Эльф из Преисподней. Том 2

Глава 1

Смертные часто полагают, что темнота приносит избавление. Что она прячет от хищников, дарует отдых. Что темнота, в конце концов, — это обещание рассвета.

В моём случае темнота была лишь болью. И не болью тела — его я перестал чувствовать едва ли не раньше, чем закрылись глаза. Враждебные потоки божественной природы расщепляли меня на куски.

Яд и сладость Эллеферии, поглощённые ради силы, вступили в борьбу, и яд побеждал. Его поддерживала рана, нанесённая Ольгой. Из огненного осколка по моей сущности медленно, но верно расползалась яркая золотая нить, выжигавшая причудливую паутину.

Я ощущал её распространение, как, должно быть, заражённый личинкой овода ощущает копошение в своих внутренностях. Демоническая суть истаивала, её обрывки уносились в пустоту и пожирались в ней временем. Крошечное послесловие ангела — сколько боли оно принесло!

Едва удавалось взять под контроль кусочек своей сущности в одном месте, в другом его тотчас начинало уничтожать влияние Эллеферии. Она, глупышка, была не виновата; просто так вышло, что не все эмоции, составлявшие её, были со мной совместимы. Я метался из одного угла в другой, как загнанный зверь, стараясь предотвратить развоплощение, и не понимал, за что хвататься.

Всё расползалось, расходилось, растворялось. Туман Эфирия, составлявший мою природу, испарялся под действием враждебных сил. Места для неопределённости не оставалось — её уничтожала окончательность божественного.

При этом сдаваться я, разумеется, отказывался. И пусть каждый миг борьбы приносил с собой боль, которой я не испытывал ни разу за многие тысячи лет жизни, я продолжал борьбу.

И нащупал выход.

Я бы засмеялся, если бы у меня было горло. Само побуждение, впрочем, показывало, насколько я свыкся с материальным телом. Тревожный звоночек: оно ведь стало моей клеткой.

Но клетка лучше небытия.

Меня спасло клеймо Ткачей. Иронично, не правда ли?

Оставленный ими отпечаток успешно сопротивлялся развеиванию, напротив — уплотнился, чтобы противостоять слиянию божественных сил, бурливших во мне. Он с лёгкостью вставал на пути этих бушующих волн, и они разбивались об него, как штормовой океан разбивается о скалы.

Моё сознание влилось в него, преодолело отвращение, которое всегда проявляется при работе с тем, чего коснулась Изнанка. Сразу стало легче. Если бы я был наивным дураком, то решил бы, что Ткачи предвидели будущее и подготовили почву для моего спасения.

Дураком я не был, однако, может, у Ткачей действительно имелись на меня определённые планы.

Это всё могло подождать.

Прежде всего я собрал волю для контратаки. В яростном порыве, едва не стоившем окончательного развоплощения, изгнал последние капли Эллеферии, что оставались во мне.

Если продолжать смертные аналогии: после того как телу отсекли руки и ноги, одну руку ему пришили обратно. И тело даже смогло ею управлять.

Всё ещё бесконечно далеко от победы, но это маленькое достижение отодвигало меня от последней грани на достаточное расстояние, чтобы порадоваться.

За первым рубежом последовал второй, и так по мысленному списку. Стабилизировать свою сущность было невероятно тяжело. Близкое соседство с драной тряпкой, которую пятнала кровь Иешуа, на пользу моей сущности определённо не пошло.

Распятый бог Земли был чудовищно силён, куда сильнее любого бога, что попадались до этого. Ничего хорошего планете его воскрешение бы не принесло; скорее всего, она раскололась бы под его пятой. Хотя Ольга и не собиралась его возвращать — она планировала перезапуск. Но вряд ли она продумала, во что он выльется.

Я не жалел о том, что помешал ангелу, овладевшему ей. Да что там, злорадство — это единственное, что позволяло двигаться дальше!

Злорадство и опыт. Не надо думать, что за тысячелетия жизни меня никто ни разу не пробовал прикончить. Порой я восстанавливался из сущего клочка былого себя — и никогда не забывал, кому был обязан этому состоянию.

Проблема заключалась в наложении божественных волн. Позаимствованная суть Эллеферии, ожог от повязки Иешуа и проклятый осколок ангела убивали по-разному, но в одном они сходились с ужасающей точностью. Демон по имени Малдерит должен прекратить существование.

После того как я избавился от подарка мёртвой богини, пришёл черёд Иешуа. Тех кратких мгновений, что я провёл в сокровищнице, облучаясь его аурой, менее могучему демону хватило бы, чтобы навсегда исчезнуть. А я не просто не исчез — я обратил поток силы обратно в повязку, пропустив некоторую его часть сквозь себя.

Невероятный подвиг, если вдуматься. Я даже готов был бы назвать себя героем, если бы не одна мелочь. Нельзя стать героем, если ты не погиб героической смертью. Вот в чём беда: геройские поступки всегда ведут к гибели. А я хотел жить.

И потому вместо дальнейшего бахвальства вгрызся в свою эфирную плоть, вырывая поражённые столпом божественного проявления участки. Легко догадаться, что боль оказалась чудовищной, но я справился.

Я вообще целеустремлённый разумный во всём, что касается личного выживания.

И настал чудесный момент, когда я понял… нет, не что я был чист. Прощальный подарок ангела по-прежнему светился в моих условных потрохах, как опухоль, простирая во все стороны тончайшие светлые нити.

Я понял, что достиг предела. Всё, дальнейшие изменения приведут лишь к развоплощению. Два из трёх топоров, занесённых над моей головой (вновь эта материалистичность сравнений!), исчезли. Оставшийся же, хоть и угрожал неминуемой смертью, пока что притих. Он перестал прорастать внутрь и теперь тихо пульсировал в том, что осталось от моей сущности.

По крайней мере, этот комочек неприятностей был достаточно галантен, чтобы не охватывать тело целиком. Он облюбовал в нём отдельный угол и угнездился в нём, периодически опаляя огненным присутствием.

И я ничего не мог с ним поделать. Вырвать его означало умереть. Я и без того находился на пределе возможностей, от меня сохранилась едва ли пятая часть. Восстановление займёт прорву времени, а до тех пор придётся свыкнуться со странным соседом.

Тем более что он потерял настроение уничтожать меня прямо здесь и сейчас. Рождённые им щупальца мучили меня, пульсируя в фиолетовой дымке таинственно и угрожающе, однако этой болью можно было пренебречь.

Как только мы пришли к молчаливому согласию, я позволил себе расслабиться. Безбрежный мрак, в котором я всегда плавал, пока спало эльфийское тело, рассеиваться не спешил.

Забавно выйдет, если все мои усилия пропадут втуне из-за того, что эльфу вздумается подохнуть. Или его казнят за проникновение в сокровищницу. Или растерзает разъярённая толпа.

Что за толпа? Понятия не имею. Смертные обожают сбиваться в толпы и громить что-нибудь или кого-нибудь. Это заложено в их стадном инстинкте.

Интереса ради я попытался проснуться, но ничего не вышло. Похоже, смертной тушке пришлось ничуть не лучше, чем мне. Что ж, пусть о ней позаботится Лютиэна.

Я искренне надеялся на то, что сестре хватит умения вытащить меня с того света. И желательно, чтобы чудесное воскрешение состоялось не только для того, чтобы меня повели на плаху — за нарушение всех мыслимых и немыслимых запретов.

А пока оставалось только отходить от шока, связанного с потерей почти всей сущности. Соседи подобрались отвратительные: загадочный отпечаток Ткачей, их неприступная крепость, в которой я нашёл временное пристанище; сотканный из света и мысли паразит; и каким-то чудом переживший последние события Нани.

Выжать из его разума удалось немногое. Он попривык к нынешнему состоянию, и выдавливать из него эмоции становилось труднее. Тем не менее он всё же подарил мне каплю ненависти вдобавок к морю страха. Так себе угощение, но я не отказался и от него.

Восстановление — нелёгкий процесс.

Для смертного разума это ожидание, подстёгнутое неопределённостью, показалось бы мучительным. Я же погружался во тьму всякий раз, когда тело засыпало, и, конечно, за многие эпизоды одержимости привык развлекать себя. Что касается неопределённости… по сути, любой сон для смертных мог закончиться гибелью по тысяче причин, но они всё равно ложились спать.

Иногда нужно принимать риски.

Эта простая мудрость досталась мне с боем — первую тысячу лет я суетился куда больше, ограждал себя от любой мелочи, способной навредить.

Постепенно я осознал. Принял элементарную истину, которую трудно постигнуть всем обречённым на умирание; всем, кто трясётся над отмеренной им сотней-другой лет.

Скука может быть хуже смерти.

А жизнь, распланированная до последней мелочи, быстро навевала скуку.

Оттого я, убедившись, что не развоплощусь, вновь обрёл присутствие духа. Что бы ни случилось в дальнейшем, я встречу это без страха и колебаний, как пристало высшему демону Эфирия.

…

Хорошо, Лютиэна могла бы и поторопиться. Всё-таки положение, в котором мы очутились, было весьма щекотливым. Без моего надзора вещь и инструменты наверняка наделают глупостей. Даже если не желают этого.

У них просто отсутствует необходимый багаж прожитых миллениумов.

М? Это по моей вине всё сложилось так, как сложилось?

Вообще-то, я спас мир. Если бы не я, Ольга бы притащила к алтарю медсестру Ладу и, залив камень кровью, обратила бы Землю в выжженную пустыню или что похлеще. И никакого Иешуа бы при этом не воскресила.

Игры с прошлым никогда не заканчиваются хорошо.

Так что я с полным на то правом мог гордиться тем, что остановил цепную реакцию, случившуюся, когда кровь бога и его мысль соприкоснулись.

Возможно, если бы я знал побольше об ангелах…

К счастью, увлечение сослагательным наклонением и самоедство не входило в число моих пороков. Последнее, правда, не совсем верно, — я же откусил куски своей сущности, поражённые божественным влиянием. Так что здесь самоедство — это метафора, заменяющая рефлексию. Сравнение? Эвфемизм?

Темнота вдруг побледнела, предвещая пробуждение.

Как вовремя! Не хватало ещё заблудиться в языковых дебрях.

К прогулкам в литературных лесах я приобрёл стойкое неприятие, когда вляпался в одну хитрую ловушку, которой маг защищал содержимое своего фолианта. Я был молод и глуп, но это меня ни капли не оправдывает.

Из той западни я выбирался целых шесть лет.

А впрочем, пора прекратить пустые рассуждения и вернуться в реальный мир.

Встретил он меня душной, пыльной тяжестью на груди. Я немедленно закашлялся и с наслаждением убедился, что ещё остались горло, чтобы кашлять, грудь, где болели лёгкие, и трахея, которую словно наждачкой поскребли.

Простая и понятная радость — тело, которое не развалилось на куски.

Жаль, что на этом приятные новости заканчивались. Я был слаб, так слаб, что с трудом сумел откинуть придавившее меня одеяло. Частично это объяснялось тем, что одеяло было монструозным. Пушистое, слепленное из кучи слоёв, кровавое-красное с золотой вышивкой, оно мешало нормально дышать.

На попытку сбросить его волей отозвался светлый паразит, поселившийся в боку. Наградил вспышкой чудовищной боли, от которой позвоночник выгнулся дугой, а на губах запузырилась слюна вперемешку с кровью.

Эта тварь била не только по демонической сущности! Она наказывала и тело. Честно говоря, с таким я столкнулся впервые.

От слабости и мучительной боли закружилась голова. Я откинулся на обвитое бахромой стадо подушек, прибившееся к изголовью. Вязаные кисточки немедленно полезли в нос, отчего я принялся отчаянно чихать. Чихание же пробудило новую волну мучений в теле, и ком этот нарастал с ужасающей скоростью.

Запоздало проснулся желудок, который свело от голода.

Наверное, я бы так и умер от болевого шока, если бы не скинул все телесные страсти на Нани. Стало куда легче.

А вот то, что на ближайшее время об использовании воли можно было смело забыть, явилось неприятным сюрпризом. Лишь сейчас я в полной мере оценил масштаб того, как сильно пережитое изувечило мою сущность.

Оценил и то, как близко приблизился к возможностям обычного смертного. Непривычный холодок коснулся внутренностей.

Страх? Или предвкушение новых переживаний?

Помещение, где я проснулся, явно обустраивал какой-то извращенец. Вся мебель в нём была кричащих алых и жёлтых расцветок. На ножках неуклюжих столов вспухали бесчисленные золотые нашлёпки, спинки стульев были резные, вычурные, невероятно безвкусные. Вот правильное слово — безвкусица, аляповатая и жгучая.

Стены покрывала багровая парча, а картины на них непременно обрамляли уродливые золотые рамы. С картинами за место соперничали гобелены, массивные, тяжеловесные, давящие. Даже хрустальная люстра подхватила кровавый оттенок.

Вдоль стен выстроились пунцовые комоды с золотыми ручками.

Отчего-то слабо пахло дымом.

С третьей попытки я спихнул одеяло и откинул балдахин, мешавший увидеть комнату целиком.

В лучшую сторону она не изменилась. Окна тоже не принесли ожидаемого облегчения. Вечерело, и в них рвался закат, лил на паркет лужи красного и рыжего света.

По крайней мере, я приметил двери. Громадные, сделанные из тёмного дерева — в нынешнем состоянии трудновато будет сдвинуть их створки.

Но упорства мне не занимать.

Если бы я вечно полагался на смертных в вопросах выживания, то не протянул бы так долго. Они не могли спастись от старости, куда им защищать меня!

С невероятным усилием я поднялся, встал голыми пятками на прохладный пол. Оглядел руки и с удовлетворением заключил, что кончики пальцев мне восстановили. Не хотелось бы сверкать голой костью.

Одежды на тушке не обнаружилось, даже исподнего. Это воодушевило. Я так и не смог до конца смириться с прикосновением ткани к коже, в лучшем случае загонял недовольство вглубь сознания.

Пошатываясь, сделал пару шагов к дверям. Кусок ангела в боку отозвался на движение тошнотворной пульсацией. От слабости подкашивались колени.

Признаться, я не мог вот так определить, кому было хуже: эльфийскому телу или демонической сущности. Досталось нам обоим. По предварительной прикидке выходило, что некто восстановил как минимум десятую часть эльфа буквально с нуля. Хорошо бы не для того, чтобы устроить показательную казнь.

А ещё лучше было бы, если бы кто-нибудь наловчился лечить демонов. Бытие в виде кучи наспех склеенных клочков чуть-чуть напрягало.

Ладно, надо быть реалистом. К истинной сути своей я бы не подпустил никого. Слишком велика опасность, что доверие обернётся развоплощением.

Потихоньку я приближался к заветной цели и уже начинал прикидывать, что именно буду использовать в качестве рычага для открытия…

И двери, протяжно скрипнув, распахнулись. На пороге замер не кто иной, как Аркарис — ректор Петроградской академии и по совместительству крайне могущественный маг.

Которому на данный момент я мало что мог противопоставить.

А ещё эти покои, по всей видимости, принадлежали ему. Болезненная тяга к красному (а одет Аркарис был в алый костюм и ядовито-красные брюки) достигла логического завершения в убранстве жилища ректора. Удивительно, что я ещё не обжёгся.

Мгновение мы молча разглядывали друг друга. Затем Аркарис тряхнул копной рыжих волос и страдальчески произнёс:

— Почему от тебя столько неприятностей?

Я пожал плечами. Стоять оказалось куда приятнее, чем идти. От дверей тянуло сквозняком, и он приятно остужал разгорячённое после убийственно-толстого одеяла тело.

— По крайней мере, ты мог бы одеться, — продолжил Аркарис и мотнул подбородком в сторону разлапистого кресла. На его сидении аккуратной стопкой лежал комплект студенческой униформы.

— Да мне и так удобно, — хрипло сказал я. Связки в горле царапнуло болью.

Было ли во мне хоть что-то, что не болело?

Драные ангелы! Драные боги!

А ректор с видом смиренным и терпеливым (Не верить! В нём извергался целый вулкан негодования) произнёс:

— Если бы я не пообещал твоим родителям, что присмотрю за тобой, то задушил бы тебя сам.

Глава 2

— Я сирота, — сообщил я Аркарису, — несчастный случай при родах. Много криков, много взрывов. Выжили только мы с сестрой.

— А воспитывал вас, надо понимать, медведь?

— Нет, одна сибирская фея.

И без того не отличавшийся тихим нравом ректор начал буквально вскипать. Я впитывал его злость и чувствовал, как потихоньку отступает боль. То, что нужно измученному демону.

Аркарис взял себя в руки.

— Оденься уже. Хватит позориться.

— Позор — это про отсутствие одежды или смерть родителей? — уточнил я, проковыляв к креслу.

Может быть, в этот раз тряпки поддержат меня, вместо того чтобы сковать. С каждой секундой стоять прямо становилось всё труднее.

Увы, рубашка не помогла. Она обхватила меня, словно я был котёнком, которого засунули в мешок, чтобы утопить в ведре. Острый воротник тотчас принялся натирать шею.

— С родителями у тебя полный порядок. Примчались сюда, едва я рассказал… И почему-то решили, что это моя вина — что ты попёрся в дьяволову сокровищницу.

Закончив натягивать штаны, я царственно опустился в кресло — едва сдержав стон, рухнул в него и растёкся выброшенной на берег медузой. Кресло было неудобным: слишком много выпуклостей там, где их не ждёшь. Вещица для услады глаз, не для использования.

Правда, порадовать взор она могла бы разве что нуворишу, поднявшемуся из грязи. Те с молоком матери впитывают священную формулу нищих и бандитов: больше золота — лучше.

Я молчал, и Аркарис, не дождавшись отклика, продолжил:

— Когда меня попросили приглядеть, чтобы ты не натворил глупостей, я согласился. Что может наворотить парочка эльфов, подумал я. А потом мне сообщили о том, что кто-то перебил целую кучу людей около Петергофа — к счастью, преступников. Я едва с ног не сбился, заминая дело. Дальше — больше. Жульничество на экзаменах, драки чуть ли не до смерти…

— Учебные поединки, — вставил я.

— Потом тебя чуть не прикончило взрывом, и я до сих пор понятия не имею, кто его устроил, хоть теперь и появилась парочка догадок…

— Ольга.

Ректор отмахнулся от моего милостивого и полностью правдивого дара, словно я сказал полную чушь. В раздражении похрустел костяшками и, не найдя, куда ещё устроиться, сел на кровать. Закинул ногу на ногу и испытующе уставился на меня:

— Этого было, разумеется, мало. Тоден до сих пор носится с остатками целительного зелья, словно котелок ему вручил сам Иешуа. И вскоре я узнаю из доверенного источника о том, что на юге города устроили очередную резню. Угадай, кто попал в подозреваемые?

А ведь ректор не упомянул уроки чернокнижия. По всему выходило, что Кристина держала слово и никому не поведала об одном экспериментальном призыве.

Хорошо для неё — не придётся наказывать.

Хорошо для меня — в текущем состоянии наказание стало бы… затруднительным.

Лицо ректора в гневе было подвижно; даже, пожалуй, чересчур. Его плоть напоминала пластилин, которому невидимые пальцы придавали одно выражение за другим, стремительно и суетливо. Презрительно вздёрнутые брови формировали горестные складки на лбу, слабовольный изгиб рта противоречил острым, хищным скулам.

Всё это оставалось фасадом. Значение имела лишь огненная натура Аркариса.

— Красный? — перебил я парня, продолжавшего перечислять мои грехи. Он моргнул, недоумевая.

— Как вас там… кровавик, правильно? — исправился я и был вознаграждён пронзительным взглядом глаз, которые на мгновение обрели золотой оттенок. В их центре появился щелевидный зрачок.

— Какая разница? Речь не обо мне.

— Лишь красный дракон согласился бы обставить своё жилище с такой убогой помпезностью.

Аркарис был стар по человеческим меркам. А вот по меркам кровавиков — очень и очень юн. Источник его внутреннего пламени рвался наружу, и, по правде говоря, находиться поблизости становилось неуютно. Температура в комнате ощутимо повысилась.

Я вытер пот со лба. Увидел, как Аркарис, кипящий от злости, открывает рот, и предупредил:

— Никакого дыма. Не хватало ещё задохнуться. Вдох, выдох. Спокойнее.

К чести ректора, он последовал совету, и где-то минуту мы сидели в тишине. Я — набираясь сил, а дракон, что притворялся человеком, — выжимая из своей души все крохи терпения, что в ней заблудились.

Кровавики никогда не могли похвастать выдержкой.

Это играло мне на руку. Я пил его эмоции и восстанавливался. Требовалось лишь определить грань, за которой меня превратят в шашлык, и не переступить её.

Бессилие так утомляло!

— Вопрос не в том, почему я оказался в хранилище, — заметил я, — а в том, почему охрана и лично ты бездействовали. Я спас мир от катастрофы. Где благодарность, где парад в мою честь?

Аркарис снова завёлся.

— Спас? И это ты называешь — спас?! — Он осёкся, почесал нос. Элементарный трюк, призванный отвлечь внимание, когда сказал слишком много. — Впрочем, последствия исправимы. Временные трудности, не более. У меня всё было под контролем. После открытия хранилища Ольгой я готовился сковать её и…

— Что-то не заметил тебя там. Прятался в тумане?

Аркарис закусил губу.

— Хайман не предупредил, что княжной овладел ангел. Это стало небольшой неожиданностью. Пока я выбирал подходящие… инструменты, в сокровищницу попали вы, и всё пошло наперекосяк. Твоя кровь сняла последнюю защиту, недоумок!

Сазевул, хитрый выродок, в какую игру ты играл? Я вспомнил, как он рассказывал, что ректора не будет — он-де умотал на симпозиум. Чего на самом деле добивалась гончая?

Вряд ли собственного обезглавливания. Паук, что запутался в своей паутине; есть ли более жалкое зрелище?

Допустимо ли, что Сазевул действительно хотел помочь княжне? Или Хайман имел больше свободы, чем полагала гончая, и исподволь влиял на поступки хозяина?

— Не будь меня, взяли бы Ладу. Ты знал о предстоящем ограблении и не предотвратил его, — заключил я. — Получается, ты сообщник. Не боишься, что правда выплывет наружу?

Губы Аркариса искривила горькая усмешка.

— Будто мне бы поверили. Род Трубецких слишком влиятелен, чтобы заявиться к императорскому двору и заявить — князь, ваша дочь собирается проникнуть в святая святых академии! Остановите её, или мне придётся оставить её на второй год. Таких берут только с поличным.

Я отбил на подлокотнике кресла незатейливую мелодию, соображая, насколько сказанное может быть правдой.

— Нет. Не пойдёт. Тогда достаточно было бы застать её у сфинксов.

— По-твоему, я лгу? — В голос Аркариса прокрались недобрые интонации.

Хотя он сам по себе не был добрым. Моральные устои драконов крайне редко совпадают с представлениями о приличиях у других разумных.

Взять хотя бы эту комнату! Она же отвратительна.

— Недоговариваешь. И пусть я всего лишь эльфийский сопляк, догадаться не так уж сложно. Я слышал, что у ректоров академии есть ключ, который позволяет снять — или обойти — печати. Вопрос в том, насколько этот ключ совместим с тем, кто не является человеком? Скажем, с кровавиком. С одним из Ат’Эде, которых люди откровенно недолюбливают. И вдруг дракон — глава престижного учебного заведения, хранитель невероятно могущественного артефакта человеческого бога… убитого нами.

Я отлип от спинки кресла и наклонился к нему. Понизил голос:

— Как долго ты готовился к этому? Через что прошёл, чтобы тебя не вычислили? И что собирался сделать с повязкой: сжечь, присвоить как трофей, отправить за Пелену?

Громко стучало сердце, отмеряя мучительную тишину. Глаза ректора вновь превратились в живое золото, а в душе его бурлило сладкое варево эмоций.

Аркарис фыркнул, и в воздух взметнулся сноп огненных искр. Я поморщился.

Предупреждал ведь.

— Всё-таки в тебе есть что-то отца, — заявил дракон, добродушно прищурившись.

Почему отца? Я думал, ведущую роль в родительском тандеме играла властная мать.

— Жаль, что проницательность не уберегает тебя от идиотских поступков.

Дело ведь не в проницательности. Просто я кое-что понимал в законах мироздания. Никто не будет изготавливать ключ, которым могли бы воспользоваться враги.

И что значит это его «идиотские поступки»? Моё поведение продиктовано высшей необходимостью, имя которой — развлечение.

Но переубеждать глупого дракона я не собирался. Вряд ли ему больше четырёхсот лет, а в этом возрасте понятия чести, долга и взрослого поведения ещё что-то да значат.

— Как бы то ни было, — сменил тему Аркарис, — твоё пребывание в академии подходит к концу. Повсюду рыщут инквизиторы, намечается скандал мирового уровня: когда люди не знают, кого винить, они винят тех, кто им не нравится. А церковникам не нравятся Ат’Эде. Понимаешь ли, ни патриарху, ни престольному кругу не больно-то пришлась по душе версия с ангелом-предателем. Зачем валить несостоявшийся апокалипсис на начальство, когда под боком есть эльфы? Если вас поймают, то показательно осудят и казнят. Может быть, уничтожение реликвии даже стало бы поводом для войны, но сейчас…

Он замолчал, задумчиво потирая подбородок.

— У поступка Ольги объявилось одно неприятное последствие. Устранимое, конечно, однако неприятное. Думаю, в ближайшее время Маат'Лаэде договорятся с русскими и европейцами о сотрудничестве, потому что запускать проблему нельзя, она может коснуться всех. И всё же вам лучше убраться подальше, пока воспоминания ещё свежи. Иначе вас пустят под нож вместе с любыми разговорами о перемирии.

— Ты так тщательно избегаешь любого уточнения, что же конкретно запустила Ольга, что становится ясно: дело серьёзное.

— Нет, всё не так, — поморщился ректор, — но незачем наводить панику. Зачисткой займутся умные и проверенные специалисты. Любая болтовня об этом сейчас не даст ничего, кроме раскручивания спирали слухов, а это к добру не приведёт. И тебя вся эта история не коснётся в любом случае. Ты вернёшься за Пелену и просидишь дома сотню-другую лет, набираясь ума.

Такой исход меня не устраивал. А вот слова о зачистке, что бы под этим ни подразумевалось, зацепили слух. Я вспомнил монструозный поток силы, вырывавшийся из сокровищницы. С таким запасом энергии можно много чего устроить — в том числе парочку живописных выжженных пустошей размером с местный материк.

Стоило ли давить дальше, чтобы разузнать подробности? Чутьё подсказывало, что дорога выведет к очередному заговору богов, а разбираться с ним я в текущем состоянии… не хотел.

И дело было вовсе не в том, что мне трудно было даже лишний раз пошевелить ладонью! Всё дело в организации жизненного пространства. За каждым приключением должен следовать отдых, это непреложный закон. Бросаться навстречу приключениям без промедлений и остановок могут лишь герои, а герои, напомню, получают это звание посмертно.

Итак, прочь из головы Ольгу и её загадочные козни. А вот за Пелену отнюдь не хотелось. Вкус человеческой жизни, лёгкость и доступность человеческих эмоций привлекали гораздо больше изолированного, замкнутого мирка.

Людей на Земле расплодилось столько, что я никогда не потеряю доступ к свежим игрушкам. Как можно променять это на заточение в родовом поместье?

Если бы не сокрушительный удар по демонической сущности, я бы с лёгкостью ускользнул и от сидевшего передо мной дракона, и от любых других охотников. Как же поступить в нынешней ситуации?

Выхода не оставалось. Я не хотел прибегать к этому оружию, считая его и слишком опасным, и слишком унизительным для себя. Одно то, что я задумался о нём, показывало всю глубину моего отчаяния, ибо не было на свете разумного, который не презирал бы его применение.

Речь идёт, естественно, о дипломатии.

— За Пелену я пока не собираюсь, — начал я, собрав всю накопленную за тысячи лет тактичность, — и если ты считаешь, что вправе переправить меня туда без моего согласия, то сильно об этом…

— Во имя Первояйца, избавь меня от своих угроз, — отмахнулся Аркарис. — Тебя заберут родители. Я бы и пальцем о палец не ударил, чтобы тебе помочь, если бы не моё к ним уважение. Анайрэ и Лютиэна чуть не надорвались, собирая тебя по кускам и отращивая сожжённые внутренности. Погляди им в глаза и скажи, что чихать хотел на их труды и готов хоть сейчас намотаться на посох ближайшего инквизитора.

Потянувшись вглубь сознания, я выудил стенавшего на его задворках Нани и слегка встряхнул. Из эльфийского балбеса послушно вывалились нужные сведения: Анайрэ звали его мать. Отец же носил звучное имечко Финголфин. Всё-таки не зря он показался мне похожим на филина.

Нани-Нани, социальное ты отребье! Столько ныть, грозить мне, умолять меня отпустить тебя — и ни разу не вспомнить тех, кто подарил тебе жизнь. Во всяком случае, я этих имён точно раньше не слышал.

Не то чтобы я давал себе труд прислушаться к его лепету.

Тем не менее наказать его за непочтительность к семье стоило.

В следующий миг Нани залился мысленным визгом, напитывая меня столь нужными сейчас силами. Его порядком поистрепавшийся разум мало что мог предложить, однако немного боли и страха он всё-таки подарил.

Интересно будет поглядеть, как он станет себя вести, когда я наконец верну ему тело. Я ведь милостивый демон. Просто учил его последствиям неправильно проведённого ритуала.

Золотой червь, засевший в боку, заёрзал, когда его коснулись негативные эмоции. Я подавил порыв вырвать его с корнем.

— Полагаю, они и так в курсе, что я не горю желанием возвращаться, — пробормотал я скорее для себя, чем для кровавика. — Ведь иначе меня бы давно переправили в имение.

А следовательно, либо родители сообразили, что удержать меня в стерильной безопасности родового особняка не удастся, либо сестра нашла время, чтобы донести до них эту мысль. Она достаточно долго пробыла со мной, чтобы уяснить: ничем хорошим моё заточение не обернётся.

Конечно, ещё оставалась вероятность, что родители появились на Земле в том числе из-за последствий проказ ангела и попросту не успели сплавить меня домой. Как минимум отец состоял в каком-то там Крайне Важном Совете Эльфийских Болтунов, что позволило Нани беспрепятственно заниматься чернокнижием семьдесят лет.

— А вот и они, — выдохнул Аркарис, когда в дверь тихо постучались.

Воссоединение семьи вышло трогательным. Мать бросилась ко мне и порывисто обняла. Интересно, поступила бы она так же, если бы я не оделся? Повадки у местных остроухих и не такое допускали.

— Ты очнулся! — возвестила Анайрэ очевидное.

Есть у смертных странная привычка — дублировать приятные вести, словно в попытке удвоить приток счастья.

Радость матери вблизи от моей израненной природы мгновенно всколыхнула во мне желание свернуть ей шею. Она обжигала почти физически. Но поблизости, у суетливо копавшегося в документах отца, стояла Лютиэна. В руках она держала поднос с тарелкой супа. Я улыбнулся вещи и стерпел ласку.

К тому же мне вряд ли хватило бы сил убить лапавшую меня дамочку.

Божественный паразит же присосался к светлой ауре Анайрэ.

Так эта тварь ещё и расти собралась!

Кое-как я оборвал её контакт с матерью и вытер мгновенно вспотевший лоб. Моё учащённое дыхание и блуждающий, рассеянный взгляд насторожили Анайрэ. Она отстранилась — волшебный миг! — и сказала:

— Ты едешь домой, Нани.

— Никаких Нани, — подчеркнул я, принимая суп от сестры. Есть я не любил, но телу требовалась пища, иначе желудок сожрёт меня изнутри. — Если уж хочется сократить, зови Атаном. И, само собой, никуда я с Земли не поеду.

— Я же говорила, — кивнула сестра.

Мать бросила на меня страдальческий взгляд и обернулась к отцу.

— Скажи что-нибудь!

Финголфин, высунув изо рта кончик языка и использовав в качестве опоры папку с документами, прилежно строчил что-то на бумажке. Оклик жены застал его врасплох, и он, слегка подпрыгнув, завращал головой, как испуганная сова.

— Что-нибудь? — не то повторил, не то исполнил просьбу буквально он.

— Вразуми его. Объясни, почему ему нельзя оставаться здесь.

Было похоже, что Анайрэ и сама не рада тому, что о чём-то попросила отца. Лицо её враз осунулось, словно пребывание между двумя пульсарами глупости облучило её смертельной болезнью.

— Если ты останешься, тебя убьют, — мягко, как ребёнку, сообщил Финголфин. — За святотатство, убийство дворянки, подделку документов и отсутствие регистрации… как они нас называют?.. да, нужна регистрация нелюдя. Тебя распнут, колесуют, четвертуют, вытащат кишки, и сварят их в кипящем масле, если не ошибаюсь в последовательности… Или они перешли на расстрелы? За людьми никогда не поспеваешь! Поэтому из России тебе лучше уехать.

Ложка поскребла дно тарелки. Я тщательно соскрёб остатки супа и сказал:

— За Пелену я не вернусь.

— А куда ты хочешь? — задумался он, почёсывая брови пером. — В Паназиатское Содружество лучше сейчас не соваться. Они опять пересобачились и устроили грандиозную резню. Веришь ли, некоторые офицеры состязаются, кто быстрее убьёт сотню человек! У них это надолго. И Маат'Лаэде там не любят. Российская Империя тоже отпадает. Европейская Антанта?

Он вдруг замялся.

— Там пока нечего делать. Что остаётся?

Отец нахмурился, выдавая напряжённую работу мысли. И тут его осенило. С видом смертного, отыскавшего на улице полный кошелёк золота, он предложил:

— Манхэттен! У меня как раз закончились внедрённые туда агенты. Не хочешь поработать на Совет, сынок?

Глава 3

Предложение Финголфина заинтриговало меня — не в хорошем смысле, естественно. Уж больно настораживал выбор слов. Просто так агенты не заканчиваются. Их непременно кто-то должен заканчивать. Чтобы этого не допустить, и существовала такая вещь, как секретность.

А секретность и Финголфин жили в разных вселенных. Взглянуть на его встрёпанную причёску, на мечтательную пустоту его взгляда — натуральный блаженный идиот.

Или идеальный шпион, если предположить, что это всего лишь личина.

Отец уставился в окно, казалось, позабыв о том, что только что сказал. Его рука продолжала выводить закорючки на бумаге, словно обрела собственную волю.

Для довершения картины не хватало ниточки слюны изо рта.

Если он притворялся, то чересчур хорошо.

— Ты хочешь отправить его к этим отщепенцам?! — воскликнула Анайрэ. — Да ещё не просто так, а чтобы он для тебя разнюхивал их планы? Ты вообще дорожишь сыном?!

— Дорогая, успокойся. Да, манхэттенские Дома придерживаются… нестандартных позиций, но прежде я не посылал к ним Маат'Лаэде. Ты сама должна понимать, что их доктрина запрещает причинять вред нашему виду, в отличие от других Ат’Эде. Мальчику ничто не угрожает. В худшем случае его пожурят или посадят под домашний арест. Всё просчитано! Инквизиция не сунется на территорию Триумвирата.

Изрядно померкший после упоминания агентов Совета Аркарис кашлянул и произнёс:

— Я, пожалуй, пойду. Нужно решить некоторые вопросы, уладить дела, подготовить почву…

Каждый синоним приближал его к выходу. Громко скрипнула створка, и дракон покинул нас.

Непонятно, сбежал ли он из-за того, что не хотел услышать чересчур много — обычно тайны разведки охранялись до последнего трупа причастного… или потому что участвовать в семейном скандале полагалось лишь членам семьи.

Тем временем мать кипятилась.

— Ты же понимаешь, что если туда поедет Нани…

Я швырнул в неё ложку. Она поймала её, продолжая смотреть на отца взглядом, в котором смешались возмущение и жалость. Аккуратно положила ложку на поднос.

— Если туда поедет Атан, то за ним увяжется Люти. Им там промоют мозги, а то и насильно запихнут в партию, и что тогда? Что ты будешь говорить коллегам? Мои дети поддерживают манхэттенские идеи, давайте снимем Пелену и начнём мировую войну? Подумай об ущербе нашей репутации…

— Ладно, ладно, — опечалился отец, тряхнув головой. — Если ты так против… Просто это была бы замечательная возможность — пристроить детей к делу и заодно держать руку на пульсе Триумвирата.

— Неужели закончились более… расходные фигуры?

— Другие не Маат'Лаэде, а значит, Триумвират может их убить, не нарушив принципов. Рано или поздно при таком раскладе поток добровольцев иссякает. Но как пожелаешь, дорогая. Никаких заданий. Однако Манхэттен всё ещё хороший выбор. Достаточно далеко от Европы и России, чтобы о детях со временем забыли. Поживут у Фаниэль, пока мы не разберёмся…

— Фаниэль, — простонала мать. — Она сведёт их с ума раньше, чем Триумвират.

— А мне нравится тётушка, — вставила Лютиэна, невинно улыбаясь.

— Ещё бы она тебе не нравилась. Настоящее посмешище, а не эльфийка! Я тебя не виню, Люти, но надо всё-таки отказываться от младенческих воспоминаний. То, что приемлемо для ребёнка, непростительно для взрослой Маат'Лаэде.

— Вообще-то, Манхэттен звучит как отличный выбор, — сказал я, понятия не имея, где находится этот городишко. Меня зацепило отчаяние, которое забурлило в матери, стоило его упомянуть.

К тому же я сомневался, что на Земле может существовать место скучнее, чем родовое поместье.

Анайрэ сникла, точно всю вихрящуюся в ней энергию куда-то мгновенно слили.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Так и быть. Манхэттен так Манхэттен. Но никаких игр в шпионов! Поживёте у Фаниэль, пока не уляжется пыль. И никаких контактов с Триумвиратом, не то вам забьют головы их бестолковой чушью.

— Замечательно! — обрадовался отец компромиссу. — Я предупрежу Фаниэль, чтобы вы не стали нежданным сюрпризом. Теперь надо подумать, как доставить вас до межконтинентального портала, чтобы по дороге вас не перехватили инквизиторы или не зашевелились лейб-гвардейцы…

В комнату ворвался Аркарис. Одного вида его предельно серьёзного, молчаливого варианта хватило, чтобы мать с отцом переключились из родительского режима в чиновничий.

— Началось? — спросила Анайрэ. — Так быстро? Группа не успела?

Дракон мазнул по мне с Лютиэной взглядом, отчётливо показавшим, что дальнейшее не предназначается для наших ушей. Я не возражал. Норма богоборчества на ближайшее время выполнена. Пока я не приду в себя и не избавлюсь от осколка ангела, лезть в дальнейшие разборки с Иешуа будет глупо.

— Вас готовы выслушать.

Мать прерывисто вздохнула, а Финголфин погладил папку с документами. Было в его облике что-то потерянное, как у ребёнка, которого обманули с подарком.

— Не думал, что дойдёт до…

Анайрэ положила руку на плечо отцу. Он вздрогнул и выронил бумаги, разлетевшиеся по всей комнате. Секунду никто не шевелился. Затем Лютиэна покачала головой и стала собирать (предположительно) жутко секретные и важные листы. Отец бросился к ней и начал помогать, встав между ней и моим креслом.

Мать возвела очи горе, показывая, как утомили её выходки мужа.

Вскоре Финголфин вновь держал в своих руках пузатую папку — вцепился в неё, как гном в кружку пива.

— Вы дети самостоятельные, — пробормотал он, отчаянно стараясь сохранить хоть каплю достоинства. — Знаете ведь, где находится главный терминал Петрограда?

Сестра кивнула, и он с облегчением улыбнулся.

— После перехода в Америку Фаниэль будет ждать вас в манхэттенском терминале. Я позабочусь о том, чтобы она вас встретила. Отправляйтесь туда как люди, тогда вами не заинтересуются.

Родителей окутало зеленоватое свечение, и лица их преобразились, став людскими. В отличие от меня и сестры, им не требовались кольца, чтобы скрываться.

— Открой окно, — сказал я, когда мы остались одни, и Лютиэна распахнула ставни.

Тотчас в комнату влетела Дженни, рассерженно трепеща крыльями. Зависла передо мной.

— Я уж думала, вы не догадаетесь! Знаете, какие толстые тут стены? Почти ничего не слышно, даже если вжаться ухом! — пожаловалась она и показала упомянутое ухо, испачканное в пыли.

— Как ты узнал, что она там? Вы разве установили связь? — спросила Лютиэна.

Не говорить же ей, что я ощутил нетерпение и негодование, злым потоком прошибавшие кирпичи? Я пожал плечами.

— Потрясающая интуиция, помноженная на недюжинный ум. К слову, хотя бы малую связь установить давно пора.

— Можно сразу великую, — оскалилась Дженни. — Ради такого я даже готова потерпеть пару молний.

Она скрестила руки на груди и отвернулась, рассерженно хмыкнув.

— По-твоему, я забыла, как ты говорил, что из меня нужно сделать щит?

— Но ты и впрямь не пострадала, в отличие от остальных, — заметила сестра.

Пикси уставилась на неё с выражением крайней досады.

— И ты, Лютиэна…

— Малая связь, — прервал я пустую болтовню. Хлопнул в ладоши. — Ты всё-таки подтвердила свою полезность. Возможность отыскать друг друга и позвать на выручку явно не будет лишней.

Фея нахмурилась.

— Подтвердила полезность… Обходительности тебе не занимать. Нет, ни в коем случае не занимать, а то растратишь её, как растратил свою. Извинись передо мной. Встань на колени, и я подумаю.

— Ты мой фамилиар, — напомнил я, а Лютиэна добавила:

— Перестань дурачиться. У нас на хвосте инквизиция. К этому моменту они могли вычислить, где мы находимся. Если мы останемся тут, ожидая, пока враги наберутся храбрости, чтобы полезть к Аркарису, конец будет предсказуем.

Пикси ещё немного повыделывалась, но всё же уступила. Я поставил поднос на пол и встал. Фея замерла у моего лица, внимательно изучая своё отражение в моих глазах. Затем, кивнув неведомым мыслям, она укусила своё запястье — глубоко, до крови, крошечные струйки которой побежали по предплечью, закапали на ковёр.

В который раз я убедился, что самая большая угроза для пикси — это они сами.

— Помочь? — ухмыльнулась Дженни и, не дожидаясь разрешения, подлетела к моей ладони. Вцепилась в неё. Тотчас на коже вспухла капля крови. Я собрал её, стараясь не размазать, и промочил ей губы. В свою очередь Дженни завершила приготовления со своей стороны — и порхала передо мной, как маленький злой калибри, как юркая угроза, как обещание неприятностей.

Разметавшиеся кудри и влажные от крови губы придавали Дженни облик дикого, неприрученного существа. Создавать с ней пусть даже малую связь сразу показалось поспешной идеей, но я не привык отступать на полпути.

Я перехватил взгляд серых глаз Дженни — в них плескалось штормовое море, подпираемое свинцовыми небесами. Что и говорить, она тоже не робкого десятка.

Мы вдохнули и, почувствовав, как нас оплетает тонкая нить, пришедшая на обоюдное желание, одновременно сказали:

— Одна кровь, один путь, один конец.

Это была не магия — по крайней мере, не магия в том смысле, что подразумевался на Мундосе или Земле. В понятных смертным терминах это можно описать как договор с призывом в свидетели самого бытия.

Дженни подлетела ближе; я подался вперёд. Наши губы соприкоснулись в комическом поцелуе — таковым он выглядел со стороны. Как-никак сказывалась разница в размерах.

Меня пробрала знакомая по прошлому дрожь, промчалась от коленей к горлу, взорвалась ледяным жаром в черепе.

На грани восприятия, по соседству с плачущим Нани, возник новый гость — тёплый, живой комочек. От него тянулось чувство родства к Дженни; теперь и с закрытыми глазами я ощущал её, как далёкую часть себя, мог найти её и, если поднапрячься, распознать, что она чувствует, будь она хоть в нескольких километрах.

Свои же эмоции я надёжно экранировал от неё, едва ритуал завершился. На это Дженни показала язык, облизнулась и улетела к балдахину, чтобы слепить из ткани подобие гамака.

Эльфийское тело постепенно наполнялось, становясь чем-то вроде дома призрения. Или, если сподобиться на низкую аналогию, анекдота: собрались как-то демон, ангел, Ткач и пикси в эльфе…

Накатила слабость, и Лютиэна придержала меня за локоть. Сочувственно приобняла и сказала:

— В таком виде ты не то что до терминала не доберёшься, ты из комнаты выйти не сможешь. Надо тебя подзарядить.

— Стоило сделать это пораньше. Я едва ложку держал.

— Зато неплохо ею кидался, — отметила она, безжалостно хватаясь за основание моей шеи. — Любой поступок имеет свою цену. Если тебя вечно опекать, не давая прочувствовать последствия авантюр, так и будешь бросаться в пекло.

Ответить я не успел. Лютиэна затянула полупеснь-полузаклятье. Её горячий шёпот принёс облегчение ноющим мышцам, потушил внутренний жар, пожиравший внутренности, и погасил вездесущую боль. С груди будто булыжник убрали, и впервые за долгое время я вздохнул свободно.

Нет, её лечение не исцелило меня окончательно, но оно убрало досадные симптомы. К сожалению, это была наименьшая из проблем. Демоническая сущность всё так же страдала, и её страдания нельзя было погасить обычным заклятьем.

Сестра пошатнулась. Роли сменились; я обнаружил, что не даю ей упасть. Лютиэна побледнела, под глазами залегли тени.

Любой поступок имеет свою цену.

Не удержавшись, я поцеловал вещь в щёку, вознаграждая за заботу, посадил в кресло, в котором ранее растекался сам. Эльфийка пробовала возражать, но ей явно следовало немного отдохнуть. Моё же внимание привлекла бумажка, опасливо приткнувшаяся к ножке кресла. За всеми нашлёпками и завитушками она надёжно скрывалась от беглого взгляда со стороны.

Похоже, отцовская. Будет забавно, если это какой-то сверхважный проект или секретная записка, содержания которой непосвящённый не должен увидеть ни при каких обстоятельствах.

Конечно, я прочёл содержимое бумажки, которое писала прыгающая, поспешная рука.

На лицо сама собой наползла улыбка.

Связной в баре «Под знаком незаконнорождённых», позывной Сирин, будь осторожен, проследи, чтобы не было хвоста, должен рассказать о проекте и новостях, рассчитываю на тебя, береги сестру и будь умным. С любовью, папа.

Пароль при встрече: дуб — дерево, роза — цветок, олень — животное, воробей — птица, Земля — наша планета. Отзыв: смерть неизбежна.

P. S. Матери лучше не говорить.

Буквы в некоторых местах безнадёжно наложились, кое-где лист пятнали кляксы. За постскриптумом шёл неровный ряд чисел, в котором после некоторого раздумья я признал даты и время — видимо, ближайшие рандеву со шпионом.

А ведь я не чувствовал, чтобы Финголфин хитрил или замышлял что-нибудь эдакое. Он был искренним простофилей, в котором прятался умный политик. Интересно, в какой момент он решил подбросить задание? Уж не с самого ли начала, когда самозабвенно строчил что-то, забыв про внешний мир?

Сестру моя находка обеспокоила. Она перечитала письмо несколько раз, убрала чёлку со лба и задумчиво протянула:

— Снова отец чудит.

— Звучит весело.

Она поглядела на меня как на придурка.

— Чем опаснее, тем лучше?

— Просто что-то новенькое, — честно признал я.

Как бы ни старался я разнообразить пребывание в материальном плане, всегда находилось что-то, чего я ещё не пробовал; по крайней мере, менялись декорации.

Не то чтобы я никогда не участвовал в подковёрных интригах, однако в последний раз это было так давно, что я почти позабыл их вкус. Помнил лишь, что дело было на юге Мундоса, среди песков и раскидистых пальм; что тогда на встречах предпочитали длинные задушевные разговоры за распитием чая; и что в чайниках нередко прятались секции, где ждал рокового часа быстрый яд, не оставлявший следов.

Или дело было восточнее? А впрочем, не всё ли равно…

— Поговорим об этом в Америке, — решила Лютиэна и поднялась. Бледность покинула её щёки, сменившись здоровым румянцем. Хорошо быть молодой!

Дженни вылезла из самодельного гамака и устроилась на плече эльфийки. Спросила:

— А когда ждать остальных?

— Каких ещё остальных? — озадачился я.

— Я пообещала Петру и Кане, что они отправятся с нами, — сказала Лютиэна. — У инквизиции возникли вопросы к ним. Виктория кое-как смогла отговориться, а вот брату её встречаться с церковниками совсем не с руки: вынюхают Эллеферию и прихлопнут. А Кану просто так прихлопнут, потому что она простолюдинка и её жизнь ничего не стоит. Люди же измеряют эффективность расследования в количестве казнённых по его итогам.

— Я, вообще-то, первая спросила! — возмутилась пикси и стукнула кулачком по уху эльфийки. Та из вежливости потёрла его, вряд ли ощутив удар, и сказала:

— Да должны бы уже объявиться…

Я задумался. С одной стороны, и Пётр, и Кана не показали большой пользы как инструменты. С другой — как ни крути, а Эллеферия однозначно пригодилась. К тому же, брось я их тут, роман с ней так и остался бы упущенной возможностью.

Пожалуй, в роли придатка к богине их присутствие допустимо.

На эти рассуждения светлый червь в боку пошевелился. Его покоробило моё пренебрежение, подумать только! Ну-ну, поучи меня сопереживанию, дрянь.

Отвлёкшись на паразита, я не сразу почувствовал появление эмоций в коридоре. А когда ощутил — стало поздно.

Со звучным грохотом двери, казавшиеся нерушимыми, выбили. Одна створка повисла на чудом уцелевшей петле. Другая улетела к кровати и обрушила столбики, на которых висел балдахин.

Поднялась пыль, и я, не сдержавшись, чихнул.

В комнату шагнула девушка, за которой следовали штук пять серьёзных, похожих до безобразия мужчин. В руках они держали посохи. За людьми волочились длинные тёмные плащи, расшитые белыми крестами. Плащ девушки скрепляла у горла брошка в виде циркуля и наугольника, чьи кончики соприкасались.

— Не ждали русской инквизиции? — спросила девушка, оглядывая покои. — Что ж, никто не ждёт.

Она подняла посох и ударила им по паркету, с видом торжественным и едва ли не церемониальным провозгласив:

— Богопротивные нелюди, во имя и славу Господа Непрощающего, вы заключаетесь под стражу Святейшей Инквизиции.

Глава 4

В предводительнице клириков меня привлекли две особенности.

Во-первых, внешне она воплощала опасность. Угловатые черты лица добавляли ей странной, хищной привлекательности, делая похожей на обнажённый клинок.

Каштановые волосы были обстрижены ещё короче, чем у меня. На левой щеке белёсым бугорком проступал шрам. Весь облик девушки свидетельствовал о несгибаемости характера, твёрдости помыслов — и ходящего с этими свойствами фанатичного косномыслия.

Во-вторых, несмотря на всячески демонстрируемый ею праведный гнев и готовность покарать врагов церкви, внутри она испытывала лишь… настороженность и странную в этих обстоятельствах лёгкую жалость.

Девушка не ненавидела эльфов — по крайней мере, лично к нам она не испытывала никаких сильных чувств. Я даже уловил краткую вспышку заинтересованности, мелькнувшую в ней, когда она пристальнее вгляделась в меня.

Приятно встретить в религиозной организации разумного, который не является её бездумным винтиком!

Хотя особых преимуществ нам это не давало. Ведь, в конце концов, мужчины испытывали как раз те эмоции, которые полагалось испытывать дуболомам на побегушках у бога. И как раз они и собираются брать нас под стражу.

Их священная ненависть пролилась бальзамом на мою измученную сущность. Натёртые до блеска медные кресты, свисавшие с их шей, напомнили рабские ошейники.

Я потянулся было к куклам Иешуа волей, предвкушая, сколько страха, боли и ярости инквизиторы подарят мне, перед тем как умереть… и шевеление паразита одёрнуло меня. Он не проявил избыточную настойчивость, которая бы указывала, что он против гибели этих конкретных смертных. Нет, мерзкая дрянь протестовала против любого использования воли.

Ты — раб и остаток раба, бестолковая дрянь, ведомая своим господином, мысленно обвинил я осколок. Потому-то тебе противно любое движение разумного, что не связан чужой моралью.

Осколок не отозвался.

Тем временем меня и Лютиэну взяли в клещи. Четыре инквизитора наступали, выставив перед собой посохи. Пятый свёл ладони, оставив меж пальцами крошечную щель. Он быстро шептал слова не то молитвы, не то заклинания. Над его руками вспухала, искрясь и наливаясь пронзительно-голубым, шаровая молния.

Вероятно, этого припасли в качестве решающего аргумента.

Предводительница церковников осталась на месте и, казалось, лишь наблюдала за действиями подчинённых. Ладонь её сжимала брошку.

Лютиэна вскинула руку, пробормотала заклятье. Ничего не произошло.

— Глушилка, — констатировала она, — до второго, а то и третьего ранга. Хорошо подготовились.

Ну конечно, в такие моменты людская магия не могла нас выручить. Я и не сомневался. Апофеоз урезанности земного мышления, продукт слепоты поколений — вот что такое местная людская волшба. Навыдумывали детских приёмчиков, разработали не менее детские штуковины, чтобы эти приёмчики блокировать…

Но, вообще-то, становиться узником церкви я не хотел. Особенно после того, как уничтожил одну из главных реликвий этой самой церкви. Поступить так — всё равно что признать поражение, когда взял на абордаж купеческий корабль и почти закончил вырезать охрану.

…Может быть, мой последний — нет, уже предпоследний — призыватель был не рыбаком, а пиратом. Я всегда путал эти занятия, настолько они были в своей сути похожи. И то, и другое основывалось на убийствах ради выгоды.

Тут мои размышления прервал набалдашник посоха, устремившийся к лицу. Я увернулся — и напрягся, ощутив, какого труда мне это стоило.

Святоши обвешались артефактами, которые усиливали их. По-другому такая скорость была обычному человеку недоступна.

На меня обрушились выпады: один, другой, третий. Я уходил в сторону, пятился, кое-как избегая подворачивавшейся под ноги мебели.

С голыми руками против вооружённых не повоюешь.

Я, впрочем, попытался. Швырнул ближайший стул в одного церковника, плюнул в глаза другому. Тот на мгновение застыл, и я врезал ему по челюсти, отчего его повело.

Увы, из боя он не вышел. Эльфы не славились силой, способной вырубить раздутого от артефактов бойца.

Как ни странно, мне помогала Дженни. Носилась среди инквизиторов, запутывала их, норовила пролезть к уязвимым местам, а разок вцепилась в нос святоше с такой яростью, что оторвала его кончик.

Внезапно проснувшаяся в пикси преданность удивляла, но я быстро сообразил, что боролась она скорее за Лютиэну, чем за меня.

Сестра же пряталась за моей спиной и что-то торопливо колдовала. Её отчаяние подбадривало меня, однако на сей раз, ради разнообразия, я бы предпочёл, чтобы в эльфийке было побольше уверенности в себе.

Она ведь была нашим ключевым шансом на победу.

Вдруг девушка, похожая на клинок, вздрогнула. От неё дохнуло страхом.

— Остановите её! Негатор не…

В следующий миг произошло сразу несколько событий.

Мне в висок прилетел удар посоха. Мир мгновенно окрасился в тёмные тона, от боли закружилась голова.

Лютиэна выпалила последние слова заклятья, и изо всех деревяшек (многие из которых совместными усилиями меня и инквизиторов превратились в щепы) в клириков устремились тонкие древесные нити. Или правильнее назвать их стрелами? Во всяком случае, парочка клириков мгновенно превратилась в истекающих кровью ежей.

Маг, что управлял молнией, воздел руки, готовясь обрушить на нас трескучую смерть.

Из коридора прямо в гущу битвы влетел Пётр Белавин. Он сшиб с ног предводительницу инквизиторов. Эффект был примерно как от груженой повозки, которую столкнули с холма на идущего внизу человека.

Девушку отбросило на мага, тот потерял контроль над молнией, и она упала на него, угодив в плечо. Оно мгновенно исчезло, словно его слизнули.

Запахло палёным мясом.

Маг заорал — дико, визгливо, захлёбываясь.

На ногах остались два инквизитора, и о них можно было сказать так лишь номинально. Одному древесная стрела пробила живот, пришпилив к стене, и он пускал кровавые пузыри. Последний счастливчик почти не пострадал от эльфийской магии, но Лютиэна подхватила посох, который выронил один из его товарищей, и вбила его кованое окончание человеку в зубы.

Тот подарка не оценил, сложился пополам, опираясь на своё оружие.

Из-за дверной рамы в комнату заглянула Кана. Охватила последствия схватки, позеленела и спряталась обратно.

Покачиваясь на волнах сотрясения, я приблизился к инквизитору. Схватил за шею и рванул вверх, вынуждая разогнуться.

О, теперь этот придурок растерял львиную долю куража, подстёгиваемого ненавистью. Её вытеснил страх за свою жалкую жизнь — сладкий, сладкий страх. В его глазах я увидел своё отражение.

Я схватил его за горло и треснул о стену. Сжал пальцы, отчего клирик захрипел, заскрёб пальцами по моему запястью.

Эта плесень покусилась на меня и мою вещь. Будет только честно, если она умрёт, подарив немного радости своими страданиями.

На плечо легла рука, стиснула его.

— Родион, не надо, — прогудели неуверенно откуда-то сверху.

Я поднял голову и поймал взгляд Петра. От соседа по комнате — теперь уже, вероятно, бывшего — тянулась тонкая нить неуверенности.

Он не знал, как вести себя с новой, остроухой версией Родиона. Но, похоже, мысль о том, что я на его глазах убью беззащитного человека, ему претила.

Я посмотрел на Лютиэну. Та была бледна и облизывала пересохшие губы: за воззвание к эльфийской магии пришлось заплатить.

Я вспомнил наш разговор у поместья Нагиба. Как нащупать ту тонкую грань, где я мог развлекаться и при этом продолжать удерживать вещь у себя без необходимости держать её в цепях?

Оковы не подошли бы сестре — да и меня тюремная эстетика не прельщала. Все эти сырые подземелья, чьи камни впитали в себя крики бесчисленных заключённых… не для меня. Я предпочитал простор, открытое небо над головой.

Я встряхнул головой и отпустил инквизитора. Тот сполз по стене мешковатым кулем. О чём я вообще думаю? Неужели от удара мозги эльфа вконец скисли, и это как-то повлияло на мышление? Полная чушь.

Следовало признать, что бессилие заострило меня. Не потому ли, что я попал под вселенское правило, которое заставляет униженных и оскорблённых искать кого-то униженнее, чем они сами?

Настроение наказывать мужчину исчезло, и на смену ему явилось исконно малдеритское милосердие. Я похлопал Петра по ладони, намекая, что пора бы разжать её. Серьёзно, на плечо будто пару приличных каменюк положили — размерами Белавин-младший уходил от людей в сторону полуогров.

Сестра тем временем забрала у предводительницы отряда брошку и, повозившись немного, разломала её надвое. Бросила обломки к ногам девушки, к моему удивлению, оставшейся в живых.

— Сколько веков прошло, а блокировать нас ваши негаторы так и не научились, — сказала сестра и вдруг пнула её под рёбра. Девушка громко всхипнула, и её вырвало. От былой величественности не осталось и следа. Она свернулась комочком, дрожа, по её лицу бежали слёзы. В общем, она представляла собой жалкое зрелище.

Всё это было притворством.

О, страх присутствовал. Любой бы боялся, оказавшись на её месте. Но она владела собой куда лучше, чем стремилась показать. Я не видел её мыслей, но готов был поклясться, что она просчитывает шансы на спасение, прикидывает, как бы вырваться.

Эльфийку Пётр останавливать не стал, лишь бросил укоризненный взгляд, который та проигнорировала. Он-то не испытывал того, что испытала она, — ощущения смыкающейся западни, которая возвещает скорую гибель.

Нельзя держать месть в себе, особенно если отомстить можно без особых усилий.

Инквизиторша ещё легко отделалась, утратив лишь гордость и ужин. Пётр связал её вместе с условно выжившим товарищем, лишившимся почти всех зубов.

Лютиэна протянула мне кольцо перевоплощения, надела своё, и мы вновь натянули людские образы.

В груди вскипела знакомая истома. Я подавил приступ желания обнять сестру, уткнуться ей в волосы, поцеловать...

Эльфийский инстинкт выбирал очень неподходящее время для того, чтобы проявить себя во всей красе. Хуже всего было то, что, как я подозревал, Лютиэна испытывала примерно те же чувства.

Уже в коридоре около дворянина материализовалась Эллеферия, выглядевшая куда плотнее, чем раньше. Ей приключение в сокровищнице пошло на пользу. Тех крох силы, что достались богине после совместной молитвы, хватило, чтобы добавить ей блеска в глаза и румянца на щёки.

— Хорошо, что я посоветовала Петру отыскать вас! Я переживала…

Её заявление заставило ухмыльнуться. Переживала Эллеферию за свою паству, не более. Впрочем, не сказать, чтобы чувства богини были целиком фальшивыми. Чем мертвее бог, тем большую потребность он испытывает в общении со смертными.

Вскоре Эллеферия спряталась обратно.

Особняк Аркариса располагался в академическом комплексе, в отдалении от основных зданий. Его скрывал живописный парк с зеркалами прудов и монументальными деревьями, чьи стволы достигали в толщину несколько охватов.

Основный комплекс порядочно изменился с тех пор, как я в последний раз его видел. Попадали статуи, на тротуарах валялись обломки камней. Административное здание, где скрывался вход в хранилище, лишилось большей части крыши и обзавелось симпатичной дыркой в стене.

Ох уж эти смертные! И с чего бы им затевать грандиозный ремонт в такое время? И они совсем позабыли про строительные леса.

Терминал с межконтинентальным порталом находился на юге Петрограда. К счастью, Аркарис распорядился выделить нам машину: на выходе из академии нас остановил вертлявый человечек, оказавшийся личным шофёром ректора.

Ему повезло, что он успел представиться, перед тем как его раскатали по земле тонким слоем. После общения с инквизиторами нашу компанию охватила определённая… нервозность.

Я полагал, что ничто не мешало инквизиции установить блок-посты или вовсе отследить все дороги, ведущие к терминалу. В конце концов, церковники осмелились ворваться в дом к Аркарису, который явно был не последним разумным в империи. Я поделился соображениями со спутниками. Как ни странно, откликнулась Кана — и возразила:

— Я слышала, что у господина Аркариса хорошая репутация при императорском дворе. И его императорское величество Николай Третий последовательно урезал права и свободы церкви, так что этот налёт смахивает на жест отчаяния. Если кто и организует полномасштабную охоту, то это лейб-гвардия.

Во мне крепло стойкое подозрение, что светская власть Российской империи имела крайне мало оснований для того, чтобы преследовать нас. Как-никак любое ослабление позиций церкви — это усиление императора. Уничтожив реликвию, я оказал ему услугу.

На публике он, разумеется, будет призывать наказать мерзких нелюдей, посягнувших на святое. Однако на деле ему, вероятно, будет не до нас. Не зря же Финголфин и Анайрэ приехали сюда.

Что-то случилось после выброса энергии, что-то такое, что заставило эльфов и людей пойти на переговоры. Скорее всего, они пройдут втайне, и, скорее всего, если мы не попадёмся по собственной глупости, о нас предпочтут забыть.

Потому-то инквизиция прыгнула выше головы, вторгшись на территорию академии.

Поездка соответствовала ожиданиям. Патрулей не попалось, никто не остановил машину для досмотра и поиска опасных врагов человечества.

Старый город, эфирно-карамельный, изящный, сменился новым — нагромождением каменных джунглей. Среди высотных зданий и прятался терминал перемещений.

Внешне он напоминал скучную бетонную коробку. У входа толклись люди, над площадью перед зданием стоял гомон множества голосов.

К счастью, шофёр Аркариса провёл нас по служебному входу. Приветствие, пара многозначительных кивков, продемонстрированная эмблема — три языка пламени — и несколько купюр позволили обойти осмотр и проверку документов.

Кабинка для телепортация была утилитарной стеклянной кабиной, у которой расположился терминал с кучей кнопок, инкрустированных самоцветами. Судя по тому, что до нас помещение пустовало, это был резервный зал.

Техники споро запустили машину, переругиваясь между собой, объяснять ли нежданный запуск проверкой или сбоем диагностического оборудования.

Никогда бы не подумал, что таинство магии можно так зверски изнасиловать налётом обыденности.

Изобретательность землян уступала лишь их страсти опошлять всё, до чего они могли дотянуться.

Подготовка закончилась, нас пригласили внутрь. С тихим шипением сомкнулись двери. На потолке кабины в обрамлении проводов загорелся синеватый кристалл, ему вторили десятки крошечных огней.

Воздух наполнился тихим гудением.

Нити реальности растянулись, формируя проход.

Последовала вспышка, я рефлекторно закрыл глаза — и открыл уже в другом зале. В отличие от резервной комнаты, он был большим, в нём теснились десятки кабин, подобных той, где стояли мы. На дальней стене у выхода висело огромное полотно с деревом, схематично составленным из нескольких ромбов. Отчётливо выделялись три ветви.

Прозрачные створки разошлись в стороны, выпуская нас.

От каждой кабины тянулись красные ленты, поддерживаемые столбами. Они образовывали коридоры, которые вели к будкам.

Первым делом в глаза бросилось то, что по манхэттенскому терминалу спокойно разгуливали Ат’Эде.

Вторым — презрительный оскал гоблина, сидевшего в предназначенной для нас будке.

— Кто такие? Цель визита? Почему кривой проход? Дворяне среди вас есть? Вижу, шо нет. Ну, живее, людиш-ш-шки, — выплюнул он гроздь вопросов, высокомерно задирая длинный острый нос.

На лацкане его пиджака пристроился жёлтый значок в виде звезды. Осознанно или неосознанно, гоблин-таможенник теребил его заскорузлыми пальцами.

Тут я сообразил, что разговаривает он на ломаном эльфийском, которого, само собой, ни Пётр, ни Кана не знали. А значит, отдуваться придётся либо мне, либо Лютиэне.

Поскольку у меня сразу возникло желание сплющить нос возомнившей о себе твари при помощи регистрационной стойки, я предпочёл оставить переговоры сестре. Уж она-то найдёт с ним общий язык.

Лютиэна подбоченилась.

— Кто дал тебе право разговаривать на языке Маат’Лаэде, животное?

— Берега попутала, шлюха? — взвился таможенник. Нажал на кнопку перед ним. — Третий пункт, гряз-з-зные терты не желают отвечать на вопрос-с-сы.

Он ухмыльнулся, обнажив пеньки зубов.

— Ща тя трахнут. А после смены я тя трахну. Поняла, терт?

Раздался выстрел, в просторном холле прозвучавший как раскат грома. Половину черепа гоблину как ветром сдуло. Сестра отпрыгнула, едва не испачкавшись в серо-красном месиве. Кто-то испуганно вскрикнул.

— Спокойнее! Волноваться не о чем, — послышался повелительный голос, говоривший на безупречном эльфийском, и на сцене появилось новое действующее лицо.

К нам шёл мужчина-эльф, одетый в чёрный военный мундир, на котором ярко выделялись серебряные пуговицы. На сгибе левого локтя он нёс фуражку. На её тулье расправила крылья сова, а ниже, на околыше, скалился череп.

В правой руке эльф держал пистолет, который на ходу убирал в кобуру.

— Прошу извинить за накладку. Ваш облик смутил секта, и он допустил вольности в ваш адрес. — Эльф обезоруживающе улыбнулся. В глубине голубых глаз блеснула смешинка. — Надеюсь, его невежество не повлияет на первое впечатление. Давайте начнём с самого начала. От лица Триумвирата и составляющих его Домов я, Ардовен эт’Иильубер, приветствую вас в вольном городе Манхэттене, Атананиэль и Лютиэна эт'Мениуа.

И он артистично взмахнул фуражкой. Левый рукав его мундира обвивала тёмно-зелёная повязка, на которой виднелся тот же символ, что на стене, — белоснежное древо, собранное из ромбов.