сила силой, объяснила Ная за завтраком, но если спать колесом, не стоит потом жаловаться. К обеду я кое-как разогнулся и решил, что ещё одной такой ночи не выдержу.

Элина Викторовна всё ещё ко мне присматривалась. Остатки я сдал в срок, к одиннадцати, вылизанными до последней позиции. Она приняла отчёт молча, кивнула, но за день я трижды замечал, как она смотрит на меня через стеклянную стенку. Витёк, собираясь на обед, хлопнул меня по плечу.

— Пятница в силе, Тихоня. Между прочим, я уже у Гоги столик забронировал, соскочишь — с тебя два счёта.

— Не соскочу, — пообещал я, не отрываясь от таблицы.

У кулера меня перехватила Элина Викторовна. Набрала воды в стаканчик и задержалась рядом.

— Как ваш режим, Тихонов?

— Работает, Элина Викторовна. — Я изобразил лёгкое недоумение.

— Вижу, — сказала она и ушла к себе, так и не отпив воды. Я проводил её взглядом. Что именно она видела, хотелось бы мне знать.

Вечером мы с Наей отправились на Старый рынок.

Ехали трамваем, и штурманом работала эльфийка. Сидела у окна, прикрыв глаза, и время от времени говорила, что ещё рано выходить.

Я спросил, как она это чует. Ная даже глаз не открыла.

— Торг пахнет мёдом, железом и жадностью, а хороший торг ещё и совестью.

Оставалось надеяться, что нас приведут именно к хорошему торгу.

Последний раз я бывал здесь аж лет пять назад, покупал резиновые сапоги родителям на дачу. А в детстве мама возила меня сюда каждый август за одеждой к школе. До сих пор помню, как стоял на картонке в проходе между контейнерами, втягивал живот и примерял штаны «на вырост». Продавщица держала занавеску из клеёнки, приговаривала, что мальчику самое то. Штаны потом носились три года, из которых впору были от силы один.

Картонка, кстати, никуда не делась. Вон она, родная, у примерочной с той же клеёнкой. Будто её постелили двадцать лет назад и с тех пор не меняли. Облезлая арка «Центральный вещевой» тоже стояла на месте, пахло всё тем же шашлыком. Только теперь среди торговцев и покупателей я различал тех, кого в детстве принимал за обычных людей.

Тётка в пуховике торговала носками, а через проход гоблинша в трёх платках предлагала шали. Стоило тётке отойти, как соседка уже отвечала за неё покупателю. Орки-грузчики катили тележки от ржавой «газели», наколки на серых ручищах были самые обычные, армейские. У точки «Ремонт обуви. Заточка ножей» стояла очередь из двоих людей и деда-гнома. Никто ни от кого не прятался, торговали вперемешку. Я наверняка и сапоги тогда купил у кого-нибудь ушастого, просто не знал об этом.

В следующем ряду продавали травы и мёд. За прилавком, заставленным банками и завешанным пучками, сидела травница с зелёным отливом кожи. Ная выбрала три пучка и назвала их незнакомыми словами.

Травница отвесила травы, добавила от себя ещё один сбор, «деве твоей для рук, на мазь», и взяла с меня триста рублей. На банках под чертой мелом стояли совсем другие цифры.

— Смотри на ценники, — вполголоса сказала Ная.

Я посмотрел. Обычные картонки, носки сотня, шаль восемьсот. Но ниже рублёвой цены шла короткая косая черта, а под ней другая цифра. У шалей двойка. У банок с соленьями у бабки в конце ряда единица.

— Это… — Я ткнул пальцем в косую черту.

— Цена в монетах для своих. — Ная кивнула на соленья. — У этой, кстати, огурцы с наговором, никогда не плесневеют и от простуды помогают. Возьмём банку? Наговор добрый, я проверила.

Из бокового ряда пахло сдобой. В контейнере без вывески работала пекарня. У окошка ждали две гоблинши, дед-гном и орк с бидоном. На противне остывали плоские золотые лепёшки, смазанные по краям мёдом. Ная увидела их и остановилась.

Купили четыре. Одну Ная тут же вынула из пакета, осторожно откусила с краешка и замерла, держа у губ.

— Почти как дома, — сказала она наконец. — Почти.

Я не стал расспрашивать. Пакет с лепёшками она забрала у меня и понесла сама, придерживая снизу, чтобы не поломались.

У крайнего павильона меня окликнул знакомый гоблинёнок. Сегодня он торговал брелоками здесь, за фанерным прилавком, разложив по рядам свою светящуюся ерунду.

— Дядь, фонарик как, живой?

Я достал ключи и мигнул ему фонариком. Пацан приосанился, а я спрятал брелок обратно. Рассказать бы ему, кого эта штука ночью спасла.

На столбе висели объявления, под ними колыхалась бахрома отрывных номерков. Ремонт стиралок, грузоперевозки, «сниму порчу, верну мужа». Одних специалистов по порче я насчитал пятерых. Ная проследила мой взгляд и кивнула на четвёртую бумажку, самую блёклую.

— Вот эта работает.

— С чего ты взяла? — На мой взгляд, бумажка ничем не отличалась от соседних.

— Номерки целые. — Ная уже шла дальше. — Кому надо, тот номер и так знает.

Я всё-таки оглянулся. Ни имени, ни фамилии, только обещание снять порчу и телефон.

У ворот на пластиковом стуле сидел орк в форменном бушлате. Стул под ним держался на честном слове. Охранник решал кроссворд и, когда мы проходили, спросил, не поднимая головы:

— Холодное оружие, шесть букв, на конце «т».

— Кастет, — сказал я раньше, чем успел подумать.

— Годится, — обрадовался охранник.

Он вписал слово, шевеля губами, и глянул на меня с одобрением. Ная рядом фыркнула в воротник.

Нужная лавка пряталась в дальнем ряду, в полуподвале. Над входом висела вывеска «Ломбард „Самородок“. Скупка. Оценка». Мы вошли под звон колокольчика. В витрине под стеклом лежали золотые цепи вперемешку с телефонами, а в углу отдельно стояла гармонь. За прилавком поднял голову кряжистый мужик с бородой лопатой. Личина у него оказалась добротная, но борода, ей-богу, в обоих обликах росла одна и та же.

— Чем могу помочь? — спросил он, вперившись в нас поверх очков.

Я вынул из кармана одну монету, Ная взяла её и молча положила перед гномом узором вверх.

Борис Карлович Бромм, как значилось на табличке, тут же накрыл монету ладонью и зыркнул на дверь. Щёлкнул тумблером под прилавком, после чего жестом пригласил нас за занавеску.

В задней комнате оказалось тесно и уютно. На конторке лежали костяные счёты, затёртые пальцами до блеска. Рядом стояли весы с гирьками, которые ни в какую знакомую мне метрическую систему не укладывались. В углу пыхтел дровяной самовар, настоящий, с медалями на боку. На стенах теснились фотографии ветеранов, свадеб и детей в матросках на фоне ковра. А в центре, в раме побогаче остальных, висел написанный маслом портрет сурового деда в кольчуге.

— Дед, — сказал Борис Карлович с гордостью, поймав мой взгляд. — Основатель дела. Садитесь. «Хотите ли чаю» не спрашиваю, будете. У нас без него сделок не получается.

Чай он разлил в гранёные стаканы с потёртыми подстаканниками. Я выложил остальные монеты, и гном достал лупу часовщика. Каждую монету подносил к лампе, внимательно разглядывал узор, взвешивал на ладони, а одну даже прикусил с самым серьёзным видом. Сквозь личину на миг проступил клык.

— Как вас величать, молодой человек? — спросил он между вторым и третьим кругляшом.

— Александр.

— Имя доброе, крепкое, оборонное. — Он взял следующую монету. — А я, стало быть, Борис Карлович, для хороших клиентов просто Карлыч.

— Свежак, — сказал он наконец и прищурился на меня. — Морозный узор живой, максимум недельный. Нынче все старьё несут, из кубышек, тусклое, а тут свежак. Интере-е-есный вы клиент, Александр.

Намёк я понял, но рассказывать про гаражи не собирался. Отпил чаю и промолчал. Ная рядом невозмутимо грела ладони о стакан. Борис Карлович ещё немного подождал, потом отложил лупу.

— Полторы тысячи за штуку, — сказал он, пожевав губами.

— Две, — отрубил я. — За свежесть.

Борода дрогнула. Гном покосился на монеты, снова на меня. То ли возмутился, то ли обрадовался, что наконец начался торг.

— Тысяча семьсот, и я забываю спросить, откуда у нового человека…

— Две, — упёрся я, — и вам не придётся ничего забывать.

Я старался держать лицо, хотя внутри всё подобралось. Дерзить гному в его собственной лавке, возможно, было не лучшей идеей. Но за семь лет торга с поставщиками я привык не уступать сразу. Потом цену уже не поднимешь.

Ная отпила чаю и поставила стакан на блюдце. В тишине звякнула ложечка. Борис Карлович в упор смотрел на меня секунд пять, потом крякнул и хлопнул ладонью по столу так, что я вздрогнул.

— По рукам! Слово — металл. — Он сгреб монеты к себе. — Шестнадцать тысяч, и заходите ещё. Свежак беру всегда, в любой день, спросите Карлыча. Только больше двух десятков за раз не носите, Александр. Не потому, что не возьму. Просто большие партии вызывают лишние вопросы, а мне такие хлопоты ни к чему.

Совет он выдал бесплатно, и я его запомнил. Похоже, двадцать монет здесь ещё обычная сделка, а за двадцать первую придётся отчитываться. Будем знать.

За деньгами Карлыч полез в чёрный сейф размером с холодильник и, подозреваю, старше нас с ним вместе взятых. Отсчитал три пятитысячных и тысячу. Новенькие купюры хрустели в пальцах. Я ещё раз пересчитал их, сунул в кошелёк и невольно улыбнулся. После костяных счётов, самовара с медалями и деда в кольчуге бумажные рубли казались здесь чужими. Хотя меня самого шестнадцать тысяч вполне устраивали.

Уже провожая нас, у самой занавески, Карлыч задержал взгляд на Нае и поклонился ей чуть ниже, чем кланяются просто спутнице клиента.

— Барышне моё глубочайшее почтение, — сказал он и открыл дверь.

— Что значит «почтение»? — спросил я уже на улице.

— То и значит. — Ная выглядела определённо довольной. — Вежливый гном, старой школы. Вот что значит порода!

Ответ не объяснял ничего, и её это полностью устраивало.

На рынке мы задержались ещё на час. Раз уж деньги появились, хотелось сразу купить всё, до чего раньше не доходили руки. Куртка, брезентовая «горка» с подстёжкой, обошлась в две с половиной тысячи. У точильщика нашёлся туристический топорик, и дед, приняв деньги, наточил его на совесть, не спрашивая зачем. Нае я купил варежки. Она выбрала с оленями, долго рассматривала узор и выглядела довольной, как ребёнок на ярмарке. А от пуховика отказалась наотрез.

— Дом важнее. Копим на топор.

— Так топор же уже купили. — Я приподнял пакет с покупками.

— Значит, копим на второй.

Бабка завернула банку заговорённых огурцов в газету и отсчитала сдачу почти на ощупь. Всё поглядывала на Наю, будто пыталась что-то вспомнить.

— Светлая у тебя спутница, — сказала она мне вместо «до свидания». — Береги её, такие редко появляются, а уходят быстро.

И сунула Нае в варежку конфету. Я открыл рот, но бабка уже повернулась к следующему покупателю.

Эльфийка поблагодарила её царственным кивком. Я покосился на Наю, потом на бабку. Надо же, сколько она разглядела в моей спутнице за то время, пока заворачивала банку.

Дома я разложил покупки и сел подсчитать расходы. Продано восемь монет, выручка шестнадцать тысяч. На снаряжение и хозяйство ушло шесть с половиной, девять с половиной вернулись в заначку. Все траты на двоих этим не покрыть, но часть денег за раскладушку и еду я отбил. Впервые за неделю после подсчётов захотелось не вздохнуть, а улыбнуться.

Оставалось разобраться, где сегодня спать. Ещё одну ночь на раскладушке я бы не выдержал.

— Ладно, — сказал я, глядя на прислонённую к стене сложенную раскладушку. — Ты была права, она не переживёт зиму, а я на ней тем более.

Ная откинула край одеяла и подвинулась. Она уже переоделась в футболку, шерстяные носки и, как выяснилось, новые варежки.

— Ты собираешься в них спать? — не поверил я.

— Они мне нравятся, — с достоинством ответила эльфийка. — На них олени.

Возразить было нечего. Я выключил свет и полез под одеяло.

Диван у меня и правда был широкий, сам его выбирал два года назад по принципу «чтоб развалиться звездой». Я лёг с краю, оставив между нами место ещё для одного человека. Полежал, прислушиваясь к её дыханию. Ная повернулась, придвинулась ко мне и устроила голову у меня на плече.

Вот тут и выяснилось, что к такому жизнь меня не готовила.

Ная прижималась ко мне всем телом, и с каждой минутой лежать спокойно становилось труднее. От волос пахло снегом и мёдом. Она дышала мне в шею и положила руку на грудь, пощекотав подбородок варежкой. Может, для хранительниц в таких объятиях ничего особенного и не было, но я-то обычный мужик. Уставился в потолок и принялся перебирать складские позиции по алфавиту. Гвозди, гофрокороб, грызень обыкновенный… На последнем вышла заминка, зато немного полегчало.

Повязку она сняла ещё вечером. Подсохшая царапина теперь оказалась рядом с моим шрамом.

Ну, хоть что-то в этой ночи симметрично.

— Спи, защитник, — сонно сказала она мне в плечо. — Ночью хорошо бился, днём хорошо торговался.

— Это одно и то же, — сказал я в потолок. — Просто оружие разное.

Она тихо засмеялась и ещё теснее прижалась ко мне. Спасибо, вот теперь точно усну. Я добрался в своём складском алфавите до матрасов, махнул рукой и ещё долго лежал, слушая её ровное дыхание.

Проснулся я за секунду до будильника и выключил его на первом писке. Рука, на которой спала Ная, затекла до полной потери чувствительности. За ночь девушка перебралась ко мне почти целиком. Прижалась щекой к плечу, закинула на меня ногу. За окном стояла ноябрьская темень, из-под одеяла вылезать не хотелось.

Я осторожно попробовал вытащить руку. Ная заворчала, и я замер. Может, ну её, эту работу? Минут на десять…

— Не возись, — пробормотала она, не открывая глаз. — Спи, до будильника ещё вечность.

— Будильник уже прозвенел, — сообщил я ей в макушку.

— Для смертных, — уточнила хранительница и обняла меня крепче.

Я прикинул, что двадцать минут опоздания вполне спишутся на переполненный трамвай, закрыл глаза и впервые за очень долгое время забил на работу.

У противоположной стены на нас с немым укором смотрела одинокая сложенная раскладушка.

Ничего, переживёт.

Арт

Глава 6

В четверг не случилось ровным счётом ничего, и это должно было меня насторожить.

На работу я опоздал на двадцать минут, ровно настолько, чтобы свалить на трамвай, и мне даже поверили. Логисты за весь день не задвоили ни одной накладной. Склад сошёлся с первого раза, что вообще небывалое дело. Витёк с обеда ходил вокруг моего стола и напоминал про завтрашнего Гоги, будто ребёнок про цирк, а к четырём успел выяснить у Ленки, до скольки его отпускают, вернулся и торжественно доложил всему отделу, что до одиннадцати.

Дома Ная забрала пульт и включила сериал, в котором все любили кого угодно, кроме собственных супругов. От медовых лепёшек с рынка осталось две штуки. Свою она ела по крошечному кусочку и то и дело стряхивала крошки с колен на ладонь.

— Эта дева лжёт, — сообщила она на середине серии.

— С чего ты взяла? — Я оторвался от экрана.

— Слишком спокойно дышит. — Ная отломила ещё кусочек. — А этот глуп, но у него добрый конь.

Конь был хорош, тут не поспоришь. В одиннадцать легли оба на диван, и странно мне от этого уже почти не было.

Высокий стиль Ная теперь доставала, будто парадный сервиз, для торжественных объявлений и для гостей. А ещё утром за завтраком спокойно попросила передать соль и пожаловалась, что мой ларец опять врёт про погоду. Ни «смертный», ни «изволь». Когда она успела освоиться, я так и не заметил. Кажется, где-то между белорусской сметаной и варежками.

Ночь прошла тихо, без тварей и вылазок в темноте. Я проспал полные восемь часов и проснулся за пару минут до будильника, бодрый и почти счастливый. Оставалось пережить один рабочий день.

Ная сидела на подоконнике и хмурилась.

— Что? — Я сел к столу, потирая лицо. — Тишина же, радоваться надо.

— Тишина, — согласилась она, глядя во двор. — Три ночи подряд твари шли, а теперь две ночи никого. Знаешь, когда в лесу замолкает мелкое зверьё, Александр?

— Когда… выспалось? — предположил я.

— Когда приближается кто-то крупный. — Она спрыгнула с подоконника и потянулась за чайником. — Ешь давай, не то опоздаешь.

Я не стал говорить ей насчёт «накаркаешь». Во-первых, это она мне запрещала гадать вслух, а во-вторых, у неё и без гаданий выходило убедительно.

В пятницу народ с утра доживал неделю. Витёк уже дважды напомнил про Гоги и один раз про то, что столик у окна. Я кивал, поддакивал и обсуждал планы на вечер. Попью пива с другом, приду домой. Обычная пятница, если не считать эльфийки, которая меня там ждала, и восьми монет из двадцати пяти на счётчике Покрова.

В половине шестого, когда отдел уже начинал шуршать куртками, у меня на столе зазвонил внутренний телефон. Я вздрогнул, как ошпаренный.

— Тихонов, — сказала трубка голосом Элины Викторовны. — Зайдите.

Отдел проводил меня сочувствующим гулом. Вызов в семнадцать тридцать пятницы по всем офисным приметам означал испорченные выходные, а то и заявление по собственному в понедельник. Знали бы они, какие у меня теперь приметы.

Элина Викторовна стояла у окна. На столе не было ни ноутбука, ни привычных стопок бумаг. Совершенно пустая столешница. Почему-то именно это мне не понравилось больше всего.

Зато на подоконнике появилась вещь, которой я раньше не видел, — фигурка из хрусталя или очень чистого стекла. Гранёная снежинка-переросток на подставке горела холодным огнём в свете потолочных ламп. Я поймал себя на том, что разглядываю её слишком уж внимательно.

«Смотреть сквозь», — одёрнул я себя и отвёл глаза. Просто сувенир, у всех начальников есть подобные.

— Садитесь. — Она не обернулась. — Два вопроса, и пойдёте отдыхать. Выходные вы заслужили.

Я сел и невольно выпрямил спину.

— У вас хорошее зрение, Тихонов? — спросила она, всё ещё глядя в окно.

Я не сразу сообразил, что это вообще ко мне. Ждёшь про остатки, а тебе про зрение. Лицо, кажется, удержал.

— Единица, — сказал чистую правду. — На медосмотре проверяли.

— Единица, — повторила она и наконец повернулась.

На миг я снова увидел её без личины. Острые уши, слабое сияние вокруг фигуры, черты, слишком правильные для человеческого лица. Поспешно опустил взгляд на край стола.

— А живёте вы, если не ошибаюсь, у Старых гаражей? — Тон был прежний, рабочий. — Район спокойный?

Ну да. Четыре твари за три ночи, съеденная собака и дядя Коля, которого чуть не сожрали в его же сторожке. Тише некуда.

— Спокойный, — сказал я. — Скучный даже.

— Скучный? Это хорошо. — Она отошла от окна.

Ладонь легла на пустую столешницу странным жестом, будто Элина Викторовна проверяла, не холодная ли.

— В понедельник в десять зайдите ко мне. Не на планёрку и не по остаткам, есть разговор.

— О чём, если не секрет? — поинтересовался я, подавив вздох.

— В понедельник, Тихонов. — Она чуть помедлила. — Хороших выходных.

Голос оставался ровным, но теперь в нём слышалась усталость.

— Спасибо, вам тоже. — Я поднялся.

Она не ответила, снова посмотрев в окно мимо меня куда-то поверх крыш, в сторону реки. Я вышел и очень аккуратно прикрыл дверь.

Отдел уже разошёлся, и в лифте я ехал один, глядя на своё отражение в затёртой нержавейке. До проходной дошёл размеренным шагом делового человека, а сердце всё колотилось. Зрение, район, понедельник… Ни слова о работе. Зато о моей новой жизни, похоже, она уже кое-что знала. Паршиво!

У Гоги было тепло, шумно и пахло сулугуни. Заведение существовало в нашем районе дольше, чем половина домов, и держалось на трёх вещах разом: на гриле за стойкой, на телевизоре со старым европейским футболом без звука и на нраве самого хозяина, необъятного усатого Гоги, который помнил постоянных клиентов по именам и предпочтениям, а некоторых, подозреваю, и по долгам.

Я машинально пригляделся к хозяину. За неделю уже привык проверять едва ли не каждого встречного. Человек. Самый обыкновенный, просто хорошо жарит мясо. Надо же!

Витёк занял столик у окна и встретил меня объятиями и уже заказанным светлым.

— Ну! — Он поднял бокал. — За возвращение Тихони в люди!

Первые полчаса я почти честно отдыхал. Историю про месячный запас пельменей, которые Ленка выбросила, торжественно внеся в дом пароварку, я слышал уже дважды, в курилке и в лифте, но у Витька она от повторения только набирала ход, и это была ещё разминка.

— А теперь главное. — Он отодвинул тарелку. — Тёща заказала теплицу на маркетплейсе и собрала в гостиной, представляешь!

— Зачем в гостиной? — не понял я.

— На даче же дождь! — Витёк развёл руками и задел соседний стул. — Выносили втроём через балкон на верёвках, а сосед-вертолётчик стоял внизу и командовал: «Майна! Майна, я сказал!»

Он показывал всё руками, и я впервые за неделю ржал в голос.

— Другое дело, — прогудел от стойки Гоги, не отрываясь от гриля. — А то ходишь смурной, кушаешь мало.

А ведь неделю назад вот это и была вся моя жизнь. Работа, пиво по пятницам, дом. Я смотрел, как Витёк изображает соседа-вертолётчика, и с удивлением понимал, что возвращаться к прежнему не хочу. Разве что тихие ночи оставил бы. При мысли о ночах я тут же вспомнил вопросы начальницы. Понедельник, десять ноль-ноль.

После второго бокала я попросил воды. Гоги сам принёс графин, заодно унёс наши пустые тарелки и одобрительно кивнул на мой стакан. Меру знает, правильный мужчина. Знал бы он, почему я сегодня так осторожничаю.

Витёк вдруг сбавил тон, и всё балагурство с него как-то разом сошло.

— Слышь, ты только не съезжай, ладно? — Смотрел он мне при этом куда-то в переносицу, и шутить сразу расхотелось.

— В смысле? — Я поставил стакан.

— В прямом. Другой ты стал с прошлой пятницы, с тринадцатого. Ты тогда ещё опоздал. Ты, Тихоня, и опоздал, прикинь! — Он повертел в пальцах картонную подставку. — Я календарь веду, сам знаешь. А с понедельника вообще как подменили. Спина прямая, на планёрках не потеешь. Сначала думал, жениться собрался, потом решил, что уволиться.

— И что теперь думаешь? — Я посмотрел на него.

— А теперь смотрю, ты просто проснулся. — Витёк пожал плечами. — Так вот, что бы там ни было, ты это не бросай.

Я сидел над стаканом и не знал, что ответить. Обычно Витёк из любого разговора сворачивал на анекдот или подначивал меня, а тут говорил совершенно серьёзно. И разглядел ведь всё, безо всяких правдивых глаз. По осанке и своему дурацкому календарю. Даже дату запомнил, пятницу, тринадцатое. Я тогда и сам на число не посмотрел.

— Спасибо, — сказал честно. — Не брошу.

— Во! — Он довольно хлопнул ладонью по столу и снова взялся за бокал. — За тех, кто нас терпит!

Мы чокнулись, и в этот самый момент над столиком возникла Ная.

Я не заметил, когда она вошла. Ная стояла рядом в своей заурядной личине, в моей толстовке до колен и в варежках с оленями. Я уже хотел подвинуть ей стул, но встретился с ней взглядом и замер. Всё, тихий вечер закончился.

— Прошу простить моё вторжение, — сказала она Витьку со всей своей высокопарной вежливостью. — Мне нужно забрать этого мужа… мужчину. Дело семейное и не терпит отлагательств.

Витёк посмотрел на неё, на меня и расплылся в довольной улыбке.

— Так вот ты какая! — протянул он. — А Тихоня молчит как партизан. Где хоть познакомились?

— По переписке, — выпалил я.

— По чему? — Ная бросила на меня быстрый взгляд. — Ах да, мы много переписывались. Он, кстати, пишет лучше, чем говорит.

— Это точно! — заржал Витёк. — Иди, Тихоня, иди, девушка — святое. Только деньги не забудь оставить, ты проставляешься!

Уже у двери меня догнал трагический шёпот Витька, слышный половине зала.

— Тихоня, я всё видел! В понедельник подробности!

М-да, понедельник обещал стать насыщенным со всех сторон.

На улице веселье с меня слетело за два шага.

— Что? — Я догнал её у поворота.

— Большое пришло. — Ная шла быстро, не оглядываясь. — Перешло час назад. Я думала, покружит по пустырю и уйдёт. Не ушло, движется через недострой к домам. Не грызень, Александр, крупнее, много крупнее.

— Насколько? — Я невольно сбавил шаг.

— Помнишь, я говорила про мелкое зверьё и крупное? — Она на ходу глянула на меня и тут же отвела глаза. — Вот это второе. Секач. У нас на таких ходили с копьями вшестером.

— А у нас я с топориком после двух бокалов. — Я прибавил шагу.

— Знаю. — Она поджала губы. — Пьяный защитник — мёртвый защитник. Мы ещё поговорим об этом, но сейчас выбора нет. Ему до жилых дворов полчаса ленивым шагом.

Домой мы примчались через семь минут. Я переоделся в новую «горку», натянул перчатки, сунул молоток за пояс и взял топор. Ная прихватила бутылку воды. Уже на обратном пути, в лифте, она шёпотом благословила оружие. На лезвии заиграл рыжий отсвет, и я невольно залюбовался.

На ходу я пил холодную воду. Во рту стало легче, а вот хмель никуда не делся. После двух бокалов ноги несли, руки слушались, только реагировал я чуть медленнее обычного. Совсем ненамного, но сейчас и этого могло хватить. Вот и попил пивка с другом.

Недострой за пустырём стоял с моего детства. То ли торговый центр начинали строить, то ли дворец культуры, теперь уже никто толком не помнил. Бетонные плиты, торчащая арматура да траншеи, каждую осень полные воды. Сейчас их затянуло льдом. Днём здесь гуляли собаки и подростки, а ночью редко кто совался. Мы остановились у крайней опоры и прислушались. Ни звука.

След мы увидели ещё на подходе. Через пустырь наискось шла борозда, будто кто-то протащил плуг. Мёрзлая земля вывернута пластами, снег сбит до грязи и разбросан в стороны. А у входа в недострой лежал здоровенный бетонный блок, который я помнил стоящим. Его отбросило на три шага от старого места, и на боку белели свежие сколы.

— Он его подвинул, — зачем-то уточнил я. — Плечом?

— Лбом, — тихо произнесла эльфийка. — Не стой на прямой, Александр. Никогда не стой на прямой!

На подходе мы успели договориться. Ная заберётся на плиты у края и будет держать огонёк наготове. Я останусь внизу, среди опор. Отходить будем через траншею к пустырю. Она полезла наверх, а я допил воду, убрал бутылку в карман и поправил молоток за поясом.

Тварь я услышал раньше, чем увидел. Грызни щёлкали суставами, а эта просто шла. Каждый тяжёлый шаг отдавался через мёрзлую землю в подошвы.

Секач появился из-за бетонной опоры, и я понял, почему Ная отводила глаза.

Это был, условно говоря, кабан. Такого показывали в передаче про дикую природу, только тот был раза в четыре меньше. У этого шкура висела клочьями, а по хребту и лопаткам шли костяные наросты, больше похожие на броневые пластины.

Размером зверь вышел с машину. Жёлтые клыки-бивни торчали вперёд и вверх, со сколами по краям. Красные глазки сидели глубоко, в костяных ямах. Пара от дыхания не было, как и у грызней. Зато под животом полз иней. Я невольно отступил, глядя, как он белой коркой покрывает землю под копытами.

— Как его убить? — спросил я одними губами.

— Голову и наросты не пробить, — быстро проговорила Ная с плиты. Голос у неё был спокойный, и я старался слушать, не отвлекаясь на клыки. — Подрезай ноги и не стой на прямой. Он бьёт с разгона, а разогнавшись, свернуть уже не может. И, Александр… Он тоже пойдёт на тепло. Дай ему заметить тебя.

— Та же печка, только с топором, — сказал я. — Работаем.

Дальше вышло долго и грязно. Трезвым я, наверное, справился бы аккуратнее.

Первый заход я провёл по учебнику. Вышел на открытое, дал себя увидеть. Секач развернулся и попёр тяжело, будто гружёный состав, которому дали зелёный. Я нырнул за опору.

Удар пришёлся в бетон. Колонна ахнула всем недостроем, сверху посыпалась крошка с ржавой пылью, а в ноги ударило так, что клацнули зубы.

Я вынырнул из-за опоры и рубанул зверя по задней ноге, когда он проходил мимо. Топор вошёл глубоко, с той злой лёгкостью, за которую я заплатил деду-точильщику. Секач утробно взревел, стёкла в соседнем квартале наверняка дрогнули. Монстр развернулся быстрее, чем было положено с его размерами, и бивень прошёл в ладони от моего бока.

Во второй раз я всё-таки опоздал. Надо было сразу уходить за опору, а я замешкался, и разворачивающаяся туша зацепила меня плечом. Хорошо, что не бивнем, иначе моя карьера охотника закончилась бы, едва начавшись.

Меня снесло, словно кеглю, приложило спиной о плиту и выбило воздух из лёгких. Топор я удержал, сам не знаю как. Покров смягчил удар, но рёбра всё равно взвыли. Вдохнуть не получалось. А секач уже разворачивался добивать.

Спас меня крошечный Наин огонёк. Он метнулся сверху прямо в рыло твари и на миг ослепил её. Секач мотнул башкой, вспахал бивнем бетон в метре от меня. Я успел откатиться за торчащую из плиты арматуру, встать на четвереньки и наконец вдохнуть.

— Пью только квас! — прохрипел я в сторону плит.

— Позже! — крикнула Ная. — Лёд его не удержит, веди на лёд!

Траншея метра в два шириной тянулась через весь недострой. Лёд держался почти вровень с краями. У противоположного берега лежала плита. До неё можно допрыгнуть, а вот секача на этот лёд как раз хватит.

Я поднялся и свистнул. Горло саднило, поэтому вместо разбойничьего перелива получилось что-то жалкое, но тварь услышала. Я побежал к траншее, спотыкаясь и прижимая локоть к рёбрам. Лёгкую добычу изображать не требовалось. Шаг, второй, пятый… Земля за спиной задрожала, секач догонял. Только бы теперь не отстал и не свернул.

На восьмом шаге дрожь дошла до затылка. Пора!

У самого края я прыгнул через траншею и врезался коленом в плиту у противоположного берега. Секач не успел затормозить и всей тушей въехал на лёд. Корка треснула.

Дальше в дело пошёл зачарованный топорик. Зверь бился в ледяной каше, проламывая корку, увязая копытами в донной грязи, а я старательно бил с края по ноге, по шее под пластиной, снова по шее. Силы в нём хватало, только у него не получалось разогнаться в воде. Последний удар я нанёс, когда красные глазки уже погасли.

Стало тихо, только поскрипывала подо мной потревоженная плита. Дышал я тяжело, пар оседал ледяной крошкой, а вокруг туши уже полз иней.

В доме напротив, через пустырь, зажглось окно. Я замер. Кто-то вставал попить? Или услышал рёв и треск? Свет погас секунд через десять, а я всё смотрел, не покажется ли кто-нибудь у стекла. Третий подъезд, четвёртый этаж. Надо запомнить.

Я опустился на плиту и лёг на спину. Минуту смотрел в чёрное небо, стараясь дышать помедленнее. Рёбра болели, колено жгло, и даже проверять его пока не хотелось. В траншее оседала туша, среди ледяной каши проступали золотые капли. Пришлось снова подниматься.

Собирал я их долго. Капли вышли крупные, с вишню, тёплые даже сквозь перчатку. В кругляши они стягивались неохотно. Я успевал подобрать соседнюю, вернуться и застать первую всё ещё расплывшейся. Пересчитать добычу пытался дважды и оба раза сбивался, руки ещё ходили ходуном. В конце концов ссыпал всё в карман, снова улёгся и посмотрел на строку Системы.

Монеты: 22.

— Двадцать две, — сказал я в небо. — Ная, целых двадцать две монеты!

— А что ты хотел? Секач тебе не грызень. — Ная спустилась с плит и присела рядом на корточки. — Крупная мана. Ты понимаешь, что сделал, Александр? Один, с каким-то топориком! В одиночку на секачей никогда не ходили. Никто не запрещал, дураки сами не находились.

Ладонь легла мне на грудь, и тепло пошло под рёбра, растворяя по дороге боль.

— Зато грохот стоял на весь район. — Я поморщился. — Бетон крошился, рёв, треск льда… Сама говорила, за шум спрашивают.

— Это да. — Она оглянулась на дома и помогла мне сесть. — Придётся отвечать, если спросят. Возвращаемся.

Дома первым делом поставили чайник. Мокрые варежки Ная разложила на батарее, я вымыл руки и достал кружки. Только за второй порцией чая отогрелись настолько, что смогли обсудить охоту.

Начали с добычи. Пять монет Ная, как всегда, впитала, накрыв ладонью, и они истаяли золотыми искрами. На скулах у неё проступил слабый румянец.

— Тепло, — сказала она, прислушавшись к себе. — Знаешь, на что это похоже? На дом, в котором выгорело всё, кроме печи. То, что я собрала за эту неделю, — одна протопленная комната, а неделю назад не было и её, печь да угли.

— А весь дом? — Я подлил ей чаю.

— Дом большо-о-ой, — протянула она и погрела руки о кружку. — И печь ест каждый день. Благословение, лечение, твои три часа сна, после которых ты встаёшь как новенький… Что остаётся, то и идёт на восстановление. Нескоро я отогрею весь дом, Александр. Пока бы эту комнату удержать.

Семнадцать монет легли передо мной, и я, не колеблясь, вложил их все. Счётчик дошёл до двадцати пяти, мигнул и сменился новой строкой.

Покров крепости: ступень вторая.

Ощущение пришло не сразу.

Сначала не изменилось вообще ничего, и я успел испугаться, что семнадцать монет канули впустую. Потом ладони согрелись. Тепло поднялось по рукам к плечам, разошлось по рёбрам и осталось под кожей. Я расстегнул ворот. Казалось, поверх свитера надел ещё что-то тёплое, хотя куртку давно снял.

Я сжал кулак, разжал, с интересом повертел перед собой руку.

Проверять пошёл к открытой форточке. Ноябрь дохнул в лицо, но вместо привычного озноба я ощутил лишь лёгкую прохладу. Постоял ещё немного, выставил ладонь наружу. Вот это уже совсем другое дело! Возвращаясь к столу, взялся за дверную ручку. Сжал вроде бы как обычно, а та тихо скрипнула и смялась в пальцах.

— Аккуратнее, — не оборачиваясь, сказала Ная. — Смертный инвентарь теперь беречь надо.

Ручку я виновато выправил обратно. Вышло кривовато.

Рёбра о себе почти не напоминали, ныли где-то далеко и больше по привычке, а под строкой о ступени висела новая, которой раньше не было.

Покров укрытия: заперто. Условие: уровень защитника 5.

— Укрытие, — прочитал я вслух. — Это то, что я думаю?

— Отвод глаз, тень, тишина шагов, — ответила Ная. Радости в её голосе я не услышал. — Мой удел, Александр, — очаг, кров, укрытие. Покров понемногу открывает тебе то, что умею я.

— Нужен пятый уровень, а у меня третий. — Я побарабанил пальцами по столу. — Кстати, я понимаю, что их не за туши дают. Но за спасение Коли был второй, за ту ночь, когда грызень бросился на тебя, — третий. А сегодня мы не пустили к домам целого секача. Он ведь людей покалечил бы. Почему сейчас ничего?

— Я тоже об этом думала. — Ная обхватила кружку ладонями. — Может, в первый раз ты доказал, что не убежишь от опасности. Потом закрыл меня собой. А сегодня Покров уже знал, что ты пойдёшь защищать людей. Хоть от грызня, хоть от секача.

— И что тогда ему нужно? — Я подался вперёд.

— Знала бы — сказала бы. — Она глотнула чаю. — Ты, главное, до пятого доживи, Александр. И не вздумай искать подвиг нарочно.

Тут она посмотрела на меня так, что я поспешно кивнул. С меня и секача хватило.

Оставалось рассказать про Элину. Я всё оттягивал, но теперь поводов тянуть больше не было.

Я пересказал всё. Пустой стол, хрустальная снежинка на подоконнике, вопросы про зрение и район. Понедельник в десять ноль-ноль и это её «не на планёрку», после которого я весь вечер ждал подвоха. Ная слушала, не перебивая. При упоминании снежинки поставила кружку и больше к ней не притронулась.

— Три ночи охот в моём районе, — закончил я. — Теперь ещё и секач с грохотом. Начальница-эльфийка спрашивает меня про зрение и зовёт на разговор не по работе. Ная, я не верю в такие совпадения! Скажи мне, что я параноик.

— Ты не параноик. — Она встала и прошла к окну.

За окном спал двор, и снег валил по-декабрьски, хотя по календарю стоял ноябрь.

— В понедельник ты пойдёшь к ней. Не пойти — значит подтвердить всё, что она думает. Отвечать будешь коротко и правдиво во всём, что не касается нас. Запомни, эльфы не видят лжи, но видят, как человек старается её скрыть. Чем усерднее врёшь, тем ты заметнее.

— А в том, что касается нас? — Я отставил кружку.

— В том, что касается нас, делай вид, что не понимаешь, о чём речь. — Она всё ещё стояла ко мне спиной. — Я покажу тебе, как. Завтра потренируемся.

— Она опасна? — не выдержал я. — Просто скажи, да или нет.

— Все, кто долго живёт, опасны, Александр. Вопрос в том, что их интересует. — Ная помолчала. — Сейчас её заинтересовал ты. И прежде чем пойдёшь к ней, тебе нужно кое-что знать.

Она обернулась. Я ждал продолжения, но Ная молчала, сжав край подоконника. На охоте она решалась быстрее.

— Помнишь, я обещала тебе рассказать про твою начальницу? — спросила она наконец. — Завтра. Разговор долгий, и вести его лучше при свете дня.

— Завтра, — согласился я. Спать хотелось сильнее, чем разбираться с новыми неприятностями. — Хорошо, подожду.

Снег за окном не кончался, чай остывал. Ная всё ещё стояла у окна. Начальница с вопросами, снежинка, о которой страшно говорить ночью… Секач, по крайней мере, не скрывал, чего от меня хочет.

Я собрал кружки и отнёс в раковину. До понедельника ещё два дня. Разберёмся, подготовимся, а сейчас надо лечь. Важнее всего было не метаться и не лезть под удар раньше времени.

А это я умел.

Арт

Глава 7

Суббота началась с оторванной ручки у холодильника. Потянул я её как всегда, а в ладони остался кусок металла и два обломанных шурупа. Дверцу теперь придётся открывать за край.

— Вторая ступень, — сказала Ная от плиты, не оборачиваясь. — Ты ещё к силе не привык. Бери вещи, как чужих кошек, вежливо и без резких движений.

— Спасибо за инструкцию, вчера бы она тоже пригодилась. — Трофей я положил на стол и покосился на дверную ручку, всё ещё кривую после ночных опытов. Две штуки за сутки.

А на кухне творилось небывалое. Стол в муке, рядом миска с тестом, босая Ная с закатанными рукавами и полотенцем через плечо. Эльфийка жарила оладьи! За них она взялась впервые, и я с интересом пригляделся к тарелке у плиты. Первые оладьи лежали на ней горелыми комками. Ная то и дело сверялась со старой поваренной книгой, найденной где-то в квартире.

— Не смотри на них, — предупредила Ная поверх шипения сковородки. — Они не считаются.

— Даже не думал. — Я отвёл взгляд от тарелки.

— Думал, и громко. — Она перевернула оладью.

Третья оладья вышла немного лучше, седьмая почти совпала с образцом на картинке. Я уплетал их со сметаной и большим удовольствием. Ная подкладывала мне добавку, спрашивала, хватает ли соли, но сама больше ковыряла оладью вилкой. За завтрак она ни разу не вспомнила о вчерашнем обещании поговорить. Кажется, собиралась с духом.

Спрашивать я не стал. Поест, успокоится и сама скажет.

До полудня мы разгребали накопившиеся за неделю дела. Я отмыл куртку от бетонной пыли и чего-то бурого, заменил шурупы в ручке холодильника, починил подтекавший с октября смеситель и вынес на помойку два мешка ненужного барахла. До появления у меня остроухой гостьи руки всё не доходили до генеральной уборки, а тут такой повод! Ная вытирала пыль и переставляла мои вещи по одной ей понятной системе. Потом всё постепенно находилось, но не сразу и не там, где я привык.

Отдельным пунктом шла раскладушка, так и стоявшая у стены в сложенном виде. Мы задвинули её за шкаф. Ная придержала раму, пока я пристраивал её в щель, потом отряхнула ладони. Эльфийка не вспомнила про дух пораженца, и я тоже промолчал.

В половине первого я наконец сел. Просто опустился на диван с кружкой чая, без телефона и без списка дел. Никто не выл, не звонил, не вызывал к себе в кабинет, Ная мурлыкала на кухне что-то на своём. Я сделал глоток и шумно выдохнул. Мой покой продлился около четырёх минут, потом в дверь позвонили.

— Беда? — Ная выглянула из кухни.

— Хуже, — сказал я, посмотрев в глазок. — Хозяйка.

На площадке стояла Тамара Павловна, женщина за пятьдесят, маленькая и сухая, непобедимая примерно как налоговая. Стрижка под горшок, пуховик баклажанного цвета, папочка с квитанциями. Оценщик из неё вышел бы почище Карлыча. Тот хоть смотрит на вещи, а эта сразу на людей и сразу в рублях, с точностью до сотни.

— Мимо шла, — сообщила она, проходя прямо в квартиру. — Дай, думаю, квитанции занесу.

«Мимо» — это с другого конца города. Спорить я не стал, себе дороже. Пошёл ставить чайник и по дороге успел подумать, что двойную жизнь веду только вторую неделю, а проверки прут одна за другой. То Элина, то Петрович, а теперь вот и хозяйка квартиры объявилась.

Ревизия шла по давно натоптанному маршруту. Тамара Павловна заглянула на кухню, в ванную, осмотрела углы, проверила потолок на потёки и только у свежепочиненного смесителя притормозила.

— Кран новый? — Она щёлкнула ногтем по смесителю.

— Нет, сегодня починил, — доложил я с гордостью мужчины, наконец выполнившего давнее обещание.

— Молодец, что сам, — одобрила она, ещё раз покрутив кран, будто искала подвох. И тут в дверях кухни показалась Ная.

— Это кто ж у нас? — Тамара Павловна прищурилась.

Ная была в моей толстовке, на плече всё ещё висело полотенце. «Уличную» личину она успела надеть и смотрела на Тамару Павловну с таким спокойствием, будто её-то как раз и ждала.

— Здравствуйте, хозяйка, — сказала она и чуть наклонила голову. Я едва удержался от улыбки. Вот и пригодилась её торжественная манера. — Добрый у вас дом. Стены тёплые, и живётся в нём хорошо. Спасибо вам.

Пауза вышла долгая. За двадцать лет сдачи этой квартиры Тамару Павловну называли, как я подозревал, по-всякому, но вот «хозяйкой доброго дома», похоже, впервые.

— Подруга моя, — вставил я. — По переписке. Погостить приехала.

— Вот как? — Тамара Павловна прошлась по квартире взглядом, словно миноискателем, и сразу засекла две пары тапочек у двери, постиранные занавески и герань на подоконнике. На герани я поставил крест ещё в сентябре, а теперь она стояла зелёная и красивая. Для верности хозяйка втянула носом воздух. Из ванной пахло не сыростью, а травами. — Погостить, милок, это две недели максимум, а тут девушка, по всему видать, давно живёт.

Ная уже приоткрыла рот, я почти услышал надвигающееся «истинно так», но хозяйка развернулась ко мне с папочкой наперевес.

— В договоре что писано? О жильцах сообщать заранее. — Она тяжело вздохнула. — Ладно. Девушка хорошая, запахи мне нравятся, порядок вон навела. Одобряю. Значит, за вторую жиличку с декабря десять сверху.

— Десять?! — Я чуть не сел мимо табурета. — Тамара Пална, да она ест как воробей!

— А растение? — непонятно, но веско возразила хозяйка. — Десять, и скажи спасибо, что не выселяю, договор-то нарушен!

Чай она всё-таки выпила, потом съела заговорённый огурец, похвалила и спросила, где брали. Уходя, обернулась в дверях и посмотрела на Наю долгим взглядом.

— Держись за неё, нос не обманывает.

Закрыв за хозяйкой дверь, я вернулся на кухню, сел за стол и посчитал вслух.

— Восемнадцать было, двадцать восемь стало, плюс ещё зимняя коммуналка… — Я потёр лоб. — Слушай, а может, ну её? Снимем двушку на двоих подальше от гаражей, выйдет дешевле и просторнее, чем…

— Подожди. — Ная вытерла руки о полотенце и села напротив. — Сперва выслушай, потом решай. Дом — это не только стены, Александр. Я тут понемногу топлю очаг, он уже дышит. Отдала ему свой запас, чтобы быстрее прижился. Ты сам видел, как ожило растение, и в углу теперь сухо. Обжитый очаг своих бережёт. С ним спится крепче, хвори проходят мимо. Перенести его нельзя, только бросить и начать заново, а на это у меня сейчас нет сил. Всё, что я вложила, чужим людям останется.

— А деньги? Десять тысяч в месяц — это сто двадцать в год! — не сдавался я.

— Считай дальше. — Она кивнула на дверь, за которой скрылась хозяйка. — Эта женщина видела меня и не задала ни одного вопроса, на который нельзя ответить. Новый дом — новые глаза, новые вопросы, новый договор. Сколько стоит легенда, которую не проверяют?

Я мысленно представил белый лист, поделённый прямой чертой. Слева сто двадцать тысяч рублей в год, справа обжитый очаг, лояльная хозяйка и двор, где нас уже считали своими. В моей профессии это называлось «поставщик проверенный, цена выше рынка», и опытные люди за это платили.

— Ладно, остаёмся, — решил я со вздохом. — Но тогда нам нужно ощутимо больше денег, Ная. Сама считай, твоё восстановление, аренда, снаряжение… Грызнями по ночам столько не набьёшь. И зарплату мне пока никто не повысил.

— Нужно, — согласилась она. — И это теперь моя забота тоже. Я помню, что на изнанке дорого стоит и где это добыть. Дай мне немного окрепнуть, и покажу. Очаг умеет не только греть, Александр.

Пока мы умели только бить тварей и продавать монеты Карлычу. После секача особенно не хотелось думать, сколько таких ночей понадобится на приличный доход. Но Ная уже строила какие-то планы, и от этого стало легче.

После обеда выглянуло ноябрьское солнце. На кухне сразу стало светлее, и Ная, вытерев стол, села напротив меня.

— Спрашивай. Ты же давно хотел.

— Кто она? — начал я с главного. — Моя начальница.

— Смотрящая, — ответила Ная. — Дом Ясеня держит территорию на вашем берегу, Элина Викторовна за него отвечает. Следит за тишиной, за спокойствием людей и загранников. Монеты должны течь куда положено, а иные носить личины. Твоя контора — личина поверх её личины. Удобно устроилась. Смотрящей и положено сидеть там, где люди.

— Иными словами, мы служим ей прикрытием вместе с разъездной работой. Ну и деньги она зарабатывает неплохие, я видел отчёты. — Я вспомнил холодный огонь в её кабинете. — А снежинка? Просто сувенир?

— Нет. — Ная помолчала, собираясь с мыслями. — По твоему описанию я узнала, что это за вещь. Такие колокола пели в храмах Покрова. Отзывались на ману, на бой, на смерть твари или большое благословение. Колокола тишины, так их звали. Я до сих пор помню, как они звучали. Теперь из наших колоколов сделали сторожевые свистки.

— И она слышала все наши ночи? — Я невольно поёжился.

— Все четыре. Три ночи малого звона и одна большого. — Ная кивнула. — Теперь смотри, что у неё на руках. Сектор звенит чаще положенного, опасность устраняет неизвестный охотник. И всё рядом с домом её служащего. Он переменился всего за неделю, да ещё и зрение у него отличное. Совпадений много, Александр, а доказательств нет.

— По-моему, на приговор хватит, — прикинул я.

— У людей, может, и хватит. — Она качнула головой. — Дома работают не так. За своих людей дом отвечает, и промах ему долго будут припоминать. Объявить человека ведуном и ошибиться — позор на весь берег. А спугнуть настоящего ведуна — потерять его. Она начнёт проверять осторожно, чтобы знать наверняка. В понедельник тебя пока только проверят.

— И как мне быть? — Я приготовился запоминать.

— Сначала разговор. Посмотрит, как ты молчишь. — Ная загнула палец. — Потом морковка. Премия, повышение, командировка. Поводок начинается с морковки, запомни это. Потом будто случайно что-то уронит, спросит не в лоб, кого-то подошлёт. Дома никуда не спешат. Если не выдашь себя сразу, выиграем время.

— А если она догадается, кто я теперь? — Я отставил остывший чай.

— Приберут к рукам, — сказала Ная. — Ведуна не убивают, берут в дом. Сначала услуга, потом одолжение, потом ты уже должен столько, что не расплатиться. Кормят хорошо. Живут такие долго, сыто и удобно, только уйти им больше не дадут.

Мы помолчали. За окном сыпал мелкий снег, во дворе лениво, по-зимнему, без огонька, орал кот.

— Ладно, с ней ясно, — сказал я. — А из простых кто нас может слышать? Двор, район?

— Петрович, — ответила она сразу. — Сосед твой, я вижу его из окна каждый день. Он даже во дворе норовит встать спиной к стене, чтобы всё перед собой видеть. Раньше он воевал с тварями и, думаю, не здесь. Такую привычку не спрячешь. Спрашивает он не от скуки, Александр, что-то подозревает.

— Он опасен? — уточнил я.

— Он полезен, — сказала Ная и задумалась. — Вернее, будет полезен, когда придёт время не прятаться, а строить. Помнишь, я уже говорила?

— Запишу рядом с «не стой на прямой», — пообещал я. — И ещё. Почему ты прячешься от своих?

— Потому что я проснулась нищей. — Ная ответила ровно, словно давно приготовила эти слова. — Народ веками живёт без хранителей. Личины, сектора, сделки существуют без нашего участия. И вот просыпается одна из семи, слабая и беспомощная. Думаешь, сильные дома дадут ей спокойно прийти в себя? Начнут делить, решать, кому я достанусь. Запрут, потребуют чудес, будут торговаться друг с другом за моей спиной. Что из этого сделали бы со мной, не знаю и знать не хочу. Пока я слаба, я твоя «подруга по переписке».

— А я, выходит, тебя от всех прячу? — Я поглядел в сторону прихожей. Хорошо ещё, с Тамарой Павловной всё обошлось.

— Ты дал мне дом, — тихо сказала она. — Здесь я могу понемногу вернуть силы.

Я хотел сказать, что никто её отсюда не выгоняет, но она не дала мне вставить слово.

— И ещё одно. Ты спрашивал, что тянет тварей к твоему двору. — Ная опустила глаза. — Они идут на меня. На слабый очаг посреди холода. Для них я самое тёплое, что есть на этом берегу. Помнишь, я говорила, что вкуснее? Это не шутка. Я поселилась у тебя, а следом потянулись твари. Ты должен был знать с самого начала.

— Ты же говорила, я самое горячее… — припомнил я её слова.

— Я ненадолго усиливаю твоё тепло, чтобы они шли к тебе. Постоянно так делать не могу, — призналась она.

Я помолчал. Вспомнил гаражи, недострой и то, как она сидела на плите, пока я бегал внизу с топориком.

— Значит, дичь сама идёт к охотнику, — сказал я наконец. — Ни засад тебе по чужим дворам, ни разъездов. Работа с доставкой на дом.

— Александр! — Ная вскинула на меня глаза. — Я тебе о беде говорю, а ты…

— Да я не сержусь. — Я накрыл её холодную ладонь своей. — Мне хорошо с тобой, Ная. Привык уже, что ты дома ждёшь. А со зверьём будем разбираться. И ты больше не смотри на меня так, будто я тебя сейчас за дверь выставлю.

Она кивнула не сразу. Потом перевернула ладонь и крепко сжала мои пальцы.

— Старшие знали, как говорить с домами, — сказала она уже тише. — А я ведь седьмая. Мне очаг доверяли, но до переговоров не допускали, мала ещё. Сёстры бы посмеялись, что я тут за старшую.

Она замолчала, всё ещё держа меня за руку. Я подождал, но Ная больше ничего не сказала, только отвернулась к окну.

Я встал, обошёл стол и обнял её за плечи. Ная на миг замерла, потом повернулась ко мне и уткнулась лбом в грудь. Я гладил её по волосам и молчал. Она глубоко вздохнула, прижалась ко мне крепче. Так мы и остались, пока Ная сама не отпустила.

Наконец она отстранилась, стянула с плеча полотенце и быстро промокнула глаза. Я сделал вид, что не заметил, вернулся на своё место и подвинул к ней кружку.

— К делу! — велела она, немного погодя. — До понедельника всего два дня, и за это время нам предстоит сделать из тебя самого скучного человека этого города.

Дело оказалось похоже на аттестацию, только строже.

Ная выпрямилась на стуле, положила руки на стол и посмотрела на меня так холодно и вежливо, что я сразу вспомнил кабинет Элины Викторовны.

— У вас хорошее зрение, Тихонов? — спросила она, и я невольно выпрямился.

— Единица. На медосмотре… — отрапортовал я.

— Стоп. — Ная поморщилась. — Слишком стараешься. Я же говорила, эльфы не видят лжи, а усилие замечают. Ещё раз, спокойнее. Ты не защищаешься, ты просто не понимаешь, зачем тебя спрашивают.

— Единица, — сказал я, представив себе квартальный отчёт. — На медосмотре проверяли. А что?

— Уже лучше, — одобрила она. — «А что» — это хорошо, любопытство скучного человека. Дальше. Чем объясните перемены в себе?

— У меня появилась девушка. — Я пожал плечами. — Приехала вот так, неожиданно, ну и высыпаюсь теперь… В смысле наоборот, в смысле…

Ная прикрыла рот ладонью, но не выдержала и захихикала.

— Вот это оставь, — велела она, отсмеявшись. — Смущённый мужчина, у которого всё хорошо. Тут и расспрашивать незачем, так всё понятно. Дальше. В вашем районе неспокойно, Тихонов?

— Спокойно, скучно даже. Собаки вот только воют по ночам, говорят, бешеные, участковому всем домом звонили. — Я развёл руками. — Ноябрь нынче холодный, зима рано наступила.

— Хорошо, — одобрила Ная. — Про собак говори сам, не жди, пока спросят. Ты слышал вой и объясняешь его, как объяснил бы любой сосед. А если она прямо скажет, что знает про бой у гаражей? Что делаешь?

— Какой бой? — Я нахмурился, будто пытался припомнить. — Может, стройку возобновили? Я ночью сплю.

— И поменьше усердия, — напомнила Ная. — Не старайся убедить. Ты сказал всё, что знаешь, теперь ждёшь, когда отпустят работать. Встань.

Я встал. Она подошла, положила ладони мне на плечи и на секунду прикрыла глаза. Вниз по телу прошла прохладная волна. Привычное тепло исчезло, вместе с ним ушла и лёгкость, появившаяся после ночного усиления. Из форточки потянуло холодом, и я невольно потёр руки.

— Узел, — сказала Ная. — Александр, снежинка может услышать твой покров. На всякий случай в понедельник утром завяжу на весь день. Будешь обычный и голый, без защиты. Помни об этом и не геройствуй.

Тепло вернулось так же, как ушло, и я повёл плечами.

— Она не поймёт, когда всё вернётся? Или мне теперь на работу голым ходить? — уточнил я на всякий случай.

— На проверку уходит энергия, никто не станет тратить её понапрасну каждый день, — ответила Ная.

— Слушай, раз уж мы про кожу… — Я вызвал строки и ещё раз пробежал их глазами. — Можно я кое-что переименую, ну, чисто для себя? «Покров крепости», «усиление Покрова» — звучит не по-нашему. Мне бы попроще, по-рабочему.

Ная посмотрела на меня, как на человека, попросившего перекрасить забор в весёленький розовый цвет.

— Нельзя, — отрезала она. — Имена даны Покровом, их не выбирают, их носят.

— Угу. — Я посмотрел на строку и мысленно назвал способность по-своему. Железная кожа.

Строка мигнула и… перестроилась.

Железная кожа: второй уровень.

Следом изменилось название запертой способности.

Тень. Условие: уровень защитника 5.

А вместо «Усиление Покрова» появилась надпись «До третьего уровня». Цены следующего усиления кожи рядом не было. То ли Система ещё не определилась, то ли одними монетами я теперь не отделаюсь.

Ради интереса я попробовал переименовать и «уровень защитника», но тут ничего не вышло. Своё, выходит, называй как хочешь, а титул бери какой дают.

— Не может быть, — тихо сказала Ная, заметив мою улыбку. — Получилось?

— Покров не возражал, — скромно сказал я. — Может, ему самому надоел высокий стиль?

— Покров позволяет тебе столько, сколько не позволял никому… — Она покачала головой. — Либо ты ему нравишься, либо он в отчаянии. Знать не хочу, что вернее, но вслух я твою… кожу произносить не стану. Покров крепости, и точка.

— А я не стану произносить «узел на Покрове защитника от слушающих колоколов», — парировал я. — Так он у тебя называется? Или ещё длиннее?

— При тебе никак, — с достоинством ответила хранительница.

Вечером мы пошли за продуктами и заодно прихватили мусор. Ная велела держаться как обычно, будто дневного разговора не было. Первый экзаменатор ждал прямо у подъезда. Петрович стоял у скамейки в пуховике поверх тельняшки и оглядывал двор так, словно нёс караул. Действительно, выбрал место у стены, откуда всё видно.

— Ночью на недострое гремело, — сказал он вместо обычного приветствия. — Слышал?

— Спал. — Я переложил мусорный пакет в другую руку и пожал протянутую ладонь, поморщившись от боли. Орк надавил гораздо сильнее обычного. — А что гремело?

Петрович смотрел на меня секунды три, будто ждал, что я добавлю ещё что-нибудь.

— Вот и я говорю, спал, — произнёс он наконец и кивнул сам себе. — Правильно. Сейчас самая пора спать по ночам.

Он пошёл к своему подъезду, оставив меня гадать, сдал я экзамен или с отличием его провалил.

«Пятёрочка» перед закрытием почти опустела, из касс работала одна. В дальнем конце зала грузчик-гоблин, которого я часто видел за укладкой товара, вполголоса рассказывал что-то Зине. Она слушала, опершись на тележку.

— …с того берега, говорят, приходили за кабанчиком. Бригадные, не наши. Чисто взяли и ушли. Теперь, говорят, тихо будет.

— Будет — не будет, — пробурчала Зина. — Ты давай не мели языком.

Увидев нас, она поспешила за кассу. Пока я выкладывал покупки, Зина придвинулась ближе и понизила голос.

— Сашенька, ты на пустырь-то пока не ходи. Слышал, чего творится? Собаки бешеные завелись, воют ночами прям страсть! Участковому уже три раза звонила!

— Не пойду, — пообещал я и потянулся за кошельком. — Чего я там забыл?

Хорошо хоть разбирать наш бой никто не собирался. Местные решили, что с секачом управилась чужая бригада, и успокоились. Ни человека с топориком, ни девушки на бетонных плитах в их рассказе не было.

Дома за ужином из традиционных пельменей подвели субботние итоги. Я говорил, Ная слушала, иногда кивая.

Охотиться у дома теперь опасно, загранники явно что-то подозревают. Ная предложила накрывать место боя «пологом», чтобы ни звука, ни всплеска не ушло к слушающим. Стоил он две монеты за раз.

Я прикинул расходы. Грызень приносит семь монет, пять отдаю Нае, ещё две уйдут за полог. Мне ничего. Работать придётся в расчёте на то, что хранительница окрепнет и дело наконец пойдёт легче.

С секача оставалось больше, только второй такой ночи пока не хотелось. Я потрогал бок, вспомнив удар о бетон. Пора искать другой заработок, а то на новую куртку заработаешь, а носить её уже некому.

— А есть место, где можно охотиться без чужих взглядов? — спросил я. — Чтобы никто не услышал.

Молчала она так долго, что я успел пожалеть о вопросе.

— Есть, — сказала она наконец. — Там нас не услышит никто, а тварей как звёзд над степью. Загранье, Александр. Наш потерянный дом.

Она посмотрела на меня, и я уже понял, что предложить поход было бы плохой мыслью.

— Туда я тебя не поведу. Пока.

Расспрашивать я не стал, но это её «пока» запомнил. Остальное уже было ясно. С декабря аренда подорожает на десять тысяч, каждая охота станет на две монеты дороже, зато к понедельнику я хоть немного готов. Оставался Витёк с его «подробностями». Тут я за себя не ручался. Про Наю теперь мог говорить час и так ничего толком не сказать. «Пишет лучше, чем говорит» — это она верно подметила.

Засыпали под сериал, где глупый мужчина с добрым конём совершал очередную ошибку. Ная объясняла ему, как надо было поступить, потом замолчала. Я повернулся спросить, кто там кому приходится братом, а она уже спала у меня на плече. Пришлось убавить звук и разбираться самому. За стеной оживал и затихал лифт. Про понедельник думалось спокойнее. В десять ноль-ноль войду в кабинет смотрящей дома Ясеня, выслушаю, отвечу. Главное, не усердствовать. Для скучного человека, кажется, посильная задача.

Арт

Глава 8

Воскресным ноябрьским утром ничего не произошло, и я был очень этому рад.

Я проснулся в девять без будильника и долго лежал неподвижно. Ная спала у меня на плече, забрав себе две трети одеяла. За окном сыпал лёгкий снег. Правая рука совсем затекла, но я терпел, лишь бы её не разбудить.

— Ты не дышишь, — произнесла она, не открывая глаз. — Дыши, я давно не сплю.

— А чего тогда лежим? — шёпотом спросил я.

— Потому что хорошо. — Она повозилась, устраиваясь удобнее, и прибрала себе остаток одеяла. — Полежи ещё, пожалуйста. Ну куда нам сегодня спешить?

Спешить и правда было некуда. Только руку бы освободить.

Я осторожно вытянул её из-под Наи и разжал пальцы. Эльфийка недовольно засопела, но тут же устроила голову у меня на груди. Я подоткнул с её стороны одеяло и лёг поудобнее.

Снег за окном понемногу усиливался, тихо пощёлкивала батарея. Ная лежала рядом, тёплая, сонная, и время от времени гладила меня по груди. Обычно в такой час я уже думал, что купить, постирать, доделать к понедельнику. Сейчас даже вспоминать об этом не хотелось. Вот оно, оказывается, как бывает.

Пролежали мы так ещё минут сорок. Завтракали вчерашними оладьями — холодные они оказались ничуть не хуже горячих — и до полудня не делали ровным счётом ничего. После субботы с её визитом хозяйки, разговором об Элине и репетициями мы оба заслужили небольшой отдых.

Где-то на втором часу безделья Ная завладела моим телефоном и принялась листать галерею, комментируя мою прошлую жизнь голосом музейного экскурсовода.

— Еда, еда, таблица, снова еда. — Она повернула экран ко мне с немым укором. — Небо одно, Александр. На четыреста снимков еды и таблиц у тебя только одно небо, и то с проводами.

— Зато красивое, — заступился я за него. — Это над складом, поймал хороший кадр.

— Не спорю. — Она долистала до фотографии трёхлетней давности с чьего-то корпоратива. Там я стоял с бокалом и лицом человека, мечтающего поскорее смыться домой. — А здесь ты похож на пельмень из магазина, один из пачки.

— Спасибо, — оценил я её юмор.

— Это наблюдение, не приговор. — Она вернула телефон и укуталась обратно в плед. — Теперь хоть видно, что ручной лепки.

В ящике у меня без дела валялся старый телефон. Я достал его вместе с зарядкой и отдал Нае. Она тут же выбралась из пледа и села рядом. Пока аппарат заряжался, я подключил его к домашнему вайфаю и показал, как пользоваться поиском.

К полудню Ная объявила развлекательную программу.

— Сделаем пельмени. Настоящие, не из ледяного ларца. — Она уже доставала миску. — Помнишь, ты обещал деду еды? Отнесём горячее. И научишь меня лепить.

— Я сам-то умею на троечку, — предупредил её на всякий случай. — И я уже относил ему припасы.

— Это значит плохо? Тогда я научусь на четвёрку. — Ная поставила миску на стол. — Горячая еда вкуснее припасов, Александр. Мука у нас есть, а что такое фарш?

Я достал из шкафа старую ручную мясорубку, оставшуюся от прошлых жильцов. Пока прикручивал её к столу и резал мясо, объяснил, что к чему. Ная сама взялась за ручку и то и дело наклонялась посмотреть, как из решётки выходит фарш.

— Простая вещь, а умная! — Она провернула последний кусок и посмотрела на мясорубку с уважением. — У нас мясо на праздник рубили тесаками, полдня уходило. Ваш мир слаб в главном и умён в мелочах, Александр. Ими и живёте.

— Звучит немного обидно, — нахмурился я.

— Обидно? — Она вытерла руки полотенцем. — А я завидую.

Лепить она училась быстро и по-своему. Мои пельмени выходили кривобокими, а её все как один, словно башенки с зубцами. Ная выставляла их на доске аккуратными рядами.

— Это прям не пельмень, а крепость. — Я поднял один на ладони. — Даже есть жалко.

— Еда должна держать оборону до конца. — Ная поправила крайнему пельменю защип. — Половину в ледник, остальные нам и деду. Поедим горячими.

Я раскатывал и вырезал кружочки теста, Ная укладывала в них фарш и лепила. Где-то на четвёртом десятке она замедлила работу.

— Как думаешь, надолго эта тишина?

— Тварей имеешь в виду? — Я отложил скалку. — Может, секач был самый голодный, а остальные умнее?

— Может. — Она защипнула следующий пельмень. — А может, тот, кто их гонит, уже понял, что здесь бьют. И теперь пошлёт кого-нибудь поосторожнее.

— Эй. — Я дождался, пока она поднимет глаза. — Откуда такие упаднические мысли?

— Я не жалуюсь. Думаю, чего нам ждать. — Ная поставила пельмень в ряд к остальным и потянулась за новым кружочком теста.

У дяди Коли топилась буржуйка, в сторожке пахло углём, дешёвым табаком и старым ватником. Приёмник на ящике мурлыкал что-то из восьмидесятых. Сам хозяин сидел спиной к двери, в телогрейке и валенках, и на стук ответил, не оборачиваясь.

— Открыто! Если с добром.

— С пельменями. — В узкий проём я протискивался боком, с кастрюлей. — Домашние, горячие ещё.

Дед обернулся, увидел Наю и полез с табурета.

— О как! Проходите, барышня. Не хоромы, конечно, зато тепло тут казённое, не жалко.

Он разлил по железным кружкам чай чифирной крепости, а Нае разбавил кипятком, не спрашивая. Пельмени ел медленно, по одному, и между делом успел рассказать, как тридцать лет отработал на заводе и ещё три года сторожем при нём же.

— Внучка у меня на бухгалтера учится, — сообщил он Нае как своей. — В городе. Приезжает по праздникам, конфеты любит.

Потом пожаловался на кота. Предатель ушёл жить к ларьку, где кормят колбасой.

— Раньше-то двор другой был, — вспоминал он, подливая нам кипятку по третьему кругу. — Доминошный стол стоял, тёти Вали буфет через дорогу, голубятня опять же. Всё, нету, машины одни. Двор без общего стола и не двор вовсе, а так, парковка с подъездами, никакой души.

Он покосился на Наю.

— Вы, барышня, чай-то пейте, разговоры разговорами, а он стынет.

— Спасибо. — Ная кивнула с королевским достоинством и пригубила чай. Личина прятала уши, но с осанкой ничего поделать не могла.

— А рыжего нашего помнишь? — Дед вдруг посмурнел и опустил кружку на стол. — Голубей гонял, дурак. Хороший был пёс, честный. Сгинул куда-то, я уж и мисочку его прибрал.

Я промолчал. Рыжий лежал у гаражей в ту первую ночь, и рассказывать деду, как погиб его пёс, мне совсем не хотелось.

— Хорошего пса двор долго помнит, — негромко сказала Ная. — А это немало.

— Во! — Дед поднял палец. — Барышня понимает. Ты, Саш, держись за неё. Понимающие — они очень редкие.

Второй раз за два дня мне советовали держаться за Наю люди, знавшие её десять минут. Интересная тенденция.

Отпускать нас с пустыми руками дед отказался наотрез. В пакет отправились банка мёда и три луковицы. Мёд, как выяснилось, возил сват с пасеки, настоящий, не то что в магазине вода подкрашенная. Зачем нам лук, я спросить не успел. Дед уже завязал пакет и вручил Нае.

Обратно шли через двор, и уже у подъезда Ная оглянулась на сторожку, над которой вился дымок.

— У него очаг живой, — глухо проговорила она из-за шарфа. — Печка казённая, а очаг живой. У иных в хоромах холодно, а у него в будке дом. Таким мы ставили отметину «добрый кров», чтобы беда мимо шла.

— Поставишь? — спросил я.

— Уже. — Она спрятала нос поглубже в шарф. — Но отметина пельменей не заменит, носи ещё.

После обеда Ная потащила меня на горку у трамвайного кольца, откуда был виден правый берег. Днём там вовсю хозяйничала местная мелюзга. Катались на ледянках, картонках и одном старом эмалированном тазу, гремевшем на весь квартал.

Минут пять Ная молча смотрела на детей, поворачивая голову вслед за каждым, кто пролетал мимо.

— Тоже хочешь? — Я проследил за её взглядом.

— Хранительнице не положено. — Она проводила взглядом промчавшийся мимо таз. — Это несолидно.

— А кто узнает? — резонно спросил я.

Ная взглянула на меня, потом на горку и решительно направилась к пацану лет восьми, владельцу самой большой ледянки. Переговоры заняли полминуты, и пацан кивнул с уважением.

— О чём сторговались? — спросил я, когда она вернулась с трофеем.

— Взяла в аренду. — Ная обстоятельно устраивалась на ледянке. — Надо прокатить его паровозиком и признать вслух, что ледянка у него лучшая во дворе. Переговоры вышли жёсткими.

Первый раз девушка съехала с прямой спиной, сложив руки на коленях, будто на приёме, а внизу долго сидела, глядя прямо перед собой.

— Ещё. — Она поднялась и отряхнулась. — Это надо повторить.

К четвёртому спуску Ная уже забыла, что полагается сидеть прямо. На шестом коротко взвизгнула и тут же зажала рот ладонью, а на восьмом они с хозяином ледянки съехали паровозиком, визжа уже дуэтом.

Очередью на горке заправляла девочка лет десяти с ярким свистком. Свистела она редко, но слушались все, даже мальчишки с тазом. Снег к тому времени пошёл гуще, и правый берег за рекой размыло до серой тени с редкими огнями. Оттуда наш берег наверняка выглядел так же. Поди разбери, кто там визжит на горке. Мне это нравилось, так спокойнее.

Пока Ная взбиралась наверх в девятый раз, я стоял внизу и думал впервые за эти полторы сумасшедшие недели не на бегу.

А ведь началось всё со старушки с пакетом. Довёл её до дома, получил новые глаза и эльфийку на диване. Вот тогда меня и правда никто не спрашивал. В защитники-то я уже сам пошёл. По-хорошему стоило бы злиться хотя бы за глаза.

Но злиться не получалось. До недостроя отсюда полчаса ленивым шагом. Тварь размером с машину вполне могла добраться до этой горки, до девочки со свистком. Я посмотрел на детей, толкавшихся в очереди. Нет, отсиживаться дома и надеяться, что их пронесёт, я бы не смог.

Пожалуй, за то, что выбрала меня, Нае стоило сказать спасибо.

Только бить тварей по одной до бесконечности не выйдет. В этот раз успели, а если следующую не почуем вовремя? Мысль была настолько неприятная, что я сунул озябшие руки в карманы и отвернулся от горки.

Когда брак идёт партиями, закупщик в конце концов добирается до поставщика и выясняет, где лажает линия. Твари тоже откуда-то приходят. Значит, надо найти проход и перекрыть его.

Понятия не имею, как это делается. Но начинать с чего-то надо. Хотя бы со списка того, чего нам не хватает.

Я ещё несколько раз ловил Наю внизу. Когда она снова полезла наверх и обернулась ко мне, достал телефон. На экране русая девчонка в моей толстовке улыбалась и махала варежкой с оленями. В волосах у неё застрял снег. Я смотрел на снимок и невольно улыбался в ответ.

Щелчок она услышала даже сквозь визг мелюзги — вот же слух! Развернулась и спустилась ко мне, отряхивая варежки.

— Покажи. — Она стянула варежку и протянула озябшую ладонь.

Ная долго смотрела в экран. Улыбка у неё постепенно сошла с лица.

— Сотри, — попросила она устало. — Не хочу оставлять следы. Так безопаснее тебе, не мне.

Мой палец завис над корзиной, и тут она накрыла экран варежкой.

— Ладно, пусть останется для тебя. — На меня она не смотрела. — Только спрячь далеко и не показывай никому.

— Спрячу так, что сам не найду, — заверил я.

— Вот этого не надо. — Она отняла варежку и почти улыбнулась. — Найди, когда понадобится.

По дороге домой зашли в салон связи, где я оформил для Наи симку. Дома вставил её в старый телефон, сохранил там свой номер и показал, как звонить и отправлять сообщения. Через минуту мне пришло первое сообщение. «Пельмень». Ная сидела рядом и старательно смотрела в сторону.

Вечером я имел неосторожность достать карты.

Правила подкидного Ная выслушала внимательно, перебивая вопросами. Её интересовало, почему козырь главнее чина и за что проигравшего называют дураком. Под конец она объявила игру лукавой и придвинула колоду. Первую партию проиграла с треском, вторую почти вытянула, а в третьей я только и делал, что забирал.

— Ты считаешь вышедшие карты, — догадался я. Валетов удалось отбить королём и козырной шестёркой, но Ная даже не потянулась за отбоем.

— Разумеется. — Она подбросила свою шестёрку. — Ты тоже пытаешься. Только я считаю, а ты надеешься.

— Ты жульничаешь, — сказал я с уважением.

— Я планирую. — Рядом легла ещё одна шестёрка. Крыть обе мне было нечем. — Сородичи твоей начальницы, к слову, играют примерно так же. Только колода у них побольше и партия может идти века.

Она сложила руки на столе.

— Дурак, — объявила почти ласково.

Я посмотрел в свои карты. Возразить нечем.

— Реванш? — предложил я.

— Завтра. — Ная забрала у меня колоду и стала тасовать. — На сегодня хватит, к тому же завтра у тебя партия поважнее. Спать, скучный человек.

Легли и правда рано, как перед экзаменом. А, собственно, почему «как»?

Ная уснула быстро, устроившись у меня на плече, а мне не спалось. Снова думал о недострое, о детях на горке, о том, с чего начать. Дотянулся свободной рукой до телефона, прикрыл экран от Наи и одним пальцем набрал в заметках «Подготовка».

Первым делом снаряжение. Хватит воевать подручными средствами. Нужен настоящий рабочий топор, а ещё налобный фонарь, чтобы освободить руки.

Наколенники тоже не помешают, колено до сих пор побаливало после удара о бетонную плиту. К ним нормальную аптечку со жгутом и обезболивающим, ботинки с подошвой, которая не поедет по льду.

Вторым пунктом записал всё, что касалось тварей. Хронику ночей продолжу вести в телефоне, а под справочник заведу отдельную тетрадь. Кто как бьётся, чем его брать и сколько с него падает. То, чего не знаю, расспрошу у Наи.

Третий пункт — деньги. Их понадобится заметно больше. Крепло подозрение, что Карлыч не единственный скупщик на этом рынке. Четвёртым я написал «люди» и поставил прочерк. Подумал, стёр прочерк и набрал «Петрович?».

Займусь этим со вторника. Сперва надо пережить завтрашний разговор с Элиной Викторовной.

Понедельник начался в семь ноль-ноль с ритуала.

Ная поставила меня посреди кухни, положила ладони на плечи и прикрыла глаза. По телу прошла прохладная волна. Привычное тепло под кожей исчезло, и я сразу поёжился от сквозняка. Потянулся было к строкам Покрова, но перед глазами ничего не появилось.

— До вечера продержится. — Ная взяла меня за подбородок и повернула к свету, проверяя глаза. — Пожалуйста, повтори план.

— Скучаю, не понимаю, не усердствую, — перечислил я заученное. — Про собак говорю сам, морковку не заглатываю, домой не бегом.

— И? — Она подняла бровь.

— И ты не сидишь весь день у окна, потому что всё пройдёт хорошо, — закончил я.

— Подловил. — Она поправила мне воротник. Я обнял её и на минуту прижал к себе. — Иди, скучный человек. Скучнее тебя нет никого в этом городе.

— Спасибо, приятнее мне ещё не говорили, — ответил я совершенно искренне.

В трамвае половина вагона спала стоя. Гоблину-дорожнику в оранжевом жилете повезло больше, он дремал сидя. Бодрствовала одна кондукторша, объявлявшая остановки так, будто зачитывала приговор. За окном тянулись гаражи, панельки, трубы в белом дыму. Я смотрел на них и ещё раз повторял про себя Наины наставления. Сегодня на Покров рассчитывать не приходилось.

Витёк перехватил меня у кулера сразу после девяти. Судя по сияющей физиономии, он ждал меня с самого утра.

— Ну?! — Он сунул мне стакан. — Подробности, Тихоня. Я два дня терпел, Ленка вся извелась. Кто такая, откуда, чем кормит?

— Ная, — начал я осторожно. — Познакомились по переписке уже довольно давно. Вот приехала, похоже, насовсем.

— Так «похоже» или «насовсем»? — прищурился Витёк.

— Насовсем, — сознался я, и от этого слова стало тепло.

— Во-о-от! — Витёк расплылся в улыбке и хлопнул меня по плечу. — Тогда в субботу у Гоги вчетвером. Ты, твоя девушка, я, Ленка. Вопросы Ленка готовит уже сейчас, видел черновики. Отказы не принимаются. Помнишь, я календарь веду?

— Посоветуюсь, — уклончиво ответил я.

— «Посоветуюсь»! — Он поднял глаза к потолку. — Всё, семейный человек, конец эпохи. — Витёк оглянулся и понизил голос. — Тебя, говорят, шефиня к десяти зовёт? Странная она сегодня, в семь утра пришла, охрана видела. Ты по остаткам ровно сидишь?

— Ровно, — подтвердил я.

— Ну и не потей. — Он отсалютовал стаканом и уже на ходу напомнил про субботу.

К десяти весь этаж уже знал про Наю, которая приехала насовсем. По дороге к кабинету мне успели многозначительно улыбнуться аж три человека, включая охранника, которому вообще-то положено хмуриться.

В десять ноль-ноль я постучал в дверь кабинета своей начальницы.

— Войдите, — раздался спокойный голос.

Стол оказался пуст, как и в пятницу. Снежинка по-прежнему стояла на подоконнике, поблёскивая в утреннем свете. Я мельком взглянул на неё и сел в гостевое кресло. Сувенир как сувенир, чего разглядывать.

— Как выходные, Тихонов? — Элина Викторовна сидела прямо, сложив руки на столешнице. — Чем занимались?

— Спокойно. Пельмени лепили. — Я немного помедлил, припоминая, что ещё делал. — С горки катался.

— С горки? — Кажется, она чуть улыбнулась. — Слышала, это полезно. К слову, говорят, в вашем районе неспокойно. Шум, ночные… собаки?

— Воют, — вздохнул я, будто собаки эти мне давно надоели. — Участковому всем домом звонили, обещал разобраться. Ноябрь, может, холодно, вот и воют.

— Логично, — кивнула она.

Она замолчала. Я изучал стык обоев и мысленно пересчитывал остатки по складу. О них можно думать бесконечно и с совершенно пустым лицом. Элина Викторовна быстро взглянула на снежинку и снова на меня. Хотелось спросить, всё ли, можно ли идти. Я удержался и принялся вспоминать, кому не дозвонился в пятницу.

— Ещё вопрос, Тихонов. — Она чуть склонила голову. — Как вы относитесь к работе, у которой нет должностной инструкции? Ну, к примеру, разъезды, поручения, которые я не всегда стану объяснять. Бонусом идёт ненормированный день и постоянное присутствие рядом со мной. Говорят, выдержать это непросто.

— Смотря что взамен, — сказал я. — И смотря насколько «не всегда». Я закупщик, Элина Викторовна, привык понимать, что везу, куда и зачем.

Она чуть откинулась и посмотрела на меня внимательнее, чем до сих пор.

— Достойный ответ. «Привык понимать» подходит мне куда больше, чем бодрое «так точно». Тогда к делу. — Начальница открыла ящик, достала лист и развернула ко мне. — С января мне дают личного помощника. Предлагаю это место вам. Оклад на тридцать тысяч выше нынешнего, за декабрь премия в том же размере, чтобы не ждать приказа.

Я посмотрел на лист с визой согласования. Одна прибавка почти покрывала новую аренду с зимней коммуналкой. Изображать скуку над таким предложением получалось плохо.

— Это… неожиданно. — Я поднял на неё взгляд. — Почему я?

— Потому что вы изменились. — Голос у неё был совершенно спокойный. — Вы стали собранным, перестали суетиться, и я вижу, что вы думаете, прежде чем говорить. Мне нужны надёжные люди, Тихонов, а с надёжностью плохо на обоих… берегах реки. Подумайте до пятницы. И не благодарите сейчас, сделаете это, когда решите.

— Подумаю. — Я сложил лист вдвое и убрал во внутренний карман. — Спасибо за доверие.

— Это расчёт. — Элина Викторовна поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Доверие приходит позже и стоит дороже.

Я уже взялся за дверную ручку, когда она окликнула меня.

— И передавайте привет вашей подруге. Говорят, она чудесная.

Я заставил себя обернуться не сразу, будто просто собирался переспросить.

— Передам, ей будет приятно.

— Не сомневаюсь.

Начальница больше ничего не добавила. Свет из окна прошёл сквозь снежинку и лёг на подоконник веером холодных полос.

До конца дня я работал на автопилоте, считал остатки и отвечал поставщикам. Витёк дважды заходил подмигнуть. Домой я шёл обычным шагом и только в лифте позволил себе выдохнуть.

Вечером я рассказал Нае всё по порядку. И про Витька, разнёсшего новость по всему этажу, и про разговор с начальницей. Эльфийка сидела на кухне, обняв кружку, и не перебивала. Но когда я дошёл до привета, кружка со стуком опустилась на стол.

— Слово в слово, — потребовала она.

— «Передавайте привет вашей подруге. Говорят, она чудесная», — процитировал я по памяти.

— «Говорят», — повторила Ная. — Ну, тут она, похоже, честна. Если твой Витёк рассказал всему этажу, почему смотрящая должна остаться в неведении? Она напомнила, что знает про нас. Не обязательно угроза, Александр, но забывать об этом не стоит.

— А морковка? — Я достал из кармана сложенный лист.

— Возьми, — ответила она, не задумавшись.

— Так просто? — удивился я.

— Отказ заметнее. — Она взяла лист, пробежала глазами и вернула мне. — Обычный человек берёт прибавку и хвастается друзьям. Откажешься — ей станет интересно почему. Бери, радуйся, но помни, чьи поручения придётся выполнять.

— Ага. — Я помешал чай и всё-таки посчитал вслух. — В субботу мне прибавили десять тысяч расходов, в понедельник пообещали тридцать тысяч дохода. Красивая симметрия. Скажи, у домов случаются такие совпадения?

— У домов есть бухгалтерия. — Ная отпила чаю и посмотрела на меня поверх кружки. — Тебя оценили, Александр. Теперь смотрят, устроит ли тебя цена.

— А я? — не удержался я.

— А ты не продаёшься, ты дорожаешь. — Ная поставила кружку и улыбнулась тепло и самую малость хищно. — Привыкай, это надолго.

— Да, ещё. — Про это я вспомнил уже над второй кружкой. — Витёк зовёт в субботу к Гоге. Он с Ленкой, я с… с тобой. Это называется двойное свидание, если что.

— Двойное? — Ная отложила пряник и посмотрела на меня с интересом. — Идём.

— Правда? — Я даже удивился. — Думал, ты начнёшь про риск, про нашу легенду…

— Про риск я и так каждый день говорю. Знакомиться всё равно придётся, мы же не можем вечно прятаться от твоих друзей. — Она откусила пряник, прожевала и улыбнулась. — А Ленка мне уже нравится. Вопросы заранее готовит. Почти стратег!

Ночь выдалась тихой, без зова и дрожи в стёклах. Перед сном Ная сняла маскировку, и под кожу вернулось привычное тепло. Я повёл плечами, устраиваясь на подушке. Понедельник пережили, с прибавкой решили, теперь можно заняться собственным списком. Засыпая, я вспомнил нашу вчерашнюю игру. Кажется, ходить теперь мне.

Главное — помнить, кто в этой партии считает вышедшие карты.

Арт

Глава 9

Из кабинета Элины Викторовны я вышел в понедельник со сложенным вдвое листом в кармане, а во вторник к девяти утра про этот лист знал весь этаж. Тихонов теперь личный помощник Вельской.

Подробности контора досочинила сама. Оклад мне насчитали втрое против настоящего, а кабинет пообещали с окном на реку. Отпуск почему-то тоже удвоили.

— Ну, привет, крупная птица! — Витёк перехватил меня у кулера, вручил стакан с кофе и оглядел с ног до головы придирчивым взглядом. — Нет, ты понял, что вчера произошло, или тебе по полочкам разложить? У Вельской отродясь не было помощников, семь лет тут работаю, и ни одного. Девочки в бухгалтерии с утра спорят, то ли она предыдущего съела на завтрак, то ли его вообще не существовало.

— Я, между прочим, ещё не согласился, — напомнил другу просто ради проформы.

— Он не согласился! — Витёк развёл руками. — Слышали, да? Контора уже всё решила за тебя, Тихоня, смирись и неси бремя за нас всех. Так, теперь к делу, пока она тебя не забрала насовсем. Суббота отменяется.

Я уже приготовился вычёркивать из планов Ленку с её списком вопросов, но Витёк замахал руками.

— Гоги отменяется, не суббота! Гоги — это пиво, сулугуни и телевизор. Там хорошо хоронить рабочую неделю и готовиться прожить хотя бы воскресенье, а у нас целое событие. Для такой крупной птицы Гоги теперь слишком мелкий. В субботу идём в «Хмель и солод», паб на набережной. Они сами варят пиво и томят рёбра по шесть часов, Ленка уже изучила меню и отшила подруг, чтобы не увязались. Столик у камина забронирован. Возражения?

— А если бы я отказался от должности? — полюбопытствовал я.

— Тогда отметили бы твою скромность. — Он отобрал у меня пустой стакан и торжественно вручил полный, будто переходящее знамя. — Она тоже дорогого стоит, слышал, у тебя там некислая прибавка. Всё, в субботу в семь. Дресс-код на усмотрение, но Ленка купила платье, так что имей совесть.

До обеда ко мне подошли трое. Люда из бухгалтерии аж чесалась спросить, правда ли мне выдали служебную машину (нет). Практикант Дима жаждал уточнить, «как вы этого добились» (не знаю). Тётя Валя с вахты молча перекрестила и сунула в карман карамельку «Дюшес». Последнее мне показалось честнее всего.

В коридоре мелькнула Элина Викторовна, кивнула мне на ходу, ровно на два сантиметра глубже обычного, и шедшая следом девушка с папками чуть не свернула себе шею.

В обед я сходил в канцелярский отдел за углом и купил простую зелёную тетрадь в клетку на сорок восемь листов.

Хронику ночей я уже вёл в телефоне, а бумагу решил приспособить под справочник: виды, повадки, слабые места, сколько монет с какой твари падает и чем какую бить. Товар надо знать в лицо, даже если у товара вместо него морда.

Продавщица спросила, для учёбы или для учёта. Я ответил, что для учёта, и она одобрительно кивнула: мол, на бумаге сейчас почти ничего не записывают, а зря. Знала бы она, кого я собираюсь записывать.

После обеда Витёк принёс свежие сплетни прямо из лифта: нас с шефиней видели в ресторане, мы там ели омаров и держались за руки. Заодно я узнал о собственной помолвке.

До вечера я работал закупщиком, которым пока ещё числился по штатному расписанию: сводил остатки, ругался с поставщиком крепежа, обещал логистике невозможное.

Между делом заметил, что думаю о листе во внутреннем кармане без прежнего холодка. Решение мы с Наей приняли ещё в понедельник, оставалось дожить до пятницы и произнести его вслух.

Дома пахло так, что желудок проснулся раньше, чем я снял ботинки: бульоном, лавровым листом и чуть-чуть дымком. Ная приоткрыла кухонное окно, «чтобы пар уходил к небу, как положено». С обрядовой стороной готовки я спорить не стал.

Хранительница стояла над кастрюлей с шумовкой наперевес, а в кипятке кувыркались воскресные пельмени. Вскоре они всплыли, распаренные и пухлые, с фаршем, просвечивавшим сквозь тонкое тесто. Гарнизон выглядел готовым к смотру. Ная выловила первый взвод, водрузила сверху ложку белорусской сметаны и сняла пробу с лицом инспектора, принимающего укрепления.

— Держат оборону, — постановила она и пододвинула мне миску. — Ешь, пока горячие. Как прошёл день, Александр? Двор с утра прям гудел о тебе. Зинаида поймала меня у подъезда и поздравила с «жанихом при должности». Я не уточняла, с которым из двух слов она ошиблась.

— День прошёл в звании крупной птицы. — Я аккуратно подцепил пельмень и отправил его в рот. Тесто было упругое, фарш с перцем удался, и на минуту все твари мира показались мне сильно преувеличенной проблемой. — Суббота переезжает от Гоги в паб на набережной. Витёк считает, что событие обязывает, а потому Ленка купила платье.

— Платье — это серьёзно. — Ная села напротив со своей миской. — Значит, и мне понадобится. Ладно, разберёмся.

— Не «разберёмся», а купим. — Решение пришло само и сразу мне понравилось. — Завтра после работы едем в торговый центр. Платье к субботе — это только начало. Тебе нужна своя одежда, а не моя толстовка напрокат. Зима вон впереди, а своих тёплых вещей у тебя, кроме варежек, нет.

— У меня есть платье. — Ная с достоинством расправила рукав толстовки. — Белое.

— Вот именно. — Мы оба прекрасно понимали, как смотрится её белое платье в ноябрьской Перми. — Тебе нужны пуховик или тёплое пальто, свитера, обувь по погоде и что-нибудь для паба. Считай это снаряжением, если так проще.

— Ну-у-у, если снаряжением… — Она взвесила слово и осталась довольна. — Тогда покупаем. Но чур платье выбираю я. Ты давай ешь и говори, а то у тебя лицо человека, который весь день носит в голове тяжёлый разговор.

Иногда мне казалось, что правдивые глаза из нас двоих достались не мне.

— Есть такое, — согласился я и отодвинул миску на палец. — Ная, я в этой войне всерьёз и составил список: снаряжение, бестиарий, деньги, полезные люди. Я не убегу и не перегорю, но дальше у меня одно условие, и оно не обсуждается. Хочешь моей помощи? Делись всей информацией. О рисках, которые могут меня убить, я узнаю от тебя сразу, в тот же час. Не когда ты решишь, что я готов, и не после прошедшей мимо беды.

Ная положила ложку на стол, лицо у неё стало спокойным и далёким. Так, наверное, у них смотрели с крепостных стен на парламентёров.

— Это упрёк?

— Нет. Я хочу знать, во что ввязываюсь. — Я выдержал её взгляд. — У нас общее дело, а в нём от партнёра не прячут риски. Я не требую клятв на крови, а предлагаю простое условие.

— А если новость будет такая, что тебе лучше не знать? — спросила она без вызова, и я немного успокоился. — Есть вести, от которых люди перестают спать.

— От твоего молчания мне спокойнее не станет. — Я пожал плечами. — Ная, я две недели живу в мире, где моя соседка по дивану проспала несколько веков, а её тепло приманивает чудовищ. Худшее уже случилось, неизвестность — единственное, что до сих пор било без промаха.

Ная долго молчала, не притрагиваясь к еде. За окном проехал трамвай, звякнув на стрелке, пельмени тихо остывали, но я не торопил.

— Хранительниц учили другому, — сказала она наконец тише обычного. — Беречь — значит молчать. Мы прятали от народа дурные вести, как прячут нож от ребёнка. Я делала с тобой то же самое и считала это заботой. Правило принимается, Александр, с этого часа. И начну с главного.

— Внимательно слушаю. — Я подобрался.

— В ночь на воскресенье приходил разведчик, малый грызень, тощий и быстрый. Покружил на границе двора, там, где кончается моё тепло. Он пробыл там всего минуту и сразу ушёл. Я почуяла и не разбудила тебя, так как по старому порядку это моя забота. По новому — ошибка, признаю и больше не повторю.

Вот, значит, как? Пока я спал и видел уютные сны, по нашему двору ходила тварь и вынюхивала. Я вытащил телефон и добавил в хронику запись: «Ночь 21→22.11. Разведчик, малый грызень. Граница двора. Ушёл сам».

Потом достал новенькую тетрадь, открыл первую страницу и вывел наверху: «ГРЫЗЕНЬ». Ниже легло всё, что мы знали: быстрый падальщик, боится света в глаза, цена семь-восемь монет. Записанный враг — наполовину учтённый враг.

— И второе, раз уж делимся. — Ная смотрела на мою тетрадь с непонятным выражением, будто я при ней заряжал оружие. — Похоже, его кто-то послал. Скорее всего, за старыми заводами у железной дороги есть прореха. Я тебе про неё не говорила, потому что… порядок был старый. Говорю теперь. Если твари идут оттуда, значит, шов разошёлся.

— Тогда чего мы ждём? — вскинулся я. — Пошли искать её. Сможешь закрыть? Ты же хранительница.

— Сначала её надо найти. Я не чувствую её с такого расстояния, и она должна быть открыта. — Ная вновь повертела в пальцах ложку и положила её строго параллельно краю стола. — В том и беда, Александр: прореха дышит. Открылась — выпустила — закрылась. Закрытая, она молчит, и найти её не может никто, ни тварь, ни я. Мы можем месяц ходить там кругами, топтать тропу ровно по шву и не заметить. Искать надо, но не наскоком.

— Понял, не наскоком. — Я постучал пальцем по тетради. — Тогда начнём с того, что имеем: разведчик приходил в ночь на воскресенье, след старый, но других у нас нет. Собираемся и идём сегодня ночью, не ждать же, пока он вернётся и пересчитает нас.

Ная посмотрела на меня, потом на тетрадь и чуть улыбнулась.

— Доедай гарнизон, защитник, — вздохнула она. — Ночь будет холодная.

Собирались молча: порванная куртка вместо униформы, молоток за пояс, топорик, перчатки, брелок-фонарик. Ная благословила лезвие прямо в прихожей, и рыжий отсвет лёг на сталь привычно, будто перчатка на руку.

Телефон с полным зарядом отправился во внутренний карман поближе к телу, чтобы батарея не сдохла на морозе. Хм, а ведь я таким же жестом спрятал лист с предложением Элины Викторовны. Две мои новые жизни обзавелись одинаковыми привычками.

Вышли в половине двенадцатого. Ночь стояла ясная, звонкая, морозная до скрипа. У первого угла Ная тихо сказала: «За нами идут от второго подъезда».

Я не обернулся, успел сдержаться. Перешёл на другую сторону, к витрине закрытой аптеки, и в отражении поймал знакомый силуэт: пуховик, походка вразвалку, руки в карманах. Петрович. Дистанция метров сорок, взгляд куда угодно, только не на нас.

— Твою ж мать! — сказал я одними губами. — Дозор увязался.

— Он ходит за нами не первый раз, — так же тихо отозвалась Ная. — Дважды я чуяла его у гаражей, но издалека, по ветру. Сегодня он ближе. Он не враг, Александр, но он считает наш двор своим делом. С ним поговорим позже.

— Согласен, — сказал я. — Сегодня уходим. Увидит, куда мы идём, — начнёт отговаривать. Да ещё тварь на него выйдет.

Уходить огородами от собственного соседа — упражнение, не предусмотренное ни одной должностной инструкцией. Мы свернули в проходной двор за «Пятёрочкой», нырнули между гаражами, пересекли тёмный детский сад по диагонали.

Ная перетекла через заборчик легко и бесшумно. Я перевалился следом с грацией мешка картошки, и эльфийка придержала меня за рукав, не дав загреметь. Мы замерли в нише у трансформаторной будки плечом к плечу, дыша в шарфы.

Через полминуты мимо прошёл Петрович. Он больше не изображал вечернюю прогулку, шёл быстро, растерянно вертя головой, и под фонарём я разглядел, что он всерьёз встревожен. Дойдя до перекрёстка, он постоял, зло сплюнул и двинулся обратно к дому.

— Он за нас боится, — шепнула Ная мне в плечо. — Старый солдат смотрит на молодых дураков и боится.

— Дураков? — переспросил я.

— Ага. Тех, что добровольно выходят холодной ночью навстречу опасным тварям, и всё ради крыши над головой. — Она помолчала, задумавшись о своём. — У людей есть слово для такого?

— Есть. Ипотека, — подсказал я.

Она беззвучно засмеялась мне в рукав. Но смешного тут было от силы половина: этими ночами я и правда зарабатывал на будущее жильё, просто взносы принимали молотком.

След разведчика за гаражами у теплотрассы отыскала Ная. Для меня это были обычные собачьи следы, каких вокруг сотни. Эльфийка присела над цепочкой, повела ладонью над отпечатком и покачала головой.

— Он! Лапа узкая, шаг рваный. И холод под следом — снег внутри спёкся. След старый. Пойдём по нему, но не жди многого, он петляет.

Грызень не просто петлял. Первый час след вёл нас вдоль теплотрассы к пустырю, потом свернул к промзоне, и я уже решил, что всё сходится. А след развернулся, обошёл собственную петлю стороной и ушёл к железной дороге. Через полчаса опять разворот. Так ходит по району пьяница, забывший, где живёт, только пьяницу я бы понял, а тут никакой системы не видел.

Работали мы молча: Ная читала следы и вела, я смотрел по сторонам. На развилках она показывала направление ладонью, я отмечал поворот про себя и старался запомнить приметы.

Минус пятнадцать не делает скидки защитникам. Сначала перестали чувствоваться щёки, потом пальцы в перчатках сделались толстыми и чужими, и кнопку на брелоке-фонарике приходилось нажимать сразу двумя. Ная тоже зябла: шла всё медленнее, а огонёк, который она гоняла между пальцами для тепла, постепенно бледнел.

На холме у гаражей мы остановились и посмотрели в сторону промзоны. За пустырём лежала тёмная полоса: корпуса с выбитыми окнами, ржавый кран над бывшей погрузкой, бетонный забор с завитком колючки поверху. Огней не было ни одного, только за дальней трубой мигал красный маячок. Днём я проезжал мимо тысячу раз и в ту сторону не глядел.

— Тихо, — сказал я. — Даже собак не слышно.

— Зверьё умнее людей. — Ная стояла рядом, и пар от её дыхания казался белее моего. — Оно не ждёт, пока придёт беда. Идём, след сворачивает.

Потом Ная замерла над очередным отпечатком и подняла руку. По её словам, следу был час, а то и меньше: снег в нём ещё не затянуло инеем. Разведчик вернулся и ходил где-то рядом.

Дальше мы играли в игру, правил которой я не знал. Мы ускорялись, след уходил в сторону. Мы затаивались у бетонного забора, минут через двадцать выяснялось, что тварь обошла нас по широкой дуге с подветренной стороны. Ная срезала и вела нас через такие щели, о которых не знал даже я, выросший среди этих гаражей. Каждый раз итог был один: он ушёл отсюда буквально в последний момент.

Один раз мы на несколько секунд увидели грызня на крыше гаражного ряда против неба. Узкий силуэт с неправильно вывернутыми суставами замер и повернул голову. Два красных уголька посмотрели на нас через пятьдесят метров морозного воздуха спокойно, без голода, потом крыша опустела. Ни звука, ни осыпавшегося снега, только что был — и нет.

— Видела? — выдохнул я. — Он не напал.

— Видела. — Ная не отрывала взгляда от пустой крыши. — Он не бегает от нас, Александр, он изучает. Мы для него добыча, которую отложили на потом.

От этой мысли стало холоднее, чем от мороза. Одно дело зверь, который хочет тебя съесть, а совсем другое — умная тварь, которая собирает сведения.

— Он нас чует, — признала она. Мы стояли под козырьком теплотрассы, пар от дыхания оседал на её ресницах. — Раньше, чем я чую его. Ветер его, ночь его. Больше двух часов кружим, Александр. Пока мы за ним ходим, он хоть во двор не лезет.

— Уже не ноль. — Ноги я не чувствовал примерно от колен, а пальцы в перчатках собирались в кулак со скрипом. — Ладно, признаю, бегать за ним глупо. Он в этой игре родился, а я её только разучиваю.

Полез за телефоном записать, пока свежее, но экран не ожил: мороз сожрал батарею быстрее всякой твари. Я то и дело доставал его свериться со временем, и внутренний карман не спас. Даже полный заряд с вечера не помог. Пришлось проговаривать про себя и запоминать время, повороты, три разворота. У закупщика память — второй склад.

Домой добрели к трём. Дома было тепло до звона в ушах. Ная стянула с меня заиндевевшую куртку, толкнула к батарее и поставила чайник. Когда закипел, вручила мне кружку с чаем. Я сидел, грел о неё пальцы и додумывал мысль, до которой стоило дойти ещё неделю назад.

— За потенциальным покупателем не бегают, — сказал я. — Его приманивают. Скидкой, дефицитом, чем угодно, но прийти он должен сам, в нужное тебе время и в нужное место. Нам нужна приманка, Ная, такая, от которой этот осторожный не откажется, даже если учует ловушку.

Она стояла у плиты спиной ко мне.

— Есть такая приманка. — Эльфийка медленно обернулась. Лицо у неё было спокойное и решительное. — Моя кровь, Александр. Одна капля на чистом снегу. Твари чуют её издалека, и даже осторожному разведчику трудно устоять. Для них это не запах, а зов.

— Нет! — Я даже привстал.

— Ты ещё не подумал, а уже «нет». — Она села напротив, взяла мои ладони в свои, тёплые. — Место и время выберешь ты. С тебя же пути отхода и железо. С меня полог, капля крови и платок. Я не приманка на верёвке, а хозяйка лавки, которая выставит товар на прилавок. Чувствуешь разницу?

— Ладно, — сдался я. — Выберем хорошее место и заранее продумаем пути отхода. Если хоть что-то идёт не так, уходим, не геройствуем. Платок останется тварям на память, и ты не лезешь в бой.

— Жду за твоей спиной, — кивнула она без тени улыбки. — Планируй, защитник. Сегодня начертишь схему, а следующей ночью проверим, чему нас научила неделя.

Телефон отогрелся и включился. Я выгрузил ночь из головы в хронику: маршрут, время, свежий след в час с четвертью пополуночи. Две новые записи в телефоне, обе честные, обе без добычи.

Потом открыл тетрадь на странице грызня и дописал в карточку: «Разведчик: чует нас за сотню шагов. Обходит с подветренной стороны. Водит кругами. Не боится, работает».

Досада понемногу проходила. Хоть поняли, почему не получилось. В следующий раз попробуем иначе.

В самом низу страницы, уже засыпая за столом, я приписал вопрос, чтобы не забыть: «Если прореха дышит, у неё может быть расписание. Спросить у Наи».

До дивана я добрался почти не просыпаясь. Помню только, как кто-то маленький и очень решительный тянул меня за рукав, ворчал высоким слогом про «недостойное ложе за столом», а потом подпихивал под голову подушку. Тетрадь осталась на кухонном столе: прежде чем увести меня, Ная прижала её страницы банкой с заговорёнными огурцами.

Надо полагать, на счастье.

Арт

Глава 10

В среду я встал по первому будильнику. Спал часа четыре, и это чувствовалось. Поставил чайник, упёрся лбом в кухонный шкафчик и простоял так, пока не вскипела вода. Кофе пил уже на ходу, собираясь.

На планёрке обсуждали поставщиков. Я слушал вполуха, а сам от нечего делать считал, сколько стоит одна минута совещания в пересчёте на оклады сидящих в кабинете. Цифру записал на полях блокнота, потом зачеркнул.

— Ты чего сегодня такой мятый? — Витёк упал на соседний стул со своим термосом. — Крупная птица, а выглядишь как не знаю кто. Ленка, кстати, репетирует. Я вчера слышал из кухни: «А кем вы работаете, Ная? А где вы познакомились?» И сама же себе отвечает, третий вечер подряд.

— Передай, что мы готовы ко всему. — Я не сдержал зевка, прикрывшись ладонью.

— А вот это зря. — Витёк отхлебнул из термоса и покачал головой. — По опыту тебе скажу, что готовиться тут бесполезно. Ты, главное, ешь побольше, ей это нравится.

Список покупок я мысленно разделил на две колонки. В одной пуховик Нае, тёплые вещи и платье для паба, в другой фонарь, наколенники и аптечка.

Обе колонки бессовестно конкурировали с остатками по складу. Элина Викторовна прошла мимо моего стола единственный раз за день, обронив мимоходом: «До пятницы, Тихонов».

Витёк прислал фотографию забронированного столика рядом с камином и медными кружками на полке. На столе стояла табличка «Резерв», а под снимком красовалась подпись «Культурно сидим!!!». Три восклицательных знака обещали что угодно, кроме тихого вечера.

По дороге в торговый центр заскочили к Карлычу за двумя монетами на полог. У нас не осталось ни одной, пришлось покупать за рубли. Продавал он, разумеется, дороже, чем принимал, и остался доволенсделкой.

В половине седьмого мы с Наей вошли в «Планету». Здание в шесть этажей стекла и света выросло на костях бывшего завода. Эльфийка запрокинула голову, рассматривая атриум, прозрачный лифт и огромные эскалаторы. Под всем этим монтажники в жилетах собирали ёлку размером с приличную сосну.

— Храм, — определила она наконец. — Только не пойму чей.

— Торговли, — предположил я, мечтая сейчас только о кровати.

— Так и думала, — задумчиво протянула эльфийка.

Эскалатор она освоила сразу и с видимым удовольствием. Встала на металлическую ступеньку, выпрямилась, положила варежку на поручень и поехала, будто принимая парад. На третьем ярусе призналась, что готова кататься на лестнице, которая везёт сама, до самого закрытия.

Лифт удостоился отдельной остановки. Ная проводила его взглядом сверху вниз, потом обратно и спросила, кто в нём живёт. Узнав, что никто, огорчилась: «Такая башня пропадает зря!»

По дороге к одежде нас перехватил отдел шапок. Ная примерила ушанку с помпоном и долго смотрела на себя в зеркало. Потом вернула её на стойку со вздохом. Шапку мы всё-таки взяли, серую и простую, но помпон она вспоминала весь вечер.

В магазине женской одежды нас встретила консультантка с планшетом, Кристина. Юная, стремительная, она сразу спросила, что мы ищем.

— Зиму, — ответила Ная раньше меня. — Тёплую, тихую и без позора. И одну вещь для вечера, но её я найду сама.

Кристина уважительно кивнула и повела нас в глубину женского отдела между рядами вешалок. Возле стены с куртками Ная притормозила и медленно провела ладонью по рукавам. Чёрная, чёрная, чёрная, тёмно-серая, чёрная…

— Зачем людям сто одинаковых чёрных курток? — поинтересовалась хмурая эльфийка.

— Чтобы не выделяться, — сказал я.

— Тогда почему у них у всех такие лица, будто не помогло?

Кристина издала звук, который профессионально замаскировала под кашель, и с этой секунды они с Наей стали подругами. Моё участие свелось к ролям носильщика и кошелька. Меня это вполне устраивало. Я занял свободный пуфик и время от времени поднимал большой палец, одобряя очередную обновку.

Пуховики Ная отбирала не по фасону, а по звуку. Шуршащие отбраковывались сразу с формулировкой «в таком меня услышит даже сытый», и Кристина, ничего не поняв, согласилась, что это вообще прошлый сезон.

Победил графитовый пуховик. Тихий, до колена, с капюшоном, в котором Ная утонула по нос и вынырнула довольная донельзя. Свитера она выбирала на ощупь, закрыв глаза, и взяла два крупной вязки («как кольчуга, только добрая»). Джинсы приняла как данность. В зимних ботинках Ная прошлась, присела, крутанулась на пятке и подпрыгнула. Закончив стресс-тест, вынесла вердикт: «В таких можно и от твари бежать, и в люди выйти».

— Ваша девушка — самый адекватный клиент за месяц, — шепнула мне Кристина у кассы. — Обычно все спрашивают, не полнит ли.

— Она знает, что не полнит, — сказал я, и консультантка посмотрела на меня с чем-то похожим на зависть.

— А на вечер мы ей подберём что-нибудь такое… — Она сделала в воздухе неопределённый жест, означавший, по-видимому, категорию «этакое». — Что у вас за мероприятие? Ресторан, театр?

— Паб с друзьями, — вздохнул я. Честно говоря, не хотелось никуда, кроме мягкой постели.

— Всё ясно, нужно платье, в котором можно смеяться. — Кристина деловито кивнула своим мыслям. — Самая сложная категория, но мы справимся.

Потом Ная забрала мою карту, велела мне идти к лопатам и фонарям, не оборачиваясь, и удалилась с Кристиной в сторону вечерних платьев.

— А потратить сколько планируешь? — спросил я вслед.

— Увидишь в субботу вместе с платьем, — донеслось уже от вешалок.

Я не стал спорить с девушкой, впервые попавшей на шоппинг, не хотелось портить ей праздник. Цены тут адекватные, а недостачу нам покроют убитые твари.

Я пошёл вниз, в «Мастер», гипермаркет, где пахло свежей доской, резиной и мужскими мечтами. Застрял у стенда с топорами: колуны, плотницкие, туристические… Взял в руку средний, с удобной рукояткой, взвесил, примерился… и увидел эту картину глазами ночного патруля.

Половина двенадцатого, тёмные гаражи, гражданин с внушительным топором за пазухой. «Куда направляемся?» А потом объясняй, зачем он тебе понадобился посреди ночи. Пока наговоришься, вся охота кончится. От людей нужно прятаться, это же первое правило, а я чуть не купил себе лишних вопросов.

Топор лёг обратно на стенд. Мой туристический топорик хотя бы можно выдать за дачный инвентарь, да и ездил он на дне рюкзака. С новым топором оправдываться было бы куда труднее.

— Инструмент ищем или игрушку? — Рядом бесшумно возник кряжистый продавец с бородой лопатой, в фирменном жилете и с бейджем «Борис». Я даже вздрогнул. Сквозь личину смотрел гном, плотный, рыжеватый, с оценивающим прищуром. Вот этому я уже не удивился. Похоже, этот народ тянуло к металлу по обе стороны Покрова.

— Инструмент. — Я показал на топоры. — Но такой, чтобы… ни у кого не возникло лишних вопросов. Особенно у полиции.

— А-а-а. — Борис понял мгновенно. — Дачный вариант. Пойдёмте.

Через десять минут прилавок был занят целиком. Длинный фонарь старой школы в стальном корпусе на шесть батарей весил как хорошая дубинка («светит на двести метров, слепит в упор, и им не страшно бить»). К нему налобник попроще, чтобы руки на работе оставались свободными. Дальше легли добротные строительные наколенники и аптечка, которую Борис молча дополнил жгутом-турникетом из соседнего отдела.

Я, кстати, не говорил ему про охоту на тварей.

Большой фонарь он вложил мне в руку рукоятью вперёд, словно меч, и показал правильный хват.

— Ну-ка взмахни. Не стесняйся, тут все свои… в основном.

Я взмахнул. Фонарь лежал в руке словно её продолжение и казался грозным оружием.

— Во-о-от, — одобрил Борис. — Бей от бедра, свети от плеча. Батарейки бери с запасом, на морозе они дохнут быстрее хозяев. Включай его в самый последний момент. Тысяча люмен из полной темноты в упор — это не свет, гражданин, а серьёзный аргумент.

Потом он посмотрел на меня на полсекунды дольше положенного, добил комплект точильным бруском и произнёс:

— В подарок постоянному покупателю.

— Я у вас впервые, — заметил я.

— Значит, авансом. — Гном пробил чек и выровнял его на прилавке, как Карлыч выравнивал монеты. — Заходи, когда инструмент затупится, а это случится обязательно.

Расплатившись телефоном, я пошёл искать Наю. Уже второй торговец понимал обо мне больше, чем я ему рассказывал. Карлыч судил по монетам, Борис — по моим вопросам об инструменте. Для любого человеческого кассира я оставался обычным дачником, и это утешало. Настроение было на редкость хорошим. Оружие, которое можно объяснить участковому, — лучшее оружие.

Ная ждала меня у фудкорта, вся обвешанная пакетами. Один большой, два средних и один маленький, запечатанный наглухо, который она держала отдельно. Чек, по данным разведки, скромно прятался в варежке. Я пока не смотрел на уведомление из банковского приложения и повёл её ужинать.

Фудкорт гудел и пах всем сразу: жареным луком, кофе, курочкой и корицей. Из дальнего угла тянуло чем-то восточным, там на вертикальном вертеле медленно вращалось мясо. Туда, на запах, мы и пошли по прямой, не сговариваясь.

Шаурму Ная ела впервые. Лаваш аппетитно хрустел, курица пахла дымком, сырный соус норовил сбежать по пальцам. Первые кусочки она пробовала с лицом дегустатора при дворе, а потом ухватилась за шаурму обеими руками и принялась есть с полной самоотдачей.

— Уличная еда вашего мира, — объявила она, отдышавшись и облизнув большой палец, — единственное, что я готова признать колдовством без оговорок. Кто-то взял хлеб, мясо, огонь и соединил их в шедевр.

— Это называется шаурма, — сообщил я.

— Запомню это имя. — Она облизнула второй палец и пожаловалась на полный желудок, не позволяющий отведать вторую.

Обратно ехали трамваем, гружёные не хуже, чем торговый караван. Ная сидела у окна, дышала на стекло и рисовала в запотевшем кружке рогатую морду. Получалось похоже на Элину Викторовну. Пакеты я пересчитал, потом всё-таки открыл банковское приложение. Шестьсот одна тысяча с небольшим. Таблица в голове тут же обвела слово «доход» красной рамкой. Прибавка ещё нескоро, а согласиться на неё хотелось уже сейчас.

Домой добрались к девяти, и пакеты заняли полшкафа. Ная развешивала обновки молча, поправляя каждый рукав, — так же она в прошлый раз раскладывала на доске пельмени. Шапка отправилась жить на холодильник. На кухонный стол я выложил своё: фонарь, налобник, наколенники, аптечку. Топорик с рынка лёг сверху.

Ная взяла фонарь обеими руками, взвесила и крутанула, словно булаву. Одобрила: «Хорошая палица получится».

Благословение легло на сталь знакомым рыжим отсветом. Теперь фонарём можно было и светить, и бить. Запасные батарейки разошлись по карманам куртки.

Схему тупика я начертил на тетрадном листе: крестик за бетонной плитой — я, кружок на крыше гаража — Ная, галочка в семи шагах от крестика — приманка. Получилось криво.

План мы прогнали вслух дважды, с вопросами на засыпку. Сначала полог укроет наши места, а платок останется снаружи. Как только разведчик склонится над приманкой, Ная растянет полог на весь тупик, и я включу фонарь.

— Если он не купится на платок, а пойдёт на крышу? — спрашивал я.

— Останусь на крыше, — отвечала она. — Столкну вниз и добавлю огня. А если пойдёт на тебя?

— Спрячусь за плиту, она выдержит удар, потом брошусь вправо. Ослеплю и добью, — отбарабанил я. — Если их двое?

— Платок остаётся тварям, мы уходим проходом за вторым гаражом. — Ная скрестила руки на груди. — И не спорим. Пожалуйста, Александр.

— Не спорим, — повторил я. Уговор оставался прежним: если что-то пойдёт не так, уходим, не геройствуем.

— И последнее. — Ная стояла в прихожей уже одетая в новый пуховик, серую шапку и ботинки, прошедшие испытание пяткой. Смотрелось это неожиданно хорошо. Обычная девушка, не считая смуглой кожи, серебристых волос и заострённых ушей. — Как у людей считается, обновка в первое же дело — к удаче или к беде?

— По-разному говорят. — Я пожал плечами.

— Значит, решаем сами. — Она застегнула молнию до подбородка. — К удаче. Возражения есть?

— Нет, — сказал я как можно серьёзнее.

В окне через двор светилась кухня Петровича, я посмотрел на жёлтый квадрат, вспомнил встревоженное лицо под фонарём и его «самая пора спать по ночам». Про орка я решил подумать в выходные на свежую голову.

Этой ночью мы ловили грызня на приманку, и лишние глаза могли всё испортить. Мы пошли в другую сторону, дворами, с крюком в три сотни шагов. На его окно я оглянулся уже с угла. Подтаявший за день снег к ночи взялся коркой и хрустел под ботинками на весь двор, топорик ехал на дне рюкзака, фонарь я нёс в руке. Ну идёт человек с фонарём, что такого.

В тупике было темно, как и надо. Ная повела руками, словно расправляя простыню, и шепнула. Полог укрыл плиту и участок крыши за ней. Две купленные монеты истаяли у неё на ладони. Под пологом звуки приглушились, снег под ботинками почти перестал скрипеть. Гул проспекта тоже отодвинулся, будто между нами и городом задёрнули штору.

Ная достала маленький нож, её собственный, с рукоятью из светлого рога. Я видел его впервые и понятия не имел, где она прятала его при первой встрече.

Она стянула варежку зубами, нацелилась деловито, как медсестра. Лезвие аккуратно разрезало тёмную кожу, и капля крови упала на белый платок — в темноте она казалась чёрной. Приманка легла на снег в обозначенном месте, за краем полога, и Ная поднялась на крышу гаража по приставленной заранее лестнице. Я достал топорик, оставил рюкзак за плитой, выключил налобный фонарь и устроился в укрытии. Мы принялись ждать.

Под пологом слышно только себя: дыхание, сердце, скрип воротника куртки. Пар уходил вверх тонкой струйкой, и я считал его порции, чтобы не тянулись минуты. Во рту таяла мятная конфета, вторую достать я не рискнул, фантик шуршал. На двадцатой порции ногу начало сводить, пришлось по миллиметру перераспределять вес. Этому учили грузчики и цапли.

На тридцатой минуте (не удержался и посмотрел на часы) я передумал все мысли про пятницу и субботу, прикинул, что скажу Элине и что надену в паб, составил в уме план продаж на декабрь. Потом начал по второму кругу. Наверху не раздавалось ни звука, но я знал, что Ная не мёрзнет и не скучает. Хранительницы умели ждать так, как я умел считать, — профессионально.

Фонарь я держал в левой руке стволом вниз, большой палец лежал на кнопке. В правой сжимал топорик. Платок белел в середине тупика, в семи шагах от меня, точно по схеме. Впервые в жизни я ждал покупателя, спрятавшись от него за плитой. У нас с Наей получился очень специфический отдел продаж.

На тридцать восьмой минуте у нас появился первый посетитель. Дворовый кот, серый и наглый завсегдатай помойки, вытек из-под гаража и деловито направился к платку. Я оцепенел. Сейчас наш план испортит обычный кот! На крыше едва слышно шевельнулось. Тёплый ветерок с запахом ужина прокатился по тупику, и кот застыл на месте. Он посмотрел наверх, потом на платок, подумал и ушёл, оттопырив хвост.

Плечи у меня тряслись ещё минуты две. На крыше тоже было подозрительно тихо.

Грызень пришёл на пятьдесят шестой минуте.

Сначала я ничего не увидел, просто тень на кромке крыши напротив стала чуть гуще. Потом она невесомо стекла по стене, и у входа в тупик нарисовался знакомый разведчик. Узкий и тощий, суставы вывернуты не туда, над острой мордой красные угольки. Он не рванул сразу к платку, стоял и изучал тупик, как хороший бухгалтер накладную. Я не дышал и слушал резко забившееся сердце. Казалось, угольки смотрели сквозь плиту прямо на меня.

Зов всё-таки победил. Тварь двинулась кругом, вдоль стены, замирая через каждые три шага. Когда до платка осталось два корпуса, она оглянулась, словно проверяя путь отхода. Такого я прежде за ними не замечал.

Грызень опустил морду к приманке. За его спиной дрогнул воздух, когда Ная накрыла пологом весь тупик. Я направил фонарь на разведчика и нажал кнопку.

Тысяча люмен ударила ему в глаза. Разведчик взвизгнул и отпрянул, замотал головой, пытаясь стряхнуть слепоту. Я выскочил из-за плиты и бросился к нему, не отводя луча от морды. Пока тварь пятилась, успел сблизиться и рубануть. Первый удар топорика пришёлся под ухо, второй — по хребту, когда существо повело, а третьего не понадобилось. Он оказался очень лёгкий, этот грамотный, осторожный страшный зверь, кости да шкура, и оседал тихо, будто пустой мешок.

— Стой, не собирай! — Ная спрыгнула с крыши раньше, чем я опустил оружие, и присела над тушей. Ладонь её прошлась над оседающей маной, не касаясь, словно над кипятком. — Так… вот оно что!

— Что? — Я не двинулся с места, ожидая нападения новой твари.

— Поводок, — произнесла она тоном оценщика и повела ладонью шире. — Был поводок, Александр, тонкий, дальний… уже распался. Эта тварь пришла к нам не по своей воле, её держали и вели.

— Кто? — спросил я, на всякий случай не убирая топорик.

— Не отследить. — Ная выпрямилась и вытерла ладонь о новый пуховик, отныне ставший боевым. — Нить сгорела вместе с грызнем, конец потерялся, но ясно одно: в миг обрыва нить дёрнули с того конца. Кто-то на той стороне понял, что его тварь мертва. Полог не дал ему определить, где это произошло.

— Кто вообще умеет вязать поводки на тварей? — Я оглянулся на тёмный проход.

— Многие умели. Там, дома. — Ная смотрела не на тушу, а в сторону промзоны, где над трубой мигал красный маячок. — Ловчие, пастыри грани, кое-кто из старших… Здесь не знаю, я долго спала. Список у меня короткий, Александр, и он мне не нравится.

— Почему? — не понял я. По мне, короткий список — это удача.

— Потому что в нём нет случайных людей. Поводок — это школа, школа — это учитель. — Она набрала воздуха и по старой привычке приготовилась замолчать. Не замолчала. — Скажу прямо, без примет. У тварей появился хозяин, и он пасёт наш район. Вот беда, Александр, названа.

Я молча кивнул. Чего ей стоило назвать беду вслух, я примерно представлял. И всё-таки слово, данное за пельменями, она сдержала. Это радовало.

— Значит, он знает, что разведчика убили. — Я посмотрел на тушу, из которой золотыми каплями сочилась мана. — Ладно, мы разменяли разведчика на знание, по моим расценкам это не худшая сделка. Собираем.

Монет вышло всего четыре, с живым морозным узором. Уровень молчал, счётчик тоже. Ная отпустила полог, и в тупик вернулись звуки города.

Дома на кухне состоялся делёж, и это стало отдельным представлением. Я выложил четыре монеты на стол и открыл хронику.

— Итого четыре. Две купленные ушли на полог, их уже не вернуть. Твоя доля пять. — Я подвигал монеты пальцем, будто костяшки на счётах. — Получается, я торжественно вручаю тебе всё добытое и остаюсь должен ещё одну. Прибыльное всё-таки дело эта охота, скоро начну приплачивать тварям за вызов.

— Хранительницы умеют ждать, — с достоинством сообщила Ная, накрыла монеты ладонью, и они истаяли золотыми искрами. — Запиши, сколько мне должен, раз тебе так спокойнее. И рядом отметь другое. Мы сегодня узнали, что наш разведчик ходил на поводке. Это дороже денег, Александр.

— Дороже. — Я открыл бестиарий на странице грызня и дописал в разделе «разведчик»: «Приходит на кровь даже туда, где пахнет ловушкой, зов сильнее выучки. Можно ослепить. Цена 4 монеты». Подумал и добавил правило номер два про объяснимое оружие. Фонарь посветил всего один раз, но первую смену отработал на отлично. Борис не соврал.

— Кстати о пятнице. — Ная забрала у меня тетрадь, закрыла и по установившейся традиции поставила поверх банку с огурцами. — Когда скажешь начальнице «да», не благодари и не радуйся слишком старательно. Скучные люди принимают повышение как само собой разумеющееся.

— А в субботу? — закинул я удочку.

— А в субботу увидишь платье. — Она выключила свет на кухне одним дуновением, и я в который раз сделал вид, что не заметил. — И учти, Кристина сказала, что в нём можно смеяться. Проверим это на Витьке.

Спать легли в третьем часу, и Ная, устраиваясь на моём плече, тронула меня за висок тёплыми пальцами.

— Три часа за девять, заработал.

Уже из-под одеяла я дотянулся до телефона и дописал в хронику последнюю строку дня: «1:47. Обрыв поводка. За тот конец дёрнули».

Про ритм прорехи и расписание пастуха я пока только гадал, но первая отметка времени в таблице появилась. Дальше буду записывать каждую.

Засыпая, я успел подумать, что где-то за промзоной кто-то сегодня недосчитался разведчика. Злится и не понимает, где его потерял. Пусть привыкает. Сон пришёл без сновидений.

Арт

Глава 11

В четверг я проснулся за две минуты до будильника и полежал, прислушиваясь к себе. Ничего не болело и не ныло. Ная снова поделилась силой после охоты, и я выспался, хотя легли мы далеко за полночь.

Телефон нашёлся под подушкой. Я открыл заметки и перечитал последнюю строку: «1:47. Обрыв поводка. За тот конец дёрнули». Ночью я записал её с чувством, что нащупал важное. При утреннем свете строчка выглядела скромнее.

Есть в ней только одно: в час сорок семь хозяин почувствовал, что его тварь погибла. Это его время, не время дыры. Когда прореха открылась и выпустила разведчика — вчера, позавчера, неделю назад, — из этой строчки не понять.

Чтобы поймать её ритм, нужно больше информации. Пока из моих записей следовало только, что твари приходят ночью со стороны промзоны. До полноценного расписания с такими данными далеко.

Полог скрыл место засады. Хозяин лишился твари, но не узнал, где мы её убили. Значит, ждём и слушаем. А пока суд да дело, я пошёл жарить яичницу.

Ная уже сидела на кухне в новом свитере и изучала бумажную бирку, оторванную вчера от ворота.

— Тут целая грамота, — сообщила она вместо доброго утра. — Не тереть, не выжимать, сушить на плоскости вдали от огня. Такой заботы я и дома не видела.

— Это свитер за четыре тысячи, — хмыкнул я.

— Богато живёте. — Она отложила бирку и подвинула мне соль раньше, чем я о ней вспомнил. — Слышала во дворе от женщины с коляской: «Держись, скоро пятница». Хорошо сказано.

Яичница вышла правильная: кружевная по краю, с колбасой, зажаренной до тёмных подпалин. Ели молча, по-деловому. Потом Ная забрала пустую тарелку и спросила, что у меня сегодня, кроме четверга.

— Работа. Вечером расскажу, если появится что-нибудь новенькое. А у тебя какие планы?

— Обживать свитер и купить хлеб у Зинаиды, — объявила она с полной серьёзностью. — Мне нравится это ремесло — ходить за хлебом и другими продуктами. Заодно узнаю новые рецепты.

В прихожей, наматывая шарф, я пообещал не задерживаться.

Четверг в офисе шёл по накатанной: почта, склад, две заявки со сроками, сгоревшими ещё во вторник. Витёк с утра высчитывал, сколько рабочих часов осталось до субботы, и число ему не нравилось. Элина Викторовна прошла по залу один раз с бумагами в руках, ни с кем не заговорила и закрылась у себя. Про пятницу она не напомнила ни словом, ни взглядом, и хорошо. Мне пока не хотелось с ней встречаться.

Гость появился после обеда.

Сначала в проходе возникло движение. Настенька из приёмной вскочила, наскоро поправила кофту и почти побежала к дверям.

Вошёл мужчина лет пятидесяти на вид, высокий, в тёмном дорогом пальто без единой складки, с тонкой кожаной папкой. Он поздоровался в пространство, ни на кого не глядя, и Настенька повела его между столами к кабинету Элины Викторовны.

Это для людей.

Для меня через зал шёл ещё один эльф, но совсем не такой, как Элина. Та будто вся состояла из снега и серебра, а этот был тёмный. Волосы почти чёрные, стянутые в низкий хвост, кожа бледная, обветренная — полжизни на ветру. Черты такие же нечеловечески правильные, только резче и суше. Глаза янтарные, со зрачком чуть уже человеческого.

Булавку на лацкане видели, наверное, все: тёмный металл, веточка с длинными шипами. На значок или сувенир с конференции отлитая в металле колючка не походила совсем.

Разглядывать гостя дольше одной секунды скучающему сотруднику не положено, а потому я лениво отвернулся к монитору и стал двигать мышкой по таблице, которая в этом совершенно не нуждалась.

Кабинет у Элины Викторовны находился за стеклянной стеной, и жалюзи она опускать не стала. Правильно сделала: закрылась бы — весь этаж решил бы, что случилось страшное. Слов я не различал, краем глаза видел только картинку, и то ловил её урывками между строками.

Гость говорил неторопливо и, судя по наклону головы, любезно, потом выложил на стол папку, раскрыл и подвинул ближе к Элине. Начальница к папке не притронулась ни разу, я специально следил. Она сидела с идеально прямой спиной и держала руки на столе, давая короткие ответы. Настенька внесла поднос с кофе, а через десять минут вынесла обратно: обе чашки остались нетронутыми.

Один раз гость повернул голову и посмотрел сквозь стекло на зал, пусто и бесстрастно. В зале сразу все очень усердно занялись работой.

Я многого не понимал в происходящем, но повадку опознал сразу, по родной профессии. Так к нам приезжали поднимать цены монополисты, вежливо и не торопясь.

Лучшего прикрытия, чем Витёк, в такой ситуации было не найти. И он, по обыкновению, явился сам.

— Тихоня. — Он подъехал на кресле, держа телефон перед собой, словно официальную бумагу. — Вопрос жизни и смерти. У тебя приличная рубашка есть?

— Есть.

— Та, в которой ты диплом защищал, не считается.

— Я её после диплома только два раза надевал.

— Вот именно, — сказал Витёк со скорбью. — Ленка велела проверить. Цитирую: «Ная придёт в платье, а этот твой явится в своей „горке“, как будто его вызвали чинить вентиляцию». Конец цитаты. Я тебя, между прочим, защищал в поте лица, сказал, что наденешь свитер.

— Спасибо, адвокат.

— Рано благодаришь, свитер она тоже отклонила. — Он заглянул в телефон. — Список вопросов, между прочим, обновился, я подсмотрел, пока она в ванной репетировала. «Как вы познакомились», «давно ли Ная у тебя живёт», «какие у Александра намерения». Слышишь? Намерения! Про мои намерения последний раз спрашивали в военкомате.

За стеклом гость чуть подался вперёд и развёл ладони. Элина ответила одной короткой фразой, и он наклонил голову, словно услышал то, за чем ехал.

— И какие у меня намерения? — спросил я, не отрываясь от таблицы.

— Мне-то откуда знать? Скажи заранее, я подготовлюсь и переведу на женский. — Витёк сбился, почесал бровь. — Так, о чём это я? А, вот, последний пункт, моё любимое: «Не испортит ли Александр хорошую девочку». Я за тебя поручился, но, если честно, как-то, знаешь, неуверенно.

— Спасибо за твёрдую позицию, — поблагодарил я со всей возможной сухостью.

— Обращайся. — Витёк убрал телефон и перешёл к сути. — Короче, купи рубашку. Обычную, однотонную, человеческую, без этих твоих складских клеточек.

— Клетка — нормальный рисунок, — вяло отбился я.

— Клетка — это скатерть, — отрезал Витёк и укатился к себе, довольный собой.

Гость покинул кабинет Элины Викторовны через сорок минут с папкой под мышкой. Прошёл тем же неспешным шагом, без интереса оглядел ряды одинаковых столов и у дверей вежливо наклонил голову всем сразу и никому. Настенька побежала вызывать лифт.

На меня он не взглянул. Я сидел в клетчатой рубашке и смотрел в таблицу, разглядывать тут было нечего.

Элина Викторовна из кабинета не вышла. Через стекло я видел, как она поправила стопку бумаг на краю стола, хоть та и до этого лежала идеально.

До конца дня офис гадал, кто это приходил. Настенька стояла за «федерального заказчика», Люда из бухгалтерии — за «проверку из головного».

— Пальто видал? — подытожил Витёк, послушав обеих. — Такие по акции не продают, точно федеральный.

Версии я слушал, не встревая. Настоящей я всё равно не знал. Перед глазами до самого вечера висела веточка с шипами, надо бы срочно зарисовать в тетрадь, пока не выветрилась.

Дома пахло жареной картошкой, и про веточку я на время забыл.

Готовили в четыре руки: я дорезал лук, Ная стояла над чугунной сковородой с лопаткой и следила, чтобы вышло «золото, а не уголь». Картошка схватилась аппетитной корочкой, лук сделался прозрачным и сладким, а из банки с наговором я выудил холодные крепкие огурцы. Первые пять минут за столом никто не разговаривал.

Потом я рассказал про гостя. Личина делового человека лет пятидесяти, под ней эльф, тёмные волосы, сухое резкое лицо, янтарные глаза. Сорок минут за стеклом, невыпитый кофе и папка, которую Элина так и не тронула, а гость забрал с собой. Про булавку тоже не забыл. Взял листок и нарисовал по памяти тонкую ветку с длинными шипами.

Ная вытерла руки о полотенце, взяла листок и так долго смотрела на него, что я успел налить чаю обоим.

— Не знаю, — сказала она наконец, и ответ явно не нравился ей самой. — Похоже на знак дома. Дома издавна брали себе знаком ветвь дерева. Но какие знаки сейчас у здешних домов, не знаю, Александр. Пока я спала, они могли смениться сто раз.

— Совсем ничего не цепляет? — не выдержал я.

— Шипы. — Она постучала пальцем по рисунку. — Сколько их и куда смотрели, к застёжке или вниз?

— Не считал. — Я мысленно отвесил себе подзатыльник. Глянул всего-то на одну секунду и был уверен, что запомнил всё. — Вниз, кажется. Не поручусь.

— Жаль. У знаков счёт и наклон не случайны. — Она развела руками. — Но без имени дома это просто картинка.

— А лицо? Глаза? — не сдавался я.

— Лица — не знаки, тёмных родов у нас хватало. — Она вернула мне листок. — Похоже, к смотрящей приходил посланник, с чужим словом. Пришёл днём, при людях, не прячась, значит, не боялся. Привёз бумаги и увёз обратно. Ссорой это ещё не назовёшь, но спокойно теперь не будет.

— Для тебя в этом опасность есть? — спросил я о главном.

— Пока не вижу. Посланники ходят к смотрящим, а не к девушкам с левого берега. — Она подумала. — А дальше я могу только гадать, и ты воспринимай это именно так. Я не видела ни бумаг, ни лица, знаю только с твоих слов. Похоже, неприятности не у нас, а у твоей начальницы. Стояла бы она крепко, к ней бы так не приехали.

— Думаешь, её решили подвинуть? — Я вспомнил прямую спину за стеклом.

— Возможно. — Ная повела плечом. — И если мои догадки верны, у твоей Элины скоро появится много забот, а на её земле станет шумнее. У нас и так шумят, сам знаешь, но, может, я всё это сочинила из одной булавки.

Я вложил листок в тетрадь рядом с рисунком грызня-разведчика. Связаны они или нет, разберусь позже.

— Ладно, про эльфа мы сегодня больше ничего не узнаем, тогда вопрос по делу. Тварей нигде не чуешь?

Ная прикрыла глаза и замерла. Так она слушает то, чего я не слышу, и в такие моменты я стараюсь не греметь ложкой.

— Пусто, — сказала она через полминуты. — Ни грызней, ни крупного. После вчерашнего наш угол молчит.

— Вот и отлично, значит, идём гулять. — Я отставил кружку.

— Гулять? — переспросила она. — С фонарём весом в палицу?

— С ним самым. — Я пошёл за курткой. — Вчерашний разведчик был умнее всех, кого мы видели, и тот, кто придёт следом, может оказаться крупнее секача. А у меня что? Одна железная кожа. Драться я умел ещё в школе, на окраине без этого никак, только твари — товар совсем другой. Хочу разобраться заранее.

— Разумно, защитник. — Ная поднялась и сняла с крючка пуховик. — Тогда я буду тебя учить. Боец из меня никакой, зато повадки тварей мне вбивали раньше грамоты. Покажу, как они нападают и куда лучше бить, остальное освоишь сам.

— По рукам. — Я подставил пятерню, и Ная скрепила уговор звонким хлопком.

Из подъезда мы вышли около одиннадцати. Мороз стоял несерьёзный, градусов десять, снег под ногами поскрипывал. В окне у Петровича горел свет, но, когда мы поравнялись с его подъездом, погас.

— Три, два, один, — сказал я вполголоса.

Хлопнула дверь. Петрович пулей выкатился во двор, пуховик поверх тельняшки, в руке мусорный пакет, и, резко затормозив, неспешно двинулся следом за нами. Мусорные баки, между прочим, остались у него за спиной.

— Опять он, — вздохнула Ная.

— Проверим по-хорошему, — решил я, не сбавляя шага.

У круглосуточного ларька я остановился докупить батареек про запас. Борис предупреждал про мороз, так что повод был не выдуманный. Пока продавщица искала сдачу, я смотрел не на неё, а на отражение в стекле. Петрович стоял через дорогу у столба и вдумчиво читал объявления в одиннадцать вечера и без очков.

Дальше мы свернули во двор, прошли насквозь и вышли на ту же улицу с другого конца. Просто так такой крюк не делают. Петрович повторил его целиком вместе с пакетом.

— Старательный, — сказала Ная почти с уважением.

— Не первый раз уже. — Я свернул к гаражам. — Всё, наигрались, уходим тропами.

Тропами местный обходит кого угодно. Я жил тут не первый год и знал, где за трансформаторной будкой отогнут лист в заборе, куда выводит тропинка вдоль теплотрассы и через какой из тупиковых с виду дворов можно выйти к арке у бывшей аптеки. Мы нырнули за гаражи, дважды повернули, минуту постояли в тени будки. Ная шла за мной след в след и ни о чём не спрашивала, в дворовых делах она доверяла мне так же слепо, как я ей во всём, что касалось тварей. Улица позади осталась пустой, мусорный пакет больше не мелькал.

— Оторвались, — сказал я без всякой радости. Взрослый мужик убегал дворами от собственного соседа! Продолжалось это не первый день и само заканчиваться не собиралось. Однажды Петрович или разглядит то, чего ему видеть нельзя, или сунется в ночь один. Нужно решать вопрос, но сначала выполним другую задачу.

Я привёл Наю на старую ремонтную площадку за дальним рядом гаражей. Когда-то здесь чинили грузовики, и остались бетонная эстакада, пара столбов с обрывками проводов и чёрный бокс без ворот. Жилые окна далеко, городской фонарь один, и тот горел вполнакала. Главное богатство ждало в углу — лысая грузовая покрышка и потёртый буксировочный трос.

— Подойдёт, — оценила Ная, обойдя хозяйство. — Вешай.

Наколенники я достал из рюкзака и надел прямо там, у эстакады. Вид получился дачный, будто я собрался класть плитку. Купил я их в среду за компанию с фонарём, но ещё ни разу не надевал.

В балку над краем эстакады был вбит старый крюк. Я подёргал его, проверяя крепление, перекинул трос и подвесил покрышку на уровне груди. Сам остался внизу, Ная поднялась на эстакаду. Пачку батареек я убрал к запасным, фонарь проверил и положил на край, под руку. Ная подобрала обломок кирпича и нарисовала на резине морду — два глаза, оскал, уши торчком.

— Это грызень? — Я присмотрелся к художеству.

— Это учебный грызень, настоящий страшнее и несимметричнее. — Она отряхнула ладони. — Пожалеем твою тонкую душу.

Дальше началась работа.

— Правило первое. — Ная оттянула покрышку на себя и придержала обеими руками. — Тварь бьёт туда, где ты стоишь, поэтому там тебя быть не должно. Готов?

— Готов, — ответил я.

Она отпустила.

Тяжёлая покрышка прилетела мне в грудь, как по заказу. Кожа сделала своё дело, рёбра выдержали, но всё остальное досталось мне сполна. Воздух вышибло целиком, грудь налилась тупой болью. Меня отшвырнуло в сугроб у эстакады.

— Ты стоял, — сообщила Ная сверху.

— Я запоминал, как не надо, — выговорил со второй попытки, когда лёгкие согласились работать.

— Запомнил? — В её голосе любопытства было больше, чем сочувствия.

— В подробностях. — Я выбрался из сугроба и вытряхнул снег из-за ворота.

На втором заходе я честно шагнул в сторону и запнулся, скрестив ноги. Покрышка пролетела мимо и обиженно крутнулась на тросе.

— Короче шаг, как по льду. — Ная поймала покрышку за край. — Ноги не скрещивай, она вернётся раньше, чем ты их распутаешь. И не смотри вниз: глаза на тварь, ноги пусть сами разбираются.

— Ты ж говорила, что боец из тебя никакой, — припомнил я, потирая грудь.

— Так и есть, только это не бой, а азбука. — Она снова оттянула покрышку. — Вперёд!

После нескольких десятков попыток начало получаться, я перестал прыгать и падать в сугроб. Тогда добавили фонарь, и снова стало позорно. Кнопку я жал загодя, метра за полтора, а об уклонении вспоминал, когда покрышка уже летела в грудь. Ная качала головой.

— Рано. Не включай его отдельно от всего остального. Шаг с линии, свет в глаза, сразу удар. Пока тварь не опомнилась.

— Борис тоже велел в последний момент включать, — ввернул я, выгадывая передышку.

— Ваш Борис понимает в инструменте, — одобрила Ная. — Ну, палец на кнопку и терпи.

Труднее всего оказалось не нажать раньше времени. Я ждал, пока покрышка подойдёт на расстояние удара, и на первых трёх попытках не выдержал. На четвёртой получилось. Шагнул в сторону, дал вспышку и коротким ударом от плеча саданул по краю покрышки — туда, где у настоящего грызня шея.

Резина дёрнулась, трос загудел.

— Вот! — Ная подняла палец. — А теперь то же самое, но не вкладывайся со всей силы. Ты мне чуть учебного грызня не оторвал.

Оторвал я его двумя ударами позже. Крюк вырвало из балки, покрышка подпрыгнула и укатилась в темноту бокса, а я по инерции пронёсся следом и едва не приложил фонарь о столб. От рывка плечо прострелило болью, и я порадовался, что затормозил сам, а не о бетон. Плечо-то заживёт, а благословлённый фонарь у меня один.

— Сила есть — ума не надо, — вздохнула Ная, наблюдая, как я выуживаю покрышку из бокса. — Слышала такую мудрость у Зинаиды.

— Она не про меня, — буркнул я из бокса.

— Сегодня про тебя. — Ная и не подумала помочь.

Я перекинул трос через балку потолще и привязал покрышку прямо к ней. Мы начали отрабатывать связку. Шаг с линии, вспышка в упор, короткий удар по суставу, два шага назад. Записать это можно было в одну строчку, а вот выполнить не получалось. Я путал порядок, бил раньше света, отходил не туда, куда собирался, а один раз поскользнулся и обнял покрышку обеими руками. Ная прокомментировала с эстакады голосом лектора:

— Обнимать умеешь, осталось освоить всё остальное.

Отдельным номером шёл лёд. У эстакады под снегом пряталась гладкая наледь, и она дважды меня подловила. В первый раз приземлился на колени и мысленно поблагодарил отдел строительных товаров. Без наколенников эта посадка стоила бы недели хромоты. Во второй устоял, короткий приставной шаг сработал сам, раньше головы.

— Вот, — отметила Ная. — Со второго раза уже лучше.

Когда связка начала склеиваться, Ная принялась жульничать. Лёгкий ветерок, тот самый, которым она выпроваживала котов и гоняла пыль, толкал покрышку вбок на середине маха, и та сбивалась с привычного хода.

— Твари не качаются по расписанию, — объяснила она, когда я в очередной раз со свистом ударил по пустому месту. — Секач хотя бы идёт прямо, а с грызнем договора нет. Он прыгнет вбок именно тогда, когда ты решишь, что достал его. Не угадывай наперёд, смотри и подмечай детали.

— А можно мне тварей помедленнее? — взмолился я после шестого промаха.

— Запишу тебя на покрышку, она безотказная, — пообещала эльфийка.

Под конец Ная спустилась с эстакады и стала переходить с места на место. То слева встанет, то позади меня, то у самого бокса, а я должен был держаться между ней и покрышкой в любой момент маха, куда бы «грызня» ни мотало.

— Она пойдёт не к тебе, а ко мне, — сказала она без улыбки. — Понимать это мало, надо ещё и успевать.

Успевал я поначалу плохо, но хранительница своего добилась. Последние три захода прошли чисто: шаг, вспышка, удар, отход. Покрышка злобно крутилась там, где меня уже не было, а я загораживал Наю спиной.

— Всё. — Она поймала покрышку за бок обеими руками, прошла с ней полшага, гася размах, и придержала, пока та не остановилась. — На сегодня довольно. Что понял?

Я сел на край эстакады. Ноги дрожали мелко и постыдно, спина под курткой была мокрая, плечо ныло, отбитая грудь напоминала о себе при каждом глубоком вдохе. Кожа глушила удары, но усталость и синяки остались.

— Понял, что от одной кожи толку мало, — сказал я, отдышавшись. — Что палец на кнопке держать труднее, чем сам фонарь. И что тренировать надо ноги, а не руки.

— Хороший ученик. Тугодум, но прилежный. — Ная села рядом и стряхнула снег с моего плеча. — Дома говорили, что защитник живёт привычками. У тебя их пока три с половиной, придётся наживать остальные.

Система за весь вечер не подала голоса, видимо, покрышка с нарисованной мордой не сошла за противника. Спорить я не стал.

Мы сняли тренировочный снаряд и закатили обратно в угол бокса, трос я смотал и спрятал под эстакаду. Место вышло рабочее и ничьё, мы сюда ещё вернёмся, и не раз.

Обратно шли обычной дорогой, не прячась и не петляя. Скрываться после двух часов спарринга с покрышкой казалось смешным; пар от меня поднимался столбом, и любой встречный без труда опознал бы человека, который чем-то занимался ночью в гаражах. Уже шёл третий час ночи, и по дороге нам так никто и не попался.

— Силой не поделюсь, — предупредила Ная, угадав мою мысль на подходе к дому. — Покрышка охотой не считается.

— А если с нарисованной мордой? — попробовал я поторговаться.

— Никак. — Торг Ная не поддержала.

Решение про Петровича пришло по дороге между гаражами и домом. А если по правде, оно дозрело ещё у ларька, пока я разглядывал в отражении соседа за чтением объявлений.

Хватит! Мы два взрослых человека из одного двора, а я бегаю от него по гаражам, как пацан. И бегаю ночью, когда во дворе водится всякое. Что ему можно сказать, а чего нельзя, станет видно по разговору, но бегать больше не стану.

— Чего пыхтишь? — спросила Ная. — Что надумал?

— Что в нашем дворе слишком много ночной жизни, пора сокращать желающих прогуливаться за полночь.

Двор стоял тёмный, ни одного горящего окна. На скамейке у подъезда, ссутулившись и спрятав руки в рукава, сидел Петрович. Пакета при нём уже не было. Видать, потерял нас на тропах, вернулся короткой дорогой и ждал давно: снег вокруг скамейки был плотно утоптан.

Ная на ходу сжала мой локоть и тут же отпустила.

— Привет, сосед, — поздоровался я с поднявшим голову орком. — Есть разговор.

Арт

Глава 12

— Не на скамейке же, — сказал Петрович, поднимаясь. — Мороз десять градусов, третий час ночи. У меня дома чайник есть. Пошли, сосед, а то ты сейчас начнёшь мне тут про звёзды втирать.

Притворяться, что вышел за хлебом, он не стал, просто отряхнул с рукавов налипший снег и пошёл к своему подъезду, не оглядываясь.

Ная чуть повела плечом, мол, решай сам. А решать-то тут особо и нечего. Мне надоело бегать от Петровича, а стоять на морозе после двух часов борьбы с покрышкой хотелось меньше всего.

У Петровича была тесная двушка со старыми обоями в мелкий цветочек. На вешалке в прихожей теснилась одежда на все случаи жизни. В углу кухни стояла гиря, и явно не для красоты — линолеум под ней продавился круглой ямкой. Пахло табаком и жареным луком. Над столом висела полка с инструментом, разложенным строго по размеру. Фотографий на стенах не было.

— Садитесь. — Петрович выставил на стол три разнокалиберные кружки. — Заварка своя, магазинную не признаю. Чай крепкий, другого не держу.

К чаю нашлись карамельки, початая пачка сушек и отдельно на дощечке кусок сала с прожилками и полбуханки чёрного хлеба. Сало он резал сам, тонко, и ломтики ложились ровным рядком, полупрозрачные по краю.

— Ешьте, — распорядился он. — Ночь длинная, а вы с мороза.

Петрович налил нам чаю до самого края. Сквозь личину на меня смотрел орк с тяжёлой челюстью, нижними клыками, зелёной кожей и косым белым шрамом через бровь. За эти дни я привык к его настоящему лицу и уже не разглядывал украдкой. Ная села к стене, обхватила кружку двумя руками. Потом взяла ломтик сала на чёрном хлебе, откусила и ненадолго прикрыла глаза.

— Просолилось как надо, и чеснока в меру, — одобрила Ная. — Вкусно у тебя, Петрович.

— Тёщин рецепт. — Петрович сел напротив со своей кружкой. — Двенадцать лет уже как её нет, а делаю всё по нему. Ладно, начну я. Следил я за вами три раза, если считать сегодняшний.

— Следил ты так себе, — сказал я.

— А я и не умею. — Он отхлебнул чай. — Меня другому учили, сосед.

Тут не поспоришь.

— А ходил-то за нами зачем? — Я взял с дощечки ломтик сала и тоже попробовал. Вкусное!

Началось не с меня. В конце октября у гаражей стали пропадать собаки. Петрович заподозрил тварей — сталкиваться с ними ему уже приходилось. Дважды выходил ночью на поиски, ничего не нашёл и разозлился. Потом приехала Ная.

— И тут ты начал шастать, — сказал он мне. — Уходишь в одиннадцать, приходишь глубокой ночью — иногда весёлый, иногда битый. Я думал, дело молодое, мало ли? Потом заметил, что у гаражей тихо сделалось и следы пропали. Вот и пошёл посмотреть, чем вы там занимаетесь.

— Так спросил бы. Чего красться-то?

— И что бы ты мне ответил? «Гуляю», и всё? Я сперва сам разобраться хотел. — Петрович отодвинул дощечку. — Я тут двенадцать лет живу, сосед, почти всех знаю. Дядя Коля по ночам один в сторожке сидит. Во втором подъезде молодая мамка с ребёнком. Они же даже не увидят, что к ним лезет.

Он помолчал, повертел кружку.

— А неопытный охотник иной раз сам тварь к дому приводит, — продолжил он. — Думает, оторвался, а она за ним три квартала крадётся. Ты уже дома, а она у подъезда сидит. Видел я такое.

На последних словах Петрович помрачнел.

— Не хочу, чтобы у нас так вышло.

— Ты с ними воевал? — спросил я.

— Ходил на зачистки. Давно и не здесь. — Он отставил кружку. — А у вас кто? Ты да девочка в нарядном пуховике.

Ная приподняла бровь. Я едва заметно качнул головой, и она промолчала.

— Как вы их находите? — спросил Петрович после затянувшейся паузы.

Я прикинул, что можно сказать, не выдав Наю.

— Она их чует, — сказал я.

Петрович перевёл взгляд на Наю и смотрел долго, оценивающе.

— Видящая? — спросил он.

— Нет.

— А кто? — Петрович не отставал.

— Просто чует, — повторил я. — Издалека. И знает, с какой стороны. Большего сказать не могу.

— Ну, не хочешь — не говори, — уступил Петрович. — А ты, стало быть, их бьёшь? И чем?

— Тем, что можно объяснить участковому. — Я похлопал по рюкзаку и показал зачарованный фонарь.

Петрович хмыкнул:

— Правильно живёшь.

Я рассказал про наши вылазки. Стараемся уводить тварей от домов, чтобы утром люди не натыкались на следы и не начинали звонить в полицию. За полторы недели мы убили шесть тварей — четыре у гаражей, одну крупную в недострое за пустырём и ещё одну прошлой ночью.

Ни про Систему, ни про Покровы, ни про свои глаза я не сказал ни слова, как и про то, кто на самом деле сейчас сидел напротив него и поедал сало.

На словах про недострой он поставил кружку.

— Крупная — это какая?

— С машину, только с наростами по хребту. — Я развёл руки, показывая габарит.

— Знаю такую, — протянул он. — Один ходил?

— С Наей, — ответил я. — Без неё не справился бы.

— Дурак, — сказал Петрович без злости. — Ладно, живой — уже хорошо. Шесть за полторы недели — это не «зверьё шастает», кто-то их явно гонит.

— Мы тоже так думаем. — Я вспомнил разведчика: тот приходил смотреть, а не есть.

— Знаете кто? — Петрович подобрался, и стул под ним скрипнул.

— Нет. — Скрывать было нечего.

Он кивнул и потянулся за карамелькой. Ная всё это время сидела тихо, а тут заговорила:

— Благодарю тебя за хлеб, Петрович. И за заботу.

— А за сало? — тут же поинтересовался он.

— За сало особенно. — Ная улыбнулась и снова взялась за чай.

Петрович подвинул к ней дощечку.

— В общем, сосед, давай я с вами ходить буду, — предложил Петрович. — А то бегаю за вами, как дурак.

Я посмотрел на Наю. Она чуть кивнула.

— Ночью, утром — звони, не стесняйся, — добавил он. — Я недолго собираюсь.

Я вспомнил, как секач швырнул меня спиной о плиту. Пока я пытался вдохнуть, тварь уже разворачивалась для нового удара. Петрович тогда очень бы пригодился.

— Давай попробуем, — согласился я. — Место я выберу, прикину, как к ним подойти. Если что не так — скажешь. Только заранее, чтобы в драке друг другу не мешать.

— Это само собой, — кивнул Петрович.

— И Наю слушаем оба. Если скажет уходить — уходим. Она раньше нас чует, что дело плохо.

Петрович повернулся к ней.

— А за сколько ты их обычно замечаешь?

— По-разному. Если мелкие идут к нам, обычно чую за полчаса, иногда минут за сорок. Крупных слышно издалека, их замечаю раньше. Сколько их и откуда идут, почти всегда могу сказать. А вот что у них на уме…

— Это и не надо, — сказал он. — У них на уме всегда одно.

— И если сам заметишь тварь, тоже позвони, — добавил я. — Мы без тебя не пойдём, а ты без нас. Ладно?

— Договорились. — Петрович полез за старым кнопочным телефоном. — Диктуй номер. Только как тебя записать? У меня в книжке уже есть Саша из третьего подъезда, который мне должен две тысячи аж с лета. Надо, кстати, заглянуть к нему в гости…

Мы обменялись номерами. Я записал его «Петрович сосед», а он меня — «Саша твари», старательно проговаривая по слогам. Уточнять, как эта запись будет выглядеть, если телефон попадёт не в те руки, я не стал.

Петрович снова поставил чайник, но вторую кружку я так и не допил. Часы на плите показывали без четверти четыре, и я уже клевал носом.

— Иди спать, — сказал Петрович на пороге. — Тебе на работу, это у меня выходной.

— Спасибо за чай и за сало. — Я пожал ему руку.

— За чай не за что, а сала возьми с собой. — Он сунул мне в руку свёрток в газете. Я даже не заметил, когда он успел его собрать. — Слышь, сосед, а то, что ты ко мне сам подошёл, — это правильно. Я бы ещё неделю за вами таскался и рано или поздно попал кому-нибудь из вас под руку. Мне бы ничего, а ты потом объясняйся.

Спал я два с половиной часа. Ная на этот раз силой не делилась — покрышка охотой не считалась, а ночные разговоры тем более. Когда зазвонил будильник, я с трудом продрал глаза.

В пятницу я трижды перечитал одну строку в накладной и не понял из неё ни слова. Железная кожа защищала от холода, ударов и чужих зубов, а против недосыпа не помогала совсем. Голова была ватная. Два стакана кофе из автомата оставили во рту горелый привкус, и только.

Витёк оглядел меня и покачал головой:

— Ты всю ночь рубашку выбирал?

— Почти, — сознался я.

— Купил? — построжел Витёк.

— Куплю завтра утром, — пообещал я.

— В субботу утром в магазине одна паника и чужие размеры. — Витёк поморщился. — Проходили. Ладно, так и быть, приходи в клетке. Скажу Ленке, что у тебя такой стиль. Она поверит, много раз видела тебя раньше.

К Элине Викторовне я пошёл в половине одиннадцатого. На её столе лежала одна папка, остальное, как всегда, было убрано. Снежинка стояла на подоконнике. Элина, похоже, спешила.

— Тихонов? — Ручка замерла над листом.

— По поводу должности подошёл, — сказал я. — Согласен.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовалось, и я вспомнил Наин совет: не благодарить и не радоваться слишком старательно. Радоваться в то утро у меня и так не получилось бы при всём желании.

— Хорошо. — Элина открыла папку. — Тогда по срокам. Формально в должность вступаете с января, приказ выйдет в конце декабря, а работать вы начинаете с понедельника. Сдадите закупки и за декабрь войдёте в курс дела. Разницу в зарплате покроет премия в начале января.

— Понял, — ответил я коротко.

— И сразу первое поручение. — Она развернула ко мне лист. — Во вторник, первого декабря, ровно в шесть утра выезжаем в филиал. Двести с лишним километров, это три с половиной часа дороги, если без снега. Работаем там весь день, ночуем, в среду до обеда добиваем остатки и возвращаемся.

Я посмотрел на лист. Филиал в райцентре на востоке края был небольшой — склад и всего четыре сотрудника. С отчётностью там вечно что-нибудь не сходилось.

— Что от меня нужно? — Я достал телефон с заметками.

— Всё, — сказала Элина. — Документы по последней инвентаризации, сверка остатков за три квартала, список расхождений. Я хочу приехать туда, зная больше, чем их кладовщик. Ещё маршрут, время выезда, где заправиться и где обедать. Ах да, забронируйте гостиницу.

— Хорошо. Какие номера брать? — Я уже прикидывал смету.

— Один стандартный двухместный. — Она перевернула лист.

— Один на двоих? — До меня дошло не сразу, сказывалась тяжёлая ночь.

— Обычно это и означает слово «двухместный», Тихонов. — Элина подняла глаза. — Компания оплачивает командировку, а не вашу потребность в личном пространстве. Берите номер с раздельными кроватями. Нам там только переночевать.

— Понял. — Я вернулся к записям.

— И завтрак включите, если он не дороже тысячи рублей с человека. — Она снова занялась своими бумагами. — К вечеру покажете смету.

— Ещё вопрос. — Я уже взялся за ручку двери. — Кому передавать закупки?

— Ивановой. — Элина отложила ручку. — С понедельника вводите её в курс дела, чтобы она перестала звонить вам по каждому счёту. Дадим ей две недели, Тихонов, дальше она справляется сама или мы ищем другую Иванову.

Уже в дверях я обернулся. Элина сидела, прикрыв глаза, и двумя пальцами давила на переносицу. Похоже, болела голова. Через секунду она снова выпрямилась и взяла ручку. Перед ней лежал следующий документ.

Я тихо закрыл за собой дверь и пошёл работать.

Смету я собрал за час, почти на автомате. Приличная гостиница в райцентре нашлась одна-единственная, «Кама». Три этажа, отзывы в духе «чисто, тепло, завтрак нормальный, кофе ужасный», шестьсот метров до филиала. Остальное было либо баней с комнатами, либо общежитием для дальнобойщиков, и предлагать такое Элине Викторовне я не рискнул бы и в шутку. В «Каме» нашёлся двухместный номер с двумя кроватями и одной тумбочкой.

Я нажал «забронировать» и минуту сидел, тупо глядя на экран.

Красивая она была, конечно, но дело даже не в этом. Я видел её настоящую. В офисе я приучился не пялиться на её острые уши и делать вид, что передо мной обычная платиновая блондинка в сером костюме. Среди людей притворяться у меня получалось нормально. Получится ли двое суток наедине? Особенно когда дойдёт до ванной…

Одного неверного взгляда хватит, чтобы смотрящая Дома Ясеня начала расспрашивать. А я даже не знаю, что ей отвечать. Отличная работа, ничего не скажешь! Прибавка в тридцать тысяч, а теперь сиди переживай, как бы не выдать себя.

Перед уходом я занёс смету Элине Викторовне. Она прочитала оба листа и задержалась на гостинице.

— Номер подтвердили? — Она коснулась пальцем нужной строки.

— Да, завтрак тоже включён. А документы из филиала обещали прислать к понедельнику. — Я достал из папки распечатку брони и положил рядом со сметой.

— Обещали… В понедельник с утра напомните. — Элина поставила подпись внизу второго листа и вернула мне бумаги.

— Уже записал. — Я убрал листы в папку и закрыл её.

— Хорошо. Спасибо, Тихонов. И выспитесь за выходные. Мне в дороге нужен живой помощник. — Она оглядела меня и потёрла переносицу.

— Вы тоже, Элина Викторовна. — Я поймал её взгляд и покрепче сжал папку. Вот кто меня за язык тянул?

— Постараюсь. — Начальница чуть улыбнулась и отложила ручку.

Я вышел из кабинета, пока не наговорил ещё чего-нибудь. На этом рабочий день можно было считать удачным.

После работы я прилёг на полчаса и проснулся поздним вечером, когда Ная потрясла меня за плечо.

— Ужинать будешь? Или до утра спать собрался? — Она наклонилась ко мне.

— Буду. — Я сел, нашарил ногами тапочки и замер, вспоминая, куда собирался. Ная не выдержала и рассмеялась.

— Сначала умойся, а то уснёшь над тарелкой. — Она пошла на кухню, а я потёр лицо ладонями и поплёлся в ванную.

В квартире пахло курицей и чесноком. В глубине шкафа она нашла утятницу и запекла в ней бёдра с картошкой и луком. Под конец сняла крышку. Картошка на дне пропиталась соком, кожица на курице стала золотой и хрусткой. Бёдрышки мы ели руками, обжигаясь и ругаясь. К ним пошли сало Петровича на чёрном хлебе и огурцы с наговором.

Я отложил на край тарелки обглоданную косточку и рассказал про новую должность, работу с понедельника и командировку. Ная слушала молча, макая хлеб в оставшийся сок, и при словах «один номер» даже не подняла головы.

— Номер двухместный, с двумя кроватями. Элина экономит командировочные. — Я пожал плечами. Начальнице не возразишь.

— Зачем ты упомянул две кровати? Боишься моей ревности? — Ная с улыбкой заглянула мне в лицо. — Напрасно, Александр.

— Почему? — Я поднял на неё глаза, не сразу поняв, что она говорит всерьёз.

— У нас многие мужчины жили с несколькими женщинами. Мне это никогда не казалось чем-то дурным. — Она потянулась за огурцом и откусила с хрустом.

Несколько женщин? Я вообще об этом не думал.

— Я и сама могла бы так жить. Если мне хорошо с мужчиной, другая женщина мне не помеха. — Ная откинулась на спинку стула, разглядывая меня с явным любопытством.

— У нас к этому обычно иначе относятся. — Самому стало смешно от того, как осторожно я подбирал слова.

— Я заметила. Вчера в твоём ларце опять целую серию выясняли, кто с кем спал. А он всё врал, даже когда его поймали. Вот за такое и я бы выгнала. — Ная нахмурилась.

— Тогда сериал закончился бы на третьей серии. — Я не удержался от улыбки.

— Пусть снимают, как он прощения просит. Я бы посмотрела. — Ная легонько толкнула меня коленом под столом и посерьёзнела. — А как сегодня твоя начальница? Про вчерашнего гостя ничего не сказала?

— Ничего. Усталая она сегодня была. Даже… — Я осёкся, заметив, как Ная вдруг замерла.

Она положила ложку на стол и прислушалась.

— Идут. — Ная подняла на меня глаза, и я отодвинул тарелку.

Я посмотрел на часы. Без восьми двенадцать.

— Сколько? — Я сразу вскочил и пошёл искать фонарь.

— Трое грызней. — Она закрыла глаза. — Не рыщут, не петляют, идут прямо к нам от промзоны вдоль путей. Причём быстро, Александр.

Трое сразу?! С двумя-то мы тогда едва справились.

Я взял телефон и набрал Петровича, тот ответил на втором гудке.

— Не сплю, — сказал он вместо «алло».

— Трое. Идут от промзоны вдоль железки. — Я зажал телефон плечом, вытаскивая старую куртку. — Через сколько будешь готов?

— Через четыре минуты у подъезда. — В трубке уже что-то гремело.

Я повесил топорик на пояс, аптечку сунул в карман. К рукояти фонаря заранее приладил петлю из толстого шнура и теперь затянул её на запястье. На ночной тренировке он чуть не улетел в столб, в бою такой фокус мог дорого обойтись. Ная тронула ладонью сначала лезвие, потом корпус тяжёлого фонаря и коротко сказала своё «на выход». По стали прошёл знакомый рыжий отсвет и погас.

Уже на лестнице я усмехнулся. Прошлой ночью мы с Наей бегали от Петровича дворами, а теперь я сам его позвал. Хорошо, что всё-таки поговорили.

Арт

Глава 13

Минуты через три хлопнула дверь подъезда. Петрович вышел в брезентовой куртке и берцах, с шапкой, натянутой до бровей. Короткий стальной лом с раздвоенным концом он зажал под мышкой, пока натягивал рукавицы. Я подождал его у тропинки. Хорошо, что вчера договорились. Одному встречать троих мне совсем не хотелось.

— Куда идём? — Петрович опустил лом вдоль ноги и поравнялся со мной.

— За склады. Там между гаражами и бетонным забором метров пять, не больше. — Я свернул между домами. — Знаешь, где забор проломлен? Со стороны путей. Они оттуда придут.

— А, знаю. — Он сразу взял правее, обходя сугроб. — Хорошо придумал. Там им не разбежаться, придётся прямо на нас переть.

— На это и расчёт. — Я придержал его за рукав. — Только шум поднимать нельзя. Ная двор пологом накроет, но нужны две монеты. У меня сейчас пусто. Одолжишь?

Петрович поставил лом между коленями и полез за пазуху. Достал тряпичный мешочек, вытряхнул на рукавицу два серых кругляша. Я пригляделся. У монет, которые оставались после тварей, морозный узор шевелился прямо на глазах. Здесь он застыл, да и блеска почти не было.

— Возьми. Специально держал запас, вдруг встречу одарённого. — Он ссыпал монеты мне в ладонь.

— Верну свежими или деньгами, как скажешь. — Я зажал монеты в кулаке, чтобы не выронить в снег.

— Потом сочтёмся, — отмахнулся он.

Дорога заняла двенадцать минут. В техническом дворе было темно. Слева тянулся бетонный забор чуть выше меня, справа — ряд глухих гаражей. Единственный фонарь у ворот перегорел ещё осенью. Штабели поддонов у гаражей сужали проезд. За ними виднелся пролом в заборе, а у нас за спиной, перед старыми воротами склада, оставался поворот к трансформаторной. Оттуда мы и пришли.

Ная взяла у меня монеты и встала посреди проезда.

— Смотри, — сказал я Петровичу. Пусть понимает, во что ввязался.

Ная развела руки, будто расправляла простыню, сказала несколько слов, и монеты на её ладони расплавились, а потом утекли вверх серым дымком. Шум с улицы стих. Даже шаги Петровича по мёрзлой земле стали почти неслышными.

Петрович выпрямился и застыл. Потом медленно оглядел стену, гаражи, небо, потопал ногой, послушал звук и только тогда выдохнул.

— Это не бабкин наговор. — Петрович ещё раз топнул, теперь сильнее.

— Нет. — Я дал ему немного освоиться, объяснять ничего не стал.

— Можно спросить? — Он всё смотрел на Наю.

— Не сейчас, — отрезал я.

— Ясно. — Орк перехватил лом поудобнее. — Куда встать?

— Сюда. — Я показал на самое узкое место шагах в десяти от дыры в заборе. — Они пойдут оттуда. Ты перекрываешь проезд и держишь их, вперёд не выходи. Я встану сбоку, за поддонами у гаражей. Ная за нами, у поворота, ей ближе нельзя. Если пойдёт совсем плохо, отходим все вместе к трансформаторной, не по одному.

Петрович кивнул и занял указанное место, вполоборота, держа лом поперёк тела на уровне пояса.

— И последнее, — сказала Ная ему в спину. — Пока стоишь, держи локти ниже и не подставляйся, Александр всё сделает.

— Понял. — Петрович чуть присел, проверяя, не скользят ли берцы.

Ждали недолго, минут семь. Я стоял за штабелем поддонов, чувствуя, как под пологом стучит в ушах собственная кровь, и в сотый раз проверяя большим пальцем кнопку фонаря. Не нажимать, терпеть.

В четверть первого в дыру втёк первый тощий силуэт, за ним второй и третий. Твари шли короткой цепочкой шаг в шаг и остановились все трое разом, будто их придержали за верёвку.

Зверьё так не ходит. Их вели, всех троих сразу.

Красные угольки поднялись и посмотрели на Петровича. Он загораживал проезд и первым оказался у них на пути, а потому они одновременно кинулись на него.

Петрович принял первого на лом, не ударил, а именно принял, подставив железо поперёк и упершись ногами. Тварь с визгом отскочила. Второго он встретил плечом и коротким тычком в морду, а когда третий пошёл низом, рубанул сверху без замаха. Двор наполнился скрежетом когтей по льду и гудением металла.

Орк держался профессионально, без лишних движений. Ноги широко расставлены, лом ходит короткими дугами, сдерживая тварей. Шагни Петрович вперёд, чтобы ударить одного всерьёз, двое зашли бы ему за спину и порвали бока.

Я не стал ждать, пока меня заметят. Троих Петрович долго не удержит, надо было отвлечь хотя бы одного. Я шагнул из-за поддонов и коротко саданул топориком по доскам.

Треск разнёсся на весь двор. Первый грызень бросил Петровича, крутанулся на месте и пошёл на меня по прямой. Ещё неделю назад я бы после такой глупости стоял и ждал, но сейчас…

Я шагнул в сторону и нажал кнопку, пока тварь ещё была передо мной. Тысяча люмен ударила в упор, прямо в красные угольки. Грызень заорал, мотнул мордой, а я ударил топориком по передней лапе.

Противно хрустнуло, тварь перекосило, она села на бок и всё равно попыталась достать меня зубами вслепую, наугад. Второй удар пришёлся по голове и вышел тяжелее первого. Добивать лежачую орущую тварь оказалось совсем не то, что бить по покрышке.

Я отскочил от туши и развернулся к своим. Второй грызень повис на Петровиче. Зашёл сбоку, пока сосед разбирался с третьим, и вцепился в толстый брезент на левом плече. А клыки у этих тварей длинные. Петрович крутанулся, пытаясь стряхнуть его о стену гаража, и потерял опору. Третий грызень сразу поднырнул под лом.

Времени думать не оставалось, и я побежал.

На бегу я направил луч на висящую тварь. Она дёрнулась от света и ослабила хватку, а я ударил её топориком по хребту у самой шеи. Грызень сорвался с плеча и снёс меня.

Полцентнера холодной дряни впечатали меня в стену гаража спиной и затылком. Железная кожа спасла от переломов, но воздуха в лёгких не осталось, перед глазами поплыли синие пятна, а плечо взвыло так, что я на мгновение перестал понимать, где верх. Я рухнул на снег, выронив топорик.

Тварь копошилась на мне и пахла промёрзшей псиной.

— Саша! — крикнула Ная от поворота, не подходя ни на шаг, и правильно сделала.

Я перекатился, спихнул грызня и встал на одно колено. Фонарь болтался на запястье, удерживаемый петлёй. Я поймал его за корпус и принялся бить сверху, раз за разом. Благословлённая сталь жгла тварь при каждом ударе. Шерсть трещала, тянуло палёным, грызень орал и дёргался всё слабее, пока не обмяк.

Петрович к тому времени успел развернуться, но третий грызень подбил ему ноги, и сосед рухнул на одно колено, а лом ушёл в сторону. Тварь навалилась на него и потянулась к шее, туда, где между воротником и шапкой оставалась полоска зелёной кожи.

Петрович пытался поднять лом, но грызень придавил ему руку. Я рывком встал. До них всего четыре шага, только бы успеть.

Я подскочил сбоку и влепил грызню фонарём в морду. Зубы щёлкнули возле самого воротника. Тварь шарахнулась от обжигающего металла, и Петрович выдернул руку с ломом. Пока грызень мотал головой, сосед прижал ему переднюю лапу к земле.

Я ударил фонарём сверху, по шее. Грызень завалился на бок и забился в снегу. Петрович держал его лапу ломом, пока тварь не обмякла.

Я отступил и согнулся, упершись ладонями в колени. Воздуха не хватало. Попробовал вдохнуть поглубже — в спине тут же кольнуло, и пришлось дышать часто и мелко. Мимо прошмыгнула Ная, присела возле туши и потянулась к ней раскрытой ладонью.

— Оборвал! — Она сжала пальцы в кулак и ударила себя по колену. — Опять не успела.

Телефон я вытащил со второй попытки, пальцы никак не цеплялись за край. На экране было 00:17. Две минуты с тех пор, как грызни полезли через забор. Я убрал телефон и ещё немного постоял согнувшись.

— Сосед, ты живой? — Петрович упёрся ломом в снег, но подняться пока не пытался.

— Погоди, проверю. — Я пошевелил пальцами, осторожно распрямился. Вроде всё на месте, только болит.

— Тебя так о гараж приложило, я уж думал, не встанешь. — Петрович положил здоровую ладонь на стену и с трудом поднялся. — Крепкий ты, сосед.

— Куртка хорошая, на рынке брал. — Я попытался засмеяться, но в спине сразу заныло. Шутки пока тоже придётся отложить.

Он посмотрел на меня ещё немного и спрашивать не стал. Спасибо ему за это.

Плечо Петровичу тварь всё-таки прокусила. Брезент выдержал не до конца, по рукаву шла тёмная полоса. Ная велела снять куртку и показать ей руку. Прямо тут, на морозе, минуты три держала ладонь над раной. Петрович смотрел то на замаскированную эльфийку, то на меня и молчал. Вопросов у него набралось много, это читалось по лицу.

— Кровь я остановила, а зарастить не хватит силы, — сказала она, отнимая ладонь. — Дальше по-вашему.

По-нашему — это аптечка, купленная у Бориса вместе с фонарём и до сих пор ни разу не открытая. Я разорвал упаковку зубами, промыл прокусы, залепил пластырем, замотал поверх бинтом и затянул узел на здоровой стороне. Руки на морозе слушались плохо, повязка вышла кривая, но держала.

— Неделю тяжёлого не поднимаешь, — сказал я. — Гирю свою не трогай вообще, и если к утру рука станет горячей, говоришь мне сразу, а не через три дня.

— Ну ты и начальник! — проворчал Петрович и осторожно повёл плечом. — Ладно, слушаюсь. — Он повернулся к Нае и добавил совершенно серьёзно: — Чудеса ты умеешь.

Пока Петрович с нашей помощью натягивал куртку, туши осели и начали распадаться. На снег капала мана, застывая золотыми монетами. Я подобрал топорик, обтёр лезвие и убрал на пояс, а потом спросил Наю о поводке.

— Один на троих. — Она присела у золотых капель на снегу.

— Как это один? — Я присел рядом.

— Одна нить, а на конце расходится натрое. — Она развела пальцы. — Их вели связкой, а это дороже и труднее, чем поводок на одного. И оборвали опять с той стороны раньше, чем я успела ухватиться.

— Сразу понял, что мы их убили? — Я посмотрел в сторону пролома.

— Знает, что все трое мертвы. — Ная выпрямилась. — А где именно это произошло, не знает. Полог не дал ему узнать.

Я достал телефон, отвернулся от ветра и записал в хронику, стараясь не запутаться. «Без восьми двенадцать. Ная почуяла троих, направление — промзона вдоль путей. В четверть первого вошли во двор. В ноль часов семнадцать хозяин оборвал общий поводок».

Время появления тварей и обрыва поводка я держал в разных колонках, иначе сам же запутаюсь. С хозяином мы столкнулись всего дважды, если считать его дёрганье за нити. Зато теперь я записал и направление, и время, когда Ная почуяла грызней, и их появление во дворе, и обрыв поводка. Всю связку отметил одной строкой.

Мы получили двадцать одну монету, по семь с каждого грызня. Хороший улов — разведчик в тупике оставил после себя четыре. С виду такие же тощие, а внутри куда богаче. Выходит, в связке ходило зверьё посерьёзнее.

Я собирал монеты с тающего снега и складывал на снятую перчатку. Морозный узор на каждом кругляше шевелился. Я видел это уже не впервые и всё равно засмотрелся.

Петрович смотрел тоже, только по-своему.

— Вот оно, значит, как вблизи, — сказал он. — Я видел живые монеты всего три раза и всё издали. Нам не полагалось подходить. Соберут те, кому положено, а ты стой и держи периметр.

— А теперь ты сам себе периметр. Поздравляю с повышением. — Я показал ему перчатку с монетами.

— Получается, — согласился он. — Богато!

— Значит, так. — Я присел на корточки и начал раскладывать монеты. — У нас с Наей есть одно правило насчёт добычи.

Я коротко объяснил про пять свежих монет с охоты и отложил их Нае.

— Погоди, я ещё спросить хотел. — Я показал на его мешочек. — Твои монеты другие. Тусклые, и узор на них мёртвый. Почему?

— Так старые же. — Петрович удивлённо посмотрел на меня, потом сообразил и хмыкнул. — А ты ведь свежих ни разу не менял. Свежая через лунный круг остывает и делается старой. Одной, сосед, не пятью. Меняют у своих, дают пять старых за свежую. Менялы на рынке дадут четыре и поплачутся, какие они бедные.

— Копить свежие, выходит, смысла нет? — Я повертел в пальцах одну из монет.

— Никакого. — Он щёлкнул пальцем по мешочку. — Пока свежая, можно пять старых выручить. А залежится — останется одна.

Я вернулся к нашим кучкам и принялся считать вслух.

— Нае пять за сегодня и ещё одну в счёт старого долга. Одну отложим на размен. Из неё тебе две старые верну, остальные оставим на полог. Четырнадцать остаётся, пополам? — Я подвинул к Петровичу семь монет.

— Дай две, и хватит. — Петрович отодвинул кучку обратно. — Всех троих положил ты.

— Спасибо. — Я кивнул ему. — Могу стать сильнее, но монет много понадобится. Тогда и охотиться будет легче.

— Верно мыслишь. — Петрович подставил рукавицу. — Старые силы не дают. Ими кормят то, что уже есть, — личину, полог, наговоры бабкины. Хоть сотню сложи, сильнее от них не станешь.

— Для усиления и сильных заклинаний нужна свежая мана, — подтвердила Ная. — В старых монетах она уже не та.

Я пересыпал ему в рукавицу две монеты, а оставшиеся двенадцать сгрёб себе. Ная забрала себе шесть. Общую монету на размен я убрал отдельно, в нагрудный карман.

Карлыч возьмёт их быстро и без вопросов, по две тысячи за штуку. Всего мы можем получить двадцать четыре тысячи, хорошая сумма. Только деньги я и на работе заработаю, а для усиления нужны монеты. Сколько Покров попросит за следующую ступень, я ещё не знал. Сегодня мне хватило силы спасти Петровича. Хватит ли в следующий раз? Дома решу, что делать с добычей.

— Две свежие — десять старых. — Петрович взвесил мешочек на ладони. — Полмесяца личины. Сходил, называется, мусор выкинуть.

— И снова поздравляю. — Я заткнул мокрую перчатку за пояс.

Домой тащились медленно. Петрович хромал и ругался на гололёд, обещая написать в управляющую компанию письмо, от которого там завянут фикусы. А я, судя по ощущениям, пёр на спине половину бетонной стены. Ная шла между нами и подставляла лицо снегу, сыпавшему мелко и часто.

— Слышь, сосед, — сказал Петрович уже во дворе. — Ты в следующий раз, когда ко мне побежишь, кричи что-нибудь, а то я, когда занят, спиной плохо вижу.

— Договорились. — Я осторожно переступил замёрзшую колею. — Что кричать-то?

— Да что угодно, хоть «слева». — Он качнул ломом. — Я, знаешь, от этого слова моложе делаюсь.

У подъездов разошлись без церемоний. Он сказал «ну, звони» и пошёл к себе, чуть кренясь влево.

Дома Ная выставила меня в душ, дождалась, пока оттаю, и села рядом на диван.

— Повернись спиной. — Ная помогла мне сесть поудобнее.

Тепло разлилось между лопаток, и спину понемногу отпустило. Совсем боль не ушла, но хотя бы вдохнуть теперь получалось свободно. Ная коснулась моего виска.

— Три часа за девять. Заработал. — Она убрала руку, а я с удовольствием вытянулся на диване.

— Сегодня, значит, охота засчиталась? — спросил я, не открывая глаз.

— Да, настоящая, — согласилась Ная. — Даже с прибылью.

Она помолчала, накручивая на палец край одеяла.

— Нас теперь трое, Александр. — Ная разгладила одеяло у меня на груди.

— Тебя это тревожит? — Я повернулся к ней.

— И радует, и тревожит. — Она задумалась. — Просто привыкла, что нас двое. Теперь ещё за Петровичем приглядывать, а силы-то у меня те же. Придётся учиться.

— Так и я учусь, — сказал я. — Я вон сегодня научился врезаться спиной в гараж.

— Не хвались, — фыркнула Ная. — Это ты и раньше неплохо умел.

Лёжа на диване, я дописал в хронику, что трое шли на одном поводке, цепочкой, не рассыпались. И ниже отдельно отметил, что хозяин поводка впервые потерял всех сразу.

Ещё одну строку я обдумывал дольше, а потом всё же набрал. «После первой недостачи к Элине пришёл посланник с шипами на булавке. Теперь хозяин потерял сразу троих». Связывать одно с другим пока рано, мало ли кто к кому ездит с бумагами. Но пусть заметка останется.

Что чувствует человек, у которого разом исчезает вся смена, я представлял хорошо. Одну пропажу ещё можно списать на случайность, но за двое суток у него пропали четверо. На работе с такого начинались служебные проверки. Тут, подозреваю, приезжают смотреть лично. Значит, тихой недели, скорее всего, ждать нечего.

Уже засыпая, я вспомнил, что не проверил почту, и полез в телефон. В семь вечера «Кама» прислала ещё и автоматическое письмо с подтверждением брони. Днём я уже отнёс Элине распечатку, но всё равно открыл и проверил даты. С первого по второе декабря, ошибок нет.

Гостей 2.

Номеров 1.

Кроватей 2.

Я смотрел на эти три строчки не меньше минуты. Всё правильно, ровно так, как она и распорядилась.

— Что там? — сонно спросила Ная из-под одеяла.

— Письмо из гостиницы. Всё как заказывали. — Я отложил телефон.

— Прекрасно. — Она зевнула и повернулась на бок. — Спи, Александр. И постарайся в поездке не проговориться, что видишь её настоящую. Только не вздумай из осторожности двое суток смотреть в пол. Она и это заметит.

Арт

Глава 14

Проснулся я в десятом часу и, не открывая глаз, провёл беглую инвентаризацию. Спина ныла терпимо, плечо посильнее, а затылок напоминал о встрече с бетонной стеной. Наин сон «три часа за девять» снял недосып подчистую, ушибы остались при мне. Железная кожа сберегла кости, а синяками не занималась.

Ная сидела на подоконнике с кружкой и наблюдала за моими шевелениями.

— Живой, — определила она. — Стену жаль.

— Какую ещё стену? — Я неохотно разлепил один глаз.

— В которую ты ночью въехал. — Она отпила из кружки. — Думаю, ей сейчас хуже, чем тебе.

— Она казённая, спишут, — отмахнулся я, не вставая.

Петрович зашёл к одиннадцати («просто мимо проходил») с батоном под мышкой для достоверности. Ная размотала повязку, посмотрела рану и осторожно провела ладонью над плечом. Жара не было, следы укуса понемногу затягивались. Петрович пошевелил рукой и поморщился.

— Работать могу, — сообщил Петрович на всякий случай.

— Тяжёлого не поднимать, — напомнила Ная, накладывая чистую повязку.

— Помню, поэтому чай нальёт Саша, — нашёлся хитрый орк.

— В чайнике совсем немного воды, — не поверила Ная.

— Вот видишь, она там есть! Значит, тяжёлый. — Петрович уселся поудобнее и потёр ладони.

Против такой логики у меня не нашлось аргументов. За чаем отдал ему общую свежую монету, ту самую, отложенную ночью на размен.

— Поменяешь? Только по-честному, не у Карлыча. — Я подвинул кругляш через стол.

— У своих поменяю, — сказал он, и монета исчезла в тряпичном мешочке. — К вечеру занесу пять старых, как в аптеке. А если за рубли продавать надумаешь, меньше трёх тысяч за свежую не бери.

Когда за ним закрылась дверь, я выложил на кухонный стол свои двенадцать. Свежие и сияющие, они лежали рядком и тихо переливались морозным узором.

Карлыч дал бы за них двадцать четыре тысячи, а, по словам Петровича, за каждую свежую можно было выручить около трёх. То есть у честного менялы вышло бы тридцать шесть, но до него ещё предстояло добраться. Пока Карлыч оставался единственным торгашом на рынке, он не стеснялся наживаться.

Зато он платил сразу и не спрашивал, откуда у меня монеты. Его денег не хватило бы даже на месяц новой аренды, а полная цена покрыла бы наши нужды с запасом.

Я ещё раз пересчитал монеты. Тридцать шесть тысяч сейчас очень пригодились бы. Но деньги я и на работе заработаю, а кожу за рубли крепче не сделаешь. Прошлой ночью я едва успел отбить третьего грызня от Петровича. Повторять подобный опыт не хотелось.

Оставался вопрос, сколько стоит третья ступень. Счётчик молчал с той самой ночи, когда кожа получила вторую, и Ная тогда предположила, что цена может оказаться вовсе не монетной.

Я сел ровнее и сосредоточился на строке. Смотреть приходилось чуть мимо, тогда она проявлялась. Удержав её перед глазами, мысленно спросил.

«Можно ли частями? Плата при мне».

Строки сложились сразу, будто только и ждали, когда я приду с монетами в руке.

Железная кожа.

Уровень: 2.

Усиление до уровня 3: 0/50.

Допустимая плата — свежие монеты.

Пятьдесят?! Ничего себе! Я тихо присвистнул. Вторая ступень обошлась в двадцать пять, и тогда это казалось состоянием.

— Раньше цены не было. — Я ещё раз прочёл строку.

— Раньше ты спрашивал «сколько», а плату не приносил. — Ная придвинула стул ближе. Строк она не видела, зато монеты лежали на столе у нас перед носом. — Сейчас пришёл с монетами. Такое тут слышат по-другому.

Я ссыпал десять монет в ладонь и скрепя сердце отдал. Они привычно истаяли золотыми искрами, строка мигнула.

Усиление до уровня 3: 10/50.

И всё. Ни жара по телу, ни треска в мышцах. Сила придёт, когда счётчик наполнится. Пока получалась предоплата поставщику — денег уже нет, товара ещё нет, и вернуть аванс, наверное, нельзя. На всякий случай я спросил о возврате. Система промолчала.

Две последние монеты я убрал во внутренний карман куртки, застегнув его на молнию. Неприкосновенный запас. Пустой склад до добра не доводит, это я по работе знал.

— Теперь надо добыть ещё сорок. — Я посмотрел на пустой стол. — Четыре ночи вроде этой.

— Или одна другая. — Ная забрала у меня пустую кружку. — А теперь о важном. Вечером паб, а приличной рубашки у тебя по-прежнему нет. Не спорь, я проверяла шкаф.

Магазинчик у дома звался «Стиль» и помещался между аптекой и цветочным. Внутри пахло картоном и утюгом, у зеркала тихий парень мерил пуховик. Под личиной скрывался молодой гоблин, который придирался к каждому шву. Я старательно смотрел мимо.

Клетчатую рубашку, взятую из дома для сравнения, Ная у меня отобрала ещё на пороге.

— Она приличная. — Я потянулся за рубашкой.

— Она рабочая. — Ная спрятала одежду за спину. — В такой на склад ходят.

Серую рубашку она забраковала сразу. В ней, по её словам, я был похож на свою накладную. Белую отложила сама, сказав, что в белом женятся и это рано. А тёмно-синяя села хорошо, разницу я и сам увидел в зеркале.

— Берём. — Ная расправила мне воротник. — И запонок не надо. Не пугайся, я читала про них в журнале.

Вечером, пока я гладил обновку, Ная скрылась в комнате и велела не подглядывать. Я и не думал, прилежно возил утюгом, придавая рубашке идеальный вид. Услышав шаги, я поставил утюг на подставку и обернулся.

Платье оказалось тёмно-зелёное, глубокого хвойного цвета, и очень простое, без блёсток и разрезов, до колена. Смотреть на него хотелось долго. Все в пабе увидят просто девушку в зелёном, но я не мог налюбоваться на серебро её волос, смуглую кожу, острые уши. А Ная стояла в моей прихожей и, судя по улыбке, прекрасно понимала, как выглядит.

Я собирался сказать что-нибудь достойное, но выдавил из себя одно слово.

— Ты…

— Согласна, — серьёзно кивнула Ная. — Кристина обещала именно такую реакцию. Есть ещё туфли, но их покажу на месте, в них по снегу не ходят.

— Ты обещала открыть бюджет, — вспомнил я, когда дар речи вернулся.

— Показываю. — Она повернулась кругом. — Оно стоило восемнадцать тысяч девятьсот девяносто, но я отдала семь тысяч девятьсот девяносто. Кристина позвонила, когда началась уценка, и держала его в руках, пока я ехала. Платье есть, деньги остались. По-моему, отличный обмен.

— Лучший из всех, что я видел, — признал я, ещё раз оглядев платье.

Без четверти шесть стукнули в дверь. Петрович занёс пять старых тусклых монет с застывшим узором и две из них тут же забрал назад, напомнив про ночной полог. Пожелал «посидеть культурно», покосился на моё выглаженное великолепие и ушёл, посмеиваясь.

Оставшиеся три я разложил уже без него. Две ушли Нае — раз старые подходят для полога, теперь применяем их. Последний тусклый кругляш лёг в жестяную банку из-под кофе, на которой Ная уже вывела маркером «Резерв». Весьма скромное начало.

Потом мы ещё раз повторили нашу легенду. Познакомились по переписке. Недавно она приехала в Пермь, хотела увидеться вживую. По дороге влипла в неприятности, осталась без вещей и документов. Я нашёл её ночью, помог, привёл домой. Она решила остаться. Пока обживается и занимается домом. Подробностей не выдумываем, на лишнее отвечаем «долгая история».

— И главное, — сказала Ная, надевая варежки с оленями поверх всей этой роскоши, — не смотри на меня весь вечер так, будто я вот-вот исчезну. Люди заметят.

— А как? — Я посмотрел на неё, пытаясь понять, чем себя выдал.

— Вот так, как сейчас. — Она поправила мне воротник. — Идём, Александр, нас ждёт общество.

«Хмель и солод» встретил нас теплом, гулом, тёмным деревом, медными кружками на полках, настоящим дровяным камином и запахом мяса, дыма и солода. На столике у камина стояла табличка «резерв», та самая, с фотографии.

Витёк щеголял в пиджаке и чувствовал себя в нём явно неуютно. Рядом сидела его Ленка, невысокая, быстрая, с внимательными глазами. Мы знали друг друга уже не первый год, и я давно понял, откуда у приятеля привычка сознаваться заранее. Увидев нас, они поднялись.

— Тихоня, наконец-то я дожила до этого момента! — поприветствовала она меня и повернулась к эльфийке. — Лена, для своих Ленка. А вы, судя по всему, Ная? Я всю неделю слушаю про «подругу по переписке» и уже начала думать, что Витя вас выдумал.

— Меня сложно выдумать. — Ная аккуратно сняла варежки. — Александр и сам поначалу не верил.

Секунды три они смотрели друг на друга, потом Ленка улыбнулась, Ная улыбнулась в ответ, и стало ясно, что мы с Витьком практически весь этот вечер проведём вдвоём.

Заказывали недолго. Рёбра, которые здесь томят шесть часов, взяли все, а вот с напитками вышло по-разному. Витёк выбрал светлое, Ленка сидр, Ная, подумав, ткнула в тёмное, я попросил морс.

— Морс?! — возопил Витёк с горечью. — Семь лет дружбы, повышение, суббота и морс?!

— Кто-то же должен довести вас всех до такси, — пожал я плечами.

— Для этого есть таксист, — отмёл довод Витёк.

Спорить я не стал. После вечера у Гоги хорошо помнил, каково махать железом под хмелем, а ещё лучше знал, что твари расписания не согласовывают. Где-то на изнанке наверняка существовало заклинание протрезвления, и если я его найду, то выучу раньше всех боевых.

Рёбра приехали на досках. Тёмное, покрытое густым соусом мясо сходило с кости от одного строгого взгляда. К ним подали печёную картошку и гренки с чесноком; за них Ная поблагодарила официанта с таким чувством, что тот метнулся и принёс ещё. Первые минут десять за нашим столом почти не разговаривали.

— Хороший у них огонь, — сказала Ная, оглянувшись на пламя. — Ленивый, сытый.

— Она у нас поэт, — с гордостью объяснил я Ленке.

— Так, теперь главное. — Ленка вытерла пальцы салфеткой и повернулась к Нае. — Как вы познакомились? Только по-настоящему, а не как Витя рассказывал, у него вышел какой-то шпионский роман.

— По переписке, — начал я, но Ная уже набрала воздуха. — Потом Ная приехала…

— После переписки, — подхватила эльфийка, — я приехала в этот город и оказалась ночью на улице без денег, без документов, в одежде не по погоде. Мимо меня в тот вечер прошло много народу. Александр остановился.

— Ная! — Я покосился на Ленку, которая слушала всё внимательнее.

— У него были пельмени, — невозмутимо закончила она, — и это многое решило.

Уважения во взгляде Ленки заметно прибавилось.

— Пельмени? Витя, учись! — Ленка ткнула мужа локтем. — А ты меня, как все, водил в кино.

— Я тебя в хорошее кино водил! — оскорбился Витёк.

— Вот только поэтому и вышла за тебя. — Ленка снова повернулась к Нае. — И надолго ты приехала?

— Насовсем, если Александр не передумает. — Ная даже не взглянула в мою сторону.

— Не передумает, — сказали Ленка с Витьком хором, не сговариваясь, и приятель добавил: — Иначе мы ему устроим.

Ленка спросила, чем Ная занимается. Та ответила как есть — домом. Пока обживается, а там посмотрит. Ленка понимающе закивала и расспрашивать о работе не стала.

А потом Ная нанесла ответный удар.

— Лена, теперь моя очередь. — Эльфийка повернулась к ней всем корпусом. — Как твой муж делал тебе предложение?

Витёк застонал и потянулся за кружкой.

— Достал кольцо из коробки для блёсен. — Ленка с удовольствием посмотрела на мужа. — Я эту коробку у него неделю видела и думала, что он собирается позвать меня на рыбалку. Отказ уже приготовила.

— Это была надёжная коробка, жёсткая, — сказал друг с достоинством.

— В ней пахло червями, Витя, — припечатала девушка.

— Заметь, проверенными червями! — Витёк выдержал её взгляд и сам же рассмеялся.

Дальше пошёл обмен историями. Ленка узнала про мои отношения с картошкой («он серьёзен даже с картошкой, иногда это утомляет»), а Ная — про то, как Витёк красил тёщину теплицу и заодно покрасил кота. Мы с Витьком сидели тихо, ели рёбра и не мешали женскому союзу крепнуть.

Хозяин подошёл спросить, понравились ли нам пиво и мясо. Плотный бородатый мужик, под личиной которого скрывался гном. Он дождался, пока Ная отставит кружку, и посмотрел на неё в ожидании ответа.

— Солод честный, вода живая, — серьёзно сказала Ная, и в голосе у неё прорезалась та самая торжественность, которая всплывает после половины кружки. — А вот хмель у вас смелее пивовара.

Гном моргнул, подумал и расцвёл.

— Дама разбирается, — решил он. — Сейчас принесу то, что варю для себя.

Обещанное пиво оказалось гораздо темнее совести и почти не просвечивало у огня. Ная отпила, прикрыла глаза и одобрительно сказала: «Вот теперь смело». По-моему, в этот момент она осчастливила человека на месяц вперёд.

Потом Витёк провозгласил тост. Он встал, одёрнул пиджак и торжественно поднял кружку.

— За личного помощника Элины Викторовны! Семь лет я вёл этого человека к успеху и вот результат! Кто ему говорил: «Тихоня, не сутулься»?

— Ты мне советовал не отсвечивать, чтобы премию не срезали, — восстановил я историческую справедливость.

— Это была первая часть стратегии. — Он сел и посерьёзнел. — Ты там это… не пропадай, ладно? Знаю я эти повышения. Сначала стол у начальственного кабинета, потом обеды по переговоркам, потом здороваешься с другом в лифте, как с фикусом. А у меня, между прочим, на тебя аж семь лет потрачено.

— Не пропаду, — пообещал я. — Кто мне сплетни носить будет? Иванова не умеет.

— Иванова научится, она въедливая, — грустно вздохнул Витёк. — Но до меня ей лет десять.

— Кстати, про начальницу, — сказала Ленка и посмотрела при этом не на меня, а на Наю. — Говорят, Элина Викторовна у них первая красавица конторы.

— Красивая, — легко согласилась Ная. — Александр показывал сайт компании. Ещё она строгая и очень уставшая. Ей нужен толковый помощник, а поклонников у неё и без Александра очередь.

Ленка удовлетворённо кивнула, а я почему-то смутился сильнее, чем если бы Ная устроила сцену.

Про командировку я сказал столько, сколько положено: во вторник везу начальницу в филиал, вернёмся в среду, склад, бумаги, скука. Витёк потребовал привезти ему магнитик, Ленка — не опозорить отдел. Про гостиницу никто не спросил, и я тихо радовался, стараясь выглядеть не слишком счастливым.

Где-то между тостами потянуло на философию, подумалось, за что, собственно, семь лет терплю этого человека в пиджаке. В свой первый год работы по молодости и неопытности я умудрился отправить гружёную фуру в Челябинск вместо Чусового. Витёк тогда не сказал ни слова из тех, что так и напрашивались. Он просто сел рядом, и мы до ночи обзванивали половину Урала, пока не развернули машину с полдороги. Утром он сказал начальству: «Мы напутали». Мы!

У дальнего окна гитарист, весь вечер игравший что-то ненавязчивое, взял несколько быстрых аккордов и завёл мелодию повеселее. Ленка немедленно утащила Наю, пообещав показать, как у нас пляшут. Следующие несколько минут мы с Витьком наблюдали, как его жена учит мою… подругу по переписке чему-то современному. Та схватывала на лету и добавляла незнакомые движения, которые смотрелись отлично.

— Хорошая она у тебя, — сказал Витёк без всякого балагурства. — Не знаю, откуда ты её выписал, но держись за эту девчонку обеими руками.

— Держусь, — сказал я, не отводя глаз от танцпола.

Потом гитарист сжалился и заиграл медляк. Ленка вернулась за Витьком и выволокла его на танцпол за рукав пиджака. Ная подошла ко мне и протянула руку. В туфли она переобулась ещё в гардеробе и теперь была выше на ладонь.

— А мы чего сидим? — Она посмотрела на меня, потом на танцпол.

— Я могу всё испортить. — Я покосился на её туфли. — Они ведь новые.

— Увернусь. — Ная шевельнула пальцами, и пришлось вложить свою ладонь в её.

Танцевал я примерно так же, как грузил, — раз-два, и главное — ничего не уронить. Ная подстроилась после первого же шага и положила ладонь мне на плечо, не глядя выбрав здоровое. Танцевали в её мире наверняка иначе, но со мной она справлялась. Я старался хотя бы не смотреть всё время под ноги.

— Ты перестал считать людей в зале и следить за дверью, — сказала она негромко, прислонившись щекой к моему плечу. — Уже целый час.

— Заметила? — Я чуть не сбился с шага.

— Я всё замечаю. — Её ладонь на плече стала чуть тяжелее. — Мне нравится, когда ты просто здесь.

Витёк за Наиной спиной что-то говорил Ленке, та смеялась, не переставая танцевать. Я вдруг подумал о ночной охоте. Хорошо, что грызни попались нам. Пусть для этих двоих вечер так и останется вечером с рёбрами, пивом и танцами.

Счёт мы поделили после короткой позиционной борьбы. Витёк требовал, чтобы платил виновник торжества (с повышения положено), а я напомнил, что премию получу только в январе. Сошлись на том, что сейчас платим пополам, а в январе стол с меня. Ленка на прощание обняла Наю, шепнула ей что-то, от чего обе засмеялись, и объявила, что теперь мы дружим семьями, нравится нам это или нет.

Их такси ушло первым, а мы, решив подышать, пошли пешком и свернули на набережную.

Кама лежала чёрная и широкая, снег падал на воду и пропадал без следа. Редкие машины проезжали за спиной. Мы миновали шумную компанию у фонаря, и вскоре впереди осталась только пустая дорожка вдоль парапета.

— Спасибо тебе за этот вечер. — Ная поправила шарф и посмотрела на меня.

— За что? Столик бронировал Витёк. — Я усмехнулся, но она не поддержала шутку.

— За всё остальное. — Она немного помолчала, глядя на реку. — Я на несколько часов почувствовала себя обычной женщиной, которая приехала к своему мужчине. Можно надеть красивое платье, познакомиться с его друзьями, потанцевать. Мне этого очень не хватало, Александр. Хочу ещё когда-нибудь так посидеть.

— Сходим. — Я обошёл скользкое место и придержал её за локоть. — Мне тоже понравилось. Хотя утром я думал, что покупкой рубашки всё испорчу.

— Рубашка тебя спасла. — Ная усмехнулась и взяла меня под руку. — И быть твоей девушкой мне тоже понравилось.

— А я под конец вообще забыл, что мы изображаем пару. — Я улыбнулся ей.

— Значит, хорошо изображали. — Она устроилась ближе, и какое-то время мы шли молча.

У следующего фонаря Ная заговорила снова.

— А Лена всё ждала, что я начну ревновать. — Она покосилась на меня. — Заметил, как она заговорила про твою начальницу?

— Заметил. — Я вспомнил Ленкин испытующий взгляд. — Ты хорошо ответила.

— Я сказала, что думала. — Ная пожала плечами. — Элина красивая. Но я ведь рассказывала тебе, у нас мужчина мог жить с несколькими женщинами. Мне это никогда не казалось дурным, и сама я могла бы так жить. Если между вами что-нибудь будет, для меня это не повод ссориться с тобой.

Я помнил наш разговор за ужином. Тогда отшутился насчёт сериала, сейчас слушал внимательнее.

— Ты только не вздумай потом врать. — Ная чуть крепче сжала мой локоть. — Лучше от тебя услышать, чем самой догадаться, а потом смотреть, как ты выкручиваешься.

— Не собираюсь я тебе врать. — Я покачал головой.

Ещё несколько шагов она прошла молча.

— А если мы с тобой будем вместе, я хочу быть первой, Александр. — Ная остановилась у парапета и повернулась ко мне. — Той, к кому ты возвращаешься домой.

— Ты у меня теперь ассоциируешься с домом. — Я накрыл её варежку ладонью. — Ещё недавно такого не было.

Она улыбнулась, немного постояла рядом, глядя на реку, а потом снова взяла меня под руку.

— Пойдём, Александр. — Ная потянула меня от парапета. — Я начинаю мёрзнуть.

Воскресенье прошло спокойно. Я отсыпался, потом разложил на столе бумаги по филиалу и до вечера разбирался с остатками и расхождениями за три квартала. К ужину у меня созрел список вопросов к местному кладовщику, от которого ему захочется уволиться. Отдельной стопкой легли дела для Ивановой. Я начал писать ей памятку по поставщикам — кто врёт про сроки, кто про цены, кому нельзя платить вперёд.

Поздно вечером Ная замерла с пультом в руке.

Я уже знал эту неподвижность и взял телефон. На часах было 22:33. Пока Ная прислушивалась, я открыл хронику и записал время.

— Двое, — сказала она через полминуты. — Мелкие. Далеко, на самом краю, я их еле слышу. От промзоны вдоль железной дороги уходят на восток. Быстро уходят.

— К нам? — Я открыл список контактов.

— Нет, мимо. — Она прислушалась ещё и повернулась ко мне. — Всё, вышли за край, не слышу больше.

Я прикинул расклад, и он мне не понравился. Петрович с прокушенным плечом, твари уже за пределами Наиного слуха. На полог у неё лежали две старые монеты, ещё одна оставалась в общей банке. Только куда теперь идти? Носиться по промзоне вслепую, надеясь случайно наткнуться на эту пару, я не собирался.

— Раз они не пошли к домам, пускай с ними разбираются другие охотники. — Я убрал палец с кнопки вызова. — Скорее всего, мы их вообще не найдём.

Но Петровичу всё равно позвонил.

— Двое прошли на восток вдоль железки, к нам не сворачивали, — доложил я. — На всякий случай предупреждаю. Мы не идём, след уже потеряли.

— Принял, — сказал он так буднично, будто всю жизнь ждал от меня таких звонков.

Я положил телефон на стол. Ная ещё немного посидела неподвижно.

— Они прошли мимо не случайно, Александр. Я закрылась.

— Закрылась? — Я посмотрел на неё внимательнее.

— Втянула тепло. — Она положила ладонь на стену, как кладут руку на бок печи, проверяя, тёплая ли. — Помнишь, говорила, что я — самое тёплое на этом берегу, очаг посреди поля, гори не гори, видно за версту. Я прожила здесь достаточно и вросла в этот дом по-настоящему. Теперь это мой очаг, здесь я могу прикрыть огонь, затворить ставни, и тогда снаружи меня совсем не слышно.

— С каких пор? — Я подался к ней.

— Пробую четвёртую ночь, сегодня впервые проверила на настоящих. — Она не удержалась и улыбнулась. — Они прошли в полуверсте и даже не свернули ко мне!

Я придвинулся вместе со стулом. Выходит, Ная больше не будет собирать тварей со всей округи. Очень вовремя перед моей поездкой в филиал. Оставалось выяснить, насколько на это можно положиться.

— А что может помешать? — Я посмотрел на её ладонь, всё ещё прижатую к стене.

— Работает только здесь, в этих стенах. — Она стала загибать пальцы. — Выйду за порог — снова очаг в поле. Пока ставни затворены, мне нельзя колдовать в полную силу, нельзя выходить и нельзя проливать кровь. Один порез — и всё настежь. Зверя оно обманет, а того, кто знает адрес и придёт целенаправленно, нет.

— То есть монеты оно не ест, полога не требует, и если ты сидишь дома тихо, то для тварей не существуешь, — свёл я условия в одну строку.

— Да. — Она улыбнулась, заметив, как я выдохнул.

— Ну, Ная, это лучшая новость за месяц! — Я откинулся на спинку стула. В командировку сразу стало собираться легче.

— Знаю, — скромно сказала она. — Раньше мне нечем было прикрыться, а теперь есть. Дом, между прочим, твой, так что часть похвалы можешь оставить себе.

Потом я открыл хронику и занялся арифметикой. В пятницу в 23:52 Ная почуяла троих, в воскресенье в 22:33 — двоих. Между отметками сорок шесть часов сорок одна минута.

Дальше начинался тонкий лёд, и я сразу себе об этом напомнил. Я сравнивал не «прореха открылась» с «прореха открылась», а два момента, когда чужие твари вошли в радиус слуха хранительницы. Маршруты и скорость у них разные, да и слух — не циркулем очерченный круг. Цифра с минутами выглядела солидно, пока не вспомнишь, из чего она собрана.

И ещё одно я записал отдельно, чтобы не забыть. Пятничную тройку вели на поводке, хозяин мог придержать их у дыры сколько угодно и выпустить, когда счёл нужным. Возможно, я сравнивал не два открытия прорехи, а прореху с чужим расписанием.

Но если (а это большое «если») интервал удержится, следующие гости могли объявиться во вторник вечером где-то между половиной девятого и десятью. Середина окна выходила на 21:14.

А во вторник вечером я буду находиться в двухстах километрах отсюда.

Я занёс расчёт в хронику и приписал внизу: «Проверить по следующему появлению». По двум отметкам расписание не составишь, но теперь хотя бы было с чем сравнивать.

Понедельник начался с Ивановой. Она пришла с ежедневником толщиной в кирпич и с ручкой на верёвочке. Я сразу понял, что дела передаю в надёжные руки. Осталось предупредить, на чём обычно попадаются новички.

Мы прошли по списку поставщиков. Обсудили, кто задерживает, кто путает ассортимент, кто не врёт, но забывает. Я показал три договора, которые нельзя выпускать из рук, и оставил ей памятку на два листа. Иванова записывала всё, включая мои междометия.

— А если поставщик скажет, что цена действует только сегодня? — спросила она.

— Перезвоните завтра. — Я закрыл очередной договор и подвинул его к ней.

— А если завтра она уже не действует? — Иванова смотрела недоверчиво.

— Значит, сегодня он впервые сказал вам правду. — Иванова записала и это.

«Уралкрепёж» которую неделю кормил нас завтраками по метизам. Эту проблему я отдал ей целиком и безвозмездно, вместе с правом принимать решение.

С Элиной Викторовной мы встретились в десять. Кабинет не изменился, снежинка верно несла вахту на подоконнике. Начальница положила передо мной итоги последней инвентаризации, акты о расхождениях за три квартала, список из четырёх фамилий тамошних сотрудников и график на два дня. Во вторник работаем до вечера, в среду до обеда.

Я в ответ разложил два распечатанных маршрута. Основной по трассе и запасной южнее с крюком в сорок километров, если заметёт перевал у водохранилища.

— Обещают метель? — спросила Элина, не поднимая головы.

— По прогнозу нет, но ему я верю примерно как поставщикам, — ответил я как есть.

Следом показал заправку на сто сороковом километре и кафе при ней. Тамошний борщ хвалили дальнобойщики, а у этих людей с едой строго. Смета окончательная, с пятницы цифры не изменились. Бронь подтверждена, «Кама», одна ночь со вторника на среду, завтрак включён, до филиала шестьсот метров пешком.

Элина просмотрела всё быстро, но на смете задержалась. Начальница подняла глаза, и мне на миг показалось, что сейчас прозвучит что-то одобрительное.

— К шести, не опаздывайте, — сказала она. — Машину с вечера возьмёте в гараже.

— Понял. — Я записал время в телефон.

— И вот ещё что, Тихонов, — добавила она, когда я уже стоял в дверях, держась за ручку. — Термос у вас есть? Кофе в этом филиале наливают из ведра.

— Найдётся. Спасибо, что предупредили. — Я вписал термос в список вещей.

Витёк за соседним столом провожал меня в командировку по всей науке.

— Главное — чеки. — Он постучал ручкой по моей папке. — Потеряешь чек, считай, съездил за свой счёт. И про магнитик помнишь? Я собираю.

— У тебя их нет. — Я обернулся к нему. — Ни одного не видел.

— Вот с твоего и начну, — не смутился Витёк.

Ближе к концу дня пришла Иванова, доложив, что поставка «Уралкрепежа» будет в четверг, письменное подтверждение получено, а поставщик обиделся.

— Значит, всё поняли правильно, поздравляю с боевым крещением. — Я принял у неё распечатку и положил в папку.

Вечером я собирал сумку, обычную спортивную, неприметную. Сложил рубашку, свитер, бритву, бумаги и аптечку, которую днём пополнил бинтами, салфетками и антисептиком. После Петровичевой травмы там оставалась половина. Стальной фонарь с петлёй и топорик положил сверху, чтобы не рыться за ними в вещах. Рядом пристроил налобник и рабочие перчатки. Со стороны — обычный командировочный. Если копнуть, просто очень запасливый.

Проверил внутренний карман куртки. Обе свежие монеты были на месте, весь мой неприкосновенный запас. Застегнул молнию. Дома из моей доли не оставалось ничего, десять сгорели в счётчике, две ехали со мной.

Последние четыре заговорённых огурца Ная переложила в небольшой пластиковый контейнер, а пустую банку вымыла и поставила сушиться.

— От простуды. — Ная прижала крышку контейнера, пока та не щёлкнула, и убрала его мне в сумку. — И вообще.

За ужином договорились, как быть эти два дня. Во вторник с вечера Ная затворяет ставни и сидит дома. Не колдует, за порог не выходит, для чужого нюха её нет. Петровичу я позвонил. Он согласился смотреть за двором из окна и держать телефон под рукой. С его плечом в бой пока нельзя, а Ная без меня не охотится. Если твари всё же придут, созваниваемся. За ними никто не выходит, оба остаются за своими стенами.

— Ты тоже там не хорохорься, — сказала Ная, забирая у меня список, который я порывался перечитать снова. — Только склад, бумаги и начальница. Самое опасное в твоей поездке — кофе из ведра.

— Договорились. — Я всё-таки заглянул в список у неё в руках. Ная заметила и отвела лист подальше.

— И звони. Мне положено знать, где мой защитник. — Она вернула список и разгладила загнувшийся уголок. — Просто волнуюсь.

Утром во вторник я подъехал к офису без двадцати шесть. В свете фонарей снег казался жёлтым, мороз был несильный, дорогу успели расчистить. В машине давно было тепло. Пока ждал, протёр фары и проверил сумку в багажнике, чтобы железо не звякало на ухабах.

Элина появилась без десяти с маленькой дорожной сумкой в руке, в тёмном пальто, со стальным термосом под мышкой, собранная и холодная, только глаза чуть темнее обычного. Я уже знал, что так у неё выглядит недосып.

Я забрал у неё сумку и открыл багажник. Элина заглянула туда и задержала взгляд на моей поклаже.

— Тихонов, мы едем проверять склад, а не брать его штурмом.

— На зимней трассе лучше быть готовым ко всему, — обтекаемо ответил я.

— Именно этого ответа я и опасалась. — Она села, пристегнулась и открыла на коленях папку. — Поехали.

В шесть ноль-ноль мы тронулись. Улицы были пустые, светофоры мигали жёлтым. Дома оставалась Ная, через двор Петрович с ломом и прокушенным плечом. На полог у неё были две старые монеты, ещё одна лежала в банке из-под кофе. Оставалось надеяться, что не понадобятся.

До середины намеченного окна оставалось около пятнадцати часов. Зная это, я всё равно ехал, потому что так договорились.

Всего два дня и одна ночь, успокаивал я себя, выводя машину на трассу. Склад, бумаги, борщ на сто сороковом…

Пока мне всё ещё казалось, что главная сложность командировки — это провести с начальницей ночь в одном номере.

Арт

Глава 15

Первые полсотни километров Элина Викторовна молчала. Читала документы при тусклом свете лампочки, делала пометки, изредка сверялась с телефоном. Я вёл машину и смотрел на дорогу — тёмную, ровную, с редкими фурами навстречу. Уютно гудела печка, за окнами тянулись чёрные ёлки в снегу.

Разговор с Наей нет-нет да и вспоминался. Я покосился на Элину Викторовну. Она хмурилась над какой-то накладной и, похоже, меньше всего думала о предстоящей ночёвке. Мне тоже стоило заняться делом. До филиала оставалось больше двух часов, а в голове уже крутился первый вопрос к кладовщику.

На сто сороковом километре я свернул к заправке с кафе. Элина Викторовна оторвалась от бумаг и с сомнением посмотрела на вывеску «У Михалыча». Краска на ней облезла, зато стоянка была забита фурами.

— Дальнобойщики хвалят. — Я заглушил двигатель и потянулся за шапкой. — Проверим отзывы.

— Дальнобойщики хвалят всё, где наливают больше трёхсот граммов, — произнесла она холодным тоном, но из машины вышла.

Борщ оказался неожиданно приличным, густым, с мясом и свежей сметаной. К нему принесли тёплый хлеб и чеснок. Пару минут мы ели молча. Элина Викторовна перестала коситься на клеёнку и даже отложила телефон, который до этого лежал у неё под рукой.

С кофе вышло хуже. Элина Викторовна сделала один глоток и отставила чашку.

— Что они туда положили? — Она поморщилась и придвинула к себе термос. — Больше экспериментировать не буду.

— А я свой термос забыл на кухне, хотя внёс его в список. — Я заглянул в чашку и решил тоже не рисковать.

— Запись вас не согреет, Тихонов. — Она отвинтила крышку и налила себе кофе. Подумала, сняла с термоса вторую чашку, наполнила и протянула мне. — Держите. Вам ещё вести машину.

Кофе у неё был настоящий, крепкий, с какой-то едва заметной пряностью. Я поблагодарил и сделал осторожный глоток. За окном дальнобойщик в расстёгнутой куртке выгуливал маленькую лохматую собаку. Та упиралась лапами в снег и явно предпочла бы вернуться в кабину.

Элина Викторовна тоже наблюдала за ними. Без папки в руках и привычного недовольства на лице она выглядела мягче. Даже не верилось, что через час с небольшим кому-то придётся отвечать на её вопросы.

— Вы давно в компании, Тихонов? Семь лет? — спросила она, не оборачиваясь от окна.

— Восьмой год пошёл. — Я машинально сосчитал годы и сам удивился, сколько набежало.

— Восьмой. — Она кивнула своим мыслям. — И за семь с лишним лет вы ни разу не спросили о повышении. Я думала, вы из тех, кто досиживает до пенсии. Потом посмотрела вашу сверку по «Уралтрубе» за прошлый месяц. Досиживающие так не считают.

— Считать интереснее, чем ходить просить. — Я пожал плечами. Другого объяснения у меня не было.

— Вот поэтому вы здесь, а не Крылов из отдела продаж, который напоминает о себе каждый квартал. — Она завинтила термос и встала. — Выезжаем. Хочу приехать раньше, чем они допишут вчерашние документы сегодняшним числом.

Уже в машине телефон коротко звякнул. Ная: «Дома тихо. К вечеру закрою ставни. Не геройствуй. И съешь огурцы, они для этого и лежат».

«Принял», — ответил я, пока стояли у кафе, убрал телефон и вырулил на трассу.

До райцентра добрались в половине десятого. Филиал стоял на окраине за бетонным забором: длинный склад из серых панелей, пристройка с конторой, двор с колеёй в снегу. Машину я загнал к задней погрузочной рампе, поближе к воротам, чтобы потом не тащить сумку и документы через весь склад.

Заведующий выскочил встречать нас сам. Семёныч, кругленький и суетливый, пожал мне руку обеими и долго не отпускал, а на Элину Викторовну смотреть боялся.

— Мы вас ждали, готовились. — Он наконец выпустил мою руку и посторонился, пропуская начальницу.

В дверях конторы за его спиной толклись ещё трое. Учётчица Галина Викторовна прижимала к груди папку. Кладовщик Толик поздоровался куда-то в пол и убрался за чужие плечи. Третий шагнул навстречу и протянул руку — Геннадий, старший по приёмке. Чистая спецовка, связка ключей на поясе, уверенный взгляд. Из всей четвёрки он один не пытался заранее оправдаться.

Загранников среди них не было ни одного.

Папку у Галины Викторовны я забрал сразу и в четверть одиннадцатого раскрыл её на подоконнике. Верхняя накладная была выписана четвёртого ноября, а проведена восьмым.

— Программа старая, — сказал Семёныч мне в затылок. — Зависает.

Вторая отстала на три дня, третья на четыре. Дальше я листать не стал и пошёл на склад.

Там пахло холодным железом и соляркой. В ячейках под фитинги лежала труба, а сами фитинги нашлись у дальней стены, россыпью, на поддоне без бирки. Я спросил, сколько сейчас числится уголков. Семёныч оглянулся на Толика, Толик наморщил лоб и назвал число. По ведомости выходило на четыре паллеты больше.

— Так это ж мы ещё в ноябре… — начал Толик и осёкся, поймав взгляд заведующего.

Ругаться со всеми по очереди не былосмысла. Вопросов хватало, а спрашивать полагалось с Семёныча, который и без того потел. Я сел с ноутбуком в конторе, у батареи, и полез поднимать движение за квартал. Кто что принимал, когда и под какой подписью. Элина Викторовна устроилась напротив со своими договорами и до обеда меня не отвлекала. Семёныч носил нам чай и объяснения. Вторых было больше, чем первого.

Обед привезли из какой-то азиатской доставки, в картонных коробочках. Толик, жуя рис с мясом, пожаловался, что вчера провалялся дома с температурой под тридцать девять. Сегодня с утра пришлось выйти, потому что приехала проверка. Он говорил это Семёнычу с явной обидой, а я слушал вполуха, сверяя очередную накладную.

К двум часам блокнот у меня был исписан наполовину. Пересортица по трубе, четыре приёмки задним числом, два возврата без актов. И одна строчка, которая мне сразу не понравилась.

Возврат от ООО «Комфорт-Строй», оформлен в понедельник в 20:40. Закрытый металлический контейнер, заявленный вес — восемьсот килограммов, категория «сантехника, брак». Стоял он в задней зоне, у самых ворот.

У нас брак возвращали на открытых паллетах, чтобы кладовщик мог сразу его осмотреть и пересчитать. Этот контейнер приняли не вскрывая. Причём в акте стояла подпись Толика, который вчера лежал дома с температурой.

Я поднял талоны с весовой. По разнице взвешиваний гружёной и порожней машины выходило тысяча двести с лишним килограммов — на добрых четыре сотни тяжелее заявленного. Сверил пломбу. Номер на ней не совпал с номером в акте. А камера над задней рампой перестала писать вчера за полчаса до приёмки. Гена уже сообщил о поломке, но до ремонта пока никто не добрался.

На утро среды значилась заявка на вывоз контейнера. Забрать его должен был перевозчик «ИП Клюев», с которым мы раньше не работали. Указанный ИНН проверку не проходил, номер телефона не отвечал. Я попросил договор, но ни у Галины Викторовны, ни у заведующего его не нашлось.

— С этим возвратом надо разобраться сегодня. — Я разложил распечатки перед Элиной Викторовной. — По документам его принимал человек, которого вчера не было на работе. Вес не сходится, пломба тоже. Камера как раз сломалась, а завтра утром груз должен уехать. Кто его заберёт, толком никто сказать не может.

— Что предполагаете? — Она отодвинула свои договоры и взяла верхний лист.

— Возможно, под видом брака вывозят наш товар. Или приняли что-то чужое на передержку. — Я показал заявку. — Так или иначе, с документами здесь напутали слишком много даже для этого склада. Вывоз надо остановить, а контейнер открыть. И поговорить с тем, кто вчера его принимал.

Элина Викторовна сверила номера на двух листах, потом вернулась к заявке. Читать её второй раз не требовалось, но я не торопил.

— Знаете, Тихонов, — сказала она, откладывая бумаги, — я повышала вас за аккуратность. Похоже, взяла дешевле рынка.

Ближе к вечеру я сходил к машине за зачарованным фонарём и прошёлся по задней зоне. Из шести ламп там работали только две, и обе моргали. Контейнер стоял в углу у ворот, обычный трёхметровый ящик с облупленной краской. Я обошёл его, подсвечивая углы. Иней на швах лежал гуще, чем на стенах склада, но в неотапливаемом помещении такое не удивляло.

Гена гонял старый вилочный погрузчик, перетаскивая паллету чугунных радиаторов, килограммов на пятьсот. Освобождал проезд под завтрашний вывоз, как сам объяснил. Я сказал, что вывоз отменён до проверки груза. Гена кивнул, поставил машину у стеллажа и спрыгнул с подножки.

В шестом часу склад опустел. Галина Викторовна ушла первой, за ней Толик, потом уехал и Семёныч. Элина Викторовна отпустила его сама, велев утром принести недостающие документы. Гена остался открыть контейнер и объяснить, как его приняли.

Он охотно отвечал. Толика подменял по устной просьбе, вес не сверил, а пломбу, может, в дороге переставили. Я спросил, откуда тогда в акте взялась подпись Толика. Гена начал было рассказывать про спешку, сбился и предложил лучше сразу показать груз. К папке, которую я держал, он больше не тянулся.

Погрузчик всё ещё стоял с поднятой на метр паллетой. Я показал на него.

— Опустите груз. Технику с поднятыми вилами не бросают.

— Сейчас, — кивнул Гена, перебирая ключи. — Только замок сниму, чтоб второй раз не бегать.

Элина Викторовна отступила от погрузчика к контейнеру. Я остался рядом с ней, держа фонарь так, чтобы свет падал на скобу.

— Тут ещё створка заедает. — Гена дёрнул её за ручку, потом постучал ключом по краю. — Ломиком поддеть надо. Сбегаю за ним, потом груз опущу и откроем.

Он снял замок, повесил его на скобу и вышел через калитку в воротах склада. Я слышал, как заскрипел снег под его шагами. Потом скрип ускорился.

Я ещё успел подумать, что за ломиком так не бегают, — и тут внутри контейнера послышался удар.

Тяжёлый, глухой, одиночный. Так бьёт сорвавшийся с креплений груз. Мы с Элиной Викторовной переглянулись.

— Сместилось? — предположила она.

— Или там кто-то сидит. — Я взял Элину Викторовну за локоть и отступил от створки. — Лучше отойдём.

Второй удар пришёлся уже в дверцу.

Стенка контейнера выгнулась наружу с коротким визгом металла. По швам от угла до угла побежал густой белый иней. Изнутри донёсся скрежет, от которого я сразу вспомнил ночные гаражи и грызней.

Вопросов у меня больше не было.

— Элина Викторовна, назад! — Я направил фонарь на контейнер. За спиной была калитка, за ней машина с зачарованным топориком. Туда и обратно секунд десять. Справа, возле погрузчика, оставался проход за стеллаж. — Внутри тварь. Уходите за стеллаж!

Она не стала спрашивать, откуда я знаю. Быстро отступила, не поворачиваясь спиной к контейнеру, и на ходу стянула перчатки.

Третий удар вырвал створку из направляющих. Из контейнера выломилась тварь, какой я раньше не видел. Эту я бы точно запомнил.

Широченная грудь, длинные тяжёлые передние лапы, костяные пластины на лбу, плечах и спине. Сзади мелькнули короткие ноги, которые едва несли эту гору. Кожа пепельно-серая, голая, только по хребту торчала редкая жёсткая щетина. Тварь держалась низко, почти касаясь брюхом бетона. От неё тянуло таким холодом, что я почувствовал его даже сквозь куртку.

Тварь не осматривалась и не медлила. Поведя мордой в воздухе, она двинулась прямиком на эльфийку. Рывки перебрасывали тяжёлую тушу вслед за передними лапами. Я стоял ближе, живой и тёплый, — а эта дрянь прошла в метре, даже не повернув головы, как будто меня вообще не существовало.

— Ломарь! — Элина отступала вдоль стеллажа, следя за тварью. — Лоб и плечи не руби, там броня! Целься по ногам и горлу!

Эльфийка выбросила руку, и поперёк прохода выросла ледяная преграда высотой по колено. Она с хрустом поднялась прямо из бетона. Я успел только моргнуть. Видеть чужую магию вблизи оказалось совсем не так приятно, когда рядом находится опасный зверь.

Ломарь прыгнул. Вся его туша снялась с места, махнула метра на три и грохнулась на сверкающую стену. Лёд лопнул, но замедлил тварь. Потеряв равновесие, она повалилась на бок и смела пустой стеллаж. От жуткого грохота зазвенело в ушах.

Я оглянулся на калитку. Гена уже наверняка добрался до своей машины, а мы остались с его грузом. Очень хотелось спросить приёмщика, чем именно ему заплатили за эту услугу.

Я поднял фонарь и направил луч в красные глазки. Ломарь взревел и замотал башкой. Ослеп он на секунду, не больше, потом снова повернулся к Элине. Но ей хватило и этого. Она довернула кисть, и переднюю правую лапу чудовища схватило льдом, приморозило к бетону.

— Долго не удержу! — Элина стиснула зубы, следя за трещинами во льду. — На нём что-то есть, рассеивает мою магию!

— Дай мне десять секунд! — Я попятился к калитке. — Топор в машине!

— Беги! — Она вытянула вторую руку, и лёд полез выше по лапе.

Сумка лежала у самой дверцы — я специально уложил её так, чтобы железо оказалось сверху. На ощупь вытащил топорик и бросился назад. Из склада донёсся треск, будто кто-то ломал толстую доску.

Ломарь вырвал лапу, оставив на бетоне лоскуты серой шкуры, и прыгнул к Элине. Одним рывком преодолел половину расстояния. Она стояла у соседнего стеллажа с вытянутой рукой, бледная, тяжело дышащая. Между ней и тварью поднималась новая ледяная преграда, но на этот раз слишком медленно.

Я прыгнул сбоку и плечом вытолкнул Элину за стеллаж. Развернуться уже не успел. Лапа, которой ломарь собирался прижать добычу к полу, ударила точно по моей спине.

Железная кожа выдержала. Меня снесло, прокатило по бетону и приложило боком о паллету с фитингами, какое-то время я не мог дышать. Во рту стало солоно. Где-то рядом крикнула Элина, снова затрещал лёд. Я упёрся локтем в пол и кое-как втянул воздух.

Топорик всё ещё был в правой руке. Фонарь выскользнул, но повис на петле, и я перехватил его, пока поднимался. Элина отступила вдоль стеллажа. Ломарь разворачивался следом за ней, а я оказался у погрузчика. Поднятая паллета нависала над проходом.

— Эй! Сюда! — Я направил свет в морду твари и шагнул ей наперерез. — Меня забыл?

На этот раз я держал луч на глазах, не давая снова прицелиться в Элину. Ломарь оскалился, дёрнул головой и развернулся ко мне. Пусть он охотился за ней, но я стоял на пути и мешал.

Я попятился к погрузчику и нажал на кнопку включения. К счастью, она сработала, и двигатель недовольно затарахтел. Новая тварь умела далеко прыгать, осталось дождаться нужного момента.

Ломарь припал к полу, задние лапы напряглись и наконец тяжёлая туша сорвалась с места.

Я отскочил вправо, к подножке. Ломарь грохнулся под поднятую паллету и ткнулся передними лапами в основание мачты. Попытался развернуться, но зацепил плечом опору. Я дёрнул за рычаг, снова бросив фонарь.

Паллета пошла вниз. Ломарь вскинул голову, ища, куда вылезти, но полтонны радиаторов быстро легли ему на спину и придавили к земле. Под тяжестью груза зверь прижался брюхом к бетону. Он взревел, распластал передние лапы пытался выскользнуть из-под груза с их помощью. Я отпустил рычаг и соскочил с подножки.

— Держи ему голову! — Я указал топориком на высунувшуюся из-под паллетыголову.

Элина поняла сразу. На глазах и ноздрях ломаря выступил лёд. Ослепшая тварь задрала морду, пытаясь содрать его о край поддона, и подставила незащищённое горло.

Я ударил снизу, под челюсть, и тут же вбил стальной корпус фонаря в глаз. Зачарованный топорик вошёл глубоко. Ломарь рванулся так, что я едва удержал рукоять.

Потом лапы вытянулись и замерли. С потолочной балки ещё сыпалась пыль. Я вытащил топорик и положил оружие на ближайший поддон. Рядом пыталась отдышаться Элина, а я ощущал странное спокойствие. Тарахтение погрузчика стало вдруг невыносимым. Я потянулся к кнопке и заглушил мотор.

Первым делом я доковылял до калитки и выглянул во двор. Машины Гены уже не было. Ворота за проходной стояли открытыми, из них на дорогу уходила свежая колея. Я забрал аптечку и бутылку воды, вернулся в склад и задвинул засов. Только после этого позволил себе прислониться к стене.

— Хорошо. — Элина Викторовна проследила за моим движением. — Пусть пока никто сюда не ходит. Вы вообще живы, Тихонов?

— Уточняю. — Я осторожно разогнулся. Спина заболела сильнее, реагируя на каждый вдох. — Вроде да. А вы?

— Прекрасно. — Она попыталась застегнуть жакет, но пальцы не слушались. — Если не считать дрожащих рук.

Я расстегнул куртку и ощупал бок. Болело, но терпимо, дышал я уже ровнее. Значит, до гостиницы доберусь, а там посмотрим. В аптечке нашлось обезболивающее. Запил таблетку водой, вытер салфеткой разбитую губу и протянул бутылку Элине Викторовне. Она взяла её обеими руками.

— Сильно досталось? — Она вернула воду и посмотрела на мою спину, словно могла что-то разглядеть через куртку.

— Жить буду. Работать — по обстоятельствам. — Я застегнулся, стараясь лишний раз не поворачивать плечи.

Она хотела что-то сказать, но только кивнула и отошла к разбитой ледяной преграде. Присела, коснулась края трещины.

— Моя магия может сковать тварь гораздо сильнее, — сказала она наконец. — А здесь мою силу что-то рассеивало. Надо посмотреть, в чём его привезли.

Ломарь тем временем начал рассыпаться. Шкура тускнела, туша оседала под радиаторами, и вскоре из-под паллеты повалила серая пыль. Среди неё блеснуло золото. Я выждал ещё немного, пока зверь не исчез совсем, потом завёл погрузчик и приподнял груз. На бетоне лежали монеты.

Сдал назад, опустил вилы на пол и выключил мотор. Присел у серого пятна, смёл пыль с первой монеты, второй, третьей… Живой морозный узор, знакомое тепло в пальцах. Я собирал их в ладони, пересчитывая. Тринадцать штук.

Когда поднялся, Элина Викторовна уже стояла рядом.

Она перевела взгляд с монет на меня. Я ссыпал их в карман, не зная, чего теперь ждать. Мимо сегодняшних событий уже не пройдёшь, сославшись на странное освещение.

— Давно охотитесь, Тихонов? — Она говорила спокойно, без прежней начальственной резкости.

Врать смотрящей Дома Ясеня было бы глупо. Рассказывать ей про Наю, строки перед глазами и всё остальное мне тоже не хотелось.

— Недавно начал. У моего дома твари завелись, стали ходить по ночам. — Я потёр ладонью затылок. — Ну, освоился понемногу. Эта не первая, но раньше мне их не привозили в контейнерах.

— Недавно, значит. — Она помолчала, разглядывая меня. — У вас есть ко мне вопросы, Тихонов?

— Разумеется, но давайте хоть отсюда выберемся. — Я оглянулся на вскрытый контейнер. — На сегодня мне впечатлений хватает.

— Хорошо. — Элина Викторовна кивнула на топорик. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, Тихонов.

Я кивнул. Самому хотелось задать ей вопросов десять, но не на холодном складе, возле разбитого контейнера. Вспомнив про добычу, достал монеты обратно.

— Как делить будем? — Я раскрыл ладонь. — Вы его держали, пока я за топором бегал.

— Оставьте себе. — Она даже не посмотрела на золото. — И не спорьте, Тихонов. Вы сегодня закрыли меня собой. Спасибо.

Тринадцать новых монет плюс две моих — пятнадцать. Пять из них я мысленно отложил Нае.

Потом мы занялись контейнером. Гену я набрал первым делом, но телефон был выключен. Сфотографировал документы и отправил снимки Элине Викторовне, на случай возможной пропажи. Камеру над рампой, как выяснилось, просто обесточили в щитке. А на полу контейнера, под клочьями упаковки, нашёлся обрывок то ли ремня, то ли жгута. На нём держалась кованая стальная скоба в виде ветки с длинными шипами.

Я уже видел этот знак. На лацкане у незваного гостя, который приезжал к Элине Викторовне в четверг.

Я подсветил фонарём, пока Элина Викторовна осматривала находку. На внутренней стороне замочной скобы торчал ещё один обгоревший лоскут. Она сравнила оба обрывка, потом провела над ними пальцами. В воздухе блеснули крошечные льдинки.

— Здесь был узел. Дорогая работа. — Она растянула обрывок ремня и показала мне оплавленный край. — Сдерживал тварь, пока контейнер был заперт. Замок сняли, узел распался. Даже открывать не пришлось.

— А почему он сразу пошёл на вас? — Я придержал фонарь, чтобы свет не бил ей в лицо. — Я ведь ближе стоял.

— Ему дали мой след. — Элина Викторовна снова посмотрела на скобу. — И защитили от холода. Ломаря готовили именно против меня.

— Такой след можно снять с кого угодно? — Я вспомнил нашу квартиру. Если зверю можно указать, за кем идти, одних Наиных ставней может не хватить.

— Если уметь. — Она сжала скобу в ладони. — Умеющих немного, всех знаю поимённо. Только от этого не легче.

— А ветка с шипами? — Я кивнул на её руку. — Чей-то знак?

— Знакомый. — Элина Викторовна убрала скобу в пакет для документов и спрятала его во внутренний карман. — Но сначала надо выяснить, как она здесь оказалась. Могли и нарочно оставить, чтобы я пошла выяснять отношения не с теми.

Она сфотографировала контейнер, вмятины, наледь и пыль от туши. Потом открыла список контактов, задержала палец над экраном, но звонить не стала.

— Сообщать пока не будете? — Я кивнул на телефон.

— Сообщу. Тем, кому доверяю. — Она убрала телефон. — О поездке многие знали. Но груз привезли точно к нашему приезду, а тварь готовили под мою магию. Прежде чем рассказывать о произошедшем, я хочу понять, кто за этим стоит.

Обычный складской учёт на сегодня закончился. Я вернулся в контору за ноутбуком и сел составлять акт. «Грубые нарушения при приёмке, повреждение стеллажа, доступ в заднюю зону запрещён до служебного расследования». В приложении пошли фотографии разбитого оборудования. На них всё выглядело как последствия обычной складской аварии. Чудовище к тому времени исчезло.

Элина Викторовна позвонила Семёнычу. Велела передать охране, чтобы Гену в случае появления задержали у проходной и немедленно связались с ней. Заднюю зону утром не открывать, товар не трогать.

Заведующий начал что-то спрашивать, но она оборвала его и назначила встречу на восемь. Потом мы ещё долго сверяли бумаги. Я выписывал номера накладных, прикладывал талоны с весовой и сохранял всё, что могло понадобиться. Начальница читала готовые листы, подписывала и откладывала в отдельную папку. Час за часом уходили на работу, ради которой мы сюда приехали, только вопросов теперь стало гораздо больше.

Когда закончили с актами, оставалась уборка. Серую пыль ещё можно было принять за обычную складскую грязь, но бурые пятна у контейнера требовали тряпки. Я нашёл в подсобке ведро и метлу. Элина Викторовна набрала воды и взялась за пятна, пока я сгонял пыль в кучу.

Метла оказалась старая, лысоватая. Половина того, что я сметал, взлетала и садилась обратно. Я махал ею минут двадцать, стараясь не поворачивать корпус, но спина всё равно ныла. К концу уборки мне уже казалось, что убить ломаря было проще, чем убрать за ним.

— Топорик мне заговорили, а вот метлу не догадались, — пробормотал я, подбирая последние комки пыли.

— Вы что-то сказали? — Элина Викторовна подняла голову. Она уже отмыла пол и складывала наши бумаги в папку.

— Нужно вписать в смету заговорённую метлу. — Я опёрся на черенок и оглядел результат своих трудов.

— Впишите в раздел «Прочие расходы». — Она защёлкнула папку и посмотрела на жалкие прутья. — Эту бухгалтерия точно не одобрит.

Грязную воду я слил, а собранную пыль вынес за ворота и высыпал в сугроб у забора. Сверху набросал снега. Когда вернулся, Элина Викторовна стояла у калитки с термосом.

Теперь склад выглядел как место аварии. Сбитый стеллаж, рассыпанные фитинги, разбитый контейнер. На улице уже давно стемнело, часы показывали начало десятого. Элина Викторовна отвинтила крышку термоса, разлила остатки кофе и протянула мне чашку. Пальцы у неё ещё немного дрожали.

— За успешную проверку, Тихонов. — Онаторжественно подняла свою крышку.

— За то, что она закончилась. — Я осторожно чокнулся с ней. Кофе давно остыл, но после пыли был хорош и такой. Мы допили его у ворот, собрали вещи и наконец заперли заднюю зону. Я придерживал фонарь, пока Элина Викторовна ставила пломбы.

Уже в машине, прежде чем тронуться, я достал телефон. От Наи пришли два сообщения. Первое в начале девятого. «Ставни держу. В доме тепло и тихо, снаружи никого не слышу. Петрович написал, что пьёт чай у окна. Не выходим». Второе, совсем недавнее. «У нас всё тихо. У тебя как дела? Скоро закончите?»

Я посмотрел на время. 21:14, середина моего приблизительного окна. Ная никого не слышит, но это ещё ни о чём не говорит. Твари могли пройти в стороне, а могло и вовсе не быть никакого расписания. Ломаря сюда привезли на машине — его в расчёт не возьмёшь. Я записал в хронику «тихо» со знаком вопроса и ответил Нае, что уже едем в гостиницу. Саму проверку решил обсудить позже. Для начала хотелось оказаться в тепле и поесть.

До гостиницы доехали за пару минут. «Кама» стояла там, где обещала карта, — три этажа, светящиеся окна, расчищенное крыльцо. За стойкой скучала администратор Людмила с высокой лакированной причёской, рядом стоял фикус. Я назвал бронь. Она посмотрела в монитор и виновато поджала губы.

— У нас авария. — Людмила развернула журнал к себе, хотя вся бронь была в компьютере. — Труба отопления лопнула, ваше крыло перекрыли. До завтра там точно не управятся. Но номер для вас оставили. Люкс, за ту же цену.

— Лучше два обычных. — Я поставил сумку у стойки. — Или другой с двумя кроватями, как бронировали.

— Уже всё занято. Завтра совещание дорожников, они почти всю гостиницу выкупили. — Она взяла ключ с деревянной грушей на брелоке и положила передо мной. — Мы из закрытого крыла людей еле расселили. Для вас только этот остался.

— Сколько в нём кроватей? — Элина Викторовна подошла к стойке и посмотрела на Людмилу.

— Одна, широкая. — Та замялась. — Раскладушек тоже не осталось.

Люкс и правда оказался люксом: большая комната, мягкий ковёр, тяжёлые шторы, в ванной джакузи цвета молодой бирюзы. Посреди комнаты стояла огромная кровать. Дивана в номере почему-то не было, а кресло стояло одно, узкое.

Мы задержались на пороге. Элина Викторовна оглядела номер, прошла к столу и положила папку. Я тоже поставил сумку. Тут слова Наи про начальницу вспомнились сами собой, но сейчас я охотнее поменял бы эту кровать на горячий ужин.

С едой пришлось выкручиваться. Ресторан внизу работал до девяти, а кухня закрылась на полчаса раньше. Зато в сумке нашлись контейнер с огурцами, пачка крекеров и две коробки корейской лапши. Лапшу я брал с собой первого года работы. Сколько ни планируй командировку, рано или поздно всё равно поужинаешь кипятком из гостиничного чайника.

Огурцов было четыре, последние из банки. Я поставил контейнер между нами. Ная знала, с кем я еду, и пайка хватало на двоих. Хорошо, что я не вспомнил про них днём.

— Это наш ужин? — Элина Викторовна взяла коробку с лапшой и повертела в руках.

— Через пять минут будет. — Гостиничный чайник закипел со второй попытки. Я залил обе коробки кипятком, накрыл крышками и поставил таймер. — Огурцы тоже берите.

Я снял крышку с контейнера, и по люксу поплыл дух чеснока, смородинового листа и крепкого рассола.

Лапша ещё немного похрустывала, когда я не выдержал и открыл коробку. Перемешал, попробовал. Горячо, остро, хорошо. Пришлось дуть на вилку, зато с каждой порцией становилось легче жить. Я схрустнул огурцом и подвинул Элине Викторовне крекеры. После сегодняшнего дня даже такой ужин казался вполне приличным.

Она устроилась на краю кровати, держа коробку за уголки, чтобы не обжечь пальцы. Я занял кресло и вытянул ноги. Бумаги лежали на столике, до завтра о них можно было не думать. Элина Викторовна справилась с лапшой раньше меня и даже допила бульон.

— Только в офисе не рассказывайте. — Она отложила вилку и потянулась за салфеткой.

— Что я кормил вас лапшой или что вам понравилось? — Я усмехнулся, поймав её взгляд.

— Про склад, Тихонов. — Она на миг стала серьёзной. — Остальное переживу.

Я кивнул. Складскую историю я и без того собирался оставить при себе. Элина Викторовна взяла огурец, откусила и с интересом посмотрела на него.

— А вот это хорошо. Домашние? — Она доела огурец и потянулась за вторым.

— С рынка, заговорённые. — Я подвинул контейнер ближе к ней. — Мы всю банку прикончили, Эти последние.э

— Купите ещё, когда будете там. На мою долю тоже. — Элина Викторовна собрала пустые коробки и отнесла к мусорному ведру.

Надо будет передать бабке с рынка, что её огурцы прошли проверку начальства. Хотя та, по-моему, и без нас знала себе цену. Я доел последний крекер, убрал пустой контейнер, нашёл в сумке чистую футболку и наконец посмотрел, где здесь можно лечь.

— Я на полу устроюсь. — Я потрогал ковёрноском, вроде мягкий. — Попрошу ещё одно одеяло, нормально будет.

Элина Викторовна перевела взгляд с кровати на меня. Я стоял чуть боком, чтобы поменьше тянуло спину. Она заметила и это, и то, как я опёрся на стол, снимая ботинок.

— Тихонов, — произнесла она, отодвигая мою сумку от кровати, — вам после сегодняшнего только на полу спать не хватало. Места здесь достаточно.

Арт