Экзамен для чародея-4: Белый маг

Глава 1. Дела, о которых не стоит забывать

Экипаж остановился у самых ворот, и Гаврила сразу же спрыгнул с козел. Скрипнула калитка, темный угловатый силуэт моего слуги растворился в сумраке, а затем что-то громыхнуло. Заскрежетали засовы. Створки ворот медленно распахнулись, освобождая проезд.

Вновь возникнув из сумрака, Гаврила взял лошадей под уздцы и завел экипаж во двор. Я же, соскочив на дорожку, подал руку Катерине. Она приняла ее, сошла с экипажа и осмотрелась с таким видом, словно впервые в жизни видела этот двор и этот дом. А я помог спуститься Анастасии Алексеевне, которая вид имела весьма растерянный, и неторопливо направился к дому.

– Ты обратил внимание, что калитка не была заперта? – спросила Катерина, семеня рядом со мной.

Я хмуро кивнул. Разумеется, я это заметил. Но при этом понятия не имел, побывал ли здесь кто-то без спроса, или же это мы сами, покинув дом через Федькину «тайную тропу», забыли про калитку.

Парашка выпрыгнула из экипажа последней и сразу побежала отпирать двери. Гаврила между тем повел лошадей к конюшне – распрягать и напоить.

– Взгляни на окна, – шепнула мне Катерина, когда мы шли к крыльцу.

Но я и без того уже заметил, что ставни на окнах гостиной распахнуты. Но крючками на случай ветра они закреплены не были, а значит, непохоже, чтобы это Гаврила забыл их закрыть. Хотя... В той спешке, в какой мы покидали дом, всякое могло случиться.

– Вижу, – отозвался я негромко, подымаясь по ступеням крыльца.

– И что думаешь?

– Одно могу сказать точно: это были не воры. Они не стали бы возиться со ставнями.

– И кто же тогда?

– Не знаю.

Парашка все еще ковырялась с замком и никак не могла с ним совладать, шипя и сыпля проклятьями, как старая прачка. Я хотел было забрать у нее ключи и сам открыть засов, но уже в следующее мгновение понял, что дело тут вовсе не в кривых Парашкиных руках. Просто замок не был заперт, и Парашка напрасно пыталась провернуть ключ еще раз.

Я легонько похлопал Парашку по плечу, а когда она обернулась, то прижал к губам палец и коротко махнул рукой в сторону: «Исчезни...» Кивнув, девка соскочила с крыльца, тут же присела на корточки и уставилась на меня снизу-вверх с любопытством.

Не глядя отстранив Катерину с Настей от дверей, я извлек из ножен шпагу. Приоткрыл двери, выждал несколько мгновений, а затем бесшумно скользнул внутрь, во тьму. Остановился, прислушиваясь. И еще мне нужно было время, чтобы глаза привыкли к темноте.

Никто на меня не набросился, не принялся валить на пол и вязать руки. Полная тишина царила в доме. Если кто и проник сюда с дурной мыслью, то он уже давно покинул дом, прихватив с собою, возможно, что-нибудь ценное.

«Лишь бы батюшкин палаш не утащили», – подумал я, сожалея, что не догадался припрятать его куда подальше на время своего отсутствия.

А ведь еще в доме было полно столового серебра. Картины кое-какие. А вот денег, кажись, я нигде на видном месте не оставлял. Все, какие были, с собой прихватил, а основная же их часть хранилась в особом железном ящике, спрятанном под полом в моей комнате. Даже в случае пожара он уцелел бы, и ничего не сталось бы с моим капиталом.

Глаза мои постепенно привыкли к темноте, и я начал различать очертания мебели в гостиной. На камине стали видны подсвечники, а они серебряные, между прочим. И их никто не украл. Значит, не воры то были вовсе, а мы сами впопыхах забыли и про калитку, и про ставни, и про дверной замок.

Я сделал несколько шагов вглубь комнаты и наткнулся на стол. Кивнул сам себе: так и должно быть. А если вот здесь пошарить рукой, то должен стоять стул...

Нащупав спинку стула, я похлопал по ней и вкруг стола подошел к камину. Нашел огниво, запалил трут и зажег свечи одну за другой. Гостиная осветилась, и в тот же миг за спиной моей раздался негромкий кашель.

Я стремительно развернулся, выставив перед собой шпагу. Теперь, в свете нескольких свечей, я явственно увидел человека, сидящего в кресле у окна. Поза его была расслабленной, нога на ногу. Одну руку он держал на животе, а второй упирался в подлокотник, кулаком подперев тяжелый угловатый подбородок.

– Все правильно, Алексей Федорович, так много лучше, – заявил он. Голос у него был приятный, чуть хрипловатый и какой-то баюкающий. – Я уже устал вас ждать. Пока было светло, читал «Ведомости», которые нашел у вас на столе. А потом задремал, знаете ли... Удобное у вас кресло, черт подери! Пожалуй, я мог бы проспать в нем до самого утра, не воротись вы сейчас.

Шпагу я на всякий случай не опускал, и окинул быстрым взглядом комнату: нет ли тут еще кого-то, кого мне следует опасаться? Но в гостиной больше никого не было. Этот странный господин находился здесь в полном одиночестве, и даже оружия при нем я не заметил. Вероятно, он снял с себя свою шпагу, чтобы не мешала ему сидеть в кресле. В МОЕМ кресле.

– Кто вы такой, черт возьми?! – спросил я резко. – Что делаете в моем доме?

– Жду, когда же вы наконец вернетесь, – с готовностью уверил меня странный гость. – Потому как вы находитесь на службе государевой, но упорно отлыниваете от своих служебных обязанностей!

Скользнув взглядом по столу, я увидел широкую перевязь с ножнами, из которых торчал фигурный эфес шпаги. Тогда я опустил свою, и почувствовал себя при этом несколько неудобно. И еще одно: кажется, я узнал этого человека. Это был тот самый господин, которого я видел у императорского дворца, беседующим с гвардейским офицером. Правда, тогда на нем был черный плащ и широкополая шляпа, и лицо его я рассмотрел крайне плохо, но у меня в тот момент не было ни единого сомнения с том, что он состоит на службе в Тайной канцелярии. Не сомневался я в этом и сейчас.

– Я испросил у генерал-полицмейстера небольшой отпуск, в котором и нахожусь, – сухо ответил я. – А вы поступили весьма опрометчиво, проникнув в мой дом без дозволения... Вы понимаете, что я мог бы вас заколоть, и был бы в своем праве?

Человек рассмеялся. Зубы его сверкнули перламутровым блеском, и мне показались, что верхние клыки у него заметно длиннее других зубов. Нечто подобное мне доводилось видеть в Сагарском княжестве. И весело мне там не было. Во всяком случае, смеялся я там не часто.

– Ну, это вряд ли! – возразил человек. И поторопился добавить: – Я имею в виду не ваше право, а то, что вам удалось бы меня заколоть. Колоть мы, знаете ли, и сами могём. Но прибыл я сюда совсем по другому поводу...

Он поднялся с кресла, вытянулся и коротко кивнул.

– Разрешите представиться, Алексей Федорович: Данил Андреевич Глотов, следователь Канцелярии тайных и розыскных дел. Веду дело о злонамеренном похищении государыни-императрицы Марии Николаевны.

Я задумчиво покусал губу.

– Допустим... Но это не проясняет, зачем вы вломились мой дом, мсье Глотов.

На это мсье Глотов нарочито громко хмыкнул.

– Ну-у, «вломились» – это вы слишком громко заявили! Калитка была распахнута настежь, входные двери вы тоже не удосужились запереть на засов... Что мне оставалось делать? Сюда в любой момент могли забраться воры и вынести все ценное. Подсвечники, я смотрю, вон у вас серебряные. И наверняка еще что-то ценное в доме найдется... Считайте, что я остался здесь с целью охранять ваше имущество. Это третья причина, по которой я здесь нахожусь.

– И какие же первые две? – поинтересовался я.

– Во-первых, я должен сообщить вам о необходимости явиться завтра не позднее девяти часов утра на аудиенцию к светлейшему князю Черкасскому. Тема предстоящей беседы мне, к сожалению, неизвестна, но уверяю вас: светлейший по пустякам не вызывает.

Я смотрел на него, набычась и не двигаясь, даже не моргая. Глотов говорил о предстоящей аудиенции у светлейшего, как о чем-то рядовом, будничном, что случается если не каждый день, то довольно-таки часто. Но если у них там, в Тайной канцелярии, это и являлось рядовым событием, то для меня это действительно было чем-то из ряда вон. Собственно, еще ни разу в жизни я не общался с князем Черкасским с глазу на глаз. Всегда при нашем общении присутствовали другие люди – придворные, гвардейцы, кавалергарды. Даже государь-император однажды был свидетелем нашей беседы! Хотя и беседой это было назвать сложно – так, перекинулись парой ничего не значащих слов. О погоде говорили, кажись...

– А, во-вторых, Алексей Федорович, я должен задать вам пару вопросов о том деле, следствие по которому я ныне провожу.

– Слушаю вас, Данил Андреевич, – все так же, набычась и не моргая, сказал я. – Задавайте свои вопросы, я с удовольствием на них отвечу.

По виду Глотова стало понятно, что он очень обрадовался моей готовности сотрудничать. Даже лицом просветлел и сообщил воодушевленно:

– Не далее, как вчерась утром у вас состоялась аудиенция в покоях государыни Марии Николаевны. Дежурный офицер Дашков подтвердил это. Как и то, что встреча эта состоялась вне привычного протокола. Вы явились без предварительных договоренностей и смогли убедить государыню принять вас. Это так?

– Точно так, мсье, – ответствовал я немногословно.

Я как никто знал, что излишняя говорливость с людьми такой профессии может привести к самым непредсказуемым последствиям. Если тебе есть что скрывать, то не стоит давать следователю лишних ниточек для зацепки. За подобную ниточку можно размотать очень неплохой клубок, и если в твоих планах нет оказания помощи следствию, то язык лучше держать за зубами.

– Тогда позвольте поинтересоваться о цели вашего визита к государыне, – продолжил Глотов.

Я уже был готов к этому вопросу. Собственно, я был готов к нему еще вчера утром, и потому не заставил себя ждать.

– Цель моего визита не имела под собой никакой секретной подоплеки, а потому ничего утаивать я не стану.

– И правильно сделаете, Алексей Федорович! – с самой благожелательной улыбкой заверил меня Глотов. – Потому как в Канцелярии тайных и розыскных дел имеются специальные люди, которые могут очень легко вытянуть из человека то, что он всеми силами стремится скрыть!

Я прищурился. Мне казалось, что такой взгляд должен был заставить моего оппонента внутренне содрогнуться.

– Вы мне угрожаете, мсье? – сухо спросил я.

Глотов сразу же замахал руками.

– Упаси господь, Алексей Федорович! Тьфу на вас! Если вам пришла в голову мысль о пытках, то уверяю вас: вы ошибаетесь! Подвалами Тайной канцелярии можно пугать детей и всяких там слабых разумом людишек. – Тут он мне подмигнул. – Но мы-то с вами знаем, что простая процедура «открытой книги» может дать следствию в сотню раз больше, нежели вырывание ногтей или забивание клиньев промеж пальцев, не так ли?

– Вам виднее, – ответил я. – Тем не менее мне скрывать нечего. Я обращался к государыне с нижайшей просьбой принять при дворе мою кузину Катерину Романову, успевшую стать известной благодаря своим познаниям в медицине. И даже получил согласие на это.

– Но встреча их так и не состоялась? – быстро уточнил Глотов.

– Разумеется, она не смогла состояться, – ответил я очень холодно. – Государыню, как вы изволили выразиться, злонамеренно похитили... Кстати, у вас уже есть какая-то версия, кто бы это мог сделать?

– Ну, конечно, у нас есть версия! И не одна. Смею заверить вас, что каждая из них проверяется со всей тщательностью. К примеру, есть мнение, что это дело рук тех же злодеев, что вложили пистолеты в руки камергера Лефорта и графа Румянцева. Другие полагают, что это сделали маги, обиженные на притеснения, которым они подвержены в последние годы. Третьи думают, что к похищению причастен лейб-гвардеец, сопровождавший государыню на богослужение в церковь Святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы. Я же со своей стороны проверяю другие, менее вероятные версии...

– Рад слышать, что моя причастность к этим событиям наименее вероятна, – перебил я Глотова. – Мне больше нечего добавить к своим словам, мсье. Где находятся двери в этом доме вы уже знаете.

Несколько мгновений Глотов пристально меня разглядывал, потом усмехнулся и покачал головой. Сгреб со стола свою перевязь, взял со стула плащ со шляпой, которые я ранее не заметил, и последовал к выходу. В дом в ту же минуту ворвался Гаврила с пистолетом в руке. Резко остановился и вскинул оружие, направив его на следователя. Но тот даже не замедлил шага, словно бы и не заметил препятствия на своем пути. И, наверное, он сшиб бы Гаврилу с ног мимоходом, если бы тот не успел отскочить в сторону.

– Мне его пристрелить? – запоздало спросил Гаврила, когда Глотов уже шагнул за порог. Но тут же разочарованно махнул ему вслед пистолетом. – А-а-а, опоздал уже... Как же он проник в дом интересно?

– Думаю, мы забыли запереть двери. Калитка, кстати, тоже была открыта.

– Может, работница запереть забыла? – предположил Гаврила.

– Какая еще работница?

– Баба с соседней улицы, которую я за пятак нанял за лошадьми на конюшне ухаживать, покуда нас дома нет. Кота опять же кормить полагается. Совсем он у нас одичал, Пенициллин наш. Руку мне давеча оцарапал, да за палец укусил... Так мне его догнать, барин? Мне недолго. А коли нет, так и пуля догонит.

В ответ я зажмурился, потрясая головой.

– Это следователь из Тайной канцелярии, вопросы про государыню задавал. Ищут, кто же ее похитить мог.

Гаврила перекрестился и сунул пистолет за пояс. Нынче ему самолично пришлось рыть могилу и укладывать в нее обескровленную голову государыни, так что любое упоминание о ней вызывало у него вполне понятный трепет.

Императрицу мы похоронил в дальнем углу нашего сада, прямиком в том месте, где ее голова с частью плеча упала наземь, отделенная от остального тела захлопнувшимся проходом «тайной тропы». Даже гроб изготавливать не пришлось. Матушка выделила для этой цели красивый сундучок, в котором собирала приданное для Санечки, а Гаврила выстелил его красной тканью, на которую и уложили голову государыни. Все вещи, взятые Марией Николаевной с собой в дорогу, мы уместили тут же, под головой.

Пока проделывали все эти процедуры, камер-фрейлина Голицына несколько раз теряла сознание. На нее больно было смотреть. Она словно бы высохла, и лицом была даже не бледной, а скорее какой-то серой. Небольшой холмик обложили дерном, воткнули деревянный крест, постояли немного молча тесным кругом.

– Позже я построю на этом месте часовню, – с влажной хрипотцой в голосе сообщила матушка. – Это будет часовня мученицы Марии.

У камер-фрейлины снова задрожали губы, быстро-быстро. Она попыталась что-то сказать в ответ на матушкины слова, но так и не смогла произнести ни слова, лишь протяжный стон вырвался из нее. Мне показалось, что она вот-вот в очередной раз упадет в обморок, покачнулась даже. Наверное, и Кристофу показалось то же самое, потому что он предусмотрительно придержал Екатерину Дмитриевну под локоть. Перестав качаться, она безвольно уронила голову на грудь.

– Я хочу домой, – произнесла она наконец, совсем тихо, на грани слышимости. – Я хочу домой...

– Домой вам сейчас никак нельзя, Екатерина Дмитриевна, – ответил я. – Вас немедленно арестуют и будут допрашивать с пристрастием, и тогда мы все окажемся под угрозой. Вместе с мсье Завадским и мадмуазель Фике вы отправитесь в Огнёву заимку, в охотничий домик моего батюшки. Условия там, конечно, далеки от императорских, но какое-то время провести придется, тем более что все необходимое для жизни имеется. И еще там спокойно и надежно, никто посторонний не шастает. У вас будет время и возможность прийти в себя, собраться с мыслями и успокоиться. Обещаю, что найду выход из сложившейся ситуации. И как только сделаю это, то сразу же дам вам знать.

– Я хочу домой... – все так же тихо и упрямо повторила Голицына. – Мне очень страшно... Я хочу домой...

Но говорить что-то еще, или же пытаться объяснять я уже не стал. Наверняка она и без того все сама понимала. Ей просто было страшно и тоскливо. Она больше не видела своего будущего. Даже будучи в бегах, но бок о бок с государыней, у нее оставалась надежда на благополучный исход всех наших планов – на рождение наследника, на законное регентство Марии Николаевны при малолетнем отпрыске. И на свое привычное место подле государыни.

Теперь же будущее ее стало размытым, туманным, неясным. Из камер-фрейлины императрицы российской она в одночасье превратилась в беглую преступницу, и вся ее дальнейшая жизнь зависела от решений каких-то посторонних людей.

Впрочем, когда ты вращаешься вокруг престола, ты всегда находишься в центре интриг и подковерных игр, так что я рассчитывал, что уже скоро Екатерина Дмитриевна совладает с истерикой, возьмет себя в руки и начнет сражаться за свое место под солнцем.

Но пока что это место находилось в Огнёвой заимке...

Глава 2. «Преображенский наш!», новые способности и немного о душе

На ночь мы устраивались недолго. Настю поселили в комнате Лизаньки, перед сном испили чаю с сладкими сухарями и легли спать, я лишь дал указание Гавриле завтра с рассветом готовить экипаж к отъезду.

Само собой, быстро уснуть мне не удалось – из головы не шли мысли о предстоящей аудиенции у светлейшего.

Что ему от меня понадобилось, интересно? Какие такие вопросы собирается обсудить со мной? Вряд ли речь идет об обычном аресте по обвинению в похищении государыни. Ежели дело было бы только в этом, то ничто не мешало арестовать меня прямо сейчас. Это с легкость мог сделать и следователь Глотов. А если бы мне пришло в голову оказать сопротивление, то где-то неподалеку наверняка дежурили несколько его людей, вооруженных до зубов.

Выходит, дело вовсе не в желании меня арестовать. К тому же кабинет светлейшего князя для этого не самое подходящее место. Аресты не производят в высоких кабинетах. Высокие кабинеты созданы для того, чтобы вести в них переговоры, строить далеко идущие планы, проводить политику. Для арестов есть места попроще и кабинеты поменьше.

Однако же, о чем тогда собирается говорить со мной светлейший князь Черкасский? О моем визите в дом лейб-медика Монсея и схватке с Батуром? Признать меня кривоглазый мог, ведь я сам сказал, что являюсь сыщиком сыскного приказа, так что ему оставалась самая малость, чтобы установить мою личность. Если бы он пожелал делать это, конечно.

Но с этой стороны вопросов ко мне быть не может – я явился в дом Якова Фомича по служебным обязанностям и даже спас его самого и его супругу от страшного убийцы. Не-ет, тут светлейшему мне предъявить нечего, я бы на его месте об этом даже не заикался. Тут что-то другое.

Неужели речь пойдет все-таки о моей недавней поездке в Сагар? Вести о тех событиях уже определенно дошли до светлейшего и вполне могли бы вызвать некоторые вопросы. О похищении невесты Великого князя Ульриха, например. Это хороший повод, чтобы быть мной недовольным. Подобные поступки способны влиять на политическую ситуацию между государствами, а учитывая нынешнее и без того напряженное положение на границах, осложнение отношений с Великим княжеством Сагарским вообще не входит в планы светлейшего.

Впрочем, и по этому поводу у светлейшего тоже вряд ли найдется что мне предъявить. Не я крутил шашни с принцессой, и не мне нести за это ответ. А что касается Кристофа, то князю Черкасскому его сейчас не достать, поскольку скрывается он на Огнёвой заимке, в тех местах, о каких князь и слыхом не слыхивал. И мне ничто не помешает сделать вид, что и я сам ничего не ведаю о дальнейшей судьбе Кристофа с его, мать ее, принцессой.

А по поводу моего сопровождения кареты с Ангальт-Цербстскими подданными от границы до самого Сагаринуса, так то было сделано по просьбе самой герцогини Иоханны и офицера Глаппа. Дальнейшей судьбе которого не позавидуешь. Как дворянин я обязан был сделать это, и никто не посмеет меня в том винить...

Думая об этом, я постепенно убедил сам себя, что разговор в кабинете светлейшего князя пойдет именно о моей поездке в Сагар и о принцессе Фике. Во всяком случае, другой причины я представить себе не мог. И потому постепенно успокоился, поскольку никакой вины за собой не ощущал. Любой другой дворянин на моем месте поступил бы точно так же.

Я уже начал задремывать, как меня вдруг изнутри словно иглой кольнуло: «Орлов!» Бравый гвардеец уже целые сутки находится в столице и подбивает родной полк к бунту. Но ему пока ничего не известно о гибели государыни. Следовало бы отыскать его и остановить, покуда дело не зашло слишком далеко. Теперь хочешь не хочешь, а на престол придется избирать императора из новой фамилии, потому как род Трубецких прервался окончательно и бесповоротно.

Вспомнив о Гришке, я подумал и о нашей с ним договоренности. Если будут какие-то известия, то он оставит для меня записку под плоским камнем, что лежит справа от калитки. Так может Гришка уже побывал здесь и принес тайные вести?

Я подскочил с кровати, натянул штаны и выбежал во двор, старясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить никого.

На крыльце задержался, обернулся, осматривая окна. Нигде не было видно ни малейшего проблеска. Все уже спали. Пройдя до калитки, я сотворил маленький «лунный маяк» и подвесил его прямо в воздухе, над тем местом, где лежал плоский камень. Он давно уже здесь валялся, уж и не припомню с каких времен. После дождя, когда подле калитки скапливалась лужа, на него удобно было становиться, чтобы ног не промочить. Вот и не убирал его никто. Очень полезный камень.

Я присел на корточки, пальцами поддел камень за края и немного приподнял. В свете «лунного маяка» мелькнул белый прямоугольник сложенного вчетверо бумажного листа.

Ага, был, значит, Гришка здесь давеча, и уже есть у него для меня какие-то известия. Не знаю даже хорошо ли это, плохо ли в свете последних событий. Но уж как есть!

Я достал бумагу и уложил камень на место. А сам развернул записку и поднес ее ближе к «лунному маяку», чтобы читать было удобнее.

Орлов был краток, как никогда: «Преображенский наш!» И это было все, что он написал. Я тщательно проверил листок – нет ли на нем еще какой приписки. Но нет, ничего не было. Только эта фраза: «Преображенский наш!»

Тут все было ясно. Братья Орловы сошлись во мнении, что им необходимо поддержать государыню Марию Николаевну в ее претензиях на регентство, и смогли склонить офицеров полка на свою сторону. И если бы государыня была все еще жива, то это было бы для нас отличной новостью. Но сейчас...

Сейчас я даже не знал, что и думать по этому поводу! Гришка нынче в розыске, его считают похитителем императрицы и немедленно арестуют, стоит ему только объявиться. Возможно, и братьев его уже допросили, а кого-то может быть и с пристрастием, вот только не знают они ничего о случившемся. Так что и сказать ничего не смогли. Но после допроса с пристрастием любой затаит обиду на власть за перенесенные страдания, и потому Гришке не составило большого труда подбить братьев к бунту. Наверняка, вначале он получил от них добрых тумаков, за то, что умудрился вляпаться в эту историю, но потом они его предложение оценили. И без труда склонили на свою сторону весь полк.

Если бы Гришка объявился в сопровождении государыни-императрицы, это сняло бы с него все обвинения и обелило бы его имя. Но теперь уже государыня не объявится никогда, и не суждено Гришке Орлову стать спасителем престола расейского.

Следовало бы его предупредить об этом, чтобы не объявился он раньше времени, да не сунул сам собой голову в петлю. А то, что петля ему обеспечена, я нисколько не сомневался. За измену-то государственную, да за пленение царицы только смертная казнь полагается, но прежде его ждут лютые пытки, о которых лучше и не думать вовсе. Тут следователь Глотов давеча упоминал про вырывание ногтей и вбивание клиньев промеж пальцев – так вот, все это может показаться сущими пустяками в сравнении с тем, что Гришку ждет в подвалах Тайной канцелярии.

И не зря Глотов мимоходом заговорил о них в нашей беседе, ох не зря! В подвалах этих даже немой заговорит, да не просто заговорит, а заголосит так, что на Волковом поле слышно будет. И Гришка тоже заголосит. Он хоть и крепкий, но там и не у таких крепышей язык развязывается. И расскажет он обо всем: об исповедальне за иконостасом, и о Федьке, и о имении в Светозарах, и обо мне, и о Катерине с сестрицей ее самозванной. Обо всем в общем. Даже о том его вспомнить заставят, о чем уже и думать забыл. Беда тогда будет совсем.

Могилу в саду нашем живо отыщут, и меня же и обвинят в смерти государыни...

Плохо дело, очень плохо. Гришку срочно отыскать надобно, да отправить на Огнёву заимку, покуда я не решу, что же делать дальше.

Подумав немного, я порвал Гришкину записку на несколько частей, уложил обрывки обратно под камень и припорошил травой по краям, чтобы не видно было, что камень трогали. Если в мое отсутствие Гришка снова заявится, то по этим обрывкам он смекнет, что пора трубить отбой.

Напоследок я погасил «лунный маяк» и выглянул за калитку – убедиться, что на улице в этот час никого нет. Затем направился обратно к дому. У самого крыльца остановился. Мне показалось вдруг, что правая ладонь у меня слегка светится в темноте мертвенно-бледным светом. Я недоуменно ее осмотрел, попытался отряхнуть с нее это свечение, полагая, что это налипли на нее какие-то остатки «лунного маяка». Но нет, это не помогло – ладонь продолжала светиться. Свечение не было столь уж явным, и будь сейчас немного светлее, я и не заметил бы ничего, но...

Но мне стало не по себе.

Я с усердием потер ладонь о штаны. Не помогло. А может даже наоборот – свечение слегка усилилось. Тогда я потряс рукой, как делают, когда обожгутся о печь, и, к моему удивлению, это возымело действие. Но не такое, на какое я рассчитывал.

Мертвенное свечение слетело с руки и зависло в воздухе, сохранив форму моей ладони. Я отчетливо видел каждый палец, каждую складочку, даже завитки и узоры на подушечках. Я рассчитывал, что эта странная ладонь быстро рассеется, и даже дунул на нее, чтобы это случилось как можно скорее, но вместо желаемого результата ладонь вдруг... ожила! Она качнулась, сжала пальцы, оставив вытянутым лишь указательный, а затем начертила в воздухе прямо передо мной крест.

Линии этого креста заискрились, мне показалось, что я слышу даже легкое потрескивание, исходящее от этих искр. Внезапно линии продолжились сами собой – вверх на целую сажень, и вниз до земли, а в стороны протянулись так, что теперь и рук не хватило бы, чтобы их охватить.

– Что за чертовщина? – пробормотал я.

Я нарочно сказал это вслух, чтобы слышать собственный голос. Мне почему-то показалось, что от этого будет не столь жутко стоять перед этим странным невероятным крестом, созданным моей же рукой. Но собственный голос показался мне сейчас каким-то незнакомым, низким и хриплым, и от этого сделалось еще более неприятно. Даже в груди похолодело.

А светящийся отпечаток ладони в этот момент помутнел, рассыпался на мириады белых огоньков и превратился в тусклое облачко, которое моментально было рассеяно в ночи.

Но крест продолжал светиться, и чем дольше я смотрел на него, тем отчетливее понимал, что никакой на самом деле это не крест – это был просто крестообразный разрез в пространстве, и стоило мне только лишь отогнуть края, как...

Повинуясь каком-то едва слышному голосу внутри меня, я протянул руки вперед и сделал движение, каким обычно распахивал по утрам занавески на окне в своей комнате.

Я уже знал, что последует за этим. И не ошибся. Пространство разверзлось, открыв моему взору угольно-черный проход в Запределье. А еще миг спустя я увидел, как потекла от самого прохода вглубь таинственной темноты светящаяся «тропа». Это было похоже на большой пылающий клубок ниток, который катится по полу, оставляя за собой такую же пылающую нить. На нее легко можно было ступить и идти сквозь мрак прямиком в точке выхода.

Вот только в этот раз я не задал никакой точки выхода. И потому это клубок в нерешительности замер в нескольких шагах от прохода, дрожа и покачиваясь. Он явно ждал от меня дальнейших указаний.

Именно от меня! Потому что это я открыл проход! Сам!

Я с изумлением посмотрел на свою ладонь. Она больше не светилась. Это была обычная рука обычного человека. Человека, который отныне был сам способен открывать «тайные тропы»!

В несколько нехитрых пасов руками я закрыл проход, стряхнул искры со швов в пространстве на землю и затушил их, протяжно дунув в их сторону.

Я испытывал некий внутренний трепет перед этим неожиданным открытием. Да, отныне я владел ремеслом «тропунов», но я не познал его полностью, да и никто до сих пор не сделал этого. Потому как невозможно постичь бесконечное Запределье полностью. Можно слегка изучить лишь малую ее часть, методом проб и ошибок, да и ошибки эти зачастую могут быть кровавыми.

Но все же это было началом очень большого пути. Я почувствовал, как уровень моей внутренней свободы невообразимо расширился в эту минуту. Мир вокруг меня стал просто колоссальным, раздулся до огромных размеров, и я сам пока еще не видел его границ.

Меня охватило чувство восторга. Восторга от собственной силы, мощи, от той свободы действий, которую я обрел вместе с силой демонов. Она разрасталась во мне постепенно, неторопливо, но неизбежно и неотвратимо, и я понял вдруг, что жажду узнать, каковым же будет следующее ее проявление. А я еще понял, что с нетерпением жду, когда можно будет проверить ее в деле...

Над плечами моими заструилось, сплетаясь световыми прядями, зеленое и красное свечение от моих «эполет», и я поторопился похлопать себя по щекам и до жара в коже растереть лицо, чтобы унять те чувства, что в эту минуту разгорались во мне.

Помогло. Свечение угасло, восторг внутри меня тоже приутих. Окончательно взяв себя в руки, я на всякий случай еще раз нахлопал себе по щекам и только после этого вошел в дом.

Уснуть я не мог еще долго. Руки так и чесались испробовать свое новое умение еще раз, и только осознание того, что шутки с Запредельем могут плохо закончится, останавливало меня от этого. Слишком свежа еще была в памяти картина того, как закрывшийся проход отделяет голову императрицы Марии Николаевны от ее тела. Я даже пытался представить себе, что почувствовала она в это миг, когда бесконечно тонкое лезвие пространства отсекло ей голову вместе с частью плеча.

Вряд ли в первое мгновение она поняла, что случилось. Подумала, наверное, что просто оступилась и упала на землю. Но мозг ее не мог умереть моментально! Хотя бы еще несколько секунд она могла видеть и слушать, и вместе с тем осознавать реальность. Да и ход времени для нее замедлился настолько, что в конечном счете она поняла абсолютно все. Увидела, что никакого тела у нее больше нет, и осознала, что вся она теперь – это только голова с куском плеча, и ничего больше. И успела почувствовать ужас от всего происходящего, от предчувствия собственной смерти, которая произойдет через мгновение. Которая уже произошла!

А потом мир перед ее распахнутыми глазами наполнился красными красками, утонул в алом тумане, и сознание ее помутилось...

А душа? Как же быть с душой? Если голова, отделенная от тела, еще какое-то мгновение способна осознавать себя, способна думать и видеть, то значит и душа находится где-то там же, внутри черепа?

Надо же, а я всегда полагал, что она располагается в человеке где-то чуть выше сердца. Но если бы это было так, то она покинула бы обезглавленное тело где-нибудь в Запределье, и осталась бы метаться там, не упокоенная, на веки вечные.

Но нет – я сам видел, как угасал разум в глазах императрицы. А если бы души в ней уже не было, то и разума никакого я бы там уже не увидел...

С этими мыслями я наконец и уснул.

Гаврила растолкал меня ни свет ни заря. Теплой воды в таз налил, бритву свежезаточенную принес, даже пену мыльную сбил. Но брить меня не стал – брился я завсегда сам, как и батюшка мой покойный. Зеркало и добрая бритва – вот и все, что мне было нужно.

Побрившись и втерев в щеки пригоршню «кельнской воды», я некоторое время думал о том, какой наряд для предстоящей аудиенции мне стоит выбрать. Вряд ли мундир камер-юнкера будет здесь уместен. Почему-то я был уверен, что речь пойдет не о моих дворцовых обязанностях, которые с некоторых пор стали никому не нужны. Даже если бы решено было отменить жалование, которое все камер-юнкеры до сих пор получали из казны, то не стал бы светлейший приглашать меня на аудиенцию, чтобы сообщить об этом. Слишком велика честь!

Не-ет, тут дело определенно в чем-то другом, и ничто, кроме моей поездки в Сагар в голову так и не шло. Что ж, у меня найдется что ответить на возможные обвинения. А если князю вдруг захочется, чтобы я выдал ему Кристофа, то черта лысого он у меня получит. Эх, жаль, что не успели мы крестить Фике по православному обычаю, да обвенчать их в церкви! Тогда все возможные претензии рассыпались бы в прах, потому как добровольное согласие невесты на брак засвидетельствовал бы церковный служитель, и соответствующую запись в книгу внес.

Тут не подкопаешься. В конце концов, Кристоф не супругу законную у Великого князя умыкнул, а просто вывез из страны свободную девицу, с ее полного на то согласия к тому же. И никакого преступного деяния тут нет. И вряд ли даже сам светлейший князь Черкасский будет спорить с этими доводами...

Рассудив подобным образом, я решил одеться в свой обычный камзол, черный с золотыми петлицами, да и дело с концом.

Свежий, намытый и благоухающий «кельнской водой» я уселся в экипаж и скомандовал Гавриле:

– Поезжай!

– Так куда же, барин? – спросил тот с некоторым удивлением. – Ты ж так и не сказал.

– Во дворец светлейшего, Гаврила. Во дворец светлейшего...

Глава 3. Что случается на некоторых аудиенциях с некоторыми камер-юнкерами

Стража у ворот дворца нас не остановила, и не покосилась даже. Похоже было, что светлейший князь не особо беспокоился о том, что на его жизнь кто-нибудь может совершить покушение, или же какой-то ловкий петербургский вор решит проникнуть в его жилище, благо что поживиться здесь было чем.

Двор был огромен, и здесь было полно кавалергардов. Они бродили туда-сюда, сбивались в небольшие компании, хохотали, ссорились, а какая-то особо рьяная парочка даже устроила потасовку на шпагах, и неизвестно еще во что бы это могло вылиться, если бы сотоварищи не угомонили их по-быстрому.

Такое обилие вооруженных людей моментально объяснило причину равнодушия стражи на воротах. Честно говоря, я вообще усомнился в ее необходимости, и списал ее наличие на обычную традицию.

Здесь на меня никто не обращал внимания, словно и не замечали вовсе. По закругленной лестнице я поднялся на высокое крыльцо, с трудом пробился через толпу хохочущих кавалергардов и остановился у широких дверей, по краям которой стояли еще два стражника. Так же, как и все, кто здесь присутствовал, на меня они даже не взглянули, а один из них, как мне показалось, даже дремал, низко надвинув на глаза шляпу.

Дважды дернув за шнур дверного колокольчика, я дождался, пока двери передо мной откроет крепкий лощеный дворецкий с очень равнодушным неподвижным лицом. Холодные рыбьи глаза его в первую очередь внимательно и неторопливо осмотрели пространство у меня за спиной, и только затем остановились на моем лице. Вперились так, что мне даже стало несколько неуютно.

– Камер-юнкер Сумароков на аудиенцию к светлейшему князю Черкасскому, – объявил я. – Явиться приказано не позднее девяти часов утра.

Ничего не ответив, дворецкий впустил меня внутрь, и глазам моим предстал огромный мраморный холл с таким множеством окон, что было там ничуть не сумрачнее, чем снаружи, под открытым небом. Мрамор блистал белизной, пол казался ледяным и очень скользким, и первые шаги по нему я сделал с большой осторожностью, чтобы не поскользнуться и не дай бог не грохнуться прямо на глазах у дворецкого. Но не поскользнулся все-таки – пол оказался скользким только на вид.

Однако, заметив мое замешательство, дворецкий холодно сказал:

– Следуйте за мной, мсье. Вы явились вовремя.

Мы прошли через холл, через анфиладу роскошных светлых залов и остановились у больших закрытых дверей красного дерева.

– Ожидайте здесь, – неизменным холодным тоном приказал дворецкий.

Но не успел он взяться за медную фигурную ручку, как дверь сама приоткрылась, и из-за нее навстречу нам шагнул Батур. Он замер на мгновение, уставившись своим кривым взором мне куда-то в область лица, затем усмехнулся и освободил дорогу дворецкому. Тот ступил за порог, и двери за ним бесшумно прикрылись.

Батур остался стоять в шаге от меня. Я на него не смотрел, просто ждал, когда же он наконец соизволит уйти.

– Надо же, какая приятная встреча! – снова усмехнувшись, произнес он. – А ведь я с тобой еще не закончил, щенок.

– Интересно, но я собирался сказать вам то же самое, – ответил я, по-прежнему не удостаивая его даже взгляда. – Было очень занятно, и в скором времени мы обязательно это повторим.

Батур приблизил ко мне свое лицо, и я почуял стойкий запах лошадиного пота, доносящийся от него.

– Твое счастье, щенок, что мне запрещено тебя убивать, – с неожиданной злобой прошептал он. – Уж не знаю, какие у князя на тебя планы, но рано или поздно все заканчивается. И как только он утратит к тебе интерес, я выпущу тебе кишки.

– Какое совпадение, – проговорил я. – Ведь я и сам собирался сделать с вами именно это!

Батур прорычал что-то нечленораздельное, пытаясь заглянуть мне в глаза. Я не двигался, продолжая смотреть на дверь перед собой, но, когда Батур схватил меня за руку, то не выдержал – повернул к нему голову и с презрительной усмешкой дунул на него. Не ударил, не оттолкнул и не одернулся, а просто дунул.

Я и сам не ожидал того эффекта, который произвели мои действия. Батура оторвало от пола и швырнуло в глубину зала. Пролетев шагов десять, он рухнул спиной на пол и проскользил по нему еще столько же, страшно оскалившись. Непонимание происходящего отражалось на его лице, но менее злобным от этого оно не стало.

Я вдруг ощутил невероятное внутреннее спокойствие. Осознание того, что кто-то может увидеть проявление моих магических способностей и донести куда следует, меня нисколько не волновало. Почему-то я знал, что никто и ничего отныне не сможет сделать со мной ничего дурного. Я попросту этого не позволю. Самое удивительное, что я точно знал: это в моих силах.

А Батур между тем подскочил, словно мраморный пол сам отбросил его от себя, мягко опустился на ноги, и в следующее мгновение в руке его мелькнула плеть. Я видел, как старательно смотанные кольца ее медленно отделяются друг от друга, вытягиваются в мою сторону, а острый конец плети устремляется к моему лицу. Он был похож на змею-гадюку, собирающуюся вцепиться в жертву своими ядовитыми зубами.

И тогда я легонько махнул на Батура пальцами. Плеть стремительным броском метнулась в обратном направлении, обвилась своему хозяину вокруг шеи и устремилась вверх, к высоченному потолку.

Батур выглядел ошарашенным. И его можно было понять. Любой на его месте выглядел бы точно так же. А плеть между тем вытянулась на всю длину, напряглась и задрожала, как гитарная струна, тронутая пальцами невидимого музыканта.

Батур издал короткий звук, похожий на шумный выдох, и его с силой оторвало от пола, подняв над ним на целую сажень. Чтобы не задохнуться в петле, он вцепился в собственную плеть, пытаясь сорвать ее со своей шеи, но ему это не удалось. Да это было и понятно – сложно выбраться из петли, если ноги твои болтаются в воздухе, а веревка с каждым мгновением затягивается все туже и туже...

Сухой хрип вырвался из горла Батура, и тогда я отпустил его. Простым щелчком пальцев расслабил силовые линии, которые обвивали плеть, и она сразу же обмякла. Батур вместе с ней рухнул на пол. Он извивался и хрипел, рвал с себя веревку, пуская пену, а когда ему это удалось, то отбросил плеть в сторону и уставился на меня ненавидящим взглядом. Я покачал головой, уже предчувствуя, что он хочет сделать.

Я угадал. Утирая пену с губ, Батур тяжело поднялся на ноги, откинул полу непослушного плаща и вытащил из-за пояса длинный кинжал.

– Да к черту... – прохрипел он. – Конец тебе, щенок!

С кривой усмешкой я погрозил ему пальцем, а потом замер и согнул этот палец крючком. Лезвие кинжала в руке Батура тоже подалось в сторону, пытаясь согнуться, но каленая сталь не выдержала нагрузки и со звоном раскололась на несколько частей. Забренчав по мраморному полу, они разлетелись по сторонам.

– Мне назначено, – сообщил я. – Не вздумай мне мешать, если тебе хоть немного дорога жизнь.

Батур удивленно глянул на обломок кинжала. Опустил его, явно не зная, что же ему делать дальше. В это самое мгновение двери кабинета распахнулись, дворецкий сделал приглашающий жест и отступил вглубь кабинета.

– Его светлость желает видеть вас! – торжественно объявил он.

Я оправил камзол и проследовал в кабинет. Собственно, за дверями меня встретил точно такой же просторный зал, из которого я только что вошел, с тем лишь отличием, что через него нельзя было пройти в какие-то другие помещения дворца. Во всяком случае, никаких явных проходов здесь заметно не было. Окна были наполовину прикрыты полупрозрачными гардинами слегка розового оттенка, отчего освещена комната была соответственно. Напротив стены с бесконечным рядом арочных окон располагалась стена с таким же бесконечным рядом всевозможных картин в дорогих тяжелых рамах. Я не великий знаток искусств, но был уверен, что каждое из этих полотен являлось делом рук настоящих голландских и итальянских мастеров прошлого, а то и позапрошлого веков.

Посреди зала, чуть ближе к дальней стене, стоял колоссальных размеров стол с мореной в черный свет поверхностью. За столом этим, в кресле с крайне высокой спиной, сидел светлейший князь Черкасский. Был он погружен в некое весьма занятное дело – сквозь огромных размеров выпуклое стекло на длинной ручке рассматривал старинный с виду документ, разложенный перед ним на столе и прижатый по углам различными подручными предметами: чернильницей, банкой с песком для посыпания текста, пресс-папье и еще небольшим, но увесистым с виду томиком библии.

В первую минуту князь на меня не обратил никакого внимания, но я, наученный поведением кавалергардов, нисколько этому не удивился, а только остановился в десятке шагов от стола и принялся терпеливо ждать, когда же светлейший закончит со своими чрезвычайно важными делами и снизойдет до моей скоромной личности.

Выглядел светлейший сегодня своеобразно. Настолько необычно, что в первую минуту я и не признал его даже, и решил, что это какой-то его секретарь готовит документы для предстоящей аудиенции.

Во-первых, князь был сейчас без привычного парика с белыми буклями, и выяснилось, что под ним у него всегда находились очень черные с небольшой проседью волосы, остриженные коротко и аккуратно.

Во-вторых, я впервые в жизни видел светлейшего не в привычном величественном одеянии, с которым в роскоши потягаться могли лишь императорские наряды, а в уютном восточном халате, украшенном непривычными русскому глазу витиеватыми узорами.

Узкий длинный нос князя загибался книзу, напоминая клюв гордого кавказского орла, а нижнюю губу он задумчиво закусил, обнажив белые мелкие зубы. Было его светлости около сорока лет – точнее я не мог сказать, поскольку никогда специально не интересовался его возрастом. Лицо у князя волевым, жестким, словно бы вырезанным из куска дерева или же высеченным из камня, да и кожа у него была темной, обветренной, какой-то закаленной.

Закончив работу с документом, светлейший отложил свое выпуклое стекло на ручке в сторону, откинулся в кресле, скрестил руки на груди и с интересом меня осмотрел. Я непроизвольно вытянулся, прижав к бедрам крепко сжатые кулаки, а подбородок задрав кверху как только мог.

Длился этот осмотр продолжительное время, и я чувствовал, как постепенно нарастает волнение у меня в груди. Даже стук собственного сердца слышал.

И еще я ощущал присутствие магии. Нет, никакого явного ее проявления я здесь не видел – не парили в воздухе предметы, и не светили «лунные маяки», – но какими-то особыми струнами своего организма чувствовал ее присутствие. Я точно знал, что ранее таких способностей у меня не было, и никогда не слышал о людях, которые такие способности имели бы. Ощущать магию до ее физического проявления было невозможно, и лишь специальные процедуры позволяли опознать ее присутствие в потенциальном маге.

Силовые линии магического поля сами по себе не означали наличие магии, они были просто вселенской сущностью, существующей всегда и повсюду. А вот способность управлять ими, изгибать и сплетать по собственному желанию – это уже было то самое, что и принято было называть магией. Манипулирование силовыми линиями магического поля вызывало явные и мощные изменения в видимом мире. Могло изгибать пространство, открывать в нем «тайные тропы», зажигать «лунные маяки», заставляло работать «открытые книги», порождало «кометы гнева, меняло внешность человека по его желанию и еще многое-многое другое. Разнообразие заклинаний было неисчислимым, музыка магических струн не умолкала никогда, но слышать ее не суждено было никому.

Но сейчас я ее действительно слышал, кожей чувствовал ее ноты. И понимал, что исходит она от сидящего передо мной человека.

Светлейший князь Черкасский был магом. Очень мощным, опытным магом, которому подвластны были любые аккорды в музыке магии. И я был удивлен, почему раньше этого не понимал, почему не замечал его магической сущности. И еще было странно, как ее не замечали другие.

Князь наконец заговорил.

– Голубчик Сумароков! – воскликнул он так, будто эта встреча стала для него большой неожиданностью. – Очень рад тебя видеть, очень!

Он поднялся с кресла, торопливо обошел стол и, подойдя ко мне, как-то совсем по-дружески хлопнул по обоим плечам одновременно. Я чувствовал себя несколько растерянно.

– Я не совсем понимаю, ваша светлость...

– Не беспокойся, Алексей Федорович, я все тебе объясню. И очень надеюсь, что ты сделаешь правильные выводы.

Он снова хлопнул меня по плечам, осмотрелся и кивнул на кресло, стоящее по другую сторону стола от его собственного. Было оно не столь громоздким, и спинка его была нормального размера, но все же желания садиться я не выказал.

– Я постою, ваша светлость.

И тут светлейший почему-то рассмеялся. Не припомню, чтобы когда-либо прежде слышал его смех, и мне он показался каким-то ненастоящим, театральным. Как будто на самом деле смешно князю совсем не было, но некие незнакомые мне правила предписывали ему делать это.

– Ну что ж ты все заладил, Алексей Федорович: «ваша светлость», да «ваша светлость»! Я же тебя по батюшке кличу, как ты заметил. Так что и тебе дозволяю звать меня Алексеем Михайловичем. Тезки мы с тобой получается. Ты Алексей, и я Алексей. Два Алешки, значится! Договорились?

– Точно так, ваша све... Алексей Михайлович.

На этих словах я кратко поклонился. Светлейший хмыкнул и неторопливо пошел вкруг своего огромного стола, ведя пальцем по лежащим по его краю бумагам. Вдруг остановился и поднял на меня глаза:

– А может чайку выпьем перед интересной беседой? А? Как думаешь?

– Полагаю, что это будет лишнее.

– Не скажи, не скажи... – светлейший несогласно покачал головой. – По моему мнению, чай – это не просто горячая жижа, которую употребляют с плюшками да калачами. Чай – это целая философия, если хочешь знать! За чаем можно решать политические вопросы и принимать непростые решения. Чай просветляет, очищает сознание, позволяет нащупать верное направление. А на востоке его вообще наделяют некими мистическими свойствами, которые нам, расейским жителям, понять весьма сложно... Мы, знаешь ли, привыкли все упрощать, приводить к некому состоянию, понятному всем и каждому, чтобы ни для кого не осталось нерешенных вопросов. А на востоке все иначе, друг мой, Алексей Федорович! Там не стремятся упростить сущность, чтобы сделать ее понятной всем. У них иной подход: они пытаются постичь ее в первозданном виде, и пускай доступно она будет не каждому, но зато к понявшим ее придет в том виде, в каком ее задумал господь... Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Весьма туманно, ваша све... Алексей Михайлович. В том смысле, что никак не могу взять в толк, каким образом это относится к теме данной аудиенции.

Светлейший немного постоял в задумчивости, сцепив у груди пальцы замком. Потом потеребил кончик носа, снова чему-то рассмеялся и сказал:

– Хорошо, я постараюсь объяснить тебе все более наглядно. На примере чая это получается весьма туманно.

– Пожалуй, – согласился я. – Я не большой любитель всяческих аллегорий, и боюсь, что на востоке меня сочли бы крайне бестолковым. Я простой русский дворянин, и философия высшего порядка меня приводит в замешательство.

– Тогда слушай... Как ты уже понял, я весьма сильный маг и являюсь таковым уже довольно продолжительное время. Ведь понял же, Алешка, а? Не разочаровывай меня!

Отвечать на этот вопрос я не торопился. Он вполне мог быть ловушкой, но я никак не мог взять в толк, для чего светлейшему она была нужна. Допустим, я прямо сейчас заявлю, что по какой-то причине чувствую магическую сущность светлейшего, и тем самым признаю наличие и в себе самом чародейских качеств.

Так неужели светлейший немедленно прикажет меня арестовать? Скажет: «Ага, попался, Алексей свет-Федорович! Вот и разоблачил я тебя, негодника! А теперь отправляйся-ка ты, Алексей Федорович, в острог!»

Ну разве ж не бред? Бред, да еще какой. Светлейший князь Черкасский не занимается розысками скрытых чародеев. И уж тем более не приглашает их по очереди на аудиенцию, чтобы подловить на каком-то каверзном вопросе. Так и жизни человеческой не хватит, чтобы отловить всех чародеев!

Но все же я решил быть осторожнее, и потому ответил несколько уклончиво:

– Я не совсем понимаю, ваша светлость Алексей Михайлович, к чему вы клоните. Мне бы заранее знать тему предстоящей аудиенции, так и подготовился бы получше. Если это касается каких-то следственных дел сыскного приказа, то мне кажется, что будет разумнее задать вопросы генерал-полицмейстеру Шепелеву. К нему сходятся все нити, и он может видеть всю картину целиком...

Тут светлейший меня прервал торопливо:

– Генерал-полицмейстер Шепелев пару дней тому назад подал в отставку. И покуда не найдена новая кандидатура на эту непростую, нужно сказать, должность, исполнять обязанности главы Сыскного приказа я своим повелением назначил и своей подписью утвердил камер-юнкера Сумарокова Алексея Федоровича.

Глава 4. Вниз по лестнице в лунном свете

От неожиданности я даже голову одернул, словно удар в лоб получил.

Шепелев подал в отставку? Как?! По какой причине?! И почему вместо него назначили меня?! Я ведь представления не имею, что следует делать! Это же совсем другой уровень!

Должно быть все эти мысли отчетливо читались на лице моем, потому как светлейший в очередной раз рассмеялся без всякой, казалось бы, на то причины и помахал в мою сторону рукой.

– Не стоит так переживать, голубчик ты мой Алексей Федорович! – заявил он. – Ничего нового для тебя не случится, потому как людей тебе в помощь я не дам и дела все будешь вести как прежде, вот только видеться мы с тобой станем гораздо чаще. Вместе теперь будем заботиться о здоровье Руси нашей матушки... Что скажешь, Алексей Федорович? Или это слишком хлопотно для тебя – заботиться о Руси-матушки?

Я моментально расправил плечи.

– Никак нет, ваша светлость! Подобные хлопоты нам по нраву!

– Молодца... – благосклонно кивнул светлейший. – Хороший ответ... Но есть у меня к тебе и другое дело, Алексей Федорович. И оно куда как важнее первого. Следуй за мной, покажу чего...

Светлейший двинул плечами, поправляя халат, и направился к дальней стене кабинета, задрапированной гигантскими темно-вишневыми портьерами. Я замер в нерешительности, но князь обернулся и сделал мне знак рукой: шагай, мол.

И я послушно двинулся за ним. Мы подошли к стене, светлейший отодвинул портьеру, и я увидел скрытую за ней дверь. Она не была какой-то особо высокой, мощной или же еще какой-то выдающейся – дверь как дверь. Светлейший достал из кармана халата желтый ключик, открыл замок и толкнул дверь внутрь, позволяя ей открыться самой.

Внутри я увидел каменные стены и каменную же лестницу, ведущую куда-то вниз, во мрак. Пахнуло оттуда на меня прохладой и пылью, отчего я подумал было: «Уж не в темницу ли меня хочет привести светлейший?», но тут же себя одернул. Дворец этот был личным домом его светлости, и сомнительно, что в повалах его он стал бы устраивать темницу. Или же и того хуже – пытошную. Это вам не Тайная канцелярия. Во дворце этом, между прочим, даже балы устраиваются, и частенько принимаются всевозможные иностранные послы.

А светлейший, вероятно, заметил мое замешательство, потому как глянул на меня хитро и подмигнул с улыбкой:

– Что, Алексей Федорович – струхнул? Не боись, не поведу я тебя в темноту, сейчас свет зажгу!

Услышав эти слова, я подумал, что достанет он сейчас откуда-то свечу или же целый подсвечник на несколько свечей, но светлейший вместо этого коротко и звонко хлопнул в ладоши, и над лестницей тотчас вспыхнули и засияли белым светом «лунные маяки». Их было много, и они длинной цепочкой уходили вниз вместе с лестницей. Один, другой, третий... Двадцать третий... Я спускался вслед за светлейшим по лестнице, и поначалу пробовал их считать, но очень скоро сбился со счета и плюнул на это дело. И мимоходом подумал, что сам никогда не смог бы сотворить такое безумное количество «лунных маяков» одновременно. Сил у меня на это не хватило бы, да и умение на то особое требуется. Здесь мало манипулировать одной единственной линией магического поля, здесь шел счет на целые куски пространства-времени.

Что и говорить, светлейший был мощным магом! Наверняка он был мощнее, чем куратор мой граф Амосов Петр Андреевич, да и все другие магистры. И возможно даже вместе взятые. Во всяком случае, при виде этой бесконечной череды «лунных маяков», уходящих вдаль, мне стало так казаться именно так. Но именно поэтому я все меньше понимал суть происходящего.

Для чего магу такого масштаба понадобилось возиться со мной, простым аспирантом, который лишь начинает постигать самые азы магии Синей Линии? Если он нуждается в сподвижниках, то мог бы привлечь на свою сторону более мощных магов, из тех, кто вынужден был ныне скрываться по лесам и долам, прозябать в далекой провинции или же киснуть в своих имениях. Я уверен, что среди них нашлось бы немало желающих пойти на службу к светлейшему князю Черкасскому.

Но тогда все равно оставалось непонятным, какой смысл был повсеместно запрещать магию на бескрайних просторах Российской империи, разгонять Академию магии и чародейства, карать ее преподавателей, чтобы потом начинать подыскивать для себя подходящих чародеев?

Было в этом что-то неправильное, нелогичное, но сам же светлейший совершенно не был похож на человека, лишенного логики. И потому я попросту не знал, что и думать, и послушно шел за ним следом, надеясь, что в конце этой длинной лестницы меня ждет нечто, что поможет найти ответы на мои вопросы. Пусть не на все, пусть только на часть из них, но все равно я уже не буду находиться в таком тумане неведения.

Мы шли долго. В какой-то момент я попытался представить себе, на какую глубину мы опустились за это время, но мои математические способности позволили мне вычислить какое-то совсем неправдоподобное расстояние, и я решил, что где-то ошибся.

Ну, ошибся и ошибся, бывает. Не столь уж это и важно. Тем более, что вскоре я заметил, что уходящая в глубину цепочка белых огней где-то там, внизу, изгибается и идет уже вдоль невидимого мне пола. А вскоре и лестница закончилась. Мы шагнули с последней ступеньки, прошли вперед еще с десяток шагов и остановились у самого последнего «лунного маяка».

Мы явно находились в каком-то большом помещении. Свет «маяков» не позволял видеть слишком далеко, но и его вполне хватало, чтобы понять, что помещение это ничуть не меньше «праздничного зала» императорского дворца. Обычно там проводились самые большие балы. Те самые, ежегодные, которые проходят, как правило, в конце мая. На них представляют новых девиц и юношей империи всех дворянских фамилий без исключения, без оглядки на знатность и состояние. На таких балах невесты ищут себе женихов, а женихи ищут невест, чтобы продолжить торжество жизни во славу государя-императора и России-матушки.

Светлейший хлопнул в ладоши, и «лунные маяки» тотчас погасли, оставив перед глазами лишь многочисленные белые пятна, мерцающие в абсолютно тьме. Но тьма эта длилась недолго. Я вновь услышал звонкий хлопок в ладоши, и в тот же миг зал, в котором мы находились, вновь осветился. Но теперь это было не то жиденькое белое свечение «лунных маяков», а яркий насыщенный свет, исходящий от огромного шара кипящего пламени, зависшего где-то под самым сводом.

Я сразу его узнал, хотя никогда прежде не имел возможности лицезреть в таких колоссальных размерах. «Комета гнева», которая сияла на ладони у Санечки, в сравнении с этой была как муравей перед слоном. И первой мыслью моей было: «Всё, это конец...» Потому что сравнить эту «комету» можно было разве что именно со слоном. Слоном, которого изваляли в жиру и перьях и подожгли, и теперь он пылал желтым пламенем, иногда исторгая из себя тонкие огненные языки.

Я так и замер на месте, и даже отступил на шаг, хотя понимал, что если эта «комета» сейчас рванет, то никакое бегство меня не спасет, потому что бежать уже будет некогда и некуда. И города Петербурга со всеми его окрестностями уже не будет на карте, а останутся от него одни лишь обгорелые руины.

Но светлейший, видя мое замешательство, придержал меня под локоть и покачал головой.

– Не стоит беспокоиться, Алексей Федорович, – сказал он. – Это всего лишь «комета гнева», как ее принято называть среди магов Синей Линии. Страшное оружие, и совершенно неуправляемое... в неопытных руках. Но я такие использую порой в качестве яркой люстры!

«Яркой люстры»! Люстры! Уж не знаю, насколько это рационально, но одно могу сказать точно: светила она действительно ярко.

Да-да, при таком свете был отчетливо виден и упомянутый уже высокий свод с нанесенными на него фресками, и далекие стены, прикрытые тканевой драпировкой, и высоченные колонны, устремленные от мраморного пола ввысь, к самому своду. Собственно, при таком освещении в зале было не менее светло, нежели в солнечный день у меня в беседке.

Я с натугой переглотнул.

– А если рванет? – спросил сипловато.

Светлейший презрительно отмахнулся:

– Ерунда, не рванет...

– Но все же? А если рванет?

Князь с глубоким вздохом всплеснул руками.

– Скажи мне, Алексей Федорович, ты чувствуешь здесь какой-то особый жар?

Едва светлейший это спросил, как я тут же понял, что при таком размере «кометы», заключенной в закрытом помещении, жара здесь должна стоять просто невероятная. Да что уж там – ад показался бы в сравнении с ней просто не протопленной банькой. И не только драпировка на стенах сгорела бы в таком пекле, но и от нас со светлейшим в мгновение ока остался бы только пепел.

Но ничего подобного в этом зале не происходило. И, честно признаюсь, здесь было даже прохладно.

– Нет... – я медленно покачал головой. – Не чувствую. Как такое может быть, ваша светлость?

– «Ваша светлость»... – недовольно хмыкнул князь. – Когда ты узнаешь, Алексей Федорович, то, что от тебя ныне скрыто, ты станешь гораздо проще относиться ко всем этим громким титулам. И все вот эти фокусы, – он мотнул головой в сторону «кометы гнева», – будут казаться тебе просто детскими шалостями. А жара от нее ты не ощущаешь, потому как ее здесь и нет вовсе.

Я немало озадачился.

– Да как же так-то? Как же нет ее, если вот она – висит в самом центре зала?

– Никакой «кометы» здесь нет, – поморщившись, повторил князь. – На самом деле она находится далеко в Запределье, за тысячи миров отсюда, летит в пустом пространстве уже миллионы лет, и будет лететь еще много миллионов лет, всегда одинаковая и неименная. Я же просто разместил здесь ее изображение, чтобы с ее помощью освещать этот зал. Весьма удобное решение, кстати! Рекомендую.

– Премного благодарен, Алексей Михайлович, – я вежливо поклонился. – Но вряд ли мне это пригодится.

– Как знать, как знать! Однако, мы слишком задержались здесь, у самой лестницы, а между тем все самое важное ждет вас впереди. Прошу следовать за мной.

И он направился вглубь зала, мягко шаркая по мраморному полу. Я двинулся следом, и стук моих подбитых каблуков звонко разлетался в безмолвной тишине огромного зала – цок-цок-цок-цок. Звук этот многократным эхом отражался от стен и витал по залу, заполняя собой все пространство. Мы дошли до середины зала и остановились под самой «кометой гнева». Задрав голову вверх, я рассматривал ее с открытым от удивления ртом, а она висела прямо над нами и казалась живой. Пламя так и кипело в это раскаленном шаре, оно бурлило, завивалось в спирали, исходило пузырями. Кое-где от него отделялись огненные сгустки и уносились прочь, но никакого вреда залу не причиняли – они просто исчезали из вида, скрываясь за пределами того участка чужого пространства, которое светлейший сделал видимым в этом зале.

Зрелище было поистине потрясающим. Меня не покидало ощущение, что я нахожусь в непосредственной близости от самого Солнца.

– Не советую тебе долго смотреть на «комету» незащищенными глазами, – одернул меня князь. – Она способна выжечь тебе глаза, даже находясь в других мирах и пространствах.

Получив такое предупреждение, я поторопился опустить голову. Глаза мои мне были дороги. Между делом тут же промелькнула мысль, что если бы меня собирались арестовать, отправить в острог, в ссылку, или же и того хуже – попросту убить, то вряд ли стали бы беспокоиться о сохранности моего зрения.

Это внушало надежду на благополучный исход данной аудиенции. Да и зачем назначать человека исполняющим обязанности руководителя Сыскного приказа, коли собираешься его тут же убить?

Не-е-е, что-что, а жив я точно останусь.

Мы снова двинулись вперед, но, дойдя до ближайшей колонны, опять остановились. Колонна была очень широкой, даже трое людей, взявшись за руки, вряд ли смогли бы ее обхватить. За колонной стояло нечто, скрытое от постороннего глаза большим отрезом красной материи. Ткань закрывала этот предмет полностью, до самого пола, так что видеть его не было никакой возможности, но очертания все же угадывались – под тканью находился какой-то прямоугольный короб в сажень длиной и чуть меньше аршина шириной.

– Догадываешься, что здесь? – спросил князь.

Предчувствуя нехорошее, я покачал головой. На самом деле, кое-какие догадки у меня все же имелись, но озвучивать их светлейшему я не собирался. Это он по какой-то причине решил сегодня со мной откровенничать, у меня же никаких предпосылок для этого не было. В конце концов, мы с ним представляли два противоборствующих лагеря, и если он этого по какой-то причине пока не знал, то я-то знал наверняка.

Вот только мой лагерь теперь не имел никакой внятной цели. Откровенно говоря, он был разгромлен и уничтожен. А я был просто беглым полководцем, скрывающимся от неизбежной кары за сотворенные деяния.

Не дождавшись от меня внятного ответа, светлейший прошел вдоль накрытого тканью короба и остановился у дальнего его края. Пристально посмотрел на меня, взялся за ткань и рывком откинул ее в сторону.

Собственно, все было так, как я и предполагал, и потому я ни одним движением, ни одним жестом и ни одним словом не выказал своего удивления.

Под покрывалом красной материи действительно находился деревянный короб. Если быть совсем точным, то это был гроб, который еще не закрыли крышкой. И в гробу этом, сложив на груди руки, лежало безголовое женское тело.

Изнутри гроб также был выстлан красной материей, так что если остатки крови из разрубленной плоти и натекли внутрь гроба, то ее заметно не было.

– Ты узнаешь эту женщину, Алексей Федорович? – спросил князь.

И в это самое мгновение я совершенно отчетливо понял, что сейчас не время и не место, чтобы врать и изворачиваться, да и не тот человек светлейший, перед которым стоит это делать. И еще я понял, что на самом деле ему известно абсолютно все обо мне, и может быть даже известно то, что я и сам пока о себе не знаю.

Он был откровенен со мной, и я не видел причин, чтобы и мне не вести себя точно так же.

– Узнаю, – не шелохнувшись, и даже не поведя бровью, ответил я. – Это государыня Мария Николаевна... упокой господь ее душу.

– Тебе известно, при каких обстоятельствах это произошло? – спросил светлейший.

Я поймал его пронзительный взгляд, стойко выдержал его и кивнул.

– Бесплотный демон в моем имении пытался увести ее «тайной тропой», – ответил я, немного подумав. – И ему это почти удалось. Но он не смог удержать проход открытым, а императрица оказалась на самом пороге.

Князь понимающе покивал и снова накрыл гроб тканью. И я был ему благодарен за это, поскольку лицезреть и далее мертвое тело государыни уже не мог.

– Надеюсь, голова ее было похоронена с должными почестями? – с легкой вопросительной интонацией сказал светлейший.

Я протяжно моргнул, что должно было означать согласие. Князь шумно выдохнул и несколько раз перекрестился.

– Значит, ты понимаешь, что вопрос с наследником решился сам собой, – заметил он. – Род Трубецких прервался вместе с гибелью еще не родившегося младенца, и произошло это волею господней, а вовсе не по злому умыслу мятежного камер-юнкера, бесплотного демона или же лица, направившего его на поиски государыни... Ты же со мной согласен, Алексей Федорович, или у тебя имеется на этот счет собственное суждение?

Не было у меня на этот счет никакого иного суждения. До сего мига я винил в смерти государыни кого угодно: самого себя за близорукость и нерасторопность, или же бесплотного демона за неумение держать проход «тайной тропы» открытым продолжительное время, или же самого светлейшего, за то, что объявил охоту на государыню, вследствие которой все это и произошло.

Но в этот миг я понял, что на все это действительно была воля господня, и если бы он желал принять мою сторону, то позволил бы мне вырвать Марию Николаевн из лап демона.

А, впрочем, кто я такой, чтобы судить о замысле господа? Может быть, он как раз и принял мою сторону, но государыня за это решение поплатилась головой. В самом прямом смысле.

– Никакого иного суждения на этот счет у меня нет, – глухим голосом отозвался я.

И решился наконец сказать то, что озвучить не смог бы при других обстоятельствах. Я понимал, что подобное может очень плохо кончиться, но сдерживать себя уже не мог.

– Однако мне кажется, что на сей раз воля господа удивительным образом совпала с вашими собственными желаниями, ваша светлость, – заявил я. – Не вы ли всеми силами стремились скрыть беременность государыни? Не вы ли отправили своего кривоглазого слугу в дом лей-медика Монсея, чтобы заставить его замолчать навеки? Не вы ли вложили пистолеты в руки камергера Лефорта, чтобы он очистил вам дорогу к престолу? Почему-то мне кажется, что за всеми вашими словами скрывается только одно: желание самому занять престол Российский!

Глава 5. Немного о том, откуда взялась магия. И прочие мелочи

Я резко замолчал и, закусив губу, уставился на светлейшего, готовый к тому, что прямо сейчас, в этот самый миг, он в припадке гнева превратит меня в прах. Неким вторым уровнем своего сознания я понимал, что не дам ему так просто сделать это, что буду противиться этому всеми своими физическими и магическими силами. И пусть я пока еще совсем неопытный маг, но кое-что все-таки могу, и раздавить себя аки жука не позволю. Во всяком случае, сила трех убиенных мною демонов поможет мне продержаться какое-то время. А там видно будет...

Но светлейший князь Черкасский меня не испепелил. И мои слова его даже не разгневали. У меня появилось ощущение, что он ждал этих слов, и ответ на них у него уже был готов.

– Ты очень смышленый молодой человек, Алексей Федорович, – сказал князь после того, как глубоко вздохнул. – Я уверен, что даже сложись обстоятельства иным образом, тебя все равно ждало бы большое будущее. Но все сложилось так, как сложилось, и уж тут мы с тобой бессильны что-либо поделать.

Я был несколько удивлен тем, что гроза не разразилась, и поторопился взять себя в руки, потому что начал вдруг замечать над своими печами легкое свечение «эполетов». И чтобы отвлечь от этого внимание светлейшего, сказал:

– Я не совсем понимаю, к чему вы ведете, Алексей Федорович. Не пора ли вам уже высказать начистоту: с какой целью вы пригласили меня на эту аудиенцию? Для чего мы находимся в этом подземелье?

– Это не подземелье, – с неожиданной мягкостью ответил князь.

Я непонимающе потряс головой. Это заявление светлейшего меня немного обескуражило. Его дворец, конечно, находился не в самом низком месте Санкт-Петербурга, и во время наводнений его даже не особо подтопляло, но все же мы спускались по лестнице достаточно долго, чтобы оказаться под землей. Глубоко-глубоко под землей.

– Что вы имеете в виду? Мы с вами шли только вниз, я прекрасно это помню.

– Ты все верно подметил, Алексей Федорович, мы и в самом деле шли только вниз. Вот только это была не лестница. И никаких подземных ходов в моем дворце нет и никогда не было. А шли мы с тобой по «тайной тропе».

– Так долго?! – не сдержавшись, воскликнул я.

Светлейший наморщил нос.

– Что значит «долго» для Запределья? – спросил он. – Я полагал, что ты и сам уже разобрался с этим вопросом, Алексей Федорович, голубчик мой! Мы шли с тобой ровно ноль мгновений, и когда мы воротимся в мой кабинет, время нашего отсутствия тоже будет равно нулю.

– Но я не припомню, чтобы вы открывали «тайную тропу», – усомнился я в искренности светлейшего князя.

И снова он меня удивил.

– Я ее не открывал, – ответил он, презрительно фыркнув. – Точнее, открыл, но это случилось уже давно, как только был закончен ремонт моего кабинета. С той поры за неприметной дверцей в дальней стене всегда открыта «тайная тропа». И она никогда не закрывается.

– Но как такое возможно?!!

Я был поражен. Существуют, конечно, тропы, которые всегда ведут только в одно место. Например, как в доме братьев Дубасовых, Владимира с Андрияном. Но у всех у них строго задан лишь конечный пункт, однако открывать такую тропу все равно необходимо.

Но для того, чтобы удерживать «тайную тропу» открытой постоянно, ежеминутно, днем и ночью на протяжении многих лет, требуется поистине невероятная мощь! Такая мощь, о какой я никогда не слышал, и даже не представлял себе, что подобная мощь может иметь место.

И вот теперь я мог лицезреть эту мощь воочию. Более того, тропа эта не выводила нас ни в одну точку нашего мира, ни близкую, ни отдаленную. Прямо сейчас мы находились внутри такого прохода, в Запределье, где время не существовало! Все, что я видел вокруг себя, находилось прямо на тропе, внутри Запределья, и светлейший чувствовал себя здесь, как у себя дома.

Он отстроил для себя здесь этот огромный зал, который находился, надо полагать, внутри еще более огромного дворца. И он целиком располагался на тропе! Был здесь всегда, ежечасно! В него можно было попасть в любой момент, стоило лишь открыть дверцу за портьерой в кабинете...

Подобное могущество было за гранью моего понимания. И я даже с неким стыдом вспоминал свои мысли о возможном сопротивлении светлейшему, если он вздумает меня уничтожить. Все эти «эполеты», разноцветные сияния, «огненные дуги», заговоренные шпаги – всё это было лишь жалкими игрушками перед тем великим могуществом, коим обладал светлейший князь Черкасский. И я со всей ясностью понял, что все еще жив, все еще могу двигаться, говорить и дышать только потому, что его светлость мне это позволяет.

Я считал его своим врагом. И готовился к схватке с ним. Вон Гришка Орлов, сообщник мой, даже свой полк гвардейский подбил к мятежу. Наверное, и другие полки прямо сейчас склоняет к тому же самому. И не знает он, что светлейшему достаточно косо глянуть в его сторону, или пальцами щелкнуть, или зубом цыкнуть – и останется от всего Преображенского полка и других, примкнувших к нему, только жалкая горстка пепла. Никто из них даже испугаться не успеет, как осыплется прахом на землю.

Но светлейший, похоже, меня своим врагом не считал. Или же считал, но по какой-то причине хотел обратить на свою сторону. И, заметив в этот момент мое замешательство, он смутно улыбнулся. И сказал:

– Я вижу, голубчик мой Алексей Федорович, что ты наконец начинаешь понимать, с какой силой имеешь дело. Но более того: на самом деле ты не представляешь себе и тысячной доли того, чем я обладаю... Ты думаешь, мне есть какое-то дело до всех этих смехотворных заговоров, мятежей лейб-гвардии, секретных операций Потаенной Академии и прочего баловства? Все эти вещи, конечно, способны меня раздражать, но не более того. Как-то серьезно повлиять на мои планы они не могут. Я стою над всем этим, понимаешь?

Я не понимал. И потому медленно покачал головой. Великий маг, который решил уничтожить других магов. Убивший своего императора. Убивший свою императрицу. Убивший еще не рожденного наследника. И пусть последние два пункта обвинения были совершены волею случая, но это не отменяло умысла.

Так что же хочет от меня этот страшный человек?

– Не понимаю, – негромко проговорил я. – Вы изволите говорить загадками, ваша светлость.

Князь некоторое время смотрел мне в глаза, и желваки на его скулах двигались, играя тенями. А я никак не мог понять, толи он злится, и сейчас просто пытается сдержаться, чтобы не испепелить меня на месте, или же просто в голове у него идет какая-то гигантская работа мысли.

Но он меня не испепелил. Вздохнул только в очередной раз, мельком глянул вверх, как будто обратился к богу с короткой молитвой и неторопливо пояснил:

– Я вижу, Алексей Федорович, что ты долго рассуждал, пытаясь осмыслить все происходящее вокруг тебя, а когда осмыслил, то назначил виновным во всех бедах светлейшего князя Черкасского. Вот кто главный злодей, по твоему мнению! Вот кто ведет Русь-матушку к пропасти! Вот кого следует отправить на плаху или вздернуть болтаться на веревке, чтобы и сам более не безобразничал, да и другим неповадно было... Что молчишь? Имелись у тебя такие мысли? Имелись? Или я просто ошибся?

Говоря эти слова, светлейший очень медленно ко мне приближался, ступая мелко и совсем неслышно. Желтый свет «кометы гнева» поигрывал бликами на его лбу – изрядно вспотевшем, несмотря на то, что было здесь даже прохладно.

– Скрывать не стану, подобные мысли имелись, ваша светлость, – ответствовал я. – Но в защиту свою могу добавить, что они имелись у многих чародеев Российской империи. Да и у любого дворянина, кто рассуждал о будущем России, об укреплении ее власти.

– А тебе не приходило в голову, что и светлейший князь Черкасский думал о том же самом? – спросил князь, уже подойдя ко мне на расстояние вытянутой руки. – Думал днем и ночью, на протяжении многих лет? И поскольку он находился на самой вершине этой власти, то ему прекрасно были видны все недостатки сложившейся структуры, все ее слабости, но вместе с тем и все угрозы, которые таились вокруг сплошь и рядом... Это тебе не приходило в голову, Алексей Федорович?

Я понимал, что ответа на этот вопрос не требуется, и потому просто ждал, когда светлейший продолжит свои откровения. Я по-прежнему не понимал, что послужило причиной для них, но коль уж игра была начата, то в нее следовало играть. И очень постараться не остаться в проигрыше.

– Тебе известно, Алешка, как давно в этом мире появилась магия? – неожиданно спросил светлейший.

И я даже чуть заметно вздрогнул, но не столько от самого вопроса, сколько от того, каким образом светлейший князь ко мне обратился. Обычно Алешкой меня называли достаточно близкие мне люди. Со светлейшим же мы на «короткой ноге» не были, и потому для моего уха это прозвучало не то, чтобы непривычно, а как-то слишком уж резко. Как если бы матушка моя назвала меня, к примеру, «мсье Сумароков».

– Э-э-э... – протянул я, лихорадочно соображая. – Я не великий знаток истории, но если мне не изменяет память, то это произошло примерно полтысячи лет тому назад.

– Триста восемьдесят пять, если быть совсем точным, – с готовностью подхватил светлейший. – Во времена царствования Бориса Второго, прозванного Богобоязненным, у сына его старшего Александра обнаружились удивительные способности: он смог силой взгляда своего передвигать предметы, которые находились от него на некотором расстоянии. Сначала он мог их лишь немного сдвигать с места, и потому никто и не подумал, что это проделки сорванца. Списывали все на то, что это шалят домовые. Но позднее он уже мог не только двигать ими, но и приподымать и даже передвигать прямо по воздуху. И тогда все решили, что царский сын – какой-то удивительный ребенок, наделенный уникальными волшебными качествами...

Да, я слышал эту историю от батюшки своего Федора Сумарокова. И продолжал он ее следующим образом: с поры той со всех краев Руси-матушки стали прилетать сведения об удивительных способностях того или иного человека. Кто-то мог, как царевич Александр, предметы передвигать, кто-то создавал из воздуха светящиеся шары, кто-то высекал огонь прямо у себя на ладони, а кто-то мог видеть далеко-далеко, за гранью разумного. Ходили даже страшные слухи, что появились люди, которые могут открывать прямо в воздухе проходы куда-то в потусторонние миры. Но куда вели те проходы в точности никто и не знал, потому как те, кто туда заходил, назад уже не возвращались.

Царем Борисом Богобоязненным был даже учрежден специальный приказ, который занимался сбором и учетом сведений о людях с чудодейственными свойствами. Называли его Чародейским приказом. Люди в нем служили толковые, и они быстро сообразили, что проявившиеся способности некоторых людей – это только самая верхушка образовавшейся проблемы. А сама проблема была в том, что эти способности можно было развивать и множить, и очень скоро из такого вот необычного человека получался самый настоящий чародей. И чародей этот мог творить любые доступные ему чудеса по своему усмотрению.

Собственно, практически сразу же вслед за этим свершился переворот. Боярин Иван Головин, который к тому времени уже был обучен метать шары огненные и открывать проходы в пространстве, решил взять власть на Руси в свои руки. А чего тут было думать долго? Сам царь Борис магическими способностями не обладал, других магов чурался, кроме сына своего старшего, а тот, как выучился предметы разные взглядом перемещать, так на том и остановился. Не позволил ему царь-батюшка чародейству обучаться, потому как считал это ересью.

А боярин Головин недолго раздумывал да сомневался. Царевичу он голову огненным шаром разбил, а с царем Борисом сотворил следующее злодеяние: ворвался ночью в его покои, открыл проход в миры дальние и запредельные, и силой забросил туда государя. Потом «огненной дугой» сжег подоспевших стрельцов, из тех, кто осмелился выступить против него, а после сего объявил себя новым царем и Великим князем всея Руси.

Процарствовал Головин недолго. Разумеется, нашлось немало тех, кто решил воспользоваться ситуацией и поддержал его. На старые должности были назначены новые люди, немедленно начался передел земель, но ровно через десять дней стрелец Игнат Якубов, обладающий способностями выставлять силовые щиты против огненных шаров и свивать пространство в тугие петли, подвесил в такой петле Головина за шею в двух аршинах над полом и встряхнул хорошенько. Так встряхнул, что тот сразу же перестал хрипеть и хвататься за горло, а только громко хрустнул шейными позвонками и обмяк.

И снова полетели головы, и снова на старые должности были назначены новые люди. Которые и прикончили Игната Якубова через месяц его удалого и пьяного правления.

Этот период, когда цари менялись один за другим, когда один чародей старался убить другого чародея и занять трон, так и прозвали на Руси: Лихие годы. И длилось это безобразие ровно тридцать семь лет. Много народу полегло за это время, много чародейских задов успело посидеть на царском троне в мономаховой шапке.

Но вот объявился новый чародей, из высшей знати, и звали его Андрей Трубецкой. Он был главой древнего и весьма разветвленного рода, и вместе с тем достаточно мощным чародеем, неплохо постигшим боевую магию. Задумал он покончить со всем тем безобразием, что творилось на Руси последние годы. И для этого собрал под свое крыло множество магов, один другого опытнее, и с каждого взял клятву верности. Обещал высокие должности, земли с людьми в придачу. Те маги, которые знатностью похватать не могли, или же и вовсе были из крестьян – так им Трубецкой обещал дворянство со всеми полагающимися привилегиями. А за нарушение данной клятвы полагалась немедленная и неминуемая смерть. Покарать такого отступника мог любой, ставший тому свидетелем, и никакого наказания за это деяние ему не причиталось, а причиталась лишь награда.

Должно сказать, что войско у Трубецкого набралось немалое. Народ живо почуял на чьей стороне сила, да и Лихие годы всем уже порядком поднадоели. И потому, когда Трубецкой со всей своей великой армией подошел в Москве, то никакого сопротивления ему не оказали. Скорее наоборот – встретили, как долгожданного избавителя. За стенами некоторое время были слышны взрывы и крики, потом повалил дым, после чего городские ворота отворились. Князю Андрею были вынесены с поклоном окровавленные клочья разорванного тела очередного самозванного царя – Семен Кобылин в то время правил, чародей со способностью к чтению чужих мыслей и испусканию убийственных молний из пальцев. Голову Кобылина вынесли Трубецкому отдельно на серебряном блюде, причесанной и вытертой от крови, чтобы признать можно было.

Так князь Трубецкой с триумфом и вошел в Москву. Те маги, которые поддерживали Кобылина и всячески притесняли люд московский, были отловлены. Языки им были усечены, чтобы не могли произносить заклинаний, а пальцы переломаны, чтобы пасы совершать не было сподручно. А без заклинаний и пасов даже самый лучший чародей – и не чародей вовсе, а калека бесполезный, живущий отныне за счет подаяний и обреченный стоять на паперти, пока не убьет его хворь какая, или же душегуб за копеечку медную.

Некоторых, впрочем, казнили сразу и прилюдно, осудив судом скорым и правым. После чего князь объявил, что объявляет созыв Поместного Собора, на котором законно и всенародно должен быть избран новый царь, и должны ему будут присягнуть все роды боярские. А кто не присягнет, так того на плаху отправят, чтобы воду не мутил, да народ к бунту не подбивал.

Сам князь Андрей не особенно на царство стремился. Потому как человек он был умнейший и прекрасно понимал, что царствование – это не только шумные пиры, придворные красавицы и пиво рекой. Царствование – это прежде всего огромный ежечасный труд, постоянный учет тысяч интересов, со способностью ставить над всеми ими интересы государства. Даже управление небольшим имением требует навыка, умения и терпения, а тут целое царство! К тому же не стоит забывать о всех этих придворных интригах, подковерных играх и постоянной скрытой вражде между боярским родами.

Вот и спрашивается: нужно ли оно человеку, которому уже очень сильно за сорок, и который больше предпочитает покой и одиночество, нежели все эти шумные сборища и попойки?

В общем, не претендовал князь Андрей Трубецкой на царство, и потому неприязненно нахмурился, когда сподвижники выдвинули его кандидатуру на Поместном Соборе. Таким его потом и чеканили на монетах – нахмуренным и недовольным. От рода Романовых тоже был представлен кандидат, как и от Долгоруких. И проголосовали в итоге-то за Даниила Романова, но сторонники Трубецких подняли такую бучу, что вновь избранный царь сам снял свою кандидатуру в пользу князя Андрея, и тут же на месте принес ему свою присягу. А за ним и другие последовали. Так что Поместному Собору оставалось лишь документально заверить уже свершившийся факт и объявить новым царем и Великим князем Андрея Трубецкого.

Вот так и воцарилась на Руси новая династия.

Глава 6. Еще немного о магии и чуть-чуть о новом императоре

– Я смотрю, ты неплохо знаком с историей, Алексей Федорович, – заметил светлейший, взглянув на меня с хитрым прищуром. – Выходит, не просто штаны просиживал ты на занятиях с учителями своими!

– Выходит, так, – согласился я.

– И математике поди обучен?

– Уж как-нибудь семерку с восьмеркой сложу.

Светлейший громко хмыкнул, колыхнув головой при этом. Ухмылка застыла на его лице.

– Знатное умение! – согласился он. – А знаешь ли ты, что произошло потом, когда Лихие годы закончились, и на Руси установился долгожданный мир?

Кривя губы, я пожал плечами.

– Много чего происходило, ваша светлость, всего сразу и не припомнить.

– А ты слышал когда-нибудь о боярском роде Плещеевых?

Я растерянно повел плечом, пытаясь вспомнить. Но на ум ничего не приходило.

– Не припомню что-то таких. С Плющевыми знаком, а вот Плещеевых не довелось встречать.

Светлейший весьма болезненно потыкал мне пальцем в грудь и сказал нравоучительно:

– А не слышал ты о них оттого, что в свое время не завелось среди Плещеевых сколько-нибудь серьезного чародея. Был один, который фейерверкусы изо рта пускать умел на потеху родным. Вот его-то в первую очередь и прихлопнули дубинкой по темечку, так он напоследок весь пол вокруг себя огненными искрами заблевал, пришлось их потом водой заливать. Ну, а остальных... Мужчин всех сразу же укокошили, даже тех, кто и не сопротивлялся вовсе. Ну, а девиц растащили кого куда, так что смешались они среди других родов, и не признать теперь какая из них какой стала. Какая Кутузовой, какая Осокиной, какая Монастыревой... Не осталось больше Плещеевых, хотя и были они родом древним и мощным. Но вот с магией им не повезло, не наделил их господь свойством этим в должной мере. Вот и сгинули они без следа.

Эти слова светлейшего князя меня несколько напрягли. Я никогда ранее не слышал историю рода Плещеевых, но, судя по всему, это было очень громкое событие. Шуточное ли дело – вырезать под корень целый боярский род! Да так, что от него и памяти никакой не осталось.

– Что-то я не возьму в толк для чего вы мне все это говорите, Алексей Михайлович, – сказал я. – Причем здесь эти Плещеевы?

Светлейший сразу же многократно покивал.

– Плещеевы действительно тут ни при чем, – согласился он. – Они не имеют никакого отношения к моей истории. Тем более, что были они не одиноки в своей беде. Похожим образом сгинул и род Петуховых, и род Авдеевых, и Трубачевых, и Грушницких... В общем, канули в Лету все те, кто не обзавелся собственными чародеями и не смог защитить себя от посторонних магов. Неизвестно к чему это могло бы привести в итоге, если бы государь – а в то время правил уже внук Андрея Трубецкого Николай – не взялся бы навести в этом деле порядок. Все самые мощные маги были сплочены вокруг него, да и сам он был сильнейшим чародеем на Руси. И всех остальных магов в государстве решено было взять на контроль, чтобы не творили они что кому вздумается, возомнив себя великими волшебниками. Была учреждена Лига магов Синей Линии, и отныне каждый маг должен был встать на учет там и принести присягу соблюдать все ее правила и устав. За измену присяге полагалась жесткая кара, вплоть до смертной казни. Вместе с тем была основана Академия магии и чародейства, где проходили обучение все неофиты, которых постоянно выявляли на расейских просторах... Магия прочно вошла в повседневную жизнь. Без нее для многих уже немыслимо было само существование, им казалось, что подобный уклад существовал всегда. Однако со временем я подметил одну крайне интересную вещь, Алешка...

Тут светлейший замолчал и уставился на меня заинтересовано. А я же вновь напрягся, в очередной раз услышав, как он по-свойски называет меня «Алешкой». Было в этом что-то неправильное, противоестественное, хотя подобным образом меня называли многие знакомцы. Но вот чего я никогда не мог себе представить, так это то, что подобным же образом меня будет называть и сам светлейший князь Черкасский.

А он смотрел на меня, не отводя взгляда, и будто чего-то ждал. И чтобы хоть как-то поторопить его, я спросил:

– О какой именно вещи вы говорите?

И светлейший словно бы обрадовался этому моему вопросу.

– Я подметил, что с каждым годом магия становится все сильнее! – воодушевленно воскликнул он. – То, что когда-то казалось настоящим чудом, волшебством, ныне стало привычным, будничным. Чудеса стали повседневным делом! «Лунные маяки» стали использовать для освещения комнат, «огненными дугами» разжигают камины, силовые щиты устанавливают для защиты скота от волков, «бесплотных стражей» призывают для охраны имений! Академия позволила очень глубоко погрузиться в свойства магии, познать самые ее, так сказать, глубины. Еще совсем недавно, едва ли не каждый месяц, разрабатывалось новое заклинание для управления линиями магического поля. Да и само понятие «магическое поле» стало привычным даже для тех, кто к магии не имеет никакого отношения. Теперь люди просто знаю, что оно существуют, что у него имеются определенные свойства, и свойства эти требуется изучать и использовать себе во благо. Это стало сродни одомашниванию скота, или осушению болот для получения пахотных угодий. Закончившие академию маги превратились в самых настоящих всесильных волшебников, они и без посторонней помощи, в одиночку, могли создавать новые заклинания для какого-то чародейства. Дошло до того, что появились маги, способные самостоятельно создать «комету гнева» – комок обычной материи, столь плотно сжатой, что он начинал пылать под действием внутренних сил и способен был уничтожить целый город! И вот тогда-то я и решил, Алешка: с этим пора кончать.

Светлейший положил руку мне на плечо и крепко сжал его. Пальцы его казались сделанными из железа, и так впились в меня, что даже рука онемела. Но я не одернулся, вытерпел, хотя внутри у меня все так и сжалось от напряжения.

– И потому вы объявили магию вне закона? – спросил я сдавленно.

– Именно! – кивком подтвердил мои слова светлейший. – Если бы я этого не сделал, то рано или поздно нашелся бы отчаянный маг, который сам пожелал бы занять трон, и может быть не только Российский. И использовал бы он для этой цели все доступные ему средства, вплоть до «кометы гнева». Для начала он испепелил бы пару городов, чтобы показать серьезность своих намерений. А потом бы проник в столицу через «тайную тропу», уничтожил императорский дворец вместе с государем и все его семьей, и объявил бы императором самого себя. А несогласных с этим ждала бы весьма печальная участь! Лига магов Синей Линии утратила к тому времени свою значимость, и все те клятвы, которые приносились при вступлении в нее, казались простой формальностью. Она никого ни к чему не обязывала. И уж тем более она не смогла бы остановить того, кто жаждет власти!

– Такого как вы? – жестко спросил я.

И едва не вскрикнул, потому что князь вдруг сжал мне плечо с такой силой, что боль тонкими тугими молниями ударила мне прямо в мозг. Я так и заскрипел зубами, чтобы не закричать и не дернуться.

– Но кто-то же должен управлять всем этим бардаком! – прорычал светлейший.

И сразу же ослабил хватку. Я облегченно выдохнул, как-то весь обмяк даже. Молнии боли тотчас исчезли, и это принесло ни с чем не сравнимое облегчение. А князь уже отпустил мое плечо, ободряюще похлопал по нему, даже рукав камзола поправил. Совсем как-то по-отечески. Лицо его вдруг погрустнело.

– В чем-то ты возможно и прав, Алешка, – сказал он, уже не глядя на меня и вновь отойдя к накрытому красной материй гробу с телом государыни. – Поначалу одолевали меня мысли о том, как было бы прекрасно, если бы я сам был императором. Какой бы порядок я навел в государстве! Как заставил бы всех исполнять изданные мною законы. Как угомонил бы зарвавшихся соседей, что то и дело являются с оружием на землю русскую... А потом подумалось мне: а чем я тогда буду лучше того же Ивана Головина, или Игната Якубова, или же Семки Кобылина, чью голову на серебряном блюде вынесли князю Андрею Трубецкому? И понял я, что вовсе не причиндалы царские мне нужны, не скипетр с державой, и не шапка мономахова. Я просто хочу вести правильное хозяйство на Руси, чтобы всем тут жилось сытно и привольно, и безопасно. И весело. И чтобы никто не боялся, что соседи с войной пожалуют, а сыновей отправят в мясорубку... И решил я тогда, что магию нужно изничтожить повсеместно, чтобы ни у кого в мире ее больше не осталось, только у одного-единственного избранного. У Белого мага...

Наконец светлейший князь Черкасский замолчал. До этого момента он говорил, находясь ко мне то спиной, то боком, потому как все время прохаживался вдоль гроба государыни. А тут вдруг остановился, выпрямился передо мной во весь свой рост, руки опустил и прямиком в глаза мне уставился, да так пронзительно, будто околдовать меня хотел. И сказал:

– Ты и есть Белый маг, Алешка...

И как-то очень легко этого у него прозвучало, без надрыва, без пафоса, без попытки убеждения. Он просто озвучил свершившийся факт, и теперь вроде как прощения у меня просил за это.

И вновь замолчал. Стоял и смотрел на меня, то ли наблюдая за моей реакцией, то ли подбирая слова для дальнейшей речи. А я не знал, как себя вести. Нужно было чем-то срочно занять руки, но я понятия не имел чем, и потому то хватался за эфес шпаги, то похрустывал пальцами, пока в итоге не скрестил их на груди, что, должно быть, смотрелось уж слишком вызывающе.

– Боюсь, что не совсем вас понимаю, ваша светлость! – заявил я.

В намерениях моих было произнести данную фразу звонко, даже с неким вызовом, но на деле голос у меня дрогнул, и вышло это у меня слишком уж жалко. Даже пришлось прокашляться в кулак и повторить:

– Я вас не понимаю... Что все это означает?

Грустно улыбаясь, светлейший раскинул руки в стороны.

– Почему-то я уверен, что ты уже все понял, Алексей Федорович, – сказал он. – Во всяком случае, уже начал что-то подозревать... О Белой магии я впервые услышал много лет назад от Кривого Нго, в те времена, когда он еще не был маркграфом Хардинером.

– Но Белой магии не существует! – оборвал его я.

– Какое совпадение: именно это я и сказал Кривому Нго в свое время, – усмехнулся князь. – И принялся доказывать ему, что магия бывает только тех цветов, на которые распадется спектр. В ответ он расхохотался мне в лицо и заявил, что деление магии на цвета очень условно, и говорит лишь о том, что силовые линии магического поля могут менять свою форму в зависимости от той местности, где проходят. Вероятно, сама земля каким-то образом влияет на это. И человек, обладающий способностями управлять линиями одной формы, никак не может управлять линиями другой формы. Но Белая магия обладает способностью влиять на любые силовые линии! И в этом нет ничего необычного, просто людей с такой способностью крайне мало...

– Это очень интересно, – хмуро сказал я. Это прозвучало так, будто я кривил душой, но мне и в самом деле было интересно. – И что же еще сказал вам Кривой Нго?

– Он сказал, что хотя никогда и не встречал в своей жизни Белых магов, но смог доказать, что их можно обучить...

– Позвольте угадать, – прервал его я. – Подозреваю, что сделать это возможно с помощью силы трех демонов Запределья?

– В яблочко! – воскликнул князь. – Я знал, что ты и без меня уже все понял, Алешка... Сила трех демонов открывает у мага способность влиять на силовые линии разной формы, и открывает ему возможность привести в действие заклинание, которое объединяет в себе магию всех цветов. Оно еще известно как Немое Заклинание.

– То самое, которое способно уничтожить всю магию на земле? – уточнил я, хотя и без того знал ответ на этот вопрос.

Но все же я немного ошибся.

– Это не совсем так, – возразил светлейший. – Немое Заклинание не способно уничтожить магию. Вообще ничто во вселенной не может сделать этого. Потому что магическое поле – это и есть вселенная! По крайней мере, очень большая и очень важная ее часть. Но зато с помощью этого заклинания можно слегка видоизменить форму силовых линий поля, да и то лишь на время. В космических масштабах это совсем ничтожный промежуток времени – три тысячи лет, или может быть пять тысяч. Точнее тебе не скажет никто, но факт останется фактом: на много поколений люди утратят способность влиять на магическое поле и не смогут больше вызывать из него то, что у нас принято называть чудесами... Ты чуешь, Алешка, к чему я веду?

Я чуял. Может быть, я и не был семи пядей во лбу, но все же я чуял.

– Вы полагаете, ваша светлость, что три тысячи или пять тысяч лет тому назад в мире уже существовала магия, но нашелся Белый маг, который в те времена привел в действие Немое Заклинание?

Князь смутно заулыбался, уголки рта потянулись в стороны, превратив его и без того тонкие губы в узкие полоски.

– Наверняка именно так все и было. Мы наивно полагали, что магия появилась не так уж и давно, и мы сразу же ее освоили. Но это не так! Магия существовала всегда, она никуда не исчезала. Даже современные границы между государствами возникли в соответствии с распределением цветов магии. Просто Немое Заклинание, приведенное в действие тысячи лет назад, нарушило форму силовых линий, и маги уже не могли использовать их. А маг, лишенный возможности влиять на силовые линии магического поля, по сути, ничем не отличается от обычного человека... А теперь представь себе, Алешка, что будет, если все маги во всех королевствах мира в один момент потеряют свою силу! И останется на всей земле лишь один всесильный чародей, Белый маг, способный движением пальца разрушать целые города и поднимать из-под земли горы! Представляешь?! Ты понимаешь, что я хочу предложить тебе, Алешка?!

Я понимал. В воображении светлейшего князя Черкасского я должен был стать тем, кто вознесется над всеми царями, королями и императорами в мире, и будет управлять ими по своему собственному усмотрению. Он сделал всё для того, чтобы превратить меня в Белого мага. И теперь делал всё, чтобы сделать меня своим союзником.

Я спросил устало:

– Зачем вам все это, ваша светлость? Какая надобность в том, чтобы магии в мире больше не стало вовсе?

Судорога пробежала по темному лицу князя. В глаза вспыхнуло пламя, и я понял, что вопросом своим задел именно то, что волновало его больше всего. Самый, так сказать, нерв.

– Порядок, Алешка, порядок! – вскричал князь, явно задетый за живое. – Разве ты сам не видишь, что творится в этом безумном мире?! Каждое ничтожное, мать его, княжество, обладающее собственным цветом магии, чувствует себя пупом земли! Маги, пришедшие к власти, повсюду творят настоящий произвол, и он будет только расти по мере того, как будет расти их собственная магия! Жрать, пить и пользовать девок – вот и все что им нужно! А когда им и это прискучат, они начнут искать себе новые развлечения, чтобы удовлетворить свои стремления к новым ощущениям. Ты не понаслышке знаешь, что в Великом княжестве Сагарском уже много лет пьют друг у друга кровь. А слышал ли ты, Алешка, что в маленьком королевстве Бардосса в последнее время в большой цене стало человеческое мясо? Они режут на куски пятнадцатилетних девочек и пожирают их на своих королевских оргиях?! И никто им не указ, потому что у власти там стоят самые мощные маги королевства, и всех недовольных они попросту обращают в прах!

Он замолчал, дыша громко и хрипло, и видимо собирался с мыслями, чтобы и дальше продолжить свою речь. Но тут я позволил себе вмешаться в его монолог:

– По вашему указанию был убит император. По вашему указанию покушались на жизнь лейб-медика Монсея, погиб граф Румянцев и был ранен князь Бахметьев. Из-за ваших интриг погибла государыня Мария Николаевна... Поздравляю вас, ваша светлость, – я горько усмехнулся, – вы уже на полпути к тому, чтобы пожирать пятнадцатилетних девочек.

– Ты совершенно неправильно всё понял, мальчишка! – закричал светлейший, в какой-то момент потеряв самообладание. – Порой необходимо принести в жертву малое количество людей, чтобы большинство смогло жить мирно и счастливо! – Тут он спохватился и взял себя в руки. Заговорил уже спокойнее: – Государь Михаил Алексеевич более не желал находиться под моим влиянием и саботировал каждое мое политическое решение. Ведомый супругой своей, этой чертовой сагаркой Магдой фон Ингельштром, в православии Марией Николаевной, которая тем не менее так и не научилась думать по-русски, он решил, что сам способен управлять всем! Без моей помощи! Он собирался вновь вернуть все права магам и восстановить Академию. Он мечтал учредить в нашей армии порядки по образу и подобию армии Сагара, которая точь-в-точь скопирована с прусской. Еще немного, и этот дурак отправил бы меня в ссылку! Меня! Я просто упредил его. А что касательно императрицы и ее беременности... – качая головой, светлейший поцыкал зубом. – В других обстоятельствах несовершеннолетний наследник был бы мне только на руку, но уж больно эта сагарская девка хотела от меня избавиться... Надеюсь, я смог тебя убедить, что все мои действия были вызваны сильнейшей необходимостью, а бездействие в подобных обстоятельствах могло бы привести к очень печальным результатам. К тому же, ты очень сильно ошибаешься, Алексей Федорович, если думаешь, что я готовлю престол российский лично для себя! – он устало помотал головой. – Мне это вовсе не нужно. Все эти пафосные ритуалы и красивые побрякушки меня более не привлекают. Я отлично знаю цену всему этому. И на новом Поместном Соборе я буду настаивать на том, чтобы на престо взошел представитель рода Сумароковых. Я считаю, что ты станешь достойным императором, Алексей Федорович!

И светлейший князь Черкасский поклонился мне в пояс.

Глава 7. «Тебе решать, Алешка!»

Я онемел. Нет, на самом деле это слишком слабо сказано Я не просто онемел – я остолбенел, ошалел, и даже лишился на какое-то время возможности соображать! И только одна-единственная мысль скакала у меня сейчас в голове, как одинокая горошина в глиняном горшке: «Алешка – император... Алешка – император... Алешка – император...»

У меня даже с лицом что-то случилось – паралич напал, что ли? На меня словно гипсовую маску надели – я не мог двинуть ни одной мышцей, чтобы изобразить хоть какое-то подобие усмешки и не стоять с такой серьезной миной.

Однако, невероятным усилием воли, я преодолел это сопротивление, и маска сломалась. Губы, дрожа, растянулись в улыбку.

– Но... постойте... ваша светлость... Я не понимаю вашей игры! Какое право род Сумароковых имеет на престол Российский?!

Светлейший удивленно приподнял брови.

– Сумароковы имеют право на это в той же мере, в какой и любой другой русский дворянский род! И мне странно, что ты сам этого не понимаешь. Все дворяне равны между собой, а государь просто первый из них.

«Алешка – император...»

Горошина еще разочек звякнула в моей голове-горшке и затихла. А я зажмурился на миг так сильно, что когда вновь открыл глаза, то перед ними плавали синие и красные пятна. А еще эполеты над моими плечами вновь принялись светиться, но теперь я на это не обратил никакого внимания. Да и светлейший, надо сказать, тоже.

– И все же... Да какой из меня император, черт возьми?! У меня никогда и не было таких амбиций... И к чему тогда это назначение на должность генерал-полицмейстера? Какой в этом смысл?!

– Как это: какой смысл? Нет уж постой, Алексей Федорович! – светлейший помахал перед моим носом пальцем. – А как же карьерная лестница? Ну кто сейчас знает Алексея Сумарокова, сыщика без начальника и камер-юнкера без государя? Единицы... ну, хорошо – десятки народа, но не более того. А если ты послужишь в должности генерал-полицмейстера хотя бы месяц, да дело громкое расследуешь – о тебе вся Россия узнает! И на престол тогда претендовать будет не какой-то там безвестный Алешка, а сам Алексей Сумароков! Гений сыска, не дающий спуска всякому там разбойному люду!.. Ну, а то, что ты теперь Белый маг, людям знать совсем не обязательно. Да и не поверят они в это.

– Глупость какая... – я растеряно потряс головой. – Да почему вы решили вообще, что кто-то решит отдать за меня свой голос?

В ответ на этот вопрос, прозвучавший очень жалко, светлейший расхохотался. Совершенно искренне, открыто и даже с нескрываемым удовольствием. Он так далеко назад запрокинул голову при этом, что мне стало видно даже его горло. Я поторопился отвести взгляд, почувствовав себя так, словно подсматриваю за тем, как человек переодевается. И немного рассердился даже.

– Не думаю, что я сказал что-то смешное! – заявил я резко.

Князь сразу перестал смеяться и утер взмокший лоб.

– Уф-ф... – выдохнул он. – Насмешил ты меня, Алешка, насмешил... Ты верно думаешь, что выборы нового государя – это так просто? Раз, два, проголосовали кому как вздумается – и вся недолга? Не-ет, брат! Выборы – это такая жесткая игра, что не каждый выдюжит. Это грызня, хуже собачьей! Потому мне и нужен Белый маг на престоле, чтобы никто и пикнуть не смог против него. И будет твой род, Алексей Федорович, править веки вечные. Сначала на Руси, а потом и по всему миру свои собственные законы установишь. А я потихоньку да помаленьку хозяйствовать буду, да тебе подсказывать что и как правильнее сделать. Стану, так сказать, твоим кардиналом де Ришелье. Все равно лучше меня управителя тебе не сыскать. Человек я холостой, детей не имею, так что ни у кого ненужных амбиций не возникнет. По-моему, лучше и придумать нельзя!.. А ты что скажешь, Алексей Федорович?

Светлейший обращался ко мне с вопросом, а мне казалось, что и не спрашивает он меня вовсе, а просто диктует, что мне нужно делать. И хотелось бы мне возразить ему, но я не знал, как это сделать. Я понимал: князь для себя уже все решил, и на каждое мое возражение у него найдется немало новых доводов. Да и не знал я, что могу возразить, кроме совершенно детского: «Не хочу!»

Подумав немного, я спросил:

– Сдается мне, Алексей Михайлович, что вы не обо всем мне сообщили. Почему вы решили, что я смогу стать Белым магом?

Светлейший будто ждал этого вопроса. Он встрепенулся и многозначительно поднял вверх палец.

– Ты зришь прямо в корень! И меня это радует. Не стану скрывать: было время, когда я полагал, что и сам смогу стать Белым магом, и находил все предпосылки для этого. Я даже сразился с тремя демонами, и так же, как и ты обрел силу трех... Кстати, по поводу этих «эполетов», на которые ты все время косишься: они вскорости исчезнут. Это просто остатки излишней силы испаряются из тебя. Той силы, которая не может быть использована твоим организмом, и была изначально предназначена только для тела демона. Еще несколько дней – и свечение пропадет само собой. С тебя спадет вся лишняя шелуха, останется только голая неодолимая мощь...

Я бегло глянул на свои плечи. Свечение «эполетов» уже почти улеглось, осталось от него едва заметное мерцание.

– Но лишь одной силы трех демонов, к сожалению, слишком мало, чтобы стать Белым магом, – продолжал князь. – Необходимо еще пройти определенный обряд в Зеркальном храме на скале Арабойра, что находится в Запределье, в стране, что называется Серой Русью. И после этого жрецы храма назовут тебя Белым магом, и только тогда ты сможешь привести в действие Немое Заклинание... В свое время я не смог сделать этого. Белого мага из меня не вышло, и тогда я начал поиски того, из кого точно выйдет. И нашел тебя... Это я сделал так, чтобы ты отправился в Сагар и повстречал в пути двух демонов. Это я устроил тебе встречу с третьим демоном. И теперь я знаю наверняка: жрецы Зеркального храма признают в тебе Белого мага! Ну, а дальше – тебе решать, Алешка!

Желая подчеркнуть силу сказанного и всю торжественность ситуации, князь вскинул вверх обе руки. И то ли случайно, то ли намеренно между его ладонями проскочила кривая синяя молния. Послышался сухой треск, на мраморный пол посыпались шуршащие искры и раскатились по залу, быстро угасая.

Покрутив головой, я проводил их усталым взглядом, а затем вновь перевел его на светлейшего. Сказать, что в голове у меня сейчас было пусто, означало не сказать ничего. Пустой была не только моя голова, абсолютную пустоту я чувствовал во всем теле. Я был просто мыльным пузырем, вылетевшим из груды пены, взбитой старательной прачкой. Ощущение пустоты и зыбкости не покидало меня. В любой момент моя тонюсенькая оболочка могла лопнуть, и не осталось бы от меня ничего, лишь влажное едва заметное пятно на этом мраморном полу...

Должно быть, князь видел мое состояние, потому что отпустил руки, отряхнул с ладоней последние синие искры и сказал, кивая:

– Я не прошу давать ответа прямо сейчас. Я понимаю тебя, и представляю себе тот груз ответственности, который тебе надлежит на себя взвалить. Тебе нужно все хорошо обдумать. Так думай же, тезка, думай! Но помни: судьба всего мира зависит от твоего решения. Не стоит причитать по прошлому и надеяться, что оно воротится, и все снова станет, как встарь. Такого уже не будет. Прошлое осталось в прошлом. А вот каким станет будущее – это уже тебе решать! И как только ты почувствуешь себя готовым пройти обряд в Зеркальном храме – открой «тайную тропу». Теперь ты умеешь делать это. И уже там, на тропе, произнеси одно короткое заклинание: «Трипта ла буарда грен рас». А дальше ты и сам поймешь, что нужно делать...

Говоря это, князь аккуратно взял меня под локоть, а второй рукой указал в том направлении, откуда мы пришли к стоящему за колонной гробу. Неторопливо мы двинулись в обратном направлении, а я даже не чувствовал собственных шагов. Мне казалось, что тело мое плывет над полом, влекомое рукой светлейшего. И те слова, которые говорил князь на всем протяжении обратного пути, доносились до меня как бы издали, глухо и раскатисто, как бывает, когда нырнешь в воду с головой, а кто-то с берега начинает тебе что-то кричать.

И даже образ князя выглядел каким-то размытым. Полагаю, что таким образом сказывалось на мне длительное пребывание в Запределье, хотя в самом Запределье понятие длительности теряло всякий смысл. Весь этот огромный зал в еще более огромном дворце, эта бесконечная лестница, которая вновь предстала перед моим взором – все это находилось на «тайной тропе», и это обстоятельство могло иметь свои последствия.

Меня мутило, как с изрядного перепития, хотя я и не великий поклонник неумеренных возлияний, и в подобном состоянии пребывал в своей жизни не часто. Однако схожесть определенно была.

Вероятно, светлейший князь заметил мое состояние, потому что ускорил шаг, а на лестнице уже попросту тянул меня по ступеням за руку.

– Ничего, Алешка, это не страшно, – приговаривал он. – Это тебя с непривычки так мутит, это на тебя близость Запределья действует подобным образом... В следующий раз легче будет... Даже хорошо, что ты сейчас через это прошел, потому как в Серой Руси тебе не до того придется... Ты главное запомни заклинание: «Трипта ла буарда грен рас». Хорошенько запомни! Иначе не попадешь ты куда следует, а вынесет тебя неизвестно где, и тогда уже никогда не вернешься назад! А ну-ка, повтори, Алешка, что я тебе сказал...

– «Трипта ла бурда грен рас», – равнодушным голосом повторил я.

– Нет! – вскричал князь, замерев на лестнице и резко ко мне развернувшись. – «Ла буарда»! Правильно – «ла буарда»! Это важно! Это очень важно! Повтори...

– «Трипта ла буарда грен рас», – исправив свою ошибку, вновь повторил я.

Язык меня едва слушался. Собственная оболочка ощущалась истонченной до такой степени, что было странным, как я до сих пор не воспарил над лестницей.

– Правильно, молодец, Алешка. А теперь повтори еще раз, мы с тобой не имеем права на ошибку...

– «Трипта ла буарда грен рас»...

– Снова верно. И еще раз!

И так я повторял заклинание раз за разом, раз за разом, все то время, пока мы не поднялись наверх.

В свой кабинет светлейший буквально внес меня на руках. Ноги больше не слушались и не желали шевелиться, а колени отказывались сгибаться. Я совершенно безвольно обводил мутным взглядом пространство вокруг, высматривая, куда можно было бы проблеваться. Глянув мне в глаза, светлейший сразу все понял. Он усадил меня в кресло, вытащил из-под стола корзину для бумаги и сунул ее мне прямо под нос.

И вовремя. Едва завидев этот подходящий для моих целей предмет, я немедленно и шумно вытошнил содержимое своего желудка прямо в корзину. Утер рукавом губы и холодный пот со лба. Светлейший забрал у меня корзину, брезгливо в нее заглянул и поставил у стены.

– Тебе нужно плотнее завтракать, Алексей Федорович, – посоветовал он. – Блюешь одной слизью... Ничего, сейчас полегчает. Уже полегчало. Ну я-то знаю, сам через такое проходил. Это просто привыкание к Запределью... И запомни еще одну вещь: тропа, которую ты откроешь, не должна иметь конечной точки. Ее задаст заклинание. А когда пройдешь обряд и станешь Белым магом, ты должен будешь привести в действие Немое Заклинание. Знание об этом откроются тебе после обряда. Тебе много что откроется.

– А как же я вернусь назад? – прошептал я с трудом.

Впрочем, мне уже заметно полегчало. Голова перестала кружиться, тошнота прошла, да и тело не казалось теперь мыльным пузырем. Только сердце еще колотилось, как сумасшедшее, но ритм его, хотя и медленно, но все же приходил в норму.

– Для Белого мага это не проблема, – заверил меня светлейший. – Познание Вселенной придет к тебе само собой, и довольно скоро... Ну что, Алешка, очухался?

Последний вопрос он задал как-то слишком уж весело, даже с усмешкой.

– Да, вполне...

Не то чтобы я совсем очухался, но чувствовал себя уже сносно. Силы быстро возвращались, тело вновь стало послушным. Светлейший протянул мне руку, я немного неуверенно взялся за нее, и он помог мне подняться с кресла.

– Тогда нечего просиживать штаны в моем кабинете! – со смехом заявил князь. – Отправляйся на службу и входи в курс всех дел. И не удивляйся, если по городу в скором времени пойдут слухи о том, какой у нового полицмейстера невероятный ум и смекалка. Какой он замечательный человек сам по себе, и все такое прочее. Лишняя скромность в нашем деле ни к чему... – он совсем уж по-отечески поправил мне ворот. – Тебе репутацию зарабатывать нужно. Нам с тобой еще всем миром править предстоит!

Дружески хлопнув по спине, он подтолкнул меня к выходу.

– Ну, бывай, тезка! Вот тебе бумага о твоем назначении, с печатью и подписью моими, чтобы на службе все вопросы разом снять. Но главное ты помни, что уговор дороже денег.

С головой, совершенно свободной от каких бы то ни было мыслей, я покинул кабинет светлейшего князя Черкасского.

Как вышел из дворца я почти и не помнил. Повсюду мелькали мундиры кавалергардов, чьи-то незнакомые лица. Но если ранее все эти люди меня словно бы и не замечали вовсе, то теперь все изменилось. На меня косились, стража отдавала мне часть. Если взгляд мой встречался с каким-то другим взглядом, то передо мной немедленно раскланивались. И не то, чтобы особое почтение виделось в таком поведении – скорее мне это казалось неким повышенным интересом. Как будто среди всей этой шумной публики прошел замечательный слух о моей скромной персоне, и все теперь старались меня получше рассмотреть: мол, так вот ты какой, мсье Сумароков! И как же это мы раньше тебя не замечали?

Выйдя на дворцовую площадь и глотнув свежего воздуха, я пришел в себя окончательно. Слабость и тошнота уже покинули меня без остатка, да и мысли постепенно возвращались в пустую голову, быстро приходя в порядок.

Но все же случившееся в кабинете светлейшего князя все еще казалось мне сном, или может быть бредом.

«Алешка – император!» – прощально стукнула та сама горошина и куда-то пропала, а вот направление, которое задала эта мысли, начало развиваться само по себе. То, что предложил мне светлейший, больше было похоже на сказку. На страшную сказку, какие рассказывают детишкам перед сном, чтобы они скорее укутались с головой в одеяло и не вздумали больше бродить по хате.

«Открыл Алешка врата в земли запредельные, шагнул на светящуюся во тьме тропинку и громко произнес заклинание. И вывела его тропинка та в неизведанные земли, что назывались Серой Русью, к подножью скалы Арабойра, на самой вершине которой стоял, погруженный в извечный мрак Зеркальный храм...»

Да нет – совершенно точно все это сказка! Только непонятно с какой целью светлейший мне ее поведал. Может быть это какая-то проверка? И от того, как я ее пройду, будет зависеть все мое будущее?

Так – стоп! Я же теперь главный полицмейстер... Или это тоже сказка? Вот смеху-то будет, ежели я явлюсь на службу, усядусь в кресло Шепелева и зачну раздавать приказы, а тут и он явится собственной персоной, отдохнувший и загорелый под морским солнцем. Ох и тумаков я от него получу! Даже представлять не хочется.

Для чего светлейшему князю Черкасскому такие шутки, спрашивается? Потешится над бедным камер-юнкером? Что-то не припомню за князем склонности к такого рода шуткам.

Так нежели все правда? И что делать-то мне теперь, коль все так и есть?

Не хочу я быть пешкой в чужих руках. Страсть как не хочу.

А ведь, помимо этого, есть еще и Гришка Орлов со своими братьями и Преображенским полком, готовым к мятежу. Если я брошу их сейчас, если оставлю без внимания, а они успеют натворить каких-нибудь дел, то светлейший без труда арестует их всех скопом, зачинщиков на виселицу отправит, а остальных на дальние кордоны сошлет.

Плохо дело, плохо... Надо бы срочным порядком отыскать Григория, да разговор с ним составить.

Рассудив таким образом, я вышел за ворота и махнул рукой Гавриле, поджидающему меня в отдалении.

Глава 8. Напряженные настроения в казармах лейб-гвардии

К казармам Преображенского полка меня не пропустили. Три дюжих гвардейца никак не желали поднимать шлагбаум, перегораживающий дорогу, и даже в разговоры вступать не собирались.

– Приказ командования, – коротко известил меня мордатый гвардеец с рубленным шрамом через полморды. Должно быть, он бы среди них старшим. Я был уверен, что видел его впервые в жизни.

Второй гвардеец стоял у караульной будки и с хмурым видом целился в меня из мушкета. Его я тоже не припоминал. А вот третий, у шлагбаума, показался мне смутно знакомым. Был он столь высокого роста, что даже его совсем не маленькие сотоварищи казались рядом с ним коротышками, и почудилось мне, что уже однажды мне доводилось с ним сталкиваться.

Ну да, кажется, он был среди тех гвардейцев, что находились в казарме, когда мы туда приезжали с Катериной врачевать Ваньку Ботова. Уж он-то должен был меня знать. Хотя... Если, как и все, он пялился тогда на Катерину, не отводя от нее глаз, то меня мог и не запомнить.

– Да как же так, братцы? – я нарочито опечалился. – Тут дело особое! Не забавы ради я к вам в такую даль тащился.

– Приказ командования! – вновь сказал мордатый и демонстративно направился к шлагбауму, как бы желая показать, что разговор на этом окончен.

Но я и не думал сдаваться.

– Эх, а у меня ведь важный разговор к Григорию Орлову, – вздохнул я. – К нему, да к братьям его... Сумароков я. Алексей. Из Сыскного приказа. Главным полицмейстером с этого дня назначен, во временное исполнение, пока генерал подходящий не отыщется... Так что не собственная прихоть, а служебная надобность у меня во встрече с Орловыми.

Ужасно не хотелось мне применять эфирную магию к этим ребятами, чтобы убедить их пропустить меня. Не хорошо это как-то, да и на разум она влияет, поговаривают, не совсем благотворно.

Я достал бумагу, врученную мне светлейшим, и протянул ее в спину мордатому. Тот остановился, вздохнул, но все же вернулся, хотя и с заметной неохотой. Долго изучал написанное, время от времени поглядывая на меня подозрительно.

– А чего от Орлова-то надобно? – не очень приветливо поинтересовался он, вернув мне документ. – Очень занят Григорий Григорьевич нынче, не до Сыскного приказа ему!

Из этих слов я сделал вывод, что положение Гришки в полку весьма надежное. Никто его покуда не арестовал за подбивание к бунту. Иначе караульные не стали бы называть его по батюшке, уважительно. А был бы он у них просто Гришка Орлов, смутьян арестованный.

Я хотел было ответить, что есть у меня для Григория Григорьевича важные новости, но тут рослый гвардеец подошел к мордатому, наклонился к нему и принялся что-то нашептывать на ухо, глядя на меня из-под мохнатых бровей. Мордатый молча выслушал его и прищурился на меня.

– Выходит, это ты братец Катерины Алексеевны? – спросил он неожиданно.

Я опешил. Какого угодно вопроса ожидал услышать, но только не этого. А потому и не сразу нашелся, что ответить. Но затем торопливо закивал.

– Да, точно так... Однако, позвольте спросить, почему вас это интересует?

Мордатый вдруг мне игриво подмигнул.

– Слухи по Петербургу пошли, что вскоре нового государя выбирать начнут. И род Романовых ныне в главных кандидатах. Так что кузина твоя вроде как из царского рода будет. А уж врачует она так, как никакой лекарь не может. Хоть полковника, хоть солдата простого. Царица всех лекарей! Вот сегодня с утра поручик Васька Чижов не совсем удачно к кобыле с заду подошел, так она ему обеими копытами и врезала...

– Да что вы говорите?! – я изобразил немалое удивление, смешанное со столь же большим интересом. – И что же стало с поручиком? Живой?

Мордатый махнул рукой.

– Живой пока. Если бы в висок угодило, так сразу бы насмерть, но ему одним копытом в грудь, а другим в челюсть попало. Зубы все как метлой смело. Челюсть хрустнула. Из горла кровь пошла. Думали, помрет Чижов. Но Григорий Григорьевич срочным порядком за Катериной Алексеевной послал. Когда она приехала, то поручик наш уже кончался. Хрипел жутко, булькал, задыхаться начал совсем. Так знаешь, чего наша Катерина Алексеевна ему сделала?

Теперь я действительно был заинтересован его рассказом. Примечательные, однако, события случились за то время, пока я находился во дворце светлейшего! И времени-то прошло не так много, а тут такое...

– Представления не имею! – совершенно искренне воскликнул я. – Просветите меня.

– Она ему глотку ножом вот тут вот разрезала... – мордатый чиркнул себе пальцем по шее. – А потом в отверстие гусиное горло воткнула и пропихнула его поглубже. Так Чижов через это гусиное горло до сих пор дышит. Чего-то ему кобыла там своим копытом повредила.

– И долго он так дышать сможет? – спросил я, нахмурясь.

Мордатый развел руками.

– Покуда не помрет! Катерина Алексеевна наша сейчас над ним процедуры какие-то проводит. Челюсть в кучку собирает, все зубы выбитые отыскала и в чашку сложила. Говорит, из них протез изготовить можно, чтобы поручику нашему было потом чем жевать.

– Выходит, Катерина Алексеевна сейчас здесь, в казармах?

– Здеся она, где же ей быть еще? Только она не одна пожаловала, а с сестрицей своей, Анастасией. Оказалось, что у нее тоже немалые лекарские способности имеются. Молятся на них обеих все ребятки наши. Потому как уж больно хороший человек этот Васька Чижов. Я и сам с ним приятельствовал.

– Тогда вот что, голубчик... – я взял мордатого за плечи и легонько его встряхнул. – Мне очень нужно встретиться с Григорием Григорьевичем. И я с ним встречусь, поможешь ты мне в том или нет. Но я уверяю тебя, что со мной лучше дружить. Всем от этого будет только лучше... – Я немного помолчал, пристально глядя в глаза мордатого гвардейца. Видя в его глазах остатки сомнения, сказал: – Назовите мне ваше имя.

– Грачев я, – отозвался он. – Данил Грачев.

– А я Сумароков. Алексей Сумароков... Прикажи поднять шлагбаум, Данил Грачев, и мы расстанемся друзьями. Я поеду своей дорогой, а ты останешься здесь и продолжишь нести свою службу. Не стой у меня на пути, ладно?

Я видел, как задвигался кадык у Грачева, когда он шумно и тяжело переглотнул. И сразу же замахал руками на рослого: открывай, мол, шлагбаум. Не видишь, что ли – люди ждут?!

Никакой магии в том не было, просто он и сам почуял, что лучше мне не перечить, и не пытаться остановить. Сообразительный такой гвардеец оказался.

Я запрыгнул в экипаж, и мы покатили дальше по хорошо укатанной дороге, укрытой с обеих сторон сплошными рядами тополей с черными стволами. На втором посту нас задерживать не стали, только поинтересовались к кому изволил пожаловать господин камер-юнкер. Я назвал Гришку Орлова, понимая, что ежели Катерина с Анастасией все еще находятся здесь, то и Гришка отирается где-то рядом с ними. Мне объяснили, где его следует искать, и наш экипаж поехал дальше, к казармам.

Но не проехали мы и пару сотен саженей, как повстречали Мишку Гогенфельзена в полном боевом снаряжении. Был он в начищенном мундире, с внушительной шпагой на боку и при пистолетах. Вороной конь под ним сливался с черным седлом и черными Мишкиными сапожищами, отчего казался Гогенфельзен самым настоящим кентавром из греческих мифов. Огромная треуголка на голове смотрелась торжественно и грозно.

Я приказал Гавриле остановить экипаж и соскочил на землю, приветственно раскинув руки в стороны.

– Кого я вижу! Дружище Гогенфельзен, ты ли это?! Хорош! Хорош! Грозный, как Зевес! Слезай со своего Олимпа, обнимать тебя стану.

Узнав меня, Гогенфельзен расплылся в улыбке, перекинул ногу через седло и грузно спрыгнул, звякнув шпорами. Мы обнялись, облобызались в щеки.

– Какая нечистая принесла тебя сюда? – полюбопытствовал Мишка. – Орловы приказали все дороги перекрыть и никого не впускать, покуда приказа не будет. Или же ты вместе с Катериной Алексеевной сюда пожаловал, да я тебя сразу не приметил?

– Нет, братец, – ответил я со смехом, – я только что прибыл. На посту не желали меня пропускать, но я все же сумел их убедить. Ты же знаешь, как я умею убеждать... А ты сам-то далеко ли собрался? Весь такой из себя красивый, при всеоружии...

Гогенфельзен наморщил нос и замотал головой.

– Да я уезжаю, Алешка.

Я немного опешил.

– Как уезжаешь? Куда? Позволь угадать, братец: тебе отпуск предоставили, и ты решил наконец навестить своих родных в Пскове?

С кислой миной Гогенфельзен снова мотнул головой.

– Никто мне отпуска не давал, Алешка. И может так сложиться, что родных своих я уже никогда и не увижу... Это как бог даст. А пока я просто хочу уехать из полка, покуда поздно не стало.

– А чего так? – обеспокоился я, уж начиная понимать, к чему клонит Гогенфельзен. – Или обидел тебя кто?

Мишка коротко хмыкнул.

– Ты же сам знаешь, Алешка: кто нас обидит, тот обиженным и останется! – и многозначительно прикоснулся к эфесу своей великолепной шпаги. – Но с той поры, как Лефорт застрелил императора нашего, так в голове у меня никого порядка нет. Кому я теперь служу и сам того не знаю. То ли государыне Марии Николаевне, то ли светлейшему князю Черкасскому, то ли вообще какому-то черту лысому... А ведь я никому из них присягу не давал, и в верности не клялся. Так что свободен я теперича от присяги своей. А служить братьям Орловым я не желаю, хотя и захватили они теперь всю власть в полку. Потому и решил уехать, чтобы спокойно с мыслями своими разобраться.

– М-да, брат... – я потрепал его по плечу. – Слышал я, что вскорости нового императора выбирать будут.

– Вот когда выберут, тогда я и присягну ему заново, да служить буду не хуже прежнего! – горячо заверил меня Гогенфельзен. – А принцессе сагарской Магде фон Ингельштром я служить не намерен. Не было такого уговора. И пусть Орловы хоть золотом меня с ног до головы осыплют, я за ними не пойду!

Тут и не поспоришь. Дело говорил Мишка Гогенфельзен. Правду истинную. Никто из гвардейцев присягу императрице Марии Николаевне не давал, и требовать от них преданности ей было делом сомнительным. Будь у императора законный наследник, то и вопросов не оставалось бы. Все знают правила престолонаследия, и оспаривать их никто не возьмется. Наследник для того и нужен, чтобы государство ни на час не оставалось без правителя, чтобы не образовался период безвластия, во время которого можно творить всяческие бесчинства и беззакония.

Была ли в том моя вина, или же не было ее, но род Трубецких остался без продолжения. Прервался он волею господа, или злого умысла светлейшего князя, а может и по моей нерасторопности – это уже не имеет значения. Мертвые – мертвы. А живым нужно думать о дальнейшей жизни.

– Друг мой Гогенфельзен, сейчас я поведаю тебе одну вещь, о которой пока мало кто знает, – сказал я, отводя глаза. – Орлов требует от преображенцев присягнуть императрице Марии Николаевне, покудова не народит она на свет белый наследника. Вот только не знает он пока, что никакого наследника уже нет. И самой государыни уже нет. Мертва она.

У Гогенфельзена челюсть так и отвалилась, благо что язык наружу не вывалился. Жмурясь непонимающе, он встряхнулся.

– Постой, брат... Как же так? Да с чего ты это взял-то?!

– На моих глазах все и случилось. В моем собственном имении, что под Новгородом. Орлов правду сказал: это я помог ей бежать из столицы и дал убежище в своем доме в Светозарах. Государыня была в женской тягости, и целью моей было защитить ее от людей, которые не хотели продолжения рода Трубецких, а желали видеть на престоле новую династию. Однако все пошло не так, как надобно... Бесплотный демон хотел насильно увести ее «тайной тропой», но проход закрылся раньше времени, и государыне отсекло голову. Она действительно была в положении, но мальчик ли у нее родился бы вскорости, или же девочка – теперь можно только гадать. Вот только смысла в этом нет никакого.

Гогенфельзен совсем растерялся.

– А мне-то что теперь делать? – спросил он с обалделым лицом.

– А ничего делать и не надо, – ответствовал я. – Отводи коня своего в конюшни и возвращайся в казармы. И жди, пока на Поместном Соборе нового императора выберут. Это единственное, что ты можешь сделать. А мне с Гришкой Орловым переговорить надо бы. Подскажешь, брат, где его тут отыскать можно?

– Да в казарме он, с девицами чаи пьет. Ваську Чижова нынче кобыла покалечила, так Катерина Алексеевна с сестрицей своей Анастасией его врачевали. Челюсть ему по кусочкам в кучку собрали, а из глотки у него теперь горло гусиное торчит. Смотреть страшно. Гадают сейчас кузины твои, как с ним дальше быть, чтобы не помер совсем. Но что по мне, так лучше уж сразу насмерть, чем с гусиным горлом ходить.

– А это кому как, брат, кому как, – не согласился я. – Мы с тобой и знать не знаем, о чем думать будем, когда костлявая к нам свои руки протянет и жизнь из нас высасывать начнет. Думается мне, что тут не только на гусиное горло согласишься... Ты проводишь меня, или все же уходить решил?

– Провожу, конечно, как не проводить? Да и уходить теперь смысла не вижу.

Он взял лошадь за поводья, и мы пошли к казармам. Экипаж мой неторопливо телепался следом, Гаврила на козлах мерно раскачивался из стороны в сторону.

– А что – много в полку таких, как ты, нашлось? – полюбопытствовал я. – Я имею в виду тех, кто не пожелал присягнуть императрице и решил уйти?

Гогенфельзен громко шмыгнул носом.

– Да не особо, – подумав, ответив он. – Большинству все равно за кого караулы нести да на парадах маршировать. Многие вообще не понимают из-за чего весь шум-гам. Они полагают, что и без того государыне служить обязаны. А есть такие, как Ванька Ботов. Он и уйти бы хотел, да только гол как сокол, так что некуда ему уходить. За душой нет ни гроша. Если он сегодня уйдет, то уже завтра с голодухи разбойничать начнет. А там и до виселицы недалеко.

Теперь мне все стало ясно. Гришке Орлову не составило особого труда склонить полк на свою сторону. Большинство гвардейцев попросту и не поняли к чему их склоняют, потому как законы знали плохо и не видели разницы между службой императору и службой императрице. Для них все это было едино.

Несомненно, нашлись и те, кто прекрасно понимал, что означают все эти манипуляции, но чувствовали они, что за проявленную лояльность их могут весьма щедро наградить. А вот наказывать их в случае чего было особо не за что, потому как своей присяги покойному императору они не нарушали, а нового пока никто не выбрал. Так почему бы не поспособствовать законной государыне?

Когда мы подошли к казарме, уютно притаившейся в тени высоких берез, взору нашему предстала примечательная картина: двое расхлюстанных гвардейцев стояли друг против друга, уперевшись лбами, и рычали, как два озлобленных пса.

Однако, когда мы подошли немного ближе, стало слышно, что это не просто рычание – прорывались сквозь него и членораздельные звуки, смешанные с густым винным духом.

– Я за государя нашего туркам глотки резал! – рычал один из них – тот, у которого из-под покосившегося белого парика проглядывали рыжие пряди. – И за спинами ни у кого не прятался! И если ты, блевотина кошачья, еще раз скажешь, что я по трусости уходить собрался, я тебе язык вот этими пальцами вырву и на березу закину!

Говоря эти слова, рыжий гвардеец потрясал растопыренными пальцами перед вторым, у которого в короткую косичку на парике была вплетена роскошная золотая лента. Один глаз у того дергался сам собой, а в руке он сжимал длинный кинжал.

Сомнений не оставалось: мы были свидетелями ссоры, грозящей вот-вот перерасти в поножовщину.

– Ты кого блевотиной кошачьей назвал?! – прорычал второй. – Ты на кого пасть свою раззявил, паскуда рыжемордая?!

Он пихнул рыжего лбом, отшатнулся, а затем положил ему пятерню прямо на лицо и с силой толкнул. Рыжий не упал. Не из той лейб-гвардия породы, чтобы от тычка падать. Расплывшись в страшной улыбке, он сжал огромный кулак, размахнулся от души и врезал обладателю кинжала точно в переносицу.

Того отбросило назад. Широкой спиной он заломал низкорослый кустарник позади себя и с шумом в него рухнул. Впрочем, тут же подскочил на удивление резво и выставил перед собой кинжал.

– Молись, Горохов, конец твой пришел!

Упомянутый Горохов хотя и был пьян, но живо сообразил, что с голыми руками на кинжал бросаться не следует и выхватил шпагу. Второй гвардеец тут же смекнул, что дело складывается не в его пользу, перебросил кинжал в левую руку, а правой тоже обнажил свою шпагу.

Судя по их горящим взорам поединок предстоял нешуточный, до смерти. Следовало утихомирить этих буянов, пока они друг друга не поубивали тут, и Гогенфельзен поторопился встать между ними, вытянув руки в стороны.

– Тпру-у-у! Вы чего, братцы, белены объелись?! – заорал он. – Под арестом давно не сидели? Горохов! Быстров! Быстро шпаги в ножны спрятали, пока я вас обоих не порешил!

Драчуны тяжело дышали и буравили друг друга разъяренными взглядами, но бросаться в драку не торопились. Гогенфельзен имел в полку репутацию завзятого бузотера, и связываться с ним лишний раз не желал никто, даже в состоянии изрядного подпития.

Уж не знаю, чем бы все это закончилось, но тут двери казармы вдруг распахнулись, и на широкое дощатое крыльцо вышел, гулко ступая, Гришка Орлов.

Глава 9. «Трипта ла буарда грен рас»

Смотрелся Григорий Григорьевич молодцом! Пышную белую сорочку он заправил под пояс черных штанов, которые в свою очередь были заправлены в сверкающие на солнце высокие сапоги. На груди сорочка была расстегнута, обнажив волосатую грудь, широкие рукава закатаны по локоть.

За пояс у него был заткнут пистолет, а на голове красовалась красная повязка, поддерживающая длинные волосы. Очень напоминал Гришка какого-то сказочного разбойника, только что ограбившего очередную карету, соблазнившего очередную принцессу и теперь пребывающего в благодушном настроении.

– Вы чего тут разорались? – сходу спросил он, уперевшись в мощные перила крыльца. – Если вам подраться приспичило, то идите вон за рощу, там и пускайте друг другу кровушку.

– Я эту гниду прямо здесь прикончу! – рыкнул Горохов. – Тут делов-то – плюнуть и растереть!

Второй гвардеец, названный Быстровым, подобного выпада в свою сторону не стерпел и бросился на Горохова, размахивая шпагой. Гогенфельзен успел схватить его за руку и оттолкнул в сторону. Я сам при этом удерживал Горохова, который тоже то и дело пытался сорваться с места и наброситься на своего оппонента.

И тогда Гришка одним ловким прыжком – что кот, ей-богу! – перемахнул через перила и вразвалку, но довольно быстро подошел к нам.

– Гриша, он трус! – рычал Быстров, бешено тараща глаза. – Он из полка уезжать собрался! Да еще меня же блевотиной кошачьей назвал!

Уж не знаю, на что он еще собирался пожаловаться Орлову, но тот дослушивать не стал. Коротко размахнувшись, врезал Быстрову в ухо своим кулачищем, и тот замертво рухнул на землю.

– А дай-ка я ему добавлю! – заорал Горохов, вырвался из моей хватки и кинулся к своему противнику.

Но по пути наткнулся на Гришкин кулак и тоже без чувств завалился в траву рядом с Быстровым.

– Угомонились, драчуны? – спросил Орлов, поправляя сбившиеся рукава. – В следующий раз просто головы поотрываю, и вся недолга... – Тут он оторвал довольный взгляд от рукавов своей сорочки и заметил наконец меня. Глаза его удивленно расширились. – Сумароков, ты ли это?! Получил, значит, мое послание... Не думал я, что ты так скоро пожалуешь. А ты рискнуть, значит, решил. И правильно сделал, потому как дела у нас с тобой как нельзя лучше складываются. Преображенцы хоть сейчас готовы присягнуть императрице, и есть все основания думать, что Семеновский и Измайловский полки нас поддержат в полном составе.

– За малым исключением, – подал голос Гогенфельзен.

Гришка бросил на него быстрый взгляд и нехорошо прищурился.

– Да, Мишенька, за малым исключением, – согласился он и сплюнул в траву. – Уезжал бы ты отсюда куда подальше, коль с нами тебе не по пути.

– Да я уже передумал, – с таким же нехорошим прищуром отозвался Гогенфельзен.

– А почто так? – удивился Орлов.

– Расхотелось мне, Гришенька, – он широко и нарочито равнодушно зевнул.

– Вот как? – Гришка почесал затылок. – Что ж, рад слышать такое. Тогда добро пожаловать домой, Михаил Семенович!

С этими словами он в пояс поклонился Гогенфельзену. Тот громко хмыкнул. И пока этот любезный разговор не закончился новой дракой, я шагнул вперед, положил Гришке руку на плечо и сказал проникновенно:

– Отойдем в сторонку, Григорий Григорьевич. Мне с тобой потолковать надобно.

Пожав плечами, Гришка дал отвести себя к кустам, там снова сплюнул сквозь зубы и поинтересовался:

– Чего там у тебя стряслось, Алексей Федорович? Важное чего или как? А то у меня тут забот полон рот. Помощника моего лучшего, который в курсе всех наших дел был, Ваську Чижова, кобыла оглоушила. Думали, конец ему пришел. Так нет же – оживила его Катерина твоя вместе с моей Анастасией Алексеевной!

Я не упустил из внимания это маленькое уточнение: «моей Анастасией». Видать всерьез она ему приглянулась, коль даже в деловом разговоре не забыл это упомянуть. Уж не знаю, чего такого особого он в ней нашел. На мой взгляд – девица как девица, ничего особенного. Рослая, правда, почти как Катерина, но на лицо не так уж и хороша. Уточню сразу: ничего неприятного в лице ее, конечно, нет, но до Катерины ей далеко. Моя Катерина – она такая... такая...

А может это ящерка у Насти под ключицей свое дело сделала? Да-да, наверняка это она Гришке разум затмила!

– А дела такие, Григорий Григорьевич, что нам с тобой пора трубить отбой, – сказал я очень уверенным тоном, чтобы Гришка не усомнился ни на миг в серьезности этих слов.

Он так и вскинулся, брови его на лоб поползли.

– Ты в своем ли уме, Сумароков?! Какое еще отбой? О чем ты вообще? Да ты знаешь каких усилий мне с братьями стоило весь полк на наше сторону переманить? Ты знаешь сколько офицеров ушло из полка, чтобы новой присяги не давать? Да на нас уже наверняка в Тайной канцелярии толстое дело завели, и виселицу уже стоить начали!

– Вот потому и пора остановиться, Григорий, пока ты дел не наворотил, после которых возврата не будет.

– Но как же императрица?! – вскричал Гришка.

– А нет больше императрицы, Гриша... Мертва она. Голова ее в моем саду захоронена, и матушка теперь на том месте часовню поставить собирается. А тело ее в гробу красном в кабинете у светлейшего покоится... Ничего больше нет – ни государыни, ни наследника. Некому нам присягу приносить. Теперь только ждать, покуда Поместный Собор нового императора не изберет. Вот ему гвардия и будет присягать.

Гришка замер, и так и стоял в полной неподвижности, таращась на меня с глупым видом. Должно быть он никак не мог взять в толк, как же такое могло случиться. И тогда я поведал ему все, что произошло накануне на поляне в моем саду. Только не стал рассказывать о беспомощности, которая охватила меня в ту самую минуту, когда демон схватил государыню. Не хотел я об этом вспоминать, и не желал, чтобы об этом знал еще кто-нибудь. Потому что я до сих пор полагал, что окажись я в тот момент чуть расторопнее, окажись чуть сообразительнее, чуть быстрее и чуть смелее – жива была бы государыня.

Вот только теперь я совсем не уверен, что с нашей затеи вышел бы какой-то прок. Светлейший все знал, и все предвидел. Он смотрел на наши интриги, как старая няня смотрит на шалости детишек – строго, но с пониманием, и даже с некоторым умилением: пусть, мол, побалуются ребятушки, пусть потешатся немного. А потом няня крепко-крепко схватит детишек за уши и поволочет в дом, отмывать от грязи и одевать в новые одежки. А кому и розгами прилетит...

После моего рассказа на Гришку было страшно смотреть. Он сник весь, как-то обвис, даже лицо как будто стекло книзу, отчего щеки у него повисли как у бульдога. А глаза стали очень грустными. На мгновение мне показалось, что Гришка вот-вот расплачется.

– Как же так? – тяжело выдавил он из себя. – Как же так, Алешка? Чего делать-то теперь? Мы же с тобой такого накрутили. Нам этого могут и не простить. Да еще Семеновский с Измайловским скоро свои ответы дадут...

В это самое мгновение где-то в отдалении раскатисто громыхнуло, и Орлов весь напрягся. И сразу из обвисшего жалкого бульдога превратился в крепкого поджарого охотничьего пса, готового броситься вперед в любое мгновение.

Я тоже встрепенулся. Мотая головой, осмотрел синее небо, на котором кое-где висели одинокие облака.

– Что это? – спросил я. – Неужто гром? Среди ясного неба?

Гришка сделал в сторону пару шагов и осмотрел горизонт, приставив ладонь к бровям.

– Нет, Алексей Федорович, это не гром, – пробормотал он. – Не похоже это на гром...

То, что это не было похоже на гром, я и сам понимал.

И тут снова громыхнуло! Да славно так, что воздух всколыхнулся, а затем тут же раздался пронзительный свист, и небольшая бревенчатая банька шагах в тридцати от нас вдруг подпрыгнула. По сторонам полетели щепки, двухскатная крыша покосилась и съехала на один бок. Воронье с карканьем разлетелось по сторонам.

– Это пушка! – воскликнул я. – Что у тебя тут за чертовщина творится, Гриша?! Кто по нам стреляет?!

А Орлов неожиданно рассмеялся, неприятно оскалившись. Было видно, что ему совсем не весело, а этот смех был нужен только для того, чтобы скрыть свой страх. А может и не страх вовсе, а что-то другое – мне сложно было поверить в то, чтобы Григорий Орлов чего-то боялся.

– Восьмифунтовая прилетела, – с видом знатока сообщил он. – Предупреждают нас, значица...

– Кто предупреждает?! – я никак не мог взять в толк, что здесь происходит. – О чем?!

– Не понимаешь, что ли?! – со смехом отозвался Орлов. – Это Семеновский с Измайловским свой ответ дали. И похоже, наше предложение им не понравилось.

Опять раздался грохот, на этот раз трижды к ряду. Над головами засвистело, деревья поблизости вздрогнули, полетели сучья и листья. Вверх взметнулись комья земли, и хотя очередное ядро ударило довольно далеко от нас, на голову мне все-таки посыпалось.

С всех сторон теперь слышались крики, среди кустов мелькали мундиры, сверкали на солнце штыки. Но было совершенно ясно, что пока это просто паника. Никто толком не понимал, кто и зачем нас обстреливает, все просто выбегали из казарм, не желая оказаться засыпанным, если ядра разрушат здание.

Горохов с Быстровым уже пришли себя, и теперь стояли рядом с Мишкой Гогенфельзеном, испуганно пялясь в небеса. У самого Мишки глаза были в пол-лица, а челюсть отвисла.

– Пустышками лупят, – деловито пояснил Орлов после очередного залпа. – Припугнуть нас хотят. Если бы поубивать хотели, то чем посерьезней пальнули бы...

И вдруг заорал как бешеный:

– Горохов, лезь на дерево, расскажешь, откудова они бьют по нам! Быстров, Гогенфельзен – живо к пушкам! Покажем этим ребятушкам, что мы тоже не лыком шиты!

Гвардейцы без промедление кинулись выполнять приказ Орлова. А я схватил его за плечо.

– Чего тебе еще?! – рыкнул он.

– Где Катерина? – я силой его встряхнул. – Катерина где, я спрашиваю?!

Орлов мотнул головой в сторону казармы.

– Там она, вместе с Чижовым и Настей... Да не беспокойся ты так, Алексей Федорович, они там в безопасности!

И только он это сказал, как очередное ядро угодило точно в крыльцо казармы, проломив навес. Доски пола взвизгнули, куски от них полетели прямо на нас. Закрывая лица руками, мы с Орловым подставили им свои спины. Что-то било и колотило меня по лопаткам, а в оконцовке увесисто ударило по затылку.

А потом я услышал крик позади:

– Алешка, что ты тут делаешь?!

И стремительно обернулся. В дверном проеме казармы стояла Катерина, обхватив за пояс окровавленного гвардейца, который едва держался на ногах. Вся голова его была сплошь замотана бинтами, уже порядком пропитавшимися кровью. Остались лишь отверстия для рта, носа и глаз, и выглядело это очень страшно. Шея у него тоже была перевязана, и сквозь ткань торчало гусиное горло. Платье Катерины тоже было перепачкано кровью. Да и на лице были видны кровавые брызги.

– Алешка, помоги! Там стекла повылетали, всё в осколках! – закричала она.

В тот же миг Горохов, уже вскарабкавшийся на дерево, проорал оттуда зычно:

– Вон они, Григорий Григорьевич! Я их вижу, вон они! С лесной дороги зашли! Сейчас снова стрелять будут!

Орлов сломя голову бросился к пушке, возле которой уже возились Гогенфельзен с Быстровым.

Снова грянул залп, затем другой, третий. Куда ушли два первых ядра я не заметил, но третье прилетело точнехонько по крыше казармы, в дверях которой стояла Катерина с искалеченным Чижовым. Из выбитых окно хлынули тугие струи пыли. Здание вздрогнуло, из-под крыши посыпалась труха. Крыльцо подпрыгнуло, навес лопнул напополам и обрушился вниз, едва не зацепив Катерину с Чижовым.

Я кинулся к ним и хотел было помочь Катерине вывести Чижова из-под нависших над ними досок, но Катерина меня остановила.

– Я сама справлюсь! – закричала она, помогая Чижову сойти с крыльца. – Там внутри Наська! Помоги ей!

Молча кивнув, я ринулся в казарму. Но на самом пороге даже присел от неожиданности, когда совсем рядом выстрелила пушка.

– Перелет! – заголосил с березы Горохов. – Чуть ближе, Григорий Григорьевич! Саженей на двадцать в аккурат будет! А то книппелем заряди, чтобы им боле по своим бомбить неповадно было! У нас книппели с последних учений оставались!

– Дело говоришь, Горохов! – прокричал ему в ответ Гришка. – Сейчас мы их расчешем!

Книппель – это два ядра, соединенные между собой цепью. Обычно их используют в морских сражениях, чтобы сподручнее было повреждать снасти на вражеских кораблях. Простые ядра пролетают сквозь ванты, а в парусах оставляют лишь небольшие дырки, книппель же летит вращаясь, как праща и крушит все на своем пути. Ванты с парусами сносит напрочь, мачты ломает. Человека же, а то и нескольких, может запросто перерубить пополам.

Но и в полевой артиллерии книппели тоже порой используют. Весьма действенно лупить ими по большому скоплению солдат. Работает даже лучше картечи. Во всяком случае, паники наводит куда больше. Когда вокруг тебя летают куски мяса и оторванные части тела, то поневоле начнешь прятаться для пущей сохранности.

Гогенфельзен с Быстровым принялись заталкивать в пушечный ствол книппель, а я заскочил в казарму, закрывая рот ладошкой от клубящейся повсюду пыли. И сразу увидел Настю.

Она лежала на полу в крайне неудобной позе – на животе, выкрутив раскинутые в стороны руки ладонями вверх. Юбки ее задрались, а худенькие ножки вывернулись так неестественно, что в первое мгновение я подумал: «Всё, конец Анастасии свет-Алексеевне. Переломало голубушку...»

Эта мысль усугублялась тем, что сверху на Насте лежали обломки досок, сломанная скамья и половина стола. Впрочем, когда я подошел, она подняла на меня свое перепачканное пылью лицо, сплюнула налипшую на губы щепку и просипела:

– Алеша, вытащи меня отсюда... Мне в спину что-то уперлось... Больно так!

И ножками своими худыми сучит при этом, как будто бежать пытается, но у нее это не получается. Я сбросил с нее обломки мебели, подхватил за талию и легко поставил на ноги.

– Все хорошо? Цела? Ничего не сломано?

Ее слегка отдающие рыжиной волосы торчали в разные стороны, как солома. Настя сдула со лба завитую прядь и торопливо себя ощупала: плечи, запястья, ребра, ноги.

– Кажется, цела, – сообщила она.

– Тогда бежим отсюда, пока на нас крыша не обрушилась.

Снаружи снова громыхнула пушка – похоже, это Орлов со своими гвардейцами шарахнул все-таки книппелем по атакующим. От выстрела Настя вздрогнула, пригнулась. Сверху на нас посыпалась труха, и что-то пронзительно и на удивление протяжно заскрипело.

В отдалении послышались два залпа, один за другим. А затем совсем рядом с нами – такое чувство, что прямо за выбитым окном казармы – что-то оглушительно взорвалось, и кто-то истошно закричал.

Он кричал, и кричал, и кричал, а наверху продолжало скрипеть, и постепенно скрип этот превращался в визг. Тогда я схватил Настю за руку и потянул к выходу.

– Куда ты меня так тащишь?! – шипела она. – Я не успеваю! Я сейчас упаду!

Но в этот самый момент у нас за спинами обрушилась балка, и Настя рванул к выходу вперед меня.

– Быстрее, быстрее! Ты чего там возишься?!

Мы выбежали на крыльцо. Настя сразу провалилась ногой в какую-то дыру, закричала то ли от боли, то ли от страха, но я мгновенно выдернул ее оттуда и буквально бросил с крыльца на траву.

Вокруг уже было полным-полно гвардейцев. Они метались туда-сюда, что-то кричали, куда-то время от времени стреляли. Подкатили еще пару пушек, и теперь с деловитым видом пихали им в жерла длиннющие шомпола.

Я закрутил головой, пытаясь найти среди всей этой сутолоки и неразберихи Катерину. Где же она, где? Нужно их с Настей уводить отсюда, покуда беды не случилось. Совсем не уверен я, что преображенцы смогут дать достойный отпор сразу двум атакующим их полкам, а значит очень скоро всех здесь попытаются арестовать. Но преображенцы без боя сдаваться не намерены, а значит поначалу будет добрая резня.

Нет-нет, для девиц здесь совсем не место. Уходить надобно, да поскорее...

И тут я увидел Катерину. Она стояла шагах в двадцати от нас с Настей, у самой пушки, которую подкатили только что, и что-то говорила стоящим рядом гвардейцам. Те понимающе кивали. Тогда Катерина коротким пинком сбила крышку со стоящего у ее ног ящика и двумя руками вынула оттуда ядро. Раскачав его, кинула одному из гвардейцев, и тот, выронив мушкет, едва успел его поймать. Кинулся заряжать пушку.

– Като! – закричал я и замахал над головой руками. – Като, мы здесь!

– Кать! – тоненько заголосила Настя. – Иди к нам!

И в то же мгновение «эполеты» над моими плечами вспыхнули зелено-красными всполохами. Зрение обострилось, усыпанное кровавыми брызгами лицо Катерины стремительно приблизилось, и стала видна каждая пылинка на нем, каждая крапинка. В деловито нахмуренных бровях я отчетливо различал каждый волосок, видел ресничку, прилипшую у нее под глазом.

А еще я видел пулю. Круглую горячую пулю, летящую точнехонько Катерине в голову. Я даже затрясся от напряжения, пытаясь затормозить ход времени. «Эполеты» на моих плечах сыпали искрами, а я метнулся вперед, к Катерине, чтобы убрать ее с пути несущейся к ней смерти, или же саму смерть столкнуть с убийственной траектории.

Пространство вокруг стало вязким, липким, даже каким-то тягучим. И совершенно беззвучным. Я попытался сделать шаг, но он дался мне с огромным трудом. Очень медленно оторвалась от земли нога, медленно согнулось колено, я медленно наклонился вперед, в сторону Катерины. Тело мое с большим усилием преодолевало сопротивление времени, но очень, очень неохотно.

Я видел, что пуля тоже продолжает свой полет, разрывая застывшее пространство. Она двигалась даже неспешнее меня, но зато была гораздо ближе к Катерине, и я понимал, что до нее она доберется раньше. На ничтожный миг, на долю мгновения, но все же раньше. И я увижу, как она входит Катерине в лоб над самой переносицей, оставив за собой круглое темное отверстие, увижу удивленный взгляд Като, и будет это длиться до тех пор, пока затылок у нее не взорвется кровавыми осколками.

Но я еще могу этого не допустить. Если смогу ускориться...

Я рванулся с удвоенной силой. Но я совсем забыл об одном. Забыл о Насте, которая стояла у меня за спиной и крепко держала меня за руку.

Рывок получился столь мощным, что ее оторвало от земли. Вряд ли она успела понять, что происходит, и просто отдалась на волю тех сил, которые превосходили ее собственные в тысячи, нет – в миллионы раз. Но она замедлила мое собственное движение, и я с ужасом осознал, что опоздаю. Уже опоздал...

Пространство с шорохом разверзлось передо мной, открыв бездонную черную пропасть. В то же мгновение воздух перестал быть вязким. Он больше не удерживал меня, и я влетел в образовавшуюся прореху на полной скорости, утянув вслед за собой Настю. Светящаяся полоса «тайной тропы» развернулась под нами, и мы упали на нее друг за другом, покатились кубарем. Эфес шпаги больно бил по ребрам, да еще Настя напоследок весьма чувствительно саданула мне коленом по печени.

Тем не менее я мгновенно подскочил на ноги и кинулся назад к еще открытому проходу. Но было совершенно ясно, что я уже опоздал. Там, снаружи, время все еще было замедленным, но оно все же понемногу продвигалось вперед, постепенно наращивая темп.

И тогда я крикнул:

– Трипта ла буарда грен рас!.. Трипта ла буарда грен рас, мать твою!