Экзамен для чародея-3: Моя императрица

Глава 1. Душевная встреча, или «Кто там, за окном?»

Шестигранное дуло пистолета ткнулось мне прямо под нос, и замогильный голос произнес с хрипотцой:

– Чего хотел? Говори, поганец, пока я тебе в морду не выстрелил!

Подобная перспектива меня мало прельщала. Но внутренне я все же порадовался: Гаврила как всегда был наготове, и постороннему проникнуть в мой дом без дозволения не представлялось возможным.

Каким-то неведомым образом перед глазами у меня появилась картинка этого пистолета, как если бы я смотрел на него изнутри. Он явно был заряжен. Я видел туго забитый пыж, видел круглую свинцовую пулю, и даже заряд пороха под ней тоже видел, крупинку к крупинке. Это было странно и утомительно одновременно, и чтобы избавиться от этого наваждения, я потряс головой.

Картинка перед глазами моментально исчезла, сменившись привычной реальностью. Я приподнял яблоневую ветку, склонившуюся над калиткой, и тяжело глянул на своего слугу из-под бровей.

– Убери пистолет, Гаврила. Не ровен час, и впрямь пальнешь. Как потом перед матушкой моей Настасьей Алексеевной оправдываться будешь?

Пистолет медленно пустился. А брови у Гаврилы наоборот – поползли вверх.

– Барин? – мне показалось, что он на мгновение даже растерялся. – Да я ж тебя сразу-то и не признал! Изменилось в тебе что-то, а я никак не пойму что...

Сунув пистолет за пояс, он рывком распахнул калитку и взял меня за плечи, внимательно всматриваясь в лицо.

– Ты ли это, Алексей Федорович? Или уже не ты? Как будто лет на пяток постарше стал за эти три дня...

Глаза его так и шарили по мне, словно выискивая знакомые черты. Он даже за подбородок меня взял, голову туда-сюда покрутил. Но я поморщился и отпихнул от себя его руку. Прошел в калитку, ведя за собой в поводу Снежку.

До Гаврилы как будто только сейчас дошло, что я вернулся. Он вдруг принялся суетиться, бегать вокруг меня, охать и приговаривать всякую ерунду, вроде такой: «Отощал-то как, барин! И вверх еще пуще вытянулся, как после болезни! Хворь тебя там, что ли, свалила, в Сагаре ентом? После хвори всегда вверх тянутся, аки цветочки...»

– Гаврила! – недовольно окликнул я слугу.

– Чего изволишь, барин?

– Помолчи, ладно?

– Хорошо, барин, помолчу... Как же не помолчать-то? Помолчать всегда сподручнее! Это вот сказать что умное – тут умение надобно, да университеты всякие. А помолчать-то – ума много и не нужно. Я завсегда молчать привык...

– Гаврила!

– Ась, барин?

– Заткнись!

Я сунул ему поводья и, покачиваясь, поковылял к дому. В гостиной задерживаться не стал, сразу прошел в столовую и рухнул на стул за обеденным столом, на котором не было ничего, кроме еще теплого самовара. И представил себе, как на этом столе еще недавно стояли всяческие яства: пироги с рыбою, каша с коровьим мясом, печеная щука, малосольные огурцы с укропом и чесноком, а еще бараньи потроха, обжаренные с луком...

При мысли об этом меня почти пополам согнуло, а с губы едва слюна не потекла.

– Гаврила!

– Слушаю, барин!

– Еда в доме есть?

– Найдется. А чего хочешь-то? – слуга торопливо зажигал все свечи, какие тут имелись, и в помещении постепенно становилось все светлее.

– Тащи все! Хоть козлиное копыто – один черт сгрызу!

– Ишь изголодался как! Не кормили тебя там, в Сагаре этом. Святым духом они там питаются, что ли?

– Ты не поверишь – они там кровь друг из друга пьют...

Гаврила замер, потом вернул в подсвечник свечу, от которой зажигал другие свечи и несколько раз неистово перекрестился.

– Упыри?

– Упыри, Гаврила, упыри. Чистые вурдалаки.

Гаврила снова перекрестился.

– Сам я никогда с ними не встречался, – пояснил он, – бог миловал. Но батюшка твой рассказывал, что как-то раз...

– Гаврила, я есть хочу! – не выдержал я, врезав кулаком по столу. – Не удержусь, так и тебя слопаю!

– Несу, барин, несу!

Гаврила поспешно убежал. А минуту спустя где-то в темноте коридора раздались шаркающие шаги, и в столовую заглянула испуганная Парашка, на ходу прикрывая голову не завязанным платком. В первый момент я и не признал ее, подумалось даже: «Это еще что за пигалица?» Но потом узнал-таки и приветственно ей кивнул.

– Чего не спится тебе, Прасковья?

– Так ты ж блажишь, как резанный, барин, по столу стучишь – вот и не сплю!

– Ну, извиняй! Иди помоги Гавриле на стол собрать, коли встала уже.

– Это я мигом!

Завязав наконец под подбородком узелок платка, Парашка уже хотела убежать, но я ее остановил.

– Прасковья!

– Чего тебе, барин?

– Эта... – я покусал губу. – Хозяйка твоя, Катерина Алексеевна...

Я замолчал, обдумывая слова.

– Да говори уже, барин, не жуй сопли!

Вот ведь дерзкая какая девка! За мой счет харчуется, так еще и покрикивает... Определенно нужно будет кого-то из крепостных девок из деревни привезти. С ними мороки меньше.

– Так что, Прасковья – хозяйка твоя, поди, спит уже давно?

– Почем мне знать? – неприветливо отозвалась Парашка. – Может и спит, а может и пишет чего. Она любит бумагу марать при свечах. Что ни вечер, то две свечи сожжет! Никаких свечей на нее не напасешься.

– Выпороть бы тебя, Парашка, – задумчиво сказал я. – Упряжью конской, чтобы урок помнила подольше...

– Но-но! – возмутилась Парашка, но на всякий случай шмыгнула за угол, и уже оттуда выглянула с осторожностью, высунув лишь половину лица. – Между прочим, Катерина Алексеевна сама меня не бьет и другим не позволяет!

– Жаль, – сказал я. – Очень жаль. Я бы выпорол.

Парашка тут же убежала помогать Гавриле. А я услышал стук каблучков по лестнице, увидел, как метнулось в темном коридоре пламя свечи, и сердце у меня замерло в томительном ожидании.

Тап, тап, тап, тап... Шаги приблизились, на стене шевельнулись тени. В дверном проеме появилась стройная девичья фигура. В поднятой руке дрожал огонек свечи, отчего лицо, освещенное им, казалось бледнее бледного.

Я рывком поднялся на ноги, едва не опрокинув стул. Просипел сдавленно:

– Катерина...

– Алешка! Алешка, ты вернулся!

Голос ее целебным бальзамом плеснулся на мое сердце. И усталость, и голод, да и вообще всё, что было плохого, отошло на задний план. Не помня себя, я шагнул к вошедшей в столовую девушке, но внезапно остановился, сообразив, что готов задушить ее в своих объятия. Но вряд ли она была готова к такому проявлению чувств. Не поняла бы она меня, ох, не поняла! Я бы только все испортил своим импульсивным поступком.

А потому я заставил себя дождаться, пока она сама подойдет. Она же торопливо воткнула свою свечку в свободное отверстие стоящего на столе подсвечника, стремительно метнулась ко мне, что тот Румпельштильцхен, и вдруг прижалась к моей груди. Да крепко так, тесно – мне показалось даже, что я чувствую, как бьется ее сердце. Дыхание у меня так и перехватило от ее запаха – тонкого, знакомого, жаркого.

А Катерина, словно желая добить меня окончательно, чуть привстала на носочки, потянулась и чмокнула в щеку. Губы ее так и обожгли. Я чувствовал горячую влагу на своей коже и боялся пошевельнуться.

– Като...

Я осторожно обхватил ее стан и уже почти решился прижать ее к себе, как она внезапно оттолкнулась и прижала свои теплые ладошки мне к щекам.

– Алешка, где ты пропадал?! – воскликнула она. – Я так боялась, что убили тебя совсем в Сагаре твоем... или куда ты там отправлялся!

Я потер горло, прежде, чем ответить – боялся, что голос мой сорвется в самый неподходящий момент.

– Так оно и было, Като... Чуть богу душу не отдал. Но я вернулся!

А Катерина озадаченно повернула мое лицо сначала в одну сторону, потом в другую – совсем как Гаврила давеча – и, наконец, нахмурилась.

– Как-то ты изменился, Алешка. Повзрослел, что ли? Возмужал...

Тут она улыбнулась и ткнула меня пальцем в лоб.

– По девкам там, поди, таскался?!

Я изобразил кривую усмешку.

– Самую малость разве что...

– Ладно, – отмахнулась Катерина. – Самую малость – это не страшно. Самую малость я тебе прощаю... Знаешь, Алешка, – ее вспыхнувший взгляд разбросал по комнате пригоршню разноцветных искр, – а у меня тут ТАКОЕ случилось! Этот твой Потемкин познакомил меня с одним алхимиком, так он оказался самым настоящим чародеем, представляешь?!

Я представлял. Ныне все алхимики были немного чародеями. Не великими магами, конечно, и до магистров им было ой как далеко, но кое-что они все же умели. И умения свои они направляли на всевозможное усиление своих алхимических опытов, в которых одно вещество превращалось в другое.

Золото из свинца, конечно, они добывать так и не научились, но наверняка некоторые из них были уже на полпути к этому. А что касается Гришки Потемкина, то он свято верил: и не на полпути даже, а уже у самого финиша, и до результата уже осталось совсем чуть-чуть. И потому ссуживал знакомым алхимикам деньги, которых ему и самому вечно не хватало, надеясь, что в скором времени секрет превращения свинца в золото будет раскрыт. Очень надеялся друг мой сердечный на этом сказочно озолотиться.

Я слышал, он даже приобрел добрый кусок свинца, который рассчитывал превратить в золото сразу же, как секрет будет раскрыт.

– И кто же тот алхимик? – поинтересовался я, скрывая улыбку.

– Очень интересный человек! – с жаром заверила меня Катерина. – Он толком не понял, что такое антибиотики, но взялся выделить из созревшей на дынях плесени пенициллин. И у него получилось, Алешка, представляешь?! Получилось! Я уже и сама не верила, что это сработает, но алхимик смог! Он настоящий волшебник!

– И как же зовут сего волшебника? – спросил я.

– Он назвался Серафимом. Но, по-моему, врет. Да мне и не важно его настоящее имя! Главное, что у него получилось! И теперь у меня целый бутылек настоящего самодельного пенициллина!

Она говорила с таким жаром, что ее радость по этому поводу моментально передалась и мне самому, хотя я и не понимал, что есть такого хорошего в этом пенициллине. У меня вон водка хорошая в буфете стоит – крепкая, аж с ног сшибает, – но я же не кричу об этом на всю ивановскую...

Однако за Катерину невозможно было не радоваться. Она так и сияла, светилась даже. Но вдруг нахмурилась.

– Ты, наверное, думаешь, что все это глупости? Думаешь, Серафим меня обманул и налил в бутылек обычной воды?

Я как можно более неопределенно пожал плечами. Именно так я и думал, но сказать об этом Катерине напрямую было выше моих сил. Если быть честным, то половина Гришкиных алхимиков представляла из себя обычных мошенников. Они тянули из него деньги месяцами, сообщая о поразительных результатах своих новых опытов. Даже показывали ему какой-то желтый порошок, который удалось получить после очередной замысловатой реакции, сопровождаемой взрывами, клубами пара и фонтанами брызг. Но никакого куска золота при этом так и не возникло...

И потому я сказал с большой осторожностью:

– Я не знаю, Като. Я ничего не понимаю в алхимии.

– Я тоже ничего не понимаю в алхимии! – воскликнула Катерина. – Но я проверила этот пенициллин в действии. И он работает!

Я вопросительно приподнял бровь, ожидая пояснений. И тут выяснилось, что вчера вечером в мой дом нагрянули четверо лейб-гвардейцев Преображенского полка во главе в Григорием Орловым. Они сопровождали шикарную карету, запряженную четверкой лошадей, которая остановилась в самых ворот.

Гаврила мой поначалу струхнул слегка, потому как решил, что прибыли это по мою душу, с арестом. И потому даже голову повесил, когда Орлов, спрыгнув с лошади, подошел к нему и спросил сурово:

– Хозяин в доме?

– Никак нет, ваша милость, – весьма почтительно отозвался Гаврила, рассчитывая таким образом поскорее спровадить нежданных гостей. – Испросили отпуск у генерал-полицмейстера и отбыли по семейным делам.

– Один или в сопровождении? – поинтересовался Орлов.

– Как есть один, – заверил его Гаврила и на всякий случай перекрестился.

Но в этот самый момент из кареты, с шумом распахнув дверцу, соскочил щегольского вида господин с очень румяными щеками, как свеклой натертыми. Губы его были столь тонкими, что казалось, будто он их нарочно закусил, да так они и остались подогнутыми внутрь его прямого рта.

– Да бог с ним, с камер-юнкером! – сходу прокричал он, схватив Гаврилу за грудки. – Девица евонная – Катерина, кажись, – она здесь проживает? Никуда не уехала покамест?

Пока Гаврила соображал для каких таких дел могла понадобиться этому господину наша Катерина, и стоит ли ему признаваться, что она находится здесь же и никуда не отъехала, как она сама вышла во двор. Поддерживая юбки, подошла к воротам. Кивнула Гришке Орлову, сразу его признав, и строго спросила:

– Что здесь происходит?! Я вам не «девица евонная», я Катерина Алексеевна Романова! Чем могу служить... милостивый государь?

И тут румяный господин изобразил невероятное. Шагнув к Катерине, он вдруг брякнулся перед ней на колени. Стянул с головы свою шикарную треуголку с золотой вышивкой и золотой же кокардой и буквально взмолился:

– Катерина Алексеевна, голубушка! Не сочти за дерзость! Наслышан я как ты на ассамблее у Бахметьева раненного князя врачевала. А еще по лейб-гвардии сказки ходят, что ты гвардейца Ивана Ботова после дуэли на ноги поставила, а ведь он уже и с богом к встрече готовился. Но ты за раз излечила его, бестолкового! Скажи, как есть: не брешут люди?!

Говорит он эти слова, а у самого вид жалобный-жалобный такой, и руки вроде как даже трясутся. Глянула на него Катерина удивленно и покачала головой.

– Не брешут люди твои, всю правду говорят. Но заслуги моей в том было не много, потому как у князя рана была совсем пустяковая, больше крика. А Ботов, тот и сам крепок оказался, я только рану ему немного прочистила.

Румяный между тем, наминая свою треуголку, придвинулся к ней ближе прямо на коленях, не щадя своей щегольской одежды, и зашептал исступленно:

– Сударыня Катерина Алексеевна, смилуйся! Супружница моя Мария Павловна совсем плоха. Седьмого дня после бани на ветру с мокрой головой постояла, а уже на следующий день слегла в горячке. Такое и раньше случалось, слабенькая она совсем, но завсегда за три дня в себя приходила. А тут уже семь дней не встает. Лекарь ей кровь два раза пускал, но ей только хуже сделалось. Прогнал я его взашей.

– Правильно сделали, что прогнали, – согласилась Катерина. – А от меня-то вы что хотите? Кто вы вообще такой?

Вот тут Гришка Орлов и шагнул к ней поближе, откашлялся в кулак и прошептал на ухо:

– Катерина Алексеевна, это ж гофмаршал Нарышкин Семен Кириллович! И он пред вами на коленях стоит, слезно умоляет... Уважить бы его следует!

Тогда Катерина, слегка присев, взяла гостя за плечо.

– Встаньте, гофмаршал, и поговорим нормально... Вы желаете, чтобы я лечила вашу супругу?

Нарышкин живо поднялся с колен. К нему тут же подскочил лакей и принялся отряхивать штаны салфеткой.

– Я не желаю этого, сударыня, я слезно вас умоляю! – не обращая на лакея внимания, воскликнул он. – Боюсь я, что помрет она. Я не чуда прошу у вас, а просто вашего участия к Марьюшке моей! Ей ведь только-только девятнадцать годков исполнилось, рано ей еще на тот свет...

На глаза гофмаршалу навернулись слезы. Смолоду будучи завзятым сердцеедом, женился он только к тридцати семи годам на девице много себя младше. И чувства его к ней были самыми светлыми и искренними.

– Не откажите, сударыня, в просьбе моей, и я слугой вашим навечно стану!

Впрочем, долго себя умолять Катерина не заставила, тем более, что ей и самой не терпелось испробовать средство, изготовленное для нее алхимиком Серафимом из дынной плесени, которую она ему предоставила. Но вида в собственной заинтересованности не подала.

– Ждите меня здесь, гофмаршал, – приказала она. – Я возьму все необходимое и вернусь.

Собственно, прихватила она с собой только бутылек пенициллина, в действии которого пока еще и сама не была до конца уверена.

Марьюшка Нарышкина и впрямь находилась в тяжелом состоянии. Катерина осмотрела ее, затем послушала грудь, приложив к ней ухо. Потом прижала ладонь к груди больной и зачем-то гулко постучала по ней костяшками пальцев, прислушиваясь к звуку. Заглянула в рот, ощупала шею. Покачала головой.

– Новости у меня для вас не очень хорошие, – сообщила она Нарышкину, который стоял тут же, в углу комнаты, и в страхе ждал слов Катерины, как приговора строгого судьи. – Марьюшка ваша вирусняк после бани словила, а иммунитет у нее слабенький. Похоже, бактериальная инфекция присоединилась. Выслушиваются влажные мелкопузырчатые хрипы в проекции нижней доли левого легкого. Мой диагноз такой: внебольничная нижнедолевая пневмония слева, средней степени тяжести.

Гофмаршал принялся лихорадочно креститься.

– Вы очень умно вещаете, сударыня! – жалобно проговорил он. – Не в моих силах понять слова ваши! Вы просто скажите, что делать-то мне теперь?!

И тогда Катерина показала ему свой бутылек.

– Это пенициллин, – сообщила она. – Лекарство новое и пока еще ни на ком не опробованное. Если оно изготовлено правильно, то супруга ваша вскоре поправится. Принимать следует по одному глотку четыре раза в день.

Она протянула бутылек Нарышкину, и тот принял его с величайшей осторожностью.

– И как долго принимать сие лекарство? – уточнил он.

– Пять, а лучше семь дней, – сказала Катерина. – Пить много чистой воды. На голову и шею прикладывать влажный компресс, чтобы снять жар. При сильной горячке тело можно протирать разбавленной водкой.

– Вас понял, Катерина Алексеевна! – дребезжащим от волнения голосом отозвался гофмаршал. – Позвольте уточнить. Вы сказали, что если это лекарство изготовлено правильно, то Марьюшка поправится... А если оно изготовлено неправильно?

Он смотрел на Катерину очень несмело, то и дело опуская взгляд.

– Вы сами все понимаете, Семен Кириллович, – ответила ему Като. – Если господь решит прибрать Марию Павловну, то никакой пенициллин не поможет...

Она сама дала выпить Марьюшке первую порцию своего лекарства, поставила бутылек на столик у кровати, а когда вновь подняла глаза на гофмаршала, то увидела, что он в полнейшем замешательстве теребит в руках увесистый кошель.

– Я смущаюсь предлагать вам деньги, Катерина Алексеевна... Но я впрямь не знаю, как еще могу рассчитаться за ваше услугу!

– Оставьте ваше золото при себе, – посоветовала ему Катерина. – У меня нет уверенности, что мое лекарство будет работать. А потому сочтемся, когда Мария Павловна поправится...

Она и сама страшно переживала. Нет, не столько за Марию Павловну – ее она видела сегодня впервые в жизни, и повстречай ее вновь где-нибудь на улице, то и не признала бы вовсе, – сколько за собственную репутацию и судьбу своего лекарства.

И потому она искренне обрадовалась и возликовала даже, когда на утро прискакал в мой дом гофмаршал Нарышкин верхом на вороном, ворвался в гостиную и пал перед Катериной ниц. Схватил ее, перепуганную, за туфельку и принялся ее лобызать, заливаясь слезами.

– Просите все, что пожелаете, Катерина Алексеевна! Отныне я всем вам обязан! Поправилась! Поправилась Марьюшка моя! Уже через час после вашего отъезду жар у нее спал, и всю ночь она провела спокойно, не металась в горячке, как ранее. А сегодня уже и кушать захотела. Целую курью ляжку отваренную съела! А на обед пирог с рыбой запросила... Работает ваше чудо-лекарство, еще как работает!

Катерина смутно улыбнулась, наблюдая, как гофмаршал вновь принялся нацеловывать ей туфельку. И еще она поняла, что после этого случая спрос на ее лекарство сильно вырастет...

– Так что работает мой пенициллин! – восторженно сообщила она мне. – Понял?!

Я был очень рад за нее. Пока еще весьма смутно представлял себе, во что этот факт может вылиться в дальнейшем, но все же был рад.

– Поздравляю тебя, Като... – я взял ее за пальцы, поднес к губам и поцеловал. – Я в самом деле рад за тебя. Ты очень умная девушка. Никогда ранее я таких не встречал.

И снова поцеловал ее пальцы. Должно быть на сей раз это было сделано уже излишне эмоционально, потому что Катерина вдруг нахмурила брови и забрала у меня руку.

И вдруг вскрикнула, глядя в сторону окна.

Я стремительно обернулся туда же. С обратной стороны окна, со двора, к стеклу прильнула отвратительная клыкастая морда и взирала на меня безумным взглядом круглых красных глаз.

Друзья! Третья часть цикла "Экзамен для чародея: Моя императрица" пишется, так сказать, в "реальном времени", так что выкладываться главы будут два раза неделю! Постоянный график будет уточнен позднее.

Глава 2. Демон, не желающий драться и письмо беременной вдовы

Честно признаться, от неожиданности я даже вздрогнул. Морда за стеклом казалась огромной, едва ли не вполовину всего окна, и вызывала оторопь, смешанную со страхом. Прямо над мохнатыми бровями торчали два изогнутых кверху коровьих рога, глаза же – красные, с желтыми радужками – были разрезаны зрачками сверху вниз, как у змеи. А моргали они наоборот – с боков, медленно схлопывая морщинистые веки без всяких ресниц.

Кожа на этой морде смотрелась серой и дряблой, словно старческой, но я понимал, что дело тут вовсе не возрасте этого существа, а в его сути. Потому что это был демон, и я даже не мог представить себе, какой именно это демон. Из углов его огромного рта торчали вверх и вниз две пары длинных грязно-желтых клыков.

Катерина испуганно отшатнулась. Прикрыв ее собой, я выхватил шпагу, и в этот момент стекла на окне со звоном полетели внутрь комнаты. Обломки рамы устремились туда же, и все пространство вокруг в одно мгновение усыпалось щепками и битым стеклом. А демон ввалился в гостиную склизкой грудой мышц. Он стоял, покачиваясь, на двух ногах, но я бы скорее назвал это лапами, потому что они один в один напоминали куриные, только в размерах были несравнимо больше. А вот рук у него было четыре, но только верхняя их пара была человеческой. Вторая пара снизу походила на лапы ящерицы, и с них постоянно стекала и капала на пол какая-то густая зеленоватая слизь.

Нас с ним разделял лишь стол, и демон, недолго думая, схватил его за край и с грохотом откинул в сторону. Вода из упавшего самовара залила пол, а сам он гулко покатился по паркету.

– Я нашел тебя, маг! – прошипел демон.

Он для чего-то поднял свои человеческие руки и неприятно шевелил пальцами, внимательно из рассматривая. Катерина за моей спиной издала сдавленный стон. Я чувствовал, как ей сейчас страшно, и испытывал настойчивую потребность оградить ее от этого страха. Но для этого нужно было просто изгнать демона обратно в Запределье, откуда он сюда прибыл.

И я собирался сделать это как можно скорее.

– Назови свое имя, демон, – процедил я, выставив шпагу перед собой.

Демон кинул на меня быстрый взгляд, и веки его в очередной раз сомкнулись и разомкнулись. С клыка сорвалась капля слюны, и я услышал, как она стукнулась о пол и зашипела на нем, исходя струйкой дыма.

– Ты знаешь мое имя, маг, – усыпляющим голосом проговорил демон.

Он вдруг замер и совсем по-собачьи потянул воздух черным лоснящимся носом.

– Я чую... – сказал он. – Ты сражался с Шакусом и изгнал его. А ты силен, маг! Люблю сильных противников... Чу! – он снова потянул носом. – Что это? Ты расправился со стариной Румпом? Да кто ты таков, маг?!

Я не отводил от него своей шпаги. Хотя где-то внутри и понимал, что сил у меня сейчас вряд ли хватит, чтобы разделаться еще и с этим демоном. Слишком мало их у меня осталось после процедуры «открытой книги».

Впрочем, сдаваться без драки я не собирался. Тем более, что со мной была Катерина. И мне было что защищать. На кону стояла не только моя жизнь, но и ее.

– Убирайся! – рявкнул я. – Можешь спросить у Румпа, что с ним сталось после встречи со мной!

Демон вновь протяжно моргнул.

– Как это интересно! – сказал он, и в голосе его я услышал даже нотки восхищения. – Никогда не встречал такого... В чем твоя сила, маг? И что замыслил тот, кто призвал меня, чтобы я расправился с тобой?

– Ты ничего не сможешь сделать со мной, демон! – ответил я резко. – Те, кто испробовал моей силы, теперь зализывают раны в Запределье, и они не скоро смогут проявиться в нашем мире. Убирайся!

Разумеется, я нагло и напропалую врал. Я ничего не знал о возможностях стоящей передо мной твари. И тем более понятия не имел о том, что сейчас происходит в Запределье, и чем там занимаются демоны.

Но я очень не хотел драться. Сейчас был не самый лучший момент для схватки с демоном. Я понимал, что, если понадобится, отдам жизнь за Катерину, но понимал также, что этого мало. Очень, очень мало. Погибнув сам, я оставлю ее абсолютно беспомощной перед ликом этого демона, имени которого я даже не могу вспомнить. И перед всем этим миром, который не может вспомнить она сама.

Этого я не мог допустить. Стиснув зубы, я попытался вызвать в себе злобу. Лютую ненависть к этой отвратной твари, что стояла напротив меня и размышляла, стоит ли ей вступать со мной в схватку. Он был не так-то прост, этот демон. Не столь туп, как Шакус, и не так самоуверен, как Румпельштильцхен. Его мало было призвать из Запределья – его следовало еще и убедить напасть на того, кто выбран мишенью...

– Господи Иисусе, это еще что за тварь?!

Голос Гаврилы был полон изумления, но я не услышал в нем и толики страха. Мой старый слуга стоял в дверном проеме, держа в руках блюдо с пирогами, и смотрел на демона круглыми, как блюдца, глазами.

Но демон его будто бы и не услышал, даже головы не повернул на голос. Никак не отреагировал он и на испуганный писк Парашки, замершей за спиной Гаврилы с подносом в руках, на котором стояли различные чашки и столовые приборы. А потом послышался грохот и звон – это Парашка уронила-таки поднос на пол. Я спиной почувствовал, как вздрогнула от неожиданности позади меня Катерина. Увидел, как Гаврила деловито сует блюдо с пирогами Парашке в руки, достает из-за пояса пистолет, поднимает его и направляет демону точно в голову.

– Тш-ш-ш! – сказал демон, махнув одной из человеческих рук в сторону Гаврилы.

По комнате словно порыв ветра прошелся. Дунул, всколыхнув гардины, и тут же стих. И сразу стало тихо-тихо, мне показалось даже, что уши забило чем-то, потому что я больше не слышал ни единого звука.

Я хотел похлопать ладонью себе по уху, чтобы прочистить его, но вдруг понял, что поднять руку мне удается с большим трудом. Хотя, нет – немного не так. Никакого усилия я в это простейшее действие не вкладывал, но рука моя поднималась очень-очень медленно, и я никак не мог на это повлиять. Плавно и неторопливо она подплыла – другого слова я и не подберу – к моей голове и дважды прикоснулась к уху. В ответ голова моя столь же плавно колыхнулась. В какой-то момент мне показалось, что я нахожусь глубоко под водой, и оттого все мои движения стали таким замедленными и какими-то мягкими.

Но взглянув на Гаврилу, я все понял. Он стоял, слегка прищурившись, и при этом замерев в такой позе, какая бывает у стрелка в момент выстрела. И в позе такой можно простоять достаточно долго, но Гаврила совсем не пытался пребывать в неподвижности. На самом деле он уже спустил курок, и пуля даже вылетела наружу, но так и замерла в нескольких дюймах от дула. Застывшие струи дыма обволакивали ее, но все же она была видна совершенно отчетливо – круглая, мутная, направленная точно в голову демона. Чуть в стороне замер в воздухе обгорелый пыж, из дула веером расходятся струйки пламени.

Парашка за спиной Гаврилы тоже застыла. Лицо у нее вытянутое, рот раскрыт в безмолвном крике, а глаза отчего-то смотрят в разные стороны. С наклоненного блюда в ее руках на пол летит кусок пирога – он тоже замер в неподвижности, и мне отчетливо видна его начинка. Это промасленные ломти белой рыбы, смешанные с крупными кусочками блестящего лука...

Время остановилось. Совсем. Но не для меня. И не для демона. С видом очень заинтересованным, он приблизился к Гавриле, внимательно осмотрел его лицо, вытянутую руку, пистолет. Дунул на струи дыма, развеяв их по сторонам, а потом двумя пальцами, очень осторожно взял прямо из воздуха застывшую пулю. Покрутил, осматривая, затем положил на ладонь и показал мне.

– Горяченькая, – сообщил он. – Жжется... Какой странный человек. Он решил, что сможет убить демона Запределья из своего жалкого оружия! Что же мне с ним сделать? А, маг? – демон бегло глянул на меня.

Я уже не ощущал торможения времени, и движения мои вновь стали привычными. Я по-прежнему держал шпагу поднятой и кончик ее неотрывно следовал за демоном.

– Убирайся! – в очередной раз сказал я, внутренне чувствуя, что отвечать на его вопросы нельзя ни в коем случае. Это только прибавит ему силы, и каждый мой ответ на вопрос будет для него дополнительной каплей бальзама. – Ты никого здесь не тронешь. Я уничтожил Шакуса, я уничтожил Румпельштильцхена. Если понадобится, я уничтожу и тебя... Убирайся!

Шипя и брызжа слюной, демон рассмеялся. Он неспешно обошел Гаврилу и остановился около Парашки. Поднес ладонь с лежащей на ней пулей к ее лицу и рывком убрал руку. Пуля осталась висеть в воздухе. Демон повернул ко мне голову.

– Как только я перестану сдерживать ход времени, эта пуля продолжит свой полет. И как ты думаешь, маг: куда она попадет на сей раз? Разве тебе не жаль эту девчонку?

Отвечать на вопрос было нельзя. Но и совсем промолчать я тоже не мог.

– Тебя призвали в наш мир, чтобы убить меня. Тебе не по рангу воевать с детьми. Займись мной, и мы проверим, кто из нас чего стоит!

И снова я услышал его шипящий смех. Как будто несколько змей устроили свою змеиную перепалку. Демон отошел от Парашки и медленно двинулся вдоль стены.

– А ты хитер, маг! – говорил он. – Ты упрямо не желаешь отвечать на мои вопросы. Ты знаешь, что делать этого нельзя, и не помнишь моего имени. Хочешь, я тебе его напомню?

Нельзя отвечать на вопрос, нельзя! Важно не дать этому демону загнать себя в ловушку.

– У меня прекрасная память, демон! Я могу помнить даже то, чего не видели мои глаза, и не слышали мои уши. «Открытая книга» была тому подтверждением...

Я вновь попытался вызвать в себе ненависть к этой твари, и на сей раз это мне удалось. Я едва сдержал себя, чтобы не ринуться на него, желая проткнуть шпагой. Это было бы глупым поступком. Но результатом этой внезапной ненависти стало зеленой свечение над моим левым плечом. Я непроизвольно повернул голову – там светился зеленый «эполет». Я глянул в противоположную сторону. Красный «эполет» тоже был на месте. И теперь я вспомнил имя этого демона.

– Убирайся, Лафудр! – гаркнул я. – Иначе твой новый вопрос станет для тебя последним!

Демон продолжал двигаться вдоль стены по направлению к застывшей с испуганным лицом Катерине, а я в этот момент уже оказался рядом с Парашкой. Ударом рукояти сшиб зависшую перед ее лицом пулю на пол, и сразу вновь направил шпагу на демона.

– Стой на месте, Лафудр!

Послушавшись моего приказа, демон остановился. А может быть он замер, потому что уже подошел к Катерине и ему просто незачем было дальше идти. Я в очередной раз услышал его громкое шипение.

– Ты все-таки вспомнил меня, маг! А ты хорош! Только очень сильный маг может вспомнить то, чего не знал ранее... Я чувствую твою силу. Я вижу ее. Но еще я вижу, что ты сам ничего не знаешь о ней! А потому ты столь же бессилен передо мной, как и все остальные людишки этого мира!

И вдруг он словно поперхнулся. Во всяком случае те звуки, которые он вдруг издал, были весьма похожи на кашель и сипение подавившегося куском мяса человека. При этом одна из лап его с растопыренными пальцами зависла над головой Катерины.

– Чу! Как это чудно! Эта человечка не должна быть здесь... Она не принадлежит этому миру. Это странно, очень странно, маг...

Тут он рывком повернул ко мне свою морду.

– Хорошо, сейчас я не стану тебя убивать! Сперва я должен выяснить, откуда здесь взялась эта человечка. Но потом я явлюсь вновь и убью тебя, маг!

Он встрепенулся всем телом, и в то же мгновение его склизкое тулово окутала сизая дымка, скрыв его от моего взора. Дымка тут же растаяла, но Лафудра под ней уже не было, остался от него только неясный силуэт.

И время сразу продолжило свой ход. Звуки ворвались в мою голову оглушительным хлопком. От неожиданности я на миг зажмурился и отшатнулся. И тут же грохнул выстрел. Пистолетная пуля, которую я отбросил на пол, подпрыгнула и врезалась в стену, подняв клубы пыли. Кусок пирога, зависший в падении, шлепнулся в конце концов на пол, а затем до меня донесся и оглушающий Парашкин визг:

– Уи-и-и-и-и-и!

Напряженное лицо Гаврилы приобрело осмысленное выражение. Он удивленно посмотрел на пистолет в своей руке, потому перевел взгляд в то место, куда попала пуля, и наконец вопросительно глянул на меня.

– Э-э-э-э... Ничего не понимаю, барин, – сказал он. – Где эта тварь, которая только что здесь стояла? Я же своими глазами видел! Была же тварь, была!

Я сунул шпагу в ножны, отцепил их от пояса и положил на стол.

– Была тварь, Гаврила, была, – согласился я. – Тебе не причудилось. Но я ее прогнал. Всё, забудьте про нее! Было, да прошло... Меня кто-нибудь в этом доме накормит сегодня или нет?!

Последнюю фразу я постарался произнести с искренним возмущением, и мне это удалось без труда. Если для всех остальных демон Лафудр и смог остановить время, но только не для меня, и я с удивлением понял, что все эти минуты думал не только о том, как избавиться от демона, но и кусках пирога на блюде в руках Парашки.

Гаврила кинулся поднимать перевернутый стол. Ошалелая Парашка водрузила на него блюдо с пирогами и убежала за метелкой. А я вскоре уже сидел перед этим блюдом и с жадностью наполнял пирогами свой желудок, заливая их сверху вином – чтобы проскакивало лучше. На красное вино я смотреть не мог, оно напоминало мне кровь, которая рекой лилась в Сагаринусе, и я мысленно зарекся прикасаться к нему. В ближайшее время, во всяком случае. А потому Гаврила откупорил для меня бутылку белого муската.

Покуда я уплетал пироги, меня никто не беспокоил расспросами, да это и не имело смысла – рот мой был набит битком, а за ушами трещало так, что слышно было, наверное, у самой Петропавловской крепости.

Гаврила был занят тем, что заколачивал выбитое окно досками. Катерина сидела напротив и наблюдала за мной с серьезным выражением лица.

– Хорошо съездил? – спросила она, когда я насытился и, крякнув, откинулся на спинку стула с бокалом в руке.

– Куда? – не понял я.

– Смешной ты, Алешка, – сказала она. – В Сагар свой, конечно, куда же еще?

– Нормально, – отозвался я, хотя понимал, что нормальной мою поездку вряд ли можно было назвать.

– Знаешь, у тебя взгляд какой-то грустный стал. Будто случилось там с тобой что-то плохое, о чем ты не хочешь вспоминать...

Катерина меня словно насквозь видела. Ничего-то от нее не скроешь, ничего не утаишь. Неужели у меня и впрямь на лице столь явственно читается все, что со мной произошло? Нужно срочно с этим что-то делать. Негоже быть таким прозрачным для всех и каждого. Хотя... может и не для всех вовсе? Может это только Катерина способна читать меня по лицу?

– Случилось, Като. Товарища у меня там убили.

– О, господи! – сказала Катерина.

Я подумал, что сейчас она начнет креститься. Но она не начала. Помолчала смущенно, а потом спросила:

– Как убили? Кто?

Я повел плечом.

– Его казнили. Четвертовали. Сначала отрубили ноги, потом руку, а потом и голову... Знаешь, я не очень хочу об этом говорить! Я думал, что могу ему помочь, но оказалось, что ничего я не могу. И даже простое поручение, которое я должен был сделать в Сагаре, я бездарно провалил!

Катерина напыжилась и покачала головой. Весь вид ее говорил о том, что она не очень-то верит моим словам.

– Я думаю, ты на себя наговариваешь, – заявила она, вскинув подбородок. – Я просто обязана тебя поддержать! Кажется, ты должен был просто доставить письмо?

Я горько усмехнулся.

– Вот именно.

– Ты его доставил?

– Доставил.

– Молодец! И в чем проблема?

– Я передало письмо не тому человеку.

Коротко хохотнув, Катерина вытаращила на меня глаза.

– Не тому человеку?! Серьезно?! Ну, ты даешь, Сумароков!

Я залпом допил вино и толкнул бокал по столу.

– Здорово ты меня поддерживаешь! Я так рад, что поделился с тобой своими бедами!

И тут Катерина вдруг хлопнула себя по лбу и вскочила из-за стола. Я ошарашенно попятился вместе со стулом.

– Эй, ты чего?

– Вот же я дура! – вскричала она. – Письмо! Знаешь, Алешка, я ничем не лучше тебя! Сегодня у нас была с визитом графиня Румянцева, вдова того господина, что стрелял в Бахметьева на ассамблее...

– Я понял, – быстро покивал я. – Но зачем она приходила?

– Оставила для тебя письмо.

– Письмо? Какое письмо? Зачем?

– Она хотела тебя видеть. Когда я сказала ей, что ты в отъезде, но с минуты на минуту можешь вернуться, она попросила у меня перо с бумагой и написала для тебя письмо. Точнее, это просто записка... Прасковья! – крикнула Катерина. – Принеси из моей комнаты записку, что оставила сегодня графиня! Она на столе лежит!

Парашка с топотом убежала, но вскоре вернулась, сжимая в руке сложенный вчетверо лист бумаги. Я развернул его, бегло глянув на Катерину поверх письма.

– Ты читала?

– Извини, не удержалась! – Катерина развела руками.

«Милостивый государь Алексей Федорович, – писала Вера Павловна. – У меня имеются для вас любопытные известия, о которых я не могу писать в этой записке. Это может оказаться важным в свете последних событий. Буду признательна, если вы навестите меня сразу же после своего возвращения из отпуска».

Под текстом стояла размашистая округлая подпись, в которой можно было различить инициалы: «ВБ».

– Ты поедешь к ней? – спросила Катерина, как только я положил письмо на стол.

– Придется. Уж не знаю о каких известиях идет речь, вероятно это как-то связано со стрельбой на ассамблее...

– Она о-очень беременная, – сообщила Катерина.

– Я это заметил, – хмыкнул я.

– Если сильно беременная женщина сама приезжает, чтобы о чем-то сообщить, то это наверняка весьма важные новости!

Потянувшись, Катерина взяла письмо и потыкала в строки пальцем.

– И еще она пишет: «в свете последних событий»... О каких событиях идет речь?

– А ты еще ничего не знаешь? – спросил я со вздохом.

– Не знаю чего?

– Сегодня императора убили таким же образом, каким пытались убить князя Бахметьева.

– Убили? – Катерина замерла на мгновение, а затем помотала головой. – И ты до сих пор ничего не сказал?! Мы должны ехать немедленно!

– Мы? – удивился я.

– Да. Ты и я... И не смотри на меня так, Сумароков – без тебя я здесь ночью не останусь! Не хочу снова повстречать демона, когда тебя нет рядом!

Какой-то резон в ее словах был, и я нехотя вышел из-за стола.

– Гаврила, запрягай экипаж. Мы уезжаем.

Глава 3. Что такое Запределье и большая тайна безутешной вдовы

Когда мы подъехали к дому покойного графа Румянцева, была уже, наверное, середина ночи. Прежней усталости я не ощущал, и даже спать хотелось не столь сильно. Я чувствовал, как силы возвращаются ко мне – медленно, постепенно, но неотвратимо и постоянно. По пути я думал о демоне Лафудре, что явился по мою душу, но в последний момент передумал драться.

Кто призвал его? Зачем? И не слишком ли часто мне стали встречаться на пути демоны-убийцы? Нет, я, конечно, в курсе, что Запределье кишмя кишит всевозможными тварями, способными проявляться в нашем мире по желанию кого-то из магов. Цели их появления могли быть самыми разными. Каких-то особо злобных демонов призывали, чтобы расправиться с кем-либо. Впрочем, тут следовало иметь в виду: чем мощнее выбранный демон, тем сложнее его призвать, и при этом следует составить свое заклинание таким образом, чтобы этот демон не прикончил тебя самого.

Других демонов могли призвать, чтобы выполнить какую-то работу, которая простому человеку оказалась не под силу. Был случай, когда из самого дальнего края Запределья был призван демон-гигант Карногон – тварь размером с дом, невероятно сильная, но при этом покладистая и достаточно послушная. Его использовали при строительстве моста через бурную реку. Кажется, он устанавливал каменные опоры моста на дне реки. Но платой за подобную услугу оказался непрерывный проливной дождь, который продлился полгода без остановки. В итоге местность была затоплена, мост достроить так и не успели, и в том месте до сей поры торчат из-под воды шесть каменных опор.

Магу тому, помнится, отрубили голову, после суда скорого и правого. Причем, случилась эта история до начала гонений на магию, когда чародейство еще находилось в своем праве. А что? Отвечать за последствия своих действия было принято всегда, вне зависимости от политической ситуации...

Бывали, кстати, среди призываемых демонов и весьма приличные экземпляры. Демон с труднопроизносимым именем Пршгуантал неплохо сочинял музыку, и поговаривали, что сам маэстро Георг Гендель вдохновлялся его короткими, но очень яркими музыкальными зарисовками.

Демон Лилип был весьма невысок и походил скорее на обычного карлика, каких можно встретить на ярмарке, но он столь превосходно играл в шахматы, что Алексей Петрович – покойный батюшка невинно убиенного императора нашего Михаила Алексеевича, большой любитель этой восточной игры, неоднократно приглашал его в свой кабинет, чтобы разыграть какую-нибудь особо интересную партию.

А вот язвительный сочинитель эпиграмм по имени Леонард – демон, которого несведущему человеку сложно было отличить от обычного человека, особой популярностью не пользовался, хотя и сам очень любил бывать на всякого рода званых ужинах, балах и прочих ассамблеях. Уж больно острым он был на язык, и его короткие, но очень яркие вирши, били наповал, невзирая на чины, звания и положение в обществе.

Ко всем этим демонам вопросов не было, их назначение было предельно ясно. И даже Румпельштильцхен не был для меня загадкой, поскольку я был уверен, что его призвал Кривой Нго, чтобы я сразился с ним, и либо погиб в этой схватке, либо получил часть его силы.

С Шакусом все обстояло не столь явно, и я уже не был уверен, что он проявился в нашем мире в результате неумелого чародейства герцогини Иоханны. Возможно, и тут дело не обошлось без Кривого Нго, хотя мне сложно было представить, что он рискнул бы использовать Красную магию там, где это могло представлять опасность для него самого.

Впрочем, у хитромудрого маркграфа руки длинные. Не удивлюсь, если и по эту сторону Серебрянки у него имелись преданные люди со способностями к чародейству и не боящиеся рисковать.

Но с Шакусом для меня все сложилось как нельзя лучше. Я смог его одолеть и получил в награду его силу. Управлять ею, впрочем, у меня пока еще получалось из рук вон плохо, случались лишь какие-то вспышки внезапного озарения, от которых мне и самому становилось не по себе, но дело тут было лишь в опыте. В этом я был уверен.

Но третий демон, тварь по имени Лафудр, на чьи вопросы отвечать было запрещено – он был не так прост, как первые два! Он не просто пер вперед, стремясь исполнить предназначение, наложенное на него заклинанием, как это обычно делали другие демоны. Он изучал ситуацию со всех сторон, размышлял и строил предположения.

Черт возьми, он мог бы еще долго кружить вокруг меня по комнате, осыпая своими вопросами! Но его насторожило присутствие Катерины. Уж не знаю, что такого опасного для себя он в ней почуял, но нападать не решился. А это – признак демона высшего порядка. Такие действуют только наверняка, не оставляя ни малейшей возможности для ошибки.

Катерина... Като... Что же такого увидел в тебе это демон? Что почуял он? Неужели то, что ты прибыла сюда из каких-то далеких миров? Что тебе совсем не место в моем мире?

Нет, он не испугался – слишком велика его мощь, чтобы бояться таких мелочей. Но он из тех, кто желает видеть всю картину целиком, прежде, чем нанести решающий удар.

Так кто же призвал тебя, Лафудр? Валить вину за это на Кривого Нго у меня уже язык не поворачивается. Да и уровень мага для общения с демонами высшего порядка тоже должен быть очень высок, так что вряд ли это мог быть простой подручный маркграфа. Тут явно было что-то другое, что-то более тонкое, мне пока неведомое...

Пока я таким образом размышлял, Катерина, которая сидела в экипаже рядом со мной и раскачивалась в такт повозке из стороны в сторону, успела задремать. Сначала она крепилась, пыталась держаться, но потом словно бы решила: «Какого черта?!» и положила голову мне на плечо, обвив мою руку своими руками.

Не знаю почему, но это придало мне уверенности. Да плевать я хотел на всех демонов, вместе взятых и на каждого по отдельности! Если Лафудру хватит ума, чтобы оставить меня в покое и отправиться назад в Запределье заниматься своими демоническими делами – его счастье. А ежели не хватит, ежели он решит исполнить волю того, кто его призвал и нападет на меня... Что ж, значит мне придется разделаться еще с одним демоном!

Когда Гаврила остановил экипаж у дверей особняка Румянцевых, я с осторожностью тронул Катерину за плечо. Она моментально открыла глаза и сонно закрутила головой.

– А? Что? Мы уже приехали?

Я улыбнулся – уж больно забавный у нее был при этом вид. Детский совсем и такой беззащитный, что у меня даже сердце защемило от желания защитить ее от всех напастей этого мира. Заслонить, закрыть грудью, не дать врагам ни малейшего шанса...

Впрочем, я сразу взял себя в руки, понимая, насколько смешным буду выглядеть в ее глазах, если сейчас проявлю излишнее беспокойство. Мы находились в одном из самых достопочтенных мест Петербурга у набережной Невы, и куда не глянь – ни души. Если бы и был здесь кто, преисполненный разбойных мыслей, то не поздоровилось бы ему. На боку у Гаврилы висел длинный кинжал, которым он (со слов моего покойного батюшки) порезал немало людей, решивших вдруг, что Гаврилу можно обидеть. Да и пара пистолетов в придачу были заткнуты у него за пояс. В общем, шутки шутить этой ночью Гаврила явно не собирался.

Спрыгнув с экипажа, я подал руку Катерине, помогая ей сойти. Она уже пришла в себя, успела стряхнуть сонное оцепенение и выглядела теперь весьма бодро и даже решительно.

Подойдя к парадному входу, я взялся за толстый шнур сигнального колокольчика, но сразу дернуть за него не решился. Все-таки на дворе была глубокая ночь, и вполне возможно, что, когда графиня просила в своей записке навестить ей сразу же после моего возвращения из отпуска, она все ж таки имела в виду дневные часы, а никак не время далеко за полночь.

А потому, запоздало усомнившись в уместности своего визита, я отпустил шнур колокольчика и с сомнением убрал руку за спину. Виновато глянул на Катерину.

– Может быть следует отложить визит на более подходящее время? – предложил я неуверенно. – Все-таки графиня в интересном положении, ей может быть не очень сподручно принимать нас в столь поздний час...

Покачав головой, Катерина сама подергала за шнурок. Где-то в отдалении послышался звон колокольчика.

– В своем интересном положении она сама решилась приехать в твой дом, а не просто прислала слугу с запиской... Так что твоего визита она очень ждет, даже если случится он посреди ночи... Поверь мне, Алешка, я знаю, что говорю! Я видела ее лицо в тот момент...

Возразить на это мне было нечего, да и поздно уже было возражать, потому как за дверями послышались шаги. Щелкнул засов, но вопреки ожиданию, двери не распахнулись, а лишь приоткрылось посреди них едва заметное окошко. Я увидел освещенное пламенем свечей лицо того самого чопорного дворецкого, который встречал меня во время моего первого визита в этот дом.

Впрочем, сейчас от его чопорности не осталось и следа. По лицо его видно было, что он полон решимости в любой момент пальнуть в ночных гостей прямо через это самое окошко. Наверняка, как и у моего Гаврилы, у него на это случай была припасена пара пистолетов.

– Кто такие?! – неприветливо бросил он. – Чего надобно?!

Я подвинулся немного левее, нарочно встав так, чтобы меня можно было легко рассмотреть через окошко в двери.

– Камер-юнкер Сумароков с визитом, не терпящим отлагательств, – назвался я. – Со мной спутница, Катерина Романова. Вера Павловна давеча изволила посетить мой дом, но не застав меня, оставила записку, в которой просила навестить ее сразу же по возвращении из поездки. Вот сия записка...

Я уже совсем было собрался достать из кармана записку, чтобы вручить ее дворецкому, но тот уже захлопнул окошко и теперь громыхал дверными засовами. Дверь распахнулась, на крыльце забегали кривые пятна света от восьми свечей сразу, воткнутых в огромный подсвечник, что держал в руке дворецкий.

Мы прошли, дворецкий сразу проводил нас к тому самому камину, у которого мы с графиней беседовали в прошлый раз. Мы с Катериной сели в кресла. Дворецкий зажег свечи на камине, нам не пришлось сидеть здесь в потемках, и удалился.

Когда шум его шагов стих вдалеке, Катерина заметила вполголоса:

– Мрачненько... И страшновато... Не люблю оставаться в больших помещениях ночью. Никогда не знаешь, чего от них можно ждать.

Я пожал плечами.

– Ранее я бывал здесь днем, и ничего страшного не приметил. Это хороший дом. Граф Румянцев знал в этом толк.

Катерина вздохнула.

– Надеюсь, на нас здесь не нападет никакое чудовище. Слышь, Алешка... Кто был тот страшный зверь, что вломился к нам через окно? Что ему было нужно?

Я немного помолчал, подбирая слова, какими можно было объяснить Катерине все случившееся. Похоже, того объяснения, которое я дал ранее, ей было недостаточно, а далее молчать о произошедшем она не находила в себе сил.

– Это был демон, Като. Тварь, которую кто-то призвал из Запределья, чтобы убить меня... – Тут я нашел в себе силу усмехнуться. – Но как видишь, это не так-то просто сделать! Я никому не позволю причинить вред ни мне, ни тебе.

Я почему-то полагал, что в ответ на эти слова она улыбнется, и потому был несколько удивлен, увидев, как она нахмурилась.

– Тебе известно, кто мог призвать эту тварь? – спросила Катерина.

– Пока нет, – качая головой, отозвался я. – Но я обязательно это выясню. Могу лишь предполагать, но это весьма неточно.

– Что ты мог такого натворить, Алешка, что кто-то решил убить тебя?

Я скривил губы, демонстрируя, что на этот вопрос ответа у меня тоже нет.

– Я не знаю, Като... Я вообще ничего не знаю! Кто-то все время играет со мной, как кот с мышью, а я даже не знаю, что нужно сделать для того, чтобы он меня отпустил. Я не знаю, чего он от меня хочет, Като!

Должно быть с голосом моим в этот момент случилось что-то не неладное, потому что Катерина вдруг прищурилась и уставилась на меня пристально, очень пронзительно. Мне даже не по себе стало, и я, кашлянув, потер горло.

– Странно все это, – сказала наконец Катерина. – Магия, демоны... Проще было бы пристрелить тебя темной ночкой – и шито-крыто. И не нужна никакая магия и никакие дурацкие демоны, которые бьют окна, пугают девчонок, а потом уходят подобру-поздорову...

Эти ее слова выражали все те сомнения, которые одолевали и меня самого. А потому мне не оставалось ничего, кроме как согласно покивать.

– Действительно странно. И боюсь, что это не последние странности, с которыми мне предстоит столкнуться.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду то, что самое страшное может случиться не тогда, когда демон убьет меня, а тогда, когда я убью его...

Минутная пауза, и все это время Катерина смотрит на меня, не отводя глаз. Потом следует вполне законный вопрос:

– С чего ты это взял, Алешка?

– Предчувствие, Като, предчувствие!

Я вздохнул и откинулся в кресле. Даже глаза прикрыл от удовольствия. Хороша мебель у покойного графа! Удобная, мягкая. Не пора ли и мне завести в своем доме нечто подобное? Все-таки в доме моем теперь барышня гостит, можно и обновкой какой обзавестись. Нужно будет обязательно заняться этим вопросом...

– Алешка, а что такое Запределье?

– Что? – я сразу открыл глаза.

– Ты сказал, что демоны в этот мир приходят из какого-то Запределья. А что это? Где оно находится?

Я потер щетинистый подбородок, подумав мимоходом, что мне не мешало бы побриться.

– Запределье? Это такой мир, Като, где обитают демоны. Он полон волшебства, а вся магия, которая есть в нашем мире – лишь жалкие ее отголоски. Бледная тень, осколки, объедки после трапезы настоящих великих волшебников. В том мире все не так, как в нашем. И даже время там течет по-другому...

– Ты там был? – быстро спросила Катерина.

Я рассмеялся.

– Нет! Там никто не был.

– Тогда откуда ты знаешь каково там? Кто тебе об этом рассказал?

Вопрос был хороший. И самое интересное, что я толком не знал на него ответа.

Когда я впервые услышал о Запределье? Это случилось еще в раннем детстве. Когда мне рассказали про бога, про рай и ад, про ангелов небесных, тогда же я узнал и про Запределье. Батюшка мой Федор Иванович и рассказал. Уж больно он уважал магию и все, что с нею связано. Сам чародейскими качествами не обладал, но очень хотел быть ближе к этому, а потому водил знакомства со многими именитыми чародеями, выделял деньги на инициацию молодых магов и даже в свое время входил в попечительский совет Академии Чародейства. По этой самой причине для меня понятия магии, демонов, различных заклинаний и Запределья было неотъемлемой частью моей религии.

И потому я прямо ответил Катерине:

– Об этом многие говорят, и это знают все.

– Это понятно! – Катерину явно не устроил мой ответ. – Но ОТКУДА все это знают? Кто им об этом рассказал? И если он об этом говорил, значит он и сам там побывал? А если не побывал, но все-равно говорил, то значит он все выдумал?

Очень тяжело спорить с человеком, который прямо при тебе раскладывает все факты по полочкам и ждет твоих объяснений. А ты и объяснить-то ничего не можешь, потому как и сам не знаешь, откуда тут ноги растут.

Все факты о Запределье я всегда просто принимал на веру. Мне кто-то сказал, что демоны приходят из Запределья – значит так оно и есть. Мне сказали, что там полно чудес – я и поверил.

Но если смотреть на все эти вещи с точки зрения Катерины, то получается, что все, что мы знаем о Запределье – это лишь то, что мы сами и придумали о нем! Запределье – это просто нагромождение наших собственных фантазий, и ничего больше. А настоящее Запределье лежит где-то за гранью наших знаний и представлений...

– Като, я не знаю, как ответить на твой вопрос! Я даже не знаю, есть ли вообще на него ответ. Мне известно только, что ни один человек в нашем мире никак не может влиять на то, что происходит в Запределье. Мы способны лишь призывать оттуда существ, которых называем демонами, но кто они такие и какова их истинная сущность – этого нам знать не дано. Пожалуй, это все, что я могу ответить на твой вопрос.

По выражению лица Катерины было видно, что она ожидала услышать гораздо больше, и потому недовольно наморщила носик. Потом махнула рукой:

– Ладно, Сумароков, сама разберусь. Со временем. Если я здесь оказалась, значит, для чего-то это было нужно.

Я подумал, что демон Лафудр озадачился тем же самым вопросом, когда увидел Катерину. Но сказать по этому поводу я ничего не успел, потому что в этот момент послышались звонкие шаги. В конце огромной залы появилось большое световое пятно и вскоре к нам подошла графиня Румянцева, сопровождаемая все тем же дворецким, заботливо освещающим ей дорогу. Пышное платье на графине было траурного черного цвета.

Я немедленно встал с кресла. Катерина, подумав мгновение, тоже. Подойдя к свободному креслу, графиня остановилась, дождалась пока дворецкий придвинет кресло к ее ногам, а затем опустилась на сидение, любезно придерживаемая дворецким под руку. Воздух от ее всколыхнувшихся юбок так и разлетелся по зале.

– Рада вас видеть, Алексей Федорович, – сказала графиня.

Обратившись ко мне по имени-отчеству она как бы подчеркнула свое расположение. А ведь могла и просто назвать «камер-юнкер», или же и того пуще – «господин сыщик». А значит, никаких негативных ощущений наша предыдущая с ней встреча у нее не оставила.

– И это взаимно, Вера Павловна, – вежливо отозвался я, слегка поклонившись. Указал на Катерину. – С моей кузиной Катериной Романовой вы уже знакомы. Известные вам события вызывают у нее вполне понятные опасения, и она не решилась остаться в доме в отсутствие там мужчин. Поэтому я взял на себя смелость пригласить ее с собой на нашу встречу.

Катерина почему-то хмыкнула. Но графиня этого не заметила, или же сдала вид, что не заметила, и просто указала на кресла.

– Вы можете сесть. Должна сказать, я рада, что вы не стали дожидаться утра для этого визита, и прибыли в мой дом сразу же по возвращении из отпуска. Потому что то, что я собираюсь вам сказать, представляет собой государственную тайну...

Глава 4. Знатные дамы в интересном положении

Следуя дозволению графини, мы с Катериной вновь сели на свои места. Дворецкий немедленно отошел на почтительное расстояние и принялся зажигать новые свечи. В зале постепенно становилось все светлее.

– Я вижу, вы не держите секретов от своей кузины, – заметила графиня, и я заметил слабую улыбку, мелькнувшую у нее на устах.

Впрочем, она тут же ее спрятала, и я понял, что Вера Павловна не желает навлекать на себя недовольства Катерины. Вероятно, в другое время она с наслаждением вступила бы с ней в искрометную перепалку по поводу наплыва в Санкт-Петербург различных фальшивых «кузин», «племянниц» и тому подобных девиц из провинции, но сейчас ее явно занимал совсем другой вопрос.

– Что ж, тем лучше, – сказала Румянцева, поняв, что Катерина не собирается каким-то образом язвить по поводу ее замечания. – Я просто хочу избавиться от этой тайны, а уж что с ней делать дальше – это я отдаю целиком на ваше усмотрение, Алексей Федорович.

– Я вас внимательно слушаю, Вера Павловна, – ответил я. – И в чем же заключается сия тайна? Каким образом в вашем положении удалось стать обладательницей каких-то государственных секретов? Но, что самое главное: почему вы решили, что об этих секретах следует рассказать именно мне?

На каждый поставленный мною вопрос графиня согласно кивала, сопровождая это движение коротким закрытием век, как бы говоря: «Это очень хороший вопрос, камер-юнкер!»

Когда я закончил, она неуклюже заерзала в кресле, устраиваясь удобнее, затем сложила руки на своем большом животе и пояснила, морщась:

– Ребеночек пинается, ничего не могу с этим поделать. Уж больно он буйный. Со дня на день должен на свет появиться.

– Желаю вам легкого разрешения, Вера Павловна, – кивнул я.

Графиня махнула на меня рукой.

– Тьфу на вас, Алексей Федорович!.. Однако вернемся к нашим государственным секретам. К вашему вопросу о моем положении могу сказать, что именно оно позволило мне узнать то, что знает сегодня всего пара человек. Ну, а почему я решила рассказать об этом именно вам... Знаете, Алексей Федорович, вы показались мне достойным человеком. Уверена, вы в конце концов сможете выяснить истинную причину гибели моего мужа и обелить его имя...

Тут я посчитал себя в праве ее прервать.

– Мне это уже удалось, ваше сиятельство, – отчетливо проговорил я. – Истинная причина гибели графа мне известна.

– Вот как! – воскликнула Румянцева. – И что же? Вы мне ее назовете? Я понимаю, что следствие еще не закончено, все доказательства не собраны, но все же я имею право знать! Это сделал сам Бахметьев? Скажите мне, не стоит его покрывать! Я была права, когда сказала, что это он убил моего мужа, в затем выстрелил и в самого себя, засыпав в пистолет малую порцию пороха?!

Все эти дни она была уверена в собственной правоте, и похоже было, что ее неприязнь к князю Бахметьеву успела переродиться едва ли не в ненависть. Для нее он был человеком, подло и низко убившим ее мужа, и ее отношение к нему было соответствующим.

Она говорила, а я в ответ на каждую фразу мотал головой, давая понять, что на самом деле все обстояло совсем иным образом.

– Вы верно заметили: следствие еще не закончено, и каких-то веских доказательство у меня нет, но... – я замялся. – Уверяю вас, что князь Бахметьев тут совершенно ни при чем. Он тоже является жертвой всех этих событий. Могу сказать, что, хотя пистолет и сжимала рука вашего мужа, но вложил его в нее совсем другой человек!

Во взгляде графини проступило глубокое недоумение.

– Каким же образом? Что вы имеете в виду?

– Именно то, что уже сказал, ваше сиятельство! Я уверен, что против вашего мужа была применена гибридная магия. Вам известно, что такое «подсадная сущность»?

Графиня так и подалась вперед, и если бы не живот, который она продолжала обнимать, то возможно поднялась бы со своего кресла. Но ей не удалось сделать этого, и потому она просто замерла, уставившись на меня всепроникающим взглядом.

– Да, Алексей Федорович, мне известно, что такое «подсадная сущность», – медленно проговорила она. – Уж не хотите ли вы сказать, что...

– Вот именно, Вера Павловна! Некий господин, который является весьма опытным магом, прямо на ассамблее у князя Бахметьева провел процедуру подсаживания сторонней сущности в вашего мужа. Это не было случайным стечением обстоятельств или внезапной вспышкой неприязни – вся эта акция была спланирована загодя. Заряженные пистолеты были доставлены в усадьбу князя еще до начала ассамблеи и тщательно спрятаны в кустах. Затем, во время фейерверкуса, в вашего мужа была подсажена посторонняя сущность, противостоять которой он не смог. Именно она и заставила сделать графа то, что он сделал – выстрелить в хозяина ассамблеи, а затем покончить с собой.

Графиня была ошарашена. Она смогла все ж таки подняться с кресла, дворецкий сделал движение в ее сторону, чтобы помочь ей в этом, но Румянцева остановила его властным жестом. Сделала шаг в мою сторону. Я тоже встал.

– Постойте... – произнесла она растерянно. – Алексей Федорович, вы же знаете, что мой муж и сам был магом в степени бакалавра, он смог бы распознать в себе подсадную сущность!

– Одно дело распознать ее, ваше сиятельство, и совсем другое – быть в силах противостоять ей. Сильный маг смог бы принудить и магистра исполнять то, что ему будет угодно. Уж поверьте мне.

Я увидел вдруг, что по щеке Веры Павловны катится одинокая, но очень крупная слеза. Она беспрепятственно достигла подбородка, замерла там на мгновение, а затем капнула графине прямо на живот. Но она этого не заметила.

– Алексей Федорович... – проговорила графиня, с трудом подавив влажный всхлип. – Вам уже известно, кто мог это сделать?

– У меня есть подозреваемый, но нет доказательств, ваше сиятельство, – ответил я с коротким поклоном. – А потому я не считаю себя в праве называть каких-либо имен. Могу лишь добавить, что это дело рук того же человека, который убил давеча государя нашего Михаила Алексеевича...

Голова графини недоуменно наклонилась вбок, едва ли не до самого плеча.

– Вы имеете в виду камергера Лефорта? – спросила она удивленно.

– Отнюдь. Я имею в виду того, кто заставил господина Лефорта совершить данное преступление. Этот человек испробовал подобный способ убийства на вашем муже и князе Бахметьеве, а затем использовал его против нашего государя... Это все, что я могу сказать вам, Вера Павловна.

– Но ведь тогда... – прошептала графиня. – Это должен быть кто-то весьма высокопоставленный!

– Более того, – заметил я, – он должен иметь какие-то претензии на власть и возможность заполучить ее после смерти императора. Ведь государь так и не оставил после себя наследника престола Российского.

После этих слов графиня Румянцева сразу вся как-то поникла. Плечи ее опустились, а голова свесилась ниже их. Будь в зале немного темнее, и я мог бы подумать, что у графини и вовсе нет головы, и стоит она передо мной на своих ногах лишь подвластная воле какой-то злодейской магии.

Почему-то вспомнился облик казненного Генриха Глаппа, его изувеченное тело, лишенное головы и конечностей. От этого воспоминания я даже содрогнулся, но сразу взял себя в руки. Да и графиня уже подняла голову и расправила плечи, вновь приобретя царственную осанку.

– Собственно, именно по этому поводу я и пригласила вас в свой дом, – сказала она.

– По какому такому поводу? – опешил я. – Я вас не понимаю? Что вы имеете в виду?

Графиня со вздохом снова опустилась в кресло.

– Сядьте, камер-юнкер, – потребовала она неожиданно резко. – Сядьте и выслушайте то, что я вам расскажу...

Я послушно выполнил ее приказ и принял самый заинтересованный вид. Кинув косой взгляд на Катерину, я заметил, что она тоже преисполнена любопытства. И тогда графиня начала свой рассказ.

– Как вы можете видеть, Алексей Федорович, я нахожусь в таком положении, когда визит в мой дом лекаря говорит не о болезни, а о скором появлении в этом доме нового графа Румянцева... Да-да, не удивляйтесь, я уверена, что родится мальчик! И медик мой тоже уверен в этом, поскольку все признаки говорят о том, что это будет именно сын. Я назову его в честь его отца, Александром. Будет он Александром Александровичем.

– Внешние признаки не всегда создают истинную картину, – возразила Катерина.

Вера Павловна быстро глянула на нее – впервые с момента встречи – и заметила:

– Может быть вы и правы, но все же я более склонна доверять мнению моего медика. Потому что он врачует не только меня, но и государыню Марию Николаевну.

– Вы сейчас говорите о лейб-медике Монсее? – удивился я. – Яков Фомич и вас врачевать изволит?

– Да, мы с господином Монсеем старые знакомые. Неоднократно оказывали друг другу услуги самого разного толка...

Оказывается, лейб-медик Яков Фомич Монсей – он же Джеймс Монси, англичанин, состоящий на службе российской короны – следил за состоянием графини Румянцевой с самых ранних сроков беременности. Своевременно проводил профилактические осмотры и назначал различные порошки, необходимые для успешного вынашивания плода. С графом Румянцевым они были в приятельских отношениях, и потому плату за свои услуги он брал лишь символическую, которая должна была лишь обозначить чисто профессиональный повод для его визитов в дом Румянцевых.

Но этот факт вовсе не мешал ему, после осуществления осмотра и выписки врачебных рекомендаций, выпить бокал вина в гостиной и провести какое-то время за светской беседой. После гибели графа он одним из первых навестил Веру Павловну, чтобы выразить ей свои соболезнования. И это даже несмотря на то, что сам граф в этом деле выглядел не только душегубом, но еще и самоубийцей, что являлось не меньшим грехом, чем первый.

Последние дня графиня чувствовала себя очень плохо. И состояние ее можно было понять: когда ты носишь в своем чреве ребенка последние дни, а может быть даже и часы, то известие о смерти мужа явно пойдет не на пользу твоему здоровью. И Яков Фомич, являясь старым другом Румянцевых, сразу же и чрезвычайно этим обеспокоился. На следующий же день после той самой «кровавой ассамблеи» он явился к графине и настоял на внеочередном осмотре. Вера Павловна согласилась, хотя то состояние, в каком она находилась в первые часы после получения страшного известия, совсем этому не способствовало.

Впрочем, вполне возможно, что именно своевременное вмешательство медика, его порошки и небольшое кровопускание помогли избежать тяжелых последствий.

– А два дня назад Яков Фомич снова пришел, чтобы справиться о моем состоянии, – добавила графиня, поглаживая живот.

Ткань платья была натянута на нем столь же туго, как натягивается кожа на барабан, и мне порой казалось, что я вижу, как вспучивается на нем небольшой бугорок от пяточки притаившегося во чреве младенца. И Вера Павловна тогда хмурила брови и мягко похлопывала ладошкой по этому бугорку, словно призывая ребенка к порядку.

– Это произошло как раз накануне известия о том, что камергер Лефорт застрелил императора, – продолжала Румянцева. – Яков Фомич в этот раз остался доволен результатом осмотра. По его словам, родоразрешение должно случится в ближайшие дни. Он наказал при первых признаках начала родов послать за ним посыльного, а потом мы вместе выпили кофий. Еще он поведал мне про пару случаев из своей практики, когда ему приходилось принимать роды.

– Уверен, что это была очень занимательная беседа, – не очень-то вежливо перебил я. – Однако я не вижу в этом ничего, что могло бы составлять государственную тайну, Вера Павловна. Вы по-прежнему уверены, что ваша новость столь уж важна?

Я чувствовал некоторое разочарование. Все эти неожиданные визиты, многообещающие записки, странные намеки на важность, могли быть не более, чем фантазиями убитой горем вдовы на последних днях беременности. Как известно, женщины в таком состоянии много чего могут нафантазировать, и способны сами себя убедить в том, что все это истинная правда.

Впрочем, я тут же понял, что несколько поторопился со своими суждениями.

– Вам лучше выслушать меня до конца, Алексей Федорович, – ледяным тоном проговорила Вера Павловна. – Я уже почти дошла до сути... Так вот, в ходе нашей беседы Яков Фомич как бы между прочим поведал о том, что недавно проводил профилактический осмотр императрицы Марии Николаевны. И на нем выяснилось, что у нее уже третий месяц отсутствуют регулы...

В первый момент я не придал особого значения этому известию. Подумаешь – с очередной барышней какая-то мелкая хворь приключилась! Яков Фомич Монсей не зря свой хлеб ест, он излечит болезненную царицу в два счета своими порошками да припарками. «Регулы»... Надо же какое странное название у болезни. И каких только слов эти медики не придумают!

Но потом я перевел взгляд на Катерину и понял, что на самом деле графиня сказала сейчас нечто очень важное, но я по скудоумию своему бытовому этого сразу осмыслить не смог.

– Третий месяц? – быстро спросила Катерина. – И она за этот срок не заподозрила ничего неладного?

– Бывает! – всплеснула руками графиня. – Я, милочка моя, и сама в свое время не сразу поняла, что со мной что-то не то происходит. Это же надо специально записывать, дни помечать! А если забегаешься в делах, то потом и припомнить не можешь было что или же нет.

– А Яков Фомич ваш куда смотрел? – в тоне Катерины слышались жесткие, почти стальные нотки. – Он же лейб-медик, это его первейшая обязанность! Особенно если учесть, что император уже давно и безуспешно ждал подобного известия...

Я слушал этот разговор и никак не мог взять в толк, о чем здесь идет речь. Императрица чем-то серьезно больна? Это печально, конечно, но беспокоиться этим должен именно господин Монсей, а никак не сыщик «сыскного приказа». А ежели до графини дошли слухи о лекарских способностях Катерины, и она решила ими воспользоваться, то почему сама ей обо все не рассказала при своем визите в мой дом? Для чего оставила записку для меня? Это что – причуды женщины на сносях?

– Прошу меня простить, дамы, – несмело сказал я, – но я не очень уловил суть происходящего... Императрица чем-то больна? Надеюсь, это не смертельно?

Две женщины – графиня и Катерина – одновременно уставились на меня странными взглядами. Так обычно смотрят на детей или же недалеких людишек, чьи умственные способности оказались значительно ниже ожидаемых.

– Сумароков, ты дурак? – спросила Катерина напрямую. – Ты говорил, у тебя три сестры, и ты до сих пор не знаешь, что такое «регулы»?

И вот тут меня словно молния поразила.

Императрица ждала ребенка! Она пребывала в таком же «интересном положении», что и графиня Румянцева, и в скором времени должна была подарить государству Российскому нового императора!

В нашей семье никогда не использовалось слово «регулы». Чудилось в нем что-то грубое, неприятное, какое-то немецкое. Я слышал, что сестрицы мои свои ежемесячные женские дела называли меж собой «красными днями», и какое-то время мне представлялось это чем-то вроде загадочного чисто девичьего праздника, когда сестры собираются по ночам все вместе, наряжаются в красные платья и водят хороводы вокруг костра.

Потом, конечно, я каким-то образом узнал, что это такое на самом деле. И мне стало очень жалко своих сестер. Ведь все это жутко неудобно, неопрятно и даже страшно. Так мне, во всяком случае, казалось.

– Так вот оно в чем дело... – понимающим тоном протянул я. – Теперь я понимаю...

– Да ты гений! – не замедлила вставить свое слово Катерина.

– И что же еще сказал уважаемый Монсей по этому поводу?

Графиня помотала головой.

– Он особо не заострил на этом внимания, – пояснила она. – Мне кажется, Яков Фомич и не собрался рассказывать об этом, и просто случайно проговорился, увлекшись беседой. А потому поспешил перевести разговор на другую тему. И я его понимаю, ведь он раскрыл не только государственную, но и врачебную тайну, и должно быть почувствовал себя не очень удобно.

– Но то, что императрица находится в положении – сие бесспорно? – настойчиво уточнил я.

– Да, это не вызывает сомнений. Но приставать к лейб-медику с вопросами в тот момент я не сочла возможным, но и не было у меня такого интересу. Я лишь мысленно поздравила государыню с тем, что она может, наконец, исполнить свое предназначение и подарит престолу долгожданного наследника. Да и вовсе забыла об этом, потому как у меня достаточно и своих собственных дел.

– Однако же на следующий день вы решили приехать ко мне, чтобы сообщить эту новость, – заметил я. – Почему же, ваше сиятельство?

– Один из моих слуг принес страшную весть об убийстве императора, – ответила графиня. – И я подумала: если кто-то решился убить императора, то не захочет ли он убить и его наследника?

Глава 5. О важности магии для отдельно взятого тирана

Собственно, последние слова графини Румянцевой не стали для меня такой уж неожиданностью. Прежде, чем она закончила говорить, у меня и у самого мелькнула мысль, что ежели новость об «интересном положении» овдовевшей императрицы станет достоянием общественности, то еще не родившийся наследник может оказаться в опасности. А вместе с ним и сама государыня.

Да, сложно представить, что кто-то, решивший убить будущего наследника, сможет оставить в живых его мать, в чьей утробе он находится. Конечно, я слышал, существуют специальные порошки, с помощью которых можно вытравить плод, и к таким мерам порой прибегают те девицы, беременность которых оказалась нежелательной, а может быть даже и позорной.

Но к чему все эти тонкости для убийцы императора? Нет, вряд ли он станет церемониться! Удавка на шею, кинжал в сердце или же просто пуля в грудь – вот что он выберет наверняка. По крайней мере, с самим императором, Михаилом нашим Алексеевичем, светлейший князь Черкасский особо не церемонился.

Не правда ли, ваша светлость?

Я уверен, что мысль избавиться от законного государя возникла в голове у светлейшего уже давно. Может быть сразу после восхождения того на престол. Светлейший чуял слабость и управляемость нового императора и убедил себя в том, что такой человек не должен стоять у штурвала государства.

Интересно, кого он прочил в новые государи? Неужели самого себя?

А что? Род Черкасских древний и знатный, из сынов этого рода всегда получались крупные государственные деятели, а дочери его всегда выходили замуж за самых знатных вельмож как России, так и европейских королевств.

В отсутствие законного наследника династия Трубецких неизбежно должна была прерваться, и тогда возникла бы необходимость выбирать нового императора. И все древние и знатные роды немедленно кинулись бы соперничать друг с другом. Шереметьевы, Гагарины, Голицыны, Путятины, Волконские, Долгоруковы, Оболенские и прочие, и прочие, и прочие без промедления пустились бы в борьбу за царский престол. И борьба эта вряд ли осталась бы бескровной. И уж конечно, она не была бы честной. Подкуп, шантаж, угрозы и убийства были бы ее основным оружием. Кого волнует законность и справедливость, если речь идет об обладании целой империей?!

Но светлейший князь Черкасский стоял особняком от всех этих древнейших фамилий, чьи предки были в родстве с самим Рюриком. Был он из черкесов, кои полагали, что род их идет от султанов Египта, и по этой самой причине вряд ли мог претендовать на Российский престол.

Не возьмусь утверждать доподлинно, но, возможно, именно поэтому светлейший начал загодя готовить для себя благодатную почву. И начал он с того, что объявил всяческую магию на землях Российской империи вне закона. Предлог для того был избран самый благодатный: чародейство ставило под сомнение самые устои православной веры, подрывало ее основу. А значит, его следовало искоренить.

Академия Чародейства была разгромлена, ректор Обресков бежал из страны, а Советник Академической канцелярии граф Иван Фридрихович фон Раттель был публично сожжен на костре. Чтоб другим неповадно было, чтоб вопросов лишних не задавали, и чтобы подумали лишний раз перед тем, как отдавать своих отпрысков, обладающих чародейскими свойствами, на инициацию.

Поначалу еще ходили разговоры о том, что подобное отношение к магии может угрожать безопасности государства. Что-де враг заграничный не дремлет, а только лишь и следит за тем, как бы побольнее ударить Русь-матушку, чтобы оттяпать от нее кусок пожирнее да побольше. В былые времена магия не позволяла сделать этого, потому как чародеи Синей Линии стойко стояли на страже границ своего государства, а врагу и нечего было противопоставить этому, ведь его собственная магия становилась бессильна в тех землях, где господствует поле Синий Линии. Но теперь, когда магия находилась под запретом, а сами маги подвергались гонениям, ничто не могло бы сдержать желания иностранных недругов напасть на Русь.

И действительно нападали дважды. В первый раз это случилось на польской границе, где ляхи ударили силами двух тяжелых конных корпусов, намереваясь одним ударом разбить русские приграничные войска и молниеносно дойти до самого Петербурга. А там, вероятно, им на помощь должна была подойти армия Прусских союзников и Шведский флот. Большая война затевалась, судя по всему!

Но все захлебнулось еще в самом начале. Русские войска без всякой магии, зато с артиллерией и парой засадных полков, разбили основные силы шляхтичей недалеко от границы. А те части, что смогли прорваться вглубь нашей территории, бесславно завязли в болотах и утопли.

Ей-богу утопли, вот вам крест! Сами потонули, их даже добивать не пришлось. Да что уж там добивать – крестьяне местные пытались вытащить из топи несчастных завоевателей, но спасти удалось лишь немногих, коих и отправили под конвоем в Санкт-Петербург. Живыми добрались до русской столицы лишь около сотни ляхов, среди которых нашлись и несколько весьма высокопоставленных особ.

Наказывать их не стали. Встретили как дорогих гостей, напоили, накормили, в чистое переодели, да на балы и ассамблеи приглашать стали. Опосля кто-то из них домой пожелал вернуться, так их без всяких условий и отпустили. А другие решили остаться. На службу поступили, семьями обзавелись. Уважаемыми людьми стали, ордена на грудь заслужили. Вот так война та и закончилась.

Во второй раз совершить набег на Русь решились несколько лет спустя, и на сей раз напасть пришла с юга, от турок. Носились они по степи, как ошалелые, грабили поселения, да людей резали почем зря. Головы рубили всем подряд, а порой даже состязания устраивали – кто сможет саблей разрубить человека напополам, от шеи и до самого так сказать низа, чтобы он сам по себе на два части развалился.

Когда подошла армия и началось сражение, турки очертя голову попытались использовать свою магию против российского войска. Да только эффект это возымело обратный. Магическое поле Синей Линии ответило на чужеродную магию сильным возмущением, и с небес немедленно обрушились потоки огненного дождя. Нашу армию он не зацепил – основной ливень пришелся на самый центр расположения турецких войск. Люди и кони моментально превратились в головешки, даже дернуться не успели. А чуть дальше от эпицентра событий пламя оказалось не столь жарким, и там началась паника. Были видны мечущиеся в панике турки, охваченные огнем и дымом.

Арьергард турецкой армии, решив, что пламя уничтожило не только центральную часть, но и вообще все войско сразу, кинулся отступать в полнейшем беспорядке, топча друг друга и расчищая себе путь саблями. Кверху то и дело подлетали отрубленные головы, руки и даже ноги. Крик и ор стоял страшенный. Авангард армии подумал, что все войско разгромлено, атака на русских ничего не даст и решил бежать с поля боя.

Но бежать назад, прямиком на стену огня, означала сгореть заживо, и это лишало бегство всякого смысла. Поэтому турки побежали в стороны, где наткнулись на засадные полки и были истреблены почти все до единого.

Удивительно, но русских солдат в том сражении погибло даже меньше, чем в прошлогоднем бою со шляхтичами. Так что плохую службу сослужила туркам их магия на земле русской, очень плохую! Хуже не придумаешь. И молва об этом быстро разнеслась по всему свету, еще сильнее утвердив старое правило: использовать свою магию на чужой земле строжайше запрещено. И не потому что так командиры не велят, а потому что это опасно в первую очередь для тебя самого.

И после этого случая уже никто не пытался лезть со своей магией на землю русскую. Случались, конечно, приграничные конфликты – как же без них? Но это всё были единичные случаи, широкой огласки не имеющие. В одном из таких конфликтов и погиб мой батюшка, Федор Иванович Сумароков.

С той поры все разговоры о необходимости магии для защиты государства как-то сами собой и прекратились. Потому как всем и каждому ясно стало, что не чародейство защищает границы наши, а сила оружия и духа солдатского. Ну, а магия... Она нужна для других дел, сугубо внутренних. А в военном деле она не столько союзник, сколько первый враг, и рассчитывать на нее не стоит.

Конечно, это правило было верно, когда речь шла о врагах внешних. Но случались и внутренние конфликты, и тогда уж магия применялась без всякого стеснения, причем, с обеих сторон одновременно.

Я говорю сейчас о всякого рода народных бунтах, которые порой случались в разных уголках империи. Много примеров приводить не обязательно, достаточно вспомнить бунтаря Стеньку Разина, казака с Дону.

Батька его был простым крестьянином с очень непростым характером. Со своим барином он никак не уживался, часто бывал порот кнутом и бит кулаками, и вскорости решил бежать за Дон, потому как все знали, что «из-за Дону возврата нет». Коли отловят тебя по эту сторону реки, так сразу же ноздри вырвут, клеймо раскаленным железом на лоб припечатают и отправят обратно к барину твоему, навстречу кнуту и новым побоям.

Но ежели ты сможешь переправиться на тот берег реки – считай, что господь тебя миловал. Отныне ты был свободным человеком, и никто не мог отправить тебя назад к жестокому барину.

Добыл батька Стенькин себе саблю длинную, коня верного и даже жену молодую – татарку кырымскую толи украл где, толи купил по случаю. Она-то Стеньку и родила точно в срок, следом за братом его старшим, Иваном. А потом и младший братец подоспел, Фролушка.

Стенька рос быстро, повоевать успел и с татарами, и с поляками. И даже авторитет себе заработал, как славный и бесстрашный рубака. Но тут казус случился. Одним из казачьих полков русской армии в южных землях командовал Иван, старший брат Стеньки. И произошло у него недопонимание с главнокомандующим армией князем Долгоруким. Да таким сильным вышло это недопонимание, что осерчал Иван и решил увести свой полк из армии куда подальше, к Дону родному.

Его само собой догнали, схватили. А чтобы другим неповадно было самовольные дела вершить, так повесили его на длинной веревке на глазах его же казаков. Иван даже и не трепыхался нисколько, сразу помер – Стенька своими ушами слышал, как хрустнула его шея.

Вот тогда-то и затаил вольный казак Стенька Разин злобу лютую на князя Долгорукого и на всю царскую власть. И решил, что воевать будет с ними, пока сердце бьется в его груди. И поднял бунт.

Немало народу порубили с обеих сторон в бойне той. Брат брата рубил. То одни одолевать начинали, то другие. Но последнюю точку в этом вопросе поставила все же магия. Конечно, чародеи состояли на службе и у той, и у другой стороны, но у Стеньки все же то были по большей мере всякие самоучки, неофиты, аспиранты и максимум пара бакалавров.

Князь Долгорукий же подготовился к решающему сражению обстоятельно. Он выписал из Москвы трех магистров, и еще столько же подъехало в ставку из Новгорода. А уж о всякого рода бакалаврах и прочих аспирантов и говорить нечего – они встречались в армии на каждом шагу.

Уж не стану забивать голову всяческим подробностями, скажу только, что Стенька ту войну свою проиграл благодаря магам князя Долгорукого. Он и без магов проиграл бы, только провозились бы дольше, а с магами особо и возиться не пришлось. Взяли Стеньку в плен, всячески пытали и истязали, да так искусно, что не помер он от этих пыток, а только безмерно страдал. Но выдержал все истязания разбойник очень мужественно, не кричал и не стонал, и не просил пощады. В отличие от братца своего младшего Фролушки.

Но итог у обоих вышел один – оба без головы остались.

Однако, давно это было, магия тогда еще в большом почете состояла. А после этого бунта и того подавно – с той поры за честь считалось отпрыска своего в Академию Чародейства пристроить. Но прошли годы, наступила пора царствования Михаила Алексеевича, и все в корне поменялось.

Я уверен, что светлейший князь Черкасский и сам был магом, причем из мощных, матерых. Уничтожая магию и самих магов в государстве, он стремился остаться пусть не единственным ее обладателем, но зато самым сильным. Это дало бы ему возможность бороться со своими врагами, когда он сам себя объявит новым государем-императором Всероссийским. Борьба, несомненно, будет, но он борьбы той не боялся.

Самое главное, полагал он, чтобы на престол не осталось никаких законных претендентов из династии Трубецких. Иначе сам он навсегда останется просто узурпатором.

И сейчас, после смерти императора Михаила Алексеевича, ему уже ничто не препятствовало в осуществлении его далеко идущих планов. Он так считал, во всяком случае. Поскольку пока еще ничего не знал об «интересном положении» императрицы Марии Николаевны...

Примерно такая картина нарисовалась в моей голове, пока я слушал речи графини Румянцевой. И как только она произнесла свою последнюю фразу: «Если кто-то решился убить императора, то не захочет ли он убить и его наследника?», я уже знал, что буду делать дальше.

Туман задумчивости перед моим взором стремительно истаял, и сквозь его остатки я увидел упершийся мне прямо в переносицу взгляд Веры Павловны. Она терпеливо ждала моей реакции на свои слова.

И тогда я спросил:

– Ваше сиятельство, вам известно, говорил ли еще кому-то лейб-медик Монсей о состоянии императрицы? Не торопитесь с ответом, прошу вас! Это очень важно, и я настаиваю подумать тщательно, прежде чем ответить на этот вопрос. Итак: знает ли еще кто-то кроме вас и Якова Фомича о возможном в скором времени появлении наследника?

Вера Павловна медленно переваривала мой вопрос. Первое время она продолжала пялиться мне в переносицу, а потом на удивление легко сорвалась со своего кресла и прошлась передо мной туда-сюда, одной рукой потирая подбородок, а другой придерживая живот. Сквозь ткань платья проступали очертания ее пупка, и я всеми силами старался на него не смотреть.

Не желая оставаться сидящим перед графиней, я тоже поднялся с кресла, а Катерина продолжала сидеть, выжидательно глядя на Веру Павловну. Поза ее при этом была очень непринужденной, какой-то свободной. Я редко когда встречал такую позу у женщин. У мужчин – да, встречал, но чтобы у женщин... Подобного и припомнить не могу. Создавалось впечатление, что Катерина сейчас находится в своем собственном доме и сидит в своем любимом кресле, и это графиня на самом деле находится у нее в гостях.

Наконец Вера Павловна остановилась и с задумчивым видом погрозила мне пальцем.

– Я понимаю ваши сомнения, Алексей Федорович, – сообщила она. – Вы боитесь за жизнь наследника. Подобные мысли приходили и мне в голову, сразу же после того, как я узнала о гибели императора. Потому я и направилась к вам, как только поняла, что наследник еще не родился, а уже попал в опасную передрягу...

Одна из свечей на камине вдруг отчетливо щелкнула, и пламя ее затрепыхалось, заставив тени на лице графини извиваться замысловатыми линиями. Оттого мне показалось, что лицо ее исказилось в столь страшной гримасе, что в первое мгновение я даже покачнулся, отпрянув. Впрочем, мгновенно взял себя в руки. Спросил:

– Но почему вы выбрали для этого именно меня?

– А кого я должна была выбрать по-вашему? – брови графини слегка приподнялись. – Именно вы ведете следствие по делу моего мужа, и вы как никто должны понимать, что оно как-то связано с убийством государя нашего императора!.. Однако, отвечая на ваш вопрос, могу сказать, что Яков Фомич ничего не упоминал о том, чтобы он кому-то еще говорил о положении императрицы. А поэтому я не возьмусь утверждать со всей ответственностью, но все-таки могу предположить, что на данный час господин Монсей еще никого не успел об этом оповестить. Собственно, он и не имеет права рассказывать это никому, кроме государя. Так что о наследнике на сей момент наверняка известно только самой императрице, господину лейб-медику, мне и вам, камер-юнкер... Ах, да – еще и вашей кузине! – Вера Павловна со снисходительно улыбкой кивнула в сторону Катерины.

Та с усмешкой ответила ей тем же. Тогда графиня развела руками.

– Собственно, Алексей Федорович, это все, что я имею вам сообщить. Что дальше делать со всем этим знанием – решать вам. Я же хочу устраниться от всего этого и спокойно дождаться появления своего собственного наследника... Капитон! – окликнула она дворецкого, и тот моментально образовался рядом с ней – Вера Павловна даже вздрогнула от неожиданности. – Ой! Что б тебя! Напугал, подлец эдакий! Ты появляйся передо мной как-нибудь осторожнее, не столь неожиданно, чтобы я всякий раз не подпрыгивала со страха! Уяснил?

– Точно так, ваше сиятельство, – торжественно отозвался Капитон. – Уяснил.

– Тогда проводи наших гостей к выходу. Они уже уходят...

Глава 6. Сила демонов, или Две Катерины в одной гостиной

Откровенно говоря, новость, которой поделилась со мной графиня Румянцева, меня совсем не обрадовала. Помимо моего желания, она затягивала меня в некую новую игру, участником которой я становиться совсем не желал.

Но все же теперь как божий день было ясно, что императрица Мария Николаевна находится в большой опасности. Если я прав, и все это действительно некая большая игра светлейшего князя, то за ее жизнь я не дал бы и ломанного гроша. В том случае, конечно, если светлейший уже прознал о беременности государыни. А если еще не прознал, то она пока находится вне зоны его интересов. Попросту говоря, ему на нее плевать.

Кто такая императрица с точки зрения светлейшего? Не более, чем просто вдова убиенного императора, основным предназначением которой было подарить престолу законного наследника. И предназначение это императрица благополучно провалила. Вполне вероятно, что этот факт тоже послужил своего рода толчком к тому, что случилось с императором. Его жизнь не была защищена наличием кровных последователей, а потому всегда висела на волоске.

Своей неспособностью иметь наследника государь Михаил Алексеевич во многих мог пробудить вопросы, вроде таких: «А что будет потом, после того, как император уйдет из жизни? Какая династия придет к власти в этом случае?»

Подобные вопросы всегда способны вызвать и вполне понятное нетерпение: «Когда же он, наконец, умрет? Ну почему с ним не приключился до сих пор никакой несчастный случай? Почему не одолеет внезапно смертельная хворь, или же на охоте не порвет его разъяренный вепрь?»

Ну, а за подобными мыслями обычно следует уже обдуманное и тщательно спланированное решение: «Пора бы уже императору бесплодному отправиться на тот свет, и не занимать более чужое место на троне!»

А уж запланировать и осуществить убийство – это уже дело решимости, желания и сообразительности. И магии, судя по всему.

Магия... Снова магия. Хотя и находится она под запретом в государстве Российском, волею и желанием светлейшего князя Черкасского, без нее однако по-прежнему не обойтись в борьбе за престол. И победит в этой борьбе тот, на чьей стороне окажется магия более мощная, более разрушительная, которая сможет раз и навсегда показать противнику, кто на самом деле хозяин на земле русской. А попросту говоря: кто сможет побыстрее и пострашнее убить как можно больше народа. А уж те, кто выживет, те сами перейдут на нужную сторону, сами признают ее законной властью.

Так было во все времена и во всем мире, и всегда так будет. Ибо только сила решает все. Кто не имеет силы, тот не сможет удержать власть, даже если и смог заполучить ее благодаря каким-то обстоятельствам. Власть – это еще не вся сила, но сила – это и есть власть. И мне жутко не хотелось играть с ней в какие-то игры...

– О чем задумался, Алешка? – спросила меня Катерина, когда мы ехали в экипаже назад и уже почти подъезжали к дому.

Я глянул на нее искоса и усмехнулся с горечью.

– А ты как полагаешь, Като? Меньше всего на свете я всегда желал быть обладателем придворных тайн. И мне всегда удавалось избегать этого. Но сегодня графиня Румянцева взяла меня за руку, подвела в зловонной луже и макнула меня в нее прямо лицом! Неспрося на то моего желания! И теперь у меня нет никакой возможности отмыться от этой грязи, покуда я не решу вопрос с наследником.

– Ты можешь просто ничего не делать, – заметила Катерина. – И никто тебе ничего не скажет в упрек.

Я рассмеялся, понимая однако, что она просто иронизирует.

– Ты всерьез полагаешь, что я смогу просто сидеть и ждать, пока кто-нибудь не заметит, что у императрицы растет живот, и не воткнет в него длинный кинжал? Я дворянин, Като, если ты вдруг забыла! Я присягал своему государю и его семье, и я не собираюсь нарушать данного слова.

Катерина пихнула меня в плечо своим плечиком, покашиваясь на меня с хитринкой в своих ярко-карих с голубой окантовкой глазах:

– Тогда ты знаешь, как поступить, Алешка.

– Если бы все было так просто... – вздохнул я. – Что мне прикажешь делать со всем этим? Посетить храм и хорошенько помолиться за здравие вдовствующей государыни? Уверен, что государь Михаил Алексеевич всегда успешно посещал храмы, но это не спасло его от пули камергера Лефорта... Или же ты хочешь, чтобы я предупредил государыню об опасности? Но как я ей докажу, что эта опасность существует на самом деле, а не просто плод моей фантазии?

Катерина снова пихнула меня в плечо. На сей раз это у нее вышло гораздо сильнее, я даже качнулся.

– Запомни одну простую вещь, Сумароков: женщину не нужно предупреждать об опасности, женщину нужно от нее спасать. Ты понял меня?

И вдруг мне стало очень стыдно. Настолько, что я даже отвернулся, чтобы Катерина не могла сейчас видеть моего внезапно покрасневшего лица. И ответил глухо:

– Понял...

Совсем недавно я обещал одному человеку, что спасу его от эшафота. А потом просто стоял и смотрел, как палач разделывает его на куски, словно добрый мясник тушу домашней скотины. И я ничего не сделал для того, чтобы его спасти.

Так неужели мое слово дворянина не стоит ни гроша? Неужели моим обещаниям, моим клятвам, моей присяге, черт возьми, нельзя верить?!

Я даже зубами заскрежетал от вдруг охватившей меня злости. Злости на самого себя, на светлейшего князя, даже на Кривого Нго, бесы его забери!

И внезапно я понял, что в экипаже стало немного светлее, и свет этот сочился мягкой зеленоватой пеленой, сквозь которую то и дело проскакивали золотистые искорки.

– О, господи... Алешка, что это?!

Катерина отпрянула к противоположной стенке экипажа, и смотрела на меня вытаращив глаза, в которых отражались зеленые разводы моего «эполета», светящегося над левым плечом.

Усилием воли я заставил «эполет» потухнуть и ладошкой охлопал плечо, стряхивая с него остатки зеленого свечения и золотистых искр.

– Ничего! – сказал я сердито. – «Подарок» от Шакуса...

– Какого, к черту, Шакуса? – не поняла Катерина и снова придвинулась ко мне ближе. Пальцами попыталась поймать в воздухе разлетающиеся искорки.

– Это демон, который напал на меня в Приграничье. Я разделался с ним, но в награду мне достался этот вот «эполет». Порой он проявляется, и я пока не могу это контролировать.

– Надо же, фигня какая...

Катерина, наконец, смогла схватить двумя пальцами одну искорку, и по руке у нее пробежало зеленое свечение. Тогда Като поторопилась отбросить от себя искорку, словно жука, и принялась отряхивать руку. Зеленое свечение вьющимися клубами поднялось вверх и растаяло.

– Ты в курсе, что это означает? – шепотом спросила Катерина.

– Подозреваю, что так проявляется сила Шакуса, доставшаяся мне.

– Это опасно?

– Смотря для кого.

– Для тебя, например.

– Это вряд ли.

– А для меня?

– Тоже вряд ли.

– Блин, Сумароков, ты заколебал! – непонятно заговорила Катерина. И вроде бы слова все русские, но суть сказанного оставалась для меня туманна. – Для кого тогда опасно?!

– Если я научусь управлять ею, то для того, кого я сам назову.

– А если не научишься? – спросила Катерина, нахмурившись.

– А если не научусь, то для кого угодно! Даже для кобылы нашей.

– Капец какой-то... – вновь непонятно сказала Катерина. – А ты хорошо там развлекся, в своем отпуске, как я посмотрю! Надеюсь, это единственное, что ты оттуда притащил? – она дважды хлопнула меня по плечу, отряхивая остатки зеленой дымки.

– Ну-у... Почти.

– Сумароков, ты меня пугаешь! Что еще?

– На другом плече у меня тоже порой появляется что-то похожее на гвардейский эполет, только красный. Он достался мне от другого демона.

– Ты тоже его убил?

– Понимаешь, Като, демона невозможно убить в обычном понимании этого слова. Его можно только развоплотить, что сделает его дальнейшее пребывание в нашем мире невозможным. И он вновь отправится в Запределье. Но там, в Запределье, он снова получит телесное воплощение. Разумеется, он утратит часть своей силы и будет долгое время ее восстанавливать, но тем не менее он будет жив. И когда-нибудь снова сможет вернуться в наш мир, если кто-то его призовет.

– И ты получил силу сразу двух демонов? – деловито уточнила Катерина.

Я кивнул. Она заинтересованно потрогала меня за бицепс и озадачено потерла бровь, поведя плечом.

– А так и не скажешь, – задумчиво проговорила она. – Похож на обычный. Ничего демонического я в тебе не вижу. Ты точно ничего не сочиняешь?

– Сила демонов заключена не в их мышцах, – терпеливо пояснил я. – У каждого из них сила своя, особая, и далеко не всякого демона можно принудить кого-то убить или даже просто напасть на человека. Если сама природа демона этого не подразумевает, то никакое заклинание не способно заставить его сделать это...

Катерина казалась очень заинтересованной данным вопросом.

– Выходит, ты сейчас и сам немного демон? – в ее голосе мне послышалась толика восхищения.

Подсев ко мне ближе, она решительно развернула меня к себе лицом и положила ладони на щеки. Пристально посмотрела мне в глаза. Взглянула с одного боку, затем со второго и, наконец, отпустила, на прощание похлопав по щеке.

– Мне еще никогда не доводилось общаться с демонами, – призналась она.

Но я на это резонно возразил:

– Это ты так думаешь! На самом деле любой из тех людей, с которыми тебе приходилось встречаться в жизни, мог оказаться демоном. Не все из них похожи на чудовищ, а некоторые так даже гораздо приятнее многих людей...

Я хотел что-то еще рассказать ей о демонах, но в этот момент наш экипаж подъехал к воротам моего дома, и Гаврила сразу соскочил с козел.

– Прибыли, барин!

Пока он распахивал ворота, мы с Катериной сошли с экипажа, но едва лишь шагнули во двор, как Гаврила остановил меня, вскинув прямо передо мной руку. Я глянул на него вопросительно, и он сразу прижал к губам палец: тише, мол. Я медленно кивнул, положив руку на эфес шпаги.

Гаврила вытащил из-за пояса оба своих пистолета, осмотрелся и, бесшумно ступая, направился к темнеющему неподалеку дому. Я медленно извлек из ножен шпагу.

– Что там? – испуганно спросила Катерина. Ее хорошенькое личико бледнело под сенью яблоневых ветвей. – Это снова демон? Алешка, мне страшно! Там же Прасковья...

Она схватила меня за руку, и я замер. Со стороны конюшни послышалось лошадиное фырканье, потом короткое ржание, и снова все стихло.

Гаврила между тем подошел к стене дома и осторожно заглянул в одно из окон гостиной. Тяжелые гардины на нем были сдвинуты, но сквозь небольшую щель пробивались отблески света.

– Тебе нечего бояться, – успокоил я Катерину, освобождая от ее цепких пальцев свою руку. – Демонам не нужен свет, они предпочитают мрак. А с людьми мы с Гаврилой справимся, кто бы там ни был.

Должно быть слова мои Катерину успокоили, потому что она сразу разжала пальцы. Я знаком показал ей оставаться под яблоней, а сам неслышно скользнул к крыльцу. Гаврила открыл засовы, дождался моего согласного кивка, и только после этого во всю ширь распахнул передо мной двери.

Я вломился внутрь, швырнув в потолок «лунный маяк». Не столько для того, чтобы осветить помещение, сколько чтобы отвлечь того, кто здесь находился без моего на то позволения. Кто-то испуганно вскрикнул, а я мгновенно приставил острие шпаги к груди стоящего передо мной человека.

– Куратор, ради бога, не убивайте меня! – послышался знакомый голос. – Прошу простить меня за столь поздний визит, но мне просто некуда было податься!

Подумав еще мгновение, я опустил шпагу.

– Мне его пристрелить, барин? – деловито поинтересовался из-за моей спины Гаврила.

– Пожалуй, не стоит, – покачал головой я, вглядываясь в белое как снег в свете «лунного маяка» лицо Кристофа. – С этим молодым человеком я разберусь сам... – Я увесисто хлопнул своего неофита по плечу. – Черт вас возьми, Кристоф, у меня такое ощущение, что вы жить без меня не можете! Признайтесь: вы меня преследуете?

Хмуря брови, Кристоф потирал ушибленное плечо. Я между тем осмотрелся. На камине светила одинокая свеча – должно быть экономная Парашка, впустив в дом гостей, решила не баловать их лишним освещением. Сама девчонка стояла за камином, испуганно прижавшись спиной к стене, и как завороженная смотрела на «лунный маяк», что все еще светился под самым потолком. Он источал ровный белый свет и казался просто дырой в пространстве, ведущей из ночной комнаты куда-то в неизвестное место, где царит самый разгар зимнего дня. Именно зимнего – мне даже показалось на миг, что я вижу в нем падающие снежинки.

Чтобы не смущать Парашку, я одним движением изничтожил «маяк», а у девки перед носом щелкнул пальцами и прошептал простое эфирное заклинание, точкой в котором прозвучало короткое слово: «Забудь!» Парашка сразу вздрогнула и уставилась на меня ничего не понимающим взглядом.

А я подошел к камину и зажег от горящей свечи остальные свечи. Пламя их плясало и дергалось, и тени на стенах свивались в замысловатые фигуры. В своем кресле у стола я увидел принцессу Софию Августу Фредерику Ангальт-Цербстскую собственной персоной. Она замерла с огромным яблоком в руке и смотрел на меня испуганно. Рот принцессы был приоткрыт: в момент моего шумного появления она явно как раз откусила кусок яблока, да так и замерла.

– Рад видеть вас в своем доме принцесса, – сказал я, слегка коснувшись рукой треуголки. – А теперь, Кристоф, объясните мне, пожалуйста, какого черта вы тут забыли? И постарайтесь сделать это так, чтобы я при этом не восклицал: «Как?! Вас выгнали из дома?!»

– Откуда вы знаете? – хмуро спросил Завадский.

– Знаю что? – уточнил я.

– Что меня выгнали из дома, – любезно пояснил неофит.

– Черт возьми, ну я же просил...

Я сунул шпагу в ножны и хотел добавить еще что-нибудь резкое, чтобы Кристоф не думал, что я рад его видеть и готов взвалить на себя его личные проблемы. Но тут услышал от двери:

– Ну кто же так встречает гостей, Сумароков! Может быть ты нас сначала представишь, прежде чем побить их палками?

Катерина вошла в гостиную, чуть подобрав полы платья. Нет, она даже не вошла, а буквально вплыла, и столько естественной стати, столько царственности было в этом простом, казалось бы, действии, что я невольно залюбовался ею.

Любому другому на подобные слова я ответил бы с резкостью, подчеркивающей, что в своем доме я сам буду решать, что мне делать, каким тоном говорить и кого бить палками. Но только не с Катериной. Пред ней вся моя решительность куда-то улетучивалась. Быть может со временем это и пройдет, но пока что при ней я превращался в послушного теленка. И чуть каблуками не щелкнул, рукой указав на своего неофита.

– С мсье Завадским ты уже имела честь познакомиться. На ассамблее у сиятельного князя Бахметьева.

Со светящейся улыбкой на лице Катерина ему кивнула, и Кристоф сразу вытянулся по струнке. Затем я указал на принцессу. Сказал ей по-французски:

– Дорогая Фике, разрешите вас познакомить... Это Катерина Романова, моя кузина из Новгорода. Впрочем, вряд ли вы знаете, где находится этот славный город.

И добавил по-русски, повернувшись к Катерине:

– София Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская. Бывшая невеста Ульриха, Великого князя Сагарского, однако была злодейски выкрадена нашим общим знакомым, – тут я выразительно указал взглядом на Кристофа. – Прямо накануне свадьбы.

Катерина криво ухмыльнулась, бросив на меня недоверчивый взгляд. Хмыкнула. Затем столь же недоверчиво посмотрела на Фике и подошла к ней. Та тут же подскочила с кресла. Смущенно спрятала яблоко за спину, быстро прожевала то, что у нее оставалось во рту и тяжело проглотила. Широко улыбнулась, глядя на Катерину ясным невинным взором.

И тогда Катерина сказала одну из своих загадочных, одной ей понятных фраз:

– Ну, здравствуй, тезка. Так вот ты какая на самом деле... великая царица...

– Като! – окликнул я ее. – Фике тебе не тезка, ее зовут совсем иначе. Она просто принцесса, причем не так уж и давно. Ее батюшку пожаловали в герцоги лишь для того, чтобы она могла выйти замуж за Великого князя Ульриха... Так что ты ошиблась. Она не царица.

– Здесь – нет, – с прежней загадочностью отозвалась Катерина. – А там, – она неопределенно мотнула головой куда-то вбок, – очень даже да.

И, не отводя глаз от принцессы, поклонилась ей. Фике немного растерялась, но сразу спохватилась и сделала торопливый книксен.

Что ж, знакомство состоялось. Больше ждать было нечего.

– Значит так! – объявил я. – Сейчас мне просто необходимо поспать хотя бы несколько часов. Я не желаю слушать рассказы о том, как мадам Завадская выставила своего сына из дома вместе с его заграничной принцессой. И нечего не хочу знать о тех мирах, где наша Фике вдруг стала великой царицей... Я просто хочу спать, друзья мои! Гаврила, приготовь комнаты для наших гостей. Раздельные!

Я развернулся к притихшей у камина Парашке.

– Прасковья, поможешь принцессе помыться и переодеться ко сну... А сейчас прошу меня извинить, – я двумя пальцами коснулся треуголки, – но я вынужден откланяться, друзья мои.

Уже у лестницы я остановился и вновь обернулся.

– И да – всем покойной ночи. Советую приготовиться – может случиться так, что завтра для вас будет последний день в Санкт-Петербурге...

Глава 7. Поучение юного неофита и срамные болезни сильных мира сего

Как я и предполагал, возвращению Кристофа из заграничной поездки его домашние не сильно-то и обрадовались.

Нет, поначалу, конечно, его встретили едва ли не с восторгом! Папенька то и дело похлопывал по спине и требовал подробного рассказа о всех приключениях в этом вертепе вурдалаков. А маменька так даже слезу пустила.

Но это продолжалось всего пару минут, ровно до того момента, пока Софи Завадская не намекнула брату, что пора бы и представить ту неизвестную молодую особу, которая прибыла вместе с ним. К тому же на одной лошади.

Вот тут Кристоф и смутился. Он прекрасно понимал, что если объяснить всё парой фраз, то вопросов у родных окажется еще больше. А все случившееся с ним в поездке будет выглядеть по меньшей мере предосудительно.

А то! Удалой молодец прибыл в чужую страну, соблазнил невесту тамошнего правителя, а в заключении выкрал ее и увез для собственной услады! Именно так бы все это и выглядело, если бы он рассказал нашу историю в двух словах.

Впрочем, даже если бы он добавил подробностей и не жалел эпитетов, все равно картина от этого сильно не изменилась бы. Как не смотри, а принцесса была чужой невестой. Более того – она была почти Великой княгиней, правительницей той странной земли! Ей ничего не угрожало, а все слухи о шести предыдущих женах князя Ульриха, погибших при странных обстоятельствах, могли быть просто выдумкой.

Как бы то ни было, а с точки зрения Великого князя Сагарского, да и любого здравомыслящего человека, Кристоф Завадский был преступником. Более того – чтобы выкрасть принцессу, он заколол барона Марбаха, ближайшего наперсника Великого князя! Этого сладострастного недотепу, лишившегося одного глаза в поисках удовольствий. А значит, Кристоф был обычным убийцей, и его следовало бы отправить на эшафот.

В общем, неофит мой пустился в долгие и нудные объяснения, которые только усугубили ситуацию. В результате маменька потребовала от него немедленно вернуть девицу прежнему владельцу, а самому запереться в своей комнате и тщательно подумать над собственным поведением.

Папенька на это возразил, что новое путешествие в Сагар вылезет ему в копеечку. К тому же есть большая вероятность, что Кристофа там немедленно казнят, поскольку каждое из преступлений их сына даже в отдельности тянет как минимум на виселицу. А уж в совокупности ему могут назначить четвертование, колесование, сдирание кожи живьем или еще какой-нибудь ужас, который взбредет на оскорбленный ум Великого князя.

Да и девица ничего себе, хорошенькая. С виду дурочка, конечно, и ресницами своими пушистыми машет совсем по-коровьи, но это скорее всего от непонимания языка. Зато зубы вон какие белые да крепкие! А если приглядеться, то и фигура у нее ладная, такая нарожать им может штук пять внуков, а то и шесть, пока не сгорит от горячки родильной. Но ведь не все же сгорают! Многие выживают, и живут себе потом припеваючи...

Заслышав про внуков, мадам Завадская немного успокоилась, и даже обошла вокруг принцессы, оценивая ее уже с другой точки зрения. Но быстро опомнилась, встрепенулась и заявила, что ее желание иметь внуков не настолько сильно, чтобы смириться с тем, что на их роду отныне и навсегда теперь будет сиять несмываемое пятно позора.

Папенька ей возразил, что это смотря с какой стороны посмотреть. Девица сия может и будет выглядеть в глазах двора порочной, но зато сын их Кристоф для многих предстанет совсем в новом свете. Эдаким рыцарем, совершающим подвиги по имя прекрасной дамы. А девицу потом и поменять можно, когда страсти поутихнут.

Тут уже возмутился сам Кристоф. Он заявил, что менять девицу не позволит, и вообще не понимает, как можно использовать слово «поменять» в отношении благородной дамы. Он мог бы понять, если бы речь шла о какой-нибудь крестьянке или же о колесе от телеги, но о своей невесте он так говорить никому не разрешает.

Тут и сестрица влезла, спросила не ко времени, как же братец на этой немке жениться собрался, ежели она совсем другой веры и по-нашему не бельмеса. Кристоф возразил, что вот веру как раз можно и поменять. Что в любой ближайшей церкви принцессу окрестить можно сызнова по православному обычаю. А что касается языка, то Фике оказалась весьма способной ученицей, а если возникнут какие-то трудности, то с ней вполне можно изъясняться и по-французски.

Фике понимала, что в эти минуты обсуждается ее будущее, и потому натянула на лицо свою самую дружелюбную улыбку и заявила на сносном русском:

– Я уметь плавать как рыба!

– Молодец! – сразу же похвалил ее папенька. – Но это нам не пригодится...

В общем, слово за слово, все переругались. Софи Завадская заявила, что не желает, чтобы на нее пала хоть малейшая тень из-за всех этих сомнительных событий. И еще заявила, что ее горячо почитаемый жених, лейб-гвардии майор Архаров, вряд ли оценит действия Кристофа. И если они хоть как-то поспособствуют тому, чтобы расстроить ее свадьбу, то она лично убьет своего братца, лично убьет его немку и еще кого-нибудь, кто попадется ей в тот момент под руку.

Кристоф в ответ ей громко рассмеялся. И сказал, что сестрице беспокоиться совершенно не о чем, и если горячо почитаемый лейб-гвардии майор Архаров сбежит от нее, поджав хвост, будто побитый пес, то его место быстренько займет кто-нибудь другой. Желающих найдется немало. Вот и Петруша Вяземский давеча интересовался сестрицей, а род Вяземских куда как знатнее, чем какие-то там Архаровы!

Софи заявила ему, что древность рода Архаровых подтверждена документально, в то время как эта странная девица, которую он притащил из сагарских земель, вызывает у нее серьезные вопросы. И даже если она родит дурному братцу ребеночка, то у нее, Софи Завадской, все равно останутся колебания, а уж не упырячий ли это выродок.

Маменька встала на сторону дочери, и подтвердила, что ее мучают те же самые сомнения. Папенька, впрочем, подтолкнул ее в бок и громко прошипел, что так нельзя говорить при посторонних. Что глупая немка хоть и болтает по-русски только всякую чушь, но вполне может понимать то, о чем Софи только что сказала. И может обидеться.

А маменька сказала, что ей наплевать, что на ее кто-то там может обидеться, тем более, когда речь идет о чести семьи.

Вот тогда Кристоф и вскипел. Он заявил, что не желает больше ни минуты оставаться в доме, где так относятся к его чувствам, и к чувствам той, кого он имел счастье полюбить всей душой. И что он немедленно покидает этот дом и даже кружки воды здесь не примет, хотя чертовки хочет пить!

Схватив ошарашенную Фике за руку, он решительно потянул ее к выходу. А она только и вякнула на прощание:

– Я уметь плавать!

Маменька с тяжелым вздохом махнула на нее рукой:

– Плыви уже... рыба...

Вот так и поговорили. А поскольку идти с таким солидным довеском, который представляла из себя юная ангельтинка, Кристофу было некуда, то и явился он ко мне, с большим трудом уговорив Парашку впустить его в дом.

Обо всем этом Кристоф поведал мне уже утром, едва я успел продрать глаза. Вид у него при этом был очень грустный. Было понятно, что совсем другой прием он хотел получить в доме своих родителей.

Я это понимал, и потому глубоко вздохнул, натягивая штаны.

– Друг мой Кристоф, – сказал я. – Что вы хотите от меня услышать? Что этот мир полон несправедливости, и населяющие его люди по какой-то причине не желают разделять с вами радость по поводу ваших безумных поступков? Да, это так! Но я вас об этом уже предупреждал.

– И что же мне теперь делать? – спросил Кристоф, опустив голову.

– Можете повеситься, – предложил я. – Только сперва советую зарезать свою возлюбленную. Чего ей здесь одной мучиться?

– Это не смешно, – мрачно ответил Кристоф.

Тогда я пальцами с силой схватил его за румяные щеки и встряхнул так, что он даже зашипел от боли. А я оттолкнул его и влепил тяжелую затрещину.

– Да, это не смешно! – гаркнул я. – А кто вам сказал, что будет смешно да весело? Я вообще удивлен, что вас до сих пор не арестовали и не бросили в каземат за тот политический скандал, который может вот-вот разразиться по вашей милости! Но я уверен, что это только из-за того, что Тайной канцелярии сейчас совсем не до ваших матримониальных интриг. Россию сейчас ожидают потрясения куда тяжелее...

Вид у Кристофа был такой несчастный, что мне его стало даже немного жаль.

– Однако я могу ответить на ваш вопрос, что вам теперь следует делать, – сказал я примирительно, залезая в свежую сорочку.

Кристоф сразу глянул на меня с интересом. Уверен, что именно эту фразу он от меня и ждал.

– Сегодня же мы покинем Петербург, – продолжил я. – У меня еще есть пара суток отпуска, а там еще и воскресный день прибавится.

Лицо неофита немедленно просветлело, он заметно приободрился, при этом даже став повыше ростом.

– И куда мы направимся? – полюбопытствовал он.

– Узнаете в свое время, – резко ответствовал я, облачаясь в мундир камер-юнкера. – Но советую быть готовым к отъезду в любую минуту. И предупредите об этом свою невесту... Кстати, я бы советовал вам поберечь ее честь и как можно скорее обвенчаться в любой церкви.

– Для этого ей сперва надо бы принять православие, – несмело заметил Кристоф.

Я между тем прицепил на пояс шпагу. Спросил с прищуром:

– Позвольте поинтересоваться: а вы с принцессой вообще обсуждали такую возможность?

– Да как-то не было повода, – почесав затылок, сообщил Кристоф.

Я замер, покачал головой.

– Мне просто интересно, друг мой... Какой именно повод вы ожидаете? Поймите, с той самой минуты, как вы решили расстроить свадьбу князя Ульриха, вы перестали быть обычным недорослем и превратились в мужчину. Отныне вы сами решаете есть ли уже повод, или его еще нет.

С этими словами я вышел из комнаты. Кристоф семенил за мной, всеми силами пыжась придать себе серьезный вид. Должно быть, мои последние слова его очень впечатлили, и пусть на первый взгляд в нем ничего не изменилось, но я знал, что глубоко внутри он уже все решил. И в эту минуту я был доволен своим неофитом. Убить его, конечно, мне по-прежнему очень хотелось, но я был доволен...

Утро было еще совсем раннее. Кристоф сразу проследовал на двор, а я заглянул в столовую. И был несколько удивлен, когда застал там Катерину. Она полусидела на самом краешке стола и с задумчивым видим пила ароматный кофий. Завидев меня, сразу отставила чашку. Встала, оттолкнувшись руками от стола. Я остановился перед ней, натягивая перчатки.

– Это ты там так орал? – спросила Катерина.

– Я не орал, – пояснил я. – Я учил Кристофа уму-разуму. Потому как обычным образом наука до него не доходит.

– Мне показалось, что ты его бьешь...

– Я не бил, а доходчиво объяснял прописные истины.

Катерина понимающе покивала. А потом заявила неожиданное:

– Если ты меня когда-нибудь ударишь, Алешка, я уйду... И ты никогда больше меня не увидишь.

Я опешил. Даже дара речи лишился и какое-то время глупо моргал, не в силах сказать что-либо. Между нами будто в одно мгновение выросла ледяная стена – прозрачная, невидимая, но дышащая нестерпимым холодом. А потом я и сам не понял, как упал перед Катериной на колени.

– Като... – прошептал я растерянно. – Что ты такое говоришь-то? Как же можно ударить-то тебя? Я никогда не обижу тебя, Като! И не позволю, чтобы кто-то другой обидел... Като, ты веришь мне?!

– Верю, верю! – она торопливо схватила меня за плечи и попыталась поднять на ноги. Но ей, конечно, это не удалось, уж слишком тяжелым я оказался для нее. И тогда она зашипела: – Да поднимайся же ты, вдруг кто увидит?! У нас уже есть одна девка с подпорченной репутацией, так еще и вторая появится... Вставай, Сумароков! Я верю тебе, просто предупредила, чтобы раз и навсегда снять этот вопрос.

Говоря это, она то и дело оглядывалась на распахнутые двери столовой – не идет ли кто. А у меня в голове слегка помутилось. Я почувствовал, с какой силой бьется в виске пульс, и жар охватил мою голову. Я чуть было не схватил Катерину за руку и не принялся целовать ей пальцы, но смог унять свое желание, хотя близкий запах девушки опьянил меня окончательно.

Я нехотя поднялся с колен. Не знаю почему, но я чувствовал себя виноватым. Как будто и в самом деле сделал что-то плохое.

– Ладно, Алешка, – примирительно сказала Катерина. – Я просто хотела тебя предупредить. На всякий случай, а то у вас тут нравы суровые. Если что, и пришибить можете.

Я почувствовал, как ледяная стена между нами в одночасье растаяла, и не осталось от нее ничего, лишь легкая прохлада метнулась по комнате, как бывает, когда захлопывается «тайная тропа». Но уже в следующее мгновение я понял, что никакой магии здесь нет, что это просто утренний ветерок дунул в распахнутое окно.

– Пришибить можем, – согласно кивнул я. – Но обидеть тебя – никогда!

– И на том спасибо...

Она замерла на миг, потом вдруг резко придвинулась и чмокнула меня в щеку.

– Это за что? – опешил я.

– За то, что ты такой... хороший!

Я с улыбкой коснулся пальцем место поцелуя, а потом прижал его к своим губам. Катерина рассмеялась, стукнула меня кулачком в грудь.

– Ты сегодня рано проснулась, – заметил я.

– Появились кое-какие дела, – пояснила Катерина, застегивая у меня на груди пуговицы мундира. – А ты тоже сегодня при параде, как я посмотрю. Никак на свидание собрался?

– Точно так, на свидание. С государыней Марией Николаевной. Как камер-юнкер я имею право находится во дворце у покоев их императорских величеств. Я должен с ней поговорить по интересующему нас вопросу. Ты же сама сказала: женщину не нужно предупреждать об опасности, женщину нужно от нее спасать. Этим я и собираюсь заняться... А у тебя дела какого плана? Будешь варить какое-то новое зелье?

– Почти угадал! – со смехом отозвалась Като. – Если бы ты выглянул в окно своей спальни, то увидел бы у ворот карету. Это князь Воронцов прислал за мной посыльного с запиской. Сообщает, что у него имеются некоторые проблемы медицинского толка, о которых он стесняется писать в письме, но очень надеется на мою помощь.

Я покачал головой.

– Если речь идет о Сергее Петровиче Воронцове, то не удивлюсь, что болезнь его как-то связана с его многочисленными любовными похождениями. А венерические недуги очень плохо лечатся, как я наслышан.

Катерина с озорством мне подмигнула.

– Я тоже подумала, что у него сифилис, – заявила он. – Но если он не сильно запущен, то своим пенициллином я смогу излечить его за семь дней!

– Разве это лечится? – не поверил я. – Это страшная болезнь, Като. От нее, говорят, нос отваливается.

– На самом деле, сифилис вылечить проще, чем насморк, – заверила Катерина. – Если знаешь как. – И тут же щелкнула меня по лбу. – Но имей в виду, Сумароков: это не значит, что тебе можно пускаться во все тяжкие! Не советую тебе таскать в наш дом всякую заразу!

«В наш дом»! Она сказала: «В наш дом»!

«В наш»...

В следующее мгновение я понял, что выгляжу, как ярмарочный дурачок, получивший в подарок сладкий леденец. То есть, тупо улыбаюсь во все тридцать два зуба, мотаю головой и время от времени гыгыкаю.

– Хорошо, Като, не буду!

– Кофе хочешь? Там еще осталось немного...

Я в очередной раз помотал головой.

– Мне уже пора.

– Хорошо, беги. Спасай своих женщин... А я пойду спасать своих сифилитиков. Князь все-таки!

На том мы и распрощались. Гаврила уже оседлал мне Снежку, и я в красивом черном мундире с золотыми петлицами отправился в путь. Впрочем, направлялся я не во дворец. В такую рань делать мне там было нечего – все-равно никто не допустил бы меня в покои государыни, пока она изволит почивать. Уж не знаю, крепок ли ее сон после убийства мужа, но времени терять не стоило.

Поэтому я решил сперва навестить дом лейб-медика Монсея. Тем более, что проживал Яков Фомич не столь уж далеко от дворца, чтобы было сподручнее посылать за ним в случае необходимости. Я хотел побеседовать с ним на предмет важности сохранения врачебной тайны. Хотя бы на какое-то время. Пока не встанет вопрос об избрании нового императора. Вот тогда можно будет и заявить во всеуслышание: новой династии не бывать, поскольку императрица вынашивает в своем чреве плоть от плоти убиенного государя-императора, законного наследника Российского престола!

Но покуда вопрос не возник, покуда царят повсюду безвластие и растерянность, кричать об этом не стоит. Пусть недруги государыни хоть какое время полагают, что никакой угрозы с ее стороны не исходит, что карта рода Трубецких бита. Нету больше Трубецких, кончились! А что касается вдовствующей императрицы... Так она по крови и не Трубецкая вовсе, а вообще из упырей сагарских. Никому она не интересна боле. Выделят ей скромное пособие, чтобы с голоду не подохла, а то и вовсе в монастырь отправят, с глаз долой. Чтобы не раздражала лишний раз своим присутствием.

Такая вот судьба была уготована императрице. Если бы не одно обстоятельство. Крошечное такое обстоятельство, возрастом не более трех месяцев...

Яков Фомич человек порядочный и умный, он поймет, что лишняя огласка может стоить императрице жизни.

Глава 8. О том, как утро в доме господина лейб-медика несколько не задалось

Несмотря на раннее утро, на улицах мне несколько раз повстречались гвардейские караулы. Подъезды ко дворцу были перекрыты, и проехать к нему можно было только по специальному разрешению, либо же по делам службы.

Впрочем, на этот счет я особо не переживал. Мой мундир камер-юнкера как бы сам говорил, что дела моей службы находятся именно во дворце. К тому же на одном из караулов я приметил Гришку Потемкина, который бодро отдавал команды троим солдатам.

Приближаться к караулу я не стал, но для себя отметил, что в случае надобности всегда могу воспользоваться этой лазейкой. Если вдруг моего мундира окажется недостаточно.

А пока я предпочел объезжать караулы стороной, благо, что к дому лейб-медика можно было проехать без всяких препятствий.

Со стороны парадного крыльца не было ни души, лишь откуда-то из-за угла доносилось приглушенное лошадиное фырканье.

У коновязи я спешился, привязал Снежку и прошел к дверям. Шнурка сигнального колокольчика я здесь не обнаружил, но зато на бронзовом крюке висел деревянный молоток, рядом с которым, прямо на дверном полотне, была прикручена бронзовая пластина со следами былых ударов.

Я воспользовался молотком по назначению, вернул его на крюк и стал ждать. Никто не торопился громыхать засовами и впускать меня внутрь. Возможно, в этом доме было не принято вставать в такую рань, и я с удовольствием воспользовался молотком еще раз. Никакого толку, будто вымерли все.

Вымерли...

Мне вдруг стало не по себе. Даже если Якова Фомича срочным порядком вызвали во дворец, то в доме должен был остаться кто-то из слуг. Дворецкий, например. Кухарка в конце концов! Да, и еще у господина Монсея имелась супруга. Как же ее звать-то? Елена Сергеевна, кажется. Уж она точно не отправилась бы за мужем во дворец по его врачебным делам. От медицины она была далека.

Так почему же меня никто не желает пускать в дом?

В третий раз пользоваться молотком я не стал, а просто подолбил кулаком по второй створке. И она вдруг... приоткрылась! Немного, совсем чуть-чуть, в образовавшуюся щель едва ли и палец можно было просунуть, но это означало, что засовы не были заперты.

Как у сыщика сыскного приказу, у меня немедленно возникли вполне законные вопросы: «Почему двери не заперты? А хозяева вообще в курсе, что они не заперты? Кто мог оставить их открытыми? И самое главное: с какой целью?»

Больше не раздумывая, я рывком распахнул дверную створку и шагнул внутрь.

– Хозяева, у вас тут открыто!

Слова эти, впрочем, так и застряли у меня в горле, потому что в следующее мгновение я увидел покойника. Был это, видимо, дворецкий, и лежал он на полу в нескольких шагах от дверей. Думаю, его закололи точным ударом кинжала в горло, потому что он лежал на спине, обеими руками обхватив свою шею и страшно вытаращив глаза в потолок. Под головой его растеклась огромная лужа крови, и была она совсем свежей. Убит дворецкий был не вечером, и не ночью, а буквально только что. Возможно, прямо перед моим приходом.

Мысленно выругавшись, я выхватил шпагу из ножен, быстро осмотрелся и, пятясь, прошел через залу, освещенную утренним светом сквозь многочисленные окна. У лестницы, ведущей наверх, я остановился, прислушиваясь. До меня доносился негромкий звук, но я никак не мог понять, что он означает. Какое-то тихое постукивание, раздающееся время от времени.

Тук. Потом снова: тук. Потом еще: тук. И так далее, и так далее... И еще как будто тихий такой, едва различимый шепот.

Обернувшись вокруг себя и не увидев ничего подозрительного, я заглянул под лестницу.

И увидел там человека. Он был еще жив, но уже ничто не могло помочь ему оставаться на этом свете дольше пары минут. На брюхе его зияла огромная рана, словно кто-то всадил ему кинжал в район пупка, а потом вспорол живот до самых ребер. Человек пытался зажать рану, но толку от того было немного, и мне показалось даже, что видны выпирающие наружу внутренности.

Человек лежал на спине. Одна нога его была слегка поджата, но он то и дело ронял ее на бок и снова поднимал, ронял и поднимал, ронял и поднимал. Оттого и доносилось до меня то самое мерное постукивание: тук, тук, тук. Дышал человек очень быстро и мелко, явно уже из последних сил. Вероятно, это была уже агония. Одет он был в ливрею лакея.

Еще раз кинув по сторонам быстрые взгляды, я присел над умирающим. Он смотрел на меня очень жалобно, и с какой-то надеждой, словно просил, чтобы я помог ему. Но как можно помочь человеку, в которого уже вцепилась всеми когтями и зубами сама смерть?

– Где? – только и спросил я. Тихо так спросил, почти шепотом.

Ответить мне человек не смог, только одними глазами указал на лестницу. Да так и замер в неподвижности. А потом обмяк, как будто из него воздух вышел. Преставился, бедолага.

Я закрыл ему глаза и прижал нижнюю челюсть, чтобы он не окоченел с открытым ртом. И сразу метнулся к лестнице. Взлетел на нее в несколько прыжков, стараясь касаться ступеней лишь самыми носками.

Лестница выводила к началу широкого белого коридора с комнатами по левую руку. Первая комната оказалась пустой и выглядела так, словно в нее уже давно никто не заходил. Занавески на окне были задернуты, постель заправлена, стул задвинут под стол, на котором не было абсолютно ничего.

Я кинулся в следующую комнату. А вот она явно являлась жилой. Подушки на кровати скомканы, одеяло свисает едва ли не до пола. И тоже не видать никого. Я уже хотел было бежать дальше по коридору, как вдруг заприметил, как из-под кровати быстро высунулись чьи-то пальцы, схватились за свисающий угол одеяла и натянули его пониже, чтобы лучше прикрыть щель между полом и дном кровати.

Я немедленно подошел, присел и откинул одеяло в сторону. Заглянул по кровать. Оттуда на меня смотрели испуганные глаза уже немолодой женщины, простоволосой и в ночной рубашке.

– Пожалуйста... – сдавленно пробормотала она. – Не убивайте, прошу вас... Только не убивайте...

– Камер-юнкер Сумароков, – коротко представился я. – Елена Сергеевна, где Яков Фомич?

– Там... там... – несчастная госпожа Монсей помахала ладошкой влево, показывая, что мне следует идти дальше по коридору. – Он побежал в кабинет за пистолетом, а мне велел спрятаться...

– Будьте здесь, – приказал я. – И не высовывайтесь.

Я снова выскочил в коридор. Вряд ли кабинет находится рядом с супружеской спальней, а значит мне нужна последняя комната в этом коридоре. Вон и двери в нее распахнуты. И оттуда доносятся какие-то звуки.

Слишком сильно разогнавшись, я проскользил по мраморному полу и едва не проскочил мимо кабинета. Но схватился за косяк и ворвался внутрь.

Передо мной находились двое. Первого я признал сразу же, да и негоже было камер-юнкеру не знать лейб-медика в лицо. Веки у Якова Фомича были слегка припухшими и делали его глаза слегка похожими на рыбьи. Скулы были округлыми, а лоб очень высоким – залысина достигала едва ли не самой макушки. Был господин Монсей бос и в одной лишь ночной рубашке, и вид имел совсем растерянный.

Второго человека я не знал. Одет он был во все черное, похожий на черта, выпавшего из каминной трубы. И даже лицо у него было сильно смуглое, темно-коричневое. Но самое главное, что меня поразило – это его глаза.

Один-то глаз у него был нормальный, светло-голубой, кажется, а вот второй... Он был змеино-желтого цвета и смотрел криво в сторону, куда-то в стену. И ощущение от этого было очень неприятным, потому что мне и самому хотелось посмотреть туда же, но вместе с тем я понимал, что отводить взгляд от этого странного господина не стоит. Тем более, что в руке он сжимал длинный кинжал, лезвие которого было перепачкано в крови.

Я немедленно направил на него шпагу и встряхнул ею.

– Брось кинжал! – гаркнул я. Да так, что сам едва не оглох от собственного крика, что было не удивительно, потому как до того момента во всем доме стояла полнейшая тишина.

Незнакомец с желтым глазом презрительно скривил рот. Можно было бы сказать, что он вперил в меня взгляд, но я в этом совсем не был уверен, поскольку глаза его смотрели куда угодно, но только не на меня. И это очень путало.

– Ты кто такой, щенок? – спросил незнакомец.

Чувствовался в его голосе какой-то акцент, но был он совсем слабым, едва уловимым. Если бы меня попросили его воспроизвести, то я скорее всего и не смог бы.

– Брось кинжал!

Я сделал короткий выпад, совсем не имея целю проткнуть незнакомца, а желая скорее его просто напугать. Но он даже не отшатнулся. Пуганный уже, наверное, был. И не раз. В ответ он подбросил свой кинжал в воздух, ловко перехватил его за лезвие и резко метнул прямо мне в лицо.

– Бросил! – сказал он с усмешкой.

Уж не знаю, чем я так угоден оказался господу богу, что он меня уберег от страшного удара, но я неким не зависящим от меня чудом, успел уклониться. И глазами почувствовал плотный поток воздуха, распоротого летящим клинком. И буквально сразу услышал тупой звук, с каким кинжал воткнулся в стену. Оборачиваться, чтобы взглянуть, насколько глубоко он воткнулся, я не стал. А вместо этого кинулся прямо на незнакомца.

Я рассчитывал покончить с ним одним ударом. Тем более, что теперь он был без оружия, а идти с голыми руками против обнаженной шпаги мог разве что безумец. А этот незнакомец с желтым глазом вряд ли был безумцем.

С желтым глазом... Постойте... Кривой незнакомец с желтым глазом! Черт меня подери, да это же Батур! Тот самый слуга светлейшего князя, с которым мой Гаврила говорил около усадьбы сиятельного князя Бахметьева в ночь кровавой ассамблеи. И тот самый, о котором меня предупреждал генерал-полицмейстер Шепелев, что-де он может плеткой своей теленку шею сломать.

Теленку! Шею!

Надо бы покончить с ним поскорее, пока он и до моей шеи не добрался...

Я ударил, но Батур легко увернулся, бросил в меня стул и одним прыжком перелетел через огромный рабочий стол господина Монсея. Я поймал стул и отшвырнул его в сторону, нечаянно сбив с ног самого Якова Фомича.

А Батур, не теряя времени, распахнул плащ, сдернул с пояса скрученную кольцами плеть и одним движением размотал ее.

«Сломал теленку шею...» – вновь вспомнилось мне.

Интересно, а у меня шея крепче, чем у теленка? И какой теленок имелся в виду – новорожденный, или уже подросший? Между прочим, это важно! Новорожденному теленку, пожалуй, и я шею сломать смогу. Никогда не пробовал, конечно, но мне так кажется. А вот подростку вряд ли шею плеткой перешибешь...

Впрочем, к черту телят! И больших, и малых! Я должен прикончить этого Батура, пока он не прикончил меня, как того самого теленка!

Я вскочил на стол и пинком отправил в Батура тяжеленное пресс-папье. Оно угодило ему в плечо, и он даже зарычал от боли. А я ударил шпагой наотмашь, как топором, намереваясь попасть противнику по шее. Но Батур отскочил, перепрыгнул через сидящего на полу лейб-медика и остановился у двери, поигрывая плетью. Потом сделал рукой короткое резкое движение, и плеть сразу будто выстрелила.

Она не достала до меня, но удар пришелся по столу, и тот даже подпрыгнул – до того мощным получился этот удар. Увидев на темной столешнице светлый след от этого удара, я сразу понял, что все эти истории со сломанными телячьими шеями вовсе не были выдумками. Не удивлюсь, если и не теленок то был вовсе, а вполне себе взрослый бычок!

Я спрыгнул со стола и сразу же сделал великолепный выпад, намереваясь достать Батура самым острием шпаги. И достал бы, если бы не его плеть. Он взмахнул ей одновременно с моим выпадом, зацепил клинок, и удар пришелся в дубовый книжный шкаф. Я испугался даже, что клинок сломается пополам, но он выдержал.

Да-а, не так-то просто сражаться в тесном кабинете! Это вам не фехтовальный зал, и тем более не Волково поле – здесь не разгуляешься. Размахивать шпагой так, как тебе заблагорассудится, не получится. Одно только успокаивает, что и плетью тут особо не помашешь. А чтобы шею сломать, так поди размах хороший нужен. Без хорошего размаха шею не сломать. Теленку, во всяком случае...

Я снова сделал выпад, не столько желая зацепить противника, сколько лишая его возможности оценить ситуацию. Он отпрыгнул. Схватил за спинку мягкое приземистой кресло, стоящее у стены, и швырнул его в меня.

Попал! Это было совсем не больно, но кресло оказалось гораздо массивнее, чем выглядело на первый взгляд, и потому я рухнул на пол вместе с ним. Я ежесекундно ожидал услышать оглушающий щелчок и почувствовать, как плеть перерубает мне кости, и потому весьма проворно нырнул под стол, отпихнув от себя кресло.

Послышался щелчок. Я приготовился услышать удар, но его все не было.

Да и ладно!

Столь же быстро я выскочил с противоположной стороны стола и сразу увидел Якова Фомича. Он все так же стоял на коленях, но теперь вокруг его шеи была обвита туго натянутая плеть, а стоящий у дверей Батур тянул ее, тянул на себя, пытаясь толи задушить несчастного лейб-медика, толи свернуть ему шею. Лицо господина Монсея раскраснелось, опухло, глаза вылезли из орбит, а с губ свисали клочья пены, как у загнанной лошади. Руками он вцепился в плеть, пытаясь ослабить ее давление на себя, но Батур был гораздо сильнее, и в конце концов Яков Фомич не выдержал.

Он с хрипом завалился на пол, и Батур совсем было собрался дернуть плеть, чтобы покончить с лейб-медиком, но тут вмешался я со своей шпагой. Сталь свистнула, плеть разлетелась на две половины, и Батур с грохотом вывалился в коридор. Перемахнув через валяющийся под ногами стул, я выскочил из кабинета следом за ним.

Удар шпагой! Сначала я подумал, что проткнул его-таки, и даже вскрикнул от радости, но он сорвал с себя продырявленный плащ и бросил его мне в лицо. Я замахал руками, пытаясь избавиться от него, а когда избавился-таки и снова смог обозревать происходящее, то увидел, что Батур уже почти добежал до лестницы.

– Стой! – закричал я, бросаясь следом за ним. – Я сыщик сыскного приказа, я приказываю вам остановиться, сударь!

Где уж там! Батур и не думал меня слушать. Когда я выскочил на лестницу, он был уж внизу. Замерев на мгновение на последней ступеньке, он повернулся ко мне и, как мне показалось, его кривой желтый глаз сверкнул дьявольским огнем.

Прищурившись, он дунул в мою сторону, и я увидел, как замутился воздух в тугой струе, стремительно рванувшейся ко мне. Я понимал, что никакой опасности для меня это не представляет, что это не больше, чем просто показной эффект, но все же непроизвольно уклонился.

Заметив это, Батур злобно ухмыльнулся и бросился к выходу. Он перескочил через труп дворецкого и уже оказался в дверном проеме, когда я решился сделать то, чего никогда ранее не делал в чужих домах. Особенно если там находились посторонние люди.

Я использовал магию. Почему-то в тот момент мне казалось это очень правильным решением, и может быть даже единственно возможным.

Прошептав короткое заклинание, я махнул рукой вслед убегающему убийце. Дымная полоса, увенчанная искрящимися силовыми линиями, скрученными в тугой кокон, метнулась ему в спину. По моему плану, она должна была сбить его с ног и даже лишить сознания на какое-то время, за которое я мог бы без лишней спешки отыскать в этом доме подходящую веревку, вернуться к выходу и связать Батуру руки.

Но не тут-то было! Должно быть, на него было наложено какое-то защитное заклинание, против которого моя простейшая эфирная магия оказалась бессильной. Не долетев до Батура всего несколько шагов, дымная полоса вдруг изогнулась и ушла резко в сторону. Искрящийся кокон врезался в мраморный пол под окном и со звонким хлопком разлетелся на мириады блистающих золотых шариков. Со звоном они запрыгали по полу, в один миг усеяли его сплошным мерцающим ковром, но столь же быстро и растаяли без всякого следа. Лишь легкий туман завис над полом еще на несколько мгновений. Но потом и он исчез, будто ничего и не было.

В дверях Батур замер. Обернувшись, снова направил в мою сторону свой кривой взгляд. И я понял, что он улыбается. А потом он выскочил наружу и пропал из вида.

Я рванул вниз по лестнице, преодолев ее всего за три гигантских прыжка. Обежал труп дворецкого и выскочил следом за Батуром. Покрутил головой влево-вправо, силясь понять, куда он мог деться, но потом за углом дома услышал грохот колес и копыт по мостовой, и вопросов у меня не осталось.

Изо всех сил я побежал вдоль дома, на углу резко остановился. Экипажа уже не было видно. Вероятно, он свернул в один из проулков. Разглядеть его я не успел, но нисколько не сомневался, что это была та самая черная карета, которую Гаврила видел у особняка Бахметьева. А, впрочем, мало ли экипажей имеется в распоряжении Тайной канцелярии? Думаю, предостаточно.

Продолжать погоню не имело никакого смысла, особенно если у меня в планах не было стать посетителем застенков Тайной канцелярии. Ничего подобного я, разумеется, не желал, и потому поторопился вернуться в дом. Старательно закрыл за собой входные двери и вновь поднялся на второй этаж.

Лейб-медика я все так же нашел в его рабочем кабинете, разгромленном и обезображенном. Яков Фомич уже смотал у себя с шеи перерубленный кусок плети. След от нее остался порядочный, такой бывает у удавленников, когда их достают из петли. Думаю, еще немного, и господину Монсею пришел бы конец. Батур либо свернул бы ему шею добрым рывком, либо выволок бы из кабинета и столкнул бы вниз, не снимая с него плети. В обоих случаях исход был бы один: сломанная шея.

Яков Фомич не теленок, конечно, но это уже не имело бы никакого значения. Тайна «интересного положения» императрицы погибла бы вместе с ним.

Глава 9. Маленький домик на окраине города и ментальная разведка

Спрятав шпагу в ножны, я подбежал к сидящему на полу господину Монсею и помог ему поняться на ноги.

– Как вы, Яков Фомич? Все в порядке? Как ваша шея? Цела?

– Да цела шея, цела! – прохрипел лейб-медик. – Это был Батур, сукин сын, я признал его! Он один из людей светлейшего князя...

– С таким-то глазом трудно остаться неузнаваемым, – согласился я.

– Но зачем он вломился в мой дом? – морщась и растирая шею, спросил Яков Фомич. – Неужели от щедрот светлейшего так скудно живется, что его люди решаются на грабеж? Да я же его в порошок сотру!..

Тут Яков Фомич болезненно закашлялся. Потрогал пальцами горло.

– Взгляни, Алексей Федорович, не повредил ли он мне кадык? Больно так, сил нет...

Я пристально осмотрел его.

– Да, кажись, не повредил... Полоса только красная от плетки осталась. Но вам очень повезло, Яков Фомич. Еще немного – и поминальную пришлось бы заказывать! Только вот что я вам скажу: не о мести вам сейчас думать нужно, а о том, как жизнь свою спасать. И делать это следует немедленно, потому как уже через пару часов я за нее не дам и ломанного гроша.

Монсей в удивлении замер, а затем повернулся ко мне всем туловищем – потому, наверное, что крутить шеей ему пока что было весьма болезненно.

– Что ты имеешь в виду, камер-юнкер? – спросил он непонимающе. – Это же прыщ подлый, а я лейб-медик, я саму государыню врачую! И покойного императора врачевал!

– Никого врачевать вы больше не будете! – заявил я жестко.

Яков Фомич уставился на меня с вопросом в глазах. И должно быть, сперва хотел ответить мне что-то резкое, но увидел в моем взгляде нечто, что ему совсем не понравилось. И ничего не сказал. Лицо его вдруг потемнело.

– Если вам дорога ваша жизнь, и жизнь вашей супруги, которая в эту минуту плачет от страха под кроватью в вашей спальне, то вам надлежит немедленно покинуть Санкт-Петербург, Яков Фомич... Только сначала ответьте мне на один вопрос: кому еще, кроме графини Румянцевой, вы успели рассказать о беременности государыни Марии Николаевны?

– Так ведь... – начал было Яков Фомич, но резко замолчал. – Но я же... – продолжил он, однако снова смолк.

– Ну! – требовательно подстегнул его я.

Лейб-медик молитвенно сложил руки на груди.

– Ей-богу, из посторонних графиня была единственной! Я и не хотел ничего говорить, это случайно вышло! Проговорился без всякого злого умысла...

– Вы сказали «из посторонних», – эта оговорка Монсея не ускользнула от моего внимания. – Так скажите мне, кого в таком случае вы не считаете посторонним?

Яков Фомич пошатнулся, но придержался за край стола. Взял с него чудом уцелевший графин с водой, выдернул стеклянную пробку и сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка. С грохотом вернул на стол.

Нижняя губа у него отвисла, с нее свисала неприятная слюна. Впрочем, Яков Фомич тут же утерся рукавом.

– По действующему регламенту данную информацию я должен был немедленно донести до сведения государя, – сообщил от, дыша с хрипотцой. – Во вторую очередь, или же в отсутствие его величества, я обязан доложить о сим факте светлейшему князю Черкасскому.

Вот так. Черт бы вас подрал, Яков Фомич, с вашими регламентами! Черт бы вас подрал...

Но вслух этого господину Монсею я, само собой, сказать не мог. Поинтересовался только:

– И вы доложили?

– Разумеется доложил! Как же я мог ослушаться? Это мой первичный долг!

Ответ прозвучал совсем неискренне, словно лейб-медик совершил какой-то проступок, а сейчас пытался за него оправдаться. Фальшиво прозвучал, в общем. И я не сдержался. Оскалился и буквально прошипел сквозь зубы:

– Ваш первичный долг, Яков Фомич: заботиться о здоровье государыни! Все остальное вторично...

Впрочем, я тут же смягчился. Не дозволено камер-юнкеру указывать лейб-медику каким образом ему следует исполнять свои служебные обязанности. Поэтому я спросил, уже более мягким тоном:

– Скажите мне, Яков Фомич, а еще кому-то, кроме светлейшего князя, вы говорили о состоянии императрицы?

Монсей замотал головой:

– Никак нет, Алексей Федорович! Ни единой душе!

– Даже уважаемой Елене Сергеевне, супруге своей?

– Даже ей, уверяю вас! Мы с Еленой Сергеевной вообще о моих служебных делах никогда и не беседуем даже. Нет у нее такого интереса, о чужих болячках слушать...

– Это хорошо. Но это еще не означает, что она в безопасности.

Яков Фомич тяжело сглотнул и сразу сморщился, схватившись за кадык.

– Что вы имеете в виду? Я не совсем понимаю...

– А вы полагаете, что Батур явился в ваш дом случайно? Находясь в услужении у светлейшего, он настолько нуждается в деньгах, что решил заняться грабежами? Не смешите меня! Он уже перерезал глотку вашему дворецкому и запорол лакея. Следующими должны были стать вы с Еленой Сергеевной, и лишь мое своевременное появление спасло вас от расправы... Вы хотя бы осознаете сей факт?

Монсей на какое-то время задумался. Еще раз глотнул воды из графина.

– И что же мне делать? – спросил он. – Вы можете мне это сказать, Алексей Федорович?

Хм... Сказать-то я могу, но вот что-либо гарантировать – это вряд ли, Яков Фомич, это вряд ли...

– У вас найдется секретное местечко, где вы могли бы схорониться до поры до времени вместе с супругой? – поинтересовался я. – Желательно, чтобы оно находилось за пределами Петербурга, и о нем не знал никто из ваших знакомых.

Лейб-медик ненадолго задумался. Как-то очень уж виновато глянул на меня из-под бровей и спросил в свою очередь:

– Алексей Федорович, я могу вам довериться?

Ох уж мне эти медики! Как тяжело иной раз бывает с ними общаться...

– Вы уже доверились мне, Яков Фомич. И в любом случае вам некуда деваться. Если вы не послушаете моего совета, то вскоре вас найдут со сломанной шеей или же вскрытым брюхом. Вы уже видели своего лакея под лестницей? Батур делает это с удивительной легкостью! И если вы рассчитываете пожаловаться на него светлейшему, то я могу сказать на это только одно: это крайне плохая идея, Яков Фомич.

– Хорошо, хорошо! Я вас понял... Я это спросил лишь потому, что имею маленькую интрижку на стороне с одной очень милой девицей, и для рандеву уже почти полгода снимаю небольшой домик на самой окраине Петербурга. В такой местности, где меня никто не признает. Тем более в городской одежде и без парика... Как вы полагаете: этот домик сгодится для того, чтобы переждать бурю?

Маленькая интрижка? Ах ты ж, Яков Фомич, ах ты ж старый развратник! Вот никогда бы не подумал. Впрочем, на первое время лучше и не придумать. Светлейший может догадаться, что лейб-медик с перепугу бросится бежать из города, и отдаст приказ усилить караулы на дорогах, ведущих прочь из столицы. Там-то его и схватят, тепленьким.

А переждать недельку-другую можно и в домике для рандеву. Так я и сказал Монсею:

– На первое время сгодится и домик для ваших тайных рандеву. Главное, чтобы они действительно были тайными, а не являли собой секрет Полишинеля, известный всем и каждому.

Я слишком мало вращаюсь при дворе, чтобы быть осведомленным о всех его сплетнях, и потому не могу судить о том, насколько надежным является это убежище. Как знать: может за спиной лейб-медика уже весь свет судачит о том, что господин Монсей тайком водит молоденьких девиц в маленький домик на окраине города...

– Об этом домике никто не знает, – заверил меня Яков Фомич. – Я снял его сроком на один год под именем купца Одинцова Петра Романовича. Был у меня такой знакомец в Москве, но мы уже давненько с ним не общались. Так что вряд ли кто-то сможет заподозрить, что это домик на самом деле снимаю я.

– Отлично! – согласился в конце концов я. – Думаю, это будет подходящим решением. Советую вам немедленно отправляться в дорогу. И не берите с собой слишком много вещей, лишь только самое необходимое. И деньги. Имея хороший запас денег, всегда можно купить то, что забыл прихватить впопыхах.

Видя, что господин Монсей не торопится выполнять мои указания, я хлопнул в ладоши и раскинул руки в стороны.

– И поскорее, Яков Фомич! Прошу вас, поскорее! Если вы думаете, что можете позволить себе не торопиться, то вы ошибаетесь. Я боюсь, что мы уже опоздали.

Лейб-медик согласно кивнул и кинулся прочь из кабинета. Но на пороге замер и вновь обернулся ко мне.

– А как же быть с моими делами? Сегодня около полудня, например, в церкви Святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы состоится богослужение во спасение души почившего императора. Я собирался там быть. Да и пациентов у меня хватает, а это, знаете ли, не простые люди, все из высшего света!.. И как долго мне прикажете пребывать в том домике? Меня скоро хватятся, начнут искать, и делать это будет не только светлейший. Вы же понимаете, Алексей Федорович, у меня есть не только враги, но и друзья!

Я помотал головой:

– Нет у вас больше друзей, Яков Фомич. Все они, как только почуют, что запахло жареным, отрекутся от вас, как апостол Петр от господа нашего Иисуса. Но в отличие от апостола Петра они никогда не раскаются в этом, и предадут вас при первом же удобном случае... С этой самой минуты вы больше не должны верить никому, ясно вам?

– Ясно, Алексей Федорович. И даже вам?

– Можете и мне не доверять. Так для вас будет даже надежнее, а мне плевать.

Лейб-медик дернулся было за порог, но вновь остановился. Снова повернулся ко мне.

– Позвольте еще спросить... Почему вы мне помогаете?

Я немного помедлил с ответом, потому как и сам толком его не знал.

– Знаете, Яков Фомич, – медленно начал я, старательно подбирая слова, – однажды в детстве, в нашем имении под Новгородом, я увидел, как деревенские мальчишки идут на реку топить щенков. Сука ощенилась, да приплод оказался необычно большим. Хозяин решил оставить одного кобелька, а остальных отдал сыновьям, чтобы они их утопили. Мальчишки сунули их в мешок и закинули в омуток неподалеку от берега. Но в мешке еще оставался воздух, и он сразу не потонул. Щенки в нем бились, трепыхались беспомощно, скулили отчаянно. И я тогда прыгнул в этот омуток и вытащил оттуда сей скорбный мешок...

– Вот как? – слушая меня с интересом, сказал Монсей. – А что же мальчишки?

Неопределенно разведя руками, я ответил:

– А что мальчишки? Хотя и маленький, но все-таки я был их барином... Они перепугались, прыгнули в воду следом за мной, вытащили меня вместе с мешком на берег. Так что я и сам не утоп, и щенков спас.

– Выходит, я для вас сейчас, что те щенки?

– Если вас это устроит, то выходит так, Яков Фомич.

– Мда-а-а, – протянул лейб-медик. – И что же с ними сталось потом?

– А потом их все-равно утопили, Яков Фомич, – признался я. – Только я об этом проведал уже гораздо позже, лишь на следующее лето.

– Мда-а-а, – снова протянул лейб-медик. – Почему-то мне не очень нравится эта история. Хорошо, побегу собираться. Чтобы вы на следующее лето на прознали, что меня все-равно утопили...

И господин Монсей покинул, наконец, свой кабинет. Я тоже вышел в коридор, проследил за шаркающим по мраморному полу лейб-медиком, пока он не скрылся в своей спальне, и только затем спустился вниз. Выйдя из дому, отвязал от коновязи Снежку, сел верхом и отправился во дворец.

Возвращаться к караулу, где командовал Потемкин, я не стал. На ближайшем карауле меня и без того пропустили – по мундиру признали во мне камер-юнкера. Командир проворчал только:

– Нечего там нынче камер-юнкерству делать. Государыня в трауре.

– Мой долг находиться у нее под рукой, дабы исполнить любое ее поручение, – ответствовал я, ничуть не кривя душой.

– Это долг каждого дворянина, – ответил командир и сделал знак своим солдатам. – Пропустите!

Мне немедленно освободили дорогу. Далее я следовал абсолютно беспрепятственно, и уже через четверть часа подъехал ко дворцу. На площади было настолько тихо, что я и не понял сразу, что здесь буквально повсюду стоят вооруженные гвардейцы. И по всему периметру, и у каждой дорожки, ведущей вглубь парка. Оно и понятно – в связи с убийством императора меры безопасности здесь были чрезвычайно усилены. Хотя, чем сможет помочь гвардеец, даже хорошо вооруженный, против магии?

Черт меня подери, он даже и не поймет, что его околдовали! С первого взгляда ничего не изменится – он будет стоять по стойке смирно, моргать и даже зевать время от времени, но вот замечать уже ничего не сможет, как и реагировать на какие-либо события. И когда его спросят: «А не случилось ли, Иван, за время твоего дежурства чего-то необычного?», он только пожмет плечами: нет, мол, все было тихо и спокойно. Даже если прямо у него на глазах вырежут всю императорскую семью вместе с фрейлинами и лакеями.

Впрочем, едва я успел спешиться, как ко мне откуда ни возьмись подскочил рослый слуга, принял у меня поводья и без лишних слов повел Снежку в сторону конюшен. Она тут же нагадила прямо посреди площади, и словно из-под земли вырос еще один лакей. Он моментально все за ней прибрал в специальное ведро. Что уж тут говорить: дворовое хозяйство во дворце работало слаженно! Даже не смотря на все трагические обстоятельства. Корабль, как говорится, плыл, и сбить его с курса было не так-то просто...

К дверям на высоком парадном крыльце вели две закрученные полукругом лестницы, вдоль каменных перил которых тоже стояли гвардейцы. Судя по мундирам, это был Семеновский полк. У меня там было много знакомцев, да и командовал им Семен Петрович Шепелев, родной брат моего генерал-полицмейстера...

Кстати, как он там поживает, интересно? Странно, что в связи с известными событиями он до сих пор не прислал ко мне с нарочным письмо, в котором сообщалось бы о моем отзыве из отпуска. Мне кажется, что в сложившихся обстоятельствах все государевы службы обязаны были прийти в полную готовность. Отменить все отпуска и выходные, мобилизовать все резервы вплоть до особого распоряжения.

А уж кто его там будет отдавать, это самое распоряжение – это уже дело десятое...

Пройдя в светлый прохладный зал, я сразу прошел к главной лестнице, ведущей на второй этаж дворца. От внимания моего не ускользнуло, что у лестницы дежурят два кавалергарда. Такого давненько не бывало. Кавалергардию основал еще дед убиенного императора в качестве личной почетной охраны. Брали туда исключительно самых рослых и крепких дворян, прошедшие пекло настоящих сражений. Даже рядовые набирались из обер-офицерства, а капитаном их был сам государь-император.

Однако позднее значение кавалергардии снизилось, и при Алексее Петровиче, батюшке нашего государя, она и вовсе была расформирована. Но потом, когда на престол уже взошел Михаил Алексеевич, и управлять всеми делами взялся светлейший князь Черкасский, кавалергардия вновь была восстановлена. И даже стала частью императорского летучего корпуса.

Формальное командование полком на это раз взял на себя сам светлейший, и по сути с той поры этот полк стал не столько почетной охраной императора, сколько личной гвардией самого светлейшего. И потому в императорском дворце увидеть кавалергарда было сложно, а вот у дворца светлейшего их было хоть пруд пруди. Они считали себя кем-то вроде опричников Ивана Грозного, хотя светлейший, который не терпел никакого своевольства, при этом установил в полку жесточайшую дисциплину. Так что встретить кавалергарда в каком-нибудь трактире, пьяным и дерущимся с кем-нибудь из гвардейцев, было практически невозможно.

И еще я подозревал, что среди кавалергардов имелось немало магов. Запрет светлейшего на чародейство явно был односторонним, сам же он желал иметь столь мощное оружие при себе. И в готовности. Держал порох сухим, так сказать...

Я проследовал мимо стоящих у лестницы кавалергардов, прошел полукруглой залой, увешанной картинами голландских и итальянских живописцев, и свернул в широкий светлый коридор. Одна сторона его была усеяна широкими арочными окнами, выходящими на дворцовую площадь, и через каждые двадцать шагов здесь тоже стояла стража.

У приемной комнаты перед покоями императрицы была выставлена охрана сразу из четырех кавалергардов. Ими командовал офицер – громадный такой детина с великолепными закрученными кверху усами. Завидев меня, он немедленно подошел, закрывая дальнейший проход.

– Камер-юнкер Сумароков, если не ошибаюсь? – сказал он, и я заприметил на него губах легкую усмешку.

– Точно так, – с легким наклоном головы ответствовал я.

– К сожалению, государыня в трауре и никого не желает сегодня видеть.

Этого и следовало ожидать. Конечно, я никак не думал, что у покоев императрицы наткнусь на кавалергардов светлейшего, но и на то, что увижусь с государыней без всяких на то препятствий тоже особо не рассчитывал.

– Мой визит имеет тему, весьма важную для здоровья Марии Николаевны, – сказал я настойчиво. – Прошу доложить и дождаться ответа ее императорского величества. В случае отказа, я немедля удалюсь.

Офицер вдруг прищурился и посмотрел мне в глаза столь пристально, что мне даже стало немного не по себе. Я буквально почувствовал, как он проник мне в разум и шарит где-то в его чертогах, пытаясь найти там нечто интересное для себя.

У магов это называется «метальной разведкой». Поверхностное исследование памяти того человека, кто представляет для мага определенный интерес. При наличии некоторого навыка можно было рассмотреть в голове у подопытного множество примечательных моментов.

А уж в моем случае – и подавно.

Глава 10. Долг каждого порядочного дворянина

Сей офицер, несомненно, был магом. И специализировался он именно на ментальной разведке. Возможно, именно потому его и поставили к покоям императрицы, чтобы знать истинную цель визита любого из посетителей.

Я же очень не хотел, чтобы истинная цель моего визита стала известна кому бы то ни было, кроме императрицы. А уж тем более светлейшему. И потому, не меняя выражения лица, сделал некоторое усилие, чтобы поставить защиту на те уголки своей памяти, доступ в которые считал нежелательным.

Странно, но мне это удалось с первого же раза, хотя никогда ранее я подобному не подвергался. Если не принимать в расчет, конечно, «открытую книгу», но то была процедура несколько иного свойства.

Разумеется, было бы гораздо проще поставить защиту на все свое сознание целиком – повесить, так сказать, один большой замок, вскрыть который было бы чрезвычайно сложной задачей. Этому я научился у куратора Амосова без особого труда. Но имел сей способ и обратную сторону. Наткнувшись на такую беспардонную защиту, «ментальный разведчик» мгновенно понял бы, что перед ним находится маг, способный выставлять подобные заслоны.

Меня могли арестовать прямо на месте. А это, надо сказать, не входило в мои планы на ближайшее будущее. Именно поэтому я просто выставил неприметные заслонки, которые могли бы сбить с толку «ментального разведчика» и запутать его в чертогах моего разума. При этом сам я остался бы вне подозрений.

Уж не знаю, как мне это удалось! Не имея ни малейшего опыта в расставлении подобных «заслонок», я тем не менее абсолютно точно знал, что и как следует делать. Словно как-то подсказывал мне изнутри. Удерживал от ошибочных шагов и вместе с тем подталкивал к верным поступкам. И уже скоро я понял, что не просто пытаюсь угадать, а совершенно точно знаю какие действия следует предпринять, чтобы успешно противиться вторжению в свой мозг чужого разума.

Сила двух демонов кипела во мне, мгновенно находя нужные решения. И я вдруг с абсолютной отчетливостью понял, что даже если и сделаю какой-то неправильный шаг, если этот суровый кавалергард сумеет распознать во мне чародея – мне ничего не грозит. Я смогу сделать так, чтобы сей офицер замолчал навеки, и при этом сам останусь вне всяческих подозрений.

Он был не в силах воевать с двумя демонами одновременно. Раскрыв мою личность, он был бы обречен забрать это знание с собой в могилу. Стоит ему лишь увидеть в моей памяти то, что видеть ему не полагается, стоит только сделать один неверный шаг...

Но бог миловал. Не меня – его.

Не найдя в моих воспоминаниях ничего для себя интересного, офицер наконец оторвал от меня взгляд своих едких глаз, приоткрыл двери приемной комнаты и одними пальцами сделал знак кому-то, кто там в настоящий момент находился.

Некоторое время спустя из комнаты вышла камер-фрейлина Екатерина Голицына и уставилась на меня вопросительно. Было ей уже лет около двадцати семи, была она белокура и светлокожа, с прямым носом и большими немного печальными глазами. При дворе она имела вес весьма солидный, и я подумал, что мне сейчас весьма кстати тот факт, что я всегда был у нее на хорошем счету.

– Слушаю вас, Алексей Федорович, – сказала она. – Надеюсь вы понимаете, что ваш визит совершенно не ко времени, и тема его должна быть чрезвычайно важной. В противном случае государыня не сможет вас принять.

Я поклонился.

– Разумеется, я это понимаю, Екатерина Дмитриевна. Я бы никогда не осмелился беспокоить Марию Николаевну в столь тяжелый для нее час, если бы не важность того известия, которое я ей принес. Прошу доложить императрице, что визит мой не имеет к политике никакого отношения. Он носит чисто медицинский характер и очень важен для здоровья самой государыни.

Камер-фрейлина Голицына как-то странно посмотрел на меня, словно не могла взять в толк то, что я ей только что сказал. Потом кивнула и вновь исчезла за дверью.

Мельком глянув на офицера, который на время нашего с камер-фрейлиной разговора почтительно отошел в сторону, я неспешно прошелся вдоль дверей.

Что ж, если императрица изволит принять меня сейчас, то это будет победой. Крошечной пока еще, но победой. А уж удастся ли мне убедить ее в том, что жизнь ее висит на волоске, это уже будет зависеть от моего собственного красноречия.

Я постараюсь быть убедительным. Очень сильно постараюсь. Потому что забота о жизни своей государыни – долг каждого порядочного дворянина.

Но если она все же не проникнется моей обеспокоенностью, если прогонит меня прочь, тогда... Впрочем, тогда я не знаю, что мне делать. Да и думать об этом сейчас пока не в силах.

Спустя несколько минут двери приемной комнаты вновь приоткрылись и в коридор вновь вышла камер-фрейлина Голицына. Я сразу прервал свой променад вдоль дверей и замер в ожидании.

– Алексей Федорович, – сказала камер-фрейлина, – мне удалось убедить государыню принять вас. У вас есть несколько минут, потом Мария Николаевна изволит начать утреннюю молитву.

«Мне удалось убедить»... Как правильно все же Екатерина Дмитриевна сформулировала свой ответ! Я уверен, что ни в чем она и не пыталась убедить императрицу, просто лишь поставила в известность, что-де камер-юнкер Сумароков настойчиво добивается аудиенции и говорит, что это весьма важно для ее, императрицы, здоровья.

Учитывая, что никогда прежде камер-юнкер Сумароков не напрашивался на аудиенцию и тем более не имел никаких сведений относительно ее здоровья, сам факт этого визита не мог не заинтересовать императрицу. И она выделила для камер-юнкера Сумарокова несколько минут своего драгоценного времени.

Так что Голицыной оставалось только сказать мне, что это она смогла убедить государыню принять меня. Тем самым без особых усилий сделав меня своим должником. Без какой-то конкретной цели, впрочем. Просто на всякий случай, на будущее.

При дворе так принято, черт возьми! И потому я глубоко поклонился камер-фрейлине и принял игру, сказав проникновенно:

– Я ваш должник, Екатерина Дмитриевна.

– При случае я вам об этом напомню, – отозвалась она и шире открыла передо мной двери в приемную комнату.

Я хотел было шагнуть за порог, но меня остановил офицер.

– Не столь быстро, камер-юнкер! Я вынужден просить вас отдать мне вашу шпагу. После известных событий никто не может войти императорские покои при оружии.

Звучало это разумно, и я без лишних слов отдал кавалергарду свою шпагу.

– Не имеете ли вы при себе пистолеты, кинжалы, ножи или любое другое оружие? – спросил офицер, хотя и сам видел, что ничего подобного я при себе не имею.

Собственно, я прекрасно понимал, что не будь я придворным, меня без лишних слов и церемоний обыскали бы с ног до головы. Имея же придворный чин, я мог просто дать слово, что не проношу оружия в покои. Но сделать я это должен был лично, в присутствии свидетелей.

– Нет, никакого иного оружия, кроме шпаги, при себе не имею, – поклялся я.

– Вы можете идти, мсье...

Я прошел в приемную комнату. Камер-фрейлина Голицына шагнула следом и плотно прикрыла за собой двери. Проходя мимо, она словно случайно коснулась своими теплыми пальцами моей ладони, и я от неожиданности замер.

При дворе случайностей не существует. Любое событие здесь подмечается, берется на заметку и затем тщательно отслеживается на предмет дальнейшего развития событий. Хочешь ты того или нет, но тебе предстоит жить среди всех этих условностей и тончайших правил. И если кто-то коснулся пальцами твоей ладони, то это вовсе не значит, что он неуклюжий увалень. Скорее всего таким образом он выказывает к тебе свой интерес. И чем выше важность этого человека при дворе, тем больше значения ты должен придавать этим знакам.

Имелся целый свод всех условностей, которые опытный придворный знал как «отче наш». Якобы случайные касания, особые улыбки, взгляды, особым образом приклеенные «мушки», выбившиеся локоны – все это имело свое значение. И в большинстве случаев тут присутствовала любовная подоплека.

К примеру, некая девица желала обратить на себя внимание молодого дворянина, который по какой-то причине не выделял ее среди множества других девиц света. Говорить об этом напрямую не принято. Постыдными считались не сами любовные признания, а тот возможный отказ в ответных чувствах, который вполне мог бы прозвучать. Это придало бы всему действу некую публичность, а при определенных обстоятельствах даже трагизм. Изобретенные же при дворе условности всю эту публичность несколько затуманивали, размывали, превращали просто в игру.

Вот и сейчас – прикосновение пальцев камер-фрейлины к моей ладони в любом другом месте и при любых других обстоятельствах выглядело бы простой случайностью. Здесь же, у самых покоев императрицы, они читались вполне определенно.

«Мсье Сумароков, – говорили они, – я не буду иметь ничего против, если вы вдруг начнете оказывать мне знаки внимания, переходящие в любовный пыл. Я ничего не могу обещать, но если вы окажетесь достаточно настойчивым, то у меня не останется иного выхода, только как сдаться на милость победителя...»

Но вряд ли камер-фрейлина Голицына представляла себе, насколько все это было некстати! И крайне неудобно...

Да, именно неудобно! Супругом камер-фрейлины был Дмитрий Михайлович Голицын, сын фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына от второго браку. Не то чтобы он был мне другом – настоящих друзей у меня не так много, по пальцам пересчитать. Гришка Потемкин, разве что, да Петруша Вяземский, да Ванька Ботов, да Мишка Гогенфельзен... Вот и все, пожалуй. Дмитрий же Голицын был просто мне приятелем, с которым я порой проводил время за картами или за умною беседой.

Был он на год всего постарше меня (и на несколько месяцев младше своей супруги), но казался мне настоящим кладезем премудрости. На все у него имелось свое собственное суждение, а уж книг он перечитал столько, сколько я за свою жизнь и не видел вовсе!

Очень интересный человек, в общем, и прочили ему большое будущее по дипломатической линии. В супруге своей Екатерине Дмитриевне он души не чаял, и кто бы мог подумать, что она нежданно-негаданно положит на меня глаз. Именно в тот момент, когда это наименее уместно.

Уж лучше бы она Мишку Гогенфельзена выбрала, или Гришку Потемкина! Впрочем, они оба известные амурных дел мастера, и кинулись бы в эту авантюру сломя голову, пока не увязли бы в ней по самые уши. А когда Голицын об этом прознал бы (а он бы прознал!), драться на дуэли им пришлось бы уже не в шутку, как нам с Кристофом, и не просто до первой крови. А совершенно точно до смерти одного из них.

Ах, Екатерина Дмитриевна, Екатерина Дмитриевна! Ну вот зачем вам все это нужно?..

В приемной комнате помимо нас с Голицыной находилось еще несколько фрейлин, совсем молоденьких еще девиц. Все они занимались каким-то неведомыми мне делами: вышивали на маленьких пяльцах, шепотом обсуждали узоры, сматывали нитки в клубки. Одна фрейлина вслух читала на французском какой-то роман.

Когда в комнате появился я, они сразу притихли, глянули на меня с интересом, но под суровым взором камер-фрейлины Голицыной тут же вернулись к своим занятиям.

Мелко семеня, Екатерина Дмитриевна проследовала к дверям в покои императрицы, приоткрыла их и тут же юркнула в образовавшуюся щель. Быстро вернулась и кивнула мне: «Вас ожидают...»

Я тоже кивнул в ответ и прошел в покои государыни.

Мария Николаевна сидела в кресле у окна и держала в руках томик библии. Была она очень бледна лицом, а ее траурный наряд только лишний раз это подчеркивал.

Сложно судить о красоте государыни, к которой ты привык относиться скорее как некому символу. Но все же ранее я считал императрицу если не первой красавицей, то уж точно очень привлекательной женщиной. Однако сейчас она мне таковой не показалась. Должно быть горе настолько иссушило обычно округлые черты ее лица, что теперь оно казалось каким-то рубленным, словно высеченным из камня. Заостренным. И глянула на меня императрица глазами, в которых застыли слезы.

Отложив библию на столик под зеркалом, она поднялась со стула и, подойдя к окну, замерла у него, безучастно глядя куда-то вниз.

– Мне сообщили, мсье Сумароков, что у вас есть какие-то новости относительно моего здоровья. Откровенно говоря, я удивлена: какое отношение к медицине может иметь камер-юнкерство? Но до меня дошли слухи, что с некоторых пор у вас в доме проживает ваша кузина из Новгорода. Некая Катерина, из Романовых, кажется. О ее врачебных талантах уже судачит весь Петербург. Так неужели ваш визит как-то связан с этими талантами?

Легкий немецкий акцент еще ощущался в ее голосе, но все же за прошедшие годы она сильно обрусела. Да и вряд ли она теперь когда либо вспоминала о своем сагарском детстве.

– Никак нет, ваше величество, – я галантно поклонился. – Моя кузина не имеет никакого отношения к теме данного визита. Признаюсь честно: на самом деле мой визит имеет отношение к вашему здоровью лишь опосредованно. В том смысле, что против вас затеяна большая интрига, в результате которой этого самого здоровья у вас, ваше величество, может не остаться вовсе.

Императрица медленно повернулась, уставилась на меня изумленно.

– Я не понимаю вас, камер-юнкер. Извольте объясниться, чтобы я не расценивала ваши слова, как попытку меня запугать.

– Ну что вы, ваше величество! – воскликнул я. – Последнее, что я желал бы, это напугать вас. Но обстоятельства складываются так, что мы не можем более игнорировать той опасности, которая вам угрожает. И подлое убийство государя служит тому подтверждением!

Мария Николаевна отошла от окна, вернулась к своему креслу, но садиться в него не стала. Здесь не было фрейлин, которые придержали бы ей юбки, а сидеть перед придворным в неопрятном виде наверняка показалось ей недопустимым.

Поэтому она просто прошлась по покоям туда-сюда, как давеча это дела я перед дверями ее приемной комнаты. Я обратил внимание, что одну руку она то и дело прикладывает к своему животу, как будто желая придержать его. Вероятно, это было непроизвольное стремление беременной женщины защитить своего будущего ребенка.

– Если хотите быть понятым, то говорите яснее, мсье Сумароков, – сказала государыня. – У вас есть основания полагать, что против меня зреет заговор?

– Заговор созрел уже давно, и даже приведен в исполнение. Убийство императора состоялось, и отсутствие законного наследника развязывает преступникам руки. Я уверен, что уже скоро будет поднят вопрос о смене династии, и вам будет предложено отправиться в монастырь, ваше величество.

– Я бы на вашем месте не торопилась говорить об отсутствии законного наследника, – молвила государыня и снова непроизвольно положила руку себе на живот.

Я счел нужным поклониться.

– Вам незачем что-либо мне объяснять, ваше величество, – с глубочайшим почтением сказал я. – Но должен предупредить, что лейб-медик Монсей Яков Фомич, после последнего осмотра вашей милости, имел неосторожность доложить светлейшему князю Черкасскому о некоем интересном положении, в котором вы находитесь. И не более часа назад на его дом было совершено нападение, в результате которого дворецкому было перерезано горло, а лакею вскрыт живот.

Императрица побледнела еще сильнее, хотя я и полагал, что подобное уже невозможно.

– Боже, мсье Сумароков, избавьте меня от этих подробностей! Зачем кому-то понадобилось убивать слуг моего лейб-медика?

– Убить хотели и его самого, а также его супругу, госпожу Монсей Елену Сергеевну, – пояснил я. – Прямо на моих глазах это собирался сделать некий Батур, один из преданных слуг светлейшего князя. Я уверен, что князь не желает, чтобы стали известны факты о вашем положении и возможном появлении на свет законного наследника. Ему выгодна смена династии. Весьма вероятно, что он сам желает претендовать на Российский престол.

– Господи, да с чего вы это взяли, камер-юнкер?!

– Имеющиеся у меня факты говорят сами за себя, ваше величество. И я уверен, что у светлейшего князя теперь нет иного выхода, кроме как убить вас. И счет идет уже даже не на дни. Счет идет на часы. Вы обратили внимание, ваше величество, что караул внутри дворца несет кавалергардия?

Императрица была удивлена, окаменела даже, пытаясь понять, что может означать сие известие.

– Не-ет, – крайне медленно протянула она. – Я ничего не смыслю в военных мундирах. И не понимаю, почему это плохо для меня.

Неподвижное лицо ее вдруг расслабилось, острые линии на нем сломались, смялись, отчего оно приобрело жалобное выражение.

– Это плохо, потому что кавалергардией командует лично князь Черкасский, – сказал я. – Эти отборные воины преданы ему аки псы и готовы исполнить любое его приказание. К тому же многие из них обладают силой магии, и далеко не на начальном уровне.

– Магией? – императрица казалась удивленной. – Что вы такое говорите, камер-юнкер?! Но ведь магия находится под запретом, и светлейший лично следит за тем, чтобы этот запрет не нарушался!

– Вот именно, – холодным тоном отозвался я. – Князь Черкасский не желает, чтобы в ваших землях имелись какие-либо иные чародеи, кроме него самого и преданных ему людей. Именно сейчас начинается жесточайшая борьба за престол, и князь намерен одержать в ней победу.

– Но... – растерянно начала Мария Николаевна. И вдруг вскричала: – Разве не я ваша императрица?! Да, Михаил Алексеевич убит, но разве не я государыня земли Русской?!

– Формально так оно и есть, – я прижал к груди ладонь и поклонился. – Но фактически за вами не стоит ни один влиятельный род. Вас попросту не воспримут всерьез.

– Не воспримут всерьез?! – с возмущением воскликнула императрица. – Я ношу в себе наследника престола Российского! Что еще нужно этим предателям?!

– Власть, ваше величество! Им нужна власть, и гонка за ней уже началась. Сейчас они все-равно, что гончие на охоте. И стоит вам только публично заикнуться о том, что вы носите в себе наследника, как вас в тот же миг порвут в клочья. Или же объявят сумасшедшей, а уже потом порвут, потому как никому не надобен соперник в лице еще не родившегося младенца!

– Боже, боже мой!

Государыня, явно нервничая, заходила вдоль окна. Иногда она останавливалась и смотрел на меня так с какой-то мольбой. А порой закрывал лицо руками и начинала тереть его, и мне казалось, что после подобного оно перестанет быть таким бледным, раскраснеется. Ан нет, не тут-то было – бледность никуда не уходила.

Опасаясь, как бы государыня не впала в панику окончательно и не натворила бед, я решил, что пора поставить ее в известность о своих планах.

– Я понимаю, ваше величество, ситуация может показаться безвыходной. На первый взгляд. Но славу богу на Руси еще есть дворяне, верные своей присяге! И я предлагаю вам выход, который поможет сохранить жизнь вам, и престол будущему наследнику. Но действовать следует без промедления. Только скажите, что вы готовы, я и немедленно возьмусь за дело! Ну же! Ваше величество!

Императрица стояла передо мной, полная сомнений, и почему-то, при всей своей величественности и безупречной грации, напомнила мне Парашку в день первой нашей встречи – озадаченную, беспокойную, испуганную.

Мария Николаевна явно боялась сделать неверный выбор, и у нее на то были причины. Но чего у нее действительно не было, так это времени, чтобы все тщательно обдумать. И мне кажется, она в конце концов, и сама это поняла.

– Так каков же ваш план, мсье Сумароков? – спросила она неожиданно жестким тоном и прищурилась, уставившись на меня в упор. – Что я должна делать?

Глава 11. Славный план камер-юнкера, или Тяжелое похмелье иеродьякона Федьки

Внутри у меня все так и возликовало. Я смог-таки убедить государыню, что сидеть взаперти в своей комнате и плакать по безвременно почившему супругу – подобно смерти. Она была еще молода, тело ее еще желало жизни и решительных действий, а душа была полна скорби и жажды мести.

В это самое мгновение я понял вдруг, что где-то глубоко внутри этой тихой покорной женщины живет настоящая сагарка, плоть от плоти кровавых упырей, не ставшая подобной им лишь потому, что вынуждена была покинуть родину, едва только появились первые признаки того, что она стала превращаться из девочки в девушку.

Возможно, в своем Сагаре она даже магией владела, вот только здесь, во владениях Синей Линии, ее красное чародейство было бессильно. Ее предназначением было – родить русскому престолу наследника.

Но она не успела.

– В первую очередь вам необходимо покинуть Петербург, ваше величество, – сказал я. – Вам следует взять с собой лишь самое необходимое. Я понимаю также, что вам может понадобиться прислуга, но не считаю разумным брать с собой более одной фрейлины. Но это должен быть очень преданный человек. Тот, кому вы готовы доверить свою жизнь.

– У меня есть такая фрейлина, – подтвердила Мария Николаевна. – Что еще? Куда мы отправимся?

– Сейчас я не могу вам этого сказать. Могу лишь заверить, что место сие находится в достаточном отдалении от столицы, и искать вас там вряд ли станут. Вам придется пробыть там некоторое время, пока я не улажу все вопросы в Петербурге. И когда придет час, вы вернетесь в столицу с триумфом, как и полагается императрице, готовой со дня на день подарить престолу законного наследника!

Государыня внимательно выслушала мои слова, и хотя я очень старался, чтобы они звучали убедительно, все же прищурилась с сомнением.

– Вы очень красиво говорите, камер-юнкер. Но я не услышала главного: каким образом мне удастся незаметно покинуть столицу? Я очень сомневаюсь, что у меня получится даже тайком выйти из дворца, когда вокруг столько охраны!

Пора было поделиться с ней своим планом.

– Вам незачем покидать дворец тайком, – заверил я ее. – Тем более, что, как вы верно заметили, это сделать невозможно. Но примерно через час-другой после моего ухода, вы должны объявить, что желаете сегодня же около полудня посетить церковь Святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, что у Фонтанки. Как раз нынче там пройдет богослужение во спасение души усопшего императора Михаила Алексеевича, и ваше желание там присутствовать ни у кого не вызовет никаких подозрений.

– Я действительно ныне собиралась там побывать, – заметила Мария Николаевна, кивая головой. – И даже говорила об этом со своими фрейлинами. Но я по-прежнему не понимаю, как это может помочь мне незаметно покинуть Санкт-Петербург...

– Терпение, государыня! Вы все узнаете в свое время. Может быть вы этого и не замечаете, но друзей у вас достаточное количество, и большинство русских дворян желают оставаться верными своей присяге. Потому как все прекрасно понимают: стоит нарушить данное слово всего один раз, как сразу появится желание сделать это снова. Ценность дворянского слова будет снижена и уподобится свечному огарку. И отныне ни одни правитель, каким бы законным он себе не считал, не сможет быть до конца уверенным в преданности своих подданных.

– Вы говорите страшные вещи, мсье Сумароков!

– Я говорю только то, что отражает реальность, ваше величество! – я в очередной раз нижайше поклонился.

– Хорошо, можете продолжать... – разрешила императрица, дождавшись, когда я разогну спину. – Что я должна буду делать в церкви Симеона и Анны?

– Ничего особенного. Но сильно не удивляетесь, когда к вам подойдет незнакомец в рясе и пригласит пройти с ним в небольшое помещение за иконостасом, чтобы провести таинство исповеди. Вы должны подчиниться ему и пройти в указанное место...

Я замолчал. Молчала и государыня, с ожиданием глядя на меня, полагая, видимо, что за этими словами последует некое продолжение. Но никакого продолжения не было. Я только спросил:

– Вы все запомнили, ваше величество?

– Да-да, я запомнила! – с нетерпением сказала Мария Николаевна. – Но что мне делать дальше?!

– Ничего! Это все. Но имейте в виду: все ваши личные вещи в этот момент должны быть при вас. Вернуться за ними у вас уже не получится. И выбранная вами фрейлина также должна будет проследовать за вами. Все, что произойдет в дальнейшем, уже целиком на совести других людей. Но могу вас заверить: они свое дело знают туго.

– Я не понимаю... – пробормотала императрица. – Церковь, исповедь... Как будет выглядеть, если я пройду на исповедь с вещами в руках? Да еще в сопровождении фрейлины... Это все нелепо и странно! Я государыня Всероссийская, я не ношу с собой мешки и сундуки!

– Никаких мешков и сундуков быть не должно, ваше величество! Только то, что вы сами сможете удержать в руках. Пусть это будет корзинка... И совершенно не важно, как это будет выглядеть в глазах других людей. Даже если кто-то из них и заподозрит неладное, ничего предпринять он уже не успеет. Главное для вас – действовать решительно. Вы меня понимаете? От этого зависит не только ваша собственная жизнь, но и жизнь наследника...

– Я поняла вас! Обещаю делать все в точности, как вы сказали. Уверена, что это славный план, камер-юнкер. И если он сработает, то уже в скором времени вы даже станете камергером!

Я рассмеялся. Но совсем не так, как это принято при дворе – с изрядной долей подхалимства, – а скорее так, как смеюсь обычно в ответ на шутку кого-то из своих друзей. Гришка Потемкин, к примеру, порой шутил так, что живот надорвать можно.

– Разве я сказала что-то смешное? – с некоторым удивлением спросила государыня, выслушал мой смех до конца.

– Мы еще даже не начали осуществлять наш план, – сказал я, утирая слезы, – а вы уже раздаете награды!

– Личная заинтересованность в конечном результате никогда не повредит, – заметила Мария Николаевна.

– Моя заинтересованность, ваше величество – это желание служить вам верой и правдой! – я сызнова поклонился, а уж в какой раз – так я и со счета сбился. – И прежде, чем удалиться, я хотел бы сказать, что, если кто-то вдруг спросит у вас, с какой целью приходил к вам на аудиенцию камер-юнкер Сумароков, вы должны ответить, что я испрашивал у вас разрешения представить свою кузину Катерину Романову, которая творит настоящие чудеса в области медицины. Слухи о ней уже разлетелись по Петербургу, и в это не сложно будет поверить.

– Хорошо, именно так я и сделаю. Тем более, что действительно было бы интересно познакомиться с вашей кузиной. Говорят даже, что и не кузина она вам вовсе.

– Есть известная русская поговорка, ваше величество: говорят, в Москве кур доят.

Брови государыни так и поползли на лоб.

– А вы, оказывается, довольно дерзкий молодой человек!

– Дерзость – украшение дворянина.

– Это тоже русская поговорка?

– Нет, это моя собственная поговорка.

Я попятился к выходу, снова поклонился – на сей раз на прощание, и уже у самых дверей произнес:

– Хотел бы напомнить вам также, ваше величество, что от вашей решительности и смелости будет зависеть будущее престола Российского. И вместе с тем ваша жизнь. А уж про жизни тех, кто возьмется вам помогать в этом опасном деле, я даже упоминать не стану.

Сказав это, я покинул императорские покои. Камер-фрейлина Голицына встретила меня прямо у дверей, прикрыла их за мной, словно не доверила мне это простейшее действие, и приглашающе указала вперед, к выходу. При этом пышный манжет ее рукава совершенно случайно коснулся моей руки. Аккуратно придерживая меня под локоть, Екатерина Дмитриевна проводила меня до самых дверей, а я все это время страдал от того, что мне рано или поздно придется обсуждать с ней все эти недвусмысленные намеки.

Как будет проходить этот разговор, я пока и не представлял себе, но заранее чувствовал себя крайне неудобно. Будь она просто какой-то посторонней девицей, никаких колебаний я не испытывал бы. Уж нашел бы что сказать!

«Вы прекрасны, трам-там-там... С красотою вашей может сравниться лишь ваше отражение в зеркале, трам-там-там... Но сердце мое принадлежит другой, и я буду чувствовать себя ужасно скверно, если из-за постыдного желания буду вынужден обманывать сразу двух милых моему сердцу людей... Трам-там-там!»

Но ведь это не просто посторонняя девица. Это Екатерина Голицына, в девичестве княжна Кантемир, мужняя жена, между прочим. Как я Дмитрию в глаза смотреть буду после этого? Да и в дом к нему путь мне будет заказан, даже если меж нами не произойдет ничего сугубо интимного... Эх, женщины, женщины, чего же вам не хватает-то вечно?!

У меня уже голова кругом идет от тех дел, которые обрушились на мою буйную головушку, и что делать теперь с ними я ума не приложу. А тут еще эти пошлости придворные... Ну зачем мне все это?!

В сопровождении Екатерины Дмитриевны, провожаемый взглядами других фрейлин, я вышел из приемной комнаты. Получил от офицера назад свою шпагу и немедленно направился к лестнице.

Дел во дворце больше не осталось, пора было убираться.

На дворцовой площади ничего не поменялось – здесь царили все та же пустота и тишина. Гвардейцы стояли без малейшего движения, словно статуи. Длинноствольные фузеи на их плечах смотрели прицепленными штыками вертикально вверх.

Не успел я опомниться, как мне подвели Снежку, и даже приставили специальную стремянку, чтобы было удобнее садиться в седло. Выехав за ворота, я обратил внимание на то, что у ограды стоит черная карета с решеткой на крыше. Дверца ее была распахнута, а с гвардейским офицером беседовал некий господин в длинном плаще и широкополой шляпе. Он что-то объяснял офицеру, тыча в развернутый у того перед лицом лист бумаги, и весьма активно при этом жестикулировал.

Судя по всему, господин этот состоял на службе в Тайной канцелярии, но какого черта ему понадобилось в императорском дворце – это было не ясно. Я на всякий случай надвинул треуголку на самые глаза и увел Снежку в сторону, чтобы мой путь не лежал мимо этого господина. Мало ли что. После стычки с Батуром в доме лейб-медика, я не удивлюсь, если у Тайной канцелярии найдутся претензии и в мой собственный адрес.

Но слава господу, на меня никто не обратил внимания, и около часу спустя я остановился у деревянного дома в два этажа, принадлежащего купцу Гречихину Александру Романовичу. Хитрец эдакий, он поделил все пространство внутри этого здания на небольшие квартиры в одну-две, а порой и несколько комнат, и сдавал их внаем на долгий срок для жилья разным там нуждающимся. В Петербург ежедневно прибывает тьма народа, так что спрос на такие квартирки постоянно растет. И если имелись сейчас в этом доме свободные места, то это были лишь те площади, которые освободились по причине невнесения ежемесячной арендной платы.

Впрочем, таких квартир было немного, и для них очень быстро находились новые жильцы. Подобное небольшое, но в то же время дешевое жилье весьма ценилось.

Привязав Снежку неподалеку от входа, я прошел в дом и сразу же очутился в сыром сумраке, наполненном звуками бытовой жизни: где-то текла вода, звенела посуда, кто-то монотонно стучал в стену, кто-то неразборчиво говорил, а кто-то и кричал, визгливо и неприятно.

Я некоторое время стоял на одном месте, привыкая к сумраку, в который таращил глаза, пытаясь рассмотреть в нем хоть что-нибудь определенное. И даже вздрогнул, когда в двух шагах от меня вдруг с треском распахнулась дверь, и оттуда с воплями выбежали несколько карапузов. Непрерывно пихая друг друга, они пронеслись мимо меня и исчезли за входной дверью.

– Не орите, блаженные! – визгливо закричала им вслед дородная женщина лет около тридцати, выглянувшая из квартирки. – Разнесете тут все!

Приметив меня, замершего в ожидании, она немедленно смутилась и тут же притворила дверь, оставив лишь небольшую щель, сквозь которую и принялась меня рассматривать.

– Хозяйка! – позвал я. – Эй, красавица, не бойся меня!

– Да как же тебя не бояться, барин? – сквозь щелочку отозвалась женщина. Голос ее стал неожиданно низким, словно это и не она вовсе только что тут визжала на весь дом. – У тебя ж вон какая шпага!

– Не обижу, слово даю, – пообещал я. – А шпага мне больше для важности, я и колоть-то ей не умею... Мне бы только спросить надобно. Человека я одного ищу, иеродьяконом Федором кличут. Слышал, он здесь у вас проживает.

Дверь приоткрылась чуть шире, и хозяйка просунула в щель половину лица. Румяная щека у нее была пухлой и очень упругой, словно она за ней спрятала яблоко.

– Федор проживает туточки, наверху, – голубой глаз указал мне на потолок. – За номерком, где циферка «двенадцать» нарисована... А уж иеродьякон он или нет, то мне не ведомо, барин. Но одевается не по монастырскому, и не по церковному, обычная одежда у него, а значит и не дьякон вовсе. Наверное, тебе какой другой Федор нужен. Не наш вовсе. Наш пьет шибко. Не думаю, что настоящий дьякон так пить сможет. Он и чертей порой видит! Разве ж настоящий дьякон чертей видит?

– Видит, видит, – успокоил я хозяйку. – Дьякон как раз и видит. Служба у него такая!

Если пьет – значит, мой Федька Галкин! Его за пьянство беспробудное из монастыря и прогнали. Он там все пропил, до чего руки дотянулись. Его камнями за это чуть до смерти не побили, да грех на душу брать не захотели. Просто распахнули ворота, да пнули его прочь, чтобы шел куда глаза глядят, по дороге с волками. А Федька и пошел, бутыль с водкою под рясой спрятав.

И ушел-то недалече, за пару верст всего. Да только страшно ему стало – кругом елки лапами на него машут, и ветер в них шумит так, будто приговаривает: «Убью... убью.. убью...» А еще и волки где-то поблизости выть начали, и следом идут, не отстают, и в страшном вое их Федьке тоже мерещилось: «Убью-у-у! Убью-у-у!»

Перекрестился Федька, сел на пень у самой обочины, бутыль свой заветный из-под рясы достал и приложился к нему как следует, чтобы не так страшно помирать было. В общем, раз приложился, два приложился, а волки все никак не приходят, чтобы поедать его начать. Ждал он, ждал, значит, да так весь бутыль и выпил.

И в какой-то момент такую удаль молодецкую почуял в себе Федька, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Отломал он от дерева поблизости сук поухватистее, да затянул песню веселую, которую не так давно в кабаке каком-то услышал. Там еще в конце слова такие были: «Эх, раскройся, путь-дорога! Растелись тропа!»

И как только Федька пропел эту строчку, так полыхнула у него прямо перед глазами синяя молния, и воздух разверзся, открыв проход куда-то в неведомое. А Федьке только того и надобно! Везде лучше, чем в дремучем лесу с волками, тем более, что и ночь уже сгущаться начала.

Взмахнув дубиной, шагнул Федька в проход, да припустил что было сил по светящейся дорожке, что раскрывалась перед ним сама собой. Будто нитка с клубка сматывалась. А когда увидел выход, то, недолго думая, юркнул в него и в изумлении остановился, когда понял, что находится посреди незнакомой комнаты.

Впрочем, изумление Федьки в тот вечер длилось недолго. Уже в следующее мгновение прямиком в ухо ему прилетел такой великолепный удар, что брякнулся Федька на деревянный пол, успев расслышать только: «Это еще что за пьянь к нам в гости пожаловала?»

Короче, перенесся Федор прямиком в дом братьев Дубасовых, Владимира с Андрияном. А они своего в нем не признали, потому как Федор и не был пока своим-то, и попал к ним по чистой случайности.

Как позже выяснилось, дар открывать тропы у него был врожденный, вот только не развивал его никто, и потому он долгое время оставался скрытым. Но дар незаметно рос внутри Федора, крепчал сам по себе, благодаря каким-то внутренним Федькиным качествам, и в конце концов стал таким сильным, что любые слова мог превращать в заклинания и использовать их для открытия «тайной тропы».

Такой вот дар открылся у Федьки. Может и еще что было в нем примечательного, да только Федька не желал ничего об этом знать. Достаточно ему было и того, что тропы открывать мог куда угодно. Вот он и повадился открывать их во всякие питейные заведения, да к тому же в такие часы, когда никого там не было. Проникнет, значит, наберет себе водки с вином столько, сколько за раз унести сможет, да снова исчезнет, чтобы продолжить пьянство да кутеж.

Неизвестно до чего бы это дошло – скорее всего повесили бы Феденьку на веревке длинной да намыленной, или же попросту прирезали бы в темном переулке. Но приметил его граф Амосов Петр Андреевич. И взялся обучать чародейскому мастерству.

Забегая вперед, скажу, что тщетно все это оказалось. Не желал Федька ничему обучаться, ему и своего природного дара оказалось вполне достаточно. Плюнул тогда на это дело Петр Андреевич, а Федьку поселил на съемной квартире в доме купца Гречихина. И передал его в помощь молодым магам – неофитам и аспирантам – для всякого рода перемещений по государству Российскому, когда у тех появлялись дела, не требующие отлагательств. Федьку он на довольствие поставил, а пить горькую запретил под страхом обращения в жабу.

Вот только, кажись, Федька не очень-то испугался, потому как все равно продолжал пить безбожно. Другой бы помер давно, а этот ничего – дышит еще. Правда, обязанности свои исполняет исправно, тут на него жаловаться грех...

Поднялся я, значит, на второй этаж по скрипучей лестнице, перила которой были до того разболтанными, что, казалось, вот-вот отвалятся. Нашел дверь, на которой белой краской было нарисовано цифрами «двенадцать», и толкнул ее без стука.

Оказалось, не заперто. Я шагнул через порог и едва не напоролся животом на выставленный передо мной нож.

Глава 12. Дела государственные, ценой в чарку водки

– Ну все, тварь, конец тебе пришел! – зловещим шепотом сказал Федька и размахнулся хорошенько, чтобы покончить со мной одним ударом.

Честное слово, я едва увернулся. Нож самым своим острием зацепил мой нарядный мундир камер-юнкера, царапнул по золотой петлице. Не окажись я таким расторопным, то запорол бы меня Федька, как есть запорол бы. А когда проспался и сообразил бы, что натворил лишнего, то открыл бы «тайную тропу» куда-нибудь в дальние дали, где не ступала нога человека, да забросил бы туда мое бездыханное тело. И поминай как звали!

Но все сложилось как нельзя лучше. Я отпрянул, одной рукой отвел от себя нож в сторону, а второй отвесил ему звонкую оплеуху.

– Федор, мать твою, Галкин! – вскричал я. – Очнись, окаянный! Не признал меня, что ли?

Да что уж тут спрашивать – и без того понятно, что не признал. В таком состоянии, в каком он сейчас находился, он вообще никого не признал бы. И мать родную. Хотя, сомнительно, что мать вообще у Федьки была. Сильно вероятно, что народился он от какой-нибудь гадюки, да был подброшен людям на воспитание.

А Федька глаза свои, водкой залитые, таращит на меня и снова ножом машет, не собирается к себе никого подпускать. Ну ладно, Феденька, ты сам напросился! Не я это начал.

Плюнув в ладонь и сжав кулак покрепче, я дождался, пока Федька снова кинется на меня, выставив перед собой нож. А потом, увернувшись от клинка, врезал пьянице прямо в скулу, использовав против него его же напор.

Феденьку даже вверх подбросило, такой силы получился удар. В первый момент я испугался, что пришиб его насмерть, и теперь мне придется менять свой план на корню. Но нет, не пришиб. Не будь он пьяным, то может быть и помер бы зараз, а так только рухнул на табурет, расколотив его вдребезги, и сразу же застонал, закряхтел, как будто протрезвился вмиг.

– Алешка? Сумароков? Ты что ли, медведь проклятый?!

Признал, все-таки! Значит, и впрямь хмель с него слетел от боли. Уж не знаю только надолго ли. А мне он сегодня нужен трезвый. Во всяком случае, вменяемый...

– Я, Феденька, я. Ты меня чуть не зарезал совсем, ножиком своим! Прекращал бы ты это. Нажалуюсь я Петру Андреевичу, что ты с водкой дружен остался, так вмиг он тебя жабой обернет. Будешь квакать под колодцем, да мух языком ловить.

– Ой, не пугай меня, Алексей Федорович! – поморщившись отвечал мне Федька, продолжая лежать, не шевелясь, на обломках табурета. – Лучше помоги мне подняться на ноги, а то мне кажется, что ножка от табурета мне в спину воткнулась.

Я помог ему встать и осмотрел спину на всякий случай, на предмет отсутствия в ней всяких посторонних предметов. Да нет, ничего там не торчало, даже крови не был. Только морду у Федьки слегка перекосило, да и то я не был уверен до конца, что виной тому был мой кулак. Так и от пьянства перекосить может.

Я отобрал у Федьки нож, который он до сих пор сжимал в кулаке, и забросил его в самый темный угол комнаты. А Федьку осмотрел внимательно, охлопал по щекам, да по лбу стукнул, потому как не очень остался доволен осмотром.

– Не нравишься ты мне, Федор, ох не нравишься! Что у тебя с лицом?

– А что с лицом? – удивился Федька.

Покачиваясь, он подошел к стене у двери, где висело небольшое зеркальце, и осмотрел себя в него внимательно.

– Что не так, Алексей Федорович? Морду – так это ты мне помял. А что кровь потекла, так это хорошо, синяка не будет, значит.

– Да бог с ним, с синяком! – воскликнул я. – Ты ведь на жабу стал похож! Приглядись внимательно! Не таким ты был раньше! Я тебя редко вижу, потому мне и заметнее... Вылитый жаб. Лицо какое-то приплюснутое стало, рот до ушей, зеленый весь какой-то... Смотреть противно!

Федька глянул на меня испуганно, сорвал со стены зеркальце и стал рассматривать себя в него со всех сторон. Даже к окну подбежал, чтобы света побольше было.

Потом поднял на меня испуганные глаза.

– Вот ирод! – сказал он возмущенно.

– Вот-те на! – я раскинул руки в стороны. – Я-то тут причем?! Я тебя только лишь год назад в доме у Петра Андреевича видел, когда он нас знакомил. А больше мы и не встречались никогда! Ничего я с твоей рожей не делал! А что в харю кулаком сунул, так то за дело – нечего на людей с ножиками бросаться...

– Да я не про тебя! – отмахнулся Федор. – Граф Петр Андреевич – вот кто ирод проклятый! Уж грозил он мне, что в жабу превратит, если я водку пить не перестану – вот и превратил! Еще немного, и я квакать зачну! Вообще на человека походить перестану!

Видно было, что Федька испугался сильно. С лица совсем сошел, кожа еще пуще позеленела, а губы затряслись, как будто он вот-вот собирался расплакаться. Он отбросил зеркальце на стоящую у стены справа лежанку, заваленную каким-то тряпьем, и запустил пальцы себе в волосы, как будто рвать их собрался. Но рвать не стал, а так и замер с пальцами в патлах, раскачиваясь на одном месте. Взгляд у него теперь был не просто пьяным – он был безумным.

Мне даже жалко его стало.

– Да ладно тебе, Федька! – я подошел и ободряюще похлопал его по спине. – Не все так плохо, как тебе кажется... Дай-ка я на тебя внимательно гляну, пьянь ты эдакая!

Я положил ему руки на лицо и покрутил туда-сюда, рассматривая. Потом вперился взглядом ему прямо в лоб и принялся сверлить, сверлить, сверлить, погружаясь все глубже в его сознание.

Я искал следы какого-нибудь заклятья, тайком наложенного на Федьку кем бы то ни было, пусть даже куратором Амосовым. Я словно на санях летел со нежного склона, скользя по глубинам его сознания. Нет, воспоминаний его я не видел, для этого нужна была магическая подготовка высшего уровня, хотя подспудно я ощущал, что и сие таинство мне вполне подвластно. Нужно только лишь озаботиться этим вплотную и провести несколько опытов.

Но наложенное заклятье я мог почувствовать. Снять его – вряд ли, особенно если наложено оно было таким мастером, как Петр Андреевич, но понять, что оно присутствует – это пожалуйста.

И я-таки нашел его! Неприметное такое, спрятанное в потаенном уголку и прикрытое темным покрывалом ложных воспоминаний. Но из-под «покрывала» того все же проглядывал его выбившийся бок, и я сразу понял, что это оно и есть.

Изловчившись, я приподнял самый краешек этого «покрывала» и принялся очень осторожно исследовать заклятье, пытаясь разобрать «почерк» наложившего его чародея.

Дело в том, что у каждого мага есть свои особенности наложения заклятий. Хотя, нет, я немного не так выразился: у каждого начинающего мага есть почерк. Какие-то огрехи в наложении, личные предпочтения, особенности в произнесении слов. И все это вместе формирует «почерк». У магов высшего уровня подобные огрехи, как правило, отсутствуют, но это как раз и является их почерком! Если нет явных огрехов и особенностей – значит, заклятье наложено высшим магом. Каким-нибудь магистром. Ведь бакалавры тоже порой ошибаются.

Бывает, правда, и такое, что магистры намеренно допускают какие-то огрехи при наложении заклятья, и тогда вычислить их гораздо сложнее, ведь искать ты будешь кого-то из начинающих магов, а их – хоть пруд пруди, не смотря на все усилия светлейшего князя Черкасского.

Впрочем, в этот раз, похоже, магистр Амосов и не думал таиться. А чего ему таиться? Ведь обещал он Федьке, что в жабу того превратит, если он пить не бросит? Обещал! А Федька бросил? Не бросил. Так чего тут таиться?

Изучив наложенное заклятье, я вернул на место «покрывало» ложных воспоминаний и с облегчением покинул одурманенное водочными парами сознание Федора. Предварительно немного очистив его, правда, от действия алкоголя. Мне не нужен был вдрызг пьяный Федор. Мне нужен был Федор в своем уме. И я ободряюще похлопал его по щеке.

– Ну что там? – сразу же спросил Федька с надеждой. – Нашел что-нибудь, Алешенька?

«Алешенька»... Ишь-ты залебезил как! Боится жабой обернуться, стало быть. Сгореть от водки однажды утречком он, значит, не боится, а вот жабой стать ему жуть как неохота!

– Нашел, Феденька, нашел. Петр Андреевич наложил на тебя заклятье условного действия, так что большой опасности в том нет.

– Условного действия? – не понимающе переспросил Федор. – И что сие означает?

– А означает сие, Федор, – ответил я сурово, – что граф Амосов слов своих на ветер не бросает. Он сразу понял, что с пьянством своим ты расставаться не собираешься, и использовал очень хитрое заклинание. Оно работает только тогда, когда ты начинаешь употреблять проклятую. Ты пьешь – оно работает. Перестаешь пить – перестает работать. Снова пьешь – снова работает.

Федор отвесил челюсть.

– Это что же получается, Алексей Федорович? Это получается, что когда я пью проклятую, то начинаю превращаться в жабу?

– Верно мыслишь, Федор, верно мыслишь.

– И в скорости я вовсе жабом обернусь?

– Пить не перестанешь – обернешься! Уж не знаю, насколько быстро это произойдет, но произойдет обязательно. Петр Андреевич своих слов на ветер не бросает, и если ты думаешь, что он с тобой пошутил, то ты ошибаешься. Он ценит веселых людей, но шутит крайне редко.

Федор весь так и обмяк. Потух, голову повесил, присел на край кровати. И сразу стал еще больше походить на жабу, только на жабу очень грустную и несуразную, с разбитой мордой.

– А ты чего на меня с ножом-то кинулся, Федор? – поинтересовался я. – Али рассудок помутился совсем? И с демоном меня спутал?

Федор отмахнулся.

– Не с демоном, а с самым настоящим сатаной, – сказал он. – Савелий, управляющий купца Гречихина. Хотел плату с меня взять за эту халупу. Третий раз уже приходит. А я ведь предупреждал его, что если еще раз замечу, то кишки выпущу! А он и не побоялся нисколько.

– Ну так ведь за квартирку положено платить, – напомнил я. – Петр Андреевич на то тебе денег и дает, чтобы жить где было, да чтобы ты по надобности перемещал желающих, куда им вздумается.

– Граф сам за квартирку платит, – возразил Федор. – Не захотел он мне на это денег выдавать. Потому как знает, что я все равно все пропью. А уж чего от меня Савелию надобно, так то мне неизвестно. Вот я и хотел его образумить слегка. Что б неповадно было.

Дальше обсуждать бытовые вопросы Федора я был не намерен. Тут решались вопросы куда более важные, чем квартирная плата беспробудного пьяницы! И я нисколько не преувеличу, если скажу, что это вопросы государственной важности. И потому я взял Федора за шиворот и приподнял с кровати, потому как дела мои нуждались в безотлагательном решении.

– Федор, – сказал я, нагнав на себя всю строгость, на какую только был способен, – у тебя твоя ряса монашеская сохранилась, или же ты ее пропил уже?

– Сохранилась, Алексей Федорович! – ответствовал Федька. – Как есть сохранилась... – Он торопливо перекрестился. – Как же я мог рясу-то свою пропить, до кощунства такого опуститься?!

– Что – никому не нужна оказалась? – предположил я.

Федька понурил голову.

– Никому, – согласился он. – Старая, говорят, и воняет сильно.

– А постирать не пробовал?

– Да как-то руки все не доходили.

– Ясно. Ладно, натягивай свою вонючую рясу и топай за мной. Будем сегодня с тобой вершить дела государственные...

Спорить Федька не стал. Вытащил из-под лежанки протертый в нескольких местах мешок, достал из него скомканную рясу и быстренько в нее облачился. Там же нашел и скуфью – черную шапочку, похожую на горшок, какую часто носят монахи. Федька натянул ее на свою лохматую голову и сразу же стал вылитый монах, не отличишь.

– Ну как? – спросил он. – Гожусь я для дел государственных?

– Годишься, Федор, годишься. Пошли уже, некогда мне с тобой лясы точить!

– А может по чарке на дорогу?

– Обойдешься. Ты мне в человеческом обличье понадобишься, а не жабьем образе. Если бы мне жаба была нужна, я бы на болото пошел... Надеюсь, бегаешь ты хорошо?

Федор был очень удивлен такому вопросу.

– Не знаю, Алексей Федорович. Уж лет пять как бегать не доводилось. Я-то все больше жизнь сидячую веду, или же лежмя лежу, когда пьяный сильно. А вот чтобы специально бегать куда-то – такого и не припомню.

– Ничего, сейчас припомнишь. Потому как лошадь у меня одна, а сажать тебя рядом с собой я желания не имею. Правы были люди: воняет от твоей рясы, как от ведра помойного!

Федор шумно понюхал себя в разных местах и ответил с обидою:

– Ничего не воняет, а чистым ладаном пахнет! У нас по всему монастырю такой запах был... Где бы я ни был, именно так и пахнет.

– Да потому что это от тебя и воняло! – заверил я Федора, выходя из его квартирки. – Ладно уж, пошли... Ежели что, скажешь, что это так от иерея пованивает. Гороха намедни объелся, и теперь его и пучит нещадно.

– Грех это – на иерея напраслину возводить, – покачал головой Федька, следуя за мной к лестнице. – Тяжкий грех, Алешка... Нужно нам было все же по чарке выпить. Глядишь, и грешить проще было бы...

Впрочем, вскоре ему стало не до пустой болтовни. Я взобрался на Снежку, а Федька уцепился за подпругу, и под улюлюканье местной ребятни мы отправились к моему дому.

Бегун из Федьки оказался не очень. Прямо скажу, просто отвратительный. Я и лошадь-то почти не подгонял, а Федька вскорости уже запыхался весь, дышал хрипло и не падал замертво только потому, что запутался пальцами в подпруге. Можно было бы сказать, что он «взмок как лошадь», но Снежка моя при том была свежа и бодра, а Федька же выглядел, мягко говоря, не очень. Со стороны, должно быть, казалось, что я привязал к своем седлу покойника и таскаю его за собой по всему городу.

Пришлось остановиться и дать Федьке время перевести дух. Ему стало получше, но выглядел он все равно так, что в гроб краше кладут. Тогда пришлось уступить ему свое место в седле, а самому бежать рядом – слава богу, что большого труда для меня это не составило. Федька хотя и был всего-то лет на семь меня старше, но беспробудное пьянство уже изрядно подорвало в нем здоровье.

Признаться, он и на лошади-то скакал так себе, не умеючи, так что, когда мы добрались до дома, он выдохся не меньше моего. Мне даже пришлось помогать ему слезать со Снежки и придерживать под руку, чтобы не упал.

– Ты уж, Федор, не помри раньше времени. Ты мне сегодня еще нужон.

– Не помру, Алексей Федорович, не помру. Сейчас отдышусь, и полегче станет... Эх, зря мы все-таки с тобой по чарке не выпили!

Завидев нас, Гаврила перекрестился и помог Федьке войти в дом, где и уложил его на софу прямо в гостиной. При этом, правда, покосился на меня виновато, помахивая перед носом ладошкой.

– Что за запах от него такой, барин? Где ты такого батюшку отыскал? В каком поганом месте эдакую дрянь нашел?

– Дрянь не дрянь, а пользу принесть сумею, – ответствовал ему с софы Федька. – Кое-что и мы могем, а не только барин твой с графом... А не найдется ли у тебя, Гаврила, немного водки, чтобы за дело браться не впопыхах, а подготовленным? Худо мне совсем, а когда худо, то и дело не спорится.

Гаврила глянул на меня с вопросом в глазах, и я, поморщившись, махнул рукой: налей ты ему водки, пусть подавится. Гаврила налил. Федор выпил с большим благоговением, причмокивая даже от удовольствия, и лицо его сразу же прояснилось. На губах замаячила хитрая улыбка.

Звонко хлопнув в ладоши, Федька растер их, рывком поднялся с софы и поинтересовался:

– Ну-с, Алексей Федорович, с чего начнем? Я готов к любым просьбам, даже если они вконец испортят мою репутацию!

– Как будто там осталось что портить, – заметил я. – Но твой настрой мне нравится. Сможешь ли ты, Федор, открыть для меня «тайную тропу»?

Федор коротко хохотнул.

– И всего-то? А ты думаешь, что граф Петр Андреевич мне за красивые глаза крышу над головой дал, да куском хлеба не обижает? И стоило для того из мого дома в такую-то даль тащиться? Тропу я бы и там для тебя в миг открыл! – Он принялся озираться. – Что, прямо здесь работать будем?

– Постой, не торопись, – осадил я его. – Тропа понадобится широкая, потому как целый экипаж с лошадьми по ней проехать должен. Поэтому открывать ее будешь на заднем дворе, чтобы с улицы никто посторонний не заметил. Со мной будут еще люди, но кто они, тебе знать не обязательно. По тропе ты пройдешь вместе с нами, потому как в обратную сторону мне нужно будет вернуться немедля, но уже совсем в другое место... Справишься ли ты, Федор, с такой задачей?

Федька задумчиво потер небритый подбородок.

– Две тропы подряд – это работа, конечно, серьезная. Но ко мне с другой обычно и не приходят!

Он заговорщицки мне подмигнул. Но я покачал головой.

– Не две, Феденька. Три! Потому как опосля еще одну тропу открыть придется.

– Три?!

Федька стянул с себя скуфью и задумчиво почесал макушку. Похоже было, что просьба моя его несколько озадачила.

– Три тропы кряду... Умеешь ты, Алексей Федорович, загадки интересные загадывать! Три тропы – это дело серьезное! Ослабнуть можно так, что потом не скоро поднимешься.

– Так потому к тебе и обращаюсь, Федор, что ты один знаешь, как все это провернуть! Потому к другому и не пошел. Беттихер – тот слабоват для таких дел, а братья Дубасовы, Владимир с Андрияном, уж слишком осторожные, не возьмутся они за подобную авантюру.

Федька согласно покивал: да, мол, полностью с тобой согласен, Алексей Федорович.

– Беттихер без сил свалится уже на второй тропе, – пояснил он деловито. – А братьям Дубасовым есть что терять, я бы им сильно не доверял на твоем месте. Живут они спокойно, сыто, богато – к чему им в дела государственные лезть?

Вид у него стал довольный-предовольный, как у сытого кота. Впрочем, он моментально насторожился – испугался должно быть, что может продешевить.

– Но ты ведь понимаешь, Алексей Федорович, что и я уже не так молод? – торопливо спросил он. – Всякое может случиться. А ну как силушка меня в самый неподходящий момент покинет? Так и сгинем мы с тобой в Запределье проклятом. А все почему? А все потому, что пожалел ты мне еще одной чарки с водкою! Сам же себя потом корить будешь, да только поздно уже будет сокрушаться-то! А, Алексей Федорович?

И Федька с надеждой в бесстыжих глазах показал мне пальцами, сколько именно ему следует налить. Получилось примерно на два пальца.

Да и черт с ним, лишь бы дело делал! Поди в жабу не успеет обернуться с этой чарки-то?

Я подал Гавриле знак налить еще водки, дождался, пока Федька, с чавканьем и бульканьем, опорожнит чарку, а потом прямиком направился на задний двор. А Гавриле сказал:

– Запри ворота и собирай всех. Мы уезжаем.

Глава 13. Туда-сюда и прямиком в церковь

Пока все мои домашние готовились к отбытию, я поменял свой мундир камер-юнкера на обычный камзол – чтобы не так бросалось в глаза – и подробно объяснял Федору его задачу. Водка и впрямь сотворила с ним настоящее чудо, и он в минуту из больного немощного пьяницы превратился в полноценного чародея. Мага-«тропуна», который точно знал, что и как нужно делать, чтобы не остаться куковать в Запределье на веки вечные.

Федор все понял моментально и стал подробно выспрашивать у меня о том месте, где я желаю сойти с тропы. Это не являлось праздным любопытством, а вопрос и впрямь был серьезным. Обычно «тропуны» сами знают, где следует открыть выход, и очень редко работают на заказ.

Оно и понятно – когда открываешь проход вслепую, основываясь лишь на рассказах и приблизительных описаниях, всегда есть вероятность, что выведешь ты такого путешественника внутрь какой-нибудь скалы. Или дерева, к примеру. Был даже такой случай, когда вход был открыт без всяких ошибок, точнехонько в том месте, которое очень подробно описал путешественник. Но вот беда – именно в момент выхода в том месте проезжал одинокий всадник, словно волею судьбы появившийся там. Ни шагом левее, ни шагом правее.

Рок! Сама судьба решила сыграть такую злую шутку, и вышел путешественник из прохода прямиком в проезжающую лошадь. Воздействие оказалось таким мощным, что бедное животное буквально разорвало в клочья. Да и путешественнику пришлось несладко. Лошадиные кости пронзили все его тело насквозь, распороли его всего, и в итоге прожил он ненамного дольше той лошади, вот только страдал несравнимо сильнее.

Помня об этом случае, я описывал Федору такое место выхода, где подобные случайности были исключены. Уж лучше выйти подальше от населенной местности, и потом немного пройти пешком, нежели поторопиться, чтобы о тебе опосля рассказывали подобные истории.

Федор быстро все уяснил, размял пальцы и всем своим видом дал мне понять, что готов к чародейству. Тут и Гаврила экипаж подогнал. Из дома вышли Кристоф с Фике, Парашка, а последней спустилась Катерина. Они встали вокруг экипажа, и никак не решались сесть в него, не понимая сути происходящего. Тогда я решил вкратце ввести их в суть дела, чтобы кто-нибудь с перепугу, не приведи господь, не впрыгнул из экипажа прямо на тропе.

– Сейчас все мы немного прокатимся в этом экипаже, – объяснил я, похлопав по крупу одну из запряженных лошадей. – Это может показаться необычным, а кому-то даже жутковатым, – я проникновенно взглянул на озадаченную Парашку, – но могу заверить, что ничего страшного нам не грозит. Там, где мы окажемся, спокойно и безопасно. Там мы сможем переждать неблагоприятные события, которые могут разразиться в Петербурге со дня на день.

Меня поняли все, кроме разве что принцессы, которой, впрочем, было все равно куда и зачем ехать, лишь бы быть рядом с Кристофом. Должно быть тон, каким я все это говорил, был столь загадочным и серьезным, что задавать вопросов никто не стал. Все сели в экипаж, разместившись в нем довольно вольготно, но когда туда забрались и мы с Федькой, то сразу стало тесновато.

– Мне все это кажется несколько странным, – не очень уверенным голосом заметила Катерина. – Я, конечно, понимаю, что ситуация в государстве сложилась серьезная, и может быть даже взрывная, но кое-кто мог бы отправиться в дорогу и верхом!

При этом она взглянула на меня весьма многозначительно. Я заверил всех, что никакого неудобства они почувствовать не успеют, потому что путь наш будет совсем недолгим. Катерина вряд ли мне поверила, но ничего не сказала и только сильнее потеснилась на сидении.

И тогда я скомандовал:

– Гаврила, трогай! Федор, начинай!

И Федор начал. Он выпрямился, стоя прямо посреди экипажа, запрокинул голову назад, а руки раскинул в стороны. Пальцы его заискрились, и я увидел, как силовые линии магического поля искривились, протекая промеж их.

– Это еще что за черт? – спросила Катерина, глядя на Федьку с недоумением.

Но ей никто не ответил. Все тоже смотрели на «тропуна» как зачарованные.

Тогда Гаврила рванул поводья. Лошади тронулись, и даже слишком резво, особенно если учесть, что экипаж находился на довольно тесном заднем дворике. Мы все качнулись, и только Федор по какой-то причине остался стоять неподвижно. Казалось, что с ним ничего в эту минуту не происходит, но я-то видел, что силовые линии, огибающие его, собираются в тугой комок где-то у самой ограды. Они были готовы вот-вот разорвать пространство, но все еще копили силу, чтобы сделать это одним мощным рывком.

А экипаж наш между тем катил вперед, прямо на ограду и на кусты вишни около нее. И тут Катерина снова подала голос.

– Возможно, я чего-то не понимаю, – сказала она, – но мне кажется, что мы сейчас врежемся точно вот в эти кусты... Алешка... – она взглянула на меня так жалобно, что захотелось немедленно прижать ее к себе, чтобы оградить от всех бед, которые могут ей грозить в этом мире. – Алешка!

Я нервами почувствовал, как она напряглась, собираясь рвануть в сторону от приближающейся изгороди, и крепко сжал ее руку. Тогда и она вцепилась в меня так сильно, что ногти ее почти вошли мне под кожу.

И в этот миг открылся проход. Он распахнулся, обдав заросли вишни потоками холодного воздуха. Края его завернулись, проявив сизую, скрученную в тугие косы дымку, и там, в черноте промеж этих краев, нарисовалась и потекла вдаль светящаяся дорожка.

Гаврила коротко свистнул, и лошади рванули с удвоенной силой, увлекая экипаж в глубину прохода. Я услышал, как ахнула Катерина, как Парашка принялась отчаянным шепотом читать «отче наш». И только Фике, которая уже встречалась с подобными чудесами, смотрела на разворачивающуюся перед нами «тропу» с тихим восторгом. Кристоф же вообще равнодушно ковырял пальцем свою ладонь, нисколько не обеспокоившись предстоящим переходом.

Мы влетели на «тропу». Время остановилось. Остановилось вообще все, потому что нечему было здесь двигаться – повсюду, куда не кинь взор, стояла кромешная тьма, и только под безмолвными копытами наших лошадей стремительно уходила в несуществующую даль светлая полоса «тропы».

А потом тьма расступилась. Экипаж влетел в появившийся проход, и тысячи звуков тотчас обрушились на нас со всех сторон. Солнечный свет ослепил, заставил зажмуриться, а когда же я вновь поднял веки, то увидел, что экипаж остановился посреди большого поля.

Трава плавно шевелилась, обдуваемая ласковым ветерком, а кучерявые березки неподалеку едва заметно покачивали своими кронами.

– Дас ист вундербар! – закричала Фике и первая соскочила с повозки. – Как здесь чудесно!

Громко смеясь, она побежала по полю, и Кристоф тут же устремился следом за ней. А я подумал, что влюбленные и сумасшедшие – суть есть одно и то же, и отличить одного от другого возможно, лишь зная их предысторию. В нашем случае история Кристофа с принцессой во всех подробностях была известна только мне, но остальные же смотрели на них с некоторым недоумением.

Ладно, привыкнут. Им еще ко многому придется привыкать.

Я заметил, что Катерина с удивлением озирается. Затем она вышла из экипажа, обошла его кругом и повернулась ко мне.

– Сумароков, я помню, ты говорил о каком-то спокойном и безопасном месте, – сказала она. – Но я и подумать не могла, что ты вывезешь нас в чистое поле... Как ты это сделал?

– Это я не, это Федор, – пояснил я. – Таких, как он, у нас называют «тропунами». Они могут открывать проходы в далекие места, куда обычная дорога заняла бы дни и даже недели. А «тропуны» могут переносить туда в одно мгновение.

– Понятно, – покивала Катерина. – Телепортация?

– Теле... – повторил я. – Что? Нет! То есть, не знаю... Сам я не умею открывать «тропы», и не знаю, как это делается. Но здесь действительно безопасно... Като! – я взял ее за руки. – Нам с Федором сейчас необходимо вернуться в Петербург, чтобы завершить еще одно дело, но очень скоро мы вернемся. Ты даже соскучиться по мне не успеешь! – после этой фразы я усмехнулся, чтобы показать Катерине, что и сам с некою шуткой отношусь к этим словам.

Ну, вроде как: с чего бы это Катерина начала по мне скучать? Правильно, нет такой причины. В том-то и шутка.

Но сама Катерина, кажется, ее не поняла. Рук своих она у меня не отняла, позволила мне поглаживать их слегка пальцами, и с совершенно серьезным видом спросила:

– Алешка, это опасно?

Я глупо улыбнулся – совсем как Кристоф, бегающий по полю за принцессой.

– О чем ты, Като? Что именно тебя беспокоит?

– Твое возвращение в Петербург... Ты же забрал оттуда нас всех, потому что боялся, что дальнейшее наше пребывание там может быть опасным, ведь так?

–Ты все верно поняла.

– Но теперь возвращаешься туда сам, к тому же с этим пьяным монахом... Вот я и спрашиваю: это опасно?

Я торопливо помотал головой. Я и впрямь не считал опасным то, что мы с императрицей затеяли. Разумеется, пропажу ее заметят довольно быстро и поднимут тревогу, но какое это уже будет иметь значение?

Мою причастность к исчезновению государыни заподозрить будет невозможно. Мой утренний визит к ней был довольно кратким и имел вполне определенную цель: я просил дозволения у государыни представить ей свою новгородскую кузину, чья известность в петербургском свете позволяла мне сделать это.

А что касаемо ее посещения церкви Святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, так она и без моего совета собиралась там побывать. Как и многие из придворных господ, я уверен в этом.

Так что, нет, на данном этапе мой замысел не был опасным. Каковы будут его последствия – это покажет время, но если правильно использовать ситуацию, то все может обернуться самым благоприятным образом.

Во всяком случае, должность камергера мне уже была обещана. И я с усмешкой сказал об этом Катерине:

– Если все сложится удачно, можешь считать меня камергером.

Почему-то мне казалось, что эта новость должна впечатлить ее. Но не тут-то было. Она словно бы и не поняла, о чем идет речь. А может просто пропустила мои слова мимо ушей.

– Ты только живым возвращайся, – попросила она. – Чувствую я, что твое путешествие в Сагар еще выльется нам слезами горькими. Другим ты вернулся оттуда, Алешка, другим. Я порой теперь и сама не знаю, где ты, а где Шакус. Или же тот, второй демон...

Я поднес ее ладонь к свои губам и осторожно поцеловал пальцы.

– Это я, Като, никаких демонов. Только я. И я обещаю тебе, что все будет хорошо!

Я отпустил ее руки и повернулся к экипажу.

– Гаврила! Отгоняй лошадей во-он к той роще! – я пальцем указал вдаль. – И ждите нас там. А мы с Федором скоро вернемся. Правда ведь, Федь? – я глянул на него строго.

Федька сразу перекрестился.

– Как есть правда, Алексей Федорович! Жаль только, что чарки с собой не прихватили, так бы еще надежнее было!

Я громко и может быть слишком нарочито рассмеялся и хлопнул Федьку по плечу.

– Ну, давай, Федор! Солнышко вон уже почти над головой, так что нам с тобой поспешать следует. Ты хорошо помнишь, о чем мы с тобой говорили?

– У меня такая память, Алесей Федорович, что ежели один раз увидел или услышал, то уже никогда не забуду!

– Не промахнешься? Я не потому спрашиваю, Федор, что в способностях твоих сомневаюсь, а потому, что дело это огромной важности, и ошибок нем быть не должно!

– Да не будет ошибок, не будет! – заверил меня Федор и одним взмахом руки распахнул новую «тайную тропу». – Можешь мне довериться, потому как в этом деле никого лучше меня и не сыскать. Даже старый Фальц, помнится, говорил: «А ты хорош, Федор, хорош! Еще бы горькую не пил, так и цены бы тебе не было!»

И вступил на «тропу». Я поторопился за ним следом, и мгновение спустя мы уже вдвоем, гуськом, шли по тропе, которую на этот раз Федька сделал тонкой-тонкой – по такой только друг за другом и возможно пройти. Ну и правильно! А чего силы зря тратить на возведение широченной дороги всего для двух путников? «Тропа» должна быть тропой. Потому ее так и прозвали...

А вскоре и выход открылся, и шагнули из темноты Запределья в такую же темноту крошечной комнатки, где и замерли, прислушиваясь к звукам, доносящимся извне.

– Кажись, не промазали, – шепотом сказал Федька, и я понял, что несмотря на все свои хвастливые речи, он и сам не был до конца уверен в своих способностях.

На стене, выходящей на заднюю часть церковного иконостаса, я заприметил небольшое решетчатое оконце, предназначенное не столько для наблюдения, сколько для проникновения внутрь воздуха, и тут же прильнул к нему лицом.

Из-за иконостаса проступал свет, было слышно, как монотонно и неразборчиво читает свою речь здешний пономарь.

Я пошарил по стене руками, нащупал невысокую дверцу и осторожно ее приоткрыл. Выглянул наружу. Пахло церковью, свет сотен свечей озарял контуры иконостаса золотым свечением. Мы с Федором бесшумно вышли из исповедальни и неприметно выглянули из-за иконостаса в залу.

Там уже было полно народу, не протолкнуться. И если бы моей задачей было отыскать здесь кого-то из обычных людей, то она вполне могла бы стать невыполнимой. Попробуй найди кого в такой-то толчее да сумраке.

Но императрица – это вам не кто-то, она в толпе не затеряется! И потому ее я увидел сразу же, и мгновения не прошло. Она стояла совсем рядом, в первом ряду от иконостаса. При ней была и фрейлина, та самая Голицына. Вот уж не думал, что Мария Николаевна возьмет с собой именно ее! На эту роль более подошла бы любая из незамужних фрейлин, каких у императрицы хватало, так нет же – она выбрала именно ту, присутствие которой меня немного стесняло.

Да, впрочем, бог ней. Все равно я собирался поговорить с Екатериной Дмитриевной по поводу ее секретных любовных знаков. Доброе отношение Голицына мне дороже, чем порочная связь с его супругой. Пожалуй, именно так я ей и скажу! Пусть и навлеку на себя этим ее праведный гнев, но мне с ней детей не крестить. Просто на одного союзника у меня при дворе станет меньше. Их, конечно, и без того немного, но уж как-нибудь проживем.

В руке камер-фрейлина держала корзинку, отчего я сделал вывод, что совета моего государыня послушала и много вещей с собой в дорогу не взяла. Должно быть, только самое ценное. Украшения, фамильные драгоценности... Чем там еще женщины дорожат? Понятия не имею.

Рядом с императрицей и ее фрейлиной я увидел двух рослых лейб-гвардейцев в мундирах Преображенского полка. А вот этого мне было не надобно! Неужели к императрице приставили охрану? Это понятно – без охраны царственной особе никуда, но для чего она ей в церкви?

В этот самый момент мой великолепный план вдруг показался мне таким зыбким и непродуманным, что холодный страх сжал мне сердце. А не навлеку ли я беду на Марию Николаевну своими действиями? Может быть все это – одна большая глупость? Раве возможно выкрасть императрицу прямо в церкви, под носом у вооруженной охраны, на глазах сотни людей?

Кажется, я начал паниковать. Коли продолжать следовать плану, то все может закончиться очень плохо, и для нас с Федькой в том числе. Если светлейший поймет, что государыня собиралась бежать, то он решит ускорить события, и уже тогда за ее жизнь никто не сможет поручиться.

Но что будет, если план отменить прямо сейчас? Государыня сочтет меня беспомощным пустословом, а может быть даже и предателем. В любом случае ни о каком доверии в дальнейшем речи идти уже не будет.

Господи, что же делать?! Какой шаг будет правильным?..

– Ну все, Алексей Федорович, я пошел! – сказал вдруг Федька, подмигнул мне. И, уже не таясь, вышел из-за иконостаса.

Я даже слова сказать не успел. Только руку поднял и выдохнул шумно. И больше ничего не сделал, потому что предпринимать что-либо было уже поздно. Федька спустился с небольшого приступка, на котором был установлен иконостас, и, нисколько не смущаясь, с видом сосредоточенным и деловитым, направился прямиком к государыне.

Глава 14. Чудеса на богослужении и кое-кто из старых знакомых

Я понимал, что в эти самые мгновения решается судьба моего плана. А вместе с тем и судьба императрицы, наши с Федькой судьбы, и наверняка судьба всей России-матушки. Потому-то я просто стиснул зубы и стал наблюдать за происходящим, лишь слегка выглядывая из-за иконостаса.

А Федька между тем подошел к государыне. Она приметила его заранее, и потому, когда гвардеец поднял руку, чтобы не подпускать близко к императрице странного монаха, она быстрым движением перехватила его руку и опустила ее. Что-то коротко шепнула, гвардеец в ответ кивнул. Лиц в этом сумраке и танце теней от горящих свечей, было не различить. Я и императрицу-то признал только по ее траурному одеянию, да по той стати, которую ни с чем невозможно было перепутать.

Я видел, как Федька наклоняется к государыне и что-то ей говорит. Слов его я не слышал, но я их знал точно, потому как сам и придумал, и Федьку заставил их выучить, как «отче наш».

– Извольте проследовать за мной, государыня, – говорит он. – Пришло время исповедаться, ибо только искренняя исповедь поможет вам спасти свою душу.

– Я сопровожу вас и буду ожидать у дверей, – предлагает свои услуги Голицына.

Ее слов я тоже не слышу, но могу их предвидеть. Да и движения говорят сами за себя. Императрица согласно кивает и делает шаг следом за Федькой, который уже направился назад, к исповедальне. Народ вокруг смотрит на государыню с удивлением, кто-то даже начинает шептаться, потому как никто и предположить не мог, что прямо посреди богослужения императрице вдруг приспичит исповедаться.

– Это ж как нагрешить-то надобно, – шепчут они, я уверен, – чтобы так на исповедь торопиться?

И в этот самый момент один из гвардейцев шагает следом за государыней. Видать, не положено ему оставлять ее без присмотра.

Вот же черт! Только этого мне не хватало. Весь мой план катится к чертям собачьим...

Но не попрется же он за ней прямо в исповедальню? А значит, будет ожидать ее у двери, как и положено стражнику.

Больше не теряя ни мгновения, я попятился от иконостаса и уперся спиной в стенку исповедальни. В потемках нащупал дверцу, приоткрыл ее и нырнул внутрь. Если гвардеец пропустит государыню вперед, а сам останется снаружи, то мой план еще может сработать.

А если же он решит сперва сам осмотреть исповедальню, прежде чем впустить туда императрицу?

Что ж – я тронул эфес своей шпаги, – на войне как на войне. А ля гер ком а ля гер, как говорится. Сильно сомневаться я не стану.

Стоп! А как же Голицына? Даже если гвардеец не станет осматривать исповедальню, он ни за что не впустит туда фрейлину. Просто потому, что так не положено! Исповедь не должна проходить в присутствии третьего лица! Тогда не будет соблюдено ее таинство, она не будет считаться проведенной по всем правилам!

Но если Голицына не покинет столицу вместе с императрицей, а потом выяснится, что та исчезла, Екатерину Дмитриевну наверняка будут допрашивать. И может быть даже с пристрастием! Ногти ей, конечно, сразу рвать и не станут, но следователю Тайной канцелярии достаточно будет просто показать ей, как это делают кому-то другому. И она сразу выложит ему все, что ей известно. И уж обо мне точно расскажет, и о плане моем.

Это плохо, очень плохо. В Тайной канцелярии найдутся мастаки распутывать клубки тайн, и нас смогут отыскать довольно быстро. В Петербург мне путь уж точно будет заказан, а вскорости меня смогут арестовать и в любом другом месте империи. Это в мои планы никак не входит.

А потому попрошу меня простить, господин гвардеец!

Я на всякий случай перекрестился и обнажил шпагу. Глянул в решетчатое оконце. Там было темно, и я видел лишь силуэты, но зато голоса теперь были слышны отчетливо.

– Что-то рожа мне твоя незнакома, – говорил гвардеец, шлепая Федьку по щекам. – Никогда тебя здесь не видел. Да и воняет от тебя странно, как будто ты отродясь в баню не ходил... Как же ты государыню исповедовать собрался? Она ж там задохнется с тобой. Да ты еще и пьяный к тому же, сучий пес! Зови государыне другого исповедника!

Пора мне было вмешаться. Если через минуту мы не откроем «тропу» и не покинем церковь, то эта небольшая перепалка может быстро перерасти в грандиозный скандал. А уж что будет потом – одному богу известно.

Готовый убивать, я распахнул дверцу, выскочил из исповедальни и сразу направил свою шпагу на гвардейца. И понял, что вижу перед собой Гришку Орлова.

А он тоже сперва за шпагу схватился, даже выдернул ее слегка из ножен, но потом признал меня и застыл с приоткрытым ртом.

– Алешка? Сумароков? Ты-то что здесь делаешь?!

Ну что тут ответишь старому знакомому?

– Сопровождаю государыню в ее секретной поездке, – сказал я.

– В какой еще поездке? – вконец растерялся Гришка. – Что ты такое говоришь, камер-юнкер, мать твою растак?

– Не твое это дело, Гриша, – ответствовал я довольно холодно и шпаги при этом не опускал. Теперь я совсем не так был уверен, что смогу пустить ее в ход, но все же держал наготове.

– Ошибаешься, Алеша, – возразил Григорий. – Я государыню охраняю, и ничего не слышал ни о какой поездке.

– Она потому и называется секретной, Гриша, чтобы не болтать о ней кому ни попадя.

Тогда Орлов тоже достал из ножен шпагу.

– Но ты же понимаешь, Алешка, что я не отступлюсь, пока не получу на то особого приказа?

Я это понимал. Я и сам бы не отступился на его месте, и презирал бы того, кто отступился бы. А значит выход у меня был только один.

– Ты уж извиняй, Григорий. Я не со зла...

И я уже совсем собрался было нанести бравому гвардейцу удар шпагой, как в дело вдруг вмешалась Мария Николаевна.

– Немедленно прекратить ссору! – подняв руки, зашипела она. Достаточно громко, чтобы мы оба поняли серьезность ее настроя, но все же не настолько, чтобы ее могли услышать люди за иконостасом.

А народ там притих, прислушиваясь, и только пономарь продолжал монотонно и нудно бубнить свои нескончаемые речи.

– Предлагаю всем вместе пройти в исповедальню, – продолжила государыня.

– Но так ведь... – начал Гришка, но императрица его оборвала.

– Живо! – вновь громко зашипела она. – Я приказываю!

– Мы все там не поместимся, – закончил Григорий, резко сунув шпагу обратно в ножны.

– Ничего, потеснимся, – ответствовал я, тоже в свою очередь спрятав шпагу. – В тесноте, да не в обиде.

– А про обиду мы с тобой позже поговорим, Алеша, – отозвался Орлов с холодком. – Чую я, что ты проткнуть меня хотел, а я бы и сделать ничего не успел. Коли не государыня Мария Николаевна, так лежать бы мне здесь сейчас в луже крови... Решился бы убить меня прямо в церкви, а, Алексей Федорович? – и Гришка мне подмигнул с каким-то мрачным весельем.

– Убить не убил бы, но оцарапал бы знатно, – сказал я. – На службе я, Гриша. Даже в церкви на службе.

– Я тоже на службе.

– То-то и оно. Мы оба на службе. Так что без обид.

И чтобы больше не тянуть драгоценное время, я первым шагнул в темноту исповедальни. За мной юркнул притихший Федька, от которого почему-то стало смердеть пуще прежнего. За ним вошли императрица Мария Николаевна с камер-фрейлиной Голицыной, а последним втиснулся Гришка Орлов, здорово треснувшись лбом о притолоку.

Ругнувшись, он потер лоб треуголкой, которую до сей поры сжимал в кулаке и спросил:

– И чем нам туточки заниматься в такой-то теснотище?

Конечно, он был прав – размер исповедальни никак не подходил для того, чтобы собирать в ней такое количество народа одновременно. Но и собрались мы здесь вовсе не по ее прямому назначению.

– Дверь за собой прикрой! – посоветовал я ему.

– Это еще зачем? – поинтересовался Гришка.

– Дует! – рявкнул я.

Тут Гришка понял, что объяснять ему все равно никто ничего не будет, и прикрыл за собой дверь.

Мы оказались в полной темноте.

– Страшновато-то как-то... – шепотом заметила Голицына.

И я ее понимал. Если уж государыня была не в курсе дела о том, что нам здесь предстояло делать, то Екатерина Дмитриевна и подавно.

Но долго томить их с ответом Федька не собирался. Тем более, что снаружи вдруг кто-то заголосил довольно громко, и это явно был не пономарь. Послышался топот, в окошке заплясали световые пятна от свечей.

– Гриша, запри дверь! – приказал я.

Орлов завозился у выхода.

– Да как же я ее запру-то? – воскликнул он мгновение спустя. – Тут и щеколды нет никакой!

– Тогда просто держи ее крепче!

Впрочем, ломиться в исповедальню никто не стал – не решились, должно быть. Понимали, что сама императрица там находится. Только постучали негромко, и чей-то голос спросил жалобно:

– Ваше величество, вы здесь?

– Оставьте меня в покое! – крикнула в ответ Мария Николаевна и уставилась на меня с вопросом во взгляде.

А я пихнул Федьку в плечо. Хотя и без надобности, потому как он уже шлепнул ладошкой по пустой стене перед нами, и она тут же озарилась разноцветным свечением. Императрица ахнула. Камер-фрейлина тоже.

Стена же перед нашими лицами неожиданно разверзлась, открыв проход во тьму Запределья, из которого можно было и не выбраться, если бы устремившаяся вдаль «тайная тропа» не указывала бы нам путь.

– Живо! – скомандовал я. – Ждать нельзя, ваше величество, нужно идти!

И, видя, что государыня все еще пребывает в смятении, взял ее под локоть и вместе с ней сделал шаг прямо стену.

– Господи спаси и сохрани! – испуганно пробормотала у нас за спинами Екатерина Дмитриевна.

Потом из-за двери донесся все тот же встревоженный голос:

– Ваше величество, что там происходит?! Мы волнуемся очень! Ваше величество, вы слышите?! Мы входим!

Голос быстро затихал, удалялся, а на последнем слове и вовсе стих. И наверняка в исповедальню в это момент вошли люди. Вот только было уже поздно. Проход уже закрылся, и взору их предстала абсолютно пустая комната, в которой не было никаких следов пребывания императрицы.

Пустая комната? Не сбавляя шаг, я обернулся. Ага, Гришка Орлов не стал дожидаться пока проход закроется и тоже ступил на «тропу». Он замыкал шествие, идя рядом с Федькой, и порой водил рукой по сторонам, пытаясь нащупать в непроглядной тьме хоть что-нибудь.

Должно быть, он первый раз находился на «тайной тропе». И я его прекрасно понимал. Сам себя чувствовал точно так же во время первого своего перехода. Тьма по сторонам кажется такой густой, что порой возникает желание зачерпнуть ее пригоршней, как воду. И даже чувствуешь ее тугое сопротивление, словно и впрямь водишь рукой в пруду, перегнувшись через борт лодки...

Такова природа Запределья. На самом деле никто в точности не знает, действительно ли «тайные тропы» проходят именно через Запределье, или же это просто какие-то пограничные территории, которые пронизывают все существующие во Вселенной пространства и времена.

Лично я склоняюсь именно к такой точки зрения. С «тайной тропы» можно попасть в Запределье, как и в любую точку в мире, но сама она частью Запределья не является. Тропа, как нить Ариадны, ведет тебя вдоль всех созданных богом миров, мимо каждой точки в них. В силу ограниченности своего зрения – да и вообще всех органов чувств, присущих человеку – ты не можешь лицезреть эти миры. Они находятся вокруг тебя, но ты их не видишь, потому что они скрыты природой самой «тайной тропы».

И я не знаю, можно ли попасть в эти странные миры, просто спрыгнув с тропы в сторону. Не сойти с нее в открывшийся выход, а именно спрыгнуть – в ту самую густую тьму, что простирается вокруг.

Такие случаи бывали. И не только как следствие каких-то трагических обстоятельств, но и преднамеренные. Дело в том, что Запределье обладает исключительной притягательной силой. Оно манит, оно чарует, оно зовет к себе. И если ты слишком часто пользуешься «тайными тропами», то вскоре начинаешь замечать этот зов, это притяжение. И начинаешь понимать, что не прочь и сам когда-нибудь испытать судьбу и сделать шаг в сторону с тропы.

О судьбе тех, кто решился на это, не было ничего известно. Большинство склонялось к тому, что они попросту погибли, причем мгновенно и безболезненно. Другие полагали, что смерть их была не столь быстрой и наверняка мучительной, поскольку те миры, куда они попали, могли разительно отличаться от привычного нам мира, и стихии, главенствующие там, могли убивать человека постепенно и очень жестоко.

Но одновременно с первыми двумя, бытовало и третье мнение, которое являлось естественным следствием природы «тайной тропы». Коль уж она проходила через все великое множество миров, созданных господом, то почти наверняка среди них имелись и те, где жить человеку было бы удобно и благоприятно. А значит, попавший туда, чувствовал бы себя там настолько замечательно, что даже и не помышлял ни о каком возвращении.

Хм... С моей точки зрения эта версия вполне имела право на существование, но надеяться на то, что кто-то из сгинувших угодил именно в такой «райский» мир, было глупо. Ну сколько людей решились сойти прочь с «тайной тропы»? Таковых можно пересчитать по пальцам. Но вряд ли их наберется больше десятка. А сколько миров сотворил господь, пока практиковался сотворить наш собственный? Тысячи? Тысячи тысяч? А может еще в тысячи раз больше? У господа в запасе вечность, и еще не факт, что его окончательным стремлением было создание именно нашего мира.

Возможно, мы просто очередной черновик, причем, не из самых удачных. И господь, в сомнении почесав седую бороду, просто отложил его в сторонку за ненадобностью. А может и того хуже – просто скомкал, как испорченное письмо, и выбросил в свою огромную мусорную корзину, а мы теперь живем здесь и не ведаем даже, что вскоре явится божественная прислуга и снесет эту корзину на помойку миров.

Так вот, если же миров настолько много, почти бесконечное количество, а сошедших с «тропы» людей не более одного десятка, то шанса угодить в подходящий идеальный мир у них практически нет. Он если и не равен нулю, то сильно к этому приближен.

Даже если ты поднесешь к виску заряженный пистолет и нажмешь спусковой крючок, вероятность того, что пуля вдруг изменит направление полета и пролетит мимо твоей головы, несравненно выше, нежели угодить в подходящий для твоего существования мир, просто сойдя с тропы.

Конечно, все это ни есть истина в последней инстанции, а просто мои домыслы и умозаключения. Но основаны они на длительных наблюдениях и сопоставлении всевозможных событий. Хотя я не исключаю, и даже поддерживаю ту мысль, что ни одному человеку до скончания времен так и не удастся познать истинный ход вещей Запределья.

Несомненно, с годами будут делаться очередные открытия и появляться какие-то новые факты, а вместе с ними и новые идеи о структуре Запределья. Но и они вряд ли позволят познать его суть. Самое большее, что они смогут сделать – это привести все накопившиеся знания к некому порядку. Но познать истину – никогда. Потому что сам разум человека устроен таким образом, что понять этого он не силах. Слишком уж человек примитивен для этого, слишком уж прост. Наверняка где-то в глубинах Запределья живут существа, которым это под силу, но где находится сей мудрейший мир – нам неведомо.

Скажу не хвастая, что я и сам однажды был свидетелем того, как человек сошел прочь с «тайной тропы». Впрочем, и хвастать-то тут нечем. Произошло это не по принуждению, и не по причине несчастного случая, а чисто волею самого человека. Звали его Иван Курагин, и был он бакалавром магии. Очень опытный чародей, в ближайшие годы рассчитывал добиться степени магистра.

Но не добился. Потому как призвало его к себе Запределье, и не смог он пересилить этот нестерпимый зов. Подозреваю, давно он с ним боролся, а в какой-то момент бороться перестал. Желание познать то, что же на самом деле находится там, за пределами «тайной тропы», пересилило в нем всякую осторожность.

Мы с ним направлялись на греческий остров Корфу, что находится в Ионическом море. У нас было поручение к тамошним магистрам, а общий цвет магии позволял использовать «тайные тропы» для скорейшего перемещения. Суть этого поручения не имеет ни малейшего отношения к моему рассказу, да и не припомню я ее уже в точности, настолько неважной она была.

Мы с Курагиным и прошли-то по «тропе» всего пару десятков шагов. Он шел спереди, а я чуть позади. И вдруг он остановился, обернулся ко мне и сказал:

– Я сейчас уйду, а ты, Алешка, не задерживайся долго, а не то сгинешь тут вместе со мной.

Я и не понял сперва, о чем он вообще. Хохотнул даже.

– Куда ж ты уйдешь-то, Иван Трофимович? Мы ж на тропе!

А вот отвечать мне Курагин уже не стал. Вместо того он раскинул руки в стороны, как Иисус распятый, и с блаженной улыбкой пластом упал спиной вперед с «тайной тропы», как падают мальчишки в теплую воду в погожий день.

Тьма не сразу поглотила его. Некоторое время он просто парил в полнейшей пустоте в паре шагов от тропы, глядя на меня оттуда все с той же блаженной улыбкой. А потом погрузился в нее, растаял в ней полностью. Его бледное лицо было видно дольше всего, но потом и оно исчезло во тьме.

И больше никто и никогда про Ивана Курагина не слышал...

Глава 15. Мужское уважение и новая фрейлина императрицы

Выход с тропы в этот раз не открывался долго, я уже и беспокоиться начал, не перепутал ли Федька чего в своих заклинаниях. Мы все шли, и шли, и шли, а тьма вокруг нас никак не прояснялась, и даже золотистый свет от тропы, довольно ярко освещающий тех, кто на ней находился, не мог эту тьму разбавить.

Но потом впереди что-то отчетливо щелкнуло, и прямо перед нами словно ворота распахнули – то открылся, наконец, проход в наш мир. Видна стала зеленая трава по колено, кое-где пестрели цветы, а яркий солнечный свет заставил меня даже прищуриться, хотя вовнутрь прохода он так и не попал. Тьма как была тьмой, так ей и осталась, и солнце было здесь не властно.

Едва выход открылся, мы ускорили шаг, а последние сажени уже почти бежали – так нам хотелось выбраться из этого царства тьмы. Причем, делали мы все это не сговариваясь, без чьей-либо команды, просто потому, что не могли далее здесь находиться.

Да, я довольно часто пользовался услугами «тропунов» и их «тайными тропами», но никакого «зова Запределья» при этом пока не ощущал. Должно быть, для этого требовалось нечто большее, чем простое прохождение из одной точки в другую. Необходимо было стремление понять Запределье, проникнуться его тайной, почувствовать жажду познать его.

Как Иван Курагин.

Друг за другом мы все выбежали в густую траву и сразу же остановились, переводя дух. А когда отдышались и осмотрелись, то Гришка Орлов подошел ко мне и без лишних слов довольно увесисто хлопнул по плечу раскрытой ладонью. Добротный такой хлопок получился, я едва на ногах устоял.

– Что же ты натворил, паскудник? – прорычал Гришка. Брызги так и летели у него изо рта. – Что ж ты, сучий сын, наделал?! Да и меня в это дело втянул! Мы же с тобой только что государыню похитили!

И он снова очень тяжело хлопнул меня, на это раз по другому плечу. Я покачнулся, но снова устоял.

И тогда я хлопнул его в ответ, без лишней грации, а так, как умел. По-простому. Гришка удар выдержал, хотя ноги у него и подогнулись.

– А у тебя выбор был невелик, Гриша! – ответил я. – Либо лежать за иконостасом с дырой в груди, либо вместе со мной императрицу свою от смертии спасать!

– От смертии, говоришь?! – прорычал Григорий, и в третий раз хлопнул меня, намереваясь все-таки сшибить с ног – это уже совершенно точно. – От какой же это смертии ты государыню-матку нашу в святом месте спасал?!

Честно сказать, устал я от его ударов. Хотя и не были они таким уж увечными, но получать их все равно удовольствия было мало.

– А от такой смертии, Гриша, о которой тебе и знать-то не положено! – вскричал я, сжал кулак и так щедро приложил ему в грудь, что Гришку приподняло над травой и отбросило в нее же.

Да тут еще и Федька неудачно у него на пути попался, так и его зацепило. Ногой, кажись. Гришка грохнулся, Федька тоже грохнулся, а Екатерина Дмитриевна охнула и едва не выронила из рук корзинку. И только государыня взирала на нас, сердито сдвинув брови. И молчала.

А Гришка вскочил, бешено выпятил челюсть и кинулся на меня, широко отведя кулак назад, намереваясь явно не просто погрозить.

И хотя близкой дружбы я с Гришкой не водил, но о крутом нраве братьев Орловых был наслышан. Как и о силе их прирожденной. А потому ждать, пока этот огромный кулак врежется мне в лицо и разобьет его, как молот репу, я не стал.

К чему это? Уж лучше я отвечу любезностью на любезность. Нас ведь тоже не пальцем делали.

В общем, не стал я дожидаться удара, а пригнулся слегка вперед-вправо и упреждающим ударом остановил Гришкин напор. Двинул ему, то есть, в челюсть, да так, что даже какой-то хруст страшный услышал. Но Гришка молодцом его выдержал – не закричал и не упал без памяти, а пошатнулся только, опустил свой кулак и уставился на меня удивленно. Взял себя за челюсть и подвигал ее, проверяя, работает ли она еще у него. Кажись, работала.

– Это ты хорошо меня приложил, Алешка! – говорит. – Крепко. Давненько меня никто так не прикладывал. А вот как тебе такой удар?

И врезал мне в скулу. Быстрый он оказался! Как молния кулак его метнулся, а вернее – как пушечное ядро. Да и врезался в меня точно так же, только что не чугунным оказался, и голову мне не оторвал, а только отбросил чутка в сторону. Но мир перед глазами поплыл, и я ноги на всякий случай пошире расставил, чтобы не упасть.

Затряс башкой, чтобы остановить вращение перед глазами.

– Ах, хорошо, Гриша! – оскалился я на него. – Знатный удар у тебя, душу мне так и согрел! А давай-ка я тебя еще разок уважу!

И уважил. А потом и он меня, не думая нисколько. И наверное, так бы мы и мутузили друг друга по головам да другим частям тела, пока кто-нибудь из нас не упал бы, наконец, умывшись кровью. Но тут императрице прискучило наблюдать за этим побоищем, полным любезностей и хруста костей, и она закричала:

– Господа, немедленно прекратите это безобразие! Я вам приказываю! Я ваша государыня, вы должны меня слушать!

Мы с Гришкой сразу унялись и вытянулись по стойке смирно.

– Слушаюсь, ваше величество! – рявкнул Гришка. И снова подвигал челюсть, взявшись за нее рукою.

– Я приказываю вам немедленно помириться, – велела нам Мария Николаевна.

Хотя она и была государыней, но, судя по всему, отдавать приказы мужчинам ей доводилось не так уж и часто. А потому прозвучали ее слова не слишком-то уверенно. Тем не менее, приказ был отдан, и мы обязаны были подчиняться.

И Гришка протянул мне руку, которую я без колебаний пожал.

– Я тебе чуть позже шею сверну, – шепотом пообещал Гришка при этом.

Я ему галантно поклонился.

– А я чуть позже тебе ноги выдерну, – ответил я.

Обменявшись любезностями, мы немного успокоились. К тому же я увидел, что со стороны небольшой березовой рощи к нам едет мой экипаж. Заприметили они, должно быть, наше появление, и теперь торопятся узнать, все ли у нас в порядке.

– Кто это? – с некоторым удивлением спросила Голицына, глядя на приближающуюся повозку.

– Это за нами, – ответствовал ей Федька. – У нас ведь все заранее придумано, сударыня. Чтобы государыне ножки свои нежные по полевой дороженьке не бить почем зря, так мы и экипаж туточки придержали...

«Мы»! А ловко он ко мне примазался. Впрочем, дело свое он сделал отлично: трижды к ряду открывал «тайную тропу» и следовал по ней, и при этом не выдохся. Не запыхался даже. На морду его довольную глянешь, и ясно становится, что сейчас еще водки требовать начнет. С него станется.

Гаврила между тем подкатил экипаж прямиком к нам, соскочил с козел и вдруг замер перед императрицей в изумлении. Дара речи так и лишился. Сперва взирал на нее, отвесив челюсть, а потом упал перед ней на колени и возвел к небу руки.

– Матушка-государыня, ты ли это?! – проголосил он, продолжая смотреть на Мария Николаевну, вытаращив глаза. – Прости, что не признал сразу – глазам своим поверить не мог! Кому же я обязан таким-то счастием?!

Мария Николаевна усмехнулась, но верно лишь я увидел в этой усмешке изрядную порцию горечи.

– Какое же в этом счастие? – спросила она. – Увидел бабу в траур одетую – и это уже счастие для тебя, что ли?

– Счастие видеть тебя, матушка! – Гаврила подолбил себя в грудь кулаком. – Я мыслить не мог, что когда-нибудь доживу до минуты такой!

Государыня снова усмехнулась.

– Я вот тоже не думала, что до минуты такой доживу, когда на собственной земле скрываться от своих же подданных буду, – сказала она. – Да поднимись ты уже с колен, черт рыжий! Сдается я, что теперь мы здесь все равны – и царица, и гвардеец, и кучер...

Из экипажа уже выбрались все. Кристоф стоял, вытянувшись по струнке и прикусив язык. Парашка как отвесила челюсть, так и не могла ее закрыть, глядя на императрицу. Фике только моргала и вряд ли понимала, кто перед ней находится. А Катерина же рассматривала ее с неподдельным и даже каким-то детским интересом, разве что пальцем в нее не ткнула. Шепотом спросила у меня:

– Так это и есть императрица наша? Для чего она здесь?

– Тш-ш-ш! – шикнул я на нее. – Мария Николаевна может тебя услышать!

А Мария Николаевна и услышала. Она заинтересовано оглядела Катерину с головы до ног и поинтересовалась с хитреньким таким прищуром:

– Как я догадываюсь, вы и есть та самая Катерина Романова, о которой в последние дни судачит весь Санкт-Петербург?

Катерина подумала мгновение, а затем сделала неумелый книксен.

– Точно так... ваше величество.

И чему-то улыбнулась, как будто в этой фразе присутствовало что-то смешное.

– И вы кузина моего спасителя? – императрица кивнула в мою сторону.

Я тут же откашлялся в кулак. Но Катерина не поняла моего знака, или же просто не захотела его понимать и помотала головой:

– Нет, ваше величество. Честно признаюсь, что не имею чести состоять в кровном родстве с Алексеем Федоровичем. Если у нас когда-то и были общие предки, то мне о том ничего не известно. А в доме его я оказалась волею случая. Однажды ночью он спас меня от смертельной опасности и любезно предложил погостить у него, покуда ко мне не вернутся утерянная память. А называть меня своей кузиной он предложил, чтобы сберечь мое имя, и чтобы по столице не судачили об этом почем зря. Мсье Сумароков очень благородный человек, ваше величество.

Катерина снова сделала неумелый книксен. А Мария Николаевна довольно покивала.

– Я рада, что вы не стали мне лгать, голубушка, а поведали все как есть, – сказала она. – Я могу понять Алексея Федоровича – он дал слово и нес ответственность за ваш репутацию, а потому не мог сказать правду никому, даже своей императрице! – Она кинула на меня косой взгляд, а я вытянулся в струну еще сильнее, хотя это и было уже почти невозможно. – Но я его за это не виню... – Я немного расслабился. – Он дворянин, и должен держать данное однажды слово.

Императрица между тем благожелательно тронула Катерину за руку и мягко ей улыбнулась.

– Мне интересно было бы, голубушка, побеседовать с вами по поводу вашего прошлого и нашего будущего, но я не уверена, что сейчас тому место и время... – она обвела рукой раскинувшееся вокруг нас поле. – Может быть, камер-юнкер предложит все-таки дамам занять место в этом чудесном экипаже?

– Чудесный! Чудесный экипаж, ваше императорской величество! – Гаврила с криком кинулся к лошадям. – Усаживайтесь, усаживайтесь Христа ради! Тут и подушечка под попу вашу имеется!

Григорий Орлов моментально подал государыне руку и помог ей взойти в экипаж. Я в свою очередь то же самое проделал с камер-фрейлиной Голицыной, получив от нее в ответ благодарственный наклон головы, изрядно приправленный самой многозначительной улыбкой. И снова я почувствовал неприятный укол в сердце: в скором времени мне предстоял не очень приятный разговор с Екатериной Дмитриевной, а я не был к нему готов совершенно. Ну не имелось у меня опыта в беседах такого толка!

Как бы невзначай я покосился на Катерину: не заметила ли она многозначительную улыбку камер-фрейлины в мой адрес? Но, кажется, она ничего не заметила. Или же ей просто было глубоко плевать на все улыбки всех камер-фрейлин мира. И эта мысль меня почему-то задела. Горазда проще мне было полагать, что она не увидела этой улыбки, а если и увидела, то не поняла ее значение, нежели знать, что Катерина все подметила и все поняла, но осталась к этому равнодушна.

Такие вот меня терзали чувства...

Усадив всех дам в экипаж, мы неторопливо направились в сторону дороги, и уже вскоре вышли на ее, хорошо укатанную и совсем не тряскую. И это было хорошо, потому как в положении Марии Николаевны совсем некстати была бы лишняя тряска. Никакой пользы для будущего наследника в этом нет. Уж лучше пешком.

Впрочем, Гаврила вел лошадей очень аккуратно и неторопливо. Мы с Кристофом, да Григорий с Федькой шли вровень с экипажем и нисколько не отставали, по пути даже умудряясь переговариваться с дамами.

До имения Светозары было рукой подать, версты три, не более. Мы проследовали вдоль хлебного поля, обогнули лесной колок, а когда вышли к речке Польке, которая где-то далеко-далеко впадала в озеро Ильмень, то увидели и мосток через нее. И сердце у меня возликовало, потому что в этом месте находилось мое имение. И хотя и побывал я здесь не так давно, но произошло за эти дни столько всякого, что теперь мне казалось, будто случилось это едва ли не год назад.

Никто из родных не был оповещен о моем прибытии, потому никто и встречать не вышел. Но когда наша свежевыкрашенная двухэтажная усадьба уже показалась в поле видимости, какая-то местная девка (кажись, звали ее Фроськой) замерла посреди дороги и уставилась на нас, приставив ладошку к бровям. А потом видать признала меня, потому как подпрыгнула зайцем и бросилась бегом к дому с диким криком: «Барин приехал! Барин приехал!»

– Это ты, что ли, барин тут? – поинтересовалась у меня Катерина из экипажу.

Я дважды кивнул, улыбаясь все шире.

– На самом деле я просто наследник, а хозяйствует здесь ныне матушка моя Настасья Алексеевна, да сестрицы мои...

– В самом деле? – вмешалась в разговор Мария Николаевна. – Вы привезли нас в собственное имение, Алексей Федорович? Это очень благородно с вашей стороны! Надеюсь, ваши родные не будут иметь ничего против столь многочисленных гостей?

– Напротив, ваше величество, для них большая честь принимать вас в своем доме! – заверил я императрицу.

– А нас? – не очень кстати спросила Катерина.

Но Мария Павловна избавила меня от всяких объяснений, сама ответив на это вопрос:

– Милочка, вам совершенно не о чем беспокоиться. С этой минуты я принимаю вас в штат моих фрейлин, и вы имеете полное право сопровождать меня в моих поездках... Екатерина Дмитриевна, вы слышали мое повеление?

– Да, ваше величество, все слышала, – подтвердила Голицына. И слегка подавшись вперед, как-то по-новому взглянула на Катерину. Улыбнулась, но эта улыбка показалась мне просто дежурной, какой-то слишком придворной. – Разрешите поздравить вас, фрейлина Романова.

– Благодарю вас, – отозвалась Катерина. – Однако зовите меня просто Катериной.

– С удовольствием. А вы зовите меня просто... Екатериной!

Они обе рассмеялись. Императрица им вторила.

– Я полагаю, что так будет удобнее и самому камер-юнкеру, – пояснила она, взглянув на меня с коротким наклоном головы. – Уверена, что ваши родные, Алексей Федорович, пока еще не курсе, что в вашем столичном доме вместе с вами проживает некая незнакомая им дама. Которую к тому же все считают вашей кузиной. Поэтому я предлагаю представить вашим родным Катерину... э-э-э...

– Алексеевну, – подсказал я.

– ...представить Катерину Алексеевну в качестве моей фрейлины. Тем более, что отныне это действительно так. Во всяком случае, на время нашей вынужденной поездки.

– Благодарствую, ваше величество, – ответил я с поклоном. – Вы всего лишь парой слов решили для меня весьма большую проблему.

Тут мы въехали во двор усадьбы и остановились. На крыльцо вышли матушка и Олюшка с Лизанькой. За спинами их маячила Фроська. Младшей Санечки нигде не было видно, должно быть отлучилась куда-то.

Мне показалось, что матушка смотрит на меня и моих спутников с некоторым беспокойством. Оно и понятно: всегда тревожно, когда той сын внезапно возвращается в родное гнездо без всякого на то уведомления, к тому же в сопровождении большого количества незнакомых людей. И чтобы не дать этому беспокойству развиться до неприятных размеров, я вышел вперед и с широкой улыбкой раскинул руки в стороны.

– Прошу простить меня, матушка, что не успел предупредить о своем прибытии! – воскликнул я с наигранной радостию. – Сборы вышли нежданными, и уже не было никакого смысла посылать письмо с уведомлением.

Но никакими улыбками матушку мою было не пронять. Ни один мускул на ее красивом лице не дрогнул, она лишь прищурилась слегка, изучая моих спутников, а затем медленно спустилась по ступенькам крыльца. Я подошел, она весьма торопливо троекратно поцеловала меня, но при этом не отводила прищуренных глаз от экипажа, откуда Кристоф с Орловым уже помогали сойти наши дамам. Рядом бестолково суетился Федька, предчувствуя, должно быть, что скоро могут угостить водкой.

– Поясни-ка мне, Алексей, кто все эти люди? – шепотом спросила матушка. – И с какой такой целью они прибыли в наше имение? Признавайся: по принуждению чьему ты явился сюда, или же по собственной воле? Не пора мне кликнуть мужиков с вилами?

И матушка вдруг приставила к губам два пальца и свистнула так залихватски, как у меня никогда не получалось, как бы я не старался. И в ответ на этот свист из-за дома немедля показалось несколько крепких мужиков. С вилами, правда, был только один, а остальные с деловитым видом просто закатывали рукава.

И тогда я рассмеялся.

Глава 16. Дворянское гнездо. Большое дворянское гнездо

Да, я рассмеялся, и постарался сделать это как можно непринужденнее, чтобы развеять все сомнения моей подозрительной и такой проницательной родительницы. Материнское сердце сразу же почуяло неладное в этом визите. Визите, которого, как она полагала, не должно было быть вовсе.

– Воля моя собственная, матушка, – ответствовал я, взяв мать за руки. – Но надобность служебная. И гости со мной прибыли совсем не простые.

Тогда матушка сделала знак мужикам, чтобы те стояли на месте. Они мгновенно ей повиновались. Она решительно отодвинула меня в сторону и неспешно проследовала к экипажу, не отводя взгляда от императрицы. И по мере приближения, глаза ее расширялись. Казалось, что она не верит увиденному ими. А потом и вовсе замерла в изумлении. И тогда Мария Николаевна сама шагнула ей навстречу.

– Настасья Алексеевна, голубушка! – государыня приобняла матушку за плечи и коснулась ее щеки своей. – Если мне не изменяет память, то виделись мы с вами лет эдак пять тому назад, на балу по случаю тезоименитства государя, супруга моего невинно убиенного.

– Уже дошли и до нас эти страшные вести, ваше величество, – отозвалась матушка, вновь обретя дар речи. И низко склонилась перед государыней. – Сосед наш, князь Глебов, получил эту весть от сына своего старшего, Владимира, прибывшего из столицы на почтовых без всякого продыху. Изначально мы и верить в это не желали, но княжич заверил, что все это истинная правда. Я и высказать не могу вам всего своего сочувствия! Сама лишилась мужа преждевременно, и знаю, насколько тяжело принять это.

Сестрицы мои, Олюшка с Лизаветой, все еще ничего не понимая, сбежали с крыльца и встали по обе руки от меня, чуть спрятавшись за моей спиной. Лизанька, самая старшая из моих сестер, едва заметно пихнула меня локтем.

– Алешка... – зашипела она, аки змеюка. – Глазам своим не верю... Неужели ты саму государыню-императрицу к нам в гости привез?

Было ей уже почти двадцать лет, но замуж нам ее пока так и не удалось выдать, и вовсе не из-за каких-то ее внешних недостатков. Я полагаю, что все мои сестры – девицы достаточно видные, и не только для местной деревенщины, но и даже для петербургского света. Но выбор женихов здесь был не особо велик, а Лизанька – особа привередливая, кого попало и первого встречного себе в мужья брать не собиралась, и потому сидела до сих пор в девках, вместе с младшими сестрами.

Черная коса ее толстой плетью была перекинута через плечо на грудь, и Лизанька неуверенно теребила ее своими тонкими пальчиками. Человек несведущий, впервые Лизаньку увидевший, мог бы назвать эти пальчики нежными и ласковыми, но я-то был братом этой бестии, и прекрасно знал, что ежели эти пальчики сожмутся в кулачок, а кулачок сей прилетит тебе в ухо со всего размаха, то эпитеты «нежные» и «ласковые» сразу покажутся совсем неуместными.

Глаза ее тоже были черными, под цвет волос. Не угольными, конечно, но очень темным. Должно быть, проявилась в ней таким образом кровь кавказских князей, которыми являлись предки моей матушки. И хотя глаза эти были очень большими, но смотрели пронзительно, так, что порой хотелось спрятаться куда подальше от взгляда эдакого.

– Так оно и есть, Лизанька, – ответствовал я ей. – Как есть императрица наша Мария Николаевна. Решили уехать подальше от суеты петербуржской, покуда нужные люди не разберутся до конца с тем, кто государя на тот свет отправил.

Олюшка так и вцепилась мне в руку.

– Так говорят же, Алешенька, что камергер Лефорт это был! – воскликнула она. Но не громко, а так, чтобы только нам с Лизаветой было слышно, а до императрицы с матушкой ее слова не донеслись. – Он в государя и выстрелил. А потом и собой покончил, когда понял, что убежать не сможет, и ждут его пытки лютые!

Олюшке вот-вот должно было исполниться семнадцать, была она скромница и любила проводить досуг в компании с французскими романами. Наверное, с Кристофом им нашлось бы о чем поговорить. Ростом она особо не удалась, но внешностью ее господь не обидел, да и сложно было бы ему это сделать, учитывая, что оба родителя наших были известными красавцами. Во всяком случае, я так считал. Темноволосая, голубоглазая, пухлогубая, пухлощекая – Олюшка казалась всегда немного обиженной, и потому ее постоянно хотелось приголубить и поколотить того негодяя, который осмелился нанести ей обиду. Вот только никого негодяя и в помине не было.

– Цыц, – не поворотив головы, сказал я шепотом. – Еще неизвестно, кто Лефорту тот пистолет в руку вложил и приказал в государя пальнуть.

– А-а! – понимающе протянула Олюшка. И тут же вновь сжала мою руку. – Алешенька, – позвала она, – а кто те нужные люди, про которых ты сказал? Кто с ентим делом разбираться будет?

– Вот я и буду разбираться. А покуда – цыц! И что б ни слова никому!

– Ясно, Алешенька! – испуганно отозвалась Олюшка.

– Поцыцкай мне тут, – предупредила меня Лизанька. – Я спесь-то твою столичную махом здесь из тебя выбью.

– Дуреха ты! – поморщился я. – Я дела государственные, между прочим, решаю. Нельзя из меня спесь выбивать... То есть, нету у меня никакой спеси!

– Вот я и проверю, – мрачно пообещала Лизанька. – А то ишь-ты – цыцкает он! Дела у него государственные... Мне Владимир Глебов успел рассказать, какими ты там делами государственными в своем Петербурге занимаешься. Уж не знаю, известно ли об этом маменьке, но лично мне ты должен о-о-очень многое рассказать!

– А мне?! – тут же влезла Олюшка. – Почему я ничего не знаю?! Алешка, а мне расскажешь?!

– А ты маленькая еще, – отрезвила ее Лизанька. – Рано тебе еще о таких вещах слушать.

– О каких вещах? – Олюшка так и вытаращила на меня глаза и потянула за руку. – Алешка, расскажи! Чем ты там занимаешься таким, что даже мне еще рано об этом слушать?! А мне ведь и замуж уже можно! Только не зовет еще никто, но как только позовет – сразу же пойду! Ну, Алешка, ну, расскажи! – тут она дернула меня так за рукав, что он затрещал даже. – Я тоже тебе что-нибудь расскажу взамен, хочешь?

– Не хочу, – сказал я. – Отстань! Нечего мне рассказывать. Лизка выдумала все. Слушает сплетни всякие, да верит им.

Имение Глебовых, Ижорское, находилось по соседству с нашим, несколько верст всего. Вообще-то, мы с соседями не особо близко общались. Так, по большим праздникам собирались, когда не пригласить соседа в гости было бы равноценно нанесению смертельной обиды. Но чтобы просто так в гости друг к другу ездить, поболтать да кофием побаловаться, такого и не припомню даже. Большой дружбы, в общем, не водили.

А тут, значит, Владимир Сергеевич Глебов, примчавшись из столицы домой с трагическим новостями, для чего-то явился к нам в Светозары и встречался здесь, оказывается, с Лизанькой с глазу на глаз, и поведал ей при этом последние сплетни на мой счет.

Чего это ради, спрашивается? Почему именно Лизаньке он об этом решил рассказать? Нет, не так: почему вообще он решил рассказать об этом кому-то из моих родных? Я могу понять, если бы он передал последние столичные сплетни своим папеньке с маменькой, да братцу своему младшему Бориске. Но причем тут Лизавета?

Ах, Владимир Сергеевич, Владимир Сергеевич... Вам придется мне кое-что объяснить.

Между тем матушка с государыней закончили свою приветственную беседу и направились к дому. Мы с сестрицами расступились, уступая им путь к крыльцу. Катерина с камер-фрейлиной Голицыной торопливо шли следом. Когда они все прошли в дом, и сестрицы за ними, Гаврила сразу принялся распрягать лошадей, а Орлов с Федькой подошли ко мне. Федька, поведя носом, поторопился проскочить за сестрицами – учуял, должно быть, запах съестного. Гришка же остановился очень близко ко мне, постоянно озираясь.

– Ну что, камер-юнкер? – спросил он негромко сквозь зубы. – Может намекнешь мне, от какой такой напасти ты спасал императрицу нашу? От кого этот побег затеял, да меня в него втянул? Из-за чего в преступники меня записал?

– Да что же ты такое говоришь, Гришенька? – ответил я на такие слова. – Ну какой же ты преступник? Ты лейб-гвардии служивый, и потому прямая твоя обязанность охранять императрицу вне зависимости от политических веяний. Именно этим нам с тобой отныне и придется заниматься, Гришенька. Именно этим.

– Так ты думаешь, что во дворце светлейший князь не смог бы обеспечить государыне должной охраны? – с усмешкой поинтересовался Григорий.

В ответ я тоже усмехнулся.

– Светлейший смог бы, кто же спорит? Но кто защитит ее от самого светлейшего?

Гришка замер, и хотя сам я не смотрел на него, а внимательно оглядывал двор, но все же почувствовал на себе его удивленный взгляд.

– Да что ты такое мелешь языком своим, камер-юнкер?! – Гришка повысил голос. – Уж не хочешь ли ты сказать, что светлейший князь Черкасский имеет какой-то интерес в том, чтобы убить нашу государыню?!

Он в сердцах схватился за шпагу, и даже выдернул ее слегка из ножен, но я перехватил его руку и силой надавил на нее, заставив спрятать клинок обратно.

– Не ори так, Григорий! – шикнул я на него и вперил взгляд ему прямо в возмущенные зенки. – А ты решил, что я для собственной радости государыню «тайной тропой» прямо из церкви вывез, у сотни народа на глазах? Развлечения ради? Если бы нас там поймали, то Федьку как чародея мигом в острог отправили бы, а то и того проще – вздернули бы на веревке, что б другим неповадно было. А я поехал бы куда-нибудь на Камчатку, сивучей стрелять. А может и рядом с Федькой в петле болтался бы... Но я так же, как и ты, Гриша, давал клятву жизнь свою положить в защиту царской семьи и от слова своего отступать не намерен!

Я почувствовал, что Гришка больше не пытается выдернуть шпагу из ножен, и отпустил его руку.

– Да что ж такое... – пробормотал он с растерянностью. – Такими обвинениями просто так не раскидываются! Такое доказывать нужно!

– Пока я буду доказывать, государыню на тот свет отправят. Нет уж, Гриша, но сперва мы с тобой обеспечим ее безопасность, а уж потом что-то доказывать будем.

Я не случайно сказал «мы с тобой» – это должно было лишний раз напомнить Григорию, что он тоже несет ответственность за жизнь императрицы. Не зря же его приставили сопровождать ее в поездке на богослужение.

Вот пусть и проникнется своей миссией! Пусть теперь вместе со мной поломает голову, как обеспечить безопасность государыни.

– Я знаю одно, Гриша, – сказал я проникновенно. – На той известной ассамблее у князя Бахметьева, светлейший при помощи чародейства вложил в руку графа Румянцева пистолет и заставил его выстрелить сначала в князя, а затем и в самого себя. Таким образом он репетировал более серьезное преступление, а эти двое его давно не устраивали по разным причинам... Потом светлейший вложил пистолет в руку камергера Лефорта и на веки вечные записал его в цареубийцы, хотя Петр Петрович вовсе и не заслужил такой славы. Не по его воле все это случилось, и не по своей воле он стал еще и самоубийцей...

– Странные вещи ты говоришь, Алексей Федорович, – покачал головой Орлов.

– Не странные, а страшные, Григорий Григорьевич! – заверил его я. – Потому что затеял светлейший князь переворот государственный, и теперь хочет сам взойти на престол российский. И очень ему в этом мешает государыня наша Мария Николаевна. Страх как мешает, Гриша! Я сейчас не могу тебе всего рассказать, да, наверное, и права на то не имею, но коль уж государыня сама согласилась на побег из Санкт-Петербурга, да еще таким способом, то уж, верно, она и сама поверила в то, что жизнь ее в большой опасности. Спасти ее – мой долг. Наш с тобой долг, Гриша... Ну, так как? Ты со мной?

Григорий отвечать не торопился. На его месте я бы тоже не торопился. То, что он сейчас от меня услышал, было действительно серьезным обвинением, и если вдруг окажется, что я ошибся, то он и сам может легко оказаться сподвижником государственной измены.

Но тот факт, что государыня все же находилась с нами, заставил его поверить в итоге в мои слова. И он сказал:

– Хорошо, Алешка, ты меня убедил. Пожалуй, в этом деле я с тобой. Но помни: это еще не значит, что я обиды на тебя не держу. Мы, Орловы, народ злопамятный – долго носить в себе могем, а потом как выплюнем-выплюнем, так мало и не покажется!

– Ну что поделать-то? – я пожал плечами. – Носи на здоровье! Только в имении моем не выплевывай. У нас здесь не мусорят.

Григорий рассмеялся на эти слова, тяжело хлопнул меня по плечу и, поднявшись на крыльцо, исчез за дверями. А я еще раз осмотрелся и подошел к тем самым мужикам, которых матушка моя свистнула – они так и стояли на углу дома, переминаясь с ноги на ногу и ожидая дальнейших распоряжений. В одном из них я признал Ваську Щербатого, которого знал с детства. К слову, он был одним из тех мальчишек, которые вытаскивали меня из пруда, куда я прыгнул, спасая щенков от утопления. Это касаемо той самой истории, что я поведал лейб-лекарю Монсею в доме его, прогнавши оттуда страшного Батура.

– Здорово, Василий, – сказал я. – Ты вилы-то свои опусти, негоже так барина своего встречать.

Васька вилы в землю воткнул и оперся на них, как на посох.

– Извиняй, Алексей Федорович, коли напугал тебя вилами-то!

Я расхохотался. Васька тоже, а за ним и другие мужики.

– Так вот, мужики, – сказал я, когда все вдоволь насмеялись. – Приказываю вам забыть, что к нам в имении гости пожаловали. Вы никого не видели и знать не знаете ни о каких гостях, понято вам?

– Конечно, понятно, – закивали мужики. – Что же тут непонятного? Никаких гостей тут не было. Никого мы не видели. Давненько к нам никто не приезжал.

– Разве что княжич Глебов заглядывал, – хитро заметил Васька. – Старший который, Владимир Сергеевич. Но он все больше тайком сюда пробирается, чтобы его барыня Настасья Алексеевна не приметила. А вечером под окнами у Лизаветы Федоровны я его увидел... Вот и думаю: может уворовать чего задумал? А, барин? – Васька мне игриво подмигнул. – Может его на вилы поднять стоит, как вора и разбойника?

В сердцах я потряс крепко сжатым кулаком. Вот ведь неприятность прилетела, откуда и не ждал. Вольдемар Глебов, значит, тайком под окна к Лизке бегает! Чтобы матушка не заметила. Ну, ничего – он только что из Петербурга прибыл, надеюсь, что много не набегал. Да и Лизавета не без царя в голове, наверняка лишнего ему не позволит...

Или позволит?

Я обомлел. А может уже позволила чего? Да нет, быть того не может! Я попытался представить себе эту картину, но тут же зажмурился и затряс головой, чтобы прогнать ее прочь. И понял вдруг, что будь Вольдемар Глебов сейчас рядом со мной, я бы, пожалуй, не думая, проткнул его шпагой.

Быстро овладев собой, я покачал головой.

– Нет, Василий, не твое это дело. Я сам разберусь. А вы, от греха подальше, никуда из имения не отлучайтесь и ни с кем в разговоры не вступайте. Дело тут серьезное, не до смеха будет, если проболтаетесь кому.

– Да понятно нам, барин, не первый день на свете живем. Будет тишь да гладь, божья благодать. А коли нужно будет, то и Володьку Глебова в дальней роще прикопаем на пару саженей в глубину, ты только скажи...

– Цыц, черти! – прикрикнул я на них. – Ишь, удумали чего! Перед вами сыщик сыскного приказу или кто?! Я таких, как вы в острог должен прятать, а не в своим имении держать! И помните: о гостях наших никому ни полслова!

– Ни гугу, барин! – снова заверили меня мужики.

Но вид у всех был такой, что я понял: и гугу будет, и бубу. И потому вздохнул глубоко и щелкнул перед ними пальцами, произнеся краткое заклинание. Все они замерли, будто окаменели. Стоят словно статуи и не шелохнутся даже. Хорошо еще, что их в этот момент никто не видел, а то картина не очень-то приятная получилась.

Но прошло несколько мгновений, и они вновь ожили, замотали головами, недоуменно переглядываясь. Но я точно знал, что теперь они даже под пытками ничего не смогут рассказать о наших гостях. Полностью стирать воспоминания о них смысла не имело, поскольку они могут еще ни раз повстречаться в имении. Но возможность говорить о гостях с кем бы то ни было посторонним я заблокировал. Отныне немота на них будет нападать, стоит только кому-нибудь поднять эту тему.

Заклинание сие, конечно, временное, и через месяц-другой оно сойдет на нет само собой, но мне и этого времени достаточно.

– Идите уже работать, нечего тут без дела болтаться, – сказал я.

И прошел в дом.

Глава 17. Матушка знает все! И всегда права...

Гости устраивались на постой. Матушка выделила государыне большую комнату на втором этаже, где когда-то находился батюшкин кабинет, в котором он любил почитывать книги про охоту и всевозможное оружие. А также иной раз разбивал партию в бильярд. Правда, чаще всего сам с собой. Либо с Гаврилой. Не очень общительный у меня был батюшка.

Для Катерины и камер-фрейлины Голицыной были выделены две маленькие комнатки в дальнем краю жилого крыла. Дверей комнаты не имели, и потому на них по скорому приделали занавески на веревках – можно было сдвигать и раздвигать их по мере необходимости. Не самое лучшее решение, конечно, но матушка заверила фрейлин, что это временно, что она уже послала за плотником, чтобы он срочным порядком изготовил и навесил на комнаты двери.

– К вечеру, – заверила она, – все уже будет сделано, так что беспокоиться не о чем.

Парашку Катерина оставила при себе. Гришке Орлову, Кристофу и Федьке с Гаврилой отдали в распоряжение маленькую пристройку за домом. Для Фике была подготовлена комнатенка рядом с комнатой императрицы – все же она была самой настоящей заграничной принцессой, хотя этот ее титул и мало кто воспринимал всерьез. Я полагаю, что большинство считало это какой-то странной игрой, правила которой были неясны, но казались чрезвычайно забавными.

Хотя, сама Фике никакого особого отношения к себе и не требовала. Кристоф неотлучно находился рядом с ней, и ей этого было достаточно. При посторонних, надо сказать, эти влюбленные вели себя достаточно сдержано и прилично, но каково было, когда они оставались наедине – этого я сказать не могу. Сие мне неведомо.

А, впрочем, возможности оставаться наедине у них и не было. Разве что на пару минут, где-нибудь в гостиной, когда остальные покидали ее по каким-то своим делам. Но считать это чем-то неприличным вряд ли можно было, ведь они особо не таились и не прятались ни от кого, и их кратковременный «тет-а-тет» был скорее вынужденным, нежели подстроенным нарочно.

Но от внимания матушки моей, разумеется, не ускользнул тот факт, что эти двое очень близки и, мягко говоря, симпатизируют друг другу. И потому уже скоро у меня с матушкой состоялся разговор по этому поводу.

– А что это, Алешенька, за два голубка сидят у нас в гостиной, и все чирикают, чирикают? – спросила матушка, отозвав меня на двор. – Кристоф и эта... принцесса? И что за имена у них такие странные, больше на клички собачьи похожие? Может ты мне объяснишь?

Пришлось объяснять, тщательно подбирая слова.

– Кристоф Завадский – мой недавний приятель, мы познакомились на ассамблее у князя Бахметьева... – начал я.

– На той самой ассамблее, где князя пытались застрелить? – тут же перебила меня матушка, выказав небывалую осведомленность о делах столичных.

Я даже брови приподнял. Но тут же совладал со своим лицом, чтобы не давать повода маменьке сомневаться в моей честности.

– Да, та самая ассамблея, которую сразу же окрестили «кровавой», – как можно небрежнее ответил я. – Там очень запутанная история получилась, и я обязательно вам ее расскажу, матушка...

– Да уж расскажи, будь добр!

– ...но немного позже. А пока позвольте поинтересоваться, откуда вам стало известно об этой ассамблее? Или «Петербургские ведомости» уже успели привези в нашу глушь?

– «Ведомостей» столичных я не читала, – ответила мне матушка. – А историю это поведал мне сосед наш, князь Глебов. Был он у нас не так давно с визитом.

– Один был или в компании с кем? – как бы между прочим поинтересовался я.

– Почему же один? С женой своей Еленой Андреевной заезжал, да с сыновьями, Владимиром и Борисом. Кофий мы пили с плюшками... Вот князю, кстати, сын старший кофий привез из Петербурга, а ты мне снова позабыл. Остатки допиваем, скоро вообще ничего не останется.

– Обязательно привезу, матушка! – пообещал я, мысленно коря себя за то, что забыл прихватить гостинцы. Да разве ж до того мне было? Впрочем, все это просто оправдания... – Вот дела свои срочные решу, и сразу же привезу!

– Что ж, тогда поговорим о делах, – согласилась матушка. – Объясни-ка мне, Алешенька: с каких это пор императрица сама разъезжает по землям своих подданных, да на постой в их имениях останавливается? Без всякого уведомления, почти тайком? Тебе что-то об этом известно?

– Известно, матушка, – кивнул я. – Все это с тех самых пор, как узнал я, что государыню нашу извести решили, так же, как и ранее императора. Так что в имении нашем государыня жизнь свою спасает... Прошу простить меня, матушка, но это произошло целиком по моему наущению, и я взял на себя ответственность пригласить Марию Николаевну к нам в имение. И я прошу вас держать этот визит в тайне, покуда это возможно, и пока я не нашел другого места для безопасного пребывания государыни.

По матушкиному лицу было понятно, что нечто подобное она и предполагала, и слова мои новостями для нее не стали. Толи настолько проницательной была моя родительница, толи просто очень хорошо владела лицом.

– Допустим... – сказала она после минутного молчания. – Допустим государыня пережидает у нас опасность для жизни своей. Но что здесь делают все остальные люди? Или ты думаешь, никто не заметит, что к нам в имение пожаловало такое огромное количество гостей? Думаешь, это не пробудит ни в ком интерес? Думаешь, люди не станут задавать вопросы? Или же ты рассчитываешь всех их лишить памяти своими... – тут матушка звонко щелкнула пальцами. – Своими щелчками?

Я понуро повесил голову. Я и сам понимал, что прибытие в имение такого количества гостей очень трудно будет скрыть от соседей, но я рассчитывал, что в запасе у меня будет хотя бы пяток дней, покуда я не найду новое место, куда можно переправить государыню.

Но, как знать – может быть матушка и права, и времени у меня в запасе гораздо меньше. Да еще Глебовы к нам зачастили. А язык держать за зубами они, судя по всему, не особо привыкли.

– Матушка, я немедленно займусь поиском нового убежища для государыни! – пообещал я искренне. – Я не думал, что наш визит окажется столь приметным.

– Не думал... – повторила матушка и с прищуром осмотрела двор через мое плечо. – Иди-ка за мной, Алешка, я покажу тебе, о чем ты еще не подумал.

И сразу же пошла вкруг дома к амбару. Я засеменил за ней, почему-то чувствуя себя жутко виноватым. Моя матушка здорово умела вызывать у окружающих чувство вины.

– А не подумал ты, Алешка, о том, – говорила матушка по пути к амбару, – что та опасность, которая грозит Марии Николаевне, может отразиться и на тех людях, которые ее окружают. И если для гвардейцев и прочих фрейлин это все – их собственный крест, который они обязаны нести с честью, то лично для меня и для твоих сестер – это просто неудачное стечение обстоятельств. А я не привыкла быть жертвой обстоятельств, Алеша...

Мы вошли в амбар, ворота которого оказались открыты нараспашку. Здесь возилось двое мужиков с вилами, но они сразу же удалились, едва только матушка на них взглянула. Ей и говорить ничего даже не пришлось для этого.

Как только мужики вышли, матушка торопливо осмотрела амбар, нашла у стены обломок черенка от вил, крепко сжала его и похлопала кончиком себе по ладошке.

– Годится, – сообщила она. – О чем это я? Ах, да – о том, о чем ты еще забыл подумать! А забыл ты, Алешка о том, что, спасая государыню, ты, сам того не желая, подставил под удар нас с твоими сестрицами. Когда царицу зачнут искать – а искать обязательно зачнут, – то дело может и стрельбой закончится, и палить они будут куда ни попадя. А то и избы жечь примутся, чтобы следы замести. Если уж на царицу покусились, то сколько обычных людей при этом покрошат, они и считать не станут... Когда занимаешь политикой, Алешка, политика тоже начинает заниматься тобой!

И с этой мудрой фразой матушка крепко приложила мне обломком черенка по плечу. Я сжался весь, попытался выскочить обратно из амбара, но добрый удар повдоль спины заставил меня коротко вскрикнуть и остановиться. Я так и потянулся рукой к тому месту, куда прилетел черенок, а матушка уже вновь врезала мне пониже спины.

– Больно!.. Матушка, да перестаньте же вы! Ай! Больно-то как!

По обеим бедрам мне прилетела колотушка, потом снова по спине, потом по плечу, по спине, по спине, по спине.

Я заметался по амбару, как поросенок, когда его резать удумали, но матушка повсюду поспевала за мной, будто молния. Я в угол – она туда же. Я в другой – а она уже там меня поджидает, и удары сыплет. Хотел в ворота кинуться – так чуть по лбу черенком не получил.

Тогда я упал на большую охапку прелого сена и голову руками закрыл.

– Матушка, только по голове не бейте! Мне ею сегодня еще думать придется! – заголосил я.

Но матушка уже весь свой гнев выпустила, откинула черенок в сторону и перевела дух. Отряхнула ладони друг о друга, потрепала меня по волосам, а потом за шиворот заставила подняться на ноги. Принялась бегло меня осматривать, на предмет выявления ран и прочих повреждений. Я только шипел болезненно.

– Ну, как ты? – поинтересовалась матушка.

– Да день сегодня не задался, – отвечал я, морщась. – Бьют все подряд. Уже все тело болит.

– Ничего, бьют – значит любят. До свадьбы заживет! – матушка потрепала меня по щеке. – Что ж ты магию свою не использовал? Метался тут, как бесенок. Противно смотреть было.

– Да что ж я – ирод какой, чтобы магию против матери родной использовать? – чуть не всхлипнув, сказал я.

– Правильно, сынок, – сказала матушка. – Молодец, верно мыслишь. Но взглянуть было бы интересно, чему тебя там граф Амосов научить умудрился!

Она подняла руку, и вдруг из кончиков пальцев ее вырвались изогнутые светящиеся струи. Матушка коротко встряхнула рукой, и струи послушными плетями ударили по полу амбара, вмиг разметав все сено к стенам. Матушка пошевелила пальцами, и эти плети аккуратно подхватили увесистую охапку сена, перенесли ее к моим ногам и уложили небольшим стогом. А потом вмиг исчезли, осыпавшись мелкими искрами.

Я так и охнул.

– Матушка... – какое-то время я даже слов нужных подобрать не мог. – Как же так? А я ведь и не знал даже! Почему вы мне не говорили?!

– Зачем? – спросила матушка.

– Ну, как это «зачем»? Чтобы я знал! Я ведь думал, что я среди нас один такой!

– Не один, Алеша, не один! – привстав на цыпочки, матушка чмокнула меня в щеку. – А не говорила никому, потому как не хотела, чтобы отец твой Федор Иванович знал об этом. Уж очень сильно он сам желал магией владеть, но бог не дал ему такого дара. Вот я и подумала: зачем мне ему душу травить? Пусть лучше не знает ничего.

– Но, матушка... А как же сестрицы? Олюшка, Лизавета, Санечка... У них тоже есть дар?

Но матушка покачала головой, отрицая мое предположение.

– Если до сей поры дар к чародейству у них не проявился, то очень невелик шанс, что он вообще когда-нибудь проявится. Сестры твои в отца пошли, а вот тебе, наверное, от меня склонность к чародейству передалась.

– Магический дар не передается по крови, – ответил я машинально. – Наличие или отсутствие его зависит от совсем других факторов. Таких как состояние магического поля в момент зачатия, структура силовых линий, напряженность поля в том месте, где человеку приходится проводить большую часть своего времени... Даже наличие тех или иных заболеваний может сказаться на появлении дара. Но передаться от матери к сыну он не может.

Тут матушка моя впервые за все время улыбнулась, и сразу стала еще краше. Она вообще у меня очень красивая дама... Впрочем, я, кажется, об этом уже упоминал. Но почему бы не повториться, коль уж и самому нравится слышать подобное?

Так вот, матушка у меня дама весьма привлекательная, даже несмотря на свой возраст (а было ей уже сорок три лета), так что даже приятели мои, Потемкин с Вяземским, хвосты перед ней распушали, что те птицы павлины в императорском саду, когда она в прошлом году приезжала погостить в Петербург. Правда, по сусалам от меня оба получили, и сразу же хвосты свои спрятали. Ненадолго, впрочем. Уже на следующий день распушали их перед сестрицами моими. Но это уже другая история...

И вот сейчас матушка улыбнулась и потрепала меня за ухом, как кота.

– Все-то ты у меня знаешь, Алешка, все-то ведаешь! Не зря граф Петр Андреевич за твое обучение взялся, ох не зря! Почуял он в тебе искру.

Матушка одобрительно шлепнула меня по щеке. Пока она трепала меня за ухом, я блаженно жмурился, но от шлепка этого сразу распахнул глаза во всю ширь.

– Стараюсь, матушка! Петр Андреевич прочит мне большое будущее по чародейской линии, да я и сам чую, что у меня многое получается само собой. Так, глядишь, и в магистры выбьюсь!

– Выбьешься, Алешенька, обязательно выбьешься. Граф Амосов кого попало себе в ученики не берет, нет у него времени тратиться на всякие пустышки... Ты мне лучше вот что скажи...

И с этими словами матушка взяла меня за отворот камзола и притянула ближе к себе. Я снова на всякий случай зажмурился.

– Опять бить будете, матушка? – спросил я.

– Изначально хотела, но уже весь пар выпустила. А ведь до главного пока так и не дошла.

– И что же у нас сегодня главное, матушка?

– Князь Глебов мне намекнул, что в доме нашем столичном с некоторых пор поселилась особа, которую ты называешь своей кузиной из Новгорода. Сначала-то я подумала, что это сестрицы моей дочка, Натали Кулдасова, к тебе на погост пожаловала. Но тут как по заказу письмо от Кулдасовых прилетело. Отправились они в Псков-город всем семейством, и сообщают, пробудут там до следующего лета. Так что не Наташа это живет у тебя, верно?

Я с очень большим трудом переглотнул.

– Верно.

– Так кто же это тогда? Других кузин подходящего возраста у тебя и нету. Апраксиных дочки еще малые совсем, а старшие Сумароковы – так они уже дамы в летах, у самих дети уже детей имеют... Вот я и не пойму: ты кого в дом к нам привел, поганец ты эдакий?!

Я прижал руки к груди.

– Матушка, я вам сейчас все объясню... Да, я пустил на временное проживание одну девицу, но только из желания помочь ей, потому как ее обобрали до нитки разбойники питерские, да еще по голове так дали, что память она растеряла. Если бы я ее к нам в дом не принял, то сгинула бы она совсем. А так я ее в Олюшкиной комнате поселил, ничего лишнего себе не позволял. Она очень умная и порядочная. Если мне не верите – у Гаврилы можете спросить, он врать не станет!

– И спрошу, – пообещала матушка. – Обязательно спрошу. Только как же барышня в одиночку с двумя мужчинами в одном доме живет? Неправильно это! Вот о вас и говорят уже что попало.

– Ну почему же в одиночку? – возразил я, не подумав. – Я ей служанку нанял, Парашку.

Матушка моментально нахмурилась.

– Парашку? Какую такую Парашку? Уж не эту ли пигалицу, что вместе с вами явилась?

Я понял, что проболтался. Но было уже поздно что-либо исправлять, и потому я просто кивнул. Матушка непонимающе склонила голову к плечу.

– Так зачем же ты, Алексей Федорович, прислугу с собой в Светозары взял, а саму барышню в доме одну оставил? – строго спросила она.

Я глянул на ее исподлобья и совсем опустил голову, ожидая новой грозы.

– Постой, постой... А не хочешь ли ты сказать, что девица эта приехала вместе с вами?

Снова кинув исподлобья быстрый взгляд, я увидел, что матушка закрыла себе рот ладонями.

– Погоди... Вряд ли это принцесска немецкая. Уж больно она молода, да и умишком похвастать не может, а про барышню твою рассказывали, что она медицине обучена, едва ли не мертвых на ноги подымает.

– Ну уж не совсем мертвых... – я повел плечом. – Это уже люди придумали.

– Помолчи! – воскликнула матушка и убрала пальцы от лица, сцепив их замком у себя на груди. – Это что же получается? Принцесску мы в расчет не берем, с Катькой Голицыной я давно знакома, остается только... – матушка приподняла брови. – Неужто фрейлина Романова?!

Она столь неожиданно повысила голос, что я весь так и сжался, ожидая оплеухи. Но матушка только задумчиво потеребила себе кончик носа.

– Как интересно... – пробормотала она. – Собою хороша, глаза умные, держится независимо. За считанные дни из безвестной девицы смогла стать фрейлиной самой императрицы... Катерина Алексеевна, кажется? – Я кивнул. – Не похоже что-то, чтобы она столь уж сильно память потеряла. Может это хитрость какая с ее стороны, а?

Матушка глянула на меня вопросительно. Нисколько не задумываясь, я помотал головой.

– Нет, матушка, не думаю. Я встретил ее при таких обстоятельствах, которые исключают всякую хитрость. История ее весьма загадочна, но уверяю вас, что человек она крайне порядочный, и окромя меня никто больше не мог помочь ей в тех обстоятельствах. И что бы там в свете не сплетничали, но никаких иных отношений, кроме дружеских, у нас с ней пока не было.

Язык мой – враг мой! Я так долго и красиво говорил, но это единственное слово – «пока» – оброненное без всякого умысла, лишила мою речь первоначального ее смысла: представить пребывание Катерины в моем доме в самом благочестивом свете.

И это не ускользнуло от чувствительных ушей моей матушки.

– Пока? – тут же переспросил она.

– Что? – глупо моргнул я.

– Ты сказал, что у вас с ней пока не было иных отношений, кроме дружеских. Не означает ли это, что ты намерен как-то изменить подобное положение вещей в скором времени?

Ну, разумеется, я был намерен! Я мечтал об этом, я желал этого! Даже пару раз, черт возьми, видел это во сне!

Но не мог же я вот так напрямую сказать об этом своей матушке? Язык у меня не поворачивался сказать такое.

А матушка взяла меня двумя пальцами за подбородок и покрутила мне голову туда-сюда, внимательно меня осматривая. Посмотрела мне в глаза, хотя мне при этом показалось, что заглянула она в самую душу. Я поторопился отвести взгляд, чтобы она не заподозрила чего, но матушку мою провести было не так-то просто. Проницательнее ее была разве что «открытая книга» князя Гантимурова Павла Семеновича.

– Вот так дела, – с задумчивостью произнесла матушка. – Дожила, слава богу... А ты ведь влюблен, Алешка, в девицу эту!

Я подвигал бровями, чтобы изобразить свое презрительное отношение к подобным речам.

– Скажите тоже, матушка – влюблен! Я что вам – рыцарь Тристан какой-нибудь, что ли?

– По-твоему, только англичашки на романтическую любовь способны? А мы здесь все так просто – по запаху пару себе подбираем?

– Да нет, я вовсе не это имел в виду, – вконец смутился я. – Кстати, помимо медицины Катерина неплохо знает английский язык.

– Английский? – удивилась матушка. – Она у тебя не шпиенка часом?

– Да нет! – обиделся я. – Не похожа она на шпиенку.

– Если бы шпиены были похожи на шпиенов, то их бы всех повесили давно, и весь разговор! И не было бы больше шпиенов, – резонно заметила матушка. – Ладно, не дуйся! Сама понимаю, что никакая она не шпиенка, твоя Катерина. Пошли в дом, а то, поди, там уже все решили, что я тебя тут вовсе прибила...

Глава 18. Коллегия для чудо-препарата и проверка нового лейб-медика

Отобедали мы зайцем, которого обжарили с луком и морковью в масле и протушили в сметане. Матушка с довольным видом пояснила, что зайца этого Санечка самолично в петлю изловила, кишки ему выпустила и шкурку сняла. Да так аккуратно, что и не попортила нисколько. Вон она, выделанная, у амбара висит, сохнет.

Сама же Санечка до сих пор в дом явиться не изволила и, по словам Лизаветы, это было нормальным явлением. Ждать ее следовало не ранее захода солнца.

– На пруду она, с девками деревенскими. Лишь бы вечером ежа в дом не притащила, а то всю ночь топать по полу будет, спать спокойно не даст...

Гаврила от этого маялся сильно – уж больно он соскучился по Санечке. И переживал, что гостинца никакого не захватил из Петербурга, нечем порадовать будет любимицу. А потому отправился за околицу свистульку из ивовой ветки точить.

Федька же с нами за столом сидел. Рясу вонючую с него насилу содрали и сожгли, кажется, а самого нарядили в батюшкину одежу. Старую, но вполне справную. Во всяким случае, никто за столом не вонял и не позорился перед императрицей. Федор молча ел, молча пил водку, и все его полностью устраивало.

Гришка Орлов по-прежнему был мрачен и на меня старался не смотреть. Но меня это не особо задевало. Что я – девица красная, чтобы на меня пялиться?

Однако, зато я заметил, какими глазами он глядел на Катерину! Все было в глазах этих – и пыл, и страсть. И не нужно было семь пядей во лбу иметь, чтобы понять: вот кто подлинный Тристан, вот кто по-настоящему кипящий котел всевозможных страстей!

Впрочем, его Изольда, то бишь моя Катерина, взглядов его горячих словно бы и не замечала, и Григорий в конце концов, чтобы не выглядеть глупцом, оставил свои пылкие атаки и принялся уничтожать несчастного зайца.

Но зато я приметил, что сама Катерина пару раз бросила быстрые и, как ей самой казалось, неприметные взгляд на мою матушку. Но от матушки моей сложно скрыть что-либо! Я сразу понял, что все она приметила и оценила это как-то по-своему. Покивала даже каким-то своим мыслям.

Это был хороший признак. Должно быть матушка осталась довольна Катериной. А когда обед был окончен, и над столом завитали ничего не значащие светские разговоры, матушка вдруг посмотрела на Катерину заинтересовано и спросила:

– Катерина Алексеевна, а правду ли говорят, что вы большой талант к медицине имеете, и способны людей излечивать даже тогда, когда другие медики на них уже крест поставили?

Сказавши это, матушка быстро перекрестилась. Катерина замерла на мгновение, кинула на меня взгляд и пригубила бокал с красным вином, к которому ранее и не притронулась даже.

– Я смотрю, столичные слухи весьма быстро распространяются по империи, – сказала Катерина, когда отставила бокал в сторону. – Однако люди склонны сильно преувеличивать мои способности. Те успехи, которые я возымела в излечении некоторых пациентов, случились во многом благодаря удачному стечению обстоятельств.

– Вот как? – вмешалась в разговор Мария Николаевна. – А как же ранение князя Бахметьева на «кровавой ассамблее»? Говорят, князь получил пуляю прямо в грудь и был при этом весь в крови. А вы соорудили медицинский инструмент из столовых ножей и спасли-таки князя от неминуемой смертии!

Катерина едва заметно усмехнулась.

– Никакая смерть князю Бахметьеву в тот вечер не угрожала, – заверила она. – Все это только смотрелось страшно, но опасности для жизни было не больше, как если бы он просто упал с лошади.

– Можно и с лошади упасть так, что расшибешься насмерть, – возразила матушка.

Катерина помотала головой.

– Это не тот случай. Пулю остановил нагрудный крест сиятельного князя, и она застряла у него в ребрах. Спорить не буду, боль при этом он испытывал сильнейшую, да и внутренние органы могли сотрястись от такого-то удара, так что князь вполне мог полагать, что умирает. Но внутрь тела пуля не прошла. Вот если бы она была не круглая, а заостренная, тогда и крест бы не спас Афанасия Ивановича.

Тут вдруг рассмеялся Гришка Орлов.

– Заостренная пуля! – воскликнул он. – Это вы забавно придумали, Катерина Алексеевна, душа моя. Пуля в виде наконечника от стрелы! Вот только толку от этого не будет никакого. Такая пуля будет только кувыркаться в полете и бить плашмя.

– Во-первых, я не ваша душа, – повернула в его сторону голову Катерина. – А, во-вторых, не стану спорить. Вы привыкли обращаться с оружием, вам виднее. Но если оружие будет со спиральными нарезками в стволе, то при выстреле пуля начнет вращаться вокруг продольной оси и не станет кувыркаться. Впрочем, я мало что понимаю в оружии, к тому же мы сейчас говорим не об этом...

А Гришка призадумался. Был заметно, что идея Катерины о заостренных пулях его заинтересовала. Он потирал подборок, что-то задумчиво бормотал и пальцами изображал какие-то кукиши.

– А еще придумайте специальный патрон под заостренную пулю, – посоветовала ему Катерина. – Чтобы заряжать ружье не через дуло, а через казенную часть. Вставил такой патрон, в котором уже есть и порох, и пуля – и выстрелил. Вставил – выстрелил. Вставил – выстрелил. Гораздо меньше времени занимает!

Орлов смотрел на нее во все глаза. Это уже было даже не обожание, и не попытка обратить на себя внимание прекрасной дамы – так, пожалуй, смотрят на лик святого на иконе, когда просят у него что-то жизненно важное.

Да и я тоже сейчас смотрел на Катерину так, будто видел ее впервые. У меня и дар речи пропал даже.

– Но постойте... – растерянно проговорил Григорий. – А как же тогда порох в том патроне поджечь-то? Без того ружье не выстрелит!

– Ну так придумайте капсюль! – со смехом ответила ему Катерина. – Добавьте в него гремучую ртуть, и он так подожжет ваш порох, как никакой фитиль не сможет! Количество осечек станет мизерным, а перезарядка ружья займет считанные мгновения...

– Бог ты мой... – едва слышно выдохнул Орлов. – Бог ты мой...

Глаза его так и бегали, не глядя ни на кого конкретного. В голове его, судя по всему, уже роилось множество мыслей на этот счет.

Впрочем, дамам разговоры об оружии показались не интересными.

– Да господь с ними, с пулями! Давайте снова говорить о медицине!.. А как же тогда молодая супруга Семена Кирилловича Нарышкина? – вернулась к прежней теме государыня. – Марьюшка, кажется, ее зовут. Я слышала, помирала она совсем, а вы ее своими микстурами за одну ночь излечили. Без ваших препаратов она богу душу отдала бы через пару деньков. Уж я-то знаю, я видела уже таких болезных!

– Да, Марьюшке Нарышкиной повезло, что Семен Кириллович догадался ко мне за помощью обратиться, – согласилась Катерина. – И еще повезло, что я успела к тому времени лекарство нужное изготовить, а готовится оно достаточно долго... Кстати, ваше величество, неплохо бы наладить производство этого препарата, и тогда смертей по империи в сотни раз меньше будет.

– Так уж и в сотни? – не поверила матушка. – Мне кажется, милочка, вы несколько преувеличиваете силу вашей микстуры.

– Это не микстура, Настасья Алексеевна, это антибиотик. И препарат сей называется пенициллин. Большинство смертей в ваше время... извините – в наше время, происходит по причине различных бактериальных инфекций. Даже полученная в сражении рана не столь опасна сама по себе, как инфекция, которая проникнет в человека через такую открытую рану. И мой препарат способен излечивать большинство подобных инфекций. Так что я уверена, Настасья Алексеевна, что, сказав об уменьшении количества смертей в сотни раз, я даже поскромничала, и на самом деле следовало сказать: в тысячи раз!

Матушка выгнула губы дугой и несколько раз подряд кивнула. Подобный жест с ее стороны был большим проявлением уважения.

– Производство подобного препарата должно осуществлять под государственным контролем, – произнесла она. – Государыня Мария Николаевна, вы так не считаете?

– Это несомненно так, – отвечала императрица. – Как и рецепт его должен быть государственной тайной. Если же лекарство это проявит себя в должной мере при лечении подданых Российской империи, то государство сможет продавать его и в Европу, изрядно пополнив за сей счет казну. Возможно, нам понадобится новая коллегия, чтобы контролировать этот процесс.

– Интересно, как же следует назвать данную коллегию? – вставила свое слово камер-фрейлина Голицына.

– Коллегия здравоохранения, – тут же предложила Катерина. – А лучше министерство, на английский манер. – Тут она почему-то хмыкнула. – Для краткости можно будет называть Минздравом.

– Минздрав... – повторила Мария Николаевна, очень медленно, смакуя каждую букву. – Ну-у, не знаю. Звучит странно. Нужно будет подумать...

– А на что еще способно ваше лекарство, милочка? – никак не унималась матушка. – Какие еще чудесные свойства оно имеет? Какие болезни способно лечить?

– Я полагаю, любые инфекционные заболевания ему под силу.

Матушка поморщилась.

– Вы сейчас говорите медицинскими терминами, Катерина Алексеевна, а здесь между тем нет ни одного лекаря. Можно объяснить нам все более понятными словами?

Катерина глубоко вздохнула. Взяла бокал с вином и лихо, в один глоток, отпила от него сразу половину.

– Хорошо, объясняю понятными словами, – сказала она. – Помимо Семена Кирилловича Нарышкина ко мне за помощью обратился некий пациент. Имени его я называть не буду, это врачебная тайна, сказать могу лишь то, что это мужчина средних лет, ведущий весьма фривольный образ жизни. А потому он умудрился подцепить такую болезнь, которая передается только при любовных утехах...

– Сифилис, – с кривой улыбкой пояснила моя матушка.

Катерина подняла вверх палец.

– Точно!

– Как-как? – заинтересованно спросила Олюшка.

– Нишкни! – прикрикнула на нее матушка. – Молча слушай! А то лучше ступай в свою комнату и книжку почитай. Так оно для пищеварения полезнее, нежели взрослые разговоры подслушивать.

Олюшка послушно вышла из-за стола и вопросительно уставилась на Лизавету. Та сидела, притихнув, и уходить со своего места не собиралась. Тогда Олюшка фыркнула и покинула столовую, демонстрируя вид крайне недовольный. Должно быть в ее голове не укладывалась мысль, что в нашем доме, за тем самым столом, за которым мы всем семейством сидели уже много-много раз, сейчас пребывает ее величество государыня всероссийская, и потому вести себя следует соответственно. Наверное, она воспринимал императрицу в ее нынешнем положении как обычную гостью, заехавшую с мимолетным визитом.

– Так вот, – продолжила Катерина, когда Олюшка удалилась, – я прописала этому пациенту семидневный курс моего препарата, и поскольку случай у него не был запущенным, я уверена, что он излечится полностью. И впредь будет осторожен в выборе любовных партнеров.

Некоторое время все собравшиеся за столом молчали. Лизавета просто боялась подать голос, Федька вкушал водку и ему было все равно что тут обсуждается. Гришка же Орлов все еще думал об острых пулях и гремучей ртути, и разговоры о всяческих болячках его мало интересовали. Но все остальные медленно переваривали слова Катерины, постепенно осознавая значимость тех сведений, которые только что услышали.

Первой заговорила, естественно, императрица.

– Недавно я читала одну европейскую газету, – сообщил она. – Так там писалось, что вся Европа сейчас страдает от этой срамной болезни. Да и в России ситуация ничем не лучше. Если мы научимся производить ваш антибиотик в достаточных количествах, Катерина Алексеевна, мы с вами войдем в историю.

Катерина ей коротко поклонилась.

– Вы и без того войдете в историю, ваше величество, – сказала она. – Это участь всех правителей.

– Да, но мы с вами войдем как великие целители! – провозгласила государыня.

И поднялась со стула. Все не замедлили сделать то же самое, и только Федька остался сидеть, совершенно равнодушный ко всему происходящему. Гришка Орлов отвесил ему подзатыльник и за шиворот поставил на ноги. Федька принялся ошалело озираться.

– Итак, слушайте меня, мои подданные! – объявила императрица торжественно. – С этого дня я, императрица Российская Мария Павловна, объявляю об учреждении новой коллегии – Коллегии Здравоохранения, и первым ее президентом назначаю Катерину Алексеевну Романову. Нести отчет за работу коллегии она будет только перед императрицей!

Вслед за этими словами наступила полнейшая тишина, лишь изредка нарушаемая Федькиным кряхтением. Затем Катерина потерла бровь и проговорила:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день... Министром стала.

Она вновь взялась за бокал и залпом выпила все, что в нем оставалось.

– Ко всему добавить имею следующее! – продолжила императрица. – В связи с тем, что действующий лейб-медик Монсей Яков Фомич более не в состоянии боле исполнять возложенные на него обязанности, на должность лейб-медика повелеваю назначить так же фрейлину мою Катерину Романову!

Может быть, мне показалось, но Катерина была слегка напугана. Она даже в лице изменилась, и застыло на нем теперь недоуменное выражение, смешанное с легкой паникой.

– Но, ваше величество... – проговорила она крайней неуверенно. – Возможно вам стоит рассмотреть какие-то иные варианты. Опасаюсь, что у меня недостаточно опыта...

– Вам не следует ничего опасаться, Катерина Алексеевна! – оборвала ее императрица. – Опасаться в данной ситуации следует мне, а я, как видите, совершенно спокойна!

Катерина сделала крошечный книксен и ничего не ответила.

– Виват! – сказал Орлов, чтобы не допустить затягивания молчания. И осушил свой бокал.

Все остальные тоже подняли бокалы.

– Виват императрица!

– Виват, виват!

Еще нынче утром Катерина была простой девицей без роду без племени, которую я из жалости оставил на погост в своем доме. Час назад она стала фрейлиной императрицы. А сейчас взлетела на такую недосягаемую высоту, что у любого дух могло захватить.

Президент новой коллегии! Личный медик императрицы!

Это не просто взлет, господа, это самая вершина желаемого. Выше нее разве что сам императорский престол... Это я несколько преувеличил, конечно, но лишь самую малость.

Я к своему бокалу едва приложился, но не потому, что не желал поздравить Катерину с высоким назначением, а просто не хотел сейчас пьянеть. Хоть и получил я тумаков и колотушек изрядно – от матушки, да от Гришки Орлова, – но голова у меня соображала, и я хотел обдумать, как же мне поступить дальше.

Матушка моя была права: присутствие высоких гостей в имении долго скрывать не получится. Мы не сможем запереть императрицу в доме навечно, и вести о ней очень быстро разнесутся по округе. Наверняка это процесс уже начался, и идет прямо сейчас, вот только молва пока не успела уйти дальше изгороди. Но уже завтра она доберется до ближайшей деревни. А дальше – больше. И пойдет-поедет!

Не-ет, определенно пора подыскивать для государыни новое укрытие. Тихое и крайне надежное, где она без помех сможет выносить наследника и в положенный срок произвести его на свет божий. Велика земля русская, и без всяких сомнений такое место где-то имеется. Нужно только его найти...

Мои размышления прервал голос матушки, обращающейся к Катерине:

– А что, Катерина Алексеевна, голубушка, коль уж вы теперь в полном праве врачевания состоите, то может покажите нам свое мастерство?

Катерина даже головой затрясла, настолько непонятной показалась ей эта просьба. И я поторопился встать на ее сторону.

– Матушка, ваша просьба звучит несколько странно! Катерина Алексеевна не какой-нибудь шут ярмарочный, чтобы исполнять по заказу хитрые номера. И врачевание – это вам не представление домашнего театра, где заказать можно любую пьесу.

– Я это прекрасно понимаю, Алексей Федорович, – с улыбкой ответила мне матушка. – А прошу Катерину Алексеевну об услуге только потому, что обратиться мне более не к кому... В деревне моей Ольшанке, что здесь совсем неподалеку, нынче баба молодая рожать удумала. В первый раз, до того других родов не было. Аленка, Савелия-кузнеца жена. Дочка Тимофея хромого. Помнишь Тимофея хромого, Алешка?

Я помнил.

– И живот-то вроде у нее не особо большой – у меня с Санечкой в два раза больше был, а уж когда Алешку носила, то вообще молчу, – продолжала матушка. – Но уже третий день она разродиться не может. Сначала орала, как порось недорезанный, а теперь уже и орать перестала. Силы совсем покинули ее. Бабка повивальная говорит, ребеночек там как-то неудобно встал, Аленка никак выдавить его из себя не может. Лекарь из уезда приезжал, пудрой с парика натряс на Аленку, кровь ей пустил и уехал. Ничего, говорит, сделать не может. Либо родит, говорит, либо помрет. Так это мы и без него знали!

Катерина слушала ее напряженно, я видел, как поигрывают желваки на ее красивых скулах. И вдруг подумалось мне, что я вижу сейчас перед собой не просто ту девицу, которую отыскал в заброшенном доме на окраине Петербурга в виде совершенно непотребном. Вижу я перед собой личного медика самой государыни – лицо, которое наделено огромным влиянием. И при этом она была президентом целой коллегии, и это обеспечивало ей такой уровень власти, о каком многие и мечтать не могут.

А я? Могу ли я теперь мечтать о ней по-прежнему? Как еще нынче утром? Или же мы теперь птицы разных полетов, и мне, нахохленному воробушку, не подняться до той высоты, где летает нынче сия прекрасная голубица?

– Лекарь уездный истинную правду сказал, – ответила матушке Катерина. – Аленка ваша либо родит, либо помрет, тут третьего не надо. Опыта работы с роженицами у меня нет совершенно, и потому я сомневаюсь, что смогу чем-то помочь. Но все же я хотела бы взглянуть на эту роженицу!

– А я так даже на этом настаиваю! – воскликнула Мария Николаевна.

И только мы с Катериной поняли причину ее пыла. В скором времени ей и самой предстояли роды, и насколько сложными они окажутся – одному богу известно. И ей очень хотелось бы, чтобы ее свежеиспеченный лейб-медик изрядно поднаторел к тому моменту в деле родовспоможения.

– Васька нас мигом на коляске до Ольшанки домчит! – обрадовалась матушка царской поддержке. И приказала девке, прислуживающей нам за столом: – Фекла, вели Ваське коляску запрягать. Мы в Ольшанку поедем!

Глава 19. Немного о страхе, когда режешь человека в первый раз

Мария Николаевна высказала желание отправляться в Ольшанку вместе с нами, но я строго-настрого запретил ей это. Не для того мы сбежали из Санкт-Петербурга в такую даль, чтобы светиться перед глазами посторонних людей.

В столь знатной барыне могут очень быстро признать императрицу, а слухи по империи распространяются с такой неимоверной скоростью, что порой только диву даешься. Мне ли этого не знать? Кто бы мог подумать, что сплетни обо мне с Катериной за считанные дни доберутся аж до самого Новгорода? Но ведь добрались же!

А кавалергарды светлейшего доберутся еще скорее. И в этот раз мне уже не скрыться от них, с такой-то поклажей! А эти ребятушки вообще не шутят, и в ответ на мою магию могут и свою собственную продемонстрировать.

Я не знаю, конечно, насколько она сильна, магия их, но зато знаю, что сам я лишь в самом начале ее постижения. Да и не могу я так рисковать. Собой еще мог бы, но теперь у меня такая подопечная, что сидеть мне полагается тише воды, ниже травы, и не отсвечивать.

А потому в Ольшанку отправились лишь мы с матушкой, да Лизанька с Катериной. Гришке же Орлову я наказал перед отъездом:

– Ты, Григорий, посматривай тут, чтобы государыня далеко от дома не отходила, да на глазах у людей не маячила. А лучше всего пусть в своей комнате сидит и отдыхает.

Гришка на это откликнулся очень неприветливо:

– А ты мне не указ, Алеша, чтобы я твои приказания слушал! Сам знаю, что мне делать!

– А коли знаешь, так и делай! – отвечал я. – Об одной заботе печемся.

Гришка рыкнул напоследок что-то неразборчивое и скрылся в доме. А мы с Катериной направились к коляске, где нас уже дожидались матушка с Лизаветой. В руке Катерина несла сумку рыжей кожи, в которую сложила свой медицинский инструмент и прочие необходимые вещи.

– А что это ты прихрамывать стал, Алешка? – поинтересовалась Катерина. – Не хромал же вроде...

– Матушка поколотила, – пожаловался я. – Черенком от вил. Больно так.

Катерина даже с шага сбилась, за рукав меня схватила.

– За что же это? – спросила она удивленно.

– В воспитательных целях, – пояснил я.

– И как? Воспитался?

Я вздохнул:

– Воспитался. Вот думаю-гадаю теперь, как исправить то, что наворотить успел...

До Ольшанки и в самом деле было рукой подать. На коляске не более получаса езды по вполне себе ровной дороге. Это после дождей по ней с трудом можно пробраться, но дождей проливных здесь давненько не было, так что ехали мы шустро.

Матушка моя, сидевшая рядом с Катериной, все приставала к ней с расспросами.

– А скажите мне, голубушка Катерина Алексеевна, – вопрошала она, – только ли телесные болезни вы лечить способны, или же и душевные тоже?

Я весьма смутно понял смысл этого вопроса. И, судя по недоуменному виду Катерины, она пребывала в том же положении.

– Я не уверена, что правильно поняла вас, Настасья Алексеевна. Что вы имеете в виду под душевными болезнями? Или же у вас в семье кто-то страдает слабостью рассудка? – В этом месте она усмехнулась и искоса глянула на меня. – Надеюсь, это не Алексей? Это было бы обидно, потому как у меня на него имелись большие планы!

Это явно была шутка, и матушка ее приняла. Звонко хлопнув меня по колену, она закатисто расхохоталась.

– На Алешку?! Планы?! Эк вас угораздило! Бедная девушка... – тут матушка перестала смеяться и кончиками пальцев утерла слезы под глазами. – Нет, я сейчас говорю совсем о другом человеке. Тут дело странное, и я бы даже сказала таинственное... Несколько дней назад – шесть, а может быть и семь, точнее уже и не припомню – там же в Ольшанке мужики из реки девку выловили.

– Русалку? – на полном серьезе спросила Катерина.

Матушка замотала головой.

– Отчего же русалку? Обычную девку, с руками и ногами, вот только чокнутую. Чуть не утопла бедолага, воды наглоталась, но ей на грудь надавили, так она всю воду сразу и выблевала. Была она не Ольшанская, да и вообще не моих деревень девка. Да и по всей округе никто не жаловался, чтобы девки у них пропадали.

– Действительно, странно, – согласилась Катерина. – Издалека ее по реке принести не могло, давно бы утонула. Может лодка у нее перевернулась?

– Может и лодка, – не стала спорить матушка.

– А сама она что говорит?

– В том-то и дело, что ничего толкового не говорит! Шарахается от всех, боится... Поначалу так и тряслась вся от страха, и мычала ересь всякую. Теперь-то попривыкла уже. Ее там же в Ольшанке у старухи одинокой поселили, она ей по хозяйству помогает. Но о себе все одно ничего не рассказывает, только смотрит волчицей, когда ее расспрашивать начинаешь... Вот я и думаю: может вы, Катерина Алексеевна, взглянете на нее? Может получится у вас ее в рассудок привести?

Тут во мне внезапно сыщик сыскного приказу проснулся, и всякие подозрения мне в голову полезли. Я даже Катерине ничего и ответить не дал, сам сразу вопрос матушке задал:

– А вы об этом случае в уезд сообщали? Кто из властей в курсе сего происшествия?

Оказалось, что никому матушка не сообщала, потому как не сочла это нужным. Девка на ее земле нашлась? На ее. Значит, и девка теперь тоже ее. Так у меня матушка рассудила.

Я возмутился таким подходом:

– Матушка Настасья Алексеевна, но вы же понимаете, что так дела не делаются! Если у девки сей хозяин найдется, то он может на вас и жалобу подать, что вы пытались ее незаконно присвоить!

Я заметил, что Катерина смотрит на меня выпученными глазами. И тоже глянул на нее вопросительно: что не так?

– Она вам котенок какой-то, что ли? – спросила Катерина с хорошо заметным возмущением. – Или кошелек, который кто-то обронил? Слушаю я вас, и у меня мороз по коже... Ну какой еще хозяин?!

Я не особо понял причины ее возмущения и потому ответил, как посчитал нужным:

– Видимо, очень плохой хозяин, раз в розыск до сих пор девку эту не объявил. Но много хуже, если это и не девка вовсе, а барышня из благородных. Что о вас тогда говорить станут, матушка?!

– Благородную уже давно искали бы, – резонно возразила матушка. – А эту не ищет никто, значит нет в ней ничего благородного. Обычная дворовая девка! Я думаю, она пошла купаться на реку, да ее течением унесло. Другие решили, что она утопла совсем, потому и разыскивать не стали.

– Тем более! – вскричал я с плохо скрытым возмущением. – Представьте себе, матушка, что вы нашли на своей земле чужую лошадь. А хозяин этой лошади решил, что она просто утопла в болоте и не стал ее разыскивать. Стали бы вы искать хозяина этой лошади, или же попросту присвоили бы ее себе – и вся недолга?

– Лошадь хоть не задохлая?

– Да без разницы!

– Это тебе без разницы, а мне разница есть, – заспорила матушка.

Видно было, что моя задачка ей пришлась по душе. Она принялась потирать подбородок, морщила лоб, словно что-то высчитывала, а потом высчитала все-таки и согласно кивнула:

– Да, пожалуй, ты прав. Нужно будет сообщить. Может и впрямь найдется хозяин этой сумасшедшей. Все равно толку с нее никакого! Расходы одни.

– Правильно, матушка, – похвалил я. – Законы для того и писаны, чтобы им следовать.

– Молодой ты еще, Алешка, просто, – махнула на меня рукой матушка. – Да еще на службе государевой состоишь, потому и мыслишь криво... Это в Англиях всяких законы писаны, чтобы им следовать. А на Руси испокон веков законы писались, чтобы их обходить удобнее было!

Я только вздохнул и покачал головой. Спорить с матушкой было невозможно. После того, как батюшки не стало, и ей самой пришлось следить за всем немалым хозяйством, она очень быстро превратилась в крепкую помещицу, решительно настроенную не только сохранить имеющееся состояние, но и многократно его преумножить.

И у нее это неплохо получалось, следует заметить! Вот только кулаки для этого ей приходилось всегда держать крепко сжатыми.

Молодец у меня матушка все-таки. Другая бы уже растеряла все, что было. Дочерей бы замуж поскорее за кого попало выдала, имение соседям продала бы за бесценок, да переехала бы к сыну в столицу, на его казенное жалование жизнь доживать.

Моя же оказалась не такая. Настоящая хозяйка, крепкая...

Вскоре мы прибыли в Ольшанку. Васька подкатил коляску к вросшей в землю избе с длинной покатой крышей. Окна в доме были распахнуты настежь, светлые занавески на них слабо колыхались от ласкового ветра.

Как только мы сошли с коляски, на крыльцо вышел кузнец Савелий – коренастый мужичок примерно моих лет, но уже с курчавой квадратной бородой и ручищами такими мощными, что, казалось, вложи в них подковы, так он и подковы сожмет, что глины кусок.

– Ну, как дела, Савелий? – спросила матушка, подойдя к крыльцу.

Кузнец устало покачал курчавой головой.

– Плохо, барыня Настасья Алексеевна. Боюсь, кончается Аленушка моя...

Он сморщился весь, вот-вот намереваясь заплакать, но не заплакал, и только плечи его подпрыгнули от громкого всхлипа. Катерина глянула на него хмуро и тут же прошла в избу. Матушка проследовала за ней, а я остался на крыльце. Положил Савелию руку на плечо и не сильно потряс, не зная, что еще можно сделать в такой ситуации.

– Ты, Сава, того... Держись, эта... В жизни всяко, эта, бывает...

Савелий затряс головой, соглашаясь с моими словами, но отвечать не стал. То ли не мог, то ли не знал что. Мы немного постояли молча, а потом из дома выглянула повивальная бабка лет пятидесяти на вид и сказала несколько удивленно:

– Савелий, там барыня молодая воды теплой просит, ей ручки обмыть требуется. Лекарь она, говорят. Сама Аленку твою смотреть будет.

Савелий, кивнув, метнулся в дом, а я же остался дожидаться на крыльце. Проходить в избу мне не хотелось, да и не знал я, будет ли это уместно. Ничем помочь в этой ситуации я не мог, а просто беспомощно смотреть, как постепенно угасает в человеке жизнь, не считал для себя возможным.

Аленку Савельеву я хорошо помнил. Деловитая такая в девках было, все про всех знала и все понимала. Даже читать выучилась! Правда, не пригодилось ей это. Я к ним с Савелием на свадьбу заезжал, когда прошлым летом в имении отпуск проводил, рубль подарил.

И вот надо же – разродиться не может. Плохо это. Бабы обычно мрут, если разродиться не могут. Уж не знаю, сможет ли Катерина чем-то помочь ей, но если не сможет, то очень жаль мне будет Аленку. В детстве, помнится, она за нами на реку бегала, а брат ее, Митька, все прогонял ее прочь, домой спроваживал, чтобы не мешалась нам, мелюзга. А она волком выла в ответ и сопли на кулак наматывала. Смешная такая...

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и поторопился стереть улыбку с лица. Не время сейчас для улыбок. Совсем.

Изнутри послышались шаги, заскрипели половицы. На крыльцо вышла Катерина, а за ней матушка с повивальной бабкой, да Савелий. Все смотрели на Катерину с напряженной надеждой. Она вытирала руки белым вышитым полотенцем.

– Ну? – спросил я.

– Плохо дело, – ответила Катерина, мельком глянув на Савелия. – Ребенок ножками вперед пошел и застрял. Я пыталась его развернуть, но не получилось. Не уверена, живой ли он вообще, но признаков жизни не заметила. Если он умер, то и мамочке недолго осталось.

– А если не умер? – хмуро спросил я.

– Тогда она проживет подольше, если здоровья хватит. С виду она крепкая, вроде. Но все одно: если плод не выйдет, ей конец.

Савелий издал вдруг тонкий протяжный звук, снова сморщился лицом, и плечи его затряслись.

– И что делать? – спросил я.

– Кесарить надо, – сказала Катерина и с прищуром осмотрелась.

– Это как так? – не поняла матушка.

– Операция такая. Разрезать живот поперек, – Катерина провела ребром ладони себе по животу, – потом вскрыть матку и достать из нее ребенка.

– Это что ж – как корову разделать? – выпучила на нее глаза матушка.

– Почти. Только потом все зашить нужно.

– Господи помилуй... – матушка несколько раз перекрестилась.

Повивальная бабка, слышавшая этот разговор, тоже пару раз себя освятила.

– И ты сможешь все это сделать? – спросил я с недоверием.

Катерина замотала головой.

– Я вообще не думаю, что это возможно! То есть разрезать живот и вынуть ребенка – не проблема. Но сохранить жизнь мамочке – тут я уже не уверена. Я не хирург, и здесь нет операционной. Нет, я присутствовала на подобных операциях, наблюдала, даже училась вязать хирургические узлы, но... Сама я никогда не резала человека!

– Это легче, чем ты думаешь, – вставил свое слово я.

– Провести такую операцию в наших условиях почти невозможно! – Катерина повысила голос, явно собираясь поставить точку в этом разговоре. Но вдруг добавила негромко: – Хотя...

Савелий тут же перестал трястись и уставился на Катерину с открытым ртом. И столько мольбы было в его взгляде, столько крика о помощи! Это короткое слово – «хотя» – живительным эликсиром капнуло ему на сердце, и он даже руки протянул к Катерине, надеясь, что вот сейчас она скажет нечто такое, что сможет вернуть ему жену. Щеки у него нервно дергались.

– Хотя? – повторила матушка, чтобы поторопить Катерину с продолжением фразы.

Катерина сунула полотенце повивальной бабке и опустила руки. Помолчала немного, задумчиво глядя на двор. Савелий вдруг вздрогнул без всякой причины и заскулил негромко – от напряженного ожидания слов Катерины, должно быть. И она сказала, ни на кого не глядя:

– Можно вынуть через разрез ребенка, а затем вовсе удалить роженице матку. Кровеносные сосуды, ее питающие, перетянуть. Швы можно сделать шелковыми нитями. Это органический материал, и примерно через год нить рассосется, а к тому времени все разрезы уже срастутся. Инфекция почти неизбежна, но у меня еще остался пенициллин, это тоже дает нам какой-то шанс... Вот... Как-то так!

Катерина развела руками и взглянула на Савелия. Тот не отвечал, и только беззвучно шевелил ртом, как рыба. Ясно было, что он ни слова не понял из того, что только что сказала Катерина. Тогда матушка положила руку ему на плечо и потрясла.

– Что скажешь, Савелий? Твоя жена – за тобой и слово последнее. Даешь добро доктору на то, чтобы операцию твоей Алене делать?

Савелий беспомощно глянул сначала на меня, потом на матушку, потом на Катерину. Но никто и не думал подталкивать его к какому-то решению, все ждали, когда он сам его примет. А он и не знал, что ответить, лишь лицо кривил в судорожных гримасах. Жуть как боялся он принять неправильное решение. И тогда он схватил меня за руку и сказал жалобно:

– Барин... Алексей Федорович... Что делать-то мне, а? Я ж не понимаю ничего! Как лучше, а?!

– Сава, никто не знает как лучше, – пряча глаза, ответил я. – Знаю только одно: если ничего не делать, то сегодня-завтра помрет твоя Аленка. А если сделать, то может помрет, а может и нет. Это как бог даст.

– Понапрасну обнадеживать не стану, – добавила Катерина, – шансов выжить у нее немного. Но Алексей Федорович совершенно прав: если ничего не делать, то шансов не будет вовсе.

– Тогда делайте, барыня! – решился наконец Савелий. – Если бог смилуется, то все у вас получится как надо. А коль уж не смилуется, то так тому и быть.

И все в один миг переменилось. Выпрямившись, Катерина сразу же стала гораздо выше ростом, да и лицо у нее приняло такое выражение, что стало ясно: решение принято, и ее уже не остановить. Возможно, тот, кто с Катериной до сего момента знаком не был, и попытался бы – коль возникла бы на то нужда – чем-то ей препятствовать, но я бы ему тогда не позавидовал. Потому как точно знал: ничего бы у него не вышло. Это как пытаться остановить заядлого рубаку в самый разгар смертельной схватки: словами уговорить уже не удастся, а если влезешь под меч, то тебя и самого порубят в капусту.

– Алешка, неси из коляски мою сумку, там есть кое-какой инструмент с препаратами, – приказала Катерина тоном, не терпящим возражений. – Настасья Алексеевна, я видела у вас платок шелковый. Вы смогли бы распустить его на нити?

– Смогла бы, – не стала возражать матушка. – Тем более, что он и сам уже распускаться начал.

– Спасибо. Савелий, ножи в доме найдутся?

Савелий был местным кузнецом, и всевозможных ножей у него хватало, о чем он и оповестил Катерину торопливыми кивками.

– Неси самые острые! Чем острее, тем лучше. Свечи, сколько нейдешь. Еще теплой воды побольше. И водку! Водка в доме есть?

– Есть! Есть водка, хорошая! – заверил ее Савелий.

– Тогда быстро! Не стой на месте, как истукан! – Она стремительно развернулась к повивальной бабке. – Как ваше имя?

– Агафья! – немедленно отозвалась та, напуганная неожиданным напором. И указала на матушку. – Вот барыня знает...

– Еще нужны чистые простыни, Агафья!

Та перекрестилась.

– Да где ж мне их взять-то?! Мы не баре, чай, чтобы на простынях спать. Мы все больше по-простому...

– Савелий! – крикнула исчезнувшего было в избе кузнеца матушка. Тот сразу высунул наружу нос.

– Ась, Настасья Алексеевна?

– Я на свадебку вам с Аленкой целый сундук белья разного надарила. Цело оно еще?

– Целехонько, барыня, не притронулись даже.

– А что так? Ничего дарить вам больше не буду... Принесешь простыней Катерине Алексеевне, понял?

– Понял, Настасья Алексеевна!

Я принес из коляски рыжую сумку, отдал ее Катерине и хотел сойти с крыльца, чтобы не путаться под ногами, но Катерина поймала меня под руку.

– Ты куда?

– Туда... – я неопределенно махнул рукой в сторону.

– Ты мне здесь нужен.

Я был удивлен такой новостью.

– Зачем?

– Страшно мне, Алешка. Так страшно мне еще никогда не было. Никогда я еще людей не резала. А если ты рядом со мной постоишь, то и мне не так страшно будет.

– Хорошо, Като, я буду с тобой...

Кивнув мне с благодарностью, Катерина снова вошла в избу. На мгновение замявшись у порога, я проследовал за ней.

Глава 20. Роженица и утопленница, или «Чудны дела твои, Господи!»

В горнице, где на широкой лежанке металась в жару Аленка, Катерина немедленно раздвинула занавески и приказала зажечь все свечи, какие есть. Потом застелила под Аленку чистую простынь и спросила у Савелия бритву с мылом. Сам Савелий хотя бороды и не брил, но бритва в доме нашлась, но, вручая ее Катерине, кузнец спросил удивленно:

– Зачем это, барыня?

– Я ей живот буду резать, Сава, в самом низу, – пояснила Като. – Для этого мне нужно будет ей все там выбрить наголо...

Она с помощью повивальной бабки принялась раздевать Аленку, и я, смутившись, сразу отвернулся к стене. Савелий тоже встал рядом со мной, хотя ему-то этого делать было не обязательно.

– Сава, – позвал я, не поворачивая головы.

– Чего тебе, барин? – отозвался Савелий.

– Ты не боись, все хорошо будет. Катерина Алексеевна знает, что делать. Ты не смотри, что она женского роду, ума в ней за десятерых.

– Это хорошо, Алексей Федорович. Потому как у меня ума совсем нету. Ни слова не понимаю из того, что барышня объясняет.

– А ты не пытайся понять. Просто делай, что тебе говорят, и всё. Я именно так и поступаю всегда.

– Вы чего там шепчитесь?! – прикрикнула Катерина, и я не сразу понял, что она обращается к нам с Савелием. – Вы, двое, я с вам говорю! Можете подойти.

Мы переглянулись и подошли. Теперь Аленка лежала на спине, вытянувшись в струнку. Глаза ее были закрыты, накрыта она была белой простыней, как саваном, и вообще выглядела мертвой. Должно быть, Савелию тоже так показалось, потому что в первое мгновение он непроизвольно отшатнулся.

– Я дала ей опиум, – пояснила Катерина, взяв в руки ножницы. – Алешка, встань рядом со мной, мне так спокойнее будет.

Я послушно встал по правую руку от нее, у самых ног Аленки. На ее не очень-то и большом животе простыня вздымалась горкой, была видна под ней даже завитушка раздувшегося пупка.

Тут дверь приоткрылась, в горницу бесшумно скользнули матушка с Лизаветой и тихонько встали в красном углу, прямо под образами. Матушка желала лично лицезреть ход операции, чтобы понимать уровень мастерства нового лейб-медика.

Катерина между тем щелкнула ножницами и прорезала в простыне большую дыру, в которой сразу же показался белый, усыпанный сетью синих вен, живот.

– Водку! – требовательно сказала Катерина.

Повивальная бабка тут же обильно смочила водкой оторванную от простыни салфетку и подала Катерине. Та тщательно протерла выпирающий сквозь прорезь живот. Потом этой же салфеткой вытерла собственные руки, лезвие короткого ножа, принесенного Савелием, и приставила самый его кончик к низу Аленкиного живота. Замерла, не решаясь разрезать человеческую плоть.

– Одним движением, – подсказал я шепотом. – Не бойся, это просто...

– С Богом... – сквозь зубы ответила Катерина и сделал надрез.

Я заметил, как дрогнуло при этом ее лицо, но она справилась с собой, не сморщилась, а только закусила губу. Разрезав живот от края до края, она пальцами раздвинула края раны.

– Алешка, мне нужна помощь, – сквозь зубы сказала Катерина. – Вытри руки водкой и подержи надрез, чтобы я смогла добраться до матки.

Я так и поступил. Савелий стоял рядом, белее белых простыней. А когда Катерина провела ножом по какому-то красному раздувшемуся органу, так и выпирающему наружу, он покачнулся.

– Сава, ты как? – спросил я на всякий случай.

– Хорошо, – ответил Савелий хрипло.

И рухнул на пол, как подкошенный. Звук получился тупой и короткий – наверняка головой об пол приложился крепко.

– Черт! – сказал я. – Като, что делать?

– Ничего, пусть лежит! Не сахарный, не растает. Ты лучше разрез раздвинь пошире, я сейчас ребенка извлекать буду.

И в этот самый момент я увидел... Из разрезанного органа выглянуло наружу человеческое личико – сморщенное, перепачканное в крови и какой-то густой жидкости. Редкие волосенки слиплись мокрыми прядками, а веки казались большими, припухшими. Глаз ребенок не открывал, и губы его не шевелились.

– Живой? – едва слышно прошептала Агафья с каким-то придыханием.

– Не знаю, – несколько нервно отозвалась Катерина. – Он в пуповине запутался. Сейчас я у него петельку с шеи сниму...

Окровавленными пальцами она снял у младенца с шеи перехлестнувшуюся пуповину, затем погрузила ладонь прямо внутрь Аленки, под ребеночка, и с заметным усилием вытащила его наружу. Это был мальчик, сморщенные ножки его безвольно свисали. И только пуповина сейчас связывала его с матерью.

– Алешка, возьми ножницы, – приказала Като.

– Зачем? – не понял я.

– Возьми ножницы!

Я торопливо схватил инструмент, услужливо протянутый мне Агафьей.

– Режь пуповину.

– Как?!

– Не знаю. Ты что – пуповину никогда не резал?

– Нет!

–Я тоже! – вскричала Катерина. – Просто режь!

– Давай я, – предложила Агафья. – Я умею.

Но я ножниц не отдал и сам разрезал пуповину. Она оказалась плотной, очень упругой. Я испытал какое-то странное чувство, когда она распалась на две части – одна упала на простыню, оставив под собой кровавый след, а вторая повисла на животе младенца.

Катерина передала ребенка Агафье, и та сразу обмыла его теплой водой из корыта и завернула в чистую простыню. Прижалась ухом к его крошечной груди.

– Ну? – спросила Катерина. – Дышит?

– Не слышу, – отвечала Агафья. – Не похоже. Наверное, придушило его пуповиной совсем, вот и задохся... – Она снова прислушалась. И вдруг удивленно вытаращила глаза. – Ан-нет! Дышит, кажись... Дышит!

И уложив младенца себе на одну руку животом вниз, она коротко, с оттяжкой шлепнула его по попе. Младенец издал влажный, ни на что не похожий хрип, а затем вдруг закричал – сначала негромко, осторожно, как бы проверяя каково это, а потом пронзительно, оглушающе, стараясь извлечь из своих легких все, на что они способны.

Савелий на полу тут же завозился и поднял голову, уставился на своего сына в руках Агафьи.

– Живой? – спросил он с глупым выражением лица.

– Живой, живой... Сынок у тебя, Сава. На тебя похож, такой же мордатый.

– А как Алена?

Агафья помотала головой и глазами указала на Катерину, которая уже не обращала на них никакого внимания. Сжав нож посередине лезвия, она резала им что-то в Аленкином животе. Я глянул туда только однажды, но сразу почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от увиденного.

Нет, я, конечно, и раньше видел человеческие внутренности. Бывало и сам выпускал их наружу, но то все было в таком состоянии, когда подобное кажется вполне естественным и даже ожидаемым, да и не лицезрел я их особо долго – нет у меня такого пристрастия.

Но здесь же была совсем другая история. Я видел перед собой человека, которого знал с детства, и он лежал передо мной сейчас совершенно беспомощный, с распоротым животом, в котором шевелились какие-то органы, а Катерина окровавленными руками возилась в этих органах, и на лице ее тоже были видны кровавые брызги.

– Алешка, не заслоняй мне свет, – сказала она, и я торопливо сдвинулся в сторону. – Агафья, возьмите у Настасьи Алексеевны шелковые нити, протрите их водкой и вденьте в иглу. Скоро будем зашивать.

Агафья передала младенца поднявшемуся на ноги Савелию, а сама кинулась исполнять приказание Катерины. Та склонилась над раскрытым животом, закрыв мне обзор, и я даже вздохнул с облегчением, от того, что можно не смотреть больше на эту кровавую картину.

Но вдруг я понял, что все равно вижу ее! Нет, не глазами – Катерина по-прежнему закрывала от меня рану на животе Аленки, но где-то у меня в мозгу ярко светилась картина того, что происходило сейчас в животе роженицы. Я словно бы стал маленьким-маленьким, и находился сейчас там, где-то внутри Алены, и видел у себя над головой гигантский нож Катерины, который она сжимала пальцами, и каждый из них был в несколько раз крупнее меня самого.

Внутренние органы мне больше не казались таковыми, и ничего тошнотворного я в них не находил – все они теперь просто стали частью некой местности, частью ландшафта, в котором я находился. Я видел у себя над головой огромные кровеносные сосуды, видел лезвие ножа, с хрустом кромсающего плоть, теперь совершенно не похожую на плоть.

И я знал, что лезвие ни в коем случае не должно зацепить сосуды, потому что это очень плохо, потому что тогда Аленка скорее всего умрет, и мы уже ничего не сможем с этим поделать. А потому, когда я увидел, как лезвие ножа приближается к одному из сосудов, готовое вот-вот перерезать его одним неловким движением, я прошептал особое заклинание, и нож тут же замер. Слабо дернулся еще пару раз, как будто хотел перебороть наложенное заклинание, но не смог его пробить и сдался, уплыл в сторону.

– Фу-ух... сказала Катерина, покосившись на меня испуганно. – Кажется, я только что чуть артерию не перерезала. – Нехорошо вышло бы.

Я не находил в себе сил ответить ей. Я все еще был там, внутри Аленки, и всеми силами пытался контролировать неповоротливый нож. Впрочем, уже вскоре его дело было сделано, и отрезанная Аленкина матка упала в подставленное ведро. Кровеносные сосуды были перетянуты и аккуратно обрезаны, места разрезов зашиты шелковыми нитями. А когда Катерина принялась зашивать живот, я и вовсе выскользнул из своего каталептического состояния и некоторое время тяжело дышал, пытаясь прийти в себя.

Сердце мое отчего-то бешено колотилось, не хватало воздуха, и потому я дышал глубоко, часто и очень громко.

– Алешка, тебе плохо? – услышал я голос Катерины.

Она уже закончила шов и теперь завязывала нить. Под конец ее вдруг охватила дрожь, и она делала это трясущимися пальцами.

– Немного, – глухо отозвался я. – Самую малость, ерунда...

– Иди на свежий воздух, ты мне тут больше без надобности.

Свежий воздух – это хорошо. Пожалуй, это все, что мне сейчас нужно. Пусть немного, хотя бы один глоток...

Я рванулся прочь из избы. На выходе матушка придержала меня за локоть, но я вырвался и буквально выбежал во двор, вдохнув свежего воздуха полной грудью. Это подействовало моментально, хотя я такого и не ожидал. В голове прояснилось, ощущение того, что я все еще нахожусь внутри Аленкиного тела быстро улетучилось. Небо теперь было просто небом, а не разрезанной плотью; лес в отдалении был просто лесом, а не нагромождением человеческих органов, и было здесь свежо и просторно. Просторно и свежо.

Хорошо было здесь...

Сердцебиение улеглось, вошло в нормальный ритм. Холодный пот на лбу просох. И обернувшись к крыльцу, я увидел, как с него сходит Катерина, грациозная, как пава. Она на ходу вытирала обмытые руки полотенцем, а когда свернула за поленницу, то склонилась там в три погибели и громко и, видимо, очень обильно проблевалась.

Вышла из-за поленницы, утирая рот полотенцем.

– Зайца только напрасно перевела, – сообщила она с заметным сожалением. – Вышел весь ваш заяц, в сметане тушеный. Заново есть придется.

– Кончился заяц, – усмехнулся я. – Слопали его, такой оравой-то. Прикажу гуся в печь поставить. Или еще чего.

– Гусь – это хорошо, – кивнула Катерина, подойдя ко мне. – В прошлой жизни я гуся только на Новый год пробовала, да и то лишь маленький кусочек доставался. А тут ради меня одной – целого гуся в печь поставят!

– Ну почему же ради тебя одной? – смутился я. – У нас нынче хватает нахлебников.

Катерина вдруг подняла руки и положила свои горячие ладони мне на щеки. Я смотрел в ее карие с голубой каемкой глаза, не шевелясь, и почему-то решил, что она меня сейчас поцелует. Даже приготовился к этому, но она не поцеловала, а только глубоко вздохнула и попустила руки.

– Хотела поцеловать тебя в губы алые, – сказала она, – да вспомнила, что только что за той поленницей желудок свой наизнанку вывернула.

– Если желаешь, Като, мы можем перенести это занятие на вечер, – с хрипотцой предложил я.

Уж не знаю, как я решился на такие слова, но Катерине они неожиданно понравились. Она расхохоталась и чувствительно ткнула меня кулачком в плечо.

– Мне почему-то кажется, что нынче вечером у тебя найдутся более важные дела, чем поцелуйчики под луной. Ты ведь у нас теперь за жизнь целой императрицы отвечаешь!

– Ты тоже отвечаешь за жизнь императрицы, – парировал я. – И здоровье. Это ли не самое важное?

– А я смотрю, вы неплохо ладите! – услышал я со стороны крыльца матушкин голос, и сразу же весь подобрался. – И чрезвычайно рада этому обстоятельству.

Она сошла со ступеней и остановилась в нескольких шагах от нас. Лизавета неотступно следовала за ней.

– Мне показалось, Катерина Алексеевна, что ваша операция прошла весьма успешно, – продолжала матушка. – Скажите, это так?

– Пока трудно ответить однозначно, – Катерина слегка поклонилась. – Только время покажет, насколько хорошо идет заживление, и не гноятся ли швы. Но я надеюсь, что мой препарат поможет нам в борьбе с инфекцией. В любом случае, Настасья Алексеевна, я сделала все, что от меня зависело. Все остальное уже в руках господа.

– Ее величеству будет радостно слышать, что вы сумели сохранить жизнь как младенцу, так и его матери. Это лишний раз подтвердит, что она не ошиблась в выборе, назначив вас не только президентом новой коллегии, но и лейб-медиком. В данном случае очень важно не совершить ошибку.

– Все мы порой совершаем ошибки, – ответила Катерина. – Но это не должно лишать нас права на второй шанс.

– Вам это право не понадобится. Я лично расскажу ее величеству, как умело и грамотно вы провели операцию. И даже если в дальнейшем с Савельевой женой случится какая-то неприятность, если она не дай бог помрет, это будет говорить только о слабости ее здоровья, а вовсе не о недостатке умения в ваших руках.

Катерина снова поклонилась.

– Благодарю вас, Настасья Алексеевна.

Ранее я не замечал в Катерине склонности столь часто кланяться людям. Должно быть она по какой-то причине очень желала понравиться моей матушке. И следует заметить, что ей это удалось. Кому-то могло бы показаться, что матушка говорит с Катериной тоном, который ставит ее, матушку, на ступень выше своей собеседницы, что позволяет ей обращаться как бы свысока, а порой даже и снисходительно. Но я-то знал, что это просто особенность моей матушки вести диалог, и на самом деле никак не отражает ее истинное отношение к Катерине. А отражает его только содержание ее фраз.

Матушка не из тех, кто любит кривить душой. И если она говорит: «Вы мне нравитесь», значит человек и в самом деле пришелся ей по душе. Но если уж матушка сказала: «Пойдите прочь и не попадайтесь мне больше на глаза», то вам действительно лучше пойти прочь и на глаза ей больше не попадаться, пока гроза не уляжется. А как быстро она уляжется – это зависит уже от степени вашей вины перед ней.

– Мне было бы приятно, Катерина Алексеевна, нынче вечером составить с вами приватную беседу, – продолжала матушка. – Поговорить, так сказать, тет-а-тет. Как вы отнесетесь к небольшой прогулке по моим владениям? У нас есть просто замечательные места!

– Я не возражаю, – просто ответила Катерина. – И какова же будет тема нашей беседы?

– Ну-у, это будет разговор личного плана, – несколько уклончиво ответила матушка. – А сейчас я все же хотела бы напомнить вам об утопленнице. Той девке, что мужики вытащили из реки и насилу откачали. Вы не могли бы взглянуть на нее, коль уж мы все равно в Ольшанке, и с Аленой вы свое дело закончили?

– Разумеется, – сказала Катерина.

– Кстати, я бы тоже не отказался взглянуть на эту девицу! – с жаром добавил я. – Меня мучают сомнения в законности ее пребывания в наших владениях.

В ответ на это матушка громко хмыкнула.

– А в законности пребывания немецкой принцессы в наших владениях тебя сомнения не мучают? – со смешком поинтересовалась она.

Я смутился и не нашел, что сказать, а Катерина рассмеялась и ткнула меня пальцем в грудь.

– А ловко матушка тебя подцепила! И сказать нечего, правда?!

Нахмурившись, я отвернулся. Сговорились против меня! Объединили, так сказать, свои армии, и теперь будут давить с обоих флангов. Нет-нет, нужно срочно менять место дислокации! Да и ребра целее будут. Ведь тот черенок от вил так и стоит у нас в амбаре...

Похлопав меня по спине, Катерина вернулась в избу, чтобы дать последние наставления Агафье с Силантием. Вскоре она вернулась, и мы все вновь сели в коляску и покатили к самой окраине Ольшанки, где жила во вросшем по самую крышу доме одинокая полуслепая старуха Варвара.

Изгородь вокруг ее дома совсем покосилась, а кое-где и вовсе завалилась на землю, и валялись под нею в траве еще с прошлого лета разбитые горшки. Соломенная крыша совсем обветшала и сникла. Подозреваю, что в хороший дождь в доме этом было не очень-то и уютно.

А ведь я старуху Варвару прекрасно помнил еще с тех времен, когда она еще и старухой-то не была, и на оба глаза прекрасно видела. Да и одинокой она тогда не была еще, а был у нее мужичок. Худосочный, но очень хлесткий. В пьяной драке, бывало, его все Ольшанкой угомонить не могли. А потом как-то в поле он ногу себе сильно повредил косой. Кровь не смог вовремя остановить, да так и помер. Нашли его потом там же в поле, окоченевшего, и цвета белее снега.

И с той поры у Варвары все дела пошли наперекосяк. Да оно и понятно: чего доброго бабе без мужика-то ждать можно?

– Надо бы помочь Варваре с крышей, – хмуро сказал я, поочередно помогая дамам спуститься с коляски. – Как бы зимой насмерть не замерзла. Вместе с утопленницей.

– Дело говоришь, – согласилась матушка. – Пришлю мужиков, пусть подлатают...

Мы обошли высокие заросли полыни, растущей у ограды, что еще стояла, и прошли во двор в том месте, где когда-то была калитка, а теперь просто проходила натоптанная тропка, ведущая от дороги прямиком к покосившейся дверце.

– Как же мужики не смогли отличить дворовую девку от благородной? – поинтересовался я, пока мы шли по тропе к дому. – По одежке разве ж трудно было?

– Так в том-то и дело, что не было одежки! – ответила матушка. – Голая была, как младенец.

– Чудны дела твои, Господи! – проговорил я. И заметил: – Ну, ежели голая, то не из лодки выпала, это точно. Голыми в лодке не катаются. Должно быть, купалась с другими девками, заплыла куда не следует, да тут ее течением и подхватило... А значит, не издалека она, а где-то поблизости ее хозяина искать надобно.

Мы подошли к дому, и я громко подолбил кулаком в дверь.

– Бабка Варвара! Это я, Алешка Сумароков, барин твой! Выходь во двор, чего ты там в потемках хоронишься?! И утопленницу свою прихвати, следствие вести будем по всем правилам!

Сначала в крошечном оконце мелькнула какая-то тень, а потом дверь отворилась со страшным скрипом, и во двор вышла согнутая как крюк старуха Варвара, глядя куда-то мимо нас сквозь тонкие щелочки глаз.

За ней следом показалась девица возраста помладше моего на вид. Круглолицая и темноглазая, но при этом очень бледная. Длинные волосы ее отдавали легкой рыжиной, а на щеках можно было увидеть бледные веснушки.

Я хотел немедленно начать допрос, но вдруг заметил каким взглядом она смотрит куда-то за мою спину. Обернувшись, я понял, что смотрит она на Катерину, а та в свою очередь тоже смотрит на нее во все глаза.

Понимая, что сейчас что-то произойдет, я отшагнул в сторону.

– Катька... – тихо и слезливо пробормотала «утопленница». – Кать, это ты? А это я, Кать...

– Настя... – очень тяжело выдавила из себя Катерина. – Вяткина, как же так?..