Электрослесарь в другом мире.

Глава 1. Чужой дом

Начало

Утро на подстанции «Верхний лог» начиналось как обычно. Я, Данил, слесарь пятого разряда, вместе с бригадой получил наряд на плановый ремонт. Всё шло по заведённому порядку: инструктаж, проверка инструмента, распределение ролей. Никто не торопился, никто не нервничал. Работа как работа, одна из сотен за годы службы. Привык к этому ритму, к утреннему холодку металла, к запаху смазки и трансформаторного масла, к негромким разговорам бригады о вчерашнем футболе и планах на выходные.

Пятый разряд дался мне не сразу. В памяти всплыл старый наставник, Николай Петрович, с его вечным ворчанием и неизменной эмалированной кружкой чая. Он учил не просто крутить гайки, а чувствовать схему. «Ток, Данил, он же как вода. Ищи, где прорыв, а где затор. Не суетись — иначе сам станешь проводником». Тогда, на экзамене, у меня дрожали руки, когда я собирал сложную цепь. А сейчас, спустя годы, я даже не смотрел на индикаторы.

К десяти утра мы были на месте. Всё готово, оборудование обесточено, допуск получен. Приступил к работе — расшиновывал выключатель, привычно орудуя инструментом. Руки делали своё дело без лишних мыслей, а голова была занята планами на вечер: заехать за продуктами, может, созвониться с братом. Обычные мелочи обычного дня.

И вдруг — сбой. Электроника мигнула, и разъединитель, который должен был держать ток, свёл ножи. Не сразу понял, что произошло. Только услышал, как кто-то из бригады закричал:

— Осторожно!

Крик был резким, но обернуться не успел. Ничего не успел понять. Воздух вокруг стал упругим, будто сжался в кулак. Вспышка — яркая, белая, до рези в глазах. Тело выгнуло дугой. Ток прошёл через ладони, обжёг запястья и с силой ударил куда-то в грудь, остановив дыхание. Мышцы свело судорогой, будто изнутри рвали на части. Запах горелой изоляции и палёного мяса ударил в нос. И тишина. Такая, что заложило уши. Не почувствовал, как упал. Не почувствовал боли. Просто в какой-то момент всё исчезло. Мир сузился до вспышки, запаха и тишины.

А потом не стало и этого. Не помню, как падал. Не помню, как лежал. Просто была темнота — глухая, без снов, без мыслей. Как будто меня выключили из розетки. Как будто кто-то выдернул шнур — и всё. А потом что-то щёлкнуло. И глаза открылись сами.

Первое, что почувствовал — жёсткость. Не боль, не холод, а именно жёсткость. Что-то твёрдое и неровное давило в спину, в лопатки, в затылок. Лежал на чём-то, что не было полом подстанции. Пол был бы холодным и гладким, а это — шершавое, тёплое, с неровностями. Попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, будто налились свинцом. Свет резал, хотя был тусклым. Моргнул раз, другой — и увидел перед собой потолок. Деревянный. Тёмные балки, грубо обтёсанные, с щелями между досок. Сквозь щели пробивался свет — тусклый, желтоватый, как от свечи или очага.

В воздухе висела пыль. Она оседала на языке, скрипела на зубах, пахла старым деревом и горькими травами. Незнакомый, густой запах, от которого слегка кружилась голова. Где-то рядом потрескивало — огонь? — и тихо, приглушённо гудели голоса.

Лежал и смотрел на этот потолок, и в голове было пусто. Ни мыслей, ни паники. Только странное ощущение, что здесь быть не должен. Что этот потолок — не мой. Что этот запах — не мой. Что это всё — не моё.

Попробовал пошевелиться. Тело слушалось плохо, будто после долгого сна. Руки двигались медленно, ноги — ещё медленнее. Повернул голову — и увидел комнату.

Небольшую, с грубыми стенами из глины и дерева. Земляной пол. Стол, сколоченный из кривых досок. На столе — глиняная посуда, какая-то тряпка, нож с деревянной рукоятью. В углу — очаг, в котором тлели угли, отдавая красноватым жаром. А рядом — люди. Трое.

Мужчина. Немолодой, с сединой в бороде, в грубой рубахе из небелёного льна. Он сидел на низкой скамье и смотрел на меня. В его глазах было что-то, что не сразу понял. Облегчение? Страх? И то, и другое. Женщина. Чуть моложе, с усталым лицом и мозолистыми руками. Она стояла у стола, прижав ладони к груди, и губы её беззвучно шевелились — молилась? Плакала? Девочка. Лет десяти, не больше. Худенькая, с растрёпанными волосами, в залатанном платье. Она выглядывала из-за спины женщины и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них был не страх. Любопытство. И надежда.

Мужчина что-то сказал. Тихо, негромко. Слов не разобрал — но смысл почему-то дошёл. Не как речь, а как будто кто-то перевёл внутри меня. «Очнулся. Слава богам».

Женщина всхлипнула и закрыла лицо руками. Девочка дёрнула её за рукав и что-то быстро зашептала. Мужчина поднялся, подошёл, наклонился. Протянул мне кружку — грубую, глиняную, с водой. Взял её. Руки дрожали. И только тогда понял: руки не мои.

Они были меньше. Тоньше. Пальцы — короче, кожа — глаже, без мозолей от инструмента. На левой ладони — тонкий, светлый шрам, которого никогда не было. Ногти обкусаны. Смотрел на эти руки и не узнавал их.

В моей прошлой жизни руки были другими. Широкие ладони, крепкие пальцы, покрытые старыми мозолями от пассатижей и гаечных ключей. Помню, как брат смеялся: «У тебя руки, как наждачка, к ним прикасаться страшно». Я тогда обиделся, а сейчас отдал бы всё, чтобы почувствовать этот грубый, шершавый след от работы.

Попытался сесть. Тело отозвалось тупой болью в спине и шее — будто долго лежал на камнях. Оперся на локти, подтянулся. Голова закружилась, комната качнулась вбок. Пришлось замереть, переждать. Потом сел окончательно, спустил ноги с тюфяка. Пол был холодный, земляной, с редкими досками. Пальцы босых ног коснулись его — и это было единственное, что казалось настоящим. Всё остальное — как в тумане.

Огляделся. Стены из глины, с трещинами, забитыми соломой. Под потолком — пучки сушёных трав, от которых шёл горьковатый запах. В углу — очаг, сложенный из дикого камня. Над ним — закопчённый котёл. У стены — полка с глиняной посудой, деревянные ложки, нож с костяной рукоятью. Всё простое, грубое, но крепкое. Не лачуга. Дом, в котором жили.

Где-то за стеной капала вода. Тихо, размеренно, как метроном. И этот звук почему-то успокаивал. Как будто мир ещё не сошёл с ума. Как будто всё ещё можно понять.

А рядом говорили. Теперь слышал лучше — или просто начал различать. Мужчина и женщина переговаривались тихо, быстро, будто боялись, что услышу. Но я слышал. И понимал — не слова, а смысл, который всплывал в голове сам, как перевод.

— Он очнулся, — сказал мужчина. Голос у него был хриплый, усталый. — Три дня. Я уже не верил.

— Тише, — ответила женщина. — Не пугай его. Он слаб. Смотри, руки трясутся.

— Я не пугаю. Я говорю: очнулся. Это добрый знак. Боги услышали.

— Боги, боги… — женщина всхлипнула. — Ты видел, каким он был? Как его скрутило? Я думала, он не выживет. Я думала, мы его потеряем.

— Не потеряли. Живой.

— А если… — женщина запнулась. — Если он не вспомнит? Если память не вернётся? Он смотрел на нас так, будто не узнал.

— Удар был сильный, — сказал мужчина. — Может, вспомнит. Может, нет. Главное — живой. Остальное… — он помолчал. — Остальное переживём.

Девочка подошла ближе. Встала у края тюфяка, переминаясь с ноги на ногу. Потом протянула руку и робко коснулась моего плеча.

— Он не помнит нас? — спросила она тонким голоском. — Совсем?

— Не знаю, — ответил мужчина. — Может, помнит. Может, нет. Не приставай. Дай ему отдохнуть.

— Я не пристаю, — обиделась девочка. — Я просто… — она посмотрела на меня. — Я просто хотела, чтобы он знал, что мы здесь.

Смотрел на неё — на эту худенькую девочку с растрёпанными волосами, которая называла меня братом. И не знал, что сказать. Не знал её. Не знал никого из них. Но они знали меня. Они ждали меня. Они плакали обо мне.

Попытался заговорить. Губы двигались, язык слушался плохо, будто онемел. Из горла вырвалось что-то невнятное — хрип, обрывок звука. Хотел сказать: «Где я? Кто вы? Что со мной?» Но получилось только:

— Гх… где…

Мужчина наклонился ближе.

— Что? Что ты сказал, Роланд?

Роланд. Это имя отозвалось во мне чем-то чужим. Я не Роланд. Я Данил, слесарь с подстанции «Верхний лог». У меня есть работа, брат, квартира с видом на парк. Не знаю этого человека. Не знаю этого места. Не знаю этого тела.

— Где… — снова попытался я. Голос был слабый, скрипучий, будто ржавая дверь. — Где я?

Женщина ахнула и закрыла рот рукой. Мужчина нахмурился. Девочка отступила на шаг.

— Ты дома, — медленно, чётко сказал мужчина, будто говорил с ребёнком. — Ты дома, Роланд. Это твой дом. Ты ушибся. Гроза ударила. Ты три дня лежал. Теперь очнулся. Всё хорошо.

— Дом… — повторил я. Слово было чужим на языке. — Это… не мой дом.

Мужчина и женщина переглянулись. Женщина снова всхлипнула.

— Он не помнит, — прошептала она. — Совсем не помнит.

— Помнит, — упрямо сказал мужчина. — Просто голова ещё не в порядке. Удар был сильный. Дай ему время.

Девочка снова подошла. На этот раз не отступила. Взяла мою руку — маленькую, чужую — и сжала в своих ладонях. Её пальцы были тёплыми и шершавыми.

— Я Лиз, — сказала она. — Ты мой брат. Ты меня не помнишь?

Смотрел на неё. На её глаза — карие, с длинными ресницами. На её волосы — растрёпанные, с соломинками. На её платье — залатанное, но чистое. Она была ребёнком. Ребёнком, который ждал брата. Который верил, что он вернётся.

— Лиз… — повторил я. Имя было незнакомым. Но оно звучало правильно. Как будто тело помнило его, даже если разум — нет.

Она улыбнулась. Робко, но искренне.

— Ты вспомнил! — выдохнула она. — Ты вспомнил моё имя!

Не вспомнил. Просто повторил. Но не стал её разубеждать. Не смог. Её улыбка была слишком хрупкой, чтобы её разбивать.

Мужчина поднялся со скамьи. Подошёл, положил тяжёлую руку мне на плечо. Ладонь у него была широкая, мозолистая, тёплая.

— Хватит, — сказал он. — Ему нужно отдыхать. Не мучайте его вопросами.

— Но он же очнулся! — возразила девочка — Лиз. — Он же с нами!

— Очнулся, — согласился мужчина. — И что? Он вон, еле языком ворочает. Дай ему прийти в себя.

Женщина подошла ближе. Опустилась на колени рядом с тюфяком. Взяла мою руку — маленькую, чужую — и прижала к своей щеке. Она что-то говорила, быстро, сбивчиво, и по её лицу текли слёзы. Не понимал слов, но понимал смысл. «Сынок. Мой сынок. Я думала, мы тебя потеряли». Она гладила мою руку, мои волосы, моё лицо. Смотрела на меня так, будто я был чудом. Будто я вернулся с того света.

А я смотрел на неё — на эту женщину с усталым лицом и мозолистыми руками — и не знал, что сказать. Это была семья. Чужая семья. Семья Роланда. А я был чужой в этом теле. Чужой в этом доме. Чужой в этом мире.

Мужчина — отец? — снова заговорил. На этот раз он обращался не ко мне, а к женщине.

— Ты бы покормила его. Он три дня ничего не ел.

— Да, да, — заторопилась женщина. — Сейчас. Сварю похлёбку. Тёплую. Он слаб. Ему нужно горячее.

— И воды, — добавила Лиз. — Я принесу.

— Не суетись, — остановил её отец. — Дай ему отдохнуть. Завтра поговорим. Всё завтра.

Он снова повернулся ко мне. Наклонился. Посмотрел в глаза — серьёзно, без улыбки.

— Лежи, — сказал он. — Отдыхай. Не вставай. Завтра будем думать. Завтра будем вспоминать. А сейчас — отдыхай.

Хотел сказать, что не хочу отдыхать. Что хочу понять, где я, что со мной, что это за место. Хотел спросить, как вернуться домой. Хотел сказать, что я не Роланд, что я Данил, что они ошиблись. Но не сказал. Не смог. Слишком много было в их глазах — страха, надежды, любви. Не знал, что с этим делать. Привык к инструментам, к проводам, к схемам. А не к людям. Не к чувствам. Не к этому.

Просто кивнул. И закрыл глаза.

Голоса ещё звучали — тихо, приглушённо. Женщина хлопотала у очага, загремела посудой. Лиз что-то говорила, быстро, взволнованно. Мужчина успокаивал её, негромко, будто боялся потревожить тишину. А я лежал и слушал, как они живут. Как они дышат. Как они верят, что всё будет хорошо.

Лежал в чужом теле, на чужой постели, в чужом доме. И думал о том, что теперь делать. Перед глазами почему-то всплыла моя холостяцкая квартира на девятом этаже. Пустой холодильник, одинокая чашка на столе и мертвый, выключенный телевизор. Я часто оставался там один после смен, слушая шум машин за окном. Брат звонил редко, всё время работа. А здесь, в этой убогой глиняной избе с земляным полом, было больше жизни и тепла, чем в моей бетонной коробке.

Постепенно, в голове начал вырисовываться план. Смутный, неясный, но план. Потому что я был слесарем. Потому что привык чинить то, что сломано. А если сломан целый мир — что ж. Значит, надо его починить.

Улыбнулся. Впервые за это время. И заснул. С мыслью о том, что завтра будет новый день. И новые проблемы. И новые решения.

***

Проснулся от того, что кто-то тихо напевал. Негромко, под нос, но в тишине утра это звучало отчётливо. Лежал с закрытыми глазами и слушал. Голос был женский, мягкий, с лёгкой хрипотцой. Песня незнакомая — слова не складывались в понятный текст, но мелодия была спокойная, будто колыбельная.

Глаза открылись сами.

Потолок — тот же: деревянные балки, щели между досок. Но сейчас сквозь них пробивался уже не тусклый желтоватый свет, а яркий, белый. Утро. Настоящее утро. Под спиной — мягкое и тёплое. Не жёсткий тюфяк, набитый соломой, как вчера. Перина — толстая, удобная, набитая чем-то пушистым. И подушка. Настоящая подушка, а не свёрнутая тряпка. И одеяло — тяжёлое, шерстяное, тёплое.

Повернул голову. Комната была небольшой, но чистой. Стены — глиняные, побеленные, с деревянными балками. На полу — не земля, а доски, грубо обтёсанные, но гладкие. У окна — стол, на нём глиняная посуда, деревянная ложка, нож. В углу — сундук, обитый железом. А рядом с кроватью, на низкой скамье, сидела женщина.

Узнал её — она была вчера, плакала, прижимала мою руку к щеке. Сейчас не плакала. Сидела и что-то шила — кусок ткани, иголка, нитка. И тихо пела. Подняла глаза, увидела, что смотрю, и улыбнулась.

— Проснулся, — сказала она. Голос мягкий, но усталый. — Как ты, сынок? Голова болит?

Смотрел на неё и пытался понять, что чувствую. Ничего. Пустоту. Не знал эту женщину. Не знал её лица, её голоса, её улыбки. Но она смотрела так, будто я был самым важным человеком в её жизни. Будто я был её сыном. А я не был. Но я был в его теле. И не знал, как это исправить.

— Не… не болит, — выдавил я. Голос был хриплый, будто не говорил неделю. Горло саднило. — Пить.

Она тут же поднялась, отложила шитьё, взяла со стола глиняную кружку. Подошла, села на край кровати. Протянула мне. Взял — руки всё ещё дрожали, но уже меньше. Вода была прохладная, чистая, с лёгким металлическим привкусом. Выпил залпом.

— Ещё? — спросила она.

— Нет. Спасибо.

Забрала кружку, поставила на стол. Села обратно на скамью. Смотрела. В её глазах было столько всего — тревога, надежда, любовь. Не знал, куда девать взгляд. Привык смотреть на схемы, на провода, на инструменты. А не на людей, которые смотрят так.

— Ты помнишь, что случилось? — спросила она тихо.

Помнил. Вспышку. Ток. Темноту. А потом — это. Чужое тело. Чужой дом. Чужая семья. Но сказать правду не мог. Она бы не поняла. Или поняла бы слишком хорошо — и тогда меня бы сожгли. Или отдали церкви. Или что там у них делают с одержимыми.

— Помню… грозу, — сказал я. — Вспышку. А потом… всё как в тумане.

Она кивнула. Губы дрогнули.

— Ты три дня лежал, — сказала она. — Мы думали… — замолчала, сглотнула. — Не важно. Главное, ты очнулся. Ты живой.

Не знал, что сказать. Не чувствовал себя живым. Чужим — да. В чужом теле. В чужом мире. В чужой жизни. Но кивнул. Потому что она ждала. Потому что она боялась. Потому что она была матерью, которая чуть не потеряла сына.

— Он… где? — начал я, но запнулся. Не знал, как его называть. «Отец»? Имени не знал. Вчера не спросил. — Тот мужчина. Он… где?

Женщина слабо улыбнулась.

— В мастерской, — ответила она. — С самого утра. У него заказ. Он всегда так — когда волнуется, уходит работать. — Помолчала. — Он тоже боялся. Хотя не показывал. Ты же знаешь его.

Не знал. Но кивнул.

— А девочка? — спросил я. — Лиз?

— Во дворе, — сказала женщина. — Играет. Она… — помолчала. — Она всё время спрашивает про тебя. Не отходит. Вчера, когда ты очнулся, она полночи не спала. Всё говорила, что ты вспомнил её имя.

Вспомнил. Не её имя — просто повторил. Но для неё это было чудом. Для неё это значило, что брат возвращается. Что всё будет как раньше. Не мог ей сказать, что не будет. Что я не он. Что я никогда не буду им.

— Ты голоден? — спросила женщина. — Я приготовила похлёбку. Тёплую. С мясом. Ты три дня ничего не ел.

Голода не чувствовал. Но знал, что должен есть. Тело было слабым. Руки дрожали. Голова кружилась. Кивнул.

— Да. Спасибо.

Она поднялась, вышла из комнаты. Остался один. Лежал и смотрел на потолок. Утро. Настоящее утро. Солнце светило сквозь щели. Где-то во дворе смеялась Лиз — тонкий, звонкий голосок. Где-то стучал молоток — отец в мастерской. Жизнь шла своим чередом. А я лежал в чужой кровати и не знал, что делать.

Попробовал сесть. Получилось не сразу — тело слушалось плохо, будто после долгой болезни. Оперся на руки, подтянулся, сел. Голова закружилась. Подождал, пока пройдёт. Потом осмотрелся.

Комната была небольшой, но уютной. Не такой, как представлял средневековье. Здесь были нормальные кровати — с перинами, подушками, одеялами. Был сундук. Был стол. На стенах — какие-то вышивки, грубые, но красивые. На полу — доски, а не земля. Не замок, но и не лачуга. Дом. Нормальный дом. С удобствами.

Спустил ноги с кровати. Пол прохладный. Поискал глазами обувь. У кровати стояли кожаные башмаки — стоптанные, но крепкие. Надел. Они были малы. Но это были мои башмаки. То есть — Роланда.

Встал. Ноги держали, но слабо. Сделал шаг. Потом ещё один. Дошёл до стола. На нём лежала книга. Толстая, в кожаном переплёте, с металлическими застёжками. Взял её. Открыл. Страницы были исписаны от руки — ровным, аккуратным почерком. Не понимал ни слова. Но это была книга. Настоящая книга. В этом мире были книги.

Полистал. Ничего не понял. Закрыл. Положил обратно. Огляделся. На полке у стены стояло ещё несколько книг. Подошёл, взял одну. Тонкую, в мягком переплёте. Открыл. Тоже не понял. Но на форзаце была карта. Грубая, нарисованная от руки. Всмотрелся. На карте были обозначены земли, реки, горы. И подписи. Прочитать не мог, но понимал — это карта мира. Или части мира.

Стоял и смотрел на карту. Где-то здесь было королевство. Не знал, где именно. Но оно было. Где-то на этой карте. И деревня. И я — в ней. В чужом теле. В чужом доме. В чужом мире.

Внизу послышались шаги. Женщина поднималась по лестнице. Быстро поставил книгу на место, вернулся к кровати, сел. Она вошла с деревянным подносом. На нём была миска с похлёбкой — густой, тёмной, с кусками мяса и овощей. И ломоть хлеба. И кружка с водой.

— Ешь, — сказала она. — Только не торопись. Ты слаб.

Взял миску. Похлёбка была горячая, пахла травами и мясом. Зачерпнул ложкой, попробовал. Вкус был… странный. Не плохой. Но не такой, как привык. Мясо жёстким, овощи — разваренными, бульон — слишком солёным. Привык к другой еде. К специям, к соусам, к нормальному хлебу. А это была еда из другого мира. Из мира, где не было ни готовой еды, ни привычных удобств, ни даже нормального хлеба.

Ел медленно. Женщина сидела рядом, смотрела. Не говорила. Просто смотрела. И я чувствовал себя неловко. Как будто должен был что-то сказать. Что-то сделать. Но не знал что.

— Вкусно, — сказал я, чтобы нарушить тишину.

Она улыбнулась.

— Ты всегда так говоришь. Даже когда не вкусно.

Не знал, что на это ответить. Не знал, как вёл себя Роланд. Что он говорил. Что он делал. Как он жил. Знал только, что он был сыном. Братом. Мальчиком, который ушибся. И которого теперь не было.

Доел похлёбку. Отставил миску. Вытер рот рукой — салфеток здесь не было. Женщина забрала поднос, встала.

— Отдыхай, — сказала она. — Не вставай пока. Тебе нужно набраться сил.

— Я хочу посмотреть дом, — сказал я. — Я… не помню его. Хочу вспомнить.

Она замерла. Посмотрела. В её глазах была боль. И надежда.

— Хорошо, — сказала тихо. — Только осторожно. Не упади.

Вышла. Встал. Ноги уже держали лучше. Вышел из комнаты. Коридор был короткий, с деревянной лестницей внизу. Спустился. Первый этаж был больше. Здесь была общая комната — с очагом, столом, скамьями. И диван. Настоящий диван. С обивкой, с подушками. Уставился на него.

Диван. В средневековье. Ну, то есть — в этом мире. Не знал, что и думать. Может, это не средневековье. Может, что-то другое. Мир, где есть книги, карты, нормальные кровати и диваны. Мир, который не вписывался в представления о прошлом. Мир, который жил по своим правилам.

Прошёлся по комнате. У очага стояли горшки, сковороды. На столе — посуда, нож, какая-то ткань. На стенах — полки с утварью. В углу — сундук. Открыл его. Внутри была одежда — рубахи, штаны, плащи. Всё простое, грубое, но чистое. Закрыл сундук. Пошёл дальше.

За общей комнатой была ещё одна — маленькая, с кроватью и столом. Спальня родителей? Или ещё одна детская? Не знал. Не знал планировки этого дома. Не знал ничего.

Вернулся в общую комнату. Сел на диван. Он был жёсткий, но удобный. Откинулся на спинку. Закрыл глаза. В голове было пусто. И тревожно. И интересно. Не понимал этот мир. Но хотел понять. Потому что это был теперь мой мир. Хочу я того или нет.

Сидел так, наверное, с полчаса. Потом встал. Подошёл к двери. Открыл. Вышел во двор.

Солнце светило ярко. Двор был большой, утоптанный. Сарай, колодец, поленница. Куры бродили по земле. Где-то за домом мычала корова. А у забора сидела Лиз. Что-то чертила палочкой на земле. Услышала скрип двери, подняла голову. Увидела меня. И лицо её засветилось.

— Роланд! — закричала она и вскочила. Подбежала, схватила за руку. — Ты встал! Ты можешь ходить!

Смотрел на неё. На эту худенькую девочку с растрёпанными волосами. На её улыбку. На её глаза. Она была счастлива. По-настоящему счастлива. Потому что её брат встал. Потому что он ходит. Потому что он живой.

— Могу, — сказал я. — Немного.

— Тебе больно? — спросила она, заглядывая в лицо. — Голова болит? Мама говорила, что у тебя голова болит.

Мама. Значит, женщина — мама. Запомнил.

— Уже меньше, — сказал я. — Почти не болит.

Она кивнула. Потом потянула за руку.

— Пойдём! Я тебе покажу! Я нашла вчера жука! Большого! Он в траве сидел! Я его не трогала, только посмотрела!

Позволил ей себя увести. Она тащила через двор, что-то рассказывала, быстро, взахлёб. Про жука, про курицу, которая снесла яйцо, про то, как вчера шёл дождь. Слушал её и не понимал половину слов. Но понимал смысл. Она была рада. Она была счастлива. И она хотела поделиться этим со мной.

Остановились у забора. Лиз показала на траву. Там действительно сидел жук — большой, чёрный, с блестящим панцирем. Он медленно полз куда-то по своим жучьим делам.

— Видишь? — гордо сказала Лиз. — Красивый?

— Красивый, — согласился я.

Она улыбнулась. Потом посмотрела на меня. Уже не так радостно. Серьёзно.

— Ты правда меня не помнишь? — спросила она тихо. — Совсем?

Не знал, что сказать. Не помнил её. Не помнил ничего из жизни Роланда. Но не мог сказать ей правду. Не мог сказать, что её брат умер. Что в его теле теперь кто-то другой. Что я не он.

— Помню… немного, — сказал я. — Всё как в тумане. Но я помню, что ты — Лиз. Моя сестра.

Она смотрела. Долго. Потом кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Ничего. Вспомнишь. Я подожду.

И улыбнулась снова. И я почувствовал что-то. Не жалость. Не вину. Что-то другое. Что-то, чему не знал названия. Может, это было тепло. Может, что-то ещё.

Стояли у забора. Жук уполз. Лиз что-то говорила. Слушал. И вдруг услышал голос. Женский, громкий, от калитки.

— Бран! Мира! Есть кто дома?

Лиз обернулась.

— Тётя Грета! — крикнула она и побежала к калитке.

Обернулся. У калитки стояла женщина — полная, румяная, в платке. Она улыбалась. И смотрела на меня. С любопытством. И с чем-то ещё. Может, с жалостью.

— Ох, Роланд! — всплеснула она руками. — Очнулся! А я слышала, слышала! Говорят, тебя гроза ударила! Я Мире говорила — надо было к знахарке идти! А она — нет, нет, молиться будем! Ну вот, ты и очнулся! Слава богам!

Говорила быстро, не умолкая. Стоял и смотрел на неё. И вдруг дошло. Бран и Мира. Это имена. Имена родителей. Отца — Бран. Матери — Мира. Запомнил. Теперь знал.

Из дома вышла Мира. Увидела соседку, улыбнулась.

— Грета! Проходи, проходи. Как раз к обеду.

— Да я на минутку, — сказала Грета, но уже шла к дому. — Хотела узнать, как Роланд. Слышала, очнулся. Вот, зашла.

Скрылись в доме. Лиз схватила за руку.

— Пойдём! — сказала она. — Пока они говорят, я тебе деревню покажу!

Кивнул. Вышли за калитку. Деревня была небольшой. Дома — деревянные, с глиняными стенами, с соломенными крышами. Улица — утоптанная земля, с лужами после вчерашнего дождя. Куры, гуси, собаки. Люди — в простой одежде, с мозолистыми руками. Они смотрели на нас. На меня. Кто-то кивал. Кто-то улыбался. Кто-то просто смотрел.

— Это дядя Ханс, — говорила Лиз, показывая на мужчину с топором. — Он дровосек. А это тётя Грета. Она печёт хлеб. Ну, та, что приходила. А вон там — кузница. Там работает мастер Дитер. У него сын Тим. Ты с ним дружил. До того, как… — запнулась. — Ну, до грозы.

Смотрел на кузницу. На тёмный проём двери, из которого шёл жар. На мужчину, который стоял у наковальни и бил молотом по раскалённому металлу. Знал этот звук. Знал этот запах. Металл, огонь, пот. Это было близко. Это было понятно. Это было моё.

Шли дальше. Лиз показывала дома, людей, вещи. Рассказывала истории, которые не понимал. Но слушал. И запоминал. Дом старосты. Колодец. Площадь, где по праздникам устраивали ярмарки. Часовня — маленькая, с деревянным крестом над дверью. Церковь Святого Пламени. Запомнил. Это было важно. Это было опасно.

Дошли до края деревни. Дальше начиналось поле. И лес. Тёмный, густой. Лиз остановилась.

— Туда нельзя, — сказала она. — Там волки. И ещё что-то. Мама говорит, что там нечисто.

Смотрел на лес. На тёмные стволы, на густую листву. Где-то там была опасность. Настоящая. Не та, к которой привык. Не электричество. Не ток. Что-то другое. Что-то, чего не знал.

— Пойдём домой, — сказал я. — Я устал.

Лиз кивнула. Взяла за руку. И мы пошли обратно. Медленно. Она что-то говорила. Слушал. И думал.

Думал о том, что этот мир был не таким, как представлял. Здесь были книги. Карты. Диваны. Нормальные кровати. Здесь была еда. Не такая, как привык. Но еда. Здесь были люди. Не такие, как я. Но люди. И среди них была эта девочка. Лиз. Которая ждала брата. И которая верила, что он вернётся.

Не знал, что будет дальше. Не знал, как отсюда выбраться. Не знал, вернусь ли когда-нибудь домой. Но знал одно: я живой. И пока я жив, я что-нибудь придумаю. Я всегда что-нибудь придумываю.

Вернулись домой к полудню. Солнце стояло высоко. Во дворе встретила Мира. Посмотрела на меня, на Лиз, и улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Гуляли? — спросила она.

— Да, — сказала Лиз. — Я показала ему деревню. Он всё забыл, но я показала.

Мира посмотрела на меня. В её глазах была грусть. И надежда.

— Ничего, — сказала она. — Вспомнишь. Всё вспомнишь. Пойдёмте обедать.

Пошли в дом. Я сел на диван. Лиз устроилась рядом. Мира хлопотала у очага. Где-то за домом стучал молоток — Бран работал в мастерской. Жизнь шла своим чередом.

После еды остался один. Подошёл к окну. Прижался лбом к прохладному пергаменту — и замер. Деревня тонула в золотом летнем свете. Соломенные крыши, дымок из труб, куры в пыли, дети, гоняющие друг за друга по улице. А дальше — зелёное поле до самого леса, и синее небо с белыми облаками. Красиво. По-настоящему красиво. Стоял и смотрел, и впервые за всё это время стало не страшно, а просто тихо и тепло.

Глава 2. Осознание и адаптация

Глава 3. Мастерская

В доме стало душно. Мира всё ещё гремела посудой у очага, а Лиз убежала во двор — слышно было, как она звонко зовёт кур, рассыпая крошки. Я постоял посреди комнаты, прислушиваясь. Сквозь привычный деревенский шум пробивался другой звук: ритмичный, глухой стук. Молоток.

Мира говорила, что отец в мастерской. Значит, стук доносится оттуда. Логично.

Ноги сами вынесли на крыльцо. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Пахло нагретой пылью и полынью. Обогнув дом, я увидел приземистую пристройку с широкими воротами, распахнутыми настежь. Оттуда тянуло свежей стружкой, дегтем и чем-то кислым — выделанной кожей.

Шёл медленно. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах, будто к ним привязали камни. Слабость накатывала волнами, и приходилось мысленно приказывать себе: шаг, ещё шаг.

В мастерской было светлее, чем в доме. Сквозь немытое окно били солнечные лучи, выхватывая из полумрака облака древесной пыли, медленно кружащиеся в воздухе. Бран стоял у верстака. Наклонившись, он зажимал между колен кусок тёмной кожи и ловко орудовал молотком, прибивая толстую подошву к деревянной колодке. На столе рядом лежали готовые сапоги — высокие, крепкие, с двойной прошивкой. Такие не для крестьянина, такие для богатого торговца.

Отец поднял голову, услышав шаги. Морщины на его лице разгладились.

— Очнулся и уже ходишь? — Он отложил молоток, вытер руки о кожаный фартук. — Сильно голова болит?

Я прислонился плечом к дверному косяку. Ноги гудели от усталости, хотя прошёл всего пару десятков шагов.

— Нет, — ответил я. Голос всё ещё слушался плохо, был сиплым. — Уже нормально.

— Ну и славно. — Бран кивнул на сапоги. — Вот, заказ от торговца из Райхена. Ему к ярмарке нужно. Специальная кожа, двойная подошва. За такую работу он обещал целый вейл.

Я медленно моргнул, переваривая информацию. Один вейл. Двенадцать медных люмов. На один люм можно купить краюху хлеба. Пять люмов стоит хороший нож. А тут — целое серебро. Сумма казалась нереальной. На такие деньги можно было купить пару новых сапог или закупить муки на всю зиму, чтобы не думать о голоде. Для нашей семьи это были огромные деньги.

— Хорошая цена, — сказал я тихо. — Для деревни.

— Для него — нет. — Бран ухмыльнулся. — Он их в городе за два вейла продаст. А нам и один — праздник. Месяц можно не думать о налогах.

Он подошёл к полке. Я смотрел, как отец берёт рубанок — тяжёлый, деревянный, с потемневшей от времени рукоятью. Рядом висели пилы, стамески, молотки. Всё простое, грубое, сделанное на века. Никаких тебе шуруповёртов, лобзиков или станков. Я привык к другому: к лёгкому, эргономичному, электрическому инструменту, который делал половину работы за тебя. Здесь же всё зависело от силы рук, точности глаза и терпения.

— Я тут не только обувь делаю, — продолжил Бран, заметив мой взгляд. — Столярка — она кормит. Столы, лавки, сундуки. Зимой сани. Летом — бочки для воды. А когда заказов нет, вот, кожу подшиваю. Или горшки гончару чиню. Без дела тут не сядешь.

Он хлопнул ладонью по верстаку. От резкого звука я вздрогнул и поморщился — в висках неприятно кольнуло.

— Пойдём, передохнём, — сказал Бран. — Глаза устали от мелкой работы.

На улице пригревало солнце. Бран присел на чурбак у стены, вытянул ноги. Я опустился рядом, на пустой деревянный ящик, неловко ссутулившись. Спина ныла, в висках глухо стучало. Слабость накатывала волнами, хотелось просто закрыть глаза и сидеть так, не двигаясь.

— Глянь-ка, — Бран кивнул в сторону дороги. — Тим идёт. Наверное, к нам.

По улице, поднимая пыль босыми пятками, бежал парень. Чуть старше меня, с взъерошенными тёмными волосами, в кожаном фартуке кузнеца и с пятнами сажи на щеке. Он ещё издалека замахал рукой.

— Роланд! — заорал он. — Живой!

Бран усмехнулся.

— Он к тебе все три дня ходил. Спрашивал, очнулся ли. Яблоки приносил. Ты, видать, не помнишь его?

Я напрягся. Чужое имя, чужое лицо. Но тело отреагировало раньше разума — плечи чуть расслабились. Будто мышцы помнили этого парня, даже если голова — нет.

— Смутно, — выдавил я, когда парень подбежал. — Голова ещё гудит.

— Здравствуй, — кивнул Тим, останавливаясь и переводя дыхание. Улыбка у него была широкая, открытая. — Ты как? Мамка твоя говорила, ты память потерял. Это правда?

— Правда. — Я смотрел на него исподлобья, пытаясь найти в памяти хоть какую-то зацепку. Не находил. — Многое забыл.

Бран хмыкнул и хлопнул меня по плечу. От этого хлопка в голове снова неприятно булькнуло, и перед глазами на миг потемнело.

— Ты чего такой хмурый? — сказал он. — Это же Тим! Вы с ним с пелёнок вместе. Ты его ещё в речку в прошлом году столкнул, забыл?

Тим рассмеялся.

— Было дело. Ты меня потом за это чуть веслом не огрел. — Он посмотрел на меня уже серьёзнее, без смеха, и, заметив, как я побледнел, шагнул ближе. — Слушай, тебе бы прилечь. Ты вон, белый весь. Пойдём в дом, а?

Я не стал спорить. Кивнул, поднимаясь с ящика. Тим тут же подставил плечо, и я оперся на него, чувствуя, как сильно колотится сердце. Бран проводил нас взглядом и вернулся в мастерскую — работа не ждала.

В доме было прохладно. Мира всплеснула руками, увидев нас, засуетилась, но Тим отмахнулся:

— Мы просто посидим, тётя Мира. Всё хорошо.

Мы устроились на диване. Я откинулся на спинку, прикрыв глаза. Тим сел рядом, положил локти на колени.

— Значит, вообще ничего не помнишь? — спросил он тихо.

— Обрывки, — ответил я. — Грозу помню. Как ударило. А дальше... как отрезало.

— А меня? — Тим заглянул мне в лицо. — Совсем-совсем?

Я помолчал. Врать не хотелось, но и правду сказать не мог.

— Тело помнит, — честно сказал я. — Руки знают, что ты свой. А в голове — пусто.

Тим кивнул, будто ждал чего-то подобного.

— Ну, ничего, — сказал он бодро. — Вспомнишь. Я тебе напомню. Помнишь, как мы у старосты яблоки таскали? Ночью, через забор. Ты ещё штаны порвал, а мамка твоя потом ругалась на всю улицу.

Я слабо улыбнулся. Не потому, что вспомнил, а потому что Тим так искренне старался.

— Смутно, — соврал я.

Тим просиял.

— Вот видишь! Уже что-то. — Он хлопнул себя по коленям и поднялся. — Ладно, мне пора. Отец заругает, если я надолго с кузницы сбегу. Но я зайду вечером. Помогу тебе, если что. А то сидишь тут один.

В этот момент с улицы, вытирая руки о фартук, вошёл Бран.

— Заходи, — сказал он Тиму. — Только не долго. Ему ещё отдыхать надо. — Он перевёл взгляд на меня, устроившегося на диване. — А ты пока в мастерскую не суйся. Отлежись. Завтра с утра приходи. Покажу, как рубанок держать. Раз память отшибло — заново учиться будем.

Я кивнул. Веки слипались, голова кружилась, но впервые за это утро в теле появилась тяжесть не от слабости, а от обычной усталости.

Тим махнул рукой на прощание и выскользнул за дверь. Бран ушёл в мастерскую. В доме стало тихо.

***

Следующие четыре дня слились в сплошное серое марево. Время потеряло счёт, распалось на простые, повторяющиеся действия: проснуться на мягкой перине, съесть солоноватую похлёбку Миры, выслушать щебетание Лиз и медленно, шаг за шагом, доковылять до мастерской.

Тело отходило от удара тяжело. Первые два дня я спал по двенадцать часов, а просыпался разбитым, будто всю ночь таскал мешки с цементом. Жжение в мышцах сменилось тупой, ноющей крепатурой. Каждое движение отдавалось в суставах. Голова была тяжёлой, мысли текли лениво, как патока. Но к исходу третьего дня туман в глазах начал рассеиваться. Я больше не вздрагивал от каждого стука молотка или звона посуды. Слабость уходила, оставляя после себя непривычную пустоту. Я становился Роландом. Или, по крайней мере, учился им притворяться.

Мира поила меня какими-то горькими отварами. На вкус — как полынь, смешанная с землёй, но голова после них действительно прояснялась. Лиз таскала мне из леса какие-то кислые ягоды, рассказывая, что они «от всех болезней». Бран не докучал разговорами. Он просто приходил утром, смотрел на меня тяжёлым взглядом, проверял, нет ли жара, и уходил в мастерскую. Но в его молчании чувствовалась не грубость, а какое-то крестьянское, основательное спокойствие. Он ждал.

К исходу четвёртого дня, когда солнце уже начало клониться к закату, Бран наконец разрешил взять в руки настоящий инструмент.

— Ну, держи, — отец протянул тяжёлый деревянный рубанок с потёртой колодкой. — Веди ровно по волокнам. Не спеши, дерево спешки не любит. Оно чувствует, когда его торопят.

Я взял инструмент. Пальцы сами легли в выемки рукояти, будто делали это сотни раз. Но мозг слесаря-электрика уже выносил вердикт: лезвие стояло с небольшим перекосом, подошва стёрта с левого края. Настоящий профессионал таким инструментом работать бы не стал — заготовка пойдёт волной. Но вслух я ничего не сказал. Для местных это была вершина инженерной мысли. Да и не моё это было дело — учить отца ремеслу, в котором он прожил всю жизнь.

Сделал пару аккуратных проходов по сосновой доске. Стружка снялась ровно, завиваясь тонкими кудрями. Плечо заныло от непривычной нагрузки, но я не остановился. Ещё проход. Ещё один. Дыхание сбилось.

— Неплохо, — одобрительно хмыкнул Бран, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с каким-то странным выражением лица. — Руки, видать, и правда помнят. Даже если голова — нет.

Он хлопнул меня по плечу. На этот раз я не пошатнулся.

— А теперь отдохни. Тим заглядывал утром, звал тебя в кузницу. Говорит, отец его новый заказ получил, что-то интересное куёт. Ступай, проветрись, всё равно на сегодня хватит.

— А ты? — спросил я.

— А я закончу тут. — Бран кивнул на недошитый сапог. — Иди, Роланд. Не сиди в четырех стенах. Тебе нужно на людей смотреть, чтобы память возвращалась.

Отказываться не хотелось. Солнце клонилось к закату, жара спала. Деревня пахла нагретой пылью и скошенной травой. Перспектива посидеть в тени и понаблюдать за работой кузнеца казалась куда интереснее бесконечного строгания досок в душной мастерской.

Я вышел за калитку и медленно побрёл по улице. Ноги уже не подгибались, шаг стал увереннее. Люди, встречавшиеся на пути, кивали мне, как старому знакомому. Женщина с ведрами на коромысле улыбнулась и сказала: «Слава богам, Роланд, ты уже ходишь». Я кивнул в ответ, не зная, что сказать. Приходилось просто улыбаться и делать вид, что узнаю их. Это было странное чувство — быть кем-то, кого ты совсем не знаешь.

Кузница мастера Дитера стояла ближе к центру деревни. Ещё издалека доносился глухой, раскатистый стук молота по наковальне и запах раскалённого железа, угля и гари. Для человека, который полжизни провёл на промышленных объектах, этот запах был до боли родным. Пахло производством. Пахло работой. Здесь, в этом мире дерева и соломы, кузница была островком чего-то понятного и знакомого.

Широкие ворота были распахнуты настежь. Внутри, в багровом свете открытого горна, стоял массивный мужчина с ручищами толщиной с моё бедро — сам мастер Дитер. Он был похож на медведя, поднявшегося на задние лапы: широкие плечи, косматая борода, кожаный фартук, покрытый старыми ожогами и сажей. Рядом крутился Тим, ловко орудуя длинными щипцами и поддувая мехи.

— О, Роланд! — заметив меня в проёме, Тим отложил инструмент и вытер сажистую щеку тыльной стороной ладони. Улыбка у него была до ушей. — Отец, глянь, он уже на ногах! А ты говорил — ещё неделю пролежит. Говорил же, он у нас живучий!

Дитер поднял тяжёлую голову, окинул меня оценивающим взглядом из-под густых седых бровей. Взгляд у него был как у кузнеца — прицельный, видящий насквозь. Он положил молот на наковальню, и звон металла о металл утонул в гуле горна.

— Живучий попался. В отличие от крыши нашей амбарной, которую вчера ветром сорвало, — пророкотал он басовитым голосом, от которого, казалось, дрожал воздух. — Ну заходи, раз пришёл. Не стой столбом на пороге. Тут тебе не горница, тут жарко.

Я шагнул в прохладный полумрак. Внутри всё было устроено просто, но рационально: горн, угольный ящик, бочка с водой для закалки, ряды клещей и молотков на стенах. Пахло окалиной, машинным маслом и потом.

Тим вернулся к мехам, налегая на тяжёлый рычаг. Воздух с шипением уходил в горн, и угли вспыхивали ярче, разбрасывая снопы искр. Мой внутренний инженер невольно оживился. Я смотрел, как работает механизм, как Тим качает рычаг, и видел, что половина усилий уходит впустую. Кожаный рукав мехов травил воздух на сгибе, слышно было, как он тихо шипит. Тяга была слабой. Здесь можно было поставить простой обратный клапан и систему противовесов — и мальчишке не пришлось бы надрываться, а уголь горел бы жарче. Кажется, этот мир можно было сделать чуточку удобнее. По крайней мере, в рамках одной деревенской кузницы.

— Чего замер? — Дитер заметил мой взгляд. — Интересуешься?

— Интересно, — честно ответил я, подходя ближе. — Как вы с металлом работаете.

— А то! — Тим гордо выпрямился. — Мы тут не просто подковы куём. Батя сейчас заказ делает для самого барона. Целый набор: скобы для ворот, петли для дверей, да ещё пару железных полос. Говорят, барон новую усадьбу отстраивает. Вот, смотри.

Он протянул мне кусок раскалённого металла на длинных щипцах. Я вздрогнул от неожиданности, но взял инструмент. Металл был тяжёлым, упругим, послушным. В моей прошлой жизни я работал с проводами, с электричеством, с хрупкими материалами. Здесь же была грубая, первобытная сила.

— Осторожно, — предупредил Дитер, наблюдая за мной. — Не ровен час, уронишь. Он ещё горячий.

— Я аккуратно, — сказал я и, положив заготовку на наковальню, взял молот. Тяжёлый, стальной, с потёртой деревянной рукоятью, от которой пахло сухой кожей и полем. Я ударил. Металл отозвался глухим звоном. Ещё раз. Ещё. Тим смотрел на меня, приоткрыв рот.

— У тебя и правда рука лёгкая, — сказал он. — С первого раза так ровно бить.

— Это просто, — ответил я, возвращая молот. — Главное — попадать в нужную точку. С металлом, как и с деревом — если чувствуешь материал, он тебе отвечает.

Дитер хмыкнул, но ничего не сказал. Он снова взялся за свою работу, а Тим подошёл ко мне ближе.

— Слушай, — тихо спросил он, — а тебе правда совсем ничего не снится? Ну, из прошлого? Может, вспоминаешь что-нибудь?

Я покачал головой.

— Только грозу. Вспышку. А потом — темнота.

Тим вздохнул.

— Жалко. Думал, ты вспомнишь, как мы с тобой на спор через крышу амбара прыгали. Ты тогда ногу подвернул, а я тебя на себе до дома тащил. Мне потом от бати влетело.

Он улыбнулся, но в глазах была грусть. Я смотрел на него и чувствовал странное. Этот парень знал меня. Знал того, кем я был. А я — нет. Я был чужаком в теле его друга.

— Я вспомню, — сказал я. — Со временем.

— Ага, — Тим хлопнул меня по плечу. — Конечно, вспомнишь. Куда ты денешься.

Мы постояли ещё немного, наблюдая за работой Дитера. Кузнец орудовал молотом уверенно, размеренно. Каждый удар отдавался в ушах, и в этом ритме было что-то успокаивающее, гипнотическое. Я смотрел на раскалённый металл, на искры, на то, как мастер формирует форму, и понимал: здесь, в этом мире, ценится не только сила, но и умение. И, может быть, мои навыки тоже когда-нибудь пригодятся.

— Ладно, — сказал Тим, вытирая руки о фартук. — Мне ещё батя поможет с мехами, а потом я свободен. Ты как, пойдёшь домой?

— Пойду, — ответил я. — А то Мира будет волноваться.

— Передавай ей привет. И Лизке тоже. Скажи, что я завтра зайду.

Я кивнул и вышел из кузницы на улицу. Солнце уже почти село, небо окрасилось в розовые и оранжевые тона. Пахло вечерней прохладой. Шёл по деревне и чувствовал, как напряжение уходит из плеч. Впервые за эти четыре дня я не чувствовал себя чужим. Пусть я не знал этих людей, пусть не помнил их лиц, но они были рядом. Они ждали меня. И это было важно.

Дома меня встретила Лиз, которая тут же выскочила на крыльцо.

— Роланд! Ты вернулся! А я думала, ты в кузнице останешься ночевать!

— Не остался, — улыбнулся я. — Кузнецы на ночь не оставляют.

— А что ты там делал? — не унималась она.

— Смотрел. Учился.

— А меня научишь? — Лиз схватила меня за руку. — Я тоже хочу молотом бить!

— В другой раз, — сказал я, заходя в дом. — Мне ещё самому учиться и учиться.

Мира уже накрывала на стол. В доме пахло тушёными овощами и свежим хлебом. Бран сидел за столом, задумчиво глядя в окно. Услышав шаги, он обернулся.

— Ну что, был у Дитера?

— Был.

— Как тебе кузница?

Я задумался. Вспомнил мехи, которые травили воздух, тяжёлый ручной труд, раскалённый металл, усталость в глазах Дитера.

— Интересно, — ответил я. — Но там многое можно улучшить.

Бран посмотрел на меня с любопытством, но ничего не сказал. Он просто кивнул и подвинул мне тарелку.

— Ешь. Завтра будет новый день.

Я сел за стол. За окном сгущались сумерки. Лиз что-то щебетала, Мира улыбалась, Бран молчал. А я ел похлёбку и думал о том, что, кажется, начинаю привыкать. Не к миру. Не к телу. А к этим людям. К их заботе. К их теплу. И это было немного страшно, но в то же время — правильно